Рэй Жан

Ночь в Пентонвилле

Жан РЭЙ

НОЧЬ В ПЕНТОНВИЛЛЕ

Власти всегда старались скрывать загадочные обстоятельства смерти судей и палачей.

Тем не менее, нам известны имена многих судей, выносивших смертные приговоры, чей уход из жизни сопровождался кошмарами.

Катрин Гроув. The Night-Side of Nature.

Рок Смитерсон остановился на углу Вестбурн Роад и Барбара-стрит, посмотрел на часы и с удовольствием отметил, что ему осталось добрых полчаса свободы до начала дежурства.

Сквозь дождливую ночь красным светом светилось окно бара; он подозрительно огляделся, потому что правила запрещали посещать таверны поблизости от места его ежедневных трудов.

— «Собачий нос?» — предложил трактирщик, высокий толстощекий мужчина с отвислыми усами. — Самое подходящее для такого вечера, как сегодня.

— Ладно, пусть будет «собачий нос», — согласился Смитерсон.

Трактирщик старательно отмерил нужное количество джина, сахара и горячей воды.

— Значит, завтра?

— В восемь часов. Информация будет в восемь десять. Таким образом мы почти на десять минут опережаем Ньюгейт.

— Хилари Чаннинг? — спросил трактирщик, плеснув себе немного неразбавленного джина.

— Да, именно так его зовут... Ну-ка, Каффи, повтори дозу. А заодно приготовь мне с собой небольшую бутылочку этой отравы. Знаю, это не по правилам, но ведь все так делают. Очень печально видеть, когда они умирают совсем молодыми.

— Ему лет двадцать? Или на один-два года больше? — спросил Каффи.

— Ты угадал, ему двадцать один. Почти столько же, сколько одному из моих парней. Понимаете, у меня сжимается сердце, ведь я совсем не злой человек. Светлые волосы цвета спелой пшеницы, глаза, как у молодой девушки. Разве можно его не пожалеть?

Каффи молча кивнул большой головой.

— И это преступление принесло ему всего фунт и два шиллинга, да еще дамские часики, которые он отдал скупщику за полкроны.

— Смерть все равно забрала бы старуху-торговку до конца года, ведь она была больна чахоткой, как писали в газетах.

— Нам то и дело твердят почетный эпитет «образцовая тюрьма», — проворчал Смитерсон, словно отвечая на свои мысли. — Будь это правдой, Джека Кетча оставили бы в другом месте, и пусть бы он болтался по тюрьмам, не считающимся образцовыми. Как не стыдно! Образцовая тюрьма. Ведь сколько бы они ни расходовали известки и карболки, наша тюрьма не становится чище и светлее, чем другие; просто она малость лучше загримирована. Тьфу!

Рок Смитерсон, заместитель главного надзирателя образцовой тюрьмы Пентонвилль ненавидел свою профессию не больше своих коллег, но жуткие дежурства перед смертной казнью заставляли его возмущаться смертью очередного бедолаги в кандалах, которому никто не мог помочь, пусть даже печальное существо, обреченное на позорную смерть, было преступником, ни в грош не ценившим человеческую жизнь.

— Господь сказал: не убий! — заключил надзиратель, которого третья порция грога с можжевеловой настойкой сделала еще более чувствительным, чем обычно.

Решительными шагами он перешел на другую сторону Бридж-стрит, поскольку время перерыва подходило к концу.

В конце улицы, где начинается Ромен Роад, возвышалась почти до небес высокая мрачная стена, лишь местами слабо освещенная фонарями на маршруте для караульных.

— О, сэр, прошу прощения, я не заметил вас, — извинился Смитерсон. Он почти столкнулся с неожиданно появившимся перед ним мужчиной в темном плаще и шляпе боливар с широкими полями.

Прохожий молча скользнул мимо него и очутился в круге света под одним из высоких электрических фонарей уличного освещения.

Рок разглядел длинное бледное лицо с тонкими чертами и черными дырами на месте больших глубоко сидящих глаз.

— Черт возьми, — проворчал он, — на редкость непривлекательная физиономия!

Он обернулся и проводил взглядом высокий силуэт, быстро пропавший в темноте.

— Интересно, — пробормотал он, — похоже, что я где-то видел это лицо, хотя тогда оно было не таким страшным.

Он подошел к двери сторожки и нажал на кнопку вызова дежурного.

Темное пятно головы привратника появилось в зарешеченном отверстии смотрового оконца.

— А, это вы, принципал Смитерсон!.. Открываю!

Дежурный долго звякал ключами, потом раздался громкий лязг отодвигающихся запоров, с глухим стуком ударившихся о твердое дерево дверей.

— Добрый вечер, Кливенс. Смею заметить, я пришел за три минуты до срока. Этого более чем достаточно.

Опустив рычаг контрольных часов, Смитерсон пробил контрольную карточку и удовлетворенно вздохнул — дирекция не допускала опоздания даже на одну минуту.

— Скажите, принципал.

Кливенс, мужчина с седой шевелюрой, выглядевший тихим и робким, несмотря на мрачную строгость формы тюремщика, явно колебался.

— Какие-нибудь новости, старина?

— Вы случайно не видели. Ну, я имею в виду какого-то шутника. Он тут развлекался, нажимая на кнопку вызова, а потом рассмеялся мне в лицо, когда я выглянул в смотровое окошко.

— Нет, я никого не видел, — ответил Смитерсон. — На улице не было ни души. Впрочем, в это время здесь никогда не бывает прохожих. Постойте, постойте. Действительно, под ближайшим фонарем я едва не столкнулся с каким-то типом, которого вряд ли можно назвать вежливым.

— В большой шляпе с широкими полями.

— Точно, это был он!

Но Кливенс, кажется, все еще волновался. Он почесал подбородок с озабоченным видом.

— Он сказал мне что-то вроде: «Это ведь назавтра, не так ли, человеческий мясник?» Я захлопнул окошко у него перед носом, длинным и тонким, как лезвие ножа, но он крикнул: «Значит, в восемь часов?.. В то же время, что и меня!..»

— Ради всех святых! — буркнул Рок. — Он так и сказал?

Кливенс наклонился к нему и прошептал:

— Значит. Тогда. Принципал, а вам не показалось, что вы его узнаете?

— Нет, — пожал плечами Смитерсон. — Впрочем, если учесть всех, кого мы знаем.

Машинально скопировав жест привратника, он поскреб короткими толстыми ногтями свой подбородок.

— Действительно, его лицо кажется мне знакомым. Он мне кого-то напоминает.

— Одного из тех, кто побывал у нас, так, принципал? О, как хорошо, что я почти что ушел в отставку! Еще всего три месяца, и я смогу вернуться в Мидленд. Я же уверен, Рок Смитерсон, что они возвращаются.

— Кливенс, — обратился к нему собеседник едва ли не умоляющим тоном, — если только в дирекции узнают, что вы говорите такое.

Старик ехидно рассмеялся.

— Повторяю вам, они ничего не смогут со мной сделать; через три месяца я помашу им своим пенсионным удостоверением. Так вот, они возвращаются, Смитерсон, они все возвращаются! Я сорок лет ношу этот мундир. Мне пришлось напялить его, когда мне было двадцать два года, это было в тюрьме Халла. Потом я побывал в Ливерпуле, затем перебрался в Лондон, где служил сначала в Ньюгейте, потом в Рединге. В конце карьеры я попал в образцовую тюрьму Пентонвилля. Я знаю, что говорю, и все остальные тоже знают это, но они не осмеливаются говорить, потому что дирекция не любит такие разговоры. Ах, оставьте, Смитерсон, вы сами почти тридцать лет на службе. Вас никто не назовет новичком или непрофессионалом. Так что вы не можете отрицать то, о чем я говорю. Ну, скажите, они возвращаются или нет?

— Ах, Кливенс, — простонал Смитерсон, — почему вы только и твердите это? Так нельзя, это нехорошо. Никто здесь не говорит об этом. Все предпочитают молчать, и те, кто знает, и те, кто думает, что знает.

Старик протянул тощий палец к смотровому окошечку и продолжал, словно не слышал слов Смитерсона:

— Я знаю этого типа, что заглянул ко мне вечером. Я когда-то дежурил в его камере. Да, да, именно в камере 8а, где вы будете сидеть этой ночью возле Хилари Чаннинга.

— Хватит! — воскликнул Смитерсон ломающимся голосом, который он хотел сделать твердым.

— Это было семь. Нет, пожалуй, восемь лет назад, — безжалостно продолжал Кливенс. — Но разве можно иметь представление о реальном времени в этом месте, где часы отбивают только время боли, время ужаса или время смерти? Да и какая разница, семь лет или восемь? Я не могу назвать его имя, думаю, что я тогда не знал его. Они так походят друг на друга, эти бедняги, что умирают ясным утром с черным капюшоном на голове! Впрочем, у этого лицо было не таким, как у всех остальных. У него все выглядело слишком большим — рот, все лицо, глаза. Да, в особенности глаза.

Рок Смитерсон сдался. Ему трудно было говорить о вещах, о которых по молчаливому согласию никто старался даже не упоминать. Но сегодня, признав правоту старого привратника, он внезапно почувствовал, как с его плеч свалился слишком тяжелый для него груз.

— Это правда, — произнес он, — они все возвращаются, и я узнал того, что повстречался со мной сегодня.

— Это был образованный паренек, — сказал Кливенс. — Все поражались, как много он знает.

— Его имя было Браун, хотя это он сам так называл себя, — продолжал Смитерсон. — Скорее всего, это было не настоящее его имя. Судьи так и не узнали, кем он был на самом деле.

— Вы помните, что он сказал пастору Пармингтону, сопровождавшему его на протяжении последних дней? — Он сказал ему в свой последний день: «Неужели вы думаете, что на этом все кончается?»

— И он рассмеялся, — мрачно добавил Рок. — Это был жуткий смех, и его повторило эхо в коридоре, по которому его тогда вели.

— Да, он вернулся, — прошептал Кливенс. — Он возвращается каждый раз ночью перед очередной казнью. Можно подумать, что он получает приказ, не знаю чей, наверно, каких-то жутких хозяев, встретить тех, кого.

— Хватит! — закричал Смитерсон. — Достаточно об этом! Можно подумать, что такими ночами и люди, и вещи получают удовольствие, когда треплют вам нервы.

Он посмотрел на табло посещаемости и вздохнул с облегчением.

— Я вижу, что в два часа в камере 8а меня заменит надзиратель Сомс.

Так что мне не придется будить его со словами: «Будьте мужественны!» До чего же гнусная обязанность!

Он застал Чаннинга спящим глубоким сном, с легкой улыбкой на приоткрытых губах.

— Всего двадцать с небольшим лет! — пробормотал он. — Какая долгая и, думаю, замечательная жизнь ожидала бы этого паренька. Живи и радуйся! А теперь всего через несколько часов ему на лицо набросают лопатой негашеную известь. Боже мой!

Чаннинг что-то невнятно пробормотал во сне, потом тихо рассмеялся.

«Только Господь знает, какой прекрасный сон снится сейчас ему», — подумал Смитерсон.

Он так и не смог задремать в мягком кресле, предоставленном ему дирекцией, чтобы скрасить трагические часы дежурства. Когда его сменил Сомс, он почувствовал невероятное облегчение, покинув камеру Чаннинга.

Тяжелыми шагами он направился в помещение для дежурных, где были расставлены походные койки, надеясь, что сможет хоть немного отдохнуть.

Открыв дверь в это довольно уютное помещение, он с трудом сдержал раздраженный возглас.

За столом сидел толстый мужчина, приветствовавший его широкой улыбкой. Перед ним стояла большая дымящаяся чашка с чаем.

— Эй, Смитерсон, как насчет партии в карты? — предложил он, протянув вошедшему огромную волосатую лапу.

Рок пожал ему руку и тут же вытер свою о куртку, постаравшись проделать это незаметно для сидевшего.

— Что так рано сегодня, Дак? — поинтересовался он.

Мужчина засмеялся грубым смехом.

— Прошлый раз, Смитерсон, я едва не опоздал, и мне пришлось выслушать такое! Надеюсь, вы меня понимаете?

Дак, пентонвилльский палач, не в первый раз оказался его карточным партнером, но сегодня Рок с трудом переносил присутствие слуги позорной смерти; перед его глазами стоял образ Хилари Чаннинга, его розовое детское лицо, белая шея, как у юной девушки. Все с большим отвращением он смотрел на мелькавшие перед ним обезьяньи лапы Дака, перемешивающие и раздающие карты.

Одна партия за другой проходили в полном молчании, так как Дак был внимательным игроком и не любил проигрывать. Впрочем, проигрывать ему и не приходилось, поскольку небольшая стопка пенни на столе возле него постепенно росла.

Неожиданно Смитерсон спросил Дака (даже намного позднее он не переставал задавать себе вопрос, зачем это сделал):

— Дак, вы помните Брауна?

На лбу толстяка появились морщины, свидетельствовавшие о напряженной попытке вспомнить.

— Брауна?.. Если бы мне больше некого было вспоминать. Могу заметить, что эту фамилию носит много людей. Я знал одного парня из конюшни. Но, наверное, вы имеете в виду одного из наших бывших клиентов? Надо подумать.

Он отложил карты и громко хлопнул раскрытой ладонью по своей могучей ляжке.

— Да, я помню одного Брауна! Это был мой первый клиент в Пентонвилле после того, как я переехал сюда из Ливерпуля. Высокий африканец, тощий, как жердь. Я давно забыл про этого шельмеца; впрочем, я их всех быстро забываю. Вы ведь не думаете, что я забиваю себе голову их портретами? Но почему вы о нем вспомнили?

— Просто так, — ответил Смитерсон; у него слегка дрожали губы. — Наверное, именно потому, что он был здесь вашим первым.

— Я уже девятый год в здешней тюряге, — продолжал Дак, — и жаловаться мне не приходится, потому что я никогда не оставался без работы. С этим, что намечен на сегодня, у меня будет.

Он занялся подсчетами на своих толстых плоских пальцах.

— Черт возьми, не могу вспомнить. Тридцать, тридцать два. Или тридцать три? Нет! Я вспомнил, Смитерсон! С сегодняшним их будет тридцать пять!

Он облокотился на стол и задумался.

— Тридцать пять. Значит, так. Я начал в Дублине, работы там хватало, и я отправил на тот свет сорок клиентов. Потом, в Ливерпуле, у меня их было двадцать пять. Я люблю круглые числа. Послушайте!..

Он уставился на Смитерсона вытаращенными глазами и неожиданно громко расхохотался.

— Надо же, сегодня у меня будет сотый! Подумать только — их набирается ровно сотня! Клянусь Юпитером, можно пожалеть, что здесь нет пива или джина, такой результат полагалось бы обмыть!

Его массивное тело сотрясало грубое веселье.

— Сотня! Сегодня будет сотый!.. Просто здорово!.. Надо будет рассказать об этом друзьям. Или даже газетчикам! Они опубликуют мою фотографию, и начальство наградит меня премией!..

Неожиданно Дак погрузился в задумчивость, но через минуту к нему вернулось хорошее настроение.

— Послушайте. Я вспомнил одну женщину. Когда я был в Лондоне, то как-то заглянул в Бетнал-грин. Черт возьми, я давно не вспоминал об этом, но почему-то сегодня воспоминания вернулись ко мне. Это была смуглая ведьма с островов, предсказывавшая судьбу.

«Ваша работа — это смерть», — сказала она мне, раскинув карты и изучив линии моей ладони. «Еще бы, старушка! Ты точно угадала!» — ответил я. «Ты дашь смерть ровно сто раз. — сказала она и добавила: — Вернее, сотого раза не будет.» А вот здесь она попала пальцем в небо, старая карга, и я очень скоро докажу это!

Я все равно дал ей шиллинг, но она швырнула его в канаву, крикнув: «Первый заставит тебя лишиться последнего!» Конечно, я ничего не понял. — И Дак добавил задумчивым тоном: — Забавно, Смитерсон, что я со своей короткой памятью вдруг вспомнил такие пустяки из далекого прошлого.

Настенные часы тяжело пробили четыре раза.

— Пойду проверю машину, — заявил Дак. — У меня еще навалом времени, но я теперь сам налаживаю ее с тех пор, как меня заставили платить помощнику. Получается приличная экономия.

Смитерсон попытался уснуть, но безуспешно.

Из помещения для дежурных он слышал стук молотка Дака, проверявшего свое устройство в небольшом жутком помещении рядом с дежуркой. Потом раздался скрип рычагов механизма, открывавшего люк.

Пять часов.

Через полчаса нужно будет дать сигнал подъема для охранников; подъем заключенных из-за казни будет позже обычного.

Смитерсона немного удивило отсутствие Дака, обычно быстро справлявшегося с проверкой. Он уже решил заглянуть в помещение для казни, когда послышался глухой стук. Он вздрогнул, потому что хорошо знал: так стучал откидываемый люк, за которым следовал отвратительный мягкий удар тела, жизнь которого прервалась.

Ему показалось, что услышанные им звуки не походили на обычный стук люка во время проверки...

В зале для казни было пусто.

Люк был откинут, и натянутая веревка ныряла в темноту, слегка раскачиваясь медленным и равномерным движением маятника.

Он наклонился над омерзительным провалом.

Там висело. тело Дака.

* * *

Когда Смитерсон отшатнулся с криком ужаса, он увидел перед собой страшные глаза призрака Брауна, прислонившегося к стойке виселицы.

* * *

Благодетельный обморок вывел Смитерсона из числа немногих свидетелей последовавших затем невероятных событий.

В архивах Пентонвилля нет никаких упоминаний о случившемся, что вполне понятно; но в записях директора выявлено отсутствие полудюжины листов, кем-то вырезанных из ежедневника, тщательно и аккуратно; говорят, что они все еще хранятся в архивах Министерства внутренних дел.

Привратник Кливенс был выхвачен из состояния отупения, обычно характерного для конца ночного дежурства, отнюдь не потому, что в тюрьме воцарилась абсолютная тишина, но ощущением кошмарного ужаса, едва не вызвавшего у него тошноту.

«Наверное, это сердце, — подумал он. — Еще бы, в моем возрасте.»

Он оглянулся в коридор позади себя и увидел вереницу теней неподалеку от центральной ротонды.

«Проклятье, — подумал он. — Что здесь происходит?»

Позднее Кливенс в своих показаниях особенно настаивал на мертвой тишине, господствовавшей на всем протяжении пережитых им жутких минут, когда он оцепенел, завороженный ужасным зрелищем, лишившим его способности двигаться и говорить.

В процессии теней, сначала неясных и расплывчатых, постепенно возникали четкие пугающие фигуры.

У некоторых головы были спрятаны под черными капюшонами, у других лица были открыты, и он узнал их всех: это были заключенные, казненные за много лет на его глазах, и всегда на утренней заре.

Он мысленно называл по имени каждого из тех, кто пристраивался к шеренге с веревкой на шее: Скинслоп. Роджерс. Пьочинини. Янг-Су. Кирби. Руттермол. О’Нейл.

Потом, почему-то ничуть не удивившись, он принялся перечислять и другие имена. Это были имена живых, тех, кто с безумным взглядом и лицом, искаженным невыразимым ужасом, присоединялся к длинной череде призраков.

Да, они тоже становились в строй, подталкиваемые невидимыми руками: тюремщики Сомс, Томсон, Хикл, заместитель директора Фишер, судья

Хаттерлей, который, будучи приглашенным Фишером, должен был сегодня присутствовать при казни.

Отделенные от таинственного строя промежутком в несколько футов, общую шеренгу продолжали шесть заключенных, ожидавших казни. Среди них Кливенс заметил Хилари Чаннинга.

В отличие от первой группы казненных, шестеро замыкающих процессию выглядели спокойными и даже довольными.

Внезапно, словно по команде, процессия тронулась с места. Люди и призраки, шагая медленно и торжественно, прошли в нескольких шагах от Кливенса, как будто не замечая его, и направились к выходу по центральному коридору.

Решетка, разделяющая на две части этот коридор, вымощенный черной и белой плиткой, поднялась вверх, но присоединенный к ней сигнал не сработал, когда она скользнула по направляющим.

Главные ворота медленно и бесшумно распахнулись, и Кливенс увидел за ними уличные фонари, приглушенно светившие сквозь туман.

Ворота оставались открытыми, пока медленная процессия не исчезла в тумане. Потом они закрылись, так же бесшумно.

По коридору к Кливенсу медленно приблизился призрак Брауна в черном плаще, выглядевшем сложенными у него за спиной крыльями, и в шляпе с широкими полями, низко надвинутой на глаза.

Он остановился рядом с Кливенсом и произнес загробным голосом:

— Тебе и Смитерсону крупно повезло, что вы не оказались такими же плохими, как остальные.

Привратник не увидел, как исчез призрак, потому что в этот момент почувствовал сильнейшую боль во всем теле, словно он схватился обеими руками за лейденскую банку.

Никто и никогда больше не увидел ни тюремщиков, ни заключенных, ушедших куда-то с призраками.

Судебно-медицинские эксперты, осматривавшие тело палача Дака, испытали потрясение. Его тело доставили в специальном фургоне в клинику Южного Кенсингтона. Когда служители положили труп на стол для вскрытия, они с ужасом увидели, как от него начали отваливаться большие куски кровоточащей плоти, обнажая кости скелета и черепа; вскоре на стол вывалилась масса внутренностей, испускающих омерзительный запах и разлагающихся на глазах.

Доктор Миллер сказал, что так может выглядеть тело, пролежавшее несколько дней в яме с негашеной известью.

Прошло довольно много времени, прежде чем Смитерсон и Кливенс смогли рассказать, что им довелось пережить в эту страшную ночь.

Рассказывали они шепотом, постоянно поддерживая свое мужество большими порциями горячительного.

— Вообще-то, я рад за Чаннинга, — признался Смитерсон. — А вот Дака мне ничуть не жалко.

— А вот эти. Ну, я имею в виду наших бывших коллег, Фишера и судью Хаттерлея, которых они забрали с собой. Надо признать, что это была довольно гадкая публика, — заявил Кливенс.

— Интересно, где они сейчас? — пробормотал Смитерсон.

— Об этом лучше не говорить и не думать.

И они дружно повернулись к дверям с искаженными ужасом лицами, как будто ожидали, что дверь сейчас распахнется и в бар войдет призрак в черном плаще и широкополой шляпе.

Перевод с французского Игоря НАЙДЕНКОВА.

Content

Рэй Жан Ночь в Пентонвилле