Наталья Александрова

Сковорода ближнего боя

© Н. Александрова, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Мне снилось, что я каким-то образом оказалась то ли в затерянном мире, описанном Конан Дойлем, то ли в парке юрского периода из одноименного американского фильма: будто я бегу по бескрайней равнине, заросшей густой высокой травой, а за мной гонится огромный и очень злобный тираннозавр. Он уже почти догнал меня и примеривается, как бы половчее схватить своей страшной пастью, и вдруг, о чудо, прямо передо мной возникает вход в пещеру! Я бросаюсь в спасительную тьму, но тут же спотыкаюсь, скатываюсь куда-то очень глубоко – и вдруг слышу перед собой угрожающее рычание… Неужели я угодила прямиком в логово какого-то доисторического хищника? Пещерного льва или саблезубого тигра?

Я проснулась, но легче от этого мне не стало.

Прямо надо мной нависала огромная, широко распахнутая пасть, полная страшных желтоватых зубов. В первый момент я не видела ничего, кроме этих зубов, но затем разглядела маленькие глазки, горящие, как два раскаленных угля, и огромную звериную морду в крупных складках, словно вышедшую из ночного кошмара или из фильма ужасов…

Чудовищная пасть приблизилась вплотную к моему лицу, из нее раздалось то самое грозное рычание, которое я слышала во сне, – что-то среднее между звуком форсированного мотоциклетного мотора и отдаленной грозой.

Пасть распахнулась еще шире – наверное, при большом желании я целиком могла бы в ней поместиться. Из нее вывалился огромный лиловый язык…

– Бонни, сколько раз тебе говорила – не смей лизаться по утрам! Я еще толком не проснулась…

С этими словами я отпихнула локтем зубастую пасть и попробовала натянуть на себя одеяло.

Это мне, конечно, не удалось, потому что у Бонни были на мой счет совершенно другие планы. В отличие от меня он уже проснулся, был бодр и весел и теперь хотел немного повозиться и поиграть в шумные, подвижные игры.

– Сколько времени? – спросила я недовольным тоном и завертела головой в поисках будильника.

Бонни с громким лязгом захлопнул пасть, отполз от меня и выразительно покосился на этот самый будильник.

На нем было уже восемь тридцать, так что Бонни был в своем праве.

Он привык, что в половине девятого его выводят на прогулку, и не собирался менять распорядок дня. Бонни вообще очень уважает режим, можно сказать, он – раб своих привычек.

Я тяжело вздохнула и опустила ноги на пол.

Бонни радостно взвизгнул и тоже скатился с кровати, представ передо мной во всей своей красе.

Бонни – бордоский дог красивого песочного цвета.

Бордоские доги вообще очень крупные собаки, но Бонни вымахал великаном даже для своей породы. Его с трудом приняли на собачью выставку. Так, по крайней мере, говорил его прежний хозяин, Борис Алексеевич Ланский.

Именно от него я несколько месяцев назад унаследовала Бонни.

Борису и его жене Нелли нужно было срочно уехать за границу, и они наняли меня, чтобы я пару недель посидела с собакой. Из той роковой поездки они не вернулись, и мы с Бонни остались вместе навсегда. Впрочем, это совершенно другая история[1]. А сейчас мне нужно срочно отправляться с псом на прогулку, а то он уже дает мне понять, что больше ждать не в состоянии! Притворяется, конечно, но сегодня, несмотря на начало октября, стоит удивительно хорошая погода – золотая осень, поэтому Бонни можно понять. Он обожает бегать по газонам, усыпанным желтыми кленовыми листьями, его приятный песочный колер очень гармонирует с осенней гаммой.

Я торопливо натянула старые джинсы, свитер, ветровку и, зевая и потягиваясь, поплелась в коридор.

По лестнице мы сбежали в хорошем темпе, внизу Бонни даже не задержался возле статуи богини Фемиды, которую он обычно норовил описать (была у него такая странная привычка). Дом, в котором мы сейчас живем, – старый, как и многие дома на Васильевском острове, но хорошо отремонтирован, квартиры в нем дорогие, на первом этаже большой холл, выложенный плиткой, посредине – статуя Фемиды, сохранившаяся с позапрошлого века. Бонни пес не слишком хулиганский, но на Фемиду регулярно пытается поднять лапу. Никакого почтения к богине правосудия!

В этот раз я была начеку, и всего через пятнадцать минут мы уже двигались к нашему обычному месту прогулок – к зеленой зоне на берегу реки Смоленки. Это единственное место в округе, где окрестные собаки могут вволю побегать и обменяться последними новостями.

Однако мы не успели дойти до собачьей площадки, как случилось самое страшное, то, чего я всегда больше всего боялась, – на пути Бонни попалась кошка.

Самая обыкновенная полосатая помойная киса гордо и неторопливо шествовала поперек тротуара с видом по меньшей мере герцогини в изгнании. Правда, заметив Бонни, она возмущенно фыркнула и немного прибавила шагу.

Пес изо всех сил дернул поводок, я не удержала его, выпустила… и Бонни скрылся в ближайшей подворотне следом за нахальной киской!

Я схватилась за голову: бежать за бордоским догом – дело совершенно безнадежное, это под силу лишь олимпийскому чемпиону по бегу на короткие дистанции.

Оставалось только ждать, пока ему самому надоест гонка по дворам и он вернется ко мне, усталый, но довольный. Во всяком случае, так было до сих пор.

К счастью, совсем рядом на бульваре стояла удобная скамья, и я уселась на нее, подставив лицо ласковым лучам осеннего солнышка.

В конце концов, думала я, Бонни непременно вернется, а я пока немного передохну и приведу в порядок свои мысли… Давно пора серьезно подумать о дальнейшей жизни.

Однако не тут-то было. Прошло всего несколько минут, и вдруг рядом со мной на скамейку опустился мужчина с довольно неприятным лицом, в мятых темных брюках и серенькой курточке.

«Ну вот, – подумала я раздраженно. – Стоит только расслабиться, обязательно появится какой-нибудь козел и начнет вязаться! Как будто вокруг мало свободных скамеек!»

Действительно, незнакомец придвинулся ко мне и повернулся, явно намереваясь вступить в разговор.

Я, в свою очередь, приготовилась его красиво отшить.

Однако первые же его слова повергли меня в шок.

– Гражданка Селезнева? – сурово осведомился незнакомец.

– Да, – растерянно ответила я, – это я… а вы кто такой и что вам от меня нужно?

– Капитан милиции Творогов! – заявил незнакомец и предъявил мне служебное удостоверение. – А это – капитан Бахчинян! – И он показал на кого-то за моей спиной.

Я обернулась и увидела, что с другой стороны от меня на скамейку сел смуглый горбоносый брюнет в светлом плаще.

– И что же вам обоим от меня нужно?

– Вам придется пройти с нами в отделение милиции, – ответил первый капитан. – Там мы вам все объясним.

– А здесь вы не можете мне это объяснить? – упорствовала я. – И вообще, я жду Бонни…

– Что ты с ней церемонишься, Никитич? – вступил в разговор второй капитан. – Гражданка Селезнева, вам придется пройти с нами! Вы арестованы по обвинению в тяжком преступлении!

– В каком еще преступлении? – Я в полном изумлении уставилась на грубого брюнета. Все происходящее казалось мне дурацкой шуткой. Кстати, совершенно не смешной.

– В убийстве! – брякнул Бахчинян.

– В убийстве?! – ошарашенно повторила я.

Теперь это казалось не шуткой, а дурным сном. Сейчас эти два капитана исчезнут, как утренний туман, растворятся в сладковатом осеннем воздухе, и я проснусь в своей собственной постели…

– Ну, ты спешишь, Тиграныч… – недовольно проговорил первый капитан. – Во-первых, она пока не арестована, а задержана, во‑вторых, Елизавета Петровна будет недовольна, она хотела сообщить Селезневой, в чем ее обвиняют, в более подходящей обстановке…

– Один черт, – отмахнулся Бахчинян. – Она все равно будет недовольна… Короче, поехали!

Он поднялся со скамейки и рывком поднял меня.

Я поняла, что все это вовсе не шутка и уж точно не сон. В серьезности происходящего меня убедил спокойный рассудительный голос капитана Творогова.

Возле нас остановилась машина, дверцы ее распахнулись, и меня усадили на заднее сиденье.

– А как же Бонни? – пролепетала я, выглядывая в окно.

Но мне никто не ответил. И тут я весьма кстати вспомнила, что не успела рассмотреть ничего в красной книжечке, что небрежно сунул мне под нос капитан Творогов. А может, он и не капитан вовсе? И вообще не из милиции? Ведь даже СМИ предупреждают, что кругом полно преступников, выдающих себя за представителей милиции… Подошли на улице, сунули в нос какое-то удостоверение, схватили, запихнули в машину. Откуда они вообще знали, что я – это я? И куда меня сейчас везут? Может, это похищение? И как же Бонни? Он вернется, а меня нет… Сам виноват, нечего было убегать, рассердилась я.

Ехали мы недолго и вскоре остановились перед обшарпанным трехэтажным зданием блекло-розового цвета на одной из линий Васильевского острова. Меня вывели из машины, провели в дверь, далее – по узкому полутемному коридору, в котором стоял неистребимый запах масляной краски, и втолкнули в небольшой кабинет, где за широким столом, заваленным многочисленными картонными папками и блокнотами, сидела молодая женщина со светлыми, коротко стриженными волосами и глазами, холодными и прозрачными, как две льдинки.

Что ж, мои опасения насчет фальшивых милиционеров не подтвердились, меня привезли явно в кабинет следователя. Но вот хорошо это или плохо, я определить затруднялась.

– Вот, Елизавета Петровна, мы доставили подозреваемую… – проговорил капитан Творогов, подталкивая меня к столу, и я поняла по его неуверенному голосу, что он очень боится этой светловолосой мымры.

– Свободны, – процедила блондинка ледяным голосом, и обоих капитанов как ветром сдуло, мы с ней остались одни.

Блондинка, однако, меня полностью игнорировала. Она вытащила из папки толстую пачку бумаг и стала деловито их перелистывать. Я всполошилась – не на меня ли заведено такое толстое дело? Вроде бы столько преступлений и за всю жизнь не совершить. Блондинка нашла нужный лист и перечитала его, внимательно сощурившись, после чего взяла ручку и аккуратно вписала в текст одно слово. Я привалилась к двери, внезапно почувствовав себя нехорошо. С утра не позавтракала, а тут еще нервотрепка с милицией. Блондинка покосилась на меня, но ничего не сказала, аккуратно убрала бумаги в папку и раскрыла другую. Я вытянула шею и увидела, что там страниц всего ничего. Похоже, настал мой черед.

– Сразу признаетесь? – Блондинка будто мне в душу уставилась своими ледяными глазами.

– В чем? – проблеяла я, чувствуя, как от этого взгляда меня сковывает арктический холод.

– Только вот не надо этого! – Блондинка повысила голос, и он заскрежетал, как заржавленное железо на морозе. – Только не надо изображать оскорбленную невинность! Вы отлично знаете, в чем виновны! И признание вины – единственное, что может хотя бы немного смягчить вашу участь!

Я попыталась взять себя в руки. Какого черта? Почему я позволяю этой замороженной рыбе кричать на меня? Почему я так перед ней трушу? Я не чувствую за собой никакой вины…

– Ни в чем я не виновна! – огрызнулась я, придвинувшись к столу на полшага. – И до сих пор не знаю, почему меня сюда привезли! Не имею ни малейшего представления.

Блондинка опустила глаза, что-то прочитала и спросила меня прежним ледяным голосом:

– Вам знакома гражданка Кочетова?

– Первый раз слышу!.. – фыркнула я.

– Вот как? – Блондинка явно оживилась. – Значит, сознательно вводим следствие в заблуждение? Сообщаем заведомо ложную информацию? У нас имеются многочисленные свидетели того, как вы пять дней назад ссорились с упомянутой гражданкой в ресторане «Семь слонов» и угрожали ее убить!

Девица подняла на меня глаза и следила за моей реакцией, как кот следит за растерянной мышью.

– Ах, так это вы про Ольгу! – спохватилась я. – Ну да, я ее, конечно, знаю… Ольга Кочетова, еще бы мне ее не знать… Я просто фамилию забыла…

Да, действительно, еще бы мне не знать любовницу моего собственного мужа, из-за которой он вместе со своей мачехой подло выгнал меня из собственного дома! Конечно, следовало бы говорить «бывший муж», но пикантность ситуации заключается в том, что мы с ним еще не разведены, так что с этой самой Ольгой они живут, как говорили раньше, в грехе.

– Очень хорошо! – проскрипела блондинка. – Значит, память к вам понемногу возвращается! Вы уже вспомнили, что знаете гражданку Кочетову… так, может быть, заодно вспомните и то, как вы ее убили?

– Убила? – Тут я отвесила челюсть, ноги у меня подогнулись, и я шлепнулась бы на пол, если бы рядом не оказалось стула. Теперь я сидела напротив следовательши, и ее ледяные глаза оказались еще ближе ко мне.

– Я вам, кажется, пока не предлагала сесть, – процедила та. – Впрочем, раз уж сели, сидите. Итак, вы признаете, что убили гражданку Кочетову О. П.?

– Нет, конечно… – выдохнула я. – Не буду говорить, что сильно расстроена ее смертью, но не имею к этому никакого отношения… А ее точно убили?

Во всем происходящем появился хоть один светлый момент.

– Где вы были в момент убийства? – спросила блондинка, пристально следя за мной.

– А когда ее убили? – переспросила я, с трудом осознав, что последний вопрос был ловушкой.

– Вопросы здесь задаю я! – отрезала блондинка.

– Тогда и отвечать на них будете сами! – огрызнулась я.

Девица отложила ручку и сверлила меня глазами. Очевидно, таким взглядом смотрела на окружающих Снежная королева, после чего все птички и мелкие зверюшки падали к ее ногам замороженными тушками, а у мальчика Кая заледенело сердце.

Однако со мной такой номер не прошел – хоть ноги жутко замерзли и пульс замедлился, все же организм продолжал функционировать. Следовательша и сама, верно, поняла, что от моего замороженного тела ей проку не будет, поэтому первой отвела глаза.

Я увидела у нее на столе табличку с именем – Елизавета Петровна Кудеярова. Так вот о ком говорил капитан Творогов! Если уж ее даже коллеги боятся…

– Все же могу я узнать, как ее убили? – повторила я.

– Можете, – неожиданно смилостивилась Елизавета Петровна. – Только сначала скажите, знаком ли вам данный предмет?

И точно так же, как балаганный фокусник вытаскивает из шляпы самые неожиданные предметы, от скромных букетов до кур-несушек и кроликов породы «белый великан», гражданка Кудеярова вытащила из ящика стола прозрачный полиэтиленовый пакет, в котором лежала самая обычная садовая тяпка с короткой ручкой.

– Ну да, – растерянно проговорила я, – это тяпка… обыкновенный садовый инструмент…

– Именно этим, как вы выразились, обыкновенным садовым инструментом была убита гражданка Кочетова! – заявила блондинка торжествующим голосом. – Семиухов!

– Что? – переспросила я, не расслышав последнее слово.

Впрочем, я тут же поняла, что оно относилось вовсе не ко мне.

Из угла кабинета вынырнул хлипкий низкорослый мужичок, которого я до сих пор не заметила. Впрочем, мне было не до того, суровая гражданка Кудеярова настолько завладела моим вниманием, что больше ничего и никого я не замечала.

Невзрачный Семиухов безмолвно подошел ко мне, положил передо мной на стол коробку с чем-то густым и черным, завладел моей правой рукой и, по очереди вымазав в этом черном пальцы, оттиснул их на белом картонном прямоугольнике. Потом он повторил такую же операцию с левой рукой.

До меня все доходило медленно, как до жирафа, но тут я сразу поняла, что у меня берут отпечатки пальцев.

– Можете не стараться, – сказала я, подняв глаза на Елизавету Петровну. – На этой тяпке наверняка будут мои отпечатки.

Дело в том, что я узнала свою тяпку. На ее ручке была очень характерная царапина, отдаленно напоминающая букву «М». Этой самой тяпкой я собственноручно взрыхлила и перекопала каждую клумбу, каждый цветник в саду…

Вспомнив свой любимый сад, я еще больше расстроилась. Сейчас там наверняка цветут поздние георгины, астры, алеет японский клен… пора укрывать на зиму розы, а этим без меня явно никто не озаботится…

Впрочем, это давно уже не мой участок, и не мой дом, и не мой муж, и не моя жизнь, и пора бы мне с этим смириться. Тем более что сейчас у меня есть гораздо более серьезные проблемы.

– Значит, вы все же решили сознаться? – звенящим от торжества голосом спросила Кудеярова.

– Не в чем мне сознаваться, – ответила я неожиданно спокойно. – Только в том, что это моя тяпка, я ею долго пользовалась, и на ней наверняка есть мои отпечатки…

– Так вот, именно этой тяпкой два дня назад была убита гражданка Кочетова О. П.! – зловещим тоном произнесла следовательша. – Убита, между прочим, с особой жестокостью! А вы угрожали ей незадолго до убийства в присутствии многочисленных свидетелей…

– Мало ли кто кому угрожает! – попыталась я перейти в оборону. – Если бы все угрозы приводились в исполнение – на земле давно бы уже было малолюдно, как в Антарктиде!

– Зря вы так. – Блондинка опустила взгляд в свои бумаги. – Зря вы не хотите сотрудничать со следствием! Зря отказываетесь признать свою вину! Это ваш единственный шанс смягчить наказание… хоть в какой-то степени!

– Я не собираюсь признаваться в том, чего не совершала! – упорствовала я. – До этой самой минуты я понятия не имела, что Ольга убита!

– Это только слова! – прошипела Кудеярова. – У вас был мотив, у вас была возможность, у вас было орудие… главный свидетель сразу указал на вас как на потенциального убийцу!

– Главный свидетель? – насторожилась я. – Какой еще главный свидетель?

– Гражданин Селезнев, муж потерпевшей!

– Ах, так вот это чьих рук дело? – воскликнула я возмущенно. – Так это Володька расстарался, натравил вас на меня! Ну, гад ползучий! Ну, попадись он мне…

– Что, его вы тоже решили убить? – процедила Кудеярова. – Думаю, у вас ничего не выйдет. Мы не дадим вам такой возможности!

– А с какого это перепугу вы его назвали мужем потерпевшей? – вскинулась я, запоздало отреагировав на ее предыдущую фразу. – Между прочим, с точки зрения закона он пока что мой муж! А ваша потерпевшая – его любовница!

– Неважно. – Блондинка снова опустила глаза и сверилась со своими записями. – Где вы были пятого октября между пятнадцатью и восемнадцатью часами?

Я задумалась.

Меня всегда очень удивляло, когда в детективах подозреваемого спрашивают, где он был в такое-то время три месяца назад, и он тут же уверенно отвечает. Я вот, к примеру, могу с трудом вспомнить, где была сегодня с утра, насчет вчерашнего дня, если поднапрячься, – пожалуй, тоже, а вот про прошлую неделю нечего и пытаться. К счастью, с пятого числа прошло всего два дня, и я кое-как вспомнила, что с утра мы с Бонни ходили к ветеринару – мне показалось, что пса беспокоит живот. Ветеринар осмотрел его и сказал, что все в порядке, но Бонни немного перекормлен, и посоветовал убавить его порции. Бонни, кстати, ветеринар очень не понравился.

Так вот, от собачьего доктора мы вернулись примерно в двенадцать и после этого не выходили из квартиры до вечерней прогулки… и нас никто не видел…

– Мы были дома, – честно призналась я.

– Мы – это кто?

– Я и Бонни.

– Кто такой этот Бонни? Он сможет подтвердить ваше алиби? – В голосе Кудеяровой впервые зазвучало сомнение в моей виновности. Точнее, в том, что она эту виновность сумеет доказать.

– Он бы с удовольствием подтвердил, – вздохнула я. – Да боюсь, что вы не примете его свидетельство… дело в том, что Бонни – это бордоский дог…

– А, собака! – Настроение у Елизаветы Петровны явно улучшилось. – Значит, алиби у вас нет…

– Выходит, нет… – вынужденно призналась я. – А у самого-то Володьки… у моего бывшего мужа… у гражданина Селезнева имеется алиби?

– Имеется! – холодно отрезала следовательша. – Он в означенное время находился на работе, что могут подтвердить многочисленные свидетели…

– Не сомневаюсь, – пробормотала я вполголоса. – Володечка всегда очень заботился о своей безопасности…

– Так что, гражданка Селезнева, – она снова повысила голос, – может, не будем напрасно тратить время, не станем запираться, а честно признаемся в содеянном и тем самым облегчим свою совесть? Алиби у вас нет, мотив есть, на орудии убийства – ваши отпечатки, и свидетельские показания говорят не в вашу пользу…

– Нет уж, ни в чем признаваться я не собираюсь, потому что ничего не совершала!

– Ну что ж… – Кудеярова сморщилась так, будто съела целый лимон. – Вам же хуже…

Она нажала на столе незаметную кнопку. В комнату вошел хмурый немолодой милиционер с кобурой на боку.

– В камеру ее! – буркнула Кудеярова и снова углубилась в изучение документов.

Милиционер взял меня за локоть и вывел в коридор.

На этот раз мы шли в другую сторону и гораздо дольше. Наконец коридор кончился, мы спустились по лестнице в подвальное помещение, прошли немного по другому коридору, выкрашенному унылой темно-зеленой краской, и оказались перед железной решеткой.

За решеткой на деревянных скамейках скучали две девицы самого разухабистого вида и пожилая цыганка. При нашем появлении они заметно оживились.

– Дядя Паша! – окликнула милиционера одна из девиц. – Купи мне сигарет! Курить хочу – сил нет! Купи, ты знаешь, какие я люблю, я тебе деньги после отдам…

– Или натурой расплатится! – хихикнула вторая девица.

– Перебьешься! – проворчал мой конвоир, бряцая ключами. – Вот, новенькую принимайте!

Он отпер замок, втолкнул меня за решетку и удалился, на прощание проговорив:

– Добро пожаловать в «обезьянник»!

– Привет, подруга! – Ко мне подошла та девица, что просила курева. – Сигареткой не угостишь?

Я более внимательно ее рассмотрела.

Сперва мне показалось, что ей лет двадцать пять, но теперь я засомневалась: ее потасканное личико могло принадлежать и тридцатипятилетней особе. Волосы у нее были выкрашены в выразительный оранжевый цвет, юбочка была такой длины, что ее вполне могли сшить из обычного галстука.

– Не курю… – честно ответила я.

– Это правда, что ли? – Девица уставилась на меня, как на экзотическое насекомое. – Может, ты еще и не пьешь?

– Не пью… – призналась я, чувствуя, что много теряю в ее мнении.

– И кокос не нюхаешь? – продолжала она допрос.

– Кокос? Какой кокос? – переспросила я с недоумением.

Я иногда пользовалась кокосовой стружкой для приготовления десертов, но не представляла, зачем ее нюхать.

– С тобой все ясно! – презрительно процедила девица. – Так за что же тебя тогда сюда упекли?

– За убийство… – ответила я со вздохом.

– Правда, что ли? – На этот раз в ее глазах и голосе появилось уважение. – Кого пришила-то?

– Да никого я не убивала! – Я не смогла сдержать своих эмоций. – Мало мне этой мымры замороженной, так еще перед тобой придется оправдываться?

– Тебя что – сама Кудеярова допрашивала? – сочувственно поинтересовалась девица. – Ну, это та еще стерва, кого угодно достанет! Уж если она вцепится – ни за что не выпустит, как бультерьер… Меня, кстати, Ксана зовут.

– Василиса… – машинально ответила я.

– Редкое имя! Но ты все-таки честно скажи – кого убила? Тут все свои, можешь не стесняться!

– Говорят же тебе – никого я не убивала! Меня по недоразумению арестовали!

– Ну-ну, ты не кипятись… мы все тут по ошибке… А кого тебе Кудеярова шьет?

– Шьет? – переспросила я удивленно.

– Ну, ты тундра! Ваще по-русски не понимаешь! Чье убийство на тебя хотят повесить?

– Любовницы бывшего мужа… – призналась я. – То есть не бывшего, мы с ним еще не развелись… а когда он с ней закрутил, вообще вместе жили…

– Вот гад! – посочувствовала мне Ксана.

– И он же меня из дому выставил… – добавила я.

– Вот гад! – повторила собеседница. – Правильно ты ее угробила! Надо было и его тоже!

– Да не убивала я никого! И в мыслях такого не было! Хотела забыть все как страшный сон…

– Правильно, девочка, правильно! – Из угла «обезьянника» раздался низкий, хриплый голос цыганки. – Забудь и из головы выкинь! А чтобы вернее забыть – купи у Мамы Розы коньячку… хороший коньячок, пару глотков выпьешь, и полегчает…

С этими словами она задрала одну из своих бесчисленных пестрых юбок и ловко достала из-под нее плоскую фляжку:

– У Мамы Розы все есть – и коньячок, и кокос, и курево… только скажи – все тебе будет!..

– Чего ж ты курево ищешь, если у нее все есть? – удивленно спросила я Ксану.

– Да она такие деньги ломит – не подступишься! – отмахнулась та. – Не вздумай ничего у нее покупать!

– Что ты такое говоришь? – возмущенно загудела цыганка. – Что значит – не вздумай?! Если человеку что-то нужно – я всегда помогу, а что свой интерес соблюдаю – так я в своем праве. Нет такого закона, чтобы даром работать! Тем более сейчас… Ты, девочка, ее не слушай, ты Маму Розу слушай, я тебе все правильно скажу, всему научу и помочь могу! Если свидание с кем надо устроить – это тоже запросто… у меня верные люди есть, помогут…

– Все она врет! – перебила цыганку Ксана. – Деньги возьмет и ничего не сделает! Я ей сдуру за свидание заплатила, так что ты думаешь – она ничего мне не устроила…

– А я не виноватая! – воскликнула цыганка. – Если твой хахаль тебя видеть не хочет, при чем тут Мама Роза?

– Врешь ты все, мегера старая! – завопила Ксана и подскочила к цыганке с явным намерением вцепиться ей в волосы. – Костик меня любит…

– Эй вы, угомонитесь! – донесся из коридора голос пожилого милиционера, который привел меня в «обезьянник». – Угомонитесь сей момент, а то я сам у вас порядок наведу!..

Видимо, арестантки хорошо знали дядю Пашу и нисколько не сомневались в серьезности его угрозы, поэтому разошлись по разным углам, как боксеры между раундами, и только обменивались неприязненными взглядами.

И тут на меня напал страх. До сих пор как-то не было времени осознать свое положение, все случилось слишком неожиданно. Сидит человек себе спокойно в сквере на лавочке, дремлет на ласковом осеннем солнышке – и вдруг к нему подходят, хватают под белы рученьки и волокут в каталажку. И шьют дело об убийстве.

Тут я расстроилась еще больше, потому что даже в мыслях стала выражаться как здешние многоопытные обитательницы. Этак еще немножко – и я куплю у Мамы Розы коньячку, чтобы стресс снять! Нет, нужно срочно взять себя в руки, попытаться осознать все случившееся и придумать, как выбраться из этой ситуации.

Внезапно я поняла, что мне никто не поможет. Родственников у меня нет, друзей влиятельных тоже. Да и вообще друзей нет, так уж случилось в жизни. Поэтому надеяться я могу только на себя.

Воспользовавшись наступившей тишиной, я прикрыла глаза и погрузилась в воспоминания.

Собственно, вспоминать было нечего, последняя моя встреча с мужем и с потерпевшей Ольгой Кочетовой произошла не так давно, несколько дней назад, в ресторане «Семь слонов», как совершенно правильно заметила следователь Кудеярова. И скандал там имел место. Еще какой скандал, чуть до драки не дошло, хорошо хоть нас растащили. Сама не знаю, что на меня накатило, я вообще-то девушка неконфликтная, дура доверчивая – это да, но такое быстро проходит.

Итак, перед моим мысленным взором предстал весь тот эпизод в ресторане.

Сама себе удивляясь, я пристально рассматривала сидящего напротив мужчину. За те без малого пять месяцев, что мы не виделись, он очень изменился. К худшему или к лучшему, это вопрос, так сразу и не скажешь. Вроде бы не похудел, наоборот, поправился самую малость, стрижка та же, и он по-прежнему не сбривает три волоска над верхней губой. Помню раньше, еще до нашей свадьбы, вид этих волосков приводил меня в умиление. Теперь душа по привычке начала было наполняться нежностью, но я тут же опомнилась и призвала себя к порядку. Никаких сантиментов, это все – пройденный этап!

– Хорошо выглядишь… – пробормотал мой бывший муж.

То есть не бывший, а настоящий. По закону. Мы все еще состоим в браке, хотя брак этот, продержавшись шесть лет, треснул по швам пять месяцев назад. Точнее, треснул он еще раньше, когда мой замечательный муженек взял в любовницы молодую стервозную сотрудницу по имени Ольга. А пять месяцев назад брак полностью развалился. С треском и скандалом, потому что я узнала обо всем совершенно случайно, от полузнакомого мужика на корпоративной вечеринке по поводу… не помню уже, по какому поводу они тогда праздновали.

В мгновение ока в голове пронеслась та ночь, самая ужасная ночь в моей жизни.

Мало того, что я была огорошена сообщением об измене, так еще, оказывается, моего блудного муженька покрывала свекровь… то есть мужу она приходилась мачехой, стало быть, мне она была никто. Оказывается, эти двое уже давно обо всем сговорились за моей спиной и теперь стояли насмерть.

Все дело было в доме.

Как утверждал незабвенный Воланд, нас всех испортил квартирный вопрос. Детей у нас не было – муж уговаривал меня подождать. И все нерастраченные силы я вложила в отделку и обустройство особняка. Мы жили там втроем, я полюбила дом и сад так сильно, что и думать не могла о разлуке с ними. Кроме того, мне просто негде было жить: свою собственную квартиру я продала, чтобы внести часть денег за дом. Они же меня уговорили. И вот эти двое в ту ночь довели меня до того, что я бежала от них, бежала в чем есть, прихватив только документы и сумку с необходимыми вещами.

И вот уже без малого пять месяцев мы не общались с мужем даже по телефону. Вначале я просто не могла себя заставить позвонить, потом накатилось столько проблем, что некогда было думать о собственных неприятностях. В моей жизни появился Бонни, а потом – Иван[2].

И я выбросила из головы свои проблемы, вернее, не выбросила, а отодвинула в самый дальний угол. Иван работал в американской фирме, и ему предложили долгосрочную стажировку в Бостоне. О том, чтобы ехать с ним, не могло быть и речи – формально мы друг другу никто. К тому же не на кого было оставить Бонни.

В общем, Иван улетел в Штаты, а мы с Бонни остались в его квартире на Васильевском острове. Если Иван и вернется, то не скоро, поэтому перед его отъездом я намеренно не стала заводить разговор о наших отношениях, пускай все будет как получится. Откровенно говоря, Бонни я люблю больше. Но, сами понимаете, говорить такое близкому мужчине не рекомендуется.

После отъезда Ивана мы с Бонни немного расслабились. Вставали поздно, много гуляли, благо установилось наконец бабье лето и на улице было приятно находиться. Потом не спеша завтракали – я пила кофе, а Бонни, мигом сожрав свое кушанье, валялся у моих ног и клянчил то ветчину, то паштет. Вечерами я читала, а Бонни смотрел телевизор, он очень любит новости и разные познавательные передачи.

И вот, когда я уже начала озабоченно поглядывать в зеркало, опасаясь, как бы не растолстеть от такой праздной жизни, позвонил бывший муж и пригласил меня в ресторан, чтобы, как он выразился, обговорить вопрос о наших дальнейших действиях.

– Ему нужен развод, – сказала я, отвечая на вопрос в глазах Бонни, – что ж, может, это и к лучшему. Заодно заберу свои вещи, а то скоро зима, а я все еще в кроссовках.

Ресторан назывался «Семь слонов» и полностью соответствовал своему названию. Слонов в интерьере было понатыкано видимо-невидимо, начиная от крошечной фарфоровой семейки, уютно расположившейся на полочке над барной стойкой, до слоновьей головы в натуральную величину, вылезающей из стены напротив входа. Ресторан был дорогой, это было видно по ненавязчивой услужливости официантов и одежде посетителей. У меня сразу же испортилось настроение: я уже говорила, что убежала от муженька с одной сумкой, а было это в начале июня. Так что унесла я с собой пару смен белья, босоножки да летний костюмчик. Ну, еще платье. А из теплых вещей один пиджачок и джемпер с открытым воротом, вот и все мое богатство.

Сейчас на мне были джинсы (не те, конечно, в которых гуляю с Бонни, но тоже не слишком приличные) и тот самый джемпер совсем не по погоде, потому что сегодня похолодало. Пришлось повязать на шею пестренький платочек. Куртку я сдала в гардероб, и надо было видеть, какими глазами смотрел парень, принимая ее у меня из рук. Ладно, сам-то при вешалках служит, а туда же!..

Я встретила изучающий взгляд мужа, все никак не решусь назвать его бывшим. Не то чтобы я надеялась на примирение, нет, наша семейная жизнь закончилась для меня в то самое мгновение, когда он во время скандала той страшной ночью едва не столкнул меня с лестницы. Что-то сломалось тогда внутри, и я поняла, что все между нами кончено. Возврата нет и не будет никогда.

Возможно, все к лучшему, я оторвалась резко, разом – было очень больно, зато зажило быстро.

Очевидно, в моем взгляде отразилось что-то не слишком лестное, потому что муж быстро отвел глаза и произнес с неестественным оживлением:

– Закажем что-нибудь? Я вообще-то не обедал…

Я тоже не обедала, но внезапно мне совершенно расхотелось есть. Этот ресторан навевал тревожные мысли, казалось, даже многочисленные слоны смотрят на меня неодобрительно, а тот, чья голова торчала из стены, так и вовсе с угрозой – того гляди выскочит, растопырит уши и затрубит грозно.

Я покачала головой, пытаясь отогнать мрачные мысли. Муж подозвал официанта и увлеченно советовался с ним по поводу заказываемых блюд. Мне вдруг показалось дико сидеть здесь с ним как ни в чем не бывало и обедать, словно мы никогда не ссорились и не было той ужасной ночи. Не хочу я обедать за его счет! А если за свой, то тут слишком дорого, в трубу вылетишь!

Иван, уезжая, оставил мне денег, но немного, сказал, что еще потом пришлет. Но это когда будет, и те деньги пойдут на прокорм Бонни, собака должна питаться здоровой и полноценной пищей. Правда, ветеринар сказал, что Бонни нужно посадить на строгую диету, но сам бы попробовал это сделать. Бонни тот еще обжора, если ему недодать еды, он, пожалуй, меня съест…

Так что я должна экономить, а не транжирить деньги по дорогим ресторанам.

– Кофе, – сухо сказала я подскочившему официанту, – и пирожное без крема и сливок.

– Бережешь фигуру, – усмехнулся муж, – у тебя вроде и так все в порядке. Выглядишь отлично!

Это было заведомое вранье, выгляжу я не блестяще и сама это знаю. То есть, конечно, от ежедневных прогулок и хорошего сна щеки румяные и глаза блестят, однако я давненько не посещала парикмахерскую, не могу теперь покупать дорогую косметику, а про одежду уже говорилось. Вспомнив, что положение со шмотками катастрофическое, я решила перейти к делу.

– О чем ты хотел со мной поговорить? – самым деловым тоном осведомилась я. – Не пора ли начать, у меня мало времени.

Его взгляд тотчас дал мне понять, что муж мне ни капельки не верит, он прекрасно знает, что времени у меня навалом и я ничем не занята. Вот интересно, откуда он это знает? Хотя, глядя на меня, нетрудно догадаться, что дела мои идут не блестяще, тут ни ума особого не надо, ни наблюдательности.

Внезапно я разозлилась и поняла, в чем изменился мой бывший муж. Теперь передо мной сидел совершенно чужой человек. Несмотря на то, что в облике его было кое-что знакомое. К примеру, эту рубашку – светло-голубую в едва заметную полоску – покупала я. И галстук тоже именно я подарила ему на прошлый Новый год. Стало быть, его Ольга не слишком себя утруждает заботой о новом муже.

Я тут же опомнилась – какое мне дело до совершенно чужого человека, несмотря на то, что он носит одежду, купленную мной? То есть изменился не он, а я.

Официант принес мужу салат – большую тарелку, где среди свежей зелени расположились внушительные кусочки разнообразных морских гадов. Выглядело это аппетитно, и я сразу вспомнила, как Бонни обожает морепродукты. Такая вот у собаки фишка, прошлые хозяева в нем эту любовь всячески поощряли, я же не слишком балую пса, иначе его вообще ни в какие рамки не ввести. Но завтра обязательно куплю в супермаркете упаковку мороженых осьминожек и приготовлю салат под названием «Октопус».

Передо мной официант поставил крошечную чашечку кофе и удалился за пирожным.

– Перейдем к делу! – холодно сказала я.

– Ну погоди, дай поесть! – буркнул муж. – Весь аппетит отобьешь!

Во мне понемногу закипало раздражение. Какого черта? Сам позвонил, вызвал сюда, а теперь тянет резину!

Вот именно, поняла я, он тянет время. Вот только интересно, зачем ему это нужно? Хочет вывести меня из себя? Мы не виделись почти пять месяцев, я почти уверена, что за это время он благополучно забыл о моем существовании.

Я отхлебнула кофе, он был остывший и очень крепкий, сахар я положить забыла. И куда подевался официант с пирожным? А еще дорогой ресторан…

Муженек напротив меня расправлялся со своими морскими гадами с хрустом и чавканьем. И почему я раньше не замечала, что он так некрасиво ест?

Официант наконец соизволил принести мое пирожное, и я с остервенением его надкусила. Нужно было на что-то направить распиравшие меня чувства.

Зря я это сделала. Пирожное отдавало горелым сахаром и напоминало сухую штукатурку. Я едва сдержалась, чтобы не выплюнуть все на тарелку. Под насмешливым взглядом муженька пришлось проглотить эту гадость и запить горьким кофе. Жаль, что со мной нет Бонни. С каким удовольствием я натравила бы его сейчас на весь персонал этого заведения! Бонни по очереди загрыз бы официанта, повара, а на закуску мы оставили бы бармена, который заваривает такой отвратительный кофе.

В это время взгляд моего визави вдруг изменился. То есть он вообще перестал на меня смотреть и в своей тарелке больше не ковырялся – кстати, уже успел все сожрать, с аппетитом у него никогда проблем не было. Муженек поднял голову, и в глазах у него отразилась не радость, нет. Но явное облегчение.

Я похолодела, потому что поведение моего благоверного могло означать только одно: явилась Ольга. Ну да, теперь все объяснилось: и то, что он выбрал ресторан рядом со своим офисом – дескать, занят очень, может уделить мне время только в обед, и то, что он откровенно тянул время, то есть ждал ее прихода. А Ольга нарочно опаздывала, чтобы он поволновался.

Говорила я или нет, но мой муж совершенно не умеет скандалить. То есть не то чтобы не умеет – что тут уметь-то, дело нехитрое, каждый сможет, если себя как следует накрутить. Но мой бывший супруг скандалить не любит. Гадости делать он умеет, но исподтишка, а как доходит до открытой конфронтации, предпочитает, чтобы за него высказывались другие.

Так было пять месяцев назад, когда в нашу ссору вмешалась его мачеха и налетела на меня как фурия, так будет и сейчас. Этот негодяй предпочитает прятаться за спину своей сожительницы.

Муженек просветлел лицом и удовлетворенно улыбнулся, а мне стало нехорошо. Надеяться на то, что он так обрадовался, увидев своего старого школьного друга или девочку, с которой вместе ходили в старшую группу детского сада, не приходилось.

Я сделала все возможное, чтобы не повернуться, однако стерва, видимо, все поняла по моей спине. Попробуйте в такой ситуации не дрогнуть, и я посмотрю, как у вас это получится.

Позабыв следить за лицом, я слушала шаги. Ольга не слишком торопилась, но и не шла медленно, чувствовалось, что даме прогуливаться некогда. Словом, это были шаги уверенной в себе деловой женщины.

И вот она возникла передо мной, так что волей-неволей пришлось поднять голову и посмотреть на нее снизу вверх.

Да как ни взгляни, я была полностью деморализована. Она сменила стрижку – раньше у нее был короткий ежик, теперь же волосы довольно пышно спускались до середины шеи. И цвет волос изменился – из брюнетки она превратилась в светлую шатенку. В глубине души я не могла не признать, что ей так лучше – нос при пышных волосах не казался длинным, и рот был не очень большой. В остальном Ольга не изменилась: по-прежнему была очень худа, чуть угловата – ну что он в ней нашел, в который раз задала я себе вопрос. И тут же напомнила сама себе, что теперь меня это уже не должно волновать.

И одежда… Тут уж мне стало совсем плохо. Курточка из нежнейшей кожи цвета молочно-орехового шоколада облегала фигуру, как будто ее собственная кожа. Вот если бы это была змеиная шкура, тогда бы я точно в это поверила.

Тут в голове всплыла какая-то важная мысль, точнее, не мысль, а отчетливое воспоминание. При нашем незабываемом скандале муженек и его мачеха напирали на то, что Ольга, дескать, беременна, и стало быть, только поэтому следует как можно быстрее поселить ее в нашем загородном доме – ребеночку, мол, нужен свежий воздух и все прочее…

Я в уме быстро прикинула: тест, конечно, покажет и десятидневную беременность, но мужчина обычно верит все же свидетельству врача. А тот с уверенностью констатирует беременность только недель в шесть… Будем считать, что Ольга не тянула время и тут же предоставила своему любовнику справку от врача. Да еще его убеждала, что ей нельзя делать аборт… Короче, понадобилось еще недели две. Уж я-то знаю своего мужа, он тугодум, небось долго привыкал к мысли, что в ближайшей перспективе может стать папочкой. Итого… я посчитала в уме: два месяца плюс пять, получается, как ни крути, месяцев семь беременности, ну может, чуть меньше.

И как это прикажете понимать? Любовница моего мужа была стройна как тополь, да что там, худущая она была, как спица от велосипеда. То самое место, в котором должен помещаться ребеночек, находилось прямо перед моими глазами, так что отпали всякие сомнения: живот был плоский как доска – это в семь-то месяцев!

Какие сволочи, они меня обманули! Точнее, Ольга в свое время обманула любовничка, но вот как он не взбрыкнул, когда узнал, что его провели, словно лоха? Невероятно…

– Здравствуй, Вова! – чарующим голосом сказала эта зараза и чмокнула его в макушку.

Вот интересно, в начале нашего знакомства я пыталась звать его Вовой, но мне было строго-настрого это запрещено, вплоть до полного разрыва. Его зовут Володя, твердо сказал он мне, и никаких Вов, Вованчиков и Вовастых! И я, разумеется, смирилась, даже прощения просила, если оговорюсь ненароком. Дура я беспросветная, надо было расстаться с ним сразу же, сейчас не сидела бы тут, чувствуя себя оплеванной со всех сторон!

Володечка с грацией молодого бегемота обежал стол и подвинул стул своей королеве, потом наклонился к ней и куснул в ушко, отчего она слегка поморщилась. С неизъяснимым злорадством я отметила, что на макушке у него просматривается плешь, как говорила моя бабушка, «от чужих подушек», вот уж точно.

До того момента Ольга старательно делала вид, что меня не замечает, теперь же, усевшись напротив, она посмотрела в упор и слегка подняла брови, повернувшись к Володьке. Тот, улыбаясь, развел руками.

Его извиняющаяся улыбка тотчас вывела меня из себя. «Прости, дорогая, – говорила она, – извини за это досадное препятствие нашему счастью. Придется немного потерпеть, пока я разберусь…»

«Ни черта ты не разберешься! – мысленно вскипела я. – Ты ее нарочно позвал, чтобы она все за тебя сделала!»

От такой мысли мне легче не стало, однако сил прибавилось. Я успокаивала себя тем, что все плохое, что могли, они уже сделали, теперь мне терять нечего.

Слабое утешение.

Ольга расстегнула курточку, но не стала ее снимать, показывая тем самым, что пришла сюда ненадолго. Сейчас она по-быстрому со мной разберется и пойдет дальше двигать карьеру, а я останусь тут – бедная, несчастная и никому не нужная.

Под курточкой у нее были джемпер – мягкий кашемир цвета опавшей осенней листвы – и бежевый шелковый шарф от «Гермеса», куда уж мне за ней с моим пестреньким платочком, купленным у тетки возле метро!

– Ты что тут делаешь? – прошипела Ольга сквозь зубы. – Чего расселась, как на собственном диване?

От неожиданности я поперхнулась, хотя кофе предусмотрительно решила недопивать, уж очень он горький, вдруг бармен туда яду добавил? Не поймешь, что за порядки в этом ресторане!

Да что она себе позволяет? Я посмотрела на Володьку, но он, разумеется, малодушно отвел глаза в сторону, предоставив нам самим разбираться.

– Не помню, чтобы мы с вами были на «ты».

Я хотела ответить этой нахалке спокойно-холодным тоном, но голос мой предательски задрожал, и из горла вырвалось какое-то невнятное блеяние.

Ольга откровенно хмыкнула, показывая, что от нее не укрылось мое смятение.

– Вроде бы приличный ресторан, а пускают всяких шлюх! – Она прошипела эти слова так, чтобы никто их не слышал, кроме меня и Володьки. Но тот усиленно смотрел в сторону и делал вид, что все происходящее не имеет к нему никакого отношения.

Я стала злиться по-настоящему. Какого черта? Сам мне позвонил, вызвал сюда для разговора. Нарочно хотел меня оскорбить? Я терялась в догадках.

Где-то в отдаленном уголке моих недоумевающих мозгов появилась здравая мысль – встать и немедленно уйти отсюда и общаться с этих пор с бывшим мужем только через адвоката, коего нанять буквально завтра с утра.

– Ну и видок у тебя! – продолжала, усмехнувшись, эта стерва. – По подвалам, что ли, валяешься?

– Владимир! – не выдержала я. – Уйми свою… наглую бабу, а то никакого разговора у нас не получится!

И как вам нравится? Эта скотина снова сделал вид, что ничего не видит и не слышит! Мне захотелось изо всех сил пнуть его под столом по коленке, а лучше – выше, так будет больнее. Но, боюсь, удар будет неточным.

– Ты, шалава подзаборная, – продолжала Ольга издевательским голосом, – нечего по сторонам оглядываться, никто на тебя не посмотрит, кому ты нужна-то, старая кошелка…

И тут моему терпению пришел конец.

– Это я-то шалава? – сказала я, сдерживаясь из последних сил, чтобы не заорать во весь голос. – Ты ничего не перепутала? Это я, стало быть, шлюха? А ты кто – белая и пушистая? Откуда ты только свалилась на нашу голову? Из какой задницы? Думаешь, сумела влезть в постель к женатому мужику – так все сразу и устроится? На это, милая, ума большого не надо…

Она смотрела на меня в упор с таким презрением, что остатки здравого смысла улетучились из моей головы со скоростью ветра.

– Нечего пялиться! – Я повысила голос. – Чего ты сюда притащилась? Кто ты такая? Никто и звать никак! Замуж она хочет выйти за этого борова! – Я ткнула пальцем Володьке в лицо, так что он едва успел отстраниться. – Да забирай его со всем дерьмом, он мне и даром не нужен, счастье такое! Но дом я тебе не отдам!

– Да кто тебя спрашивать будет! – осмелился высказаться Володька. – Ты там уже пять месяцев не живешь!

– Ты на себя-то посмотри! У тебя денег нет не то что на адвоката – зад прикрыть, и то нечем! – издевательски захохотала Ольга. – Это же надо в таком виде по улицам ходить!

– Заткнись! – Теперь я уже орала в полный голос. – Прикуси язычок свой змеиный, пока я его не оторвала!

Не помня себя от злости, я вскочила и толкнула стол в сторону.

– Ой! – Она схватилась за то место, где у нормальных людей находится сердце, у этой гадюки сердца, думаю, вообще не было.

– Ты что себе позволяешь? – возмутился Володька.

– А что будет? – настал мой черед издеваться. – Ребеночка она выкинет? Угу, сразу двух! Помнится, шел разговор о беременности, и куда все делось? Само рассосалось? Тебя, идиота, развели как последнего лоха, а ты и доволен!

– Не твое дело! – огрызнулся он. – Все равно я с тобой жить не буду! Хватит, намучился!

Он намучился! Столько лет я за ним ухаживала, еду ему под нос подставляла, ни в чем не перечила, только что сопли не вытирала, а этот подлец, оказывается, так мучился, что даже любовницу завел. От тоски, наверное…

– Шлюха! – шипела Ольга, как гремучая змея. – Идиотка! Уродина! Сдохнешь под забором!

– Это мы еще посмотрим, кто из нас первый сдохнет и где! – громко сказала я. – Я жизнь положу, но тебя из моего дома выживу! Устроили себе, понимаешь, любовное гнездышко за чужой счет! Я тебя уничтожу! По стенке размажу! В капусту нашинкую!

Помню, я все тянула руки через стол, пытаясь вцепиться этой стерве в волосы, а она отмахивалась и закрывала лицо руками. Наконец Володька исхитрился и сумел обхватить меня сзади руками поперек туловища. Я лягнула его ногой по коленке, но получилось слабо. Тогда я укусила его в плечо – чуть зубы не сломала, однако он чертыхнулся и выпустил меня.

Напоследок я схватила чашку с кофе и плеснула его на Ольгу. Жаль, что заказала такую маленькую порцию, кофе испортил только шарф от «Гермеса»!

Официант пытался перехватить меня в гардеробе, но я сунула ему деньги, пожелав на прощание, чтобы он всю жизнь питался такими пирожными, как принес мне.

Бонни! – подумала я, оказавшись на улице. Как жаль, что со мной не было Бонни! Впрочем, может, это и к лучшему, еще объявили бы собаку бешеной. С них станется! Бонни – свет моих очей, мой лучший и единственный друг, только рядом с ним я найду успокоение и смогу пережить сегодняшнюю обиду.

Мои воспоминания были прерваны грубым голосом дяди Паши. Подойдя к дверям «обезьянника», он загремел ключами и громко сказал:

– Селезнева, на выход!

– На выход? – встрепенулась я. – Меня что – отпускают? Слава богу, справедливость восторжествовала!

– Размечталась! – подала голос Ксана из своего угла. – Чтобы отсюда просто так выпустили…

Мама Роза, бормотавшая что-то себе под нос, подняла веки и посмотрела на меня блестящими черными глазами. В сердце шевельнулась тревога.

– Никто тебя не отпускает, – оборвал дискуссию дядя Паша. – На очную ставку тебя вызывают, со свидетелем…

– Иди, красавица! – сказала цыганка низким звучным голосом. – Ничего не бойся, все у тебя хорошо будет, уж Мама Роза знает!

– Разговорчики! – буркнул дядя Паша и привел меня в тот же самый кабинет.

Следователь Кудеярова все так же несла трудовую вахту за своим столом, а перед ней, по другую сторону, сидел мой бывший муж Владимир Селезнев. То есть по закону он и теперь мой муж, но на самом деле… В общем, все понятно.

Этот тип сидел спиной к двери и не сразу меня увидел или нарочно сделал вид, что меня не замечает. Вот что они все здесь выпендриваются, хотела бы я знать?

Кудеярова подняла на него глаза и проскрипела, как несмазанная телега:

– Свидетель, узнаете ли вы эту гражданку?

– Я? Что? Кого? – Володька завертелся на стуле, как уж на сковородке, и наконец повернулся ко мне. Тут его лицо покрылось красными пятнами, он вжался в спинку стула, как будто увидел привидение, и проблеял, как кастрированный баран:

– Нет… да… то есть, конечно, узнаю…

Я смотрела на него и снова удивлялась: что я прежде в нем находила? Жалкий, трусливый, беспомощный тип… рыхлый, неопрятный… а ведь я буквально млела от его вида, от его голоса! Мне все в нем нравилось, даже три жалких волосинки над верхней губой…

– Так все же узнаете или не узнаете? – неприязненно процедила Кудеярова.

– Да… узнаю… – наконец выдавил из себя этот мозгляк. – Это моя бывшая жена Василиса…

– Никакая не бывшая, – мстительно поправила я. – Мы с тобой, дорогой, все еще находимся в законном браке! И можешь не рассчитывать на развод!

– Садитесь, Селезнева! – Елизавета Петровна указала мне на свободный стул. Я села и оказалась совсем рядом со своим замечательным муженьком. Он опасливо отодвинулся вместе со стулом и еще сильнее вжался в его спинку, как будто я – ядовитая змея или дикая тигрица, вырвавшаяся из клетки.

– Итак, свидетель, подтверждаете ли вы, что присутствующая здесь гражданка Селезнева третьего октября сего года в ресторане «Семь слонов» ссорилась с потерпевшей Кочетовой и угрожала ее убить?

– По… подтверждаю! – пропищал этот подонок и снова завертелся на стуле. – И не только я! Это все слышали!

И голос откуда-то такой противный взялся. Раньше у муженька был вальяжный баритон, и этим самым звучным баритоном он беседовал с клиентами своей фирмы – неторопливо, весомо, убедительно. Солидный такой господин, голос доверие вызывает… Теперь же это был какой-то хриплый полузадушенный писк – не то петуху шею сворачивают, не то поросенка режут. И где только были мои глаза шесть лет назад?

– Разговор сейчас не обо всех, а именно о вас! – оборвала Володьку Кудеярова.

– Я подтверждаю! – выпалил он снова, и голос его окреп, он поднял глаза и уставился на меня. – Я знаю, ты всегда ненавидела Ольгу! Ты и меня ненавидела! Я был нужен тебе только как добытчик! Как источник средств! Нужен был постольку, поскольку зарабатывал на твою безбедную, праздную жизнь!

– Праздную? – Я даже поперхнулась от такой наглости. – Да я как вол вкалывала на этом участке!

– Тебе были дороги только твои цветы! – перебил он меня истеричным, визгливым голосом. – Ты проводила с ними гораздо больше времени, чем с мужем!

– Потому что мужа вечно не было дома, и мне ничего не оставалось, как вылизывать твой дом! И твою обожаемую мачеху я обихаживала как могла! Кстати, вы с Ольгой ее тоже выкинули на улицу, как только от меня отделались!

– Я знаю, почему ты так ненавидела Ольгу! Ведь она носила моего ребенка…

Тут мне стало просто смешно. Этот идиот уже забыл, что с ребенком его просто-напросто развели, и всерьез верил в свое несостоявшееся отцовство. Как ни странно, я на какую-то долю секунды даже посочувствовала Володьке. Ведь он никогда сам не участвовал в настоящем скандале, он всегда так устраивался, что за него скандалили женщины – раньше мачеха, потом Ольга…

– Достаточно! – Кудеярова повысила голос, обрывая нашу милую перебранку. – Мне все ясно. У вас, гражданка Селезнева, несомненно, был серьезный мотив: личная неприязнь к потерпевшей. Кроме того, мы произвели дактилоскопическую экспертизу и установили, что ваши отпечатки пальцев совпадают с отпечатками, найденными на орудии убийства…

– Да я же русским языком вам говорила, что это моя тяпка! Еще бы на ней не было моих отпечатков! Ведь только я ею и пользовалась, больше никто!

Я представила, в каком запущенном виде сейчас, должно быть, находится сад, и расстроилась. Но ненадолго, потому что осознала, где я нахожусь. Меня в убийстве подозревают, а я из-за цветочков переживаю! Совсем крыша поехала!

– Я не давала вам слова! – злобно рявкнула Кудеярова. – Я пока не закончила! Помолчите наконец! И вы, потерпевший Селезнев, тоже!

Ах вот как, Володечка, оказывается, еще и потерпевший! Его еще и сотрудники небось жалеют! Особенно которые женского пола! Как же, потерял любимую женщину! А на самом деле – так ли уж он расстроен? Уж я-то за столько лет совместной жизни отлично изучила своего муженька и ясно вижу, что горем тут и не пахнет. Ну, испуган, конечно, в шоке от того, в каком неприглядном виде нашли его любовницу, очень не нравятся ему милицейские разбирательства, допросы, очные ставки, но в конечном итоге все закончится и заживет мой бывший преотличненько! Жену-злодейку посадят на долгий срок, дом перейдет полностью к нему, да еще знакомые дамы будут жалеть и всячески привечать одинокого мужчину. Еще бы – такое ужасное горе!

Кудеярова, убедившись, что я послушно молчу, заговорила более спокойным голосом:

– Вот видите, что у нас получается, Василиса… Антоновна. – Она посмотрела в свои листочки. – Вы в данный момент нигде не работаете и без определенного места жительства.

– Да это же… – вскинулась было я, но следователь остановила меня движением руки.

– Далее, – продолжала она, – не только ваш муж, но и другие беспристрастные свидетели слышали, как при ссоре в ресторане вы угрожали нашинковать вашу соперницу в капусту, так ведь?

Я недоуменно посмотрела на Володьку – неужели я такое говорила? До чего же они меня довели! И встретила ответный взгляд, полный злорадства и ненависти. Да что же это, за что он меня так?!

– Что обещали – то и сделали! – выкрикнула Кудеярова и бросила мне через стол несколько снимков. – Полюбуйтесь на дело рук своих!

Это был полный кошмар. На фотографиях я увидела даже не тело, а какие-то кровавые лохмотья. Лица вообще не было – сплошное месиво. Меня передернуло.

– Не нравится? – вкрадчиво и даже как-то добродушно спросила Кудеярова.

Ее любезность была сродни любезности удава, который перед обедом решил побеседовать с кроликом о погоде и о ценах на капусту. И улыбка напоминала оскал акулы перед тем, как она перекусит зазевавшегося аквалангиста.

– Это ужасно! – честно ответила я.

– Согласна с вами. – Она наклонила голову, и я невольно заметила, что волосы ее темнее у корней. Стало быть, эта ледяная рыба – вовсе не натуральная блондинка. Она красит волосы, как Мэрилин Монро. Ни миг мне полегчало, как будто я уличила следователя Кудеярову в чем-то неприличном. Но в следующую секунду меня опять опрокинуло в шок, потому что поддельная блондинка отбросила свой любезный тон и заговорила обычным скрипучим голосом:

– Были ли вы в загородном доме гражданина Селезнева после того, как расстались с ним несколько месяцев назад?

– Нет, конечно! – уверенно ответила я. – Что мне там делать? Кстати, это вовсе не его дом, я имею на него столько же прав…

– Мы сейчас говорим не о ваших правах на дом! – Она поморщилась, затем выдвинула ящик своего стола и что-то достала из него. – Вам знаком вот этот предмет?

Я перегнулась через стол и уставилась на маленькую вещицу, которую Кудеярова положила перед собой.

Это был небольшой металлический брелок с выгравированной на нем собачьей головой и именем «Бонни».

Предмет был мне очень хорошо знаком – брелок от поводка, на котором я ежедневно выгуливаю Бонни. Несколько дней назад на прогулке этот брелок оторвался, я подобрала его, сунула в сумку, чтобы позднее приделать на место, да так и забыла.

– Откуда он у вас? – удивленно спросила я.

– Вопросы здесь задаю я! – отрезала Елизавета Петровна, и в глазах у нее загорелось торжество. – Значит, гражданка Селезнева, вам знаком этот предмет?

– Зна… знаком! – ответила я, заикаясь. – Это брелок от поводка… он оторвался, лежал в моей сумке… А где…

– Вы хотите узнать, где мы его нашли? – спросила она вкрадчиво и тут же ответила, не скрывая торжества: – Мы нашли его на месте преступления! В загородном доме вашего мужа, рядом с телом потерпевшей гражданки Кочетовой!

Тут у меня в глазах потемнело, как будто внезапно наступили глухие осенние сумерки.

Если скандал в ресторане, голословные обвинения мужа и даже отпечатки моих пальцев на злополучной тяпке ничего не доказывают – то брелок… Но как, черт возьми, он мог там оказаться?

– Вы только что сказали, что не были в загородном доме после того, как расстались с мужем, – продолжала Кудеярова, словно заколачивая гвозди в мой гроб. – Тогда как вы объясните появление там этого предмета? Ведь до ссоры с мужем у вас не было собаки! Кажется, вы говорили, что вашу собаку зовут Бонни? Это, если я не ошибаюсь, бордоский дог? – И она уставилась на меня ледяными глазами, и мне показалось, что температура в комнате понизилась градусов на десять. – Может быть, не стоит дальше испытывать мое терпение и тратить драгоценное время? – проскрежетала она, как танковая гусеница на морозе. – Может, сознаетесь? Еще не поздно сделать чистосердечное признание и смягчить этим свою участь…

– Мне не в чем признаваться… – пробормотала я едва слышно.

На самом деле я уже ни в чем не была уверена.

Как брелок мог попасть на место убийства? Ведь я действительно не была в нашем доме с той самой ночи, когда сбежала после жуткого скандала…

Но тогда как это объяснить?

И еще одно. Увидев брелок, я вспомнила Бонни. Бедный пес остался один на улице, за ним некому присматривать… неужели он попадет в стаю бездомных собак, слоняющихся по пустырям и помойкам? Или – того хуже – его отловят во время очередной облавы…

– Не хотите облегчить свою совесть? – с явным сожалением протянула Кудеярова. – Ну что ж, придется снова отправить вас в камеру. Подумайте хорошенько, может, поумнеете…

И она нажала кнопку, вызывая дежурного милиционера. Напоследок мы обменялись взглядами с бывшим муженьком – он смотрел теперь с удовлетворением: досадные неприятности в виде хождения по очным ставкам и допросам для него закончились, можно отдохнуть. Еще путевочку, пожалуй, возьмет в теплые края, чтобы здоровье поправить и стресс снять!

«Упекут, – в полной панике думала я, – упекут меня на зону как пить дать. Срок дадут немалый, уж эта стерва постарается… Неужели все кончено?»

В кабинет вошел все тот же дядя Паша.

Я встала со стула, привычно заложила руки за спину и вышла в коридор.

Мы шли в уже знакомом направлении, к «обезьяннику».

Я мучительно думала о своем положении.

Оно было ужасным: Кудеярова нисколько не сомневается в моей виновности, и у нее достаточно улик, чтобы передать дело в суд. Ссора с Ольгой, орудие убийства с моими отпечатками, а самое главное – брелок от собачьего поводка.

Я никак не могла объяснить, как он мог попасть на место убийства.

Если только…

У меня шевельнулась смутная мысль, но додумать ее до конца я не успела, этому помешали объективные причины.

Мы прошли уже половину пути, как вдруг перед нами возникло неожиданное препятствие: справа по коридору в открытую дверь рослые грузчики вносили огромные картонные ящики. За ними присматривал молодой плечистый милиционер с детским веснушчатым лицом.

– Чего это таскают, Ласточкин? – поинтересовался мой конвоир, приостановившись перед дверью.

– Да это, дядя Паша, компьютеры новые привезли, – охотно ответил веснушчатый парень, поправив воротничок. – Будут, как его… информационный центр устраивать…

– Лучше бы премию выписали личному составу! – вздохнул дядя Паша. – Эй, ты чего! Держи, упадет!

Один из грузчиков споткнулся на пороге, и ящик, который он тащил на хребте, угрожающе накренился. Дядя Паша бросился его поддерживать, Ласточкин подскочил с другой стороны…

Я выглянула в открытую дверь.

Она выходила на зады отделения милиции, за ней виднелись большой двор, несколько гаражей, детская площадка, окруженная побуревшими кустами… Одним словом, свобода!

На меня никто не смотрел, оба милиционера занимались коробкой с компьютером, которая все еще угрожающе балансировала на спине грузчика, и я бочком проскользнула в дверь, несколько шагов прошла медленно, чтобы не привлекать к себе внимания, а потом припустила со всех ног и юркнула за кирпичный гараж. Через несколько секунд за моей спиной раздались свистки, крики и топот, но я бежала так быстро, как могла, сворачивая в какие-то подворотни и закоулки.

Скоро звуки погони стихли, я перешла на шаг и отдышалась.

Весь Васильевский остров пронизан сетью проходных дворов, как дерево, источенное древоточцами. Всех этих дворов досконально никто не знает, даже местные старожилы, а человеку неопытному заплутать в них ничего не стоит. Я шла по очередному двору, совершенно не представляя, куда завели меня ноги.

Впереди возле покосившегося сарая сгрудилась группа подростков. Они оживленно обсуждали чей-то новый мотоцикл. Рядом с ними на растресканном асфальте стоял магнитофон, из которого несся оглушительный рэп.

Такие подростки в наши дни бывают столь же опасны, как стаи бродячих собак, и я попыталась осторожно их обойти, не привлекая внимания.

Однако не тут-то было!

Один из них, судя по всему – неформальный лидер, заметил меня и шагнул навстречу, широко раскинув руки и гаденько ухмыляясь, демонстрируя при этом отсутствие передних зубов:

– Какие люди к нам пожаловали – и без охраны!

Это был долговязый белобрысый мальчишка лет пятнадцати, с лицом, усеянным подростковыми прыщами, с огромным синяком под глазом и ломающимся юношеским баском. В его лице было опасное соединение трусости и наглости, он чувствовал за собой силу своей стаи и поэтому был особенно самоуверен.

– А ну, отойди с дороги! – прикрикнула я на него и решительно двинулась вперед.

– Этот двор – мой! – процедил наглый мальчишка и сплюнул мне под ноги. – Проход здесь платный. Плати – тогда пропущу!

– Отвали! Не до тебя мне! – Я сделала еще одну попытку миновать маленького паршивца, но он заступил мне дорогу.

Краем глаза я заметила, что остальные подростки бросили мотоцикл и с интересом наблюдают за нашей стычкой. Кроме них, во дворе не было ни одной живой души, так что рассчитывать я могла только на собственные силы.

– Не поняла? – Он уставился на меня исподлобья, и в его взгляде блеснуло что-то такое, отчего я всерьез испугалась. – Не поняла? Я могу повторить. Проход здесь платный, а для таких непонятливых, как ты, цена поднимается.

– И сколько же ты берешь за проход? – спросила я, пытаясь свести все к шутке и не показать ему свой страх. Вот еще навязались на мою голову! Опять же время дорого.

Щенки сбились в стаю. А ведь известно, когда имеешь дело со стаей бездомных собак, самое главное – не показать им, что ты их боишься. Почувствовав твой испуг, они непременно набросятся всем коллективом…

– Все деньги, какие у тебя есть, – процедил подросток.

– А у меня нет денег! – И я демонстративно вывернула карманы джинсов. Действительно, все мои деньги, так же как ключи от квартиры и мобильный телефон, остались в милиции. – Так что облом у тебя вышел!

– Что ж это ты, тля, из дома без денег выходишь? – пожурил он меня. – Ну, раз денег нет, тогда ты меня поцелуешь! – Он ухмыльнулся. – И меня, и всех пацанов по очереди!

Я видела, что ему хочется покуражиться перед своими приятелями, так просто он меня не отпустит, но и поддаваться не собиралась.

– Размечтался! – огрызнулась я. – Сопли сперва подотри!

Он машинально потянулся к своему носу, но на половине движения остановился и перекосился от злости:

– Не хочешь по-хорошему, тля? Не хочешь – будет по-плохому! А ну, пацаны, ломай ее!

Я метнулась к подворотне, через которую несколько минут назад попала в этот злополучный двор, но откуда-то сбоку мне под ноги выкатился маленький сопливый мальчишка и вцепился в ногу, дико визжа:

– Стой! Стой, говорю! Эй, пацаны, скорее, я ее держу! Скорее, Гравицапа!

Я попыталась сбросить негодника, но он вцепился в меня мертвой хваткой и висел на ноге пудовой гирей.

Сзади уже приближался топот и пыхтение всей ватаги.

Я похолодела от ужаса. Казалось, еще секунда – и вся толпа навалится на меня…

И вдруг до меня донеслись испуганные возгласы, а затем – тяжелый топот и басовое гудение, напоминающее рев мощного мотоциклетного мотора или заходящий на посадку самолет.

Висящий на моей ноге недомерок отцепился и пустился наутек, в ужасе оглядываясь на что-то у меня за спиной. Я тоже невольно обернулась… и увидела, что ватага, которая только что преследовала меня, разбегается в разные стороны, а ко мне несется что-то огромное, светло-песочное, грозно рычащее…

– Бонни! – воскликнула я в восторге. – Бонни, дорогой, как же вовремя ты подоспел! Ой, только не это…

Мое предупреждение несколько запоздало: Бонни с разбега кинулся мне на грудь, я, само собой, не выдержала такого мощного удара, не устояла на ногах и повалилась на землю. Бонни склонился надо мной с самым виноватым видом и моментально облизал мое лицо шершавым языком.

– Бонни, Бонни! – растроганно повторяла я. – Я тоже очень тебя люблю… очень!

Наконец мне удалось подняться на ноги, отряхнуться и хоть немного привести себя в порядок. Бонни вертелся вокруг меня и радостно вилял хвостом.

Мы двинулись вперед. Теперь я никого не боялась: ни подростковых банд, ни бомжей, ни бездомных собак. Бонни кому угодно мог внушить уважение.

Однако радость по поводу благополучного избавления от непосредственной опасности была недолгой. Очень скоро я поняла, что идти нам, собственно, некуда.

Возвращаться домой нельзя.

Во-первых, у меня нет ключей, но это не главное. Даже если я смогу проникнуть в свою квартиру (точнее, в квартиру Ивана), там меня наверняка уже поджидает милиция.

А в милицию мне попадать никак нельзя: суровая Кудеярова выбрала меня в главные подозреваемые, больше того, она просто не сомневается, что я и есть убийца, и постарается убедить в этом всех остальных.

Собственно, это не составит особого труда: против меня – все улики, против меня – свидетельские показания, и в первую очередь показания моего замечательного мужа…

Подумав про него, я еще больше расстроилась.

Какой он все-таки негодяй! Жалкий, трусливый негодяй, всю жизнь загребающий жар чужими руками и выходящий сухим из воды! И как я умудрилась не заметить этого, прожив рядом с ним целых шесть лет! Вот уж верно говорят – любовь зла!

Кроме того, надо честно признаться себе – я так увлеклась своим садом, что почти не замечала мужа…

Ну ладно – муж, с ним все ясно. Но ведь против меня не только его показания, против меня очень серьезные улики…

Я вспомнила брелок с именем Бонни, найденный на месте преступления, и окончательно растерялась.

Как он мог туда попасть? Ведь я действительно несколько месяцев не была в том доме… но доказать это Кудеяровой будет невозможно. Потому что она уже решила для себя, что я и есть убийца…

И тут я поняла одну очень важную вещь.

Если я сумею догадаться, кто подбросил в загородный дом брелок от поводка, – я тем самым узнаю, кто убил Ольгу.

Собственно, это меня интересует только по одной причине: только так я смогу снять обвинения с себя самой.

Бонни как будто читал мои мысли, а может, я в задумчивости произнесла последние слова вслух. Потому что дог вдруг остановился, поднял лобастую голову и посмотрел мне в глаза.

Бонни умеет смотреть очень разнообразно и красноречиво. Например, когда он хочет выпросить кусок ветчины или котлету, он смотрит умильно, маслеными преданными глазками, да еще тихонько облизывается. Завидев вдали знакомую привлекательную собачку женского пола, Бонни смотрит на меня оживленно, нетерпеливо переступает лапами, как будто хочет сказать: «Не тяни время, видишь, у меня важное дело, скорей отцепляй поводок!»

Если же Бонни кажется, что меня кто-то хочет обидеть, он смотрит вопросительно, как будто спрашивает, загрызть этого негодяя прямо сейчас или подождать?

Бонни с моим муженьком никогда не встречался, может, это и к лучшему, потому что в случае свидания, боюсь, пес меня и спрашивать бы не стал, сразу на Володечку набросился.

Сейчас Бонни смотрел на меня очень серьезно.

«Хватит толочь воду в ступе! – говорил его взгляд. – Возьми себя в руки наконец и погляди фактам в лицо! Ты не была в том доме, уж я-то это точно знаю. И я тоже не был. Я тебя очень люблю, но ты ужасная растеряха и вечно все забываешь. Брелок ты зачем-то носила в сумке, с ним и в ресторан поперлась, хотя я тебя предупреждал, что не стоит этого делать. Или взяла бы меня с собой, уж я-то показал бы той сладкой парочке, где раки зимуют!»

Что верно, то верно, Бонни тогда очень не хотел отпускать меня в ресторан. Но я подумала, что это его обычные капризы, он вообще не любит оставаться один, и мы всюду ходим вместе – в магазины, на рынок, за квартиру заплатить и так далее.

– Что значит – я растеряха? – обиделась я. – А ты, выходит, у нас совестливый и памятливый, да еще обожаешь порядок? Да если хочешь знать, я тот брелок нарочно в сумку спрятала, чтобы ты его куда-нибудь не закатил!

Бонни посчитал мои слова провокацией и никак не отреагировал, а я продолжала думать.

К стыду своему признаюсь, что сумка у меня одна – я с ней сбежала из дома, с ней всюду и хожу: «и в церковь, и в баню, и в пир, и в мир», как говорила, помнится, бабушка. А впрочем, чего тут стыдиться? Ведь все мои вещи остались у бывшего мужа, в том числе и все сумки. И кто мог, выражаясь языком следователя Кудеяровой, иметь доступ к моей сумке в том ресторане, провались он вместе со своими слонами? Правильно, бывший муж и Ольга. Тогда во время ссоры я за сумкой не следила, кому надо, мог открыть ее и выкрасть брелок. Стало быть, все сходится на Володечке, он убил свою любовницу и подбросил брелок, чтобы свалить все на меня. Алиби можно заранее сфабриковать, уж интриговать-то он умеет, как никто другой. И персонал подбирать тоже – все сотрудники дамского пола отчего-то ему очень преданы. Иначе как объяснить, что ни одна из них в свое время не удосужилась снять трубку и по телефону быстренько известить меня о его любовных похождениях?

Остается последний вопрос: зачем? Вот именно, за каким чертом он это сделал? Чтобы получить дом в свое полное распоряжение? Тогда гораздо проще было бы ему убить меня – подстроить несчастный случай или оформить все как самоубийство. Алиби себе заранее обеспечить – и все, дело в шляпе, никто особо копать не станет, поскольку у меня нет влиятельных и въедливых родственников, некому будет милицию пинать.

И еще, как я ни зла на своего бывшего, все же не поверю, что он мог так изувечить близкую женщину тяпкой. Он про меня поверил, а я вот про него не могу. Тут нужны такие качества, которых у Володечки сроду не было. Ну, может, и к лучшему.

Однако вопрос о том, кто упер брелок из моей сумки, остается открытым. Вертелся там еще официант, но он вообще меня первый раз видел, ему-то зачем это надо? Из любви к искусству? Это маловероятно…

За этими безрадостными размышлениями мы с Бонни неторопливо брели по бесконечным дворам, переходя из одного в другой, и в конце концов зашли в тупик.

Это был еще один квадратный двор, заросший пожелтевшей травой. В него выходило своими задними стенами несколько домов позапрошлого века, и в одном из них был самый настоящий каретный сарай с огромными деревянными воротами.

То есть, конечно, каретный сарай здесь был лет сто назад, кто-то из местных жителей держал в нем свой экипаж – пролетку или ландо, а теперь, как нетрудно догадаться, сарай превратили в обыкновенный гараж.

Ворота были распахнуты, и в гараже пожилой дядечка возился со своим стареньким «жигуленком».

Я оглядела двор и поняла, что другого выхода из него нет, так что придется возвращаться прежней дорогой.

Развернувшись и прихватив Бонни за ошейник (а то еще побежит знакомиться с пожилым автолюбителем и напугает его до инфаркта), я зашла под арку, соединявшую этот двор с предыдущим, как вдруг оттуда донеслись приближающиеся шаги и голоса:

– Ну вот, последний двор проверим и пойдем назад. Выходит, упустили ее…

– Ну, Кудеярова нам устроит! Живьем шкуру сдерет!..

– Это точно…

Я с ужасом узнала голос милиционера дяди Паши, от которого совсем недавно сбежала. А упоминание о Кудеяровой лишило меня последней надежды.

Что делать? Сейчас милиционеры войдут под арку и столкнутся со мной нос к носу…

Конечно, можно отпустить Бонни… он на ментов как следует гавкнет, и я смогу проскочить мимо них и вырваться на свободу…

Но, во‑первых, я совсем не хочу, чтобы ко всем моим неприятностям прибавилось нападение на милицию. А во‑вторых, насколько я помню, на боку у дяди Паши болталась кобура с пистолетом. Кто его знает – вдруг он с перепугу пальнет в Бонни? Я не могу рисковать жизнью и здоровьем собаки!

Времени на раздумья не оставалось, и я трусливо шмыгнула обратно в тупиковый двор и остановилась в растерянности перед каретным сараем.

Дядечка, который возился с машиной, распрямился, потирая поясницу, и удивленно взглянул на нас с Бонни.

То есть, разумеется, сначала на Бонни, а уж потом на меня. Все-таки у бордоского дога очень впечатляющая внешность, я привыкла находиться в его тени.

– Дяденька, спрячьте нас! – выпалила я совершенно по-детски, умоляюще глядя на автолюбителя. – За нами гонятся!

– Гонятся? – переспросил он с каким-то странным выражением и снова уставился на Бонни. – Хорошая собачка! Ну, ладно, давайте сюда! – Он вошел в свой каретник, откинул огромный лист ржавого железа, прислоненный к стене, и указал мне на небольшую дверку.

Раздумывать было некогда. Я дернула дверь, подтолкнула вперед Бонни. Пес неуверенно потоптался на пороге, тихонько заскулил (прежде я никогда не слышала от него такого звука), но я навалилась на него всем телом, возникло чувство, что толкаю забуксовавший автомобиль, и наконец Бонни протиснулся в темный чулан. Я последовала за ним, хозяин гаража закрыл за нами дверь и, судя по звуку, снова прикрыл ее железным листом.

Глаза мои постепенно привыкли к темноте. Тем более что темень была не совсем полная, кое-какой свет пробивался сквозь многочисленные щели бывшего каретного сарая.

Мы с Бонни находились в чулане, заваленном какими-то деталями, досками, ржавыми железяками и прочим мусором, который многие мужчины стаскивают в свои гаражи – вроде и не нужно, и выбросить жалко.

Впрочем, попадались и кое-какие вещи, явно оставшиеся еще с тех времен, когда здесь держали кареты: к задней стене чулана была прислонена резная деревянная дуга от конской упряжи, там же валялись предметы, явно относящиеся к сбруе. Названий этих предметов я не знала и видела их только в фильмах из дореволюционной жизни.

Впрочем, ничего страшного, пересидеть тут несколько минут можно. Единственное, что меня смущало, – это странное поведение Бонни. Он все еще поскуливал и опасливо ко мне жался.

Прежде за ним такого не наблюдалось, наоборот, он смело лез навстречу любым приключениям и давал мне понять, что с ним я могу ничего и никого не бояться.

– Бонни, да что с тобой такое! – попыталась я пристыдить пса. – Чего ты испугался? Темноты, что ли? Ну, прекрати – в конце концов, ты уже не маленький щенок, которому простительны такие страхи! Возьми себя в руки!

Он очень смутился, отвел взгляд… но тут же снова опасливо покосился в дальний угол чулана. Я хотела было взглянуть туда, чтобы разобраться, что его так пугает, но в это время из-за двери донеслись голоса, и мне стало не до страхов Бонни: я беспокоилась только о том, чтобы он не выдал нас своим поскуливанием, и поэтому прижала к себе его слюнявую морду.

– Здоров, Макарыч! Как дела? – донесся до меня голос, который я мгновенно узнала: это был дядя Паша.

– Да неважные у меня дела, Павлик, – отозвался с тяжелым вздохом владелец каретного сарая. – Карбюратор барахлит, чтоб его, и искра на полпути куда-то девается!

– Да чего ты с такой рухлядью возишься? Выкинь ты этот ржавый пылесос и купи нормальную машину! На тебя смотреть жалость берет, когда ты на своей тарахтелке ездишь! Вот я купил себе «Опель», хоть и подержанный, и горя не знаю…

– Ты, Павлик, в корне глубоко не прав! Если мою ласточку до ума довести, она хоть твой «Опель», хоть какую хочешь иномарку на дороге сделает! У нее движок классный, это только с виду она хлипкая. Вот на что хочешь поспорим – если ей свечи поменять да карбюратор починить, я отсюда до Горелова быстрее доеду, чем ты на своем «Опеле»! – В голосе моего спасителя слышалась неподдельная обида.

– Ладно, это мы с тобой потом обсудим. Ты мне, Макарыч, вот что лучше скажи: не видал тут девицу – лет тридцати, в джинсах да курточке, волосы темно-русые, сама такая… неказистая?

«Как это – тридцати? – возмутилась я. – Да мне всего двадцать восемь! А насчет неказистости – так на себя бы посмотрел, мент плюгавый! Тоже мне красавец писаный!»

– Мне, Павлик, не по возрасту на девиц пялиться! – хохотнул автолюбитель. – У меня теперь другие интересы – карбюратор, акселератор, коробка передач… А ежели серьезно – ты же сам видишь, здесь тупик! Тут, кроме меня, ни одной живой души не имеется, за целый день словом перемолвиться не с кем! От скуки уже скоро с кошками да с голубями разговаривать буду. Вот ты зашел, и мне развлечение… а ты говоришь – девица!

– Ну, ладно. Не видал так не видал. Пойду дальше искать, а то мне Кудеярова за нее голову оторвет.

– Кудеярова? Эта может!

Я внимательно прислушивалась к разговору, но меня вдруг отвлекло странное поведение Бонни. Он по-прежнему подозрительно пялился в дальний угол сарая, но теперь еще и задрожал крупной дрожью. Трясущийся от страха бордоский дог – это зрелище не для слабонервных. Я взглянула в том же направлении и увидела выбравшуюся из дыры в полу крупную упитанную крысу с несколькими седыми волосками на морде. Крыса совершенно равнодушно взглянула на нас с Бонни и как ни в чем не бывало вышла на середину чулана.

Бонни затрясся еще сильнее, и я заподозрила, что он сейчас грохнется в обморок.

Надо сказать, что я тоже не выношу крыс. А кто их, спрашивается, любит? Но я их просто боюсь и не люблю, так же как тараканов или, допустим, пауков. Никакого мистического, леденящего ужаса я перед ними не испытываю. А вот у Бонни, кажется, к ним довольно сложное отношение…

Я испугалась, что он сейчас взвоет от ужаса и выдаст наше укрытие. Поэтому еще крепче прижала его к себе и ласково зашептала:

– Ну пожалуйста, успокойся, миленький! Потерпи немножко! Я с тобой, я тебя не дам в обиду противной крысе! И вообще, она сейчас уйдет…

Но крыса вовсе не собиралась уходить. Она села на задние лапы, а передними принялась расправлять свои усы, с презрением поглядывая на нас с Бонни. Она явно хотела показать нам, что это ее территория, она здесь хозяйка, а нас терпит только временно, по доброте душевной…

Я говорю о ней в женском роде, хотя мне что-то подсказывало: это – крыса-мужчина, если можно так выразиться, или крыс. Что-то мужское было во взгляде маленьких пронзительных глаз…

Приведя в порядок усы, крыс снова встал на все четыре лапы и двинулся в нашу сторону. Наверное, у него при этом не было никаких агрессивных намерений, просто нашлись дела в нашем конце чулана. Но даже мне стало не по себе, когда серый разбойник приблизился к моим ногам, а Бонни задрал морду и завыл бы во весь голос, если бы я не сжала ему пасть и не дернула за ухо…

Я поняла, что нужно что-то делать, чтобы избежать неприятностей. Под рукой оказался только какой-то предмет из потертой кожи – явно деталь конской сбруи, мне почему-то пришло в голову слово «недоуздок». Короче, я схватила этот недоуздок и запустила им в грызуна.

Крыс был скорее удивлен, чем испуган, однако планы его внезапно изменились, и он юркнул в щель между половицами. Бонни облегченно вздохнул и посмотрел на меня с явной благодарностью.

Зато дядя Паша услышал шум и осведомился:

– Макарыч, а что это там у тебя упало? Там что – кто-то есть?

– Он небось бабу прячет, любовницу! – высказал предположение второй милиционер, спутник дяди Паши.

– Да какую бабу! – смутился хозяин гаража. – Мне это баловство не по возрасту. Крысы развелись, проклятые! Никакого с ними сладу! Уж я и отраву рассыпал, и ловушки на них ставил самые хитрые – ничего не помогает! Отраву не едят, из ловушки приманку как-то достают, а сами не попадаются!

– Ну, надо же! – Дядя Паша опять хохотнул. – Ты смотри, Макарыч, с крысами шутить нельзя! Может, это они в твоем драндулете чего-нибудь перегрызли?

– Очень даже запросто! – вздохнул хозяин гаража.

– Ну, ладно… – Голос дяди Паши погрустнел. – Некогда нам с тобой лясы точить… видать, не найдем уже девчонку… упустили! Придется ни с чем в отделение возвращаться… ох, и устроит нам Кудеярова головомойку!

«Так вам и надо, – злорадно подумала я, – нечего двери распахивать. Следить нужно за задержанными, а не рот разевать…»

Голоса стихли. Прошло несколько минут, загремел лист железа, и наконец открылась дверь.

– Ну, выходите! – проворчал с порога чулана наш спаситель.

Бонни не стал ждать дополнительного приглашения: он поспешно выскочил наружу, поджав хвост. Я выбралась следом за ним.

В первый раз я не успела разглядеть бывший каретный сарай, превращенный хозяином в гараж. Там было достаточно места не для одной, а для двух или даже трех машин, но кроме старых «Жигулей» и деталей к ним не было другой техники. Зато стояли хромоногий столик, облезлый шкафчик из тех, какие раньше встречались в номерах провинциальных гостиниц, пара стульев и табуреток и даже узенькая кушетка, накрытая клетчатым байковым одеялом.

– Чего вы там так шумели-то? – осведомился хозяин гаража, оглядев меня с ног до головы. – Я уж думал, Павлик сейчас проверять полезет! Вам тихо надо было сидеть…

– Да у вас там крысы… – сказала я виновато, – а Бонни… вот он… оказывается, очень их боится!

– Крысы, говоришь? – Дядька усмехнулся. – Да это, наверное, Буденный к вам приходил…

– Кто? – Я подумала, что ослышалась.

– Буденный… я его так за усы прозвал. Авторитетный крыс, уважительный. Он ко мне часто приходит, мы с ним, можно сказать, старые друзья. Оба в возрасте, оба одинокие… Меня, кстати, Василий Макарович зовут.

– О! Как писателя Шукшина! – воскликнула я.

Василий Макарович взглянул на меня с интересом:

– Надо же, а я думал, молодежь про него и не слышала! А тебя-то как зовут?

– Смеяться не будете?

– А чего смеяться-то?

– Василисой меня зовут. Родители так удружили…

– Ну что, – он солидно кивнул, – ничего смешного не вижу. Хорошее имя, старинное… выходит, мы с тобой тезки! Ну-ка, тезка, давай рассказывай – почему за тобой милиция гоняется? Что ты такого натворила? Кудеярова Елизавета Петровна – женщина серьезная, она попусту людей гонять не станет…

– Хорошо, – я вздохнула, – я вам расскажу. Только можно сначала попросить у вас чашку чаю? А то я до того устала…

В конце концов, подумала я, этот человек меня только что спас от преследования и хотя бы поэтому имеет полное право задавать вопросы. А главное – мне и самой ужасно хотелось поделиться с кем-нибудь своими проблемами.

– Чаю? – переспросил Василий Макарович. – Чаю – можно. Это хорошее дело.

Он достал из неказистого шкафчика вполне современный электрический агрегат, вскипятил его и заварил в большом фарфоровом чайнике с ярко-красным петухом крепкий душистый чай. Разлив его в две кружки, одну пододвинул мне, другую взял сам, вытащил из того же шкафчика пакет сушек.

– Угощайся!

Он отпил большой глоток из своей кружки, с хрустом раскусил сушку, затем вытащил из шкафчика мятую металлическую флягу, взглянул на меня вопросительно:

– Хочешь десять грамм?

– Десять граммов чего?

– Чего-чего! – Василий Макарович усмехнулся. – Лимонаду!

– Лимонаду? – Я очень удивилась. – Я лучше чаю… лимонад я не люблю…

– Да ты что, тезка? – Он усмехнулся еще шире. – Это же только так говорится – лимонад! Спирт разбавленный в народе так называют!

– Спирт?! – переспросила я в ужасе. – Я спирт никогда в жизни… я его даже не пробовала!

– Это правильно, тезка, – Василий Макарович посерьезнел. – Его и не надо пробовать… а пить – вообще боже сохрани… но тебе сейчас десять грамм принять надо как лекарство.

– Вы считаете? – Я с сомнением взглянула на мятую флягу и вдруг решилась. – А, была не была!

Взяла у него флягу, отвинтила колпачок, поднесла горлышко к губам…

Дыхание у меня перехватило, слезы брызнули из глаз, я закашлялась и, с трудом отдышавшись, вернула флягу Василию Макаровичу.

– Лихо! – проговорил он, с уважением глядя на меня. – Вообще-то, я думал, ты в колпачок нальешь, а ты прямо из горла… лихо! А говоришь – не пробовала!..

– А чего, – я почувствовала необычайный подъем сил, мне теперь море было по колено, – я и еще могу… что там десять граммов!.. пить так пить!

– Подожди, тезка, не разгоняйся! – прервал меня хозяин. – Ты мне рассказать обещала, что у тебя за дела с Елизаветой Петровной Кудеяровой.

И я рассказала свою историю этому совершенно незнакомому человеку. Все с самого начала – с моего знакомства с Володькой и до той страшной ночи, когда меня буквально выгнали из дома… а потом – про то, как меня арестовали по обвинению в убийстве Ольги…

– Может, и стоило бы ее убить, – закончила я рассказ. – Но я этого не делала… не дела-а-ла… – и я разрыдалась. Раньше я читала в книжках, как герой заливается пьяными слезами. Так вот, именно это сейчас со мной и происходило – я заливалась пьяными слезами! Мне было себя ужасно жалко, и еще…

Я не успела додумать свою мысль, потому что снизу донеслось громкое басовое рычание. Опустив глаза, я увидел Бонни, который смотрел на меня крайне неодобрительно. Наверное, он очень не любит пьяных, особенно – подвипывших женщин.

– Бонечка, дорогой мой! – Я плюхнулась на пол и потянулась к его морде. – Один ты у меня остался! Дай же я тебя поцелую, лапочка моя!

Бонни сделал попытку отодвинуться и даже слегка наморщил нос. Я снова залилась слезами. Бонни переглянулся с Василием Макаровичем, тот пожал плечами. Будь на месте Бонни человек, он сделал бы то же самое, однако пес вспомнил, надо полагать, сколько мы с ним пережили вместе и что, кроме меня, у него тоже никого нет. Он превозмог отвращение и слегка тронул меня лапой, вроде как человек по головке погладил – не дрейфь, мол, прорвемся, проживем как-нибудь, я тебя не брошу.

Опьянение понемногу отступило, я вообще-то никогда в жизни не напивалась до поросячьего визга, так что организм успешно поборол алкоголь.

Василий Макарович помог мне подняться и уложил на узкую коечку. Она тотчас заколыхалась подо мной, как будто и вправду я еду в карете или плыву в лодке по бурному морю. Я прикрыла глаза, намереваясь заснуть, но тут же перед мысленным взором предстали фотографии, что подсунула мне вредная Кудеярова, – раскромсанное тело на кровати, лица не видно, кругом кровь…

Хмель мгновенно пропал, я со стоном села и попыталась спустить ноги на пол. Это оказалось непросто сделать, потому что рядом со мной уже устроился Бонни. Он положил огромную голову на постель и пытался задремать, поэтому поглядел на меня осуждающе – мол, что тебе неймется, все вроде наладилось, устроились в приличном месте, крыс Буденный ушел…

– Что делать? – Я зябко обняла руками колени. – Что же мне делать? – и добавила жалобно: – Василий Макарович, посоветуйте что-нибудь, а то у меня просто голова кругом идет!

– Ох, не зови ты меня так официально! – поморщился мой спаситель. – А то я, понимаешь, не то на собрании себя ощущаю, не то у начальства на приеме. Или еще покойников по имени-отчеству величают. Не люблю я этого…

– А как же вас называть?

– Да как… Мужики вон Макарычем зовут, а ты зови дядей Васей. Я ведь тебе в отцы гожусь. В папаши, конечно, не набиваюсь, а вот в дяди вполне сойду…

Я хотела сказать, что отца своего ни разу в жизни не видела и дядя Вася не самый плохой вариант для роли папаши, но решила не бить на жалость к сироте и промолчала.

– Что тебе скажу… – задумчиво начал дядя Вася, – попала ты в переплет, это ясно. Следовательша эта, Кудеярова, – ух баба въедливая! Вцепится как бультерьер, не отступит.

– Лучше бы настоящих преступников ловила, – обиженно вставила я, – а то привязалась как банный лист. Что я ей плохого сделала, за что она меня так ненавидит?

– Вот в этом ты, Василиса, не права, – дядя Вася достал фляжку и налил себе еще немного в колпачок, – вовсе она тебя не ненавидит! Улики против тебя есть? Есть, да еще какие! Мотив был? Был, сама говоришь, что Ольгу эту ты сильно не любила. Ясное дело, какая женщина другой простит, что та у нее мужа увела? Кудеярова разбираться не будет, психологию разводить – это не для нее. У нее вообще чутья на людей нету… зато хватка…

Дядя Вася сказал это таким тоном, что я сразу поняла – к Елизавете Петровне Кудеяровой у него имеется свой личный счет.

– Слушайте, а вы откуда про нее все знаете? – запоздало спохватилась я, вспомнив, что с преследовавшими меня милиционерами Василий Макарыч здоровался запросто, как старый знакомый. – Или, может, вы сами мент?

– Бывший, – усмехнулся он, – теперь на заслуженной пенсии, но без малого двадцать лет в этом отделении оттрубил. А потом, как говорится, ушли меня, на заслуженный отдых с почетом проводили, телевизор подарили… панель, чтоб ее совсем.

– С чего это органы вдруг стали такими ценными кадрами разбрасываться? – Я красноречиво посмотрела на фляжку.

В самом деле, и красный нос, и потертый вид моего собеседника говорили о том, что дядя Вася не дурак выпить.

– Твоя правда, – вздохнул он, – с этим делом у меня непорядок стал, как жена померла. Но на работе я – ни-ни, себя соблюдал. Только вот начальству не понравилось, как я к делу относился. Им ведь кто нравится? Такие как эта Лизка Кудеярова – чтобы все было быстро, аккуратно и без сомнений. А на людей-то ей плевать…

– Уж это точно, – вздохнула я и совсем пригорюнилась.

Положение мое аховое, и помощи ждать неоткуда. Дядя Вася снова приложился к фляжке, но был остановлен негодующим рыком Бонни. Василий вздохнул и убрал фляжку подальше – в тот самый неказистый шкафчик.

При этом я заметила, что на верхних полках шкафчика стоят рядами миниатюрные танки, бронетранспортеры, самоходки и прочая боевая техника.

«Да этот дядя Вася – просто большой ребенок! – подумала я. – Играет в солдатики…»

– В общем, так, – решительно начал он, захлопнув дверцу, – надо тебе самой с этим делом разобраться. Сдается мне, что муженек твой если не впрямую к нему руку приложил, то каким-то боком замешан.

– Я ни в жизнь не поверю, что он…

– Точно, сам он ее не убивал, кишка тонка, да и не к чему, – согласился дядя Вася, – однако кое-что про это знать может. Не зря он так торопится тебя потопить – хочет, чтобы Кудеярова в деле долго не копалась. А она и рада стараться.

Я молчала, пораженная: а ведь и верно, раньше я думала, что Володька такой нервный от стресса, но теперь поняла, что он элементарно боится.

– Надо бы его прощупать… – сказал дядя Вася оживленно, глаза его заблестели.

Все ясно, по работе соскучился, надоело телевизор дареный смотреть, хоть и плазменный. Ох, рано его на пенсию выперли!

– Как его прощупаешь, – уныло ответила я, – он, как только меня увидит – сразу же в милицию сдаст. Да и вообще, не успеем мы с Бонни отсюда выйти – нас сразу же сцапают, дог приметный очень, никто мимо не пройдет…

– А вы пока тут пересидите. – Дядя Вася задумался и отвечал мне машинально.

– Да как же я без вещей… все дома осталось… Даже если одна за ними пойду, все равно у квартиры небось караулят… – Я совсем пала духом.

– Точно! – весело согласился дядя Вася, – Кудеярова так им хвост накрутила, что они и ночью тебя стеречь станут! Но ты, тезка, не тушуйся и не опускай руки раньше времени! Раз дядя Вася взялся за дело – он все справит в лучшем виде, ты только меня слушайся!

– А что мне еще остается… – вздохнула я.

Дядя Вася выехал из переулка и затормозил за два квартала до моего дома.

– Здесь голубчики! – проговорил он, невольно понизив голос. – Вот, глянь, видишь машину на той стороне улицы, возле кафешки?

Я посмотрела в том направлении и увидела невзрачные бежевые «Жигули», ничем не выделяющиеся среди других машин.

– Откуда вы знаете, что это милицейская машина?

– Очень просто, тезка. Первое дело – что у них «жигуль». Кто сейчас на таких машинах ездит?

– Вы же ездите!..

– Верно, я езжу и другие пенсионеры вроде меня, у кого на иномарку денег не хватает. Но у меня «жигуль» старенький, я его уж сколько лет своими руками до ума довожу, а у них – новый, недавно купленный. Видно, выделили денег на милицейский транспорт. Начальству иномарки купили, а операм – «Жигули»… поддержали, как говорится, отечественного производителя… но это неважно, главное – где они свою машину поставили.

– И где?

– Ох, тезка, всему тебя учить надо! – Дядя Вася тяжело вздохнул. – Глянь, они же ее прямо под знаком поставили! Видишь?

– Ну да. – Я наконец заметила над бежевыми «Жигулями» знак «стоянка запрещена». – Так больше на всей улице свободного места нет, вот здесь и поставили.

– Есть место или нет – это дело десятое. Простой человек все равно под знак не встанет. Ему лишние неприятности не нужны. А кто может под таким знаком машину поставить? Тот, кто в себе сильно уверен. К примеру, большой начальник или крутой пацан, у которого пальцы не во всякую дверь пролезут. Но начальник или хмырь распальцованный на «Жигулях» точно не ездят. Значит, кто остается? Правильно, милиция! Так что не сомневайся – тут они, голубчики!

– Но в машине никого нет! – заявила я, приглядевшись к «Жигулям».

– Правильно! – Дядя Вася одобрил мою наблюдательность. – Потому что надоело им сидеть в машине или проголодались и пошли в кафешку. Сели возле окна, пьют кофе с булочками и за твоим подъездом присматривают. Приятное с полезным соединяют – вроде и на службе, и время приятно проводят.

– Так что же делать? Выходит, не удастся мне в квартиру попасть?

– Почему же не удастся? Вот послушай, что мы с тобой сейчас предпримем…

Дядя Вася подробно изложил мне свой план, в заключение достал из бардачка круглую пластмассовую коробочку вроде новогодней хлопушки и повторил:

– Запомнила, что делать?

– Запомнила! – Я спрятала коробочку в карман куртки и открыла дверцу машины.

– И не забудь – не чемодан, а мешок для мусора!

Я отошла от его машины и спряталась за деревом, откуда хорошо просматривалась вся улица.

Дядя Вася выждал пару минут, затем выжал сцепление, тронулся с места, разогнал машину и, поравнявшись с милицейскими «Жигулями», вильнул в сторону, задев их бортом.

В ту же минуту двери кафе распахнулись, и оттуда вылетели двое разгневанных мужчин. Они подлетели к дяде Васе, который задумчиво разглядывал вмятину на боку своей машины.

– Ты, козел, совсем сдурел? – завопил один из ментов, налетая на моего знакомого и хватая его за лацканы пиджака. – Глаза залил, так тебя и разэтак? Или ваще ослеп? Да таким, как ты, права давать нельзя! Тебя на улицу ваще выпускать опасно! Ты че, перечник старый, не видел, что здесь наша машина стоит?

Услышав голос, я поняла, что с этими типами я уже знакома. С дядей Васей мило беседовали два капитана – Творогов и Бахчинян. Да кому и быть, если у них в отделении целая рота охотится по мою душу? А почему я их не сразу узнала, так капитаны изменили внешность. Ну да, они же на оперативном задании, меня караулят. Теперь на Бахчиняне вместо светлого плаща был надет клетчатый пиджак, а у Творогова из-под неприметной серенькой курточки торчал небесно-голубой джемпер.

– А чего она тут стоит, когда здесь знак? – огрызнулся дядя Вася, распрямившись и уперев руки в бока. – Я тут, почитай, каждый день проезжаю, и никогда никого нет, потому как знак! На этом месте стоянка всю жизнь запрещенная, а вы свой драндулет поставили! И я через это свою ласточку, определенно, помял! Так что это надо разобраться, кто из нас виноватый!

– Эй, Макарыч, ты, что ли? – подал голос второй капитан. – Леха, погоди скандалить! Это же Макарыч, он в нашем отделении без малого сорок лет оттрубил…

– Уж ты скажешь… – польщенно зарделся дядя Вася, – сорок не сорок, а что двадцать, так это точно…

– А мне все по фигу – Макарыч он или Махмудыч! – Творогов продолжал по инерции кипятиться. – Он нам машину однозначно помял и должен ответить…

Дальнейшего развития событий я не стала дожидаться. Воспользовавшись тем, что оба стража порядка были увлечены разборкой, я пробежала по улице, подлетела к своему подъезду и проскользнула внутрь.

К счастью, запасной комплект ключей лежал в том самом тайничке, где я его оставила, – в небольшом углублении за распределительным щитком, и через пять минут я уже находилась в квартире.

Оказавшись внутри, я испытала, как раньше выражались в газетных передовицах, чувство глубокого удовлетворения. Здесь было так хорошо, так уютно, спокойно…

Я вспоминала, как замечательно мы с Бонни жили в этой квартире последнее время, как уютно чаевничали на кухне, как он ловил на лету кусочки ветчины или колбасы, как по вечерам мы вместе смотрели телевизор… Конечно, у нас с ним бывали некоторые конфликты и разногласия – например, он каждую ночь норовил забраться ко мне в постель, против чего я горячо возражала, но, в конце концов, мы с ним прекрасно ладили…

Впрочем, предаваться воспоминаниям, точно так же как наслаждаться уютом и покоем, мне было совершенно некогда: снаружи у подъезда караулили двое милиционеров, которых следователь Кудеярова послала искать меня по всему городу, и Бонни ждал меня в нетерпении. Так что о том, чтобы принять ванну и неторопливо выпить на кухне чашечку кофе, не могло быть и речи. Самое большее, что я себе позволила, – это быстренько ополоснуться, смыв с себя пыль и усталость последних дней, и собрать кое-какие вещи.

К счастью, это заняло немного времени – обрасти большим количеством вещей я просто не успела. Все мои пожитки легко уместились бы в одном небольшом чемодане.

Тут я вспомнила, что Василий Макарович велел мне сложить вещи не в чемодан, а в пакет для мусора. Ведь уходить я собиралась по черному ходу, и если на лестнице мне попадется кто-то из соседей, мой вид с пакетом в руках не вызовет никаких подозрений. Ну, вышел человек мусор вынести…

Другое дело – если я иду по черному ходу с чемоданом. Это уже выглядит подозрительно…

Короче, я сложила свои пожитки в большой мусорный пакет, с сожалением оглядела квартиру и вышла на «черную лестницу».

Здесь я порадовалась предусмотрительности Василия Макаровича: навстречу мне поднималась толстая тетка из квартиры, расположенной над моей. Я пробормотала «здрасте», она не ответила и прошла мимо, скользнув по мне равнодушным взглядом.

Черная лестница выходила во двор, где стояли мусорные контейнеры.

Ворота запирались на замок, ключ от которого имелся только у дворника, жильцы пользовались этой лестницей только для того, чтобы попасть на помойку.

Я благополучно спустилась во двор, никого больше по дороге не встретив, и подошла к мусорному контейнеру.

Здесь я выполнила второй указ дяди Васи, а именно: бросила в контейнер круглую коробочку, похожую на елочную хлопушку, предварительно дернув за торчащий из нее шнурок.

Из контейнера тут же повалил густой черный дым.

Я отбежала в сторонку и спряталась.

В наш двор выходила задняя дверь небольшого салона красоты, и поскольку этот салон размещался в полуподвале, к двери надо было спуститься по лестнице. Спустившись по ней, я сжалась в комочек и постаралась стать как можно незаметнее.

Из контейнера валили клубы дыма, и я надеялась, что скоро их кто-нибудь заметит.

Однако прошло минут десять, прежде чем во двор выскочил дворник Ибрагим. Он замахал руками, заверещал и наконец вытащил из кармана мобильный телефон.

Несколько лет назад дворник с мобильным телефоном показался бы персонажем из научно-фантастического романа, теперь же сотовые есть не только у каждого гастарбайтера, но даже у нищих в вагонах метро и у большинства бомжей. Не удивлюсь, если скоро появятся мобильники для домашних животных.

Короче, Ибрагим на ломаном русском языке сообщил о пожаре, назвал наш адрес и с чувством выполненного долга отошел подальше от дымящегося контейнера.

На этот раз долго ждать мне не пришлось: с улицы донеслось оглушительное завывание сирены, и перед въездом во двор остановилась пожарная машина.

Ибрагим открыл ворота, машина, сверкая красным лаком и хромом, въехала во двор, из нее высыпали бравые пожарные.

Пока они разматывали шланг брандспойта и суетились вокруг очага возгорания, я незаметно выбралась из своего укрытия, выскользнула в ворота и огляделась.

Как мы и договаривались, машина Василия Макаровича поджидала меня на углу.

Я подбежала к ней, открыла дверцу и плюхнулась на заднее сиденье.

– Поехали! – выдохнула, едва отдышавшись. – Все прошло в полном соответствии с планом!

И только тут заметила, что за рулем «Жигулей» сидит вовсе не Василий Макарович, а совершенно незнакомый и очень подозрительный мужик средних лет.

Василий Макарович благополучно урегулировал конфликт с двумя капитанами. Они отправились на свой пост (за столик кафе, откуда хорошо просматривался подъезд), а дядя Вася неторопливо объехал квартал и поставил машину там, где Василиса должна была ее сразу заметить. Он приготовился к длительному ожиданию и достал припасенную для такого случая газету с кроссвордом, как вдруг к его машине подошел сутулый мужчина с безумными глазами и растрепанными волосами, торчащими во все стороны, словно иголки дикобраза. Он был весь какой-то пыльный, будто несколько месяцев пролежал на полке в бюро находок.

– Друг! – воскликнул он, заглянув в окошко машины. – Друг, выручи – богом прошу!

– Что, на опохмел не хватает? – сочувственно поинтересовался Василий Макарович.

– Да ты что, друг? – Незнакомец отшатнулся от машины. – Я вообще не пью! Мне холодильник перевезти нужно!

– Не-е… – Василий Макарович покачал головой. – Я не могу, человека жду… поищи кого-нибудь другого!

– Друг! – Странный мужчина схватился за дверцу «Жигулей», как утопающий за соломинку. – Выручи! Такое дело… вопрос жизни и смерти!

– Говорю тебе – не могу! И вообще, холодильник сюда не поместится…

– Маленький такой холодильник! – ныл незнакомец. – На заднее сиденье запросто влезет! И везти совсем недалеко – на Девятую линию! За двадцать минут управимся, а я тебе пятьсот рублей заплачу!

– Говорю тебе – не могу! – Василий Макарович занервничал: на них уже оглядывались прохожие, а излишнее внимание общественности ему сейчас было совершенно не нужно.

– Друг, умоляю! – Чудак опустился перед машиной на колени. – Выручи! Такое дело… хоть вешайся!

– Да что ж ты так из-за какого-то холодильника себя изводишь? Он того не стоит!

– Не в холодильнике дело, – отозвался странный тип, не вставая с коленей. – Не в холодильнике, а в принципе…

– Вот черт, привязался… – пробормотал дядя Вася. – Что с ним сделаешь?

Вокруг уже собирались зеваки.

Рассудив, что Василиса не управится меньше чем за полчаса, Василий Макарович решил, что проще помочь чудаку с его холодильником, чем участвовать и дальше в этом самодеятельном спектакле. Незнакомец явно был самым настоящим классическим занудой, которому легче уступить, чем отказать.

– Ладно, черт с тобой, садись, поехали! – сказал дядя Вася, открывая дверцу. – Где твой холодильник-то?

– Тут, за углом! – Чудак страшно обрадовался и плюхнулся на сиденье рядом с водителем. – Спасибо, друг! Ты меня просто спас! Век тебя не забуду…

– Погоди благодарить… – проворчал дядя Вася, сворачивая за угол. У него возникло чувство, что добром все это не кончится.

– Вот сюда, во двор… – командовал пассажир, – налево, к тому подъезду… к тому, где кустики… ты мне поможешь вынести холодильник?

– Да уж раз поехал – куда я денусь?

Василий Макарович выбрался из машины и следом за странным пассажиром вошел в подъезд.

Лифта в доме, разумеется, не было, а идти пришлось аж на пятый этаж по крутой и грязной лестнице.

«Ну и влип! – обреченно думал Василий Макарович, карабкаясь по ступеням. – Сейчас-то хорошо налегке, а каково будет обратно с холодильником!»

Они подошли к двери, обитой поверх железного листа узкими деревянными рейками, и растрепанный тип вытащил огромную связку ключей.

– Щас… щас… – бормотал он, перебирая ключи. – Это от другой квартиры… и этот не отсюда…

В душе дяди Васи шевельнулось нехорошее предчувствие.

Наконец нужный ключ нашелся, дверь открылась, и мужчины вошли в квартиру. По длинному захламленному коридору они дошли до кухни, хозяин показал на старенький небольшой холодильник в ярких наклейках:

– Вот он!

«Стоило ли из-за такого барахла шум поднимать? – подумал дядя Вася. – Одно хорошо – он и правда небольшой…»

Он взялся за холодильник с одной стороны, хозяин с другой, и вдвоем потащили его к выходу.

Холодильник был действительно небольшой и не очень тяжелый, но его хозяин оказался таким неловким и бестолковым, что не помогал дяде Васе, а мешал ему – то спотыкался и чуть не ронял агрегат, то поднимал свою сторону слишком высоко и задевал за притолоку…

Наконец они дотащили холодильник почти до выхода, но в это время двери широко распахнулись, и на пороге возникла женщина средних лет с черными, коротко стриженными волосами и фигурой, напоминающей дубовый довоенный буфет.

– Что здесь происходит? – воскликнула незнакомка, уперев руки в бока, и ее лицо покрылось красными пятнами. – Как это понимать, Иннокентий?

– А вот так и понимать! – заверещал растрепанный индивид неожиданно высоким, визгливым голосом. – Вот так и понимать, что я этот холодильник на свои кровные деньги приобретал! И очередь на меня записана была! Я имею полное право его забрать!

С этими словами он взмахнул рукой, выпустив свою сторону холодильника. Василий Макарович попытался один удержать вес, но не справился, и злополучный агрегат грохнулся на пол, едва не отдавив хозяину ногу. Впрочем, этого никто не заметил, потому что скандал быстро набирал обороты.

– Ты?! На собственные деньги?! – Брюнетка отступила на шаг и громко расхохоталась. – Да твоих денег только на туалетную бумагу хватало! И то ты ее столько изводил…

– Как ты смеешь?! Ты всегда меня унижала! Ты никогда не понимала мою душу! – Иннокентий подскочил к женщине, размахивая кулаками, но тут же отступил, заметив опасный блеск в ее глазах.

– Чего там понимать-то? А ну, недоносок, тащи холодильник обратно вместе со своим дружком!

– И не подумаю! Это дело принципа! Я за этим холодильником в очереди отмечался в тысяча девятьсот восьмидесятом году…

– Ага, когда Деникина разбили! – ехидно вставила брюнетка.

– Я на холодильник имею полное право! – не сдавался Иннокентий. – Это, между прочим, совместно нажитое имущество! А за недоноска ты ответишь! У меня, между прочим, справка есть, что я родился доношенным и весил четыре килограмма… – Иннокентий снова схватился за холодильник и попытался оторвать его от пола, но у него не хватило сил.

– Четыре килограмма?! – Брюнетка хрипло расхохоталась. – Зато с тех пор ты не слишком прибавил в весе!..

– А вот ты очень даже прибавила! – мстительно выкрикнул Иннокентий. – Скоро ни в одну дверь не пролезешь! Удивляюсь, как ты сюда-то протиснулась!

– Анатолий! – воскликнула дама, схватившись за сердце, и тут же с лестничной площадки просочился мужчина, подозрительно похожий на Иннокентия, если бы с того стряхнули пыль, отмыли и почистили.

– Анатолий! – воззвала брюнетка. – Твою жену оскорбляют, а ты молчишь?!

– А что я? Я ничего… – забормотал новый персонаж. – Я не молчу… я говорю…

– Слышу, как ты говоришь! У твоей жены выносят имущество, а ты смотришь на это спустя рукава!..

– Я не смотрю… – бормотал Анатолий. – Я не спустя… я не спустю…

Василий Макарович, чувствуя, что выяснение отношений явно затягивается, попытался незаметно протиснуться к двери, но темпераментная брюнетка заметила его маневр и загородила путь:

– Ку-у-да?! – пропела она на мотив арии Ленского. – Не выпущу! Пойдешь как соучастник! Иннокентий, где ты откопал этого уголовника? Хорошие же у тебя друзья!

– Я не откопал… – отозвался Иннокентий, все еще пытавшийся поднять холодильник. – Я его вообще первый раз вижу…

– Как вам это нравится? – Голос женщины загремел с новой силой. – Привел в мою квартиру первого встречного! Да вы только на него посмотрите – явно уголовный тип! Да у меня вообще всю обстановку могли вынести и все ценности! Надо срочно проверить, не пропало ли чего, и на всякий случай вызвать милицию!..

– А чего нас вызывать? – донесся с лестничной площадки громкий голос. – Мы уже здесь!

Двери распахнулись еще шире, и в прихожую протиснулись трое милиционеров.

– В чем дело?! – с апломбом спросила женщина. – Я еще никого не вызывала, только собралась…

– Зато ваши соседи вызвали! – строго оборвал ее милиционер. – Сказали, что здесь происходит шум, крики, грохот и вообще нарушение общественного порядка, переходящее в массовую драку с применением холодного оружия!

– Вот он, – женщина показала толстым пальцем на Иннокентия. – Этот гражданин проник в мою квартиру с целью хищения личных вещей! Видите холодильник? Он уже почти вынес его, когда я вернулась!

– Это ложь! – завизжал Иннокентий. – Холодильник – совместно нажитое имущество, и я на него имею полное право!

– Между прочим, он был с сообщником! – добавила женщина.

– Кто с сообщником? Холодильник? – переспросил милиционер, переводя взгляд с одного на другую.

– Вот только не надо мне вашего остроумия! – воскликнула брюнетка. – Вы должны пресечь…

– Я сам знаю, что должен! – рявкнул милиционер. – Нас вызвали по поводу нарушения общественного порядка. Нарушение имеется? Имеется. А теперь еще и оскорбление сотрудника органов состоялось, между прочим, при исполнении обязанностей… Так что вы все сейчас проследуете в отделение милиции, а там уже начальство разберется, кто прав, кто виноват!..

– Вы не имеете права! – вопила женщина.

– Не имеете! – поддерживал ее Иннокентий. Кажется, впервые их мнения совпали.

Василий Макарович помалкивал: он хорошо знал порядки и понимал, что качать права в такой ситуации бесполезно, лучше подчиниться и ждать более удобного момента.

Спускаясь по лестнице в сопровождении рассерженных милиционеров, он тяжело вздыхал, думая о том, что Василиса наверняка уже давно выбралась из своего дома и теперь безуспешно ищет на улице его машину…

К счастью, их привели в его родное двадцать второе отделение милиции, где он проработал большую часть сознательной жизни и где его, как говорится, знала каждая собака. Ну, во всяком случае, дежурный по отделению капитан Капустин его точно знал.

– Макарыч! – весело сказал тот, увидев дядю Васю. – Ты чего это хулиганишь? Бабу, что ли, не поделили? Так я бы на твоем месте и бороться за нее не стал…

– Не до шуток мне, Коля… – тяжко вздохнул дядя Вася, – ты уж подсоби из этой истории вылезти поскорее, а то у меня дела…

– Это почему к нему отдельное отношение? – вскинулась было брюнетка, но капитан Капустин гаркнул, чтобы сидела тихо, а не то всех запрет в «обезьянник».

Тетка мигом присмирела, ее второй муж совершенно пал духом и, надо думать, задавал себе вопрос, за каким чертом он связался с этой бабой. Иннокентий что-то бурчал себе под нос. Дежурный опер дядю Васю отпустил, задав несколько обязательных вопросов. Остальная же веселая компания – знойная брюнетка и два ее мужа – осталась для выяснения своих запутанных отношений.

Василий Макарович добежал до машины, доехал до угла, где должен был дожидаться Василису… и увидел там пожарных, которые сворачивали шланг и ругали последними словами того, кто бросил в мусорный контейнер дымовую шашку.

Короче, вся операция, хитро им продуманная и так блестяще осуществленная Василисой, уже давно закончилась.

И Василисы, разумеется, не было в обозримом пространстве.

– Ушла, – огорченно сказал сам себе Василий Макарович. – И правильно, между прочим, сделала. Незачем ей тут маячить, когда парни на соседней улице караулят. Небось прибегали уже, проверяли, что за шум на объекте… Так что Василиса все правильно сделала. Нужно и мне отсюда линять по-быстрому, а то как бы капитаны меня не прихватили. Тиграныч-то еще ничего, по старой памяти вязаться не станет, а вот этот новый, Лешка… И отчего нынче молодые такие вредные?..

Задав сам себе риторический вопрос, Василий Макарович все же не спешил уезжать. Он подождал немного, слабо надеясь, что Василиса выскочит из ближайшей подворотни, однако его надежды не оправдались. Он подумал, что Василиса решила добираться своим ходом и уже ждет его в гараже. А что, тут не так далеко, если дворами, то пешком минут за сорок добежать можно…

Однако возле гаража никого не было, только изнутри раздавался грозный лай бордоского дога. Услышав, как ключ поворачивается в замке, Бонни замолчал, потом рыкнул вопросительно и снова залился лаем, очевидно, сообразив, что любимой хозяйки за порогом нет. Василий Макарович поежился – как бы не сожрала зверюга-то, ишь какая огромная! Но преодолел себя и вошел в гараж.

– Что смотришь? – виновато спросил он у пса. – Знаю, недосмотрел. Но ведь и она тоже не малый ребенок, сама могла сюда добраться. Менты ее не тронули, это я точно знаю.

Бонни коротко рыкнул. Если бы здесь была Василиса, она тотчас бы поняла: он переживает, что умственные способности его хозяйки оставляют желать лучшего, а еще она доверчивая, нерешительная и рассеянная. И отпускать ее одну никуда не следует. Вот если бы его сегодня взяли на дело, тогда бы с Василисой точно ничего не случилось…

– Только тебя там и не хватало! – ворчливо заметил Василий Макарович. – Уж тебя вся округа знает, никакой конспирации… Сейчас надо ждать, придет она, никуда не денется…

Бонни улегся у двери, ясно давая понять, что ни за что не двинется с места. Василий Макарович поставил чайник, а псу вывалил в миску полбанки тушенки. Бонни сделал вид, что запах еды его ни капельки не волнует, и отвернул морду в сторону.

– Ешь-ешь, – вздохнул дядя Вася, – думаешь, я откупиться хочу? Ждать надо, больше сейчас делать нечего…

Он полез было в шкафчик за флягой, но остановился, поймав укоризненный взгляд собаки.

«И то верно, – подумал дядя Вася, – вдруг еще куда ехать придется?»

Время шло, Василисы не было.

«А если сбежала девка? – думал Василий Макарович. – Сбежала, а мне собаку оставила. Сообразила, что я не последняя скотина, пса на улицу не выставлю… С другой стороны, куда ей бежать-то? Некуда Василисе идти, а я бы ей помог… А с третьей стороны, с чего мне ей верить? Кто я, на ее взгляд, – нищий пенсионер, да еще и пьющий к тому же. Разве незнакомый человек поверит, что я когда-то асом был, громкие дела расследовал? А теперь вот никому не нужен…»

Снова рука привычно потянулась за флягой, но Бонни положил тяжелую лобастую голову дяде Васе на колени и сказал взглядом, что Василиса не такая, что она никогда никого не обманывает и сбежать никуда не могла, потому что никогда его, Бонни, не бросит.

– И то верно! – повеселел Василий Макарович. – Собака, она всегда все чувствует! Ждать надо!

Стрелки часов двигались очень медленно.

За рулем сидел вовсе не Василий Макарович, а какой-то совершенно незнакомый мужик средних лет с широкими покатыми плечами и круглой плешью на затылке.

– Ой! – пискнула я. – Кажется, я не туда села… перепутала машины…

– Сиди! – гаркнул водитель, полуобернувшись. – Ничего ты не перепутала!

Я потянулась к ручке, чтобы открыть дверцу и выскочить из чужих «Жигулей» – но дверь сама распахнулась, и на сиденье рядом со мной втиснулся здоровенный детина. Он мрачно зыркнул на меня из-под сросшихся бровей. В машине сразу сделалось тесно. Кроме того, в салоне резко и неприятно запахло – дешевым одеколоном, не перебивавшим запаха чеснока, пива, застарелого пота, а самое главное – запаха угрозы, агрессии, криминала, запаха опасности. Я почувствовала, что настоящие неприятности только начинаются.

– Сиди тихо! – прошипел бровастый незнакомец и ткнул мне в бок чем-то острым.

Я скосила глаза и увидела нож с длинным узким лезвием. По спине у меня побежали мурашки, я хотела закричать, но горло перехватило от страха.

Кроме того, я отчетливо поняла, что крик мне нисколько не поможет, никто не придет на помощь – улица вокруг опустела, как будто все население Васильевского острова внезапно вымерло от какой-то страшной болезни.

– Тихо сиди, а то кровь пущу! – пообещал мрачный тип, и по всему было видно, что он не шутит.

– Вы меня с кем-то перепутали! – пролепетала я, справившись с голосом. – У меня нет ничего ценного, и я не знаю никаких секретов… я не тот человек, который вам нужен!

– Сказал – сиди тихо! – Он сверкнул глазами. – Еще пикнешь – приколю! – Он повернулся к водителю и коротко бросил: – Поехали!

Машина резко сорвалась с места и помчалась вперед.

Я выглянула в окно. Мы проехали мимо кафе, где меня дожидались два невезучих капитана. Их машина все еще стояла перед входом…

Черт! Мы с Василием Макаровичем провернули такую хитрую операцию, чтобы обмануть ментов, – и в результате я попала в лапы к отмороженным бандитам. Из огня да в полымя… Лучше бы я сдалась милиции и снова оказалась в кабинете у Кудеяровой… там, по крайней мере, мне не угрожали ножом!

И куда, интересно, подевался дядя Вася? Ведь он обещал ждать меня на этом месте…

Машина мчалась, то и дело кого-то обгоняя и выскакивая на встречную полосу.

– Ты что делаешь! – прошипел бровастый в спину водителю. – Аккуратнее веди! Только милиции нам сейчас не хватало!

– Могила велел скорее! – отозвался водитель, но тем не менее сбавил скорость.

Однако бровастый как в воду глядел: впереди из-за припаркованной машины выскочил милиционер с полосатым жезлом и кобурой на поясе. Он сделал знак остановиться и подъехать к тротуару.

– Стой! – процедил сквозь зубы бровастый и повернулся ко мне, грозно нахмурившись:

– Только пикнешь – и тебе конец!

Милиционер неторопливо подошел к машине, наклонился к водительскому окну:

– Сержант Снегирев! Почему нарушаем?

– Извините, начальник! – Бровастый перегнулся через переднее сиденье. – Это моя вина! Я его попросил ехать как можно скорее… жене очень плохо, в больницу везем!

Он прижался ко мне боком, и я почувствовала, как в кожу впился кончик ножа.

Сержант уставился на меня. Я беззвучно открывала рот, словно выброшенная на берег рыба. По лицу моему стекал холодный пот, и я, должно быть, действительно выглядела не лучшим образом.

– Что это с ней? – спросил милиционер озабоченно. – Бледная какая!..

Будешь тут бледной, если тебе в печень тычут огромным ножом!

– Сердце вроде… – отозвался бровастый.

– С сердцем шутки плохи! – Милиционер изменился в лице и махнул водителю: – Ладно, езжай скорее, а то как бы и правда не опоздать! Я своим по рации передам, чтобы вас не задерживали!

Водитель перевел дыхание и выжал педаль сцепления.

– Ну, Курок, круто! – бросил он через плечо, отъехав на безопасное расстояние от милиционера. – Я уж думал – все, кранты!

Мы некоторое время петляли по линиям и переулкам Васильевского острова, наконец свернули в какой-то двор и остановились перед железными гаражными воротами. Водитель посигналил, ворота с негромким гудением поднялись, и мы въехали в просторное помещение вроде ремонтной мастерской или гаража на несколько машин.

Водитель заглушил мотор.

Наступила тишина, в которой отчетливо раздавался монотонный ритмичный звук – где-то неподалеку падали в раковину капли воды.

Затем послышались приближающиеся шаги. К машине, слегка прихрамывая, подошел высокий, очень худой человек с лысой, как колено, головой и лошадиным лицом, украшенным кривым шрамом. В обезображенном лице, во всей его угловатой фигуре чувствовалась опасная сила, привычка повелевать, распоряжаться человеческими жизнями.

– Привезли? – спросил он скрипучим холодным, словно механическим голосом.

– А как же! – Мой спутник, мрачный тип со сросшимися бровями, открыл дверцу и вытащил меня из машины. – Вот она, Могила! Доставили в лучшем виде!

– Рад познакомиться. – Лицо со шрамом слегка скривилось, видимо, это должно было изображать улыбку. – Добро пожаловать, мадам, рад оказать вам гостеприимство!

Вежливые фразы ничуть меня не обманули: глаза человека со шрамом смотрели на меня холодно и безжалостно, как два пистолетных дула, да и выразительная кличка, которой его назвал бровастый, говорила сама за себя.

– Проблем не было? – Могила вопросительно взглянул на бровастого типа.

– Никаких проблем! Лютик караулил ее возле подъезда, дал нам знать, когда она вышла…

Про гаишника он предпочел не упоминать.

– Вы меня с кем-то перепутали!.. – воскликнула я, вложив в свой голос всю убедительность, на какую только была способна.

– Все так говорят! – Человек со шрамом снова скривился, изображая улыбку, и достал из кармана мобильник. Набрав номер, проскрипел в трубку неживым голосом:

– Узнаешь? Да, это я! Думаешь, нам не о чем разговаривать? А по-моему, очень даже есть о чем! К примеру, о Варваре! У нас твоя женушка… хочешь ее послушать?

Он поднес телефон к моим губам и проскрипел:

– Ну, поговори с ним!

Я молчала, закусив губу, и тогда лысый сделал знак своему подручному. Тот шагнул ко мне, схватил за руку и резко сжал, так что в запястье что-то хрустнуло…

Руку пронзила острая боль, я невольно вскрикнула.

Лысый снова поднес трубку к щеке:

– Слышал? Ты не волнуйся, мы пока не начинали с ней работать, это так – человечек мой ее немножко пощекотал. Чтобы ты понял, что я не шучу. Впрочем, ты и так знаешь – я шутить не люблю. Характер не тот. А не знаешь, так узнаешь… В общем, если хочешь получить жену в целости и сохранности – передашь мне сегодня… сам знаешь что! Да-да, все бумаги… Все до одной… Встретимся в полночь возле седьмого ангара. Ты это место знаешь. И чтобы приехал один и без фокусов – иначе получишь свою бабу по почте мелкими частями. Сто ценных бандеролей до востребования!

Он заскрипел, как несмазанная дверь – должно быть, изображал смех. Потом сложил мобильник и спрятал его в карман.

Все ясно, подумала я.

Они действительно перепутали меня с кем-то – с женой или любовницей какого-то влиятельного человека. Ее зовут Варвара – и это все, что я знаю о женщине, чью роль мне пришлось играть. Теперь они требуют от ее мужа что-то в обмен на мою жизнь.

Мое положение было ужасно – ведь если бандиты поймут, что ошиблись, меня тут же убьют, как ненужного свидетеля. Или просто с досады – что операция у них провалилась.

Рано или поздно они это все равно поймут – но сейчас у меня есть хотя бы немного времени… Раз человек, с которым говорил лысый тип со зловещей кличкой Могила, сразу не поднял его на смех и не послал подальше, значит, он еще не знает, где в данный момент находится его жена. Пока он это выясняет, я буду жива…

Короче, если до сих пор я пыталась убедить их, что я – не тот человек, который им нужен, то теперь мне следует держать язык за зубами, чтобы они не догадались о своей ошибке…

– Могила, вот ее вещи! – Бровастый протянул хозяину темный мешок из-под мусора, в котором лежали пожитки, с таким трудом вынесенные мной из квартиры.

Могила удивленно поднял брови, заглянул в мешок, запустил в него руку:

– Она что – в химчистку, что ли, шла?

– В благотворительную организацию! – ответила я, сделав шаг вперед. – Я туда часто отдаю старые вещи для неимущих!..

– Фу ты ну ты! – насмешливо проскрипел Могила. – Прямо мать Тереза! Местечко в раю присматриваешь? Ладно, Курок, отведи ее в номер люкс, пусть передохнет с дороги! Да смотри, повежливее с ней, она – наш золотой запас!

Бровастый грубо схватил меня за локоть и повел в глубь гаража.

Открыв железную дверь, втолкнул меня в крошечную каморку, вся обстановка которой состояла из узкой железной койки и шаткого стула. В углу была железная раковина – та самая, в которую ритмично и безостановочно падали капли воды.

– Это что – и есть ваш «люкс»? – осведомилась я.

– А ты что хотела, – он усмехнулся, – трехкомнатные апартаменты с сауной и джакузи?

– Ну, хоть кран прикрути – на нервы действует!

– Обойдешься! – Он вышел из каморки и запер за собой дверь.

Я взобралась с ногами на койку, обхватила колени, уперлась в них подбородком и задумалась.

Что меня ждет?

Человек, которому звонил Могила, не сказал ему об ошибке. Это значит, что он не знает, где сейчас находится Варвара, и поэтому поверил бандиту либо, наоборот, понял, что Могила похитил не того человека, но ничего ему не сказал, собираясь использовать его ошибку в своих целях.

Капли монотонно падали в раковину, действуя мне на нервы и мешая сосредоточиться.

В моем «люксе» было крошечное окошко под самым потолком, забранное ржавой решеткой. Еще под потолком висела голая электрическая лампочка ватт на сорок. Часы у меня отобрали, перед тем как сюда запереть, поэтому я не знала, сколько времени прошло.

Снаружи время от времени до меня доносились голоса, звуки подъезжающих машин.

Сколько я здесь уже просидела – час? Три часа? Может быть, гораздо больше?

Только падающие в раковину капли отсчитывали время. Может быть, они отсчитывали последние часы моей жизни.

До полуночи меня не тронут – я нужна им как предмет для торга. Главарь похитителей по кличке Могила назвал меня своим золотым запасом.

Но после полуночи, после встречи с тем человеком, кому он звонил, когда бандиты поймут свою ошибку, я уже не буду золотым запасом, моя жизнь не будет стоить и ломаного гроша.

От таких мыслей меня бросило в жар, во рту пересохло.

Я поднялась, отвернула кран и напилась воды.

Прежде я никогда не пила воду из-под крана – наслышана, сколько в ней всякой дряни, от вирусов и бактерий до пестицидов и солей тяжелых металлов. Но теперь мне вроде бы ни к чему беречь свое здоровье – до полуночи как-нибудь дотяну, а потом у меня появятся более серьезные проблемы…

Не знаю, как насчет солей тяжелых металлов, но на вкус эта вода была отвратительна – она отдавала ржавчиной, и болотной тиной, и еще чем-то неуловимым, тошнотворным. Однако жажду мою она утолила, и у меня даже немного прояснилось в голове.

Во всяком случае, я поняла, что нельзя впустую тратить оставшееся время, нужно искать хоть какой-то путь к спасению.

Я закрутила кран как могла, но он все равно пропускал воду – капли падали с тем же неумолимым ритмом, они отсчитывали оставшееся мне время, как метроном.

Я придвинула стул к стене с окошком, вскарабкалась на него.

Стул угрожающе шатался, но я смогла дотянуться до окна и убедилась в двух вещах – во‑первых, решетка на окне закреплена достаточно прочно, мне ее не оторвать. Во-вторых, прямо за окном расположена глухая стена, так что звать на помощь бесполезно.

Прежде чем спрыгнуть со стула, я развернулась.

Прямо передо мной находилась тускло горящая лампочка.

У меня мелькнула идея – ничего особенного, но все же хоть что-то…

Я прикоснулась к лампочке и отдернула руку – хоть и тусклая, она была очень горячей.

Тогда я обернула руку носовым платком и вывернула лампочку из патрона. В моей камере и до сих пор было не слишком-то светло, а теперь в ней наступили самые настоящие сумерки. Впрочем, это мне было безразлично – вышивать гладью или болгарским крестом я не собиралась, читать было нечего.

Стул подо мной затрещал и стал крениться, я едва успела с него соскочить. Покосившись на дверь, я завернула лампочку все в тот же платок и резко ударила ею о стену. Раздался приглушенный платком звук, и лампочка рассыпалась на десяток мелких осколков. Развернув платок, я выбрала из этих осколков самый крупный, а остальные ссыпала в угол комнаты.

Не могу сказать, что у меня был какой-то продуманный план, но в моем положении надо что-то делать. И теперь в наличии оказался хоть какой-то режущий инструмент.

Я спрятала самодельное лезвие под подушку и легла на койку, отвернувшись лицом к стене. Конечно, я не пыталась заснуть, но хотела немного отдохнуть и обдумать свое положение…

И сама не заметила, как заснула.

Когда я проснулась, в комнате было совсем темно.

В первый момент я не могла сообразить, где нахожусь. Вытянула перед собой руку и нащупала холодную бетонную стену, приподнялась на кровати, огляделась, прислушалась…

Высоко надо мной в стене виднелся слабо светящийся квадрат окна – единственный источник света в комнате.

Из-за двери доносились приглушенные голоса, а совсем рядом уныло и по-прежнему монотонно капала вода.

И этот монотонный звук помог мне вспомнить все.

Мне осталось жить до полуночи…

В голове мелькнула безумная мысль – а вдруг это время давно уже прошло и обо мне просто забыли?

Но тут же, словно в ответ на мои мысли, дверь комнаты со скрипом отворилась, и на пороге появилась человеческая фигура.

Разглядеть лицо вошедшего было трудновато, но по голосу я узнала бровастого бандита по кличке Курок.

– Черт, – проговорил он, вглядываясь в темноту. – Темно, как у негра под мышкой! Что тут, лампочка перегорела?

Я молчала, затаившись на койке.

– А ну, выходи! – рявкнул Курок. – Поедешь сейчас к своему благоверному! Если он не попытается нас кинуть – через час будешь дома!

Я поспешно засунула руку под подушку, схватила припрятанный осколок стекла и спрятала его в задний карман джинсов.

– Я сказал – выходи! – повторил Курок. – Лучше не зли меня!

– А то что, – переспросила я невинным голосом, – убьешь? Так тебя Могила за это самого замочит! Я ему нужна – ты помнишь?

– Пока нужна, – насмешливо сказал бандит. – Только это ненадолго…

Федор Никодимов был человек сильный, решительный и удачливый. Коллеги по бизнесу его уважали и ценили, конкуренты – уважали и побаивались. Он обладал той редкой деловой интуицией, которая помогает без опасностей и без больших потерь плыть по бурному морю бизнеса, благополучно обходя опасные рифы, коварные мели и грозные скалы. Как лягушка в японском храме, предсказывающая землетрясение задолго до его реальных проявлений, он заранее чувствовал приближение серьезного кризиса или простые изменения биржевых котировок, знал, когда нужно затаиться и переждать, а когда следует действовать быстро и решительно.

Правда, начал он с нуля, поэтому еще не успел как следует раскрутиться, но верил, что все еще впереди, он создаст крупную компанию и увидит небо в алмазах.

Единственное, в чем ему не везло, – это в семейной жизни.

Первый раз женился Никодимов рано, в студенческие годы. Он учился в очень престижном вузе, попал туда по разнарядке, как отслуживший в армии. Вместе с ним, как это ни странно сейчас звучит, учились дети крупных чиновников, которые тогда еще верили в силу хорошего образования. Главное, чтобы дорогое чадушко окончило приличное учебное заведение, а там уж папочка постарается пристроить отпрыска на теплое местечко.

Отец Елены занимал довольно высокий пост в городской администрации, но Федора привлекли не родственные связи, а яркая красота девушки. Рослая, статная, с высокой грудью, неторопливыми движениями и спокойным уверенным голосом, Елена понравилась ему еще на первом курсе.

Она хорошо училась, а школу вообще окончила с золотой медалью. Федору нравилось смотреть на нее на лекциях, когда она внимательно слушала преподавателя, изредка покусывая кончик русой косы. С сокурсниками она была неизменно ровна, ни с кем не конфликтовала. Она благосклонно принимала знаки внимания, оказываемые Федором, но была сдержанна. По причине отсутствия денег у Федора они не так часто ходили куда-нибудь, больше гуляли по улицам, разговаривали. Точнее, Елена внимательно слушала его речи, сама была немногословна, и это тоже ему нравилось – Федор терпеть не мог болтушек.

После второго курса коса у Елены исчезла, и вырвавшиеся на свободу волосы вились вокруг лица легким светло-русым ореолом. Глядя на них, Федор тихо млел на лекциях, забывая слушать преподавателей.

Его друзья встречались с подружками где попало – в комнатах общежития, на чужих квартирах, летом на природе… Он не мог себе даже представить, что их с Еленой первая близость произойдет на несвежих простынях в захламленной казенной комнате, где за стенкой оглушительно орет магнитофон Гошки Иванова, а по коридору шляется комендант общежития – злобная тетка, отчего-то всегда одетая в синий застиранный халат уборщицы. Голова ее вечно была покрыта пластмассовыми бигудями, как крыша черепицей, сквозь прозрачную газовую косынку их было отлично видно.

Однажды Елена пригласила его к себе. Квартира оказалась пустой – родители были на торжественном заседании, посвященном какому-то очередному празднику. Федор не оценил впечатляющих размеров и обстановки комфортной квартиры – его интересовало совсем другое. Он вообще плохо помнил их первый вечер вдвоем, слишком сильно был влюблен.

Через некоторое время его, по выражению Елены, «ввели в дом». Федора тогда впервые покоробило выражение, услышанное из ее уст, и такой взвинченной он видел Лену впервые. По ее словам, мать решила устроить смотрины по всем правилам. Вместо того чтобы посидеть за ужином вчетвером и побеседовать о жизни, она назвала родни и каких-то неблизких знакомых.

Федор решил не ударить в грязь лицом. Для этого он занял у Гошки Иванова чудный темно-серый костюм.

Гошкин отец был портным в маленьком провинциальном городке и сам про себя рассказывал анекдот:

– Скажите, пожалуйста, где вы шили костюм?

– В Париже…

– Ну, надо же, кто бы мог подумать, так далеко от Бобруйска и так хорошо сшито!

В полном соответствии с анекдотом костюмы, пошитые Гошкиным отцом, выглядели очень неплохо. Возблагодарив судьбу за то, что они с Гошкой одной комплекции, Федор принял еще и галстук, который подружка приятеля Верка утащила у своего брата. Галстук был дорогущий и супермодный, братишка выменял его у одного типа на пластинку Элтона Джона.

Будущий тесть Федору понравился. Рослый красивый мужик с пышной шевелюрой, открытой улыбкой и сочным баритоном. Елена была очень на него похожа. Но вот мамаша…

Бледное бескровное лицо, узкие губы, тихий скрипучий, какой-то неживой голос. Увидев Федора, она ничего не сказала, только подняла брови и величественно протянула руку. Парень пожал ее, как полный дурак, после чего мать его невесты еще выше вздернула брови и едва заметно вздохнула.

За столом Федор был обеспокоен только тем, как бы не облить соусом галстук – Верка сказала, что братишка точно ее убьет, если с галстуком что-то случится.

Его посадили отдельно от Елены, что было совсем уж отвратительно. Соседка справа окинула его пренебрежительным взглядом, неприязненно скривилась, и в течение всего ужина он видел только ее спину. Зато соседкой слева оказалась полусумасшедшая старуха, которая раз пять за вечер громко спрашивала, кто он такой, как его зовут и что он делает в доме ее племянницы. В конце концов Федор по ошибке налил ей водки вместо воды, бабуля лихо хлопнула полстакана, угомонилась и оставила его в покое.

Когда гости разошлись, Ленин отец пригласил Федора в свой кабинет и налил ему дорогущего французского коньяка, который жених, надо сказать, нисколечко не оценил. Он так измучился за вечер, что считал минуты до своего ухода.

Тем не менее разрешение на брак было дано, и Елена, посмеиваясь, сообщила, что отец согласился на это назло матери. Они не ладят, слишком разные люди, Федор и сам это заметил.

В первое время молодые жили у родителей, и Федор считал этот период самым жутким в своей жизни. Теща при встречах в коридоре неизменно поднимала брови и смотрела на него рассеянно-удивленно, как будто припоминая, кто же это такой, сантехник или электрик, и что у нее в квартире не в порядке. По прошествии нескольких минут лицо ее светлело от воспоминания и тут же мрачнело от осознания трагической действительности.

Было ясно, что такой зять ее никак не устраивает, и тешится она только тем, что твердо знает: он в ее доме ненадолго.

Чтобы не озвереть окончательно, не сорваться и не наговорить теще гадостей, Федор окунулся в диплом и в работу. К тому времени подоспела перестройка, молодым нечего было терять, они рванулись в бизнес, как в прорубь – ни о чем не жалея и не сокрушаясь.

Удача пришла не сразу, однако из многочисленных переделок Федор выходил с относительно малыми потерями. Он много работал – чтобы добиться успеха и как можно меньше бывать дома.

Через несколько лет умер тесть, его понизили в должности, но все же не выгнали с работы. Умер он в одночасье от сердечного приступа у себя в кабинете.

К тому времени молодые давно отселились, Елена бросила работу и занималась домом, как она выражалась. Федору было недосуг вникать в ее занятия, он был по горло занят бизнесом.

Она же, как понял Федор с большим запозданием, полностью окунулась в бурно развивающуюся тогда светскую жизнь – в тусовки, вечеринки, отдых на курортах.

Она много общалась со своей матерью, и через некоторое время Федор с немалым изумлением начал узнавать в жене ненавистные тещины черты.

Куда-то исчезла яркая природная красота Елены – возможно, годы потихоньку давали себя знать. Хотя Елена не давала себе спуску, занималась своей внешностью методично и целеустремленно. Кожа была гладкой, ни одной морщинки не появилось ни на лице, ни на теле, но Федор никак не мог отделаться от мысли, что все это какое-то неживое, ненастоящее. «Сплошной визаж», – думал он, – употребляя слово «визаж» как ругательное.

Исчез приятный звучный Ленин голос – в нем появились скрипучие раздраженные нотки, исчезли неторопливые движения, плавная походка – их заменило нервное семенящее подпрыгивание, как у тещи. Будучи недовольной, Елена теперь так же, как мать, неприязненно поджимала узкие губы. Федор только диву давался – куда делись правильные, красивые черты отца? Как будто с его смертью все испарилось и теща полностью завладела дочерью.

Надо сказать, такие мысли приходили в голову Никодимову достаточно редко – по причине занятости.

Жена тоже была занята – вечно куда-то торопилась, созванивалась с кем-то по телефону, иногда отсутствовала вечерами. В доме стала часто появляться теща – Елена как будто нарочно звала ее, чтобы не оставаться с мужем наедине. Они давно уже не разговаривали просто так, он не рассказывал ей о своих делах, они не обсуждали ни кинофильмов, ни прочитанных книг, не делились новостями о жизни приятелей и знакомых. Теперь беседы их сводились к требованию денег с ее стороны и к его безуспешным увещеваниям по этому поводу.

Федор наконец понял, что жена его ленива и избалованна, она и не скрывала от него этих качеств. В доме бесконечно менялась прислуга, потому что Елена не давала себе труда присматривать за ней и с удовольствием препоручила это теще. Та же умела только распекать и воспитывать, но никак не заставить работать.

Теща постепенно совершенно распоясалась и стала делать замечания Федору, выражая свое мнение без обиняков и экивоков. Она считала, что зять уделяет ее дочери слишком мало внимания и недостаточно зарабатывает, чтобы создать Лене приемлемый уровень жизни.

Конечно, они жили вполне обеспеченно, но бриллианты, которые дарил дочке муж, были, по понятиям тещи, и Елены тоже, мелковаты, и шубы жена меняла недостаточно часто.

С тещей Федор раз и навсегда решил не обсуждать свою жизнь, а Елене пытался объяснить, что настоящее богатство впереди, нужно только немного подождать. Бизнес требует полной отдачи, и если она хочет, чтобы он серьезно разбогател, должна смириться с его постоянным отсутствием.

Елена ждать не хотела, она считала, что жизнь слишком коротка, и желала получить все и немедленно. Федор подозревал, что теща приложила к этому свою сухую руку с синими прожилками вен и малиновым маникюром на узловатых пальцах. С возрастом у нее обнаружился артрит, и никакие Карловы Вары ей не помогали, Федор считал, что целебная вода не может вымыть запасы яда, которые за долгую жизнь скопились в душе этой женщины.

Он знал, что в его семейной жизни не все идет гладко, однако то, что случилось, явилось для него полнейшей неожиданностью.

– Дорогой, – сказала Елена как-то вечером, когда Федор, полуживой от усталости, притащился с работы и упал в кресло в гостиной в ожидании ужина.

Елена завела такую манеру – перед ужином сидеть в гостиной и пить коктейли, пока прислуга не позовет к столу. Федор не желал пить коктейли. Он хотел есть – тарелку наваристого борща и хлеб с маслом, а потом чтобы дали кость с мясом, он смазал бы ее обильно горчицей и вгрызся в нее зубами. И на второе чтобы был большой кусок мяса или полцыпленка. Можно еще котлеты. Так нет же, к ужину подавалось, по выражению Елены, «что-нибудь легкое», чтобы не перегружать желудок и печень.

Федор понятия не имел, что у него есть печень, что же касается желудка, то по вечерам после сумасшедшего рабочего дня он требовал еды – простой, калорийной, горячей и побольше. И кисло-сладкое пойло, называемое коктейлем, он тоже терпеть не мог, с удовольствием выпил бы под борщ рюмку водки, но Елена и слышать об этом не желала. Максимум, чего ему удавалось добиться, – это виски со льдом, до неприличия разведенное содовой. Тьфу!

Нынешним вечером Елена была дома без мамаши и никуда не торопилась, Федор возблагодарил Бога и за это. Появилась надежда поесть и задремать в гостиной под мерное бормотание телевизора, то есть провести тихий семейный вечер.

– Дорогой, – повторила Елена, – мне нужно с тобой серьезно поговорить.

– А? – Федор очнулся от надвигавшейся дремы. – А что это у нас так тихо, где Настя?

– Не Настя, а Лида, – терпеливо поправила жена. – Настя уже три недели у нас не работает. Я отпустила прислугу, чтобы нас никто не беспокоил.

Федор приуныл – надежда на ужин стремительно таяла.

– Ну что у тебя за дело? – раздраженно спросил он.

Против обыкновения Елена не стала сразу заводиться. Она встала напротив его кресла и сложила руки на груди.

– Дело у меня самое простое, – сказала она ровным голосом, какой он так любил в юности, – я ухожу от тебя к Селиванову.

– А что, после ужина никак нельзя было об этом поговорить? – по инерции вскинулся Федор, но наткнулся на ее насмешливый взгляд и похолодел. – Что, что ты сказала? К какому еще Селиванову? Тому самому?

– Ну да, к владельцу известной ювелирной фирмы, – подтвердила Елена.

И поскольку Федор молчал, пораженный внезапным известием, и только пялил на нее широко открытые глаза, она стала потихоньку раздражаться.

– Если хочешь знать, этот человек очень богат, – заговорила она, расхаживая по комнате, – и он любит меня и создаст для меня именно ту жизнь, которую я заслуживаю. С ним не будет разговоров о том, что надо подождать, перетерпеть, затянуть потуже пояс, и тогда через некоторое время, может, лет через десять, а то и двадцать, на нас прольется золотой дождь и с неба посыплются алмазы по двадцать карат. И я не стану больше выпрашивать деньги, как жалкая побирушка или нищая на паперти. Если на то пошло, я могу бросить здесь абсолютно все – меха, драгоценности, он купит мне все самое лучшее и дорогое. Но я хотела бы взять на память некоторые безделушки – все-таки мы прожили с тобой достаточное количество лет…

– Двенадцать, – с удивившим его самого злорадством уточнил Федор и по ее вытянувшемуся лицу понял, что Селиванову она назвала гораздо меньший срок. И свои годы небось убавила. – Я не против, – сказал он, поднимаясь с кресла и старательно следя за своими жестами и голосом, – и все же ужинать мы сегодня будем?

Выяснилось, что ужина нет, и вот тогда Никодимов разозлился по-настоящему.

«Некоторые безделушки» с трудом уместились в грузовой микроавтобус, потом Елена забрала всю без исключения одежду, затем выяснилось, что ей очень дорога мебель из гостиной и кабинета. В конце концов Никодимов съехал из разоренной квартиры, потому что жить там стало невозможно.

Елена тем временем оформила развод, и заблаговременно нанятые адвокаты ободрали Федора как липку.

Он болезненно переживал развод: не столько потому, что потерял жену, сколько потому, что его самолюбию был нанесен чувствительный удар, а также очень раздражало неустроенное, подвешенное существование – скитание по чужим квартирам и постоянное общение с адвокатами, не зря называемыми в классической литературе крапивным семенем.

Однако все со временем проходит, и адвокаты, сыто урча, убрались из жизни Никодимова. На оставшиеся деньги он купил небольшую квартирку и по рекомендации старой приятельницы – той самой Верки, подружки Гошки Иванова, которая теперь стала его женой и матерью троих детей, – нанял женщину для ведения хозяйства.

Верка приняла в делах Федора значительное участие, называла его бедненьким, кормила борщами и рассольниками, и когда он, рассиропленный после сытного обеда, спросил как-то с нежностью, где были его глаза во время учебы, раз он выбрал не ее, а Елену, отнеслась к его словам очень серьезно.

– У тебя вообще глаз не было, – сказала она, – ты был слепой. Слепой и глупый. Втюрился в эту гордячку и лицемерку Ленку, а на нас вообще не смотрел. С ней же никто из девчонок не дружил, невозможно общаться было! На человека не смотрит, слова сквозь зубы цедит…

– Я думал, это она от серьезности… – ляпнул Федор.

– Ага, сейчас! – мигом рассвирепела Верка. – Высокомерная она была очень и равнодушная! Но ты ведь и слушать бы тогда ничего не стал, верно?

– Верно, – сконфуженно согласился Федор.

– А в тебя многие были влюблены, я троих знаю… – продолжала Верка.

– Да что ты? – оживился Федор. – И кто же?

– А вот не скажу! – Верка блеснула глазами. – Мучайся теперь от любопытства.

– Ну скажи! – Он схватил ее за руку и притянул к себе.

За этим и застал их вернувшийся с работы законный Веркин муж Гошка. Он посмотрел зверем и мрачно уселся в угол. Верка засмеялась и убежала, а потом принесла мужикам графинчик водки и закуску. После этого вечера Федору сильно полегчало.

Сейчас Федор Никодимов был вне себя от ярости. Но не той, которая заставляет женщин бить посуду и скандалить, а мужчин – ломать мебель, лезть в драку и крушить все подряд. Эта ярость уже улеглась. Теперь Федор был полон ярости холодной, которая прочно и надолго утвердилась в его душе. От этой ярости нельзя избавиться, разрубив, к примеру, топором старый платяной шкаф. Или перебив старинный сервиз на двенадцать персон.

Эта ярость может утихнуть, только если Федор сумеет отомстить всем своим врагам.

Подумать только, у него хотят отнять самое дорогое – его бизнес! Дело всей его жизни. Федор скрипел зубами и метался по офису, как дикий зверь в клетке. Он ненавидит своих врагов. И ни за что не отдаст им то, за что боролся долго и трудно. Он отстоит то, что принадлежит ему по праву, и отомстит им всем. За свой страх, за боль и ярость, что разрушает сейчас его душу.

Огромным усилием воли Федор заставил себя успокоиться и сесть за стол. Руки, сжатые в кулаки, понемногу перестали дрожать. Федор удовлетворенно вздохнул и сосредоточился на деле, отбросив свои семейные проблемы.

В двенадцать часов дня Никодимов вошел в приемную высокопоставленного чиновника. Бессменная его секретарша, Лариса Сергеевна, холеная дама немного за сорок, встретила Федора дежурной улыбкой:

– Андрей Александрович ждет вас!

– Вы, как всегда, очаровательны. – Никодимов ответил на улыбку секретарши такой же улыбкой, демонстрирующей замечательные достижения современной стоматологии, положил перед ней серебристую коробку – неувядающая классика, духи от бессмертного Дома «Guerlain» – и шагнул к двери кабинета. Один бог знает, чего ему стоила эта улыбка, больше напоминающая волчий оскал.

Хозяин кабинета сидел за огромным внушительным столом, сам такой же огромный и внушительный, и делал вид, что погружен в важную и срочную работу.

Федор остановился в двух шагах от стола, негромко кашлянул, напоминая о своем присутствии.

Верзеев поднял глаза, уставился на него, слегка скривил губы, изображая приветливую улыбку:

– А, Никодимов?! Пришел? Неужели уже двенадцать? А я, понимаешь, заработался!

– Двенадцать, Андрей Александрович, – подтвердил Федор. – Вы мне назначили… говорили, что документы будут готовы к этому времени…

– Конечно, Никодимов, конечно! – Чиновник полез в верхний ящик стола. – Все готово, как я и обещал… ты садись, Никодимов, в ногах правды нет!

Еще бы все было не готово! Федор столько времени и денег потратил на то, чтобы обеспечить себе этот контракт, столько заплатил самому Верзееву и его шестеркам, что они могли бы и на дом к нему доставить документы. Но этот наглый боров ни за что не покажет свою заинтересованность, до последнего будет изображать большого начальника, который одним своим существованием осчастливливает окружающих. Ему мало того, что Федор платит, – ему надо, чтобы Федор еще изображал крайнее почтение.

И ничего с этим не сделаешь.

Но отдать контракт, политый потом и кровью, оплаченный деньгами и бессонными ночами, отдать его кому-то за просто так – нет уж, дудки! Не на того напали!

– Вот твои бумаги, Никодимов! – Андрей Александрович придвинул к нему аккуратную кожаную папку, из которой торчала стопка прошитых листов.

Федор раскрыл папку, взглянул на первые страницы, украшенные внушительным грифом комитета.

Вот она, большая работа, к которой он шел несколько лет, контракт, которого он так добивался, который должен был изменить всю его жизнь, должен был вывести его бизнес на совершенно другой уровень, дать ему новые возможности…

Этот день мог бы стать лучшим в его жизни, если бы… если бы его не испортили неизвестные ему враги, которые хотят отобрать у него эту победу, отобрать дело всей жизни…

Но он не собирается сдаваться, он использует ситуацию в свою пользу и нанесет ответный удар.

– Спасибо, Андрей Александрович! – воскликнул Федор, изображая глубокую благодарность.

– Из спасиба шубу не сошьешь! – хохотнул Верзеев. – Ладно, Никодимов, шучу! Все хорошо, можешь идти…

И тут в голосе чиновника, во взгляде, который он украдкой бросил, Федор прочел со всей несомненностью: он знает!

Верзеев знает о том, что контракт у Федора собираются отнять, и даже в курсе – кто за этим стоит.

Взяв у Федора деньги, он и не собирался их отрабатывать. Все это большая и подлая игра, и в ней Федору отвели роль болвана, который должен заплатить за чужие развлечения.

Федор почувствовал, как холодная мутная ярость поднимается со дна его души и вот-вот выльется наружу. Он спрятал руки в карманы и сжал кулаки так, что ладони пронзила боль. Нельзя дать понять мерзавцу, что он догадался о его участии в этом грязном деле. Нельзя даже намекнуть – ни словом, ни взглядом!

Но это им так просто с рук не сойдет!

– Спасибо, Андрей Александрович! – повторил Федор и поднялся из-за стола, прижимая к себе драгоценную папку.

Главное – ничего не показать этому типу, не выдать себя случайным взглядом, неверной интонацией, поворотом головы… убедить его, что ты ни о чем не догадываешься, что ты – именно тот лох, болван, который им нужен.

Федор повернулся, прошел до двери кабинета, бросил Верзееву напоследок благодарную улыбку, от души надеясь, что она не вышла кривой ухмылкой, и закрыл за собой дверь.

Он даже нашел в себе силы выдать напоследок дежурный комплимент секретарше, который она приняла довольно холодно, из чего он сделал вывод, что она не в курсе большой и грязной игры, что ведет ее шеф. В противном случае ей велели бы быть с лохом полюбезнее.

Выйдя из здания комитета, Никодимов сел в свою серебристую «Ауди», приказал водителю подождать и набрал номер старого знакомого, подполковника МВД.

Разговаривая с ним, он не сводил глаз с подъезда комитета. У него было предчувствие, что ожидание не будет напрасным.

И предчувствие его не обмануло.

Вращающаяся дверь комитета очередной раз провернулась, и на пороге появился господин Верзеев собственной персоной. Здесь, на крыльце здания, Андрей Александрович выглядел не так внушительно, как в своем кабинете: при весьма объемном торсе и начальственном животе у него были короткие недоразвитые ножки. Это был человек, самой природой созданный не для того, чтобы ходить по земле, а только для того, чтобы сидеть за столом, отдавая многочисленным подчиненным приказы и распоряжения.

Верзеев небрежно махнул рукой, и к подъезду тотчас подкатил его служебный черный «Мерседес». Водитель выскочил из машины, предупредительно распахнул перед шефом дверцу, помог ему устроиться на заднем сиденье.

«Мерседес» тронулся с места, и Федор приказал своему водителю ехать следом за ним.

Ехали они недолго: машина Верзеева остановилась возле известного ресторана на набережной Екатерининского канала. Верзеев выбрался из салона и вошел внутрь.

Федор велел шоферу остановиться в двух кварталах от ресторана и колебался, не зная, как поступить: если войти в ресторан вслед за Верзеевым – тот может его заметить, и тогда вся слежка пойдет коту под хвост. Если же остаться здесь – он не узнает, с кем встречается Верзеев.

А в том, что тот назначил в ресторане какую-то важную встречу и эта встреча напрямую связана с контрактом, который сегодня Верзеев ему отдал, Федор нисколько не сомневался.

И пока Федор колебался, к ресторану подъехала еще одна машина, черный «Лендровер». Дверца открылась, и из джипа вышел высокий элегантный человек средних лет с седыми висками, отдаленно напоминающий актера Ланового.

– Вот оно как! – Федор присвистнул.

Он отлично знал этого человека, часто встречался с ним и в «коридорах власти», и на встречах представителей городской бизнес-элиты. Это был владелец компании «Эльстрой» Леонид Старостин.

О Старостине ходили противоречивые слухи: одни говорили, что он прежде был связан с серьезным криминалом, близко знался с кем-то из авторитетов, но последнее время ведет честный бизнес. Другие говорили, что он сам распускает слухи о своих криминальных связях, чтобы припугнуть конкурентов.

Так или иначе, но «Эльстрой» была среди тех компаний, которые претендовали на участие в том самом контракте, который сегодня получил Федор…

– Вот оно как! – повторил Никодимов, провожая взглядом Старостина, пока тот не скрылся в дверях ресторана.

Конечно, он может просто зайти в ресторан пообедать: кухня здесь очень приличная, повар – бельгиец, а заоблачные цены отпугивают рядовых посетителей. Но чтобы это посещение совпало с приездом в ресторан Верзеева…

В такие совпадения Федор просто не верил!

– Поезжай мимо, – приказал он водителю. – Только очень медленно!

Серебристая «Ауди» неторопливо катила по набережной канала мимо окон ресторана, задернутых крахмальными кружевными занавесочками, напоминающими занавески семейного кафе где-нибудь в Бретани или Нормандии.

Это заведение гордилось настоящей французской кухней и соответствующей обстановкой, только цены здесь были в десять-пятнадцать раз выше, чем во Франции.

Федор прильнул к окну машины.

В руках его была японская видеокамера с режимом ночной съемки – днем этот режим позволяет видеть все, что происходит за задернутыми шторами.

И за вторым от угла окном Федор увидел обоих своих знакомых – Верзеев и Старостин сидели за столом друг против друга и о чем-то разговаривали.

Причем на этот раз Верзеев утратил свой обычный начальственный вид – Старостин держался высокомерно и явно наседал на всемогущего чиновника.

– Здесь стоять нельзя, – напомнил о себе водитель.

– Знаю, – Федор опустил камеру, – припаркуйся вон там, посидим, подождем.

Водитель был крепкий дядька средних лет, работал у Федора давно, почти с самого начала его карьеры. Никодимов ценил его за отличное умение водить машину и за молчаливость. Так и сейчас, водитель ничего не сказал, только молча выполнил маневр. Федор откинулся на сиденье и помассировал уставшую шею, затем стал вспоминать, как дальше развивалась его семейная жизнь.

После развода с Еленой он года два жил холостяком, изредка встречаясь с женщинами, когда уж совсем невмоготу было переносить одиночество. Знакомился Федор с ними обычно через приятелей или в ресторанах на всевозможных корпоративных мероприятиях. Девицы все были молодые и довольно интересные, но ни с одной ему не захотелось встречаться более двух раз. Возможно, потому, что все они были совершенно одинаковые. Не внешне, нет, тут наблюдалось разнообразие – блондинки, брюнетки, рыжие, у одной волосы были выкрашены в три цвета, он забыл ее имя, так и называл для простоты «Триколор». Похожи они были в другом – у всех наличествовал цепкий оценивающий взгляд и длинные нарощенные ногти, все они носили обувь на ужасающе высоких каблуках и считали своим долгом имитировать в постели бурный оргазм. Разговаривать с ними было абсолютно не о чем – ни до, ни после секса, иногда Федору становилось скучно при первом же взгляде на такую девицу.

Как-то поздно вечером он ехал в машине один, потому что водитель отпросился на неделю навестить больную мать в Старой Руссе, и подсадил молодую женщину, которая голосовала на перекрестке.

Маргарита сразу ему понравилась – звонкий смех без намека на вульгарность, живая остроумная речь, в полумраке салона глаза зовуще блестели. Она сказала, что задержалась на дне рождения подруги, а ночевать остаться никак не могла – завтра рано вставать, к полдевятому на работу в школу, где она преподает литературу. Едет поздно одна, прикинул Федор, стало быть, никого у нее нету. Он назначил свидание – она легко согласилась, без жеманства и кокетства.

С удовольствием наблюдая за стройной фигуркой, идущей к подъезду, Федор счастливо улыбнулся.

При свете дня Маргарита понравилась ему еще больше – улыбчивая, с симпатичными ямочками на щеках, одета скромно, минимум косметики. Она жила в маленькой трехкомнатной квартирке вместе с родителями, люди они были небогатые: мать – тоже учительница, отец – инженер, сейчас на пенсии.

– Папа нездоров, – неуверенно сказала Маргарита перед тем, как привести Федора в дом для знакомства, – не обращай внимания на его разговоры.

Будущая теща встретила Федора приветливо, однако он поразился бедности и убожеству, царящему в квартире. Бедность не просто бросалась в глаза, она кричала о себе изо всех углов и была чрезмерной даже на его невнимательный мужской взгляд.

Покрывало на диване было заштопано в трех местах, да и сам диван давно просился на помойку. Клетчатая клеенка на кухонном столе была вытерта до дыр, окна не крашены лет пятнадцать, обои кое-где свисали клочьями. В первый момент это Федора разжалобило, он проникся сочувствием к немолодым больным людям, родителям своей невесты.

К концу вечера он понял, что будущий тесть болен хронической злобой ко всем, кто хоть в чем-то его превосходил. А поскольку сделать это было нетрудно, Маргаритин отец ненавидел абсолютно всех представителей рода человеческого, исключая, быть может, голодающих жителей Эфиопии и ливанских беженцев.

Федор безумно устал от речей тестя о том, что они профукали страну (кто именно, тот не уточнял и употреблял более сильное слово), а также сделали всех граждан нищими. Возникло чувство, что время в этой квартире остановилось лет двадцать назад.

Тесть говорил и говорил – горячо и непрерывно, брызгая слюной и обдавая Федора несвежим дыханием. Теща никак не реагировала на речи супруга и все потчевала Федора пирожками с мясом, причем тесто было несдобное, а мяса в начинку она, похоже, положить вообще забыла.

Федору захотелось немедленно вырвать Маргариту из этого кошмара, окружить заботой и дорогими красивыми вещами и сделать все, чтобы она как можно быстрее позабыла про тот ад, в котором прошла ее юность.

Впрочем, не совсем юность. В загсе он с некоторым изумлением узнал, что его нареченной двадцать восемь лет. Выглядела она гораздо моложе.

Свадьба была скромной и малолюдной, и ужин в ресторане тоже: присутствовали только родители невесты и свидетели – все тот же старый приятель Федора Гошка Иванов, а со стороны невесты – подруга, тоже учительница, с большой квадратной грудью и толстыми икрами, в унылом коричневом костюме и круглых очках, откликалась она на имя Нина.

Федор мечтал поскорее закончить эту неприятную и нудную процедуру. После отпуска он с головой окунулся в работу.

Его молодая жена вначале была скромной и покладистой, как ребенок радовалась каждому подарку и легко смирялась с продолжительными отлучками мужа.

Тесть сразу же после свадьбы высказал Федору, что все бизнесмены – поголовно воры и бандиты, деньги их нажиты нечестным путем, и что он, как порядочный человек, в доме у Федора бывать не собирается и руки ему не подаст. Никодимов только рукой махнул – не больно-то и хотелось.

Зато в дом зачастила теща, и Федор очень быстро устал от ее приторной улыбки и сладкого голоса, от ее жадных взглядов, бросаемых на все вещи в их новой квартире. Она неустанно ощупывала занавески и мягкую мебель, царапала ногтем столы и комоды, как будто хотела убедиться, что там, внутри, не древесина, а какая-нибудь синтетическая гадость. Любую обновку дочери или что-то, купленное в дом, она оценивала только с одной стороны – сколько стоит. Идет или не идет Маргарите новое платье, к лицу ли сережки, светлее ли стало в комнате от нового торшера – теще все было по фигу, ее интересовала только цена, узнав которую, она тут же делала единственный и постоянный вывод – «это того не стоит». Она критиковала все вещи неустанно, однообразно, с упорством, достойным лучшего применения, пока не добивалась своего: Маргарите быстро надоедала обновка, и теща выпрашивала ее себе – не выбрасывать же, говорила она, раз уж купили…

Федор понял тактику тещи совершенно случайно – как-то пришел пораньше и предложил теще подвезти ее до дома, а когда ставил сумку в багажник, то чуть не надорвался. Она тащила из его дома все, что плохо лежит, как работяга перед увольнением.

По большому счету, это было ерундой на постном масле. На тещу вполне можно было не обращать внимания. Но Федора стала беспокоить жена.

Она по-прежнему была с ним весела и приветлива, но он все чаще ловил себя на мысли, что веселье ее какое-то наносное, что улыбается она не ему, а своим мыслям, но вот каким… О чем она думает, интересно бы знать…

После замужества Маргарита тотчас бросила работу, мотивируя это тем, что школа ей надоела до чертиков. Федор хорошо ее понимал, у него самого «школьные годы чудесные» не вызывали в воспоминаниях ничего, кроме зубовного скрежета. А тут человек все-таки шесть лет провел в таком аду…

Приученный первой женой, Федор нисколько не удивился бы, если бы ему стали приходить безумные счета из СПА-салонов и дорогих бутиков. Но нет, Маргарита не слишком увлекалась одеждой, по-прежнему употребляла мало косметики, в салоне только стриглась и делала маникюр раз в неделю.

Волей-неволей Федор стал задумываться, чем же занята его жена, в то время как он зарабатывает деньги. Книг она не читала, мотивируя это тем, что в школе накушалась литературы на всю оставшуюся жизнь, сериалы по телевизору не смотрела, театр не слишком уважала – свежи были воспоминания о культпоходах со школьниками. Тем не менее дома она бывала редко – ни разу сама не ответила на его звонок по домашнему телефону.

На его ненавязчивые вопросы Маргарита отшучивалась, говорила, что гуляет по городу, бродит по магазинам, бесконечно посещает то курсы нейролингвистического программирования, то мастер-класс по приготовлению суши, то какие-то ролевые игры.

У Федора не возникало никаких подозрений, пока он самолично не увидел машину жены на стоянке возле гостиницы. Гостиница была не из шикарных, сам Федор попал туда случайно – его заказчик из Рязани назначил встречу в баре, чтобы сэкономить время. Проходя мимо, Федор удивился, заметив серый «Опель Корсо», который он совсем недавно подарил Маргарите на день рождения, но время поджимало, его ждали. Когда он вышел после встречи, машины уже не было.

Он спросил вечером у Маргариты, что она делала в гостинице, но жена, как обычно, со смехом махнула рукой и заявила, что он все перепутал. Федору неудобно было крутиться возле машины, но цвет был знакомый, и первые цифры номера он успел увидеть. Сердце кольнуло неприятным предчувствием.

Но тут последовали осложнения в делах, и Федор позабыл о семейных проблемах. До тех пор, пока как-то вечером не позвонила подруга жены – та самая унылая Нина с квадратной грудью, что была свидетельницей на свадьбе. Дома она у них не бывала, но Маргарита встречалась с ней довольно часто. Желая быть вежливым, Федор игриво поинтересовался, как она себя чувствует и не болит ли у нее головка после вчерашнего, ибо накануне вечером, по словам Маргариты, Нинка устраивала девичник по случаю своего дня рождения. Жена пришла поздно, но Федор ничего ей не сказал, девичник – это святое…

Нина ненадолго замолчала, словно растерявшись, но потом таким же игривым голосом сказала, что головка у нее не болит, а спать очень хочется, потому что гости разошлись поздно, а она до полпятого посуду мыла.

– Вы же в ресторане гуляли! – брякнул Федор. – В «Эльсиноре», там еще полено из камина вывалилось, пожар едва не начался…

– Угу, – мрачно сказала Нина, – я и забыла.

– Пить надо меньше, – по инерции произнес Федор.

– А Ритки нету? Я позже позвоню. – И Нина повесила трубку.

Жена дома не появлялась. Федор позвонил ей на мобильник, там ответили, что абонент недоступен. Он ждал, потом неожиданно заснул, а утром она встала, когда он уже собирался уходить, вечером же неудобно было выяснять отношения перед прислугой. Потом Федора закрутила деловая круговерть, и он подумал, что, может, Нинка и впрямь с похмелья все позабыла.

Словом, в данной ситуации Никодимов вел себя, как все обманутые мужья, то есть пытался сам от себя скрыть, что в семейной жизни у него проблемы.

Позже он сопоставил все намеки сослуживцев, и хихиканье за спиной знакомых женщин, и слишком сладкий голос тещи, ее фальшивую улыбку и бегающие глазки.

Все же он был полным идиотом, потому что довел дело до скандала. А случилось все как в скверном анекдоте: Федор вернулся из командировки раньше времени – в последний момент поменял билет с ночного на вечерний поезд – и застал в своей постели голого волосатого мужика. Его милая скромная женушка сидела на мужике верхом и орала, как мартовская кошка.

В первый момент у Федора потемнело в глазах. Они были настолько поглощены действом, что его не заметили.

Через секунду он пришел в себя и метнул в сторону постели первое, что попалось под руку – фаянсовую напольную вазу. Ваза была тяжеленной, Федор и сам удивился, как это у него получилось. Вазу ему подарили сослуживцы на сорокалетие, и теща уже пыталась ее оговорить – некрасивая, мол, и вульгарная, в спальне ей не место… Федор тогда еще подумал, что теща пытается оторвать кусок не по зубам – этакую махину ей ни за что не поднять.

Ваза брякнулась о стену и осыпала прелюбодеев кучей сверкающих осколков. Хорошо, что он промахнулся, а то пришлось бы еще сидеть за эту… Федор сжал до хруста зубы, чтобы не схватить эту сучку за волосы и не возить по квартире до тех пор, пока она не превратится в лохмотья.

Мужик выбрался из постели и стоял посреди комнаты, ошалело глядя на Федора и прикрывая руками самое дорогое. Ноги у него были кривые и очень волосатые. Маргарита же и не подумала испугаться, она даже не смутилась. Она улыбалась – чуть виновато, но, как обычно, легко и меланхолично.

Федор так удивился, что мгновенно успокоился. Больше ему не хотелось ее убивать.

– Пошел вон! – устало сказал он мужику, тот забормотал насчет того, что он эту бабу видит второй раз в жизни и понятия не имел, что она замужем.

– Это правда? – спросил Федор. – Ты его едва знаешь?

– Ага! – весело подтвердила Маргарита.

Мужик поспешил убраться, наступая на шнурки от ботинок, надетых на босу ногу. На прощание Федор все-таки засветил ему в глаз. Мужик принял наказание смиренно.

Федор аккуратно запер за ним дверь и вернулся в спальню, где Маргарита все так же сидела на кровати, не удосужившись накинуть на себя хоть что-нибудь. В его дом она привела первого встречного кривоногого козла и спала с ним на семейной постели. Простыни не удосужилась поменять!

Но злости у Федора не было, только всепоглощающая усталость.

– Зачем? – проскрипел Федор не своим голосом. – Зачем ты это сделала?

– Ну Пусик… – протянула она, по-прежнему улыбаясь, – мне просто вдруг захотелось… Он для меня совершенно ничего не значит – так, ерунда, незначительный эпизод…

– Ты думаешь, мне от этого легче? – спросил он тихо. – Ты изменила мне с первым встречным…

Он тут же замолчал, потому что ее улыбка на миг стала насмешливой. Только на секунду, Маргарита тут же отвела глаза, но он все понял. Вспомнил про машину у гостиницы – теперь ясно, что там делала его жена, вспомнил про Нинкин звонок, про многие нестыковки и не слишком правдивые отговорки и сообразил наконец, что жена изменяет ему далеко не в первый раз.

– Убирайся из моего дома! – загремел Никодимов. – Убирайся немедленно, или я тебя убью! Подушкой придушу, в ванне утоплю, с балкона выброшу!

Со злобным удовлетворением он увидел, что мерзкая улыбка наконец сползла с лица Маргариты. Ее проняло, очевидно, Федор выглядел страшно – растрепанный, красный, с дикими глазами. Он и вправду готов был убить жену, руки сами тянулись к ее горлу. Маргарита взвизгнула, соскочила с кровати и побежала из спальни, некрасиво виляя задом. Федор кинул ей вслед домашние тапочки – больше ничего под рукой не оказалось.

Через десять минут хлопнула дверь – видимо, он здорово нагнал на Маргариту страху. Федор походил по квартире, разглядывая разбросанные вещи.

Домработницу Маргарита небось отпустила на все время его командировки, чтобы никто не мешал ей оттянуться вволю.

Федор скрипнул зубами и с размаху хлопнул кулаком по столешнице. Боль отрезвила, и он тут же вспомнил про универсальное лекарство, которым мужчины лечатся от всех неприятностей в жизни, будь то незапланированная проверка налоговых органов или же некстати вывернувший из переулка лох на «Жигулях», влетевший в их дорогие «Ауди» или «Мерседесы».

Федор достал из бара бутылку коньяка, налил себе полстакана и закусил начатой плиткой шоколада. Спиртное приглушило злость, теперь на него накатила жуткая, свинцовая тоска. Хотелось сесть на задние лапы и завыть – художественно, с переливами, как одинокий волк воет на луну морозной зимней ночью. От шоколада свернулся в желудке тошнотный тяжелый ком.

Позвонила теща, будучи уже в курсе. Едва услышав по телефону ненавистный приторный голос, Федор послал ее таким художественным матом, что сам себе удивился. Но легче не стало.

Еще через некоторое время раздался звонок в дверь. Федору было так плохо, что он решил открыть, кто бы там ни был – соседи, милиция, теща с топором или тесть с винтовкой Мосина образца одна тысяча восемьсот девяносто пятого года. Все же люди, а то от одиночества и вправду сбрендить можно.

За дверью стояла Нина, та самая учительница с квадратной грудью и в жутких очках.

– Заходи! – Федор посторонился.

– А бить не будешь? – опасливо спросила Нина. – Я вообще-то ненадолго, за ее шмотками…

– Да забирай все… – вяло ответил Федор.

Нинка потащилась за ним на кухню.

– Пьешь? – с пониманием спросила она. – Ну-ну…

Федор достал из буфета второй стакан.

– Только я без закуски не буду! – оживилась Нина и по пояс скрылась в холодильнике.

Маргарита хозяйством не занималась, готовить она совершенно не умела – еда ее вообще не интересовала, она хотела как можно дольше оставаться стройной, чтобы, как сейчас понимал Федор, продолжать и дальше весело проводить время с мужиками. От тещиной стряпни Федор отказался наотрез. Домработница готовила из рук вон плохо, но зато покупала кучу готовых продуктов.

Они закусили коньяк маринованной селедкой и полукопченой колбасой.

– Ну, какого же черта… – выдохнул Федор, чувствуя, как внутри развязывается накрепко затянутый заскорузлый узел, – хоть ты мне скажи, зачем… ну какого рожна ей не хватало?

– Не рожна, а… – Нина спокойно назвала интересующую Маргариту вещь своим именем, – именно их ей и не хватало. Чем больше, тем лучше, и количество в качество у нее не перерастало. Ей все равно, какой мужик – высокий или маленький, блондин, брюнет, богатый, бедный, – лишь бы с этим делом все в порядке было! Сама говорила – как увидит мужика, которого захочет, – так все, сдержать себя не может, сразу на него набрасывается!

– Да не может быть…

– Отстань ты! – Нина выпила еще и с размаху поставила стакан на стол. – Она же нимфоманка, понимаешь? У нее же подруг никаких нету, с ней девки общаться боятся, потому что Ритка норовит всех увести! Мужей, любовников, у одной нашей училки брата двоюродного от невесты увела! Поматросила и бросила, а свадьба-то сорвалась! Девчонка та едва из окна не выбросилась от отчаяния!

– А ты как же? – полюбопытствовал Федор и тут же понял, что сморозил глупость.

– Что я? – глухо ответила Нина. – На меня мужики не смотрят, со мной ей делить нечего…

Федор не то чтобы успокоился, просто никак не мог поверить, что все это говорится про его жену, поэтому воспринимал разговор отстраненно, вроде как фильм по телевизору смотрел.

– В школе, сам понимаешь, с мужиками негусто, – продолжала Нина, – так все, кто есть, у нее в постели перебывали! Физрук, трудовик, алкаш последний, еще этот, по гражданской обороне, отставник, хотя лет ему уже под шестьдесят! Да она с учениками старших классов только потому не спит, что боится – родители узнают и тогда посадят ее за развращение малолетних!

– Ни фига себе учительница! – ахнул Федор.

– И ведь дура такая, – усмехнулась Нина, – ладно бы за деньги с мужиками трахалась – ну, чтобы совместить приятное с полезным. Так нет, о деньгах вообще не думает: таких придурков выбирает – ни рожи у них, ни кожи, ни жилплощади!

Федор вспомнил сегодняшнего волосатого типа и не мог не согласиться.

– Два раза вроде бы замуж собиралась, – продолжала Нина, – из дома к женихам переезжала: не хватало терпения подождать хотя бы до регистрации, захорошит ей какого-нибудь мужика, она все бросит – и к нему бежит.

Федор угрюмо молчал. Теперь он понял, отчего в доме у родителей Маргариты такая вопиющая нищета. Ей просто ни до чего не было дела. То-то теща срочно тащила из его дома все, что плохо лежит! Знала, что доченька ее долго тут не продержится и малина эта накроется медным тазом!

– А ты спрашиваешь, какого ей рожна… – Нина налила себе еще коньяку, – теперь ясно?

– Чего же ты молчала? – рявкнул Федор. – Из меня дурака делают, а они все…

– Только мне и дела, что по всем ее мужикам бегать и предупреждать! – огрызнулась Нина. – Только мне и забот! Толком человека не узнал, в загс сразу потянул – сам теперь и разбирайся! Да не переживай ты так! – добавила она, видя, что Федор совсем пал духом. – Она того не стоит… И денег с тебя она много не слупит за развод, она баба не жадная, ей другое нужно…

Теперь, сидя в машине и вспоминая, чем закончился его второй брак, Федор вздохнул так тяжко, что водитель оглянулся на него с тревогой. Федор кивнул – я в порядке, а ты там посматривай…

Он многое отдал бы за то, чтобы узнать, о чем разговаривают сейчас в ресторане те двое – Верзеев, чиновник, от которого зависело получение заветного контракта, и Старостин – тот, кто требует, чтобы контракт отдали ему, обещая в случае неповиновения убить его нынешнюю жену. Правда, он не знает, что нанятые бандиты ошиблись и похитили не Варвару, а кого-то постороннего, но факт остается фактом.

– Для чего вы меня вызвали? – раздраженно спросил Старостин, как только официант отошел от стола. – Вы знаете, что нам ни к чему лишний раз встречаться!..

– Но телефону я не доверяю… – промямлил Верзеев. – В наше время все можно прослушать…

Сейчас в нем трудно было узнать властного, самоуверенного чиновника, одного из тех людей, кто распоряжается судьбами города. Теперь это был жалкий, растерянный человек, буквально раздавленный страхом и неуверенностью.

– Леонид, я все сделал, как вы хотели… подготовил документы таким образом, что заказ автоматически перейдет к той фирме, у которой на руках будет контракт… пришло время вам выполнить свои обязательства… вы обещали мне отдать все снимки вместе с негативами… вы должны сдержать слово!..

– Э нет! Пока контракта не будет у меня в руках, я вам ничего не отдам! Не на того напали! Негативы – мой страховой полис! Пока они у меня – я уверен, что вы в последний момент не захотите все переиграть. Ведь вы очень не хотите, чтобы эти снимки попали на стол к вашему начальству!

Старостин смотрел на чиновника сверху вниз и откровенно наслаждался своей властью.

– Но контракт – это ваша проблема! – Верзеев повысил голос. – И я даже знать не хочу, как вы его получите! Я со своей стороны сделал все, что обещал…

Старостин почувствовал, что немного перегнул палку, и несколько смягчил интонацию:

– Верно, контракт – моя проблема, я это прекрасно понимаю, но я пока не получил его, я ничего не получил. Так что потерпите еще немного…

– Сколько можно! – воскликнул Верзеев. – Легко вам говорить, а я ночей не сплю!..

– Принимайте снотворное! – оборвал его собеседник. – Я могу вам посоветовать очень хорошее французское средство. Никаких побочных эффектов! И ради бога, говорите тише, на нас уже оглядываются! То вы не доверяете телефону, а то кричите о своих проблемах на весь ресторан!

– Но Леонид… – Голос Верзеева стал умоляющим. – Я должен знать, когда наконец получу снимки… сколько еще мне придется дрожать?

– Подождите еще немного, – Старостин презрительно усмехнулся, – если все пройдет благополучно, завтра вы их получите. И советую вам заказать сердца артишоков под руанским соусом – здешний повар их замечательно готовит!

– О чем вы говорите? – выдохнул Верзеев. – Какие артишоки? Я не могу есть… не могу спать… не могу жить, пока не получу эти фотографии! Они висят надо мной как дамоклов меч!

– Держите себя в руках! И не выражайтесь слишком красиво – это вам не идет!

К столу подошел официант, и Старостин начал диктовать ему заказ.

– Вот что, Володя, – сказал Никодимов водителю, после того как они сделали еще один круг вокруг ресторана и он убедился, что те двое по-прежнему сидят на месте и собираются долго и со вкусом обедать. Впрочем, собирался один Старостин, а по лицу Верзеева было видно, что ему кусок в горло не лезет, до того чиновник был подавлен.

«Так тебе и надо, паразиту», – позлорадствовал Федор.

– Вот что, Володя, – повторил он, – можешь мне достать машину незасвеченную, и побыстрее? А то мы на этой «Ауди» уже всем глаза намозолили. У Старостина небось охрана не дремлет…

– У братишки «опелек» возьму, – тут же откликнулся водитель, по обыкновению не задавая никаких вопросов.

– Ну давай, одна нога здесь, другая там, – кивнул Федор, – припаркуешься за углом, мне звякнешь. Я тут подожду, а ты поспеши!

– Да пока господа обедают, можно до Москвы и обратно обернуться! – с этими словами водитель вышел из машины и ввинтился в толпу, направляющуюся к метро.

Федор пересел на его место и снова погрузился в неприятные воспоминания.

После второго развода Никодимов серьезно задумался о выборе следующей жены. Семья была ему необходима – всякому много работающему мужчине нужен прочный тыл, кроме того, женатый бизнесмен вызывает большее доверие…

Посоветовавшись с друзьями, Федор решил, что в наше непростое время в обеих столицах женщины слишком развращены революцией потребления, поэтому верную и достойную спутницу жизни можно найти только в провинции.

Федор долго проникался этой мыслью, но постепенно убедил себя, что там, в маленьких городках или селах, близко к земле, к патриархальным устоям, даже в наше время все женщины не могут стать испорченными и слишком искушенными, все-таки общение с природой сохраняет душевную чистоту и благородство. Ведь ему не нужно ничего особенного – просто найти скромную честную девушку, которая полюбила бы его и родила ему детей.

Перейдя сороковой рубеж, Федор стал серьезно задумываться о детях.

Чтобы осуществить этот план, он расширил свои дела с партнером из Рязани, потом стал по долгу службы бывать в разных областных центрах, и вот наконец в старинном русском городке на берегу полноводной реки встретил Варвару.

Был теплый летний вечер, от воды веяло прохладой и свежестью, в ней отражались беленые стены монастыря, построенного на другом берегу еще при царе Алексее Михайловиче. Федор вышел прогуляться после тяжелого трудового дня и на тропинке увидел девушку.

Это была настоящая русская красавица – с соломенной косой и ясными синими глазами… Она была босая, в простом ситцевом сарафане, в руке держала букет ромашек.

Федор никогда не был нахалом, с женщинами с юности держался скорее робко, чем настырно. Но сейчас, представив, что это чудо вот-вот пройдет мимо и скроется навсегда, он осмелел.

– Девушка, – хриплым голосом обратился он к незнакомке, – ромашечку не дадите погадать?

От нее не укрылось, с каким восхищением смотрит незнакомый симпатичный мужчина. Федор был высок и широк в плечах, на фоне белой рубашки лицо выглядело особенно загорелым, ни висках серебрилась импозантная седина…

Девушка улыбнулась, отчего глаза ее засияли синим светом, и протянула ему весь букет, оставив себе одну ромашку и прикусив ее сахарными зубами. Сердце у Федора разом ухнуло вниз, потом подскочило, как детский мячик. Огромной силой воли он взял себя в руки и пошел рядом с девушкой по тропинке, наблюдая, как ее загорелые босые ноги ступают по песку тропинки. Ему хотелось взять эти маленькие узкие ступни в руки и согреть, а потом – поцеловать…

Итак, Федор влюбился с первого взгляда. Но и на наивную провинциальную барышню бизнесмен из большого города произвел огромное впечатление. Это был словно оживший девичий сон – за ней приехал прекрасный принц, правда, не на белом коне, а на серебристой «Ауди» с тонированными стеклами, но уж таково наше время, эпоха технического прогресса.

Свадьбу сыграли быстро.

Федор наконец-то почувствовал за собой надежный тыл.

Его новая жена была сдержанна и молчалива, вместе с тем она быстро научилась вести себя в обществе, обладала врожденным вкусом и тактом. Кроме того, она была фантастическая красавица. На приемах и корпоративных вечеринках Федор ловил откровенно завистливые взгляды женщин и восхищенные – мужчин. Наученный горьким опытом, Федор ревниво приглядывал за женой, но Варвара никогда не давала ему ни малейшего повода для ревности. С мужчинами она вела себя сдержанно, все комплименты принимала спокойно и чуть насмешливо, с женщинами была ровна и приветлива. Ни разу не слышал он от нее пошлого хихиканья в ответ на рассказанный непристойный анекдот, ни разу не заметил, чтобы жена строила глазки или кокетничала с его партнерами. В ее присутствии мужчины старались вести себя прилично. В общем – это был идеальный вариант, и Федор убедился, что Бог любит троицу и наконец-то ему повезло.

Его жена была разумной и экономной в тратах, сумела сделать их жизнь удобной и комфортной. С домработницей она быстро нашла общий язык, в то же время сохранив необходимую дистанцию. Теперь Федора после работы всегда ждал дома сытный ужин, Варвара даже иногда сама готовила.

Федор жену обожал. Он не мог наглядеться в ее синие глаза, он восхищался ее нежной белой кожей. По его настоянию Варвара не стала избавляться от косы, и вечерами он любил распускать ее длинные волосы и расчесывать их массажной щеткой. Они проводили чудные тихие вечера вдвоем. Родных у Варвары не было, мать, по ее словам, умерла рано, отец женился и переехал в другой город, когда ей было семь лет. Варвару воспитывала тетка, сейчас она была стара и никуда не выезжала из родного городка.

Федор сочувствовал жене, но вместе с тем радовался, что им никто не мешает, никто не нарушает в их семейную идиллию.

Варвара редко рассказывала о своей жизни до него, не хочет вспоминать, говорила она. Федор очень ее понимал и старался окружить жену еще большей заботой.

Не всегда у него это получалось – дела требовали полной отдачи. Варвара никогда не капризничала, не устраивала ему сцен, не клянчила денег, не врала по мелочам. Понемногу у нее завелись знакомые – такие же, как она, жены обеспеченных, много работающих бизнесменов. Варвара ходила с ними в салоны красоты и по магазинам, пила кофе, ела суши, занималась фитнесом – словом, проводила время, как все неработающие молодые женщины. По прошествии года Федор завел речь о детях, она попросила еще некоторое время, чтобы подготовиться к такому серьезному шагу.

Один только раз в мирное течение их жизни вторглась лодка из прошлого Варвары. Придя как-то домой, Федор столкнулся возле дверей их квартиры со здоровенной бабищей лет тридцати пяти, а может, и больше. Лицо у нее было обветренное и загорелое, руки большие, красные, с татуировкой на запястье. Баба бросила на Федора злобный взгляд и усмехнулась загадочно.

Варвара на его вопрос ответила, что это соседка, в ее родном городе они жили в одном доме. Тетка дала ей Варварин адрес, соседка работает проводницей почтового вагона – вот, заехала ненадолго. Но больше этого не повторится.

Жена выглядела такой смущенной, что Федор привлек ее к себе и сказал, что ради нее он согласен терпеть хоть десять соседок.

И снова все стало по-прежнему, жена его была тиха, скромна и молчалива.

Правда, скромность Варвары иногда бывала излишней. Так, она не хотела, чтобы парикмахеры и косметологи приходили к ней на дом, сама ездила в салон красоты. В салон же ей нужно было ходить часто, чтобы содержать в порядке свои чудесные длинные волосы. Варвара была натуральной блондинкой и не использовала никаких красок, только питающие маски и шампуни. Охранника и шофера брать с собой в салон она категорически отказывалась.

– Да это же совсем близко! – убеждала она мужа. – Что со мной может случиться!

Федор понимал, почему жена предпочитает сама ездить в салон: там она может расслабиться в чисто женской компании, посплетничать, поболтать о нарядах…

Правда, в глубине души у него все время присутствовали смутные опасения, страх за любимую женщину.

Федор очнулся от воспоминаний и решил сделать еще один круг. Водитель был прав: те двое обедали и не собирались вскорости прекращать это занятие.

Он снова погрузился в воспоминания и дошел до самого страшного дня в своей жизни.

Это случилось сегодня утром. Когда ему неожиданно позвонил известный криминальный авторитет по кличке Могила, страхи за жену мгновенно обросли плотью.

Минут сорок назад Варвара уехала в салон, как всегда, без охраны – и вот теперь этот звонок!

Голос, который он услышал в телефоне, был и похож, и не похож на голос Варвары. Женщина кричала от боли, и Федор похолодел от страха. Он поспешно набрал номер мобильного жены.

Телефон не отвечал.

Но это еще ничего не значило – в салоне Варвара часто отключала мобильник, чтобы ее не беспокоили звонками во время косметических процедур. Федор уговаривал себя, что есть еще надежда, вполне возможно, что Варвара цела и невредима, а ему надо сохранить ясность мыслей, иначе он не сможет ей помочь.

Он набрал телефон Варвариной подруги, с которой его жена обычно встречалась в салоне и вообще проводила много времени.

Та сразу же ответила, но когда Никодимов спросил, где Варвара, – замялась.

– Слушай, мне она срочно нужна! – Федор постарался, чтобы в голосе не прозвучала паника.

– Она… она где-то тут… – промямлила Вероника.

– Что значит – где-то тут? – рявкнул Федор. – Ты ее в данный момент видишь?

– Нет, но… – Вероника, похоже, поняла по его голосу, что дело действительно серьезное, – понимаешь, мы разминулись, в общем…

Федор бросил трубку и помчался в салон.

Варвары там не было.

Федор устроил настоящее следствие, прижал к стенке парикмахера, жеманного волоокого юношу по имени Виталик, массажистку Лиду, наорал на директора салона… Все твердо стояли на своем – Варвара сегодня к ним не приходила, они понятия не имеют, куда она пошла. Федору хотелось разбить зеркала и расколошматить все флаконы и баночки, он чувствовал, как в сердце заползает черная ядовитая змея. Если Варвару все же похитили – придется отдать бандитам контракт, добытый с таким трудом, дело всей его жизни. Но где, где она? Он должен знать точно, это вопрос жизни и смерти!

Федор набрал полную грудь воздуха и со свистом выпустил его через сжатые зубы, где-то он слышал, что такой прием позволяет успокоиться.

Ни черта не помогло.

Решительными шагами Никодимов пересек зал, ухватил Веронику за локоть и подтащил к раковине.

– Вот что, дорогая, – вполголоса сказал он, – или ты мне сейчас все рассказываешь в подробностях, или я буду тебя топить прямо здесь.

– Ты что – серьезно? – Она пыталась держаться твердо, но губы предательски дрожали. – Как ты смеешь? Ты забыл, кто мой муж?

Федор понятия не имел, кто у нее муж.

– Да мне плевать! – заорал он. – Кто бы он ни был, ему будет очень интересно узнать, чем ты занимаешься, когда якобы ходишь к косметологу!

Вероника и сама сообразила, что помянула мужа не в добрый час, а Федор схватил ее за волосы и пустил горячую воду. Вероника взвизгнула, подбежал Виталик, бестолково суетился вокруг, неуверенно шепча что-то про милицию. Федор, не примериваясь, двинул ему кулаком в живот. Виталик охнул и отлетел в сторону, приземлился возле никелированного мусорного ведра и затих.

– А, гори оно все огнем! – сказала Вероника. – Что я – красная партизанка, что ли?

Далее последовал подробный рассказ, как подруги чудно устроили свои дела. Они давно уже использовали поездки в салон в качестве прикрытия: приезжали сюда, входили через главный вход и тут же выходили через служебный.

Веронику там поджидала машина любовника – молодого человека без определенных занятий, а Варвару… Варвара не ездила на машине, она ходила пешком, тут недалеко…

Федор заскрипел зубами, но не дал эмоциям выплеснуться наружу.

Так вот почему жена так стремилась в этот салон! Вот почему упорно отказывалась от шофера и охранника!

– Где она? – Он снова дернул Веронику за волосы.

Та ничего не сказала, только кивнула в сторону Виталика, который пытался трясущимися руками нажимать кнопки на мобильнике.

Одним прыжком Федор оказался рядом с несчастным парикмахером и вырвал телефон.

– А что я? – заныл тот. – Она все равно не отвечает…

Федор прихватил его за воротник шелковой рубашки и поднял в воздух.

– Ну, пускал я их в свою квартиру ненадолго, – Виталик отвел глаза, – а что такого? Не я, так другой…

– Где они? – прорычал Федор. – Веди меня туда, а не то шею сверну, мразь!

В глазах парикмахера появилось вдруг самое настоящее злорадство.

– Мразь? – прищурился он. – Ну ладно, пойдем. Только помни, ты сам этого хотел!

Напоследок Федор пнул ногой никелированное ведро, и оно покатилось по полу, разбрасывая веером конфетные фантики и апельсиновую кожуру.

Идти было недалеко, через два дома. Виталик открыл своим ключом подъезд и поднялся на второй этаж. Дверь была новая и отворилась бесшумно, но парикмахер нарочно затопал ногами в прихожей, из комнаты выглянула Варвара в розовом кружевном корсаже и спросила недовольно:

– Ты чего это притащился так рано? Еще не время…

И тут она увидела Федора. Краски мгновенно ушли с ее лица, оно стало похоже на гипсовую маску, только глаза от страха стали из синих черными.

– Где он? – Федор забыл в эту минуту о бандитах и о контракте, его охватило бешенство.

Его третья жена оказалась ничуть не лучше двух первых, и она за это поплатится! Однако сначала нужно разобраться с ее любовничком…

Он отшвырнул полуголую Варвару от двери и сделал шаг в комнату.

И увидел. И понял, отчего так странно усмехался Виталик и так дико испугалась Варвара.

За дверью стояла та самая жуткая баба, которую Федор как-то встретил у себя на лестничной площадке. За те несколько секунд, что понадобились Федору, чтобы прийти в себя от неожиданности, баба успела приблизиться и угостить его хорошей оплеухой. Она метила в скулу, но Федор не зря служил в армии в десантных войсках, тело его само распорядилось уклониться, и удар пришелся в плечо. Удар был сильный, чувствовалось, что баба обладала недюжинной силой. Но драться по-настоящему не умела, это он вскоре понял. Если бы не бешенство, застилающее глаза, он мог бы уложить ее одним ударом. Но она увернулась, обежала стол и схватила пустую бутылку из-под вина. Стукнув ею о край стола, она перехватила поудобнее получившуюся «розочку» и пошла в атаку, зверски оскалившись и направив острые края разбитой бутылки ему в лицо. Сзади раздавались крики Варвары, она пыталась вклиниться между ними, а Виталик ее не пускал. Наконец он догадался схватить ее за волосы и оттащить в сторону, и Федор получил свободу маневра.

От «розочки» он увернулся, вспомнив, чему учил на занятиях инструктор по рукопашному бою, и угостил бабищу ударом в челюсть, отчего та сникла и потеряла охоту драться.

– Собирайся! – бросил он зареванной Варваре, оставив Виталика разбираться с пострадавшей. Челюсть Федор ей, конечно, сломал, теперь недели три будет шамкать и принимать только жидкую пищу.

Кроме корсажа на Варваре были только такие же розовые чулки, и Федору на миг захотелось задушить жену одним из этих гламурненьких предметов одежды. Садясь в машину, Варвара случайно прикоснулась к его руке, Федора передернуло от отвращения. Он не ожидал, что его жена способна спать с какой-то… с какой-то, даже не подобрать слова… Такого он даже представить себе не мог!

– Как ты могла? – процедил он.

Варвара бурно зарыдала.

– Ты не понимаешь… – бормотала она, – это началось давно, мне было пятнадцать лет… она тогда с зоны вернулась, там все такие… стала она меня привечать, все и получилось. А потом она меня здесь нашла, нарочно проводницей устроилась, чтобы чаще ездить… Я не хотела, а она сказала, что тебя убьет…

– Ты врешь! – закричал он. – Ты мне всегда врала!

– Угу, – неожиданно согласилась Варвара, – вру. Никто меня не заставлял, мне самой нравилось…

Слезы у нее вдруг высохли, она успокоилась и даже открыла пудреницу.

– Тогда какого черта ты за меня замуж вышла? – спросил он. – О детях мне говорила…

– А что же мне – до старости в той дыре куковать было? – визгливо закричала в ответ Варвара. – У нас там через дом либо сам хозяин семьи сидел, либо сын у него на зоне, либо зять. А алкаши да наркоманы так и вообще в каждом доме! Прикажешь мне всю жизнь с полоумной теткой в старом домишке ютиться – две комнаты, печка дымит и удобства во дворе?

Федор вел машину и думал, что он опять оказался полным идиотом, польстился на внешнюю красоту и не разглядел в жене главного. Представляя ее рядом с той бывшей уголовницей, он не испытывал к Варваре ничего, кроме отвращения.

Подъезжая к дому, он вспомнил о контракте и невольно подумал, что хорошо было бы, если бы Варвару действительно похитили бандиты. Он не стал бы ее спасать, это было бы хорошей местью. Но с другой стороны, тогда бы он не узнал о ее вероломстве. Ладно, теперь бандиты будут играть по его правилам.

Дома он запер жену в спальне, отобрав телефон, и сказал, чтобы сидела тихо и ждала его возвращения. Сам же переоделся, побрился и поехал на прием к Верзееву за контрактом.

И вот он сидит в машине, наблюдает за теми двумя в ресторане и думает, как же отомстить им всем за то унижение и боль, которые он испытал за последние несколько часов.

Кто-то стукнул в стекло – водитель махнул рукой в сторону серенького неприметного «Опеля», припаркованного неподалеку. Федор позаимствовал у него кепочку и пересел в «Опель».

И вовремя, потому что дверь ресторана открылась и показался Старостин, почтительно провожаемый швейцаром.

«Небось этого подлеца Верзеева он и расплачиваться за обед заставил!» – усмехнулся Федор. Широкими размашистыми шагами уверенного в себе человека Старостин пересек парковочную площадку перед рестораном и сел в большой черный «Крайслер» на водительское место. Не хочет афишировать свою встречу с Верзеевым, подумал Федор.

Он выжал сцепление и тихонько двинул машину следом.

Старостин не спеша вывернул на набережную Фонтанки, проехал по ней до Невского, свернул на проспект и, довольно удачно миновав пробки, после площади Восстания свернул на Суворовский, а затем на Вторую Советскую улицу. Оставив «Крайслер» в переулке, Старостин открыл кодовый замок на воротах и углубился во двор-колодец.

Федор сразу за ним идти побоялся, но тут очень удачно из двора вышла старушка с пекинесом, Федор проскочил в ворота и успел заметить, как хлопнула дверь углового подъезда.

Вряд ли Старостин здесь живет – дом хоть и приведен в порядок, но лифта нет, света в окнах мало… Если бы он к любовнице ехал, то машину бы во дворе поставил, рассуждал Федор. Стало быть, надобность у него тут деловая, хочет незамеченным быть.

Держась ближе к стене дома, Федор пересек двор, оказавшийся на удивление приличным – тротуарная плитка, песочница и кустики, – заскочил в подъезд и услышал, как хлопнула дверь на пятом этаже. Из-за давно некрашенной двери на первом этаже выглянула растрепанная женщина в застиранном халате и шлепанцах размера сорок пятого – очевидно, в доме еще оставались последние нерасселенные «обломки прошлого».

– М-мужчина… – хриплым голосом проговорила тетка. – С-сигаретки не найдется?

Судя по растекшейся по щекам туши и опухшей физиономии, ей срочно требовалось не только курево. Федор выщелкнул из пачки сигарету и сам дал прикурить – ему не хотелось, чтобы пьянчужка трогала зажигалку своими грязными руками. Тетя шагнула на площадку, причем шлепанцы остались в квартире. Она засмеялась кокетливо и рукой пригладила волосы, Федор сделал равнодушное лицо и стал подниматься размеренным деловым шагом.

На пятом этаже была всего одна дверь – квартира номер четырнадцать. Дверь хоть и не новая, но железная, крашенная коричневой краской, имела солидный замок. Федор порадовался, что не надо гадать, куда вошел Старостин, и спустился вниз.

Тетка все так же выглядывала из своей двери.

– Что недолго у нас погостили? – заискивающе спросила она.

– Я не в гости хожу! – рявкнул Федор. – Списки составляю, кто долго за квартиру не платит, на выселение подавать будем!

Дверь мгновенно захлопнулась.

Сев в машину, Федор дал себе слово непременно сюда вернуться в более удобное время и обследовать квартиру. Замок он как-нибудь вскроет, и плевать, что это уголовно наказуемое деяние. Раз они с ним так, то и у него руки развязаны!

Курок подтолкнул меня к двери камеры.

Теперь даже это тесное и мрачное помещение казалось мне родным домом, потому что впереди ждала неизвестность и с большой вероятностью – смерть…

В просторном помещении гаража на этот раз было гораздо больше людей. Трое бандитов садились в черной «БМВ», еще трое стояли возле темно-синего джипа. Сам Могила расхаживал посреди гаража, отдавая распоряжения. Увидев меня, показал на маленький неприметный «Пежо»:

– Курок, ты с ней поедешь сзади. План помнишь. Если что-то пойдет не так – ты знаешь, что с ней делать…

– Знаю, – кивнул Курок, подталкивая меня к машине. При этом в глазах его мелькнул нехороший огонек. – Руки за спину! – приказал он мне.

– Это еще зачем? – спросила я, невольно попятившись.

– Затем! Я сказал – руки за спину! Чтобы в дороге ты ничего не задумала…

Он угрожающе замахнулся, и я подчинилась. Бандит стянул мои запястья куском скотча. Затем толкнул меня на переднее пассажирское сиденье «Пежо», а сам сел за руль.

Мне было ужасно неудобно сидеть с заломленными за спину руками. Курок критически осмотрел меня, пристегнул ремнем безопасности, так что я при всем желании не могла бы сползти с сиденья.

Гаражные ворота медленно, с негромким гудением поднялись, и все три машины выехали во двор – впереди джип, за ним – черная «БМВ» и в хвосте – наш «Пежо».

На улице было совершенно темно.

Мы выехали на одну из василеостровских линий, затем – на Средний проспект.

Здесь и в этот поздний час было светло от ярких огней рекламы, сверкающих витрин магазинов и ресторанов, очень людно, много транспорта, наш кортеж ехал медленно, объезжая пробки. Я смотрела из окна машины на прохожих – на их веселые, беспечные лица, некоторые были озабочены, заняты своими мыслями, никому из них не могло и в голову прийти, что меня везут, может быть, на смерть…

Словно прочитав мои мысли, Курок скосил глаза и прошипел:

– Сиди тихо! Только пикнешь – убью!..

Мы свернули с проспекта возле полуразрушенной церкви, выехали на Тучков мост и вскоре оказались на Петроградской стороне. Проехав мимо стадиона, свернули на набережную Ждановки.

Здесь было темно и малолюдно, машины прибавили скорость.

Курок неотрывно следил за дорогой и не обращал на меня внимания.

Сейчас или никогда!

Я осторожно сдвинула руки, запустила пальцы в задний карман джинсов. Средний палец пронзила боль – он наткнулся на острый край стеклянного осколка. Я невольно поморщилась, но тут же справилась со своим лицом.

Курок, кажется, ничего не заметил.

Зато я нащупала осколок лампочки и осторожно прихватила его двумя пальцами.

Порезанный палец кровоточил, теплая струйка крови стекала по ладони.

Я осторожно вытащила стекло из кармана, вывернула руку, так чтобы острый край пришелся против скотча.

Машину качнуло на выбоине, и стекло врезалось в запястье. К счастью, неглубоко, но я невольно вскрикнула.

– Что это с тобой? – подозрительно покосился на меня Курок. – Ты чего кричишь?

– Лучше на дорогу смотри! – прошипела я. – Не дрова везешь! На каждый ухаб наезжаешь!

– Ох ты, какие мы нежные! – скривил он рот.

Я переждала минуту и сделала еще одну попытку разрезать скотч. На этот раз дело пошло удачнее, клейкая пленка немного поддалась, я постепенно разрезала ее, миллиметр за миллиметром…

Мы свернули на один из притоков Невы. На другой стороне реки темнели здания Крестовского острова.

Скотч медленно поддавался, стекло то и дело задевало кожу.

Так я все руки себе изрежу…

Я сделала еще одно осторожное движение – и наконец почувствовала, что запястья освободились от клейкой ленты и я могу высвободить руки из-за спины.

Но пока время для этого не подошло, мне нужно держаться осторожно, чтобы Курок ничего не заметил…

Слева от дороги темнела речная вода, справа тянулись мрачные кирпичные корпуса заброшенных складских или фабричных зданий. Все три машины сбросили скорость. Джип и «БМВ» свернули в узкий проезд между двумя корпусами, углубились в лабиринт заводской территории. Наш «Пежо» не последовал за ними: обогнув большой металлический ангар, машина остановилась в темном закоулке. Впереди, в просвете между ангаром и глухой кирпичной стеной, тускло блестела маслянистая поверхность речной протоки.

Курок настороженно огляделся по сторонам.

Часы на приборной панели показывали без десяти двенадцать.

Наступила гнетущая, напряженная тишина.

Внезапно зазвонил мобильный телефон. В глухой тишине ночи его звонок показался мне оглушительным.

Курок поднял трубку, поднес ее к уху.

– Да, Могила, – проговорил он вполголоса. – Мы на условленном месте. Да, я все помню. Если что-то пойдет не так – в двенадцать десять я ее кончаю. Труп в реку… Да, я понял.

По моей коже пробежал озноб.

Все происходящее казалось нереальным, как страшный сон, и самым жутким в этом сне был спокойный и деловитый тон Курка. Для него это была просто обыкновенная будничная работа.

Если что-то пойдет не так – мне осталось жить двадцать минут.

Уж кто-кто, а я точно знала, что все давно уже идет не так, как запланировали бандиты. Они захватили меня вместо другой женщины, и тот, с кем у них назначена встреча, скорее всего, на эту встречу просто не явится.

Значит, в двенадцать десять для меня все будет кончено…

Курок достал из бардачка пачку сигарет, закурил, открыл окно, выпустил туда облачко дыма.

Часы показывали без трех минут двенадцать.

Я слегка пошевелила пальцами, разгоняя кровь, и незаметно помассировала затекшие ладони.

Где-то далеко в ночной тишине послышался звук проехавшей машины, и снова все затихло.

Стрелка часов подошла к двенадцати.

– Могила, уже двенадцать! – вполголоса сказал коренастый мужчина, скосив глаза на часы. – Где этот хмырь?

– Я что, по-твоему, часов не вижу? – проскрипел лысый человек со шрамом, пересекающим лицо. – Ждем еще пять минут, потом кончаем бабу и уезжаем.

– Не нравится мне это! – протянул коренастый.

– Слушай, Засов, кончай действовать мне на нервы! Нравится не нравится, ты не девка на танцах в военном училище! Я сказал – ждем еще пять минут!

– Вот он! – подал голос молодой парень, сидевший за рулем «БМВ».

Метрах в тридцати от них вспыхнули и погасли фары невидимой в темноте машины. Через небольшой промежуток времени сигнал повторился – фары вспыхнули и снова погасли.

– Засов, подойди к нему и забери бумаги! – скрипучим голосом приказал Могила.

– Почему я? – Засов невольно поежился.

– Потому что я так сказал! – отрезал Могила не терпящим возражений тоном.

– Не нравится мне все это… – повторил Засов, но открыл дверцу машины.

В это время из темноты появилась человеческая фигура.

Вглядевшись, Могила узнал Федора Никодимова.

Федор приближался, прижимая к груди кожаную папку.

– Опоздал, – проскрипел Могила, опустив окно и пристально взглянув на Федора. – Еще две минуты – и ты был бы вдовцом!..

– Ваши часы спешат! – ответил Никодимов. – Где Варвара?

– Давай бумаги!

– Э нет! – Федор прижал папку к груди. – Пока не увижу Варвару, ничего не отдам!

– Будем мы еще с тобой торговаться! – Засов уже вытаскивал из-за пазухи пистолет. – Тебе сказали – отдай папку!

– Стой! – Могила зыркнул на подручного, настороженно прислушался. – Что-то тут не то!

– Где Варвара? – повторил Федор, отступая на шаг.

– Вали его – и дело с концом! – истерично выкрикнул Засов, вскинув пистолет.

Выстрел разорвал ночную тишину, пуля ударила в папку, которую прижимал к груди Никодимов, и отрикошетила от нее с резким металлическим звуком. Видимо, вместо бумаг в папке был стальной лист. Федор согнулся пополам, нырнул в темноту, и в ту же секунду на машины бандитов хлынули со всех сторон потоки яркого света.

– Всем выйти наружу! – раздался усиленный мегафоном голос. – Вы окружены! Сопротивление бесполезно! Оружие сложить на землю! При любой попытке сопротивления стреляем на поражение!..

– Гады! – выкрикнул Засов и выстрелил в ту сторону, откуда лился слепящий свет прожекторов. В ответ ударили два выстрела, и «БМВ» мягко осела на правый бок – снайпер прострелил две шины.

– Не дури, Засов, – проскрипел Могила. – Выходи, а у меня есть еще одно дельце…

Он достал мобильник, нажал кнопку и коротко распорядился:

– Курок, мы попали в засаду. Убери ее и сматывайся, если сможешь!..

К машинам бандитов уже приближались омоновцы в камуфляже, с автоматами на изготовку.

Могила медленно, сохраняя достоинство, выбрался из машины, поднял руки. К нему подошел невысокий человек в потертой кожаной куртке, взглянул исподлобья, усмехнулся:

– Кого я вижу! Могила собственной персоной! Давно не встречались! Уж как я рад нашей встрече!

– Здорово, Волков! – мрачно отозвался авторитет. – А ты, я слышал, все в подполковниках ходишь? Не любит тебя начальство? И правильно не любит!

– Я с тобой, Могила, свою карьеру обсуждать не собираюсь! – отрезал подполковник. – Руки давай, я давно мечтал тебе браслеты надеть… лично для тебя приготовил!

– Ты же знаешь, Волков, это ненадолго! – Могила вытянул руки, и милиционер защелкнул на них стальные браслеты. – Спорим, что завтра я уже дома буду обедать?

– Это не факт, – усмехнулся подполковник. – Тебя, конечно, хорошо информируют, но ты, наверное, еще не знаешь, что полковника Тарасова сняли и отдали под суд?..

Авторитет угрюмо молчал: видимо, эта новость его ошарашила.

Однако после небольшой паузы он проскрипел своим механическим голосом:

– Ну, не Тарасов – так кто-нибудь другой найдется… свет не без добрых людей!

– Это мы еще посмотрим! – И подполковник подтолкнул авторитета к подъехавшему микроавтобусу. Туда уже по одному вталкивали остальных бандитов.

Часы на приборной панели показывали три минуты первого.

Курок явно нервничал.

Он потушил недокуренную сигарету, закурил следующую, приподнялся, вглядываясь в темноту.

Вдруг где-то недалеко грохнул выстрел, раскатился гулким эхом. Из-за ангара донеслись приглушенные голоса, прогремел еще один выстрел, затем сразу два. Курок напрягся, как дикий зверь, приготовившийся к прыжку. Вдруг резко, тревожно зазвонил его мобильный. Бандит ткнул дымящуюся сигарету в пепельницу, поднес трубку к уху, выслушал приказ и коротко ответил:

– Понял!..

Я сразу догадалась, что значат эти выстрелы и звонок.

У них все пошло не так, не по плану, и мой смертный приговор подписан.

Если я хочу жить – надо действовать.

Сейчас или никогда!

Курок медленно разворачивался ко мне. В его правой руке был все еще зажат мобильник, и это давало мне дополнительный шанс.

Я выбросила руки из-за спины, левой схватила из пепельницы недокуренную сигарету и ткнула ему в лицо. В салоне отвратительно запахло паленой кожей. Курок завопил и схватился за лицо, а я, воспользовавшись его замешательством, отщелкнула замок ремня безопасности, сбросила ремень, дернула ручку двери…

Только бы замок не был заблокирован!

Ручка поддалась, я распахнула дверцу и вывалилась в темноту, упала на бок и покатилась по плотно утоптанной земле.

Сквозь одежду я чувствовала каждую неровность почвы, каждый камень, но не вставала, пока не оказалась метрах в десяти от машины. Сзади несся отборный мат, затем грохнул выстрел. Я подползла к металлической стене ангара и только тогда встала и понеслась вдоль этой стены, едва касаясь земли ногами – дальше, дальше, как можно дальше от «Пежо»!

Вслед мне прогремело еще несколько выстрелов, пули прогрохотали по железной стене, отрикошетили, потом заработал мотор, вспыхнули фары.

Стена ангара кончилась, впереди мелькнула тускло-серебристая полоска воды, показался покатый, поросший травой склон, спускающийся к речной протоке. Я резко свернула влево, огибая ангар, споткнулась о какую-то трубу, едва удержалась на ногах и побежала дальше – скорее, скорее, еще скорее! Ставкой в этой гонке была моя жизнь, и я не сомневалась, что показала замечательный результат в беге на короткую дистанцию.

Я бежала, не видя перед собой дороги, и шум мотора постепенно затихал. Не думаю, что я бежала быстрее машины – скорее всего, Курок просто не смог проехать по узкой полоске земли между рекой и складом.

Бег в темноте по пересеченной местности – спорт не только трудный, но и смертельно опасный. Я на каждом шагу могла переломать ноги, а то и свалиться в ледяную осеннюю воду, откуда вряд ли сумела бы выбраться без посторонней помощи. Поэтому, когда прошло пять или десять минут, а за моей спиной не было слышно звуков погони, я постепенно перешла на шаг.

Темень вокруг была такая, что я с трудом находила дорогу. Я могла различить только тусклый блеск воды справа и скорее чувствовала, чем видела, темную громаду склада слева от меня.

Внезапно стена кончилась, и я увидела где-то вдалеке свет фар и прожекторов, суетящиеся человеческие фигуры. До меня доносились резкие выкрики, щелканье оружейных затворов.

Инстинкт дичи, инстинкт беглеца говорил мне, что этой ночью любые люди представляют для меня опасность, а тем более – люди вооруженные. Поэтому я, стараясь держаться в тени, перебежала освещенный участок и снова нырнула во тьму.

Темнота хоть и таила в себе многочисленные опасности, была сейчас единственным моим союзником.

Теперь я шла медленно, ощупывая перед собой дорогу, и вскоре покрытый травой склон закончился, и я почувствовала под ногами асфальт. Теперь можно было идти более уверенно.

Еще несколько минут, и передо мной оказался дощатый забор.

Я пошла вдоль него влево, поскольку справа находилась река.

Откуда-то издалека до меня все еще доносились голоса, звуки автомобильных моторов. Я думала о том, что будет, когда забор кончится – если впереди ворота, меня возле них вполне может караулить Курок или еще кто-то из бандитов. Если только у них нет сейчас более серьезных проблем, чем моя скромная персона.

Вдруг я заметила пролом в заборе. Это было именно то, что нужно. Я могу незаметно выбраться, бандиты вряд ли заметили этот проход в темноте.

Отодвинув плохо закрепленную доску, я скользнула в пролом.

По другую сторону забора было ненамного светлее, но я все же разглядела впереди дорогу, а за ней – возвышающиеся заводские корпуса. Я шагнула на асфальт…

И тут же слева от меня мелькнул свет фар, раздался оглушительный скрип тормозов, и я покатилась по асфальту.

Первой мыслью было: судьба сыграла со мной глупую и жестокую шутку – стоило ли спасаться от бандитов, чтобы погибнуть под колесами случайной машины?

Но тут же до меня дошло, что раз я думаю – значит, пока еще существую.

Кажется, задолго до меня эту мысль уже озвучил один французский философ, но от этого она не стала менее актуальной.

Затем я осознала, что не ощущаю такой уж сильной боли – болит только локоть, на который я приземлилась, и ободранное об асфальт колено. Значит, я не попала под колеса, а просто от неожиданности свалилась на дорогу…

Но тут же место одного страха занял другой – в той машине вполне может находиться кто-то из людей Могилы, так что мой смертный приговор будет сейчас приведен в исполнение… Уж не Курок ли это по мою душу, что было бы со стороны судьбы сверхсвинством! Я и так столько от него сегодня натерпелась!

Послышались приближающиеся шаги, и надо мной кто-то наклонился. Я тут же закрыла глаза и сделала вид, что потеряла сознание.

Прекрасно понимаю, что на бандитов это не произведет никакого впечатления и нисколько не помешает им произвести контрольный выстрел в голову, но никаких других путей к спасению у меня не было.

Где-то я читала, что некоторые животные и птицы прикидываются мертвыми при приближении к ним опасного хищника. Наверное, они рассчитывают, что тот не заинтересуется падалью.

Человек, склонившийся надо мной, дотронулся пальцами до моей шеи – видимо, проверил пульс – и спросил:

– Девушка, вы живы?

Этот голос не был похож на голос Курка или кого-то из людей Могилы. Приятный такой голос, вежливый. Кроме того, сама интонация была озабоченной и сочувственной, человек явно был расстроен случившимся, и я решила, что вполне могу ожить. Чего зря водителя нервировать, а то подумает еще, что насмерть меня сбил…

– Жива, – проговорила я и открыла один глаз.

– Слава тебе, Господи! – Он перевел дыхание и опустился рядом со мной на колени. – А то мне не хватало еще ДТП со смертельным исходом! Только не шевелитесь, вдруг у вас что-то сломано!

Я открыла второй глаз и оглядела незнакомца при свете фар.

Даже снизу было видно, что это рослый широкоплечий мужчина лет сорока, с решительным и волевым лицом. Правда, сейчас на его лице было выражение тревоги и беспокойства, но это нисколько его не портило, и, честно говоря, мне стало приятно: он сочувствовал мне, был озабочен моим плачевным состоянием… Давно уже ни один мужчина не смотрел на меня с таким выражением лица!

Выходит, надо было едва не отправиться на тот свет, с риском для жизни сбежать от бандитов и под конец растянуться на асфальте под колесами машины, чтобы нашелся симпатичный мужчина, проникшийся ко мне сочувствием!

– Не шевелитесь! – повторил незнакомец. – Я сейчас вызову «Скорую помощь»…

Первым моим побуждением было жалобно застонать, закатить глаза и сделать вид, что мне совсем плохо – только для того, чтобы этот симпатяга продолжал возиться со мной. Но я справилась с этим недостойным побуждением и взяла себя в руки – не в том я положении, чтобы разыгрывать дешевую мелодраму. Кроме того, я представила, каким чучелом сейчас выгляжу – грязная, как чума, растрепанная, словно подвыпивший дикобраз, пахнет от меня плесенью и многолетней пылью из той кладовки, где я провела целый день. Руки расцарапаны и покрыты коркой из засохшей крови. В общем, сейчас не время и не место любезничать с незнакомым, хоть и симпатичным мужчиной, как бы столбняк не получить!

Я села и ощупала свои конечности.

– Не стоит, кажется, у меня все в порядке!

– Зря вы так легкомысленно относитесь к своему здоровью! – не унимался незнакомец. – Бывает, что в первый момент из-за шока боль не чувствуется, а потом…

– Да говорю вам – я в порядке! Просто несколько царапин!

– Ну, позвольте мне отвезти вас в больницу, там вас осмотрят, и тогда можно будет успокоиться…

– Не хочу я ни в какую больницу! Если уж вы бойскаут и вам так хочется сделать что-нибудь хорошее – отвезите меня домой, это недалеко, на Васильевском острове. А то такси в этом глухом углу точно не найдешь, и общественный транспорт уже не ходит… – Я сама удивилась, как быстро сообразила направить его избыточную энергию в нужное русло.

После сегодняшних событий мои мозги должны были отказать напрочь, а они с перебоями, но все же функционировали.

– Конечно! – Он помог мне подняться, при этом обращался со мной бережно, как с хрустальной вазой. – Конечно, я отвезу вас куда угодно, хотя лучше все же показаться врачу…

– Вообще-то не в моих правилах садиться в машину к незнакомому человеку, – заявила я, когда он распахнул передо мной дверцу. – Особенно по ночам…

Конечно, после всего, что случилось со мной за последние сутки, демонстрировать такую щепетильность было просто смешно. Но он-то не знал, что со мной только что стряслось, а другого способа узнать имя этого милого незнакомца я не придумала. Черт его знает, видела же я не так давно передачу про витебского маньяка. Очень обаятельный был мужчина, тоже, кстати, высокий, широкоплечий – красавец, в общем. Подсаживал молодых женщин и девушек в свою машину, не вызывая у них ни малейших опасений – такой душка! И этот лапочка передушил их бельевой веревкой в количестве тридцати восьми штук…

Очень интересно, что делает сей красавец глубокой ночью в этом богом забытом районе…

– Меня зовут Федор, – ответил он тут же, как будто прочитал мои мысли. – Теперь вы больше не считаете меня незнакомым?

В глубине моей измученной башки мелькнула мысль, что с таким же успехом он мог бы представиться Иваном, Петром или, допустим, Бонифацием (Бонни, где ты?), если он собирается придушить меня и выбросить в реку, какая разница, как его зовут? Но на сердце стало немного спокойнее.

– Не считаю, – ответила я, глядя ему в глаза. – А меня зовут Варвара…

Сама не знаю, почему я это ляпнула.

Наверное, за сегодняшний день я уже свыклась с именем незнакомой женщины, из-за которой поимела столько неприятностей. Очевидно, мозги в данный момент все же дали сбой.

В следующий момент я хотела было исправить свою оплошность и назвать мое настоящее имя, но было уже поздно, слово-то не воробей, говорила бабушка. Мне не хотелось выглядеть в глазах Федора полной кретинкой.

Хотя, наверное, именно такой я ему и показалась – вывалилась из кромешной темноты прямо под колеса его машины, веду себя более чем странно…

– Варвара? – переспросил он, и вдруг его лицо резко переменилось, лоб пересекли морщины, а глаза потемнели. – Это не может быть простым совпадением…

Он молча разглядывал меня и наконец проговорил:

– Как я сразу не догадался… в такое позднее время, в этом глухом углу… Это ведь вы?

– Не догадались о чем? – переспросила я, безуспешно пытаясь угадать его мысли. Интересно, за кого он меня принимает? За «ночную бабочку»? Но я совсем не так выгляжу… чересчур скромно одета для представительницы древнейшей профессии…

– Ведь это вас, наверное, похитили по ошибке… я перед вами вдвойне виноват…

И тут до меня тоже стал доходить смысл происходящего. Просто даже удивительно, до чего я плохо соображаю в эту ночь! Хотя чего тут удивляться после всего, что выпало на мою долю…

Выходит, этот тип вовсе не случайно здесь проезжал? Значит, это ему звонил Могила, это с ним бандит договаривался о встрече в полночь возле склада, ему угрожал в случае чего порезать меня на мелкие кусочки…

Выходит, тупые бандиты перепутали меня с его женой!

И что это значит? В первую очередь это означает, что у Федора есть жена. Да какого черта, тут же рассвирепела я, он спас свою женушку за мой счет, раз похитили меня, стало быть, его супруга была в полной безопасности, и он нарочно морочил голову бандитам, чтобы вести собственную игру. Вот если бы похитили ее, а не меня, он бы не выглядел сейчас таким спокойным, он бы горы свернул, чтобы ее спасти, все бы отдал! Бандиты перед похищением небось точно знали, что он жену свою обожает! Везет же некоторым!

Собственно говоря, меня это совершенно не касалось, но почему-то я ужасно расстроилась. Вот так, одним все – любящий муж, дорогая машина, квартира небось большая, денег много, а другим – тесная конура у бандитов, спасение от ужасной смерти только за счет собственных усилий, подозрение в убийстве, а в перспективе – встреча со следователем Кудеяровой. Вспомнив про грядущую встречу, которая обязательно произойдет, если меня поймают менты, я испугалась. И подумала, что этому типу, назвавшемуся Федором, вовсе незачем знать о моих похождениях, и даже мое настоящее имя ему ни к чему, поэтому даже удачно, что я назвалась Варварой.

– О чем вы говорите? – спросила я настороженно. – Какое похищение? Какая ошибка? Я гостила у своей престарелой тетки, она живет здесь неподалеку, на Глухой Зелениной улице… слишком засиделась, спохватилась, когда уже закрыли метро, думала поймать такси – а вместо этого выбежала на дорогу перед вами…

Конечно, мои объяснения были шиты белыми нитками, но я решила стоять до конца и все отрицать, в самом крайнем случае – выскочу из машины.

– Да? – неуверенно пробормотал Федор. – Значит, вы не хотите ничего говорить? Что ж, это, конечно, ваше право… – Он еще какое-то время смотрел на меня недоверчиво, но потом опустил взгляд, помог сесть на пассажирское сиденье, сам сел за руль и повернулся ко мне, как заправский таксист:

– Куда едем?

Я машинально чуть было не назвала адрес своего дома, то есть того дома, где я жила с Бонни и Иваном, но вовремя вспомнила, что соваться туда мне сейчас никак нельзя, там меня караулит милиция, а кроме того – Бонни наверняка ждет в гараже у Василия Макаровича и ужасно волнуется. Поэтому я назвала адрес гаража – точнее, ближайшей к нему Тринадцатой линии, откуда я уж как-нибудь сама доберусь до места.

– Нет проблем, – сказал Федор, и машина рванула с места.

Всю дорогу он молчал, уставившись перед собой.

Разумеется, он понял, что я ему соврала, и решил, что у меня есть на то какие-то свои причины.

Я тоже молчала – в конце концов, я девушка приличная и не в моих правилах навязываться малознакомым мужчинам, приставать к ним с разговорами, если к тому же они женаты… И вообще, я же не расспрашиваю о его делах. Например, о том, чего от него хотели бандиты… Мне вообще-то и своих проблем хватает, чужие на себя вешать совершенно неохота…

Мы пересекли Неву по Тучкову мосту, выехали на Средний проспект. Здесь было гораздо меньше людей, чем в тот раз, когда меня везли бандиты, большая часть заведений уже закрылась.

Мне казалось, что с тех пор прошло невероятно много времени, а на самом-то деле миновало всего часа полтора!

Наконец машина свернула на Тринадцатую линию и затормозила возле первого проходного двора.

– Я провожу вас до дома! – твердо произнес Федор, помогая мне выйти из салона.

– Ни в коем случае! – испуганно воскликнула я.

Мне вовсе не хотелось, чтобы этот подозрительный, пускай даже и симпатичный мужчина увидел мое убежище, столкнулся нос к носу с Василием Макаровичем… за кого он меня тогда примет? И что скажет дядя Вася? Скажет, что я полная дура, раз привела за собой незнакомого мужика, будучи сама в розыске…

А еще, честно говоря, я опасалась, что Федор может не понравиться Бонни и это может стать большой проблемой. Не для Бонни, конечно.

– Нет, и не спорьте! – Федор повысил голос. – В такой поздний час разгуливать здесь одинокой женщине очень опасно. У вас и так был очень трудный день, и я не прощу себе, если с вами еще что-нибудь случится…

За разговором мы прошли первый двор, Федор все же увязался за мной. И тут из-под ближайшей арки вылетело что-то огромное и с радостным лаем понеслось на меня.

Федор, как подобает настоящему мужчине, попытался заслонить меня, встать на пути у лающего и рычащего чудовища, но оно, это чудовище, отшвырнуло Федора в сторону, как тропический ураган пушинку, и налетело на меня.

– Бонни! – вскрикнула я, пытаясь уклониться. – Бонни, ты меня опять свалишь с ног!

На этот раз он взял себя в руки – правильнее сказать, в лапы – и не положил на меня эти самые лапы, а только боднул в живот огромной круглой башкой, а потом облизал всю мокрым шершавым языком…

Бонни хотел тем самым показать мне, как он скучал и волновался.

– Я тоже по тебе скучала, – сказала я растроганно, – и я тоже очень тебя люблю!

– Я вижу, вы в надежных руках! – проговорил Федор, поднимаясь на ноги и отряхивая пиджак. – В такой компании вам, конечно, ничто не угрожает!

– Это точно! – согласилась я. – Познакомься, Бонни, – это Федор. И при следующей встрече постарайся не сбивать его с ног. Это совершенно лишнее.

Бонни взглянул на Федора крайне неодобрительно, но раз уж я прошу, в порядке исключения сменил гнев на милость и утробно проворчал что-то в знак примирения. И дал понять, что ради меня готов принять этого незнакомца в число своих друзей. Я обрадовалась, потому что плохого человека Бонни не стал бы привечать даже ради меня, уж я-то знаю свою собаку.

В это время из-под дворовой арки показался запыхавшийся Василий Макарович.

Увидев меня, он облегченно вздохнул:

– Слава богу, нашлась! Мы с Бонни весь Васильевский обошли, даже до Голодая добрались, вернулись к дому, и тут он с поводка сорвался и понесся вперед…

– Ну ладно, я, пожалуй, поеду! – Федор повернулся, чтобы идти к машине, но прежде сунул мне в руку визитку. – Вот мои координаты… если вы все-таки надумаете показаться врачу, я все оплачу, ведь это моя вина…

Он ушел, и вскоре послышался шум заводящегося мотора. А я сунула визитку в карман, даже не взглянув на нее – честно говоря, хотелось забыть все сегодняшние события как страшный сон.

Мы добрели до дяди-Васиного гаража. Мне было так худо, что не хотелось ни есть, ни мыться. Я пристроилась на кушетке и начала было рассказывать о своих приключениях, но язык заплетался, глаза слипались, и я не заметила, как провалилась в глубокий сон.

Говорят, во сне человек заново переживает свои дневные впечатления в новой, лишенной логики форме. Вот и мне снились какие-то бессвязные приключения – то за мной гнались странные бандиты, наряженные в шутовские костюмы, то я удирала от милиции, но милиция эта была не наша, отечественная, а почему-то африканская, и их задачей было не арестовать меня, а принести в жертву своему африканскому идолу…

Проснулась я от пения.

Пел мужской голос – хриплый и прокуренный. К тому же певец то и дело безбожно перевирал мелодию. Однако все искупалось душевным подъемом.

Броня крепка, и танки наши быстры,

И наши люди мужества полны…

Я открыла глаза и приподнялась на кушетке.

Рядом со мной сидел на хромоногой табуретке дядя Вася. В одной руке у него был маленький картонный танк, в другой – тюбик с клеем. На его носу криво сидели очки, посередине склеенные куском черной изоленты.

Стоят в строю советские танкисты,

Своей великой родины сыны! –

бодро пропел он и приклеил к башне танка какую-то круглую фитюльку.

– Проснулась? – Он посмотрел на меня поверх очков и гордо продемонстрировал свое изделие: – «Т-60», легкий танк. Разработан к лету сорок первого года, в сентябре поступил на вооружение армии, сразу же принял участие в боях, выпускался до сорок третьего года, когда был заменен более мощным танком «Т-70»…

– Вы что – модели в свободное время клеите?

– Ага. – Василий Макарович поставил танк на полку, к другим моделям. – Я уже почти все танки и самоходки времен войны изготовил. И наши, и немецкие.

Ну, ясно, дядя Вася, как большинство мужчин, в глубине души ребенок. Обычного мужчину хлебом не корми, только дай поиграть в какие-нибудь мужские игрушки. Кто собирает оловянных солдатиков, кто модели гоночных машин или самолетов. Более серьезные товарищи коллекционируют холодное оружие – всякие сабли, шашки, палаши и шпаги – или военную амуницию прежних лет.

Я опустила глаза и увидела, что Бонни лежит у его ног и с явным интересом разглядывает картонную модель.

Предатель! Интересно, чем его подкупил дядя Вася? Уж, наверное, не морепродуктами – вряд ли ему по карману такие деликатесы! Не думаю, что у Бонни неожиданно проснулся интерес к моделированию. Наверное, ему просто не хватает суровой мужской дружбы? Он все никак не может забыть своего прежнего хозяина?

Словно прочитав мои мысли, Бонни поднялся, потянулся и зевнул с жуткими утробными подвываниями. Наверное, именно такими звуками наводила ужас на окрестности собака Баскервилей! Затем он, громко цокая когтями, подошел к моей кушетке и положил свою огромную голову рядом с моей. Наверное, этим он хотел сказать, что наша любовь – навсегда.

– Правильно ты сказала, – проговорил дядя Вася, закрывая шкафчик. – Модели я клеил в свободное время. Потому как свободного времени у меня было больше чем достаточно. Но теперь мне будет уже не до моделей…

– А что такое?

– Теперь мы с тобой делом займемся. Разберемся, кто же тебя так подставил с убийством этой Ольги. Оклемалась ты маленько после вчерашнего?

– Ну не то чтобы… – протянула я, – мне бы ванну принять… чашечку кофе…

– Не дури! – строго сказал дядя Вася. – Про то, что вчера с тобой было, забудь! Бывает, жизнь случайно подлянку подбросит, замешает тебя в чужие разборки. В таких случаях первое дело – молчать. Не помню, мол, ничего и не знаю! Спаслась – и ладно, а в себя быстро придешь, у молодых силы легко восстанавливаются, надо только кушать хорошо! Яичницу будешь?

– Что? – переспросила я, не успев отреагировать на неожиданное изменение темы. – А, яичницу? С удовольствием!

Только теперь я почувствовала, до чего проголодалась: ведь у меня не было во рту ни крошки с того момента, как мы вчера с Василием Макаровичем отправились за моими вещами.

Бандиты, разумеется, и не подумали меня покормить, они вообще не собирались оставлять меня в живых, а когда я вечером сюда вернулась, то была настолько измотана, что заснула в ту же секунду, как опустилась на кушетку.

Яичницу дядя Вася жарил на старой электрической плитке. Были у него в гараже и тарелки с отбитыми краями, с полустершейся надписью «Общепит», и алюминиевые погнутые вилки, вместо салфетки он постелил на стол газету.

Яичница была с докторской колбасой.

Яичница была потрясающе вкусная.

Дядя Вася сочувственно посмотрел на меня и положил еще одну порцию. Я справилась с ней в два счета, а он придвинул ко мне большую кружку с крепким чаем и протянул огромный бутерброд с копченым сыром.

На кружке был изображен мультяшный бурундучок – то ли Чип, то ли Дейл.

– Вкусно! – проурчала я с набитым ртом.

– И первым делом нам нужно внимательно осмотреть место преступления! – проговорил дядя Вася, заметив, что мой взгляд стал более осмысленным.

– Что?! – Я едва не поперхнулась бутербродом. – Это что – ехать в мой… в наш загородный дом?

– А ты предпочитаешь до самой пенсии бегать от Кудеяровой? Впрочем, Лизавета женщина настырная, она и на пенсии не оставит тебя в покое…

– Мне до пенсии еще далеко, – обиделась я, – вы лучше о своей беспокойтесь…

И тут же пожалела о своих словах. Человек, можно сказать, ко мне со всей душой, а я ему хамлю. А он, между прочим, меня от милиции защитил. Бонни не бросил, а ведь мог его и на улицу вчера выгнать. И неважно, что я после вчерашнего чувствую себя отвратительно и морально, и физически! Хамству не может быть никакого оправдания, говорила, помнится, бабушка, и была права.

– Извините, дядя Вася, – пробормотала я, – это от усталости. Столько всего навалилось…

– Ничего, тезка! – Василий Макарович засуетился. – Это все пройдет! Вот я тебе купил…

И он, смущаясь, протянул мне комплект белья – мужские трусы и майку. Как видно, покупать женское белье никак не мог себя заставить, хорошо хоть размер взял маленький, не на слона!

Я умилилась – надо же, какой дядя Вася внимательный! Бандиты вчера выбросили мешок с моими вещами, хорошо хоть обыскивать не стали, все документы были у меня в кармане. Так что положение мое сейчас в смысле одежды можно охарактеризовать бабушкиной присказкой «гол как сокол». Я вспомнила, сколько вещей осталось в доме бывшего мужа, то есть внаполовину моем доме, и повеселела. Если зря проездим, хоть одежонкой разживусь к зимним холодам!

Василий Макарович не обманул: его старенький «жигуленок» не подвел, не сломался, не заглох на полпути, и мы домчали до места в рекордное время.

До моего загородного дома… Я никак не могла привыкнуть к тому, что этот дом уже не мой. Я столько сил и времени вложила в него, а особенно в сад, что продолжала считать его своим.

Впрочем, мы еще посмотрим, чей он на самом деле.

Я вовсе не собиралась складывать руки и без боя отдавать его бывшему мужу…

«Жигуль» остановился перед воротами.

Я выбралась из машины, подошла к калитке.

Справа от нее лежал в траве большой серый камень, покрытый мхом. Под этим камнем я прежде прятала запасной ключ от калитки – чтобы не таскать его в сумочке, ключ был очень большой и занимал много места.

Я засунула руку под камень – и оттуда выскочила возмущенная жаба. Она уставилась на меня, недовольно выпучив глаза, и только что не повертела пальцем у виска.

– Извини… – сказала я смущенно, – я не хотела нарушать твой покой…

К жабам я отношусь хорошо – они поедают садовых вредителей да и внешне кажутся мне очень симпатичными. В детстве я читала книжку про жабу по имени Серая Звездочка, и с тех пор у меня с ними хорошие отношения.

Жаба отползла в сторону и настороженно следила за мной.

Я снова сунула руку под камень и нащупала там свой ключ.

В средневековых легендах драконы охраняли клады, а мой тайник оберегала жаба…

– Все, – сказала я виновато, – можешь возвращаться, больше я тебя не побеспокою…

Жаба сделала вид, что не слышит, но как только я отвернулась, тут же сунулась под камень.

Я отперла калитку, вошла в сад и изнутри открыла ворота.

Конечно, можно было оставить машину снаружи, но тогда она может привлечь внимание соседей…

Василий Макарович заехал на участок, заглушил мотор, вылез из машины и подошел к крыльцу.

– А вот как попасть в дом – не знаю, – призналась я. – Муж не разрешал мне прятать ключи под камушком, говорил, что туда первым делом лезет каждый грабитель.

– Ничего страшного, – пробормотал дядя Вася, склонившись над замком. – Ты забыла – я ведь раньше в милиции работал, а там чему только не научишься… тем более замок у вас самый примитивный, открыть его – раз плюнуть…

Он достал из кармана маленький флакончик и брызнул из него в замочную скважину. Затем сунул туда две проволочки, немножко поковырял ими – и замок благополучно открылся.

– Ничего себе! – удивилась я. – Это что – кто угодно может открыть любую дверь?

– Ну, не кто угодно, – скромно проговорил Василий Макарович, переступая порог. – Кое-какие навыки все же нужно иметь… и руки должны расти откуда надо…

– А что за жидкость вы брызнули в замок? Волшебный настой на цветах папоротника, который открывает все замки?

– Это специальный состав, вроде смазки, так и называется – «жидкий ключ». С такой смазкой открыть любой замок гораздо легче. А у вас сигнализации что – нет?

– Ой, есть, конечно! – спохватилась я. – Я и раньше иногда забывала ее отключать, к нам два раза милиция приезжала…

– Сейчас нам это совершенно ни к чему!

Я кинулась к щитку охранной сигнализации и поспешно набрала секретный код.

К счастью, Володька не удосужился его сменить – на пульте загорелась зеленая лампочка.

– Ну, и где же произошло убийство? – задумчиво произнес Василий Макарович, оглядываясь по сторонам.

– На втором этаже, в спальне… – ответила я и вдруг почувствовала, как у меня дрожат колени.

Я не могла идти туда, где убили Ольгу.

Просто не могла заставить себя подняться по лестнице, войти в спальню, где провела столько ночей! В спальню, где совсем недавно лежал обезображенный труп!..

И Василий Макарович, кажется, почувствовал мое состояние.

– Я пойду осмотрю место преступления, – сказал он. – Может, замечу что-нибудь важное. А ты сходи в сад, там оглядись. Вдруг тоже что-то найдешь…

Я понимала, что он меня просто жалеет, но охотно приняла его предложение: так давно я не видела любимый сад, так по нему скучала!

Не сомневаюсь, что там мне сразу станет легче!

Я открыла дверь, спустилась с крыльца и зашагала по дорожке, мощенной плитами неправильной формы.

Помню, как я спорила с мужем о том, какой материал выбрать для мощения дорожек. Он настаивал на фигурной плитке, которую видел в саду у знакомого бизнесмена, а я ему говорила, что натуральный камень гораздо лучше подходит к нашему участку, гораздо естественнее смотрится в ландшафте.

Тогда я еще могла в чем-то его убедить. Впрочем, в том, что касалось сада, он мне обычно уступал.

Я огляделась по сторонам – и чуть не расплакалась. А я-то надеялась, что в этом месте мне станет легче! Да тут инфаркт заработать можно от расстройства!

Во что превратился без меня мой чудный сад!

Газон, который я аккуратно подстригала каждые две недели, зарос густой травой и выглядел теперь, как нестриженый и нечесаный подросток, только что попавший под дождь и потом расчесавший мокрые волосы грязной пятерней. К тому же в посаженной мной канадской траве пробились нахальные местные сорняки – кашка, ромашка, какие-то мелкие сиреневые цветочки и даже – боже мой, только не это! – бич всех садоводов одуванчики! Да от них же теперь никогда не избавиться!

Чтобы немедленно не броситься коршуном на сорняки, пришлось напомнить себе, что я, к сожалению, теперь не у себя дома и в данный момент меня должны волновать более важные вещи, чем прополка газона.

Я тяжко вздохнула и пошла дальше.

Клумба с ранними весенними луковичными выглядела ужасающе. Тюльпаны выкопать в июле никто, конечно, не удосужился, и теперь среди жухлых стеблей нельзя было определить, где какой сорт. Если они не сгнили и проклюнутся весной, то все равно успели переопылиться и вместо сортовых бутонов получится безобразие.

На большой цветник лучше было не смотреть, чтобы не расстраиваться. Шпорник торчал вверх унылыми голыми палками, синие цветки давно облетели. Золотые шары никто и не подумал подвязать, они повалились на землю. Колокольчики съели улитки, над астрами вились тучи мошек. Одни георгины пыжились, пытаясь доказать всем поблекшим цветам, что они здесь главные, но я-то знала, что гонор их до первых заморозков, которые не за горами.

Герань в вазонах на террасе засохла без полива.

Накаляясь постепенно, как электрическая плита, я шла к розам. Кем же надо быть, чтобы, проживая пять месяцев в загородном доме, даже не полить цветы? Нарочно они решили погубить сад, назло мне? Ну, положим, Володьке и раньше было на все наплевать – лишь бы в доме было комфортно и кормили его вкусно! Но Ольга, судя по всему, собиралась строить свою жизнь с моим муженьком если не навсегда, то надолго, отчего такая ненависть к бессловесным созданиям? Если и розы погибли, я убью эту стерву!

Тут я вспомнила, что Ольгу уже кто-то убил, и – да простит меня Господь! – почувствовала некоторое удовлетворение.

Розы не погибли, но ничем и не порадовали. Листья их поникли, завядшие цветки никто не срезал, и теперь они придавали моим несчастным питомицам очень неприглядный вид. Земля под розами поросла сорняками – крапивой и лебедой, уж эти-то злодейки любят только хорошую землю, абы где расти не станут!

Мне захотелось зареветь – от души, в голос, с причитаниями типа «на кого же вы меня оставили» и «как же я теперь буду без вас».

Нет сомнения, что розы погибнут. Никто не станет засыпать их на зиму сухим торфом и укутывать мешковиной, и они пропадут в первый же мороз. А я без них, конечно, проживу, но все же сейчас мне очень горько, как будто оторвали часть души.

Я обошла их всех: розовую, дивно пахнущую по вечерам, белую с огромными, величиной с блюдце цветами, чайную, темно-красную, плетистую и наконец мою любимую, цветы которой были сиреневыми с голубым отливом, сорт так и назывался – «Голубая луна».

Всюду увядание и запустение, розы тянули ко мне сквозь сорняки искривленные больные ветки, и «Голубая луна» выглядела не лучше, хотя как раз возле нее сорняки отсутствовали. В чем же дело? Я присела и увидела, что земля вокруг куста густо засыпана сухими сосновыми иголками. У меня в сарайчике стоял их целый мешок, для рододендронов, два куста которых росли по ту сторону лужайки, не пойду смотреть на них, чтобы не расстраиваться.

Но какой дурак решил, что розам это полезно? От иголок розе еще хуже станет.

Я покачала головой и вдруг услышала из-за забора негромкий голос:

– Вася! Василиса!

Я обернулась и увидела над забором аккуратные седые кудряшки, а под ними – сморщенную любопытную мордочку Антонины Кузьминичны.

Антонина Кузьминична – мать нашего соседа Анатолия.

Она была простой деревенской женщиной, поэтому не пользовалась никаким авторитетом у домашних. Невестка, стильная современная дама, постоянная посетительница светских тусовок, регулярно давала Анатолию понять, что с трудом терпит его деревенскую мать, которая компрометирует их своим простонародным обликом.

Действительно, Антонина Кузьминична не отличала Гуччи от Армани и Диора от Кардена, не знала, что такое бальзам-кондиционер для волос, и никогда не пользовалась питательными масками для лица.

Она прожила в деревне долгую и трудную жизнь, всегда работала на земле, держала огород и большой сад. В загородном доме у сына невестке Антонины Кузьминичны при слове «огород» едва не стало худо, яблони и груши сажать тоже настрого запретили, и соседка перестроилась на цветы.

То, чего я достигла упорным учением, штудированием книг по садоводству и журналов по ландшафтному дизайну, Антонина Кузьминична знала и умела на подсознательном уровне. Очевидно, много поколений людей, живущих на земле, сделали свое дело.

Она прекрасно разбиралась в садовых растениях, знала, когда и чем нужно подкармливать розы, как укрывать их на зиму, какое удобрение предпочитают клематисы и как приманить на цветы пчел, чтобы они вовремя их опылили.

На этой почве мы с ней и сблизились.

Мы обменивались семенами однолетников и луковицами тюльпанов, осенью старушка давала команду укрывать зимующие цветы – ее ревматизм всегда заранее предупреждал о наступлении холодов. В ответ на это я сообщала ей о растениях все полезное, что вычитывала в Интернете. Общались мы с ней в основном через забор, поскольку Антонине Кузьминичне не позволяли посещать соседей (невестка убедила Анатолия, что деревенская мать его скомпрометирует). Для общения такого рода у нас существовала небольшая щелка в заборе, укрытая кустами, про которую не знал никто, кроме нас с ней. А еще, когда соседка хотела привлечь мое внимание, она взбиралась на прислоненную к забору стремянку – вот как сейчас.

Правда, Антонина Кузьминична очень любила поговорить, и иногда мне приходилось волевым решением прекращать наши разговоры, чтобы приступить к неотложным работам по саду.

Конечно, соседку можно понять – в своем доме ей не с кем было словом перемолвиться, и я была, по сути дела, ее единственным собеседником.

Что удивительно – она никогда не жаловалась на свою невестку. И никогда о ней не сплетничала. Единственное, за что Антонина Кузьминична невестку все же иногда осуждала, – это за ее равнодушное отношение к собственному саду, за отсутствие интереса к цветам и кустарникам.

– Василиса! – повторила Антонина Кузьминична и еще выше поднялась над забором. – Как хорошо, что ты вернулась! А то я так переживала за твои цветы!..

Мне совсем не хотелось, чтобы кто-то узнал о моем сегодняшнем визите, поэтому я сделала соседке знак подойти к нашему обычному месту. Там нас, по крайней мере, никто не заметит. Она радостно закивала и тут же исчезла за забором.

Я нырнула в кусты жимолости и нашла знакомую щель в заборе.

Соседка уже заглядывала в нее со своей стороны.

– Без тебя никто не ухаживал за садом! – поспешила сообщить мне Антонина Кузьминична. – Эта Ольга… можешь себе представить, она вообще ни разу не подошла к цветам!..

– Да уж знаю… – пробормотала я неприязненно. – По виду цветов я сразу это поняла!

– Ну, еще не все потеряно! – Соседка заметила мой подавленный вид и решила меня немного поддержать. – Если ты возьмешься за дело, многие растения можно спасти…

– Об этом пока рано говорить! – отмахнулась я. – Прежде мне нужно разобраться с мужем…

– Да, да… – закивала Антонина Кузьминична, – но может быть, теперь, после того как этой Ольги… не стало… вы с ним помиритесь?

– Вряд ли… – Я понурилась. – Очень уж по-свински он со мной обошелся… Антонина Кузьминична, а в тот день, когда… как вы выразились… этой женщины не стало… вы ничего особенного не видели?

Я сама не знала, на что рассчитывала, и задала соседке этот вопрос скорее для того, чтобы перевести разговор с неприятной темы – мне совершенно не хотелось обсуждать с ней свои запутанные отношения с мужем.

– Нет, Васенька… – ответила она виновато, – ничего такого я не видела… меня уже и милиция спрашивала, и я так им и сказала – ничего, мол, не видела, ничего не знаю. Толенька-то мой, он вообще ни с кем не велел мне разговаривать, ты ведь его знаешь…

– Жаль… – я вздохнула, – и эту женщину… Ольгу… вы в тот день не встречали?

– Ты же знаешь, я со своего участка не выхожу… правда, я ее слыхала – когда Пал Палыч приезжал, она калитку открыла и сказала ему – мол, не нужно ничего… так я ее только мельком видела, издали… а больше – нет…

Пал Палыч – это местный фермер, который три раза в неделю в одно и то же время привозил в наш поселок молоко, творог и сметану из своего хозяйства. Это был сутулый длиннорукий мужчина с грустными глазами когда-то крепко пившего, но завязавшего человека. Молочные продукты у него были очень вкусные, и я их часто покупала, пока здесь жила.

У меня внезапно мелькнула мысль… какая-то очень важная мысль…

– …а потом уж Володя вернулся, – продолжала Антонина Кузьминична, – и тут такой шум поднялся… милиция приехала, ходили по домам, всех расспрашивали… а мне Толенька сказал, чтобы я лишнего не болтала, а я никогда и не болтаю, ты же знаешь…

– Знаю… – машинально подтвердила я.

Та важная мысль, которая у меня только что появилась, бесследно исчезла в глубине сознания.

– Спасибо, Антонина Кузьминична, – я прервала ее монолог, – мне нужно идти. Только очень вас прошу – никому не говорите, что видели меня сегодня.

– Никому не скажу, – закивала соседка, – а кому мне и говорить-то? Ты же знаешь, Васенька, со мной никто, кроме тебя, не разговаривает. Толенька мой всегда на работе, а Инна Алексеевна со мной и словом не обмолвится…

Инной Алексеевной она называет свою невестку. Это же надо! Кажется, это единственный случай в истории…

Василий Макарович поднялся на второй этаж, открыл левую дверь и оказался в спальне. В той самой спальне, где несколько дней назад произошло кровавое убийство.

Здесь еще чувствовался сладковатый, омерзительный запах – запах крови, смерти, страха.

Бывший милиционер тяжело вздохнул.

В глубине души он скучал по своей работе – по чувству собственной значимости, по увлекательным разговорам с коллегами, по бессонным ночам, которые он проводил в многочасовой засаде или в погоне за матерыми преступниками.

Но с другой стороны, работа постоянно заставляла его сталкиваться со всем худшим, что есть в человеке, и невольно в душе возникала уверенность, что каждый способен на преступление и люди гораздо хуже, чем кажутся. Жить с такой уверенностью в душе тяжело, и он радовался, что постепенно выздоравливает, учится радоваться простым вещам, привыкает видеть людей в лучшем свете.

Ему часто приходилось осматривать место преступления, и опытным глазом он сразу заметил, что после милиции в эту спальню никто не входил. Должно быть, хозяин дома не мог заставить себя переступить порог, увидеть комнату, в которой недавно произошло ужасное кровопролитие. Тем более что дом был достаточно просторный и места в нем вполне хватало.

Кровать, на которой нашли убитую, была немного отодвинута от стены – похоже, ее сдвинул с места убийца во время борьбы со своей жертвой. Хотя, как сказал капитан Бахчинян, никакой борьбы, собственно, и не было, Ольгу Кочетову застали врасплох, и она практически не сопротивлялась.

С Ашотом Бахчиняном Василий Макарович успел поговорить утром, пока Василиса спала.

Он встретил бывшего коллегу возле отделения милиции, когда тот, злой и невыспавшийся, брел на работу.

– Здоров, Тиграныч! – окликнул его Василий Макарович. – Что такой унылый?

– А чего радоваться? – вздохнул тот, степенно поздоровавшись за руку. – Девчонку упустили, машину помяли… ты, между прочим, помял! Мы начальству не сказали…

– Да вот я и хотел извиниться… – потупился бывший мент, – хочешь, пивом тебя угощу?

– Да ты что! – Бахчинян замахал руками. – Пиво? С утра? Да если начальство унюхает, мне голову оторвут, другой стороной приставят и скажут, что так и было!

– А может, тогда кофейку? – Василий Макарович изображал опытного змея-искусителя. Он знал, что Ашот Бахчинян не может жить без хорошего кофе.

– Кофейку? – Ашот заколебался. – Да я и так уже опаздываю… начальство взгреет…

– Тут на углу Среднего подвальчик есть, там женщина кофе варит по-турецки – просто класс!..

– По-турецки? Так это ты про Милу говоришь! Что я, Милу не знаю? – Ашот маслено заулыбался. – Ну ладно, уговорил… начальству скажу, что к судмедэкспертам ездил…

Они спустились в полутемный подвальчик, где за стойкой властвовала полная блондинка бальзаковского возраста с ямочками на щеках. Увидев Бахчиняна, она оживилась и потянулась за медной туркой:

– Ашотик, тебе как обычно?

– Да, Мила-джан, свари нам с другом настоящий кофе – горячий, крепкий и сладкий, как твой поцелуй!

– Ох, Ашотик, когда ты угомонишься!

Мила занялась приготовлением кофе, а Бахчинян следил за ней выпуклыми темными глазами и повторял:

– Какая женщина! Нет, Макарыч, ты только посмотри, какая потрясающая женщина! Красавица, умница, а кофе варит!.. Вах! Лучше только моя бабушка Каринэ варила! Мила-джан, у тебя точно в роду не было армян?

– Не было, Ашотик, не было! – посмеивалась Мила, ловко двигая турку в горячем песке.

– Честное слово, я на ней женюсь! – вздыхал Бахчинян.

– У тебя же есть жена! – усмехнулся Василий Макарович. – Жена и трое детей!

– Даже помечтать не даешь!

– Ты, мечтатель, лучше мне скажи – это ведь вы с Твороговым выезжали в загородный дом на убийство?

– А что? – насторожился капитан. – Ты-то, Макарыч, какое отношение к этому делу имеешь?

– Да никакого отношения! – смутился дядя Вася. – Просто любопытно. Дело громкое, а я, понимаешь, по работе соскучился… интересно, чем люди занимаются…

– Век бы ее не видать, эту работу! – вздохнул Бахчинян. – Как вспомню ту комнату – мурашки по коже! Ты меня знаешь, Макарыч, я не первый год в милиции, всякого повидал, но там… все в крови, а труп… лица просто нет, сплошная рана! Все-таки, Макарыч, я тебе скажу: женщины – они очень жестокие! Вот как девчонка, которую мы вчера упустили, могла так человека изуродовать?..

– Запросто, Ашотик! – подала голос Мила. – Ежели сопернице – так и я могу всю физиономию расцарапать! Мама родная не узнает! Так что смотри у меня! Мне тут докладывали, что ты к Таньке ходишь на Седьмую линию…

– Вах! И ты поверила? – Ашот честно выпучил глаза. – Какая Танька? Не знаю никакой Таньки! Да она кофе варить вообще не умеет!

– А ты уверен, – спросил дядя Вася, – уверен, что это она убила, та девчонка?

– А кто же еще? Мотив у нее был? Был! Возможность была? Была! И отпечатки ее… – Он подозрительно уставился на Василия Макаровича: – Нет, Макарыч, все-таки у тебя в этом деле какой-то интерес есть!

– Да какой там интерес… – снова отмахнулся дядя Вася, – не интерес, а так, любопытство…

И вот теперь он своими глазами увидел место преступления.

Шторы в комнате были задернуты, и Василий Макарович включил верхний свет. При этом его взгляд задержался на выключателе.

Выключатель был смонтирован в одном блоке с электрической розеткой, и вот на этой-то розетке дядя Вася заметил характерное темно-бурое пятно. Он поцарапал пятно ногтем, и последние сомнения отпали: это было не что иное, как засохшая кровь.

Откуда кровь могла взяться на розетке?

К тому времени, как сюда приехала милиция, кровь на трупе наверняка засохла. Да к тому же Бахчинян с Твороговым люди опытные, работают аккуратно, они не станут хвататься за окружающие предметы окровавленными руками, не станут искажать картину преступления.

Может быть, капли крови долетели до розетки в момент убийства?

Нет, розетка слишком далеко от кровати, а главное – их разделяет декоративная ширма, на которой нет крови.

Значит, объяснение может быть только одно – кровавый след оставил на розетке убийца. Причем уже после того, как расправился с Ольгой Кочетовой.

Он что-то включал в эту розетку…

Но что? И самое главное – зачем?

Если убийство совершила Василиса, как утверждает Кудеярова, то она совершила его в состоянии аффекта и тут же покинула загородный дом. Ей бы и в голову не пришло задерживаться в комнате…

Что же убийца включал в розетку?

Может быть, это и несущественная деталь, но Василий Макарович не мог успокоиться, пока в картине преступления хоть какая-то деталь не вставала на свое место.

Как при складывании пазла, если один, самый маленький фрагмент не встает на свое место, значит, вся картина сложена неправильно.

Какие в доме существуют электроприборы?

Пылесос?

Но когда прибыла милиция, в спальне царил полный разгром, значит, никаких попыток навести порядок убийца не делал.

Лампа?

Но зачем, когда в комнате есть достаточно яркий верхний свет, вон люстра какая, аж на шесть рожков!

На месте преступления не было никаких электрических приборов, и Василий Макарович вышел из спальни, чтобы внимательно осмотреть весь дом.

Он заглянул в соседнюю комнату. Там была гостевая спальня. Кровать аккуратно застелена шелковым покрывалом, все вещи стоят на своих местах – в общем, царит такой порядок, какой бывает, только когда комнатой вообще не пользуются. А вот интересно, где муж сейчас-то спит? На этой кровати – благодарю покорно, эту спальню не трогали, внизу, что ли, в гостиной? А может, он вообще из дома на время съехал? Василий Макарович на его месте так бы и сделал. То есть – тьфу-тьфу, не дай бог оказаться на его месте!

Дядя Вася тут же подумал, что ему это уже не грозит – жена умерла своей смертью. Привычно кольнуло сердце, и он рассердился на себя – нашел время! И сосредоточился на осмотре.

Нигде не было никаких подозрительных электроприборов.

Бра на стене – но оно закреплено стационарно, перенести в другую комнату его нельзя…

Василий Макарович закрыл гостевую и толкнул соседнюю дверь.

Здесь была ванная – просторное помещение, отделанное розовым кафелем, дорогая душевая кабинка с массажным душем, угловая ванна из розового акрила, унитаз, раковина…

Ванной наверняка пользовались – флакон с шампунем открыт, на краю раковины стоят бутылки и баночки, назначения которых Василий Макарович не знал, на хромированном змеевике висит махровое полотенце.

Еще одно такое же полотенце лежало в пластиковой корзине для белья – скомканное, оно было небрежно брошено поверх всего остального. Как будто его специально положили сверху, чтобы закрыть от посторонних глаз содержимое корзины.

Рыться в грязном белье – удовольствие ниже среднего, но иногда это бывает необходимо.

Василий Макарович двумя пальцами поднял смятое полотенце, бросил его на пол. Под ним лежала большая электрическая грелка, точнее – электроплед…

Таким пледом пользовалась покойная тетка Василия, когда ее мучил артрит. Или когда в квартире было холодно, а батареи включать не торопились.

Электрический плед…

Дядя Вася почувствовал охотничий азарт, то особенное чувство, которое появляется у ищейки, наткнувшейся на свежий след.

Ведь он искал какой-нибудь электроприбор!

И кому пришло в голову класть электроплед в корзину с грязным бельем?

Он осторожно вытащил грелку из корзины, разложил ее на кафельном полу, наклонился над ней, внимательно разглядывая.

Сама шерстяная поверхность пледа была чистой. Пожалуй, даже подозрительно чистой. Выправив из-под клетчатой ткани провод, Василий Макарович внимательно осмотрел вилку…

И понял, что нашел тот самый электроприбор.

На пластиковом краю вилки было бурое пятнышко.

Совсем маленькое, но он ничуть не сомневался, что это – кровь, причем та же самая кровь, которая осталась на розетке в спальне, на месте преступления.

Значит, убийца, кто бы он ни был, расправившись со своей жертвой, и включил эту грелку…

Но зачем?

Он неожиданно замерз и решил погреться, прежде чем убраться восвояси?

Полный бред.

Но тогда… тогда что или кого он мог согреть этим злополучным пледом?

Напрашивается один-единственный ответ, хотя он на первый взгляд кажется совершенно диким.

Преступник (или преступница) согревал этой грелкой жертву, Ольгу Кочетову.

И тут Василий Макарович понял, что вытащил козырного туза.

Судмедэксперт, который осматривал тело убитой, установил время смерти, исходя из состояния тела, то есть из его температуры и степени трупного окоченения. Проще говоря – труп остывает каждый час на несколько градусов, в зависимости от температуры в комнате и других факторов. По степени этого процесса эксперт и определяет, сколько времени прошло с момента убийства. В случае Кочетовой эксперт определил, что смерть наступила между пятнадцатью и восемнадцатью часами.

Но если убийца накрыл труп электрическим пледом, то тело остывало гораздо медленнее. Значит, с момента убийства могло пройти гораздо больше времени, чем считал эксперт. Следовательно, время убийства определено неправильно, оно произошло значительно раньше…

Какой во всем этом смысл? Для чего убийце понадобилось сдвигать время смерти?

Очевидно, с пятнадцати до восемнадцати часов пятого октября у него (или у нее) было алиби. А вот у Василисы, которую следователь Кудеярова выбрала на роль главной подозреваемой, как раз на это время алиби не было.

Василий Макарович положил плед на прежнее место, бросил сверху мятое махровое полотенце, чтобы все приобрело тот же вид, как до его прихода. Ведь он больше не работает в милиции, значит, не имеет права на следственные действия. Не говоря уже о том, что у него нет ордера на обыск и он находится здесь незаконно.

Правда, он пришел сюда вместе с Василисой, которая с точки зрения закона является одним из владельцев дома и имеет полное право тут находиться…

Он спустился на первый этаж, вышел на крыльцо и окликнул Василису.

Я стояла на коленях возле цветника и вполголоса с ним беседовала.

– Тезка, ты чего?! – удивленно воскликнул дядя Вася. – Ты с кем разговариваешь?

– С цветами! – отозвалась я, поднимаясь с коленей и отряхивая джинсы. – Не бойтесь, я не свихнулась! Я с ними всегда разговариваю, они от этого гораздо лучше растут. Это знают все опытные садоводы… Растения чувствуют твое отношение и на заботу отвечают благодарностью. В отличие от многих людей… А сейчас, когда у них трудное время, я должна их морально поддержать…

– Ладно, садовод, тебе не о цветах думать надо, а о собственной судьбе. Лучше скажи – в тот день, когда убили Ольгу, ты где была?

– Да меня Кудеярова уже расспрашивала, – вздохнула я. – На время убийства у меня нет алиби. С трех до шести мы с Бонни были дома, но его показания она не признает… хотя, на мой взгляд, он гораздо правдивее любого человека…

– Ты подожди, – прервал меня дядя Вася. – Я тебя не про время убийства спрашиваю, точнее, не про время с трех до шести. Где ты была весь тот день? В частности с утра?

– С утра мы с Бонни были у ветеринара… Бонни себя неважно чувствовал, но ветеринар сказал…

– Подожди! Меня не интересует, что сказал ветеринар. Ответь, сможет ли он подтвердить, что ты у него была?

– Конечно, сможет! Он принимает по предварительной записи, и девушка на входе отметила нас в своем компьютере… А в чем дело? Я Кудеяровой про это говорила, но она сказала, что убийство произошло в другое время…

– Мало ли что она сказала! – И дядя Вася рассказал мне про свою находку, объяснив, как электрический плед мог изменить предполагаемое время смерти.

– И если удастся убедить в этом Кудеярову, у тебя появится алиби!.. – Произнеся эту оптимистичную фразу, Василий Макарович заметно погрустнел: – Правда, убедить ее будет непросто… меня она на дух не переносит, и если информация будет исходить от меня, она ее не воспримет… – Он огляделся и добавил: – Ну что, я осмотр места преступления закончил, нужно отсюда уезжать, пока нас не застукали.

– Как жалко покидать сад! – вздохнула я. – Если тут как следует потрудиться, то кое-что еще можно спасти… Хоть клубни георгинов выкопать…

– Отставить сад! – Дядя Вася был строг. – Нам не до георгинов! У нас милиция на хвосте!

Мне пришлось признать его правоту.

Свою одежду я нашла на чердаке, брошенную прямо на пол, даже норковый полушубок. Однако за пять месяцев ничего особенного с вещами не случилось – ну постираю, в чистку отдам. Я приободрилась и набила барахлом два пластиковых мешка, а шубу положила просто так на заднее сиденье.

Василий Макарович сел за руль «жигуля», я открыла ворота, и мы отправились в обратный путь.

– Вот скажи, тезка, – заговорил дядя Вася, когда машина выехала на шоссе, – что ты знаешь про эту самую Ольгу, потерпевшую Кочетову, как выражается Лизавета Кудеярова?

– Знаю, что она – стерва, зараза и хищница!.. – выпалила я и тут же поправилась: – То есть была стервой и хищницей, охотницей за чужими мужьями, а главное – за деньгами…

– Живо выражаешься! – одобрил Василий Макарович. – Темпераментно. Только информации мало, одни чувства, по-научному выражаясь – эмоции. А нам с тобой, тезка, не эмоции нужны, а голые факты. Ты мне лучше скажи, откуда она взялась, из какой семьи, где раньше работала, где училась, были ли у нее знакомые… ну, вообще все, что ты про нее знаешь!..

И тут я смущенно замолчала.

Я сообразила, что, кроме собственных эмоций, мне ровным счетом нечего сказать про убитую соперницу.

– Вообще-то я про нее почти ничего не знаю… – призналась я после долгого раздумья. – Разве только, что она приехала из другого города, устроилась в Володькину фирму и очень быстро сделала карьеру. Ну, понятно, каким способом…

– Плохо, – сказал дядя Вася, обгоняя неторопливо плетущийся грузовичок. – Чтобы распутать это убийство, нам нужно про нее узнать как можно больше. Только тогда мы поймем, кому ее убийство было выгодно. Кроме тебя…

– И вы туда же! – вскинулась я. – Говорю же вам – я ее не убивала! Если даже вы мне не верите…

– Если бы я тебе не верил, я бы с тобой не возился! – насупившись, ответил дядя Вася. – Я тебе как раз верю и пытаюсь помочь. Но факты таковы, что только у тебя есть мотив. Значит, чтобы найти настоящего убийцу, мы должны выяснить, кому еще могла быть выгодна ее смерть. То есть покопаться в Ольгиной жизни…

– И как вы это себе представляете? – Я тяжело вздохнула. – Володьку расспросить? Я его видеть не могу, да и потом, он меня сразу сдаст Кудеяровой…

– Ни в коем случае! – прервал меня Василий Макарович. – Запомни, тезка: муж про жену в большинстве случаев очень мало знает. Меньше подруг, а зачастую даже меньше случайных знакомых…

– Он ей не муж! – выпалила я.

– Тем более! Если хочешь что-то узнать про женщину – бесполезно расспрашивать мужа или любовника. Мужики вообще расспрашивать женщин о близких не любят – ни к чему им знать, как звали мальчика, в которого она была влюблена в седьмом классе или когда она впервые утащила у мамы губную помаду. А которая сама все рассказывает, ту они не слушают. Отключаются. Мужики не любят, когда баба в постели бухтит, уж извини, что так прямо выражаюсь. Думаю, твой муженек бывший ничего про эту Ольгу не знает. Нужно поговорить с ее подругами, с парикмахером, у которого она стриглась, с косметологом… с соседками, на худой конец. Соседки обычно очень много знают! Ты поверь мне – я пока в милиции служил, опыта поднабрался. Работа в милиции – она, знаешь, психологическая…

– Какие у нее соседки! А парикмахер… Откуда я знаю, у кого она стриглась?

– Ну, если нет парикмахера – на худой конец сойдут коллеги, сослуживцы женского пола. Причем желательно найти кого-то, кто на нее обиду затаил. Тогда тебе охотно про нее всю подноготную выложат! Даже наводящие вопросы задавать не придется!

– Сослуживцы? – Я задумалась.

Ну, с этим немножко легче.

Ольгины сослуживцы – это Володькины сотрудники, а кое-кого из них я знаю.

В памяти у меня всплыла одна зачуханная особа, с которой я пару раз разговаривала на корпоративных вечеринках. Звали ее, если не ошибаюсь, Лена Левочкина. Только ее, кажется, уволили незадолго до нашего с Володькой разрыва.

Но если верить Василию Макаровичу, уволенная сотрудница – это даже лучше, она наверняка затаила на Ольгу обиду и выложит мне все, что ей известно!

Я сказала о ней дяде Васе, и он одобрил, велел заняться этой Леной, как только мы вернемся в город.

Правда, с возвращением возникли проблемы.

Замечательный дяди-Васин «жигуль» начал кашлять, чихать, как простуженный барбос, и наконец заглох.

Василий Макарович, громко чертыхаясь, вышел из машины и полез под капот.

Оттуда доносились его вздохи и горестные восклицания.

Через несколько минут он вылез из-под капота, весь перемазанный машинным маслом, и заявил:

– Искра пропала. Черт ее знает, куда она делась… то ли карбюратор барахлит, то ли с трамблером непорядок, то ли свечи засалились… нет, вообще-то у меня ласточка хоть куда, если до ума ее довести, любую иномарку запросто сделает… ей бы только свечи поменять да карбюратор перебрать…

– А что сейчас-то делать?

– Вот с этим сложнее, – вздохнул дядя Вася. – Если бы кто нас дернул или подтолкнул…

Позади на шоссе послышался шум приближающегося автомобиля, и дядя Вася замахал руками. Но мимо нас, не снизив скорости, промчался сверкающий «Мерседес», оставив после себя привкус глубокого разочарования.

– Нету у них, понимаешь, чувства локтя! – вздыхал дядя Вася, провожая «Мерседес» взглядом. – Нет чувства взаимовыручки. Сегодня бы он мне помог, а завтра – я ему… Если он на дороге заглохнет, неужели не помогу?..

Сзади снова раздался шум мотора, но звучал он совершенно по-другому и приближался гораздо медленнее.

Выглянув из машины, я увидела тот самый грузовичок, который мы обогнали минут двадцать назад.

Грузовичок остановился, из его кабины выбрался водитель, в котором я узнала фермера Пал Палыча, поставлявшего в наш коттеджный поселок творог, сметану и прочие свежие молочные продукты.

– Что, земляк, искра пропала? – сочувственно спросил он Василия Макаровича.

– И не говори, – отозвался тот. – Пропадает на полдороге, а куда девается – один черт знает!

Пал Палыч полез под капот «жигуленка», дядя Вася присоединился к нему, и некоторое время оттуда доносились их горестные вздохи и не очень понятные восклицания, в которых самым неодобрительным образом поминались карбюратор, трамблер и прочие детали автомобиля.

Наконец оба водителя выбрались на свет божий, злые и перемазанные, как нефтяники на буровой.

– Не выходит, – вздохнул дядя Вася.

– Не выходит, – поддержал его фермер. – Придется дернуть, может, с ходу заведется…

Пал Палыч достал веревку и стал ловко крепить ее к дяди-Васиным «Жигулям».

Воспользовавшись моментом, я выбралась из машины и подошла к нему:

– Здрасте, Павел Павлович! Не узнаете?

– Здрасте. – Он поднял на меня взгляд и оживился: – Два килограмма творога и бутылка сливок?

Именно такое количество молочных продуктов я у него обычно заказывала.

– Да, это я! – обрадовалась я.

– Что-то вас давно не было видно… – сказал фермер, завязывая хитрый узел. – Уезжали, что ли, куда?..

– Да, уезжала… – Мне не хотелось посвящать его в свои проблемы.

– Как ни приеду – все никого нету, замок только поцелую… А в прошлый вторник у вас в доме другая женщина была… – сказал Пал Палыч, распрямляясь. – Так она ничего не стала брать. Видно, не уважает молочные продукты… а зря, от них очень даже большая польза, и вкусные они…

– В прошлый вторник? – Я насторожилась: это был именно день убийства, последний день жизни Ольги Кочетовой. Антонина Кузьминична сказала мне, что в тот день приезжал фермер, но я тогда не придала этому значения. А ведь он мог заметить что-то важное!

– Пал Палыч, вы с той женщиной разговаривали?

– А что мне с ней разговаривать? Она сразу сказала, что не будет ничего брать – ни творога, ни сливок, ни молока, а потом попросила с воротами помочь…

– С воротами? А что такое с воротами?

– Так она как раз уезжала, а ворота не закрывались… ну, она и попросила, чтобы я немножко поднажал…

Ситуация была мне хорошо знакома: наши автоматические ворота иногда заклинивало, и тогда они не закрывались дистанционным пультом, приходилось вылезать из машины и нажимать на створку ворот всем весом. Я сто раз говорила об этом Володьке, но он меня, похоже, просто не слышал. Или хотел, чтобы я все проблемы с домом решала самостоятельно.

Итак, из того, что рассказал мне фермер, я могу сделать только один вывод: Ольга уезжала из дома как раз в то время, когда фермер приехал в поселок. То есть ровно в двенадцать дня – по Пал Палычу можно было часы проверять.

И что это значит?

Это значит, что она куда-то уехала, а потом вернулась и ее убили.

Куда она уехала – догадаться нетрудно: днем она работает… Но из сказанного следователем Кудеяровой мне удалось узнать, что с утра Ольга выехала из дома в девять часов вместе с Володькой – мне ли не знать его распорядка.

Подъем в восемь, и пока он принимает душ, у меня уже должен быть готов обильный и калорийный завтрак, к этому меня приучили.

Мужчина уходит на работу на целый день, говорилось мне, так будь любезна потрудиться, потом хоть целый день отдыхай… Ну, относительно отдыха – вопрос проблематичный, но насчет завтрака я старалась.

Омлет с ветчиной и сыром, блинчики (упаси бог купить готовые, один раз я попробовала – такого наслушалась!), сырники с вареньем и сметаной или же вареники с творогом. Гречневую кашу удавалось его уговорить съесть, только если щедро полить ее грибным соусом. Оладьи с медом, блины с тремя разными начинками, как на Масленицу. А потом большой калорийный бутерброд и пол-литровая чашка кофе с сахаром и сливками.

Я вспомнила и ужаснулась. А он все это употреблял – еще бы, мужчина едет на службу! Ей-богу, можно подумать, что он уходит на весь день в поле пахать или косить!

Да Володечке после такого завтрака надо было только до работы доехать, а там уже секретарша наготове с кофеваркой. И ланч в два часа дня в ресторане – это святое. А там уж я жду дома с полным ужином из четырех блюд – должен же человек, придя с работы, нормально поесть!

Интересно, кто ему подавал завтрак все эти пять месяцев? Что не Ольга – это точно. Неужели мой бывший муженек научился сам жарить яичницу?

Стало быть, в девять они уехали – каждый на своей машине. Володька весь день был на виду, а Ольга, по его словам, уехала по делам и звонила ему в два часа дня на мобильный – сказала, что болит голова и она едет домой отлежаться. То есть в два часа дня она еще была жива – так утверждает мой бывший, и следователь Кудеярова уж, наверное, проверила звонок.

Но по словам фермера Пал Палыча, а он не станет врать, незачем ему это, он видел Ольгу здесь в двенадцать часов. Значит, она зачем-то вернулась домой, а Володьке об этом ничего не сказала. Впрочем, я поняла, что положение ее в фирме было вольное – что хотела, то и делала, вот за это небось ее рядовые сотрудницы терпеть не могли! Что мне как раз на руку.

– Пал Палыч, – я тронула фермера за руку, – а вы точно знаете, что это она была, ну, та женщина, что в доме жила?

– А как же! – Он даже обиделся. – Хоть я с ней мало общался, но в лицо помню. И машина ее, красный «Пежо». Мы как с тобой с ней стояли, я помогал с воротами, она еще руку прищемила, ругалась. Даже удивительно – такая вся из себя дама, а ругается как сапожник!

Что-что, а это Ольга умела – я вспомнила, как она вела себя в ресторане.

– Сильно прищемила? – оживился дядя Вася.

– Ну, вроде бы да, кожу содрала, даже кровь показалась…

– Какая рука? – деловито спросил дядя Вася.

– Левая, вот тут, – фермер потер основание мизинца.

– На себе не показывайте, – машинально заметила я.

Тут «жигуленок» наконец завелся, и мы уехали, потому что Пал Палыч уже смотрел с подозрением – слишком много вопросов мы задавали.

Всю дорогу дядя Вася молчал, прикидывая про себя, как бы половчее сообщить про наши наблюдения милиции, а я волновалась, как там Бонни. Он отпустил меня утром с огромным скандалом, понадобилось вмешательство дяди Васи, который вытолкал меня из гаража во двор и провел с Бонни суровую мужскую беседу. Что уж там было сказано, мне неведомо, однако Бонни согласился посидеть один и даже обещал не выть, не лаять и не бодать головой ворота – они хоть и сделаны были в девятнадцатом веке на совесть, однако времени все же прошло много, а сила у моего питомца немереная, никакие ворота не выдержат.

Мои волнения оказались не напрасны. Когда мы открыли гараж, увидели такую картину. Бонни лежал у самых ворот в полном изнеможении, а пол вокруг был покрыт следами маленьких лап.

– Все ясно, – усмехнулся дядя Вася, – это Буденный над ним издевался. А такая махина не могла с крысой справиться. Трясся тут весь день как осиновый лист, трус несчастный!

– Он не трус! – пылко вступилась я за несчастного измученного дога. – У него просто идиосинкразия на крыс!

Услышав такое мудреное слово, дядя Вася уважительно замолчал. Я положила лобастую голову Бонни себе на колени и опрометчиво пообещала не покидать его больше так надолго.

– Вот что, тезка, – сказал дядя Вася, – надо нам всем перебираться ко мне в квартиру. Ты женщина молодая, к комфорту приученная, долго тут не выдержишь. И этот вон, – он кивнул на Бонни, – еще помрет от разрыва сердца.

– Да мне неудобно… – промямлила я, – вас стеснять… И что соседи подумают?

– А что соседи? – оживился дядя Вася. – Подумают, что Макарыч на старости лет молодую любовницу завел! Еще завидовать станут! Да шучу я, шучу! – посерьезнел он. – Скажу, что племянница в гости приехала из Мелитополя или из Новохоперска. Тебе как лучше?

– Без разницы! – Я повеселела, поскольку появилась реальная возможность помыться в ванне.

Квартира у дяди Васи была двухкомнатная и не так чтобы сильно запущенная, откровенно говоря, я ожидала худшего. Разумеется, кругом валялись грязные носки, и пыль каталась по углам, и зеркало в ванной было прилично заляпано, и окна давно не мыты, но видно было, что покойная жена Василия Макаровича была женщина домовитая и аккуратная, и квартира до сих пор помнила об этом.

Я наскоро приняла душ, накормила своих мужчин творогом, что прихватила у Пал Палыча, и набрала номер Володькиной фирмы.

– «Паритет»! – раздался в трубке хорошо знакомый голос секретарши Анечки.

Я зажала нос двумя пальцами и проговорила гнусавым простуженным голосом:

– Попросите, пожалуйста, Елену Левочкину!

Надеюсь, что мой голос стал неузнаваемым.

Как я и ожидала, секретарша ответила:

– Она здесь больше не работает!

– Ой, девушка, только не вешайте трубку! – взмолилась я. – Мне очень, очень нужно ее найти! Понимаете, она выиграла главный приз в телевизионной SMS-викторине, а телефон дала только ваш, так вот, мне непременно надо с ней связаться…

– Главный приз? – Я буквально увидела, как у Анны загорелись глаза. – А какой приз?

– Вообще-то нам не полагается говорить, – я понизила голос. – Но если вы мне поможете… она выиграла романтическую путевку на двоих в Реюньон!

– Куда? – удивленно переспросила секретарша.

– В Реюньон! – повторила я гнусавым голосом.

– Везет же некоторым! – завистливо вздохнула девушка. – А где этот Реюньон?

– Ой, и не спрашивайте! Понятия не имею! Кажется, в Африке, но я не уверена… Так поможете мне с ней связаться?

– Подождите, что же делать… – Я услышала, как она листает блокнот. Я этот блокнот видела, у нее там были записаны домашние телефоны и адреса сотрудников на тот случай, если кого-то из них срочно нужно найти.

– Вот, нашла… записывайте! – И Анна продиктовала мне номер телефона.

Прежде чем повесить трубку, она спросила:

– А у вас еще будут такие викторины?

– Непременно! – ответила я. – Каждый вторник! И всякий раз разыгрываются романтические путешествия в самые отдаленные уголки земного шара!

К счастью, Лена оказалась дома и сама подошла к телефону.

На этот раз я не стала менять голос, наоборот – сразу же представилась.

– Ой, это вы! – В голосе Лены прозвучало сложное чувство, состоящее из равных частей любопытства, испуга и сочувствия. – А я слышала, что вы… что вас…

Быстро же распространяются плохие новости! Говорят, самая большая скорость – это скорость света, но мне кажется, что слухи переносятся еще быстрее. Вот ведь эта Лена даже не работает в Володькиной фирме, а уже все знает!

– Нет, – оборвала я Левочкину, – это неправда. И вообще, не могли бы мы с вами встретиться? Поговорить не по телефону? У меня к вам небольшое дело…

– Встретиться? Да, конечно… – Чувствовалось, что в душе Лены осторожность некоторое время боролась с любопытством, и любопытство, разумеется, победило.

– Знаете кафе «Карабас» на Малом проспекте? Приходите туда через час!

Ровно через час я сидела за столиком кафе. Время понадобилось мне для того, чтобы наскоро привести себя в порядок. На улице похолодало, я выбрала черный короткий плащ и лиловый свитер с высоким воротником, накрасила глаза посильнее, а волосы заколола гладко, чтобы не было заметно отсутствие трудов парикмахера. Напоследок я осмотрела себя в зеркало и решила, что выгляжу не на пять с плюсом, но для Лены сойдет. Плащик не новый, зато затянут туго – из-за треволнений и беготни последних дней я здорово похудела.

Это кафе очень симпатичное и замечательно подходит для того, чтобы спокойно и без свидетелей о чем-то поговорить. В нем всего шесть столиков, и все они отделены один от другого прозрачными перегородками, на которых изображены Буратино, Мальвина, Пьеро, Лиса Алиса и остальные персонажи замечательной сказки «Золотой ключик». Ну, разумеется, на самом видном месте расположен Карабас Барабас, давший название этому уютному заведению.

Карабас Барабас был куклой, мастерски сделанной из папье-маше и лоскутков, с огромной бородой из пакли и черными, грозно насупленными бровями.

В этот час в кафе было не слишком людно, и я заняла столик в самом дальнем от двери углу.

В соседней кабинке сидели мужчина и женщина лет сорока. Женщина, невзрачная брюнетка, одетая безвкусно, но с претензией, ковыряла ложечкой ореховый торт. Мужчина тоже был неказистый, весь какой-то вытертый и потрепанный. Он буквально пожирал свою спутницу глазами, пил черный кофе и что-то возбужденно нашептывал, перегибаясь через стол. Скорее всего, это были сослуживцы, между которыми назревал бурный служебный роман. Во всяком случае, им было явно не до моих секретов.

Через проход от меня за один столик умудрились втиснуться пятеро симпатичных девчонок, судя по всему – студентки расположенного поблизости библиотечного института. Они громко болтали, перебивая друг друга. То и дело за их столиком раздавались оглушительные взрывы хохота.

Короче, обстановка как нельзя более подходила для доверительной беседы.

Дверь кафе распахнулась, и на пороге появилась Лена Левочкина.

Должна сказать, что я ее не узнала бы, встретив случайно на улице.

Я ее и так-то не слишком хорошо помнила, но если раньше это была типичная офисная мышка, тихая и невзрачная, из тех, кого не замечаешь, пока не столкнешься с ней нос к носу, то теперь в Лене появилась какая-то взвинченная нервозность. И одета она была непривычно ярко, как будто старалась взять реванш за годы офисного целомудрия. Яркая помада совершенно не подходила к ее бесцветному лицу, обломанные ногти покрывал малиновый лак.

Лена оглядела кафе, закусив губу, наконец заметила меня и подошла к столику.

– Садитесь, Лена! – предложила я нарочито строгим, почти приказным тоном, чтобы сразу поставить ее в подчиненное положение. – Спасибо, что вы нашли для меня время…

Она уселась напротив, сцепила тонкие пальцы и сказала вполголоса:

– Чего-чего, а времени у меня теперь навалом… после увольнения из «Паритета» я так и не смогла куда-либо устроиться… везде нужны девушки до двадцати пяти, но непременно с опытом работы по специальности. Вот как вы себе это представляете? Какой у девушки двадцати пяти лет может быть опыт работы по специальности? Пока она окончит институт, найдет работу и приобретет этот самый опыт… – Она тут же спохватилась, что говорит лишнее и что меня ее проблемы вряд ли интересуют, и зачастила: – Честное слово, Василиса Антоновна, я всегда была на вашей стороне! Ольга – она совершенно не ценила человеческого отношения… Вы знаете, люди для нее были только инструментом достижения своих целей… она шла по головам… – Лена снова закусила губу, часто заморгала и вдруг выпалила: – Нет, нельзя о ней говорить плохо! Ведь она умерла, а говорить плохо о мертвых – это грех… тем более, говорят, ее смерть была ужасной… Я, конечно, не знаю подробностей…

Голос ее дрожал, но не из сочувствия к покойной, а от плохо скрываемого любопытства. Я поняла, что ей ужасно хочется узнать эти самые подробности, и решила сыграть на этом чувстве.

– Да, ее смерть была ужасной… – произнесла я замогильным голосом. – Вам лучше ничего не знать об убийстве, чтобы сохранить душевное равновесие. Для неустойчивой психики это может быть опасно. Я, например, вообще перестала спать после того, что узнала…

– Да что вы говорите? – Лена перегнулась через стол, шумно дыша. – Может быть, вы правы… меньше знаешь – крепче спишь… но все же, говорят, ее буквально изрезали…

– Да, примерно так, жуткая история… но я хотела узнать, каким она была человеком? Ведь вы ее близко знали?

Этим я дала собеседнице понять, что сведения она получит только в обмен на ее информацию. Существовала, конечно, опасность, что Лена вспомнит, что она-то сейчас в фирме не работает и вовсе не обязана отвечать на мои вопросы, но расчет на ее любопытство оказался верен.

– Близко знала? – переспросила Лена. – Ну что вы! Близко ее никто не знал! Она никого к себе не подпускала, держалась особняком, с каким-то непонятным высокомерием. В общем, ее можно понять – ведь она приехала откуда-то из провинции, здесь все для нее были чужими… Это было вроде защитной реакции… хотя, казалось бы, провинциалы на первых порах держатся скромно, создают себе хорошую репутацию, а уже потом показывают коготки…

Внезапно Лена подняла на меня глаза, вцепилась в стол малиновыми ногтями и выпалила:

– Что я все хожу вокруг да около? Честно вам скажу – она была совершенно невыносимым человеком! Настоящей стервой! Но о мертвых нельзя говорить плохо!.. Вы знаете, я никогда не сплетничаю, это не в моих правилах, но она… Ей доставляло большое удовольствие кого-нибудь унизить! Без всякого повода! Представляете, когда она только пришла в нашу фирму… буквально в первый свой рабочий день… она столкнулась в коридоре с нашим бухгалтером, Виолеттой Михайловной, и прямо в глаза сказала той: «Собес этажом ниже!» Да, конечно, Виолетта Михайловна уже в пенсионном возрасте, но она хороший специалист, ее ценят, а тут – такое откровенное хамство! Главное, совершенно без повода! Кроме того, Ольга ведь только пришла в фирму, должна бы держаться скромно, налаживать отношения с коллективом… – Лена развела руками и продолжила: – Виолетта Михайловна не нашлась с ответом, заперлась у себя в кабинете, думаю, она плакала… а Ольга смеялась ей вслед! Но вы знаете, я никогда, никогда не распространяю слухи, тем более Ольги уже нет в живых, а о мертвых плохо не говорят! – Она неожиданно замолчала, перевела дыхание и спросила совершенно другим тоном: – Я слышала, ее нашли в спальне?..

– Да, в спальне… – ответила я разочарованно.

Мелкие стычки в коридорах фирмы меня не интересовали, характер покойницы я себе и так представляла, но ничего более серьезного Лена, похоже, не могла мне рассказать.

– А с вами она тоже держалась враждебно? – сделала я еще одну попытку.

– Еще как! – Лена сцепила руки, положила на них подбородок. – И это при том, что я всегда была с ней приветлива, внимательна, старалась примирить ее с коллективом!

Это как раз я очень хорошо понимала – Ольга не выносила, когда кто-нибудь лез в ее дела, пытался ей покровительствовать, так что Левочкина выбрала самую сомнительную линию поведения.

Я попыталась зайти с другой стороны, чтобы узнать хоть что-то полезное:

– Вы сказали, что она приехала из провинции. А откуда именно – не помните?

– Откуда? – Лена наморщила лоб. – Вы понимаете, она никогда не поддерживала такие разговоры. Как же, она вся из себя такая особенная, ВИП-персона, и вдруг из какой-то заштатной дыры… хотя… – Лена просияла. – Один раз, когда на совещании у Владимира Андреевича зашла речь о том, чтобы открыть филиал в Смоленске, она вся перекосилась и сказала, что там нечего делать, для нашей продукции там совершенно нет сбыта… Чувствовалось, что она говорит со знанием дела, может быть, она родом именно оттуда?

Вполне возможно, подумала я, Смоленск не хуже любого другого провинциального города, но для Ольги с ее запросами подошла бы только Москва. И вот чем все закончилось. А после смерти-то ведь все равно, в какой земле лежать… Хотя ее, кажется, еще не похоронили…

Лена замолчала, потом насупилась и сказала мрачным голосом:

– И ведь вы знаете – это именно из-за нее меня уволили!..

– Да что вы говорите? – Я изобразила вежливый интерес. – И что же, если не секрет, вы с ней не поделили?

– Поделили? – Лена расхохоталась, запрокинув голову. – Неужели вы думаете, что она с кем-то могла что-то делить? Отнять чужое – это да, но поделиться – ни в коем случае! Да и что я с ней могла делить? Кто она и кто я? Мы с ней жили совершенно разными категориями! Впрочем, о мертвых плохо не говорят!..

К столику подошла официантка, и Лена настороженно замолчала. Я заказала себе чашку зеленого жасминового чая и творожный торт, Лена – кофе и яблочный штрудель. Как только официантка удалилась, я проговорила:

– Что мы все на «вы»? Может, на «ты» перейдем? Возраст у нас почти одинаковый…

– Да? – Лена снова закусила губу. – Мне как-то неловко, но если вы настаиваете… если ты настаиваешь…

– Конечно. Так ты говоришь, что тебя уволили из-за нее? Как же это случилось? Чем ты ей не угодила?

– Понятия не имею! – Лена пожала плечами. – Я ей ничего не сделала! Совершенно ничего!

– Так, может, это сплетня? Может, она не имеет отношения к твоему увольнению?

– Еще как имеет! Мне секретарша все рассказала, Анечка. Она иногда забывает выключить переговорное устройство…

– Ага, забывает! – Я поняла, что любопытная Анна нарочно оставляет включенной громкую связь, чтобы подслушивать разговоры в Володькином кабинете.

– Ну да, забывает… Так вот, в тот день она его тоже забыла выключить, когда Ольга вошла в кабинет Владимира Андреевича, и слышала, как та потребовала, чтобы он меня уволил… якобы я не справляюсь со своими служебными обязанностями…

– А ты справлялась? – спросила я, чтобы не потерять нить разговора.

– Конечно! – Лена вспыхнула. – Уж не хуже других!

В это я верила: насколько помню, она была не слишком умна, но аккуратна и исполнительна, а это именно то, что обычно ценят в офисных барышнях.

Официантка принесла наш заказ. Я отпила глоток чая, попробовала торт. Чай показался мне безвкусным, а у торта был привкус картона. Впрочем, наверное, всему виной было не качество продуктов, а мое скверное настроение. Я положила ложечку на край блюдца и снова обратилась к Лене:

– Так чем же ты ей не угодила?

– Понятия не имею! – Она уставилась в стол, шевеля губами, как будто пытаясь что-то вспомнить. – Накануне мы с ней ходили на тематическую выставку в Таврический дворец, наша фирма не имела там своего стенда, но Владимир Андреевич поручил ей ознакомиться с предложениями коллег, и Ольга взяла меня с собой как рабочую силу. Ну, понимаешь, носить за ней проспекты и брошюры, записывать полезную информацию… Она ведь важная особа, до простых дел не унижается… Впрочем, о мертвых плохо не говорят…

– Так, может, на выставке между вами случился какой-то конфликт?

– Ничего там не случилось! – Лена откинулась на спинку стула. – Да мы с ней двух слов друг другу не сказали! Она мне только рукой махнет – мол, возьми этот проспект или запиши эти цифры… до объяснений не снисходила, считала это ниже своего достоинства.

Она еще немного подумала и добавила:

– Да и ушли мы рано, не дождались окончания выставки. Она расстроилась после встречи со своим знакомым…

– Знакомым? – машинально переспросила я.

– Ну, или незнакомым… какой-то мужчина к ней подошел, но он, наверное, обознался…

– Обознался?.. – Я понимала, что глупо выгляжу, повторяя ее слова как попугай, но ничего другого придумать не могла.

– Ну да, он назвал ее Ниной. Окликнул – Нина, привет! Сколько лет, сколько зим! Она даже вздрогнула от неожиданности, повернулась: «Вы, говорит, меня с кем-то перепутали…»

– А он что? – Разговор меня неожиданно заинтересовал.

– А он… – Лена нахмурила лоб, припоминая. – Как же, говорит, ничего я не перепутал. Неужели, говорит, ты меня не помнишь? Мы ведь с тобой встречались на Некрасове…

– На каком Некрасове? – удивленно переспросила я.

– Ой, нет, не на Некрасове! – спохватилась Лена. – Другое какое-то имя он назвал… более длинное…

– Какое имя? Фамилию какого-то писателя?

– Не могу вспомнить!.. – Лена смотрела на меня виновато.

– А почему ты назвала Некрасова? Что – фамилия похожая?

– Как раз непохожая! – Она потерла лоб. – Но что-то близкое к Некрасову… где-то рядом…

– Рядом? – И тут меня осенило: улица Некрасова пересекает Литейный проспект рядом с улицей Жуковского. Может быть, поэтому Лена и перепутала этих двух писателей?

– Жуковский? – осторожно подсказала я.

– Вот, точно! – Лена засияла. – Он так и сказал: мы с тобой встречались на Жуковском! А она от него шарахнулась – ничего, говорит, не знаю, никакого Жуковского, а вас, говорит, вообще первый раз вижу! И после этого ушла с выставки, хотя мы еще далеко не все стенды обошли…

– Интересно… – протянула я, – и сразу после этого происшествия она потребовала твоего увольнения?..

– Ну, не сразу, на следующий день. Не понимаю, чем я ей не угодила… я ей вообще в тот день слова не сказала, ходила за ней, как носильщик…

«Не сказала, – подумала я, – так, может, дело в том, что Лена что-то слышала? Например, этот странный разговор со знакомым мужчиной? То есть как раз с незнакомым?»

И что значит эта фраза про Жуковского?

В голове у меня что-то вертелось, какая-то мысль или, точнее, воспоминание, связанное с этим писателем, но несмотря на все усилия, воспоминание так до конца и не оформилось.

– А того мужчину ты не запомнила? Как он выглядел?

– Обыкновенно. – Лена пожала плечами. – Как выглядят люди на таких выставках? Мужчины в костюмах, серых или синих, женщины тоже в костюмах, ну, правда, тут больше вариантов – могут быть брюки, юбка…

– Лен, я понимаю, что тот мужчина был в брюках. Но хоть что-то запоминающееся в нем было? Высокий, невысокий, толстый, худой? Блондин или брюнет?

– Высокий, – сказала она, подумав. – Не толстый и не худой, нормальный… волосы светлые, волной… Вот еще что – он, кажется, стоял возле стенда «Эльстрой»…

– Эльстрой? – переспросила я, – что это такое?

– Крупная строительная фирма! – ответила Лена таким тоном, как будто я спросила, в каком городе мы находимся или какой сейчас год. – У них на выставке был огромный стенд! Там еще директор был – господин Старостин – очень интересный мужчина!

– Жуковский? – переспросил Василий Макарович, приклеивая орудийную башню к очередному картонному танку, – а ты не помнишь, тезка, года четыре назад случилась катастрофа – пассажирский теплоход «Жуковский» столкнулся с буксиром в Новороссийском порту? Много людей тогда погибло…

Действительно, теперь я вспомнила ту трагическую историю.

Честно говоря, она тогда прошла мимо меня – я занималась домом и садом, это был мой личный маленький мир, красивый и благоустроенный, а все, что происходило за его пределами, меня мало интересовало.

Я почувствовала острый укол стыда.

Вот ведь как устроен человек: пока он доволен собственной жизнью, пока у него все обстоит благополучно, он слеп и глух к чужим страданиям. И только когда в его жизни случается какое-то несчастье, когда его благополучие дает трещину – тогда он начинает замечать чужое горе, проникается сочувствием к нему…

Так и я: пока моя семейная жизнь была благополучной, вернее, пока она казалась мне такой – до всех остальных мне не было дела. А теперь, когда от моей прежней жизни остались дымящиеся развалины, я стала замечать других людей с их горестями и проблемами.

– Смотри, какой красавец! – Дядя Вася любовался танком. – Редкий экземпляр, «АС-10», танк, предназначенный для движения по автострадам. Скоростной, с мощной броней, но беспомощный на пересеченной местности… поэтому он во время войны не сыграл своей роли… Что, ты говоришь, сказал Ольге тот мужчина?

– Скорее всего, он ее действительно с кем-то перепутал. Он ведь даже назвал ее не Ольгой, а Ниной…

Мы с Василием Макаровичем пили чай и обсуждали результаты моей встречи с Леной Левочкиной.

Дядя Вася делал одновременно три дела: отхлебывал крепчайший чай из своей кружки, клеил очередную игрушку и внимательно слушал мой подробный отчет.

– Наверное, он ее с кем-то перепутал! – повторила я.

– Может, и спутал… – проговорил дядя Вася, склонив голову набок, – ты не находишь, что башня несколько кривовата? Придется переклеить! Может, и спутал, только почему Ольга после встречи с ним сразу же ушла с выставки? Тебе это не кажется подозрительным?

– Ну, может, она посчитала, что набрала достаточно информации. Или просто плохо себя почувствовала…

– Может быть, может… – Василий Макарович вооружился пинцетом и осторожно отделил башню. – Но почему она на следующий день потребовала уволить Левочкину? Ведь та была скромной, безотказной, во всем старалась угодить Ольге?..

– Не знаю, – честно призналась я. – В глубине души я понимала, что дядя Вася прав, и возражала больше из упрямства. – Но как мы можем все проверить? – выложила я последний козырь. – Для этого пришлось бы найти того человека с выставки, а мы про него совершенно ничего не знаем! Ни имени, ни фамилии, никаких особых примет – знаем только, что он высокий блондин, и то со слов Лены Левочкиной…

– Ну, ты не совсем права, – сказал дядя Вася, выдавливая из тюбика каплю клея, – кое-что мы про того человека знаем. Мы знаем, что он был среди пассажиров теплохода «Жуковский». А список пассажиров найти нетрудно. Впрочем, нас интересует даже не столько этот таинственный блондин, сколько другое – была ли среди пассажиров Ольга Кочетова…

Он поставил законченную модель на полку к остальным своим изделиям, подлил себе чаю и задумчиво проговорил:

– Придется мне навести справки относительно своей пенсии.

– Что? – удивленно спросила я.

Я все никак не могла привыкнуть к неожиданным и крутым зигзагам, которые совершал дядя Вася. То он говорит про модели танков, то про пассажиров теплохода «Жуковский», то вдруг про свою пенсию… пенсия-то при чем?

Видимо, последний вопрос я произнесла вслух, потому что дядя Вася ответил на него, прихлебывая чай:

– Мне же нужно попасть в Управление внутренних дел, а кто я такой? Бывший мент на пенсии… Который час? Еще четырех нету? Ну и ладненько, они там до пяти-то уж точно будут…

Он удалился в свою комнату и вышел оттуда, облаченный хотя и в поношенный, но еще аккуратный костюм и даже галстук нацепил. Подозреваю, что узел на галстуке был завязан еще его покойной женой. Дядя Вася пригладил перед зеркалом редеющие волосы и отбыл, а я решила в благодарность за приют сделать генеральную уборку в его квартире, хоть Бонни и предлагал мне полежать на диване и вместе посмотреть телевизор.

Василий Макарович подошел к подъезду управления и нажал на кнопку звонка. Дверь открылась, он оказался перед долговязым сержантом в новенькой форме. Сержант уставился на посетителя равнодушным взором и строго произнес:

– Пропуск!

Дядя Вася протянул ему потрепанную книжечку.

Сержант уставился на документ в недоумении, затем поднял взгляд на его владельца:

– Это что такое?

– Удостоверение! – честно ответил бывший мент, наивно хлопая глазами.

– Удостоверение? – Сержант грозно насупился. – Оно же давно просрочено! И вообще – оно аннулировано! Вот же, штамп на нем стоит…

– Конечно, аннулировано! – невозмутимо ответил дядя Вася. – Поскольку я в отставке и нахожусь на заслуженной пенсии как ветеран органов внутренних дел…

– Разрешите пройти! – За спиной дяди Васи появилась молоденькая девушка в штатском, с раскрытой красной книжечкой в руке.

– Гражданин, отойдите! – сурово проговорил сержант. – Вы затрудняете проход!

– А мне нужно попасть в отдел кадров, – не сдавался дядя Вася. – У меня вопрос по начислению пенсии. Как я есть ветеран органов и имею заслуги…

– Ваши заслуги меня не касаются!.. – Сержант начал накаляться. – Вам за эти заслуги к праздникам подарки посылают!

– Ну да. – Дядя Вася еще немного придвинулся, перегораживая проход. – К каждому празднику присылают чайник. У меня этих чайников уже целый шкаф накопился, могу открыть магазин электротоваров…

– Разрешите пройти! – повторила девушка за дяди-Васиной спиной и нетерпеливо постучала красным ноготком по циферблату часиков. – Я на работу опаздываю!

– Вот видите, гражданин, из-за вас сотрудник на работу опаздывает! – Сержант попытался воззвать к дяди-Васиной совести. – Освободите проход по-хорошему!

– Мне в отдел кадров нужно, – повторил Василий Макарович, не отступая ни на шаг в сторону. – У меня вопрос. Потому как мне стаж посчитали по обычному коэффициенту, а положено по повышенному, с надбавкой…

– Меня ваши коэффициенты не касаются! – взвыл сержант. – Освободите проход!

– Вас, молодой человек, сейчас они не касаются, – солидно ответил дядя Вася. – А пройдет время, и очень даже коснутся! Как будут вам пенсию начислять, так вспомните… Стаж – такое дело, каждого со временем коснется! Вы думаете, это еще не скоро? Так время летит – моргнуть не успеете!

– Да пропустите вы меня, наконец?! – взмолилась девушка. – Меня начальство ждет!..

– Вы видите, девушка, этот… пенсионер, чтобы не сказать хуже, перегородил проход…

– Как вы о ветеранах говорите! – возмутился Василий Макарович. – Безо всякого уважения! Слабо еще у нас поставлена воспитательная работа! Ох, слабо!

– Я с уважением! – простонал сержант. – А вот вы к сотруднику при исполнении обязанностей хуже банного листа пристали! А ну, освободите проход!

– Мне в отдел кадров непременно попасть надо! – не унимался настырный ветеран.

Сержант покраснел, затем побледнел и наконец схватил трубку местного телефона.

– Отдел кадров? Тут у нас бывший сотрудник стоит… – он заглянул в удостоверение, – Куликов Василий Макарович. Говорит, по вопросу начисления пенсии, но пропуска не имеет… очень настырный. Пропустить? Слушаюсь!

Он облегченно вздохнул и вернул дяде Васе книжечку:

– Проходите, гражданин! Отдел кадров налево по коридору…

– Давно бы так! – воскликнул дядя Вася, пряча удостоверение во внутренний карман пиджака.

Он миновал проходную, но, как только скрылся из поля зрения часового, направился не налево, а направо.

Коридоры управления такие длинные, что по ним впору ходить не пешком, а ездить на велосипеде или даже на мотоцикле. Но использование внутри здания транспортных средств не допускается правилами внутреннего распорядка, поэтому сотрудники перемещаются из кабинета в кабинет быстрым спортивным шагом, что весьма благотворно сказывается на их здоровье.

Василий Макарович был не в лучшей форме и поэтому шел по коридору очень долго, пока не увидел лестницу, ведущую в подвальный этаж. Спустившись по ней, он прошел еще некоторое расстояние и остановился перед неприметной металлической дверью с надписью «Архив».

Он позвонил, через несколько долгих минут дверь перед ним открылась, и на пороге появилась немолодая женщина в милицейской форме с погонами капитана.

За ее спиной виднелось огромное помещение, заставленное бесконечными рядами металлических стеллажей.

– Здравствуй, Валюша! – воскликнул Василий Макарович, протискиваясь в полуоткрытую дверь. – А ты хорошо выглядишь! Посвежела, помолодела…

– Да ну тебя, Вася. – Женщина машинально поправила рыжеватые волосы. – Посвежеешь тут! Круглые сутки под землей, света белого не вижу… а ты разве еще служишь? Я слышала, что тебя…

– Ты же знаешь, Валечка, слухам верить нельзя! Разве такими ценными кадрами разбрасываются? Мы с тобой, Валюша, пока еще нужны! Мы молодым сто очков вперед дадим! На их стороне, конечно, молодость, а на нашей – что? Верно, опыт!

– Это точно, – согласилась Валентина, тяжело вздохнув. Видимо, для нее смена поколений и конкуренция с молодежью тоже были не пустым звуком.

– А ты чего пришел-то? – спохватилась она. – Не знаешь порядок – посылаешь запрос по официальному каналу…

– Ну, Валюха, ты ведь сама понимаешь – пока этот запрос у начальства подпишешь, пока он до вас дойдет… по официальному-то каналу, сколько времени пройдет? А преступник на свободе ходит! Вынашивает новые замыслы… Разве это порядок?

– Непорядок, – согласилась Валентина. – А что – серьезное дело расследуешь?

– Очень серьезное, – Василий Макарович помрачнел, – убийство. С отягчающими обстоятельствами.

На этот раз его совесть была чиста – он говорил чистую правду.

– Ох, Вася, чует мое сердце – снова через тебя огребу неприятности! – вздохнула женщина. – Как в тот раз, с убийцей на птицефабрике… тогда ты тоже мне говорил…

– Тогда было другое дело, – прервал ее дядя Вася, – тогда я ошибся, с кем не бывает…

– С кем не бывает… – повторила за ним сотрудница архива. – А что тебе сейчас-то нужно?

– У вас ведь все есть. – Василий Макарович подпустил в голос льстивую интонацию. – Наверняка имеются данные по аварии теплохода «Жуковский». Списки пассажиров, то да се…

– Зачем это тебе? – удивилась Валентина. – Дело давнее, кого оно сейчас интересует?

– Меня, – дядя Вася посмотрел на нее со значением, – прошлое отзывается в настоящем и влияет на будущее!

– Ишь как завернул! – восхитилась женщина. – Классиков цитируешь? Образованием наконец занялся?

– Сам придумал.

– Ну, ладно! – Валентина повернулась в сторону полок и позвала: – Алена!

Из-за ближнего стеллажа показалась бледная девушка в штатском, с круглыми очками на веснушчатом носу.

– Слушаю, Валентина Игоревна!

– Проводи майора к секции восемнадцать-Б, покажи ему материалы с четвертой полки.

– Слушаюсь! – Девушка засеменила по узкому проходу между стеллажами.

Василий Макарович следовал за ней, стараясь не отставать: он точно знал, что без провожатого потеряется в этом бесконечном лабиринте информации.

Наконец они остановились перед одним из стеллажей, на первый взгляд ничем не отличающимся от всех остальных.

– Вот эта секция, – сказала девушка, – а вот полка, о которой говорила Валентина Игоревна…

На перекрестке двух проходов стоял небольшой столик с настольной лампой и звонком.

– Можете здесь работать, – Алена указала дяде Васе на стол. – Когда закончите, позвоните – я за вами приду. Не пытайтесь выбираться отсюда самостоятельно – заблудитесь…

– Да уж знаю! – Василий Макарович снял с полки несколько папок и положил их на стол.

Девушка удалилась по коридору между стеллажами.

Дядя Вася включил лампу и приступил к работе.

Здесь хранилась вся информация о той аварии – параметры и технические данные теплохода «Жуковский» и буксира, с которым он столкнулся, водоизмещение, количество кают, площадь палубы, состав экипажа…

Василий Макарович просматривал документ за документом.

Метеосводка на день аварии, выписки из вахтенных журналов обоих кораблей, переговоры с береговыми службами…

Он открыл следующую папку.

Здесь были отчеты спасателей, которые прибыли на место после аварии. Количество пострадавших, кому из них прямо на месте была оказана первая помощь, кого отправили в больницы и госпитали…

Первые опросы, проведенные на месте следственной бригадой, пытавшейся установить достоверную картину происшествия…

Наконец в следующей папке дядя Вася нашел то, что искал, – полный список пассажиров «Жуковского».

Работа предстояла большая – на теплоходе к моменту аварии находилось девятьсот восемьдесят пассажиров. Причем дело осложнялось тем, что они были выписаны не в алфавитном порядке, а в соответствии с размещением по палубам и каютам.

А ведь нужно будет на всякий случай просмотреть еще и списки экипажа!

Василий Макарович придвинул лампу поближе, поставил локти на стол и принялся за работу.

От бесконечных фамилий в глазах у него скоро зарябило. То и дело ему казалось, что он нашел нужного человека, но тут же он убеждался в ошибке – один раз он принял за Ольгу Кочетову какого-то Олега Коготкова, другой раз – Олесю Кошелеву, потом даже Аслана Котегова…

Дядя Вася потер глаза, сделал несколько движений кистями рук, разгоняя кровь. Нет, убедился он в очередной раз, бумажная, кабинетная работа не для него! Ему гораздо больше подходит оперативная работа – слежка, погони, опрос свидетелей, бессонные ночи, постоянное чувство опасности…

Кроме того, на него давил низкий потолок, казалось, он физически ощущает нависшее над ним огромное здание управления. И воздух здесь был тяжелый, спертый, пахнущий многолетней слежавшейся пылью, сухой бумагой…

Он взял себя в руки, сосредоточился и снова принялся за работу.

Бесконечные ряды фамилий пробегали перед его глазами.

Закончив с пассажирами первой палубы, Василий Макарович перевернул страницу и перешел ко второй, затем к третьей…

И тут в самом конце он нашел искомое.

Вначале даже проскочил мимо, скользя по строчкам усталыми глазами, но вовремя спохватился и вернулся на предыдущую строчку.

Третья палуба, каюта номер триста двадцать шесть.

Два пассажира – Барсова Нина Чеславовна и Кочетова Ольга Петровна.

Вот она – Ольга Кочетова!

Но чему он, собственно, так обрадовался? Допустим, ему удалось выяснить, что Ольга действительно была среди пассажиров теплохода «Жуковский».

Ну и что из этого следует?

Единственный подозрительный момент – то, что она не призналась в этом какому-то мужчине на выставке. Но это ровным счетом ничего не значит: допустим, она просто не хотела с ним общаться. И ее можно понять: наверняка во время аварии теплохода женщина пережила тяжелый стресс и ей совершенно не хотелось вспоминать тот страшный день… Она карьеру сделала, замуж собралась за обеспеченного человека, а тут какой-то тип клеится…

Но Василий Макарович вспомнил еще один момент: человек на выставке назвал Кочетову Ниной…

И соседку Ольги по каюте тоже звали Ниной. Это может быть простым совпадением, но интуиция старого милиционера говорила, что таких совпадений не бывает.

Конечно, тот мужчина мог просто перепутать двух женщин, мог забыть, какую из них как звали, все же прошло время, да и он сам тогда едва жив остался…

Но интуиция Василия Макаровича снова протестовала против такого объяснения.

Он решил выжать все из посещения архива и открыл следующую папку, чтобы найти списки, составленные после аварии, – списки тех, кто уцелел и благополучно добрался до берега, и тех, для кого тот день оказался роковым, кто погиб при столкновении или утонул прежде, чем к месту аварии подоспели спасатели.

Если первый, полный список пассажиров был составлен аккуратно и тщательно, отпечатан на хорошем принтере, снабжен подписями ответственных лиц, то списки, составленные после аварии, были написаны от руки, на смятых клочках бумаги, расплывшимися чернилами. Эти списки второпях составляли спасатели, которые спешили закончить бумажную волокиту и снова отправиться в море в надежде спасти еще хоть одного человека…

Здесь было множество отдельных листков с неразборчиво написанными фамилиями. Правда, самих фамилий было меньше, потому что значительная часть пассажиров погибла или пропала без вести, но все равно поиски среди этих обтрепанных клочков заняли куда больше времени.

Тем более что на этот раз Василий Макарович искал двух людей – Ольгу Кочетову и Нину Барсову. Потому что судьба Ольгиной соседки его тоже чрезвычайно заинтересовала.

Он перебрал уже почти все списки и наконец в одном из них нашел знакомую фамилию – Кочетова.

Фамилия была написана торопливым, неразборчивым почерком, но он отчетливо разобрал – это была именно Ольга Кочетова.

Нины Барсовой нигде не было.

Закончив со списками, дядя Вася нашел в самом конце папки еще один официальный документ – список пассажиров, погибших в результате аварии теплохода «Жуковский».

Перечень был составлен представителями государственной комиссии через две недели после катастрофы, когда были подсчитаны все раненые и уцелевшие, и уже не было ни малейшей надежды найти еще кого-то.

Список был отпечатан тщательно и составлен по алфавиту, так что Василий Макарович моментально нашел интересующую его фамилию.

Нина Чеславовна Барсова числилась среди погибших.

Значит, Ольга Кочетова выжила в аварии, а ее соседка по каюте погибла. Значит…

Но что это, собственно, значит?

Василий Макарович нащупал было какую-то важную мысль, но его отвлек раздавшийся за спиной голос:

– Вася, ну есть у тебя совесть?

Отставной мент вздрогнул и обернулся.

Рядом с ним стояла владычица архива Валентина Игоревна. Глаза ее метали громы и молнии.

– Значит, говоришь, нельзя верить слухам? Значит, ты еще служишь и молодым сто очков вперед даешь?

– А то нет? – возмутился дядя Вася. – Мы с тобой еще ого-го! Мы им всем…

– Вася, не начинай! Я Прокопенко позвонила, и он мне сказал, что ты уже год как на пенсии! Кого ты обманываешь?

– Валя, я был о тебе лучшего мнения! – Василий Макарович обиженно надулся. – Мы с тобой сколько лет, можно сказать, бок о бок на переднем крае борьбы с преступностью, а ты звонишь, проверяешь… это не по-товарищески!

– А обманывать – по-товарищески? А незаконно проникать в ведомственные архивы – по-товарищески? Я, Вася, между прочим, тебя не собиралась проверять! Я Прокопенко для того только позвонила, чтобы узнать, над каким делом вы сейчас работаете и чем тебе можно помочь! А он мне сказал – догадываешься?

– Могу себе представить! – проворчал Василий Макарович.

– Можешь, значит?! Он сказал, чтоб я тебя гнала из архива к чертовой матери! Так что, Вася, можешь на меня обижаться сколько угодно, но складывай документы в папку и отправляйся откуда пришел!

– Вот, значит, как ты относишься к старым товарищам? – проворчал Василий Макарович, складывая материалы в аккуратную стопочку. – Чего же ждать от молодежи, если даже такие старые кадры, как ты…

– И попрошу без хамства насчет старых кадров! – Валентина сердито уставилась на бывшего мента.

В это время где-то вдалеке, у входа в архив, зазвонил телефон.

– Сними трубку, Алена! – крикнула Валентина.

– Это вас, Валентина Игоревна! – донесся издалека голос девушки. – Артур Альбертович!

– Скажи, что я сейчас подойду!

Василий Макарович встал из-за стола с папкой в руках. Вдруг какая-то газетная вырезка спланировала на пол прямо у его ног. Он наклонился, подобрал ее, хотел засунуть в папку, но случайно взглянул на вырезку.

Это была выцветшая черно-белая фотография.

Прочитав подпись под ней, дядя Вася воровато оглянулся на Валентину Игоревну. Хранительница архива не смотрела на него – она уже повернулась и собиралась идти к телефону.

Старый мент сложил вырезку вдвое и торопливо засунул ее в задний карман брюк.

– Ну, ты скоро, Вася? – Валентина оглянулась на него через плечо. – Пойдем, один ты отсюда не выберешься!

– Да уж знаю… – буркнул Василий Макарович, поставил папку на место и зашагал за Валентиной.

– И не обижайся на меня, – сказала та, когда старый сослуживец поравнялся с нею. – Сам понимаешь, мне ведь тоже до пенсии всего ничего осталось, и неприятности под занавес ни к чему…

– Да я и не обижаюсь, – кротко ответил дядя Вася. – Я все понимаю – служба есть служба…

Валентина взглянула на него подозрительно, но Василий Макарович послал ей встречный взгляд прямо-таки голубиной кротости, она фыркнула и отвернулась.

Бонни встретил Василия Макаровича на пороге, радостно кинулся ему навстречу и чуть не свалил с ног.

– Ну все, дядя Вася, он вас уже за родного считает! – ревниво проговорила я. – Раньше он только меня так встречал… Есть будете? Я котлет нажарила…

– Котлет? – Василий Макарович облизнулся. – То-то я чувствую, такой дух стоит аппетитный!

– Тогда мойте руки и садитесь, пока еще что-то осталось. А то Бонни у меня уже половину котлет выклянчил и не собирается останавливаться на достигнутом…

Бонни утробно заворчал, подтверждая мои слова.

Василий Макарович уселся за стол, придвинул к себе тарелку и зажмурился от удовольствия:

– С чесночком! Как я люблю! Слушай, тезка, я вот думаю – может, черт с ним, с этим расследованием? Оставим все как есть, ты перейдешь на нелегальное положение и останешься у меня… будешь мне котлеты жарить, борщ варить научишься… Бонни, ты как – не возражаешь? – И он подмигнул догу.

Тот склонил голову набок, обдумывая предложение.

– Молчание – знак согласия! – прошамкал дядя Вася с полным ртом.

– Кстати, о расследовании, – напомнила я, – что вам удалось выяснить в архиве? Или вас туда не пустили?

– Как это не пустили? Обижаешь! Чтобы меня да не пустили в родное, можно сказать, управление? А добавки можно?

– Расскажете, что нашли, – будет вам добавка!

– Ну, и ты туда же! – обиделся дядя Вася. – Материально стимулируешь? Я что тебе – собака Павлова?

– Дядя Вася, не тяните! Что вы узнали?

– Ну, что узнал. Во-первых, Ольга твоя действительно была на теплоходе «Жуковский» в его последнем рейсе, она есть и в списке пассажиров, прибывших на корабль перед отплытием, и в списке спасенных после аварии…

– Ну, это неудивительно. Если бы ее не было среди спасенных – я бы с ней не встретилась и вся моя жизнь сложилась бы иначе. Не знаю, лучше или хуже…

– Во-вторых, – продолжил Василий Макарович, не дав мне развить мысль. – Ее соседку по каюте звали Ниной, так что тот человек на выставке вполне мог обознаться. Может быть, он видел их вместе и перепутал имена… но та соседка, судя по всему, погибла во время аварии. Я на всякий случай и фамилию ее записал…

Он полез в карман брюк, вытащил оттуда помятый блокнотный листок. Вместе с листком из кармана выпала сложенная вдвое газетная вырезка. Она, плавно покачиваясь, пролетела самолетиком и приземлилась прямо перед мордой Бонни. Пес клацнул зубами и подхватил бумажку.

– Что это он схватил? – спросила я. – Что-нибудь нужное?

– Ага, я и забыл! – оживился Василий Макарович. – Я там газетную вырезку нашел… Бонни, отдай!

Он встал из-за стола, шагнул к псу. Тот отскочил в сторону, как разыгравшийся щенок, не выпуская вырезку из пасти.

– Бонни, отдай сейчас же! – строго велела я. – Дядя Вася с тобой вовсе не играет!

Но Бонни со мной не был согласен: он считал, что дядя Вася с ним именно играет, и эта игра ему очень нравилась. Он скакал вокруг Василия Макаровича с грацией молодого бегемота, угрожая переломать всю наличную мебель и перебить всю посуду. Злополучная вырезка торчала у него из пасти, и я не сомневалась, что еще пара минут – и он изжует ее до неузнаваемости.

– Бонни, отдай сейчас же! – сердито рявкнул дядя Вася. – Это же вещдок!

Таких слов Бонни просто не знал, поэтому не собирался отдавать бумажку. Он только вошел во вкус и надеялся поиграть еще как минимум полчаса. Как раз до вечерней прогулки.

– Бонни, я тебя не понимаю! – попробовала я усыпить его бдительность и подобраться поближе, отвлекая пса разговорами. – Я тебя совершенно не понимаю: если бы это была говяжья вырезка – тогда понятно, баранья – тоже, но газетная! Разве уважающий себя бордоский дог опустится до такого? Неужто ты настолько оголодал?

Я попыталась отнять у него бумажку, но он снова отскочил в сторону и смотрел на меня, как щенок на фантике конфет «Ну-ка, отними!».

Тогда я решила применить более надежный метод воздействия, известный в народе как «баш на баш».

– Хочешь еще одну котлету? – произнесла я тоном коварной соблазнительницы.

Глаза у Бонни загорелись. Он дал понять, что хочет, даже очень.

– Тогда меняемся: ты мне газетку, я тебе котлетку! – И я помахала перед ним самой аппетитной и поджаристой из оставшихся котлет.

Поскольку он раздумывал, я усилила аргументацию:

– Не хочешь? Тогда я отдам ее дяде Васе…

Этот ход подействовал безошибочно: Бонни выплюнул изжеванную вырезку и потянулся за котлетой.

Я отдала ему «приз» (кстати, он исчез так молниеносно, что я даже усомнилась – а была ли котлета в самом деле).

Дядя Вася поспешно поднял с пола вырезку, разложил ее на столе и принялся разглаживать.

– Ну, изжевал! – ворчал он, косясь на Бонни. – Ну что за непослушная собака! Вот, вроде кое-как разгладил… хорошо еще, что он ничего не отъел!

– И что же это за вырезка? – наклонилась я над столом. – Почему вы из-за нее так нервничали?

– Ну, может, и не стоило, – смутился Василий Макарович. – Здесь Ольга твоя с подругами, перед тем как в круиз отправиться. Она, оказывается, певица!

– Певица? – переспросила я недоуменно. – С чего вы взяли? Голос у нее был, как у двери несмазанной…

– Ну, не знаю! – Василий Макарович ткнул пальцем в подпись под фотографией. – Вот же написано – победители конкурса вокальных коллективов «Смоленский соловей», девушки из небольшого поселка Смоленской области, участницы трио «Смолянки»… за победу в конкурсе награждены путевками на теплоход «Жуковский»…

– Это все очень мило, – пробормотала я. – Только где вы здесь видите Ольгу?

– Ну как же… – Дядя Вася перегнулся через мое плечо. – Вон, написано – «Слева направо – Аня Веселова, Вика Совушкина и…»

– Дальше оторвано, – закончила я.

– Отъедено, – уточнил дядя Вася, – ох, Бонни, паршивец… но я тебе точно говорю – дальше было написано «…и Ольга Кочетова». Я только из-за фамилии и взял вырезку. Между прочим, рискуя своей незапятнанной репутацией…

– Не может быть, – проговорила я, – на фотографии Ольги нет…

– Да вот же этот клочок! – Дядя Вася нагнулся и поднял с пола крошечный кусочек газеты. Он приложил его к нижнему краю вырезки, и бумажка пришлась впору.

– Ну вот, видишь – написано: и Ольга Кочетова! А ты говоришь – не она!

– Да говорю же вам – на фотографии ее нет! – настаивала я. – Наверное, это однофамилица…

– Ага, на том же корабле ехала еще одна девушка с тем же именем и той же фамилией? – ехидно спросил Василий Макарович. – Брось, тезка! Такого не бывает! Да, кроме того, я читал список пассажиров – там была только одна Ольга Кочетова…

– Значит… – проговорила я севшим от волнения голосом.

– Значит… – таким же голосом отозвался дядя Вася.

Мы смотрели друг на друга, потрясенные одной и той же мыслью.

– Значит, Ольга – вовсе не Ольга! – Я первой решилась произнести эту мысль вслух. – Но кто же она такая?

– Выходит, настоящая Ольга Кочетова погибла во время столкновения кораблей, – подхватил Василий Макарович, – а некая особа выдала себя за нее. Наверное, она взяла ее документы… скорее всего, она была соседкой настоящей Ольги Кочетовой по каюте, в таком случае ей было проще всего осуществить подмену…

– Вы говорили, что узнали, кто была соседка Ольги?

– Ну да… где тут этот листок… – Василий Макарович пошарил на столе и нашел смятую страничку из блокнота, на которую сам же поставил грязную тарелку, – ну вот, ее соседку звали Нина Чеславовна Барсова.

– Тогда понятно, почему человек с выставки назвал ее Ниной! И понятно, почему она занервничала и поспешила скорее уйти! И на следующий день добилась увольнения Левочкиной – чтобы та никому не рассказала о встрече на выставке. Непонятно только, для чего она поменяла имя. Свое имя ей, что ли, не нравилось? Захотелось начать новую жизнь под новым?

– Бывает, что люди тратят массу усилий, чтобы изменить имя, покупают новые документы, выходят замуж или женятся, чтобы сменить фамилию, – сказал дядя Вася, пристально разглядывая блокнотный лист. – Обычно так поступают преступники, чтобы ускользнуть от следствия. Или от своих коллег по криминальному бизнесу, с которыми что-то не поделили. Один известный криминальный авторитет, чтобы ускользнуть от Интерпола, семь раз менял имя и фамилию – дважды женился и брал фамилию жены, несколько раз терял и восстанавливал документы… Но эта особа слишком молода, чтобы иметь столь серьезное криминальное прошлое. И ее фамилия мне вроде бы не встречалась среди объявленных в розыск…

– Ну, вы, наверное, не всех помните! – осадила я дядю Васю.

– Не всех, – он неожиданно легко согласился, – надо будет проверить по компьютерной базе. Хотя в архив меня больше не пустят…

– Но каков мой бывший муженек! – воскликнула я с чувством. – Нашел женщину своей мечты – беглую уголовницу! Хотя меня, конечно, больше интересует не ее славное боевое прошлое, а кто и почему убил Ольгу. Ведь мне нужно снять с себя обвинение…

– Это все связано, – проговорил Василий Макарович. – Я больше чем уверен, что причины убийства уходят корнями в ее прошлое. В то время, когда она была еще не Ольгой Кочетовой, а Ниной Барсовой. И еще… я подозреваю, что убийство связано с той встречей на выставке.

– Вы думаете, что мужчина, который Нину узнал, связан с ее криминальным прошлым?

– Нет, – дядя Вася нахмурился, раздумывая, – если бы он был связан с криминалом, он не стал бы ее громко окликать. Подошел бы тихонько, поговорил один на один. А скорее – вообще не стал бы к ней подходить, а незаметно проследил бы за Ольгой, выяснил, где она живет, где работает… Нет, тут другое! Думаю, тот мужчина познакомился с Ниной на «Жуковском»…

– Ну вот, вас не поймешь. Только что сказали, что убийство связано со встречей на выставке, и тут же берете свои слова назад…

– Ничего я не беру! – возразил он. – Я думаю, вот как было дело. Тот мужчина узнал ее и окликнул. Нина, или Ольга, если тебе привычнее так ее называть, открестилась, сказала, что он обознался. Но кто-то еще присутствовал при встече, кто-то услышал, как ее назвали Ниной, – и насторожился. Может быть, этот кто-то сначала ее не узнал – все же она наверняка изменила не только имя, но и внешность. Но когда тот человек услышал, что ее назвали Ниной, он понял, что это именно она, узнал ее… и именно он и есть основной подозреваемый в ее убийстве!

– Но кто же этот таинственный незнакомец? – спросила я безнадежно. – Про того мужчину, который окликнул Нину, мы знаем хоть что-то со слов Лены Левочкиной. Хотя бы приблизительное внешнее описание. Негусто, но все же. А про вашего незнакомца мы не знаем вообще ничего! Не знаем даже, мужчина он или женщина! Так что нечего и пытаться найти его среди многочисленных посетителей выставки!

– Нет, тезка, ты не права! – оборвал меня Василий Макарович. – Вспомни, что говорила тебе Левочкина. После встречи с тем человеком Ольга занервничала, но не ушла. А вот после того, как она увидела своего незадачливого знакомого возле… как там его звали?

– Старостина… – машинально подсказала я. – Старостин из фирмы «Эльстрой»…

– Так вот, после того как Ольга увидела человека с «Жуковского» рядом с этим самым Старостиным, она, по словам Левочкиной, переменилась в лице и поспешно покинула выставку. Я подозреваю, что Старостин – это и есть тот самый таинственный незнакомец, каким-то образом связанный с ее прошлым…

– Да что вы! Левочкина сказала, что он – крупный влиятельный бизнесмен…

– Тем более! – Дядя Вася поднял палец, подчеркивая свои слова. – У многих крупных бизнесменов имеется криминальное прошлое! Ну, или какой-то другой скелет в шкафу…

– Так вы что – предлагаете мне последить за Старостиным?

– Ну а почему бы и нет? Ты же вроде когда-то работала бухгалтером?

– Ну, бухгалтером – это громко сказано! – засмущалась я. – Я была на подхвате, так, третьим помощником младшего бухгалтера! Да и я давно уже все забыла, дебет от кредита не отличу!..

– Неважно, все равно – какие-то слова ты знаешь и можешь пойти в фирму «Эльстрой» и попытаться устроиться туда на работу…

– Вряд ли меня возьмут! – усомнилась я. – Без рекомендаций, без послужного списка…

– А тебе и не надо, чтобы взяли. Ты же не собираешься работать у них бухгалтером. Тебе нужен только повод покрутиться в их офисе и приглядеться к Старостину…

– А вы чем будете заниматься? – проворчала я недовольно. – Модельки свои клеить?

– Зачем модельки? Я попытаюсь воспользоваться старыми связями и узнать что-нибудь о прошлом Нины Барсовой. Вот завтра с утра и начнем…

Лариса Сергеевна спала очень плохо: ей снились пауки, змеи и лягушки, а это, как известно, к неприятностям. Поэтому от наступившего дня она ждала любых сюрпризов. Однако к полудню она немного успокоилась и уже собиралась отправиться на обед в соседнее кафе, когда удалится шеф, но тут у нее на столе зазвонил телефон.

Лариса Сергеевна сняла трубку и узнала голос Риммы Аркадьевны – секретаря, а точнее – помощника Дария Кировича Косарева, крупного чиновника из Смольного и непосредственного начальника Верзеева.

– Здравствуйте, Римма Аркадьевна! – залебезила Лариса. – Как ваша Настенька?

Все знали, что Римма недавно стала бабушкой и души не чает в своей внучке, рассказывает всем об ее удивительных успехах в развитии…

– Хорошо, – довольно холодно ответила Римма, – Дарий Кирович твоего срочно вызывает…

– После обеда? – уточнила на всякий случай Лариса Сергеевна.

Холодная интонация Риммы была очень плохим признаком. А также то, что Косарев не позвонил Верзееву по личному телефону, передал вызов через секретаря.

Ох, недаром ей снились сегодня змеи и лягушки!

– Какой обед?! – Римма Аркадьевна повысила голос, что она позволяла себе крайне редко. – Вы что, Лариса, плохо слышите? Я сказала – срочно, значит – срочно! То есть немедленно!

Совсем скверно… пожалуй, надо подыскивать себе новую работу… поговорить кое с кем… ведь если Верзеева снимут – новый начальник придет со своим собственным аппаратом, и в первую очередь – с собственным секретарем… хотя даже если Верзеева снимут с этой должности – его переведут на другую. Пусть немного пониже, но все-таки руководящую. Ведь Верзеев умеет только руководить, ничего другого он в своей жизни не делал…

– Я поняла, Римма Аркадьевна!.. – проговорила Лариса, но из трубки уже неслись короткие гудки.

Тогда Лариса Сергеевна перевела дыхание, встала и подошла к двери шефа. Конечно, она могла сообщить ему о вызове по переговорному устройству, но существовали особые, неписаные правила, по которым такие важные сообщения следовало передавать лично.

Она постучала в дверь кабинета, дождалась ответа шефа и приоткрыла дверь. Не входя в кабинет, выпалила:

– Андрей Александрович, вас вызывает Дарий Кирович!

– Что? – переспросил Верзеев, подняв на нее глаза и барабаня пальцами по столу. – К какому часу?

– Срочно, – негромко ответила Лариса Сергеевна, – то есть немедленно.

– Вот как… – Верзеев часто заморгал. – Немедленно? Хорошо, распорядитесь насчет машины…

Лариса Сергеевна выскользнула из кабинета, а Верзеев на мгновение задумался.

Что мог значить такой внезапный вызов?

Только неприятности, причем неприятности очень большие.

Никаких плановых встреч с начальством у него на сегодня назначено не было, никаких гостей из Москвы не ожидалось. Конечно, мог неожиданно нагрянуть какой-нибудь проверяющий из самых высоких московских сфер, но в таком случае Косарев сам бы ему позвонил, обрисовал ситуацию, попросил взять с собой какие-то материалы.

Ничего этого не было.

Скверно.

Верзеев взял свой неизменный портфель, потер переносицу, перебрал возможные причины вызова и ни к чему определенному не пришел. Причин было много, и все они были скверные.

Он покинул кабинет, кивнул Ларисе, подумал, что она наверняка что-то знает, но ни за что не скажет.

Спустился по лестнице, прошел мимо вахтера, вытянувшегося по стойке смирно, и вышел на крыльцо.

«Мерседес» уже ждал его. Водитель выскочил, распахнул перед Верзеевым дверцу. Показалось ему или в глазах шофера мелькнула мимолетная насмешка?

Неужели даже он знает что-то, неизвестное Верзееву?

А что? Очень даже возможно… водители, охранники, секретари, все эти мелкие винтики государственной машины всегда очень осведомлены, они шепчутся, обмениваются друг с другом информацией и поэтому знают, у кого из начальников большие карьерные перспективы, а кто впал в немилость.

Верзеев подумал даже, не спросить ли у водителя, зачем его вызывают в Смольный… но нет, невозможно, это было бы нарушением неписаных законов! Да водитель ни за что и не ответит, скорчит тупую бессмысленную физиономию и станет еще больше презирать Верзеева!

Они уже подъехали к Смольному, миновали охрану.

«Мерседес» остановился у третьего подъезда, водитель выскочил, открыл дверь.

Верзеев поднялся по крыльцу, махнул перед охранником своим документом. Тот распахнул дверь.

Впереди расстилалась бесконечная гладь красного ковра, и Верзеев пошел по нему, торопливо перебирая короткими ножками.

Остановился перед кабинетом Косарева, зажал портфель под мышкой, тайком перекрестился и толкнул дверь.

– Вызывали? – робко спросил Римму Аркадьевну.

Та ничего не ответила, сделала непроницаемое лицо и показала на дубовую дверь начальника.

Верзеев зажмурился, толкнул дверь и вошел к Косареву, как будто нырнул в январскую прорубь.

Дарий Кирович сидел за монументальным столом, уставившись в разложенные бумаги. Знакомый прием – Верзеев и сам так поступал, чтобы заставить посетителя помучиться, заставить его почувствовать свою ничтожность перед лицом государственного человека.

Верзеев кашлянул, шаркнул короткой ножкой.

Косарев оторвал взгляд от бумаг и удивленно уставился на него – как будто совершенно не ожидал увидеть Верзеева в своем кабинете. Как будто вообще первый раз его видел.

– Вызывали, Дарий Кирович? – робко пролепетал Верзеев.

– А, Верзеев! – протянул тот, словно только теперь узнал своего подчиненного. – Да, вызывал.

И он снова уставился в бумаги, как будто забыл о присутствии Андрея Александровича.

Ну да, понятно… хочет помучить, подержать в дверях, в неизвестности… помариновать в подвешенном состоянии, чтобы подчиненный дошел до кондиции…

Верзеев не двигался с места, прижимая портфель к левому боку и не сводя глаз с начальника.

Так прошло минут десять.

Наконец Косарев оторвался от бумаг, поднял глаза и процедил:

– Подойди, Верзеев!

Андрей Александрович просеменил по ковру, остановился перед столом. Сесть ему не предложили, и он остался стоять, верноподданно глядя на шефа.

– Ты как к Крайнему Северу относишься? – спросил Косарев, когда молчание стало просто невыносимым.

– К Крайнему? – переспросил Верзеев, обливаясь по́том. – Нор… нормально отношусь! Перспективный регион, богатый полезными ископаемыми и прочими ресурсами…

– Ага, насчет прочих ресурсов – это ты верно подметил!

Косарев выдвинул ящик стола, вытащил оттуда стопку фотографий, бросил их перед Верзеевым.

Андрей Александрович похолодел.

– Узнаешь? – холодно спросил Косарев.

Еще бы ему не узнать самого себя! Сволочь Старостин, все-таки пустил эти фотографии в дело, передал верзеевскому начальству! А ведь Андрей Александрович все сделал, как обещал, переделал контракт… Значит, договор все же не попал в нужные руки? Но в этом нет его вины…

– Узнаешь? – повторил Косарев.

– У… узнаю… – проблеял Верзеев, – это я…

– Верно, это ты! – с нехорошим весельем в голосе подтвердил начальник. – А с кем ты сфотографирован?

Верзеев понял, что ему пришел конец.

Если бы на фотографиях он был, допустим, в голом виде в компании нескольких валютных проституток – ему бы ровным счетом ничего не грозило. Все мы люди. Если бы он был даже в компании смазливых молодых людей отчетливо голубой ориентации – его бы тоже не тронули, только мягко пожурили бы и посоветовали внимательнее относиться к собственной безопасности. Даже если бы он был сфотографирован в обществе известного криминального авторитета – и тогда бы ему ничего не грозило. У всех могут быть свои слабости, у всех могут быть свои бизнес-интересы.

Но на снимках он был запечатлен с Петром Лагутиным, бизнесменом, который враждовал с самим Косаревым и его деловыми партнерами и который пытался влезть в их сферу интересов, используя свое влияние в Москве.

То есть снимки доказывали, что Верзеев представляет угрозу для финансовых вложений Косарева.

Такое не прощают.

– Дарий Кирович, это монтаж… – беспомощно пролепетал Верзеев, – это подделка…

– Монтаж?! – рявкнул шеф. – Я видел негативы! Можешь мне не втирать! Можешь не гнать пургу! Кстати, о пурге… Ты только что сказал, что хорошо относишься к Крайнему Северу? Мы тут посовещались, – он окинул взглядом пустой кабинет, – посовещались и подготовили приказ. Ты назначаешься начальником управления статистики одного удаленного района. Название района, честно говоря, я забыл, да его все равно ни на одной карте нет. Помню только, что там совсем рядом находится полюс холода…

Верзеев побледнел и беззвучно сполз на ковер.

Василий Макарович порылся в своем потрепанном блокноте и нашел телефон старого знакомого, многие годы занимавшегося улучшением криминогенной обстановки в городе Смоленске.

Набрав код города и номер приятеля, он довольно долго слушал длинные гудки. Наконец трубку сняли, и хриплый заспанный голос прорычал:

– Сколько вам повторять – это не баня!

– Африканыч, ты, что ли? – удивленно переспросил отставной мент.

– Ой, кто это? – в свою очередь удивился его собеседник. – Макарыч, ты?

– Ну, я, – признался дядя Вася, – а что это ты такой заполошный?

– Да, понимаешь, ночью не спал, брали одного гаврика, под утро домой пришел, только прилег – а тут звонок за звонком, звонок за звонком! У меня, понимаешь, баня рядом, и номер у нее на одну цифру отличается, вот они и названивают… ну, и ты под горячую руку попал!

– Да, Африканыч, дела! Может, мне тогда попозже перезвонить?

– Да ладно, я уже все равно проснулся…

Николай Африканович Кукушкин происходил из старинной купеческой семьи, которой был обязан своим редким и выразительным отчеством. Правда, называть себя по отчеству он разрешал только близким друзьям или старым знакомым, к числу которых относился и Василий Макарович.

– Ну, как у вас в провинции дела? – вежливо осведомился дядя Вася. – С преступностью покончили?

– С преступностью у нас хорошо, – отозвался Африканыч, – в смысле, плохо. На наш с тобой век ее точно хватит. Правда, думаю, все же поменьше, чем у вас, в Северной столице. И сами преступления не такие замысловатые. Нету всякого киднеппинга, – Кукушкин с гордостью выговорил мудреное слово, – или, там, компьютерных преступлений. У нас народ простой, живет по старинке – по большей части мордобой на почве совместного распития или разбойные нападения. Хотя, конечно, и у нас бывают истории… но ведь ты, Макарыч, наверняка не просто так звонишь? Дело ко мне имеется?

– Не без этого, Африканыч, не без этого… я ведь теперь пенсионер, по межгороду просто так звонить мне не по карману. Скажи, Африканыч, тебе такая фамилия – Барсова – ничего не говорит?

– Барсова? – Кукушкин задумался. – Может, Баркасова? Была у нас такая аферистка, ходила по квартирам пенсионеров под видом сотрудницы благотворительной организации. Предлагала продукты по низким ценам, брала деньги и исчезала…

– Да нет, говорю тебе – не Баркасова, а Барсова!

– Еще Барсуков был, серьезный человек. Фирмы крышевал коммерческие, дорогие машины угонял под заказ, наркотой тоже промышлял. Но он уже несколько лет как на том свете – видать, не у того человека машину угнал…

– Говорю тебе – Барсова! – раздраженно повторил дядя Вася. – Нина Чеславовна Барсова!..

– Чеславовна, говоришь?

Кукушкин, обладатель редкого и старинного отчества, обращал внимание на других обладателей столь же редких и малораспространенных имен и отчеств, даже записывал их в специальную тетрадочку.

– Была у меня такая Чеславовна! – проговорил он, задумавшись. – Обожди секундочку!

Василий Макарович представил, какой счет ему придет за междугородный разговор, крякнул, но промолчал. Правда, Кукушкин очень быстро нашел свою знаменитую тетрадочку.

– Точно, есть! – сказал он слегка задушенным голосом, и дядя Вася буквально увидел, как он листает тетрадку, наклонив голову набок и прижимая трубку плечом. – Вот она, твоя Нина Чеславовна! Только никакая она не Барсова, а наоборот, Волкова… Волкова Нина Чеславовна, одна тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения…

– Что ты мне свою Волкову суешь! – обиделся дядя Вася. – Я же тебя про Барсову спрашивал!

– Ты, Макарыч, зря кипятишься! – оборвал его Кукушкин. – Отчество у нее редкое, почти как у меня. Я в нашем городе единственный Африканыч, а она – единственная Чеславовна. Тем более Нина. А фамилия – дело наживное, я одну женщину знал, буфетчицей в областном драмтеатре работала, так она семь раз фамилию меняла! Знойная женщина, от ухажеров отбоя не было. Замуж выйдет – и непременно фамилию меняет, ей уже в паспортном столе замучились паспорта выписывать, грозились следующий раз оштрафовать…

– При чем тут твоя буфетчица? – возмутился Василий Макарович. – Ближе к делу!

– Куда уж ближе, я тебе ясно говорю – фамилию поменять недолго, особенно женщине, так что это наверняка твоя Нина Чеславовна! Год рождения-то подходит?

– Пожалуй, подходит… – прикинул дядя Вася.

– Значит, это она, не сомневайся! А в чем она провинилась-то? Аферистка или домушница?

– Рано говорить. Следствие еще не закончено, а точнее – даже не начиналось. Ты лучше скажи, Африканыч, по какому делу она у тебя проходила?

– А не по какому, – ответил Кукушкин.

– Что значит – не по какому? Она же у тебя в тетрадке записана, а ты в свою тетрадку случайных людей не заносишь, только тех, кто по какому-нибудь делу засветился…

– Именно что засветилась! Потерпевшей она была в дорожно-транспортном происшествии.

– Всего-то! – разочарованно протянул Василий Макарович. – Ты же ДТП не занимаешься, это гаишники…

– Ну, понимаешь, ДТП было странное, подозревали умысел. Опять же с трупом… Мужчина, который за рулем сидел, погиб, а она, Волкова, легкими ушибами отделалась…

– В момент аварии она на переднем сиденье находилась? – поинтересовался дядя Вася.

– Именно так.

– Это же сиденье называют «место смертника»! Пассажир, который на нем сидит, в первую очередь погибает!

– Точно, – подтвердил Кукушкин, – но мы там все обследовали и ничего не нашли. Так что отпустили эту Нину с миром и дело закрыли.

– Выходит, ничего на нее нет… – разочарованно протянул Василий Макарович.

– Выходит, нет! А вот я еще про Барсова вспомнил! – спохватился Кукушкин. – Лет пять назад было у нас такое дело – убийство, в общем…

Снова послышалось шуршание листков. Василий Макарович слушал затаив дыхание, позабыв про дороговизну междугородных переговоров.

– Да, точно, – продолжал Кукушкин. – Барсов Анатолий Иванович. Там дело ясное: после совместного распития спиртных напитков поссорился он с собутыльником – ну, и пырнул его ножом кухонным. А сам заснул. Жена домой приходит – там труп на кухне. Ну, вызвала милицию – муженька и взяли тепленького. А он ни фига не помнит – даже не знает, как того мужика убитого звали!

– Подозрительно что-то… – насторожился дядя Вася, – свидетелей нет…

– Оно-то так, да только Барсов этот вообще личность сомнительная, работал санитаром в больнице, пил сильно. Дело ясное – встретил кого-то у магазина, взяли бутылку – а там пошло-поехало… Судья пять лет ему вкатил, и то потому, что уж очень Барсов этот на суде раскаивался, слезами обливался.

Дядя Вася распрощался с коллегой и повесил трубку.

Бонни потерся об него слюнявой мордой и выразительно заглянул в глаза.

– Гулять хочешь? – проворчал Василий Макарович. – Обождешь, твое время еще не наступило… давай лучше посмотрим, какую модель следующей клеить будем…

Он развернул альбом с фотографиями военной техники и погрузился в его изучение. Бонни встал лапами на стол и заглянул через дяди-Васино плечо. Однако не успели они просмотреть и половины альбома, как зазвонил телефон.

Василий Макарович поднес трубку к уху и услышал мужской голос:

– Это баня?

– Какая, к чертям, баня?! – выпалил дядя Вася и хотел уже бросить трубку, но из нее донеслось:

– Шучу, Макарыч, шучу! Ты что – шуток не понимаешь? Это же я…

– Ты, Африканыч?

– Конечно! Я, как с тобой поговорил, сам заинтересовался. Позвонил одной знакомой из городского загса, спросил про твою Нину Чеславовну. И что ты думаешь? Она в том же году, как в аварию попала, вышла замуж. И фамилию поменяла.

– И за кого же она вышла? – заинтересовался дядя Вася, – хотя, кажется, я уже догадываюсь…

– Верно догадываешься! Вышла она за Анатолия Ивановича Барсова, того самого, которого потом за убийство посадили. Так что с Барсовым этим прожила она недолго. Только, Макарыч, должен тебя все же огорчить…

– А что такое?

– А то, что, по данным нашего загса, Нина Чеславовна Барсова скончалась четыре года назад. В общем, как ни странно, это не твоя Барсова…

– Что скончалась – я знаю… – проговорил Василий Макарович. – Даже знаю как. Погибла при аварии теплохода «Жуковский»…

– Все-то ты знаешь, Макарыч, ничем-то тебя не удивишь! Прямо даже неинтересно с тобой разговаривать. Зачем же ты эту Барсову ищешь, если она погибла? Или у вас в столицах теперь и на покойников следствие заводят?

– Это смотря на каких. Ежели покойники шустрые да беспокойные, приходится заводить…

Фирма «Эльстрой» размещалась не в современном здании из стекла и хромированного металла, а в симпатичном старинном особнячке в тихом районе неподалеку от Таврического сада.

Наверное, это говорило заказчикам и конкурентам о солидной и устойчивой репутации фирмы, а также о том, что ее владельцы обладают хорошим художественным вкусом.

Я поднялась по мраморным ступеням, нажала на медную ручку в форме сказочной птицы и вошла в фойе фирмы.

Прямо напротив входа красовалась мраморная статуя какой-то античной богини. Я вспомнила свой подъезд на Васильевском острове, статую Фемиды и порадовалась, что со мной нет Бонни – он наверняка попытался бы поднять лапу на мраморную богиню и у нас были бы неприятности.

– Извините, вы к кому? – чрезвычайно приветливо обратился ко мне симпатичный молодой человек в строгом темном костюме.

Это тоже хорошо говорило о фирме: в конторах попроще возле входа ставят толстого дядьку средних лет в пятнистом комбинезоне.

– Я по поводу работы… – сказала я довольно робко. Впрочем, у человека, который пришел устраиваться на работу в солидную фирму, вполне может быть неуверенный вид.

– Вам нужно подняться на второй этаж, там налево по коридору и до кабинета номер двадцать четыре, – сообщил мне молодой человек, но приветливость в его голосе понизилась градусов на двадцать.

Я поблагодарила его и поднялась на второй этаж.

Лестница была тоже мраморная, с широкими ступенями, покрытыми темно-красным ковром. Справа от площадки была огромная дверь, отделанная резьбой и бронзовыми украшениями. За этой дверью, несомненно, располагалось местное начальство. Неожиданно дверь распахнулась, из нее выскочила девица в зеленом костюме и белой блузке, с красным от волнения лицом. Размахивая руками и разговаривая сама с собой, она припустила по коридору, цокая каблучками.

– Эй, тебе помочь? – крикнула я вслед.

Но она только махнула рукой и исчезла в конце коридора.

Я пожала плечами и пошла влево, как велел мне охранник.

Дверь двадцать четвертого кабинета была гораздо скромнее первой, но тоже хранила воспоминания о позапрошлом веке. Я постучала, не дождалась ответа, толкнула створку и вошла внутрь.

Комната, в которую я попала, была довольно просторной и светлой. В ней находилось три письменных стола (не антикварные, вполне современные столы, но подходящие к общему стилю особняка). За столами сидели три женщины в строгих костюмах. Две из них увлеченно работали на компьютерах, третья смотрела на меня.

– Вы к кому? – спросила она не слишком приветливо.

– Я по поводу работы… – робко проговорила я, подавленная строгой и внушительной роскошью здания.

Я ожидала чего угодно: что у меня потребуют оксфордский диплом, лицензию практикующего экстрасенса, документ о владении карате и айкидо на уровне черного пояса и уж по крайней мере рекомендации с четырех последних мест работы.

Но вместо этого женщина выскочила из-за стола и бросилась мне навстречу:

– Как вы вовремя! Слава богу! Я уже не знала, что делать! Света не дотянула даже до обеда!

– Что? – от удивления я попятилась, пока не уперлась спиной в дверь, – какая Света? О чем вы говорите?

– Неважно, – отмахнулась женщина, – вы могли бы приступить прямо сейчас?

Я порадовалась, что с утра не поленилась заскочить в парикмахерскую и привести себя в приличный вид.

– Да, могла бы…

– Но это же просто замечательно! Пойдемте, я отведу вас на рабочее место…

– Но как же… – пролепетала я растерянно, – документы… вы ничего не спросили… и по поводу зарплаты…

– Потом, потом! – Она отмахнулась, схватила меня за локоть и потащила по коридору в обратном направлении.

К полному моему удивлению, мы остановились возле той самой впечатляющей двери, на которую я загляделась в самом начале. Моя провожатая толкнула эту дверь, и мы оказались в роскошной приемной.

Пол покрывал толстый светло-бежевый ковер, на стенах висели гравюры в золоченых рамках – изображения старинных особняков и загородных домов. В углу красовался антикварный столик красного дерева, напротив у стены – традиционная кожаная «тройка» – диван и два кресла. На диване лежала бледная до синевы молодая женщина и стонала, сложив руки на животе, казавшемся огромным при ее мелком телосложении. Возле крутилась та самая девица в зеленом костюме, что чуть не сшибла меня в коридоре. В руках она держала стакан с водой и повторяла монотонно:

– Светочка, попей, легче станет!

При нашем появлении зеленая девица вскинулась и воскликнула:

– Анна Николаевна, я боюсь! Вдруг она сейчас родит, что делать-то будем?

– «Скорую» уже вызвали, – ответила моя спутница, – теперь только ждать надо…

Света внезапно вскрикнула, дернулась и махнула рукой. Вода вылилась, стакан упал и покатился по ковру.

– Раньше времени у нее началось, – пояснила Анна Николаевна, как будто что-то было непонятно.

– Светочка, успокойся! – обратилась она к роженице. – Мы нашли человека на твое место, так что спокойно можешь рожать…

Света приподнялась на диване и хотела, видно, сказать, что ее совершенно не волнует, нашли они человека или не нашли, но боль снова скрутила ее изнутри, и Света, морщась, просто покрутила пальцем у виска.

Открылась дверь, и в приемную ввалились двое санитаров с носилками, следом, переваливаясь по-утиному, спешила толстая акушерка.

С налету ткнув в Светин живот деревянную трубку, она недолго послушала, потом переменилась в лице и крикнула санитарам, чтобы хватали роженицу и несли скорее, а то как бы в машине не родила.

– Вот ваше рабочее место, – Анна Николаевна показала мне на стол, – да, я даже не спросила, приходилось ли вам работать помощником руководителя… то, что раньше называлось секретарем…

– Справлюсь, – смело заявила я, – компьютером владею, делопроизводством тоже… вообще-то я работала бухгалтером…

– Ну и отлично. – Я поняла, что Анна Николаевна меня не слушает.

Уже в дверях Света приподнялась на носилках, повернулась ко мне и выдохнула в крайнем волнении:

– Запомни, кофе он пьет крепкий и очень сладкий, три куска сахара на маленькую чашку!

– Со сливками? – машинально переспросила я.

– Упаси тебя боже! – Она округлила глаза. – Никаких сливок! Только лимон! Все необходимое в том шкафу! – Она показала на хорошенький шкафчик красного дерева, скромно стоявший в углу приемной.

Через минуту помещение опустело, сотрудники тоже вышли.

Не успела дверь за ними закрыться, как на переговорном устройстве загорелась красная лампочка, и из динамика донесся хорошо поставленный мужской голос:

– Света, зайдите с бумагами на подпись!

– Я не Света, я Василиса… – вякнула я, но переговорник уже выключился.

Я схватила кожаную папку, на которой золотом было вытиснено «на подпись», и вошла в кабинет начальника.

По сравнению с этим кабинетом все предыдущие помещения «Эльстроя» показались мне предельно скромными, чуть ли не нищенскими.

Стены были отделаны панелями из ценных пород дерева, на них висели картины в роскошных рамах, ковер на полу был такой пушистый, что ноги тонули в нем по щиколотку. В дальнем конце кабинета красовался стол, которому самое место было в Эрмитаже или Лувре, – изящное изделие из черного дерева, отделанное вставками из перламутра и золоченой бронзы. В довершение всего над этим столом красовалось венецианское зеркало в раме из граненого хрусталя.

В общем, роскошь подавляла.

За столом сидел элегантный мужчина средних лет с седыми висками и холодными серыми глазами. На нем был серый твидовый пиджак и бордовый галстук ручной работы – такие типы в жизни практически не встречаются, они попадаются исключительно на страницах модных журналов.

– Леонид Владимирович, – произнесла я, к счастью, вспомнив имя и отчество Старостина, – вы просили эти документы…

– Спасибо, Света. – Он, даже не взглянув на меня, взял папку и положил перед собой.

– Я не Света, а Василиса… – сделала я еще одну попытку представиться, но Старостин уткнулся в бумаги и, похоже, не слышал меня.

Подписав несколько документов, он оторвался от них, мельком взглянул на меня и сказал:

– Света, соедините меня с Варсонофьевым…

– Я не Света, а Василиса… – привычно буркнула я и торопливо открыла Светин блокнот. К счастью, фамилию Варсонофьев я нашла на первой же странице, набрала номер и заявила:

– С вами будет говорить Леонид Владимирович Старостин!

Я протянула шефу трубку. Он взял ее двумя пальцами и взглядом приказал мне удалиться.

Я выскользнула из кабинета, бесшумно прикрыла за собой дверь и уселась за секретарский столик.

Ну вот, подумала я, мне удалось проникнуть в эту фирму, больше того – я нахожусь буквально в нескольких метрах от Старостина, и что? Я ни на шаг не приблизилась к разгадке. Как Старостин связан с прошлым Нины Барсовой (которую я все еще по привычке называла Ольгой) и какое отношение он имеет к ее смерти?

Вдруг прямо над моим ухом раздался голос Старостина:

– Здоров, Виктор Романыч!

Я вздрогнула и подняла глаза.

В приемной никого, кроме меня, не было, но на переговорном устройстве горела красная лампочка.

Выходит, шеф забыл выключить динамик у себя в кабинете, и сейчас я слушала его разговор с каким-то Варсонофьевым.

– Да, нужно обсудить историю с тем контрактом, – Старостин понизил голос, но мне все равно было слышно каждое слово, – нет, конечно, это не телефонный разговор. Встретимся в более удобном месте. У меня есть квартира для переговоров, проверенная специалистами. Никаких жучков, вообще никакой электроники, даже телефона нет, так что можно будет спокойно поговорить. Записывай: Вторая Советская, дом семь, квартира четырнадцать. Вход со двора, на воротах замок, код – семь шесть два…

Раздался щелчок – видимо, он положил трубку на рычаг. На какое-то время наступила тишина, потом из динамика снова донесся голос Старостина:

– Света, пригласите ко мне Антипова!

– Я не Света, а Василиса… – пробормотала я без надежды на успех и уставилась в список сотрудников. Артем Антипов оказался начальником юридического отдела. Я связалась с ним по местному телефону и сообщила, что его вызывает шеф.

Антипов появился через три минуты – высокий парень лет тридцати, в итальянском костюме и с наглым выражением лица. Скользнув по мне взглядом, он спросил:

– Как он сегодня, Света?

– Я не Света, а Василиса! – раздраженно отчеканила я. Ладно уж, начальнику я могу простить такое невнимание к собственной персоне, но уж остальным – дудки!..

– Так как он сегодня? – повторил Антипов, подходя к двери.

– Нормально. – Я пожала плечами.

– Спасибо, Света!

Антипов находился в кабинете не больше пяти минут и вылетел оттуда как пробка из бутылки. Лицо его было покрыто пятнами, волосы растрепаны.

– Это ты называешь – нормально? – спросил он, проходя мимо моего стола.

– Людей замечать нужно, – тихо сказала я ему в спину. – Тогда можно рассчитывать на хорошее отношение с их стороны…

Конечно, моих слов Антипов тоже не расслышал.

Едва дверь приемной за ним захлопнулась, динамик снова заработал:

– Света, принесите мне кофе!

Я кинулась к хозяйственному шкафчику, лихорадочно вспоминая последние наставления Светы.

Так, двойной кофе, три куска сахара и лимон…

Кофеварка запыхтела, выдавая порцию ароматного напитка.

Я положила в чашку сахар, поставила ее на серебряный подносик и вошла в кабинет.

Старостин пригубил кофе и поморщился:

– Света, вы же знаете, что я не пью кофе без сахара!

– Но я положила три куска…

– Не сладко!

Я схватила сахарницу, щипчики и задумалась: сколько же добавить сахара? Один кусок или уж сразу два?

Старостин совершенно не собирался подсказывать мне ответ. Похоже, он вообще забыл о моем существовании. Встав из-за стола с каким-то документом в руке, он подошел к дальней стене, взялся за раму одной из картин…

Рама откинулась в сторону на петлях, как дверца шкафа, за ней оказался стальной сейф. Старостин загородил сейф собой и принялся набирать шифр.

Я бросила взгляд в висящее над столом венецианское зеркало: уж больно оно было красивое, увидеть свое отражение в таком зеркале мечтает каждая женщина…

Однако вместо своего собственного отражения я увидела в зеркале Старостина. Причем не его широкую спину в твидовом пиджаке, а руки, вращающие наборное колесико сейфа.

Я затаила дыхание и вся превратилась во внимание, следя за его руками.

Старостин повернул колесико один раз налево, потом три раза направо. Затем снова один раз налево, еще один раз направо и наконец, после небольшой паузы, четыре раза налево. «Тринадцать, одиннадцать, четыре…» – постаралась запомнить я.

Раздался негромкий щелчок, и дверца сейфа открылась. Старостин положил в сейф документ, захлопнул дверцу и повернулся ко мне.

– Что вы здесь делаете, Света? – спросил он подозрительно.

Он меня заметил! Это большой прогресс. Так, глядишь, скоро запомнит, что я – не Света…

– Ваш кофе… – пробормотала я, протягивая ему чашку.

Только сейчас до меня дошло, что все это время, наблюдая за ним в зеркало, я клала в кофе сахар – кусок за куском, кусок за куском… сколько же я всего положила? Страшно подумать!..

Старостин попробовал кофе, и его лицо разгладилось:

– Ну, наконец-то вы все сделали правильно! Вот это – настоящий кофе…

Надо бы запомнить – сколько же я положила сахару? Если бы я сама это знала!

Я забрала поднос и вернулась в приемную.

Примерно полчаса ничего не происходило, затем дверь кабинета открылась, Старостин появился на пороге.

– Света, – проговорил он, скользнув по мне взглядом, как по предмету мебели, – я уезжаю. Если будут звонить из Смольного, скажите, что вернусь к четырем часам.

– Вам нужно вызвать водителя? – вскинулась я.

– Не нужно, я сам поведу, – ответил он и исчез за дверью.

Поведет сам… значит, не хочет, чтобы кто-то знал, куда он уехал…

Я вскочила из-за стола и заметалась по приемной.

Что делать? Попробовать проникнуть к нему в кабинет и ознакомиться с содержимым сейфа?

Во-первых, вряд ли он хранит там что-то, связанное с убийством Нины. Во-вторых, я запомнила код сейфа, но, может быть, уезжая, он включил дополнительную сигнализацию, и меня накроют на месте преступления. И в‑третьих, уходя, Старостин запер дверь кабинета на ключ. Думаю, замок у него самый простой, и опытному человеку вроде дяди Васи открыть его не составит труда. Хоть я и взяла у Василия Макаровича пару уроков – в жизни все может пригодиться, – однако приемная директора – место оживленное, туда всякий может войти. Вдруг припрется тот же противный Антипов или Анна Николаевна явится проверять, как я справляюсь с работой… Нет, проникнуть в кабинет не стоит и пытаться.

Сейчас мне нужно воспользоваться своим служебным положением, а именно – порыться в Светином компьютере и в ее записях. Может быть, я найду что-нибудь полезное…

Я сунулась в компьютер, попыталась открыть файлы… но для того чтобы их открыть, мне понадобился пароль.

Вот черт! Я в сердцах ударила кулаком по клавиатуре: эта растяпа Света сообщила мне, как заваривать кофе для шефа, но не подумала, что мне понадобится компьютерный пароль!

Впрочем, я тут же устыдилась: Света ведь чуть не родила на рабочем месте, так что смешно требовать от нее логики…

Может быть, я сумею угадать пароль?

Я попробовала набрать ее имя – Светлана – но ответ был отрицательный. Набрала уменьшительное – Света – то же самое: «Пароль неверный».

Я выдвинула ящики стола и стала судорожно в них рыться.

Чего здесь только не было!

Шоколадки и жевательные резинки, заколки для волос и косметика, таблетки от головной боли и пачка витаминов для беременных…

В глубине ящика я нашла коробку с фотографиями.

Больше всего здесь было фотографий самой Светы, еще несколько снимков пухлой брюнетки с ямочками на щеках – наверное, ее лучшей подруги, затем – мрачного парня с густыми темными бровями – должно быть, счастливого мужа, который уже сегодня станет еще более счастливым отцом ее ребенка…

А в самом низу коробки лежала целая пачка фотографий пушистого белоснежного кота.

Кот был необычайно хорош – яркие зеленые глаза, розовый нос, густые воинственно распушенные усы. На одной фотографии он вальяжно развалился на кожаном кресле, на другой лакал молоко из розового блюдца, на третьей ловил лапой бабочку, присевшую на цветок…

На обратной стороне этой фотографии синим фломастером было написано: «Мурзик на охоте».

Мурзик!

Я знаю, что пользователи компьютеров делятся на три приблизительно равные части: одни в качестве пароля используют имя любимого кота, другие – имя своей собаки, и только третьи, закоренелые эгоисты, – дату собственного рождения.

Света, судя по этим фотографиям, относится к первой группе. Она обожает своего кота, а значит… а значит, я знаю ее пароль!

Я набрала на клавиатуре слово «Мурзик», и на экране появилось долгожданное сообщение: «Пароль принят».

Я облегченно вздохнула, задвинула ящики стола и уставилась на экран.

Собственно, оттого, что мне удалось найти пароль, я не слишком далеко продвинулась в своем расследовании.

Да, я получила доступ к Светиным файлам, но хорошо бы еще знать, что я хочу в них найти! И есть ли это тут.

Говорят, что трудно найти черную кошку в темной комнате, но гораздо хуже, если ее там нет. Так вот, я совершенно не была уверена, что в этих файлах есть что-то, связанное со смертью Нины Барсовой, ведь если они со Старостиным где-то пересекались, то давно, больше четырех лет назад. Потом произошла катастрофа на «Жуковском», и Нина исчезла из его поля зрения. И сейчас я рассчитывала только на то, что мне случайно повезет.

В одном мне сразу повезло: Света была девушка аккуратная и обстоятельная, она тщательно записывала встречи и поездки своего шефа, чтобы не пропустить ни одну и вовремя ему напомнить.

Вот с этого-то файла я и начала.

Первым делом я нашла записи, связанные с той выставкой в Таврическом дворце, где Нина Барсова (под именем Ольги Кочетовой) случайно встретила Старостина. В компьютере была записана дата и скупая информация:

«11.00–16.00. Таврический дворец, строительная выставка».

Ниже, против той же даты, были еще две записи:

«14.00. Разговор с Варсонофьевым».

«15.20. Передать Л. В.: Совещание в районной администрации».

Интересно. Судя по первой записи, Старостин собирался весь день провести на выставке. Но в четырнадцать часов он уже у себя в офисе, разговаривает с тем самым Варсонофьевым, с которым я соединяла его сегодня. А через час после этого он снова отсутствует, судя по тому, что Света записывает информацию для того, чтобы ему передать.

У меня в голове выстроилась целая картина: Старостин встретил на выставке Ольгу, точнее Нину. Ее эта встреча чрезвычайно напугала, она даже тут же уехала с выставки. Но и Старостин ее заметил и тоже раньше времени вернулся в свой офис.

И сразу связался с таинственным Варсонофьевым.

Не для того ли он с ним связался, чтобы сообщить о встрече с Ниной?

Неожиданно у меня на столе зазвонил телефон.

Я вздрогнула, как будто меня застукали на месте преступления, и торопливо сняла трубку.

Только поднеся ее к уху, я сообразила, что совершенно зря нервничаю: на взгляд стороннего наблюдателя я не делаю ничего предосудительного – просто изучаю записи предшественницы, чтобы лучше выполнять свою работу. Да и вообще – меня сейчас никто не видит, поскольку телефон не снабжен видеокамерой…

Это был Старостин.

– Света, из Смольного мне не звонили?

– Нет, Леонид Владимирович! – честно отрапортовала я.

– Я сегодня уже не вернусь. Передайте Антипову, чтобы к завтрашнему утру исправил договор с учетом всех моих замечаний.

Я не успела ответить «есть» или что-нибудь в этом духе, как из трубки понеслись короткие гудки.

Взглянув на часы, я увидела, что уже половина пятого. За исследованиями чужого компьютера рабочее время пролетело незаметно.

Позвонила в юридический отдел, сообщила Антипову о звонке шефа и снова погрузилась в изучение Светиных записей.

Среди прочих файлов я нашла перечень авиабилетов, которые Света покупала для шефа. Здесь попадались билеты в Париж, Мюнхен и Гамбург – возможно, у фирмы «Эльстрой» были в Европе компаньоны или инвесторы, больше всего было билетов в Москву, что неудивительно: всякий деловой человек в нашем городе время от времени ездит в столицу, чтобы утрясать самые разнообразные вопросы, выбивать деньги или добиваться каких-нибудь разрешений. Но что особенно привлекло мое внимание – довольно часто, с завидной регулярностью Старостин летал в Смоленск.

Я сделала стойку, как охотничья собака.

Ведь, по словам Лены Левочкиной, покойная Ольга была родом из Смоленска. По крайней мере, такой вывод Левочкина сделала из ее случайной оговорки…

Интересно!

Может быть, именно там, в Смоленске, пересеклись пути Старостина и Ольги… точнее, Нины, как ее тогда звали!

В дверь приемной постучали.

Я вздрогнула, оторвалась от компьютера и подала голос.

Дверь открылась, в нее заглянул охранник – не тот, который встретил меня днем в холле, а другой, постарше и в пятнистом комбинезоне. Должно быть, он заступил на ночное дежурство.

– Свет, – окликнул он меня, – ты чего-то заработалась. Все уже давно по домам разошлись, мне нужно кабинет на охрану поставить, так что давай закругляйся! Все равно шеф твое трудолюбие не оценит…

И этот туда же! Куда конь с копытом, туда и рак с клешней! Этак через пару дней я и сама поверю, что меня зовут Светой!

– Я не Света! – раздраженно заявила я. – Света ушла в декретный отпуск, теперь я здесь работаю. Меня зовут Василиса, понятно?

– Понятно, понятно, – отмахнулся охранник, – только, Свет, давай скорее, а? Мне еще весь этаж обойти надо…

Нет, с этим ничего не поделаешь! Придется мне отзываться на Свету!

Я собрала свои немногочисленные вещички, выключила компьютер и покинула рабочее место.

Часы показывали половину восьмого, я и вправду заработалась.

Я вышла на улицу. Уже смеркалось, но вечер был на редкость теплый и приятный. В октябре в нашем городе такое бывает нечасто, и я решила немного пройтись пешком, заодно обдумать свои сегодняшние открытия.

В одном я уверилась на сто процентов: Леонид Старостин по уши завяз в этом деле. Он явно каким-то образом связан с покойной Ольгой, точнее Ниной. Именно его она испугалась на выставке. А дядя Вася считает, что тот человек, которого она встретила на выставке, и есть главный подозреваемый в убийстве.

И еще он сказал, что у Старостина, как и у многих современных бизнесменов, есть в прошлом какая-то криминальная история. Свой скелет в шкафу.

Но тогда… тогда непонятно, почему после встречи с ним Ольга, она же Нина, осталась на прежнем месте работы, не скрылась, не поменяла очередной раз имя. Ведь ей это явно было не впервой…

На этот вопрос я ответить не могла.

Я подняла голову и огляделась, чтобы понять, где нахожусь.

Я довольно далеко отошла от Таврического сада. На углу возле круглосуточного магазина выясняли отношение двое «синяков» – один вроде бы мужского пола, другой, определенно, женского.

Как ни печально, в самых красивых, престижных районах нашего города алкашей и гопников гораздо больше, чем в новостройках. Видимо, здесь еще сохранились жуткие запущенные коммуналки, которые ни одному риелтору не под силу расселить. Во всяком случае, ходить тут в одиночестве в темное время суток – не самое умное занятие для молодой женщины.

«Синяки» меня заметили, переглянулись и, прекратив унылую перебранку, следили за мной угрюмыми и подозрительными взглядами. Мне стало как-то неуютно, я прибавила шагу и при первой возможности свернула за угол.

Прямо передо мной на доме висела табличка с названием улицы – Вторая Советская…

Я вспомнила случайно подслушанный разговор.

Именно здесь, на Второй Советской, у Старостина есть конспиративная квартира, где он устраивает тайные встречи. Именно сюда он днем приглашал таинственного Варсонофьева.

Выходит, я с самого начала шла сюда, не отдавая себе отчета. Как говорят, ноги сами привели меня куда надо!

Конечно, хорошо бы заглянуть в эту квартирку. Если у Старостина имеется свой скелет в шкафу – этот шкаф должен находиться именно здесь, на Второй Советской.

Я вспомнила адрес, отпечатавшийся в моей памяти, как на пленке автоответчика: Вторая Советская, дом семь, квартира четырнадцать…

Да вот же он, седьмой дом – я стою прямо против него!

Старостин сказал, что вход в квартиру со двора.

Я подошла к воротам. Они были заперты на кодовый замок, но я помнила шифр: семьсот шестьдесят два.

Набрала три цифры. Замок щелкнул, и я вошла во двор.

Здесь было чисто и опрятно: ухоженный цветник с последними астрами, возле него – аккуратные скамейки, детская песочница. Наверное, все коммуналки расселили, в дом въехали новые жильцы, которые не пожалели денег на благоустройство двора. Рядом с песочницей намывала мордочку симпатичная полосатая кошка. У нее тоже был благополучный и ухоженный вид.

Нужный подъезд находился в глубине двора. Взглянув на табличку с номерами квартир, я узнала, что четырнадцатая квартира расположена на самом верхнем, пятом этаже.

Задрав голову, посмотрела на окна.

Три верхних окна, явно относящиеся к интересующей меня квартире, зияли темнотой. Почти наверняка там сейчас никого нет, и нужно этим воспользоваться…

Отбросив последние сомнения, я толкнула дверь подъезда и вошла внутрь.

Лифта в доме не оказалось, жителям верхних этажей приходилось каждый день совершать настоящее восхождение. Во всяком случае, они должны быть в хорошей физической форме.

Лестница была недавно отремонтирована, стены выкрашены приятной бежевой краской, и строителям даже почти удалось избавиться от свойственного таким подъездам застарелого запаха кошек и вчерашних щей – но сделать ступени не такими крутыми было невозможно, поэтому на третьем этаже мне пришлось остановиться и немного передохнуть.

Наконец я поднялась на пятый этаж.

На предыдущих этажах располагались по две квартиры, здесь же была единственная дверь – нужной мне четырнадцатой квартиры.

Я перевела дыхание и прижалась ухом к створке.

Изнутри не доносилось ни звука.

Я вспомнила дяди-Васины наставления, достала из сумочки флакончик с «жидкой отмычкой» и брызнула из него в замочную скважину. Переждав полминуты, чтобы чудодейственный состав успел подействовать, сунула в скважину две проволочки и принялась ковырять ими в замке, полагаясь в основном на везение. Больше мне рассчитывать было не на что, это ведь была моя самая первая реальная попытка взлома.

Говорят, новичкам везет. Не знаю как другим, а мне действительно повезло: замок неожиданно щелкнул и дверь приоткрылась.

Как это случилось – понятия не имею, я на такой быстрый результат не рассчитывала и наверняка даже под страхом смерти не смогла бы повторить этот эксперимент. Но факт налицо: я сумела отпереть замок и, не теряя времени, проскользнула в квартиру.

Захлопнув входную дверь, я перекрыла единственный источник света.

Должно быть, я находилась в прихожей. Во всяком случае, в большинстве квартир в этом месте находится именно прихожая, но определить точнее я не могла, потому что вокруг царила глубокая темнота. Можно было попробовать включить свет, но во‑первых, я боялась выдать свое присутствие, а во‑вторых, просто не имела понятия, где находится выключатель.

Я двигалась вперед маленькими осторожными шажками, практически на ощупь, но все же налетела на какой-то твердый предмет и ушибла об него лоб. Вполголоса чертыхнувшись, ощупала предмет. Это была обыкновенная вешалка.

Обойдя вешалку, двинулась дальше.

Мои глаза понемногу привыкали к темноте, и вскоре я различила впереди смутно выделяющийся прямоугольник дверного проема.

Теперь идти стало немного легче, и я прибавила шагу.

Однако в темноте нечего было и думать что-то отыскать.

Мне непременно нужен был хоть какой-то свет, причем желательно такой, чтобы его не было видно снаружи, из окон.

Первое, что пришло в голову, – на кухне должны быть спички, а если повезет, то и свечи. Но для начала хорошо бы найти эту самую кухню.

Я прошла в дверной проем и оказалась в большой комнате. Здесь имелось окно, хотя оно было задернуто занавеской, но все же сквозь нее с улицы проникал какой-то свет, и я смогла различить окружающие меня предметы.

Судя по обстановке, это была гостиная: возле стены смутно виднелся диван, напротив него отсвечивал экран телевизора. По сторонам скорее угадывались, чем действительно были видны шкафы.

Оставив гостиную для более подходящего времени, я вернулась в прихожую, чтобы обследовать остальные комнаты.

Здесь, как и прежде, царила глубокая темнота, но за прошедшую минуту что-то в этой темноте изменилось.

Говорят, когда человек лишается зрения, остальные его чувства обостряются. Я лишилась зрения только временно, но все остальные мои чувства обострились невероятно: я слышала странное поскрипывание паркета, чувствовала лицом едва заметное движение воздуха, но самое главное – каким-то шестым чувством я ощутила чье-то присутствие.

Я была в прихожей не одна.

– Кто здесь? – спросила я едва слышно. Скорее даже не спросила, не прошептала, а просто выдохнула эти слова… но даже выдох показался мне пугающе громким.

Теперь, кроме таких сомнительных чувств, как интуиция и ясновидение, заработало вполне конкретное обоняние: я ощутила легкий запах мужского одеколона. Где-то я уже сталкивалась с точно таким же запахом…

– Кто здесь? – повторила я, пятясь ко входу в гостиную. Там был хоть какой-то свет, там мне будет не так страшно…

Я уже не думала о том, что меня могут заметить с улицы, я думала только о том, кто – или что – таится во тьме рядом со мной, и свет казался мне единственным избавлением от этого леденящего ужаса…

Протянув руку, я нащупала стену, а на ней – кнопку выключателя…

Я хотела было нажать на кнопку, но вдруг чья-то сильная рука схватила меня за запястье. Это было выше моих сил, я открыла рот, чтобы закричать…

Но в то же мгновение вторая рука зажала мой рот.

– Ты что, Макарыч, другого места не мог найти? – спросил капитан Бахчинян, удивленно оглядываясь по сторонам. – Ну, допустим, пива или чего покрепче не надо, все-таки еще рабочее время, непорядок. Но хоть по кофейку могли бы выпить по поводу хорошей погоды – так здесь и того нет! Один, извиняюсь, чай!

– То-то и оно, Тиграныч! – Дядя Вася со значением поднял указательный палец. – В нашем деле что главное? Правильно, конспирация! Здесь нас будет кто-нибудь искать? Не будет! Ну кому придет в голову, что менты встречаются в чайном заведении? Никому! Правильно я говорю, Никитич?

– Не знаю, не знаю! – Капитан Творогов уставился на меню. – Мать честная! Это что – чай или коньяк?

– Чай, Никитич, чай! – утешил его дядя Вася.

– А по цене больше на коньяк похоже! Причем не на скромный отечественный или там армянский, а на дорогущий французский…

Они стояли перед стойкой в заведении с красноречивым названием «Чайная карта». Позади прилавка висели бесчисленные полки, заставленные стеклянными банками с плотно притертыми крышками. На каждой банке была наклеена этикетка с названием сорта чая. Все названия были на редкость поэтичными – «Нефритовый терем» соседствовал с «Бесценным жемчугом», «Осенняя соната» с «Жемчугом дракона». За прилавком стояла симпатичная девушка в белоснежном переднике и крахмальной наколке.

– Вам что-нибудь посоветовать? – спросила она с терпеливой улыбкой. На лице ее ясно читалось, что она привыкла к любым посетителям и удивить ее трудно, почти невозможно.

– Нам бы, девушка, чего попроще! – попросил Василий Макарович.

– Вам с собой или вы хотите выпить чаю у нас?

– Выпьем здесь по чашке.

– Тогда посоветую вам «Жемчуг дракона». Для первого знакомства в самый раз.

Девушка открыла стеклянную банку, ополоснула изящный фарфоровый чайничек, сыпанула в него мерной ложечкой приличную порцию заварки и залила кипятком.

– Присаживайтесь, – девушка одарила посетителей дежурной улыбкой, – через три минуты ваш чай будет готов!

Менты сели за свободный столик (впрочем, свободны были все столики, поэтому перед ними был большой выбор). Хрупкие стулья, сплетенные из легкомысленного восточного материала, с жалобным скрипом прогнулись под увесистыми телесами служителей правопорядка.

– Ну, Макарыч, говори: зачем звал? – вполголоса спросил капитан Творогов.

– Ты чего шепчешь? – осведомился дядя Вася. – Для конспирации? Тут вроде все свои!

– Да при чем здесь конспирация? Пива вчера холодного выпил, голос сел! Ты, Макарыч, лучше честно скажи: в какую игру ты с нами играешь?

– Какую еще игру? – проворчал дядя Вася. – Что ты, Леша, имеешь в виду?

– Известно, что имею! Дело об убийстве гражданки Кочетовой я имею и вдобавок к нему – головную боль! – Творогов мучительно поморщился. – А ты, Макарыч, в детские игры с нами играешь! Совести у тебя нет! Ты же столько лет в милиции отработал, должен понимать!

– Стар я в игры играть! – возразил дядя Вася.

– Да что мы – не видим? Ты явно что-то знаешь! И главное – знаешь, где прячется наша главная подозреваемая! Имей в виду, Макарыч, мы тебя покрывать не станем! Дружба дружбой, но ты Кудеярову знаешь! Она, ежели в кого вцепится, живым не отпустит! Поэтому, если тебе что известно – лучше сразу скажи…

– Я вас, соколы, для того и пригласил! – произнес Василий Макарович торжественно. – Хочу вам помощь посильную оказать. Точнее, не лично вам, а следствию…

– Ваш чай! – К столику подошла девушка с подносом, на котором красовались чайник и три чашки, расписанные птицами и драконами.

Дядя Вася настороженно замолчал и ждал, пока официантка расставляла чашки и разливала в них бледно-золотистый напиток. Едва она отошла от стола, Творогов просипел:

– Ну, Макарыч, не тяни кота за хвост! Что ты там насчет помощи следствию говорил?

– У вас кто по этому делу главная подозреваемая?

– Ты сам знаешь кто! – вступил в разговор Бахчинян. – Селезнева у нас подозреваемая, которая совершила дерзкий побег из-под стражи, тем самым усугубив свое положение…

– Ну, соколы, насчет дерзкого побега – это вы зря, дежурный ее просто проспал. Рот не следует на службе разевать, ворон считать не нужно! Но я не об этом хотел сказать. Вот почему она у вас подозреваемая?

– Известно почему. – Бахчинян начал загибать пальцы: – Мотив у нее имелся – это раз, личная неприязнь к потерпевшей – это три, орудие убийства с отпечатками – это шесть…

– Ты, Тиграныч, как-то интересно считаешь, прямо как Центральное статистическое управление! Ты так скоро до тысячи дойдешь. Лучше сразу скажи, что у нее алиби нет на момент убийства.

– Это само собой! – Бахчинян выразительно кивнул.

Творогов помалкивал, внимательно слушая собеседников и маленькими глотками отпивая чай.

– Так вот в этом-то все дело! – провозгласил дядя Вася, подняв указательный палец. – У вас время убийства как определено?

– По степени трупного окоченения… – ответил Бахчинян, – а ты, Макарыч, к чему клонишь?

– К тому клоню, соколы вы мои, что вы плохо место преступления обследовали.

– Какая гадость! – просипел вдруг Творогов, отодвинув свою чашку.

– Что гадость? – удивленно переспросил Василий Макарович. – Осмотр места преступления? Это, Леша, самые основы нашей профессии, без них никуда…

– Да чай этот гадость! – Творогов поморщился. – Вроде как веник старый заварили! Да еще за такие деньги… и цвет слабый… у нас раньше в семнадцатом отделении буфет был, там тетя Клаша работала. Она один и тот же чай по четыре раза заваривала. Вот у нее на четвертый раз приблизительно такой колер получался!..

– Ты, Алексей, ничего не понимаешь в чайной церемонии! Все прогрессивное человечество этот чай пьет и хвалит. Считает, что вкус у него особенный. А самое главное – польза от него неимоверная. От вредной экологии помогает, и от радиации, и даже, говорят, от похмелья…

– Правда, что ли? – Творогов с сомнением посмотрел в чашку и сделал еще один глоток. – Так что ты там про место преступления заливал?

– Я не заливал, а конкретно говорил. Вот вы кровь на розетке электрической заметили?

– На розетке? – Творогов явно забеспокоился. – На какой розетке?

– Была там кровь на розетке! – снова включился в дискуссию Бахчинян. – Я тебе, Никитич, показал, а ты говоришь – при чем тут розетка…

– И правда – при чем розетка? – насупился Творогов. – Кочетову не электричеством убили, а обычной огородной тяпкой! Так что розетку тут мне не приплетайте… – Вдруг он вскинул глаза на Василия Макаровича и подозрительным голосом просипел: – А ты, Макарыч, откуда про кровь на розетке знаешь? Ты каким, извиняюсь, макаром на место преступления проник? Ты сейчас лицо штатское и никаких прав не имеешь!..

– Ты, Лешенька, подожди кипятиться! – ласково предложил Василий Макарович. – Я же не собираюсь себе что-то приписывать, я вам хочу помочь! По старой дружбе. Кровь на розетке была, и группа наверняка та же, что у убитой. А что это значит? Это значит, что уже после убийства в эту розетку включали электроприбор. А какой электроприбор?

– Какой?! – хором спросили два капитана.

– Рядом находится ванная комната. В этой ванной стоит корзина для грязного белья. А в корзине, под использованным полотенцем, лежит электрическая грелка. Так вот, если вы эту грелку найдете и осмотрите, вы на ней, конкретно – на вилке, найдете следы крови той же самой группы, что и на розетке в спальне убитой…

– И что это значит? – осведомился Бахчинян.

– Он хочет сказать… – перебил его более догадливый Творогов, – хочет сказать…

– Совершенно верно! – закончил свою мысль дядя Вася. – Эту грелку использовали, чтобы поддерживать температуру трупа и таким образом сместить время убийства.

– То есть убийство произошло раньше, чем мы считали? – просипел Творогов.

– Совершенно верно! Убийство произошло на несколько часов раньше, а на утро того дня у вашей подозреваемой Селезневой имеется стопроцентное алиби. Она была у ветеринара, который это может подтвердить! Собачка у нее прихворнула, животом маялась…

– Слон бордоский, что ли? – полюбопытствовал Бахчинян.

– И после этого ты будешь говорить, что не был на месте преступления? – Творогов побагровел. – Ты, Макарыч, чересчур… того…

– Я ничего не буду говорить! – возразил дядя Вася. – Это вы, соколы, повторно обследуете место преступления и найдете ту самую грелку. Исключительно благодаря своей настойчивости и профессиональным навыкам…

– Ну ты, Макарыч, жук! – Творогов отпил еще немного чаю и поморщился.

– Я вам помощь оказываю, а вы еще недовольны!

– Хороша помощь! – просипел Творогов. – Была у нас одна подозреваемая, так и у той теперь алиби образуется! Нам Кудеярова за это спасибо не скажет!

– А вот вы ей изложите свои доводы и послушайте, что она скажет! Хоть и стерва она первостатейная, но если поймет, что дело нечисто, зря его ни на кого вешать не станет, отправит на доследование…

– То есть опять же нам головная боль…

– Вообще-то, соколы, нечего на меня пенять: сами должны были внимательно место преступления обследовать и все выводы сделать. Кровь на розетке заметили? Значит, должны были до конца разобраться: что за кровь, откуда взялась… вы ведь не салаги, не практикантки из училища, должны каждую мелочь исследовать и выводы делать! Вот, к примеру, ранку на правой руке трупа заметили – а что за ранка и при каких обстоятельствах получена – разобрались?

– Ранку? – переспросил Творогов. – Какую еще ранку? Не было никакой ранки!

– Как это – не было? – Василий Макарович насупился. – Если вы проглядели – это еще не значит…

– Говорят тебе – не было! – Творогов повысил голос. – Чистые у нее были руки! Если нам не веришь – можешь судмедэксперта спросить! Мы даже все удивлялись – лицо искромсано до неузнаваемости, а на руках ни царапины. Из чего сделали вывод, что Кочетова не оказывала сопротивления убийце, не боролась…

– Да спала она! – подал голос Бахчинян. – У нее же в крови снотворное обнаружено. Она с мужем по телефону поговорила, поехала домой, приняла снотворное и легла спать…

– Очень странно, – задумался дядя Вася. – А вы с тамошним фермером разговаривали?

– С каким еще фермером?

– Ну, есть там один. Молочные продукты раз в неделю привозит. Он в день убийства там был и видел, как Кочетова из дома выезжала. Так она когда ворота закрывала, руку повредила, он сам видел. Значит, должна у нее быть ранка на руке…

Творогов с Бахчиняном переглянулись.

– Слушай, Макарыч! – озвучил Творогов посетившую их обоих мысль. – А что это ты так стараешься? Что ты так в деле роешься? Ты же вроде давно уже на заслуженном отдыхе, так какой тебе в этом деле личный интерес? Вроде бы тебе эта Селезнева никто…

– А может, я теперь частным детективом буду работать! – заявил дядя Вася.

Вообще-то он это ляпнул просто так, для отмазки, чтобы не посвящать двух капитанов в свои сложные дела. Но когда он произнес эту фразу вслух – она показалась ему не такой уж глупой. А что, если действительно заняться частным сыском? По крайней мере, не так скучно, как клеить модели. Да и заработок будет, все добавка к пенсии…

Когда в полной темноте рука незнакомца зажала мне рот, я едва не потеряла от страха сознание. Но передумала. Меня остановило чисто практическое соображение: если я потеряю сознание, то окажусь полностью во власти незнакомца, не смогу оказать ему даже самого жалкого сопротивления. Кроме того, всякая женщина знает, что падать в обморок имеет смысл, если это кто-то видит и кто-то готов кинуться на помощь. А сейчас меня никто не видел, поскольку я находилась в кромешной тьме, единственный человек, который был ко мне достаточно близко, явно не собирается мне помогать, напротив, он вынашивает самые подлые и зловещие планы…

Короче, вместо того чтобы упасть в обморок, я принялась извиваться и выскальзывать из его рук и заодно как следует пнула незнакомца пяткой.

Должно быть, я попала по колену, потому что он громко чертыхнулся и несколько ослабил хватку. Я удвоила усилия, но он перехватил меня поудобнее и прошипел в самое ухо:

– Ты кто такая? Ты что тут делаешь?

Я хотела задать ему точно такой же вопрос, но поскольку его рука зажимала мне рот, единственное, что у меня получилось, – невнятное мычание.

Видимо, он понял мою проблему, потому что прошипел:

– Орать не будешь?

Я энергично замотала головой – то есть дала понять, что не буду.

Он отпустил руку, и я его тут же обманула. То есть завизжала что есть мочи. Правда, хорошего вопля все же не получилось, потому что он снова зажал мне рот.

– Ну что же ты? – прошипел он укоризненно. – Обещала же не кричать!

Я хотела сказать ему, что это сильнее меня, что закричала я помимо собственной воли… но опять смогла только замычать.

– Ну, что же с тобой делать? – задумчиво прошептал незнакомец.

У меня были на этот счет кое-какие мысли, но не думаю, что они совпадали с его намерениями.

Тут он что-то придумал. Продолжая держать меня правой рукой, левую засунул в карман и что-то из него вытащил. Это что-то оказалось фонариком, которым он осветил мое лицо.

Поскольку незнакомец стоял за моей спиной, ему пришлось вытянуть шею и перегнуться, чтобы разглядеть меня. При этом я увидела его лицо.

– Это вы?! – воскликнул он удивленно.

Если бы мой рот не был зажат, я воскликнула бы в точности то же самое. Потому что узнала таинственного незнакомца.

Это был Федор – тот самый человек, который подобрал меня, когда я спаслась бегством от бандитов Могилы. Тот самый, что в ту страшную ночь доставил меня под крыло дяди Васи и Бонни…

Видимо, его удивление было не меньше моего, потому что он от растерянности разжал свою руку. А может, вовсе не от растерянности, может, он решил, что я окончательно пришла в себя и не стану кричать.

Я и не стала.

Я только повторила охрипшим до неузнаваемости голосом его собственные слова:

– Это вы? А что вы здесь делаете?

– Я первый спросил, – отозвался Федор.

Это прозвучало как-то несерьезно, по-детски, но я была не в том положении, чтобы придираться к таким мелочам. И я честно ответила:

– Я следила за Старостиным. Здесь у него секретная квартира для тайных встреч…

– Вот те раз! – удивленно протянул Федор. – А Старостина-то вы откуда знаете?

– Вообще-то я с сегодняшнего дня работаю у него секретарем. А так… слишком долго рассказывать!

– Интересно, – теперь его голос звучал недоверчиво, – что-то уж слишком часто наши пути пересекаются! Мне это, честно говоря, начинает казаться подозрительным!

– Я могу ответить точно так же! И вообще, я, конечно, прошу прощения, но может быть теперь, когда мы друг друга узнали, вы меня все же отпустите?

Действительно, Федор все еще держал меня в своих объятиях. Это было довольно приятно, но неудобно.

– Извините, – он отпустил меня и слегка смутился, – так что же мы теперь будем делать?

Сегодня вид у меня был не совсем такой, как при нашей с Федором первой встрече. Тогда он видел перед собой замарашку в драных джинсах и курточке, сейчас на мне был приличный деловой костюм и туфли на каблуках. Волосы уложены, и даже пахло от меня «Шанелью» – нашла у Светы в ящике полупустой флакончик. Так что чувствовала я себя сейчас гораздо увереннее.

– Вообще-то я пришла сюда с намерением порыться в вещах господина Старостина. Мне кажется, что у него во всех шкафах припрятаны скелеты, и некоторые из них имеют прямое отношение к моей скромной особе.

– Вот интересно! У меня точно такие же намерения. Так, может, мы объединим свои усилия?

– Почему бы и нет? Тем более что у вас есть фонарик, а я им не обзавелась…

Мы довольно быстро обошли квартиру, освещая все углы фонариком Федора. Квартира состояла из гостиной, кабинета и кухни. Спальни здесь не было – наверное, господин Старостин использовал ее только для деловых встреч.

Наибольший интерес у нас вызвал кабинет.

Над большим письменным столом висела старинная гравюра в деревянной рамке – портрет какого-то господина в роскошной шляпе.

Федор случайно задел эту гравюру, она упала на пол… и под ней мы увидели дверцу небольшого сейфа.

– Вот бы в него заглянуть! – мечтательно протянул мой спутник. – Но я, к сожалению, не умею взламывать сейфы!

– Взламывать я тоже не умею, – я задумчиво уставилась на стальную дверцу, – но есть у меня одна идея… Я знаю, какой шифр он использует в сейфе на работе, что, если здесь тот же самый шифр?

– Попробовать можно, – Федор пожал плечами, – а что, если мы ошибемся? Вдруг сработает сигнализация?

– Думаю, не сработает, – я вспомнила, что Старостин говорил по телефону Варсонофьеву, – в этой квартире нет никакой электроники, чтобы избежать прослушивания. Кроме того, вряд ли Старостин хочет, чтобы сюда примчались милиционеры или представители охранных структур!

– Ну ладно, – Федор поглядел на меня с уважением, – попытка не пытка. Давайте попробуем…

– Только набирать код будете вы, мне неудобно, слишком высоко!

Федор взялся за колесико сейфа, а я стала вспоминать код.

– Один раз налево, три раза направо… снова один раз налево, теперь один раз направо… надо сделать паузу и четыре раза направо!

Федор послушно вертел диск под мою диктовку.

Я не только диктовала код, но еще и держала фонарик, освещая дверцу сейфа. На столе стояло старинное зеркало в серебряной поворотной раме. Я бросила взгляд на зеркало и увидела в нем отражение рук Федора.

Это было очень похоже на сцену в кабинете Старостина – тогда я тоже видела в зеркале дверцу сейфа и мужские руки, вращающие колесико.

Федор повернул ручку четыре раза…

И ничего не произошло.

Дверца сейфа даже не думала открываться.

– Фокус не удался, – разочарованно протянул Федор, – да это, в общем, и неудивительно. С чего мы взяли, что он использует один и тот же код?

– Жаль… – Я тоже расстроилась и вдруг снова отчетливо вспомнила ту сцену в кабинете. Что-то на этот раз было не так…

– Эй, Федор, но ведь я говорила – последний раз нужно повернуть четыре раза направо, а вы повернули колесико налево!

– Да что вы такое говорите! – Он явно обиделся. – Я в точности выполнял ваши команды! Сказали – направо, я и повернул направо!

И он еще раз продемонстрировал мне, как это делал. Я взглянула на его руки, а потом – в зеркало…

И все поняла!

Ведь я видела отражение Старостина в зеркале, где все движения отражались наоборот – когда он поворачивал ручку направо, я видела, что он вращает ее влево…

– Ну-ка, еще раз! – В моем голосе зазвучала надежда. – Только теперь – все наоборот: один поворот направо, три налево, один направо, один налево, пауза и четыре поворота налево!..

Федор поглядел очень выразительно – мол, выискалась тут еще на мою голову командирша, но пожал плечами и послушно проделал всю комбинацию.

И – о чудо! – после последнего поворота замок сейфа негромко щелкнул и дверца открылась.

– Ура! – радостно воскликнула я.

– Тише, – шикнул на меня Федор.

И мы чуть не сшиблись лбами, дружно потянувшись к открытому сейфу.

Не знаю, что надеялся найти там Федор.

Честно говоря, не знаю даже, на что я сама рассчитывала. Во всяком случае, в этом сейфе не было ни старинных драгоценностей, ни толстых пачек валюты – только одна папка. Самая скромная картонная папка с матерчатыми завязками.

Федор развязал тесемки, открыл папку и направил фонарик на ее содержимое.

Первое, что мы увидели, была газетная вырезка.

В небольшой заметке скупо сообщалось, что на Смоленском алмазогранильном заводе раскрыта преступная группа, занимавшаяся хищениями неограненных алмазов.

Смоленск! Все нити ведут именно туда!

Ведь, по словам Лены Левочкиной, именно из Смоленска была родом покойная Ольга. И я только сегодня достоверно выяснила, что Леонид Старостин регулярно летал в этот древний русский город!

А теперь в его сейфе мы находим газетную статью – и снова все происходит в Смоленске!

Не случайно же он хранил эту вырезку у себя в сейфе…

Я отложила первую статью. Под ней лежала еще одна, потрепанная на сгибах газетная страница.

Это была более подробная статья о той же самой истории на ювелирном заводе. Автор материала, скрывавшийся под инициалами Б. В., сделал из этого происшествия целый документальный детектив. Вначале он рассказывал о том, как алмазы добывают в Якутии, с какими предосторожностями их доставляют в Смоленск, как тщательно организована их охрана в пути и на самом заводе. Затем он писал о том, как гранят алмазы, как при этом процессе уменьшается первоначальный вес камней, что усложняет их учет. И наконец, в завершающей части статьи автор сообщал читателям, что, по информации неназванного источника, в следственной группе трое сотрудников алмазогранильного завода несколько лет выносили с производства неограненные камни. В преступную группу входили один мастер-гранильщик, который похищал алмазы из цеха, сотрудник охраны, который помогал ему пронести камни за территорию завода, и еще один человек, который подделывал документацию, чтобы не всплыла недостача камней.

Все трое были на хорошем счету, и никому из руководителей завода не могло прийти в голову, что хищения происходят у них буквально под носом.

И преступная группа продолжала бы свое дело, если бы не случай.

Как выяснилось, преступники были очень осторожны и до поры до времени не продавали украденные камни. Однако один из них, рабочий-гранильщик, которому надоела скромная небогатая жизнь, решил реализовать несколько алмазов. Он обратился к известному в городе скупщику краденого, за которым следили правоохранительные органы. Тем самым гранильщик тоже попал в поле зрения милиции. Слежка привела к сотруднику охраны, а когда арестовали этих двоих, они выдали и третьего компаньона.

«Все трое преступников работали на заводе много лет, они зарекомендовали себя с самой лучшей стороны! – сообщил в беседе с автором статьи заместитель начальника заводской службы безопасности Геннадий Радунский. – Когда всплыла эта отвратительная история, мы были поражены! Безусловно, в этом есть и моя вина – я слишком доверял людям, с которыми бок о бок проработал много лет. Эта история стала для меня серьезным уроком, и теперь я знаю – верить нельзя никому, даже самым проверенным сотрудникам!»

В завершение статьи автор сообщил, что, хотя вся группа арестована и скоро должен состояться суд, следственные органы считают, что в этом деле рано ставить точку. Дело в том, что при аресте преступников у них было найдено слишком мало алмазов. Судя по тому, как долго они совершали хищения, камней должно быть значительно больше. «Где же камни и нет ли в деле еще одного, тайного соучастника?» – вопрошал автор и тем самым намекал, что читателей газеты ждет продолжение захватывающей детективной истории.

Мы читали статью, склонившись над газетной страницей и слегка соприкасаясь плечами. Яркое пятно света от фонаря делало темноту вокруг нас еще более глубокой. Я не видела лица Федора, но слышала его дыхание возле своей щеки, чувствовала его запах – волнующий мужской запах, аромат дорогого парфюма и хорошего табака… Интересный мужчина…

Дыхание Федора пошевелило завиток волос у меня на виске.

Я почувствовала забытое волнение.

Близость сильного, уверенного в себе мужчины, романтическая темнота – все это заставляло чаще биться мое сердце, наводило на несвоевременные мысли… Захотелось вдруг оказаться с ним в уютном зале небольшого ресторана, чтобы играла тихая музыка и официант, неслышно кружа вокруг, ставил на стол свечу и бутылку вина…

Между нами как будто протянулись невидимые нити, словно золотая паутина опутала нас… кровь прилила к моему лицу, дыхание участилось от нарастающего волнения…

Федор смущенно закашлялся и слегка отстранился от меня – должно быть, он тоже почувствовал волнение и, как и я, осознал, что время и место совершенно не подходят для романтических переживаний… мы находимся в чужой квартире, куда проникли незаконно, и нас в любую минуту могут застукать…

Ну и ладно! Взяв себя в руки, я перевернула газетную страницу.

Под ней снова лежала маленькая вырезка.

Это было лаконичное сообщение ГИБДД о том, что на шоссе в нескольких километрах от Смоленска произошло столкновение двух автомобилей. Легковая автомашина марки «БМВ» выехала на встречную полосу и столкнулась с грузовиком. Водитель «БМВ» Г. П. Радунский получил тяжелые телесные повреждения, от которых вскоре скончался, пассажирка Н. Ч. Волкова отделалась легкими ушибами.

– Радунский! – возбужденно проговорил Федор. – Тот самый Радунский с алмазогранильного завода!

– Нина Волкова! – в один голос с ним воскликнула я. – Та самая Нина Волкова, которая вскоре стала Барсовой, а потом превратилась в Ольгу Кочетову!

– Кто это такие? – насторожился Федор. – Волкова, Барсова, Кочетова – что за женское трио?

– Не трио, а всего один человек, – отмахнулась я, – ее уже нет в живых. И вообще, это долгая история… – Он смотрел на меня подозрительно, и мне пришлось добавить: – Я ведь не расспрашиваю вас о ваших делах, в частности о том, с чем связан ваш интерес к господину Старостину. И давайте лучше не будем выяснять отношения, а продолжим изучение папки. Позвольте напомнить, мы все же находимся в чужой квартире…

Он пробурчал что-то неразборчивое, но не стал настаивать и перевернул страничку.

Под ней оказалась вырезанная из газеты фотография – гроб, цветы, люди в черном с унылыми и скорбными лицами…

Подпись под снимком гласила:

«Похороны Г. П. Радунского».

Но больше, чем подпись под фотографией, меня заинтересовало одно лицо, видневшееся на заднем плане, за спинами родственников покойного.

Седые виски, красивое ухоженное лицо с холодными пронзительными глазами.

Леонид Старостин!

– Старостин! – выдохнул рядом со мной Федор. – Значит, он был знаком с Радунским!

– И не просто знаком! – озвучила я свою догадку. – Наверняка он тоже был замешан в этой алмазной истории!

– Думаю, ты права! – согласился Федор.

Никак мы наконец-то перешли на «ты»? Или это просто оговорка?

– Думаю, ты права! – повторил он. – Те трое, кого арестовали на заводе, – просто козлы отпущения, на которых решили все списать, а настоящими делами заправляли люди поважнее – Радунский, Старостин, может быть, кто-то еще…

Я перевернула страницу с фотографией.

Дальше были уже не газетные вырезки, а листы стандартной бумаги для принтера, заполненные убористым текстом.

Заголовок материала сообщал, что перед нами отчет о проделанной работе, а в правом верхнем углу было имя и должность автора отчета – частный детектив Н. Н. Крапивин.

Детектив Крапивин сообщал заказчику, что по его заданию прибыл в город Смоленск.

В Первой клинической больнице мне удалось установить, что интересующий вас Радунский Г. П. был доставлен сюда после аварии в тяжелом состоянии и скончался в приемном покое. Несмотря на тяжелое состояние, периодически приходил в сознание. Сопровождал его с места аварии санитар Барсов, который в данное время в больнице уже не работает.

По этому Барсову мной проведено расследование, результаты которого сообщаю.

Вскоре после гибели Р. санитар Барсов женился на гражданке Волковой (та самая Волкова, которая была в машине Р. в момент аварии, так что случайность исключается).

Через месяц после заключения брака Барсов был арестован за убийство некоего Васильева и в настоящее время отбывает наказание в исправительном учреждении № 3417.

Предлагаю посетить Барсова в исправительном учреждении.

Ниже была короткая приписка, сделанная от руки:

Я установил, что убитый Барсовым Васильев работал на вас. Поскольку дело становится крайне опасным, настаиваю на увеличении гонорара.

Следующий лист был подписан тем же детективом Крапивиным. Судя по всему, он сумел договориться с заказчиком и отправился по его поручению на зону, где отбывал срок злополучный санитар Барсов.

Мне удалось получить свидание. Общее впечатление – Барсов человек пьющий, раздражительный, неадекватный. На контакт идет крайне неохотно, замкнут, раздражителен, постоянно переводит разговор на свою жену. Утверждает, что это она подставила его, что Васильева он не убивал, но в момент убийства был пьян и ничего не помнит. Считает, что нож с его отпечатками пальцев, который послужил на суде главной уликой, подложила на место убийства жена. На вопросы, связанные с Р., не отвечает, замыкается и уходит в себя. Ничего конкретного выяснить не удалось. Считаю, что имеет смысл провести расследование в отношении его жены.

Следующее сообщение детектива Крапивина было сухим и лаконичным:

Бывший санитар Барсов вышел на свободу раньше срока по условно-досрочному освобождению и в связи с плохим состоянием здоровья. На свободе прожил совсем недолго и через четыре месяца после освобождения умер от двухстороннего воспаления легких.

Н. Ч. Барсова (добрачная фамилия Волкова) погибла при аварии круизного теплохода «Жуковский».

В связи со смертью основных фигурантов дальнейшее расследование считаю нецелесообразным.

– Детектив-то дал маху! – воскликнула я, дочитав донесение. – Нина Барсова вовсе не погибла, она поменялась документами со своей соседкой по каюте и снова сменила фамилию!

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался Федор, – нельзя ли поподробнее?

– Вообще-то тебя эта история не касается! – резко ответила я. – Меньше знаешь – крепче спишь!

Федор явно обиделся. Он отодвинулся от меня в темноту и мрачно проговорил:

– Ну вот, как всегда… только я подумал, что между нами возникло доверие, и тут же – мордой об стол… Нет, все-таки женщинам никогда нельзя доверять!

Мне стало стыдно. В самом деле, он ничем не заслужил такого хамского отношения!

– Ладно уж, – смилостивилась я, – конечно, это мое личное дело, но так и быть, расскажу… только уж и ты объясни, что у вас за дела со Старостиным и как ты оказался в этой квартире.

И я поведала ему трагическую историю, в результате которой за мной гоняется милиция, а я пытаюсь найти настоящего убийцу Ольги, чтобы снять с себя обвинение в ее убийстве.

Все время моего рассказа Федор сидел молча, внимательно слушая. Поскольку в темноте я не видела его лица, мне стало казаться, что я одна в комнате и разговариваю сама с собой. Правда, от этого мне было только легче – уж перед собой-то можно быть совершенно откровенной, поэтому я рассказала много лишнего – и про свое неудачное замужество, и про подлое поведение мужа, и про сцену в ресторане…

Наконец я закончила, и в комнате наступила тишина.

– Эй! – окликнула я Федора. – Ты здесь?

– Бедная! – проговорил он из темноты, и мне показалось, что голос его дрожит от сочувствия. – Как же тебе досталось!

Он внезапно придвинулся ко мне, крепко прижал меня к себе и стал гладить по голове. Видите ли, его внезапно пробило на жалость! Конечно, приятно, когда тебя жалеют, но не в такой же форме! Что я ему – обиженный ребенок или собака?

Тут я вспомнила про Бонни, которого совершенно забросила, и осторожно высвободилась из объятий Федора.

– Все это очень мило, но мне кажется, нам пора отсюда сваливать. А то как бы нас здесь не застукали! Свою историю расскажешь мне по дороге. Надеюсь, до дома ты меня довезешь? Помнишь, на Васильевском, ты меня один раз туда уже возил!

– Конечно! – Он встряхнулся, как пес после купания. – Только нужно навести здесь порядок, ликвидировать следы нашего посещения…

Мы положили все материалы обратно в сейф, прибрали за собой, как могли, учитывая темноту, и покинули квартиру.

Машина Федора стояла за углом.

Я села рядом с ним, и мы поехали на Васильевский.

По дороге Федор рассказал мне свою историю – про контракт, который у него хотели отнять, про то, как его шантажировали, считая, что похитили его жену…

Впрочем, эту часть истории я знала получше его, можно сказать, испытала все на собственной шкуре.

А заодно он нечаянно рассказал мне, что был уже три раза женат, но с женами ему каждый раз не везло.

Честно говоря, тут я не очень-то ему поверила – покажите мне такого мужчину, который, пытаясь приударить за понравившейся ему дамой, станет хвалить свою жену! Все они говорят, что с женами им не повезло, что те их не понимают, не любят и не заботятся о них. Далее следуют вариации в зависимости от ораторских способностей индивида.

Таким образом, Федор ничем не отличался от основного контингента мужиков. Правда, развить эту увлекательную тему он не успел, поскольку мы уже приехали.

На этот раз я не вышла на улице и не потащилась через проходные дворы в гараж, а попросила Федора довезти меня до самого дома и пригласила его зайти к дяде Васе.

– Этот человек очень опытный, – сообщила я, заметив, что Федор слегка поморщился. – Он поможет нам разобраться в алмазной истории… И вообще, у него связи!

В дверях нас, естественно, встретил Бонни.

Меня он чуть не свалил с ног, а на Федора неприязненно зарычал, но дальше этого дело не пошло.

Дядя Вася очень волновался, но не стал выговаривать мне при Федоре. Он слегка удивился, что я без спроса притащила к нему в дом незнакомого мужчину, но когда услышал про Старостина, удивляться перестал. Всякое бывает, сказал он, усадил нас за стол и напоил горячим, крепким, сладким чаем.

Я за чаем рассказала ему о своих сегодняшних открытиях.

Правда, Федор пытался меня остановить – кашлял, делал страшные глаза и пинал под столом – но я делала вид, что не замечаю его сигналов, и рассказала всю историю с начала и до конца.

– Ну, и что вы обо всем этом думаете? – спросила я дядю Васю, поставив последнюю точку в своем рассказе.

– Думаю, что алмазы где-то здесь, – заявил он после короткой паузы.

– Что значит – здесь? – удивленно переспросила я.

– Где – здесь? – в один голос со мной воскликнул Федор.

– Все сходится. Вот послушайте, как я представляю себе эту историю, – дядя Вася неторопливо налил себе еще чаю, – я начну от печки.

– Старостин с Радунским камни воровали достаточно долго, потом свалили все на мелких исполнителей. Может быть, у них был и еще какой-то влиятельный сообщник.

Радунский попытался кинуть своих подельников и присвоить алмазы себе. Но ему не повезло – он попал в аварию… впрочем, авария вполне могла быть подстроена его сообщниками, которые тоже не хотели делиться, но не знали, что он успел спрятать камни.

Перед смертью он что-то сказал сопровождавшему его санитару Барсову. Теперь на сцену вышла наша знакомая – Нина, она же Ольга. Она вышла замуж за Барсова, сменила фамилию и попыталась вытянуть из него, что сказал перед смертью Радунский. Удалось ли ей это – не знаю, но подозреваю, что нет, несмотря на то, что женщина она хваткая и целеустремленная… была.

Тем временем Старостин с компанией что-то пронюхали и подослали к Барсовым своего человека, чтобы разузнать, что им известно об алмазах. Что там между ними произошло – не знаю, но тот человек был убит, а санитар Барсов загремел на зону.

– Она его подставила, – влезла я, – об этом в той папке написано.

– А наша знакомая, – продолжал дядя Вася, – пока еще под именем Нины Барсовой с горя отправилась в круиз на «Жуковском».

Там она в очередной раз сменила имя – на этот раз основательно, прежнее имя похоронив на дне морском, и сошла на берег совершенно другим человеком, Ольгой Кочетовой. И куда же она направилась? Правильно, сюда, в Петербург! А что это значит? Как я и сказал вначале, камни спрятаны где-то здесь, но она не могла до них добраться! Если бы не это – наша знакомая давно бы отправилась куда-нибудь подальше, в теплые края. Кстати, то, что Старостин тоже крутится поблизости, – еще одно очко в пользу этой версии.

Итак, новоиспеченная Ольга Кочетова живет в Петербурге, пытается найти камни и в то же время устраивается на работу, делает карьеру и заодно, тезка, разрушает твою семью. Но тут она случайно сталкивается со Старостиным. Представляете его удивление? Он-то был уверен, что она давно умерла – а она здесь, буквально у него под носом! Понятное дело, он не смог удержаться – выследил ее, прижал к стенке и попытался узнать все, что ей известно об алмазах. Не знаю, сумел он из нее что-то вытрясти или нет, но для нее эта встреча закончилась трагически: Старостин ее убил. Да еще обставил все так, чтобы подозрения пали на тебя!

– Но я его прежде и в глаза не видела! Что он имел против меня?

– Ничего, тезка! Просто ему опять нужен был козел отпущения – как тогда, в Смоленске. А ты как раз подвернулась…

– Ну, не знаю… – Я повернулась к Федору: – Ты что об этом думаешь?

– Если ее Старостин и убил, то доказательств никаких нет, – вздохнул Федор, – а так бы здорово было на него милицию напустить! Только ведь все равно он отмажется…

Мне снилось, что я снова иду по своему разоренному саду.

Впереди меня движется какая-то призрачная женская фигура, которая манит меня, зовет меня за собой…

Я пытаюсь остановить ее, спросить, кто она такая и что ей нужно, но не могу вымолвить ни слова, не могу раскрыть рта и молча иду за призрачной незнакомкой…

Она даже не идет, а скользит над садом, над нестриженным, запущенным газоном, густо поросшим наглыми сорняками, скользит, не касаясь травы ногами, – и я послушно иду за ней. Я иду мимо пожухлых стеблей тюльпанов, мимо съеденных улитками колокольчиков, мимо, мимо! Не обращая внимания на повалившиеся в беспорядке золотые шары, на голые, сухие стебли шпорника, я следую за таинственной фигурой дальше и дальше и уже понимаю, куда она меня ведет – к розарию…

Но и здесь она не останавливается, она минует увядшие чайные розы и поникшие плетистые, проходит мимо белых и розовых – и подходит к моей любимице, чудесной бледно-сиреневой розе сорта «Голубая луна».

Здесь она останавливается и указывает мне на розы… нет, не на розы, а на землю под ними…

– Что? Что ты хочешь мне сказать? – шепчу я непослушными губами, но незнакомка тает, как туман под лучами утреннего солнца…

Я просыпаюсь от бьющего в глаза света.

Простыни сбиты, подушка свалялась в бесформенный ком, одеяло свешивается на пол.

Я смотрю на часы – уже половина десятого!

Где же Бонни? Почему он не разбудил меня раньше?

Судя по особенной, гулкой тишине, я вообще одна в квартире. Наверное, дядя Вася решил дать мне отоспаться после трудного вчерашнего дня и ушел с Бонни на утреннюю прогулку. Конечно, это очень мило с его стороны, но я почувствовала легкий укол ревности. Похоже, они очень сдружились, и я Бонни больше не нужна…

Я порывисто сажусь на кровати… и вспоминаю свой сон.

Что же хотела показать мне незнакомка? На что она так упорно указывала, к чему пыталась привлечь мое внимание?

Но почему, собственно, я так серьезно отношусь к своему сну, почему пытаюсь в нем разобраться? Надо поскорее забыть его и заняться насущными делами…

Но сон не дает мне покоя, я все еще вижу жест призрачной незнакомки, указывающей на землю под розами.

И тут меня осеняет!

Я слышала, что много замечательных открытий было сделано во сне – Менделеев увидел во сне свою периодическую систему, другой химик, Кекуле, увидел формулу бензола, английскому поэту Колриджу приснилась целая поэма – но и я разгадала во сне удивительную загадку!

Как я сразу не поняла?

Ведь в тот последний раз, когда я была в своем саду, я сама с удивлением разглядывала землю под розами. Потому что под ними вся почва была густо посыпана сосновыми иголками.

А вчера дядя Вася сказал… он сказал странную вещь: те алмазы, из-за которых столько всего произошло, спрятаны где-то поблизости. А где еще Ольга могла спрятать камни, как не в собственном саду? Ну да, я теперь нисколько не сомневалась – она зарыла алмазы под моими розами и присыпала их сосновыми иголками, чтобы не забыть это место! Спрятала до более удобного момента, но не успела воспользоваться ими, потому что ее убил Старостин…

Меня буквально затрясло от возбуждения: скорее, скорее поехать туда, в свой загородный дом, и найти эти злополучные камни!

Я взглянула на часы: уже десять, а дядя Вася с Бонни все не возвращаются! Ну сколько же можно ждать? В конце концов, я и без них прекрасно управлюсь! В моем любимом саду мне ничто не угрожает. Ведь Ольги уже нет в живых, а больше про тайник никто не знает…

Я поспешно собралась, написала дяде Васе записку и выбежала на улицу.

На углу Среднего проспекта и Двенадцатой линии подняла руку – и почти в ту же минуту рядом со мной остановилась скромная темно-серая машина. За рулем сидела женщина в огромных черных очках и шляпе с опущенными полями. Посчитав это хорошим предзнаменованием, я наклонилась и спросила:

– За город отвезете? Сороковой километр трассы «Скандинавия»!

– Садитесь, – негромко и как-то гнусаво предложила женщина.

Я распахнула дверцу и плюхнулась на сиденье.

– Туда можно выехать по КАДу, – сказала я приветливо.

Женщина-водитель не ответила и даже не повернула в мою сторону голову. Может, она не очень опытный водитель и не хочет отвлекаться от дороги? С другой стороны, неопытные водители не подрабатывают извозом!

Опять же, эти темные очки! Неужели они не мешают ей?

– Простите, – обратилась я к ней, – очки вам не мешают?

– Нет, – ответила она простуженным голосом.

Надо же – «нет»! И ни объяснений, ни извинений… может быть, у нее плохое настроение, но я-то чем виновата?

Тут же я подумала: эта дама сегодня поссорилась с мужем или приятелем и он подбил ей глаз! Тогда понятны и очки, и опущенные поля шляпы, и плохое настроение…

Удовлетворившись таким объяснением, я промолчала почти всю дорогу. Только ближе к концу пути спохватилась, что не сказала даме, где нужно съехать с трассы… но мы уже ехали по дороге к моему загородному дому.

Интересно, как она узнала, где сворачивать?

Словно прочитав мой невысказанный вопрос, женщина сказала простуженным голосом:

– Я как-то уже возила сюда человека и знаю, где сворачивать.

Интересно, кого она сюда возила?..

– Теперь налево, – подсказала я, когда мы подъехали к последней развилке.

Мы выехали на короткую грунтовку и остановились неподалеку от ворот. Я расплатилась, выбралась из машины и направилась к калитке.

Пройдя на свой участок, я первым делом направилась к сарайчику, где хранила садовый инвентарь. Правда, без меня здесь кто-то похозяйничал: в углу сарая стояла канистра с бензином. Не придав этому большого значения, я взяла удобную лопату. Прежде чем выйти в сад, я остановилась на пороге сарая и глубоко вздохнула: сколько счастливых дней провела я в моем саду! Вряд ли это время вернется.

И еще я подумала – ведь тот, кто убил Ольгу, именно здесь, в этом сарайчике, взял орудие убийства…

От неприятной мысли мне стало зябко. А может, просто в неотапливаемом сарае было сыро и холодно.

Я вышла на солнышко и направилась к розарию.

Здесь все было как прежде: поникшие без ухода цветы, буйно разросшиеся сорняки и густой слой иголок под кустом розы «Голубая луна».

Я вонзила штык лопаты в рыхлую землю. Давно забытое ощущение любимой работы взволновало меня…

Копнула раз, другой, третий – и вот, о радость! – лопата ударилась во что-то твердое!

Значит, я не ошиблась и Ольга действительно спрятала под этим кустом те самые алмазы…

Я копнула еще раз и извлекла на свет небольшую коробочку – обычную пластмассовую упаковку из-под витаминов.

Размеры этой коробочки меня удивили. Честно говоря, я ожидала найти что-то побольше. Неужели из-за такой маленькой банки алмазов люди в течение нескольких лет рисковали своими и чужими жизнями?

Я взяла упаковку в руки – и еще больше удивилась: она была удивительно легкой, как будто внутри вообще ничего не было.

Выходит, я ошиблась, зря поверила в свой сон, зря сюда приехала… или нужно копать дальше, искать тайник с другой стороны куста?

Прежде чем продолжить поиски, я открыла крышку и вытряхнула на ладонь крошечный листок бумаги. На нем была написана цепочка цифр: 325 19 99…

Сама не знаю зачем, но я легко запомнила эти цифры: три первые совпадали с начальными цифрами моего телефона (точнее, телефона квартиры Ивана, где мы с Бонни жили до ареста), а четыре следующие на одну цифру отличались от даты моего рождения: я родилась в тысяча девятьсот семьдесят девятом году, а на листке было число 1999…

В любом случае от бумажки мне не было никакого проку. Конечно, интересно, зачем Ольга спрятала ее здесь, но она умерла, и я этого никогда не узнаю…

Я запихнула лист обратно в пластиковую баночку и сжала ее в руке, думая, куда бы ее деть…

Как вдруг за моей спиной раздался удивительно знакомый голос:

– А ну-ка отдай ее мне!

Я обернулась и увидела на дорожке за своей спиной ту самую женщину в темных очках и шляпе, которая привезла меня из города. В первую секунду мне пришло в голову, что я что-то забыла в ее машине… но тут до меня дошли ее слова, и я окончательно растерялась.

– Что вы сказали? – переспросила я, чтобы выиграть время.

– Отдай мне коробочку! – повторила она, и в ее руке вдруг появился пистолет. – Отдай, или я прострелю тебе колено! Уверяю, это очень больно!

– Господи, да ради бога, берите ее! – Я протянула ей свою находку, пытаясь понять, что происходит. Этот голос больше не был гнусавым, простуженным, и он был мне хорошо знаком! Я не могу ошибиться! Но ведь это просто невозможно…

– Молодец, послушная девочка! Не зря я за тобой следила, – сказала она насмешливо и взяла у меня коробочку. – Но это не поможет: тебе все равно придется умереть. Потому что, боюсь, ты меня узнала.

Она спрятала баночку в карман и сняла очки.

Последние сомнения исчезли: передо мной стояла та, кого я по-прежнему называла про себя Ольгой Кочетовой, хотя знала, что это не настоящее ее имя. Та самая женщина, которая походя разрушила построенный на песке замок моей семейной жизни. Женщина, чей раскромсанный труп якобы лежит в холодильнике морга, та, из-за убийства которой меня ищет милиция. Я отказывалась верить своим глазам.

– Ольга? То есть Нина? Но ведь ты… ведь тебя убили! – лепетала я, пятясь и не сводя с нее изумленного взгляда.

– Нина? – повторила она, и ее лицо исказила гримаса ненависти. – Ты и про это разнюхала? Тем более тебя нельзя оставлять в живых! А ну, шагай к сараю!

– Кого же убили вместо тебя? – спросила я. Даже то, что Ольга собирается меня убить, не могло перевесить изумление от ее возвращения с того света.

– Тебе-то какая разница! – отмахнулась она.

– А как же ты меня выследила?

– Когда ты первый раз сюда приезжала, я тоже была здесь и за тобой проследила.

– У тебя что – девять жизней, как у кошки? Нет, кошки – благородные и прекрасные животные, и ты не имеешь с ними ничего общего! Скорее ты как змея, раз за разом сбрасываешь кожу, чтобы появиться в новом обличье… но твоя змеиная суть остается прежней!

– Ну что – наговорилась? – прошипела она. – До чего же ты мне надоела! Жду не дождусь, когда же ты наконец заткнешься навсегда! Иди к сараю! Там мы поставим последнюю точку в наших взаимоотношениях…

– И не подумаю, – я гордо вскинула голову, хотя и понимала, как смешно это выглядит, – тебе придется тащить меня волоком!

– Если не пойдешь по-хорошему, я сделаю тебе очень больно! Прострелю сначала локти, потом колени…

– Ага, и бдительная соседка, услышав выстрелы, вызовет милицию! Кроме того, с простреленными коленями тебе меня точно придется нести! Лучше скажи – кто был убит вместо тебя. Мне, знаешь ли, очень интересно…

Я просто-напросто тянула время в надежде, что соседка услышит голоса в саду и поинтересуется, что же у нас тут происходит.

– Черт с тобой! – Ольга скривила губы. – Все равно ты уже никому не сможешь ничего рассказать!

Она перевела дыхание и, следя за мной полным ненависти взглядом, поведала удивительную историю.

Нина была любовницей Радунского, и именно она уговорила его кинуть своих сообщников. Она убедила его, что делить с ними украденные алмазы глупо. Радунский спрятал камни, но не сказал ей куда: видимо, достаточно хорошо ее знал и понял, что решительная девушка может и его оставить с носом.

Радунский хотел скрыться из страны, но сообщники опередили его и подстроили аварию. Нина была в машине вместе с ним, она отделалась легкими ушибами, а любовник умер в приемном покое больницы.

Перед смертью с ним оставался санитар Барсов.

Нина заподозрила, что Радунский, понимая, что умирает, успел ему что-то сказать. Она познакомилась с Барсовым, задурила ему голову и женила на себе – не только для того, чтобы сменить фамилию, но и для того, чтобы прощупать его, вытянуть из него все, что он знает.

Барсов крепко пил и как-то в подпитии проболтался, что умирающий Радунский действительно кое-что ему сказал. Больше того, Барсов сообщил, что алмазы хранятся в ячейке одного из питерских банков. Но код ячейки не выдавал, несмотря на все Нинины ухищрения.

И тут случилось непредвиденное – сообщники Радунского подослали к Барсовым своего человека. Нине пришлось его убить – в порядке самообороны, как она сказала. Но идти на зону она не собиралась и подбросила улики, указывающие на мужа.

Барсову дали срок, а она мучительно ломала голову, как скрыться от сообщников Радунского и в то же время найти алмазы.

Тут подвернулась поездка на «Жуковском». Она купила путевку, чтобы скрыться из родного города, и судьба поднесла ей неожиданный подарок: теплоход затонул, соседка по каюте погибла, и Нина, прихватив ее документы, сменила имя и стала другим человеком.

Под именем Ольги Кочетовой она перебралась в Петербург – подальше от людей, которые ее могли узнать, и поближе к вожделенным алмазам…

Тут рядом оказался мой муж, которого новоиспеченная Ольга затащила к себе в постель и буквально вила из него веревки. Грех не взять что плохо лежит!

Ее жизнь налаживалась, но алмазы были все так же недостижимы.

Правда, ей удалось выяснить, в каком банке у Радунского был открыт счет. Скорее всего, там же он абонировал и сейфовую ячейку. Однако без кода открыть эту ячейку было невозможно.

А тут случилась новая неприятность – на выставке Ольга столкнулась с Леонидом Старостиным, одним из сообщников покойного Радунского…

Старостин ее, похоже, узнал, так что нужно было снова подумать о перемене места жительства и имени. Но алмазы не отпускали ее от себя, манили своим магическим сиянием…

И она решилась на рискованный шаг: попробовала снова связаться со своим невезучим мужем.

Тем временем Барсов отсидел часть срока и был выпущен по условно-досрочному освобождению. На зоне он тяжело заболел, поэтому ему недолго довелось наслаждаться свободой. Его встретила двоюродная сестра Нины, Люся Волкова, которая и прежде имела на него виды и даже переписывалась с ним во время отсидки. Они прожили с Барсовым несколько месяцев, и тот перед смертью сообщил-таки Люсе код банковской ячейки.

Эта Люся и получила депешу от Нины, с изумлением узнав, что та жива.

У Люси был код, но она не знала, в каком банке находится ячейка, и связалась с двоюродной сестрой. Она предложила той объединиться, совместными усилиями найти алмазы и поделить их поровну.

Ольга согласилась, ей был необходим код, хотя она вовсе не собиралась делиться с провинциальной родственницей: у нее были на этот счет совсем другие планы.

Люся приехала в Петербург утром пятого октября. Сестра встретила ее на вокзале и прямиком привезла в свой – точнее, в мой – загородный дом. Там она напоила ее чаем со снотворным. Люся заснула, а сестра перерыла ее вещи и нашла среди них семизначный код ячейки. После этого бедная родственница была ей уже не нужна – точнее, нужна совсем для другого дела…

Ольга надела резиновые перчатки, вооружилась моей тяпкой и убила Люсю, до неузнаваемости изуродовав ее лицо. Никто, кроме мужа, не знал, что к ней приезжает двоюродная сестра, а муж будет молчать, чтобы не оказаться замешанным в деле об убийстве.

Таким образом, все примут труп Люси за ее труп, точнее, за труп Ольги Кочетовой, и она сможет снова скрыться, чтобы получить алмазы и появиться в другом месте, под другим именем и в совсем другом социальном статусе…

После убийства она при помощи электрической грелки изменила предполагаемое время смерти, на тот случай, если потом ее кто-то увидит, и прямиком отправилась в банк.

Но там код не сработал.

Ольга поняла, что Люся подстраховалась, подсунула ей фальшивый код, а настоящий либо запомнила, либо где-то спрятала, она ведь гуляла по саду, пока сестра готовила завтрак…

– Еще бы, – вставила я, – уж она-то знала, что тебе нельзя доверять, ее небось Барсов предупредил, что к тебе не то что спиной – боком поворачиваться и то не стоит… Алмазики-то тю-тю!

– Но теперь благодаря тебе я их наконец-то получу! – удовлетворенно хмыкнула Ольга.

И я поняла ее игру. Она заранее планировала сделать меня «козлом отпущения», поэтому устроила скандал в ресторане. То-то я удивлялась, с чего это она так на меня налетела! Тогда же, под шумок, она стащила у меня из сумки брелок от поводка, который потом «потеряла» на месте преступления как неоспоримое доказательство моей вины. И ведь ее план отлично сработал – следователь Кудеярова проглотила эту наживку! А теперь я своими собственными руками отдала ей код ячейки, можно сказать, вручила ей алмазы на блюдечке с голубой каемочкой! Но какова зараза? Всех ведь провела!

– Ну что, довольна? – прошипела злодейка. – Я удовлетворила твое любопытство? Теперь шагай в сарай! Пора заканчивать эту комедию! У меня нет времени!

Я вспомнила канистру с бензином, которую видела в сарае, и поняла ее план: она оглушит меня, обольет бензином и подожжет… мой обгорелый труп найдут и посчитают, что я погибла от неосторожного обращения с огнем или от неисправной проводки.

Ну уж нет, своими ногами я туда не пойду!

– Вперед! – приказала она и подняла пистолет. – Не вынуждай меня на крайние меры!

– А мне-то не все ли равно? – Я постаралась, чтобы мой голос не дрожал. – Ты меня так и так убьешь, лучше уж я умру на солнышке, среди своих любимых роз!

– Ах ты, сучка! – Ее лицо перекосилось от ненависти. – Думаешь, я с тобой играю? Ты не представляешь, с каким удовольствием я спущу курок!

Она навела на меня ствол пистолета. Раздался щелчок – наверное, она сняла оружие с предохранителя.

Я не сводила глаз с дула: сейчас оттуда вырвется крошечный кусок свинца и я перестану существовать…

Ольга сверкнула глазами и положила палец на спусковой крючок…

Василий Макарович открыл дверь своим ключом. Бонни оттеснил его в сторону и первым ворвался в квартиру. Он обежал ее в считаные секунды и вылетел в прихожую, недоуменно подвывая.

– Что воешь? – осведомился дядя Вася, потрепав пса по загривку. – Василиса еще спит? Буди ее, сколько можно дрыхнуть!

Бонни задрал огромную морду и глухо заворчал.

– Ты чего? – Дядя Вася снял ботинки и крикнул в глубину квартиры: – Тезка! Ты здесь? Мы пришли!

Ему никто не ответил.

Он прошел в спальню, увидел пустую кровать и по-настоящему забеспокоился.

Бонни тащился рядом с ним, то и дело тревожно взлаивая и заглядывая ему в глаза.

– Ну вот, сам же за кошкой побежал, – приговаривал дядя Вася, осматривая жилище. – Не удрал бы, мы бы гораздо раньше пришли… дались тебе эти кошки!

Тут на глаза ему попалась оставленная Василисой записка.

– Ох ты, мать честная! – Он схватился за голову. – Опять в какую-нибудь неприятность попадет! Ох, чует мое сердце…

Бонни ухватил его зубами за штанину и потащил к выходу.

– Что, думаешь, надо на выручку ехать? – спросил дядя Вася, открывая дверь квартиры. – Да я и сам так думаю! Ох, только бы не опоздать!

Они уже съехали с трассы, и до дома Василисы оставалось километров восемь, когда видавший виды дяди-Васин «жигуленок» закашлял, захрипел и заглох.

– Ох ты, несчастье какое! – запричитал дядя Вася, открывая капот машины. – Ну что ж ты со мной делаешь? Не мог еще немножко потерпеть… ты смотри, будешь так себя вести – сдам в металлолом!

Вредный автомобиль не реагировал ни на уговоры, ни на угрозы. Он не заводился – хоть ты тресни!

– Что же делать-то? – причитал дядя Вася, распрямляясь и потирая поясницу. – Хоть бы кто проехал! С тебя-то какой спрос, ты в моторах не разбираешься… – Он осуждающе взглянул на Бонни.

Пес взволнованно взлаял, выскочил из машины и понесся вперед по дороге, высоко подбрасывая длинные лапы и переваливаясь со стороны в сторону тяжелым туловищем.

– Куда?! – кричал ему вслед Василий Макарович. – Тут же еще далеко! Не добежишь! Ты же не борзая и не гончая!

Бонни не отвечал. Он целеустремленно несся вперед и вскоре исчез за поворотом.

– Ну все, – сказала Ольга, поводя стволом пистолета, – прощай, подруга!

– Ты ко мне в подруги не набивайся, – огрызнулась я напоследок, – у меня таких подруг отродясь не было!

– И не будет! – Она прищурила левый глаз, ствол пистолета замер… я ждала выстрела, но вдруг позади Ольги затрещали кусты, и оттуда вылетела огромная песочная туша.

– Бонни! – радостно воскликнула я. – Бонни, мой дорогой!

Оторвавшись от земли, желтое чудовище буквально пролетело несколько метров и всем весом обрушилось на Ольгу. Она вскрикнула, прогрохотал выстрел…

Бонни жалобно взвыл – видимо, пуля, предназначенная мне, попала в него, но это не остановило героического пса. Он прижал Ольгу к земле и не давал ей пошевелиться.

Я стояла чуть в стороне, растерянно хлопая глазами. Бонни грозно рычал, навалившись на Ольгу, но я видела, что ему изменил обычный боевой задор. Глаза его мутнели, он слабел и вскоре совсем обмяк, только своим огромным весом удерживая на месте злодейку. Даже раненый, он делал все, чтобы меня защитить. Приглядевшись, я увидела, что под ним растекается темная лужа крови.

Ольга пыхтела и извивалась, пытаясь выкарабкаться из-под слабеющего пса. Наконец это ей удалось, она сбросила с себя его тушу и вскочила на ноги.

Со стороны въездных ворот послышались голоса и шаги бегущих людей. Ольга оглянулась в ту сторону, бросила на меня полный ненависти взгляд и прошипела:

– Ну, считай, тебе на этот раз повезло!

С этими словами она нырнула в кусты и припустилась к задней калитке.

На дорожке показался запыхавшийся дядя Вася, за ним едва поспевали два дружных капитана – Творогов и Бахчинян.

– Жива?! – воскликнул дядя Вася, подбегая ко мне. – Слава богу, успели! А у меня, понимаешь, «жигуль» заглох, чтоб его… Хорошо вот ребята мимо ехали, подхватили меня!

– Я-то жива! – прорыдала я. – Но Бонни… Бонни…

Пес лежал на боку, хрипло и тяжело дыша. Вся трава вокруг него потемнела от крови.

– Ах ты, мать честная! – Дядя Вася опустился перед ним на колени, приподнял его лапу. Бонни жалобно заскулил.

– Ну, потерпи, потерпи! – приговаривал старый мент, разглядывая рану. – Ох ты, как тебя зацепило!

– Ну, что с ним? – Я заглядывала через плечо дяди Васи, глотая слезы. – Он умирает?

– Да что с ним будет! – проворчал Василий Макарович. – Рана сквозная, жизненно важные органы не задеты. Крови, конечно, много потерял, но на нем заживет как… как на собаке.

– Точно? – недоверчиво переспросила я. – Что же он так плохо выглядит?

– Да не волнуйся ты! Эй, Никитич, у вас бинт найдется?

– В машине есть аптечка… Кто-нибудь мне наконец объяснит, что здесь произошло? Нам Кудеярова велела разобраться в связи с новыми данными по делу Кочетовой… насчет электрогрелки и прочего…

– Сейчас не до электрогрелки! – воскликнула я. – Тут такие новые данные, что ваша Кудеярова со стула свалится! Кочетова жива!

– Как это – жива? – недоверчиво переспросил Творогов. – Я сам ее труп видел…

– Так – жива! – перебила я его. – Это она только что меня убить пыталась, а вместо этого ранила Бонни!..

– А как же труп?

– Труп был не ее! Она убила свою родственницу… да я вам все потом расскажу, сейчас не до того! Если вы не поторопитесь, она удерет! Слышите – это ее машина!

Действительно, за воротами раздался звук отъезжающей машины.

Ольга, выбравшись через заднюю калитку, обогнула участок, пробралась к своей тачке и сейчас уезжает…

Оба капитана, прекратив расспросы, бросились к своему авто. В экстренной ситуации они действовали быстро.

Мы с дядей Васей и Бонни остались одни.

Дядя Вася возился с раненым псом, а я напоследок оглядела свои розы… и вдруг заметила в траве небольшой блестящий предмет.

Нагнувшись, я подобрала новенький мобильник.

Наверняка Ольга в суматохе выронила свой телефон.

Движимая интуицией, я вызвала последний набранный номер.

Из трубки раздались длинные гудки, затем приятный женский голос произнес:

– Бета-банк, Светлана Дорошина. Чем могу вам помочь?

– Ну, что там, что там? – Я нервно потирала руки, не сводя глаз с металлического ящика, который лежал перед нами на столе.

Вчера, вернувшись в город после трагических событий в загородном доме, я встретилась с Федором и рассказала ему про найденный код ячейки и про звонок в Бета-банк. Я сообразила, что именно в этом банке находится ячейка с алмазами, и предложила Федору проверить эту гипотезу.

Ольга, она же Нина, уже не могла составить нам конкуренцию: удирая на машине от двух бравых капитанов, она не справилась с управлением, вылетела с дороги в овраг и насмерть разбилась.

Следователь Кудеярова сама прибыла на место аварии, чтобы взглянуть на покойницу, которая явилась с того света, чтобы тут же снова умереть.

Меня больше не разыскивали по подозрению в убийстве, и я вышла из подполья. Больше того, я приехала в милицию на опознание трупа и узнала Ольгу… правда, она уже столько раз умирала и вновь воскресала, что я не удивлюсь, если она снова выкинет такой финт!

Если вы думаете, что следователь Кудеярова извинилась передо мной за свою ошибку и за то, как вела себя на допросе, то глубоко ошибаетесь, не такой она человек.

– Размечталась, – шепнул мне тихонько дядя Вася. Он ходил в героях, два капитана пригласили его в ресторан обмыть удачное окончание дела, но Василий Макарович строго сказал им, что со спиртным завязал – если не навсегда, то на время.

Короче, сегодня утром мы с Федором приехали в Бета-банк и прошли в хранилище. Я догадалась, что первые три цифры – те, что совпадали с номером моего телефона, – это номер ячейки, а следующие четыре – сам код.

И ячейка открылась!

И вот теперь перед нами на столе лежит металлический ящик, а мы все не решаемся его открыть…

– Ну что, в самом деле! – Федор откинул крышку ящика.

Он был доверху наполнен невзрачными серовато-голубыми камешками, похожими на колотый лед.

– Это и есть алмазы? – протянула я разочарованно. – Какие-то они неказистые!

– Потому что неограненные! – отозвался Федор, перебирая камешки. – Ты не представляешь, сколько они могут стоить!

Голос его звучал странно, незнакомо – как будто он был под гипнозом или под сильным наркотиком.

– И что же мы с ними будем делать?

Федор встряхнул головой, словно отгоняя наваждение.

– Ничего не будем, – ответил он обычным, знакомым мне голосом, – из-за этих камней и так уже много крови пролилось. Они краденые, и мы их должны вернуть. Только прежде я бы хотел использовать их как наживку…

– Наживку? – переспросила я. – Какую еще наживку? Ты что – собираешься на охоту?

– Да, и на очень крупного зверя. Ты можешь связаться с Василием Макаровичем?

Дядя Вася, выслушав предложение Федора, надолго задумался.

– Дело, конечно, хорошее… – проговорил он наконец, – только уж больно опасное… ну, да где наша не пропадала! Заодно и Африканычу помогу…

– Кому? – удивленно спросил Федор.

– Да друг у меня есть в Смоленске. У него это дело о хищении алмазов сколько лет уже на полке пылится…

– Так что – поможете?

– Давай телефон Старостина…

Леонид Старостин увидел на дисплее незнакомый номер и поднес телефон к уху.

– Кто это? – спросил он настороженно.

– От Могилы тебе привет! – донесся из трубки скрипучий немолодой голос.

– Что ты несешь, – Старостин понизил голос, – я не знаю никакой могилы…

– Знаешь, еще как знаешь! – проскрипел собеседник. – Могила тебе кое-какие бумаги велел передать!

– Но он же… его же взяли вместе со всеми людьми! – Старостин шептал, испуганно озираясь по сторонам.

– Значит – не со всеми, – донеслось из трубки, – кое-кто спасся, и бумаги удалось припрятать! Короче, тебе контракт нужен? Если нужен, запоминай, где встретимся…

Через полчаса машина Старостина притормозила на оживленном перекрестке неподалеку от метро «Чернышевская».

Рядом остановились невзрачные «Жигули», окошко открылось, пожилой водитель протянул Старостину аккуратную кожаную папку. Неужели это тот самый контракт, ради которого он потратил столько сил, денег и времени?

– Почему ты так долго тянул с передачей контракта? – спросил Старостин, забирая папку.

– Что, сам не понимаешь? – проскрипел пожилой. – Сам же сказал, что Могилу взяли, поэтому я выжидал, пока все уляжется!

Он поднял окно и сорвался с места.

Старостин прижал папку к груди и удовлетворенно улыбнулся. Он всегда добивается своих целей. Правда, выходит, зря подставил Верзеева, зря дал ход тем фотографиям… но, в конце концов, черт с ним, с Верзеевым! Он слишком много о себе возомнил!

Старостин доехал до Второй Советской улицы, поднялся в свою тайную квартиру и спрятал контракт в сейф.

Вечером того же дня он созвонился с Варсонофьевым.

– Ситуация изменилась, – проговорил он, инстинктивно понизив голос, – контракт у меня. Да, у меня. Разговор не телефонный… встретимся завтра в два, где – ты знаешь… на Второй Советской…

В назначенное время Старостин уже поджидал сообщника в своем убежище. Ровно в два в дверь позвонили условным звонком, и он впустил в квартиру плотного приземистого мужчину с низким лбом и маленькими подозрительными глазками уголовника.

– Ну, что такое? – спросил Варсонофьев, не вынимая рук из карманов черного кашемирового пальто и быстрым шагом проходя за Старостиным в рабочий кабинет.

– Контракт нашелся! – тоном победителя заявил Леонид. – Он здесь, в этом сейфе!

– Странно как-то… – Варсонофьев подозрительно пожевал губами. – Как он к тебе попал?

– Передал один из людей Могилы… он избежал облавы и выжидал удобного момента…

Старостин снял со стены старинную гравюру, встал так, чтобы сообщник не видел его руки, и быстро набрал код. Отступив в сторону, он эффектным жестом распахнул дверцу сейфа…

И на пол серебряным дождем посыпались похожие на колотый лед серовато-голубые камешки.

– Вот оно как! – прорычал Варсонофьев, делая шаг вперед, но по-прежнему не вынимая рук из карманов. – Вот они где, наши камешки! Значит, это ты их прибрал к рукам? Решил нас кинуть? Думал, что ты умнее всех и можешь ни с кем не делиться?

– Я… я не знаю, как они тут оказались!.. – воскликнул Старостин, отступая в сторону. – Я понятия не имею, откуда они взялись! Честное слово… неужели ты думаешь, что я мог…

– Ага, так я тебе и поверил! – громыхал Варсонофьев. – Да ты мать родную зарезал бы за такие деньги… только я сомневаюсь, что она у тебя была!

Старостин метнулся к столу, выдвинул верхний ящик… но не успел достать из него пистолет: Варсонофьев, все так же не вынимая руку из кармана, нажал на спуск. Громыхнул выстрел, в черном кашемире появилась круглая дыра с опаленными краями, Старостин покачнулся, схватился за грудь и упал лицом на стол.

Не обращая на него внимания, Варсонофьев подошел к сейфу и погрузил руки в груду алмазов.

– Вот они, мои дорогие! – забормотал он непривычно ласковым голосом. – Ну, теперь-то они мои!

– Варсонофьев, руки за голову! – раздался за его спиной громкий голос. – И не дергайся, а то получишь пулю!

Старый бандит поднял руки и медленно повернулся.

В дверях комнаты толпились вооруженные люди в штатском, лица и манеры которых выдавали сотрудников милиции.

– Вы не знаете, кто я такой! – зарычал Варсонофьев, как потревоженный в берлоге медведь. – Да вас всех с работы поснимают или на Крайний Север отправят!

– Я отлично знаю, кто ты такой! – оборвал его старший группы. – Мы тебя давно взять хотели, да ты все из рук выскальзывал, как угорь! Но теперь-то уж не отвертишься – труп есть, пистолет у тебя в кармане, убийство почти у нас на глазах совершено!

– Ой, ребятки, пропустите-ка меня! – Из толпы милиционеров вышел невысокий пожилой дядечка, подбежал к сейфу и радостно воззрился на его содержимое. – Вот же они, эти камешки! Я их столько лет по всей стране безуспешно искал! Ну, слава богу, смогу закрыть дело!

– Поздравляю, Африканыч! – сказал старший группы.

Федор пригласил меня в ресторан – отметить приятные события. Во-первых, наше случайное знакомство, во‑вторых, мое счастливое избавление от подозрений в убийстве, в‑третьих, благополучно закончившееся дело с контрактом, в‑четвертых…

Относительно четвертого пункта Федор загадочно промолчал. Наверное, приготовил мне какой-нибудь подарок. Как приятно!

Я тут же задумалась, имеет ли право приличная молодая женщина принимать ценные подарки от малознакомого мужчины. Получалось, что не имеет, но мы с Федором за последнее время так много пережили вместе, что я решила поступиться принципами и принять. Ну, не колье же бриллиантовое он мне преподнесет!

Ветеринар сказал, что лапа у Бонни заживет без следа, никакой хромоты не останется. Бонни чувствовал себя лучше, этому способствовал дядя Вася, который захаживал к нам по три раза на дню, якобы проведать больную собаку, на самом деле ему просто было скучно без нас одному в квартире. Он много времени проводил с Бонни, клеил какой-то сложный сверхсовременный танк, читал догу вслух детские книжки и даже пытался научить его играть в шахматы.

Итак, я стала собираться на свидание, решив подойти к этому делу ответственно и произвести на Федора неизгладимое впечатление. На улице похолодало, можно было накинуть пальтецо, отороченное норкой. А вниз надену маленькое черное платье – не слишком открытое, все-таки я иду не на торжественный банкет, а на спокойный вечер в ресторане. По моей просьбе Федор выбрал ресторан на Васильевском.

Я истратила последние деньги на салон красоты, пришлось даже подзанять у дяди Васи. Сегодня я не стану об этом думать, но завтра с утра нужно что-то решать с работой. Мой друг Иван прислал по электронной почте письмо, где в восторженных выражениях описывал условия работы в Штатах и сказал, что задержится там не меньше чем на год. Что ж, я так примерно и полагала.

Бонни, конечно, будет получать от него алименты, но не могу же я жить на собачьи деньги, достаточно того, что есть жилье. Хотя с жильем тоже вопрос назрел. Я вспомнила свой дом, сад, и Бонни было бы очень хорошо на свежем воздухе…

И в этот момент зазвонил телефон. На том конце провода мялся и заикался мой бывший муженек, что раньше было для него совершенно нехарактерно.

– Василиса, я… я хотел узнать, как ты себя чувствуешь?

– Вашими молитвами! – весело ответила я. – Хорошо, что позвонил! Я как раз хотела сама с тобой связаться!

Он тут же оживился, и его голос обрел прежнюю вальяжность.

– Думаю, нам нужно с тобой встретиться и поговорить! – Он произносил слова важно и неторопливо, как будто рекомендовал очередному клиенту очередной загородный дом. – Как ты смотришь на то, чтобы поужинать со мной в ресторане? Мне нужно многое тебе сказать…

– Только не в «Семи слонах!» – закричала я. – В том ресторане я уже наелась досыта, век его не забуду!

– Да-да, конечно, – заторопился он, – тогда все получилось не слишком удачно…

Я не ослышалась, он употребил именно эти слова – «не слишком удачно». И как вам это нравится? Его стерва устроила скандал, обозвала меня по-всякому, подставила, а он считает, что все получилось не слишком удачно!

– А знаешь что? – начала я медленно, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Зачем откладывать встречу в долгий ящик? Приходи прямо сейчас… – Я назвала адрес ресторана, куда собиралась, только время указала на пятнадцать минут раньше, посчитав, что четверти часа нам с бывшим вполне хватит для того, чтобы выяснить отношения.

Бонни пытался возразить против моего ухода, но я перепоручила его заботам дяди Васи и упорхнула.

Чудесно было пройтись пешком и ловить на себе заинтересованные взгляды мужчин, подойти к дверям ресторана и сказать швейцару, что меня ждут, столик заказан, и едва заметно кивнуть в ответ на пожелание приятно провести вечер.

И тут меня окликнул знакомый голос. Я повернулась и с удивлением увидела перед собой мужчину в серенькой незаметной курточке и мятых брюках, только лицо на этот раз было не таким неприятным. Или я притерпелась. Одним словом, передо мной стоял капитан Творогов собственной персоной.

– Это вы? – не слишком любезно спросила я. – Что вы тут делаете?

– Да я случайно мимо проходил и вот вас увидел, – сказал капитан и замолчал, хотя глядел весьма красноречиво.

Подумать только, что делает с женщинами хороший парикмахер и стильная одежда! Вот ведь, даже капитана милиции зацепило!

– Вы, наверное, думаете, Василиса Антоновна, – начал капитан Творогов, – что милиционеры не люди…

– Да что вы, – вежливо возразила я, – вовсе я так не думаю, – а сама краем глаза поглядела на швейцара, не может ли он как-то спровадить капитана. Но тот смотрел в сторону – не хотел связываться с милицией.

– А я вот все про вас вспоминал, хотел извиниться за то, что в прошлый раз так грубо с вами разговаривал.

– Ну, вы же меня в убийстве подозревали, – с улыбкой напомнила я, еще больше смутив капитана.

– И я хотел… хотел загладить, – бормотал он, – сейчас вы торопитесь, но не могли бы мы с вами увидеться как-нибудь в теплой дружеской обстановке…

Я вспомнила, что два капитана все же своевременно приехали к загородному дому и, возможно, спасли мне жизнь, и вообще, совсем не вредно иметь в хороших знакомых капитана милиции – мало ли как жизнь обернется. Дядя Вася сообщил мне вчера, что решил открыть частное детективное агентство, а меня возьмет вести бухгалтерию.

– Увидимся, – ласково сказала я Творогову, – вот приду на допрос к следователю Кудеяровой – и увидимся.

Он выпучил глаза, а я поскорее вошла в ресторан.

В зале было малолюдно и сумеречно, молодой человек в черном, застегнутом до горла френче тихонько наигрывал на фортепьяно меланхолическую мелодию, и это тоже было чудесно.

Не успела я расположиться и оглядеть с любопытством зал, как в дверях показался мой бывший муженек. Он был, как всегда, прилично одет – успел собраться за такой короткий срок – и – мама дорогая, глазам своим не верю! – держал в руках букет роз! На миг я остолбенела – в последний раз он дарил мне цветы незадолго до свадьбы, а потом говорил, что в нашем саду и так цветов навалом, зачем еще веники из города таскать.

Володька приблизился к столу и церемонным жестом протянул мне букет. Поскольку я не сделала попытки его принять, он положил розы прямо на стол и уселся напротив.

– Хорошо выглядишь! – сказал он, окинув меня взглядом, и я знала, что на этот раз он сказал правду.

– Так о чем ты хотел со мной поговорить? – напомнила я, невзначай посмотрев на часы: мне не хотелось, чтобы Федор его тут застал.

– Василиса! – начал Володька своим солидным баритоном. – Я, конечно, виноват перед тобой! Виноват в том, что не разглядел, кто все это время находился рядом со мной, на кого я тебя променял…

Тут он заметил, что я поморщилась, и решил дальше не развивать эту тему, а я потихоньку начала соображать, что к чему.

– Жизнь – сложная штука, – глубокомысленно изрек мой благоверный, – все мы – живые люди и время от времени совершаем ошибки. Надо уметь прощать друг друга!

– Это ты к чему? – невинно поинтересовалась я. – За что ты собираешься меня прощать?

Он споткнулся на полуслове и посмотрел на меня внимательнее.

– Я думаю, – сказал он, снова солидно и весомо выговаривая слова, – что мы могли бы попробовать начать все заново. Мы многое пережили и осмыслили, мы стали мудрее…

– Ах вот как? – Ну что ж, увидев розы, я примерно этого и ожидала, ведь я же прекрасно изучила своего муженька за годы брака!

Сначала ему было удобно выгнать меня из дома и вообще выбросить из своей жизни, теперь он решил, что со мной ему будет лучше: зачем кого-то искать, когда вот она я – хозяйственная, неконфликтная, а главное – доверчивая дура. И дом не придется делить!

– Ну ты и скотина, – тихо сказала я, – ты что же, думаешь, я все забыла? Ты считаешь, что я ничего не знаю? Ведь тебе же было известно, что к Ольге приезжает двоюродная сестра, и ты даже словом не обмолвился о ней в милиции!

– При чем тут это? – вскинулся было он.

– А ты считаешь, что она ни при чем? – прищурилась я. – Он тут же скис. – И ведь ты топил меня как только мог, а зачем? – продолжала я. – Ладно бы еще за свою драгоценную шкуру боялся, так ведь нет, у тебя было алиби на весь день! Ты готов был человека на зону отправить, только чтобы тебя в покое оставили! Ох, и сволочь же ты, Володечка, и как таких земля носит?!

Мы помолчали, я переводила дух, а ему было нечего сказать.

– Вот что, – заявила я, – пошел немедленно вон, и чтобы я тебя больше не видела. Все наши имущественные вопросы будем решать через адвокатов. Все делим пополам, советую не рыпаться.

– Да? – Он понял, что я не собираюсь к нему возвращаться, и показал свою суть. – А больше ты ничего не хочешь? Я деньги зарабатывал, а ты дома прохлаждалась!

– Лучше соглашайся на мои условия, – процедила я сквозь зубы, – а не то полгорода будет знать, что ты с уголовницей жил! Всем твоим партнерам и конкурентам раззвоню, конец твоей фирме придет, никто не будет тебе доверять!

– Да кто тебя слушать станет – ты никто, бывшая жена! – хорохорился Володька.

– А знаешь, дорогой, у меня тут капитан милиции знакомый появился, – злость ушла, мне даже стало весело, – вот я ему шепну пару слов насчет того, что ты был в курсе Ольгиных планов. Посадить, конечно, тебя не посадят, но на допросы затаскают!

Его как ветром сдуло со стула, а я, повинуясь порыву, вскочила и запихнула букет за воротник пиджака муженьку, теперь уже точно бывшему. Затылок у Володечки был всегда налитой, он непроизвольно дернул шеей, и букет провалился глубже, рукой не достать, если пиджак не снять.

Он подергался и пошел под хохот немногочисленных посетителей, разминувшись в проходе с Федором. Тот тоже был разодет и чисто выбрит – видно, готовился к встрече со мной.

Официант тут же сервировал легкую закуску и принес шампанское в ведерке.

– Василиса! – начал Федор, глядя на меня сквозь бокал с очень странным выражением. – Я хочу тебе сказать… в общем… я очень рад, что встретился с тобой! Ты такая…

– Красивая? – любезно подсказала я. – Умная? Добрая?

– Нет… то есть я хочу сказать, это тоже все есть, – он окончательно запутался, – ты – надежная! И – чего тянуть – выходи за меня замуж!

Вот тебе на! Ничего себе подарочек! А я-то губы раскатала на браслет или колечко! Хоть бы духи принес, а то сразу – под венец!

– Замуж? – в полном изумлении спросила я. – Ты серьезно? Но ведь ты, кажется, на минуточку женат… Да и я тоже пока еще несвободна… но это, конечно, временно.

– Вот видишь! – обрадовался Федор. – Я развожусь с женой, уже отправил ее обратно в родной город. Там с разводом проблем не будет!

– Слушай, я не понимаю… – растерялась я, – ты мне, конечно, нравишься, но зачем же так сразу – замуж? Мы же с тобой вообще первый раз в ресторане сидим, ты про меня ничего не знаешь… Куда спешить, пожар, что ли? Зачем о каждом своем романе немедленно ставить в известность государство?

Про себя я подумала, неизвестно, будет ли еще роман. Хоть Федор и очень симпатичный, но с такими кавалерийскими темпами я не согласна.

Федор сказал, что он – крупный бизнесмен, и ему обязательно нужна жена, без этого никак нельзя, и еще он думает о детях. А времени на всякие там ухаживания у него совершенно нет. Он во мне абсолютно уверен, уж я-то его никогда не предам, так что тянуть незачем. Он, со своей стороны, обещает меня любить, не смотреть на других женщин и ни в чем мне не отказывать – в разумных пределах.

– Так-так, – я отставила начатый бокал, – мне не пять лет, сама была замужем, но в жизни не слышала, чтобы мужчина выбирал себе жену, руководствуясь только тем, что она надежна, как опора каменного моста! Ты, стало быть, всем своим женам предлагал брак как сделку? И честно свои обязательства выполнял?

– Ага, – кивнул он, – а они – нет…

– Ой, какие они нехорошие… – усмехнулась я, – так, может, Федя, все дело в тебе? Ты когда-нибудь слышал такое слово – любовь?

– Я Варвару любил. – Он потемнел лицом.

– А она тебя нет, так? Ну ты бы разобрался сначала, что да как, прежде чем замуж-то брать. И снова норовишь на те же грабли наступить, не маленький ведь!

– Значит, не пойдешь замуж? – с убитым видом спросил Федор.

– Не-а! Но ты не расстраивайся, я ведь всегда могу передумать. Все же ты мне нравишься, будем встречаться, а там уж как получится. Давай посидим, выпьем, вкусного поедим, а потом я домой пойду, меня Бонни ждет…

Сноски

1

Читайте роман Н. Александровой «Бородатая женщина желает познакомиться».

2

События описаны в романе «Бородатая женщина желает познакомиться».

Content

Наталья Александрова
Сковорода ближнего боя

Сноски