Рэй Жан

Продается дом

Жан РЭЙ

ПРОДАЕТСЯ ДОМ

Напрасно те, кто судит людей, взывают к божественному милосердию. Они встретят лишь ужас и неотвратимость наказания.

Конфуций. Книга мудрости.

Я не стал бы придавать большое значение этой истории о привидениях, если бы ее не рассказал мне Данстейбл.

Дело в том, что Мейпл Данстейбл считается одним из наиболее компетентных демоноведов нашего века; а демоноведением, этой страшной, но значительно обесценившейся в наше время наукой, занимаются очень немногочисленные посвященные. Да и слава Богу!

Он сам назвал эту историю «историей о привидениях наоборот»; это выражение приводит меня в растерянность. Поэтому я оставляю ее в том виде, в котором услышал. Она также интересует меня в некоторой степени потому, что в ней упоминается, хотя и очень бегло, гримуар Штайна.

Но кто же является автором этого жуткого, подтвержденного доказательствами колдовского манускрипта, ставшего, благодаря содержащимся в нем заклятиям и формулам, общим достоянием? Обычно приводят три или четыре таинственных имени, которые ничего не сказали бы читателю, приведи я их здесь. Все, что известно, или, скорее, все, что является общепринятым, так это сведения о том, что он появился в XVIII веке в Штайне, небольшом швейцарском городке в кантоне Аппенцелль. Именно там документ был гораздо позднее обнаружен Симоном Роуледжем, последователем загадочного доктора Джона Ди, создателя черного зеркала, ставшего гордостью и несчастьем семьи Уолполов в минувшие столетия.

Послушаем, что говорит Данстейбл о гримуаре Штайна:

«Автор в известной степени переработал труды Альберта Великого, «Ключ» царя Соломона и «Книгу Каббалы», отбросив, как бесполезный остаток, их герметизм, туманность языка, даже их фантастичность, придя в итоге к ясной, четкой и жуткой квинтэссенции. Он приводит формулировки, четкие, словно алгебраические или химические формулы, не оставляя места для разночтений и ошибок. Кому принадлежал этот гримуар? Можно назвать несколько великих имен, ставших известными в истории Французской революции и наполеоновской эпопеи, а также прославившихся позднее, вплоть до нашего времени.

Окажись этот гримуар в моих руках, я не колеблясь уничтожил бы его, почувствовав приближение смерти, так как эта необычная рукопись может привести человечество к жуткому концу, причем с гораздо большим успехом, чем обычные конфликты.

Случилось так, что я знаю — в общих чертах, — о чем говорится в гримуаре. Этого для меня оказалось достаточно, чтобы лишиться покоя и душевного спокойствия, качеств, так необходимых тому, кто сталкивается с неведомым. Самым жутким разделом манускрипта следует, несомненно, считать ту его часть, в которой автор осмеливается посягнуть на высочайшую справедливость, побуждая человека и открыто советуя отобрать у Всевышнего божественный промысел. Речь идет о наказании умерших!

Это именно то, что сделал Меррик.

И Меррик, человек в высшей степени обыкновенный, не смог бы поступить таким образом, не познакомься он с гримуаром Штайна.

Впрочем, я не очень удивляюсь этому.

Флавиан Меррик был вором. Его богатство сделало из него — разумеется, совершенно незаслуженно — честного человека, но в душе он всегда оставался вором, бандитом. Упрямый, скорее хитрый, чем умный, но обладающий определенным культурным уровнем и весьма злопамятный, он оказался человеком, способным завладеть гримуаром Штайна и использовать его.

Случилось так, что я тоже был знаком с Флавианом Мерриком; могу добавить, что мнение об этом человеке знаменитого демоноведа приводит меня в замешательство.

Меррик в те времена, когда я знал его, хотя и не часто с ним встречался, был обычным человеком, авантюристом без особого размаха, тайным биржевым маклером, мелким жуликом, существом, не представлявшим особой опасности для окружающих.

Тем не менее, правосудие заинтересовалось им в связи с одним делом о подлоге и чеках без обеспечения и на несколько месяцев вывело его из оборота. Суд состоялся в небольшом городке на севере Франции, где главным президентом суда был господин Ларривьер.

В Париже или любом другом большом городе Флавиан Меррик отделался бы условным осуждением; вполне реальным могло быть и полное оправдание, настолько расплывчатые и хлипкие доказательства приводила сторона обвинения. Но нужно учитывать ментальность президента суда Ларривьера. Это был судья старой благородной школы, прямой и неподкупный, применявший закон с исключительной суровостью, для которого смягчающие обстоятельства были пустым звуком. Он исходил из принципа, согласно которому у любого обвиняемого шансы на невиновность едва достигали жалкой цифры в один процент. Он с гордостью заявлял, что за всю свою карьеру оправдал всего пятерых подсудимых, основываясь на совершенно неопровержимых доказательствах их невиновности.

Тем не менее, Флавиан Меррик со спокойной душой предстал перед строгим судьей. Он считал, что у него имеются некоторые права на благодарность с его стороны.

Президент Ларривьер, закоренелый холостяк, жил в предместье, в большом старинном доме со своими книгами и единственным горячо любимым существом: это был Фрам, старый ньюфаундленд. Однажды судья прогуливался со своим постоянным спутником вдоль канала с открытым шлюзом, по которому катился стремительный водный поток.

Фрам, гонявшийся на берегу за крысой, оступился и упал в воду. Если для любого другого пса это происшествие было бы обычным непродолжительным купаньем, то для старого Фрама оно могло закончиться трагически. Бедняга страдал ревматизмом, и задние ноги у него были частично парализованы. Попав в водоворот, он мог утонуть самым жалким образом, когда на сцене появился Меррик. Конечно, он был не слишком хорошим человеком, но любил животных и не был трусом.

Решительно бросившись в воду, он спас Фрама.

Признательный господин Ларривьер рыдал от счастья, и Меррик, не будучи простаком, отказался от денежного вознаграждения, несмотря на его солидные размеры.

Поэтому Меррик с горькой и разочарованной улыбкой покинул зал суда в сопровождении двух жандармов после того, как Ларривьер наградил его максимальным сроком в двадцать месяцев тюрьмы.

В тюрьме он с высокомерием отказывался от сигарет и лакомств, присылаемых ему Ларривьером, удивляя и разочаровывая таким образом судью, для которого благодарность и справедливость были совершенно разными понятиями. До него не доходило, что преступник Меррик и Мер- рик — спаситель Фрама были одной и той же личностью.

Выйдя на свободу, Меррик уехал из города, тогда как Ларривьер еще десять лет продолжал выносить приговоры, не отличавшиеся мягкостью, пока ему самому не пришлось предстать перед высшим судьей.

Старый дом на бульваре, принадлежавший Ларивьеру, был выставлен на продажу, но покупателя на это мрачное и неудобное строение на нашлось. Впрочем, в этом виноваты и наследники судьи, запросившие за дом слишком высокую цену. Дом уже начал понемногу разрушаться, когда в городе появился Меррик.

Никто не знает, из каких далеких краев он вернулся, но очень скоро выяснилось, что фортуна в последние годы ему благоприятствовала, что, конечно, не могло не вызывать возмущения у честных граждан. Тем не менее, все быстро забыли старые обиды; город торжественно отпраздновал появление нового набоба; радость достигла еще более высокого градуса, когда выяснилось, что блудный сын Меррик собирается обосноваться в городе. Правда, некоторое удивление вызвал выбор Мерриком жилья, тогда как он мог позволить себе купить самое роскошное строение.

Но он приобрел старый дом на бульваре.

Дом был приведен в порядок, хотя и без существенной перестройки.

Другим предметом удивления горожан стала странная прислуга Мер- рика. В один из дней с поезда сошли двое или трое приезжих с кожей цвета кофе с молоком и тут же были приняты на работу в угрюмый дом на бульваре. Это были люди молчаливые и необщительные, свирепо противящиеся любому вторжению в жизнь хозяина.

Любопытные соседи рассказывали, что слуги ходят по владениям Мер- рика в богатых экзотических нарядах, обмотав голову огромными тюрбанами, украшенными золотом и драгоценными камнями. Время от времени можно было наблюдать, как они совершали в саду непонятные церемонии, вероятно, имеющие отношение к восточным традициям. Но это были обычные для небольшого городка слухи, и их правдивость остается крайне сомнительной.

Однажды Меррик неожиданно покинул город вместе со своими слугами, и его дом снова был выставлен для аренды, о чем позаботился живший по соседству нотариус. Стоимость аренды была весьма невысокой, поэтому ждать нового хозяина дома долго не пришлось. Им оказался господин Лантельм, преподаватель коммунального лицея.

Люди, знавшие этого приличного, скажем даже, высокообразованного человека, члена нескольких научных обществ, не могут сомневаться в реальности событий, вскоре имевших место и описанных самим Лантель- мом. Я привожу его историю без какой-либо правки.

В качестве прислуги мы наняли пожилую семейную пару с прекрасными рекомендациями; это были супруги Блом, уроженцы французской Фландрии. До середины сентября, то есть до начала занятий в лицее, наша жизнь протекала совершенно спокойно, ничто ни разу не потревожило нас за это время.

Однажды утром, зайдя в свой кабинет, кажется, бывший также рабочим кабинетом судьи Ларривьера, я был удивлен царившей в нем невыносимой жарой.

Обогревавшая кабинет большая печка ни разу не топилась со дня нашего переезда, потому что все время стояла достаточно теплая погода. Я посмотрел на термометр: он показывал 38 градусов. В то же время на висевшем за окном термометре было всего 18 градусов. Я расспросил жену и прислугу; все удивлялись и ничего не могли объяснить.

Несколько дней ничего нового не происходило, когда, наконец, странный феномен повторился, причем в более выраженной форме. Войдя утром в кабинет, я отшатнулся, когда на меня из открытой двери дохнуло страшным жаром: там было 45 градусов!

Мы не знали, что и предположить, — у нас не было ни одного логичного объяснения происходящему. На всякий случай я поменял местами внутренний и наружный термометры, потому что на последнем была более длинная шкала.

До очередного загадочного происшествия прошло не больше недели. На этот раз термометр показал 70 градусов!

Я обратил внимание, что в вазе, куда жена ежедневно ставила новые цветы, полностью высохла вода, а цветы тоже высохли и стали ломкими. Совершенно пересохла и чернильница на письменном столе, а листы писчей бумаги свернулись в трубочку. Служанка, вошедшая вместе со мной в комнату, внезапно в ужасе закричала:

— Хозяин, посмотрите на ковер!

Думаю, что даже Робинзон на необитаемом острове не был потрясен больше меня, увидев на песке след босой ноги; ковер в двух местах был насквозь прожжен отпечатками невероятно худой ступни — можно подумать, что это была ступня скелета.

Я склонился над отпечатком; от него исходил отвратительный запах паленого.

Я предложил подежурить в кабинете несколько ночей, но жена категорически отвергла эту идею и сказала, что хочет как можно быстрее переехать отсюда. Но старина Блом, бывший моряк и человек весьма решительный, попросил поручить наблюдение ему. Я охотно согласился с его предложением.

Он стал проводить ночи возле дверей моего кабинета, отсыпаясь днем. Начался октябрь, но странное явление не повторялось.

Я решил избавить моего бравого работника от утомительных дежурств, но он ничего не хотел слышать. В итоге его упорство было вознаграждено, если здесь можно говорить о вознаграждении.

Однажды ночью раздался стук в дверь моей комнаты; разбудил меня Блом.

— Идемте быстрее, господин Лантельм, — прошептал он. — Я почувствовал, как нагрелась дверь в кабинет. Кроме того, из-под двери просачивается слабый свет.

Он был прав: из-под двери пробивался голубоватый свет, похожий на лунный, и замочная скважина казалась бледным глазом, смотревшим с темной панели. Я толкнул дверь, и обе створки с грохотом распахнулись.

Нас заставил отшатнуться жар доменной печи; между камином и столом мы увидели высокое фиолетовое пламя, неподвижное и выглядевшее едва ли не твердым.

Оно исчезло через несколько секунд, но этих секунд нам хватило, чтобы разглядеть находившийся внутри пламени ужас.

Огонь прозрачной оболочкой окружал кошмарную человеческую фигуру, тощую, словно мумия, повернувшую к нам свирепое лицо.

Призрак сразу же исчез, но я успел узнать его, несмотря на жутко искаженное лицо: это был судья Ларривьер.

Больше этот ужас не возобновлялся.

Мир вернулся под нашу крышу; тем не менее, моя жена, как и супруга Блома, отказались оставаться в заколдованном доме. После долгих уговоров жена согласилась провести несколько недель у своей матушки в Дижоне, а служанка уехала в Лилль, пообещав вернуться, когда призраки исчезнут полностью и навсегда.

Старина Блом остался со мной, поклявшись покончить с теми, кого он называл дьяволами.

Приближался ноябрь. После ласковых теплых дней неожиданно наступили суровые холода; не успели опасть с деревьев последние листья, как в воздухе уже закружились первые снежинки.

Меня угнетала пустота в просторном рабочем кабинете; к тому же, печка плохо горела из-за слабой тяги в трубе; я постоянно мерз в комнате, где недавно на меня дохнула жаром пустыня Сахара. Поэтому предпочитал оставаться на кухне, где пылал веселый яркий огонь, а рядом находился старина Блом, молчаливый, но надежный компаньон.

Хорошо помню, что я читал тогда «Эмиля» Жан-Жака. Блом дымил трубкой, сидя у огня и глядя вдаль с таким видом, словно находился на борту судна.

Внезапно я оторвал взгляд от книжной страницы и встретился глазами с Бломом.

— Вы ничего не слышите, Блом?

— Что касается слышать, господин, то я ничего не слышу, но.

Я тоже ничего не слышал, но.

Ничего не видя и не слыша, не обменявшись ни единым словом, мы оба испытывали страх, жуткий страх.

— Что-то происходит, Блом.

— Да, господин, происходит что-то ужасное.

Мы замолчали; у меня в голове не осталось ни одной мысли, так как нечто неизвестное, но невыразимо жуткое парализовало мой мозг.

Блом проговорил с большим усилием:

— Мне кажется, весь дом трясется от страха!

Действительно, я не смог бы лучше сказать о происходящем: окружавшие нас инертные предметы, лишенные души и жизни, начиная с предметов мебели и кончая кирпичами в стенах старого строения, как будто съежились от ужаса.

Большие настенные часы с маятником замолчали, огонь в печи перестал бормотать, казалось, даже свет большой электрической лампочки изменился, потому что она потеряла способность излучать его; тени предметов стали черными, словно мрак в глубине бездонной пропасти.

Внезапно на нас обрушилась чудовищная волна темного огня.

Я почувствовал, как все мои мышцы судорожно сжались, язык превратился в кусок жесткой кожи, глаза провалились в глазницы.

С огромным усилием Блом заговорил, и его голос доносился до меня словно через толстый слой ваты.

— Там, в огне, старик.

Я не видел ничего, кроме обычных предметов, хотя и отвратительно искаженных, но мне и не нужно было ничего видеть: я знал, что Ларривьер, хотя и невидимый, находится рядом с нами. Ларривьер, выкрикивавший неслышные жалобы, пытавшийся сделать нас свидетелями бесчеловечных пыток, умолявший о помощи.

Но в то же время я ощущал еще чье-то присутствие; кто-то в эти минуты пристально изучал нас взглядом, полным злобы и бешенства. Мои мысли обратились к единственному спасителю, к Богу, и я попытался перекреститься.

Невероятная боль, пронзившая все мое тело, предупредила меня, что кошмарный враждебный пришелец всеми силами сопротивлялся моему жесту.

Мое запястье, охваченное пламенем, сухо треснуло — кость переломилась, и поднятая ко лбу рука упала, словно наполненная свинцом. Вероятно, Блом подумал о том же, что и я. Я уверен в этом, потому что увидел, как он борется с невидимым противником; его рука медленно, словно она держала невероятно тяжелый груз, поднялась, и он быстро перекрестился.

Весь дом, от крыши до фундамента, задрожал; посуда в буфете разбилась с отвратительным дребезгом, оконные рамы вывалились внутрь помещения, осыпав нас обломками стекла. В то же время огонь в печи возобновил уютное бормотанье, маятник часов принялся качаться взад и вперед, а свет лампочки распустился, словно перед нами расцвел большой сияющий цветок.

Мы с Бломом, освободившись от дьявольской хватки, тут же занялись делом: нужно было погасить огонь, охвативший кухню».жались в нашем городе, так как через год получили большое наследство, заставившее их переехать в столицу Дофине.

Вероятно, стоит напомнить, что один из отпрысков семьи Буассонов, прощаясь со школьными товарищами, воскликнул:

— По крайней мере, мы не будем жить в доме, где из подвала постоянно доносятся дикие крики и жалобный плач!

Дом сдали в аренду только через несколько месяцев; на этот раз он достался художнику с замашками ушедшей в прошлое богемы по имени Анатоль Гренель.

Разумеется, если бы что-либо необычное случилось в доме на бульваре, Гренель, любитель кабаре, болтливый и тщеславный, как Алкивиад, не стал бы держать сведения об этом в секрете.

Жизнь в доме протекала спокойно, и так могло продолжаться неизвестно как долго, если бы художник не встретил однажды в Лилле на выставке своих картин жену Блома. Потерявшая некоторое время назад своего отважного мужа, бывшая служанка открыла небольшое кафе напротив выставочного зала. Гренель постоянно посещал это заведение, и когда однажды хозяйка узнала, где живет ее клиент, она рассказала ему о злоключениях профессора Лантельма.

Зерно упало на благодатную почву: Гренель в молодости увлекался оккультизмом и даже сотрудничал с журнальчиком, публиковавшим материалы о спиритизме и метапсихологии. Ему не потребовалось большего, чтобы сесть на любимого конька. Вернувшись к себе и не обнаружив ничего сверхъестественного, он решил спровоцировать потусторонний мир.

Гренель раздобыл традиционный круглый столик, поставил его посреди рабочего кабинета судьи и вызвал дух умершего, произнеся необходимые заклинания.

Оправдались самые смелые его предположения.

Не успел он произнести последнее слово заклинания, как небольшой столик взлетел на воздух, словно метеор, после чего разлетелся вдребезги, грохнувшись на пол. Внезапно возникший чудовищный призрак кинулся на осмелившегося потревожить его покой художника и избил бедолагу совершенно зверски, до потери сознания.

Придя в себя, Гренель решил извлечь из фантастической ситуации хотя бы мало-мальскую выгоду. Он отправился к нотариусу.

— Во времена прежних королей вам не удалось бы избежать ни пытки на дыбе, ни костра, — пригрозил он.

Эти угрозы, как ни странно, сильно встревожили нотариуса. Он принялся упрашивать Гренеля, чтобы тот держал язык за зубами и пообещал помощь, для чего предупредил Флавиана Меррика.

Через пару дней появился Меррик и встретился с художником.

К этому времени прошло двадцать месяцев с первого появления призрака Ларривьера.

Рассказ Гренеля отнюдь не взволновал и не удивил Меррика; напротив, в его глазах светилась радость.

— Господин Гренель, — сказал он, — вы станете свидетелем акта возмездия. Проделайте еще раз свой не слишком удачный опыт.

— Ни за что на свете! — вскричал художник. — К тому же, мой хрупкий столик погиб.

— Это не имеет значения. Пригодится любой стол, пусть хоть в тонну весом!

Пачка банкнот положила конец колебаниям спирита.

Он опустил руку на массивную столешницу и неуверенным голосом вызвал дух судьи Ларривьера. Массивная столешница затряслась, стол сдвинулся в сторону, и у Гренеля возникло неприятное ощущение, словно его подбросила в воздух яростная волна.

Перед ним стоял призрак, дикий и свирепый.

Раздался ясный голос Флавиана Меррика.

— Ларривьер, — говорил он, и глаза его сверкали необычным светом, — вы осудили меня на двадцать месяцев тюрьмы. Таким образом, вы совершили одно из самых страшных человеческих преступлений — преступление неблагодарности. Владеющий знаниями, всегда превосходящими все, что знает наука смертных, я извлек вас из вечного покоя, чтобы наградить двадцатью месяцами ада. Срок вашего наказания истек. Возвращайтесь в вечный покой могилы!

Гренель услышал радостный вопль призрака, и фантом, простершийся перед Мерриком, медленно растворился в воздухе, превратившись в легкий, тут же рассеявшийся туман.

Мне остается добавить очень немногое.

Флавиан Меррик приказал снести дом на бульваре, а на его месте построить приют для бедных стариков. Его деньги обеспечили существование и обслуживание пенсионеров на многие годы вперед.

Я всегда говорил, что Меррик был нормальным парнем.

Мейпл Данстейбл, интересовавшийся исключительно гримуаром Штайна, безуспешно пытался завязать дружбу с Мерриком.

Вскоре Меррик покинул Францию и уехал в английскую Индию. Демо- новед проследил его вплоть до Дели, где тот окончательно пропал.

С тех пор история Мейпла Данстейбла постепенно стала моей историей.

Я не сомневаюсь, что Флавиан Меррик не тот человек, чтобы бездумно следовать по преступному пути, на который он встал для осуществления своей мести. Но гримуар Штайна уцелел, и никто не знает, в какие руки он попадет после смерти Меррика.

Перевод с французского Игоря НАЙДЕНКОВА.

Content

Рэй Жан Продается дом