Сон Ястреба

Мещёрский цикл

Сергей Фомичёв

© Сергей Фомичёв, 2016

© Наталья Торопова, дизайн обложки, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть Первая

Северный ветер

Мещера – край преимущественно лесной. Но вековые леса только покров. Под ними скрывается иное богатство, которому обитатели Мещеры не придают должного значения. Слишком уж его много. Вода. Обширные болота, многочисленные озёра, речушки, рукава и старицы великой реки. Край пропитан влагой насквозь.

Огромные запасы воды хранятся в природных мехах, укрытых от солнца зарослями и мхами. Но приходят дни, когда становится особенно жарко. Сырая земля парит отдавая небу излишки влаги. Леса окутывает туман. Над Мещерой собираются облака. Они кружат над краем, дожидаясь северо-восточного ветра, что приходит сюда с Ветлуги.

Холодный поток сбивает их в громадные табуны и гонит в дальнее странствие. Облака минуют леса и степи, проплывают над морем и в конце пути проливаются обильными дождями на Византию.

Кекий. Так называли благодатный ветер древние эллины. Так до сих пор зовут его и византийцы. Ветра из неизвестной страны ждут с нетерпением, молят о нём небеса, изображают богом плодородия в росписях и в камне. От животворного воздушного потока во многом зависит изобилие имперских полей и пастбищ. Оливковые рощи, виноградники, поля и луга впитывают в себя далёкую мещёрскую влагу, превращая её в достаток или в товар.

Глава I. Город

Константинополь. Июль 6861 года

Жара к вечеру так и не спала, лишь пекло сменилось влажной духотой, которая насытила воздух сверх всякой меры. Потело море, потела земля, потели камни городских стен. Отстоявшие смену копейщики спешили в башню получить от десятника чарку вина и залечь в каменных норах.

По гребню стены, примыкающей к воротам Палация, неспешно прогуливались два портовых чиновника. Им следовало бы находиться внизу у пристани, но стене доставалось чуть больше прохлады от лёгкого ветерка, а ни один корабль в государеву гавань за весь день так и не вошёл.

Льстивый закат угодливо раскрасил Влахернский дворец цветами империи. Цветами войны и богатства. Багряного было больше. Нехватку позолоты восполнял похожий на огромную реку залив. Водная рябь словно дробила слиток солнца на множество монет. Золотой Рог оправдывал своё название.

Чиновники любовались красотами уходящего дня, стараясь не заглядывать слишком круто вниз, где грязная вода отрыгивала на берег вековой мусор, серую пену, ошмётки гниющего неподалёку имперского флота, чтобы со следующей волной поглотить всё это обратно.

Толстый грек Хрисантос по прозвищу Златопузый был начальником портовой службы. Его нового помощника звали Драган. Молодой серб принадлежал к той поросли чиновников, что появилась в Константинополе каких-то десять лет назад и энергично перекупала мелкие должности, утратившие вместе с доходностью и привлекательность для коренных византийцев.

Империя гнила вместе с кораблями, с той лишь разницей, что собственного разложения предпочитала не замечать. Но запах тлена разносился далеко, привлекая падальщиков со всех концов света. Они собирались в стаи и терпеливо ждали конца.

Чиновники оживились, когда из Золотого Рога в Влахернскую гавань завернули одна за другой две вёсельных ладьи. Серб и грек поспешили вниз. Надежда скользнула по хмурым лицам – вдруг да занесло шального купца, и хоть под вечер да улыбнётся удача, и звякнут в тощих кошельках заветные флорины.

С тех пор, как вся торговля в империи отошла латинянам, редкий купец вставал у государевых причалов. И генуэзцы, и венецианцы, и пизанцы, и флорентийцы имели порты возле собственных кварталов и городов, где людей императора встречали пиками и дубинками. Времена нынче такие, что впору задуматься, а почему собственно империя до сих пор не рухнула, обескровленная торговыми договорами, и какого такого особого приглашения дожидаются подлинные хозяева жизни.

Корабли пристали, и оба чиновника разочарованно выдохнули. Из ладей, словно горох, посыпались монахи. Один, второй, третий, дюжина, две… Шатаясь от усталости, на пристань выбрался священник. Вслед за ним сошёл дьяк и немолодой уже человек в греческом одеянии.

Паломники. Или посольство церковное. Обычное для империи дело, дохода, однако, не приносящее. С божьих людей брать не велено, да и нечего. Пара монет с капитанов за стоянку кораблей – вот и всё, что пойдёт в казну. Мошна же чиновников останется пустой.

Златопузый досадливо плюнул и отправился в башню допивать с начальником стражи дешёвое кислое вино. Серб же подошёл к молу. Он служил не только и не столько императору Кантакузину, сколько своему кралю Душану, и любая новость могла оказаться полезной для дела.

Монахи выгружали грязные засаленные мешки, взваливали друг другу на спины. Ни разговоров, ни приказов, одно лишь пыхтение – их ноша казалась тяжёлой даже со стороны.

Молодой чиновник собрался было подойти к священнику, спросить о содержимом мешков, но, взглянув ещё раз на затрапезный вид гостей, махнул рукой. Северяне. Русские. Они платят дань степному царю, но упорно держатся ромейской веры. Странные люди. Гордые и покорные одновременно.

Вовсе не так следует заботиться о вере. Молитвы молитвами, но греческие руки ослабли, и давно нуждаются в смене. И краль Душан вряд ли будет смотреться на византийском троне хуже любого другого. Ибо хуже просто некуда.

***

Неискушённый в мореплавании Алексий выдержал переход с великим трудом. Море, хоть и не буйствовало, умудрилось высосать силы без остатка. Оно уже покушалось на разум, и только длительные молитвы позволили сохранить священнику ясность ума.

Алексия шатало. Зелёное опухшее лицо, дрожащие руки превратили его в старика. Малейшее колыхание палубы уже прибитого к берегу корабля всё ещё представлялось падением в бездну.

Однако земная твердь под ногами быстро привела его в чувство. От недомогания не осталось следа, хворь улетучилась вместе с болезненным цветом лица. Сила вернулась, туман рассеялся. Не успели монахи закончить разгрузку, как перед ними возник прежний Алексий. Жёсткий и властный.

Священник перебрался с пристани на усыпанную камнем набережную. Вдохнул полной грудью, взглянул сурово на молодого чиновника, который хоть и выдержал взгляд, но поубавил презрения. Взмах владычной руки, и несколько десятков монахов, сгибаясь под тяжестью ноши, потянулись змеёй к воротам.

Стражникам не было дела до нищих монахов, тем более, что стены возобновили далеко не везде, и при желании любой мог найти лазейку. Посольство пропустили через ворота без лишних расспросов.

Вечный Город поразил Алексия небывалым упадком. Вечность здесь ощущалась в самой страшной своей ипостаси, а именно в смерти. Викарий знал, что городом долгие годы владели крестоносцы, но такой разрухи не ожидал. В наступающих сумерках по обе стороны от мостовой зияли провалами стены домов. Кварталы походили один на другой своей крайней запущенностью.

Дорогу показывал Михаил Щербатый, прозванный на Москве Гречином за то, что большую часть жизни провёл здесь в посольских делах, а так же за привычку даже в Москве носить греческое платье.

– Тут дворец-то с трудом починили, – пояснил он. – Стены внешние и то ещё не везде поставили. А простые дома, кого они волнуют? Хорошо, если сановник богатый живёт. Тот на собственные средства строится, а беднота и торговцы мелкие так в развалинах и живут, или хижинки убогие возводят. Разве что Меса по-прежнему блистательна.

Щербатый махнул рукой.

– Да что дома. София – и та починки требует. Того и гляди, своды обвалятся.

Алексий слушал посла вполуха. Гречин болтал от возбуждения, вызванного возвращением в столицу, а священник готовился в мыслях к предстоящей борьбе.

От ворот Палация до русского подворья монахи шли с молчаливым упорством хорошо навьюченных верблюдов в караване богатого купца. Но и теперь на них мало кто оборачивался. Для столицы империи эти новые обитатели являлись не более чем пылинками на ветхих одеждах умирающего старца.

Вспомнив презрение чиновника, Алексий усмехнулся. Товара на кораблях действительно не было, но это вовсе не означало, что он прибыл в Константинополь с пустыми руками. В мешках лежало русское серебро. То самое, собранное с сотен городов, якобы на выход орде, серебро. То самое, что годами копилось в сокровищнице Богоявленского монастыря, ожидая своего часа.

Дождалось.

– Чем удобно паломниками идти, что церемоний лишних не нужно, – продолжал Гречин. – Вот когда мы в прошлый раз с Семёновыми послами прибыли, так помучились. Всё по особому распорядку должно у них быть. Вперёд человека послать требуется. Затем принять на корабль провожатого из ближних людей василевса, только тогда подходить к пристани.

На берегу опять же охрана особая, приветствия, речи… Короче говоря, день уходит только на въезд.

Русское подворье встретило посольство запустением. Давно уж не вставали здесь торговые ватаги с Борисфена, что, получая от властей месячину, позволяли подворью существовать. Лишь священники и паломники, застигнутые темнотой, изредка просили ночлега, чтобы утром уйти на Афон, или ещё в какие-нибудь святые места. Но и они, коротая путь, всё чаще пробирались морем.

С нынешними гостями получилось иначе. За стенами убежища смиренный вид монахов сменился деловой сосредоточенностью. Вместо того, чтобы приняться за молитву, а затем поужинать и отдохнуть с дороги, иноки скинули груз и начали примерять на себя мирское платье.

Алексий не желал терять понапрасну время. Короткий разговор с присматривающим за подворьем дьячком убедил викария, что тот худо разбирается в местных делах. Из Щербатого он уже выжал по пути всё, что смог. Гречин хоть и многое знал, но привык к обычной, степенной работе. Алексий же чувствовал нутром, что просто так ему должность не получить. Придётся драться.

– Мне нужны сведения, – объявил он печатнику. – Точные, свежие и как можно быстрее.

Приказ не стал для Василия неожиданным. Получив его короткое наставление, монахи рассыпались по ночному городу.

***

Измотанные переходом гребцы быстро прикончили ужин и завалились спать. Темнело. Бросив за спину полупустой мешок, Скоморох попрощался с ладейным старшиной и перебрался на пристань. Тело ломило от тяжёлой вёсельной работы, но на отдых он времени пожалел. Уже сегодня хотелось подобраться к врагу поближе.

– Мы уходим завтра, после полудня, – бросил вслед старшина. – Возвращайся, если желаешь.

– Спасибо, – махнул рукой новгородец. – Боюсь, моё дело протянется дольше.

Разминая на ходу мышцы, он не спеша побрёл к башне. Оживление, вызванное приходом кораблей, давно утихло. Приоткрытые ворота выглядели пустыми. Стражники, оставив возле створок единственного копейщика, разошлись. Кому есть дело до одинокого путника с тощим, как он, сам мешком за спиной?

Оказалось, что есть. Через несколько шагов новгородец вдруг наткнулся на хмурый взгляд молодого чиновника.

– Ещё один нищий с севера, – буркнул серб.

Буркнул по-русски, с явным намерением задеть гостя, выместив, видимо, досаду за скудный доход.

– Ты верно и сам небогат, раз замечаешь нищих, – не без вызова ответил Скоморох. – А богатых не жди, в мёртвый город они не приходят.

Новгородец двинулся дальше. Пожав плечами, чиновник направился следом. Его работа на сегодня закончилась.

Огромный город не поразил Скомороха ни размерами, ни былой роскошью, ни даже разрухой. Лишь вызвал досаду, какая иной раз возникает от лицезрения чужого упадка. Со стороны всякому кажется, что исправить положение легче лёгкого, достаточно захотеть. Будто былое величие способно возродиться одной только волей кучки людей.

Впрочем и эта непрошеная мысль задержалась в его голове лишь на короткий миг. У Скомороха была цель, о ней только и следовало думать.

Созерцание развалин, запущенных садов и грязных улиц направило мысль в более приземлённое русло. «Есть, где укрыться», – отметил Скоморох. В русское подворье ему соваться не след. За паломника-то он легко бы мог себя выдать, но как провести Алексия? Обладая цепкой памятью, тот наверняка узнает бывшего товарища Калики. А узнав, задумается. Так что лучше наблюдать за монахами исподволь. И ждать удобного для расплаты часа.

В двух кварталах от логова викария, ему приглянулись густые заросли. То был запущенный сад, в тени которого некогда отдыхал какой-нибудь имперский сановник. В глубине зарослей белели камнем останки большого дома. Но Скоморох не стал искать крыши. Ночная прохлада ещё не переборола зной и обыкновенная трава показалась ему царским ложем.

Глава II. Игра

Несколько дней монахи почти не спали, прочёсывая город в поисках слухов, сведений, намёков. Они меняли одежды, причёски, учили на ходу языки, уходили с подворья то богатыми купцами, то грязными нищими. Русское серебро превращалось в выпивку, выпивка в знакомства, знакомства в слова. Среди сплетен и пустой болтовни попадались и ценные сведения.

Алексий уже побывал в Софии, во Влахернах, в нескольких монастырях и храмах помельче. Он договорился о приёме у патриарха, хотя печатник заявил, что Каллист будет занят другими делами ещё неделю.

Отсрочка вполне устраивала Алексия. Он торопил монахов, ибо соваться к властителям намеревался только имея чёткое представление о жизни имперской столицы.

Это на Руси, вернее только на Москве, его назначение не вызывало сомнений. Здесь же слово предшественника было почти пустым звуком. Ещё год назад, провозглашая Алексия своим преемником, Феогност особо предупреждал:

– Главная загвоздка – твоё русское происхождение. Как преодолеть эту препону, я не знаю. Тебе придётся выдумать что-нибудь самому. Не все митрополиты и епископы выступают против местных соискателей, есть и такие, кто поддерживает нас, но их, к сожалению, мало. Я дам тебе имена людей, к которым ты сможешь обратиться за помощью… Особенно запомни одно имя – Георгий Пердика. Он занимается русскими делами и сочувствует Москве. Но имей в виду: Византия – страна лживая и коварная. Нельзя верить словам, нельзя верить улыбкам. И вчерашний друг запросто обернётся врагом.

Митрополит знал о чём говорил, ибо сам был уроженцем Константинополя.

– Первым делом следует выяснить, какое из течений будет находиться у власти, – наставлял Феогност, – паламиты или варлаамиты. Здесь легко попасть впросак, так что будь осторожен.

О диспутах вокруг учения Григория Паламы, на которые поначалу собиралась вся столица империи, Алексий знал лишь в общих чертах. И Киев, и Москва были слишком далеки от войны иерархов, что позволяло местным священникам не высказываться ни в чью пользу.

Однако Алексию, коли он намеревался стать митрополитом, предстояло рано или поздно сделать выбор. И тут для него таилась немалая опасность. Объявишь себя паламитом, подпишешь пресловутый Томос, а ну как завтра к власти придут сторонники Варлаама. Война-то ещё не закончилась, всякое может быть.

Не менее важно и то, какая династия, и даже какой её представитель будет занимать императорский престол. Власти гражданские зачастую имели больший вес в церковных назначениях, чем сам константинопольский патриарх. И тут подписанием Томоса и признанием учения не обойдёшься. Тут нужны деньги, и большие.

Алексий в который раз похвалил себя за то, что долгие годы копил потихоньку в сокровищницах и ризницах серебро, но пожалел, что не уделял далёким царьградским делам должного внимания. За пару лет можно было успеть подготовить благодатную почву. Заручиться связями, приобрести друзей, досконально разобраться в здешней политике. Сейчас же он больше напоминал деревенского парня, сунувшего нос в дворцовую поварню.

– Что скажешь? – спросил Алексий печатника. – Есть ли какие-то силы, способные помочь или помешать делу?

– Какие-то? – усмехнулся Василий. – Да тут их кишит, что червей на падали.

От возбуждения он впервые позволил себе подобную вольность в разговоре с хозяином. Алексий, чуть нахмурив бровь, быстро вернул печатнику прежнее раболепие. Тот продолжил доклад сугубо деловым голосом:

– Не считая религиозных партий, в первую голову следует присмотреться к Иоанну Палеологу, зятю и соправителю нынешнего императора, отстраненному им от власти. Палеолог скрывается где-то на островах и собирает вокруг себя недовольных. Пожалуй, из всех соперников нынешней власти этот самый серьёзный.

Далее – Трапезунд. Он обложен агарянами со всех сторон и, поговаривают, давно платит дань султану. Тот до поры терпит христианские власти, но вертит ими как хочет. Игрушечной этой империей заправляют Ангелы. Они уже не те, что прежде, и полагаю, никак не помогут нам.

В самом Константинополе большую власть взяли генуэзцы, им на пятки наступают венецианцы, пизанцы и прочие латиняне. Год назад они даже схлестнулись между собой. Говорят вышло большое морское сражение. На этих нам рассчитывать не стоит. Они, конечно, готовы поддержать всякого, у кого есть чем заплатить. Однако требуют в уплату не столько серебро, сколько преимущества во внутренней и внешней торговле. Посему их больше прельщают претенденты на трон, нежели священники.

Из внутренних врагов императора следует отметить остатки зилотов – городской и сельской черни, что однажды успешно захватили власть в Фессалониках. Сейчас они распылены и слабы, но кто знает, как повернётся завтра. Кроме того, в Афинах укрепились альмугавары – каталонцы. С этими пока непонятно. Попробуем разузнать.

Из внешних врагов, помимо латинян, наиболее сильны турецкий султан Орхан и сербский король Душан. И тот и другой имеют виды на Царьград, что не мешает их людям занимать должности при нынешнем императоре. Душан вместе с болгарским братом своим вроде бы раньше держали сторону Иоанна, но в последние годы охладели к нему. Орхан же напротив, усилил своё влияние.

Алексий нахмурился. Разногласия в вере оказались не главным источником византийских интриг, как полагал Феогност. Здесь куда больше сторон и причин. Разматывание змеиного клубка царьградской политики обещало ему сильную головную боль.

– Поставь по монаху на каждое из течений, – распорядился он. – Пусть ищут связи, людей. Пусть втираются в доверие. Заранее нельзя сказать, кто может понадобиться.

– Да, – вспомнил Василий. – Есть ещё одно любопытное течение. Некое тайное общество. Точно разузнать не удалось, но город полнится слухами. Они вроде бы называют себя сумконошами, нищими.

– Союз нищих? – удивился Алексий.

– Да. Есть среди них вероятно и нищие, но большинство, судя по разговорам, только рядится в отрепья.

– Любопытно, – признал викарий. – Пусть кто-нибудь свяжется с ними и выведает подробности.

Итак сети поставлены. Какая-нибудь из хищных рыбёшек обязана в них попасть. Но прежде чем обращаться за помощью к врагам, следовало попытать счастья у нынешней власти. Кантакузин многим обязан Москве. Не без русского серебра он утвердился на троне, не без посредничества московского князя получил договор с ордой, по которому та обязалась воевать на стороне Византии за собственные средства. Нынешний правитель империи мог бы и отдать часть долга, похлопотав за Алексия у патриарха.

Припомнив разговор с покойным митрополитом, Алексий попросил Щербатого устроить встречу с Георгием Пердикой.

Молодой дьякон встретил северян радушно, но сразу же заявил, что при нынешнем патриархе мало чем сможет помочь.

– Я сейчас не у дел. Окружение владыки меня недолюбливает. Помимо этого, Каллиста вообще мало волнуют северные дела.

– Хорошо. Расскажи, что ты думаешь о василевсе? Возможно ли надавить на патриарха через него? Ведь в своё время Кантакузин поддержал Феогноста в вопросе о единстве митрополии, а от князя Семёна получал большие средства на свою борьбу. Что нам следует ждать от него сейчас? Каково его влияние на патриарха?

Пердика начал издалека.

– Кантакузин хорош как воин, но слаб в политике. Он плохо понимает, где друзья, а где враги. Мечется между ними. Он неразборчив в средствах и союзниках. Легко забывает как прежние обиды, так и былую помощь. Хотя есть люди, которые принимают его метания за силу, мудрость и прозорливость, – Пердика усмехнулся. – Это с какой стороны посмотреть.

– И? – вопросил Алексий.

– Время покажет. Если в Городе воцарится Орхан, значит Кантакузин не прав, а если победят латиняне, неправыми окажутся противники императора.

– Не слишком ли мрачно? – удивился Алексий. – Ты совсем исключаешь возможность, что Царьград останется православным, выдержав удары с обеих сторон?

– Сам по себе не останется. Нужна свежая кровь. А для этого победить должен либо Душан, либо мисяне, либо вы, русские. Но Кантакузин в борьбе с латинянами сделал ставку на нечестивых, привечает их как родню, а ведь те уже пытались захватить Город пятнадцать лет назад.

– Я не особенно заметил здесь агарян.

– Их трудно заметить, – горько усмехнулся Пердика. – Тысячи греков из Малой Азии приняли слово Мухаммеда. Они проникают сюда незаметно вместе с торговцами или беженцами. Ты каждый день встречаешься с ними на улицах, но не сможешь отличить от единоверцев. А они исподволь подтачивают наши основы лживыми проповедями, смущают народ.

– Ладно. Вернёмся к делам. Нам нужно найти поддержку одной из сторон. И лучше, чтобы таковой оказались единоверцы.

– Всё очень запутано. Вопросы веры давно отошли в тень.

– И всё же?

– Сторону Москвы император, пожалуй, возьмёт, как брал раньше, да только с Каллистом у него отношения сложные. Даже если мы найдём какой-то подход к императору, даже если он решит отблагодарить вас за прежнюю помощь, то вовсе не обязательно, что его заступничество будет полезно. Может и наоборот выйти.

Разговор с умным человеком доставил Алексию удовольствие, но вместе с тем породил множество тревог. Да, Пердика прав. Положение зыбкое. Излишнее внимание императора может и повредить делу. В таком случае, стоит оставить этот ход про запас, а пока попытать удачи напрямую у патриарха.

***

Скоморох так и не приблизился к цели, а средства от проданной по дешёвке фибулы таяли быстрее апрельского снега. Ростовщик оценил золотую вещицу в половину настоящей стоимости, но другие предлагали и того меньше. Константинополь оказался суровым на приём хозяином. Без денег здесь не спешили раскрывать гостю объятия, а деньги кончались. Приходилось отказываться от многого.

Находясь на грани телесного и духовного истощения, Скоморох бродил по старинным улочкам. Бродил безо всякого смысла, бродил в надежде на чудо. Бродил и размышлял.

Он быстро осознал, что явно переоценил себя, бросаясь вслед за московским посольством в страну, обычаев и языка которой почти не знал. Уже в первое своё константинопольское утро он ощутил ни с чем не сравнимое одиночество. Даже в прошлом году, когда ему пришлось целый месяц пробирался по безлюдному лесу, пугаясь любого прохожего и зверя, даже тогда он чувствовал близость родной земли. Теперь же всё было иначе. Чужое небо, чужие запахи, чужие разговоры. Сознанию не за что было зацепиться.

В голову полезли предательские мысли, будто для мести викарию нет оснований; что, по сути, тот не повинен в смерти Калики, не виновен даже в измене Микифора, бросившего владыку перед моровой угрозой. Может быть, лучше было остаться с чародеем, или отправиться с суздальским княжичем? По крайней мере, каждый из них предлагал настоящее дело. А он вот пустился в погоню за призраком.

Тогда, проснувшись в чужом саду, он с трудом поборол искушение поспеть к отходу русских кораблей, чтобы убраться из Царьграда восвояси.

Мысль о бегстве удалось отогнать. Алексий был врагом его хозяина, единственным по-настоящему серьёзным врагом. И рассчитаться со священником стало долгом, стоял тот за смертью Калики, или нет.

Несколько дней новгородец наблюдал за русским подворьем, и пока безуспешно. В логове викария было не взять, а за его пределами священника неизменно сопровождали монахи.

Едва Скоморох поравнялся с приземистой постройкой, как его ноздрей коснулся запах еды. Он валил из приоткрытых дверей и маленьких окон, окутывая новгородца каким-то тёплым сытным туманом. Вкус жареной дичи отчётливо возник во рту, словно Скоморох уже похрустывал жирной румяной корочкой, запивая мясо лёгким винцом.

Голод свирепым хищником ворвался в разум, изгоняя оттуда все прочие мысли и чувства. Помимо воли рука Скомороха потянулась к дверному кольцу. Он вошёл внутрь и осмотрелся.

Полдюжины небольших столов заполнял народ. Большинство выпивало молча. Голоса доносились только от ближайшего к нему стола, где шла игра в кости.

Как следует рассмотреть посетителей Скоморох не успел, ибо внимание его всё без остатка сосредоточилось на очаге. Запах шёл оттуда. Хозяин, похожий лицом на пожилую женщину, вращал вертел, а на нём… На нём потрескивала жиром мечта.

Вид румяной тушки ослепил Скомороха, как полуденное солнце. Брюхо протяжно заурчало. Сейчас он отдал бы за курицу и последние гроши. Беда была в том, что та стоила немного дороже.

Путаясь в словах, новгородец спросил о выпивке. Ответа не понял. Пришлось переспрашивать несколько раз, чтобы уяснить обстановку.

Пива здесь не подавали, а кислое вино Скоморох натощак пить не решился – оно могло запросто выжечь внутренности. Взял кусок хлеба и миску дешёвой похлёбки, способной обмануть голод лишь на короткое время.

После первых жадно проглоченных кусков его заинтересовала игра. Он сел за соседним столом и, макая кусочки хлеба в жижу, прислушивался к разговору. Скоморох пытался освоить язык хотя бы в той степени, какая позволит сесть за игру.

Он подметил, что та идёт нечестно. Двое греков на его глазах обобрали до нитки пьяного гостя. Освободившееся место тут же занял другой посетитель, не менее пьяный.

Подменные кости с утяжелённой гранью появлялись в руках мухрыжника незаметно для жертвы, которую в это время какой-нибудь шуткой отвлекал сообщник. Новгородец же смотрел со стороны, но главное – с высоты своего опыта.

На его лице появилась улыбка. Скоморох не обладал колдовским даром но, как и всякий человек его ремесла, имел в запасе пару-другую хитростей. В конце концов что он теряет?

Не столько словами, сколько знаками, он попросился в игру. Его пустили за стол охотно. Несколько монеток, которые небрежно выложил перед собой новгородец, намекали на возможность поживы. О том, что монетки последние, их владелец, понятно, умолчал.

Он выиграл, затем ещё раз. Мухрыжникам не помогали никакие уловки. Кости словно изменили хозяевам с незнакомцем, отдавая последнему всю удачу, которую похищали у прежних игроков. Всё бы ничего, но вместе с удачей от парней утекали и деньги.

Разбойники соображали быстрее Скомороха. Один из них, прервав игру, метнулся к столику, что стоял у самого очага. Там сидело несколько верзил во главе с низеньким человеком. Во главе, потому что мухрыжник обратился именно к нему, остальные же напряглись, ожидая приказа.

Голод и лишения последних дней не прошли для Скомороха даром. Они притупили чувство меры и осторожность. Он понял, что взял лишнего, только набив мошну до неприличия. И ещё понял, что уйти с выигрышем ему не дадут. Если бы во время игры не стояла перед глазами курица, он, пожалуй, нашёл бы силы вовремя остановиться или проиграл бы часть средств, успокоив тем самым разбойников. Но брюхо противилось мудрости, и теперь слишком поздно было идти на попятную.

Бычки злобно поглядывали в его сторону и уже начали вставать, как вдруг к предводителю подскочил хозяин. Бабье лицо его теперь приняло личину торговки, которая вымогала из покупателя лишнюю монетку за тухлый товар. Видимо, хозяин упрашивал вожака не устраивать драку в заведении. Тот, неохотно кивнув, придержал парней.

Что ж, и на том спасибо. Новгородец вернулся за свой стол и, подозвав хозяина, заказал кувшин лучшего вина и ту самую вожделенную курочку. Оставалось хотя бы набить брюхо перед неминуемой расплатой.

***

Били Скомороха долго, но как-то без злобы, видимо подспудно испытывая уважение к его способностям. Благо, прежняя заковыристая жизнь научила новгородца притворному страданию, а выпитое вино сделало тело менее чувствительным к боли. Его оставили в покое, бросив в тупичке, раньше, чем причинили серьёзный вред потрохам. Могли бы, наверное, и убить, но, вернув значительную часть выигрыша, не решились взять на душу лишний грех.

Стараясь удержаться от рвоты, Скоморох нашёл в городской стене пролом и подобрался к морю. С мыслями о несправедливости мироустройства, он погрузил разбитое лицо в солёную воду.

Глава III. Тайное братство

Каллист принял Алексия весьма холодно. Он даже предсмертного письма Феогноста не удосужился прочесть. Отложил свиток в сторону, а сам, капнув на ладонь пахучего масла, принялся втирать его в кожу.

– У нас не принято ставить в митрополиты местных выдвиженцев, – заявил патриарх. – Они слишком подвержены интересам властителей, в то время как должны защищать только веру.

– Но не лучше ли иметь митрополита, который действует в согласии с мирской властью? – попытался возразить Алексий.

Каллист осмотрел руки и, найдя их недостаточно гладкими, капнул из пузырька ещё. Благовоние показалось викарию уж очень резким, похожим на полынь. Запах сбивал с мысли.

– Слишком часто случалось так, что государь начинает указывать церкви, – ответил патриарх. – Это вредит делу. Великому делу.

В самой Византии ровно так и было, но Алексий не стал попрекать владыку здешней политикой. Он искал разумную основу для разговора.

– У нас сейчас сложная пора. Страна раздроблена. Новому человеку будет непросто сразу разобраться во всём. Без языка, без знания людей и обычаев он потеряет много времени, прежде чем сможет действовать…

– Вот и не нужно действовать, – патриарх усмехнулся. – Пусть митрополит занимается тем, чем должен. Знание людей вызовет предпочтения, а это только мешают пастырю.

Каллист закупорил пузырёк.

– Ступай, – сказал он Алексию. – Мы ещё подумаем, но я полагаю, спешить с решением не стоит.

***

Три дня, прошедшие с памятного пиршества, преобразили Скомороха. Сытость прошла, а саднящие синяки и раны остались. Напрочь забыв о викарии, о мести, новгородец теперь думал только о том, как выжить. Без гроша за душой, без языка и знакомств это было непросто.

Все попытки заработать на прокорм в портах и на торгах, едва не заканчивались новыми избиениями. Таких как он, в городе обитали целые толпы, а принимать в свои ряды лишний рот никто не спешил.

Скоморох бродил бесцельно по городу, ещё прислушиваясь по привычке к разговорам, но уже утратив всякую надежду на выход. Он бродил только потому, что остаться лежать в логове для него означало сдаться и умереть. А желание выжить осталось единственным, что крепило сознание.

Возле Ипподрома его внимание привлёк неряшливо одетый человек. Он собрал вокруг себя десятка два горожан и что-то вещал им. Мимы и лицедеи встречались на улицах Константинополя часто, но этот явно говорил о чём-то серьёзном, хотя и отпускал иногда шутки, вызывая людской смех.

Даже плохо понимая по-гречески, новгородец догадался – свой брат скоморох народ баламутит. Пожалуй, стоило попытать счастья и сойтись с ним поближе.

Он дождался конца представления, а когда народ стал расходиться, вдруг кувыркнулся под ноги лицедею. В голову не пришло ничего иного, как напеть смешную частушку про жадного попа, которой он в своё время развлекал Калику. Человек, собираясь уже уходить, остановился. Прищурил глаз и слушал чужой напев, не понимая, очевидно, ни слова, но улавливая настроение.

Затем лицедей что-то спросил. Скоморох пожал плечами в ответ.

– Русь, – пояснил он на всякий случай. – Русин, словен.

Тот кивнул, хлопнув легонько по спине, и рукой предложил следовать за собой.

Лицедей что-то рассказывал по пути. Скоморох тупо переставлял ноги, лишённый сил даже на то, чтобы попытаться понять провожатого или хотя бы возрадоваться собственной удаче. Да удаче, ибо куда бы ни привёл его новый знакомец, там вряд ли будет хуже. Возможно, ему предстоит отрабатывать хлеб, возможно, трудиться до изнеможения – это ли печаль?

Они покинули старый город и скоро оказались возле большого, но заброшенного дома. Развалины скрывались в глубине сада, точь-в-точь такого, в каком ночевал всё это время сам Скоморох. Крыльцо с известняковыми колоннами оказалось наглухо заколоченным, всё вокруг заросло высокой травой. Лицедей отошёл вдоль стены в сторону, где, откинув доску, показал спутнику лаз.

Через дыру они попали в просторное помещение с множеством дверей, занавесок, лестниц. Какие-то люди ходили туда-сюда, собирались кучками, разговаривали на полудюжине языков. Провожатый переговорил с одним, с другим, немного поругался, показывая на гостя. Затем, смачно плюнув, потащил новгородца за рукав вверх по одной из лестниц.

Комната, в которую они поднялись, была обставлена дорогой, хотя и пришедшей в негодность, утварью. Столик с подломленной ножкой покосился, словно тонущее судно; кресло, лишённое половины дощечек, торчало посреди разрухи скелетом. К стене прислонена была кровать, но её, видимо, затащили сюда позже, ибо помещение никак не походило на спальню. Скорее всего, здесь когда-то работал писарь богатого вельможи, а возможно учитель – наставник хозяйских детей…

Всюду лежала пыль. Заколоченное снаружи окно пропускало немного света, что придавало пыльному покрову особую древность.

Человек знаками предложил Скомороху ждать, а сам вышел. Впрочем, скоро он вернулся с кувшином воды и миской, источающей запах мяса. Затем исчез вновь и уже надолго.

Новгородец жадно проглотил варёную баранину. Долго пил из кувшина.

Жизнь снова заиграла красками. Силы возвращались. Будущее представлялось по крайней мере сытым. Если же его заставят работать сверх меры, он всегда может сбежать. Вот только подучит малость язык и обзаведётся знакомыми.

Прошёл час или чуть больше. Скоморох успел немного вздремнуть. Его спаситель вернулся с седым стариком.

– Кто ты, откуда, чего ищешь здесь? – присаживаясь рядом, спросил старик по-русски, хотя и не без усилия подбирая слова.

Скоморох назвался скоморохом. Сперва он собирался наврать, поведав спасителям что-нибудь жалостливое. Про крушение корабля и долгие годы рабства у нечестивых, про счастливый побег и мытарства по чужим краям. Но потом решил выложить всё, как есть. Он рассказал печальную повесть о кончине владыки и о своём деле, которое завело так далеко от дома. Поделился навязчивым замыслом отомстить московскому викарию.

Старик переводил на греческий. Лицедей кивал, казалась, весьма удовлетворённо. Потом что-то сказал.

– Его зовут Трифон, – перевёл старик. – Он взял ответственность за тебя перед братьями, так что не подводи его. Меня же можешь называть Дедом. Настоящее имя я и сам давно позабыл.

Хозяева развалин ещё переговорили по-гречески, после чего Трифон ушёл, а старик предложил:

– Ты можешь остаться с нами. На день, на два, сколько захочешь.

– С кем, с вами? – тут же спросил новгородец. – И зачем я вам? Кто все эти люди? Что делают они в заброшенном доме?

– Здесь собираются недовольные властью, – ответил старик. – Тайное братство.

– Тайное братство? – Скоморох удивился.

– Ну, пожалуй, братство – это сильно сказано, – признал Дед. – Тайное общество, союз вольных людей, в котором есть место всякому, у кого свои счёты с властью. Вот как у тебя, например.

Старик, задумавшись, откусил заусенец.

– Один из императорских чиновников презрительно назвал нас сумконошами. Так мы и называем себя теперь. Нищие. Сумконоши. Оборванцы. Птохи. Нас предпочитают не замечать. А зря.

– И что, все нищие? – Скоморох почуял, что оказался близок к силе, которая способна помочь и ему.

– Разные люди собрались, – ответил дед. – Нищих как раз немного. Здесь и бывшие вельможи, и военные, и монахи, и торговцы. Одни присоединились на время, дабы переждать опалу, а затем вновь попытать удачу при дворе. Других волнуют утраченные имения, вернув которые, они тут же забудут о смуте. Кто-то разорился от поборов и решил мстить. Кого-то обидели латиняне, других агаряне. Здесь есть и такие, кто раньше едва терпел друг друга. Но нынче былые споры оставлены, обиды забыты, пусть и на время.

А есть и те, для кого в борьбе весь смысл жизни. Они отрицают земную власть как таковую и не ищут среди правителей меньшего зла, но не желают и бежать от мира, подобно пустынникам.

– А ты сам?

– А вот я действительно сумконоша, – улыбнулся старик. – Политика волнует меня в ничтожной степени. Подобных мне власть обычно не трогает, и пустить по миру нищего трудновато. Ну, выставят иной раз из города, ну двинут по шее, так нас в дверь, а мы в окно. Так что лично у меня никаких счётов с верхами. Мне просто нравится быть при деле, иметь какую-то цель, помимо каждодневного набивания утробы.

***

Алексий предпринял ещё несколько попыток убедить патриарха. С каждым разом ожидания под дверью становились продолжительнее, приёмы короче, а отказ твёрже. Намёк на возможные крупные пожертвования как храмам, так и имперской казне ни к чему не привёл.

Причины упрямства Каллиста стали известны неделей позже.

– В городе объявился Роман, присланный Ольгердом для поставления в русские митрополиты, – доложил Кантарь на одном из советов. – По слухам, он уже добился расположения патриарха. Мало того, Каллист обещал оставить за ним киевский титул.

– Роман? – удивился Василий. – У Ольгерда уже есть один митрополит. Феодорит, кажется. Почто ему два митрополита?

Алексий молчал. Тёр лоб, пытаясь разобраться в новой напасти.

– Феодорита в Тырнове поставили, – пояснил Щербатый печатнику. – А здешний вселенский патриарх с болгарским уже года два как враждует. Так что хитрый Ольгерд, желая заручиться поддержкой Константинополя, с лёгкостью отказался от прежнего ставленника. А здесь наобещал, небось, что все русские земли от ордынского верховенства избавит. Вот патриарх и клюнул.

– Значит, Каллист отказался от прежних обещаний, оставить русскую митрополию единой, – не столько спросил, сколько подытожил Алексий. – Проклятье! Теперь понятно, почему он темнит.

– Похоже на то, – согласился Кантарь.

Появление соперника заставило викария крепко задуматься.

Итак, Каллист тянул время и, возможно, набивал цену. Ольгерд вряд ли даст больше, нет у него такого благодатного источника, как ордынский выход. Но зато литовский князь может многое посулить. Например, освободить древний Киев от власти нечестивых агарян, Киев, по которому пока что и называлась вся русская митрополия. В таком случае это будет выглядеть уже не подкупом, а хитроумной политической игрой, что для честолюбивого Каллиста имеет значение.

– Ну что за страна… – устало произнёс Алексий.

– Уже и купить никого нельзя! – поддакнул с улыбкой Кантарь. – От серебра рожи воротят.

Священник взглядом пресёк веселье монаха. Сейчас ему не до смеха, он всерьёз разозлился. Не привык жить чужой волей. На Руси считал себя без малого властелином, а здешней самодовольной властью низведён до обычного просителя, от которого каждый чиновник отмахивается, словно от надоедливой мухи.

– Не хотелось давить на патриарха через василевса, – произнёс Алексий. – Но всё же придётся.

Он взглянул на Щербатого.

– Это не так просто, – Михаил обхватил бородку ладонью, точь-в-точь как это делают последователи Мухаммеда, проверяя, достаточной ли она длины. – Допустим, сам Иоанн на нашей стороне. Но ведь к нему ещё нужно подобраться с дарами и просьбами. А во дворце не протолкнуться от местных просителей. На чужака в лучшем случае не обратят внимания, а в худшем вытолкают взашей.

– Это не ответ, – нахмурился Алексий. – Это отговорка.

– Нет смысла рыть землю так близко к трону, – пояснил Гречин. – Там решаются иные дела: как почище вылизать багрянородную задницу, как умаслить евнуха или кого-то из ближних людей.

– Но где-то дела решаются? – Алексий поторопил собеседника с выводами.

– В банях, в монастырях и храмах, на ипподроме… – ответил тот. – Где угодно, хотя бы и в публичных домах. Но только не во дворце.

– Н-да, – протянул Кантарь. – А в… баню, как я понимаю, так запросто не напросишься?

– Вот именно.

Подумав, Щербатый предложил викарию:

– Пожалуй, будет не лишним для начала познакомить тебя с послами.

– С послами? – удивился тот.

Михаил кивнул.

– Это один из самых пахучих котлов здешней политики. Церковными делами там, конечно, занимаются мало, но всё ведь взаимосвязано. А другого способа подобраться к василевсу я, честно признать, не вижу.

– Через кого-нибудь из высших сановников, – возразил Василий.

– Да, но там мы упрёмся в ту же беду. Получить доступ к ним немногим проще, чем к императору. Так что всё одно придётся начинать с самых низов.

Вообще-то сам император по духу куда ближе к нам, чем его окружение. Как и московские князья, он предпочитает иметь дело с нечестивцами, нежели уступать в вопросах веры латинянам.

– Но он хотя бы не выплачивает дань Орхану, – заметил Кантарь.

– Что с того? Зато он отдал все земли по ту сторону пролива. Трапезунд платит дань туркам, хотя и имеет христианскую власть. Всё это вопрос времени. Беда в том, что многие сановники, позволяя василевсу вести дела, как тому заблагорассудится, вовсе не разделяют его убеждений. А нам-то нужно будет прорываться сквозь них.

Глава IV. Посольский двор

Хотя дела императора и патриарха во всём, что касается внешних сношений, во многом пересекались, каждый из владык имел свою особую посольскую службу. Однако в отличие от Софии, где московские просители имели заступника в лице Пердики, чиновники Влахернского Дворца относились к полудиким северным княжествам, как к отрезанному ломтю. Что с них взять – они подчинены ордынцам. Вот со степью, мол, и надо вести разговор.

Поэтому Гречин и решил начать с послов, которым дело было до всего на свете.

Он повёл Алексия главной улицей города. Меса уцелела после череды битв и погромов и выглядела по сравнению с прочими кварталами просто роскошно.

– Куда мы идём? – удивился викарий. – Разве посольский приказ, или как он тут называется, расположен не во дворце?

– Логофисия дрома, – пояснил Михаил. – Ты прав, ведомство находится во дворце. Но туда послов приводят лишь для вручения верительных грамот и на редкие приёмы василевса, ну или на торжества какие-нибудь. Сам же логофет редко принимает на работе. Во дворце у него полно иных забот, а все дела он предпочитает вести в собственном доме на Месе. Поэтому и послы в основном отираются там.

В былые времена послов заводили в императорскую сокровищницу и дозволяли взять любую понравившуюся вещь, какой бы цены она ни была. Так создавалась слава империи. Однако вместе с уважением у соседей возникала и зависть. Империю обкусали, словно чёрствую лепёшку, её сердце – Константинополь опутали кабальными договорами, и теперь показывать послам уже нечего. Богатство иссякло, позолота на посуде тончает вместе с кромкой подвластной земли…

Зато теперь послы чувствуют себя свободнее. Раньше-то их держали под охраной и день и ночь, не позволяя без сопровождения пойти даже в храм. Теперь они свободно бродят по городу, а с властью встречаются чаще всего вот здесь.

Закончив рассказ, Михаил кивнул на ворота, к которым они как раз подошли. Стражники, каким-то чутьём угадав в гостях важных просителей, пропустили их внутрь без вопросов.

Дом логофета оказался великолепным имением. Дворцу он уступал только размерами, а роскошью превосходил любое из владений императора.

– Хлебное место, однако, этот посольский приказ, – заметил Алексий.

Дворик сановника утопал в зелени. Кипарисы, оливки, розовые кусты, вьющийся по решёткам виноград. Каменная дорожка вела от ворот к длинной веранде, опоясывавшей дом. Никаких следов запустения, ни единого намёка на всеобщий упадок.

– При князе Семёне, в Константинополе послом Воробьёв подвизался, – говорил на ходу Гречин. – Но князь Иван нового человека не прислал. А зря. Через него проще было бы действовать.

Они вышли к веранде, под навесами которой стояли столы с едой и напитками. Перед ней на просторной поляне копошился народ. Сразу трудно было уяснить, что движет людьми. Одни собирались в сторонке и беседовали, другие сновали между кучками, словно выбирали, к которой из них лучше прибиться. Были и такие, что одиноко шагали взад-вперёд, то ли ожидая кого-то, то ли просто прогуливаясь, а иные, заняв место возле столов, отдавали должное яствам и вину.

– Вон мальки вертятся, – кивнул Щербатый на особо шустрых парней, снующих между людьми. – Это мелочь чиновничья. С рук кормятся. В них-то вся и сила. Можно ни разу не переговорить с императором, ни разу не встретиться с доместиком, а дело мало помалу пойдёт, если эту свору прикормить. Послы здесь с утра до вечера отираются. Неважно, назначена с кем-то из них встреча или нет. Они знают всех чиновников в лицо и по имени, со многими пьянствуют и блудят. Здесь так принято. Иначе в два счёта можно растерять влияние.

Они пошли медленнее, как бы приноравливаясь к общему ладу, и скоро смешались с толпой. На новых гостей внимания не обратили. Алексий поймал на себе лишь пару коротких взглядов. Равнодушных и скользких.

– Здесь что-то вроде торга, – чуть тише продолжил разъяснять Гречин. – Продаются всевозможные политические услуги. Кстати говоря, не только византийские дела продвигать можно. Послы, их свиты тоже не брезгуют монеткой.

– Вот как?

– Да. Скажем, если нужно заручиться военной поддержкой, то только намекни… – он перешёл на шёпот. – Я слышал, что давешняя стычка между Генуей и Венецией пошла отсюда. Кто-то кому-то заплатил, и пожалуйста – сцепились на славу.

– Ладно, – отмахнулся Алексий.

Он почувствовал себя крайне неуютно среди толпы.

– Мы ищем кого-нибудь?

– Уже нашли, – шепнул Михаил.

Взяв викария под руку, он увлёк его к одной из людских кучек. Тот не успел возразить, как оказался среди расступившихся людей.

– Ба! – притворно воскликнул по-русски один из них. – Московское посольство!

Говоривший выглядел молодо, но вышитая золотом накидка свидетельствовала, что перед ними не какая-нибудь мелочь. Алексий разозлился на Гречина, что тот без предупреждения выволок его на всеобщее обозрение. Но, натянув на лицо улыбку, сделал вид, будто выбрался в свет по собственной воле.

– Не посольство, Янис, – ответил Щербатый. – Мы тут по другому делу.

– Как же, как же, – ухмыльнулся тот. – Наслышаны. Митрополия осиротела, и вы желаете поставить удобного Москве человека.

При этом взглянул на Алексия так, что сомнений не возникло – он знает, кого пророчат на должность.

Весьма кстати в беседу вмешался какой-то латинянин. Он заговорил на своём наречии, видимо, требуя перевода. Парень в парчовой накидке охотно взялся объяснять. Алексий воспользовался заминкой, чтобы узнать с кем имеет дело.

– Кто он, этот Янис? – шёпотом спросил викарий.

– Литвин, – ответил тихо Щербатый. – Посол от Ольгерда. А вон тот, который на ордынца лицом похож, он и есть ордынец. От Джанибека здесь. Остальных не знаю, но они нам пока не нужны.

– Какого беса ты не предупредил меня заранее? – прошипел Алексий.

Оправдаться тот не успел. Разговор вернулся к церковному посольству.

Причём пошёл он весьма странно. О московских делах говорили хоть и по-русски, но так, словно самих москвичей здесь не стояло. Будучи заклятыми врагами, литвин, ордынец и примкнувший к ним турок беседовали как старые приятели, в то время как на Алексия и Гречина все трое посматривали с насмешкой.

Имя Романа в разговоре не прозвучало. Мало того, Янис ни словом не обмолвился, что его сородичи вообще продвигают собственного претендента в митрополиты. Он рассуждал в целом о судьбах Руси, о её грядущем разделе. О предпочтениях патриарха и василевса к тем или иным епископам и настоятелям.

Совсем не стесняясь степного приятеля, Янис заявлял об успешном противодействии орде. А тот в свою очередь совершенно без злобы обещал скорую победу Джанибека над литовскими огнепоклонниками.

Ордынец первым вспомнил о московских гостях.

– Хан желает видеть нового митрополита сразу после утверждения патриархом, – он сказал это так, словно был уверен, что никакого утверждения не будет.

– Разве церковь подвластна степным царям? – ухмыльнулся Янис.

– Им всё подвластно, – без тени сомнения ответил ордынец. – Во всех русских храмах молятся за наших властителей.

Янис, глянув на Алексия с улыбкой, повернулся к Щербатому.

– Вот видишь? – сказал он. – Ваш ставленник уязвим. А наш нет. Альгердас сопротивляется потугам как ордена, так и орды. Литва сохраняет независимость, и потому привлекательна для царьградских властей. Согласись, митрополиту будет легче управлять паствой, будучи под защитой единоверного князя.

Алексий совсем взмок от неприятного разговора. Его подмывало ответить наглецу, но достойного и понятного чужакам ответа он пока не имел. Приходилось выслушивать гадости молча.

Выручил высокий богато одетый человек, который вышел на веранду и громко обратился ко всем гостям с предложением выпить за здоровье василевса. Люди, хлынув к столам, смешались, а викарий воспользовался оказией, чтобы с силой оттащить Гречина в сторону.

– Хватит, – сквозь зубы произнёс он. – Пошли отсюда.

Щербатый кивнул и, пригубив для приличия вина, повёл начальника к воротам.

– Не злись, – сказал он. – Взглянуть на врагов, на здешние порядки и нравы было совсем не лишним. Теперь ты знаешь, чего ожидать и как действовать дальше.

– Ловить рыбку в мутной воде сподручнее тем, кто пришёл раньше, – буркнул Алексий. – В этом болоте нам и за год не добраться до цели. Литвин и ордынец могут следить за каждым нашим шагом. И думаю, пожелай мы переговорить с кем-нибудь из твоих мальков, они тут же предпримут что-то в ответ.

– Здесь всю жизнь можно проторчать и ничего не добиться, – согласился Гречин. – Но с другой стороны, можно добиться чего угодно.

Он подумал и заявил:

– Полагаю, у нас всё равно нет иного пути. Раз уж с патриархом не вышло, а к василевсу не подобраться, то остаётся воздействовать на обоих через чиновников.

***

В подворье Алексия ожидала очередная неприятная новость. Василий привёл в келью оборванного чернеца, в котором викарий не без труда узнал одного из новиков, отправленных им против Рязани незадолго до отъезда.

– Вот, прибыл с попутным кораблём из Кафы, – доложил печатник.

Монах выглядел мышонком, чудом вырвавшимся из волчьих зубов. Его лицо и руки покрывали свежие рубцы, а вокруг глаз чернели круги. Алексий попытался вспомнить прозвище новика, но в памяти всплыло только монашеское имя – Родион.

– Олег Рязанский Лопасню взял, – сообщил чернец. – Почти всех наших, кто испытание держал, побили. Кто-то в плен угодил, кому-то, как мне, удалось удрать. Под пытками, как я слышал, никто не сознался. Но очень похоже, что князь загодя прознал о нашем приходе. Подготовился.

Алексий вздохнул. Пока он здесь охотится за должностью, дома всё ползёт под откос. Измена одних и лень других ставят под угрозу его замыслы. А ещё эти литвины с претензией на особую митрополию.

До сих пор он сомневался, стоит ли связываться с чиновничьей сворой без серьёзной уверенности в успехе. Ненасытное полчище государевых людишек способно поглотить горы серебра, а будет ли в этом толк – неизвестно.

Весть с родины послужила толчком. Следовало спешить. Нужно было делать хоть что-нибудь. Не сидеть сиднем в ожидании, пока всё само собой разрешится.

– Что ж, пора пустить в ход серебро, – пробормотал он под нос. – Много серебра. Обрушить валом, и посмотреть кто выплывет.

Глава V. Скука

Городец Мещёрский. Август 6861 года

Долго ещё не возвращался покой в чародейскую слободку. Месяц прошёл после памятной стычки с Мстителем, а тревога тлела. Не одержали они победы окончательной. Так, разминулись с чёрным богом, разошлись каждый своим путём. И потому боязно было колдунам: а ну как упустили какую-то мелочь, а вдруг да обманулись с торжеством преждевременным.

Но шли дни, недели, минул месяц, пошёл другой. Ничего особенного не происходило. Опасные свечи не загорались. Слухи доходили до Мещеры, что мор на Руси совсем утих, и никаких мерзких выродков больше не появлялось.

Понемногу колдуны успокоились. Только у Сокола осталась досада от незавершённости дела. И смутное предчувствие чего-то не столько опасного, сколько неприятного и хлопотного, а может и поворотного для него, чародея. Что-то судьба готовит ему в котле своём бездонном. А вот что именно, скрывает до поры.

***

Мохнатые приятели шкурами чуяли, каждой ворсинкой, что Сокол начал тяготиться ими. Раньше-то они не особо стесняли друг друга – попросту не до того было. То чародея где-то носило, то сами они на промысел отходили, а если и жили вместе, то каждый день какие-нибудь вопросы решали или к схваткам грядущим готовились. Но вот месяц всего провели под одной крышей без всякого дела, и вдруг тесновато стало.

Вурдов заедала скука, они изнывали от безделья. Рыжий дела лихие совсем забросил. Дома сидел с молодой женой и сынишкой. К промыслу отцовскому вернулся – к ремеслу гончарному. Сокол вроде бы тоже никуда не собирался, напротив, казалось, радовался спокойствию, возможности полежать просто так, ничего не делая, или почитать какой-нибудь мудрёный трактат. А Тарко, тот и раньше не отличался склонностью к приключениям, если они не связаны были с молодой княжной.

Самим же вурдам что-то предпринимать не хватало прыти. Не застрельщики они по природе своей. Вот кабы беда нагрянула, пусть самая лютая, тут уж они бы проявили удаль, а нарочно искать неприятности нутро противилось.

Со скуки приятели взялись точить ножи, и точили день напролёт, пока те не истаяли, словно весенние сосульки от солнца.

– Эх! – вздохнул Быстроног, пробуя на шерстинке остроту лезвия. – Что ли наняться к кому. К купцу какому или к воеводе. А то без работы мы тут мхом зарастём… Опасность и скуку разгонит, и печаль…

– Воином быть вовсе не самое опасное занятие, – сказал Сокол, не отрывая глаз от трактата.

Просто так сказал, чтобы разговор поддержать.

– Какое же самое-самое? – тут же ухватился Быстроног.

– Бортничество, – равнодушно бросил чародей.

– Это за пчёлами что ли приглядывать? – уточнил Быстроног.

– Скорее разбойничать против них, – поправил приятель.

– За пчёлами, – Сокол отложил свиток. – Бортник гибнет куда чаще, чем воин или охранник купеческий. Работка у него ещё та. И с высоты срываются, и от укусов, бывает, помирают. В иных краях бортников за праведников считают, или за колдунов. Думаешь отчего мёд такую цену имеет?

– Нет, – Власорук потянулся. – Мёд дело хорошее, когда его с блинцом масляным жамкаешь, но чтобы по деревьям лазить да дупла чистить, тут, видимо, особое призвание нужно.

Быстроног оглядел остатки ножа.

– Шило какое-то получилось, – буркнул он. – Чародей, нужно тебе шило?

Сокол едва удержался от грубой шутки. Закрылся свитком, пряча улыбку.

Приятели переглянулись. Поняв что старик на подначку не клюнул, протяжно вздохнули. Затем достали запасные ножи и, чтобы не досаждать понапрасну хозяину, отправились точить их на задний двор.

По соседству за хлипким плетнём располагался огородик Каваны по прозвищу Не-с-Той-Ноги. Старуха незадолго до этого выбралась на солнышко. Она восседала на роскошном пне, словно на троне, и дремала, отставив в сторону больную ногу.

– Та у неё нога болит, которая «не та» или не та? – пошутил Быстроног.

Он тут же получил щелчок по носу и ойкнул, уронив на ногу точильный камень.

– Ты чего? – повернулся Быстроног к Власоруку.

Тот не понял вопроса, а, взглянув на приятеля, вдруг рассмеялся.

– Ну и нос у тебя. Точно у мавра злого. Раздулся весь, как баклажан перезрелый.

– Жжёт, – пожаловался Быстроног.

Он попытался дотронуться до больного места, но на коготь соскочила искорка и вурд боязливо отдёрнул руку.

Приоткрыв глаза, колдунья нарочито строго погрозила парочке кривым пальцем. Жжение исчезло.

– Смотри-ка! – Власорук, показал на улицу. – Княжич наш идёт.

И правда. По чародейской слободке шагал их давний знакомец Борис Константинович, младший сын суздальского князя.

– Лопни мои глаза! – воскликнул Быстроног.

– Но-но! – остерёг Власорук и покосился на колдунью. – Ты поосторожней про глаза-то.

– Откуда он здесь? – удивился приятель.

– Неправильно ты вопрос ставишь, – заметил Власорук. – Зачем? Вот что действительно важно.

– Эх, наконец-то запахло делом…

Они перегнулись через ограду. Плетень скрипнул, но выдержал. Увидев знакомые волосатые рожи, Борис остановился.

– Приветствую, достопочтенные!

– Будь здоров, князь! – ответил Власорук за обоих. – А что, нет ли с тобой Румянца-боярина?

– В крепости он остался от греха подальше, – улыбнулся Борис, вспомнив о подначках, какими вурды доставали его верного товарища. – Чародей-то дома?

– Дома, – кивнул Быстроног и добавил, обращаясь к приятелю. – Пошли, Влас. Услышали боги наши молитвы.

***

Однако никаких таких молитв боги не услышали. Борис заскочил в Мещеру лишь по пути и даже пустячного дела чародею не предложил.

– В Рязань-то я один ушёл, чтобы времени не терять. А тут отец Румянца за мной прислал. Да с ним весть важную. Вот заскочил с Уком переговорить… и с тобой, конечно. С тобой даже первей.

Сокол кивнул, ничуть не радуясь, что его первей князя поставили.

– Про ваши победы наслышан уже, – начал было Борис.

– Да какие там победы, – Сокол с досадой махнул рукой. – Подумать вовремя, так и меньшей кровью бы обошлось. Хотя с другой стороны, так и так Мстителя в Мещеру нужно было заманивать… Чего уж теперь.

Ты-то сам как съездил?

– Удачно, – Борис улыбнулся. – Монахов, которых в Рязань викарий подослал, выловили почти всех. Многих побили, остальные разбежались. Вовремя я тогда подоспел. А потом Олег в отместку решил Лопасню отбить у московского воеводы. Давно он счёты хотел свести за прежние обиды, вот и выдался случай удобный.

Что ни говори, весёлое дело вышло. Налетели малой дружиной. Но хоть и малой, а самых опытных людей Олег отобрал. А там, как оказалось, и не ждали нас вовсе.

Слушая Бориса, вурды глазами поблёскивали. Кряхтели от досады, что пропустили славную сшибку. Вот бы заранее знать, так после сражения с Мстителем можно было бы и в Переяславль махнуть, поспеть к потехе.

– Короче говоря, взяли мы городок. С наскока взяли, без крови почти. Думали, из Москвы помощь к ним подоспеет, стены принялись укреплять, народ подтянули. Но нет. Некому в Москве получается людьми управлять – князь с викарием в отъезде, а бояре друг на друга косятся, как бы промашки не дать, да на свою голову гнева лишнего не навлечь…

Он помолчал.

– Зря Олег на Коломну пойти не решился. Вот, ей богу, отбили бы и её. Удобный случай сейчас на Москву навалиться. Жаль, отсоветовали бояре его ближние.

Борис заговорщицки взглянул на вурдов, на чародея.

– Помнишь, куда я ехал накануне нашествия и куда не попал, повстречав по пути тебя?

– Ну уж! – усмехнулся Сокол. – Не моей милостью ты не доехал. Как раз я-то и уговаривал тебя избрать другой путь. Припоминаю, ты удрал от отца, чтобы повидать невесту.

– Так вот, – Борис напустил серьёзный вид. – Время пришло. Хочу пригласить тебя на свадьбу.

– Спасибо. Но знаешь, я ведь не любитель застолий. К тому же Дионисий вряд ли обрадуется, увидев меня среди приглашённых.

Борис хитро прищурился.

– Свадьба только предлог. На следующее лето большой съезд назначен. Пришло время выступить нам сообща. Князья не желают больше терпеть верховенства Москвы. После смерти Семёна многие склоняются переиначить отношения и с ней, и с её покровителями-ордынцами. Отец тайно созывает союзников. А свадьба моя – удобный повод собрать нужных людей, не вызывая лишних подозрений.

– Однако я и не князь, – заметил Сокол.

– Ты гораздо важнее любого князя. Думаю, отец рад будет видеть тебя на своей стороне. А что касается Дионисия, то и он не станет перечить, ведь борьба с бесерменами его излюбленная песня.

– Я подумаю, князь. Время-то ещё есть. Но и препоны имеются. Мало кто из нашего племени одобряет, что я в русские дела лезу. Говорят, нам, мол, всё равно, от кого притеснения терпеть, от Москвы или от Суздаля. Священники у вас больно уж ретивые.

– Точно! – встрял Быстроног. – Я как ихнего брата увижу, так сразу палёную шерсть чую.

Он поднёс к носу локоть и принюхался, словно ожидая, что прямо сейчас и потянет горелым.

– Теперь это не одних только русских касается, – возразил Борис. – Взять хотя бы Ольгерда или Ука вашего. Дело того стоит. Даже Байборода, уж на что человек суровый, а и тот вызвался поучаствовать…

– Вот как? – удивился Сокол.

– Будет дело! Вот увидишь!

– Я подумаю, князь, – повторил чародей.

Глава VI. Серебро

Константинополь. Сентябрь 6861 года

Гречину пришлось работать осторожно. Под чуткими носами литовского посла и его ордынского приятеля, он не мог напрямую обстряпывать такие дела. Не потому, что мздоимство как-то преследовалось или осуждалось – во дворе логофета мальков покупали гуртом и в розницу на каждом шагу. Но Алексий предпочитал держать врагов в неведении как можно дольше. Литвин с ордынцем вполне могли сорвать игру в самом начале.

Потому Щербатый, гуляя по двору, избегал долгих бесед с чиновниками. Выбрав жертву, он оказывался на миг рядом и успевал произнести шёпотом несколько слов.

– Сегодня вечером, – обычно говорил он. После чего добавлял название корчмы из тех, что стоят подальше от Месы.

Чиновники народ большей частью сообразительный. Намёк на доходное дело понимали верно.

В назначенном месте Гречин передавал мальков кому-нибудь из монахов викария. Алексий бросил в бой своих лучших людей из первого набора: Кантаря, Зуба, Хлыста. У каждого за плечами многие годы исподтишковой работы.

Применение чиновникам находили самое разнообразное. Монахи намётанным глазом оценивали, кто из мальков на что способен. Одним предлагали всего лишь поддержать русское посольство благожелательными разговорами среди собратьев; других, не упоминая Москвы, просили содействовать в, казалось бы, посторонних делах. Но такие просьбы вязали мальков по рукам, и они становились надёжными союзниками, которых Алексий берёг для решающего приступа. Из кого-то только выуживали сведения о дворцовом раскладе, а через самых многообещающих монахи пытались забраться выше.

Щербатый каждый день таскал из пруда логофета мелочь, монахи же удили рыбёшку покрупней.

– Может быть, господин посодействует, чтобы меня принял человек, что стоит ближе к императору и способен рассмотреть мой вопрос, – говорил кто-нибудь из монахов. – Пусть уважаемый друг не беспокоится на счёт расходов за труды. Наши скромные средства позволяют…

С этими словами он клал на столик слиток серебра или какую-нибудь вещицу потяжелей. В Константинополе трудно было удивить изяществом и искусностью подарка, поэтому Алексий сделал ставку на вес. Серебро исчезало в складках чиновничьего платья, а собеседник вскоре получал доступ к телу, стоящему на следующей ступеньке дворцовой иерархии.

Подарки поглощались сановниками, словно пирожки на Масленицу. Русское серебро для многих оказалось той соломинкой, за которую хватается утопающий, и одновременно той самой, что ломает хребет верблюду. Мздоимство процветало в Византии всегда, но только теперь, когда империя испускала последние вздохи, оно превратилось в основную статью дохода. Суровые времена сделали государевых людей сговорчивыми.

Однако всему есть предел. Настал час, когда никакое серебро больше не помогало. Запасы Алексия таяли, а продвижение наверх завязло в пустых обещаниях. Подарки по-прежнему продолжали исчезать в одеждах, но чиновники откровенно глумились над просителем, не забывая выпрашивать новые подношения.

Не желая лишаться поживы, они выдвигали всяческие предлоги для новых даров, и обнадёживали монахов выдумками.

– Василевсу доложили о вашем деле… Он готов поддержать. Не далее как вчера Иоанн встречался с епископами. Многие из них недовольны патриархом.

– Поговаривают, что император меняет отношение к Каллисту. Он готов поставить вопрос ребром. Со дня на день ваше дело должно решиться.

– Император склонен встать на сторону противников патриарха, если тот и дальше будет упорствовать.

Ещё серебра! Ещё!

Литвин с ордынцем по-прежнему поглядывали на русское посольство точно два разбойника, что разыгрывают в кости блудницу. Прознав, наконец, о предпринимаемых викарием интригах, Янис всякий раз с издёвкой встречал Щербатого. Потуги московского посольства он считал тщетными. Ему было доподлинно известно, что чиновники нагло врали, обещая содействие. Они старались вытащить из простаков побольше средств, чтобы затем рассмеяться в лицо.

Но приняв священника из далёкой северной страны за простака и послы, и государевы слуги глубоко ошибались.

Когда Василий с Щербатым пожаловались Алексию на очередную заминку и поделились догадками, что их водят за нос, викарий задумался. Рассчитывать, что император когда-нибудь всерьёз надавит на Каллиста, больше не стоило. Их отношения и без русского вопроса портились на глазах. Значит ли это, что священник зря угрохал горы серебра на подкуп? Отнюдь. Он умел извлекать пользу даже из поражений. Нужно лишь изменить замысел, чуть-чуть подправить направление усилий.

– Постарайся сделать так, чтобы ответы, которыми кормят монахов продажные чиновники, получили огласку, – распорядился Алексий. – Подсаживай к ним кого-нибудь из горожан, пусть разнесут это дальше.

Он повернулся к Щербатому.

– А ты больше не скрывай наших намерений. Напротив, говори со всеми в открытую, что де вот-вот патриарху придётся туго. Да так, чтобы и послы слышали, и те из мальков, кого ещё не купили. Короче говоря, шуми без оглядки и держись наглее.

– Зачем?! – удивились разом Василий с Гречином.

– Есть у меня одна мысль.

Он вызвал Пересвета.

– Ты вышел на зачинщиков этих самых сумконош?

– Да. На самую верхушку. Все сведения, что удалось вытянуть из них, я передал Василию. Но пока не вижу от этих бродяг особой пользы.

– Зато вижу я. Мне нужно, чтобы ты связался с ними и кое-что предложил. Вместе с серебром, разумеется.

Глава VII. Нимфей

Такой огромной бани Скомороху прежде видеть не доводилось. Княжеские палаты казались сущей лачугой в сравнении с роскошью этого заведения, предназначенного для простых горожан. Мраморные стены с барельефами, тёплый каменный пол, просторные купальни и жаркие парные. Сюда приходили не мыться, а отдыхать.

Лёжа на подиуме, новгородец млел от блаженства. Жар раскалённых камней совсем не то же самое, что палящее солнце. Жар наполнял тело силой, в то время как солнце высасывало её.

В баню его вытащил Трифон, намекнув на серьёзную работу. Скоморох не спорил. В ожидании подходящего для мести случая, он помогал нищим в их непонятной борьбе. Непонятной – потому что кроме ненависти к властям, этих людей ничего не объединяло. Их помыслы были настолько размытыми, что ничего взамен нынешних порядков сумконоши предложить не могли. Вернее, предлагали каждый своё. С таким разнобоем во взглядах, они обречены были бороться целую вечность.

Тем не менее новгородцу эта возня доставляла удовольствие. Он подметил, что многие из тайного братства не столько стремятся изменить мир к лучшему, сколько получают, как и он, удовольствие от борьбы.

До сих пор основным занятием его знакомых было распространение слухов и сплетен, да устройство уличных представлений. Поначалу, плохо владея языком, Скоморох работал на подхвате. Затем ему стали доверять более серьёзные поручения. Пару раз он передавал какие-то свёртки нужным людям, а в лицедействах стал изображать то продажного чиновника, то иностранца.

Греческий язык новгородец понемногу освоил. Пара месяцев всего минуло, а он говорил так шустро, словно в Царьграде родился. Хотя в полной мере задействовать свои способности не получилось – сочинять на греческом он не мог. На русском же придумывал всякие дразнилки, вроде «Каллист в ухе глист», песенки похабные. Но что с того толку – кто здесь поймёт русскую речь. Пара новых приятелей – сумконош только и смеялись над его творчеством.

В бане они отдыхали долго. Плату здесь взимали только за вход, а потому посетители не спешили покидать заведение. Скоморох запросто проторчал бы до самого вечера, но Трифон напомнил о деле.

Он вытащил из сумки свёрток и протянул спутнику.

– Надень вот это.

В свёртке оказалась новая рубаха и украшенная дорогим шитьём накидка. В такое мог одеваться и богатый горожанин и средней руки чиновник.

– Зачем? – удивился новгородец. – Я доволен своей одеждой.

– Мы отправимся туда, где лохмотья могут помешать.

– Во дворец? – Скоморох скривил рожу.

– Вроде того, – ухмыльнулся товарищ.

Распаренное тело приятно обдувало ветерком. Мало-помалу на чистую кожу осядет пыль и ощущение свежести исчезнет. А пока идти никуда не хотелось, хотелось лечь в тенёчке и поспать пару часов. Но Трифон безжалостно протащил Скомороха через весь знойный город.

Неподалёку от старой стены Константина они свернули в переулок. Тот выглядел разорённым и покинутым, словно сюда никто не заглядывал с тех пор, как отбили город у латинян. Дома явно нуждались в починке. Стены были испещрены следами от стрел и клинков, покрыты длинными языками копоти былых пожаров, а кое-где камни и вовсе вывалились из кладки. Крошка и битый кирпич усыпали проезд, покрывая серым налётом остатки выброшенной из домов утвари, брёвен от перекрытий и крыш.

Из множества разрушенных домиков сумконоша по каким-то неясным признакам отыскал нужный. Открыв дверь без стука, он втащил Скомороха внутрь. Здесь царило такое же запустение, как и снаружи. Прихожая была пуста, лишь в углу на груде тряпья сидела нищая старуха, бормоча что-то под нос.

Трифон прошёл дом насквозь и открыл следующую дверь, которая выводила на задний двор. Скоморох последовал за ним. Они прошли какими-то тёмными межстенками, миновали зловонную выгребную яму, возле которой свежесть бани улетучилась окончательно, и оказались вдруг в роскошном ухоженном саду.

Среди кипарисов и платанов, рукотворных холмиков и прудов, раскинулись лужайки. Их соединяли кривые, посыпанные мелким камнем, дорожки, по которым расхаживали диковинные птицы с разноцветными перьями. Птицы помельче сидели на ветвях, а иные украшали пруды.

Каменные горки, фонтаны и изваяния, палисад из колючих кустов, цветники, оплетённые вьюном и виноградом решётки, делили каждую лужайку на множество укромных уголков. Беседки, шатры и открытые навесы предназначались для гостей. Они возлежали на подиумах, угощаясь вином из позолоченных чаш и плодами с серебряных блюд.

Некоторые лужайки были пусты, на других перед богатыми горожанами выступали танцовщицы. Юные девы в крохотных лоскутах одежды выводили на флейтах какой-то тягучий напев. Перенять его скоморох вряд ли сумел бы, слишком тонок казался он для гудка или рожка.

Трифон потянул товарища в сторону, где заросли кустов скрыли их от чужих взоров.

– Лучше не мозолить глаза здешним посетителям, – пояснил он. – Мы пробрались сюда с чёрного хода.

– Что это за место? – шёпотом спросил Скоморох. Хотя по шелесту платьев, журчанию вина, смеху и притворным стонам, доносившимся из шатров и навесов, он догадался, куда именно привёл его Трифон.

– Нимфей, – ответил тот.

– Что?

– Место, где юные прелестницы превращают государственных мужей в податливых и глупых ослов. Нимфы вытягивают из вельмож деньги, а когда нужно – и тайны.

Чуть пригибаясь, Трифон шёл вдоль дорожек без раздумий. Судя по уверенному шагу, он неоднократно бывал здесь, по крайней мере легко находил верный путь среди зелёного лабиринта.

Выглянув из-за куста, он осмотрелся, а затем потащил спутника под один из навесов.

– Быстрее!

Дух захватило у новгородца. Колыхаемые слабым ветерком полотно и кроны деревьев создавали под навесом дикое мельтешение света и тени. Золотая и серебряная посуда, стоящая на приземистом столике, добавляла к игре пятна отражений.

На укрытом ковром подиуме лежала молодая девушка в лёгкой тунике. Положив подбородок на шелковую подушечку, она разглядывала что-то через просвет трепыхающейся ткани. При этом беззаботно болтала ногами. Левая сандалия валялась на земле, а правая покачивалась вместе с ногой, зацепившись ремешком за палец.

Скорее услышав, чем увидев гостей, девушка приподнялась на локте и поманила мужчин рукой. Они подошли ближе, и Трифон уселся на краешек ковра. Скоморох же остался стоять, не смея приблизиться.

Гречанка была хороша. Ослепительно хороша. Волшебная обстановка не могла прибавить прелести и лишь подчёркивала то, чем уже наделила её природа.

Девушка взглянула на Скомороха и улыбнулась. Отодвинув уголок занавески, она показала Трифону на молодого человека, что отдыхал шагах в двадцати на лужайке и лениво рассматривал танцовщиц.

– Это новый помощник коноставла, – пояснила гречанка. – Он вхож во дворец, часто бывает у василевса. Думаю, тебе имеет смысл сойтись с ним поближе.

– Но как к нему подступиться? – спросил Трифон.

– Парень был у меня вчера. Мы поговорили о том, о сём. Кажется, он не слишком доволен должностью. Предложи ему больше, и он твой.

Она взяла с блюда персик и надкусила.

– Не похоже, чтобы он пришёл сюда развлекаться, – заметил настороженно Трифон. – Чего он один, кого ждёт?

Девушка улыбнулась. Пальчиком вытерла сок с губы.

– Он ищет меня. С самого утра не позволил присесть рядом с собой ни одной девице. Всё время оглядывается, ждёт. А сюда ему хода нет.

– Ты зацепила его, – хмыкнул сумконоша.

– Я могу выйти к нему и поговорить. Или познакомить с вами.

Она вновь посмотрела на Скомороха. В её взгляде появилась толика любопытства.

– Не стоит, – сказал Трифон. – Мне нужно выманить его подальше отсюда. Здесь много лишних глаз и ушей. Небось, не только мы ищем полезных людей.

Он задумался.

– Вот что. Дай мне какую-нибудь вещицу, по которой он узнал бы, что я пришёл от тебя.

Девушка сняла с туники застёжку и протянула Трифону.

– Вчера он оценил эту фибулу. И хотя хвалил ради разговора, думаю, запомнил.

– Отлично, – сжав в ладони вещицу, сумконоша метнулся к выходу.

Скоморох и рта раскрыть не успел, как тот скрылся за кустами.

– Присядь, – сказала девушка. – Отсюда куда лучше видно.

Он сел, стараясь не касаться девушки и не смотреть на неё. Получилось не очень удобно. Половина тела свешивалась с подиума, и нога сразу заныла от нагрузки. Однако Скоморох отчего-то боялся пошевелиться.

Через просвет в занавеске они увидели, как товарищ подошёл к вельможе и присел рядом с ним на корточки. Молодой человек сперва раздражённо ругнулся, но, увидев в руке гостя знакомую застёжку, поднялся. Что-то спросил. Трифон ответил, неопределённо махнув рукой.

Поговорив немного, оба разом поднялись и быстрым шагом отправились по одной из дорожек.

Девушка поправила занавеску.

– Что теперь? – подумал Скоморох вслух. – Он не сказал, ждать ли мне его здесь или возвращаться одному.

– Трифон встал на след, как охотничий пёс, и теперь не думает ни о чём кроме добычи. Думаю, он не появится до вечера. А, скорее всего, вовсе не вернётся сюда.

– Что же мне делать?

– Куда спешить, – девушка откинулась на спину и, не глядя, взяла кисть винограда из серебряной вазы.

Помотав перед глазами, словно оценивая на просвет качество ягод, осторожно, одними губами сняла нижнюю виноградину.

– Меня зовут Петра, – сообщила она. – Хочешь вина?

Так и не решив как ему поступить, Скоморох рассеяно кивнул. Девушка села, поджав под себя ноги. Ловко смешала воду с вином и подала чашу гостю. Но стоило новгородцу потянуться, как девушка перехватила его руку, а чашу отставила в сторону.

– Ты не отсюда, – сказала она, рассматривая запястье. – Ты с севера. Твоя кожа светлее моей, хотя солнце и потрудилось над загаром.

Неожиданно Петра положила его ладонь себе на грудь. Скоморох вздрогнул. Воля в один миг покинула его. Кровь бросилась в голову, вызывая жар. Удары чужого сердца, принимаемые ладонью, раздавались по всему телу. Девушка улыбнулась и потянула мужчину на себя. Когда их лица разделяло не больше пяди, она приостановила игру.

– Ты не сказал, как зовут тебя.

Скоморох ответил не сразу. Он сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, прежде чем смог произнести хоть что-то достаточно внятно.

– Я не могу открыть имя, – сказал он. – Таков обет. Люди называют меня Скоморохом.

– Я буду звать тебя Кекий. Так называли благодатный северный ветер древние эллины. Так до сих пор зовут его наши поэты. Ветер из далёкой страны очень важен для Византии. От него во многом зависит изобилие наших полей, пастбищ, виноградников и оливковых рощ. Его ждут с нетерпением, молят о нём небеса, изображают богом плодородия в росписях и в камне.

Петра улыбнулась.

– Ты, как и он, пришёл с севера. Такой же грозный, но такой же желанный, – она обрадовалась удачному сравнению. – Верно, и такой же плодородный?

Глава VIII. Патриарх

Поход в Нимфей стал началом чего-то большего. Сумконош вдруг охватило сильное оживление. В убежище каждый день прибывали какие-то люди из предместий, из других городов и фем. Мелькали подозрительные свёртки с оружием. Появилось серебро. Много серебра. Скоморох решил, что дело идёт к восстанию.

– Не выходи, – как-то предупредил его Дед. – Там прибыл монах от твоего священника. Вам, думаю, лучше не видеть друг друга.

Вечером зашёл Трифон и пояснил.

– Извини, но мы малость поможем твоему врагу. Он всерьёз роет под Каллиста, и мы просто обязаны использовать столь удобный случай. Тем более, что наши связи могут иметь решающее значение. Мы не воины. Мы не умеем брать дворцы и крепости. Зато в состоянии подбить на борьбу других.

***

По городу поползли слухи.

– Каллиста заносит… – говорили в народе. – Он умышляет против василевса… Патриарх в тайном сговоре с Палеологом…

Людям всегда интересно наблюдать за падением с вершины власти кого-нибудь из великих современников. Даже тех, кто сочувствовал патриарху, это зрелище завораживало. Народ жил ожиданием развязки. Московские монахи подогревали сплетни щедрыми угощениями. Сумконоши вносили лепту, заполнив питейные заведения разносчиками слухов. Почуяв смуту, в город проникали тёмные личности, которые принимались вести собственную игру.

В какой-то корчме припёртый пьяной толпой чиновник вынужден был признать, что да, в окружении императора растёт недовольство патриархом. Двор бурлит негодованием, и вот-вот свара выплеснется наружу. Поговаривали, что когда преданные люди намекнули Кантакузину на связь патриарха с опальным Палеологом, тот просто взревел. Василевс решил сделать соправителем сына и отправил патриарху гневное письмо с требованием скорейшего венчания Матфея.

Как бывает в подобных случаях, Каллист узнал о сгустившихся над его головой тучах одним из последних. Алексий имел опыт тайных дел. Пребывая в чужой стране, он особенно строго придерживался главного своего правила – самому оставаться в тени. Даже купленные Щербатым мальки далеко не всегда знали, в чью пользу они работают, а потому слухи возникали как бы сами собой.

Каллист же терялся в догадках. С большей вероятностью против него могли умышлять паламиты-исихасты, вообще недовольное духовенство, генуэзцы, стремящиеся прибрать к рукам остатки торговли, венецианцы, требующие свою долю, мисяне, жаждущие полной независимости от Византии, сербы, что напротив, стремились возглавить православный мир после падения Константинополя…

Русский викарий занимал последнее место в долгом перечне подозреваемых.

***

После очередной вылазки в корчму, где пьяные братья притворно возносили императора и всячески унижали патриарха, Скоморох всерьёз задумался о последствиях. Помогать Алексию он не хотел, но в тайном обществе его голос звучал пока слабо. С другой стороны, так ли уж важно, станет или нет московский священник митрополитом? Ведь скоморох собирался разделаться с ним в любом случае.

Пожалуй, всё же важно, ведь покойный Калика не желал этого.

Новгородец обратился к Трифону с просьбой:

– Я смотрю, Каллисту недолго осталось носить регалии. Ты смог бы устроить мне встречу с новым патриархом? Но только так, чтобы я попал к нему перед московским викарием.

– Это возможно, – согласился Трифон. – Нынешний хартофилакс, патриарший печатник то есть, когда-то был среди наших сторонников. И хотя теперь он старается не вспоминать старых друзей, думаю, мы сможем устроить приём. Но чем это поможет тебе?

– Посмотрим. Есть на сей счёт задумка.

***

На Каллиста обрушился вал предостережений. Немногие друзья пытались предупредить, враги – запугать. Бешенство императора больше не выглядело политической уловкой. После отказа владыки возвести на трон Матфея, василевс всерьёз осерчал на него. Но куда более верным признаком краха стало отступничество многих сторонников. Окружением патриарха овладел ужас. Друзья побежали.

Наконец, какой-то юродивый возле Софии напророчил Каллисту скорую погибель. Речь шла уже не о должности, а о самой жизни. В другое время священник не обратил бы внимания на болтовню убогого, но после стольких прозрачных намёков, он воспринял его слова серьёзно.

Последней каплей послужила стрела. Тот, кто послал её, промахнулся, а быть может, изначально целился мимо, желая подстегнуть страх. Патриарх, приняв стрелу за последний знак, больше не смог выдерживать напряжения.

Он тайно покинул столицу, выбрав для бегства Влахернскую гавань, ибо опасался, что в южных портах и на главных дорогах его уже ждут. Не наёмные убийцы, так имперская стража.

***

С дозорной площадки ворот Палация за отплытием священника наблюдали трое. Драган, Златопузый и воротный декарх Ставрос Апор. Небольшой кораблик, зашедший сюда накануне, покинул гавань и повернул к Босфору. Единственный человек, который зашёл здесь на борт, стоял на корме и тоскливо разглядывал город.

– Да поможет ему северный ветер, – задумчиво произнёс серб.

Товарищи повернули к нему недоумённые лица. Из них троих только Драган понял, кого они провожают. И судя по напутствию, догадывался, куда именно тот держит путь.

Серб не ошибся. Некоторое время спустя до Константинополя дошли слухи, будто Каллист объявился на острове Тенедос, заняв подобающее место в свите Палеолога, главного соперника нынешнего императора.

Должность вселенского патриарха освободилась. Каллист был низложен священниками, верными императору и теми, кто успел вовремя сменить хозяина. Много слухов ходило по городу, мол, то ли сербы, то ли болгары руку к перевороту приложили. Как-то подозрительно быстро собрались епископы и митрополиты, как-то единодушно избрали нового патриарха. Об участии северян шепталась лишь горстка посвящённых.

***

Патриархом стал Филофей Коккин. Он вряд ли знал, кому обязан возвышением. Последнее время его, потерявшего свою митрополию, занимали иные заботы. А виновники переворота не спешили открывать тайну. Суровый человек, Коккин мог и вспылить, узнав подробности заговора. Впрочем, в этом пока не было необходимости. Ставленник московского викария Георгий Пердика теперь вышел из тени и получил возможность влиять на решения владыки.

Уже через день после смены церковной власти, Алексий сидел, ожидая встречи в большой приёмной патриаршего печатника. Люди вокруг суетились, пытаясь наладить работу согласно вкусам нового хозяина, а викарий предавался мечтам о скором воплощении своих замыслов.

Вдруг в вожделенных дверях мелькнуло знакомое лицо. Выходящий от патриарха человек имел задумчивый вид. Случайно поймав на себе взгляд священника, он ответил пламенным вихрем ненависти.

Алексий смутился. Он попытался припомнить, где видел этого долговязого человека, но, перебирая в уме прежде всего константинопольских знакомых, в поисках не преуспел.

Когда он, наконец, узнал в человеке бывшего придворного скомороха новгородского архиепископа, того уже простыл след.

Алексий нахмурился. Что он делает здесь? Какие дела могут быть у далёкого лицедея к вселенскому патриарху? И не связано ли его появление с московским посольством? Очень на то похоже. Вот же! Два десятка монахов прошерстили весь город в поисках врагов и друзей, а соотечественника проморгали. Да не простого паломника или жалобщика, надо полагать. Если он попал на приём раньше русского викария, значит, имеет какой-то вес. Филофей только-только за дела взялся, и встречаться по пустяковому вопросу не станет.

Алексий почти не сомневался, что вопрос этот затрагивал лично его. И вряд ли в доброжелательном смысле. А значит, успех посольства повис на волоске. Сейчас он готов был отдать многое, чтобы узнать, о чём говорили новгородский скоморох и владыка. Но расспрашивать здесь некого, а догадаться самому уже недостало времени. Хартофилакс вполголоса пригласил его войти.

Они были очень похожи друг на друга – русский викарий и константинопольский патриарх. Примерно одного возраста и сходной внешности (если не учитывать огненно-рыжий цвет патриарших волос), оба они выбивались за рамки обычного духовенства, уделяя много сил и времени политике и интригам. Оба пробивались с самых низов, начиная своё восхождение в иерархии со строгого монашества. Оба получили великолепное образование, но считались при этом больше практиками, нежели схоластами. Единственным, пожалуй, отличием, было происхождение. Если Алексий вышел из знатного боярского рода, то Филофей родился в семье бедняков и с детства вынужден был зарабатывать на хлеб и учёбу тяжёлым трудом.

Происхождение, возможно, и стало препятствием взаимопониманию.

Филофей исподлобья посмотрел на Алексия, небрежно перебрал грамоты, лежащие перед ним на столе, заглянул в одну из них, будто освежая память, вновь бросил суровый взгляд на посетителя, потеребил бороду…

– Назначать митрополитов, выдвинутых местным духовенством, у нас не принято, – начал он, наконец. – Покойный Феогност отзывался о тебе наилучшим образом, но он неискушён был в вопросах подобного рода и опирался в своём выборе исключительно на интересы Москвы…

Филофей замолчал на время, изучая, как его слова отразились на викарии. Тот и бровью не повёл, хотя внутри бушевало раздражение. Новый патриарх затянул ту же песню, что и прежний. Напыщенным самодовольным грекам претило поддерживать человека со стороны.

Не прочитав ничего на лице Алексия, патриарх продолжил:

– Мы здесь заботимся, прежде всего, о деле веры. Судьба князей, царей, их государств и уделов нас волнует в ничтожной степени. Ты слишком заражён суетой, что охватила твою страну…

В словах Филофея не проскользнуло ни малейшего сожаления, но и злости или ненависти в них не было.

– И потому решение будет следующим: тебе надлежит остаться в Константинополе до тех пор, пока молитвы, духовное чтение, изучение трудов наших святых братьев не усмирят тебя, не наставят на истинный путь. Через шесть месяцев мы встретимся вновь. Тогда прошение Феогноста и будет рассмотрено…

Алексий сдержанно поклонился и вышел.

Вернувшись в подворье, он первым делом усмирил бешенство продолжительной молитвой. Затем стал размышлять.

Итак, хлопотами ли скомороха или волей самого патриарха, но заветного «Аксиос» ему не услышать самое малое полгода. Так что же, смириться? Потерять ещё полгода? А что станет за это время с Москвой? Что будет с его замыслами?

Нет, нужно срочно что-нибудь предпринять. Вот только что? Привести на престол ещё одного патриарха? Это, пожалуй, было бы перебором. Да и нет никакой уверенности, что следующий священник не затянет ту же самую песню про местных выдвиженцев и их зависимое положение. Чёрт бы побрал этих греков!

***

Встреча с патриархом оставила у Скомороха неприятный осадок. Поначалу всё шло хорошо. Филофей принял гостя на редкость приветливо и выслушал его рассказ с большим вниманием. Возможно, причиной такого расположения были хлопоты сумконош, а быть может и то, что новгородец не просил ничего для себя лично. Он лишь болел душой за начинания Калики, величие которого не оспаривал даже Константинополь, и тосковал по утрате.

Филофей пообещал разобраться с Микифором, которого Скоморох обвинил в предательстве. Но стоило гостю завести речь об Алексии, как патриарх довольно грубо остановил его.

– Когда ты говоришь о том, свидетелем чему являлся, ты говоришь искренне. Но боже тебя упаси лезть в политику. Ничего, кроме сомнительных слухов о московском викарии, ты рассказать не можешь. Ты встречался с ним лично? Вёл какие-нибудь дела? Или, быть может, подслушивал разговоры? Полагаю, что нет. Все твои обвинения – суть домыслы. Домыслы предвзятые и заквашенные на ненависти.

Филофей перевёл дух и добавил примирительно:

– Предоставь нам самим разобраться в достоинствах и недостатках Алексия. Поверь, мы не допустим к пастырской власти человека с грязными помыслами или скверной душой.

Выходя от патриарха, Скоморох чувствовал себя побитым псом. Красивая возможность сорвать замыслы викария с помощью церкви казалась ему навсегда утраченной. Предстояло искать другой путь для мести.

Тут-то он и наткнулся на взгляд заклятого врага. Н-да, Трифон выполнил обещание буквально – патриарх встретился с ним прямо перед приёмом Алексия. Обдав викария взглядом, полным кипящей ненависти, и спешно покинув палаты, Скоморох отправился к нищим приятелям.

Он ожидал застать веселье по случаю удачно завершённого переворота, или добрую пьянку по тому же поводу, но убежище встретило его деловой суетой. Сумконоши возбуждённо спорили, доказывали что-то друг другу. Они явно замышляли новые козни, готовили новую интригу.

– Вы разве не добились своего? – спросил Скоморох, устало присаживаясь на пол.

– Будем выступать против Филофея, – заявил с блеском в глазах Дед. – Да и с императора пора стянуть порфирные сапоги.

Часть Вторая

Запах наживы

Глава IX. Купец

Городец Мещёрский. Апрель 6862 года

Миновал День Гусениц, или как его называли иначе – День Выползания Змей. Весна разгоралась. У православных началась пасхальная неделя, а у лесных народов Канымы. Праздник не из шумных, скорее напротив – неделя покоя. Вплоть до самых земных именин, то есть до сева, природу тревожить было не принято. Вечерами не гуляли, громких разговоров не вели, по дорогам лесным предпочитали не ездить, а коли нужда возникала, шли тихо, словно без спроса по чужой земле пробирались. Даже запахами мещёрцы старались не волновать понапрасну лес. Смолокурни, коптильни, чадящие печи погасли, вонючие дубильные чаны были упрятаны до лета. Запах города, перебивая весеннюю свежесть, мог распугать зверя.

Великий был смысл в обычае народном. В эту пору природа пробуждалась, набиралась сил. Каждый нынешний день будущим богатством оборачивался. Зачем же самих себя разорять от глупого нетерпения?

***

После долгого зимнего затишья первый иноземный гость – большое событие для любого торга. Знающие люди поговаривали, что многое в хитром купеческом деле от зачина зависит. Весь год, мол, может первой сделкой как поповским благословением осенить. Правда, на Мещере и попам, и чужим приметам верили мало, торговали здесь всё больше вещами обыденными, привоз от соседей был невелик, а заморским товаром и вовсе не жили. Но всё же опытный народец лишним знаком брезговать остерегался. Поэтому стражники, что прохаживались вдоль берега, заметив чужой корабль, как-то непроизвольно подтянулись, расправили плечи, глянули друг на друга – достойный ли вид у княжеских порученцев, а, оставшись видом довольны, степенно направились к причалу.

Пришедший с низовий корабль выглядел тростинкой, изжёванной и сплюнутой какой-то чудовищной пастью. Доски на его боках разошлись, ощетинились щепкой, всюду открылись трещины, виднелись дыры, наспех заложенные просмоленной тканью. Один из боков был разворочен почти до самой воды. Прореху закрывал туго набитый чем-то мешок, запертый обломком весла, а целых вёсел по бокам ладьи обнаружилось только четыре из восьми.

– Оно понятно, – решили стражники, – реки совсем недавно очистились, и, видимо, бедолаги ещё застали на Волге ледяные поля, а то и пробивались навстречу плывущим льдинам. Суровые люди, эти первые гости.

Куда менее привычные повреждения можно было увидеть выше. Нос корабля был начисто снесён. На короткой подрубленной щегле нелепым пузырём обвис парус. В самом парусе зияла дыра с обгорелой каймой. Следы огня виднелись и повсюду на досках. Вряд ли парни с огнём не управились.

Тут, – решили стражники, – наверняка не обошлось без дорожных стычек.

Из побитого судна выбрался краснолицый хозяин в коротких сапожках, чёрной просмоленной куртке и необычной для здешних мест тряпичной шапке с полями. Иноземец заметно хромал и часто озирался, будто сомневаясь, что на берег сошёл наконец, а может, и опасаясь кого-то. Медленно ковыляя, он направился к стражникам. С увечьем справлялся кое-как, вероятно получил его в пути, и ещё не приспособился к неудобству. Четверо его помощников выскочили из корабля резво но, едва укрепив ладью, рухнули без сил на берегу. Как у них хватило удачи выгрести вчетвером и без смены против течения, можно было только гадать.

Стражники с уважением смотрели на кораблик, и на людей, и на краснолицего владельца, пока тот не дохромал до них.

– Ярмарок есть в городе вашем? – спросил гость, с усилием подбирая слова.

– Торг что ли? – переспросил один из стражников. – Да, есть. Невеликий, правда.

– Пошлину старосте заплатишь и торгуй, – добавил его товарищ и указал рукой на дорогу, что поднималась к крепости. – Спросишь Лешака, он и есть староста.

Подобрав какую-то палку и опираясь на неё, краснолицый поковылял наверх.

Глава X. Чародей

После нескольких лет непрерывных сражений и походов, Сокол с большим удовольствием наслаждался бездельем. Осень и зима прошли на редкость спокойно для его ремесла. Ничего из ряда вон выходящего не случилось; опасные свечи в колдунских домах не воспалялись, призывая к битвам и подвигам, а мелкие неприятности, какие сами собой находились в любую пору, только обрамляли спокойствие возможностью освежить навыки и размяться.

Правда последние дни чародея стали тревожить непонятные сны. Они не поддавались разгадке, и вообще какому-нибудь осмыслению. Рваные лоскутья видений возникали под утро перед пробуждением, на самой грани яви и сна. Страшные безумные образы появлялись на короткий миг и тут же растворялись, едва успевая царапнуть сознание. Только эти царапины и оставались в памяти, когда ночь отступала, но разгадать по ним суть чародей не сумел.

Вещими снами природа его не наделила, а потому к мрачным видениям Сокол отнёсся как к досадной помехе, мешающей разве что как следует выспаться.

Вурды, казалось бы, тоже свыклись с сытой и беззаботной жизнью. В начале осени ещё тосковали по приключениям, а ближе к зиме вдруг загорелись пристроиться к ремеслу. То ложки резать брались, то посуду лепить. Брали уроки у Рыжего, нанимались в помощники к лесорубам, помогали рыбакам, что заводили невод под лёд в большой полынье напротив Лысого холма. Надолго, однако, нигде не задерживались. Там и сям набирались знаний по верхам и спешили сменить занятие.

По весне же в них вновь стал пробуждаться зуд приключений. Неведомые частицы их естества копили подспудно тайную силу и вдруг оживали разом, подобно почкам на гибких ветвях, что взрываются зеленью листьев.

И вот вурды преобразились. Их взгляды наполнились потаённым смыслом. Сонные днём, они становились весьма деятельными ночью. О чём-то шептались, что-то готовили. Даже шерсть изменила цвет и блеск, как бы приноравливаясь к грядущему перелому судьбы. Сокол в который раз начинал подумывать, а не отселить ли часом загостившуюся парочку. Он даже согласен был поучаствовать в возведении или покупке отдельного дома.

Но днём страсть угасала до едва заметного тления. Чародей и мохнатые приятели пребывали в благодушном покое.

Они молчали втроём, когда неожиданно на улице послышался шум толпы. И на вурдовых лицах заиграли улыбки – вот оно!

Пёс насторожился – тихая чародейская слободка не место для народных гуляний, тем более сейчас, когда город чтит Канымы. Хотя, по правде сказать, и в самый разливной праздник люди заходили сюда только по делу.

Сокол сперва подумал, не несчастье ли приключилось. Не помер ли князь часом. Поспешил открыть дверь. Нет, беды не случилось – рожи у людей сплошь весёлые, возбуждённые.

Впустив несколько мужиков, привёл их в комнату. Те сдержанно вурдам кивнули – привыкли к постояльцам чародеевым в городе, но всё же держались от мохнатых подальше.

– Купец прибыл с грузом редким, – сообщил один из посланцев. – Торговцы наши мещёрские, но в особенности Ондроп с Чунаем просят тебя присмотреться к товару, нет ли подвоха какого. Больно уж необычен он для убогого нашего торга.

– Что за товар? – спросил Сокол. – Меха? Шелка? Железо?

– Груз пахучий, – ответил мужик. – Редкости южные, что по слухам цари да богатеи в еду добавляют. Цена ему немереная, но, говорят, и прибыль подстать затратам.

– Пряности, – понял чародей. – И впрямь необычный товар. Что ж, пожалуй, не откажу купцам в помощи.

Ну вот, ещё одно непыльное дельце для разминки ума нашлось.

Вурды засобирались.

– Вот ведь, что удумали, – проворчал Быстроног. – Еду корешками портить, да листиками всякими. Нет, когда брюхо слабеет, я завсегда коры ивовой пожевать готов. Но чтобы такую дрянь ради удовольствия подкладывать… так и промаешься с брюхом всю жизнь.

– Они ж мертвечину едят, потому и перебивают запах разными снадобьями, – пояснил Власорук.

Ворчание их, однако, не могло скрыть радости. Весна пришла.

***

На мещёрском торгу образовалось сущее столпотворение. Здесь собралась, наверное, половина города. Собственно, торга уже и не было. Вся купля-продажа прикрылась, завсегдатаи столпились у иноземного гостя, что опираясь на палку, расхаживал вдоль своих бочонков с таким беспокойным видом, будто излишнее внимание мещёрцев ему вовсе не на руку.

Поглазеть на иноземцев здешние люди любили. Поглазеть, а особенно послушать. Любопытно же, как там в чужих землях всё обстоит. Последние год-два из дальних гостей только Чунай в их город заглядывал. К нему давно уж привыкли, за своего считали, но послушать всегда любили. На притчи Чуная народ собирался, как на представление скоморошье. А сейчас не слушал никто ханьского купца, все на товар глазели. Да Чунай и сам больше по привычке историю какую-то бормотал. В оба глаза на груз смотрел.

Сокол встал в сторонке, не торопясь объявляться. Сперва хотел присмотреться, послушать, а уж потом за работу браться.

Небольшие бочки, в каких обычно возят недорогое вино, стояли рядком и были наглухо закупорены. Поверх них, в маленьких деревянных коробочках, лежали образцы.

Пряный запах сочился сквозь плотно закрытые крышки, а когда чужеземец приоткрывал то одну, то другую для наглядности, дух пробирал до щекотки в ноздрях. Для Канымы с запретами строгими слишком резким казался запах, но с другой стороны – ведь не вонь какая-нибудь. Благородные пряности. А на их счёт обычаи лесные однозначных толкований не давали.

Сокол без труда различил запахи. Перец, имбирь, другой перец, корица, ладан, гвоздика и ещё одна разновидность перца… множество всяких пряностей. В каждой бочке особая, а бочек полторы дюжины. Богатство несказанное.

Купцы на товар смотрели, словно владыки восточные на чистокровного арабского скакуна, а простой люд и вовсе как на золотую бабу, о которой слух далеко на севере ходит. Из народа, что на торге собрался, кроме Сокола, пожалуй, только Чунаю довелось попробовать некоторые из этих диковин на вкус.

– Чего твой сам не везёт дальше? – спросил Чунай гостя.

– Народу у меня мало осталось, – буркнул тот. – Шестерых потерял, пока от моря до вас добрался. Мачту сломал. Корабль, что решето, дыра на дыре. Да и люди давно на пределе.

Окружающие поохали сочувственно. Только самые прожжённые из купцов между охами прикидывали, нельзя ли чужой бедой воспользоваться.

Лапша привёл полдюжины дружинников. Троих поставил рядом с купцом, чтобы не обидел кто ненароком. Ради такого «зипуна» иные ватаги и на город наскочить осмелятся. А потому Лапша, подумав, и на стенах народу прибавил.

Ондроп и Чунай вертелись рядом с бочками, что лисы возле птичника. Собственно, кроме них на такой товар роток открывать было некому. Местные купцы сроду дальних путешествий не предпринимали. В соседние города местный товар возили, оттуда с чем-то возвращались, а перекупать кораблями, чтобы потом за тридевять земель везти – кишка у них тонка. Да в Мещёрске с таким товаром прежде и не вставал никто. Некому здесь пряности предлагать. В Москве или Нижнем ещё могли бы перекупщики найтись на такую прорву. А здесь даже Чунай с Ондропом не спешили цену спрашивать.

– Кабы мешочек того взять, да мешочек другого, я бы, пожалуй, и подумал, – заявил Ондроп. – На щепотку покупателя всяко найду, не здесь так в Муроме, или Переяславле… А то и в Москву можно наладится. Но по пуду брать, тут совсем иные расчёты…

Чунай закивал часто, подтверждая, что, и ему столько не поднять.

– Всё разом продаю, – отрезал гость. – Гуртом. По мелочи торговать не буду. Не продам здесь, лучше дальше по реке пойду.

– Потопнешь, – заметил кто-то, жалеючи.

– Значит судьба такая, – спокойно ответил гость.

– Ты не спеши, добрый человек, – принялся спорить Ондроп. – Давай и так и эдак обсудим, глядишь, сообразим что-нибудь ко всеобщему согласию.

Народ одобрительно зашумел.

– Соображай, – кивнул гость. – Хоть несколько дней соображай. Но не больше. Частями продавать не буду, а цену разумную предложишь, так подумаю. Но в убыток себе продавать не стану. Лучше потону.

– Может, встречным товаром возьмёшь? – предложил Тарон. – У меня как раз мёд прошлогодний с воском на продажу готов.

– Нет, – гость качнул головой. – Опять с грузом связываться охоты нет. Да и кораблик долго не протянет. За серебро или золото продам.

Он подумал и добавил:

– Ну разве что мехами дорогими могу взять, если серебра не доберёте.

Народ протяжно вздохнул. Дорогие меха в городе видали ещё реже, чем золото.

Пока купцы приценивались, Сокол спустился к пристани. Поговорил со стражниками, что первыми встретили гостей и успели за несколько часов кое-что выведать. Вместе с ними с берега чародей осмотрел потрёпанную ладью, но близко не подходил и прибывших на ладье людей не расспрашивал, не желая открывать им своё любопытство. А четверо корабельников уже малость пришли в себя. Расселись вокруг небольшого костерка и затеяли обед, который состоял из пустой каши да речной воды. На болтающего со стражниками старика утомлённые люди внимания не обратили. Сокол же, постояв немного, вернулся обратно на торг.

Теперь он не стал прятаться за спинами любопытных, а сразу вышел вперёд. Кадомский купец, заметив его, тяжело вздохнул. Видимо, уже отчаялся уговорить упрямого гостя.

– Ну что, чародей, можешь товар проверить? – спросил Ондроп.

Гость при слове «чародей» нахмурился. То ли колдовства не приветствовал, то ли за груз испугался. А может, тайну какую-то раскрыть побоялся.

– А не подпортит товар магия? – спросил он.

– Ну, это ты брось, – отмахнулся Ондроп. – Тут никакой скверной магии вашей, одно доброе волшебство. За Сокола сам князь поручиться может. Да что князь, весь город… Вон хоть у воеводы спроси.

Гость обернулся к Лапше, тот кивнул. Но иноземеца поручительство воеводы не успокоило. Прищурив глаз, он некоторое время смотрел на чародея. Затем неохотно буркнул:

– Что ж, смотри.

Сокол ещё раньше подозрением к чужаку проникся, а на берегу, узнав подробности, утвердился в сомнениях.

И правда, с таким товаром на Мещере делать нечего. Тем более гуртом торговать. Даже на Москве или в Угармане постараться нужно, чтобы отыскать покупателя на целую ладью пряностей. Но Нижний Новгород гость миновал, а до Москвы не добрался. Здесь пристал, на мелком торжке, где иноземный товар перекупали неохотно и уж во всяком случае, не в таких количествах.

Не то подозрительно, что в Мещёрске встал, а то, что большие города пропустил. Вот что самое занимательное. Не на последних же вёрстах он корабль разбил и людей потерял. Здесь нынче спокойно. Значит, нарочно в Нижний не зашёл. Почему?

Сокол присмотрелся к грузу. С разрешения хозяина открыл одну за другой коробочки с образцами. Затем осмотрел бочки. С его способностями бочки можно было и не вскрывать, мёртвое дерево колдовству не помеха.

Подмены не было, это Сокол быстро определил. Никаких катышков мышиных в перце, никакой сосновой коры в корице подмешано не было. Какого-нибудь другого мухлежа он так же не заметил. Бочки наполнял тот самый товар, что лежал в коробочках. Не был груз и подпорчен. Ни водой, ни чарами, ни чем-то ещё. Одним словом, товар был превосходный. За такой в Нижнем или Москве серебра по весу получить можно. Если, конечно, найдётся любитель голову на кон поставить… а где-нибудь в Бремене, пожалуй, и золота по весу отвалят.

Однако подозрение не оставляло Сокола. Гость явно хитрил, и чародей чувствовал это. Он вновь перевёл взгляд на торговца. Того всё больше охватывало беспокойство. Явно не терпится поскорее сбыть груз и удрать. Теряет он от поспешной сделки немало. Половину почти теряет. Странно.

Гость волновался. Народ, затаив дыхание, наблюдал над молчаливым стоянием чародея. А тот не спешил с ответом. Подозрение в подвохе не отпускало его.

Может быть, товар краденый? Это многое бы объяснило в поведении заезжего гостя. Взял разбойничек груз и сбыть поскорее желает. Вон глазки так и бегают… Тут, конечно, при покупке опасность есть на настоящего хозяина нарваться. Но по здешним законам честный купец за разбойника не в ответе. Да и не меченый груз, чтобы запросто доказать кражу. Пересыпать пряности в другие бочки, и всех хлопот.

В который уж раз чародей принялся разглядывать груз. Была одна странность в самих пряностях. Не все они были индийскими или ханьскими. Вот этот перец, именуемый райскими зёрнами, родом из Африки. Да и не только он. А зачем, спрашивается, кружным путём африканские пряности тащить, через две орды, через Русь. Платить на каждой границе, разбойникам подставляться. Куда удобнее генуэзцам продать прямо на побережье.

Впрочем, купеческие пути сродни ветру степному. Как только не носит бедолаг по свету. Бывает, и до соседнего города через полстраны пробираются.

Ондроп теребил бороду, ожидая решения. Денег у него даже на четверть груза не набралось бы. А упускать своего не хотелось. Жадность довлела. Вот кабы чародей подвох обнаружил, так и повод бы нашёлся забыть о наживе, но до тех пор хоть на куски режь…

– Товар отменный, – заявил, наконец, Сокол. – Здесь, правда, его не продать, нужно в большой город ехать, в Москву или в Нижний. В Пскове неплохо заработать можно, да только там сейчас…

Недоговорив, он шагнул в сторону. Советы торговые давать не его дело. На то у купцов своя голова. Чародея пригласили лишь проверить качество. Он проверил, что же ещё?

Сделав ещё один шаг, Сокол вдруг замер. Неведомо откуда пришла тревога. Тошнотой подступила к горлу. Что-то из недавних снов прорвалось наяву. Могильным холодом дыхнуло среди белого дня. Почудилось на короткий миг, будто пропали все люди, что толпились вокруг. И купец пропал, и стражники. А вместо людей расхаживали по торжищу безобразные твари. Да и не торжище вовсе предстало перед ним в наваждении. Земля совсем не вытоптанная, мягкая, с ровными рядами бугорков, заросших высокой травой. Больше на кладбище брошенное похоже.

Увидев бледность на лице чародея, и гость, и местные купцы разом забеспокоились. Не почуял ли он чего напоследок? Кто-то из дружинников уже и к мечу потянулся. Скажет сейчас Сокол, мол, хватай вора, так промедления за ними не будет.

Но нет. В наваждении Сокол не почувствовал даже малейшей связи с пряностями, разбитым кораблём или его хозяином. Быстро отпустило видение, осталась только тревога.

Заметив всеобщее волнение, чародей выставил вперёд ладонь, мол, не вас касается. Успокоил. Только Чунай глаз прищурил, новую загадку узрев. Большим охотником он был до чужих тайн.

А Сокол больше о товаре не думал. Домой бы надо поспешить, лучину опасную проверить, не возгорелась ли, предупреждая о лихе.

– Совет дам всё же, – сказал он на прощание купцам. – По одному не взять вам товар. В складчину берите. Да не на двоих или троих – артель паевую собирайте. И с деньгами не надорвётесь, на чёрный день семьям оставите. Потому как с таким грузом можно запросто и без головы остаться.

– Твой правильно думать, – одобрил Чунай. – Мой готов войти в долю.

– Мысль хорошая, – согласился Ондроп. – Да только за пару дней не соберём мы нужные средства. Тут на один только договор сколько времени уйдёт, а ещё найти надобно людей, обговорить, куда с товаром двигать, да много чего ещё обсудить следует.

– Тут главное кличь кинуть, – встрял кто-то из местных купцов. – А там быстро наберём желающих. Что, господин хороший, подождёшь ещё денька три?

Гость раздумывал долго. Что-то беспокоило его в необходимости ждать.

– Обещаешь, что за три дня соберёте требуемую сумму? – обратился он к Ондропу, которого для простоты признал за вожака купеческой ватаги.

– Обещаю, – заверил тот, не подумав в запарке, осилит ли такое дело.

– Хорошо, – гость устало присел на бочонок и опёрся о палку.

Короткая торговля с лесовиками и их колдуном вымотала его хуже долгого иопасного плавания.

Народ зашумел, обсуждая, кто из мещёрцев решится в долю войти, да у кого средства лежат без проку. Вурды присоединились к спорам, больше мешая, чем подсказывая.

Сокол же, получив несколько монет за работу, поспешил домой. Он почти не сомневался, что обнаружит признаки серьёзной беды. Но ошибся. Опасная лучина даже не тлела. Пёс дремал. А неясное беспокойство только усилилось. Чародей зашёл к Вармалею, к Каване, спросил, может, они заметили что-нибудь необычное. Но колдуны пожимали плечами. Они ровным счётом ничего не почувствовали, и Сокол остался со своими тревогами один на один.

***

Уже к вечеру город разогрелся настолько, что готов был вскипеть. Чунай и Ондроп, однажды решившись, больше не сомневались, и развернули бурную деятельность. Правда поначалу эта деятельность проявлялась лишь в построении замыслов.

Странным образом предприятие двух купцов охватило лихорадкой весь город. Даже далёкие от торговли люди загорелись общим делом. Приводили к Чунаю с Ондропом состоятельных знакомцев, а то и сами в складчину малой монеткой в деле поучаствовать вызывались.

В корчме Байборея только и разговоров было, что о ценах на пряности, о тех или иных случаях, когда знакомые купцы отваживались на дальний поход. Люди обсуждали возможную прибыль, словно уже участвовали в деле, спорили об опасностях, словно уже поступили в купеческую ватагу. Всплывали в разговорах названия стран, городов, о которых до сих пор многие даже не ведали. А тут вдруг всё до мелочей припомнили: какие пошлины где берутся, да какие пути чего сулят; где война застарелая тянется, где мор всё ещё лютует, где чужаков обирают больше обычного, а где и на сук могут вздёрнуть.

– Севером надо идти. Через Псков и Варяжское море. Большая часть пути на русские земли придётся, а меньшая на море. Разбойники хоть тут и там водятся, зато на пошлинах большое облегчение выйдет.

– Эка, сказал! Псков ещё мёртвым стоит. Слыхал, что про Сокола рассказывают? Едва живым ушёл, говорят, оттуда. Да там сейчас ни корабля доброго не отыщешь, ни защиты не получишь от разбойников. Нет, через Польшу сухим путём следует двигаться. Оно, конечно, многим заплатить придётся, зато и дорога короче.

Общенародным выходило предприятие. Кто-то предлагал южный путь, кто-то сомневался и выступал за то, чтобы сбросить всё в ближайшем же крупном городе, мол, пусть и невелика прибыль, зато надёжна. Каждый из купцов свой путь предлагал, но с деньгами не спешил расставаться.

Загорелись, ослеплённые возможной наживой и простые горожане.

– Подумать только! – восхищался кузнец. – Если я, скажем, дом заложу с кузницей, то по возвращении три дома купить смогу и три кузни в придачу…

– Не лез бы ты не в своё дело, мил человек, – осаживал его товарищ. – На кой ляд тебе три кузни?

– Ну, это я для примера.

– Ты для примера подумай, где твоя жена с ребятишками жить будут, если ты голову сложишь дорогой. Торговля – это ведь о двух концах палка. Тебе ондропова удача глаза застилает, а ты лучше Палмея вспомни. Куда как осмотрительный был человек, а и тот сгинул.

– Ну, так с Ондропом же и пойдём, да с удачей его. Зато если вернёмся, потом ни в чём отказа не будет. Заживём, как князья…

– Дурень ты… – знакомец постукал пальцем по лбу.

Но таких рассудительных и осторожных было сейчас явное меньшинство.

Глава XI. Ромка

Из всего города пожалуй только Рыжий не принимал в суматохе никакого участия. К торговле он был равнодушен, а заразить ушлого парня всеобщей лихорадкой было не так-то просто.

На следующий после прибытия иноземца день, когда народ потянулся кто на торг, кто к Байборею в корчму, чтобы за пивом продолжить споры, Рыжий спокойно возился с Данькой, приучая того к дедовскому мастерству. Лепили из глины козочку и птичку. На что-то большее двухлетний мальчуган пока не годился.

А вот отцовское шальное ремесло Рыжий сыну прививать не желал. И не потому что мал тот годами – время быстро летит. Но возникло вдруг у него неприятие одной только мысли, что сын по стопам отцовским пойдёт. Спору нет, весело он время проводил в лихих набегах, но вот на сына примерить не получалось. Пусть лучше с глиной возится, в самый раз занятие.

Настя с удовольствием наблюдала за их вознёй. На чужой стороне она освоилась быстро. В Москве приходилось среди изгоев жить, привыкла неприметной оставаться. А здесь ходила свободно и даже косого взгляда не поймала ни разу. С Рыжим душа в душу жили, сын подрастал. Большего молодая женщина и не желала.

Правда, зная за мужем неусидчивую его природу, догадывалась, что тот когда-нибудь не выдержит и выпорхнет на вольный свой промысел.

Поэтому услышав робкий стук в дверь, Настя даже не усомнилась в причинах. Вздохнула, и впустила гостя.

Гостем оказался Ондроп. Поприветствовав семейство, уселся на предложенной лавке.

– Дело у меня к тебе, – сходу начал он. – Сокол посоветовал обратиться, сказал, что лучше тебя не найти человека.

– Слепить чего надо? – ухмыльнулся Рыжий.

– Чего слепить? – не сразу понял купец, но, увидев в руках мальчонки неказистого жаворонка, махнул рукой. – Нет, этого добра мне не надо. Артель мы собираем, слышал, наверное? Посоветовались и решили тебя позвать. Денег-то соберём, пожалуй, да и в удальцах недостатка нет. Но вот как бы всё устроить половчее, тут светлая голова нужна. Вроде твоей.

– Да ты что? – воскликнул хозяин. – Одна она у меня, голова-то. Сейчас весь город только и говорит, что о товаре заморском. А через день другой все ватаги на сто вёрст вокруг слюной изойдут от такого зипуна. Гиблое дело. Брось, Ондроп, эту затею, послушай доброго совета. Пусть залётный гость сам выбирается со своим грузом. Вот увидишь, через неделю за бесценок отдать будет готов.

Рыжий, размышляя, помял комок глины.

– Выкупить груз не задача, – добавил он. – Куда труднее будет вытащить его из Мещеры.

– Потому к тебе и обратился, – купец улыбнулся. – Ты же тёртый калач, откуда угодно выскользнешь. Хоть из пекла самого. А мы не обидим, за хлопоты долю положим.

Рыжий как-то затравленно взглянул на Настю. Потупился.

– Отошёл я от дел, Ондроп. Семья у меня теперь. Неохота мне от неё никуда уходить. Тем более, в опасные дела лезть. Когда один куковал, так только в охотку страсти эти были, а теперь…

Рыжий вздохнул. Но слишком тоскливо для твёрдого и решительного отказа вздохнул, и потому купец тут же принялся дожимать.

– А ты не спеши с ответом-то, ты подумай. Не каждый день такое дело подворачивается. Жаль своё упускать-то. Тут ведь даже не вдвое прибыль обещает быть…

– Подумать мне надо, Ондроп, это верно, – согласился Рыжий. – Ты иди, пожалуй. Я завтра ответ дам. Да и заказ срочный сперва выполнить нужно. Корчаги под мёд и воск для Тарона слепить. А уж тогда поглядим, может, и над твоим вопросом покумекаю.

– Это же сколько времени ты на корчаги свои положишь?

– А сколько надо, столько и положу, – огрызнулся Рыжий. – Не хочешь ждать, ищи другого дурака, кто груз повезёт.

Как только купец вышел, Рыжий виновато взглянул на Настю.

– Уже надумал? – усмехнулась она. – Вижу, что надумал. По волюшке скучаешь?

– Не обойтись им без меня. Пропадут ни за что, – попытался обосновать тот своё решение, хотя и сам понимал, что звучит это малоубедительно.

Они замолчали. Данька долепил птицу и протянул отцу. Тот поправил немного шею, прищипнул крылышки и вернул поделку сынишке. Сделал это, не думая, как бы само собой. Сам же то и дело косился на Настю.

Схватив жаворонка, Данька побежал к матушке похвастать работой.

– Да чего там, – вздохнула Настя, сажая сына на колени. – Весь город с ума сошёл, где уж тебе в стороне оставаться.

Рыжий молча обнял жену и сына. Так и просидели они весь вечер, то ли прощаясь, то ли подбадривая друг друга.

Эх, повезло ему с Настей.

***

На счёт лиходеев Рыжий оказался прав. В городе уже через день во множестве отирались подозрительные мужики не из местных, и без какого-либо явного дела. Их до поры не трогали, ибо не было к тому серьёзных оснований, но всячески избегали.

Рыжий разыскал Ондропа с Чунаем в корчме Байборея. Лицо кадомского купца расплылось улыбкой, но Рыжий сразу его остудил, условие выставив.

– Возьмусь за работу только если всё по-моему делать будете, – заявил он. – Не то и разбитого горшка на успех не поставлю, а уж своей головы тем паче.

Ондроп принялся было возражать, выставлять надуманные оговорки, беспокоиться о собственном месте в деле. Чунай же молчал, привычно пряча улыбку. Его подобное верховенство в искушение давно не вводило.

– Нет, нет и нет, – оборвал Рыжий стенания Ондропа. – Либо выполнять будешь безропотно всё, что я накажу, либо без меня обойдётесь. Впрочем, роптать можешь сколько угодно, но так, чтобы другие не слышали.

Взглянув на ханьского подельника, и получив в ответ равнодушное пожатие плечами, Ондроп сдался.

– Теперь о главном, – Рыжий напустил на себя серьёзный вид. – Сколько тот иноземец за груз запросил?

Выслушав ответ, он почесал ухо.

– Н-да. Многовато. Надо бы ещё малость сбавить.

– Куда там, – отмахнулся Ондроп. – Бараном упёрся гость. И слышать больше не желает о скидке.

– Повидаюсь с ним, – хмыкнул Рыжий. – Авось уговорю…

Он встал.

– Вы здесь ждите, а я мигом.

Чужестранец заметно волновался. Не по себе ему было с таким богатством в незнакомом городе торчать. Даже стражники княжеские не казались надёжной защитой. Но, выслушав предложение, сбавлять цену наотрез отказался.

– Подумай вот о чём, – протянул Рыжий. – Ты с выручкой такой далеко не уйдёшь. Сейчас за тобой неплохо присматривают, а как серебро блеснёт, у многих разум от соблазна помутится. Уж будь уверен.

Он показал на корабль и добавил:

– А на развалине своей только рыбу пузырями распугаешь, когда тонуть начнёшь. Нет тебе по реке пути. Но и сушей далеко не уйдёшь лесами нашими, да с ногой увечной. У нас, бывало, и дружины до косточек обгладывали, не то, что путника одинокого.

Вывалив все страхи, которые и без того укоренились в душе гостя, Рыжий подождал, пока волнение собеседника не обозначилось дальнейшим покраснением лица, и предложил:

– Давай договоримся. Ты цену сбавишь, ну скажем на четверть. А я тебе помогу из города незаметно утечь. До московских земель провожу, там уж сам выберешься. И в Москве подскажу к кому обратиться, чтобы к немецкому или италийскому кораблю пристать. С ними тебе спокойнее будет до родины добираться.

Отставив палку, гость погладил больную ногу. Задумался. А потом обречёно кивнул.

Весьма довольный собой Рыжий вернулся в корчму.

– Ну, в общем так, – объявил он купцам. – Цену иноземец скинул. На четверть.

Получив свою долю уважительных и признательных взглядов, он перешёл к делу.

– Теперь вот что… Работы много предстоит, а времени совсем ничего. Одному мне всё не осилить. Посему на вас ляжет сбор средств. Сроку вам на это два дня. Ищите купцов, богатеев, кого хотите, дело ваше. А я займусь подготовкой и подбором людей. Абы кого набирать не буду. Каждый человек полезен должен быть.

Купцы против такого разделения возражать не стали, потому Рыжий продолжил:

– Ладью возьмём твою, Ондроп. Из людей корабельных оставим, какие мне покажутся, остальные пусть дома тебя дожидаются.

Купец открыл было рот, чтобы возразить, но Рыжий коротким взглядом заткнул его, затем поднял палец.

– Пойдём с грузом в Краков, – объявил он так торжественно, словно до него об этом городе никто не слышал. – Набираем пару десятков людей в охрану и на вёсла. Считая нас и ещё кое-кого, двадцать пять человек будет. Каждому кладём по паю. Итого двадцать пять паёв на тех, кто головой за успех отвечать будет. Семьдесят пять паёв поделим на тех, кто серебром вложится в товар или в расходы дорожные.

– Справедливо, – согласился Ондроп и взглянул на Чуная.

Тот кивнул.

– Стало быть, за работу, – Рыжий хлопнул ладонью. – Встречаемся здесь послезавтра и составляем грамоту.

Расставшись с купцами, он первым делом отправился к Соколу. Заручиться помощью чародея, его молодого товарища Тарко и вурдов он посчитал половиной дела. Сколько уж им пришлось пережить вместе, из скольких опасностей без потерь выбраться.

Вурдов уговаривать не пришлось. Они сорвались, как спущенные с тетивы стрелы. Слишком долго продолжалась спячка. Застоялась кровь. Так что, едва заслышав о походе, мохнатые приятели принялись нарочито бренчать разнообразными крюками, ножами, путаться в верёвках, всячески показывая готовность выйти хоть прямо сейчас.

Сокол же даже слушать не стал. Отказался, сославшись на обещание быть на свадьбе Бориса в Нижнем. Рыжий и так и эдак уговаривал, напомнил, что всегда по первой же просьбе помогал чародею в его делах. На это Сокол отвечал, что и он готов помочь, но в дальнее плаванье не пойдёт.

Так и не уломав старика, расстроенный Рыжий вышел за дверь. Раздалось ржание, и одолженная у Лапши лошадь унесла его в неизвестность.

Тем временем народ, прослышав о найме, принялся разыскивать Рыжего по всему городу. Но того и след простыл. Люди метались от корчмы к торгу и обратно, пока кто-то не предложил нагрянуть к виновнику прямо в логово. Дом осадили и долго галдели. Наконец, вышла Настя и, обругав всех за шум, сообщила, что муж уехал в Елатьму и будет только завтра.

Около сотни человек разошлись по посадам стайками, на ходу обсуждая, по каким достоинствам намерен Рыжий отбирать счастливчиков. Одни напирали на силу и умение владеть оружием, другие полагали, что ушлый земляк по себе станет ватагу собирать. То есть, прежде всего, хитрых и умных пригласит.

Всё это брожение случилось к большому огорчению Тарона, который как раз теперь затеял набирать людей для своей новенькой ладьи. К нему никто не шёл, все надеялись попасть на сказочный корабль с пряностями.

Глава XII. Тарко

Тарко и Вияна ехали верхом бок обок и беспечно болтали, словно над тропой не нависали вековые деревья муромского леса, способного поглотить бесследно любого прохожего.

Четыре года – вполне достаточный срок, чтобы убедиться в серьёзности чувств. Так полагал Тарко. Отец Вияны, старый князь Ук, думал иначе. С тех пор когда, встретив друг друга в Муроме, они едва не перешли грань прежних дружеских отношений, и какое-то чудо, а может проклятье уберегло молодых людей от безумства любви, князь старался держать свою дочь подальше от юноши. Нет, с его уст не слетели слова отказа, он даже не слишком показывал недовольство, но Вияна последние четыре года неизменно отсылалась отцом в другую от парня сторону, а их редкие встречи проходили на глазах множества людей, когда приходилось взвешивать каждое слово.

Тарко казалось, что старый князь перегибает палку.

Но он понимал, в конечном итоге всё зависело от решения девушки. А как раз она-то и не стремилась внести ясность в их отношения. Уклончивость и двусмысленность стали её постоянными спутниками. Сколько уж раз превратно истолкованное слово вызывало у него смятение и бросало в смертельно опасные приключения. Он не совершал подвигов во имя девушки, как полагали его друзья, скорее пытался забить чувством опасности невыносимую боль.

Неизвестность терзала юношу все эти годы. Он готов был принять любой ответ, лишь бы не изводить себя метанием от надежды к отчаянию.

И вот они оказались вдвоём. Поездка к брату Вияны Варунку в лесную глушь, где тот поселился с недавних пор, позволила им остаться наедине. Отправленный с ними Ворот простудился, слёг и остался на время у княжича.

Казалось бы, вот он – случай. Но Тарко вдруг оробел. За всю дорогу он так и не смог выдавить из себя прямого вопроса. Страх окончательного крушения надежды оказался сильнее недавних терзаний неизвестности.

Они болтали о каких-то незначительных пустяках. Обсуждали отшельничество Варунка, и мнение на сей счёт старого князя. Вспоминали прежние времена, избегая, однако, касаться всего, что случилось между ними в Муроме. Говорили о битвах, походах и прочей ерунде…

Конец пути близился. Городские стены уже пару раз возникали перед глазами, когда лошадки взбирались на холм, а главный вопрос так и не прозвучал. Углубившись в себя и проклиная собственную слабость, Тарко всё чаще отвечал невпопад.

– Ты не слушаешь меня? – заметила девушка. – Что-то случилось?

Накопленные за четыре года страдания и сомнения прорвались протяжным вздохом. Внутренности завязались узлами страха. А затем хлынули слова.

– Не вынесу я больше этих мучений. День за днём, год за годом только и делаю, что жду. Получаю отговорки, ловлю какие-то намёки. Я устал, понимаешь?

Вияна покраснела. Остановила коня.

– О чём ты? – её голос звучал удивлённо.

Это было притворство. Она, конечно, догадалась, что именно волновало Тарко, но оставила ему возможность сделать шаг назад. Свести всё к беспричинному раздражению, какое порой возникает у каждого.

– О нас. Я говорю только о нас. И я бы хотел, наконец, услышать твёрдый ответ.

– Не напирай так, прошу тебя…

Она замолчала. Они уже въезжали в Мещёрск.

Город встретил их гамом сотен людей. Народ бродил по посаду и возбуждённо обсуждал новости.

Вияна охнула и, молча кивнув Тарко, помчалась в крепость. Беспокойство за отца стало удобным поводом избежать объяснений.

Тарко спешился и стоял посреди улицы с каменным лицом, переживая очередное крушение, пока людской шум не захватил его и не заставил вернуться в настоящее.

Взглянув на весёлые лица, Тарко понял, что Вияна волновалась напрасно.

– Что случилось? – спросил он знакомого горожанина.

– Наши за сокровищем собрались, – с охотой ответил тот. – Ромка людей лихих набирает. Между прочим, о тебе он особо спрашивал.

Вот кстати. Испытанное средство заглушить тоску.

Глава XIII. Артель

Богатеев в Мещёрске нашлось немного. Хоть хромой иноземец и сбавил цену, а набрать нужную сумму не получалось. До поздней ночи Ондроп с Чунаем людей обходили, но без толку. Выручил старый Ук. Узнав, что серебра сколько надо не набирается, пообещал покрыть недостачу. Утром в корчму заявился Лапша и, грохнув тяжёлым узлом по столешнице, разбудил спящих тут же головами на локтях купцов.

– Всю прибыль, какая будет, князь на оборону пустить решил. Обветшала крепость, починки требует.

Купцы глаза протёрли, оживились. Взялись подсчитывать наличность.

Лапша, заказав пива, уселся рядом. Обычно по утрам корчма пустовала, но теперь народ зачастил сюда в поисках новостей.

Первым после воеводы появился Тарко.

– Ромку не видели? – спросил он сидящих. – Говорят, искал он меня.

Купцы отмахнулись, занятые подсчётами. Лапша пожал плечами. Тарко сел рядом с воеводой и задремал, поднимая голову на каждый скрип двери. За час с небольшим народу набилось изрядно. Большинство, как и Тарко, искали Рыжего.

Лёгок на помине, подоспел и Ромка. Из Елатьмы он вернулся не один. В корчму с ним вошёл бородатый парень, одетый в балахон из некрашеной толстины. Купцы узнали молодого волхва, который в прошлом году участвовал в битве с Мстителем.

– Вот, Ушан, с нами пойдёт, – заявил Рыжий. – Как у вас?

– Собрали, – радостно заверил Ондроп. – Сколько надо собрали. Можно начинать.

– Отлично.

Он отозвал Тарко и Ушана в сторону. Втроём они о чём-то переговорили, после чего оба товарища Рыжего вышли, а сам он вернулся к купцам.

Весть о том, что дело сдвинулось, облетела город за какой-нибудь час. Скоро в корчме было не протолкнуться от людей. Одних только пайщиков собралось две дюжины, а любопытные, да те, что надеялись попасть в наём, попросту не поместились в заведении. С подачи Рыжего составили грамоту. Неграмотным прочли вслух. Пригласив в свидетели Байборея и Лапшу, скрепили подписями.

Вывалив из корчмы, шумящей толпой поспешили на торг. Иноземец совсем измаялся в ожидании, пока неторопливые, как ему казалось, лесовики соберутся с покупкой. Видимо, своим помощникам он не вполне доверял, и отлучался от груза только по крайней нужде. Так и жил на торгу все эти дни. Завидев толпу, понял, что освобождение близится, вздохнул облегчённо и впервые за всё время улыбнулся.

Серебро пересчитали прилюдно. Передали гостю. Тот немедля расплатился с подручными, свалил остальное в заплечный мешок.

Корабль свой побитый так и бросил догнивать на берегу. Даже уцелевшие снасти продать не попытался.

– Берите, кому что нужно, – махнул он рукой.

Пряности перенесли в дом Рыжего. Добровольцев тащить бочки искать не пришлось. Каждый норовил прикоснуться к драгоценному грузу, словно убогий к святым мощам. Верили, что начатое великое дело каждому из них удачу принесёт. И бочки несли, подобно ковчежцам в церковном шествии. Бережно и торжественно. Возле самого дома Рыжий было заикнулся об оплате за труды носильщиков, но на него зашикали, как на святотатца.

Разместив груз в подполе и оставив его под тайным надзором вурдов, Рыжий повёл толпу к Байборею обмывать сделку. Сюда же люди привели хромого купца и всех его корабельников. Теперь, когда между ними не стояли деньги и торговые споры, к гостям подобрели. Принялись рассказывать о себе, расспрашивать иноземцев. Те, хоть и освободились от спуда пряностей, говорили неохотно и всё больше о пустяках. Да и язык поначалу иноземцам давался с трудом по причине незнания, а затем уж так набрались, что и сами друг друга едва понимали.

Бывший хозяин груза выпивал осторожно, то и дело косясь на Рыжего.

Тот про обещание не забыл.

– Пошли, – сказал он купцу, как только за окнами стемнело, а гулящий народ достиг той степени общения, когда галдел не слушая друг друга.

Под шум пьянки они прошмыгнули на хозяйскую половину. Там уже поджидала дочка Байборея Тоска. Она вывела беглецов задним двором на соседнюю улочку.

– Быстрее! За мной! – шепнул Рыжий.

Он потащил купца в закоулок, что заканчивался небольшим овражком, отгороженным плетнём. Быстро у хромого не получилось, но за плетень он отскочить успел, прежде чем в переулке показался незнакомый парень.

Он ступал медленно, то и дело оглядываясь по сторонам. Но убежище, присмотренное Рыжим загодя, надёжно укрывало от чужих глаз.

Скоро ужами в овраг проскользнули вурды.

– Два человека возле корчмы вертелись. Не здешние, – доложил Власорук и кивнул на парня. – Этот один из них.

– Может, его того? – Быстроног стукнул себя кулаком по макушке.

Рыжий подумал и решил, что не стоит.

– Ушан отвлечёт их. А вы лучше возвращайтесь к дому и присмотрите за грузом.

Он сейчас не столько опасался за пряности, сколько за жену и сына.

Так ничего и не высмотрев в темноте, чужак убрался восвояси. С противоположенной стороны корчмы послышался короткий вскрик – молодой волхв взялся за дело.

– Пора! – шепнул Рыжий купцу, и повёл его овражком к окраине города.

Тарко поджидал их на опушке, держа в поводу трёх лошадей.

Особыми тропками не пользовались, но благодаря знаниям Тарко и в особенности одолженным у овд лошадкам, даже по ночной дороге скакали, словно под ярким солнцем. Уже к полудню миновали Чёрный лес и вышли к московским пределам. Там и расстались.

– Ну, вот, – заявил Рыжий. – От известных опасностей мы тебя избавили.

Он вздохнул. Сокол накануне поделился с ним подозрениями, какие возникли во время досмотра груза, а потому Рыжий добавил:

– Если не утаил ты от нас ещё чего-нибудь важного…

Иноземец нахмурился, хотел было что-то сказать, но потом передумал.

– Спросишь немца, что Бергом зовут, – напутствовал Рыжий. – Скажешь ему, мол, Камчук прислал. Он меня под этим именем помнит. Попросишь, чтобы к поезду тебя пристроил или к кораблю. Монетку за хлопоты дашь. Но кроме купца этого, никому обо мне не проговорись. Не только приятелей я в Москве оставил. Неприятелей, пожалуй, больше будет.

Гость поблагодарил, попрощался, по иноземному обычаю пожав людям руки.

***

Вернувшись в город, Рыжий с удвоенным рвением взялся за подготовку похода. Он осматривал корабль Ондропа, указывал, что следует починить, докупал снаряжение, провизию, сколачивал ватагу. Кроме того, успевал одним глазом присматривать за грузом, другим – за ошивающимися в городе подозрительными парнями. Он не досыпал, почти не видел семьи, но справлялся вполне.

В заведении Байборея, давно превращённом в сосредоточие всего предприятия, он устраивал смотр наёмникам. Два десятка людей отбирал из сотни желающих. Самых лучших отбирал. Многие из дружины княжеской хотели с купцами уйти, но на этот раз Ук проявил твёрдость, строго настрого запретил Лапше своих воинов отпускать. Так что отбор шёл из ополченцев, из которовских бойцов, из купеческих охранников, хороших охотников… С каждым Рыжий подолгу разговаривал, выясняя, кто и на что годится. Большинству отказывал. Возьмись за дело кто другой, обид было бы не избежать. Но Рыжий умудрялся отказывать так, что не прошедшие отбора оставались друзьями и зла не таили.

В корчму устало ввалился Тарон. Заказал пива и, присев возле Рыжего, стал угрюмо потягивать из кружки. Дело у него совсем зависло из-за лихорадки всеобщей. Никто на обычное судно идти не желал, хотя плату Тарон предлагал не меньше артельщиков.

– Вот же как не вовремя вы со своими пряностями вылезли, – сетовал он. – Мне спешить надобно. Когда молодой мёд пойдёт, кому мой товар нужен будет? Я же не зря тебя с корчагами торопил, а тут вон какая задержка вышла…

– Посуду завтра можешь забрать, просохла уже, – Рыжий вдруг подмигнул купцу. – Что до людей, уступлю, пожалуй, по старой дружбе несколько человек. Всех мне всё одно не взять.

Отойдя в сторонку, он переговорил с парнями, которых только что отобрал для себя. К удивлению обитателей корчмы, уговорил быстро. Те собрались и отправились вместе с обрадованным купцом.

Заглядывал в корчму и Сокол. От своего обещания он не отказался. Помогал, чем умел. Переговорив с Рыжим, сходил куда-то вверх по Оке. Когда вернулся, долго шептался с Ушаном.

Памятуя о подозрениях чародея, Рыжий решил расспросить иноземных корабельников. Те после ухода хозяина пропивали заработанное серебро с такой спешкой, будто боялись, что его вот-вот отберут. Но, несмотря на страхи, все четверо как воды в рот набрали. Даже крепкая брага языков их не развязала.

А следующим утром трое из них вовсе ушли из города.

Раздумывать о причинах такого молчания и поспешного бегства времени у Рыжего не нашлось. Дело близилось к завершению. Корабль готов к отплытию, ватага понемногу собралась.

Не всех новобранцев Рыжий показал Ондропу с Чунаем.

– Для шестерых у меня особое дело будет, – объявил он. – Лучше, чтобы пока не знал про них никто.

– Что за дело? – спросил Ондроп.

– Тайное, – пояснил Рыжий. – Не думаешь ли ты, что мы двумя дюжинами охраны от любого лиха убережёмся? Шайки иногда и по несколько сотен встречаются. Тут и княжеские мечники не спасут.

– Ладно, делай, как знаешь, – буркнул купец.

– Золотые слова, – хмыкнул Рыжий.

Чунай улыбался.

Глава XIV. Поход

Наконец, начальники решили, что сделано достаточно. Стараясь избежать лишнего шума, отплытие назначили на раннее утро. Куда там! Город прознал, и с рассветом, к большому неудовольствию Ондропа, на берегу собралась внушительная толпа.

Купеческую ватагу провожали, словно отборную дружину на решающую битву. Всем вместе и каждому в отдельности желали успехов, подбадривали тычками и хлопками в спины. Люди и вурды один за другим поднялись на корабль. Не было только самого Рыжего и нескольких парней, каких он отрядил для тайного дела.

Ондроп всё больше беспокоился.

Неожиданно на корабль поднялся Сокол.

– И ты с нами?! – обрадовались купцы.

– Нет, – ответил Сокол. – Провожу немного и вернусь.

– Жаль, – вздохнул Ондроп. – А Ромку не видел?

– Вон он, – указал Сокол на соседнюю ладью.

Оказывается, Рыжий перед отходом решил проведать Тарона. Взглянул на свои корчаги, спросил купца, доволен ли тот работой, и поспешил на корабль Ондропа.

Теперь, не считая Сокола, здесь собрались шестнадцать человек и два вурда.

– Где остальные? – вновь обеспокоился Ондроп.

– Я отправил их вперёд, – пояснил Рыжий. – К вечеру встретимся.

Кадомского купца не успокаивали сейчас никакие заверения. Он пребывал в том состоянии, какое обычно возникало у него перед опасным предприятием. В состоянии, близком к помешательству.

Тем временем вурды разглядывали провожающих.

– Вон та рожа мне совсем незнакома, – заметил Власорук, показывая в толпу. – Не встречал я его в Мещёрске.

– Сущий головорез, – подтвердил Быстроног. – Не иначе, шайка какая-то о выходе нашем пронюхала. Ох, чую, будет сшибка! Ещё до полудня будет.

Вурды зловеще играли ножами. Ондроп по-прежнему хмурился, Чунай, как всегда, хранил спокойствие. Рыжий улыбался, взглядом отыскивая в толпе Настю. Сокол шептался о чём-то с Ушаном. Тарко дремал. Все прочие сели на вёсла.

– Ну с богом, – напутствовал Рыжий.

Настя провожать не пришла. И хотя он сам попросил её остаться дома, неприятный осадок на душе остался.

Добровольцы из горожан спихнули корабль в воду, он развернулся, и, вспоров вёслами гладь, неспешно двинулся против течения.

***

Парус не ставили – с самого рассвета даже намёка на ветер не появилось. Ока отражала небо без малейшего искажения. Казалось, она застыла, передумав куда-нибудь течь. Лишь вдоль берегов подтопленные деревья и кусты нарушали совершенную гладь разводами, и река там еле слышно журчала.

Гребцы старались класть вёсла мягче, не тревожа понапрасну серебристую поверхность реки. Их рабочая песня звучала приглушённо, вполголоса. Остальные молчали. Вглядываясь в побелённые туманом берега, размышляли о предстоящем походе. Никто не надеялся на лёгкую прогулку. И всё же, созерцая умиротворённую природу, трудно было уверовать в грядущие опасности.

Они отошли от города не дальше десяти вёрст, когда начались неприятности. Среди деревьев на мещёрской стороне показались люди. Они тащили к берегу узкие и длинные лодки и отчаянно ругались. Видимо, разбойники проворонили корабль и теперь вместо того, чтобы выйти наперерез, им предстояло догонять добычу…

– Ходу! – распорядился Рыжий. – Налечь на вёсла!

Всё же неплохую ватажку он собрал. Спокойно, без суеты люди разобрались по местам. Свободные от вёсельной работы достали луки, натянули тетиву, вурды вновь принялись вертеть ножи. Излишне возбуждён был только Ондроп, но он правил кораблём и был слишком занят этим, чтобы нарушить общее настроение.

Лодки разбойников плюхнулись в воду и шустро устремились в погоню. Выстрелив первым, Тарко подранил одного из лиходеев. Тот вывалился из лодки, но пользуясь близостью берега, спасся. Не имеющий по причине безветрия работы парусный старшина Лоч также взялся за лук.

Преследователей жиденькая стрельба не напугала. Сидящие на носу достали щиты и прикрыли гребцов. Узкие лодки рыскали по сторонам от неслаженной их работы, но быстро настигали корабль.

Тарко попытался выцелить разбойника, поймав миг, когда лодка забирает в сторону, и щит не может прикрыть всех.

– Не трать понапрасну стрелы, – остановил юношу Сокол и показал кивком на Ушана.

Тот притащил на корму большую корзину. Вурды через плечо волхва наблюдали, как он осторожно снял плетёную крышку, переложил на настил лежащую сверху траву. Мохнатые приятели надеялись обнаружить что-то особенное, несущее погибель врагу, и немало удивились, увидев под травой обыкновенные листья. Большие мясистые, похожие очертанием на листья кувшинки, но размером с добрый лопух.

– Хм, – произнёс Власорук. – Разве что они ядовитые и осталось только изловить негодяев, да затолкать по куску в каждую глотку.

Ушан перегнулся через край и, погрузив ладонь в воду, пустил лист в плаванье. Его понесло течением навстречу разбойникам. Молодой волхв принялся пускать свои странные плывуны один за другим. Стайка зелёных листьев хорошо различалась на водной глади. Зелёных? Нет. Листья желтели на глазах, их края подсыхали, съёживались, заворачивались внутрь.

– Вот же осень какая образовалась, – заметил вполголоса Быстроног.

Неожиданно лист, что опущен был первым, резко ушёл под воду, словно его цапнула из глубины огромная рыбина. Поначалу на этом месте расходилась только обыкновенная рябь, но вдруг вода двинулась, закружилась всё быстрее и быстрее и, наконец, превратилась в мощную заверть.

Как раз в это время к водовороту приблизилась передовая лодка. Она будто наскочила на отмель. Дёрнулась так, что сидящий на носу человек вывалился вместе со щитом. Этим не преминул воспользоваться Тарко. Он начал бегло стрелять по гребцам, пока уцелевшие не побросали вёсла, а лодку не потащило течением назад.

Жухлые листья исчезали под водой один за одним, и скоро вся стремнина покрылась оспинками водоворотов. Разбойничьи лодки устроили посреди реки настоящий танец. Утянуть их в глубину завертям было не по силам, однако лиходеи оказались теперь беззащитны перед луками.

К Тарко присоединились все, кто мог стрелять.

Разбойники дрогнули. Кто-то в отчаянии прыгал в воду и спасался вплавь, другие принялись грести в обратную сторону, чтобы оказаться подальше от губительных стрел и чародейских ловушек.

– Чего-то подобного нам не хватало в стычке с серой ордой, – заметил Сокол. – Позволь взглянуть?

– Просто надо было позвать меня, – улыбнулся Ушан, протягивая один из чудесных листьев.

– Хитро! – оценил Сокол, осмотрев волховское оружие. – Но большой корабль такая заверть не остановит. Пожалуй, я смог бы кое-что добавить к твоей ворожбе. Хм. Может получиться занятно.

– Валяй! – согласился Ушан.

Первую в дороге победу народ встретил ликованием. Доброе начало, добрый знак. Взаимные поздравления и похлопывания по плечам могли продолжаться до вечера. Однако Рыжий слегка остудил всеобщий пыл.

– Невелика честь – деревенщину одолеть, – заявил он. – Дальше по Оке места глухие. Там на островах опытные душегубы сидят. Их зеленью и круговертью не напугаешь. Да и не прозевают они ладью, навстречу выйдут.

Так и произошло. Едва корабль приблизился к цепочке заросших островов, как оттуда наперерез путникам выскочило несколько лодок. Они быстро приближались – им не требовалось бороться с течением.

Сокол подпустил тумана. Немного. Но дымка легла между добычей и охотниками, позволив первой выиграть время.

– Левее бери! – шепнул Рыжий Ондропу. – Вон в тот рукав поворачивай.

Сам же поспешил вперёд. Улёгся на нос и стал похож на вырезанного из дерева хранителя, какого ставят на иных кораблях побогаче.

Ока в этом месте раздавалась вширь, разбивалась на множество рукавов, проранов, стариц, в неё впадали речушки помельче. Всё это образовывало настоящую паутину путей, потеряться в которых труда не составило бы. Течение ослабло и утратило единое направление. В иных протоках вода шла вспять.

Используя частые излучины, Рыжий надеялся укрыться среди островков. Действительно, пару раз разбойники упускали ладью из виду, брали не то направление, а потом вынуждены были возвращаться. В результате напрасных метаний они растеряли преимущества, как внезапности, так и выгодного расположения. Теперь Ушан мог бы потопить их, как тех первых с помощью суводных листьев. Но молодой волхв не решился израсходовать все запасы в первый же день.

Глаза Рыжего превратились в щёлки, он всматривался в заросли, пытаясь угадать нужное направление. Именно угадать, поскольку осмыслению этот лабиринт не поддавался. Велика была опасность тяжёлому кораблю сесть на мель или застрять в узком проране и стать лёгкой добычей преследователей. Потому Рыжий требовал от кадомского купца беспрекословного подчинения. Он всякий раз угадывал спасительный поворот, а у Ондропа не оставалось времени на сомнения и расспросы. Он едва успевал перекладывать ладью с бока на бок, чтобы не задеть корягу и не сесть на мель.

Вёсла часто чиркали по полузатопленным кустам, ладья несколько раз задевала дно, но пока всё обходилось благополучно.

Все напряжённо молчали. Кроме коротких, едва слышных на корме, приказов Рыжего, корабль не издавал ни звука. Оставалось уповать на умение кормчего и чутьё вперёдсмотрящего, да молиться, чтобы островки оказались необитаемы – в такой теснине разбойники могли обойтись и без лодок.

– Теперь сюда, – указал Рыжий на большую протоку.

Говорят, как-то раз заблудились в этих местах булгары, а может болгары. Шли они из Булгарии в Болгарию, или наоборот, и заплутали. Не в тот рукав вошли и оказались в тупике. Рассказывают, что, мол, долго они выход искали, но в конце концов плюнули, да так и остались жить в этих землях.

Возможно, в этот самый рукав и повернула сейчас ладья Ондропа.

Прошло некоторое время, но разбойники за спиной не появлялись. Видимо, отступили, рассчитывая перехватить добычу выше по течению.

– Оторвались, – выдохнул Рыжий.

– Как возвращаться будем? – с опаской спросил его Ондроп.

– Зачем возвращаться? – возразил тот. – Правь дальше.

– Но мне кажется, это уже не Ока.

– Не время сейчас спорить, Ондроп, знай себе правь, – Рыжий рассердился, но всё же решил пояснить. – У душегубов было достаточно времени, чтобы подготовиться к встрече, пойми ты. Наверняка на каждой версте до самой Рязани засели.

Он вдруг ухмыльнулся.

– Теперь они прождут нас там, пока не умрут от старости.

***

Безымянная речка вывела корабль из путаницы проливов. Островки уступили место матёрому берегу. Заливные луга поджались, сменились лесистыми холмами. Вновь обозначилось течение, и гребцам пришлось подналечь.

Увидев на берегу тринадцать чёрных всадников, многие вздрогнули. Повернулись за разъяснениями к Рыжему, к чародеям. Те, занятые разговором, не обратили внимания. Лишь вурды принялись приветливо махать руками.

– Кто это? – спросил у них Ондроп.

Вурды только оскалились в ответ.

На берегу кораблю поджидал Кудеяр со своим неизменным отрядом и двумя десятками свободных лошадей.

– К берегу! Бросаем корабль, – распорядился Рыжий. – На лошадях уйдём. Налегке.

– Как то есть бросаем? – возмутился Ондроп. – Ты чего удумал, парень? Тебя для чего нанимали? Чтобы в первый же день без груза остаться? Да знаешь ли ты сколько я в дело вложил? А остальные? Да тут кого ни возьми, каждый с потрохами себя заложил, чтобы заработать.

Рыжий слушал гневную речь купца с широкой улыбкой. Словно частушкой похабной наслаждался.

Остальные, разобравшись в чём дело, тоже на него попёрли.

Только вурды стояли спокойно. Во-первых, в дело они не вложили ни монетки ломаной, во-вторых, племя их никогда не волновалось из-за таких вещей, как богатство или нажива. Но главное, они осведомлены были о замыслах Рыжего.

А тот, вволю насладившись всеобщим смятением, подошёл к одной из бочек и, выхватив у паренька топор, со всего маху саданул по пузатому боку.

Дерево хрустнуло, на корабельный настил посыпалась сушёная рябина. Весело прыгая по доскам, горошины разбежались по ладье, и частью нырнули в реку.

– У нас же был уговор – во всём следовать моим распоряжениям. Так что давай, прыгай живее на берег и не возражай впредь. А то пока мы тут разбираемся, что к чему, лиходеи пронюхают и в другом месте искать станут.

– А что же корабль? – спросил Ондроп. – Бросать?

– Зачем бросать? Вон Сокол его отведёт и спрячет в укромном месте, там тебя и подождёт посудина. Вниз по течению чародей и один управится, да и не далеко здесь. А на разбойников налетит, то как-нибудь отобьётся, а если и нет, то в бочках всё равно обманки одни, отговорится.

Кудеяр ни с кем из ватажников не поздоровался, только Соколу кивнул приветливо. Его парни тоже хранили молчание. Судя по всему, чёрные воины помогали купцам без особой охоты. Вряд ли их удалось бы уговорить. Не тот это народ, чтобы прельститься какими угодно посулами. Но Рыжий умел подбирать ключики к нужным людям, а, готовясь к походу, задействовал все свои знакомства. Он попросил об одолжении через Мену, которой Кудеяр отказать не мог.

Сокол наскоро попрощался с друзьями. Сняв с пояса кинжал, протянул Ушану.

– На вот, возьми. Сгодится, если колдун какой дорогу заступит.

Ушан спрыгнул на берег последним. Чародей встал к правилу. Ватажники спихнули корабль с отмели, и его потащило слабым течением обратно, навстречу разбойникам.

Чародей не оглядывался. Он исполнил свой долг перед друзьями и теперь вернулся к собственным мрачным мыслям. Тревожные непонятные сны одолевали его почти каждую ночь, а он так и не смог разгадать их значение. Назревало что-то великое и почти наверняка недоброе.

Полчаса спустя ладью вынесло к островам. Разбойников простыл след. Сокол не боялся встречи. Раздражение было столь велико, что казалось, одного его будет достаточно, чтобы смести с пути любую преграду. Но душегубы так и не появились.

Чародей направил корабль на большой остров, стоящий посреди основного русла. Сейчас он был затоплен на треть. Нос ткнулся в заросли, ветви с хрустом разошлись. Ладья оказалась в заливчике, окружённом со всех сторон деревьями и кустами. С реки и берегов разглядеть корабль было невозможно даже теперь, когда листья ещё не распустились. Через неделю-другую зелень укроет остров совсем. А когда спадёт паводок, залив превратится в лужу, и сдвинуть ладью тогда не сможет даже внушительная толпа. Но то уже забота Ондропа.

Сокол спрыгнул на топкую землю. Осторожно пошёл сквозь заросли. На речном берегу нащупал укрытую среди стволов верёвку. Он набрал в грудь побольше весенней свежести, затем резко выдохнул. К другому концу верёвки оказалась привязана затопленная лодочка. Чародей подтащил её к суше, опрокинул, освобождая от воды, и забрался внутрь. Закат уже едва тлел.

***

До Цны ватажников провели прямым путём. По заливным лугам, мелкому лесу. По сравнению с речным путём – вчетверо короче получилось, но всё равно достигли места только глубокой ночью.

Крутобокая ладья Тарона ожидала их возле берега. Только теперь догадался Ондроп, какую хитрость учинил Рыжий, чтобы разбойников с хвоста сбросить. С Тароном были и недостающие люди. Парни загалдели, приветствуя друг друга, а кадомский купец, выхватив у кого-то факел, поспешил на ладью, искать драгоценный груз.

– До встречи в Ишме! – бросил Кудеяр и увёл своих казаков во тьму.

– В Ишме? – удивился Ондроп, оставив на время поиски. – Ишма в степях стоит, или я ошибаюсь? Мы что на корабле в степь-то полезем? Или у тебя там верблюды припасены? Но даже если и припасены, куда мы с пряностями на них поедем? Обратно в Аравию, или ордынским царям продавать будем? А как же Краков? Мы же договорились в Краков идти.

Рыжий молчал, улыбаясь. Чунай что-то прикидывая в уме, пошевелил губами.

– Твоя хитро придумал, – заметил он. – Степ немного совсем. Дальше река Танаис и море Понт. Морем можно в Трапезунд пойти, но там цена не так высока. Можно к болгарам повернуть, хотя от них дальше сушей идти надо. А лучше всего…

Рыжий кивнул.

– Бизантий, – улыбнулся Чунай. – Хитро!

– Царьград? – догадался Ондроп. – Вот те раз!

Вурды резвились, словно малые дети.

Глава XV. Дворец

Константинополь. Апрель 6862 года

Они запаслись едой на весь день, прихватили кувшин вина. Петра где-то раздобыла двуколку, запряжённую мулом. Животное украшали разноцветные ленты. Повозка выглядела игрушечной. Два человека помещались в ней с великим трудом.

– Чудно, – заметил новгородец. – У нас в эту пору ещё не растаял снег, а озёра и мелкие реки скованны льдом.

– Бр-р! – Петра игриво поёжилась. Её чёрные глазищи призывали Скомороха немедленно обнять и согреть спутницу.

Что он и сделал, несмотря на тесноту повозки и вожжи в руках.

Горожане обычно гуляли в предместье Константинополя, верстах в пяти от Золотых ворот. Они выбирались на берег Пропонтиды семьями, или домами, а бывало даже целыми улицами, чтобы отдохнуть от забот, суеты и шума.

В прежние времена было принято нанимать лодки и выезжать на берега пролива, но с тех пор, как имперские границы придвинулись почти вплотную к Константинополю, это стало небезопасно. Много беспечных горожан было убито в набегах соседей или угодило в рабство. Ревнители традиций умерили пыл и нынче старались держаться вблизи надёжных укреплений.

Предместье, куда привезла Скомороха Петра, называлось Евдомом. Здесь, за высокими стенами крепости, стояли отборные части императора, а нередко наезжал и сам василевс, чтобы устроить войскам смотр. Так что защита отдыхающим была обеспечена.

Обычно здесь яблоку было негде упасть, но весной народ выбирался за город редко. Закрыв глаза на близость крепости, влюблённые могли даже представить, будто нашли уединение.

Мул щипал травку. Скоморох лежал на спине и разглядывал облака. Те носились по небу без всякого смысла, то прикрывая светило, то пуская его в глаза. Петра лежала рядом голышом, подперев голову руками. Спину девушки поглаживали солнечные лучи и взгляды стражников со стены.

– О чём думаешь, Ветерок?

– Я совсем запустил дело, ради которого приехал сюда. Странно. Раньше думал, что управлюсь с ним мигом.

– Так твой священник всё ещё здесь? – Петра погладила его по скуле. – Прости, я, верно, отвлекаю тебя от мести…

– Вовсе нет, – соврал Скоморох. – Ты тут совершенно не при чём. Я вижу тебя столь редко, что успеваю забыть запах твоих волос, вкус твоих губ и даже черты лица. Хотя часто думаю о тебе.

Облака вновь выпустили солнце, и он зажмурился.

– Нет, мысли не мешают. В них даже есть своя прелесть. Мечта всякий раз возвращается. Ну, я имею в виду, что не успеваю привыкнуть к тебе. Нет. Дело в другом. Просто стала утомлять бесконечная борьба моих нищих приятелей. Они поглощены своим собственным делом, живут вечной борьбой, а я пока ни на шаг не приблизился к цели. Наверно, с самого начала не стоило рассчитывать на их помощь.

Скоморох сел, взглянул в глаза Петре.

– Почему мы видимся так редко?

Девушка отвернулась.

– Ну, я бы не хотела полюбить тебя слишком крепко. Я рада, что мы встречаемся время от времени. Но не требуй от меня большего.

– А вот я только и думаю о тебе. Жду каждый раз нашей встречи.

Она нахмурилась.

– Ты свободен, Ветерок. Ты можешь позволить себе любить.

– А ты не можешь?

– Нет.

– Не хочешь выдавать своих чувств перед другими? Быть не всегда такой веселой, беззаботной? Твоя работа мешает тебе любить?

– Ну что ты. Быть гетерой скорее развлечение, чем работа. Как и помощь твоим друзьям сумконошам, – Петра вздохнула. – В жизни вообще остались лишь развлечения.

– Но…

– Не спрашивай, Ветерок, я всё равно не могу ответить.

– Не можешь или не хочешь?

Петра побежала к морю.

Скоморох посмотрел ей вслед с восхищением. Ему показалось, или на башне действительно ухнул стражник? Он потянулся к кувшину и махом выпил остатки.

***

Всякий раз, возвращаясь в затхлое убежище, Скоморох погружался в уныние. Любовь к женщине и ненависть к врагу не желали уживаться в нём, как будто одно мешало другому раскрыться в полную силу. После свидания с Петрой он не мог думать об убийстве. Ненависть казалась ему надуманной, а давний враг слишком ничтожным, чтобы стоить усилий. Если бы встречи с Петрой не были так редки он, пожалуй, и вовсе отказался бы от преследования Алексия.

Но проходило время, и жажда мести брала верх.

Алексий по-прежнему скрывался за стенами русского подворья, и покидал оплот только в сопровождении полудюжины монахов, которых новгородец вряд ли сумел бы одолеть даже при помощи изощрённой хитрости. Его же новые друзья не спешили помогать, видимо, надеялись использовать Алексия в какой-нибудь очередной политической игре.

В этот раз, Скоморох разозлился всерьёз и высказал зашедшему проведать его Трифону всё, что думает о подобном товариществе.

– Вашим интригам конца не видно, – заявил он. – Вы тут вечно можете копать под своих патриархов и императоров, под димархов и митрополитов. А пустячного священника из варварской страны сковырнуть не хотите. Тоже мне, братство.

Товарищ задумался, но ответить не успел. В комнатушку ворвался Дед.

– Собирайтесь, уходим!

Трифон, не задавая вопросов, бросился прочь. Скоморох заподозрил, что тот просто-напросто нашёл удобный повод улизнуть от разговора.

– Куда? – спросил он лениво. – По какому делу? Надолго ли?

– Совсем уходим, – сказал Дед, теряя терпение. – Хватай шмотки и на выход! Поспеши, потом объясню.

Дед убежал. Новгородец побросал в сумку пожитки. Благо, вещей скопилось с гулькин нос и ему не пришлось размышлять, что взять с собой, а что бросить.

Оказалось, что уходили не только они. Весь дом стоял на ушах. Люди вынимали из углов и тайников какие-то узлы, свёртки, стаскивали вниз, где всё это добро перенимали товарищи и уносили во тьму.

Внизу Скоморох вновь столкнулся с Трифоном. Хотел расспросить о причинах поспешного бегства, но мальчишка, что встречал людей перед выходом, поторопил их, указав тропинку, которая вела через сад.

– Сюда, до Хлебной улицы… дальше пробирайтесь сами.

От снующих людей заросший сад шуршал, словно его поедали полчища саранчи.

– Мы порой меняем логово, – пояснил Трифон, когда они уже шагали по улице. – Вокруг полно доносчиков и шпионов. Равдухи переловят нас, если мы не будем время от времени путать следы.

– Куда же теперь? – Скоморох осмотрелся и понял, что они идут к старому городу.

– Увидишь, – спутник загадочно улыбнулся.

Да, Скоморох увидел.

– Дворец? – удивился он, разглядев здание, вернее целый квартал больших примыкающих друг к другу построек.

– Да. Большой императорский дворец. После того, как в городе хозяйничали латиняне, многое лежит в руинах. Восстановили далеко не всё. Не только дома торговцев и знати остались развалинами. Даже великие палаты большей частью заброшены и пусты. Здесь-то мы и укроемся. Вряд ли они скоро прознают, что мы в двух шагах от Софии и в трёх от Претория.

Действительно, одно из крыльев старого дворца оказалось совершенно покинутым. Его никто не охранял, что, конечно, сказалось на сохранности. Все украшения были содраны, утварь разворована. В стенах зияли дыры. Дерево разобрали на топливо, железо на переплавку и перековку и только камень не сумели растащить – слишком уж тяжелы блоки.

***

Несколько дней ушло на обустройство нового убежища. Скомороху досталось помещение куда лучше, чем в прежних развалинах. По крайней мере, здесь не было такого сумрака и едкой пыли.

Когда суматоха спала, Скоморох отправился к Трифону. Он желал продолжить прерванный разговор.

Разыскать товарища оказалось не так то просто. В своей комнатушке он появлялся от случая к случаю, а в закоулках дворца Скоморох мог блуждать целую вечность. Палаты императоров ещё ожидали благодарного исследователя.

Ему повезло. В большой зале, которую сумконоши отвели для своих бесчисленных совещаний, Трифон разговаривал с гостем. В собеседнике Скоморох узнал портового чиновника. Того самого серба, который попытался уязвить его в день приезда.

Новгородец тихонько присел в сторонке. Начало разговора он упустил, но и без этого можно было легко догадаться, что шёл тот об очередном заговоре против властителей.

– Сотни попрошаек на улицах и площадях, сотни мальчишек – наши глаза, уши, языки, – убеждал собеседника Трифон. – Нас предупреждают об опасности, собирают сведения. А когда нужно – распространяют их. Мы можем наводнить Город слухами за считанные часы. Подавится ли император костью в постный день или возляжет с любовницей, горожане тотчас узнают об этом.

– Не так быстро, как тебе кажется, – возразил серб. – Почему бы вам не расписать стены призывами свергнуть императора или кого-то из его чиновников?

– Это всё в прошлом, – вздохнул Трифон. – Грамотных людей становится с каждым годом всё меньше. Империя уже далека от расцвета. Кто сможет прочесть надписи, кроме самих тиранов?

– Глупости. Призывы на стенах пишутся не для простых людей, а как раз для тех самых тиранов.

– Что-то я не вникаю…

– Надписи раздражают власть. Заставляют её действовать. Грубо, впопыхах, чувствуя за спиной топор, которого на самом деле ещё и нет. В свою очередь это вызывает раздражение людей, и они начинают бунт безо всякого умения читать, – Серб усмехнулся. – А то и начнут учить грамоту, исключительно чтобы прочесть, что же там такого крамольного понаписано.

– В любом случае, нашему делу это мало поможет, – Трифон поднялся и, только теперь заметив Скомороха, добавил. – Я скоро вернусь.

Когда повстанец покинул залу, портовый чиновник с любопытством посмотрел на новгородца. Прищурился, напрягая память, но так и не вспомнил.

– Я тебя где-то встречал, – сказал Драган. – Ты кто?

– Ещё один нищий с севера, – напомнил Скоморох.

– А-а, – протянул чиновник и улыбнулся. – Значит, я угадал тогда, раз ты примкнул к сумконошам.

– Я смотрю ты тоже здесь. Стало быть, и я не ошибся.

Драган смутился лишь самую малость.

– Мои дела требуют не брезговать никакими союзниками.

Скоморох махнул рукой.

– Не бог весть какие союзники.

– Почему же?

Он решил поделиться своими заботами. Слово за слово, выложил всю предваряющую его прибытие в Константинополь историю. Рассказал о прежнем своём хозяине Калике, о его борьбе с московским викарием и странной смерти. Припомнил, кстати, и пренебрежение серба к русскому посольству.

– Ты тогда и их принял за нищих. Но Алексий притащил с собой столько серебра, что уже купил половину чиновников, а другая половина слюнями исходит в ожидании собственной доли. Смена патриарха произошла не без его участия.

Он задумался.

– Мне одному с такими зверями не сладить. А от этих бродяг помощи ждать… мхом обрастёшь.

– Хочешь, я переговорю с ними? – предложил Драган. – Ребята увлекаются борьбой, но не всегда понимают, где вернее ударить. А ты в свои просьбы вкладываешь слишком много личного, вместо того, чтобы объяснить пользу для общего дела. Никто не пойдёт за тобой ради мелочной мести, но подгадить правителю, пусть и далёкой страны, они завсегда готовы.

Видимо Драган имел определённый вес у повстанцев, видимо умел находить нужное слово. Не прошло и недели как Трифон, отозвав Скомороха в сторонку, заявил:

– Мы проследили за попом. Один он в городе не появляется, посему на улице его не возьмёшь. Но ночью подворье остаётся почти без охраны. Монахи разбредаются по делам, а из тех, кто остаётся, большинство спит. Думаю единственная возможность покончить с твоим врагом, это застать его врасплох в собственном логове.

Глава XVI. Священник

Алексий который день пребывал в удручённом состоянии. Дела продвигались слишком медленно, соперники строили козни, а на родине тем временем оставались без присмотра правители, которые казались викарию слишком слабыми, чтобы самостоятельно справиться с опытными врагами и сохранить расположение ненадёжных друзей.

Серебра покуда хватало. Михаил Гречин и Георгий Пердика настойчиво, но исподволь охаживали окружение патриарха, подбирались к его «ближним монахам».

Для окончательного успеха требовалось только время. А враги не сидят, сложа руки. Литовский посол продолжает ухмыляться при каждой встрече, несмотря на то, что Алексий показал свою способность влиять на политику патриаршего двора. Нужно было найти сильное средство против ольгердовых происков. Но какое?

Достать литовского претендента на митрополию не получилось. Роман до поры скрывался где-то в городе. Монахи, как ни старались, не смогли выследить его укрытия.

Неожиданно Алексию пришла в голову мысль, как можно подпортить Ольгерду обедню.

Трое его людей некогда погибли в Литве. Круглец, Кумец и Нежило. Не просто погибли, но были казнены по приказу Ольгерда за измену. О тех казнях доходили страшные вести. Говорили, будто запытали их до смерти верные князю жрецы-огнепоклонники. Что ж тем легче будет подать всё как гонение за веру.

Сгинули его люди, надо признать, бестолково, но теперь все трое имеют возможность послужить замыслам Алексия, пусть и будучи мёртвыми. Церкви нужны новые святые, тем более на землях, лишённых легенд о собственных крестителях или подвижниках. Патриарх не откажется от соблазна заполнить пустоту, как бы он не относился лично к викарию. Дело того стоит.

А литовские мученики поставят Ольгерда в двусмысленное положение. Здесь-то он выдаёт себя за радетеля веры. Вот и придётся ему с зубовным скрежетом возносить бывших врагов. Но кровь святых, как ни крути, всё одно на князе останется.

Правда, прозвища убиенных далеко не христианские. Пришлось Алексию порыться в списках, чтобы вспомнить их ангельские имена.

– Антоний, Иван, Евстафий, – переписал он на чистый свиток.

Изощрённая затея малость развеяла грусть. Но холодные лапы судьбы крепко держали его за горло. Кантарь, отвечающий помимо прочего за безопасность логова, явился с докладом.

– Вокруг подворья вертятся подозрительные людишки в лохмотьях, – сказал он. – Ума не приложу, что они тут вынюхивают. Кстати, Хлыст говорил, что сумконоши на днях сменили логово. Развалины опустели, а куда они перебрались, неизвестно.

– Вроде бы мы ладим с этим отрепьем, – произнёс викарий.

– Тем не менее, я бы посоветовал укрепить двор, а по ночам выставлять двойную охрану, – заявил монах.

Алексий нахмурился. Неужели и подобные мелочи он должен решать сам? Вроде бы сметливый народ, а с каждым вопросом идут к нему. Быть может, он сам виноват, чересчур ограничивая их свободу.

– Вот и позаботься об этом, – довольно грубо приказал Алексий.

– Сменили логово, – повторил он, как только монах ушёл.

Затем вызвал печатника. Тот возник сразу, словно за дверью ждал.

– Я просил тебя разузнать кое о чём в Галате. Ты выполнил поручение?

– Точно так, кир Алексий, – Василий угодливо склонился.

– Тогда заканчивай сделку. Думаю, всё это нам понадобится, и довольно скоро.

– Нужны средства, – потупив взгляд, напомнил печатник. – Немалые.

Алексий откинул крышку ларца.

– Возьми сколько нужно.

Под пристальным взглядом хозяина, архимандрит и не посмел бы взять лишнего. Священник по малейшему дрожанию руки берущего мог догадаться, когда предусмотрительность и расчёт меняются жадностью.

– Этого, надеюсь, хватит, – буркнул Василий, заворачивая драгоценности в платок.

– Я уверен, что хватит, – улыбнулся викарий, захлопнув крышку.

***

Трифон сбивал ватагу несколько дней. Ходил по притонам, корчмам, заглядывал в развалины, где скрывались от власти такие же, как он отщепенцы.

– Кабы деньгами или хоть выпивкой дармовой просьбу подкрепить, то быстро набрали бы людей, сколько нужно, – жаловался он Скомороху. – А так приходится искать тех, у кого руки сами по себе чешутся.

– Насчёт выпивки я подумаю, – сказал Скоморох. – Хозяин одного заведения мой приятель. Дрянного вина своего, надеюсь, пожертвует. А вот лишних денег у меня сроду не водилось.

Впрочем, и без денег дело мало-помалу двигалось. Во все времена находились люди, которые в ожидании серьёзной стычки с властями не прочь размяться драками и погромами.

Настал час, когда Тимофей под покровом темноты вывел ополчение на улицы города. Полсотни разномастного народу, вооружённого чем попало. Мальчишки и старики, настоящие нищие и те, кто только прикрывался лохмотьями. Сущий сброд.

Решили напасть под утро. Разбились на несколько отрядов и двинулись разными улочками, охватывая русское подворье в кольцо. Скомороха немного знобило от предвкушения скорой мести.

– Всё тихо, – сообщили мальчишки, что следили за логовом ещё с вечера. – Они не ждут нападения.

– Бегите на угол, будете наблюдать за улицей, – распорядился Трифон. – Если появится ночная стража, свистнете.

Бревно с хрустом врезалось в ворота, и створки развалились, словно гнили здесь с самой постройки двора. Ведомый Скоморохом и Трифоном передовой отряд ворвался внутрь. Сумконоши разбегались по дворику, храня молчание, лишь пыхтели от усердия.

Сопротивления им не оказали. Либо так крепко спали, что не услышали нападения, либо…

Новгородец гнал от себя мысль об этом втором «либо».

Из дома выскочил заспанный дьячок. Он хотел что-то сказать, но не успел. Удар дубиной отправил его досматривать сны. Скоморох тихо ругнулся. Теперь придётся самому искать келью викария.

– Никого! – раздался возглас из дома.

– Дьявол! Они ушли! – рявкнул чуть позже Трифон.

Русское подворье оказалось брошенным. Скоморох расхаживал по нему, и в отчаянии пинал мусор. Он понимал, что другая возможность добраться до викария вряд ли представится скоро. Как бы хорошо не относились к нему повстанцы, они не станут всякий раз собирать ополчение, чтобы разделаться с его личным врагом.

Подошёл Трифон, похлопал его по спине.

– Не тужи. Придумаем что-нибудь.

***

Утром Алексий осматривал новое жилище. Накануне, как только Кантарь подал условный знак, пришлось срочно перебираться сюда. Благо, серебра потратили за год столько, что оставшееся смогли дотащить несколько человек. Монахов, что ушли по делам в город, предупреждали, рассылая на ходу вестовых.

Они добрались до Галаты когда уже стемнело, и увидеть приобретение священнику не удалось. Теперь печатник показывал хозяину владение.

– Дом хороший, каменный, – расхваливал свой выбор Василий. – Дворик окружён толстыми стенами. Может и осаду сдержать. Раньше поместье купцу принадлежало фряжскому. Но хозяин поиздержался на войне с Венецией. Говорят, все его корабли потопли в той стычке. Так что пришлось бедолаге срочно на родину возвращаться. За полцены уступил.

– Я доволен, – сказал священник, закончив осмотр.

Они вышли за ворота. Тихие улочки приятно поразили Алексия.

В сравнении с Константинополем Галата выглядела ухоженным местечком. Разруха не коснулась городка. Во время войны латиняне не трогали единоверцев, а Золотой Рог надёжно прикрывал купеческий город от возмущений имперской столицы. Впрочем, купцам пришлось потесниться. В последние годы на этот берег перебралось большинство иноземных посольств, и многие вельможи, как говорят, обзавелись здесь домами.

От лицезрения уютного мирка Галаты их оторвал Пересвет. Молодой монах запыхался, как конь, проскакавший от самой Москвы.

– Старое подворье ночью разгромили, – доложил он. – Привратнику проломили голову. Лежит бедняга в примочках весь. Стонет.

– Стало быть, Кантарь угадал, – довольно заметил викарий. – Вот что, Пересвет, попробуй разузнать, чьих рук это дело.

***

Литовский посол продолжал ухмыляться. Казалось, ничто на свете не способно выбить из него хоть толику самоуверенности. До слуг Ольгерда наверняка дошли хлопоты Алексия о литовских новомучениках. Однако взгляд Яниса излучал прежнее превосходство. Он словно говорил, что никакие вытащенные из праха мертвецы, никакие серебряные россыпи не помогут Алексию склонить патриарха на свою сторону.

Тревожили вести с родины. Князь пропадал в степи, а бояре без строгого присмотра взялись за старые дрязги. И не повлияешь на них никак. Отсюда Алексию трудновато было шикнуть даже на родню. Лишь Ледар обнадёжил. Прислал весточку, что готов совершить задуманное и просил несколько человек в помощь. Поганый колдун оказался более верен, чем ближние родичи. Что ж, нужно написать Вельяминову, пусть отрядит ему пару своих ребят.

Глава XVII. Историк

Своё обещание что-нибудь придумать Трифон сдержал.

– Пошли, – как-то сказал он. – Возьми одежду поплоше, вымажемся там, как черти.

Скоморох подчинился без споров и без вопросов, быстро переоделся и пошёл за приятелем, который словно в далёкий поход собрался. Нагрузился какими-то свёртками, корзиной, оплетённым кувшином. Увидев, что спутник налегке, Трифон сунул ему в руки кувшин.

Всю дорогу сумконоша молчал. Лишь когда они миновали прежнее их убежище, кивнув на развалины, заметил:

– Твой священник сменил логово, как и мы. Говорят, обосновался в Галате. Там нам его не достать. Городок закрытый, всё на виду. Живут сплошь иноземцы, в основном из Генуи. Греков, тем более в обносках, приметят сразу.

– Так куда мы в таком случае идём? – решился на вопрос Скоморох.

– Увидишь, – Трифон любил напустить тумана, где надо и где не надо.

Идти пришлось на другой конец города. Они оказались в той его части, где бродил Скоморох в первые дни своего пребывания в Византии. На высоком холме виднелись Влахерны, где-то рядом были ворота Палация и та корчма, в которой он взял крупный выигрыш, а потом едва не лишился жизни.

– Монастырь Хоры, – показал приятель. – Туда нам и надо.

Однако внутрь они не пошли. Неподалёку от монастырских стен стоял некогда богатый дом, от которого теперь осталось одно основание. К развалинам и повернул Трифон.

Он раздвинул кусты, и пригласил новгородца спуститься по каменным ступеням в уцелевший подпол. Кое-какой хлам здесь остался ещё от владельца, остальное набросали позже. В одной из стен, укрытый широкой доской, обнаружился тайник. Трифон открыл дверцу и повёл скомороха подземельем.

Ход явно не предназначался для вельмож. Больше всего он напоминал кишку огромного, но давно издохшего зверя. Воняло неимоверно, под ногами хлюпала жижа, стены покрывала противная на ощупь слизь. Встать в такой тесноте в полный рост нечего было и думать, они едва двигались на корячках, но даже в таком положении спина то и дело задевала свод. Стало понятно, почему Трифон не зажёг факел или хотя бы свечу – огонь здесь попросту не мог получить достаточно воздуха.

– К великому человеку в гости идём, – пропыхтел сумконоша из темноты.

– Кто такой?

– Никифор Григора. Наш горячий сторонник. Летописец, богослов, лучший ритор Константинополя, а может и всей Византии. За правдивый и острый язык его и упрятали в монастырь.

– А мне с вашего ритора что за корысть? – фыркнул Скоморох, уже жалея, что отправился в эту мировую задницу. – Разве что заболтает викария на каком-нибудь диспуте, и тот лопнет от злости или зависти.

Шутка не нашла понимания.

– Он многое знает, – вполне серьёзно ответил товарищ. – Он поможет тебе. Только сперва расскажи ему свою историю. Он собирает всякую всячину. И слухи, и сведения, и документы. О том, что в империи делается и за её пределами. Слушает, обдумывает, записывает. В обмен на рассказ, глядишь, и подскажет тебе, как лучше с делом управиться.

***

Тайный ход вывел прямо под келью. Каменная плита прикрывала дыру в тёмном углу. Они выбрались и осмотрелись. Помещение имело оконце – узкую щель толщиной в руку и длиной в несколько пядей. Но даже в разгар дня света едва хватало, чтобы различать очертания предметов.

Обросший узник сверкнул в полутьме глазами. Он ожидал гостей, а возможно, услышал, как они пробираются подземельем. По крайней мере, не удивился их появлению. Трифон протянул корзину с едой, а Скоморох – кувшин разбавленного вина.

– Бумагу принёс? – первым делом спросил Никифор.

Сумконоша, кивнув, вытащил из-за пазухи свёрток.

– Негодяи не позволяют мне писать, – пожаловался историк, выкладывая бумагу на стол. – Отбирают свечи, чернила, всё что найдут. А потом и воды лишают на несколько дней, чтобы отбить охоту к письму.

Трифон, кивнув ещё раз, протянул свечи и плошку с чернилами. От нытья узника он отмахнулся, как от назойливой мухи. Видимо все тайные посетители опального учёного уже вдоволь наслушались стенаний и не могли каждый раз искренне сопереживать, несмотря даже на глубочайшее к нему почтение.

А потому Григора, заметив новичка, воспользовался его присутствием, чтобы ещё раз пожаловаться на судьбу.

– Подумать только! – рассчитано всплеснул руками историк. – Они выселили меня из собственного дома, где остались без присмотра книги и инструменты. Их, верно, уже растащили варвары. А меня держат в темнице монастыря, попечителем которого я же и являюсь.

Он не походил на смирившегося с судьбой нытика. Скорее, нуждался в толике сострадания и облегчении души. Скоморох молчал, но молчал так, что, казалось, сопереживает каждому слову узника.

– Те развалины, откуда начинается подземный ход, вовсе не дело рук латинян, – продолжил Никифор. – Когда-то они были домом Метохита, моего учителя и отца моих учеников. Кстати говоря, именно он на свои средства восстановил монастырь Хоры. Поднял его из руин. И чем же ему отплатили? Обеспечили старость и достойный уход? Нет же! Изгнали из города, как шелудивого пса, разорили имение. Неблагодарные свиньи…

Никифор вдруг замолчал. Заслонил собой дверь и знаком приказал гостям замереть. Они окаменели, став частью стены.

За дверью послышались шаги… Кто-то, тяжело сопя, прошаркал мимо кельи.

– Брат Афанасий, – пояснил историк, чуть позже. – Понёс воду в конюшню и, как водится, забыл про меня. Что ж, лошади нынче куда ценнее учёных. Скоро животные станут и думать за них.

Узник ещё некоторое время бормотал, проклиная неблагодарных монахов и всеобщее падение нравов. Затем немного успокоился.

– Что нового на свободе? – спросил он.

– Всякого много, – ответил Трифон. – В Трапезунде по слухам беспокойно. Фарид ушёл туда с купцами, но ещё не вернулся. Генуэзцы замирились с венецианцами. Жаль, слишком быстро замирились, не успев всерьёз потрепать друг друга. Что ещё? Московский священник прибыл с надеждой получить должность митрополита. Когда Каллист ему отказал, он завалил весь двор серебром и добился постановки Филофея. Ну, об этом ты уже слышал, наверное…

– Продажные твари… – воскликнул Никифор, будто только и ждал, когда речь зайдёт о патриархах. – Они торгуют должностями, пытаясь урвать кусок до полного краха. Набивают утробу, приближая тот миг, когда ожирение сделает их лёгкой добычей поганых сарацин. Никто не думает о стране, о вере. И они ещё смеют называть себя праведниками! Конечно, в сравнении с алчным безумством, которое свирепствует на латинской половине христианского мира, наши пастыри выглядят не столь дико… Да только на вышнем суде грехи не станут измерять путём сравнения. Каждый будет отвечать за себя, и только!

Никифор говорил с таким жаром, будто сочинял очередную главу исторического трактата. Вполне вероятно, так оно и было.

Трифон дождался, пока гнев мудреца не повернул на спад и представил спутника.

– Этот человек прибыл к нам с севера, как раз, чтобы помешать русскому викарию.

Никифор взглянул на Скомороха.

– Как умер Феогност? – спросил он.

– Скорее был убит, – поправил новгородец. – Убит жуткой тварью, которую Алексий держал до поры в веригах, но не смог совладать с ней. Или не захотел. Впрочем, власти всё свалили на моровое поветрие.

Никифор качнул головой.

– Я знавал вашего покойного митрополита. Он ведь отсюда. Встречался с ним пару раз ещё в молодости. А потом слышал, будто он писал патриарху против Паламы… Так, значит, на его место стремится Алексий?

– Да.

– Однако он ведь уроженец Москвы?

– Нет. Я слышал, его предки из черниговских князей. Или из брянских.

– Всё равно. У нас не принято ставить на митрополию местных священников. Они зачастую зависят от власти и действуют вопреки интересам веры.

– Как будто здесь по-другому, – буркнул Скоморох. – Тем не менее, он прибыл в Город за назначением, а получив отказ от Каллиста приложил руку к его опале и поспешному бегству. Поверь, летописец, это страшный человек. Для него не существует преград. Он добьётся своего, рано или поздно. Остановить его способна единственно сталь.

Похоже, личность московского священника заинтересовала Никифора.

– Расскажи мне об Алексии.

Гость и узник поменялись местами. Теперь уже Скоморох, давно не имевший столь благодарного слушателя, воспользовался любопытством летописца, чтобы выплеснуть накипевшую злобу. А рассказать ему было о чём.

Никифор скорописью делал заметки, иногда задавал вопросы. Наконец, получив представление о новом деятеле церкви, а значит и новой стороне византийских интриг, устало присел на своё жёсткое ложе. Выпил из кувшина. Насупился.

– Здесь больше воды, чем вина, – упрекнул мудрец Трифона.

– Ты без привычки окосеешь и от такого, – буркнул сумконоша.

Сделав ещё глоток, Никифор полез в устроенный под ложем тайник, и достал из него ворох исписанных листов. Тщательно проверил, всё ли на месте, осторожно перевязал лентой и протянул свёрток Трифону.

– Здесь последние записи. Главным образом о правлении Андроника и отношениях с османами. Нужно сделать как можно больше списков. Один сохрани у себя до моего освобождения, другой переправь Агафангелу. Пусть он тоже снимает списки и распространяет дальше. Возьми у него денег и найми хороших писцов. Кто из моих учеников ещё на свободе? Раздай каждому по копии. В венецианском квартале живёт торговец по имени Марко. Ему занесёшь один список. Пусть увезёт его за пределы империи. Возможно, хоть там записи уцелеют.

Никифор, разыскав в своих космах ухо, потеребил его.

– Нужно спешить. Они вот-вот прознают о моей работе и уничтожат все рукописи, до которых смогут дотянуться. А правда не должна погибнуть вместе со мной. Эти воры придумают такую историю, какая им будет удобна… Глупцы. Их имена сотрёт время. Римляне вырождаются, и когда падёт Город, память потомков съёжится до этих вот листов бумаги…

Григора был явно одержим миссией, донести до потомков правду. Такую, конечно, каковой она представлялась ему. И, похоже, в этом стремлении он имел поддержку многочисленных горожан, как недовольных властью, так и очарованных его учёностью, его словом. Скомороху же подобные порывы были в диковинку. Служа новгородскому архиепископу он, бывало, встречался с монахами-летописцами. Серенькие людишки, они имели силу взращивать собственное ничтожество. Их история намеренно лишена была мудрости составителя. Летописи переписывались, дополнялись, правились, но почти никогда монах-переписчик не решался высказать личного отношения к прошлому или настоящему, к тем или иным людям. По крайней мере, так явно, как это делал Григора и его соплеменники.

Конечно, предвзятость русских летописцев имела место. В её основе лежала пристрастность заказчиков-настоятелей, отцов церкви вообще. Скомороха это всегда раздражало. Но и мерить высшую правду изворотливостью языка, как-то негоже. Слово человека, пусть и мудреца, всего лишь слово. Здесь же, в Царьграде, риторика почиталась одной из главных наук. И кудрявая речь зачастую склоняет чашу весов в ту или иную сторону.

Блуждая в мыслях, Скоморох не сразу сообразил, что Никифор уже закончил с напутствиями Трифону и вновь обратился к нему.

– … дело сложное. Жаль, не могу выбраться отсюда, чтобы встретиться кое с кем. Но тебе подскажу, пожалуй. На Месе, ближе к Софии стоит небольшой дом. Узнать его легко по розовому камню основания. Подлинный розовый мрамор. Он один там такой. Хозяина зовут Бресал. Бресал Изгнанник. Я напишу ему…

Григора с сожалением, явно отрывая от сердца, вытащил один лист из скудных запасов и быстро набросал послание.

– Не пугайся только, – протягивая записку, остерёг новгородца историк. – Бресал странный человек. Когда-то зарабатывал на хлеб астрологией и пророчествами. Но после нескольких мрачных случаев с ним никто не желает связываться. Астролог он, каких мало. Его гороскопы по точности измерений ничуть не уступали моим. А ещё он настоящий маг, хотя скрывает умение. Возможно, чернокнижник, но не возьмусь утверждать наверное.

Если ты понравишься ему, он поможет.

– Как же мне ему понравиться? – насторожённо спросил Скоморох.

– Просто будь самим собой.

Вспомнив о собственных заботах, Никифор повернулся к Трифону.

– Кстати, передай с северянином один список и для Бресала. Старик не верит в историю, но сохранит рукопись, хотя бы ради нашей дружбы.

***

В келье стоял спёртый воздух, но он вспоминался как благоухание, когда они вернулись под землю.

– Ты слышал что-нибудь об этом Изгнаннике? – пробираясь по кишке, спросил Скоморох товарища.

Тот ответил не сразу. Не желал говорить, или вонь мешала открыть рот. Полз молча. Но ближе к выходу всё же сдался:

– Колдун. Его многие знают. Однако никто не станет о нём болтать попусту. Мрачный человек. Живёт здесь давно. Поселился вместе с латинянами ещё до возвращения Константинополя империи, но сам не из них. Теперь уж вряд ли можно узнать, откуда он взялся, какого языка и какой веры.

Говорят, что во времена крестоносцев он жил с молодой женой. Красавицей писаной. Но сам был уже не молод и жена, понятно, искала развлечений на стороне.

Он не стал её убивать или превращать во что-то ужасное. Она сохранила красоту и молодость, которой одарил её Бресал. Но он выгнал неверную жену из дома, наложив страшное проклятие.

– Какое?

– Не знаю. Люди о разном шепчутся. То ли лишил её чувств, то ли памяти. Короче говоря, основательно покопался в мозгах.

Тут кишка исторгла путешественников в подпол разрушенного дома Метохита. Глотнув свежего воздуха, Трифон тотчас прекратил разговор о колдуне. Видимо лишь в тесноте подземелья он чувствовал себя защищённым от чужих ушей. Что ж, и молчание поведало Скомороху о многом.

Глава XVIII. Изгнанник

Держа в уме услышанное от товарища в подземелье, Скоморох совсем не удивился, когда Трифон отказался сопровождать его к Бресалу.

– Тут я тебе не помощник, – заявил сумконоша. – Никифор по делам или от большого ума водится с самыми разными людьми, но это вовсе не значит, что его приятели также и мои. А вот рукопись прихвати, если пойдёшь. Как раз список сделали.

Одному идти было боязно, но Дед тоже не проявил охоты.

– Ты не знаешь и десятой части того, что о нём болтают. Страшный человек. Нет такого дела, которое заставило бы меня обратиться к нему за поддержкой.

– Возможно, – согласился Скоморох. – Но у меня такое дело есть.

– Брось, – махнул Дед рукой. – Куда проще и спокойнее нанять шайку латинян и прикончить твоего недруга в переулке.

– Он не ходит один, а его монахи расшвыряют любую шайку. По крайней мере, дадут ему возможность удрать. И потом, мне не на что нанять разбойников.

– Не знаю, решай сам, – проворчал Дед. – Но если собираешься пойти к астрологу, на меня не рассчитывай.

Без труда разыскав дом с розовыми глыбами в основании, он постучался. За дверью раздались шаги, но открылось лишь смотровое оконце, укреплённое толстой решёткой.

Хозяин долго рассматривал посетителя через прутья. Потом спросил:

– Чего надо, прохожий?

– Письмо у меня, – ответил Скоморох.

– Так давай его сюда, – между прутьев пролезла холёная рука с богатым перстнем на тонком пальце.

– Дам, когда дверь откроешь, – сказал новгородец.

– Ишь ты! – в голосе хозяина проклюнулось любопытство.

Клацнула задвижка. Дверь приоткрылась. Человек с длинными чёрными волосами смотрел на гостя с прищуром.

– Северянин, – не то спросил, не то утвердился он в прежнем мнении, впуская гостя в прихожую.

Вместо ответа Скоморох протянул записку Григоры. Бресал распечатал, быстро прочитал и ухмыльнулся.

– Ты очень смел, коли явился сюда, зная, что говорят обо мне в Городе, – он запер дверь. – Или, быть может, очень глуп?

– Глуп тулуп, что овцой не остался, – буркнул Скоморох. – Ты не подумал, что у меня просто не нашлось иного выхода?

– Проходи, северянин, – кивнул хозяин.

В жилище астролога оказалось темно и пыльно, точно как в прежнем логове Скомороха. Окна были плотно заставлены, а несколько свечей не могли разогнать мрак. Посреди комнаты стоял большой стол, заваленный всяким хламом. На одной из стен висел гобелен, изображающий то ли царскую охоту, то ли семейную резню, то ли библейское действо. Понять, что именно, мешала темнота и обширные потёртости.

Возле холодного очага стояло единственное кресло. Видимо хозяин давно не принимал гостей и не нуждался в дополнительных местах.

Он усадил гостя на старую бочку, которую использовал как столик для чтения. Налив вина, спросил:

– Не ошибусь, если предположу, что Никифор Желчеречивый до сих пор мается в узилище?

– Его держат в монастыре на воде и хлебе, – подтвердил Скоморох. – Новый патриарх не спешит выпускать пленника.

Вспомнив о просьбе Никифора, он достал из-за пазухи рукопись, и протянул колдуну.

– Его острого слова боятся даже императоры, – кивнул астролог, перебирая страницы, но не читая их. – Они не понимают, что тем самым попадут в историю не в лучшем виде.

– Редкого властителя заботит история, – возразил Скоморох.

Астролог не стал развивать мысль. Отложил рукопись и произнёс:

– Мой кислоустый друг написал про русского священника. Какой помощи ожидаешь ты от меня?

– Я бы хотел видеть его мёртвым, – сознался Скоморох.

– Мои чары не убивают, – заявил колдун. – Для того обычное оружие придумали, чтобы убивать. Куда изящнее наложить на врага проклятие, с которым ему придётся мириться всю жизнь.

– Этот человек справится с любым проклятием. Его можно только уничтожить, в противном случае он только разъярится, и станет ещё опасней.

– Посмотрим, – деловито бросил хозяин.

Придвинув поближе подсвечник, он взял со стола толстенную книгу, и принялся неспешно её листать. Скоморох подумал, что в книге содержаться заклинания, и Бресал выбирает что-нибудь подходящее случаю, но тот вдруг начал зачитывать длинный стих или, возможно, какое-то сказание.

Язык был новгородцу неизвестен, а потому всё услышанное осталось без оценки. Зато оценке подвергся сам чтец. Скоморох впервые усомнился в здравости его рассудка.

Бресал не смутился отсутствием понимания. Дочитал до конца.

– Пожалуй я помогу тебе, – произнёс он, возвращая книгу на место. – Но бесплатно я ничего не делаю.

Скоморох вздрогнул.

– Денег у меня нет, – сказал он, прекрасно понимая, что речь зашла вовсе не о них.

– Деньги мне и не нужны, – подтвердил колдун его опасения.

Наблюдая, как северянин бледнеет под тяжёлым взглядом, Бресал, наконец, улыбнулся.

– Я тут от скуки с ума схожу. Без хорошей беседы язык сохнет. Люди избегают моего дома, как чумного, а единственный приятель сидит в узилище и царапает на бумаге всякую чушь, которую называет историей. Да что там говорить о мудрых разговорах, мне не с кем даже в фидхелл сыграть. Я бы мог, конечно, одеться простым горожанином и завалится в какой-нибудь притон. Но, скажи, кто в этом чёртовом городе умеет играть в фидхелл?

Бресал, волнуясь, пригладил волосы.

– Моё условие таково: выиграешь у меня хотя бы один кон, и будем в расчёте. Тотчас отправимся изводить твоего попа.

– Фидхелл? – переспросил Скоморох.

– Знание Дерева, – перевёл Бресал. – Не пугайся названия, эта игра не сложнее шахмат. Ну, так как?

Новгородец кивнул. Он ожидал более серьёзной платы.

Колдун сразу же оживился, видимо, действительно изнывал от безделья и одиночества. Пересадив скомороха в кресло, развёл в очаге огонь. Некоторое время подержал над пламенем руки. Он не замёрз, просто растягивал удовольствие предвкушения. Затем, вытащив из какого-то угла широкую доску, колдун положил её на бочку. Сам устроился на стопке толстых книг.

– Давно не играл, – он рукавом смахнул с доски пыль.

Под пылью скрывались непонятные знаки, рисунки зверей и чудовищ, а сама доска оказалась расчерченной на множество лоскутков, оттенённых разными породами дерева.

Бресал достал резную коробочку, в которой лежали фигурки, и впрямь похожие на шахматные.

– Правила просты, – принялся объяснять хозяин. – Вот здесь, в серёдке, расположены пять королевств. Одно верховное и четыре подчинённых ему. Их нужно защитить от варваров, которые наступают с разных краёв доски. Цель варваров захватить верховное королевство, даже если какие-то из остальных и уцелеют.

Колдун показал на доске границы земель и добавил:

– Говоря по правде, играть за королей чуть легче. Они сами придумали игру, а потому невольно усилили свою сторону. Но тебе будет непросто победить, даже если я буду играть за варваров.

Часть Третья

Идущий по следу

Глава XIX. Навязанный долг

Городец Мещёрский. Май 6862 года

Разбросало лихолетье лесные народы. Хоронились от войны, от веры чужой, друг от друга бывало, спасались. Зацепились семьями и сёлами на реках, речушках, ручьях, словно рваные лоскуты одежды на острых сучьях при спешном бегстве. Затаились возле озёр и болот лесных, надеясь в недоступной врагу глуши сохранить собственные обычаи, веру в своих богов. Кто здесь, кто там укрылись. Заросли дороги, забылись прежние тропы. Долго теперь вести идут от дома к дому.

Колдун Юзур пять дней добирался с верховьев Ветлуги до Керженца. Старый уже он был, но сам отправился. Слишком важной весть оказалась, чтобы доверять молодому помощнику. Собрат его именем Юкки понёс весточку дальше до речки Узолы. Где-то под Городцом пересекло послание Волгу, затем Оку. Из Мещёрской Поросли в Муром правым берегом шло, там вновь Оку пересекло. Дальше в Елатьму, затем в Мещёрск. Из уст в уста передавали весточку, пока не добралась она до Сокола. Ему предназначалась.

Всего два слова весть содержала.

– Вараш умер, – сообщила старуха, что добралась до чародейской слободки к исходу дня.

Сокол побледнев осел на лавку. Словно подрубили его. Словно в спину стрелу с отравой послали. Неожиданно, исподтишка, когда меньше всего ожидаешь подвоха. Вдохнул чародей полной грудью, а выдох на полпути застрял.

Пёс чихнул. Подбежав к хозяину, уткнулся мокрым носом в колени. Не понимал зверь лохматый, что за напасть случилась, но почувствовал – не простая беда пришла. Редкая угроза так хозяина смутить может.

Старуха осталась стоять у порога. Потом бочком-бочком вышла за дверь и исчезла в подступающих сумерках. Сокол даже внимания не обратил. Никогда прежде он гостей без разговора и угощения не отпускал. Иной раз и врагов за стол усаживал. А теперь не вспомнил о той, что послание жуткое доставила. Словно бурей прочие мысли из головы вымело.

Всего-то два слова весть содержала, но размеренный ход жизни сломала, всё наизнанку вывернула.

Умер Вараш, старейший из чародеев. Кугурак союза лесных народов.

Вот она, прежняя тревога, чем обернулась. Сокол уж и забыл о старике, что, сидя в болотах северных, пережил и Скворца, и Дятла, и Соловья, и многих других достойных людей. И ведь мог Сокол предвидеть такой оборот, ведь все чародеи смертны, но гнал из головы подобные мысли, а потому не готов оказался принять новость. Не ожидал он от судьбы такого удара. Не сразу в себя пришёл.

Всю ночь просидел Сокол недвижно. Прикрыв глаза, прислушивался к собственному нутру. Не отзовётся ли сила, не подскажет ли выход? А может, напротив, уже просочились в него капельки чуждой воли, что подобно змеиному яду, растекаются по кровеносным жилам, превращая здоровое тело в вонючую гниль. В отличие от змеиной, эту отраву заговором или травами не остановишь.

Пёс рядом пристроился. Уши развернул, глаза распахнул, замер. Пока хозяин в себя углубился, на него, пса, все заботы легли по охране. Так и молчали они валунами недвижными до самого восхода. Но и утренний свет не принёс прозрения. Не находилось выхода. Не предусмотрена спасительная лазейка в обычаях предков.

***

Весть молнией примчалась, а следом громовым раскатом подоспели слухи. Всё о том же, о смерти Вараша. Когда верховный жрец умирает, или правитель, или воевода, тогда народ собирается, чтобы нового начальника избрать. Но Кугурак совсем иное дело. С обычной мерой к нему не подступишься. Он уже частью к богам относится, а некоторые из племён и вовсе считают его верховным богом. Великий Юмо – этот от дел давно отстранился, сразу после создания мира, а Кугурак как раз за всем на земле и присматривать поставлен. Тут людям простым само собой выбирать бессмысленно. Поэтому давно повелось, кто среди живых старший, тому и брать на себя заботу.

А старшим среди живых сейчас Сокол был. Ему на место умершего заступить предстояло.

У Мены накануне грудь тревогой сдавило, а после уж и слухи дошли, подтверждая предчувствие. Не из лесных людей ведунья родом – славянской крови и веры древней. Не ей бы в чужих обычаях сомневаться. Но товарища верного дело касалось, а быть может, и не просто товарища, потому не могла она в стороне стоять. Знала Мена – Сокол ценил свободу больше всего на свете. Потому любое обязательство, любой долг, особенно навязанные извне, были для него сродни трясине гибельной. Не выносил чародей принуждения. Ни в каком виде не выносил.

Не стала девушка размышлять, нуждается ли товарищ в её поддержке, и в силах ли вообще она помочь. Наскоро собралась, выпросила у князя Александра лошадь и помчалась в Мещёрск.

Скорбная дорога долгой не бывает.

***

Сокол сидел за столом мрачнее грозовой тучи, поедая без вкуса остывшую кашу. Напротив него устроился Вармалей, а чуть в стороне Не-с-Той-Ноги. Соседи говорили, а чародей молчал.

Все трое поприветствовали Мену едва заметными кивками и тут же к разговору вернулись. Девушка присела на краешек лавки. Обняв лохматого пса, стала слушать.

– Смирись, Сокол, – убеждала Кавана. – Не тобой обычай придуман, не тебе и отменять его. Пойдёшь поперёк – только хуже всем сделаешь. Да и не вижу я пути обходного.

– Подумай лучше, как на пользу твоё положение обернуть, – добавил Вармалей. – Врагов-то у нас не убавилось. Того и гляди, вновь пожалуют. Тут бы твоё верховенство и пригодилось.

– Какая к бесам польза? – не выдержал Сокол. – Что, Вараш, пока Кугураком был, хоть раз вмешался? Может, рати иноземные в леса не пустил, может, Угарман отстоял? Как бы не так! Когда его собственная семья гибла, он и тогда из болот носа не высунул.

– Вараш злодеем был, – возразил Вармалей. – Оттого и не вмешивался. Он от чужих страданий удовольствие получал.

– Сказки-то детские мне не повторяй, – Сокол раздражённо отодвинул миску с недоеденной кашей. – Привыкли всё злом объяснять. Больно удобно! Вараш, он таким слыл вовсе не потому, что нутро у него чёрное, а потому что власти на нём повисло немерено. Вот в чём всё его зло.

Чародей махнул рукой.

– Когда тебе предписано судьбы вершить, тут о добре забываешь, – он вздохнул. – Власть! Нет более скверной отравы для человека. Она туманит разум даже праведникам…

– Постой, но ты-то ещё в своём рассудке, – вновь возразил Вармалей. – Может, на тебя и спуд этот не так подействует. Примешь посох рябиновый, а там посмотрим…

– Ты что не понимаешь? Да от того Сокола, какого ты сейчас знаешь, мало что останется. Будет ли мне дело до нынешних бед? А если будет, уверен ли ты, что я останусь на этой стороне?

– Не хорони себя раньше времени, – продолжал упорствовать Вармалей.

– Да вы уже теперь на меня, как на мертвеца смотрите. Не желаю я таких почестей. Нечего мне среди богов делать.

Соседи разошлись ни с чем. Сокол остался сидеть за столом. Мена, не желая его тревожить, занялась готовкой.

– У тебя останусь пока, – сказала она. – Ты на этой каше горелой ноги протянешь ещё раньше, чем какая-то там власть тебя сгубит.

Сокол успокоился не скоро. То ходил из угла в угол, то возвращался на лавку и лежал, уставив взгляд в потолок.

Мена не расспрашивала товарища, ждала, когда тот сам созреет до объяснений. И дождалась. Сокол начал говорить, пусть и не обращаясь к ней поначалу, а как бы думая вслух.

– В наших обычаях много такого, что мне не по нраву. Боги, как они видимо полагают, вложили в людские обычаи великий смысл. Но они позабыли спросить самих людей. Старейшая в роду женщина вынуждена воплощать в себе смерть. Она приходит к тем, кто устал жить, кого изводит боль и болезни, и уводит их в лес, в священную рощу… Там среди теней предков она прерывает нить жизни. Душит ли, режет ли ножом, я не знаю. Вряд ли хоть кому-то из старух это доставляет радость, но таков обычай. Видишь ли, богам неохота заниматься такой ерундой. А каково человеку выполнять их работу? Они не подумали?

До сих пор глядящий куда-то сквозь крышу, Сокол повернулся к Мене.

– Человека не спрашивают. Помнишь, когда умирал Вихрь, он стремился передать силу через змеевик. Таков ваш обычай. Наследник сам выбирает судьбу. В конце концов, никто его не заставляет брать вещь из рук колдуна.

У нас всё иначе. Сила покойника остаётся в его жилище и первый, кто войдёт туда, будет обязан принять наследство. Хочет того или нет. Причём неважно, является ли он соплеменником умершего, или человеком сторонним. Я знавал даже одного монаха, что заночевал в таком проклятом доме. То-то беднягу корчило, когда он осознал неизбежное.

Нечто подобное и с Кугураком. Обычай не предусматривает отказа или сомнений. Иди и сделай! Словно я какой-нибудь холоп подневольный.

– И как это всё происходит? – спросила Мена, задвинув в печь горшок. – Ты должен пройти какой-то обряд, испытание?

– Да я и сам не знаю. Но никаких обрядов вроде бы не предусмотрено. По крайней мере, простые люди и даже жрецы в этом не участвуют.

– Ага, стало быть, ждёшь весточку от богов?

– Вроде того, – неопределённо промычал Сокол.

Он выговорился и больше не хотел продолжать разговор. Почувствовав это, Мена умолкла. Будет ещё время всё выяснить.

***

Сколько помнил себя Сокол, с высшими силами он всегда на ножах был. Не признавал за ними права судьбы людские вершить. Им, небожителям, людская возня никогда не была понятной, тем более близкой. А раз так, то лучше с богами порознь жить. И не напоминать лишний раз о себе.

Конечно, могут и раздавить, не заметив, но тут от случая многое зависит. А когда вспомнят, так ещё хуже будет. Заровняют с досады целый мир, как рисунок неудачный на песке. И новый чертить возьмутся.

Сперва владык небесных Сокол и заподозрил в пакости. Случалось им ссориться, даже драться. И вот надо же, какую кару ему придумали. Самого в ненавистную шкуру затолкать. Изощрённая месть.

Часто бывает: когда беда наваливается, многие первым делом виноватого начинают искать, и лишь потом думать, как выбираться из западни.

Так и с чародеем произошло. С неделю он ходил (а больше лежал) сам не свой. Пёс, чуя хозяйское настроение, только что по ночам не скулил. Но дни шли, а никакого знака от богов, никакого вестника из мира духов не объявлялось, и чародей понемногу стал успокаиваться. А как только пришёл в себя, так и мысли вдруг заработали – а нельзя ли как-то судьбу обмануть, выкрутиться из ловушки обычая?

Мена всё больше молчала. За домом присматривала, еду готовила, и лишь увидев на лице Сокола прояснение, спросила:

– А что случится, если ты вообще ничего делать не будешь?

– Это я и собираюсь выяснить, – улыбнулся Сокол.

Но как-то натянуто улыбнулся. Выяснять-то на собственной шкуре предстояло. Всё слишком уж просто. А где просто, там куда труднее лазейку найти.

– И много времени осталось?

– Кто его знает. Может день, может год. У богов время иначе течёт.

Он вздохнул, а Мена решила мысль подтолкнуть.

– Если всё дело в старшинстве, то нельзя ли обойти как-то твой возраст?

– Думал уже об этом, – Сокол отмахнулся. – Никак от лишних лет не избавиться. Ладно, будь что будет. Пока к прежним делам вернусь. Вон Борису обещал на свадьбу подъехать, да на съезд княжеский. Собираться пора… а там посмотрим.

Глава XX. Аравиец

Смуглого иноземца люди приметили сразу. Таких и среди купцов не часто встретишь, а этот один пришёл – без товара, без корабля, без отряда. Зато на коне, что иных кораблей вместе с товаром стоит. В сказках за подобных животных целые царства в ноги швыряют.

На посад, где купцы обитали, гость заскочил ненадолго, да сразу по городу взялся рыскать. Вид у него был потёртый – немало, видимо, испытал он в пути – но взор гордый, даже надменный. Смотрел чужак на мещёрцев, словно князь на холопов. Смотрел, не скрывая презрения.

На это презрение и наткнулась Мена, когда отправилась на торг за покупками. Смуглый мужчина стоял на возвышении, держа красавца коня в поводу, и скользил взглядом по толпе горожан, точно искушённый конюх по табуну, выискивая в пёстром мельтешении мастей по каким-то своим приметам нужную лошадь. У Мены возникло чувство, что тому, кто окажется избранным, его взгляд не предвещает радость.

Не простым Мене гость показался. Колдун не колдун, но чарам не чужд. Ёкнуло сердце. Не за Соколом ли незнакомец явился? Не тот ли ожидаемый посланец?

Забыла девушка про покупки. Встав в сторонке, наблюдать стала.

Вот Блукач, городской юродивый, заметив гостя, подошёл вплотную и пропел еле слышно:

– Ищи, Идущий по следу, ищи. Напрасны старанья твои, впустую потратишь время. Что с воза упало, то пропало для тебя навсегда…

Иноземец, глянув на старика с раздражением, вернулся к поискам.

Где-нибудь в Которово, не спустили бы чужаку наглости. Но город иное дело. Здесь за погляд денег не берут, и в репу не отмечают. Мещёрцы ёжились, спешили убраться подальше от торга, однако осадить смуглого не решались.

Лапша первым не выдержал. Да и должность обязывала. Подошёл к гостю с двумя парнями. Спросил, кто таков да чего здесь ищет, честных людей тревожит.

Тот на воеводу посмотрел, быть может чуть менее надменно, нежели на обычного горожанина. Кашлянул сухо, вместо ответа кусок кожи с ханским знаком протянул, мол, по государеву делу явился. А раз так, то во всём ему помогать следует, а вот расспрашивать, напротив, совсем некстати.

Лапша плечами пожал. Степные цари лесовикам не указ, впрочем, как и все прочие. На то князь в крепости посажен, чтобы других охотников отваживать. Однако и закона такого нет, чтобы чинить препятствия ордынским посланцам.

– Пусть ищет, – сказал парням воевода, но равнодушие его многим показалось притворным.

***

Мена вернулась встревоженная. Рассказала Соколу о чужаке. Поделилась сомнениями. Тот, подумав немного, покачал головой.

– С чего бы аравийцу, или там, персу в наши дела соваться? Да и ордынцам в лесных обычаях нет никакой корысти… У нас с ними боги разные.

– Не понравился он мне. Вынюхивает что-то. Если не по твою душу явился, тогда по чью?

Сокол с трудом отогнал собственные тревоги и задумался. Новое дело помогло бы отвлечься. А то пустое копание в самом себе изрядно его утомило. Если Мена не ошибалась (а чародей навскидку не припомнил ни одного подобного случая), то чужеземец несёт угрозу. Кому? Как ни крути, кому-то из местных. Стало быть, забота общая.

– Вот что, – сказал Сокол. – Пойду-ка сам на него взгляну. Как его Блукач нарёк? Идущим по следу? Посмотрим, что за след он в наших краях пытает.

***

Тем временем, смуглый чужеземец продолжал рыскать по городу. То там его встречали, то здесь. Возле пристани походил, у корчмы потоптался. Даже возле Бабенского оврага, куда кроме колдунов никто заходить не решался, приметили гостя. В дом мельника он не сунулся, но окрестности изучал долго. Чем-то привлекли его внимание старые развалины.

Тут чужеземца и подстерёг Сокол. Расчётливо подстерёг, зная, что поднимаясь с Бабенки, даже бывалые колдуны некоторое время пребывают в смятении. Больно уж странные силы по оврагу гуляют.

Столкнулись лицом к лицу на тропе. Долго буравили друг друга взглядами. Гость понял, что повстречал ровню. Сокол убедился, что тот явился за кем-то другим.

Никто из них не решился начать разговор.

Столкновение с местным колдуном отнюдь не охладило гостя, но видимо заставило поспешить. Оставив презрение, он занялся расспросами. Говорил чужестранец по-русски плохо, мещёрского же не знал совсем. Изъяснялся на жуткой смеси дюжины языков. Впрочем, говорил немного, всё больше слушал. И вопросов прямых не задавал, чтобы по ним можно было понять, чего ему надо.

Но маленький городок от большого тем и отличается, что умеют здесь тайны хранить. При появлении чужака разговоры смолкали и в корчме, и на торге, и на пристани. Ещё не догадывались люди, что именно гость вынюхивает, но на всякий случай рты затворяли.

Лапша вовсе не успокоился, получив под нос тамгу ордынскую. Напротив, насторожился. Собрал мальчишек, каких всегда вертится множество возле княжеской дружины, и сказал:

– Дело к вам серьёзное будет. Арап этот пришлый меня беспокоит. Но мне напрямую к нему не подъехать. Так вы уж помогите выяснить. Глаз с него не спускайте! Но не задирайте и под ногами не путайтесь. Издали наблюдайте да мне доносите обо всём.

Те рады стараться. Потекли к воеводе донесения. Дело понемногу прояснилось. Лапша очевидные вещи сложил и понял – тот самый пахучий груз человек разыскивает. Вот и возле корабля разбитого задержался надолго. Изучал зачем-то обломки. Может, его это корабль? Может, у него груз умыкнул тот торговец? То-то сбыть поскорее желал.

Всем хороши мальчишки, одно плохо – язык унять не умеют. Поползли по Мещёрску слухи. Тут уж и горожане принялись за чужаком присматривать. Куда бы тот ни пошёл, а пара-другая глаз всегда за ним следовала.

Когда же гость посетил торг и долго топтался точно на том самом месте, где прежде стоял с пахучим товаром купец, тут люди зашептались, мол, не иначе колдун прибыл. Как же ещё можно давно простывший след учуять?

Затем мрачный пришелец исчез из города. Видно нашёл, что искал. Несколько дней о нём ни слуху ни духу не доходило. Только догадками люди менялись.

Глава XXI. Колдун

Москва. Два дня спустя

Рыба одним махом выдул огромную кружку пива. Рыгнул протяжно.

– Ну, вот что парни, – он бросил взгляд на Косого, затем на Крота. – Вас у меня забирают. Сам Василий Протасьевич приказал.

За столом стало тихо.

– Но… – продолжил сотник, подняв палец. – Не его это блажь. Кое-кто сверху распорядился. И имена ваши назвал.

– Вот те раз… – Косой даже пиво отставил. – И куда ж забирают?

– О! – Рыба опасливо оглядел корчму и склонился к самым их рожам. – Про Ледара слышали?

– Колдун? – сдавленно всхлипнул Крот.

– Вот-вот. Он самый, – Рыба ещё раз рыгнул. – Короче так. Собирайте барахло, прощайтесь с девками. Ночь вся ваша. А завтра на рассвете будете ждать Ледара на вымолах. И оружия всякого, само собой, прихватите.

– А зачем мы ему? – осторожно спросил Косой.

– Я почём знаю. Прогуляетесь с колдуном, куда он скажет.

Крот, быстро забыв о страхе, возгордился. Грудь выпятил, того и гляди – петухом крикнет. Шутка ли, сам тысяцкий, а то и на пару с князем, его, убогого, вниманием отметили.

Косой, напротив, помрачнел. Товарища-то бог умишком обделил при раздаче, вот он и радуется. А если подумать? Не водилось за ними с Кротом особых заслуг, чтобы объяснить этим начальственный выбор. А значит, дельце щекотливое намечалось. Значит, на убой их отправляют. В пасть зубастую или в задницу какую-нибудь. Не на прогулку уж точно.

***

Ледар погрузил ладони в тёплый отвар и в блаженстве прикрыл глаза. Последнюю неделю суставы ломило так нестерпимо, будто колдун попал прямиком в ад, и за него уже взялись черти.

Кисти ныли не от болезней. С конца зимы Ледар колдовал почти без передышки, и рукам досталось много работы. Это ведь не иносказательно так говорится – «чары плести». Занятие не для доходяг худосочных.

Но боль того стоила – плёл он знатно. Осторожно, мелкими шажками, чтобы не выдать себя, не спугнуть ворога, набрасывал тут и там петельку за петелькой, пока не получил крепкую добрую петлю. Оставалась сущая малость – подождать, пока нужная голова в неё сунется.

Чары почти готовы. Пожалуй, они стали его лучшим творением за долгую службу священнику. Теперь для завершения дела требовалось покинуть Москву. Давненько не приходилось Ледару бродить по миру. Викарий держал на привязи. Но нынче священник и сам был в деле, даже людьми по первой же просьбе помог, несмотря, что на другом конце света бедует.

Итак, завтра в путь. Предвкушение похода разгоняло кровь.

Ледар пошевелил пальцами и с удовольствием ощутил, как отступает боль.

***

От реки тянуло утренним холодком. Назвать сие дуновение свежестью не позволяла страшная вонь. Ладейщики не утруждали себя ночной беготнёй по нужде на берег. Всё, что предназначалось отхожим ямам, плавало теперь между боками кораблей, смешиваясь с остатками пищи, всяческим хламом и трупами крыс.

Крот то и дело морщился. Косой не обращал на смрад внимания, он выискивал колдуна. Коль уж встреча назначена возле пристани, стало быть, какая-то из ладей ожидает их.

Ломаный ряд судов молча покачивался у надолбов. Купцы как обычно спали после ночной попойки, а их слуги считали излишним проявлять рвение. К отходу или хотя бы погрузке никто не готовился.

На одном из кораблей вдруг послышался разговор. Говорили тихо, но среди неразборчивого бормотания мелькнуло знакомое имя – Камчук. Косой напряг слух. На Камчука он имел зуб. Да ещё какой. В прошлом году именно через рыжего парня они с Кротом едва не влипли в крупные неприятности. От княжьего гнева их тогда спасло лишь чудо да суматоха, вызванная смертью митрополита и самого князя. Теперь, пытаясь разобрать слова, Косой подумал, а не тот ли случай и послужил нынче причиной выбора тысяцким их с товарищем в качестве провожатых колдуна. Если так, то должок Камчука несколько вырос.

Расслышать Косому больше ничего не удалось. Разговор прекратился, а на берег сошёл человек, совсем непохожий на рыжего знакомца. На нём была странная шапка с полями и куртка, в каких здесь ходили лишь иноземцы. Посмотрев с подозрением на вооружённых людей, человек втянул голову в плечи, и прихрамывая побрёл подальше от них вдоль реки.

То, что случилось потом, заняло считанные мгновения. Косой лишь по памяти смог восстановить происшедшее. Да и то весьма смутно.

Что-то белое метнулось навстречу иноземцу, словно призрачный вихрь. Блеснула сталь. Человек с корабля не успел даже вскрикнуть. Взмах сабли, ещё один. Вихрь исчез, будто его и не было, а иноземец свалился в реку. Взметнулась с шумом вода, опала, и всё затихло.

Косой стоял без движения. Крот запоздало потянулся к мечу. Но его запястье вдруг охватили цепкие пальцы. Воин сперва вздрогнул от неожиданности, затем возмутился подобной наглости. Резко повернулся, намереваясь устроить драку, но наткнулся на злобный прищур Ледара. Как за их спинами оказался колдун, оба вельяминовца прозевали. Тут, верно, не обошлось без волшебства.

– Остынь, – сказал Ледар Кроту. – Это не наше дело.

Взглядом он вернулся по цепочке следов убитого.

– Корабль Берга, – буркнул колдун. – Жаль, нет времени выяснять подробности. А вообще любопытно.

Он показал спутникам на небольшое судёнышко, что стояло в самом конце пристани.

– Нам туда.

Глава XXII. Бегство

Городец Мещёрский. День спустя

Догадки закончились, когда к берегу прибило тело злополучного купца. Никакого серебра при мертвеце, понятно, не нашлось – как он выплыл бы с серебром? Зато глубокая, побелевшая от воды борозда поперёк тела свидетельствовала, что купец не сам потонул. Да и не потонул вовсе – убили его. А кто именно убил, тут у людей разногласий не возникло. Смуглого чужака рук дело, больше некому.

Некоторые сразу к воеводе подались. Защищать людей – его прямая обязанность. Князь-то стар совсем, из крепости носа не кажет, старший его сын Александр в Елатьме обитает, а младший Варунок вообще неизвестно где. Так что Лапше за всех думать назначено. Но тот отмахнулся.

– Не в городе убийство случилось и не с кем-то из горожан. Чего же я, по лесам всех разбойников гонять буду? Кто его просил в одиночку с таким богатством топать?

– Не разбойники это, – говорили люди.

– Догадываюсь, – кивал Лапша. – Ну, а если тот самый, что по государеву делу следствие ведёт, то тем более не резон мне встревать. Годами нас ордынцы не трогали, так и не стоит напоминать о себе лишний раз.

Прав был по-своему воевода. Не об одном ком-то, о целом княжестве заботился. Но людям от этого спокойнее не стало.

Тут из Елатьмы вести пришли, что двоих подручных того купца зарезали прямо на глазах сображников на тамошнем постоялом дворе. Спьяну подробностей рассказать никто из свидетелей не смог. Вернее смог, но смутно. В одном все сходились: убийца один был. Слова не сказал, выхватил саблю и порубил бедолаг.

– Двое осталось из этих-то пришлых, – говорили люди. – Один точно в Муром ушёл, а второй где-то в наших краях скрывается.

– Ш-ш! – осаживали болтунов другие. – Незачем изверга чумазого на след наводить.

***

Араб арабом, но и свои заботы Сокола не оставили. Рябиновый посох ему теперь в каждой палке мерещился. И сны тревожные не отпускали. Зловещими были сны. Что-то вызревало внутри него. Ждало часа, чтобы предъявить на душу свои права.

– Такое ощущение, что я вижу чужие сны, – пожаловался Сокол Мене.

– В смысле?

– В них нет ничего мне знакомого, известного, никакой зацепки для понимания или намёка на что-то действительное. Словно письмо на чужом языке, рассказывающее о чуждом мире и предназначенное совсем другому человеку.

– Может, таков мир Кугурака? – предположила Мена.

– Ерунда, – отмахнулся чародей. – Он не должен многим отличаться от яви. По сути, там обитают наши же предки и… наши страхи.

Они с Меной до ночи засиделись, разгадывая сны и обсуждая возможные лазейки, но ничего нового так и не придумали.

– Чувствую, не много времени осталось. Что-то решать надо.

Чародей погладил бороду. Наткнулся взглядом на меч и сказал твёрдо:

– Пора в Угарман двигать. С Борисом давно договорился. Но не только за этим. Угарман на полпути к Ветлуге. Думаю, там кое-что узнаю у колдунов местных. Со стариками поговорю, какие остались ещё. Может, и найду ниточку верную.

– С тобой пойду, – решительно заявила Мена и приготовилась уже отвечать на возражения товарища.

Тот посмотрел на девушку, но спорить не стал. Он и сам был рад, что не одному предстоит в такую дорогу пускаться.

– Значит, за день-два дела в городе утрясём, а там и выйдем. Даже с запасом получится. Хотя в таком положении запас лишним не будет.

Однако не пришлось им эти расчёты в жизнь воплотить. Вновь судьба вмешалась. Сперва Мена почуяла близость того самого мрачного гостя. Значит, вернулся в город араб, несмотря, что кровь за ним числится. Потому и ночью пришёл – знал, наверное, что теперь никакая тамга защиты не даст. Стало быть, не успокоился, не всем ещё отплатил.

– Где-то рядом бродит, – заметила Мена.

Сокол кивнул. Тоже почувствовал чужака.

– Чего ему здесь-то нужно? – удивилась девушка.

И тут в дом поскреблись. Они переглянулись тревожно, но пёс отнёсся к шуму спокойно и чародей, вполне доверяя животному, открыл дверь без опаски.

На пороге стоял молодой парень – один из четвёрки, что прибыла со злополучным купцом. И один из двух выживших. Сказать, что гость был напуган, значит, ничего не сказать. На бледном лице ни кровинки не разглядеть. Парня трясло, как от лихоманки. Руки дрожали.

Сокол даже расспрашивать не стал, что, мол, случилось, да какое дело в такой час привело. Впустил беглеца в дом и едва закрыв дверь, резко сказал:

– Я помогу тебе укрыться, если ты мне расскажешь, в чём всё-таки дело. Что не так с грузом вашим?

Парень смутился. Клятву ли он давал страшную, вину ли за собой какую чувствовал, но, видимо, нелегко ему было начать рассказ. Он и не начинал. Молчал.

Сокол прошёл в комнату, указал парню на лавку, сел сам. Мена смотрела на гостя нарочито равнодушно, не желая словом или вопросом испортить задумку товарища.

– Я ведь не из любопытства спрашиваю, – продолжил Сокол, умерив немного напор. – Пойми ты, с вашим товаром теперь мои друзья связаны. Их головы твой покойный хозяин подставил. Поэтому расскажешь мне всё как есть, если жить хочешь.

Никакой жалости к парню он не испытывал. Во-первых, тот сам виноват. Удирать вовремя надо было, как груз скинули. Во-вторых, у чародея иных забот через край валило, и жалеть кого-то ещё ему недосуг. Ну, а в третьих, друзей нужно предупредить.

– Может, варево дашь ему выпить? – предложила Мена. – То, что языки расплетает.

– Нет уж, – возразил Сокол. – Пусть сам свой страх преодолеет. Ему и самому в этом немалая польза будет. Скажет сейчас всё, как есть, значит и потом силу найдёт бороться. А если чарами из него вытащить правду, он только сломается.

Впрочем, это он больше для гостя сказал.

А тот, вот упрямец, по-прежнему молчал. Уже и без чутья колдовского слышно было, как где-то возле чародейской слободки ходит человек. И Сокол, и парень понимали, по чью душу ночной прохожий явился. И спасало оную душу, что в дом чародея аравиец соваться пока не решается. Ждёт, когда выйдет жертва.

– Меня зовут Томас Миллер, – начал парень. – Или попросту Том. Я англичанин из Гаскони. Мои товарищи англичане и французы. В основном земляки из Бордо. Наши короли воюют, но торговле это не помеха. Шкипер, тот и вовсе из Корнуэла. Мы его и не знали толком. Прибыл в Гиень на чужом галеоне. Нанял нас, наскоро собрав по кабакам. И предложил каждому долю в деле. Кто от богатства откажется, верно? Вот только не думали мы, насколько серьёзно заварится.

За время, проведённое в городе, Том неплохо освоил русский. Это порадовало Сокола. Языка англичан он не то чтобы совсем не знал, но подбирал слова с великим трудом и разговор мог получиться не столь гладким.

– Всё дело в пряностях, – объявил между тем парень.

– Нетрудно было догадаться, – вставила Мена, но тот не обратил на укол никакого внимания.

– Одни пряности представляют собой толчёную кору, другие являются листьями или цветками, есть среди них коренья. Иные и вовсе со зверья добывают, а то и из камня.

Чародей не перебивал парня, хотя о пряностях знал не меньше. Видно было, тот начал издалека, чтобы разговориться.

– А некоторые из пряностей суть семена, – продолжил гасконец. – Чёрный перец, длинный перец, кубебе, райские зёрна… в них-то всё дело.

– Ну? – близость разгадки раззадорила Мену.

– Мы везли не просто пряности… – парень вздохнул. – Мы везли всхожие семена.

В жилище чародея повисло молчание.

Благосостояние арабов держалось на исключительном владении источниками добычи пряностей. Края их произрастания держались в строжайшей тайне, а те, что были известны иноземцам ранее, теперь охранялись не хуже султанских гаремов.

Держа все пути в руках, арабы могли требовать с иноземцев любую цену и устанавливать такие объёмы продаж, которые создавали постоянную нехватку товара. Голод на пряности держал европейцев в узде.

Не удивительно, что любое посягательство воспринималось владыками юга, как серьёзное преступление. А сейчас речь шла не просто о незаконном вывозе пряностей. Всхожие семена могли значительно опустошить арабскую казну. Подорвать всё их состояние.

Теперь многое в поведении злополучного купца стало понятным. Вот почему он пошёл окольным путём, вот почему спешил сбросить груз, когда понял, что с товаром ему не уйти. Да, мещёрцы просчитались. Пряности пахли отнюдь не наживой, они пахли великой кровью.

Томас сглотнул.

– Мы все могли стать богачами, даже мальчишка, который пошёл с нами слугой. Даже его доли хватило бы, чтобы никогда больше не утруждать руки работой. Он-то и погиб первым. У арабских владык, оказалось, есть особый отряд «идущих по следу», или перехватчиков, как их ещё называют… не наёмники, люди из благородных семей, если уместно так называть нехристей.

Сокол ухмыльнулся, но Томас не заметил оплошки.

– Следят за вывозом пряностей обычные мытари. Но если их заслоны кто-то преодолеет, наступает черёд «идущих по следу». О! Это не люди. Это гончие псы. Они преследуют долго и упорно. Их не останавливают ни моря, ни чужбина. Только исполнив месть, только насадив на колья головы преступников, и только перехватив или уничтожив груз, они вправе вернуться домой.

Сказав главное, выдав тайну, гасконец больше не спотыкался. Ему не терпелось выговориться.

– Они догнали нас возле Каспия. Нам едва удалось уйти, пока перехватчики договаривались с людьми Джанибека. Мы потеряли троих в стычке у дельты, а потом ещё троих выше по Волге.

В конце концов, наш шкипер решил сбросить товар за цену обычных пряностей. Но в большом городе это было опасно. Всюду есть глаза и уши. Поэтому мы даже не пристали в Нижнем, а повернули сюда. Гребли, пока хватало сил.

– Продав товар, шкипер прихватил с собой не только серебро, но и образцы, надеясь, что погоня уйдёт за новыми владельцами груза, а он доставит домой хотя бы малость.

– Вот же негодник, – возмутилась Мена.

– Этот твой «идущий по следу», он один явился, или у него имеются где-то друзья?

– Их несколько человек, но этот главный среди них. Думаю, в Нижнем Новгороде они потеряли нас и разошлись. Остальные, видимо, отправились вверх по Волге, а этот повернул на Оку. Но он и один стоит целого войска. Не знаю, где его учили так работать клинком, однако мы для него, что заросли лопухов для мальчишки.

– Ассассин? – задумался Сокол. – Вряд ли. Их давно извели. А если какой и уцелел, то не будет с арабами дело иметь.

Он помолчал.

– Что ж. Всё равно мы собирались уходить со дня на день. Почему бы не отправиться прямо сейчас?

– А мы сможем отвлечь араба? – спросила Мена.

– Надо попросить Кавану. Она займёт его на некоторое время своими маленькими шалостями. А потом пусть за нами идёт. Посмотрим, как он в лесах да болотах след удержит. Заодно и отвлечём его от друзей.

– Я схожу, – вызвалась Мена.

– Огородами лучше, – посоветовал Сокол. – Мало ли что.

Девушка улыбнулась и вышла.

Чародей принялся собирать вещи. Возникшее опасное дело его вроде как отвлекло от тяжёлых дум. Смерть Вараша и последствия этой смерти для самого Сокола уступили место тревоге за судьбу друзей. И это придало ему столь необходимую уверенность.

Он обнял пса. Потрепал, прощаясь.

– Может, и не увидимся больше. Не на войну отправляюсь, боги просватали. Оголодаешь вдруг или приболеешь – к Вармалею иди, или к Каване.

Пёс молча выслушивал наставления. Он и без них не пропал бы. Не впервой одному оставаться.

Вернулась Мена.

– Порядок! Бабуля полезла в тайник за своими лучшими порошками и травами. Так что скоро начнётся, – она закинула за спину сумку и заметила. – Всё же нужно предупредить Ушана. Если Томас прав хотя бы наполовину, то когда этот аравиец набредёт на груз, мало им не покажется. И вурды твои не спасут, коли внезапно ударит.

– Как же их теперь предупредишь? – озадачился Сокол.

– Я попытаюсь. Не сейчас, дорогой как-нибудь.

– Слишком далеко.

– Далеко, – согласилась Мена. – На подробное послание сил у меня не хватит, но передать предупреждение об опасности я, пожалуй, смогу. По крайней мере, они будут настороже.

Глава XXIII. Чёртова дорога

Не-с-Той-Ноги неплохо прикрыла отход. Едва они спустились к реке, как на Лысом холме заиграли сполохи. Подобно пламени на сырой лучине, огни наверху, громко треща, рассыпались искрами. Вот только таких огромных лучин не водилось даже у сказочных онаров, а многоцветие делало жалкой игру драгоценных камней. Впрочем, красотой рукотворных падучих звёзд сейчас любовалась, разве что сама Кавана. Все прочие зрители были слишком заняты. Среди отблесков носились смутные тени, раздался истошный крик, затем другой. В городе поднялся шум. Люди подумали, что начался пожар. Кто-то рванул к слободке с вёдрами, кто-то поспешил разбудить воеводу.

Крутой склон прикрывал беглецов от колдовского свечения. Сокол, поискав в зарослях ивы, вытащил небольшую лодку. Далеко на такой не отправишься, а на другой берег съездить, или на острова ближние в самый раз. Правда, мала оказалась лодка для троих. Они разместились с большим трудом. Грести в такой тесноте не представлялось возможным, и люди отдали себя течению.

Охваченная суматохой чародейская слободка осталась позади. До поворота беглецы ещё наблюдали отблески пламени, слышали крики людей. Но крутые берега вскоре скрыли от них город.

Успел ли их преследователь понять, что добыча ускользнула, или всё ещё метался среди людей и сполохов, пытаясь достать врага? Сокол надеялся, что араб рано или поздно возьмёт их след и бросится в погоню, теряя время, столь необходимое мещёрцам, ушедшим с грузом проклятых пряностей.

Том молчал. Он был напуган. Причём, кажется, в равной степени боялся и «идущего по следу», и тех, кто помогал моряку спастись. Он бормотал молитву, путаясь в латинских словах…

Сокол правил веслом, стараясь держаться стремнины. Половинка луны, то скрываясь за облаками, то выныривая, подсвечивала путь. Пока свирепый араб сообразит, куда они делись, пока раздобудет лодку, их отнесёт уже далеко. Так что причин надрываться Сокол не видел.

– Кто тебе посоветовал обратиться ко мне? – спросил он у гасконца.

– Староста ваш торговый, Лешак, подсказал, – пояснил тот. – Ещё два дня назад, когда наших парней зарезали в Елатьме. Но я боялся обращаться к колдуну. У нас…

Он запнулся.

– У нас колдунов и ведьм топят в воде и сжигают на кострах.

– Тут твои соотечественники ничего нового не придумали, – заметил Сокол.

Том не захотел продолжать разговор. Замолчал. Запахнул поплотнее куртку и нахохлился. В эту пору по ночам ещё подмораживало. Вполне мог и снег под утро пойти. Хотя в полдень жара стояла летняя.

Пока лодка несла их вниз по Оке, Мена завернулась с головой в плащ. Затеплив там свечу, попыталась связаться с Ушаном. У неё ничего не вышло.

– Не знаю, что там с ними случилось. Но либо Ушану сейчас не до меня, либо…

Сокол махнул рукой.

– Не спеши с выводами. Попробуешь потом ещё раз.

Пристали к берегу возле Сосновки, где когда-то сражались с крысиным полчищем. До сих пор здесь виднелись следы укреплений, и даже смотровая вышка, хоть и покосилась, по-прежнему стояла возле обновлённой дороги.

Чародей припрятал лодку в кустах.

– Дорогой не пойдём, – сказал он. – В лесу ему куда труднее будет след отыскать.

– Вряд ли он так быстро поспеет сюда, – усомнилась Мена. – Думаю, у нас есть несколько часов, чтобы вздремнуть.

Не считая бессонной ночи и бегства, девушку вконец вымотала бесплодная ворожба, и она готова была уснуть прямо на берегу.

– У него лошадь, – напомнил Том. – Скакун, каких мало. Если нюх подскажет нечестивцу направление, то верхом он домчит быстро.

– Томас прав, – согласился Сокол. – Хоть сюда и нет прямой дороги, однако и крюк не велик. Давай отойдём поглубже в лес, а там и передохнём.

***

В лесу стало совсем темно. Тяжёлые ветви помогали облакам прятать луну от путников, и те пробирались, повинуясь больше чутью, нежели зрению. Шли медленно, но до рассвета отошли от реки достаточно, чтобы не опасаться внезапного нападения.

К утру вышли на небольшое болотце. Мена попросила остановиться. Сокол не стал спрашивать, кивнул, соглашаясь. Том, едва сбросив заплечный мешок, пристроил на нём голову и сразу уснул.

Мена же, хоть и устала больше других, спать не спешила. Над топью как раз начал собираться туман. Девушка задрала до колен рубаху и присела на берегу, погрузив ноги в воду.

Чародей передумал спать. Сел под деревом и стал наблюдать украдкой. Сперва ничего не происходило. Мена гоняла ногами бурую воду, а руками словно поглаживала подступающие клубы тумана. Но вот под её ладонями лохматое единство стало распадаться седыми прядями. Дымные струйки пытались разбежаться, но руки ловили их, направляя друг против друга. Пряди извивались, переплетались…

Девушка ворожила. Она словно плела из туманных нитей волшебное полотно. Глазу трудно было заметить рисунок, он возникал лишь на миг, и затем растворялся среди обычных клубов.

Солнце входило в силу. Косматое творение Мены оторвалось от воды и начало подниматься.

– Хм, – заметил Сокол, когда Мена отошла от болота. – Ты уверена, что твою тучку вынесет на Ушана?

– Наши болота проливаются дождём над Царьградом.

– Откуда ты знаешь?

Мена улыбнулась, но не ответила.

– А откуда ты знаешь, что они направились именно в Царьград?

Мена улыбнулась ещё раз. Сил на объяснения у неё не осталось.

***

Сокол поспал часа два. Сновидения, как уже повелось, не отличались смыслом. Перед глазами и после пробуждения плавали чуждые образы. Голова гудела, словно с похмелья. Сон не принёс отдыха, скорее ещё больше вымотал чародея и он был даже рад, что проснулся так рано.

Тряхнув головой, Сокол попытался уловить отголоски погони. Тревоги не ощущалось, но тот, кто преследовал их, не был простым человеком, а значит, полагаться только на чувства не стоило. Следовало больше надеяться на собственные ноги, знание леса и хитрость.

Сокол поднял товарищей.

Славное село Которово они обошли стороной. Тамошние парни могли помочь против разбойников или даже небольшой дружины, бывало, выступали и против дикой крысиной стаи. Но теперь случай особый, и Сокол старался уйти как можно дальше. Половину дня двигались беспрерывно. Перед совсем уж глухим лесом чародей, наконец, остановился. Долго прислушивался к тишине, думал…

По сути, что ему стоило просто сойтись с чужаком в поединке? Мало кто мог сравниться с Соколом в колдовском умении. Но чародей не желал такой стычки. За арабом он чувствовал правоту. Тот выполнял свой долг. За собой, понятно, Сокол правоты ощущал не меньше. Его друзья не были виновны в нарушении аравийской торговли, и спасти их от расправы он обязан.

Правда против правды. Такое случается. Но Сокол не любил, когда правду выверяют кровью. Не то чтобы ему не приходилось так поступать, но всегда без особого желания, ибо велика была возможность ошибки.

Сейчас же такая стычка казалась опасной вдвойне. Любая оплошность, любое неправедное действие, могло стать шагом в мир Кугурака. Для Сокола – шагом во тьму.

– Через чёртову дорогу пойдём, – предложил он. – Если ты плавать умеешь, а твой враг не обучен, то глупо сторониться воды. Обычный человек, или даже колдун из чужаков, может неделями здесь по кругу ходить, а всё равно не найдёт пути.

– Вот только не любят духи лесные, когда их используют, – возразила Мена. – Претит им корысть людская. Тут как бы наоборот не вышло.

Дороги как таковой не было. Через лес вела еле заметная тропа, которая часто пропадала, и только чародей мог отыскать путь по особым, ему одному известным приметам.

По сторонам слышались какие-то всхлипы, скрипы. Иногда рядом с тропой носились странные тени, в нависающих ветвях светились глаза.

Даже Сокол не всегда находил нужный путь, что уж говорить о преследователе, для которого этот лес был чужим. На то и расчёт у чародея был.

***

Ночью и самым опытным ведунам находиться на чёртовой дороге было небезопасно. К тому же с заходом солнца у Сокола начался сильный жар. Лихорадка открылась внезапно, так что чародей пошатнулся на ходу и чуть не упал.

Они остановились. Том, предварительно выяснив, что тут можно, а что нельзя, развёл небольшой костерок. Мена порылась в мешке, приготовила отвар. Но снадобье помогло товарищу мало.

– Не беспокойся, я справлюсь, – заверил Сокол, утирая со лба испарину. – По крайней мере, сегодня. Это не болезнь, не простуда. То, что отравляет мою кровь – чужая воля рвётся наружу. А тело сопротивляется. От того и жар открылся.

Он улыбнулся.

– Куда хуже будет, если тело смирится. Значит, кончилось моё время.

– Не каркай, – нахмурилась Мена. – Одного бога осилили, и с другими разберёмся.

Она легла спать, лишь убедившись, что лихорадка ослабла.

Мену разбудила неясная тревога. Приоткрыв глаза, она увидела Сокола сидящим возле костра.

Напротив чародея, убрав под себя ноги, сидело какое-то заросшее волосами существо. Его можно было бы принять за вурда, если бы не отвратительного вида харя, непохожая ни на человеческое лицо, ни на вурдово, а скорее напоминавшая звериное рыло. Сперва Мена подумала на нечисть, какая в большом числе обитает на чёртовых дорогах. Но первые же слова волосатого уродца показали, что дело обстоит куда как хуже.

– Хозяин мой, – сказало существо. – Мы ожидаем тебя с нетерпением. Каждую ночь собратья взывают к богам, надеясь на обретение пастыря. Мы считаем дни и часы…

– Я не могу быть так скоро, – ответил Сокол. – Мои мысли плутают в тумане, мой разум пока не подвластен долгу.

Голос у чародея был неестественно ровным, каким-то бесчувственным, блеклым.

– Поспеши, – попросило существо. – Мы не можем долго оставаться без водителя. Вараш запустил множество дел. Последние месяцы он никак не проявлял себя.

Мене стало страшно. Она старалась дышать ровнее, чтобы случайно не выдать себя. Глаза сомкнула, оставив узкие прикрытые ресницами щёлки. Едва заметно накрыла ладонью оберег, и почувствовала частое биение собственного сердца.

Тем временем, рядом с заросшим существом появилась ещё одна тварь. Эту и вовсе не с чем было сравнить. Тело словно собрано из лоскутов кожи, чёрное, как уголь, но с неприятным маслянистым блеском.

Судя по тому, что дальнейший разговор повела новая тварь, она и являлась в этой парочке старшей.

– Мы сумеем помочь тебе освободиться от спуда, – заявил выродок.

– Не стоит торопиться. Спешка чревата безумием, а возможно и смертью. Вам нужно набраться терпения.

– Тебе не мешают спутники? – спросила тварь. – Мы могли бы помочь избавиться от них.

Мена вздрогнула.

– Нет, не мешают, – ответил Сокол спокойно, словно рассуждал об удобстве одежды. – Они не способны остановить воплощение, зато могут пригодиться в дороге.

– Эта дорога совсем не нужна.

– Это не мой выбор.

– А этот, что преследует вас? Не стоит ли избавиться от него?

– Я не знаю кто он, но не чувствую в нём опасности нашему делу.

– Призови нас, если будет нужда.

Маслянистая тварь исчезла. Мигом спустя, исчезло и волосатое существо. Чародей тут же повалился на бок, словно его подстрелили. Мена подскочила но, увидев, что тот попросту спит, устало осела рядом.

Она глубоко вдохнула. Сердце продолжало бешено колотить по рёбрам, но жуткий страх отступил. Мена отдышалась и взглянула на небо. Близилось утро. Девушка полезла в мешок, но нужного снадобья не нашла.

Она разбудила Тома.

– Присмотри за стариком. Если вдруг проснётся, крикни меня, я тут рядом поброжу.

Уже достаточно рассвело, чтобы различать очертания листьев. Девушка искала траву, что могла бы помочь чародею. Хоть обычай и запрещал рвать цветы до положенного времени, однако ночное происшествие не оставило ей выбора. Запреты запретами, но и случай теперь был особый.

Она вернулась до пробуждения товарища и успела поставить котелок на угли.

Сокол проснулся от сильной головной боли. Однако от жара не осталось и следа. Увидев его перекошенное лицо, Мена вдруг улыбнулась, даже вроде как вздохнула с облегчением, и тут же поднесла к губам чародея отвар.

Он глотнул и нахмурился.

– Почему моя боль вызывает твою улыбку?

– Потому как означает, что ты всё ещё прежний Сокол.

– В каком смысле? – поморщился тот.

– Ты помнишь, что делал сегодня ночью?

– Спал.

– У тебя были гости.

– Вот как? Чёртова дорога чудит?

– Да нет, – качнула головой Мена. – Судя по разговору, те самые, что ждут, не дождутся твоего воплощения в Кугурака.

– Странно, – он потёр виски. – Мне снилось, будто я пытаюсь встать, но какая-то сила удерживает меня.

Сокол прислушался к нутру, но кроме привычной уже смутной тревоги, ничего особенного не обнаружил. Как бы ни бодрился он перед спутниками, а понял, что совсем близко опасность подступила. Вот-вот сомкнуться на горле лапы судьбы.

Чародей вновь принялся искать выход. Подумывал уже было отказаться совсем от способностей колдовских. Непросто такое провернуть, но можно. Конечно, тому, кто с детства силой обладает, простым человеком стать вовсе не праздник, всё равно, что ослепнуть или оглохнуть. Но свобода дороже, и Сокол готов был ради неё на многое. Однако, прикинув так и эдак, понял – толку не будет. Не за способности на людей страшный долг ложится. Кугурака своя сила наполняет. Пусть хоть селянин он бывший и в ведовстве несведущ. Другое дело, что из простых людей никто не живёт столько, чтобы старшим стать.

И от имени не откажешься. Мелькнула мысль с медведем каким-нибудь именами поменяться. Мол, Сокола ищите? А вон он в малиннике слоняется. Изящный такой ход, жаль только, бесполезный. Годами-то с медведем не поменяешься. А значит, и мишку самозванного в Кугураки определят.

Не было выхода.

Ночью Мена вовсе спать не ложилась. Всё ждала, когда гости незваные вновь пожалуют, Сокола торопить. Но не появился никто ни этой ночью, ни следующей. Только духи лесные шумели. Но эти теперь Мене родными казались. И то сказать, какой от них вред? Так, попугать только и способны.

Глава XXIV. Перехватчик

К Мурому вышли только на пятый день.

До последней возможности Сокол старался держаться под прикрытием глухой чащи, но за несколько вёрст от города скрываться стало негде. Муром потреблял дерево в огромных количествах, и заросли отступали от его стен всё дальше и дальше. Последний клин леса истаял. Тропка упёрлась в дорогу. По обе стороны, насколько хватало глаз, раскинулись поля и луга. Всюду копошились люди. Даже непривычно после глухого леса такое оживление наблюдать. Из тишины словно на торжище в разгар дня попали.

Город и все его окрестности переполняли войска. Сокол увидел и мещёрцев, и рязанцев, и муромцев; бояр, дружинников и ополченцев. Мелькали среди них и знакомые по прежним делам лица. Не всех смогла вместить Муромская твердыня. Обозы сбивались в гуляй-города, шатры разбивались перед стенами. Отряды становились в деревеньках.

Добираясь сюда от самой Рязани через южные княжества, силы союзников обрастали, как снежный ком. Но то была только часть собранных князьями войск. Только малые дружины, да передовые отряды. Прочие же оставались до поры в своих уделах, готовясь выйти в поход по первому зову.

Про съезд, тем более про московский поход, разговоров в открытую не вели. На свадьбу Бориса Константиновича якобы собирались князья. Так и людям говорили. Кроме самых ближайших сподвижников, никто не знал истинной цели сбора. Однако разговоры о свадьбе не могли никого обмануть. Предчувствие большой войны, ощущение чего-то значительного, эпохального завладело умами и душами многих.

Люди многозначительно переглядывались, ободряя друг друга. Не зря такая силища скопилась, ох плохо кому-то будет. Кому именно, тут мнения расходились. У каждого свой перечень врагов в сердце засел.

Сокол догадывался: нечто подобное происходило сейчас и в Литве, и в Новгороде, и во множестве городков, что присоединились к большому союзу. Петля на шее Москвы готова была сойтись…

Много лет ждал Константин удобного случая, и вот он настал. Не было в Москве митрополита, викарий уехал в Царьград, а новый князь Иван отправился на Ахтубу за ордынской поддержкой.

– Не перегорели бы только в рвении своём, – произнёс Сокол задумчиво. – Нельзя лук в натуге долго держать, тетива ослабнет.

В другой раз чародей и порадовался бы за князей, и сам с удовольствием похлопотал бы над приготовлениями, но висящее над ним проклятие отравляло жизнь, а ещё и тревога за друзей забот прибавляла.

***

Постоялый двор был переполнен народом, но небольшая комнатушка для новых гостей нашлась.

– Сперва надо бы твоего товарища отыскать, – напомнил гасконцу Сокол. – Предупредить. В Мещёрске говорили, будто он где-то в Муроме укрылся. А слухи про аравийца сюда могли и не дойти.

– А если араб его раньше нашёл и теперь нас поджидает? – спросила Мена. – Мог ведь он вычислить наш путь? Что если не пошёл лесом, а спокойно добрался дорогой?

– И так может быть, – согласился чародей. – Потому вы затаитесь покуда здесь, а я по знакомым пройдусь, поспрашиваю. И про моряка, и про араба.

Том и Мена остались, а чародей отправился на поиски.

Он не был в Муроме с того времени, когда Юрий решил возобновить город. Замысел князя чуть не сорвала тогда лихая ватага соперника, вздумавшего напасть на недостроенную крепость. Сокол был среди тех, кто пришёл на помощь.

За несколько прошедших лет Муром раздался вширь, обзавёлся посадами. Стену достроили, побелили. Ров наполнили водой. Пустырей стало меньше. На тех, что остались, топтались ополченцы, а сотники пытались составить из вчерашних мужиков боеспособные отряды.

Муромский воевода Слепень носился как угорелый между ополченцами, дружинниками и князьями. Встречал соседей, напутствовал своих, ругался с обозниками. Когда к крепости подошёл чародей, воевода что-то втолковывал однорукому воину, показывая то на ворота, то на окский откос.

Увидев давнего знакомца, Слепень улыбнулся.

– И ты с нами выступаешь? Добрый знак, чародей!

– Пока не выступаю… – отмахнулся тот. – Дела внезапные появились. Но на съезде буду.

Помолчали. Однорукий воин, пользуясь занятостью начальника, улизнул. Сокол тут же вспомнил о деле.

– Не видел ли случайно иноземца смуглого? – спросил он воеводу. – То ли аравийца, то ли перса.

Слепень подумав, мотнул головой.

– Нет, такого не припомню. Армянин вертелся один, к пушнине приценивался. Но какая у нас пушнина, – воевода досадливо махнул рукой, словно лично переживал об ущербе промысла. – А такого, какой тебе нужен, не припомню. Хотя сейчас народу набежало, что мух на сладкое. Почуяли, видно, возможность при войске барахлишком разжиться. В толчее такой всех не упомнишь. Поспрашивай у торговцев…

Слепень задумался.

– Так, значит, не решил пока? А я-то надеялся что поможешь. Не забыл я, как ты вовремя тогда подоспел.

– Может, и помогу, – Сокол пожал плечами. – А, скорее всего, и без меня управитесь. Силы то вон сколько скопилось. Тут не то что Москву, но и степь подвинуть можно.

– Это верно, – улыбнулся Слепень. – Силища знатная собралась…

***

В княжеских палатах всеобщее бурление сменилось сдержанной тишиной. Люди и здесь готовились к походу, но суеты наблюдалось гораздо меньше.

Пётр спорил с отцом, уговаривая взять в поход и его. Юрий соглашался свозить сына только на свадьбу Бориса, после чего Петру предстояло вернуться и сторожить город.

– Завтра с утра выступаем, – сообщил Юрий Соколу. – С нами пойдёшь?

– Подумаю, – уклонился тот от прямого ответа.

Рассказывать о своих бедах и сомнениях чародей не стал. Ни к чему это.

Расставшись с князьями Сокол заскочил на торг. Встретив нескольких знакомых купцов, расспросил про араба, про моряка чужеземного. Никто ничего не слышал.

Хорошо, если в лесу их преследователь застрял, если закружила его нечисть на дороге чёртовой. Плохо, если раскусил он чародейскую хитрость и вовсе от погони отказался. Тогда друзьям опасность грозит. И помочь им он не в силах.

Вот же треклятый Вараш. Как не вовремя помер!

***

Он добрался до Мурома на рассвете. Его одежда свисала лохмотьями, глаза пылали ненавистью. Многодневный путь через лес значительно поколебал самоуверенность пришлого воина. Враждебные духи досаждали ему непрерывно, роились вокруг стоянок, преследовали воющей стаей. Теперь он не был столь высокомерным, каким явился в Мещёрск.

Перехватчик пришёл в Муром пешком. Коня он потерял во время очередной бесовской напасти. Животное, повинуясь какому-то зову, оборвало привязь и просто исчезло в проклятом лесу. Потеря коня расстроила его больше, чем неуловимые беглецы. Именно из-за этого он и злился, готовясь выместить досаду на первом же из встречных врагов.

Окрестности города наполняли войска. Вооружённая толпа помешала сразу напасть на след беглецов, но аравиец чувствовал их присутствие в городе. Он присмотрелся. Шатры снимались, возы грузились, люди вязали вещи, прилаживали оружие, готовили коней. Всё говорило за то, что поход вот-вот начнётся. Идущий по следу решил подождать, пока войска не снимутся с места, а там станет легче найти мещёрцев и англичанина.

***

Мена вздрогнула. Подошла к чародею и тихо произнесла:

– Он здесь.

Сокол не стал уточнять, кого именно почуяла девушка. Одной рукой схватил мешок, другой толкнул спящего Томаса.

– Что? – моряк накануне изрядно выпил и теперь соображал с трудом.

– Уходить надо, – шепнул Сокол.

Пока моряк приходил в себя, чародей выглянул на улицу и осмотрелся.

Войско, наконец, собралось. Юрий с малой дружиной выступил к Стародубу. Вместе с ним отправились в путь и соседи. В Стародубе им предстояло соединиться с тамошним князем, чтобы двинуться затем к Нижнему Новгороду и далее к Городцу, где была назначена свадьба Бориса, а главное, съезд.

Старший сын Юрия, Павел с частью дружины и всем ополчением остался до поры в Муроме. Ему предстояло добирать воинов и продолжать обучение новобранцев.

У чародея вновь мелькнула мысль, отправиться вместе с князьями. Под прикрытием отрядов никаким чужеземным разведчикам их не выследить, а даже выследив, не напасть.

– С другой стороны, – размышлял Сокол вслух, – можно ещё потаскать за собой погоню, чтобы дать Рыжему с товарищами лишнее время. Пусть уходят, а мы пока заманим араба подальше от настоящей цели. Да и дельце у меня есть в тех краях.

Мена согласилась. Томас не спорил.

Они чуть было не опоздали. Чужеземец ворвался на постоялый двор, когда трое беглецов спускались к реке. Пока араб выспрашивал у хозяина о гостях, те уселись в нанятую Соколом лодку, и переправились на другой берег Оки. Едва ушли.

– Куда теперь? – спросила Мена.

– К устью Суры, – сказал Сокол. – К Цепелю.

– Но это же совсем в другой стороне.

– Я надеюсь встретить там кое-кого.

Они пошли лесом, стараясь держаться возле берега небольшой речушки. То Мена, то Сокол отставали, чтобы устроить ложный след и замести собственный. Они делали это запросто, словно пропалывали сорняки на грядке.

Здесь в лесах народы перемешались. Мещёрские починки соседствовали с мордовскими и русскими. Встречались и татары из тех, кому лес милее степи показался. Власть здесь зыбка. То ли суздальский князь правит, то ли муромский, то ли инязор, лесными людьми поставленный – не разберёшь. Одно слово – пограничье.

Здесь речушки, что рубежи начертаны. Самой природой для обороны предназначены. Одни на закат бегут и под Муромом в Оку вливаются, другие на северо-восток – в Суру и Волгу. Несколько рубежей один за другим поставить можно.

Этим и занимались суздальцы. Кругом сновали небольшие отряды, дозоры, разъезды. Чем ближе к Волге, тем больше попадалось нижегородцев. Пока одни наблюдали за тропами, другие метили леса под вырубку. На сплошную засеку между Окой и Волгой Константин сейчас не замахивался – не хватало людей. Но удобные места под крепости уже присматривали, а пока устраивали гнёзда на высоких деревьях, кое-где ставили и дозорные вышки.

На двух мещёрцев и моряка разъезды внимания не обратили. Чародеи умели быть незаметными. А вот у аравийца, пусть он и не чужд ворожбе, пройти скрытно легко не получится. Придётся ему продвигаться медленно, хоронясь за каждым кустом.

***

Идущий по следу вновь ступил в заросли неохотно. Муромские леса запомнились ему надолго, и от заокских он не ожидал лучшего приёма. Но им двигал долг.

Собственно, гнаться ради отмщения какому-то там моряку, забираясь всё дальше от места, где потерян был груз, не имело смысла. Вовсе не в этом долг заключался. И если из Мещёрска аравиец отправился, преследуя исключительно подлого гасконца, то постепенно цель погони изменилась. Чародей – вот кто занимал его мысли всё больше и больше.

Тогда в окской протоке он потерял след людей, увёзших товар из Мещёрска. Не обошлось там без колдовства. Кто-то хитро сбил его со следа, подсунув брошенный корабль. И теперь, следуя за беглецами, он чувствовал те же чары. И другие, которые он уже встречал у болотца. Это болотце так же не выходило из головы. Был в нём какой-то намёк на разгадку. Жаль не было тогда времени всё как следует осмотреть и обдумать.

Неожиданно дорогу ему заступили две твари.

– Оставь колдуна в покое, следопыт, – заявило заросшее существо.

– Мы подскажем тебе, где искать товар, – добавила кожистая бестия. – Следуй за северным ветром, следопыт.

Аравийцу вновь вспомнилось болото. Теперь намёк превратился в стойкие подозрения.

Подумав совсем немного, он повернул назад.

Глава XXV. Застава

Устье Суры. Июнь 6862 года

Русских ли князей, ордынских ли ханов, иных ли властителей больших и малых народов при первом взгляде на Цепель обязательно охватывает трепет. То возникает не страх, скорее удивление: дикие черемисы, лесной народ, поклоняющийся пням, отвергающий единого бога и весьма непоследовательный даже в своём многобожии, такой мощной крепости воздвигнуть по их представлениям не может.

Однако Цепель стоял, возвышаясь глыбой у слияния Волги и Суры. Даже видавших виды людей он поражал размерами. Его северная стена, обращённая к нижегородцам, имела пять сотен шагов в длину. Прочие стены мало уступали главной. Высота укреплений была невелика, но гора, на которой стоял город, подпирала небо, из-за чего он отбрасывал длинную тень, и тень эта переползала через Суру, накрывая сумраком нижегородские земли.

Город не уступал в величии русским или булгарским столицам. И хотя крепость не венчали купола с крестами, не протыкали облака минареты и не сияли мрамором многобожные храмы, она заставляла считаться с собой любого владыку.

Что уж говорить о простом ратнике, которого судьба с суровым лицом сотника занесла на заставу как раз против Цепеля.

– Поди, смени Дьячка, – приказал Кисель молодому помощнику.

– Ночь уж скоро, – проворчал тот. – Один чёрт ничего не видно. Луны нет, какой толк на дереве сидеть?

– Слушать будешь, – ответил старшина. – А чёрта к ночи не поминай.

Бычок поворчал ещё самую малость, но смирясь с неизбежным, поплёлся на берег Суры.

Помощники Киселю достались аховые. Потому сотник и определил обоих в дозор, что не ждал от них пользы в бою. А здесь воевать не нужно, главное – предупредить вовремя. Сам сотник с конным отрядом обосновался в Чернухе, и наезжал время от времени, проверяя заставы.

Кисель в тени мрачной крепости просто терялся. Река не казалась ему серьёзной преградой, а разговоры о мире с черемисами вызывали сомнение. Кто их знает, этих князей. Они могли заключить сделку во имя великой цели, но не станут долго ругаться из-за лихого, свершённого ради удали, набега какого-нибудь черемисского отпрыска на троих безродных нижегородцев.

По очереди они сидели в гнезде на высокой сосне, а в дюжине шагов от неё, у намеченной к строительству засеки отдыхали. Поставили небольшой шалаш, развели костёр в ямке. Всё бы хорошо, но и на дереве, и возле костра, и в шалаше во время сна, их не оставляла тревога. Ещё бы. Втроём против эдакой громадины.

Не удивительно, что Кисель перепугался не на шутку, когда из-за деревьев показалось бородатое лицо старика, а внимательные, обрамлённые мелкими морщинками глаза уставились на отдыхающих нижегородцев.

Кисель потянулся к топору, но старик, уверенно шагнув вперёд, остановило его взмахом руки.

– Не горячись, воин, мы пришли с миром.

Мы?

Действительно вслед за стариком на полянку вышла молодая девушка и парень в необычной для здешних мест одежде и тряпичной шапке.

Кисель всё же положил ладонь на рукоять топора.

– Кто такие будете? – спросил он, стараясь выглядеть строго.

– Прохожие мы, – сказал Сокол. – Из Мещеры.

Мещера считалась союзником, но таким же ненадёжным, как черемисский Цепель.

Видимо, судьбе было угодно превратить мелкую заставу в заезжий двор. Не успели странные гости подогреть пищу, как с гнезда долетел свист Бычка. Не тревожный свист – предупреждающий.

Скоро появился и сам Бычок, а вместе с ним к костру вышел суздальский княжич Борис, сопровождаемый неизменным своим спутником – боярином Васькой Румянцем.

Борис обнял Сокола, а Кисель, шикнув на Бычка, отправил того обратно на сосну.

– Ну вот, – улыбнулся Сокол. – Тут полмира к тебе на свадьбу стекается, а ты по пограничью бродишь.

– Успеем ещё к свадьбе-то. А ты чего без вурдов своих пришёл?

Борис подмигнул Румянцу. Тот поморщился.

– Дела у них, – улыбнулся Сокол.

Из шалаша на шум выбрался заспанный Дьячок. Увидев князя, боярина и сонм разнообразных гостей, сторож ойкнул и вернулся обратно.

Борис больше не был княжичем. Он стал настоящим князем.

– Отец пожаловал мне Городец, а к нему тяготеют и эти земли. Так что мне и черту предстоит возводить. Думаю, для начала по части Пьяны засеку устроить, да по низовьям Суры. Здесь и для городка место уже присмотрел. Теперь, даже если не отобьёмся, так загодя предупреждены будем. Да и соседям поможем.

Сокол понял замысел княжича. Степная лавина часто срезала здесь нижегородский угол, чтобы, не втягиваясь в осаду большого города, вырываться на просторы русских земель. На Муром, на Владимир, на Москву.

Черта, таким образом, не только прикрывала нижегородские земли, но и мешала внезапному нападению на соседей.

– Если от Мурома навстречу нашей засеку поставить, то и вовсе закроем лазейку.

***

– Черемисин идёт! – предупредил Бычок.

Оказалось, что скопление важных людей не укрылось от глаз обитателей Цепеля. Пока они разговаривали, через Суру перебрался старик. Судя по одежде – мариец. Судя по утиной лапке на шее – жрец или правитель, а может, и то и другое в одном лице. Он пришёл на заставу один и, казалось, ничуть не боялся большого отряда. Сокол приветствовал старика по-марийски. Тот ответил по-русски и спросил без предисловий:

– Ты Сокол? Тебе назначено на место Вараша вставать?

– Посмотрим, – возвращаться к раздумьям о навязанном долге чародею совсем не хотелось.

– Зачем русским князьям помогаешь? – спросил старик, и вновь без каких-либо предисловий.

Нисколько не стесняясь Бориса и его людей, мариец говорил по-русски. Не из вежливости на чужом языке говорил, скорее зацепить желал православного князя. Ведь Сокол вполне понимал и марийскую речь, что дал понять приветствием.

– Не против вас помогаю, – возразил чародей. – От степняков, а пуще от московской угрозы.

– Ну и незачем в чужие свары встревать, – старик сурово глянул на Бориса.

Князь улыбнулся в ответ и решил вставить слово.

– Мы договорились с Бородой, что за Суру не сделаем и шага. Ваши сёла на обоих берегах останутся под вашей рукой. Ваши моленья, где бы они ни находились, будут в безопасности.

– Пондаш избран кугузом не для того, чтобы земли граничить. Он воин, его дело война. Людей разобрать не трудно, богов тем более, гораздо труднее поделить леса со всем, что растёт в них, и что живёт. Чем больше людей, тем хуже охота. А твои соплеменники не уважают наших запретов. Они бьют зверя, когда хотят и сколько хотят.

– Но мы не посягаем на ваши угодья…

– Мой предок кугуз Ханаан привёл сюда людей из Москвы. Он отступил, надеясь завоевать этим мир. Он отказался принести богам жертву, которая бы дала его людям победу. Он ошибся. Очень скоро вы пришли следом. Скажи князь, вы когда-нибудь остановитесь? У вас есть представление о некоем пределе? Что вот, мол, досюда и хватит. Или вы желаете захватывать всё, пока не упрётесь в Великий Океан по всем четырём сторонам мира?

Борис думал долго.

– Я могу говорить только за себя и отчасти за своих потомков. И я говорю: дальше Суры и Керженца для нас земли нет. И я говорю: все твои соплеменники, кто живёт по эту сторону черты, не будут иметь притеснений ни в вере, ни в языке, ни в обычаях.

– Хотелось бы надеяться, князь. Многие твои предшественники клялись в вечном мире, но не выпало года, чтобы обошлось без войны.

Глава XXVI. Генуэзская крепость

Чёрное море. Июнь 6862 года

Смерч и море. На языке славян эти два слова созвучны с гибелью. И судно – суд, унёсшее людей от берега, их единственного защитника, готовилось вынести роковое решение.

Таких бурь мещёрцам видеть не доводилось. Казалось, небо упало, и волны пробивали его, вынося корабль за пределы мироздания. Только высокий вьющийся столп смерча показывал, что стихии не смешались совсем, и небеса по-прежнему держатся на положенном месте, лишь посылая вниз страшных ратников своего гнева. И нет у лесных народов богов, ответственных за эту напасть, не к кому им обратиться с мольбами или угрозами.

Всё случилось внезапно, как только они вышли из пролива. Не ведая морских примет, мещёрцы прозевали бурю. Кафинское море совсем не зря именуют ещё и Чёрным. Когда мгла обступила корабль с трёх сторон, удирать стало уже поздно.

Лоч едва успел убрать парус. Тот, однако, проявил норов. Будучи почти спущенным, вдруг взбрыкнул, хлестнув человека. Только расторопность вурдов позволила уцелеть им обоим. Быстроног поймал старшину у самой воды, а Власорук бросился на полотнище, придавив его телом к настилу. Лоч раскровенил нос и сломал о перекладину руку, парус пострадал меньше. Возможно, вурды спасли их всех. Если кораблю суждено выдержать бурю, без паруса и мачты в открытом море ему всё равно долго не продержаться.

Купцы, меняя друг друга, сжимали правило. Они срывали с ладоней кожу, одновременно пытаясь встретить носом волну и отвести корабль от жуткого хобота смерча, пьющего и пьющего море. Опыта мореходства у всех троих кот наплакал, разве что Чунай чего-нибудь стоил. Выручал Питер – единственный из всей ватаги, кто попадал уже в подобные переделки.

Тогда на Цне увидев в ладье Тарона моряка-англичанина, многие неодобрительно косились на Рыжего. Он известен был своими выдумками и проворством на весь город, но тут товарищи усомнились – как бы он сам себя не перехитрил в итоге. Питер был чужаком. Но не это самое главное. Ватажники чуяли, что груз, который они взяли на паях, имел не слишком чистое происхождение. Они были суеверны и опасались, что иноземец может привести за собой хвост тех бед, которые уже настигли предыдущих владельцев.

Сейчас каждый мог заявить, что англичанин, по крайней мере, отработал свой хлеб. Несколько раз он просто-напросто спасал корабль, доворачивая правило до нужного угла. Купцы менялись, а он всегда стоял рядом.

Остальные укрылись под помостом. Корабельное чрево было достаточно просторным, чтобы вместить всю ватагу, припасы и груз. Рыжий и здесь угадал с выбором. Корабль Тарона держался на море лучше плоскодонки Ондропа или ветхой ладьи Чуная. А ведь многие поругивали предводителя, когда пришлось ставить тяжёлый корабль на колёса и тащить волоком по степи куда больше обычного – верховья Цны не подходили для его глубокой осадки.

Ушан стоял на носу и, держась за снасти, всматривался в небеса. Он даже не пытался бросить вызов стихии. В круговерти воды и ветра, среди сполохов и подсвеченных с изнанки туч, он хотел увидеть судьбу. Тщетно. Будущее не читалось совершенно, точно сами боги ещё не вынесли окончательного решения, ожидая от людей последнего подвига.

Внимание волхва привлекла необычная для царящего мрака белесая тучка. Она металась среди чёрных собратьев, точно воробышек, угодивший в стаю злобного воронья. Даже на расстоянии серый комочек казался мягким и тёплым, он словно источал запах дома.

Ушан шевельнул губами, подзывая тучку к себе. Та радостно дёрнулась, резво пошла на зов, уклоняясь по пути от тёмных хищников. Стали различимы отдельные пряди, сплетённые умелыми чарами. Да, он не ошибся, клочок тумана принёс весть из дома.

Волхв, пошатываясь, добрёл до кормы. Посмотрел на купцов, на Питера. Ничего не сказав им, протиснулся в лаз и задвинул крышку. Благодаря плотно подогнанным доскам настила, внутри было относительно сухо. Зато болтанка превращала тесное укрытие в настоящие мельничные жернова. Сорванные с привязи припасы, люди сталкивались друг с другом, бились о корабельные бока и рёбра, а во время спуска с особо крутой волны отрывались, и некоторое мгновение парили без всякой опоры. Одинокий, растянутый на верёвках светильник, подсвечивал это мельтешение тусклыми пятнами. Только корчаги с драгоценным грузом были укреплены намертво, и вдобавок переложены плетёными коробами с сеном. Но буря грозила скоро сорвать и их, будто желая вовлечь всё, что можно во всеобщую дикую пляску.

Ушан высмотрел в полумраке Рыжего. Тот скакал среди своих гончарных поделок, пытаясь одновременно удержать груз, самого себя и содержимое брюха. Поймав миг равновесия, молодой колдун втиснулся между товарищем и корчагой.

– Весточка от Мены пришла, – сообщил он, сгоняя ладонью с волос солёную воду.

Стены, хоть и скрипели, всё же слегка приглушали рёв бури, и разговаривать здесь можно было без надрыва.

– Ну? – выдавил через силу Рыжий.

– Нас преследуют. Видимо, объявился настоящий хозяин груза.

Очередное падение в пучину прервало разговор. Когда вещи и люди вернулись, многое поменялось местами. Каким-то чудом рядом с собеседниками появились оба вурда. Рыжий приготовился услышать какое-нибудь язвительное словцо. Но тем сейчас было не до насмешек. Волосатые рожи скрывали бледность. Правда, то была бледность, вызванная не страхом, а только хворью от качки.

– А поточнее нельзя?

– Мена не угадала с погодой, – пояснил волхв. – Её облачко сильно потрепало в дороге. Я смог прочесть только тревогу за нас и смутные намёки на погоню. И ещё – какие-то подозрения насчёт нашего груза.

– У меня самого этих подозрений хоть ложкой ешь, – проворчал Рыжий. – В конце концов, с нами Питер. Можем прижать его, когда всё утихнет…

Он задумался. Тем временем, корабль опять тряхнуло, и вурды покинули их общество, так и не вставив в разговор хотя бы невнятного мычания.

– Чтобы начать боятся погони, нужно сперва как-то выжить в этом аду, – Рыжий наконец облёк свои размышления в слова.

– Брось, – улыбнулся Ушан. – Бывает и поскверней.

Ещё как бывает! Четверть часа спустя в дыре возникла голова Ондропа.

– На вёсла! – завопил купец, перекрывая грохот бури. – Смерч подступает!

– Пророк, чтоб тебя! – ругнулся Рыжий на Ушана.

Все, кто не пострадал серьёзно от качки, бросились к лазу. Раненые смотрели им в спины с завистью. Если корабль потонет, они-то сами окажутся в западне.

– Вяжитесь к лавкам верёвками, – распоряжался наверху Питер. – Гребите, что есть силы и не смотрите по сторонам.

Разумеется, все тут же принялись осматриваться. Смерч подошёл совсем близко. С корабля ощущалось сопение огромного хобота. Купцы не верили, что можно уйти от погибели греблей – человеческие силы ничтожны в сравнении с мощью стихии. Вёсла то черпали пустоту, то погружались в воду на возврате. Но Питер настаивал. Сам он приспособил кусок толстины вместо паруса, распяв его между мачтой и краем. Небольшого, с коровью шкуру, лоскутка хватило, чтобы утащить корабль чуть в сторону.

– Погоня, говоришь? – ворочая веслом, Рыжий злился на весь белый свет. – А я вот подумал, не связано ли с преследованием это бедствие. Может, нас хотят задержать?

– Хм, – произнёс Ушан (отчётливо хмыкнуть в рёве стихии само по себе не просто). – Разве что истинными хозяевами пряностей являются сами боги…

***

Два дня спустя потрёпанный корабль вынесло к берегу, на котором в сени каменной крепости стояла убогая рыбацкая деревушка.

Пережитое в море малость остудило жажду наживы, с которой мещёрцы отправлялись в путь. Они ступили на твердь в полной готовности посвятить оставшуюся жизнь исключительно благим деяниям. Сгрудились вокруг корабля, как стая побитых псов. Вурды, которых близость гибели потрясла не так основательно, стали подтрунивать над товарищами.

– Небось, надавали в страхе зароков да обетов, теперь до самой смерти не расплатятся, – начал Власорук.

– А не нарыть ли нам пещер в этой горе, да не податься ли в дервиши? – предложил Быстроног.

– Гора рухнет вместе с крепостью, – ответил Власорук. – Лучше собрать весь наш воск и слепить из него пудовую свечку. Поставим её во спасение от ужасов пучины.

При упоминании о грузе Рыжий встрепенулся.

– Кстати, – сказал он мохнатым приятелям. – Ещё раз увижу, что вы мёд из корчаг таскаете, головы ваши пустые на поплавки рыбакам отдам.

Тарко и Тарон отправились на разведку. Порасспросив жителей деревеньки, которую те называли колонией, договорились с ними о постое. Гостеприимные рыбаки даже не заикнулись о плате. За ранеными пришли сразу. Их перенесли в дом местного врачевателя и окружили заботой. Всех остальных согласились разобрать по семьям.

Из разговора выяснилось, что в селении жили греки, потомки бывших хозяев побережья, а в крепости обитали генуэзцы. Они который год пытались вдохнуть новую жизнь в развалины эллинов, но ордынцы оспаривали их право на это. Битвы шли с переменным успехом. Недавний мор на время приглушил вражду, основательно проредив и ту и другую стороны. Теперь борьба за власть разгоралась вновь.

Верховодил в колонии выборный голова. Породистые эллинские властители давно повывелись по эту сторону моря, и староста ничем не отличался от обычного рыбака. Он подошёл к кораблю вместе с Тароном и пригласил гостей вечером на общинные посиделки.

Не успели мещёрцы разместиться, как из крепости на тощей лошадке примчался чиновник. Он потребовал уплаты портового сбора. Пока ватажники с нарочитым шумом разыскивали Рыжего, который, совсем не спеша объявляться, копался в недрах корабля, в селение пожаловал и представитель кочующей по соседству орды. Этот, скосив взгляд на генуэзца, настаивал на выплате пошлины в пользу своего мурзы.

В Рыжем тут же проснулась природная сметка. Сталкивать лбами врагов было его излюбленным приёмом.

– Знаете что… – как бы задумался он. – Мы готовы уплатить всё положенное, но только одному кому-то. Вы уж сами как-нибудь разберитесь, кто здесь хозяин.

– Чего разбираться, – заявил генуэзец. – Это наш берег. Все торговые суда обязаны платить сбор.

– Но корабль не вошёл в порт, – возразил ордынец. – А земли за пределами городских стен принадлежат нам.

– Земли! – заострил внимание генуэзец. – Как только корабль разгрузят и повезут товар сушей, даже спорить не буду – кусайте! Но пока груз на борту, он в нашей власти…

– Но судно сейчас отнюдь не в море, – дикий с виду ордынец проявил себя на редкость грамотным законником. – Корабль ведь, случается, и на катки ставят, чтобы волоком тащить, и по реке на нём идти можно. Не так ли? Так что сам по себе он ровным счётом ничего не значит…

Рыжий мог бы заявить, что торговать в этих краях не намерен, а значит, говорить о пошлине преждевременно. Но он промолчал, не желая склонять чашу весов в пользу фрязей.

– Слушайте! – вмешался в спор Рыжий. – Я смотрю, вы покуда не готовы решить вопрос, а мы все чертовски устали. Давайте так. Нам всё одно деваться некуда. Завтра в это же время мы встретимся вновь, и я приготовлю плату. Кто из вас переспорит другого, тот и получит деньги.

Подобное хамство чуть было не объединило обоих мытников против наглого гостя, но застарелая вражда пересилила. Проворчав что-то каждый на своём языке, они разошлись.

– Надо бы сматываться отсюда, – заметил Ондроп, как только представители соперничающих властей покинули деревеньку.

– Без починки потопнем, – возразил Чунай.

– Куда сматываться-то? – буркнул Рыжий и мотнул головой на море.

Действительно, уже в паре вёрст от них бесновался тот самый ад, из которого удалось вырваться только чудом. На берег отголосками бури накатывали высокие волны, хотя здесь ветра почти не ощущалось и даже вполне мирно припекало солнце…

Вдоль кромки моря ходил Ушан. Волны порой захлёстывали его до пояса, силясь утащить в пучину, а, потерпев неудачу, оставляли на штанах обрывки водорослей и медуз. Волхв не обращал внимания, он всматривался в чернеющую даль, пытаясь разгадать причины вселенского беспокойства.

Вернулся к кораблю мрачным. Заговорил, только когда купцы разошлись, и остался один Рыжий.

– Северный ветер встретил преграду. Как будто что-то не пускает его дальше на юг, и он крутится над морем, ища лазейку. Не знаю, как долго такое продлится. Я попытаюсь отыскать выход, но…

– А ты уверен, что это не дело рук тех, кто преследует нас? – будучи на берегу в безопасности, погони Рыжий опасался куда больше чем буйства стихии.

– Я даже не уверен, преследуют ли нас вообще. Послание Мены пострадало. Возможно, она имела в виду нечто другое. Эту чертовщину с погодой, например.

– Буря и погоня – разные вещи, – заявил Рыжий. – Давай не будем всё валить в одну кучу. Вот что. Пожалуй, нам стоит переговорить с Питером.

Ушан согласился. Они отозвали англичанина в сторону и припёрли к стенке.

– Выкладывай парень, что знаешь о грузе, – сурово потребовал Рыжий.

До сих пор обо всём, что касалось пряностей, Питер хранил молчание. Отнекивался и на расспросы о собственном прошлом, да и вообще ставил себя не как товарищ в походе, а скорее как случайный попутчик.

Требование Рыжего он и теперь пропустил мимо ушей. Окинул обоих тяжёлым взглядом и, выставив вперёд плечо, двинулся прочь.

У них хватило бы сил совладать с упрямым моряком, но вытянуть нужные сведения это не помогло бы.

– Сокола бы сюда, – процедил сквозь зубы Ушан. – Старик умеет языки развязывать.

Собрание общины на поверку оказалось обычной пьянкой. Столы накрыли под открытым небом. Греки выставили вино и рыбу. Мещёрцы, в свою очередь, достали из корабельных припасов самое лучшее. Хотя гости и произвели на рыбаков хорошее впечатление, дочерей и сестёр они от греха подальше оставили дома. А может, просто нашли удобный повод надраться без женского присмотра.

Ватажники быстро отошли от страха.

– К кому тяготеет ваша колония? – спросил Рыжий старосту, похлёбывая кисленькое винцо.

– А ни к кому, – ответил тот. – Мы слишком бедны, чтобы в этом был смысл. Едва сводим концы с концами. Поставляем почти весь улов в крепость, иногда берут степняки. Но и те, и другие платят жалкие гроши. Едва хватает на дешёвое вино да на хлеб.

Мысли у Рыжего рождались в любой обстановке, а уж во время хорошей пьянки они плодились как мухи.

– Пожалуй, совсем скоро вы сможете поднять цены в несколько раз, – улыбнулся он старосте.

– Было бы на что поднимать, – отмахнулся тот. – В такую погоду выходить на промысел – верная гибель, а возле берега много не возьмёшь.

– Это только лишний предлог запросить больше, верно? – Рыжий подмигнул ему и громко обратился к гуляющей молодёжи. – А что парни, не хотите ли заработать?

– Корабль починить? – спросил кто-то из греков. – Что ж, можно.

– Корабль? – озадачился Рыжий. – Да, пожалуй. Но я о другом.

– Рассказывай, – кивнул староста.

– При всех говорить не буду. Для дельца мне нужны два человека пошустрей.

Собеседник нахмурился.

– Брось, – успокоил его Рыжий. – Здесь нет ничего противозаконного. Ты сам сейчас всё услышишь.

Молодёжь вытолкнула из своих рядов двух рыбаков. Выходит, им и быть добровольцами. Рыжий подозвал парней и в присутствии старосты изложил дело.

– Один из вас утром сбегает до крепости и скажет тамошнему начальнику, будто ночью к нам приходили сговариваться ордынцы. Мол, спор всё равно ничего не даст, и они предложили сделку. Мы платим пошлину им, а они защищают нас от посягательства фрязей.

Рыжий обвёл парней взглядом.

– Ну а второй – понятно. Смотается к басурманам и наговорит то же самое, только в иной окраске. Ну, так как? И я заплачу, и там за сведения подкинут.

Ребята согласились. Хватанув для храбрости вина, распределили, кто куда пойдёт. Тот, кому выпало искать ордынцев, отправился сразу.

– Почто тебе это? – шепнул Ондроп на ухо.

– Пока они враждуют, никто не полезет на корабль досматривать товар. И тем более им не придёт в голову просто поделить пошлину между собой.

***

Хитрость Рыжего вполне удалась. На следующий день, не дожидаясь условного часа, в деревню вошёл небольшой отряд степных всадников под предводительством молодого сотника. Почти сразу же из крепости подошла дюжина копейщиков, руководимых седовласым капитаном. Оба начальника видимо уже встречались в деле, так как обменялись многозначительными взглядами и приветствиями, больше похожими на объявление войны.

Говорили они на ордынском. Корабль вместе с его грузом, как и рассчитывал Рыжий, стал вопросом второстепенным.

– Степняки требуют от фрязей покинуть колонию, – переводил Чунай. – Сами же собираются разместить здесь постоянную заставу. Латиняне, понятно возражают. Грозят продлить восточную стену и отрезать этот кусок побережья вместе с деревней. Сотник сомневается, что фрязям по средствам большое строительство. Капитан же намекает, что и с нынешних стен деревня находится под прицелом их луков и арбалетов.

Предводители ругались с полчаса. Какое-то чудо уберегло их от взаимной резни прямо посреди колонии. Видимо оба получили строгие указания от высшего начальства, а быть может, берегли силы в предвкушении более серьёзной стычки – за годы перемирия кровь застоялась. Так или иначе, отряды развернулись и умчались каждый в свою сторону. Про мещёрцев они даже не вспомнили.

Ближе к вечеру под стенами крепости стали собираться ордынцы. Степь порождала всадников неровными клубами, точно болото мошкару. Отряд за отрядом косматые воины вываливали из степных глубин. До поры они кружились на расстоянии, бросая в сторону твердыни только угрозы.

В крепости подняли тревогу. На стенах и башнях появились стрелки. То тут, то там мелькала седая грива знакомого уже капитана. Лёгкая лодка под парусом вышла из гавани и умчалась вдоль берега к Кафе.

Рыжий мог быть доволен собой.

Тем временем нанятые мещёрцами греки под покровом темноты латали корабль. Питер возился вместе с ними, давал советы, помогал. Потом отошёл в сторонку, где сидело, наблюдая за работой всё купеческое начальство.

– Пожалуй, с меня хватит, – заявил Питер. – Отсюда мне лучше отправиться прямиком домой.

Рыжий переглянулся с Ушаном. Тот кивнул.

– Так ты не желаешь дойти с нами до Константинополя?

– Боюсь, вы надолго застрянете здесь. Море в такую бурю не пересечь. А вдоль берега вас будут обирать в каждой крепости, пусть она всего из трёх камней сложена.

– Верно, – кивнул Рыжий. – Но мы решили пойти восточной стороной, а там крепостей поменьше. Возможно, заскочим в Трапезунд. Если повезёт, скинем груз там. Тогда не придётся тащиться в Константинополь.

– Тем более, – кивнул Питер. – Оттуда мне добираться дальше.

– Как знаешь. Только вот что, – протянул Рыжий. – Пока мы не выйдем в море, ты останешься в деревне. Мало ли что… но без обид, ладно?

– Лады, – кивнул тот.

День прошёл в приготовлениях к войне. Ордынцы, развернув свой стан вне досягаемости стрел, проверяли генуэзцев на прочность короткими конными наскоками. К тем подошло подкрепление из Кафы. Две небольшие галеры, битком набитые войсками. За стенами курились дымки – грелись кипятильные котлы.

Греческую колонию враждующие стороны до поры оставили в покое.

– Сегодня ночью уходим, – объявил Рыжий купцам. – Передайте остальным, чтобы готовились. Но никому больше. Особенно Питеру. Мы должны уйти тайно.

– Ночью? – Тарон беспокоился за корабль. – Мы же налетим на прибрежные скалы.

– Не налетим, – ответил Рыжий. – Ибо мы не пойдём вдоль берега.

– Но тогда… – догадка не показалась Тарону радостной.

– Да. Всё верно, – подтвердил Рыжий. – Если не вдоль берега, то остаётся единственный путь.

– Прямо сквозь бурю? – выдохнул купец.

– Об этом никто не должен узнать, пока мы не покинем деревню, – предупредил Рыжий.

Несмотря на яркий месяц, уходящий корабль латиняне прозевали. Просто потому, что зарево пожаров и суетящиеся внизу ордынцы отвлекали дозорных. Степняки накануне подтащили к крепости метательные машины, и теперь забавлялись швырянием через стены всевозможных предметов. Ордынцы не заметили бегства по той же причине – слишком уж увлеклись потехой.

– Надеюсь, твоя дорожка выведет нас куда нужно, – сказал Рыжий Ушану.

Они стояли на носу и всматривались в накатывающую на корабль гибельную пляску стихии.

– Если корабль выдержит удар моря, – ответил тот. – А главное, если кормщик выдержит направление.

К ним подошёл Ондроп.

– Зря ты, Роман, оставил Питера на берегу, – проворчал купец. – Он ненадёжен.

– Он спас всех нас во время бури, – напомнил Рыжий. – Было бы не слишком учтиво перерезать ему глотку за все труды, так ведь?

– Прежде всего, он спасал собственную шкуру, – буркнул Ондроп. – Но я имел в виду другое. Можно было просто прихватить его с собой. Выпустили бы в Константинополе без лишних хлопот. А так начнёт болтать, чего доброго.

Рыжий пожал плечами. Их с Ушаном замысел предусматривал болтливость англичанина, а возможно, и строился на нём.

***

Питера не терзала совесть, когда он получал плату от толстого коменданта, к которому привёл его седовласый капитан. Англичанин пошёл с лесовиками, чтобы вырваться из чёртовой страны и сбить со следа погоню. Он сделал это. А предательство стало лишь очередным шагом на пути к дому. Да и можно ли назвать предательством продажу скромных сведений о грузе уже ушедшего корабля?

Питер с самого начала не сомневался, как ему поступить. Он нанял у греков лодку, едва корабль Тарона скрылся в ночи. Крепость находилась в осаде с суши, но со стороны моря в неё можно было попасть довольно легко.

– Что до остального, – сказал начальник крепости, выпроваживая гостя. – Тебе придётся обождать, пока не утихнет свара. Ты, конечно, волен купить место на любом корабле, но ни один из них не покинет гавань без моего приказа. А приказа я не отдам, пока продолжается осада. Каждый человек сейчас на счету.

Открыв дверь, он добавил:

– Советую и тебе поступить на временную службу, тогда, по крайней мере, не придётся платить втридорога за еду. Солдатам же гарнизона паёк обеспечен. Подумай. Обывателей в крепости мало и припасов на них не готовили. Твоей награды надолго не хватит. Если будешь покупать еду сам, то скоро протянешь ноги.

Толстяк зловеще расхохотался в спину спускающегося по ступеням гостя, а когда тот скрылся внизу, пробормотал под нос:

– Господин Пелцони будет доволен.

***

Осада продолжалась. Обе стороны накапливали силы, не решаясь дать главное сражение. Ордынцы обложили крепость с суши так плотно, что мышь не проскочит. Но в степях водились не только мыши. Шестеро смуглых всадников, возникнув из жаркого марева, неспешно направились к воротам, будто вокруг царил мир и покой.

Все шестеро были вооружены лишь лёгкими клинками. Их просторные белые одежды развевались на скаку, словно подчёркивая отсутствие доспехов. Пятеро ехали верхом на стройных лошадках, один возвышался над прочими – его конь больше подошёл бы тяжёлому латнику.

Казалось, война волновала путников в ничтожной степени. Уже само по себе это не понравилось ни осаждённым, ни осаждавшим. Однако незваные гости нашли, чем убедить и тех и других. Ордынскому разъезду шестёрка предъявила кусок кожи, копейщикам на воротах показала бумагу. Седовласый капитан без лишних расспросов провёл гостей в башню.

В комнате коменданта они пробыли недолго.

– Как говорится, за что купил, за то и продаю, – толстяк гоготнул над собственной шуткой, принимая от араба горсть монет. – Найдёте своего морячка в кабаке. Кабак на всю крепость один, так что не ошибётесь.

***

Посторонних в крепости действительно обитала малая горстка. В убогом трактире отирались свободные от смены бойцы, да несколько проезжих купцов и шкиперов, которых загнала в крепость буря, а теперь задержала неожиданная осада. Из разговоров Питер понял, что моряки их кораблей все как один поступили на службу к генуэзцам. Нынче только богатеи могли позволить себе оставаться вне войны. Цены на съестное подскочили до небес, но пиво и вино, согласно особому указу коменданта, продавалось по прежним расценкам.

Проедая последние гроши из своего вознаграждения, Питер размышлял, как долго продлится подстроенная Романом замятня. Комендант после его доноса знал причину, но почему-то не спешил остановить войну. Значит ли это, что сражение вызревало давно, и значит ли, что в таком случае оно утихнет не скоро? Средства, конечно, были и помимо награды, тут толстяк ошибся, но трогать свою долю от продажи пряностей Питеру не хотелось.

Когда моряк увидел входящих в заведение шестерых арабов, он за короткий миг вспомнил все свои прегрешения.

Ему пришлось вспомнить кое-что повторно, когда арабы вытащили его из-за стола и, отведя в какую-то дыру, принялись задавать вопросы. Они умели спрашивать.

Питер рассказал всё. В отличие от коменданта, арабы не заплатили за сведения ни гроша. Напротив, англичанин сам заплатил жизнью.

***

Аравийцы покинули крепость, и растаяли в мареве парящей степи. Ордынцы и генуэзцы, проводив гостей ленивыми взглядами, вернулись к войне. Греческие рыбаки, набивая мошну, поругивали мещёрцев. Только теперь до них стало доходить, что когда всё затихнет, и победители, и проигравшие начнут искать виновных.

Часть Четвёртая

Проклятие митрополита

Глава XXVII. Достоин!

Константинополь. Июль 6862 года

Подобно той капле, что точит камень, серебро мало-помалу расчищало Алексию путь к митрополичьей кафедре. Сам Филофей сопротивлялся, но его окружение понемногу привыкало к постоянным подаркам, а привыкнув, стало давить на хозяина, в надежде урвать кусок пожирней. Вносили свою лепту и распускаемые слухи о невероятной состоятельности московских князей.

– Люди, способные перекупать соседские земли, смогут усилить наше влияние, – уговаривал Пердика патриарха.

– У нас пруд пруди таких способных, – возражал тот. – Вон, целые кварталы отстроили. Куплей веру не продвинешь. Только продашь.

– Но и без денег не много сделаешь, – гнул своё Пердика. – Империя угасает. Приходы нищают, многие храмы и монастыри лежат в руинах. Нет средств вдохнуть в них новую жизнь, нет средств убедить паству в незыблемости нашего дела. Люди видят упадок и теряют веру.

– Всё так, – говорил Филофей. – Но выбор из двух зол – суть дьявольский выбор.

Пердика отступал. На его месте возникали другие. Жадность делала церковников на редкость изобретательными в обосновании выгодного всем решения. Осада патриарха нарастала из дня в день.

Никто из продажных чинуш не догадывался, что Алексий уже шкрябал черпаком по днищу казавшегося бездонным денежного котла. Серебро иссякало, подобно степному ручью в сильную засуху. Десятилетия ушли на то, чтобы накопить его, и меньше года, чтобы спустить.

Правда, викарий взял с собой далеко не всё. Там, в Москве, ещё оставались значительные запасы, но предназначались они для совсем иных дел. Сан митрополита был лишь шагом на пути к более серьёзным задачам.

***

Влахерны встретили русского священника, как пасынка, получающего благословение помимо желания опекунов. Долгожданный «Аксиос» не грянул, скорее, продребезжал тихим нестройным хором, но Алексию он показался песней ангелов. Согласие клира ещё долго звучало в его ушах.

Церемония утомила, но Алексий был доволен собой. Почти год ожидания и, наконец, победа. Даже постное лицо Филофея больше не раздражало. Ведь это лицо провозгласило его митрополитом. Из местных лишь Пердика искренне радовался назначению. Епископы, патриаршие чиновники, с удовольствием бравшие серебро, не скрывали презрения к выскочке с севера.

На выходе из храма Алексий увидел литовского посла. Тому совершенно нечего было здесь делать. Но он пришёл и встретил русского священника неизменной ухмылкой. Значит, пришёл нарочно, чтобы показать свою силу. Неужели у Ольгерда оставалось что-то про запас? Видимо, осталось. Он вполне мог добиться постановки для своих земель отдельного владыки.

Ухмылка и предстоящие трудности отравили священнику вкус победы.

– Домой! – сказал он Василию.

– В Москву? – в голосе печатника прозвучала надежда.

Алексий и сам был бы рад покинуть Константинополь как можно быстрее. Но бросать дело на самотёк он позволить себе не мог.

– Пока только в Галату, – ответил митрополит. – Нужно выяснить, что на уме у литвинов.

***

– Вон тот, который постарше и побогаче выглядит, – показал Скоморох на идущего в окружении дюжих монахов священника.

Маг сдул пыль с камня, выпотрошил мешок, и будто торговец мелочами разложил перед собой колдовские припасы. Чего здесь только не было…

Чего бы ни было, Скоморох старался не подглядывать, дабы не перетрусить. Он предпочёл смотреть на врага, и лишь изредка переводил взгляд на Бресала.

– Так-так, – бурчал тот под нос, поднося к лицу то один, то другой предмет.

Он тщательно осматривал пожитки, словно впервые увидел всё, чем владеет. Затем, оставив несколько вещиц, вернул остальные в мешок.

Скоморох не нашёл в подобных запоздалых приготовлениях никакого смысла, он даже подумал, что колдун и сам ещё не выбрал, какую именно погибель обрушить на Алексия.

Примерно так оно и оказалось. Додумав какую-то мысль, Бресал хихикнул.

– Вот! Это, пожалуй, в самый раз будет…

Тем временем Алексий и монахи уже поравнялись с развалинами, за которыми скрывались заговорщики. Пришёл час действовать.

Водя перед собой руками, Бресал бормотал что-то на неизвестном Скомороху языке. Но концовка прозвучала на греческом:

– … и всякий, кто коснётся руки твоей, или платья твоего, или вкусит с тобой пищу, или разделит кров или молитву… всякий кого одаришь ты милостью, кому протянешь длань помощи… да будет тот предан земным и небесным карам.

Ничего особенного не произошло. Громы и молнии остались на своих небесах. Алексий лишь на миг запнулся и продолжил путь. Скоморох, сглотнув слюну, задумался о спутнике. Он был явно, всецело и безнадёжно безумен, этот Бресал. Его извращённые представления о справедливости имели в основе не наказание виновного, а губительную кару всем окружающим.

– Такое ощущение, что ты проклял всех, кроме самого негодяя, – осторожно, старательно скрывая раздражение, заметил Скоморох.

– Я же предупреждал, – пожал плечами Бресал. – Мои заклинания не убивают и не причиняют прямого вреда человеку, против которого направлены. Это, однако, не означает, что он легко отделался.

– Что ж, по крайней мере, шайке монахов не поздоровится, – решил новгородец.

Они покинули развалины.

– Самое время напиться, – колдун подмигнул спутнику. – Давненько я не выбирался в город. Здесь поблизости есть одно местечко… вернее было, когда я в последний раз прошёлся по корчмам.

Скоморох пожал плечами.

– И как долго продлится твоё заклинание? – спросил он по дороге. – И не сможет ли Алексий найти против него какое-нибудь средство?

– Проклятие невозможно преодолеть, – Бресал улыбнулся. – Пока я жив, оно будет действовать безотказно, поедая всех, кто окружает твоего попа. Всех его близких, друзей, родичей. Всех, с кем он соприкоснётся. Ты только представь, как он сможет теперь выполнять свой пастырский долг? Ведь его благословение неизменно обернётся проклятием, а его доброта злом.

– Будем надеяться, ты проживёшь достаточно долго, чтобы твоё слово успело разворошить всё их змеиное гнездо.

***

Они завернули в ту самую корчму, где некогда, нуждаясь в средствах, Скоморох выиграл кучу денег, а потом оказался в канаве избитым и обобранным. С нынешним товарищем он не боялся. Стало даже любопытно, куда всё повернётся, если разбойники узнают бывшего посетителя.

Игра здесь и теперь шла во всю. Мелкие торговцы быстро расставались с дневной выручкой и отваливали к хозяину, отдавая ему последнюю монету с надеждой набраться достаточно, чтобы залить неудачу. Мошенники работали споро, но без выдумки. Словно портовые грузчики, ворочающие изо дня в день одно и тоже. Они потеряли всякий стыд и осторожность. Быстро выдоив бедолагу, тут же сажали за стол другого, а те были слишком пьяны, чтобы возражать.

С тем же успехом парни могли просто отбирать у людей деньги, но видимо, душа к прямому разбою у них не лежала. Мошенники ценили своё ремесло.

Новгородца узнали. Пара бычков направилась в уголок, где устроились они с колдуном.

– Пшёл отсюда! – прорычал один из них Скомороху. – Не утруждай нас излишней работой. В другой раз не отделаешься так легко.

Скоморох, лениво зевнув, посмотрел на спутника. Тот даже не повернул головы. Провёл ладонью перед лицом верзилы, а затем встряхнул руку, словно сбрасывая с неё грязь.

Парень вздрогнул. Его глаза наполнились ужасом. Он что-то увидел перед собой, недоступное зрению прочих. Второй громила открыл было рот для ругательства, но грохот встретившегося с полом напарника сотряс трактир, и оскорбления остались не высказанными.

– Отвали, – произнёс Бресал, глянув парню в глаза.

Тот послушался. Подняв товарища, помог ему добраться до предводителя – низенького человечка, что сидел с ватагой в противоположном углу.

Между тем хозяин решил, что новые посетители стоят усердия. Кувшин с вином появился раньше, чем колдун завершил заказ.

Пил Бресал много. Кувшин, полученный на двоих, он выхлебал махом и почти без участия Скомороха. Тут же заказал следующий. Презирая обычай, он не разбавлял вино, хотя нельзя было утверждать, что этого не сделал загодя сам хозяин.

Игра прекратилась. Парни шептались в дальнем углу, замышляя какие-то козни. Один метнулся прочь из корчмы, по-видимому, за подмогой. Колдун не обращал на их суету внимания, вероятно заранее считая ничтожными любые потуги. Хозяин приносил выпивку с такой спешкой, словно от скорости зависела сама его жизнь.

Скоро Бресал достиг того состояния, когда пьяного человека тянет на исповедь. Скоморох оказался первым за многие годы слушателем, и накопившееся слова достались его ушам.

– Моя жена была красоткой, каких мало встретишь, – забубнил колдун. – Не из знатной семьи, но вполне умна и образована, чтобы вскружить голову не только внешностью, а даже одной беседой.

Тоскливей занятия нет, чем выслушивать чужие семейные истории, но новгородец внимал, а что ему ещё оставалось делать.

– В том, что она стала искать утехи на стороне, возможно, немало и моей вины. Я слишком много занимался тогда наукой. Целыми ночами просиживал над книгами и опытами, составлял альманахи, а днём отсыпался.

Колдун тряхнул головой.

– Однако это не повод, чтобы оправдывать предательство, верно? Вот тогда я и задумался над изощрённой местью. Я решил оставить ей красоту и молодость. Я, знаешь ли, не привык отбирать подарки. Но подлую тварь следовало проучить…

Бресал, нелепо взмахнув рукой, сбил со стола пустой кувшин.

Заметив это, разбойники решили, что враг утратил сноровку, а значит, настало удобное время для мести. Трое бросились на них открыто, нарочно привлекая к себе внимание. Распугивая пьянчуг, распихивая стулья, лавки, столы, они грязно ругались. Тем временем их подельщик, с ножом наготове, тихонечко крался вдоль глухой стены, заходя к колдуну со спины.

Бресал продолжал бубнить прежним ровным голосом. Вот только собеседника Скоморох больше не понимал. Язык стал другим. Тем самым, который недавно звучал в развалинах. Новгородец заподозрил колдовство. Он покосился по сторонам и понял, что не ошибся.

В стене, чуть выше парня с ножом, появилась рука. Скорее даже не рука, а лапа. И, пожалуй, даже не лапа. Нечто, сплетённое из толстых похожих на змей обрубков, с загнутыми зубами-когтями на концах. Скомороху даже показалось, будто он различает мутные капельки яда.

Цапнув за шиворот, «рука» приподняла парня, словно щенка. Головорез пискнул, заработал ногами, но едва мог задевать пол носками сапог. Чудом вывернув голову, он сумел увидеть то, что его держало. На сей раз писк получился куда пронзительней. Змеиное сплетение встряхнуло добычу, и парень безвольно обвис.

Тем временем троица наткнулась на препятствие. Длинная скамья вылетела из-под стола, точно запущенная баллистой, и ударила парням в ноги. Они наступали рядком, а потому и повалились, мыча от боли, все разом.

– Почему ты не пришиб каким-нибудь камнем и священника? – спросил новгородец. – Это было бы надёжнее всего.

– Ерунда, – отмахнулся Бресал. – В этих чарах больше обмана, чем вреда. Утром ребята не найдут на себе даже синяков.

Предводитель шайки собирался пустить в ход все подручные силы. Полдюжины парней поспешили на выручку поверженным приятелям. Одновременно с этим в дверях появился заросший дед.

– Привели колдунишку с площади Тавра, – с усмешкой пояснил Бресал. – Он горазд только мух отгонять от скотины.

Скоморох не видел ничего смешного. Сбитая скамьёй троица уже поднималась, а их товарищи были на полпути. От такой толпы вдвоём не отбиться даже при помощи колдовства.

Вмешался случай. Несколько недавно обобранных горожан вздумали выместить на обидчиках досаду за проигрыш. Они едва держались на ногах – так были пьяны – но напали внезапно, что и решило дело. Главарь рухнул с проломленной головой, один из его подручных свалился рядом. Остальные на миг растерялись. Тут Бресал запустил в пришлого колдуна какой-товонючей лепёшкой. Дедок, едва поняв, на кого наткнулся, с позором бежал. Его вопли убедили ватагу, что противник не по зубам. Парни, обгоняя друг друга, поспешили на выход.

Скоморох подумывал над тем, чтобы и им сменить заведение. Если шайка не угомонится, разбойники могут попросту запалить корчму. Или сговорятся с другими такими же и навалятся скопом. Но Бресал сидел, как ни в чём ни бывало.

– Так вот, – продолжил он. – Я придумал подходящее проклятье. Моя неверная осталась при всех своих прелестях, да и ещё с долгой молодостью, полученной от меня в день свадьбы. Она могла улечься на любое ложе и ублажать хоть весь город. Но я запретил ей любить.

– Как так? – удивился Скоморох.

– Всякого, кого она вдруг полюбит, ожидает смерть. Она каждый раз будет терять только что обретённое счастье. Любовь превратится в кару.

Бресал хихикнул.

– Это заставит её серьёзнее относиться к чужим чувствам.

Скоморох нахмурился. Некая беспокойная мысль постучалась в его разум, но ещё не приобрела очертаний.

***

Шагая между разрушенными домами, Алексий вдруг почувствовал, как по коже пробежала липкая холодная волна. Тело передёрнуло от мимолётного ощущения брезгливости и страха. Словно священника окатили из окна помоями, и одновременно пустили в спину стрелу. Алексий распознал во всём этом сильные чары. Где-то поблизости проявил себя мощный колдун.

Вопрос для священника заключался в том, связанны ли как-то чары лично с ним, с его назначением, или колдун оказался рядом по чистой случайности.

Он посмотрел на монахов, но по равнодушным их лицам понял – провожатые не уловили даже намёка на угрозу. Посоветоваться было не с кем. Пахомий, единственный из чернецов, кто знал толк в ворожбе, погиб полтора года назад. Остальные в этом смысле не блистали талантами.

Весь оставшийся до гавани путь, священник прислушивался к нутру. Не завелось ли там червоточины, не упало ли семя зла. Если метили в него, то последствия ворожбы сказались бы сразу. По крайней мере, он почувствовал бы признаки пагубы. Но нет, пока ничего угрожающего не появилось.

В любом случае, торжество окончательно испорчено. Намекающая на тщетность усилий ухмылка литовца, а затем и странное происшествие возле развалин не оставили и следа от пьянящего чувства победы.

Сколько себя помнил Алексий, чистой победы ему не удавалось одержать ни разу. Либо враг ускользал, либо гибли друзья, но торжество всякий раз омрачалось. Неужели ему и впредь суждено будет неизменно выпивать вместе с мёдом горькую отрезвляющую настойку? Быть может, таков божий замысел?

Монахи уже собирались оттолкнуть лодку от берега, как откуда-то из-за портовых построек и рыбацких лачуг выбежал мальчишка в отрепьях. Заметив приготовления церковников к отплытию, он прибавил ходу.

– Судя по всему, малец разыскивает нас, – догадался Василий. – Кантарь, Зуб, узнайте что ему надо.

Бросив вёсла, монахи выскочили на берег.

– Мне нужен вон тот господин, – паренёк показал на Алексия.

Священник вздохнул, угадав продолжение вереницы сегодняшних неурядиц. В добрую весть он не верил.

– Незачем беспокоить владыку, – заявил Василий, выбираясь из лодки. – Скажи мне, я всё передам.

– Ему это нужно больше, чем мне, – упёрся мальчишка. – Хотя не скрою, я намерен заработать на сведениях.

– Пропустите его, – распорядился Алексий.

– Но это неразумно, – принялся возражать печатник. – Паренька могли подослать.

– Не перегибай палку, Василий. В его пышных лохмотьях не спрячешь даже мелкой иголочки. И уж поверь, я как-нибудь справлюсь с сопливым мальчишкой.

– Можете связать руки, если хотите, – улыбнулся тот. – Мне нужен только язык.

Парнишку пропустили, но Василий поставил монахов по бокам.

Митрополит присел на краешек лодки.

– Что ты хотел рассказать? – спросил он.

– Двое сегодня охотились, мой господин, – произнёс паренёк.

– Не говори загадками.

– Я беден…

Алексий поморщился.

– Если ты будешь морочить мне голову, то таковым и останешься.

Сорванец улыбнулся.

– Я беден, и оттого живу в старом заброшенном доме, что на Оливковой улице. Нашему брату приходится скрываться и от доблестной стражи, и от плохих людей… Господин, наверное, знает, что некоторые из знати ищут утех особого рода…

– На Оливковой? – насторожился Алексий. – Так-так. И недавно ты кое-что видел. Нечто важное для меня, верно?

– Не только видел, но и слышал, мой господин.

– Подожди, – остановил его Алексий и распорядился. – Василий! Оставь нас вдвоём.

Печатник с ворчанием отвёл монахов на десяток шагов от берега.

– Продолжай, – кивнул священник.

– Солид, я полагаю, будет достойной платой.

– Ты получишь его.

– Двое сидели в засаде совсем рядом с моей дырой. Один из них, сдаётся мне, был колдуном. Они ждали священника, а пока ждали, крыли его на все корки. Как только господин проходил мимо развалин, колдун напустил чары.

– Ты знаешь, кто эти люди? Их имена?

– Нет, мой господин, но я запомнил слова. По крайней мере те, что звучали на греческом.

Парнишка склонился к уху священника и повторил всё, что сумел подслушать. Алексий на миг побледнел, но быстро взял себя в руки, так что когда мальчишка оторвался от уха, он увидел прежнее бесстрастное лицо.

– Василий! Дай ему золотой.

– Благодарю, мой господин, – согнулся в поклоне сорванец.

Священник больше не слушал. Вернувшись в лодку, он погрузился в раздумья.

Кто мог устроить ему подобную пакость? Да кто угодно. Врагов он нажил достаточно. В свете услышанного даже ухмылка литовского посланника казалась ему намёком. Прежняя смесь ощущений из брезгливости и страха ордой мелких мурашек прогуливалась вдоль спины. Но страх теперь явно преобладал.

– Что-то случилось? – спросил Василий, когда они, наконец, вышли в залив.

Алексий очнулся. Посмотрел на печатника, словно впервые увидел его. Однако вопрос подтолкнул блуждающую среди тумана мысль в нужном направлении.

– Не говори со мной, – сказал митрополит с железом в голосе. – Не прикасайся ко мне. Все объяснения потом.

Объяснений, однако, не последовало. Вопросов же у окружения возникало всё больше. Сразу по возвращении на подворье, Алексий распорядился выгнать всех из маленького домика, что стоял отдельно от прочих, и перетащить в него свои вещи. Затем он затворился там, повелев не беспокоить, не приносить еду, не звать к молитвам…

– Обет дал владыка, – шептались монахи. – По случаю рукоположения, не иначе.

– В молчальники ушёл. Здесь так принято.

Обезопасив на время соратников, Алексий стал размышлять спокойнее. Это получилось не вдруг. Гнев и страх ещё долго владели разумом, перебивая присущие московскому священнику трезвость и холодный расчёт.

Кто же посмел? Литовцы, науськанные Ольгердом? Местные завистники? Подручные прежнего патриарха Каллиста, который вознамерился ему отомстить? А может быть, мещёрский чародей в городе объявился?

Монахам так и не удалось выяснить, кто же стоял за нападением сумконош на старое русское подворье этой весной. Тогда москвичи спаслись лишь чудом. Вернее, благодаря чутью Алексия успели сменить логово. Возможно, те неведомые враги всё же добрались до него, на сей раз используя колдовство.

Чем проклятие грозит ему лично? Судя по услышанным мальчишкой словам, ничем не грозит. А его монахам? И, главное, что теперь делать? Возвращаться в Москву опасно. Тем самым он может погубить всех, на ком строит расчёт. Княжеская семья и без того поредела от мора. Оставаться здесь? Что толку с него в Константинополе, если он затворился за стенами дома, опасаясь встретиться с кем-нибудь из помощников даже взглядом.

Вопросы сменялись вопросами…

Напрасно он отпустил мальчонку. Было бы нелишним допросить его поподробней, чтобы иметь описание этих двух заговорщиков. Впрочем, парнишка вряд ли сменил жильё. Кого-нибудь можно туда отправить хоть завтра. Но только надёжного человека, ибо слух о проклятии способен поколебать веру людей, вселить в них страх.

Глава XXVIII. Погоня

Целый месяц далеко на севере полыхали зарницы. Край чёрной тучи виднелся над Понтом. Но до Константинополя буря так и не дошла, проливая свои воды бесполезным дождём над морем. Над Царицей же городов стояла обычная, то есть едва выносимая жара.

Спасаясь от солнца, портовые чиновники засели в прохладной комнате, отведённой для стратига, но за его постоянным отсутствием занимаемой декархом Ставросом Апором. Они играли в кости, в шахматы, пили кислое молодое вино, ругали жару и судьбу.

– Всё это плохо закончится, – ворчал десятник. – Греки не желают поступать на службу, а наёмники, случись чего, не станут драться за наши дома с тем же упорством.

Ничего нового он не сказал. В разговорах они день изо дня перемалывали старые беды.

– Греки тоже не станут драться, – заметил серб.

– Это почему? – удивился десятник.

Порой серб превосходил в мрачности его самого, а уж Ставрос слыл первейшим среди мелких начальников ворчуном.

– Сколько из твоих «кондратов» уроженцы Константинополя?

– Не считал. Я, собственно, и сам не здешний.

– Вот-вот. И в других полках то же самое. Большинство из воинов не местные. Не из Города. Селяне, которые не имеют здесь ни дома, ни семьи, или редкие беженцы с азиатского берега. Кого им защищать, ради кого умирать? Ради сотника, который появляется здесь, только сопровождая императора в плавание? Ради самого императора…?

Заметив, что его начальник поморщился, Драган не стал обличать высшую власть.

– Нет, – закончил он. – Даже сербы, русские и болгары из этерии будут драться за город с большим рвением.

– Это почему? – обиделся за соотечественников Златопузый.

– Потому что для них Константинополь – сосредоточие веры. Источник света и мудрости. А вы, греки, уже привыкли и к храмам, и к иерархам, вы не придаёте значения святыням. Крест превратился для вас в почётный росчерк на гербе, догматы стали разменной монетой в полемике. Вы наслаждаетесь словом, не вникая в суть.

Разговор неожиданно взволновал серба. Непонимание, глупость, а то и явное предательство давно расшатали основу империи. И сделать тут уже ничего нельзя. Даже вполне приятные и многое понимающие люди, вроде Ставроса, не способны взглянуть в лицо истине, и уж тем более они не готовы изменить положение дел. Большинство же чиновников походят на Златопузого, но в отличие от него (в общем-то, безвредного слизняка), звери покрупнее, и гадят по крупному.

Драган решил подняться наверх, чтобы передохнуть от вина, игры и отвлечься от бессмысленных разговоров.

Жара обрушилась на серба, словно он вошёл в кузню.

Одинокий копейщик прохаживался взад-вперёд по дозорной площадке, изнывая под солнцем, но не имея возможности скинуть доспехи. Драган молча протянул воину фляжку с вином – единственным доступным средством от зноя. Тот поблагодарил кивком и тут же присосался к горлышку, легко подарив сербу весь мир за пределами живительного источника.

Мир не радовал. Тучи по-прежнему чернели далеко на севере, так и не решив двинуться к Константинополю. Небесные полки продолжали стояние, издали грозя грекам клинками молний.

Отвлечься не получилось. Далёкая недоступная буря будоражила мысль. Городу не хватает хорошей грозы. Природной тоже, но больше той, которую затевают люди. Не хватает очищающего ливня, вселенской встряски, способной согнать ожиревших стервятников с насиженных на гниющей падали мест.

Драган каждой частичкой тела жаждал подобной грозы, мало того – делал всё, чтобы приблизить её начало. Однако он частенько ловил себя на непонятной жалости ко всем этим недотёпам, что коротают дни в своём относительно сытом мирке, выросшем на некогда богатейшей почве истории и веры, ныне, увы, совершенно выхолощенной, опустошённой.

– Корабль, – копейщик, возвратив флягу, показал рукой на восток.

Ладья, предназначенная скорее для небольших речных переходов, нежели плавания по морю, зашла в устье Золотого Рога. Северная буря серьёзно потрепала её но, как ни странно, не утопила, хотя с такой осадкой ладейку должна была перевернуть даже небольшая волна.

Корабль не привлёк бы внимания. В такое время их шныряло по заливу множество. Но большинство бросали якорь в устье, напротив латинских кварталов. Этот же двинулся вглубь залива, хотя с берега ему что-то орали и подавали вешками знаки. Вряд ли иноземное посольство. Те, как правило, вставали под стенами и высылали вперёд вестового; у ворот сейчас толпились бы вельможи, а на саму ладью поднялся бы провожатый, чтобы упасти от нахальных соседей.

– Опять какие-нибудь монахи? – подумал вслух серб. – Вряд ли. Им незачем сердить латинян. Достаточно переговорить с береговой стражей да отправляться дальше, по своим церковным делам.

То, что генуэзцы всё-таки рассердились, стало понятно, когда со стороны Галаты вдогонку ладье бросилась галера. Ещё одна отошла от берега восточной части Константинополя, где располагались латинские кварталы. Свежие гребцы налегали на вёсла, а капитаны даже не позаботились о парусах, полагая, что залётному купцу и так не уйти.

Одновременное выступление с двух берегов означало, что генуэзцы что-то пронюхали о судне или о его грузе заранее.

– Корабль! – куда громче возвестил копейщик. Раз ладью преследуют, об этом следовало оповестить начальство.

На башню поднялись Ставрос и Златопузый.

Десятник довольно ухнул, почуяв развлечение. Грек вздохнул, заранее считая пошлину ушедшей в лапы латинян. Драган краешком рта улыбнулся – у его начальника ещё хватало совести, хотя бы на вздох.

Стражники оживились. На стенах появились даже те, кому позволено было отдыхать в тени. Прохлада не спасала от скуки. Воины принялись спорить, успеет чужеземный торговец достичь Влахернской гавани, или его раньше перехватят преследователи. Кто-то побился об заклад, другие поддержали.

– Не уйдёт, – заявил десятник, оценив на глаз скорость кораблей и расстояние между ними.

Воины с начальником не спорили, а серб фыркнул.

– Ставлю солид, что торговец успеет к нам раньше.

Ставрос, прищурив глаз, резко повернулся к приятелю.

– Хорошо живёшь, – бросил он. – Я не смогу ответить. У меня попросту нет таких денег.

Драган посмотрел на него с неожиданной сталью во взгляде.

– Ты бы мог поставить на кон что-то другое, – сказал он. – Скажем, некий пустяк.

– Что за пустяк? – насторожился десятник.

Он не любил давать обещаний, а серьёзность, с какой чиновник предложил ставку, свидетельствовала, что на уме у того совсем не ерунда.

– Скажем, если гости успеют достичь нашей гавани, ты прикроешь их от пиратов своими «кондратами».

Златопузый покраснел, как нос завзятого пропойцы. Портовым начальником числился он, а не Драган. А привлекать стражу со стены считалось неслыханной дерзостью, за которую можно получить по шее, или того хуже – вовсе потерять должность.

– Мы не можем вмешиваться… – прошипел толстяк. – Ты что хочешь остаться без места?

Серб окатил начальника презрением.

– А ты и не вмешивайся. Молись, чтобы разбойники догнали купца, тогда и хлопот не будет. Что до места, то невелика честь. Оно не столь хлебное, чтобы за него держаться зубами. Но ты поразмысли. Если мы будем каждого торговца латинянам отдавать, что толку с такого места?

Десятник усмехнулся. Он разделял отношение Драгана к иноземцам, что устроились в Константинополе, словно у себя дома.

– Идёт! – сказал он. – Готовь солид.

Златопузый обиженно запыхтел.

На некоторое время корабли скрылись от взоров за громадой ворот Феодосия. Копейщики принялись гадать, успеет беглец вынырнуть из полосы невидимости первым, или его перехватят, пока он укрыт от глаз.

– Почему ты решил, что латиняне не достанут кораблик? – спросил десятник приятеля.

– Судя по всему, они не готовились к погоне, иначе бы перехватили их на подходе, – рассудил серб. – Что-то, видимо, знали, но сорвались внезапно, наверняка только что отобедав. За обедом, скорее всего, выпили. В такую жару их быстро разморит.

Генуэзцы действительно сбавили ход, но всё же не настолько, чтобы упустить добычу. Ставрос принялся размышлять, на что употребить нечаянный солид.

Ладье помог попутный ветерок, который, налетев неизвестно откуда, наполнил парус и, пока латиняне спохватились, позволил беглецам увеличить отрыв.

– Пожалуй, что и успеют, – с деланной досадой крякнул начальник. По его виду трудно было сказать, жалеет ли он упущенный выигрыш, или радуется за удачливых незнакомцев.

Подозвав старшего над копейщиками, Ставрос распорядился:

– Давай вниз! Из ворот покуда не выходить, но быть наготове. Посмотрим, что латиняне предпримут.

Лучников он выгнал на стены, приказав не высовываться без приказа. Златопузый прислонился к зубцу и тихо стонал, предчувствуя неприятности.

Серб спустился и поспешил к пристани. В конце концов, досмотр груза – его обязанность. Его, и трусливого грека.

Между тем, с ладьи что-то бросили. Что-то почти невесомое, скользнувшее на поверхность воды мелким пёрышком. Ближайшая из галер вдруг дёрнулась и встала. Сперва показалось, что она наскочила на мель (которой там сроду не было), но два моряка спрыгнув за борт, едва не утонули.

Ладья повернула к берегу. Вторая галера попыталась отрезать беглецам путь, но прибрежные камни заставили капитана поберечь вёсла. Выиграть расстояние не получилось.

Ни те, ни другие пока не решались пустить в ход силу, ограничиваясь угрозами. Два заросших волосами варвара вытащили сабли и принялись рычать на генуэзцев. Остальные ладейщики тоже оказались не робкого десятка. Почти у всех было какое-нибудь оружие, а молодой бородач сжимал в руке посох, словно собираясь обрушить на врага чары. С галеры в ответ потрясали клинками.

Наконец, нос ладьи коснулся песка. Ставрос тут же гаркнул. Между зубцов стены и на башенках возникли лучники. Створы ворот приоткрылись.

Генуэзцы пристали чуть в стороне.

– С кораблей ни шагу! – громко предупредил и тех и других десятник.

Ладья затаилась, но на случай стычки ощетинилась луками и клинками. На галере совещались начальники.

– Эй! Кто тут старший? – выкрикнул капитан. – Отдай нам этого купца. К чему ссориться из-за кучки презренных воров?

Ставрос промолчал. Он обещал прикрыть беглецов, что и сделал. Но вступать в переговоры означало выложить свою голову на блюдо имперского следователя, который ещё до вечера неизбежно примчится искать виновных. Драган заварил эту кашу, ему, как говорится, и ложка в руку.

– Убирайтесь! – крикнул серб.

– Они нарушили хрисовул Императора! – возразили с галеры. – А вы покрываете воров. Я буду вынужден жаловаться коменданту.

– Хоть самому эпарху.

– Откуда ты такой храбрый? – капитан уже успокоился и разглядывал молодого чиновника с неподдельным интересом.

– Оттуда, где вашего брата встречают мечом, а не приглашают грабить страну.

Даже Ставросу от таких слов стало не по себе, Златопузый стонал, закатив глаза, а серб, кажется, вообще ничего не боялся.

Капитан, зло сплюнув, рыкнул что-то гребцам. Те поспешили вернуться к вёслам. Галера подала назад и скоро отошла достаточно, чтобы не вызывать опасений. Чудным образом и вторая сама собой снялась с мели.

Латиняне ушли ни с чем.

– Вот так и будет, когда Душан станет императором, – с леденящей твёрдостью пробурчал под нос серб. – Если, конечно, его не опередит Орхан Османович.

Из ладьи на берег соскочил рыжеволосый парень.

– Спасибочки! – сказал он по-русски и спросил. – Кто тут главный?

– Спасти бочки? – серб улыбнулся. – Если тебе нужен старший мытарь, то он сейчас подойти не может – животом мается. Я его заступник, но могу лишь осмотреть груз, а потом запечатать вон на том складе. Пошлину брать и пропускать товар в город не в моей власти.

– На складе? – Рыжий оглядел убогую постройку на берегу и с сомнением хмыкнул. – Он, верно, не охраняется, этот склад? А ну как разбойники фряжские вдругорядь нападут?

– Они-то считают ворами вас, – возразил Драган. – Так что до окончания разбирательства вам всё одно лучше здесь оставаться. Сами и присмотрите за грузом. А если стражников угостишь, они помогут, случись чего.

– Угостить? – Рыжий взметнул брови. – Вряд ли они хотят попробовать нашего мёда.

– Мёда? – серб рассмеялся. – Не хочешь ли ты сказать, будто две галеры отправили за вами только затем, чтобы перехватить товар, которого здесь и своего в избытке. Не дури мне голову, парень. У вас верно серебра по самую кромку навалено.

Он махнул рукой.

– Не о том речь. Купи стражникам вина и всё будет в порядке.

Северяне выходили на берег и разминали ноги. Некоторые повалились на землю. Драган отметил, что народ на корабле подобрался разномастный. Особенно выделялись два заросших волосами урода. Впрочем, и ханьские купцы нечасто добирались до Константинополя. А ушастый молодец с посохом очень уж походил на колдуна.

Оставив пару человек для охраны порядка, Ставрос увёл остальных обратно в башню.

– Что, потрепала вас буря? – спросил один из копейщиков, с трудом подбирая слова.

– И буря, и смерч, и пираты… – ответил Рыжий. – Лиха хватило бы на десяток таких кораблей.

К нему подошёл Ондроп.

– Ну что, будем разгружаться?

– Погоди. Видишь, шуму какого наделали? Лучше вернитесь пока на ладью и сидите там тихо. Я позову.

Действительно, привлечённые стычкой, с соседних башен и стен подошли вестовые, за ними подтянулись десятники. Переполох поднялся нешуточный. Откуда-то со стороны дворца в сопровождении охраны появился большой начальник и, не разбираясь, заорал на Ставроса Апора.

– Ни одной стрелы от нас не вылетело, – заявил ему десятник. – Мир не был нарушен.

Но сановника волновали не торговые договоры с латинянами, а собственный покой, который внезапная тревога самым бесцеремонным образом нарушала. Он со злостью взглянул на ладью но, не имея власти над портом, оставил гостей в покое. Всё раздражение досталось на долю Ставроса и его подчинённых.

– Прости, – повинился Драган перед товарищем, когда высокий начальник отвалил обратно. – Через меня ты поимеешь хорошую взбучку.

– Ладно, – отмахнулся декарх. – Скажи лучше, что ты намерен делать с этими северянами? Генуэзцы так просто не отступятся. Первый раз вижу их в таком гневе. За сегодняшнюю ночь не скажу, но потом попробуют взять силой.

– Вряд ли. Скорее, через суд будут удачу пытать. Пока жалобу подадут, пока то да сё… суд дело длительное.

– У них хватит средств, чтобы сократить срок рассмотрения.

– Посмотрим.

Когда ближе к вечеру всё, наконец, утихло, Рыжий распорядился начинать разгрузку.

Драган сходил к Златопузому, которого до сих пор бил колотун, забрал ключи, печать, и, вернувшись, снял с дверей склада замок.

– Эх, давненько сюда не заглядывал… – произнёс он. – Вот в этот угол и сваливайте добро ваше.

Когда мещёрцы принялись перетаскивать груз, серб вспомнил о подозрениях.

– Открой, – показал он на одну из корчаг.

Размотав верёвки, парни сняли с горловины холст.

– Мёд, – произнёс серб и нахмурился.

Он закрыл склад, наложил на шнур свинцовую печать.

Ондроп всё время вертелся рядом с чиновником, пытаясь выведать дальнейшую судьбу как людей, так и груза.

– Завтра разберёмся, – буркнул серб вместо прощания и побрёл в город.

***

Мещёрцам не терпелось с головой окунуться в богатство. Полная опасностей дорога, хвала богам, подошла к концу. Утром, как только уладится дело с чиновниками, сразу на торг! Скинуть груз ещё до полудня, пусть и уступив немного в цене. И тогда сказка обернётся явью!

Люди говорили всю ночь. Делились, как водится, мечтами о грядущих тратах и пиршествах. Пытались подсчитать свою долю и спорили, почём уйдут пряности в Константинополе.

Из всей ватаги спать вовремя улеглись только Ушан и Тарко. Чунай, не принимая участие в разговорах, всё время качал головой и многозначительно переглядывался с Рыжим. А тот хмурился всё больше, пока, наконец, не выдержал.

– Спешите повиснуть на крюках здешних катов? – рявкнул он на спорщиков. – Поверьте, они не добрее любых других. Даже если крюки у них золочёные, боли вашей это не уймёт.

– Ты о чём? – удивился Ондроп и покосился на Чуная, ища поддержки.

Однако ханьский купец с осуждением качнул головой.

– Вы слишком быстро забыли наш уговор: ни слова не молвить о пряностях, – заявил Рыжий. – Какого пса мы таились всю дорогу? Чтобы раскрыться под самыми стенами Царьграда?

– Но мы уже здесь. Всё кончено!

– Как бы не так. Всё только начинается. Мы здесь, но с чем? С грузом мёда и воска, не забывайте. Сегодня уплатим пошлину за что? За мёд и за воск. И получим право на торговлю, угадайте чем?

– Мёдом и воском, – буркнул кто-то.

– А нельзя ли всё сделать законно? – спросил Ондроп.

– Можно. Для этого не стоило удирать от галер. Нужно было отдать им весь груз и молить богов, чтобы нас отпустили живыми. Ибо закон здесь на стороне тех разбойников. Латиняне давно откупили у властей право на торговлю всем, что приносит прибыль.

Народ замолчал. Рыжий плюнул и отправился к вурдам, которые ночевали под дверью портового склада. Устав от качки и тесноты корабля, они сами вызвались сторожить до утра груз.

– Мешки с шерстью хотя бы не думают каждый миг о наживе, – бурчал Рыжий.

Н-да. Зато мешки с шерстью думают каждый миг о развлечении и никогда не упускают возможности подковырнуть товарища. Едва Рыжий прилёг возле сараев, Власорук потянулся и мечтательно заявил Быстороногу, какой барыш он рассчитывает получить со всего этого дела. Вурды принялись громко спорить о ценах, и дел мыслями о том, куда каждый из них употребит свою долю, да с каким шумом отпразднуют они возвращение…

Глава XXIX. Поворот

Решение пришло внезапно, когда Алексий находился уже на грани голодного обморока. Он так и не понял, было ли то его собственное озарение, или откровение, ниспосланное богом. Скорее всего – второе, ибо соображал он в последние дни туговато. Видимо, есть всё же польза в иступлённых молитвах, постах и отказах.

Обернуть гибельное проклятие против врагов – вот в чём заключалась находка. Она выглядела изящной, хотя и предполагала немалые трудности. Главная из них – как распорядиться монахами. Там, куда он собрался, одному не справиться. Потребуются помощники. Но пересекать с ними море – значит наверняка подвести под проклятие. На корабле не уединишься от спутников. За несколько дней, а то и недель плавания чары, так или иначе, коснутся их.

Следовало всё хорошенько обдумать, а до тех пор иметь дело с кем-нибудь одним.

Порученцем он избрал своего любимчика Пересвета. С одной стороны Алексий вполне доверял молодому монаху, с другой – потеря недавнего новика, случись ему попасть под проклятие, оказалась бы меньшим из зол.

Ещё несколько дней прошло, прежде чем замысел созрел окончательно.

Священник позвал Пересвета и говорил с ним довольно долго. Объяснил суть затруднений, назначил место встречи. Затем некоторое время писал приказы для передачи другим.

– Ты будешь молчать, – предупредил Алексий. – Ни Василий, ни кто-нибудь ещё не должны узнать о проклятии раньше срока. Я отправлюсь сегодня, а ты сразу, как только встретишься с тем пареньком и выведаешь у него подробности. Возьми с собой человек пять самых надёжных, но и им ничего не говори, пока не доберётесь до места.

Он отобрал из остатков запасов серебра несколько вещиц, удобных тем, что занимали мало места при довольно высокой стоимости, покидал их в мешок и направился к выходу из подворья.

– Кир Алексий! – бросился вдогонку Василий. – Я позову кого-нибудь в сопровождение.

– Я ухожу один, – заявил Алексий, не сбавляя ход. – Ухожу из города. Ты остаёшься. Следи за литовцами и постарайся сорвать их замыслы. Пересвет знает всё, что необходимо. Он отправится следом за мной чуть позже. Отпустишь с ним тех монахов, на которых он укажет. И не расспрашивай ни о чём, слышишь? Это приказ.

– Но почему? – Василий семенил, едва поспевая за хозяином.

– Это опасно для вас. Всё. Больше ни слова. Возвращайся. Дальше пойду один.

Василий отстал. Задумался. Опасно? Как бы не так. Раньше священник не слишком заботился о жизни своих подручных. Вон их сколько по безвестным лесам да оврагам лежать осталось. Но не спорить же с митрополитом? Раз он решил побеспокоиться о слугах, значит, тому есть причина.

Спорить не след, но разузнать подробности показалось печатнику совсем не лишним. В конце концов, дело могло затронуть и его самого. Поэтому, вернувшись на подворье, Василий сразу подозвал Хлыста.

– Немедля проследи за митрополитом, – шепнул он монаху. – Но лучше не попадайся на глаза. Хозяин запретил себя провожать.

***

Дюжина лачуг лепилась на узкой полоске между городскими стенами и кромкой воды. Во время осенних бурь волны, бывало, докатывались до порогов жилищ, а раз в несколько лет смывали деревушку совсем.

Всюду блестела на солнце чешуя, воняло гнилыми водорослями и несвежей рыбой. Рядом с домами лежали перевёрнутые днищем вверх лодки. Алексий бегло осмотрел их. Большинство годились лишь для плавания в проливе да возле берегов. Несколько более крепких на вид способны были идти под парусом, но и они вряд ли когда-то испытывали на себе вольный разгул открытого моря. Выбрав среди лодок наименее побитую, Алексий открыл дверь соседней лачуги.

Рыбак – грек лет сорока – сидел во главе стола. Его семья, состоящая из жены, двух сыновей и дочери, расселась по сторонам. Семья обедала, если скудную даже по меркам священника трапезу можно было назвать таким сытным словом. Кроме варёной рыбы на столе лежала лишь стопка серых лепёшек.

Увидев гостя в богатом плаще, хозяин вскочил.

– Мне нужна лодка, – заявил Алексий. – Прямо сейчас.

– Господин не ошибся, – воскликнул хозяин. – Во всей деревне лучше лодки не сыскать. Так что господин желает? Переправиться в Константинополь? На азиатский берег?

– Нет, – ответил священник. – Мне нужно пересечь море. Понт.

– Но господин, – хозяин несколько растерял рвение. – Наша лодка, пусть и самая лучшая, не предназначена для столь дальнего пути.

Алексий достал серебряную цепочку и положил на стол перед греком.

– Этого достаточно, чтобы твоя семья не нуждалась, даже если ты вдруг не вернёшься.

– Я пойду с сыном, – возразил рыбак, не спуская глаз с сокровища.

Священник кивнул и добавил к цепочке тяжёлый перстень.

Уже через полчаса лодка отошла от Галаты, и рыбак с сыном поставили парус, хотя ветер совсем не торопился наполнить его.

С непогодой они столкнулись позже, сразу, как только вышли из пролива. Хищные тучи поджидали добычу неподалёку от берегов.

Такие бури в это время для Чёрного моря большая редкость. Рыбацкую лодку швыряло и захлёстывало волнами. Дождь вносил свою лепту в потоп. Никакого укрытия на такой маленькой лодке не было предусмотрено.

Алексий не мог даже очистить желудок без того, чтобы не получить в лицо удар волны.

***

Хлыст вернулся бледным.

– Хозяин нанял лодку и ушёл в пролив, – доложил он печатнику.

– Что? – не поверил Василий. – Куда он направился? К туркам?

– Не знаю. Женщина утверждает, будто он подрядил её мужа, чтобы пересечь море.

– Проклятье! Позови ко мне Пересвета.

Молодой монах отказался прояснить намерения владыки. Он сослался на строгий запрет, а любые ухищрения архимандрита выведать что-либо воспринимал, как покушение на свою честь.

А Василий ни как не мог взять в толк, почему митрополит доверился сосунку и отстранил от дел многоопытного печатника.

***

Всё оказалось не так просто, как полагали мещёрцы, и куда хуже, чем даже рассчитывал Рыжий. Драган сообщил, что латиняне подали жалобу в суд, и до его решения товар останется под замком. Дело затягивалось.

Ондроп и Тарон, ведомые Чунаем, отправились на постоялый двор. Ханьскому купцу приходилось уже бывать в Константинополе, и он знал, где дешевле остановиться при сносном обслуживании.

Рыжего Драган повёл знакомить с корыстными, как он выразился, людьми. Серб, конечно, имел в виду людей, полезных для дела. Таковые, как вскоре выяснилось, обитали главным образом в корчмах и притонах, разбросанных по всему городу.

Столица империи поражала воображение. Рыжий чуть шею себе не свернул, разглядывая высоченные каменные дома, что скалами нависали над улочками. Серб то и дело заскакивал в какие-то подозрительные дыры, тёмные закоулки, расспрашивал о чём-то прохожих. Казалось, его знала в лицо половина Константинополя. В каждой корчме, в каждом торговом ряду с ним здоровались. Причём здоровались и нищие, и люди в достатке, и военные, и чиновники. И Драгана ничуть не смущала такая известность. Для каждого из встречных он находил доброе слово или ободряющий взмах рукой, а когда обращался с просьбой или вопросом, ему готовы были угодить наперегонки.

В одном из знакомых Драгана, Рыжий к своему удивлению узнал Скомороха. Полтора года назад они расстались в Москве, где вместе с Соколом и Борисом выслеживали викария. Их замыслы тогда окончились полным провалом, а Скоморох решил попытать удачу в одиночку.

– Вот так встреча! – воскликнул Рыжий. – Вот оказывается куда тебя занесло!

– Роман? – оторвался от вина новгородец. – Какими судьбами?

– Так вы знакомы? Тем лучше, – серб усмехнулся и пояснил Скомороху. – Они привезли на продажу мёд. Тобоже.

Рыжий метнул в Драгана рассерженный взгляд, но быстро успокоился.

– Нам нужно найти покупателя, – сказал он. – Желательно гуртового.

Заказали вина.

– Тут я тебе не помощник, – сказал Скоморох, выпив за встречу. – В торговых делах разбираюсь плохо. Но есть люди, которые возьмут какой угодно товар, только из-за того, что его провели мимо рта латинян.

– Не спеши, – остерёг серб. – Груз ещё только предстоит вырвать из пасти. Да и на счёт «какого угодно» я сомневаюсь.

Он вновь с намёком взглянул на Рыжего.

– Ну, а ты как? – спросил тот земляка. – Достал викария?

– Достал, – кивнул Скоморох. – Только он теперь не викарий. В митрополиты на днях вышел.

– Вот как?

– Точно! Подкупил полгорода и пожалуйста!

– Кстати, твой свештеник ушёл, – сказал серб Скомороху.

– Прекрасно! – проворчал тот. – Надеюсь, в Москве скоро почувствуют тяжесть длани нового митрополита.

Новгородец хихикнул и только потом поймал себя на мысли, что хихикнул он точь-в-точь, как его приятель Бресал. Что-то в этом смешке показалось Рыжему зловещим.

– Но он ушёл не в Москву, – заметил серб, сохраняя на лице полное равнодушие.

– А куда же? – весёлость Скомороха улетучилась.

– Ходят слухи, будто кто-то из сумконош предупредил попа о ваших с Бресалом проделках. Иначе говоря, вас попросту продали.

Скоморох побледнел, догадываясь, куда клонит серб.

– И?

– Он направился на Волгу, как мне удалось выяснить.

– Вот дерьмо!

– В чём дело-то? – удивился Рыжий.

Скоморох молчал долго, а серб, поймав вопросительный взгляд мещёрца, лишь пожал плечами.

Высосав кувшин вина, новгородец рассказал товарищу о проклятии.

– Понимаешь? Чёртово колдовство не различает друзей и врагов. Всякий кто приют ему даст, попадёт под проклятие, – Скоморох поднял палец. – Всякий! Это означает, что, зная о колдовстве, митрополит сможет использовать его как оружие.

– Вот же срань какая! – подытожил услышанное Рыжий.

Затем помолчал ровно столько, чтобы осушить кружку.

– Нужно предупредить Сокола, – решил он.

– Не столько его самого, сколько его приятелей, – поправил новгородец. – Чародею вряд ли что-то может всерьёз угрожать, он же не станет встречаться со священником, верно? А вот князьям, тем плохо придётся. Даже считая его врагом, они не откажут пастырю в крове или пище.

Поход по корчмам и корыстным людям пришлось срочно прервать. Рыжий поспешил назад к кораблю. Он хотел прихватить с собой и Скомороха, но тот слишком упился, чтобы перебирать ногами достаточно шустро.

***

Возле ворот всё осталось по-прежнему. Толстый грек так и не появился. Стражники изнывали от жары. Мещёрцы осматривали ладью, прикидывая, как её починить, избежав вместе с тем серьёзных затрат.

Рыжий отозвал в сторонку вурдов, Ушана и Тарко. Им он вполне доверял, кроме того, они хорошо знали Сокола и всё то, что связывало его с московским владыкой. Остальных пришлось бы посвящать в подробности взаимной вражды, пересказывая события последних нескольких лет.

Вурды, едва дослушав, заявили, что не прочь вернутся домой. Скука в ожидании неизвестно чего их утомила; дорожные приключения кончились, а прибыль от сделки друзей волновала постольку поскольку.

Но мохнатые приятели слишком бросались в глаза, и к тому же у многих их вид попросту вызывали неприязнь, а то и страх. Им пришлось бы ещё постараться, чтобы получить встречу с нужными людьми, одновременно думая о спасении собственных шкур от костров излишне рьяных церковников. Отпускать их одних в дальнее странствие было опасно.

Оставались Тарко и Ушан.

– Мне лучше задержаться здесь, – сразу заявил волхв. – Попытаюсь выяснить природу этого проклятия и разузнать что-нибудь о самом колдуне.

Тарко молча кивнул. Он готов был отправиться в путь. К тому же имел одно важное преимущество – в частых поездках к соседям по посольским делам он обзавёлся знакомствами, и теперь мог не тратить лишнего времени на поиск подходов к сильным мира сего.

– Остаётся вопрос, на какие средства мне добираться? – спросил юноша. – Можно, конечно, поискать сердобольного хозяина или попроситься на корабль за работу, или пойти сушей вокруг. Но время будет упущено.

– Да.

Рыжий не был бы Рыжим, если бы не имел заначки. Без тайного запаса он чувствовал себя голым, и даже в родном городе, отправляясь на соседнюю улицу, всегда брал с собой монетку-другую. Просто так, на всякий случай.

Он протянул Тарко мешочек.

– Нанять отдельный корабль этого не хватит, но любой попутный не откажет подбросить тебя.

Глава XXX. Твердыня

Городецкое княжество. Июль 6862 года

Итак, Сокол принял приглашение юного князя. С одной стороны, он всё равно собирался заскочить на свадьбу к Борису, с другой – под прикрытием его отряда они с Меной и Томасом могли не опасаться преследователей. Даже если «идущие по следу» объединились, против дружины им не преуспеть. Какими бы ни были они мастерами клинков,

Несколько недель Борис водил отряд среди многочисленных изгибов Суры, Пьяны, Урги и речушек помельче. Всюду намечал рубежи. Он осматривал холмы, мары, рощи, овражки, проверял глубину ручьёв, проходимость бродов и, казалось, отчётливо видел новые города, крепости, засеки и заставы. Ордынская тропа Сакма сейчас пустовала, и княжич прикидывал как можно перехватить её, случись со степью война. Затем загорелся проторить собственную военную дорогу, и ещё целую неделю отряд бродил в поисках подходящей для расширения тропы. Средств сразу на всё не хватало, приходилось выбирать, что сделать в первую очередь, а что можно отложить на потом.

Затем поднялись до Кудьмы. Отсюда гораздо проще было бы отправиться в Городец через Нижний Новгород, с холмов которого хорошо просматривались просторные заливные луга и дремучие леса новых владений Бориса, но княжич хотел пройтись по ним собственными ногами, или, по крайней мере, ногами его лошадей. Поэтому, дойдя до Телячьего Брода, они переправились через Волгу.

Ехали медленно, останавливаясь в каждой деревеньке, у каждой заставы. Борис словно знакомился заново с землями и людьми. Во многих местах и селениях он уже бывал не раз, но теперь смотрел иным взглядом.

Взглядом хозяина. Правда, людей маловато в княжестве обитало, но то головная боль не одного лишь Бориса. Людей не хватало везде и всегда. Ничего. Он найдёт выход. Отменит подати на десять, а то и на двадцать лет. Переманит народ от соседей, договорится с мордвой, черемисами и другими лесными народами. В конце концов, пригласит ордынцев. Говорят, они не прочь послужить русским князьям и даже готовы принять крещение. Народ появится. Дай только срок.

Наконец, добрались до Городца. Город преобразился. От былого упадка не осталось и следа. За крепостными стенами возвышался новый терем. Настоящий дворец. Сами стены подновили, сделали выше. Нарастили и башни с воротами. Ров укрепили и много чего не столь заметного глазу сделали.

Городец только считался пригородком. Его размерам позавидовала бы и древняя Рязань, а крутизне и высоте валов – любой из суздальских городов. Взять такую крепость сходу было не по силам никакой орде, а вести длительную осаду, имея за спиной мрачные леса, откуда в любой миг могли ударить полки, не решился бы и самый смелый воевода. Можно сказать, что столица нового княжества была неприступной.

Борис только теперь понял, почему прежде отец не отпускал его в Городец, в то время как старшие братья наведывались сюда довольно часто. Отец готовил свадебный подарок. Подарок царский. Константин не просто поставил сына на княжество, которое занимало очень важное место в его замыслах. Он и столицу отстроил подстать Нижнему Новгороду.

Впрочем, как и всё, что делал отец, он делал с умыслом. Сразу было видно – свадьба только повод. Давно хотел великий князь иметь мощного союзника на пограничных землях, а кто более надёжен, чем сын? Ещё месяц назад, в Нижнем Новгороде, на изготовленном некогда Соколом столе, он показал Борису его будущие владения. Городецкое княжество широким поясом охватывало отцовские земли. Начинаясь гораздо выше Городца, аж от Юрьевца с одной стороны и берегов Узолы с другой, оно тянулось по левому берегу Волги, по землям, называемым издревле Маурой, миновало собственно Нижний Новгород, а сразу за ним, перебиралось на Кудьму, уходило дальше по обоим берегам, достигая Пьяны на юге и Суры на востоке. Таким образом, княжество Бориса включало в себя все новые земли, заселённые в последние годы, всё внешнее пограничье. Именно ему предстояло стать оборонительной чертой от иноземной угрозы. А отец за этим надёжным прикрытием мог спокойно разбираться с Москвой. Или с иными врагами-соперниками, буде таковые появятся.

Почему же Константин Васильевич выбрал для этого важного самостоятельного дела младшего сына, оставив при себе более зрелых Андрея и Дмитрия?

Старший из братьев Андрей, был человеком умным, ценящим больше книги, нежели меч. Отменный воин, он предпочитал избегать сражений, зато понимал торговлю, уважал ремесло и знание. Как правитель Андрей, пожалуй, годился для государства, уже пережившего рост и готового в полной мере насладиться плодами прежних завоеваний. Такие, как он, способны многократно преумножить богатство, но лишь в условиях мира. Константин вынужден был признать, что старшему сыну сейчас не подходило ни одно русское государство.

Дмитрий являл собой полную противоположность старшему брату. Он мыслил чересчур прямо, смотрел слишком близко и действовал без особых раздумий. Он не умел, когда надо, поладить со слабым, и в той же степени не умел упорствовать перед сильным. Он готов был замахнуться на многое, но мог и отступить без борьбы, встретив отпор. Дмитрий больше подходил для старых добрых времён, когда князья шастали как разбойники, хватая что сумеют схватить, и рубя всё, что шевелится.

Борис же сочетал лучшие качества старших братьев. Любил действовать, но осмотрительно. Ладить, но держаться своего, созидать, но с опорой на меч. Пограничье было его стихией. С некоторых пор, а именно после поездки в Муром и участия там в череде схваток, Борис бредил им.

***

Едва дружина вошла в город, как Бориса оторвали от спутников. Свора бояр и дворни, порученцы отца набросилась на молодого князя с вопросами, требующими немедленного рассмотрения. Ему предстояло встречать и размещать гостей, распоряжаться на счёт предстоящих торжеств, решать городские дела. Отвыкнув от суеты за время блуждания по пограничью, Борис не сразу справился с круговертью, и потерял из виду чародея с товарищами.

Поняв это, они отправились искать жильё сами. Не тут то было. Постоялые дворы оказались переполнены. Город наводнили войска, а следом за ними подтянулись и все те, кто не прочь заработать на воинах.

Выручил Тимофей. Встретив случайно Сокола и узнав, что тот нуждается в крыше над головой, старый воин предложил поселиться у него.

Дом воина оказался довольно богатым теремом. Возле крыльца топтались ополченцы, среди которых Сокол узнал старых знакомых – Михаила Носатого и Коняшку. Внутри было просторно. На стенах висели ковры и шкуры, на полках стояла серебряная посуда…

– А неплохо живут простые ратники… – заметил Сокол.

– Скажешь тоже, – ухмыльнулся Тимофей. – Борис определил меня в начальники над здешним полком. Отсюда и хоромы.

– Ого! Поздравляю! Небось, и завистников приобрёл немало? Должность-то боярская.

– Да уж… не без этого. Васька Румянец, тот позеленел весь, когда узнал, что мимо его рта такой кусок пронесли. Но, знаешь, мне на их обиды плевать. Борис Константинович поставил, стало быть, выполняй.

– И как?

– Справляюсь покуда, – Тимофей пожал плечами.

До самых свадебных торжеств Бориса они видели только мельком. То вместе с прибывающими князьями, то в окружении воинов на смотре городецкого полка, то в сопровождении священников. Среди последних отметился появлением Дионисий. Он злобно зыркнул на Сокола и, подхватив князя под локоть, увёл его в чрево храма.

Удалось увидеть и невесту. Ольгерд и два его сына устроили нечто вроде показа, пройдясь с Марией по торгу. Она оказалась совсем девчушкой. Живой и хорошенькой.

Перекинуться с Борисом хотя бы словом возможности не представилось. Сам Тимофей в эти дни был занят немногим меньше. Мещёрцы оказались предоставлены сами себе, и от нечего делать бродили по городу.

А городом овладело всеобщее воодушевление. Расхаживая по улицам, чародей ловил просветлённые взгляды. Взгляды гордые и многозначительные. Казалось, люди осознали некую истину, недоступную пониманию чужаков.

Нечто похожее Сокол наблюдал и в Мещёрске, где людей обуяла жажда наживы, вызванная предприятием купцов. Подобным образом бурлил и Муром в предвкушении большого похода. Но здесь, как он выяснил вскоре, воодушевление имело иные причины.

За многолетнюю историю Городца в нём сиживало немало князей, в том числе и великих и таких, что держали за грудки всю Русь. Но все эти предшественники Бориса не считали город своим. Одни искали за мощными стенами временного убежища, других отправляли на край русских земель в изгнание, третьи заезжали сюда только на время.

Борис стал первым настоящим князем. Своим. И с ним люди связывали надежды на возрождение и процветание. В народе вдруг пробудились какие-то потаённые чувства. Мужчины и женщины потянулись к Слащам, где захоронены были павшие в прежних войнах защитники города. Длительные поминки стали частью общего праздника.

К свадьбе, но больше на воцарение Бориса, горожане поднесли ему старый шлем Андрея Великого. Где они скрывали реликвию до сих пор, осталось неясным. Но шлем сиял, словно новенький.

***

Церковные торжества Сокол, понятно, пропустил, зато на пир его вместе с Меной позвали особо. В дом Тимофея пожаловал Румянец и, косясь на хозяина, передал приглашение князя.

Застолье продолжалось несколько дней. Горожанам выставили длинные столы на улице, гостей породистых усадили в хоромах.

Не всякий из младших сыновей, пусть даже и великого князя, таких гостей на свадьбе рассаживал. Собралась почти что вся Русь. Кроме московских властителей и их приспешников, явились все. Со многими из них Соколу довелось встречаться, других он видел впервые и теперь разглядывал украдкой, пытаясь оценить достоинства и недостатки каждого.

Мена обратила его внимание на хмурого парня, который почти не пил и не принимал участие в веселье. Сидел он среди князей, но на самом краю, вместе с младшими отпрысками.

Сокол расспросил Румянца и выяснил, что это ни кто иной, как тверской князь Михаил Александрович, отец и дед которого были убиты вследствие московского заговора. Город и княжество у него отобрали, а сам князь скитался по чужбине, пока его не подобрал новгородский владыка Василий Калика.

– Из присутствующих у него, наверное, больше всего причин ненавидеть Москву, – заметил Сокол.

Калика перед смертью просил чародея позаботиться о своём воспитаннике. Сокол не забыл обещания, и теперь, улучив мгновение, подсел к парню.

Тот весьма удивился, узнав, что его учитель водил знакомство с колдуном. Выслушал молча рассказ о последних днях воспитателя, кивнул на предложенную поддержку, но остерёгся от каких-либо заверений. Только в самой глубине глаз Сокол распознал надежду.

Глава XXXI. Съезд

Горожане ещё гуляли, сотрясая стены дружными песнями, здравницами молодому князю, его великому родителю и юной жене, а пирушка властителей постепенно перешла в совет.

Собственно, за годы подготовки каждую мелочь обговорили многократно. Если представить вопросы кусками мяса, то его загодя обглодали до белых костей. И теперь эти кости перебирали, бросали то так, то эдак, пытаясь угадать по ним возможную слабину замыслов. Говорили мало, больше молчали, вглядываясь в глаза друг друга. Великое сидение. Великое ожидание.

Прежде всего ждали ответа из орды. Небольшое посольство, во главе с Семёном Судаковым отправленное к Джанибеку, должно было вернуться со дня на день. Новгородец намеревался поставить вопрос ребром. Поставить перед самим царём. Человек выборный, он был лишён даже той скудной защиты, какую имеют князья. Джанибеку нужно решиться на убийство родовитого гостя, таких же, как Судаков он мог насаживать на колья целыми гроздьями.

– Смелый муж, да хранит его бог, – говорили между собой князья.

Впрочем даже гибель новгородца явилась бы ответом. А в зависимости от него, князьям предстояло либо праздновать победу, либо добывать её с помощью оружия.

Мало кто по настоящему верил в успех посольства. Словно подтверждая это, за стенами города с утра до вечера слышался лязг железа, крики сотников, ржание лошадей. Воины изматывали себя учёбой. Полки готовились к большой войне.

– Силищи-то сколько собралось, – радовался Борис, показывая Соколу со стены многочисленные шатры не поместившегося в городе войска. Разумеется, то были лишь дружины, пришедшие с князьями на съезд.

– Думаешь, хватит против орды и Москвы, если они вместе на вас навалятся?

– В том-то и дело, что и мы вместе выступаем. По одиночке, может, и хватило бы у них сил с нами совладать. Но не теперь.

Борис загорелся мечтами:

– Мы Владимир первым делом возьмём, а Ольгерд, тем временем, Киев у ордынцев отобьёт. Куда им бросаться, в какую сторону? Олег вернёт Коломну, Борода нападёт на Галич. Новгородцы на Торжок навалятся, на Волок Ламский. Никакой орде против всех не управиться.

А уж когда у Москвы, кроме Боровицкого холма, под рукой ничего не останется, тогда вновь с ними поговорим. Пусть купчие на земли чужие выдадут и от верховенства навечно откажутся. Пусть митрополию в Киев вернут или во Владимир. Пусть митрополит подальше от князей сидит, не лезет в мирские дела.

– Раз уж решились, то надо до конца идти, – заметил Сокол.

– В смысле?

– Москву надо брать, а не отщипывать то тут, то там по кусочку. Нельзя её оставлять, пусть даже один-единственный город. Время пройдёт, она вновь за старое возьмётся.

– Сил-то у неё уже не будет, – возразил Борис, но не слишком уверенно.

– Так и у вас единства не будет, – сказал Сокол. – Кто-то помрёт, другого родичем покладистым заменят. Смотришь, иной и сам выгоду в союзе с Москвой отыщет. Это лишь дело времени.

Они спустились со стены. Борис молчал, подбирая разумный ответ.

– Мы же не можем братьев своих вовсе престола лишить. Не по божески это, – сказал он.

Сокол посмотрел на юного князя с сомнением.

– Вот смотри.

Он расчистил ногой песок и прутиком изобразил что-то похожее на цветок с четырьмя широкими лепестками.

– Здесь Москва, – прутик уткнулся в серёдку. – Ну и Тверь, которая пока под Москвой, но это ненадолго. А ваши земли по сторонам от серединки лежат, – чародей указал на лепестки. – Вот Новгород, здесь дальше Литва, вот Рязань, а здесь Нижний. Понял теперь, что я хочу сказать?

– Нет, – признался Борис.

– Все вы, князья, промеж себя братья. По вере, по языку, по родству. Но из шести великих земель четыре на краях расположены, а две в серёдке.

– Они могут отсиживаться за нашими спинами? – предположил Борис.

– И это тоже, но это не главное. Вы можете набирать мощь за счёт пустынных земель, или за счёт орды, или других племён, вроде моих сородичей. И не только войной, но и торговлей, и договором. Вам есть куда расти, есть куда двигаться.

А вот с Москвой всё иначе. Она только за счёт единоверцев может силу обрести, только подмяв под себя ваши земли. Пойми ты, у неё просто нет иного выхода. И наплюёт она и на веру, и на язык, и на родство. Она задыхается, ей тесно. Ни с торговли дохода, ни новых поместий, ни дорог, минуя соседей. Откуда брать средства?

Потому и стращают Русь ордой. Потому и держаться они друг за друга. Единственный у Москвы выход вас одолеть – во главе встать.

Борис, наконец, задумался. Сокол вздохнул.

– Вот поэтому до конца давить Москву нужно, – он чиркнул носком сапога по рисунку. – Мокрого места не оставить. Чтобы одни только эти вот лепестки остались. Тогда и вы сможете в мире жить, а у простых людей выбор останется.

– Выбор? – Борис удивился.

– Ты думаешь, чего я вам помогаю? Боги у нас разные, и язык не похож. А всё очень просто: пока князей на Руси много, у обычных людей выбор есть. Там не понравится, можно под другого князя уйти. Здесь веру теснят, зато соседи слабину дают. Вот человек вроде как и выбор имеет. И князья, глядя на это, не станут давить податями или слишком рьяно богов навязывать. Не то быстро народ растеряют.

А поставь над всеми единого князя, да с митрополитом под боком, и конец свободе. И мои сородичи враз меча попробуют, если вздумают старых богов привечать. И пойдут под топор священные рощи. Кровавое дело будет, поверь. Моим соплеменникам тоже ведь больше некуда отступать. Но и православным от Москвы достанется. Будь уверен.

Сокол вздохнул.

– Вот так-то.

Они помолчали.

– Ты говорил об этом с отцом? – спросил Борис.

– Говорил, – кивнул Сокол. – Но у него полно иных советчиков. Владимирский стол затмевает их разум. Они полагают, что Константин, став верховным князем, сможет держать Москву в узде. Может и так. Да только и твой отец не бессмертен. А союз на нём держится. Москва же умеет ждать.

– Я запомню твои слова, чародей, – заверил Борис. – Верю, придёт когда-нибудь время подумать о них. Подумать и сделать.

– Надеюсь…

***

Как и следовало ожидать, пустое сидение к добру не привело. На третий день съезда, слово за слово, князья вспомнили о застарелых раздорах. Покрытые пылью притязания были извлечены из родовых клетей и предъявлены соперникам. Мало-помалу от древности перешли к свежим ранам. А затем, как водится, не обошлось и без дележа шкуры неубитого медведя. Каждый из князей желал получить от похода побольше. Городки, торжища, волоки, даже отдельные селения становились предметами споров. У мещёрцев было, что делить с рязанцами. Олег, в свою очередь, торговался с Ольгердом, Ольгерд с новгородцами. Галичские соляные промыслы стали камнем преткновения на севере. На лакомый доходный кусок претендовали и новгородцы, и Константин, и марийский князь Борода.

Взывать к разуму оказалось делом напрасным. Глаза разгорелись даже у самых спокойных. Спорили, как малые дети из-за горсти орехов, и как малые дети не желали уступить соседу даже в ничтожной мелочи.

Можно было подождать, пока свара утихнет сама собой. Времени на это хватало, а разругаться вконец, князьям не позволит здравый смысл. Но, взглянув на марийского князя, Сокол понял, что тот готов вот-вот покинуть союзников. Он-то по простоте душевной принял эти игры близко к сердцу.

Во время перерыва, Сокол предложил Борису пройтись. Они вышли за город, уселись на берегу и чародей сказал:

– Откажитесь от соляных промыслов в пользу Бороды. Этим вы надёжно укрепите союз с ним. Ведь марийцы не получают от союза новых угодий. А Новгородцы и так кусают достаточно. Если Константин заявит, что готов пожертвовать Галичем ради союза, новгородцы не станут возражать долго.

– Отец не пойдёт на это. Слишком велик доход. Раньше этот вопрос как-то вылетел из поля зрения, и теперь боюсь, сильно осложнит нам жизнь.

– Соль есть у тебя под боком.

– То есть? – Борис удивился.

Чародей показал на юг.

– Помнишь, мы проезжали устье Узолы? На другом берегу Волги высокие холмы. Прикажи отрыть колодцы под их склонами и черпай раствор хоть бочками, а потом выпаривай. Солеваров найдёшь и в Казани, и из Галича сманишь. Соль есть повсюду и на этом берегу. Маура полна богатствами, нужно лишь поискать, как следует.

***

Съезд утомлял чародея настолько, что по вечерам, едва добираясь до хором Тимофея, он сразу валился спать. Мена ворчала. Сокол увлёкся чужими делами, и совсем позабыл о своих. Казалось, он нарочно изматывал себя сидением с князьями, долгими разговорами, спорами, лишь бы вытравить из головы мрачные размышления о собственной участи. Чародей не имел ответа на вызов богов и находил забвение в мелочной возне земных властителей.

Но судьбу сложно провести наивными ухищрениями. Не увидев должного почтения к трудам своим, она способна заменить улыбку иным обличием.

Как-то ночью Мена проснулась, почуяв присутствие в доме чуждой силы. Она прислушалась. Тимофей храпел наверху, его стражники дремали за дверью, в своём углу ворочался Томас. Их не коснулась тревога. Приоткрыв глаза, ведунья увидела причину беспокойства.

Прежние уродливые твари уселись напротив Сокола, а чародей, как и раньше, спокойно внимал, впустив в своё тело кого-то чужого.

– Ты не спешишь, – заявила чёрная тварь. – Ещё никогда нам не приходилось так долго ждать.

Уродец так и лоснился жиром, и Мене мельком подумалось, что от него должно будет остаться на половицах большое сальное пятно.

– Что-то мешает, – отвечал тем временем чародей. – Я не знаю. Какая-то преграда закрыла мне путь к вам.

– Если это кто-нибудь из живых, только скажи, – с готовностью заявила тварь. – Мы поможем тебе освободиться.

– Эта преграда внутри меня. Вы же не можете убить чародея Сокола, чтобы освободить его. Боги ошиблись с выбором.

– Боги тут ни при чём. Тебе с самого начала следовало вернуться домой и ждать. А лучше вообще не покидать жилища. Хозяевам куда проще справиться с волей, если избранник сидит на месте.

– Вернуться? Не покидать? От моих или ваших желаний мало что зависит.

– Не испытывай наше терпение, избранник, – зашипела тварь. – Поверь, мы имеем разнообразные способы повлиять на тебя. Не все они безвредны для окружающих.

Шипение стихло. Выродки удалились во тьму или где они там обитают. Мена не удержалась, взглянула на пол. Не увидев никакого сального пятна, принялась тормошить чародея.

– Они опять были здесь, – сказала она.

Сокол протёр глаза.

– Кто?

Мена пояснила.

– Они что-то говорили? Проклятье! Я опять ничего не помню. Ни единого слова.

– Они хотят, чтобы ты вернулся в Мещёрск, – сказала Мена. – Мне кажется, они боятся чего-то. Каких-то твоих замыслов. Угрожали всем, кто тебя окружает.

– Это означает, что нам пора двигаться дальше, – он оглядел комнату, словно собираясь начать запихивать вещи в мешок. – Вернее, мне одному. Думаю вам с Томом лучше остаться здесь. Они неспроста явились. Куда бы я ни пошёл, для вас там будет небезопасно…

Сокол говорил с таким суровым выражением на лице, что с каждым следующим словом улыбка Мены становилась всё шире.

– Как ты полагаешь, я отправилась с тобой, чтобы проводить до Городца и погулять на свадьбе? Не трудись перечислять мнимые и подлинные опасности и убеждать, будто мне они не по силам. Я пошла, чтобы помочь тебе. И помогу. Хочешь ты этого, или нет. Прогонишь, пойду следом.

Сокол смутился. Слова девушки намекали на нечто большее, чем простая забота о старике. Но чародей умел отгонять напрасные мысли. Он просто кивнул, соглашаясь.

***

С помощью Тимофея Томаса удалось пристроить в слободке, где селились иноземные купцы. Когда-то Городец был окраинной крепостью русских земель, и именно здесь взимались торговые пошлины с южных и восточных гостей. С тех пор окреп Нижний Новгород, но, следуя привычке, многие чужестранцы и поныне вставали в Городце, заводили подворья, а иные и оседали совсем.

Моряк не слишком расстроился, узнав, что его оставляют. С такими попутчиками ещё неизвестно куда попадёшь. Вот только убитые товарищи с жуткими ранами вставали перед глазами.

– Погони нет, мы с Меной проверили, – заверил Сокол.

– Скорее всего, перехватчик не пошёл дальше Пьяны, – добавила та.

Устроив гасконца, Сокол заскочил попрощаться с князем. Борис осунулся, но выглядел довольным.

– Спасибо за совет и подсказку, чародей. Отец доверился твоему слову. Он уступил промыслы черемисскому князю, а вслед за ним так же поступили и новгородцы.

– Я рад.

– Это послужило началом. Одно цепляло другое, мы и глазом моргнуть не успели, как все прочие дела начали быстро улаживаться. Ольгерд с Олегом и вовсе решили породниться. Хитёр литвин! И дочерей у него хватает. Свояками теперь будем с Олегом.

Ну а потом пошло-поехало. Договорились все.

– Просто люди устали спорить, – предположил Сокол.

– Возвращайся, – сказал Борис. – Надеюсь, ты успеешь до нашего выступления.

– Я тоже надеюсь на это, князь.

Глава XXXII. Переправа

От Городца они двигались по древней тропе, ведущей строго на восток.

– Твои соплеменники называют эту дорогу Тропой Батыя, – пояснил Сокол. – И рассказывают, что якобы ордынский царевич отправился по ней искать былинный город Китеж, а тот, заслышав топот коней нечестивцев, скрылся в пучине.

– Якобы?

– Ну да. Это предание так старо, что было известно, когда не только ордынцев, но и русских в этих местах ещё не встречали.

– Так кто от кого скрылся в пучине?

– Не знаю. Одни говорят, что под воду ушёл марийский городок, когда пришли русские, другие, что некое лесное племя, когда его теснили марийцы, не пожелало уходить и вместе с домами погрузилось в болото. Возможно, и гонимые, и сами захватчики давно стёрлись из памяти. А предание вот живёт.

К исходу второго дня, они вышли к Керженцу.

Тропа упиралась в реку, несущую чёрно-бурые воды среди россыпи коряг, утонувших деревьев и сползающих берегов. Переправляться здесь хоть вплавь, хоть на лодке казалось крайне опасным занятием. Но тропа, как ни в чём не бывало, продолжалась на другом берегу.

Сокол отправился на поиски какой-нибудь лодки или плота. Он обшарил заросли, заглядывал под огромные притопленные комли, проверил пещеры на склонах, но безуспешно – местный народ всё попрятал.

Пришлось перебираться вплавь. Увесистые мешки мещёрцы привязали к бревну, а сами, держась за сучья, подгребали руками. Вода оказалась студёной. Бревно то и дело разворачивалось поперёк стремнины или упиралось в коряги. Несколько раз оно крутанулось, норовя потопить мешки. Пока люди боролись с рекой, течение увлекло их далеко от тропы.

Они выбрались на песчаный откос совершенно без сил.

Мена отжала волосы. Мокрая рубаха прилипла к телу и девушке пришлось постараться, чтобы стянуть её. Сокол собрался уже отвернуться, но передумал. Какого чёрта? Пожелай Мена, она спокойно могла бы отойти за деревья.

Ему вдруг захотелось обнять девушку, согреть. Он тряхнул головой, оторвался от созерцания озябших прелестей и, собрав веток, занялся костром.

Мена заглянула в мешок, но, обнаружив что все вещи промокли при переправе, принялась напяливать мокрую рубаху.

Чародей набрал в котелок бурой воды и поставил в сторонке.

– Ночь проведём у реки, – сказал он. – Дальше к востоку лежат сплошные топи с редкими островками тверди. И хотя тропа огибает болотный край с севера, соваться туда на ночь глядя неразумно. Не только трясина грозит путнику в этих местах.

Мена присела к костру, пытаясь согреться и высушить на себе одежду.

– Что за места?

– Кугай-Пугай.

– Что?

– Так предки назвали этот болотный край. Кугай на древнем лесном наречии значит Великий, а что такое Пугай, не знаю. Язык меняется.

– Великий Пугай? Не слишком обнадёживающе звучит, – девушка попыталась улыбнуться, но пробирающий до костей холод заставил губы скривиться. – Я бы даже сказала, пугающе.

– Это и правда страшное место, хотя никто толком не знает, почему. Люди здесь почти не живут.

Сокол слил воду в баклагу. Котелок на треть оказался заполнен грязным песком. Такие здесь реки. Искать родник было уже поздно, а баклага слишком мала. Половина воды оберётся паром, не успев закипеть. Но горячий отвар был сейчас необходим им обоим.

– На две чашки хватит, – решил он и поставил котелок на костёр.

Вещи чародея пострадали меньше. Рубаху пришлось выжимать, но у одеяла промок лишь угол. Пока в котелке заваривалась душистая травка, Сокол сушил угол над костром.

***

Мена забралась к нему под одеяло. Прижалась и замерла, словно товарищ мог прогнать, вздумай она шевельнуться.

Девушка пахла дымом. Сокол задумался. Он не давал обетов, а обычаи не были слишком строги. Мена не вызывала у него отвращения или хотя бы равнодушия, напротив, он находил её весьма привлекательной. Так в чём же дело? Почему он не смеет даже обнять?

Глава XXXIII. Карт

На тропе их поджидал старик. С приближением путников он поднялся, опираясь на тонкий посох. Казалось, что посох вот-вот подломится и старик упадёт.

– Поговорим, чародей? – обратился он к Соколу.

Старик вовсе не имел в виду желание побеседовать. Просто перевёл на русский обычное у здешних марийцев приветствие.

– Ты меня знаешь? – чародей присмотрелся к сморщенному лицу, но ни единой знакомой чёрточки не узрел.

– Не силься вспомнить мой облик, мы не встречались. Но я знаю, кто ты, знаю, что тебя ждёт, и зачем идёшь здесь.

– Кажется, это уже ни для кого не тайна, – Сокол хмыкнул. – Не думал, что боги столь болтливые существа.

– Всё куда проще, чародей, – пояснил старик. – Я один из тех, кто передавал для тебя послание. То самое, что сорвало тебя в путь.

– Ты тонт?

– Карт, – подтвердил старик. – Зовут меня Юкки.

Картами жрецы стали именоваться совсем недавно. Ещё на памяти Сокола они называли себя в одних краях тонтами, в других онаенгами. Язык меняется. Долголетие позволяет замечать подобные вещи. Впрочем, это не самое грустное его следствие.

– Зачем ты ждал нас? – спросил Сокол.

– Не вас, тебя, – поправил Юкки, покосившись на Мену. – В нашей роще происходят странные вещи. Хирты буйствуют по ночам. Боюсь, как бы зло не угнездилось среди душ предков.

– Не стоит рассчитывать на мою помощь. Я ещё не Кугурак.

– Ты и без этого достаточно силён, чтобы разобраться. Я не ожидаю, что ты решишь за нас трудности. Просто посмотри, посоветуй.

Прежде всего, Сокол присмотрелся к самому старику. Тот умело скрывал страх. Бодрился. Но чародей понял, карта терзало не просто смутное беспокойство за судьбу молельной рощи, ужас рвал его душу на части.

Сокол не был обязан надзирать за чужими молениями. Но согласился сразу. Почему, он и сам не понял. Просто захотелось хоть что-нибудь сделать. Прервать череду бестолкового бегства и смутных поисков. Любое опасное дело воспринималось сейчас, как передышка.

Юкки повёл их едва заметной тропкой, петлявшей среди болотного края. Мена молчала. Возможно, она была недовольна остановкой, а скорее всего тем, что её мнения не спросили. Старики поладили между собой и её повели, словно вьючную лошадь. В другой раз девушка бы возмутилась, но теперь стерпела. Стерпела оттого, что именно она пошла с Соколом, не он с ней. Карт тоже молчал, не желая спугнуть удачу. И чародей, перебирая ногами, вернулся к мыслям.

С течением времени менялся не только язык. Вместе со словами приходил новый смысл. Карт упомянул злых духов и зло, как некую данность. Нелепость. Какое-то поколение или два назад Сокол слыхом не слыхивал подобных оценок.

Боги лесных народов никогда не делились на злых и добрых. Боги оставались богами, сущностями непознанными, но вместе с тем обладающими привычным набором чувств и поступков. Многое из того, что вытворялось вышними силами, не нравилось людям. Они, бывало, роптали, но роптали лишь на отдельные их поступки, на отдельные проявления силы. Понять, тем более оценить богов, не пытались. Пытались договориться.

Но вот пришли христиане с одной стороны и последователи Мухаммеда с другой. Они прочертили границу добра и зла и развели богов со свитами по разные стороны вымышленной вечной борьбы. Единственной войны, как они думали, имеющей непреходящее значение.

Богов, духов, природные силы стали оценивать, точно дичь на торгу. Но скудоумие оценщика извратило понятия. Человеческие слабости стали мерилом всего. Страх перед смертью занёс мёртвых в прислужники зла, он же вознёс наверх того, кто обещал бессмертие.

За завесой из слов, откровений, молитв, как-то забылось, что большую часть зла люди причиняют себе сами. Властители прикрылись высшими существами, чтобы свалить на них вину за свои преступления. Во имя истинной веры вырезались города и народы. Бездумная покорность стала образцом праведности. Человеческая свобода свелась к единственному выбору между добром и злом, всё остальное, – тысячи мелких решений, что прежде заставляли думать человека каждый миг на протяжении всей жизни, заставляли взвешивать деяния всякий раз сызнова, сообразуясь с внутренним чувством и обстоятельствами – всё это было изъято и заменено каноном. Думать стало не нужно, вредно, мысль стала восстанием, а душа человека из постоянно работающих весов превратилась во вместилище застывшего знания.

Однако и этот единственный выбор на деле оказался призрачен. Вымышленное зло воплотило в себе слишком много мрачного, страшного, непонятного и в здравом уме вряд ли кто мог встать на его сторону. По сути выбора не осталось. Путь каждого предрешён.

Свобода. Сокол прежде не относился к ней слишком серьёзно. Пока она царит повсюду как воздух, её точно воздух не замечаешь. Но стоит перехватить горло удавкой, нехватка становится очевидной.

Эллинские мыслители выдумали множество хитростей дабы уберечь свободу от произвола человека достаточно уверенного и смелого, чтобы ему пришло в голову возвыситься над другими. Эллины имели некоторый успех, хотя в итоге и потерпели поражение.

Нечто подобное он стремился доказать и Борису. Борьба за верховенство имеет иные истоки, но по сути является тем же самым. Русь, а вместе с ней и соседи, проиграет, потеряв разнообразие. Проиграют прежде всего обычные люди, которые лишаться выбора. Единство – прямая дорога к рабству.

Но даже эллинские мудрецы не предполагали, что вместо деспота явится бог. И его власть не ограничишь мудрой грамотой.

Нельзя никому позволять думать вместо тебя, принимать за тебя решения. Даже в самой незначительной мелочи. Глупо радоваться, что кто-то забрал часть хлопот. Ведь вместе с хлопотами он забирает и душу.

Самое печальное, что новые веяния распространились не только на сторонников единого бога. Даже многие из тех, кто хранил верность обычаям предков и не отрёкся от старой веры, попал под влияние чуждых смыслов. Сокол ныне часто встречал людей, которые запросто, без тени сомнения разделяли добро и зло, словно белую и чёрную пряжу.

Кугурака среди прочих отнесли к злу, так сказать «по чину». Старики Кавана и Вармалей считали злодеем только Вараша. Люди помоложе обобщали, и возвели в злые боги Кугурака как такового.

***

Деревня в два десятка дворов лепилась на склоне холма. На его вершине построек не возводили. Не желали быть на виду, или опасались грома? Скорее второе, ибо в окружении бескрайних топей бояться внезапного нападения не приходилось.

С высокого холма лес и болота казались ровным зелёным полем. Где-то вдалеке сверкали озёра. Ещё дальше дымка закрывала простор. Старик показал Соколу направление.

– Здесь недалеко. За тем вон болотцем. Но сегодня уже темнеет, лучше пойти туда завтра утром.

– Хорошо, – согласился Сокол.

Мену пристроили у какой-то старухи, а Сокола карт поселил у себя. Но разговаривать ночью не стал. Показал лавку, и тут же улёгся сам на соседней.

То ли полное оберегов жилище карта хранило покой обитателей, то ли твари угомонились, но обошлось без тревожных снов. Сокол впервые выспался вволю, хотя и был разбужен ни свет ни заря.

Хозяин зажёг свечу и сказал:

– Вставай. Я пошёл греть воду.

Сокол кивнул и полез в сумку за свежей одеждой – в рощу полагается ходить чистым. И для пришлых могучих чародеев исключений в обычае не предусмотрено.

После купания в Керженце, свежей рубаху можно было назвать лишь условно. Но другой нет. Сокол как смог почистил эту.

Со двора потянуло дымком.

– Готово, – объявил старик.

Монча ничем не отличалась от привычной мещёрской бани. Дым частью уходил в дыру, частью разъедал глаза, а из щелей сквозило. Но чародей не обращал внимания на подобные мелочи, он с удовольствием смывал с тела дорожную грязь.

В Рощу чародей пошёл один. Мена осталась в деревне. Не той она веры, чтобы в святилище соваться. Да и своих роща не каждый день принимала. А теперь, когда страхи начались, даже карт остерегался без надобности туда заходить.

Границ моленья Юкки ничем не обозначил. Но Сокол понял, что попал куда нужно, как только вместо неровного болотистого леса пошла мешанина из сосен, елей, берёз и совершенно сухая земля. Под ногами потрескивала опавшая хвоя, но её запаха Сокол не чувствовал. Казалось, что запахи в здешнем воздухе вообще не водились. И звуки живые тоже. Не было слышно ни птиц, ни зверей. Только хруст уже мёртвой лесной подстилки сопровождал шаги. Чародей пошёл осторожнее. Роща не обещала оказаться большой.

Две тени выступили из-за деревьев. Сокол не видел их прежде, но сразу узнал описанных Меной ночных гостей. Он резко остановился. Ловушка? Заранее поставленная хитроумная западня? Или нетерпение вынудило тварей сунуться к чародею, не дожидаясь, пока он блуждает во снах?

Не желая оскорбить святилище, он не взял с собой никакого оружия, о чём теперь пожалел.

– Не нужно туда ходить, – заявила маслянистая тварь.

Сокол буравил её взглядом, не снисходя до ответа. Разговаривать с посланцами потустороннего мира он не желал даже из любопытства.

Одно из двух. Либо в роще скрывается нечто, угрожающее лично Соколу, и твари боятся за его жизнь. Оно понятно – в случае его гибели нового человека нужно будет приводить к воплощению в Кугурака с самого начала. Либо там находится что-то, способное помешать перерождению, или хотя бы натолкнуть на верную мысль, подсказать выход.

В первом случае стоило остеречься, но двигаться дальше. Во втором… тоже остеречься и тоже двигаться дальше, разве что с большим воодушевлением.

Но ведь, с другой стороны, и твари знали, что сейчас он в своём прежнем сознании, а значит, рассчитывать на его покладистость не приходится. Или же это хитрый выверт такой?

Чародей осторожно прошёл между выродками и, не оглядываясь, направился вглубь рощи. Кем бы ни направлялись твари, они не решатся напасть на возможного будущего хозяина.

Так оно и вышло. Парочка осталась на месте.

Шагов через сто деревья расступились, и чародей очутился на полянке, посреди которой стоял старый дуб, а на самом краю липа. Эти два дерева сразу бросались в глаза. На десятки вёрст окрест и то и другое встречались редко.

Неподалёку от дуба стоял пень. Не срубленное дерево, но комель, притащенный сюда издалека. Возможно, он служил столом для жертвенной пищи, а быть может, на нём восседал карт, когда общался с духом. Он мог быть и подставкой, и чем угодно другим. Обычаи разнятся, и двух одинаковых рощ не бывает.

Между дубом и пнём белело пятно давно погасшего очага. Рядом лежали дрова, прикрытые от дождя широким куском сосновой коры.

Сокол, подумав немного, присел на пень и стал рассматривать дуб. Меж выпирающих из земли корней зияло отверстие. Видимо, где-то там, в тёмной норе, и покоится прах племенного заступника. Кереметь, как его здесь называют.

Что же потревожило его? Что заставляет ворчать на селян и отвергать жертвы? Сокол осмотрелся. Ничего необычного на поляне не оказалось. Но скоро он понял – смотреть нужно глубже. Там, под землёй, находилась причина волнений. Липа, что стояла на самом краю поляны, дотянулась корнями до ямы. И один из корней потревожил кереметь.

Липа в представлении лесных народов олицетворяла женское начало, в то время как дуб почитался мужским. Что-то вроде семейной ссоры произошло на поляне в самой серёдке священной рощи.

Но так было только на первый взгляд. Липа не сама по себе потянулась к дубу. Не раскидывает она корни так далеко. Нечто враждебное заставило её так поступить.

Сокол нахмурился. Дуб, вернее устроенное в его основании вместилище праха, уже не спасти. Корни липы нельзя просто взять и перерубить без серьёзных последствий. Вряд ли кому-то захочется платить за спокойствие предка моровым поветрием или другой подобной напастью.

На дальнем краю поляны Сокол увидел камень. Тот глубоко погрузился в землю, а сверху зарос мхом, так что его легко можно было принять за обычную кочку.

От камня истекала чуждая сила. Чародей словно увидел потоки, змеящиеся от камня и охватывающие дуб и липу, как если бы это были струи дыма, подсвеченные луной или факелом.

Теперь разгадать причину беды оказалось не трудно.

Задолго до нынешнего, здесь располагалось другое святилище. Чуждое, возможно, не человеческое. И камень был его сосредоточием.

Как же вышла такая накладка? Всё просто. Место уж больно удобно для всякого таинства. Не много среди болот таких светлых мест. При выборе рощи древнюю каменюку просмотрели. Возможно, карт был тогда слишком молод, возможно рощу выбирали по наитию, повинуясь знамению. А затем, даже замечая какие-то странности, отнесли их на счёт чудачества родового духа.

Но скорее всего сила, сосредоточенная в камне, просто дремала до поры, а теперь пробудилась. И осознав, что ныне здесь хозяйничают другие, прежний обитатель разгневался. Начал сопротивляться.

Сокол вновь вспомнил своих тёмных приставов. Серьёзной опасности для себя в камне или в дубе он не почувствовал, из чего следовало, что выродки не желали его появления здесь по другой причине. Но как может помочь ему этот камень? И его ли они имели в виду, остерегая от похода в рощу?

Он подошёл и, стараясь не прикасаться, осмотрел заросший валун. Ничего особенного. Правда травка, что покрывала камень, слыла редкой для этих мест. В народе её прозывали путевым крестом за то, что четыре острых листика, венчающих стебель, всегда смотрели ровно на четыре стороны света. Свойство прелюбопытное, но совершенно бесполезное. Лесовики и так неплохо находили нужное направление. Немногие даже из ведунов знали другую особенность растения. Отвар из путевого креста прогонял сон, а сдобренный соответствующим заговором мог пробудить мертвеца. Не иносказательно, разумеется.

Вряд ли твари боялись травы. Вот если бы она могла загонять мертвецов обратно в могилы, другое дело.

Сокол сорвал несколько листиков. Пригодится когда-нибудь. Трава ценная, а от рощи не убудет. Тем более, что ей недолго осталось жить.

На память пришёл другой камень, виденный им в прошлом году, когда они с Меной выслеживали Мстителя. В том камне Сокол не почувствовал враждебной силы, но что-то общее между ними имелось. Но, как и в прошлый раз у Сокола не нашлось времени обстоятельно изучить находку. Нужно было спешить.

На обратном пути дорога оказалась свободной. Твари убрались восвояси. Чего бы они ни хотели, чародей поступил по-своему.

Юкки возился на огороде.

– Ты видел камень на краю поляны? – первым делом спросил его Сокол. – Почувствовал что-нибудь?

– Камень? – удивился старик, вытирая о штаны руки.

– Понятно, – чародей задумался.

Картами далеко не всегда становятся ведуны, или кто-то из их породы. Зачастую выбирались просто уважаемые людьми старики. А без колдовства увидеть такой камень непросто. Видимо, старик попросту проглядел опасность. А раз так, то он не справится с ней и подавно.

– Нужно переносить рощу в другое место, – заявил Сокол. – И как можно быстрее. Не хочу тебя понапрасну пугать, но постарайся сделать это уже сегодня.

Не возразив, не спросив, и даже не удивившись, Юкки молча кивнул и отправился в деревню собирать стариков.

– А что, разве рощу можно перенести? – озадачилась Мена. – Как такое возможно? Взять вот так и перенести, вместе с деревьями, холмами, оврагами?

– Деревья не имеют значения, – пояснил чародей. – Роща священна не сама по себе, хотя бывают и исключения. Но в большинстве случаев она лишь вместилище силы, древнего родового духа. Вот ему и следует подыскать новое убежище. Там, где он будет спокоен, и не станет понапрасну ворчать на потомков.

Новое вместилище подобрали не сразу. Карт в сопровождении стариков и старух обошёл несколько глухих уголков, но то кому-то земля не понравилась, то тревожный знак неожиданно появлялся, то однажды змея проскочила перед ногами – места одно за другим отвергались. Наконец, где-то совсем уж в непроходимых дебрях нашли подходящее место.

Приближался вечер. Карту нужно было спешить. Ночные походы в рощу могли окончиться большими неприятностями даже для него, единственного хранителя. Однако, осмотрев грязь на одежде, старик виновато развёл руками.

– Испакчался.

Теперь в баню ушёл Юкки. А время шло.

– Пожалуй, надо будет подстраховать их, – пробормотал чародей под нос.

Сокола с собой не позвали. Но темнота подступала, и чародей поднялся на холм, чтобы понаблюдать хотя бы издалека. На сей раз он прихватил и меч, и кое-что иное. Мена пристроилась рядом.

Юкки и трое его помощников нахлобучили высокие берестяные шапки, чем-то похожие на уборы латинских священников. Сходство усиливали белые накидки и рябиновые посохи. Словно ковчежец со святыми мощами, «епископы» вынесли из рощи свёрток. Четверо стариков, одетых попроще, ожидали их на окраине святилища с зажжёнными факелами. Оттуда шествие направилось к новому месту.

Шли напрямик, нигде не сворачивая. С высотки, на которой стоял чародей, было хорошо видно, как они погружались по пояс в болотную жижу, взбирались по сыпучему откосу. Шагали через муравейники, лесные завалы. Таков чин. Окажись на пути сарай, его разобрали бы, дом прошли бы насквозь, пролезая через окна.

– Знаешь, – сказал вдруг Сокол. – Я повстречал в роще давешних наших знакомых.

– Кого, уж не монахов ли оружных? – удивилась Мена.

– Нет. Тех тварей, что с твоих слов повадились говорить со мной по ночам.

– Да ну? Видно, их сильно прихватило, раз они осмелились вылезти среди бела дня. И что?

– Негодяи пытались не пустить меня в рощу.

– То есть? Напали на тебя?

– Нет. Просто сказали, чтобы я не заходил.

– Но ты, как я догадываюсь, не послушал совета, – Мена улыбнулась.

– Я подумал, что будет куда полезнее поступить вопреки их ожиданиям.

– Это верно, – кивнула девушка. – Лишь бы они сами не додумались до такой простой истины.

Очень скоро старики скрылись из виду, и даже отблеск факелов не пробивался сквозь деревья. Сокол не стал следовать за картом. Напротив, шагнул вниз по склону к покинутому святилищу, забирая немного в сторону, чтобы оказаться между рощей и шествием. Сумерки сгущались, а вместе с тьмой росло и беспокойство.

В своих опасениях чародей оказался прав. Едва успев спуститься с холма, они почувствовали мелкое дрожание земли. Сокол коснулся рукояти меча, словно проверяя, на месте ли он, и прибавил шагу. Мена не отставала. В её руке появился кинжал.

Юккит и его провожатые наверняка ощутили ногами дрожь. Их спины взмокли от страха. Но ни оборачиваться, ни тем более бросать свой ковчежец они не могли. И свернуть с прямого пути не имели права.

Сокол с Меной вступили в лес. Под ногами зачавкало, но судорога земли пробивалась даже сквозь мягкий покров болота.

– Если это те самые твари, попомню им бессонницу, – буркнул чародей.

Скоро они вышли к окраине рощи, туда, где недавно стояли старики с факелами. Таким образом, шествие они обезопасили. Однако Сокол не собирался ограничиваться этим. Он обнажил меч и шагнул навстречу угрозе.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – ворчала Мена, едва поспевая следом.

Поляна оказалась перепаханной вдоль и поперёк, словно целый выводок кротов состязался на ней в умении рыть ходы. Дуб наклонился, по его стволу почти до самой верхушки поднималась глубокая трещина. Липа и вовсе лежала поперёк поляны. Сокол взглянул на камень. Тот уже сбросил моховую шкуру и наполовину вылез наружу. Дрожь выталкивала его дальше.

– Кто-то пытается выбраться наружу, – заметил чародей, кивнув на валун.

Он опустил клинок. Время ещё оставалось. Если Юкки успеет завершить дело, то обойдётся без драки.

***

Карт успел. Как только его ноша упокоилась в избранном месте, дрожание земли прекратилось. Кереметь обрёл новое убежище, а селение – новую рощу. Люди восприняли известие спокойно. Ни праздника, ни даже особой молитвы по поводу обретения святилища они не проводили. Жизнь продолжалась.

Глава XXXIV. Сказка

Мена с Соколом задержались в деревеньке на лишний день. Дорога предстояла дальняя, а главное – лишённая ясной цели. И хотя будущую пыль загодя смыть невозможно, они не отказались ещё раз попариться в баньке.

На сей раз карт снизошёл до присутствия в доме женщины. Пережитые страхи сделали его покладистым, превратив на время из строгого хранителя обычаев в простого селянина, добродушного и гостеприимного.

Втроём они уселись за стол, который по здешним меркам можно было назвать богатым. Тушёная с корешками дичь, крупеники со всевозможной начинкой, пиво. В каждой марийской деревне пиво называли по-своему. Здесь гостям предложили сур.

– Теменэ – юнэ! – произнёс карт, поднимая кружку.

Они выпили. Закусили. Выпили ещё. Пиво, хоть и слабенькое, подогрело беседу.

– Ну, спасибо, чародей, – сказал хозяин и вдруг хитро так улыбнулся. – Догадываюсь о твоих сомнениях. Вижу, не по душе тебе этот промысел. Хотя и за предками кому-то надо присматривать, но лично я попытался бы избежать такой чести.

Сокол удивился. Он впервые встретил понимание со стороны сородича. До сих пор ему сочувствовала только Мена, но она была славянкой. Чужие обычаи уважала, но не жила ими.

– За твою помощь я расплачусь одной сказкой, а ты уж сам поищи в ней ответ.

Большие охотники карты были до сказок. Нет бы напрямую подсказать, остеречь. Куда там. Наведут тень на плетень, запутают нужную ниточку в клубке преданий, иносказаний и красивых былин, а ты разгадывай.

Но со смыслом такой обычай они завели. Если не велика опасность, не велики желания, то нечего попусту и старину тревожить.

– Давным-давно, когда в лесах ещё можно было повстречать великанов-онаров, а люди говорили на одном языке, жил в этих краях богатырь. Сын кузнеца. Звали его Чумполат.

Был он столь силён, что мог взять на руки быка и пронести его вокруг деревни, или поднять угол сруба и спокойно держать, пока селяне чинят основание. И воином он слыл отменным. С помощью отца выковал меч, а броню сам себе сделал. Не было в округе богатыря сильнее Чумполата.

Понятно, что родичи и соседи не боялись с таким заступником никаких бед. Лихие людишки обходили деревню стороной, князья-завоеватели на ту пору довольствовались окраинами, а о степной орде вовсе не слышали. Говорили, что даже лесные черти побаивались богатыря, а их предводитель после стычки с Чумполатом (о чём особая сказка есть) строго-настрого заповедал с ним связываться.

Вот почему деревня из года в год богатела. И хотя люди продолжали жить скромно, достатком не кичились, кое-какие слухи по окрестным землям сочились.

Отец богатыря давно умер. И вот, как-то раз, отправился Чумполат на поиски сырого железа. Ямы, отрытые его предками, истощились, а вещей из железа богатому селу требовалось всё больше. Он забрёл далеко в болота, куда дальше, чем обычно ходил с отцом.

И вдруг среди топей и озёр он увидел зелёный остров. Сочные травы покрывали мягкую землю, большие яркие цветы украшали поляны, повсюду росли невиданные деревья с широкими листьями. Зайцы, белки и прочая живность бегали свободно и не прятались в норы, а птицы порхали среди ветвей, не ведая страха.

Возле ручья с прозрачной водой богатырь встретил девушку. Она была красива лицом и пригожа статью, а душа её была светлой, как родник, в котором она набирала воду.

Парень сразу полюбил незнакомку. И она не смогла устоять перед его красотой. Он назвался, вспомнил отца и деда, и спросил её имя. И она ответила, что зовут её Шалинка, но умолчала о родичах.

Они встречались на зелёном острове каждую неделю и проводили вместе один день и одну ночь. Но не больше.

– Эти чудесные цветы и деревья источают дурман, – объяснила девушка. – Он наполняет душу радостью, но если вдыхать его слишком долго, то погрузишься в сон.

Время бежало. Деревья оставались зелёными даже зимой, а цветы никогда не вяли. Лютая стужа не могла проникнуть на остров, а свирепые ветры обходили его стороной.

Чумполат при встречах дарил возлюбленной то колечко, то ожерелье, то наруч. Не было кузнеца искусней, а на девушке любая вещь становилась вдвое прекрасней.

С первого дня парень пожелал привести любимую в свой дом. Он просил её, убеждал, уговаривал, но Шалинка всякий раз отказывала.

А между тем девушка оказалась дочерью разбойника. Его имя ныне забыто, но тогда оно вселяло ужас в добрых людей, им пугали детей за много вёрст от тех мест.

Родичи дивились украшениям, расспрашивали Шалинку, но она хранила тайну. А настаивать отец не позволял. В чёрном его сердце дочь была единственным пятнышком света.

Но младшим братом девушки обуяла особая жадность. Ему удалось хитростью вызнать правду. Он проследил за возлюбленным сестры и рассказал отцу, а тот, собрав людей, сговорился с ними напасть на богатую деревню, пока её заступник Чумполат будет на острове с дочерью.

Так они и поступили.

Случилось, однако, так, что Шалинка подслушала разбойников и рассказала обо всём Чумполату. Но попросила не убивать отца и братьев, пообещав, что уйдёт к нему жить.

Богатырь примчался в деревню, когда бой уже разгорелся. Разбойники застали селян врасплох. Те за долгие годы мира разучились сражаться, поскольку свыклись с мыслью, что их всегда защитит сильнейший.

Чумполат истребил множество злодеев, но слово сдержал. Отца девушки и её братьев он не тронул. Они сбежали. Лишь младший брат погиб от рук селян ещё до прихода богатыря.

Много тогда погибло людей. Много пролилось слёз, и не было такого двора, который не распахнул бы ворот, приглашая соседей разделить скорбь.

Когда тризна закончилась, Чумполат собрал односельчан и сказал:

– Я хочу привести в дом жену. Она дочь того человека, что разорил село. Но она и предупредила меня о нападении. Только поэтому я успел к вам на выручку.

И старики ответили:

– Мы не можем разрешить тебе этого. Между нами и её роднёй стоит кровь.

Тогда Чумполат молча наполнил свою дорожную сумку отчей землёй и ушёл на зелёный остров. Там он вытряхнул землю. И, подождав, когда придёт возлюбленная, сказал ей:

– Старики не желают видеть тебя в моём доме. Давай, мы будем жить здесь.

Но она напомнила, что на острове жить нельзя, и пусть он ещё раз попробует уговорить земляков.

Каждую неделю Чумполат спрашивал разрешения односельчан, и всякий раз получал отказ. И вновь он наполнял сумку землёй и покидал деревню.

И так ходил он и носил землю, пока не вырос на зелёном острове высокий курган.

И тогда в последний раз созвал он соседей и больше уже ни о чём не просил, а сказал, что уходит от них навсегда. Но если случится напасть, то пусть только позовут его, и он явится на помощь.

Так сказал он и ушёл на остров.

Вырыл в кургане пещеру и поселился в ней. А через несколько дней заснул. И когда пришла девушка, она не смогла разбудить его. А когда пришла в следующий раз, не нашла даже входа.

Что потом случилось с Шалинкой, никто не знает. А про её возлюбленного старики рассказывали, что когда подступал враг, Чумполат выходил на зов людей из пещеры и расправлялся с захватчиками. Но сколько бы его не упрашивали, как бы перед ним не винились, он всегда возвращался назад в свой курган.

Вот и вся сказка, – Юкки зевнул и улёгся на лавку.

Мена ушла к старухе, а Сокол задумался. Сказки – такое дело. Совсем неважно, о чём в них речь, важно по какому поводу они рассказаны. У Сокола беда была одна, но суть как-то ускользнула.

Всю ночь он не спал, пытаясь разгадать намёк карта. И только утром, уже собираясь, вдруг наткнулся на листики путевого креста. Пока карт провожал их до границы общинных земель, где показал удобную дорогу к верховьям Ветлуги, Сокол размышлял над озарением.

– Возможно, он всё-таки подсказал мне выход, – произнёс он, провожая старика взглядом.

– Ну?

– Спящие в курганах богатыри довольно часто встречаются в здешних преданиях. Причём именно в здешних. В Мещере про них говорят реже и с меньшей верой. Таких сказок я и сам знаю немало. Обычно про детишек, которые из озорства разбудили богатыря и поплатились за напрасную тревогу.

– Так в чём суть?

– Древние богатыри, – пояснил чародей. – Многие из них уснули задолго до моего рождения, а это в свете моих затруднений означает только одно – они были старше меня.

– Не пойму.

– Спящие – не значит мёртвые.

– Такое возможно?

– Почему нет, – Сокол пожал плечами. – Во все времена встречались люди, что устав от борьбы или непонимания уходили в сон. Вопрос только в том, которые из сказок имеют правдивую основу, и как того спящего богатыря отыскать.

Мена улыбнулась.

– Не обижайся но, на мой взгляд, это выглядит неправдоподобно и нелепо. Для сказки неплохо, даже красиво, но…

– Не более нелепо, чем искать цветок папоротника, – огрызнулся Сокол.

Сейчас он готов был ухватиться за любую возможность.

Глава XXXV. Выступление

Городец. Август 6862 года

Судаков вернулся из орды сильно уставшим, но живым. Как и ожидалось, Джанибек поддержал московского князя и отверг условия союзников. Ольгерд только плечами пожал – он и не ожидал другого ответа, разве что подивился необыкновенному везению посла. Остальные нахмурились – до последнего часа у них оставалась небольшая надежда обойтись без кровопролития.

Великое сидение закончилось. Всё пришло в движение. Шатры снимались. Крепость пустела. Союзные князья выводили дружины к местам сборов. Под Шую, под Гороховец, под Суздаль. Небольшая дружина марийцев ушла на Ветлугу добирать ополченцев. Гонцы разлетелись по городкам и уделам. Ольгерд и новгородцы ушли к своим полкам. Чтобы добраться до дому, им потребуется недели две. Только тогда придут в движение все силы, только тогда удар получится сокрушающим.

Константин решил использовать это время, чтобы ещё раз проверить заслоны на Суре и Пьяне. Если Джанебек вздумает поддержать Москву силой, то должен получить по носу. Задача серьёзная, поэтому Константин, решив, что Борис ещё не освоился, задумал поставить на южный рубеж князя Волынского. Вместе с ним, взяв в сопровождение большую дружину, он выехал на место.

– Хочу сам посмотреть, что там да как, – сказал Константин Борису. – Ты оставайся покуда здесь с женой, а через неделю-две встретимся в Нижнем.

Жена была ещё слишком юна, чтобы с ней был смысл оставаться, но Борис не стал возражать. Он подумал сколотить что-нибудь путное из руководимого Тимофеем местного ополчения. Его собственная дружина казалось ему теперь слишком маленькой для серьёзного дела. Конечно, она значительно приросла городецкими боярами, но князю хотелось обладать настоящим войском.

Глава XXXVI. Поступь священника

Устье Суры. Август 6862 года

По лесной тропе шёл человек. Его плащ изветшал, а сапоги стёрлись. Сбитые в космы волосы давно скучали по гребню, а кожа зудела, мечтая о горячей воде и паре. Встречный принял бы прохожего за странствующего старца, паломника, возвращающегося из святых мест. Вот только не было на сотню вёрст вокруг ничего даже с толикой святости, и старцы не бродили здешними тропами. А любой встречный почти наверняка оказался бы разбойником или беглецом, и прохожего не ожидало бы от такой встречи ничего доброго.

Правда, этот сумел бы постоять за себя. Лохмотья прикрывали мощное бугристое тело, а посох в умелых руках легко становился оружием. Ищущий лёгкой поживы разбойник жестоко обманулся бы – кому придёт в голову, что по диким лесам один-одинёшенек, в жутких отрепьях может странствовать недавно поставленный на Русь митрополит.

Он шёл один. Шёл землями, которые источали враждебность. Шёл туда, где его ненавидели ещё больше. Вместо того, чтобы вернуться в Москву и, засучив рукава, взяться за дело, он вынужден был пробираться на Русь с чёрного хода.

Алексий почесался. Он вторую неделю не проверял одежду, боясь, что найдёт в её складках копошащихся вшей. Всё равно переодеться не во что, так лучше не видеть этой мерзости вовсе.

Ордынская столица осталась далеко позади. Митрополит не задержался в ней надолго, не стал разыскивать Джанибека. Летом, когда двор перебирается в степи и кочует, это вообще непростая задача, но священника остановили вовсе не трудности. У Джанибека, добиваясь поддержки, сейчас гостил князь Иван. А видеться с ним Алексий себе запретил. Проклятье запечатало двери друзей.

Поэтому, он встретился лишь с Тайдулой, которая распоряжалась царским двором, пока мужа носило по степям. Передав царице скромный подарок, рассказал о Константинополе. Переговорил о льготах для церкви, о прочих вещах, некогда значащихся среди важных, но ныне отнесённых им к пустякам. Он не настаивал, не упорствовал и потому расстался с женщиной едва ли не другом.

Теперь Алексий шёл на Русь. Шёл пешком, хотя дорога считалась опасной. Он мог бы легко получить место на купеческом корабле – торговцы благоволили к странникам и цену не задирали. Единоверцы и вовсе доставили бы его, куда нужно, бесплатно. Но он не хотел напрасных жертв. При всей своей склонности укладывать людей под ноги и топтать, словно гать на пути к высшей цели, он вовсе не получал удовольствия от пролитой крови невинных. Мёртвые рыбаки до сих пор стояли перед глазами. Их гибель, конечно, не стала совсем уж бессмысленной. Только увидев распухшие тела греков, Алексий до конца уверовал в действенность проклятия. Теперь он знал наверняка – любой, кто приютит его, расплатится жизнью или успехом.

Это знание не требовало дополнительных подтверждений. Вот почему митрополит выбрал одиночество.

***

Всё нижнее течение Суры перекрывала засека. Пока ещё худосочная, способная вызвать лишь короткое замешательство у конной лавины, что внезапно наткнётся на неё. Но работа продолжалась, укрепление быстро набирало мощь. Тут и там стучали топоры, переговаривались люди. На речных поворотах ставились сторожевые башенки, между ними сновали разъезды.

Алексий не удивился, увидев приготовления, но поразился размаху. Да, старый князь многое успел сделать. Если ему позволить довести начинания до конца, то не успеешь и глазом моргнуть, как здесь возникнет серьёзный рубеж. Рубеж, который не только и не столько остановит орду, сколько навредит московским князьям. Ведь безопасный островок русских земель притянет к себе многих.

Нужно спешить. Опередить Константина. Нанести ему удар, которого тот не ждёт.

***

Дьячок выскочил из шалаша, вытаращив глаза и истошно воя. Длинные чёрные волосы трепыхались на бегу неопрятными прядями. Ни дать ни взять – упырь полуночный.

– Ты куда? – удивился Кисель. – Приснилось чего?

Отбежав от шалаша на безопасное расстояние, парень оглянулся. Никого за спиной не узрев, прекратил выть и, успокоившись, подошёл к костерку. Присел, отдышался.

– Бычок, гадёныш, под накидку змею дохлую подложил, – объяснил он причину испуга. – Как пойду его менять, по шее получит, придурок.

Кисель нахмурился. Ума нет у городских. Шутят такими вещами. Ладно, если окажется, что Бычок змею уже мёртвой нашёл. А если убил, или того хуже, убил только с тем, чтобы товарища пугнуть? Вот же послал бог помощников! Тут по их глупости скорее сгинешь, чем от вражеских стрел.

– Поди подмени его, – приказал старшина.

– Да я ж только-только сменился, – удивился Дьячок.

– Иди, – повторил Кисель. – Ненадолго. Мне переговорить с ним надо.

Но устроить помощнику выволочку не получилось. Дьячок почти сразу вернулся и доложил:

– Сюда путник какой-то идёт. Приметил костёр и идёт. Выпроводить?

Пока старшина размышлял, выпроваживать оказалось поздно. Прохожий уже ступил на полянку и, осенив сторожей крестом, приблизился к костру.

– Мир вам, люди добрые.

В отблесках пламени, Кисель разглядел одежды священника. Изрядно потрёпанное, но некогда богатое платье. Золотое шитьё, дорогая ткань… Либо на заставу занесло важную птицу, либо разбойника, что подловил эту птицу чуть раньше.

– Кто таков будешь, человек? – спросил старшина. – Зачем здесь?

– Дорога не близкая, – ответил прохожий. – Сбился я малость. Вот, на огонь заглянул. Хлеба и соли не прошу, но горячего выпить не откажите, Христа ради.

– Чернец? Откуда? – продолжал допытываться Кисель.

– Из самой степи пробираюсь, – старец вздохнул. – Божьим промыслом на путь поставлен.

– Дай ему поесть и воды согрей, – приказал старшина Дьячку. – А я покуда пройдусь, тропинки проверю.

Вокруг было спокойно. Лишь громадина Цепеля по-прежнему давила размерами и непонятной сокрытой мощью. Кисель так и не привык к близости черемисского оплота.

***

Едва он вернулся, со стороны реки послышался конский топот и ржание. Старшина насторожился, не враг ли налетел часом? Свистнул Бычку. Тот ответил условным знаком. Явились свои.

Скоро Бычок привёл к костру целую гурьбу, в которой Кисель узнал нижегородских бояр и князей, а во главе этой свиты увидел великого князя Константина Васильевича.

Старшина вскочил, но от смущения не смог произнести даже обычного приветствия. Вельможи на Киселя внимания не обратили. Свита стояла, окружив полянку плотным кольцом. Константин молча смотрел на священника. Тот вёл себя спокойно, если не сказать, нагло. Сидеть у костра, когда великий князь перед тобой топчется, это граничит с оскорблением.

Но Константин узнал гостя сразу, а быть может, и ожидал встретиться с ним. Поначалу он потянулся непроизвольно за благословением, но в последний миг удержался. Алексий сделал вид, что не заметил. Его больше волновала сейчас осведомлённость князя. Не мог же тот знать о приходе владыки заранее. Или мог? От Нижнего до Суры и за день не поспеть. А Константин, вот он. Через полчаса тут как тут.

– Зачем ты пришёл сюда? – спросил князь.

Он тоже не верил в случайность встречи и удивился, увидев священника без сопровождения. Он не доверял митрополиту. Помнил, как его монахи пленили Бориса, и знал, что тот был и будет всегда на стороне Москвы. Перед ним был враг, может быть, самый серьёзный во всём его деле. Но вместе с тем был пастырь, поставленный на Русь. Поэтому князь чувствовал себя неловко.

– Давай поговорим, князь, – предложил священник

Константин кивнул. Подозвал Волынского, приказал выставить охрану. Воины тут же рассыпались по сторонам. Несколько конных разъездов умчались на восточный берег, беря правее Цепеля: места неспокойные, всякое может случиться.

Возле костра постелили грубую скатерть, на которую выложили лепёшки, мёд, мясо и рыбу из походных припасов. Свита великого князя отступила на почтительное расстояние. Кисель, сообразив, наконец, кого он тут приютил, поспешил за ними. Кажется, по посещаемости властителями, колдунами и священниками, маленькая застава в устье Суры уже вполне могла соперничать со многими городами.

Алексий не притронулся к угощению. Лишь раз или два хлебнул всё того же кипятку.

– Мне уже передали, что ты готовишь большой поход, если Джанибек поставит на Русь Ивана. Да я и сам вижу, как много удалось тебе сделать.

– Ты надеешься отговорить меня?

– Признаюсь, была такая мысль. Ведь русским князьям куда лучше договориться, нежели ссориться. У нас один язык, одна вера…

– Твои люди чуть не убили моего сына, – оборвал речь митрополита Константин. – К чему приплетать сюда веру?

– Они действовали своевольно, – ответил Алексий.

– Да ну? – Константин не полагался на слово священника.

– Думай, как хочешь, – отмахнулся тот. – Но теперь речь не об отдельном князе или княжестве. Ты ставишь под угрозу все русские земли.

– Под угрозу свободы? – князь усмехнулся.

– Свобода – пустое слово. За ним нет ничего. Обманка для доверчивых людей, которые никак не поймут, что в любом случае им придётся кого-то величать, в любом случае платить не тому, так другому.

– Не пытайся потчевать меня тем, что привык скармливать московским боярам. Москве нужна орда, чтобы сподручнее было обирать соседей. Орда же нынче не та, что прежде, она выбирает спокойствие и преданность. Вы держитесь друг за друга, как два пьянчуги после доброй попойки, но ваш союз не прочнее пустой яичной скорлупы.

– И ты намерен раздавить его? – Алексий зло прищурил глаз.

– Да, – Константин сжал кулак, показывая, как именно он проделает это.

– Не ошибись, – улыбнулся митрополит.

Он отщипнул кусочек лепёшки и отправил в рот. Казалось, будто он успокоился, услышав однозначный ответ. Словно до сих пор сомневался во враждебности князя, а теперь всё встало на свои места.

– Спасибо за угощение. Видимо, тебя убедить невозможно. Пожалуй, я зайду для начала в Муром.

– Думаешь уговорить Юрия? – вырвалось у Константина.

– Почему нет? Он не претендует на Владимирский стол. Что он теряет? Ты ли будешь верховным князем, или Иван, для него не суть важно.

Константин знал, что очень даже важно. Москва поддерживала Фёдора, давнего соперника Юрия. Но Алексию он больше не возражал. Князь просто не видел смысла в споре. Разговор угас.

Они просидели до рассвета, не столько разговаривая, сколько меряясь взглядами. Но едва начало светать, священник поднялся. Окинув взглядом охрану, он побрёл в сторону от восходящего солнца.

– Зачем же он приходил? – подумал вслух Константин. – Ведь не попытаться же всерьёз остановить меня? А если так, то отчего сдался так быстро?

Отсутствие ответов сильно обеспокоило князя. Увидев священника у костра, у него мелькнула было мысль, что тот пришёл договориться. По сути, Алексий получил всё, что хотел – он стал митрополитом. А который из князей будет властвовать над Русью, не так уж и важно. Митрополиту имел бы смысл ставить на сильнейшего.

Но Константин понял, что ошибся. Московский дом значил для владыки куда как больше. Вот только почему? Из-за родственников, что засели в боярской думе? Или дело в другом?

Он подозвал Волынского.

– Собери людей. Я ухожу.

– Чего он хотел? – решился на вопрос Волынский, как только отдал нужные распоряжения.

Константин не ответил.

***

Тарко встретил лес, как старого друга. Остановился у первого же дуба. Посидел. Сварив немного каши, положил возле корней – испросил у хозяина позволения потревожить покой.

Пусть лес чужой, хотя и здесь он наверняка смог бы отыскать родичей. Пусть совсем незнакомый и непохожий на привычный ему сосновый бор. Но всё же защита. И море, и степь порядком утомили юношу. Там ему ни разу не удалось как следует выспаться. Он всё время ожидал подвоха. Открытое небо давило. Широкий простор превращал человека в букашку. Похожее чувство возникало всё время и в большом городе. В лесу дело другое. Здесь он на равных. Здесь он почти на пороге дома.

Пока Алексий гостил у ордынцев, Тарко без малого настиг его. Теперь он шёл по следу священника, отставая на два дня, не больше. И с каждым часом расстояние между ними сокращалось.

Ушан утверждал, будто Сокол покинул Мещеру. Каким-то своим колдовским способом почуял. Значит, единственная возможность найти и предупредить чародея, это следовать за его врагом. Алексий выведет на Сокола, рано или поздно. И тогда у Тарко, быть может, появится возможность чуть-чуть опередить священника, встать между ним и чародеем, дав последнему хоть какое-то время на подготовку.

День ото дня родные места становились всё ближе. Леса пошли знакомые, дороги хоженые. Тарко уже подумывал заскочить в Мещёрск или, в крайнем случае в Елатьму, где он всегда сможет рассчитывать на помощь. Однако, миновав истоки Суры, след Алексия повернул вдруг к Волге.

Пока юноша раздумывал над причинами, что заставили священника изменить направление, его едва не прихватил конный разъезд. Услышав ржание, он успел убраться с открытого места и затаился среди бурелома. Всадники проскочили мимо, громко споря о чём-то.

Происшествие заставило быть осмотрительным.

Берега Суры оказались на редкость оживлённым местом. Ещё год назад в этой глуши и дороги-то путной не было, а теперь тропок натоптали, что твоя аравийская вязь.

Держась зарослей, Тарко старался избежать встречи с суздальцами. Союзников он не боялся, но терять время на объяснения было бы сейчас некстати. Алексий что-то задумал, его следовало поскорее нагнать, и затем держаться поближе.

Возле Цепеля следов стало особенно много. Берег выглядел, точно засиженный мухами образок. Тарко присел на корточки, стараясь угадать в этой мешанине ногу священника, как вдруг услышал стон.

Месяц назад, в Константинополе, приятели не позволили ему даже расспросить бедолагу, что стонал, корчась на обочине оживлённой улицы. Ему объяснили – здесь так не принято. Город меняет человека, меняет к худшему. В лесу самый жестокосердный не отказывает в помощи незнакомцу. И дело не в каком-то обычае или заповеди, не в корыстном расчёте, мол, сегодня поможешь ты, завтра – тебе. Тарко верил, разгадка в особом духе, что наполняет лес и собственно является лесом. Духе миротворном и жизнеродном. И хотя здесь запросто могут перехватить горло прохожему, но и в беде помогут обязательно.

Возле потухшего костра лежали трое парней. Один из них был ещё жив. Он-то и стонал. Тарко присел и, достав баклагу, дал человеку напиться. Громко булькая и проливая воду, парень между глотками открыл глаза. В мутном взгляде не было ничего, кроме боли.

Судя по лежащему рядом оружию, добротному шалашу, всевозможным припасам, здесь располагалась застава. Разбойники выбирают схроны подальше от города, а прохожие не возводят жилище в расчёте на зимовку.

– Ты ополченец? – спросил Тарко. – Из Нижнего? Как тебя звать?

– Кисель, – прошептал тот.

– Что здесь случилось?

– Змея… – парень вновь застонал.

– Змея? – Тарко удивился.

Вряд ли мелкая тварь смогла бы одолеть сразу троих мужчин. Разве что сюда приполз целый гадючий выводок.

Тарко усомнился в словах ополченца. У него уже зародилось подозрение, кто именно виновен в истреблении заставы, но всё же он оглядел мертвецов, поискал следы укусов на раненом. И, ничего не найдя, мрачно заметил:

– Если и змея, то особая. О двух ногах и в куколе с крестами.

– Священник? – удивился Кисель. – Да, приходил тут один…

Он замолчал. У парня не осталось сил говорить, и даже пить он больше не мог, лишь тоскливый просящий взгляд говорил, что жажда мучает его не меньше, чем боль. Тарко вливал воду по капле, а когда челюсти намертво сжались, просто смачивал почерневшие губы.

Только теперь он воочию убедился, что означает проклятие митрополита. Значит не пустая байка, значит товарищи и правда в опасности. Нужно спешить, но у него не хватило духу бросить умирающего ополченца.

Кисель умер через час с небольшим. Тарко не стал хоронить воинов. У них есть товарищи, которые позаботятся о погребении. Могила на месте заставы только запутает следствие.

Он вернулся к реке. Цепель тёмной махиной нависал над миром. Кто-то из его обитателей, возможно, был свидетелем преступления, хотя вряд ли догадывался об этом.

Тарко вновь осмотрел берег. И с большим трудом отыскал нужный след. Алексий направился к Мурому.

Это сбило юношу с толку. Почему священник повернул обратно? И зачем ему Муром? Город славный, но далеко не первый среди враждебных Москве. До сих пор Тарко был уверен, что тот пробирается к Нижнему Новгороду. Там его главный враг.

Выходит, что не совсем так. Теперь Тарко спорил сам с собой, а не рвануть ли наперерез Алексию к Мурому. Предупредить друзей, а то и подготовить врагу достойную встречу.

Торной дорогой ордынских царей он мог легко обогнать священника, который пробирался вдоль кривых речушек и витиеватых троп нижегородцев.

А вдруг Алексий просто путает его? Может, почувствовал погоню и теперь желает сбить с толку? Исключать этого совсем Тарко не мог, а значит нужно и дальше идти след в след.

Глава XXXVII. Пустое место

Муром. Август 6862 года

Последний отряд ополченцев, вооружённый топорами и копьями, нестройной толпой миновал ворота и потянулся вслед за дружиной. Во всех смыслах последний. Здесь собрались неопытные горожане, что брали в руки оружие лишь время от времени. Случись вдруг серьёзная схватка, последние лягут первыми.

Павел, сидя верхом на рыжем жеребце, наблюдал за выдвижением полка со стороны. Увидев хвост воинства, он помахал рукой младшему брату и жене, которые стояли на дозорной площадке, и пустил коня рысью.

Створы ворот закрылись. Варвара вздохнула, а Пётр, осознав, что остался один, нахмурился. До последнего мгновения он надеялся на чудо. Надеялся, что его возьмут с собой. Чуда не произошло. Отец с воеводой и частью войск покинули Муром раньше, теперь на встречу с ними ушёл и Павел.

Все они отправились на войну. Не в заурядный набег. В поход, о котором ещё долго будут говорить, и который наверняка попадёт в летописи и песни. А ему с небольшим отрядом стражи суждено стеречь пустой город. Обидно до слёз.

Варвара взглянула на Петра с пониманием. Хотя это её понимание имело несколько иной оттенок. Женщине как-то довелось оставаться в городе старшей. Всего-то пару дней она правила, а к каким бедам это привело.

Невестка ушла, а Пётр ещё долго смотрел вслед отрядам, пока последний ополченец не скрылся за изгибом дороги.

Он повернулся к однорукому воину по прозвищу Жёлудь, который в отсутствие воеводы и прочих начальников возглавил городскую стражу. Пётр вздохнул: в стражу набрали стариков, калек и юнцов, а их начальником стал лишённый руки дружинник, бывший когда-то неплохим рубакой, но не имеющий нужного сейчас опыта руководства людьми.

– Ворота держать запертыми и днём и ночью, – нарочито строго приказал княжич. – Приезжих проверять и расспрашивать. Кто не по делу – того в город не впускать.

– А как же завтрашний торг? – спросил старшина.

– Торга не будет.

Дружинник кивнул облегчённо: запертые ворота уменьшали хлопот. Ему, как и князю приходилось сейчас не легко.

Да. Торга не будет. И не только из-за княжеского приказа. Город опустел. С воинством ушли не только дружинники и ополченцы. К походу присоединились многие горожане, решившие, что большая война принесёт им более верный доход, чем повседневное ремесло. Ушли торговцы и кузнецы, скорняки и плотники, сапожники и гончары; ушли, едва успев собрать хлеб, даже селяне с посадов и окрестных деревень. Если война пойдёт вразрез с замыслом князей, большинство из них не вернётся.

. – И вот ещё что, – сказал Пётр. – Ты можешь найти немного людей? Я хочу выставить дозоры и выслать разъезды.

– Это будет непросто. Людей едва хватает, чтобы не оставить пустыми стены. Если ещё и проверять всех приезжих, то вовсе беда.

– Попробуй найти кого-нибудь. Добровольцев из охотников или селян. Не обязательно рыскать повсюду, пусть хотя бы присмотрят за дорогами.

– Хорошо, завтра займусь этим.

– Не завтра, Жёлудь, сегодня.

– Сделаю.

***

Пустой дворец заставлял прислушиваться ночью к каждому шороху. Страшно не было, но, мешая спать, в голову лезли всякие мысли. Когда союз только-только зарождался, именно младшие сыновья князей отправлялись в посольства. Тогда они пришлись кстати. Из их молодой дружбы вырастала дружба земель. А теперь его пустили только на свадьбу Бориса, после чего отставили в сторону, как неразумного мальца.

Пётр смог уснуть только под утро. И почти сразу же его разбудил старшина.

– У ворот священник, – доложил Жёлудь. – Утверждает, будто он новый митрополит, и просится в город.

– Что, один? – удивился Пётр. Он догадывался, кто такой этот новый митрополит. Разговоров о поездке Алексия в Царьград в княжеской семье велось много.

– Совершенно один, – подтвердил однорукий воин.

– Что ему надо здесь? – буркнул Пётр, одеваясь, и спросил Жёлудя: – А грамота? Грамота у него есть?

– Какая-то есть, – кивнул старшина. – Вот только у меня в отряде ни одного грамотея.

Пётр опоясался мечом и кивнул воину.

– Пошли.

Алексия он прежде видел лишь раз, но прекрасно знал, что тот стоит за многими из их несчастий. Его волей насылались на Муром и Мещеру лихие ватаги, а странные монахи бродили по здешним лесам, строя козни. И вот надо же, виновник всех бед явился. Один. И именно тогда, когда отец и брат вышли походом на Москву. Что это? Хитрая ловушка? Но чем может грозить один-единственный человек, пусть и митрополит? Настроит против князей местных священников? Затворит церкви? Допустим, но что это даст? Отца и Павла всё равно уже не остановить. Они далеко.

Пётр направился через город к воротам. Жёлудь шагал рядом. Некогда шумное торжище обернулось пустырём. Безлюдным был и дружинный двор, и полянка, на которой ещё вчера натаскивали молодых ополченцев.

Как вести себя с митрополитом? Предложить стол и кров? Сделать вид, что ничего не происходит? Пожалуй. Но неприятия своего княжич скрыть всё равно не сумеет.

– Разъезды выслал? – спросил он у старшины.

– Как было велено, – ответил тот.

– И что?

– Пока никаких вестей.

Пётр заглянул в щель и сразу узнал Алексия. Священник прохаживался взад-вперёд перед воротами. По виду и не скажешь, что митрополит. Оборванный пустынник, да и только. И как спокоен! Казалось, его нисколько не волнует пренебрежительное к себе отношение и прохладная встреча.

– Откройте калитку, – распорядился княжич. – Впустите владыку.

Стражник открыл небольшую дверцу и позвал священника.

– Прошу прощения за задержку, владыка, но мы храним город, -с достоинством заявил Пётр.

Алексий заметил, что тот, как до этого Константин, не попросил благословения. Быть может, юноша волновался, но скорее всего, таким образом давал понять, что не питает уважения к гостю.

«Это ничего, – подумал Алексий. – Лишь бы не прознали о главном».

– Кто может угрожать сейчас Мурому? – с притворным удивлением спросил он. – Дороги запружены большими и малыми отрядами. Войск столько, что разбойники на сотню вёрст окрест попрятались по оврагам.

Пётр не стал вдаваться в причины беспокойства. Рукой пригласил священника пройти в город. Проведав откуда-то о приходе владыки, навстречу уже спешили местные батюшки, дьячки, монахи. Они напрочь позабыли о чинах. Толкаясь животами, служители и послушники старались опередить друг друга. От их раболепия и угодливости княжичу стало противно.

Впрочем, вышла из всего этого и кое-какая польза. Алексий отвлёкся на приветствие братии, а у княжича появилась возможность перекинуться парой слов со старшиной.

– Жёлудь! Пришли мне паренька посмышлёней. Отправлю записку Уку.

– Юрия тоже предупредить не мешало бы, – заметил тот.

– Само собой, – согласился Пётр. – Вот только я не знаю, где сейчас отец.

***

Тарко пришёл в город на день позже Алексия. На воротах мещёрца узнали. Старый воин по имени Копоть сообщил, что в городе хозяйничает митрополит.

– Вот же, один пришёл, – поделился Копоть. – Сущий пилигрим.

– Не говори никому, что я здесь, – попросил Тарко. – Кто у вас теперь всем заправляет?

– Пётр, – сказал стражник.

– А старшиной кто поставлен?

– Жёлудь.

– Им я сам расскажу.

Много раз бывал здесь Тарко в качестве посла мещёрского князя. И город неплохо знал, и людей. Поэтому, переговорив с одноруким воином, ему удалось проникнуть в палаты скрытно. Муромские князья всегда отличались простотой. Охраны возле дверей не признавали, а теперь, после ухода дружины, хоромы и вовсе казались брошенными. Так что Тарко прокрался в комнату Петра, никем не замеченным.

***

Пётр добрался до комнаты поздно вечером. Ему приходилось изрядно вертеться, чтобы поспеть всюду. К исходу дня он думал только о сне, но вдруг увидел на стуле Тарко с книгой в руках.

– Ты? – удивился княжич.

– Я. – Тарко отложил книгу.

Они обнялись.

– Но как ты проник сюда? И почему мне не доложили об этом?

– Пришлось пробираться тайно. Я упросил Жёлудя не говорить никому.

– Объясни, – Пётр нахмурился.

– Здесь Алексий, – начал Тарко. – А я преследую его.

– Преследуешь?

– Да. От самого Константинополя.

– Ух, ты! Так значит, ты был в Царьграде? Расскажи, как там. Видел Софию? Влахерны?

Пётр тут же позабыл об Алексии. Его всегда влекли странствия и приключения, но вырваться за пределы дома удавалось редко.

– Потом как-нибудь, – Тарко улыбнулся на миг, но вновь стал серьёзен. – Скажи, ты сажал священника за стол? Или, быть может, получил от него благословение?

Вопросы товарища показались Петру несколько странными, но серьёзность, с какой они были заданны, заставила задуматься.

– Нет, не припомню. Правда он пригласил меня на службу, которая состоится завтра. А почему ты спрашиваешь?

– Не ходи на неё. И вообще, постарайся держаться от попа подальше. Не говори с ним, не бери ничего из его рук.

– Да в чём дело-то? Я, конечно, понимаю, что он нам не друг, но в церковь сходить совсем иное… Да и не убудет от меня, даже если послушаю.

– Убудет. Дело в том, что на нём лежит проклятье.

– Да ну?

– Поверь. Я сам видел людей, погубленных им.

И Тарко в двух словах рассказал о том, что нашёл на нижегородской заставе. Выслушав его, Пётр надолго замолчал. Потом спросил неуверенно.

– И что же мне делать?

– Гони его в шею! – посоветовал Тарко.

– Я не могу. Он поставлен над всеми нами. Как пастырь, как отец. Твоя вера позволяет тебе изгнать отца или наставника, даже когда вы не в ладах?

– Он явился сюда не пастырем, но волком.

Глава XXXVIII. Старые раны

Когда княжич не явился на службу, Алексий как-то вдруг быстро засобирался и, не вдаваясь в причины спешки, покинул город. Несмотря на увещевания местного батюшки, Пётр отказался даже попрощаться с владыкой. Он сделал вид, что занят с ополченцами, но глаз со священника не спускал, а когда тот скрылся за воротами, подозвал Жёлудя.

– Пошли кого-нибудь проследить за владыкой.

Старшина не сдержался.

– Да на кой ляд это нужно? Я уже половину людей разослал с поручениями. Записки, разъезды, дозоры, теперь вот за священником топать… Скоро на ворота ставить некого будет.

– Это важно, – сказал Пётр. – Не обязательно выслеживать далеко, нужно выяснять только, куда он направился.

Жёлудь досадливо махнул единственной рукой и отправился искать следопыта. Мальчишки расходились, как куличи на пасху. В отряде осталось одно старичьё, которое и за хромой нищенкой не угонится.

Обойдя стрельницы, прясла, гридницы, Пётр вернулся к себе, где застал за сборами товарища.

– Я должен пойти за ним, – пояснил Тарко.

– Подожди до завтра, – попросил его Пётр. – Нам ещё нужно поговорить. Что касаемо священника, то скоро всё выясним.

Он вызвал Жёлудя.

– По которой дороге ушёл митрополит?

– Ни по одной из них, – ответил тот.

– Как так? Вы что же, проворонили его?

– Отнюдь. Но вместо дороги он выбрал тропу, что ведёт в Волчьи Мшары.

– Надеюсь, там его сожрут вурды, – вырвалось у Тарко.

Жёлудь взглянул на мещёрца с недоумением. Он считал себя добрым христианином, и не привык к подобному небрежению.

– Н-да, – произнёс Пётр, когда старшина отправился по делам. – Как же ты пойдёшь туда один?

– Алексий же пошёл, – пожал Тарко плечами.

– А может, он того… решил благое дело совершить? Вурдов извести через проклятие своё?

– Каким же это макаром? – усмехнулся Тарко. – Благословит их, или крова попросит? А едой они точно делиться не станут. Не с кем будет делиться. Его же и слопают.

Несмотря на опасности Волчьих Мшар, настроение у него поднялось. Тарко был доволен собой. Хоть одно злодеяние Алексия, но удалось предотвратить. Теперь бы сообщить Соколу…

Радовался он преждевременно. Алексий покинул Муром в полдень, а уже к вечеру у Петра начался сильный жар. Но жар стал лишь предвестником настоящей беды. Некогда на тело княжича попала кровь поверженного в поединке колдуна. Тогда его удалось выходить. Отвары и толика колдовства заставили болезнь затаиться, но не изгнали совсем. И вот теперь по телу пошли безобразные пятна, словно давняя кровь пробудилась к жизни. Пятна на глазах оборачивались жуткими язвами, которые дурно пахли и источали гной.

– Где-то ты недоглядел, князь, – ворчал Тарко. – Что-то упустил. Зацепил тебя священник.

Утром он, конечно, никуда не ушёл. И сам решил задержаться, и Варвара попросила об этом. Женщина вновь оказалась в Муроме старшей, а последний раз, когда такое случилось, всё закончилось этими вот язвами.

Варвара вызвала Жёлудя.

– Отправь гонца к Юрию.

– Но, госпожа, – взмолился тот. – Мы уже пытались отыскать князя. Посыльный не вернулся. Ума не приложу, куда отправлять следующего. Да и нет у меня лишних людей.

– Попробуй ещё разок, – настаивала княжна. – Пошли человека в Стародуб. Тамошний князь, возможно, знает, где найти Юрия. А если не знает сам, то подскажет, у кого спросить.

***

Вияна примчалась в Муром одна. Она и раньше проделывала подобные вещи, оставляя отцовскую охрану в дураках. С изящным клинком на поясе, в кожаной курточке с нашитыми тут и там дощечками брони, девушка выглядела воинственно. Ей не впервой вступать в схватки. Ни брат, ни отец так и не смогли вытравить из княжны боевой пыл.

Тарко обрадовался её появлению, шагнул навстречу, но Вияна отвела взгляд. Коротко поприветствовав старого товарища, она поспешила к Петру. Понятно. Стало быть, ради него и примчалась.

Тарко вспомнились прежние подозрения. Вновь Муром, и вновь их трое. Вместо детских игр теперь серьёзная переделка. Но по сути ничего не изменилось. Иногда ему казалось, что Вияна не может выбрать между ним и Петром, а иногда, что она попросту морочит кому-то из них двоих голову. И всякий раз думы приводили его к неутешительному выводу, кому именно.

Тоска выбралась из мрачной норы и принялась глодать душу. Впрочем, на его дружбу с Петром тень не легла. Тарко умел отделять подобные вещи.

Глава XXXIX. Приступ

От Жёлудя прибежал посыльный мальчишка.

– Отряд из леса выходит… – запыхаясь, доложил он. – Не наши…

– Может быть, вурды? – предположил Тарко. – Давненько они не появлялись.

– Какие, к лешему вурды?! – завопил паренёк. – Там конные. Тьма тьмущая!

– Фёдор, больше некому… – Пётр попытался приподняться, но его повело в сторону и Варвара заставила улечься назад.

Фёдор был дальним родичем муромских князей. Четыре года назад, когда город только-только отстроили заново, он уже попытался завладеть им. Тогда Юрий оказался на месте, помог им и суздальский княжич Борис, а кроме того, вовремя подоспела дружина мещёрцев. Сейчас надеяться было не на кого. И даже единственный князь лежал в тяжёлом недуге.

Схватив меч и лук, Тарко отправился посмотреть на противника.

Пока он шёл через город, на воротах подняли тревогу. Ополченцы отдыхающей смены поспешили на стены. Нехотя потянулись и горожане. От тысячи мужчин в городе осталось не больше сотни, в основном достаточно осторожных, чтобы не прельститься добычей в набеге, или чересчур боязливых даже для верного успеха. Понятно, что защиты из них никакой. Многие толком и оружием-то не владеют. Но Пётр, загодя готовясь к неожиданностям, рассудил, что хотя бы видимость многолюдства они создать смогут.

Тарко поднялся на ворота. Жёлудь кивнул ему и указал на опушку леса, откуда продолжала накатывать лавина всадников. Несколько вёрст безлесья она проглотит играючи.

Шатров противник не ставил. Первая волна прошла сквозь посады, не отвлекаясь, как обычно бывает, на то, чтобы пожечь беззащитные хаты и полютовать. А лес извергал всё новые и новые отряды.

– Фёдор? – спросил Тарко.

– Он самый. Вон его тряпка мельтешит. Подгадал вражина, когда хозяева уйдут…

– Стало быть, вурды не добрались до священника, – проворчал Тарко. – Жаль.

– Думаешь, это он подослал Фёдора?

– Даже не сомневаюсь. В прошлый-то раз без его монахов тоже не обошлось.

– Плохо. Значит, змеёныш ведает, как нас мало. Совсем плохо.

Миновав открытое пространство за четверть часа, передовые отряды подскакали вплотную ко рву. Они носились под стеной, изредка стреляя из луков и пробуя оборону на крепость. Им отвечали так жидко, что почти не причинили урона.

– Надо полагать, самозванец полезет нахрапом, – размышлял вслух Жёлудь. – Главное сейчас – сдержать первый натиск. Думаю, мужичкам по силам навести тень на плетень. Пусть негодяи решат, что в город подошло подкрепление. А перейдут к осаде, это нам только на руку. Вернётся Юрий и вышибет из подлеца дух.

– Ты отправил к нему гонца? – спросил Тарко.

– Угу. Уже третьего. От тех, что ушли раньше, известий до сих пор нет. Беда в том, что никто не знает где искать князя. Но надеюсь, хоть кто-то из троих доберётся, куда нужно.

Тем временем, головорезы Фёдора, что выбрались из леса следом за конницей, принялись выгонять из домов посадских. Те поначалу роптали. Зарубив для острастки несколько человек, толпу быстро привели к покорности. Тарко только начал прикидывать, какой в этом смысл, как получил ответ. Пленных пустили впереди пеших воинов, заставив тащить жерди, брёвна, лестницы и всё подходящее для приступа, что нашли на посаде.

Надежды Жёлудя затянуть сражение, перевести молниеносный бросок противника в вялую осаду, рушились на глазах.

– С опытной дружиной такой приём не прошёл бы, – пояснил он мрачнея. – Но у большинства горожан не хватит духу бить по своим.

Старшина выругался, затем подозвал ветхого стражника.

– Копоть! Беги на ту стену. Чего они там пнями прикинулись? Пусть хотя бы для вида постреляют.

Воин поковылял с поспешностью умирающего от старости пса. Тарко подумал, что тот едва ли успеет вовремя.

Он достал стрелу и выпустил её в ближайшего всадника. Затем выбил из седла ещё одного. Конники на время отпрянули от ворот.

– Спасай князя, парень, – повернулся к нему Жёлудь. – Ты здесь погоды не сделаешь.

Силами пленных ров в нескольких местах замостили. Первые крючья впились в дерево, лестницы и жерди привалились к стенам. Вражеские мечники, подгоняя посадских остриями клинков, заставили их карабкаться перед собой. Со стен донеслись вопли. Кто-то метался в растерянности, кто-то пытался рубить верёвки. Все требовали кипятка и смолы. Но костры едва разгорелись, и женщины, что ставили котлы, с опаской посматривали вверх – их мужья не внушали надежды.

Кивнув старшине, Тарко спустился с ворот.

К его возвращению в палатах были готовы к плохим новостям. Вияна облачилась в броню. Варвара, собрав наспех семейные грамоты и ценности, ходила из угла в угол. Пётр лежал без сознания.

– Город не удержать, – Тарко посмотрел на Вияну.

Она выдержала его взгляд.

– Его нужно спасти, – тихо сказала девушка, кивнув на Петра.

Тарко вздохнул. Выбор его не терзал. Даже мысли не возникло бросить товарища на погибель. Просто стало тоскливо. Он так долго ждал ясного ответа.

Соорудив носилки из двух скрещенных копий, они вынесли княжича к тайным воротам. Все, кто способен сражаться, уже ушли к укреплениям, поэтому тащить Петра пришлось двум княжнам, Тарко и пареньку, что предупредил о подходе вражеского отряда.

Ополченец, проводив их тревожным взглядом, затворил потайную дверь. Сам он вряд ли надеялся дожить до темноты, но спасение князя приветствовал.

***

Жёлудь наконец-то обрёл спокойствие. Его больше не изводили непривычные хлопоты с подсчётом припасов или увещеванием пришлых купцов, с докладами княжичу или поисками гонцов. Всё стало вдруг просто и понятно: враг наступает, а он защищает город. То, что отбить нападение, имея в распоряжении горстку стариков и калек, он не сможет, его, казалось, не волновало.

Дружинник стоял на воротах, сжимая единственной рукой саблю, и с ухмылкой поджидал врага. Большинство его «парней», которых впору называть отцами, находились здесь же. Слишком мало стоящих воинов, чтобы заполнить как следует хотя бы угловые башни.

Кое-где на стенах уже завязались стычки. Неопытных горожан быстро истребили. Лавина перевалила в город. Душегубы Фёдора с гиканьем бросились на беззащитных людей. Женщины кинулись врассыпную от так и не подоспевших котлов. Большинство из них за последний час стали вдовами. Те немногие из мужчин, кому посчастливилось уцелеть, отступив со стен, попрятались в домах. Враги почти не встречали сопротивления. Лишь единицы готовились к схватке на узких улочках. И только воротная башня покуда держалась…

***

Шум схватки стих, приглушённый лесом. Они тащили носилки, выбирая просветы между деревьев, пока совсем не выбились из сил. Тарко волновался, подгонял женщин и мальчишку. Едва переведя дух, они пошли дальше. Пётр очнулся и застонал от тряски. Но Тарко торопил, не позволяя более останавливаться.

Поспешное бегство не располагало к беседе. Они двигались молча и только пыхтели от напряжения. Варваре пришлось тяжелее всех. В отличие от Вияны, она не привыкла к таким переходам.

К исходу дня Тарко привёл спутников в убогую, состоящую из трёх домов деревушку, где проживала мурома. Из обитателей нашлась только парочка стариков, которые не понимали по-русски ни слова.

Тарко сказал что-то на местном наречии, дед в ответ забормотал, часто кивая, а старуха без слов поспешила в хижину.

– Кроме них, других жителей здесь не осталось, – сообщил Тарко. – Старики возьмутся ходить за княжичем и укроют всех вас. Они помогут найти знахарку.

Он помолчал.

– А я должен разыскать Сокола. Только он способен остановить священника.

– Зайди в Нижний, предупреди Константина, – попросил Пётр.

– И Павлу, если встретишь вдруг, сообщи, где мы есть, – добавила Варвара.

– Хорошо, – кивнул Тарко обоим и вопросительно посмотрел на Вияну.

– Я отправляюсь в Мещёрск, – заявила она.

Тарко хотел было возразить, ведь Алексий мог заглянуть и туда. Девушка словно прочла его мысли.

– Я предупрежу отца. А, кроме того, разыщу Кавану. Думаю, она поможет Петру.

Сердце у Тарко ёкнуло. Возражать теперь, когда произнесена причина, было с его точки зрения бесчестно. Он лишь вздохнул и ушёл в ночь.

***

Вияна догнала его через полчаса. Он оглянулся на шум шагов и замер от неожиданности.

– Прости, я причинила тебе боль, – сказала она. – Я думала, что сейчас не время для объяснений. Но мы можем не увидеться, и потому я хочу, чтобы ты знал…

Девушка замялась на миг.

– Я буду ждать тебя.

У Тарко захватило дух.

– Будь осторожна, – напутствовал он, хотя жаждал сказать нечто иное.

– И ты поберегись…

Вияна поспешно развернулась и пошла через лес. Она верно уже жалела, что открылась юноше и тем самым потеряла частичку свободы.

***

Из трёх гонцов, первым Юрия разыскал тот, что послан был с сообщением о тяжёлой болезни княжича. В судьбе города, княжеской семьи и самого Юрия, это стало роковой случайностью.

С небольшим отрядом князь поспешил в Муром. Наступление пришлось остановить.

Юрий успел отметить необычную тишину и отсутствие окрика или приветствия с башни. Он отнёс это на счёт болезни княжича, и даже испугался, не случилось ли самое страшное. Свою ошибку он понял слишком поздно. Ворота распахнулись, и первое что увидели дружинники, оказавшись внутри – тела защитников города, сложенные рядком вдоль стены. Жёлудь, уже без обеих рук, лежал на самом проезде…

Юрий потянулся к мечу. Поздно. Сотня лучников нацелилась на муромцев со стен и ворот. Не менее трёх сотен мечников и копейщиков, возникнув из-за ближайших домов, окружили небольшой отряд князя. Тут только увидел Юрий своего давнего соперника.

Фёдор подошёл, ухмыляясь.

– Мне осталось переловить твоё семя по одному. Это не так уж трудно.

Глава XL. Константин

Нижний Новгород. Август 6862 года

Город бурлил дьявольским котлом заговора.

Тарко не смог попасть в кремль сразу. Стража не пускала сейчас никого. На завтра был назначен выход основных сил. Боялись лазутчиков, боялись подсылов, боялись любой случайности.

Тарко не был на короткой ноге с великим князем, а разыскивать Бориса значило терять время. Чтобы добиться встречи, он решил сообщить стражникам часть правды.

– Муром пал, – объявил он. – Я должен предупредить Константина Васильевича.

Дурная весть послужила хорошим пропуском. Стражники взглянули на мещёрца с уважением, словно именно он оборонял Муром до последней возможности. Уже через четверть часа его провели через двор и впустили в совещательную палату.

Внимательно выслушав Тарко, в особенности ту часть рассказа, что касалось проклятия, Константин побледнел.

– Слишком поздно, – произнёс он.

Что именно поздно и почему слишком, Тарко выяснять не стал. Он свой долг выполнил и спокойно направился к выходу. Константин окликнул.

– Сокол ушёл на Ветлугу, – сказал он.

– Зачем? – вырвалось у Тарко.

Князь не рассердился на вопрос, ответил спокойно.

– Мне он не сказал, но люди донесли, будто у чародея возникли своего рода неприятности с какими-то вашими обычаями.

– Я должен его догнать, – заявил юноша.

– Конечно.

Константин призвал сыновей. Молва о падении Мурома уже разлетелась по войскам. О причинах говорили разное. Ходили слухи о колдовстве, о предательстве. Семья собралась быстро.

Князь коротко пересказал услышанное от молодого мещёрца. Совета у сыновей не спросил, всё уже решил сам.

– Борис, возвращайся в Городец и затворись там с дружиной, – приказал он. – Не высовывайся оттуда, пока всё не успокоится.

– А как же поход?

– Для тебя поход сейчас дело второстепенное. Ты должен остаться в безопасности – это главное. Надеюсь, Алексий не сунется в Городец, а если попробует, гони его прочь! Вы, – обратился он к старшим сыновьям, – отправитесь в Суздаль. Если что, ударите оттуда по Владимиру, или пойдёте на соединение с Ольгердом. Решите на месте.

– Может и тебе стоит покинуть город? – предложил Андрей. – Не думаю, что митрополит заподозрит подвох, не застав тебя здесь.

Константин прошёлся по палате.

– Дело в том, что я уже встретился с ним. Мы говорили и ели вместе.

Часть Пятая

Чёрные воды

Глава XLI. Курган

Поветлужье. Сентябрь 6862 года

Не записывают марийцы своих преданий, подобно эллинам. Из уст в уста передают, от поколения к поколению. Многое забывается, названия блуждают по земле вслед за племенами, имена переиначиваются, древние события подменяются свежими воспоминаниями, более понятными людям, более злободневными. Поди разберись, где искать ушедшего в сон богатыря.

Сокол с Меной ходили вокруг кургана, пытаясь найти хоть что-то, похожее на лаз. Множество торчащих рядком из земли валунов и правильные очертания склонов подсказывали, что холм рукотворный, а внутри него может быть полость. Но камни лежали плотно, наглухо припечатанные к глинистой земле временем.

– С чего ты решил, что именно в этом бугре мы найдём то, что нужно? – ворчала Мена. – Сколько уж таких кочек нам попадалось. А карт, которого ты расспрашивал в соседнем селе, промолчал. Вряд ли он утаил от тебя что-то важное.

– Здесь вокруг много свежих следов. Вон ягоды, остатки хлеба, ещё не расклёванного птицами и не вымытого дождями. Это значит, сюда до сих пор приходят люди. И не просто приходят, а приносят жертвы. Но в ближних деревнях это место не почитают. Значит, народ приходит издалека. Значит, это не родовое святилище, а нечто особенное.

Сокол попытался расшевелить один из валунов. Чем-то он ему приглянулся. Мена ничего особого в камне не углядела, но взялась помогать.

– Опять мертвеца отроем, – продолжала она ворчать. – Не люблю кости понапрасну тревожить.

Ведунья, конечно, преувеличивала. До сих пор ни одной могилы они по-настоящему не разрыли. Захоронения, да, находили, но Соколу обычно хватало одного взгляда, в крайнем случае, горсти земли, чтобы отказаться от напрасных хлопот. Настоящие мертвецы ему были без надобности. Его занимали мертвецы мнимые.

– Лишь бы онара по ошибке не откопать, – усмехнулся чародей. – Выпустишь такого в мир, мало никому не покажется.

– Нынешний мир, как мне кажется, способен умять самого толстого из твоих допотопных великанов. Проглотит и не подавится даже. Ты не задумывался, почему все великие богатыри остались лишь в сказках? Почему никто из них не пытается навести порядок? Их потомков гонят через леса, выставляют в холодные и бесплодные земли, а они спят себе по курганам и в ус не дуют.

Валун отвалился в сторону. Ход, который открылся на дне ямки, больше походил на нору и годился разве что для средних размеров ужика. Сокол явно рассчитывал на большее.

Ужик так ужик. Чародей лёг рядом и, сложив пальцы змеиной головкой, осторожно запустил в отверстие руку. Та пролезала с трудом. Чародею приходилось вертеть рукой, извиваясь при этом всем телом. Мена поёжилась. Ей всегда казалось, что если совать пальцы в неизвестную дыру, кто-то обязательно за них цапнет.

– Я думал об этом, – заявил Сокол, пыхтя. – Мне кажется, просто их время прошло. Когда по земле ходили боги и демоны, тогда был смысл в героях. Но со временем надобность в них отпала. Боги с демонами разошлись по своим мирам, а кому охота бороться с простыми людишками? Вот они и повывелись, богатыри-то.

Внезапно пошёл дождь. Не ливень, но земля быстро набухла влагой. По склону к их ногам потекли грязные ручейки.

– А я думаю, героями становятся случайно. Обычные люди совершают обычные поступки, быть может, чуть более дерзкие, чем их соплеменники. А много лет спустя вдруг оказывается, что именно эти деяния повлияли на судьбы народа и мира. Вот людей и записывают в святые. И сейчас наверняка где-то бродит герой, которого ещё не оценили.

– Пожалуй, – согласился Сокол.

И всё? Мена даже разозлилась на товарища за равнодушную уступчивость. Всякая охота продолжать разговор пропала. Пока она дулась, чародей поднялся на ноги. Его одежда была измазана глиной. Половину лица застилала грязь. Но выглядел он довольным.

– Кажется, нашли, наконец.

Мена промолчала.

Сокол залез в мешок и выудил из него небольшой крюк и моток верёвки.

– Там кольцо, но у меня не хватило сил его вытащить, – пояснил он.

Мена продолжала дуться.

– Сейчас подцепим… ты что, обиделась?

– Как тебе сказать, – Мена вздохнула. – Ты не слишком учтив к собеседнику. Мог бы для приличия поддержать разговор, похвалить за умную мысль.

– Прости. Когда люди долго находятся вместе, такие вещи случаются. Я согласен с тобой. Все мы изрядно приукрашаем прошлое.

Решив, что таких извинений достаточно, Сокол затащил крюк в дыру и некоторое время елозил, пытаясь зацепить им за кольцо. До сих пор избежавшие грязи участки его одежды сравнялись цветом с прочими. Лицо так же приобрело однообразие.

– Порядок! Можно тянуть.

Вместе с жирным шматом земли наружу вывалилась железная дверь. Без петель, без замка, лишь с кольцом посерёдке. Скорее крышка, чем дверь.

На сей раз дыра открылась достаточных размеров, чтобы пролезть человеку, а сразу за дырой ход расширялся, и позволял встать во весь рост.

Сокол вытащил из мешка оберег, повесил на шею. Мена зажгла свечу и, юркнув внутрь, осмотрела своды.

– Кладка скверная, – сказала она. – Авось, не завалит нас в этой могиле.

Сокол, придержав её за руку, шагнул вперёд. Девушка последовала за ним, держа свечу так, чтобы через плечо чародея та освещал путь.

Ход оказался недолгим. Пройдя пять или шесть шагов, они наткнулись на дверной проём и через него попали в приземистый бревенчатый сруб. Видимо, холм насыпали поверх обыкновенной хижины, так как обстановка внутри ничем не отличалась от виденных ими в этих краях домов.

По стенам висели вполне обычные вещи: одежда, упряжь, снасти. На узенькой полочке стояла рядком грубой работы посуда. Каменная кладка очага завалилась внутрь.

На лавке лежал человек. Вернее, прах человека в такой же истлевшей одежде. Тлен не тронул богатой вышивки и амулета, который лежал на груди.

– Чутьё подсказывает мне, что этого героя тебе не разбудить, – заметила Мена.

Сокол осторожно, подцепив пальцами край, повернул висюльку и, склонив голову, разглядел знак.

– Курнуж, – произнёс он задумчиво.

– Что? – не поняла Мена.

– Коршун, – перевёл чародей. – Да, пожалуй, он смог бы заменить меня, если бы уцелел.

– Ты его знаешь?

– Один из марийских вождей в войнах с одийцами.

– Никогда не слышала о таких.

– То были жестокие войны между братскими народами. Когда началось это безумие, я к счастью был далеко, ибо остановить их всё равно бы не смог, а взять чью-то сторону означало залить себя по макушку кровью.

– Не все думают так же, – Мена кивнула на мертвеца.

– Да. Он взял на себя смелость возглавить народ. И даже одержал победу. И по поверьям, в награду за это его душа пирует теперь за столом Владыки Небес. Жаль, что он умер. Кугурак из него получился бы неплохой.

– С твоими убеждениями, тебя никогда не пригласят на небесную пьянку.

Сокол шутку не воспринял. Он ответил серьёзно.

– Вожди одийцев пируют у Инмара, вожди марийцев у Куго-Юмо. Ни у тех, ни у других не хватило разума договориться. Но, видишь ли, зато они стали бессмертными. А мне любопытно, за какими столами сидят тысячи погибших людей и с той и с другой стороны?

– Каков слог! – ухмыльнулась Мена, видимо ещё не простившая товарищу равнодушия. – Однако теперь, когда идут друг на друга русские князья, ты прекрасным образом влез в эту драку, и никакая совесть тебя не терзает.

– Это не моя война, – отмахнулся Сокол. – Я не обязан мирить русских князей. Они сами должны договариваться. Но ты права, конечно. От войны не уйдёшь. Не знаю, как бы сложилось, окажись я тогда здесь. Возможно, лежал бы на его месте.

Когда они вышли на свет, то увидели, что холм окружён вооружёнными людьми. Здесь были и всадники в богатых доспехах, которые держались в сторонке, но главным образом пешие воины в обычной сельской одежде, вооружённые чем попало. Они-то и взяли курган в кольцо. Причём внутрь никто не лез, все терпеливо дожидались, когда гробокопатели появятся сами. И даже увидев в проёме старика и девушку, воины не спешили ринуться в драку. На то существуют начальники.

Навстречу вышедшим из кургана чародеям сразу же направились двое всадников. Их угрюмые лица не предвещали осквернителям могилы ничего доброго. Однако Сокола и теперь узнали.

– Вот те раз, – выдавил из себя один из них и, повернув голову, махнул рукой.

От конного отряда отделился всадник с большой белой бородой. Собственно так и прозывали марийского князя. Ош Пондаш – Белая Борода.

– Приветствую тебя, чародей. Ищешь себе замену? – ровным голосом спросил князь.

Кажется, уже весь мир знал о затруднениях Сокола.

– Здесь мне замены нет, – чародей развёл руками.

Они помолчали.

– Мы были не правы тогда, – кивнул Борода на курган.

Он сказал «мы», хотя родился, когда пресловутые войны давно утихли. Он взял на себя общую вину. Он был достойным правителем.

Князь махнул рукой. Четверо парней закупорили ход дверью и закатили на место валун.

– Мы идём на Галич. Воевать соляные промыслы. Давай с нами, чародей! Ведь это ты, я знаю, добился от Константина уступки.

– Извини князь, но не теперь. Сперва мне нужно покончить с делом. Как ты говоришь, найти замену.

– Думаю, ты не там ищешь, – Борода склонил голову набок. – Древние воины мертвы. Впрочем, делай, как знаешь.

Он обернулся к своим лесовикам и крикнул:

– Уходим!

***

Они молча сидели у костра. Сокол в уме перебирал имена воинов и правителей, известные ему из древних преданий и рассказов учителей, пытался сопоставить их с услышанным от жителей окрестных селений.

Мысли расползались, как навозные черви при виде рыболовного крючка. Страх мешал сосредоточиться, не давал ухватить верной ниточки. Сокол соображал через силу. Несколько неудач последних дней повергли его в уныние.

От древних богатырей остался лишь прах. Это у православных нетленные мощи считаются святыми, а у лесных народов – это верный признак беды. Мертвецов, которых тлен не тронул, люди нарочно ворошат в могиле, чтобы разложение довершило смерть. В противном случае не до конца мёртвыми людьми завладевает какой-нибудь блуждающий дух, и они причиняют много беспокойства живым.

Богатырей беда не тронула. Но и спящих среди них не нашлось. Некого было будить.

Так что же, решения нет?

Сокол поворошил костёр.

– Куда пойдём дальше? – спросила Мена.

– Так и пойдём вверх по реке.

– А что там?

– Есть несколько старых курганов. Ни преданий о них, ни имён тех, кто там лежит, я не знаю. Не знаю даже, лежит ли вообще кто-нибудь… Но стоит попробовать. Другого выхода всё одно нет.

– Нет? – усомнилась Мена. – Мне кажется, ты копаешь слишком глубоко, и с ростом отчаяния тебя уводит всё глубже. Глядишь, скоро до первых людей дойдём в поисках.

Сокол посмотрел на девушку с некоторым раздражением – и без её поучений тошно. Но Мена, не обратив внимания, продолжила мысль.

– Люди почему-то видят в древности могучую силу. Чем более мутные времена, чем меньше о них известно, тем большей кажется эта сила. И ты в подобном заблуждении не исключение. Между тем, гораздо вернее искать на поверхности. Попытайся отрешиться от полузабытых преданий. Ищи тех, кого знал лично.

Блуждающие в потёмках мысли и вовсе заплелись в тугой узел. Непроизвольно Сокол стал вспоминать ещё недавно живых. Учителей, врагов, друзей.

И тут его озарила догадка. А ведь девочка, возможно, права.

– Будь по-твоему, – сказал он осторожно. – В твоих словах есть смысл. Нужно проверить. И если ты угадала верно…

Мена вскинула брови, но продолжения не последовало.

Глава XLII. Пещера Ястреба

За пару дней они добрались до верховьев Ветлуги. Небольшие лесные городки встречались здесь часто. Племена, что сплотились вокруг марийского князя, более не намеревались отступать. Люди селились по несколько семей рядом и обводили жилища стенами.

Князь, следуя впереди чародеев, набирал добровольцев для налёта на соляные промыслы. Его силы росли, а лесные крепости пустели.

В одном из таких полупустых городков, Сокол расспросил о Юзуре. Всё что он знал о колдуне – его имя. Оно было первым в цепочке, принёсшей весть о смерти Кугурака. И только Юзур мог привести Сокола на могилу Вараша.

– Есть такой карт, – ответили ему. – В лесу живёт. Будьте осторожны. Странный он человек.

Странный – не то слово. Колдун больше напоминал дерево, чем человека. Такой себе мыслящий дуб. Сидел, замерев на лавке в своей берлоге, молчал, ничего не ел и даже, как показалось Мене, дышал без особой охоты.

Юзур сперва не хотел говорить вовсе, потом не желал показывать место, утверждая, что беспокоить мертвеца опасно. Но Сокол нажал и карт сдался.

Провожать гостей он наотрез отказался, но объяснил доходчиво, как найти пещеру, в которой похоронен Вараш.

***

Один из речных утёсов выделялся среди рыхлых сородичей надёжной каменной основой. С воды гора казалась сплошной, но стоило подняться чуть выше, как взору открывался вход. Тёмная дыра среди скал походила на пасть чудовища. Одного жуткого вида было достаточно, чтобы остеречь любопытных от желания заглянуть внутрь. Но, конечно, Вараш не полагался только на вид. Колдовские ловушки окружали пещеру и усыпали склоны. Соколу с Меной пришлось попетлять, чтобы добраться до порога.

Некоторое время они стояли у входа, не решаясь войти.

– Как переводится на русский язык его имя? – спросила вдруг Мена.

– Ястреб, – ответил Сокол.

– Угу… вы, видимо, всех колдунов по птицам называете… а тогда скажи мне вот что… нет, правда, всегда хотела узнать. Как звучит на лесном наречии твоё имя?

Сокол усмехнулся.

– Я могу сказать, как зовут лесные народы сокола-птицу. Но моё имя изначально было таким, какое есть. Хотя бывает, его пытаются перекладывать на свой лад те, кто плохо знает меня.

– Ты хочешь сказать, что с рождения звался именно Соколом? Как такое случилось?

– Многие народы связывают имя человека с его судьбой. И мои родичи не исключение. У нас принято, чтобы новорождённый сам называл себя. Тогда ему некого будет винить за имя, а значит, и за судьбу.

– Вы ждёте, когда он начнёт говорить? – предположила Мена.

– Тогда бы всех звали мамами, – улыбнулся Сокол. – Нет, всё куда проще, и не надо ждать так долго. Карт шлёпает новорождённого, а когда тот начинает орать – кладёт его на пень, если лето, или на стол, когда холодно, и принимается зачитывать перечень имён. У нас их тысячи. Хватит на несколько часов быстрого чтения. На каком имени малыш перестаёт плакать, то, стало быть, и его.

– Прелестно! – девушка даже причмокнула, будто попробовала обычай на вкус. – И умно, кстати. Однако я не пойму, какое это имеет отношение к твоему русскому прозвищу.

– Так вот, слушай. Когда я родился, карта поблизости не оказалось, а родня по обычаю не может сама предлагать имена ребёнку. Она, родня я имею в виду, слишком заинтересована в хорошей для чада судьбе, и нарекающий человек начинает мяться, путаться в паре дюжин известных «сильных» имён, повторяться. На самом деле это вовсе не так уж и просто, перечислять тысячи имён без запинки. Ну, так вот, карта не оказалось, зато мимо проходил охотник. А у нас случайный прохожий почитается за знак судьбы. Ничуть не хуже жреца, а то и лучше.

Путник оказался твоим соплеменником. Его попросили об услуге, он согласился. Начал он с птиц. На соколе, как говорят, я и успокоился, – чародей хитро прищурился. – По правде сказать, это было первое же имя, произнесённое охотником.

– А малышом ты был сдержан, – хмыкнула Мена. – Таким и остался.

Разговор стал лишь отсрочкой неизбежного похода внутрь скалы. Сокол мотнул головой и вошёл первым. Мена последовала за ним. Там оба они сразу почувствовали себя неуютно. Дело было не в каком-то особом колдовстве, а, напротив, в его отсутствии. И Мена и Сокол ощутили, как теряется связь с силой, словно та обитала где-то снаружи и не могла просочиться сквозь каменные своды. Странно. Сокол был уверен, что чародейские способности, мощь и всё прочее спрятаны внутри него. Та дикая сила, что гуляет в природе, его никогда не привлекала. Значит, скалы каким-то образом глушили естество.

Мена зажгла свечу. Извилистый ход уводил вглубь горы. Ответвления разбегались по сторонам, но выглядели уж очень запущенными и неподходящими для людей, а Вараш вряд ли обернулся крысой, прежде чем уползти в могилу.

Ход то спускался, то поднимался вновь, пока, наконец, не окончился просторной пещерой, которую одинокая свеча не смогла осветить целиком.

Вараш лежал на грубом ложе, прикрытом ковром. По углам стояли давно погасшие светильники. Добра на собственное погребение покойник сволок немало. Золотая посуда, покрытая узорочьем одежда, ковры. В мире мёртвых он намеревался жить в роскоши. И всё же сокровища занимали в погребенье далеко не главное место. Всюду висело, лежало, стояло, прислонённое к стенам разнообразное оружие. Доспехи и шлемы. Топоры, копья, мечи и сабли. Особенно полюбились усопшему колдуну ножи. Со всевозможными и даже невозможными лезвиями они россыпью лежали на длинном столе. Оружия скопилось столько, что закрадывалось подозрение, а не задумал ли покойник устроить на том свете хорошенькую резню.

Мещёрцы осторожно подошли к ложу. Тлен не тронул тела. Оборотень? Чародей запалил от свечи лучину и поднёс её к изголовью.

Медная игла торчала у старика за ухом. Догадка Сокола подтвердилась. Вараш вовсе не умер. Он просто сбежал от неприятной работы, погрузив себя в долгий, но отнюдь не вечный сон.

Всё бы ничего, вполне понятная увёртка уставшего человека, вот только его работа досталась Соколу, а он не горел желанием засучивать рукава.

– Ты оказалась права, – прошептал чародей. – И Юкки бросил верный намёк, да и Борода тоже. Видимо, только я такой тугодум…

– Сумеешь разбудить его?

– Вероятно.

Бормоча охранный заговор, но соблюдая великую осторожность, ибо ворожба могла и не сработать в этих стенах, чародей вытащил иглу из плоти.

Раздался свистящий выдох. Старый колдун дёрнулся. По его телу волна за волной пошла судорога. Вараш застонал.

Самыми опасными были первые мгновения после пробуждения. Плохо соображающий колдун мог напустить какое-нибудь проклятие.

Вараш приоткрыл глаза.

– Сокол? – узнал он. – Какого лешего ты делаешь здесь, и зачем разбудил меня?

– Мне выпало заступать на твоё место, – съязвил чародей. – И я решил, что лучше будет вернуть всё, как было.

Он не удержался от насмешки. С пробуждением старика у него словно гора с плеч свалилась. Мешанина из страха и собственного бессилия до сих пор давила тяжёлым грузом. И теперь, когда всё это ушло, тело охватила дрожь расслабления.

– Ты устранился, а мне пришлось бросить дела, – пояснил Сокол. – Пока ты тут спал, Москва вновь зашевелилась… враждебные ей князья собираются выступить. А ты лишил меня возможности поучаствовать в развлечении.

Вараш сел, поджав колени. На Сокола он посмотрел, как смотрят на полоумных или безнадёжно тупых.

– Неужели ты думаешь, мне есть хоть чуточку дела до Москвы, Суздаля и прочих иноверцев? До их мелких дрязг, в которых они оспаривают, кому из них впредь угнетать наши народы? Ты в своём уме?

– А ты полагаешь отсидеться в лесу? Считаешь великой доблестью присматривать за мёртвыми, духами и прочей нежитью? – Сокол махнул рукой. – Хорошо, пусть. Только не переваливай свою службу на тех, кто не разделяет твоих странных наклонностей. Меня больше волнуют те, кто покуда жив. А мёртвые пусть уходят.

– Не дури, – буркнул Вараш. – Причём тут мои наклонности? Обычай придуман не мной и не тобой. Он установлен давно, и не оставляет тебе выбора.

Сказав это, старик качнулся, словно намериваясь улечься вновь.

– Это ты не дури! – разозлился Сокол. – И не прикрывайся глупым обычаем. Кто тебе позволил переваливать свои хлопоты на других?

Но старик совсем потерял интерес к разговору. Больше не слушая гостя, он осмотрелся. Выбрав из своих запасов нож поострее, принялся подрезать на руках ногти. Они и правда отросли до размеров, способных напугать суеверного мужика.

Руки «покойника» ещё дрожали от слабости, потому дело затянулось. Сокол и Мена терпеливо ждали. Но, свесив с ложа ноги, Вараш решил слегка укоротить и волосы. Он по-прежнему пренебрегал вниманием гостей.

– Давай-ка, кое-что уточним, – не выдержал Сокол. – Я не собираюсь бросать людей. Не желаю заведовать мертвецами. На твою усталость мне наплевать. Попытаешься уснуть, я вновь разбужу тебя. Поверь, я сумею. Ты хоть и достоин всяческого уважения, по возрасту и по должности… но меня это не остановит.

Вараш закончил с волосами. Осмотрев ногти на ногах, решил погодить с ними. Вздохнул, и соизволил вернуться к разговору.

– Чего ты меня пугаешь? – голос его стал куда более спокойным. – Знаешь, я ведь могу уйти и всерьёз. Навсегда.

Сокол набрал воздуха в грудь для гневной отповеди. Но выпустил его напрасно, ибо стало не до гневных речей.

Не очень приятное ощущение, когда чьи-то цепкие пальцы возникают из темноты жуткой пещеры и хватают за локти. Обычного человека такое может перепугать до полусмерти.

Никто из них не почуял приближение опасности – мешали скалы. Мена успела только пискнуть. Старики не успели и этого. Руки мещёрцев вдруг потащило за спину с такой силой, что хрустнули суставы. Вараш ещё не до конца отошёл от спячки, он с трудом шевелился и не смог предупредить гостей. Или не пожелал?

Чародей чуял за спиной человека. Того, кто держал Мену скрывал мрак, скорее всего, и там стоял простой воин. Но простые люди не хаживают в такие пещеры.

Загадки кончились, когда перед ними возник предводитель. Едва он вышел на свет, как Сокол узнал московского колдуна Ледара.

– Ах ты, старый пень! – возмущённо вскричал чародей, обращаясь к Варашу. – Заливал мне тут о ненависти к русским, о нежелании встревать в чужие свары, а на поверку сам заодно с ними? Да с кем? С Москвой!

Но судя по растерянному лицу Вараша, для него появление московских воинов во главе с колдуном явилось такой же неожиданностью, как и для Сокола. Последние подозрения устранил сам Ледар. Быстро и ловко, будто занимался этим всю жизнь, он связал хозяину руки.

– Кто тебе мешал, чародей, дома остаться? – ехидно спросил Ледар. – Ждал бы судьбы покорно в своей берлоге. Нет, понесло тебя на край света правду искать. Такую изящную задумку мне расстроил. Знал бы, чего мне стоило исподволь повлиять на старого колдуна, чтобы отправить его в долгий сон. Эх! Надо было просто убить старикашку.

– Жаль, не удавил тебя в прошлую нашу встречу, – прошипел Сокол. – Я думал, ты подневольно Алексию служишь, а ты вон оно как! Рвение проявляешь, выдумку!

– Неплоха выдумка?! – гордо переспросил Ледар и приказал. – Заткните ему пасть.

Соколу затолкали в рот тряпку и перевязали покрепче, чтобы не выплюнул. Пальцы туго стянули верёвками, затем связали и руки. Если бы стены не гасили колдовство, он успел бы что-нибудь предпринять, но теперь у Ледара хватало сил присматривать за тремя собратьями.

– Чуть что почую, сразу по тыкве стукну, – предупредил колдун на всякий случай. – Давай, по одному!

Пленников повели к выходу.

– Тебе опять повезло, чародей, – сказал в спину Ледар. – Ты вновь понадобился хозяину живым и здоровым. Не тронем до поры и твоих спутников. Страховка не помешает, если вздумаешь вдруг чудить.

Их вывели из пещеры и, спустив по склону, уложили в лодку. Речной путь, однако, вышел недолгим. Затем пленников везли на повозке, тащили под руки несколько вёрст через лес и болото, и снова везли, но уже верхом.

Последним, что увидел Сокол перед тем, как уткнулся в дно грязной ямы, был ухоженный монастырский дворик.

Глава XLIII. Хлопоты

Константинополь. Сентябрь 6862 года

Рыжий поискал глазами серба, но наткнулся на Быстронога. Вурд ходил взад-вперёд вдоль корабля, то и дело заглядывая в щель между ним и пристанью.

– Ищешь чего? – спросил Рыжий.

– Смотрю, не приросла ли ладья часом, – буркнул тот. – А то ведь застоялась поди без движения.

Последнее время волосатые приятели всё больше роптали на судьбу. Они отправились в странствие на поиски приключений, а нашли ту же скуку, от которой бежали. Всего и разнообразия, что скучать приходится за тысячу вёрст от дома. В отличие от людей, выход в город им был заказан, а сидеть изо дня в день на узкой полоске между кромкой грязной воды и крепостной стеной стало уже невмоготу.

Рыжий пожал плечами. От него мало что зависело. Мытарство не зря происходит от слова мытарь. И судебные тяжбы совсем не случайно так назывались. Рассмотрение самых пустячных дел в имперской столице затягивалось на месяцы, а то и годы.

– Драган обещал, что возможно, уже сегодня мы добьёмся подвижки, – Рыжий попытался ободрить вурда, но тот лишь скорчил рожу в ответ.

Лёгок на помине, за спиной возник серб.

– Поторапливайся, – сказал он Рыжему. – А то и половины кабаков обойти не успеем.

Быстроног крякнул с досады. Им с Власоруком такие походы могли только сниться. До сих пор лишь однажды они выбрались в город. Тогда на улицах бушевал какой-то праздник, и вурдам удалось раствориться в толпе ряженых, не привлекая к своей внешности внимания ретивых священников. Отвели душу на славу. Вино им не по вкусу пришлось, но нашли, где пивом торгуют. Вылакали его тогда столько, что едва гавань разыскали.

Вплоть до самого Рождества подобной оказии не предвиделось, и Быстроног тоскливо смотрел вслед гладкокожим товарищам, пока те не скрылись в воротах Палация.

Драган стал для неудачливых купцов настоящей находкой, особенно в первые недели, когда гости потонули в великом городе, растерялись от обилия чиновников, законов и условностей, окружающих простенькое по сути разбирательство.

Прежде всего, серб помог им найти хорошего законника, объяснив, что успех во многом зависит от таланта забалтывать судей, а так же от умения всучить им взятку.

Потом, правда, выяснилось, что мещёрцам противостоит не какая-нибудь мелкая шайка торговцев, а некий всесильный магнат. Выиграть тяжбу у него казалось невозможным. Хотя бы потому, что магнат мог бросить на весы правосудия куда больше денег. Изворотливый законник нашёл выход. Выжав из северян последние крохи, сумел настоять на длительном перерыве в заседании.

– Теперь нужно добиться переноса дела из городского суда в Логофесию Дрома, – заявил, шагая по улице, Драган.

– Что это нам даст? – спросил Рыжий.

– В Логофесии служит куча моих приятелей, – пояснил серб. – Кроме того, там недолюбливают латинян. Если удастся перевести рассмотрение дела туда, считай его выигранным.

– Но мы на мели, – возразил Рыжий. – У нас почти не осталось средств.

Драган усмехнулся.

– Вот для этого мы с тобой и ищем корыстных людей. Пускай за вас платят враги.

Рыжий собрался уточнить, что тот имеет в виду, но не успел. Неожиданно ухватив за рукав, серб увлёк его в подвальчик. Тут бражничало городское отрепье, но Драган потащил спутника к молодому человеку, который выделялся среди прочих опрятной одеждой.

Начиная с него, приятели принялись окучивать местных чиновников. Впрочем, окучивал в основном Драган, Рыжий же большей частью лишь наблюдал за простыми, как пища отшельника, интригами серба.

Их суть заключалась в том, что, получая некогда мзду от подосланных викарием монахов, имперские чиновники не совсем понимали, кто и за что им платит. В своё время, во множестве разбрасывая серебро, Алексий просто готовил почву. От большинства мальков тогда требовалась сущая малость – проявить расположение к русским. И лишь немногие из крупных начальников знали истинные цели московского посольства.

Прежнюю скрытность викария теперь и использовал Драган. Без лишних предисловий он заявлял собеседнику в лоб:

– Русское серебро. Что ты скажешь о его качестве? Не правда ли, чудный металл? Его звон ласкает слух, а вес наполняет сердце радостью.

– Русское серебро? – лицо чиновника вытягивалось, как воплощение недоумённой добродетели, заподозренной в мелком постыдном грешке.

– Мне известно, когда, от кого и сколько ты получил, – зло ухмыляясь, добавлял серб. – Хочешь, чтобы я назвал тебе имя?

Обычно, припёртый к стенке чиновник принимался юлить. Мол, не тот ли скромный подарок от неизвестного ему лично северянина, уважаемый Драган имеет в виду? Если тот самый, то, во-первых, вещица оказалась пустячной. Во-вторых, он вынужден был переподарить её собственному начальнику, ну, а в третьих, он, скромный слуга императора, относится к русским, как к братьям, и не нуждается в какой-либо дополнительной подпитке своей преданности им.

Серб вежливо выслушивал заверения собеседника, после чего переходил к делу:

– Тем лучше. А то знаешь, мне было бы неприятно нажимать на тебя. Так вот. Братьям нужна помощь, – тут Драган выставлял вперёд ладонь, прерывая возможные возражения. – Нет, ничего сверх того, что ты в состоянии сделать, не требуется. Просто послушай. В Влахернской гавани ещё летом задержали русский корабль с мёдом и воском. Генуэзцы пытаются оспорить права на груз, ссылаясь на откуп торговли. В городском суде, как ты знаешь, всё схвачено латинянами. Там правды не сыскать. Мне кажется, раз товар пришёл из Руси, то и дело следует передать от эпарха в логофесию дрома. Не так ли?

Под чистым пронзительным взглядом Драгана, чиновник осознавал, что попал между молотом и наковальней. С одной стороны огласка мздоимства, хоть оно и не считалось серьёзным проступком, могла помешать сытой спокойной жизни, но главное, замедлить его продвижение по службе. С другой стороны услуга, на которую намекал серб, только на первый взгляд выглядела незначительной мелочью. Она требовала кое-каких телодвижений, а опасность попасть впросак оставалась большой. Неизвестным числом во всём этом политическом уравнении был сам Драган. Среди служилой братии ходил устойчивый слух, будто он величина куда большая, чем это следует из его номинальной должности. Поговаривали, что он имеет связи на самых верхах, а в порту работает лишь для отвода глаз.

Как правило, немного подумав, чиновник останавливался на праведном гневе.

– Что себе позволяют эти генуэзцы! – возмущался он. – Мало им откупа на внутреннюю торговлю хлебом, так и до единоверцев наших, судьбой обделённых, лапы жадные тянут!

– Ты меня понял, – Драган хлопал собеседника по плечу и угощал вином.

Передвигаясь от корчмы к корчме, Рыжий всё больше терзался вопросом, отчего это сербу, имеющему такой вес среди местной знати, вдруг вздумалось помогать затрапезным купцам. В чём тут корысть для него? Но Рыжий не спрашивал. Жизнь приучила его подобных вопросов добрым людям не задавать.

В глазах уже рябило от продажных рож, когда Драган, наконец, посчитал, что улов на сегодня достаточен. Они вернулись к кораблю. Под завистливыми взглядами вурдов Рыжий улёгся и захрапел перегаром. А серб, как ни в чём не бывало, отправился играть со Ставросом в шахматы.

***

Пока Рыжий сопровождал Драгана, купцы надували щёки на суде, а прочие мещёрцы стерегли груз или чинили корабль, Ушан пытался напасть на след колдуна. Он понимал, что без знаний о природе проклятия, товарищи, случись им наткнуться на священника, попадут в серьёзную переделку. А сколько он знал Сокола – тот вряд ли останется в стороне. Значит, единственная надежда у братьев на него, на Ушана.

Но вот беда – почуять следы искомой ворожбы в таком котле мнимых и подлинных чудес, каким является Константинополь, Ушан не сумел, а ни один из новых знакомцев не пожелал внятно объяснить, где тут в городе колдуны обитают. В Мещёрске всякий отправил бы прохожего в чародейскую слободку, мол, там и найдёшь всё что нужно, а не найдёшь, так узнаешь. Здесь же колдуны предпочитали скрываться от власти, церкви, да и от простых горожан, выдавали себя за астрологов, учёных…

Самое простое было бы расспросить обо всём Скомороха, однако тот как в воду канул. С тех пор, как на новгородца случайно наткнулся Рыжий, никто из мещёрцев его не видел. Впрочем, помимо Рыжего в лицо Скомороха знали только вурды, но их с собой в город не вытащить – слишком вызывающий вид для христианской столицы.

По наводке Драгана, Ушан справлялся о новгородце у каких-то нищих. Те в ответ лишь пожимали плечами.

– Был твой северянин, – говорили ему. – Дня три назад. Вон за тем столом винцо потягивал. А где он теперь, ума не приложу.

Наконец, после долгих бесплодных поисков, удача повернулась лицом.

– Зайди в Нимфей, – посоветовал один из оборванных бражников. – Хотя, сказать по правде, рожей ты, брат, не вышел, чтобы туда соваться.

– Нимфей? – Ушан не обиделся на грубость.

Оборванец рыгнул и пояснил:

– В Старом Риме подобные заведения называли лупанарием то бишь волчарней. По мне слишком грубо звучит. Нимфей отличается от подобных ему местечек особой изысканностью, а посетители там – сплошь вельможи. Таких, как я или ты, туда не пускают даже за большие деньги.

Выяснив, где расположено столь строгое и недоступное заведение, Ушан отправился на поиски. Ему опять повезло. Уже на второй день в запущенном донельзя переулке, он подстерёг человека, подходившего под описание. Тот брёл, не поднимая взгляда от заваленной мусором мостовой…

– Скоморох? – спросил Ушан.

Новгородец вздрогнул.

***

Каждая новая встреча с Петрой оборачивалась для него всё большим душевным расстройством. Забывая о прежних неудачах, он шёл на свидание, как на праздник, убеждая себя, что уж теперь-то сможет пробудить в ней взаимность. Ведь никаких преград для любви Скоморох не видел. Однако каждый раз всё ограничивалось странной словесной игрой, плотскими утехами, чем угодно, но только не объяснением. Любой его намёк на что-то серьёзное приводил к прекращению встречи. Петра, ссылаясь на дела, мягко выставляла его вон.

Она отвергала всё, что хоть в малости покушалось на её беззаботную жизнь. Она жила одним днём, она хотела веселиться, не желая думать о будущем. Самое странное, что Петра при всей нудности и настойчивости новгородца не рвала с ним. Продолжала называть Ветерком, улыбаться, ласкать, а ему становилось не по себе. Раньше он мог отвлечься на месть викарию, на интриги сумконош. Но месть свершилась, бесконечный заговор нищих набил оскомину, и теперь у него осталась лишь Петра. Он всё чаще подпитывал себя воспоминаниями о первой их встрече, о поездке за город, о безумных свиданиях. Этого, однако, не хватало, чтобы обрести спокойствие.

Нарушая всяческие договорённости, Скоморох несколько раз приходил в Нимфей. Она жутко сердилась. Сегодня даже не поздоровалась. Вывела через дом старухи и, выставив в переулок, заперла дверь на засов.

Тут-то он и услышал окрик.

– Скоморох?

Новгородец, вздрогнув, поднял голову. Перед ним стоял парень. Под распахнутым плащом на его поясе висел кинжал. Цепкая память Скомороха подсказала, где он мог видеть это оружие. На Черте, в руках мещёрского чародея, вот где.

– Это Сокола ножичек? – кивнул он на оружие. – Ты прибыл с Рыжим?

– Сокола. С Рыжим, – подтвердил парень. – Меня зовут Ушан. Я ищу колдуна, который наложил проклятие на московского священника. А кроме тебя подсказать некому.

– Зачем? – насторожился Скоморох. Он вновь посмотрел на кинжал. – Сокол, помнится, говорил, что это оружие против вашего брата ковано. Против колдунов.

– Нет, – Ушан рассмеялся. – То есть да, этот кинжал годится против колдунов, но я не собираюсь убивать твоего приятеля. Мне просто нужно кое-что выяснить у него.

***

Осень в Константинополе мещёрцам разгаром лета показалась. Лишь по ночам становилось по-осеннему холодно. Вурды обосновались возле портовых складов. Ворча о скорой зиме, вырыли себе то ли нору, то ли землянку и поселились там. Стерегли груз, помогали парням чинить корабль. Незлобно переругивались с «кондратами».

Благодаря интригам Драгана, разбирательство перенесли в Логофесию Дрома. Купцы облегчённо вздохнули. Теперь им не требовалось почти ежедневно ходить на пустые судебные слушания – помощники логофета изучали дело сами. Но дни всё равно тянулись патокой. Мещёрцы куда меньше потратили времени на путь в Константинополь, нежели теперь на ожидание решения.

Со скуки люди разбрелись по городу. Чунай, отыскав пару соотечественников, расспросил о новостях с родины. Новости сшибали с ног. Страна поднялась. Война распространялась, как огонь по зарослям сухого камыша. Тамошние ордынцы бежали на север.

– Мой брат, Чунба, теперь большой человек, – хвалился Чунай. – Говорят, он возглавляет огромное воинство красных…

Вурды шептались, не податься ли на восток…

Рыжий, будучи единственным православным среди всей мещёрской ватаги, пользуясь оказией прошёлся по храмам и святым местам. Паломники из Руси теперь появлялись в Царьграде редко. Тем более миряне, у которых нынче хватает иных забот, чем отправляться в богоугодные поиски. Рыжий и сам не решился бы на такое, но раз уж судьба занесла его так далеко, грех было бы не воспользоваться.

Прежде всего, он посетил Святую Софию, которая ошеломила размерами и богатством, хотя после разграбления латинянами, храм, как утверждали, не сохранил и половины прежней роскоши.

Заговаривая с монахами или паломниками, Рыжий подметил одну особенность. Русских здесь не то чтобы не любили, но относились с непонятной опаской. Словно сомневались, что они действительно христиане, а, скажем, не переодетые огнепоклонники.

С Влахернским храмом Богоматери и вовсе вышла накладка. По преданию в храме хранился тот самый Покров, или Омофор, как его здесь называли, в честь которого и праздник отмечался.

В первый день октября на оный праздник Рыжий отправился навестить святыню. Но тамошний привратник, узнав в нём русского, вдруг принялся ругаться, как кабатчик. Сбежались монахи, попы. Дело закончилось тем, что северянина вытолкали взашей.

– Откуда взялось такое пренебрежение к братьям по вере? – посетовал Рыжий Драгану.

Тот разъяснил.

– Вы празднуете Покров, считая, что он спас защитников Города от латинян. А здесь его отмечают как чудо, уберегшее Константинополь от славянских дружин.

– Славянских? – удивился Рыжий, потом фыркнул – Ты как будто не причисляешь свой народ к славянам?

– Это были не сербы, – Драган ухмыльнулся. – Но я их не осуждаю. Впрочем, и Алексий ваш шороху навёл. После того как прежний патриарх в бега ударился, бояться здесь стали северян.

Помяни беса, тут он и явится. В одной из церквушек старого города Рыжий приметил монаха, который показался ему до боли знакомым. Именно что «до боли». Сразу холодок по спине пробежал, несмотря на тёплую погоду. Чернец был из тех, что охотились за ним в Москве, когда он сам выслеживал там викария. Чудом тогда Рыжий пыточной избежал. Давно уж это случилось, а страх остался.

Впрочем, не настолько, чтобы лишить его любопытства. Он быстренько осмотрелся. Намётанным глазом выбрав местечко поукромней, нырнул туда.

Вовремя.

К монаху подошёл молодой человек, больше похожий на избалованного сынка кого-то из местной знати. Однако заговорил он на русском, и, после пустых приветствий и сплетен, заговорил о вещах, которые Рыжий посчитал крайне важными.

– Сцапали того колдуна лесного. Имя запамятовал…

– Сокола?

– Точно. Его самого. С девкой сцапали. И с другим колдуном. В Крестовоздвиженском монастыре хозяина дожидаются. Посему Сам надеется быть здесь, как только прочие дела уладит и монастырь навестит. А до тех пор велел всю ерунду сворачивать, и сосредоточиться на литвинах. Главное сейчас, сказал он, помешать Роману. Костьми лечь, но не допустить его до патриарха.

– Не успеет владыка вернуться, – задумчиво произнёс монах. – В ноябре море закроют, а он и в хорошую-то погоду едва живой с корабля выбирается.

– Да. Поэтому хозяин распорядился подкинуть вам средств. В Кафе есть наш человек, ростовщик… – говорящий перешёл на шёпот, и дальнейший разговор расслышать не удалось.

Но Рыжий и так узнал много. Тут же прервав богоугодные похождения, он поспешил на корабль. Вернулся к товарищам мрачнее тучи. Обойдя стороной вурдов, дабы не поднимать преждевременной суматохи, разыскал Ушана.

– Сокол в плену, – полушёпотом сообщил он. – Мена, скорее всего тоже. Что делать? Если прямо сейчас дела бросить и выйти в море, то поспеем всё одно не скоро… Так что выручай. Тут без ведовства твоего никак. Место, где его держат, я знаю. Кинь весточку Вармалею или Каване, они пусть к князю за помощью сходят.

Ушан задумался.

– Отсюда мне не дотянуться до братьев… – произнёс он. – Впрочем…

– Что? – обнадёжился Рыжий.

– Есть одна возможность, – тряхнул головой Ушан, словно решаясь на что-то. – Можно связаться с овдами.

– С лесными девами? Но как? Через лошадей? Слышал, конечно, про это. Только когда ещё какая-нибудь из них до наших краёв добредёт…

– Есть средство попроще… не то чтобы попроще для меня, но для дела точно.

Рыжий не стал изводить волхва вопросами. И так видно, что упомянутое средство будет стоить Ушану больших издержек.

***

Никем незамеченным осталось мелкое на первый взгляд для Нового Рима событие. Небольшое судно прибыло в Константинополь с азиатского берега. С него сошло шестеро аравийцев. Один из них повёл носом, точно принюхиваясь, но, видимо, не обнаружив искомого, раздражённо тряхнул головой.

Переговорив между собой, шестёрка направилась в город.

Глава XLIV. Гибель надежды

Разные уголки Руси. Октябрь 6862 года

Марийский князь вёл коня по улочкам разорённого города. Вестовые шли в нескольких шагах позади, готовые в любой миг передать приказ сотникам. Всюду стелился дым от горящих домов и построек. Осаждающие баловались зажжёнными стрелами, а луки марийцев были слишком коротки, чтобы отогнать наглецов от стен. Свободные от перестрелки воины сбивали пламя, затем обыскивали уцелевшие дома, запихивая в седельные сумки самое ценное – серебро и соль. Местные жители прятались в подполах и сараях. Борода не собирался устраивать резню, но горожанам об этом не сообщили. Поэтому тушить пожары приходилось самим марийцам.

Князь был мрачен. Он удерживал Галичскую Соль уже неделю. Удерживал вместо того, чтобы, объединив силы с соседями двинуться дальше. Набег на соляные промыслы был лишён смысла, если оставить в покое сам Галич, не разгромить его дружины. Не ради разграбления князь вывел парней из леса. Но обещанная помощь не пришла, и о дальнейшем продвижении пришлось позабыть. Мало того, враг приводил под городок всё новые и новые сотни, и казалось, его совсем не беспокоили на других границах.

Куда же подевались союзники? Где сгинули все эти дружины, которые только недавно переполняли Городец, обещая смести любого, кто решится заступить им дорогу. Какая сила способна поглотить такое скопление воинов? Гонцы не вернулись. Все дороги вокруг промыслов уже перехвачены вражескими разъездами и заставами.

Что-то в замыслах Константина пошло не так. Суздальский князь не из тех, кто предаёт друзей, или показывает спину врагу, не попытавшись принять бой. Он слишком много вложил в этот союз. И средств и сил и времени. Второй подобной возможности у Константина не будет, а значит, произошло нечто серьёзное.

Удерживать Солигалич дальше было безумием. Со дня на день враг соберёт достаточно сил для приступа, а марийцам негде взять подкреплений. Здешние леса только прозываются мерскими. Родичи давно покинули их, а до земель Поветлужья слишком далеко, чтобы рассчитывать на подмогу.

Князь приказал уходить этой ночью. Забирать добро и уходить.

***

Ольгерд взял уже несколько городков на пути к Киеву. Черниговские, Брянские земли лежали у его ног. Один хороший бросок отделял его войско от древней столицы. И тут до дружины стали доходить вести о неладах на востоке. Сперва отрывочные, о смерти стародубского князя и замешательстве в рядах союзников. Затем, как гром, пришла новость о падении Мурома, а следом слух и о пленении Юрия.

Всё пошло наперекосяк. Князья умирали, как мотыльки на огне. Подлинной причины такого мора не знал никто. Говорили о проклятье, но без подробностей. Ни одна битва не забирала стольких великих людей, как это непонятное проклятье. Сам Константин Васильевич, по слухам, слёг и находился при смерти. Слаженный удар союзников развалился на множество мелких тычков, не способных решить дело.

В двух шагах от Киева князь развернул дружину.

***

Отцовский замысел расползался, словно гнилая тряпка. Союзные дружины бродили по Руси потеряв единство замыслов. Войскам не хватало объединяющей силы. А Борис, затворившись в Городце, не смел нарушить запрет отца.

Он трижды принимал решение о выступлении и трижды отменял приказ. Издёрганные воины роптали, но подчинялись. Тимофей, как умел, успокаивал их. Говорил, что время ещё придёт и кровищи хватит на всех.

Причина всех бедствия сама явилась под стены Городца.

– Священник и несколько монахов приближаются к городу, – доложил посыльный с заставы.

– На башню! – распорядился Борис.

Он уже давно продумал, чем встретит давнего недруга.

Лучники выпустили несколько стрел, предупреждая прохожих о нежелании князя видеть их в числе своих гостей. Однако священник пренебрёг намёком.

– Отправим ему более внятную весточку, – пробормотал Борис.

Мощный осадный самострел был взведён и нацелен. Юный князь устроился поудобнее возле орудия и бросил, не оборачиваясь.

– Стрелу!

Тимофей развернул тряпицу.

Некогда этой стрелой Бориса едва не убили на муромской дороге. С тех пор её хранили, как напоминание о коварстве врага, а возможно и как улику.

Борис вложил стрелу и, поправив прицел, нажал спуск.

Земля брызнула в двух шагах от священника. Он на мгновение замер. Два монаха из его окружения натасканными псами метнулись вперёд и, выкопав снаряд, поднесли хозяину. Алексию хватило короткого взгляда, чтобы узнать стрелу.

С башни увидели, как священник повернул назад.

– Вот так-то, – буркнул Борис.

– Он узнал её, – тихо сказал Тимофей. – Но это значит…

– Сокол был прав. Это Алексий подослал убийцу.

***

Единственный человек, который мог бы, наверное, изменить ход событий, сейчас даже не имел возможности по-человечески справить нужду.

В монастырском узилище было холодно и сыро. Грязную яму постоянно заливало дождём, и порой приходилось стоять часами по колено в воде, пока та не уходила сквозь глинистый пол. Хороший ливень мог бы наполнить яму до краёв, а узник не имел возможности бороться за жизнь – руки его оставили крепко связанными.

Рот, правда, освободили. Вот только не с кем было здесь разговаривать – пленников рассовали по разным ямам. Руки же не распутывали даже во время кормёжки. Воду подавали в ковше на длинной ручке, а еду – нанизанной на прут. Сущий зверинец. Но больше всего Сокола раздражало отсутствие отхожего места. Местная братия даже не подумала чистить яму, и та быстро наполнилась вонью.

Кроме пухлых рож сторожей, он мог наблюдать только небо. Оно с каждым днём менялось. Всё меньше оставалось в нём синевы, всё больше прибавлялось осенней грязи. По ночам становилось холодно. Огня он развести не мог, чаровать тоже. Чтобы как-то согреться, Сокол заставлял тело мелко дрожать.

Если закрыть глаза (и нос) на скотское содержание, плен не особенно тяготил Сокола. Напротив, его настроение поначалу даже поднялось. Плен? Эка невидаль! Плен явление земное и понятное. Зато угроза перерождения мимо прошла. В своей собственной шкуре чародей остался, что может быть сладостней? А то, что шкуре этой грозит быть побитой, совсем не беда.

Сокол размышлял. Холодными ночами это было единственным развлечением.

Ему сохранили жизнь. Вопрос, зачем? В милосердие врагов он не верил. Ледар обмолвился, что в чародее возникла нужда у хозяина. А колдун служит викарию. Значит, нужда возникла у священника. Да Ледар и не посмел бы притащить пленника в монастырь, не имея на то указаний свыше.

Московский колдун хранил молчание. Лишь иногда наблюдал злорадно за пленником во время кормёжки.

Правда, вот уже дня три Ледар и его люди не появлялись. Еду и воду теперь спускали обычные монахи, у которых пойманный чародей вызывал суеверный ужас пополам с ненавистью. Вряд ли они до конца понимали, кого именно судьба забросила в их обитель. Алексий не имел привычки посвящать исполнителей в частности, а Ледар для монастыря был таким же поганым извергом, как и сам Сокол.

Чародей попытался заговорить с охранником, но тот шарахнулся от ямы, словно его искушал сам дьявол.

– Трепещите, безумцы! – не удержался Сокол от мелкой шалости. – Возмездие близится! Вижу смердящие трупы и пустые глазницы. Слышу пир воронья и хохот демонов…

Ему, видимо, удалось подстегнуть страх монаха. Наверху пискнуло, а затем, прошлёпав по лужам, шаги удалились. Сокол рассчитывал, что будет услышан Меной или Варашем, но отклика от них не последовало. Ну, хоть монашека пуганул и то забава.

Глава XLV. Тупик

Поветлужье. Октябрь 6862 года

Найти Сокола оказалось куда сложнее, чем гнаться за московским священником. Чародей заметал следы даже тогда, когда в этом не было особой нужды. Просто по привычке. А Тарко не обладал даром, чтобы обнаружить путь товарища с помощью ворожбы. Ему приходилось пробираться на ощупь, доверяясь собственному наитию и ненадёжным слухам.

Обитатели лесных сёл не отличались болтливостью. Они не спешили делиться сведениями с незнакомцем, даже когда вполне убеждались, что парень из Мещеры действительно ищет чародея исключительно для его же блага.

Но и в отказах при желании и терпении можно уловить нужный намёк. Порою отрицательный ответ сопровождался особым выражением лица, едва заметным движением руки или головы, что превращало «нет» в «да». Подобные маячки, а также услышанные краем уха обрывки чужих разговоров постепенно сложились в довольно ясное представление о пути чародея.

Ключом к разгадке стали разрытые курганы правителей и разворошенные могилы древних воинов. Наткнувшись на них пару раз и сопоставив вытянутые из людей сведения, Тарко стал искать потревоженные могилы осмысленно. Он не понимал причин столь странного занятия его друзей и довольствовался тем, что угадывал их продвижение.

Затем разорение могил вдруг прекратилось. Следы чародея и его спутницы терялись на Ветлуге.

Юноша пришёл в отчаяние. Отправляясь на поиски Сокола, он пожертвовал слишком многим. Великих терзаний и сомнений стоило ему не броситься вслед за Вияной. Сердце разрывалось между любовью и долгом. Он выбрал долг. Что теперь стало с девушкой, да и вообще с его родными местами, Тарко боялся и представить. Если княжна не успела предупредить отца, Кавану и Вармалея, то возможно, Мещёрск разделил участь Мурома.

Он выбрал долг, но как раз его-то исполнить не смог. Сокол пропал.

Подумав как следует, припомнив разрытые могилы, Тарко вдруг понял замысел Сокола и, в конце концов, пришёл к мысли, что не имея успеха с древними, чародей попытается разыскать виновника всех его бед.

***

Юзур больше не походил на дерево. Ожил. Он не стал молчать или темнить и подтвердил догадку.

– Старик был здесь с какой-то девицей. Отправился искать пещеру Вараша. Я остерегал его от этого шага.

– Почему?

– Тёмные силы стоят за Варашем. Как бы не был силён твой друг, но живому не так-то просто преодолеть силу мёртвых.

– Мне кажется, Сокол сомневался, будто Вараш умер. Я должен заглянуть в эту пещеру и проверить всё сам.

– Должен?! – Юзур разозлился. – Вы там, в Мещере, совсем утратили разум. Вы, верно, считаете могилы хорошим местом для праздных прогулок.

Тарко насупился.

– Я всё равно отыщу пещеру. Только потеряю куда больше времени. А время сейчас бесценно.

– Мальчишка! Ты не способен защитить себя даже от пакостей мелких хиртов, а собираешься сунуть голову в улей.

Юзур задумался.

– На чём основано твоё убеждение, будто Вараш жив?

– Сокол, как мне кажется, искал тех, кто уснул. Но, потерпев неудачу, вспомнил о кугураке.

Колдун прошёлся несколько раз из угла в угол.

– Хорошо. Я подскажу тебе, где найти пещеру.

***

Преодолев страх, Тарко шагнул в каменную пасть.

Пещера оказалась пуста. Ложе было покинуто, как показалось юноше, в большой спешке. У подножья лежал огарок свечи с застывшим на воске отпечатком пальца. Судя по небольшому размеру отпечатка, свечу держала Мена. Сокол стоял рядом, а Вараш поднялся с ложа вот здесь. Нашлись и другие следы, но Тарко не смог определить их хозяев. Сподвижники Вараша, хранители его сна? Возможно, хотя Юзур не обмолвился ни о каких товарищах Кугурака.

Стало быть, чародей, а вслед за ним и Тарко угадали с мнимой смертью старейшины. Но что дальше? Одолел ли кто-то из колдунов другого, или они покинули жуткую пещеру в добром здравии и полном согласии? В любом случае остаётся неясным, куда они потом направились. Скалы и река надёжно скрывали ответ.

Тарко вернулся в хижину Юзура и рассказал колдуну о том, что нашёл в пещере, но главное, о том, чего там не нашёл. Тот вроде бы вовсе не удивился пропаже, а насчёт лишних следов задумался.

– Нет, я не слышал, чтобы кто-то опекал старика. Всё это странно.

Поиски зашли в тупик. Иных зацепок у Тарко не нашлось. Оставалась единственная возможностью – вновь разыскать Алексия и, тайно следуя за ним, выжидать, когда тот приведёт к чародею. То, что два давних врага рано ли поздно столкнуться, Тарко не сомневался. Сомневался он в своих силах, ведь Сокола нужно предупредить об опасности заранее, иначе теряется всякий смысл его долгих поисков.

***

После более чем прохладной встречи под Городцом, митрополит понял – его противники прознали о проклятье. Он и не думал, что удастся бесконечно морочить князьям головы, но всё же рассчитывал снять под шумок порядочное их количество. После Городца он собирался двинуть в новгородские земли, а затем и в Литву, чтобы там достать последнего из великих соперников Москвы. Теперь это лишалось смысла. Ольгерд не Борис. Он не станет предупреждать недруга стрелой, а с большим удовольствием всадит её прямо в сердце.

Замысел пришлось изменить. Теперь, когда проклятие нельзя больше использовать в качестве оружия, от него необходимо поскорее избавиться. И тут вся надежда была на Ледара, который обещал поймать мещёрского чародея. В том, что Сокол сможет распутать проклятье, Алексий сомневался, но другого выхода не видел. Разве только возвращаться в Царьград и начинать поиски там.

Он повёл монахов той самой былинной тропой, по которой когда-то ордынский царь отправился на поиск сокровищ. В конце Батыя ждало разочарование, и Алексий теперь размышлял, что уготовано ему. Наверное, впервые священник усомнился в правильности избранного пути. Не Батыеву тропу он, конечно, имел в виду, но дорогу всей жизни.

Возможно, он ошибся, отнеся нижегородских князей к врагам. Он поставил на Дмитрия, на младенца, которого ещё предстояло привести к власти над Русью, что само по себе было трудной задачей. А Константин и его сыновья уже в силе. И по большому счёту ничем не хуже его ставленника. Решительности им не занимать. Они способны и без него, без Алексия, разобраться и с ордой и с погаными племенами.

«Без него» – вот, пожалуй, ключевые слова. Не нуждаясь в особом покровительстве церкви вообще и его, Алексия, в частности, они в грядущем отведут вере место на задворках политики.

Нет. Прочь сомнения. Нужно придерживаться однажды избранного пути. Даже если те на кого он поставил, не так хороши.

***

Под Городцом Тарко ухватил ниточку и теперь, пробираясь за митрополитом старой тропой, изводил себя сомнениями. Чем более спокойными выглядели враги, тем больше накатывала на юношу безысходность. Что если он опоздал? Что если поп уже добился своего и сгубил всех кого желал, а Сокол давно покоится в болотах?

Его отчаяние достигло той степени, когда любой безрассудный поступок воспринимается как освобождение от неподъёмного груза ответственности. Он готов был уже вступить в схватку со священником и его шайкой. Готов был погибнуть в неравном бою.

За спиной послышался шум. На тропе появились три всадника.

Подобное внезапное появление овд давно уже стало длядрузей Сокола обычным делом. Но третьему всаднику Тарко удивился. На старом гнедке восседал бывший воевода Малк, по прозвищу Заруба. В Мещере его не видели уже несколько лет. С тех пор, как тот покинул службу у князя и ушёл к овдам.

– Это моя сестра, Лэсти, – представила Эрвела спутницу.

Тарко узнал девушку. Именно её спасли вурды во время памятного сражения с ордой под Сосновкой. С тех пор Лэсти не в пример большинству сестёр стала помогать людям.

– Мы знаем, где найти Сокола.

Тарко облегчённо выдохнул.

Глава XLVI. Недоброе место

От Керженца и почти до самой Ветлуги простирались обширные топи Кугай-Пугай, безлюдные и тем удобные для всякого, кто ищет убежища, уединения, забвенья, а то и гибели.

Прохожие попадались здесь редко, былинная тропа, тоже не слишком оживлённая, проходила намного севернее. Единственная черемисская деревенька хоронилась от глаз, а её обитатели не спешили навстречу всякому гостю. Они могли бы рассказать об этих местах уймищу страшных вещей. Могли бы, например, намекнуть, что гиблые места вроде Чёрного озера, нескольких Чёрных речек и Чёрных ручьёв, каких в округе великое множество, названы так вовсе не из-за тёмного цвета их вод, хотя они, эти воды, порой и впрямь не уступали чернилам.

Но никто не посвящал путников в здешние предания, да и сами названия были забыты за пределами Керженских топей.

Кугай-Пугай являл собой единое громадное болото, лишь кое-где прерываемое песчаными гривами и мелкими островками, немногим отличающимися от кочек.

На одном из таких островков и остановился священник. Когда-то здесь жил молчальник. Теперь не понять какого роду-племени, какой веры и языка был сей отшельник. Сам он давно исчез, а те немногие вещи, что служили ему в годы добровольного заточения, давно истлели. Лишь утлая хижинка с земляным полом стояла посреди островка.

Монахи наскоро привели её в порядок и уступили Алексию. Сами, памятуя о проклятии хозяина, поселились рядом, под дровяным навесом.

О топях Алексий знал очень мало, однако догадывался, что негостеприимный край, куда он привёл отряд, имеет историю давнюю и мрачную. Он чувствовал, что место это оставалось недобрым и по сей день. Но именно оно как нельзя лучше соответствовало его замыслу.

По утрам митрополит выходил из хижины на поиски пропитания. До сих пор, странствуя в одиночку, затем вместе с монахами, он покупал пищу на постоялых дворах, торжках, случалось, просил подаяние. Но запасы давно иссякли, а здесь, на острове, возобновить их мог только он сам.

Обнаружив как-то утром перед порогом часть добытой монахами дичи, Алексий устроил верным спутникам выволочку. Он гневно напомнил, что на всякого, кто разделит с ним пищу, обрушится кара. И хотя понятие «разделить пищу» означало совместную трапезу, а подброшенная тайком снедь таковой не являлась, Алексий не знал наверняка всех составляющих проклятия, и зря подставлять своих людей не желал.

Он отказался от мяса, хотя с детства умел ловить птиц чуть ли не голыми руками. Не подвижничество и не посты были тому причиной. Мясо просто не лезло в глотку. Алексий ограничился сбором ягод, когда удавалось – орехов, собирал и грибы. Не грибы – сплошная отрава. С виду обычные подберёзовики, но пропитанные болотной влагой, скользкие какие-то, они прогоняли голод задолго до того, как попасть в котёл. Один их вид вызывал тошноту. И Алексий поедал клейкое варево, лишь убеждая себя, что ему требуются силы.

Запасов священник не делал. Набрав еды на день, он обычно сразу же возвращался с болот. Разводил огонь в развалившемся очаге и готовил. И за сборами пищи, и за её готовкой, но главное всё остальное время, Алексию не оставалась ничего другого, как размышлять.

Несмотря на показную отвагу, с какой он расправлялся в одиночку с князьями, священник до жути боялся своего проклятия. Только теперь он в полной мере почувствовал, что значит быть изгоем. Даже верные монахи чурались его, избегая лишних разговоров, лишнего взгляда в его сторону. Пожалуй, до встречи с ними отчуждение было не так заметно, некому было его подчёркивать.

Неужели он так и останется изгоем до конца своих дней? А как же великие замыслы? Кто кроме него сможет довести их до ума? Да и возможно ли оставаться пастырем обширной страны, скрываясь от людей, как прокажённый?

Вечерами до Алексия доносились голоса спутников. Они болтали о пустяках, рассказывая друг другу всякие небылицы, или вспоминая горячие деньки. В прежней жизни священник сносил подобную болтовню равнодушно, лишь бы та не мешала спать или думать, но сейчас ему было тошно, что он не может так вот запросто подсесть к монахам, усмехнуться в ответ на глупость или кивнуть, услышав что-то не столь наивное.

Он был даже рад, когда Кантарь с Хлыстом отправились в монастырь за мещёрским колдуном. Зуб отличался молчаливостью, а молодые монахи не решались шуметь, к тому же они по очереди сторожили подходы к острову.

***

С монахами Ледар разминулся в дороге. Он явился на остров с двумя московскими воинами, едва разыскав убежище митрополита среди бескрайних керженских болот. Пришлось несколько дней обшаривать островки один за одним, и только колдовские способности позволили напасть, наконец, на след.

– Ну, теперь будет веселье, – потёр Ледар руками, присаживаясь к костру рядом со священником, который по этому случаю даже прервал на время своё затворничество.

– Какое веселье? – Алексий шевельнул бровью.

– Я так понимаю, единственное средство снять с тебя чары, это принести мещёрского колдуна в жертву. Если всё сделать с умом, его дух можно будет подчинить и заставить поработать на нас. Или я ошибаюсь?

Ледар просто лучился благодушием. Глядя на уверенного в себе колдуна, все прочие обитатели острова повеселели – им осточертело сидеть посреди болот. Единственный, кого Ледар не смог заразить хорошим настроением, был Алексий.

– Ошибаешься, – заявил священник. – Вера не позволяет мне приносить людей в жертву. Какие бы цели это не преследовало, какие бы блага не сулило. Человеческая жертва, решись я на неё, лишь сменит одно проклятие другим. Разве этого я желаю?

– Да ну? – усмехнулся Ледар. – Мне-то казалось, ты частенько стелишь людьми дорогу.

– Уймись колдун, – рассердился Алексий. – Не испытывай моего терпения, а то на тебе твоё средство испробую.

Ледар вздрогнул. А ведь он может. За последний год колдун как-то отвык от надзора священника. Вольные странствия усыпили прежние страхи, что переполняли его в Москве. Теперь Алексий напомнил, кто среди них первый. От былого веселья колдуна не осталось следа.

– Но что предлагаешь ты? – голос его стал заискивающим до приторности.

Священник задумался.

– Я посажу чародея перед собой и разделю с ним трапезу. Или поселю в хижине, и таким образом разделю с ним кров. Он вынужден будет пошевелить мозгами, чтобы отвести проклятие, а ты без труда прочтёшь его ворожбу.

– Он пошевелит, он придумает, – буркнул Ледар. – Вон, Мстителя излечил, так что и костей найти не могут.

Колдун сильно сомневался в действенности замысла священника. Его ведь не старуха убогая сглазила. Положа руку на сердце, самым надёжным средством снять проклятие, было бы покончить с самим Алексием. И Сокол, загони его в угол, вряд ли будет искать что-то особенно кудрявое.

Алексий догадался, о чём подумал колдун.

– Ты с парнями будешь рядом, – пожал он плечами.

На самом деле священник имел дополнительную страховку, сообщить о которой Ледару или кому-то ещё посчитал лишним. Совсем не зря он выбрал для встречи с давним врагом это необычное место.

Многоопытный Косой ощутил царящую кругом мрачность без колдовского дара.

– Дрянь местечко, – заявил он, как только устроился с приятелем под навесом.

– Да уж, – поддакнул Крот. – Ещё повезло, что комары с мошками своё отлетали.

Косой, конечно, имел в виду неудобства иного рода, но разубеждать товарища не стал.

***

Время шло. Островок был обжит настолько, что казался обитателям маленькой кочкой, исхоженной вдоль и поперёк. Льющие без устали дожди грозили превратить сушу в часть болота. Клочья не вытоптанной травы торчали лишь возле самого дома Алексия, а земля, набухая влагой, всё громче чавкала под ногами.

Недели бестолкового ожидания привели к тому, что маленьким отрядом овладела скука. Добыча пропитания не отнимала много времени, а иных достойных занятий пока не предвиделось.

– До ближайшей корчмы три дня пути… – как-то заметил Крот.

Тоску приятеля мог разделить лишь Косой, но он уже предчувствовал приближение скверного поворота судьбы, и потому только пожал плечами.

Каждый убивал время как умел. Вельяминовцы упражнялись на мечах, топорах, палках, когда надоедало и это – боролись голыми руками. Пытались вызвать на бой и монахов, но те не поддались. Блюли свои обеты и тайны. Сами же боролись со скукой длительными молитвами. Ледар бродил по окрестностям, вылавливая в болоте всевозможных букашек, и вероятно, размышлял, как приспособить их к колдовскому делу.

Всё шло своим чередом, пока Пересвету не вздумалось расчистить родник. Набирая воду, его совсем затоптали, а склон ямки, откуда бил ключ, обвалился. Снимая грязь слой за слоем, он вдруг наткнулся на что-то твёрдое, белое.

Старые кости. Они оказались повсюду и в склонах ямки и на дне родника. Великое множество костей, сложенных, словно поленницы, и слегка прикрытых землёй. В брюхе монаха поселилась гадюка. Скользкая, холодная, она шевелилась внутри, пробираясь к глотке.

Вода, которую они пили все эти дни, сочилась сквозь залежи человеческих останков.

Пересвет выскочил наружу, выпучив глаза от ужаса.

– Там! – показал он рукой на источник.

Больше монах не сказал ни слова. Его тут же скрутило и начало рвать желчью. Крот и Косой переглянулись, а Ледар с ухмылкой направился к ямке. Вот, мол, и развлечение появилось. Весь вид колдуна говорил о намерении высмеять молодого чернеца за случайный испуг.

Сохранить на лице ухмылку ему не удалось. Он вернулся хоть и не перепуганным до смерти, как Пересвет, но сильно встревоженным. Встав в трёх шагах от хижины, колдун некоторое время размышлял, не рассказать ли хозяину о находке, но потревожить его не посмел. Присел возле кострища и пробурчал себе под нос.

– Что это за место? Какого беса мы остановились здесь?

Зуб прищурил глаз, силясь угадать, что узнал колдун. Тот не замечая, продолжал бормотать:

– Этот молчальник, он что, человечиной баловался?

Между тем, Крот с Косым попытались отпоить Пересвета, но того, едва он завидел перед губами «ту самую» воду, скрючило с новой силой.

В полдень из дома соизволил появиться митрополит. Никто так и не доложил хозяину о происшествии, но тот, видно, и сам прознал обо всём. Молча провёл взглядом по лицам людей и неспешно направился к роднику. Сопровождать священника охотников не нашлось, однако все внимательно следили за каждым его шагом.

На Алексия находка не произвела впечатления. Он стал лишь чуть более задумчив, чем раньше. Перед тем, как скрыться в хижине, бросил, ни к кому особо не обращаясь:

– Воду будете впредь носить из озерца, что лежит южнее.

Объяснений, как всегда, не последовало.

Глава XLVII. Давние враги

Два десятка монахов лежали тут и там, словно перепившиеся батраки. В спинах большинства из них торчали стрелы. На месте монастыря дымились почерневшие срубы. По пожарищу в поисках церковных сокровищ бродили воины. Лесовиков не пугали чужие боги, а после ужасов осады их перестали волновать и мертвецы.

Виновники резни стояли в сторонке. Борода отвёл душу за вынужденное бегство из-под Солигалича, а Сокол с Меной, подоспев только к концу схватки, припомнили чернецам перенесённые в плену унижения. Но теперь, когда гнев сошёл, все трое сожалели о жутком побоище. Мало кто из монахов был виновен в их бедах, и мало кто по настоящему защищался. Большинство сложило головы без сопротивления.

Из разведки вернулись овды с Зарубой. Уходили они пешком, но вернулись на лошадях. Лесные девы всегда старались держать животных подальше от войн, благо, те непременно объявлялись, как только отступала опасность.

Сокол подмигнул коню Эрвелы, как старому другу, а Мена вдруг уставилась на лошадку её сестры. Скакун был хорош. Он весьма подходил овде и соразмерностью и красотой, но ведунью смутило чувство, что где-то она уже видела это животное.

Лэсти, заметив смятение Мены, рассмеялась.

– Я увела его у одного странного араба, который зачем-то пробирался нашими лесами.

– Недалеко от чёртовой дороги? – уточнила Мена.

– Да. Откуда ты знаешь? Только не говори, что тот араб твой знакомец. Коня я всё равно не верну.

– Он преследовал нас с Соколом. И довольно упорно. Теперь понятно, почему вдруг отстал.

Лэсти стала серьёзной.

– Прежний хозяин лошадки мне показался опасным человеком. Нет, с животным он обращался достойно, но что-то в нём было не так.

– Колдун? – предположила Мена.

– Не думаю, – овда прищурилась. – Сам он вряд ли способен на волшебство, но за его спиной стоит могучая сила. Бог, или скорее, вера. Стоит, ждёт, но готова обрушиться в любой миг.

– Что с дорогой? – спросил Борода, прерывая бестолковую на его взгляд болтовню.

– Чисто, – ответил Заруба.

– Тогда мы уходим.

Он коротко свистнул, подзывая сотников. Выслушав приказ, те отправились собирать людей.

– Ты уверен, что обойдёшься без нашей помощи? – спросил Борода у Сокола.

– Это не твоя война, князь, – ответил чародей. – Обычные воины мало что могут сделать с таким врагом. К чему напрасные жертвы? А с горсткой монахов, что сопровождают его, мы как-нибудь справимся сами.

– Надеюсь, что так.

Князь задумался. Затем кивнул в сторону опушки, где под присмотром Тарко дремал Вараш.

– Старик слишком слаб для дальней дороги, – сказал он. – Оставить вам лошадей?

– Нам придётся отпустить и этих, – ответила за всех Эрвела. – Там, куда мы идём, сплошные болота.

Получасом спустя марийская дружина скрылась на ветлужской дороге. Дым над разорённым монастырём почти рассеялся. Начавшийся дождь быстро погасил угли и принялся замывать следы преступления.

Сокол посмотрел на Эрвелу.

– Где мы встретим его?

Он имел в виду Алексия.

– На Керженце, в болотах Кугай-Пугай… – овда замялась. – Ты знаешь, что будешь делать?

Этот вопрос вертелся на языке у многих, потому на Сокола устремились взгляды со всех сторон. Повернув голову, он встретился с каждым из них. В каждый вылил долю тоски и тревоги.

– Нет, – тихо произнёс он, когда в ответе уже не было нужды.

***

Монахи вернулись через неделю после прихода Ледара. Вернулись хмурые.

– Ну, что новенького в монастыре? – спросил колдун. – И почему вы без пленников? Старина игумен указал вам на дверь?

– Нет больше монастыря. И пленников нет.

– Как нет? – взвился Алексий, только что вышедший из хижины. – А Сокол? Что с ним?

– Не знаю, – буркнул Хлыст. – Пожарище одно там. Лесовики налетели и пожгли. Спросить не у кого – все убиты. С собой ли они колдуна взяли, или убили вместе с чернецами… Тел я не нашёл, ни его, ни девки, ни второго колдуна.

Священник с подозрением посмотрел на Ледара.

– Что? – вздрогнул тот. – Не знаю! Когда мы уходили, там всё было в порядке. Спроси вон парней, если не веришь…

Алексий поверил.

– Что делать-то будем? – спросил Кантарь.

– Он придёт сюда, если жив, – ответил Алексий. – А мне почему-то кажется, что он живёхонек.

***

Люди слишком устали, чтобы подбросить в огонь веток. Костёр отвечал равнодушием и неохотно делился теплом, предпочитая отдавать его небу. Языки пламени хватали дождевые капли, превращая их в пар на подлёте.

Дождь лил без перерыва последние несколько дней. После освобождения, Сокол всякий раз мысленно перекладывал обилие влаги на уровень воды в его яме. Сейчас она плескалась бы возле пояса.

Заруба издал неопределённый рык. Чародей повернулся на голос. Старый воин укутался в плащ с головой. В узкой щели виднелась лишь часть заросшего лица, наружу торчал нос да шевелящиеся губы.

– Муром пал, – бубнил Заруба. – Юрий угодил в плен. Стародубский князь умер в муках. Константин Васильевич слёг от неизвестной хвори. Дружины в замешательстве. Новгородцы отказались от выступления, Ольгерд повернул назад от самых ворот Киева. Всё пошло прахом.

За безумием последних дней, чародей позабыл расспросить друзей о последних событиях. Ему хватило для тревог и новости о проклятии митрополита. А время, как видно, не стояло на месте. Союзники оказались на грани разгрома.

Сокол покосился на Вараша.

– Вот видишь, к чему привели твои выверты? – тихо ругнулся он. – Столько усилий, времени, средств… и всё полетело к чертям.

Старик промолчал. С тех пор как их освободили, он не произнёс ни слова. Шагал вместе с ними, во время привалов лежал у костра, ел, что давали. Но делал всё, словно пребывал в полусне.

Сокол вновь посмотрел на Зарубу. Несмотря на ворчание, тот казалось, радовался непогоде. Радовался, что ощущает холод, секущий дождь, мокрую одежду и едкий дым.

– Тебя-то что в дорогу позвало? – полюбопытствовал Сокол. – Я думал, ты ушёл навсегда.

Мещёрский воевода был единственным на памяти чародея мужчиной, который, уйдя жить к овдам, вернулся в мир. Обычно сманенные лесными девами люди не возвращались.

– Знаешь, – охотно ответил тот. – Я так и не смог привыкнуть к их поселениям. Столько лет воевал, что свыкся с опасностями, грязью, кровью. А их города прекрасны. Они как мёд… да, как мёд… сладкий… липкий такой… и мужики, словно мухи, вязнут в нём всеми лапками.

Он вдруг повеселел.

– И то сказать, где ещё подобное блаженство получишь, кроме как в раю. Вот помню после одной пирушки…

– Э-эй, – напустила на себя строгость Эрвела. – Вовсе не обязательно выдавать все наши тайны.

Потом она задумалась. Вздохнула и, не утратив серьёзности в голосе, сказала:

– Не приложу ума, что нам делать. Видимо, придётся завести домик где-нибудь среди леса. Что думаешь, Малк? Поселимся вдвоём. Ты будешь на охоту ходить, в город на торг, я буду пироги печь, что там ещё…? Вышивать…

Заруба поначалу принял слова Эрвелы за чистую монету. Смотрел на овду с большим удивлением. Сокол спрятал улыбку, ожидая изящной развязки.

Но игру разрушил Вараш. Он зашёлся сильным и долгим кашлем. Сырость узилища повлияла на старика больше, чем на Сокола с Меной.

Чародей нахмурился.

– Не хватало, чтобы он умер после всего, что мы пережили.

– Это было бы совсем некстати, верно? – улыбнулась Мена. – Не беспокойся, я приготовлю отвар.

– У него пропал интерес к жизни. В этом всё дело. Болезнь лишь удобный повод, чтобы сбежать.

– Завтра будем на месте, – сказала Эрвела. – Там и займёмся им.

– Там нам будет, чем заняться, – буркнул Сокол.

Он подумал и обратился к Тарко.

– Припомни, пожалуйста, ещё раз, что сказал Скоморох. Он не называл случаем имя, того колдуна, что наложил на Алексия чары? Или, быть может, какие-то слова из заклятья запомнил?

– Нет. С новгородцем из нас только Рыжий виделся. А я так и не сошёлся. Не до того было. Правда, Ушан обещал разузнать подробности. Вот только где он теперь?

Тарко подумал о Скоморохе, которого, в сущности, и не знал.

– Вот ведь. Он хотел погубить врага, а получилось, что навлёк беду на друзей. Каково ему теперь жить с этим?

– Он хотел отомстить, Тарко, – жёстко поправил Сокол. – А это совсем не одно и то же.

***

Дождь терзал крышу, истончая гнилые дранки. Кое-где уже изрядно проливало. На земляном полу образовались лужи. Хижина, и без того сырая, грозила пропитаться водой как те грибы, которыми Алексий вынужден был кормиться.

В полумраке возникли тени, запахло тленом, но священник даже не вздрогнул. С первого дня пребывания на острове он ждал чего-то подобного. Ждал, впрочем, без страха. Тени мёртвых его не пугали. У Алексия достало бы сил разогнать их шевелением мизинца, однако любопытство взяло верх. С чем явились призраки?

– Уходи, церковник, – прошептала тень. – Ты беспокоишь силы, которых тебе не одолеть. Не стоит впутывать древнее могущество в свои дела. Его вообще не следует трогать.

– Вы знаете, зачем я здесь, – спокойно ответил Алексий. – Приведите колдуна, и я не задержусь на ваших болотах лишнего часа.

– Но мы не властны над живыми, – возразил призрак.

– В таком случае, не о чем говорить.

Гости развеялись, словно туман от ветра. Призрачные клочки утянуло в щели, лишь запах тления некоторое время ещё наполнял хижину.

Ходоки из потустороннего мира позабавили священника. Царьградское проклятие оказалось столь мощным, что его убоялась даже местная нежить. Весёлого, конечно, мало, но Алексий не удержался от усмешки. А что оставалось делать? Перегрызть в отчаянии посох?

Глава XLVIII. Противостояние

Песчаная грива, зажатая между болот, ощетинилась мелколесьем. Тарко с Зарубой ставили шалаши. Приземистые, тесные, но надёжные. Чародей предупредил, что стоянка может продлиться долго, поэтому мещёрцы старались предусмотреть и скорые заморозки, и возможный снег.

Овды отправились в разведку. Сокол скрылся от дождя под низким, но плотным покровом ели и там колдовал, пытаясь прощупать митрополита. Мена присматривала возле костра за Варашем, которого плен и дорога вымотали настолько, что тот совсем перестал понимать, кто, куда и зачем его притащил.

Колдун и до плена выглядел не лучшим образом. Он злился, что Сокол вытащил его из сна, да и пробудиться толком не успел. А яма с водой, простуда, и вовсе заставили его замкнуться в себе. Вараш не поддерживал разговоров, не отвечал на вопросы. Только кряхтел иногда, поворачиваясь к огню то одним, то другим боком.

– Убить его мы не можем, – заявил Сокол, закончив изыскания.

– Почему? – удивилась Мена. – Такое решение кажется мне наиболее простым. Так сказать, дёшево и сердито.

– Само напрашивается, верно? – усмехнулся Сокол. – Однако это слишком опасно. Думаю, священник не случайно выбрал эти болота для нашей встречи. Он всё предусмотрел заранее.

– Поясни.

– Помнишь тот камень в священной роще? Тому, что пыталось вырваться из-под него, не хватило лишь самой малости. А гибель поблизости проклятого человека легко откроет путь.

– Так мы неподалёку от той деревни? – удивилась Мена. – Нет, я правда потерялась в этом вашем Великом Пугае.

– В дне пути, – подтвердил Сокол с улыбкой. – Ты могла бы заметить, когда мы пересекли ту тропу, по которой нас вёл Юкки.

– А тот, что под камнем, действительно так уж опасен?

Мена отчего-то сразу определила подземную силу как «он», хотя оснований к тому не было никаких. Сокол не стал поправлять.

– Мститель – щенок по сравнению с ним, – сказал чародей. – Того хотя бы можно было понять, а поняв – найти средство. Этот же людям чужд совершенно. Он, скорее всего и не ведает, что есть такие на свете. Выберется и начнёт изводить расплодившихся вредителей.

– Или не обратит на нас никакого внимания, – предположила Мена.

– Может, и так. Но мы же не станем будить его и смотреть, что получится, дабы потешить своё любопытство?

– Но что в таком случае делать нам? С какого конца ухватиться?

– Попытаемся прочесть проклятие на расстоянии. Лучше всего, конечно, было бы смотаться в Константинополь и выпытать подробности из того, кто наложил чары. Но лишнего времени мы не имеем. Значит, будем действовать на ощупь.

Мена вздохнула. Огрызок суши Сокол подбирал с тем расчётом, чтобы оказаться поблизости от логова митрополита, но при этом быть отделённым от него непроходимыми топями. Присутствие священника и его подручного колдуна здесь ощущалось всеми, исключая разве Зарубу с Тарко. Но одно дело чувствовать, и совсем иное разгадать чужую ворожбу.

– Было бы полезно привести в себя старика, – Мена кивнула на Вараша.

– Угу. Но им займёмся чуть позже, – как уже замечала ведунья, её товарищ не умел размышлять разом над несколькими мыслями. – Я тут прикинул, что нужно для чар, однако, боюсь, всего на болотах нам не сыскать. Надо будет послать кого-нибудь в ближайший город.

– Можно сходить в ту деревню, раз уж она рядом, – предложила Мена. – Ты помог им спасти кереметь, они не откажут.

– Пожалуй.

Вернулись из разведки овды.

– Нам не удалось подойти достаточно близко, – доложила Эрвела. – Всё кругом насыщено охранными чарами. Правда, они поставлены на людей и только поэтому мы не подняли шум. Но взглянуть на священника не получится и у нас.

– Впервые жалею, что нет под рукой вурдов, – произнёс чародей. – Они сумели бы подобраться поближе.

– Пожалуй, тут могут помочь не только вурды, – подумала Мена вслух.

***

– Он здесь, – доложил Ледар Алексию.

– Где именно? – священник был доволен, что не ошибся.

– Трудно сказать, – колдун поёжился. – Где-то поблизости. И он не один. Там их четверо, способных ворожить, да ещё старик, которого мне удалось погрузить некогда в дрёму, но кто знает, надолго ли.

– Не трусь, – бросил Алексий. – Ты справишься.

– Конечно, – Ледар поморщился. – Плёвое дело, четверых-то завалить.

– Мы поможем тебе.

– Ага, – в голосе колдуна уверенности не прибавилось.

Махнув рукой, он ушёл под навес.

***

К вечеру распогодилось. Тучи отступили, оставив звёзды тлеть над болотами. Старики уснули возле костра, не желая лезть в духоту шалашей. Мене в эту ночь выпало сторожить.

Когда перед Соколом возникла кожистая тварь, девушка разозлилась не на шутку – сколько же можно?

На сей раз она не стала тихонько подслушивать разговор, а сообразив, откуда ветер дует, тотчас, пока Сокол не впустил в себя чужака, бросилась к Варашу и принялась что есть силы его тормошить.

– А ну, не спи старик! – процедила Мена сквозь зубы. – Вставай!

Тот и не думал просыпаться. Девушка прислонила ладонь к его груди. Сердце билось лениво, пропуская два удара из трёх. Тварь, поблескивая жиром в свете костра, бросила на ведунью злобный взгляд.

– Уймись, – крикнула Мена и запустила в уродца шишкой.

Тварь увернулась, но шишка задела чародея. Тот, замычав во сне, принялся ворочаться. Поняв, что Сокол остался пока самим собой, Мена стала швырять в него шишки одну за другой.

Удара в лоб чародей не стерпел, проснулся, а уродец, шипя какие-то проклятия, бросился прочь. На шум выбрались из шалаша овды. Тарко даже успел выстрелить в спину удирающей твари, но то ли промахнулся, то ли выродку стрела не причинила ущерба.

– Кто это был? – спросил Тарко, когда улеглась суматоха.

– Порождение снов этого вот старикана, – ответила Мена, продолжая попытки пробудить Вараша.

Сокол всё понял. Достав последний листик путевого креста, принялся его разминать.

На душе потяжелело. Видимо, он поспешил праздновать освобождение от навязанного обычаем долга. Вараш отнюдь не расстался с желанием покинуть мир. Что будет, когда всё закончится, и колдуна оставят в покое? Он, конечно же, сразу найдёт уголок, где можно прикорнуть. Так что теперь, Соколу всю оставшуюся жизнь присматривать за стариком?

На рассвете Тарко настругал веточек, чтобы обозначать в топях проход, и отправился в деревню. Сокол до утра втолковывал юноше, что нужно принести, и как представить их дело местному карту.

***

Пока Тарко ходил, Мена приручила с полдюжины разных зверьков. Рысь она сразу отправила наблюдать за врагами, а животных помельче придержала для ворожбы Сокола. Тот, получив всё необходимое, затеял обширные опыты и привлёк к делу всех, даже не имеющих колдовских способностей Тарко с Зарубой. Их он попросил соорудить навес на отшибе и теперь сидел под ним, в который раз проверяя добытые свёртки и коробочки, пока Мена раздувала угли.

– Сколько твоей белке нужно, чтобы добраться до священника? – спросил он.

– Ой, да четверти часа за глаза хватит.

– Она должна будет съесть что-нибудь с его стола, а потом затаиться где-нибудь под крышей, – напомнил Сокол. – А ещё лучше, если он сам её угостит.

Мена кивнула. Все мелочи они обговорили уже раз сорок, чародей попросту боялся начать.

– Отпущу, как только подашь знак, – подтвердила она для пущего успокоения товарища.

Тот, вздохнув, взялся за дело.

Отмерив воды, поставил на угли котелок. Когда вода нагрелась, опустил цветками вниз связку сушёной травы. Трижды прочитал заговор, не столько волшебный, сколько позволяющий выдержать нужное время. С последним словом резко вытащил пучок из котелка и отложил в сторону. Теперь настала пора подлинных чар.

Бормоча заклятья, Сокол добавлял в отвар то ржавчину, то сажу, то ещё какие-то порошки. Всё это тщательно перетирал пальцами, добиваясь полного растворения, и для верности постоянно помешивал варево рябиновой веточкой.

В ходе работы его руки приобрели тёмно-бурую окраску. В котелке плескались настоящие чернила, хоть сейчас садись за летопись. Мена с неудовольствием вдруг подумала, что чародей сцапал самый новый и чистый из их котелков; что посуду уже не отмыть, и стоит проследить, как бы кто-нибудь по ошибке не взялся готовить в ней похлёбку.

Дав девушке знак, чародей осторожно слил чернила в бело-глиняную плоскую миску и накрыл другой. Тем временем Мена выпустила белку. Та взметнулась на дерево и, глянув оттуда на ведунью, скрылась.

– Теперь остаётся лишь ждать, – тихо сказал чародей, плавно вставая и словно крадучись покидая навес. – Всё должно получиться. Главное – не топать рядом с варевом, не орать, а лучше вообще не заходить на эту сторону острова.

Эрвела с сестрой весь день готовили собственные чары. Колдовства овд Сокол не понимал, но рассудил так, что разные способы при сложении итогов дадут более или менее верное представление о напасти.

Насторожив чары, овды как и Сокол ожидали, когда проклятие проявит себя. Просто так его уловить невозможно.

***

На землю скользнула рысь. Мена пошепталась с кошкой, почёсывая ей загривок, и отпустила поохотиться. Животному нужно было порой и кушать.

– По утрам священник покидает остров, – доложила она.

– Зачем? – удивились все.

– Собирает ягоды, грибы.

– Далеко он отходит? – спросил Сокол.

– Не дальше охранных заклятий. Но…

– Но?

– Стрелой достать, думаю, можно.

– Нет, – возразил чародей. – Убивать его нельзя. Проклятие…

– Ты, Сокол, чего? – уставилась на него Мена. – Совсем нюх потерял? Во-первых, и возможность убить лишней не будет. На крайний, так сказать, случай. А во-вторых, необязательно убивать. Можно подранить, или зачаровать стрелу так, чтобы у него малость разум помутился. Тут есть, над чем подумать.

Глава XLIX. Белка

Крот на полушаге вздрогнул и, не попав ногой в след товарища, свалился с кочки в болото. Тина разошлась, приглашая жертву в объятия. Крот вскрикнул больше от страха, чем от опасности. Здесь было мелко и не слишком топко.

Косой помог ему выбраться, заботливо снял с плеча какую-то водоросль. Пожалуй, даже слишком заботливо – судя по виду, он едва сдерживался, чтобы не заржать.

– Чёртовы глаза, они наблюдали за мной… – начал оправдываться Крот, очищая штаны от грязи.

– Тебе опять примерещилось, – усмехнулся приятель.

Всей Москве была известна подслеповатость Крота. Он и прозвище получил по этой причине.

– Да вот те крест, – не сдавался тот. – Я и прошлой ночью их заметил, когда у костра сторожил. Но тогда не стал никому говорить – мало ли вокруг странного. А сейчас почувствовал, что не просто себе глаза. Они наблюдают!

– Брось, – махнул Косой. – Ледар всё вокруг опутал таким колдовством, что и блоха не проскочит.

– Но я видел… почувствовал…

– Ну, если так уверен, сообщи хозяину, – поразмыслив, предложил Косой и едва слышно добавил: – Где глаза, там и зубы.

Выслушав воина Алексий вернулся в хижину. Новость следовало хорошенько обдумать. Крот, конечно, мог и напутать, но отмахиваться совсем от его слов, значило бы совершить оплошность.

Алексий уселся на лавку. Уловив движение, поднял взгляд. На другом конце убогого стола сидела белка. Она была рыжей, хотя местами через летнюю шерсть уже проступал зимний волос.

– Глаза, – сказал ей священник. – Что ты можешь сказать мне о них?

Обычно он не размышлял вслух, опасаясь измены или болтливости слуг, но теперь под рукой оказался слушатель, который не способен предать. Правда, и поддержать разговор такой гость не умел.

– Ну что, хочешь орешка? – спросил священник белку.

Та словно поняв его, подобралась поближе.

– Вижу, что хочешь. На вот тебе.

Положив орешек на столешницу, он убрал руку. Зверёк шустро схватил гостинец и вернулся на край стола.

В случайно забегающих погостить белок Алексий не верил. Но ведь белка не способна предать? Даже если её приручил враг. Никакие чары не заставят зверей наушничать. Просто потому, что те не понимают людскую речь. Лишь некоторые птицы способны запомнить слово-другое, но и они вряд ли передадут суть. Правда, ходят слухи, будто лесные девы умеют разговорить лошадей и узнают от животных немало любопытных подробностей об их хозяевах. Но лошадь в болота не затащить.

А вот наблюдение – дело другое. Тут и крохотной мышке найдётся дело. Он как-то упустил такую возможность… Ледар-то расставил сторожевые заклятья против людей. Следует поостеречься.

Он протянул ещё один орех, но руки теперь не убрал. Белка, немного подумав, решилась цапнуть гостинец с ладони.

Алексий вышел из хижины и подозвал воинов.

– Возможно, глаза Кроту не привиделись, – объявил он. – Всем следует быть осторожными, а мне больше не стоит ходить на болота. С завтрашнего дня я буду покупать пищу у вас.

– Покупать? – удивился Крот.

– Да. И поверь, я буду давать настоящую цену.

***

Белка спустилась по стволу засохшей берёзы. Поискав среди людей Мену, забралась к ней на руки и успокоилась. Девушка погладила зверька. И просияла.

– Он кормил её с рук. Вот это удача!

– Что ж, наконец-то мы продвинемся хоть немного, – пробормотал Сокол и побрёл к навесу.

Эрвела и Лэсти спустились к болоту. Где-то там, среди топей, они укрыли своё волшебство.

Мена же занялась зверьком. Белка больше не выглядела смирной. Она мелко дрожала в руках, словно была чем-то насмерть перепугана. Девушка попыталась успокоить помощницу, но сердечко билось всё чаще.

– Что с тобой? – задавая вопрос, Мена уже знала ответ.

Одолеть странную хворь ей не по силам. В ожидании, пока овды и Сокол разберутся с чарами, она погрузила зверька в сон.

Стараясь не дышать, Сокол склонился над миской. Главное сейчас было не потревожить осадок. Малейшая неловкость, случайный толчок или упавший мусор, и все хлопоты грозили обернуться прахом.

Но прежде, чем рассмотреть осадок, предстояло удалить из миски лишнюю жидкость. Как это сделать, не прикасаясь к посуде? Надёжней всего было бы выпарить влагу на солнце. Но времени не было, как, впрочем, и солнца. Пришлось действовать мудрёней.

Едва касаясь поверхности, Сокол макнул в чернила кусок сухого мха. Не слишком сухого, иначе, жадно впитывая раствор, он устроит в миске настоящую бурю. Мох был полусухим и поглощал жидкость без спешки.

Сокол отбросил комочек, достал другой. Чернила понемногу убывали. Самым сложным оказалось собрать подонки, нельзя было даже коснуться осадка. Сокол справился с этим.

На белом дне проступили узоры. Три оттенка тёмно-бурого цвета. Три сплетённых рисунка, едва отличимых друг от друга. Три ответа на три вопроса. Правда у Сокола вопросов накопилось больше дюжины.

Ответы давали кое-какой след. Скудные сведения о проклятии и колдуне, который его наложил. Но они не давали ключа. Его ещё предстояло найти. Возможно, овдам удалось узнать больше.

Они собрались возле костра, чтобы обменяться сведениями и подумать, что можно выудить из них полезного. Мена поглаживала уснувшего зверька. Лэсти потирала виски – её голова раскалывалась после ворожбы. Эрвела перенесла чары лучше.

– Бресал Изгнанник, – объявил Сокол. – Так его называют теперь. Но подлинное имя забыто всеми, включая и его самого. Провидец, или скорее сказитель из Тары, древней столицы пяти королевств, страны Эриу, что лежит на западной кромке мира. Занятно…

В своё время Сокол исходил немало стран. Среди тех, которые особенно манили его загадками, был и этот далёкий остров.

– От знающих людей я слышал такой рассказ. Много веков назад тамошние карты – друиды, встретив упорство проповедников Христа, собрались на совет и затеяли прочесть будущее. Увиденное в мареве чар их не обрадовало. Они поняли, что новая вера рано или поздно одержит верх над древним знанием. Друидам оставалось выступить против чужаков и потерпеть поражение. Но они поступили иначе. Сговорились и пошли на хитрость. Собственными руками возвели на месте святилищ монастыри, своими устами провозгласили древних богов новыми святыми, а сами стали прислуживать церкви Христа, укрыв сокровенные знания в тайниках памяти.

Мена не удержалась от усмешки. Встретив недоумённые взгляды товарищей, пояснила:

– Я представила на миг, как знакомые карты и колдуны строят монастыри, храмы и надевают рясы. Вармалей в сане епископа и Не-с-Той-Ноги в облачении игуменьи – это нечто! Ну а тебе, Сокол, прямая дорога в митрополиты. То-то Алексий закусит удила…

Общий смех вышел каким-то смятым, похожим на поминальное веселье. Сокол продолжил:

– Итак, друиды прикрылись сутаной и, запретив записывать древнее знание, передавали его только избранным. Видимо, время от времени среди последователей находились недовольные подобным приспособленчеством. Их изгоняли, лишая частично памяти. Судя по прозвищу, Бресал мог быть одним из них.

Сокол замолчал. Жаль, что он так и не добрался тогда до Ирландии, не выудил у тайных друидов хотя бы толику древних знаний.

– Мне удалось прочесть проклятие, – признал он. – Язык чужой. По сути, я перенял заговор на слух. Мощное оружие. Пожалуй, я смог бы применить его хоть сейчас. Но применить, лишь слепо повторяя Бресала. Природа волшбы осталась неведома, а значит, и разрушить проклятие мне не по силам.

– Камень, – тихо произнесла Лэсти, всё ещё усмиряя головную боль.

– Камень? – нахмурился Сокол.

– В их древнем городе будто бы лежал священный камень, откуда черпали силу жрецы.

– Тара давно разрушена, – заметила Эрвела. – Мы не сможем найти концов. К сожалению, в той стране мало лошадей, а те, что есть, редко покидают остров. До нас доходили только обрывки разговоров. Не больше.

– Камень… – задумался Сокол. – Ох уж мне эти волшебные валуны. Здесь тоже лежит один. Он может быть как-то связан с тем?

– Возможно. Одно из преданий гласит, будто предки ирландцев пришли откуда-то отсюда. Только это нам ничего не даёт.

– Камень, думаю, ложный след, – решил Сокол. – У всякого народа полным-полно преданий о волшебных камнях. Мы будем гадать целую вечность.

Он взглянул на Вараша.

– Что скажешь, старик?

Не ответив, тот повернулся к нему спиной.

– Оставь его в покое, – посоветовала Мена.

– Чёрта с два! – разозлился Сокол. – Старый хрыч многое знает и может помочь. Но упёрся как баран… обиделся, ишь ты…

– Как я понимаю, других средств защиты, кроме как избегать священника, мы не нашли, – подытожила Мена. – Ещё вопрос. Как помочь тем, кто уже попал под проклятие?

Овды покачали головами. Сокол кивнул на зверька.

– Попробуем расспросить твою белку.

Глава L. Пробуждение

Белка подохла на следующий день. Совместных усилий Мены, Сокола и овд не хватило, чтобы спасти зверька, они лишь продлили мучения.

Но маленькая помощница смогла послужить им и мёртвой.

Вчетвером они склонились над окоченевшим трупиком, подытоживая опыты.

– Проклятие поразило кровь, – сказала Лэсти. – Это единственное, что не вызывает сомнений. Остальное – только догадки.

– Кровь. Что это нам даёт? – задумался Сокол.

– Ну, кое-что… скажем, на нежить оно не подействует.

– Осталось придумать, как обернуться нежитью.

– Есть же способы удалить яд из крови человека, – сказала Мена. – Возможно, мы сумеем помочь князьям и прочим, кого это коснулось.

Они стали вспоминать травы и заклятья, что позволяли одолеть подобный недуг.

Неожиданно за их спинами возник Вараш. Он подошёл бесшумно, заставив всех вздрогнуть. Пользуясь замешательством, взял мёртвого зверька в руки и некоторое время молчал, словно прислушиваясь… Лицо старика выглядело помятым, зато глаза наполнились жизнью.

– Что её погубило? – спросил он.

Сокол был ошарашен. В голосе Вараша прозвучала давно забытая властность. От стариковского ворчания, если считать таковым прежние невнятные звуки, не осталось и тени.

– Человек, на которого наложили проклятие, покормил белку с руки, – ответила Мена. – Мы пытаемся выяснить кое-какие мелочи.

– Что за человек? Что за проклятие? Кто его наложил? Какова ваша корысть во всём этом деле?

Вопросы рванули из Вараша сворой голодных волков, завидевших тучные стада без единого пастуха поблизости. Мена с Соколом едва успевали отвечать. Старик преобразился. Он впитывал сведения жадно. Так засохшая степь поглощает дождевую воду.

Затем Вараш попросил тишины. Сел в сторонке и, всё ещё держа зверька, углубился в мысли.

– Кажется, одной головной болью у тебя меньше, – шепнула Соколу Мена.

– Как бы вместо неё не появилась другая, – ответил тот. – Нет, но каков старик!

– Белку вы погубили зря, – заявил Вараш. – Её смерть не позволит отыскать средство. Возможно, такового нет вовсе.

Он задумался.

– Но скажи мне, Сокол. Здесь ведь есть ещё одна сторона?

– Ещё?

– Камень, что лежит на древней поляне, закрывая выход в наш мир чему-то неведомому. Вот что меня по-настоящему беспокоит.

Чародей отмахнулся.

– Пока священник жив, древняя сила не может освободиться. А мы как раз и ищем иного способа покончить с проклятием.

– Не скажи… – протянул тот. – Жизнь попа связанна с сохранностью печати, это верно. Но почему ты сделал вывод, будто это единственное условие?

– Да не делал я никаких выводов, – буркнул Сокол. – Камень этот дурацкий… Мне что, своих забот мало?

– Твоих забот? – уцепился Вараш, словно только и дожидался повода для ссоры. – Ты влез в войну русских княжеств. Встал на одну из сторон их усобицы. Спрашивается, зачем? Зачем погнался за каким-то попом, который изводит чужих князей? Он что, угрожает твоему народу? Нет же. Священник покуда не посягал на наши моленья.

– Что ты мелешь? – возмутился Сокол. – За кем я погнался? Ради чего я вообще сорвался из дома? Не ты ли собрался чуток отдохнуть и взвалить на меня свои заботы? А потом, через тебя мы угодили в плен…

– Ты прекрасно знаешь, кто за этим стоял. Московский колдун плёл силки на тебя, потому что ты совал нос в чужие дела.

Чародеи ругались, как барышники на торгу. Сокол покраснел. Вараш потрясал мёртвым зверьком, словно вычерчивая в воздухе пушистым хвостиком руны гнева. Зарубу и Мену это забавляло. Овды пытались выловить из спора что-то полезное, Тарко хмурился.

Вараш остыл первым. Перевёл дух.

– Ладно, – сказал он. – Я помогу разобраться с этой бедой, но следует помнить, у нас за спиной опасность куда серьёзней. Тот, что под камнем, вот кто опасен. Он способен смести и тех, и других без разбора.

– Каким образом ты сможешь помочь? – спросила Мена.

– Здесь нет ничего сложного. Вам следовало немного подумать головой, прежде чем совать её в петлю. Вы просто-напросто неправильно поставили задачу и пытались найти решение, которого не существует.

– Неправильно поставили задачу? – переспросил Сокол.

– Именно, – Вараш ухмыльнулся. – Какого беса вам вздумалось снимать со священника порчу? Вы кто, добрые рыцари-врачеватели? Это его беда, не ваша. Ему и голову ломать.

– Но как его ещё остановить? Убивать-то нельзя. А отпусти его восвояси, он может погубить ещё уйму народа.

– Ничего-то он теперь не может. Его проклятие больше не тайна. А значит, ни один здравомыслящий князь попросту не допустит его близко к себе. Теперь проклятие мешает больше ему, чем его врагам. Так что, повторюсь, это его забота, а вовсе не ваша. Это ему теперь сложно вернуться к друзьям и делам…

– Князья, допустим, запрутся, но обычные люди-то чем виноваты. Ты что, предлагаешь оставить его в покое? Позволить ему разгуливать?

– Я же сказал, что помогу, – усмехнулся Вараш. – Вовсе не обязательно надрывать пуп, очищая священника от скверны. И убивать его не нужно. Достаточно упрятать подальше от людей.

Старик обвёл всех взглядом, ожидая вопросов. Однако таковых не последовало, и ему пришлось пояснить самому.

– Вот что мы сделаем. Выкрадем его, погрузим в сон, перетащим к моей пещере, затолкаем внутрь и обвалим вход. Пару столетий спокойствия это обеспечит.

Сокол, наконец, унялся. Решение Вараша показалось простым и очевидным. Ну, не слишком простым, конечно, но вполне осуществимым.

– Если всё так просто, то, утащив митрополита подальше от болот, мы спокойно сможем его прирезать. Чего довольствоваться жалкой парой веков?

Чародей сказал это с таким видом, будто рассчитывал прожить самое малое вдвое больше. Вараш нахмурился.

– Если бы вы поступили так сразу, как только пришли на болота, наверное. Но священник почувствовал камень и нашёл возможность подстраховаться. За последние дни его связь с тем, кто под камнем, сильно упрочилась. Теперь, боюсь, его смерть даже вдали отсюда нарушит печать.

Старик помолчал. Огляделся.

– Погода… – пробормотал он.

– Что погода? – по привычке заспорил Сокол. – Хорошая стоит погода, тёплая. Разве что дождь льёт.

– Да. Дождь, – Вараш поднял палец. – А должен идти снег. И болотам давно пора уже льдом покрыться. Вы тут ни чёрта не замечаете со своим священным походом.

– Думаешь, погода связана с камнем? – спросила Эрвела.

– А с чем ещё-то? – удивился Вараш подобной наивности. – Да в прошлом году в эту пору уже сугробы по пояс лежали, а иные озёра до дна промёрзли.

– Брось, – сказал Сокол. – Что толку той твари в погоде? Если только из мёрзлой земли трудней выбираться.

Вараш вдруг резко повернулся к нему.

– А кстати, где ты нарвал путевой крест, которым пичкал меня, вызывая бессонницу?

– На камне и сорвал… – чародей смутился, потом задумался.

– Н-да… – протянул колдун. – Мыслители из вас ещё те.

– Но-но! – чародей вновь завёлся. – Мы тоже не сиднем сидели, пока из тебя труха на дорогу сыпалась.

Эрвела кашлянула.

– Хорошо, – Сокол вернулся к разговору. – Изловим, допустим, священника. А как быть с теми, кто уже попал под раздачу?

– Знаешь что… – на сей раз возмутился Вараш. – Я вовсе не собираюсь утирать за тобой сопли. Сколько раз говорить – дела русских князей меня не волнуют. Хочешь их спасать – спасай, но меня не впутывай. Достаточно того, что я помогу вам избавиться от попа.

– Ладно, ладно, – окончательно сдался Сокол. – Берись за дело, старик.

Люди и овды разошлись по шалашам. Мена с Соколом присели к костру.

– Побаиваешься старичка? – спросила девушка.

– С чего ты взяла? – удивился чародей.

– Так. Подметила, – улыбнулась она. – Обычно ты хамишь только тем, кто сильнее тебя.

***

В последующие несколько дней и ночей мещёрцы превратились в сторонних наблюдателей и слепых исполнителей. Вожжи ухватил Вараш. Он взялся за дело всерьёз. Тени мёртвых метались, как вестовые во время великой битвы. Защита Ледара трещала по швам. Московский колдун не справлялся с напором очнувшегося от сна Кугурака. А тот, помня вину Ледара во всём этом деле, особенно злобствовал. Духи изводили колдуна и днём и ночью. Они являлись, к нему приняв образы давно умерших людей. Тех, кого он сгубил когда-то сам и тех, кого не защитил, имея такую возможность.

Алексий был вне себя от ярости. Замыслы осыпались, как осенние листья. Монахи терпеливо сносили его раздражение, а Ледар и бывшие вельяминовцы старались не попадаться митрополиту на глаза.

О смятении в стане противника на песчаной гриве только догадывались. Но Вараш вполне доверял докладам мрачных приспешников.

– Видишь, какие возможности ты упустил, отказавшись занять моё место? – подначивал он Сокола.

– Вижу, – бурчал тот. – Но лучше уж я здесь, с краешка посижу.

***

Прежде чем пойти на решающий приступ, Вараш целый день бродил по болотам, а затем весь вечер плёл венок из собранной травы.

– Надеешься набросить его на Алексия? – спросил Сокол.

– Это не для попа, – ответил колдун.

Чародей встревожился. Некоторые из вплетённых в венок цветочков были ему знакомы. Такие способны преодолеть силу путевого креста, а значит…

– Что, страшно? – ухмыльнулся Вараш, убирая плетение в сумку. – Не бойся. Это и не для меня.

Пояснять что-либо он не стал. Хлопнул трижды в ладоши, призывая верных помощников.

Заслушивая отчёты теней, призраков, какой-то проникающей сквозь стены гнили, Вараш становился всё более уверен в себе. Он расчистил песок, и после каждого доклада рисовал на нём какой-либо значок.

– Нынешней ночью они спать не будут, – сообщил Вараш товарищам. – Ну, а завтра с утра предпримем решающий бросок. Умлюж!

Чародей собрался уже переспросить значение последнего слова, как перед стариком появилась та самая кожисто-жирная тварь, что наводила ужас на Мену, являясь к Соколу по ночам.

– Ага. Твой приятель? – ехидно заметил чародей. – Дам тебе совет. В следующий раз, когда задумаешь уйти на покой, присылай преемнику кого-нибудь менее уродливого.

Вараш пропустил укол мимо ушей.

– Умлюж, отправишься на тот островок. Твоя задача занять колдуна, пока мы будем выслеживать его хозяина. Вымотай его так, чтобы он мог думать только о ломоте в теле.

Уродец хрюкнул и скрылся в болотах.

Глава LI. Латинский квартал

Константинополь. Ноябрь 6862 года

Дело куда дольше дожидалось очереди, чем рассматривалось. Логофет решил его в пользу мещёрцев, не потратив на слушания и четверти часа. Мелкий вопрос среди сотни подобных, был доложен чиновниками под нужным углом, и логофет тут же утвердил заранее подготовленное решение. Уже через час Драган явился к кораблю, размахивая точно знаменем победы грамотой со свинцовой печатью.

По случаю окончания тяжбы, мещёрцы устроили большую пирушку. Дабы не оставлять без присмотра ценный груз, собрались прямо на берегу возле портовых складов. На костре жарили барана и птицу. Принесли вино для людей, и пива для вурдов. Пригласили выпить за успех дела и портовых служащих, и воинов вместе с десятником. За время вынужденной стоянки сдружились со всеми, а многих знали по именам.

Пришёл и Скоморох. Он выглядел мрачным, но от кружки вина не отказался. Пил он мелкими, но частыми глотками, как закоренелый пьянчуга. Выпив, присел у костра рядом с Ушаном. Вурды, относящие всякое мясо кроме парного к падали, набили брюхо хлебом и пивом и теперь лежали у самого склада, довольно почёсывая животы. Драган шептался о чём-то с Рыжим. Ставрос расспрашивал Чуная о его родине. Прочие вернулись к мечтаниям.

– Завтра на торжище товар сбросим и домой! – произнёс Ондроп.

– Эх, вот когда погуляем! – поддержал его Лоч.

Рыжий с раздражением отметил, что товарищи вновь взялись за старое. Сколько раз уж говорено: Запросто продать пряности не получится. Грамота логофета касалась мёда и воска, пошлину они заплатили за мёд и за воск. Только такой товар и можно в открытую предлагать. Сговариваться о настоящем грузе следует подальше от торга, в трактире или ещё где. А из-за тяжбы они так и не нашли нужных людей.

Впрочем, праздника испортить это не могло. В сравнении с тем, что уже пришлось одолеть, дальнейшие хлопоты представлялись пустяком. Рыжий набил руку в подобных делах, да и купцы последние три недели не зря ошивались среди торгового племени. Не завтра, так через день-два всё устроится.

Изрядно выпив, попытались горланить песни. Затянули каждый на свой лад, не понимая друг друга. Кто по-гречески, кто по-мещёрски, кто по-русски. Но что за радость вразнобой петь? А потому скоро бросили это дело. Вернулись к тихим разговорам. В порту воцарилось пьяное благодушие.

Власорук с тупым любопытством наблюдал, как комар запутался в густых волосах на руке, пытаясь пробраться к коже. Оплошал комар. Дичью ошибся. Но мозгов не хватало в другом месте поживы поискать. Ближе к зиме комар пошёл квёлый.

– Вон Ромка возвращается, – заметил Быстроног. – Чего-то к земле припадает, видно, скрутило его от вина этого кислого.

– Тебе уже мерещится, – усмехнулся Власорук, задавив комара. – Рыжий вон он сидит, с мытарем имперским болтает. И вино ему хоть бы хны.

– Хна горькая, – заметил Быстроног. – А похож он на Ромку-то.

– Да кто?

– Вон, вдоль стены ползёт. Упился человек дальше некуда.

– У меня, что в глазах двоится? – нахмурился Власорук, протирая глаза тыльной стороной ладони.

– Скорее четверится. Да нет, – Быстроног вдруг стал совершенно трезв, и потянулся к ножу. – Чёрт! Сколько же их лезет?!

Бражников застали врасплох. Полтора десятка головорезов прокрались вдоль стены, и неожиданно бросились на мещёрцев.

Вурды не успели поднять тревогу. Они взметнулись, вытащив ножи, но прокричали что-то невнятное. Остальные ещё некоторое время соображали, что же случилось – драку кто затеял по пьянке или в воду свалился?

Пользуясь замешательством, нападающие ворвались в пьяное лежбище. Костёр зашипел, затрещал от упавшего на угли жирного мяса. Полыхнул на миг и густо задымил вонью.

Ставрос рванул к воротам, поднимая на ходу тревогу медвежьим своим рёвом. Но большинство его воинов пьянствовало вместе с гостями, и теперь металось среди них, только усиливая суматоху. Немногие дозорные высыпали к бойницам. Луки оказались только у двоих, однако и они не решились стрелять без приказа. Да сверху и не разглядеть было, кто свой, кто чужой. А пока десятник поднялся на стену, возле складов возникла такая мешанина, что бить прицельно стало вовсе невозможно.

– Чёртово ворьё! – заорал Рыжий, вступая в схватку.

Он бросился к складу, где хранился груз, но его перехватили и оттеснили к берегу. Туда же отступили чиновники и несколько мещёрцев. Златопузый сжимал кинжал, который был скорее украшением, нежели серьёзной угрозой, серб орудовал клинком, а северяне оказались вовсе без оружия. Кто-то полез на корабль, кто-то поднимал с земли обломки вёсел и старые доски с обшивки.

– Фрязи? – бросил Рыжий Драгану. Тот кивнул.

Нападавшие не трогали чиновников. Видимо, не желая ссориться с властью, они лишь удерживали толстого грека, юркого серба и всех, кто оказался подле них, в стороне от складов. С остальными не церемонились. Рыжий видел, как повалили на землю вурдов, ножи которых не смогли помочь против длинных дубин, а пьяный шум в голове притупил сноровку.

Ставросу удалось построить полдюжины копейщиков, и они разом высыпали из ворот, разворачиваясь дугой. Десятник опоздал самую малость.

– Дромон! – крикнул сверху дозорный.

К генуэзцам подошло подкрепление. Отвлечённые стычкой стражники заметили его слишком поздно. Корабль уткнулся в берег, и с него попрыгали люди. Много людей. Рыжий насчитал полсотни. Прикрываясь щитами, они перебежками двинулись к складским постройкам. Лучники ударили со стен, но щиты не пробили.

Превосходство опять оказалось на стороне латинян. Мещёрцы, кто ещё устоял на ногах, частью отступили к воротам, частью к ладье, а налётчики принялись сбивать замок с дверей склада. Они не тратили время на поиски, явно зная заранее, где искать.

Склады – не частная лавочка. Тут уже попахивало государственным преступлением. Ставрос рыкнул, призывая воинов. Копейщики понемногу стали надвигаться, тесня генуэзцев обратно к берегу. Но было уже слишком поздно. Передавая из рук в руки, корчаги ловко погрузили на корабль, и тот сразу же отошёл. Те же из латинян, что остались на суше стали отступать вдоль стены.

– Стоять! – осадил Ставрос копейщиков, которые бросились было в погоню. – С куртины не уходить!

– Я прослежу за ними, – крикнул серб Рыжему и скрылся в воротах.

– Если в Галату они ушли, то конец сказке… – произнёс, отдуваясь, Златопузый. – Там их не достать ни судом, ни ответным набегом. Там они считай дома.

Рыжий ругался, на чём стоит свет. Купцы растеряно обозревали побоище. Ставрос ходил хмурый, рявкая на подчинённых. Он ожидал неизбежной выволочки от начальства за очередную тревогу.

Скоротечная сшибка обошлась без жертв. Убитых не было ни с той, ни с другой стороны. Собственных раненных латиняне, видимо, уволокли, мещёрские остались лежать на земле. Вурдов изрядно помяли, но волосатых приятелей оказалось не так-то просто выбить из строя.

– Вот же похмелье какое образовалось, – Быстроног сжимал руками гудящую голову.

Власорук постанывал рядом. Больше других, как всегда, получил Лоч. Ему вновь сломали руку и пробили голову.

Ушан принёс с корабля сумку с лекарскими припасами. Помогая раненным, он ворчал, что в суматохе боя обронил где-то кинжал, подаренный Соколом.

Люди ещё не оправились, как к берегу подошла лодка. Из неё выскочил смуглый человек. Ещё пятеро остались сидеть на вёслах. Человек был безоружен, и никто не чинил ему препятствий. На генуэзца он походил мало, да и защищать мещёрцам теперь было нечего. Лишь Ушан неожиданно вздрогнул и, продолжая возиться с Лочем, следил исподлобья за гостем.

Тот подошёл к распахнутым дверям склада. Постоял задумчиво, словно принюхиваясь. Бросил взгляд на вурдов, на Ушана, на Рыжего. Так ничего и не сказав, вернулся к лодке.

– Это ещё, что за черти? – ругнулся Рыжий.

– Кто бы ни были, они опоздали, – произнёс Ушан.

***

Серб вернулся через час.

– Они перевезли ваши горшки в Генуэзский квартал, в дом магната Пелцони. Делец ещё тот. Не столько торгует, сколько разбойничает на морях и дорогах. Он-то и стоит за нападением.

– И всё это ты узнал только что? – удивился Рыжий.

– Кое о чём узнал раньше. Община судилась с вами, но Пелцони стоял за её спиной. Сейчас я лишь проверил подозрения.

– Мы сможем отбить товар?

– Не думаю, что это будет легко.

Серб задумался.

– Вот что. Обождите пока здесь. Попытаюсь связаться с друзьями. Они поддержат, если я смогу убедить их.

Он появился вновь ещё через час. Весь взмыленный, будто обежал полгорода.

– Нас поддержат. Но выступать надо прямо сейчас, потом не так-то просто будет пробиться к нужному дому. И ещё, возле ворот Неория начнётся заварушка. Если мы пойдём там, то можем увязнуть в схватке.

– Не беда, пойдём В'арварскими, – предложил Быстроног. – Самые те для нас ворота.

Рыжий только диву давался, откуда вурды так знают город, почти не бывая в нём.

– Они не В'арварские, они Варв'арские, – поправил серб. – Но, пожалуй, ты прав. Будет немного дальше, зато наверняка.

К ватаге присоединился Скоморох и оба мытаря (Златопузый удивил всех, кто знал его, как трусливого жирного борова). Своих «кондратов» Ставрос не отпустил. Его шея и так чесалась в ожидании нагоняя.

Северяне прошли военной дорогой, что вела под самой стеной, по задворкам иноземных колоний. Возле ворот Неория, они повстречали толпу в полста человек. Вооружённые чем попало, горожане полны были решимости отомстить, хотя мало кто понимал, в чём именно заключался повод.

В предводителе Скоморох узнал Трифона.

– Вот, собрал, кого успел, – сказал тот. – Мальчишек разослал по норам, чтобы сообщили остальным. Но не думаю, что народ быстро поднимется.

– Нам нужно четверть часа, чтобы выйти с другой стороны, – сказал серб.

– Лады, – кивнул Трифон и осадил готовых уже к бесчинству людей.

– Брже! Брже! – подгонял Драган, от волнения перейдя на родной язык.

Мещёрцы припустили бегом, и добрались до места даже раньше оговоренного срока.

У серба кругом были знакомые. На воротах святой Варвары десятником служил очередной его приятель, который согласился закрыть глаза на вооружённый отряд.

– Валяйте, – сказал он равнодушно и добавил с улыбкой. – Задайте им жару.

Приказав оставить ворота открытыми, десятник услал всех копейщиков на стены.

– Подождём, пока не начнут парни Трифона, – предупредил Драган.

Отряд затаился. Слышалось тяжёлое пыхтение Златопузого, шёпот вурдов и глухие стенания Ондропа. Когда от ворот Неория долетел шум начавшейся схватки, серб махнул рукой.

– Пошли!

Они ворвались на узкие улочки генуэзского квартала, как стая опытных крыс. Держа оружие наготове, не спешили пускать его в дело. Редкие прохожие разбежались, их никто не преследовал. Все молча устремились за сербом, который указывал короткий путь к дому магната.

Нападение получилось внезапным. Местная стража, годная лишь призывать к порядку пьянчуг, оказалась не в состоянии дать отпор слаженному удару. К тому же часть стражников к этому времени умчалась на другой конец городка, а те кто остался, завидев мещёрцев, позорно бежали. На ходу они поднимали тревогу, но, не успевая толком объяснить соплеменникам истоки угрозы, только усиливали воплями всеобщую суматоху.

На шум из домов выскакивали вооружённые люди. Большей частью здесь проживали не какие-то там пугливые обыватели, но люди, побывавшие в схватках: моряки, торговцы, их охранники, наёмники-кондотьеры. Однако, не ведая причин переполоха, большинство поспешило на шум к воротам Неория, остальные поначалу метались по переулкам без всякого толку.

Тем временем, мещёрцы прошли квартал без боя почти насквозь, и только возле нужного дома вышла заминка.

Его обитатели, угадав, кто стоит за тревогой, успели подготовиться. Улицу перегораживали поваленные на бок повозки. За ними укрылась около дюжины вооружённых луками латинян. Ещё пара десятков лучников затаились на крыше большого дома, который слишком уж походил на крепость, ощерившись каменными зубцами и башенками с бойницами.

Стрелы заставили мещёрцев остановиться. Доспехов ни на ком из них не оказалось и пришлось отступить за ближайшие дома.

– Проклятье! – ругнулся Рыжий, выглядывая из-за угла. – Что будем делать?

Мещёрцы тяжело дышали. Чтобы не подставляться под стрелы, они приникли к стене углового дома.

– С луками у нас четверо, – доложил Тарон. – Вряд ли они сделают здесь погоду.

– Можно попробовать обойти с боку, – предложил Скоморох, неопределённо махнув в сторону соседнего переулка.

При этом он высунулся из укрытия, и чуть было не схлопотал стрелу. Наконечник лязгнул о мостовую в пяди от его плеча.

– Там, думаю, то же самое, – Драган покачал головой.

– Эти, прянщики… – Власорук щёлкал пальцами, подбирая слово. – Приправщики… духмянщики…

– Душистики! – хохотнул Быстроног.

Затем повернулся к сербу и спросил:

– Как, говоришь, у вас пряности называют?

– Зачин, – улыбнулся Драган.

– Зачинщики, в лоб твою рать! – воскликнул вурд.

– Латиняне называют торговца пряностями кондиментарием, – заметил Драган с усмешкой. – Так же зовут и тех, кто любит попусту молоть языком.

Быстроног растянул рот до ушей, оценив подначку.

– Эти зачинщики, они же людей ждут, не вурдов… – вернулся к своим мыслям Власорук.

– Идея! – воскликнул Быстроног. – Мы с Власом пробьёмся. Напрямик! Один бросок, и будем уже под стеной.

– А дальше что? – возразил Рыжий. – Дверей вам с ходу не высадить. Тут таран нужен. А долго стоять под стеной не дадут. Перестреляют, как дичь.

Он показал на боковые бойницы выпирающих башенок.

– И через окна пролезть не получится. Они в решётках, да и высоковато будет. В рост человека сплошная стена… Крепость, чтоб её!

***

А шум со стороны ворот Неория нарастал. Сумконоши быстро разогнали стражников и двинулись в глубь квартала. Трифон знал, что делает. Его небольшого отряда вряд ли хватило бы для серьёзной схватки. Латиняне должны были вот-вот оправиться, и тогда нищему воинству мало бы не показалось. Поэтому первым делом Трифон напал на бараки и освободил гребцов. Генуэзцы до сих пор часто сажали на вёсла рабов. А поскольку в Константинополе работорговлю не жаловали, большей частью это были моряки или ордынские воины, что имели несчастье повстречаться на пути итальянских пиратов. Не мудрено, что все они спали и видели, как бы перехватить хозяевам глотки. Трифон дал им возможность исполнить месть.

Гребцы мигом похватали брошенное охраной оружие. Его на всех не хватало, и освобождённые рабы подбирали дубины, камни, всё, что попадалось под руку. Лишь малая часть людей предпочла сразу скрыться, большинство воспылало местью и хлынуло на улицы городка. Вместе с освобождёнными рабами, в квартале теперь бесчинствовало несколько сотен повстанцев.

Тем временем слух о наглом разбое генуэзцев быстро разошёлся по Константинополю. Подстрекаемая сумконошами беднота, разорённые торговцы, рыбаки поднимались повсюду и стягивались к латинским кварталам. Нападение на мещёрцев многие использовали, как удобный повод рассчитаться за собственные обиды.

Латиняне понемногу опомнились. Стали сбиваться в крупные отряды, перекрывать улицы. Тревога перекинулась и на другой берег залива. Лодки, а потом и корабли начали подвозить из Галаты подкрепление. Там плохо понимали, что за сила противостоит соплеменникам, однако действовали без промедления.

Генуэзцы попали в ловушку собственных притязаний и гордости. Они приложили столько усилий, чтобы получить полную независимость от столичных властей, что переусердствовали в этом. Их квартал, единственный из всех иноземных поселений, располагался за внешними стенами, что дало теперь людям эпарха повод не вмешиваться в беспорядки. Стражники, словно сидя на кафисме ипподрома, наблюдали за кровавым зрелищем со стен. Некоторые подначивали криками и тех и других, но большинство сразу взяло сторону смутьянов.

Воинам было на что посмотреть. Какие-то шайки носились по улицам городка, нападая на всех подряд без разбора. Освобождённые рабы находили дома бывших хозяев и мстили в первую очередь им. Всё новые и новые отряды подходили на помощь обеим сторонам. Война в квартале разгоралась.

Скоро она перекинулась и внутрь города. Народ, подошедший из трактиров, решил не утруждать себя проникновением через стену и принялся громить ни в чём не повинные кварталы Пизы и Венеции. Правильнее было бы сказать – неповинные в грабеже мещёрцев. Прочих же грехов и за их обитателями водилось изрядно.

В отличие от обособленного генуэзского квартала, внутри города нашлось много случайных прохожих, зевак, людей пришедших сюда по делам. Заражаясь всеобщей потехой, значительная их часть вливалась в ряды сумконош.

Стражники и теперь не спешили на помощь обывателям. Ведь на стены повстанцы не лезли, так чего ради прерывать бесплатное зрелище. А оно набирало мощь, шло на нескольких аренах сразу и воины могли выбирать, поглядывая со стены то на одну, то на другую сторону.

***

Среди лодок, приходящих из Галаты целыми стаями, одна, везущая чужестранцев, проскочила незамеченной, хотя смуглые лица её гребцов редко попадались в генуэзских отрядах.

Шестеро воинов сошли на берег. Вокруг бурлила толпа вооружённых людей, как здешних, так и подошедших на подмогу. Однако иноземцы, встав в сторонке, не присоединились к защитникам, и даже не обнажили клинков. Они разглядывали происходящее так, будто случайно попали на чужой праздник, не имея желания садиться за стол. Шестеро переглянулись. После чего один из них двинулся вперёд, распихивая взглядом людей, а пятеро его товарищей спокойно, даже с каким-то презрением, отправились следом. Подобно мрачным демонам, они молча рассекали возбуждённую толпу, и ни у кого из латинян не возникло желания заступить дорогу странному шествию.

Пройдя беспрепятственно половину квартала, равнодушно взирая на мелкие стычки, арабы неожиданно появились возле осаждаемого северянами дома магната. Рыжий узнал в них тех самых гостей, что появились в порту сразу после разбоя. Но сейчас ему было не до них. Мещёрцы как раз предприняли очередную попытку прорыва. Вурды, под прикрытием лучников в несколько мощных прыжков добрались до завала и обрушили сцепленные повозки на самих же защитников. Те отступили. Пока их соратники выцеливали с крыши наглых волосатых уродов, Ушан, Тарон и Рыжий, проскочив опасный участок, прыгнули под остатки завала. Следом побежали Драган и Златопузый. Но к этому времени латиняне уже опомнились, и в толстого грека попала стрела. Он взвизгнул, покатился по мостовой, а затем замер, лишь изредка всхлипывая от боли. Серб, будучи уже в безопасности, прикусил губу. Возвращаться на выручку было опасно. Грека нарочно не добивали, надеясь выманить из укрытия сердобольных товарищей.

Тут-то и вступили в дело арабы. Один из них грозно пропел какой-то клич, и все шестеро воинов разом вытащили клинки. Получилось красиво и звучно. Генуэзцы опешили. Их новый противник не прятался, даже не пригибался. Шестёрка смуглых демонов шагала в полный рост через площадь, презирая опасность, и угрожая вот-вот оказаться под самым домом.

Все наличные луки повернулись в их сторону. Выплюнув две дюжины стрел, они не причинили вреда арабам, зато позволили мещёрцам безбоязненно броситься вперёд.

И тут случилось страшное. Один из аравийцев, убрав клинок, вознёс руки, будто в молитве и выкрикнул что-то на своём языке. В недрах дома вдруг полыхнуло. Так мощно, что из щелей выбило мелкие камушки, а огонь обдал жаром подступающих к дому мещёрцев. Больше всех досталось вурдам. Шерсть на них задымилась и они, подпрыгивая на месте, хлопали друг по другу руками.

Рыжий на мгновение остолбенел, потом полыхнул не хуже аравийского волшебства.

– Какого чёрта! Там наш товар!

Он бросился к горящему дому, но огонь взметнулся ещё сильнее. Люди, что стояли на крыше, ломая ноги, принялись прыгать на мостовую. Те же, что скрывались внутри, видимо, задохнулись или сгорели заживо. По крайней мере, никто из них не показался на улице.

Рыжий с перекошенным лицом налетел на виновника пожара. Он что-то кричал, взывал к правосудию, грозил, проклинал. Араб взглянул на него и улыбнулся.

– Дело кончено, – сказал он по-русски.

Рыжий умолк. Гневно вздымая ноздрями, он не отводил от араба взгляд.

– Этот груз стоит куда больше, чем ты, Роман, воображаешь, – сказал «идущий по следу». – А кое-кто уже заплатил за него головой. Так что ты можешь считать себя в прибыли, так как вернёшься к семье целым и невредимым.

Ушан потянул товарища за край куртки.

– Пошли, – прошептал волхв. – С силой, что стоит за ним, тебе не сладить вовек.

Арабы, зловеще блеснув белками глаз, ушли.

– Да кто они такие? – возмутился Рыжий.

– Не знаю, – сказал Ушан. – Но и мне их не одолеть.

Помолчав, он буркнул:

– Проклятье, куда же делся кинжал?

Тарону в стычке распороли бок. Ушан заявил, что справится с этим легко. Рана грека оказалась совсем пустячной. Стрела задела ногу и причинила куда больше страха и боли, чем вреда. Когда Златопузому сообщили об этом, грек даже обиделся. Он-то уже представлял себя героем.

Остальные почти не пострадали, лишь малость поджарились во время приступа и, кашляя от едкого дыма, вытирали с глаз слёзы.

– Где Скоморох? – спросил Власорук.

Его приятель огляделся и пожал плечами.

– Только что здесь был. Пропал.

– Надо сматываться, – заявил Драган.

Рыжий рассеянно кивнул. Потеря груза его потрясла. Да и всех прочих мещёрцев тоже. Складно думать северяне сейчас не могли. Так что забота об отходе легла целиком на мытарей.

– Обратно через ворота мы вряд ли пробьёмся, – продолжил размышлять серб. – Заливом тоже не пройти. И лодку прежде захватить нужно. А это лишние хлопоты.

– Пойдём берегом, вдоль стены, – морщась от боли, предложил Златопузый. – Через Манганы. Я знаю, как там можно пролезть незаметно для стражи.

Глава LII. Взятие Царьграда

Хотя всё, из-за чего начинались столкновения, уже сгинуло в пламени, беспорядки не утихали. Мало того, всё новые и новые люди вовлекались в безумную схватку. Сражение развернулось даже в заливе. Повстанцы предприняли вылазку, и несколько вражеских кораблей обернулись кострами, осветив Золотой Рог. Зато на суше латиняне начали понемногу теснить нападавших к городской стене.

Десятники, пересытившись зрелищем, а скорее опасаясь, что птохи могут припомнить кое-какие обиды и стражникам, отправили гонцов к начальству. Как бывает в подобных обстоятельствах, того на месте не оказалось. Порученцы разбежались по городу. Сотники, поднятые с постелей любовниц, ругались, требовали подтверждения донесений, и только убедившись, что дело действительно серьёзное, отправляли доклады выше.

Ближе к полуночи весть о восстании, наконец, достигла дворца. Императора долго не решились будить. Гражданские и военные чины переругались. Первые призывали вывести на улицы войска, вторые перекладывали ответственность на эпарха и его стражу. Когда же василевса подняли с ложа, тот вдруг решил сперва помолиться. Он направился в храм, оставив чиновников растерянности.

***

Скоморох украдкой покинул порядки своих земляков, когда те бросились на приступ злосчастного дома. Он успел прошмыгнуть в город, и уже будучи в безопасности, оглядываясь за спину, видел, как к воротам подходили отряды ночной стражи. Тревога за судьбу товарищей призывала его повернуть назад. Он даже остановился на миг в раздумьях. Но, мотнув головой, продолжил путь.

В самом Константинополе было относительно спокойно. Крупных стычек здесь не велось. Обыватели попрятались по домам. Патрули отступили к Преторию, укрылись за стенами многочисленных дворцов, храмов или в башнях стены. Они ожидали подкрепления. Предоставленные сами себе сумконоши разбойничали без злобы, повинуясь больше стихийному порыву, чем гневу. Мелкие их шайки разбегались по переулкам, сея смуту криками и кое-где поджигая дома.

Скоморох размашисто шагал через город, постепенно удаляясь от заварушки. Он миновал площадь Тавра и выбрался на Месу. Сюда беспорядки пока не добрались. Латинские кварталы за его спиной полыхали заревом, а здесь, на другом краю города, по-прежнему продолжалась обычная вечерняя жизнь: народ с пьяными песнями покидал трактиры и разбредался по домам, вельможи возвращались от любовниц, чтобы успеть на супружеское ложе.

Но вот Скоморох увидел Деда с каким-то сорванцом. При помощи увесистого камня они высадили окно богатого дома и, раздув огонь, бросили внутрь несколько пылающих комков промасленного тряпья. Не успели повстанцы добежать до угла, как из дома потянулась струйка дыма. Затем полыхнул огонь. Главная улица стала быстро пустеть.

Скоморох добрался до знакомого дома с розовыми глыбами в основании и дважды стукнул кольцом. Бресал открыл сразу, словно дожидался за дверью.

– Что в городе? – спросил он, принюхиваясь к слабой ещё дымке.

– Горит город, – сказал Скоморох.

Колдун удовлетворённо кивнул.

– Заходи. Сыграем кон-другой в фидхелл.

Когда хозяин повернулся спиной, чтобы задвинуть засов, новгородец выхватил из-под плаща кинжал и вонзил колдуну под лопатку. Это был тот самый кинжал, которого хватился Ушан. Скоморох стащил его ещё в гавани, памятуя оброненные некогда Соколом слова, что это оружие ковалось против чародейского брата.

Он попал в сердце. Однако колдун умер не сразу. Успел развернуться и заглянуть убийце в глаза. Его взгляд наполнялся болью, а под самый конец озарился догадкой.

– Петра, – прошептал Бресал и умер.

***

Ночная стража взялась за работу. Несколько отрядов прошлись по улицам очищая их от повстанцев, однако большую часть войск власти направили на уничтожение очага восстания. Латинские кварталы оцепили, ворота заперли, на стены вывели полные сотни.

Трифон, почуяв, что западня вот-вот захлопнется, собрал своих парней вместе на каком-то перекрёстке. От отряда уцелело чуть больше половины. Остальные частью погибли, частью отбились, увлекшись погромами. Зато к сумконошам пристало полсотни освобождённых гребцов.

– Ну, вот что, парни, – сказал Трифон. – Слышите, на воротах трубят? Это по наши души. Стало быть, пора драпать. Но как? Через стены нам не пробиться. Вдоль берега отходить опасно – перестреляют сверху как кур. Потому остаётся одно…

Слаженного удара на порт латиняне не ожидали, считая, что повстанцы уже давно рассеялись по городку. Внушительная толпа, ведомая Трифоном, легко смяла охрану и ворвалась на причалы. Гребцы, зная толк в кораблях, указали предводителю на небольшой дромон. Его и захватили.

Бывшие рабы с невиданным до сего дня воодушевлением похватали вёсла и доказали, что зов свободы куда весомей кнута и цепей. В погоню бросилось около дюжины лодок и кораблей, но догнать беглецов не удалось никому.

Перелетев пролив как на крыльях, они высадились чуть западнее Галаты. Там, бросив корабль, скрылись в оливковых рощах и предместьях, надеясь переждать день-два, пока страсти улягутся.

***

С уходом отряда Трифона, сражение в латинских кварталах пошло на убыль. Мелкие шайки, запоздало поняв, что выходы перекрыты, прятались в ими же разграбленных дворах, бросались в воду или сдавались на милость стражи.

А тем временем, на другом конце города, возле Золотых ворот вновь прогремели трубы. Прогремели на сей раз не тревожно, но торжественно. Решив, что прибыло подкрепление из пригородов, стражники слишком поздно заметили на плащах воинов знаки опального Палеолога.

Два десятка мечников быстро захватили ворота и открыли путь всадникам. Войдя в Константинополь, конная лава устремились к Влахернам. Пехота бежала следом, а за ней неспешно скакали новые хозяева города.

Император всё ещё молился в храме. Казалось, он чувствовал приближение беды, зная, что погромы латинских кварталов не главное событие сегодняшней ночи. Вошёл патриарх. Ничего не говоря василевсу, он присоединился к молитве.

Дворец, храм и все укрепления вокруг наводнили вооружённые люди. Несколько охранников лежали порубленными, остальные попросту не успели вмешаться. Да и кому хотелось класть голову? Превратившись в зрителей, они с удивлением наблюдали, как к храму устремилась стайка монахов во главе с бывшим патриархом Каллистом. Следом за ними, сопровождаемый воинами, туда же направился Палеолог.

Горстка верных императору начальников подняла по тревоге секироносцев, но те застали в крепости уже нового императора. В окружении свиты и поверженных врагов Палеолог принимал клятвы на верность. Прежний правитель в монашеском одеянии смиренно стоял рядом. Патриарх Филофей молчал. Он ещё оставался владыкой, но взгляд Каллиста явно намекал на скорую отставку.

Иноземное войско не попыталось восстановить положение. Сотники устроили короткий совет и отступили. Им было всё равно. Они служили городу, стране, вере, но не какому-то человеку.

Глава LIII. Освобождение

Керженские топи. На следующий день

Несмотря на ночные ужасы, Алексий спал как младенец. Вокруг островка выла нежить, раздавались крики отгоняющих её монахов, доносились вопли колдуна и ругательства московских кметей. Священнику всё было нипочём.

Проснулся он ранним утром с ясной головой и странным ощущением лёгкости. Так бывает после длительного недуга, когда страдания становятся привычными, а потом в одну ночь болезнь вдруг уходит, оставляя такую вот лёгкость, приправленную слабостью тела.

Проклятье исчезло. Чудо свершилось.

– Ему удалось! – воскликнул Алексий, имея в виду мещёрского чародея.

Вслед за телесной невесомостью, полегчало и на душе. Да как! Он готов был вопить песни, прыгать до небес и совершать всякие глупости. Ещё бы! Он обрёл свободу.

Под навесом стонал израненный Ледар. Ночью он схватился с жуткой тварью и едва сумел её отогнать. Сомнительная победа стоила ему распоротого бока, сломанной руки и многих ссадин.

Алексий склонился над колдуном. Ему захотелось попробовать силу. Давненько он не врачевал с помощью молитвы. Проклятие ограничивало. Но теперь ничто не мешало освежить навыки.

Впрочем, пришлось поработать и руками. Раны одними молитвами не заживить.

– Они не ушли, – прохрипел пришедший в себя Ледар. – Затаились в топях и только ждут знака. Остров окружён. Нам трудно будет отбиться.

– Ничего не бойся, колдун, – улыбнулся Алексий. – Теперь я смогу внести свою лепту в борьбу.

Он вышел из-под навеса. Монахи, как только нежить к рассвету иссякла, завалились спать под открытым небом. Они так устали, что не искали укрытия. Лишь Пересвет, оставленный на страже, тупо жевал у погасшего костра вчерашнего зайца.

– Угостишь меня мясом? – спросил священник, присаживаясь рядом.

Монах побледнел. Отстранённый взгляд сменился неподдельным страхом. Несмотря на усталость, Пересвет сразу осознал, чем ему грозит подобное хлебосольство. Владыка запросто мог позабыть о проклятье, но он-то помнил. Помнил, но отказать не посмел.

Надеясь, что священник передумает, монах медлил. Он даже заглянул в глаза владыки, ожидая встретить хотя бы намёк на прозрение. И ужаснулся ещё больше. Невероятно! Тот всё прекрасно помнил, он попросил пищу намеренно. Но зачем? Испытывает его? Желает погубить?

Послушание взяло верх над страхом. Пересвет обречёно протянул кусок заячьей ноги. Алексий взял, откусил чуть-чуть и, прикрыв глаза, принялся жевать с таким видом, словно впервые почувствовал вкус мяса.

– Не волнуйся, – сказал, наконец, священник. – Тебе ничего не грозит. Проклятия больше нет. Оно снято.

Монах выдохнул с облегчением, даже не стараясь скрыть от священника пережитый страх. Он поверил Алексию. Однако впервые за недолгую службу усомнился в праведности хозяина и в правильности избранного пути.

***

– Ук умер, – сообщила утром Эрвела.

– Как ты узнала? – взметнулся Сокол. – Это Алексий до него добрался?

– Сорока на хвосте принесла, – горько усмехнулась овда. – Подробностей не знаю. Может священник, а может, и время князю пришло. Годков-то ему было много.

– А Вияна, что с ней? – озаботился Тарко.

– С княжной пока всё в порядке, – успокоила Эрвела.

Все замолчали, переживая скорбное известие.

Только Вараша чужие печали заботили мало.

– Готовы? – промычал он, разминая плечи.

Овды кивнули. Обе они уже сжимали в руках луки. Заруба и Тарко вооружились мечами. Смерть старого князя прибавила им решимости. Мена и Сокол готовились пустить в ход волшебство, как только будет выведен из игры московский колдун.

– Живым нам нужен только священник, – напомнил Вараш. – Остальных можно и не жалеть. Впрочем, решайте сами. Совесть ваша, вам её и уговаривать.

– Шутник, – буркнул Сокол.

***

– Идут, – прохрипел Ледар. – Вставайте!

Он подкрепил слова колдовством, а потому монахи сразу же проснулись, хоть и были измотаны сверх всякой меры. Они поднимались и брались за мечи.

Алексий остановил их.

– Собираемся и уходим, – заявил он. – Здесь нечего больше делать.

– Нам не прорваться, – возразил колдун.

– Ничего, – Алексий потёр скулу. – Я подкину нашим знакомцам кое-что любопытное. Это, надеюсь, займёт их на время.

Он скрылся в хижине. Монахи переглянулись. Ледар, охая и проклиная ночную тварь, поднялся на ноги.

– Чего стоите? – рыкнул он на воинов. – Сказано вам, сваливать надо!

***

– Стой! – крикнул Вараш. – Назад!

Шагнувшие уже в болотную жижу Тарко с Зарубой оглянулись.

– В чём дело? – спросил Сокол, который только собирался выступить.

– Тот, кто под камнем! Он пробуждается!

– Решил ударить нам в спину? – удивилась Мена.

– Чёртов поп растормошил его! – пояснил Вараш.

– Открыл ему путь?

– Нет, на это силёнок у священника не хватило. Но хорошего всё одно мало. Вот же змеюка, он таки держал камень за пазухой.

– Насколько я знаю Алексия, камней у него всегда достаточно, – мрачно заметил Сокол.

– Мне придётся отозвать всех хиртов.

Вараш уселся на землю и, прикрыв глаза, принялся бормотать что-то под нос.

– Десять вёрст по болотам… – начал подсчитывать Сокол. – Часа два… да ещё, чтобы заговор нужный подобрать…

– Надеешься туда успеть? – спросила Мена.

– Другого выхода нет. От теней старика мало толку. Это им не смертных перестуком костей пугать.

***

Благодаря расставленным заранее вешкам они успели. Но успели едва-едва. Измазанные грязью, выбрались на сушу, которую уже сотрясали судорожные толчки. Немного отстал лишь Вараш. Старик вернулся к жизни, но не к молодости.

Тарко и Зарубу отослали в деревню, предупредить об опасности людей, остальные направились к прежней молельной роще.

Там их встретил перепуганный до смерти Юкки. Появление могучих чародеев и лесных дев отнюдь не прибавило ему смелости.

– Что происходит? – спросил он. – Неужели я сделал что-то не так?

– Возвращайся к селянам, – ответил Сокол. – Твоей вины здесь нет.

Карт, несмотря на испуг, решил остаться. Да, он не обладал колдовской силой, но всё же поставлен был надзирать за здешними землями, а значит, имел заступничество богов. По крайней мере, ему хотелось в это верить.

Поляну было не узнать. Собственно, поляны как таковой не осталось вовсе. Деревья были повалены, земля вздыбилась так, что образовался курган куда выше тех, какие в поисках древних воинов Мена с Соколом обследовали вдоль Ветлуги. Чародей поискал взглядом камень. Тот куда-то пропал. Тогда Сокол с большой осторожностью обошёл новорожденный холм и увидел искомое под самой вершиной на северном его склоне.

Дуб и липа исчезли совсем. Даже щепок от них не осталось. Комель же, на котором некогда выкладывали жертвенную пищу, лежал целёхонек.

Овды, сплетя руки хитрым узором, взялись за дело. Сокол с Меной действовали порознь – их колдовство имело отличную природу. Карт наблюдал, хотя человеку несведущему всё происходящее могло показаться глупым розыгрышем. Волшебство редко бывает зрелищным.

Одно за другим невидимыми молниями заклинания врезались в курган. Всё внутри холма должно было быть испепелено в один миг. Но…

С тем же успехом они могли сечь травинками каменные стены. Их колдовство попросту тонуло в потоках чужой силы, не оставляя даже кругов. Им удалось отвлечь на некоторое время противника. Толчки прекратились. В ответ подкаменный обитатель швырнул в овд какими-то чарами. Лэсти упала, из носа Эрвелы хлынула кровь. Видимо, следующими на очереди были мещёрцы.

Тут-то и подоспел Вараш. Он сильно запыхался, пробираясь болотом, но на отдых не оставалось времени. Ещё набегу он выкрикнул первые слова заклинания, а закончив, метнул свою плетёнку на вершину кургана.

Едва коснувшись земли, венок потемнел. Призрачные корни извивающимися червями полезли в чрево холма.

Только теперь Сокол понял, насколько силён Кугурак. В распоряжении старика оказались силы гораздо более значимые, чем тени мёртвых. Заговор, который Вараш обрушил на курган, едва не сбил с ног Сокола, а ведь он стоял в сторонке.

Глава LIV. Вместо эпилога

– Рыба не поверит! – заверил Косой. – Нежить, колдовство, этот родник на костях… «прогуляетесь с колдуном». Хорошее же развлечение вышло.

От пережитого страха, он стал на редкость болтлив. Крот перепугался куда больше товарища. Пока они выбирались из бесконечных топей, он не проронил ни слова.

На второй день Алексий вывел отряд из болот и повернул к Оке.

– Мы ещё встретимся, чародей, – ухмыльнулся священник, злорадно глянув за спину. – Сцепились наши дорожки, ни одной ведьме не расцепить.

Ветлужские небеса запоздало обрушили в спину чужакам густой снег и холодный северный ветер.

***

На Константинополь наползала зима, но холодно не было. Северный ветер доносил лишь слабые отголоски далёких свирепых морозов. Зато море в эту пору бушевало с особой яростью. Редко кто из торговцев отваживался пускаться водным путём в ноябре. Это строго-настрого запрещалось морским уложением. Правда, нынче надзор за указами и законами в империи совсем не тот, что прежде.

Удручённые северяне поднимались на ладью под сочувственными взглядами копейщиков. Ондроп чуть не плакал. Остальные вздыхали, и даже вурды притихли. Предприятие рухнуло. Деньги потеряны. Все они стали нищими.

Рыжий и тут удивил товарищей. Ещё вчера предводитель готов был перегрызть весло от досады, а сегодня, вопреки всеобщему настроению, улыбался. Он только что переговорил с Драганом, а когда получил от серба загадочный свёрток, его улыбка стала просто пугающей.

– Свихнулся Ромка, как пить дать, – поговаривали вурды, рассаживаясь за вёсла. – Ещё бы, такая потеря… Всегда он другим носы утирал, а тут самого раздели как липку.

Ладья, отвалив от берега, направилась прочь из залива. Драган долго смотрел ей вслед. Никто из мещёрцев не оглянулся, не махнул рукой. Северяне покидали город как разбитое войско – печально, молчаливо, спеша скорее убраться от позора и неприятных воспоминаний. Копейщики давно разошлись, а серб продолжал стоять на причале и смотрел до тех пор, пока мог различать людей. Но вот корабль скрылся за изгибом стены, и Драган вернулся к воротам.

Там его ждал жеребец. Осёдланный, с набитыми сумками, он готов был отправиться в путь хоть сейчас, но серб замешкался, будто проверяя упряжь, и вспоминая, всё ли захватил. Ему отчего-то не хватало решимости.

Сзади неслышно подошёл портовый начальник.

– Ты это куда же собрался? – спросил он.

Вопрос послужил толчком к действию.

– Прощай, Златопузый, – сказал Драган, залезая в седло. – При новом императоре места мне не найдётся.

– Брось! – отмахнулся грек. – Какое ему дело до мелочи вроде нас?

– Домой съезжу, – сказал серб. – Тоска у меня открылась по краю родному. Может, и вернусь ещё, не знаю. Но только на службу не пойду больше. Больно видеть, как все кому не лень разоряют святой город… а я ничего не могу сделать. Надоело всё это…

На шум спустился десятник. Поняв, куда собрался товарищ, он встал рядом с Златопузым, но не сказал сербу ни слова.

– Збогом! – крикнул им Драган и легонько хлопнул жеребца.

Спустя четверть часа он пустил животное шагом по пустынной загородной дороге. Путь предстоял не близкий, и было время подумать. Драган не прощался с Константинополем. Он знал, что когда-нибудь вернётся сюда. Ему предстоит ещё многое сделать.

***

Комнату наполнял сумрак. Окна были занавешены плотной тканью, а светильник заставлен со всех сторон чашами и кувшинами так что больше добавлял теней чем давал света.

Петра, обложенная подушечками, сидела, поджав ноги на ложе.

Скоморох стоял посреди комнаты.

– Дурак ты, Ветерок, – говорила Петра. – Ох, какой же ты дурень.

– Я хотел как лучше, – оправдывался новгородец. – Хотел вернуть тебе способность любить.

– О да! Ты вернул мне способность любить. Вместе с тем ты вернул мне старость и болезни. Вернул морщины, седые пряди… Чёрт возьми, ты не мог хоть чуть-чуть подумать прежде чем убивать моего бывшего мужа!

Она отпила вина.

– Любить! На что мне любовь, если я становлюсь развалиной? Я полюблю, а кто полюбит меня? Ты попросту сменил одно проклятие другим. Впрочем, твоё не продлится так долго.

Он мял в руках шапку.

– Уходи, – сказала она.

Скоморох ушёл.

***

Овды и Заруба распрощались с друзьями на краю болот. Тарко попросился с ними. Он спешил в Мещёрск на выручку Вияне, которая, вполне возможно, совсем не нуждалась в его защите. Свистнув верных коней, они исчезли в лесах.

Вараш откланялся и взял путь на Ветлугу. Старик пообещал Соколу погодить с уходом на покой.

Они остались вдвоём и неспешно брели уже знакомой былинной тропой, запахнув поплотнее плащи. Северный ветер не желал униматься.

– Ты не находишь, что в большинстве одержанных тобою побед по сути твоей заслуги-то и нет? – спросила неожиданно Мена. – Мстителя мы не смогли одолеть, как ни пытались, пока вдруг не появился Блукач и не решил дело одним только словом. И здесь все наши потуги оказались напрасны. Главным-то образом Вараш подсуетился, да некая сила, что сняла со священника проклятие. А ты вроде и не при чём.

– Ну, самого-то Вараша мне удалось пробудить, – буркнул Сокол. – Говоря на чистоту, этого я и желал больше всего.

– Я что хочу сказать, – с нарочитой задумчивостью произнесла Мена. – Ты никакой не герой. Не сокрушитель твердынь, не богоборец, не заступник народный. Вообще не воин, если уж честно.

– Э-э… – Сокол смутился, не зная, что тут можно сказать.

– Это ничего, – улыбнулась Мена. – Таким ты мне нравишься больше.

Почерневшие от мокрого снега, перед ними уже появились стены Городца.

***

Ростовщик боялся всего на свете. Такая уж у него доля. Подвалы были заполнены серебром по самую крышу, и хозяину чудилось, что каждый разбойник в Суроже давно пронюхал о сокровищах и вынашивает замыслы как бы ловчее наложить на них лапу. Ни крепкий каменный дом, ни дюжина здоровых наёмников, ни уж тем более городская стража, способная только перебираться от трактира к трактиру, вымогая с хозяев дармовую выпивку, не прибавляли ростовщику спокойствия.

Московские чернецы, загружая подвалы серебром, обещали снять голову в случае утраты, но не позаботились приставить дополнительную охрану.

Поэтому прибытие монахов из Константинополя ростовщик воспринял с нескрываемым облегчением. Угостил как царей.

– Половину только возьмёте? А может всё сразу? Мочи нет сидеть на чужих богатствах…

– Это тебе испытание, – заметил один из гостей. – За промысел твой нечистый расплата.

Другой пояснил:

– Нельзя брать всё. Погода дрянная. Запросто потонуть можем. А совсем без серебра нашим нельзя.

Корабль отошёл от берега и повернул на восток.

Ондроп с Тароном лихорадочно перебирали драгоценности, подсчитывая, хватит ли их хотя бы на возмещение расходов. Вот ведь отправились на доброе дело, а закончили пошлым воровством. Нет честному купцу дороги.

– Последний раз я всех выручаю, – Рыжий стянул с себя рясу. – Больше никаких пряностей, никаких походов. Хватит! Лучше глину буду месить.

Вурды ухмылялись. Они не верили приятелю ни на грош.

***

Ухмылялся в Константинополе и Янис. Он многое бы отдал, чтобы увидеть лицо Алексия, когда тот вернётся в Москву и узнает о поставлении Романа митрополитом на Малую Русь. Вдобавок священнику доложат и о пропаже серебра, отправленного в Галату. Уж они-то с Драганом постарались помочь тому мещёрскому парню выведать кое-какие подробности.

Ничего, священник ещё примчится в Царьград. Они ещё свидятся. Ещё схлестнутся.

***

Три брата стояли у родительского гроба.

В храме было холодно. За его стенами бесновался северный ветер. Братья молчали. Тишину нарушал редкий стук молоточков. Монахи долбили камень, выводя надгробную надпись. Вырубленные слова на века сохранят память о Константине, но не смогут передать отчаяние его сыновей, его подданных и многих людей на Руси, что видели в князе надежду. Союз лишился души. Кто бы ни возглавил его теперь, он не станет полноценной заменой.

Со смертью великого князя повернула к закату эпоха.

Эпоха сопротивления, эпоха свободы.

###

Content

Сон Ястреба
Мещёрский цикл
Сергей Фомичёв

Часть Первая Северный ветер

Глава I. Город

Глава II. Игра

Глава III. Тайное братство

Глава IV. Посольский двор

Глава V. Скука

Глава VI. Серебро

Глава VII. Нимфей

Глава VIII. Патриарх

Часть Вторая Запах наживы

Глава IX. Купец

Глава X. Чародей

Глава XI. Ромка

Глава XII. Тарко

Глава XIII. Артель

Глава XIV. Поход

Глава XV. Дворец

Глава XVI. Священник

Глава XVII. Историк

Глава XVIII. Изгнанник

Часть Третья Идущий по следу

Глава XIX. Навязанный долг

Глава XX. Аравиец

Глава XXI. Колдун

Глава XXII. Бегство

Глава XXIII. Чёртова дорога

Глава XXIV. Перехватчик

Глава XXV. Застава

Глава XXVI. Генуэзская крепость

Часть Четвёртая Проклятие митрополита

Глава XXVII. Достоин!

Глава XXVIII. Погоня

Глава XXIX. Поворот

Глава XXX. Твердыня

Глава XXXI. Съезд

Глава XXXII. Переправа

Глава XXXIII. Карт

Глава XXXIV. Сказка

Глава XXXV. Выступление

Глава XXXVI. Поступь священника

Глава XXXVII. Пустое место

Глава XXXVIII. Старые раны

Глава XXXIX. Приступ

Глава XL. Константин

Часть Пятая Чёрные воды

Глава XLI. Курган

Глава XLII. Пещера Ястреба

Глава XLIII. Хлопоты

Глава XLIV. Гибель надежды

Глава XLV. Тупик

Глава XLVI. Недоброе место

Глава XLVII. Давние враги

Глава XLVIII. Противостояние

Глава XLIX. Белка

Глава L. Пробуждение

Глава LI. Латинский квартал

Глава LII. Взятие Царьграда

Глава LIII. Освобождение

Глава LIV. Вместо эпилога