П. Ингвин

«ЗИМОПИСЬ»

Книга 1 «Как я был девочкой»

Часть первая «Причал»

Глава 1

Четырнадцать лет. Страшно много. Василию Ивановичу Мухину, весьма среднему ученику средней школы, вашему покорному слуге, именно столько. И выгляжу средне: нечто нескладное, давно не стриженое, в джинсах. И мозги работают также. И вообще. И жизнь — средняя до оскомины. Печалька.

Хорошо, что есть Тома. На этот раз она решила летать на дельтаплане. Копила на новый бук, но шлея попала не скажу куда. И так ненавязчиво мне: «Хочешь, Чапа, со мной?» Нахлынувшие чувства и дни ожидания опущу.

Три машины остановились у гребня небольшого оврага — больших в наших краях не водится. Сопровождающие гордо нарекли склон горой. Траву примяли, тележка для взлета заняла нужное место. Буксиром оказался облезлый чихающий пикап, прищурено косящий фарами в разные стороны. Руководитель полетов, бывалый заметеревший дядя в комбинезоне, нудел про давно усвоенное на инструктажах. Часть слушателей стояла, остальные, включая нас, расселись вокруг оратора на земле. На заднем плане багаж резво превращался в будущие средства передвижения три-Д.

— Не называй его дельтапланом, — тоном знатока шепнула Тома. — Утопят в презрении.

— Кого?

— Тебя.

Моя нога смахнула подвернувшийся кустик, при этом больно стукнувшись о булыжник.

— Не называть кого? — скривился я.

Впрочем, дуться на Тому невозможно. Взрывной увлекающийся характер не позволял ей обращать внимание на мелочи типа чужих обид.

— Дельтаплан, — как ребенку объяснила она.

Еще новость. Во мне проснулась язвительность:

— А полет полетом — можно?

К сожалению, ехидство, иронию, сарказм и прочее ерничанье немедленно постигала участь обид. Броня Томиного энтузиазма отражала любые атаки извне.

В этот момент распределили пилотов-инструкторов.

— Я с вами? — Сразу забыв обо мне, Тома воззрилась на приблизившегося парня лет двадцати пяти, обежавшего ее цепким взглядом.

Полненький рыжий бодрячок со шлемом подмышкой и выражением на морде лица «давай пошалим» мне сразу не понравился.

— Таки да, мадамочка. Как ваше ничего?

— Ничего… — опешила Тома.

Будучи одного с нею роста, пилот умудрялся глядеть сверху. Улыбался не переставая. Встал почти вплотную. Со стороны смотрелись этакой десяткой, где ноль вообразил себя бесконечностью и клеит единичку.

— Тома, правильно?

Она испуганно-радостно кивнула. Щечки, красневшие по не всегда понятным мне поводам, предательски розовели.

— И сколько нам лет?

Томин возраст еще позволял интересоваться им вслух без потерь для репутации. Не женщина, но явно не ребенок. Одного со мной невеликого роста, кроме нужных мест стройная… да что там, скажем честно: худая. Зато в нужных… В общем, очаровательная молодая особа в личине подростка. Каким-то образом совмещая томную грацию с мальчишеской неуемностью, еще она собрала в одном флаконе чувственный бантик губ, озера глаз без дна и края и роскошный звездопад в ночи — длиннющие темные волосы. Определение подростка больше подходило мне. Называя все своими именами, даже мальчика, а не подростка. Тома рядом со мной выглядела как забугорный комп рядом с нынешним отечественным, пока неказистым, но у которого, несомненно, все впереди. Зато мой софт так проапгрейден, как ее харду не снилось. Без скромности. Не бейте художника, я так вижу.

Овальное Томино личико взвилось, подбородок вздернулся:

— Уже пятнадцать. Скоро шестнадцать!

Мужики, собиравшие в траве второй дельтаплан-тандем, глумливо загоготали.

— Сколо двадцать, а пока тли…

— Ша! — прикрикнул туда рыжий коротышка-пилот. — Хотите отнести стоматологам в два раза больше, чем мечтали заработать?

Слова лились из него словно бусинки, нанизанные на длинную мысль, тон предложения к последнему слову забавно повышался. Небывалая мягкость произношения и звук по-змеиному шипящих букв завораживали.

— Было у мамы два сына, один умный, второй — Шурик… — не унимались помощники, переходя на личность пилота.

— И это мои товарищи? Тогда что такое фашисты? И не надо про второго сына, вы делаете мне обидно.

В конце концов, он просто отмахнулся. Видимо, такая перепалка здесь вроде традиции.

Когда мне нужно добавить себе возраста и солидности, я расправляю плечи и тянусь макушкой вверх. Чуть на цыпочки не встаю. Тома без раздумий поступила так же. Выперла, чем природа одарила, острый нос — вверх, взгляд — «щас плюну».

— Умничка, держи фасон и все будет в ажуре, — принял ее потуги пилот с вежливым снисхождением. — Таки да, пятнадцать — это очень много. А нам главное, чтоб до восьмидесяти пяти.

— Лет?!

— Килограмм. Или инструктаж между ушей не отпечатался? Таки лучше сразу везде вести себя правильно, чем потом любоваться с-под низу прекрасной природой кладбища.

Еще раз, ничуть не скрываясь, похожий на мультяшного персонажа с пропеллером упитанный пилот профессионально просканировал Томину фигурку: еще не полноценно женскую, но с моей точки зрения идеальную. По-мальчишески крепкую, подтянутую, что особенно здорово смотрелась в ярко-алой спортивной форме. Оценивал? Мне показалось так. Хотя, возможно, всего лишь проверял соответствие одежды полету.

— Я готова.

Тома действительно была готова — сожрать визави с потрохами.

— Тогда хватит утюжить клешем булыжник, подгребайте к нашей цацке.

Направляя и поддерживая за талию, самонавязаный кавалер переместил Тому ближе к дельтаплану.

— Как вы догадались, я из Одессы. — Стукнув каблуками, наш «мужчина в самом расцвете сил» лихо козырнул: — Позвольте представиться, Александр. Он же Шурик, он же Алик, он же Санёк, он же Саша, он же Саня, он же, если приспичит, Искандер Двурогий.

— Какой?! — не сдержалась Тома, прыснув в мою сторону: — Слышал, Чапа?

Я завидовал ее умению мгновенно преображаться: из гнева в серьезность, оттуда — в заразную для окружающих смешливость, заставляя ответно улыбаться даже тех, кто не только не собирался, но думал, что не умеет.

— Македонского так звали, даже в Коране упоминается, — донесся голос второго пилота. Моего. — А меня — Абдул-Малик. Можно просто Малик, с перенесением ударения на «а».

У крепко сложенного обладателя орлиного профиля вопросов к подопечному — ко мне — не оказалось. Только брови под надетым шлемом взлетели:

— Чапа?

Курчавая снаружи ладонь задумчиво огладила жгуче-черную щетину.

— Вася, — буркнул я.

Малик понимающе кивнул. Протянулась огромная пятерня, машинально мною пожатая.

— Но можно и Чапа, — смилостивился я. Люблю, когда относятся не как к ребенку. — Привык уже.

— Хорошо. Идем к аппарату. Вы вместе? — Шлем качнулся в сторону девушки.

— Да, — почему-то смутился я.

Боялся, не так поймут? Но не пускаться же в никому не нужные объяснения.

Малик посерьезнел и из-под полы показал одесситу внушительный кулак. Тот никак не среагировал. Но увидел. Я видел, что увидел.

Когда все было готово, мы, две пары пилотов и пассажиров, двинулись к ухоженной глыбе на гребне. Шурик нес цветы. Большой и грозный Малик следил за нами, чтоб не отставали и не чудили. Визуальный ровесник одессита, он втрое превосходил того в плечах и во столько же проигрывал в талии. Смотрел сурово, как орел на цыплят, но столь же отечески-оберегающе. Я сразу полюбил его за немногословность. Все познается в сравнении.

Малик первым остановился у камня, пропустив Шурика и придержав нас.

Возложили.

Помолчали.

— У него здесь отец разбился, — вполголоса пояснил Малик, когда шагали обратно. — Еще года не прошло. Аппарат — вдребезги. И кусочков не собрали похоронить. А под склоном еще самолеты времен войны. И гражданский лайнер — много лет назад. Много чего. Братская могила.

«Ободренных» таким образом, нас провели к опускавшимся под дельтапланы треугольникам, вопреки здравому смыслу именуемым здесь трапециями. И началось. Сначала Тома, в подвеске за Шуриком, за ними — мы.

— Абдула, поджигай! — весело кричал подвешенный Шурик напарнику, готовившемуся со мной к старту во втором аппарате.

Тот ухом не повел. Очевидно, вновь набивший оскомину заезженный диалог. Впрочем, выдал нехотя:

— Я мзды не беру. Мне за державу обидно. Я мзды даю.

Ухх! — натянулась ткань, в лицо ударил воздух, и где-то далеко внизу я увидел малюсенькие машины. И совсем микроскопических людей. И — тишина…

Глава 2

Управлять с помощью задницы — не про дурную голову. Про дельтаплан. Нет, про аппарат — так надо говорить. Местная специфика. Как моряку сказать, что судно плавает, или обозвать какой-нибудь сухогруз кораблем.

Свист ветра в тросах не мешал разговаривать. Но мой пилот давал насладиться безмолвием и иллюзией самостоятельности. И полным единением с небом.

Тишину я нарушил сам.

— Смотри!

Малик увидел и резко повел вбок, настигая Шурика с Томой. Но их аппарат упорно несся к мерцающей воздушной воронке, образовавшейся посреди неба.

Не успели ничего понять. Ниоткуда возникший вихрь обжег лютым холодом, вскружил, перевернул, тут же окатил жаром, словно в костер уронил… и выплюнул. Исчез. Как в видео, когда вдруг кончаются деньги на безлимитке.

А в ушах:

— Мамочкааа-а-а! — тоненький угасаюший визг-вопль Томы, переходящий в инфразвук…

— Ай, шайтан тебя дери! — гортанно-каркающе, совсем рядом…

— Ой, вэй… — снова издалека и снизу, с прибавлением многих непонятных и нескольких понятных, но непечатных слов.

Я решил не выпендриваться. Просто орал. Кстати, ура, орем — значит, живы.

Время полета по вертикали осталось неизвестным. Секунда? Две? Как бы не так. Жизнь! Все небывало насыщенные, как оказалось, годы.

— А дельтаплан?!.. — вырвалось у меня.

Пошло прахом, что называть нужно по-другому. Какая разница, как называть, если он исчез! И… одежда. Все исчезло. Как только что родившиеся, мы с пилотом сверзились в копну колючего сена, ушибив все, что возможно, и немножко друг друга.

Из шевелящегося вороха высунулась бритая наголо голова. Моя рука непроизвольно взлетела, ощупывая родные вихры до плеч. От сердца отлегло. До сих пор Малик всегда был в шлеме, потому и всякие мысли.

— Живой?

— Даже немного здоровый, — просипел я, прокашлялся и добавил нормально: — Где Тома?

— С Шуриком, должно быть. Не бойся. Если что, он поможет.

Как раз этого я боялся.

Обходиться без одежды проблемы не составляло: погода благотворила. Тепло и штиль. Полный. Откуда только взялся тот смерч.

Запах сена бил по мозгам. Копна оказалась невероятной горой, как в высоту, так и вширь. Пришедший на помощь кран «Рука Малика» играючи вызволил меня из осыпавшегося барханчика и водрузил на вершину.

Пилот-инструктор произнес только одно слово:

— Интересно.

Вокруг все было золотым или зеленым, исключая нас: розовых, сидевших в желтом и сером, местами до лежалого гнилостно-черного. Но мы смотрели не на себя. Заваливший долину сеномассив с трех сторон окружал лес. Деревья начинались сразу за полосой кустарника, окаймлявшего нас подковой. На грани видимости торчала какая-то труба или водонапорная башня. Но это все едва достойные упоминания мелочи, поскольку с четвертой стороны горизонт перегородили дымчатые каменные вершины. Горы. Ага. Взявшиеся ниоткуда.

Ни людей, ни машин, ни животных вокруг. На высочайшем из ближних деревьев — флаг на макушке. Одноцветный, но не черный, не зеленый, не красный. Какой-то грязно-серый.

Хм. Местность — незнакомая. Горы. Это у нас-то. Если вспомнить читаное по подобному поводу…

— Малик! — донеслось с другого края гигантского сеновала.

— Шурик, — обрадовался лысый громила и замахал рукой: — Мы здесь!

— Алло, кинь маяк!

— Не видит. Нужно обозначиться.

Огромными охапками Малик принялся подкидывать сено вверх. Сработало. На четвереньках, смешно подбрыкивая на проваливающейся «поверхности», одессит живо карабкался курсом на соломенный гейзер. Словно свинка по трясине — сияя незагорелыми округлостями и при остановках прикрываясь одной рукой, поскольку другая использовалась в качестве третьей точки опоры.

— И как вам это нравится? — Плюхнувшись рядом, Шурик почесался. — И, я дико извиняюсь, где мы?

— Где Тома? — спросил я главное.

— Там, — последовал мах рыжей головы назад. — Я ей не фреберичка.

— Фре… кто?

— Нянька. Не нянька. Я.

Малик уточнил:

— С ней все в порядке?

— Люди, что за геволт? Я вас умоляю. Не хочу расстраивать, но у нее все в лучшем виде.

— Все же. — Большие черные глаза Малика стали тоньше прорези для кредитки, и что-то говорило, что в данном настроении банкомат денег не выдаст. — Почему она там, — лысина качнулась назад, — а ты здесь?

— Только не надо ой. Нет, сначала ваша лялечка об меня грюпнулась всем центровым фасадом, а как скикнула, что из платьев только мама не горюй и природные украшения, так будто гэц укусил. Слиняла бикицер в кусты, только булки сверкали.

Я нехорошо зыркнул на Шурика.

— Нет, попал таки под раздачу, сто раз пардон. Я тудою и не смотрел ни разу, на минуточку, — выдал он в ответ, хотя вопроса не прозвучало. — В какое место мне этот гембель? Или оно мне надо? Бо на шё там смотреть, вы меня извините? Что свинью брить: визгу много, навару на грош. Кино и немцы. Или мне было дожидаться конца этого грандиозного шухера с воплем и танцами? Очумелая мамзелька в кусты, в тенек, нервы подлечить, а я тихо-мирно поперся до вас, что сидите среди здесь как два придурка в три ряда и не шевелитесь. Может уже двинемся обратно? Вдруг помощь нужна?

— Самый умный, да? — вспыхнул горбоносый пилот, утомленный казавшимся неиссякаемым потоком слов и пораженный финалом как червяк каблуком.

— Спасибо за комплимент. Таки или как?

— А я о чем с самого начала? — взревел огромный Малик, кидаясь в сторону пропавшей Томы, то есть откуда прибыл одессит.

— Смотрите! — замер я на миг, указывая на дерево с водруженным над верхушкой флагом.

Флаг сползал, стягиваемый снизу кем-то невидимым.

— Капец на холодец, — пробормотал Шурик.

— Как раз там, — подтвердил я затейливую мысль нашего Цицерона, — прямо.

Быстро перебирая всеми конечностями, наша тройка ринулась вперед.

Потом донесся лай. Дикий. Грозный. Беспощадный. Многоголосый.

Глава 3

С круглыми от страха глазами из кустов мчалась Тома. На ней была одежда: широкие штаны по щиколотку, облегающая жилетка на тесемках. Все невыносимо серое, потертое. В руках — ворох тряпок. Одежда для нас.

Украла?!

Собачьи рык, рёв и лай неумолимо приближались. Десятки злобных голосов раскатывались по долине, от бьющих по нервам низов уши сворачивались в трубочку.

— Помогите! Ой, мама. — Тома споткнулась и едва не упала.

Треск веток под голыми ступнями сменился шорохом разлетавшегося сена.

— Мы рядом! — прогрохотал Малик во всю силу легких.

Бег на карачках по пересеченной местности, проваливающейся под тобой, как болото, не мой конек, и я безнадежно отстал. Зато Шурик, в котором взбурлила смесь паники с совестью, сумел обогнать даже загорелую гору мышц, проламывавшую пространство сверхзвуковым бульдозером. Одессит же словно катился: пухленький, сосредоточенно-взъерошенный и неудержимый.

Первое исчадие ада вырвалось из кустарника и впрыгнуло на сенохранилище: пятнистый волкодав с меня размером. Истекающая слюной пасть оскалена, в глазах — жажда убийства.

— Фу! — заорал Малик.

— Сидеть! — внес лепту одессит. — Чужие!

Команды, дрессурой доводимые до автоматизма, не сработали. Не домашняя собачка. И не сторожевая. Может, пастушья? Где же пастух?

— Уберите собаку! На людей кидается! Загрызет же! — тонко и звонко завопил я.

Вместо ответа из леса выплеснулась еще пара чудищ, а на подходе, судя по звукам, минимум дюжина.

Собака бросилась, когда Тома почти добралась до нас. Клацнули клыки, замерло сердце. Девушке повезло, трофей — только штанина.

Пушечным ядром пронесся Малик последние метры, но Шурик уже кинулся на пса, словно вратарь на мяч, и окрестности взорвались его воплем: клыки рвали новую добычу. Дрожащая Тома повисла на мне:

— Ой, Чапа…

Еще слез не хватало. Неуместные объятия взвинтили адреналин до предела. Даже до запредела, если так можно сказать. А и нельзя — без разницы. Было именно так.

Прижав и чмокнув в щечку, следующим движением я оторвал девушку от себя:

— Закопайся. Чем глубже, тем лучше.

— А ты?

Ее руки уже рыли внушительную яму. Молодец, девчонка, не пропадет.

— Оденься! — прилетело вдогонку, когда она осознала ситуацию.

Вот и хорошо. Поздравляю с возвращением в реальный мир.

Отчаянно труся, я выдвинулся в сторону битвы — и опоздал. К сожалению и к счастью. Шурик баюкал порванную руку, жутко воя на пределе слышимости. Сидящее тело мерно раскачивалось. Растерзанные до костей ноги, выставленные вперед, дергались в конвульсиях. Абдул-Малик (совесть не позволяла назвать его сейчас просто Маликом) весь в крови и шерсти, своей и собачьей, натягивал принесенные Томой штаны.

— На, — прилетела ко мне охапка оставшихся тряпок.

Поскуливающая горка мяса с перебитым позвоночником валялась в сторонке: то ли старалась уползти, то ли, наоборот, продолжить драку. При всем желании не могла ни того, ни другого. Еще одна признаков жизни не подавала. Третья хрипела свернутой головой с выдавленными глазницами.

— Как?! — Мозг отказывался верить увиденному.

— С трудом.

Большего я не дождался: целая свора таких же созданий с шумом вывалилась из леса. Участь сородичей их не смутила, почуяли кровь. Нам осталось жить с полминуты.

Штаны из дерюги на тесемочках оказались безразмерными. Пуговицы, молнии, липучки и застежки отсутствовали как класс. Тканью легкой жилетки, подобной Томиной, я хотел перевязать Шурика.

— Не успеешь, — бросив быстрый взгляд, сказал Абдул-Малик. — Одень.

Подумав, добавил:

— И закопайся.

— Нет. — Я накинул жилетку и встал в стойку.

Пауза была недолгой.

— Руки-ноги не жалей, — донесся тихий совет. — Жизненно-важные органы защищай, в первую очередь голову. И не забывай про девушку, брат. Кроме тебя ей никто не поможет.

Подражая собакам, он выдал глухой рык из глубины горла, опустился на четвереньки и ринулся на наступающего противника.

Первый ряд неудобно скачущих по сену тварей остановился в недоумении. Что-то свирепое и страшное неслось на них, не боясь, а угрожая. Этот язык они понимали. Смерть. Не всем. Но всем, до кого дотянется, пока остальные превосходящими силами будут обгладывать еще живые косточки.

Смерть во плоти. Они чувствовали ее запах.

И собаки отступили. Свора метнулась назад, в кусты, в ужасе от такой близкой, жуткой, неминуемой смерти.

Абдул-Малик остановился на границе сена и кустов. Словно обозначил территорию. Территорию смерти.

Собаки тоже остановились. Эффект неожиданности прошел, они опомнились. Человек — один. Их много. А он один, одетый, пахнущий именно человеком.

Повторно напасть успели только самые первые: смерть встретила их ударами ноги в пузо, захватом за задние ноги и броском в остальных. Умчавшимся в кусты было не до схватки, всюду раздавались душераздирающие утробные крики боли. Одна псина выскочила на открытое пространство и на глазах была пригвождена к земле вылетевшим из леса копьем. Остальные побежали. Скулящее поле боя вмиг очистилось от боеспособных тварей.

— Тома, — позвал я. — Вылезай. Кажется, спасены.

Позади меня проснулся сенный вулкан. Из кратера выдвинулась голова:

— Кем?

— Хочу ошибиться, но, по-моему, хозяевами одежды.

Девушка на секунду задумалась.

— Это хорошо или плохо?

Глава 4

Из кустов появлялись люди. Или не люди. Сто процентов — гоминоиды. Одна голова, две ноги, две руки. Или лапы. Не видно. На зеленом фоне ярко выделялись белые балахоны до земли и остроконечные колпаки-маски с двумя глазными дырками. Существа выглядели как американские ку-клукс-клановцы, только без круглого креста на сердце. Еще похожи на штурмовиков из космической саги: тоже без лиц, белые, с оружием. Копья не тянули на бластеры, зато на поясе у каждого висело что-то непонятное. Длинное, утолщавшееся книзу. Похоже на бейсбольную биту. Световой меч?

Количество неизвестных также не поддавалось исчислению. Кусты и лес скрывали основную часть. На виду одновременно находилось три, четыре, максимум пять. Из-под длинного одеяния иногда виднелись ноги в сандалиях со шнуровкой вверх по голени как у римских легионеров. Поразил не столько внешний вид, сколько язык: они говорили по-русски. Ну, почти по-русски. Непонятны лишь отдельные фразы. А понятое радости не прибавляло.

Они хотели нас убить. Да, спасли, чтобы убить. На Востоке ворам отрубали руки. Возможно, здесь отрубают головы.

К нам никто не подошел. Туземцы смотрели издали, совещались и, кажется, кого-то ждали. Жреца, что вырвет сердце или специалиста по грамотному нанизыванию на кол?

Это мои домыслы. Они просто ждали. Говорили про погоду, упавший флаг, святой причал и сколько можно ждать. Про много работы, ни дня покоя и расплодившихся волков. Про ангелов, чертей, недавнюю смерть близнеца и чью-то последнюю надежду. Периодически упоминалось что-то, похожее на Калевалу с ударением в конце. Этот рефрен звучал постоянно: «Калевала, калевала!» Или что-то вроде того. Карелы, что ли? Почему остальное по-русски? Может не Калевала, а какое-нибудь алаверды? Тогда совсем хрень выходит. Трудно издалека и в полуха воспринять неизвестное. Но про убить я точно слышал. Полный штиль позволял.

Наши сторожа натаскали дров, развели костер и подвесили огромный казан. Варить нас собрались?

На мачте, приколоченной к верхушке дерева, снова взвилось полотнище. Вслед за первым, поднятым чуть выше, показалось второе. На двух наши приятели остановились. Отсутствие ветра не мешало разглядеть: флагами были такие же одноцветные тряпки как дерюжка, из которой сделана наша одежда. Ни рисунков, ни гербов. Обычные сигнальные флаги. Мол, добрались, все нормально, птички в клетке. Или: набирайтесь аппетита, ужин скоро будет.

Неприятные фантазии.

Потянуло дымком и чем-то вкусненьким. В животе квакнуло. И явно не у меня одного. Нужно отвлечься. Время, что нас не трогали, употребили на перевязку Шурика.

— Извиняюсь спросить, — он с трудом превозмог боль, — мы на Земле или как?

Снова ставший обычным Малик туго перематывал одну его ногу, Тома протирала кровь на второй. Я подавал полосы, на которые рвал оставшиеся вещи: одеться Шурик был не в состоянии. Мы просто прикрыли его полотном из распоротой штанины.

— Гравитация в норме. — Малик мимолетно глянул вверх. — Солнце такое же, примерно там же. Воздух и собаки чисто земные. Природа и запахи тоже. Если этого мало, ночью посмотрим на Луну и звезды, уточним.

— Если доживем, — пробормотал я. Так, чтобы не услышали.

Откинул упавшую на глаза челку. Темно-русые патлы а ля ранние Битлз — пышные, до плеч — были усеяны соломой. У меня дрожали колени. Совсем не из-за этих, что в лесу. От пережитого. Вздрюченный организм дал обратку. Пришлось продолжать работу сидя.

— Если это наша Земля, то я — американская королева, — выдавил Шурик.

— Хорошее уточнение — «наша», — приуныла Тома.

Она закончила со второй разгрызенной ногой одессита. Я помог, придержав на весу. Малик сноровисто перебинтовал. Его большие руки аккуратно подоткнули под колено бугорок сена. Шурик выгнулся, скрипнул зубами, перетерпел. Ему стало чуть лучше.

— Попали в другое время? — шепотом предположил Шурик.

— Прошлое или будущее? — забеспокоилась Тома.

С ее длинных волос тоже сыпались соломинки. Они со всех сыпались, кроме сверкавшего идеальной лысиной джигита.

— Вряд ли прошлое, — проговорил Малик. — Говорят, в прошлое нельзя: от этого будущее изменяется.

Он щеголял многократно порванными краденными штанами при голом торсе. Видок еще тот: кровь, мускулы, и собачьи трупы вокруг. Возможно, к нам не приближались именно из-за этого.

— А если в будущее, то нельзя вернуться, — включился я. — По той же причине.

Расклад Томе не понравился.

— Может, будущее уже состоялось с учетом, что кто-то попал туда и вернулся?

Я фыркнул:

— Ага. И принес схему машины времени. Собрал, на ней слетал… и вновь принес. Далее по кругу.

— А если при возвращении все забывается? — не унималась Тома.

— Тогда ты уже была в будущем, — отрезал Малик. — Вернулась. И все забыла.

— И неоднократно, — попытался шутить Шурик, хотел улыбнуться, но согнулся от боли. Глаза закрылись. Веки крепко сжались. Неумелые перевязки не помогали. Слишком много ран.

— Как сам? — склонился к нему Малик.

— Не дождетесь.

— Все-таки.

— Хезающий кабыздох лучше зажмурившегося лёвы.

— Хохмит, — удовлетворенно выдохнул Малик. — Жить будет.

— Смотря с кем, — снова ввернул Шурик.

Мне последняя мысль не понравилась. Ограниченный состав нашей компании к подобным шуткам не располагал.

— Одежда откуда? — Малик увел разговор в сторону.

Тома виновато указала на дерево с упавшим флагом:

— В лесу висела.

— На веревке?

— Да. Не между деревьями как после стирки, — поправилась она, видя, что понимают неправильно. — Просто на дереве, большим тюком. Я дернула, оно сползло.

— Только это висело? — Малик обвел рукой надетое на нас.

Его вопрос заставил дружно переглянуться: нас ждали?!

— Еще много осталось, — продолжила Тома. — Я выбирала подходящее. Но когда собаки…

Малик перебил:

— С этим разобрались. Нас ждали. Но сколько нас будет, не знали. И сроков прибытия не знали: тюк с одеждой срывал флаг, это сигнал для наблюдателей. Здесь, — последовал указующий мах квадратного подбородка вниз, на сено, — посадочная площадка. Там, — возделись его очи к небу, — дверь между мирами. Портал. Что мы знаем о порталах?

Один глаз лежащего Шурика приоткрылся:

— А мы таки знаем?

— Знаем, — непререкаемо объявил я. — Есть такие штуки, книжки называются.

Парни смешливо-горестно переглянулись.

— Глухой номер, — качнул головой Шурик. — Шкет, кончай бакланить. Или у тебя папа секретный академик, и чего-то знаешь, чего другие нет?

Малик не согласился:

— Дай пацану сказать.

— Я думаю, дешевле для здоровья не знать за эти мансы. Но на всякий пожарный…

— Выкладывай, что читал, — распорядился Малик.

Надо же, настал мой звездный час. Кто мог подумать.

Несколько лет назад моего папу тюкнула идея выживания после катаклизма. С тех пор он дрался со мной на палках, повесил дома грушу, устраивал шутливо-болезненные потасовки: «За каждый пропущенный мной удар получишь конфету». Вместе мы посетили одержимых другой серьезной болезнью — реконструкторов исторических эпох, где меня заставили сравнивать оружие и напяливать самоварные доспехи. Еще пришлось освоить рогатку и пращу: «Когда выбьешь пять из пяти — получишь новый смартфон». Папа гонял меня по горам как Сидорову козу, научил плавать, стрелять из лука, готовить на костре, ездить на лошади…

Впрочем, научил ли. Учил — да. Не больше. Я предпочитал интернет и книги. И вот познания пригодились.

— Порталы бывают проницаемыми в одну или в обе стороны. Перемещают в одно или разные места и миры. Или в разные места в разных мирах, выполняя функцию телепорта. Могут быть незыблемы тысячелетиями: либо ON, либо OFF. Либо открываются раз в определенный срок. В то же тысячелетие, например, или раз в год. Или день.

— Или марсианский день, — скалясь, дополнил Малик.

Это он так улыбался.

Я согласился, постаравшись быстро продолжить, пока вновь не перебили:

— Портал может гулять: как по горизонтали и вертикали, так и во времени. Еще может быть сам по себе или включаться кем-то. Или чем-то. Или где-то.

— Значит, нас могли втянуть сюда специально? — встряла Тома, следуя своим мыслям. Представляю, что там за мысли. Точнее, не представляю. — Зачем? А главное: как попасть обратно?

Малик оскалился еще шире, обветренные щеки пошли трещинами как ледоход по весне:

— Обратно? Зачем обратно?

Возмущению Томы не было предела:

— Как зачем?!

— У него спроси, — перевел на меня стрелки хитрый джигит.

— Если верить книгам…

— Если! — весомо взмыл указательный палец Малика.

Я учел претензию и не стал спорить:

— По книгам в чужом мире попаданцы всегда умнее и сильнее. В конце неизменно становятся вождями, императорами, богами.

— Вот, — Малик кивнул, — хотя зачем-то упорно стремятся восвояси. Вот ты, — узловатый палец уперся в Тому, — хочешь стать императрицей?

— Почему нет? — Она засияла, смущенно и задорно. И очень заразительно, обеспечив улыбками всех, включая стонущего Шурика.

— А богиней?

— Еще бы!

— А домой?

Как булыжничком по макушечке.

— Как нам вернуться? — потускнела Тома.

Ее рука с тряпочкой бережно промакнула ногу Шурика. Кровь все прибывала.

Послышался новый шум. Всадник! С мечом. В легких кожано-металлических доспехах, с приоткрытыми ногами в поножах. Руки тоже защищены лишь по локоть, начиная от запястья. Шлем никак не затрагивал красивое волевое лицо. За спиной — небольшой круглый щит. Все-таки мы в прошлом. Мозги вскипели, пытаясь идентифицировать эпоху. Это не рыцарь, что полностью одевались в железо. Хотя конь уже со стременами. Мы явно в другом мире, что отстал от нашего лет этак на тысячу-две.

Но если это не Земля в нашем понимании… Ох, сколько книг и фильмов вспомнилось, где совмещаются рыцари и современная техника, магия и звездолеты.

Всаднику наша охрана салютовала копьями и своей непонятной Калевалой. Он принял приветствие поднятой рукой. Большая шишка, однако. Шурик приподнялся на локте, пытаясь разглядеть происходящее. Малик, Тома и я встали. Томина рука нашла мою и крепко сжала. Учитывая габариты Малика, мы смотрелись как родитель с непутевыми чадами, неудачно выгулявшими собачек. Вот, дескать, и случайному прохожему досталось. А вы, люди добрые, проходите, сами разберемся…

Вышколенная коняга легко вынеслась вперед. Всадник нас не боялся.

— Вас два и два? — Голос был громким и отчетливым. — Не немцы? Общий язык разумеете?

Как говорил дедушка, интересно девки пляшут. Немцы — наверняка в устаревшем смысле, а не то, что сразу приходит в голову. На местных-то, надеюсь, фашисты в сорок первом не нападали.

— Общий язык, слыхали? — прошептала Тома. — Тоже русский, как у нас. Мы в древней России?

— Тогда уж в Руси, — поправил я. — Или в Гардарике. Или в Орде. Или в какой-нибудь Гиперборее. Я читал много теорий…

— А два и два — это как?

— Думаю, он про взрослых и детей, — ответил Томе Малик. — Двое нас с Шуриком и вы, тоже двое.

Пышущая гневом Немезида в Томином обличье прошипела, испепелив взглядом:

— Я не ребенок!

Мнение маленькой девочки интересовало Малика как хомяка телереклама отбеливателя. Он провозгласил:

— Разумеем. Да, нас два и два. Один взрослый сильно ранен, нужна помощь. Мы с Земли. Россия. Двадцать первый век.

Его слова еще грохотали над долиной, когда снизу послышалось тихое:

— Ты хоть и кацюк, но совершенно не умеешь делать гешефт.

— Что? — не сообразил Малик.

— Кто? — одновременно переспросил я.

— Говорю: ума палата, только ключик потерялся. Твое дело узнавать, а не сообщать. Информация — главная ценность. А то и жизнь. — Затем Шурик соизволил ответить мне: — Кацюк — от «кацо», так иногда товарищей «кавказской национальности» называем. Негатив в этом наименовании можете искать с тем же успехом как пульс на мумии.

— Имена и прозвища! — потребовал всадник.

— Говорить? — тихо осведомился Малик.

— Можно. Только не паспортными данными: фамилии, явки, пароли. Как-то помягше. Сыграй им наши ники как вкусный борщ.

— Я Малик, — представился Абдул-Малик. — Раненый — Шурик. А это, — узкое лицо с пятнами крови мотнулось назад, — Чапа и Тома. А вы кто?

Ответа не последовало. Раздалась команда:

— Чапа и Тома, приблизьтесь.

Машинально начав движение вперед, мы врезались в чугунный шлагбаум приподнятой руки Малика.

— Сначала назовитесь, — непререкаемо объявил он всаднику.

Тот проигнорировал:

— Чапа и Тома, вы слышали?

Знаете, как работает паровоз? Раскочегаренный котел закипает, его распирает изнутри, и высвобожденная мощь толкает всю махину вперед… Я не дал нашему единственному защитнику вспылить и выкрикнул, пока не произошло или не прозвучало непоправимое:

— Не пойдем, пока не назоветесь и не скажете, что собираетесь с нами сделать.

Как ни странно, подействовало.

— Я царевич Гордей Евпраксин. Вы долгожданные гости. Я обеспечу достойные трапезу, наряд и защиту в пути. В башне ждет торжественный прием. — И уже совсем нормальным тоном, по-свойски: — Не бойтесь, идите сюда. Не представляете, как мы вам рады.

— Ух ты, царевич! — У Томы засияли глаза.

Впрочем, для принца на белом коне, что живет в грезах каждой девчонки, этот наследник престола оказался староват, неказист, да и конь не вышел ни цветом, ни ростом.

— Идти? — шепнул я.

— А что остается? Условие он выполнил.

Малик был логически прав. Но копейщики на заднем фоне не излучали радость гостеприимства. Что-то было не то.

— Идите, — сказал Малик, даже подтолкнув в спины. — Я прикрою.

Мы пошли. Шаг за шагом, стараясь не упасть на подвижной тверди, иногда помогая друг дружке. Малик закрыл собой Шурика, но стойка показывала: в любой миг он готов прыгнуть к нам и драться до последнего.

Из леса вышли еще три копейщика плюс к пяти присутствующим. Кажется, это весь контингент. Когда наши стопы коснулись нормальной почвы, они построились в ряд, уперев копья в землю, и чуточку присели. Странный, но вполне понятный жест почтения. Типа микро-реверанса.

— Алехвала! — гаркнули сразу восемь глоток.

Вот она какая, Калевала с ударением на последнем слоге.

Царевич спрыгнул с коня, пригнул голову в приветствии. Лет тридцати-сорока, не очень разбираюсь в возрасте взрослых. Комплекцией он мог посоперничать с Маликом. Темная бородка, острый взгляд светлых глаз. Сапожки в обтяжечку. Прикрытые пластинами голые ноги торчали из-под кожаной юбки, обшитой прямоугольничками грязно-зеленого металла. Выше тоже металл и кожа. Шлем оторочен мехом и сзади украшен хвостом. На перевязи — меч, вычурный длинный нож, за плечом небольшой щит. Такой вот царевич, помесь древнего грека с Чингисханом. Даже с учетом приветственной позы мы с Томой едва доставали ему до стальной груди.

— Что они сказали? — спросил я Гордея.

— Не знаешь? — Удивление граничило с недоверием. — Хотя, да. Вы же там многого не знаете.

Торжественная часть закончилась, строй распался.

— Это вам.

По знаку Гордея нам принесли халаты в чередующихся нежно розовых и мрачно фиолетовых полосах. Раскраску можно было принять за клоунскую — если б горло царевича не спасал от натирания латами воротник в таких же цветах.

— Одежда должна соответствовать и указывать, — типа что-то объяснил царевич.

— Чему соответствовать? — мгновенно с радостью что-то навоображала себе Тома.

— Куда указывать? — одновременно насторожился я.

— Не куда, а на что. Вы теперь со мной.

Ткань халатов не шла ни в какое сравнение с предыдущей колючей и вонючей дерюгой. Нас облачили в них двенадцать рук. Пояски были бережно завязаны, ноги вставлены в мягкие тапочки без задников типа восточных чувяк. Думаю, дали чувяки, а не сапоги, потому что не знали размеров ног. Если так пойдет дальше, то и сапогами обеспечат, и…

Уф, воображение разыгралась не хуже, чем у Томы. Собственно, почему нет? В конце концов, ангелы мы или слоновьи лепешки?

Закончив, безлицые воины склоненно отступили. Подумалось: не издеваются ли? Может, мы вправду в придуманном мире, где сбываются все фантазии?

Воспоминание о собачках развеяло глупые мысли. Я вскинул взгляд на Гордея. Этакий взгляд равного, Вот что с нами одежда делает.

— Что с нашими друзьями?

Добродушно улыбнувшись, он мягко и успокаивающе проговорил:

— Не волнуйтесь. Все будет хорошо. Их убьют быстро.

Глава 5

На поясах «ку-клукс-клановцев» висели не световые мечи. Даже не обычные. Даже не мечи. Полуметровые дубины: корявые, самолично выструганные. У двоих — топоры. С другой стороны у каждого болтался нож, тоже не ахти какой выделки. За плечами они носили мешки с тесьмами, типа рюкзаков. Сейчас мешки лежали полувыпотрошенными около костра с булькающим котлом. Запах съестного одурял.

Пообедать предстояло не всем. Двое остались с нами, шестеро, посланные движением пальцев царевича, полезли на сено. Копья вперед, дубинки наготове. Как они управлялись копьями, мы уже видели. Приблизившись к пилотам метров на двадцать, откуда бросок копья становился безошибочным, солдаты одновременно приготовились.

— Стойте! — крикнул я, хватая царевича за руку, будто это могло помочь. — Не сметь!

— Да! Стоять! — истерично подхватила Тома.

Странно. Копейщики замерли. Они нас слушались. Неужели мы настолько важные? А если…

— Назад! — рявкнул я как можно более грозно.

Никакого эффекта.

— Так надо, глупые. Смиритесь, — попытался смягчить ситуацию Гордей. — Вы уже не маленькие. Должны понимать слово «надо».

Вновь дал отмашку воинам.

— Нет! — заорал я.

Опять копья остановились в миге от полета. Царевич занервничал.

— Вы знаете, что такое закон?

— Убивать невиновных — закон? — возмутился я. — У вас нет заповеди «не убий»?

— Заповедь гласит: «Не убий, если это не враг, посягнувший на твою жизнь, семью и родину». У вас не так?

Я смешался.

— Ну… если по смыслу… Но Малик с Шуриком не враги!

— Так думаете в силу возраста. Многие годы происходили ненужные беды, пока сама Алла, да простит Она нас и примет, не явилась в мир и не дала людям Закон.

— Нет такого закона, чтоб людей убивать, — вклинилась Тома.

Она раскраснелась, взъерепенилась, напряглась. Пальцы приготовились вцепиться в глотку противника, если тот посмеет еще раз выговорить смертельный приказ. Она даже придвинулась ближе, согнула коленки, как воины в недавнем приветствии, но это была подготовка к прыжку.

Взъерошенный воробушек рядом со львом. Царевич переломит ее небрежным взмахом руки, вытирая пот со лба.

— Закон, говорите? — перетянул я ситуацию на себя. — Огласите. Я послушаю и скажу свое мнение.

— Это правильно, — не стал спорить Гордей. Зажмурившись, принялся декламировать по памяти: — Алле хвала! Алле хвала! Алле хвала! Я отдаю настоящее и будущее Алле-всеприсутствующей, да простит Она нас и примет, а прошлое и так принадлежит Ей. Если я встречу ангела, я стану ему другом и помощником. Я отведу его в крепость. Я отдам жизнь за него не задумываясь. Если я встречу Падшего, я убью его. Ангелы милосердны. Они всегда пытаются спасти Падших. Мне нельзя проявить слабость. Слабый человек — мертвый человек. Слабое общество — мертвое общество. Быть слабым — предательство. Побороть искушение. Отказать ангелам ради них же. Исполнить Закон. Не слушать ангелов. Не слушать истории ангелов. Не спрашивать о Том мире. Кто слушал, да будет вырван его язык или отсечена голова. И да будет так. — Глаза царевича открылись. Взгляд был задумчив, но непреклонен. — Это называется «Молитва встречи снизошедших» или просто «встречная». Именно для нашего случая. Не зря Алла-всезнающая, да простит Она нас и примет, обязала каждого с детства учить ее: и низкорожденного крепостного, и благородного свободного семьянина. Теперь не мешай закону свершиться.

Я стоял справа.

— Слева!

Мой крик ошарашил всех. Тома испуганно шарахнулась. Царевич же бросил правую руку налево — к рукояти меча — и отвернул голову:

— Что?

В одно движение нож с открытой стороны пояса перекочевал в мои руки.

Гордей все понял. Хохот сотряс окружающий кустарник.

— Не смеши. Будь хоть тысячу раз ангелом, что может нож против меча?

— Чапа, ты что? — только и вымолвила Тома.

Сглотнув, двинулась не ко мне, а к Гордею. Умница. Помирать, так с музыкой. Вдвоем у нас шансы справиться с ним не нулевые, а почти нулевые. Уже кое-что. Не знаю, как насчет подраться, а царапается она отменно.

— Ты меня убьешь? — полюбопытствовал я у царевича.

— Никогда. — Он снисходительно улыбнулся. — Кто отважится убить ангела, недолго проходит под солнцем.

Как же приятно быть ангелом. Ошибочка: когда тебя считают ангелом.

— Тоже закон?

— Еще какой.

— Тогда думай головой. — Я перенес нож к своему горлу. — Моя жизнь зависит от моих друзей. Умрет кто-то из них — умру я.

По горлу покатилась капелька: немного переборщил с нажимом. Зато эффект потрясающий.

— Я обязан их убить! — взмолился Гордей.

Снисходительность и запанибратство как слизало. На кону оказалась жизнь. Его жизнь.

— Убив их, убиваешь меня. Убив меня, убиваешь себя. Думай, голова, думай.

— Этого закон не предусматривает!

— Значит?

— Нужно подправить закон, — внесла лепту доныне завороженно внимавшая Тома.

— Никто не смеет подправлять закон! Тогда он перестанет быть законом.

— А в виде исключения? — не унималась Тома.

Напряжение спало. Забрезжил лучик надежды, быстро превращавшийся в лазер и выжигавший изнутри череп нашего оппонента.

— Закон, допускающий исключения, не закон! — Меч царевича ухнул в ножны, ладони сдавили виски. — Сказано же: не слушать ангелов…

— А кто слушал, да будет вырван язык или отсечена голова, и да будет так! — язвительно процитировал я.

Концовки всегда запоминались мне на ура.

— Хорошо, — взял себя в руки царевич, — предлагаю компромисс. Мы берем чер… ваших друзей с собой в башню. Пусть решит царисса.

— Не только берете, но и отвечаете за жизни, — закрепил я успех. Будь, что будет. Иного выхода не вижу.

«Царисса» несколько смутила, оцарапав ухо, но после «Аллы» в женском роде все новые слова воспринимались жуткими пародиями наших.

— Принято, — признал царевич. — Раненого возвращаем к жизни и несем.

— Идет, — кивнул я.

Гордей горестно выдохнул.

— Эй! — подал знак солдатам. — Это… друзья. Пока. До решения цариссы отвечаем за них как за ангелов.

— Чуть не забыл: ножик на всякий случай оставлю, — с намеком объявил я царевичу.

— И мне ножик! — Тома вихрем домчалась до обалдевшего воина, что стоял ближе.

Отобрав нож, она жестом показала Гордею отрезание головы и задорно подмигнула.

Глава 6

Туземцы и пришельцы собрались вокруг котла в одну не очень теплую компанию. Потрескивали дрова, плыл аромат Еды — уже не важно, какой. Лишь бы быстрее. Воздух наполнился мошкарой, не слишком, впрочем, досаждающей. Пряный дым окутывал окружавшие деревья и слезил глаза. Ветер отсутствовал, солнце жарило. В общем, погода и обстоятельства способствовали началу налаживания межмировых связей. Царевич расположился на земле вместе со мной и Томой. Малик тоже сидел рядом, но связанный. Ради остальных согласился. Другого выхода ни ему, ни нам не оставили. Шурик возлежал на носилках, которые соорудили из двух копий, поперечин из веток и покрывала. Вместе с другом выслушивал новости. Когда прояснилось, что в местном понимании наши два и два оказались ангелами и как бы наоборот, они с Маликом переглянулись. Ничего не сказали. Затем Малик огорошил, глядя на царевичью конягу:

— Это не наши лошади. Или вообще не лошади.

Других специалистов среди нас не нашлось, просто поверили. Когда учился кататься, лошадь была примерно такая же: низкая, крепкая, поэтому я разницы не видел.

Руки Томы, выполнявшей роль санитара, выглядели ужасно. Как и лицо, которого они непроизвольно касались, вытирая пот или поправляя волосы. Как и волосы.

Я выглядел не лучше.

— Досталось вам, — покачал царевич куполом шлема, снять который за импровизированным столом не удосужился. — Выжить без оружия при нападении такой стаи… Это потому что кладбище рядом. Далеко волки такой ордой не ходят, прокормиться трудно.

— Волки? — Тома первой из нас не вытерпела, возмутившись против явной нелепости. — Это собаки. Наверное, бродячие. Вон трупы!

Гордей непонимающе посмотрел.

— Это волки. А кто такие собаки? — Вдруг осекся и сам себя перебил: — Не надо! Не рассказывайте!

— У нас их зовут собаками, они живут в домах, охраняют и являются лучшими друзьями человека, — четко сформулировала Тома.

Как первокласснику. В ее понимании, царевич из прошлого был тупым как заглючившая «Винда».

А у царевича отлегло от сердца.

— Вы о псинах, — сообразил он. — Говорят, где-то волков приручают, это и есть псины. За жизнь ни одной не видел. Думал, сказки.

— Почему вы не перебьете всех этих со… волков? — проявила Тома природное любопытство.

— Невозможно, — вздохнул Гордей. — Рады бы, но невозможно. Иногда объявляются всеобщие облавы, если чересчур расплодятся. Обычно просто охотимся на мех и шкуры.

Он повертел перед нами головой в шлеме с хвостом. Собачьим, как выяснилось. Капец романтике. Как жить дальше?

Сидя рядом, я с интересом разглядывал устройство местных доспехов. Доморощенные реконструкторы, с которыми довелось общаться, успешно приблизились к, как теперь говорится, аутентичности. На меня смотрел оригинал аутентичнейший, аутентичней и оригинальней некуда. Доспех царевича состоял из передней и задней половин, крепившихся на боках застежками. Кожаная основа, надетая поверх рубашки, обшита горизонтальными рядами мелких бронзовых пластинок — внахлест, верхние накрывают нижние. Издали похоже на чешую. Перед кирасами и полноценными панцирями из лат такой доспех имел преимущество — гибкость. Грудную часть закрывал крепившийся ремнями к наспиннику фигурный нагрудник, изображавший, что вполне логично, накачанную мужскую грудь. Пах и бедра покрывала мелко-пластинчатая юбка. Из-под нее выглядывала вторая, нижняя, из ткани знакомой розово-фиолетовой расцветки. Ременная портупея тоже имела защитные пластинки и выполняла роль «разгрузки» солдат двадцать первого века: к ней крепились меч, нож и сумочка типа борсетки для кремня, точила, иглы и прочих нужных мелочей. Поножи защищали не прикрытые щитом части ног и состояли из трех вертикальных пластин: передней и более мелких боковых. Крепились тоже ремнями. Наручи закрывали руки от кисти до локтя. Широкий меч утоп в деревянных ножнах, покрытых кожей и в трех местах скрепленных металлом. Резная рукоять оружия похожа на костяную, навершие — блестящий бронзовый шар. Перекрестие — прочная узорная полоса. Шлем, сужавшийся в острый шип, имел мелкие отверстия для вентиляции внутри рельефного орнамента.

Напрягало, что Гордей не снял шлем. Рядом охрана, мы на привале, у костра. Чего-то боится? Ну вот, а я расслабился. Нельзя расслабляться, как говорится в бородатом анекдоте.

— Не пойму, почему они напали на вас, — задумчиво продолжал царевич. — Троих уже не трогают, а вас прибыло четверо. Одному гулять вредно для жизни, двоим опасно, а трое с оружием, не говоря о большей компании, остановят любую стаю. Нужно только сомкнуться спинами, больных и слабых — внутрь, оружие вперед и замереть. Стоять, не шелохнувшись, пока волки не налаются всласть и не уберутся с дороги. Запомнили? Это азы выживания.

— Запомнили, — сказал Малик.

Царевич нехорошо поморщился, но смолчал.

Я сообразил: попав сюда, наша четверка все время распадалась. Оказывается, всего-то нужно было держаться вместе. Век живи, век учись.

Гордей вновь обернулся к нам, «ангелам».

— Там озеро, — указал он в сторону, на гигантские развесистые ветви. — За деревом, в низинке. Смойте грязь и кровь. Помоетесь сами или выделить мойщиков? — Жесткие губы скривились, бородка надменно выпятилась: — К сожалению, здесь только бойники. Прошу простить, не хочется, чтоб их грязные лапы…

— Конечно! — в унисон воскликнули мы с Томой.

Переглянувшись, подавились смешком.

— Не переживайте, мы ценим вашу заботу, — дипломатично объявил я. — Естественно, мы сами. Только можно сначала позаботимся о друзьях? Их раны…

Нога царевича пнула жалобно треснувшую корягу, лицо омрачилось.

— О них не беспокойтесь. Озеро маленькое, ангелам должна достаться чистая вода. Остальные помоются после вас. Раненого принесут. Вот, возьмите еще. — Из одного мешка он вынул розово-(кто бы сомневался) — фиолетовые шаровары, прикинул на глаз, подойдут ли нам по размеру, затем протянул вторые такие же. — Свои тряпки бросьте на берегу, их заберут. Идите. Я выставлю охрану по кругу, вдруг снова волки или… — Оборвав сам себя, он покосился на нас и почти приказал: — Идите же.

— Мм… — замялась Тома.

— Иди первой, — предложил я.

— После тебя, Чапа, — не согласилась она. — Гляну, что там с Шуриком. С повязок вновь капает.

Озерцо оказалось малюсеньким и мелким. Скорее, лужа метров пяти в диаметре. Чтоб добраться до воды, пришлось спуститься по крутому склону на метр-полтора. Словно в воронку нехилого снаряда.

Прежде, чем раздеться, я осмотрелся. Где-то стоят охранники, но мне не видно их, им сверху — меня. Но если тревожные ожидания Гордея оправдаются и кто-то нападет, мне придется долго выбираться и разбираться там, что к чему.

Дно обжигало холодом из бьющего ключа. Кожа млела, с невыразимым восторгом освобождаясь от пота, грязи и крови. Руки терли и скребли, ноги начали подмерзать. Я торопился, но не потому, что мерз, а чтоб быстрей дошла очередь до раненого. Жилетку со штанами согласно приказу бросил в прибрежных кустах. Впрыгнул в шаровары. Они оказались необъятными, удержались только при затягивании вшитой тесьмы на животе. Поверх халата на пояс приладил отобранные у царевича ножны для отобранного еще ранее ножа: он отдал без возражений. А вот бойник ворчал, когда Тома снимала с его талии узкий кожаный футлярчик. Потом ворчал второй, чей нож забрал себе царевич взамен отданного мне.

Вставив подмерзшие ноги в обувку, я шмыгнул назад. Гордей что-то выспрашивал у Томы. Ее лицо было сосредоточено, пальцы перебирали и потирали друг друга, ступня кружила по примятой траве. Радостный вскрик возвестил мое появление. Царевич указал на место рядом с собой, а Тома умчалась к долгожданной воде.

— Сколько вам зим?

Он имел в виду обоих. Мне стало смешно.

— Лет?

— У вас так? — Гордей кивнул. — И как со здоровьем?

— Мне пятнадцать… — увидев, как взлетают брови царевича (дурак, он же Тому сейчас опрашивал), я быстро закончил: — скоро. А Томе уже. Ничем не болеем. А что?

— Это прекрасно. Читать умеешь?

— Естественно.

— Прочти.

Передо мной возник кусочек кожи с начертанным витиеватой кириллицей «Алле хвала».

— Алле хвала.

— А сколько бойников в моем отряде?

Понятно, он имел в виду копейщиков.

— Восемь. — Я сразу поправился: — Без командира.

— А если б их было в три раза больше?

— Двадцать четыре.

Мгновенные ответы без раздумий вызвали почти детский восторг:

— А если половину убьют?

— Двенадцать.

Довольная улыбка расплылась по бородатой физиономии Гордея:

— Вас ждет великое будущее.

Если это экзамен… Ура, мы попали куда надо. Здесь я интеллектуальный Гулливер среди лилипутов. Эйнштейн и Перельман в одном флаконе. А помимо таблицы умножения я знаю осциллограф, когнитивный диссонанс, косинус, адронный коллайдер и много других умных слов.

По траве зашлепали шаги: вернулась Тома. Чистая, довольная. Бойники понесли к воде матерившегося Шурика, требующего не кантовать, а бросить и дать умереть спокойно. И Малика захватили, чтоб мылся и заодно помогал.

Местные жители оказались мастерами на все руки. На костре, с которого уже сняли котел, прокалили иглы. Достали пропитанную чем-то вонючую нить. Отмытый Шурик был водружен на место, руки-ноги ему крепко сжали, принялись споро зашивать рваные раны, стараясь не обращать внимания на вопли и конвульсивные дергания.

— Если это медицина, тогда что такое бардак? — орал Шурик. — Они делают мне так хорошо, как я бы им сделал на голову с тем же удовольствием. У них есть антибиотики?

— Есть лучше! — хмыкнул Малик, наблюдающий за процессом.

Раны присыпали пеплом и каким-то травяным порошком из мешочка.

В момент особенно сильного крика Тома не выдержала. Ее колени опустились возле головы несчастного. Ладони взяли беснующегося пациента за щеки, лицо склонилось, а губы… Губы вдруг впились в неистовствующий рот, вмиг смирили, обняли, впитали, успокоили… и еще раз нежно поцеловали на прощание. Потом она виновато оглянулась на меня:

— Он так кричал…

Я пожал плечами. С какой стати мне ее осуждать? Кто я для этого? И если быть честным, отказался бы сам от подобного рода анестезии?

Малик обошелся новой перевязкой с небольшим количеством местного обеззараживателя. Отходящий от операции Шурик, теперь возлежащий у костра с видом усталого патриция, полюбопытствовал:

— Что скажете за наше прошлое? Мы же в прошлом? Я, конечно, бываю местами поц, но не настолько, чтобы брать халоймыс на постном масле.

— Переведи, — попросил я.

— Да, ерунда. Еще имею сказать, что хороший тухис тоже нахес.

— Тоже переведи, — вновь потребовал я.

— Да, — включилась и тут же смущенно выключилась из разговора Тома.

После внезапного порыва она старалась даже не смотреть в сторону одессита.

Ей Шурик отказать не смог. И тоже смутился.

— Это типа поговорки «горе не беда». Типа не беда, а даже как бы наоборот. Не беда. Горе. Да.

Тут Шурик увидел подтаскиваемый долгожданный котел:

— Что у нас на жидкое?

Это была каша. Какая это была каша! Дома я нос воротил, считал несъедобной. Как же ошибался!

Ели прямо из котла. Деревянными ложками. В две смены. Мы, четверо пришлых плюс Гордей, затем бойники.

— А мяса здесь не водится? — поводил ложкой быстро насытившийся Малик, разыскивая что-то более основательное.

— И я бы не отказался, — признался Шурик, мечтательно закатив глаза.

Перед его мысленным взором материализовался, шкворча и брызгая одуряющим ароматом, роскошный шашлычок. Даже я увидел. Мало того, ощутил запах, вкус и игру солнечных бликов на живущих одним мигом сгорающих капельках жира.

Бойники, уже достаточно доброжелательно относившиеся ко всем нам, отшатнулись.

— Мяса?!

— Одно слово — черти, — презрительно и безысходно махнул рукой Гордей. Потом глянул на солнце. — Наша задача — дойти до башни без ночевки. Запас времени пока есть, но лучше поторопиться.

Зашаркали обиваемые от налипшей грязи ноги кого-то из бойников, отправившегося к злополучному дереву с вещами и флагом. Вместо двух был вывешен и гордо реял теперь один первоначальный. Заодно был восстановлен набор первой необходимости для снизошедших ангелов.

Сборы были недолги. Остатки провианта и котел упаковали в мешки. Туда же запихали добычу в виде шкур, не пропадать же добру. Бойники взвалили поклажу за плечи, и колонна двинулась сквозь лес. Четверо несли Шурика. Еще один приглядывал за Маликом, который при всем желании вряд ли мог что-то сделать со связанными руками. Конец длинной веревки охранник намотал себе на руку. Один плелся позади меня и Томы. Двое шли чуточку в стороне, следя за окрестностями. Царевич то вырывался вперед, то отставал, то грациозно гарцевал рядом с нами.

— Сюда! Сверху кто-то прячется!

Крик издал бойник левой стороны. Как он разглядел что-то в непробиваемой листве чащи, осталось неизвестным. Наверное, жизнь заставила. Точнее, навязчивое нежелание умереть.

Дерево окружили. Трое разошлись спиралями, прочесывая округу. Остальные заняли круговую оборону.

Больше никого.

— Спускайтесь! — объявил Гордей.

Двое. Парочка в нежном возрасте, но всяко старше нас с Томой. Спрыгнув, отряхнулись. В типичной для здешних мест серой дерюге. Девушка в штанах и жилетке, парень в балахоне до колен. Я бы даже сказал в сарафане, если б он не был парнем. Оба светловолосые, светлокожие и какие-то светящиеся изнутри. Так показалось. Наверное, потому, что они бережно относились друг к другу, помогали спускаться, и все время смотрели влюбленными глазами. Со страхом, практически с ужасом, но притом — с любовью. Которая выше страха и прочего.

Один из бойников вырвал из их рук котомки и грубо выпотрошил. Внутри — только продукты и дырявое покрывало.

Парня опрокинули наземь, лицом в землю. Сарафан был безжалостно сорван. Вспомнил: у древних греков такой мешок без рукавов с отверстиями для рук и головы назывался туникой. Но настолько простая конструкция наверняка пришла в голову не только им. Вот и здесь без нее не обошлось. Где «здесь»? Хороший вопрос. Правильный вопрос. Просто чудесный. Полжизни отдам за ответ.

Нет, столько не отдам. Еще чего, полжизнями разбрасываться. Но что-то отдал бы наверняка. Жаль, что ничего нет, кроме чужого ножика. Ау, люди, кому ножик за расрытие мировых тайн?

Девушка отстранилась от едва не осуществленной «услуги» бойника и сама приспустила рубаху чуть ниже плеч. Отвернулась. Оба загривка украшали татуировки: три дерева.

Бойник, осмотревший их вблизи и очень внимательно, согласно склонил голову.

— Наши.

Все оглянулись на царевича.

— Знаете закон? — с высокомерием, всем видом выражая недовольство разговором с низшими, вопросил он.

Девушка процитировала:

— Крепостные не могут самостоятельно покидать землю, не перейдя в иное сословие.

— Наказание?

— Смерть.

Задумчиво кивнув, Гордей осведомился:

— Причина настолько серьезна?

— Его, — девушка указала на парня, — захотела взять в мужья войница Клавдия. Уже дату помолвки назначила. А мы любим друг друга!

— Клавдия — хорошая войница, — проговорил царевич, вышагивая по полянке.

Окованные металлом ноги совершали пять шагов в одну сторону, там замирали, потом он медленно разворачивался и столь же не торопясь шел в другую. После четырех томительных циклов, когда общие нервы уже потрескивали, последовало продолжение:

— Клавдия — завидная партия. Ее внимание нужно заслужить. В мужья — вообще дорогого стоит. Вы сделали не тот выбор. Назовитесь.

— Ива. И Хлыст, — сообщила девушка.

Оба несчастных не смели поднять глаз. Отвечали, буровя взглядом самопальные сандалии, достойные скорее помойки, чем живых людей. Впрочем, говорила пока только девушка.

— Закон надо исполнять. Вы, — указательный палец царевича выбрал двоих солдат, — на счет три. Один, два…

— Стойте! — завопила Тома и заплакала. Ей больше нечего было добавить. Сила и местный закон на чужой стороне.

— Почему? — едко отозвался царевич.

Здесь он в своем праве. Оставалось только посмеяться над нашими потугами.

— Неужели проблему нельзя решить по-другому? Хорошие работники не нужны? — решил я попытать счастья.

— Закон. Напомню, одни по твоей просьбе еще живы. Других не будет.

— Тогда мы отказываемся от вашего гостеприимства. Приятно было познакомиться, до свидания. Мы уходим.

Я взял Тому за руку. Мы вполне серьезно пошагали себе в неизвестность. Лес большой, редкий, чего не идти докуда дойдем…

— Стойте! — раздалось вслед.

Трюк сработал. Мы остановились. Чем обрадуют?

Гордей выдал:

— При согласии оставить этих преступников в живых, вы со своей стороны поклянетесь спокойно проследовать в башню без новых заскоков?

Да чем угодно!

— Клянусь!

— Пусть она тоже скажет, — показал он на Тому.

— Клянусь! — заверила та.

— Хорошо, — расплылся царевич в улыбке. Воздел руки. — Во исполнение своей части договора я оставляю Иву и Хлыста в живых. Пусть чистоту моих помыслов видит Алла-сокрушительница, справедливая и суровая, да простит Она нас и примет. Клятвы царевича достаточно?

Возвышенное обращение по вертикали в конце сменилось на окружавшую его в нашем лице горизонталь.

— Да.

— Отлично. — Гордей повернулся к бойникам. — Связать и оставить. Поторопитесь, мы спешим.

Позор мне, позор. Я обреченно глянул на Малика. Тот в меру возможности развел руками. За наши жизни он рискнул бы побороться хоть с дьяволом, но рисковать всем за чужие? Тома хлюпнула носом.

— Они не проживут и суток, — неожиданно подал голос один из копейщиков.

Гордей отправил ему взгляд, заставивший споткнуться. Кажется, по возвращении у бойника будут проблемы. Большие проблемы.

— Царевич свое слово держит? Исполнять.

Точка поставлена. Бойники размотали веревку, толкнули обреченных друг к другу — как последнее утешение, ведь иных указаний не было. Связанную в последнем объятии парочку бросили на траву. Каждый знал: не пройдет и дня, если не часа, их найдут собаки. Точнее, волки, как теперь нужно говорить.

Мы понуро двинулись. Не оглядываясь.

Бойники ступали неслышно, лесные жители, однако. Только копыта глухо стучали, вбиваясь в почву, да мы с Томой ломились сквозь зелень подобно бронетранспортерам, решившим срезать путь через торговые ряды деревенской ярмарки. Сто шагов… двести…

Скорбную тишину нарушил я. Криком.

— Где восьмой?!

— Стоп! — скомандовал Гордей.

Процессия замерла.

— Ты не сдержал слова! — накинулся я на царевича, едва сдерживая предательские детские слезы. Ноги запутались в чувяках не по ноге. Губы в паузах сжимались и дрожали. — Даже из милости ты не имеешь права убивать их! Хоть маленький, но у них был шанс!

— Шанса не было, — буркнул Малик, в свое время внимательно отследивший действия вязальщиков.

Глаза царевича ошалело пробежали по отряду.

— Четверо, — покрытая металлом ладонь ткнула в носильщиков, — быстро назад.

Не договорив, Гордей сам развернул коня. Мы с Томой рванули за ним. Никто не посмел нас задерживать.

Добежав, узрели картину: Гордей гарцевал вокруг окровавленного тела бойника, нанизанного на вставленное в ямку копье. Маска-колпак валялась далеко за деревьями, бородатая голова безвольно болталась. Балахон был задран по шею, отчего почти не пострадал. Штаны заменяла юбка типа шотландской, только без расцветки.

Парочка исчезла. Из травы торчали обрывки веревки.

— Кто это? — кинул царевич подбежавшей четверке.

Один бесцеремонно взял свешенную голову за волосы, заглянул в лицо.

— Третьяк с Понизовки.

— Молодец, казенное имущество не попортил, семью не потревожу. Снимите.

Бойники поняли его правильно. Не как я. Чуть окровавленная вещь была бережно стянута, свернута и упакована, и лишь потом выдернуто древко с обтекающим наконечником. Оставшееся тряпье тоже не было забыто, его свалили в мешок.

— Не понимаю, — не выдержала Тома. Схватила Гордея за стремя, вскинула умоляющее личико. — Что произошло?

— Освободил, стервец. Вернуться после такого не мог, бросился на копье.

— Какое самопожертвование… — Томины глаза застило влагой. — А мы…

Бойник, вытиравший копье, небрежно бросил:

— Это Ивкин батька. Я тоже с Понизовки. У них единственная дочка была.

— Искать не будем, — решил царевич, покосившись на меня. — Волки найдут. Во всяком случае, я слова не нарушил.

Он повернул коня назад.

— А похоронить? — не удержался я.

Гордей поиграл желваками, сощурился. Нехотя упало:

— Похороните.

Обобранное догола тело взяли за руки, за ноги, привалили к дереву. Сложенные ладони упокоились на животе. Голова осталась свешенной на грудь. Сверху накидали веток.

Вот и вся церемония. Раздалась команда:

— Возвращаемся.

Могу ошибаться, но по-моему похоронная команда посмотрела на меня с благодарностью.

Да, здорово быть ангелом. Даже царевичи не могут сказать «нет». Ангельские права меня полностью устраивали, осталось выяснить, каковы обязанности. Не здесь ли собака… извиняюсь, волк зарыт?

Глава 7

В оставленном лагере ждал сюрприз.

— Он же черт, — оправдывался бойник, отирая разбитое лицо. — Как сиганет. Лбом в нос. Я и вырубился.

Ни маски, ни балахона на нем не было, включая портупею с ножом и дубиной. И копья. И мешка с провиантом. Только рубаха и юбка — как на самоубившемся. Видимо, особенности местной моды.

Малик сбежал. Еще два копейщика потирали зашибленные места. Все были живы и в меру здоровы.

— Черт. Одно слово — черт! — твердили они.

— После этого, — царевич мотнул головой на устроенный разгром, — думаете, я еще раз нарушу закон, сохранив жизнь ему? — остановился тяжелый взгляд на Шурике.

Я молча достал нож и приладил к недавней ранке. Кожа горла под острием страшно ныла. Чесалась. Не уверен, что хватило бы духу решиться. Но что-то толкало. Какая-то лютая неприязнь к происходящему.

— Ты слишком мало ценишь свою жизнь, — свысока (во всех смыслах) бросил царевич.

— А ты чужую.

В ответ раздался только вздох, полный сдерживаемой ярости. Через некоторое время донеслось:

— Ладно. До башни. И забыть вас, как страшный сон. — Гордей прикрикнул на бойников: — Подъем! Ты, раззява, бери вещи Третьяка, ему больше не понадобятся. Вперед!

Дорог в лесу не наблюдалось. Даже тропиночек. Тащились меж деревьями, ломая мелкие заросли и обходя крупные. Неужели здесь никто не ходит? Но где-то же ходят? Интересно, где.

Погрузившаяся в мысли Тома передвигалась как робот, пытающийся понять, чем могут сидеть птичка и свитер. Я тоже вышагивал молча, но до времени. Мучил информационный голод. Насчет разного конкретного и как оно все вообще. Распираемый вдрызг, нагнал Гордея.

— Можно вопрос?

— Уже.

— А еще один?

Молчание — знак согласия. Воспользовавшись паузой, пока он высматривал среди деревьев возможного неприятеля, я втиснул:

— Зачем ангелов вести в крепость?

— Таков закон.

Я поправился:

— Имею в виду не тебя, а нас. Твой мотив понятен, не можешь иначе. Но что там сделают с нами?

Гордей равнодушно повел плечами, поправил щит.

— Там решится ваша судьба.

— В какую сторону? Чего нам ждать?

— Не знаю.

Я не выдержал:

— А кто знает?

— Никто.

Вот и поговорили.

— Скажи хоть что-то! — взмолился я.

— Хоть что-то.

Показав, что не ищет моего общества, гори оно любым пламенем, он умолк. Взгляд вновь устремился в лес, прыгая по сторонам, как кот, упавший в вольер к собаке.

Думал, отстану? Ну-ну. Думай, не жалко.

— Напомни-ка молитву встречи, — сыграл я на его законопослушании. — Встретив ангела, ты должен — что? Помимо крепости?

Гордей жестко выдохнул, пробурчав что-то нечленораздельное. Взгляд пообещал при случае сделать из меня нечто членораздельное.

— Если я встречу ангела, я стану ему другом и…

— …помощником, — удовлетворенно закончил я. — Мне нужна информационная помощь. Что сделали с другими ангелами?

— Это было давно.

— Века назад?

— Годы.

Уже что-то.

— Их возвысили? — с надеждой осведомился я.

В ответ — очередное невразумительное пожатие плеч, показавшее полное равнодушие к судьбе снизошедших.

— Их убили? — качнуло меня в противоположность.

Вновь задумчивое разведение руками, уже с надеждой со стороны царевича. Типа, что бы с ними ни было, туда им и дорога. И мне, здесь присутствующему, тоже. И побыстрее.

— Не знаешь? — пнул я вопросом, чтоб пошевеливался.

— Не всех, — выползло что-то дельное. И весьма зловещее.

Или он ответил не только на последний вопрос?

— Значит, их убивают?

— Никто не смеет убить ангела. — Гордей наконец обратил на меня уничтожающий взор. — Наоборот. От вас ждут слишком многого. Но вы не выдерживаете. Испытание проходят далеко не все.

— Что за испытание?

— Всегда разное.

— Например?

— Не знаю! — Он впервые повысил голос. — Это не наше дело. Наше — встретить, помочь и отвести. Я встретил, помог и веду. Все!

Конь мерно утрамбовывал почву. Хрустели веточки. Я решил, что царевич уже успокоился и попросил более дружелюбным тоном:

— Можно еще вопрос?

Гордей закатил глаза, но смолчал. Что в системе координат полной безысходности значило «да».

— Алла — имя местной богини? Или фараонши-императрицы? Или, как говорится, два-в-одном?

Ужас сотряс собеседника. Он даже поперхнулся, выкрикивая в возмущении:

— Смолкни! Не только говорить, думать так не смей! И не произноси Святого Имени без надобности, а произнеся — помолись. Не знаю, кто такие богини и императрицы, есть только Алла, да простит Она нас и примет. Она создала все и Она есть все. Она посылала в мир свои слово и мудрость, но мы не услышали. Тогда Она пришла сама. Законы, что мы выполняем — Ее законы. Никому не придет в голову что-то исправить или дополнить. Кто покушается на дарованный свыше закон даже в малом — преступник. Ангел, не ангел, смерти подлежит любой, сомневающийся в Слове. Тома, приблизься и вместе с Чапой повторяй за мной молитву воспитания: Алле хвала! Алле хвала! Алле хвала! Ну?

Едва проглотив смешок, мы повторили. Не хотелось злить единственного проводника по враждебному миру. Нам ничего не стоит, а ему приятно.

— Я отдаю мечты и поступки Алле-воспитательнице, да простит Она нас и примет.

— Я отдаю… — покорными овечками говорили мы.

Лицо Гордея устремилось к небу, глаза закрылись в экстазе. Фанатик. В будущем нужно осторожнее в выражениях.

— Я убираю пороки из жизни и мыслей. Я жесток и беспощаден с преступниками, ибо преступивший закон сознательно поставил себя вне общества — общество обязано ответить тем же.

— …общество обязано ответить тем же, — бубнили мы, никакого мало-мальски значимого почтения к произносимому, не говоря о благоговении, не ощущая.

— Чем возмездие суровей, тем меньше ненужных мыслей в наших головах. Чем возмездие неотвратимей, тем меньше ненужных жизней в наших рядах. И да не дрогнет моя рука во исполнение закона, ибо закон справедлив, когда он выполняется, всегда и всеми, наперекор всему. Вот высшая мудрость.

— … высшая мудрость, — согласно кивали мы с Томой, стараясь не встречаться взглядами.

Чтоб не заржать. Как можно к столь напыщенным словам относиться серьезно? Пусть себе. От нас не убудет. Он вроде как большое дело делает, мы вроде как повинуемся. Один-ноль в его пользу. Потом можно будет припомнить и выторговать ответную поблажку.

— Да постигнет кара разрушителей, и да возрадуются созидатели. И да воздастся справедливым. Алле хвала! Алле хвала! Алле хвала!

— …Алле хвала! — дружно закончили мы.

Поняв, что урок закончен, Тома резко отстала. Гордей открыл глаза. Конь под ним, вновь ощутив управление, всхрапнул и едва не скакнул вперед.

Помолчали. Поднадоевший уже лес не кончался, деревья вокруг ничем не отличались от пройденных ранее. Как местные ориентируются?

Я предпринял новую попытку разговорить царевича и выведать все секреты. Начнем с мелкого, чтоб снова не спугнуть.

— Почему возраст считаете зимами?

— Как иначе? — изумился он, нехотя повернувшись. Тут же встрепенулся: — Не говори! Не хочу слышать!

— Не скажу, — с удовольствием кивнул я. Да и как объяснить, почему мы считаем летами, причем начиная только с пяти? — Зимы холодные?

— Очень. Приходится утеплять жилье, закрывать окна.

— И все?

— Думаешь, так просто? Настоящих морозов не знаешь. В некоторые ночи невозможно спать под открытым небом: заболеешь.

Ну-ну. Сменим тему.

— Бойники — от «бойни»?

Гордей равнодушно вскинул плечи:

— Скорее от «боя». Разницу между боем и войной увидеть можешь?

За дурака держит?

— Если война — песня, то бой — слово в песне. Даже так: война — море. Бой — капля.

— Именно, если море — это озеро. Войники, войницы — от «войны». А бойники… так, шушера на один поход. Из мастеров и крепостных. Нищая пародия на войников.

Чувствовалось, как ему ненавистны низкорожденные. Мне не хотелось спорить. Скорее хотелось наоборот. Очень странное чувство. Едва из грязи в князи, и уже…

— Ангелов слушать нельзя, верно? — вспомнил я. — Почему же слушаешь?

Уловка не загнала противника в угол, а вызвала насмешку:

— Закон нельзя воспринимать столь буквально. Смогу я оказать тебе помощь, отказавшись выслушать просьбы? Вот если начнешь смущать искушениями, слушать не буду. Мало того, окажу вынужденное сопротивление. Это простится.

Меня такое объяснение лишь раззадорило.

— Значит, закон подразумевает разночтения. Исполняете не букву, а дух закона? — припомнив недавнее, я добавил: — А в клятвах — не смысл, а букву? То есть, и закон, и клятву разными способами переворачиваете к своей выгоде и продолжаете считать себя честными?

— Остановись, — резко оборвал Гордей. — Я догадался, почему запретили вас слушать. Еще слово — придется принять меры.

Любопытно, какие. Впрочем, совсем нелюбопытно.

— Понятно, слушать запрещено. — Я пошел на попятную. — .А рассказывать?

— Выполнять все разумные законные просьбы.

Ему не хотелось со мной общаться. И не стал бы, но — закон. Обязан? Исполняй!

— Расскажи, как устроен местный мир.

А как бы сам ответил, повстречайся я на Земле с тупым русскоговорящим инопланетянином? Хорошо, что спрашиваю, а не отвечаю. Заодно начинаю понимать, зачем люди идут в учителя. Или хотя бы почему из них не уходят.

— Что именно хочешь услышать?

Разумное уточнение. Перевел, гад, стрелки на меня. Потом припомню.

— Что у вас делают ангелы? В смысле, чем занимаются. Каковы обязанности.

— Служат стране.

— Чем?

— Чем служу я? Всем, что в моих силах. То же предстоит и вам.

Ух, как все сложно и непонятно. Загадка на загадке и под туманным соусом. Или он формулировать не умеет? Или я формулировать не умею? Ладно, зайдем с другой стороны.

— Как называется ваша страна?

— Уже «наша», — его губы тронула легкая улыбка. — Мы ее зовем страной башен.

— А соседние?

Лучше бы не спрашивал. Изготовление конфетки из отходов жизнедеятельности не вызвало бы большего изумления.

— К-а-к-и-е? — Гордей посмотрел на меня как на ненормального. — Ты про пожирателей что ли?

— Кстати, о пожирателях. Это кто?

Царевич скривил рот.

— Людоеды. Как человолки.

— Чужие! — крикнули сразу оба боковых наблюдателя.

Ржание. Голоса. Казалось, что лес расступился — это на передний план выехало трое всадников. Кроме дизайна и некоторых особенностей амуниции они напоминали Гордея. Пластинчато-кожаные доспехи, сапоги, открытые ноги и руки с частичной защитой. Разномастные щиты за спиной. На поясах — такой же набор из меча и ножа. Только шлемы без меха, обычные остроконечные, как у былинных богатырей. Грудная клетка у боковых дополнительно защищена узорной рельефной пластиной, у центрального — изящно выпуклой. А вот сложением всадники не вышли. Не богатыри, одним словом. Двое крайних — парни лет двадцати, между ними вообще девчонка. Ну, девушка, едва ли догнавшая летами спутников. Воинственная и грозная, несмотря на возраст и внешнюю хлипкость. Излучаемая ею уверенность в себе не оставляла сомнений в серьезности и даже немалой опасности воительницы. Руки всех троих лежали на рукоятях мечей. К возможному счастью для нас, пока не обнаженных.

Носильщики сбросили Шурика, вытащили из носилок копья, рассредоточились. Остальные тоже заняли оборону подковообразным построением, отрезая гостей от охраняемых объектов. Гордей, оказавшись с нами внутри ощетинившегося полукольца, выехал чуть вперед. Он узнал прибывших. Энтузиазма встреча не вызвала.

Оставленный Шурик сделал нам знак приблизиться.

— Не полируйте себе кровь через всяких-разных напрасных мыслей, — проговорил он в своей манере. — Малик знает, что делает. Вернется за всеми, куда бы нас ни занесло. На свободе есть выбор действий, в плену нет.

Пугливо глянув на конвойную команду, которой было не до нас, я поинтересовался шепотом:

— Если не секрет, кто он по основной профессии?

— Я знаю? Но при желании любого уложит посреди мостовой безо всякого риска подцепить дополнительную температуру к остывающему организму. А можно встречный вопрос: почему «Чапа»?

Я непроизвольно вздохнул.

— Угораздило папу Ваню назвать сына Васей. Вот и стал для всех Чапаевым. Потом Чапаем. Потом совсем укоротили. Но лучше Чапой, ведь иначе — Муха. Все-таки Мухины мы.

— Которые всегда в пролете, — тихо хихикнула Тома. — Чапа лучше. И если знать предысторию — героичнее.

Больше поговорить не дали.

— Приветствую, царевна Милослава, — чуточку склонил голову Гордей.

Его бойники сделали знакомый нам короткий присест, но оружие по-прежнему держали направленным в сторону прибывших.

Мы с Томой машинально переглянулись: царевна? Царских отпрысков тут как собак … пардон, волков нерезаных. И все по лесу бродят, больше заняться нечем?

— Гордей, сколько зим! — Царевна состряпала фальшивую улыбочку. — Знаком с моими мужьями?

— Не довелось, — сообщил царевич тоном «сто лет вы мне не сдались».

— Дорофей, — представила Милослава левого, затем правого, отличавшегося от второго лишь шириной груди и цветом лошади: — Порфирий.

— Очень, — кивнул Гордей, проглотив полагающееся «приятно».

— Жаль, ты пристроен, — не слишком правдоподобно пожалела Милослава.

— Староват я для тебя, соседка. Найдешь порезвее.

— Кто бы говорил, — не сдавалась та.

Или так протекали местные «как дела, как погода» — обязательный набор слов встретившихся соседей перед тем, как разъехаться?

Странно, но Дорофей с Порфирием, представленные как мужья, равнодушно отмалчивались. Отстраненные взоры, не чувствовавшие реальной опасности, спокойно и задумчиво гуляли по сторонам. Порфирий статью превосходил более хилого — исключительно по сравнению с ним — Дорофея. Дорофей мстил чеканной красотой лица, выразительностью глаз и недоспрятанной ухмылочкой, за которой скрывался хитрый ум. Насчет ума лишь предположение, а хитрость была однозначно.

Пустив коня мелким шагом вперед, Милослава продолжила:

— Разве не ты обратил в посмешище оборону Мефодии, разметав ее защитников, долгие годы являвшихся для всех эталоном, символом непобедимости и недостижимой вершиной? Или не ты разнес в пух и прах их контратаку, защищая вотчину? Кто, как не ты, спас тогда цариссу?

Напоминание царевичу польстило. Когда царевна приблизилась вплотную, он обронил, нарываясь на новый комплимент:

— Противник был старше, а возраст, как и говорю, не последнее дело.

— Еще и скромен до безобразия. Гордей, ты мне определенно нравишься. Был бы свободен… Впрочем, кто знает? Царисса стара, слаба, болезненна, не сегодня завтра…

— Не говори так. Четвертая заповедь. Она женщина и мать, а еще она царисса. В отношении вашей цариссы ты мне таких слов не простишь.

— Так не прощай. Вот я. Ну?

Гордей потупился.

— Ты знаешь, я не могу ударить женщину, если моей семье не угрожает опасность.

— Думаешь, не угрожает? — из глаз царевны пахнуло холодом.

Еще секунда, и…

— Не посмеешь. — Царевич заметно струсил, но гнул свою линию. Он знал закон, и закон на его стороне. Он надеялся на закон. И закон восторжествовал. Рука на эфесе царевны немного расслабилась.

— Как член тайного к… — Гордей стрельнул в нас убийственным взглядом и снизил голос, — ты давала определенную клятву, в том числе карать отступников этой клятвы.

Молнии вырвались из сузившихся зрачков царевны. Мышцы кисти вновь натянулись в опасные струны.

— Откуда знаешь про… — она осеклась. — А-а, Евпраксия. Но ты не она.

— Тогда вспомни последнюю заповедь.

— Определяешь себя как имущество? — Милослава хмыкнула и чуточку убавила яд в глазах.

— Я муж, — гордо сказал Гордей. — А они, — последовал кивок на свиту, включавшую нас, — имущество.

— Тогда вызови на поединок.

Царевич, что справился бы с царевной без особого труда, продолжал увиливать от драки.

— Поединки запрещены.

— Законник хренов, — в сердцах выдохнула Милослава.

Сценка напоминала гаишника, что не может докопаться до остановленного водителя: и пристегнут, и документы в порядке, и выдох трезвый, и аварийный знак на месте. Даже огнетушитель с не просроченным сроком годности.

Уловив момент, Гордей сменил тему.

— Каким ветром в наши края?

— Решили размяться немного. Прогуляться, поохотиться.

— Далековато забрались. Цариссу Западного леса и Святого причала такое известие вряд ли обрадует.

— Не пугай, — снова окрысилась Милослава. — Тебе прекрасно известно, что охота не знает границ.

Гордей посмотрел на нее с высоты роста:

— Кстати. Недалеко как раз есть кое-кто. Парочка беглых. И… еще один беглый.

Милослава проигнорировала как сообщение, так и заминку. Повинуясь хозяйке, конь сделал еще несколько шагов в нашу сторону, обойдя царевича. Впритык поднесенные копья почти царапали кожу. Глаза бойников не отрываясь следили за каждым ее движением. Даже за намерением движения.

Она их презрительно не замечала.

— Почему гуляешь по лесу со всяким сбродом? Войников в семье не осталось?

Гордей остался чуть впереди, чтобы в нужный момент перехватить двух других всадников.

— Все брошены на карантин деревни на границе с Конными пастбищами.

— Черный мор? — картинно ужаснулась Милослава, — как в преданиях?

Гордей отмахнулся:

— Обычный жар. Но крепостные дохнут, как мухи. Пережидаем, пока само пройдет.

— Обычное дело, — кивнула Милослава. — Хорошо, что жар. Про карантин слыхала, не знала подробностей. Раз карантин — все настоящие бойцы там, чтоб зараза не вышла.

— Вот почему ты здесь, — сообразил царевич.

Теперь на нее направили копья даже дальние бойщики. Запахло интригой с тяжелыми увечьями.

Милослава ухмыльнулась. Ее конь дернулся. Стража едва совладала с оружием, чтоб не продырявить сверкающую благородную тушку.

— Вы не одни следите за флагами. Наблюдатель сообщил, что Святой причал сработал. Два ангела. Эти? — уставился на нас с Томой изящный злой пальчик.

Даже мы понимали, что что-то затевается. И это что-то добром не кончится. Самое обидное, что все из-за нас, а мы ни сном, ни духом. Ау, люди, если вы люди, объясните, что происходит!

— Зачем они вам? — странно поинтересовалась Милослава. — Отдавать все равно придется. Вы вымираете. Согласись, нам они принесут больше пользы.

— Скажи принцам, — сухо молвил Гордей, заметивший небольшое движение всадников вперед, — еще шаг, и ты станешь вдовой. Ты меня знаешь.

Я отметил слово «принцы». Это плюс к царевне с царевичем. У них здесь демографический перекос в плане высшего сословия?

Двое бойников навострили копья на Дорофея с Порфирием, вооруженных лишь мечами. Остальные не спускали глаз с царевны.

Милослава сделала вид, что не слышала. Впрочем, услышали сами принцы, Гордей добился желаемого. Мудро переглянувшись, они остались на месте. Видимо, действительно знали.

— У вас раненый? — переполз зловредный пальчик на Шурика. — Кто его так? Черт?

Заминка Гордея объяснила ей все. Милослава расхохоталась:

— Вы несете в башню черта? — Смело склонившись, рассмотрела Шурика. — Красный. Они все такие?

Она смотрела на волосы.

— Нет, — нехотя признал Гордей.

— Откуда знаешь?

Пришлось отвечать.

— Был второй. Черный.

— Ну, хорошо хоть «был», — кивнула царевна.

Седло заскрипело под внезапно заерзавшим царевичем. Пауза затянулась. Лгать он не решился, как и не стал опровергать догадку царевны.

— Почему не убил? — вновь указала она на Шурика.

— Обстоятельства.

— Не существует обстоятельств, отменяющих закон.

— Разночтение.

— Богохульствуешь. Не для того Алла-всеспасительница, да простит Она нас и примет, лично снизошла к людям и дала Закон, чтобы кто-то толковал его в свою пользу.

Гордей заерзал еще больше.

— Ангел не оставил мне выбора.

— Выбор есть всегда, — отрубила царевна.

Они уперлись в виртуальную стену прямой логики, за которой только драка. Тут встрял я:

— Бывает. Например, заповедь «Не укради».

Думал, царевна возмутится внезапным вторжением в беседу. Она только хмыкнула:

— Просто: не кради. Украл — преступник. Преступил — умрешь.

— Как не украсть еды, если умираешь с голода? — не отставал я. — Тогда нарушишь более серьезную заповедь — «Не убий»!

Псевдоумным парадоксом поставить кого-то в глупое положение еще в школе было моей фишкой. Из-за способности доводить учителей до истерик в классе меня обзывали страшным словом софист.

«Волга впадает в Каспийское море», — ни о чем не подозревая, буднично сообщала Антонида Петровна.

«Как же, — без разрешения подавал я голос. — При слиянии рек название дается по широчайшей. Кама при встрече под Казанью в два раза шире Волги. Так что впадает в Каспийское море?»

Или:

«Земля — шар», — говорил Валерий Вениаминович, ну никак не подозревая подвоха.

«Неправда, — вызывал я ужас в учительских глазах, где рушилось мироздание, и гогот класса. — Вот луна — шар. Согласен. А Земля — сфероид. Приплюснутая на полюсах сфера. Разве не так? Зачем обманываете бедных деток?

Мы же вам верим!»

Кличка Софист, как случается сплошь и рядом, сократилась до Софы, Софочки. Пришлось драться за восстановление гордого имени Чапа. Меня били, ставили фингалы и разбивали губы, ломали руку и едва не оторвали ухо, но я все равно взрывался и кидался за «Софочку» даже на старших. Намного старших. И неизмеримо более сильных.

Даже слон не любит, когда ему в ногу вцепляется маленькая моська, что переломишь одним хоботом. Первый раз он смеется. Второй задумывается. В третий обходит Моську стороной или предлагает дружбу.

Здесь был другой мир. Царевна не закатила глаза, не замахала на меня руками, не посмотрела как на мокрицу, что сунулась в приличное общество в застегнутом на нижнюю пуговицу пиджаке, а лишь рассмеялась в ответ:

— Лучше спокойно умереть с голода, чем от наказания за нарушение закона.

Я сник. Реалии привычного мира не работали. У нас грехи бывают маленькими и большими. Во избежание большого допускается, пусть и с извинениями «Что поделать?», совершить малый. Здесь любой грех он и есть. Блин, даже завидно.

Заговорил Гордей:

— Я временно предпочел жизнь ангелов смерти черта. До башни. Царисса рассудит по закону.

— Закон тогда закон, когда живет в каждом. Ты не должен был его нарушать. Ты знаешь последствия.

Громко и страстно, на весь лес, зазвучал ее исполненный внутренней мощи голос:

— Говорю! Преступивший закон сознательно поставил себя вне общества…

Ага, дошло до меня, царевна декламирует «молитву воспитания».

— И да не дрогнет моя рука во исполнение закона, ибо закон справедлив, когда он выполняется — всегда и всеми, наперекор всему. Вот высшая мудрость. Да постигнет кара разрушителей и да возрадуются созидатели. И да воздастся справедливым. Алле хвала!

— Алле хвала! Алле хвала! Алле хвала! — грянул хор на весь лес, так что листья полетели.

Откликнулись все, включая бойников и самого царевича, ошалело глядевшего. Бойники озирались друг на друга, не зная, как теперь поступать. Но копья не опускали, по-прежнему держа царевну и принцев под прицелом.

Милослава не стала хвататься за меч, как от нее ожидали. Воздев руки к небу, она объявила во всеуслышание:

— Я обвиняю. Царевич Гордей Евпраксин нарушил закон. Он признался сам, без давления, при свидетелях. И да свершится справедливость!

Шурх! — раздалось над ухом. Пока все следили за царевной и принцами, кто-то подкрался сзади. Пронесшееся мимо моего уха копье ударило царевича в верх вывешенного за спиной щита. Не пробило и не раскололо, но ударной силой врезало краем в затылок и опрокинуло с лошади. Готовая ко всему Милослава рубанула мгновенно выхваченным мечом. Расправа была краткой. Взмах. Вспрыск. Тишина.

Остолбеневшие бойники опустили копья.

— Чего встали? — набросилась на них царевна. — Тело преступника домой тащите. Расскажите, что видели и слышали, со всеми подробностями. Чтоб там не смели поднять бучу.

Больше не обращая внимания на суетливо исчезающих белобалахонщиков, она обратилась к вышедшему из засады воину:

— Молодец, Карина, не промахнулась. А силенок подкопи, дело надо кончать в одно действие. Для второго шанса не оставят. Выигрывает не сильный, выигрывает первый.

— Не молодец. — Кожаный каблучок вбил ни в чем не повинный цветочек глубоко в землю. — Я метилась в приоткрытый бок.

Еще одним ударом она раскидала муравейник. Очень похожая на Милославу, Карина оказалась еще младше. Лет шестнадцать-семнадцать, не больше. Облачена в обычный для здешних мест доспех. В шлеме, на поясе — короткий прямой меч. Крепкая, немного тяжеловатая по сравнению со старшей соратницей, глаза мельче и темнее, взгляд мрачнее. Или яростнее, если учесть, как она в меру сил сдерживается, пока внутри все возмущается и клокочет. Карину можно было назвать красивой, но это красота только вышедшего из ворот завода танка.

— Сколько можно было болтать? — раздраженно скривились ее полные губы. — Рука устала. Круг по лесу минут за пять сделала, подкралась, все как на ладони. Приготовилась. Того и гляди, кто-нибудь обернется, а у меня доспехи блеснут. — Карина наконец соизволила обратить внимание на нас, «ангелов» и «черта». Впечатления мы не произвели. — А вы бубните и бубните, бубните и бубните…

— Я же не знала и потому тянула, сколько могла, — посмеялась Милослава. — Дорофей! Зови Зарину, пусть ведет Каринкину кобылу.

Спешившаяся, она прошлась мимо нас с Томой к Шурику. Мы вытащили ножи.

Глаза Милославы ощупали раненого сверху донизу, ноги развернулись на месте, она пошла обратно.

— Здорово получилось. Хотели чуточку пощипать соседей, а в результате соблюли закон. Красиво!

С этими словами она взмахнула руками, треснув меня лбом об Тому. Или Тому лбом об меня. Результат один. В головах взорвались хлопушки, мозг прокрутил краткий мультик про цветные пятна в стиле калейдоскопа.

Изображения перед глазами долго сходились в одно. Когда это произошло, нас уже обезоружили.

— Ножик детям не игрушка, — проинформировала царевна. Томин нож брезгливо выкинула, красивый мой отдала Карине. — Держи, звезда дня. Трофей. Редкая вещь.

Порфирий навис над Шуриком, поигрывая мечом. Вдали раздалось ржание. Из леса с радостным гиканьем выметнулись два всадника с запасной лошадью. Один, спокойный и серьезный, был нам известен, а вот второй…

Девчушка в полном боевом облачении. Она и вопила. Даже сейчас счастливо повизгивала. Спешившись, прыгала вокруг взрослых, пыталась отобрать у Карины подаренный нож. Лет тринадцать, если не меньше. По сравнению со мной — малявка.

— Порфирий, давай, — буднично разрешила Милослава.

Мелкая отвернулась, звякнув латами. Карина, наоборот, решила посмотреть.

— Порфирий, стой, — приказал я.

Все остолбенели. Словно ослица заговорила. Или новый ай-продукт известной фирмы оказался дешевле предыдущего.

— Если я встречу ангела, я стану ему другом и помощником и отведу в крепость. И отдам жизнь за него не задумываясь, — довольно близко к оригиналу процитировал я. — Так?

— Алле хвала! — выдохнул Порфирий.

Его меч деревянно ухнул в ножны. Не потому, что меч деревянный, как раз наоборот. Только в кино для пущего эффекта при вынимании или убирании оружия железный скрежет стоит, будто автомобиль танком раздавило.

— Но он черт! — Милослава недовольно указала мне на Шурика.

Ей не нравилось чувствовать себя на вторых ролях. Хозяйкой была она. А тут какой-то дрыщ плюгавый законами кидается.

— Наши жизни, — я указал на себя, Тому и Шурика, — связаны. Убьете одного — убьете всех.

— Вы заколдованы?! — с восторгом выпалила мелкая воительница.

Даже рот открыла от удивления. Глаза как диски, даже не компакт, а старинные, виниловые.

— Чушь, — Милослава повернулась к Порфирию. — Ангелам, конечно, поможем, даже больше, чем думают, а этого…

— Милослава, посмотри сюда. — Меня накрыло состояние, когда терять нечего. — Считаю до трех. Раз…

Она обернулась сразу.

Я молча сжал челюстями кожу с венами на запястье. До боли сжал. Щеки застыли в напряжении.

Всего пару секунд продолжался наш поединок глаз. Она поняла: рвану. И если спасут — рвану снова.

— Значит, вот причина Гордеевых сомнений. Ладно, грузимся. Зарина, возьми к себе… как тебя? Тому. Раненого привяжите к спине Дорофея. Чрезмерно болтливого ангелочка, — указующий перст уперся прямо в мой лоб, — ко мне.

Часть вторая «Ангел»

Глава 1

Вася не слушался маму, и его поставили в угол.

«Это плохо», подумал Вася.

А потом еще подумал:

«А мама считает, что хорошо».

А потом подумал:

«Мне было хорошо, когда я вел себя плохо. А теперь мне плохо…чтобы другим стало хорошо?»…

Это начало сказки, которую сочинил папа и рассказывал мне, четырехлетнему малышу. Уже тогда я знал, что правда многогранна. А где не знал, там чувствовал.

Любой скажет, что трагедия — это драма, в которой кто-то умирает. Это так. Но кое-что еще. Трагедия — когда в споре, где кто-то умер, обе стороны были правы. В этом трагедия.

Мне было плохо. Легко быть правым, если от этого не умирают люди.

Мы ехали с Томой на разных лошадях, притороченные к спинам наездников, и словно вели безмолвную беседу.

«Он умер из-за меня, из-за моих выкрутасов».

«Не говори так. А Малик и Шурик? Они живы только благодаря тебе».

Я все понимал. Но душа болела. И ничего не мог с этим поделать.

Непрерывная череда событий, непривычная еда и оцарапанные нервы, закончившиеся смертью доверившегося мне человека, наложились друг на друга… и дали неприятный эффект.

Думал перетерпеть. Но мои корчи и возня не остались незамеченными. Зад царевны поочередно совершил несколько продольных и поперечных движений. Она подозрительно оглянулась.

— Мне… на минутку, — простонал я. — Надо.

— Надо, так надо, — не стала спорить царевна. — Перекур!

Маленький отряд остановился.

— Вы курите?! — И здесь достала эта чужая, вредная, ненавистная привычка. В первом классе мне выдохнул в лицо один старшеклассник. Как не задохнулся, не представляю, но желания пробовать с тех пор у меня даже не возникало.

— Курим? — не поняла Милослава, с неясным сомнением окидывая меня с ног до головы. — Не слышала. Это команда на краткий отдых. Любой с детства знает.

Гм. Повод задуматься. Осталось понять, о чем.

Я отбежал за деревья, расшнуровал шаровары, присел, стягивая их и закинув на колени полы халата. Рука машинально нарвала больших мясистых листьев: опыт туризма имелся, мне уже не раз доводилось пользоваться дарами природы вместо благ цивилизации.

В траве ползали привычные глазу муравьи. Может, Малик опять сказал бы, что не наши или не муравьи. Уходя, я поднял и надкусил попку одного. Брызнуло кислым. Все как обычно.

Остальные тоже воспользовались «перекуром». Глаза Томы, возвращавшейся с другой стороны, просигналили: есть, что сказать по секрету. Что ж, поиграем в шпионов. Небрежно «гуляя» по полянке, с каждым шагом мы сближались, пока не стал слышен шепот:

— Мне даже неудобно было отлучаться. Когда ты пошел… за тобой следили, представляешь?

Мне на щеки словно кипяточком плеснули.

— Прямо… там?

— Отсюда. Милослава сначала глаз не спускала. Потом успокоилась. Думала — сбежишь? Или зачем-то руки на себя наложишь, как показывал. Или, как воображает мелкая, — кивнула Тома на подкармливавшую лошадь Зарину, одновременно косившуюся на нас, — колданешь как-нибудь. Ты же ангел, вдруг умеешь?

Она сглотнула вырвавшийся смешок.

— По коням! — поплыло над лесом.

Зарина приглашающе помахала Томе. Мне помогли взобраться за щит царевны — деревянный изнутри, но ко мне обращенный холодным начищенным металлом. На щитах в этом мире рисовали узоры, цветы и орнаменты — как и на бляхах ремней, на пластинах лат, ножнах, шлемах, седлах и прочей ерундистике, усердно покрываемой собственными гербами их носителями на моей родной Земле. Столь наплевательское отношение к геральдике и принадлежности к определенному дому напрягало. Впрочем, это я западных фильмов насмотрелся и книжек о рыцарях начитался. О том, как заведено у моих предков, понятия не имею. Может, именно так, и это именно они?

Когда дорога снова принялась вытрясать душу из привьюченого, словно бурдюк, тела, я спросил:

— Можно три вопроса?

— Только три?

Благодушие и покой царили на лице Милославы.

— Для начала. Но очень волнующие. Куда едем, зачем и, главное, что с нами будет потом?

— Правильные вопросы.

Милослава с минуту что-то обдумывала, словно распределяла файлы по папкам «говорить» и «не говорить».

— Первое. Куда, — вскоре начала она. — В башню Варфоломеи, цариссы Западной границы. Самой сильной цариссы этого региона.

— Ты ее дочь? — с большой долей уверенности предположил я.

Царевна кивнула.

— И Карина с Зариной. И не только. Говорю же: самая сильная. Теперь — зачем. Мы обязаны доставить ангелов в крепость. Для этого нужно собрать надежную свиту, чтоб не получилось, как с Гордеем. Боец был знатный, а думалка хромала. Еще: ангелы бывают ничьи, а могут быть чьи-то. Вот и появилась мыслишка…

Словно ужалило: чьи-то? Нас хотят приватизировать?

Общество религиозного фанатика и обманщика Гордея вспоминалось во все более радужных тонах.

— Что потом? Скажу одно, — продолжила Милослава, — все будет по закону. Как — не знаю. Третья заповедь гласит: соблюдай закон. Так и сделаем.

— Гордей упоминал заповеди, — припомнил я. — У вас, должно быть, другая нумерация. У нас тоже в разных конфессиях по-разному. Последняя разве не «не возжелай жену ближнего своего»?

— Как?! — Милослава подавилась воздухом, а затем заржала громче своей испугавшейся гулко вторившей лошади. — Слов нет, одни междометья. А четвертая? Ну-ка, повесели еще.

— Почитай отца твоего и матерь твою, — хмуро сказал я.

— Придумают же, — чуточку успокаиваясь, откликнулась Милослава. — Сказано: почитай матерь свою и чужую, ибо Алла, да простит Она нас и примет, дала нам мир, а они дали жизнь. Эта заповедь звучит только так, отступление — грех. Грех — это смерть. Ясно?

— Угу.

Царевна почти не управляла конем. Ищейкой, взявшей след, тот сам находил дорогу. Или у здешних коняк навигатор в голове? Как у наших голубей, что всегда возвращаются.

Скорее, часто ездит этими местами. Самое скучное объяснение обычно самое правильное.

В начале разговора справа приблизилась Зарина с Томой за плечами. Розовенькие ушки обратились в локаторы. Милослава шуганула ее каким-то крепким словцом, дальше нам никто не мешал.

— Почему ты сказала Гордею «Вы вымираете»? — нарушил я молчание. — Кто вымирает?

— Их семья. Совсем слабая. Теперь еще лучшего бойца лишились. — Задумавшись, царевна стрельнула глазами по сторонам и выдохнула, пересилив себя: — А как жизнь у вас? Там?

Ее палец пронзил небо.

Сказать, что вопрос меня поразил — ничего не сказать.

— Закон запрещает слушать ангелов, — напомнил я. — Не слушать истории ангелов, не спрашивать о нашем мире. Кто слушал — жуткое наказание.

— Именно, — спокойно согласилась она. — Но закон есть закон, а жизнь есть жизнь. Так как у вас?

— Не боишься?!

— Наслушались алла-хвалинских идиотиков? Заруби на носу или где хочешь: отвечаешь только за то, что докажут. Мы здесь вдвоем. Во всевидящее око Аллы я не верю. Значит, если не проболтаемся, никто не узнает. Где никто не знает, закон бессилен.

Вспомнилось, как в одном школьном кабинете кто-то расписал стену паскудными надписями. Принялись искать виновных. Валерий Вениаминович сказал: «Он был один». «Почему вы так уверены?» «Было б хотя бы двое — я б уже знал».

— А если проболтаюсь я? — Хотелось бы видеть глаза Милославы, но в доступности имелся лишь зад, а он эмоций не выдавал. — Мало того, специально сообщу?

Царевна как нарочно поерзала в седле, устраиваясь удобнее. Равнодушно сказала:

— И что? Кто тебе поверит, если я, царевна, буду отрицать? Ты моложе, беспокойней, фантазия богата. Вскоре свои интересы могут возникнуть. Мое слово окажется весомей. А с тобой однажды произойдет несчастный случай.

Оп. Я заткнулся. Искренне верующие отныне нравились мне больше. Ненавижу местных атеистов.

— Так как там у вас?

— Нормально у нас.

Бронзовый щит встал холодной стеной не только между телами.

Лес вдруг кончился. Царевна чуточку расслабилась, остальные тоже повеселели.

— Наша земля! — сразу за последними деревьями звонко объявила Зарина.

Счастливая улыбка осветила ее личико. Руки раскинулись, обнимая мир. Угораздило же родиться в подобной семейке. Пары лет не пройдет, будет как остальные: прожженной циничной убийцей. Пока же малявка являлась единственным туземцем, вызывающим хоть какую-то симпатию.

Под нами колосилось поле, засеянное чем-то. Какой-то культурой. Из меня агроном, как из Милославы Франциск Ассизский. Это такая Мать Тереза, только мужик.

Небо потихоньку сгущалось темнотой.

— Успеем, — прикинула царевна.

Через полчаса поле под нами сменилось дорогой. Широкой утоптанной, первой в этом мире. Надеюсь, не единственной. Лошадям стало легче.

Мои руки обнимали ледяной металл талии царевны, пальцы цеплялись за портупею. Живот, грудь и щека терлись о щит. Вперед смотреть не мог, но приободрившиеся и радостно засуетившиеся окружающие подсказали, что куда-то приближаемся. Отряд поднажал, и перед самым закатом прибыл к охраняемым воротам.

— Спешиться! — бросила царевна.

— Что там? — не утерпел я.

— Цекада, — несколько голосов с радостью «объяснили» мне.

Частокол из высоченных заостренных бревен был мрачен, суров и вызывал ощущение надежности. Неплохое сооружение. Регулярное войско, конечно, штурмом его возьмет, а от волков и лихих людей — защита.

— Хочешь жить — молчи, — прошипела Милослава Шурику. — Притворись потерявшим сознание, а лучше мертвым.

— Царберы! — У восхищения Зарины предел исчез как понятие.

Во все двадцать два глаза — так казалось — таращась на выступивших вперед красавцев-богатырей, она выпячивала грудку и тянулась макушкой вверх, пытаясь выглядеть хоть немножечко выше. И старше. И это могло получиться — у другого. Но не у нее.

Ярко-желтые плащи покрывали доспехи царберов. Прямоугольные щиты защищали две трети туловища. Витиевато изогнутые шлемы единого образца имели налобник, нащечники и ниспадающие на затылок бармицы. На верхушке красовался султан из конского волоса. Руки и ноги — в бахроме бронзовых пластин. Грудь и спину закрывала мощная кираса. Царевны, царевич и принцы подобным не блистали, сразу став пресными и легковесными. Как кузнечик рядом с жуком-бронзовиком.

Наверное, царбер — это солдат. Войник по-местному. Выясню, когда говорить не станет преступлением. Вон как Милослава зыркает, чтоб вели себя прилично.

Двое царберов приготовились записывать въезжающих на пергамент. Мы приблизились.

— Милослава, Карина и Зарина Варфоломеины, — отчеканила царевна. Пропустив вперед сестер, назвала остальных. — Ангелы Тома и Чапа. Дорофей и Порфирий Милославины.

Мужья царевны внесли Шурика.

— Крепостной Западной границы Щербак. Порван волками.

«Не лжесвидетельствуй!» — вспомнилась заповедь.

Ворота с болью в суставах отворились.

— Цекада. — Зарина обвела руками уходящий вдаль и закругляющийся там забор, словно объяснив этим что-то.

— Цикада? — Под этим именем я знал только невыносимо трещавшее по ночам насекомое.

— Царский караван-дворец. ЦКД. Мы говорим — цекада.

Ясно, караван-сарай в местном антураже. По мне, так это постоялый двор. Именно двор, где за оградой вдоль одной стены находилась конюшня, вдоль других несколько грубо сляпанных избушек, перетекающих одна в другую. Между конюшней и жильем дымила кухня, около нее торчал бревенчатый колодец с навесом. За жильем, перебивая ароматами кухню, располагалось отхожее место.

Зря назвал домики жильем. Скорее, это служебные помещения. Казарма, оружейная, склады.

Весь центр занимала огромная поляна-лежанка. Благородные первыми занимали место, сопровождающие низкорожденные располагались вокруг, как школьники на перемене вокруг включенного планшета. Мы последовали общему примеру.

Людей не особенно много. Работяги жмутся ближе к отхожему месту. Царские отпрыски — к кухне. Удивительно, но не увидел ни толстых, ни худых. Вообще. Видимо, от местной жизни у худых масса нарастает, а у жирных выплавляется.

— Милослава? — раздался удивленный оклик.

— Это Дарья, царисса школы и Грибных рощ, — заговорщицким шепотом сообщила Зарина. — Наша соседка.

— Кого вижу, Милослава, как выросла и похорошела!

— Доброго здравия, царисса Дарья.

Гуськом выдвинулись в ту сторону. Милослава, наш бравый караванщик, лавировала между лежащими компаниями, как я на сочинском пляже. С кем-то здоровалась, кого-то демонстративно игнорировала.

Перед цариссой встали по струнке, едва каблуками не щелкнули.

Лет около сорока, чуточку дородная, но не настолько, чтоб выпирать из боевых доспехов. Илья Муромец в юбке. Впрочем, здесь все в юбке. Экипировка похожа на царевнину, но несравнимо богаче. Поножи и наручи уже сняты, остальное блистает, как только что выкованное и надраенное. Нагрудная броня красиво обрисовывает немаленькие выпуклости. Оплечье могучее, многослойное, и вообще: в целом металла на цариссе раза в три больше, чем на тоненькой воинственной царевне. И главное отличие: желтая зубчатая корона по ободу шлема. Такого я еще не видел, кроме как по телеку. Настоящая корона на голове настоящей повелительницы. Смущала небольшая деталь: сия повелительница располагалась на травке посреди огороженной лужайки вместе со всеми: с мужьями, со свитой, с бойниками и крепостными. И это коронованная особа?! Чего-то в местной жизни я, видимо, еще не понял.

Кстати, шлем, хоть коронованный, хоть обычный, здесь не снимают. От слова совсем. Если только на ночь, и то не факт. Пока глазами не увижу, буду считать, что это часть тела.

Свита цариссы держалась поодаль, как бы в тени. Как мы. Вроде здесь, но пока не окликнули — не существуем.

— Я же тебя такой помню, — женщина изобразила жест, каким рыбаки изображают некрупную рыбину. — Сколько ж тебе зим стукнуло?

— Девятнадцать, царисса Дарья. Откуда и куда путь держите, если дозволено любопытствовать?

— Отчего ж. Домой, от вас. Приезжала за девочками, а они, оказывается, здесь, с тобою.

— Значит, забираете Карину и Зарину?

— Пора им вольным воздухом подышать. Себя вспомни.

— Все помню, царисса Дарья. Вашими заботами человеком стала. Мир видела. С людьми познакомилась.

Царисса благодушно погладила Милославу по плечу:

— Важно, что Закон приняла в сердце. Остальное приложится. Гляжу, сегодня здесь все Варфоломеины дочки собрались. — Она окинула взглядом царевнино сопровождение, внимательно остановившись на каждом. — Что-то Лисаветы не вижу.

— Она с вечера на границе.

— Как же? Только что здесь мелькала, — царисса покрутила головой.

— Лисавета — здесь?! — Глаза Милославы цепко пробежали по каждой фигуре, каждому лежащему телу, каждой вещи, за которой можно спрятаться.

Короткий злой выдох сообщил нам результат.

— Странно, — пожала плечами царисса Дарья. — У меня безупречная память на лица.

В глазах Милославы бесилась неизвестная мысль. Мысль требовалось обдумать в одиночестве. Но сначала нужно закончить здесь.

— Карина, Зарина, — позвала Милослава. — Едете в школу с цариссой Дарьей. Ангелов доставим без вас.

Царисса вскинула левую бровь:

— Ангелов?

— Вот, — прицельный мах подбородком указал на нас. — Двое. Надо доставить в крепость. Стараемся для начала добраться до дома.

Царисса соизволила нас отпустить:

— Отдыхайте. Утром заберу девочек.

Глава 2

Сон не шел. Дно туловища жалобно ныло, непривычное к долгим верховым прогулкам. Я ворочался на земле, тело пыхтело и страдало, пытаясь найти оптимальное положение. Не находило. Рядом так же мучилась Тома, кутаясь в свой халат. Остальные дрыхли как цуцики. Кстати, если когда-нибудь посчастливится воспользоваться поисковиком, надо посмотреть, кто это.

Гм. Если.

Ну и ладно. Никакого комфорта, зато под охраной. Вот главное удобство этого караван-сарая.

Пожалуй, единственное.

Глаза и мысли устремились в небо. Луна та же, в той же фазе: почти полнолуние. За звезды не скажу. Знаю только Большую Медведицу. Она присутствовала. На месте или как — большой вопрос. Помню, ее наличие указывает на северное полушарие. Так мы и были в северном. Выходит, и теперь в северном, только более южном: откуда-то же взялись тепло и горы. Ничего, разберемся, всему свое время.

Перед сном поужинали. Вареные овощи с неизменной кашей и вкусными соусами усвоились на ура, а вот компот уже требовал выхода. Лунный свет позволял ориентироваться. Стараясь ни на кого не наступить, я обулся и побрел в отхожее место. Среди ночи оказался в нужной точке почти один, не считая мелкого карапуза. Из-под его единственного одеяния — длинной, до колен, полотняной рубахи — торчали босые ноги. Круглые глаза мальчугана, проводившие до стенки и упершиеся в мою спину, наполнились ужасом:

— Ты зе ангел, я слысал! Лазве ангелы…

Детская ручка испуганно прикрыла лицо.

— Думаешь, ангелы не люди? — сонно огрызнулся я.

Закончив дело, запахнул изрядно помятые за ночь полы халата. Мелкий ночной сотоварищ все еще стоял позади, открыв рот. Обернувшись, я зачем-то состроил жуткую рожу. Пацан мгновенно вспомнил, зачем пришел, и сделал это прямо на месте. Мне стало стыдно.

— Не бойся, я не кусаюсь.

— Ты тосьно ангел? — Мальчик машинально сделал шаг назад.

— Точнее не бывает. Прямиком с того света.

По дороге обратно заметил странность. Когда отходил, Милослава лежала, раскинувшись, между мужей. Сейчас располагалась с краю, сдвинув в центр Дорофея. Зачем-то поменялась.

Боковое зрение уловило движение, голова сама собой повернулась. Полная луна делала мир контрастным, четким и мрачно-колдовским. На крыше подзаборного строения отчетливая фигурка в легких латах и шлеме красиво выгнулась правой рукой назад. В руке палка. Нет, копье. А отвод руки, оказывается, замах. Фьюффь! Копье унеслось в центр общей лежанки. Более конкретно — прямо в нашу компанию. Шмяк! — воткнулось между локтями и коленями спящего на боку Дорофея. Лежал бы он на спине…

Милослава вскочила. Сна ни в одном глазу.

— Там! — крикнул я, указывая пальцем и своим криком будя половину поляны.

Милослава по копью определила направление раньше. Мы вместе проводили взглядом фигурку до забора и сразу за него. Преследовать не было смысла. Пока через людей добежишь, пока взберешься на домик, пока перемахнешь… а там, может быть, засада.

На мой вопль прибыли царберы.

— Что случи… Понятно.

Длинное тело копья, торчавшего меж людей, говорило за себя. Проснувшийся Дорофей тер глаза.

— Где виновник? — осведомился начальник стражи.

— Утек через забор, как ноги не переломал, — высказал еще один страж, подошедший с ворот. — Я поздно увидел, даже сигнал подать не успел.

— Наверняка там подмога ждала, — рассудительно кивнул начальник за забор. — Не один же. В ночь-то.

Милославу бесило их равнодушное спокойствие.

— Как насчет погони? — встряла она. — Время уходит.

Стражи хмыкнули:

— В ночь никто искать не пойдет. И не в ночь не пошли бы, никого ведь не убили. Поигрались, постращали — дело житейское. Ложная тревога.

— Запомните, — подытожил главный царбер, — мы охраняем цекаду от внешнего врага, а не от внутренних разборок великосветской шушеры. Всего хорошего.

Вот так, инцидент исчерпан. Они попытались уйти.

— Стойте, — воскликнула Милослава, что, пронзенная, истекала бы сейчас кровью, если б не приняла меры. — Давайте сверим списки! Преступник был среди нас. Он въезжал в ворота. Он же не перелез снаружи?

— Снаружи было чисто, — подтвердил смотревший за периметром.

— Придется обойти и опросить всех, — со скрежетом почесал стальной затылок начальник стражи.

— Я помогу, — сказала Милослава.

Они согласились.

Заснуть у нас не получилось. После долгого отсутствия царевны и переворошению всех гостей цекады, нашли брошеный балахон бойника. Опрос ничего не дал. Царевна долго сличала записи с наличием людей, царберы были рады отдать нудную работенку постороннему.

Милослава вернулась взбудораженная и какая-то дикая. Полный надежды взгляд сестер вызвал горькую усмешку. Царевна обратилась ко мне и Томе:

— Тоже отправитесь с цариссой Дарьей. Вернусь за вами на днях.

— Мы не оставим Шурика.

— Черт. Вот же, черт, одни проблемы от них. Зарина! — окликнула царевна-наследница маленькую царевну. — Будешь заложницей.

Милослава умела принимать смелые решения.

Девочка вздрогнула, будто кобыла лягнула. Могла даже назвать имя этой кобылы.

— Объясни, — потребовал я у царевны.

— Что должна делать заложница? — одновременно выпалила Зарина и залилась краской.

Милослава устало отмахнулась:

— Сестренка постоянно будет при вас как гарантия, что красного черта не тронут.

— И вылечат, — прибавил я.

— И поставят на ноги, если ты имеешь в виду это.

— А как объяснить окружающим, зачем я день и ночь таскаю с собой малявку?

— Я не малявка! — гордо всхлипнула Зарина. — Мне четырнадцать!

Вскочив и оправляя доспехи, она сравнивалась со мной ростом только благодаря сапогам на каблуках и островерхому шлему.

— Тебе?! — даже обернулся я.

— Да. Просто я маленькая. В смысле, низкая. Но я расту!

Вот так. Эта пигалица — моя ровесница.

— Объяснение для других будет такое, — на ходу сочинила Милослава. — Зарина наказана выслугой в год за случайную порчу или потерю твоего имущества.

— У меня нет имущества.

— Потому и нет, что она как бы потеряла. Ясно?

— Я согласна! — вертикально замахала головой Зарина с каким-то остервенелым непонятным удовольствием.

Вроде все устроилось. С рассветом нас передали Дарье.

— Прости, — говорила царисса царевне. — Они ж разовые, даже по голосам друг друга не всегда знают. Я тем более. Еще у вашей матушки Варфоломеи подменили. Думаешь…

— Да, — резко ответила Милослава. — Думаю.

— Зачем ей это? — пыталась успокоить царевну Дарья.

Руки и плечи Милославы сотворили жест, означающий как «не знаю», так и «а то сами не знаете».

Выяснилось, что несостоявшийся убийца на входе записан как бойник из свиты Дарьи. Прибыл из дома Милославы. Теперь царевна отправлялась на поиски правды. Возможно, и мести. Покачав головой, Дарья все же благословила:

— Храни тебя и направь на мысль верную и на путь истинный всеблагая Алла-всевидящая и всеслышащая, да простит Она нас и примет.

— Я найду, — пообещала Милослава. Ее левый глаз дернулся. — Найду и покараю. И да воздастся справедливым.

— Алле хвала, — убито повисла выговоренная цариссой необходимая формула. — Но не свершай необдуманного. Я тоже пострадала. Мой человек исчез. Если ты разворошишь угли, а результата не добьешься, мне потом трудно будет найти концы в полыхающем костре событий.

Она помолчала, задумавшись, и тихо прибавила:

— Если что-то пойдет не так — обращайся. Вместе мы распутаем этот клубок.

Кивнув, Милослава удалилась.

Рассвело. Караван-сарай гудел собирающимися путниками, готовящимися к новому дневному переходу. Лошади ржали, оседлываемые и навьючиваемые. Глаз искал верблюдов и даже слонов для соответствия виденным фильмам… но ожидания, к счастью или сожалению, не оправдались. Только люди и кони. Люди светлокожие, европеоидной наружности, разной степени смуглости. Большей частью в латах, с копьями или хотя бы мечами. На некоторых вместо полноценного доспеха — разноцветные халаты типа тех, что покрывали нас с Томой. Эти халаты у кого-то запахивались, у других скреплялись на груди встык крючками или застежками. Частично их покрывали бронзовые накладки. Все здесь служило безопасности. Все чего-то боялись. Почти все головы венчали островерхие шлемы. Только дети спокойно бегали в одних мешкообразных рубахах по колено, надеваемых через голову. Впрочем, были и взрослые в чем-то подобном: в перепоясанной или свободно свисавшей рубахе навыпуск, а также штанах или юбке. Причем женщины исключительно в штанах, а мужчины, соответственно, наоборот. Женщины распоряжались, мужья и прочие спутники умело справлялись с возложенными задачами. Думаю, минут через двадцать царберам можно будет поспать в полной тишине до очередного вечернего аврала.

Отбывая, мы попрощались с Шуриком. Я склонился над перевязанным соратником.

— Мы вернемся. Обязательно вернемся. Выздоравливай быстрее.

— Только не надо ой. Я вас умоляю, — мотнул он всклокоченной рыжей шевелюрой. Пробивающаяся щетина делала щеки красными. — Прекратите этих глупостев. Неужели не понимаю. Это вам не при румынах двери на ночь колбасой закрывать.

И на прощание, когда расстояние еще позволяло:

— Зай гезунт!

— Что?

— Будьте здоровы, в смысле: до свидания!

Тома утерла пальчиком уголок глаза. Вернемся ли? У меня тоже в носу щипало, а на душе скребли нагадившие кошки.

Свита цариссы оказалась маленькой, словно не царисса, а какое-то недоразумение. Зато с двумя развернутыми над головами штандартами. На одном — буква Д на зелено-оранжевом, на втором, бесцветном, — гриб на фоне буквы А. Ну да, она же госпожа школы и Грибных рощ. Не лучше ли на месте буквы изобразить книгу? Стоп, где я видал здесь книгу? Еще не изобрели.

Свита включала трех царевичей, царевну-подростка, поименованную Варварой, шестерку превосходно снаряженных войников, внешне не отличавшихся от царевно-царевичей и принцев ничем, кроме меньшей заносчивости, трех бойников-«ку-клукс-клановцев» и нас, четырех членов переходящего звена Варфоломеева семейства. И никакого отдельного багажа, исключая седельный. Умеют же путешествовать. У нас, четырех Варфоломеивцев, было два мешочка у царевен, уложенных на лошадях. Учитывая небрежность, с которой к ним относились, ценностей не везли.

Плотно сбитая Карина, на земле казавшаяся тяжеловатой и оттого неповоротливой, взлетела на своего коня, словно у нее пружина в одном месте. Когда сурово огляделась с высоты, я не успел отвести завистливого взгляда. Уголки девичьих губ тронула тень ухмылки. Впрочем, до меня ей не было дела. Глубоко посаженные карие глаза глядели вокруг твердо, несгибаемо и абсолютно равнодушно. Еще бы жвачку в зубы… Карина напоминала бычка, закованного в доспехи.

Царевичи уже нетерпеливо гарцевали верхом. Они сопровождали супругу на манер телохранителей: куда она, туда и они, без разговоров и приглашений. Думаю, и отхожее место берут в кольцо, когда дражайшая половинка… гм, четвертинка посещает указанное заведение. Подобно цариссе и царевне каждый обладал превосходным доспехом, выделяясь в вооружении чем-то особенным. Один, невысокий и гибкий, вместо щита имел за плечами два одинаковых меча, торчащие в стороны, словно обрезанные крылышки. Второй — свирепый верзила — обошелся одним мечом, зато огромным двуручным, тоже удобно расположившимся за спиной. Третий царевич, удивительно шустрый здоровяк, только что откликнувшийся на имя Руслан, был со щитом, но не убирал ладони с рукояти кривого меча, не характерного для этих мест.

— Тоже хочу нескольких мужей, — зашептала Тома. — Представляешь: сижу такая, вокруг офигительные мужчины — каждое слово ловят, каждый каприз выполняют… И все — мои!

Выразительно скривив губы, я отвернулся, принявшись разглядывать шестерку собиравшихся войников. Они так же лишь в мелочах различались экипировкой, но в основном снаряжении напоминали высшее сословие: на каждом чешуйчатые доспехи с оплечьями, перегибавшимися из-за спины и крепившимися застежками на груди, сапоги с поножами до колен, наручи по локоть и островерхие шлемы. Из-под нашитого на кожу металла кое-где проглядывала нижняя полотняная одежда в зелено-оранжевой гамме.

Мой взгляд был перехвачен Томой.

— Думаю, второй, третий и пятый мне бы подошли, как считаешь? — Озорная улыбка расползлась по витающему в облаках личику. Шепот продолжился: — Прикинь: забила мне стрелку Настюха-Брынза из десятого «бэ», а за меня выезжают такие красавцы в броне, как у Васнецова на «Трех богатырях». Представляю ее физиономию!

— Если что, картина Васнецова называется просто «Богатыри».

— Зануда. Еще скажи, «Три медведя» Репина назявается просто «Медведи».

— Их там четыре. Четыре медведя.

— Как это? — Лобик спутницы наморщился. — Почему тогда ее называют «Три медведя»?

— Кто называет?

Собеседница задумалась, смутилась, умолкла.

— Картина с четырьмя медведями называется «Утро в сосновом бору», — с мстительным превосходством сообщил я. — Автор — Иван Шишкин.

— А я что сказала?

Отряд быстро собрался, взоры обратились на нас, новеньких, выставленных посреди лужайки словно на продажу. Стало неуютно.

Ведя еще одну лошадь на поводу, к нам подскакала царевна Варвара. Возрастом она превосходила Тому, но до Карины не дотягивала. Зато чудесно совмещала насупленую агрессивность второй с едва распустившейся женственностью первой. Если старшая из оставшихся Варфоломеиных напоминала ощетинившийся жерлами орудий, идущий на таран броненосец, а Тома — стремительную яхту, то Варвара была быстроходным фрегатом, готовым сразиться с броненосцем или сбежать от него, но не дать спуску ни одной яхте в пределах видимости. Начищеные латы сверкали бронзой, а ряды крупных зубов — отменной белизной. На щеках при улыбке появились обаятельные ямочки, но симпатии не вызвали: улыбка вышла надменной и фальшивой. Высокая, отлично сложенная, с выпирающими вперед коническими нагрудниками и прикрытыми броневой юбкой широкими бедрами, девица одарила покровительственно-колючим взглядом:

— Ангелы, конем править можете?

— Нет, — сразу откликнулась Тома.

— Да, — одновременно выдал я. — Чуть-чуть. И только шагом.

— Тогда вам на двоих.

Мы стали обладателями низкой послушной кобылки, почти пони. Скорее, размером с ослика. Назову ее Тойота.

Вспомнив свою единственную конную прогулку, я по примеру Карины решил легко вспорхнуть в седло… и едва не перевалился на другую сторону. Обидно поддержанный посторонними, принял сзади приятный груз. Томины руки обхватили меня, она затихла. При поворачивании головы мое ухо улавливало глубокое ровное дыхание. Впрочем, голова девушки тоже не оставалась на месте: вертелась, как вентилятор на перегретую материнку.

Карина демонстративно уехала вперед. Ее мелкая сестренка, мой странный заложник, держалась рядом. Почти впритирочку. Остальные рассосались в длинную колонну, оставив нас практически одних. Только Варвара сзади следила за порядком в нашем Варфоломеином царстве.

— Что такое школа? — спросил я.

Должны же быть какие-то подводные камни. Если волки это собаки, то и школа может оказаться магазином, пограничной заставой или подпольным казино.

— Это… школа, — не смогла подобрать слов Зарина. — Где учат.

— Чему?

— Всему.

Ну, хоть это не поменялось. Затем я припомнил запись при въезде на ночевку.

— Почему принцы записаны по царевне? Вообще, не разберусь с вашими титулами. Чем принц отличается от царевича?

Зарина солнечно рассмеялась:

— Это же просто. Принцы — мужья царевен, носят их имя. Царевичи — мужья царисс.

Маленькая всадница напоминала сестру только обводами лица и цветом глаз, в остальном являясь полной противоположностью. Вместо угрюмой силы — лучащийся фонтан энергии. Вместо плотной приземистости — хрупкое воздушное изящество. Лицо сияло, глаза искрились и жили собственной жизнью: счастливой, безоблачной и независимой от окружающей суеты. Как и прочие, Зарина тоже носила бронзовые латы поверх одежды из ткани. Среди остальных мы с Томой в своих обвисших халатах на голое тело, штанах без белья и тапочках без задников выглядели придурками. Кто же путешествует конным в таком виде?!

Ответ: мы. Утешало, что не по своей воле.

— Чем царевна отличается от цариссы? — продолжил я экскурс в неведомое.

Давно догадался, но нужно подтвердить.

— Царевны, — разжевала Зарина как маленькому, — дочки царисс.

— Почему у всех не одна фамилия? Семья-то одна.

Зарина поразилась моей глупости.

— Давай еще раз, — сказала она. — Смотри. Мужья царисс — царевичи, мужья царевен — принцы. Само собой, второе имя получают по имени собственницы.

Вот оно как. Шикарная формулировка.

— А остальные? — присовокупил я. — Войники, бойники, кто тут еще есть?

— По тому, кому служат.

Логично. Про царевичей и принцев можно было в отдельный вопрос не выделять.

Дорога частично состояла из вбитых в землю камней. Не булыжная мостовая, но и не грунтовка. Нечто среднее.

— Что разглядываешь? — всполошилась Зарина. — Следы?

— Камни.

Ее взор поскучнел.

— Обычные камни, потому что до гор недалеко. Для усиления дорожного полотна.

— Как они называются?

— Камни? Не знаю. Мама знает. Я их называю маленькие и большие. — Она засмеялась своей шутке.

— Я про горы, — подсказал я.

— Горы? Смешно. — Лучистая улыбка погасла. — Они так и называются: Горы. Остались сзади, а с обеих сторон от них — Большая вода.

— Море?!

— Море?! — радостно подхватила Тома, восприняв единственное слово из разговора. — Где море?

— Что такое море? — серьезно поинтересовалась девочка, уверенно правя своим большим конем.

Настал наш черед поскучнеть. Прижавшаяся сзади Тома снова ушла в собственные мысли. Объяснять пришлось мне:

— Это когда много соленой воды. Очень много.

— Соленой? Фу. Как ее пить?

— Ее не пьют, — продолжил я информационный ликбез. — В ней плавают.

— Как это?

Приехали. Не знает, что значит плавать?

— Вы не плаваете? Но ведь купаетесь?

Зарина воспрянула:

— Еще бы! У нас везде озера и пруды. С гор даже речки спускаются, но их сразу по полям разводят.

— Ну и? — подтолкнул я к очевидному. — Что вы в них делаете?

Оказавшись в своей тарелке, Зарина радостно перечислила:

— Играем в догонялки, брызгаемся, прыгаем, ныряем, бегаем, толкаемся, бултыхаемся, булькаем, дрыгаемся, пихаемся, пры… это я уже говорила…

— А чтобы пересечь водоем? — перебил я.

— Пешком. — Она удивилась. — Как же еще?

Чувствуя, как сзади усмехается Тома, я проявил упорство:

— Вокруг?

— Зачем? — не поняла Зарина. — Поперек.

— А если глубоко?

— Так бывает? — запорхали реснички девочки. — Не видела. Тогда, должно быть, в обход.

— Минуту назад ты упоминала Большую воду, — не выдержал я.

Зарина кивнула:

— Большая вода — граница. Оттуда приходят пожиратели. Из нас туда никто не ходит, опасно.

— О, снова пожиратели. Кто это?

— Не знаю, — девочка выдала искренний печальный вздох. — Про них стараются не говорить. Судя по слову, что-то очень страшное.

Сзади закашлялась Тома. Я сам едва не подавился.

Придерживая коня, с нами поравнялась царисса Дарья.

— Развлекаемся, молодежь?

Интересно, какого ответа она ждала. Все притихли. Титул собеседницы давил хуже возраста.

— Зарина, погуляй.

Девочку как сдуло.

— Давно? — упало с уст цариссы.

— Что? — не поняли мы.

— Прибыли.

— Вчера.

— Почему к Варфоломее? Причалом ныне Евпраксия заведует.

— Так получилось.

Не выдавать же путаную сагу со многими неизвестными и незаконно спасенными.

— Разберемся, — задумчиво проговорила царисса. — По дому соскучились? Как там сейчас?

Что за запрет, который все норовят нарушить?

— Рискнете слушать ангелов?

— А-а, Алле хвала? — понятливо сощурилась и с загадочной полуулыбкой кивнула царисса. — Ладно, придет время, поговорим.

— Вы сказали «сейчас»? — вдруг дошло до меня.

— Я? — удивленно вздернула брови царисса. — И что?

— То есть, как было раньше…

— Уймись, ангелочек. Твое дело знаниями питаться, а не глупые вопросы задавать. Спрос за которые бьет больно и неожиданно.

Глава 3

Потом был привал на обед, снова овощи, и снова обалденно вкусно. Климат способствовал вегетарианству. Кашеварили бойники. Расположилась наша команда у дороги, иногда здороваясь с проезжающими отрядами легких всадников или желто-плащных царберов. Редкие одиночки неслись во весь опор, времени на церемонии у них не было. Тяжело проскрипело несколько тележных караванов. Жутко напылили группы пеших крепостных, перемещавшихся, как выяснилось, с поля на поле. Те и другие в сопровождении войников либо царберов, Военные салютовали нам… скорее, цариссе Дарье, оружием, мы в ответ вежливо кивали.

Один раз в сопровождении шикарной свиты проехала… нет, торжественно проследовала пожилая женщина на роскошно убранном коне. Ее приветствовали особенно рьяно.

— Царыня Мефодия, — шепнула прилипшая банным листом заложница, совсем не оставлявшая в одиночестве. — Лучший страж вотчины целого поколения. Живая легенда.

Зарина со взрослой ответственностью исполняла возложенную обязанность. Аж страшно становилось, до чего может дойти. В туалет-то отпустит?

«Царыня» только царапнуло слух и ничего не сообщило мозгу. Дама была почтенная, весьма в возрасте, но тоже в латах. На шлеме царыни корона как у цариссы. Или чуточку другая. Или из другого металла. Издали разницы не видно.

Царисса Дарья и вместе с ней автоматически все присутствовавшие почтительно поднялись.

— Приветствую, царыня, — выкрикнула царисса не сбавлявшему ход каравану.

— И тебе мое почтение, — донесся отклик.

Несмотря на возраст, голос был моложав и звонок.

— Какими судьбами?

— В сестырь, Дашенька. Дочка справляется, вмешательства не одобряет, а то, что у меня за них сердце кровью обливается, не понимает. Гоняет, как назойливую муху. Того и гляди, прибьет. Езжай, говорит, от греха подальше. Я и поехала.

— На совет?

Царыня фыркнула с не свойственным старости озорством:

— Достали эти заседания, скоро зад до желудка сотрется, в продолжение скамьи превращусь. Нет, на этот раз паломничаю.

Далекое лицо огорошило странным подобием ухмылки. В углах глаз цариссы тоже промелькнули шаловливые искорки, словно царыня в ночной клуб намылилась, оторваться по полной. Неужели в верхах настолько смеются над священными ритуалами, пусть и чуждыми моему миропониманию? Даже не скрывают. Вот тебе и Аллехвала.

— Сестырь… это вроде женского монастыря? — провернув гигантскую мозговую работу, шепнул я Зарине.

— Что? — Лицо царевны с недоуменно открывшимся ротиком застыло в полном непонимании.

— Ничего, — вздохнул я.

— У вас же храм под боком? — удивленно вопрошала царисса царыню.

— За новыми впечатлениями, Дашенька. Понимаешь, одни и те же рожи, одни и те же слова — какие чувства могут вызвать, кроме изжоги? А других у нас не водится. Сама понимаешь, в моем возрасте…

Караван ушел.

С обеда выехали в том же порядке, как остановились: царисса Дарья снова сопутствовала ангелам. Свита сначала чуточку уменьшилась: один из царевичей с двумя войниками ускакал вперед. И сразу более чем восстановилась: прибавилась нагнавшая войница с тройкой бойников. Местность красотами не баловала. Поля, снова поля и опять поля. Дорога разрезала их насквозь, ни разу не изогнувшись. Растянувшаяся колонна цариссы сонно перебирала копытами, всадники подремывали.

— Царыня — это кто? Чем отличается от цариссы по иерархии? — спросил я при первой возможности. — Выше, ниже? Или не по иерархии, а по возрасту? Молодая — царисса, старая — царыня? Или по местности? К примеру, у нас главный начальник — царь, у кого-то король, у племени вождь, у кого-то… да и у нас, впрочем, президент. Названия разные, функция одна. И, в конце концов, чей муж здесь называется царь?

— Слишком много слишком глупых вопросов, — с неожиданным неудовольствием отмахнулась ехавшая бок о бок царисса. — Придет время, узнаешь. Все узнаешь. А не придет…

С неприятным намеком она умолкла, оставив меня в размышлениях за жизнь — изменившуюся за сутки настолько, что прямо не знаю. Ничего не знаю. Ничего не понимаю. Но понять хочу.

Однообразие абсолютно похожих друг на друга пейзажей утомляло. Глаза хотели нового. А желания иногда имеют свойство сбываться.

— Что это? — рассмотрел я необычное.

Издалека небольшой лесок показался привычной лесополосой, защищающей урожаи от ветра. Но чем ближе «лесополоса» становилась, тем быстрее убежденность в этом рассеивалась.

Царисса, долгое время задумчиво нас разглядывавшая, ответила:

— Поселок.

И снова погрузилась в непонятные размышления.

Да, на деревьях жили люди. Сколотили хибарки, сделали шалаши, растянули гамаки. Перекидные лестницы соединяли жилье сложными, но верными дорогами.

— От волков? — догадался я, вглядываясь в невиданные конструкции.

— Крестьяне, — последовал весомый кивок..

В цариссином ответе вовсю сквозило отношение — снисходительность богини к людишкам, без чьих подношений, жертв и поклонения ей тоскливо и голодно. Позже мы увидели и самих крестьян, работавших в поле. Гордей был прав: они старались держаться минимум по трое, бессознательно кучковались, даже когда не требовалось. На поясах висели ножи. У некоторых — дубинки или топорики. Обитый металлом плуг вгрызался в почву, буксиром работала измученная кляча. Понятно, лучшие кони уходят знати и военным. Все как обычно.

— Живут здесь постоянно?

Не укладывалось в голове, что на ветвях можно готовить, ходить в гости, ухаживать, рожать и растить детей, присматривать за больными и стариками…

— Только в сезон. Кстати, гляньте вдаль. Что-то видно?

— Ничего, — сказала напряженно всматривавшаяся Тома.

— Ниче… — начал я и осекся. — Башня!

— Значит, подъезжаем.

До башни еще пробирались через те самые рощи, что должны быть грибными. Кажется, в титуле царисс заложена их специализация. И с развевающимися над кортежем флагами стало понятно. Тот, что с рисунками — флаг ее владения. Второй (цветной, с буквой Д) — именной цариссы Дарьи.

Дорога сузилась, но не исчезла.

— Почему не сделают дорогу к причалу? — спросил я, пользуясь местным термином, обозначающим портал. — Мы пробирались такими дебрями…

— Царская дорога — дорогое удовольствие, как проложить, так и содержать, — сообщила царисса. — Нет проку строить и охранять дороги в места, используемые редко. Учись считать затраты, в том числе чужие, это основа всего.

Сразу два факта. Порталом пользуются редко. Раз. Дороги — царские. Два. Не царисские, а царские.

— Царь живет в столице? — сформулировал я вопрос, которым по праву возгордился. Такие глобальные выводы, столь умелая компиляция рассеянной информации!

Хохот в ответ.

— Насмешил, — царисса вытерла платочком уголок глаза. — Царь? В столице? Даже слова такие забудь.

Хорошо смеется тот, кто последним бьет. Хотелось сказать. Промолчал. Похвалил себя за сдержанность и уважение к возрасту. Вот стану взрослым, она к тому времени постареет, сморщится как смятая банка из-под колы, зубы выпадут… тогда и посмеемся.

Глава 4

Башня вдали лежала как на ладони. Просто круглая каменная башня, высокая, зияющая дырами окошек-бойниц как расстрелянная из пулемета мишень. С зубцами по верху, за которыми обычно прячутся лучники. Неравномерно, как белок в глазунье, вокруг раскинулся деревянный городок.

Мои глаза рвались вперед. И не у меня одного.

Впервые мы миновали развилку. До сих пор лента каменно-глинистого полотна лилась непрерывно. Мы взяли левее. Поля остались позади. Высокие деревья легонько шумели, сопровождая отряд. Громада башни ушла вправо, вскоре измельчала и пропала совсем. Впереди за лесом снова замаячил частокол цекады. Только другой. Вместо царберов в настежь открытых воротах приветственно ожидали уехавшие вперед посланники.

Караван перестроился. Прежний строй исчезал, все притормаживали. Царисса медленно, но верно оказалась первой. Так и въехали: за ней мужья со штандартами, затем остальные. Мы — в золотой серединочке.

Внутри… явно не постоялый двор. Здесь нас тоже встречали. Немолодой мужчина и две женщины. Одеты уже привычно глазу: все в разной степени нарядности безрукавках, а внизу он в юбке, они в штанах. И пара десятков пострелят, похожих на воспитанников детского дома времен седой старины. Их простенькая однообразная форма состояла из двух элементов — рубахи и шаровар. Ноги — босые, что нормально на мягкой шелковистой травке. У многих длинные волосы, скрепленные налобной тесьмой. На первый взгляд большинство — девочки. Возраст колебался вокруг моего: лет тринадцать-пятнадцать.

Грянул хор, громоподобно, гулко, как на Красной площади Девятого мая:

— Алле хвала! Приветствуем смотрительницу школы цариссу Дарью!

Ага, это — школа. Могло быть хуже.

Прибывшие ранее люди цариссы подготовили встречу. Дым из кухни валил стоячего и поднимал лежачего. Везде чистенько, трава скошена, на лицах улыбки, втюхивающие вам без вазелина сто лет безбедной жизни. Покинув седла, Дарья со товарищи удалилась в одни из покоев. Нас, новеньких, перехватила ее дочь и подвела к ждавшему мужчине. Костлявый, ссутулившийся, с расползающейся кляксой лысинки на седой голове, в своей расшитой орнаментом юбке и красивой рубашке без рукавов он походил на грустного шотландского клоуна. Глаза смотрели устало и очень по-доброму. Он представился:

— Школьный распорядитель папринций Люсик. Можно просто дядя Люсик. Любые проблемы в школе, не решаемые другими — это ко мне. Теперь расскажите, кого мне послала Алла-дарительница, да простит Она нас и примет.

— Назовитесь, — шикнула царевна Варвара.

— Царевна Карина Варфоломеина.

— Царевна Зарина Варфоломеина.

Умолкнув, Карина надменно набычилась, сей позой как бы подтверждая немалый статус, зато Зарина расцвела в милой улыбке. Все взгляды сошлись на нас с Томой.

— Ангел Тома, — гордо вылетело сбоку.

Что ж, назвался груздем…

— Ангел Чапа, — тоскливо сообщил я.

Глаза папринция взорвались непонятным огнем, словно глазницы были переполнены порохом… и быстро погасли.

— Пойдемте, познакомлю со школой.

Варвара, пока не дали новых поручений, тихо исчезла. Для нас папринций Люсик провел экскурсию.

Школа выглядела как цекада — огражденная частоколом территория размером с футбольное поле, очень похожая на стадион. Внутри — травяное покрытие, только у притулившегося к строениям колодца поблескивал прудик-бассейн размером с лужу. Роль трибун исполняла вереница жилья и технических строений. Они скалились пустыми проемами окон и дверей — начиная с конюшни по одному краю и заканчивая казармой по вернувшемуся к воротам другому. В случае нападения можно отражать атаки с крыш, соединявшихся между собой в виде общего подковообразного навеса. Зубья частокола одновременно являлись внешней стеной помещений. Заостренные бревна поднимались над плоской кровлей метра на метр-полтора, выполняя роль зубцов на каменных крепостных стенах, в то время как сами потолки соединенных меж собой домиков стали бы полом для защитников на стене, когда понадобится. В нескольких местах с поля вверх вели лесенки типа пожарных. Пупом на ровном месте с одной стороны ворот торчало подобие башенки. Как шляпка вываливающегося гвоздя в начале подковы. Самая высокая точка школы. Внутри дежурил стражник. Особого усердия он не выказывал, что говорило о мире и спокойствии вокруг.

Миновав расположение стражи и комнат, куда ушла царисса с мужьями, школьный распорядитель ввел нас внутрь построек. Они оказались бесконечной анфиладой, пронизывающей каждое казавшееся отдельным строение. Из общего коридора в обе стороны вели двери. Одну, на внутреннюю сторону, гостеприимно распахнули перед нами во всю ширь.

— Кладовка. Утварь и оружие для тренировок. Прямой выход на улицу. Все в свободном доступе, тренируйтесь, когда хотите. Лишь за ворота без разрешения не выносить.

Прошли дальше. Боковые помещения исчезли, образовав единое пространство от внутренней стены до забора. Столы с лавками заполнили зал так густо, что едва оставалось место пройти.

— Это кухня, — объяснил дядя Люсик, как он просил себя называть. — Три раза в день добро пожаловать.

Технические помещения кухни выделялись дымящей трубой на крыше. Там жарили, парили и скребли. Мы миновали их, не заглядывая. В следующем обнаружились чарки, тазы, две бадьи по плечо высотой, и в открытой двери виднелся бассейн на примыкающей окраине поля.

— Умывальня и помывочная, — последовало объяснение. — Снаружи — купальня.

Мне стало смешно: в самом глубоком месте бассейна — по колено. Только побулькаться, побрызгаться да повизжать. Услада «девчачье счастье» или грезы малыша.

— Уборная.

Туалет поразил. Об унитазах молчу, до них еще тысячу лет на пузе по наждачке, но здесь не было даже обычного деревенского сортира. Просто жиденькой шеренгой выстроились, криво ухмыляясь, несколько горшков. В углу — вода в кувшинах. Все. Это все?! Надеюсь, приходящий «слив» работает достаточно оперативно.

Помещения школы выглядели ненадежно-хлипкими из-за некоторой кособокости, всегда имевшейся в деревянных домах, построенных много лет назад. Время досок еще не пришло, поэтому потолок и большинство стен состояли из состыкованных половинок бревен, промазанных глиной. Такие же половинки, только отшлифованные многими поколениями ног, составляли пол. Потолки опирались на поперечные круглые балки. Некоторые стенки и внутренние перегородки состояли из двух рядов плетеных прутьев с насыпанной между ними землей, часть была обычным плетнем, усиленным соломой. Для шумоизоляции самое то.

Дядя Люсик остановился у двух соседних дверей по внутренней стороне в длинном ряду многих таких же.

— Ваши комнаты. Заселяйтесь. В сильную жару в окна вставляются и закрываются ставни, но пока терпимо. Белье меняется раз в неделю. Если что-то постирать — говорите. Располагайтесь. Двадцать минут личного времени.

Нас предоставили самих себе.

Как-то подразумевалось, что мне, мальчику, выделят одну, пусть самую махонькую, а девчонкам другую. Когда же мы заглянули внутрь…

В одной — два матрасообразных лежака по углам. Кроватями это назвать трудно. Внутри у них, как понимаю, солома, снаружи — обшивка из мешковины или чего-то не менее забористого для нашей привыкшей к комфорту кожи. Белье — две дерюжки-простыни, на одной спать, второй укрываться. Подушка из свалянного меха, наверное, собачьего: другой живности за время приключений не отмечено. Два табурета — класть на ночь одежду. Проем-окно во двор. Все.

Соседнюю обстановку словно печатали на копире. Мы с Томой озадаченно переглянулись.

Карина без разговоров заняла ближнюю комнату. Гукнула взбиваемая подушка. Всхрапнул продавленный лежак. Не теряя времени, я шагнул к дальней. Отворяемая дверь стонала и плакала, противясь давлению. Переборотая, смирилась и приветливо распахнулась во всю ширь: добро пожаловать, хозяин! Мы любим сильных!

В проеме я обернулся. Напряженная, но безуспешная работа мысли сводила Томе мозг. Хорошо, что выбор остался ей. Просто прекрасно. Выбери она эту комнату первой, я бы попал впросак. Поясняю. Пойди я к ней — наглец. Уйди к Карине — предатель. Трагедия, однако.

Губы девушки задрожали, глаза беспомощно опустились. Щеки залил румянец. Блин, она в той же беспощадной вилке: либо нахалка и бесстыдница, либо трусиха и сволочь.

Ситуация разрешилась без нашего участия.

— Я заложница! — радостно вспомнила Зарина и мигом ринулась занимать место в моих апартаментах.

Казалось, даже стены облегченно выдохнули. Правда, с горьким оттенком потери.

Вселились. Я молча лег, положив ногу на ногу. Руки нащупали и потуже запахнули халат. Глаза уставились в потолок. Вот такое новоселье.

Зарина, уже дважды восторженно обежавшая комнатенку по кругу, принялась заглядывать во все щели. Даже свой лежак приподняла — вдруг спрятано что-то интересное?

Ага, первая ночевка вне родных стен. Скоро перебесится. Мне, напутешествовавшемуся с родителями по стране и не только, этот гостиничный номер навевал грусть. И не только номер.

В дверь потарабанили пальцами, громко и отчетливо.

— Войдите, — пригласил я.

— Одежда для занятий.

Сначала услышали голос, затем увидели одну из тех женщин, что при въезде встречали цариссу. Нам вручили две котомки.

— Будьте готовы через десять минут. Временное одеяние ангелов мы вернем в башню причала, так заведено.

Чувственным стоном дверь сопроводила исчезновение чужой из нашего пространства, в конце насмешливо взвизгнула: мол, как я ее? Где аплодисменты?

Внутри котомок оказались широкие штаны и распашные рубахи на тесемках. Выделка порадовала, если сравнивать с деревенским тряпьем, и огорчила, если с халатами, которые здесь называли кафтанами. Знакомое слово, но кто в мои годы носит или просто знает кафтан?

Одежная ткань оказалась плотной, надежной, а большего не требуется. Цветом принесенное тоже не блистало: все однотонное, светлое, желтовато-серое. За красотой здесь явно не гонятся и на нее не тратятся. Или это потому, что казенное? Может, школьники сами покупают себе более качественное и красивое? Или ангелам, как сиротам, не дозволена роскошь? Типа, умом надо блистать, а не перьями в заднице. Чтоб не осталось сомнений, заглянул в котомку соседки. Увы, все то же самое. Не в происхождении дело. Унификация, понимаешь.

Зарина сняла шлем. Внезапный золотой дождь обрушился на юные плечики, едва не раздавив меня удивлением: как меняет людей прическа! Красиво поведя этим замершим в стоп-кадре водопадом, Зарина бережно поставила шлем у лежака. Стянутые боевые сапоги победно выставились под табуретом. Перевязь с мечом нашла пристанище в голове лежака. Затем на табурет полетели поочередно скидываемые доспехи.

— Кстати, — она вынула что-то из-за пазухи. — Держи. Это твое.

— Спасибо… — выдавил я, приняв Гордеевский нож в ножнах, мою единственную материальную ценность в этом мире. — Как ты его…

Осчастливленный, вскинул глаза на маленькую благодетельницу, желая еще раз отблагодарить…

Что она делает?! Глупая бесцеремонная девчонка, мало ремнем драли? Эгей, существо, ты не одно в этом мире! По крайней мере, в данной комнате.

Зарина не обращала на меня внимания. Из двух ее поддоспешных вещей — жилетки и штанов типа галифе — первая, сделав красивое па, плавно спикировала на табурет.

Умение думать наперед помогает избегать неловких ситуаций. Одну я проморгал, а более серьезная вторая еще только назревала. Мои руки машинально потрясли пустую котомку в бессознательной надежде добыть необходимое. Увы. Ни трусов, ни майки.

— Э-ээ… — промямлил я, жалея, что не улитка и не ношу с собой домика. — А где нижнее белье?

— Что? — резко обернулась девушка.

Черт. Мое лицо мотнулось в сторону стены и принялось ее сосредоточенно изучать. Кстати, теперь я называю Зарину девушкой. Она не ребенок, просто низенькая. Тем более, моя ровесница. Я вот тоже не мальчик, а тинейджер. Подросток, парень, молодой человек, как больше нравится. А моя соседка — полноценная девушка. Яркая. Очаровательная. Красивая. В общем… соблазнительная. Вот. Выговорил. Все, что отличает взрослую девушку от девочки, у Зарины присутствовало… и выглядело бесподобно. Аж дух захватило.

— Белье, — безвольно повторил я, пряча пылающее лицо.

— Вот оно. — Тон был недоумевающий. Тоненькая ручка указала на простыню.

Издевается? Как можно не понять, о чем речь?

— Нижнее белье, — вытолкнуло мое горло.

Лучше б оставило внутри. Девушка без зазрения совести шагнула ко мне. Босые ноги пришлепали по тесаному полу, правая ладонь задрала верхнюю простыню моего лежака, левая ткнула в нижнюю:

— Да вот же. Смотри, показываю!

Боковым зрением я видел. Видел прекрасно. Но видел больше, чем требовало воспитание. Соседка, которую это нисколько не смущало, требовательно ждала. Пришлось повернуть голову и кратко кивнуть склонившемуся надо мной созданию. Посчитав недоразумение исчерпанным, Зарина выпрямилась. Руки задумчиво сложились на удивленно раскосой глазастой груди.

— А-а, поняла. У вас это называется по-другому. Тебе надо привыкать. Вот эта вещь у нас, — ее опустившаяся ладонь вновь подхватила и вздернула к моим глазам простыню, — называется простыней.

Я подавил нервный смешок.

— У нас тоже.

Девушка всплеснула руками:

— Тогда почему же…

— Заринка, мать твою-мою-нашу! — раздался вопль в соседней комнате, слышимый, наверное, и на Святом причале.

Не описать моей радости печатными словами. Еще не оказывался в столь позорной ситуации, когда мысли увязают как мухи в меде, оставшийся без высшего командования язык мелет чушь, а глаза требуют оградить от потрясающего организм зрелища… и одновременно не желают уводиться в сторону.

— Заринка, в гроб тебе гвозди по самые дыни и колючку в арбуз! — донеслось уже ближе.

Говорят, смена деятельности — лучший отдых. А для бурлящих эмоций нет ничего лучше смены их вектора.

— У вас пользуются гробами? — Удивление поползло из меня, как бока из заниженных джинсов чересчур уверенной в себе дамы Бальзаковского возраста. Зрелище похорон самоотверженного бойника до сих пор стояло в глазах. Никакими гробами там не пахло.

— Чем? Какими гробами? — Златокудрая соседка расшнуровала завязку своих галифе, без единой тени сомнения стянула их, поочередно подняв ноги, и безмятежно прошла к своей выданной котомке.

Меня снова бросило в дрожь. Если здесь столь вольные нравы…

— Карина сейчас крикнула… — судорожно напомнил я происхождение темы разговора.

Как бы еще намекнуть насчет моей неготовности к подобной простоте и близости к природе. У нас разнополых учеников не селят в одной комнате, и у нас посторонние стесняются ходить друг перед другом даже в нижнем белье. Даже. А не. И если тут все так же и дальше, а то и не так, то… ух.

— Это кто-то из ангелов употреблял, — не прерывая занятий по переоблачению, пояснила Зарина. Бесцветные шаровары расправились в ее руках, взгляд придирчиво пробежался сверху донизу, руки зачем-то встряхнули свежевыглаженную вещь. Лишь после такого длинного ритуала ее ноги влезли в подставленные штанины. На вопли сестры девушка внимания не обращала: привыкла. Проделав аналогичные действа и пассы с рубахой, она добавила про гробы: — Обычное непонятное слово, в перемешивании с другими изображающее возмущение.

Олицетворение этого возмущения чуть не вынесло нашу дверь, у которой даже не нашлось звука выразить свои недовольство и презрение. С легким присвистом дверь отлетела к самой стене и обиженно заткнулась.

Карина уже переоделась. Рубаха сходилась на пупке узлом, что выглядело дерзко и фривольно. Правильнее было застегнуть на тесемочки и заправить в шаровары, либо оставить навыпуск, либо оставить и перетянуть поясом. Но бедовая девка выбрала то, что выбрала. Без шлема она оказалась короткоподстриженной шатенкой, совсем не похожей в этом на младшую сестру.

— Заринка, чтоб тебя пожиратели пожрали и человолки отчеловолчили, где мой трофейный нож, сукина дочь?

Это уже слишком.

— Вас не учили стучаться? — предельно спокойно осведомился я из своего положения лежа.

— Заткнись, вошь небесная, не с тобой говорят. — Зло зыркнув, Карина отвернулась к моей маленькой соседке. — А ну, иди сюда, мерзость подноготная…

— Это не твой нож, он ангельский! Милослава у ангела отобрала!

— Мой. Я его заслужила. Не тебе решать.

— Вспомни заповедь: не возжелай жены и дома ближнего своего, и другого имущества, — пошла Зарина на последнее средство логического убеждения.

В битве логики с яростью у первой не было шансов. Большое тело надвигалось на маленькое как бандитский джип на детский велосипед. Последствия встречи угадывались со стопроцентным результатом.

— Тысяча извинений, мадемуазель, но не пойти бы вам отсюда на хрен? — сказал мой принявший вертикальное положение организм.

— Что-о?

Как если бы я похлопал по плечу человеколюбивого — в плане покушать — инопланетного монстра, и он обернулся.

— Вообще-то я не бью девчонок, — на всякий случай сообщил я. Вдруг сработает?

Нет. Здесь собирались бить меня и бить больно.

— Это я девчонка? — зловеще загрохотала Карина.

Озверевшая машина для убийства, натренированная донельзя, сделала шаг вперед. Ее руки приготовились рвать, что гнется, и крошить, что ломается.

— Кариночка, опомнись. — Зарина вдруг выдала «молитву встречи»: — «Если я встречу ангела, я стану ему другом и помощником. Я отведу его в крепость. Я отдам жизнь за него не задумываясь». Закон, Карина! Преступивший закон сознательно ставит себя вне общества, общество обязано ответить тем же!

Хорошо же им вдолбили, от зубов отскакивает.

— Отдайте нож, и я уйду, — снизила тон Карина.

Типа, сменила гнев на милость.

— Это мой нож, — сказал я.

— Это мой нож!

Выкрик слился с броском. Драка с натренированной шестнадцатилетней убийцей меня не вдохновляла. Шансы уходят в глубокий минус. Победить можно лишь неожиданностью или тем, что здесь неизвестно. И я сделал это. Уже чувствуя, как клещи рук сходятся на шее, ткнул прямой ладонью в открытую всем ветрам диафрагму. Карина поперхнулась, согнулась пополам и гулко поцеловала пол.

— Кариночка, ты как? — запорхала вокруг нее сестренка.

У самой глазки сияли, как начищенные сковородки прабабушки. Наконец кто-то поставил старшую сестрицу на место!

— У-ух… — продышалась воительница. — Да я!..

Однажды я ходил на самбо почти месяц: родители заранее проплатили восемь занятий, деться было некуда. Там видел кое-что. Запомнилось главное, слова тренера: «Лучше уметь применять один прием, чем знать тысячу».

На первом занятии мы изучали и отрабатывали всего один прием. Бросок через бедро. Хватаешь за грудки, проворачиваешься с одновременным нагибом, кидаешь. Хватаешь, проворачиваешься, кидаешь. Хватаешь, кидаешь. И так весь урок. На втором снова отрабатывали — его же. До изнеможения. На третьем отрабатывали и применяли. На четвертом применяли до посинения, с противниками разного веса и из разных позиций. Остальные занятия я прогулял, о чем предки, конечно, не догадывались. Сейчас мне бы снова туда, годика на три…

Прыжок Карины я встретил захватом ее руки обеими своими. Потянул на себя, используя ее же энергию. И, сгибаясь в развороте, бросил противницу через себя прямо на свой лежак. Прыгнул сверху, прижал. Не имея преимущества ни в силе, ни в весе, ни в технике, просто вывернул руку назад, до вскрика. Нет ничего лучше удержания в болевом приеме, если противник один.

— Нож — мой. Признай и повтори, — приказал я.

Карина была знатным бойцом. Превозмогая боль, вывернулась, выставив мне под нос средний палец:

— А хо-хо не хи-хи?

Зря она это. Мой кулак, обхватив палец, заломил его в обратную сторону. Не выдержит никто. Только под наркозом.

— Кариночка, пожалуйста, признай, что ты не права. Если дойдет до разбирательства…

— Эт-то твой, твой нож! — взвыла Карина. Губы до странности изогнулись и растеклись по лицу невозможной кляксой. Взгляд искромсал меня на куски: — Я припомню.

— Договорились. Но не забывай, что я ангел. Меня нужно холить и лелеять.

Рот Зарины старательно изображал поддержку и сострадание сестре, а глаза врать не умели. Они смеялись во всю глотку, если это выражение применимо к данным частям организма.

Про себя я назвал сестер Солнышком и Злюкой. Очень подходяще.

— Чем помочь? Что за шум? — В недовольно рыкнувшую дверь вломились две ученицы.

Второй была Варвара, дочка цариссы Дарьи, уже переодетая в униформу. Без шлема, а потому — преображенная до неузнаваемости, как до того приятно удивившая Зарина, ее не оставившая впечатлений сестра и испугавший внезапной лысиной Малик. У Варвары волосы оказались длинные, светлые, но сухие, как пакля. Рубаха свободно свисала, скрывая фигуру. Босые ступни стыдливо выглядывали из-под штанин. Умирая от любопытства, она старательно держалась сзади, показывая более высокое положение напарницы.

Влетевшую первой я не знал. Лет пятнадцати на вид. Томина ровесница или чуть старше, примерно как Варвара. Мускулистая, выше нас всех, но при этом по-змеиному гибкая и опасная. В спарринге однозначно составила бы конкуренцию самой мощной из нас Карине. И не коварством, как я, а по-настоящему. С этой мне связываться не хотелось. Хотя ангелами объявили нас с Томой, истинно ангельское личико было именно у новоприбывшей. Тонкие брови вразлет, острый прищур огромных глаз — льдистых и одновременно жгущих. Даже холщовое одеяние навыпуск и босые ноги не прятали зловеще-холодной красоты. Не люблю таких. Слишком много о себе воображают. А если их безразмерное мнение о себе чем-то подкреплено, тем более не люблю. Не фиг в чем-то быть лучше остальных. Самым лучшим должен быть я.

Девица глядела на нашу заварушку отстраненно и немного свысока. Варвара при ней исполняла роль шакала при тигре в известной истории про дикого мальчика.

— Имущественные споры, — объявил я, пряча нож под подушку. — Проблема разрешена к обоюдному согласию сторон.

Боже, где нахватался. Говорила мама: смотреть телевизор вредно.

— Ужин! — донеслось снаружи.

Глава 5

Еда, как всегда в этом мире, оказалась на уровне. Не верилось, что такое можно сотворить исключительно из растений. Впрочем…

Язык уловил привкус молочных продуктов. Сыр? Творог? Непонятно. Но хорошо.

Столы как раз на четверых. Некоторые пустовали. На прием пищи собрались только ученики, взрослых не было. Я насчитал восемнадцать человек без новеньких. Кроме меня — все девчонки. Мальчишки поели в первую смену?

Господи, какие мальчишки… На встрече цариссы-смотрительницы школы присутствовали ВСЕ. Около двух десятков голов. Столько и было, сколько сейчас скребут по тарелкам и облизывают ложки. Почему меня воткнули в женский лагерь?! Лень было везти куда нужно? Не может же мужская школа быть за тридевять земель от женской. Выдам все, что думаю, при первой возможности. Им невдомек, что мне неприятно и… в общем, неправильно все это.

Стоп. Дарья — царисса школЫ. Одной. Продолжая мысль…

Мальчиков учат в другом месте. Мало того, в другом царстве, пусть оно размером с гулькин нос. Хорошо, если царства граничат, а вдруг между ними еще десяток-другой, и туда год только добираться?

Предположим, добьюсь своего. Меня переведут в другое место… и разлучат с Томой. С последним своим человеком в чужом мире.

Помолчу некоторое время. Не дураки же, сами поймут, как сделать лучше для всех. И сделают. Если разлучат не сегодня-завтра, буду решать новую проблему. Снова найду способ шантажировать. Пока получалось.

Решено, молчу.

Вечерело. Когда оконного света уже не хватало, в дверях кухни появился дядя Люсик.

— В прощание дню повторим святые заповеди, данные нам Аллой-спасительницей, да простит Она нас и примет.

Застучали отодвигаемые скамьи. Ладони легли на края столешниц, лица благостно опустились. С короткими перерывами раздалось многоголосое:

— Не сотвори себе идола, ни духовного, ни реального.

— Не произноси Святого Имени без надобности, а произнеся — помолись.

— Соблюдай закон.

— Почитай матерь свою и чужую, ибо Алла, да простит Она нас и примет, дала нам мир, а они дали жизнь.

— Не убий, если это не враг, посягнувший на твою жизнь, семью и родину.

— Не укради.

— Не произноси ложного свидетельства.

— Не возжелай мужа и дома ближней своей, и другого имущества.

— Алле хвала! — подытожил дядя Люсик и отпустил всех с миром.

В потемках разбрелись по комнатам. Халаты со смешными штанами и мягкие «ангельские» чувяки у нас уже забрали, пришлось привыкать к местной традиции ходить босиком. У Зарины и прочих имелись сапоги, но, видимо, для обуви особые дни. Меня босоногое передвижение не смущало, а Тома морщилась.

Зарина первой юркнула в восторженно отверзшуюся дверь, поэтому я немного задержался. Карина глянула зловеще-строго, глаза сказали, что все помнит и не простит. Тома с едкой полуусмешкой-полуулыбкой пожелала спокойной ночи и с шумом захлопнула за собой дверь. Варвара с чванливой наперсницей-выскочкой, которую она назвала Аглаей, скрылись в комнате, следующей за моей. На всякий случай досчитав еще до двадцати, я вошел. Словно понимая ситуацию, дверь прикрылась бесшумно.

Отвернувшись зубами к стене, соседка дрыхла без задних ног. Под милое похрюкивание я разделся и впрыгнул в спасительное укрытие лежака.

Сонные звуки смолкли. За легким неясным шорохом последовал скрип. Я осторожно приоткрыл один глаз. За ним быстро распахнулся второй. На меня глядело маленькое грустное привидение.

— Не спишь? — тихо спросила завернутая в простыню Зарина. — Можно к тебе?

Рта не успел открыть. Лежак вскрякнул под лишней тяжестью. Бесцеремонно плюхнувшееся тело принялось возиться, устраиваясь с удобством.

Натянув укрывающую простыню под самое горло, я машинально отпрянул. На самый-самый краешек. Зарина с радостью воспользовалась нежданным подарком, повернувшись ко мне. Лицо приблизилось. В ухо жарко зашелестело:

— Так волнуюсь за сестер… Милослава… Она гордая, не простит.

— Чего и кому? — пришлось поддержать разговор.

— Лисавете. Она следующая за Милославой. На год младше, восемнадцать, а уже три мужа. Милослава разборчивая, у нее всего два. Не берет кого попало. А Лисавете лишь бы выглядеть. И чтоб завидовали.

Ладошки девушки уютно сложились под щечку.

— Лисавета у нас самая красивая. Ее все любят, — Зарина удрученно вздохнула, — а она пользуется. Ходили слухи, что ее в наследницы выдвигали. Но мама возразила. Зато сторонников среди войниц и войников у Лисаветы больше, чем у Милославы.

Девушка завозилась. Прядь, случайно упавшая на лицо, отправилась за ухо. Теперь одна рука осталась под головой, другая неосознанно крутила краешек простыни. Я высказался:

— Всегда существует закон, кто должен наследовать. Кто ваш наследник по закону?

— Милослава, она старше. И умнее. Ей и титул-то не нужен. Она мечтает о спокойствии в семье, и чтоб другие уважали. За это кому угодно глотку порвет. С ней не пропадем.

— Тогда каким боком Лисавета возбухает? — не слишком этично выразился я.

Зарина словно лимон укусила:

— Сплетни. Разговоры. Домыслы. Вчерашнее покушение очень некстати.

Я устремил взгляд в потолок, пальцы сплелись над животом, ноги машинально скрестились. Меня не трогали перипетии Варфоломеиной семейки, сами разберутся. Пришлось перебить, склоняя тему на более злободневное и непонятное:

— Почему мужчины ходят исключительно в юбках? Их заставляют, как ты говорила, собственницы?

Зарина хихикнула:

— Еще чего. Зачем заставлять? Представь мужчину и подумай… — она снова не удержалась от смешка, прикрыв рот ладошкой. — Им же в штанах неудобно!

Вон оно как. Логично. А против логики не попрешь.

— Папринций — что за должность? — я опять поменял тему.

— Эй! — негромко раздалось в окне. — Спите? Всю жизнь проспите.

Словно нарисованные, в проеме маячили две головы. Первая, звавшая нас, принадлежала любопытно заглядывающей внутрь — я вспомнил имя — Аглае. Вторая — Томе.

Всписк Зарины ушел в ультразвук. Взвившийся златоглавый вихрь в мгновение ока перенесся на собственную лежанку. Словно по воздуху. Скорее даже телепортировался.

Это движение во тьме не осталось для Томы не замеченным. Ее голова сразу исчезла, сменившись несколькими другими.

— Полнолуние! — как бы объяснили они, словно что-то объясняя. — Вылезайте, только тихо.

Все одеты как Зарина. Парад приведений. Закутавшись в простыни с головой, загадочно блестели выглядывающими лицами. Глаза горели предвосхищением чего-то грандиозного.

Уже готовая, то есть правильно упакованная, Зарина вскочила, босые ножки в три шлепка достигли окна. Руки подхватили ниспадающие края ткани и, задирая их по самое не балуй, девушка ринулась покорять подоконник.

— А ты? — вскарабкавшись, она испуганно замерла в проеме. — Я без тебя не пойду. Мне нельзя, я заложник.

— Сейчас буду, — пообещал я. — Прыгай.

Окно очистилось, внизу приглушенно бумкнуло.

— Чапа! — донеслось снизу.

Замотавшись, оперся правой ладонью и одним движением перемахнул наружу. Не смекнувшая быстро отойти заложница вскрякнула и шарахнулась, едва не задавленная.

Мы оказались последними. Толпа двигалась к противоположной стене школы, по ходу вытягиваясь в колонну. Ни свечей, ни факелов. В свете полной луны окружающее было резким и четким. И чуть голубоватым. Хоть читай книжки, которых нет.

Все собрались в затемненной части территории, плохо просматриваемой с ворот. Наша вожачка, Аглая, вместе с постоянной напарницей вскрыла дерн принесенным ножом. Под ним обнаружился съемный щиток.

— Сюда, — скомандовала она.

Лаз в земле был небольшим. На карачках, ругаясь и пачкаясь, призрачные фигуры полезли в нору, путаясь и снова ругаясь. Самые смелые скинули простыни, чтобы по выходу надеть снова.

Хоть и ночь, но светлая. Я отошел к группе, что не стала дожидаться очереди вниз. Оказывается, имелась и другая дорога. Подставленная лесенка сдавленно хрипела, прогибаясь под ногами учениц, взбиравшихся на крышу. Мы с верно сопровождавшей меня Зариной тоже поднялись. Тома с нами не пошла. Проследив, чтобы мы достаточно удалились, она опустилась на четыре точки и в порядке очереди сунула голову в дыру. У нас наверху веселье только начиналось. Ученицы одна за другой разбегались и сигали на ту сторону забора. Сердце остановилось: а вдруг…

Никаких вдруг. Протяжные «А-ааа!!!» сменяло довольное «Ух!» и радостные возгласы, подбадривавшие оставшихся.

Я разогнался и рухнул в неизвестность.

Глава 6

С другой стороны оказался пологий склон с высокой травой. Скатились как на санках. Только простыня у меня чересчур задралась, но в рамках приличий.

Мы направлялись в лес. Точнее, в рощу, все ж таки они здесь Грибные. Правда, грибам еще не сезон, рановато, начало лета. Хотя… Другой климат — другие сроки. И, чем черт не шутит, другие грибы.

Среди деревьев мерцал свет. Простынное паломничество тянулось к свету, как ребенок к розетке.

Центр большой поляны занимал костер, разожженный заранее и полыхавший до небес. Дров угробили уйму. Понятно, им дрова не нужны, разве только для поесть-помыться. Нам бы в Россию такой климат… никогда бы в космос не полетели. Сидели б под пальмой и ждали, когда банан свалится.

— Встать в круг! — скомандовала Аглая.

Само получилось, что я оказался между Томой и Зариной. Над поляной повисла бодрящая напряженность. Из припасенных в сторонке запасов Варвара достала чашу размером с горшок и длинный нож.

— Тайный круг школы расширяется. Сегодня нас больше, чем вчера, завтра будет больше, чем сегодня, — тоном жрицы, свершающей жертвоприношение, вещала Аглая. — Мы здесь, чтоб частицы души Тайного круга продолжали жить в каждом сердце после возвращения домой. Клянетесь ли вы никогда не забывать этих дней, что мы проведем вместе, в помощи и дружбе, сострадая в горе и поддерживая в борьбе?

— Клянемся, — послышались голоса.

— Не слышу! — истерично взвилась Аглая.

Ей бы черный квадратик под нос — ну вылитый фюрер на митинге. Умения работать с толпой ораторше явно не занимать.

Над лесом грянуло:

— Клянемся!

— А если в трудную минуту к вам за помощью обратится член Тайного круга, с годами ставший соперником или начальником, поможете или оттолкнете? Казните или помилуете?

— Поможем! Помилуем!

Огонь в костре был меньше огня в глазах. Обстановка действовала как наркотик. Дым, пламя, тьма, плечо товарища и единодушный рев объединял в общий организм. Каждый был каждым и был всем. Совершенно забывалось, что общий организм обычно — рукотворный механизм, которым кто-то зачем-то управляет.

— Нас мало, но вместе мы сила! Клянетесь ли, что никто и никогда не поднимет руку друг на друга, кроме как во исполнение закона?

Дружный ответ:

— Клянемся!

— Что будет с отступником?

— Не жить такому на земле!

— Клянетесь ли по прошествии лет, став важными и толстыми, помнить о сегодняшней клятве?

— Клянемся!

— Давай, — последовал приглашающий жест Дарьиной дочке.

Варвара поднесла инструмент. Похожим на кинжал ножом Аглая полоснула себя по руке. Кровь, темная в сполохах огня, брызнула в чашу.

— Скрепим нашу клятву!

Чаша и нож пошли по кругу. Каждый отдавал несколько своих капель. Кто-то делал надрез на руке. Я ткнул острием кончик пальца, как в поликлинике, выдавил сколько нужно. Большой палец прижал ранку, через минуту все прошло. У полосовавших себя девчонок проблем с остановкой кровотечения было больше.

Вернувшаяся чаша торжественно встала на ладони Аглаи. Подняв и показав всем, девушка слила часть в принесенный Варварой кувшин. Тоже домашняя заготовка. Костер, кувшин, чаша, кинжал — специально длинный и страшный… Нехило девочки подготовились. Давно отработанный сценарий?

— Все слышали о кровавых временах ложных пророков, об Акопалипсе и о пророчестве свихнувшейся царицы о трех царях, что разрушат мир — пусть и делается вид, что никто в него не верит. Но. Если история повторится или пророчество сбудется, если произойдет невероятное, мы — Тайный круг — только мы и только вместе сможем противостоять невероятному злу.

Аглая подняла чашу, Варвара — кувшин.

— Здесь сцеженное сбродившее молоко кормилиц. И часть наших душ. Плоть и кровь Аллы-всесвидетельницы, да простит Она нас и примет.

Шаг в бок — они остановились у бледного лица ближайшей ученицы.

— Быть верной Тайному кругу — клянусь! И да покарает судьба отступников!

— Да покарает! — поспешно вымолвила ученица. — Клянусь!

Пальцы Аглаи погрузились в чашу. Вынырнули красными, обтекающими багровыми каплями. Кувшин уперся в губы ученицы.

— Пей!

Та приподняла сосуд за низ и судорожно глотнула. Выставленные указательный и средний пальцы вожачки, провели по личику девчонки две полосы, слева направо. От уха до уха, через щеки и рот. Потом по лбу. И по горлу в завершение — словно дважды ножом.

Шаг к следующей.

— Клянешься?

— Клянусь!

— Пей!

Все смолкли до гробовой тишины. Только костер встрескивал, подергивая нервные струны. Музыка выходила зловещая.

Ритуал продолжался шаг за шагом, вгоняя в гипноз. Вот отхлебнула и раскрасилась в воинственного индейца маленькая Зарина. Сосуд коснулся моих губ.

Что за бурда! Как кумыс, который довелось однажды попробовать. Противно до ужаса. Нет, скажем так: на любителя. Кому-то же и водка вкусная. Но человечий кумыс с человечьей кровью… Извращенцы. Показушники. Им в нашем мире кино снимать или в гаражах пугать первоклашек.

Едва сглотнув, я получил по лицу холодными мокрыми пальцами.

— Клянусь! — послушно повторил за всеми.

По завершении круга Аглая вымазала свое лицо остатками полностью в красное.

— Да будет так!

Круг распался. Девчонки принялись плести венки. Зарина увидела, что я не плету, сделала два. Заботливая у меня заложница.

— Готовы? — поднялась во весь рост краснорожая вожачка.

— Да!! — исторгли предвкушение «старенькие», забивая звуком удивление новеньких.

— Вперед!

С несусветным ором, визгом и улюлюканьем размалеванные девицы и я понеслись в лес. Через минуту обозначилась цель: деревенька. Кургузые домишки огораживали большую часть хозяйственных построек и небольшой прудик. Узкие проемы окон глядели наружу, двери выходили на двор. От волков, скорее всего, чтоб быстрее заскочить внутрь. Дальний, чуть отстоящий домик — с трубой. Видимо, кузница. Крыши с небольшим скатом. Крыты соломой. Что еще нужно в таком климате?

Сейчас деревня спала.

Это был обыкновенный налет. Вопя и воя, девчонки врывались в дома и выволакивали крепостных мужиков. Те едва успевали повязать свои юбки из длинного отреза дерюги. Сопротивления никто не оказывал.

Восемь понукаемых мужиков покорно последовали к костру.

— Зрелища! — заорала толпа.

Мужики вздохнули, переглянулись. Типа, ничего не поделаешь, не в первый раз и, увы, не в последний. Судьба, однако. Фатум, блин. По-нашему говоря, угораздило.

Началась массовая драка-свалка. Сначала четыре на четыре, потом как придется. В полную силу. Они пихались, толкались, лупили по мордасам. Тела грузно опрокидывались, лбы трещали. Все дрались со всеми. Когда кто-то падал, победитель начинал месить соседа.

Ученицы внимательно следили, за кого-то болели, кричали, подбадривали. Давали советы. Кто-то просто забавлялся, кто-то учил практику боя на живом примере.

В ухе раздался голосок Томы:

— Как тебе соседка?

Я пожал плечами.

— Нормально. — Что еще сказать? Она спрашивает не для узнать, а для уязвить. — Забавная.

— Я заметила.

Тон был непонятен. Среднее между покалывающе-веселым летним дождиком и холодным душем. Невзирая на взаимоисключаемость понятий. Томе удавалось и не такое.

Прямо ревность какая-то. Одно слово, девчонка.

На «арене» остался один победитель. В том смысле, что остался на ногах. Ему достался одобрительный вой.

— Рискнет кто-нибудь с голыми руками выйти против деревенского чемпиона? — насмешливо осведомилась Аглая.

Сама при этом не вышла.

Намек был прозрачен. Все посмотрели на Карину, как самую старшую и крепкую. Та все поняла, поднялась с земли. Нисколько не стесняясь, перемотала простынь во что-то наподобие тоги, но повыше и связав концы, чтоб не мешали движениям. Крепостной амбал шагнул навстречу.

Тростинка рядом с пнем. Который катится — на нее. Девочки ахнули. Для мужика это шанс хоть как-то насолить благородным обидчицам. Хоть одной из недосягаемых стерв. Единственный шанс в жизни, разрешенный и ненаказуемый. Все видели — он его не упустит.

Ноги Карины напружинились. Тело склонилось вперед, будто к броску. Чего ждет?! Тяжелая туша уже наваливается, несокрушимая, как айсберг на доску с «Титаника».

Карина совершила бросок. Не на противника, а противника. Перехватив руку, провернулась корпусом и многокилограммовый недотепа обтек ее бедро, позорно грохнувшись на спину. Хм, а ведь моя школа. Усвоила с одного раза. Молодчага. Прирожденный боец.

На прощание победительница заломила палец побежденного. Покидая поле битвы под неописуемый рев толпы, Карина подмигнула мне. Прощен?

Аглая что-то скомандовала, и мужиков поставили в шеренгу.

— Домой!

Пятки засверкали в прямом смысле. В нас полетели комья земли. Так полетели, что напрашивалось: они это специально.

— Один на третьего! — послышался возглас справа.

— Два на пятого! — слева.

— Три на первого! Два на второго! Три на седьмого! Еще три на седьмого!

Девки делали ставки: кто добежит до леса первым.

Не понял, кто победил, отвлекло последующее. Выигравшие задирали проигравшим простыни и вмазывали смачного леща. В оговоренном количестве. Я сразу развернулся и пошел в сторону школы.

Оказалось, Аглая успевала все, в том числе отслеживать происходящее.

— Чапа! Еще будет забава и прыжки через костер!

Нет уж. Хватит.

— В следующий раз.

— Но мы рассчитывали! — подхватило сразу несколько голосов. — Нужны все, иначе не получится…

— Им нужно поровну, — объяснила догнавшая меня Зарина.

— Пусть идет, бывают же дни… — смилостивился кто-то.

— Но забава…

Зарина выкрикнула:

— Я тоже ухожу!

Молча зашагала рядом. А Тома осталась, поддавшись опьянению вседозволенности, никогда не испытанной дома.

Я умудрился пройти мимо замаскированного подземного хода. Окликнув, Зарина первой шмыгнула в лаз. По выходе мы логично направились в комнату, но расхохотались, разглядев свои рожи, а также руки и прочие ноги. Пошикали друг на друга, вспомнив о необходимости соблюдать тишину. Снова взорвались — теперь уже тщательно сдерживаемым хохотом. Подавились, закашляли, принялись откровенно ржать как ненормальные. Добравшись, наконец, до помывочной, оттерли друг другу физиономии, помогли с ногами. В относительном порядке двинулись в комнату и уснули раньше, чем измотанные тела коснулись лежаков.

Глава 7

Что я такого в жизни совершил, чем заслужил это нечеловеческое издевательство?!

Что, собственно, происходит? Где я? Кто там? В дверь то стучали, то скребли, потом снова стучали. Правда, несильно. Зря. В битве безмятежной закукленности с враждебной надоедливостью с разгромным счетом побеждал сон.

Замков двери не имели. Не дождавшись ответа, мою страдальчески заголосившую охранницу подвинули, в проеме очертилась испуганная голова Томы.

— Чапа, срочно. Нужно поговорить, — она посмотрела на недовольно ворочавшуюся Зарину. — Наедине.

— Ага. — Я перевернулся с боку на спину. — Через пять минут. Хрп-ссс…

Началось землетрясение.

. — Чапа!

— Что?! — вскинулся я, продирая глаза.

Нет, стены не шатались. Шатали меня. Шатали руки Томы, только что бывшей в двери и вдруг оказавшейся у постели. Тормошило так, что внутренний мир разлетался быстро линяющими фейерверками, а глаза не фокусировались.

— Нужно кое о чем поговорить. Об очень важном. Смертельно важном!

— Подъем! — громогласно разнеслось по школе. — Всем построиться у купальни! Считаю до десяти! Раз…

Я подскочил, хватаясь то за рубаху, то за штаны, сверля Тому намекающим взглядом.

— Ладно, позже, — вздохнула она, отворачиваясь. — Учти, это очень важно. Важнее не бывает.

И выскользнула из комнаты. Спиной к соседке нахлобучив оба предмета гардероба, еще не отошедший ото сна, я вылетел вслед за Томой спотыкающейся пулей со смещенным центром тяжести.

Дядя Люсик считал:

— Восемь, девять, десять!

Все ученицы и я выстроились в произвольную шеренгу возле бассейна. Кто куда встал. Не по росту, как у нас на физкультуре, а по желанию. Я встал у Томы, Зарина мгновенно подперла мой бок с другой стороны.

Дядя Люсик удовлетворенно кивнул.

— Доброго всем утречка. Что-то квелые вы какие-то. Спалось хорошо?

— Отлично! Здорово! Чудесно! — раздалось с разных сторон.

Глаза папринция посмеивались. То ли догадывается о ночных приключениях, то ли откровенно знает.

— Пробежка. Один круг, потом умываться и завтракать. Марш!

Дежурные бойники распахнули ворота. Первой на простор ринулась Аглая, за ней, на правах подруги-наперсницы и дочери смотрительницы школы, Варвара. Остальные кто как. Оказавшись снаружи, помчались вдоль стены, совершая огромный круг.

— Чапа! — вновь попыталась поговорить со мной Тома.

— Не разговаривай, быстро выдохнешься, — посоветовал кто-то из рядом бегущих.

Чтобы слышать друг друга на бегу, нужно говорить громко. Мы не одни. У Томы снова не получилось задуманное, и она с неожиданной злостью рванула вперед.

С выжженными сухотой глотками, взвинченные и неимоверно усталые, сразу по возвращении бросились к чаркам и тазикам умывальни. Некоторые умчались в уборную. Умываясь, я терпеливо дожидался, когда туалет освободится. Не хотелось попадать в неприятную ситуацию. Надо сказать папринцию насчет отдельного туалета. Или разрешить ходить, куда он сам ходит. Можно же в виде исключения сделать для меня такую малость, раз оставили с девочками.

— Чапа, будь осторожен, — успела шепнуть Тома прямо на ходу, выбрав миг, когда рядом никого не оказалось. — Карина сказала…

В это время последняя девочка покинула уборную.

— Прости, — извинился я, убегая внутрь.

Тома, конечно, за мной не пошла, как бы ни хотелось сказать недосказанное.

— Завтрак!

Не успел выйти, как толпа понесла меня к столам кухни. Расселись, ложки старательно застучали, челюсти принялись с удовольствием молоть и дробить, горла проглатывать и требовать еще. Тома сидела сама не своя. На вкус не обращала внимания. Жевала машинально, как корова на лугу. Глотала через силу. Завершился прием пищи новым совместным декламированием.

— Молитву возвышения, — скомандовал дядя Люсик, — или как вы говорите, возвышенку. Алле хвала!

— Алле хвала! Алле хвала! Алле хвала!

Как с заповедями, дружный хор принялся отчеканивать, четко разделяя каждую фразу, как бы высекая ее в скрижалях памяти, если такие есть.

— Я отдаю жизнь и мысли Алле-возвысительнице, да простит Она нас и примет.

— Я берегу честь и репутацию, ведь потом они сберегут меня.

— Я забочусь о своем здоровье, ведь потом оно позаботится обо мне.

— Я помогаю окружающим, ведь потом они помогут мне.

— Я воздаю выше необходимого Алле-всесвидетельнице, творительнице миров и воительнице умов, да простит Она нас и примет, и наступит время, когда воздастся мне.

— Как Она создала наш мир, так и я во славу Ей создаю себя.

— Я не ною и не жалуюсь. Я пересиливаю.

— Я не прошу. Я действую.

— Для меня нет невозможного. Трудно — да, долго — может быть, но не невозможно.

— Я слушаю умных, но верю только верным. В этом состоит мудрость.

— Я никогда, никогда, никогда не сдаюсь.

— Меня можно убить, но нельзя сломать.

— Я так живу и примером учу детей. Алле хвала! Алле хвала! Алле хвала!

Кто-то из мелких весело втиснул:

— А если я еще маленькая, и у меня нет детей?

Дядя Люсик не поставил выскочку на место, как сделал бы на его месте любой учитель, а добродушно разъяснил:

— Пример — он для всех. Дети бывают не только свои. Вы сами еще дети. Будьте примером для своих соратников и для чужих детей. Алле хвала!

— Алле хвала! — еще раз гаркнули все.

— Теперь прошу на выход.

Дядя Люсик вывел нас из-под крыши.

— Войник, преподаватель боя, сейчас у цариссы, — сообщил он, когда все построились снаружи. — Предлагаю провести занятие Аглае, она лучшая в потоке. Берите инструмент, приступайте. За дисциплину отвечает старшая по возрасту — Карина.

Он ушел. Не получилось сказать насчет туалета. Подойду после занятия.

Инструментом папринций назвал деревянные мечи с достаточными крестовинами, чтоб не покалечить руки. Я взял один, покрутил в запястье. Удобный. Только легкий, потом трудно будет перейти на настоящий.

Аглая выступила вперед:

— Готовы, недоучки и недомерки? Тогда начнем. Обучение строится в три этапа. Первый — подковаться технически. То есть, выучить приемы, овладеть искусством боя. Второй — научиться готовности сделать трупом или инвалидом другого человека, невзирая на его личность и приближенность к вам. Третье — достаточно много упражняться в первом и втором.

— Как-как ты нас назвала? — с высоты возраста и опыта желчно осведомилась Карина.

Ее глаза застил гнев. Но не бессмысленный и беспощадный, как в схватке в моей комнате, а умело спрятанный, придерживаемый до нужного момента.

Ученицы зашептались.

— Желаешь проверить? — упала следующая фраза Аглаи.

Я заметил, что ее повсеместно выделяют, превозносят. Не сторонятся, но чуточку заискивают. Возможно, завидуют. Кто же она такая: естественно появившийся лидер или очередная именитая пустышка?

Карина вышла вперед. Меч прокрутил свистящие восьмерки, погрузив владелицу в защитную сферу. Выдвинув левую ногу, девушка встала боком, деревянное «лезвие» выставилось над головой острием к противнице.

Аглая усмехнулась и напала прямо из положения, в котором стояла: меч опущен, тело обращено к врагу.

В два стука все было кончено. Карина взревела, схватившись за макушку, а мы даже не поняли, что произошло.

— Прежде, чем попасть в школу, — прохаживаясь возле поверженной, сообщила Аглая, — многие годы со мной занимались лучшие мастера по всем видам оружия. Советую новеньким прислушиваться к моим советам.

В ее поле зрения попал мой язвительный взгляд. Ненавижу хвастунов, даже если действительно что-то умеют. Я вот самый умный, но не выпячиваю же?

— Чего пялишься? — раздалось в мою сторону. — Не веришь — проверь.

Вокруг меня образовалось пустое пространство. Тома, и так бывшая на нервах, едва не упала в обморок.

Нужно было сразу признать поражение, но момент упущен. Аглая уже надвигалась танцующим шагом, выбирая, как красивей меня унизить.

Все, что знал и смог вспомнить, здесь не работало. Противник умелый, по его правилам его не победить. Ищем вариант как с Кариной в комнате: сделать то, чего не ожидают.

Словно дубину, я занес меч назад за левое плечо, как будто собираюсь ударить слева сбоку. Варианты: слева через верх в верхнюю часть корпуса или через низ в нижнюю. Варианты нападения Аглаи ограничений не имели. Презрительно хмыкнув, она ринулась вперед. Одновременно я сделал выпад ногой и совершил самый примитивный удар: сбоку по горизонтали. Без никакой фантазии. Но.

В последний миг я подключил к удару левую руку. Подушка ладони догнала и надавила на запястье правой, сочетая эффект короткого и длинного рычагов. Скорость и мощность удара мгновенно выросли.

Аглая мой удар легко парировала… бы. Если б не та самая дополнительно появившаяся энергия. Девицу просто снесло вместе с мечом, откинутым вбок, а корпус остался открытым — бей не хочу.

Что ж, я показал себя. Не лыком шит, а родительским предвидением. Не зря водили меня, балбеса, на тренировки: не уметь, так хоть знать.

Аглая удивленно моргнула. Губки поджались. Нечасто ей давали отпор. Тут же улыбнулась:

— Молодец. — И ко всем: — Вот как надо. Где не хватает силы, выручит смекалка. Вспомните молитву бойца: победа — сплав опыта, ума, смекалки, воли и подготовки. Недобор в любой из составляющих — смерть.

Покручивая мечом, она от практики перешла к теории:

— Каждый, взяв руки меч, воображает себя величайшим бойцом. К счастью, это проходит. У кого не проходит, долго не живет, говорю как назначенная возможная преемница, а это звание просто так не дают. — Меч в девичьей руке совершил почти невозможный с точки зрения физики кульбит, и уголки рта, отметив зависть окружающих, расползлись в усмешке. — Если на вас нападают, а вы захотите сдержать нападающего словами, объяснить что-то разумными доводами, отсылкой к этике и морали… Ну-ну, попробуйте. Напавший знает, что делает, то есть совершает осознанное действие. Он подготовился. Он выбрал время. Он уже напал. Надежда на доводы глупостью постановки вопроса снижает ваши шансы и, соответственно, увеличивает напавшему. Нападайте первыми! Перекидывайте роль жертвы на врага, готовившего эту роль для вас. Еще раз вспомним молитву бойца: удар в ответ на удар — беспросветная глупость. Бой должен заканчиваться в один удар. Времени на второй просто не будет.

— Но схватки бывают очень длинными, — озвучил общую мысль кто-то из местных капитанш Очевидность. — Бойцы неумелые?

— Два варианта, — признала Аглая, перебросив деревянный меч в левую руку и с не уменьшенной грацией принявшись орудовать ей, выводя эффектные пируэты. — Неумелые либо равные. Кстати, опыт бойца виден в том, как он держит меч. Поднимите оружие вверх, к голове, или выставьте вперед — вас примут за неумеху и будут правы. Убьют быстро. У вас не будет запаса расстояния между мечом и противником. Опустите в полусогнутой руке к поясу — и вокруг возникнет поражаемое пространство в объединенную длину руки и оружия. И возможность применить л-ю-б-о-й прием — при внешней безобидности позы.

Что-то произошло. Все засуетились, стали поправлять выбившиеся и разъехавшиеся рубахи. Ладони разглаживали взъерошенные волосы.

— Царисса Дарья! — донеслось от построек.

Отряд замер, опустив оружие и верноподданнически глядя на появившуюся из-под навеса смотрительницу.

Она остановилась в центре. Трое мужей выстроились за спиной, не для компании и участия в разговоре, а в виде красивой мебели. Полагающийся по чину атрибут. Типа дорогих часов у бизнесмена. Остальная свита, включая папринция и двух женщин, чьих должностей я еще не знал, разместилась в шеренгу вдоль здания.

— Вчера прибыли поздно, не было времени на слова. Исправим это.

Сделав паузу, царица прошла вдоль учеников, внимательно заглядывая каждому в глаза и словно ковыряясь в душе. Как бы прикидывая: а что прячется в темном уголке вот этого замшелого мозгишки? А вот в этом?

Дошло до меня. Я тупо смотрел вперед давно отработанным серьезно-внимательным взглядом школьника, не выучившего урок. Царисса прошла дальше, продолжая:

— Ваш поток только набирается, но многие живут в школе уже не первый месяц. Вчера к нам прибыли новенькие. Вперед, пожалуйста.

Сестры-царевны и за ними мы с Томой выступили на шаг.

— Во-первых, к нам присоединились две царевны, Карина и Зарина Варфоломеины, — сообщила царисса. — Прошу встретить как полагается.

Среди учениц пронесся одобрительный приветственный гул. Царисса осталась удовлетворена.

— И впервые… — она выждала интригующую паузу, — впервые за много лет у нас в гостях ангелы.

— Алле хвала! — взорвались криками воспитанницы, не столько от радости, сколько из любопытства. Им повезло, прежним потокам такого счастья не приваливало — лицезреть живых ангелов. Интересно, поток — это год или полный курс обучения? Надо будет спросить.

— Тома… это Тамара? — засомневалась царисса Дарья.

— Да, — кивнула девушка. — Но лучше просто Тома.

— Ангелы Тамара и… — вновь царисса остановилась в нерешительности. — Чапа — разве имя?

Я признал:

— Прозвище.

— А имя?

— Вася.

Она принялась излагать дальше:

— Ангелы Тамара и Василиса до нового распоряжения становятся воспитанницами школы. Прошу приветствовать новых воспитанниц, единственных в своем роде!

Из-за шума ободряющих выкриков никто не услышал моего возмущения. Какая, к черту, воспитанница Василиса…

От жуткого толчка локтя в ребро язык едва не превратился в самостоятельный орган. Взвыв, я накинулся на Тому:

— Ты чего?!

— Не рыпайся. Еще не понял? — злой змеей прошипела Тома. — Ангелы — не дети. Ангелы — женщины.

Глава 8

Совсем в другом свете пролетело одно за другим недавнее. И пазлы сложились в картинку.

Начнем с того, что Гордею наша четверка представилась как «два и два». Не мы, он сам настоял на этой формулировке. Так увиделось со стороны. Еще бы, на первый взгляд не отличишь. Волосы у меня достаточно длинные, лицо чистое — усы с бородой нескоро проклюнутся. Сложение тщедушное, нескладное, у худеньких девочек моего возраста часто бывает. Голос высокий, кадык, что выстреливает со сломом голоса, ждет своего часа. Даже представляя себя как «он», для других я был ангелом, что тоже мужского рода. Мы же говорим: диктор Екатерина.

— Все свободны, — царисса Дарья начала разворачиваться, чтоб уйти, но… — Тома и Чапа, а вас я попрошу…

…остаться, вспыхнуло в голове голосом артиста Броневого.

— …зайти через минуту, — закончила царисса, чуть помедлив.

Несколько шагов, и она скрылась во внутренней анфиладе, где в противоположной от ученических комнат стороне располагались ее гостевые покои.

Убедившись в ее уходе, дядя Люсик выпрямился до стойки караульного у Кремлевской стены. Сделал морду кирпичом. И… щелкнул вслед цариссе воображаемыми каблуками на своем сыромятном подобии сапог. Глаза его смеялись.

Ничего не понимаю. Словно происходящее напомнило ему тот же фильм, и он спародировал часового у дверей рейхсканцелярии. Если так, то… совсем ничего не понимаю.

Но как-нибудь докопаюсь. Когда разберусь, чем грозит подобное любопытство. Пока же не оставляло ощущение, что вот-вот из дверей выскочат друзья, родители и члены съемочной группы, и на все поле прозвучит столь желанное:

— Розыгрыш!

Увы, не прозвучит. Машинально держась друг друга, отчего локти периодически соприкасались, мы с Томой отправились за цариссой. Тома шептала:

— Утром спросила Карину, почему сейчас в школе только девочки, где же мальчики. Она меня чуть не побила. Образование для мальчиков — грех. Им запрещен вход на территорию школы, нарушителю — смерть.

Вот оно как. Мы вошли к Дарье. Царисса восседала на резном высоком стуле, который я для себя обозвал троном: до сих пор видел здесь только лавки да табуреты. Мужья, как всегда, болтались позади, создавая антураж. Больше никого.

— Садитесь, — приглашающий жест указал на две скамьи по разные стороны от входной двери.

Не сговариваясь, мы присели рядышком. Обстановка не блистала. Все старенькое, деревянное. Чуточку приоткрыта еще дверь, внутренняя, в другую комнату: виднеется край немудреной кровати, выделявшейся лишь размерами. Даже для походного домика скромновато. Наверное, это должно говорить в пользу цариссы. Бережет копейку, все для народа, экономика должна быть экономной. Что забыл? Ах да, власть — слуга народа.

— Почему в крепость вас везла Варфоломея?

Мы переглянулись. Ответил я:

— Не Варфоломея, а царевна Милослава.

— Какая разница, — равнодушно бросила царисса. — Так почему?

— Гордей пощадил нашего спутника…

— Чёрта, — перебив, поправила царисса. — И по закону заслужил смерть.

Хорошо, что Тома смотрела в пол. Глаза не выдали удивления: я упомянул только про одного спутника.

— Именно так и случилось.

Весь мой облик свидетельствовал, что готов поклясться чем угодно: говорю правду, только правду и ничего кроме правды. Пусть не всю правду, но об этом в формулировке ничего не сказано.

— Где черт сейчас? — упал следующий вопрос.

— Сбежал.

— Где и когда?

— Рядом с причалом. Сразу же.

— При этом побил трех бойников, — горделиво прибавила Тома.

— Ясно, — произнесла царисса. — Какие-нибудь просьбы будут?

Сразу подумалось про единственный общий туалет. Уже открывал рот, как вспомнил, что я теперь девочка. Челюсть со стуком вернулась на место.

— Что ты хотела сказать, Чапа? — заметила попытку царисса Дарья.

Меня передернуло. Томина рука нашупала мою и сжала.

— Спасибо, нас все устраивает, — отчеканил я.

— Все-все? — Уголки глаз цариссы собрались в хитрые морщинки. — Так не бывает.

— Хорошо, меня не устраивает туалет, — выпалил я.

Царисса удивленно подняла голову, затем одну бровь:

— Никто не жаловался. Чем же?

Пальцы Томы, обратившейся в соляной столб, до страшной боли впились в мои. Но я продолжил:

— Горшки. Что за детский сад? Нельзя выкопать ямку и сделать дырки в полу?

Девушка шумно выдохнула. Царисса покачала головой.

— Большие уже, пора хоть иногда думалку включать. Требования гигиены. Начиная от запаха, и… лучше не продолжать. Горшок можно вынести и вымыть, яму из помещения не вынесешь.

Я смущенно сдулся. До изобретения слива сортиры всегда находились вдали от жилья. Так опростоволосился…

— Еще вопросы-просьбы будут?

Промолчали.

— Пока свободны, — заключила царисса.

Мы отправились продолжать занятия. Теперь их вел мужчина, войник цариссы, сопровождавший нас в пути. Треугольная фигура говорила об упорных тренировках без жалости к себе. Из-под чешуйчатой юбки виднелись покрытые шрамами ноги. Из-под шлема глядели строгие и одновременно брызжущие жизнелюбием глаза. Меч в ножнах висел настоящий, но преподаватель им не пользовался.

— Добро пожаловать, новенькие. Берите учебное оружие, подключайтесь. Раз вы здесь, выучим молитву бойца. Кто уже знает, повторим. Кто прекрасно знает, прочувствуем. Алле хвала!

Девчонки окружили войника со всех сторон, и ему приходилось постоянно поворачиваться, чтоб не терять визуального контакта со всеми. Мы с Томой втиснулись между сестер Варфоломеиных. Зарина радостно подвинулась. Карина, тупо глядя вперед, не тронулась с места. Понеслось размеренное, хором и с перерывами:

— Алле хвала! Алле хвала! Алле хвала!

— Я возвращу свою жизнь Алле-дарительнице побед, да простит Она нас и примет, но пусть Она не даст мне умереть с позором.

— Победа — сплав опыта, ума, смекалки, воли и подготовки. Недобор в любой из составляющих — смерть.

— Я буду заставлять себя заниматься день и ночь, буду изнемогать и не обращать внимания на боль, ибо кто победит: кто умеет, или кто знает, как это делается?

— Меня бьют и будут бить, пока я это позволяю. Я не позволю меня бить. Я буду бить первым.

— Зашита и оборона — отсроченная смерть. Удар в ответ на удар — беспросветная глупость. Бой должен заканчиваться в один удар. И он должен быть моим. И он будет моим. Алле хвала! Алле хвала! Алле хвала!

Кончилось. Пока переводили дух, кто-то из тринадцатилетней мелюзги поинтересовался:

— А если сражаются два отряда? К примеру, если держишь оборону въездных ворот. Ведь из строя не выскочишь. Первым не ударишь. Какие приемы лучше? Те, с прошлой недели, подойдут — отражение и контратака?

Повернувшийся к ней лицом войник задумчиво пошевелил губами.

— Знаете, — громко сказал он, — в реальной схватке все эти выверты с притопами не пригодятся. Не сможете их применить, в нужный момент не хватит ни силы, ни размаха, ни точности. В бою стенка на стенку удары в основном короткие и вертикальные. От них же нужно уметь защищаться. В первую очередь опасность грозит плечам и голове.

— На голове будет шлем! — радостно придумала одна мелкая и шибко умная, задрав курносый носик.

— Шлем защитит от оружия, но не от силы удара. Даже краткое выпадение из сознания с последующим медленным восстановлением — прямой путь на тот свет.

Всеобщее недоумение:

— Что же делать?

— Слушать команды старшего. Только так можно победить превосходящего противника. Только дисциплиной и верой в командира. Стая щенят под руководством матерого волка всегда одолеет стадо волков под командой щенка. Теперь давайте повторим ранее пройденное. Кристина, какие бывают мечи?

Ученица со стянутыми тесьмой черными кудряшками бодро отрапортовала:

— Разделяются по длине, по весу, по форме, по остроте и месту заточки.

Войник перевел взор на ее соседку, невзрачную серенькую мышку, старавшуюся спрятаться среди остальных:

— Феодора. Как различаются по длине?

Глянув исподлобья, девчонка ответила:

— Короткий, средний, длинный.

Знает. А выглядела как не выучившая урок. Внешность обманчива, однако.

Войник вызвал другую, столь же златовласую как Зарина:

— Александра, а по весу?

— Одноручный, полутораручный, двуручный.

— Правильно. — Лицо преподавателя обратилось к Варваре: — Теперь — по форме.

— Прямой, изогнутый, кривой, гнутый в обратную сторону и двоякогнутый.

— А по заточке? — Мужчина провернулся на каблуках, жесткий палец указал на стоявшую позади худышку. — Фрося.

— Заточенные сильно или слабо, с одной стороны или с обеих.

— О чем забыла? Кто скажет?

— Заточка может быть по всей длине клинка или только в отдельной части, — медленно, словно нехотя, сообщила Аглая.

Доброжелательная улыбка войника мгновенно протухла. Он вынужденно кивнул. Видимо, знал, что Аглая знает, и спрашивал других, которым требовалось подтянуть знания. Но Аглае он ничего высказывать не стал.

— Почему мы занимаемся только с прямым-коротким-обоюдоострым? Софья.

Испуганно хлопнув глазами, одна из целой череды ничем не примечательных девочек проинформировала плаксивым голосом:

— Вес и длина подходят возрасту. И распространены такие мечи больше всего.

— Отлично. С каким оружием лучше всего сочетается одноручный меч? Марьяна.

— С щитом, кинжалом, топором или вторым мечом. — Невысокая стройняшка знала предмет на пятерку. Отвечала четко, звонко, глядя в лицо преподавателю. — Если у человека двуручие, его еще называют корявым словом амбидекстрия, два одинаковых меча — наилучший выбор.

— У нас есть амбидекстры? — осведомился войник, совершив головой полный круг. Провернувшиеся каблуки сапог при этом вырыли небольшую ямку. Тело осталось вертикальным, доспехи даже не звякнули. Ему бы в балет. Хотя… С такой шикарной пластикой при таком весе ему и в войниках неплохо.

— Ну ладно. — Выслушав долгое молчание, войник вернулся к основной линии урока. — Чем меч, как личное оружие, отличается от копья, булавы и боевого топора, Глафира?

Романтическая особа, не сводившая с преподавателя глаз, набрала воздуха в налившуюся не по годам грудь:

— Копье ломается, бессильно в ближнем бою и не всегда под рукой — например, на кухню с собой не возьмешь.

— Или в уборную, — съязвила склонная к полноте высокая девица.

— Тоня, продолжи, — строго глянул на нее мужчина.

Та пожала плечами:

— Булава и топор — оружие нападения, и только мечом можно одновременно и нападать, и защищаться.

— Какими способами? Ираида.

— Рубить, колоть, подрезать.

Еще были Ярослава, Амалия, Любава… Сначала я пытался запомнить, кто есть кто, потом плюнул на это дело. Имя звучало за именем, но из памяти вылетало в ту же секунду. Плохо, когда много и сразу. Кстати, это правило применимо вообще ко всему.

— Почему сильнозаточенный меч не всегда благо? Феофания.

— Острота поможет только при краткотечном бое…

— Стоп, хорошо. Клара, почему?

— Меч зазубрится.

— Анна, что будет с таким мечом?

— При последующей заточке утоньшится и в следующем может сломаться.

Войник довольно поднял руки.

— Хорошо. Теперь к практике. Парное упражнение, — скомандовал он. — Разбиться.

Начался разброд. Каждый искал себе пару по весу и умению. Я повернулся к Томе, но раздался голос Аглаи:

— Чапа со мной!

Карина облегченно выдохнула и подхватила женственно-чувственную девчонку, названную, помнится, Глафирой: младше навязавшейся напарницы, но уже обретшую выразительные формы, довольно крепкую, дылдастую, и оттого казавшуюся почти взрослой.

Тома встала с Зариной. Так парами мы двумя колоннами вышли из ворот школы. Снаружи бойники приготовили тренажеры, по одному на каждую пару. П-образные жерди, в середине с которых свисало нечто похожее на человеческую фигуру. Подвесные груши из стволов дерева местами были обвязаны сеном: отрабатывать удары в мягкое.

— Встаньте с противоположных сторон к чучелу, — приказал войник.

Исполнили.

— По команде наносить удар. Три условия: делать это сильнее противника, быстрее противника и оставаться вне поля зрения противника. Раз!

Не все среагировали. На «два», «три» и далее результат улучшился. Аглая очень старалась. Странно, но мне удавалось не хуже: что-то все же осталось от былых ненавистных проб, отвлекавших от компьютера. Или более стремительный темп жизни сказывался, когда одновременно ищешь инфу в инете, говоришь по телефону, киваешь знакомым, обходишь длинным маневром плохую компанию, стараешься не вляпаться в собачьи подарки, увертываешься от проносящихся автомобилей и невредимым являешься на занятия, а потом с занятий домой. Не чудо ли с точки зрения здешнего патри… матриархального менталитета?

Когда моя скорость начала превосходить противницу, условия задания поменялись.

— Теперь без команд, — объявил учитель. — Работаете поочередно: одна бьет, вторая угадывает, работает на опережение, держит диагональ. Через пять ударов меняетесь.

Все-таки махать палкой — мальчуковое занятие. У меня получалось все лучше и лучше. Врожденное это у нас.

Аглая сначала хмурилась, потом похвалила:

— Весьма неплохо для новенькой. До сих пор интересных партнерш для спаррингов у меня не было.

Рядом возник дядя Люсик.

— Перекур, — сказал войник. — Занятие окончено.

Он ушел. Дядя Люсик погонял нас три круга вокруг школы, потом, дав отдышаться, отвел в конюшню и долго мурыжил тонкостями аллюров и прочих галопов. Настало время обеда. После обеда снова лошади, теперь отличия гнедых, буланых, каурых, вороных и всяких игреневых. О саврасой масти я знал только, что какую-то известную кобылу… или жеребца звали Савраской. Особенно понравилась чалая: с вкраплениями белого в волосах. Я назвал ее мелированной. Лошадиные масти нам с Томой были внове, остальные скучали.

Затем пошла практика. С умелыми всадницами занимались войники и войницы Дарьи, с остальными все тот же папринций. Само собой, мы с Томой попали во вторую группу. Из солидарности и верности долгу Зарина осталась с нами. Выезжали в рощи и в поле, в сопровождении старшего пронеслись туда-обратно по дороге. Доехали вплоть до развилки, где увидели странную процессию монашек, запахнутых в кроваво-красные плащи с капюшонами. С вещевыми мешками за плечами. Этакие бойники женского пола, только с открытыми лицами. Неправильно сказал: лиц в глубине капюшонов видно не было, для этого требовалось спешиться и специально заглянуть.

Ужина едва дождались, съели все и попросили добавки. Нам дали. Обслугой всегда были бойники. Кажется, они и готовили. Молча выполняли все просьбы, лиц не показывали. Интересно, почему они всегда в масках? Обет такой дали?

Маленькая нужда доставляла проблемы. Трудно выбрать момент, когда в нужном месте свободно. И совершенно невозможно предсказать, не войдет ли кто-то в процессе.

Со смущением попросил Тому посодействовать.

— Постоишь у входа, а если вдруг кто, подай знак.

— Какой? — взвеселилась она, вникнув. — Песенку спеть? «Журчат ручьи»?

— Любой звук. Кашляни, чихни, стукни в стену. Обратись к подходящему с вопросом. Поскользнись, если что. Вспомни классическое «Шъёрт побьери».

— Вот еще. Хорошо, подежурю. Давай, быстрее.

Только пристроился, донесся кашель и стал удаляться. Я успел присесть над агрегатом, опустив полы рубахи до пола и стянув перед собой. В уборную влетела скромненькая незаметная ученица по имени Феодора. Худенькая тихоня с цепким взором, она обладала самыми сильными ногами в потоке: в беге ей равных не было. Больше ничем не выделялась и, как понимаю, не особенно хотела.

Ошарашено глянув, Феодора удалилась. В успешной маскировке я был уверен. Значит, не любит компании в таком ответственном деле. Не то, что некоторые, которые все остальные.

Томы уже не было. Пройдя пять шагов, обнаружил Феодору, застывшую у окошка с отсутствующим лицом. Даже забыла, зачем пришла.

— Проблемы? — дружески поинтересовался я.

Ее лицу вернулась осмысленность. Взгляд поднялся из неведомых глубин. В нем плескалась боль.

— Плохие известия из дома. Отец Касьян сообщил, что отца Гордея убили.

В моей голове щелкнуло.

— У тебя как фамилия?

— Фамильное имя? Евпраксина. Пишут, что отец Гордей покаран за нарушение закона. Не верю. Не мог он. Просто не мог. Не такой человек. Найду того, кто его довел… с живого кожу сдеру.

Вспомнив, где стоит, она кивком поблагодарила за сочувствие и ушла в уборную.

Меня передернуло. Вот как могут аукнуться наши благие намерения и не продуманные на сто лет вперед поступки.

Было еще светло, но учеников почему-то оставили в покое. Дали задание на завтра: сочинить историю о борьбе добра и зла. Сказку, миф, притчу. Чего, а этого добра у меня навалом. Не стал даже заморачиваться.

Ух, впервые — свободны. Не так, чтоб совсем, нас попросили оставаться в комнатах до приглашения. Куда-то. Опять тайны.

Накопившаяся усталость, непривычные нагрузки, новые впечатления и ощущения… Я провалился в тягучую дрему. Зарина, как потом выяснилось, умчалась к сестре, поболтать и узнать, в чем дело.

Время шло, мне снились безмятежные сны. Вдруг заштормило. Тормошила Зарина:

— Наша очередь! А она говорит, что пойдет с тобой!

Вскочив и бездумно совершив несколько разновекторных шагов, мой организм снова рухнул на лежак.

— Куда очередь? Кто говорит?

— Она. — Зарина с обидой указала на привалившуюся к косяку Тому. — Сегодня купальный день. Покомнатно. Наша очередь.

Ее ручки попытались поднять меня с постели. Тома кисло выдавила:

— Зарина, иди с Кариной. Так надо.

— А. Ага. Да, — согласился я.

Всем видом выказывая недовольство, Зарина вышла.

— Прости. — Тома присела на край моего лежака. Ее пальцы нервно забарабанили. — Я подумала…

До меня дошло.

— Спасибо. Это была бы катастрофа.

Глядя в противоположную стенку, Тома кивком приняла благодарность. Мы так и сидели, не шелохнувшись и не вымолвив ни слова, когда нас позвали.

Стараясь не смотреть друг на друга, проследовали в помывочную. На входе одна из школьных женщин, чье назначение так и не было нами определено, выдала льняные полотенца и по кусочку самоварного мыла. Может, завхоз?

— Неужели нельзя мыться по необходимости, а не по команде? — хмуро пробурчал я.

— Мойся когда хочешь, — прошептала Тома. — Но воду греют раз в неделю. И тогда будь добр, отмывайся по-настоящему, независимо от желания.

И вот мы у бочек со специально подогретой водой.

— Ты — туда, — указала мне Тома на правую стену, поворачиваясь налево.

Я понял. Уставившись в эту стену, скинул вещи, залез в огромную бадью, вымылся, вытерся и вновь оделся — ни разу не обернувшись.

Девушка еще плескалась.

— Потрешь спину? — нежданно вдарило по мозгам.

— Конечно, — после невозможной паузы все же вылезло из меня.

Пришлось обернуться. Тома сжалась в воде, выставив лишь необходимый фронт работ.

— Прости, — сказала жалобно, — нет двуручных мочалок. Я так привыкла…

Собственно, мочалок не было никаких. Что ж. Мои руки мыльно потерли, потом поскребли, снова потерли, а затем пригладили теплой водичкой нежную кожу.

— Спасибо.

На языке сидело гадкое «Обращайтесь» и еще более противное «В карман не положишь».

— Не за что, — выдавил я и вышел.

Надувшаяся воздушным шариком соседочка, увидев меня, состроила уничтожающую рожицу. Губки поджались. Тело обидчиво отвернулось, выставив не менее обиженную кривляющуюся попку. Дескать, вот тебе, а не общение с замечательным человеком.

Прекрасно, можно раздеться и лечь без напряга. Спокойной всем ночи.

Глава 9

Проснулся по естественной причине. За окном — тьма. Руки впрыгнули в рукава, ноги в штанины. Босые ноги пошлепали в коридор. Дошел до уборной. Никого. И вдруг:

— Учебная тревога! Форма боевая! Все на стену!

Из комнат начали вываливаться ученицы, на ходу прилаживая латы и влезая в сапожки. Только мы с Томой неприкаянно застыли в коридоре, озираясь и прося какого-нибудь совета.

Появившийся дядя Люсик передал командование Дарьиной войнице, что в походе пристала к отряду на привале. Нас привел на склад.

— Выбирайте и надевайте. И мечи.

Если б все было так просто. Я принялся хватать то одно, то другое, радуясь оружию как ребенок. Тома смущенно оглядывала полки, взгляд вообще ни за что не цеплялся. Папринций покачал головой.

— Не разбираетесь?

Ответ прочитался на лицах.

Началось обучение элементарному — с точки зрения жителя, не привыкшего в плане безопасности полагаться на полицию.

— Бери на размер больше.

Я возмутился, потопав выбранными сапогами:

— Эти в самый раз!

— На портянки не налезут.

Так познакомился с портянками. Все оказалось просто: нога ставилась наискось ближе к одному концу прямоугольного лоскута. Через верх стопы он загибался под нее, остальное обматывалось навстречу, затем через пятку, вокруг лодыжки и закреплялось на голени. Просто и надежно как карандаш, только портянка.

Дядя Люсик поправил развалившийся комок на Томиной ноге:

— Не кривись. Гениальность этой вещи потом оценишь. Затягивай крепче. Но если любишь мозоли — и так сойдет.

Поверх сапог ремнями закрепили бронзовые поножи, которые я назвал бы наколенниками или даже наголенниками. Руки взялись примеривать прошитую пухлыми ромбами стеганку. Удобная штука под доспехи для амортизации ударов и от натирания. Если надо, сама станет доспехом: рубленые удары вязнут, стрелы застревают в нескольких слоях материи, набитых паклей и конским волосом.

Папринций остановил.

— Для униформы не используем. Бери доспех на готовой подбивке, чтоб одевался просто поверх рубахи.

Если не изменяет память, такая штука называется калантарь. Или бахтерец. Еще бывает какой-то тегиляй, а также байдана, юшман… От такого и язык сломается, и мозги. Указанный доспех выглядел как безрукавка из двух частей, передней и задней. Наползали друг на друга ряды бронзовых пластин. От пояса вниз — пластинчатая юбка почти до колен. Дядя Люсик помог с застежками на правом боку.

— Потом потренируетесь. Нужно делать: а — быстро, б — самостоятельно. Иначе до «в» не доживете.

Руки от запястий до локтей по внешней стороне прикрылись наручами. Со спины на грудь опустились полукруглые оплечья. Завершили одеяние изящный нагрудник и намного меньший по размеру наспинник, укрепленные поверх пластинчатого доспеха. Стандартный ученический меч разместился на тщательно подогнанной портупее.

— Щит пока не нужен.

И на том спасибо. Непривычная тяжесть давила на плечи. Все бывалое, но надежное, местами подправленное кузнецами. Увенчалось наше преображение островерхими шишаками, подобранными по размеру и весу. Шлемы оказались каркасными, на войлочной подкладке, по средней части — несколько отверстий для вентиляции. Никаких наносников, назатыльников, нащечников или забрал. Как и украшений типа султана или гребня. Так же нам не полагалась крепившаяся к шлему бармица, прикрывавшая затылок, щеки, уши и плечи. Не царберы, понимаешь. Простота и минимализм. Как во всем: в архитектуре, мебели, одежде. Возможно, и в отношениях. Мало ли. При стольких мужьях-то.

Когда вышли, учебный бой закончился. Ученицы построились на поле спиной к зареву, занявшемуся на востоке. Мы примкнули.

— Войница Астафья — лучшая копейщица среди воинов башен, — представил воительницу дядя Люсик. — Проведет занятие по упражнениям с копьем. Взять оружие.

— А доспать? — подал кто-то голос.

— Уже светает, ложиться нет смысла.

Бойник вынес тяжелую охапку копий, длинные, похожие на жерди древки со стуком поссыпались к нашим ногам. Я взял одним из первых. Приятно чувствовать себя защищенным. Латы, шлем, сапоги, меч, копье… Настоящий богатырь.

Разучивали выпад, защиту и бросок. Когда большинство уже перешли к броскам, неудачно уклонившаяся от выпада Варвара вскрикнула: напарница задела ее наконечником. Бедро быстро окрасилось кровью.

— Остальным продолжать занятие! — строгий голос Астафьи шуганул раззявивших рты учениц. — Антонина, беги за врачевателем.

Высокая крепкая девочка успела сделать не больше трех шагов, как одна из дверей «взрослой» части школы, куда она направлялась, отворилась. Навстречу быстро семенила женщина, чье присутствие в школе ранее не мог объяснить. Врач! Нет, врачеватель — так ее назвали. Среднего возраста, в расшитой красной нитью светлой рубахе и таких же шароварах. Многоцветный пояс и столь же пестрая тесьма на лбу, поддерживавшая волосы, завершали одеяние. Обувь, как я уже понял, лишний раз на территории школы не надевали. Руки врачевательницы на ходу разворачивали сверток с необходимым для первой помощи.

Стало окончательно понятно распределение обязанностей. Царисса контролирует, папринций руководит, из двух оставшихся женщин одна врачует, вторая по хозяйству: завезти, подготовить, выдать… Завхоз-снабженец.

Варвару уложили на землю. Она стойко скрипела зубами, пока чужие умелые руки латали ее ногу. Откинувшийся затылок скреб траву, кулаки механически сжимали и чуть не вырывали из почвы целые пучки.

Пока все отвлеклись, у меня получилось сбежать в уборную. Глянул назад: никого. Тогда я спокойно встал, выдохнул с облегчением…

Хрямс! Копье пробило левую стенку, сделанную из усиленного соломой плетня, и на уровне пояса пронеслось вдоль всего ряда горшков. С тупым ударом воткнулось в правую стену, бревенчатую.

Ни фига себе кино. Если б я был девочкой, мозги сейчас висели бы где-то посередине медленно покачивающегося древка.

Стало не до занятий. С чуть не шевелящимися волосами, я выскочил и помчался по коридору к покоям старших.

— Дядя Люсик! Дядя Люсик!

Вот тебе и богатырь.

На крик откликнулся бойник и указал в противоположную сторону: папринций ушел туда. Впрочем, дядя Люсик уже спешил навстречу.

Я завел его в уборную.

— Ты была здесь? — догадался он. — Повезло. Как специально кинули.

Осмотр вытащенного копья ничего не дал.

— Обычное учебное. За стеной у всех такие. И несколько запасных на земле, можно незаметно взять взамен брошенного. Если найдется свидетель броска или виновный сам сознается: мол, чего на тренировке не бывает, — размышлял дядя Люсик, — виновного накажем. Но что-то мне говорит…

Не закончив фразы, он еще раз оглядел копье и забрал его с собой.

— Будь начеку, — сказал, уходя. — Если это умысел, в первую очередь остерегайся Аглаю и Варвару.

Я остался один. Аглаю и Варвару? Моя первая мысль — Феодора. Нашла того, кто довел отца, и исполнила угрозу. Но бывает ли, чтоб так быстро и так просто?

Или — Карина?

С тяжелым сердцем я вернулся на поле. Виски ощущали фантомную встряску влетаемого копья. Глаза отчетливо представляли кусочки окровавленного серого вещества, стекающего по бревнам. Руки иногда предательски вздрагивали и не слушались. Взгляд шарил вокруг в надежде поймать удивленный встречный: чего это я тут живой хожу?

Заканчивали уже при свете солнца.

На завтраке мое состояние трудно было не заметить.

— Что случилось? — что-то почувствовала Тома. Что-то страшное и опасное.

Я пожал плечами. Не мог объяснить. Пугать не хотел.

Внимательно следил за Феодорой. В мою сторону не смотрит. Ушла в себя.

Отметил, что Аглая с Варварой мной тоже не интересуются.

Карина, сидевшая за столом напротив меня, ела спокойно, равнодушно. Рука загребала ложкой четко отмеренную порцию и отправляла в рот. Тот мощно перемалывал. Скулы двигались равномерно, как поршни двигателя. Не знавшие стоматолога зубы напоминали камнедробилку. На меня — ноль внимания. Вон, Глафире, делившей комнату с Феодорой, я интересен больше.

Ох, Карина, Карина. Настолько владеет собой или не при делах? Обещала мстить. То подмигивание в эйфории победы ничего не значит. Девчонки умеют лелеять обиды годами, подавая месть холодной и вкусной.

Новая мысль прошибла холодным потом. Бросок получился отменный, а Астафью представили как лучшую копейщицу. Могла она захотеть избавиться от меня? Но — в чем смысл? Маньячка — слишком нелепое объяснение. Лицо мое не понравилось или взглянул не так? За это, как я думал, не убивают. Думаю теперь так не думать.

И еще. Не люблю теории заговоров, но если Астафья… не просто войница? Может, не зря она пристроилась к отряду именно после столь точного приземления копья в середину свернувшегося калачиком тела. Тогда вовсе не Лисавета едва не укокошила Дорофея, как думает Милослава. Вопрос на пятьсот тысяч: а в Милославу ли целилась убийца?

Вопрос на миллион: в кого тогда? Я в тот момент отошел, и участочек похожего на эвакуационный пункт поля занимали только сестры Варфоломеины и Милославино семейство.

И… Тома.

Если цель была она… а теперь — я… Выходит, в этой местности с усердием отстреливают ангелов. Зачем? Допустим, чтоб не дать им… что-то сделать. Все упирается в вопрос, на который нам не хотят дать ответа: зачем ангелов ведут в крепость?

И зачем сложности с копьеметанием, если можно просто отравить или удушить во сне, и никто ничего не заподозрит. Если такая мысль придет в голову и неведомому противнику, то у нас еще все впереди.

Нужно срочно рассказать о подозрениях Томе. Пусть поостережется.

Гм. Как? Мамаши веками твердят деткам: не балуйтесь, будьте внимательны, будьте осторожны! И что, слушаются? Не буду ничего говорить. Ей только лишние нервы, а толку пшик. Если не возводить нагромождения сложных конспирологических умопостроений, то остается простое объяснение: случайность. Не зря же в обоих случаях промахнулись. Трудно представить профессионального убийцу, дважды подряд оставившего клиентов на этом свете. Обычно таких самих отправляют на тот.

И все-таки. Что-то внутри жарко протестовало против определения случившегося как случайности. Пусть это мнительность и глупая привязанность к данной родителями жизни, но другой не будет, и это весьма прискорбно и даже обидно.

Итого: теперь я точно знаю, что не знаю чего-то важного. Чего не знаю, пока не знаю, зато есть повод срочно узнать. Если дадут узнать. И… если успею.

После завтрака вышли на тренировочное поле. Все еще в боевой форме, мы частично разоблачились. Шлем и меч на траву, сами уселись рядом. Тома, Карина и еще пара девчонок скрестили ноги по-турецки. Я, как большинство, опустился на колени, подобно самураю: с гордо выпрямленной спиной, разведенными локтями и ладонями на бедрах большими пальцами к себе. Аглая просто легла глазами в небо, заложив руки за голову. Зарина по-детски плюхнулась на попу, раскинув ноги и упершись сзади руками.

Подошедший дядя Люсик попросил не вставать. Присев на подогнутую левую ногу и опершись на руку, он начал занятие. Для начала заставил всех повторить, а новеньким поучить уже известную нам молитву воспитания. Часть я попускал мимо ушей, но остальное в свете последних событий звучало тревожно и своевременно.

— Алле хвала! Алле хвала! Алле хвала! Я отдаю мечты и поступки… Убираю пороки… Ибо преступивший закон сознательно поставил себя… — дружно выдавали ученицы, не обязательно вникая в произносимое, но стальным топором высекая в памяти на будущее. — Общество обязано ответить тем же. Чем возмездие суровей — тем меньше ненужных мыслей в наших головах… И да не дрогнет моя рука во исполнение закона… Алле хвала! Алле хвала! Алле хвала!

Феодора фанатично повторяла вместе со всеми. И Карина. И Аглая с Варварой. Чего я уцепился за них? Может, не заметив, перешел дорогу цариссе? Или кому другому, о ком даже не знаю? Даже Шерлоку Холмсу для распутывания преступления нужно либо выяснить мотив, чтоб найти виновного, либо иметь набор подозреваемых с мотивами, из которых выявить преступника. Мне в этом плане сложнее. Плюс я почему-то не Шерлок Холмс.

— Закрепим, — сказал дядя Люсик. — Кто такой преступник? Аглая?

— Любой, сознательно нарушивший законы общества. Своим решением он выводит себя за рамки общества. Поскольку с этого момента не является его частью, права членов общества на преступника больше не распространяются.

Дядя Люсик удовлетворенно кивнул. Чуть-чуть сдвинул акцент:

— Если человек видел преступление и не принял мер по предотвращению, что это значит? Варвара.

— Он тоже преступник. Бездействие — сознательное действие. Покрытие преступления — не меньшее преступление.

— Еще немного на ту же тему. Допустим, преступления человек не видел, но о нем догадывается. Кто ответит?

Вызвалась девчонка лет тринадцати, из тех, чьих имен никак не запомню:

— Не остановить даже намерения, если оно преступно — тягчайшее преступление. По любой догадке нужно принимать меры. Лучше перестараться и ошибиться, чем недоглядеть. Это всегда спасало и еще спасет много жизней.

— Правильно, лучше перебдеть, чем недобдеть. Если у кого будет, что сказать, — пронизывающий взор дяди Люсика обвел каждого, — знаете, где меня найти. Сейчас верховая езда, после обеда рукопашный бой.

Виновник броска не объявился. Никто ничего не видел. Пришлось просто принять и жить дальше.

Время пронеслось быстро. Ужин снова закончился раньше, чем стемнело.

— Настало время занимательных историй, — снова собрав всех на травке, объявил дядя Люсик. — Задание подготовили? С кого начнем?

Кто-то вызвался. Полился словесный ливень. Иногда переходил в град. Покрапывал дождичком. Но мочил лишь макушку, не проникая в сердце.

Одна, вторая, третья… Скукота. Стараясь не зевать, я со всеми выслушивал типичные истории про добрых царевен и злых соседских царисс, про неистребимую жажду получить все и сразу, ничем за это не заплатив и нисколько не утруждаясь. Это называлось добром. Кто препятствовал халяве, объявлялся злом и подлежал зверскому уничтожению.

— И сверкнул меч, и покатилась голова с плеч…

— И рассыпались злодеи в прах…

— И признали ее самой справедливой и посадили на царствие…

— И уничтожено было зло подчистую, а добро восторжествовало и правило миром до скончания веков…

— И никто не смел больше нападать на счастливую страну, пока в нем царствовала великая царисса Евстратия…

— И служил ей меч-воевец верно до самой смерти…

— И не имели котомка-самобранка и простыня-самодранка ни сносу, ни прорехи…

— И собрались все хорошие и поубивали всех плохих.

Кто-то вышучивал серьезное и даже святое. Кто-то просто мечтал о чистом и высоком, считая это добром, а окружающую унылую повседневность, соответственно, злом.

Для большинства понятия добра и зла выражались в формуле африканского князька: я увел у соседей коров и женщин — добро, у меня увели — зло.

По окончании каждого сказания дядя Люсик кратко резюмировал, находя дельные мысли в самом невероятном и делая многогранные выводы из бесконечно плоского. Иногда он поглядывал на меня с Томой. Мы не горели желанием лезть поперек батьки. Он не настаивал, передавая слово следующей ученице.

Обидно, но ни Феодора, ни Карина, ни Аглая с Варварой ничем не удивили. Люди, что могли быть тем подонком, метнувшим копье. Для меня зло — то, что хочет меня убить. Что может защитить — добро. Так и живем, не мечтая о большем.

Немножко выбилась из массы Глафира, в свои годы довольно фигуристая соседка Феодоры. В ее исполнении сказочная царевна боролась с несокрушимыми силами за любовь трех заколдованных принцев, коих и собрала под своим крылышком к предсказуемому хеппи-энду. И никаких мечт о власти и халяве. Вместо жесткости и наивности предыдущих историй эта овевала чувственностью и даже некоторым эротизмом. Будь мы дома, я бы сказал: трезвый женский взгляд. Война и политика мужикам, бабам — был бы милый рядом. С учетом местных реалий — милые.

Занятие затянулось, девочки начали уставать. То одна, то другая ворочались, меняли под собой ноги, вытягивали их. Головы крутились, восстанавливая кровоснабжение в шейных позвонках. Глаза щурились от солнца.

Почесав нос, дядя Люсик тоже сменил позу. Теперь он восседал на траве в позе мыслителя: локоть на колено, подбородок на загнутую ладонь. Из-под юбки торчала белая волосатая нога. Судя по всему, мужчине в этой одежде было удобно. Великая вещь — привычка.

Когда его лицо вновь поднялось к нам, в уголках глаз веселились чертики:

— Хорошая история. Добро победило, зло наказано, закон восторжествовал. Ничего лишнего. — Помолчав, он добавил: — Но не хватает глубины. Словно от непознаваемого древа жизни нам предъявили только одну ветку, пусть и огромную, закрывающую остальное.

— Скорее, корни, — рискнул вставить я.

Папринций одобрил:

— Или так. Но там, высоко, еще столько загадочного и неизведанного! Неужели не хочется взглянуть хоть одним глазком?

Вопрос был риторический. Девочкам хотелось не неизведанного, а в туалет и поспать. Кто-то не удержался, зевнул.

— Следующий, — дирижерским взмахом руки пригласил дядя Люсик. — Зарина. Ждем.

Девушка смутилась:

— У меня тоже… про заколдованного.

— Сюжет другой?

— Да.

— Ждем, — повторил папринций.

Набрав воздуха, Зарина начала:

— Жил-был принц. Ой, простите, еще не принц. Мальчик. То есть жили две сестры с братиком… — Зарина совсем смешалась. Никто не торопил. — Однажды пошли сестры на бал к царевне…

Мне в голову неслабым булыжником прилетело открытие: сказки про принцев и принцесс, которые у нас рассказывают детям, для здешних детей — истории про настоящее.

— Мальчику очень нравилась царевна, и он тоже хотел на бал. Очень хотел. Он попросил волшебную фею: «Пожалуйста, отправь меня на бал!» «Как?» — спросила фея. «Сделай меня девочкой!» «Хорошо, — сказала фея, — но знай: ровно в полночь все вернется на свои места. Поспеши». И стало так. Обратился он в девочку, пришел на бал. Был самой умной, самой лучшей, самой красивой. Царевна хотела дружить только с ним. Без пяти полночь бросился мальчик-девочка бежать. «Не уходи! — кричала вслед растерянная царевна. — Останься! Будь моей подругой!» Но он убежал, потеряв свой сапожок.

Дальше следовали розыскные работы, известные по «Золушке». Концовка тоже фантазией не блистала:

— И увидела, что девочка на самом деле мальчик. Царевна взяла его в мужья, и жили они долго и счастливо.

Дядя Люсик вычесал из затылка несколько волосинок. Зарина тревожно замкнулась в ожидании приговора, обхватив колени и сжавшись в комок. Публичные выступления явно не ее конек.

Хотя речь шла об отвлеченном, мне стало неуютно. Взгляд пробежался по окружающим: все тихо, спокойно. Просто глупая сказка. Грудь облегченно освободилась от задержанной порции воздуха.

— Это же близнец предыдущего рассказа по смыслу, — лениво уронила Аглая.

Поглядев на едва раскачивающиеся верхушки деревьев за забором, она завела руки за голову и с удовольствием потянулась. Грудь выгнулась, глаза прикрылись, плечи расправились. Донесся легкий хруст. Ей было наплевать на происходящее. Но как же не высказать мнения. На что тогда ориентироваться молодежи?

— Не совсем, — не согласился папринций. — Там девочка изначально билась за приятную будущую стабильность, определявшую весь смысл ее жизни. Здесь сначала мальчик завоевывает сердце девочки как девочка-подруга, потом девочка, ища дружбы, обретает любовь.

Я поочередно всматривался в лица возможных покусителей. Ни в одном глазу ни капельки волнения или тревоги. Не там ищу?

— Где же борьба добра и зла? — вбросила Феодора, обегая пристальным взором других слушательниц.

— А она есть, — удивил дядя Люсик. — Зарина, как сама объяснишь?

Девушка вспыхнула:

— Ну… зло — это то, что мальчик, любивший царевну, не мог к ней прийти. И они никогда бы не встретились. Добро — их взаимные чувства, победившие зло.

— Что он не имел права прийти на бал без приглашения — закон. Ты называешь закон злом? — жестко выдала Варвара.

Сидевшие рядом девочки отшатнулись от Зарины. Она жалобно оправдалась:

— Не то, что не мог прийти, а то, что это мешало им встретиться…

— А обход закона с помощью волшебства считаешь добром? — не унималась Варвара.

— Не передергивай, — остановил ее папринций. — Рассказчица объяснила свое видение. В основе оно правильное. А придраться можно и к забору. — Все лица почему-то одновременно вскинулись на забор школы, над которым проплывали вальяжные облака, а в надвратной башенке сонно клевал носом дежурный стражник. — В твоем сочинении, Варвара, добро тоже побеждает с помощью зла, припомни.

Варвара обидчиво поджала губу и умолкла.

— Чапа, — вызвал дядя Люсик. — Твоя очередь.

Вдохнув я начал:

— Вася и волшебники. Сказка.

…Жил-был такой Вася. Обычный мальчик. Когда сидел спокойно, его называли хорошим, когда шалил — плохим. Он был уже большой, но все вокруг считали его маленьким, и никак он не мог их переубедить. Хотя очень старался. Например, он уже не верил в сказки.

«Волшебников не бывает!» — говорил он.

«Почему?» — спрашивали взрослые.

«Потому что они не нужны!» — считал Вася, но взрослые только смеялись. Они сами все еще были маленькими и ждали кто доброго волшебника, кто добрую фею, которые решат за них все проблемы и наладят им жизнь. Некоторые каждые выходные отправлялись на речку ловить золотую рыбку, но встречали исключительно злого джинна да змея Горыныча, и (смелые люди!) после таких встреч едва приползя домой на следующую неделю рисковали опять. Вот как хотелось им волшебства, сказки и добра! Много-много добра! Как в сказке.

А Вася больше не верил в волшебников. Он уже знал правду.

Вот как это произошло. «Хочу встретиться с добрым волшебником!» — решил Вася, когда был совсем-совсем маленьким, а вовсе не большим, как сейчас. На прошлый день рождения.

И сразу появился добрый волшебник. Он сказал Васе:

«Теперь все у тебя будет хорошо! И ты будешь хорошим. И родители у тебя будут только хорошими. И кормить тебя будут только хорошо. А вот гулять одного больше не пустят, чтобы тоже всем было хорошо. Хорошо?»

«Нет», — сказал Вася.

И сразу рядом с добрым волшебником, откуда ни возьмись, появился злой волшебник.

«Молодец, Вася! — радостно воскликнул он, — твое желание исполнится! Теперь все у тебя будет плохо! И ты будешь плохим. И папа с мамой будут только плохими и будут заставлять тебя есть невкусную кашу и убирать за собой игрушки. И не будут покупать тебе больше одного мороженого. И вообще перестанут тебе надоедать и уйдут куда-нибудь. Разве плохо?»

«Плохо!» — закричал добрый волшебник.

«Хорошо!» — закричал злой.

Споря, кто более прав, они бросились друг на друга с кулаками… Но только в придуманных сказках добро всегда побеждает зло. На деле — все очень переплетено и непонятно. Так получилось и на этот раз: оба старавшихся ради Васи драчуна сшиблись… и вдруг провалились друг в друга, как в зеркальное отображение. И исчезли. Оба. Не стало больше ни доброго, ни злого волшебника. Но Васю это совсем не опечалило.

Наоборот. Он увидел, что все хорошее хорошо только с одной стороны. А с другой — плохо. А плохое — когда-то или для кого-то хорошо. А главное — все, что могли сделать волшебники, могли и Вася со своими родителями, если бы не стали ждать помощи от не пойми кого, а собрались бы, встали, взяли — и сделали. Правильно?

Но тогда — какие же это волшебники, те, что притворяются ими? И зачем тогда нужны?

Вот ведь как.

«Сказок нет! — говорил с тех пор Вася. — Только мы сами делаем свою жизнь сказкой!

«А волшебников? Добрых и злых? Тоже нет?» — удивлялись взрослые, по привычке надеясь на скорое прибытие голубого вертолета с эскимо и решением прочих проблем.

«Тоже нет!» — говорил Вася.

И загадочно улыбался. Глупые взрослые. Не понимают самого простого: мы все — волшебники. Иногда — злые, чаще — добрые. Совсем не сказочные волшебники.

Обычные.

Тишина длилась еще минуту после того, как я закончил. Нет слов — лучшая похвала.

Сначала дядя Люсик почесал затылок, что сиял нарождающейся лысиной как луна в редколесье. Теперь задумчиво скреб подбородок:

— Очень неплохо. Даже хорошо. Вот только имя… Ведь герой почему-то мальчик. Это неправильно. Есть непонятные слова. Но ангелу простительно. В общем отлично. Дуализм, переплетение смыслов, глубина… И… нам надо поговорить с тобой, Чапа. Зайди ко мне после занятия. Кто остался? Тома, прошу.

Еще под впечатлением от моего рассказа, народ с жаром в глазах вскинулся на Тому: что второй ангел отчебучит? Это ж так здорово — безнаказанно слушать ангелов, если слушать их, вообще-то, запрещено. Но тут вам не там. Красиво обойти закон — любимая забава местных.

Некоторые даже переползли поближе. Часовой в башенке изумленно повернулся: что происходит? Заговор? Назревающий мятеж? Секреты от власти ни при каком режиме не поощряются ни в одном государстве: ни при монархии, ни при видимости демократии. Третьего ни дано, ведь анархия не власть, секретствуй до посинения.

Заметив среди нас папринция, стражник облегченно перевел орлиный взор в зеленую даль.

Тома кашлянула в кулачок, спинка выпрямилась, глазки брызнули яркими лучиками.

— Сказание житейское о сестрице Алё… нет, просто сказание.

…Жили-были сестричка и… еще сестричка. Две жили сестрички. Одна звалась Василиса Прекрасная — ведь не было краше нее на свете. Другая — Василиса Премудрая, потому что красотой не вышла, а замуж хотелось. Взбрело однажды Прекрасной из лужицы напиться.

— Не пей, сестрица, — взмолилась Премудрая, — козле… кхм, телочкой станешь!

Не послушалась Прекрасная, выпила мутной водицы через тростиночку. Взвеселилась, влезла на стожок и давай срамные танцы танцевать, лифчиком белы облака разгонять. И обратилась в телочку. Залилась Премудрая слезами, села под стожок, плачет, а телочка возле нее скачет.

В ту пору ехал мимо купец на мерине вороном, многосильном, немецких кровей.

— О чем, красна девица, плачешь?

Рассказала Премудрая про беду.

— Поди за ме… бери меня в мужья, — говорит купец. — Будешь ходить в золоте-серебре. И телочка будет жить с нами.

Василиса Премудрая подумала-подумала, да взяла купца, переехав в его хоромы. Стали они жить-поживать, и телочка с ними живет, ест-пьет с Премудрой из одной чашки, спит в одной постели.

Напрягло это Премудрую. Но она же премудрая. Думает:

«Это ж сестрица моя, хоть и телочка. Пропадет без меня совсем. Негоже ее в беде оставлять».

Однажды приходит она с работы не вовремя, а купец телочку в упряжь кожаную запряг, да скачет на ней верхом, измывается, и кнутом своим дубасит, то промеж копыт, то промеж рогов. Воет телочка, стонет, кричит криком нечеловеческим. Да не отпускает ее купец, издевается всякими способами над бедной сестрицею безответною. Не выдержала Премудрая, взяла купца, привязала на шею камень и бросила в воду. А телочка перекинулась три раза через голову… потом еще попрыгала по-всякому… в общем, допрыгалась. Ушла в дикий лес, нашла себе сначала осла, потом бобра, да смотрела как они, тоже напившись водицы мутной, друг дружке за нее морды мутузят. Видит Премудрая, не стать уж сестрице человеком. Вызвала ведьму звездопогонную, да отправила телочку на ферму, где таких холят, поят, доят да стригут. Стала она одна жить в хоромах купца, принимая то жнеца, то кузнеца, жить-поживать, да добра наживать. Тут и сказочке конец, а кто слушал — молодец.

Тома не знала, куда деть глаза. Обратилась в леопарда: красные пятна расползлись по белой коже, продолжая победное шествие по захвату новых территорий.

— На ходу сочинила? — понял дядя Люсик, меняя одну опорную ногу на другую, незатекшую.

— Ага, — призналась Тома. От жара ее щек плавился воздух.

— А где борьба добра со злом? — вцепилась внимательно слушавшая и оскорбленная в лучших чувствах Варвара.

— Разве так надо было? Я думала бобра с ослом…

— Тома, я вас умоляю, перестаньте этих детских глупостей. Не смешно и заезжено. Я считаю задание выполненным. Кто скажет, о чем сказка ангела?

Сразу несколько девчонок выкрикнули:

— О любви и предательстве.

— А в категориях добра и зла? Кто сформулирует?

Подала голос Глафира:

— Не делай добра, не получишь зла.

— В основе правильно, но абсолютно некорректно, — отбрил дядя Люсик. — Как то же самое, но по-другому, а? В другой плоскости?

— Добро наказуемо, — вкинула Аглая.

— Наказанное добро поощряемо, — добавила Феодора.

— Все к лучшему, — обобщила Карина.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — уточнила Зарина.

— Все относительно, — внес я свою лепту.

— Добро должно быть с кулаками, — не к месту вставил кто-то из мелких.

Мелкими я величаю всех, кто хоть чуточку младше меня. Как москвичи говорят «Понаехали» любому, прибывшему в столицу на минуту позже.

— Воспринимаемое добром не всегда добро, — красиво выправила первую мысль Глафира, вырулив в подсказанном направлении, — а казавшееся злом иногда благо.

— Нельзя поддаваться желаниям, вблизи кажущимся добром, которые издали есть зло, — добавила очередная едва перевалившая тринадцатилетие козявка.

— Достаточно, — прекратил прения папринций, так и не высказав собственной версии.

Его мысли были где-то далеко. Он встал.

— Вы хорошо поработали. Главное, чем мы сегодня занимались — учились думать. Кто насколько и в правильном ли направлении, покажет время. Все свободны. Двадцать минут личного времени и отбой.

Шевельнулось неприятное предчувствие. Никакой угрозы в приглашении папринция не было, но…

Вот именно. Но.

Странно оглянувшись, словно избегая слежки, дядя Люсик ввел меня в свой кабинет и плотно прикрыл дверь. Сам сел к столу, похожему на письменный. Я остался стоять, как на расстреле.

— Скажи мне одну вещь, Чапа, только честно. Ты мальчик?

Глава 10

Я поперхнулся. Вперил взгляд в пол. Голова опустилась так, что дальше только треск шейных позвонков и свободное падение.

— Не хочешь, не отвечай, — обычным ровным тоном сказал дядя Люсик. — Будем считать, что разговора не было. Забудем. Но на всякий случай: будь осторожнее. Вокруг тебя творятся непонятные вещи. Иди.

Ощущение, что намочили и как тряпку выжали путем выворачивания. Словно развинченный, один нетвердый шаг за подгибающимся другим, я приближался к шумящему развлекающемуся бассейну, не в силах собраться с мыслями. Их сдуло. Свободное место заполонили страх, отчаяние и тупая надежда на чудо. Ужасный коктейль.

Когда же взгляд обрел осмысленность…

В бассейне… пардон, купальне, расположенной под открытым небом снаружи помывочной, царило безмятежное веселье. Рядом попирали животами травку несколько учениц. Щебетали о чем-то, многоголосо смеялись. Только что вылезшие из воды, сверкали подсыхающими каплями на коже. Таяли в сладкой неге ничегонеделания мокрые тельца, не знающие купальников, которых еще не придумали. Ударило током: одной из них была Тома.

Взгляд, дернулся, заметался. Провалиться и исчезнуть я не мог, резко сменить направление или ускориться значило привлечь лишнее внимание. Но я его уже привлек. Вздрогнув, Тома застыла, обратившись античной статуей, еще не водруженной на постамент, а только откопанной и лежащей рядом. Белая кожа покрылась предательскими пупырышками. Потом последовал глубокий вздох, мокрая красивая головка отвернулась к приятельницам… и щебет продолжился.

Ладонь отерла со лба холодный пот. Я прошествовал к расположившейся отдельно одетой Феодоре, спокойно наблюдавшей за купающимися и загорающими. Или не совсем спокойно. Она разглядывала их со жгучим чувством, которое оказалось банальной завистью. Потому что, опустившись напротив, спиной к отдыхающим, услышал:

— Тоже такие дни? Понимаю. И хочется, и колется. Ух, как хочется, правда?

Лицо Феодоры перекосило одновременно ненавистью к обстоятельствам и жалостью к себе. Щупленькая, хрупкая, она сидела на траве, обхватив колени, и медленно раскачивалась взад-вперед. При практически неподвижном взгляде вдаль зрелище было завораживающим и немного пугающим.

— Но ты счастливее, — продолжила девочка, опустив глазки и снова резко бросая их на купальню. — У тебя пройдет. Мне вообще нельзя.

— Купаться? — уточнил я, как выяснилось, не зря.

— И загорать тоже. Проблемы с кожей. Моюсь одна, при всех не раздеваюсь. Обидно.

Тоже мне, проблема. Я здесь мечтаю о подобной. А вообще, мне бы твои проблемы.

— Это тебе местная врачиха… врачевательница сказала? — поддержал я готовый угаснуть разговор.

— Нет, — грустно сообщила девочка. — Еще дома. Мама строго-настрого запретила снимать одежду перед кем бы то ни было. — Ее руки машинально затянули потуже горловину рубахи, чтоб ни один взгляд не проник внутрь, когда она наклоняется. — Даже перед местными мастерами телознания. Все вопросы адресовать ей. Они так и сделали. Выяснили, что посторонним болезнь не передается, и оставили в покое.

Нога немного затекла. Вынув ее из-под себя, я подложил другую, затылок держа строго перпендикулярно к плоскости веселого бассейна. Феодору можно удалять из списка подозреваемых, если она не великая актриса. Нельзя так хорошо сыграть невозмутимость и равнодушие к моей скромной персоне.

А Феодора продолжала жаловаться на жизнь:

— Из-за этого меня сторонятся.

— Я не буду.

— Правда? — вскинулись подернутые печалью глаза. — Мне так уже говорили. Потом все равно брезгают.

— Я — не буду, — еще более веско и серьезно повторил я.

Мне такая компания — подарок судьбы. Бесцеремонных девчонок сторонится, при всех не оголяется… И никаких претензий со стороны. Если болезнь не смертельна, пусть меня как-нибудь заразит! Полная гарантия неразоблачения. Если, конечно, дядя Люсик какой-нибудь фортель не отмочит. Разговор он постелил мягко, да не станет ли жестко?

Всплыла затерявшаяся среди прочих фраза папринция: «Тома, я вас умоляю, перестаньте этих детских глупостей». Что за фокусы? Помимо «перекуров» и прочих заимствований здесь еще местечковый юморок в ходу? Допустим невероятное. Что, если…

Вулкан разыгравшейся фантазии прорвало, лава мыслей потекла. Меня накрыло. Срочно требовалась информация.

— Скажи, — нервно вскинулся я так, что Феодора даже перевела затуманенный взор из купальни на меня, — папринций — что за должность?

Она отпустила колени, оправив штанины, и откинулась, уперев руки в траву за спиной.

— Совсем не должность. Титул.

— Это… — замялся я, — выше принца или ниже? Или на уровне войника?

— Войник — уровень мастеровых, первый свободный чин, — разъяснила Феодора. — Папринций же — вдовец царыни. Власти никакой, но человек уважаемый.

— Царыня — это кто? — сморозил я очередной глупый с местной точки зрения вопрос.

Как у нас полюбопытствовать: президент — это выше или ниже полицейского? И кто из них полковник?

Вспомнился проезжавший по царской дороге кортеж царыни Мефодии и проявленное к ней уважение. Вот только уважение к чину или к самому человеку, чего-то в этой жизни добившемуся?

— Царыня — мать цариссы.

— Значит, главнее цариссы? Типа, королева-мать?

Феодора посмотрела на меня, как на идиота, которым в данный момент и являлся.

— Мать, отдавшая власть, — уточнила она. — Пока сохраняет форму и может защищать семью и равновесие — царисса.

Ага, при достижении фазы «Акелла промахнулся» власть автоматически омолаживается. Хорошая схема. Никаких шансов старым маразматикам.

— У царыни может быть несколько дочерей, — предложил я вариант. — Как закон решает, кому быть цариссой?

— Корона достается старшей дочери.

— Без исключений?

Подумав, Феодора сообщила:

— Бывает, что старшая не в себе или для равновесия больше подходит другая. Это тоже законно, но решается с привлечением других сил.

— Не военных, надеюсь?

— Властных.

Я кивнул.

— Значит, с воцарением цариссы царыня устраняется от власти, уходит разводить помидоры?

— В своей вотчине — да. Зато царыни заседают в Совете сестричества. Ничего не решая дома, они имеют власть в масштабах страны.

Что я там вякнул про маразматиков? Тысяча извинений и не бейте больно. С уходом силы становится востребованной мудрость. Что само по себе мудро. И сильно. Мне нравится. Лайк. Вот теперь бейте, чтоб больше не вякал. Разрешаю ногами.

Ноги снова затекли. Не привык я так сидеть, зад просит стула. И оборачиваться нельзя. Ничего нельзя.

Мимо прошествовали две купальщицы, основную часть гардероба неся в руках. Я посмотрел на облака. Белые на голубом, красивые и свободные, такие же, как на моей Земле. Одно, с разраставшейся рваной дырой посередине, напомнило плешку дяди Люсика. Мысли тотчас вернулись к загадочному папринцию, преподносившему сюрприз за сюрпризом. Что он за человек? Сохранит ли тайну? Если да, то почему, какова его выгода?

— Еще о папринциях. — Я заметил, что Феодора тоже ерзает. Возможно, собирается уйти. — Выходит, дядя Люсик — папа Дарьи?

Феодора замахала на меня так, словно я чумной.

— При чем здесь царисса Дарья? — взвилась она. — Царыня Аграфена скончалась несколько месяцев назад. Царисса Марфа, ее дочь, обрела другую вотчину. Папринций Люсик Аграфенин благородно оставлен в школе после смены владельца.

Цунами фактов разрушили мои фантазийные умопостроения насчет дяди Люсика как карточный домик сквозняком. А как шикарно я навыдумывал! Такого наворотил… Даже жалко выбрасывать.

— А почему тебя интересовало мое фамильное имя? — упало с уст Феодоры.

Подозрительный взгляд ощетинился сталью и принялся рассверливать мне зрачки.

— Вас принимал мой отец? — Мысль бешено раскручивалась в ее глазах. — Причал же сейчас наш. Как давно вы прибыли?

— Когда мы прибыли, ничего не понимали. Кто, зачем, почему. Доставить нас в крепость взялась царевна Милослава Варфоломеина.

— А-а, понятно.

Интересно, что ей понятно. Мне самому ничего не понятно. Видимо, сработало правило адвоката: «Уважаемый клиент, вы расскажите, как было, а запутаю я сам».

Полыхающее пламя в глазах напротив чуть приутихло. Ненадолго. Легкая задумчивость сменилась новой мыслью:

— Но почему…

Варвара издала вопль:

— Смотрите! Флаг!

Я вскочил вместе со всеми и уставился туда, куда развернулись все головы: на лес за школой. Над рощей реял флаг, закрепленный на длинной палке. Какие-то геометрические фигуры. Два кривых треугольника.

— Тревога!

Школа превратилась в муравейник. Девчонки впрыгивали в оставленные доспехи. Уже одетые по форме, в том числе я и Феодора, ринулись на стены. Застучали копыта седлаемых коней войников и цариссиных мужей. Вздымая пыль и забрасывая одевавшихся комьями земли, вооруженный отряд выметнулся в ворота. Бойники с копьями вставали по ограде плечом к плечу с ученицами.

Шум девчоночьих голосов понемногу стих, переполох вошел в рамки допустимого. Стали выделяться отдельные фразы.

— Чей флаг?

— Нет такого.

— Точно знаешь?

— Говорю вам, нет такого.

— Это не флаг, а тряпка какая-то.

Некоторое время ничего не происходило. Потом флаг упал. Только по прошествии пары часов отряд вернулся. Въехали в полной темноте, ворота намертво закрыли. Царевичи со свернутым в несколько раз флагом пробежали в покои цариссы.

Совещание было недолгим.

— Отбой тревоги! — раздалось над школой.

Со стены спустились, но расходиться никто не пожелал.

— Что было? Кто? Что нашли?

В это время царисса Дарья и вся ее свита показались в дверях покоев. Бойники подвели им коней. Заскрежетавшие створки ворот вновь распахнули, венценосный отряд ускакал, не дав ответа ни на один вопрос. Лишь двое профессиональных военных остались для защиты школы: Астафья и молодой войник.

Разрядить обстановку вышел дядя Люсик.

— Только волки. Неприятеля нет. Прочесали все рощи, выезжали в поле. Никаких следов. Просто флаг.

— Чей? — зашумел волнующийся народ.

— В том и дело, что ничей, — развел руками папринций. — На всякий случай царисса отбыла в башню. Если это чей-то неразгаданный сигнал или послание для нее, лучше встретить врага в неприступной цитадели. Но вряд ли. Скорее, проделка какой-нибудь малолетней шкодины.

Он внимательно оглядел всех нас на предмет выявления шутника-злоумышленника. Но что увидишь в темноте, пусть достаточно лунной. Мелкий хулиган мог смеяться в лицо, мрак все скрывал.

— Что на флаге? — громко осведомилась Аглая, погромыхивая доспехом. — Какие-то детали, надписи? Цвета?

Папринций покачал головой:

— Ничего из этого. Только два корявых длинных треугольника, намалеванных угольком по дерюге. Опасности для школы нет. Всем спать.

Ученицы отправились по комнатам.

Мы с Зариной вошли в свою. Дверь радостно взвизгнула, отворяясь хозяевам. Сев на лежак спиной к соседке, я деловито отстегнул доспехи — мои первые и единственные, мою прелесть. Меч на перевязи занял место у табурета, приставленный с краю для удобства выхватывания. Шлем и новенькие сапоги я уложил на пол. Затем скинул рубаху, осторожно выполз из штанов и юркнул под простыню. Зарина, видимо, сделала то же самое. Но не прошло и минуты…

— Чапа, спишь? Можно?

Хотя ответа не прозвучало, и глаза остались закрыты, лежак рядом прогнулся. Девушке понравилось секретничать перед сном. Ладно, использую визит в качестве добычи информации.

Едва она устроилась, повернувшись лицом, я задал вопрос:

— Как учат мальчиков?

Зарина улыбнулась:

— Неужели не понимаешь. Их не учат. Школа только для девочек.

— Все мужики тупые и неграмотные?

Разум подсказывал: а дядя Люсик? А Гордей, что шпарил заповеди и законы как ботаник домашку?

— Мальчиков пристраивают учениками и подмастерьями к мастерам, — терпеливо разжевала Зарина. — Только так чему-то учатся. Зато становятся мастерами высшего уровня.

— И узкого профиля, — прибавил я.

— Это плохо?

— Если повсеместно.

Девушка поворочалась, поелозила бедрами. Кажется, собралась что-то спросить.

— Расскажи про бойников, — успел втиснуть я.

— Что именно?

— Почему скрывают лица?

Глаза Зарины заиграли весельем:

— Это же так просто! Ну, подумай.

Пришлось нахмуриться. Никогда еще меня так ненавязчиво дураком не обзывали. Сама подумай: если б мог догадаться — не спрашивал бы!

До присоседившейся до неприличия соседки дошло.

— Балахон с маской нужны, чтоб им не мстили за причиненное по приказам зло, — заговорила она. — Исполнители же не виновны. Еще они много видят, чего не нужно. К примеру, учениц во всяком виде на занятиях, в купальне и, бывает, даже в уборной. Еще — они казнят. И своих тоже.

Вспомнил! Похоже одевались средневековые палачи. Выходит, бойник — палач, по совместительству занятый на подручных работах?

— Не будь масок, — продолжила девушка, — им мстили бы все. У крепостных нет защиты от ярости свободных. Но свободный не может причинить вред крепостному без оснований. Маска — спасение крепостного.

— Почему в бойниках только мужчины?

— Женщины руководят семьей, ведут хозяйство, рожают детей. Для этого нужно быть дома. У мужчины больше возможностей отлучиться по приказу владелицы вотчины.

— Стоп, — уцепился я за пролетавшую мысль. — Как же бойники, что работают в школе. Их постоянно меняют?

— Ты видел двух мастериц, кладовицу и врачевательницу? Две тройки их мужей-бойников выполняют всю остальную работу по школе. — Зарина презрительно выпятила и скривила губки. — Особенно самую грязную.

— Не морщись, — наставительно сказал я. — Если б не они, мы бы тут сидели как свиньи по уши в дерь… кхм.

— Как кто и где? — встрепенулась Зарина, даже приподнявшись на локте.

— Неважно, — отмахнулся я. — Ложись. Это секретная информация. Подпадает под статью «не слушать ангелов».

— А-а, тогда не надо, — успокоилась она.

— Скажи, Зарина — от «заря»?

Давно хотел узнать. Узнал.

— Зариной и Кариной звали ангелов, умерших вместе с убитым черным чертом. Они держались втроем, отдельно от остальных. Тогда причал был просто переполнен. Милослава поэтому и не стала противостоять вам, имелся давний опыт. — Зарина перевела взор на потолок. — Белые черти лучше, с ними меньше проблем. А красный впервые. Никто не знает его особенностей, надо ли его бояться больше других или как-то особо относиться. Милослава очень переживает.

— Ему не грозит опасность? — забеспокоился я.

— Милослава дала слово. Залог — моя жизнь. Мало?

Ответить нечего. Решил сменить тему. Сформулировал самое в эту минуту злободневное, поэтому как можно аккуратней:

— В нашем мире…

— Не надо! — взмолилась Зарина. — Ты же знаешь закон.

— И ты знаешь, как твоя сестра Милослава трактовала это положение: если знание о нарушении не выйдет за рамки двух знающих, то вроде и не нарушение.

— Я не Милослава.

— Не представляешь, как это радует. Тогда зайду с другой стороны. — Придется идти напролом. Выбросив из головы всю эфемерную тактичность и куртуазность, я, набрав воздуха, заставил себя сказать со всей прямотой: — У вас под штаны не надевают дополнительной части одежды?

— Зачем? — Девушка несколько раз моргнула в ступоре. Затем лицо осветилось: — А-а, поняла. Одевают. Точнее подматывают, это такая повязка. Но только в красные дни. И еще больные недержанием. У тебя…

— Нет-нет.

Подожженные самобичеванием щеки заполыхали. Вижу же, что не носят, куда полез с кретинскими расспросами? Вот так репутацию и теряют — одной необдуманной фразой.

Помолчав, я озвучил новую мысль:

— Зарина, что ты думаешь о дяде Люсике? Тебе ничего в нем не кажется странным?

— Хссс…

Она спала. Веки мелко дергались, реснички подрагивали. Гладенькая щечка смялась поверх подложенной ладошки. Волосы рассыпались в красивом хаосе. Я некоторое время лежал не шевелясь. Потом еще некоторое время — любуясь, но уже начиная нервничать. Потом понял: лежи не лежи, а будить надо. Ладонь мягко легла на плечико, легонечко потрясла. Зарина в ответ солнечно улыбнулась, причмокнув во сне. Ну как будить такую очаровашку.

Я отвернулся, сдвинувшись на самый край, и попытался заснуть. Зря отвернулся. Ощутив свободу, девушка разметалась во сне. Закинула на меня руку. Попробовала забросить ногу. Вовремя поднятая коленка едва успела помешать. Так дело не пойдет. Поднявшись со своей стороны, я обошел лежак, руки осторожно поддели невесомое тельце под колени и лопатки.

Не просыпается. Я поднял и аккуратно понес. Зарина бессознательно прижалась, будто спрятавшись от невзгод, нна лице вновь заиграла улыбка. Сердечко билось ровно и мягко, даже как-то тепло.

Руки бережно опустили драгоценный груз на нужное место. В окне что-то мелькнуло. Фух! — пронеслось через тьму комнаты и глухо гукнуло в мой лежак.

Сначала я подошел к окну, которое не совсем окно в нашем понимании: простой проем в стене для освещения и вентиляции. Стекол здесь не знают, шторами не пользуются. Даже ставни не распашные, а вынимаемые, сейчас ждут своего часа где-нибудь на складе.

Я очень медленно приблизился к проему сбоку и осторожно высунул нос. Потом почти вылез, осматривая все пространство поля и зданий. Пусто. Тот, кто кинул что-то в темень окна, уже скрылся в открытых всем ветрам помещениях. Только удостоверившись в этом, я вернулся и осмотрел лежак. Глаза постепенно привыкли, пятна предметов превратились в ясные очертания. В центре лежака прорисовался торчащий нож, очень похожий на мой. Бывший Гордеевский.

Рука приподняла подушку. Ножны на месте. А нож… теперь торчит в лежаке.

Взять мог любой, двери не запираются, окно — не окно, а одно название. Кроме сестер Варфоломеиных видели, как клал, Варвара и Аглая. Опять те же лица. Им я ничего плохого не делал. Может, храплю? Зарина сказать стесняется, а они борются с ночной тишиной таким способом? Стенка-то хлипенькая, едва голоса глушит. Нет, сейчас я не спал. Да и чушь это, такое предположение. За шум не убивают. Сначала. Обычно делают предупреждение, а уже дальше как получится. Но это у нас дома предупреждают. Может, здесь храп — святотатство?

Или Карина не простила? Или кто-то как раз на Карину свалить хочет? Вопросы, вопросы…

Сказать дяде Люсику? И что? Один раз сказал на свою голову.

Седалище медленно опустилось на лежак. Отчаянно труся, ноги закинулись на место, тело с опаской заняло горизонтальное положение. А ну, еще чего-то прилетит?

Сон куда-то пропал. Еще одно научное открытие: не попавший в тебя нож убивает сон. Насмерть.

Пока мысли плавали и отчаянно тонули, уши работали локаторами дальнего обнаружения. Тихо. Пока.

Пока нож не прилетел, тоже было тихо.

Мозг, подобно слепому котенку всюду натыкаясь на стены, не мог выбраться из замкнутого круга известных фактов. Они не радовали. Тогда сознание вырвалось за пределы круга. Вспомнилось, как парили в небе на дельтапланах, двумя треугольными птицами пронзая пространство…

Руки принялись одевать вскочившее тело до того, как мысль проявилась окончательно. Одевался по-боевому, в латы. Шлем на макушку, перевязь с мечом через плечо, нож в ножны на пояс. Готов. Стараясь не слишком греметь, я вылез в окно. Соседка по комнате не проснулась, остальные соседи меня уже не интересовали.

Два! Треугольника!

Глава 11

Счастье перло из меня, как монтажная пена из пробитого баллончика. Флаг являлся сигналом или посланием совсем не цариссе. Я на это очень надеялся.

Краткая слежка за ночным стражником, вовсе не глядевшим в нужную мне сторону, сообщила взбудораженному сознанию, что ему не до меня. Кажется, он засыпал. Голова в шлеме, от которой виднелся только шлем, свесилась вниз и вскоре совсем пропала за бортиком башенки.

Прыжок за забор и скатывание по известному склону вывели в ночной лес. Где-то далеко лаяли волки. Пусть. Ноги упрямо шагали, руки сжимали рукояти клинков как последнюю надежду. Собственно, почему «как»? Именно последнюю.

Направление, где вывешивали флаг, я помнил. Ориентировался сначала по удалявшемуся периметру школы, затем по подгрызенной справа луне. Когда наползли облака, пошел наобум.

Лай приближался. Меня почуяли.

Спасение одно — дерево. Выбрав покоряжистей, тело взмыло вверх. Толстая ветвь приняла на себя мой невеликий вес, опасный треск предупредил о последствиях лишних движений.

Волков было всего два. Пусть маленькая, но радость. Если грохнусь, есть шанс отмахаться.

Волки оказались не такими страшными как те, с причала. Или у страха глаза велики. Они смешно прыгали под деревом, гавкали и тявкали, злились, но даже не пытались ухватить за сапог. А я читал, что голодный волк может прыгнуть на много метров и поймать птицу на лету.

Совсем крыша поехала на местных реалиях. Те волки — волки, а эти — собаки.

Голоса? Или чудится?

— Чапа! Тома! — раздалось на пределе слышимости.

Нет слов, с каким чувством я упал через несколько минут в подставленные огромные руки. Крякнули объятия. То есть, чуть не крякнул я.

— Малик! Откуда?! Как?!

— Молодец, догадался про флаг, — весело щурясь, сказал джигит.

На нем были сапоги, штаны и обрезанный кафтан с набивкой, весь прошитый вздувшимися квадратами. Все опоясано кожаными ремнями, усилено меховыми вставками, выполнявшими роль частичных доспехов. Поперек тела — лук, за плечами — колчан со стрелами и длинный меч, который можно было использовать как двуручный. На поясе — местное подобие кинжала. Покрытое черной щетиной лицо светилось. Казалось, улыбается даже идеально гладкая лысина, в которой отразилась вышедшая луна.

— Они не верили, — говорил он, показывая в сторону.

Только сейчас я заметил еще двоих, вполне знакомых. Ива и Хлыст — так их звали.

— Долг платежом красен, — смеясь глазами, сказали они.

Я с удовольствием пожал протянутые руки.

— Долг платежом красен — это не просто выражение, ставшее поговоркой, а местный закон выживания, — проговорил Малик. — Ты поможешь — и тебе помогут. Теперь отойдем. Слишком много шума.

Шуганув волков-собак, что продолжали прыгать вокруг, облаивая чужака в лице меня, мы направились вглубь леса.

— Волки? — недоуменно указал я на собак, что совершенно не желали никого рвать, кромсать и раздирать на части.

— Псины, — пояснил Хлыст. — Прирученные волчата. Черный — Гром, серая — Сявка.

В ободряющем сопровождении Грома и Сявки мы дошли до небольшого лагеря, где ожидало еще четверо мужчин. Перед глазами всплыла картинка: хихикающая Зарина, прикрывающая рот ладошкой: «Им же в штанах неудобно!» Местным было удобно: в отличие от Малика они предпочитали юбки. Ноги в сапогах, юбки до колен, на плечах — стеганные кафтаны с набивкой или холщовые рубахи с коротким рукавом, обшитые всем, что могло защитить: кожей, мехом, бронзовыми накладками. Вооружены тоже разномастно: тут и дубина, и два коротких меча разной толщины, и один длинный, немного не дотягивавший до двуручного. Все бородатые, заросшие, падавшие за плечи гривы стянуты налобниками. Костра не разжигали, расположились на траве между деревьев. При нашем приближении все приподнялись.

— Это и есть Чапа, — представил меня Малик.

Дружные ответные приветствия смазали звучание имен. Мне было не до них.

— Рассказывай, — упросил я, усевшись рядом с ним на траву под развесистым деревом.

Гром и Сявка убежали сторожить.

— Где Тома? — сначала спросил Малик.

— В школе. — Моя голова указующе мотнулась назад. — С ней все в порядке.

— Шурик? — В глазах Малика вспыхнула тоскливая надежда.

— Жив, — успокоил я. — У цариссы Варфоломеи на попечении.

— Соседка Евпраксии на запад, — подсказала Малику Ива, — со стороны гор и Большой воды.

— А если отсюда? — осведомился он.

— На вторую ночь выйдем к границам.

— Коли напрямик и без приключений, — задумчиво прибавил Хлыст.

Малик кивнул. Вновь повернулся ко мне.

— Наслышан, как вас в ангелы записали.

Вся компания при этом захохотала. Религиозностью здесь не пахло.

— Притворяешься? — спросил Малик.

Я понял. Согласно дернул вниз подбородком. На язык легла свербившая мысль:

— Хочешь отбить Шурика? Сейчас он на лечении и в безопасности. У меня заложница.

— Ого. — Удалось удивить Малика. — Возродил обычай аманатства?

— Дочка Варфоломеи. Так получилось.

Не рассказывать же, что ее навязали.

— Но с собой-то не потащишь? — сказал Малик. — Надо уходить. Если о нашей вылазке сообщили цариссе, она вызовет царберов. С ними не справимся.

— Царисса Дарья сидит в своей башне, ждет нападения, — усмешка тронула мои губы.

— Что не мешает ей вызвать подмогу, — логично и не очень приятно для моего самомнения вставил Хлыст.

— Приводи Тому, — сказал Малик. — Нужно уходить.

В обратный путь нас провожал один Гром, молчаливый и настороженный. Пошли тем же составом, но другой дорогой. Не дорогой, конечно, какие в лесах дороги.

— Встретил твоих приятелей, — указал Малик на Иву и Хлыста, по ходу рассказывая свою историю. — Они знали куда идти, я в меру умений поспособствовал, чтоб дошли. Иногда нам помогал трофейный костюм бойника. Иногда не помогал. Как-нибудь расскажу. Много чего было. Так втроем добрались до кочующего лагеря рыкцарей.

— Как? — не расслышал я.

Последнее слово выглядело знакомым, но исковерканным.

— Они называют себя Свободные рыкцари. Собственно, уже «мы», мы называем, — улыбнулся он темными настороженными глазами, что бегло прощупывали окрестности. — Я пригодился. Помог им. Кудеяр дал людей помочь мне. Мы пришли за вами.

— Как нашли? — не укладывалось в голове.

— Слухами земля полнится. Крепостные многое видят и слышат. Стоп. Пришли.

Малик остановился. Некоторое время внимательно слушал тишину.

— Ждем тебя и Тому один час. Если не получится…

— Получится! — победно отрубил я, направляясь к замаскированному люку.

Хвастливую реплику Малик пропустил мимо ушей.

— Если не получится, будем ждать каждую ночь, пока не придут царберы. Тогда ищите нас сами. Запомни: рыкцари Кудеяра Лесного.

— Я быстро! — крикнул я, вползая в проем.

Пахнущий затхлостью подземный ход вывел во мрак внутреннего двора. Щиток приподнялся бесшумно, окатив мелкими комьями земли. С легким стуком уложив его на место, сверху мои руки быстро приладили вывернутый дерн. Хорошо, что корни травы недавно подрезала Аглая, иначе могли быть проблемы с маскировкой. Хотя… какое теперь дело до маскировки? Еще чуть-чуть, и забуду школу как страшный… нет, странный фантастический сон. Жаль, с Зариной нельзя попрощаться. Хорошая девчонка, только не в то время не в том месте родилась.

Бежать через поле не рискнул. Ноги осторожно понесли вдоль строений. Еще не умею ходить в доспехах бесшумно.

В окне Аглаи и Варвары тишина. Пригнувшись, я на всякий случай прополз снизу. В моей комнате тоже тишь да благодать. Еще пара шагов, и я на месте.

— Тома!

Шепот не услышали. С какой стороны у нее лежак? Ведь даже не заглянул ни разу, скромник проклятый. Как теперь выкручиваться?

Лезть через окно не стал, Карина — боец с опытом. Чуткая, осторожная, она перехватит меня на первом шаге предварительной стадии начала входа. Хорошо, если сразу не прирежет ночного гостя для надежности.

Обход через дверь занял несколько минут, поскольку я по-прежнему старался не шуметь, двигаясь, словно в замедленном воспроизведении. В их комнату дверь не скрипела. Войдя из темного коридора, я сразу различил два лежака: с кем-то спящим и пустой. Ушла? Тьфу, вышла на пару минут по известному адресу? Подожду.

Стоп машина, ведь если вышла Карина, то нельзя терять ни секунды.

Было стыдно, но я приблизился к спящей девушке, прикрытой лишь наполовину. Не до экивоков. Карина мощнее и выше, передо мной однозначно Тома. Такая же, как на траве у купальни.

— Малик нашелся! — прошептал я в маленькое ушко.

Она заворочалась. Мои руки использовали движение, чтоб завернуть ее простыней полностью.

— Чапа? — приподнялись длинные реснички. Взгляд быстро обежал себя. Успокоенный, вновь обратился ко мне.

— Собирайся, — шепнул я. — Малик пришел за нами.

Несколько секунд остановившиеся глаза тупо глядели на меня в упор. Жернова мозга с трудом проворачивались, справляясь с новостью. Прикушенная губа едва не брызнула кровью. Сложенные ладошки прижались ко рту…

Где-то на счет «пять» Тома подскочила в неудержимом счастье. Кинулась мне на шею, распахнув объятия… и запахнула на полпути.

— Выйди. Я сейчас.

С грустью вспомнилось, как в счастливые голопопые времена мы с ней играли, ничуть не стесняясь друг друга. Квартиры располагались на этаже балконами рядом, но в разных подъездах. Когда лень было обходить, лезли через перила. Играли в войнушку, в дочки-матери, в прятки и догонялки. И в доктора играли, о чем никогда-никогда больше не вспоминали. Ссорились-мирились, дрались и обнимались… пока не выросли. Она пошла в школу на год раньше. Это казалось несправедливым, но что поделать. Когда я тоже оброс учебниками и друзьями, отношения изменились. Вышли на уровень редких выходов в свет под лозунгом «шлея под хвост попала». Не каждую подружку Тома могла заманить на авантюру, куда автоматически соглашался я.

Замечая боковым зрением, ставшим основным, как она прячется за тряпки, скукоживается плечиками, поджимает колени и прикрывается локтями, вспомнил наше переодевание в «рыцарей». Рыцарями мы тогда называли троянцев из кинофильма. Идея была моя, вариант исполнения придумала Тома. Роль пластинчатых доспехов взяли на себя блокнотики стикеров Томиного папы. Клейкие бумажные квадраты мы прилепляли прямо на кожу, чтобы лучше держались. Три кружных ряда от бедер к пупку — пластинчатая юбка. Вразнобой обклеенные грудь, спина и плечи — собственно латы. Черпак на голове и крышка от выварки в руках — шлем со щитом. Веселые были времена. Кто знал, что когда-то придется надеть настоящие доспехи.

— Где Карина? — спросил я из двери, которую начал открывать.

Ответа не расслышал. С обеих сторон коридора на меня прыгнули воины в балахонах.

— Поймали! — пронесся восторженный возглас Карины.

— Крути его! — неизвестный голос.

— Зовите папринция! — еще голоса. — Он у нас!

— Тревога! — одновременно проорали где-то на крыше. — По одному из каждой комнаты на стену, форма боевая, остальные на месте!

Школа забурлила, как закипающая кастрюля, где только что царили тишь, гладь, мир и абсолютное спокойствие. Меня скрутили, ткнув лицом в колени, руки остались заломлены, чтоб не шелохнулся. На лице Томы, выскочившей из комнаты, читались страх и отвага:

— Чапа! Что вы делаете, оставьте его! — набросилась она с кулачками на громил-бойников.

Как драчливый пацаненок на солидных бандитов.

— «Его»? — удивленно повернулся бойник, растерявшийся перед не сочетанием местоимения с моей персоной, как он меня себе понимал.

— Отпустите ангела! — с другой стороны разъяренной кошкой кинулась Зарина.

Прыгнув на спину бойника, она принялась молотить его по затылку.

Смахнув малявку как муху, бойник, впрочем, отпустил мою руку. Второй поступил так же. Моя спина получила возможность восстановить правильный изгиб. Затем и шея.

— Вон чего. Ангел. Приносим извинения, — бойники синхронно выполнили полуприсед почтения.

Запахиваясь в длинную вышитую рубаху поверх юбки, к месту стычки торопился дядя Люсик.

— Что за шум, а драки нету? Или есть?

— Ищем вражеского лазутчика, — доложил первый бойник. — С ворот видели проникновение постороннего. А в лесу — люди.

— Странно, — почесал папринций острый щетинистый подбородок. — Я слышал волка.

Он обернулся к собравшимся вокруг ученицам:

— Тревогу слышали? Исполнять команду!

Толпа рассосалась. От нашей комнаты на стену убежала Зарина. Покачав головой, сестра отправилась с ней.

— Кто стоял в ночной? — сурово вопросил папринций. — Астафья?

— Войник Никандр, — мгновенно выпалил бойник.

— Привести ко мне. Лазутчик еще не найден?

— Ищем.

— Вперед.

Отпустив бойников, дядя Люсик повернулся к нам с Томой:

— Сидите и не высовывайтесь. Без вас проблем хватает. Ферштейн?

— Ага, — моргнули мы.

Час от часу не легче. Мой папа говорит «ферштейн», когда я чего-то недопонимаю. А он учил английский. Опять вредное влияние телевизора.

Телевизора?! Моя челюсть упала, одновременно собираясь спросить…

— Марш в комнату! — приказал папринций.

К нему подбегал войник, оставленный Дарьей.

— Никандр прибыл, — вытянулся он наизготовку.

Руки по швам, честный взгляд в лицо начальству, голова чуточку склонена: младший всегда в чем-то виноват перед старшим, даже если еще не знает, в чем. Глаза преданно выпучены. Если сверху пририсовать веревочку — похож на повешенного.

Мы юркнули в Томину комнату, приникнув изнутри к двери. Поочередно — глазами к щелочкам, ушами к деревянному полотну.

— Как проник лазутчик? Лестница или веревка?

Никандр озабоченно оглянулся по сторонам и вышептал:

— Ход.

После повисшей паузы папринций проговорил:

— Почему не перехватили на входе?

Нам было тесно. Дверь узкая, мы с Томой оба по форме, еще и в шлемах, периодически гулко постукивавших о дерево либо соударявшихся.

— Виноват, не уследил, — опустил голову Никандр.

— Выставлю на соответствие! — погрозил ему пальцем папринций. — Спал?

— Как можно?!

— А что можно?

Никандр еще больше потупил глаза.

Прикладываясь к щелке, мы с Томой треснулись лбами. Потом нам помешали носы. Но ни слова не осталось пропущенным.

— Разберусь, — сурово обронил дядя Люсик. — Астафья?

— Спала. Сейчас на воротах, подменяет.

— Иди.

Папринций тоже убыл.

Прочесав каждый закуток, лазутчика не нашли. Разворошенное гнездо школы приходило в себя. На стенах оставили постоянную стражу из бойников и сменяющихся учениц. Бойники вооружились копьями. Даже сиганув через забор, живым далеко не уйдешь. На подземный ход насыпали гору дров. Носить на кухню теперь далековато, но папринций принял все меры, и школа превратилась в осажденную крепость.

Мудр, ой, мудр Малик в военных делах.

Это я как бы обозвал себя хвастуном и тупицей. Восхваляя одно из двух, по закону сообщающихся сосудов выставляешь ничтожеством второе. И вообще, «Все лучшее — детям» пытливому уму сообщает: «Все худшее — взрослым».

Глава 12

Досыпать ночь пришлось в два этапа. Одни до рассвета, вторые после. Естественно, я спал в своей комнате. Один. Блаженство.

До рассвета. Затем…

— Чапа! Смена!

Треволнения ночи не отпускали. С трудом узнал Зарину, стоявшую надо мной в полном вооружении.

— Если хочешь, поспи еще, — проговорила она. — Я подежурю. Я спать не хочу. Совсем-совсем.

Вот еще. Зарина предложила худшее из всего, что могла предложить: чтоб женщина защищала мужчину.

Ага, кто тут мужчина? Не забывайтесь, сударь, что вы сударыня.

— Ложись, — почти оттолкнул я девушку. — Встаю.

Обратив к даме зад и спину, принялся резво одеваться. Сзади слышался только звон сбрасываемых доспехов. Как же, не хочет она спать. Усталое девичье тело даже не легло, а свалилось, хорошо, что не мимо.

Несколько часов я провел на стене. Пробегавшая Тома косилась на меня снизу. Она помогала приносить защитникам завтрак. Принесла и мне.

— Что будем делать? — спросила шепотом.

— Ждать момента.

Астафья в сопровождении двух бойников выехала за ворота. Думал, прочесывать лес. Нет, поднятая пыльная полоса показала, что ускакали в сторону башни.

Ближе к обеду нас сменили первые номера. Улыбавшаяся Зарина сыто поведала об обеденном меню. Вторые номера покинули стену, сдав посты, и сразу навострились на кухню. Слово «столовая» подходило залу со столами больше, и выглядело не столь немецким, но — кухня. Что поделать. А ничего не делать. Стараться не думать об этом. Чтоб не сломать мозги. Просто смириться. Мол, мало ли в Бразилии Педров и прочих перекуров. И мало ли каким ангелом их туда занесло.

После обеда прибыл усиленный десятком войников отряд цариссы. Дарья сразу ушла к себе, паприций побежал на доклад. Астафья, вызвавшая их в школу, снова заняла место на стене.

Разбившись на три конных группы, войники под командованием Дарьиных мужей отправились в лес. Тревожно переглядываясь, я и Тома ждали шума в лесу, стычки, драки, погони. Но ни Гром не гавкнул, ни Сявка не тявкнула. Спустя несколько часов все три отряда вернулись в полном составе ни с чем.

К вечеру дорога словно взорвалась. Желтые на черных, по четыре в ряд, стальные всадники подняли пыль до небес. Десять рядов. Царберы. Я вздохнул. Клюнувшая в темечко птица счастья сдохла и начала нехорошо пахнуть. Придется искать Малика самим.

Лязгающий грохот забивал конный топот. Конный топот глушил восторженный ор учениц, страстно подпрыгивавших и размахивавших руками. Металл блистал, оружие устрашало, орлиные взоры взирали свысока. Спины выпрямлены, загорелые лица под шлемами с султанами из позолоченного конского волоса гордо подняты, стальные плечи расправлены на ширину трех меня…

Короче, завидую.

Царберов разместили как в цекаде прямо на поле. Поужинав в нашей кухне до нас, они завалились спать после долгого перехода.

Охрану со стен почти сняли. Осталось три ученицы, два бойника и привычный войник у ворот, отвечавший за всех. Риск большого нападения исчез. Чтоб увидеть пробирающегося или ускользающего лазутчика, хватало. И чтоб принять меры.

В школу принялись подвозить продукты и дрова из ближайших деревень. Телеги продавливали в земле колеи, туго поскрипывая под непосильной поклажей. Возчики сноровисто разгружались на складе и быстро исчезали, отбывая за следующей партией.

Улучив момент между убытием одной партии и прибытием другой, я подошел к кладовичке.

— Можно сделать мне… повязку?

— Перевязку? Это к врачевательнице, — отмела она, продолжив заниматься прерванным делом: пересчитывать мешки.

— Нет, — помотал я головой. — Типа браслета на руку или ногу. Две крепкие тесьмы, посередине — кусок кожи.

— Зачем?

— Не могу объяснить, чтоб не нарушить закон. Я же ангел. А ангелов слушать…

— …запрещено! — раболепно закончила кладовичка. Отношение сразу переменилось. — Да-да, сейчас. Могу прямо при тебе. Тесьму такую?

— Покрепче.

Через пару минут:

— Так?

— Идеально!

— Алле хвала!

Обратно я шел с повязкой на ноге — больше присобачить ее было некуда. Мысль росла отсюда: копьем не владею, мечом — хуже любого воина, даже самого запропащего. Силой тоже обижен ввиду возраста. Вывод: если не победить в прямой схватке, нужно не дать ей состояться. Не подпустить врага на расстояние удара. Для этого у меня имелась только одна возможность: праща. Осталось найти подходящий камушек.

Свободных от дежурства учениц собрали на кухне. Ужин для нас еще варился, дядя Люсик решил проверить на знание молитвы встречи.

— Алле хвала! Я отдаю настоящее и будущее… — потянулось давно нам знакомое. Гордей цитировал слово в слово. Я узнавал каждое.

— …Я стану ему другом и помощником. Я отведу его в крепость. Я отдам жизнь за него не задумываясь…

— Почему нас не отводят в крепость? — подал я голос. — Разве не нарушение закона?

Папринция перебивание не возмутило. Мне нравилось его отношение к ученикам — как к друзьям, которым нужно помочь. Маленьким, беспомощным, бестолковым друзьям.

Если возникал вопрос, дядя Люсик предпочитал решать его сразу. Учение не убежит.

— Вас отведут взявшие на себя ответственность. Скоро. Потерпите.

— Но закон…

— Торопитесь? — вздохнув, дядя Люсик потеребил пальцы. — Другим вести вас уже нельзя. Вовсе не запрещено, даже наоборот, но… В лучшем случае обида, в худшем — оскорбление. Вступает в противоречие с законом не наносить вреда друг другу. Нарушается равновесие. Что у тебя с ногой? Болит?

— Все нормально. Это… типа оберега. Можно еще вопрос? Что такое крепость, и что нас там ждет? — Вспомнилось, что Гордей упоминал некое испытание ангелов. — И в чем состоит испытание?

— Это целых три вопроса, — посмеялся папринций. — Попытаюсь ответить. Крепость — главное место страны, где решается все. Все вертится вокруг крепости — вотчины, надежды, жизни, смерти. Там решится и ваша судьба. Как? Никто не знает. Возможно, неким испытанием, а может нет. Просто ждите, время придет. Постарайтесь дождаться живыми и здоровыми.

Загремели тарелки и ковши. Белобалахонники внесли пышущие горшки, заставившие судорожно сглотнуть. Непослушная слюна набежала вновь. Папринций понял по глазам учениц, что материальное выигрывает у духовного с разгромным счетом.

— Закончим, — он поднялся. — После ужина сразу отбой. День был трудный, надо отдохнуть.

Через открытые проемы девчонки любовались отдыхавшими на траве красавцами-богатырями.

— Жаль, что их нельзя женить, — с непередаваемой горечью заявила Глафира. — Такая мощь пропадает.

Командир желтоплащников вышел с совещания у цариссы. Царберы принялись собираться. Донесся обрывок разговора, что отряд перемещают в башню, и что здесь все чисто, угроза миновала. Но некоторое время придется патрулировать.

Проводив их тоскливыми взглядами, ученицы разошлись по комнатам. Дойдя до своей, я галантно приотворил дверь и пропустил маленькую соседочку вперед.

Нужно что-то придумать на случай нового покушения. Возникла подленькая мысль попросить Зарину поменяться местами. Фу-у, какая гадость. Если случится худшее — как потом жить с таким грузом? Даже не рассматриваем. Пусть лучше меня, меня-то есть за что, судя по упорству киллера-неудачника. Мало ли, что мне причина неведома. Суслика тоже не видно, а он есть.

Пока меня спасала ангельское везение и темнота.

Стоп. Темнота. Фонариков не изобрели, с факелом не сунутся, а во тьме не видно, кто где лежит. И лежит ли. Ничего не видно. Вот же оно, решение.

— Зарина, я подвину лежак ближе к тебе?

Сказал и побелел от ужаса: как обосновать просьбу? Воздух чище? За стеной Аглая с Варварой громко ворочаются? Клопы замучили? Свет луны спать мешает?

Девушка подскочила от счастья:

— Давай помогу! Или лучше мой к тебе?

Отлегло.

— Лучше мой, — сказал я без объяснений, которых не требовали.

Вдвоем легко перекроили обстановку. Сдвинутые лежаки заняли одну половину комнаты, табуреты — другую. Пришло время размещаться.

Солнечноликая соседка медленно снимала обмундирование. С моей точки зрения — непозволительно медленно. Да еще сидя лицом ко мне и ни на секунду не закрывая рот.

— Милослава долго не возвращается. Уже могла бы. Не случилось ли чего.

Я молча раскладывал свою амуницию так, чтоб тревога не застала врасплох. Старался снимать и класть еще медленнее девушки.

Она болтала, не рассчитывая на ответ. Покончив с оружием и доспехами, принялась стягивать рубаху, едва не задевая меня локтями.

Мои руки старательно… нет, о-о-че-е-ень ста-ара-а-а-а-ательно-о-ооо размещали на табурете доспехи. Один за другим. Один к одному. В ровную стопочку, где все на своем месте, только хватай по очереди и напяливай: снизу поножи, затем наручи, оплечья, основной тяжеленный доспех и шлем на вершине бронзовой пирамиды. Просто красота получалась, глаз радовался. А сердце надрывалось: сколько она будет копаться?

Сапоги симметрично выросли двумя уголками у подножия рукотворного храма войны и мира. Уголками, а не столбиками — потому что не кирза и не резина. Кожа домашней выделки. Я накрыл раструбы расправленными для вентиляции портянками, с которыми легко свыкся — даже с запахом, от которого просто никуда не деться. В отношении сапог портянки оказались лучше носков. Сплошные плюсы. Один размер на всех. Годится любая подручная ткань. Стирается легко, сохнет быстро, можно перевязать другой стороной, если намокло. Жаль, что сапоги полагаются только к полной выкладке в доспехах и при оружии. Я мог бы ходить в них постоянно. Босиком тоже начал привыкать, но это как-то не по-нашему. На улицу — босиком, в столовую, которая кухня, босиком. И в уборную по общему коридору. Будь моя воля, раздал бы всем тапочки. Да хоть лапти. Еще и плести их научил бы, двойная выгода. Увы, на мою волю и понимаемую мной выгоду местному начальству глубоко и качественно плевать. Ну и ладно. Человек, в особенности такой как я, ко всему привыкает.

Зарина все телилась. Сколько можно?! Уже не знал, чем занять руки. Оправил на себе рубаху. Меч, любовно подержав в руках, стоймя приладил к табурету. Полюбовался. Снова взял, словно что-то заметил. Погладил с невыразимым чувством удовольствия. Пальцы приятно обожгло живым, но смертельным холодом. Я снова уложил меч на место. Скосил глаза назад: ну как там?

Упав на спину, Зарина стягивала штаны.

Я отправился в уборную. Не для, а потому что. Впрок. Чтоб время убить. Киллера вызывали?

Ночной коридор жил звуками. Снаружи долетали шлепки ног занятого уборкой дежурного бойника. Кухня гремела отмываемой к утру посудой. Из комнат неслись скрип лежаков, на которых бесконечно ворочались, стук сбрасываемого металла и невнятное перешушукивание. Кто-то лениво переругивался, где-то бурчали. За одной дверью смеялись. Захотелось зайти, присоединиться. Я тоже могу посмешить, анекдот рассказать. К сожалению, не факт, что найду там более целомудренное зрелище, нежели в своей комнате.

— Больно! — отчетливо донеслось из-за следующей двери.

Я замер. Левая ступня зависла, не достигнув пола.

— Камень, нож, лопух, — последовало продолжение.

Пауза. Затем звук смачного щелбана, в который вложили душу.

— Больно же! Больше не играю.

Моя ступня осторожно опустилась и продолжила движение.

В уборной кто-то пыхтел. Ноги мигом развернулись на пятке и понесли обратно. У двери Феодоры с Глафирой остановился почесать ступню. Не заноза ли? Обошлось. В комнате слышалась возня и привычный скрип укладывавшихся девочек. Потом шепот, секунда тишины, и дверь резко приоткрылась:

— Чапа? Ты чего? Мы думали, папринций.

В щели проявился любопытный глаз Глафиры и тревожно зыркнул по сторонам. Раскрасневшаяся, замотанная в простыню девица сделала назад успокаивающий жест.

— Не спится, — развел я руками. Больше ничего не придумалось. Почему здесь боятся папринция?

— Вам-то он чем досадил? — выдохнул в сердцах.

— Тсс! — Глафирин палец взлетел к губам.

Она обернулась вглубь комнаты, как бы ища одобрения. Затем ее головка полностью высунулась наружу, повертелась вправо-влево, цепкие пальцы схватили меня за запястье и втащили в комнату.

На лежаке обрисовался силуэт Феодоры, сидевшей по-турецки. Простыня также облегала ее всю, превращая в статую Будды перед торжественным открытием. Вопреки ожиданиям, связанным с мыслями о болезни, она не спала одетой.

Глафира стояла сбоку. Ее простыня распахнулась, придерживавшая край рука скользнула вокруг моих плеч и оплела тканью в единое целое. Меня словно в кокон обернули. Жар прислонившегося тела чувствовался через одежду. Что там чувствовался, жег! Шепот раскалил ухо:

— Скажи, ты Феодоре подруга?

— Я же говорил…а.

Девчонки приняли заминку за особенность произношения. Феодора глядела с опаской, как на пса: пнуть или приласкать? Глафира настойчиво вышептывала:

— Ты давала клятву Тайного круга. Вспомни слова.

— Э-э…

— Никогда не забывать дней, что мы проведем вместе, в помощи и дружбе, сострадая в горе и поддерживая в борьбе. Так?

— Ага.

Кровь бросилась к щекам. Для меня Глафира была очень взрослой. Ей было около шестнадцати. Самая созревшая из потока, она перегнала по притягательной выпуклости всех, включая выигрывавших в возрасте Аглаю, Варвару и даже Карину. От рублено-крепкой мужиковатой Карины исходила угроза, от Глафиры — женские флюиды и томная нега. Когда обе были в латах, смотрелись классическими супругами.

— А если в трудную минуту к вам за помощью обратится член Тайного круга, — напоминала Глафира, — поможете или оттолкнете? Казните или помилуете?

— Именно так, — кивнул я.

Было жарко. Слишком жарко. Не хватало воздуха, а когда случайно переступил с ноги на ногу, получилось, что потерся о прижавшуюся девицу. Глаза заволокло туманом.

— Ты поклялась не поднимать руку друг на друга и карать отступниц этой клятвы?

Поклялась? Да. Я, мальчик Чапа, поклялась. Моя голова согласно мотнулась.

— Если тебе придется выбирать между дружбой, скрепленной клятвой взаимопомощи, и необходимостью клятву нарушить, что выберешь?

— Глупый вопрос, — заявила со своего места Феодора. — Слова ничего не значат. Нужно проверить.

— Так в чем дело? — вопросила Глафира, отлипая от меня и вновь завертываясь. — Вперед!

Тихо крякнула отворяемая дверь. Как-то само собой отметилось, что только в моей комнате она дикая и истошно вопящая, другим принадлежат вполне солидные, степенные, серьезные создания, не нарушающие ночного покоя. Повезло. Зато я под чужие звучочки сплю, а они под мой аккомпанемент — нет. Так кому повезло?

— Уверена? — тихо спросила Феодора.

— Астафья сменилась. Сама видела, — ответила Глафира.

Два комка простыней и я, в штанах и рубахе, под их руководством прошлепали по коридору в половину цариссиной свиты. Делали мы что-то недозволенное, поскольку таились и вздрагивали от каждого шороха.

— Тсс! — Палец Глафиры снова прижался к губам.

Сзади нас кто-то нагонял. Ближайшая приоткрытая дверь, куда сразу метнулись, оказалась микро-туалетом на одну персону. Вот же, паразиты-эксплуататоры, красиво живут. Извилины зашевелились в оценке пройденного расстояния и возможных опасностей для будущих экспедиций сюда по-маленькому.

Глафира с Феодорой сжали меня с двух сторон, как части булки котлету гамбургера. Ни пикнуть, ни вздохнуть.

Мимо протопотал бойник, обеспечивший чистоту в ученической уборной. Сюда, к великому счастью, не заглянул.

Булка схлопнулась, выдавив котлету, которую предварительно обратила в фарш. Вывалившись вперед и прислушавшись, мы двинулись дальше. Как понимал, здесь были апартаменты высшего состава школы, далее остались только несколько комнат стражи. Ни одна из дверей девочек не заинтересовала. Впереди замаячила стена, за которой ворота. Все, больше идти некуда.

Прямо в перегородившей дорогу стене нашлась незаметная дверца наружу. Пальцы Глафиры легли на полотно и медленно нажали. Получилось почти бесшумно. Стук наших сердец звучал громче, а дыхание должно было пробудить убитых.

Убитые не проснулись. Живые тоже не побеспокоили. Распахнутая дверца открыла вид на сторожевую башенку по ту сторону ворот. Задрав головы, наша ночная троица дружно застыла: припертый к поддерживавшей крышу опоре страж постанывал, покрываемый поцелуями Карины. В ее личности не было сомнений. Стражем был известный мне молодой войник Никандр.

Рука Глафиры затворила дверцу.

— Видела?

Обращались ко мне.

— Да.

— Узнала?

— Угу.

— Пошли.

Ступая след в след, таясь и настороженно оглядываясь, прибежали обратно. Девчонки рухнули на лежаки, я остановился в дверях и прислонился к косяку, намереваясь распрощаться.

Феодора прилегла на бок, укрывшись с ногами. Глафира просто плюхнулась задом на свое место.

— Что скажешь? — спросили почти одновременно.

Да что говорить. Совет да любовь.

— Пусть у них все будет хорошо.

Феодора с Глафирой озадаченно, но радостно переглянулись.

— А донести папринцию?

— С ума сошли?

Мое неподдельное возмущение оценили.

— Теперь видим, Чапа, ты настоящая подруга, — объявила Глафира.

Простыня наполовину сползла с ее плеч, поэтому я стал смотреть только на Феодору.

— И искренний член Тайного круга, — прибавила Феодора. — На тебя можно положиться.

Как представителя противоположного пола, меня чуточку покорежила последняя формулировка. Бросила в краску. Для маскировки пришлось осторожно закашляться: ведь дверь оставалась открытой.

В глазах Феодоры блеснула ухмылка, словно она тоже оценила двусмысленность.

— Нужна будет помощь — зови, — твердо объявила Глафира.

Взвив руки, она исконно женским движением принялась поправлять растрепавшуюся прическу.

— И если вдруг одной из нас… — Феодора стрельнула глазами в соседку, затем вновь обернулась ко мне. — Ведь не предашь?

Я развел руками: как может быть иначе?

— Само собой!

— Приятно слышать. Красивых снов!

Чудесное напутствие.

Ноги несли меня к себе. Где-то в лесах скрывается от преследования Малик, приходивший за нами, а я тут…

А я — тут. И ничего не поделать.

Не знаю, Карина ли дважды покушалась на мою жизнь, но два раза спасла именно она. Карина была вчера с Никандром, иначе я не ушел бы в лес так легко и попался бы сразу при входе. Войник был увлечен и отвлечен. Когда заметил, не успел поднять тревогу. Наверное, спешно приводил себя в порядок. Забавы на посту — путь на плаху, ему ли не знать, если профессионал.

Родная дверь визгливо посочувствовала, впуская внутрь.

Зарина, скинув все лишнее, любовно надраивала паклей сапожок. Расположилась прямо на полу, между табуретов. Сидела на корточках, спиной ко мне, одна рука продета в голенище, вторая чувственно наяривает по поверхности. Она упорством добивалась лоска и блеска, которых эти материалы не могут дать в принципе. Нужна хотя бы вакса. Но девушка старалась. Острые позвонки выглядывали из распущенных волос как скалы из горной речки. Коленки глядели в стороны, качающийся затылок старательно изображал, что помогает руке.

При визге двери опущенная головка Зарины испуганно обернулась. Приветливая улыбка озарила личико. Кивнув, она продолжила чистку, не меняя позы.

Что за беда с этими девчонками. Пойду-ка, умоюсь.

На повторный скрежет недовольной моим уходом деревянной стражницы из своей комнаты выглянула Аглая.

— Чапа? Не спится?

Я пожал плечами. Не то, что бы да, а как бы не дают. Но вслух не скажешь.

— Пошли с нами.

Она втянула меня внутрь, как совсем недавно Глафира. Обе соседки были одеты в самое простое, но удобное. То есть, как я: по две самые нужные вещи на человека. Варвара полезла в окно. Перемахнув, подала мне руку. Аглая помогла неслабым толчком сзади, затем быстро присоединилась, подтянувшись на крепких руках и в одно движение перекинув тело.

Не особо скрываясь, новая троица шествовала в ту же сторону царисских комнат, но теперь напрямик через поле. Дополнительная охрана, выставленная после моей вылазки, не дремала, а вот в башенке было тихо. Конечно, нас должны были заметить и те, и другие. Аглаю это не волновало. В отсутствие Дарьи и Люсика она чувствовала себя полновластной хозяйкой школы. Ночью — вообще единственной. Ночная хозяйка.

У одного из окошек процессия встала.

— Елистрат, Савва, — позвала Аглая, сунув голову внутрь. — Принимайте гостей.

Не дожидаясь ответа, полезла. Меня Варвара отправила вторым. Сама перемахнула, когда я уже озирался, стоя меж двух таких же лежаков, как у всех учениц. В этом мире правили симметризм, минимализм и практичная одинаковость. Зачем изобретать велосипед, если он есть и неплохо едет? Главное ведь не красота, а чтоб ехал.

Два сонных войника быстро приняли сидячее положение, руки спешно натягивали юбки. Доспехи и рубашки остались лежать сложенными на табуретах. Бойцы очень хотели спать, но их не спрашивали.

— Елистрат, это Чапа, — представила меня Аглая, сваливаясь под бок к одному. — Она ангел.

— Ух ты!

Вот так, им сказали — они поверили. Потому я до сих пор не разоблачен. Никому в голову не придет проверить или просто присмотреться. В мозг вложена картинка, закреплена, и даже заметив несоответствие, сознание будет сопротивляться до последнего. Да здравствует психология!

Чувствовалось, войники робели. Второй, который Савва, даже приподнялся специально для почтительного полуприседа. Варвара схватила его за руку и опрокинула назад на лежак.

— Перестань! Ангелов не видел?

— Не видел, — признался он. — А кто видел? Когда был последний?

Аглая поморщилась:

— Скучно. Давайте во что-нибудь сыграем.

— Я придумала! — Варвара достала что-то вроде платка, принялась вязать на глаза Савве. — В угадайку! Кого угадают, тот водит.

Временно ослепший Савва поднялся и растопырил руки. Все шарахнулись в стороны, включая меня. Комнатка таких размеров для пятерых не предназначалась, тем лучше было нашим веселушкам.

— Я тут! — по-детски взвизгивала Аглая, ныряя под могучую руку.

Варвара и я с Елистратом удирали молча. Главным было не оказаться рядом с Аглаей: она сразу толкала на водящего. Первой попалась Варвара. Не без помощи подруги. Тщательно ее ощупав, Савва удовлетворенно выдал:

— Варя.

Повязка на глазах сменила хозяина.

От Варвары уворачиваться было проще. Плохо, что Аглая не давала играть, постоянно подпихивая вперед. Оказавшись за спиной водящей, я облегченно вздохнул… и врезался в ее спину от резкого толчка сзади. Обрадованная Варвара обернулась, пытаясь схватить меня за что можно. Я отбил ее руки в стороны.

— Так не играю. Это не по правилам.

Варвара обиженно стянула повязку.

— Тогда играем в желайки, — объявила Аглая.

Встав лицом у двери, осведомилась:

— Готовы?

— Готовы! — ответила Варвара, указывая пальцем на меня.

— Этому — поцеловать меня в губы!

Лицо с горящими угольками глаз радостно обернулось… и скисло: увидело направление. Угольки потухли. Зажглись ночные звездочки гнева. Аглая недовольно выставила мордочку: ну, давай уже, что ли. Раз так получилось.

У нас эта игра называлась фанты. И еще: до этого момента я никогда в жизни не целовался. Имею в виду не маму с бабушкой.

Приблизившись, мои губы ткнулись в сухую алую твердь. Попытались втянуть, как делали все в телевизоре. Аглая ядовито отстранилась.

— Следующий! — Ее лицо снова смотрело в дверь. — Этого я отшлепаю, потому что у меня плохое настроение!

Варвара выбрала Елистрата. Войник покорно отвернулся к стене, пальцы приподняли юбку. Он нагнулся. Плюнув в ладонь, Аглая так залимонила войнику по заду, что звон пошел. Савва жадно наблюдал, радуясь, что досталось не ему. Варвара довольно смеялась. Привыкла к заскокам подружки.

Н-да уж. Фантазия у местных бедна, как только что купленный компьютер. Вот бы ей самой так припечатать. Глядишь, воображение и проснулось бы. Говорят, ремень хорошо помогает.

— Этому, — начала ночная хозяйка школы, вновь отвернувшись, — пронести меня на загривке через поле и обратно.

В момент оглашения рука Варвары дернулась, перепрыгивая с изначальной себя на стоявшего рядом Савву. Тот промолчал. Смолчал и я. Варвару жалко, еще сломается под такой лошадью. И всех жалко: Аглая, жаждавшая игр с кавалерами, окрысится и снова придумает гадость.

Савва перелез наружу и присел, упершись спиной под окном. Стриженый затылок склонился: карета подана. Аглая с удовольствием оседлала подставленную шею.

Стража снова не обратила внимания на гуляния ночной королевы.

Когда «лошадка» с наездницей вернулись, настроение Аглаи парило в небесах. И фантазия проснулась. Да еще как.

— Этому, — задала она новую задачку, — зайти в комнату папринция и помахать нам из окна!

Палец указывал на меня.

Ну и пойду, решил я. Спит — выполню задание. Не спит — расскажу про летающий в темноте нож.

Провожали меня как героя. В последний путь.

— Где? — глухо спросил я, как можно тише ступая по коридору.

— Вот.

Нужная дверь оказалась через три других. Выдохнув, я нащупал ручку и потянул на себя.

Папринций спал. Кровать у него вполне земная, если вспомнить мою Землю. Деревянная, высокая, с мягким матрасом. В остальном просто красивая комната местного жителя. Ни телевизоров, ни даже видеопроигрывателей.

В окне, боясь подойти, сигналили мне выбравшиеся на улицу игроки. Вдруг стало не до них. Кое-что привлекло мой взгляд. Очень важное кое-что. На тумбочке рядом с кроватью лежало развернутым нечто рассматриваемое папринцием перед сном.

А именно: схема воздушного шара.

Глава 13

Помахав веселой компании во исполнение задания, я вышел. Неслышно затворив за собой, направил стопы в другую сторону — в свои пенаты. Игруны пусть развлекаются без меня. Учитывая предостережение дяди Люсика, мне вообще нужно держаться от них подальше. Надо бы еще прояснить, почему.

Родная дверь вновь отнеслась с пониманием, совершив подвиг — приоткрывшись бесшумно. На счастье, Зарина уже спала. Видно, ждала до последнего. Не сдаваясь, спящая девушка оставила руку на моем придвинутом лежаке. Заботливая, однако.

Ладошка соседки была возвращена на законную половину. Тревожно замер: проснется? Маленькие губки сладко плямкнули, сонный пальчик почесал нос. Реснички дрогнули, но не открылись. Пронесло.

Красивых снов, как здесь говорят. Кстати, хорошо говорят. Лайк.

Мой зад желанно плюхнулся вниз. Зная, что никто не видит, раздевался я с удовольствием. Широкими махами. Штаны скидывал, как недавно Зарина: упав на спину поперек лежака, одним движением вверх. Затем смачно потянулся с приятным хрустом и обернулся.

На меня смотрели два грустных глаза человека, обманутого в лучших чувствах. Приступ страха мгновенно прошел — она ничего не заметила. Даже не смотрела. Зарина смотрела в глаза — глаза предавшего друга. Как расценивать иначе? Лежаки сдвинули, все дела сделали, болтай — не хочу. А я, мерзавец, ушел играть с другими. Одно слово, предатель.

Детский сад. Еще прощения просить придется. Нетушки. Плотно завернувшись, я улегся на спину и устремил взгляд в потолок. Балки и бревенчатый настил выглядели надежно. Можно спать спокойно. Если дадут. Но не дадут.

— У Карины есть на примете мальчик… — заговорила Зарина.

Начинается. Я прикрыл глаза. Не помогло.

— Говорит, хороший. Правильный. Если сложится, станет ее первым мужем.

— Сколько можно всего? — не выдержав, полюбопытствовал я.

— Мужей? — удивилась Зарина и наивно улыбнулась. — Конечно, три. Куда ж больше-то?

Логично.

— А жен? — потянул я скользкую тему вдаль, чтоб не вдаваться в подробности.

— Смеешься?! Как это жен может быть несколько. Зачем?

А действительно. В старой песенке про султана все жены занимались исключительно бытом: первая гладила халат, вторая шила, третья штопала носки. Султану оставалось только переживать по поводу такого же количества тещ. Но если быт переложить на слуг или автоматику… действительно, зачем? Исключительно из чувства жадности и непоколебимой непокобелимости?

— Во сколько… зим у вас женятся? — спросил я.

— Теперь с семнадцати.

— Теперь?

Зарина кивнула:

— В далекие времена совершеннозимием считалось восемнадцать, но создавать семью нужно заранее, иначе не выживешь. Вот и создаем.

Сурово у них тут.

Чувствовалось, она очень хочет спросить, где я был, но не решается. Пока не решается.

Пока не решилась, я, вспомнив, где был, сам задался вопросом:

— Войники, кто они? Как ими становятся? Или это сословие — как крепостные или, там, благородные…

Зарина прыснула в кулак.

— Ну, ты сравнила, — задохнулась она от веселья. — Войники потому и войники, что не крепостные и не благородные. Но крепостной может выбиться в войники, это да.

— А если не философствовать? — умоляюще попросил я. — Объясни всю систему, снизу доверху, и перестану мучить безразмерной ангельской глупостью.

Надеюсь, поймет, что бредовую тупизну вопросов вызывает именно невнятность предшествующих ответов.

Зарина смилостивилась:

— Начнем с крепостных. Они прикреплены к земле, где работают.

Я слушал внимательно. Пусть вещает банальности, лишь бы нарисовала всю картину. Мне этого не хватает. Даже если художник из нее хреновый, пусть рисует как может. Малевич с моей точки зрения тоже не художник, но гений — однозначно. Вдруг и Зарина озарит искоркой гениальности? Потому — ждем-с. Все, что угодно, от эпохального шедевра до детской каляки-маляки, лишь бы по делу.

— Дальше, или про всех подробно?

— Очень подробно! Со всеми финтифлюшками и завитушечками!

— Хорошо. — Сделав глубокий вдох, она приготовилась к долгому рассказу. — Крепостные не могут уходить из деревни далеко. Вообще никуда не могут ходить без законной причины. И если их меньше трех — тоже. И не хотят. Зачем? Ну, если только любовь с крепостным другой деревни… Тогда бывают побеги.

Перед глазами встали Ива и Хлыст — наглядный пример.

— Но их ловят и казнят, — меланхолично вздохнув, продолжила Зарина. — Некоторым крепостным бывает счастье: их берут в мужья свободные, которым не хватило мужчин в своем чине. Обычно мастерицы, но случается, что и войницы.

— С крепостными понятно, — кивнул я.

— Первый свободный чин, не привязанный к земле намертво — мастерицы и мастеровые. Деревенские и придворные. Их можно принять в семью и забрать с собой. Хорошего мастерового даже цариссе не стыдно иметь в мужьях. Ценятся умения.

— Не происхождение? — удивился я.

Зарина сморщила носик:

— Понижаек при дворах как червей на трупе, и нужны они так же.

Она засмеялась собственной шутке.

— Кого? — переспросил я.

— Не знаешь, что такое черви?

— Другое слово. Первое.

— Понижайки? Это царь-войники. Если не пристроятся, мы зовем их понижайками.

— Царь..?

— Сыновья царисс. Ничего не умеют по сравнению с идущими вверх. Просто дополнительные мечи в семье. У себя дома их для простоты зовут принцами, хотя настоящим принцем по рождению не станешь, только по женитьбе.

Понравилось выражение «идущие вверх». Вот почему те — понижайки. Социальный лифт в действии. Причем, в обе стороны согласно возможностям. Идиллия.

Лежа на спине, я закинул руки под голову, согнул чуть приподнятые колени — и расслабиться получилось, и угроза раскрытия моей инаковости свелась к минимуму.

— Правильно понял, — решил я уточнить, — что войники по чину равны сыновьям царисс, но ниже дочерей?

— Естественно, — подтвердила девушка внешнюю тупость моего глубокого вывода.

Ее тело вдруг взвилось с лежака, подброшенное не то внезапной мыслью, не то утягивающим в сон неудобством лежания. Или обычной девчоночьей вожжой под одно место, весьма знакомой мне по закидонам Томы. Босые ступни прошлепали к окну, ладони оперлись на подоконник, и тело, прокрутившись, плюхнулось в центр проема. Развернувшись лицом ко мне, Зарина свесила ножки, мило ими покачивая. Безмятежное детство во всей красе — если забыть, что передо мной уже не маленькая девочка. А забыть никак не получалось, мешали бьющие по глазам обстоятельства.

Зарина не видела моих мучений. Спокойно продолжала раскладывать по полочкам моего мозга казавшуюся неподъемной кучу:

— Войник, он в самой замечательной позиции. В середине возможностей. Все зависит только от него. Хорошего присмотрит царевна или даже царисса, средние достанутся войницам, худших подберут мастерицы.

С поля донеслись приглушенные вопли восторга, смех, даже почему-то всплеск. Зарина обернулась.

— Что там? — заерзал я.

Чуть померкшее солнечное личико вновь обратилось ко мне.

— Аглая развлекается. — Соседка не сумела изобразить равнодушие, хотя очень старалась. Плечики сгорбились, носик поморщился. — Так вот. Для мастериц это завидная партия, особенно если в мужьях царь-войник. Толку от него как от коня молока, то есть как от простого мужика, но… есть такое слово — престижно.

— Угу. — Меня уже не удивляло, что и такое слово здесь известно.

Шум снаружи прекратился. Еще раз быстро обернувшись, Зарина вздохнула с облегчением.

— Выйдя за царевну, — я поперхнулся от собственноротно употребленного оборота, но для Зарины все было нормально, — войник становится принцем? Принцы — не сословие, а принимаемый после свадьбы титул?

— Само собой. — Зарина убедительно развела растопыренными ладошками-силуэтами, почему-то напомнившими крабов. — Жена выгнала или овдовел — извини, больше не принц.

Ей что-то не понравилось в своем расположении. Наверное, взгляд в темноту. Прекрасно видимая сама, она общалась с неизвестно кем неизвестно где, которого там могло уже не быть. Тогда девушка решила плюнуть на этого кого-то, которого все рано не видно. Закинув ноги вбок, взгромоздилась вдоль подоконника, прислонившись спиной на правую часть проема и уперев поднятые ножки в левую. Головка обратилась к сиянию луны, свет от которой рисовал ее образ на полу нашей комнаты.

Красивый силуэт в пустом проеме, и почти полное ночное светило на заднем плане… Картина маслом. Поэма.

Поймал себя на мысли, что девушка мне приятна. В том смысле, что не просто симпатична, а чуть более. И даже не чуть.

Гнать такие мысли. Мне нужно искать Малика, спасать Тому, а я…

Шаги дозорного сверху вызывали легкий хруст потолочных досок. Не досок, конечно, а бревен, полубревен и более мелких деревяшек, из которых собраны строения. Обычная доска здесь на вес золота — столько времени и труда нужно приложить, чтобы вручную бронзовым инструментом выпилить из бревна ОДНУ доску. Кто не верит, пусть попробует.

— Ты была там? — вновь свесив ножки в комнату, девушка мотнула головкой назад.

Решилась, значит. Сейчас пойдут дурацкие слезы и обвинения в попранной дружбе. Семейный скандал. Не дождетесь.

— Не только, — как можно беспечнее отмахнулся я.

Мое дело. Не ее. Понятно?

Печальное личико склонилось вниз. Перед глазами почему-то нарисовалось, как она восторгалась красавцами царберами. Чисто эстетически понимал: разве не приятно посмотреть на крепких здоровых мужиков, причем качественно одетых? Но с другой стороны…

Неужели у меня проснулась ревность?

— Царберы, кто они? — само слетело с языка. — И почему они — царберы?

Усилием воли девушка согнала с лица обиду.

— Царская стража. Царбер… в древних сказаниях был такой страж нечеловеческих сил и размеров. Оттуда и пришло.

Плюх! — звук чего-то пролившегося. Словно разом выплеснули в стену ведро с водой.

— Ой!

Вскрикнув, Зарина сорвалась с подоконника на пол и принялась яростно чесаться, заведя руки за спину и сверху, и снизу. Спина была в чем-то темном.

Меня подбросило. Первый шаг — к девушке. Кровь? Нет, что-то другое. Зарина цела и невредима.

Второй шаг — к окну. Резкий выпад наружу, бросок глазами по сторонам.

Кто-то запрыгивал в комнату веселых соседок. Разворачиваясь, я ринулся назад…

Не рассчитал. Мы сшиблись с поднявшейся девушкой до атомного взрыва в мозгу и последующего затмения, сопроводившего всесокрушающую взрывную волну. Зарину отбросило на мой лежак. Спина мгновенно прилипла к простыне.

Я упал на пол. В ушах пели райские птички, перед глазами порхали они же. Верх и низ временно перестали существовать.

Помотав головой для скорейшего схождения фокусировки, я пополз на карачках к выходу. Постепенно приходящий в себя организм, шатаясь, поднялся. Руки рванули дверную ручку, ноги вынесли тело в коридор.

Драгоценные секунды были потеряны. Во тьме стихал удалившийся шум бегущих ног. Комната соседок была распахнута настежь.

Я заглянул. Пусто. Кто-то знал, что Аглаи и Варвары нет. Впрочем, какие «кто-то», если вся не спящая школа знала, наблюдая за их ночными развлечениями.

На всякий случай я быстро обыскал комнату. Ничего. Обстановка аналогична нашей, и ни одной личной вещи. Даже под подушками и лежаками.

Вернувшись, первым делом посмотрел на сидевшую в постели Зарину. Она посмотрела на меня. Во взгляде — ужас непонимания и полная беспомощность.

— Кто? — пролепетала она. — За что?

— Секунду, Солнышко, — случайно обмолвился я, но, к счастью, она не восприняла. — Сейчас помогу. Только…

Еще раз выглянул наружу, на этот раз более внимательно. Под окном валялась тарелка, обтекающая темной маслянистой жидкостью, обычная тарелка с кухни. Рядом тлел обрывок ткани. Если б злоумышленник успел поднести…

Картинка сложилась. Еще одно покушение. Кто? Зачем? Почему Зарину? Приняли за меня? Ведь в их понятии я тоже девочка. Или это проклятье всей нашей комнаты?

И еще сто тысяч «почему».

Пропитанной простыне все равно пропадать. Я обмотал девушку и заставил подняться.

— Пойдем.

Она не сопротивлялась. Беспрекословно дотопала со мной до помывочной. Среди тазов и чарок сознание прояснилось.

— Нарви травы, — кивнула она в дверной проем, выходящий на поле.

— Зачем?

Зарина закатила глаза:

— Тереть!

Ах да, мочалки в цивилизованном виде еще не изобретены.

Вернувшись, обнаружил девушку усевшейся в таз. Как только поместилась. Ступни внизу скрючены, коленки торчат в стороны от согнувшейся в три погибели спины. Переплетенные на затылке пальцы поддерживают задранные волосы.

Вся кожа лоснилась от чего-то темного и склизского. Вязкое вещество могло быть чем угодно, к примеру — жидкой смолой или каким-то видом масла. Но мне подумалось о нефти. Живя в век нефти, я видел ее только по телевизору, оттого уверенности быть не могло.

Следивший за чистотой бойник, проходивший по коридору, заметил нас и сразу стал смотреть в другую сторону. Вот и молодец. Еще зрителей не хватало.

Пошарив вокруг бадьи с водой, рука нащупала брошенный кем-то обломок местного самодельного мыла. Ура. Я принялся оттирать и обливать, отчего девушка вздрагивала, но не жаловалась. Другой воды, более теплой, у меня не было. Руки терли до покраснения и лили до посинения. Вплоть до побеления и сухой гладкости участка кожи, которым занимались. Шейку. Плечики. Острые локотки. Лопатки и эпицентр вражеского попадания между ними, самый обильный на масло. Бока под лопатками — с резко выступающими ребрами, продавливающимися под нажимом. И выгнутую дугу позвонков вплоть до копчика.

— Дальше сама, — твердо остановил я себя.

Трава выпала из разжавшихся рук. Ноги нетвердой походкой, постоянно сверяясь с мутновато-переменчивыми приказами мозга, понесли в свою комнату. Там я просто повалился на бок и прикрыл глаза, стараясь отключиться.

Отключился. Потому что меня трясла за плечо Зарина:

— Держи. Одежду помнешь.

Она протягивала свою простыню-укрывалку.

— Не надо, — плечом отбросил я.

— Твою надо менять. Я так посплю.

— Нет! — взревел я, жестко отталкивая руку и усмиряясь лишь под кротким взглядом, в котором начали собираться слезы. — Видишь, мне так лучше. Укрывайся и спи.

Красноречиво обратившись к ней задом, еще некоторое время чувствовал, как соседка возится, ворочается, укладывается. Как потом повернулась к стенке и словно ненароком мстительно пихнула ножкой. Потом ничего не чувствовал.

Глава 14

Сквозь сон прилетело, словно из другого мира:

— Чапа, очередь дежурства на стене, форма боевая!

Голова в тумане. Поднялся на чувстве долга. Нет, скорее из боязни совершить нечто ужасное, перекроющее путь назад. «Назад» в моем понимании означало домой, на Землю. Вместе с Томой, Маликом и Шуриком. Для этого я должен являть образец послушания и добропорядочности в любой ситуации, что ведет или не ведет к главной цели. Вообще в любой.

Зарина смущенно пробормотала со своей половины:

— Я утром раздвину лежаки… но вечером опять сдвинем!

— Угу, — буркнул я.

Было не до местных условностей.

— Чтоб не подумали чего, — прибавила зачем-то соседка.

— Чего? — вдруг насторожился я.

— Говорят, бывали такие… нарушители закона. Говорить противно.

— Не говори, — согласился я, быстро облачаясь в тяжелое позвякивающее необходимое.

— Их покарали, — поведала девушка, дремотно перевернувшись.

— Правильно, — снова кивнул я. — Закон для того и закон.

— А бойник ночью видел, как мы ходили в купальню. Уверена, он доложит папринцию. А у того фантазия богатая. — Увидев, как я наматываю пращу, Зарина взволновалась: — Что с ногой?

— Как раз, чтоб ничего, — замысловато ответил я и поднялся.

Еще домыслов папринция мне не хватало.

Светало. На стене моими напарницами оказались Глафира и Варвара. Мне определили место в середине подковообразной стены, почти над кухней, недалеко от трубы. Я либо стоял на месте, тупо наблюдая за бесшумным и безлюдным лесом, либо прогуливался. В этом случае в конце пути меня встречала одна из девочек.

— Не выспалась? — сообщнически подмигнув, поинтересовалась Варвара. — Зачем так быстро ушла? Было здорово.

Кто бы сомневался. Я просто пожал плечами. Типа, были причины.

— Елистрат в следующем заходе работал катером.

— Кем?! — вскинулись растревоженные мысли.

Они здесь даже плавать не умеют. Откуда знают про катера?

Довольная произведенным эффектом, Варвара объяснила:

— Катер — человек, разгоняющий за веревку деревянную площадку, на которой пытается устоять другой человек. Мы с Аглаей катались по очереди.

— По траве?

— Разгоняет по траве, — сообщила Варвара, возвращаясь в приятное вчерашнее, — потом площадка скользит через купальню до другой стороны. Это сказочно! Еще мы заставили войников целовать нам ноги и облизывать пальцы. Так щекотно! Но так здорово!

«Мы катались», «мы заставили…» Любопытно, Варвара понимает, что ее дело — сторона, что ей предписано пахать на подругу, как хлюпику-зубрилке на контрольной за хулигана?

— А что досталось тебе? — решил я вытащить на свет старательно обходимое.

— Неважно, — вдруг смутилась она. — Главное, что было здорово.

— Ничего странного ночью не заметила?

— Нет. А что случилось?

— Просто спросил…ла.

Когда прошел в другую сторону, меня аналогично приветствовала Глафира:

— Не выспалась? — и тоже подмигнула.

Ее лицо пылало довольным румянцем. Ходила она медленно, томно, словно всю ночь мешки ворочала и вот наслаждается долгожданным покоем.

— Почему для охраны стен не используется лук? — встречно осведомился я.

Действительно. Даже странно. Казалось бы, самое логичное: обстреливать со стен, пока враг приближается. Но у местных только копья. Я даже у… как их, рыкцарей, видел луки. У этих на стенах — нет.

— Лук? — не поняла Глафира. — Для чего?

— Для охраны. Стрелять в наступающего противника. Нанести ему максимальный урон еще до рукопашной.

— Стрелять из овоща? Имеешь в виду — кидаться? — Она глупо хихикнула.

— Нет, имею в виду лук со стрелами.

— Кхм. Зеленый лук? В бою? Не представляю.

Отвлек шум. Не снаружи. Две головы — моя и Глафиры — одновременно склонились вниз. Смешно отдуваясь, по лестнице к нам карабкалась Зарина. Ей было несладко: в одной руке помещалась тарелка. Любой альпинист скажет: подъем без постоянных трех точек опоры смертельно опасен. Зарину опасности не пугали. Пугало, что залогодержатель помрет с голоду.

— Завтрак! — Ее глазки лучились счастьем.

Я поблагодарил повышенным аппетитом, с которым уничтожил принесенное с таким риском.

Глафире завтрак доставила тоже соседка по комнате, Феодора, но много позже. Расположившись прямо на полу, я жадно чавкал и уже выскребал дно у придерживаемой левой рукой тарелки.

Две подружки поглядывали заговорщицки. Только сейчас дошло, что ночью меня завербовали. В чьи-то сторонники. Или противники. Против кого дружить будем?

Варвару кормила какая-то малявка. Аглая не соизволила лично позаботиться о напарнице.

Затем мы наблюдали, как внизу проходило обучение мечевому бою. Боевая форма отныне была для всех обязательна до момента, пока не снимут угрозу.

Ученицы расположились полукругом. Занятие вел войник Елистрат. Объясняя урок, он спокойно глядел в глаза каждой ученице. Кроме Аглаи. На нее не смотрел вовсе. Впрочем, она отвечала таким же равнодушием, но не специально состроенным, а настоящим.

— Удары мечом бывают, — вещал Елистрат, — прямые сверху и снизу, боковые справа налево и слева направо, и косые сверху справа влево вниз и наоборот, и то же с разных сторон снизу.

— Страшно звучит, — сказала Зарина. — Проще показать.

Ее взгляд при этом все время прыгал вверх: как я там? Не упал? Не разбился? Мечом не порезался?

— Проще, — согласился Елистрат. — Представим тело врага разделенным прямым и косым крестом — это восемь направлений, как наносят удары. Они делятся на обычные, когда клинок, кисть и плечо остаются в одной плоскости, и крученые, когда некоторые или все три движутся в разных плоскостях.

Он показал все варианты. Девочки оживленно повторяли, только для Аглаи и Карины происходящее было неинтересно, являясь пройденным этапом. Их движения протекали с ленцой, нехотя, но учитель замечаний не делал.

— Для достижения победы допустимо обмануть врага, — учил Елистрат и таким премудростям. — Можно прикинуться усталым, хрипло и шумно дышать, утомленно опустить оружие, ссутулиться. Затем мгновенно атаковать. Еще можно потрясти головой, притворившись оглушенным. Потоптаться на месте, дотронуться до как бы ушиба.

— Слышали уже, — вяло бросила Аглая.

— Не все, — оправдался Елистрат, но сразу сменил тему. — Переходим к водному фехтованию.

Для себя я назвал упражнение аквааэробикой. В полной выкладке ученицы вошли в бассейн, присели и принялись отрабатывать удары при сопротивлении воды.

«Из воды, как жар горя, тридцать три богатыря» — всплыло в памяти, когда школьницы полезли обратно. Только похожи были не на богатырей, а на мокрых куриц.

«С ними дядька Черномор»… потому что учитель делал все одновременно с ученицами. В итоге выглядел не лучше. Но в бою бывает и не такое. Занятие мне понравилось. Наверное, потому что смотрел со стороны.

Елистрат не дал им ни переодеться, ни обсушиться.

— Бег «канава-холм»! Встали! Пошли!

Ученицы выстроились в колонну по одной, с промежутком в секунду побежали вперед. Первая внезапно нагибалась, упираясь руками в колени, следующие перепрыгивали, как у нас в школе через «козла». Упражнению еще есть название «чехарда», известное только из книг. Вроде, оно и есть. Кто теперь помнит.

Когда перед колонной возник бассейн, продолжилось то же самое, но в воде. Бег с препятствиями не кончался до конца поля, где разбились на пары, взвалили напарника на спину и побежали обратно. В центре бассейна поменялись ролями.

Вне школы ничего не происходило. Роща безжизненно шумела, листья хлорофильно зеленели. Ни голоса, ни лая. С уходом Малика лес умер.

За утро царисса дважды покидала покои. Один раз посмотреть на занятия, второй — сама позаниматься. Первый раз ограничились громким:

— Алле хвала! Приветствуем смотрительницу школы цариссу Дарью!

Во второй понятливый Елистрат выстроил девочек в шеренгу. Отсалютовав мечами, шеренга распалась. Образовавшаяся толпа по команде вразнобой напала на цариссу. Та с легкостью раскидала всех, включая злившихся от неудач и ерепенившихся Карину и Аглаю. Авторитет цариссы в моих глазах резко вырос. Ученицам же показали, что есть они никто и звать их пока никак. Короче, учиться, учиться и еще раз учиться, как сказал великий кто-то.

Потом ученицы выжимали воду, выливали ее из сапог, чистили латы и приводили в порядок остальное.

Перед обедом меня сменили. Мучил вопрос: как поговорить с папринцием о воздушном шаре? Это пусть невероятный, но единственно возможный на сегодня шанс подняться над причалом и попробовать вернуться домой. Даже так: Домой! С большой буквы. На большую землю. Свою Землю. Состоящую из множества стран, континентов и океанов. Из этой пародии на жизнь. Из исковерканной перевранной веры в Единого. Из «сказки» про царевен, принцев и невидимых убийц.

Но как сказать, откуда знаю про шар? Пока не придумаю, соваться нечего.

Насчет личности покушавшегося тоже загвоздка. Ненависти никто из окружающих ко мне не испытывал, никаких особых чувств не вызывал. Волновала только Астафья, что умудрилась ни разу не попасться на глаза, постоянно находясь на территории. Но и здесь отсутствовал ответ — для чего ей эта морока. Сделать такое по приказу цариссы — есть много других, более простых способов. Разве, чтоб подставить другого?

Любопытная мысль. Это мотив. К примеру, Астафья положила глаз на Никандра. Убив меня ножом, который мы не поделили с Кариной, она бросит чудовищную тень на соперницу.

Нет. Первый раз было копье. Это как раз улика против Астафьи.

Оставим пока. Свалим на недостаток фактов. Хотя народная мудрость говорит, что фактов всегда достаточно, не хватает воображения.

После обеда по выходу из кухни меня перехватила Зарина. Личико сияло, не реагируя на болезненное пихание выходящих на поле учениц.

— Ну? — подтолкнул я.

Все равно плотину прорвет, пусть уж сразу. Смоет, так смоет. В моем положении нужно выслушивать все. Любая своевременная новость может оказаться тем самым шансом на спасение.

— Сегодня кое-что произойдет. Что-то важное. Не могу сказать, это пока секрет, — выдала она на одном дыхании.

— Когда? — уточнил я.

— Скоро!

Прибывший дядя Люсик объявил урок чтения.

— Не умеющие читать проходят в левое помещение, не умеющие читать быстро — в правое. Остальные сами решают, чем заняться. У кого что хромает, то и подтянуть.

Снаружи остались Аглая с Варварой, Тома, я и, как ни странно, Зарина.

— Карина вообще не умеет, а ты читаешь? — изумился я.

Наверное, первая похвала с моих уст, пусть и тщательно завуалированная.

— Было так интересно! — Зарина лучилась от удовольствия. — С моими новыми способностями Карина стала брать меня с собой в разные места. На всякий случай. Чтение выгодно!

В нашу сторону обратилась Аглая:

— Как вы насчет мяча?

— Спарринг? — скривились мои губы. — Фехтовать?

— Пинать. Я сказала «мяча», а не «меча». Не знаете, что такое мяч?

Мы-то с Томой знали. Откуда знают они?

По кивку Аглаи Варвара с Зариной умчались в кладовку, откуда вскоре выволокли сеть и жерди. Набор быстро превратился в футбольные ворота. Меньшего размера, чем привычные, но вполне узнаваемые. Варвара торжественно вынесла мяч.

Я принял его в руки. Зашевелившиеся надежды рухнули. Не наш. Местный. Плотно обтянутый кожей клубок шерсти, тряпок или чего-то подобного.

Шлемы и мечи мы сложили рядом, остались в доспехах. Аглая направилась было в ворота, что сразу сказало мне о важности роли вратаря, но передумала.

— Ты, — палец уперся в меня. — Защищай.

Легко. В хорошую погоду каждую физкультуру этим занимаемся, когда учителю лень работать по программе.

Установив мяч на траву в одиннадцати своих шагах, совсем не равных метрам, Аглая разбежалась и вдарила. Плямс! Это называется «в девятку». В верхний угол. Я взял мяч в прыжке, больно грохнувшись на бок.

Тома аплодировала. Зарина визжала от восторга. Лицо Аглаи посерело.

— Еще.

— Наша очередь, — попыталась вякнуть Варвара, но нарвавшись на уничтожающий взгляд, послушно принесла мяч.

Второй удар был нанесен в противоположный нижний угол. Я отбил ступней в растяжке, чуть не сев на шпагат, на который садиться не умею. Было больно, но реакция зрителей оправдала боль. В некоторых окнах нарисовались заинтересованные лица. На крыше замерли стражи, забыв, что смотреть нужно в другую сторону.

Аглая нервно отошла. Разбежалась Варвара. Ударила пыром, прямо, со всей дури.

— Ча-па! Ча-па! — скандировала Зарина, когда мяч оказался в моих руках.

Тома не попала по воротам, смущенно отошла, разбежалась Зарина. Удар был прост и несилен, но я изобразил муку, с которой типа едва отбил мяч. Пропустить было бы полной профанацией задумки, а так — самое то. Подарок, который ничего не стоит дарящему и очень ценен одариваемому. Девушка расцвела.

— Ты, — показала Аглая на Варвару.

Та встала в ворота. Введя в заблуждение обманным движением, Аглая вбила мяч между расставленными ногами соседки и гордо обернулась. Никто не ликовал. Все ждали моей очереди.

Я пропустил вперед Тому и Зарину. Они забить не сумели. Выйдя на точку, моя нога в сапоге и бронзовом поноже чуточку поиграла с мячом, подкидывая носком, и повторила трюк Аглаи. Варвара смущенно обернулась на оказавшийся сзади мяч.

— Хватит. Убирайте, — раздаженно распорядилась Аглая, указывая на ворота. — У нас появился новый серьезный игрок. Становится интересно. Чего смотрите?

Последнее адресовалось стражам на крыше.

Когда все зрители исчезли, Аглая взяла меч и принялась отрабатывать бой с воображаемым противником. Движения были отточены и страшны, но я помнил, как легко ее обуздала царисса.

Варвара с Зариной потащили ворота на склад. Подобно Аглае, Тома тоже занялась фехтованием. Тяжело ей придется. Желание огромно, а задатков ноль. Говорю как испытанный специалист-теоретик.

Потихоньку уйдя с поля, я на секунду заглянул в свою комнату, затем разыскал кладовницу.

— Можно поменять?

Женщина сначала сурово, затем удивленно вгляделась в пятна на протянутой простыне. Пальцы потерли испачканную темным ткань, пожмакали, подняли к носу. Ноздри, а потом и глаза расширились:

— Земляное масло? Как?

— Из окна. Ночью.

Я развел руками. Больше добавить нечего.

Брови женщины хмуро сошлись:

— Это большая редкость. И еще большая ценность.

— Оно имеется в школе?

— Хранится в оружейной цариссы. Всего один кувшин.

— Под замком?

Кладовница не знала слова, но поняла по смыслу.

— Закрыто, — согласно сказала она. — Надежно.

Указательный палец вознесся на одну из дверей. На ней была массивная деревянная щеколда.

— Никто и никогда не посмеет…

Ага, сказал я про себя. Взяв новую простыню, вышел. Новых фактов расследование не принесло. Никто и никогда — предмет веры. Преступники чаще всего люди неверующие.

Глава 15

Вместо продолжения тренировки решил вздремнуть. Сказал же папринций: у кого что хромает, то и подтянуть. У меня хромало со сном.

Из сна вывели скрипы и тихий разговор Солнышка и Злюки на соседнем лежаке.

— Ну и? — с типично девчачьим любопытством вопрошала Зарина, распахнув глаза, рот и вообще все, что распахивается хотя бы гипотетически.

Карина, как более взрослая, степенно отвечала:

— Да. Я попросила руки Никандра Дарьина.

— А она? — раздалось до оскомины знакомое по моей школе, двору и всем местам, где девчонки собирались числом более одной.

— Задумалась. Главное, не отвергла. Говорит, во-первых — рано. В любом случае еще год на проверку отношений и трезвости выбора. Во-вторых — его присяга цариссе Дарье. Нужен равноценный обмен. Но это невозможно: был бы у меня такой Никандр дома, разве стала бы просить?

Младшая сестра лежала на животе, загнув голени кверху и бессознательно болтая ими. Старшая возлежала солидно, на боку, подставив руку и уперев голову в ладонь. Впрочем, ногами тоже шевелила. Наверное, семейное.

Сестры вели свой сестрячий разговор, делились мыслями и секретами, мне было не них. Но и заснуть уже не мог. Хорошо, что прилег не раздеваясь. Сейчас встану…

— Последнее условие цариссы Дарьи, когда я почти отчаялась, — выдержав театральную паузу, продолжила Карина, — перейти к ней. Дать присягу и служить верно и доблестно.

— А ты?

Округлившимся глазам Зарины было больше некуда округляться. Предел. Дальше только вытягиваться вертикально. Или расширяться как Вселенная после Большого Взрыва, во все стороны одновременно. Кажется, она выбрала последнее.

— Мы обе понимаем, цариссой мне не стать — две старшие впереди, — проговаривала Карина давно передуманное. — Всю жизнь работать на них, подбирая в мужья лучших из худших, отброшенных Милославой и Лисаветой за ненадобностью…

— И ты?!..

— Да.

Вот так номер. Карина сделала выбор. Порвать с семьей, стать обычной войницей Кариной Дарьиной — но с любимым человеком. А что? Позже вместе подберут еще двоих, как здесь принято. Будут жить поживать, да для Дарьиной службы новых войниц и войников рожать.

Такого я ожидал скорее от Глафиры. Злюка удивила так удивила. Вот он, ожидаемый секретик сиявшей соседки.

— Зарина и Карина! Дежурство на стену!

Девочки встрепенулись, принялись поправлять обмундирование.

Теперь вставать не нужно. Перевернувшись на другой бок, я опять прикрыл глаза. Вместо сна пришла Тома.

— Не спишь? Для наших соседок была команда, и я подумала…

— Сплю.

Забыл, что Тома никогда не понимала моих шуток.

— Стой! — крикнул я вдогонку, когда дверь уже закрывалась с отвратительным воем. — Естественно, не сплю, раз ответил. Проходи, располагайся. — Моя рука махнула на лежак Зарины.

Тома, одетая в доспехи, аккуратно сдвинула к стенке обе простыни и осторожно присела. Мне такие манеры были чужды.

— Ложись, не стесняйся. Никто не сгонит. — Я перевернулся на спину, закинул руки за голову, а ногу на ногу. Как хорошо, когда не надо притворяться.

Поколебавшись, Тома все же прилегла.

— Что будем делать?

— Сейчас? — бездумно ляпнулось на язык.

Вечно что-то сморожу, а потом расхлебывай. Лицо пошло пятнами. Вольготная поза из раскрепощенной превратилась в расхлюстанно-пошлую. Тома нахмурилась:

— Вообще.

— Ждать. Мы в мышеловке. Вдвоем далеко не уйдем. Как и где искать Кудеяра Лесного не имею представления. Также не имею понятия, что делать потом, когда найдем.

— Пойдем освобождать Шурика, — безапелляционно заявила Тома.

— Пока к Варфоломее не вернемся мы трое — ты, я и Зарина — он в безопасности. В случае налета пострадает первым, его укокошат как свидетеля нарушения закона. Думаешь, нужно попробовать?

— Теперь не думаю.

Задним числом здравого смысла ей не занимать.

— Как нам попасть в наш мир? — задал я главный вопрос.

Для Томы здесь проблемы не существовало.

— Через причал!

— Помнишь, с какой высоты мы сверзились?

Девичий лик погрустнел. Настал мой звездный час.

— Что ты думаешь о воздушном шаре?

До этого момента считал, что в жизни самые круглые глаза видел у Зарины. Тома быстро сделала рейтинг устаревшим.

— М-м… м?!.. — не нашлось у нее слов.

С победным видом я сообщил:

— По этому поводу нужно поговорить с папринцием. Кстати, он знает, что я не девочка.

— Что?! — Глаза Томы побили свой же рекорд.

— Догадался еще тогда, после сказок. Но почему-то молчит.

— Почему-то, — резонно повторила Тома главное слово.

— Я видел у него в комнате схему воздушного шара. Если имеется схема, значит, есть или будет шар. Логично?

От переполнявшей меня энергии я поднялся как тот самый шар от горелки и принялся ходить по маленькой комнатке, ловя мысли и облекая в наиболее подходящие слова:

— Шар поднимет нас на нужную высоту. Только так узнаем, работает ли портал в обе стороны. И высота — еще полдела. Ты же помнишь, на работу портала влиять может все, от положения звезд до погоды и дня недели.

— Или от количества людей, одновременно проходящих через него, — предположила девушка.

— Или их общего литража, — брякнул я.

В ответ на недопонимание поправился:

— Килограммажа.

Тома не поинтересовалась, как я попал в комнату к папринцию, решив, что схему видел во время вызова в кабинет. Вот и ладненько.

— Как собираешься раздобыть шар?

— Работаю над этим.

— Хвастун, — улыбнулась она.

— Паникерша, — отбрил я.

— Шантажист, — упрекнула Тома в моей основной способности добиваться целей.

— Зато удачливый.

— За то и держим.

— За то и держусь, чтоб держали, — поставил я победную точку.

Пикировка временно прекратилась — снаружи раздалась команда построения. Мы выскочили на поле.

Из кратких перебрасываний словами я узнал, что пока дремал в своей комнате, прибыли два гонца: от царберов, проверивших округу и сообщавших, что уходят, и от отряда, отправленного сразу после обеда и тоже мной благополучно проспанного. Отряд вызывал хозяйку в одну из ближних деревень.

— Охрану школы уменьшить, — скомандовала царисса. — Достаточно войника над воротами и одной ученицы на противоположной стороне. Остальным спуститься. Все, кроме дежурных, по коням.

Половинки ворот с деревянным скрипом разъезжались. Топот копыт и ржание наполнили школу. Я вполне достойно вспорхнул на предоставленного мне жеребца, а Тома никак не могла справиться со своим. Перехватив за пояс, я втянул ее на место.

— Спасибо. Этот конь… пусть будет Мерседесом.

— Если конь ученый, то может обидеться. Удивлю, но Мерседес — она, потому что машину конструктор Даймлер назвал в честь дочки.

— И там дочки, — вздохнула Тома.

Со стены нам вслед горестно глядела оставшаяся на страже Зарина.

Деревня, в которую прибыли с цариссой и ее свитой, была той самой, что в первую ночь подверглась нашествию Тайного круга. Я узнавал домишки, в свете дня выглядевшие по-другому. Но деревня именно та, только живая: из расположенного по центру озерца пили лошади, вокруг лежал брошенный сельхозинструмент. А сам народ как языком слизало. Причина обнаружилась быстро: на площадке, являвшейся центром деревеньки и ее, так сказать, главной площадью, проходило дознание. Вели его четверо бойников под руководством одного из цариссиных мужей — энергичного здоровяка с кривым мечом на боку. В допрашиваемом едва узнавался победитель мужицкой потасовки, брошенный Кариной через бедро: бойники уже поработали, вытягивая информацию. Видимо, вытянули. Оставшийся после них кусок мяса, истекавший кровью, восстановлению не подлежал, живодеры проявили отменное умение.

— Этот помогал разбойникам, — сообщил царевич, когда в сопровождении огромного эскорта его супруга прибыла на площадь.

Мы выстроились кругом. В центре уже даже не стонал бедный крестьянин.

— Что сказал? — осведомилась Дарья.

— Все сказал. Не хотел, пришлось припугнуть жизнью домочадцев.

Лоб цариссы пошел недовольными складками.

— Где сейчас преступники?

— Ушли вчера. Зачем приходили, неясно.

— Не знает или не хочет говорить?

— Сказал бы. — Царевич вздохнул. — Даже не предполагает. Говорит, странные были, добыча не интересовала.

— Флаг — их работа?

— Да. Что флаг означал, не знает.

— Допускаешь, у них есть сообщники в школе?

— Вряд ли. Но исключать нельзя.

Среди учениц пополз возмущенно-опасающийся неприятный шепоток.

Деревня вокруг словно вымерла. Ни звука, ни тявка, ни мычания. А-а, у них же нет скота кроме лошадей. То есть, я не видел. А люди молча глазели из тьмы узких проемов в ожидании конца визита хозяйки и ее страшной челяди. Даже дети не шумели. Как нужно воспитать детей, чтоб они поняли состояние родителей и смысл происходящего? Сколько и чего должны насмотреться в свои годы?

— Сколько было разбойников?

— Видел троих, но явно больше. Кудеяровские, с гнуками. База в лесах Евпраксии.

Йес! День прожит не зря, теперь знаем, где искать Малика. Я переглянулся с Томой. Она тоже повеселела.

— Что еще? — царисса разрешила не отвечать, а докладывать.

— Все, — растерянно развел огромными руками царевич. — На этом скопытился.

Дарья обратилась к нам:

— Понимаете, зачем я взяла вас с собой?

— Учиться править, — высказала ее дочка, Варвара.

— Именно. Какие выводы делаем из услышанного?

Повисла тишина. Первой, как всегда, сориентировалась Аглая:

— У разбойников была некая цель, которой они достигли, потому что ушли. Не добыча. Не прием новых членов. Возможно, некий предмет, имеющий для них ценность.

Конь под ней всхрапнул и, как многие из наших лошадей, пытался попятиться от крови перед носом и налетевших мух.

Дарья сдержанно кивнула:

— Еще?

— Возможно, они ничего не достигли, — предположила Варвара, заметив, что мама ждет от нее умной мысли.

— Почему? — вбросила Дарья, порадовавшись за дочку.

— Ушли после вызова царберов.

— Молодец, — Дарья обратилась к остальным: — Еще мнения?

— Может, кто-то искал потерянную любовь? — выдала Глафира, сразу застеснявшись.

Перед цариссой подобные мысли высказывать было сложнее, нежели перед папринцием.

— Тоже вариант, — неожиданно одобрила царисса. — Кто-то из давно беглых добрался до рыкцарей и теперь прибыл навестить семью. Что скажешь, Руслан?

Она обращалась к мужу, заведовавшему допросом.

— Проверено, из этой деревни беглых нет.

— Интересный вариант, — Дарья кивнула Глафире, — но, увы, не верный. Еще?

Все молчали. Слово взял я:

— Может, просто шли мимо?

Дарьин указующий перст взлетел вверх:

— Вот! Учитесь! Начинать надо с самого простого. Чем сложнее версия, тем хуже для нее. Сложные планы труднее в исполнении. Сложные причины затмевают разум. Как говорится, за деревьями лес не видится. Молодец, Чапа. Кто еще?

Тишина.

— Что тогда означал флаг? — заметила Аглая.

Дарья с неудовольствием глянула на дочку: почему не она задала сей напрашивавшийся вопрос?

— Ну, девочки, предполагайте, — застыла царисса в ожидании.

— Либо это знак кому-то о своем прибытии, либо передана необходимая информация, — начала накидывать Аглая. — Ведь не просто тряпка, а два рисунка определенной формы. Например: нам нужно два меча. Или: встречайте двух человек. Или: через два дня у треугольника. То есть, на оговоренном месте, зашифрованном треугольником. На холме или в домике с острой крышей. Хотя в шифре треугольник может значить что угодно: башню, озеро, лес, поляну, развилку дорог.

— Сколько дней назад был вывешен флаг? — осведомилась царисса.

— Два, — подсказал кто-то из девочек.

— Что-то произошло?

— Нет, — ответил тот же голос.

— Если мы не знаем о событии, это не значит, что его не было, — огрызнулась Аглая.

— Превосходно. — Дарья кивнула девочке, оценив ее вклад. — Вам с Чапой объединиться, цены бы не было. Самое простое и самое сложное.

Аглая метнула в меня злым взглядом как кувалдой. Желания объединяться с кем-то в ней было не больше, чем деревьев на полюсе.

— Ладно, следующий вопрос, — громко сказала Дарья. — Что бы вы сделали, узнав все, что сейчас узнали?

Снова задумчивость на лицах и отвод глаз. Снова Аглая первая:

— Расширить зону поисков. Попросить цариссу Евпраксию быстрее разобраться с известной шайкой. Если нужно, предложить помощь и ударить вместе. Поймать преступников и допросить. Исходя из ответов, предпринять следующие шаги.

— Неплохо, — признала царисса, поняв, что после Аглаи больше никто не выскажется. — Но Евпраксия, как любая другая правительница, воспримет такую просьбу как оскорбление. Это повод для войны. Нам нужна война? Нужно осторожнее со словами. От них зависят головы.

— Почему оскорбление? — настаивала на своем Аглая. — Все знают, что сейчас Евпраксия слаба…

— Что ты хочешь этим сказать? — раздался напряженный голос Феодоры.

— Девочки, не ссорьтесь. — Открытые ладони Дарьи успокаивающе выставились вперед. — Аглая учится мыслить, но у нее еще не получается. Тебе Феодора, тоже иногда может быть неудобно за какие-то слова или поступки. Учитесь прощать. Для того мы в школе. Здесь мы учимся уживаться и жить по закону так, чтобы потом оставаться добрыми друзьями и столь же добрыми соседями.

Феодора опустила голову. Вряд ли простила, но сделала вид. Я стал понимать, против кого собирается тайная коалиция. Видимо, не в первый раз у них стычки.

— Теперь сделаем так. — Царисса повернулась к царевичу Руслану. — На всякий случай сменить кладовицу и врачевательницу. Прежних с мужьями пристроить хорошо, но подальше. Они поймут. Дополнительную охрану из одной ученицы не отменять. Папринцию вменить чаще проводить досмотры комнат и лучше контролировать самих учениц. Следить за их свободным временем. Ночью запретить любой выход из комнат кроме уборной. Отчет по Кудеяровским отправить царберам. Если помощь одной из царисс предложат они, проблем не будет.

Ее глаза вновь обвели всех нас:

— Понятно, как делать выводы и насколько глубокие принимать решения? Урок окончен. Возвращаемся.

Глава 16

Большинство учениц во главе с Аглаей унеслись вперед. Я никуда не торопился. Видел, как к ехавшей передо мной Варваре подъехала Дарья и что-то долго шептала. Дочка кивнула маме и умчалась догонять подругу. Там что-то шептала ей. Та внимала сначала с любопытством, затем с неподдельным интересом. В глазах читалась работа мысли, пахавшая на износ. Еще через минуту Аглая отстала и что-то долго предлагала цариссе, кипятясь и доказывая. Со сдерживаемой улыбкой удовольствия Дарья некоторое время отнекивалась, искала и приводила причины для отказа. Затем признала правоту девочки и милостиво разрешить соизволила. Интриганка.

Теперь Аглая поделилась высочайше одобренной идеей, которую искренне считала своей, со всеми нами.

— К крепостным нельзя относиться как к скоту, — обратилась она с речью к ученицам и всем, кто слышит. — Это неправильно и недальновидно. С ними еще жить, от них кормиться. Нельзя вручать ключи от собственной жизни людям, что тебя ненавидят.

Надменное и властное лицо девочки горело энтузиазмом. Щеки пылали. Воздев подбородок и расправив плечи, она вдохновенно продолжала:

— Сегодня одним из жителей деревни был попран закон. Помощь разбойникам — величайшее преступление. Виновный справедливо наказан. Но деревенские свидетели наказания считали, считают и будут считать смерть излишней строгостью. Им не дано до конца ощутить глубину слова Аллы-законодательницы, да простит Она нас и примет. Крестьяне, конечно, неправы, но они такие, и с этим ничего не поделать. Мудрый правитель должен знать людей и учитывать их настроения. Если гнев копится, он вызреет в бунт. Чувствам требуется выход. Нужно помочь их сегодняшней ярости выплеснуться, безопасно слиться и впитаться в землю подобно капелькам дождя.

Аглая сумела заинтересовать. Повернутые к ней головы внимательно слушали.

— Что же делать? — не выдержала одна из малолеток.

Она была младшая, ей простительно. Остальные старались делать вид, что изначально думали подобно Аглае.

Наша высокомерная предводительница завершила:

— Царисса Дарья согласилась с моей мыслью устроить в деревне забаву. Как бы извиниться и предложить крепостным разойтись миром — решить проблему мячом. Выигрываем мы — они признают наше право казнить и миловать как заблагорассудится. Если вдруг выиграют они…

Все напряглись. Упало:

— Они как бы получат законное право нас наказать.

— Как наказать? — взвилась Феодора.

Конь под стройной упрямой царевной плясал и словно рвался в бой вместе с всадницей. Взгляд убивал.

Вызов не приняли.

— Как-нибудь. О столь маловероятной возможности даже думать не стоит.

— А если все-таки? — нахохлившаяся Глафира не приняла легкомысленности ораторши, поддержав соседку-подругу.

— Им все равно, как, — отмахнулась Аглая. — Лишь бы озвучили возможность.

— Правитель должен предусматривать все варианты, — подсказала подъехавшая ближе царисса. — Впрочем, не буду мешать. Присутствие там меня и свиты вас будет смущать, а крепостных ограничивать в выражении чувств. Благородные девочки для них все же девочки, это снизит накал. Но при том — благородные. Значит, в расчете на справедливую месть они действительно выложатся до конца и будут считать, что поквитались… то есть участвовали в шансе поквитаться. Пар выпустится, зла не затаят. Нам ведь это и надо?

Послав дочке незаметную улыбочку, царисса в сопровождении мужей, войников и бойников ускакала в сторону школы.

Впервые ученицы оказались на воле одни, причем верхом и вооруженные. Моя первая мысль: хватать Тому и давать деру. Но — куда? Что мы можем вдвоем в незнакомой местности? Без еды и питья. Не знающие ничего, что способствует выживанию. Мы не Малик. Это печально.

Перехватил взгляд Томы с аналогичным ходом мысли. Развел руками. Вместе со всеми наши кони двинулись обратно в деревню.

— Какое же наказание для нас предлагаешь? — не унялась Феодора.

Аглая начала злиться. До сих пор в интерпретации чужой идеи ее фантазии хватало. Здесь, видно, впала в ступор.

— Пусть крепостные сами решат, — вдруг подала голос Варвара. — Предложим им.

Под гневным взглядом напарницы придержала коня, отступив назад.

— Правильно, — громко поддержал я. — Что еще лучше скажет о наших искренних намерениях?

Феодора покосилась на меня:

— Согласна.

— Они такого напридумают… — возражающим тоном вбросила высокая девочка спереди, не помню имени.

— Не сомневаюсь, — откуда-то сзади изрекла Карина.

— Последнее решение остается за нами, верно? — подсказал я для себя очевидное.

С этим согласились все.

Деревня встретила нас мертвыми окнами и такой же тишиной. Два десятка всадниц прогарцевали на площадь. Тело-полутруп уже унесли, но кровь по-прежнему заливала траву. Спешились.

— Жители деревни! — громко объявила Аглая. Осанка корабельной мачты и надменно выставленная челюсть придавали ей значимости не только в собственных глазах. — Царисса Дарья в своих великих мудрости и сострадании послала нас извиниться за возможную чрезмерную строгость, проявленную при расследовании.

В окнах мелькнули первые удивленные лица. Аглая продолжила:

— В качестве компенсации мы предлагаем забаву. Пусть мяч расставит точки в наших отношениях. Согласны?

В дверях ближней хибарки возник бородатый мужик в холщовой юбке и заправленной в нее рубахе.

— Что нам будет, если проиграем?

— Ничего. — Аглая красиво развела руки в стороны, словно обнимая или даря весь мир. — Это будет значить, что Алла, да простит Она нас и примет, прощает вас за греховные мысли, которым не дано перейти в дела, и наставляет на путь истинный.

— А если… — он даже не договорил. Язык не повернулся.

Все поняли.

— Вы сможете как-либо наказать нас, выступающих от лица цариссы и ее людей, допустивших возможное излишество в рвении соблюсти закон, — высказала Аглая, строго глядя на опустившего лицо мужика. — Выставляйте команду.

Повторять не пришлось. Плюсом к первому вышли еще два мужика и женщина. Возможно, семья. Все одеты так же просто, по-деревенски. Босые. Женщина держала в руках мяч. О, как. Спорт побеждает границы миров.

Аглая обернулась к нам:

— Будут в малую. Я защищаю вотчину, ты, ты и ты — со мной. Пошли.

Ее палец выбрал Варвару, Карину и меня.

Поле с готовыми жердями ворот, на которые спешно накинули сеть, оказалось сразу за деревней. Наша команда скинула доспехи и сапоги, оставшись в нижнем. Деревенским переодеваться не требовалось.

Аглая и женщина встали в свои ворота. Карина как старшая указала мне место защитника, Варвару послала вперед. Сама заняла центр. Три деревенских мужика распределились так же. Жители деревни в полном составе вывалили на одну сторону поля, ученицы столь же дружно перешли на противоположную. Все встали вдоль двух рядов деревьев, являвшихся естественной границей игровой площадки.

— Договоримся о правилах, — подняла руку женщина. — Бывает разное. До какого счета играем?

— До трех, — выкрикнула Аглая. — В быструю.

— Что делаем за нарушения?

— Пять плетей и замена!

Ученицы выстроились между деревьев неровной шеренгой, приготовившись наблюдать.

Крепостных было много, и постоянно подтягивались новые. Они расположились меж деревьями в несколько уровней: первые лежали на земле, вторые на ней сидели и держали удивленных детей, радующихся любому зрелищу. За ними стояли те, кто ростом поменьше. Самые высокие замыкали своеобразную зрительскую трибуну.

— На какое наказание согласитесь, если мы… гм, если вы не выиграете?

Аглая повела плечами. Кулаки сжались. Лицо с трудом сотворило подобие улыбки:

— Решайте сами.

Деревенские зашумели. Спор был долгий. Кто-то настаивал на чем-то радикальном, но, глянув в нашу сторону, скукоживался и терялся из виду.

— Они же маленькие, — басом твердил огромный одноглазый мужик. — Как можно? Дети совсем!

— Не эти дети в прошлом году тебя…

Шум. Снова что-то пробивается:

— Отшлепать по первое число!

— Отшлепать? Этих зверей-переростков? Нелюдей в человечьем обличье? Слова-то какие употребляешь. Не отшлепать, а высечь, чтоб голова знала, а задница помнила! Чтоб до третьей свадьбы сидеть не могли, а лежали только постанывая и мордой в подушку!

— Как же высечь, они ж благородные. Не нам руку подымать.

— А может их…

Снова неразборчиво.

— Во все…

Громкий шум. Который вдруг обрывается, и во внезапной тишине, отчетливо:

— Потом пусть хоть на кол сажают!

Сказавший испуганно оглянулся и сник.

— А если…

Снова загалдели одновременно. Наконец, решение принято.

— Уважаемые царевны. Примете ли вы наказание в нашем присутствии от рук друг друга в виде трех плетей?

Ученицы на всякий случай возмущенно переглянулись. Это было меньшее из того, что могли предложить сами.

— Согласны, — ответила за всех Аглая. — Рада, что остановились на этом. Я слышала другие предложения.

Последние слова предназначались для нас.

— Пусть все подтвердят! — донесся гомон деревенских.

— Все? — вспыхнула Глафира. — Почему все? Мы же не играем!

Ее передние и задние противовесы талии испуганно колыхнулись.

— В случае нашего поражения наказаны будут все! — не допускающим возражения тоном объявила Аглая. — Повторите согласие!

Ученицы одна за другой кивнули. Деревенские проследили, чтоб это сделала каждая.

— Начинаем!

Одноглазый с «трибуны» с силой пнул мяч вверх. Три секунды — и первая сшибка за падающий мяч окончилась не в пользу Карины. Оттолкнутая плечом, она завалилась на траву. Мужик ринулся к воротам. Меня обвел как трехдневного цыпленка. Удар. Гол.

Затихли обе стороны поля.

Аглая посмотрела на нас, словно хотела удавить, порубить и утопить одновременно с сажанием на кол. Лицо показывало, что поиск вариантов еще продолжается.

— Куда смотрели?! — заорала она. — Варвара, отойди на защиту. Выйдешь, когда потребуется.

Мяч вылетел из запустившей руки. Варвара приняла и понеслась вперед. Сумела обойти первого нападающего. Второй мяч отобрал, но вмешалась Карина. Сыграла грубо, зато эффективно. И эффектно. Донеслись одобрительные крики учениц.

Карину сшиб защитник. Тогда я, оставив свою половину поля, рванулся вперед, подхватил откатившийся мяч и вбил вблизи вертикальной жерди мимо ошалевшей женщины, не успевшей среагировать.

Один-один. Я быстро отбежал назад.

Наша половина возликовала. Деревенские напряглись.

Кто бы мне сказал неделю назад, что буду играть в футбол в команде с царевнами против крепостных. Вряд ли меня подняли бы на смех. Наоборот, поверили бы — без исключения все соседи по палате, куда быстро определили бы добрые санитары.

Крепостные пошли в атаку технично. Подкидывание, верхняя передача, удар головой… Гол.

Два-один не в нашу пользу.

Аглая тихо зверела. Карина, оправдываясь, разводила руками. Варвара старалась смотреть в сторону. Только я не переживал. Ну, проиграем, что такого? В следующий раз выиграем. Не этих, так других. Не выиграем, так проиграем. Когда-то же все равно выиграем, согласно теории вероятностей. Главное, как говорится, не победа, главное — участие.

Члены моей команды такого отношения не разделяли.

Аглая отдала мяч Карине. Та боевым носорогом помчалась к чужим воротам.

Не понял, что произошло, но после нескольких финтов и сшибки мяч укатился в лес.

— Чей? — заволновались обе стороны.

Никто не хотел признаваться в упущении мяча. Карина молчала, крепостной тоже. Исходя из базовых знаний психологии сословий, почерпнутых из художественной литературы, я признавал правоту крепостного. Которую он не высказывает, чтоб не рассердить царевен, на чьей милости висит волосок его жизни.

Аглая показала себя достойной наследницей кого-то там. Не стала тянуть на себя одеяло при угрожающем счете. Не показала крепостным свою предвзятость.

— Пусть введут мяч удом вверх в центр поля, — донеслось ее звонкое распоряжение. — Виновны могли быть обе стороны.

Одноглазый мужик с удовольствием ввел.

На этот раз Карина заранее прыгнула со всей яростью, на которую была способна, чтобы силой одолеть встречную массу. Но мужик не подпрыгнул. Ушел с линии падения мяча, получив его без усилий, когда Карина в красивом пролете грохнулась на траву. Трое деревенских разом бросились в нападение. Пас влево, и Варвара озадаченно оглянулась, не поняв, что произошло. Пас вправо, и поднявшаяся Карина уже не успевала нагнать нападающего. Когда столь же технично нападавшие собирались обвести меня, на атакующего сзади кинулась Карина. Он покатился по траве.

— Нарушение! — замахали руками деревенские и уставились на Аглаю.

Нехотя она признала:

— Да. Было нарушение. Карина, уйди с поля. Феодора, замени.

— Наказание! — нарастал гул.

— Я им не дамся. Я — царевна! — гневно объявила Карина. Тяжелый взгляд упал на сложенное оружие.

Еще не хватало.

— Пусть накажет кто-то из своих, но на виду местных, — предложил я. И крикнул другой стороне: — Согласны?

— Лучше, чем ничего, — лукаво замялись там.

Тоже почувствовали тревожность момента. Мы прибыли для примирения, а не наоборот. Хорошо бы, остальные этого не забывали.

— Карина, слышала? Не задерживай, — прикрикнула на нее Аглая.

До хруста сжав кулаки, Карина обвела взглядом девочек. Остановилась на Томе.

— Пойдем.

Тома послушно отошла с ней к деревьям. Карина сама отломала и зачистила длинную ветвь. Непривычный снаряд лег в Томину ладонь. На чуточку нагнувшейся Карине приспустились штаны. Образовалась белая полоса, едва разделенная посередине выемкой. В нашем мире брюки с заниженной талией при наклоне открывают больше.

— Давай, что ли?

Тома слезно глянула в нашу сторону. Деревенские зашумели, ученицы закачали головами.

— Бей! — крикнула ей Карина.

Закрыв глаза, Тома ударила.

— Кто ж так бьет? У нас так гладят! — донеслось из-за поля.

— Раз, два, три… — не обращая внимания, считала Аглая.

Тома старалась. В том смысле, что старалась причинить минимальную боль. Наверное, получалось. Лицо Карины сохраняло отсутствующий вид до конца экзекуции.

— Пять! — завершила счет Аглая и обернулась ко мне. — Чапа, смени меня. Пойду в нападение.

Нарушителями были мы, поэтому мяч ввели в игру местные. Начали от ворот. Пас. Еще пас — Варвара беспрепятственно оказалась позади. Еще пас — оконфуженная Феодора тоже осталась не у дел. Красиво играют. Не каждый сам за себя, как наши. Аглая хотела отбить перекидываемый мяч рукой, но сдержалась. Вспомнила Карину и с кем играет. И вот: я и нападающий, один на один. Крепостной против вечного эксплуататора. Как он думает. Права по праву рождения против постоянных обязанностей согласно умениям и по капризу власть предержащих. Во взгляде крепостного я прочитал ненависть. Его удар считывался столь же легко. Нога еще не коснулась мяча, а глаз уже определил, в какую сторону тот полетит. Осталось только прыгнуть…

Я прыгнул.

В другую сторону.

Деревня взорвалась восторгом. Наши молчали.

— Почему не взяла мяч? — Лицом Аглаи можно было забивать скот, причем на расстоянии. — Слепому видно, что целились не туда!

— Сама бы и брала, — независимо отбурчался я.

На душе пели птички: ненавижу неравноправие. Крепостные играли лучше, а их мотивы тем более понятны. Мне за свой выбор не стыдно.

Настало время расплаты.

Ярость в глазах и упрямое нежелание долго не продержались. Здесь слово царевен, данное крепостным, держалось твердо. Может, преувеличиваю, и выполнялись лишь клятвы, засвидетельствованные присутствием других царевен? Как бы то ни было, Аглая скомандовала:

— Разбиться на пары. Первые номера — заготовить розги. Вторые — приготовиться.

Разбились знакомой системой совместного проживания. Наломанные прутья зачистили. Я тоже сделал прут, хотя пары не имел: Зарина сторожила стену.

— Чапа, — с садистским прищуром сообщила Аглая, — становись с Варварой. Себя отшлепаю сама.

Перехваченный взгляд Варвары, недовольный поначалу, вдруг осветился надеждой. Видимо, Аглая сечет дай боже, я по умолчанию лучший вариант.

Но меня уже муха укусила, жутко вредная:

— Правила едины для всех. Почему буду исключением?

— Ты пропустила решающий мяч!

— Все мячи решающие. Про свой не спорю. Но еще два не менее решающих на твоей совести.

Так с ней никто не разговаривал. Гневливый взор метнулся к оружию. Пальцы в кулаках еще раз хрустнув… разжались.

Обе стороны смотрели на нас и ждали развязки.

— Кого же выберешь? — взяв себя в руки, как-то слишком спокойно осведомилась Аглая.

Ядовитая змея по сравнению с ее голосом — домашний хомячок. Девчонки хоронили меня заживо. Некоторые чуточку зашевелились, собираясь что-то сказать… и промолчали. Взгляд Аглаи был слишком красноречив.

— Наказать его могу я, — проявила смелость Тома. Побелев от оговорки, поправилась: — Чапа тоже ангел.

На этом бы все кончилось. Фиг вам, Аглая переиграла:

— Тогда после Карины получишь еще три от ангела.

Тома вспыхнула. Сил противостоять Аглае у нее не было. Красная, как знамя коммунизма, не глядевшая в мою строну, она уже открыла рот согласиться…

Я обернулся к деревенским:

— Наказывать должны победители. Я не царевна, мне не обидно. Пусть выйдет супруга или кто-то из детей казненного.

Вскочил парень, но его отстранила статная девушка. Рубаха сходилась на животе тугим узлом, как любила носить Карина. Мешковатые шаровары складками облегали крепкие ноги. Темные волосы стянуты сзади в длинный хвост. Глаза — лед и пламень.

— Мать и старшая дочь у тела отца. Я средняя. Можно?

Мой кивок растопил лед и потушил пламя. Еще не веря, она шагнула вперед — медленно, боясь подвоха. Протянутую розгу сжали в кулак мозолистые пальцы.

Фссс, — опробовали ее в воздухе.

Лицом повернувшись к своим, я развязал переставшие слушаться тесемки штанов. Нагибаясь, одновременно приспустил: немного, по примеру Карины, только чтоб обеспечить экзекутору работу, а крепостным чудесное зрелище.

Фссст — чвумк. Зубы заскрипели, мозг проклял милосердие как понятие.

Фссст — чвам. Затылок подлетел, испуганное тело попыталось уйти от несущейся боли. На губах застыл безмолвный крик.

Фссст — чвомс! Последний удар вышел самым примечательным. Девушка вложила душу. Всю душу. Даже немного заняла у семейства.

Я держался только воспоминаниями ночи нашего нашествия на эту деревню. Налет. Обезумевшие вопли. Визжащее звериное стадо, врывающееся в дома и вытаскивающее мужиков из постелей. Обратный бег крепостных, словно зайцы несущихся в свои норы.

— Спасибо, — сказала вдруг девушка, возвращая розгу, и почтительно полуприсела.

Остальные деревенские поступили также.

— А теперь… — попыталась Аглая увести внимание от моего нечаянного триумфа.

— Я тоже! — нежданно даже для самой себя выступила вперед Тома. — Они победили, они пусть и наказывают. Иначе несправедливо!

Смело, широкими шагами, скрывающими сбегающее из груди мятущееся сердечко, она подошла и встала рядом со мной.

— Уйди, Чапа, — отправила кратким махом подбородка к нашим. — Моя очередь.

— Тоже ангел, — зашушукались деревенские.

И тоже почти одновременно почтили храбрую девочку.

Тома повернулась к ним спиной. Пальцы принялись нервно искать тесемки. Огромные глаза, застывшие в ужасе от творимого, забыли, как моргать.

Ноги уже несли меня к деревьям.

— А я что, хуже? — сделала шаг оставшаяся без пары Карина.

Она презрительно отвернулась от переглядывавшегося стадца учениц и вперевалочку отправилась к Томе.

Феодора с Глафирой взялись за руки.

— Мы тоже. Подделка под справедливость — не справедливость.

Аглая ничего не понимала. Ее глаза тревожно бегали по ученицам, вдруг посходившим с ума. Одна за другой те выходили на поле. Не прошло минуты, как она осталась в гордом одиночестве. Последней ушла Варвара, виновато пожав плечами. С другой стороны подтягивались к центру крепостные.

— Это невозможно! Вы ответите за это! — визгливо выкрикнула Аглая деревенским жителям, оставаясь под сенью деревьев. — Мое достоинство не позволяет, чтоб меня сек крепостной!

Женщина-вратарь подала голос:

— Можем уважить желание. Пусть ее накажет ангел.

Взоры воткнулись в меня — единственного, оказавшегося рядом с ночной королевой.

Аглая много чего хотела сказать. Не сказала. Глаза сузились, превратившись в щелки, челюсть еще больше выпятилась. Внезапно отвернувшись, она взялась за штаны.

Прирожденный политик. Оставшись одна, приняла новые правила игры, придуманной не ею. Лучше меньше, чем ничего. Согласившись, она не стала изгоем и осталась лидером на будущее. Отказав — вмиг потеряла бы все, не только авторитет. С зарвавшимися политиками такое часто бывает.

Вырвав у меня использованную розгу, Аглая брезгливо сломала ее о колено. Взамен была предложена собственноручно сделанная. Уничтожающий взгляд просигналил: перестараешься — убью! Девушка задрала рубаху повыше и, опустив пояс штанов на какой-то сантиметр, предоставила мне свободу действий. Нагибаться посчитала ниже своего достоинства.

Футбольное поле нервно замерло.

— Ниже, — потребовал я.

— Что?! — вспыхнул яростью весь чужой организм. Не будь свидетелей — обратил бы в пепел.

Папа учил меня делать уколы. На всякий случай. Визуально делишь каждую половинку, кхм, объекта на равные части продольной и поперечной полосами, колешь в одну из крайних верхних. Если часто, то по очереди. Ниже нельзя, почему — мне не сказали. Наверное, чтоб запомнил только главное. Я запомнил. С тех пор знал, что если что-то делается определенным образом, то нужно повторять без раздумий. Пока некое светило в данной области знаний не предложит нечто лучшее.

— Штаны, говорю, чуть-чуть ниже, — пояснил я, — не поясницу же лупить.

Казалось, что воздух сгустился и потек, потрескивая напряжением. Аглая оглядела следящую за ней тишину. Впервые оказавшись вне общих правил, панически искала выход — чтоб и достоинство соблюсти, и из системы не выпасть. Система дала сбой. В системе родились новые законы, установленные не ею. А «преступивший закон сознательно поставил себя вне общества — общество обязано ответить тем же». Чудесное правило. У нас бы ввели. Права человека, использующиеся в ущерб обществу, состоящему из таких же человеков — бред. Поставило хамло машину на тротуар, перегородило людям или другим машинам проезд — сознательный поступок. Виновник своим решением вывел себя за рамки общества, решив правила этого социума не соблюдать. Соответственно, такой индивидуум сразу оказывается за правилами, в том числе — в плане безопасности. Можешь ему шину проколоть, лобовуху разъедренить, самого пристрелить. Все только похлопают: молодец, восстановил справедливость. С твоей стороны уже не хулиганство, не порча имущества, не убийство, а справедливость.

Красота.

Размечтался.

— Да сколько угодно, — запальчиво выдохнула Аглая, сдергивая штаны под самые ягодицы. — Подавитесь.

Она разбиралась в местном мироустройстве лучше меня. А делать правильные быстрые выводы ее учили с детства.

Мои ноги шагнули вбок. Рука примерилась. Размах, свист…

Аглая машинально качнулась вперед, но мужественно выпрямилась. Белизну, разделенную естественной ложбинкой, перечеркнула горизонтальная полоса. Округлость превратилась в жуткий крест — как цель в прорези оптического прицела. Роскошный вид, в другое время заставивший бы стыдливо отвернуться, сейчас вызвал злость. Как тем крепостным, мне случайно подкинули право на восстановление хоть какой-то справедливости. Поставить заносчивую девицу на место. Воздать по заслугам. Как минимум — отомстить за Елистрата, вот так же стоявшего перед ней и не имевшего возможности слова сказать.

Две женственные ямки на пояснице казались глазами, выпирающий копчик — носом, а оставленная мной поперечная отметина — ухмыльнувшимся ртом. Я не стал себя сдерживать. Резкий, как вой падающей бомбы, жалящий свист отдался в ушах небесной музыкой. Очередная — сначала ярко-белая, но быстро наливающаяся алым — полоса прочертила наискось вздернувшуюся плоть. А тонкий изгибающийся прут вновь медленно и неотвратимо поднимался.

Аглая вскрикнула и испуганно оглянулась на меня. Что, получила за все хорошее? За притесняемых учениц, за унижение войников, за высокомерие и эгоизм… получите еще!

С надрывом и ликующим воодушевлением прут упал, вгрызаясь с оттяжкой. Взвыв, Аглая схватилась за вздувающиеся ранки, полыхавшие малиновым. Взгляд обещал не просто угробить в минимальные сроки, но делать это максимально долго и мучительно.

Крепостные поклонились и полуприсели. Меня признали правильным хозяином. Суровым и справедливым. Против таких не затевают бунтов.

Затем они быстро сработали по ученицам. Не зло и не больно. Средне, просто чтоб те не забывали. Я уже влезал в доспехи, застегнув на плечах и соединяя грудную часть со спинной креплениями на правом боку. Ко мне подтянулись остальные. Аглая держалась в стороне.

Позорно высеченная команда отправилась в обратный путь.

С горящими взорами, победно вскрикивающие, взбудораженные и довольные, крепостные тоже стали расходиться. Разговоров хватит надолго. Впечатления зашкаливают. О том, что кого-то казнили, помнит теперь только его семья. С игры и последующих событий новостей намного больше, и вести приятней. А казнь — дело житейское. Сегодня одного, завтра другого. Рутина.

Дарья добилась своего. Мои аплодисменты.

Часть третья «Еще и царевна»

Глава 1

Был ли я счастлив раньше, на той Земле? Тогда считал, что нет. Думал, что истинная жизнь течет себе мимо, бурлит где-то невдалеке, за чужим углом. Что суперские гаджеты, девчонки, машины и отвязные тусовки есть наше все. И бежал к этому всему вместе с остальными, не понимая, зачем. Стоп, никуда я не бежал, сидел в своем болоте, с жадностью ловя боковым зрением рекламируемое счастье. Завидуя. Мечтая о том же — когда-нибудь, когда найду кошелек с миллиардом, или мой папа, наемный работник, вдруг станет олигархом.

Четырнадцать лет — время прозрений. У меня. За вас не скажу, оставайтесь в блаженном неведении сколько пожелаете. А мои глаза открылись внутрь, когда операционку жизни перезагрузили, удалив баги и тормозящее старье под корень.

Поужинав сам, я поднялся с тарелкой на стену. Зарине стоять еще до заката. Я буду видеть пятый сон.

— Мне уже рассказали! — взвопила она, бросаясь на шею. — Ты самая лучшая! Представить страшно, что я могла попасть в заложницы к кому-то другому. Аглая рвет и мечет! Садясь — подпрыгивает!

Звонкий солнечный смех окутал приятным теплом. Девушка жевала, глотала, говорить при этом не переставала:

— Карина рассказала о разбойниках. Хорошо, что к царберам отправили гонца с донесением. Если войско не успело уйти совсем, свернут к Евпраксии. И конец лесным рыкцарям!

Сердце стукнуло в пятку. Сообщить Малику невозможно. Полная беспомощность. И если что — абсолютное одиночество и надежда только на себя.

— Почему их зовут рыкцарями? — спросил я, облокотившись о бревно частокола.

Девичьи бровки вскинулись на лоб, тот собрался поперечными складками.

— Почему тебя зовут Чапа? — резонно отбрила она. — Хотя… говорят, во время атаки они громко рычат. Бросаются на врага с рыком: «Уррррра-а!»…

Упс. Привет от перекура.

— Рыкцари — это разбойники?

Ложка скребла по дну, щеки девушки усиленно вздувались и опадали вслед жеванию. Она втиснула с полным ртом:

— Организованные. С простыми могут разобраться войники любой цариссы. Рыкцарей наскоком не одолеть, только выведя на местность, где теряются преимущества.

— Какие преимущества? — заинтересовался я.

Пожатие плеч:

— Скрытность, маскировка. А еще — вопреки закону они убивают издалека!

— С царберами сладить смогут?

Зарина помотала в стороны дожевывавшей головой:

— Никогда. С царберами никто не сладит. На то они и царберы.

Отнеся пустую тарелку на кухню, я остановился перед половиной начальства. Долго набирался храбрости. Поняв, что это процесс бесконечный, сродни медитации или бросанию курить, виртуально пнул себя под зад и через несколько секунд ноги принесли к кабинету папринция. Костяшки пальцев несколько раз стукнули дверь. Она бесшумно отворилась.

— Чапа? — Папринций выглянул, убедился, что я один, и пригласил. — Заходи. Что привело?

— Покушения, — сообщил я, остановившись у входа. — Дважды.

Худая рука учтиво указала на скамью.

— Ты жив, это обнадеживает. — Дядя Люсик присел за стол. Костлявые пальцы забарабанили по грубой потемневшей столешнице. — Рассказывай.

Я рассказал. Удары пальцами участились.

— Предположения?

Мои плечи выразительно дополнили ответ:

— Ничего не понимаю. Еще не понимаю главного: почему вы меня прикрываете?

Нужно ли было нарываться? Но иначе не прояснить самый волнующий момент. Говорят, риск благородное дело. А кто благородней ангела, уважаемого даже царевнами?

Внутренний полет головой вниз закончился с ответом папринция.

— Можешь не верить, но ты мне нужен, Чапа, — заговорил он, подбирая слова. Если бы у него были очки, он бы их поправил и протер, а так — просто потеребил пальцами переносицу. — Хочу быть уверен, что с тобой ничего не случится. Но я не всесилен. Ты можешь помочь себе только сам.

Тоже мне, новость. Только тем и занимаюсь.

— Насчет убийцы — это наемник, — вдруг огорошил папринций.

— Вы его знаете?! — Я чуть не подпрыгнул.

Дядя Люсик устало улыбнулся:

— Размышляю. Понятно, что это человек, выполняющий приказ. У него нет к тебе никаких чувств. Наверное, он даже не знает тебя в лицо. Ему указывают место, он идет и исполняет. Копьем воспользовались, когда ты был внутри. Нож прилетел в темноту. Земляным маслом облили девочку в определенном окне, они же и тебя считают девочкой.

— Это может быть войница Астафья? — сорвалось с языка.

Я удивил собеседника.

— Объясни, — потребовал он.

Пришлось рассказать о подозрениях, возникших еще с ночевки в цекаде.

— Любопытно, — сказал папринций. — Проверю.

— Почему вы предупреждали меня об Аглае и Варваре? — выдал я волнующий вопрос номер два. — Они нормальные девчонки. Аглая чересчур высокомерная, но верховенство свое заслужила, убеждался не раз. Кто она? Чья наследница, почему ее так боятся?

Почесав небритые седые волоски на щеке, папринций сообщил:

— Однажды она обретет большую власть.

— Почему мне стоит ее опасаться?

— Крепость чревата сюрпризами. Судьбы ангелов еще более непредсказуемы, чем обычных людей. Аглая тебя боится.

— Почему?!

Брякнул и заткнулся. Потому что сам нарывался. Она не любит конкурентов даже в малом. Любой, умеющий больше или позволяющий сказать слово поперек — противник. Конкурент, покушающийся на занятое место под солнцем. Иными словами — враг.

— Сам понял, — признался я. — А можно еще спросить?

У меня остался вопрос номер три, самый главный. Набрав воздуха, я выдал:

— У вас есть воздушный шар?

Сначала он изумился. Затем затравлено оглянулся на окно. Наконец, нахмурился:

— Шарился у меня ночью?

— По приказу Аглаи.

Мелькнул испуг:

— Она в курсе?

Я помотал головой.

— Тогда скажу одно, — медленно произнес папринций, как бы ставя точку в разговоре. — Нескоро, но… однажды мы очень поможем друг другу. И наши мечты сбудутся. Но это произойдет, только если останешься жив. Поспособствуй этому максимально. Иди.

Вернувшись к себе, я неспешно разделся, потянулся и сделал несколько махов с приседаниями. Легким усилием убранный на место лежак вновь притиснулся ко второму. Тело блаженно вытянулось сверху. Вот он, рай: когда хорошо здесь и сейчас. Скоро мое чудесное одиночество скрасит образцовая соседка-обаяшка, и станет совсем здорово.

Образцовая — не зря сказалось. Даже некоторая болтливость Зарины шла на пользу: мой мозг получал пищу для размышлений. Ненапряжная, простая, красивая… что еще нужно молодому человеку от случайной попутчицы, волей случая навязанной в соседки? Как наяву проступил ее чеканный силуэт на фоне луны перед последним покушением. Неужели раньше не замечал, что она такая красавица? Зарина. Заря. Зорька. Зоренька. Солнышко. Наивная, доверчивая, ласковая, общительная, очаровательная, шаловливая, нетерпеливая, неподражаемая… Нескучная. Лучистая и сияющая, как звездочка в ночи. Иногда по-детски беззастенчивая и бесцеремонная. Но очень мило бесцеремонная и, к моему стыду, столь легковерно, но привлекательно беззастенчивая… Всегда жизнерадостная. Невероятно заботливая. Последнее даже не с чем сравнить. Разве что с мамой.

Только бы не выдать себя ненароком, чтоб не разрушить привалившее счастье.

Сквозь сон проник визг родной двери. Вспыхнула внутренняя лампочка тревоги.

Мозг сработал как часы. Машинально вскинутая ладонь убедилась: укрыт. Засыпая, натянул простыню автоматически. Хороший рефлекс.

Ресницы шпионски приотворились: ничего необычного, это Зарина, как и предполагал, вернулась с дежурства. Последовал мгновенный поворот спиной к ее лежаку, чтоб видела: сплю. Не кантовать.

Зря. Она поняла, что разбудила.

— Уф, под вечер зябко стало, — принялась она разговаривать с телом, притворяющимся спящим.

Обойдя по кругу, поочередно сняла и сложила латы на табурет. Встряхнула волосами. Вернулась к своему месту.

— Подмерзла. Можно погреться?

Вытащив подвернутую под меня простыню, девушка приподняла ее и собралась нырнуть внутрь.

Миссия в опасности! Мои уши могли плавить металл. Как Зарина не видела их пылающего света, разорвавшего тьму?

— Нет! — вскрикнул я, отталкивая ее задом и запахиваясь обратно.

— Жадина-лошадина, — обиженно проговорила Зарина. — Я бы пустила. Мы с Кариной все время друг дружку грели, пока жили в одной комнате.

Отвернувшись, она быстро успокоилась и размеренно засопела.

Не знаю, сколько прошло времени. Грезы, в которых витал, наполняли жизнь смыслом, а смысл — жизнью. Чудеса происходили, мечты сбывались, и это было божественно. Проснулся от странного ощущения. Что-то происходит. Что-то неправильное. Настолько неправильное, что даже проснулся, а такое бывает нечасто. То есть, вообще в первый раз.

Быстрый взгляд на дверь: закрыто.

На окно: ничего. Ни движения, ни звука.

Вбок: второй лежак пуст.

В ноги… Вот! Стоит, не шелохнется. Как статуя. До боли знакомое приведение, обмотанное простыней. Голые ноги на полу, уже порядком подмерзшие. И над всем этим — невыносимо круглые глаза Зарины. С непередаваемой смесью ошеломления, смертельного ужаса и всеми силами сдерживаемого восторженного безумия.

— Ты… мальчик?

Якорный Мамай! Сон сдуло. Ладонь быстро прикрыла предательски облегавшую простыню.

В ошеломленном девичьем взгляде проносилось и боролось уже столько всего, что восприятию и осмыслению не поддавалось. Зарина бледнела, краснела, подрагивала на отказывающих ногах и, вспомнив что-то ужасное, в трансе закатывала глаза.

— Как же… почему? — с огромным трудом, словно ворочая гору, вымолвили трепещущие губки.

Она тут же закусила их до крови.

— Пойдешь докладывать? — глухо спросил я, мотнув челкой в сторону цариссиной половины.

Метания в глазах сузились до одной озвученной мысли.

— Должна, — категорически заявила девушка и сникла. — Не знаю. Ничего не знаю.

Ноги ее совсем подкосились, взъерошенное тельце плюхнулось попой на лежак. Обернутые простыней руки обняли плечи, и Зарина принялась медленно раскачиваться.

— Так это правда? — все еще не верила она ни себе, ни мне. Бессознательно надеясь, что морок развеется и все станет по-прежнему.

— Не веришь? — понял я.

— Еще бы. Как в такое… — Ее взгляд трусливо прыгнул туда, где лежала моя ладонь. — То есть, ты подтверждаешь? Это не шутка? Ты действительно…

— Показать?

Получилось грубо и несмешно. Девушка отшатнулась.

— Что же теперь делать? — вылетело из ее вытянувшихся губ.

— Твоя рассказанная на уроке история оказалась не сказкой, — рассудительно заметил я. — Заколдованные принцы существуют. Можешь убедиться собственными глазами.

Она смущенно отвернулась.

— Убедилась. А ты?! — вдруг прорвало ее. — Хожу такая, ничего не подозреваю, переодеваюсь, помочь помыться прошу… Не мог сказать?! Намекнуть как-нибудь, прекратить мое отвратительное безобразие…

— Почему же отвратительное? — пробурчал я и сразу повысил голос: — Как ты себе представляешь? Я как бы девочка, но веди себя со мной, словно я мальчик, так? И припомни: я всегда отворачивался. Всегда! Если получалось — останавливал. Делал со своей стороны все, что мог.

Зарина вздохнула. Краска отлила от щек. Пальцы принялись задумчиво мять друг друга так, что похрустывало.

— Что же делать? — в очередной раз спросила она.

— Если не собираешься сейчас же бежать к цариссе, то спать, — подкинул я вполне вменяемую идею.

Меня такое устраивало. Спать. Завтра, на свежую голову — искать выход, бежать, сражаться или не знаю что. Это будет завтра. Сегодня давайте поспим. То убить пытаются, то смертью грозят, надоело. Даже у Бога был выходной.

Здесь — не было, напомнила зловредная память. Вместо заповеди «соблюдай субботу» неведомая Алла дала «соблюдай закон».

Зарина решительно выдохнула:

— Хорошо, пока ничего не расскажу ни цариссе, ни папринцию.

Затем хитро склонила головку. Лукавые лучики озарили прежде беспомощное лицо:

— Дальнейшее будет зависеть от твоего поведения.

— По рукам.

Я быстро протянул ей свою ладонь — пока не передумала.

Она с мстительным чувством пожала, сдавив, насколько смогла. Чтоб оценил как предыдущие муки, так и нынешнюю жертву.

Ценю!

Глава 2

Давно не просыпались как обычно, без внешних тревог и треволнений. Хватало внутренних. Раздалась команда, глаза одновременно открылись, ноги подняли еще сонные, но готовые к новым приключениям тела. Мы отбросили простыни, быстро растащили лежаки и одевались каждый у своего табурета. Единственное, чем день не был похож на другие: глаза не смотрели на соседа. Исключительно в разные стороны. Еще — мы молчали.

Ночью прошел дождь. Первый дождь в этом мире. Ноги холодило в мокрой траве и заметно пачкало. Запертые въездные ворота и строения стояли мокрые, грустные, нахохлившиеся. Бревенчатые настилы и лестницы стали опасны, потеряв цепкость сцепления. Нужно было не только наступить, но и удержаться.

Ученицы выстроились во дворе. Форма обычная, налегке: рубаха со штанами. Со вчерашнего дня боевая только для дежурных и для занятий, где она требуется. Босые ноги разных размеров и подготовленности к непогоде постоянно переступали, ступни терлись друг о друга, а приподнимаемые к ягодицам пятки растирались руками. Пальцы ног захватывались в ладони и так грелись в ожидании учителя. Вскоре половина девочек напоминали цапель в тростнике, балансируя на одной ножке.

Название урока неизвестно, учителя пока нет, кто им окажется — неизвестно. Все наблюдали за работой четверых бойников, снимавших дерн на участке примерно четыре на четыре метра рядом с купальней. Дерн аккуратно складывали рядом. Лопаты были деревянными, только режущая кромка обита металлом. Экономно.

— Где Карина? — забеспокоилась моя соседка.

Не без причины. Тома озабоченно пожала плечами:

— Ушла ночью и не вернулась.

Мне стукнуло в мозг. Срикошетило через рот:

— Ведь комендантский час!

— Что? — обернулось сразу несколько девочек.

— Ночные выходы запрещены.

Бесстрастно-улыбчивые лица разом помрачнели. Упала тишина, нарушаемая копкой и сопровождающими междометьями бойников. Зарина закусила губу. Жалобный взгляд пробежался по соученицам и остановился на мне, стоявшем плечом к плечу.

Захотелось погладить, приласкать как котенка. Сказать что-то утешающее. И сказал бы, будь мы одни. Приобнял бы за плечи, притянул, прижал к груди…

Ага, еще бы вынес из огня и спас, когда тонула. Утешатель хренов. У нее горе, а у тебя зуд в мозгах. Хорошо, что в мозгах.

Маленький кулачок нашел внизу и с силой стиснул мою ладонь.

Я оторопел. Вылепил сострадальческие ямочки на щеках. Кивнул: держись, мол. И отвернулся вперед, куда смотрели все — на загадочные земляные работы.

Готовую выемку взрыхляли лопатами и копьями, выполнявшими роль лома. Появились деревянные ведра — других здесь не было. Каждый бойник набирал ведро, проносил три метра и с плямкающим хлюпом выплескивал содержимое. Через минуту там образовалась черная жижа, а в дверях показался дядя Люсик.

— Урок борьбы в непростых условиях, — объявил он. — Соперницы проходят в центр арены и встают лицом друг к другу. Задача: вылезти на траву самой и не дать сделать это противнице.

— Дядя Люсик, где Карина? — не выдержала Зарина.

Папринций смотрел с другой стороны, поэтому кулачок с моей рукой не разжался.

— Карина нарушила приказ о ночном покое, — спокойным тоном сообщил дядя Люсик. — Она будет наказана. На первый раз несущественно по сравнению с тем, что будет, если она или кто-то другой повторит. Всем все ясно?

— У нее уважительная причина! — с надрывом воскликнула Зарина. — Она шла к невестору!

Девчонки с радостным изумлением переглянулись. В глазах замелькали варианты обсасывания полученной информации и всяческого выжимания из нее здравого смысла до потери привязки к реальности. Будет о чем посплетничать перед сном. Для них день начался отлично.

Методом дедукции я определил смысл слова «невестор». После всего предыдущего оно показалось нормальным.

— Приказ либо есть, либо его нет. Уважительные причины в этой схеме отсутствуют. — Посчитав вопрос закрытым, папринций продолжил для всех: — Разбиться на пары.

Я вздрогнул. Буйная возня в грязи при тонкой холщовой одежонке…

Тома, стоявшая около меня с другой стороны, нашла мою ладонь и тоже сжала. Теперь обе моих руки были схвачены. Одна — в благодарность за сочувствие, вторая — в тревоге за меня самого. Дрожь непростого решения пронеслась по телу Томы. Я прочувствовал ее пальцами и прижатым плечом. С другой стороны вдруг еще сильнее сжался кулачок Зарины: она тоже поняла опасность и выказала решимость не сдавать меня. В меру возможности я поблагодарил обеих девушек ответным пожатием.

Тома уже открывала рот, чтоб настоять на необходимости бороться именно в паре со мной — не знаю, какие причины придумала, и придумала ли…

Дядя Люсик, перехватив мой панический взгляд, опередил:

— Поскольку Карины нет, одна из девочек остается без пары. — Изобразивший муки выбора взгляд пробежал по ученицам. — Чапа, пройди со мной. У меня есть вопросы.

Феодора перебила:

— А мне такое противопоказано! Пусть Чапа остается в паре, а Тома борется с Глафирой. Или Чапа с Глафирой, а Тома с Зариной — так силы будут примерно равны.

Договорив, она шагнула назад, покидая строй учениц и тем ставя точку в прениях. Папринций нахмурился:

— Меня можно попросить, даже дать мне совет, но нельзя указывать, что делать. Вы, молодая царевна, нарушили основополагающее правило школы, что учитель всегда прав. О ваших проблемах с кожей наслышан. Как и о том, что они не передаются. Посему участвовать будете на общих условиях. А после занятий вместе с Кариной примете наказание. Ей определит царисса, вам же я назначаю пять плетей и час мишени. Первое исполнит… Аглая.

Злорадная ухмылка блеснула в прищуре ночной королевы, мышцы расправились в предвкушении. Сгорбившаяся Феодора покорно вернулась в строй.

— В порядке построения — приступайте, — скомандовал дядя Люсик.

Отвернувшись, он махнул мне следовать за собой. Аглая с Варварой полезли в рукотворную грязевую лужу.

Идти недалеко. Не прошло и полуминуты, как дверь тихо закрылась изнутри. Папринций привычно расположился за столом. Дождавшись приглашения, мое седалище плюхнулось на знакомую тесаную скамью у стены. В окне за спиной распорядителя разгоралось ледовое побоище, летний вариант. Аглая топила в грязи цариссину дочку; вырываясь из цепких объятий — била по пальцам, совала лицом в жижу и держала там. Варвара не сдавалась. Долго. В конце концов, воздуха не хватило. Стряхнув задыхавшуюся соперницу, Аглая победно вскинула руки и спокойно вышла на берег. Узнать ее можно было только по лицу. Варвара в обтекающей грязью фигуре определялась только по тому, что кроме них двоих в луже никого не было.

— Насчет Астафьи ты оказался прав, — заговорил папринций, почесывая шею под подбородком. — Действительно, она спец по особым поручениям.

— Чьим поручениям, кому служит?!

Воскликнув, прикусил губу. Понятно, кому.

— Догадайся с одного раза, — типа пошутил дядя Люсик.

Брезгливо опуская ножки, в лужу вошли Зарина с Томой и встали лицом к лицу. Взгляды, полные апатии, встретились, раздался обоюдный виноватый вздох, и они понуро кинулись в объятья друг друга. Борьбой происходившее назвать было можно лишь человеку, никогда не боровшемуся не только за жизнь, но и за компанию.

— Дарье не нужно так мудрить, чтобы отправить меня на тот свет, — убежденно заявил я. — Главное: зачем это ей?

— Зачем тебе воздушный шар? У каждого имеются тайны.

— В том числе, зачем он вам.

Сказал и поперхнулся под выстрелом взгляда папринция. Чтоб не стать третьим у Карины с Феодорой, я быстро опустил лицо, плечи и все, что опускается, включая настроение.

За окном Тома с Зариной валяли друг дружку в грязи — вяло, рассеянно и отстраненно, словно ожидая: когда же это кончится? Каждая хотела уступить, оттого дело не двигалось. Дядя Люсик напряженно молчал.

— Почему не допустить, что Астафья действует от своего имени? — вернулся я к теме.

— Тот же вопрос мотива.

Пальцы папринция принялись выстукивать ритм: тум, тум, тум, ту-ту-тум, тум, тум, ту-ту-тум…

Танго? «Утомленное со-олнце-э нежно с морем проща-ало-ось…»

Зарине надоела игра в поддавки. Липко выскользнув, она скрутила Тому в бараний рог и поднялась. Лица обеих девушек остались чистыми.

— Не перегибай, я сказал лишь об умениях Астафьи и их использовании цариссой, — продолжил дядя Люсик. — О том, что покушалась она — не говорил.

— Но бывают двойные шпионы. Даже тройные!

Внезапно поплохело. Сказанное мной прекрасно прикладывалось к самому мутному папринцию. Я все же нашел сил добавить:

— Не могла ли копейщица прихватить халтурку на стороне? Или кроме цариссы служит еще кому-то, более щедрому.

Папринций кивнул:

— Гипотетически — возможно. Если бы в ходу были деньги. У нас все меряется нравственными категориями: верностью, честностью, долгом…

Действительно, я ни разу не слышал про деньги. Вообще, про плату за что-то. Все происходило как бы само собой. Натуральный обмен, коммунизм или рай?

В луже уже барахтались Глафира с Феодорой. Со стороны казалось, будто пьяные жена и муж выясняют отношения. Многовыпуклая Глафира дубасила фальшиво сопротивлявшуюся плоскую Феодору. Лиц не трогали, нарочно в грязь не макали. Больше обнимались и елозили друг по другу, чем дрались. Глафира заботилась о подруге, как о драгоценности. Даже попытавшиеся сбежать штаны, полные грязи, поправила не только на себе, но и на ней. Потом каким-то образом потеряла рубашку, что в такой грязи было совершенно незаметно. Со стороны — смесь гориллы с североморским дайвером в теплом костюме. Бастард кикиморы с лешим. Вылезший из болота инопланетный хищник с милым личиком нимфетки.

— Уронившему честь, — договорил папринций, — не поможет повышенная комфортность или заниженная требовательность.

Я взял себя в руки. Крепко взял. Стиснул зубы. Застучал ступнями по полу.

Сдерживался, сдерживался… прорвало:

— Если денег нет… откуда про них знаете вы?

— Я много чего знаю, — значимо проговорил папринций, ничуть не смущенный.

За окном горделиво высилась победившая Глафира. Улыбка чеширского кота плавно таяла на грубо слепленой снежной бабе, где вместо снега использовали некую противоположную по спектру субстанцию. Нагнувшись, она помогла подруге подняться без потерь для достоинства.

На стене прокричал дежурный страж. Въездные ворота влажно засипели, будто простуженные.

— Да уж, решили Нельсон с Кутузовым поговорить с глазу на глаз… — Дядя Люсик поднялся. — Беги к ученицам и прикинься шлангом. Я переоденусь. Мне полагается встречать по всей форме. Прибыл гонец от Варфоломеи. Возможно, по твою душу, иначе сначала он отправился бы в башню.

Папринций почти вытолкал меня за дверь, захлопнув перед носом. Когда столько вопросов!

Занятия приостановили. Учениц отправили по комнатам, грязных — сначала мыться. Старая кладовица в сопровождении прибывшей новой принесли в помывочную чистые комплекты одежды. Грязные уносила новая, старая фыркнула и ушла порожней. Понятно, сдает дела.

Притворившись задумавшимся, я остановился у выводящей на поле двери между умывальней и уборной. Хотелось увидеть прибытие гонца собственными глазами. Можно поглядеть из своей комнаты, но она намного дальше, там слышимость хуже, и ракурс не тот. Здесь же — как на ладони. Смущали только перемежавшиеся плеск и смех, доносившиеся из помывочной.

Красочно одетый гонец и двое сопровождающих торжественно ступили копытами коней на землю школы. Именно так, а не просто въехали. Почему так — не объясню. Умения особые. Обучают, наверное. С рождения.

Бело-синий флаг над ними венчала красная буква В.

Встречать вышел парадно одетый папринций. Царисса до простого курьера не снизошла. Гонец, спрыгнув с коня, бодро отрапортовал, словно не было позади нескольких часов сумасшедшей скачки:

— Царисса Варфоломея в сопровождении цариссы Евстигнеи со свитами собираются прибыть с гостевым визитом завтра в первой половине дня!

Дядя Люсик что-то ответил, пригласил внутрь. Кино окончилось. Я отправился в комнату.

Едва прилег, ввалилась Зарина, дрожащая после мытья в холодной воде. Вся в свежем, взбодренная донельзя, принялась прыгать, приседать, доставать ладонями пол и делать мостик назад. Согревалась движением. В отношениях со мной она выбрала тактику «сделаем вид, что ничего не было». В целом получалось, если не считать связанных с переодеваниями моментов. Тогда мы просто отворачивались. Проблем пока не возникало. Надолго ли?

— Про цариссу Евстигнею что-нибудь знаешь? — полюбопытствовал я.

— Конечно, — громко ответила она, прыгая по четыре раза на каждой ножке. — Евстигнея, царисса Конных пастбищ, соседка Евпраксии с противоположной от нас стороны.

Пришлось уточнить:

— От нас — это от вас, Варфоломеиных, или от школы?

— От маминой вотчины. От Западной границы. — Зарина замерла в полудвижении. Глаза и рот распахнулись в ужасе непоправимой потери: — Теперь тебя отправят в крепость. Вас отправят. Двоих, — поправилась она.

Следом подоспела сопутствующая мысль:

— Кстати, раз ты не ангел, то я больше не заложница? В случае обмана одной из сторон договор между ними считается недействительным. Обманщик!

Прыгнув на свой лежак, она озорно стукнула меня подушкой.

Что-то подсказывало, что Зарина не проговорится насчет меня. Но жить в подвешенном состоянии неудобно. Попробуйте. Подвесьтесь, подрыгайте ножками: каково? Хотелось уверенности. Решил поставить точку с запятой, раз на точку не тянем, а многоточие убивает.

— Зарина, можно поговорить серьезно?

— А что, так можно? — засмеялась она. — С тобой?! Лгун! Прохвост! Жулик!

Снова пришлось уворачиваться от подушки.

— Я никого не хотел обманывать. Хочу просто вернуться домой. Собрать друзей и улететь.

— Улететь?!

Снова — глаза-тарелки. Курс «Как изменить лицо без фотошопа».

— Забрать Тому, Ма… и Шурика, который сейчас у твоей мамы. И улететь, — подтвердил я.

Едва не проговорился насчет Малика. Не нужно упоминать всуе. После смерти Гордея никому в голову не пришло, что второй черт тоже жив, пусть так и останется.

— У вас там хорошо? — с надеждой в вопросе мечтательно произнесла соседка. Осеклась: — Не рассказывай! Нельзя!

— Нельзя в деталях. А в общем… у нас не плохо или хорошо. У нас по-другому.

— По-другому — это лучше или хуже?

Я вздохнул. Повернулся на бок, к ней лицом. Ее подушка уже перестала быть ударным инструментом и обрела прямое назначение. Девушка лежала как я: на боку, лицом ко мне. Глаза в глаза.

— Вот ты веришь во все запреты, установленные Аллой…

— Да простит она нас и примет, — бездумно дополнила Зарина мантрой-скороговоркой.

Мне надоело.

— Серьезно веришь в то, что все вокруг создано Аллой? Весь мир? Все земли, леса, животные, люди, звезды, луна, солнце?

— Видишь подушку? — ткнула Зарина в свое недавнее оружие. — Она существует?

— Ну, если рассматривать с точки зрения религиозно-философского восприятия…

Девушка отмахнулась:

— Рассматривай глазами, а для восприятия можешь пощупать или снова получить по кумполу. Согласен, что она реальна? Отлично. Она сделана кем-то?

— Подушечных дел мастером. Не знаю, как он правильно называется.

— Ты видел этого мастера? Видел, как он сшивал ранее сотканное полотно, как набивал шерстью и придавал окончательную форму? Нет. Ты просто видишь подушку, замечательно используешь и знаешь, что ее кто-то сделал. Просто знаешь. Разжевывать дальше?

— Не надо, — убито сказал я.

Зарина расцвела.

А еще Софист, твою за ногу. Софочка. Девчонка переспорила.

— Если же мир кажется несовершенным… — Маленький кулачок взбил подушку до необходимого состояния. — Может, просто пользоваться не умеем?

Глава 3

Нас пригласили на запоздалый завтрак. Можно было совместить с обедом, время позволяло.

— Карина в карцере, — шепнула всесведущая вездесущая Зарина.

Она все разузнала. Откуда только. Всего-то чуть-чуть с несколькими девочками на ходу пошепталась.

Снова построение. Освободившийся папринций загнал в грязь оставшихся девочек. Я тихо примкнул к отборовшимся. Для нас в отдаленном углу поставили щиты и раздали копья.

— Тренируйтесь.

Феодору дядя Люсик вывел за руку из шеренги.

— Аглая! — скомандовал он. — Исполнить наказание.

Сотворив ликующий рот до ушей, девушка опрометью понеслась к кладовице. По возвращении в руках посвистывала розга.

— Приступить, — кивнул папринций.

Не желая смотреть, он отошел к бойникам, снова начавших возиться с дерном.

Метнув копье, я потянулся за следующим, чтоб не ходить туда-сюда понапрасну. Кину хотя бы три, пока прочие будущие кидальщицы грязевые ванны принимают.

Вскрик. Внезапный, из глубины души, полный боли. Я обернулся. Нельзя было не обернуться, все обернулись. Даже колпаки бойников, вынувших неподалеку кусочек дерна диаметром в ширину штыка и начавших копать вертикально вглубь, поворотились к месту наказания.

Феодора стояла согнувшись, уперев руки в колени. Рубаха задрана, штаны приспущены, посредине — набухающий алый шрам. Свист, шварк, новый вскрик. Второй удар пришелся выше. Бурая полоса вздула поясницу. Аглая покрутила хлыстом и приложила третий раз. По диагонали к двум предыдущим. Крик-вой наказанной взвился выше и громче, глаза наполнились слезами. Красная Z вспыхнула на поделенном белом.

Бойники отвернулись. Продолжилось шевеление в жиже. Я размахнулся и запустил копье. Мимо. Помешал очередной вопль. Не смог не оглянуться. Четвертый удар — снова наискось. В другую сторону. Без перерыва, но с отборным замахом Аглая приложила пятый, последний — самый размашистый, поперек всего прежнего и вниз, по ткани штанов, включая бедра.

Визг. Душераздирающий, переходящий в непрекращающиеся рыдания. Ноги жертвы подкосились, трава приняла скорчившееся тело. Феодора лежала в позе эмбриона и выла, сотрясаемая дрожью. Аглая вдруг бросила розгу и убежала.

Совесть проснулась? Или в туалет приспичило?

Одна скрылась в коридорах школы, на помощь второй бросилась Глафира. Грязнули продолжали биться в грязи за право вылезти первой. Два бойника по-прежнему выкапывали глубокое отверстие, еще двое принесли на плечах четырехметровый столб. Столб с силой был вогнан в полученную яму и накрепко зарыт почти на треть. Сверху к нему приладили мощную поперечину. С одного конца свисала веревка.

На поле появилась царисса Дарья. Вышла тихо, незаметно. Первой ее заметила Зарина, подала команду. Дружно гаркнули приветствие. Смешно смотрелись грязевые комки, вставшие по стойке смирно и со всеми разинувшие рты — красные на остальном черном.

Палец цариссы поманил папринция и указал на столб.

— Феодоре час мишени? Совместите. — Она обернулась к ученицам. — Вы знаете, что правил нарушать нельзя. Карина Варфоломеина их нарушила, хотя знала о запрете. Какой судьбы она заслуживает?

Взоры синхронно грохнулись в землю, словно желая пробурить вереницу ям и спрятаться там. Усмехнувшись, Дарья с пафосом изрекла:

— В честь прибытия цариссы Варфоломеи — прощаю. В первый и последний раз. Не часто мама приезжает к дочери в последний момент.

На другой конец Т-образного сооружения тоже привязали веревку. Бойники вывели под руки щурившуюся Карину: землистого цвета, сгорбленную, слепо озирающуюся. Должно быть, она сидела под землей, причем — долго.

Царисса некоторое время разглядывала обеих нарушительниц общественного порядка. Странный взгляд перетекал с одной на другую, затем столь же пристально уставился на кудахтавшую над Феодорой Глафиру. В конце концов у той мелькнула паника в глазах.

— Обойдемся условным наказанием, — милостиво сообщила Дарья. — Скажем, час мишени сейчас и час занятий с мячом для отработки одиннадцадишаговых ударов вечером. Плюс десять внеочередных дежурств на стене, во время которых даже малейшее нарушение будет приравнено к уходу с поста. Со всеми вытекающими.

Сотворив таким образом правосудие и явив милость, царисса удалилась.

Последняя пара малолеток завершила упражнение в грязи. Роняя коричневые комья, страшные фигуры ушлепали в помывочную. Бойники быстро выровняли лужу, уложив сверху дерн. Словно ничего и не было.

Аглая, что опять была среди нас, оттащила Глафиру от Феодоры.

— Забирайте!

Подхваченую за локоть, Феодору подвели под одну из веревок, Карина уже стояла под второй. Им связали руки, подняли и прикрепили так, чтоб ноги стояли на цыпочках.

Нам заменили копья. Новые оказались тупыми деревянными болванками без наконечников. Я прозрел. Две мишени напротив — для нас. Исполнителями будем мы.

Дядя Люсик объяснил условия тренировки:

— Ваша задача — попасть. Их задача — уклониться. Если вы не попадаете, вы никудышние бойцы. Если они не успели отклониться, им больно. Начали.

Он снова ушел, не став смотреть на дело рук своих. Собственно, не своих, он только распорядитель. Удобная схема. У руководителя всегда виноват исполнитель, исполнитель винит во всем руководителя. У обоих совесть как бы чиста, что бы ни натворили. А если обеспечить регулярную сменяемость исполнителей и руководителей, то вообще можно творить все, что взбредет. Привет от устройства самой известной демократии мира.

Аглая радостно бросила копье первой. В Феодору. Целилась в середину туловища. Жертва увернулась, но в нее уже летело копье Варвары. Врезалось в бедро. Вскрик. Дерганье.

Малолетки с удовольствием метнули двухметровые снаряды в Карину. Им было ненавистно ее непреодолимое превосходство в силе и опыте, зависевшее от возраста. Как ни тренируйся, насколько ни взрослей — та будет маячить впереди, собирая награды на большинстве школьных конкурсов. Лишь близкие к ней по годам, росту и возможностям Аглая, Варвара, Глафира и еще пара девочек, да подтягивающиеся мы с Томой могли составить конкуренцию хоть в чем-то. Мелким осталось только завидовать и вот так больно мстить.

Тома и Зарина метнули копья в столб. Обе попали. На них посмотрели неодобрительно, но раздумывать было некогда — все ринулись подбирать инструмент для второго захода.

Наплевав на обязанность участия в упражнении-наказании, я рванул за папринцием. В голове гудел ограбленный рой пчел, у которых этот человек отобрал мед невозмутимости. Кутузов, говорит? Нельсон, говорит? Шлангом, говорит?

Нервно стукнув в дверь и дождавшись разрешения, я шмыгнул внутрь.

— Откуда вы знаете подробности нашего мира?

— Что за допрос? — посерьезнел дядя Люсик.

А меня перло. В старину говорили: закусил удила. Не окажись в этом мире, так бы и думал, что это мера водки.

— Можно где-то услышать фамилии двух военачальников, — допустил я, закипая, аж пар из ушей пошел. — Но чтобы связать именно эти, нужно детально разбираться в вопросе. Что вы скрываете? Почему оглядываетесь, начиная разговор? Чего боитесь?

Судя по лицу собеседника, тут бы мне и конец, но с улицы донеслось:

— Папринция к цариссе! Немедленно!

— Еще поговорим, — тихо сказал он, выходя первым.

Я на минуту задержался. Взгляд пробежался по спартанской обстановке комнаты, руки пошарили под сложенными вещами. Ничего. В смысле — никаких зацепок. Мне папринция прищемить нечем, кроме чрезмерной осмотрительности и любви к воздушным шарам. Еще — к использованию неподходящих времени и месту словечек. Но это не только его фишка, другие тоже часто и очень внезапно удивляют безумным словоупотреблением.

А вот я нарвался. Зачем было накидываться? Собирался просто поговорить…

Царисса со свитой, в которую входил и папринций, спешно грузились на коней. Нас, школьников, позвали на обед. Мы еще собирались, когда ворота выпустили благородное семейство с сопровождающими и вновь затворились.

Зарина и Глафира сбегали с полными тарелками к подвешенным. Те отказались: не до того. Правда, Карина с жадностью выхлебала кружку воды. Негусто же в карцере с человечностью. Никакого желания узнать подробности.

Когда, насытившись, ученицы вышли, нас встретила Астафья.

— Еще по одному броску, и будем считать, что положенный час вышел, — показала она на наказанных. — Исполнять.

Пришлось взять копье со всеми. Рука совершила чудовищный замах и залимонила инструмент как можно выше и дальше. Обогнув столб по гигантской дуге, тупое копье умудрилось воткнуться — в поленницу над заложенным подземным ходом. Должно быть, в щель попало.

— Плохо, — высказалась Астафья по поводу моего броска. — Если давать волю чувствам, долго не проживешь.

Что она имела в виду? Я молча смотрел ей в глаза, но войница отвернулась, показав, что воспитательное вмешательство завершено. Мои ноги пододвинули взвинченный организм, продолжающий ловить ее взгляд, ближе. Настроение у меня сегодня такое — нарывальческое. Семь бэд, один гуд.

Если копье и нож бросала в меня она, неужели как-то не проколется? Моргнет, смутится, выйдет из себя? Хоть какая-то реакция?

Ничего. Я для нее — пустое место, которое, к тому же, периодически нужно одергивать и учить жизни. Но кто сказал, что профессионалы не относятся к жертве, как к пустому месту? Никто не говорил. И не скажет. Как успокаивал укладчик парашютов: «На мою работу еще никто жаловаться не приходил».

— Что случилось, почему царисса отбыла? — взволнованно чирикнули малявки, обращаясь к всезнающей войнице.

Проследив, чтобы все с разной степенью эффективности «отстрелялись», она снизошла до ответа:

— Через земли цариссы Дарьи без разрешения проследовали вооруженные люди.

— Это как? Не по дороге?!

Астафья кивнула.

— Что на флаге? — вскинула подбородок Аглая.

Ей до всего было дело. Готовилась к будущей ответственности. Уже, прямо скажу, неплохо подготовилась.

— Без флага.

Малик! — трепыхнулась надежда.

— Варвара, тебе мама ничего не говорила? — обернулась Аглая к подруге.

Та испуганно затрясла головой в стороны. Астафья махнула рукой на столб:

— Снимите. Пусть присоединятся к вам. Всем переодеться. Форма боевая. Получить у кладовицы щиты. Пять минут на сборы.

Она посмотрела на солнце. Интересно, как определять минуты без часов? Я-то привык, жизнь с мобильником и повсеместными часами приучила к чувству времени. Как выкручиваются здесь? Как-то сказывается близость к природе?

Несколько девочек бросились к подвешенным. Карина просто опала на подогнувшихся ногах. Ее приняли под руки Зарина и Тома, повели-понесли в комнату. Глафира в показательном одиночестве обхаживала Феодору. Я предложил помощь. Помощь была с восторгом принята, но не понадобилась: освобожденная девочка, схватившись за поврежденные копьями места, двинулась своим ходом.

Защитная амуниция и оружие надевались с каждым разом все быстрее. Последний штрих — шлем — уже водружался на место, когда в комнату ворвалась Зарина.

— Отошла!

На меня словно штанга троллейбуса упала:

— В каком смысле?!

— Говорю, отошла немного, — успокоила она про сестру. — Одевается без помощи.

Ей самой на сборы остались мгновения, и я вышел, не став мешать. В коридоре стояла готовая Тома.

— Что-нибудь новое есть? — невозможно тихо спросила она, приятно пощекотав ухо горячим выдыхом.

— Нет, — ответно вышептал я, тоже в ухо, убрав закрывавшие волосы носом. Вспомнил про папринция. — Скоро будет.

И отпрянул, коснувшись губами розовой кожицы. Вспыхнув, Тома тоже отпрянула. Вышедшая в эту секунду Аглая странно на нас посмотрела и покачала головой.

Из других дверей тоже выходили девочки. Гуськом двинулись по коридору.

Получив на складе одинаковые круглые щиты, все вышли на поле. Полукруг учениц отсалютовал мечами поджидающей войнице. Астафья заняла центр.

— Защиту мы уже проходили, — ее взгляд упал на меня, — пусть и не все. Повторите с другими. Сейчас изучим более интересное.: как с помощью щита победить. И как же?

Вопрос адресовался самой младшей.

— Умело защитившись! — гордо сформулировала та.

— Это ответ как не проиграть, — объяснила войница. — Я спросила — как победить. Показываю. Аглая, нападай.

Аглая сделала это с удовольствием, показав класс. Высший класс ученицы соответствовал начальному опытного бойца. Меч защищавшейся войницы технично отбил и отвел оружие нападающей, а левая рука, продетая в такой же, как у нас, щит, дернулась. Кромка щита ткнулась Аглае в ключицу.

Меч выпал, девочка согнулась, хватаясь за поврежденное место.

— Больно! — сквозь назревающий рев заорала она.

— Нужно защищаться, — невозмутимо отвернулась от нее войница. — Щит придуман именно для этого. Но щитом можно и нападать. Бить, как вы заметили, нужно в уязвимые места: в печень, голову, ключицу. Можно в локоть или кисть, а также под навершие меча, в область запястья, это приводит к ломке удара противника, травме руки или потере оружия. Что нам и требуется. Повторите в парах.

Начались спарринги. Разбились самостоятельно, само собой — покомнатно. Каждая комната являлась как бы маленькой семьей, отношение переросло дружбу, превратившись в нечто большее. Говорят, в тюрьмах заключенные сбиваются в такие маленькие «семейки», чтоб легче выживать. Ничего общего с гармонизацией гормонального фона, исключительно выживание и поддержка друг друга под лозунгом «один за всех, и все за одного». Здесь получилось так же. Ученицы держались за соседку, защищая ее как себя, противопоставляя двоих себя остальным. Исключение — Аглая. Она надменно возвышалась над всеми, считая Варвару кем-то вроде слуги.

— Отлично для начала, — оценила наши потуги Астафья. — Стоп. Сейчас — представьте, что напарнице задели клинком бедро.

— Поцарапали? — с надеждой поинтересовались мелкие.

Войница улыбнулась:

— Кого волнуют царапины? Серьезно рубанули. Мясо разошлось, кости вдребезги, кровь хлыщет, невыносимый визг-плач кидает в обморок. Задача: оказать первую помощь и доставить в лагерь, который для первых номеров будет, скажем, у поленницы на той стороне поля, для вторых — здесь. Раз, два, начали!

Большинство еще удивленно переглядывались, а Аглая, Карина и Феодора в своих парах уже рвали под латными юбками штанины на длинные полосы. Зарина по примеру сестры проделывала то же самое. Поняв, что дело касается только одного в паре, я успокоился. Тома тоже стояла, наблюдая как бы снаружи, будучи объектом, а не субъектом действия.

Аглая заставила Варвару лечь. Карина принялась работать с Томиной ногой в стоячем положении: раз стоит, значит так больно, что лечь не может, логично?

Зарина продолжала коситься на сестру, повторяя движения. Присев возле меня, она сделала вид, что отирает и промакивает кровь. Покончив с этим, руки принялись кружить вокруг бедра, наматывая бинт. Пришлось чуть шире расставить ноги. Совершив оборот и перехватывая бинт между бедер из руки в руку, лицо и грудь девушки упирались в мой бок. Руки странно качались, подрагивая и двигаясь не только по горизонтали, но и в некоторой вертикальной амплитуде. Стало неуютно. Но разве такое выскажешь?

Закончив, Зарина поднялась. Маленькая спинка подставилась: влезай, труп недоделанный. Пришлось обхватить за шею и налечь всей массой. Когда ее маленькие ножки начали попытку движения, я помог «здоровой» ногой. Астафья заметила, но правилам это не противоречило.

Мы медленно тащились через поле. Рядом пробежала Карина, неся Тому на руках. Аглая тоже пронеслась как ветер, с Варварой, перекинутой через плечо. Остальные действовали по нашему с Зариной образцу.

Естественно, поперлись через бассейн — иначе Астафья не одобрит. Промокли, устали, едва выбрались. Сапоги смачно хлюпали и чавкали. Отовсюду текло. Зарина хрипела, выбиваясь из сил. Трясущейся походкой она дотащила меня, намокшего, и оттого еще более тяжелого, до поленницы и обрушила на траву, упав рядом.

— Ну, ты и тяжел-лая, — просипел ее боровшийся с одышкой голос.

На удлиненном окончании подавилась смешком. В прямом смысле. Кашель сотряс тельце, но глаза смеялись.

Мои руки уже рвали собственную штанину. Приподняв ножку девушки, положил себе на плечо и принялся быстро перематывать. Пропитавшаяся водой ткань сочилась влагой, сливавшейся водяными дорожками под доспешную юбку. Впрочем, там было не суше. Из сапога тоже текло, прямо на свеженаложенную повязку.

Что же я торможу? Ладони вздернули девичьи ноги кверху — она не успела ни возмутиться, ни испугаться. Хлынуло. Вес сапог упал в три раза. Положив их на траву, я опрокинулся на спину и освободил от лишнего собственную обувь. Затем руки приняли и подняли «раненую» девушку, прижали к груди, и я, стараясь не глядеть в лицо напарницы, понесся обратно.

Бежалось легко, почти летелось. Бассейн миновал быстро, приподняв ношу над водой. Тонкие ручки крепко и приятно обнимали меня за шею.

На финише оказались пятыми: другие тоже обладали волей, выносливостью и способностью быстро учиться.

— Отлично! — похвалила войница и подождала, пока подтянутся последние. — Теперь…

По ее сигналу к нам вышел один из войников. Савва, узнал я. До сих пор он никак себя не проявлял, кроме сопровождения караванов и охраны периметра. Теперь он вынес… барабан! Первый музыкальный инструмент в новом мире.

Его колени коснулись травы, попа — пяток. Барабан занял логичное место между коленями.

— Танец — разминка и тренировка многих движений боя, — объявила Астафья. — Кто не знает, следите за остальными, повторяйте. Савва!

Савва задал ритм.

— Танец бояк. — Астафья с места влетела в танец, принявшись выделывать па, схожие со многими славянскими танцами. Имею в виду мужские партии. — Начали!

Ее ноги в сапогах и поножах выкидывались в ударах вперед и в стороны: стоя, в движении и в приседе. Руки мощно размахивали, тело в доспехах легко крутило сальто. Астафья раскладывалась веером и вращалась вертолетом, создавая вокруг себя мертвое пространство, как при вращении меча. Девочки синхронно повторяли. Почти все — от Аглаи до мелких. Карина, Зарина, Тома и я оказались в аутсайдерах. Еще несколько не справлялись, но хотя бы знали движения.

— Теперь боень! — крикнула войница.

Продолжилось то же, но в медленном темпе. Савва колотил ладонями по гудящей коже, выдавая нечто вроде марша. Астафья, закрыв глаза, самозабвенно выдавала новые и новые движения. Было красиво и страшно — если представить себя в пределах поражения. Словно в ответ на эти страхи раздалось:

— Парный танец!

Умеющие устроили нечто вроде бразильской капоэйры, только со славянскими элементами. Астафья подошла к нам, не умеющим.

— Смотрите. Запомните два движения. Удар ногой, уход. Повторите.

Получилось.

— Теперь в ритме, друг против друга. Первый номер с удара, второй с ухода, по кругу. Раз!

Нас с Зариной понесло. Ритм гипнотизировал. Тела, выстреливающие и уходящие с линии выстрела, впали в транс. Заворожено повторяя два движения, мы не желали выходить из странного танца. Одновременная притягательность и смертельность сдвоенных игр на фоне стучавшего в головах бумс-бумс-бумс уносила в космос.

— Стоп!

Оказывается, мы почти высохли и снова взмокли, уже от пота. Обнаружили это только отдышавшись.

— Поздние завтрак с обедом сегодня компенсируются ранним ужином, — объявила войница, вызвав перезвон смешков. — Переходим к предпоследнему на сегодня заданию, поскольку с кухни извещают о скорой готовности. Карина!

Девушка выдвинулась вперед. Нет, это остальные машинально отступили, образовав вокруг нарушительницы пустое пространство.

— После занятия заступишь на смену. Об ответственности помнишь. Сейчас упражнение с мячом, отработка одиннадцатишаговых ударов — последнее наказание, пожалованное цариссой в качестве замены несравнимо более страшного. Эй!

Явно ожидавшие сигнала, в дверях появилась пара бойников. Они несли с царисского склада грубо сколоченные невысокие козлы, на которых обычно пилят бревна на чурки, что потом колют на дрова. Две л-образные опоры поддерживали бревнышко с тремя выемками: большой в центре и маленькими по бокам. Следом появился третий бойник с таким же отдельным бревнышком на плече.

Карина знала, что делать. Выйдя к непонятному агрегату, опустилась перед ним на колени и положила шею в большую выемку. В маленьких разместились запястья. Ее накрыли второй половинкой сошедшейся конструкции. С двух сторон закрепили клиньями, чтоб не распалось. С выставленного тыла вскинули наверх латную юбку. Потом каждого из нас снабдили отдельным мячом.

— Час отработки ударов по мишени, — скомандовала Астафья. — Выстроиться в шеренгу. Поставить мячи. Приступили!

Глава 4

Ужинали как были, не переодевшись. Некоторые, вроде меня или Томы, опустошали тарелку с виноватым видом. Глаза глядели в овощное рагу, старательно деля его на составляющие элементы — только бы не подниматься на Карину, сидевшую с нами за одним столом. У других царило веселье, слышались похвалявшиеся голоса, кто сколько раз попал и как закрутил мяч. Мало кто думал, что сам мог оказаться на месте Карины. Может это здорово для дисциплины, но как-то не по-человечески.

Посуду собрали двое бойников. Для учениц команды вставать не было.

Столы опустели. С них даже смахнули крошки. Наконец, в дверях появилась Астафья. Рука держала кожаный свиток. Взгляд, пробежав по нам, остановился на Томе:

— Грамотная?

Выражение лица девушки ответило раньше языка. Войница не стала дожидаться вербального подтверждения.

— Прочитаешь вслух, четко и с паузами. Чтоб даже те, кто раньше не слышал, с одного раза усвоили. Не усвоившие долго не проживут.

Напутствовав таким образом, она удалилась. Тома размотала свиток. Поперек длинного куска кожи располагались ровные строчки. Красиво выписанная кириллица. С приукрасами, но почти современно. Читалось легко.

Поерзав на скамье, Тома развернула свиток до конца и начала:

— Пояснение о клятвах и обетах. Если кто даст клятву, то не должен нарушать слова своего, но должен исполнить все, что вышло из уст его.

Ученицы, перешептывавшиеся где-то сзади, затихли. Тома набрала воздуха побольше.

— Если выйдет муж за жену, а на нем обет или слово, которым связал себя, и услышит жена его и, услышав, промолчит, то клятвы его состоятся. Если же жена, услышав, запретит и отвергнет клятву уст его, то не состоится она, и Алла, да простит Она нас и примет, простит ему.

Что за галиматья? Неужели нельзя сформулировать по-человечески, более удобоваримо? Видимо, нельзя. Нам дали официальный религиозный текст. Как в библии. Точнее, именно из библии, просто переделанный здешними «богословами» под местные требования. Потому что в обратное — что это наша библия списана с нужными погрешностями с их оригинала — ни за что не поверю.

— Обет вдовых и разведенных, какую бы клятву ни возложили они на душу свою, состоится.

Скрипнула скамья, на нарушителя так шикнули, что дальше слышались только звуки снаружи: шум шагов и невнятные голоса.

— Если несовершеннолетние дадут клятву в доме матери, и услышит мать, и промолчит, то все обеты состоятся. Если же мать, услышав, запретит, то все клятвы не состоятся. И Алла, да простит Она нас и примет, простит им, ибо запретила им мать.

За окном началось движение. Большинство голов обратились туда: двое бойников понесли с поля агрегат наказания Карины. Тома читала:

— Если муж в доме жены дал клятву, и жена слышала и не запретила, то обеты его состоятся. Если жена, услышав, отвергла их, то все вышедшее из уст его не состоится: жена уничтожила клятву, и Алла, да простит Она нас и примет, простит ему.

Теперь один бойник забрался на столб с топором и, прицельно размахнувшись, выбил обухом один за другим пару клиньев. Верхняя Т-образная перекладина рухнула на крепкие подставленные руки других. Перекладину с веревками унесли, врытый столб оставили.

— Вот уставы, которые Алла, да простит Она нас и примет, заповедала об отношении между женою и мужем, между матерью и детьми в юности их, в доме матери их. Алле хвала.

— Алле хвала! — до боли в ухе грянуло в помещении.

Как черт из коробочки в двери материализовалась Астафья.

— Советую сделать выводы из услышанного. Теперь ноги в руки и в кладовку. Берем утяжеленные мечи. Построение на выходе на счет двадцать. Один, два…

Сталкиваясь в проходе, девочки ринулись исполнять приказ. Я со всеми. Стук, треск, топот. Визг и натужное сопение.

— Не мешаем друг другу! Толпа олицетворяет панику. Быстренько организовались! Одинадцать, двенадцать…

Выданный инструмент представлял тупую мечеобразную болванку в полтора раза тяжелее настоящего оружия. Помнится, я жаловался на легкость деревянного меча. Получите, сударь. Еще предложения, пожелания, жалобы будут?

— Встать в шеренгу! Девятнадцать, двадцать. — Войница обозрела печальное запыхавшееся зрелище. — Плохо. Не лучшие мечи короны недалекого будущего, а рыкцарский сброд. Повторим. Еще раз, бегом, сдать оружие и рассесться на кухне! Один, два…

…И так восемь раз.

Когда все получилось идеально, Астафья подняла перед строем такую же тяжелую болванку. Мы ловили воздух пересушенными ртами. Сердца вылетали, ноги подгибались, руки тряслись.

— Встаем в стойку. — Войница выставила левую ногу вперед. — Рубим с выпадом. Отходим. Защищаемся. Снова рубим. Приступили.

— У меня дома учебный меч намного увесистей, — шепотом похвасталась Зарина, легко управившись с неподъемной железякой.

— Из свинца, что ли? — предположил я, сам размахивая с ощутимым трудом. — Или золотой?

Чугуна-то они не знают. Насколько понимал, меня окружают исключительно медь и ее сплавы. Бронзовый век в собственном соку.

— Разговорчики! На столб захотелось?

Кто разговаривает? Никто не разговаривает. Столб любого приучит к порядку. Вообще не стоит его убирать. Одним своим видом повышает дисциплину и успеваемость на порядок.

Войница подгоняла:

— Вспомните «встречку». Слабый человек — мертвый человек. Слабое общество — мертвое общество. Быть слабым — предательство.

Упражнение продолжалось до полного изнеможения учениц. Не скоро сжалившись, войница сначала разрешила закончить младшим, тем, кто уже ронял меч. Старшие и особо упертые продолжали. Моя рука действовала… хотел добавить — на чувстве долга, но она уже не действовала. Махал плечом и корпусом. Астафья одобрила.

— Отлично. Еще выпад. Еще один. Сила воли — когда мозг говорит «все», а ты ему: «нет, не все». Еще один выпад. Теперь последний. Стоп. Сдать оружие и свободны.

Ученицы упали, кто где стоял. Я перехватил меч левой и поплелся к кладовке. Моему примеру последовала Зарина. За ней, шатаясь и едва дыша, Тома. Но потом и мы, и последовавшие за нами все равно вышли на поле и рухнули на травку.

Не меньше получаса прошло, пока тела начали принимать положение, близкое к вертикальному. Ученицы расползались, как черви из опрокинутой банки, во всех направлениях, по очереди приподнимая, у кого что поднималось, и шагая тем, чем шагалось.

В комнатах ждали чистые комплекты взамен мокро-грязно-порванных. Боевую форму на остаток дня отменили. Заморосил дожидавшийся этого момента дождь. Босым ногам стало некомфортно. Говорят, дело привычки. А если не хочу обрастать такими привычками? Где мои домашние тапочки?! Где кроссовки?! Хочу под плед и к компьютеру!

Большинство, взяв чистое, отправились в помывочную. В том числе моя солнечноокая соседочка, бросившая на прощание полный понимания взгляд: вот, даже помыться по-человечески не можешь. Ангел, блин, переформатированный. Потому — ходи грязным.

Обтерся подсохшим старым, влез в новое. Некоторое время блаженствовал на лежаке. Давно сдерживаемое давление в низу живота подняло. Больше терпеть нельзя.

Едва утих невыносимый крик обиды покидаемой двери, как я уже стучался в соседнюю.

— Тома?

— Подожди, я не одета, — быстро раздалось оттуда. — Одну секунду.

Ждать пришлось тридцать шесть секунд. Я посчитал.

Дверь отворилась.

— Чего?

— Сопроводи, — умоляюще попросил я, указав взглядом вдаль.

Вздохом Томы можно было надуть наш искомый воздушный шар.

— Горе мое. Пойдем.

По дороге в двух словах я рассказал о дяде Люсике.

— И что думаешь? — спросила она.

Пожал плечами:

— Много чего и ничего одновременно. Собираюсь дожать и выведать все. Либо он дожмет меня. Тогда будешь спасать.

— Как?

— Как сумеешь, — развел я руками.

Пришли. Сначала дожидались, когда все удалятся. Затем — пока за всеми уберется мгновенно нарисовавшийся ниоткуда бойник. Затем Тома окончательно проверила, и под ее бдительным прикрытием я с невыносимым чувством посетил долгожданное заведение. Вот оно, счастье.

Тома кашлянула. Громкое босое шлепанье стало удаляться, но я уже выходил. В дверях столкнулся с Варварой, только собиравшейся в помывочную, но заглянувшей сюда. Чистая одежда перекинута через плечо, старая где-то оставлена. Святая простота. Что делать, школа-то женская. Испуганным котом, пересекшимся на дороге с ротвейлером, я прошмыгнул мимо. Девушка задумчиво посмотрела вслед, но ничего не сказала.

По дороге меня перехватили. Почти похитили. Открылась дверь, четыре руки почти силой втащили внутрь. Силой — грозно сказано. Это были две малявки почти на год младше, чьих имен так не удосужился запомнить. Если применю свою силу, несладко им придется. В нашем возрасте год — целая жизнь.

Меня усадили в центр ближайшего лежака, сами примостились рядышком, прижавшись с боков трусливыми мышками. Страх и ужас задуманного читался в глазах. И отвага.

— Хотим спросить… — наперебой начали они, пряча взгляды.

— Как насчет кары? — Я по-отечески назидательно приподнял брови.

Две головы едва не оторвались, замотав в стороны:

— Ничего не хотим знать конкретно! Только основополагающий принцип, касающийся лично ангелов.

— Ну-ну, словоблуды-формуляторы, — усмехнулся я. — Что же хотите знать такого основополагающего?

Свою отворявшуюся дверь услышал издали. Вот это сигнализация. Должно быть, Зарина вернулась. Посижу еще минутку, пусть спокойно разденется и ляжет.

— Про мир — ничего! — еще раз напомнили девчушки, чтоб я не побежал докладывать о величайшем нарушении. Затем понизили голос до шепота, сами испугавшись получившейся конспирации: — У вас мальчиков любят?

Пришлось срочно вспомнить, что для них я девочка.

— Думаете, мы чем-то отличаемся от вас? — Улыбка вышла кривоватой и высокомерной. Ну и пусть. — Я, Тома, разве мы другие? Руки не из того места или мозги навыворот? Или людей по ночам едим?

Они со страхом переглянулись.

— Вы хорошие, очень хорошие, настоящие ангелы. Но…

Одна замолкла. Вторая решилась:

— Ведь ваши мальчики — черти!

Сказала — и отпрянула. И вторая с другого боку, для симметрии.

Я собрал всю волю в кулак и крепко сжал, чтоб не рассмеяться.

— Увы, не только наши.

Они снова с ужасом уставились друг на друга.

— Если сказать правду, то все мальчики — черти, — прибавил я глубокомысленно.

При этом вспомнил, каким чертенком обычно возвращался со двора, и что там творил с другими мальчишками — чистыми сатанятами.

Девчушки вдумчиво затаились. Одна, обняв колени и положив на них подбородок, состроила настолько серьезную рожицу, что снова пришлось брать себя в руки. Вторая, повозившись, не выдержала, снова рискнула:

— Я, конечно, не слушала, но говорят… что вы с мальчиками живете и учитесь вместе.

— Так говорят? — удивился я.

Оказывается, о нас говорят. Несмотря.

Обе, не задумавшись, кивнули.

— И если вы их любите… — вернулась первая к главной теме, — не понимаю. Как можно любить черта? Имею в виду, настоящего черта? Не в переносном смысле, как про наших.

Припомнил одноклассницу Леночку, которой симпатизировал в четвертом классе. Дружил, помогал, давал списывать… пока она не плюнула в нашу дружбу с высокой колокольни и не растерла ножкой жалобно скулящие клочки по грязи. Однажды она попросила меня передать Тимуру любовную записку. Не любовную, конечно, но с предложением дружбы, что для меня являлось синонимом любовной. Тимур был главным задирой в классе. Что в классе, в школе! Его даже учителя боялись, точнее, компании, с которой он водился. Старшая часть компании постоянно сидела в тюрьме за разбой и наркотики, младшая собирала деньги с других младших.

— Чем больший черт, — вздохнул я, — тем больше любят. Ничего не поделаешь. Тянет ангелов к чертям, закон равновесия.

Этот закон я придумал только что, не желая пускаться в длительные объяснения. Как рассказать им про фрейдизм и прочую около— и псевдонаучную хренотень, объясняющую в нашем мире, почему хорошим девочкам упорно нравятся мальчиши-плохиши. Последний раз читал что-то про естественный отбор, где недостающие качества одного родителя компенсируют вторым для лучшего потомства. Не верю. Как у пай-девочки из благополучной семьи могут получиться хорошие дети, если она вышла замуж за грабителя-наркомана?

Опустим, я не специалист в вопросах выживания вида. Меня больше интересует свое собственное.

А в случае Леночки все прояснилось с ее же слов. Однажды я набрался храбрости и спросил. Не вслух, конечно. Тоже запиской. Понимаешь, написала она в ответ, ты хороший, очень хороший, но способен только на хорошие поступки. Это скучно, предсказуемо и неинтересно. Тимур способен и на хорошие, и на плохие. На очень плохие, но и на очень хорошие. Его возможности в два раза превосходят твои. С ним нескучно!

Вот так, нескучно оказалось лучше, чем хорошо и надежно. Где здесь логика? Что скажет Дарвин?

Ладно, спишем все на возраст.

— Придет время, встретите своих чертей, — вставая, подытожил я грустной шуткой. — Не мучайтесь, выбирайте по своему размеру, то есть, чтоб было комфортно и не приходилось притворяться. Иначе жизнь не жизнь, хоть с чертом, хоть с ангелом.

Оставив малявок в растерянной задумчивости, отправился к себе.

Зарины не было. Была и ушла? Или не приходила, но тогда…

Холодной змейкой скользнул по телу озноб. Огляделся. Темновато, но все просматривается. Никто не спрятался, ничего не исчезло, ничего не прибавилось.

Значит, показалось. Из легких выдохнулся задержавшийся воздух. Полусогнутые, приготовившиеся к броску ноги и руки с удовольствием выпрямились, плечи расправились.

На всякий случай нужно вновь отодвинуть лежак. Мало ли. Береженый, говорят, дольше живет. Если возникнут вопросы, почему сделал это теперь, объясню. Поймет. Надеюсь. До сих пор понимала. Рука взялась за край лежака и резким движением двинула к соседкиному.

Будто тетива щелкнула, только очень-очень маленькая. В долю секунды из-под потолочной балки опрокинулся и со стуком упал острием вниз наточенный меч. Стандартный меч ученицы. В кладовке много таких. Воткнулся в деревянный пол — как раз в то место, где должен был лежать я. Уже не озноб, а настоящий холодный пот покатился по спине. Медленно выглянув в окно и убедившись в отсутствии посторонних, на цыпочках я придвинулся к мечу. Как?

Тончайшая веревка, почти нить. В темноте комнаты не видна с полуметра, даже если специально всматриваться. Меч закрепили на задней стороне круглой потолочной балки над лежаком, от рывка нить выдернула оружие клинком вперед.

Значит, покуситель знал, что я сдвину лежак.

Дурак. Не он, я. Полный. Меч упал — куда? То-то. Не знал он ни фига.

Нащупав нить, моя рука стала разматывать ее, ища конец. Тот шел в сторону сдвинутого лежака. Скрывался под первой простыней, на которой спят. Под ней…

Хорошо, что провел ладонью и пощупал. Почти вертикально торчала игла. Направление — мне в спину, когда лягу. Вжимая лежак, я насаживаюсь на иглу, одновременно натягивая нить, которая выталкивает меч, который…

Брр.

Глава 5

Если разложить факты по полочкам, возможны три уровня. Первый, уровень игрока, самый простой: скрываясь за показным равнодушием, Карина или Феодора, у которых есть мотив, мстят. Второй уровень, мастерский: кто-то по неизвестным соображениям внаглую подставляет их, имеющих мотив. Третий уровень — гроссмейстерский: игроки первого уровня проводят опасную трехходовку, переводя стрелки на неизвестных третьих лиц и тем выгораживая очевидных себя, имеющих мотив. Типа: мы же не такие дуры, чтоб безмозгло убивать, когда все улики против нас! Допускаю еще наличие четвертого, чемпионского уровня: кто-то подставляет Карину или Феодору, считая, что Дарья умна, чтоб разгадать трехходовку. Логика говорит, что по такому принципу можно построить бесконечное количество уровней. Все зависит, на каком остановится разбирательство после нахождения моего трупа.

Почему-то у меня никогда не получалось мыслить одновременно логично и позитивно. Как ни наведу порядок в мозгах, логическая цепочка оканчивается моей смертью. Как в том позитивном диалоге: «Доктор, я умру? — Конечно!»

Раздевшись, я лег. О сне, конечно, нечего и думать. Среди других шагов в коридоре различил уже знакомый. Чувственно вскрякнув, дверь впустила соседку.

Я быстро произнес со своего места:

— Насчет лежаков… это не прихоть. Не подумай чего. Не наглость и не подкат. Посмотри туда.

Головка Зарины повернулась.

— И что? — оглядела она торчащий из пола меч.

— Там нитка. Проверь.

Зарина проверила. Нитка заканчивалась вынутой из моего лежака длинной иглой.

— И что? — раздалось вновь.

Пришлось рассказать все, начиная с копья в уборной. Зарина слушала внимательно. Что-то прикидывала в уме, сопоставляла. Насчет копья просто удивилась. Из-за истории с ножом ее лицо вспыхнуло:

— Так вот почему…

Концовку проглотила, взор погрустнел, лобик собрался мягкими вертикальными складочками. Она-то думала, что лежаки я, будучи еще девочкой, сдвинул из дружеских чувств…

По покушению, где пострадала сама, беспечно отмахнулась:

— Она уже извинилась.

— Кто?!

Зарина знает покусительницу?! Знает, и ничего не сказала? Хотя… я тоже ничего ей не говорил. Квиты.

Девушка принялась разоблачаться, используя торчащий меч в качестве дополнительной вешалки. Изящные ручки томно и отстраненно снимали одежду, аккуратно расправляя и выкладывая на табурет. Обращенная ко мне спина, уже обнаженная, красноречиво показывала, что смотреть нужно в противоположную сторону. Что я и сделал. Между тем, Зарина спокойно сообщила, не оборачиваясь:

— Варвара.

— Почему?! — не смог я совладать с собой.

Организм требовал бежать, разбираться, сдавать преступницу начальству школы, выискивать соучастников, мотивы, явки, пароли…

Со злящей меня беспечностью Зарина объяснила:

— Они в ту ночь играли в желайки.

В курсе, молча кивнул я. Сам такой. Просто ушел раньше. Значит, убить меня приказала Аглая, а Варвара перепутала?

— Варваре выпало напугать до смерти человека, сидящего в окне, — невозмутимо констатировала Зарина. — Им оказалась я. При чем здесь покушение? Говорю же, она извинилась с утра на следующий же день.

Броуновское движение мыслей не приводило ни к чему хорошему. Они сталкивались и разлетались, сливаясь в единое или перерождаясь в противоположное. Каждый раз разные, каждый раз много. Голова трещала изнутри, хоть шлем одевай как защиту от разрыва. В пылу борьбы идей и сомнений взор вновь обратился к соседке… и мигом вернулся назад. Броуновское движение частично выправилось, направившись в другую сторону, вполне естественную, но сейчас совершенно неуместную.

— Я простила, — прибавила Зарина, слегка обернувшись и краешком глаза отследив мое вполне безобидное состояние слушателя, но не зрителя. — Ей же приказала Аглая.

Бочком она двинулась вокруг меня к своему лежаку.

— Называешь это — напугать?! Сжечь заживо? — вновь вскинул я голову.

Хорошо, что она отвернулась. Влезая под простыню, Зарина поморщилась:

— Ничего такого она не собиралась. Именно напугать. Огонек бросить — секундное дело, она же не бросила. Может и предыдущие случаи ты понял как-то не так?

— Ага. Копье в голову, нож в центр постели, где только что лежал, меч туда, куда лечь собирался…

— Ведь не попали же? — гнула она свою линию. Упрямая добрая душа, во всем видевшая только хорошее. — Значит, тоже пугали.

Хотелось бы поверить. Очень. Но не верилось.

— Нужно бы сообщить, — поднятая ручка Зарины показала на меч.

— Знаю. — Я не стал выдавать своих секретных отношений с папринцием. — Завтра. Сам.

Немного поворочавшись, соседка удобно устроилась лицом ко мне. Укутанная по шейку, теперь постоянно поправляла простыню, чтоб не облегала, где не надо. Моя рука периодически делала то же самое — бездумно, на полном автомате. Значит, привыкаем к ситуации. Уживчивость плюс доверие — великие вещи.

— Давно хотел узнать, — вбросил и сразу перехватил я шайбу матча, в котором упущенный момент приводит к словесному извержению собеседницы на совершенно неинтересную тему. — Как девочек набирают в школу?

— Приезжают, забирают. Как нас с Кариной.

Логично. Но я ждал другого. Детали, Солнышко! Подробности!

— Забирает смотрительница Дарья?

— Смотрительница царисса Дарья, — с легким укором поправила Зарина. — Сейчас — она. Хотя Милославу и Лисавету в свое время тоже.

— В перерыве могла быть другая смотрительница?

— Коню понятно.

— А мне нет, — отсек я. Не обидевшись, Зарина хмыкнула, типа я еще тот жеребец… или безмозглый мерин, но смолчала. — Сейчас учениц двадцать две. Включая меня. Неделю назад было восемнадцать. Еще раньше, видимо, меньше — делаю вывод по разнице в знаниях и отношению друг к другу. Набор начался недавно?

— Ты тупо… — осекшись, она схватилась за рот и резко снизила тон, — …ой или притворяешься? Включи голову. Если сейчас двадцать две, неделю назад восемнадцать, еще неделю назад — меньше…

Увидел, что ее глаза хохочут. Издевается. Захотелось встать и отшлепать. Чтоб прониклась.

Естественно, я не сделал этого даже в мыслях. Мы лежали в одинаковых позах на боку лицом друг к другу. Только моя горка между талией и сложенными коленями не так высилась, как у крутобедрой соседки. О чем я, какие там бедра. Цыпленок без перьев. Но у меня таз все равно не так выдавался вбок. Понятно, я — мальчик. А маленькая соседка — какая-никакая, а женщина. Стоп, почему никакая? Зачем обижаю очаровательную и очень симпатичную мне девушку?

Что-то я не о том. Вернемся к нашим… ученицам.

С набором разобрался. Не будем поражать собеседницу лохматым скудоумием. Хотя кое-что в их мире до того невразумительно, что надо бы разжевать и со скрежетом по нужным папкам распихать.

— А где прежние, которые с прошлого года? — осведомился я о предыдущих обитательницах.

— Выпускницы? — переспросила девушка так, что вопрос отпал сам собой.

Выпускницы выпустились. О чем еще говорить.

— Почему учатся одновременно разные возраста? — Уперев локоть в подушку, я положил голову на подставленную ладонь и приготовился слушать.

— На потоке обучают всех сразу. — Девушка непроизвольно повторила мою позу. — Как можно иначе?

— Можно. Но не скажу, — улыбнулся я. Зарина согласно мотнула головкой, всей душой поддерживая отказ. — Поток — это год или полный курс обучения? У нас…

— Не надо! — Ее рука в ужасе выбросилась вперед и накрыла мой рот.

На губы легло нечто мягкое и нежное. Мое горло судорожно сглотнуло. Рука отдернулась, как ошпаренная.

— Поток, — тихо сказала она, — это все, кто пришел в одно время, вместе отучился и покинул школу до того, как пришли следующие.

— Имеется у школы программа, которую нужно изучить в обязательном порядке, или обучение ведется от потолка?

— Программа? — Зарина задумалась, примеривая откуда-то известное слово к ситуации. — Нет, школа работает не по программе. Начинают с первой пришедшей ученицы, а как соберется достаточное количество, занятия идут в полную силу.

— Сколько лет учатся в школе?

— Лет?

— Зим, — уныло поправился я.

Простой вопрос поставил Зарину в тупик.

— Занимаются обычно от года до пяти, как сложится. Зависит от смотрительницы. Еще от успехов учениц, от их количества и от ситуации снаружи. Понимаешь, кое-кого из царевен бывает желательно подержать вдали от дома, других, наоборот, забирают недоучками. Жизнь. А продолжать заниматься можно и дома. Даже лучше.

— Ясно. А учениц берут из каждой семьи? Всех девочек подчистую?

— Нет, конечно. У кого из царисс есть дочери подходящего возраста, извещают смотрительницу. Она принимает решение, глядя на возможности школы. От кого-то приезжают по несколько, как мы с Кариной. От других не бывает никого. От кого-то нужно ждать, пока появятся на свет и подрастут. Чьи-то давно выросли.

Мы полежали некоторое время без слов. Раздались синхронные зевки. Взгляды встретились, лица улыбнулись друг другу, понятливо кивнули, и оба развернулись: она к стене, я к площадке с табуретами.

Чувствовалось, как Зарина долго ворочается. Натужное сопение чередовалось тяжелыми вздохами.

— Что с тобой? — не выдержав, я перевернулся к ней и тронул за холодное плечико.

— За Карину переживаю.

— Ее же простили, — ляпнул я, тут же поняв, что сморозил.

После случившегося Карина могла решить, что быстрая смерть была бы наказанием намного лучшим.

Плечико вдруг дернулось. Потом еще раз.

Плачет. Худшее, что может произойти, когда ты с девчонкой. Что делать? Как спасать? Какой подвиг совершить? Подтереть глазки платочком? Вытереть носик? Вспомнил сценку в торговом центре: «Девочка, не плачь, мама слышит, она сейчас придет» — «Отойди! Я не тебе плачу!»

Поколебавшись, придвинулся грудью к напряженной спине. Свободная рука нежно и очень осторожно обняла. Нос зарылся в волосы.

Сработало. Судорожные всхлипы прекратились.

Я чувствовал ее пульс. Она слышала учащенное биенье моего сердца. Мы молчали. Через пять минут теплой тишины оба дыхания выровнялись. Заячья барабанная дробь сердец утихомирилась, став солидной дождевой капелью. Кажется, она уснула. И я бы уснул, если б не первая в жизни такая ситуация: прекрасная принце… царевна умиротворенно дремлет в моих объятиях. Что я отдал бы за это в прежней бессмысленной жизни? Все бы отдал.

Примите, распишитесь. Все в обмен на это. Как заказывали.

Верилось, я не прогадал.

Только когда тело совсем затекло, когда терпеть стало невмоготу, я высвободил руку. Откинулся на спину. Стада живых колючек побежали по чреслам.

Среди тишины вдруг раздалось решительно:

— Так нечестно.

Красивые глаза отворились слепящими вратами в небо и уперлись в потолок с несокрушимой твердостью.

— Что? — тревожно спросил я.

Намечавшийся сон порвало в клочья. Она все-таки собралась сдать меня. Не выдержала мук совести.

Понятно, заботится о себе. Ради чего ей рисковать жизнью? Что я могу предложить, кроме хорошего отношения? Надо срочно что-то предпринять. Только выкинуть вон навеянное телевизором «свидетеля ликвидировать, труп сжечь».

— Подумай, прежде, чем что-то сделать, — только и смог вымолвить. — Решение затронет не только тебя.

— Знаю, — сурово кивнула она. — Но иначе нечестно.

Мой вздох был слишком выразительным. Зарина попыталась обернуться ко мне, но взор смущенно опустился.

— Ты видел меня безо всего, — с огромным усилием вылепили ее губы. — А я тебя — нет.

Сначала не понял. Потом облегчение от одного перемешалось с безумием другого. В горле застрял истерический смешок.

— Что предлагаешь? — тупо вопросил я, хотя какого-либо развития событий кроме единственного ситуация не предполагала.

Девушка съежилась. Руки набросили простыню на лицо.

— «И да воздастся справедливым», — еле слышно донеслось оттуда.

В голопузом детстве я очень похоже обиделся на Тому. Причем — до смерти, непрощаемо, до самого завтрашнего утра. Играя в «доктора», девчулька совершила полный осмотр еще более мелкого карапуза в лице меня. А в ответном отказала. На год старше, невообразимо сильнее, не менее упрямая — что я мог с ней поделать? Перебесился, на следующий день еще раз напомнил, получив второй отказ — смирился. Больше с «нарушительницей слова» в такие игры не играл. А маленькая, но уже по-женски умная Тома считала правой себя: об очередности исполнения роли доктора договоренности не было. Правила детских игр придумывают сами дети, и если перед игрой внести пункт о взаимности я не озаботился, значит, мои проблемы — только мои проблемы. Так что, по-своему Зарина права. Сам бы в подобном случае подумал о том же… но только подумал. Хоть режьте, никогда бы не высказал вслух. «Пусть все рухнет, но восторжествует справедливость» — не мое кредо. Восстанавливать ее, обрушивая другие ценности, не есть хорошо. Надо учиться на чужих ошибках, опыт прошлого вопиет трубным гласом. Ну, пойду я на поводу вымученного девчачьего каприза. Жизнь разделится на до и после. Ни одно слово, ни один жест, ни один поступок не будут прежними. Возможно, мы забьемся в свои коконы, или, наоборот, жизнь после станет раскрепощеннее, вседозволеннее, приятнее — в чем-то. В остальном… Исчезнет искрящая нервами возбуждающая мысли загадочность. Уйдет, хлопнув дверью, очаровательная застенчивость. Окажутся под вопросом чистота и невинность. Наивность и откровенность. Точнее, они останутся, но переродившись в нечто иное. Как в кино чуточку укушенный неизбежно превращается в кровожадного вампира или в чуждого человеческому Чужого.

Я внутренне колотил себя за слишком взрослые мысли. Мал еще для подобного благоразумия! Почему не плыть по течению? Будет только лучше! Нескромная игра окажется ниточкой, потянувшей за собой целый паровоз. Локомотив притащит вагоны, один другого интересней и зубодробительней…

Исчезнет дружба, которая просто дружба, зато может появиться «связь». Хорошо, если появится. А если все рухнет к чертям собачьим? Или появится, а потом рухнет. Мои обиды останутся моими проблемами. Ее обида выльется в мою же проблему. Одно брошенное некстати слово — и здрасьте вам с того света. Статус-кво имел вероятность безопасного будущего. Провокация несла только беды. Не сразу, так после.

Надо же, как расписал весь сумбур, взбивший серое вещество в черно-бело-полосатый гоголь-моголь. Конечная же мысль была одна: Зариночка, ну не готов я данную секунду на необдуманные поступки! Я жить хочу! Домой хочу! А как попасть домой, если вздернут за нарушение закона?

— Нет, — жестко отрубил я. — Ты не показывала себя специально. Вообще не показывала. Так получилось. Если так же получится со мной, возражать не буду. Но только так.

Тишина бывает тяжелей чугуна. Наконец, с соседней койки прилетело:

— Я красивая?

— Очень.

— Тебе нравилось на меня смотреть?

Уши запылали. И не у меня одного.

— Да, — шепнул я. — Потому что ты очень красивая. Давай спать.

Она не сдалась так просто. Обтянутая простыней грудная клетка, на которой можно было пересчитать каждое ребрышко, вздулась в верхней, некостистой части. Набрав воздуха, царевна зажмурилась и с бесповоротной решимостью выдала:

— Если не произойдет ничего страшного… непоправимого… Если все останется, как есть… ты согласишься стать моим первым мужем?

Передернуло. Мозги как при ударе в челюсть вывернуло бешеным неприятием. Она даже не понимает, как коробит слово «первым»! Словно приглашают сходить в кино знакомой компанией. Или выпить на троих. Или еще: поматросить и бросить, изначально зная, что позже будет другой… Нет, местным это в голову не стукнет даже от большой фантазии. Первым — значит первым номером в общепринятом комплекте из трех. Без вариантов.

— Если когда-нибудь женюсь, — не оборачиваясь и тоже глядя в потолок, с расстановкой ответил я, — только на правах единственного. Никак иначе.

Заявление поставило девушку в тупик. Глаза привычно принялись округляться, сломавшиеся бровки поползли на лоб. Она даже привстала:

— Так не бывает! Это нарушение природных и людских законов!

— С удовольствием поспорю. В следующий раз. Сообщу лишь, что в моем мире по-другому не бывает.

Запнулся. Негоже отвечать за весь мир. У одних допустимы четыре жены, а где-то в Тибете и Полинезии до сих пор сохранилось многомужество. Полигамия, полиандрия, в общем, сплошная полиамория. Везде сомневаются в традиционном стандарте и ищут свое. Даже шведы нашли. Правда, в основной массе сразу потеряли, но товарный знак застолбили. Да и обычный брак… Все ли живут согласно «не прелюбодействуй» и «не возжелай жены ближнего своего»? Вертикальная система добра и зла, где первое однозначно хорошо, а второе отвратительно, наш мир сломал и растянул по равнозначной горизонтали. Одна крайность теперь именуется моралью, другая — практическим расчетом. То и другое — хорошо. В разное время. Жутко нравственный идиот Достоевского Ф.М. (для несведущих: это не название радиостанции) портит всем жизнь. Цыкающие на неправильную одежду бабульки в церкви отвращают от Церкви. Воспитательный девиз «делай, как говорю, а не так, как делаю» дает обратный эффект. Честность заставляет выдавать соратников, отправляя на смерть. То есть, мораль и игра в мораль одинаково треплют всем нервы, иногда угрожая жизни. Бессовестный банкир живет хорошо. Его хитромудрые аферы ломают жизни одним, но поднимают других. Одни убийцы убивают других, зачастую еще более кровавых. Найти в каждой ситуации баланс между моралью и практическим расчетом — вот главная задача человека. Чтобы остаться человеком и не быть проклятым окружающими.

Подумалось: почему же местная традиция так выбивает из равновесия? Лишь потому, что не нравится? Потому, что иначе? Они нашли свою золотую середину. Им так лучше. Привычно. Иначе представить не могут. Зачем со своим уставом с чужой монастырь? У них даже честнее. Как положено по установившемуся закону, так и делают.

Зато семья превыше всего. Дороже жизни. Привет нашим борцам за права человека против прав общества. И за права иметь это общество как заблагорассудится, если знаешь хорошего адвоката.

Поэтому я смолк. Не принял их традицию, но и не стал навязывать свою. Каждому свое.

Уставившись на меня, как кроманьонец на монитор, Зарина села на лежаке. Руки поправили сошедшуюся впереди простыню, обхватили колени. Мозги гудели, маленькими порциями вырабатывая и формируя мысль. Наконец, выродилось:

— Но как же? Мужья нужны для забавы, большой и малой. Брать единственных, не притертых, старающихся лишь для себя? Прости, я тебя не понимаю… Кто же добудет лучшую вотчину?

Она скривилась. Я тоже. Правда, сосало под ложечкой, что случилось некоторое недопонимание сказанного, вызванное разницей менталитетов.

Зарина отвернулась. Засопела.

Я тоже.

Глава 6

Обожаю дни после покушений. Каждый живется как последний. Поверьте, пара-тройка покушений на вас — взглянете на мир другими глазами. Ценность покоя лучше всего ощущает бывший драчун. Лишь буревестник просит бури, а ушедший в отставку дон Корлеоне идет выращивать помидоры. Император Диоклетиан предпочел капусту. Если ночью тянет не в клуб, а спать, поверьте, у вас счастливая жизнь. Просто поверьте.

По команде к утреннему построению мы одновременно сели, кутаясь в простыни. Ноги подняли быстро приходящие в себя тела. Зарина подошла к своему табурету, я отвернулся. Руки механически оттащили лежак на место и кинули под него меч, все еще торчавший в полу.

Утро началось с пробежки вокруг школы. После двух кругов бегом, полкруга шагом и еще круга бегом нам дали умыться и прийти в себя. Я одним из первых ополоснул лицо и помчался в комнату. Меч не вызвал особого любопытства, перенесенный из комнаты в кладовку. Подойдя к кладовице, я поинтересовался, не видела ли вечером, кто мог взять и не сдать. Естественно, нет. Жаль, что до дактилоскопии еще тысяча лет на карачках.

Во время завтрака узнали, что царисса с отрядом еще не возвращалась. Зато начали прибывать подводы с продуктами, кухня кашеварила вовсю, готовясь к встрече высоких гостей. Давненько здесь не встречали других царисс.

Нами снова занялась Астафья. Я ловил взгляды всех подозреваемых и пока не попавших в эту категорию. Бессмысленно. Никакого намека, что кто-то удивлен моим присутствием. Астафья держалась профессионально небрежно, ничем не выдавая мыслей, даже если они были. Карина после дежурства клевала носом и с трудом разлепляла глаза. Мое существование ее не волновало в принципе. Варвара перемигивалась с Аглаей по какому-то им одним известному поводу, им было весело. Если б зачем-то готовили покушение, а тут такой я, живой и невредимый, подобное ликование выглядело бы неуместным. Мне так кажется. Моя смерть ничего не принесет, кроме неприятностей, ведь ангел — священная корова этого мира. О том, что я — черт, не знает никто, кроме Зарины, иначе бы просто сдали начальству и проблема решилась бы сама собой. Значит, некто охотится именно на ангела. Пречем, на конкретного.

Глаза еще раз пробежались по присутствующим. Не видно Феодоры с женственной соседкой и кого-то из мелких. Либо дежурят, либо им дали какое другое поручение. В общем, облом-с. Преступление есть, преступников нет. Осталось выполнять указание дяди Люсика: быть осторожней и прожить подольше.

Астафья решила начать с верховой езды. Нас поделили на группы по уровню подготовки. Первая — для отработки мечевого боя верхом, вторая — для отработки основ мечевого боя верхом, и третья — для обучения управлению лошадью в мечевом бою верхом. Куда попал я, не скажу. Если кто не догадался, наслаждайтесь интригой. Ворота отворились, копыта застучали по утоптанной глине. За воротами дороги групп разошлись. Астафья с первой ускакала направо, вторая под управлением Аглаи ушла налево, третья продолжила движение прямо. В ее состав входили: сонная Карина как назначенный в силу опыта инструктор, Тома, я и одна из вчерашних шмокодявок, расспрашивавших про мальчиков. Узнал, что зовут ее Клара, дочь цариссы Ольги.

— Моя мама — царисса кацармы и Трех озер, — гордо объявила девочка, когда Карина попросила напомнить имя. Не только моя память хромала на личностях мелковозрастных.

Зарина, мой милый ходячий справочник, ушла в первой группе, поэтому пришлось поинтересоваться у самой озерной царевны:

— Что такое кацарма?

Привычное по соседке безумное округление глаз даже не удивило.

— Там учат царберов!

Типа, как можно не знать. Можно. Все в жизни бывает, кроме того, чего не бывает. Но и оно случается.

— То есть, они там живут и учатся, как в школе? — уточнил я.

— Ну.

А мне говорили, что мальчиков не учат. Уровень честности собеседников неплохо бы подрегулировать в большую сторону хотя бы процентов до восьмидесяти. Или вопросы лучше формулировать, это уже претензия к себе.

Вот бы мне перевестись в кацарму. Когда приспичит, то есть, если раскроют, предложу как взаимовыгодный вариант. Если не прибьют раньше.

Более часа занимались особой выездкой с упражнениями, потом Карина объявила перекур. К ней подходить не хотелось. За неимением словоохотливой Зарины подсел к Кларе, вызвав странный взгляд Томы. Поняв, зачем, подсела ближе. Ушки навострились, головка приблизилась.

— Царисса со свитой уехали на разборки с чужими, — заговорил я. — Почему взяли папринция? Он специалист по школе. И только. Чего-то не знаю?

Сидя на земле по-турецки, маленькая Клара надменно покачала головой: мол, такой большой, а такой глупый. Точнее, глупая. Но это частности.

— Царисса Дарья совсем недавно вернулась в эту вотчину. Большинство помнят предыдущую, цариссу Аграфену. Хорошая была царисса, а затем царыня. Чтоб не злить народ допросами и казнями, мудрая Дарья взяла вчера с собой Аграфенина мужа. Местные сами и с удовольствием расскажут ему то, что иначе из них придется выколачивать. К тому же в одной из крайних деревень живет кузнец Акулина. Она мастерица, свободная, но мест получше не ищет. Всю жизнь там живет. После смерти одного из своих старых мужей взяла бывшего папринция Харлампия Аграфенина. Оба довольно староваты и, говорят, взяла не столько как мужика, а как большого умельца. У Аграфены все были как на подбор. Третий тоже не остался без дела болтаться.

— Вернемся к нашему папринцию, — попросил я.

— Неужели два Аграфенина папринция не найдут общего языка? — с удовольствием вернулась Клара. — Повспоминают былое, слово за слово…

Ага, используют как наживку. Либо — метод плохого и хорошего полицейских. Лучше все рассказать хорошему, чем за тебя возьмется плохой.

— Ясно, — кивнул я.

— А мне еще нет, — встряла Тома. — Объясните подробней. Запуталась с вашими царынями и тэ дэ. Папринций — супруг царыни?

Теперь подключилась и Карина — не давать же малявке единовластно учить ангелов уму-разуму. Оставив лошадей свободно пастись, она придвинулась к нашей компашке, расположившейся в тени дерева:

— Папринций — вдовец царыни.

— Это я слышала, — упрямо заявила Тома. — А кто же муж?

Клара попыталась открыть рот, но Карина перебила:

— Супруг царыни официально все еще царевич. Правда, их так никто не зовет. Шутливо называют царынычами.

— И когда царыня умирает… — прикрыв глаза, разбиралась Тома в запутанной для нас системе.

— Не когда, а если, — с укором поправила Карина. — Если царыня погибает, царевичей, перешедших в чин папринция, обычно сватают другие царыни и царевны, почему-то оставшиеся без полного комплекта.

— Царевны? — Ей удалось удивить меня. — Зачем?

— Хотя бы для информации о конкурирующем роде, — объяснила Карина. — Еще: среди папринциев часто бывают довольно молодые и способные бойцы и игроки. Школа одной царыни, то есть выучка и умения, полученные в одной семье, может сослужить службу другой.

Кларе, надувшейся и обидно поджавшей губки, надоело оставаться в стороне от разговора.

— Если желающих не находится, папринции уходят служить в крепость или остаются у тех же царисс войниками. Или доживают, как говорят, «на пенсионе»: на кормежке при семье, чтоб не болтал языком либо, наоборот, чтоб давал советы. Но только иногда. И только дельные.

Она усмехнулась чему-то. Наверное, из собственной жизни.

Клара прибавила:

— А нашего дядю Люсика оставили при школе после смены хозяйки. Повезло всем: и ему, и нам.

— Это да, — согласилась Карина. — Милослава рассказывала, прежний распорядитель был лютый зверь.

— Название любопытное, — вдруг сказала Тома с улыбкой.

— Какое? — недоуменно воззрились на нее Карина и Клара.

Я промолчал. Кажется, понял. Мне тоже в «папринции» что только не слышалось: от паприки со шприцом до папы Римского.

— Папринций, — подтвердила Тома мою догадку.

— Что же непонятного, — пожала плечами Карина, вновь вставая к лошадям. — Папринций — папа принцев.

— Но… — Тома осеклась. — Дети царевичей — царевны и царь-войники. Принцы — мужья царевен, причем принцами становятся только с момента свадьбы. Так?

— Правильно, — подтвердила Карина, одновременно махая нам головой, чтоб поднимались, — но большинство царь-войников все-таки становятся принцами хотя бы благодаря выучке, которую не получишь в других условиях, а еще, пока дети царисс маленькие, мальчиков тоже зовут принцами. Так сложилось.

— Голову сломаешь, — вздохнула Тома.

— В точку, — согласился я.

Встали. Сели. На коней. Начали упражняться. Я делал все вкривь и вкось, поперек и невпопад. Все из-за головы. Кстати, всегда и все именно из-за головы. Но сейчас особенно. Моему мозгу было неуютно. Среди прочего он что-то услышал, что-то важное, но не мог понять, что.

— Как давно умерла царыня Аграфена? — начал я распутывать мысль, устраняя мозговое неудобство.

— В этом году, — сообщила Клара.

— Стоп. Когда же Дарья стала цариссой школы?

— В этом году, — повторила Клара.

— Ничего не понимаю, — признался я. — Аграфена была цариссой или царыней?

Карине было проще вмешаться и объяснить, чем вмешаться и разогнать. Ведь я бы не успокоился.

— Еще год назад Аграфена была цариссой школы, — втолковала она. — Я слышала, что царисса очень болела. Быстро сдала.

— Передала все права дочери, цариссе Марфе, и стала царыней, — дополнила Клара. — А через месяц умерла.

— Где же Марфа? — все еще не разобрался я.

— Да, где? — вкинула Тома.

У нее в голове был такой же разброд.

— С огромным удовольствием сдала школу цариссе Дарье, — выдала Клара.

Нет, впопыхах со всем этим не разобраться. Подождем более удобного случая и более сведущих собеседников. Объяснение принципа работы компьютера с наименования кнопок на клавиатуре до добра не доведет.

— Что будешь делать, если твоя лошадь сломала ключицу? — строго спросила меня Карина, устроив нечто вроде экзамена.

— Ну… — замялся я, — доложу папринцию?

— Именно! Он должен увидеть единственную в мире лошадь с ключицей!

Это у них шутки такие.

— Едут! — вскрикнула Клара.

Пока мы с Томой оглядывались, пытаясь разглядеть что-то сквозь деревья рощи, Карина бросила взор к солнцу, что-то прикинула, раздалась команда:

— В школу! Занятие закончено.

Быстро нагнали первую группу. Сбоку выезжала вторая, когда на дороге уже вовсю пылил огромный по местным меркам отряд цариссы Дарьи. Через минуту выяснилось, что огромность была не кажущейся: вместе с отрядом двигались свиты еще двух царисс. Пропустив растянувшийся караван внутрь ворот, мы въехали вслед.

Оставшееся население школы высыпало вперед и торжественно проорало приветствия. Дарья дала приказ спешиваться и расселяться. Для большей части царисских свит на поле водружали шатры-палатки. Высший состав отправился в комнаты.

— Встретились у развилки, — поясняли прибывшие войники любопытным ученицам.

Я тоже совал нос везде, где только можно. Пока. Где нельзя потом суну.

— Что с теми, кто прошел с оружием? — интересовало группку учениц, к которой незамедлительно прилепился я. — Нашли? Узнали, кто? Выпытали, зачем?

Сзади ко мне прижалась Тома.

— Думаешь, Малик? — прошептала в ухо.

Я пожал плечами.

— Одни говорят, что рыкцари, — пустились в объяснения войники, — другие не менее искренне утверждают, что видели дружину царевны Деметрии.

— Она кто? — шепнул я вставшей бок о бок Зарине, мгновенно возникшей рядом, как только Тома направилась в мою сторону. — Почему такой ажиотаж?

Фотошоп а ля натюрель привычно расширил до неправдоподобия то, что у нормального человека является глазами:

— Не знаешь?! Дочка царицы!

— Какой цариссы? — уточнил я.

— Единственной, — как тупому, втемяшила Зарина. — Верховной царицы!

Опа, Европа. Америка, Азия, в мозгу безобразие.

— У вас еще и царица есть?

— А кто раздает вотчины? Кто охраняет дороги?

— Разве не царберы охраняют…

— Кому служат царберы?

Приехали. Как-то не задавался этим вопросом. Вырисовывается классическая феодальная система. Король и феодалы. Король выборный либо самый жестокий. Он раздает феоды, ему служат как вассалы… Э-э, нет. Царберы — однозначно профессиональная королевская армия. Местный король, то бишь царица, контролирует дороги, что не дает распоясаться феодалкам.

— Много у вас дорог? — спросил я Зарину интуитивно, понимая, что ответ что-то даст.

— Сколько надо, — прозвучал резонный ответ. — Больше не нужно, меньше нельзя.

Моя ты прелесть. Впрочем, каков вопрос, таков ответ. Сам виноват.

— Куда ведут дороги? — переформулировал я. — И откуда?

Подумал, добавление не будет лишним. Чем четче формулировка, тем правильнее объяснение.

Сзади к разговору прислушивалась Тома, но не встревала.

— Естественно, к башням, — объяснила Зарина. — Из крепости. Еще из башни в башню, но реже. Всегда можно доехать до развилки и свернуть, куда нужно.

— Это все? — уточнил я. — Только в башни? А как же школа?

— Это само собой, — кивнула девушка. — В школу, в кацарму, в сестырь… Как иначе двигаться караванам?

Я тихим голосом дорисовал:

— Вдоль дорог стоят цекады для путешественников, а царберы это все охраняют, так?

— Я и говорю, — сказала Зарина.

Забрезжило понимание картинки местного мира.

— Что-то еще, кроме перечисленного, существует?

В круглых глазах плескалось соленое море непонимания.

— Имею в виду города, заводы, фабрики… или как их в прошлом, мануфактуры, ямские заставы, пограничные и таможенные заставы, логистические центры, засеки, береговые укрепления…

Лишь одно слово зацепило Зарину.

— Границы держат цариссы в присутствии особых отрядов царберов, которых зовут погранцарберами, — сообщила она. — Это такие же царберы, только отвечающие за границу. А вдоль дорог еще стоят храмы.

Я облегченно вздохнул. За плечами то же сделала Тома. Наконец-то мы поняли, в каком мире находимся и как во всем дальше разбираться. Теперь нарисовать карту, проложить путь к причалу, собрать всех своих и — пробовать, пробовать, пробовать…

Глава 7

Прогремело общее построение, для всех: и своих, и гостей. Что-то намеревались сообщить. Впервые сразу три цариссы находилось перед четырьмя отрядами — отдельно их свит и отрядом школьниц. Блестели шлемы, пестрели флаги, отливали начищенной бронзой латы и оружие.

Царисса Дарья с цариссами Варфоломеей и Евстигнеей встали впереди. Их отряды, уже без флагов, но узнаваемые в доспехах с преобладанием цветов своих хозяек, застыли по стойке «смирно», вытянув шеи и положив руки на оружие.

Дарья подняла руку, все утихли.

— Печально начинать с такого, — произнесла она огорченно. — В школу редко прибывают гостьи столь высокого уровня. Мы больше привыкли ездить друг к другу, — махнула ее рука в сторону невидимой отсюда башни. — Но тем не менее. У нас в школе — чрезвычайное происшествие.

Волна шума облизала ряды и быстро рассосалась. Кто-то переступал с ноги на ногу. Кто-то теребил рукоять меча. Ученицы, одетые в простое, зябко приподнимали и терли босые ступни. Позади царисс быстро поднимались жилые шатры цветов хозяек. Прибывшие в помощь работяги речь не слушали, они торопливо готовили школу к размещению свалившейся на голову оравы.

— Странные дела творятся в школе, — покончила Дарья с театрально выдержанной паузой. — Нарушение правил прошлой ночью и несоблюдение субординации в отношении распорядителя оказались лишь началом. Последнее известие повергло меня в шок. Поверьте, с вами будет то же.

Снова долгий взгляд в тишине. Умеет же играть на нервах.

— За всю историю школы такого не было. Среди нас… — начала Дарья, обернувшись в сторону учениц. Грубо говоря, в мою.

Холодок пробежал по спине. Неужели…

— …вопреки всем законам…

Колени затряслись. Лоб покрылся испариной. Откуда? Кто? Зачем? Неужели я настолько мешал?

— …с нарушением всех норм морали и обычного человеческого общежития… — Ее пронзительный взгляд глядел практически в меня.

Оперный бабай. Даже ножа с собой нет, не говоря о мече. Что делать, если она сейчас произнесет…

— Среди нас — мальчик. Увы.

Дарья закончила. Смотрела в упор. Все тоже повернулись к нам. В глазах — плоский интерес. У некоторых — легкое волнение, как перед новым приключением или любопытным зрелищем. Чем еще порадуют рабы Мельпомены?

Я обмер. С дикой тоской глянул на папринция. Предатель.

Тот делал мне лицом какие-то знаки. Типа не он. А кто? Зарина? Да, могла Зарина. Вон, стоит, ни живая, ни мертвая. Тома, впрочем, такая же. Но не она же? Она-то от страха за меня.

Бежать? Зарубят после третьего шага. И куда?

Кровь превратилась в чистый адреналин. Горло уже готово было выстрелить звучной и гордой фразой…

— Вывести! — приказала Дарья.

Из дверей начальственной половины четверо бойников вытолкали две помятые согнувшиеся фигуры. Схватив под руки, потащили к одиноко высившемуся столбу за спинами царисс.

Глафира и Феодора. Вот почему их не было на утреннем построении. Там не хватало троих. Еще одна отсутствовавшая утром малолетка была сменщицей Карины на стене. Теперь нашлись все.

— Двое? — подняла удивленную бровь Варфоломея.

Эта сухая высокая женщина никак не вязалась у меня в голове с образом мамы Зарины и Карины. Девочки были одновременно крепкие и мягкие, сильные и женственные, а их мама… Поджарая, высушенная, с тонким орлиным носом и острым взглядом. Колючая и внушающая страх. Словно недовольная всем окружающим. С плотно сомкнутыми узкими губами. Костлявая кисть на рукояти меча светилась напряженной мощью, способной разрубить человека в латах сверху донизу и еще на пару метров вглубь каменной породы. Папринций, к примеру, тоже сухощав, но его облик кроток и поэтичен, лишь иногда срываясь на начальственность. Варфоломея внушала страх. Нет: ужас. Низенькая лукавая Евстигнея с полноватой Дарьей смотрелись рядом с ней домашними болонками рядом с питбулем.

С жертв сорвали одежду, бросили с разных сторон лицом к столбу и привязали. Даже перевязали: многократно, сверху донизу, от шеи до пят. Перетянутые врезавшейся в мясо веревкой, они стали похожи на колбасу, виденную в магазине. Плохое сравнение. Другого нет. Больше я не видел так плотно связанных.

Бойники встали по бокам караемых, ноги чуть шире плеч, руки за спиной. Ку-клукс-клановцы-эсэсовцы. Адская картинка.

Дарья вскинула вверх открытые ладони:

— Говорю! Преступившие закон сознательно поставили себя вне общества — общество обязано ответить тем же. Чем возмездие суровей — тем меньше ненужных мыслей в наших головах. Чем возмездие неотвратимей — тем меньше ненужных жизней в наших рядах. И да не дрогнет моя рука во исполнение закона, ведь закон справедлив, когда он выполняется — всегда и всеми, наперекор всему. Вот высшая мудрость. Да постигнет кара разрушителей и да возрадуются созидатели. И да воздастся справедливым. Алле хвала!

— Алле хвала! Алле хвала! Алле хвала! — троекратно грянула заполненная площадь.

— Я обвиняю! — продолжила Дарья. Солнечный луч бил в глаза, но она не замечала. Раскрывшаяся в праведном гневе фигура отбрасывала крестообразную тень. Площадь сурово молчала. — Фома, сын Евпраксин, нарушил закон, проникнув на территорию школы под именем погибшей сестры-близнеца. Его убитая горем мать хотела таким способом сохранить семью, оставшуюся без прямой наследницы, за что тоже понесет наказание. Он признался сам, без давления, при свидетелях. И да свершится справедливость в соответствии с данным свыше законом!

— Алле хвала! — вновь взорвалась толпа единым воплем.

Глаза собравшихся горели жаждой восстановления справедливости. Иными словами — жаждой убийства. Они готовы были навести ее сами, здесь же, своими руками, пальцами, ногтями, зубами. Это было страшно.

— Я обвиняю! — еще раз выкрикнулась Дарьей хлесткая формулировка, от которой огонь бежал по жилам. — Ученица школы Глафира Натальина знала о преступлении и не менее преступно покрывала его!

Мои глаза скосились на Зарину. Бедная девочка едва держалась на ногах. Каждое «Я обвиняю!» вырывало у нее кусок тела и жизни. Только бы продержалась. Только бы.

— Я не знала! — донесся жалкий крик со столба. Над площадью рваным дождем пролились сотрясающие рыдания.

Дарья насмешливо покосилась назад.

— Можно было поверить, если б я отреагировала на подозрения Аглаи прямо во время наказания псевдо-Феодоры. Не зря ждали ночи. Пусть в мое отсутствие, но при серьезных свидетелях обвиняемую вынули не из собственной постели. Что скажешь в свое оправдание?

— Будь ты проклята, старая мымра! — задохнулась Глафира в слезах и гневе отчаяния.

Дядя Люсик смотрел на меня. Теперь я понял, он хотел предупредить, спасти. Еще доля секунды, и из моих уст вылетела бы смертельная глупость, уничтожившая как меня, так и Тому, Зарину… и мало ли, куда протянулись бы щупальца цариссиного следствия. Как говорится, был бы человек, статья найдется.

— Твои слова можно считать признанием? — с ухмылкой вопросила Дарья.

— Будь ты проклята! — повторила обвиняемая, потерявшая последнюю надежду.

— Согласитесь, — обвела Дарья взглядом присутствующих царисс, — это является косвенным признанием. Невиновный человек будет стоять на своем до конца. Итак, она призналась сама, без давления, при свидетелях. И да свершится справедливость!

— Алле хвала! — крикнула площадь, требуя скорейшей расправы.

Немедленной. Показательной. Кровавой. Они жаждали жертвоприношения. Человеческой жертвы во славу призрачной справедливости.

Призрачной ли?

Может, я не прав. Просто совесть не чиста. Не будь я мальчиком в девичьей шкуре, тоже орал бы со всеми и желал отмщения преступнику. Вывод прост и обиден для моего утраченного мира: честные — за суровость, жулики — за милосердие.

— Сначала мы накажем за обман, — сообщила Дарья. — По одной плети за каждую обманутую ученицу. Приступить!

Бойники вытащили из-за поясов подготовленные плети.

Замах — удар — вскрик.

Красные полосы поперек спин.

Пожирающие или опущенные глаза зрителей.

Умирающие в слезах и конвульсиях лица жертв.

Вздутая исполосованная кожа.

Двадцать раз. И — тишина.

Если б не веревки, обвиненные валялись бы на траве. Без сознания. В болевом шоке. Сейчас просто висели. Головы болтались. Кровь сочилась и капала, сочилась и капала. Собиралась в ручейки. Бывшие белые тела расцветились багровой паутиной.

— Теперь к главному, — дождавшись завершения, заключила Дарья. Внимание зрителей увлеченно переключилось на нее, о жертвах мгновенно забыли. — Все знают, за нарушение закона — смерть. В присутствии трех царисс и нескольких десятков других уважаемых людей, которых обязательно перечислим поименно в зимописи сегодняшних событий, мы приговорили Фому Евпраксина и Глафиру Натальину к справедливости. Но не будем портить себе аппетита. Отложим. Сегодня праздник. Нас почтили своим присутствием лучшие люди, уже стынет обед, как мне показывают. Просто обед, даже перекус с дороги. Настоящий пир мы закатим позже, у меня в башне, завтра или послезавтра. К сожалению, школа для такого не приспособлена. Пока же, чтоб не морить голодом прибывших, прошу к столу. Места в школе мало, поэтому первыми прошу уважаемых царисс и их семьи. Войницы с войниками отобедают вторым кругом. Ученицы последними. До сигнала они могут продолжать занятия. Приглашенных — прошу.

Толпа зашевелилась, распалась на части и начала расползаться. Словно проснувшийся осьминог. Щупальца, состоящие из войников, скользнули к шатрам, более цветастые и сверкающие — к дверям кухни.

К нам примчалась Астафья:

— По коням!

Ворота проскрипели открытие. Наспех собранные, мы выметнулись наружу. Наверное, учениц вытурили, чтоб не мешались. Снова разбив всех на группы, нашу, под командованием Карины, Астафья остановила.

— Езжайте к развилке. Встретите сестриссу Аркадию. Препроводите в школу. Если не будет других указаний, снова выезжайте на занятие.

Карина подтвердила приказ, группа Астафьи быстро ускакала в сторону.

Наша четверка отправилась по дороге. Карина ворчала:

— Хоть бы одеться дали по-человечески. В таком тряпье встречать сестриссу. Где это видано! Как рванье деревенское, босота беспортковая…

— Сестриссе не нужен показной блеск, — благочестиво заметила маленькая Клара. — Важнее, что у нас внутри. Я рада, что выбрали нас.

Карина удивленно покосилась на нее и умолкла. Мы с Томой зажали лошадь Клары в тиски:

— Объясняй. Сестрисса — кто это, откуда, чем занимается, за что отвечает, и с чем ее едят. Шутка.

Признаться в последнем возникла необходимость, иначе девочка закричала бы от ужаса. Укоризненно покачав головой, Клара сказала:

— Аркадия — сестрисса храма этой вотчины. Раз ее пригласили, намечается какое-то серьезное событие в одной из высших семей. К примеру — свадьба. Любые изменения проходят лишь с благословения сестер.

— Сестры, как понимаю, — бросил я Томе через голову Клары, — типа наших монашек. Сестрисса, выходит, вроде настоятельницы.

— Обращаться к сестриссе следует «ваше преосвященство», — прибавила Клара.

— Ого, — переглянулись мы с Томой.

Как к кардиналу в «Трех мушкетерах», если ничего не путаю. Или путаю?

Стоп. Не обольщаться. Здесь нам не тут. Одни и те же слова могут иметь разный смысл.

Сестрисса в сопровождении еще четырех фигур уже двигалась нам навстречу, давно миновав развязку. Дорогу знала. Да и куда тут сворачивать. Нас послали скорее для форсу, хороший понт дороже денег. Ну, еще типа уважение выказать. Что может быть одним и тем же.

Все пятероскачущих в нашу сторону затянуты в красные плащи от пят до шеи. На головы накинуты капюшоны. Под плащами угадывается оружие. Ничего себе монашки.

— Приветствуем ваше преосвященство на землях цариссы Дарьи, — учтиво склонила голову Карина, когда отряды сблизились. — Нам велено сопроводить вас в школу.

— Как тебя зовут, отрочица? — донесся глуховатый голос.

Видимый кусочек лица ничего не мог сказать об обладательнице как человеке. Только то, что немолода.

— Царевна Карина Варфоломеина, ваше преосвященство.

— А они? — взмах широкого рукава указал на нас троих.

— Царевна Клара Ольгина и двое ангелов, Тома и Чапа.

Ответ Карины сестриссу удовлетворил. Темнота из-под капюшона внимательно нас рассмотрела. Последовал разрешающий мах руки.

Мы поехали впереди. До школы добрались за час с лишним. Внутри продолжался переполох, связанный с приездом такого количества народа. Поевшие благородия отправились мыться с дороги, у дверей между помывочной и внешним бассейном-купальней дежурил страж. Войники быстро доедали разнообразные яства, выложенные на столы кухни. Поместились не все, кто-то сменялся, накидав в желудок, чего успел, кто-то жался на скамьях по четыре вместо положенных двоих. Почти вслед за нами в ворота въехали оставшиеся две группы учениц. Сестриссу уже встретил папринций и сопроводил в покои. Капюшона она так и не откинула.

Что бойники, что эти монашки. Мания какая-то от людей лица скрывать. С бойниками разобрались, они периодически палачи и не хотят светиться. Точнее, им не дают светиться, это сугубо практично, если слуга дольше проживет никем не убитый. Но эти-то чего?

Глава 8

Ученицам велели ждать команду к обеду. Все разошлись по комнатам. Зарина была мрачнее тучи. На меня не смотрела и делала все, чтоб я это заметил. Нет, даже чтоб мне поплохело от такого несчастья, как ее демонстративное меня игнорирование.

Позвали. Умопомрачительный по вкусу и количеству блюд праздничный обед протек в сумасшедшем темпе. Теперь все делалось в темпе. Наскоро покончив с едой, не успели дойти до своих комнат, как Зарину и Карину позвали, наконец, повидаться с прибывшей семьей. До этого Варфоломее хватило быстрого взгляда убедиться, что с дочками все в порядке. В глазах при этом были не естественные моменту любовь и доброта, а боль и задумчивость.

— Как тебе эта кутерьма? — спросил я Тому.

Поскольку соседок не было, я зашел к ней и завалился на лежак Карины.

— Надоело. — Она лежала на своей постели, безжизненно уставившись в потолок. — Все эти казни, наказания, порки… Отвратительно. Жизнь ценой в небольшую оплошность. Случайно уроненное слово приравнивается к самому страшному преступлению. Смерть буквально за все.

— Это стимулирует, — сказал я. — И весьма.

— Одобряешь?!

— Констатирую. — Мои закинутые руки подперли затылок, взор тоже устремился вверх. — Мотивация к правильному поведению убийственная. В прямом смысле. Начни показательно и неподсудно сбивать насмерть детей, перебегающих дорогу где попало — дети перестанут так делать. Начни расстреливать за воровство яблок из чужого сада — все яблоки будут на месте. Кому захочется, зайдет и попросит. И все будут счастливы. А глупого упрямца коснется косматая длань Дарвина с его естественным отбором. Ну не нужны обществу люди, нарушающие его законы.

— Ты говоришь, как будто согласен. — Девичьи губки поджались. Длинная челка упала на глаза, но привычно вскидывающаяся рука не прореагировала.

Я вздохнул.

— Не согласен. Но завидую.

— Этому средневековью?! — Томин взор запылал. Теперь он был направлен в меня. Тот единственный глаз, не скрытый челкой. Глаз-лазер. Глаз-клинок. Глаз-ядерный взрыв.

Пришлось объясняться.

— Завидую их честности. Любой проступок для них — ЧП. У нас он в порядке вещей. У нас гадостями в отношении общества гордятся. Подростки бравируют. Взрослые не стесняются. Хочется другого. Кардинального. Как здесь.

— Как здесь?! — с недоумением в степени кошмара повторила за мной Тома. — Здесь — никаких прав человека! Наш человек достоин лучшего, всех завоеваний цивилизации, говорю сейчас не о технических. В мире победившего варварства он не выживет.

— Потому что ему с детства твердят про права. Здесь учат обязанностям. Там права человека выше прав общества. Здесь наоборот. Честно скажу, второе мне нравится больше.

— В таком вот виде?! — продолжила Тома накручивать себя.

И меня.

— Ни в коем случае. Нужно многое поменять. Менять мир в лучшую сторону — главное предназначение человека. Почему не заняться, раз время появилось?

— Изменить мир…

Собеседница смолкла, как чем-то стукнутая. Медленно подняла на меня лицо. Оно горело невероятностью пришедшего в голову. Челюсть едва не падала, удерживаемая лишь для того, чтобы поделиться безумной идеей со мной:

— Может быть, нас переместили сюда именно для этого?

Я поперхнулся:

— Кто?

Резко поднявшись, Тома села посреди лежака.

— Допустим, Алла.

— Ты веришь в местные россказни?!

В ответ — задумчивое искривление губ и осторожное продолжение собственной мысли, а от моего восклицания она просто отмахнулась:

— Некто свыше. У нас Он тоже известен под этим именем, только как он.

Всевышний послал нам это испытание? Возложил миссию? На первый взгляд — чушь и бредятина. На первый. На второй: если все-таки да, то почему выбраны мы, которые, как говорится, ни в зуб ногой и никаким боком?

— Предлагаешь выйти в народ: мол, ангелы Василиил с Тамариилом принесли вам благую весть, так, что ли?

— Не смейся, — серьезно сказала Тома. — Если Он прислал нас разгрести эту кучу навоза и наставить заблудшие души на путь истинный…

— Нас? Тебя и меня?

— Почему нет?

— Мы не первые ангелы здесь.

— Те не справились.

В горле пересохло: прецеденты хорошо известны. Описаны в святом писании почти каждой религии.

— Теперь Он надеется на нас… — закончила Тома и закрыла лицо ладонями.

Такой ответственной я девушку еще не видел. Впрочем, ее хватило ненадолго:

— Как думаешь, такое возможно?

— В мире возможно все, особенно невозможное. — Тут меня огорошило. — Знаешь… в Стокгольмском музее хранится шлем Ивана Грозного, изукрашенный арабской вязью: «Алла, Алла, Алла…»

— Хочешь с-сказать… — новая догадка ошеломила Тому до заикания. — Мы в т-тех временах?

— Вряд ли, — убежденно сказал я. — Это не Земля. Точнее, не наша Земля. И не наше прошлое. За выверты священных текстов от «не убий, кроме…» и до не знаю чего, наши предки их бы на кусочки покромсали. И нас заодно. Они же, как видишь, цветут и пахнут.

— Плохо пахнут, — заметила Тома.

Она сложила ноги по-турецки. Я приподнялся и сделал то же самое.

— И Малик, не афишировавший свое вероисповедание, местную религию на дух не переносил, — напомнил девушке. — Видела, как его корежило? Явно не фанатик, но местные духовные заскоки для него как обезьяна для человека — гнусная пародия, забава шайтана. Думаю, если бы некто всемогущий кого-то послал, то, скорее, того же Малика, как более способного на масштабные деяния.

— Не говори за Него. Если однажды остановились на плотнике и пастухе, почему теперь не выбрать школьников?

— Потому что выбора больше не будет, последний, как говорят, уже был. Нам осталось только жить по совести и каждому в меру возможности бороться с несправедливостью.

— А я о чем говорю? — обрадовалась Тома. — Разнести в клочья местную дурь — разве не справедливо?

В коридоре начались разброд, шатания и необычное для такого времени брожение. Мы что-то пропустили? Выглянув, Тома перебросилась с кем-то парой слов. Захлопнула дверь.

— Из-за гостей купальный день решили провести на день раньше обычного. Все равно воду греют, вот чтоб завтра еще раз не мучиться. Первые комнаты уже помылись. Очередь подбирается к нам. — Она опустила взгляд.

— Чапа, Тома! — раздалось в коридоре.

Мы оба вздрогнули и синхронно ссутулились, втянув плечи и головы. Ох, и скользкие же моменты: купание, уборная, сон. Постоянно подкидывают подлянки. А мы решай. Чем больше конфузливых ситуаций, тем напряженней отношения. Мы уже не дети. Хочется простоты и свободы. А мир не позволяет.

— К Варфоломее! — закончил посыльный.

Два мощных выдоха одновременно спустили запас застрявшего в легких воздуха. С шумом и поднятой между лежаками пылью — заставив особенно яркую пылинку метаться в разные стороны, отчаянно сопротивляться и в результате остаться на месте, смирившись с равной силой встречных ветров.

Исподлобья мы глянули друг на друга… и одинаково подавились похожим смешком. Отчего оглушительно заржали, напугав девочку-посыльную, и к Варфоломее прибыли веселые, румяные, едва не держась за ручки, как первоклашки. Ученица, приведшая нас, мгновенно умчалась. Цариссе предоставили прежний кабинет папринция. Кровать еще не установили, но письменный стол уже отсутствовал. На стуле со спинкой сидела сама Варфоломея, дочки стояли по бокам. Мужья, которых заприметил при прибытии, отсутствовали. Видимо, разговор пойдет о нашем, о женском.

Кивком поприветствовав, мы остановились при входе.

Взгляд Варфоломеи напоминал раскаленный прут. Так ощущался в тех местах, которых касался.

— Хороши. Мне так и говорили. — Закончила она, наконец, нас рассматривать. — Что скажете про них, дочи?

Подбоченясь, Карина, как старшая, выдала первой:

— Тома еще многому должна научиться, но учиться умеет. Главное, что внутри настоящая. Стержень есть. А Чапа… — ее взгляд скептически пробежался по мне, — верхушек нахваталась. Многое дается легко, оттого мало усердия и непонятное будущее.

Любопытно. Не ждал от воинственной девицы столь трезвой оценки. Но это ее субъективное мнение. Что теперь скажет моя солнечная соседушка, чей лик затмила черная туча непонятного происхождения и содержания?

Зарина опустила глаза, по щекам поползли красные кляксы.

— Карина все правильно сказала, — донесся тихий голосок. — Тома хорошая, но пока мало умеющая. Зато быстро наверстывающая. Чапа… тоже быстро учится. Очень способ…ная. В чем-то уже равна Карине.

Заметив недовольство сестры, Зарина добавила:

— У Чапы способности к бою. Врожденные. Он замечательный… ангел. — Маленькие ушки пылали как креветки на шпажке. — И очень хорошая подруга.

Царисса кивнула:

— Я услышала. Теперь…

— Что с Шуриком? — перебил я. — Милослава все объяснила?

— О нем не беспокойтесь, — небрежно бросила Варфоломея, даже не повернувшись. — Про Милославу вам расскажут дочери. Можете идти. Все.

Все? Для чего вызывала? Посмотреть? Зоопарк, видите ли. Ангелов видели? Нет? Рекомендую.

Наша четверка двинулась в сторону своего жилья.

— Что с Милославой? — спросил Зарину.

Она шагала первой, странно молча, смотря только под ноги. Я и Тома двигались в середине, Карина замыкала. В коридоре было тесно, мы постоянно с кем-то пересекались, сторонились, пропускали. Район помывочной впервые можно было пройти без стеснения, никто не оставлял дверь открытой, никто не гулял до комнат и обратно в неглиже и без. Сказывалось присутствие в школе посторонних.

— Все плохо, — сказала Зарина убитым голосом.

— С Шуриком? — всполошилась Тома.

Я тоже напрягся. Зарина отмахнулась:

— При чем здесь он? Наша семья почти разорена. Сестра пошла на сестру, а у каждой немалая партия поддержки…

Ей было тяжко. Только через несколько шагов продолжила:

— Милослава убита. Лисавета при смерти. Четверо из пяти принцев полегли. Шесть войников и войниц насмерть. Бойников даже не считали.

Вот так дела. Алла действительно существует? Милослава насмехалась над религиозностью Гордея и нашими намеками на соблюдение закона. Задавала запретные вопросы ангелам. Теперь — наказана?

Карину посетили такие же мысли:

— Наращивали силу, грезили о несбыточном… Алла-всеприсутствующая, да простит Она нас и примет, все видит. Нельзя сестре идти на сестру. Даже если имелась причина. Это худшее из богохульств.

Вошли в свои комнаты. Зарина бессильно опустилась на лежак, обхватив голову.

В дверь постучали.

— Ваша очередь!

— Куда? — вскинула девушка мутный взор.

— Мыться, — объяснил я. — Вместо завтра.

В ее лице не осталось ни капельки солнца. Напряглась. Нахохлилась. Сказала, словно плюнула:

— Чего сидишь? Иди, милуйся со своей Томочкой. Она же знает, кто ты? Вот и парьтесь себе вдвоем.

И — слезы. Непрошибаемый женский аргумент. Далее — сквозь них, словно из преисподней, в нелогичном бреду и чудовищной горячке:

— Мне никогда не сравниться с ней. Она всегда будет для тебя лучшей. Она была, есть и будет, а я — временная соседка по комнате. Случайная попутчица, вечная обуза.

Ква-а-антовый парадокс и сбоку бантик. Еще девчачьей ревности не хватало. Думал, она из-за известий из дома. Нет, у нее раньше началось. Теперь вот плюсом наложилось. Капец и маленькая тележка.

— Нас позвали? — решительно схватил я ее руку и рывком поднял маленькое тельце. Зарина почти взлетела. — Идем.

Вторая рука проскрежетала ругнувшейся дверью нараспашку. Снаружи стояла Тома.

— Я услышала…

— Не надо, — перебил я. — Спасибо. Мы сами.

— Уверен?

— Я сказал спасибо, мы сами.

Томин мозг отказывался понимать происходящее. На ее глазах взбешенный я вытащил из комнаты упиравшуюся Зарину, всю в слезах и соплях, и, не отпуская, попер в помывочную.

— Если что… — крикнула вслед Тома, намекая на любую помощь.

— Учту, — пообещал я.

Встречные-поперечные смотрели на нас с нескрываемым любопытством. Словно родитель не мог уговорить грязнулю-дочку залезть в ванну и применил силу.

Едва дверь помывочной за нами закрылась, ярость куда-то подевалась. Включились мозги. Ну и что я натворил?

Зарина села на пол и закрылась руками. Пришлось взять под мышки, поднять и поставить. Она слабо отбивалась и шмыгала носом.

— Успокоилась? — спросил я, отступая на шаг.

— Угу, — кивнула она опущенным лбом.

За волнениями дня прошло мимо разума и вдруг проявилось: ночью мне сделали предложение. А я, болван, проигнорировал. С ее точки зрения. Со своей, несомненно, прекрасно объяснил, что никогда и ни у кого не стану одним из. Но вряд ли моя соседка, воспитанная этим миром и не знающая ничего другого, поняла, что хотел сказать. Она услышала не слова, а смысл. Он был ясен: вместе с местными законами я послал подальше и ее. Почему? Опять, зачем слушать ушами, если есть глаза. А они видят соперницу. Вот результат.

— Сейчас — моемся, — командным тоном сообщил я девушке, поворачиваясь спиной и быстро раздеваясь, — а дома поговорим. Хорошо?

— Угу, — с последним всхлипом донеслось сзади.

Ох, не выкинула бы какой-нибудь фортель. И я пошел с козыря:

— Ничего у меня с Томой нет и быть не может. По определению.

— Это как? — с тихой надеждой всплакнулось за спиной.

— Вот так. Абсолютно.

Умолкнув, я полез в большую бадью и долго отмывался от недельных грязи и пота, не бравшихся ежедневной холодной водой. И ни разу не обернулся. Но уши напряженно вслушивались, как пыхтит маленькая соседка, взбираясь в бочку, как плюхается и плескается, как усиленно драит кожу над водой и с бурными бульками под. Как затем трется жестким полотенцем и взмахом влетает в рукава рубашки. Как легонько поскрипывает входная дверь.

Когда вылезал вытираться, ее уже не было.

Глава 9

Дневная прохлада сменилась духотой. Склонявшееся солнце вдруг напомнило о себе нестерпимой яркостью. Выходившие из помещения прикрывали глаза. Многие скинули часть лат, достаточную, чтоб увеличить обдув, но притом сохранить лицо.

Феодора-дробь-Фома с Глафирой по-прежнему обнимали телами столб, глядя на окружающее страшными глазами, в которых — все. От ужаса смерти до презрения. От жалостливой мольбы до надменного хохота сверхчеловеков, поднявшихся над жизнью, улетевших за смерть. Кровь давно подсохла. Шрамы зарубцевались, став темно-бардовыми. Мышцы давно затекли. Если развязать, они не смогут двигаться. Кровоснабжение во многих местах пережато.

Только вспомнил про ожидавших казнь, как появились два бойника и принялись снимать с них веревки. Размотав, осужденных грубо отодрали от столба. Скрючившиеся взвывшие тела потащили в помещения. Наверное, опять в карцер.

Перед шатрами сооружалось нечто вроде помоста. Деревенские плотники и отправленные в помощь бойники обтекали потом. Безрукавки крепостных промокли насквозь, но никто не рискнул их скинуть — слишком много важных персон вокруг. Зато им было проще в нижней части тела. Средней длины юбки легко вентилировались, чего не скажешь о длинных балахонах бойников. Те просто жарились, но марку держали. Никто не жаловался.

Учениц собрали на траве в уголке поля. Морщась от солнца, девочки разлеглись кто как. Большинство связали рубахи узлом на животе. Подставляли плавно угасающим лучам лица, шейки, открытую часть груди и даже ступни. В отличие от давних веков моего мира, здесь знатные особы не сторонились загара.

Вдруг все вскочили, оправляясь. Я со всеми, еще не поняв, что случилось.

Приближалась сестрисса Аркадия.

— Ее преосвященство проведет занятие, — сообщила Астафья и с одновременным поклоном-полуприседом удалилась.

— Садитесь, — разрешила сестрисса.

Под взмахом ее руки все опустились на траву. Сестрисса откинула капюшон. Худая шея гордо держала голову, покрытую полупрозрачной кольчужной шапочкой, по затылку опускавшейся вниз. Узкие скулы и глубокие вертикальные морщины вразлет от носа придавали лицу нотку высокомерия, но глаза улыбались добром и покоем. Общее впечатление составлялось отстраненное и возвышенное. Еще не старая. Наоборот, в возрасте, но моложавая. Крепкая, стройная, хотя и не так, как Варфоломея. В Аркадии, в отличие от Зарининой мамы, не было хищности и сопутствующей ей постоянно излучаемой опасности. Опасность могла быть под легкой накидкой плаща, стянутой под самой шеей: глаза без труда угадывали изгибающийся вниз кончик длинных ножен и рукоять под левой рукой. До сих пор за единственным исключением в лице царевича Руслана мне попадались только прямые обоюдоострые мечи. Спрятанный был намного уже, длиннее, и напоминал саблю. Нет, казачью шашку: его дуга обращена вверх, для выхвата и удара в одно движение. Сабли так не носили. Конечно, если заточка с внешней стороны изгиба. Но бывает и с внутренней. У египтян, к примеру, в качестве церемониального жертвенного оружия.

Слово «жертвенное» навеяло нехорошие мысли, ведь о способе наведения «справедливости» царисса Дарья не упоминала.

Сестрисса присела вместе с нами. Опустилась на колени, прикрытые пологом. Спина осталась прямой, словно позвоночник от горла до травы усилили с неба копьем в макушку. Обежав проницательным взором учениц, она сообщила:

— Совместим приятное с полезным. Не часто удается поговорить со школьницами о высоком до того, как возобладало низкое. Незнание закона не спасает от предусмотренной кары. Рада, что помогу знать. Поговорим о законе и семейном праве.

— О семейном! — зашептался кто-то.

Легким движением брови сестрисса восстановила тишину.

— Можно вопрос? — все-таки не выдержала Клара.

— Да, дитя мое, — кивнула сестрисса. — Вопрошай.

— Цель вашего прибытия не только в гости?

Снова заволновались все. Кто-то кивал друг дружке на Карину, другие сомнительно качали головами. Сестрисса мягко улыбнулась:

— Умейте ждать. Наступит завтра и даст ответы на все вопросы. Перейдем к уроку.

Она подняла лицо вверх. Глаза закрылись. Губы начали декламировать:

— Соблюдай постановления сии и исполняй их. Не клянись именем Святым во лжи. Не делай неправды на суде. Не злословь глухого и не шути со слепым, ибо воздастся. Не обижай ближней своей и не грабительствуй. Не восставай на жизнь ближней своей. Не враждуй на сестру свою в сердце своем, и обличи ближнюю свою, и не понесешь греха. Не мсти и не имей злобы на ближних своих. Кто будет злословить мать свою, да будет предана смерти, кровь ее на ней. Кто ляжет с мужем матери своей, оба да будут преданы смерти. Кровь их на них. Если кто ляжет с женщиною как с мужчиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них. Если кто ляжет с невестором чужим, то оба да будут преданы смерти: мерзость сделали они, кровь их на них. Если кто возьмет в мужья сына с отцом его, это беззаконие. На огне должно сжечь ее и их, дабы не было беззакония между вами. Также не бери мужа вместе с братом его. Если кто возьмет брата своего, сына матери своей, да будут они истреблены пред лицом народа. Ни к какому родственнику по плоти никто не должен приближаться с тем, чтобы открыть наготу. Наготы брата матери своей не открывай, он единокровен с матерью твоей. Наготы мужа сестры своей не открывай, это нагота сестры твоей.

Наготы мужа дочери и матери твоей не открывай, ибо это твоя нагота. Ибо открывая наготу членов семьи своей обнажаешь плоть свою. Не оскверняйте себя ничем этим, ибо всем этим осквернил себя народ, живший до вас. И осквернилась земля, и воззрела Алла, да простит Она нас и примет, на беззаконие, и был акопалипс. Соблюдайте все уставы и все законы вам данные, исполняйте их — и не свергнет вас с себя земля, которую вам дали жить.

Последние звуки смолкли, сестрисса открыла глаза. Просветлевший взор, словно пообщавшийся с богом, поочередно задержался на каждом. Долго и пронзительно.

— Все уже слышали это установление?

— Не все, — от общего имени объявила Аглая. — Новеньким дома могли не зачитывать. Еще есть два ангела.

Сестрисса медленно кивнула:

— Ангелы. Это хорошо. Помните об акопалипсе. Помните, что бывает, когда равновесие нарушено и мир катится под откос.

Умолкнув, она некоторое время выжидала.

Я хмыкнул: «Акопалипс», как смешно недовыговорила. И никто не поправит: сестрисса все-таки, как-никак.

— Повторяйте установления ежедневно, — вновь понесся над полем проникновенный взрослый голос. — Повторяйте все законы и молитвы. Как заповеди. Как имя свое. Ибо не будет ни вас, ни имени вашего, ни чести семье вашей, если случайно или с умыслом восхотите обойти святые уложения. Вопрошай!

Вскинутая рука указывала на Аглаю. От неожиданности девушка подпрыгнула. Затем, озлившись на себя, опустила голову и почтенно спросила:

— Как быть, если один грех противоположно накладывается на другой и сам себе противоречит?

— Как может быть такое? — нахмурилась сестрисса.

— Не мсти и не имей злобы на ближних своих, — процитировала Аглая не подымая взгляда, — пересекается в сердце с «обличи ближнюю свою». Моя совесть темна.

— Поведай, очисти сердце, — тоже склонила голову сестрисса.

Прилюдная исповедь — что-то новенькое. Привычнее, когда вызывают по одному и пытают, требуя сдать товарищей. Потом предатель втихомолку награждается пряником и\или долгое время шантажируется знанием, кто стукач, чтоб стучал дальше. Гаденько, подленько, но работает.

Здесь давят на совесть. Это серьезнее.

Аглая молитвенно сложила руки:

— С Глафирой и Феодорой, оказавшейся Фомой, у меня изначально не сложились отношения. Они пускали слухи обо мне, делали пакости, настраивали против меня подружек. Возникали дурные мысли, но я гнала их. Не желала даже думать о мести. Но получилось, что именно я разоблачила преступников. Теперь мучаюсь: не из чувства ли мести мое законопослушание?

— Дитя мое, — распростерла Аркадия руки в ее сторону, — Алла-всесвидетельница, да простит Она нас и примет, своей милостью вложила в твои уста главное слово. Преступников. В отношении преступников нет обид, нет мести, нет сострадания. Нет ничего личного.

Аглая окинула всех взглядом, полным злорадства. Теперь только посмейте! Только пикните!

Сестрисса еще не закончила:

— Ибо преступивший закон… Клара!

Ее преосвященство смотрело на царевну кацармы и чего-то там еще, требуя продолжения.

— …сознательно поставил себя вне общества — общество обязано ответить тем же, — без запинки отрапортовала та.

— Из какого закона цитата?

— Из молитвы воспитания! — радостно отозвалась Клара.

Взгляд Аркадии одобрительно погладил ее.

— И да не дрогнет моя рука во исполнение закона… — Сестриссин взор перетек на тщательно прятавшую глаза Зарину и требовательно вспыхнул.

— … ведь закон справедлив, когда он выполняется, — незамедлительно отозвалась девушка, словно ее пнули, — всегда и всеми, наперекор всему. Вот высшая мудрость. И да воздастся справедливым.

— Алле хвала! Алле хвала! Алле хвала! — троекратно завершил общий хор учениц.

Сестрисса не зря занимала свой пост. Она читала по лицам и видела сомнения.

— Я берегу честь и репутацию, ведь потом они сберегут меня… Зарина, откуда?

— Молитва возвышения!

— Я слушаю умных… Продолжайте!

— …Но верю только верным. В этом состоит мудрость. Я никогда, никогда, никогда не сдаюсь. Меня можно убить, но нельзя сломать. Я так живу и примером учу детей. Алле хвала! Алле хвала! Алле хвала!

Сестрисса Аркадия довольно двинула уголками губ.

— У кого еще есть обличить ближнюю свою? — громом в джунглях упало опасное для меня. — Отбросьте сомнения. Скажите открыто. Сейчас. При всех. Очистите совесть.

Девочки молчали. Некоторые внимательно изучали друг дружку, ища того, кто осмелится. Но больше глядели в траву с видом «А чо я? Я ничо». Мелкие грешки, пусть даже мысли, имелись у каждой. Иначе не бывает, если ты не робот. Роботов среди нас не было. Если были, то хорошо скрывались.

Тишина наполнила сестриссу недовольством.

— Сокрытое есть грех, — напомнила она с намеком. — Грех есть осознанное нарушение закона. Нарушение закона есть противопоставление себя обществу, принявшему вас в свои ряды. И вы еще сомневаетесь?

С тревогой я наблюдал, как борется с собой Зарина. Как расправляются и вновь зябко съеживаются нежные плечики. Как радостно взлетают и снова опускаются брови. Краснеет и бледнеет лицо. Морщинки на лбу собираются то в вертикальные, то в горизонтальные недолговечные компании.

К моему ужасу метания девушки заметил не только я. Сестрисса, одновременно следившая за всеми, отметила мою соседку.

Внезапно сомнения покинули девушку. Она вскинула просветленное личико. Еще секунда, откроется милый ротик и…

— Аглая с Варварой по ночам ходят к войникам, — громко сказал я.

Тот самый эффект разорвавшейся бомбы. Там, где никто не ждал. Бомбили пустыню, взорвалось в море. Стреляли вдаль, попали внутрь.

Я смотрел на сестриссу, но чувствовал, как сбоку взгляд ночной королевы испепеляет, поджаривая кусочек за кусочком. Искоса видел обалдевший лик Варвары, не считавшей подчинение грехом и оттого выпавшей за грань разумения. И упавшую челюсть Зарины, мгновенно забывшей о собственных терзаниях. И странное выражение на лице Томы: неодобряющее, неотвергающее, непринимающее, непонимающее…

— Ангел прав? — перенеслось внимание сестриссы на отмеченных девушек.

Собственно, теперь на них смотрели все.

— Как бы да… — замямлила Варвара, собираясь с мыслями, — но это потому, что…

— Ничего особого не было! — перебила ее Аглая.

— Почему не признались сами?

— Ходить в гости — не грех, — агрессивно бросила Аглая. — Закон не запрещает.

Варвара покраснела. Аркадия не приняла:

— Ангел так не считает.

Аглая зло оглянулась на меня:

— Ангел сам ходил с нами.

Все лица одновременно обернулись на меня. Включая те, которыми дорожил. И так подставился…

Ничего, еще не знают, с кем связались. Ну-ка, Софа-Софочка-Софист, сделай им красиво.

— Ангел не знал, куда его пригласили, — ехидно покосившись на Аглаю, ответствовал я в третьем лице. Для надежности. Не хватало завалиться в разборках, использовав не тот род.

Два десятка лиц синхронно переместили вектор интереса на Аглаю. Та вспыхнула, как подожженный порох в гильзе пистолета, направленного мне в висок:

— Спросите войников! Они подтвердят. Все-все подтвердят.

— Я поняла, — сделала вывод сестрисса. — Вы согрешили. В большом или малом — каждая пусть решит сама. Я гость в школе и не буду принимать решения. Чапа, на тебе был грех, но ты исправилась, встав на сторону справедливости, и не понесешь наказания. Аглая, Варвара и все остальные! Берите пример с Чапы. Не у всех хватило сил. Не всем достало благоразумия. Кто-то испугался справедливого наказания, кто-то — несправедливой возможной мести соучениц. Но мы только что говорили о неправедности мести. «Не враждуй на сестру свою в сердце своем, и обличи ближнюю свою, и не понесешь греха. Не мсти и не имей злобы на ближних своих. Соблюдайте все уставы и все законы вам данные, исполняйте их — и не свергнет вас с себя земля, которую вам дали жить».

Обведя грозным взором притихших учениц, не смевших ни вздохнуть, ни пошевелиться, сестрисса произнесла:

— Аглая и Варвара, после ужина доложите о содеянном цариссе Дарье.

— Но… — попыталась оспорить Аглая.

У Варвары просто навернулись слезы.

— Вопрос закрыт. Кстати, о цариссе. — Глаза Аркадии остановились на Карине. — Слышала, ты просила руки достойного войника, и тебе не отказали?

— Да, ваше преосвященство. — Карина склонила голову как можно ниже.

Вокруг снова зашушукались.

— Родословная войника Никандра извилиста, как тропа в лесу, — замысловато произнесла Аркадия.

Тревожный шепот вполз в уши противным тараканом. Карина не смела поднять глаз.

На заднем плане плотники закончили с объемной конструкцией и громко грузились на телеги. Сквозь шум пробился голос сестриссы:

— Мать объявленного невестора Никандра — войница Фекла Прасковьина, двоюродная сестра царевича Феофана Варфоломеина, твоего четверодителя.

Шепот уже не скрывался, доносились и распознавались не только отдельные слова, но целые фразы. Не в пользу Карининого брака.

Аркадия сообщила:

— При определении степени родства в основу закладывается худший допуск. Карина Варфоломеина, дитя Феофана, Ерофея и Алексия Варфоломеиных, законом признается троюродной сестрой своему избраннику.

— Брак невозможен?! — в отчаянии воскликнула Карина.

Сестрисса покачала головой:

— Возможен…

Карина просияла.

— …с ограничениями.

Теперь заволновались все девочки. Лица превратились в одни сплошные уши.

На Карину было жалко смотреть. Сестрисса Аркадия смилостивилась, глянула успокаивающе. Улыбка тронула губы и морщинки вокруг глаз. Голос возвысился, чтобы слышали все:

— От имени сестричества, данной мне властью, говорю. Задуманный брак между Кариной Варфоломеиной и Никандром Дарьиным, в отрочестве Прасковьиным, троюродным родственником сватающейся, разрешен со следующим ограничением. Войник Никандр может быть взят в мужья исключительно вторым или третьим, после того, как сватающаяся родит наследницу от другого мужа. Закон крови будет соблюден. И да будет так.

Закушенная губа Карины кровоточила. Безумный взор бессмысленно перебегал с одного лица на другое. Лица отворачивались.

— Но это… сколько зим? — вымолвила она.

Почтенно поднявшись, Сестрисса приблизилась к ней. Положила ладонь на макушку.

— Не унывай, девочка, годы летят, как облака: легкие, невесомые, незаметные. Все образуется. Если чувства серьезны, время не будет помехой. Если нет — все к лучшему.

— Но у меня нет времени! — наполнились влагой глаза Карины.

Мне в голову прилетело, осторожно постучавшись: а ведь ситуация изменилась. Милославы больше нет, Лисавета ранена. Не ровен час, очередность наследования сделает Карину следующей цариссой. В данном раскладе Никандром не пахнет.

— Мне уже сейчас нужно делать выбор, решать, с кем я! — откровенно сорвалась в плач казавшаяся непробиваемой девушка, — с какой семьей!

Странно было видеть ее в слезах. Думал, такое невозможно. Насколько же не знаю людей.

Аркадия нахмурилась:

— Негоже о таком вслух. Приходи вечером. Изольешь душу.

— С ужина я на дежурстве, — упал голос Карины.

— Приходи завтра, — ласково успокоила Аркадия. — А чтоб телесные желания не перевешивали чаяния души — сестырь всегда ждет тебя. Его двери открыты для всех нуждающихся в утешении. Как и двери любого храма. Советую совершить паломничество. Если хочешь, поговорю с цариссой Дарьей, чтоб тебя отпустили.

— Хочу, — кивнула Карина, не поднимая лица, которое пошло пятнами.

Аглая встряла:

— Разве Карина созрела для утешения?

— Она в беде, — объяснила сестрисса для всех. — Неправильный выбор, совершенный под влиянием неправильных мыслей, несет горе человеку и страдания окружающим.

Ее взгляд скакнул на почти закатившееся светило.

— Напоследок расскажу притчу. Однажды войница Хрисанфия, оставшись одна, спасалась от волков. Убегая, сорвалась с утеса. Покатившись по крутому склону, уцепилась за корягу посередине. Волки окружили ее сверху и снизу. Стали ждать, когда силы иссякнут, и она сорвется. На отвесном склоне одиноко росла ягодка земляники. И Хрисанфия съела самую вкусную земляничку в своей жизни. Занятие окончено.

Сестрисса развернулась и пошла к царисскому сектору. Клара не выдержала, крикнула вдогонку:

— Хрисанфия осталась жива?

Не оборачиваясь, сестрисса пожала плечами.

Глава 10

Карину отправили на стену, даже не дав поужинать. Остальные привычно скребли ложками, тихо переговариваясь за столами. Кого-то интересовала скорбная судьба Карины, кого-то — неведомой Хрисанфии.

— Конечно, жива, иначе кто поведал бы эту историю? — глубокомысленно гудела мелюзга.

— Как же она спаслась?

— Наверное, спасли…

— Перебила волков!

— А зачем сестрисса рассказала это нам? Что хотела сказать?

Умолкли.

После ужина в полной темноте Зарина понесла тарелку сестре. Я вернулся к себе и первым делом придвинул лежак ко второму. Затем разделся и на всякий случай смачно потянулся, стоя спиной в проеме окна и стараясь все время двигаться, чтоб не стать целью для очередной провокации. Затем сделал шаг к отсутствующему лежаку — все видели, кто хотел? — и типа лег туда. Переполз на настоящий лежак. Только собрался разматывать пращу, как дверь со страшным стуком-грохотом отлетела. Ворвалась разъяренная Карина:

— Это правда?

Нависшая надо мной бешеная фурия была в доспехах и вооружена. Я, во-первых, лежал, во-вторых — раздетый.

— Вставай, сволочь занебесная, оборотень в ангельской шкуре!

Не владеющая собой, с подрагивающим мечом в руке, Карина придвинулась вплотную. Кое-как выскочив из-под нависшего тела, я попятился к окну. Крестец уперся в подоконник. Дальше некуда. Как говорится, велика Москва, а отступать некуда, со всех сторон — Россия.

— Простыню! — взорвала временную тишину раскатистая команда.

Возражать бессмысленно. Шутить тем более. Пальцы разжались, и защитная ткань опала, будто кирпичики тетриса на высшем уровне. Взор Карины повеселел.

— Сестренка не соврала. Дура, но смышленая. Вернее, смышленая, но дура. Намечтала заколдованных принцев. Одевайся, поведу к цариссам. Сегодня урожай на такие сюрпризы.

Руки нащупали на табурете штаны с рубахой. Ноги начали продеваться в штанины. Одевался не спуская с нее глаз: мало ли. То ли она врежет, то ли я момент не упущу…

Только сейчас ее разум отметил сдвинутые матрасы.

— Ах ты ж, дрянь волосатая…

Я по-прежнему стоял спиной к окну и лицом к ней. Удар ногой в пах кого угодно заставит переломиться. Если кто угодно — мужчина. Могу сказать гордо, я — мужчина.

Раздался глухой чванк. Не во мне. Рядом. Спереди и чуть выше. Чуть не воя от боли, я приподнял лицо… и обмер. Из правого глаза Карины торчал хвост длинной стрелы.

Карина рухнула на месте, словно пробитый пулей мяч. Кровь картинно брызнула разлапистой струйкой. Зрелище страшное.

Я заставил себя выпрямиться и с осторожностью выглянул. Вдали, за горкой дров, сложенных над подземным ходом, скользнула тень. Стрелок спрятался отменно, но — луна. Пусть не полная, а для безоблачного неба достаточно. Разворошенная гостями школа застыла в бездвижимости до самого утра, тени заснули тоже. А за дровами тень не спала.

Сделав мощный вдох-выдох, я перемахнул через подоконник и бросился к стрелку. Бежал с отскоками в сторону, неожиданными пригибаниями и зигзагами. Проклинавший собственную дурость организм ждал следующей стрелы. Но стрелок, державший в руках лук, явно не хотел себя выдавать ни мне, ни другим. Тем более этих других вокруг полным полно, и есть шанс, что как раз сейчас кто-то не спит в комнатах или шатрах. Быстро раздвинув дрова, стрелок нырнул в лаз.

Хорошо подготовился. Или прибыл этим путем. При папринции дрова сложили так, чтоб намертво замуровать ход. Сейчас оказалось достаточно отбросить несколько чурок.

Если с ходу влечу в темный лаз — поминайте, как звали. Прирежут, как слепого котенка. Ноги изменили направление. Теперь я несся к лестнице.

Охрана ворот меня увидела и подняла тревогу. Кто-то уже выскакивал из шатров. Плевать. Взлетев по лесенке, я перемахнул через стену, кувырком вниз. Надеюсь, удобный скат не срыли. Поздно подумал, но пронесло: склон на месте. Меня прокатило по изгибающейся траектории и выбросило к подножию леса.

Стрелок как раз вылезал из подземного хода.

— Стой, тварь! — само вырвалось у меня.

Проорал от отчаяния и запоздалого страха. Мне нечем было нападать. Оружия никакого. Кроме пращи. А ее нужно размотать, подобрать соответствующий камешек, вложить, раскрутить и метнуть. Сколько раз меня поразят за это время?

Стрелок то ли в панике, то ли по предусмотренному плану вместо контратаки ринулся в лес. Лук с колчаном отбросил. Чтоб легче бежалось? Такое действие больше соответствовало первому варианту. Тогда у меня есть шанс. Потеряв долю секунды, я подхватил оружие на бегу. Ура, вооружен. Теперь не уйдет.

Если сообщники не ждут.

Волосы встали дыбом. Но адреналин пер, как зубная паста из попавшего под каблук тюбика. Фарш невозможно провернуть назад. Меня было не остановить. Вдали возник шум, но я не воспринял. Бежал. Шум повторился и уже не смолкал. Дошло: приближающийся лай. Стрелок перестал убегать, полез на дерево. В движениях — страх. Ага, случилось нечто не предусмотренное планом. Еще бы, он все просчитал, долго ждал, целился и выпустил стрелу в удачно подставившуюся цель. Но стрела — не пуля, она летит дольше. В момент полета, когда ничего не изменить, цель нагнулась, и все пошло кувырком.

Жуткий лай приближался. Но я не полез на дерево. Я с облегчением всматривался вдаль: Гром, Сявка! Малик не ушел. Или ушел, но вернулся за нами, несмотря на угрозу.

Лай приблизился ближе некуда, принеся кошмарное понимание: это не Гром и Сявка.

Чужие. Хуже, дикие. Еще хуже: их три.

Лезть куда-то — поздно. Я перехватил лук, накинул колчан на плечо и натянул тетиву с первой стрелой.

Вшшшть. В молоко. Много выше и левее.

Уже видел злобные горящие глаза и оскаленные морды. Назовем неудачный выстрел пристрелкой. Сделал поправку. Вторая стрела сбила в прыжке первого волка. Третья — следующего. Не насмерть, но неважно. Четвертая снова ушла в темноту, а пятая вогналась по самый хвост прямо в глотку прыгнувшего на меня зверя.

Двух первых пришлось добить еще парой стрел, расстреливая как в тире. Бой завершился. Точнее, бойня.

Колени мелко дрожали. Руки не слушались. Сердце колотилось, как отбойный молоток доведенного обывателя по лобовому стеклу бронированного «Брабуса».

— Эй, наверху! — крикнул я, натягивая последнюю стрелу. — Познакомимся?

Наконечник демонстративно нацелился вверх.

Пол стрелка до сих пор являлся загадкой. Бегал он прилично, без женских ужимок. Но здесь все так бегают. Одет в рубашку и штаны типа моих ученических, но так ходят почти все бездоспешные женщины.

Бывший стрелок намерений знакомиться не выказал.

— Спускайся! — уже более грозно приказал я.

— У тебя одна стрела, — спокойно отметил он мягким голосом, который тоже мог принадлежать кому угодно. — А у меня нож. Давай, стреляй. Потом посмотрим, кто кого.

У него в руке действительно появился нож.

Я отошел за ближайшее дерево. Если нож в мой лежак метал этот же человек…

Но почему сейчас не кинул, а продемонстрировал? Последний козырь… или отвлекающий маневр? Сможет удивить чем-то еще?

Моя ладонь отложила лук в траву. Сюрпризами и мы богаты. Стараясь держаться под защитой ствола, принялся разматывать пращу. Подходящий камешек дожидался прямо под ногами. Вообще, почва каменистая, для моих целей это удача.

Противник с удивлением глазел, как раскручивается веревка. Момент, когда пальцы выпустили один конец, он прошляпил.

Эх, давно я не тренировался. Мало меня папа гонял. Целя в мягкое место, попал в ветку. Треск заставил человека в ветвях напрячься.

— Поосторожней, быдло небесное! — эмоционально вскричал он.

И я узнал.

Глава 11

Сейчас, когда в голос проникли истерические нотки высокомерного испуга, я понял, кто передо мной. Подобрал второй камень. Начал раскручивать.

— Аглая, сама слезешь или сковыривать по частям?

— Ладно, — заносчиво бросила она своим обычным голосом. — Раз узнал, спускаюсь.

— Подожди, — остановил я, снова прячась за ствол. — Брось нож.

— В тебя? Чего же прячешься?

— Знаю, как кидаешь.

— Ты ничего не докажешь.

Уф, спасибочки. Покусительница с прилетевшим ночью ножом тоже она. Проверим остальное.

— Естественно, не докажу. Все разыграно, как по нотам. Копье во время занятий, когда все отвлеклись, нож и меч в темноте, а с нефтью обознатушки вышли…

— С чем?

— Земляным маслом, — поправился я. — Ты послала Варвару подпортить мне шкурку, а в окне оказалась Зарина, так?

— Варька дура, — со злостью сплюнула Аглая, цикнув сквозь зубы как заправский гопник. — А ты везучая. Завидно. Приятно быть неуязвимой? Ну, покажи довольное личико. Позлорадствуй, как саму преемницу переиграла.

Нож в ее руке медленно шевелился.

— Бросай нож на землю!

— А ты отними!

Фрр, фрр, фшхх. Шмяк! Можно себя поздравить, с пращой тоже пристрелялся. Выпущенный с третьей раскрутки камень попал, правда, не совсем туда, куда метил, но попал. Аглая с воем схватилась за пятку.

— Бросай нож на землю! — Следующий камень лег в кожаную петельку. — Больше не повторяю!

Фрр, фрр…

— Держи. — С ненавистью видя, что за стволом меня не достать, Аглая выбросила нож.

Следя, чтобы в ее руках не появилось новых нежданчиков, я пронесся под деревом, на ходу подхватив клинок. Легкий, мелкий, некультяпистый, он не мог причинить ощутимый вред. Если только в глаз. Но для ближнего боя сгодится.

Сунув его за пояс штанов, я отбежал к луку. Пока сматывал обратно больше не нужную пращу, Аглая спускалась. Под ее ногами сыпались листья и мелкие ветви. Хруст стоял на весь лес.

Приземлилась удачно. Потерев побитую пятку, она попыталась идти в мою сторону, но захромала, со стоном отдергивая ногу от земли. И я остановил:

— Стой, где стоишь. Преемница, говоришь? — На нее вновь направилась оставшаяся стрела. — Чья, если не секрет?

— Чапа, ты дура? — Сколько раз сегодня слышал это слово. Если других не знают, могу помочь расширить лексикон. — Я — назначенная возможная преемница!

— Чья?

Аглая вздохнула:

— Точно, дура. Верховной царицы, кого же еще?

Что-то не сходится. Недавно слышал нечто другое.

— Кто тогда Деметрия, чью дружину каким-то образом с рыкцарями перепутали?

— Дочь.

Я затупил.

— Надеюсь, не единственная? — вбросил догадку.

— Единственная, — сообщила Аглая.

Поняв, что меня не достать, она смирилась с этим временным недоразумением и присела на землю. Пальцы принялись растирать ушибленную ступню.

— Почему не она наследница?

— Верховная царица не имеет права отдать трон детям.

О, как. Я даже немного опустил лук. Но быстро выровнял, вновь направляя на змею в человеческом облике. То бишь, на очаровательного прожженного политикана, у которого цель оправдывает средства.

— Откуда у тебя лук?

— Лук? — Аглая недоуменно хлопнула ресницами. — Противная слезоточивая горечь, а вареный вообще несъедобен. Ты иногда уши-то чисти. Это гнук. Запретное оружие.

— Почему запретное? — вспомнил я Малика с рыкцарями.

— Любой крепостной сможет на расстоянии поразить вооруженного благородного. Кто стерпит такое? Взявшему в руки — смерть.

— А ты, значит, осмелилась?

— Вынужденная необходимость, — пожала она плечами и вновь сосредоточилась на пятке, поднеся к лицу, дуя на нее и растирая.

— Это за показательную порку в деревне и стучок про войников?

— Наивный ангелочек. Эти эпизоды ничего не значили в Большой игре. Я выдержала соответствие! Тут появляешься ты. Знаю историю, при равных шансах иногда отдают предпочтение ангелу. Иногда даже при меньших. Я приняла меры.

— Меры?! Ты убила Карину!

— Да? И что я должна сделать с этим занимательным и, наверное, немного прискорбным фактом?

Ни стыда, ни совести. Политик, возведенный в абсолют. Чудесная вышла бы из нее царица.

Стоп. Сконцентрируемся на важном. Минуту назад я услышал нечто замечательное. Гнев и сострадание утащили меня в сторону. Вернемся.

— Можно поподробнее про предпочтение ангелам.

— Обойдешься.

— Что за соответствие?

— Не жди, что вот так дам тебе оружие против себя.

— А что за равные шансы?

— Забудь! — вскипела она. — Нет у тебя никаких шансов и быть не могло! Я, идиотка, решила перестраховаться. Перемудрила.

Перемудрила? Хорошее имя для таких, как она. Господа и дамы, а сейчас перед вами во всем величии пустоты на месте совести предстанет мисс Перемудрила!

— Где научилась стрелять? — сменил я тему.

Ее единственный выстрел намного превосходил все последующие мои. Если б не Карина…

Аглая усмехнулась, поерзав на подвернутой ноге:

— Пока жила в крепости, мне были открыты многие двери. В том числе считавшиеся закрытыми. А ты?

— Ответ на этот вопрос является нарушением положения об ангелах.

— Плевать. — На меня взметнулось злое лицо. — Неужели думаешь, что преемница Верховной царицы верит во всю эту лабуду?

Отлегло от сердца. Лабуда, так лабуда. Отлично. Приятно поговорить с умным человеком. Это я о себе.

— Возможная преемница Верховной царицы обязана поддерживать веру во всю эту лабуду в своих подданных, — объявил я противнице. — Иначе они могут задуматься, о чем не надо и придумать демократию.

— Что придумать?

— Способ убить совесть во всех, а не только в избранных.

К нам быстро приближались голоса.

— Почему волков было так мало? — Мне вспомнилась чудовищная битва на причале.

— Сюда большие стаи редко приходят, — машинально ответила мисс Перемудрила, при этом о чем-то очень сильно размышляя. — Чем дальше от кладбища, тем меньше.

Нас увидели. Сюда бежали люди, много людей. С факелами и оружием.

— Спасите! Стрелок здесь! — завопила находившаяся под прицелом девушка. — Я поймала стрелка!

Лук…, тьфу, гнук был у меня в руках. И все это видели. Запретное оружие, всплыло в мозгу. Взявшему в руки — смерть.

— Увидела кого-то, он за мной, я побежала, он догнал… Это Чапа! Ангел Чапа! У ангела гнук! — визжала Аглая, как недорезанная.

Я тупо озирался. Меня брали в кольцо. Ощетинившись копьями, приблизились. Можно было потрогать острия пальцем, если б не жалко было палец.

— Ангел убил Карину! Хотел убить меня, как свидетеля! — навзрыд сообщала Аглая, упав на колени, словно от пережитого ужаса. — Я все видела! Я расскажу!

У меня не было слов. Шок, ступор, непонимание. Как?! Давно опустив лук-гнук, я отстраненно наблюдал за происходящим, словно все это не со мной. Неужели так может быть? Неужели поверят? И мне нечего сказать, все видели, как я угрожал запретным оружием.

Вперед вышла Астафья. Ее меч коснулся моего горла. Вторая рука вырвала л… нет, раз я в чужом мире, пусть будет именно гнук.

— Связать и увести, — приказала она войникам.

Только теперь различил, кто нас окружает. Войники всех царисс. Видимо, первыми рванули через стену, как только вооружились.

— Спасибо, вы спасли мне жизнь! — Аглая чуть не полезла к Астафье с лобызаниями.

— До разбирательства ее тоже, — спокойно отстранилась Астафья.

Глава 12

Карцер — обложенный камнем колодец глубиной в два моих роста. Метр в поперечнике. Сверху — мощная бревенчатая крышка. Постаравшись, враскоряку можно подняться до крышки. Сверху она закреплена вставленным клином, не поднять. Щели нет, вся конструкция притоплена в землю. Звуков тоже никаких. Где находится карцер, осталось тайной: меня привели и спустили с мешком на голове. Где-то рядом наверняка ожидают участи Фома, Глафира и Аглая. Если крикнуть, есть шанс, что услышат.

Кричать не хотелось.

Из «мебели» только глиняная посудина для вдруг приспичит. В карцере можно стоять, сидеть на полу и лежать на полу в позе скукожившегося эмбриона. Холодно и промозгло. Вот и узнал, что такое карцер, как однажды возмечталось.

Зубы стучали вовсю, когда крышка открылась. Спустилась веревочная лестница.

— Вылазь.

Трудно сказать, сколько прошло времени. В подземелье оно течет по-другому. К тому же, я сумел поспать, проснувшись от холода и затекших членов.

Едва голова оказалась в пределах досягаемости, на нее вновь накинули мешок. Не хотят выдавать ученицам местонахождение карцера. Чтоб даже мыслей не возникло кого-то освобождать. Мне такое во сне не привидится, а кто-то может: из дружбы, из неправильно понятой справедливости или согласно клятве Тайного круга, в которой обязались помогать друг другу невзирая. Тихий скрип ознаменовал закрытие двери помещения, где прячут преступников. Надо запомнить звук. Если по очереди открыть-закрыть все двери в половине цариссы, то…

О чем я думаю. О защите нужно думать. Доводы подбирать. Вспоминать возможных свидетелей. Но мозг заклинило. Вероломство Аглаи выбило меня из колеи и умножило на ноль. Все знают, что умножать на ноль нельзя. А оно умножило.

Некоторое время меня вели по коридору. Ритм движения был дерганый, тоже для сбивки навигации. Куда-то пришли.

— Ангел Чапа, — услышал я голос Дарьи. — Свидетельства очевидцев показали твою невиновность. Мало того, ты не только защищалась, но сумела поймать преступницу. Папринций рассказал, что покушение было не первым. Зарина, замещавшая на крыше отлучившуюся сестру, видела, как ты гналась за неизвестным стрелком. Стража на воротах, а также войники Варфоломеи и Евстигнеи, выскочившие на шум, подтвердили, что гнук в твоих руках на момент погони отсутствовал. Под тяжестью доказательств Аглая созналась во всем. Особенно после намека перейти к имеющимся способам для особо упорных. Но в одном она стояла крепко. Что именно ты убила волков, стреляя из гнука. Странно, зачем ей брать на себя однозначно караемое смертью «не восставай на жизнь ближней своей» и отрицать мелочь, годную сойти за самозащиту? — Громкость цариссиного голоса снизилась до шепота, потекшего прямо в ухо. — Разрядница? На секцию ходила?

Я дернулся. Послышалась усмешка Дарьи, голос вновь взорвал пространство:

— Все обвинения сняты, ты свободна. Остался один вопрос.

Снова шепот в ухо, не слышимый остальными, кто бы здесь ни был:

— О чем Карина приходила говорить с тобой? Чем это столь важно, чтобы повторно нарушить дисциплину и оставить пост на другого человека? Отвечай тихо.

— Вы много знаете о мире ангелов, — по ее просьбе вымолвил я едва слышно. — Карина не исключение, ей тоже хотелось знать.

— Она спрашивала про социальное устройство мира, про религию, про оружие?..

Я помотал головой.

— Такие темы и рядом не лежали. Карину волновало одно: про отношения до свадьбы со своим жени… невестором.

Придумал на ходу. Но ледяная изморось страха прокатилась по лбу и затылку. Что, если и здесь найдутся свидетели-доброжелатели с чуткими ушами-локаторами и всевидящими глазами-провокаторами? «Обличи ближнюю свою и не понесешь греха».

— Карина жила с Томой. Почему с таким вопросом обратилась к тебе?

Резонно. Думай, Софочка, ядрить тебя в коромысло. Так, что-то проклюнулось:

— Не слушать ангелов. Не слушать истории ангелов. Не спрашивать о Том мире. Кто слушал, да будет вырван его язык или отсечена голова, — процитировал я по памяти. — Тома законопослушна.

— А ты? — ударило холодом.

— А у меня репутация человека, который в случае вожжи под хвост и шашни подруг закладывает, и на преемницу Верховной царицы бочку катит. Без царя в голове. Карина хотела меня взять на слабо.

— Взяла?

— Пыталась.

Разговаривать с мешком на голове не есть удобно и приятно. А что делать. Опустив руки по швам, я покорно удовлетворял жгучий интерес весьма информированной цариссы.

— Хочешь сказать, у нее не получилось?

— Хочу сказать, она не успела. Если б вывела из себя, не знаю, что бы я ей наговориллла. Но произошло то, что произошло.

Звук шагов переместился в сторону. Раздалось громко и властно:

— Благодарю воспитанницу школы Василису, прозываемую ангелом Чапой, за отвагу и истинное законопослушание. Невзирая на опасность, она не дрогнула во исполнение закона, ведь закон справедлив, когда он выполняется — всегда и всеми, наперекор всему.

— Алле хвала! — прогремело на несколько голосов так, что я утвердился в мысли: нахожусь в небольшом закрытом помещении.

— И да воздастся справедливым, — закончила Дарья, оставив в непонятках, кого имеет в виду: меня, поймавшего преступника, или себя, с честью разобравшуюся в запутанном деле и не казнившую невиновного.

Ее следующие слова были обращены ко мне:

— И последнее, Чапа. Думаю, следует упомянуть, что за слушание ангелов карают не только слушавшего. Сделай вывод. А сейчас тебя доставят в твою комнату. Отсыпайся.

Кто-то взял меня под руки. Повели. Я пытался считать шаги, что было бессмысленно: скорее всего, для разговора меня приводили в приемную Дарьи. Или в ее спальню, вход в которую вел через приемную. Просто так не попадешь.

По коридору шли странно далеко. В какой-то момент развернулись обратно. Конвоиры поняли мои нелепые потуги на шерлокхолмство. Потом снова развернули. Через несколько шагов мешок был сорван. Перед глазами — дверь в мою комнату, по бокам — два полуприсевших бойника, протянувших мне небольшой нож и быстро ретировавшихся.

Нож Аглаи. Его выхватили у меня из-за пояса при задержании. Теперь он мой. Личное имущество выросло в два раза. У меня два ножа: большой и красивый Гордеевский в ножнах и незаметный Аглаин. Я крут. У Томы вообще ничего, как у всех учениц. При случае подарю один ей. И кто бы сомневался, какой именно.

За окном светало. Нехило меня продержали в карцере. Восторженный взвизг двери, дождавшейся хозяина, разбудил Зарину. Закутавшись простыней, она метнулась к моему лежаку, вытащила из-под подушки Гордеевский нож и протянула:

— Отрежь мне язык!

Глаза-тарелки — оказалось заразно. Представив, как выгляжу со стороны, я расслабил лицо. Постарался взять себя в руки.

— Отрежь! — Девушка требовательно вложила рукоятку в мою ладонь. — Сначала из-за языка я потеряла сестру, потом чуть не потеряла тебя.

— Проблема чуть выше, — легонько постучав по виску, я постарался обратить все в шутку.

Нож отправился в ножны и обратно под подушку. Взгляд упал на лежак: тот снова находился в своем углу. Зарина отметила заминку.

— Успела отодвинуть до того, как пришли, — прыгнув смущенными глазками вниз, пояснила она. — Карина умерла сразу. Ее унесли. Кровь затерли. Меня долго расспрашивали. На этот раз я молчала. Кровь Карины еще не высохла. Не смогла я сказать им правду!

Што-о-опаный масдай. Слезы.

— Прости, — сказал я. Сил на утешение не было. — Давай позже поговорим. Меня только что подняли из карцера.

Зарина поспешно отпрянула на свое ложе. Я упал на постель прямо в одежде, завернулся, и на щитке мозга дернули вниз общий рубильник. Off. Гейм овер. Меня нет, я умер, не кантовать даже в случае цунами и ядерной войны. Со святыми упоко-о-о-й…

Глава 13

Душераздирающий сопротивляющийся вой двери, защищавшей покой хозяина, заставил выплыть из небытия.

— Прости, разбудила. — Голос был виноватым, а лицо соседки налилось безысходным отчаяньем. — Обед. Вот.

Она приблизилась с тарелкой в одной руке и кружкой в другой. Золотые локоны убраны под шлем, на латах перевязь с мечом. Сапоги. Я что-то проспал.

Медленно прояснявшийся взгляд обнаружил рядом с собой глиняные миску и кружку с остывшим завтраком. Зарина расположила их на освободившемся табурете. Теперь поставила рядом еще один комплект: дымящийся и очумело пахнущий. Протянула ложку:

— Скоро построение. Форма боевая, но не по тревоге и не для занятий. Что-то готовится во дворе. Все равно бы тебя разбудили.

Щурясь со сна, я выглянул в окно. Солнце стояло в зените. К готовому с вечера помосту приделали три ступени и проложили ковровую дорожку. На помосте разместили троны — так я их определил. Трон в моем понимании — принадлежащее высшему начальнику большое кресло с огромной спинкой, непробиваемой сзади стрелой или копьем, высотой по затылок с короной. Вот именно оно стояло там в количестве четырех штук.

У меня под боком оказался комплект чистой одежды.

— Тоже ты принесла? — спросил я, вернувшись глазами в комнату.

— Угу, — зарделась девушка и умчалась.

Пока я одевался, действительно раздалась команда к построению. Пришлось ускориться. В момент, когда выскакивал к остальным, у ворот произошло движение. Створки начали отворяться.

— Гонец!

Зарина, как штык примкнувшая к моему плечу с другой стороны от Томы, посерьезнела:

— Наши цвета.

У гонца, въехавшего в сопровождении пары конных бойников, на копье развевался флажок. Бело-синий, с красной буквой В.

— Новости для цариссы Варфоломеи! — громко доложил флагоносец.

Его препроводили в помещения. Нас оставили стоять. По прошествии времени начало появляться начальство всех видов. Вышли три цариссы, сестрисса, папринций, мужья царисс, и со всех сторон начали подтягиваться войники. Построение оказалось действительно общим.

Сестрисса Аркадия с тремя цариссами поднялась на помост и заняла крайний трон слева. Рядом опустилась Дарья, потом Варфоломея. Последней расположилась Евстигнея.

Выровнявшись перед ними в шеренги, все замерли. Слышно было, как на кухне гремят посудой, кормя прибывших посланцев. В абсолютной тишине Варфоломея поднялась. Острая, хищная, но какая-то потускневшая.

— В моей семье новое несчастье. — Ее взор нашел в ученических рядах Зарину. — Крепись, дочка. Позавчера от полученных ран скончалась Лисавета.

Долгая тишина последовала за сообщением. Все ждали.

— Вчера не стало Карины, — последовало продолжение, вновь отделенное длинной паузой. — Еще раньше ушла от нас Милослава. Череда непостижимых несчастий. Но еще до последних известий я приняла решение, поддержанное присутствующими здесь цариссами и ее преосвященством. Для утверждения были необходимы сестрисса и две цариссы или три цариссы в случае невозможности привлечения сестричества. У нас кворум присутствует и даже избыточен. Тем лучше. Говорю!

Тишина стала просто звенящей. Скрежет собственных мыслей слышался громче стука сердец.

— Я удочеряю маловозрастных ангелов Василису, прозвищем Чапа, и Тамару.

Сбоку тихо охнула Зарина. Варфоломея продолжила:

— Сообщение уже подписано высокими сторонами и отправлено в крепость. Копия передана в сестрырь. Чапа и Тома, подойдите. Зарина, тоже подойди.

Сюрприз так сюрприз. Самотканая ковровая дорожка привела наши ноги на возвышение. Что у меня, что у Томы лица были малость ошалевшие. Зарина не отставала.

— Ангелы, поднимите правые руки, — приказала Варфоломея, когда мы приблизились.

В ее руке появился нож. Два быстрых реза — и наши ладони были процарапаны ровно настолько, чтоб засочилась кровь. Затем царисса сделала подобные надрезы на обеих своих ладонях. Нож упал обратно в поясные ножны. Открытые кровоточащие ладони соединились с нашими. Узловатые пальцы переплелись с нашими, сжав стальным капканом. Постояв так с минуту, Варфоломея разорвала ритуальную сцепку, отступая назад.

— Чапа и Тома, преклоните колени, — объявила со своего места царисса Дарья.

Преклонили. Точнее, бухнулись — сказалось отсутствие опыта.

Сестрисса Аркадия величественно поднялась и подошла сбоку. Заговорила громко и торжественно, встав выпирающим эфесом скрытого меча вплотную к моему виску:

— Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями, как цветок. Он выходит и опадает, убегает, как тень, и не останавливается. Но сказано: просите, и дано будет вам. Ищите, и найдете. Стучите, и отворят вам. Ибо всякий просящий получает, ищущий находит, и стучащему отворят. Есть ли между вами такой человек, который, когда дочь его просит хлеба, подал бы камень? Так и Алла, да простит Она нас и примет, сурова и справедлива, но неизмеримо милосердна при своем всемогуществе. Неисповедимы Ее пути. То, что одной рукой забирает, другой дает. Высшее несчастье в семье благородной Варфоломеи обернулось счастьем обретения новых дочерей.

Голова нашей будущей мамы склонилась к говорившей. Руки сестриссы вознеслись и сняли со шлема Варфоломеи корону. Повернувшись, она поочередно повенчала наши с Томой головы кратковременным водружением.

— Именем Аллы всеблагой и всемилостивейшей, да простит Она нас и примет, сочетаю в единую семью доблестной Варфоломеи новых членов. Отныне ангел Чапа, четырнадцати полных зим, помимо титула ангела, что изменится лишь в крепости, будет зваться царевной Василисой Варфоломеиной. Ангел Тома, пятнадцати полных зим — царевной Тамарой Варфоломеиной. Соединенные кровью и высшей благодатью, да примут они на себя все положенные права и обязанности. Да будет так. Алле хвала!

— Алле хвала! — поддержала заполненная площадь.

Глаза Томы сияли. Ей нравилось происходящее.

Все-таки не по Каринину душу ехала сюда сестрисса Аркадия, как предполагали ученицы. Причиной были мы с Томой. Как и причиной многого другого, закрутившегося в гигантский непонятный узел. Что-то разрешилось, но не все. Далеко не все. Обидно чувствовать себя пешкой. Пусть даже офицером, званием ангел или царевна, но все равно не игроком, а управляемой фигурой на доске.

— Поднимитесь, — раздалось над ухом.

Руки цариссы помогли нам встать.

— Обернитесь.

Теперь все собравшиеся оказались перед глазами. Откуда-то снизу изнутри всплыло ощущение праздника. Окутало организм покалывающей энергетикой счастья. Черт подери, хоть я и мальчик… да, главное, не забывать, что я мальчик — настолько оказалось приятно коронование в царевну. Наши с Томой руки приветственно взвились.

За спиной аналогично отсалютовали Варфоломея и Зарина. Народ ответил бурно и громко.

— Всех благ новым царевнам! — неслось оттуда. — Да здравствуют царевна Тома и царевна Чапа! Да будут неисчислимы зимы милосердной Варфоломеи и поддержавшей благородное дело пресвятой Аркадии! Алле хвала!

Длинные руки Варфоломеи широким охватом сграбастали всех троих, стоявших перед нею, а губы припечатали каждому горячее материнское лобзание.

— Мои девочки! — ввергнув в изумление, растроганно всхлипнула она, доселе казавшаяся непробиваемой и бесчувственной. — Вместе мы сила. Мы им покажем. Они еще узнают, кто здесь чего заслуживает. Поцелуйтесь, мои родные, теперь мы одна семья.

До этого момента все шло приемлемо. Последнее предложение поставило в тупик всех трех «сестер». Не сговариваясь, Тома с Зариной отвернулись от меня и влажно чмокнули друг дружку в губы, сопроводив кратким объятием. Оторвались и… замерли, застеснявшись.

— Что же вы? — поторопила Варфоломея. — Да воцарится отныне мир и спокойствие в нашей семье. Алле хвала!

— Алле хвала! — привычно отозвалась глазеющая площадь.

Сурово склонив головку, Зарина сделала нетвердый шаг ко мне. Тома решительно шагнула с другой стороны. Как Матросов на амбразуру. Покромсав сомнения какими-то убийственными доводами, она опередила маленькую царевну и первой достала мои губы своими. Латы врезались в латы. Звонкий звук ознаменовал окончание процесса.

Не успел возникший туман в голове позволить мозгу осознать случившееся, как маленькая Зарина, задрав личико, требовательно склонила к себе мое лицо своими вскинутыми руками.

Сестренка, понимаешь. Едва хватило воздуха пережить ее «сестринский» поцелуй. Разлепились, пряча глаза. Облегченно выдохнули. С чувством выполненного долга… если здесь подойдет это выражение, дружески обнялись втроем. Лица вновь обратились к собравшимся.

— Тома и Чапа, познакомьтесь со своей новой семьей. Зарина, проводи и представь.

Одна из шеренг распалась, выдавив вперед несколько человек. Взяв за руки меня и Тому, Зарина подвела к ним.

— Знакомьтесь. Царевич Ерофей, царевич Феофан, царевич Алексий. Мои… наши отцы.

Три головы синхронно опустились, приветствуя. На вид «папашам» было тридцать пять, сорок и сорок пять лет — по возрастающей. То есть, примерные одногодки цариссе, чей возраст внешне гулял как раз в этих пределах. Крепкие, статные, в инкрустированных затейливым орнаментом доспехах, они казались грозными и добродушными одновременно.

— Царь-войник Митрофан, наш брат, — сообщила Зарина, указав на молодого воина лет восемнадцати-двадцати.

Вот как. Брат. До сих пор говорили только о сестрах, как о единственных достойных упоминания. При их системе наследования вполне логично. Я тоже говорю не все, а только то, что спрашивают. И то не все.

— Войница Агриппина Варфоломеина, — перешла «сестренка» к представлению последних из вышедших, жавшихся чуть поодаль. — Войники Ефрем и Бакула Варфоломеины.

Она оглянулась на мать, быстро добавила:

— Есть еще несколько семейных войниц, но они сейчас охраняют вотчину.

Это упоминание как бы придало семье больше мощи и значимости в глазах окружающих.

— Будем отныне вместе в горе и в радости, в беде и в счастье, что идут рука об руку, иногда переплавляясь одно в другое, — завершила Варфоломея утомительный для меня ритуал. — Идите сюда, дочери мои.

Из-за ворот донесся конный топот. Ржание. Дежурный махнул рукой, ворота заскрипели.

По очереди на территорию внеслись три тройки крепостных на лошадях.

— В деревнях чужие! Отбирают еду, чинят беспредел. Защитите!

— Какие деревни? — Дарья быстро поднялась.

Никакого гонора, что не бухнулись в ножки. Одно слово, хозяйка. Уважаю.

— Жданка, Сисюниха и Левая.

— Кто?

— Шайки рыкцарей. Много и одновременно.

Дарья бросила построению:

— По коням! Руслан, разберешься в Жданке.

Другими распорядиться не успела, перебили Варфоломея с Евстигнеей:

— Остальное берем на себя.

Не получилось. С ворот и противоположной стены одновременно прозвучал сигнал:

— Неприятель в прямой видимости!

Лицо Томы, обращенное ко мне, переполняло недоумение. Если это Малик… зачем? К скольким смертям приведет бойня?

— На стены! — приказала Дарья. — Ученицы в распоряжение Астафьи, остальные по утвержденным местам. Прибывшим крепостным выдать форму бойников, оружие и подчинить Никандру. Занять оборону!

Глава 14

Ощущение, что все разбежались в разные стороны, но порядок и выучка чувствовались во всем. Ощетинившаяся копьями школа наблюдала, как сразу с трех сторон высыпают из леса горстки нападающих, останавливаясь на дальности полета стрелы своих самодельных… гнуков. С каждой минутой количество врагов вырастало, а из леса выходили все новые и новые. Я в составе пятерки из Томы, Зарины, Клары и Варвары под руководством последней встал на стене за верхушками острого частокола. В случае надобности его можно легко перемахнуть с нашей стороны, крутой склон как раз внизу. Врагу требовались штурмовые лестницы или веревки. Или таран для взятия ворот. Или передвижная башня. Хотя бы сколоченные большие щиты, чтоб беспрепятственно добраться до стены. Ничего этого не наблюдалось. Пока.

Каждой ученице раздали по два боевых копья. Ворохи учебных охапками выносили на поле, и несколько бойников спешно приделывали к ним наконечники. Помимо копий и имевшихся при себе мечей раздали щиты. Очень правильно, ведь у рыкцарей — дальнобойное оружие, гнуки. Да, отныне никаких луков в повествовании, только эти самые. Нужно привыкать к местной терминологии. С волками жить, по волчьи выть… можно было сказать, если б волки здесь выли, а не лаяли.

Ощетинившуюся обороной школу окружили за пару минут. Мы прятались за верхушками кольев, страшась возможных стрел. Но вместо атаки рыкцари выслали переговорщиков. Два мужчины и женщина в кожано-пластинчатом легком доспехе не самой лучшей выделки. Некоторые части одежд оторочены мехом, отчего смотрелись страшновато. Как в кино про варваров.

— Грозна Святая, Таскай Прибрежный и Напрас Молчаливый приветствуют доблестных защитников школы, — выкрикнула женщина, останавливаясь метрах в сорока, то есть до границы точного броска копья.

Перешептывания между ученицами сообщили, что эти трое — не простые разбойники, а известные руководители отрядов из разных местностей.

— Как Кудеяр Лесной? — шепнул я оказавшейся рядом Кларе.

Тома в этот момент тихо переговаривалась с Зариной. Видимо, тоже о лесных бандитах. К Варваре, после того как сначала заложил сестриссе ее похождения, а потом поймал подружку, обращаться за информацией желания не возникало.

— Угу, — подтвердила девочка, не спуская пожирающих глаз с главарей.

Замечательно. Малик в этом кровавом балагане не замешан.

Варвара все же услышала вопрос. Хмуро пояснила со своего места:

— Кудеяра сейчас прищучили царберы. Хорошо бы заодно зашли сюда без дополнительного приглашения. Кто-то ведь мог заметить, что несколько шаек сбиваются в кучу. Не только мы посылали сообщения.

— Никогда такого не было, — непререкаемо заявила Зарина, — чтоб несколько отрядов вместе…

— Главари никогда не ладили друг с другом, — согласилась Варвара. — Каждый боялся предательства и боролся за верховенство.

Зарина кивнула:

— А теперь они вместе. Что-то происходит.

— Мало того, оно происходит здесь, — со злой усмешкой прибавила Варвара.

Глядя на врага, я вдруг внутренне улыбнулся. Главари смотрелась типичной троицей из любого фильма в жанре фэнтези. Эльф, гном и человек. Высокая стройная красавица невнятного пола ввиду необычайно жесткой суровости на лице, низкорослый могучий крепыш и усредненная модель двух предыдущих. Стоящий столбом эльф зловеще щурился, гном поигрывал мечом, их производное спокойно разглядывало окрестности.

— Почему школа? — слезно встряла Клара. — Мало ли мест можно пограбить!

Варвара с высоты разницы в возрасте обобщила известные данные для самой маленькой нашей воительницы:

— Каждая шайка обреталась на своей территории, с нее кормилась. Если они бросили все и пришли сюда вместе, им нужна именно школа. Ничто иное. Тихо, собираются говорить.

Дождавшись, когда на стене появилась Дарья в шлеме с короной, видной издали, Грозна Святая, ведь иначе в этой компании эльф называться не мог, обратилась в ее сторону:

— Приветствуем, царисса. Долгих зим и здоровья тебе и твоей семье.

— Не могу ответить тем же. Вы пришли не с добром.

— Мы не желаем напрасных жертв.

— Уходите, — повелительным жестом указала царисса вдаль. — Жертв не будет.

— Мы уйдем, — кивнула Грозна, — после выполнения вами одного условия.

Девочки заволновались. Дарья высокомерно бросила:

— Условия грабителей для нас не существуют.

— Это условие сильного слабому, — ужесточила тон эльфичка. — Такие условия называются требованиями. Но мы озвучим как предложение. Мы уйдем вместе с ученицами школы.

В этот момент нас можно было брать голыми руками. Ошарашенные лица застыли в шоке. Никто на смотрел на врага, глядели друг на друга: испуганные, недоумевающие, с отвалившимися челюстями и распахнутыми глазами.

— Естественно, мы на это не пойдем, — ответила Дарья. — Но хотели бы знать: зачем ворам, насильникам и грабителям понадобились наши воспитанницы?

— Вы построили несовершенный мир, — донесся ответ. — В нем нет места многим и многому. Мы знаем, что делать, чтоб счастливы стали все, а не избранные. Особенно, если эта избранность не завоевана своим умом, а дана по праву рождения.

— Кто был никем, тот станет всем? — едко усмехнулась царисса Дарья.

— Хороший лозунг, — согласилась Грозна. — Возьмем на вооружение.

Дарья буркнула под нос что-то нехорошее, а вслух объявила:

— Собрались воевать со всем миром? Вы, которые между собой годами не могли договориться и которые разбегутся в стороны при первой же проблеме? Скоро подойдут царберы, и вы узнаете все о своих силах и своем единстве.

— Не будем зря сотрясать воздух, — сказала Грозна. — Мы заберем учениц, живых и здоровых, и уйдем. Либо школа будет уничтожена, сопротивляющиеся убиты, а раненые сожжены вместе с остатками школы. Ученицам же мы гарантируем жизнь и полную неприкосновенность.

Последние слова вызвали заинтересованный шепоток, пролетевший по рядам школьниц. Дарья откровенно ухмыльнулась:

— Думаете, кто-то поверит слову рыкцаря?

— Думаем, — серьезно кивнула Грозна. — Потому что ученицы станут нашими заложницами. Они помогут открыть ворота башен. В обмен на жизнь обитателей башен.

Вот так план. Простой и логичный. Его даже скрывать не надо, наоборот, озвучка и распространение привлекут новых сторонников среди недовольных. А недовольные есть всегда и везде. Кому суп жидкий, кому бриллианты мелкие. Каждый мечтает о райской жизни, из самых лучших побуждений поддерживая порой такие начинания, что потом спать не может: как я мог на та-а-акое согласиться?! Я, такой умный?

— Почему вам должны верить? — воскликнула Дарья.

Она с удивлением замечала, что ученицы хотят верить. Просто потому, что альтернатива — смерть. Здесь и сейчас. А в словах рыкцарши — надежда.

— Если три-четыре из каждых пяти башен перейдут под знамя рыкцарей и примут жизнь по новым законам, никакие царберы ничего не смогут поделать. Они могут отвоевать одну башню, ну две. Пусть пять. Но не пятнадцать-двадцать. Освобожденный народ восстанет против них и будет убивать везде, где встретит. Говорю это для того, чтоб сами царевны, что слышат меня, поняли, сколько жизней находится в их руках. Сколько судеб зависят от их решения. Не нашего и не твоего, царисса. От их собственного. Если они выйдут и пойдут с нами, у вас и у нас есть будущее. У всех есть. Если нет… — Грозна демонстративно развела руками, — они обрекут на смерть и себя, и родных, к которым все равно придем, но позже, когда нас станет еще больше. Несравнимо больше. Когда к нам примкнут силы, о которых даже не подозреваете. Война продлится дольше, жертв будет неисчислимо больше, только и всего. Сейчас есть шанс обойтись совсем без жертв. Без единой царапины. Даем десять минут на размышление.

Трое вождей развернулись и пошли к своим.

— Кто-нибудь знает, почему у нее кличка — Святая? — почему-то заинтересовалась Тома.

Откликнулась Клара:

— Она из сестер. Покинула сестырь после какого-то недоразумения. Все думали — погибла, а она… — Девочка горестно махнула рукой.

Придержав меч, Дарья легко спрыгнула со стены во двор. Начались тихие обсуждения с другими цариссами и сестриссой. Учениц, конечно, к совещанию не подпустили. У нас было свое совещание. На стене.

— Обманут? — с опрометчивой надеждой на обратное, спрашивали одновременно многие.

— Рыкцарям нужна только добыча, — резонно говорила Варвара. — Всегда так было. Мы — хорошая добыча. За каждую из нас можно получить огромный выкуп. А за всех вместе…

— Рыкцари не держат слова!

— Держат! Когда дело касается выкупа или добычи.

— О каких новых законах она говорила? — спросил я.

Девочки все вместе в недоумении поджали губы.

— Кто знает. Какие-то свои, разбойничьи.

Вспомнилась Запорожская сечь. Тоже бандитское государство, жившее набегами на соседей. Но ведь как-то жившее. Ведь государство. И в мое время неоднократно возникали квази-государства, пытавшиеся отменить все, что человечество создало до них. Итог печален. Всегда. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем» Увы, не работает. Точнее, работает, но только до запятой.

Но мечта не умирает. Каждое поколение стремится построить свое, новое, лучшее. И я хочу. И буду. Если получится. Хотя бы здесь, в этом королевстве кривых зеркал. Только сначала хочу понять, что здесь и как, прежде чем рушить. Танцы на граблях истории меня не вдохновляют. Сначала информация, потом осмысление, в конце действие. Только так.

А меня подталкивают. Вот эти, живущие грабежом и разбоем. Сомнительная компания. Но другой нет. Если не принять их «предложение», погибнут все. Страшно погибнут. В том числе ваш покорный слуга. Получается, что шантаж подействовал? Нам не оставили выбора, поэтому мы обязаны согласиться? В смысле, подчиниться. «Предложение, от которого невозможно отказаться». Классика.

К нам наверх снова поднялась Дарья. Следом — Варфоломея, Евстигнея, Аркадия. Весь высший состав. Встали перед опустившим глаза нервничающим стадцем.

— Загрустили? К мамам захотели? — гневно обратилась Дарья. — Готовы довериться разбойникам? Вспомните про честь! Ну-ка, громко, все вместе, «возвышенку»! Алле хвала!

— Алле хвала! Алле хвала! — хором рявкнули-пискнули еще секунду назад сомневавшиеся, готовые сдаться девичьи голоски.

— Я отдаю жизнь и мысли Алле-возвысительнице, да простит Она нас и примет, — гремела Дарья, и ей вторили цариссы с сестриссой. — Я берегу честь и репутацию, ведь потом они сберегут меня…

— …я берегу честь и репутацию… — рефреном неслось над стеной.

Ситуация изменилась до неузнаваемости. Никто уже не думал о сдаче. Все оказались готовы умереть — здесь и сейчас. За честь. За репутацию. Просто потому, что мы — люди.

— Я не ною и не жалуюсь. Я пересиливаю!

— Я не прошу. Я действую! — уносилось далеко за пределы стены, прекрасно слышимое противником.

— Для меня нет невозможного, — мощно выдавала Дарья, заражая выплескивающейся энергетикой окружающих. — Трудно — да, долго — может быть, но не невозможно. Я слушаю умных, но верю только верным. В этом состоит мудрость. Я никогда…

— …никогда не сдаюсь. Меня можно убить, но нельзя сломать! — уже в трансе воинственного восторга орали ученицы. — Я так живу и примером учу детей! Алле хвала!!

— Алле хвала! Алле хвала!! Алле хвала-а-а!!! — подхватил весь гарнизон школы, свой и новоприбывший.

Это было сказочно. Захотелось броситься со стены вниз и бежать на врага, размахивая мечом, пока на перестанет рубить рука, и пока рана, не совместимая с жизнью, не прервет лунатический бег божественного экстаза.

— Встать! В шеренгу! Лицом к врагу! — скомандовала Дарья.

Ученицы мгновенно выстроились рядком. К удивлению, крайними поставили незаметно приведенных Глафиру, Фому и Аглаю — в доспехах, но без оружия. Позади них присели пониже бойники с копьями: на всякий случай, и чтоб не мозолить глаза тем, кто снаружи.

— Мы вас внимательно выслушали, — крикнула Дарья через стену, где заволновались разбойники, не понимавшие происходящего. — Теперь послушайте нас. Вам нужны ученицы. Живыми. Иначе вы не уйдете. Мы вас поняли. Аглая!

Все лица обратились к девушке — свои и чужие. Одна из поднявшихся на стену монашек передала церемониальный нож. Похож на серп: округлый, с острейшей внутренней стороной. Таким я представлял меч сестриссы, спрятанный под накидкой. Только тот большой, а этот маленький.

— Я — Аглая, назначенная возможная преемница Верховной цариссы, — заговорила девушка так, чтобы слышали все.

— Умница, — шепнула ей Дарья. — Теперь как договаривались. Иначе кладбище.

На Аглаю было страшно смотреть. Еще не отошедшая от ледяной недвижимости карцера, пахнущая тьмой и холодом, она выглядела странно спокойной и умиротворенной. Она приняла решение. Теперь нужно сделать так, чтоб о ее решении говорили. Остаться первой хотя бы таким способом. Первой навсегда.

— Пусть месть царицы из дела общественного перейдет в личное. Пусть ей станет больно, как мне сейчас. Пусть она сделает все, чтобы такое не повторилось. Моя кровь на вас. Алле хвала!

Зажатый в ладони серповидный клинок полоснул по шее слева направо. Длинно, хлестко, с красочным взбрызгом и последовавшим захлебывающимся хрипом.

Нож выпал. Бойник кратко ткнул сзади копьем, чтобы девушка не мучилась. Мертвое тело рухнуло со стены наружу.

Крик ужаса пронесся по рядам рыкцарей.

— Фома, — шепнула Дарья, подхватив с пола окровавленный нож. — Тебе предоставлена возможность сохранить честь семьи. Никто не запятнает ее позором. Объявят, что подвиг во имя чести совершила истинная дочь Евпраксии Феодора. А не обманщик Фома, чье место в позорном списке и на кладбище. Выбор за тобой.

Фома принял нож.

— Я — царевна Феодора Евпраксина, — объявил он во всеуслышание. — Моя семья отомстит за меня. Будет мстить до последнего человека, будет мстить сама и завещает детям. Те завещают внукам. Не будет топтать землю нога ни одного детоубийцы или их выкормышей. Моя кровь на вас!

Поперечный порез вышел не чистым. Фома поперхнулся. Глаза полезли из орбит. Бойник копьем прекратил его мучения. Второе тело полетело вслед за первым.

— Остановитесь! — закричала Грозна Святая. — Мы не желаем крови! Не хотим мести, не хотим, чтобы нас проклинали за смерти детей, к которым мы не причастны! Что вы делаете?!

— То, что должны! — горя диким взором, огрызнулась Дарья. — Раньше вас не трогали, не считая проблемой. Теперь не будет в царствах человека, который не мечтал бы о вашей смерти. Страшной смерти! Такой, какой вы заслуживаете! Вы будете бояться собственной тени! От вас отвернутся родители и не станут признавать дети! Но счастье ваших родителей и детей, что им не жить долго, имея таких родственников. Умрут они все, умрут страшно, умирая долго!

Среди рыкцарей начался разброд. Одни кричали на других, третьи начали молча уходить в лес, оставив командиров.

— Вы хотели получить учениц? — бесновалась Дарья. — Берите! Вот, они вышли к вам. Одна, вторая. Что же не оказываете им обещанного гостеприимства? Где же ваше слово, Грозна Святая, Таскай Прибрежный, Напрас Молчаливый, а? Глафира!

Глафира дрожала, ее глаза блуждали по лицам, ища помощи. Она не хотела умирать. Ни сейчас, ни потом. Ее рано созревшее тело требовало жизни, было переполнено жизнью, оно хотело дарить жизнь.

Дарья зашипела:

— Боишься? Правильно боишься. Но представь, что будет, когда тебя доставят на кладбище. Смерть с честью, о которой будут рассказывать детям… или кладбище? Тоже будут рассказывать. Но другие, показывая пальцем на родню. Тебе выбирать. Решай. Решайся.

Она протянула девочке нож.

Ни слова не говоря, та схватила его и мощно резанула поперек шеи. Совершила единственное, на что хватило решимости. Но она сделала это.

Умерла сразу. Бойник помог. Третье тело ужасной птицей полетело вниз.

— Их кровь на вас! — крикнула Дарья вдогонку разбегающемуся разбойничьему сброду.

Колени подкосились от страшного напряжения, и она осела там, где стояла.

— Мы победили, сестра, — сказала ей сестрисса, подхватывая за руку, чтобы царисса не сползла наземь полностью.

— Да, — кивнула Дарья. — Мы победили. Мы.

Ее пробрал истерический смех.

Часть четвертая «Прощай, школа»

Глава 1

Варвару переселили в комнату Томы. В качестве наказания за ночные увеселительные прогулки ей назначили десять дежурств, десять плетей и час мишени — с отсрочкой на несколько дней, пока у всех не улягутся нервы. Варфоломея собиралась устроить пир, одновременно праздничный и поминальный, Дарья уговаривала перенести его к ней в башню. Там больше возможностей. Несравнимо больше. Варфоломея отказывалась, приглашая чуть позже на грандиозный неописуемый пир всех к себе, а сейчас настаивая на маленьком банкете в память ушедших и в честь удачного пополнения.

Несколько отрядов, отправившиеся за ворота по следам неприятеля, уже принесли первые вести. Рыкцари разрозненно уходили. Все деревни были оставлены, преследовать в лесах Дарья команды не дала.

— Пусть уходят. Побережем людей. После случившегося Верховная задаст им такого перца…

Тела погибших девочек принесли и убрали до завтра в одном из дальних помещений. Там же дожидалась отправки домой быстро забытая всеми Карина.

На улицу принялись выносить столы с кухни и из комнат. Мы с Томой принимали поздравления учениц и новых родственников. Зарина бегала за мной хвостиком, счастливая донельзя. Иногда ее лобик омрачался скорбными мыслями, но ненадолго. Внутреннее солнце разгоняло тучи и прорывалось наружу.

Для меня и Томы школьная жизнь заканчивалась. Отъезд назначили на утро. Когда Зарину кто-то позвал и отослал с небольшим поручением, наклоном головы я указал Томе на свою комнату.

Немой вопрос в ее глазах вспыхнул лишь на секунду. Кивок подтвердил, что поняла и сейчас будет. Чудовищно скрежетнувшую дверь, благим матом сообщившую свое мнение о скором отъезде хозяина, пришлось оставить открытой. Вошедшая через несколько мгновений Тома сумела затворить ее беззвучно. О, как. Не того хозяина ей определили. Или у женщин даже здесь свои хитрости?

Я плюхнулся на свой лежак. Поглядев на идеально заправленный Заринин, Тома вздохнула и присела на табурет.

— Объявляю всеангельский военный совет, — выдал я, закинув руки за голову. — Вопрос один.

— Что делать будем? — угадала Тома.

— Именно.

— Сейчас или вообще?

Вопрос уже не вызвал глупых шуток. Он стал вопросом жизни и смерти.

Кто-то прошел возле самого окна.

— А ты? — сказал этот кто-то невидимому соседу.

— А что я? — отчетливо прозвучал ответ, словно говорили прямо у нас в комнате. — Она царевна, а я кто?

Неравенство ломает судьбы и здесь. А со слов царевен — все идеально, сплошное равноправие. Ну-ну.

Шаги удалились. Тому как ветром снесло с табурета. Юркнув ко мне, она примостилась возле ног на краешек лежака. Одна рука нашла и крепко сжала мою, другая приложила палец к губам.

Кивнув, я тихо сказал:

— Насчет вообще — без обсуждений. Собраться всем вместе и линять домой. Волнует, что делать сейчас. Прямо в эту минуту. Другой возможности самостоятельно покинуть школу может не быть.

— Предлагаешь бросить все и бежать к Кудеяру? — вышептала Тома.

Судя по выражению лица, такое развитие событий девушку не вдохновляло.

— Варвара сказала, что Кудеяром занялись царберы, — начал я плести косичку мысли из разрозненных волосков. — Куда бежать? Как искать? Чем питаться, чем защищаться от волков и людей? У нас больше шансов погибнуть или попасться… и тоже погибнуть, чем найти Малика. Давай сначала накидаем известные факты и тогда примем решение. Что мы имеем?

— Ничего, — грустно улыбнулась Тома.

— Имеем, что двое из нашей компании завтра отправятся в крепость, один находится в лесах и в опасности, еще один в безопасности, но далеко в башне.

— Какие же у нас варианты? — еще грустнее поинтересовалась Тома.

— Бежать искать Малика или послушно ехать с Варфоломеей. Пока все.

— Минусы первого варианта понятны. Какие у второго?

— Кромешная неизвестность. В конце концов, нас привезут в крепость, где будет что-то, чего не знает никто.

— Я за второй, — отпустив меня, Тома подняла руку как при голосовании.

— Вообще-то я тоже. — Моя рука поднялась рядом с ее. — Единогласно.

— Едем с Варфоломеей. — Тома повеселела. — Мы уже царевны. Если так продолжится дальше…

Оптимистка. Я вздохнул.

— Ты царевна, а я ни пойми кто, — уточнил на всякий случай.

— Ты тоже царевна, — бойко ответила Тома, вставая. — Отличная царевна. Если не проколешься, можешь сделать замечательную карьеру.

— Если, — снова вздохнул я.

Она вышла.

У меня осталось одно незавершенное дело. Разговор. В котором необходимо поставить точку. Покрутившись среди высокопоставленных гостей, я дождался, когда папринций ненадолго остался один. Незаметно и вежливо слиняв из толпы, бросился к нему.

— Дядя Люсик. Пара вопросов. Можно?

Папринций быстро огляделся по сторонам, кивнул:

— Пошли.

Кабинет у него временно забрали. Разместиться пришлось в спальне, куда переехали с трудом поместившиеся стол, стул и лавка. Приглашающий жест усадил меня на лавку. Сам папринций сел за стол. Собственно, мы оказались друг напротив друга, почти вплотную.

— Вижу, молодой человек… прошу прощения, царевна Василиса, — он как-то очень по-доброму и не обидно усмехнулся, — раз вы приперлись до занятого человека, вас мучает информационный голод, помноженный на череду сумасшедших событий.

Нервные пальцы привычно забарабанили по столу. Осунувшееся лицо смотрело мимо меня.

— Да, — признал я, расположившись на краешке скамьи, словно готовясь взлететь. — Вопросов много. Старых и новых. Начну с незавершенного старого. Зачем вам воздушный шар?

Глаза папринция обратились в щелки. Никогда не видел его взбешенным, но тут, кажется, достал.

— Щас скажу, только шнурки на тапочках поглажу! На своем хуторе будешь делать погоду… ну, устанавливать порядки, — даже в гневе он продолжал оставаться педантичным учителем, — иначе твой барометр займет место в музее недоразумений. Вопреки закону я сохранил тебе жизнь, а ты в благодарность строишь такие коники, что прямо-таки нарываешься иметь тебя в виду и крупным планом. Быстро взял на два тона ниже и извинился.

— Извините, — в шоке от услышанного выдавил я.

— Вот так. Теперь задавай приемлемый вопрос, но сначала подумай: стоит ли.

— Подумал. Меняю тему. Вынужденные жуткие самоубийства на стене спасли жизни остальным, но захотелось узнать: как у вас казнят?

— Зависит от преступления и обстоятельств, — собеседник поморщился. — Могут оставить без воды и еды. Иногда вешают. Бывает, отрубают голову или сжигают. Последним особенно грешат святые сестры. Если преступление совершено из благородных мотивов, такое тоже случается, а не казнить нельзя, разрешают совершить самоубийство вспоров живот или перерезав шею.

— Дарья намекала на стене насчет кладбища.

— Царисса Дарья, — автоматически поправил дядя Люсик. — Да, кладбище — худшее, что может быть.

— Закапывают заживо?! — Мурашки побежали по коже.

— Здесь не закапывают.

Прямо перед окном пронеслись бойники с дымившимися чугунками в руках. Повеяло вкусным. Папринций подвигал челюстью, перевел вечно усталый взор на меня:

— Если тебя разоблачат как Фому, накажут именно кладбищем. Плохо. Казнь на кладбище — когда при свидетелях отпускают.

— Отпускают? — не поверил я. — И вы говорите, это самое худшее? Наверное, стреляют в спину?

— Здесь не стреляют, — равнодушно отмахнулся дядя Люсик. — Здесь не из чего стрелять.

— То есть, — уцепился я за оговорку, — вы знаете, как и из чего стреляют?

Брови папринция снова поползли к переносице. Голос раздался ровный, но жесткий:

— Допустим из гнука, который запрещен. Потому и не стреляют. Хватит с вас морочить мою полуспину! Нашел Шаю. А я еще надеялся, что мы сработаемся…

Очень уж много чисто земных выражений. Мало того, чисто одесских, слышанных в основном по телевизору и от одного пилота-инструктора. Мелькнула шальная мысль. Я ляпнул:

— Имя Шурик вам ничего не говорит? Волосы рыжие, увлекается дельтапланеризмом…

Лицо собеседника приобрело землисто-серый оттенок. Затем стало зеленым. Наконец, побледнело.

— Что с ним?!

Я впервые увидел в папринции не должностное лицо, не винтик из слаженного механизма местной системы, а человека. Смертельно усталого, сгорбленного годами и бедами, но не потерявшего надежду. Теперь вновь обретшего ее.

— Он жив? Где он?!

— Вы его знаете? — удивленно проговорил я.

Ведь тот вопрос был пробным камнем. Кто знал, что последует такое.

Ударило током, словно нарвался на шокер: памятная глыба на гребне. Шурик, несущий цветы. Слова Малика: «У него здесь отец разбился. Года не прошло. Аппарат — вдребезги. И кусочков не собрали, похоронить»…

— Вы его отец?

— Где он? Жив? — снова повторил папринций.

— У Варфоломеи. Был немного покусан, отлеживается.

— Почему покусан? Как сильно? И почему у Варфоломеи?!

— Не беспокойтесь, я узнавал, все в порядке. Если сможете, приезжайте к Варфоломее когда мы с Томой… — настроение вдруг упало, — когда… если… мы… один из нас туда вернется. Нас же удочерили.

Я угас. Лицо отца, нашедшего сына, тоже поникло.

Во дворе школы начали рассаживаться за столы. Пока без команды, просто посидеть, поболтать, насладиться убийственными ароматами еды.

— Подумаю, что можно сделать, — наконец, вымолвил дядя Люсик.

— Как же случилось, что вы здесь? — неслыханно возбудилось мое любопытство.

Обычно я более сдержан. Сейчас захотелось прыгать и сыпать вопросами не хуже карьерного самосвала. Попа заерзала по лавке, сжатые ладони принялись мять колени.

— А как с вами? — упало встречное.

— Дельтапланы. Невидимая воронка в воздухе.

— Аналогично.

— Все рано не понимаю. Не стыкуется. Вы — папринций, уже вдовец…

Он усмехнулся с печалью:

— Все просто. Волков кто-то отвлек в другом месте, мне невероятно повезло. С причала топал, куда глаза глядят, через много часов вышел к дороге. Подобрали войники, приняв за умалишенного. До выяснения личности попал к цариссе Аграфене, только что потерявшей одного мужа. Чем-то зацепил. Поняв, кто я, она нарушила запрет, взяв к себе. В одной деревне был жар, это вроде нашего гриппа. Умирали люди. Феня взяла меня в мужья, записав деревенским из больной деревни. Здесь допустимы браки невзирая на сословия.

Я кивнул: уже знаю.

— Никто не рискнул проверять, — продолжил собеседник. — Она была примерно моего возраста, но болела. Ее съедало изнутри. Сохла на глазах. Менее, чем за год, она сначала перестала быть цариссой, потом не смогла передвигаться самостоятельно. Вскоре умерла. А я уже прижился в школе. Оброс знаниями, легко выучил тексты, научился ладить с местными. Марфа, Фенина дочка, без разговоров оставила меня здесь. Зачем семье лишний рот, не способный постоять за себя?

Теперь все стало на свои места. И звучный титул, и что просто жив. Он же для местных тоже черт.

— Расскажите про воздушный шар, — вновь попросил я.

Вопрос, с которого все началось.

— В процессе изготовления, — на этот раз не стал отмалчиваться дядя Люсик. — Делается втайне. Разные деревни поставляют куски. Готовое храню в тайнике под полом. Кстати, оттуда можно выйти за забор — это для информации. Для полета шар нужно будет сшить, собрать, сделать корзину и решить вопрос с топливом для нагрева. Чтобы грело, мало весило и не спалило шар. Пока вопросы подвисли в воздухе. Мне бы сюда технической литературы…

Или простенький поисковичок, хотел я добавить. Промолчал.

На душе помрачнело. Не все так гладко, как рисовалось. Но лучше, чем ничего. Раз не улететь быстро, будем изучать мир и думать, как сделать это медленно, но как можно быстрее.

— Не все понимаю об этом мире, — признался я. — Возглавляет страну Верховная царица. Цариссы — феодалки-вассалы. Как в Европе король и бароны. Или на Руси князья и Великий князь. В общем ясно, но. Каков размер княжеств? Мне они показались карликовыми, за день пару пройти можно.

Дядя Люсик развел руками:

— Я мало где был, но пару за день — преувеличение. За день царисса на коне должна из башни добраться до крайней деревни, которую нужно защитить — так точнее. Причем бывают пустоши и дремучие леса, лежащие между царствами — они огромны.

— Цариссы живут в башнях? Почему не в замках?

— Две причины. Нельзя и незачем. Вокруг башен нельзя строить стены и возводить любые другие укрепления. Это вызов власти Верховной царицы и установленному Аллой равновесию. Едва работы начнутся, придут царберы и вырежут осмелившуюся семью под корень.

— Понял, почему нельзя. Почему незачем?

— Кто будет строить для возможной соперницы? Вотчины меняются, тасуются, как карты в колоде. Царисса с семьей сегодня здесь, завтра там.

— Можете нарисовать карту местности?

— Только то, что знаю, а это мало.

Взяв припасенный для чего-то уголек, он принялся чертить прямо по строганной столешнице. Обрисовалась огромная дуга, похожая на улыбку в полный рот.

— Представь огромный круг. Допустим, это царство Верховной царицы. — Уголек скакнул в нижнюю точку дуги-улыбки и обозначил острые зубы. — Внизу горы, где никто не выживает, потому никто туда не ходит. С трех других сторон, — рука проделала полный неровный круг, выходящий далеко за пределы стола, — постоянно извиваясь, страну опоясывает так называемая большая вода — непреодолимая широкая река. Предгорья называются кладбищем. Туда по возможности свозят тела убитых и умерших для кровожадного погребения. Внизу в центре — Святой причал. Местным внушили, что от причала душа надежнее попадает к Алле. Поэтому волки… надо ж, уже забыл слово собаки… там развелись в чудовищном количестве.

— Их не могут перебить?

— Не нужно. Волки — санитары земли. Не как у нас, а в социальном плане. Нападают на беглых, оттого одиночные беглецы практически не встречаются. Не нужно содержать большой штат поимщиков. При такой социальной роли кто же их перебьет? К тому же — шкуры, мех. Если волки размножатся сверх разумного, их в меру уничтожают.

— А чем питаются?

Дядя Люсик посерьезнел.

— Трупами. И не только. В общем, людьми.

Я закусил губу: он ведь только что отвечал на мой вопрос о казнях. Не завидна судьба «отпущенного».

— А животными? Наши волки охотятся же на лесных зверей?

— Каких животных ты здесь встречал?

— Диких? Хм. Никаких, — признал я. — Только одичавших волкодавов и верховых лошадей, которых прибывший с нами друг почему-то отказался принимать за лошадей.

— Потому что лошади местные. Других животных могли просто уничтожить за века охоты на ограниченном пространстве. А собаки могли попасть через портал с самолетом, вертолетом или парашютом вместе с людьми.

— Но охота? Я слышал от Милославы при встрече с Гордеем…

Дядя Люсик горестно вздохнул:

— Да, здесь охотятся. На беглых. Или на незначительных преступников, которым дается шанс.

— Не понял. — Моего воображения не хватило для осознания ситуации.

— Их отпускают, а через час-два начинается погоня. Как правило, находят и казнят. Если не найдут — свое берут волки.

— А если случится чудо, беглец находит пристанище у рыкцарей?

Дядя Люсик кивнул.

— Тогда вопрос, аналогичный тому, про волков. Почему войска царисс не объединятся с царскими и не покончат с разбойничьими гнездами рыкцарей раз и навсегда?

— Почему в нашем мире много веков ловят преступников, громят их целыми бандами и организациями, а меньше не становится? Рыкцари — тоже отдушина для тех, кто не влился в устоявшуюся систему. Они нервируют царисс и позволяют царице вводить на любую территорию свои гарнизоны. Когда гарнизоны уходят, цариссы даже возражают.

Его взгляд вернулся к начатой карте, рука принялась рисовать дальше:

— Вверх от причала — Западный лес, ныне вотчина Евпраксии. Влево, вплоть до реки — земли Варфоломеи. Вправо — Конные пастбища, где начальствует Евстигнея. Еще правее Восточная граница, и река завершает изгиб, уходя в неизвестность.

— Где в этом всем школа и крепость?

— Школа с Грибными рощами прямо над Западным лесом.

Малик, обретающийся у Кудеяра Лесного, именно там, в лесах Евпраксии. Недалеко. Если по карте. Впрочем, по глобусу рулеткой и до Австралии недалеко. К тому же замечание Варвары, что Кудеяром занялись царберы, напрягало.

— Крепость далеко? — задался я новым вопросом.

— Не очень. Вправо от школы через земли Пятнадцати холмов, или сверху через Алую рощу цариссы Натальи.

Вспомнилось, что Глафира звалась Натальиной.

— Почему алая? — постаравшись отрешиться от страшных картинок, полюбопытствовал я. — Деревья особые?

Дядя Люсик покачал головой из стороны в сторону:

— Когда-то отгрохотала великая битва. Цвет крови.

И здесь кровь. Везде. Кровожадный мир с людоедскими законами. Ох, доберусь…

— Сколько всего башен в стране?

— Двадцать четыре, — четко ответил дядя Люсик. — Бывает, некоторые простаивают пустыми, но недолго. Система не терпит пустоты.

Теперь я мог хотя бы примерно представить конечные размеры карты, которую начали составлять.

За окном неизмеримо выросли шум и гвалт. Высокие гости выходили к столам. Дарья громко обсуждала что-то с Аркадией совсем недалеко от нашей встречи тайных земных засланцев.

— Дарья — она кто? Почему так много знает о нашей Земле?

В ответ — пожатие плеч и задумчивое предположение:

— Просто рачительная хозяйка, не упускающая своего. Стараюсь пересекаться как можно реже. Цариссу Дарью моя работа устраивает, большего не надо. Для нее моя персона тоже удачная шестеренка в слаженном механизме. Не усложняй простого, не множь сущности — правило, которого никто не отменял. Применяй, и будет тебе счастье.

Я долго формулировал следующий вопрос. Вряд ли ответит, но почему не попробовать.

— Этот мир… наше прошлое, наше будущее или нечто другое?

— Честно — не знаю.

— Уважаемые гости и хозяева, просим к столам! — донеслось снаружи.

— Мы еще увидимся? — спросил я, вставая.

— Обязательно, — сказал дядя Люсик. — Теперь обязательно. Ведь у нас одна цель. Вернуться домой. Всем вместе. Разве не так?

— Нас скоро увезут…

— Я найду способ сделать, чтоб либо мы к вам, либо вы к нам, — вдруг подмигнул дядя Люсик, помолодевший лет на десять.

Его усталость прошла как сон.

Глава 2

Ночь прошла спокойно и незаметно. Вымотанные за день, мы с Зариной просто легли по своим постелям и через минуту спали. Затянувшаяся гулянка утихомирилась лишь к утру, с набитыми пузами все расползлись по кроватям.

Утро выдалось хмурым, от погоды до настроения. Покрапывающий дождик навевал грустные мысли. Особенно терзала скорая разлука с Солнышком. Увидимся ли еще? Также не веселили четыре тела, завернутые в саваны и подготовленные к церемониальной отправке на кладбище в двух телегах. Глафира застыла в посмертном единении с Фомой, Карине составила компанию отлично справившаяся с последней ролью преемница Верховной царицы. Не зря ее выбрали в преемницы. Никто не мог сравниться с ней ни в боевом искусстве, ни, особенно, в политике. В умении чувствовать момент и говорить нужные слова. В гипертрофированной интуиции, чувствовавшей угрозу там, где ею пока даже не пахло. Это и подвело. Устранение едва возможной в далеком будущем проблемы оказалось опаснее самой проблемы.

Зарина, переговорившая с матерью, была странно радостна. Глазки сияли новогодними огнями, переливаясь от тихого удовольствия к полному восторгу, который девушка едва сдерживала.

— Что случилось? — как можно равнодушнее осведомился я.

У меня-то скребли кошки. Хорошо так скребли, а наскребясь вдоволь — скопом гадили.

Мы выходили с завтрака, который нам организовали прямо на улице, никто не удосужился ночью разнести столы обратно по помещениям. Кухонная команда едва успела собрать посуду, помыть и предложить что-то на завтрак. Впрочем, необычность радовала. Для школы сегодня все было необычно. Никаких занятий, ничего будничного и рутинного. Ученицы сегодня отдыхали. На поле разбирали шатры, гости грузились — все сразу. В глаза отвсюду летела пыль, в нос — запахи пота, еды и ее последствий. Гомон стоял невероятный, треск дерева и хлопанье натянутой ткани шатров сливались с ржанием коней и одновременным разговором всех со всеми. Так казалось со стороны. Я внес свою лепту:

— Что же случилось? Что сказала мама?

— Я еду с вами! — выпалила Зарина, едва не порвав рот улыбкой.

Кошки на душе пришибленно затаились.

— В крепость?

— Какая разница!

— Почему?

Мой вопрос поставил ее в тупик.

— Ты не рад…да? — Вмиг потускневшие глазки быстро пробежались насчет лишних ушей.

Словно по закону сообщающихся сосудов мое настроение резко взлетело.

— Это здорово! Но почему? Твоя учеба только началась… — произносил я, пинками изгоняя всю кошачью свору к Кузькиной матери.

За разговором к нам, вставшим посреди поля, где вокруг носились, таскали, галдели и толкались, присоединилась третья «сестренка».

— Ты уже слышалла? — запнувшись на окончании, Тома метнула обеспокоенный взор на Зарину.

Та равнодушно разглядывала носки своих сапожков. Актриса, мать ее Варфоломея.

— Что я должна была слышать? — спросил я как можно отстраненнее.

Как бы подтвердил для Томы, что Зарина не знает. А Зарина, наоборот, утвердилась в мнении, что Тома в курсе. Раньше только предполагала, теперь узнала наверняка. Во, попал. Открыть Томе правду? Брр. Представить страшно. Что она о нас с Зариной подумает?

— Мы едем вместе, — кивнула Тома Зарине.

— Мама решила забрать меня из школы, — объяснила, наконец, новоявленная сестрица. — Сказала, что я осталась единственной наследницей, если не считать вас, удочеренных ангелов, которых вести в крепость. Судьба ангелов, как она выразилась, неясна, а за домом нужно присматривать. Теперь учиться буду на дому, вот!

Зарина радостно закружилась от избытка чувств. Раскинутые руки едва не снесли проходившую мимо монашку. Та ойкнула, пошатнулась, полы плаща распахнулись…

Не знаю, чего я ожидал, но не того, что увидел. Под плащом оказалась тонко вязаная стальная кольчуга, блеснувшая на солнце. В бронзовом-то веке. А видимый кусочек меча очень уж напомнил самурайскую катану. Вообще ни в какие ворота.

— Кто это? — обалдело глядел я вслед уходившей монашке, быстро запахивавшей накидку.

Тома не преминула тихонько укусить, чтоб не слышала Зарина:

— Шалун. Забудь. Послушниц сестыря мирские соблазны не волнуют. Им почти все запрещено, включая брак и детей.

Ничего себе послушница. Скорее истинный, а не дутый, типа нас, ангел, явившийся пещерным людям.

— У нее железная кольчуга! — упоенно сообщил я не понимавшим моего ступора девушкам.

— А у меня сестра ангел, — ехидно отбрила Тома. — И что?

— Представь, что при раскопках Трои археологи нашли винчестер от компьютера.

— Что такого? Подбросить можно все, что угодно.

— Эту послушницу тоже подбросили?

Зарина, внимательно вслушивавшаяся в разговор, сочла нужным вмешаться:

— Васса не просто послушница, а первачка, эс-пэ-че.

— Чего?! — У нас с Томой брови одновременно взлетели на лоб.

СПЧ для меня — совет по правам человека. По защите прав человека от общества. То есть прав преступника, если зрить в корень. Ведь кто из нас без греха? Потому обидно, что до сих пор не организовали совет по защите общества от человека. Когда-нибудь организую. Мало не покажется. «Ибо преступивший закон сознательно поставил себя вне общества — общество обязано ответить тем же». Теперь есть с кого брать пример.

— Сестра первого чина, — объяснила Зарина. — Командир четырех пятерок. Почти сестрисса.

От оседлываемых лошадей нас окликнула Варфоломея:

— Девочки! Пора. Собирайтесь и прощайтесь.

Собираться? Голому собраться, только подпоясаться. Праща на ноге, маленький нож за поясом, большой в ножнах на поясе. Все личные вещи на месте. Всегда готов.

Дарья с Варфоломеей обсуждали выкуп за коней, доспехи и оружие. Все, чем ангелов здесь снабдили, было казенным, принадлежало школе, а та в свою очередь, крепости. После удочерения со стороны Варфоломеи требовалась некая компенсация. Вопрос быстро утрясли, наша названная мама обязалась прислать необходимое позже.

Тома прощалась с Варварой. Успела подружиться. Потом мы все попрощались с ученицами и папринцием с Дарьей, на проводах вставших рядышком. Дядя Люсик взглядом дал понять, что сделает все от него зависящее, чтобы наша расползшаяся компания землян собралась вместе и улетела домой. Дарья неожиданно подмигнула, словно мы с ней заговорщики. Что бы это значило?

Перед выездом постояли минуту у накрытых тел. Из предыдущих разговоров я понял, что погибших девочек отдельным караваном доставят на кладбище и похоронят со всеми возможными почестями, соответствующими их последним геройским поступкам. Даже знать не хочу, как это происходит.

Райской музыкой прозвучал кашляющий скрежет деревянных створок — ворота за нами закрылись. Школа осталась в прошлом. Впереди — новая жизнь в новом мире. Даже сопутствующий дождик не смущал.

— К счастью! — сказала Зарина, поймав ладошкой капельку.

У нее горели глаза. Путешествие! Приключение! Уррра-а-а!

— На юго-запад домой или на северо-восток в крепость?

— На восток, через холмы Татианы, — ответила ей мама, чей конь четко вышагивал рядом. — Потом из крепости тем же путем домой.

— Чапа и Тома останутся там? — погас взор девочки.

— Как скажут. — Варфоломея правила конем сосредоточенно, одновременно разговаривая, зорко глядя по сторонам и думая о чем-то своем. — От нас не зависит.

Караван сильно растянулся, но в нем чувствовалась внутренняя логика. Каждый сектор просматривался, везде наготове был человек, отвечающий за безопасность. Мы могли расслабиться.

На развилке свернули к башне. Достигнув, запаслись продуктами на складах окружившего башню поселка и двинулись дальше.

— Принять в семью ангелов мне пришло в голову еще несколько лет назад, — услышал я тихие переговоры мамы с дочкой. — Недавно этой идеей заболела Милослава, тоже думавшая, как усилить наше положение. Я поддержала слежение за причалом. Конечно, сначала мы не знали, каковы будут ангелы, когда доложили об упавшем флаге. Оказались бы сильно в возрасте — я готова принять в сестры или матери. Думаю, царыня Порфирия, царство ей небесное, меня бы поняла.

— Бабушка всегда хотела, как лучше, — со вздохом признала Зарина.

— Вот и я хотела как лучше. Вышло — как соизволила Алла, да простит Она нас и примет. Теперь у остатков самой могущественной семьи запада, имевшей шансы на что-то большее, одна забота — выживание.

— Мы справимся, — уверила Зарина. — Нас снова много. Мы не исчезнем.

— Есть еще кое-что, о чем ты не знаешь. — Голос цариссы внезапно понизился до полушепота: — Милославы больше нет, и то, что мы с ней втайне создали…

Мой конь убыстрился. Прислушиваясь, я переусердствовал, теперь пришлось делать вид, что специально приблизился что-то спросить. И спросил.

— Часто появляются ангелы?

Варфоломея послала дочке жест «После поговорим» и задумалась.

— Вашего возраста давно не было. На моей памяти только взрослые.

— Что с ними стало?

— Отвели в крепость.

— А потом? — Наконец-то подошли к главному.

— Суп с котом.

— С кем?! — Я даже закашлялся от неожиданности.

— Поговорка такая. Кот, дед Пихто, свистящий рак — сказочные персонажи из эры ложных пророков.

Опа. Мы все-таки в будущем?!

Но это отсекает возможность вернуться в прошлое — в свое прошлое. Или нет? Или я опять неправильно понял, и все совсем не так?

Глава 3

На обед остановились на странных развалинах. Даже не развалинах, а просто фундаменте чего-то огромного, каменного, чрезвычайно массивного. Царевич Алексий с несколькими бойниками заранее выехал вперед, к нашему приезду котлы с едой уже одурманивающе пахли, слюна не успевала сглатываться. Расположившись на каменном основании, быстро поели. Потом все принялись отлучаться в лесок, вернувшиеся отдыхали перед новым длительным перегоном. Я аккуратно вышагивал по заброшенным останкам былого могущества. Обошел весь остов гигантского строения. Это же замок! Добротный средневековый замок. Был.

— Срытая крепость старых времен, — с неудовольствием отреагировала Варфоломея на мой повышенный интерес.

— Крепостей было много? — воодушевился я, начиная подключать память и фантазию. Сейчас узнаю что-то новенькое, новые факты потянут за собой новые выводы…

— Осталась одна. Больше не нужно.

После вынужденной паузы я все же уточнил:

— Не нужно или нельзя?

Царисса удостоила меня взгляда охотящейся кобры, но не ответа.

Внешние стены бывшей крепости достигали нескольких метров ширины в основании. На некоторых участках толщина падала до полутора-двух метров, что для бронзового века тоже немало. Или не бронзового — если вспомнить первачку, как ее обозвала Зарина.

— Зарина, — позвал я. — Что-нибудь знаешь об этих старых крепостях? Чьи, для чего, от кого, кому мешали?

Вместе с ней подошла Тома. Зарина помотала головой:

— Все это настолько старое, что никто не знает. Они из… — напряженно сморщившись, девушка с трудом выговорила: — из до-а-ко-па-лип-сических времен. Уф.

— Апокалипсис уже был?

Мы с Томой переглянулись. Хоть и не знатоки религии, но Апокалипсис как конец света определяли. Выходит, мы уже с другой стороны?!

Пипец. И что теперь думать?

Зарина прыснула:

— Как ты смешно сказал…ла. Слово без того забавное, хотя страшное. Правильно — акопалипс.

— Правильно — Апокалипсис, — упрямо стоял я на своем.

— У вас может и так. А у нас вот так. Но о нем стараются не говорить.

— Почему? — Тома понизила голос: — Запрещено?

— Наоборот. Но соблазна нет, если нет знания, — очень по-взрослому ответила Зарина.

— Отправляемся, — объявила Варфоломея.

Срытая крепость осталась позади.

На дороге попадалось много встречных. Везли грузы на телегах, сопровождали высоких персон, с которыми мы вежливо здоровались. Один раз проехал небольшой разъезд царберов. Они внимательно рассмотрели каждого в караване, цариссу учтиво поприветствовали.

— Дорожники, — указала на них Зарина.

Раньше я представлял дорожников по-другому. Мало ли что было раньше.

— Не понимаю, — сказал я. — Где-то рядом бродят полчища рыкцарей, а на дорогах идет обычная жизнь. Никто не волнуется, никто не сбивается в совместные охраняемые конвои, как сделали бы у нас.

— Зачем волноваться? — ответно не поняла Зарина.

— Например, что впереди могут устроить засаду.

— Кто? Рыкцари? Они не самоубийцы.

— Не вижу у встречных больших сил для отпора. Почему бы на них не напасть ради добычи?

Зарина звонко рассмеялась:

— Ничего не понимаешь о мире, давно ставшем твоим. Царские дороги потому и царские, что охраняются. Напасть на кого-то на дороге — вечное преследование и смерть. Вне дороги — сколько хочешь. Разбирательство только с хозяйкой земель, если не пострадали интересы Верховной царицы.

— А если пострадали?

Глупый вопрос. Зарина посмотрела так, что я мгновенно сменил тему:

— Между цариссами бывают войны?

Девушка нахмурилась:

— Нападать на соседей нельзя. Остальные объединятся и разгромят. Никаких выяснений отношений, поединков и прочего. Только по закону. Если что — вмешаются царберы и следа в памяти не оставят, что была когда-то такая семья-нарушительница.

— А на чужих крепостных нападают? — не терпелось узнать больше.

Помню из учебника и фильмов, как бароны да князья чуть не ежедневно забавлялись, грабя людишек соседа.

— Чужих крепостных? — Зарина звонко расхохоталась. — Это как? Что, бывают свои крепостные? Крепостные принадлежат крепости. Потому так называются. Нападать на крепостных нельзя.

— На этих нельзя, на тех нельзя, — проворчал я. — А на кого можно?

— Можно выяснять отношения внутри семьи — за трон, за более высокое положение, за обиды и притеснения, — нехотя сообщила Зарина. — Даже за место за столом. Со стороны никто слова не скажет. Только рады будут, семья-то ослабнет.

Черт, задел больное место.

— Выходит, вы совсем не воюете? — предположил я.

— Между собой — нет. Только с пожирателями и с преступниками.

Интересно они избавились от внутренних войн. Теперь воюют только с внешним врагом, объединяясь с царской армией под единым командованием. В остальное время — тишь да благодать. Как в Спарте времен законов Ликурга. Закостеневшее общество, придумавшее отдушины для тех, кого оно не устраивает.

Не верилось, что все так гладко.

— Неужели нет конфликтов хотя бы среди деревень, между соседями-крестьянами? Им-то есть, что делить.

Зарина что-то припомнила, но все равно пожала плечиками:

— Разве что мелкие обиды. При перерастании в большие порядок наводят обе цариссы… если деревни из разных вотчин. А в землях одной такого не бывает. Не слышала.

Она снова загрустила. Зря я коснулся темы семейных разборок.

Глубоко за полночь добрались до очередной цекады. Все как прежде: забор, внутри опоясанный помещениями, в центре — общая лежанка. Записавшись, расположились на ночлег. Главу семьи окружили рослыми телами деловитые мужья, вдали с войниками прилепился сынок Митрофан, крепыш и дылда, на котором пахать можно. А вот поди ж ты, не светит ему ничего, кроме удачного заженства. Сказал так, потому что «женитьба» в данном случае не звучит.

Меня новоявленные «сестренки» как-то само собой спихнули в центр, расположившись по бокам. Спали в доспехах, с оружием под рукой. Царберы царберами, а ночью даже здесь хранили бдительность.

— Баю-бай, баю-бай, поскорее засыпай… — слышалась неподалеку заунывная колыбельная со странной концовкой: — а то страшный человолк нам не даст исполнить долг.

Странный мир. Многие новые слова были не понятны, старые иногда еще более удивительны. Все запутано и перевернуто вверх тормашками. Но кое-что нравилось.

И кое-кто.

Я долго смотрел ввысь. Звезды молчали. Иногда таинственно подмигивали, словно зная что-то. Мне бы их знания.

Проснувшись, ощутил сквозящий холодок сверху и уютное тепло по бокам. С двух сторон меня грели зябко жмущиеся во сне Тома и Зарина. Бросило в жар: вдруг сейчас проснутся? Да я со стыда сгорю!

Бережно высвободившись, отправился в отхожее место. Самое время, пока никто не видит. На обратном пути обнаружил семью готовящейся в путь. Сами проснулись или я переполошил?

Выехали затемно. Рассвет застиг посреди леса, прямая полоса дороги уходила вдаль, дышалось легко и свежо. Даже мысли проснулись. Совсем некстати. Не могли еще поспать, дать насладиться чувственной тишиной, безмятежностью и великолепием природы.

Все, природа, давай, до свидания. Подогнав коня, я приблизился к цариссе, намекая, что переполнен вопросами. Аж вываливаются. Тома немного отстала, Зарина ехала с другой стороны от мамы. Я заговорил:

— Почему принято брать именно трех мужей? Не одного, не двух?

Варфоломея посмотрела меня, как лев на таракана:

— А почему нужно ограничивать?

— Разве не правильнее дать людям возможность строить любовь самостоятельно, без предварительно навязанных условий?

— Не понимаю, в чем видишь проблему.

Я попытался объяснить:

— Если двое влюбятся и захотят построить семью, зачем им еще двое?

— Кажется, поняла, — задумчиво сощурилась царисса. — У вас только по одному мужу?

— Мама! — встряла обеспокоенная Зарина, не пропускавшая ни слова. — Нельзя спрашивать!

— Подожди, доча. Чапа затронула интересную тему.

— Да, у нас муж в семье один, — гордо заявил я, не пускаясь в объяснения насчет существования адюльтеров, свободных браков или все возрастающего количества мусульманских семей.

— Считаешь это нормальным?

— Да, — снова кивнул я.

С другой стороны ко мне приблизилась Тома. Не принимая участия в диспуте, тоже внимательно прислушивалась, переживая: вдруг ляпну что-то не то? На этот случай и подъехала ближе. Защищать. Тома, за это я тебя и люблю… чисто платонически. Просто обожаю.

— Не давать человеку есть, пить или ходить в туалет — это у вас нормально? — выдала царисса в ответ на мою реплику. — Это преступление. Так же и у нас. Удовлетворение одного из базовых инстинктов — такое же неотъемлемое право каждой личности, как вышеперечисленное.

— Каждой? — лукаво уточнил я.

Варфоломея решила, что поняла, в чем подвох.

— Кроме преступников.

Я не это имел в виду, поэтому добавил:

— И мужчин.

— Естественно, — упало безапелляционно. — Мужчина не личность, он — функция.

Оба-на. Интересно, знай собеседница про мой истинный пол, смягчила бы выражение?

— В старые времена нравы тоже были старые. Другие. Ограниченные. Хвала Алле, да простит Она нас и примет, справедливость восторжествовала. Здравый смысл победил. — Царисса гордо вскинула подбородок. — Когда-то обделенному едой приходилось искать, что перекусить, на стороне. Так же в примитивном браке, что состоял лишь из двух индивидуумов. Вдруг партнер заболеет или потеряет силу? Или просто не сможет сколько нужно?

— А нужды мужчин вообще в расчет не берете? — осмелился возразить я.

Варфоломея нервно бросила:

— Повторяю, мужчина — лишь функция. Мужчина не может родить. Не может знать, его ли семя победило в гонке на выживание. Согласись, только полный кретин может допустить, чтоб родословная человека велась по мужской линии. Абсурд. Такого не было, нет и никогда не будет — просто потому, что не может быть. Поэтому мужчины — всегда младшая рабсила, повара, вся обслуга. Женщины рожают, контролируют воспитание, руководят во всех областях. Они и берут в мужья столько, сколько нужно. А сколько нужно, определено законом, данным свыше — это чтоб не последовал вопрос, почему именно столько. Потому. Мала еще, в такие дебри лезть.

— Угу, — покорно кивнул я. — Тогда возникает другой вопрос. Куда деваться лишним женщинам? Тем, кому не досталось мужчины.

Варфоломея обернулась к дочке:

— Зарина, объясни туповатой сестренке, что знают даже малые дети.

Недовольная обидным высказыванием, задевшим как меня словом «туповатая», так и ее саму косвенным причислением к малым детям, Зарина все же ответила:

— Одинокие уходят в сестричество. Одинокие и… упертые. Некоторые ведь сами хотят. Например, младшие царевны без надежды на трон, какой была я совсем недавно.

Надувшись зеленым воздушным шариком, она чуточку отъехала — не настолько, чтоб потерять нить беседы, но достаточно, чтоб больше не трогали.

Если правильно понял, Зарина пыталась сказать: не случись того, что случилось, она тоже ушла бы в послушницы.

Ух, как все сложно. Но неважно. Потому что в важном в моей голове все стало на свои места. Система сложилась.

Нет, остался неучтенный момент, именуемый «человеческий фактор». Мужчины намного чаще жаждут чувственного разнообразия, чем женщины. Природой заложено. Если всех любителей женского пола казнить согласно закону, а оставшихся раздать женщинам по три штуки в одни руки… Гражданочки, больше не занимать, товар ограничен. В сестырь придется отправить большую часть женщин. А как размножаться, как восстанавливать поголовье?

— Что говорит закон по поводу мужчин, — начал я формулировать новый вопрос, — что любят женщин… в количестве более одной?

— Это Чапа про донжуганов, — со смехом бросила Варфоломея в сторону дочки.

Дочка оглянулась на Тому и поджала губки. Глаза застило болью. Упс, нужно срочно продолжить мысль, пока не поняли превратно.

— У вас такие бывают?

— Еще бы, — не стала отрицать Варфоломея. — Стараемся выявлять в раннем возрасте. Невоспитуемый подросток или случайно обнаруженный мужчина с неисправленной склонностью к полигамии подлежит сестрации.

— Чему? — не расслышал я.

Или расслышал?

— Если никто не высказал обвинений, требующих покарать на основе закона, такого любителя ловиласки увозят в сестрог. Запертый в четырех стенах, недосест учится, ждет перехода не следующий уровень. У него имеется возможность стать невестором и выбыть. Но под дальнейшим наблюдением. В случае рецидива — смерть через надругательство над средством преступления.

Ужас.

— Вы сказали… недосест? Это кто?

— Мужчина, стоящий на нижней ступени сестричества. После послушничества искусестом его сестрируют. Он становится сестратом.

— Кем?!

Варфоломея поморщилась от моей невыдержанности.

— Сестрат — мужчина, вступивший в сестры, полноценный член общества. Для любителей женского общества — лучшее из всего, что можно придумать. До самой смерти они вращаются исключительно среди женщин.

Сбыча мечт по туземному. Лихо наворотили. Не подкопаешься.

Как бы невзначай Варфоломея прибавила:

— Вашего Шурика отправляют в сестрог именно по этому поводу.

— Отправляют?! В сестрог?! — у меня не нашлось слов. — Когда?

— Со дня на день. Сестры сказали, что за ним сами приедут. Понимают, после случившегося выделить сопровождение семья не в состоянии.

— Но вы говорили…

— Говорила, что не надо о нем беспокоиться. Это так. Никто не причинит человеку вреда больше, чем он сам. Если бы не повышенный интерес к проживавшим в башне женщинам…

Тома покраснела как вареный рак. Я побледнел как рак живой.

— А если вскроется его происхождение?

— Вот вы о чем, — царисса усмехнулась. — Не волнуйтесь. Слово моей Милославы не сгинуло вместе с ней. Милослава поклялась в этом жизнью сестры, отданной в заложницы. Такую клятву ничто не отменит. Как видите, даже смерть. — Варфоломея мрачно оглянулась на живую и невредимую дочку. — Вашего Шурика, будь он не ладен, ныне крепостного Западной границы Шербака, записали крестьянином из практически вымершей деревни. Никто не станет разбираться, если он сам себя не выдаст.

— А если выдаст? — ледяным тоном произнес я.

Пожатие плеч:

— С ним поступят по закону. И моей вины не будет. Черт, он и в сестыре черт.

Навстречу двигались несколько всадников. Легкие латы, быстрые кони, флаг на копье — желтый. В зависимости от падающих лучей то лимонный, то солнечно-золотистый. Как плащи царберов. Но это не царберы. Намного легче и резвее. Достигнув нас, всадники замедлились и остановились.

— Царисса Варфоломея? — отметил главный среди них флаг нашей хозяйки.

— Чем могу? — внимательно изучила его царисса.

Наша колонна тоже остановилась.

— Послание Верховной царицы. Лично в руки.

Вынув из-под доспеха запечатанный свиток, гонец преподнес его цариссе.

Придирчиво осмотрев, Варфоломея сломала печать. Свиток в ее руках раскрылся, глаза углубились в чтение.

— Надо же, — сказала через минуту, подняв к нам лицо. — Все отменяется. Разворачиваемся.

Гонец с чувством выполненного долга поклонился и вместе со спутниками поскакал обратно. Почтовая служба? Скорее, фельегерская. Приоритет не в самой доставке послания, а в безопасности и конфиденциальности.

— Новости две, — сообщила Варфоломея Зарине и нам с Томой. Мужья, сын и прочие просто приняли происходящее как должное. — Первая касается всей страны. Пожиратели снова на границе. От каждой башни требуется отправка дополнительных войников. Этим нужно заняться срочно. Теперь, что касается нас.

Умеет же трепать нервы. Хищный взгляд оглядел поворачивающий караван, долго что-то высматривая. Только когда разворот был окончен, царисса соизволила завершить новость:

— Верховная царица извещает, что находится вдали от крепости, что это надолго и, главное, что сможет сама забрать ангелов при посещении нашей вотчины. Об удочерении знает, поздравляет, но напоминает, что окончательная судьба ангелов решается не цариссами.

— Значит… — лицо Зарины залила краска счастья, — едем домой?

Варфоломея кратко кивнула.

— Домой! — радостно завопила Зарина, готовая обнять мир.

Что ж. Мы с Томой переглянулись. Подальше от крепости, поближе к причалу. Может, еще Шурика застанем. Попытаемся что-то предпринять. Что ни случается — к лучшему.

К лучшему ли? Интересно, какой вечный невезунчик первым додумался до этой чарующей самоуспокаивающей фразы. Прекрасное оправдание непредусмотрительности, лени, нежеланию рисковать и брать на себя ответственность. Поэтому скажу по-другому: поживем — увидим. А жить будем по знаменитому рыцарскому девизу: делай, что должен, и будь, что будет.

Глава 4

Отряд цариссы Варфоломеи бодро следовал домой. Пыль привычно летела из-под копыт на ехавших сзади. Кожано-деревянные седла поскрипывали, в подуставших глазах сливался в нечто скучно-нераздельное медленно менявшийся пейзаж. Царский постоялый двор, где ночевали до разворота, прошли мимо, проводимые удивленными взглядами царберов. Ускоренным темпом двигались до темноты.

Зарина клевала носом на ходу. Когда головка под тяжелым шлемом падала подбородком на грудь, девушка вскидывалась, быстро обводила всех туманным взором и, успокоенная, вновь смыкала веки для следующего раунда. Тома беспокойно ерзала, пытаясь усесться в седле получше. Не получалось. Она повторяла попытку. Потом снова. Я тоже устал, но. Мужчина, как-никак, хоть и царевна. Скажем так: во-первых мужчина, во-вторых еще и царевна. Надо держать марку. Я держал и держался. И не удержался, снова полез к сосредоточенно размышлявшей цариссе с уточнениями.

— Как же закон «если я встречу ангела, я отведу его в крепость»? Вы теперь не отведете нас, а передадите с рук на руки другим.

— Передать Верховной царице и есть смысл отвода в крепость, — снизошла до ответа Варфоломея, хоть и скривившись, как от зубной боли.

— Как скоро это произойдет?

Мой вопрос внезапно пробудил Зарину и заставил прекратить ерзать Тому. Обе навострили ушки.

— Быстрее, чем тебе кажется, — хотела так просто отделаться Варфоломея.

— В сообщении сказано, Верховная царица надолго покинула крепость, Выходит, ждать ее не скоро. А главное, что могло случиться такого экстренного, чтобы оставить крепость без хозяйки?

Цариссе пришлось объяснять:

— Верховная царица ежегодно совершает объезд всех вотчин.

Одно время европейские корольки не имели столиц, переезжая из замка в замок по мере загаживания предыдущего. Некоторые постоянно гостили по вассалам для экономии собственных бюджетов. Какая причина заставляет это делать местную верховодительницу?

Царисса продолжила:

— После осмотра хозяйства Верховная царица назначает налог и забирает его. Так же заберут вас.

— Два раза не понял, — сказал я, подгоняя коня еще ближе. — С одной вотчины каждый год берется разный налог? В зависимости от хозяйствования? Это невыгодно. У хозяйки нет стимула выращивать продуктов или производить изделий больше, чем в прошлом. И еще. Нас, ангелов, приравняли к овсу и полотну с хомутами?

Варфоломея нервно покачала головой:

— Говорим о разном. Ты представляешь разницу между оброком и налогом?

Честно говоря, не представлял. В школе говорили еще что-то про барщину, но какая связь…

О чем я вообще? Здесь наши слова могут иметь любое значение, вплоть до противоположного. Соль может оказаться как сахаром, так и туманностью Андромеды. Если собака это волк, то почему налогу не быть ставкой рефинансирования основных средств в совместной системе координат Маркса— Смита? То есть, чем угодно, не поддающимся разумному объяснению.

— Нет, — честно сознался я.

И правильно сделал.

— У нас оброк изделиями и продуктами с земли, переданной в кормление, дополняется налогом людьми. Оброк во все года одинаков… если не случится чего-то чрезвычайного. А оно случается. Хорошо, что редко.

Последнее добавлено ввиду моего вопросительно-победного выражения лица с надписью поперек: это же прекрасная уловка каждый раз завышать требования!

— Оброк мы везем в крепость сами, по дороге на забаву. Налог Верховная царица забирает сама.

— Рекрутов? — решил я.

В царской России так солдат набирали. На двадцать пять лет, по семь человек с каждой тысячи. А там уж кто какую взятку тогдашнему военкому даст и каким плоскостопием ради счастья не отдавать долг родине обзаведется. Все жулики и сволочи отмазывались, все честные и настоящие уходили и любого врага гнали до самой его столицы. Так было и так будет. Потому что гнилых людишек при таком отборе в армию мало попадает. Правильная система, просто не всеми правильно понимаемая. Но для выживания всего народа — самое то. Откосившая шваль, попади она на передовую, сдала бы страну со всеми потрохами.

Царисса не поняла слова «рекрут», но пояснила без переспроса:

— Берут детей. Налог людьми в количественном отношении тоже всегда один и тот же. Выбирает и увозит царица сама.

— Надеюсь, она их не ест? — глупо пошутил я.

— Из них выходят лучшие сестры, царберы и придворные.

Вот оно как. Царберы. Из мальчиков без семей. Янычары. Знакомо.

Загруженный, я утих. За разговорами тихо вступила в права теплая ночь. Луны не видно, черное небо покрыто мириадами звезд: заполонивших небосвод от края до края, ярких, незнакомых… собственно, как и дома. Но дома я столько не видел. Никогда. Даже представить не мог, что их столько.

Потянуло смутно знакомым дымком. В другой жизни такой плыл от деревенской баньки. Навеяло воспоминания о березовых дровах, паре и вениках. Сейчас бы в баньку…

Робкий взгляд скользнул в сторону мило посапывавшей, уронившей голову Зарины. На губах как заново отпечатался поцелуй, совершенный нами под сотнями взглядов. Сестринский поцелуй? Как бы не так. Организм соврать не даст. Меня тогда выжало, перевернуло и вытрясло. Кожа до сих пор ощущала легкое прикосновение, на деле оказавшееся ожогом. Это как смешать шоколад и удар током. Ошеломительно, непредставимо и более, чем божественно.

Взор конфузливо перевелся на Тому. Девушка по-прежнему ерзала. Стараясь вознестись над седлом, привставала на стременах, поочередно задирала конечности и раскорячивала их, насколько удавалось. Видимо, натерла мозоль.

За всем происходящим зорко следила царисса.

Увы, банька в такой компании если и наметится, ничем хорошим не обернется. Бежать от такой баньки как от огня.

Навстречу из полной тьмы вынырнул поселочек, окутанный смутившим мысли дымком. Я постарался очистить голову: а ну, дурацкая идея перекинется на окружающих? Так бывает. Встала задача посложней, чем у Насреддинова падишаха, обязанного не думать о белой обезьяне.

А ответ прост, как назначение бейсбольной биты в России. Чтоб не думать о белой обезьяне, надо думать о розовом слоне. Или красном. Скажем, попереживать за Шурика. Как его угораздило? Немного терпения, и мы вернулись бы к нему на законных основаниях. Малик, если жив, нашел бы нас. И все бы стало хорошо. Насколько возможно. Затем к нам присоединился бы дядя Люсик…

А Зарина останется здесь. Солнечная, жизнерадостная, так жарко поцеловавшая меня. И не выдавшая, несмотря на угрозу собственной жизни. Я вздохнул. Мой красный слон очень смахивал на белую обезьяну.

Колонна медленно проезжала между притулившимися друг к другу небольшими домиками. Уже через минуту оказались у мрачной громады Дарьиной башни. С порвавшим тишину шумом и ржанием остановились на входе.

— Просим гостеприимства, — громко объявила Варфоломея.

Ее флаг узнали. Судорожно закряхтели раздвигаемые окованные створки ворот. Решетка за ними с трудом уползла вверх. С возвышения к нам, въезжающим, обратился незнакомый войник с Дарьиным вензелем на накинутом плаще:

— Хозяйка прибудет только утром. Могу предложить ночлег и стол уважаемым цариссе и царевнам. Остальным придется остановиться в поселке.

Варфоломея благосклонно кивнула. Свита, за исключением «дочек» и мужей, откланялась и отправилась размещаться по окрестным домикам. Ворота оглушительным сипящим кашлем возвестили закрытие. На то, что сын ушел со всеми, царисса отреагировала абсолютно нормально. Ведь сын, не дочь.

Огромная и высоченная снаружи, внутри башня показалась тесной. Мини-дворик позволил лишь спешиться, отдать лошадь слугам для отвода в мини-конюшню и скорее следовать по винтовой лестнице, чтоб не мешать следующим. Над головой пространство совсем сузилось, только узкая лестница вела все выше и выше. По бокам часто встречались двери. Между помещениями иногда оказывался разрыв, ведший к узкой бойнице на внешней стене для охраны и освещения. В районе третьего яруса нам открыли два помещения.

— Прошу, — полуприсел слуга, мужчина средних лет в довольно красивой «мужской» одежде: пестрой рубахе и юбке, из-под которой торчали жилистые волосатые ноги в сандалиях. — Помыться вам принесут, к ужину пригласят.

Как и в школе, объявив о размещении, нас семерых просто оставили на пороге разбираться самим. Две абсолютно похожие комнаты зияли простором и блеском. Ковры на полах и стенах, цветы в кадках на полу, картина на стене…

Картина! Впервые.

Картинами комнаты и отличались. В одной был пейзаж с горами, в другой — огромный замок на горе с несколькими нисходящими рядами стен, все увеличивавшимися в диаметре. Внутри — множество башен, непонятных зданий и построек, соединенных переходами.

Забыв об остальном, тоже впервые виденном, я ткнул рукой в сторону каменного града на горе:

— Что это?

— Крепость, — равнодушно бросила Варфоломея и вошла туда, к крепости.

Мужья удалились за ней. Нам троим осталась комната с пейзажем. Осторожно переступили мы порог нового пристанища. Только Зарине подобное было не внове, но тоже интересно: чужое, не такое, как дома. Нас с Томой в первую очередь поразила кровать. Я бы даже сказал Кровать — с большой буквы. Чудовищно огромная, почти безразмерная, метра три на три. Одна спинка, высокая и мягкая, стояла впритирку к противоположной от входа стене, по ее центру. Вторая, в сторону двери, тоже высокая, была выкована из бронзовых прутьев. Кружевное переплетение цветов и узоров давало возможность следить за открытием двери, одновременно защищая от внезапного броска копья или ножа оттуда. По углам кровати располагались четыре стула с высокими спинками, для вещей и оружия. А мама говорила, что стул для сиденья, для вещей — вешалки и шкаф. Вот подтверждение, что не только я другого мнения. Впрочем, за занавесью в стороне обнаружилось гардеробное помещение с дополнительными подушками, одеялами, простынями, полотенцами, халатами и войлочными тапочками. Как в хорошем отеле. Там же можно сложить лишнюю одежду и амуницию, не прошедшую фейс-контроль для близлежащего стула. Гардеробную я обнаружил, ища удобства. Не понимаю, как люди живут, не думая о подобном заранее. В книжках и фильмах герои вообще аки ангелы бесплотные, только едят и пьют, и никогда наоборот. В реальной жизни — увы.

Уборная при комнате имелась за второй занавеской. Стандартная дырка в полу, но под ней не сквозная яма, высоковато все-таки, а некий тазик в щели узкого межъэтажья. Слуги могут менять его из коридора, не заходя внутрь. Успокоенный, я продолжил исследование комнаты.

Окошко-бойница оказалось почти под потолком. Света давало минимум, зато служило вытяжкой для дыма восьми факелов, горящих попарно на каждой из стен. Еще комнату в неописуемом количестве наполняли цветы в огромных глиняных горшках на полу. Разные. Большие и маленькие, высокие и низкие, темные и светлые, широколистные как лопухи, и ощетинившиеся колючками как иглами дикобразов. Вроде бы их заводят для уюта. Но… не понимаю страсти женщин к этому зеленому геморрою. Ладно бы их есть можно было. А то: стоят, место занимают, да еще ухаживай за ними. В общем, предметы той же категории, что кошки и много воображающие о себе красавицы — требующие постоянного внимания, но большую часть времени бесполезные.

Вместе со мной обшаривала все углы Зарина, скрупулезно копаясь даже там, где я ограничился поверхностным взором. Она нашла кувшин с маслом для факелов, пламегаситель и несколько кремней для высекания искры. Подумав, я взял себе самый мелкий из них. На всякий случай. От папы знал, что выживание без огня именно выживание, но не жизнь. А от Дарьи не убудет. Это как одноразовый шампунь в отеле. Будем считать, использовали.

Снова обратил внимание на кровать. Помимо размеров, привлекли внимание три подушки с покрывалами вдоль и одна поперек в ногах. Гарантированная защита от нападения находящемуся в центре.

— У вас так и спят? — указал я Зарине на странное для нас с Томой расположение. — Имею в виду семью.

— Как иначе? — удивилась она больше по привычке, чем по-настоящему. — Если бояться нечего. А если что, одно-два места всегда пустует, кому-то нужно стоять на страже. Ночь делят на части, меняются.

Только сейчас я обратил внимание на Тому. А нужно было давно. Осторожно переступая, она страшно косолапила, как медведь или кавалерист с двадцатилетним стажем. Со стоном опустилась на край кровати, мягко просевшей под ней. Страдающее лицо перекосилось. Резко перевернувшись на живот, Тома упала лицом вниз, разбросав руки и ноги в стороны. Только тогда донесся вздох некоторого облегчения.

Я не знал, приближаться или нет.

— Что с тобой? — отогнав меня взглядом, бросилась к ней Зарина.

Вот и славненько. Девчонки лучше поймут друг друга. Если понадобятся моя помощь или совет, я рядом.

Ноги понесли меня к картине. Рассмотрел ее внимательно и детально. Мастер работал красками. Получилась почти фотография. Горы в дымке, живописный лес, запасы сена на переднем плане…

Причал! Художник знал и почему-то отметил это место. Тоже с Земли?! Если встречу Дарью, обязательно поинтересуюсь, чьи работы висят в комнатах ее обиталища. Вдруг мастер еще жив? Компания землян все увеличивается!

— Ой! — донеслось с кровати.

— Ты совершенно не умеешь ездить верхом! — одновременно воскликнула Зарина. — У тебя…

Оглянувшись на меня и погрозив пальцем, чтоб не поворачивался, она продолжила:

— Все бедра изнутри и… в общем, до самой поясницы сплошная кровавая мозоль. Как ты сидеть-то могла?!

— Уже не могла, — призналась Тома.

В дверь мелко потарабанили. Закрыв собой Тому, Зарина скомандовала:

— Войдите!

— Купание молодым царевнам!

Три слуги мужского пола внесли по два исходящих паром ведра. Поставив, удалились. Гулко бумкнул о каменный пол высокий таз. Принесшая его женщина собиралась остаться.

— Мойщица не нужна, — отрезала Зарина. — Мы сами.

Склонив голову, женщина вышла. Зарина над головой Томы делала мне всякие знаки, строя такие рожицы, что я чуть не зашелся истерическим смехом, какой бывает, когда через силу пытаешься сдержаться. Сейчас трагичность ситуации не позволила. Я все понял.

— Пойду-ка за ширмочку, посижу, — сказал, обращаясь в никуда.

Направился в уборную.

Сидеть пришлось долго. Раз в двадцать больше, чем нужно. Если бы каждая из девушек не понимала, почему я так делаю, решили бы, что запор. За занавесь легко проникали все звуки: нескончаемая раздевальческая возня, затем плеск, сопровождаемый трудно сдерживаемыми стонами Томы и нравоучительными нотациями Зарины. После перерыва снова всплески, но в сопровождении задорных охов Зарины. Наконец, прозвучало:

— Чапа, мыться будешь?

Я с удовольствием покинул поднадоевшее пристанище.

— С дороги хорошо бы.

Наша больная лежала в кровати, на животе. Сама ли сделала несколько шагов, или ее перетащила Зарина, но теперь Тома тихо блаженствовала в долгожданном покое. Открытым оставался только затылок. Подмоченные темные волосы разметались, руки обнимали подушку, в которой зарылось лицо. Наброшенная сверху белоснежная простыня четко повторяла изгибы утонувшего в перине тельца и широко раскинутых ног.

Глаза Зарины не знали, куда деваться. Руки тоже: то опускались, то обхватывали плечи, то принимались вертеть поливочный ковшик. На ней было лишь полотенце, обмотанное над грудью. Настолько широкое, что понизу скрывало колени.

— Полить? — смущенно выдавила Зарина.

Наши лица одновременно дернулись в сторону Томы. Та нервно заворочалась. Я опустил глаза:

— Спасибо, не надо.

Томины вещи размещались на стуле у ее изголовья. Зарина заняла стул в ногах по той же стороне. Я отправился за другую половину кровати. По расстоянию — как в другую комнату.

Зарина вынула из гардероба два халата. Один бросила мне, со вторым скрылась за ширмочкой. Косившаяся на происходящее Тома облегченно выдохнула.

Я быстро разделся и еще быстрее прыгнул в таз, сводя опасное время к невозможно малой величине. Не хотелось, чтоб для девушек время моего купания тянулось столь же томительно. Поэтому, едва начав обливаться, завел беседу.

— Зарина, — громко обратился в сторону ширмы. — Ты знаешь слово деньги?

— Да, — вдруг донеслось оттуда.

Мозг вскипел:

— Вы ими пользуетесь?

— Чем?

— Деньгами!

— А ими пользуются? Для чего? Раз спрашиваешь, похоже, жутко полезная вещь? Нет, не говори! Нельзя!

Облом-с.

— Зачем говорила, что знаешь? — укорил я, стирая с кожи смесь пота и грязи и обливаясь из ковшика. — Типа, пошутила?

Донеслось обидчивое:

— А вот и нет. Тебя интересовало, знаю ли я такое слово. Ответ — знаю. От кого-то слышала. Давным-давно. Но смысла не запомнила. Или не уловила. У нас дома их точно нет, я бы знала. Если тебе нужны, спроси в крепости. Или у святых сестер, если это по их части.

— Спасибо, Зарина, за полный развернутый ответ.

Я привстал и облился прямо из ведра. Даже не оборачиваясь, чувствовал ироничную ухмылку на губах Томы. Сам виноват, сколько раз говорил себе четче формулировать вопросы. Итак, перефразируем.

— Откуда берется красивая одежда? — Поднявшись, я быстро обтерся полотенцем, отбросил его и нырнул в рукава халата. — Или особое оружие, не такое, как у всех? Или шикарный конь, какой один на тысячу?

Запахнувшись и специально громко протопав, я примостился с другой стороны необъятного ложедрома.

Занавесь мгновенно откинулась, появилась Зарина, тоже в халате.

— Вотчина дает все, что надо.

Логично. Но не точно.

— Оружие кует кузнец, — кивнул я, располагаясь на боку и кладя голову на подставленный упор руки. — Одежду из самодельных тканей шьют мастерицы. Коней разводят на пастбище. Но бывают суперэкземпляры, что не каждая вотчина даст. Бывают вещи, за которые можно отдать все. Конь, каких больше ни у кого. Чудо-ткань, дивный доспех или замечательный нож типа такого, — взгляд указал на Гордеевское наследство.

Оружие действительно было особенным, неповторимым по изяществу и тонкости работы. Подобного не видел даже у царисс. Не зря же Карина за него в драку полезла.

— Если нам что-то нужно от соседей, мы договариваемся.

Зарина влезла на кровать в ногах Томы. Осторожно легла, стараясь не волновать огромную перину и не причинять неудобств больной.

— Как?! — не стерпел я. — Чем расплачиваетесь, что идет на обмен?

— То, что нужно им, — не поняла девушка моего возбуждения.

— Я не о том!

— Вот вы защищаете границу, — встряла Тома, поймавшая мысль.

— Западную, — уточнила Зарина, переводя с меня на Тому непонимающий взор.

— Неважно, — качнула Тома головой.

— Важно! — не согласилась Зарина. — Наша семья с таким трудом сумела заполучить западную. На восточной меньше деревень и возможностей.

— Вот! — перебил я. — О возможностях и говорю. Обычная вотчина снабжает всем необходимым. Но хочется чего-то сверх. Откуда это берется?

— Мы живем не желаниями, а возможностями, — упрямо возразила Зарина, вернув мне мою же мысль, но обернув в мораль.

— Вы охраняете западную границу, — снова встряла Тома, — Дарья курирует школу. Евпраксия отвечает за причал и еще что-то. Каждая царисса делает часть общего дела. Но кто-то, в отличие от вас, производит материальное, как Евстигнея, царисса конных пастбищ. Она же разводит коней, правильно? Или предоставляет пастбища под выпас ваших?

— Разводит, — с сомнением в голосе проговорила Зарина, не видевшая связи в вопросах.

— Кто и как распределяет избыток? — победно завершила Тома виртуальным хуком в челюсть.

«Спасительница!» — сказал мой взгляд.

Зарина покачала головой:

— Какие вы непонятливые. Вотчина дает все, что нужно. Остальное дает крепость.

— То есть, крепость и забирает излишки?

— Что значит излишки? — нахмурила лобик Зарина. — Лишнего не производится. Лишнее для вотчины уходит в оброк.

Уф. Разобрались. Значит, натуральный обмен и центральное распределение. Почти коммунизм. Деньги отменены за ненадобностью. Или еще не изобретены. Хотя кто-то их предлагал, раз слово гуляет.

В дверь мелко постучали.

— Приглашаем на ужин, — донеслось оттуда, — в обеденном зале на четвертом этаже. Увидите открытую дверь по лестнице чуть выше. Одежда домашняя.

Тома попыталась двинуться. Конвульсия, сопровожденная стоном, вернула лицо в подушку.

— Не могу.

— Лежи, мы все принесем, — заверила Зарина, соскакивая с кровати.

Мы с ней сходили в обеденный зал, помещение с длинным столом и лавками по бокам. Царисса с мужьями уже пиршествовала. Она во главе с правой стороны, мужья рядышком. Мы сели напротив. Зарина первой слева.

Мать и главная наследница. А мужья и сестры, тем более нареченные, это так, с боку припека.

Вкралась опасная мысль: вообще-то мы с Томой отныне тоже дочери Варфоломеи, официальные и общепризнанные. И если брать по возрасту, то я в золотой серединочке, а старшая — Тома. Как дело с наследованием будет обстоять теперь?

Поделиться крамольным соображением ни с кем не рискнул.

Башенные повара постарались. Наши взоры и скакнувшие желудки соблазняли видом и ароматом несколько блюд, десерты, пирожные… Но главное — хлеб. Как же я отвык, как соскучился по нему! Съел на радостях полбулки, запивая морсом. Зарина предпочла квас, старшее поколение совместно налегло на медовуху.

В былые времена квас тоже был хмельным напитком. На древней Руси. Здесь он был обычным хлебным квасом, как из магазина. Я попробовал. Как попробовал несколько видов компота, кисель и травяной чай в разных составах.

Зуд знания — худшая из болезней. Не лечится. Недавний разговор в постели вызвал новые вопросы.

— Почему цариссы не повышают эффективность? — спросил я, хорошо откушав и даже случайно рыгнув. — Чисто гипотетически: логичнее было бы эксплуатировать крестьян с мастеровыми по потогонной системе. Всеми способами заставлять производить больше. Не верю, что причиной всему доброжелательность и непомерное человеколюбие.

Папаши-мужья с неудовольствием переглянулись, Варфоломея снизошла:

— Зачем?

— Чтобы всего стало больше! — изумился я. — Засеять больше полей, выпустить больше товаров, обменять их на что-то полезное у других царисс…

— Сделать подарок новой хозяйке? — криво хмыкнула Варфоломея.

— Почему? — не сдавался я. — Себе. Своей семье.

— Пусть лучше крепостные вспоминают меня добрым словом. Вдруг вскоре вернусь?

Забрезжило понимание. Я уточнил:

— Как часто у вас меняются вотчины?

— Забава проходит ежегодно, — странно ответила царисса.

— Как же она проходит?

Варфоломея кивнула Зарине:

— Чапа вообще ничего не знает. Проясни.

Сама поднялась и в сопровождении мгновенно вскочивших мужей отправилась почивать.

Зарина быстро накидала всякого-разного в тарелку. Вручив мне налитый квас и ложку, по дороге она принялась рассказывать:

— Каждый год великие семьи прибывают в крепость. Привозят оброк. Бьются за вотчины. Потом отправляются по домам или куда попадут. Если добыли лучшую вотчину или потеряли старую, домой уже не возвращаются.

— Как не возвращаются? А вещи…

— Только то, что с собой. Ничего лишнего. Много вещей — позор для семьи. Окружающие не поймут и не простят. Главные вещи в жизни — не вещи.

Вот почему владелицы не усиливают башню, не копят лишнего, вообще не утруждаются строительством или обустройством. Чтоб не досталось соперницам. А Верховная царица таким образом не допускает усиления сепаратизма и конкуренции. Все равны, и выравнивание проходит ежегодно. Превосходно.

А я-то прикидывал: какие молодцы, у них везде экономия, забота о народе, минимализм… Эгоизм!

Передав еду осторожно приподнявшейся Томе, я обошел кровать, лег со своей стороны и повернулся к «сестрицам» задом.

— Красивых снов.

Глава 5

По мнению французов, счастье — кусок мяса, увиденный в воде собакой, плывшей через реку с куском мяса во рту. В очаровательной (местами) компании, вооруженный, в доспехах, на боевом коне, с некорректно присвоенными званиями «ангел» и «царевна», наперекор сомнениям я чувствовал себя охренительно. Мясо — во рту. Я понял. Задача — не отдать никому, а покушаться будут. Мир такой, увы и ах.

Подняли нас рано. Быстрый завтрак за общим столом в обеденном зале прошел молча, и вот мы уже на конях, прощаемся с облегченно улыбающимся старшим стражем. Он выполнил долг гостеприимства, несмотря на отсутствие хозяйки. Ничего страшного не случилось. Он этому радовался. Скрежещущий вопль ворот сообщил спящим соседям об отъезде посторонних. Мы выдвинулись в предрассветную муть. На улице ожидали соратники, не вышедшие рылом… пардон, титулом, ночевавшие в поселке.

Второй час Варфоломеевский караван уныло брел по дороге. Клубился утренний туман, разгоняемый встающим солнышком и приятным легким ветерком. Кони нехотя переставляли ноги, их подбадривали ударами пяток. Разговаривать не хотелось. Но надо.

— Пожиратели — кто они? — пристал я к Варфоломее.

К кому еще? Зарина на этой теме уже прокололась.

— Людоеды, — как когда-то Гордей, лаконично ответствовала царисса.

Гордей упоминал еще одно интересное слово.

— Как человолки?

Ответ — простой кивок. Меня такая сестра таланта не устроила.

— В чем разница?

— Человолки больше волки. Пожиратели больше люди.

— Они уже нападали раньше?

— Пытались.

— Через реку? В смысле, большую воду? Переплыли?

— Их перенесло в корытах.

Уже кое-что. Фантазия, подпитанная знаниями многих веков, дорисовывала остальное. Получалось интересненько.

Тома, державшаяся достаточно долго, застонала. Переоценила возможности, за ночь придя в себя и думая, что все прошло. Зря думала. Хотя думать, в общем, полезно. Но опыт подсказывает, и конкретный случай в частности подтверждает, что не всем и не всегда.

Невероятно, что сморозил такую ересь. Но кто даст зуб, что в ней нет смысла?

— Что с тобой? — среагировала царисса на донесшиеся охи.

Зарина подогнала коня и зашептала что-то.

— Сворачиваем! — мгновенно последовала команда.

Караван попер прямо через посевы и вломился в редколесье.

— Здесь должно быть озеро, — объявила царисса. — Расходимся в ряд в пределах видимости ближайшего человека до сигнала об обнаружении.

Озеро оказалось справа.

— Стоп. Всем отдыхать, Тома со мной.

Там последовал осмотр-допрос.

Вернувшись Варфоломея приказала Митрофану перекинуть Тому через седло ее лошади, чтоб голова и ноги свисали с разных сторон. Нам с Зариной осталось двигаться рядом и помогать, если начнет сползать.

— Так лучше? — осведомилась царисса.

Пылающие щеки Томы кратким махом изобразили согласие. Поза, конечно, для царевны не самая воодушевляющая. Да и не для царевны. Вообще для девушки, путешествующей в мужской компании. Зато для здоровья лучше. Что может быть важнее.

— Опасность слева! — воскликнул наблюдавший за левой стороной из середины каравана, выбиравшегося из леса.

В горло моего коня воткнулась стрела. Животное с хрипом дернулось и попыталось скинуть неопытного, но страстно желавшего жить седока. Мои пальцы намертво вцепились в гриву, ноги крепко вжались с боков.

— Справа!

— Рыкцари! Справа и слева!

Дальнейшие слова уже не различались в наступившем бедламе.

Мужья Варфоломеи мгновенно прикрыли цариссу с трех сторон своими конями, щитами, телами.

Томина голова, болтавшаяся сбоку лошади, приподнялась, глаза нашли меня. Кривившееся лицо воссияло. Я кивнул. Случившаяся с нами фантастическая история подходит к концу. Малик снова нашел нас. Неуловимый и неуязвимый. Как хорошо столько уметь. Надо ненароком спросить об основной профессии. Уверен, окажется связанной с войной или правопорядком. Или… с другой стороны этих понятий. Если так, то, надеюсь, в далеком прошлом.

И… что тогда, если окажется так? Как к этому относится?

А никак. Жизнь как баня, хочешь — парься, хочешь — нет. Все в жизни бывает. Часто не по нашей воле, как со мной, ставшим царевной во имя выживания. У живущего прошлым никогда не будет нормального настоящего и счастливого будущего. Важно, какой ты сейчас, а еще важнее — к чему стремишься. Малик рисковал жизнью, спасая нас. Значит, я тоже умру за него, если понадобится. Все просто.

Обстрел велся с нескольких направлений. Ржали и дико кричали раненые кони. Ругались люди, вытаскивая стрелы из ран или просто обламывая их. Команды раздавались, но не слышались в общем шуме, потонувшем в мощном «Урррра-а-а!» наступающих.

Кто-то умчался вперед, но большинство сгруппировались вокруг цариссы, возведя вторую защитную стену.

Лошадь под Томой скакнула как-то вбок. Девушка соскользнула и грохнулась на землю. Тело распласталось, тут же скрючилось от старой и добавившейся новой боли. Вожжи оказались выпущенными, лошадь умчалась. Я повернул к ней коня, но сразу отпустил гриву и поводья. Очень вовремя. Конь стал заваливаться на бок. Еще на что-то надеясь, он оттолкнулся копытами, но рухнул… прямо на Тому. Так показалось. Упав рядом, я помотал головой, разгоняя искорки. Взгляд, с трудом сфокусировавшись, нашел Тому, снизу до пояса придавленную дергавшейся в конвульсиях хрипящей тушей. Девушка упиралась ладонями, стараясь высвободиться. Я опрокинулся на спину, уперся плечами в землю, а ногами в конский круп, напрягся со всей мочи, пытаясь столкнуть. Не тут-то было.

Варфоломея звала дочку. Зарина заметалась. Попыталась рвануть ко мне. Зря. Лошадь под ней зашаталась, пронзенная сразу с нескольких сторон. В момент падения мимо пронеслась Варфоломея, подхватив дочку могучей кистью за шиворот как щенка и унеся с собой под прикрытием мужей. Оставшееся воинство, защищая щитами и спинами цариссу, умчалось вслед. Пыль столбом и удаляющийся конский топот — больше ничего не напоминало о недавнем присутствии немалого воинства. Остались только павшие кони, мы с Томой, трое стонущих раненых и два трупа. В одном я узнал Митрофана Варфоломеина. Можно сказать, ему повезло: погиб, защищая семью. Не кончил жизнь позорным «понижайкой», бесполезной престижной «мебелью» в доме какой-нибудь зазнавшейся мастерицы или даже крепостной.

Почти не слышимые шаги прозвучали совсем рядом. Это был не Малик. И не Хлыст или Ива. Жаль, знакомым лицам я бы обрадовался больше. Почему не пришли они? Ранены? Вспомнились слухи о разгроме Кудеяра. Видимо, царберы все-таки довели миссию до конца. Тогда все, кого я знал, не ранены, а намного хуже. Иначе кто-то обязательно пришел бы первым. Не стоит пока делиться с Томой этими соображениями.

Передо мной оказался знакомый по осаде школы низкорослый крепыш. Вблизи он гнома не напоминал. Рост выше моего, плечи — как если я прижму с боков Тому и Зарину. И то не факт. За плечами уже не нужный гнук, за поясом почти пустой колчан, в руках меч — на всякий случай. Он махнул рукой в сторону Томы, и сразу несколько человек бросились на помощь. Другие в это время деловито перерезали горла раненых. Меня передернуло. Но — на войне как на войне. В бою убивают. И если взял в руки оружие…

Все равно быть спасенным ценой чужих жизней было противно. Неоправданная жестокость. Хотя, принимая во внимание рыщущих в поисках пищи волков, то, наоборот, милосердие. Но можно было донести раненых до дороги, благо недалеко. Там бы их кто-то подобрал.

Увы, мое мнение никого не интересовало. Местная жизнь шла по своим законам.

Совместными усилиями рыкцари приподняли коня. Подхватив за подмышки, я выволок Тому на свободу. У нас во избежание неприятностей отобрали все режущие предметы, забрали шлемы и расступились.

Удовлетворенный вождь пошевелил губами. Густобородый разбойник, стоявший с ним рядом, перевел:

— Напрас Молчаливый приветствует молодых царевен и интересуется их именами.

— Говорить через третьих лиц невежливо, — бросил я.

Напрас на мои слова никак не прореагировал, а густобородый зашипел:

— Привыкайте, что язык Напраса не во рту, а рядом. И может самостоятельно угостить хорошей затрещиной.

Напрас поморщился. «Язык» тут же извинился:

— Прошу простить. — Он продолжил переводить. — Никакого вреда вам здесь не причинят. Вы — гости и временные спутники нашего отряда.

— Где Малик? — раздались первые слова Томы.

Лежа на боку, она держалась за ноги и безмолвно выла от боли. Но этот вопрос задала, не утерпела.

Рыкцари переглянулись и… дружно промолчали.

— Сначала позвольте узнать, с кем разговариваем, — от имени вождя осведомился «язык». — Если вы не те, за кого вас приняли, ваше положение быстро и незавидно изменится.

Каштановая торчащая борода «языка» не мешала его лицу выдавать те эмоции, которых совсем не выказывал Напрас.

— Мы — Чапа и Тома, — громко сообщил я.

— Ангелы и царевны Варфоломеины? — уточнил «язык».

Выражение моего лица подтвердило информацию. Сам я не в восторге от неправомерного титула и новой фамилии, но обстоятельства выше моих хотелок.

Напрас удовлетворенно «заговорил»:

— Добро пожаловать в семью доблестных лесных рыкцарей, свободных людей, оружием завоевавших свою свободу. Мы примем вас как родных. Не будете иметь стеснения ни в чем, кроме маленького временного ограничения в свободе передвижения. Его бы тоже отменили, но только после разговора с одним человеком. Сейчас просим следовать с нами, опасность преследования возрастает с каждой секундой.

От сердца отлегло. Этим «одним человеком» мог быть только Малик. Или его доверенное лицо. Даже не сумев прийти сам, наш друг все же нашел возможность разыскать нас и освободить чужими руками.

Рано радоваться, мы еще не свободны. Мы все еще у людей, едва не угробивших своим «освобождением».

Душа все равно воспарила. Приключения подходят к концу. Если Малик у рыкцарей в таком авторитете, ему не составит труда так же отбить и вернуть Шурика. Выходит, скоро — домой?

Глаза заволокло. Пришлось несколько раз моргнуть.

— Не могу идти! — вдруг с рыданием выкрикнула Тома.

— Что? — склонился я.

Ее подбородок махнул в сторону ног:

— Не могу пошевелить. Очень больно.

— Костоправ! — крикнул «язык».

Один из рыкцарей обернулся. Большой и мощный, как стратегический бомбардировщик среди истребителей, громила приблизился к Томе. Навис, словно медведь над поверженной ланью. Нет, лучше — как над Машей из одноименного мультика. Только вместо платочка — бронзовый шлем-шишак, а вот глаза — точь-в точь. Не глаза, а глазищи: жалобные, невероятные, с океаном страдания и омутом мольбы, в котором спрятались прилагающиеся в комплекте чертики. Но спрятались хорошо. О них знал только я.

— Ноги, да? — сочувственно осведомился «медведь».

Собственно, ответ не требовался. Маленькая и беззащитная, Тома вцепилась руками в нижнюю чать тела и скулила, закатывая глаза. Костправ сорвал и отбросил ее красивые поножи, стянул сапоги. Узловатые пальцы принялись прощупывать колени, ступни, голени. Тома вскрикивала, пыталась отпихнуть руками, содрогалась от боли при некоторых надавливаниях. Меня придерживали за руки, чтоб не бросился выручать. Мне хотелось броситься. В то же время знал, что опытный человек определит: вывих там, ушиб или перелом. И какой перелом. И что делать дальше. Пусть костоправ, но специалист. Да хоть ветеринар, лишь бы помог. Но нельзя же так грубо!

Лицо специалиста поднялось, вынося вердикт:

— Все цело. Обычный зашиб и растягушка ступней. Понятно, раз полтонны сверху навернуло. Даже повезло.

Полтонны, автоматически отметил мозг. Они считают тоннами. Нужно будет поговорить на эту тему.

— Пару дней не вынесет боли при ходьбе, — продолжил костоправ. — Еще пару будет ходить с опорой или с чужой помощью. Через недельку восстановится.

Напрас отдал безмолвный приказ, несколько человек засуетились. Главаря понимали все, а «язык», оказывается, требовался только нам. Из копий и веток соорудили носилки. В четыре руки переложили на них Тому. Я собрал и понес снятые с нее вещи.

Двигались быстро. Иногда меняли направление. За мной приглядывали. Я не нарывался. Шел, наблюдал, размышлял. Если Малик жив, а иное даже представить невозможно, то вскоре встретит нас, и все беды окончатся. Вместе мы спасем Шурика, возьмем папринция с его воздушным шаром… а, может, и шар не понадобится. До причала отсюда, как понимаю, не больше двух суток. От тамошних волков такой компанией всегда отобьемся. И — дом, компьютер, родители… Волки станут собаками. В школе перестанут учить молитвам и мечевому бою. Убийство перестанет быть единственным способом воспитания. Ради этого стоит потерпеть некоторое напряжение и явно не дружеское отношение части окружающих, заметное по лицам. Только б быстрее увидеть Малика. Жаль, с Зариной не смогу попрощаться. Или еще успею?

Размечтался. Даже если успел бы — вряд ли она обрадуется моему обществу, узнав о гибели брата и других родичей, совершенных для моего освобождения. Вообще, с моим появлением в ее жизни наступила черная полоса, девушка потеряла почти всех, кроме матери. Тьфу-тьфу-тьфу через левое плечо. Если б мог чем-то помочь… Но не могу.

Как бы ни было тяжело на сердце, надо жить дальше. Авось, что-то придумаю дельное. Ведь лучшее неизбежно, если верить примете «Все к лучшему».

Рыкцари чувствовали себя в лесу как дома. Передвигались легко, невзирая на большое количество оружия и мешки с чем-то, пусть будет провизия, а не добыча, отобранная у безвинно загубленных душ. Не хотелось о таком думать. Тому несли не меняясь, мужики здоровые, она небольшая и легкая. Коней рыкцари не имели. В лесу это было преимуществом. Зато каждый нес за плечами гнук. Еще одно преимущество.

У меня имелись вопросы, но некому было их задать. Сопровождающие больше напоминали конвойных, не выказывая симпатии или интереса. Спроси их что-нибудь, еще подумают, что проще: ответить или прирезать. Лучше не нарываться.

Редколесье несколько раз сменялось непролазной чащей, где прорубались с помощью оружия. Когда сквозь кроны виднелось солнце, оно постоянно гуляло в разных местах. Так сначала казалось. Затем уловил систему. Постоянно меняя курс, попеременно двигались на юг и запад. Самое смешное, что с Варфоломеей мы ехали именно туда, только севернее, через поля. Теперь шли лесом и в другой компании.

Вместо остановки на обед устроили «перекур». Прилегли на две минуты. Погрызли сухомятки из мешков. Нам с Томой тоже перепало. Запив из озерца, двинулись дальше.

Цель перехода обнаружилась к вечеру. Еще одна срытая крепость. Заросшие, едва видные в траве каменные полосы фундамента. Отряд человек в тридцать, как я определил на глаз, целенаправленно вдвигался в лесок, образовавшийся на месте одной из бывших башен. Там начались какие-то работы. Когда поднесли Тому и подвели меня, глазам открылся углублявшийся вход под землю. Ранее замаскированный и спрятанный под метровым слоем почвы, сейчас проход был почти расчищен. При нас убрали последнее. С глухим стоном отворилась тяжелая дверь в бывшие крепостные подземелья. Как же ее не нашли те, кто сносил крепость?

А вот не нашли. Этим эффективно воспользовались рыкцари. Несколько человек остались снаружи, остальные втянулись внутрь. Оказалось достаточно широко, чтоб пройти на ногах. Даже носилки пронесли.

Полыхнули отсветами зажженные факелы. Дойдя до зала с несколькими выходами, процессия остановилась.

— Размещайся! Скидай вещи! Костер! — радостно неслось со всех сторон.

Сухие дрова уже ждали. Горя оптимизмом, затрещали в костре, дымными душами улетая в лучшую жизнь. Ну, хоть кому-то хорошо. Даже завидно. Ничего, скоро и мы так же улетим.

Тому положили в глубине у глухой стены. Мне приказали держаться рядом.

Через полчаса поплыл запах свежесвареной каши. Рыкцари сбились в кучу. Загремели деревянные миски и ложки. Не забыли и нас. С голоду я съел свое и половину Томиного: она поклевала совсем немножко, отказавшись от остального. Я не понимал. Если твое завтра неизвестно, а оно всегда неизвестно, нужно есть много, если есть, что есть. Закон выживания.

Протерев посуду травой и сполоснув водой из принесенного горшка, все принялись укладываться. Прямо на пол, подстилая, что можно, от одежды до веток. Нам не дали ничего. Вот тебе и гостеприимство.

— Подвигайся ко мне, — сочувственно сказала Тома, по-прежнему лежавшая на животе в бывших носилках, из которых вытащили копья.

— Спасибо, мне не холодно, — как истинный джентльмен отозвался я и растянулся на каменном полу рядом.

Веки устало прикрылись. Чужой разговор прорвал доселе крепкую оборону успокаивающихся мыслей, уже не скачущих ошпаренным кенгуру по замкнутому пространству.

— Когда бросится, бей его клинком в грудь или под мышки передних лап, левее. Там сердце. Или в живот сбоку и снизу.

Тихими голосами рыкцари делились секретами боя.

— Прямой колющий в шею тоже хорошо, — донеслось из другого угла.

— Не слушай его, Невданя, — раздалось с третьей стороны. — Если нож короткий, секи по морде во все стороны. Ох, не любят они этого.

— А если в живот, то нож сам тянется, вспарывая доверху, — посоветовал грубый голос где-то рядом со мной. — Волчье брюхо скользит по острию, распадаясь на половинки.

Говоривший неслышно приблизился и замер над Томой. Я словно учуял движение. Глаза открылись полностью: медленно водя головой, темный силуэт разглядывал девушку. Пришлось показать, что не сплю, приподнявшись и посмотрев в упор. Силуэт растворился в ночном мраке. Костер давно догорел, а местная погода не требовала постоянного отопления. Оттого в подземелье почти ничего не было видно.

— Если их мало и нападают с лаем, — последовало продолжение для некоего Невдани, — значит, не уверены в своих силах.

— Борщич, а если ни ножа, ни меча?

— Голыми руками волка завалить сложно. Но можно, — посоветовали новичку. — Но только человеку опытному.

— Откуда взяться опыту, коли не драться?

— Соображаешь. Слушай сюда. Если получится, бей ногой в брюхо или в пах, там мышцы плохо держат удар. Если повезет, будут разрывы.

— Если повезет, — с грустью повторил кто-то и шумно вздохнул.

— Слабое место у них — позвоночник, — донеслось с другого края. — Волк просто не приспособлен к падениям на спину.

— Борщич, Миряй, не морочьте мальцу голову. — Это снова голос того, что рассматривал Тому.

Опасный голос. Я невольно сдвинулся к девушке. Какая-никакая, а защита, если что. Хоть что-то смогу. Ну, надеюсь, что смогу. Потому что прав невидимый оппонент Борщича и прочих: откуда взяться опыту, коли не драться?

— Волка бей прямым в нос, в переносицу или в затылок. Или пальцами — в глаза. Или заткни ему ноздри. Главное — не бойся. Они чуют.

Новая тень направилась к нам от прохода. По мере приближения становилась все больше и больше. Вот уже переросла размеры нормального человека… Малик?!

Нет, фигура оказалась еще больше, просто великанской. Может, оттого, что смотрим снизу?

— Царевна Тома! — знакомый голос костоправа сопроводил ищущие телодвижения, старавшиеся ни на кого не наступить. — Я сделал мазь. Вотри, полегчает. И заживет быстрее. Это не от зашиба, а от того, что мучает.

Его руки оставили у нас под носом выдолбленную деревяшку с чем-то невообразимо вонючим.

— Рискнешь? — шепнул я, едва «доктор» удалился.

— Все, что угодно! Хоть черта лысого, лишь бы боль прекратилась.

В отношении черта лысого хотел пошутить про новую ипостась нашего отсутствующего спасителя. Смолчал. Ей не до шуток.

— Они все чуют, — продолжал неизвестный знаток волков. — Даже мысли твои чуют. Вот и представь, как ломаешь ему лапы, крушишь ребра, душишь коленом, рвешь на части, зверь визжит, хочет вырваться… а кровища хлещет рекой, кости трещат… Волки прочтут твои мысли. Или увидят в глазах. Это и будет твой шанс.

Тома долго возилась, стягивая штаны из-под доспешной юбки. Затем ладонь зачерпнула из деревяшки и начала мазать. Все это самостоятельно, лежа лицом вниз. Но не навязываться же с помощью в столь щекотливом деле. Я лишь смотрел по сторонам, чтоб никто не приближался.

— И кричи, — продолжал учить неизвестный, — кричи что угодно, но кричи страшно. Беги навстречу с ужасным воплем. Даже если не уступит и прыгнет — увернись. Вдогонку врежь ему в пах или дай пинка под хвост. А лучше вдарь по башке. Один раз промахнувшись, волк подумает, кидаться ли второй, и признает в тебе настоящего соперника. А если в тот момент нечего и некого защищать, может начать защищать свою жизнь, то есть, выйдет из боя.

— Бли-и-ин… — с неописуемым чувством досады вышептала Тома.

— Что случилось? — склонился я. — Жжет? Болит?

Девушка чуть не плакала.

— Липнет к штанам, — призналась стыдливо. — Не могу одеть.

— Дай подсохнуть, — логично посоветовал я. — Здесь темно, никто не увидит, даже я почти ничего не вижу.

Срочно прикусил язык. Тома криво усмехнулась:

— Скромняга ты наш. Боюсь, теперь придется увидеть. Я не скоро очухаюсь, а терпеть уже невозможно.

— Так болит?

— Дурак. — Она зарылась лицом в ладони.

Вот ведь чудо-юдо-рыба-кит. Я же сам едва терплю. Почему даже мысль не пришла, что Тома тоже человек?

Голос рядом упорно продолжал:

— Кто тут советовал руку в пасть совать?

— А что? — донеслось с другого боку. — Затолкнешь в глотку, он и не боец.

— Сам суй. Мелкий волчара руку поцарапает или порвет чуток, а крупный разгрызет. Там такие клычищи, копье перекусят. Лучше ослепи, набрось одежду на морду. И — лупи, лупи, лупи по уязвимым местам.

— Каким? — тонко вопросил тот, что Невданя.

— Говорили же. В нос, по переносице, по затылку, в темечко за ушами. Если сможешь попасть — в солнечное сплетение. Еще ребра, копчик и суставы лап у них очень болезненны. Ломай лапу, прыгай со всей дури коленом в грудь или ребра. Опрокинь. Лежачий волк не противник. Если удастся запрокинуть голову волка назад — бей в основание черепа, ломай ему хребет.

Упершись лбом и ногами, Тома одним движением влезла в штаны. Латная юбка вернулась на место, соприкосновение с больными местами вызвало тихий вой.

У меня горели уши. Хорошо, что хоть это не видно.

— Ну… — протянул я, кроя свою недогадливость последними словами, — если как-то могу помочь…

— Можешь. Извини, я бы попросила кого-нибудь другого… но некого.

— Эй, царевны, а вы куда? — осведомился грубый голос соседа.

— На Кудыкину гору, — огрызнулся я, бережно переворачивая Тому на бок и подхватывая на руки.

— Нельзя!

— А ходить им под себя что ли? — ответили с другой стороны. — Отстань, Борзой. Лучше сопроводи, чтоб не потерялись.

Не лучшая компания, а что делать. Тома обхватила меня за шею, я понес ее в направлении, указанном приблизившимся силуэтом. Иногда он поддерживал и подправлял меня, если шагал не туда. Причем хватал за такие места, что я проклял, что назначен царевной. Девушки, как вы живете в общении с такими типами?!

Впереди забрезжило.

— Стой! — скомандовал дозорный на выходе. — Куда?

— По нужде, — честно ответил я.

Силуэт позади растворился, едва увидел стража.

— Вот здесь и садитесь, — указал дозорный за ближайший куст, на всякий случай натягивая стрелу.

Припомнились слова их ушедшего куда-то вождя: «Примем как родных». Хороши родственнички. Впрочем, чего я напрягся, это же нас защищают от волков.

Обойдя куст, я застыл столбом.

— Надо, Чапа, — шепнула Тома.

Она смотрела жалобными глазами. Не просто жалобными, а такими…

Сначала пришлось положить ее на землю и помочь стянуть штаны. Затем снова взять на руки, но спиной к моей груди, руками под колени, и осторожно с ней вместе присесть.

— Если б мы были маленькими, — искря от чудовищного напряжения, проговорила Тома, — я бы сказала: только не смейся. Но мы уже большие, правда?

— Большие, — серьезно признал я, проклиная свою взрослость.

Донеслось тихое журчанье. Наконец, ее ладони легли на мои руки.

— Спасибо, Чапа.

— Обращайтесь, — глупо вылепил я.

Некогда пошлый ответ, бездумно слетевший с языка, на этот раз прозвучал по-иному. Мужественно и солидно. Ответственно. Тома благодарно кивнула. Мои руки опустили ее на землю, стараясь не задеть больных мест.

— Раз пошла такая пьянка… — выдал я старую дедову присказку, принявшись расстегивать штаны.

— …Режь последний огурец, — машинально завершила Тома. Еще бы. Столько праздников за одним столом.

Ее глаза с тревогой следили за моими действиями.

— Э-э…

— Мы ведь уже большие? Чтоб второй раз не ходить. — Отвернувшись, я устроил кустику маленький дождик.

Дозорный на той стороне не видел происходившего. Только силуэты. Поэтому, когда мы вернулись, смущенно-довольные и странно посмеивавшиеся, без разговоров пропустил внутрь. Тома прижималась ко мне, обнимая за шею. Я гордо нес ее на руках.

Теперь только дождаться встречи с Маликом.

Глава 6

Утро разбудило общим гамом, возней, ярким светом от входа. Костер рисовал над прогоревшими углями оранжевые узоры, сверху висел огромный котел. Ну, дык, такую ораву кормить.

Не успела вода закипеть, снаружи докатился шум. Не опасный. Скорее радостный, долгожданный. Кто-то вошел.

Наконец-то. Я толкнул Тому в бок. Лицо поневоле расплылось в улыбке. Рыкцари поднялись, приветствуя.

— Где они? — раздалось вместо ответного «здрасьте».

Голос был тонок, молод и чеканно звонок. Когда фигура приблизилась, моя улыбка уныло провисла.

Не Малик. Молодая женщина. Не Ива, много старше. Годов двадцати двух-двадцати трех. В изумительном доспехе, превосходящем наши с Томой как «Бугатти» — сорок первого «Москвича». Шлем с защитной бармицей. Меч кривой, но не как у Руслана Дарьина, а с заточкой изнутри, как у древних греков. Не то копис, не то махайра, не знаю разницы, если она вообще есть. А еще существовала у кельтов некая фальката, выглядела так же. Александр Македонский в фильме таким мечом рубился. У моего папы есть непальский кукри, очень похож. Загнут внутрь, удобная рукоять. Только кукри — нож-топор, а махайра — меч. Для женщины самое то, кисть меньше напрягается. И с коня рубить удобней.

Перед прибывшей лебезили, как в школе перед Аглаей.

В успокоенный улей мыслей пахнули дымком: а с какого перепуга я взял, что нас должны привести к Малику?

Взгляд заметался. По спине поползли холодные липкие капельки. Всплыли неудобные факты: Напрас Молчаливый с отрядом осаждал школу и требовал выдачи царевен. Сейчас он захватил двух…

Волосы зашевелились.

В нас видели девочек. Соратники Малика знали, что это на пятьдесят процентов не так. Значит…

Пойманный Томин взгляд показал, что она тоже догадалась. Малик не имеет отношения к нашему захвату. Рыкцарям требовались царевны-заложницы, они их получили. И никаких Маликов. И тот «один человек», которого ждали — вот он, перед нами. Женского пола, невысокого роста, с подчеркнуто узкой талией, словно песочные часы расходящейся в крепкие плечи вверх и в не менее крепкие бедра вниз. Гордая посадка головы. Взгляд свинцовый, покровительственный. Осанке позавидует Президенский полк, вместе взятый.

— Нужно ли? — говорил сзади кто-то невидимый. — За них дадут такой выкуп…

— Уймись, Коптюк, — отмахнулась женщина. Широко посаженые глаза рыскали по свалившейся на нее темноте. — Как можно думать о мелочах, если можно получить все? Все, подумай. Представь хоть на минуту своим практичным умишкой.

Ее подвели к нам.

— Царевна Деметрия к вашим услугам, юные царевны. — Пришедшая представилась первой, что говорило о ее небывалой демократичности. Мы уже слышали это имя. Дочь Верховной царицы. Здесь, у лесных разбойников, где неплохо себя чувствует. Становилось все интереснее. — Кто из вас кто?

Я поднялся. Она ведь стояла.

— Ангел Чапа. Это ангел Тома. — Моя рука указала вниз. — Ее конем придавило, ходить не может.

— Хотела сказать «очень приятно», — кивнула Деметрия, — но теперь будет двусмысленно. Скажу просто: рада видеть. Слышала, вас удочерили?

— Царисса Варфоломея, — признал я.

— Почему торая царевна молчит? Она немая?

— Мне пока нечего добавить, — выдала Тома.

Царевна улыбнулась. Мой следующий вопрос стер с ее губ улыбку.

— Зачем мы вам?

— Скоро узнаете. Завтракайте и собирайтесь.

От своих новых собратьев Малик не скрыл, что я не девочка. Говорить ли здесь, что я не тот, за кого меня принимают? Что это даст?

Ничего не даст. Еще и заберет, если найдется искренне верующий. Царевной быть безопаснее. Во всяком случае — пока.

Вскоре разбойники снялись с лагеря. Шли долго. Деметрия — в сопровождении десятка войников при полном параде доспехов и вооружения, но пеших. Рыкцари — в привычных юбках и легкой упряжи из кожи, меха и небольшого количества металла поверх обычных или стеганых рубах, а кто-то просто на голое тело. Мы с Томой — в доспехах, но без шлемов и обезоруженные. Я нес уложенные в мешок сапоги и поножи Томы. Ее саму несли на носилках.

Солнце склонилось за верхушки деревьев, месяц уже несколько часов изголялся над нами в тонкой ехидной улыбочке, а сборная солянка, возглавляемая честолюбивой царевной, все двигалась и двигалась вперед. Выбрав момент, я пристал к молодой предводительнице:

— Куда идем?

Деметрия лукаво сощурилась:

— Ты шпионка?

— Вы меня боитесь? — с долей иронии, чтоб не прибили на месте, осведомился я.

Собеседница рассмеялась, с хрустом вышагивая по валежнику:

— Смелая девочка. Мне такие нужны. Грозна Святая у школы говорила, что собирается сделать?

Я радостно доложил:

— Школу сжечь, всех убить.

— Не шути со мной. — Зрачки Деметрии полыхнули тьмой и рвущимися с хлипких поводков молниями. — Ты поняла, о чем я спрашиваю.

— Говорила, что знает, что делать, чтоб счастливы стали все, а не избранные.

— И всё?

— Еще, что мир несовершенен, — перешел я к развернутому повествованию, подмигнув прислущивавшейся Томе. — Что в нем нет места многим и многому. Что к рыкцарям примкнула сила, о которой никто не подозревает. Эта сила — вы?

Деметрия рассеянно кивнула. Израненный от непривычной ходьбы пешком сапожок плюхнулся в лужицу грязи, второй получил по напыщеной мордочке колючкой, оставив еще одну ранку плюс ко многим предыдущим — свежим, еще светлым, кустившимся на месте былого блеска. Меч жалобно звякнул о бронзу лат. Спортивное тело царевны едва удержало равновесие. Она чертыхнулась и буркнула, вновь обернувшись к моей скромной персоне:

— Еще что-то?

— Что избранность должна завоевываться умом, а не даваться по праву рождения. Что если большинство башен перейдут под знамя рыкцарей и примут жизнь по новым законам, царберы ничего не смогут поделать. Что освобожденный народ восстанет и будет убивать прежнюю власть везде, где встретит. Что ученицы станут заложницами и помогут открыть ворота башен — в обмен на жизнь обитателей башен. И тогда наступит всем щасте.

— Снова прикалываешься? — до сих пор кивавшее лицо Деметрии ожесточилось. — Не надо. Мы говорим о вещах, которыми не шутят. Высмеять можно все, и оно утратит смысл. Поэтому нельзя смеяться над Великим Освобождением.

Еще одна фанатичка. Или еще один прожженный политик на манер недавно помянутой наследницы-покойницы. В споре на любые мои доводы у нее всегда найдутся противоположные свои, привычной логикой не пробиваемые. Остальные заранее неправы, потому что она самая умная. Никому не верит, только себе. С такими нужно действовать исподволь. Проявлять интерес и подкидывать мелкие контраргументы, пока они не наберут в ее мозге критическую массу. Затем случится перекос, извилины заклинит, она засомневается во всем. Тогда и возможен разговор на равных. А до тех пор — что с бульдозером бодаться.

— Что за новые законы вы собрались установить? — начал я с логичного любопытства миром, который царевна собирается нести людям.

— Свобода. Равенство, — отчеканила она.

— Братство, — машинально закончил я вдолбленное на уроках истории.

— Что?

— У нас призывали к братанию всех со всеми, — объяснил я. — Чтоб жили как одна семья.

Деметрия поморщилась.

— Этот мужской мир… Нашли же слово — братство. Не зря мы на месте уничтожаем падших. Этот закон единственный нужно сохранить из прежних. Остальное сложится из лелеемых веками чаяний народа.

— Каких, кроме «грабь награбленное» и «работа не волк, в лес не убежит»?

— Повторяю: не святотатствуй, — вновь посерьезнела Деметрия. — Люди хотят жить с удовольствием.

Знаем, проходили: не работать, жить на пособие и ругать власти, что мало дают. Обычно это кончается большой кровью как самих паразитов, так и бывших благодетелей. На месте цветущих стран возникают руины, и долгое время главенствует пещерное право сильного.

— Нужно, чтобы работали все, — стала перечислять Деметрия, — чтобы каждый был уверен в завтрашнем дне, а не как сейчас, когда хозяйки у крестьян и земли у хозяек меняются ежегодно. Земля должна принадлежать тем, кто на ней работает. От каждой деревни выберем по представителю в башню, где будет коллективное управление. Все решения — большинством голосов.

И наступит золотой век. Аха, щщаз. Если б в России голосовали, осваивать ли Сибирь и космос, до сих пор бы в лаптях ходили где-нибудь в центре маленькой компактной Руси, услужливо кланяющейся всем восхотевшим соседям и заморцам. Причем в момент поклона обращаясь к лесу передом, дабы восхотевшим сподручней было. Увы. Движение вперед свершается исключительно пинком ленивого большинства зрящим вдаль меньшинством. Не я придумал, а доказала наука история: все великие государства созданы кровавыми диктаторами и разрушены демократами. Без исключений. Если вопреки этому правилу кажется, что где-то сошлись вместе понятия «Великое государство» и «Демократия», значит, одно из них собой притворяется. Либо великость фальшива, либо народовластие.

— Представитель коллективного управления каждой башни будет заседателем в крепости. Назовем это заседательное собрание… Заседательным Собранием. Или, к примеру, Думой. Ведь будут думать. Будут принимать новые законы на благо новых людей. За исполнением законов станет следить особая группа специально подготовленных советников. Это для вас ниша, ангелы. — Деметрия подмигнула. — Будут нужны грамотные кадры. Не этих же брать.

Царевнин взор презрительно скользнул по бредущим поодаль разбойникам. Грязные, немытые, плохо пахнущие, они являли разительный контраст с Деметрией и ее дружиной. Я давно заметил, что царевна и дружинники относятся к вынужденным союзникам высокомерно. Уверен, заметил не только я. Долго ли протянется такое «плодотворное сотрудничество»?

— Еще нужна мощная армия, — продолжила Деметрия строить свои Нью-Васюки, — способная не только защищаться, но и нападать на агрессоров, заблаговременно принуждая к миру. До того, как погибнут наши люди.

— Каких агрессоров? — огорошено спросил я.

— Пожирателей, живущих на той стороне Большой воды. Или тех, кто живет за горами. Там же кто-то живет. Мы даже не знаем. Законы Аллы связали по рукам и ногам.

— Пожиратели перешли границу, — сообщил я, стараясь не отставать от упрямо прущей вперед мечтательницы. — Верховная царица разослала послания, чтоб цариссы отправили на границу дополнительных воинов.

Думал, расстрою какие-то планы. Глупый юнец, не знающий жизни. Сколько можно считать правдой то, что за правду выдают? Мне объяснили с презрительным прищуром:

— Никаких пожирателей там нет. Ложным слухом я отвлекла и связала ненужным ожиданием на границе немалую часть войск. Пока поймут и очухаются…

Интриган на интригане и интриганом погоняет. Ну и мирок.

— Традиционную семью тоже затронете? — осведомился я.

— Естественно. Кому-то трех мужей мало, другим даже три не нужны, как, скажем, Грозне Святой.

— Можно о ней поподробнее? — попросил я. — Обожаю такие истории.

Не то, чтоб обожаю, но перейти от общих слов к чему-то конкретному всегда полезно. Окружающий мир состоит из жизней людей, а не из описывающих его слов. Слова врут. Всегда. Даже если говорят правду. Это самый трудный вывод, однажды сделанный мною и весьма облегчивший жизнь. Самым сложным было помнить о нем всегда, а не от случая к случаю, когда уже бьют.

— Ей навязали стандартную семью. В ответ на отказ устранили любимого человека. Она ушла в сестричество, но и там не нашла утешения. Точнее, утешение храмов еще больше настроило ее против насилия, именуемого устоявшимся порядком. Теперь она глава рыкцарского отряда.

— Кто был никем, тот станет всем, — согласно резюмировал я. — Пример молодым. А не боитесь, что бравые союзнички однажды перережут во сне вашу глотку и объявят мир только своим?

Задел больную струну. На кулаках Деметрии резко очертились костяшки. Скулы заострились, ноздри раздулись, как у породистого коня.

— Они ничего не смыслят в управлении страной. Развалят на следующий же день. Разграбят. Передерутся.

— Думаете, вот прямо понимают, что ничего не понимают?

Деметрия мотнула головой:

— Неважно. Они мне нужны. На сегодня это единственная сила, способная свергнуть деградирующую власть. Сломать закостеневшее мироустройство в пользу разных стилей жизни и равенства. Только так мы сможем сделать жизнь лучше.

Окончание речи звучало великолепно. Но я догадывался о недосказанном. Сейчас она обещает разбойникам златые горы, чтоб помогали. Потому что ей самой в действующей системе нет места. Родной дочке царицы законом запрещено быть царицей. В новом мире, который она предлагает как президентскую республику или конституционную монархию, ей снова светит трон. Как бы он ни назывался.

— После неудачи у школы ваши планы рухнули? — состроив на лице чудовищное огорчение, спросил я. — Прошу прощения, поменялись?

— Планы не поменялись, — мертво глядя вперед, заявила Деметрия. — Грозна озвучила перед школой мой Большой План. Теперь сказанное начнет выполняться частями. Штурм школы будет повторен, когда все гости разъедутся, а воины со смотрительницей вернутся в башню. В ожидании мы начнем с одной башни.

Деметрия временно потеряла ко мне интерес, начав переговоры с подбежавшим курьером. И вовремя. Нервная изморось превратила мою только что гладкую кожу в аналог хорошей туалетной бумаги, сделав шершавой и пупырчатой. Ноги еще двигались на автомате, а мозг уже жал тормоз, дергал ручник и изо всех сил давил клаксон: не-е-ет!!! В школу разбойники шли за ученицами, а сейчас у них в руках я и Тома — две царевны Варфоломеины. Сомнений, куда идем, не осталось.

Но как же Зарина — единственный светлый лучик поглотившего нас темного царства, солнечное создание, едва вышедшее в свет, подобно расправляющей крылышки бабочке? Что будет с ней? Она в башне. Пусть взрослые разбираются в своих заморочках, пусть жгут и убивают друг друга сколько влезет, пусть переворачивают мир вверх тормашками, устанавливая новые порядки — но при чем здесь Зарина?!

Остальных не жаль, как бы жестоко это не звучало. Даже в некоторых Писаниях, превозносящих любовь к ближнему и самопожертвование ради ближнего своего, не очень-то пекутся о дальних. На войне смерть одного своего солдата воспринимается болезненнее уничтоженных ответным атомным огнем сотен тысяч чужих. Так было и так будет. Нет ничего нового под солнцем, пока не построим на земле рай, некоррумпированную демократию или коммунизм, что равнофигственно в плане сбыточности и на мой несведущий взгляд является одним и тем же, поданным под разным словесным соусом.

Деметрия вот тоже строит царствие небесное. Конкретно под себя.

Понятливо кивнув на что-то сказанное шепотом, курьер умчался. Лес пошумел от пролетевшего ветерка, словно вызванного скоростью этого курьера. В зеленом потолке внезапно открылась полынья, куда сразу заглянули любопытные облака: чего это вы там делаете, а? Вычурный шлем Деметрии принял на себя удар упавшей с дерева и, видимо, тщательно целившейся шишки, но вызвал лишь стук, подергивание головы и недовольное скривление губ. Какая умная шишка, в немалом отряде выбрала именно того, кого надо. Только с весом недомудрила, лучше бы рухнуло само дерево. Или из облаков прилетел метеорит. Или посреди насилуемого разбойничьим движением леса проснулся небольшой вулканчик, поглотив нарушительницу моего спокойствия вместе со всеми ее черно-белыми замыслами.

Природа хоть и помогала, но как-то не очень. Не в полную силу. Шишка-снайпер с поставленной задачей не справилась. Надеясь на случай, но понимая абсолютную наивность такой надежды, я судорожно пытался сам что-то придумать. Перескакивая через упавший не в нужное место и время ствол, предложил:

— Почему бы вместо башен вам не взять крепость? Ведь Верховная царица в отъезде?

— Ты видела крепость? — встречно спросила Деметрия.

— На картинке.

— Считаешь, ее легко взять штурмом?

— Зачем? Вас там знают, примут как родную, вы же и есть родная. А когда большинство ваших сторонников разными путями окажется внутри, захватите непобедимую другими способами цитадель. Проще защищаться в одной неприступной крепости, чем в множестве башен, которые можно просто поджечь и выкурить засевших там обитателей.

Деметрия тревожно посмотрела на меня:

— Выкурить нельзя. В остальном читаешь мои мысли. Но вспомни молитву бойца: зашита и оборона — отсроченная смерть. Мы можем долго просидеть в крепости. Годы. И что? Лучше постоянно занимать новые территории и ждать, когда крепость сдастся сама. Выиграть нужно не битву, а войну.

Я блеснул эрудицией:

— Наполеон говорил: война — противопоставление своих нехваток нехваткам противника.

Деметрия подумала и согласилась:

— Правильно говорил. Хоть и мужик, судя по имени. Победит тот, кто сможет со временем набрать больше новых воинов. Откуда их взять в крепости? А у нас — целая страна. Крепостных можно призывать целыми деревнями.

— А если откажутся? У них семьи, хозяйство…

— Нужны агитаторы. Донести забитым крепостным слово о новом мире. Об их скором лучшем будущем. Что даже смертью в бою они приблизят счастье своей семье. Пусть сделают это ради детей. За их светлое будущее.

— А если все равно не пойдут?

— Погоним силой, — равнодушно приподняла плечи Деметрия. — Выставим в атаку первыми между врагом и копьями своих. Пусть попробуют не сражаться.

Вот и вся политика. Кто бы сомневался.

Ноги машинально ступали по траве и листве, перешагивали валежник, а в голове царил разброд. Томе проще, она девушка. Слабый пол. На ней нет моральной ответственности, что почти задавила меня. Ее ответственность та, которую пожелает на себя взять. Моя — чудовищна по весу для неподготовленных плеч. В маленькой стае разбросанных по новому миру землян я вдруг стал временным вожаком. Как же не хватает сейчас поддержки Малика, жизнелюбия Шурика, педантичной мудрости дяди Люсика… и времени, чтоб во всем разобраться. Чтоб перевернуть ситуацию в свою пользу. Хотя бы не в пользу противника. И свободы не хватает, чтоб что-то сделать. А что-то сделать можно всегда, даже когда не знаешь, что. Вспомним того же Наполеона: главное в войне — ввязаться в нее.

Я ввязался. По уши. И теперь я главный. Нет рядом папы, нет Малика, нет никого, кто выступил бы в роли доброго дяди. Страшно сознавать, но с этого момента добрый дядя, без чьей помощи не решится ни одна проблема — я. Только я. Как сказала Тома недавно: мы ведь уже большие. Увы. Слишком рано. Но.

Я — мужчина. Поэтому:

Я не ною и не жалуюсь. Я пересиливаю.

Я не прошу. Я действую.

Я никогда, никогда, никогда не сдаюсь.

Для меня нет невозможного. Трудно — да, долго — может быть, но не невозможно.

Вот так. Ведь если кто-то говорит, что от него ничего не зависит — врет, позорно и трусливо. Всегда и все зависит от каждого. Повторяю для тех, кто в домике: от каждого! Слабость, неумение, страх — не оправдание. Боязнь общественного мнения, дееспособная демократия, подчинение активного меньшинства ленивому большинству — набор чуши, в которую, к моему удивлению, многие верят. Собрались вместе двадцать львов и сто баранов — кто из них большинство? Какие законы примет парламент в таком составе? Вы все еще верите в демократию, что она существует для вас? Тогда мы летим к вам, как говорят военно-воздушные силы известного рассадника цивилизации.

Слабый человек — мертвый человек. Слабое общество — мертвое общество. Но общество состоит из людей. Из львов и баранов. Поэтому, быть слабым — предательство. Какие верные слова, хоть и сформулированы моими оппонентами. Но сейчас я обязан вырваться из рук оппонентов тех оппонентов. Чтобы отоппонировать не нравящихся мне тех и других. И демократизировать чуток, чтоб еще радовались и восхваляли великого отоппониратора. У демократов всегда так, стада баранов славят львов. Иногда — чужих. Иногда не хвалят. Бывает, даже блеют издали, что у него и шерсть неправильная, и вообще он весь какой-то недемократичный. Но если окажется на расстоянии броска, пусть даже с самой благосклонной доброжелательной мордой — воспоют аллилуйю и подставят выи и прочее. Не умеют по-другому.

Так что, господа оппоненты, ждите. Я повзрослел. Я — иду.

— Пришли, — удовлетворенно сообщила Деметрия, когда спереди донесся довольный вскрик рыкцарей.

Остановившись, она обернулась ко всем, еще не видевшим, куда пришли и зачем, и провозгласила — громко, чтоб слышали самые дальние:

— Настали великие времена! Сегодняшний день — начало новой эры. Скоро это почувствуют все!

Content

П. Ингвин
«ЗИМОПИСЬ»

Книга 1 «Как я был девочкой»

Часть первая «Причал»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая «Ангел»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть третья «Еще и царевна»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть четвертая «Прощай, школа»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6