Маркус Хайц

Ритуал

Глава 1

18 апреля 1764 г. к северо-востоку от Лангони, западные отроги гор Виварэ, юг Франции

Напевая монотонную мелодию, ручеек перекатывался по круглым камешкам. Лучи вечернего солнца проникали сквозь густые ветви деревьев, золотисто-красными пятнами ложась на затененный подлесок. В поисках пищи гудели в теплом воздухе насекомые, привлеченные соблазнительными запахами. Пахло весной, новой жизнью. И разложением.

Мухи возбужденно роились вокруг ствола могучего бука, на толстом нижнем суку которого покачивалась на цепи тушка овцы. А ниже — вцепившись в нее клыками — исключительно странного вида мертвая тварь.

— Надо же… Такого я еще не видел!

Жан Шастель, крепкий пятидесятилетний лесник, осторожно подошел ближе, чтобы дулом двуствольного мушкета ткнуть в свой улов. На бритом угловатом лице читались отвращение, недоверие и настороженность. Странного зверя, попавшегося в капкан, он знал по россказням в кабаках и грубым гравюрам, какие раздавали бродячие комедианты. Эти байки и иллюстрировавшие их рисунки скорее пугали, чем забавляли.

Похожий на волка зверь не шевелился.

Жану казалось, он различил черную полосу, которая тянулась по спине от головы до облезлого хвоста твари. Сам мех был темным с рыжеватыми подпалинами. Но больше всего лесника поразила пасть, длиной вдвое больше мужской ладони. И будь он проклят, если из пасти не торчали престранные клыки!

Зверь в высоком прыжке пытался сорвать овцу, и спрятанный в разлагающейся туше мясницкий крюк обернулся его погибелью. Острый конец крюка торчал сейчас из морды, на которой запеклась кровь, и оттягивал назад массивную голову. От этого мощные челюсти, способные раздробить человеку бедренную кость, раскрылись, и стали видны зубы величиной с безымянный палец.

В кустах раздался шорох, и на прогалину вышел младший сын Жана, Антуан.

— Самец, — сказал он, словно каждый день видел подобных тварей.

Ему уже исполнилось двадцать, но выглядел он совсем юным, и короткая черная бородка не делала его старше. Находка не произвела на него большого впечатления. С усмешкой вытащив охотничий нож, он указал на гениталии покачивающегося на ветру существа.

— За его яйца мы у лекаря кучу денег выручим.

Но Жан, которому все еще было не по себе, удержал сына, схватив за руку. На спине лесника дернулась короткая седая косица.

— Нет, постой!

Он немного выждал, не шелохнется ли зверь, вдруг тот еще жив? Затем разжал пальцы, отпуская сына.

— Оставь ему его хозяйство. Прежде ученым покажем, а потом будем кромсать на части.

Шелест сухой листвы под сапогами выдал приближение еще одного человека. Семья охотников собралась в полном составе.

— Господь всемогущий! — вырвалось у старшего сына, Пьера.

Он очень походил на отца, и не только внешне. Испуганно уставившись на тварь, он перекрестился.

— Это… от зверюги адски воняет… и с виду мерзкая.

Пьер внимательно рассмотрел огромную морду, мощные челюсти, кисточку на кончике облезлого хвоста и маленькие острые ушки. Его обычно дружелюбное лицо скривилось от отвращения.

— Что это такое? Адский волк?

Взгляд карих глаз Жана не отрывался от мертвой твари, которую он с сыновьями вот уже четыре дня преследовал в Виварэ по просьбе его приятеля, лесника Бофора. Собственно говоря, их семья была родом из соседней области Жеводан. После ста двадцати зарезанных овец, двух разорванных коров и убитого пастуха крестьяне пригрозили лишить Бофора места, поэтому Шастели отправились на восток на подмогу.

Среди прочего ими двигала и простая предусмотрительность. Если бешеный волк не найдет больше пропитания в Виварэ, то может заявиться в Жеводан. Лишь мертвый волк — хороший волк. Если тут вообще речь идет о волке. Тварь, висевшая на дереве, не имела ничего общего с обычными волками.

— Луп-гару, — с тихим смешком ответил Антуан на вопрос Пьера и, все еще ухмыляясь, повернулся к отцу: — Мы поймали волка-оборотня собственной персоной!

— Но я думал, они существуют лишь в сказках.

Сняв треуголку, Пьер отер пот со лба и снова надел шляпу на короткие черные волосы. При этом его взгляд упал на толстый сук, через который была переброшена цепь. Кора и древесина под ней были буквально разворочены когтями.

— Он долго боролся. — Пьер указал на отметины. — Слава богу, мы не застали тварь в момент охоты. Одной пулей дело не обошлось бы. А клыки-то… — Его передернуло.

Тут Жан и впрямь разглядел четыре зажившие пулевые раны на туловище зверя.

— Ты прав. Это объясняет, почему стрелки Бофора его упустили. Обычный волк умер бы от одного такого выстрела. — Жан уже давно недоумевал, почему его опытный в делах охоты друг попросил помощи. — А я-то поначалу решил, что он врет.

Подойдя к стволу бука, Антуан уже собрался выдернуть удерживавший цепь болт, чтобы спустить улов на землю.

— Нас теперь героями назовут и устроят в нашу честь праздник, — радовался он. — Сможем потребовать солидное вознаграждение. А когда разрубим тварь на куски и продадим их, заработаем целое состояние.

— Девчонки молиться на тебя будут. Вот что для тебя важнее всего. — Пьер сплюнул. — Я же видел, как ты недавно лапал очередную малышку. Посадил ее себе на колени…

Младший брат застыл и бросил взгляд на отца, лицо которого омрачилось.

— Ничего такого я не делал, — возразил Антуан. — Ты же знаешь, отец, Пьер меня ненавидит. Он хочет меня очернить…

— Пьер не лжет. — Жан надвинулся на сына. — В отличие от тебя. Что ты опять натворил? Сколько ей было лет?

— Шестнадцать, — с вызовом бросил Антуан и хотел было снова вернуться к цепи, как отец схватил его за плечо и с силой развернул, заставив посмотреть себе прямо в лицо.

Зеленые глаза недолго смогли выдерживать гневный взгляд карих.

— Двенадцать, — выдавил он и понурился. — Я не виноват, отец! Просто…

— Скотина! — Жан со всей силой ударил его по физиономии.

Треуголка свалилась с головы Антуана, а сам он налетел на труп, который закачался и задергался, как гротескная марионетка на цепи, зазвеневшей мелодию к этому танцу.

— Сколько раз я тебе говорил оставить детей в покое? — накинулся на него отец. — Покупай сколько хочешь шлюх, но детей не трогай. Когда тебя арестуют, я тебя защищать не стану. — Он внезапно отвернулся. — А сейчас снимите труп, пока его не сожрали мухи.

Проведя обшлагом по разбитому лицу, Антуан стер кровь и уставился на старшего брата. С его губ беззвучно сорвалось: «Предатель». Подобрав треуголку, он насадил ее на длинные нечесаные черные волосы и вывернул болт настолько, что цепь заелозила по суку и начала разматываться.

Тело странного зверя рухнуло на землю, во все стороны разлетелись мухи, но вскоре снова вернулись, чтобы черным облаком заклубиться над вонючей тушей овцы. По мясу ползали личинки, забирались под шкуру и медленно, но верно пожирали его.

Шастели молча рассматривали мертвого луп-гару. Жану и Пьеру требовалось время, чтобы привыкнуть к мысли, что оборотни действительно существуют, Антуан же с первого взгляда принял это как само собой разумеющееся. Сейчас он вдруг поднял голову и прислушался к звукам леса.

— Сюрту! — позвал он своего пса, рослого мускулистого мастиффа, который повсюду следовал за ним по пятам. — Где этот сукин сын? — пробормотал он, всматриваясь в густой подлесок. — Сюрту!

У Жана отвращение уступило место любопытству лесника, столкнувшегося с чем-то неизвестным. Нахмурившись, он опустился на колени у спины зверя, чтобы провести пальцами по густому меху. Его белая косица свесилась вперед.

— Довольно худой. Наверное, давно ничего не ел.

Пьер отступил на шаг и поднял мушкет, наставив его на зверя.

— Поосторожней, отец!

— Не доверяешь миру и покою? — К нему подошел Антуан, сама его осанка выражала презрение. — Трус! Луп-гару мертв. — Он пнул зверя в бок. — Умер с голоду или задохнулся.

В кустах внезапно раздался шорох. Резко обернувшись, Пьер направил туда мушкет.

— Что, испугался, предатель? — пренебрежительно улыбнулся Антуан. — Не бойся, Сюрту тебя не тронет. Он ест только маленьких детей. — Подобрав собственный мушкет, он подкрался к кустам. — Посмотрим, кого он вспугнул. Может, юную девочку, которая решила искупаться в ручье?

— Вернись, — потребовал Пьер, но, сделав еще несколько шагов, его брат растворился в темной зелени. Лишь стихающий треск выдавал его путь.

— Шесть лет разницы, но какой разницы! — покачав головой, пробормотал Жан и решил не тревожиться больше о младшем сыне, которого взял с собой на охоту лишь потому, что тот был стрелком от бога. Обычно Антуан жил со своими псами как дикарь в Теназейрском лесу. От недостающей ему серьезности и прямодушия вдвойне пришлось Пьеру, который уже пользовался славой усердного лесника.

Но сейчас Шастеля-старшего заботило кое-что поважнее сумасбродств Антуана. Его жажда знаний была далеко не удовлетворена. В обязанности лесника входило умение разбираться в обитателях вверенных ему лесных угодий, а потому ему хотелось поближе рассмотреть неведомый экземпляр, раскрыть его тайны, прежде чем тушей завладеют ученые. Он коснулся лап зверя, поднял одну и удивленно подозвал к себе Пьера.

— Смотри и учись. Что ты видишь? — спросил он, поднимая повыше лапу.

Пьер неохотно подошел.

— Личинки не забираются в его проклятое мясо?

— Я не об этом. Посмотри внимательнее.

Опершись на мушкет, Пьер присел на корточки возле трупа. Зная, что отец рядом, он чувствовал себя увереннее.

— Господи, да у него же когти, как у кошки! — возбужденно вырвалось у юноши.

Перебросив косицу за спину, Жан поднялся, Пьер тоже встал. Жан еще раз окинул взглядом улов и наконец решился:

— Нужно сейчас же известить Бофора. Этим делом должны заниматься власти. Следует сообщить королю. — Он сделал глубокий вдох и крикнул: — Антуан, иди сюда и пса своего тащи! Мы уходим.

Но младший сын не показывался, поэтому Жан Шастель снова его позвал. И еще раз. И еще.

Отец и сын внимательно вслушивались, но в лесу царила полная тишина. Внезапно зашуршало, послышались тихие шаги.

— Брось валять дурака, Антуан! — попытался образумить брата Пьер. — Темнеет, и дорога на Лангонь непростая. Я…

Он смолк, увидев, как отец, предостерегая, поднял руку.

Они снова вслушались в молчавший лес, лучи солнца теперь лишь изредка пробивались сквозь листву. Тени становились гуще, казались угрожающими. Тишину нарушало лишь зудение мошки.

— В чем дело, отец? — прошептал Пьер и поднял мушкет повыше, готовый в любой момент открыть огонь.

Жан взвел сперва правый, потом левый курок мушкета. С легкими щелчками встали на место запалы.

— Тихо, как на кладбище, — также шепотом ответил он. — Ни птиц, ни других зверей. Приближается хищник.

Пьер сглотнул, накативший страх сдавил ему горло. Он не решался откашляться, а только поднял мушкет и прицелился туда, откуда раздавался сухой шелест прошлогодней листвы.

Задрожал густой куст, в тишине его ветки зашуршали на удивление громко. Пьер едва не спустил курок, невзирая на то, что в где-то в чаще скрывался Антуан — вероятно, чтобы сыграть с ним очередную сомнительную шутку. Страх пересиливал здравый смысл.

— Даже не думайте в меня выстрелить, — раздался из подлеска строгий женский голос. — Потому что я-то уж точно не хищник.

Из-за деревьев появилась женщина в черном монашеском одеянии. На левом локте у нее висела корзинка с лесными травами. На вид лет сорока, на фоне темного одеяния белело привлекательное лицо, стройное тело скрывалось в складках рясы. Серо-карие глаза были устремлены на мушкеты.

— Опустите оружие, месье! Нет причины мне угрожать.

Поспешно поклонившись, Пьер с извиняющимся видом отвел в сторону дуло мушкета и представился. В ответ она назвала свое имя:

— Я аббатиса Григория из монастыря Сен-Грегуар.

— Не хищник, но ловец душ. — Жан пренебрежительно глянул на стройную монашку. — Не слишком ли далеко вы забрались от своего монастыря? Виварэ сейчас неподходящее место для безоружных.

— У меня есть опора много лучше мушкета. Господь — пастырь мой, Он защищает меня в пути, — с улыбкой отозвалась она, но испуганно отшатнулась, увидев за спинами охотников тварь на земле. Краски сбежали с ее лица, она перекрестилась.

— Да, да, только посмотрите! Дьявол посылает все новых волков, чтобы пожирать овец Господних, — ответил на это Жан. — Или хотите сказать, что Господь охранил бы вас от зубов этого голодного зверя?

Пьер откашлялся.

— Простите отцу его слова и не бойтесь, достопочтенная аббатиса. Этот волк больше никому не причинит вреда.

— Потому что мы его поймали. Не ваш Господь, — добавил Жан.

— Но с Божьей помощью, добрый лесник.

К удивлению мужчин, Григория подошла к трупу поближе и, осмотрев со всех сторон, снова перекрестилась и поцеловала крест на серебряных, изысканной работы четках, которые висели у нее на груди поверх рясы.

— Хорошо, что вы его поймали. Насколько я слышала, он принес немало страданий людям из ближних деревень.

— Как и многие священники.

Жану Шастелю не было дела до аббатисы, выглядевшей неестественной в живом зеленом лесу, но ему показалось странным, что она так далеко забрела от своего монастыря в поисках лекарственных трав. Впрочем, у него были заботы поважнее.

— Какое бы зло вам ни причинили, это была не я. Нет причин обращаться со мной враждебно.

Жан хотел возразить, но Григория просто продолжала:

— Не стану больше отягощать вас своим присутствием, господа. Поскольку вы, по всей видимости, отвернулись от Господа и Его святой церкви, я буду молиться за спокойствие вашей души и за то, чтобы вы возвратились на путь истинный.

— Недурно сказано! Но мне нет дела до церкви и бога. О спокойствии своей души я позабочусь сам и никаким лицемерным и алчным священникам этого не доверю!

Даже если маленький монастырь бенедектинок пользовался у простых людей доброй славой и его монахини — поговаривали — заботились о бедных и безумных, он не видел причин относиться к аббатисе иначе, чем к прочим священнослужителям. Его злили их заносчивость и самодовольство.

Аббатиса тем временем дружелюбно улыбнулась Пьеру, который снова поклонился.

— Да пребудет с вами благословенье Божье. И все равно берегитесь, молодой человек, как бы волки вас не настигли. Если захотите помолиться, двери часовни святого Григория открыты для вас. — На том она кивнула и собралась уходить: — Доброго вам дня, месье.

— К черту монашек! — выругался Жан и снова повернулся к трупу. — К черту их всех со священниками и прочими.

— Маме бы не понравилось… — осторожно начал Пьер, но по решительному взгляду отца понял: перечить не следует.

С самой смерти жены отец ни во что не ставил благодать Божью, ведь последний, по его мнению, охранял лишь тех, у кого достаточно денег, чтобы купить себе Его милость пожертвованиями на церковь.

Пьер как раз хотел подойти к отцу, когда ему показалось, что краем глаза он уловил движение тени между стволов.

— Там что-то есть! — крикнул он, мысленно посылая молитву, чтобы Господь уберег аббатису и Антуана от того, что притаилось среди буков.

— Наверное, Сюрту, — не оборачиваясь, бросил отец.

Но Пьера снова охватил страх.

— А что, если тварь, которую мы поймали, была не одна? — прошептал он.

— И эту тоже прикончим, — отозвался Жан и поднял мушкет. Пьер последовал его примеру. — Не забудь, что где-то там Антуан…

Широкая тень вылетела из кустов слева от них. Рыкнув, существо бросилось на мужчин, сбило с ног, так что они упали на землю. С грохотом выстрелил мушкет Пьера, и сразу запахло порохом. Испуганные и гневные крики отца и сына заглушил…

…раскатистый смех. Антуан катался по траве, буквально трясся от хохота. Слезы выступали в уголках его глаз и катились по щекам, сбегая в короткую бородку.

— Бонсуар, храбрые лесорубы, — насмехался он. — Что, штаны обмочили?

Вскочив на ноги, Жан отвесил младшему сыну увесистую оплеуху.

— Ты идиот, Антуан! Мы тебя едва не застрелили!

— Даже удивительно, что вы этого не сделали. Тогда избавились бы от меня наконец, — всхлипывая со смеху, пробормотал он, а после встал и треуголкой обмахнул с кафтана жухлые листья. От затрещины разбитая губа у него вновь закровоточила. — И вы, и все остальные тоже. Люди были бы рады, попади в меня пуля. Я слышал, что они говорят. С тех пор как я… вернулся из поездки, все меня боятся. И иногда мне кажется, что вы тоже меня боитесь.

— Нашел своего пса? — спросил Жан, пропуская мимо ушей колкости Антуана.

— Нет. Наверное, за дичью погнался.

Пьер держался поодаль и молчал. Он перезаряжал свой мушкет и, хотя руки у него дрожали, старался, как обычно, быстро завершить привычное дело. Отец всегда требовал, чтобы за минуту они могли выстрелить трижды, ведь когда на тебя бросается раненый кабан, лишняя пуля может решить вопрос между жизнью и смертью. Или не кабан, а еще хуже, кровожадная тварь.

Сколько же пуль надо всадить в такое существо, прежде чем оно издохнет? Из рожка он насыпал пороху на полку и уже быстро задвигал затвор, как вдруг заметил нечто странное.

— Отец, когда мы снимали тварь с дерева, глаза у нее были открыты или закрыты? — хрипло спросил он, не сводя взгляда с массивной головы бестии. Черный зрачок в кровавой радужке словно смотрел на него в упор. И этот зрачок был полон ярости, полон ненависти — полон жизни!

И тут они услышали сердитое ворчание.

— Луп-гару еще жив! — Перекатившись по земле, Антуан схватил свой мушкет, который бросил, выпрыгивая из кустов. — Сейчас всажу ему между глаз!

Его движения наделали столько шуму, что почти заглушили шорох палой листвы. Ни один из Шастелей все же не утратил бдительности. Пьер глянул на отца, который вдруг напрягся и, побелев от ужаса, застыл, прижимая к плечу приклад мушкета. Его дуло было поднято высоко и как будто наобум целило в подлесок.

— В чем дело? — вырвалось у Пьера… и он тоже замер.

Тенью между деревьями был вовсе не Сюрту! Пьер увидел вторую бестию, которая беззвучно подкралась к нему из-за спины. Если бы не бдительность отца, тварь застала бы его врасплох.

С треском и грохотом оружие Жана выплюнуло свинцовую пулю в жуткого врага, который как раз подобрался для прыжка и играючи перемахнул добрых шесть шагов. Тварь прыгнула на дерево, оттолкнулась, налетела на вопящего от ужаса Пьера и, рыча, сбила его на землю. Когти разорвали кафтан на уровне груди, пять длинных царапин набухли кровью.

— Антуан! — крикнул Жан, принуждая себя к спокойствию, чтобы следующий его выстрел не пришелся мимо.

Страха он себе позволить не мог. Он ясно видел перед собой тварь, распознал в ней сходство с той, которую они нашли в капкане. Но этот экземпляр был мощнее сложением и хорошо откормленным. Жану вспомнились четыре заживших пулевых раны, и он едва не пал духом. Его указательный палец осторожно сместился, чтобы второй раз спустить курок.

— Эй, луп-гару! — крикнул, привлекая к себе внимание, Антуан.

Он сидел на земле перед пойманным оборотнем, приставив дуло мушкета к его левому глазу.

— Хочешь получить назад своего дружка? Отпусти моего брата, не то разнесу твоему приятелю мозги на весь лес!

Ужасающая морда неторопливо повернулась в его сторону. Бестия… словно его понимала! Кроваво-красные глаза устремились на Антуана, губы поднялись, демонстрируя внушительный оскал. Одна лапа обхватила горло Пьера, потом, не отпуская свою добычу, тварь поднялась на длинные задние лапы и стала вдруг ростом с человека! Свою жертву она держала перед собой на весу с такой легкостью, будто это был мешок перьев.

— Отпусти его! — потребовал Антуан и выхватил пистолет, который тоже нацелил на голову ее товарища. И при этом еще успевал усмехаться. Казалось, все происходящее для него — игра. — В своих мерзких телах вы способны унести много свинца, но без головы даже вы жить не можете. Я прав?

Злобно ворча, оборотень отшвырнул Пьера, который перекатился по земле и без чувств остался лежать у ног отца. Из царапин на ковер листьев сочилась кровь. Жан не смел нагнуться и посмотреть, жив ли сын. Опасность еще не миновала.

Зато Антуан чувствовал себя совершенно уверенно.

Хороший луп-гару, улыбнулся он. — Я тебя оставлю себе, будешь у меня дом сторожить. — Он облизнулся, глаза у него сузились в щелочки. — Но моему папаше это не понравится.

— Нет! Не делай этого! — выдохнул исполненный дурных предчувствий Жан. — Не зли его!

Ты же сам говорил, что хороший волк — мертвый волк.

Не моргнув глазом, Антуан выстрелил из обоих стволов в голову лежащему оборотню. Широкий череп взорвался облаком крови. Одного только порохового заряда хватило бы, чтобы с такого расстояния разнести голову в клочья, внесли свою лепту и пули. Не осталось ничего, кроме осколков нижней челюсти и задней части черепа — и все равно зверь дергался будто живой, бил всеми четырьмя лапами, выгибался и катался в собственной крови, выискивая врага, вспахивая землю лапами. Антуан же со смехом отскочил от бившегося в конвульсиях существа и поднял пистолет.

Жан мысленно проклинал непредсказуемость младшего сына. Он подозревал, как поведет себя обманутый оборотень, а потому спустил курок и тут же, почувствовав отдачу в плечо, увидел, как поднялось белое облачко — вот только внезапно поднявшийся ветер бросил это облачко ему в глаза, затягивая происходящие дымчатой пеленой.

Пронзительные вопли Антуана подсказали ему, что тварь уже взялась мстить. Не мешкая, он схватил заряженный мушкет Пьера и побежал туда, где по земле катались человек и чудовище.

Его сын боролся как лев, и все равно ему не удавалось отпихнуть нападавшего, даже глубокие ножевые раны, которые наносил Антуан, не оказывали воздействия на тварь. Ее клыки глубоко вонзились ему в руку, а, разжав их, она нацелилась на горло молодого человека.

Жан действовал инстинктивно. Страх за сына, каким бы непутевым тот ни был, превозмог потрясение. Несколько раз ударив прикладом по хребту зверя, он заставил того оторваться от Антуана. Красные глаза обратились на него самого, раззявленная пасть метнулась в его сторону. Жан отступил на несколько шагов и выстрелил. У него потемнело в глазах но жуткий силуэт надвигался. Вырвавшись из облака порохового дыма, Жан увидел два пулевых отверстия на уровне сердца твари. Но раны уже затягивались!

— Исчезни! — вскричал он в отчаянии и загнал дуло мушкета в зубастую пасть. Металл наткнулся на что-то твердое, прошел сквозь него, тварь издала булькающий звук… и отпрянула.

Оборотень нерешительно застыл во всем своем безобразии на длинных задних ногах. Он рычал и хрипел одновременно, короткие уши навострились, хвост хлестал по бокам.

И тут прогремел выстрел.

Пуля вошла бестии сбоку в морду, из которой тут же вырвался красный фонтан, кровь залила и волка, и Жана. Пронзительно взревев, оборотень оттолкнулся от земли — и перепрыгнул на семь шагов в укрытие деревьев, меж которых уже залегла тьма.

— Отправляйся в ад, луп-гару!

Антуан, одежда которого превратилась в кровавые лохмотья, сидел на корне бука, левая рука безжизненно повисла, дымящийся пистолет в правой смотрел дулом в землю.

— Отправляйся в ад! — уже тише повторил он.

Его веки затрепетали и закрылись. Он лишился чувств.

Вновь настала жутковатая тишина, царившая до нападения твари. Лесные обитатели не решались даже пикнуть. Шум, рыки и стрельба лишили их голоса.

Жан не знал, вернется ли оборотень, чтобы закончить свое дело. Дрожащими руками зарядив все три мушкета, лесник переждал несколько минут, показавшихся ему мучительными часами. Ничто в лесу не шевелилось. Наконец он склонился над тяжело раненным сыном. Грубой ниткой зашил раны на руке Антуана и замотал их полосками ткани, которые поспешно оторвал от своего кафтана. Потом позаботился о ранах Пьера. Оба не приходили в чувство. Вероятно, их разум отказывался вновь увидеть бестию. Любовно гладя лица детей, Жан спрашивал себя, что еще он может делать, кроме как ждать.

Долгое время он сидел между сыновьями, обложившись оружием и вслушиваясь в призрачную тишину.

Ничто не шевелилось.

Наконец, когда прозвучало высвобождающее уханье совы, Жан понемногу расслабился. Ой разжег небольшой костер, разогнавший подкрадывающиеся к поляне тени. И лишь тогда повернулся к тому месту, где труп первого оборотня ждал, чтобы его осмотрели.

И замер. В луже крови лежало…

…туловище человека! Блики пламени играли на краях разверстых ран; Шастелю было видно, как поблескивают белым осколки черепа. В смерти зверь покинул его, оставив по себе изнуренного мужчину добрых шестидесяти лет.

Лесника передернуло. Ему противно было приближаться к трупу. Но разумно ли оставлять его тут? Кто поверит, что этот немощный старик при жизни был бешеным чудищем? Собравшись с силами, он оттащил мертвеца туда, где ручеек разливался в речушку, и там лесника стошнило в темную воду. После он сидел и смотрел, как течение уносит останки оборотня. Их где-нибудь прибьет к берегу, далеко от Виварэ и еще дальше от Жеводана. Пусть там он обретет покой.

Вернувшись к сыновьям, он накалил в пламени костра клинок охотничьего ножа и раскаленным железом прижег раны Антуана и Пьера. Пусть зачаток волка, или что там еще в них проникло, погибнет от жара.

Никто не должен узнать, что на самом деле произошло в этом лесу. Раны его сыновьям нанес крупный волк — вот что он расскажет Бофору и остальным. Подходящего зверя он подстрелит по дороге домой в Жеводан. Самое главное сейчас — как можно скорее покинуть эти проклятые места, где творит разбой существо, присланное, по всей видимости, из ада. Не иначе, пещеры в горах Виварэ ведут прямиком в царство дьявола.

Глава 2

1 ноября 2004 г. 23.23. Мюнхен. Германия

Он наблюдал за незнакомкой из тени чудовищной модернистской инсталляции. Как и полагается старым нефтяным бочкам, эти воняли — искусство с неприятными побочными эффектами.

Девушка стояла перед мрачной картиной, чуть склонив голову вправо, длинные светлые волосы падали ей на плечи, укутанные темно-коричневым пальто. Из-под него выглядывал подол черной юбки и байкере кие сапоги. Она привлекла его внимание, потому что, в отличие от прочих взбудораженных гостей вернисажа, не двигалась. Она давала картине на себя воздействовать: воплощение одиночества и поглощенности.

Мир вокруг нее пребывал в погоне за бутербродами, чокался бокалами, поздравлял сияющего куратора выставки с удавшимся вернисажем и накладывал полные тарелки закусок. Всеобщее опьянение.

Словно в замедленной съемке, она сдвинула голову, отступила на шаг и уронила светлую гриву влево. Она застыла, он застыл, и каждый по-своему созерцал предмет своего интереса.

Наконец он не смог больше выдерживать вони нефти, кроме того, ему не терпелось открыть охоту. Приблизившись к ней, он старался не ступать слишком тихо, чтобы ни в коем случае ее не напугать. Испуганная дичь убегает.

Ему сразу пришло в голову, как хорошо от нее пахнет. Аромат шампуня был вполне сносный, духами она не пользовалась, и потому его чувствительный нос улавливал лишь ее собственный запах, чистый и не подделанный.

Еще через несколько шагов он очутился рядом с ней и сделал вид, будто интересуется исключительно произведением искусства, а никак не ей самой.

Девушка повернула к нему худое лицо, в котором немодно модные очки подчеркивали васильково-голубые глаза. На ней была темно-красная тонкая шелковая блузка, и ничего под ней. Ткань открывала грудь во всех соблазнительных деталях. Ей было не более двадцати трех лет. Хороший возраст.

Она тут же снова отвернулась, краткий осмотр оказался не в его пользу.

— Хорошо, что вы не заталкиваете в себя бутерброды, — сказал он в пустоту, словно разговаривал с картиной. — По меньшей мере, нашелся хоть кто-то, кто смотрит выставку.

— Я слежу за фигурой, — отозвалась она, явно раздраженно. — Иначе бесплатно меня пускать не будут. И не спрашивайте, часто ли я тут бываю. Я просто зашла погреться. Мой туберкулез еще не вылечен, и мерзкая погода на улице — яд для моих легких.

Она закашлялась и, достав из кармана пальто платок, прижала его к губам, а после показала ему. Большое красное пятно.

— Открытый туберкулез? — Он усмехнулся. — Знаете, после первой вашей фразы я принял вас за проститутку. Но потом вы чуть переиграли. А пятно заранее было на платке. Красное вино? Вишневый сок?

— Давайте выражусь понятнее: меня разговоры не интересуют. Пойдите съешьте бутерброд, — холодно посоветовала она, заталкивая платок в карман.

— Не выйдет. Я слежу за фигурой, иначе женщины меня любить перестанут.

Блондинка рассмеялась и все-таки повернулась к нему, чтобы рассмотреть внимательнее. Его самонадеянное замечание разбудило ее любопытство. Он знал, что она видит: молодой человек под тридцать, высокий и хорошо тренированный, с черными волосами почти до плеч. На нем были черные кожаные штаны, черная рубаха с защипками и длинное белое пальто из лаковой кожи; на ногах — белые сапоги со шнуровкой и стальными накладками на носках. Несмотря на то что брился он всего четыре часа назад, на щеках у него уже проступала щетина, от которой, впрочем, отвлекала бородка клинышком и бакенбарды, подчеркивающие выразительное мужественное лицо. Поправив очки, он улыбнулся девушке и спросил:

— Близорукость или дальнозоркость?

— У меня или у вас?

— У вас.

— Близорукость. Одна и четыре десятых и одна и девять десятых диоптрии, плюс искривление роговицы. Сможете такое побить?

— Близорукость. Две и одна десятая и две и три десятых диоптрии. Но никакого искривления роговицы, — он с сожалением поморщился. — Зато легкий дальтонизм.

— Бедняга. Тогда вас не смутит сочетание ярко-желтой блузки, коричневого пальто и зеленой юбки.

— У меня легкий дальтонизм, а не полный кретинизм.

В этот раз она расхохоталась.

— Вот теперь вы и впрямь испортили мое плохое настроение. А ведь картина как раз вогнала меня в чудненькую депрессию. — Она протянула ухоженную руку. — Я Северина.

— Псевдоним, надо думать? — Взяв мягкую руку, он ее пожал. — Эрик.

— Я не художница.

— Я имел в виду проститутку.

Северина весело подмигнула.

— Мы все шлюхи, Эрик. Каждый, кто делает свою работу и получает за это деньги, шлюха.

— И какая у вас профессия?

— Да особо никакой. Я изучаю современное искусство и помогаю на кафедре. — Отпустив его руку, она указала на картину, где среди черных пятен проглядывало несколько белых полос и одна красная, все они хаотично пересекались на черном фоне. — Пугает, что порой современные художники переносят на холст.

— Вот как? — Кивнув, Эрик подошел совсем близко к картине и для пробы положил на нее ладонь. — Строго говоря, это не холст. — Он ткнул пальцем, материал поддался и заходил ходуном. На него уже начали оборачиваться, перешептываясь, другие посетители. Кто-то указал на них куратору, и тот побледнел. — Похоже на полиэтилен.

Северина взглянула на него с любопытством.

— Хотите попробовать себя в роли осквернительницы модернизма?

Светло-карие, почти янтарные глаза с черным ободком не отпускали девушку. Северине казалось, будто темный ободок в них лишь с трудом удерживает бешеную желтизну. Стоит ей найти лазейку, она тут же выльется в глазное яблоко.

— Скажите, Северина, что плохого в этой картине? Почему она кажется вам дерьмовой?

Она подошла ближе.

— Выглядит ненастоящей. За ней ничего не стоит. Шимпанзе рисуют лучше.

Эрик поскреб ногтем краску. На натертый паркет галереи посыпались черные чешуйки.

— А если художника интересовала не картина, а сам акт творения? На мой взгляд, это просто результат встречи художника с чистой поверхностью. Таков абстрактный экспрессионизм. — Он похлопал по картине. — Но вы правы, картина действительно дерьмовая.

Неожиданно Эрик схватил раму и поднял ее с крюка на стене, а после швырнул на пол и обеими ногами прыгнул в самую середину. Потом вдруг протянул руку:

— Ну же, Северина. Создадим новое искусство.

Нерешительно, но раскрасневшись от возбуждения, она схватила его за руку, и вместе они изобразили танец каннибалов. Они смеялись и топтали полотно на глазах у недоуменных посетителей вернисажа. Северина нарисовала темнокрасной губной помадой несколько линий, Эрик на них плюнул. Потом столкнул девушку с их совместного шедевра и повесил обрывки в раме назад на крюк.

— Вот так.

Паяв Северину за руку, он отвел ее на пару шагов, чтобы с должного расстояния осмотреть продукт их спонтанной жажды разрушения и оценить воздействие.

— Определенно лучше, — прозвучал его приговор.

Он посмотрел на девушку. Северина смахнула светлые волосы со лба, она тяжело дышала. Под грудью и под мышками на тонкой ткани проступили пятна пота. Ее природный, не замаскированный запах женщины возбуждал.

— Гораздо лучше, — задыхаясь, рассмеялась она. — Как назовем?

— Вы у нас эксперт. Дайте имя новому направлению в искусстве. — Эрик заметил владельца галереи, который, отставив тарелку канапе, направлялся к ним в обществе двух охранников. — Но поскорей.

Опустившись на колени перед картиной, она снова выхватила губную помаду и написала на замызганном полотне: «Абстрактная акспрессия. Авторы С. и Э.», потом он поднял девушку, и, держась за руки, они побежали к заднему выходу. Когда он толкнул дверь, взвыла сирена сигнализации. Они вывалились на боковую улочку, где их встретил ледяной ноябрьский дождь. Им он не помешал, они все бежали и бежали, пока Эрик не втянул Северину в укрытие под большой аркой.

— Хорошо, мы сбросили их с хвоста. Но почему акспрессия? — забавляясь, спросил он.

— Нечто среднее между акцией и экспрессионизмом, — объяснила Северина свою находку и захихикала как расшалившаяся девчонка, которая сделала что-то запретное. — Господи помилуй, Эрик! Сколько стоила та картина?

— Спросите лучше, сколько она стоит теперь. — Он оглядел пустынную улицу, притянул к себе Северину и поцеловал бешеным, требовательным поцелуем. Из распахнутого пальто поднимался ее теплый запах.

Застонав, Северина обняла его, крепче прижала к себе. Мгновение было сюрреалистичным: она дает соблазнить себя незнакомцу, который теперь задрал на ней юбку, потрогал между ног. По всему ее телу разлилось возбуждение. Она хотела чувствовать Эрика в себе и дала это понять, расстегнув ему ширинку.

Они занимались сексом под аркой. Эрик поднял ее, она парила у него на коленях, как на качелях, и каждый его толчок все ближе подбрасывал ее к фейерверкам. То, как он двигался, как касался ее, говорило, что она столкнулась с опытным любовником. Когда, расстегнув ее блузку, он легонько прикусил ее левый напряженный сосок, она кончила в первый раз, ее крик заглушило его плечо. Она словно летела в свободном падении, даже слышала какую-то мелодию.

Это и впрямь была мелодия… из старого сериала «А-Тимс».

Выругавшись, Эрик высвободился.

— Эй! — задыхаясь, пожаловалась она и прислонилась к стене.

Эрик лишь улыбнулся, извиняясь, и, пошарив в кармане, достал сотовый телефон.

— Да?

Слушая, он стянул с себя презерватив и застегнул ширинку. В своем возбуждении Северина даже не заметила, как он надел резинку.

— Хорошо… Но дождись меня. Да, сейчас буду. — Закрыв крышку телефона, он убрал его в карман. — Извините. Важное дело. — Улыбнувшись, Эрик поиграл влажной светлой прядью, упавшей ей на лицо, потом поцеловал и выбежал на улицу. — Берегите себя! — крикнул он и исчез за углом.

Не веря своим глазам, Северина рассмеялась, застегивая блузку. Такого с ней еще не случалось.

И — боялась она — никогда больше не повторится.

Проклиная все на свете, Эрик метался по мокрым улицам, разыскивая свою машину. Из-за охоты он забыл про долг, — к сожалению, такое случалось с ним слишком часто. Но женщины словно притягивали его: ему нравилось преследовать их, любить их, а после тут же бросать. Ему нравились мгновения близости без последующих коллизий со словами «Мы еще увидимся?» или «Дашь мне свой телефон?». Поэтому он бросал всех, чем бы они до того вдвоем ни занимались.

— Вот черт! Где…

Он то и дело нажимал кнопку брелока и наконец в десяти метрах от себя увидел, как вспыхнули габаритные огни. Там стоял темно-зеленый «порше кайен», покрытый застарелой коркой грязи. Эрик никогда не мыл машину. То, что не способен смыть дождь, пусть остается, где есть. И плевать ему на вмятины и царапины на кузове. Единственное, о чем он неизменно заботился, были двигатель и тормоза.

Прыгнув на водительское сиденье, Эрик завел мотор и, не глядя по сторонам, вылетел непроезжую часть, взвизгнули шины. Те, кто полагают, будто внедорожники в крупном городе не нужны, мало что о нем знают. Работа Эрика требовала быстроты, а даже в крупных городах кратчайшее расстояние между А и Б — по прямой. Парки и скверы словно созданы для того, чтобы сокращать путь. И потому Эрик давно заказал себе модифицированную систему GPS. Мюнхен, Лондон, Нью-Йорк, Москва — его «кайен» всегда попадал к цели оптимальным маршрутом, а его смертоубийственные броски через столицы разных стран послужили бы идеальной рекламой для производителей джипов.

Звонивший оставил ему адрес и имя: Упуаут. Оборотень с манией величия, желающий построить себе собственный ликантрополь. Несколько недель назад это существо чудом улизнуло от Эрика в египетском городе Сохаг, так и не показав своего человеческого лица. И сейчас здесь, в Мюнхене, представилась вторая возможность расправиться с ним.

Турбокомпрессор ревел, четыреста пятьдесят лошадиных сил превратили машину практически в ракету, которая со свистом неслась через старый центр Мюнхена. Вот она взвизгнула шинами на повороте под прямым углом и на скорости сто шестьдесят километров устремилась к воротам Английского сада.

Снова зазвонил мобильный. Поскольку снимать руки с рулевого колеса было бы в данный момент равносильно самоубийству, Эрик вытерпел все десять секунд, пока не доиграла мелодия из «А-Тимс». К тому времени «кайен» уже проехал мимо Китайской башни и несся рядом с пешеходной дорожкой. Ксеноновые фары выхватили из темноты испуганного мужчину, который едва успел за поводок выдернуть из-под колес срущую на газоне собаку.

— Поберегись! — крикнул ему из-за стекла Эрик. — И не забудь убрать кучу!

И в ярости вдавил до упора педаль газа, мотор взревел, профильная резина вгрызлась в газон.

Наконец-то, наконец-то он выбрался на другую сторону парка, вылетел на заасфальтированную улицу, проехал еще несколько метров и остановился в некотором отдалении от нужного дома. Натянув белые лаковые перчатки, он переставил мобильный на виброзвонок, откинул пассажирское сиденье и достал из-под него черный чемоданчик. Открыв его, он разложил перед собой «ЗИГ-Зауэр Р9» в поясной кобуре, проверил еще раз магазин со стеклянными патронами, а после повесил оружие себе на пояс, решив, что полуавтоматического пистолета «глок» ему будет недостаточно. Лучше уж перестраховаться. Эрик решил также достать из укрытия под обшивкой боковой двери компактный дробовик «Бернарделли В4». Его он спрятал под плащом и, прижимая к телу левым локтем, вышел из машины и направился ко входу в дом. В правой руке он помахивал раскрытой картой Мюнхена.

У подъезда его внимательно осмотрели двое мужчин в черных костюмах. У обоих имелось по «блохе в ухе», и потому они явно считали себя крутыми типами. У многих охранников наивность просто на лице написана.

— Добрый вечер, господа. Я заблудился, — сказал Эрик. — Проклятая система навигации барахлит. Наверное, у американцев опять где-то война, которая сбивает мне GPS. — Улыбаясь, Он сделал еще несколько шагов. — Вы хорошо знаете Мюнхен?

Охранник потолще даже не напрягся, а вот второй поджал губы, и взгляд у него остекленел. Этого следовало вырубить первым.

— Куда вы едете? — Толстый протянул руку за картой.

— Лерхенфельдштрассе, дом, кажется, сорок два. Минутку. У меня где-то на бумажке записано…

Эрик подался назад, оставив карту в руках охранника и ощупывая карманы плаща, точно искал записку с адресом.

— Не могу найти. — С этими словами он выхватил «бернарделли» и сунул ствол под нос толстому, у которого едва глаза на лоб не вылезли от удивления. — Подержите еще немного карту, хорошо? Мне так легче будет искать.

Не успели охранники среагировать, как Эрик резко ударил локтем наискосок и назад. Долговязому его локоть пришелся как раз в нос, и, отлетев на дверь, охранник безвольно сполз на землю, а рука Эрика почти незаметно взметнулась, чтобы ребром ладони прийтись в висок толстому. От удара голова того дернулась назад, и второй охранник рухнул как подкошенный.

Эрик с улыбкой посмотрел на табличку с номером дома у двери.

— Жаль, что вы не можете мне помочь. Наверное, лучше спросить у кого-нибудь внутри. — Ухмыляясь во весь рот, он обыскал карманы поверженных охранников, в одном из которых нашелся электронный ключ. — Большое спасибо.

Открыв дверь, он быстро переступил порог и беззвучно стал подниматься в полной темноте по лестнице. «Бернар-делли» он держал обеими руками наготове.

Где-то из комнаты наверху раздавался громкий барабанный бой и ритмичные хлопки, к которым примешивался иногда звон и мужской смех. Эрик потянул носом воздух. Пахло восточной кухней… и волком. Придется разом покончить с их пиром, — а ему нисколько не жаль.

Хороший слух подсказал ему, что идти надо через полумрак коридора до двери, шум из-за которой слышался меньше всего. Случайно его взгляд упал на собственную тень, и его передернуло. Увиденное напомнило картину Роберта Мазеруэлла «Монстр»: размытый, внушающий страх силуэт, полный темной угрозы, от которой непременно надо бежать. Но от собственной тени не убежишь.

Пальцы Эрика легли на ручку двери, осторожно нажали, дверь приоткрылась. Переступив порог, он оказался в длинном темном помещении, рядом с разоренным фуршетным столом. Увидев свой шанс, Эрик тут же нырнул под него. Проползя несколько метров на животе, он осторожно приподнял край белой скатерти, чтобы осмотреться.

Господа возлежали на мягких подушках вокруг круглого стола с маленькими чашечками, от которых шел пар, и многочисленными кальянами. Над столом распростерся балдахин из темного с разноцветной вышивкой шелка. Мужчины были различного возраста, но все в деловых костюмах, у всех была восточная внешность и, судя по золотым украшениям и массивным часам, немалое состояние. Перед ними танцевала темноволосая загорелая красавица в облегающем костюме с вуалью. Звон исходил от многочисленных монет на поясе, покачивавшихся в такт ее бедрам. Мужчины не сводили с нее восхищенных глаз.

В кармане у Эрика завибрировал мобильный. Дав краю скатерти соскользнуть на место, Эрик достал телефон.

— Да? — шепнул он.

— Не приезжай сюда, Эрик! — раздался задыхающийся голос отца. — Ты… — Связь оборвалась.

Пульс Эрика участился. Снова приподняв край скатерти, он внимательно всмотрелся в мужчин. В комнате гнетуще пахло зверем, но из-за сильных запахов еды и кальяна он не мог определить, от кого чем пахнет. Но должен же быть какой-то знак, что-нибудь, что позволило бы ему опознать Упуаут! Это пожилой господин с густой бородой? Или североафриканец со шрамом под глазом? Упуаутом мог быть любой из десятка. Он ничего не знал о человечьей жизни оборотня, только лишь, что тот богатый преступник. Как, впрочем, почти семьдесят процентов ликантропов, которые попадали ему на мушку. Зверь менял их сущность настолько, что они не знали ни сострадания, ни совести, ни человеческих представлений о добре и зле. О том, что Упуаут считал себя высшим существом, говорило уже его имя: назвать себя именем древнеегипетского бога мертвых и войны и пытаться основать собственную империю — определенно свидетельствует о мании величия.

Эрик понимал, что ему надо спешить, пока его не учуяли. Пришло время радикальных мер. Вынув из «бернарделли» магазин, он сменил первый патрон стеклянным снарядом с серебряной дробью и вернул магазин назад. Он осторожно приподнял стволом скатерть, следя, как бы по возможности не задеть при выстреле танцовщицу — и спустил курок.

Разлетелись серебряные дробины. Они рвали в клочья бархатные подушки, обращали в пыль благородный хрусталь и тут и там впивались в тела мужчин.

Вслед за выстрелом раздались вопли. Раненые вскочили на ноги, кричали наперебой, четверо выхватили пистолеты, которыми обводили комнату, не находя врага. У троих выстрел особыми дробинами вызвал желаемую реакцию: исполненные боли и ярости, они сменили облик.

Почти за тот же отрезок времени, который требовался — кайену», чтобы с нуля набрать скорость сто километров в час, их тела утратили свою форму, сделались поджарыми, приобрели густой светло-бурый мех, однако не утратили человеческой осанки. При этом они рычали и выли, превращение причиняло боль не меньше, чем серебро. Острые морды придавали им что-то лисье, но Эрик знал, что передним шакалы. Типично для древнего египетского рода ликантропов.

В своем новом облике они тут же учуяли, где находится стрелок. Разделившись, они на четвереньках ринулись с разных сторон к длинному столу, под которым спрятался Эрик. Настало время покинуть укрытие, которое в ближнем бою больше мешало, чем защищало.

Подпрыгнув, он выстрелил под ноги слишком медленно реагирующих мужчин с обычными ранами и мгновение спустя всадил серебряную пулю меж глаз первому шакалу. Череп твари разлетелся на части еще прежде, чем благородный металл успел оказать свое действие. Соприкоснувшись с кровью, пуля слабо зашипела, запахло паленым. Туловище пролетело мимо Эрика, рухнуло на стол, проехало по нему и сползло на пол. С громким звоном за ним последовали многочисленные оставшиеся тарелки, приборы и украшения. Но этого Эрик не уловил, поскольку ему пришлось позаботиться о втором шакале. С хриплым лаем зверь бросился на него, подпрыгнул и тем легкомысленно открыл уязвимое брюхо.

Дробовик заклинило. Не потеряв присутствия духа, Эрик упал на колени, пошарил вокруг себя, схватил за ручку поднос и горизонтально швырнул им в бестию. От него не ускользнула определенная ирония ситуации, когда серебряный поднос, с которого в человечьем обличье тварь брала закуски, сейчас засел у нее в ребрах.

С полным муки воем шакал-оборотень пролетел над Эриком. Серебро разъедало его плоть, кости и кровь, причиняя несказанные страдания. С влажным стуком тело ударилось о стену. Эрик резко обернулся, выхватывая «Р9» и пристрелил тварь, не успела та еще сползти на пол.

Третий шакал замер. Шакалы — не слишком храбрые животные, численное превосходство исчезло, а от мужчин за спиной он, очевидно, помощи не ждал. Прижав острые уши к голове, зверь отступил на шаг.

— Где мой отец? — Эрик прицелился в грудь твари. — Патроны у меня стеклянные. В каждом — крошечные шарики, металлические капсулы, заключенные в пластмассовый чехол. Тебе не захочется с ними знакомиться, уж ты мне поверь!

— Понятия не имею. — Ответ вышел из горла шакала пронзительным визгом, свойственным животным его вида. Будь это человек, невозможно было бы разобрать, мужской это голос или женский. Тварь огляделась, явно прикидывая свои шансы. — Я…

— При столкновении с твердой поверхностью оболочка разрывается, и капсулы входят в плоть мини-зарядом дроби со скоростью пятьсот пятьдесят метров в секунду, в восемь раз быстрее любой пули однородной структуры.

— Я не знаю!

— Говорят, восемьдесят семь процентов людей, в кого попал такой заряд, выживают. Но из оставшихся тринадцати — девяносто процентов умирают от болевого шока. Вне зависимости от того, куда была получена рана. — Он прицелился в лапу твари. — Давай проверим.

Раздался выстрел. В дорогой кожаной туфле возникла дыра, подошва задралась вверх, во все стороны полетели брызги крови и осколки костей. Оборотень взвыл, припадая на левую лапу, отпрыгнул назад и рухнул на ковер, где с визгом и стонами свернулся калачиком. Его способности к регенерации заживили бы любую рану, но на действие стеклянных пуль ее не хватало. Оборотень умер на глазах у пятерых перепуганных мужчин. В смерти к нему вернулся человеческий облик.

— Кстати, забыл сказать. Если дробины из серебра, пуля действует, еще лучше. — Эрик поднялся на ноги. — Кто из этих гадин Упуаут? И где мой отец? — Он взвел курок «Р9». — У меня еще шесть патронов и кончается терпение. Ну?

Снова завибрировал мобильный. Выудив его свободной рукой, Эрик поднес аппарат к уху.

— Да?

— Вас предупреждали, — прошептал женский голос. — Почему вы не послушались и явились сюда, господин фон Кастелл?

— Кто это говорит?

— Что вы предложите за его жизнь?

— Твою.

Ответом ему стал смех.

— Давайте поиграем. Я взяла себе имя бога, поскольку воистину обладаю властью над жизнью и смертью. Я еще раз вам позвоню, и если не снимите трубку, ваш отец умрет. Если согласитесь на разговор, я сейчас же его отпущу. И советую вам отключить бесшумный режим. — Разговор со щелчком прервался.

— Что за дерьмо? — выругался Эрик и включил мелодию звука, а после выстрелил в грудь человеку, стоявшему от него дальше всех. Охнув, тот повалился навзничь на подушки и умер с широко открытыми глазами. — Пять пуль, терпение кончилось.

Ствол пистолета сместился к следующему.

Тут он услышал слабый звон и краем глаза увидел, как к нему скользит какая-то тень. Удара в голову он избежал, дернувшись вправо, но не смог увернуться от удара по правой руке. Его пальцы разжались, телефон упал на паркет, где про-скользил несколько шагов. Перед ним стояла танцовщица. Барабанные палочки застыли перед натренированным телом, карие глаза смотрели презрительно. В ее позе сквозила гордость — и холодное превосходство. Она походила на египетскую царицу, спустившуюся с трона, чтобы собственноручно покарать наглеца, вторгшегося в ее дворец.

И в своем скудном одеянии она показалась Эрику чертовски привлекательной.

— Вы мешаете моему танцу.

Палочка взметнулась как молния, движение было стремительным, элегантным и мощным и не оставляло ни шанса среагировать на столь внезапное нападение. Она выбила у него из руки «ЗИГ-Зауэр» и одновременно ударила в грудь, отбросив к сервировочному столику. В водопаде разбитых и уцелевших кальянов и чашечек Эрик рухнул на гору подушек, тлеющий табак обжег ему лицо и опалил бородку.

Насколько позволяло бархатно-перовое море, Эрик перекатился на бок и, прикрывшись столиком как щитом, стал ждать нового нападения.

Она атаковала с элегантностью танцовщицы и яростью самума. Сильные удары забарабанили по металлической столешнице, которая прогибалась от каждого. Египетская внешность, гримаса превосходства, неожиданная храбрость, удары точно от дубины того самого египетского бога навели Эрика на неожиданную мысль. Неужели она и есть Упуаут?

Как раз когда танцовщица замахнулась, чтобы нанести новый двойной удар, Эрик из-за щита двинул ее по голени и сбил с ног. Подняв столик над головой, он швырнул им в девушку. Танцовщица молниеносно откатилась в сторону, хотела уже вскочить на ноги — и увидела перед собой ствол «глока».

— Лежите, лежите, красавица.

Над ней стоял Эрик. Он воспользовался мгновением, чтобы вытащить из сапога второй пистолет. Танцовщица лежала неподвижно, одна ее рука скрывалась под телом, другая сжимала барабанную палочку.

Где-то на заднем плане заиграла мелодия «А-Тимс».

Женщина ядовито улыбнулась, открывая оскал хищного зверя, ее мощные клыки походили на стену из острых ножей.

Беспокойство за отца превратилось в страх, который ему пришлось побороть, лишь бы не утратить контроль над ситуацией.

— Эй, усатый! — крикнул он одному из низведенных до роли статистов мужчин, которые стояли как вкопанные и ж дали, чем закончится поединок. — Иди сюда.

Усатый не смел пошевелиться.

— Ответь на треклятый звонок, не то, клянусь…

Тут две вещи случились одновременно: один из мужчин нагнулся за лежащим у его ног «Р9», а танцовщица воспользовалась тем, что Эрик отвлекся на его движение. Барабанная палочка так быстро взметнулась вверх, что у Эрика вообще не осталось времени. Палочка с силой ударила его в лицо. Эрик повалился на колонку балдахина, обрушив всю конструкцию. Мир вокруг скрылся за черным шелком. Он видел перед собой зеленые матерчатые листья вышитой пальмы, на него пахнуло ароматами еды и ладана, которыми пропиталась ткань. Где-то поблизости кряхтел мужчина. Выходит, не одного его погребло под складками материи.

«А-Тимс» все еще звала, но мелодию вдруг заглушил выстрел из его собственного «ЗИГ-Зауэра», из которого прицелился в него один из египтян. Вокруг него в складках ткани зажужжали стеклянные пули, но ни одна не достигла цели. Ослепленный, Эрик пополз приблизительно в ту сторону, где должна была находиться стопа подушек — она послужит ему укрытием, пока он не избавится от этой шелковой сети.

Выстрелы смолкли, очевидно, магазин опустел.

Упуаут, вероятно, упивалась радостью, ведь мобильный звонил, не переставая, манил его, призывал к себе и, невзирая на веселую мелодию, грозил смертью отца.

У Эрика страх за отца перерос в панику. С силой рванув, он выпутался из шелковой тюрьмы — как раз вовремя, чтобы ловким ударом в грудь сбить с ног египтянина, еще стоявшего с пустым «Р9» в руках. Танцовщицы и оставшихся в живых мужчин след простыл.

— Черт, проклятье! — Пригибаясь Эрик обежал стопу подушек, за которой, как ему казалось, звонил телефон, на ходу подобрал «Р9» и вогнал в него новый магазин.

Танцовщица напала внезапно, возникнув, словно из пустоты. Она сменила облик, теперь это была наполовину женщина, наполовину зверь, который двигался на двух ногах и выглядел при этом как химера-переросток с блестящим мехом. Лишь пояс с монетами еще позвякивал у нее на бедрах, остальная одежда с нее слетела. Со свистом разрезали воздух барабанные палочки.

Сорвав с плеч белый кожаный плащ, Эрик закрутил его перед собой как тореадор и тем отвел часть ударов, которые утратили свою убийственную силу. Одновременно он ударил тварь в низ туловища, на что она изумленно тявкнула. Накладка из закаленного серебра причинила ей боль и сбила с ритма атаки. Этим Эрик воспользовался, чтобы перезарядить оружие.

— Отправляйся к своим пирамидам, гадина!

Прижав ствол «Р9» к меху на уровне сердца, Эрик несколько раз спустил курок. Изобретатель стеклянных пуль воистину обрадовался бы тому, что сотворило с телом танцовщицы его детище. Не осталось ничего, что находилось в непосредственной близости от входного отверстия. Ребра и сердце разорвало в клочья, оборотень с воем дернулся — и замертво упал на паркет. Сейчас перед Эриком снова предстала обнаженная красавица лет двадцати пяти с поясом-монисто на бедрах и зияющей дырой в груди. Ничто не указывало на то, что когда-то у нее были клыки и когти. Ни один нормальный человек не поверил бы ему, попытайся он рассказать о своей схватке с оборотнем.

Мобильный все еще звонил. Эрик метнулся в его сторону.

Под руинами балдахина что-то двигалось. Острая морда со светлым мехом разорвала материю, расширив уже имеющуюся прореху, через которую выпрыгнул еще один шакал. Пронесшись мимо Эрика, он схватил в пасть мобильный и бросился наутек.

Эрик упал на колено, чтобы точнее прицелиться из «глока» и трижды быстро нажал на спуск. Зверь пронзительно заскулил, когда пули вошли ему в туловище и правую заднюю лапу. К несчастью, «глок» нельзя было зарядить стеклянными пулями.

— Отдай мобильный!

Он бросился вдогонку за раненой тварью, смерть отца обретала в его мыслях все более угрожающий облик.

Шакал бросился к двери, и Эрик последовал за ним.

И коридоре он увидел перед собой человека: тот стоял в десяти метрах впереди у открытой двери и отчаянно жестикулировал. Не медля, Эрик, выстрелил на бегу и попал достаточно точно, чтобы враг, умирая, упал на пол. Дверь захлопнулась, прогремел выстрел.

Неуемно звякала «А-Тимс».

Остановившись, Эрик выпустил оставшиеся шесть пуль вслед оборотню, невзирая на мобильный, который мог притом повредить.

Шакал рухнул на пол и, судорожно изгибаясь, забился в агонии. Бушующее в теле серебро выжигало его изнутри.

Заткнув «глок» за пояс, Эрик вытащил обкусанный мобильный из пасти твари и, едва переведя дух, надавил на зеленую кнопку. От удара барабанной палочкой чертовски болела рука.

— Я взял трубку, Упуаут, — просипел он, одной рукой меняя магазин в «ЗИГ-Зауэре», а после направился к двери, за которой скрывался кто-то еще. — Оставь в покое моего отца, и я дам тебе фору.

— Так ты еще жив? — В голосе звучало удивление. — Я думала, моя дочь избавилась от тебя.

— Танцовщица?

— Да.

Женщина помолчала, точно боялась ответа на вопрос, который теперь не могла не задать.

— Что?..

— А ты как думаешь?

Эрику показалось, он услышал резкий вдох. Мучительно долгое мгновение царила гробовая тишина.

— Упуаут? Отдай моего отца.

— Я передумала, — шепнул голос. Эрик услышал череду глухих ударов. — Вы оба станете…

Решительно отбросив телефон, Эрик выхватил «глок» и всем телом бросился на дверь. Замок с треском выломался, и, ворвавшись в кабинет за дверью, Эрик открыл стрельбу по всему живому, следя, однако, как бы не попасть в отца.

В граде пуль умирали последние гости. Их внутренности размазало по задней стене, они запачкали восточный ковер, статуэтки на комоде и книги на полках.

У единственной в комнате женщины, которая, кстати, держала сотовый телефон, хватило сообразительности спрятаться за привязанным к стулу отцом Эрика. На месте сорванного с фон Кастелла-старшего скальпа пузырилась кровь, сбегавшая за воротник, капавшая со связанных рук на темные половицы.

— Бросай оружие, — крикнула она. — Не то я его прикончу.

Он нашел Упуаут, которая выглядела как постаревшая танцовщица, лежащая сейчас застреленной в соседней комнате. Одета она была в темно-желтый брючный костюм с египетским орнаментом.

— С каких это пор бог боится? — спросил ее Эрик и присел на корточки. Он целился в стул, туда, где между его ножек и ног его отца ясно виднелось ее колено.

— Лишь когда у противника преимущество, — отрезала она. — Вы были слишком самонадеянны, господин фон Кастелл, вы считали себя в безопасности. Но отныне война, которую вы объявили моему народу, пришла к вам!

Его указательный палец медленно сдвинулся назад, нашел спусковой крючок пистолета.

— Твой народ уже давно воюет. Но есть кое-кто, кто может его остановить.

— И вы считаете, будто к этому призваны?

— Называй это семейной традицией. — Он сделал глубокий вдох, сосредотачиваясь на рискованном выстреле.

— Вы и ваш — ах какой умный — отец бросили мне вызов. Мне, Упуаут, одной из великих среди могущественных! Это слишком даже для Кастеллей. Вы мните себя невероятно умными и осведомленными, — рыкнула она. — Но даже не знали, что я женщина!

— Как и того, что у тебя есть дочь. Или, лучше сказать, была? Какая жалость. В иных обстоятельствах я охотно пригласил бы ее на обед.

Эрик спустил курок, стеклянная пуля…

…но вышло иначе, не так как ожидалось. Упуаут перышком взмыла ввысь, опрокинув при этом стул, и пуля вонзилась в плечо отца Эрика…

…и начала свое разрушительное действие.

Женщина прыгнула на Эрика, красные от отцовской крови руки тянулись к его горлу. Эрик выстрелил, промахнулся, и яростная сила столкновения отбросила его назад. Они разломали два стеклянных шкафчика, и на них дождем посыпались осколки и древнеегипетские украшения. Упуаут приземлилась на него, оседлала, одной рукой вцепившись в горло. Другая ее рука искала в мешанине артефактов ритуальный кинжал, нашла и вонзила его в плечо Эрику.

Вскрикнув, он ткнул ей в лицо стволом «Р9». И в ту же минуту увидел, что рамка оружия неподвижно застряла в заднем положении, требуя новых патронов: магазин пуст!

Угрожающе ворча, женщина ударила еще раз, едва не вонзив кинжал в сердце.

— Ты отобрал у меня дочь, — шипела она, зубами стараясь достать его горло.

Эрик отбросил бесполезный «Р9» и в панике принялся шарить вокруг, пока его пальцы не нащупали длинный осколок стекла, который он вогнал в разинутый рот Упуаут. Взвыв, женщина отдернулась, щека у нее была рассечена. Мгновения Эрику хватило, чтобы поднять руку с «глоком» и направить в ее голову. Он спустил курок, и серебряная пуля принесла Упуаут смерть. Ее тело сковал холод, и, повалившись влево, она осталась лежать без движения на полу. Никаких конвульсий, никаких судорог.

Мертва.

Не беспокоясь о собственных ранах, Эрик поднялся; во все стороны полетели, звеня, осколки. На коленях он подполз к отцу, хотя и не питал ни малейшей надежды, что тот еще жив. Стеклянные пули работали безотказно.

Чудес не бывает, и исключений тоже. На пятьдесят втором году жизни Иоганн фон Кастелл умер без награды и признания за свои поступки и без слов прощания.

Слеза скатилась в щетину по щеке Эрика. Он робко коснулся залитого кровью отцовского лица. Они часто говорили о том, что рано или поздно смерть настигнет одного из них. Но не так. Не так! Тварь довела его до того, что он застрелил собственного отца.

— Проклятье, папа. Чертово проклятье, — потрясенно прошептал он.

Его отец мертв, его учитель, его многолетний наставник в боевом искусстве и знании пал от руки собственного ученика.

Рукавом Эрик вытер слезы. Его влажные, светло-карие глаза скользнули к Упуаут, которая выглядела как самая обычная покойница. В точности, как и все остальные трупы. Для девяноста девяти процентов людей на земле никаких оборотней не существовало. И для полиции тоже. Это и стало стимулом, побудившим его взять себя в руки. Начиная с этого момента неизбежно вступал в силу план Б, а значит, как бы это ни было тяжело, придется оставить отца здесь. Они в малейших деталях обсуждали, что следует делать, если один из них погибнет на охоте. И этого плана он должен придерживаться. Горевать можно будет потом, в безопасном убежище их дома.

С трудом поднявшись на ноги, Эрик еще раз коснулся отцовского лица… и ушел.

В первом же встретившемся ему туалете он вымыл перчатки. Лаковая кожа — замечательный материал. После он спустился по лестнице, затащил в дом обоих охранников и прикончил их, намеренно плохо целясь. Одному вложил в руки свой «бернарделли», другому — «глок» и перезаряженный «Р9», в котором дважды спустил курок, чтобы судмедэксперты нашли на руках следы пороха, и покинул дом. Вероятно, странный материал, из которого изготовлены пули, немало удивит полицию. Но это не его проблема.

Мерно и глубоко дыша, Эрик вел машину. Проехав квартал, он позвонил в полицию и, весьма убедительно разыгрывая обеспокоенного сына, сообщил, что Иоганн фон Кастелл был похищен и что передача выкупа провалилась.

Дежурный тут же переключил звонок на отдел расследований. Создавалось впечатление, что его уже ждали.

— Моя фамилия Брайтванглер, отдел тяжких преступлений земли Бавария. Мне очень жаль, герр фон Кастелл… У нас для вас еще худшая новость, — продолжал следователь. По его тону слышалось, как неприятна ему эта беседа.

— Еще худшая? — горько спросил Эрик, на заднем плане кто-то шушукался.

— Пожалуйста, приезжайте к нам. Мы хотели бы лично ни шпорить с вами.

— Говорите сейчас, герр Брайтванглер.

Короткая пауза.

— Что вы делаете в настоящий момент, гepp фон Кастелл? Вы за рулем? Если да, то…

— Я умею водить машину. Послушайте, моего отца похитили, и я опасаюсь за его жизнь. Что может быть хуже?

— Говорите же, в чем дело!

— Герр фон Кастелл, у нас есть очень опытный психотерапевт, который…

— Что, черт побери?.. — крикнул он. Его пальцы распростерлись по рулевому колесу.

— Дом вашей семьи… По словам соседей, там произошло несколько взрывов. Делом занимаются наши эксперты, но уже сейчас многое свидетельствует о том, что о несчастном случае не может быть и речи.

— Бомбы?

— Точно пока сказать не могу. — Полицейский подавленно откашлялся. — Скажите, у вашего отца были враги?

— Понятия не имею. Я… я позже вам перезвоню. — Эрик оборвал связь.

Следовало ли сказать: «Сотни»?

Глава 3

24 декабря 1764 г., деревня Шолак, юг Фланили

Вершины трех гор Монмуше, Монгран и Моншов украшали ледяные короны. Снег лег на пустынные альпийские луга вокруг Жеводана. Белизна, после краткой осени неуклонно сыпавшаяся из тяжелых туч, укрыла густые березовые и буковые леса. Жестокая метель гнала снежинки с такой яростью, что, попадая в лицо, они кололи и жалили болью, и загнала местных жителей под крыши домов. Крепкие строения из серых гранитных валунов выдерживали тяжелый груз снега и во всех смыслах служили убежищем. Даже не будь снега, мало кто решился бы выйти за порог. Ведь меж домами гуляла смерть. На четырех лапах она кралась по Жеводану, без жалости забирая женщин и детей. Никто пока не мог положить этому конец. Лишь общество других людей или надежная дверь могли ее задержать.

Жан Шастель сидел за столиком в нижней зале постоялого двора. Перед ним стояла деревянная миска горячей похлебки, такой жидкой, что меж кусками жилистой баранины проглядывало дно. Запивал он его горячим вином с пряностями, чтобы прогнать из костей холод, который забрался в них за четыре часа охоты. Толстый плащ, шарф и треуголку он повесил сушиться у очага.

Хотя трактир постоялого двора был забит почти до отказа, никто не подсел к леснику, у стола которого стояли два последних пустых стула. Ведь он был Шастель, старший в своей семье, когда-то пользовавшейся доброй славой. С тех пор много воды утекло. Теперь его считали чудаком, потому что он уединенно жил в деревушке Ла-Бессейр-Сен-Мари и пс скрывал, что не желает иметь дела с односельчанами.

Об Антуане, обосновавшемся в чаще Теназейрского леса, ходили дурные слухи. Жан не мог утаить, что с возвращения из Туниса его младший сын изменился. Он ничего не рассказывал — ни о том, что ему пришлось испытать в Тунисе, ни о том, что выпало пережить на обратном пути. С первой же минуты встречи Жан почувствовал, что его сын переменился. Он превратился в замкнутого, скрытного человека, про которого деревенские судачили, дескать, он умеет разговаривать с животными.

В сравнении с ними Пьеру повезло. Он жил в Бессе, вместе с Антуаном исполнял обязанности лесника и хранителя лесных угодий и считался общительным. Хотя бы кто-то изо всей семьи.

Дверь толкнули снаружи. Ледяной ветер загнал на постоялый двор двух драгунов, в которых под толстым слоем снега едва можно было распознать солдат. Все в зальчике тут же притихли.

Проклиная зиму, они направились прямиком к свободным местам за столом Жана, на ходу бросив подбежавшему хозяину плащи. На свет показались синие, пышно украшенные мундиры, блестящие позументами, значками и пуговицами. У каждого было при себе по сабле, за поясами торчали пистолеты, громоздкие мушкеты они держали в руках. На простых крестьян или ветреную девчонку они, безусловно, произвели бы впечатление.

Сели без спросу, сняли треуголки и, прислонив мушкеты к стене, громогласно потребовали есть. Это были крепкие парни, у каждого за спиной лет по двадцать, небритые, и пахло от них крепким спиртным, хотя на постоялом дворе они еще и глотка не выпили.

— Счастливого Рождества. Конечно, садитесь, пожалуйста, — сказал, не поднимая головы, лесник. — Но как только появятся мои сыновья, я попрошу вас поискать другой стол.

Драгуны, забавляясь, обменялись взглядами.

— Мы под командованием капитана Дюамеля. Когда он нам приказывает встать, мы слушаемся, — пренебрежительно ответил один. — Но и только.

— Разве король не отдал вам приказ застрелить волка? — невозмутимо возразил Жан и отправил в рот еще ложку похлебки. — А поскольку вы тут преспокойно расселись, сдается, вы уже его нашли и убили.

Солдат справа от него подался вперед и заговорщицки зашептал:

— Это не волк. Сейчас уже сам капитан считает…

Тычок под ребра от собрата заставил его умолкнуть.

Да что с вами такое? Вы что, верите байкам про бестию? — удивился Жан. Теперь уже ему требовались усилия, чтобы держаться спокойно.

— Уж я точно, мсье Шастель! — вмешался человек за соседним столом. Судя по необычайно пестрому платью, он принадлежал к свите какого-то местного аристократа. — С лета она задрала уже одиннадцать человек, да и скота без числа. И я не видел ни одного волка, который хотя бы близко походил на эту бестию. В октябре я столкнулся с ней нос к носу, она возникла шагах в десяти передо мной и моим другом. Ростом с теленка, шкура красно-рыжая, клыки и когти, которых и медведь испугался бы. Мы были вооружены, собирались поохотиться для маркиза д’Апше. Мы прицелились и дали залп. Нам показалось, что бестия пала, но она тут же вскочила снова! Мы выстрелили еще, и опять она поднялась, а после убежала в лес.

— Значит, вы промахнулись, — пробормотал, отпивая вина с пряностями, Жан. Разговоры про бестию ему были не по нутру.

— Я охотник и хороший стрелок! Мы всадили в нее добрых шесть пуль, мсье Шастель. Шесть! — Человек маркиза явно оскорбился. — Кровавый след трудно не заметить. И все равно, когда мы стали ее преследовать, бестия была быстрее нас. — Набрав в грудь побольше воздуха, он оглядел зачарованные лица соседей. — Она выжила.

— Раненый волк — опасный зверь, — объяснил Жан. — Он рвет все…

Но человек маркиза, глаза которого гневно блистали, бухнул кулаком по столу.

— Это был не волк!

Слышали про маленькую девочку из Рьетора, месье? — спросил хозяин постоялого двора, поднося еду драгунам. — Она шла одна с пастбища, и мать уже видела ее от околицы. Ей оставалось шагов двести, но тут появилась бестия и разорил на ребенка на глазах у матери и двух братьев. В ее останках уже не было ничего человеческого. — Он указал на свой живот. — Разорвана сверху донизу. Кожа с головы содрана и натянута на лицо. Ужасно, просто ужасно! Не удивительно, что за ее голову назначили три тысячи восемьсот ливров награды.

— Хватит уже! Сила зверя как раз и лежит в такой болтовне, — приструнил его Жан. — Люди и так достаточно боятся этого волка. Лучше принеси мне еще вина.

При этих его словах лицо хозяина расплылось в победной улыбке.

— Волк, говоришь? Нет, Шастель. Вот сам мне скажи, лесник. Следы твари нашли на берегу ручья неподалеку отсюда. Следы напоминали волчьи, но и не совсем. Пятка плоская и странно выдается. И видны отчетливые отпечатки когтей. Как это бывает?

Жан уставился в остатки похлебки.

— Ты забыл придать ей вкуса. Еда у тебя не лучше горячей воды.

— Этим ты меня не отвлечешь, — не унимался хозяин. — Что это за зверь, Шастель? — Он с вызовом усмехнулся. — Не знаешь ответа? Значит, и ты в волка не веришь! Мы уложили семьдесят четыре серых, а бестия все еще убивает. — Он понизил голос. — Говорят, твоя мать была ведьма. Мама не рассказывала тебе о демонах, которые выглядят как наша тварь?

— Сказать тебе, что я думаю? Следопыты обознались, и нужного волка вы пока не нашли. Он — одиночка, которого избегают стаи. Скорее всего, когда-то он был вожаком, который отказался подчиниться новому хозяину стаи. Его изгнали, и свою ярость на сородичей он вымещает на нас, — ответил Жан и повернулся к драгунам: — Вы когда-нибудь раньше ходили на волка?

Оба затрясли головами.

— Капитан Дюамель здесь с семнадцатью конными и сорока пешими солдатами. И с ними он хочет обыскать наши леса и горы? Это же местность в сотни квадратных миль. Жеводан закружит его и одурачит! Он запутает его своими туманами, люди заблудятся в лесах с их ложными тропами, которые ведут в трясины, они станут ходить кругами в чащах дрока и еще в бог знает каких дебрях, но им ни за что не поймать этого волка. Во всяком случае, с такими людьми, как вы. — Он разъяренно вскочил и, подойдя к очагу, снял с крюка и надел теплые вещи. — Воевать вы, возможно, умеете, но здешняя работа не для горстки хлещущих вино солдат. Вы и ваши загонщики, которые должны выкурить его из подлеска, вытопчете поля и поставите под угрозу скудный урожай, более ничего.

Он бросил на стол несколько монет.

— Так сам поймай бестию, Шастель! — издевательски крикнул хозяин постоялого двора. — Или сына своего попроси. Он ведь живет как дикарь. Уж он-то с ней договорится. Может, она даже сказала что-нибудь ему или его треклятым собакам?

— Придержи язык! — угрожающе и одновременно беспомощно бросил Жан.

Сдвинув головы, гости зашептались. Непрошено зародился новый слух.

— Или, может, ты сам с ней заодно? — крикнул кто-то. — Поговаривают, Шастель, что слишком много ты в последнее время бродишь по окрестностям.

— Пусть болтают, — перекинув за спину мушкет, лесник подошел к двери и распахнул ее. — Увидим, кто одолеет тварь. — Обернув шею шарфом, он натянул его на нос, поднял кожаный воротник плаща и насадил на седую шевелюру треуголку, а после вышел за порог. Перепалка приобрела опасный оборот.

Снежный буран несколько унялся, но главная улочка Шолака будто вымерла. Жан пересек ее и прислонился к грубой гранитной стене углового дома, чтобы дождаться сыновей. Его терзали сомнения, да и муки совести с июня прекратили его жизнь в чистый ад. Ведь в июне бестия появилась в его родном краю.

В окрестностях Лангони тварь напала на юную пастушку, но быки встали на ее защиту; длинные рога уберегли девочку от второго, смертельного нападения, и ей удалось сбежать. Ее одежда была изорвана, тело исцарапано, но жизнь она сохранила.

После того как она описала бестию, Жан проникся убеждением, что это он и его сыновья привлекли тварь в Жеводан.

Что это самка, он знал наверняка. Когда она с Пьером в когтях выпрямилась перед Жаном, ничего не позволяло заключить, что перед ним самец. Жану было очевидно, что она мстит за смерть своего волка, обрушив свой гнев на край, где живут его убийцы. И мстила она ужасно.

Он страшился, что правда случайно выйдет на свет: что во всех смертях повинны он и его сыновья. И первую понюшку он только что получил на постоялом дворе. Чтобы избежать худшего и, главное, не навлечь ненависть местных жителей на себя и своих нелюбимых здесь сыновей, ему оставалось лишь одно: на людях Жан отрицал существование опасного зверя и одновременно спешил его прикончить. Вот почему он разъезжал с сыновьями по окрестностям в лихорадочных поисках твари. Да, конечно, он избегал людей, но за некоторым исключением не желал им смерти. Во всяком случае, не столь ужасной.

Не далее как сегодня он проверил капканы, которые расставил вокруг деревни, но нашел всего лишь бьющуюся в судорогах лису, перерезал ей горло и содрал с нее шкурку. Мясо и кишки он разбросал кругом как наживку в надежде привлечь бестию. Антуан и Пьер отправились проверять прочие ловушки в округе и теперь должны были встретиться с ним в Шолаке.

В свете луны на улице показались две фигуры. У той, что побольше, в руках был узел, у обоих мушкеты за спиной.

— Пьер? Антуан? Это вы?

Лица за поднятыми воротниками он разглядел, лишь когда фигуры остановились перед ним. А вот кровь, черными пятнами и каплями засохшую у них на одежде, распознал сразу. При виде узла, который нес хватавший ртом воздух Пьер, похлебка поднялась у Жана к горлу.

— Бестия сделала Шолаку рождественский подарок, — невозмутимо объявил Антуан и повернул тельце мальчика так, чтобы отцу было лучше видно.

Живот у ребенка был разорван, из раны поднимался теплый и влажный пар. Кишки были сожраны, большая прореха зияла в горле, да и от лица мальчика остались лишь кровавые клочья. А вот на руках и ногах следы зубов отсутствовали совершенно. Очевидно, тварь застала ребенка врасплох, так что тот даже не мог сопротивляться.

— Мы опоздали, — спокойно сообщил Антуан. — Я нашел его в открытом поле, менее чем в полумиле отсюда. Вокруг него валялся хворост, который он, наверное, ходил собирать. Вскоре подошел Пьер, и мы вернулись сюда, чтобы встретиться с тобой и отнести его родителям.

— Вы что, рассудка лишились? — Жан поспешно огляделся: намеки из давешнего разговора были еще слишком свежи в его памяти. Но пока никто не обратил внимания на трех Шастелей. — Как, по-вашему, что скажут дереве некие, когда увидят нас на улице? Да еще с мертвым мальчиком?

— А что они могут сказать? Что бестия нанесла новый Удар.

Антуан все еще был спокоен, зеленые глаза увлеченно рассматривали трупик.

Схватив Пьера за локоть, Жан потянул его в тень за углом дома.

— Возможно. Или, возможно, они с отчаяния обвинят меня. На постоялом дворе сидят несколько идиотов и два драгуна Дюамеля, которые очень порадуются, представив своему капитану предполагаемого убийцу. — Он задумался. — Отнесем ребенка туда, где вы его нашли. Лучше быть подальше от Шолака, когда деревенские обнаружат труп. Оттуда мы отправимся по следу бестии. Далеко уйти она не могла.

Внезапно колени у Пьера погнулись, и, привалившись к стене, он сполз в снег. Лишь теперь его как будто настигло потрясение от омерзительного зрелища. Он никак не мог отвести глаз от изорванного трупика — и от своих окровавленных перчаток и кожаного плаща, по которому сбегали смешавшиеся жидкости тела и с которого затем капали в чистый снег.

А вот его брат по-прежнему не выказывал никаких чувств.

— Вставай, неженка.

Когда Пьер не отреагировал, он вырвал тельце ребенка из его рук.

— Поднимайся же. Ты ведь слышал, что сказал отец.

Жан помог Пьеру подняться и растер ему лицо снегом, чтобы привести в чувство.

— Ты сможешь, — убедительно внушал он сыну. — Соберись.

Его карие глаза скользнули к Антуану, поймав того за обнюхиванием изувеченного трупа.

Младший сын, извиняясь, улыбнулся.

— Никогда бы не подумал, что по запаху человек нисколько не отличается от забитой свиньи, — попытался он объяснить свое поведение отцу и быстро отвернулся. — Посмотрите, нет ли кого.

Лесник вышел на улицу первым, обеспокоенно спрашивая себя, куда приведет неестественный интерес его сына к трупам. Да, конечно, с возращения из чужбины Антуан вел себя странно. Но до сих пор обнюхивание мертвых к его странностям не относилось.

Жан знал, что Антуан любит детей больше позволительного. Он пристраивался следом за девочками, иногда даже за мальчиками и тайком за ними следил. Да и девушкам приходилось обороняться от его навязчивости. Маленькая Мари Денти, девочка из Сепсоля, к которой из-за ее дружелюбности привязался Жан, боялась Антуана. Она охотно приходила к Жану в его дом в Бессейре и смотрела, как он режет по дереву, или сопровождала в его лесных обходах. Он наслаждался обществом девочки, которая считала его дедушкой, и радовался доверию, с которым к нему относились родители Мари. Лучик света. Но стоило девочке завидеть Антуана, как она пряталась от него и его собак.

Что сталось с его сыном, что сделало его таким? В ответ на вопрос Жана «Почему?», деревенский священник заявил, что это испытание Божие, из горнила которого и он сам, и его семья выйдут сильнее, чем прежде. С тех пор Жан не хотел иметь дела с Господом, который снова и снова заставлял его страдать без причины. То, что он отвернулся от креста, не расположило к нему людей, что заново предстало перед ним сегодня на постоялом дворе. Но Жан постарался прогнать эти мысли.

— Идемте, — тихо сказал он и первым поспешил по улице, ведущей из Шолака. Тем временем снова повалил снег.

Они шли, как могли быстро. Лишь когда немногие огни деревни остались позади, Жан вздохнул с облегчением. Теперь уже мало что может случиться. Никто не видел их с мертвым мальчиком.

— Нам сюда.

Антуан обогнал отца и повел его к тому месту посреди поля, где они с Пьером наткнулись на ужасную находку. По пути он даже под ноги ни разу не посмотрел, чтобы разыскать следы. По всей очевидности, прекрасно запомнил путь.

Добравшись до места, они опустили тельце в неглубокую яму и еще несколько минут горестно смотрели, как ложатся на уже остывший трупик снежинки, укутывая его тонким одеялом. Не пройдет и часа, как от него останется лишь холмик посреди поля. По счастью, снег скроет и их собственные следы, и кровь.

— Пошли. Нельзя терять времени.

Снег подгонял охотников. Жан различал еще достаточно четкие следы бестии, чтобы по ним пройти до близкого леса. Сыновья двинулись по обе стороны от него с заряженными и взведенными мушкетами, готовые в любой момент открыть огонь по твари. Но опытному леснику вскоре стало ясно, что сегодня придется обойтись без поисков. Снежинки падали слишком густо, стирая все следы.

— Вернемся назад в Шолак? — спросил, зевая, Антуан. — Время позднее, я ужасно замерз, а бестию мы сегодня не встретим. Я уже даже следов ее не вижу. Надо было прихватить с собой Сюрту. Он бы взял ее след.

— Пес останется в Теназейре с остальной сворой, — оборвал его отец. — Люди и так уже достаточно о нас судачат.

Вид у Пьера был все такой же измученный, но над по-дернутым коркой льда шарфом глаза блестели решимостью.

— Мы едва не наступаем ей на пятки. — Он повернулся к отцу, — Нельзя допустить, чтобы завтра или послезавтра нам рассказали про новые жертвы. Это день рожденья Господа. Мы сможем отпраздновать его смертью дьявола!

— Не тревожься, Пьер. — Отец хлопнул старшего сына по плечу. — Твой брат прав, толку от этого не будет. И кто: и тет, куда заведут нас завтра убийства твари.

Он подошел к краю леса, чтобы, оглядываясь по сторонам, поискать огни, мерцавшие за серой пеленой. Огни выпели бы их на дорогу к какому-нибудь хутору, где в такую погоду им не откажут в ночлеге. Возвращаться в деревушку ему совсем не хотелось.

По колено проваливаясь в глубокий снег, Пьер поспешно заступил ему дорогу.

— Это наш долг, отец! — пылко воскликнул он, срывая шарф. — Мы в ответе за то, что она творит бесчинства среди людей. В день Страшного суда Спаситель накажет нас тем сильнее, если мы не сделаем все, что в наших силах, дабы искупить свою вину.

Жан не нашелся что возразить, а потому лишь молча указал на светлое пятно в снежной пелене и первым направился в его сторону. На том спор прекратился. Антуан с облегчением вздохнул и осторожно высвободил курок своего мушкета, а после без единого слова прошел мимо брата, чтобы последовать за отцом.

Пьер же гневно топнул сапогом в снег.

— Счастливого Рождества, бестия, — пробормотал он, повернувшись в сторону густого подлеска. — Отец только что подарил тебе жизнь.

Он побрел вслед за остальными, но ему казалось, он почувствовал, как из укрытия в подлеске в спину ему впивается взгляд красных глаз их врага. Пьера передернуло, он в последний раз обернулся, но ничего за пургой не увидел.

Глава 4

11 ноября 2004 г. 10.59, Мюнхен. Германия

Эрик рассматривал картину возле обтянутой тяжелой материей двери. Это был шедевр Караваджо «Игроки в карты»: три франта играют в карты, и двое обманывают третьего. Ему показалось странным, что управляющий наследством решил повесить в своем кабинете именно это произведение одного из самых влиятельных художников итальянского барокко. Следует ли считать его предостережением наследникам?

Он глубже погрузился в кресло, которое подвинул спинкой к внушительному книжному шкафу. Так он видел разом и обе двери, и окно. В знак траура белый лаковый плащ он сменил на черный сюртук. Благодаря черным кожаным штанам, черным же сапогам и пуловеру он почти сливался с обивкой кресла.

В той же одежде он неделю назад стоял у могилы. Иоганна фон Кастелла похоронили семь дней назад. Его прах покоился на мюнхенском кладбище Вальдфридхоф, похороны состоялись в самом узком кругу. Честно говоря, одного Эрика не хватило, чтобы создать круг, но так звучат обычно описания одинокой жизни и одиноких похорон.

Да, конечно, кое-кто пришел. Но Эрик решил не давать некролог в газетах и не посылать приглашение. А потому не явились ни дальние знакомые, которых трудно избежать, ни его родственники с материнской стороны, чтобы для приличия поплакать над человеком, которого, и сущности, не знали. Иоганн фон Кастелл иногда поддерживал их деньгами и посылал подарки к праздникам. Не более того. Он любил свою жену, но не ее родителей, тетушек, дядюшек и кузин.

Из семьи Кастеллей больше никого не осталось. С ночи всех святых Эрик остался последним в их опасном бизнесе, которому явно грозило закрытие. Его наследству. Или, по всяком случае, самой значительной его составляющей. Чтобы узнать об остальном, он сидел сейчас в кабинете нотариуса.

Больше всего ему хотелось уйти, ожидание не сулило ничего хорошего — ведь оно позволяло слишком многим мыслям проникнуть за стену, которой он их окружил. Боль от утраты отца, неизвестность, мучительные вопросы: кто взорвал виллу, что делать дальше…

Все лежало в руинах: дом, лаборатория, сама его жизнь. У него не было сомнений, что впервые добыча развернула копье и глубоко вонзила острие в потроха охотнику. Эрик все еще пребывал в оцепенении, но знал, что вскоре охота должна начаться вновь.

Он снова и снова спрашивал себя, почему отец пошел к Упуаут один. Время активной охоты он давно оставил позади, возглавив анализ и планирование и сосредоточившись на научных исследованиях. Мысль о панацее от заразы все больше завладевала его жизнью. Эрик же брал на себя акции по всему миру. Он не разделял увлечение отца колбами и медикаментами, но все же вынужден был ими заниматься. Таково было требование отца. К сожалению, занимался он ими слишком мало и теперь оказался беспомощен.

Подавшись вперед, он нажал кнопку селектора на письменном столе нотариуса.

— Не могли бы вы принести мне чашку кофе?

— Разумеется, герр фон Кастелл, — отозвалась из приемной секретарша.

Она напомнила ему Северину, хотя и была на добрых двадцать лет ее старше. Что, какой уже установил, не играло в женщинах особой роли. Они оставались женщинами и испытывали ту же потребность в любви, как и восемнадцатилетние. И, в отличие от молоденьких, большинство лучше знали, чего хотят. Эрик усмехнулся. Скорее всего, Северина уже выяснила, что автором картины, которую они вдвоем изуродовали, был некто иной, как он сам. Вот почему владелец галереи повел себя так сдержанно. На следующий день в газетах напечатали, что во время вернисажа художник подверг свое произведение переработке. И это произведение действительно прославляли теперь как новое направление в искусстве: абстрактная экспрессия. Что за чушь.

С кратким стуком вошла секретарша. Тихо шуршали складки ее серого платья. Бросив Эрику дружелюбный взгляд, она поставила перед ним дымящуюся чашку.

— Герр Лаурентис сейчас будет. Долго вам ждать не придется, — привычно утешила она его. — Хотите печенья? Или коньяк?

Ее духи показались ему слишком навязчивыми, чтобы ближе ею заняться, и Эрик понадеялся, что она поскорей уйдет. Нет ничего хуже цветочных сладких запахов, которые застревают в носу и усиленно пытаются вызвать ощущение лета, хотя больше смахивают на детские мармеладки.

— Спасибо, нет, — с улыбкой отказался он.

Она прилагала усилия и заслужила дружелюбие. Когда она, шурша, удалилась, Эрик заметил ее последний, определенно слишком долгий взгляд. «Та же потребность». Он невольно усмехнулся.

Кофе был великолепен. Он выпил его лишь с капелькой молока и одной ложкой сахара, чтобы полностью раскрыть вкус. Он растягивал удовольствие, которое прогнало нетерпение, когда дверь распахнулась, и вошел Лаурентис. За пятьдесят, худой, в хорошо сшитом костюме приглушенного цвета, плюс, насколько мог судить Эрик, деловая стрижка и резкий одеколон. Нормальному носу показалось бы, что это дорогой дизайнерский аромат, Эрик же счел его лишь слишком громким, пронзительным и навязчивым.

— Добрый день, герр фон Кастелл. Примите мои соболезнования. — Лаурентис подал ему руку.

Эрик пренебрежительно на нее посмотрел. Если пожать ее, запах перейдет к нему. Нет, нельзя такого допустить.

Подождав секунду, Лаурентис сел за свой стол.

— Прошу, простите за задержку. Предыдущее чтение завещания выдалось тяжелым. — Он хитровато улыбнулся. — Жена и любовница набросились друг на друга. Следует ли говорить, что обманутая супруга ничего не знала о второй женщине в жизни моего клиента? — Нажав кнопку селектора, он попросил кофе и себе. — Начнем? Или подождем еще пару минут?

Его рука потянула ручку ящика стола и достала обитую темным войлоком папку.

— Чего, когда вам принесут кофе?

Лаурентис негромко рассмеялся — ненавязчиво и уважительно. При чтении завещания не пристало излишнее веселье.

— Нет, герр фон Кастелл. Прибытия вашей сестры. Рейс из Авиньона, по всей видимости, опоздал.

Брови Эрика поползли вверх.

— Моей кого?

— Вашей сестры, герр фон Кастелл.

С шорохом вошла секретарша и поставила перед Лаурентисом чашку кофе.

Эрик чихнул: ее «мишки-гамми» снова заползли ему в нос и терзали орган обоняния.

— Сестра, — негромко повторил он. — Из Авиньона.

Но и повторение не помогло ему справиться с сюрпризом.

— Из Авиньона, — с готовностью повторил Лаурентис. — Разве вы не знали… Мне очень жаль, герр фон Кастелл. Сдается, сегодня выдался день сюрпризов. — Тут он встал. — Ага, вижу, все в сборе.

Эрик резко обернулся. В распахнувшуюся дверь вошла женщина со светлыми волосами по плечи. Одета она была в черный брючный костюм спортивного покроя и туфли без каблуков, а в ее сумочку поместилась бы гора Эверест. Эрик предположил, что женщина не старше двадцати пяти лет.

— Bonjour, messieurs, — чуть задыхаясь, поздоровалась она и упала в соседнее с Эриком кресло. — Mon dieu, excusez-moi,je suisen retard, jesais. Malheureusement… Merde! — Она хлопнула себя по лбу. — Прошу прощения за опоздание, господа. Alors,je suis en Aliemagne, n’estce pas?[1] — Она откашлялась. — Простите за опоздание, но я попала в аварию. Треклятая арендованная машина. — Она говорила с сильным французским акцентом, а сейчас еще и закурила, от ее сигареты в нос Эрику ударил едкий дым, выдавший цветочную приторность. — Конечно, не французская. С моим старым «Пежо 1205» ничего подобного не случилось бы. Я бы его своими руками отремонтировала. — Выдув в потолок дым, она закинула ногу на ногу и дерзко оглядела мужчин. — Alors, allez-y, je vous ecoute[2].

Медленно подавшись вперед, Эрик неприкрыто изучал ее, словно присутствовал при опознании в полиции. И в опрятном лице с ужасом увидел явное сходство со своим отцом. И с самим собой — и не только в почти идентичной стрижке.

— Вы?.. — задал он вопрос в пустоту.

— Ох, извините. — Она принялась рыться в гигантской сумке, пока не выудила паспорт и извещение о завещании. — Жюстина Мари Жанна Шассар, дочь мсье фон Кастелла. Мой отец написал матери, что все уладил… У вас наверняка должны быть соответствующие документы?

— Разумеется. — Взяв паспорт, Лаурентис записал цифры и даты.

— Какое еще «разумеется»? На мой взгляд, мы слишком спешим, — подал голос Эрик. Изумление сменилось полной ярости беспомощностью. — Если вы моя сестра, то почему я об этом ничего не знаю? — Он бросил на нее злой взгляд. Как в такое поверить? Что отец изменял любимой жене, да еще с француженкой? Это разрушало его память, его вызывающий восхищение образец для подражания, его недостижимый идеал верности. По всей очевидности, в прошлом старик так же любил интрижки, как сегодня он сам.

В карих глазах девушки притаился смех.

— Это потому, что я дитя любви, mon frere[3]! — Глубоко затянувшись, она выпустила в него дым. — Отец не хотел, чтобы об этом стало известно… по разным причинам. А потому хранил нашу маленькую тайну. — Сигарета между указательным и средним пальцами ткнула в Лаурентиса. — Но ведь бумаги в порядке, верно?

Да, — отозвался юрист. — Ваши претензии нотариально заверены. Герр фон Кастелл, — обратился он к Эрику, — и понимаю, какое для вас потрясение именно так узнать о существовании сестры:…

— Сводной сестры, — тут же прервал его Эрик.

— Mon dieu, quelle difference[4], — безучастно пробормо-I ала она. — Sale arrogant[5].

— …о существовании сводной сестры. Факт в том, что она дочь вашего отца. — Открыв папку, нотариус достал от туда исписанный листок бумаги, в строчках Эрик узнал почерк своего отца. — И включил ее в свое завещание. — Лаурентис отпил глоток кофе, прежде чем зачитать последнюю волю отца Эрика. — Дорогой Эрик, дорогая Жюстина. Вы не знакомы, но судьба рассудила вас стать моими детьми. Когда бы не случилась моя смерть, она не должна помешать вам продолжить то, что вы делаете сейчас. Мое состояние будет вам в этом способствовать. — Лаурентис нагнул голову влево к Жюстине. — Моей любимой дочери Жюстине я завещаю миллион евро, которые суммами по двести тысяч в год будут переведены на ее счет в швейцарском банке. Распорядись деньгами мудро, Жюстина. — Тут он глянул поверх очков на Эрика. — Дорогой Эрик, я хочу, чтобы ты знал, что я всегда любил твою мать. Тебе известна… — он откашлялся, — сила влечения, поэтому и после смерти я прошу у тебя прощения. Твоей матери я никогда не смог бы в этом признаться. Это убило бы ее, но я знаю, что ты сможешь с этим жить. Остальное мое состояние в размере пяти миллионов евро, акции, дома в Ирландии, на юге Франции, в Испании и Санкт-Петербурге, а также квартиры в Токио, Нью-Йорке и Сиднее и, разумеется, виллу в Германии я завещаю тебе.

— Разумеется. — Эрик поморщился, перед глазами у него стояли обугленные руины.

— Sacre merde![6] — Жюстина уставилась на нотариуса во все глаза. — Я же дочь, мсье. Мне полагается пол, овина, pas settlement[7] один жалкий миллион в рассрочку!

— Скажите ей, она свое полнит! — выдавил, едва сдерживаясь, Эрик, поднимая глаза к картине на стене. Теперь он понял: «Игроки в карты» действительно висели здесь в предостережение наследникам.

Лаурентис вел себя с королевской невозмутимостью. Он слишком привык к подобным перебранкам и ненавидел их. Но любую требовалось прекратить с достоинством.

— Вы, мадам Шассар, вольны оспорить завещание.

Женщина вертела в руках сигарету.

— Mais oui[8], — прозвучало невнятно из-за сигареты.

— И я тоже, — тут же вставил Эрик. — Кроме того, я сомневаюсь, что она моя сестра, и требую анализа ДНК, чтобы устранить все сомнения. Вдруг она мошенница? — А мысленно добавил: «Зато она хотя бы не пользуется духами».

— Так я и думал, — вздохнул Лаурентис. — До выяснения обстоятельств и раздела состояния и собственности герра Иоганна Кристиана фон Кастелла никому из вас ничего не принадлежит. До вступления в силу приговора суда или внесудебной договоренности, наследством управляю я. — Встав, он не подал руки ни одному из них. — Вы получите в письменном виде извещение о положении дел. Разумеется, звонить мне вы можете в любое время. Доброго вам дня.

Захлопнув папку, он убрал ее в ящик письменного стола, молча, но недвусмысленно давая понять, что пора покинуть его кабинет.

Эрик вышел первым, фактически вылетел наружу, и взглядом не удостоив как бы случайно наклонившуюся над письменным столом секретаршу, которая поправляла резинку чулка, нет, он выскочил прямиком на тротуар. Больше всего ему сейчас хотелось кого-нибудь поколотить.

— Эрик, подожди, — услышал он за спиной голос с сильным акцентом, который уже успел возненавидеть.

Она еще ему и тыкает! Он шагал дальше. Наградив его очередным французским ругательством, которое звучало одновременно грязно и элегантно, она вдруг оказалась рядом с ним. «А девочка шустрая», — пронеслось у него в голове.

Жюстина была почти одного с ним роста, худощавая и лицом достаточно необычная, чтобы работать моделью.

— Я хотела объяснить, почему я…

— Алчная дрянь…

С той же быстротой, как оскорбление сорвалось с его губ, он получил в ответ оплеуху. Его инстинкты охотника оказались бессильны, он даже руку поднять не успел для защиты. Левая щека у него вспыхнула так, словно Жюстина ударила его не раскрытой ладонью, а железной ракеткой для настольного тенниса. Его голова дернулась влево с такой силой, что скрипнули позвонки, и черные волосы упали на лицо. Ему пришлось отступить на шаг, чтобы не потерять равновесия.

Эрик тут же замахнулся, но Жюстина блокировала его удар правой. Зато его левая рука взметнулась и дала оплеуху ей — равную по силе. Брызжа искрами, сигарета вылетела у нее изо рта. Жюстине пришлось схватиться за его сюртук, чтобы не упасть.

— Touche! — Оскалившись, она потрогала губу. Крови нет. Выпрямившись с кривой улыбкой, Жюстина вытащила новую сигарету и безмятежно закурила опять. — Ну, можно теперь объяснить? Эрик, мне нужны деньги, чтобы…

Без единого слова он повернулся на каблуках и пошел к своему «порше». Но стоило ему открыть дверь, Жюстина сзади пнула ее так, что та с лязгом закрылась.

— Merde, ecoute-moi![9] Я знаю твою тайну, Эрик, — продолжала она ему в спину. — Я его дочь, в этом нет сомнений.

Раздался тихий звон.

Сделав глубокий вдох, Эрик обернулся. В руке Жюстина держала поблескивающую на солнце золотую цепочку с клыком, слишком большим для любого нормального хищника. Добыть необратившуюся часть тела ликантропа — целое искусство. Это означало, что либо ее хозяин еще жив, либо был проведен особый ритуал, сохранявший зуб от того, чтобы после смерти оборотня он не превратился снова в обычный человеческий.

— Он принадлежит ей, — почти шепотом сказала девушка.

Взяв безупречно поблескивающий зуб, Эрик оглядел его со всех сторон. Налетевший ветерок погнал в его сторону ее запах, и ему показалось, он различает в нем нотки отцовского, что, конечно же, было совершенно невозможно. Потерев зуб пальцем, он поднял на нее глаза.

— Откуда он у тебя?

— Выбила. — Лицо Жюстины расплылось в бесшабашной усмешке. — Из ее мерзкой пасти. — Снова надев цепочку, она опустила клык под блузку.

— Ты? — Он недоверчиво рассмеялся. — И ты еще жива?

— Я столкнулась с ней два года назад. Дошло до поединка, который она сама оборвала, потому что в игру вступила третья сторона. Игрок с большими пушками и таким числом бойцов, что мог бы уложить legion etrangere[10].

— Я тебе не верю.

— Именно так все было.

— И где же это произошло?

— На юге Франции, под Овернью. Там, где все началось. — Она отшвырнула окурок. — Иоганн предостерегал меня, что ты будешь в ярости, но…

— Ты получишь миллион евро, и ни центом больше. Свыкайся с этой мыслью.

В ответ она по-волчьи заворчала.

— Merde, Эрик! Я на мели! Наш образ жизни дорого обходится! Вечные разъезды, боеприпасы, покупка информации, взятки, подкупы…

— Тогда начинай экономить. Летай эконом классом.

Она поглядела на него умоляюще.

— Мы могли бы обойтись без суда, Эрик.

Его правая рука молниеносно схватила ее за горло, сжала.

— Я тебе не брат, Жюстина. Ты незаконнорожденная, ничего больше, — прорычал он, глаза у него становились все меньше, все злее, все желтее.

— Я же не виновата, что он не женился на моей матери, — просипела Жюстина, лицо у нее побагровело. — Если не перестанешь сейчас же, дам тебе коленом в пах!

Эрик ее оттолкнул, и она отлетела к мусорному баку, за край которого ей пришлось ухватиться, чтобы не упасть.

— Trou du cul![11] — выплюнула она. — Любой из нас по-одиночке станет для нее легкой добычей!

— Ты, возможно. — Сев в «порше», Эрик завел мотор, давая ему взвыть оборотами. — Но не я.

— Где тебя найти? — спросила она, подходя к окну. — если я что-нибудь про нее узнаю.

— Брось это. Я выясню, где нашли твой разорванный труп, и пойму, куда мне ехать.

Отъезжая, он слышал, как она с силой пнула «кайен», видел в зеркале заднего вида, как уменьшается ее фигура. В так прощания она подняла средний палец.

У Эрика не было сомнений, что Жюстина лжет. Что-то она могла узнать из рассказов отца. Ладно, она сильная и реакция у нее быстрая, но это совершенно ничего не значит. Ее, вероятно, уберегла судьба, уговаривал он себя.

Эрик набрал номер следователя и рассказал про оглашение завещания и про неизвестную сестру. Брайтванглер тут же внес ее в список подозреваемых, кто, возможно, стоял за смертью фон Кастелла-старшего. Жюстина, по всей очевидности, давно знала о завещании в свою пользу, и что может быть проще, чем чуточку приблизиться к богатству?

Он невольно ухмыльнулся.

— Сделайте все, что в вашей власти, — попросил он следователя.

Пусть Жюстиной займется полиция. В том, что он планировал, спутники не были нужны.

Глава 5

2 января 1765 г. в окрестностях Мазель д`Грезе. юг Франции

— Скорей, Камилла. Надвигается метель.

Жан Шатонеф отстал от блеющей отары и загнал на место своевольную овцу Камиллу, которая, наверное, решила поискать укрытия от ледяного ветра в ближайшей буковой рощице. Он легонько подтолкнул скотину концом палки. Поглядев на него пустыми глазами, Камилла поскакала в отару.

— Ну, вот и ладно. У нас нет времени на твое упрямство.

Он с облегчением вздохнул, ведь уже предвидел, как придется бегать по лесу за овцой по колено в снегу. Алее сейчас не то место, куда четырнадцатилетние мальчики ходят одни.

Волка он не боялся, поскольку основательно заточил свой посох и сумеет им обороняться. Но стена темных деревьев не сулила ничего доброго. Даже без историй про злобного волка он не рискнул бы туда забраться.

А Камилла тем временем как будто передумала. Ее манила защищенная от ветра роща, и, заблеяв, она снова свернула туда, на сей раз за ней последовали несколько баранов из отары.

Проклиная капризную скотину, Шатонеф кинулся следом, напрасно стараясь удержать овец подальше от леса. Он уже злился, что приходится обходиться без верного Гастона, пастушьей собаки своей семьи. Пару месяцев назад пес погиб, а новый еще не обучен. Значит, бежать придется самому.

Лишь под темными ветками овцы несколько сбавили скорость.

Жан Шатонеф тревожно оглядел деревья. Голые сучья тянулись к темнеющему небу, пустые вершины качались на все усиливающемся ветру, свист которого сопровождался треском обламывающихся веток. И именно сейчас Жану вспомнились многочисленные подробности встреч с бестией, какие слышал из пересудов в деревне. Подобное мрачное место словно создано для нападения исподтишка.

— Идемте, дамы, — приказал он овцам, которым тут, по всей очевидности, очень понравилось, и начал обходить группку, чтобы погнать ее к остальным. — Хочу вернуться в хижину, прежде чем разразится метель. Да и вам в хлеву будет приятнее, чем в лесу со сквозняками.

Где-то в глубине громко затрещало: на стук наступил кто-то тяжелый.

«Олень. Скорее всего, олень», — подумал Шатонеф и сделал вид, будто ничего не слышал. После второго подобного треска у него задрожали колени.

— Черт бы тебя побрал, Камилла! — рявкнул он на овцу и так сильно приложил ее посохом, что та испуганно отпрыгнула и ринулась прочь в увенчанный снегом куст.

Вот это было самое худшее, что может случиться с пастухом: часть его отары стояла перед лесом, вторая в самом лесу, а одна овца сбежала. Ночь под открытым небом Камилла не переживет. Ее прикончит либо буран, либо дикие звери. Жан вздохнул. Как это ни неприятно, но выбора у него не было, овца слишком дорого стоит, и отец осыплет его упреками, ругательствами и побоями, если он не вернет ее в хлев.

— Ждите здесь, — велел Шатонеф остальной скотине, словно животные понимали его слова, и пошел по оставленному Камиллой следу, посохом прокладывая себе дорогу в заснеженном подлеске. До него то и дело доносилось ее блеянье и звон колокольчика, но, как бы то ни было, возвращаться ей явно не хотелось. Овцы — не самые разумные создания, но удар Камилла, судя по всему, не скоро забудет.

Подлесок поредел, и сквозь ветки мальчик наконец увидел овцу. Разбежавшись, он прыгнул, чтобы схватить животное за задние ноги. В падении его пальцы сомкнулись, погрузились в прохладную шерсть и крепко сжали Камиллу, которая испуганно заблеяла и начала вырываться.

— Поймал, — выдохнул с облегчением Шатонеф, поднялся на ноги и не без труда забросил беглянку себе на плечи. — Больше ты не улизнешь.

Снова раздался треск, на сей раз слева. И в этот раз Жан уловил ворчание волка. Словно из ниоткуда перед Жаном возник огромный, могучий зверь, способный завалить не то что мальчишку, а взрослого человека. На его пасти вскипала густая, липкая пена. Бешеный!

Волк и мальчик смотрели друг на друга, пока Шатонеф не попытался нашарить свой посох, наполовину торчащий из кустов. Прыгнув за овцой, он выпустил из рук единственное свое оружие.

Волк заворчал громче. Показались клыки, он изготовился к прыжку.

Шатонеф стоял как завороженный, не смел шевельнуться и одновременно не знал, что делать, чтобы избежать нападения. Овца учуяла опасность, выгнулась, возбужденно заблеяла, и от того громко зазвенел колокольчик. Это лишь раззадорило больного хищника. Он помедлил мгновение, словно задумался, но все-таки прыгнул, раззявленная пасть целила мальчику в горло.

Из-за спины пастушка раздался оглушительный треск. Мушкетный выстрел! От удивления и ужаса Шатонеф вскрикнул. Он увидел, как шкура на груди у волка дернулась, а после из спины вырвался красный фонтанчик.

Взвизгнув, волк повалился на него, своей инерцией сбил с ног, но выстрел уложил хищника на месте, и потому пастух не пал жертвой клыков. Он все еще продолжал сжимать ноги Камиллы.

— С тобой все в порядке, мой мальчик?

Из спускающихся сумерек выступила фигура в длинном плаще. Из-за поднятого воротника и надвинутой на лоб треуголки Шатонеф не мог разглядеть лица. Вполне возможно, он обязан жизнью обретшему вдруг плоть доброму духу кого — нибудь умершего охотника.

— Спасибо, мсье, — поспешно пробормотал он и с трупом выбрался из сугроба, не выпуская при этом выбивающуюся овцу. В ушах у него еще звенело от грохота выстрела, сердце готово было выскочить из груди.

Кивнув, мужчина прошел мимо него, чтобы осмотреть застреленного зверя, и, убедившись в чем-то, разочарованно выдохнул.

— Всего лишь бешеный волк.

Он перезарядил ствол, из которого стрелял, и лишь потом повернулся к мальчику. А тот уже смог разглядеть дружелюбные карие глаза и высокие скулы молодого лица.

— Я надеялся, это бестия. Я Пьер Шастель. Мы с отцом и братом охотимся на нее, — поспешно объяснил он. — Я шел по следу, когда услышал блеянье твоей овцы.

— Это небо послало вас! Я Жан. Жан Шатонеф. — Мальчик понемногу успокаивался и теперь старался не выставить себя трусом перед спасителем. — Вы появились как раз вовремя, мсье. Хотите пойти со мной? Начинается сильная метель. Вам лучше не оставаться в лесу. Если вы видели след именно бестии, будьте уверены, она тоже станет искать укрытия. Поймаете ее, когда метель уляжется.

После краткого раздумья Пьер согласился. Сняв с пояса охотничий рожок, он издал долгий протяжный звук, давая знать отцу и брату, что после выстрела с ним все в порядке и что он не уложил бестию. За воем ветра издали донеслись слабые ответные сигналы.

— Идем.

Шатонеф зашагал вперед, а Пьер следом. Вместе они загнали овец к остальной отаре и стали спускаться к деревне, а зима всемерно давала понять, что с ней шутки плохи.

— Становится чересчур опасно, — крикнул парнишка, перекрывая рев ветра и указывая посохом на хлев. — Этот не наш дом, им вся деревня пользуется. Но он сойдет как укрытие, пока метель не уймется.

Пьер помог загнать скот в темное помещение. Пахло тут старым навозом и овцами. Коровьи лепешки замерзли почти в камень, и на истоптанном земляном полу лежало немного соломы. Пастушок зажег фонарь, свисавший с большого крюка на стене. И тут же у обоих поя вилось ощущение, что с толикой света в хлеву стало теплее.

Строение шириной в четыре шага и длиной в пять было сложено из гранитных валунов, крышей ему служила незамысловатая конструкция из балок и дерна. В задней части был сколочен из грубых досок настил, там хранились скудные запасы соломы и сена.

Овцы, дрожа, тесно жались друг к другу и тихонько блеяли. Они тоже радовались, что сбежали от ледяного ветра, который, задувая в щели двери, пел свою морозно-звонкую песенку.

— Так вы охотитесь на бестию, мсье? — спросил Шатонеф, дыхание белым облачком вырывалось у него изо рта. В ломающемся юношеском голосе сквозило восхищение.

Поставив в угол мушкет, Пьер улыбнулся — нечасто на его долю выпадали подобные сантименты.

— Кое-кто назвал бы это глупостью, — с усмешкой отозвался он и, опустив воротник, размотал шарф. — Но мы доподлинно знаем, что делаем. Бестия не застанет нас врасплох.

Опустившись на кучу старого сена, он вытянул ноги.

— И как вы собираетесь ее убить? — Глаза мальчика метнулись к мушкету. — Люди говорят, что бестия неуязвима. В нее десятки раз попадали пули, а она снова и снова сбегала от загонщиков. У вас оружие особенное, мсье?

— Нет, нов отличие от остальных я хорошо стреляю, — возразил Пьер и тихонько рассмеялся. Выискав в заплечном мешке немного хлеба и окорок, он подержал замерзшее мясо над пламенем фонаря, отрезал и протянул кусок мальчишке.

Мясо мальчик принял с благодарностью.

— Вы не пошли вместе с драгунами, мсье, — продолжал он, жуя. — Почему?

Пьер сдвинул треуголку на затылок.

— Они ничего не знают про охоту. Их ловушки добычи не принесут. Они, возможно, красиво выглядят на своих лошадях, но в наших зарослях лошади помеха. Да и пехотинцы не лучше.

Парнишка кивнул.

— Вот и мой папа так говорит. Они уже начали одеваться женщинами, чтобы такой уловкой подманить бестию, но это ничего не принесло.

На месте бестии я тоже не захотел бы задирать женщину со щетиной на лице, да еще воняющую шнапсом и пускающую ветры как барсук. — Он отрезал себе кусок окорока, Но самое худшее в том, что по Жеводану рыщут теперь чужие охотники, которые тут так же бессильны, как Дюамель и его люди. Бестия их избегает, возможно, вскоре нанесет удар в другой области, в Виварэ или в Маржериде. Нужно, чтобы она почувствовала себя в безопасности, лишь тогда она совершит ошибку.

Шатонеф уставился на охотника еще внимательнее, чем раньше.

— А вы с бестией уже сталкивались, мсье? Вы говорите так, словно… — Он замер, прислушиваясь. Ему показалось, и соломе на настиле что-то тихонько зашуршало. Вероятно, мыши искали скудное пропитание.

— Да, однажды мы едва не убили ее, но ей удалось сбежать до того, как мы смогли выстрелить. В подлеске она почти невидима из-за окраски шкуры.

Пьер откинулся к стене, распустил воротник и расстегнул пальто. В ледяном хлеву от его разгоряченного тела поднимался пар.

— Да вы что, мсье? Вам жизнь надоела? — недоуменно спросил Шатонеф, забыв свои расспросы про бестию. — Что это на вас нашло?

Достав из кармана платок, Пьер отер капли пота, выступившие у него на лбу.

— Лихорадка, — ответил он, доставая из-под пальто флягу. В такой холод ее надо было носить у самого тела, чтобы вода не замерзла. — Она то и дело на меня накатывает с тех пор, как… — Он осекся. — С тех пор, как меня укусил волк. — Выдернув пробку, он жадно припал к горлышку.

Шатонеф отодвинулся подальше.

— Не бойся, дружок, это не бешенство, — успокоил его Пьер. — Это из-за грязи на зубах твари, она попала мне в кровь и ее зажигает. Грязь горит, как огонь, у меня по венам и мучит меня жаром, но стоит попить, и она снова спадает. — Он закрыл глаза.

Тем временем овцы забеспокоились. Они забились в самый дальний угол хлева, тихонько блеяли и то и дело смотрели на Пьера, чье тело били судороги. Он непроизвольно дрожал, пальцы мяли солому.

Шатонефа обуял страх. Поговаривали, что бестия на самом деле луп-гару, волк-оборотень, в человеческом обличье, мирно живущий среди прочих жителей Жеводана. Неужели… Неужели этот охотник и есть луп-гару? Неужели он сейчас оборотится, чтобы напасть на него?

— Матерь Божья, святая заступница, помоги мне!

Парнишка заставил себя пройти мимо подрагивающего охотника, чтобы схватить мушкет, хотя и понятия не имел, как из него стрелять. Наверное, нужно лишь отвести курки, прицелиться вдоль ствола и выстрелить.

Шатонеф застыл в двух шагах от сипящего Пьера, устремив ствол на его голову.

— Что с вами, мсье? — повысив голос, спросил он. — Вы меня пугаете.

Дыхание рывками вырывалось из груди охотника. Он охал и стонал по-звериному, звуки были уже совсем не человечьи. Шатонеф поднял повыше оружие и приготовился защищать жизнь — свою и своих овец.

И тут вновь раздался шорох. Он все еще доносился с настила, но на сей раз стал явно громче, и издавала его совсем не мышь.

— Мы тут не одни, — прошептал парнишка и рывком поднял оружие вверх…

…чтобы уставиться прямо в харю бестии. Слушая их разговор, она стояла рядом с грубо сколоченной стремянкой, показывалась мальчику без опаски, зная, насколько превосходит его силой. Размерами она была с теленка, голова у нее была широкая и безобразная, а короткие уши лишь подчеркивали уродство. Обнаженные ужасные клыки в черной пасти грозили смертью!

— Господи на небесах! — вырвалось у мальчика.

Грянул выстрел. Пуля вылетела из одного ствола и засела в деревянной балке.

— Мсье Шастель, очнитесь, не то…

Но тяжелое мускулистое тело уже взлетело в воздух и метнулось к нему. Столкновение выбило у него из рук мушкет, а самого его отшвырнуло на пол.

В нос ему ударила мерзостная вонь, он попытался сопротивляться, вцепился в короткий мех, увидел перед собой широкую грудь с одной белой полосой. А потом заглянул в сверкающие жестокие глаза, на том зубы сомкнулись у него на горле и его разорвали. Жаркая боль опалила мальчика, после он ничего не чувствовал. Шок подавил ощущения.

Доживая последние мгновения, он апатично лежал на земле, слыша, как бестия, чавкая, лакает его кровь, фонтаном вырывающуюся из горла, и, ворча от радости, разрывает зубами и когтями живот. Жадные движения мотали его тело из стороны в сторону. Последним, что он увидел, было мертвенно-бледное лицо Пьера Шастеля, которое надвинулось на него, и тянущиеся к нему скрюченные пальцы охотника.

Жан Шастель распахнул дверь хлева, чьи очертания он лишь с трудом разобрал в бушующей метели. И в ужасе замер на пороге.

Подле изувеченного трупа мальчишки лет четырнадцати сидели его сыновья Пьер и Антуан. Оба были с ног до головы залиты кровью ребенка, словно вывалялись в ней как свиньи. Оба были наспех одеты, сапоги Антуана валялись возле порога. Рассеянно и словно одурманенно они подняли на него глаза и поначалу вообще не узнали. Потом лицо Пьера прояснилось.

— Отец! — Он вскочил на ноги, посмотрел на себя, потом бросил взгляд на брата. — Что… Что мы наделали? — выдохнул он. — Я ничего не помню. Я пришел сюда с мальчиком, и… — Его взгляд обшарил земляной пол хлева… — Бестия! Она притаилась наверху и… — Он умолк.

Рассмеявшись, Антуан смахнул со лба пропитавшиеся кровью волосы.

— Я? Так это я бестия? Тебе мерещится, братец. Это ты бестия и хочешь очернить меня перед отцом.

— Я не все ясно помню, но, когда я вошел в хлев, тебя тут не было. Бестия пропала, зато передо мной ты, — возразил Пьер. — Скажи, как такое возможно?!

Сняв с плеча мушкет, Жан взвел курки и решительно глянул на сыновей.

— Под навесом у входа я никаких следов бестии не видел. Что бы ни сотворило эту мерзость, оно еще здесь, — неуверенно сказал он.

— Может, она там прячется? — Антуан ткнул пальцем в сторону настила.

Забравшись по стремянке, он перевернул солому и сено, но ничего не нашел. В точности, как предполагал Пьер, хотя и не высказывал своих мыслей вслух.

Лесника охватило страшное подозрение. Тогда бестия ранила его сыновей. Неужели он слишком поздно прижег их раны раскаленным клинком? Может, в них осталось зерно зла?

Ему вспомнилось странное поведение Антуана в Шолаке, увлечение, с каким он обнюхивал труп мальчика. А потрясение Пьера… Не странно ли, что оно наступило так поздно, будто он ждал, когда сможет им одурачить отца? Подозрение обрушилось на Жана как ушат холодной воды: следы перед хлевом могли означать лишь одно: иных виновных не было. Его сыновья уже однажды убили. По меньшей мере, однажды. Руки у него задрожали.

— Что бы ни сотворило эту мерзость, — хрипло повторил он, — оно еще здесь. — Его взгляд скользнул по полным ужаса лицам Пьера и Антуана. — Во что превратила вас бестия? — с отчаянием воскликнул он. — Ее месть ужаснее, чем я мог предполагать.

Его пальцы сжались на оружии. Он не знал, что ему делать, новых бестий Жеводану не вынести.

Спрыгнув с сеновала, Антуан встал рядом с ним. Он чувствовал, что творится у отца в душе.

— Ты не должен допустить, чтобы бестия взяла над нами верх, отец. Не отдавай ей победу, убивая нас! Мы ищем… мы ищем противоядие, которое освободит нас от проклятья. — Он опустил руку в сапог. — Я знаю одного палача, который разбирается во всяком колдовстве. Он наверняка скажет, что поможет против луп-гару внутри нас, — Бросившись на колени, он заглянул в глаза отцу. — Умоляю тебя, отец! Мы твои сыновья, твоя плоть и кровь. Мы не виноваты в том, что превратились в бестий. Помоги нам разрушить проклятье, захватившее нас. Я не хочу умирать!

Поддавшись горю, Жан обнял Антуана, к ним присоединился и рыдающий в отчаянии Пьер. Все трое стояли на коленях в понемногу Замерзающей крови пастушонка, друг в друге ища опоры и утешения.

Наконец лесник поднялся сам и, подняв сыновей, посмотрел на каждого.

— Ты прав, Антуан. Мы найдем противоядие. И мы продолжим охоту за бестией. — «И с сего момента я буду следить за каждым вашим шагом, — мысленно добавил он, — дабы вы не множили страдания людей. Даже если придется для этого вас запереть». С горем и гневом он опустил взгляд на растерзанный труп под ногами, обещая бестии всяческие страдания за мучительную смерть ребенка.

— Нам лучше уйти, прежде чем метель стихнет и из деревни пойдут на поиски его и овец.

Антуан и Пьер оправили одежду, собрали пожитки и вышли в яростную белизну. Уже через несколько шагов их силуэты растворились в мешанине ветра и снежинок.

На пороге Жан обернулся посмотреть на то, что оставили по себе его сыновья. Сняв с крюка фонарь, он разбил стекло и бросил фонарь в сено. Взметнулись языки пламени, распространяясь по высушенному сену. Блея, овцы выбежали из хлева, спасаясь от огня, при помощи которого лесник намеревался уничтожить следы.

Когда последнее животное покинуло хлев, Жан [Пастель запер дверь. Ему казалось, что отец мальчика больше утешения найдет в том, что жизнь его отпрыска унес огонь, а не клыки и когти двух бестий. Правда не должна выйти на свет. Никогда.

Глава 6

11 ноября 2004 г., 13.51. Мюнхен

Эрик остановил «кайен» на обсаженной деревьями подъездной дорожке к вилле, которую завещал ему отец. То есть он остановился перед обугленными руинами. И нынешняя серая зимняя погода их вида не улучшила.

Выйдя из машины и облокотившись на крышу, он горестно уставился на то, что отныне принадлежало ему. Тут он провел большую часть своего детства, бегал по длинным коридорам, исследовал гигантский таинственный чердак или в одном из своих знаменитых припадков гнева швырялся кастрюлями. Здесь отец преподал ему все необходимое для охоты: знания об оборотнях, их языках и обычаях. А еще отец наставлял его в искусстве лжи, шпионажа и, прежде всего, борьбы. В восемнадцать лет для Эрика началась жизнь воина, в которой отец поначалу еще сопровождал его, но через два года выбрал уединение и лихорадочные исследования, став «серым кардиналом». Вилла в Мюнхене была резиденцией старинной и богатой традициями семьи, домом, полным скрытых сокровищ, собранных династией фон Кастеллей.

Да, таким он… был в прошлом.

Роскошной постройки XVIII века больше не существовало, она сгорела, стены местами рухнули до фундамента. Немногие одинокие стекла устояли в жару и поплатились слепотой, другие лопнули или вылетели. Зрелище причиняло Эрику боль.

Уже было сделано официальное заключение: сотрудии-ки полиции нашли остатки взрывчатки си-4 и детонатора. Самого Эрика в подозреваемые не записали: он позаботился об алиби и так избежал расследования.

Ноги сами понесли Эрика по скрипящему снегу вверх по Лестнице из песчаника. Он проскользнул под бело-зеленой бумажной лентой, которой полицейские заклеили дверной проем, коснулся воняющей ржавчиной и углем притолоки, погладил ее как верного друга и наконец прошел в вестибюль. Черно-белые плиты скрылись под слоем мусора, любимая деревянная лестница пала жертвой огня и теперь лежала бесформенными обуглившимися обломками в дальнем конце холла.

Эрик не хотел подниматься наверх. Кабинет наверху был разрушен, а истинное знание хранилось в другом месте. Он с трудом пробрался на кухню, которая выглядела так, словно пострадала лишь от ударной волны. Здесь лежал вход в потайной подвал.

Он подошел к холодильному шкафу, в котором чудом уцелели маленькие вкусные копченые колбаски, которые он так любил, отодвинул его в сторону и тем самым открыл доступ к узкой лестнице. Последняя вела в тайные владения отца: подземную лабораторию, которая служила заодно выдающимся арсеналом.

Спустился он в темноте, ведь знал каждую ступеньку, каждую неровность — равно как и скрытые спусковые механизмы ловушек. На нижней площадке Эрик открыл массивную сейфовую дверь и уже собрался войти в черное, как ночь, помещение за ней.

Предупредил его тихий звук: на лестнице кто-то скребся.

Достав «ЗИГ-Зауэр», он направил на лестницу свет карманного фонарика, который прихватил с собой.

— Вы находитесь в частных владениях. Если вы из полиции, немедленно назовитесь.

Звуки стали приближаться, кто-то очень осторожно спускался по ступенькам и, судя по всему, прекрасно знал, на какие нельзя наступать.

Ничем это чужаку не поможет. Эрик швырнул на последнюю ступеньку фонарь и тем активировал систему ловушек.

Простая механика — замечательная вещь, поскольку, чтобы функционировать, не требует электричества, Крепкие стальные перья, увесистые болты, заостренные серебряные стрелы — весьма действенное оружие. Встроенные в стену стрелы с дикой силой вылетели из своих креплений и пронзили находившегося на лестнице.

Эрик услышал испуганное, болезненное поскуливание. Нагнувшись за фонарем, он посветил на звук. Луч упал на красную струйку, сбегавшую по ступеням и шипевшую, поскольку соприкоснулась с серебром.

— Мерзкая тварь, — крикнул он и сдвинулся к стене возле входа, на которой находился ворот ловушки.

Эрик дезактивировал механизм и тут же вниз скатился труп обнаженного, очень молодого человека и остался лежать головой вниз на лестнице. Стрелы вошли в семи местах и выжгли в человеке вервольфа.

Внезапно раздались поспешные шаги и скрежет обломков под сапогами: кто-то убегал.

Бросившись вдогонку, Эрик чувствовал, как по его телу разливается жар. Охота начинается!

Выбегая из дому, он увидел, как через сад несется женщина. Она обернулась, сорвала с себя куртку и дальше раздевалась на бегу. Для выстрела она все равно была слишком далеко.

— Хочешь обратиться?

Он побежал к «кайену», вскочил за руль и, заложив крутой вираж по замерзшей клумбе, понесся мимо маленькой лестницы на луг. Передние колеса взметали снег, который фонтами летел у боковых окон. Внедорожник любил, когда из него выжимали всю мощь, и быстро настиг беглянку. В ней Эрик видел лишь информацию на двух ногах.

Женщина, уже совершенно избавившаяся от верхней одежды, поняла, что на открытой местности ей не сбежать от «порше» с мотором в четыреста пятьдесят лошадиных сил, а потому резко свернула, направляясь к леску, который Эрик ненавидел еще в детстве. Это был темный еловый лес, мрачный, как ночь, и жутковатый. Поговаривали, в девятнадцатом веке там якобы исчезло семь человек, приехавших погостить на виллу. Он сам однажды там заблудился и едва не умер от страха.

Задержавшись у опушки, женщина с длинными черными волосами сорвала сапоги, штаны и белье и голой побежала дальше. Эрик едва успел бросить взгляд на ее пышные, покачивающиеся груди, как она исчезла. Да, с ней можно заняться кое-чем иным, нежели охотой ради допроса и убийства. Но здесь другая игра.

Остановив «кайен», он выпрыгнул на снег и подобрал пропитавшуюся потом футболку женщины. Глубоко вдохнул ее запах и пошел по следу. Насколько возможно тихо, он бежал через лес. Ориентировался по шуму ломающихся веток впереди и втягивал носом холодный воздух, чтобы лучше почуять оборотня.

Он ее не нашел. Эрик остановился, достал серебряный кинжал и снял очки. Мир кругом расплылся, зато без их помехи светло-карие глаза реагировали теперь на малейшее движение. И действительно он различил беглянку: судя по силуэту, она находилась в промежуточной фазе и вот-вот должна была окончательно превратиться в волка.

Эрик бросился вперед, полагаясь на зрение, его глаза улавливали каждое, пока еще осторожное движение противницы. Это можно было бы сравнить с наведением на цель современной системы вооружения, а его самого с упорной ракетой, которая снова и снова корректирует свой курс и успокоится лишь тогда, когда достигнет цели.

Подобного оборота событий оборотень не ожидала. Подобравшись сзади, Эрик прыгнул волчице на спину, покатился с ней по снегу и в конечном итоге сел на нее верхом. Одна перчатка сомкнулась на длинном светлом зимнем мехе у нее на горле, рука с кинжалом нанесла удар, клинок вонзился в плечевой сустав. Удар не смертельный, но очень, очень болезненный. Волчица испуганно взвыла, но теперь не смела пошевелиться, а лишь покорно скулила.

Очень кстати, что ему попалась одна из робких. Во всяком случае, эта волчица буйной не выглядела.

— Прими прежний облик, — велел Эрик и, перевернув зверя, пригнул его морду к земле, поднося кинжал к обнаженному горлу.

Он различал ее все еще недостаточно четко. И лишь когда услышал треск и почувствовал, как голова под его пальцами меняется, становясь человеческой, убрал руку от лица и снова надел очки.

Когда превращение завершилось, Эрик увидел, что сидит верхом на девушке лет семнадцати, которая с ужасом смотрит на него и стонет, поскольку рана в плече причиняла ей невыносимую боль. Серебро опалило плоть и мешало заживлению. Окровавленный клинок шипел на ее коже, заставляя кипеть ее соки.

— Как тебя зовут?

— Тина, — проскулила она. — Пожалуйста, я…

— Кто был тот другой? Что вам было нужно в моем доме?

Он быстро огляделся по сторонам, вслушиваясь и нюхая ветер. Они были одни, — и к лучшему, черт побери. В настоящий момент сцена слишком уж походила на изнасилование, увидев такое, никто не счел бы его чем-то иным и не пошел бы своей дорогой. А вот возможные спасители причинили бы ему ненужные проблемы.

— Ну, Тина?

Она лежала совершенно неподвижно.

— Мы должны были посмотреть, что уцелело и покажется ли кто-нибудь, когда уедет полиция, — прошептала она, начиная дрожать. Губы у нее посинели. Без защищающего меха она мерзла как обычный человек без одежды. — Он… это был мой друг. Ему кто-то позвонил и послал сюда, я просто поехала за компанию.

— Кто-то?

— Я не знаю!

— Кто заложил бомбы? Упуаут?

Глаза у нее расширились.

— Что? Кто? Нет, я понятия не имею, он никаких имен не называл. — Она тихонько вскрикнула, когда клинок на миллиметр вошел в ее тело. — Француз! Это был француз! — скуля, крикнула она.

— Имя? Шассар?

И опять она удивилась.

— Нет. Фокс… Нет, кажется, Фов или что-то в этом роде.

— Что он такое? Волк? Или что-то другое? Где его искать?

Клянусь святым Фенриром, я ничего не знаю! — Она и накала от страха и беспомощности — такие слезы способны растопить и камень. — Мы же ничего не сделали, просто поехали в эти чертовы руины…

Он вздохнул.

— Ты родилась ликантропом?

— Да. — Тина стучала зубами и едва-едва могла выдавить внятное слово. — Я не виновата…

Он убрал кинжал.

— Тогда скажи спасибо родителям. Я…

Страх Тины как рукой сняло. Она заметила, сколь бесполезно взывать к состраданию Эрика и разыгрывать беспомощную маленькую девочку, а потому напала. Изо всех сил выгнувшись, она разинула рот, длинные острые зубы щелкнули, метя в его горло. Одновременно она попыталась схватить его за руки.

Эрик рассчитывал на более раннее нападение. Его клинок прошел между ребер Тины и распорол сердце. Девушка не успела даже вскрикнуть, лишь с силой выдохнула. Ее дыхание окружило его белым облачком, ее взгляд, буйный и полный неверия одновременно, погас, тело обмякло, и руки бессильно упали в снег.

Запах ее теплого дыхания не отпускал его. Недавно она съела шаурму, выкурила сигарету и попыталась скрыть ее вонь жвачкой. Коричной.

На мгновение Эрик пожалел, что отнял у нее жизнь. Но Тина была далеко не симпатичным подростком, заблуждавшимся в лесу. Она — одна из них, она подвергла бы опасности других людей и дальше распространила бы заразу.

Из темно-серых туч над Мюнхеном валил снег, над зелеными елями пролетела стая ворон, громко каркая, словно жалуясь, что он убил девушку.

Он еще раз ее осмотрел. Именно такие мгновения он ненавидел больше всего. Мгновения, когда он вынужден убивать. Убивать таких тварей, как Тина.

— Фов, — негромко сказал он и, вытащив у нее из груди кинжал, вытер его снегом. Во всяком случае, в его расследовании появилась отправная точка.

Эрик отнес труп к машине, собрал одежду Тины и вернулся назад к развалинам виллы. Девушку он стащил вниз по ступенькам на кухню — а там застыл как вкопанный.

Из потайного подвала вздымалось облако едкого дыма, Эрик закашлялся, чертыхаясь: тут все же кто-то побывал, воспользовавшись тем, что он отвлекся погоней за Тиной.

Уронив труп на плиты, Эрик спустился по ступенькам к сейфовой двери. Он совершил ошибку, не заперев ее.

— Проклятье! — пробормотал он.

Осторожно переступив порог лаборатории, он щелкнул выключателем. Лампы в потолке не загорелись, ведь электричества не будет, пока он не включит аварийный генератор. Свет от карманного фонарика лег на хаотичную мешанину из обломков тлеющей мебели и дымящихся предметов обстановки. В целом подвал напоминал трехмерную картину Сальвадора Дали. В одночасье погибли все записи отца.

Эрик постарался оценить размах разрушений. Повсюду валялись осколки стекла. Едкая вонь, шипение, дыры в бумагах, CD-дисках и дискетах говорили о том, что тут разлили несколько литров кислоты. Эрик осторожно переступал через лужи на полу. Кислотный коктейль оказался действеннее зажигательных бомб. От обширной базы данных, собранной его отцом, не осталось ничего, пригодного к использованию.

В задней части подвала располагалась маленькая химическая лаборатория, сейчас разгромленная, реагенты из раздавленных колб, смешавшись с кислотой, не оставили ничего, кроме странного стеклянного пузырька, который Эрик нашел под обломками на полу. Эрик замер. Пузырек был самой большой ценностью семьи, много большей, нежели все имущество в разных странах. И тем не менее враги просмотрели пузырек, вероятно, потому, что на первый взгляд он был пуст — лишь толика какого-то засохшего вещества на дне. Рядом с пузырьком лежала почти разложившаяся от кислоты записка. Эрик поднял и то, и другое. Все это он спрячет в надежной банковской ячейке.

Ядовитая вонь жгла легкие. Пора уходить. Затащив труп Тины в подвал, он бросил его там. Как только ядовитые пары развеются, он вернется, чтобы еще раз обыскать лабораторию и избавиться от тела.

Устало он активировал ловушки, задвинул на место купонный шкаф и сел в «порше». Кто бы тут ни побывал, он постарался уничтожить записи отца Эрика и его предков. Последнего охотника из семьи фон Кастеллей этот неизвестный счел, по всей очевидности, меньшей опасностью.

Эрик вернулся в отель в центре Мюнхена, чтобы принять душ и пообедать. После он позвонит нескольким информаторам отца или свяжется с ними по электронной почте, что-бы разузнать что-нибудь об этом Фове. На охоту он сегодня больше не пойдет, сегодня пролилось достаточно крови.

Припарковав «кайен» в подземном гараже, он поднялся на лифте, решительно не обращая внимания на хорошенькую даму, вошедшую с ним кабину. Его преследовало воспоминание о погасшем взгляде Тины. То, что он умел убивать, еще не означало, что смерть ему безразлична. Совсем наоборот.

В номере он сорвал с себя оружие и одежду, принял душ и как был голый растянулся на кровати. Заложив мускулистые руки за голову, примяв влажные черные волосы, он лежал и смотрел в потолок.

Смерть отца, кровь и перестрелки, Жюстина, вывороченные кишки, Тина, вонь трупов, Фов, взметающийся клинок, Упуаут, исполненный ужаса плач, испуганное лицо и лязгающие клыки. Все кружилось странным водоворотом, и проанализировать, осознать происходящее он был не в силах.

Вскочив с кровати, он бросился в смежную комнату, где стоял его раскинутый мольберт. Без него он редко куда-либо выезжал.

Поспешно смешав краски, он лихорадочно рисовал, накладывая черные и красные мазки, закрашивая их желтым, белым. И не переставал, пока не освободился от разъедавшего как яд серого, не выплеснул его на холст. Задыхаясь, он отступил на шаг, чтобы осмотреть свое творение. С грунтованного холста на него смотрели два глаза, глаза Тины, в которых отражались неопределенные страхи.

Его собственные страхи.

Но потом, медленно-медленно на него снизошел покой, которого он так страстно желал. Из предосторожности он проглотил еще пару своих особых капель, опустошенно добрел до кровати и провалился в сон.

12 ноября 2004 г… 09.01

— …власти Санкт-Петербурга сообщают о чудовищном происшествии, подобного которому не зафиксировано в архивах города. Как нам сообщили, живот маленькой девочки был вспорот тупым ножом или очень толстой иглой, — говорила в камеру корреспондентка, стараясь выглядеть особенно встревоженной.

Выругавшись, Эрик сел на кровати. Предыдущий постоялец, по всей видимости, включил в телевизоре функцию будильника, и аппарат послушно исполнял свою обязанность, невзирая на то что в кровати спал другой человек. Эрик хотел уже схватить пульт управления, но тут до него дошло, о чем собственно говорит корреспондент:

— По всей очевидности, нападавший забрал с собой внутренние органы и до неузнаваемости изрезал лицо жертвы. Следователь упомянул также о вырванном горле.

— Дерьмо! — возбужденно выругался он. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо. — Подняв трубку, Эрик набрал номер коммутатора. — Закажите мне билет на авиарейс до Санкт-Петербурга, — потребовал он. — На сегодня. Не важно, что вам для этого потребуется.

По экрану пошли изображения изувеченной девочки — размытые, чтобы не терзать зрителя излишними подробностями. Эрик рассмотрел внутренний двор, мусорные баки, опрокинутое мусорное ведро; маленький детский кулачок все еще судорожно сжимал его перепачканную кровью ручку.

— …создана специальная комиссия. В ответ на наши вопросы мэр Санкт-Петербурга подчеркнул, что Северная Венеция остается безопасным городом и что чудовищное убийство не должно отпугивать туристов. По словам мэра, в Нью-Йорке ежедневно гибнет людей больше, чем в его городе. Сильке Майр для «Ньюс Интернейшнл».

Эрик отложил расследование по делу Фова. Объявился старый друг, явно желая стать добычей.

Он позвонил домоправителю в Санкт-Петербурге и венец выполнить кое-какие поручения. Стоило положить трубку, как телефон зазвонил: портье сообщал, что ему заказан омлет на рейс в шестнадцать часов. Еще останется время отвезти картину в галерею и компенсировать Дмитрию его сумасбродства на вернисаже.

Он даже не стал заворачивать в пленку созданную вчера ночью картину, просто снял ее с мольберта и пренебрежительно бросил в багажник «кайена». Если на ней появится царапина, дыра или новая полоска, он всегда сможет заявить: «абстрактная экспрессия».

Дмитрий встретил его с русским радушием, стаканом водки, горстью изюма и покачиванием головы.

— Как ты мог так со мной поступить, Эрик? — Он указал на стену, где когда-то висела обезображенная картина. — Как ты мог создать новый стиль, а после никаких картин не прислать?

— Уже продал! — рассмеялся Эрик.

— Типографская краска на газетах еще не просохла, а коллекционеры уже начали звонить и пытаться перебить ее друг у друга. — Они чокнулись. — Жаль, что так вышло с твоим отцом.

— И сколько ты получил? — попытался отвлечь его Эрик.

У него не было ни малейшего желания обсуждать отца с галеристом (сутенером художников, какой его иногда называл). Поэтому он одним махом проглотил половину ледяной водки и закинул в рот несколько изюмин. По языку и небу разлилась приятная сладость.

— Смотри не упади. — Дмитрий выдержал театральную паузу. — Двадцать пять тысяч.

— Долларов?

Галерист скорчил презрительную мину.

— Евро, мой дорогой. За вычетом комиссионных тебе принадлежит двадцать. — И с наигранным равнодушием стал рассматривать новую работу. — Смотрится неплохо… но чего-то не хватает.

Равнодушно выплеснув остатки водки на холст, Эрик растер жидкость ладонью, достал серебряный кинжал и несколько раз проткнул им глаза. Теперь у экспертов со склонностью к психоанализу будет о чем поразглагольствовать.

— Лучше, гораздо лучше! — восхищенно залопотал Дмитрий и тут же повесил картину на свободное место. Поспешно подошла одна из сотрудниц, чтобы поставить рядом карточку с надписью «Абстрактная экспрессия». — Ты еще нас обогатишь.

— Непременно. — Разжевав последние изюмины, он налил себе еще. Алкоголь был оптимальной подготовкой к пребыванию в России. В животе у него заурчало. — У тебя не найдется что-нибудь поесть?

— Зависит от того, какие у тебя сегодня аппетиты… — Дмитрий кивнул на вход в зал.

Эрик услышал и учуял ее, даже не оборачиваясь. Преступница вернулась на место преступления.

— Это та самая малышка. И у нее еще хватает наглости… уважения. Хочешь разыграть спасителя от злого галериста?

Эрик повернулся к Северине, которая постаралась немного изменить внешность при помощи шляпы, очков и шарфа. Одета она была в свободные брюки, водолазку, но пальто и сапоги остались прежними. Девушка нервно оглядывала зал. Хотя в очках у нее были тонированные линзы, Эрик проследил направление ее взгляда — пока Северина его не заметила.

— Поведу ее завтракать. Пока. — Он отдал стакан галеристу.

— Желаю тебе вдохновения на новые шедевры, — крикнул ему в спину Дмитрий. — Да здравствует абстрактная экспрессия!

Эрик лишь поднял руку. От вдохновения, как называл Дмитрий его невыразимые кошмары, он с радостью бы отказался. Он позволил себе мелкую радость — осторожно подкрался к Северине за перегородками.

— Что, на улице затишье? — хрипло спросил он ей в спину, и она и впрямь вздрогнула. — Идемте, я приглашаю вас завтракать.

— А вы прохиндей, Эрик, — откликнулась она отчасти радостно, отчасти рассерженно. — Могли бы сразу сказать, что вы автор картины.

— Зачем? — Он пожал плечами. — Вы бы сделали что-то иначе?

Северина сняла очки.

— Нет. Я бы вам сказала, что картина кажется мне отвратительной, но у меня не осталось бы ощущения, что меня одурачили.

— Пойдемте завтракать, — повторил он приглашение и повел ее в небольшое «Кафе Жентиль» рядом с галереей. — Вы породили новый стиль, который принесет моему другу Дмитрию кучу денег. — Открыв портмоне, он достал чековую книжку и написал «Двадцать тысяч». — Это ваше. Берите.

Подтолкнув к растерянной Северине чек, Эрик сделал заказ, официанту, который смотрел на чек с не меньшим ужасом.

— Черт побери, Эрик, а я-то собиралась засыпать вас упреками, — пожаловалась она. — И как же мне теперь с вами ругаться?

— Знаете что? — Он заглянул в ее голубые глаза. — Пойдите к Дмитрию и скажите ему, что я разрешил вам обработать мою последнюю картину. Тогда вы еще получите деньги и от ее продажи. Как вам это?

Подняв к губам чашку кофе, он задумчиво изучил принесенный завтрак, потом его глаза снова скользнули к лицу Северины, поймав взгляд девушки. В нем Эрик распознал потребность, да и сам не прочь был отвлечься. От Северины чертовски хорошо пахло. Непреодолимо приятно. Он с вызовом ей улыбнулся. На сей раз он решил ей предоставить и первый шаг и роль соблазнительницы.

— Я застал вас врасплох? — Он протянул ей корзинку с круассанами. — Хватайтесь за шанс. Вероятно, другого не представится.

— Ну, если так.

Встав, Северина забрала у него корзинку и повела в женский туалет. Эрик даже не попытался разыграть удивленное сопротивление. Толкнув его в ближайшую кабинку, она вошла следом и заперла дверь.

— Клянусь, я в жизни ничего подобного не делала. — Потом ее ладонь легла ему на ремень. — Все дело только в тебе.

Она поцеловала его, ее рука скользнула под черный пуловер, пальцы погладили стальные мускулы. Эрик неприязненно сообразил, что она обращается к нему на «ты». Она преодолела первый барьер, и это ему совсем не понравилось.

— Значит, вы все-таки проститутка?

— Это я сделала бы и без двадцати тысяч. — Она улыбнулась. — Твой мобильный на сей раз выключен? Или ты найдешь другую причину исчезнуть?

— Он не зазвонит.

Его руки скользнули под ее водолазку, стянули бюстгальтер и поиграли сосками, которые затвердели под его пальцами. Он поцеловал ее шею — бешено и требовательно, что вызвало у нее сдавленный смешок, полный похоти и удивления. Прижав ее к двери, он целовал ее страстно и ласкал грудь. Он не давал ей ни секунды покоя, пока по ее учащенному дыханию не почувствовал, как ей это нравится. Тогда он внезапно развернул ее; задыхаясь, Северина оперлась обеими руками о сливной бачок, а он тем временем стянул с нее брюки и стринги, чтобы начать ласкать.

Северина тихонько охнула, совершенно отдалась наслаждению. Эрик воспользовался ее страстным забытьем, чтобы надеть кондом. После вошел в нее. При первом оргазме она нажала на спуск воды, чтобы заглушить тихий вскрик, при втором от экстаза про это забыла и позаботилась, чтобы о ее счастье узнало все «Кафе Жентиль».

Осторожно высвободившись, Эрик поцеловал несколько раз ее голую спину. Пока он застегивал штаны, Северина рухнула на крышку унитаза. Ее глаза заволокло пеленой. Она запрокинула голову, от чего растрепанные светлые волосы рассыпались по плечам, и вздохнула:

— Ах ты черт возьми.

— Именно это я и хотел сказать, — отозвался он, глянув на часы. — Мне надо бежать. — Он поцеловал ей руку. — Для меня это было большим удовольствием. И я не лукавлю.

Открыв задвижку двери, он кивнул разыгрывавшим занятость дамам с сумочками и наборами для макияжа, стоявшим перед большим зеркалом, и был таков.

Глава 7

9 января 1765 г., в окрестностях Овера» монастырь Сен-Грегуар, юг Франции

Пьер смотрел на закрытую дверцу часовни для пилигримов, вход в которую открывался из внешней стены монастыря. Неохотно сняв с плеча мушкет, он прислонил его к серому камню и лишь потом толкнул посеревшую от непогоды дверь и безоружным ступил внутрь.

Скромный дом Божий, как и все строения этой местности, возведенный из гранитных валунов, едва-едва освещали огоньки двух свечей. Скудного света зимнего дня, проникавшего в витражные окна и розетку над входом, не хватало, чтобы развеять мрак по углам, в котором скрывались ряды ниш вдоль среднего прохода.

Стянув с головы треуголку, Пьер провел рукой по коротким черным волосам и потянул носом воздух. Пахло холодным ладаном и копотью свечей, к которым примешивались запахи сырого камня и дерева, внушая почтение, в котором искали путь к Богу благочестивые.

Молодой человек выдохнул, и в холоде часовни заклубилось отчетливое облачко пара. Он так надеялся, что будет в часовне один, что никто не подсмотрит, как он молится. Из-за отца и младшего брата имя Шастелей редко связывали с благочестием. Прихожане обязательно бы его рассматривали, перешептываясь, начали бы распространять про него разные небылицы.

А Пьеру совсем не хотелось, чтобы о его посещении монастыря узнал отец. Отцу он сказал, что пошел искать следы бестии, но ноги будто сами принесли его в окрестности монастыря Сен-Грегуар. Завидев впереди на холме строение, манившее безопасностью, ощущением убежища и знаком креста, Пьер просто не мог устоять. Они вернули ему сладкие воспоминания о любви матери, учившей его молиться.

Свернув в левый боковой проход, Пьер старался ступать как можно тише, не скрипеть сапогами и не топать на пути к статуе святого Григория. Опустившись на колени, он склонил голову, так что черные волосы упали ему на лицо, и закрыл глаза. Сложив руки, он пробормотал первые несколько «Отче наш», а после:

— Господи Боже, забери у меня лихорадку, которой заразила меня бестия и которая лишает меня разума и чувств. Я не знаю, что творю, когда она на меня находит. Иногда у меня кровь на руках, а напротив сидит Антуан, смотрит на меня, но меня не видит. Сними с нас проклятие! Мне страшно, я боюсь снова убить невинных.

От отчаяния у него выступили на глазах слезы. Горячие капли сбегали по его выбритым щекам, падая на плащ. Ему вспомнились все те места, где в последние дни нанесла удар бестия. Три маленькие девочки в Сен-Жюэри, в Монсарже и Рьеторе были знакомым образом растерзаны, и минимум в одном случае это не могла быть та самая бестия. А значит, или он, или Антуан повинны в смерти людей. «Или это были мы оба?» Его руки судорожно сжались. Пьер громко всхлипнул.

— Господи, возьми меня к себе! Я больше не вынесу!

— Мсье? Может, вам позвать кого-нибудь из сестер, мсье? — спросил юный девичий голос.

Пьер поднял голову. За пеленой слез он не мог разобрать ничего, кроме светлого пятна в обрамлении темной материи. Утерев слезы рукавом, он с трудом поднялся на ноги, которые затекли и онемели. За страстной молитвой он совершенно потерял чувство времени.

— Вы…

Поразительно прекрасное лицо девушки, которой никак не могло быть больше семнадцати лет, лишило его рада речи. В желудке у него разлилось тепло, но совесть тут же предостерегла, что в доме Божьем не место для распутных мыслей.

Смущенно улыбнувшись, девушка потупила голубые глаза.

У вас язык отмерз, мсье? — Из-под темной ткани выбивались пряди русых волос.

— Простите, — извинился он. — Я увлекся молитвой, а когда я услышал ваш голос, то решил, что небо послало мне ангела, чтобы избавить от злых мыслей. — Едва эти слова сорвались с его губ, он сообразил, как они похожи на заигрывание. — Но, прошу, не поймите меня неверно, — попытался он спасти положение и почувствовал, как заливается краской. — Я не хотел вас смутить. Я… мне уже лучше. — Он, смирившись, вздохнул. — Что бы я ни сказал, это покажется нам бормотанием глупца.

— Нет, мсье, — улыбнулась девушка. — Лишь путаницей. — Она поправила темную накидку, при этом стала видна ткань темно-красного платья и остроносый сапожок.

— Вы не из монашек? — с предательской яростью вырвалось у него.

— Нет. Я воспитанница достопочтенной аббатисы.

От ее слов он почему-то стал еще счастливее.

— Как насчет миски супа, мсье?.. — Она подождала, когда он представится.

Пьера одолела нерешительность. «Следует ли ей навыкать имя?» Ему не хотелось лгать в доме Божьем, перед статуей святого и под крестом, а потому он признался.

— Тогда пойдемте, мсье Шастель, — сказала она с легким поклоном. То ли девушка не слышала ничего про сомнительную славу лесников, то ли она ее не заботила. — Я отведу вас в странноприимный дом, там вам дадут чего-нибудь теплого. — Она направилась к боковой дверце часовни, которая вела в сам монастырь.

Пьер не двинулся с места.

— Вы очень добры, но, к сожалению, мне надо идти, мадемуазель…

— Топэн. Меня зовут Флоранс Топэн. — Она окинула его сияющим взглядом. Было очевидно, что и она находила его привлекательным, хотя девушка тут же благонравно потупилась. — Что гонит вас без еды на мороз?

— Ему надо уложить волка, — раздалось резко от открытой входной двери, и оба молодых человека испуганно вздрогнули. — Он достаточно потерял времени, валяясь на коленях перед истуканом дохлого попа.

По силуэтам на пороге Пьер узнал отца и брата, которые в отличие от него не расстались с оружием. Им наплевать было на правила в освященном доме Бога.

Жан бросил сыну мушкет.

— Ты оставил его за дверью, Пьер. Он недешево нам обошелся. Ты что, хочешь подарить его случайно проходившему мимо крестьянину? Да ты совсем рехнулся?

Пьер поймал оружие и торопливо зашагал к выходу из часовни.

А вот Флоранс совершенно неожиданно откликнулась на странное вторжение.

— Поскольку вы его отец и, уж конечно, тоже проделали немалый путь по холоду, я с радостью предложу и вам, и вашему спутнику горячего супа.

Она не утратила дружелюбного тона, хотя по ее лицу читалось, что ей пришлось преодолеть себя, лишь бы не сбежать сейчас же. Любовь к ближнему была для нее не пустым звуком, даже если этот ближний вел себя грубо. Такой отпор огорошил лесника, и его суровое лицо смягчилось.

— Прошу прощения, мадемуазель, время уже позднее, и нам бы хотелось добраться до деревни еще до наступления ночи.

— У нас есть странноприимный дом… — начала Флоранс, но тут дверь бокового прохода открылась.

В часовню вошла аббатиса Григория и с улыбкой кивнула девушке, но тут заметила троих гостей и, почти незаметно нахмурившись, постаралась оценить положение.

— Я не ожидала, что помимо Пьера Шастеля мне доведется увидеть в часовне еще и его отца и брата, — удивленно сказала она, складывая перед грудью руки. — Полагаю, лишь один из вас пришел сюда ради молитвы, месье?

— Они пришли за мной, — отозвался Пьер. — И мы как раз собирались уходить.

Склонив голову под капюшоном, Флоранс отошла, чтобы встать рядом с аббатисой.

— Я предложила им немного еды и кров на ночь, достопочтенная аббатиса.

Григория смотрела на Жана.

Оставь, Флоранс. Эти господа не примут наше гостеприимство. Мсье Шастель-старший не слишком жалует веру и пашу церковь.

— Вера, возможно, недурна, когда Бог слышит молящихся и посылает им помощь. Иначе можно и дереву молиться. Оно все-таки плоды приносит, дает тень и дрова. — Жан даже не думал скрывать от аббатисы свое пренебрежение. — А о церкви ничего такого доброго я не слышал.

Серо-карие глаза аббатисы блеснули, она вздернула подбородок.

— Господь слышит молитвы тех, мсье Шастель, кто это заслужил.

— Вот как? А я думал, перед богом все едины. — Они продолжали поединок, начавшийся в лесу под Виварэ. — Посмотреть на монастыри да церкви, так он особо заботится о тех, кто распространяет его волю. Может, все дело в способе молитвы? Или в интонация? Как вышло, что мне он ни разу не помог?

Григория поняла, что первое ее впечатление о Шастеле было ложным. За грубоватым лицом скрывался острый и ироничный ум, но и душа — наверное, жестоко разочаровавшаяся в Боге.

— Дерево, о котором вы говорили, растет лишь по милости Божьей. Он окружил его землей и светом, он питает его дождем.

— Отговорка попов, — с презрительной улыбкой вырвалось у лесника. — Якобы все, что происходит, происходит по его воле. А если беды тебя одолели, значит, Сатана руку приложил. — Его карие глаза не отпускали ее взгляд. — Нет, мне вы голову не заморочите. Меня на вкрадчивые речи и проповеди не купишь. Хватит уже!

* * *

Пьер тем временем следил за Антуаном, в чьих зеленых глазах заметил встревоживший, его блеск. Хорошенькая невинная Флоранс пробудила природное вожделение его брата, и Пьер быстро заступил между ними, чтобы защитить девушку от похотливых взглядов.

— Хотите отречься от Бога, мсье Шастель? — спросила Григория. — Подумайте лучше, как вы живете и почему на вас не нисходит благодать Всевышнего.

— Я живу, как все здесь, пусть и на краю деревни. Я не совершаю ничего противозаконного. За что ему на меня ополчаться? Люди меня обвиняют, дескать, я сын ведьмы, но для Бога это не помеха. Ему-то лучше знать. — Спор с аббатисой пошел Жану на пользу. Наконец перед ним был кто-то, на кого можно было выплеснуть застарелую ярость последних лет. И ему было безразлично, что перед ним влиятельная женщина, явно благородного происхождения. — Я не отрекаюсь от Бога, хотя многие про это судачат. Дайте мне лишь знак, и я охотно снова стану ему молиться.

— Вы требуете, чтобы Всевышний послал вам знак, мсье?

Наглость этого лесника превосходила все, с чем она до сих пор сталкивалась! Но не успела она продолжить, как он ее перебил:

— Почему нет? В Старом Завете он на каждом шагу так поступает. Не мог же он забыть, как это делается? Спросите его, когда он в следующий раз будет с вами разговаривать.

Поначалу поведение Пьера озадачило Антуана, но после он сообразил, почему старший брат выступает вдруг защитником невинных.

— Ты что, наконец влюбился? В нее? — прошептал он и, заглянув Пьеру в глаза, гадко усмехнулся и облизнул губы.

— Заткнись, — буркнул старший.

— Я ее попробую, — не унимался Антуан. — Еще до тебя. Но не беспокойся, брат… ядам тебе знать, какова она на вкус.

Это было уж слишком. Вытолкав его за порог часовни, Пьер размахнулся и попытался ударить брата кулаком.

Антуан же, как более подвижный и опытный в том, что касалось борьбы, увернулся и с насмешливой ухмылкой двинул прикладом мушкета ему по лицу. Пьер повалился ничком и упал на пол часовни. Из носа у него потекла кровь.

— Хватит! — гаркнул Жан на сыновей, прервавших его перепалку с аббатисой. Он понятия не имел, что толкнуло начать драку старшего и более разумного из братьев.

Повинуясь кивку аббатисы, Флоранс подбежала к поверженному и, подав носовой платок, помогла унять кровь.

— На сегодня довольно. — Схватив Пьера за полу плаща, он безжалостно выволок его за порог церкви, а Антуана, проходя мимо, взглядом предостерег не подначивать брата. — В деревню оба. Там поговорим. Монаший карцер вас обоих сводит с ума.

Флоранс и аббатиса смотрели с порога часовни, как три фигуры уходят прочь от монастыря, пока те совсем не «крылись из виду. Девушка шевельнула правой рукой, на пальцах которой уже запекалась кровь Пьера. Нагнувшись, она подняла немного снега и стерла ее. Про себя девушка тихо радовалась, что он принял ее подарок: в кулаке он уносил ее платок, и она была уверена, что увидит его снопа. Очень скоро.

— Странная семья, — задумчиво сказала Григория.

Уже после первой встречи с Шастелями в лесу она навела справки о леснике и его сыновьях, услышала разные слухи и заподозрила, что не все они верны. Но чему можно верить, а чему нет? Она смотрела, как солнце все глубже садится за деревья и гору Монмуше, чтобы предоставить небо светилам ночи.

— Время идти ужинать, Флоранс.

— Да, достопочтенная аббатиса.

Они вернулись в маленький дом Божий, где Григория заперла дверцу и заложила на нее засов. Основательно тряхнув дверь, аббатиса проверила, надежно ли заперто, затем осмотрела окна и перекрестилась перед статуей своего святого покровителя, а после вышла за Флоранс в боковую дверь.

Когда они шли по крытой галерее в трапезную, она с удивлением сообразила, что все еще думает о Жане Шастеле. Это она объяснила себе как вызов: богоугодным делом было бы вернуть на путь веры человека, который так часто и бесстрашно высказывает свое мнение.

Глава 8

12 ноября 2004 г., 19.06. Санкт-Петербург. Россия

Полет прошел быстро и без осложнений. Но короткого времени пути Эрику хватило, чтобы набросать в блокноте несколько беспорядочных и сумрачных эскизов, — его метод справиться с событиями прошедших часов.

Керамический нож в сюртуке Эрика детекторы не обнаружили ни в аэропорту Мюнхена, ни в России. Фарфоровый предмет считается безопасным, даже если он двадцати сантиметров длиной, плоский и острый, как бритва. Кому бы ни пришла в голову идея изготовить нож из этого материала, Эрик, не раздумывая, выдал бы ему медаль. Он благодарил Бога, что технические новинки в сфере кухонных принадлежностей пока не попали в поле зрения угонщиков самолетов.

Анатолий Прокофьев, коренной петербуржец и управляющий владениями Кастеллей в России, ждал его в зале прилета. Для русского он был нетипичен: невысокий, черноволосый, с тонкими усиками, эспаньолкой и улыбкой такой обаятельной, что ей позавидовал бы и француз. Открывая рот, этот хрупкий человечек изумлял незнакомых глубоким басом, словно шедшим из недр земли.

— Примите мои искренние соболезнования, герр фон Кастелл, — в знак приветствия сказал он, подавая ему руку. В карих глазах Эрик прочел одну лишь искренность. — Это тяжкая утрата.

Эрик кивнул.

— Спасибо. У вас есть для меня новости?

Он решил покончить с соболезнованиями, чтобы не думать снова о смерти отца.

Анатолий шел рядом. По-видимому, он, как и остальные, кто знал фон Кастеллей, считал, что отец с сыном возглавляют какую-то преступную организацию, ведь как иначе объяснить богатство, оружие и частные раны. Эрик не пытался развеять их домыслы, ведь так он избегал ненужных расспросов. Дурная слава и аура человека, способного на все, гарантировали, что информация будет доставлена быстро, а нужные двери распахнутся. Особенно в России.

— Ничего, что не сообщили бы уже средства массовой информации. За исключением того обстоятельства, что речь идет не о тупом клинке или толстой игле, а о…

— Зубах.

— Откуда вы знаете?

Они уже вышли из здания аэропорта и теперь направлялись к просторной парковке, где их ждал «порше кайен». Это была не та машина, какую Эрик оставил в Германии, однако той же модели и точно с такой же комплектацией. Единственное отличие заключалась в том, что эта была удивительно чистой. Остановившись, Эрик опустил сумку на асфальт. Взгляд светло-карих глаз скользнул по полировке. Так вот как выглядит «кайен» под слоем грязи!

— Вы его помыли, Анатолий?

— По забывчивости, — извинился управляющий. — И отполировал.

— Еще и отполировали. Чего ради?

— Так грязь лучше налипает. — Анатолий сел на пассажирское сиденье. — В городе слишком много грязи, герр фон Кастелл. В ней завязнет даже внедорожник.

Эрик тихо рассмеялся.

— Какая предусмотрительность, дорогой Анатолий.

Сев за руль, он завел мотор.

* * *

Улицы Петербурга требовали большего нахальства, чем дорожное движение в Германцу, и правом преимущественного проезда пользовался тот, чья машина была шире, сильнее, быстрее. Во времена коммунизма, как заметил дорогой Анатолий, все было иначе. Если не считать немногих партийных бонз, никто тогда не посмел бы афишировать свое богатство, красуясь роскошными авто. Открытые границы, новообретенное благосостояние, новое богатство. Откровенная бесцеремонность. Через приспущенное оконное стекло доносилось тихое шуршание снежной слякоти, которую колеса бросали на днище машины.

— Что вы смогли узнать о зубах?

— Они были очень длинные и очень острые. В челюстях, которые могли бы их выдержать, давления больше, чем у дога. — Если Анатолия и удивлял такой интерес к диким подробностям убийства, то он не подал вида. Он давно уже отучил себя задавать вопросы. Слишком уж хорошо платила семья. — По данным судмедэкспертов, в ранах нашли человеческую слюну, а также короткие темно-рыжие волоски, возможно, собачьи.

Темно-рыжие. Смутное подозрение превратилось почти в уверенность.

— Это первая смерть?

— Как вы и попросили, я занялся нераскрытыми делами за последние три месяца. Ничего. — Показав маленькой «шкоде», которая пыталась его обогнать, большой палец, он беспорядочно обругал водителя.

— Анатолий?!

— Прошу прощения. Я знаю этого идиота. Он должен мне пять тысяч, — пояснил Анатолий. — И в раскрытых смертях по городу я тоже ничего не нашел. Но есть сообщения о нападениях волков, и четыре из них, возможно, подойдут. Все произошли за пределами города, в труднодоступных местностях и были списаны на нападения бешеных зверей. Все жертвы — молодые мужчины, чье исчезновение было замечено не сразу.

Эрик сменил полосу и едва не столкнулся с медленным белым «мерседесом», который отреагировал яростным миганием фар. Его мысли были слишком заняты переменой в повадках твари, которая вдруг убила в центре города, — явно, чтобы привлечь внимание. Обычно оборотни убивали без лишнего шума. Лишь так они могли беспрепятственно преследовать свои цели. Некоторые из них были большими шишками в организованной преступности, другие предпочитали заниматься политикой. Только малая часть довольствовалась существованием без влияния и власти.

По всей видимости, цель этого показательного убийства была в том, чтобы привлечь охотника и заманить его в лопушку. Оставалось неясным, расставлена ли ловушка именно на него. Вполне возможно, твари поджидают кого-то другого. Так или иначе, Эрик не знал, сколько еще существует охотников помимо его семьи, помимо него.

— Что-нибудь про Фова? — спросил он Анатолия.

— Нет никакой информации. Во всяком случае, в Петербурге он как будто не оперирует.

Эрик свернул во двор владения Кастеллей в Петербурге, под колесами заскрипел снег. Фары погасли, потом он выключил мотор. Снова он приехал на принадлежащую его семье виллу и снова не ощущал себя вернувшимся домой. Молча вошел в здание в стиле модерн из лучшей эпохи города и побрел вверх по лестнице. Почему-то чувствовал себя не слишком бодрым и отдохнувшим.

— Спасибо, Анатолий, — сказал он, почти поднявшись на второй этаж. — Можете идти домой. Когда мне что-то понадобится, я вам позвоню.

Кивнув, управляющий исчез за дверью.

Пахло… пахло детством. Остановившись, Эрик даже удивился, насколько запахи виллы в Мюнхене походили на те, что витали во внушительном российском особняке: мастикой для паркета, старым сухим деревом, толикой пыли. Аромат воспоминаний, глубоко въевшийся в стены.

Он увидел, как к нему выходит отец, как крепкая рука с широким шрамом гладит его по голове.

— Папа… ах, папа, — грустно пробормотал он и переступил порог комнаты, которую приготовил для него Анатолий.

Бросив сумку на диван, Эрик стянул с себя одежду и гоним пошел по теплому, согретому огнем в каминах дому.

Он уже четырнадцать лет тут не был. Дрожа от возбуждения, Эрик спустился в подвал и вошел в темный коридор со многими дверями. За первой находилась лаборатория, за второй — арсенал, за третьей… Он остановился перед ней, его пальцы сжались на ручке, и в то же мгновение он мысленно услышал крики матери. Зажмурившись, Эрик толкнул дверь. Он знал, что за комната находится за ней. Дня нее не существовало особого названия, это было всего лишь выложенное кафелем помещение. В нем находились цепи из нержавеющей стали, они свисали с потолка и по стенам. Эрик почти ощущал, как от движения воздуха, легкого сквозняка, возникшего, когда он толкнул дверь, они, закачавшись взад-вперед, зазвякали.

Медленно, очень медленно он открыл глаза и уставился на едва освещенное помещение. Передернувшись от ужаса, стал ждать, произойдет ли что-нибудь. Реальность оставалась милосердно скучной, но воображение было не унять. Оно безжалостно раскрашивало ему то воспоминание, послужившее причиной, почему он так долго держался подальше от Санкт-Петербурга. Внезапно крики матери снова загремели по коридору, предсмертные крики, заглушаемые рычаньем ликантропа, который гнался за ней по подвалу и настиг в выложенном кафелем помещении. Оборотень освободился от цепей, в которые заковал его отец, и в то полнолуние, обезумев от жажды крови, искал жертву, в которую можно было бы вонзить зубы.

Смерть матери не была скорой. Бестия повалила ее на пол и с удовольствие обгладывала ей руку, как поступают с костями хищные звери, и наслаждалась криками беззащитной жертвы, пока игра ей не надоела. Лишь тогда она вырвала его матери горло и, чавкая, напилась ее крови.

Эрик первым обнаружил труп матери, которую едва смог узнать. Тогда он поклялся безжалостно преследовать любых ликантропов, будь то волки или какие другие оборотни. Все они — хищные звери, все одинаковы, пусть даже выглядят безобидными, как злополучная Тина. Нельзя проявлять жалость. С яростью захлопнув дверь, он побежал из подвала, словно мог спастись от картин, которые подбрасывало ему воображение. И при этом доподлинно знал, что их запереть нельзя. Но можно попытаться хотя бы искромсать до неузнаваемости на холсте.

Ворвавшись в кабинет, Эрик открыл бар и налил себе водки. И еще рюмку, и еще.

Алкоголь выпустил на волю горе по отцу, воспоминания о лицах родителей. Охотники, будьте мужчины или женщины, умирают не мирно в постели, а на охоте.

Эрик пил все быстрее. Наконец, когда бутылка на три четверти опустела, видение разорванной матери расплылось в безликой, пульсирующей красноте, с которой он мог заснуть.

Глава 9

12 января 1765 г., в окрестностях деревни Вилларе юг Франции

Жан Шастель издали наблюдал за скромной хижиной, из трубы которой валил дым. По всей видимости, ее обитатель не мог разжечь настоящий огонь в очаге.

— И ты считаешь, этот человек нам поможет?

Рядом с ним остановился Антуан.

— В Париже он был врачом, пока не вышел из милости у своего лучшего пациента маркиза д‘Арлака и его не обвинили в шарлатанстве.

— Шарлатанство. — Лицо отца помрачнело. — Лучше пойдем отсюда.

— Нет, отец! — Младший сын умоляюще посмотрел на него. — У простых людей он пользуется доброй славой. Он разбирается во всех возможных болезнях. Пожалуйста, давай попробуем!

Пройдя мимо них, Пьер остановился и с равным неодобрением посмотрел на хижину.

— Он наша единственная надежда, — сказал он наконец отцу.

Исполненный дурных предчувствий, Жан все-таки направился к домишку.

— Подождете меня снаружи, — приказал он сыновьям, когда все трое уже стояли перед дверью, а после постучал и вошел.

За грубо сколоченным столом в бедной комнатенке сидела необычная для Жеводана личность. Нищенская обстановка лишь подчеркивала аристократическое одеяние массивного мужчины. У него даже имелся белый парик, и здесь он определенно выглядел неуместным. Повернувшись спиной к двери, хозяин дома правил хирургические инструменты, при помощи которых либо сохранял преступникам жизнь, пока их не постигнет законное наказание, либо превращал их жизнь в ад на земле.

Когда Жан вошел, он обернулся.

Мсье?

— Вы Клод Паншена, палач?

Мужчина, которому не могло быть более сорока лет от роду, улыбнулся, изучая гостя бледно-голубыми глазами.

— Среди прочего, мсье.

В одной руке он держал тонкий нож, в другой узкий шлифовальный камень, с шуршанием металл и камень терлись друг о друга.

— Чем могу вам помочь? — Его взгляд скользнул к мушкету.

— Вы слышали про бестию, мсье Паншена?

— Сейчас нужно быть глухим, чтобы про нее не слышать. И про награду тоже. — Он указал на свободный стул у стола. — Садитесь.

Садясь, Жан огляделся по сторонам. В доме было чисто и прибрано, никакой паутины по углам, никакой грязи.

— Кое-кто поговаривает, что это луп-гару. Если так, нам нужно против него средство.

— Уверен, вы не удивитесь, узнав, что в последние недели ко мне приходило много охотников, ища защиты от бестии, мсье. Так вот, в некоторых книгах написано, что достаточно закопать серебряный нож под дверным порогом, чтобы луп-гару не сожрал вас в вашем собственном доме.

— Вы неверно меня поняли. Мы хотим не просто спастись от твари, — поправил его Жан. Он гордился собой, что держится так раскованно и непринужденно. — Но прежде позвольте дать вам совет. Вы не до конца открыли заслонку. Так у вас огонь не разгорится.

— Я снова забыл ее открыть? Моя жизнь была намного легче, когда я жил в городе и мог себе позволить слугу для подобных хлопот. Примите мою благодарность за своевременную помощь. — Паншена отложил точильный камень и скальпель. — А теперь к вашей… проблеме. Вашу профессию нетрудно угадать по вашему виду, мсье. Вы охотитесь на бестию и боитесь, что она может ранить и вас. Сколько вы готовы заплатить, чтобы самому не превратиться в луп-гару?

Встав, он длинной палкой сдвинул заслонку, а после исчез в соседней комнате. Жан бросил беспокойный взгляд за окно и увидел, что Пьер и Антуан, отчаянно жестикулируя, ссорятся.

— Значит, целебное средство существует?

Слушая тихое позвякивание пузырьков и прочих склянок из соседней комнаты, он думал о прошедших днях, когда они колесили по округе как бродяги. Хотя каждый вечер он заковывал сыновей в цепи, ему не раз случалось просыпаться от сна и находить их без оков. Вероятно, превращение в луп-гару позволяло им ускользнуть из кандалов. Утром ни Пьер, ни Антуан ничего не помнили, а потому все трое с тревогой ожидали новой вести о нападениях бестии в округе. Единственным утешением леснику служило то, что не всех мертвецов можно было приписать Пьеру и Антуану. Бестия не раз наносила удар возле деревень, расположенных слишком далеко от того места, где они остановились на ночлег, и совершить путь туда и вернуться за одну ночь его сыновья не сумели бы.

На пороге соседней комнаты возник Паншена, в руках он держал тонкую склянку, казавшуюся невероятно хрупкой в его массивных пальцах.

— Эссенция, — пояснил он.

В прозрачном стекле бултыхалась и тягуче стекала по стенкам темная жижа.

— Выпаренный настой aconitum[12] и еще кое-какие тайные ингредиенты. Он помогает от мокроты, черной желчи и разжижает соки тела, а еще хорош при водянке и подагре. — Лекарь осторожно поставил пузырек на стол. — Ее назначают при проказе и лихорадке.

— А от укуса луп-гару?

— Разумеется.

— Вас выгнали из Парижа за шарлатанство, мсье Панин на. И вы ждете, что я вам поверю, будто эта жижа действует? — Жан намеренно злил доктора, чтоб посмотреть, как тот станет защищаться. — Это монете продать деревенскому дурачку, но не мне.

Aconitum в моей эссенции уничтожит любого волка и, если вас все же укусят, изгонит тару из ваших вен до юго, как он успеет укорениться. — Сев, Паншена упер руки в стол. — Мне запретили жить в Париже, поскольку маркиз обвинил меня в шарлатанстве по причинам личного, а не профессионального свойства. К большому моему удовлетворению, он умер спустя полгода после моего отъезда. Можете мне доверять, мсье. Я спас от смерти больше людей, чем многие, присвоившие себя имя аптекарей. — Подвинув гостю жестяную кружку, он плеснул ему немного вина. — Павл Эгинский писал в шестьсот сороковом году от рождества Христова, что трава аконит убивает волков. — Чокаясь, он коснулся кубком бутылки. — Вы видите, я человек ученый, мсье, а не просто хулимый палач. Многие до сих пор зовут меня медикусом.

— Сколько это будет стоить?

— Семьдесят ливров. Или два луидора. Если они у вас при себе.

— Так много? Это же годовой доход!

— Уложив бестию, вы получите почти четыре тысячи ливров. Но если она вас зацепит, вас ждет страшная участь. И тут мои семьдесят ливров покажутся вам удачным вложением, не правда ли, мсье?

Подумав, Жан пришел к выводу, что ему придется пойти на сделку, пусть даже она для него совсем не выгодная. Он скептически посмотрел на маленькую толику вещества в заткнутом пробкой и залитом воском пузырьке.

— На трех человек тут хватит? Я охочусь вместе с сыновьями.

— Разумеется, нет. Но я могу обеспечить вас новым зельем.

— Могу я сам его приготовить?

— Нет, — улыбнулся Паншена. — Для этого требуются ингредиенты, которые не так легко раздобыть, из-за них я и навлек на себя беду. Их поставляет мне одна близкая знакомая, но я не стал бы продавать средства, в действии которого не был бы абсолютно уверен.

Жан потянулся за флаконом, но палач молниеносным движением перехватил его руку. Хватка Паншена была крепкой, но улыбка с лица не исчезла.

— Ну, ну, ну! Трогать сможете, когда оплатите, мсье.

Жан бросил на стол требуемые луидоры.

— Как скоро после укуса следует это выпить?

— Немедленно. — Последовал ответ. Паншена с явным удовольствием попивал вино. — Иначе средство уже не подействует. Или лучше сказать, эссенция убьет человека. Со временем луп-гару слишком крепко укореняется в теле, так что непреодолимо потянет за собой в небытие и несчастного.

Лесник про себя выругался. Выходит, эссенцию он сможет использовать лишь для собственного спасения, если один из сыновей нападет на него в дурмане или если его подстережет сама бестия. И почему только он не спросил раньше? Встав, он одним глотком допил вино и поставил кружку на стол.

— Забудьте про остальное. Нам хватит и этой склянки. Больше, чем на одного она не нападет. Двух других хватит, чтобы ее пристрелить.

Он повернулся уходить.

— Ваши слова да Богу в уши. Не сомневаюсь, вы знаете: чтобы убить луп-гару нужны серебряные пули? — поинтересовался Паншена. — И запомните, если один из ваших сыновей все-таки превратится в оборотня, спасения для него больше нег. Разве что, — добавил он как бы между прочим, вновь беря точильный камень и скальпель, — вы убьете бестию, повинную в его превращении. Тогда вы сможете использовать ее кровь для приготовления исцеляющего напитка. Может, хотите купить рецепт? Предосторожности ради?

Повернувшись на каблуках, Жан швырнул на стол последние сбережения.

— Дайте мне его.

— С радостью, мсье. — Паншена снова положил точильный камень и скальпель на сукно и опять ушел в соседнюю комнату.

В одночасье Жан стал почти нищим. Поход против луп-гаpy обходился недешево. А теперь еще и серебряные пули! Как ему оплатить особое снаряжение? Обычной выручки от продажи шкур на него не хватит.

Он осмотрел книги, аккуратно выстроившиеся на полках вдоль стены. В основном медицинские трактаты, но среди них нашлись и философские произведения. На удивление много. Неудивительно, что их хозяину пришлось покинуть Париж — с такой библиотекой неизбежно попадешь под подозрение в вольнодумстве. Кроме того, Паншена слишком часто говорил о средствах, которые продает. Ему еще посчастливилось, что ради исключения местные крестьяне считали ведьмовство полезным, и потому никто на него не донес.

На сей раз палачу понадобилось времени еще больше, чем при первом исчезновении. Когда он вернулся, держал в руках листок пергамента, на который усиленно дул.

— Я сделал вам копию, мсье, — пояснил он и, бросив последний взгляд на строчки, свернул листок и убрал его в кожаный футляр. — Теперь проклятие бестии вам не грозит. Желаю вам — да и всем нам — поскорее ее прикончить. — Футляр он вложил в протянутую руку лесника. — A dieu[13].

Выйдя на бледный свет зимнего солнца, Жан удивился, увидев перед собой одного лишь Пьера.

— Где твой брат? — спросил он, опасаясь худшего.

Пьер указал на склон у подножия одной из гор.

— Он сказал, у него кровь в жилах закипает и ему нужно уйти, чтобы не подвергать нас опасности. Он вернется, когда бестия в нем успокоится, — тихо объяснил Пьер, чтобы Паншена, чье обрамленное белым париком, исполненное любопытства лицо возникло в окне, его не услышал.

Жан засыпал его проклятиями и все никак не мог успокоиться. Его зоркие глаза углядели вдалеке несколько черных силуэтов на фоне белого снега, которые двигались между деревьями и кустарником. Похоже на овец и ватагу детей, которых отправили стеречь скотину. Тяга Антуана к слабым снова взяла свое.

— А ты как себя чувствуешь?

— Хорошо. Похоже, меня лихорадка пощадила. Все прошло успешно, отец?

— После поговорим. Сначала нужно предотвратить новую беду.

Он перешел на рысь, держась следов Антуана. Пьер двинулся следом.

За спинами у них заскрипела дверь хижины.

— Это бестия, месье? — возбужденно крикнул им вслед Паншена. — Она заявилась к нам? Мне сбегать в деревню за помощью?

Отец с сыном берегли дыхание, им надо было спешить.

— А если придет бестия?

— Мы насмерть ее зарежем! — задорно ответил на вопрос друга Жак-Андре Портефе, взмахнув пикой, которую смастерил ему отец, чтобы защищаться от прожорливого волка. Он был самым крупным в ватаге из семерых детей возрастом от восьми до тринадцати лет, которые пасли скот в предгорьях неподалеку от деревни Вилларе, и бесспорный их предводитель. — Вы ведь со мной?

Мальчишки усиленно закивали, а вот на двух девочек героизм Жака-Андре не произвел никакого впечатления. Он видел, что больше всего им хочется оказаться дома под защитой гранитных стен и сильных родительских рук.

Внезапно овцы заблеяли и подняли головы, животные учуяли что-то в ветре и побежали — прочь от пастушков.

Жак-Андре предчувствовал, что означает подобное поведение, и настороженно огляделся по сторонам, несколько детей попыталось задержать перепуганную скотину. Высмотрев что-то поблизости, Жак-Андре крепче сжал пику, ткнул ею в куст и поворошил его. У обочины неожиданно что-то завозилось.

— Эй ты, бестия! — возбужденно крикнул он, занес оружие и с силой вонзил его в присыпанную снегом кучу палой листвы, так что взметнулся фонтанчик снега. Ничего.

Громкий крик одной из девочек напугал его. Обернувшись, он к ужасу своему обнаружил, что всего в пяти шагах и них словно из ниоткуда возник похожий на волка зверь.

— Скорее, сбейтесь в кучу! — крикнул он. — Встаньте спинами друг к другу и выставьте пики.

Сколь ни велик был страх, но мальчики и девочки послушались. Они уже десятки раз репетировали этот маневр, но им бы и в голову не пришло, что они взаправду окажутся перед диким зверем.

Бестия неторопливо подошла ближе, распласталась по земле, и вообще вела себя скорее как кошка, чем как волк. Хвосту нее задрался почти вертикально вверх, красные глаза были устремлены на детей, которых она медленно обходила кругом. Она выискивала легкую добычу.

Жан-Андре ужасно боялся, но не хотел, чтобы бестия это почувствовала. Втайне он мечтал, что именно его пика уложит тварь, странное создание, в котором смешались собака, волк и что-то иное. Даже самый уродливый пес-полукровка не выглядел так омерзительно, как существо перед ним — и был, конечно, не столь крупным и опасным!

Бестия сделала выбор. Молниеносно проскользнув между никами, она вдруг очутилась в кругу вопящих ребятишек — и напала на Жозефа, самого младшего и самого мелкого из мальчиков. С отчаянным криком он скрылся под огромными лапищами с острыми когтями. Остальные мальчишки бестию не заботили, по-видимому, она считала, что угрозы они не представляют. Брызжа слюной, она глядела на извивающуюся добычу, потом разинула пасть и впилась прямо в лицо ребенку, ужасающим образом заглушив его крики.

— Колите ее! — рявкнул Жак-Андре, преодолев первый страх и видя, как другие ребятишки собираются в испуге броситься врассыпную.

Размахнувшись, он изо всех сил вонзил острие пики в бок зверю. И хотя никогда в жизни не испытывали подобного страха, еще двое мальчишек пришли на выручку своему предводителю.

Импровизированные копья не нанесли серьезной раны, но все же вызвали немалую боль. Ворча и скалясь, тварь бросила орущего Жозефа, одним широким прыжком метнулась прочь из круга детей, но припала к земле в десятке шагов от него, где и застыла, словно ничего странного не произошло. С удовольствием принялась жевать что-то, а потом проглотила.

Группка детей распалась. Девочки хотели бежать прочь и никак не переставали вопить и плакать.

— Успокойтесь! — скомандовал Жак-Андре. — Идите сюда, ну! Опять все разом! Поднять пики! И будьте настороже! — выкрикнул он и тут заметил кровь бестии на своем оружии. — Смотрите, мы можем ее ранить!

Дети обступили своего раненого, который, по счастью, от боли лишился чувств, кровь лилась у него по искусанному лицу, стекала в снег и замерзшую землю.

— Она возвращается! — раздался исполненный ужаса вопль одной из девочек, но пики она не опустила. Вместо этого сама рухнула наземь, прикрывая голову руками. — Святая матерь Божья…

Зверь сделал вид, будто готовится прыгнуть и снова, пригнувшись, проскочил под пиками и схватил за ногу ближайшего ребенка. В этот раз тварь выбрала Жана, второго из самых младших детей. Потащив его за собой, она бросилась прямиком в заросли дрока.

— Надо бежать отсюда, — дрожащим голосом просипел Жак Кусто.

Бросив оружие на землю, он повернулся и побежал. Девочки, которые, казалось, никогда не перестанут реветь, последовали за ним.

— Вернитесь! — заорал Жак-Андре.

— Она по очереди всех нас сожрет, если останемся!

— Лучше я умру с Жаном, чем брошу его! — Жака-Андре охватила безумная решимость погнаться за бестией и отнять у нее добычу.

Уже через несколько шагов он почувствовал, что земля у него под ногами становится мягче: путь к бегству бестия выбрала через замерзшее болотце.

Раз за разом ее лапы глубоко уходили в покрытую жухлой травой жижу, вес жертвы, вкупе с ее собственным, утягивал тварь в жидкую грязь. А вот ее преследователь был достаточно легок, чтобы не провалиться.

И все равно бестия не собиралась отпускать Жана. Пришли передней лапой маленького мальчика к земле, тварь время от времени впивалась в него зубами, вырывая кровавые куски. Жан вопил и плакал.

— Отпусти его! — крикнул Жак-Андре, прицеливаясь в широкую голову и уязвимые глаза.

Попал он лишь в черную вонючую пасть. Бестия яростно фыркнула.

Тем временем подоспели другие дети. Заразившись храбростью своего предводителя, мальчики и девочки подбежали и с криками принялись тыкать в зверя пиками. Но сколько бы ни старались Жак-Андре и его смелые друзья, они ни разу не попали в жутковато-красные глаза. Тем не менее, постоянные атаки детей не давали твари времени прикончить свою добычу.

— Убирайся!

Жак-Андре ткнул бестию пикой точно в нос. С жалобным тявканьем существо отскочило, выпустив добычу, и облизнуло чувствительную морду, но после краткой передышки снова пригнуло голову, собираясь нападать. Ворчание сменило тон, предвещая следующую атаку. Было понятно, что бестия собирается напасть на вожака пастушков, чтобы тем самым сломить сопротивление всей ватаги. Ее уши прижались к голове.

— Оттащите его, — приказал Жак-Андре, бесстрашно заступая дорогу бестии, чтобы его друзья могли забрать раненого Жана.

Шкура твари задвигалась, напряглись мускулы. Пасть раззявилась, готовая сомкнуться на детском горле, в жухлую траву закапала слюна.

В этот момент подбежал первый взрослый. Он вовремя заметил предательскую трясину, опустился на краю ее на одно колено и прицелился из мушкета. Появился второй взрослый, помоложе, и тоже поднял оружие. Один за другим прогремели выстрелы.

Справа и слева от бестии взметнулись фонтанчики влажной земли, пули со всхлипом вонзались в грязь. Жак-Андре с облегчением услышал за спиной новые голоса, подбежали еще мужчины деревни. Привел их Паншена, подбадривавший их криками.

Перед численным превосходством бестия отступила. Развернувшись, она бросилась наутек, сделала несколько прыжков в ближайшем ручье, перекатилась несколько раз в жухлой траве, словно хотела стереть с себя поражение, прежде чем окончательно исчезнуть в зарослях дрока и лежащем за ними еловом лесу.

Вот тут на Жака-Андре навалилась неимоверная усталость. Осторожно выбравшись из трясины, он белый как полотно опустился подле своего друга и у ног односельчан в снег. Он даже слова вымолвить не мог.

Жан Шастель, хваля, хлопнул парнишку по плечу.

— А ты храбрец, парень. Ты первый, кто прогнал бестию всего лишь пикой.

— Это были ваши мушкеты, месье.

Подбежавшие женщины захлопотали над обоими ранеными. Мальчикам пришлось тяжко, но они выживут.

Шастель заметил, как одна из женщин получила от палача пузырек за пару монет. В нем находилась такая же жидкость, какую он купил у Паншена за огромную сумму. Палач его обманул, непомерно завысил цену.

Тем временем женщина влила сыну отвар в рот и зажала губы, поскольку он тут же захотел его выплюнуть. Она явно его уговаривала и, наконец, скривившись от отвращения, мальчишка сглотнул. Вероятно, второму ребенку предстояла та же процедура, чтобы помешать проклятию луп-гару перейти и на него.

— У нас тут герои! — крикнул один из мужчин и, рывком поставив пастушка на ноги, поднял его повыше. — И Жак-Андре Портефе — их главарь. Отведем его к никчемному Дюамелю, чтобы он показал капитану, как нужно обходиться с волками! Вот о ком следует докладывать королю!

Подняв детей на плечи, взрослые с триумфом понесли их в Вилларе. Это была победа над бестией.

Шастели и Паншена остались у трясины одни.

— Вот и до нас дошло, — пробормотал палач, быстро пряча в карман полученные от женщин монеты. — Мы радуемся уже тому, что остались в живых после встречи с бестией. — Он посмотрел на Жана И Пьера. — Уверен, вы найдете след, месье. Да пребудет с вами удача и благословенье Божье. — Он усмехнулся. — Мои отвары дают защиту. Пока вы в состоянии их покупать.

Насвистывая веселую мелодию, он двинулся по узкой тропке и вскоре скрылся за гранитными валунами.

— Нечестно набивать себе карманы, наживаясь на страхе людей, — заметил Пьер, перезаряжая мушкет. Так же как и отец, он намеренно стрелял мимо, чтобы не подвергать опасности жизнь Антуана. — Хорошо, что мальчики уцелели, — добавил он тихонько. — Отвар ведь защитит их от моей участи.

— Надеюсь. И тем не менее, из всех жертв твари вы с братом наиболее достойны сострадания, — жестко сказал Жан. — Не его вина в том, что он творит. — Он забросил на плечо тяжелый мушкет. — Есть только одна, кто в ответе за убийства и увечья. И ее мы прикончим.

Он думал о лежащем у него в кармане рецепте, который должен освободить сыновей от ликантропии. Без крови бестии для них нет спасения.

Молча отец и сын обогнули трясину и отправились по кровавому следу, который оставил на белой земле и кустах Антуан. Вероятнее всего, они найдут его в зарослях рядом с одеждой, и его разум будет затуманен засыпающей в нем бестией.

«Сколько еще раз это повторится?» — уныло и гневно думал Жан.

11 Февраля 1765 г., в окрестностях Мальзье, юг франции

— Господи Боже! Сколько их тут!

Недоуменного тихого восклицания, вырвавшегося у Пьера Шастеля, который стоял рядом со своим отцом, собравшиеся не услышали. Слишком уж много было от них шума. Чавкали по снегу, раскисшей траве и лужам тяжелые сапоги и ботинки, хлопали по ремням пороховницы, булькала вода во флягах, из мешков со снаряжением раздавался неумолчный звон и дребезжание. Необычная армия вышла на марш.

Оба лесника шагали в колонне из добрых двухсот охотников, съехавшихся в Жеводан со всех уголков королевства, чтобы заслужить награду, которую король Людовик XV пообещал за голову бестии: десять тысяч ливров. За такую сумму не грех покинуть на пару месяцев дом и хозяйство. И не только французов привлекли деньги. Куда ни повернись, Шастели слышали беспорядочные обрывки фраз, в которых они сумели распознать лишь немецкий, итальянский и английский языки. Жеводанский зверь успел прославиться, он крался теперь по страницам газет и альманахов Европы и привлекал иноземных охотников и искателей приключений.

Сейчас иноземцы волокли на себе странные охотничьи ружья, наводившие на мысль об истинных приключениях, да еще с установленными на стволах прицелами и даже подзорными трубами, лишь бы уложить бестию одним безупречным выстрелом. Один итальянец постанывал под весом осадного мушкета, который весил, по меньшей мере, двадцать фунтов и выстреливал пулями размером с небольшую сливу. Слуги, вероятно, заработают грыжу от натуги, если и дальше будут таскать козлы к нему.

Жана всерьез заботило состояние Антуана — по двум причинам. Незадолго до случившегося в Вилларе его младший сын вновь поддался проклятию бестии, и больше дома не показывался. Число жертв росло. Лесник уже боялся, что Антуан сблизился с истинной бестией, которая теперь подталкивала его к дальнейшим преступлениям. И учила, как убивать еще лучше.

Капитан Дюамель и местная знать созвали большую охоту. При помощи властей провинции Дюамель согнал сорок тысяч крестьян изо всех окрестных приходов, чтобы выслать на сегодня в леса загонщиками, а тем временем сотни охотников отправились на позиции по холмам. Тем самым охота велась на местности в две тысячи квадратных миль.

Жан и Пьер очутились здесь, чтобы как-нибудь защитить превращающегося в луп-гару Антуана от смертоносных пуль, однако понятия не имели, как им это уладить. Одного стрелка можно толкнуть, чтобы его выстрел пришелся мимо, но когда охотников сотни, ничто подобное немыслимо.

Они направлялись к возвышенности, с которой просматривалась опушка леса. Их подразделение составляло вторую линию огня на случай, если бестия ускользнет от пуль четырехсот охотников на первой огневой позиции — на пологом холме почти у самого леса. Там среди прочих находились молодой маркиз д’Апше и молодой граф де Моранжье с отрядом собственных стрелков. Последнего привлекла сюда отнюдь не награда. Надменный и влиятельный граф уже много раз жаловался на непригодность Дюамеля и с большой радостью собственноручно прикончил бы зверя, чтобы лишний раз унизить капитана.

Жан громко свистнул, и возглавлявший колонну драгун из отряда Дюамеля резко обернулся.

— Сколько еще идти?

— Пока не придем на место, — драгун указал на склон в пятистах шагах впереди, он хотел еще что-то добавить, но тут зазвучал сигнальный рожок. Ветер принес из леса бара-банный бой и крики: загонщики приближались к опушке. Драгун выругался. — Они слишком рано! Пошевеливайтесь, пу же! — приказал он охотникам, которые перешли на рысцу, чтобы взобраться на возвышенность. Тем временем вдалеке загремели мушкеты.

— Господи, помоги Антуану! — с упавшим сердцем выдохнул Пьер и последовал за отцом, который протолкался между охотниками, чтобы первым оказаться на холме.

— Мы на бога не полагаемся, — мрачно ответил Жан и, обгоняя, как бы случайно толкнул итальянца, который потерял равновесие и упал вместе со своим осадным мушкетом. На него повалилось еще четверо охотников, образовалась куча из ног, рук и мушкетных стволов, встреченная окружающими жизнерадостным смехом.

Шастели стояли на холме. Перед ними раскинулся просторный заснеженный луг, на котором ветер, играя, нагнал небольшие сугробы, способные укрыть от глаз, но не от пуль. И равнине было лишь два небольших гранитных валуна, которых по всей прочей местности были предостаточно.

Дюамель приказал загонщикам двигаться так, что любому зверю в лесу был лишь один выход — на луг между холмами.

Несколько особо ретивых охотников на соседнем холме открыли по ошибке огонь по оленю. Стоило тому показаться среди стволов на опушке и приготовиться к бегству от незнакомого шума через заснеженную равнину, как просвистело, по меньшей мере, пятьдесят пуль, которые тут же разорвали невинное животное на куски. Остался лишь окровавленный мохнатый холмик, подрагивавший на опушке.

— Не хотелось бы мне сегодня быть загонщиком, — со смехом сказал драгун, выпрямляясь в седле. — Идиоты воистину палят во все, что появляется из этого леса.

Жан лихорадочно перебирал возможные уловки, а двести с лишним охотников один за другим выходили на стрелковые позиции. И итальянец тоже добрался до вершины, а проходя мимо, наградил лесника злым взглядом и градом крайне недружелюбных (судя потону) итальянских слов.

— Нужно их отвлечь, — шепнул Жан Пьеру. — Сделаем вид, будто бестия пытается прокрасться с другой стороны, у нас за спиной. Они так жаждут заполучить десять тысяч ливров, что охотно нам поверят. Как только один начнет стрелять, все остальные повернутся туда же.

— И как мы это устроим? — с некоторым сомнением спросил его сын.

Жан взвел курок мушкета.

— Просто делай, как я.

Драгун проехал мимо охотников, проверяя их готовность.

— У меня бессмысленной пальбы, как на том холме, не бывать, — громко предостерег он. — Курок спускать, лишь когда увидим волка или что-то, похожее на бестию. Кто попадет в загонщика, выплатит или отступного ему, или компенсацию его семье. Это целиком зависит от вашей меткости.

Мужчина рядом с Шастелями безрадостно хмыкнул и, достав из мешочка на поясе пулю, зарядил. Пьер отчетливо разглядел маркировку на пуле.

— Это для надежности, мой юный друг, — объяснил мужчина с сильным акцентом, поскольку заметил его взгляд. — Когда я уложу бестию, всякий увидит, что это был я. Я ни с кем наградой делиться не собираюсь.

Его когда-то дорогое платье знавало лучшие времена. Темно-коричневый вышитый камзол тут и там замялся складками, а сапоги прошли, наверное, сотни миль.

Проклятье, об этом-то я не подумал, — воскликнул охотник по другую сторону от Пьера и поспешно принялся вырезать ножом на пуле свои инициалы.

Вскоре на холме корябали ножами уже десятки охотников, совершенно позабыв о том, что, входя в тело, свинец потеряет свою форму, а если наткнется на кость, то расплющится.

— Меня зовут Пьёр Шастель, я это мой отец Жан. Откуда вы родом, мсье? — с любопытством поинтересовался Пьер v незнакомца с акцентом, чей возраст приближался к отцовскому. — По вашему выговору я бы сказал, что вы проделали немалый путь.

— Из Буковины. — Приподняв треуголку, он открыл короткие седеющие волосы и отвесил насмешливый полупоклон. — Позвольте представиться. Виргилиус Малески, некогда гордый помощник, бежавший от господарей Молдовы. — Он снова нахлобучил треуголку. — Если когда-нибудь поедете в те края, мсье Шастель, да будет вам сказано, что с турками и их фанариотами шутки плохи.

— Фанариотами?

— Наместниками, мой мальчик.

Обилие совершенно непонятных чужестранных словечек огорошило Пьера. Он понятия не имел ни где находятся эти самые Буковина и Молдова, ни кто такие господарь или фанариот. Лишь слово «турок» ему доводилось слышать.

— Значит, путешествие продлилось больше недели? — осторожно предположил он, чем вызывал усмешку Малески, который как раз достал из жестяного футляра и нацепил на тонкий нос пенсне с синими стеклами.

— Внимание! — крикнул вдруг драгун. — Волки!

И действительно, из леса вылетело семеро волков. Они давно почуяли скопление людей впереди и не решались выбежать на равнину, но надвигающиеся загонщики не оставили им выбора. Один за другим они побежали мимо первого холма.

Грянуло разом несколько залпов. На вершине холма поднялись облачка порохового дыма, слившиеся в единую длинную гряду. На лугу взметнулись фонтанчики снега, с визгом четыре зверя рухнули наземь, перекатились несколько раз и издохли, окровавленные и изрешеченные пулями. Трое более-менее целыми спаслись от первого залпа.

Жан и Пьер подняли мушкеты, но не спешили стрелять. Не было причин уничтожать волков. Но остальные охотники приготовили оружие, прицелились и сосредоточились. Звери неслись прямо на них. Не успел раздаться первый выстрел, как остальные мушкеты влились в дикий хор смерти.

Ни один волк не спасся от бури свинца. Самым бесспорным сочли попадание итальянца. Грохот осадного мушкета перекрыл остальные звуки. Массивная пуля впилась в голову одного из волков, прошила все тело насквозь и разорвала крестец.

Жана охватила злость при виде бессмысленного убийства зверей. Вполне понятно, что большинству крестьян серошкурые представлялись главными виновниками бедствия. Нельзя же было объявить во всеуслышание, что охота устроена на луп-гару.

Началось всеобщее перезаряжение оружия. Воздух заполнился скрежетом забиваемых шомполов, стуком пороховниц, глухим позвякиванием свинцовых пуль, вынимаемых из поясных сумок. Тут и там какой-нибудь охотник во все горло радовался своей меткости, особенно итальянец не мог сдержать чувств. Он подпрыгивал на месте, тыча пальцем в сторону обезображенного до неузнаваемости трупа, и бросался на шею друзьям. Он доказал и свою меткость, и надежность своего оружия, над которым ранее все потешались.

— Поспешите, господа, — хмуро потребовал драгун. — На поле битвы вас давно бы уже перестреляли.

— Это охотники. Им ни к чему такая быстрота, как у нас, — невозмутимо возразил Малески. — Редко увидишь, чтобы медведи и волки шатались по лесу с мушкетами.

— Остроумец! — Запугивая, драгун направил на него лошадь. — Придержи…

Не отступив, Малески бесстрашно схватил лошадь под уздцы.

— Поберегите дыхание. Меня вы не напугаете. Найдите себе пару жалких пехотинцев, им и приказывайте. А я свободный человек и не обязан вас слушаться.

Двинув коленями, драгун подал лошадь назад. Малески Отпустил упряжь.

— После охоты поговорим, синие очки. Я тебе двину по губам, чтобы рот не разевал.

Он свернул налево, чтобы приструнить других охотников.

От Жана не ускользнуло, что молдаванин пока не выстрелил ни разу.

— Бережете пули Для бестии? — спросил он.

Бледно-голубые глаза над стеклами устремились на лесин ка, в солнечных лучах блеснула оправа пенсне.

— Как и вы, полагаю. — Подняв левую руку, он описал ею круг. — Мы трое были единственными, кто не стрелял в злополучных созданий. — Он испытующе глянул на Жана. — Вы французы? Из здешних мест? — спросил он и продолжил, понизив голос: — Можно объединиться и поохотиться на тварей, которые действительно повинны в убийствах. Я убежден, что их две.

Шастели постарались скрыть изумление, но обоим это не удалось. Малески без труда прочел по их лицам, что своим замечанием попал в точку. Зато неприкрытое удовлетворение чужака предостерегло Жана не выдать ничего больше. Даже намеком.

— Не знаю, о чем вы, — солгал он, надеясь, что Пьер не разрушит его увертку каким-нибудь необдуманным замечанием. — Нам неприятно стрелять в зверей, которые ничуть не похожи на тех, которых описывали свидетели.

Но Малески видел его насквозь. Чуть склонив голову, он подошел ближе.

— Вы видели это создание, правда? — Голубые глаза расширились догадкой. — Нет… Вы даже столкнулись с ним нос к носу! Выв точности знаете, как оно выглядит, и потому не стреляли в безвредных волков. — В его шепоте было что-то угрожающее, и Пьер невольно отступил на полшага назад. — И вы уже давно на него охотитесь.

— Чушь! — хрипло выдавил Жан. — Мы знаем ее по картинкам, которые приказывает развешивать повсюду Дюамель, — и добавил, пытаясь обернуть догадку Малески против него самого: — Вы что, считаете, что эта тварь не волк, а нечто иное? Медведь или сбежавший из зверинца хищник?

Или может, вы верите в байки про луп-гару, которые рассказывают детишкам матери, чтобы пораньше загнать их в кровать?

Молдаванин не торопился с ответом.

— Я обознался. Простите мне мою назойливость, — бархатным голосом извинился он. — Но я действительно причисляю бестию к созданиям, которые происходят… в определенном смысле… происходят из совсем иной части света. Речь может идти лишь о двух животных: о дрессированной собаке неведомой породы — либо она сбежала от своего хозяина, либо сам хозяин по каким-то дьявольским причинам натравил ее на людей. Или же…

Его прервали громкие крики. Из леса выскочили новые волки и тоже были расстреляны, на сей раз ни одному зверю не удалось пробиться ко второму холму.

— Собака? — вырвалось у не верящего своим ушам Пьера, который не спускал глаз с бойни. — Собаки уж точно иначе выглядят. — Он прикусил губу — слишком уж быстро вырвались у него эти слова.

— Определенно иначе, чем на картинках, — закончил за него Малески, не заметивший, что сын лесника проговорился. — Возможно, людей рвет на части какая-то помесь самсуна и гиены. Описания такого гибрида известны. Судя по поведению бестии, она умеет различать людей, и сосредоточилась на детях и женщинах. На легкой добыче.

— А что такое самсун? — спросил Пьер. — Вы имеете в виду льва?

— Это порода собак из Оттоманской империи, так их назвал один турецкий ученый — по названию провинции, где их вывели. — Малески ненадолго задумался. — Точного значения слова я уже не помню, но самсунов следовало водить на двух цепях. Говорят, они размером с осла и дикие, как львы.

— Вы ученый, мсье? — удивился Жан, которого удивляли познания молдаванина. Не знай он, что это его собственный сын в обличье волка творит злые дела в здешних местах, он безоговорочно с ним согласился бы, так убедительно звучали его слова.

Малески улыбнулся.

— В моих скитаниях я много читал. Книги едины в том, что ни один волк так не увечит свои жертвы, а лишь выгрызает их внутренности.

А что, если мы имеем дело с больным животным? — вставил Жан.

— В это вы сами не верите. Если бы на подобные злодеяния полка толкало бешенство, он давно бы уже встретил свою погибель. — Молдаванин неодобрительно щелкнул языком, когда последний зверь пал жертвой пули.

— Согласен. А о какой другой возможности вы говорили? Что такое самсун мы теперь знаем, но что такое гиена?

— Похожий на собаку хищник, обитающий в Африке. В холке гиена три локтя, а туловище — почти в два шага длиной. Она настолько странна и безобразна, что какой-нибудь темный крестьянин вполне способен принять ее за адскую тварь. — Малески глянул на лес, из которого гремели теперь барабаны загонщиков. Вскоре они выйдут, а бестия еще не показывалась. — Вполне возможно, что подобная гиена сбежала из бродячего цирка.

— Но король… Разве его ученые не пришли бы к тем же выводам, что и вы? — Пьер подышал на озябшие руки, чтобы их согреть. — Почему он позволяет обвинять волков, даже если все говорит против них?

— Потому что на них легче охотиться, — отозвался Малески. — Вид мертвых волков успокаивает людей. В подобной всеобщей облаве довольно велики шансы, что загонщики поднимут и обеих бестий. Это как с рыбами в большой сети: в данном случае волки — случайный улов, в то время как истинная цель рыбака — два особых экземпляра. — Он указал на опушку леса. — Загонщики выходят. Охрани нас Господь от ретивых выстрелов или попадания из орудия убийства нашего итальянского друга.

Двести человек на холме пришли в волнение. Они тоже заметили движение среди деревьев и подняли мушкеты. Итальянец непрерывно бормотал себе под нос, распалял себя, взводил курки своего орудия и крепко прижимал к плечу приклад. И хотя основной вес приходился на деревянную треногу, которая смягчала убийственную отдачу, тем не менее, с каждым выстрелом стрелок получал основательный тычок.

Первый загонщик вышел из леса, размахивая красным флажком, чтобы дать сигнал, что за ним сейчас, последуют еще четыреста человек и что охотникам ни в коем случае нельзя спускать курки.

Поданный им знак подтвердил вой рожков на обоих холмах, но дула мушкетов не опустились. Слишком велик был страх, что неожиданно выпрыгнет из-за деревьев бестия, и десять тысяч ливров получит соперник.

Понемногу на луг выступила первая волна загонщиков, на их лицах читалось облегчение, что они не столкнулись с ужасным существом. Пики, вилы и простые палки, которые они несли с собой для защиты, давали лишь мимолетное ощущение безопасности. Узкая полоса утоптанного снега перед лесом заполнилась людьми, до Жана и его сына долетали обрывки разговоров. Кто-то смеялся.

— Похоже, Дюамель снова потерпел поражение, — заметил Пьер, стараясь, чтобы его слова не прозвучали слишком уж весело. — Готов поспорить, его и драгунов скоро отзовут. Беспокойство среди людей растет. И сегодняшний день не улучшит положения.

Жан смотрел на второй холм, где как раз различил по роскошному платью графа. Тот сидел верхом, уперев одну руку в луку седла, и внимательно всматривался в равнину. Вероятно, он тоже радовался, что капитан ничего не добился своей облавой, разве что прикончил десяток волков.

Малески поднял голову.

— Еще не все кончено.

Не успело стихнуть последнее его слово, как загонщики на северной оконечности леса громко завопили. Внезапно они бросились врассыпную, пытаясь как можно скорее убраться из подлеска. Пятясь и убегая, они выставляли перед собой примитивное оружие. Разумеется, суматоха не укрылась от охотников. Дула мушкетов сместились и нацелились на северную оконечность. Стрелки не обращали внимания на сеть красных флажков, которые должны были удержать пальбу — но внезапно мимо загонщиков метнулась, используя людей как прикрытие, серая тень.

Жану показалось, в бестии он узнал младшего сына.

— Это он, — шепнул он Пьеру и напряженно уставился на итальянца, который, тихонько нашептывая, изготовился пить залп.

Но прежде чем бестия окажется у него на мушке, ей надо Пино миновать еще охотников на первом холме. Невзирая на предостерегающее рявканье драгунов, случилось худшее. Кто то из охотников выстрелил, не обращая внимания на «гонщиков, и тут же снова загремел знакомый протяжный грохот мушкетов. Крестьяне на вытоптанном лугу бросались и снег, надеясь уберечься от смертоносного града. Одному удалось даже проскользнуть под защиту гранитных валунов, но десятки пали под пулями или получили различные раны. Равнина заполнилась криками, перекрывавшими несмолкаемый гром выстрелов.

— Шум, как на поле сражения, — с чувством сказал Малески, даже не думая поднимать оружие. — Бедолаги.

Но охотникам на первом холме застила глаза обещанная королем награда. Они перезаряжали снова и снова, давались все новые залпы, а снег опять и опять окрашивала кровь загонщиков. Охотничья лихорадка перекинулась и на остальных. Итальянец соблазнился на неверный выстрел. Дальнобойность осадного мушкета была колоссальной, и пуля тут же попала в крестьянина. Тому попросту оторвало руку, а сам он повалился как подкошенный. Отчаянно ругаясь, итальянец перезарядил. Его как будто не беспокоило, что он натворил.

Да и бестии удача тоже изменила.

Она почти миновала первый холм, но вдруг взвизгнула, гротескно подпрыгнула и пробежала лишь еще несколько неверных шагов, прежде чем в нее ударили вторая и третья пуля. Тварь была уже настолько близко ко второму холму, что Жан и Пьер отчетливо видели рваные раны у нее на теле и красные пятна на снегу.

— Нет, — пораженно прошептал лесник и схватил за руку Пьера, который хотел уже броситься вниз, чтобы закрыть брата своим телом. — Нет. Он жив.

У волка-оборотня, которого они убили в лесу, обратное превращение в человека вызвала лишь смерть. Но с Антуаном подобного не происходило.

А вот охотники ничего не знали про особенности луп-гару. Десятками они рванули вниз с первого холма, и каждый отчаянно орал, что это его пуля прикончила бестию. Все предъявляли права на награду, Выкрикивали угрозы и лупили прикладами мушкетов тех, кто пытался их обогнать.

Граф тоже тронул лошадь. Он помчался вниз с холма и, обогнав охотников, направился к предполагаемому трупу.

— Делай как я, — коротко приказал сыну Жан, поднял свое оружие и, повернувшись вправо, прицелился в небольшие заросли кустов.

Он несколько раз поспешно спустил курок, стреляя мимо перепуганных охотников в заросли, Пьер тут же последовал его примеру. Не теряя слов, они перезарядили и бросились бежать.

— Святая Матерь Божья! — возопил Малески. — Бестий действительно две!

Тем он вызвал истерию среди ближайших охотников, которым тоже хотелось заполучить десять тысяч ливров. На бегу они стреляли в кусты, и их выстрелы привлекли внимание к неожиданному второму шансу четыре сотни оставшихся соперников. Пальба началась сызнова.

Жан же дал себя обогнать. Его уловка удалась, он увлек свору по ложному следу.

Когда он обернулся посмотреть на то место, где лежал волк-оборотень, лишь четыре человека ссорились из-за прав на его тело, отталкивали друг друга, грозили друг другу кулаками и гневно размахивали мушкетами. В их группку ворвался, раздавая удары сапогом, граф на лошади. По всей видимости, он полагал, что именно он уложил бестию. Галопом к нему скакали драгуны, чтобы осмотреть останки твари и помочь графу против иноземных охотников, не питавших уважения к высокому титулу.

Внезапно бестия вскочила и ринулась мимо ошеломленных охотников.

— Остановите ее!

Жан для виду выстрелил ей вслед, но, разумеется, пули прошли мимо своей предполагаемой цели. Бестия на бегу оглянулась, устремив на него красные глаза, в которых, ему показалось, он прочитал признание и благодарность.

Не уйдешь, чудовище!

Возникнув рядом с Жаном, Малески опустился на одно колено, чтобы лучше прицелиться. Он как раз хотел спустить курок, но тут обзор ему заступил граф. Он погнался за бестией верхом, пытаясь из седла заколоть ее кинжалом. Теперь уже никто не решался стрелять. Смерть аристократа возымеет для стрелка последствия много худшие, чем смерть загонщика.

— Прочь, идиот напыщенный! — пробормотал Малески, но мушкета не опустил.

Когда возник первый просвет для выстрела, Пьер бросился на молдаванина и вместе с ним повалился в снег.

Могучим прыжком в добрых девять шагов, который оставил позади даже графа и драгунов на лошадях, бестия добралась до гранитных валунов, проскочила между ними и скрылась.

Пьер помог молдаванину подняться на ноги и отряхнул с нег с его камзола и плаща.

— Простите, мсье, — извинился он с делано виноватым видом. — Я споткнулся. Раз уж я лишил вас премии, можно хотя бы угостить вас подогретым вином с пряностями?

По лицу Малески Жан понял, что молдаванин ни на секунду не поверил Пьеру. Молдаванин как будто подозревал, что выстрелы в кусты были отвлекающим маневром, но, тем не менее, пожал протянутую руку.

— Предупреждаю. Я закажу самое дороге вино, какое сможет предложить кабатчик. — Он поправил на носу пенсне.

К ним подъехал драгун, сопровождавший их группку охотников.

— Что это значит, Шастель? — рявкнул он. — В треклятых кустах, в которые ты стрелял, нет никаких следов.

Жан лишь пожал плечами.

— Наверное, охотничья лихорадка ослепила мои глаза. — Он указал на равнину, где в снегу все еще катались раненые загонщики. Мимо прокатила тачка, на которую были свалены тела погибших. — По крайней мере, я никого не убил.

— Они знали, что будет опасно.

Безжалостно рванув узду, драгун развернул лошадь и вернулся к первому холму, чтобы дать отчет капитану Дюамелю.

— Одно у всех солдат общее: умом их Бог обделил. — Малески посмотрел на отца с сыном. — Покинем этот ледяной ад, месье? Мое вино ждет.

И все трое направились в сторону деревни. Мимо них проехал, помахивая кинжалом, граф, держа путь к холму, где был встречен рукоплесканием свиты. Его славили как храброго героя, ведь кровь у него на кинжале доказывала, что к бестии он был ближе всех остальных.

Пьер и молдаванин беседовали о жизни в Жеводане, Жан тем временем думал о ранах Антуана. Ни одно обычное существо не пережило бы их. Похоже, палач был прав: убить луп-гару можно лишь при помощи серебра.

Глава 10

13 ноябя 2004 г. 07.43. Санкт-Петербург, Россия

Эрик фон Кастелл проснулся с ужасным похмельем.

Он уже давно так крепко не спал. Алкоголь одурманил его разум и даже настолько затуманил кошмары, что он проснулся без крика. Или, во всяком случае, ничего такого не помнил.

Поднявшись с постели, он сел за компьютер. Интернет был истинной сокровищницей как знаний, так и инфомусора. Эрик умел вычищать мусор, разделять полученное на правду, полуправду и вымысел, призванный отвлечь от правды. Жуя бутерброд с ветчиной и наслаждаясь ее солоноватым вкусом, он стучал по клавишам, выискивая разнообразные следы своей особой добычи. Фокус заключался в том, чтобы читать между строк и уметь толковать знаки бестии, которые та оставляла на месте преступления. Этому, как и всему остальному, его научил отец.

Исключения ради, на сей раз все оказалось просто. Оборотень как будто не спешил покидать город. Нашли его следующую жертву: сходным с прочими образом тварь разорвала маленького мальчика, который катался на коньках по замерзшему каналу.

Побрившись, Эрик натянул теплую светлую одежду, набросил белый лаковый плащ, чтобы почти слиться с заснеженными улицами. Разложив по карманам серебряный кинжал и пистолет Макарова и спрятав под плащом «бернарделли» (оружие он взял из арсенала в подвале), он сел за руль «порше кайен». Как обычно, на бешеной скорости он вылетел на улицу и свернул к замерзшему каналу, чтобы начать свои поиски.

Полиция была еще на месте. Полощущаяся на ветру бумажная лента загораживала спуск к каналу, но с многочисленных мостов открывался великолепный обзор для праздных зевак. И для Эрика. Надев светло-серую вязаную шапочку, он закрыл дверцы машины и подыскал себе мост не слишком близко к спуску — чтобы не попасться на глаза какому-нибудь полицейскому в дурном настроении.

Протолкавшись среди десятка зевак к самым перилам, он привлек всеобщее внимание, достав бинокль. Линзы с многократным увеличением давали поразительно четкую картинку места преступления. Нажав на копку, он сохранил на чип памяти все, что считал важным: следы когтей во льду, положение трупа мальчика.

Внезапно острый, натренированный нюх Эрика различил в мешанине петербуржских ароматов запах, которому было совсем не место в цивилизованном городе — запах волка. И он был довольно сильным. Настолько сильным, словно зверь прошел прямо у него за спиной, будто говорил: «Ну, поймай же меня!»

Резко опустив бинокль, Эрик огляделся по сторонам. Запах исходил от фигуры в армейской куртке, сапогах, бежевых утепленных штанах и уродливой шапке с подвязанными наверх «ушами». Фигура удалялась, и лишь по походке можно было предположить, что это женщина. Эрик еще раз с силой втянул носом воздух. От нее не просто пахло волком, от нее им воняло.

Бросив последний взгляд на окровавленный лед, женщина что-то записала и поспешно двинулась прочь. Эрик направился следом. Сперва она шла вдоль канала, потом свернула на одну улицу, на другую и нырнула в лабиринт переулков, где можно было встретить лишь местных жителей и заблудившихся туристов.

По случаю празднеств в честь Дня города центр выглядел ухоженным и умытым, а здесь бал правили наслоения грязи, осыпающиеся фасады и крошащаяся штукатурка. Даже тени казались тут темнее — потерпев поражение, солнце уступило эту часть Санкт-Петербурга сумраку.

Женщину мрачное окружение как будто не беспокоило. Не заметила она и того, как он пристроился за ней следом — все более удивляясь ее запаху. Одна волчья отметина накладывалась на другую, создавая букет дикости, какой обычно можно уловить лишь перед берлогой.

Неужели он вышел на стаю?

Внезапно Эрик остро осознал, насколько плохо он вооружен. Полуавтоматическая винтовка осталась на заднем сиденье «кайена», при нем был лишь кинжал и пистолет, в лучшем случае сорок патронов.

Женщина остановилась перед высокой дверью парадного И решительно нажала самую верхнюю кнопку звонка. Делая вид, будто высматривает номер нужного дома, Эрик прошел от нее совсем близко. Он увидел привлекательное лицо с высокими дугами бровей. Из-под шапки выбивались темно-русые волосы, и Эрик почувствовал, как в нем пробуждается желание. Невзирая на бесформенную одежду, она обладала определенной русской сексуальностью. В нем боролись похоть и рассудок, но в этот раз рассудок взял верх. Эрик еще раз втянул носом воздух. Волк, однозначно волк. Но пахнет ли тут оборотнем?

Незнакомка беспокойно переминалась с ноги на ногу, потом отступила на два шага, чтобы посмотреть на окно верхнего этажа.

— Герр Надольный! — крикнула она. — Спуститесь ко мне!

Фразу она крикнула по-немецки, голос у нее оказался низким и звучным.

Ответ огорошил как ее, так и Эрика. Стекло осыпалось дождем осколков, из окна вылетело по высокой дуге тело мужчины. Его выбросили с такой силой, что оно ударилось о стену противоположного дома, где голова оставила жутковатое красное пятно, после чего тело сползло на булыжник. Треск ломающейся шеи или еще какой кости Эрик услышал так отчетливо, словно стоял рядом с местом удара.

Женщина вздрогнула и на мгновение совершенно растерялась. Она зажала рот рукой, ей потребовал ось, пять или шесть секунд, чтобы собраться с мыслями, потом она выхватила сотовый телефон и куда-то позвонила. Эрик разобрал слова «скорую» и «несчастный случай».

Теория Эрика об оборотне пошатнулась. Обычно они избегали больниц и всего, связанного с медициной, опасаясь, что обследование выявит их нечеловеческую природу. Они предпочитали полагаться на невероятные способности к регенерации своих собственных тел. Тут что-то не сходилось.

Держа руки в карманах, он поднял глаза и увидел голову и плечи человека в маске, который, перегнувшись через подоконник, прицелился в женщину из пистолета с глушителем. Та была так взволнована, что даже не заметила опасности.

Решение пришлось принять за долю секунды. Поскольку Эрик не знал, какую роль играет в происходящем незнакомка, то решил прийти ей на помощь. Быстрее, чем мог бы сомкнуть челюсти волк, он выхватил «Макарова» и выстрелил мужчине в предплечье. Вскрикнув, человек в маске исчез в окне, выпустив при этом оружие. Упав рядом с женщиной, пистолет разбился. Во все стороны полетели стальные и пластмассовые детали, магазин соскользнул через решетку в водосток.

Опустив сотовый, незнакомка посмотрела со страхом сперва на Эрика, потом вверх на окно, а потом вдруг повернулась и бросилась бежать.

— Постойте! Подождите! — Держа пистолет так, чтобы тот не бросался в глаза прохожим, Эрик рванул следом.

Когда он пробегал мимо двери дома, перед которым остановилась незнакомка, та вдруг распахнулась. На пороге стояли двое в масках — с автоматами наперевес.

Эрик целиком и полностью положился на инстинкты. И как обычно бывало, они его не подвели: один его сапог дернулся вверх, ударив первого мужчину под дуло автомата, и очередь, прожужжав над головой Эрика, прошила стену дома напротив. Одновременно он выстрелил во второго и намеренно промахнулся на несколько сантиметров, заставляя нападавшего отступить в темноту подъезда.

Затем он перешел к рукопашному бою. Большинство людей недооценивают ударную силу пистолетного ствола, но оно все-таки изготовлено из металла и весит несколько сотен граммов. В сочетании с соответствующим мышечным усилием такой удар способен отправить противника путешествовать по миру снов, особенно если бить в конкретную точку.

Удар Эрика пришелся в цель. «Макаров» встретился со скулой и уложил нападавшего на месте. Перепрыгнув через упавшее тело, Эрик схватил второго за ворот и дважды врезал ему локтем в лицо, а затем ударил головой о деревянную дверь. Мужчина без сознания рухнул на кафельный пол.

Приближались голоса, вниз по лестнице застучали сапоги, и автоматная очередь наугад пробила в двери дыры размером с кулак. Неизвестный стрелял пулями, обладавшими огромной убойной силой. По счастью, это были не разрывные пули, иначе несколько случайных осколков задели бы Эрика.

Эрик решил последовать за женщиной, которая сможет рассказать ему больше, чем разъяренная бригада в масках, катившаяся с верхнего этажа, казалось бы, бесконечным потоком. Правительственные агенты? Какая разница?! Эрик выбежал на улицу. Вокруг свистели пули, врезаясь в стены, остатки двери и фасады соседних домов. В воздухе витала пыль, что-то трещало.

Женщина бежала далеко впереди, в конце переулка оглянулась через плечо и, свернув налево, скрылась из глаз.

Он бросился за ней со всей скоростью, на какую были способны не разогретые мышцы, и думал, что вот-вот ее настигнет, но, стоило ему свернуть за угол, она очутилась прямо перед ним — в руке у нее был баллончик перечного газа.

— Кто вы? — спросила она по-русски, задыхаясь от бега. Он решил, что ей под тридцать. — Что случилось с Надольным? Почему меня хотели застрелить?

— Помедленнее. — Предосторожности ради он поднял руки, чтобы она увидела, что он не замышляет ничего дурного. — Можете говорить по-немецки, — добавил он, надеясь, что его голос прозвучит успокаивающе. — Я понятия не имею, что тут происходит. Перед тем домом я оказался случайно и хотел вам помочь. Больше ничего.

— Ну да, конечно. И каждый немец в Петербурге носит при себе оружие.

Она прислушалась к скрипу сапог, шаги приближались.

— Это люди, которые выбросили из окна вашего друга, — пояснил Эрик. — Давайте убираться отсюда, а потом вы мне расскажете, почему кто-то хочет вас убить.

— Я… я не знаю! — В ее голосе звучало отчаяние.

— Это имеет какое-то отношение к волкам-убийцам? — Так он дал понять, что знает больше, чем делал вид поначалу. И тем самым ее удивил. Женщина опустила баллончик.

— К волкам? В новостях ничего про волков не говорили.

Из-за угла вывернул одинокий преследователь, автомат он неосмотрительно опустил. Эрика он увидел слишком поздно, слишком близко к нему подбежал и за чрезмерное рвение поплатился потерей сознания, лишившись его, когда в горло ему пришелся быстрый удар ребром ладони. Пока Эрик старался не оставлять за собой мертвецов.

Женщина снова бросилась бежать.

— Проклятье, да перестаньте же убегать! Я нужен вам, если хотите выбраться из Петербурга живой.

Он позволил себе роскошь быстро обыскать потерявшего сознания мужчину и нашел маленький медальон, который прихватил вместе с документами неизвестного и его бумажником. После он вновь бросился за незнакомкой.

У Эрика голова шла кругом: запах волка был неподдельным, но неоднозначным. И она даже не попыталась чем-нибудь его замаскировать, как делали это большинство оборотней.

Нагнав женщину, он схватил ее за плечо, одновременно отмахиваясь от руки с баллончиком перечного газа. Лишь незначительное усилие потребовалось, чтобы прижать ее к стене и, выхватив серебряный кинжал, вдавить его плоской стороной клинка ей в левую щеку.

Ничего.

Ликантроп начал бы защищаться и попытался бы увернуться от металла, а не уставился бы в ужасе на белую лаковую перчатку. В прошлом Эрик не раз убеждался, что, если серебро не причиняет кому-то вред, это еще не дает полной уверенности, но сейчас он испытал облегчение. Значит, нет причин убивать ее на месте.

— Прошу прощения. — Он убрал кинжал. — Как вас зовут и что выделаете в Санкт-Петербурге? Почему интересуетесь убийствами детей?

Она посмотрела ему в глаза.

— Вы ведь не случайно остановились перед тем домом, да? Вы следили за мной и Надольным.

Эрик решил открыть ей часть правды.

— Не знаю, поверите вы мне или нет, но от вашей куртки невероятно сильно несет собакой или волком. Поэтому я обернулся к вам, когда вы стояли на мосту. — Дальше последовала ложь: — Я увидел, что вы сделали какие-то пометки, и решил, что вы журналистка. Я хотел спросить, не известно ли вам про смерти больше, чем остальным.

— Вы смогли унюхать, что я работаю с волками? И я должна в это поверить?

— Думайте, что хотите.

Снова послышались приближающиеся шаги, за ними — треск рации. Преследователи не собирались сдаваться и теперь, очевидно, разделились.

— Надо уходить.

Схватив женщину за руку, Эрик побежал в конец улицы, которая вела к тому месту, где он оставил «кайен». Без особых церемоний затолкав девушку в машину, Эрик в последний раз оглянулся. Пока ни тени преследователей. Хорошо.

Он сел за руль.

— Так вы репортер? — не унимался он.

— Биолог, — поправила она его и впервые пусть натянуто, но улыбнулась. — Мы с Надольным изучаем волков. В окрестностях Санкт-Петербурга мы выискивали следы, изучали воздействие города на животных. В чем-то это похоже на феномен белых медведей, которые вдруг решаются проникнуть в поселения людей, хотя по природе своей… — Тут она осеклась и протянула ему ладонь. — Магдалена Херука. Спасибо, что спасли мне жизнь, герр?..

— Эрик. Можете называть меня Эрик.

— Если будете называть меня Лена. — Она оглянулась, и Эрик угадал, что она высматривает мужчин, так долго наступавших им на пятки. — Что за затея с кинжалом?

— Тест, — коротко ответил он.

Лена рассмеялась.

— Вы проверяли, среагирую я на металл или на серебро? Вы верите в волков-оборотней? — Ее веселье как рукой сняло, когда она заметила его взгляд. — Я пошутила, — поспешно продолжила она. — Я только хотела пошутить.

— С чего это вы заговорили про оборотней? — спросил Эрик, перегибаясь на заднее сиденье, где под одеялом пряталось его оружие. Лене совсем незачем видеть винтовку.

— Я изучаю волков и поневоле часто слышу легенды. Всевозможные легенды. — Лена смотрела на замерзший канал, где двое полицейских старались держать подальше от кровавых пятен зевак и извращенцев. — Только не говорите, что вы из простаков, которые в это верят. — Переведя на него темно-зеленые глаза, она прочла по его лицу, по меньшей мере, часть правды. — Господи всемогущий, вы и правда фанатик! — Она кротко рассмеялась, хлопнул ладонью по бардачку. — Глазам своим не верю!

— Скажите, Лена, что вы с коллегой такого натворили, что правительство хочет от вас избавиться? — резко спросил он.

— Почему правительство?

— А кто еще может расхаживать по Санкт-Петербургу в масках и с оружием?

Лена на мгновение задумалась.

— Наверное, вы правы. Мы… мы долго находились рядом с одной запретной зоной. Надельный много фотографировал. — Она вдруг побледнела. — Нам нужно попасть в его квартиру! Там все бумаги. Результат полугодовой работы!

Протянув ей бинокль, Эрик выдвинул встроенный LCD-монитор и вывел на экран фотографии с места преступления.

— Сможете рассказать что-нибудь про следы?

Пока Эрик заводил мотор и трогался с места, Лена с любопытством рассматривала снимки.

— Определенно следы когтей. Когти как у крупной кош-mi Это когти не собаки или волка.

— А как насчет медведя?

М-м-м… нет, не оно. — Выключив монитор, Лена положила бинокль на заднее сиденье и при этом заметила приклад «бернарделли». — Вы правда очень-очень верите в оборотней, Эрик, да?

— А вот вам было бы гораздо лучше и впредь в них не верить, — ответил он и через тридцать метров остановился рядом с домом Надольного. — Мы опоздали.

Перегораживая проезжую часть, перед парадным стояла машина полиции, повсюду сновали полицейские в форме и люди в штатском, то и дело поднимали что-то с земли, фотографировали. Еще несколько человек опрашивали соседей.

— Возможно, и нет. — Лена с шумом выдохнула. — Сейчас вернусь.

Выскочив из машины, она перешла на другую сторону улицы и направилась прямиком к полицейским. Немного не дойдя до них, она вошла в соседнее парадное.

Эрик наблюдал за действиями полиции. Пока чистенький «порше» никто не, заметил, но долго это не продлится. Велики шансы, что, если они с Леной вскоре не исчезнут, их возьмут под подозрение.

Лена появилась через десять минут. И сделала именно то, что в подобной ситуации было абсолютно и совершенно неверно: побежала.

Двое полицейских подняли головы и удивленно посмотрели в ее сторону. Взяв себя в руки, Эрик постарался не стартовать слишком резко, чтобы их отъезд не походил на бегство. Но когда один из полицейских поднял ко рту рацию, дольше ждать было нельзя.

Прижимая к груди толстую папку, Лена запрыгнула в машину.

— Поехали отсюда!

— Пристегните ремень.

— Что? — Она смотрела на полицейских в формах, бросившихся к их машине.

— И паче я не тронусь с места. Пристегните ремень.

Выругавшись, она подчинилась. «Кайен», урча, ожил и тронулся от обочины — подчеркнуто медленно и в соответствии с правилами дорожного движения. Лишь когда загорелись синие полицейские мигалки и взвыли сирены, Эрик вдавил педаль газа. В качестве пункта назначения он ввел в систему навигации координаты загородной дачи, где его семья иногда проводила выходные. Ему нужно поехать туда. И не только потому, что там они будут в безопасности.

— «Двести метров по прямой, на перекрестке налево».

— Как вы достали документы?

— В квартиру Надольного можно пройти из коридора соседнего парадного. Дверной проем заклеен обоями, но Надольный как-то мне про него рассказывал. Какая-то причуда прошлых жильцов. Пришлось потрудиться, но обои прорвались. Так я попала в его квартиру, — возбужденно рассказывала биолог.

— Незамеченной?

— Конечно, нет! Сами попробуйте проломиться внезапно сквозь стену. Но мне удалось более-менее убедительно сделать вид, что я принимаю участие в расследовании. — Лена достала из кармана куртки пластиковую карточку. — Мой читательский билет из Москвы. Я махнула им перед носом у тех, кто снимал отпечатки пальцев в квартире, и назвала себя следователем по особым делам. По всей видимости, слово «Москва» произвело на них сильное впечатление.

— И вы просто так сказали им, что забираете папку с собой?

— Вот именно. — Она улыбнулась. — Когда явились настоящие копы, я предпочла очень быстро смотаться.

— «Налево. Потом четыреста метров прямо».

На большой скорости Эрик заложил левый вираж, скользнул через перекресток и, к ужасу Лены, направился к набережной вдоль покрытого льдом канала. К тому времени на хвосте у них уже было двое преследователей: два «вольво» неброского темно-серого цвета, но с мощными моторами в не одну сотню лошадиных сил.

— Что вы делаете, Эрик?

— «Триста метров по прямой».

Эрик указал на систему спутниковой навигации.

— Разве вы не слышите?

Он обогнул двух пешеходов и так ловко провел внедорожник мимо фонарного столба, что между ним и боковым зеркалом не поместился бы листок бумаги.

— Да она же у вас сломана!

— «Двести метров прямо, потом повернуть налево».

— С ней все в порядке. Она выбирает самые оптимальные варианты.

Лена поискала взглядом мост над каналом, но ни одного не нашла.

— И где, скажите на милость, нам поворачивать налево?

За боковым стеклом летели мимо люди, припаркованные машины, светофоры… «Кайен» несся со скоростью сто пятьдесят километров в час, мотор счастливо гудел, и время от времени на лобовое стекло выстреливали струйки воды. Лена изо всех сил вцепилась в подлокотник.

— Эрик, там ничего нет!

— Хотите пари?

— Эрик!

— «Сейчас налево».

Сломя голову он пересек разделительную линию на встречную полосу, пронеся под носом у встречных машин и вылетел с набережной на лестницу, ведущую на площадку причала у самой воды.

— Вот и наш съезд.

— «Через пятьдесят метров направо».

Колеса громыхали по ступенькам, Эрика и Лену основательно трясло, пока «порше» не выскочил на плиты причала, на полной скорости направляясь к его концу.

Эрик почувствовал, как колеса оторвались от камня.

Лена вскрикнула.

Как перышко, внедорожник приземлился после двухметрового прыжка на толстый лед канала, подпрыгнул пару раз и затрясся дальше.

— «Внимание, поворот направо».

В нескольких миллиметрах от стенки канала Эрик выровнял машину, которую занесло юзом, отпустил сцепление, а потом снова нажал педали сцепления и газа. В заднее зеркальце ему было видно, что машины полиции не решились на подобный каскадерский трюк и остановились на верхних ступенях набережной.

— Вы совершенно сумасшедший, — выдавила Лена, стирая с нижней губы кровь. Судя по всему, она прокусила ее, когда ремень безопасности рывком натянулся и поймал ее тело, которое ускорение бросило вперед.

— Только потому, что я слушаюсь женщины? — с усмешкой спросил он и последовал указаниям женского голоса из системы навигации, который вскоре вывел их из лабиринта замерзших каналов туда, где их никто не ждал. От полиции они отделались.

Когда они выехали за пределы города, Эрик позвонил Анатолию и объяснил, что случилось. После позвонил в полицию и заявил об угоне своего «порше».

Лена молча следила за его действиями.

— Для безумца вы слишком хороший организатор, Эрик, — задумчиво сказала она, когда «порше» уже катил по шоссе через лес к даче и радостно урчал по снегу. — Я что, впуталась в войну двух секретных служб?

— Можно считать и так. — Эрик уже видел впереди крышу деревянного дома и снова прибавил скорость. Он хотел посмотреть, наконец, бумаги, чтобы узнать что-нибудь о смерти Надольного.

«Порше» он припарковал так, чтобы в любой момент на нем можно было бежать, а после они, проваливаясь по колено в сугробы, пошли к входной двери.

Внутри царила ледяная стужа, температура была не выше, чем под открытым небом, но, к счастью, стены укрывали от ветра. Эрик развел в камине огонь, от которого по комнате вскоре распространилось тепло, разгоняя холод и растапливая ледяные узоры на стеклах.

— Хотите чаю?

Эрик направился с миской к двери, чтобы набрать снега. Старенький насос при таких температурах не работал.

Лена сняла шапку, открывая русые волосы до плеч. Кивнув, она также взялась за дело: начала разводить огонь в печи на кухне.

Понаблюдав за ней, Эрик счел, что управляется она очень ловко.

— Сразу видно, что вы много времени проводите за городом.

Она оглянулась через плечо.

— Потому что знаю, как развести огонь?

Она с улыбкой заправила за ухо прядь, и Эрик тут же поддался ее чарам. Это не имело никакого отношения к физическому влечению, которое так часто на него накатывало, вставляя ухаживать за хорошенькими женщинами, чтобы обладать ими на час или на ночь, а после забыть. Тут было что то… иное — разлившееся в желудке тепло, которое бросилось ему в голову, казалось совершенно незнакомым. Вот это было ему совсем некстати, поскольку он ясно сознавал, что подобные чувства, если он им поддастся, могут создать трудности для них обоих. Нет, ни к чему это. Чувства казались ему оковами. А оковы он ненавидел.

Взяв с полочки пузырек, который стоял здесь (как и во всех домах и резиденциях его семьи) наготове, он быстро вышел за дверь. Поспешно отвернув крышку, он подождал, пока в ладонь ему упадут три капли, и слизнул их. По языку разлился знакомый вкус, сразу за ним возникла привычная легкость.

Затем он набрал в миску снега и несколько раз подряд потянул носом воздух. Чистый и ясный холод обжег ему легкие, так что он закашлялся. Несколько успокоившись, Эрик вернулся в дом.

Сидя за столом, который она подвинула поближе к камину, Лена с головой ушла в распечатки, фотографии, наброски от руки и заметки. Рядом с ней стоял раскрытый, но выключенный лэптоп.

— Он должен сперва согреться до комнатной температуры, — объяснила она, не поднимая глаз. — Иначе из-за конденсата возможно короткое замыкание.

Эрик взялся за приготовление чая.

— Уже нашли что-нибудь? — крикнул он из кухни, собирая на поднос чайник и чашки.

Плащ он снял. В кухне, как и в гостиной, становилось приятно тепло. Он с сожалением подумал о том, что нельзя ходить по дому так, как он привык. Нет, можно, конечно, но, учитывая гостью, лучше придерживаться обычаев широких масс.

— Я не знаю, что мне искать, — крикнула она в ответ. — Что-то на заднем плане? Здание, постройку, не вписывающуюся в ландшафт? Что такого мы могли сфотографировать, что русское правительство хотело бы не допустить в печать? Дом? Вывеску? Пролетающий на заднем плане самолет?

— Ищите дальше.

Эрик тем временем набрал номер Анатолия, вынимая из кармана маленький медальон, который забрал у неизвестного в маске.

— Анатолий, я кое-что вам опишу, а вы как можно скорее разузнайте, в чем тут дело. — Он поднес украшение поближе к глазам. — Золотой медальон, с виду литой. То ли гравировка, толи тиснение. На рисунке вытекающая из горы река. По ней плывет… — Он прищурился… — Да, по ней плывет флейта. Флейта Пана. На таких играют латиноамериканцы в пешеходной зоне. — Он перевернул амулет. — На другой стороне видна фигура на троне, возможно, царь. Вокруг то ли значки, то ли буквы, похожие на древнегреческие, но разобрать трудно. За троном стоит гигантский волк. — Отняв сотовый от уха, он сфотографировал обе стороны встроенным фотоаппаратом и послал снимки Анатолию. — Выясните, пожалуйста, что это значит.

Потом он заварил чай и на маленьком подносе вынес чайничек и чашки в гостиную.

Лена, оказывается, решилась включить лэптоп и перекапывала один за другим снимки волков, пристально рассматривая задние планы, увеличивая изображения и снова их уменьшая. С благодарностью взяв чашку, биолог стала греть о нее руки.

— Я… я, наверное, с ума сошла. Погиб мой коллега, я понятия не имею почему, но вместо того, чтобы пойти в полицию, только препятствую следствию. Я еду с совершенно незнакомым человеком, который хотя и спас мне жизнь, но, очевидно, верит в оборотней, в какую-то хижину в глуши. — Она осторожно отпила чай. — Странный, очень странный день, Эрик. Но чай, — добавила она с кривой улыбкой, — вкусный. — Она прищурилась от горячего пара.

Эрик сел напротив.

— Поверьте, для меня он, по меньшей мере, столь же необычен, как и для вас.

— И почему я вам не верю? — Лена демонстративно осмотрела гостиную. — Вы ездите на дорогом автомобиле, на заднем сиденье у вас огнестрельное оружие, вы чертовски хорошо знаете Петербург и не боитесь неприятностей с полицией. Вы что, супергерой? — Темно-зеленые глаза поймали его взгляд. — Иными словами, вы за хороших или за плохих?

— Я Эрик. — Если еще хотя бы две секунды посмотрит ей в лицо, обязательно ее поцелует. — Покажите мне фотографии. Может, я что-нибудь обнаружу.

Такой он выбрал способ бегства от зарождающейся приязни, выходившей за рамки инстинктивной жажды секса. Взяв папку с фотографиями, он стал молча просматривать снимки, однако заметил, что Лена за ним наблюдает.

— Как люди начинают верить в оборотней? — неожиданно спросила она. — Вы слишком много смотрели фильмов ужасов?

— За каждой легендой кроется доля правды.

— Значит, вы и вампиров считаете реальными?

— Пока ни одного не встречал.

— А оборотней встречали?

— Не одного, — сказал он и, выпив чай, мысленно добавил: «А десятки». — Что привлекает вас в волках, Лена?

Его рука потянулась за следующей папкой, надпись на которой «Пливицы» не вызвала у него интереса к ее содержимому. Хорватия находилась почти в двух тысячах километров отсюда. Эрик бросил ее назад на стол. Вопросом о профессии он ловко отвлек Лену от скользкой темы.

— Волки сопровождают меня с тех пор, как я научилась ходить. Отец их изучал и много ездил со мной по Америке. Я разделяла его страсть, но меня больше тянуло в Россию. Здесь гораздо меньше делается для их защиты, и я стараюсь это изменить. Знаете, волки… — она замолчала, подыскивая слова. — Это трудно объяснить. Их повадки, социальная структура внутри стаи, хитрость осторожных зверей, — восхищенно продолжала она. — И их все еще считают убийцами и пожирателями овец.

Только Эрик хотел что-то возразить, как заметил краешек фотографии, торчавшей из папки «Пливицы». Когда он небрежно бросил папку на стол, снимок выскользнул, и на нем теперь ясно были видны маленькие острые уши и рыжевато-бурый мех.

— Будь я проклят! — прошептал Эрик, подаваясь вперед, и открыл папку.

На него смотрела бестия.

Она сгорбилась, стоя в три четверти к камере в подлеске над растерзанным кабаненком, и как раз подняла длинную окровавленную морду от разорванного живота своей добычи. Светящиеся красным глаза смотрели прямо в объектив. Не оставалось сомнений в том, что Надольный нашел тварь, которую больше всех прочих оборотней искали Эрик и его отец.

Заметив его волнение, Лена тоже посмотрела на снимок и даже охнула от неожиданности.

— А это еще что? — Она забрала у него фотографию. — Ничего подобного я в жизни не видела, — неуверенно и испуганно сказала она некоторое время спустя и перевернула карточку. — Десятое июля две тысячи четвертого, западный берег озера Козьяк, — прочла она пометку. — Это в Пливицком заповеднике в Хорватии. Очень красивые места.

Но Эрику это фото показало происходящее в совершенно новом свете.

— Насколько хорошо вы знали Надельного?

— Он был хорошим знакомым моего отца, часто у нас гостил и…

— Он странно вел себя в Санкт-Петербурге?

— Странно? — Лена наморщила лоб. — Что это за вопрос? Его убили, и это…

— Вот именно, Лена, — прервал Эрик. — Его убили. — Он указал на фотографию. — Из-за вот этого.

Она растерянно посмотрела на него.

— Не понимаю, какая тут связь.

Он открыл рот, чтобы объяснить то, чего не рассказывал до нее ни одному человеку. Дело было в ее зеленых глазах, в ее лице, в ее запахе, и потому он поведал больше, чем следовало:

— За тварью, которую сфотографировал ваш знакомый, моя семья охотится уже целую вечность.

Лена недоверчиво рассмеялась.

— Вы снова о своем вервольфе?

— Да, Лена. Я в здравом уме, и поверьте мне, оборотни действительно существуют. Я называю их оборотнями, потому что они…

Лена расхохоталась.

— Простите, Эрик, но это просто курам на смех.

— Тогда вы объясните мне, что за волк тут изображен, — кивнув на фотографию, потребовал он. — Назовите, какого он вида?

— Это… — Ее глаза скользнули по фотографии.

Не успела она ответить, как он продолжил:

— И горящие глаза? Только не говорите, что это отблеск объектива.

— Вспышка…

— Фотография природы со вспышкой? И надо думать, его камера при каждом нажатии на кнопку издает «пинг», чтобы звери считали, будто умерли, и замирали. — Он придвинулся к ней ближе, вдохнул ее аромат: пот, развеявшийся дезодорант и остатки запаха волка от куртки. — Вы видите перед собой оборотня, Лена, — мрачно и с раскатом почти волчьего рыка произнес он. — Гибрид, объединивший в себе качества различных оборотней и убивающий с большей жестокостью, чем все прочие.

Лена сглотнула, от нее запахло страхом.

— Думаю, она заметила Надольного и пошла за ним следом. Видите, как бестия смотрит прямо в объектив. Она знает, где человек. Поверьте, от нее ничто не скроется. Разве только она сама этого захочет.

Лена втянула голову в плечи, точно ища защиты. Одна ее рука медленно поползла к сумке, словно хотела там согреться.

— Вы меня пугаете.

— Надольный и есть петербургский оборотень, из-за которого я сюда приехал. Это он убил и порвал на части двух невинных детей. В Хорватии его укусила и инфицировала истинная бестия. — Эрик ударил кулаком по столу, и Лена вздрогнула. — О, теперь я знаю, чего она добивалась! Знаю! Она его отпустила, чтобы он отвлек внимание от нее самой. Она знала, что он не умеет обращаться со своей новообретенной силой и обуздывать незнакомую жажду, — горячо объяснял он. Он схватил девушку за плечи, от возбуждения сжал слишком сильно. Слишком сильно. — Понимаете, Лена? Эта тварь сидит в Хорватии и почему-то держится тише воды ниже травы. Она к чему-то готовится. Понимаете?

— То есть люди в его квартире знали, что он волк-оборотень, и хотели его убить? Как и вы?

Эрик с чувством кивнул.

— Да, да. Наверное. Надельного не выбросили из окна, он сам выпрыгнул. Он хотел сбежать от охотников! — Эрик разжал хватку, его взгляд устремился на фотографию бестии. — Послушайте, Лена, в мире множество…

Продолжить он не смог. Выхватив из сумки баллончик с перечным газом, Лена выпустила струю ему в лицо.

— Мне очень жаль, Эрик, но вы психопат!

С этими словами она изо всех сил ударила ему между ног, поспешно собрала бумаги и бросилась к двери. Ключи от «порше» лежали в кармане его куртки, висевшей возле двери. Достаточно было только схватить. Она выбежала на улицу.

Мотор «кайена» завелся с одного оборота, и, вдавив педаль газа, она рванула по отпечаткам шин, которые машина оставила по дороге сюда. Лучше быть арестованной за угон автомобиля, чем оставаться с привлекательным, но, к сожалению, сумасшедшим спасителем.

И почему ей никогда не встречался мужчина, который был бы естественным и нормальным, как волки, с которыми она проводила почти все свое время?

Глава 11

24 мая 1765 г. Мальзье. юг Франции

Прошло четыре месяца. Убийства не прекращались.

Бестия забрала более тридцати жертв. Ни одному охотнику, ни одному солдату не удалось подстрелить ее, хотя она раз за разом показывалась людям. Она словно упивалась своим успехом.

С того совместного испытания на охоте Жан Шастель и его сыновья все чаще встречали Виргилиуса Малески. Временами лесника посещало подозрение, что молдаванин следует за ними в их скитаниях по рощам и лесам расцветающего Жеводана. Стоило им подумать, что они от него отвязались, как странным образом натыкались на него в ближайшей деревне. Но Малески всякий раз так искренне радовался встрече, что их недоверие к нему если не развеялось совершенно, то ослабело настолько, что они без труда его скрывали. В отличие от злополучного Дюамеля и присланным ему на смену Данневалям он все-таки понимал, что нуждается в местных, чтобы найти бестию. А в следах трех лесников он, наверное, ловил свой шанс на успех.

И потому ни один из трех Шастелей не удивился ни появлению молдаванина в Мальзье, ни тому, что он первым заговорил с ними, когда они проходили мимо по заполненной празднующей толпой улочке.

— Бонжур, друзья мои, — высокопарно приветствовал он их и заказал у стойки, возле которой расположился, еще три кружки вина. — Вы подоспели как раз вовремя. Добрые селяне справляют праздник весны. — Подав им кружки, он заплатил кабатчику. Они чокнулись. — Между нами, какое место подошло бы бестии лучше? Такого выбора девушек и детей ей больше не сыскать. — Он подмигнул им поверх ободка кружки, — Судьба свела нас здесь, чтобы вычислить бестию и наконец убить ее.

Пьер со вздохом пригубил вино. Жан, хотя и сделал долгий глоток, вскоре поставил кружку на стойку. Лишь Антуан осушил свою до дна и, рассмеявшись, заказал еще.

— Слышали про бедную Габриэль Пелиссье? Бестия сначала оторвала ей голову, а после снова надела на плечи трупа. — Малески смотрел поверх синего пенсне. — Но перед тем, разумеется, вылакала кровь девушки.

— Вы давно здесь, мсье Малески? — поинтересовался Жан. — Или собрали эти сказки по дороге?

— Известия я считаю правдой. Равно как и то, что бестию видел и в обществе второго существа. — Молдаванин загадочно улыбнулся. — Знаю, мой дорогой Шастель, вы считаете, будто я хожу за вами по пятам. Но истина в том, что я следую за бестией и стараюсь предугадать дальнейшие ее шаги. А раз мы преследуем одну и ту же добычу, наши пути неизбежно скрещиваются. — Он указал на вывеску, которая покачивалась поверх людских голов на ветру и на которой значилось название постоялого двора: «Чаша». — Но на сей раз у нас славное общество. Там остановились люди Данневаля.

— Я нормандцев не боюсь, — пожал плечами Антуан. — Они такие же недотепы, как Дюамель. Пожалуйста, пусть кричат, что уложили в Нормандии двести волков. Жеводан — это не их плоская родина. — И снова он одним глотком выпил вино. Алкоголь уже оказывал свое действие: Антуан суетливо оглядывался по сторонам, ощупывал глазами девушек и непристойно ухмылялся им вслед, когда они краснели. — Одна лучше другой.

Ему подали третью кружку. Но когда он собирался уже поднести ее к губам, на локоть ему легла рука отца и с силой надавила вниз.

— Пей медленней, — проворчал Жан. — Тебе потребуется ясный рассудок. Вино делает тебя несдержанным.

Пьер знал, что имеет в виду отец. Притаившаяся в братьях тень луп-гару только и ждала случая подавить человеческий дух, вырваться и дать одержать верх зверю. Ему, более мягкому из двух братьев, в последние месяцы удавалось сдерживать себя от убийства людей. Во всяком случае, он в это верил. Всякий раз, когда на него закатывала проклятая лихорадка, он утрачивал память, но уже давно не приходил в тебя с кровью на руках и платье.

Самое странное заключалось в том, что когда они превращались, отца никогда не было поблизости. Сыновьям он мог сказать лишь, что в самом начале приступа они убегали от него как безумцы и исчезали в лесу, а позднее он всегда находил их в человеческом обличии.

Пьер не раз просил отца, оставить их с Антуаном дома и запереть в подвале, пока бестия не будет убита, но Жан отказывался. Для одного единственного преследователя бестия была слишком быстрой, слишком сильной и слишком хитрой. Он нуждался в них, чтобы охотиться на луп-гару, зная, что в любой момент может начаться их собственное превращение. Охота становилась обоюдоострым мечом, способным принести больше вреда, чем пользы, но, по мнению отца, иначе у них ничего не получится.

Антуан подождал, когда отец отвлечется на происходящее на рыночной площади, потом залпом влил в себя вино и показал Пьеру синеватый от вина язык.

— Норманны уйдут ни с чем. Граф тоже так говорит, — объявил он намеренно громко и с раскрасневшимся лицом. — Бестия умнее, чем все они думают.

Его взгляд с вызовом скользнул по лицам стоявших поблизости мужчин. Мушкету него за плечами и лежавшая на рукояти пистолета рука удерживали крестьян от возражений.

— Помолчи, Антуан, — раздраженно приказал ему отец. — Надо найти место для ночлега, где бы ты мог проспаться.

Схватив сына за локоть, он потащил его к постоялому двору, Пьер и Малески двинулись следом.

— Ваш брат не так уж неправ, — задумчиво сказал молдаванин, рассматривая товары, разложенные на столах, мимо которых они проходили. — Данневали разбираются в повадках волков, но, как заметил Антуан, едва ли знают, здешние края. И граф де Моранжье жалуется на них не меньше, чем на Дюамеля. Тем самым у Данневалей есть и двуногие, и четвероногие враги.

— А разве вы знаете наши края? — скептически спросил Пьер. — Не сочтите за обиду, мсье Малески, но у вас те же недостатки, что и у нормандцев.

— Не совсем так. Вы не знаете моего родного края, мсье Шастель, иначе не говорили бы так. — На лице молдаванина возникло мечтательное выражение. — В той части Буковины, откуда я родом, леса более густые, чем в Жеводане. Временами я тоскую по ее дубам, елям и букам. Там мне часто случалось охотиться на медведей, волков и рысей, мсье, и я знаю уловки диких зверей. — Он рассмеялся. — Нельзя забывать и о том, что в лице вашем и вашего отца у меня есть поддержка местных жителей.

Антуан и Жан уже подошли ко входу в «Чашу», перед которым сидели двое мужчин, присматривая за шестью рослыми волкодавами. По всей очевидности, люди были из свиты двух нормандских охотников и сейчас прохлаждались в тени здания в ожидании начала травли.

— Говорят, это лучшие звери Франции, — с восхищением объяснил Малески. — Неудивительно, что король Людовик велел привезти их сюда. Я слышал, что эти собаки неутомимы в преследовании и способны взять след даже на сухой почве, где никаких отпечатков не остается.

Пьер несколько сбавил скорость. Глубокосидящие глаза и обвислая в складках кожа придавали собакам вид печальный и определенно безобидный — но опасными их делал острый нюх. «Залают-ли они, почуяв мой запах? Бросятся ли на меня?» Он остановился, сделав вид, будто углядел что-то интересное на раскинутых козлах торговца.

Малески тем временем продолжал расхваливать достоинства собак:

— Даже через реку они найдут запах на том берегу. Известны случаи, когда они шли по следу более шестидесяти миль, а ведь след был уже недельной давности. — Тут он заметил, что Пьер остановился возле прилавка с гребнями. — Ну же, мсье Шастель? Ваш интерес сбивает меня с толку.

Отец и Антуан прошли мимо собак.

Две из них, лежащие ближе к двери, внезапно подняли головы и повели носами в сторону мужчин, затявкали и возбужденно заскулили, пока не вскочила вся стая, и псарям пришлось приложить немало усилий, чтобы удержать зверей на поводках.

Отец и брат проскользнули в безопасное укрытие. Ему подобное испытание только предстояло, и простым оно не будет. Запах Антуана уже поднял волкодавов, и теперь они никак не могли успокоиться: одни, бесконечно принюхиваясь, задирали головы, другие тыкались мокрыми носами в уличную пыль, испытующе выискивая подозрительные запахи.

Размышляя, как бы пробраться мимо них, не вызвав еще большей суматохи, Пьер заметил в людской толчее лицо, которое показалось ему знакомым. Он увидел русые волосы, забранные под черную сетку, и подол темно-красного платья, но вдруг оно исчезло за шатром.

— Флоранс! — вырвалось у него — от радости громче, чем хотелось бы.

Схватив первый попавшийся под руку гребень, он бросил торговцу несколько монет и бросился бежать.

— Скажите отцу, что я сейчас приду, — попросил он Малески и стал проталкиваться сквозь праздничную толпу.

— Молодость, молодость, — со снисходительной улыбкой пробормотал молдаванин, поправив пенсне, и заглянул за корсаж молодой крестьянки, чья не слишком туго зашнурованная блузка открывала упругие груди. В ответ она словно невзначай наклонилась вперед, показывая глубокую ложбинку между ними. — Ах да, и весна к тому же, — добавил он и, насвистывая, направился ко входу в «Чашу».

Волкодавы, лишь коротко мотнув головами в его сторону, дергали и тянули в разные стороны, так что псари выбивались из сил, стараясь их усмирить. Собаки не слушались ни угроз, ни посулов в виде соблазнительных мозговых костей.

Застыв как вкопанный, Малески повернулся и осмотрел ничего не подозревающую толпу на улочках Мальдье. Неужели бестия уже здесь? Решив быть внимательнее более обычного, он вошел внутрь.

Жана и Антуана Шастелей он увидел у стойки, где они разговаривали с хозяином постоялого двора. Предположив, что после того, как отец договорится о цене за комнату и пристроит отсыпаться напившегося отпрыска, Жан Шастель спустится вниз, Малески начал подыскивать в переполненном зале свободные места.

Помимо стола, за которым, с отсутствующим видом глядя в полную тарелку, сидела неподвижно девушка лет двадцати, все были заняты. Подойдя к столику, Малески снял поношенную треуголку, махнул ей перед собой и поклонился.

— Бонжур, мадмуазель. Позволите сесть к вам?

Одетая в простое крестьянское платье девушка осталась безучастна.

— Мадмуазель? — Малески представился и второй раз поклонился, а потом вдруг заметил глубокий и очень свежий шрам, который начинался за правым ухом девушки, тянулся вдоль весьма привлекательной ключицы и уходил дальше к плечу. Молдаванин сразу распознал в нем следы от зубов.

К столу подошел светловолосый парнишка лет шестнадцати в простой одежде и со слишком уж серьезным лицом.

— Прошу прощения, мсье. Моя сестра Жанна не хотела быть невежлива. Садитесь, если вам того хочется и если ее поведение вам не слишком мешает. Она впервые снова вышла на люди. — Сев рядом с девушкой, он начал кормить ее с ложки.

Жанна ела механически, на ее бесстрастном лице не читалось ни удовольствия, ни отвращения.

Малески сел.

— Мои искренние соболезнования, — сказал молдаванин и заказал хлеба, колбасы и вина на двоих, поскольку ждал Шастеля. В худшем случае, остатки он упакует в заплечную суму как провиант на следующие дни. Когда служанка ушла, он заметил за поясом у юноши пистолет.

— Сдается, вы один из тех, кто хочет попытать счастья в Жеводане, поймав бестию, — обратился вдруг к нему парнишка. — По выговору вы будто приезжий. — Он смотрел на нею и упор. — Но вскоре вам придется убраться отсюда ни с чем. Мсье Данневаль и его сын убьют тварь.

— Вы так в этом уверены, petit monsieur[14]? — вежливо отозвался Малески. То же говорили про Дюамеля и его никчемных драгун, пока король не отозвал их и не послал за охотниками на волков из Нормандии. — Он попробовал вино и с отвращением решил, ограничиться одной кружкой: на вкус оно было затхлым. — Готов поспорить, через четыре месяца их сменит другой бедолага, которого Людовик Пятнадцатый пришлет в край гранита.

Сам того не желая, он затронул больное место, вероятно, задел честь мальчика. Парнишка сел прямее.

— Вы ошибаетесь, мсье. Я сопровождаю Данневалей и заверяю вас, что они берутся за дело лучше солдат.

— Вы, petit monsieur? — Малески кивком указал на пистолет. — Я вижу, вы вооружены, но, не сомневаюсь, вы уже слышали, что бестия способна снести большее, чем толика свинца, какую выплевывает ваше оружие.

Подобрав ложкой разжеванные остатки пищи, прилипшие к губам сестры, парнишка отер ей рот.

— Пистолет — одно из множества оружий. На охоту я всегда ношу с собой флакон с керосином, чтобы выплеснуть его в бестию, а потом поджечь. Она боится огня.

— Не хочу показаться бестактным, petit monsieur, но как вы в свои молодые годы уже имели удовольствие выступить против бестии?

— Никакое это было не удовольствие. — Парнишка погладил сестру по щеке. — Меня зовут Жак Дени. В начале марта отец послал нас с Жанной пасти коз и овец на лугу вблизи Мальзье. Мы как раз нашли укрытие от дождя в тени зарослей, я разжигал огонь, как вдруг возникло чудище. Оно «. хватило Жанну и укусило ее за голову. Меня потрясло это нападение, и я желал только одного — помочь сестре. Голыми руками я начал молотить вонючую тварь, а когда это не помогло, пнул ее ногой. Отпустив Жанну, чудище упало в костер. Клянусь, мсье, вопль, который оно издало, был не из сего мира, и все равно его шкура не загорелась. Отряхнув с себя угли, тварь убежала. — Вздохнув, он начал растирать ладони сестре. — Я отнес Жанну домой. Как сказал нам священник, ее душа понесла урон. Ей понадобится много месяцев, чтобы окончательно прийти в себя… а возможно, она навсегда останется в этом сумеречном состоянии. — Жак решительно похлопал по рукояти пистолета. — Вот это мне подарил мсье Данневаль, когда я предложил быть ему проводником. Бестия падет, а уж я позабочусь, чтобы она больше не встала.

Незаметно к ним подошел Антуан Шастель и подслушал конец разговора. Теперь по всему зальчику загремел его дикий раскатистый смех, указательным пальцем он почти тыкал в парнишку и все никак не мог успокоиться.

— Только послушайте, что говорит этот человек! — насмехался он. — Бестия не захотела тебя сожрать, вот и все. От тебя слишком несет твоими козами и овцами.

Вовремя появившийся старший Шастель поспешно подбежал к сыну и отвесил ему одну задругой несколько оплеух, но Антуан лишь тихонько захихикал, закрывая лицо руками. Посетители бросили свои разговоры и удивленно подняли головы, но не вмешались. Горлопан заслужил побои за развязность. Извернувшись, Антуан проскочил под руками отца и плотоядно усмехнулся.

Малески уловил возле себя приятный аромат мыла, а после краем глаза увидел, что рядом с ним возникло женское платье. Жак поднял голову.

— Маргарита! Хорошо, что ты здесь! Мы с Жанной как раз собирались пойти посмотреть на рынок. Здешнее общество, — он глянул на Антуана, — мне совсем не по вкусу. Ты идешь?

Молдаванин обернулся, встал и поклонился молодой женщине, приблизительно одного возраста с несчастной жертвой бестии. Маргарита, безусловно, выделялась из здешнего окружения: скромное платье подчеркивало впечатление редкого цветка на однотонном ржаном поле. Она кивнула.

Парнишка нахлобучил шапку.

— Желаю вам всяческого успеха, мсье, — сказал он Матч к и. — И да поможет вам Господь.

Нее трое вышли из «Чаши». Маргарита вела безучастную Жанну. Шастели куда-то исчезли. Вероятно, леснику все же удалось утащить наверх своего пьяного сына.

Некоторое время спустя (молдаванин удержался, чтобы не съесть и порцию Жана) лесник спустился и сел к нему за стол. Вид у него был измученный.

Мой сын — непростой человек, — защищая отпрыска, сказал он. — И как бы мне хотелось добавить, что душа у него добрая. — Он отрезал себе несколько кусков колбасы. — Надеюсь, он проспится и снова будет владеть собой и своим языком. Своим рассудком он владеть, вероятно, никогда не с гниет. — Стоило ему прожевать первый кусок колбасы, как он вдруг заметил отсутствие второго сына. — Где Пьер?

— Просил передать, что скоро меня догонит. Он купил гребень и бросился в толпу. — Малески слышал, как волкодавы за окном все еще воют и гавкают. И почему они не успокоятся? — Кажется, он произнес чье-то имя… Флоранс?

Безо всяких объяснений Жан встал, схватил мушкет и направился к выходу.

— В чем дело? Что на вас нашло?

Поспешно вскочив, молдаванин бросился за ним следом, чтобы предотвратить или хотя бы смягчить беду для двух молодых людей, в которой он и сам был отчасти повинен, обронив одно неверное слово.

— Подождите, мсье!

Пьер следовал за русой головой, которую то и дело видел впереди между шляпами, чепцами, капорами и непокрытыми головами съехавшихся на праздник крестьян. Флоранс решительно шла вперед, несколько раз сворачивала без тени неуверенности, и это убедило Пьера, что она направляется в определенное место, а не просто гуляет по большой деревне. Ларьки и прилавки вокруг себя она оставляла без внимания.

Догнав ее, он собрал все свое мужество, чтобы заговорить, и заступил ей дорогу.

— Добрый день, мадмуазель Флоранс.

Он вспотел от одного взгляда в хорошенькое личико, ладони у него стали влажными, а язык словно превратился в камень. Все красивые фразы, которые он сложил и заучивал, пока догонял девушку, распались, будто ветром сдуло. А виной тому была ее очаровательная улыбка, точно солнце, встающее над горой Монмуше, дурманящая, как аромат вереска, и такая чистая, как вода из источников Жеводана.

— Добрый день, мсье Шастель, — дружелюбно и все-таки чуть робко ответила она. — Как поживаете? Я часто вспоминала нашу встречу в тот день и молилась Господу, чтобы Он освободил вас от вашего бремени.

Ее карие глаза блестели радостью, хотя Пьеру и показалось, что он различил в них налет печали.

— Теперь, когда я вас увидел, бремя исчезло, — сорвалось с его губ.

Его разум упивался ее красотой, любовался аристократической бледностью, прямым станом, расцветающим телом, тонкими пальцами, которые смущенно играли пуговицами платья. Она тоже была взволнована.

— Ах, мсье! — Флоранс улыбнулась еще лучистее, и Пьер понял, что безоглядно в нее влюблен. — Вы со своими комплиментами.

— Глупости какие. Я лишь чуточку старше вас и никакой не господин. Я Пьер. — Он протянул ей руку, которую она после мгновения нерешительности мягко пожала.

— Тогда вы должны… Ты должен называть меня Флоранс. — И словно лишь теперь вспомнив, что так спешно гнало ее сюда по улицам, она быстро огляделась по сторонам. — Ты не видел достопочтенной аббатисы? Мы договорились встретиться у монастырского шатра, но то ли я не нашла его и остальных сестер, то ли его еще не поставили. — Она снова перевела на него взгляд. — Можешь отпустить мою руку, Пьер. Я от тебя не убегу.

Щеки у него горели, даже лоб, казалось, покраснел.

— Извини, я не хотел тебя смутить. — Быстро убрав руку, он протянул ей гребень. — Можно сделать тебе подарок?

Она подняла брови, и таким обаятельным было это движение, что пристало бы и королеве.

— Откуда ты узнал, что я в Мальзье? Ты за мной следишь?

— Нет! — поспешно воскликнул он. — Я случайно тебя увидели…

Он оборвался на половине фразы, потому что она прими ли гребень и восхищенно разглядывала его.

— Больше спасибо. Он очень мне нравится. Я буду с уважением его хранить. — Привстав на цыпочки, она вдруг совершенно неожиданно поцеловала его, едва коснувшись губами щеки. — Подарив его, ты подарил мне много большее.

В желудке у Пьера танцевали бабочки, ноги у него готовы были растаять, словно вылитые из воска.

Так мы увидимся снова? — как в опьянении спросил он. Больше всего ему хотелось на глазах у всех обнять ее, прижить к себе, почувствовать близость ее тела. Но не пристало тик компрометировать воспитанницу достопочтенной аббатисы. — Я хочу поговорить с тобой подальше от любопытных взглядов и ушей, побольше о тебе узнать, — вырвалось у него бессвязным потоком. — Встретимся в часовне для пилигримов при монастыре Сен-Грегуар?

Она без заминки кивнула. Пьер с огорчением продолжил:

— Только я не могу сказать, когда мы снова будем в тех местах. Это зависит от того, куда отправится бестия и где (нова станет творить бесчинства.

Он бросил взгляд ей за плечо, и на краткое мгновение ему показалось, что он увидел в толпе треуголку своего брата Антуана, которая приближалась к ним. Только этого ему не хватало.

Флоранс спрятала гребень в складки платья.

— Не страшно, я подожду, Пьер. Как только войдешь в часовню, зажги свечу и поставь ее в окно слева от статуи святого Григория. Тогда ее будет видно из моей комнаты, и я узнаю, что ты пришел.

За спиной у Пьера раздались испуганные крики, потом низкий лай собак, а затем проклятье и рык человека, пытающегося поймать своих псов.

Приехавшие на праздник в Мальзье крестьяне расступались, давая кому-то дорогу. А потому, обернувшись посмотреть, что там за шум, молодой лесник увидел, что волкодавы идут прямо на него. Их острый нюх не дал себя обмануть.

Собираясь попрощаться, он повернулся к Флоранс, которая со страхом уставилась на приближающегося золотисто-бурого зверя.

— Я… я боюсь собак, — запинаясь, пробормотала она.

Не успел Пьер успокоить девушку, как та повернулась и бросилась бежать вправо, чтобы спастись от пса. Пьер испугался. С гребнем на Флоранс перешел его запах, и теперь собаки станут охотиться и на нее тоже! Ей не под силу будет спастись от псов, которые способны развить скорость много большую, чем женщина, да еще в длинном платье. Лихорадочные движения Флоранс лишь еще больше раззадорят собак, натасканных на то, чтобы брать след.

Пьер бросился следом за Флоранс, чтобы защитить ее от яростно лающих собак. Это все его вина. Луп-гару не следует раздавать подарки, когда поблизости есть охотничьи псы. Пусть уж лучше их зубы вопьются в его тело, а не в ее.

Он бежал со всех ног, надеясь нагнать девушку, и с удивлением обнаружил, что она почти такая же быстрая, как и он. При этом она ловко огибала встречных прохожих, оказавшихся у нее на пути, а ему приходилось отталкивать препятствия.

Брызжа слюной, пес несся следом за ними.

Пьер и Флоранс бежали теперь бок о бок. Увидев, что она слабеет, Пьер схватил ее за руку и потянул за собой. Слишком поздно ему пришло в голову, что тем самым он лишь еще больше переносит на нее запах бестии и для собак она становится тем интереснее.

На помощь им пришел случай, который привел их к лотку торговца пряностями. На бегу лесник сорвал с прилавка мешочек с ценным черным перцем. Тонко помолотый порошок раздражит нос и глаза четвероногих преследователей, и они ослепнут, но пока возможность применить пряность никак не представлялась.

Они вырвались с рынка. Флоранс задыхалась и ловила ртом воздух. Волкодавы почти настигли их, поскольку на пути уже не было никаких препятствий. Теперь они могли развить полную скорость.

— Влево! — крикнул Пьер и толкнул ее в узкий проулок, рассыпал на дороге перец и, схватив за руку, потащил дальше. — Только не останавливайся!

Они выбежали за пределы Мальзье и через луг добрались до плодового сада.

— Вон туда! Наверх! — приказал Пьер, указывая на узловатый ствол старой яблони.

Подошвы Флоранс заскользили по коре, не находя опоры, и Пьер, схватив девушку за талию, просто забросил ее наверх. Уцепившись за сук, она со стоном подтянулась.

Яростный лай собак во время предупредил Пьера. Один из псов оказался достаточно упорным и, невзирая на забитый перцем нос, не оставил преследования.

— Пьер! Лезь наверх! — вне себя от страха крикнула Флоранс. — Он тебя загрызет!

Лишь в последнюю секунду Пьеру удалось вскарабкаться на дерево и подтянуться на сук, на котором уже сидела девушка.

— Возьми пороховницу, открой застежку и тонкой струйкой сыпь порошок вниз, но только тогда, когда пес окажется прямо под нами, — приказал он ей, а сам достал из поясной кожаной сумки запасной кремень для мушкета и поднес к клинку охотничьего ножа.

Несколько секунд спустя зверь уже с лаем прыгал на ствол, ставил на него передние лапы и в ярости смотрел вверх на недосягаемых людей.

Ловкие пальцы Флоранс размотали шнурок и выдернули затычку пороховницы, из которой, как и велел Пьер, на собаку посыпалась черная пыль. Девушка быстро закрыла крышку. Одной искры, которую вовремя высек ножом и кремнем молодой лесник, хватило, чтобы порох превратился в искрящийся огненный дождь, упавший на волкодава. Толики пороха недостало, чтобы поджечь собаку, но огонь опалил ей шерсть и нагнал страху. Жалобно скуля, пес дал деру.

От облегчения Флоранс бросилась на шею Пьеру и насколько удалось, сидя на ветвях, спрятала лицо у него на груди. После краткого промедления он тоже обнял ее, успокаивая и гладя по голове. Девушка рыдала от облегчения. Наконец она, шмыгая носом, отстранилась, и он вытер ей слезы платком, который носил с собой как талисман с первой их встречи. Узнав платок, Флоранс улыбнулась. Их движения замедлились. Он нагнул голову, нервно сглотнул, и ее губы придвинулись к его.

Когда их губы соприкоснулись, его охватили такое тепло и счастье, каких он еще никогда не испытывал. Пьер теснее прижал к себе девушку, почувствовал сквозь ткань платья ее грудь. И сам испугался собственного слабого стона и огня желания, пробудившегося в его теле.

Руки Флоранс, лаская, двигались по его груди, испытующе забрались под рубашку — и застыли. Она обнаружила шрамы, оставшиеся после схватки с луп-гару. Сладкий поток страстных поцелуев внезапно иссяк. Отстранившись, она вопросительно глянула ему в лицо, ее левая рука, проверяя, легла ему на лоб.

— Ты весь горишь, Пьер. Что с тобой? — озабоченно спросила она.

«Не сейчас! Господи, помоги мне и сохрани меня от превращения!» Он списал жар на возбуждение, но теперь чувствовал, как вступает в свои права слишком уж знакомая лихорадка, которую он так боялся и так ненавидел.

— Возвращайся в деревню, Флоранс, — с трудом выдавил он, соскальзывая по дереву вниз.

Перед глазами у него все плыло, сад вокруг закружился волчком. Он рухнул как подкошенный. Пьер успел услышать, как Флоранс говорит ему что-то, спрыгивая с ветвей, увидел сквозь пелену, как она склоняется над ним.

— Пожалуйста, уходи! Спасайся! — просипел он, прежде чем все вокруг накрыла тьма, и он лишился чувств в тени яблони.

24 мая 1765 г., Мальзье. юг франции

— Осторожней, мсье Шастель!

Но и без предостерегающего крика Малески он увернулся бы от налетевших собак. Возбужденный лай он услышал издали и прижался к стене дома в переулке, ведущем к рыночной площади.

Собаки неслись через толпу, проскакивали между ног людей и повсюду находили просветы. Ничто не могло их задержать, когда они взяли след. На большом отдалении и ними гнался возмущенный, вопящий псарь, пытавшийся изловить сбежавших подопечных. С его пальцев капала кровь: псы вырвались с такой силой, что поводки взрезали кожу.

Молдаванин и лесник обменялись быстрым взглядом: обоим пришла в голову одна и та же мысль.

— Думаете, собаки взяли след бестии посреди Мальзье? — высказал Малески ее вслух. — Возможно ли, что бестия пряталась в каком-нибудь доме и мы стоим на пороге того, чтобы разоблачить ее хозяина?

Он достал из футляра пенсне, коротко потер его о кафтан и насадил на переносицу. Синева линз придала его лицу решительности и хладнокровности.

— Или следует предположить, что люди говорят правду и что это луп-гару, который ходит среди нас в человеческом обличье… Может, псы учуяли оборотня в человеческом обличье?

Жан постарался взять себя в руки, чтобы скрыть испуг.

— Нет, конечно же, нет. Просто собак плохо кормили, и они взяли след какого-нибудь зверя. Рынок так и кишит ими. — Он сделал вид, что обнаружил в толпе старого знакомого. — Подождите здесь, мсье Малески. Я сейчас вернусь. Мне нужно только кое с кем поздороваться, — крикнул он и ринулся в толчею праздника.

Через две секунды он пригнулся и тем самым скрылся с глаз молдаванина. Ему не нужны спутники, пока он будет искать Пьера, чтобы помочь сыну против волкодавов Данневалей.

Тем временем Малески ухмыльнулся:

— Ах, вот как? Мсье Шастель намерен один отправиться на охоту?

Забравшись на пустой ящик у ближайшего ларька, он стал выискивать лесника или собак, ведь там, где находятся они, там обязательно будет и бестия. Пусть Шастель не думает, что от него так легко отвязаться.

Жан плутал в лабиринте шатров, не представляя себе, как поскорее найти Пьера. С каждой минутой положение ухудшалось.

«Проклятье! И почему нормандцам понадобилось объявиться именно сейчас?» — злился он. С их прибытием его шансы самому поймать и заставить расплатиться бестию, повинную во всех горестях, уменьшались. Если Данневали застрелят луп-гару раньше его, маловероятно, что они позволят взять у оборотня большое количество крови, чтобы из нее сварить противоядие от страданий сыновей. Он надежно спрятал полученный от палача рецепт, ведь если кто-то найдет бумажку, ему не миновать обвинения в колдовстве. Досужая болтовня о его происхождении обретет подтверждение, которого суду хватит, чтобы приговорить его к смерти.

Хотя Жан старался не давать воли чувствам и не показывать виду, тайна сыновей тяжелым камнем лежала на его сердце. Он жил в постоянном страхе, что их поймают или что они погибнут под градом пуль. Сколько раз подобное едва не случалось! Его терзали муки совести, поскольку, покрывая их и по мере сил затирая их следы, он становился соучастником их преступлений. Но никто, никто не должен узнать правду. Антуана и Пьера на месте отдали бы под суд и сожгли. После такого числа убийств всем троим лесникам прощения не будет. И самое худшее, что после смерти трех самых безжалостных своих преследователей истинная бестия все равно останется на свободе и будет убивать и распространять семя зла, заражая других.

— Мсье Шастель! И вы в Мальзье?!

Он вздрогнул. Затравленный и мучимый ужасными картинами, он не заметил женщину, которая вдруг заступила ему дорогу. Причем та самая, которую ему меньше всего хотелось бы видеть.

— Пути Господни неисповедимы, — приветствовала его аббатиса.

Одета она была в черную, забранную под пояс черную тунику, ее волосы покрывал белый чепец, поверх него лежала черная вуаль. Хотя жары раннего лета вполне достало бы, чтобы отказаться от такого одеяния, поверх орденской сутаны худощавая женщина облачилась в похожее на плащ верхнее платье своего ордена.

— Вы все еще идете по следу бестии? Говорят, у вас помнились соперники из Нормандии?

— Пусть мои дела вас не заботят. Отзовите вашу воспитанницу и посадите ее на цепь, прежде чем она запустит когти в моего сына, — отозвался он и даже не постарался смягчить резкость ответа.

— Флоранс? Ее тут нет. Я послала ее искать смотрителя рынка. — Григория посмотрела на него и указала на шатер, который как раз закончили раскидывать монахини. — На одно слово, мсье Шастель. Мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз.

Недоумевая, лесник последовал за ней в полумрак шатра, где пахло свежими травами и козьим сыром — товарами, которые привезли на продажу сестры, чтобы поправить доходы монастыря. Из-за черного одеяния Григория почти терялась на фоне стены шатра, белое лицо и руки словно парили в пустоте.

— Итак, мсье… Ваш сын преследует мою воспитанницу, — тихо начала она.

— Это вас удивляет? — громко ответил он. — После того как она строила ему глазки в вашей часовне? Он ведь молодой человек, в котором играют жизненные соки и который неспособен сопротивляться заигрываниям молодой девушки вроде Флоранс. — Он указал на выход из шатра. — Она вскружила ему голову. И сейчас занимается тем же самым, как мне сказал мсье Малески. Этому учат в вашем непорочном монастыре?

Рука Григории потянулась к серебряным четкам у нее на поясе, пальцы заскользили по бусинам.

— Вы заблуждаетесь, мсье. Я говорила не про Пьера, — мягко поправила она его и пристально посмотрела ему в глаза. — Это Антуана я многократно видела под стенами монастыря. Я видела его так же ясно, как вижу сейчас перед собой вас, мсье Шастель. Его и самого большого его пса.

Только что он сердился на неожиданное известие о тайных прогулках Пьера, как вдруг его настроение изменилось, и место возмущения заступило опасение. Он знал смертоносные пристрастия Антуана и сразу понял, чем они могут грозить Флоранс, если его младшему сыну удастся незамеченным подобраться к девушке. Цветы привлекали Антуана лишь до тех пор, пока не раскроется их бутоны; если не удавалось получить желаемое добром, он, случалось, брал свое силой.

Его озабоченность не укрылась от Григории.

— Я никого не сужу по тому, что о них судачат, но про вашего Антуана рассказывают такие истории, которые заставляют меня опасаться за чистоту моей воспитанницы. Возможно, его испорченность вызвана жизнью среди варваров в Алжире и Марокко, которых в нем нетрудно распознать. — Она положила руку ему на локоть. — Прошу вас, мсье Шастель, запретите ему впредь к ней приближаться.

— Обещаю вам, — без тени заминки согласился он. — Вы же взамен проследите, чтобы она оставила в покое Пьера. Ему требуется ясный ум, чтобы помочь мне в охоте на бестию. Если он будет витать в облаках, мечтая о любовном свидании, это может обернуться для него гибелью.

Григория кивнула.

— Пока Флоранс живет в стенах монастыря Сен-Грегуар, между ними двумя ничего не случится. Клянусь вам в этом Господом Богом.

Жан горько усмехнулся.

— Поклянитесь чем-нибудь более надежным, тогда я вам поверю. — Он постарался стряхнуть ее руку.

— Вы, как всегда, бесстыдны и неуважительны, мсье! — Она убрала руку, зато придвинулась ближе, чтобы решительно заглянуть в обеспокоенное лицо. — Но ваш гнев обращен не на меня, верно? Что отравило вам веру, мсье Шастель? Что сделали вам, что вы не желаете верить ни Богу, ни церкви?

Искренний интерес Григории, какого он до сих пор не встречал ни в одном священнике, лишил Жана уверенности, и с губ у него не сорвалось ни одного пренебрежительного замечания. В отличие от лицемерных попов, которые проповедовали воздержание, а сами ведрами пили вино, жили как господа и охотно запускали руку в пожертвования, с ней он чувствовал, что она взаправду желает знать, что с ним творится, в чем его нужда и горе. А потому он промолчал, повернулся и, не попрощавшись, вышел из шатра.

Григория проводила лесника долгим взглядом, но правой рукой намеренно взялась за первую бусину в четках, собираясь произнести «Аве Мария». Она распознала, что Господь послал ей Жана Шастеля в испытание, чтобы она привела его назад в паству верующих. Только так можно объяснить ее растущий интерес к этому необычному человеку. Все остальное ей воспрещено.

Внезапно Григория вспомнила про Флоранс. Выйдя из шатра, она подозвала к себе двух послушниц, чтобы отправить их на поиски воспитанницы, которая, конечно же, заблудилась в лабиринте ларьков, прилавков и расставленных шатров. К немалому своему удивлению, она наткнулась на Жана Шастеля, в нерешительности стоявшего у входа.

Не успела она спросить, почему он здесь задержался, как на площадь вылетел всадник, развернул лошадь и, не обращая внимания на толкущихся людей, которые отпрыгнули, ругаясь, потрясая кулаками и сыпля угрозами, закричал:

— Пропустите! Я приехал за помощь! Бестия схватила Маргариту Мартен! Там на поле! В сторону Сен-Привадю-Фо!

Сорвав с плеча мушкет, Жан бросился бежать к околице деревни. И тут же за ним последовал десяток разъяренных мужчин, поспешно похватавших вилы, пики и молотильные цепы.

Место они нашли сразу. У ворот деревни, откуда дорога уводила в поля, лежала в луже собственной крови красавица Маргарита. Ее когда-то отличавшееся правильностью черт лицо было искажено невообразимым ужасом и страданием. Сразу под подбородком, на месте горла молодой женщины зияла огромная дыра. По оставленным когтями прорехам в платье было видно, с какой силой бестия повалила ее наземь.

Истошный, исполненный ярости вопль заставил всех вздрогнуть. Протолкавшись между мужчин юный Жак Дени бросился на колени перед мертвой подругой и разразился рыданиями. Все его тело сотрясалось. Всхлипывая, он непрестанно сыпал проклятиями.

— Что-то ей помешало, — раздался вдруг за плечом у лесника голос Малески. Сделав шаг вперед, молдаванин тоже опустился на колени рядом с телом. — Тварь разорвала бедной девочке горло, но ей привелось бежать, прежде чем она сожрала ее внутренности. — Он посмотрел снизу вверх на Шастеля. — Мы можем пойти по следу.

Жак отер слезы и с ненавистью поглядел на рану.

— Бестия Намеренно это сделала, — прорычал он. — Она издевается надо мной! — Вскочив, он посмотрел на собравшихся. — Сегодняшний день станет для нее последним! — хрипло выкрикнул он, и взрослые громогласно его поддержали.

С десятком собак появились псари Данневалей, чтобы раздразнить их перед предстоящей охотой и дать им взять след.

— Данневали сейчас подойдут. Они седлают лошадей, — объяснил один.

— Нет, так долго я ждать не стану, — возразил Жак. — Мы отправляемся сейчас же! — Он вырвал у одного из псарей поводки.

Три пса кинулись возбужденно обнюхивать труп Маргариты и сразу же взяли след ускользнувшей бестии. Жак побежал за ними следом, к нему присоединились крестьяне Мальзье и Жан с Малески, а псари остались нерешительно ждать у околицы.

След вел в сторону Амуретта.

— У нас неплохие шансы получить награду, — сказал на ходу молдаванин. — За исключением petit monsieur тут ни у кого при себе нет ни ружья, ни пистолета.

В мыслях лесника царил полный хаос. В новом преступлении могли быть повинны лишь Пьер и истинная бестия, Антуан лежал пьяный под одеялом и не был способен на такой поступок. «Только не Пьер!» — молился про себя Жан.

— Да, возможно, нам наконец повезет, — вяло ответил он.

— Вы не смогли отыскать Пьера?

— Нет.

— Зато он, наверное, нашел свою любовь?

Тон знакомца был дружелюбным, и вопрос был явно задан не со зла, но лишь посыпал солью рану.

— Довольно шуток, — рявкнул Жан. — Моему сыну следует держаться подальше от воспитанницы монашек. Она не для него, она балованная и мало что понимает про жизнь в Жеводане. Она сломается, стоит ей поднять тюк сена.

— Какая в том печаль? — не сдавался Малески. — Возможно, она хорошая партия, мсье Шастель, и принесет деньги в дом вашего сына. Как она попала в монастырь? У нее было приданое?

— Им не бывать вместе, и делу конец, — резко проворчал лесник.

Молча они пошли по следу через поля. Вскоре они уже покинули земли Мальзье и наконец приблизились к деревне Амуретта.

Раздавшиеся впереди крики ужаса подсказали им, что сегодня случилась еще одна беда. Подойдя ближе, охотники увидели двух плачущих матерей: они кричали, не переставая, что-то совершенно непонятное. Одна то поднимала над головой разорванную и окровавленную рубашку, то прижимала ее к себе, точно ребенка.

— Дальше, — подстегнул крестьян из Мальзье Жак Дени, поскольку некоторые готовы были остановиться, чтобы позаботиться о перепуганных женщинах, и пробежал мимо них. — Если потеряем ее след, это будут не последние матери, плачущие по своим чадам.

Малески с жалостью глянул на женщин, рухнувших на землю на краю пшеничного поля, чтобы с новыми сетованиями оплакивать утрату.

— Господи милосердный, — горестно выдохнул он и заставил себя смотреть на ухабистый проселок, чтобы не споткнуться и самому не упасть. — Почему ты допускаешь такое?

К их группе присоединились несколько мужчин из Амуретты, заменив тех из Мальзье, кого оставили силы. Охота на бестию превращалась в эстафету, которая еще через полчаса приблизилась к землям Мазэ.

Здесь бестия оставила своим преследователям новый след. Посреди разбитого проселка они обнаружили ужасно изуродованный труп девочки лет тринадцати, радом валялась большая корзина, хлеб, смятая жестяная миска и глиняные чашки. Наверное, девочка относила домой остатки еды и приборы с обеда работников в поле, когда бестия напала на нее и убила, вырвав горло и прокусив лицо. И снова тварь распорола жертве живот и вытащила кишки. Из-за преследователей ей опять пришлось отказаться от того, чтобы насытиться свежатиной.

Зрелище, которое едва снесли бы и бывалые солдаты, заставило четверых мужчин согнуться в три погибели, извергая съеденное. Один лишился чувств.

— Она заманивает нас прямиком в ловушку, — неуверенно предположил один крестьянин из Амуретты. — Мы пойдем за ней, а где-нибудь в лесу она нас по одному сцапает. — Он отступил на пару шагов. — Никто меня не заставит последовать за этим демоном, пока с нами не будет священника, который защитил бы нас от ее богомерзкого колдовства.

— Соберитесь с духом, мсье, — укорил его Малески, который сам заметно побледнел как плотно. Тем не менее, он постарался воодушевить случайных соратников: — У нас с мсье Шастелем с собой мушкеты и достаточно опыта, чтобы дать отпор твари. А мсье Дени состоит на службе у опытного охотника Данневаля. — Он поискал глазами парнишку, но нигде не смог его обнаружить. — Мсье Дени?

Тут один крестьянин ткнул пальцем вправо.

— Вон он бежит! Он следует за собаками! Они держат на Марсиллак!

— Будь проклято его нетерпение!

Мокрый от пота и изнемогающий от жажды, Жан собрал последние силы, чтобы броситься за молодым человеком, который в своей жажде мести перестал обращать внимание на товарищей по охоте. В одиночку он станет жертвой луп-гару скорее, чем былинка сломается под сапогом.

И все еще никто из мужчин Амуретты и Мальзье не решался последовать за ними. Необдуманные слова о колдовстве, которым якобы владеет бестия, напугали всех. Гнев на подлые убийства уже не затмевал прочих их чувств.

Малески смахнул со лба пот, капавший ему в глаза. Темные пятна на спине, на груди и под мышками кафтана свидетельствовали, что молдаванин почти совсем обессилел. Но он и не думал сдаваться и посмотрел вслед Жану и Жаку.

— Вдвоем им с бестией не справиться! — обратился он к толпе, пробежал пару шагов и еще раз обернулся. — Чего вы ждете? Если мы сегодня ее не поймаем, завтра она снова начнет убивать, и тогда это будет кто-то из ваших детей!

Он разжигал самые худшие их страхи, и действительно первые несколько человек вновь пустились рысцой. Но слишком много времени потребовалось, чтобы вся толпа пришла в движение. Прищурившись, Малески всматривался вдаль. Лесник и парнишка достигли березового леса и вот уже скрылись за первыми деревьями.

Жан задыхался от бега, легкие у него горели, и колотье в боку однозначно давало понять, что его стариковские ноги не слишком долго выдержат темп молодого Жака Дени. Парнишка бежал среди деревьев шагах в пятидесяти впереди лесника, практически летел через редкий лесок, и казалось, ничто не остановит его бега.

— Погоди! — крикнул Жан. — Ты превратишься в легкую добычу!

Но Жак его не слышал.

«Кто появится перед нами? — вот какой вопрос непрестанно бился в голове у Жана Шастеля. — Пьер или истинная бестия?»

Возможно, спасение его сыновей близко так, как не бывало ни разу за последние месяцы.

И тут ему вспомнились слова палача. Серебряные пули! Он не зарядил серебряные пули! Все его тело обдало жаром, и, тем не менее, он — насколько удалось в горячке мучительной погони — принудил себя образумиться. Жан вспомнил первую встречу с оборотнем в Виварэ, когда Антуан обезглавил луп-гару, выстрелив в него из мушкета. Нет, в серебре он не нуждается, если только сумеет одним выстрелом начисто снести череп твари с ее безобразного тела.

Лес поредел. Сквозь деревья Шастель уже различал в отдалении немудреные крестьянские домишки, к которым, по всей видимости, направлялась бестия, чтобы разорвать следующего ребенка.

Оставив позади лесок, Жан, задыхаясь, выскочил на луг и остановился в высокой траве, покачивающейся на теплом майском ветерке. Жак был уже на пол пути к деревне, вокруг него кружили собаки. Звенели женские крики.

— Жак! — выдавил Жан. — Подожди же…

И вдруг из травы рядом с молодым человеком встала бестия и прыгнула на него.

В этот момент Жаком Дени руководила ненависть. Вместо того чтобы спасаться бегством, он увернулся и ткнул ее штыком.

Впившийся в плечо клинок едва ли помешал бестии, которая, фыркая и ворча, бросилась на врага и повалила его наземь.

Волкодавы с лаем носились вокруг дерущихся, но в схватку не вступали — очевидно, Данневали натаскали их так, чтобы те загоняли добычу, но не нападали на нее, а сейчас это грозило обернуться погибелью для молодого Дени.

Жан поднял мушкет наизготовку и подбежал поближе, надеясь, что сможет спустить курок, но человек и бестия схватились в смертельной схватке, катались по земле, и выстрелить было невозможно. Несколько в стороне, в примятой и окровавленной траве, лежала тяжело раненная молодая женщина. Глаза у нее были широко раскрыты, и она орала, не переставая. Невзирая на преследование, бестия снова нанесла удар.

— Держись!

Он приладил штык под дуло мушкета и ударил им луп-гару, который с воем отпрыгнул и уставился на лесника горящими глазами. Для Жана не осталось больше сомнений: перед ним был не его сын Пьер, а истинная зачинщица всего зла.

— Ага, узнала меня? — тихо спросил он и закрыл своим телом Жака, которому удалось увернуться в схватке от зубов и когтей. — Давай, напади на меня, адская тварь, чтоб я снес тебе голову с плеч.

Тем временем в Марсиллаке заметили, что происходит на лугу. Все в окрестностях знали бестию по описаниям, и потому крестьяне похватали нехитрое оружие и сбежались помочь охотникам.

Заметив их краем глаза, Жан выругался. Если ему нужна драгоценная кровь, нужно поспешить. Он взвел курок мушкета и прицелился с бедра, чтобы не спугнуть бестию, прицеливаясь обычным способом.

Омерзительная голова твари повернулась к людям Марсиллака, а после — к опушке леса, из которого выбежали Малески и остальные. На глазах у лесника она изготовилась и решительно прыгнула, переносясь на пять шагов — за пределы круга беснующихся собак. Она знала, что численный перевес на стороне людей, а потому предпочла спастись бегством. На всех четырех ногах тварь бросилась наутек.

— Нет! — в отчаянии взревел Жан, быстро прицелился и разом выстрелил из двух стволов.

Пули вонзились в лопатку и в шею твари, сила свинца отбросила бестию в траву. Как раненый человек, она поползла на брюхе, но дыры в ее шкуре уже затягивались.

— Ты от меня не уйдешь!

Огромными шагами он бросился к ней, держа мушкет со штыком как пику.

К бестии вернулись былые силы, и, когда Жан уже почти настиг ее, она, поднявшись на лапы, отпрыгнула снова. На обычной охоте он бы ее достал, но его ноги словно окаменели после напряженного преследования, и потому с каждым шагом бестия уходила от него все дальше.

В ярости он швырнул мушкет. Штык по самую рукоять вонзился в спину луп-гару… и выскользнул, оставив глубокую рану, которая в мгновение ока перестала кровоточить и исцелилась столь же быстро, как и раны от выстрелов.

— Нет! У меня должно получиться! Ты…

Жан споткнулся о кротовую нору, покачнулся и, тяжело рухнув в траву, проскользил по ней еще два шага. Он уже хотел было вскочить снова, но обнаружил, что тело ему больше не повинуется. Со стоном он вжался разгоряченным лицом во влажные стебли, измученный до смерти и впавший в отчаяние, а волкодавы Данневалей с лаем пролетели справа и с лева от него, чтобы снова взять след бестии.

Охнув, Жан перекатился на спину и уставился в небо, вокруг пахло бестией. Так близко… и снова улизнула! Малой толики крови на штыке, конечно же, не хватит, чтобы сварить противоядие.

— С вами все в порядке, мсье Шастель?

Небо над ним застило побагровевшее лицо Малески. Пенсне криво сидело у него на носу, дужка между стеклами начала ржаветь от пота.

— Поздравляю, вы спасли жизнь молодому человеку и девушке!

Он протянул руку, чтобы помочь леснику подняться, и от Жана не укрылось, что вид у него странно довольный.

— Не могу разделить вашу радость, — раздраженно отозвался лесник, принимая помощь. И вот он уже стоял рядом с молдаванином, которому явно было неловко, что его чувства так легко читались по его лицу. — Она снова станет убивать, но вы выглядите так, словно мы раз и навсегда ее прикончили.

— Нет, вы неверно меня поняли, — умиротворяюще возразил Малески. — Просто… Я рад, что с вами ничего дурного не случилось.

Он быстро повернулся на звук: внимание всех привлек громовой топот копыт.

Из березового леса вывалились Данневали и, остановившись подле Жака, заговорили с парнишкой. Старший из нормандцев признательно кивнул леснику и в знак приветствия коснулся полей шляпы. Младший поднял Жака к себе в седло, а после они уехали догонять собак.

— Он тоже ее не изловит. Или мы ее уложим, или никто, — предсказал Малески и, подняв мушкет Жана, протянул его леснику, задумчиво посмотрев на кровь, которая измазала ему пальцы. Пальцы он поднес к носу.

— Странно, — с удивлением сказал он. — Не чувствуется ни серы, ни вони, ни вообще чего-либо, что обычно связывают с адской тварью.

Повернувшись, он нагнулся отереть руки. Но лесник успел заметить, как сперва он быстро поднес пальцы к губам. Однако Жан, которому такое поведение показалось крайне странным, решил, что разумнее будет промолчать, но отныне внимательней присматривать за молдаванином.

— Лучше вернуться в Мальзье, — устало сказал он, перезаряжая оружие. Ему нужно было знать, как обстоят дела с Пьером.

Молча они двинулись тем же путем в деревню, где начался этот самый страшный с первого появления в Жеводане бестии день.

По дороге лесник горько упрекал себя. Четыре жертвы за столь короткий срок, и каждая — нд глазах у охотников. Бестия насмехалась над ними, водила их за нос и дразнила их. Так она в очередной раз похвалялась своим могуществом и превосходством над людьми. И, прежде всего, над ним, Жаном Шастелем. От такого его теперь ничто не очистит. Этакие минуты он жаждал помощи Божьей.

С наступлением ночи они вернулись в Мальзье — все дома в деревне были заперты, окна забраны ставнями, шатры и ларьки на рыночной площади опустели, и там, где люди должны были собраться на танцы, царила пустота.

— Желаю вам обрести сегодня ночью покой, мсье Шастель, — распрощался с лесником на постоялом дворе Малески. — Уверен, именно вы ее убьете. — С этими словами он ушел в свою комнату.

Жан переступил порог собственной, где на одной из кроватей храпел Антуан, зажав в правой руке пустую бутылку из-под вина, которую, очевидно, осушил в отсутствие отца. Пьер скорчился на матрасе, подтянув ноги к груди, обхватив их руками и спрятав лицо в коленях.

На полу лежала его одежда.

Пропитанная кровью.

Глава 12

13 ноября 2004 г. 23.51. Санкт-Петербург. Россия

Пена, не глядя, бросала в чемодан одежду, какая попадалась ей под руку. Ее корабль в Таллинн отходил через полчаса, оттуда она самолетом вылетит в Лондон. У знакомых она пока будет в безопасности.

«Кайен» она припарковала на окраине города и остаток пути проделала в такси. Как ей сообщил портье гостиницы «Александр», где она остановилась, полиция уже спрашивала о ней. Впрочем, она не собиралась тут задерживаться, иначе кто-нибудь из сотрудников, без сомнения, узнает в ней женщину, которая сбежала с места преступления на украденной машине нувориши.

Бросив быстрый взгляд за окно, она увидела клубящиеся снежинки. Хорошо, что она взяла билет на корабль. Можно поспорить, что из-за метели аэропорт закроют.

Лена в последний раз оглянулась, проверяя, не забыла ли что-то ценное, натянула легкую зеленую куртку — ведь другую она забыла на даче у сумасшедшего.

Ее передернуло. Похоже, здесь, в Санкт-Петербурге, собралась целая свора психов. Одной рукой схватив чемодан, в другой она сжала баллончик с перечным газом, чтобы в любой момент пустить его в ход. Не важно, кто бы к ней ни подошел быстрее нормального, он получит основательную дозу.

С этим оружием она чувствовала себя чуточку увереннее — и тем больше испугалась, распахнув дверь.

— Герр Надольный?

Лена в ужасе смотрела на человека, который стоял перед ней в незнакомом черном пальто, из-под него выглядывал подол белого халата, на голых ногах были голубые пластиковые сандалии. Вероятно, он сбежал из больницы.

— Но как…

Его правая рука метнулась вперед и схватила ее за горло. С силой он толкнул ее назад в комнату. Лена вздернула баллончик с перечным газом, поднесла к самому его лицу и нажала кнопку. Случилось…

Ничего. Наверное, в нем заряд кончился, ведь Лена слишком уж основательно полила Эрика.

— Воровка!

Свободной рукой Надольный, щуплый человек лет сорока, отвесил ей три увесистые оплеухи, от чего ее голова — да нет, все ее тело — замоталось из стороны в сторону. Лене казалось, она вот-вот потеряет сознание.

— Отдай фотографии, — прорычал он.

Он и впрямь рычал. Лена слишком долго работала с волками, чтобы этого не заметить.

Надольный отбросил ее спиной на диван. Упав на подлокотник, она скатилась на стеклянный журнальный столик. Столик под ней хрустнул, во все стороны с треском полетели осколки, и не порезалась она лишь благодаря осенней куртке.

Надольный же схватил ее чемодан. С застежками он мучиться не стал. Его пальцы, ставшие вдруг странно похожими на когти, разорвали нейлон и переворошили одежду, пока не наткнулись на пакет с документами.

Комната словно закружилась перед глазами Лены. Со стоном она поднялась на колени. Когда увидела, что прямо на нее надвигается разъяренный маньяк, ей стало ясно, что, возможно, гораздо лучше было бы прикинуться, будто она без сознания и переждать, пока он не уберется.

Он же схватил ее за плечи и с силой бросил на пол.

— С кем ты говорила? — рявкнул он. — Кто были те люди в моей квартире?

— Пожалуйста, repp Надольный…

Хотя его лицо покачивалось прямо над ней, она не заметила никаких повязок ни на голове, ни на лбу. А ведь она ясно видена рану, видела, как лопнула кожа при ударе головы о стену. Треск ломающегося позвоночника или каких-то других костей тихим эхом отдавался в ее памяти, но на Надольном не было ни хирургического корсета, ни гипса, ничего похожего на бинты. Его движения были раскованными и плавными, будто он только что вернулся отдохнувшим из отпуска на спортивном курорте. А его глаза… Его глаза горели красным, как у того странного волка, которого он сфотографировал! Они казались индикаторами, в которых вместо холодных красных огоньков светилась ярость.

Сейчас он угрожающе наклонился над ней.

— Предательница, — рыкнул он и клацнул зубами.

Он действительно… клацнул зубами! Лена рефлекторно отдернула голову и больно ударилась о ножку дивана, перед глазами у нее поплыло. Тут она услышала, как нападавший застонал, раздался треск и хлопок.

Едва в глазах у нее прояснилось, как она завопила от ужаса.

Лицо Надольного превратилось в омерзительную харю. Человеческие черты смешались с чем-то иным, чем-то опасным. Через кожу проросла рыжевато-бурая шерсть, в формирующейся пасти выросли острые клыки. Пена капала с подергивающихся, скрежещущих челюстей, губы почернели. Странное существо издавало булькающие, хрипящие звуки, Лене даже показалось, она разобрала, как в его горле зарождается вой. Потом он ударил обеими руками.

Удары Надольного пришлись в грудь и в лицо. Их сила взметнула ее на два метра над ковром. Человек, который раньше не мог отвернуть крышку на консервной банке, внезапно обрел силу профессионального футболиста.

«Нужно выбраться отсюда! — Только эта мысль билась в голове у Лены. Ее лицо горело там, где она щекой проехала по ковровому покрытию. — Выбраться! Скорей!» Со стоном она поползла к двери.

Шипя и фыркая, существо возникло перед ней, загораживая путь к спасению. Присев, он схватил ее за темно-русые волосы и дернул голову назад. Острые когти пронзили куртку, свитер и футболку до самой спины. Лена вскрикнула — не столько от боли, сколько от ужаса и кошмарных красных глаз, вида которых больше не могла выносить.

Дверь распахнулась. Сквозь трепещущие веки Лена увидела белые лаковые сапоги со стальными накладками, а после все почернело.

Эрик учуял его еще на лестнице. Грохоти прочие шумы из номера заставляли предположить, что там сейчас творится.

Еще не достигнув двери, он выхватил «Р9» и приготовился к нападению. Надольный не так давно принадлежит к созданиям тьмы. Это означало, что ведет он себя как дикое существо и нисколько себя не контролирует. Вначале они все таковы.

Переступив порог комнаты, Эрик с одного взгляда понял, что едва не опоздал. Превратившийся в оборотня Надольный стоял над Леной, нагнувшись вперед, исполненный жажды плоти, пьяный запахом женщины и радостью теплой крови. Вот почему он промедлил и не сразу среагировал на новую угрозу.

Когда он решил броситься на Эрика, было уже слишком поздно. «ЗИГ-Зауэр» выплюнул две стеклянные пули, которые с коротким промежутком вошли ему в грудь. Сила удара остановила его, словно он натолкнулся на стену. Из глотки Надольного вырвался вой, громкий пронзительный визг — и мертвым он рухнул на Лену.

Грохот выстрелов, с шипением бежавшая по ее телу чужая кровь и подергивание превращающегося тела привели Лену в чувство. С воплем она заизвивалась под трупом, выбралась и отползла, чтобы вжаться спиной в стену. Взгляду нее остекленел.

— Лена? Вы меня слышите? — Протянув руку, он коснулся ее плеча. — Нам нужно уходить! Вероятно, полиция уже едет сюда, и, поверьте мне, они зададут слишком много вопросов, на которые никто из нас не хочет отвечать.

Девушка отпрянула, пропитавшиеся кровью волосы упали ей на лицо, нарисовали тонкие красные полосы у нее на щеках. Она была в шоке, даже не сознавала, что Эрик здесь.

Времени на прикладную психологию у него не было.

— Мне очень жаль.

Эрик присел перед ней… и ударил. Оглушенная, Лена упала на ковер.

Перебросив девушку через плечо, Эрик схватил распоротый чемодан и побежал к лестнице черного хода, рядом с которым припарковал «кайен». Отъехали они как раз в тот момент, когда из-за угла вывернула полицейская машина, впрочем, сидящие в ней люди их не заметили. Иногда ему тоже везло.

Лена очнулась со стоном, и сразу же, насколько позволяли ремень безопасности и куртка, ощупала спину. Когда она вытащила из-под куртки дрожащую руку, оказалось, что на нее налипла кровь.

— Останется шрам, но он вас не инфицировал, — не поворачивая головы, успокоил ее Эрик. — Ликантропия передается только через укус.

Закрыв лицо руками, Лена тихонько заплакала.

Эрик протянул ей губку, которой обычно протирал запотевшие изнутри стекла.

— Вот, возьмите. К сожалению, ничего лучше предложить не могу.

Шмыгнув носом, она взяла губку и промокнула ей глаза и щеки.

— Вот черт! — гнусаво выдавила она. — Черт, черт, черт…

Прислонившись лбом к боковому стеклу, она невидящим взором смотрела на проносящиеся мимо огни Санкт-Петербурга.

Эрик давал ей время собраться с духом и хотя бы начать осваиваться с тем, что с ней недавно произошло. Он радовался, что она не лишилась рассудка, как это часто случалось у него на глазах с людьми, выжившими в столкновении с оборотнем. Вопреки всем утверждениям, душа — субстанция много более хрупкая, чем тело.

— Мои мать и отец погибли от рук оборотней, — наконец нарушил молчание Эрик. — Отец натаскал меня, показал их сильные и слабые стороны, научил охотиться.

Лена застонала.

— Честно говоря, я бы предпочла, чтобы вы были безумны. — Опустив голову, она уставилась себе на руки, на которых запекалась кровь — ее собственная и Надольного. — Но, похоже, вы не сумасшедший. — Опустив солнцезащитный козырек, она рассмотрела в зеркальце свое лицо. На щеках у нее отчетливо отпечатались следы ладоней Надольного, один глаз распух. — Как давно вы этим занимаетесь?

— С двенадцати лет. Оборотней очень и очень много, — ответил он, сворачивая на следующем перекрестке в сторону резиденции фон Кастеллей. — Вы не собираетесь сейчас же достать баллончик с перечным газом?

Она устало улыбнулась.

— Не беспокойтесь. Он пуст. — Она искоса посмотрела на него. — Как вы находите этих…

— Оборотней? Ликантропия — лишь общее понятие и обозначает способность принимать то звериное, то человеческое обличье. Я говорю не про несчастных фантазеров, которые считают себя волками и ведут себя соответственно. У них психологические проблемы. Вы сами видели, в чем дело в нашем случае.

Эрик знал, что теперь она ему верит. А что еще ей оставалось?

— Вы хотите сказать, что существуют не только оборотни-волки, но и…

— Вот именно, всевозможные формы и виды. Все зависит от их происхождения, их культуры. Как я уже говорил, в каждой легенде кроется зерно истины, и не важно, повествует она об оборотнях-ягуарах в Аргентине, оборотнях-шакалах в Египте или оборотнях-тиграх в Индии. — Он посмотрел на нее. — Верьте в легенды.

— Надо полагать, есть какая-то биологическая классификация, — отозвалась Лена с тенью возвращающегося юмора. — Как вы определяете, где находится ликантроп?

Тема как будто все больше и больше ее захватывала.

— Они совершают ошибки. Рано или поздно это обязательно происходит.

— То есть?

— Их подводит собственная глупость. Кое-какие дают увидеть себя в зверином облике — так появляются истории подобные той, о какой пару месяцев назад трубили в Лондоне: «Женщина видит черную пантеру в лондонской подземке», Помните заголовки? Зверь в чуждом ему окружении — всегда верный признак ликантропа. А еще их жажда человеческого мяса, которой они не могут не поддаться. Зверские убийства всегда как красный флажок, даже если у некоторых существ хватает ума маскировать свои преступления.

— Надольный… — Брови Лены сдвинулись к переносице. — То, что осталось от Надельного, ни тени рассудка разума не имело.

— Он слишком недавно стал ликантропом. Они лишь со временем учатся контролировать в себе дикого зверя. Некоторые даже достигают определенных высот, если только их не раздражать. — Он свернул на подъездную дорожку вилы и, остановив машину, вышел сам и помог выйти ей. — Я осмотрю царапины у вас на спине, после примете душ и поспите. Завтра расскажу вам еще.

В этот момент он осознал, что говорит в той же властной манере, что и его отец.

Лена была слишком измучена, чтобы протестовать, Кроме того, ей было очевидно, что в таком виде она никуда не может пойти, даже в общественный туалет, иначе придется отвечать на бесчисленные вопросы полиции. Она позволила Эрику поддерживать ее по пути в дом, атмосфера которого наполнила ее ощущением безопасности. Она начала понемногу расслабляться.

— А кто-нибудь превращается в дружелюбных, симпатичных зверей? — спросила она с тенью улыбки. — Бывают оборотни-хомячки?

Эрик рассмеялся.

— Тут я ничего сказать не могу. Если есть оборотни-хомячки, пока они никому в глаза не бросились.

Он наслаждался ее улыбкой. Тем, что она улыбается ему.

— Надеюсь, вы не утратите хорошего настроения, пока я буду дезинфицировать раны.

Он повел ее в одну из комнат для гостей. Сняв верхнюю одежду, она повернулась к нему спиной, прежде чем расстегнуть крючки бюстгальтера.

— Считайте это знаком моего доверия, что я поворачиваюсь к вам спиной, — сказала она и отвела волосы в сторону. — Раньше вы намекнули, что есть одно существо, которое не совершает ошибок?

— И это уже в прошлом. Снимок Надельного вывел меня на ее след.

Пододвинув поближе прикроватную лампу на тумбочке, он посветил на рану. Царапина была неглубокой, но, если не обработать ее йодом, скорее всего воспалится. Ему не хватило духу сказать ей, что шрамы от ран, какие наносит оборотень, всегда самые худшие. Жаль, ведь у нее такое чудесное тело и мягкая кожа.

— И теперь я наконец-то сумею ее прикончить.

— Похоже, у вас с ней давние счеты.

— Да, за целых двести сорок лет. — Быстро обработав рану, Эрик залепил ее пластырем. — Как-нибудь расскажу.

На том он оставил Лену одну, чтобы она могла принять душ. Когда Эрик принес ужин, то обнаружил, что она уже спит. И тихо ушел.

Той ночью он устоял перед тягой к каплям. Зато возникла примечательно лишенная красок картина, непохожая на те, что он рисовал в последние годы. Едва ли Дмитрий сумеет ее продать.

Глава 13

5 июня 1765 г., в окрестностях Согю. юг Франции

Жан шагал по дороге, ведущей к большой деревне. За спиной у него висела заплечная сума с мехами и шкурами, которые он собирался продать на рынке, чтобы заработать пару ливров. Постоянные скитания по следу бестии подтачивали его благосостояние. Ему с сыновьями нужно было на что-то жить.

Среди свинцового цвета гранитных валунов зеленел Жеводан, и человеку наивному могло бы показаться, что лучшей жизни и быть не может. Но Жан знал про последние нападения в начале месяца, унесшие жизни мальчика и девочки. Жизнь не могла быть хуже.

Данневали устраивали одну охоту за другой у подножия гор Монмуше, Моншове и Монгран. Именно там, где были родные края Пьера и Антуана. И его собственные. Равно как и вверенные им лесные угодья. Нормандцы что-то подозревали.

Была и другая причина, по которой он предпочел бы не показываться в Согю: пересуды. Его лишала покоя не только людская толчея, но и косые взгляды и перешептывания у него за спиной. Они станут пялиться на него, шептаться, мол, к ним снова заявился сын ведьмы. Но меха и шкуры они, тем не менее, покупали охотно. Когда возникала необходимость отправляться в деревню, ему всякий раз приходилось пересиливать себя, но людям он виду не подавал. Им он, как всегда, казался закрытым и неприветливым.

Миновав первые дома, Жан свернул на ведущую к рынку улицу. По пути он прошел мимо дома старой Иветты Шаброль и даже удивился, что ее дверь стоит нараспашку. Иветта пользовалась столь же сомнительной славой, как и он сам, поскольку с годами стала немного странной. Истинного ее возраста не знал никто. Сколько Жан себя помнил, Иветта существовала всегда. Сколько ей? Восемьдесят лет? Девяносто?

Остановившись, Жан прислушался и разобрал приглушенные голоса и тихий стон.

— Мадам? — вопросительно крикнул он в открытую дверь, но не получил ответа. Он быстро переступил порог, чтобы посмотреть, не случилось ли чего со старушкой.

К огромному своему удивлению, у постели Иветты в маленькой спаленке он застал аббатису Григорию. Аббатиса сидела спиной к двери и его не заметила. Выжав тряпку над миской с водой, она отерла ею влажный от пота лоб старухи и помогла ей сесть. Потом осторожно поднесла к ее губам чашку с чаем — аромат ромашки Жан ощутил от порога.

— Видите, все не так плохо, мадам Шаброль, — тихо, но ободряюще сказала аббатиса. — Травы помогут вам от кашля и поставят вас на ноги. Господь благословил вас в старости. По воле Божьей вы еще многих в Согю переживете. Но вам надо больше следить за собой. Получше укрываться ночью. — Она опустила старуху на подушки. — На следующей неделе я снова вас навещу. А завтра придет сестра Магдалена.

Старуха схватила ее за руку.

— Спасибо, достопочтенная аббатиса. Пусть Господь наградит вас за труды, — просипела она.

— Меня вам благодарить не надо, — качнула головой в высоком чепце Григория. — Я делаю это с радостью, мадам Шаброль.

— Но, верно, у вас уйма других дел, помимо забот об умирающей, — сипло, но горячо запротестовала старуха.

В легких у нее было полно воды. Жан узнал этот шум. По его прикидкам, жить ей осталось еще день-два, и он не решился привлечь к себе внимание. Если Иветта испугается, это может приблизить час ее смерти — а его самого еще больше опорочить.

— Кому захочется говорить про смерть в такой чудесный день, мадам Шаброль? — улыбнулась аббатиса, вновь отирая старушке лоб. — Дайте травам оказать свое действие. Я помолюсь за вас, и вот увидите, вы скоро проснетесь здоровой и бодрой.

— А я попаду в рай, достопочтенная аббатиса? — голос Иветты все слабел. — Вы же знаете, что в молодые годы я не всегда была непорочна благонравна.

— Я помолюсь за вас. А так как вы раскаялись в своих грехах, то обязательно отправитесь в рай, мадам Шаброль. Но пока поживите еще немного.

Жан увидел, как Григория быстрым движением постаралась стереть слезу в уголке левого глаза. Она прекрасно знала, что Иветта на пороге смерти.

Узловатые пальцы снова сжались, сдавили белую руку аббатисы.

— Но патер Фрик сказал мне после исповеди, что Господь принимает лишьдуши самых благочестивых, достопочтенная аббатиса. — По всей видимости, старуха страшилась того, что ожидает ее в загробном мире.

— Не тревожьтесь, мадам Шаброль. — Григория, успокаивая, погладила ее по седым волосам. — Господь любит всех. А теперь отдыхайте. — Она встала.

Повернувшись, Жан тихонько вышел. Ему не хотелось, чтобы Григория его заметила.

Его представление об аббатисе внезапно изменилось. Вот уж кого он не ждал встретить здесь и ни за что бы не подумал, что она сама станет ухаживать за Иветтой. Или что ее расстроит близкая кончина старушки. До сих пор он считал ее надменной монахиней из аристократов, которая вела себя как прочие люди церкви. Увиденное и услышанное его удивило. Выходит, за невозмутимостью кроется нечто большее, чем надменность и ослепление верой. Невероятно!

Погрузившись в раздумья, он незаметно дошел до рынка.

Шастель разложил свои товары рядом с колодцем, не обращая внимания на окружающее. Вскоре первые прохожие заинтересовались его беличьими шкурками. Он охотно разговаривал с покупателями, но ни на су не снижал цену.

Небо тем временем затянуло, в воздухе запахло влагой. Освежающий ветер принес с собой облака, и вдалеке Жан различил серую пелену, словно одеяло, укрывшую горизонт.

Над горами и лугами лил дождь.

— Доброго вам дня, мсье Шастель, — услышал он вдруг рядом с собой детский голосок.

Он обернулся.

— Бонжур, Мари Денти. — Присев на корточки, он протянул ей руку.

Девочка улыбнулась в ответ, ее большие карие глаза сияли. Одета она была в грубое льняное платье, темно-золотистые волосы прикрывал белый чепчик. Стоявшая рядом с ней корзинка была размером почти с нее саму.

— Ты все стираешь, и с каждым днем все хорошеешь, — подразнил он девчушку, и та рассмеялась. — Тебя уже зовут замуж?

— Мне же только десять! — смущенно отмахнулась она.

— Только десять? — С наигранным удивлением всплеснул руками Жан. — Ушам своим не верю, а выглядишь ты как настоящая маленькая мадам. — Он пощекотал ей животик, и она привычно беззаботно рассмеялось. От этих звуков у него потеплело на душе. — Тебя мама прислала?

— Да, мсье Шастель. — Она указала на лотки кругом. — Мне нужно принести домой овощи и грудинку.

— Ах, вот как, у вас сегодня на обед густая похлебка, — заключил он из этого поручения и запустил руку в заплечную суму. — У меня для тебя кое-что есть. — Он подмигнул девчушке.

— Как, опять зверек? — Поставив плетеную корзинку на землю, она сунула руку в карман платья. — Смотрите, все прошлые я сохранила. — На ладошке Мари лежало несколько резных фигурок, которые он ей подарил: четыре маленькие и две побольше. — Мне все так завидуют! — с гордостью добавила она. — А я всегда отвечаю, что это вы мне их подарили, мсье Шастель.

Погладив ее по голове, он достал последнюю свою поделку. Это была наполовину готовая птица из бука размером с ладошку Мари.

— Сейчас ее закончу, — пообещал он, вынимая из ножен нож.

И под бдительным и полным ожидания взглядом девочки стал вносить последние штрихи. Полетела тонкая стружка, все более мелкие детали проступали в дереве. Тем временем упало несколько капель дождя — первые предвестницы надвигающейся грозы.

— Ласточка! — радостно воскликнула Мари, узнав птицу.

— Ласточка, — подтвердил он и, проделав острием ножа маленькую дырочку, продел в нее тонкий кожаный шнурок и подал девочке ее подарок. — Нравится?

— Очень, — просияла Мари, почтительно беря подвеску. Надев на шею шнурок, она обняла лесника. — Спасибо, мсье Шастель.

— Ладно, ладно, — смущенно пробормотал он, отстраняя девочку. — А теперь беги за покупками. Иначе вам нечего будет есть, и ты промокнешь до нитки, прежде Чем попадешь домой.

Она схватила корзинку.

— Мне все равно, что про вас говорят, мсье Шастель. Ко мне вы всегда добры. После мамы и папы вы мой самый любимый человек на свете.

Убежав, она помахала ему от прилавка мясника, которому протянула корзинку.

Провожая сердечным взглядом малышку, которая деловито бегала по рынку, Жан обнаружил аббатису. Она застыла рядом с прилавком торговца овощами, стояла, сложив перед собой белые руки, и, очевидно, стала свидетельницей его разговора с Мари. В ее лице читалось удивление. По меньшей мере, такое же, какое испытал он, увидев ее у постели Иветты Шаброль. Чем дольше она на него смотрела, тем больше напоминала ему статую святой.

Тут тучи разверзлись, обрушив на деревню проливной дождь. Выругавшись, Жан схватил меха и шкурки и, прикрывая их плащом, бросился под крышу. Аббатиса тоже юркнула и укрытие, но он сделал вид, что ее не заметил, и, чтобы скрыть смущение, опустившись на колени, начал укладывать свой товар в, суму. Сегодня он все равно ничего больше не продаст.

— Бонжур, мсье Шастель, — сказала ему в спину Григория, тем самым лишая его возможности и дальше ее игнорировать. — Это не вы случайно заходили в дом мадам Шаброль?

— Нет. — Он встал и обернулся. — Не случайно.

Ее черная ряса пропиталась влагой, тускло поблескивала и местами льнула к телу, открывая изящную фигуру больше, чем пристало ее сану.

— Я услышал ее голос и зашел посмотреть, что с ней. Но вы меня опередили.

— А почему вы ничего не сказали?

— Чтобы до смерти испугать старушку? Нет, это я оставлю патеру Фрику.

Темные брови аббатисы поднялись, она посмотрела на него с упреком.

— То, что вы старались не шуметь, делает вам честь. Но не то, что вы подслушивали.

Он против воли улыбнулся.

— Может, вы боитесь, что я запомнил ваши слова? Благодаря толстому попу и его болтовне раньше старушка уж очень боялась ада, который ждет таких грешниц, как она.

Григория кашлянула.

— Вас удивило, что я с ним не заодно?

— Да.

— Господь милосерден, мсье Шастель. Зачем Ему, чтобы старушка на пороге смерти прожила свои последние дни в страхе?

— Я говорил не про Бога. Я говорил про патера Фрика, — поправился он. — Помните мои слова на опушке леса в Виварэ? Фрик — одна из многих причин в сутане, почему церковь вызывает у меня отвращение. Теперь и вы знаете почему.

Она подняла голову.

— Я вас понимаю, мсье Шастель. Это было несправедливо. И хотя мне и не пристало осуждать или наставлять священника, я все же с ним поговорю.

Жан уже приготовился к новой словесной перепалке, и уступчивость аббатисы его огорошила.

— Вы… вы одна в Согю? — спросил он.

— Нет. Другие сестры разошлись по домам заболевших. В нашем аптекарском огороде много трав от разных болезней. — Григория протянула руку под дождь. — Вы умеете находить общий язык с детьми, мсье Шастель.

— Вы за мной следили?

— Как и вы за мной. — Ветер гнал струи дождя по переулкам. Аббатиса не сводила глаз со стен домов, по которым стекала вода. — Вы хорошо знаете малышку? — Опустив руку, она стряхнула с ладони воду.

— Ее зовут Мари Денти. Мы с ее отцом часто охотились вместе. Все изменилось, когда мне пришлось ухаживать за женой. — Он проводил взглядом стружку, которую подхватила и медленно уносила за собой по размякшей земле вода. — Она мне как дочь. И для меня большая честь, что ее родители мне доверяют.

— Я знаю, что о вас судачат, мсье Шастель. И должна признать, что после нашей первой встречи у меня было большое искушение поверить слухам. Но сегодня я поняла, что в них нет ни капли истины. Господь простит мне мою ошибку. И не забудет вашего сочувствия к мадам Шаброль. — Она помолчала. — Вам известно, что Данневали расспрашивают про вас и вашу семью? Больше всего их интересует ваш младший сын Антуан и его собаки.

— Не знаю, о чем вы.

— Они приезжали ко мне в монастырь и спрашивали меня, потому что крестьяне замыкаются, едва услышав имя Антуана Шастеля. Это показалось Данневалям… странным, — продолжала Григория. — Вам известно, что большинство в здешних краях называют вашего сына лишь «тот человек», поскольку боятся произносить его имя?

— Известно, — с трудом выдавил Жан. — Он не всегда был таким странным. Я… временами я сам его едва узнаю. Чужие страны изменили его.

— Присматривайте за сыном, мсье Шастель, — озабоченно посоветовала аббатиса. — Я говорю это не только из-за моей воспитанницы. До меня дошло, что король в большом гневе и после шестидесяти смертей и сорока раненых хочет видеть успех. Нормандцы ополчились на Антуана и его со-бак. Было бы не сложно выдать их за бестию.

Подняв с дощатого настила суму, Жан кивнул и сбежал под дождь. Он не прийык, чтобы с, ним разговаривали так дружелюбно, и уж никак не ожидал предостережения от аббатисы. При каждой встрече она сбивала его с толку, ему все труднее становилось ненавидеть ее, как остальных церковников.

Григория смотрела вслед леснику, который спешил прочь по раскисшим улицам, покидая Сото с парой монет в кармане. Она видела маленькие деревянные фигурки, какие стояли на столе у старой Иветты. Нетрудно было догадаться, кто их вырезал.

В ней вдруг вспыхнуло чувство, какое положение и обеты ей воспрещали. Его она тут же поборола молитвой, ее мокрые пальцы заскользили по бусинам четок. С принесения обетов в ее жизни не было места ничему, кроме любви к ближнему.

Никогда больше.

Глава 14

14 ноября 2004 г. 10.33. Санкт-Петербург, Россия

Рядом с прибором для завтрака Эрика ждала распечатка. Также Анатолий увеличил фотографии медальона.

— Что удалось о нем узнать, Анатолий? Ладно, дайте я сам посмотрю, — отложив круассан, Эрик взял документы. Изучив снимки, он перевел: — Божественный Ликаон, царь Аркадии, господин надо всеми волками.

— Предположительно, — вмешался Анатолий, указывая на значки, — рисунки воплощают или символизируют особенности Аркадии. Флейта — бога Пана, поток — скорее всего реку Стикс, которая, согласно легендам, текла через Аркадию, а горы — преобладающий ландшафт той местности.

Протерев очки салфеткой, Эрик внимательнее всмотрелся в картинки и большими буквами написал поверх рисунка перевод.

— Ликаон и Аркадия, ну-ну… — Он повернулся к открытой двери еще до того, как Лена успела постучать. Он уже узнавал ее запах. Не духи, а ее собственный, возбуждающий, чудесный аромат. — Входите, Лена.

— Завтрак уже ждет, — любезно добавил Анатолий. Когда она подошла к столу, оба мужчины встали, Анатолий пододвинул ей стул.

В большом не по росту халате она выглядела маленькой девочкой. Мокрые волосы она без лишних церемоний стянула резинкой в хвост. Пахло от Лены мылом и ей самой.

— Доброе утро. — Она благодарно кивнула Анатолию. — Мне так хотелось проснуться и обнаружить, что все случившееся было сном, — сказала она, поворачиваясь к Эрику. — Но боль в спине тут же доказала, как все было на самом деле. — Она отпила кофе, при этом ее взгляд упал на листок с увеличенным изображением. — Ликаон?

Достав из кармана брюк амулет, Эрик положил его рядом с тарелкой.

— Это я нашел у одного из людей в масках. Анатолий был так добр, что потрудился им заняться. — Он положил себе маринованной говядины. — Легенду знаете?

— Зевс превратил этого царя в волка, — задумчиво отозвалась Лена.

— Хотите пару мифов к завтраку? — Эрик посыпал говядину чуточкой соли, а перца взял лишь несколько крупинок. — Ликаон был тираном с манией величия, который не питал почтения к богам и сам называл себя волком. Зевс призвал его к ответу, но Ликаон над ним посмеялся и потребовал доказательств того, что перед ним бог. Он хотел убить Зевса, а если Зевс все-таки оживет, царь поверил бы, что перед ним отец всех богов. На предсмертный пир он подал ему мясо собственного сына, которого убил своими руками. Зевс заметил, что перед ним человечина, и приговорил царя быть отныне волком среди волков. Он судил Ликаона скитаться злобным волком по лесам в вечной попытке утолить жажду крови.

Положив себе в кофе ложку сахара, Лена с содроганием смотрела, как Эрик, вполне в духе истории, уплетал говядину.

— Всю историю целиком я ни разу не слышала.

— Вера в оборотней, вероятно, связана еще и с человеческими жертвоприношениями. Предположительно, они проводились вплоть до четвертого века нашей эры на вершине горы, названной в честь царя волков Ликаон. Согласно другой легенде, тот, кто отведывал мяса жертвы, превращался в волка и обретал свой прежний облик лишь девять лет спустя. — Эрик пододвинул ей мармелад. — Вы любите на завтрак сладкое, так? — Он кивком поблагодарил Анатолия, и управляющий удалился.

— Сыр и мармелад, причем вместе, — объяснила она. — Нет ничего вкуснее. — Она собрала себе бутерброд из несовместимых ингредиентов. — Теперь, когда вы и события вчерашнего дня заставили меня поверить в оборотней… расскажите мне о них побольше.

— Вы уверены, что хотите что-то еще про них узнать, Лена?

— Абсолютно.

Эрик промокнул уголки губ. Ему нечасто выпадал случай поделиться своими знаниями.

— Как я уже говорил, происхождение веры в оборотней можно проследить к началу нашей эры. Почти во всех культурах человечества встречаются легенды о превращении людей в зверей или рисунки с изображениями смешанных существ, наполовину людей, наполовину зверей. Они берут начало в каменном веке, когда шаманы в соответствующих одеяниях призывали дух зверя, на которого предстояла охота. Шаманы инуитов и некоторых других индейских племен до сих пор так поступают. — С чашкой в руке он откинулся на спинку стула, гладя за окно на крыши Санкт-Петербурга. — Историк Геродот писал о племенах, люди которых превращались в волков. В скандинавской мифологии Одина повсюду сопровождали два волка, Гери и Фреки, и у древних германцев тоже были известны волки-оборотни. В раскопках каменного века в Швабской Юре нашли статую человеко-зверя, которой от тридцати до сорока тысяч лет.

— И каков ваш вывод?

— Что они на Земле так же давно, как само человечество.

— Но откуда они взялись?

— На этот вопрос я не могу ответить. Факт в том, что волки-оборотни существуют и что после массовых преследований в Средние века они научились хорошо скрываться. В Швейцарии, на юге Франции, во Французских Альпах, в Дофине, в Савойе, в Бургундии и Лотарингии их в пятнадцатом и шестнадцатом веках преследовали в связи с процессами ведьм. Если верить старым записям, в Пруссии, Ливонии и Литве вервольфы причинили вреда больше, чем настоящие волки. Это вызвало массовые отстрелы волков, пока в девятнадцатом веке интерес не упал, а двадцатом в них уже никто не верил. Прекрасный современный рациональный век. Он лишь упростил им жизнь.

— Были судебные процессы? — Лена едва верила ушам.

— Конечно. Например, случай Стефана Клёне, которого казнили в тысяча пятьсот девяностом году в Соэсте. Он назвал суду еще двух человек, которые вместе с ним оборачивались волками. В качестве средства для превращения им помимо волчьей шкуры служила веревка, которую многократно оборачивали вокруг тела. — Эрик на минуту задумался. — Кое-какие неаппетитные подробности я позабыл. Раньше я лучше в этом разбирался, а отец мог бы наизусть зачитать вам акты вообще всех процессов. Да, большинство признаний было получено под пыткой, и потому сегодня считают, что тогда умирали невиновные. Да, в ряде случаев так оно и было. Но если знать, как правильно толковать сохранившиеся протоколы, то увидишь, что попались и сотни оборотней. — Он поставил чашку. — Хочу вам кое-что показать. — Выйдя на минуту, он вернулся с папкой и положил ее на стол перед Леной. — Симпатичное собрание. Почитайте, если есть желание.

Он снова вернулся на свое место. Лена раскрыла папку. А он взял листок бумаги и карандаш. Внимательно посмотрев на девушку, он начал водить острием по бумаге.

Лену привлек один случай, имевший место в 1598 году вблизи Падеборна. Читать на старо-немецком было непросто, но суть она разобрала. Одного человека, на которого донесли, будто он при помощи пояса превращается в волка, предали страшной смерти: ему заживо вспороли живот, вытащили сердце и засунули ему в рот. Тело разрубили на четыре части и сожгли в пепел. С головой падеборнцы сотворили нечто особенное. Ее зажарили и «в омерзительное назидание» надели на железную палку на колесе, а ниже прибили деревянную фигурку волка.

Биолог внимательно читала, переворачивала страницу за страницей и никак не могла свыкнуться с мыслью, что такое когда-то творилось в Европе. Зачастую приговор выносился пастухам, умственно отсталым или нищим, редко — уважаемым членам общества. Нетрудно было заподозрить, что процессы были лишь средством избавиться от нежеланных и бесправных людей. Но еще больше, чем записи о процессах и казнях, пугали доклады о зверствах, в которых обвиняли бестий.

— Почему они убивают людей? — спросила она, прочитав отчет об истинной бойне. — Да, знаю, Ликаона проклял Зевс… Но мы же говорим о существах, вроде тех, каким был когда-то Надольный, про истинных оборотней. Почему они ненавидят людей?

Продолжая рисовать, Эрик долго раздумывал, прежде чем ответить:

— Ненависть не обязательное их качество. Честно говоря, на мой взгляд, большинство из них неплохи от природы, ведь нельзя же упрекать хищного зверя, что он следует своим инстинктам и убивает. Но есть хищники, которые охотятся в первую очередь на людей. И они способны заразить невинных. А потому подлежат уничтожению.

— Какое простое решение, — отозвалась с оттенком сарказма Лена.

Много лет занимаясь волками, она слишком хорошо знала подобные простые и радикальные аргументы. Слишком часто ей приходилось препираться с овцеводами, которые, вооружившись ружьями, на свой страх и риск охотились на волков, хотя законом об охране природы это воспрещалось. Строго говоря, в результате несчастных случаев они теряли овец больше, чем их убивали волки. Лена подумала, что сама попала в ловушку собственной логики, едва не проникнувшись сочувствием к оборотням… но только едва.

— Мне не доставляет удовольствия их убивать, — вспылил Эрик. — Но что мне делать? Лаской и уговорами убеждать их перестать пожирать людей и распространять свое проклятие? — Ему самому показалось, что такая вспышка вышла более гневной, чем следовало бы. — Хотелось бы посмотреть на клинику, где лечат такую абстиненцию и уговаривают бестий перейти на овощи!

— Но вы сами говорите, что не все они плохи?

— Не всегда. — Со вздохом Эрик постарался успокоиться. Внезапно он затосковал по каплям. — Если глубже изучить мифологию разных стран, увидишь, что во многих культурах оборотни почитаются как священные и совершенно доброжелательные существа.

Лена долила себе кофе.

— Вы хотя бы раз встречали такого доброжелательного оборотня?

— Насколько мне известно, нет. — Он помедлил. — Я… я не делаю различий, когда какая-нибудь бестия на меня нападает. Плюшевых оборотней не бывает.

За столом воцарилось смущенное молчание. Наконец Эрик с улыбкой прервал его:

— А теперь вернемся к вашему вопросу о хомячках-оборотнях. Наверное, бывают безобидные ликантропы, которые превращаются в оленей или морских коров…

Поперхнувшись, Лена закашлялась и выплюнула кофе.

— В морских коров?

— В морских коров, — с наигранной серьезностью подтвердил Эрик. Он зачарованно следил, как одна черная капля кофе соскользнула по горлу на грудь и исчезла под халатом. Как он ей завидовал! — Они превращаются в морских коров. Но мне такие пока не встречались. Почему-то я вечно наталкиваюсь на самых худших.

— А морскую корову-оборотня вы бы убили?

И без тени заминки Эрик ответил:

— Да.

— Но почему?

— Она могла бы напасть на прогулочный катер.

Не веря своим ушам, Лена уставилась на него и лишь через несколько секунд сообразила, что он ее дурачит. Она раскатисто расхохоталась, и Эрик счастливо улыбнулся.

— С безобидными, если бы они существовали, у меня сложностей, наверное, не возникло бы. Но мне встречаются только безнадежные извращенцы, которые стремятся лишь умножить свои злодеяния. Они любят рвать людей на части, даже когда не испытывают голода, с которым не в силах бороться. Так сказать, истинные психопаты среди оборотней. К ним я сочувствия не испытываю.

Он отложил лист и карандаш.

— Вы такого имели в виду, когда говорили про оборотня, который не совершает ошибок? — предположила Лена, всецело наслаждаясь сладостью гауды и клубничного джема.

Эрик безмолвно отдал дань уважения ее внимательности.

— Да, вы правы. Этот оборотень — гибрид, возникший в результате скрещивания различных видов. Он умеет обуздывать жажду убивать и знает, как ее использовать. Давайте исходить из того, что и в человеческом обличии он истинная бестия: безжалостная, жестокая и готовая на все. Охота на него — превыше всего остального.

— И ваша семья ведет ее уже двести лет?

— Да.

Некоторое время она молчала.

— Кроме вас какие-нибудь охотники существуют?

Эрик чуть склонил голову.

— С незапамятных времен моя семья в этом одна, если не считать нескольких посвященных и очень дорогостоящих помощников. Хотя вполне возможно, что такие люди, как я, существуют. Не знаю. Я пока ни одного не встречал.

Лена тяжело сглотнула. Во взгляде Эрика она прочла глубокую печаль и одиночество, какого еще не встречала ни в одном другом человеке.

— Ваша работа… дело вашей жизни изолировало вас.

Облизнув зубы, он смахнул черную прядь, упавшую ему на очки и мешающую видеть.

— Вы первая женщина, которая видит меня за завтраком.

Лена удивленно посмотрела на него.

— Трудно найти кого-то, кто понял бы, почему я все время в разъездах и расстреливаю безобидных, на первый взгляд, людей.

— Безобидных?..

— Вспомните, Лена. В гостинице вы видели перед собой на полу убитого Надольного, а не оборотня. Бестия исчезает, когда душа человека… поднимается на небо.

— Вы верите, что душа подобного убийцы может попасть на небо?

— Так я себя уговариваю. — В голосе Эрика звучало почти извинение. — Пытаюсь, хотя бы как-то оправдать их смерть. — Он оперся о подлокотник. — При жизни они способны превращаться пожеланию. Лишь полнолуние вынуждает их три ночи подряд принимать волчье обличье. Это часы истины, которые они любят и которых боятся. В общем и целом они предпочитают бродить в обличим зверя, но когда доходит до схватки, многие из них принимают промежуточную форму. В ней у них больше возможностей для нападения и зашиты. И неопытного противника легко запугать таким видом.

Лена кивнула.

— Ох, это мне уж точно понятно! Увидев перед собой ту тварь, я подумала, у меня сердце из груди выпрыгнет.

Эрик понимающе улыбнулся.

— Я видел, как закаленные мужчины падают без чувств, некоторым случалось обмочить штаны, а другие просто сходили с ума. — Он встал. — А сейчас простите меня, Лена. Я уезжаю. Анатолию я распорядился доставить вас туда, куда пожелаете.

— А вы? — слишком быстро сорвалось у нее с языка.

— Мне нужно уехать.

— Вы летите в Пливицы, верно?

— Нет, — бессовестно солгал он.

— Тогда вам надо поспешить, чтобы скорее там оказаться. — Лена проглотила последний кусок бутерброда и запила его остатками кофе. В ней зародилась решимость. Кофе она проглотила как шнапс: запрокинув голову и одним махом. И ее слова прозвучали как вызов: — Поскольку я тоже еду в заповедник. Интересно будет посмотреть, что я там обнаружу.

— Даже не приближайтесь к заповеднику, — с угрозой сказал он. — Вы прекрасно понимаете, кого можно там встретить.

Встав, она сжала на груди полы халата, чтобы они не распахнулись, открывая тело.

— Вы распорядились Анатолию отвезти меня туда, куда я пожелаю, — напомнила она и с вызовом улыбнулась. Давид показывал Голиафу зубы, хотя никакого камня у него при себе не было. — Во-первых, я социобиолог и изучаю волков, Эрик. А для науки эти существа представляют исключительный интерес. Во-вторых, меня едва не прикончили агенты организации, которая по каким-то причинам уничтожает волков-оборотней. Это очень веские причины побольше разузнать о происходящем. Я словно открыла чудовище из Лох-Несс. Взаправду открыла!

Она бросила взгляд на лист бумаги, исчерканный хаосом коротких линий, лежащих то далеко, то близко друг к другу, которые складывались в рисунок: ее лицо!

Эрик уже спрашивал себя, такли разумно было довериться Лене. Он терпеть не мог последствий нежеланных чувств, они делали его доверчивым, ослепляли. А ведь он совсем ее не знает.

— Надеюсь, вы не собираетесь записать задним числом наш разговор? — наполовину всерьез спросил он.

Она прошла мимо него к двери.

— А что в этом плохого?

— Никто вам не поверит. Вы потеряете репутацию.

— У меня есть очень четкая фотография. А когда я вернусь из Пливиц, у меня непременно будут новые доказательства.

Пальцы Эрика молниеносно сжались на ее руке, он резко дернул Лену назад.

— Не делайте этого!

Черты его лица обострились, привлекая внимание к глазам, которые словно засветились изнутри.

— Это приведет к катастрофе, — предсказал он. — Одни оборотни начнут показываться открыто, заключать союзы с людьми, давать почитать себя фантазерам. Другие станут прятаться еще лучше и рассылать помощников, чтобы через них осуществлять свою власть. Перепуганное большинство людей попытается уничтожить все разновидности оборотней. А это уже не что иное, как объявление войны. И поверьте, оборотни вызов примут… И люди потерпят поражение.

Лена посмотрела на пальцы, болезненно впившиеся в ее руку. Железные тиски не могли бы сжимать сильнее.

— Вы сгущаете краски, Эрик.

— Нет. Это будет конец человечества.

— Не может же быть оборотней так много. А кроме того, вы сами сказали, что в Средневековье их почти перебили.

— Она отвернулась. — Отпустите меня. Вы делаете мне больно.

Эрик и не думал разжимать хватку.

— Поверьте, их это не порадует. Мы имеем дело уже не с малограмотными пастухами или одержимыми жаждой власти бюргерами. Вы бы удивились, узнав, сколько опасных преступников и воротил от экономики свое истинное лицо показывают только при полной луне. Сколько оборотней среди политиков. Оборотни никогда не были так могущественны, как сейчас. Но когда им угрожают, зверь в них захватывает контроль над человеком. Они будут кусать все и вся вокруг и распространять вирус, и скоро мир будет кишеть ими. И почему? — Давление пальцев лишь усилилось. — А потому что Магдалена Херука, социобиолог, изучающая волков, захотела получить Нобелевскую премию.

Лена потеряла дар речи. Необузданность во взгляде Эрика, сила в его руках заставила ее замолчать, в ней зародился страх, но и влечение.

Эрик вполне сознавал, что пугает ее, а потому отпустил.

— Поверьте мне, гораздо лучше будет, чтобы ненависть оборотней сосредоточилась на мне одном, а не на остальных шести миллиардах населения планеты. — Он быстро прошел мимо нее. — Я возьму вас с собой в Пливицы. Тогда я хотя бы смогу за вами присматривать, — сказал он, остановившись на пороге. — Напишите Анатолию ваши размеры одежды. Он подыщет вам что-нибудь подходящее.

Потирая левой рукой саднящую правую, Лена посмотрела ему вслед. Взгляд странных желтых глаз затронул ее душу, разжег чувства и заставил задуматься. Она чувствовала себя… неуверенно.

И положение не улучшилось, когда три часа спустя они сидели в самолете рейсом на Загреб.

Глава 15

11 нюня 1765 г. монастырь Сен-Грегуар, в окрестностях Овера, юг Франции

Жан поверить не мог, что сделал это взаправду: добровольно пришел в то место, которое еще совсем недавно называл монашьим карцером.

Разумеется, для посещения монастыря Сен-Грегуар у него был повод: нужно выяснить, не рыщет ли Антуан все еще под его стенами. Это было важно. И тем не менее, Жан подозревал, что есть и другая причина, почему он вдруг перестал испытывать отвращение перед возможной встречей с аббатисой — в этом он сам еще не был готов себе признаться.

Он ждал во внутреннем дворе монастыря возле приземистого каменного строения, в котором давали ночлег паломникам и гостям. К нему примыкала маленькая сыроварня — судя по запаху, которым сильно тянуло из узких окошек. На первом этаже располагалась скромная мастерская сестер, где по необходимости ткали и кроили. Оттуда доносился лязг ножниц, шум веретен, вышедшие из дверей монахини выносили большие мотки ниток.

Несмотря на деловитость, царившую в стенах Сен-Грегуара, Жан ощущал покой этого места, и это ощущение передалось и ему. Его взгляд скользнул к впечатляющей монастырской церкви с крытым переходом к общинному дому. Вокруг нее сгрудились еще несколько построек.

— Мсье? — К нему незаметно подошла монахиня. — Мне разрешили провести вас к достопочтенной аббатисе.

Он последовал за ней мимо большого аптекарского огорода к скромному дому, который стоял на некотором отдалении от дортуара, где спали сестры. Переступив порог жилища, он оказался в рабочей комнате, и там монахиня велела ему подождать.

Полки из березы полнились книгами. Судя по надписям, здесь стояли конторские книги монастыря. Обозначения годов на корешках уходили более чем на четыре столетия назад. По-видимому, монахини потрудились скопировать старые записи, чтобы не оставлять пробелов в истории монастыря.

Жан обошел комнату, отмечая, что на голых стенах нет ни одного мирского украшения. Лишь большое распятие, картина с изображением святого Григория и статуя Девы Марии нарушали серую монотонность гранита.

В центре стола аббатисы располагался письменный прибор, под ним — аккуратно сложенные заметки: цифры расхода ниток и доходов от продажи сыров. Рядом был раскрыт перекидной календарь на подчеркнутой дате, 24 мая.

Последнее разбередило любопытство Шастеля.

«Посещение рынка… или нападение?»

Жан прислушался, не приближаются ли шаги. Стоит ли рисковать, роясь в чужих записях? Обогнув стол, он перелистнул страницы.

К немалому своему удивлению, он заметил, что помечены все дни, в которые случались нападения бестии. Были записаны даже названия мест, где произошли эти ужасные события. И последние нападения 1 июня тоже.

«Какой у нее в том интерес?»

Внезапно Жану вспомнилось, как они встретились впервые: в лесу Виварэ, незадолго до смерти луп-гару и появления второй бестии. А после аббатиса оказалась и в Мальзье…

«Неужели ей известно что-то об оборотне, на которого я охочусь?»

Жана пронзило ужасное подозрение. Подойдя к окну, он посмотрел на аптекарский огород. Будучи лесником, он хорошо разбирался в растениях, встречающихся в лесу, и сейчас пытался вспомнить, какие травы были тогда в корзине у аббатисы… С удивлением обнаружил их же на аккуратных грядах огорода. Но если они в изобилии имелись в монастыре Сен-Грегуар, зачем тогда Григория проделала дальний путь в ту чащу? И притом одна?

Тут бег его мыслей прервали. Дверь у него за спиной открылась. Резко обернувшись, Жан увидел на пороге Григорию. Ее лицо блестело от пота, на темной сутане проступили влажные пятна.

— Добрый день, мсье Шастель. — Она вымыла руки в стоявшей на столике у порога глиняной миске. — Я с поля, воевала с сорняками. Один Господь знает, почему Он дозволяет им расти там, где мы возделываем землю. — Она вытерла руки полотенцем. — Мне кажется, вы несколько удивлены, мсье. Ora et labora — вот девиз нашего ордена: молись и трудись. Терять время попусту не в наших правилах.

Сев к столу, она наморщила лоб, увидев, что ее календарь открыт на 1 июня, и быстро убрала его в ящик стола, не заметив, как выскользнула и упала на пол грязная записка.

— Чем могу вам помочь, мсье? Если вы ищете бестию, тут ее нет.

— Вы уверены?

Вопрос вырвался у него прежде, чем он успел сдержаться. Жан поспешно сдернул с головы треуголку, чтобы отвлечь внимание от своих слов. Тем не менее, от него не укрылось, что Григория едва заметно вздрогнула. Одна ее рука легла на четки, висевшие у нее на груди.

— Нет, я не на охоте. Я тут из-за Антуана. Мне хотелось узнать, не появлялся ли он тут с нашего разговора в Мальзье.

Она дружелюбно кивнула.

— Благодарю вас за заботу. Нет, больше я ни его, ни его пса не видела. И это доставляет мне большое облегчение, а Флоранс, по счастью, вообще не заметила его ночных блужданий. Это… это очень бы ее напугало.

Жану показалось, что высокомерие с нее отчасти спало. Теперь был его черед сделать шаг ей навстречу.

— Я хотел еще раз поблагодарить вас за предостережение против Данневалей.

— Мне показалось правильным, чтобы вы об этом узнали. Если Данневали подыскивают подозреваемых, то пусть открыто с вами поговорят, а не выспрашивают за вашей спиной.

Ему вспомнились слова молдаванина о Флоранс.

— Раз уж мы заговорили про вопросы и открытость, скажите, откуда родом ваша воспитанница?

— Чем вызван ваш интерес, мсье?

— По всей очевидности, мои сыновья попали под ее чары. Разве я не вправе узнать о ней побольше? Или это тайна?

Григория сложила руки перед собой.

— Мы этого не знаем. Однажды ночью младенец просто появился в корзинке у наших ворот, — помолчав, сказала она. — Мы не нашли ничего, что указывало бы на ее происхождение, но мешочек с золотыми монетами и регулярные ежегодные выплаты позволяют предположить, что речь не идет о крестьянине.

Серо-карие глаза требовали от него безмолвного обещания не разглашать эти сведения.

Доверие аббатисы Жана обрадовало.

— Понимаю.

Вероятно, Флоранс — внебрачная дочь знатного человека, который не решился убить новорожденную и предпочел отдать ее на воспитание.

— Не хотите присесть ненадолго, мсье Шастель? — предложила аббатиса.

Кивнув, он сел против нее, не отложив при этом мушкета. Его он держал вертикально, положив руку надуло, точно король на скипетр.

— К сожалению, я больше не видела и Пьера в нашей часовне, — сказала Григория и предложила леснику воды, которую он с благодарностью принял. — У меня сложилось впечатление, что, в отличие от вас, он не отвергает церковь и Бога. Вы его урезонили и ему тоже запретили приходить в монастырь Сен-Грегуар? Это очень меня печалит. Господь рад молитвам в доме Своем.

— Господь? — фыркнул Жан, ведь разговор на его взгляд грозил свернуть на религию. — Я с этим покончил.

Она посмотрела ему в глаза, дружелюбно и испытующе одновременно, словно старалась прочесть его мысли.

— Почему, мсье Шастель? — Она подалась вперед. — Не будем ради разнообразия говорить про пастора Фрика. Вопрос я вам задала еще в Мальзье, перед тем, как нас прервали. Господь никому ничего дурного не делает.

Он крепче сжал зубы.

— Вот именно, — презрительно бросил он. — Господь никому ничего дурного не делает, но и доброго тоже. Как еще он мог допустить, чтобы… — Он запнулся.

— Что допустить, мсье Шастель?

— Нет, оставим этот разговор. — Жан покачал головой, в глубине души он боролся с желанием открыть перед ней свои сомнения. Что-то неотступно подталкивало его выговориться. После того, чему он был свидетелем в Согю, после их разговора, он больше не равнял аббатису с другими служителями церкви. — Вы правда хотите знать? Ну… Трудно верить в любовь Божью, когда изо дня в день видишь несправедливость, против которой Он ничего не предпринимает. Где Господь справедливый, когда Он так нужен? Когда бы Он наказывал алчных и лживых? Какой миру толк с того, что Он творит суд за гробом, а не на земле? — Сам того не желая, лесник заговорил враждебно. — Вы несете людям слово Его, аббатиса? Как вам удается верить в то, что вы рассказываете людям? — Он указал за окно. — Вы знаете Фрика. Вы видели, в какой роскоши живет он и другие попы? Какие богатства они накапливают и как требуют с крестьян поборы на церковь, взимают десятину, чтобы набивать себе амбары и чердаки? — Ом подался вперед, его могучий кулак бухнул по страницам конторской книги. — А как с вашим монастырем? Что происходите деньгами, которые вы собираете? Вы прячете луидоры в монастырской церкви или нижнее белье у вас тканого золота?

Григория не утратила спокойствия. Она почти достигла желаемого, и такая гневная вспышка показывала, что она проникла ему в душу глубже любого священнослужителя до нее. В голосе лесника она слышала ожесточенность и горе. Гнев на благосостояние и образ жизни некоторых клириков лишь прикрывал другую обиду. Было еще что-то, какое-то особое событие в его жизни, отвратившее его от креста. Тут ей вспомнилось одно случайно оброненное им замечание.

— Вы говорили о том, как ухаживали за супругой. Наверное, она умирала, а вы молили Господа исцелить ее, помочь ей в ее болезни, — тихо и сочувственно сказала она и положила левую ладонь на его руку, застывшую на книге.

Жан молчал. Он крепко сжал зубы, но не мог больше цепляться за гнев и возмущение.

— Она год… год лежала в лихорадке, — наконец прошептал он. Его взволновало то, что он выпустил на свободу и он снова пережил воспоминание, которое считал глубоко похороненным. — Гордая, достойная восхищения женщина, которая рожала мне детей и жила в несгибаемой вере в Господа, превратилась в тень себя самой, а попы являлись к нам как к себе домой, бормотали молитвы, делали вид, будто помогают, пока я сыпал им в карманы достаточно ливров. — Глаза у него увлажнились.

Григория была глубоко тронута, увидев, как по обычно мрачному лицу лесника медленно ползут слезы. Его горькая мука вызывала у нее искреннее сочувствие.

Жан силился совладать с собой.

— Когда деньги закончились, добросердечных попов и след простыл. И бог, которому она ежедневно молилась, молчал. Анна… она умерла слишком молодой, и мы с детьми остались одни.

Это была последняя фраза, которую он произнес срывающимся голосом, а после расплакался как маленький ребенок.

Поначалу Григория не знала, что делать. Неприступный Жан Шастель, в котором всегда было что-то величественное, могучее, плакал! И вновь ее представление о нем пошатнулось.

Встав, она нерешительно подошла к нему и, утешая, прижала его голову к своему животу, и нежно погладила по волосам. Она чувствовала, что уже много лет он никому так не доверялся — возможно, сделал это вообще впервые со смерти жены.

Выпустив мушкет, Жан сильными руками обнял ее за талию, словно искал защиты, тепла.

Григория испугалась. Уже давно ни один мужчина ее так не касался. Его близость пробуждала воспоминания о былой жизни. Воспоминания, которые она сама много лет назад погребла.

— Мсье Шастель… — она попыталась высвободиться из его объятий.

— Когда Антуан вернулся из чужих краев и его… его странности усилились, попы сказали мне, что это испытание Господне, — рыдал он. — Испытание! Разве мне и моим сыновьям нужны новые испытания? — Отрешенно невидящими глазами он посмотрел на нее снизу вверх, глаза у него раскраснелись от слез. — Теперь вы понимаете, что я могу обойтись без такого бога? — прошептал он.

И вдруг осознав, кого обнимает, он разжал руки и испуганно отпрянул.

— Простите мне… я не… — Рухнув на спинку стула, он все еще дрожал под впечатлением того, что вырвалось у него из глубины души, того, что он подавлял многие годы. — Я был не в себе.

Григории пришлось сделать глубокий вдох: от объятий Жана у нее перехватило дыхание. Или все дело в близости мужчины? Она оперлась о рабочий стол.

— Нет, мсье Шастель, — запинаясь, произнесла она, пытаясь успокоить ухающее сердце. — Вы были в себе и наконец выговорили все, что тяжким гнетом лежало у вас на душе. Я…

Воцарилось многозначительное молчание.

Когда звонко и ясно на монастырской церкви ударил колокол, оба вздрогнули как грешники, которых застали врасплох.

— Мне нужно на полуденную молитву, — извинилась Григория, оторвала наконец взгляд от Жана и поспешила к двери. — Когда захотите поговорить о вашем горе… вы знаете, где меня найти. Пусть Господь благословит ваш путь и даст вам найти истину. — Она исчезла за дверью.

Оцепенение оставило Жана, картины из прошлого поблекли и утратили свою силу. Он глубоко вздохнул — и испытал бесконечное облегчение. Когда он подбирал мушкет и треуголку, его взгляд упал за окно на паперть, которую как раз широким шагом пересекала аббатиса. Приятно было держать ее в объятиях.

«Что такое со мной происходит? Неужели это монастырь лишает меня рассудка?»

Когда Жан повернулся уходить, ему на глаза попалась записка, выпавшая из календаря Григории. Он наклонился, чтобы поднять ее и положить на стол. При этом листок развернулся.

Почерк и строчки Жан знал слишком уж хорошо.

Копию этого самого рецепта он купил за очень и очень крупную сумму.

Глава 16

13 ноября 2004 г. 18.43. Будапешт, Венгрия

Эрик и Лена застряли в Будапеште.

Объяснялось это множеством причин, начиная от плохой погоды и забастовки авиадиспетчеров и кончая сильной простудой, которую подхватила биолог и которую необходимо было вылечить.

А потому Эрик снял им номер на двоих в симпатичном отеле в Пеште, нижнем городе венгерской столицы, и отправился на поиски лекарств для Лены. Кроме того, ему нужно было на свежий воздух, чтобы подумать.

Прогулка по заснеженным бульварам и широким площадям Пешта произвела на Эрика немалое впечатление, а это было непросто. Слишком часто он гостил в чужих городах.

Эта сторона на плоском восточном берегу Дуная отличалась множеством уютных кофеен, некоторые из которых пользовались мировой славой, в особенности «Гербеауд», в котором еще царила атмосфера девятнадцатого столетия. Элегантные залы, которые он увидел через окно, любила еще императрица Сиси. Тем не менее, Эрик сомневался, что она взаправду отведала хотя бы один из вкусных тортов — слишком уж была тощая.

Прошел он и мимо моста королевы Эльжбеты. Это был один из шести мостов, связывающих воедино Буду и Пешт. В свете прожекторов он выглядел одновременно выразительным и величественным; современность блекла, давая ожить прошлому австро-венгерской монархии. Немного воображения, и за настоящих императриц можно было принять изредка встречающихся двойников Сиси — актрис, которые, рекламируя городские экскурсии по городу различных турбюро, раздавали листовки немногим прогуливающимся гостям столицы, подобно Эрику рискнувшим выйти под густой снегопад. Лицо одного такого двойника обрело вдруг перед внутренним взором Эрика черты Лены. И тут же он рассердился. Еще одно доказательство того, что он слишком часто думает о красавице биологе, о которой все еще почти ничего не знает.

Ход его мыслей прервал звонок мобильного телефона, который теперь реагировал мелодией из «Пчелы Майи». Как всегда, слыша эту мелодию, Эрик невольно улыбнулся. А в последнее время он делал это слишком уж редко.

Эрик нажал на кнопку ответа.

— Да?

Одна прилежная пчелка принесла долгожданные сведения.

— Здравствуйте. Пока мало что удалось выяснить, но некоторые факты ее биографии подтверждаются. — Голос принадлежал девушке-хакеру, с которой он никогда не встречался лично, да и не собирался этого делать. Достаточно было, что за плату она делала все, о чем бы он ни попросил. Законное и противозаконное. От нее он узнал, где Лена живет постоянно. — В полиции нет досье на Магдалену Херуку, нет даже записей о транспортных правонарушениях. Ее имя упоминается в различных публикациях о поведении волков, равно как и имя мужчины с той же фамилией. Судя по фотографии, это ее отец, но данные я еще проверяю. Если информация подтвердится, то он погиб во время пожара в деревянном доме в Дестракшн-бей. Это в Канаде. Мать живет в Берлине.

— Еще что-нибудь?

Хакер изложила все имеющиеся на данный момент сведения, кое-что в них особенно обрадовало Эрика: нет никаких свидетельство о том, что в жизни Лены есть мужчина.

— Электронный почтовый ящик, адрес которого вы мне дали, пуст. Последнее сообщение датировано первым ноября. Подтверждение заказа статьи зоологическим журналом.

— Хорошо. Держите меня в курсе.

Эрик отключился. Его взгляд скользнул к небу и нашел луну, которая с каждым вечером чуточку округлялась. Приближались внушающие любовь и страх ночи, когда она превратится в серебряный диск среди небесной тверди. На землю прольются ледяные лучи и изгонят бестий из человеческой кожи, в которой слишком уж любят прятаться «волки в овечьей шкуре». Настанет миг опьянения, охоты — и смерти. Ведь этих трех ночей полнолуния выжидал охотник, вооруженный до зубов, оснащенный высокотехнологичными серебряными снарядами или простым серебряным ножом — в зависимости от времени и места. И собачьими свистками. Эти, как по опыту знал Эрик, словно специально созданы для того, чтобы раздражать волков-оборотней.

Но охоту следует закончить до 25 ноября. У него не было никакого желания бродить при полной луне по пустынному заповеднику, который так и кишел медведями, волками и рысями. Ведь кто знает, сколько там еще обитает оборотней?

Отогнав мрачные мысли, Эрик вошел в аптеку, где толстый человечек лет шестидесяти в белом халате как раз собирался закрывать кассу.

— Вы говорите по-английски? — спросил Эрик и в ответ получил доброжелательный кивок. — Хорошо. Мне нужно средство от сильного гриппа. Даме двадцать пять лет, весит чуть меньше шестидесяти килограммов, и ей бы очень хотелось уже завтра гулять по Будапешту, осматривая достопримечательности.

— Никаких проблем! — Аптекарь рассмеялся. — Вы из Оксфорда. Я по акценту понял.

Эрик предоставил ему верить, во что хочется, при этом дышал неглубоко и старался, как можно реже вдыхать аптечный воздух. От острого запаха, в котором смешались вонь всевозможных веществ медицинской химии, традиционных мазей и пакетиков чая, сводило желудок и портилось настроение.

Аптекарь выложил на прилавок гору упаковок.

— Этого должно хватить. — Едва разборчивым почерком он пометил дозировки. — Завтра к вечеру она будет здорова, обещаю. — . Он положил руку на верхнюю пачку, словно на Библию. — Нельзя допустить, чтобы ваша жена не смогла посмотреть наш прекрасный город.

Аптекарь пробил покупки и показал сумму: 53,98 евро. По всей очевидности, здесь хорошо подготовились к туристам из близкой Австрии.

— Если хотите, можете расплатиться английскими фунтами, — предложил он.

Эрик протянул тридцать восемь фунтов, и в подарок аптекарь положил в пакет еще и кусок мыла.

Эрик заметил их, уже выходя на улицу. Трое мужчин стояли возле аптеки и делали вид, будто, невзирая на метель, рассматривают скудный ассортимент в витрине темной кондитерской. Никто, в сколько-нибудь здравом рассудке, не стал бы в это время в такую погоду торчать перед закрытым магазином, в витрине которого висела табличка с надписью кириллицей: «Сдается в аренду». Есть все-таки свои преимущества в том, чтобы говорить на многих языках.

Свернув на ближайшем же перекрестке, Эрик бросился бежать и нырнул в первый попавшийся дверной проем. Потом осторожно выглянул из-за притолоки и стал ждать, когда покажутся его тени.

Троица весьма непрофессионально бежала по улице, лихорадочно оглядывалась по сторонам и проскочила мимо укрытия Эрика, так его и не заметив.

Эрик размышлял чуть дольше обычного. Учитывая, что против троих противников при себе у него лишь серебряный кинжал и керамический нож, он явно в невыгодном положении. С другой стороны, непогода послужит ему достаточной маскировкой. Повесив пакет с лекарствами на один из ржавых гвоздей, торчащих из косяка двери, он снял очки и убрал их в карман. На дальнем расстоянии мир расплылся, зато его глаза теперь улавливали малейшее движение.

Беззвучно подкравшись к последнему из преследователей, он ударил его рукоятью серебряного кинжала в основание черепа. Мужчина рухнул как подкошенный. Шум вспугнул остальных, которые в начале (как увидел по удивленным лицам Эрик) сочли падение случайным.

Человек слева от него сунул руку в карман пальто и тут же получил кулаком в переносицу. Не успел он еще оправиться от боли, как на его голову и плечи обрушился град ударов, отбросивший его к стене дома. Эрик действовал лишь левой рукой, сжимая в правой серебряный кинжал.

Оттолкнувшись от стены, третий нападавший налетел в точности на удар в солнечное сплетение и рухнул без сознания.

Эрик встал перед последним мужчиной, мельком глянув на кроваво-красные следы на белых лаковых перчатках.

— Может, сразу поговорим или мне сперва вас избить, напихать вам снега в штаны, чтобы вы снова очнулись, потом оттоптать вам пальцы каблуками, чтобы вы объяснили, к какому объединению принадлежите вы и ваша банда? — по-английски спросил он.

Последний противник вытащил пистолет, который наставил на Эрика.

— Вы и ваша ученая не будете больше вмешиваться в наши дела, — прошипел он.

— Значит, вы прихвостень бестии. Что вам было нужно от Надольного?

— Божественному существу требуется защита. От себя самого и таких, как вы.

— Поэтому он выпрыгнул из окна? — Эрик презрительно глянул на пистолет.

— Он не так давно принадлежал к божественным. Он был слишком растерян и слишком взволнован. Он неверно понял наши добрые намерения. — Мужчина облизнул потрескавшиеся губы.

— Божественным? Вы называете бестий божественными?

— Богохульники вроде вас…

Эрик не стал ждать завершения фразы, ведь после непременно последовал бы выстрел. Внезапно он прыгнул вперед, острие кинжала прорезало тыльную сторону ладони мужчины и разорвало сухожилия, пистолет упал в снег. Мужчина сдавленно вскрикнул и попытался пнуть Эрика. Увернувшись от сапога, Эрик молниеносно бросился на колени и врезал своему преследователю между ног. С громким стоном тот втянул в себя воздух и навзничь повалился на мостовую. Схватке пришел конец, а Эрику даже не пришлось переводить дух.

Для надежности он перепроверил, как реагирует троица на прикосновение серебра. Когда не произошло ничего необычного, он ограничился тем, что забрал их оружие и запасные магазины, провел тонкие царапины у них на горле и оставил лежать в снегу. Амулеты, которые он нашел у всех троих, его не удивили. Они в точности походили на тот, какой он взял у мужчины в Санкт-Петербурге. Нет, это не спецслужбы. Преследователи принадлежали к совсем другой организации.

Его ждала Лена. Уже очевидно, что им придется переехать, чтобы избавиться от назойливых типов, которые казнили Надольного. Подставлять под удар Лену он не собирался. Эрику хотелось надеяться, что преследователи поймут его предостережение в виде ножевых порезов на горле, а именно, что он пощадил их только на этот раз.

Забрав пакет с лекарствами, он ушел.

В вестибюле отеля его поджидал новый сюрприз. На ней была теплая зимняя одежда, сидела она в маленьком кафе при отеле так, что ее невозможно было не заметить, читала французскую газету и прихлебывала кофе. Она хотела, чтобы он ее увидел. Когда он вошел, она подняла голову и окинула его взглядом карих глаз.

— Bonsoir, шоп frere[15]. — Жюстина неряшливо и с шумным шорохом свернула газету. — Все купил, что хотел? — Она закурила, пока он подходил к ее столику. — Тебе незачем спешить. Малышка спит, и температура у нее спала. И вообще… спасибо, что натравил на меня немецких копов.

Стул он выбрал так, чтобы хорошо видеть стойку портье.

— Похоже, у тебя такой вид развлечения, таскаться за мной.

— Просто хотела разузнать, что у тебя такого срочного в Санкт-Петербурге. А еще присмотреть за моей частью наследства. — Подмигнув, она выпустила в его сторону струю дыма, а после тихо рассмеялась. — И что я вижу? Mon dieu![16] Ты основательно взбаламутил орден.

«Какой еще орден?» — пронеслось в голове у Эрика. Он положил пакет с лекарствами на стол.

— Ты их знаешь?

— Тебя наш отец что, ничему не научил? Если бы ты получше собирал информацию, вместо того, чтобы порхать из города в город, ты тоже бы про них знал. Ты связался с «орденом Ликаона». — Она подозвала официанта. — Хочешь что-нибудь? Я угощаю.

Эрик заказал минеральную воду без газа и чашку чая.

— И что это за общество? — спросил он, когда они снова остались одни.

Его сестра по-волчьи улыбнулась, и эта улыбка напомнила ему не только отцовскую, но и его собственную.

— Они — твоя прямая противоположность, Эрик. Знаешь миф про Ликаона?

Он кивнул.

— Bon[17]. С их точки зрения, Зевс не наказал Ликаона, а превратил его в высшее существо и, тем самым, всех его потомков — в божественных.

К ним подошел официант с напитками, поэтому они помолчали, пережидая, когда он снова уйдет.

— Я уже не раз с ними сталкивалась. Они почитают луп — гару, уже много лет защищают их и стремятся к тому, чтобы однажды самим стать подобными божественными существами. Они устраивают какой-то путаный ритуал, в ходе которого либо добровольно погибают, либо становятся луп-гару. Какой-то поединок или quelque chose comme са[18].

— Добровольно? — Эрик втянул в себя воздух. — Черт, этого мне еще не хватало, — проворчал он, решив поверить пока словам сестры, а после поискать им подтверждение. Вопрос о том, кто дал ей образование и от кого она получает информацию, он оставил на потом. — Что тебе о них известно?

Достав из пачки следующую сигарету, Жюстина прикурила от спички и глубоко затянулась.

— Bien sure[19], я знаю, что это вредно для здоровья, можно заработать рак легких и еще пару-тройку других разновидностей рака, — мимоходом бросила она, увидев отвращение у него на лице. — Нет, нельзя. Рак не для таких, как мы. Но зато я плачу государству налоги, не отягощая при этом систему здравоохранения.

Эрик заметил, что на пачке нет акцизной марки. Контрабандный товар. Вполне в ее духе.

— Где штаб-квартира ордена?

— А ты как думаешь, mon frere?

— Может быть где угодно.

— Tres bien[20]. — Она зажала мундштук в уголке рта. — Я мало что про них знаю. Или лучше сказать, — опершись локтями о стол, сестра подалась вперед, — с тобой не поделюсь. Ты не хочешь играть в команде, bien, я тебя принуждать не буду. Сам собирай сведения. Но я готова заключить сделку. — С усмешкой она посмотрела ему в глаза, во всей ее позе сквозила провокация.

— Я однажды тебе сказал, кто ты: алчная дрянь. — Эрик с виду остался спокоен, хотя ему и потребовалось взять себя в руки.

— Воп, но оскорбления мало помогут делу. — Жюстина раздраженно допила последний глоток. — Дам тебе один совет, не иди дальше по следу этой бестии, mon frere. Эти трое мужчин были seulement[21] любителями, но, можешь не сомневаться, профессионалы ордена уже на пути сюда. Вы гоняетесь за одной и той же добычей, хотя и по разным причинам. — Она встала. — Желаю тебе и твоей маленькой волчице bonne chance[22]. Она тебе понадобится. И против бестии и против ордена. — Надев шапку, она ушла, не заплатив.

Любой другой поступок его бы удивил. В следующий раз он плотнее ей займется, чтобы побольше узнать. До сих пор она оставалась загадкой, имевшей непреложные черты его отца. Он пустит по ее следу Анатолия.

Эрик бросил на стол несколько банкнот и вернулся в номер, где сначала заглянул к Лене. На двери их общего временного пристанища не было ни царапин, ни прочих повреждений. А значит, Жюстина или блефовала, или она чертовски хорошая взломщица.

Лена лежала под двумя одеялами, пропитавшиеся потом русые волосы липли к ее лбу, но температура, похоже, спала.

Сев на край кровати, Эрик, стараясь не шуметь, распаковал лекарства, разложил их на прикроватном столике по порядку и поставил рядом большой графин с водой и стакан.

Он стал думать про орден Ликаона, про который отец никогда ему не рассказывал. Он был создан недавно или существовал уже много лет, просто был слишком хорошо законспирирован? Может, за ними скрывается загадочный Фов? При следующей встрече он обязательно допросит какого-нибудь нападающего. А потому Эрик решил не выезжать из отеля. Если эти любители достаточно глупы, они снова попытаются его убить.

Вздохнув, Лена потянулась и выпростала из-под одеяла руку. Ее пальцы нашли его ладонь и сжали.

Он остался сидеть, любуясь ее расслабленным лицом, голым плечом и ключицами, соблазнительно выглядывающими из-под одеяла. Жар в комнате и пот усиливали ее запах, превращая в пленяющий аромат, которому он едва мог сопротивляться.

Медленно нагнувшись, Эрик нежно поцеловал ее лоб. Он ощутил на языке соль, слизнул ее с губ и снова выпрямился. А поскольку она его не отпускала, он остался сидеть на кровати и нести стражу.

Глава 17

16 августа 1765 г., Согю. юг Франция

— Бестия — порождение ада! — Толстый священник повысил неопрятно пронзительный голос, чтобы его слышали все, сидевшие в кабаке. — Господь поможет нам против нее, но лишь после того, как мы покаемся в своем безбожии и искупим наши прегрешения.

— Ага, теперь начнется веселье.

Малески надел пенсне, чтобы лучше рассмотреть мужчину в одежде странствующего проповедника. Жан продолжал есть, а Антуан и Пьер устремили взгляды на говорившего. Младший из братьев нахально ухмыльнулся.

— Покайтесь, братья и сестры, помолитесь о том, чтобы быть услышанными и прощенными Господом нашим. Лишь когда вы с чистым сердцем обратитесь к кресту, можно будет побороть бестию. — Воздев над головой Библию, проповедник пошел между столами. — Воистину говорю вам, отвратитесь от греха и нечистоты, чтобы Господь избавил нас от напасти. — Остановившись возле двоих мужчин, игравших в карты, он смахнул карты со стола. — Азартные игры суть грех! А грех притягивает бестию! — бранился священник.

Мужчины, еще год назад побившие бы за такое любого — даже проповедника, — сидели как испуганные дети, позволяя осыпать себя упреками.

— Епископ ведь предписал читать проповеди лишь в церквях. А теперь что, рассылает своих подручных по кабакам? — Жан запил хлеб глотком вина. — Что говорит бог о том, что людей склоняют к послушанию пустой болтовней и играют на их страхах? — громко спросил он, отирая рот тыльной стороной ладони.

Проповедник резко обернулся, его глаза гневно блеснули.

— Именно тебе, брат Шастель, живущему на краю деревни среди диких зверей и никогда не показывающемуся в доме Божьем, именно тебе, — Его узловатый указательный палец обвиняющее ткнул в лесника, — и твоим испорченным сыновьям надо молиться! Вернитесь в лоно матери-церкви и покайтесь в своих грехах перед Господом, чтобы даже самые черные души в Жеводане воссияли чисто и ясно. Лишь свет небесный прогонит бестию! Ни пули, ни ножи тут не помогут. — Переваливаясь, он прошаркал к выходу и открыл дверь. — Покайтесь, и Господь избавит нас от этого бича, — просипел он на прощание и ушел.

Качнув седой головой, Малески снял с носа пенсне.

— Нет, это было не смешно, только слишком отдавало комедиантством. Видали мы проповеди и получше. — Он попробовал прошлогоднего местного вина, которое как раз принес ему кабатчик. — Если вспомнить, что бестия уже больше года творит свои бесчинства, нельзя винить людей за то, что они верят в сверхъестественное, вроде духов и демонов.

Он недоуменно посмотрел, как один из игроков нагнулся подобрать карты, но товарищ остановил его подмигнув. Никто не хотел быть в ответе за то, что бестия придет в Согю.

Слова Малески с благодарностью восприняли за соседним столом.

— Если хотите знать мое мнение, никакой это не луп-гару и вообще не волк. Это все друиды виноваты! Они приносят жертвы старому богу, а после списывают их на волков, — убежденно заявил мужчина в простом платье. — Я вечером второго дня видел, как вокруг старых менгиров бродили две закутанные фигуры. Пусть Господь покарает их за их дела.

— Друиды? Правду сказать, такого варианта небылицы я еще не слышал. Я знаю лишь про ведьм, которые слетаются на шабаш на вершины трех гор. Приход Ла Бессейр славится своими колдунами и ведьмами.

Жан молча скривился. Сам того не желая, молдаванин снова перевел разговор на Шастелей. Точнее на него, на сына ведьмы. Малески же достал из заплечной сумы сверток газет. Одни были старыми и довольно мятыми, другие выглядели совсем новыми.

— Я заплатил целое состояние гонцу, который привез, мне их из Бордо, но в них немало занимательного. Оказывается, наша бестия прославилась.

Присутствующие тут же потребовали, чтобы он почитал.

Малески откашлялся.

— В «Ла газетт де Франс» пишут про одну женщину из Руже по имени Жанна Жув. На нее и троих ее детей напали в ее собственном саду. Описывают, как она вырывала детей из когтей зверя, в особенности он раз за разом бросался на младшего. Когда силы ее были уже на исходе, прибежал пастух и, увидев ребенка в пасти у зверя, ткнул бестию пикой. — Мужчины за столами как зачарованные следили за движениями его губ, в кабаке пикнуть никто не смел. — Все еще держа в зубах свою маленькую жертву, она перепрыгнула через невысокую ограду, но собака пастуха погналась за ней. Бестия выпустила ребенка, обернулась и нанесла псу такой удар, что тот отлетел на несколько шагов по воздуху. После тварь бросилась бежать. — Он перевернул несколько страниц. — За свою смелость пастух получил награду в триста ливров.

— Браво! — крикнул кабатчик. — Храбрый малый.

Он посмотрел на крестьянина, который утверждал, будто за убийствами стоят люди.

— Как ты это объяснишь?

— Ну, там-то был волк, — оскорбленно ответил тот. — Но остальные убийства уж точно дело рук людей.

— А в кого стреляли братья Шометт на полпути между деревнями Римейзе и Сен-Шели, защищая пастуха, которого собирались разорвать? В человека в волчьей шкуре? — вмешался еще один. — Два выстрела, но зверь снова встал, и на следующий день бестия убила маленькую девочку под Вантежем. — Он резко выдохнул. — Да нет же, это луп-гару.

— Кто знает? Английская «Сен-Джеймс кроникл» предполагает, что мы имеем дело с новым видом волков, выползшим из пещер под землей. — Малески ткнул пальцем в статью. — Как и всегда, непрекращающиеся смерти причина тому, почему вместо злополучных Данневалей у нас тут в Жеводане торчит главный охотник королевства Франсуа Антуан де Бютерн. — Он глянул на Жана. — Его считают лучшим стрелком королевства.

— Но это ничего не меняет. Он разъезжает по округе в красивом платье и с большой свитой, рисует местные пейзажи, когда ему положено охотиться на бестию, — возмутилась из-за стойки жена кабатчика.

Жан продолжал молчать. Когда Данневалей, которые слишком уж близко подобрались к истине со своими бесконечными вопросами о его семье, сменил де Бютерн, он вздохнул с облегчением. Ни для кого не было тайной, что юный граф сам бы хотел возглавить ставшее столь престижным предприятие, а не подчиняться и кланяться людям короля. Поговаривали, что граф уже послал в Париж письмо с жалобой на «нового», ведь никакими успехами он похвастаться не мог. Отсутствие единства среди охотников Жана только радовало. Ему и его сыновьям это было на руку.

Малески развернул перед собой ворох газет.

— Видите, все только и трубят о нашей бестии! О ней говорят даже в Германии и Англии. — Усмехнувшись, он поднял повыше карикатуру, где за спиной у Людовика XV хохотал похожий на собаку зверь, из пасти которого торчало десяток рук и ног. — Англия любит насмехаться над королем. Недееспособность — еще самое мягкое здесь слово.

— В этой стране никто не способен прикончить бестию, — громко и радостно рассмеялся Антуан. — Она никому в руки не дастся. Сам граф так говорит. Это сумеет только один из наших, из здешних уроженцев.

— Лейтенант де Бютерн сумеет, — гулко раскатилось по помещению.

Внезапно со своего стула встал мужчина могучего телосложения в синем мундире королевской гвардии и с нашив-нами капитана. Оглядев присутствующих, он громогласно заявил:

— Лейтенант знает об охоте больше всех остальных, вместе взятых.

Все тело Антуана напряглось: он готов был сейчас же продолжить словесную потасовку кулаками. А вот Жан держался расслабленно. Не поднимая головы, он ответил капитану:

— Возможно, лейтенант что-то понимает в охоте, как и мсье Данневаль, но он впервые у нас в Жеводане. А потому решение изучить местность, прежде чем отдавать приказ о бессмысленной травле, может быть признаком дальновидности. — Он сунул кусок хлеба в рот. — Посмотрим, чего он добьется.

— А вы кто такой, мсье?

— Вы не представились, с чего бы мне называться? — ответил Жан и указал на дверь, давая понять сыновьям, что им пора уходить. Ему не хотелось вступать в бессмысленные пререкания. Он встал, и Пьер и Антуан последовали за ним, а Малески остался ждать развития событий.

— Это те самые Шастели, — услышал у себя за спиной Жан. — Младший как дикарь живет в лесу и со зверьми разговаривает. Кто знает, может, он с бестией заодно. Может, ее потому не могут поймать, что они ее укрывают?

Замечание попало почти в цель, и Пьер виновато понурился.

Жан услышал, как скрипят по половицам ножки стульев, еще кто-то встал. Он почувствовал, как в нем поднимается страх.

— До нас дошло, что вы и ваши сыновья часто появляетесь там, где нападает бестия. Вы с ней заодно, Шастель? — с вызовом присоединился к первому второй голос. — Может, мы ближе к решению загадки здесь в кабаке, чем в лесах Жеводана?

— Я и мои сыновья — охотники, которые хотят заработать обещанные королем десять тысяч ливров. — Лесник заставил себя сдержаться и, чувствуя дрожь в коленях, сделал еще несколько шагов к двери. По пути он схватил за руку младшего сына, который уже собирался броситься на обидчиков, и потянул его за собой. — Спросите мсье Малески, имеем ли мы какое-то отношение к смертям.

— Но я спрашиваю вас, Шастель, — продолжил первый голос. — Ваш сын Антуан преследует маленьких девочек и молодых девушек. Вас не удивляет, что бестия предпочитает ту же добычу?

Обидчик хватил через край. Жан не посмел оставить без ответа столь серьезного и к тому же прилюдного обвинения, а потому обернулся, чтобы взглянуть в глаза обоим. Второй говоривший, невысокий человек, был одет в ливрею герцога Орлеанского, кровного родича короля. Теперь положение лесника становилось вдвойне опасным, ведь любая нападка могла быть расценена как оскорбление его величества.

— Советую вам воздержаться от подобной болтовни, — предостерег он. — Она мне совсем не по нутру.

— Ну, идите же сюда, болтуны! — поднял кулаки Антуан. — Я вобью вам в голову чуток здравого смысла.

Чужак поменьше смерил его взглядом.

— Смотрите, как лает подбитый пес. Или лучше сказать, подбитая бестия? — Он указал на дверь. — Прочь отсюда, бегите к Моншове, де Бютерн именем короля собрал там сегодня всех приходских мужчин. Будет большая охота.

Схватив за плечи сыновей, Жан грубо вытолкал их на улицу, прежде чем они дадут себя раззадорить и нападут на обидчиков. Со всей возможной поспешностью они направились к Моншове, чтобы принять участие в облаве и не навлекать на себя дальнейшие подозрения.

Шастели расположились у большого гранитного валуна, откуда хорошо просматривалась и местность у подножия внушительной горы, и опушка густого леса, поднимавшегося на ее склоны. Над границей деревьев виднелись усыпанные камнями скупые луга, поросшие дроком. В некотором отдалении поднимались крутые вершины Монмуше и Монграна. Охотники растянулись цепью. Временами слышался треск выстрелов, по ущельям раскатывалось эхо и с запозданием возвращалось, отраженное от склонов.

— Удивительно, что остались хоть какие-то волки, в которых еще можно стрелять, — сказал Пьер и прислушался. — Де Бютерн объявил им войну от имени короля.

— Плохо то, что де Бютерн тоже считает эту местность берлогой бестии, — возразил Жан, поворачиваясь к Антуану, который, накрыв лицо треуголкой, растянулся подремать. — Твои дела его привлекают.

— Мои дела? Пьер виноват не-меньше меня, — глухо ответил он.

Жан и Пьер почувствовали, что при этом он усмехается. Его все меньше заботило, что он жестоко калечил и убивал людей.

В ярости Жан сбил с него треуголку.

— Мы пожертвуем Сюрту.

— Что? — Антуан вскочил, глаза у него блистали.

— Это лучшее объяснение удовлетворит де Бютерна. Мы дадим ему бестию, которую и без того все подозревают. — Жан давно уже обдумал этот шаг. — После я увезу тебя, пока мы не прикончим истинную виновницу наших бед.

— Никто из вас двоих и пальцем Сюрту не тронет, — прорычал Антуан. — Я этого не допущу. Он не будет козлом отпущения.

Приближающийся топот копыт заставил всех троих поднять головы. С запада к их наблюдательному пункту приближался всадник. Жан впервые видел вблизи этого человека: Жан-Франсуа-Шарль, граф де Моранжье, тридцати шести лет от роду, недурной наружности и всегда одевающийся богато. Это был сын старого графа, который, в отличие от своего отпрыска, пользовался большим уважением.

Жан знал, что молодой граф служил в войсках и был бесславно уволен в отставку. С тех пор он не упускал случая навлечь своим поведением позор на доброе имя своей семьи. Женщины, азартные игры, временами — дуэли, если у него было на то настроение.

И, тем не менее, он стащил шляпу перед человеком значительно моложе себя.

— Bonjour, seigneur[23].

Де Моранжье в модной треуголке поверх белого парика только небрежно кивнул леснику, мушкет он держал через плечо.

— Доброго вам дня, месье. Вам сопутствовал успех?

Антуан усмехнулся ему как старому знакомому, точно аристократ был его собутыльником.

— Нет, господин.

Антуан громко свистнул, и из кустов сосем рядом с графом вылетел Сюрту.

У Жана перехватило дыханье. Обычно мастифф всех и вся за исключением хозяина считал угрозой, на которую с радостью бросался. Но, к немалому удивлению лесника, на сей раз он даже не залаял, даже напротив, мирно сел рядом с валуном и принялся чесать задней лапой за ухом.

— Жаль, жаль, — с наигранным сожалением отозвался де Моранжье. — Значит, чудо-охотник короля снова оплошал. Это, несомненно, заинтересует двор. Местные по-прежнему умирают, покусанные бестией, которая тем временем даже начала стаскивать со своих жертв одежду и разбрасывать ее вдоль дороги. Если хотите знать мое мнение, мы охотимся не на волка, а на демона. — Он поднял голову, его взгляд устремился на склоны Моншове. — Сдается, на сегодня охота закончена, месье.

Проследив взгляд графа, Жан увидел, что загонщики спускаются с каменистых лугов. С собой они тащили двух тощих волков: невелик улов и крестьян не успокоит.

— Мсье Шастель, — любезно обратился де Моранжье к Антуану, — будьте так добры, привезите мне в ближайшие дни несколько ваших щенков в мой замок Вильефор. Мне снова нужны сколько-нибудь годные псы.

— Охотно, господин. — Казалось, ничто не может стереть ухмылки с лица Антуана.

— Прекрасно. — Де Моранжье развернул лошадь. — Передайте от меня привет де Бютерну. Я не стану дожидаться конца охоты, у меня есть дела поважнее, чем гонять породистого жеребца по кишащим клещами зарослям дрока, портить камзол и стрелять по исхудалым волкам. — Он поднял руку. — Au revoir, messieurs[24].

Они приподняли шляпы. Когда граф был уже вне пределов слышимости, Пьер уставился на брата.

— Какие у тебя дела с графом?

— Я поставляю ему собак, — небрежно ответил тот и, съехав спиной по валуну, закрыл глаза. — Он умеет ценить их достоинства.

Жан подозревал, что устраивал с собаками граф.

— Собаки для боев и пари, верно?

— А что в том дурного? Я развожу самых лучших. — Он указал носком сапога на Сюрту. — Все его потомки побеждали. Граф хочет взять меня с собой в Париж. Там я с моими собаками смогу заработать кучу денег, а не получать нищенскую зарплату от маркиза за то, что присматриваю за его лесом.

Снова послышался стук копыт, опять приближались всадники, но на сей раз с другой стороны. В нескольких шагах от Шастелей из небольшого леска на узкую тропу выехали двое мужчин из отряда де Бютерна. Жан сразу их узнал: это были те самые, которые едва не начали потасовку в Согю. Тем временем он уже узнал их имена. Меньший откликался на имя Лашене и был охотником герцога Орлеанского, второго звали Пелиссье, и он служил в королевской гвардии.

Сюрту угрожающе заворчал, лошади остановились.

Открыв глаза, Антуан поднял голову.

— А, смотрите-ка, — пробормотал он, потом огляделся по сторонам. Поблизости никого не было. — Словно по вызову явились, чтобы получить головомойку. — Он глянул на мастиффа. — Стеречь, Сюрту! — прошипел он, и пес обнажил огромные зубы, которых не постыдилась бы и бестия.

— Ты с ума сошел? — Спрыгнув со скалы, Пьер схватил мастиффа за ошейник. — Я его подержу, месье, — крикнул он всадникам. — Можете проезжать.

— Вы уверены? — пожелал убедиться Лашене.

— Да, — крикнул ему Пьер, — с вами ничего не случится.

Первым двинулся Пелиссье. Но через десять шагов копыта его коня вдруг стали уходить в песок. Конь тут же заволновался и попытался сбежать из зыбучей трясины. Он дал свечу и сбросил Пелиссье, который, пробив мягкую поверхность, тут же провалился по пояс.

— Трясина, — расхохотался Антуан и захлопал в ладоши. — Это было превосходно, Пьер! Просто замечательно!.

— Я не знал, что она тут, — растерянно ответил брат и посмотрел на отца.

Сидя на камне, тот смотрел, как гвардеец погружается все глубже и глубже. Топь затянула его почти по грудь. Лашене не решался подойти ближе и не знал, как помочь другу.

Жану это нравилось. Конечно же, он сейчас придет на помощь обоим, но пусть сперва заплатят за свои слова в кабаке.

— Надо было лучше смотреть на дорогу! — крикнул он.

— Ваш сын сказал, можно ехать! — вне себя крикнул Пелиссье.

Лашене отломал длинный сук, который протянул гвардейцу.

— Я говорил про собаку, — попытался защититься Пьер и с удивлением воззрился на отца, который как будто не собирался двинуться с места. — В чем дело? Ты будешь смотреть, как тонет человек?

— Еще как! — пронзительно взвизгнул Антуан, сгибаясь от смеха. — Пусть он утонет в болоте! Вот что бывает, когда не знаешь местность, вы, горлопаны. — Он соскользнул с камня. — Итак, малыш! Не слишком дергайся, иначе болото стащит с тебя штаны, как и положено шлюхе!

Лашене тем временем удалось протянуть сук Пелиссье и медленно вытащить его из трясины. Гвардеец лишился обоих сапог и кинжала, которые пали жертвой топи.

Жан усмехнулся. Значит, ему самому не придется трудиться. Но гвардеец явно считал, что дело еще не закончено.

Отыскав дорожку в обход топи он, вонючий и грязный, надвинулся на Антуана и схватил его за грудки.

— Подлец! Каналья! Ты у меня в тюрьме сидеть будешь, пока не сгниешь заживо!

Жан соскользнул на землю, чтобы вмешаться до того, как случится непоправимое. Сюрту ярился на поводке у Пьера, пытался дорваться до Пелиссье, которого в момент разорвал бы на части.

Разорвав хватку гвардейца, Антуан тут же ударил. Но к тому времени их достиг Лашене и так врезал по лицу Антуана, что того отбросило спиной на камень.

— Ух ты! Сейчас будет весело! Сюрту, сидеть! — крикнул Антуан и бросился на нападавших.

Завязалась бешеная драка, в которую вынужденно вмешались и Жан с Пьером. Антуан раздавал удары с такой силой, что вскоре сломал чужакам носы, подбил им глаза, разбил в кровь губы.

Повинуясь приказу хозяина, Сюрту сидел, будто в землю врос, рычал и лаял, но не вмешивался.

Пытаясь парировать удар Антуана, Лашене сломал руку, но следующим ударом молодой лесник размозжил ему челюсть. На землю выпали окровавленные зубы.

Пелиссье сбил с ног Пьера и хотел уже напасть на Жана, как сбоку на него прыгнул Антуан, отбросил на камень, а оттуда уже стащил на землю. С яростным криком он занес сапог, целя каблуком в висок поверженному.

— Стой! — Невзирая на рану, Лашене удалось наставить на Антуана мушкет.

Не раздумывая, Жан схватил собственный и прицелился в охотника герцога.

— Бросай оружие!

Перекатившись, Пьер тоже дотянулся до мушкета, его дуло качнулось в сторону Лашене.

Антуан застыл, увидев, что зависит от следующего его движения. Медленно-медленно он опустил сапог. Вместо того чтобы ударить, он просто плюнул в лежащего, его зеленые глаза дико поблескивали.

— Получи по заслугам!

Его длинные черные волосы свисали мрачным облаком, скрывая бледное лицо.

— Уходим, — резко приказал сыновьям Жан, опуская мушкет. Сердце у него бешено колотилось, он прекрасно понимал, что они натворили.

— Сначала я хочу еще…

— Пошли!

На следующий день, когда Шастели снова вышли на охоту, их остановил и арестовал отряд солдат.

Глава 18

16 ноября 2004 г. 07.43, Будапешт, Венгрия

Эрик проснулся от боли в затекшей шее. Открыв глаза, он увидел, что Лена склонилась над его чемоданом. Она рассматривала прозрачную жидкость, которая капала из маленького пузырька ей на раскрытую ладонь.

Чтобы лучше видеть, он надел очки. Пузырек был не из горы лекарств, которые он принес вчера, — нет, он был из его несессера! Лена отсчитывала капли и готова была слизнуть средство, как предписывалось на наклейке. Откуда ей было знать, что внутри вовсе не указанное на этикетке вещество? Ее ладонь приблизилась ко рту.

— Стой!

Эрик не стал полагаться на то, что она его послушается. Спрыгнув с кровати, он бросился на девушку. Оба упали на ковер, ему даже удалось в падении перевернуть девушку, чтобы она приземлилась на него и не слишком ударилась о пол.

Она лежала на нем, полы халата разошлись, открывая груди, которые соблазнительно близко покачивались над лицом Эрика. Он различал малейшие детали, например, крошечную родинку над левым соском и белесый шрам возле правой груди. Он любил вторичные половые признаки.

Потом вид исчез — Лена стянула полы халата. Ее зеленые глаза блестели сердито и удивленно, она пыталась смахнуть с лица волосы.

— Интересно было бы услышать объяснения. — Она как будто не собиралась с него слезать.

— Кто вам сказал, что вы можете копаться в моих вещах?

— У меня болело горло, а в лекарствах, которые вы принесли, ничего не нашлось. Я позволила себе посмотреть. — Она понюхала свою ладонь, которая все еще влажно поблескивала. — Там что, срок годности кончился?

— Это личное лекарство, — уклончиво ответил он, наслаждаясь тем, как аппетитно обволакивает его женский запах. Тепло ее тела просачивалось сквозь ее халат и его одежду к его коже. Оно бесконечно его возбуждало. — Я налил препарат в этот пузырек, поскольку ничего больше под рукой не оказалось.

— Значит, оно не от боли в горле?

— Нет, не от боли в горле. — Он демонстративно опустил взгляд. — На мне удобно? Хотите еще полежать?

— Что это за средство?

— Это вас не касается.

— Если из-за него нас задержат на таможне, касается.

Эрик не мог больше это выдерживать. Либо он сейчас же ее поцелует, либо ее надо снять, прежде чем она почувствует его эрекцию, что было бы немного неловко. Такое с ним тоже случалось впервые. Он еще никогда не стыдился показать понравившейся женщине, что хочет ее.

Он решил отложить соблазнение на потом.

— Что будете на завтрак?

Лена поняла, что упрямец ничего ей не скажет. И теперь, когда первый шок от нападения миновал, осознала, что, раздвинув ноги, лежит у него на бедрах. Ширинка его штанов вдавливалась ей в пах. Она поискала его взгляд в надежде на безмолвное согласие, одновременно спрашивая себя, что, скажите на милость, она делает.

Ее руки словно обрели собственную волю. Правая провела вдоль его лица, погладила черную бакенбарду, затем эспаньолку. Вздутие у ее паха выросло, стало тверже.

— Я уже поблагодарила вас за то, что спасли мне жизнь? — хрипло спросила она.

Он сглотнул.

— Я против секса из чувства долга.

Лена усмехнулась.

— Скажите это змею в ваших штанах. — Она наклонила голову. — И я вижу в этом удовольствие, а не долг. — Русые волосы защекотали его лицо, ее губы коснулись его.

Это стало смертным приговором самообладанию Эрика. Он раздвинул полы халата и, сев, стянул его с ее плечей, а после прижался лицом к ее горлу и поцеловал. Его руки гладили ее грудь.

Лена сняла с него рубашку. Он почувствовал, как ее пальцы, исследуя, скользнули по его спине. Она задышала быстрее. Он чувствовал ее возбуждение, запахом вырывавшееся изо всех пор ее тела.

— Похоже, на вашей работе можно заработать недурную мускулатуру, — удивилась она.

Отстранившись, она расстегнула его ремень, потом пуговицу штанов. Ее рука скользнула за резинку трусов. То, чего она коснулась, на чем сжала ладонь, пробудило в Лене алчность. С рекордной скоростью она стащила с него остальную одежду и, вскочив, подняла Эрика и повела к кровати.

Эрик опустил голову. Темные волосы, падавшие ему на лицо, и светло-карие глаза придавали ему что-то опасное, готовое к нападению. Лена невольно сглотнула. В этот момент в Эрике было что-то животное, первобытное.

Его лицо приблизилось к ее горлу, он вбирал ее запах, едва касаясь носом кожи. Он втягивал этот аромат, выискивал малейшие его нюансы, и так изучал ее тело, скользя вниз — между грудей, по плоскому животу до паха, кончики его волос щекотали ей кожу. Он наслаждался, тянул время и все больше и больше поддавался ее чарам.

Теперь он пустил в ход и руки, которые прошлись по ее талии, по ее животу и остановились на внутренней стороне бедер. Его язык нежно скользнул по самому интимному месту, нырнул и нашел точку, которая могла бы свести ее с ума. Лена резко втянула ртом воздух, ее лоно охватил жаркий зуд, который Эрик умело и безжалостно все усиливал.

Она не заметила, как он надел кондом, и вздрогнула, как он схватил ее бедра и затянул ее себе на колени. Мышцы у него на плечах и руках подрагивали. Сила, с которой он ее поднял и насадил на свой пенис, была властной, но не принуждающей.

Лена хотела его. Медленно-медленно она дала ему скользнуть внутрь. Сантиметр за сантиметром, чистейшее наслаждение и пытка. Нетерпеливо она толкнула Эрика на кровать, перехватывая инициативу. Покачивая бедрами, она двигалась со стоном, крепкие груди немного покачивались в ритм движения.

Он упивался ее видом, касался лона, ласкал белый живот, пока не увидел, что она близка к экстазу. Теперь была его очередь увести ее в пока недостигнутые области желания.

Резко поднявшись, он внезапно толкнул ее назад и поймал за плечи в тот самый момент, когда они готовы были удариться о ковер. Его бедра последовали за движением, не позволяя прервать контакт. Лена негромко вскрикнула от страха и нового возбуждения.

Эрик быстро обнаружил, какие движения она любит, читая свой успех по зачарованному лицу Лены. Ее стоны становились все громче, и наконец она совершенно потеряла контроль над собой. Эрик мучил ее дальше, его пальцы играли с самыми чувствительными местами, а скорость толчков увеличивалась.

Лена потела. Он снова ее поднял, прижал грудь и плечи к своим, чтобы ощутить на себе ее запах, лизнул ее кожу, прошелся языком по губам, чувствуя соль. Она была для него как наркотик.

Со сдавленным криком она достигла оргазма, ее ногти вонзились ему в спину, выводя кровавые линии.

Подняв Лену с себя, Эрик уложил ее на простыню лицом вниз. Он медленно, как можно шире раздвинул ее ноги. Он сам не мог ни насытиться, ни остановиться. Он погладил ее ягодицы, его пальцы легко пробежали по ее клитору, усиливая жажду нового соития. Потом он вошел в нее. Лена тут же кончила. Она не вскрикнула, но он все понял по подрагиваниям ее тела, по тому, как ее руки комкали простыню, по грудному оханью.

А ведь он только начал.

* * *

После четвертого оргазма он дал ей отдохнуть от сладкой пытки и отстранился. Обняв ее сзади, он целовал ее влажную шею. Она была восхитительна на вкус. Никогда больше он не забудет этот запах.

Сердце Лены отчаянно билось, казалось, она не может успокоиться.

— Никогда больше так не делай, — вздохнула она, когда снова смогла заговорить, но имела в виду ровно противоположное.

Он провел пальцем по ее лопатке, легонько укусил за шею и встал. Все было иначе, чем обычно, это было нечто большее, чем просто секс. Он испытал эмоциональную близость к ней, вибрацию, от которой ему было не по себе и которой он никогда раньше не допускал. Это было… не своевременно.

Зазвонил телефон. Подойдя к аппарату, Эрик снял трубку. Разговор был коротким.

— Звонили со стойки портье, — объяснил он, поднимая с пола трусы. — Одевайтесь. Аэропорт снова открыли. Позавтракаем там.

Лена перекатилась на спину. В зеленых глазах блестело разочарование и удивление вернувшейся чопорностью. Но она промолчала. Этот человек оставался для нее непостижимой загадкой.

Глава 19

19 августа 1765 г. Согю. юг Франции

В подземелье стояла ужасная вонь, земляной пол был холодным и влажным. Шастели, все трое, сидели в одной камере, внутренняя стена которой состояла из вертикальных металлических прутьев, что позволяло стражникам день и ночь наблюдать за заключенными.

Жан и Пьер спали, завернувшись в плащи, на выложенной вдоль правой стены склизкой соломе, Антуан сидел на полусгнивших нарах возле узкого оконца, через которое пробивался один-единственный луч света. Он не знал, как выдержит грядущие дни. Как ему подавить превращение? Все его тело зудело, кожа непрестанно чесалась. Его разум сопротивлялся самой мысли о том, чтобы хоть сколько-то времени провести в этой дыре. Бестия жаждала свободы, билась изнутри о кожу, исступленно пыталась вырваться и силой искать себе путь на волю.

Раздались тихие шаги, по ступенькам вниз спустилась и подошла к решетке темная фигура. Поля шляпы отбрасывали тень на лицо, не позволяя разглядеть его черты. Рука в черной перчатке поманила Антуана.

— Подойди, — шепнул знакомый голос. — Только тихо, чтобы остальные не проснулись.

— Господин граф! — Антуан неслышно поднялся и поспешил к де Моранжье.

Граф улыбнулся.

— Ты не привез мне обещанных собак. Когда я стал выяснять, что тебя задержало, то услышал, что натворили ты и твоя семья.

Антуан понурился.

— Свиньи это заслужили.

Взметнувшись, рука графа схватила Антуана за куртку и безжалостно дернула на себя, прижав к решетке.

— Идиот! — гневно прошипел де Моранжье. — Обуздай себя, наконец! Как вы могли быть так глупы, чтобы напасть на человека герцога? В обычных обстоятельствах за такой проступок сослали бы на галеры или еще какие-нибудь принудительные работы. — Он оттолкнул парня. — Ты хотя бы представляешь себе, как трудно будет вытащить вас из тюрьмы?

— Вы… в вашей власти нас спасти? — Глаза Антуана расширились от удивления, он упал на колени перед графом.

— Я навсегда ваш должник, господин.

— Никто не должен узнать, что я вам помог, ясно? — Его голос резал как нож. — Де Бютерн — посланник двора, и его влияние нельзя недооценивать. Но мне удастся вас освободить. А не мне, так моему отцу. — Холодно улыбнувшись, граф с силой похлопал Антуана по заросшей щеке. — Кто иначе будет поставлять мне таких хороших собак? Без них я почему-то не побеждаю.

— Никто, господин. Это я еще на Менорке вам доказал, правда?

— Верно, Антуан. — Де Моранжье перевел взгляд на Пьера, который со стоном перевернулся на бок. — Немного терпения, и мы поедем в Париж. Любопытно было бы посмотреть, на что будут способны там твои питомцы.

— Этот де Бютерн, господин… — с запинкой начал Антуан. — Он снова и снова вокруг нас кружит. Уже почти невозможно незамеченным… — Его лицо исказилось от страха. — Господин, я боюсь, что он перестреляет моих собак. Моих милых друзей. И что стало бы тогда с разведением…

— Вскоре де Бютерн уже не будет нам препятствием. У меня есть план, как раз и навсегда от него избавиться. Меры уже приняты, — прервал его граф. — А ты, Антуан, будь поосторожней! — Он хлопнул его по плечу. — Скоро вы будете на свободе. Обещаю.

Он повернулся, взмахнув плащом, и исчез вверх по лестнице.

— Я ваш вечный должник! — вполголоса крикнул Антуан ему вслед, поднимая на прощание руку.

А после быстро вернулся на нары, подтянул колени к груди и стал смотреть на солнечное пятно на полу камеры. Он был совершенно спокоен. В одночасье напряжение и сосущий страх растворились, бестия сделалась кроткой как ягненок. Он мог положиться на графа. На своего доброго друга. На своего учителя.

21 сентября 1765 г. в окрестностях Сен-Мариз де Шазе, юг франции

Как бы ни посмеивались над лейтенантом Антуаном де Бютерном, когда он скитался по Жеводану и рисовал одну за другой картинки с вересковыми пустошами, травянистыми равнинами, густыми лесами и рощами, холмами и горами, выяснилось, что посланник короля Людовика XV подошел к своему делу с расчетом. Но бестия словно поняла, что-де Бютерн хочет взять ее в кольцо — и совершенно неожиданно вырвалась. Поступили сообщения о нападениях в окрестностях Ланжеака, далеко за местностью вокруг трех гор, где, по подозрениям де Бютерна, располагалось ее убежище. Следующую облаву перенесли в те края.

Туманным сентябрьским днем де Бютерн созвал большую охоту в лесу Поппье, в которой снова смог принять участие и Жан Шастель. Он уже приготовился остаток жизни провести за решеткой, но по необъяснимой и, тем не менее, радостной причине судья Согю отпустил его и сыновей, лишь предупредив, что пусть не рассчитывают на подобную снисходительность за следующий проступок. Сыновья остались прикованные в подвале одной из лесных хижин Антуана — после превращения Жан соорудил новые колодки и кандалы, которые должны были воспрепятствовать освобождению от оков. Лишь так он мог быть уверен, что во время охоты ни один из сыновей не окажется у него на мушке в облике луп-гару.

Тварь должна наконец умереть. Слишком часто она ускользала от него и других охотников. А посему теперь в стволах были заряжены серебряные пули.

Едва придя на место сбора, он снова увидел молдаванина и Жака Дени. Всего Жан насчитал сорок охотников, по меньшей мере, сотню загонщиков и двенадцать собак, которые дергали и рвали поводки.

— Bonjour, мсье Шастель, — весело крикнул Малески и подошел к нему, по своему обыкновению поправляя на носу пенсне с синими стеклами. — Вижу, холодные ночи в подземелье Согю не подорвали вашего здоровья. Надеюсь, вы на меня не в обиде, что я не вмешался в вашу драку?

— Вы за нами наблюдали?

— Я вышел из леса и видел все. Но мне хотелось остаться на свободе, чтобы дать опор бестии, а потому я не вмешался. — Он глянул на лесника. — Как это ни странно, пока вас здесь не было, бестия словно оставила всех в покое. Может, вас ждала?

— За ваше бездействие я на вас не обиде, а вот ваши намеки слишком уж отдают пустой болтовней, которую мне несколько недель назад пришлось выслушивать в кабаке. Сами знаете, чем это закончилось для тех, кто не умеет держать язык за зубами. — Подмигнув, Жан сделал вид, будто шутит, однако молдаванин уловил подспудную угрозу. — Что до тюрьмы, то всячески готов порекомендовать тамошнее гостеприимство, — со слабой улыбкой продолжал он, вспоминая, как им с Пьером трижды пришлось до потери сознания избивать Антуана, чтобы помешать ему превратиться в бестию и тем сохранить ему жизнь. Пьеру заточение причинило меньше горестей: у него не было ни одного приступа. Вероятно, это объяснялось тем, что характером он был сильнее.

— Рад вас видеть, мсье Шастель. — К ним подошел светловолосый Жаки, переложив мушкет в левую руку, подал ему правую. — Я после Мальзье не поблагодарил вас за то, что спасли мне жизнь.

— Поблагодарили, мсье Дени. А сегодня вам, возможно, представится случай спасти мою.

Жан решил обращаться с парнишкой как со взрослым. Юноша слишком многое пережил, чтобы остаться ребенком. Жан кивнул на оружие у него в руках.

— Красивый мушкет.

— Прощальный подарок мсье Данневаля.

Наверное, Жак очень радовался мушкету, но в его голосе звучала горечь. Он неприкрыто сердился на нормандских охотников, что те его подвели и без успеха (если не считать сотни мертвых волков и новых шкур на рынках) уехали из Жеводана. Бестия, превратившая в слабоумную его сестру и убившая его подругу Маргариту, все еще была на свободе.

— После их отъезда я охочусь сам по себе.

Малески окинул взглядом остальных охотников.

— М-да, только посмотрите на них. Нечего бояться, что десять тысяч ливров отойдут кому-то из них, разве что сверхметкому лейтенанту де Бютерну собственной персоной.

Личный аркебузир короля (так гласил его титул) как раз взгромоздился на поваленный ствол, чтобы его все видели. Экипирован он был как вельможа, а не охотник и все равно не производил внушительного впечатления. Дорогая одежда, парик и шляпа слишком уж отвлекали от человека под ними. За его спиной стоял Пелиссье, все еще в синяках и ссадинах после драки. На Жана он бросил полный ненависти взгляд.

— Bonjour, messieurs. Сегодня нам сопутствует охотничья удача, и вы поймете, почему я столько недель потратил на то, чтобы составить себе представление о местности. А теперь нам в помощь Божья милость. Бестия сбежала от нас. Вот именно, сбежала! Найденные мной следы ведут к ущелью Беал, и именно там мы прикончим нашего волка, которого суеверные крестьяне зовут бестий или адской тварью. — Он указал за поле на лес, который окружал ущелье. — Там его берлога, и вы увидите, как она будет застрелена, как и любой другой Изегрим[25] до нее. Мы выстроимся цепью и станем прочесывать лес, потом замкнем цепь в кольцо и будем стягивать его, пока ей не останется пути к отступлению.

Спрыгнув с примитивного помоста, он разделил охотников и загонщиков на группы, и облава началась.

Широкой цепью все зашагали к лесу, который из-за пронизанной солнцем туманной дымки сказочным силуэтом вырисовывался на горизонте. С убранных полей поднялись с карканьем стаи ворон и закружили в вышине, вскоре тела птиц растаяли в дымке, и людей сопровождало лишь ворчливое карканье.

— Проклятая погода, — посетовал Малески, стирая носовым платком с линз влагу, которая на них осела. — Будем надеяться, порох в пороховницах не отсыреет. Эти туманы хуже дождя.

Наконец они достигли опушки небольшого леса. Уже десять минут спустя он был окружен, и, повинуясь сигналу рога, гласившему, что загонщики и охотники замкнули кольцо, Жан и его товарищи ступили под его сень.

Никто не решался издать ни звука.

Загонщики шагали рядом с охотниками, нацелив пики и копья к земле. Задача была не в том, чтобы поднять существо, а в том, чтобы не дать ему ускользнуть. Осенний лес заполнил постоянный перестук и треск, шорох и тихое похлопывание, время от времени испуганно взлетала на дерево случайная белка, спешно улепетывал заяц, иногда спасался от людей олень. Больше ничего не шевелилось.

Пока.

Жан, Малески и Жак были среди тех, кто первый вышел ко входу в ущелье — к сумрачной, отвесной теснине, полной теней и жутковатых шорохов.

Один из загонщиков побежал с докладом к де Бютерну, остальные ожидали со смесью нетерпения, страха и надежды положить конец бесчинствам. Раз и навсегда.

— Уж конечно, бестии тут по душе, — прошептал Жак, не опускавший мушкет с тех пор, как они вошли в лес. Он сердито всматривался в темноту.

Усмотрев отпечаток в пыли, Жан опустился на колени, чтобы его изучить и, прикинув по его длине размеры зверя, снова выпрямился, быстро глянул на молдаванина, который уперся взглядом в какое-то другое место на земле.

— Крупный волк, не правда ли, мсье Шастель? За всю свою долгую жизнь я никогда не видел столь внушительного следа, — сказал Малески, но голос его звучал разочарованно, поскольку он рассчитывал на совершенно иную добычу.

— Да, волк, — согласился Жан и быстро затоптал свежий след бестии, который успел прикрыть от взглядов соседей под сапогом.

Тварь лишь недавно забежала в ущелье, вероятно, в угол ее загнали случайно. От возбуждения сердце у него колотилось как камнедробилка. Тварь достаточно хитра, чтобы переждать, когда первым выбежит волк, и броситься к свободе, лишь когда охотники станут перезаряжать ружья.

Подошел де Бютерн, мушкет он нес на плече, за его спиной псари едва удерживали тяжело дышащих, рвущихся с поводков собак. За ними шел де Моранжье.

— Держите мушкеты наготове, месье. Эти дорогостоящие звери выгонят нам волка.

Сняв с плеча мушкет, он отвел курки, и вокруг раздался сходный стук, когда сорок охотников последовали его примеру. Потом он поднял оружие и прицелился на вход в ущелье.

— Отпускайте, — приказал он псарям, которые поспешили отцепить поводки.

С громким лаем собаки бросились в проем между скалами, и тут же их поглотила тьма. Громкое эхо многократно возвращало их лай ждущим охотникам, но становилось все тише и тише, пока совсем не исчезло в ущелье.

Ничего не происходило.

Вот уже один охотник опустил мушкет: учитывая прикрученный к стволу штык, слишком уж тяжело было долго держать оружие в горизонтальном положении. Охотник дал лишь небольшую передышку рукам и снова поспешно поднял оружие, чтобы не упустить возможности стать героем всей округи.

Юный Жак тоже устал, он сел на землю, подтянул колени и положил на них оружие. Это был опасный маневр, ведь если пуля пройдет мимо и бестия будет жаждать мщения, его горло находилось как раз на высоте ее безжалостных клыков.

Тут возбужденный лай возобновился — свора возвращалась. Кто слушал внимательно, различил в становящемся все громче лае свирепое, низкое ворчание, а временами — визг и вой. Теперь поднялись уже все стволы, даже самые обессилевшие пустили в ход последние резервы. Но пока охотники видели перед собой лишь черноту. Напряжение иссушало глаза, искушая моргнуть, а моргание могло означать неверный выстрел.

Жан сосредоточился, руки ему будто жгло огнем, но они не дрожали. «Держись», — предостерег он себя.

Из ущелья вылетело тело могучего волка. На его морде запеклась кровь, вероятно, из раны какой-нибудь собаки. Увидев встречающих его людей, он решил прорвать цепь.

Первым спустил курок лейтенант де Бютерн, граф де Моранжье среагировал сразу после грохота мушкета. Пуля де Бютерна ударила прыгнувшего волка в правое плечо, остальные выстрелы прошлись мимо, и лишь одна пуля вонзилась в голову. Во все стороны полетели окровавленные обрывки шкуры, зверь рухнул наземь.

Когда развеялось облако порохового дыма, Жан и Малески не двинулись с места, стояли, нацелив мушкеты на выход из ущелья. Одна за другой из него выскакивали собаки и собирались вокруг застреленного волка. К тявканью примешивались сигналы рожков, в которые задули самые нетерпеливые охотники, объявляя тем самым, что жеводанскому ужасу положен конец.

— Мое вам глубокое восхищение, — сказал граф, кланяясь де Бютерну. — Вы уложили бестию.

Учитывая, что сопернику удался подвиг, совершить который он так жаждал сам, выглядел он весьма невозмутимым.

— Благодарю вас, граф. Месье? — Де Бютерн удивленно повернул украшенную париком голову к Жану и Малески, которые не спускали глаз с щели. — Вы рассчитываете на второго…

Внезапно казавшийся застреленным волк вскочил и напал на посланника короля, который в последний момент успел, защищаясь, поднять мушкет. Всем стало ясно, что пули лишь по касательной прочертили череп, не пробив кости. Челюсти раненого волка сомкнулись на стволе и прикладе, которые разломились, что еще больше взбесило зверя.

Охотники дали залп, одна пуля попала в цель. Но волк отпрянул, огляделся и бросился зигзагом к тому месту в цепи, где охотники оставили свои позиции, и образовалась брешь. Он бежал дразняще медленно, словно похвалялся своим превосходством.

— Вы или я, мсье Шастель? Иначе он убежит, — тихо спросил Малески, взводя курок своего мушкета.

— Стреляйте по волку, если хотите, мсье Малески.

— А чего ждете вы?

— Тот же вопрос я мог бы задать и вам.

— Но я спросил первым, дорогой мсье Шастель.

— Вы не судья, и я не обязан отвечать.

В конечном итоге Малески, выругавшись на непонятном языке, отвел свой мушкет от входа в ущелье, направил его на загривок волка и дважды нажал на спусковые крючки — как раз в то мгновение, когда зверь рысцой пробегал между двух охотников.

На сей раз свинец принес смерть. Мускулистое тело обмякло, передние и задние лапы и даже хвост разом лишились силы, волк рухнул, проскользил несколько шагов по земле и замер.

Молдаванин буднично перезарядил оружие, делая это ловчее Жана — так, во всяком случае, показалось леснику. Уже через двадцать секунд Малески снова вздернул мушкет вверх, беря оружие наизготовку.

— Месье! Охота окончена! — постановил де Бютерни, подойдя к охотникам, пригнул книзу сперва мушкет Малески, потом Жана.

— Разрядите ваше оружие, и пойдем со мной в деревню, где совместно отпразднуем победу! Пусть колокола Жеводана возвещают смерть бестии, а не ее жертв. — Когда лесник вновь пожелал поднять оружие, лейтенант вышел из себя:

— Мсье! Довольно, — прошипел он. — Перед вами лежит бестия…

— Нет, это не она, господин де Бютерн, — тихо возразил Жан. — Пересчитайте собак, и поймете, что четверых не хватает. Ни один волк, даже этот внушительный экземпляр, не сумел бы убить четверых за столь короткое время. И еще посмотрите на следы когтей на той собаке. Она будто боролась с крупной кошкой, mon seigneur.

Тут вперед выступил де Моранжье.

— А я говорю, это бестия! Ни один обычный волк не выжил бы после выстрела в голову. Нужны ли лучше доказательства?

Жан испугался. Глаза графа странно блеснули, и в них он прочитал, что молодому де Моранжье доподлинно известно, что перед ним лишь волк! «Что он замышляет?» — недоуменно спросил себя лесник.

Тем временем граф повернулся к не менее скептически настроенному Малески.

— Вы сейчас же подтвердите, мсье, что мы прикончили искомую тварь, не то я обеспечу вам самые серьезные неприятности, какие только бывали в вашей жизни.

Молдаванин сплюнул, а потом — хотя и без радости — крикнул:

— Ура! Да здравствует король Людовик Пятнадцатый, приславший нам достойного лейтенанта де Бютерна и освободивший нас от бестии! — Он перевел взгляд на де Бютерна. — Когда я получу мои десять тысяч ливров, mon seigneur?

— Почему они должны достаться вам?

— Если вы помните, это я застрелил зверя, mon seigneur. Вы стояли всего в пяти шагах и перезаряжали ваше оружие.

— Вы ошибаетесь, — отрезал де Бютерн. — Вы под моим командованием и тем самым подчинены королю, а потому не имеете прав на награду.

Малески поклонился.

— Merci beuacoup, mon seigneur[26]. — Его голос просто сочился иронией. Опасной иронией.

Жан сделал шаг вперед к ущелью Беал, но Моранжье удержал его, крепко схватив за руку.

— А вы туда не пойдете, Шастель, разве только хотите на неопределенный срок оказаться гостем той самой тюрьмы, где уже побывали. Сами знаете, каково там. И уверен, судья сказал вам, что больше нечего рассчитывать на снисхождение. — Хватка графа была болезненной, необычайно крепкой. — Перед нами лежит именно бестия. Вам ясно, мсье? — Отпустив Жана, он повернулся и ушел к загонщикам.

Пелиссье принес лейтенанту сумку, из которой тот начал доставать монеты, чтобы щедро наградить каждого из загонщиков, которых тут же обязали распространить весть о гибели бестии.

Наконец охота разошлась. Труп волка положили на волокушу, связанную из веток и тонких стволов, и потащили из леса.

— Я велю сделать из него чучело и отвезу ко двору короля в Версаль. Нападениям на детей и женщин конец! — громко объявил де Бютерн, что было встречено с ликованием. — Король гордится вами, мужчины Жеводана!

Жан тем временем следил сердитым взглядом за графом де Моранжье.

— Все это сплошной театр, — подавленно пробормотал он, бросая последний тоскливый взгляд на вход в ущелье.

Бестия наблюдала за ним и Малески, он чувствовал на себе ее взгляд. Она знала, что ей оттуда уже не сбежать — и упивалась бессильной яростью самых заклятых своих врагов.

Велико было искушение пойти наперекор запрету графа, но разум предостерегал от совершения подобной ошибки, которая приведет его прямиком в тюрьму Согю, которой он уже был сыт по горло. А его сыновья, прикованные на цепи в хижине, погибнут тогда голодной смертью или каким-то образом освободятся и превратятся в необузданных бестий, которые станут еще страшнее, чем раньше, лютовать в округе. Жан отвел оба курка мушкета, забросил его за спину и в хвосте процессии двинулся через лес.

— Готов поспорить, что вся охота была инсценирована.

— Вы думаете, кто-то привез крупного волка в ущелье, чтобы мы нашли его там и пристрелили? — Малески скривился. — Рискованное высказывание, мсье. Оно значило бы…

— …что люди считают себя в безопасности, но на самом деле угроза для них больше, чем когда-либо раньше, — ворчливо закончил лесник. — Театр, чтобы дать де Бютерну и королю их победу.

Он смотрел на де Моранжье, который ехал рядом с лейтенантом и с ним разговаривал. У Жана возникло подозрение, что за случившимся стоит некто иной, как граф. Может, изначально у него был план выставить де Бютерна, как до него Дюамеля и Данневалей, никчемным неудачником, чтобы под конец самому возглавить охоту?

— Давайте покончим с играми, мсье Шастель, — предложил наблюдавший за происходящим молдаванин. — Вы, как и я, охотитесь далеко не на обычного волка.

Не успел Жан ответить, как к ним подошел Жак, По сияющему лицу парнишки они видели, что он поверил лжи посланника короля и считал гибель бестии делом решенным.

— Счастливый день! — неприкрыто радовался он. — Мы ее убили.

— Да, мы ее убили, — сказал Малески и, сняв с носа пенсне, потер его об отворот кафтана. — Что мы сделали бы и без этого чертового де Бютерна. А так его успех унизил Дюамеля и Данневалей, выставив их неразумными детьми, — добавил он с ядовитой иронией. — Полагаю, увидимся на празднике в честь победы в Ланжеаке, месье?

— Мне нужно домой, — уклончиво ответил Жан и свернул на другую тропу, в сторону от процессии.

— А как же наш разговор, мсье? — крикнул ему вслед Малески. — Я вас навещу, если вы не против.

В ответ он не получил ни слова, лесник сделал вид, что его не услышал, а Малески многозначительно улыбнулся. Согласен лесник или нет, он вскоре постучит в его дверь. Следуя за процессией, он и Жак направились по проселку в Бессейр.

По дороге к процессии присоединялись крестьяне, которые хотели устроить праздник по случаю гибели твари. Под конец охотникам даже пришлось сомкнуться вокруг трупа волка защитным кольцом, поскольку каждый хотел отрезать себе кусок шкуры на память.

Лейтенант Антуан де Бютерн послал вперед гонца, поэтому при входе на рыночную площадь городка все уже было устроено для праздника. Пока население радовалось еде и выпивке за счет короля, славило своего господина и танцевало под звуки скрипочек и барабанов, волка измерили.

— Услышьте и удивитесь, люди, — крикнул, перекрывая шум, де Бютерн. — Бестия была больше шести футов в длину и весит сто сорок три фунта!

По рядам людей пробежал удивленный шепоток, переросший в шумные «ахи» и «охи», когда волка растянули на четырех веревках и подняли в высоту, а после подвесили со шпиля ратуши. Клыки у него были длиной почти с палец взрослого мужчины.

— Вздохните свободно, ибо она мертва! Да здравствует король Людовик Пятнадцатый!

Счастливая толпа ответила шумными и радостными выкриками.

Уже сгущались сумерки, когда Жак и Малески собрались покинуть городок. Некоторое время они шли одной дорогой, пока навстречу им не выбежала молодая девушка.

— Это Жюльенна, вторая моя сестра! — сказал парнишка. — Скорее всего, тоже хочет на праздник.

Подбежав, Жюльенна обняла брата и присела перед молдаванином.

— Я слышала, бестию застрелили, — запыхавшись, протараторила она и махнула в сторону далекого леса, едва различимого с этой части проселка. — Это там произошло?

Брат еще раз прижал ее к себе.

— Да, поверь, сестра, мы… — Он указал на Малески. — Он ее застрелил, двумя выстрелами сзади в загривок после того, как она…

Но Жюльенна покачала головой.

— Вы верите, что это бестия? А вот я — нет. По дороге я встретила мсье Шастеля, и мне хватило одного взгляда на него, чтобы понять, что охота еще не окончена. — Содрогнувшись, она оглянулась на лес. — Я это чувствую. Она все еще там, лежит себе в подлеске и наблюдает за нами, — настойчиво и со страхом прошептала она. — Мсье Шастель знает, что она еще жива, я прочла это по его глазам. — Она поцеловала брата в лоб. — Мне нужно в Бессейр! Нужно предупредить людей, чтобы были поосторожнее, когда пойдут домой.

Она как одержимая бросилась бежать, направляясь прямо к деревне.

— Подожди!

На крики брата она не откликнулась. Жак быстро подал Малески руку.

— Здесь наши пути расходятся, мсье Малески. Мне нужно пойти за сестрой. Мне кажется, она немного не в себе. Известие о смерти бестии потрясло ее. Счастье слишком велико.

Он побежал за сестрой.

Протерев пенсне, Малески посмотрел вслед молодым людям.

— Бедная мадемуазель. Она права, и никто ей не поверит. — Пенсне при этом выскользнуло у него из пальцев и упало в траву. — Проклятье!

Нагнувшись, он пошарил в траве и нашел искомое — совсем рядом со свежим отпечатком лапы, похожей на волчью. След существа, которое бежало прочь от леса. След, по которому молдаванин не раз ходил в последние месяцы.

Глава 20

16 ноября 2004 г. 14.33. Пливицы. Хорватия

Из Загреба их путь лежал на маленьком чартерном самолете в Пливицы. Пилот явно наслаждался, показывая с высоты своим единственным пассажирам красоты заповедника. Эрик и Лена смотрели в обледенелые иллюминаторы и восхищались.

Лютая зима превратила карстовый ландшафт с его шестнадцатью озерами в истинную зимнюю сказку. Основу заповедника составляли Пливицкие озера — цепь водоемов, террасами спускающихся один за другим к заболоченной равнине. Связывали их обрушивающиеся со скальных уступов водопады и бесчисленные мелкие протоки. Высокое содержание извести в прозрачной как стекло воде не давало этому чуду замерзнуть. Зато вокруг ревущих каскадов громоздилась застывшая пена из блестящих на солнце льдинок.

Многообразие озер заставляло забыть, что они с прилежащими к ним окрестностями покрывают территорию сто девяносто два квадратных километра. С высоты почти тысячи метров преимущественно густой первозданный лес голых сейчас буков и темно-зеленых сосен казался зимне-недружелюбным. Он распростерся единым неприступным белым одеялом. Сто девяносто два квадратных километра раздолья для бестии.

— Это будет непросто. — На Лене, как и на Эрике, была зимняя маскировочная одежда с двойным утеплением, сапоги, варежки и подходящие шапки. В подобных самолетах отопление отсутствовало.

Эрик промолчал, только кивнул. Ему совсем не улыбалось бродить по пустынному национальному парку вдали от тропинок. Здесь у бестии было явное преимущество.

По договоренности с пилотом они приземлились в маленьком аэропорту, где не было ни таможни, ни каких-либо других государственных служб. Да, это стоило дорого, очень дорого, но так Эрик без лишних вопросов мог провезти приобретенное в Будапеште оружие.

Пилот посоветовал им пансион своего шурина и дал визитную карточку, по предъявлении которой они получали десятипроцентную скидку. Эрик поблагодарил его — и попросил таксиста, который их вез, остановиться у совсем другого отеля. В пансион он намеренно не поехал, там их слишком легко было найти.

Отель, возле которого они вышли, назывался «На отдыхе». Отели, мелкие гостиницы и пансионы цепью протянулись по периметру заповедника. Обнищавшие от войны хорваты быстро научились зарабатывать на первозданной природе своей родины. Это был своего рода оазис в стране, в которой бушевала кровавая гражданская война, какой в Европе никто не счел бы даже возможной.

Лена первой вошла в номер на двоих.

— А тут мило. — Она бросилась на кровать. — Не продавлена. Очень хорошо.

Эрик мимоходом ей улыбнулся и внимательно посмотрел на часы.

— Сейчас пойдем на первую экскурсию для рекогносцировки. На большее сегодня не хватит времени.

Собрав рюкзак, он помимо провизии затолкал в него бинокль.

Лена улыбалась про себя, видя, как он силится не смотреть в ее сторону. С того бурного утра в Будапеште он все больше от нее отдалялся.

— Нам не следовало заниматься сексом? — спросила она прямо и без подспудного разочарования.

— Не в этом дело. — Он направился к двери. — Вы идете?

Безмолвно взяв свой рюкзак с полевым снаряжением ветеринара, Лена последовала за ним. Едва ли он запретит взять образцы крови этого существа. Она тайком связалась с одним знакомым ученым, который согласился их проанализировать. Невзирая на всю чудовищность ее нового знания, Лена оставалась ученой до мозга костей. Такую возможность просто нельзя было упустить. Да и проблема в целом крайне ее интересовала.

— А этих… для них возможно обратное превращение? — вдруг спросила она, когда они уже вышли в коридор.

Эрик остановился как вкопанный.

— Откуда у вас такая мысль?

— Вы ведь говорили про какое-то противоядие, верно? Истребить бестий — одна из возможностей. Но чтобы пощадить человека в ней, не лучше ли найти способ превратить его назад?

Спустившись по лестнице, они вышли на улицу и последовали за указателями ко входу в заповедник.

— Мы знаем, что серебро их убивает. Может, есть металл, который изгонит бестию? Или, ну не знаю… какой-нибудь курс препарата с серебром, который не вызвал бы летального исхода?

Эрик надел горнолыжные очки: белизна вокруг сверкала на солнце и неприятно слепила глаза.

— Мой отец проводил различные эксперименты. Из нас двоих ученым был он. — От Лены не укрылось, что Эрик сжал руки в кулаки. — Любое снадобье, какое бы он ни варил, не давало желаемого результата. Старые рецепты, собственные формулы… Я всегда сомневался, годны ли они на что-нибудь. Кроме того… — Он прервался на половине фразы и повернулся к ней. В бородке у него запутались льдинки, короной одели концы черных волосков. В зеркальных очках она увидела собственное отражение, а лицо Эрика было холодным как у наемного убийцы-профессионала. — Кроме того, его убила одна из тех тварей, которых он хотел исцелить. Его записи были уничтожены. — Он вздохнул. — Эту бестию мы разыщем вместе, Лена, но после наши пути разойдутся. И вы ни одной живой душе не расскажете, что пережили или еще переживете.

— В обычных обстоятельствах после такого заявления вам следовало бы сказать что-нибудь вроде «а иначе», — не задумываясь, отозвалась Лена. — Я знаю, что вы можете быть опасным человеком, Эрик, но вы ничего не сделаете невинному человеку вроде меня. А потому обойдемся без попыток запугивания. На меня они все равно не подействуют. — Ей нетрудно было ему возражать, поскольку она не видела его глаз. Они оказывали на нее неописуемое воздействие. Она поспешила отвернуться, пока ему не пришла в голову мысль снять очки. — Не бойтесь, Эрик. Я никому не выдам ваши тайны, однако свои исследования не брошу. Было бы непростительно от них отказываться. Вам придется меня убить, чтобы этому помешать. — И тут же ей пришло в голову, что сейчас не самое удачное время подавать ему такую идею. — Так что там с противоядием? — попыталась она его отвлечь.

— Ничего. Боюсь, это всего лишь суеверие.

— Говоря про «суеверия», вы имеете в виду те же суеверия, которые подпитывали легенды о волках-оборотнях? О суевериях давних времен, над которыми посмеивается наш рациональный мир? — едко спросила она.

Мысли о вампирах и прочих чудовищах она поскорее прогнала. Что, если и это осмеиваемое суеверие внезапно прыгнет на нее с зубами и когтями? Нет, лучше об этом не думать. Пока с нее хватит и волков-оборотней.

Эрик пожал плечами.

— Даже если бы я хотел, все равно не мог бы сказать вам больше. Бумажка с какой-то одиозной формулой, на которую он возлагал самые большие надежды… — Эрик запнулся. Если он сознается, что у него есть часть рецепта, вот тогда от нее уже не отделаться. И она станет даром тратить его и свое время, а заодно и привлечет нежеланное внимание… — сгорела в руинах нашего дома.

— Дома в Санкт-Петербурге?

— В Мюнхене. Это рецепт восемнадцатого века. Всего лишь старый клочок бумаги, почти рассыпающийся в пыль. Ничего прочесть было нельзя.

Они приближались к главному входу в заповедник, который неизбежно напомнил Эрику парк развлечений с громким названием, в котором посетителей пугают чудовищных размеров плюшевыми зайцами и чертовски завышенными ценами. Что случится, если станет известно, что за существо прячется в этих лесах? Внутренним взором он увидел, как прожженные дельцы превратят чудовище веще больший аттракцион, как по парку будут бегать механические волки-оборотни, и автоматы будут выплевывать окрашенный красным попкорн.

Заплатив за вход, он получил от кассирши памятку на нескольких языках. Запрещено было практически все: от ухода от обозначенных тропинок до выбрасывания мусора, разжигания костров и кормления зверей. Тут очень хорошо оберегали природу, которая, в отличие от значительной части населения, благополучно пережила гражданскую войну. В самом низу памятки еще раз подчеркивалось, что ни в коем случае не следует сходить с тропинок, поскольку некоторые участки заповедника были заминированы во время войны. И не все минные поля были тогда обозначены, а позднее обезврежены.

Лена и Эрик вошли в заповедник. Судя по следам на снегу, зимой он привлекал лишь немногих посетителей, хотя красоты природы в эту пору производили особое впечатление. Сколько хватал глаз, снежное одеяло выглядело девственно-первозданным.

— А не может ли быть так, что вы нисколько не заинтересованы в исцелении оборотней? — спросила Лена.

Как исследовательницу, которая стремилась противопоставить предубеждениям и предрассудкам научные факты, ее разочаровывала бескомпромиссность Эрика. Такое она не раз встречала в крестьянах, пастухах и охотниках: несгибаемую решимость навсегда искоренить хищников.

— Нет. Я никогда не разделял надежду отца, — откровенно ответил он. — Существует теория, согласно которой через полгода волк-оборотень обретает полный контроль над человеком и изменяет его личность. Под изменением я имею в виду не превращение. Например, ночные скитания в волчьем обличье утомляют человека, лишают его сил. У него возникает ужасная, мучительная жажда, ненасытная тяга к крови. С этого момента возвращение к нормальной жизни невозможно. — Он указал вперед, воздух над водопадами полнился журчаньем и грохотом. — Сами посмотрите!

Через сто метров они оказались над пропастью, по дну отвесного ущелья бежала река, питавшая Пливицкие озера. На другой стороне обрушивался с высоты семидесяти трех метров самый большой Пливицкий водопад. От красоты захватывало дух.

Он надеялся, что созерцание ландшафта отвлечет Лену, но его ожидало разочарование.

— И поэтому их надо отстреливать, да? — крикнула она ему в ухо.

— Оборотни и в человеческом обличье неутомимы, склонны к частым вспышкам ярости и отличаются большой агрессивностью, которая непрерывно растет, — крикнул Эрик, перекрывая рев воды. — Некоторые умеют переносить свою ярость на сравнительно полезные цели, ищут богатства и власти, но большинство все больше и больше обособляются от окружающего их мира и становятся одиночками. Стоит проявиться этим свойствам, как будет уже поздно. Уже ничто не разделит бестию и человека. — Он кивнул, подчеркивая свои слова. — В ответ на ваш вопрос, да, я должен их отстреливать. Лечения не существует. Убив моего отца, оборотни оставил и для себя лишь один выход — смерть.

— Возможно, вам до сих пор попадались лишь безнадежные случаи. — Лена отказывалась разделять его пессимистичную позицию. — У нас есть полгода, чтобы спасти жертву. Эрик, мы могли бы работать вместе, чтобы оборотни…

Эрик покачал головой.

— Вы специалист по волкам, а не по волкам-оборотням.

— На мой взгляд, эти подвиды весьма и весьма близки.

Вот теперь ей удалось его разъярить. Сделав к ней шаг, он притиснул ее к перилам.

— Проклятье, да будьте же благоразумны! Три дня назад вы впервые услышали про этих существ, а теперь собираетесь учить меня, как мне делать мою работу? Моя семья занимается этим столетия…

— А в прошлом веке раны обмазывали мочой, чтобы их излечить, — ядовито прервала она. Как же ее злило такое невежество! — Знаете что? Ваш отец был прав, когда искал противоядие. Вот я и хочу попытаться его создать. Где-нибудь наверняка сохранились и другие копии таких старых рецептов.

Он резко выдохнул — и сдался, бросил ее переубеждать. А про себя поклялся не спасать ее, если она попадает в опасную ситуацию. Или, во всяком случае, прийти ей на помощь, но когда будет слишком поздно.

— Тогда делайте то, что считаете нужным. Но вместе мы будем только в этой поездке, а дальше пойдете своим путем, — напомнил он ей и стал спускаться по тропинке к мосткам, ведущим вдоль озера. Кивнув, Лена пошла следом.

В блужданиях по заснеженным, а иногда опасно обледенелым деревянным мосткам они обнаружили множество гротов и пещер. Часть их лежала ниже уровня воды, точно являясь входом в подводное царство. Пена мелких водопадов затянула берег инеем и льдом. На камышах и ветвях деревьев снег лежал в палец толщиной.

Эрик наслаждался бы зимней идиллией, если бы ему не мешали мысли о бестии. По крайней мере, у них было небольшое преимущество, ведь она не рассчитывала на незваных гостей.

Во всяком случае, он так надеялся.

На берегу озера Козьяк им встретилась группа из пяти азиатских туристов, которые непрестанно фотографировали. Они тихонько переговаривались на родном языке и жестами хвалили чарующую природу, а один пытался усмирить маленькую собачку. Таких зверей Эрик пренебрежительно именовал карманными крысами: мелкие породы для современного дома, чтобы зверь умещался в ящик для носков. Он не любил маленьких собак. А кошек тем более.

Азиаты, бесконечно кланяясь, попросили Лену сделать их групповой снимок. Эрик воспользовался возможностью достать электронный бинокль и осмотрел озеро, по которому кружили четыре катера. Хватило нажатия кнопки, и бинокль переключился на инфракрасное видение: Эрик стал обшаривать опушку леса.

Что-то встревожило собаку. Не поддаваясь на увещевания, песик тявкал, пренебрегал угрозами и вертелся как короткий, мохнатый угорь на руках у хозяина. Решив, что с него хватит, хозяин положил конец мятежу карманного зверя страшным наказанием: достал тоненький свисток, поднес его к губам и, набрав побольше воздуха, свистнул.

Лена никаких звуков не услышала. А вот песик тут же перестал вырываться, запрокинул крошечную головку и завыл как настоящий зверь. Одновременно из лесу раздался бешеный вой.

Глаза у Лены расширились, волосы на голове встали дыбом, а по всему телу побежали мурашки. Это был омерзительный, внушающий ужас звук, от которого словно мерк свет. Звук, который перекрывал рев водопадов, заставлял людей сжаться и пугал до глубины души. Ее указательный палец непроизвольно нажал на кнопку и запечатлел полные ужаса гримасы азиатов.

В мгновение ока Эрик очутился возле человека со свистком, его лицо тоже побледнело. Яростно вырвав у бедолаги игрушку, он выкрикнул что-то на языке, которого Лена не поняла. Судя по звукам, это мог быть и японский. Азиат отвесил несколько быстрых поклонов, и группа поспешно удалилась, впрочем, предварительно отобрав у Лены фотоаппарат.

— Что вы ему сказали? — поинтересовалась Лена.

— Что мне ужасно хочется, подать на него в суд за издевательства над животными и как он смеет пускать в ход собачий свисток в заповеднике, полном диких зверей. — Он скорчил весьма и весьма неприязненную гримасу. — Идиот несчастный. Я же не приставляю к его уху сирену.

В ярости он швырнул свисток в снег и поднес к глазам бинокль.

Наклонившись, Лена незаметно подняла из сугроба маленький серебристый предмет.

— Тот вой… Это была бестия?

— Надо полагать, — напряженно ответил он.

Вот! Внезапно в инфракрасном видении действительно проступил волчий силуэт, слабо-красным выделявшийся на голубом форе. Эрик ждал. Вполне возможно, он имеет дело с дозорным стаи. С самым обычным волком.

Но другие фигуры не появлялись, красный силуэт не шевелился. Эрик переключился на нормальное видение и еще раз посмотрел на то же место, но все равно не нашел в подлеске никаких признаков других волков. Вообще ничего.

Снова переключившись на инфракрасное, он разочарованно обнаружил, что размытый красный силуэт исчез. Словно его вообще тут не было. Враг наблюдал за ними с безопасного расстояния, с любопытством их изучал, а после чего растворился в белизне. Бестия появилась и исчезла.

И теперь она настороже.

— Пошли.

Давая знак, что пора уходить, Эрик смолчал о своем открытии.

— Завтра придем сюда пораньше и начнем охоту. — Утопая по колено в снегу, он зашагал прочь.

Но девушка не двигалась с места, рассматривая живописный ландшафт, в котором притаилось зло. Произошедшее в Петербурге все еще казалось нереальным, но отмахнуться от него было нельзя. Об этом ей постоянно напоминала рана на спине. С тех пор, как они приехали в Хорватию, порез неприятно жгло. Неплохо было бы, пожалуй, обзавестись средством против ликантропии.

Глава 21

31 декабря 1765 г. в окрестностям Овера. монастырь Сен-Грегуар

Разумеется, опасно было одному бродить в холодные послеполуденные часы, и вообще ходить в монастырь. Кроме того, он обещал отцу сидеть в подвале хижины Антуана. Но тоска по Флоранс, ее сладким губам, ее изящному телу была сильнее всех клятв и доводов рассудка. И любой цепи, чей замок в тот день по счастливому стечению обстоятельств не защелкнулся. Перст судьбы.

Чтобы не проваливаться в снег, Пьер привязал к толстым сапогам снегоступы. Они представляли собой выгнутую деревянную раму, обтянутую кожей, которая давала хорошую сцепляющую поверхность и позволяла продвигаться вперед с гораздо меньшими усилиями, чем если бы он попытался просто в сапогах шагать через сугробы. С некоторой ловкостью удавалось даже скользить под уклон и беречь собственные силы.

Мушкет за спиной ограничивал свободу движений, но без него Пьер не вышел бы за порог: оружие придавало ему уверенности. Официально бестию прикончил лейтенант де Бютерн, и с тех пор королевский указ воспрещал даже говорить о ней вслух.

Невзирая ни на что, убийства продолжались. Местные время от времени видели бестию, но, если не считать молодого маркиза д’Апше, властям не было дела до их рассказов. Для короля в Версале бестия была мертва.

«Она и дальше будет убивать». Больше всего ему было жаль Жюльенну Дени, сестру храброго Жака. Она исчезла в ночь под Рождество, а вчера у реки Планшет нашли человеческие останки. Там были лишь замерзшие ошметки мяса, разгрызенные кости и толика кишок. По растерзанному трупу нельзя было определить, Жюльенна ли это. Жак Дени и Жан Шастель не переставали искать девушку, но каждый втайне считал, что она послужила обедом для бестии.

«Скоро я буду в монастыре», — подумал молодой человек, и все его мрачные мысли рассеялись. Они с Флоранс встречались, как могли, часто (и все равно слишком редко) в швейной мастерской монастыря, где устроили себе любовное гнездышко из мотков шерсти и рулонов ткани. Там они могли страстно целоваться, нежно касаться, исследуя тела, друг друга; они ласкали друг друга в тихом экстазе, и с каждым разом им становилось все труднее, подавлять страстные стоны желания.

Пульс Пьера участился. Сегодня, после стольких недель, они сделают следующий шаг. Они не хотели ждать до свадьбы, слишком жарко пылала их страсть. Приличия приличиями, но они оба тосковали по большему. Он видел перед собой ее белое тело, представлял себе, как трогает мягкие груди и влажное теплое лоно пальцами и языком, как она касается губами его члена, доставляя ему наслаждение. Этих мыслей хватило, чтобы он возбудился, невзирая на холод.

Хорошо бы она действительно пришла сегодня! Уже несколько раз, когда ему удавалось ускользнуть из хижины, Флоранс, несмотря на уговоренный сигнал, не появлялась в часовне, откуда они вместе пробирались через двор в швейную мастерскую. То и дело она рассказывала ему при следующей встрече, что аббатиса по ночам бродит среди монастырских построек — словно чует опасность, какая грозит ее воспитаннице, если она сойдется с человеком, вынужденно скрывающим темную тайну.

В свете прибывающей луны уже поблескивали впереди заснеженные крыши монастырских построек. Опершись на шест, Пьер вдохнул воздух, который был таким ледяным, что стало больно легким. Он согласился бы на любые тяготы. Даже снежный буран не удержал бы его от встречи с любимой.

«Сегодня это случится. Наконец мы соединимся! А когда я стану отцом, то во всем сознаюсь достопочтенной аббатисе Григории и попрошу руки Флоранс. Я больше не могу без нее».

Между молодыми людьми все давно было решено. Они поклялись друг другу в вечной верности, и не важно, что скажут на это отец и аббатиса. Счастье Пьера омрачала лишь бестия. Только ее смерть и ее кровь снимут лежащее на нем проклятие. Поскольку он уже давно не оборачивался волком, то надеялся, что ему хотя бы отчасти удалось подавить превращение в луп-гару собственной несгибаемой волей. Он никогда себе не простит, если причинит вред Флоранс.

Пьер уже хотел с силой оттолкнуться, когда услышал слева от себя громкий, необычный вой. Одинокий волк обращался клуне, и ответ ему донесся со стороны монастыря.

«В этих местах почти уже нет волков, — подумал Пьер и застыл, похолодев. — Неужели бестия?» Он тут же метнулся в укрытие за деревом, чтобы не быть заметным на светлой снежной равнине. Ветер дул в его сторону, а значит, не принесет его запах к зверю.

Он увидел, как через луг перед монастырем летит какая-то тень. Тень то бежала на четырех лапах, то выпрямлялась и двигалась как человек. Не оставалось сомнений в том, что он видел перед собой!

«Боже милостивый на небесах, неужели мне будет даровано самому снять с себя проклятие?»

Сдернув с плеча мушкет, Пьер отточенными движениями зарядил его, сорвал с сапог громоздкие снегоступы и тихонько пошел, увязая в скрипящей белизне, туда, где, по его предположениям, находилась бестия. Не успел он достигнуть того места, как услышал возбужденное ворчание и лай — а после радостный визг, на который ответил протяжный вой.

Медленно-медленно Пьер продвигался вперед, чувствуя, как в него заползает страх, ведь внезапно ему стало ясно, что дело придется иметь не с одной, а с двумя луп-гару.

«Не может же это быть Антуан? Или все-таки он? И если один из них Антуан, как я его узнаю?»

Как и у отцовского мушкета, у его было два ствола, заряда в которых хватило бы против одной бестии, но не против двух. Ему не оставалось ничего иного, как извлечь из стволов пули, досыпать черного пороха и зарядить в каждый по четыре. После он перекрестился и вознес короткую молитву к небесам. «Прошу, пусть мушкет выдержит залп, всемогущий и всеблагой Боже. Сделай меня орудием Твоим против зла». Опустившись в снег, он пополз через подлесок, сквозь защищающие сучья и ветки которого видел, что творится на поляне.

Бестии бросались друг на друга, возились, играя и фыркая, между деревьев, для вида угрожали друг другу, прыгали вперед и назад, пока одна из них — по всей видимости, самец — не одержала верх и не прижала проигравшую к земле. Схватив ее таз, самец задрал его вверх. Самка от радости заворчала и подняла хвост, чтобы он мог войти в нее, хрипло тявкнула, когда он это сделал и начал ритмично двигаться.

Пьер с гадливостью смотрел, как спариваются бестии. Осторожно выдвинув из укрытия мушкет, он прицелился в голову самки, которая стояла на месте, предавшись радости совокупления. В мерзком акте было лишь то преимущество, что Пьер точно знал, которая из бестий его брат.

Захваченные похотью, в которой Пьер не распознал ничего от благородных чувств, какие связывали его с Флоранс, когда они ласкали друг друга, твари не заметили охотника. Когда он взвел курки мушкета и те со щелчком встали на место, время скрытности прошло. Шум предупредил самца, и безобразная голова с пронзительными красными глазами повернулась прямо на укрытие Пьера. Зверь тут же отстранился и отпрыгнул назад.

«Помоги мне, Господи!»

Пьер выстрелил в самку, которая еще не поняла, какая ей грозит опасность и какую цену она заплатит за краткое мгновение похоти.

Отдача от четырехкратного заряда едва не выбила из Пьера дух, мушкет с такой силой дернуло назад, что ему показалось, будто он услышал негромкий хруст и ощутил жаркую боль в лопатке. И раздался пронзительный визг твари. По-видимому, хотя бы одна из пуль попала в цель.

«Мне нужно укрытие». Пьер задом пополз из кустов, встал и перебежал к ближайшему дереву, чтобы в его ветвях скрыться от мести второго луп-гару.

Но не успел он достичь бука, как бестия заступила ему дорогу.

Словно из ничего она возникла прямо перед ним, встала на задние лапы и ростом сделалась выше его. Челюсти раскрылись, зубы оскалились, чернела глотка, красные угольки глаз блестели как адские рубины, уши прижались к широкой голове. Пьер распознал рыжеватый мех и характерные полосы. Он поднял мушкет.

— Антуан! — крикнул он, стараясь не выдать бесконечного страха перед тварью. — Ты меня понимаешь, Антуан?

Пьер внезапно осознал, что чувствовали его собственные жертвы перед тем, как он нападал на них, перед тем как на их плоти сжимались его безжалостные челюсти.

— Ты меня узнаешь? Это я! Твой брат Пьер!

Мышцы бестии напряглись, она приготовилась к прыжку, когда раздался жалобный вой раненой самки, звавшей на помощь.

Это означало лишь, что Пьер еще не выполнил свою задачу. Лишь когда зачинщица проклятия будет лежать в снегу и когда из ее крови они сварят противоядие, закончится кошмар и для братьев, и для всей их округи.

Бестия рявкнула на него, пригнулась и побежала, двигаясь боком и оглядываясь на добычу. Крик раненной самки был сильнее жажды уничтожить врага.

Пьер молнией бросился к дереву, лез все выше и выше, пока не нашел сук, с которого было видно то место, где лежало подстреленное существо. Его залп не попал в голову, а продырявил грудную клетку. Черная в лунном свете кровь потоками сбегала в снег, но раны уже начали затягиваться. Пьер не воспользовался серебром, а потому меткого попадания не хватило, чтобы уничтожить бестию. Разве только ослабить и вынудить остаться на земле, пока нечестивая сила ее не исцелит. Это его последний шанс!

Он зарядил ствол, из которого стрелял, и снова прицелился в самку. «Я столько буду стрелять в мерзкий череп, пока последний его кусок не оторвется от шеи». Тщательно прицелившись, молодой человек выстрелил из одного ствола — и попал бестии за ухом! Земля за черепом увлажнилась, в разные стороны полетели и зашипели на снегу обрывки шкуры, все тело самки содрогнулось, голова вздернулась назад.

«Попал!» Пьер быстро начал перезаряжать. Второй ствол с четырьмя зарядами он решил сохранить, от него ведь не было бы толку, поскольку с такого расстояния четыре пули все равно не попали бы в цель. «Господи милосердный, не оставь меня! Еще два выстрела, и с ней будет покончено!»

Впрочем, это понял и самец луп-гару. Вернувшись, он начал, рыча, прыгать на дерево, на котором сидел стрелок, отталкивался задними ногами, а передними, как руками, пытался вцепиться в кору, чтобы вскарабкаться вверх. Когти отчаянно царапали дерево. На последнем прыжке он как кошка пополз на ствол, но большой кусок коры оборвался, и, ворча и шипя от ярости, он упал на землю.

— Назад, Антуан! — потребовал Пьер и наставил мушкет на тварь. — Я выстрелю!

Увидев перед собой дуло, луп-гару отполз в сторону, забежал за ствол бука, закрывший его от оружия, и исчез с глаз стрелка. В истоптанный снег западали мелкие куски коры, и Пьер услышал, как когти невидимого Антуана впиваются в бук, как он неминуемо приближается.

Перекинув мушкет за спину, Пьер тоже начал карабкаться выше. Опуская взгляд, он видел лапы, которые поднимались гораздо быстрее. Еще немного — и зверь его настигнет!

«Господи, прости мне то, что я должен сделать». Он сдвинулся вокруг ствола, пока не увидел превратившегося брата, и тогда снял с плеча мушкет, прицелился вниз, в голову, и спустил курок ствола с четырьмя зарядами.

В это мгновение Антуан посмотрел на него, его глаза злобно блеснули, и он снова исчез внизу. Пули просвистели мимо.

Не успел Пьер что-либо предпринять, как за правую ногу его схватила мощная лапа, рычащий луп-гару повис на ней всем весом и рывком сдернул его с сука.

Они вместе повалились на землю. Голова. Пьера ударилась о что-то твердое. Он потерял сознание еще до того, как провалился в снег.

Флоранс проснулась в холодном поту от ужасного кошмара. Сердце у нее еще бешено колотилось, все ее тело болело. Она глянула на окно: за ним царила тьма, свет слабой луны, проникая сквозь бегущие по небу тучи, ложился в ее комнату серебристым сиянием.

Она заснула! Книга, которую она читала, чтобы прогнать сон, лежала возле ее постели. Поспешно выскочив как была голой из кровати, она глянула на окошко часовни для паломников. И вздохнула с облегчением, увидев слабый свет за разноцветным стеклом, ведь сразу поняла, что Пьер все еще ее ждет.

Быстро накинув толстый зимний плащ, она сунула ноги в сапоги и прокралась мимо покоев аббатисы к лестнице, а оттуда к двери. Зябко ежась, она перебежала двор, чувствуя, как все ее тело покрывается гусиной кожей, как твердеют соски. Достав из укромного места припрятанный ключ от церкви, открыла им боковую дверцу и, проскользнув внутрь, попала в неф, а оттуда в крытый переход, ведущий к часовне.

Ее радость в предвкушении ночи любви, которая скрепит их вечное единение, росла с каждым шагом, и, входя в часовню, она уже не могла дождаться, когда будет лежать в объятиях возлюбленного и наконец почувствует его в себе. Это будет ее первый раз. В ее мыслях смешались любопытство и толика страха.

— Пьер? — позвала она, оглядывая часовню.

— Наверху, — шепотом ответили ей с хор.

Вспорхнув по деревянной лестнице, она развела полы плаща, чтобы соблазнить его видом своего тела…

— Антуан?!

Она поспешно запахнулась. Он и так видел слишком многое, что ему не полагалось.

Перед ней, широко расставив ноги, стоял брат ее возлюбленного, одна его рука сжимала ствол мушкета, чей приклад касался пола, в другой был букет дрока. Ей он показался завоевателем, прикидывающимся, будто пришел с миром, но грозящий насилием. Ей не трудно было угадать, чего он от нее хочет. И что возьмет силой, если она ему откажет.

— Добрый вечер, Флоранс. Я хотел принести цветы, но зимой их не сыскать. — Он поднял повыше дрок. — Надеюсь, ты оценишь мои добрые намерения.

Она вообще не стала с ним разговаривать, а повернулась и сбежала вниз по лестнице, надеясь укрыться в монастырской церкви, а в спину ей летел издевательский смех.

Стоило Флоранс выйти из-под хор, как над ней промелькнула тень и приземлилась прямо посреди нефа. Он спрыгнул, согнув колени, и поднялся с таким видом, словно перескочил через небольшой ручей, а не перемахнул расстояние в несколько футов. Он дьявольски ухмылялся, длинные черные волосы, спутавшись, падали ему налицо, зеленые глаза зловеще горели, а зубы показались ей неестественно крупными и острыми. Его темная борода стала гуще.

— Почему ты убегаешь от меня, Флоранс? Разве я не красивее брата? — Сделав широкий шаг к ней, он схватил ее за правую руку, притянул к себе и, раздвинув полы плаща, уставился на ее тело. — Ты желаннее любой шлюхи, какую я брал, — алчно прошептал он и дроком погладил ее левую грудь. — Это будет совершенно…

Пошарив позади себя, Флоранс нащупала медный канделябр и резко ударила им в лицо насильнику. Разорвав кожу, стальной предмет оставил зияющую рану на щеке. Наглец отшатнулся и упал на пол часовни.

Флоранс проскользнула мимо него. До маленькой дверцы было рукой подать, как вдруг он словно из ниоткуда снова возник перед ней. Девушка вскрикнула от ужаса. Рана… она превратилась в тонкую белую линию, которая терялась в бороде, и лишь влажно поблескивающая в черных волосах жижа напоминала об убийственном ударе, который она ему нанесла!

— Господи всемогущий! Что… что ты такое?

Схватив ее за волосы, Антуан поцеловал в губы. Его язык прошелся по ее губам, попытался забраться в рот. Она сплюнула от отвращения. Глаза у нее расширились. Перед ней раззявилась пасть хищного зверя, она услышала волчье ворчание.

Внезапно в часовне потянуло холодом, свеча перед витражным окном заплясала и погасла на ледяном ветру, раздался оглушительный грохот.

Флоранс почувствовала, как ее волосы развеваются на сквозняке. Одновременно удар пули отбросил голову Антуана назад. Кровь фонтаном брызнула из раны в левом глазу, капли упали на обнаженную грудь Флоранс. Мучительно застонав, Антуан рухнул между скамей.

Тогда девушка смогла различить силуэт, который стоял на пороге с дымящимся мушкетом наизготовку. В лунном свете в лице мужчины блеснуло что-то металлическое.

— Скорей, мадемуазель Флоранс, уходите! Но никому не слова, — услышала она мужской голос с иноземным акцентом. — Я позабочусь о бестии.

Глава 22

17 ноября 2004 г. 22.33. Пливици. Хорватия

— Нет, Лена, воспаления нет. — Эрик заклеил рану пластырем и стянул на место футболку и свитер. — Это процесс заживления. Когда рана зудит, она заживает.

— Она не зудит, она жжет! — раздраженно отозвалась девушка. — Что, если ваши хитроумные книги ошибаются и достаточно, чтобы волк лишь поцарапал человека?

Не ответив, он взял пульт управления. Они сидели на кровати в своем номере, перебирали каналы телевидения, подыскивая себе такой, какой можно было бы хоть сколько-то посмотреть. По большей части они не понимали, что говорится, остальное время занимала реклама. На Эрике были лишь черные спортивные трусы, а Лена сидела почти во всех их зимних вещах, хотя в комнате было очень жарко.

— А что, если Надольный облизал пальцы? — никак не успокаивалась не удовлетворенная его диагнозом Лена.

Эрик недоуменно нахмурился, но потом невольно рассмеялся.

— Верно, так у него получилось бы.

— Вот здорово, — пробормотала она. — Я в роли волка-оборотня. Тогда мне определенно придется чаще брить ноги.

Подняв повыше русые волосы, она показала Эрику белую шею.

Он уже жалел, что решил поскорей с ней расстаться. Эрик ненавидел признаваться в этом себе, но он влюбился — в этом не было сомнений. Случилось именно то, чего он больше всего боялся. Тем самым возникала еще одна причина как можно скорее вывезти ее из опасной зоны. А самая опасная зона всегда находилась там, где он.

— Ложитесь спать, — приказал он. — Завтра у нас напряженный день.

— Бегать по снегу, ориентироваться в древнем лесу, ускользать от смотрителей и прикончить оборотня, — перечислила она. — Полагаю, вы правы. — Лена отползла на свою половину кровати, а потом вдруг нагнулась и поцеловала его в губы. — Спокойной ночи, Эрик.

И бросив на него последний искушающий взгляд, она перевернулась на другой бок. Медленно-медленно она разделась, ее одежда упала на ковер.

Это была ехидная месть за то, что он больше не хотел, чтобы она была рядом: завести и послать. Эрик наблюдал за ней: изгиб ее плеч, светлая кожа, оттенявшая русые волосы. От ее движений к нему волнами катился ее запах, вызывавший у него эрекцию. Крайне нечестно с ее стороны! Он быстро снял очки, чтобы Лена хотя бы расплылась перед его глазами, была бы не так сексуальна.

В очках он точно не заметил бы быстрого движения за окном их комнаты. А так вовремя уловил его и начал действовать. Правая рука Эрика скользнула под подушку и вытащила пистолет, другая потянулась за серебряным кинжалом на тумбочке.

В это мгновение стекло взорвалось.

Выгнув спину, через водопад осколков в окно влетела фигура со светящимися красными глазами и тут же бросилась на Эрика. На Лену зверь даже не посмотрел, решив сперва устранить большую угрозу.

Пальцы Эрика едва успели сомкнуться на рукояти ножа, как нападающий сбросил его с кровати. С его прикосновением Эрика обдало тошнотворной вонью — так пахнут давно не убранные клетки в зоопарке — квинтэссенция хищника и агрессии.

Оба рухнули на пол, стянув за собой простыни. Последние намотались на руку Эрика с кинжалом, не давая пустить его в ход. Вблизи вытянутая морда казалась огромной. Инстинктивно выпустив пистолет, Эрик вцепился в густой мех на горле волка-оборотня и тем затормозил его движение. Челюсти клацнули всего в нескольких сантиметрах от его лица, Эрик услышал оглушительно громкий лязг зубов. Вонь, вырывавшаяся из пасти, затмевала любые запахи от шкуры. Напор превосходил силы любых врагов, с какими он до того сталкивался. Тварь же отвела его голову назад, клыки придвинулись к его горлу. Вниз капала, стекая по его лицу, теплая слюна.

У самого его уха два-три раза что-то грохнуло, ярко-огненные вспышки озарили безобразную голову бестии. Первая пуля чиркнула ее по шее, и кровь брызнула с другой стороны, точно из бутылки с минеральной водой, которую растрясли. Еще две ранили в плечо.

С яростным, очень человеческим криком бестия соскользнула с Эрика и прыгнула на Лену, которая рискнула поднять «ТТ» и вмешаться в схватку.

— Нет! — в ужасе заорал Эрик, изо всех сил вцепившись твари в хвост, но тот выскользнул у него из пальцев. Пистолет рявкнул дважды, потом Лена вскрикнула в смертельном ужасе, и этот крик заглушил победный рык волка-оборотня.

Эрик наконец высвободил руку и, вскочив, бросился на бестию. Она стояла на четырех лапах над Леной и как куклу мотала ее из стороны в сторону. Ноги девушки, видные из-за туловища бестии, подергивались, Лена кричала, хрипела, из ее горла вырывались булькающие звуки.

Пока не смолкли.

— Нет!

Размахнувшись изо всех сил, Эрик вонзил кинжал в бестию.

Тварь с ворчаньем отпрыгнула в сторону, клинок не попал в сердце, а лишь рассек плечо монстра. Взвыв, чудовище развернулось и щелкнуло зубами на Эрика.

Он увидел, что морда и широкая голова зверя залиты кровью. Глаза у твари злобно блестели, словно она хотела сказать: «Смотри, я ее убила, и ты ничего тут поделать не можешь».

Бестия атаковала.

Эрик рассчитывал на такое нападение и увернулся, как тореро, точно рассчитанным движением туловища, а после с силой вонзил кинжал зверю в загривок. Пронзительно взвизгнув, бестия ударилась об изножье кровати и лишь с большим усилием сумела снова встать на подкашивающиеся лапы.

Сердце Эрика отчаянно колотилось.

Рыжевато-бурый мех, черные полосы, красные глаза: он слишком хорошо знал эти безобразные черты.

Это была та самая бестия!!!

Вся его жизнь была сосредоточена на этом мгновении. Все жертвы, какие принес он и его семья, наконец будут отплачены.

— Отправляйся в ад, — прошептал он и бросился на нее с новой яростной энергией.

Отпрянув, бестия метнулась к разбитому окну, решив, что сейчас не время давать бой. Без сомнения, ее мучили раны от серебряного кинжала, а последний удар едва ее не прикончил.

Эрик видел, как исчезает его заклятый враг, оставляя отчетливый кровавый след на раме. Он посмотрел на Лену.

Она еще жива.

Пока.

Перекатившись со спины на живот, девушка тихонько всхлипывала, зажимая ладонью рану на горле. Из раны хлестал красный поток, комнату заполнил металлический запах крови. Ее темно-зеленые глаза были широко открыты, в них боролись потрясение и безумие. Левая рука в мольбе о помощи вытянулась к Эрику.

— Прости меня, — прошептал он.

И выпрыгнул в окно.

Никто не поверил бы тому, кто утверждал бы, будто видел странного безобразного волка, который то бежал на четырех лапах, то поднимался на задние, а его преследовал мужчина, одетый лишь в черные спортивные трусы. И что этот мужчина совершил нечеловечески высокий прыжок, чтобы преодолеть забор заповедника, а еще что в руке у него поблескивал серебром измазанный кровью кинжал.

Но именно так и было.

Эрик не замечал холода. В его венах, согревая, пульсировала охотничья лихорадка. Он видел перед собой бестию в ее гигантском зверином облике и гнался за ней по тропам заповедника, не испытывая усталости, выдерживал ее убийственную скорость. Не помогло ей и то, что она заползла в подлесок у низкого берега озера Козьяк. По ее следу шел охотник столь же безжалостный, как и она сама. Чем быстрее она бежала, тем больше крови сердце раненой твари выбрасывало из раны и тем больше она слабела.

Охотник же едва замечал болезненно царапающие его ветки и колючие шипы, он даже руку бы отдал, лишь бы прикончить тварь.

И вдруг он потерял ее из виду.

Остановившись, он задержал дыхание, прислушиваясь к шорохам леса. Сквозь голые ветки деревьев светила прибывающая луна, снег отражал свет, разгоняя абсолютную тьму под стволами. Эрик слышал… ничего. Кругом царила полнейшая тишина. Тварь, наверное, заползла за какое-нибудь дерево или в какие-нибудь кусты и притаилась в надежде, что он ее не заметит. Глубоко вдохнув, он поискал в чистом воздухе вонь твари или запах ее крови. Сейчас он пожалел, что не прихватил с собой бинокль: в инфракрасном излучении тепло тела было бы хорошо заметно.

Эрик стоял на холоде и выжидал.

Время тянулось как свинец.

Ни один из заклятых врагов не шевелился.

Теперь в тело Эрика начал заползать ледяной холод. Руки и ноги его начали дрожать. Долго он так не выдержит. Стратегия бестии, похоже, приносила плоды.

— Покажись! — Весь его гнев выплеснулся с этим криком. — Таков будет конец? Я замерзну, а ты истечешь кровью?

Слева от него что-то завозилось, с веток и сучьев посыпался снег.

Зажав в кулаке кинжал клинком вниз, Эрик лишь коротко глянул туда, поскольку решительно был уверен, что нападение произойдет с другой стороны. Колючим обломанным суком он оцарапал себе руку, грудь, плечи, и царапцны быстро набухли.

— Иди выпей мою кровь, если посмеешь! — провоцируя, крикнул он.

В темном тихом лесу распространился сладкий аромат, скрадывая остальные запахи. Для голодного и раненого хищника это была непреодолимая приманка.

— Она тебе понравится и придаст тебе сил. — Тело Эрика выглядело так, словно его прострочили тонкими нейлоновыми нитями. — До тебя доходит запах моей…

Справа из подлеска взметнулась тень размером с волчью и ринулась прямо на него, взметая поблескивающие облачка снега. Эрику пришла на ум акула, надвигающаяся на свою добычу. Пригнувшись, он стал ждать столкновения.

Изо всех оставшихся сил бестия оттолкнулась от земли, оторвалась с яростью ангела, отвергнутого богом. Широко раззявленная пасть целила в горло.

Эрик же сделал нечто неожиданное: подняв левую руку, он позволил острым клыкам впиться в плоть до самой кости. Боль была неописуемой, его пронзили одновременно огонь и лед, и, судя по приглушенному хрусту, под давлением челюстей, точно сучок, сломалась кость. Эрик упал на спину, и бестия приземлилась сверху.

Но за удачное нападение волку-оборотню пришлось заплатить высокую цену. Острие серебряного кинжала вонзилось в уязвимое брюхо, Эрик резко дернул кинжал вверх, пытаясь распороть тело до самых ребер.

Красные глаза бестии моргнули, но не погасли. Широкая голова трясла руку Эрика, пытаясь вырвать локтевой сустав, и тут клинок ударил ее снизу в горло.

— Да умри же, наконец!

И снова на Эрика брызнула кровь. Спасаясь от серебряного кинжала, она, шипя, сбегала на его царапины, смывая запекающуюся корку.

Сила оставила оборотня, но не пропала совершенно. Тварь знала, что, если останется дольше, это будет означать неминуемую гибель. Внезапно выпустив Эрика, она бежала — настолько быстро, насколько позволяли тяжкие раны — в лес.

— Нет!

Эрик перекатился на живот и швырнул кинжал в темноту, вслед твари.

— Вернись!

Земля под ним вдруг качнулась, мир вокруг начал опрокидываться. Его силы убывали. Напряжение, раны и холод сложились в убийственный триумвират.

С мгновение Эрик лежал нагой и вконец измученный на снегу, с отчаянием глядя в прозрачное звездное небо. Он не в силах был преследовать бестию.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Эрик сумел со стоном подняться. Поскольку ему не из чего было соорудить повязку, он, стащив с себя трусы, несколько раз обернул их вокруг руки, надеясь, что раны скоро затянутся и кость срастется. Стоя на коленях в снегу, поддерживая раненую руку здоровой, он задрал голову и выплеснул жгучее страдание лесу. Крик, пронесшийся по заповеднику, казался скорее звериным, чем человеческим, и, разбудив, испугал каждое живое существо, которое его услышало.

Дрожа, он поднялся на ноги и сделал несколько неуверенных шагов, словно тело его не слушалось, но наконец с трудом обрел равновесие и пошел туда, где предположительно упал клинок. После недолгих поисков он нашел его в снегу. На рукояти виднелись следы зубов бестии. Но доброй трети клинка не хватало, судя по всему, он обломился. Может, обломок еще в твари? Эрик подобрал оружие. Значит, бестия тяжело ранена и далеко не убежит. Если ему немного повезет, серебро ее отравит.

Внезапно ветер донес до него запах, который его встревожил. Настолько глубоко, что он втянул носом холодный воздух. Это был аромат…

…женщины! Смешавшийся с дезодорантом и какими-то странными духами… нет, это не духи. Это ладан.

Пробравшись через подлесок, Эрик обнаружил в некотором отдалении отпечатки сапог в снегу. Почти рядом с ним он заметил рацию. Нагнувшись, он нашел обрывки серебряной цепочки, к которой были прикреплены серебряные шарики разного размера. Оборвав кусок трусов, он осторожно завернул свою находку.

Внезапно тишину разорвали выстрелы.

Рухнув ничком, Эрик перекатился за ближайшее дерево, вокруг него свистели пули. Но обстрел не прекратился, совсем напротив. Судя по стаккато выстрелов, речь шла, по меньшей мере, о двух нападавших и автоматическом оружии. Вот теперь действительно пришло время отступать.

Пригибаясь, Эрик стал перебегать от дерева к дереву. К его удивлению, неизвестные прекратили огонь и дали ему уйти. По всей очевидности, они хотели лишь отогнать его, но не убить. Но почему?

Несомненно, на шум выстрелов и грохот разбивающихся стекол в отель явилась, полиция, а потому Эрик решил сменить берлогу. Еще днем, не сообщая Лене, он позвонили забронировал им номера еще в двух отелях. Так было надежнее. Никогда не знаешь, что может произойти на охоте, и последнее испытание это лишь доказывало.

Покинув опушку леса, он сбежал по берегу Козьяка к кромке воды, чтобы смыть с себя кровь, но мыслями находился не с неожиданными врагами, а с Леной.

Он никогда не был ни верующим, ни суеверным, но сейчас непрестанно просил Бога о том, чтобы она умерла.

Иначе ему придется ее убить.

Глава 23

31 декабря 1765 г. в окрестностях Озера, монастырь Сен-Грегуар

— Пьер?

Болезненные хлопки по щекам вырвали его из забытья, и когда он почувствовал, как в шею ему втирают ледяной снег, исчезли последние следы помрачения.

— Что?.. — простонал он и, выпрямившись, увидел перед собой озабоченное лицо отца.

Он пошевелил руками и ногами: за исключением онемения в бедре, падение с дерева как будто не причинило ему большого вреда. Штанина была разорвана по шву, когти твари пробили даже толстую кожу сапога.

— Это был Антуан, — сказал он, вставая. Жану пришлось его поддержать. — Я видел, видел, как он выскользнул из хижины, и последовал за ним сюда, — солгал он, чтобы не признаваться, почему на самом деле бродил вокруг монастыря. — Я хотел его задержать.

Ни с того ни с сего отец отвесил ему оплеуху.

— Это тебе за то, что пошел один, — объяснил он, но в лице у него читалось скорее облегчение, чем злость. — Что случилось?

Со всей поспешностью Пьер рассказал о происшествии, и лицо Жана омрачилось.

— Они спарились? Значит, необходимо покончить с тварью в ближайшие же месяцы, иначе весь Жеводан обезлюдеет от их своры и голода.

Пьер заметил, что пошел сильный снег. Снежинки давно уже стерли следы и вскоре скроют, куда направились Антуан и его звериная подруга.

Потом они услышали приглушенный раскат выстрела, вскоре после него прозвучал второй.

— Это из монастыря!

Пьер бросился бежать. Страх за Флоранс придал ему сил. Жан последовал за ним по глубокому снегу через белую пелену Метели.

Внезапно его сын остановился. Перед ними из клубящихся снежинок возникла тень: кто-то нес, перебросив через плечо, мужчину.

— Малески? — удивился Жан, узнав молдаванина.

— Хорошо, что я вас встретил, — задыхаясь под ношей, ответил тот. — Вот, это ваш сын… Сами его несите!

Он сбросил в снег подстреленного Антуана, чье лицо походило на окровавленную маску. И из левого плеча бежала кровь — по какой-то причине на сей раз раны сами собой не исцелялись.

— Серебро, — коротко ответил на их немой вопрос молдаванин. — Лучшее средство против оборотней. Нам надо идти, месье. Монашки не глухие и, наверное, услышали мои выстрелы. Флоранс ничего не выдаст, она мне поклялась.

— Она в добром здравии? — нетерпеливо спросил Пьер, помогая отцу взвалить на плечо раненого брата.

Кивнув, Малески хлопнул его по спине.

— Я поспел вовремя, чтобы помешать вашему брату познакомиться с ней поближе.

— Благодарю вас!

— Не благодарите меня, скажите лучше, куда нам теперь идти. В такую метель мы до вашего дома не доберемся.

— Тут поблизости есть укрытие. — Жан указал на север. — Но сначала объясните…

— Пошли, — прервал его Малески и первым повернулся уходить. — Поговорить успеем потом в теплой хижине Антуана.

Все трое отправились в путь, пробивая себе дорогу в густом лесу и все усиливающейся метели, пока наконец не достигли одного из убежищ, какие тайно устроил себе Антуан, чтобы разводить собак. Жан не знал их все, знал лишь, что они есть и что сын держит там псов.

Они вышли к маленькому домику, в котором уже не раз пережидали непогоду, спустили Антуана в каменное подземелье, из которого вел вход в каменный подвал, а там посадили на цепь и навесили несколько замков. Лишь тогда Жан принялся осматривать его раны.

Малески выстрелил в голову так, чтобы пуля не нанесла смертельного урона, скулы потихоньку срастались, пулевое отверстие затягивалось новой кожей. Это была обычная свинцовая пуля. И выстрел в плечо тоже Антуана не убил, но эта рана была от серебряной пули, а потому лишала его сил и причиняла страдания, к которым он не привык: даже в беспамятстве его лицо кривилось.

— Спасибо, мсье, — тихо сказал Жан.

— За что?

— Что вы не убили моего сына. Вы слишком хороший стрелок, как доказали на охоте у ущелья Беал. То, что Антуан еще жив, не случайность. — Вытерев кровь с рук о рубашку раненого, он повернулся к молдаванину. — Почему вы его не застрелили?

Малески уже снова возился с пенсне: в неизменном ритуале протирал его от влаги, а после сажал на нос. Молдаванин улыбнулся.

— Лучше не считайте меня добрым человеком, мсье Шастель. Он жив потому, что не он то существо, за которым я охочусь. Я ищу самку, ведь она самая опасная из всех тварей. Лучшей приманки, чем ваш сын, нам не найти. — Он указал на рану в плече. — Серебро засело в кости. Вам придется его вытащить, иначе со временем оно отравит его и убьет. А потому не благодарите меня слишком рано. — Малески полез по лестнице в амбар. — Мы поговорим, как только вы тут закончите, мсье Шастель.

— Будьте осторожны, когда станете выходить. Где-то поблизости может бродить Сюрту и прочие собаки.

Жан начал с обработки раны, в которой засела пуля. Пьер ему помогал, раздвигая края раны, что было непросто, поскольку присущая луп-гару способность к восстановлению вынуждала плоть сомкнуться и зарубцеваться. Лишь там, где застряло серебро, ничего не происходило. Волокна шипели и отмирали, стоило им соприкоснуться с металлом.

Жан привык иметь дело с ранами на охоте. Во время травли оленя или другой крупной дичи нередко страдали загонщики, поэтому ему не составило большого труда извлечь из плеча пулю, едва он узнал, что рана все равно исцелится и ему незачем беспокоиться о здоровье сына.

Вытащив серебро из плеча, он отложил пулю в сторону и одновременно с отвращением и любопытством наблюдал, как начался процесс исцеления. Через несколько минут они с Пьером не увидели на коже ничего, кроме блеклой розовой линии.

— Останься с ним и успокой, когда он очнется, — сказал Жан старшему сыну. — Объясни ему, что произошло и что своей жизнью он обязан Малески.

Пьер с этим не согласился.

— Но мне нужно узнать, что случилось в часовне! — горячо запротестовал он.

— С Флоранс все хорошо, ты же сам слышал. — Жан стал карабкаться вверх по лестнице. — Останься с ним, — резко приказал он, дал упасть люку и после некоторой заминки задвинул засов.

«Нужно, чтобы оба сидели взаперти. Нельзя больше позволять им бродить, где вздумается. Пусть сидят в каморке, пока бестия не будет убита», — заключил он, исполняясь сострадания к собственной плоти и крови. Но опасность для всей округи была слишком велика.

Малески устроился в маленькой хижине со всеми удобствами: снял плащ и сварил в котелке кофе. В низкой комнате витал соблазнительный, экзотический запах.

— Откуда у вас…

— Никогда не трогаюсь в путь без маленького его запаса, — с улыбкой ответил молдаванин. — Если вырос в стране, где властвуют турки, рано или поздно приобретаешь к нему страсть, а после и зависимость. — Он налил леснику черной жидкости. — Осадок на дне не пейте, он невкусный.

Жан сел на скамью.

— Как давно вам известно, что Антуан луп-гару?

— Я узнал это, лишь когда увидел его в часовне при монастыре Сен-Григория. До того… то того лишь подозревал.

— И как вышло, что вы сразу поняли, что творится в Жеводане? — Лесник попробовал горький напиток и тут же затосковал по меду, чтобы его подсластить. — Что это за разговоры про гиену?

— По всей видимости, мы наконец-то заговорили начистоту, — мрачно улыбнулся Малески. — Вам следует знать, мсье Шастель, я не впервые сталкиваюсь с этим существом. За свою жизнь я прикончил уже двадцать два вукодлака, как их называют у меня дома. Десять из них — на родине, остальных — в прочих европейских странах. Но такой разновидности оборотня, какая обитает в Жеводане, я не встречал никогда. — Отпив маленький глоток, он удовлетворенно вздохнул и потянул носом горячий пар. — Собственно говоря, я преследовал самца. Я уже четыре раза его почти уложил, но всякий раз в последнее мгновение он от меня ускользал. Он выглядит не как обычный волк-оборотень. В нем соединились черты различных бестий, похож на гиену, волка и крупную кошку, и черт знает, на кого еще. — Он глянул на лесника поверх опять запотевшего пенсне. — Когда я услышал первые известия из Жеводана, я сразу понял, кто тут нападает на людей.

— Это мы привлекли бестию в Жеводан. — Внутренним взором Жан видел перед собой труп луп-гару в Виварэ. — Я убил вашего самца… Нет, это сделал Антуан, разнес ему голову на куски. Самка напала на нас, занесла зародыш зла в моих сыновей и последовала за нами, чтобы наказать наши родные края за смерть своего спутника.

— Хотя бы одну бестию вы уничтожили. — В лице Малески читалось облегчение. — Значит, нам остается только одна, так как ваших сыновей я в счет не беру. — Он немного помолчал, словно собирался с духом. — Мсье Шастель… сегодня ночью я наткнулся на следы Антуана и видел, как в волчьем обличье он спаривался с самкой. Вполне возможно, что семя даст плод, и твари размножатся. Это грозит таким ужасом, в сравнении с которым преследование здешних гугенотов покажется безобидной забавой. — Он закинул ноги на деревянную скамью. — Как бы то ни было, я понятия не имею, кто самка, то есть кто она в человеческом облике. А вы?

— Тоже. Но у меня есть кое-что другое, что я хотел бы вам показать. — Жан чувствовал, как кофе придает ему сил, ощущал себя живым и бодрым. Он пошарил под столом, где в щели спрятал маленькую записку с рецептом напитка, который должен освободить от проклятия его сыновей, и протянул ее Малески. — Что вы на это скажете?

Молдаванин оглядел листок через очки, внимательно перечитал несколько раз строчки и вернул записку леснику.

— Это для меня новость, мсье Шастель. До сих пор я всегда тварей убивал. Вам следует знать, что в своих разъездах я не встречал никого, подобного вам и вашим злополучным сыновьям. Но ясно одно, теперь у нас, по меньшей мере, две причины уничтожить самку. — Он допил кофе. — Но что вы будете делать, если напиток не окажет нужного действия?

Жан сжал кулаки.

— Он не может не сработать, мсье Малески.

— А если предположить? — не унимался молдаванин.

— Тогда… тогда, надеюсь, мне придет что-нибудь в голову, — увернулся Жан. — Мои сыновья безвинно стали адскими тварями, и я испробую все до последней малости, чтобы, не лишая жизни, освободить их от ужасной участи.

Малески ободряюще улыбнулся.

— Я не любитель колдовства и черной магии, но в нашем случае хочу надеяться, что напиток обладает нужными свойствами. — Встав, он по второму разу заварил осадок. — Что вам известно об охоте на оборотней, мсье Шастель?

— Чтобы их убить, необходимо серебро.

— И?..

— Больше мне не известно.

— Mon dieu! Учитывая, что вы в него не верите, он недурно вам помогает! Я знал охотников, которых оборотни рвали на куски, невзирая на все их приготовления. — Он поднял кружку, словно в тосте. — Запомните мои слова: серебро ранит и убивает их как обычных зверей, так как серебро металл луны. Луна обладает властью над оборотнями, в ночи полнолуния вынуждает их оборачиваться, и они не в силах этому противиться. Истина вырывается из них наружу. Для таких, как мы, это лучшее время охоты. В остальное время они могут превращаться, когда пожелают, когда им взбредет в голову. — Он постучал себя по поясу, на котором висел длинный нож. — Закажите себе по скорей охотничий нож из серебра, мсье. Для ближнего боя. В остальном сами скоро разберетесь. По своему сыну вы уже заметили, что их раны исцеляются сами собой. Для верности можно отравить клинок и пули. От отвара волчьей травы у них кровь застывает в жилах.

Жан слушал как зачарованный.

— И как узнают такие тайны, мсье Малески? Сколько подобных тварей существует?

— Как я вам говорил, я много читаю, — с усмешкой отозвался седовласый молдаванин. — И на своих охотах я многое испробовал. Да будет вам известно, не все из предлагаемых в них средств действуют против того или иного конкретного оборотня. Их число… — Он пожал плечами. — Это вопрос не ко мне, но вместе с застреленным вами их на двадцать три меньше. — Он рассмеялся. — Что еще вам следует знать, когда пойдем на охоту за бестией? — размышлял вслух он. — Трудность в числе легенд, которые ее окружают.

Внезапно он осекся, его взгляд скользнул к окну, потом он широко ухмыльнулся.

— Я знаю сотни их свойств, — весело продолжал он. — Например, что они совершенно непохожи на аббатису, которая надела второе покрывало из снега и чьи зубы стучат так громко, что выдают ее присутствие. — Он кивнул на окно. — Заберите ее с холода, пока она не обратилась в ледышку.

Эхом к его словам раздался нерешительный стук в дверь. Испуганно подскочив, Жан ее распахнул, и в хижину вошла Григория, чей плащ сверху донизу был запорошен снегом.

— Bonsoir, messieurs, — с трудом выдавила она.

Лесник снял с нее плащ и подвинул ей табурет поближе к огню в очаге. Аббатиса с благодарностью села у огня, и чуть позже Малески протянул ей заваренный кофе. Она едва не пролила его, пальцы у нее замерзли так, что едва слушались.

— Скорее уж bonne nuit[27]! Что заставило вас прийти сюда ночью, да еще в такую метель, достопочтенная аббатиса? — с наигранной заботой поинтересовался молдаванин. — Что-то случилось? Бестия зашевелилась?

Жан недоверчиво уставился на гостью. Ее внезапное появление показалось ему весьма необычным — к тому же здесь, в этом удаленном домике, о существовании которого было известно лишь немногим, — и подозрения, что аббатиса знает что-то про бестию, его еще не покинули.

— У нас в часовне для паломников… там стреляли. Мы нашли кровь на плитах и подумали, что… что один из месье Шастелей последовал сюда за бестией и убил ее. — Она отпила глоток кофе. — Пора рассказать вам правду, мсье Шастель. — Аббатиса окинула его долгим взглядом. — Вы… вы охотитесь не на волка. Это луп-гару.

Жану показалось, в ее серо-карих глазах он увидел плохо скрытый страх и заботу. Заботу о нем? Вся злость на нее растворилась в мгновение ока.

— Уж не наслушались ли вы болтовни ваших овечек, достопочтенная аббатиса? — прикинулся скептиком Малески. — Так нам следует бегать за сказочным существом?

— Это не сказки, мсье Малески, — резко возразила она. — Вы не из наших мест. Вы, скорее всего, не знаете, что Франция и раньше была в центре охоты на луп-гару.

— Вы говорите про средневековые облавы ради уничтожения якобы оборотней, во время которых лишились жизни тысячи безобидных волков? Или про многочисленные процессы вашей церкви против простых людей, которых обвиняли в том, будто они обращаются в волков? С вашего позволения, достопочтенная аббатиса, это не имело никакого отношения к охоте на оборотней. Это было чистейшее безумие.

— У меня сложилось мнение, что вы человек начитанный, — отозвалась аббатиса. — Заверяю вас, что под суд попали не только простые люди. Согласно документам нашего монастыря, инквизиторы в Овере, Виварэ и Жеводане охотились на луп-гару и, насколько я знаю из протоколов, зачастую успешно. — Она перевела взгляд на Жана. Он видел, что она говорит совершенно серьезно и что это дается ей нелегко. — Да защитит нас Господь от возвращения бестий, которые попытаются снова установить свое царство! — прошептала она.

— А вы не боитесь; что какой-нибудь новый инквизитор постучит в дверь вашего монастыря и проверит вас с остальными монашками, как в свое время славный судья Пьер де Ланкр в Бордо? — едко спросил Малески.

— Де Ланкр? — спросил Жан. Он не привык, чтобы с аббатисой спорили другие. — При чем тут Бордо?

— Более всех прочих в связи с дьяволом де Ланкр обвинял священнослужителей и за год изыскал не менее шестисот виновных. — Малески пристально наблюдал за аббатисой. — Мсье де Ланкр подробно сообщает о посещении одного четырнадцатилетнего пастушка, которого за очевидное слабоумие отдали под опеку монастыря. Невзирая на благочестивое место заточения, его не покинула тяга к сладкой плоти молодых девушек. Как утверждал де Ланкр, пастушок был луп-гару. Поправьте меня, если я в чем-то ошибся, достопочтенная аббатиса.

Григория возбужденно вскочила.

— Я прекрасно понимаю ваши намеки, мсье Малески, и воздержусь от сходных упреков. В наших стенах живут две таких несчастных, потерявшихся душ, и они столь кротки, что испугаются и комара. И уж тем более не способны бегать по округе и нападать на людей. — Она снова повернулась к Жану. — Это настоящий луп-гару, мсье! — воскликнула она. Схватив плащ, она пошарила по карманам, пока не нашла несколько смятых листков бумаги, которые протянула леснику. — Я вам записала, что известно про это существо и что против него можно использовать, дабы его уничтожить. Хотя теперь я сомневаюсь, нуждаетесь ли вы в моей помощи… Сдается, мсье Малески лучше меня разбирается в этих делах.

— Я? Ну, я посетил многие библиотеки. Дождь часто шел, приходилось где-то искать укрытие.

Григория не откликнулась на насмешку молдаванина, а Жан тем временем взял первый листок. При этом он нечаянно коснулся ее теплых пальцев. Больше всего ему захотелось их сжать, но он подавил это желание, разрешив себе лишь посмотреть ей в лицо. С мгновение она удерживала его взгляд, а после опустила голову.

— Становится все интереснее! Я люблю учиться, — продолжал Малески, поудобнее устраиваясь на угловой скамье. — Не будете ли так добры прочитать вслух, мсье Шастель? Про серебро можете опустить.

Уже с первой же прочтенной фразы Жан усомнился, будет ли польза от того, что выписала из книг монастыря Сен-Грегуар аббатиса.

— Тару способен творить не только зло, но и добро, — скептически прочел он. — Его можно узнать по волосам на ладонях, по сросшимся бровям, по сильному запаху и ненасытной алчности к женщинам и сырому мясу.

— Последнее верно во всех случаях, — заметил Малески, уже ухмыляясь до ушей.

— Тару стареет медленнее обычного человека и может прожить более ста лет, внешне оставаясь тридцатилетним. Зубы у него никогда не выпадают и белы как снег, он никогда не ступает на освященную землю…

— И как же он тогда оказался в часовне? — тут же вмешался Малески. — По всей видимости, кое-какие сказки сюда все же закрались.

— Луп-гару ненавидит ведьм и колдунов и борется с ними повсюду, где только может найти, так как боится их козней, хотя и сам владеет чарами, — читал Жан, и его сомнения росли от строчки к строчке. — Взглядом он подчиняет своей воле даже самых благочестивых, а его голос толкает кротких на разбой и заманивает девиц до свадьбы в постель, где тару лишает их девственности. Его вой вселяет страх в каждого, его зубы наносят раны, которые уже не исцеляются, когти у него тверды как кованое железо и прорезают мрамор и камни как воск. — Он опустил листок. — Вы хотите нас напугать, аббатиса? Если верить автору этих ненадежных откровений, нам понадобится все воинство небесное, чтобы выстоять против оборотня.

— Там еще есть что-нибудь? — поинтересовался Малески, набивая трубку. — Я люблю слушать сказки.

— Вам это понравится, — отозвался Жан, скользнув глазами по следующим строчкам. — Жертва луп-гару вынуждена оставаться при нем призраком и служить ему до самой его смерти. Господи Боже… — Он набрал в грудь побольше воздуха. — Предположительно, полная луна их защищает, когда они купаются в ее свете: в такую ночь любой клинок со звоном отскочит от их шкуры.

Он прервал чтение, поскольку Малески расхохотался. Молдаванин сгибался от смеха, из осторожности положив трубку на стол, чтобы она не упала. — Хватит, мсье Шастель, хватит, — задыхаясь, попросил он и провел рукой по коротким седым волосам. — Я живот сейчас надорву!

Григория гневно на нее уставилась.

— Мсье Малески, вы не выказываете уважения к моим стараниям спасти жизнь вам и мсье Шастелю.

— Я отдаю должное вашим стараниям, достопочтенная аббатиса. — Он стер со щек слезы. — Вы были правы в своем предположении: я обладаю некоторыми познаниями. Кое-что из того, что зачитал нам мсье Шастель, возможно, правда, но я, во всяком случае, ни о чем таком не знаю. Возможно, существуют и другие способы прикончить оборотня, но, чтобы уничтожать тварей, я предпочитаю серебро, будь то нож или пули. — Встав и подойдя к очагу, Малески поднял шпицами тлеющий уголек и раскурил трубку. — Оба делают свое дело.

— Выходит, вы о них знаете? — Григория смотрела на него во все глаза. — Значит, вы приехали в Жеводан по поручению святого престола?

— Нет, достопочтенная аббатиса. Я езжу по собственному почину, — ответил он, пыхтя трубкой. — На крестовый поход против них, говоря вашими словами, меня подвигли личные причины. С Ватиканом я уж точно ничего общего не имею. В Молдавии Аллах мне был ближе христианского бога.

Грохнул ставень. Ветер сорвал его с петель и теперь бил им в стекло.

— Метель усиливается. — Жан пошел к двери.

— Где ваши сыновья, мсье? — осведомилась Григория. — Неужели они в эту погоду ищут по лесу бестию? Они убили тварь в часовне?

— Антуан и Пьер… Они в небольшой хижине неподалеку отсюда. Не стоит беспокоиться, — непринужденно увернулся лесник и вышел на улицу.

Малески и аббатиса увидели его из окна, увидели, как сильный ветер рвет его одежду и седые волосы, пока он пытался усмирить расходившийся ставень.

— Сегодня ночью вам в монастырь Сен-Грегуар уже не попасть. — Малески наблюдал за снежинками, которые летели почти параллельно земле, пока лесник не закрыл окно снаружи. — Придется вам переночевать здесь. — Он постучал себя в грудь чубуком трубки. — И вообще, в часовне был я, достопочтенная аббатиса. Бестия застала меня за молитвой. Мне пришлось защищаться, и я благодарю высшие силы, что позволили мне принести мушкет в дом Божий, а не оставить его прислоненным к стене у двери.

Вернувшийся Жан подтвердил предположения Матески относительно непогоды и предложил ему комнатенку своих сыновей.

— Вы, аббатиса, останетесь здесь спать перед очагом, а я составлю компанию мсье Малески. Вам никто не помешает.

Кивнув в знак согласия, Малески выбил трубку.

— Ночь выдалась тяжелая, и я откланяюсь. Покойтесь с миром, но не умирайте.

Подмигнув, он исчез за дверью в каморку Пьера и Антуана.

Жан втайне надеялся на то, что молдаванин покинет комнату первым. Подложив дров в очаг, он рассеянно смотрел, как пламя танцует по поленьям, как они вспыхивают и трещат.

— Вам известно что-нибудь о противоядии? — неожиданно решил он испытать Григорию. — Можно избавить человека от проклятия луп-гару, не убивая несчастного? Предположим, нам удастся поймать его живым, не было бы на ваш взгляд великой победой над бестией, если бы мы спасли его и его душу?

Григория долго молчала.

— В архивах монастыря я нашла запись, в которой говорится о микстуре, дарующей обратное превращение. Предположительно, дарующей. — Она внимательно посмотрела на него. — Но это… нехристианское снадобье. Это черная магия, а потому ее нельзя применять. Ваше желание спасти несчастного, одержимого злом, делает вам честь, но… он безвозвратно потерян. Мне бы хотелось быть рядом, когда вы его найдете, помолиться, чтобы спасти его душу и не оставлять ее во власти зла. — Ее взгляд стал пронизывающим. — Обещайте, что пошлете за мной, прежде чем о вашем успехе узнает кто-то еще!

Жан расслабился. Она сказала правду! Взяв ее за руку, он торжественно ее сжал.

— Это клятва, которую я охотно принесу.

Некоторое время они сидели, не разжимая рук. Отблески пламени придавали ее лицу неодолимую привлекательность. Жану чудилось, что его тело захватывает некая сила, превозмогающая разум и приказывающая ему податься вперед и поцеловать.

Григория чуть отстранилась, но, не давая ей сбежать, он нашел ее губы. Он попытался ее обнять, но она отпрянула.

— Мсье Шастель! Нет! — Она постаралась придать голосу решимости. — Я невеста Господня!

— Простите меня, — смущенно пробормотал он и отодвинулся, не выпуская ее руки. — Не знаю, что на меня нашло.

— Я знаю. — Григория грустно улыбнулась, пряча смятение. Вопреки ожиданиям его губы оказались теплыми и мягкими и высекли в ней искру, которой никак нельзя было позволить разгореться в пламя. Она едва не забылась. — Такое не должно повториться, и я прошу вас уважить мое желание. — Она приложила ладонь к его щеке, словно хотела ее погладить, но затем лишь коротко, по-матерински коснулась губами его лба. — Будьте мне и дальше хорошим другом, мсье Шастель, а теперь отправляйтесь спать. — Сняв с шеи четки, она приготовилась молиться.

Он поднялся.

— Я буду… тебе я буду больше, чем добрым другом, — хрипло пообещал он.

Улыбнувшись, он ушел в каморку сыновей, чтобы лечь на кровать Пьера. Выбравший койку Антуана Малески тихонько храпел в глубоком и крепком сне, вой метели и скрип бревен сотрясаемого порывами ветра дома его не беспокоили.

На живительное воздействие кофе Жан списал то, что сам он не мог заснуть и видел перед собой Григорию, не важно, смыкал ли он веки или открывал глаза. Он подозревал, что с ней происходит то же самое.

Глава 24

18 ноября 2004 г. 08.01. Пливици. Хорватия

Попасть в больничную палату Лены было нетрудно. Экипированный врачебным халатом, планшетом и стетоскопом Эрик решительно прошел мимо полицейского, нажал на ручку и, словно ему тут и полагалось быть, переступил порог. Ему даже не пришлось показывать пропуск.

Лена спала в одной палате с еще четырьмя женщинами. Над ее койкой возвышался аппарат искусственного питания, по различным трубкам в ее тело подавались или из него откачивались красные и бесцветные жидкости.

Достав из кармана в изножье кровати историю болезни, он пробежал глазами показатели. Ее тело прекрасно оправлялось от тяжелых укусов, лимфоузлы делали свою работу. Ткани регенерировали лучше, чем у любой другой пациентки.

Она отнюдь не была мертва. Господь или кто там еще не внял его молитвам. Теперь ему предстояло самое ужасное из всех испытаний, какие когда-либо требовало от него призвание.

Эрик задернул вокруг кровати пластиковую ширму, чтобы за ним не смогли наблюдать другие женщины, и достал из-под планшета серебряный кинжал.

Он откинул одеяло. Осторожно приложив обломок клинка наискосок к левой груди, он мягко вдавил его на несколько миллиметров в податливую плоть.

Раздалось слабое шипение.

Эрик подавленно закрыл глаза. Серебро давало окончательный диагноз: бестия заронила в Лену зерно зла, превратив ее в ликантропа. Теперь девушка принадлежала к врагам, и ее следовало уничтожить.

— Сделайте это быстро, — сказала вдруг Лена и открыла глаза. — Я не хочу страдать.

Эрик посмотрев на нее с мукой. Он вообразил себе, что уже видит в ее глазах дикий блеск, по которому видно, что зверь в Лене становится все сильнее. Как рак он заползает в каждую клетку, покоряет ее и изменяет. Сплавляется с организмом девушки. Зелень ее глаз посветлела.

— Я знаю, Эрик, — с самообладанием сказала она. — Я… я чувствую это в себе. Оно уже изменяет меня. — Она сглотнула. — Вы преуспели?

Она даже не упрекала его, что он бросил ее одну в гостиничном номере. Он не нашел в себе силы ответить, только смотрел в красивое бледное лицо с высокими дугами бровей.

В это мгновение он понял, что никогда не сможет ее убить.

Не найдет в себе сил.

— Ну же! — Ее правая ладонь легла на его руку с кинжалом. — Колите. Я не хочу жить так, как остальные оборотни. Никто не должен умереть от моей руки. — Она посмотрела на него умоляюще. — Пожалуйста!

Наклонившись, Эрик поцеловал ее в лоб.

Она осторожно подняла глаза.

— Это был прощальный поцелуй?

— Нет. Это было… признание, какого я еще ни одной женщине не делал. — Он убрал кинжал в карман халата. В одно мгновение его жизнь стократно усложнилась. До сих пор она состояла лишь из опасностей, которые он умел оценить, не заботясь о других. Но все изменилось. Из-за Лены.

Он взял ее за руку.

— Ты хочешь жить?

Ее глаза наполнились слезами.

— Как человек. Не как бестия, — сказала она. — У меня нет времени для долгих исследований, чтобы найти рецепты и их испробовать. Ты сам сказал, как бессмысленно…

— Но; вероятно, есть целительное средство, — прервал он ее. — Я, во всяком случае, подозреваю, что оно существует.

Лена приподнялась в кровати.

— Что ты говоришь, Эрик?

По ее лицу разлилось счастливое недоверие.

— У моего отца был пузырек с каким-то высохшим веществом, которое, предположительно, может помочь от последствий укуса волка-оборотня, — признался он. — Оно — восемнадцатого века. Вещество давно уже пришло в негодность, но я могу отдать его на анализ.

— Ты сказал, что все сгорело?

— Нет. Не все.

Лена закрыла лицо руками. Никогда еще она так не радовалась, что ей солгали.

— Спасение есть. — Невнятно прозвучало из-за ее пальцев. — Пройдет полгода, прежде чем я окончательно потеряю контроль над собой, верно?

Медленно кивнув, он криво улыбнулся.

Одну задругой Лена вытащила из себя иглы капельниц и стерла с щек слезы.

— Тогда вперед. Анализ предоставишь мне. Я знаю одного врача, которому доверяю. Когда мы…

Крепко обняв, он поцеловал ее в губы.

На ласку она ответила со всем пылом: уверенность, что избежала его серебряного кинжала, и надежда на исцеление переполнили ее эйфорией. Сам ее запах сделался более острым, в нем сквозила страсть, и Эрик тоже испытал вожделение, которому, однако, не поддался. Только не в больнице, где за дверью сидит полицейский, а в палате четыре пары ушей.

— Нет, придется подождать, пока я тебя не заберу. Если тебя выпишут раньше, жди меня в отеле «Лободан», — попросил он. — Что ты рассказала полиции?

— Что в мою комнату ворвался психопат с пистолетом и собакой и что ты за ним погнался.

Лена наградила его улыбкой, но чистота, которую он всегда в ней видел, уже омрачилась чем-то темным. С ужасом он обнаружил, что и таинственность ей очень к лицу.

— Они собирались с тобой связаться.

Эрик глубоко вздохнул.

— Хорошо. Я пойду в участок и дам им описание психопата, чтобы они могли начать кого-то искать. — Он наскоро пересказал все, что случилось после нападения в лесу. Умолчал лишь о своем ранении. Наклонившись, он снова ее поцеловал и коснулся голого плеча. — Мы вскоре увидимся.

— Я позвоню тому врачу, — улыбнулась Лена. — Спасибо.

Ответив улыбкой, он выскользнул за занавеску и покинул палату. В туалете сорвал с себя халат, пересек вестибюль и прямо из больницы отправился в местный полицейский участок, чтобы рассказать властям путаную историю про извращенца, который бежал от него на машине без особых опознавательных знаков.

Через четыре часа допроса Эрика отпустили, сказав, что его вещи уже ждут в отеле, готовые к отправке.

Через пять часов с рюкзаком за плечами и в зимнем маскировочном костюме он вошел через главный вход в больницу.

Через пять часов и одиннадцать минут он вышел из больницы вместе с Леной, чтобы сесть на самолет в Германию.

Глава 25

4 марта 1766 г. предгорья Моншове, юг Франции

Флоранс глубоко вдыхала свежий воздух. Она буквально чувствовала на языке вкус наступающей весны и свободы после долгой зимы. Природа готовилась восстать из белой немоты во всем великолепии красок. Вереск уже одевался зеленым пушком, и среди тающего снега поднимались первые бутоны.

Она одна гуляла у Моншове, быстрым шагом шла через пустынные луга к мягко поднимающимся отрогам горы, наслаждаясь сознанием, что сбежала от бдительного и строгого надзора аббатисы.

В конце прошлого года она не решилась бы на такую тайную вылазку, но уже много недель в Жеводане царил покой. Зима как будто загнала бестию в какую-то берлогу, мешала охотиться на людей и скот, как в предшествующие месяцы. «Или же люди просто не сообщают больше властям, когда находят труп или порванную скотину», — таково было еще одно, более тревожное объяснение призрачного покоя в округе.

Сев под березой на ворох сухой листвы, она прислонилась спиной к стволу и стала смотреть на обрывы и скалы, красоты усеянного валунами Жеводана. «Как бы мне хотелось, чтобы Пьер был рядом».

Она тревожилась о возлюбленном. От одного пришедшего в Сен-Грегуар паломника она слышала, что Жан Щастель ходит на охоту теперь лишь со странным приезжим из Молдавии. Его сыновья почти не показывались ни в Согю, ни в других местечках, а если о них справлялись, то лесник отвечал, что они разделились, чтобы иметь больше шансов поймать бестию. А вот одна нищенка, с которой она поговорила во время раздачи супа нуждающимся, напугала ее рассказом, что Шастель лишился своих сыновей, ведь Пьер и Антуан погибли от клыков твари. Но аббатиса ее успокоила.

— Не обращай внимания на пустую болтовню, — сказала она. — Господь бережет их на охоте.

Закрыв глаза, Флоранс наслаждалась теплом солнечных лучей, падающих ей налицо. Перед собой она видела черты Пьера и воображала себе, будто чувствует на теле его нежные прикосновения. И одновременно проклинала приставания его брата. Впервые в жизни она желала кому-то смерти. События той роковой ночи она сохранила в тайне. Она и Пьеру не скажет, что намеревался сделать с ней Антуан.

«И как два брата могут быть такими разными?! — не в первый раз недоумевала она. — Оба были зачаты Жаном Шастелем, но отличны как солнце и луна. — При мысли о леснике она невольно улыбнулась, ведь, кажется, видела аббатису насквозь. — Готова побиться об заклад, что она влюбилась в Жана Шастеля».

Впервые Флоранс заметила эти запретные чувства, когда аббатиса рассказывала про якобы случайную встречу с лесником. Григорию выдали осанка, взгляд, да все — во всяком случае, по мнению Флоранс. Девушка многое угадывала в людях, которые ее окружали. Это был ее особый дар. И Григория ведь не юная девочка, ей известно о тяготении, какое возникает между мужчиной и женщиной. По рождению она была богатой и знатной графиней и постриг приняла лишь в двадцать лет после смерти своего молодого мужа — это она открыла воспитаннице в одно из немногих мгновений слабости. Остальные монашки ни о чем подобном не подозревали. А потому тайные знаки ничего им не говорили. Лишь Флоранс, сама будучи счастливой жертвой большой любви, умела правильно их истолковать.

«Какая жалость, что их любовь останется запретной. Они так хорошо друг другу подходят».

Девушка встала. Пора возвращаться, чтобы поспеть в монастырь к ужину.

Она испытывала благодарность за то, что ее воспитали монахини. О своих неизвестных и, без сомнения, богатых родителях она не задумывалась. Григорию она считала скорее матерью, чем опекуншей. И, невзирая на защиту внутри монастырских стен, радовалась тому дню, когда раз и навсегда оставит Сен-Грегуар.

«Уже недолго осталось. Мыс Пьером уедем, отправимся куда-нибудь, где нет никаких бестий. Он будет лучшим лесником королевства, а я найду себе место учительницы».

Стряхнув листву с плаща, она двинулась через высокий вереск, отвела ветку огромного, в человеческий рост куста дрока и прошла под ней. Ее левая нога попала в лужу, плеснувшая во все стороны вода намочила ей плащ, сапоги и нижнюю юбку.

— Ох…

Она остановилась, чтобы посмотреть, сильно ли испачкалась — и зажала рот ладонью, чтобы подавить крик, готовый с силой вырваться у нее из горла. Она наступила не в лужу.

Это было озерцо свежей дымящейся крови, в котором лежал труп мальчика.

Флоранс сразу узнала следы и поняла, кто был убийцей, кто раздробил лицевые кости несчастного ребенка и стащил с них кожу. На месте живота она увидела огромную дыру, в которой влажно поблескивало красным и зеленовато-серым. Кишки отсутствовали.

А еще бестия сожрала мясо с рук своей жертвы. Вероятно, в отчаянии мальчик пытался сопротивляться, но против такого противника оказывались бессильны и бывалые солдаты.

— Милостивый Боже, сохрани меня от…

Флоранс еще удалось перекреститься, а после ее вырвало на труп — так быстро подкатила к ее горлу тошнота. Она пошатнулась, едва не упала спиной в дрок, но, поймав, ее поддержали крепкие руки.

Девушка вскрикнула. И одновременно ее телом завладела странная сила. Словно глядя со стороны, она увидела, как выхватывает стилет с серебряным клинком, который ей полтора года назад подарила аббатиса, и вслепую бьет за спину. Клинок натолкнулся на сопротивление, мужской голос громко выругался, но не дал ей упасть.

— Беги, луп-чгару! — с яростью фурии выкрикнула она. — Иначе серебро принесет тебе смерть!

И снова ударила своего невидимого противника, который на сей раз ее выпустил. Девушка упала в лужу крови. С ужасом она перекатилась, попыталась подняться на ноги, но раскисшая земля скользила под руками. Грязь и кровь летели ей в лицо, лишая возможности видеть.

Полу ослепнув, обхватив рукоять обеими руками, она снова ткнула перед собой стилетом. Наконец ей удалось встать, и она бросилась бежать. Жаркая волна прокатывалась по ее телу, наделяя крыльями и придавая неожиданную скорость. От напряжения и страха у нее должно было бы перехватить дух, но она бежала все дальше, одновременно неловко стараясь протереть рукавом глаза, которые жгло болью.

Внезапно перед ней возникла какая-то тень.

— Это я, Флоранс! Пьер! — услышала она знакомый голос возлюбленного.

И верно. Ее возлюбленный зажимал колотую рану в боку, на вторую — в бедре он не обращал внимания, она была не столь опасной.

— Пьер? — с облегчением воскликнула она и недоуменно опустила стилет. — Пьер! Боже мой, я тебя ранила! Как ты тут оказался?

Она видела, что его испачканная кровью рубашка расстегнута, штаны и кафтан — тоже окрашенные красным — сидят криво. Нет, кровь не его, столько крови он не мог потерять. И вид у него был какой-то отстраненный, словно он только что очнулся от глубокого забытья.

«Это кровь мальчика!»

Флоранс попятилась.

— Не подходи! Стой, где стоишь! — Ее голос прервался. — Откуда у тебя на одежде кровь?

— Прошу тебя, Флоранс! — Он затряс головой. — Я не виноват!

— Не виноват? — Она побледнела как полотно. — Святые угодники Пьер! Ты… ты бестия?

Она пошатнулась, ноги сами собой понесли ее назад, прочь от человека, которого она любила и внезапно начала бояться. Жар у нее внутри нарастал, окружающее все больше тускнело перед слезящимися главами.

— Это проклятие!

Он неуклюже сделал шаг вперед, с мольбой протягивая к ней руку. Флоранс движение не разглядела и неверно его поняла. Лезвие взметнулось и глубоко вошло ему в руку. С криком он ее отдернул.

— Пьер! Я…

Она не знала, что ей делать. И больше всего жалела, что ударила так сильно. Перед глазами у нее немного прояснилось.

За спиной у нее зашуршали кусты, из которых вывалился Антуан. Черные волосы потными прядями падали ему на лицо, мушкет он тащил за собой за ствол, от него воняло вином. Одежда висела на нем в беспорядке, и кровью он был залит не меньше брата.

Увидев, кто перед ним, он рассмеялся.

— Ах, вот как, монашка и мой братик, — с запинкой пробормотал он.

Его зеленые глаза устремились на Флоранс, но никак не могли сфокусироваться на ней — слишком велико было воздействие алкоголя. Он поднял повыше ногу, до колена испачканную запекающейся кровью ребенка.

— Только посмотрите, во что я наступил! Какое свинство! Ты почти обглодал мальчишку! — он раскатисто и мерзко рассмеялся.

— Вы оба бестии, оба!

Флоранс одновременно кричала и плакала, махала кинжалом то в сторону Пьера, пытающегося перевязать рану шарфом, то Антуана. Жаркий свинец тек по ее жилам, голова болела. Она боялась, что вот-вот лишится рассудка, и боролась с подступающим безумием.

— Я? — Антуан попытался возмущенно выпрямиться, прижимая руку к груди. — Я выпил вина, а по дороге вляпался в кровь. Когда пошел за помощью, то услышал твои вопли.

Он сделал шаг к ней, но, замахнувшись, она вонзила стилет ему в предплечье. Раздалось шипение, в воздухе запахло жареным, и он взревел:

— Безумная! — Обстоятельно подняв мушкет, он попытался его зарядить, но неловкие от алкоголя пальцы то и дело соскальзывали с курка. — Я тебя пристрелю, святая ты мышка, а потом займусь тем, чем хотел заняться в часовне, если бы не этот…

Прыгнув на брата, Пьер отбросил его в заросли дрока. Оба скрылись за густыми зелеными ветками. Смех Антуана превратился в ужасное ворчание, куст ходил ходуном.

«Господи, помоги мне!» Страх дурманил ее мысли, и она всецело положилась на инстинкты. Повернувшись на каблуках, Флоранс бросилась бежать, как еще никогда в жизни не бегала. Она неслась по каменистому лугу, много раз падала, но снова поднималась на ноги, порвала платье и все равно слышала за спиной злобный вой бестии.

Девушка бежала во власти непреодолимого, туманящего разум ужаса. Вскоре она вообще перестала воспринимать окружающее, которое слилось в пятнистую зелень под ногами и темную голубизну над головой, а ее ноги механически поднимались и опускались, и она уже не слышала ничего, кроме собственного дыхания. И жуткого воя бестии, который следовал за ней повсюду.

— Нам эти вещи больше не нужны. Отдайте их нуждающимся, — сказала жена кабатчика, одетая лучше четырех крестьянок, которые вместе с ней стояли посреди швейной мастерской. Отдав Григории узел, она подождала похвалы и благословения за доброе дело.

Такие желания аббатиса охотно исполняла. Она перекрестилась.

— Господь возрадуется вашим делам, Он вспомнит о них, когда вы предстанете перед Его судом.

Кабатчица опустилась на колени, и аббатиса положила руку на ее склоненную голову.

— Идите с миром, да пребудет с вами благословение Божье, пусть Он наставит вас и защитит.

— И от бестии тоже? — нерешительно спросила кабатчица. — Пожалуйста, благословите меня и от бестии тоже.

Крестьянки, нетерпеливо ждавшие своей очереди, обменялись многозначительными взглядами и, сдвинув головы, зашушукались. Уже давно ни одна из них не решалась заговорить вслух про существо, которое король объявил убитым, но которому было наплевать на указы его величества.

— Ее застрелили. Можешь не…

— Прошу вас, достопочтенная аббатиса, — не унималась кабатчица, требовательно схватив подол рясы. — Дайте мне защиту Всемогущего от посланницы дьявола. — Смирившись, Григория благословила ее против бестии, и лишь тогда просительница поднялась с облегчением. — Спасибо, достопочтенная аббатиса. — Словно прощаясь, она погладила стопку одежды, которую пожертвовала монастырю. — Пусть новому владельцу она принесет больше счастья.

— О чем вы, милая? — поинтересовалась аббатиса.

— Думаю, несчастного сожрала… сожрала она. Бестия, — сказала, оглянувшись на крестьянок, кабатчица. — Он появился на нашем постоялом дворе, как раз когда впервые услышали про бестию. Однажды он не вернулся в свою комнату, все вещи бросил. А теперь пусть они послужат какому-нибудь другому несчастному.

Григория нахмурилась.

— О нем никто не справлялся?

Кабатчица пожала плечами.

— Нет. Он выглядел как разъезжающий писец или ученый, какие предлагают свои услуги господам.

Поклонившись в сторону деревянного креста на боковой стене, она вышла. Беспокойные крестьянки быстро подали свои пожертвования на монастырь и последовали за ней, ведь если кому-то было даровано благословение Господа против бестии, лучше далеко от него не отходить.

— Идите с миром! — Григория сложила руки на коленях. Ей даже было по душе, что больше нет необходимости раздавать благословения и что ради разнообразия крестьянки от этого отказались. День в поле выдался тяжелым — она выбирала усы, что отнимало у нее много сил, и сейчас тосковала по толике покоя.

Тем не менее, одежда исчезнувшего постояльца разбудила ее любопытство, пересилившее усталость, которая закралась ей в члены. Расправив простые штаны, она провела кончиками пальцев по ткани, определяя качество и выработку. Потом взялась за добротный кафтан, рубашки и чулки. Все были из превосходной мастерской. Это говорило в пользу предположения кабатчицы, что ее постоялец не безденежный бродяга, пропавший в лесах Жеводана. Но почему такой человек довольствовался платьем скромного покроя и остановился на простом постоялом дворе, а не поискал пристанища, соответствовавшего его положению?

В дверь постучали, и Григория вздрогнула.

— Прошу прощения, достопочтенная аббатиса, — сказала женщина в темно-красном платье, которое скорее подошло бы для большого города, чем для нищего Жеводана. Опираясь на дверной косяк и подавшись вперед, она заглянула в мастерскую. Ее волосы скрывались под чепцом, но, судя по корням надо лбом, были черными. — У ворот мне сказали, я найду вас здесь. Простите мое вторжение.

Григория впервые ее видела, но ее лицо поразительно походило на черты той, которая на глазах расцвела издевочки в молодую девушку. Женщина выглядела как Флоранс, если бы той было немного больше тридцати лет! Аббатиса озадаченно отложила одежду.

— Чем могу вам служить?

— Меня зовут Луиза Дюмон, — сказала женщина, переступая порог и кланяясь. Достав из кармана кошель, она положила его на стол. В кошеле что-то звякнуло. — Я здесь для того, чтобы оплатить содержание девочки, которую вы называете Флоранс. — Она нервно сглотнула.

Григория догадалась, что привело госпожу Дюмон в монастырь, однако не спешила с ответом и допытываться не стала. Пододвинув к себе кошель, она его раскрыла. Блеснуло золото.

— Этого слишком много, — сказала она, поднимая глаза.

— Это за будущие годы. Я не знаю, представится ли мне возможность посылать деньги в Сен-Грегуар. — Она снова сглотнула. — Достопочтенная аббатиса… Я бы хотела повидать ее перед тем, как… Она здесь? Моя дочь?

Григория постаралась прочесть что-нибудь по лицу посетительницы. Луиза Дюмон боялась, ужасно боялась. Но чего? Необходимо узнать побольше, прежде чем она предложит воспитаннице встретиться с этой женщиной. Одному Богу известно, как воспримет это девочка!

— Флоранс отдыхает после работы, — солгала она. — Если бы вы согласились подождать, мадам Дюмон, я отведу вас в странноприимный…

— Нет, нет. В этом нет нужды. Мне нельзя долго задерживаться. — Поджав губы, она достала письмо из сумочки, которую прижимала к себе локтем. Конверт она положила на стол. — Это для моей дочери. Пусть она прочтет его, как только проснется. Речь идет о ее будущем, таком, о котором ей и не мечталось. — Она пододвинула конверт Григории. — Если она решится на такой шаг.

— А сами вы ей рассказать не хотите?

— Нет! — поспешно, почти с ужасом возразила мадам Дюмон.

— Она обязательно спросит меня, как ей поступить. — Григория взяла со стола письмо.

Мадам Дюмон положила руку на локоть аббатисы.

— Прочтите его, лишь когда об этом вас попросит моя дочь. Но ни в коем случае не ранее. Как только вам будет известно его содержание, вы окажетесь в не меньшей опасности, чем я. — Поспешно встав, она сглотнула, стараясь не утратить самообладания. — Поверьте мне, я желаю девочке добра. Если она решится на этот шаг, пусть пошлет мне письмо в Сен-Албан, в замок старого графа де Моранжье.

Перекрестившись, она направилась к выходу, ее каблуки громко стучали по каменным плитам.

Григории такое было не по душе, она не одобряла секретов.

— Подождите, мадам Дюмон! — Она встала. — Объясните, в чем тут дело и почему вы не можете остаться.

— Я постараюсь приехать снова. Тогда мы поговорим.

Посетительница исчезла за дверью.

Подойдя к двери, Григория посмотрела, как посетительница спешит к воротам. Перед ними ее ждала закрытая черная карета. Едва мадам Дюмон села в нее, как кучер тронулся с места.

Происшествие Григорию удивило. Задумчиво вернувшись к столу, она отодвинула монеты и письмо, так и не решившись сломать печать на конверте. Флоранс должна прочесть послание первой. Аббатиса молила Господа, чтобы опасность, о которой говорила мадам Дюмон, оказалась не столь зловещей, как она пыталась ее представить.

При странных же обстоятельствах мадам решила впервые справиться о дочери, которой столько лет пренебрегала. Почему совесть замучила ее именно сейчас?

На языке Григории вертелось множество вопросов. Каждый в монастыре догадывался, что Флоранс скорее всего незаконнорожденная дочь дворянина — регулярные выплаты слишком ясно об этом свидетельствовали. Но Григория всегда полагала, что речь идет о любовной интрижке с какой-нибудь служанкой или крестьянкой. Если и мать тоже способна позволить себе карету и столь большую сумму золотом, то здесь кроется что-то другое.

Она сомневалась, что ее посетительницу действительно зовут мадам Дюмон. А вот упоминание почитаемого в округе старого графа де Моранжье заставляло предположить, что мать Флоранс, вероятно, была дворянкой, которая хотя бы однажды была близка со старым аристократом. Но к моменту рождения Флоранс граф уже много лет был женат на маркизе де Шатенеф-Рандон. Деликатное дело.

Григория принудила себя не предаваться пустым догадкам и не обвинять графа в том, что противоречит святым заповедям. А поскольку, не зная содержания письма, она ничего не могла предпринять, то продолжила осматривать одежду.

Исходя из размера, она попыталась определить, какого телосложения был исчезнувший постоялец. «Определенно небольшого роста, и плечи не слишком широкие. Да, не трудно будет найти нового владельца этим красивым вещам». Григория снова стала складывать одежду и, когда настала очередь кафтана, заметила, что за подкладкой что-то зашуршало. «Потайной кошель, который, возможно, принесет еще несколько ливров в ящик для пожертвований?»

Поискав скрытый шов, Григория нашла его на уровне подола и осторожно вскрыла. Через несколько мгновений ей удалось выудить вощеный конверт, в котором лежал листок бумаги.

Печать под строчками на латыни она узнала сразу. «Печать его святейшества!». Ошеломленно опустившись на табурет, она прочла содержимое.

Католическому епископу Франции.

Податель сего письма действует во благо святой католической церкви и с особой милостью Божьей. Без промедления или дальнейших расспросов ему следует предоставить по требованию пристанище на неопределенный срок, одежду, обувь и содержание в размере ста ливров.

Никто не должен узнать о подателе этого письма, помощь ему следует оказывать втайне и без лишнего шума. Ни слова не должно быть проронено о нем ни мирянам, ни другим слугам святой католической церкви. Пренебрежение данным распоряжениями неприемлемо и повлечет серьезные последствия для ослушника.

Клемент XIII Епископ Рима, наместник Господа на земле Servus Servorum Dei et Pontifex Maximus [28].

Григория опустила листок. «Что это значит?» Она понятия не имела, с какой миссией путешествовал неизвестный, и, даже осмотрев второй раз его платье (теперь еще внимательнее), не нашла ничего, что позволило бы догадаться о его личности.

«Может, иезуит?» Это было бы логично. Святой отец считался другом Общества Иисуса, как называл себя орден. Не далее как в январе прошлого года он торжественно утвердил орден буллой «Apostolicum pascendi munus[29]». Григория помнила, какие она вызвала протесты во Франции и Испании. Преданных папе иезуитов подозревали во всевозможных заговорах, вследствие чего многие Властители Европы, в том числе французский король, требовали роспуска ордена. И в такие смутные времена член ордена путешествует с тайной миссией по Франции? В области, где повсюду можно встретить камизардов, гугенотов и им подобных?

Григория пыталась навести порядок в мыслях. Причин для его прибытия сюда найдется множество: от следствия по делу камизардов до расследования обстоятельств жизни священнослужителей, обвиняемых в роскоши ил и в отходе от христианского учения, до запланированных подстрекательств к мятежу против французского короля, который своим абсолютистским и самовластно-безнравственным правлением навлек на себя недовольство истинных христиан.

Или верховный понтифик прислал его в Жеводан из-за бестии?

«Слишком много загадок для одного дня». Григория оставила бесплодные догадки, но решила, что святому престолу следует узнать о пропаже и, возможно, печальной участи своего предполагаемого агента. Аббатиса направилась в рабочую комнату.

Сперва она хотела написать епископу, но потом передумала. Если речь идет о посланнике папы, то его святейшество должен получить письмо без проволочек. Из верительной грамоты следовало, что само существование посланника следует держать в тайне. Нежелательно, чтобы о нем узнало слишком много людей.

А заодно представлялась удачная возможность обратить внимание святого престола на продолжающиеся в Жеводане убийства, чтобы сюда прислали нового наблюдателя либо приняли еще какие-то меры. «Я опишу, какие страдания чинит здешним людям адское создание».

Это был смелый план. Простая аббатиса собирается писать наместнику Господа на земле. В обычных обстоятельствах даже подумать о таком было бы немыслимо! «Но когда в последний раз обстоятельства в Жеводане были обычными?» — спросила себя Григория. До вечера она сидела за рабочим столом, снова и снова составляя и переиначивая фразы, пока они ее не удовлетворили. Снова и снова она старалась внушить читателю, что хотя некоторые крестьяне возвращаются к вере из страха, один страх не должен быть достаточной побудительной причиной молиться Господу. «Велика также и опасность, — продолжала она, — что другие отвратятся от веры, так как в бестии здесь видят посланца Сатаны, который якобы обладает властью большей, нежели Бог, ведь никак не удается одолеть тварь. И не в последнюю очередь велика постоянная угроза паломникам, направляющимся в Сантьяго де Компостелла. Если, невзирая на все доклады, ваше святейшество, до вашего слуха еще ничего не дошло и если не вы присылали означенного человека в Жеводан, настоятельно молю вас, вашим словом пролить на людей свет в эти темные времена».

Подписав письмо, аббатиса сложила его, снабдила адресом и печатью и оставила на столе.

А после, взвешивая, на него посмотрела.

Чем больше она размышляла, тем более неудачной казалась ей эта идея, которую она в религиозном рвении едва не воплотила в жизнь. Требовалось кое-что сперва прояснить, а присутствие агентов папы лишь осложнит и без того запутанное положение дел. Даже если она переложит это на плечи Жана Шастеля, хотя сам он об этом и не догадается.

«Нет, я не стану его посылать». Она отодвинула письмо на дальний край стола, рядом с письмом для Флоранс, которое лежало забытое и ждало, когда однажды она его заберет. «Лучше подождать».

Григория услышала, как к ее рабочей комнате приближаются торопливые шаги, потом вдруг занавеску без стука отдернули, и к ней ворвалась, отчаянно жестикулируя, растрепанная монахиня.

— Достопочтенная аббатиса, идите скорей! Флоранс!

Григория вскочила.

— Флоранс? Что с ней?

— Она ходила гулять и столкнулась с бестией! — вскричала бледная как мел женщина и повернулась уходить.

«Как она могла сбежать из запертой комнаты?» — удивилась про себя Григория и последовала за монашкой, которая повела ее к воротам монастыря, где на скамью положили ее воспитанницу. От одежды Флоранс остались лишь лохмотья, кто-то из сестер прикрыл ее наготу простыней.

— Святая Матерь Божья!

Сев рядом с девушкой, Григория всмотрелась в напряженное лицо. Глаза Флоранс смотрели перед собой в пустоту, взгляд потерялся в бесконечности. Она дрожала всем телом словно от холода, а жалкие обрывки одежды заскорузли от грязи и крови.

После быстрого осмотра аббатиса с облегчением установила, что ее воспитаннице не причинили никаких видимых повреждений. За исключением нескольких синяков и царапин, нанесенных падениями и острыми шипами, телесно она была в целости. Но пострадала ее душа.

— Бестия разорвала новую жертву прямо на глазах у бедной девочки, — шепотом рассказывала одна из столпившихся вокруг монахинь. — Люди из деревни ее увидели и сразу же бросились искать адское создание. У Моншова нашли маленького мальчика. Его звали Жан Бергунью, и ему было девять лет, узнали его лишь по одежде. Его лицо и…

— Тихо! Ты ведешь себя как болтливая прачка. — Григория не желала ничего слышать, по округе и так ходило уже слишком много подобных историй. — Принеси горячей воды, — приказала она одной послушнице. — Отнесем ее наверх в ее комнату.

Шестеро сестер отнесли Флоранс вместе со скамьей в дом аббатисы и подняли наверх в ее комнату.

Сняв с пояса связку ключей, Григория вставила нужный в замок тяжелой двери и поняла, что та не заперта. Такого не должно было случиться. Непростительная небрежность с ее стороны!

— Скорей, переложите ее на кровать, — приказала она, а после выслала сестер из комнаты, отправив их в церковь молиться о выздоровлении девушки.

Она раздела Флоранс и осторожно ее обмыла, непрестанно выискивая малейшее движение, которое сказало бы, что ее дух оправился от ужаса при столкновении с наводящей страх тварью и при виде мертвого ребенка. Аббатиса непрерывно читала молитвы — не уверенная, делает ли это, чтобы защитить девушку или себя саму.

Когда она укрыла Флоранс одеялом и уже собралась расчесать ей русые волосы, девушка вдруг вздрогнула, с ужасом отыскала ее взгляд и холодными пальцами вцепилась ей в руку.

— Слава богу! Это был лишь сон. — Флоранс безудержно разрыдалась — одновременно от отчаяния и облегчения. — Сон, кошмарный сон.

— Да. Всего лишь сон. — Прижав ее к себе, аббатиса, успокаивая, гладила ее по голове и даже начала напевать негромко колыбельную. Для страшной правды и таинственного письма ее матери будет время и завтра.

Заперев дверь амбара изнутри, Жан прислонился к ней спиной. Его грудь бурно вздымалась, долгий переход с тяжким грузом отнял у него немало сил. У его ног прикорнул Антуан, его мушкет валялся рядом.

— Едва успели, мсье Шастель, если мне будет позволено подобное замечание, — выдохнул, опускаясь на солому, Малески. За ним, наполовину скрытый соломой, растянулся Пьер, которого молдаванин ради простоты сбросил на мягкое ложе, вместо того чтобы осторожно спустить с плеч на земляной пол. — Сегодня я уж точно заработал свое вино на ужин.

— Бесспорно, мсье, — со слабой усмешкой отозвался Жан и, переведя дух, потащил Пьера к люку, ведущему в подвал, из которого они с братом вырвались.

Вокруг лежали щепы тяжелых досок, которыми когда-то был завален люк. Волчье обличие придало братьям такую силу, что они смогли разнести их на части. Они становились все сильнее.

— Придется нам придумать кое-что получше, — сообщил Малески, глянув на разбитые доски. — Может, железную решетку? Или лучшие оковы?

— Что-то в этом духе.

Спустив при помощи Малески Пьера в подвал, Жан приковал сына к стене. Затем то же самое они проделали с Антуаном.

До сих пор необходимость в цепях возникала исключительно в полнолуние, когда власть ночного светила непреодолимо вынуждала сыновей лесника принимать облик бестии и когда их ненависть и силы Умножались. До Жана и Малески доносилось из каменного подвала яростное ворчание и хриплый лай, а еще звон цепей. Однажды, тревожась о сыновьях, лесник рискнул в такую ночь спуститься в подземелье и оказался лицом к лицу с уже превратившимся Антуаном. Это было ужасно. Чтобы удариться в паническое бегство, ему хватило лишь жуткого вида стоящей на двух ногах бестии с кошмарными красными глазами, в которых не было ничего человеческого, с пастью в хлопьях пены, с оскаленными клыками и скрюченными длинными когтями, не разорвавшими его лишь потому, что помешала цепь.

Малески подтвердил, что страх нелегко побороть даже после многократных встреч с такой тварью. А ведь Жана гнело еще и отчаяние, порожденное мыслью о том, что где-то в этих воющих бестиях скрываются его сыновья.

Жан осмотрел Антуана, царапины на лице которого уже закрылись. Синяки и кровоподтеки исчезли как по волшебству. А вот рана в предплечье его удивила. Края пореза почернели, словно их чем-то прижгли, а плоть выглядела омертвевшей.

— Мсье Малески? — подозвал он к себе молдаванина, который тут же надел пенсне и с интересом естествоиспытателя осмотрел повреждение.

— Она нанесена серебром, — звучал его приговор. — Очень узкая рана. Это не обычный нож или кинжал.

— Это Флоранс, — простонал Пьер, который поднял голову и словно приходил в себя. Но из-за потери крови он был еще слишком слаб и не мог подняться. — Мы столкнулись у трупа мальчика, а у нее был при себе стилет, которым она от нас защищалась.

Малески поднял брови.

— Она и вас ударила, мсье? — удивленно поинтересовался он, и Пьер кивнул. — Такого не может быть, вы ошибаетесь. Порезы выглядят как… — Осекшись на середине фразы, он вскочил, чтобы опуститься на колени возле Пьера и еще раз осмотреть уже промытые раны, но теперь гораздо внимательнее. — Нет, — сказал он наконец. — Или у нее было два разных ножа, или…

— Я был еще не в себе, мсье Малески, но ясно видел ее перед собой, — непоколебимо настаивал Пьер, и это упорство привело к тому, что молдаванин вытащил собственный кинжал с серебряным лезвием.

— Возможно, будет больнее обычного, мсье, — предупредил он, — но, поверьте, это необходимо!

Приставив клинок к руке Пьера, он надрезал кожу.

Пьер лишь поморщился.

— Неужели мы были так убеждены, что вы луп-гару, что проглядели ясные свидетельства вашей невиновности? — удивился Малески и снова опустил на руку Пьера кинжал. — Простите, что так вас мучаю, но, похоже, вам не придется дольше оставаться под этими сводами.

С этими словами он на палец погрузил клинок в плоть Пьера. Застонав, тот стиснул зубы. Вытащив окровавленный клинок, Малески придирчиво его осмотрел, особенно кровь, которая поблескивала в свете лампы. Больше ничего не происходило.

— Святая Матерь Божья!

Поспешно встав, он проделал тот же опыт над Антуаном. Исход его был явно отличным.

Младший сын Жана Шастеля разом пришел в себя, веки его внезапно поднялись, а зелень зрачка просто вспыхнула, заполняясь темно-красным. Он пронзительно взвизгнул, отдернул раненую руку, а другой попытался ударить обидчика. Громкий крик перерос в яростное ворчание, опустив голову, он с ненавистью уставился на Малески, который отпрянул и, отступив на пару шагов, встал рядом с лесником.

— Отомкните замок на цепях Пьера и с утра пораньше поищите лекаря, который вылечил бы его от загадочной лихорадки, — посоветовал он. — Он определенно не оборотень.

Жан недоуменно рассмеялся, он никак не мог понять слов молдаванина.

— И это вы мне говорите два года спустя?

— Вы никогда не давали мне возможности усомниться в том, что считаете Пьера оборотнем, — защищаясь, возразил Малески и поднял кинжал, на котором кровь Антуана шипела, превращаясь в бурую корку. — Антуан принадлежит к ним. А Пьер нет.

На глаза Жана навернулись слезы. Подойдя к старшему сыну, он с рыданиями бросился ему на грудь, прижал его к себе, чувствуя, как облегчение Пьера тоже прорывается потоком слез. Антуан же вовсе не мог успокоиться, рвался на цепи и бросился бы на троицу даже в человеческом облике, представься ему такая возможность.

Все трое поднялись наверх, заложили бревнами люк, а поверх затащили небольшую тележку лесника, чтобы она хоть как-то их придавила и послужила бы препятствием Антуану, если он разорвет цепи или выдернет из стены крепление.

В хижине они занялись колотыми ранами Пьера.

— Я все еще не могу понять, — сказал тот, пока Малески, вооружившись иглой и суровой нитью, зашивал ему рану. Спокойная деловитость, с какой шил молдаванин, заставила обоих Шастелей предположить, что он не в первый раз использует для этой цели иглу. — Я не луп-гару, хотя бестия в тот день ранила меня так же, как моего брата? И почему… — Он прикусил губы, когда молдаванин дошел до особо чувствительно места. — Почему, приходя в себя, я был часто залит кровью и выглядел не лучше Антуана?

— Мсье Шастель, расскажите подробно, что именно тогда произошло, — попросил Малески. Теперь он узнал все подробности той схватки. Слушая, он раз за разом кивал. — Если бы я сразу все знал, то раньше бы обратил внимание. Лишь укус оборотня превращает жертву в ему подобного. Раны от их когтей болезненны и смертельны, когда задевают важные органы. Они причиняют много страданий и долго заживают, а иногда не исцеляются вовсе, но из-за них не станешь слугой ада. — Сделав последний стежок, он обкусил нитку и щедро полил рану коньяком, отчего удивленный Пьер резко охнул. — Вот так, теперь она будет заживать. — Приложив бутылку к губам, Малески допил остатки. — Однако одно мы теперь знаем наверняка, мсье Шастель, а именно, что ваш сын Антуан и в волчьем обличии способен управлять своими мыслями желаниями. Из чистой злобы он заставил поверить злополучного Пьера в то, что он тоже оборотень, и еде-лая это, вымазывая брату рот и одежду кровью жертвы, пока тот лежал в приступе болезни. — Он серьезно посмотрел на Жана. — Луп-гару все больше овладевает вашим сыном Антуаном, и рано или поздно человек, которого вы знали раньше, окончательно превратится в волка, причем безнадежно испорченного. Боюсь, обратного пути для него нет.

— Вероятно, я должен поверить вашим словам, мсье Малески, — сокрушенно отозвался Дан. — Вы разбираетесь в свойствах этих тварей. Но я знаю и то, что Антуан всегда был далеко не дружелюбным человеком. Сколько я его знаю, у него всегда были темные склонности.

— А потому он станет одним из самых худших луп-гару, ведь зло нашло в нем; легкую добычу. — Сняв с переносицы пенсне, Малески хлопнул по плечу Пьера. — Как себя чувствуете, юноша?

— Странно, — признался он. — Выходит, я не оборотень, но страдаю от какой-то болезни, которая заставляет меня падать без чувств? Немногим лучше. — Он слабо улыбнулся. — Но вы правы. У меня камень с души упал, который весил так много, что иногда мне казалось, он придавливает меня сквозь землю в теснины ада. А теперь простите меня… — Поднявшись, Пьер нетвердым шагом направился к двери. — С проклятием наконец-то покончено, — продолжал он словно самому себе. — И я могу Флоранс…

Тут он осекся и уже хотел сбежать в постель, но Жан прекрасно разобрал его слова.

— Флоранс?! Ты все еще встречаешься с воспитанницей монашек? — взорвался он. — Оставь ее в покое, она не для тебя.

— Почему, отец? — Опершись об очаг, Пьер повернулся к отцу. — Почему она не для меня? Потому что выросла в монастыре?

— Она… ее воспитали монашки по своему подобию. — Такое возражение самому леснику показалось шатким. — Жизнь в Жеводане не по ней, у нее нет сил, она не умеет вообще ничего, что должна уметь женщина.

— У меня есть для тебя новость, отец. — Уверенность, что он не оборотень, освободила Пьера, придала ему решимости рассказать о своих планах. — Как только мы убьем бестию, мы с Флоранс уедем отсюда. Мы ненавидим это место. Тут нам нечего искать. Мы хотим поехать на север…

— Значит, она уже отравила тебя своими глупостями? — вырвалось у ошарашенного Жана. Он ударил кулаками по столу. — Зачем вам на север?

— Я поищу там место лесника, а Флоранс — учительницы. В какой-нибудь деревне или у какого-нибудь дворянина, или даже в семье богатого торговца, — упрямо продолжал Пьер. — Я не хочу с тобой из-за этого ссориться, отец. Мы с Флоранс обменялись клятвами. Ничто нас не разлучит.

Усилием воли Жан взял себя в руки.

— Посмотрим. А теперь иди в кровать, твои раны требуют покоя, а этого не будет, пока ты так горячишься. — Жестом он дал сыну понять, что разговор закончен, и повернулся к Малески: — Благодарю вас за помощь, мсье. Мой долг перед вами все растет. Если я понадоблюсь вам сегодня, через год или через десять лет, лишь дайте мне знать, и я приеду и окажу вам помощь, в чем вам только потребуется.

Он протянул руку, и молдаванин ее пожал.

— Благодарю вас, мсье Шастель, и заверяю вас, что приложу все силы, чтобы никогда не звать вас в те места, где обычно обретаюсь, если, конечно, это не будет Жеводан. — Дверь в каморку сыновей лесника хлопнула, Пьер ушел. — И если мне будет позволено заметить, мсье Шастель, согласитесь на просьбу сына.

— С чего это?

— Иначе он женится на Флоранс без вашего согласия, и это тяжким грузом ляжет на вас обоих. — Тут молдаванин с трудом подавил зевок. — Предлагаю завтра утром навестить Сен-Грегуар и попросить достопочтенную аббатису посмотреть, нет ли какого средства от лихорадки Пьера. — И предугадав готовое сорваться с уст лесника возражение, Малески привел еще один довод: — Если кто-то и разбирается в средствах от загадочных болезней, так это монахини. К тому же вы снова сможете повидать достопочтенную аббатису и…

— Я не хочу с ней видеться, — слишком поспешно вырвалось у Жана, и он почувствовал, как заливается краской. — Как вам только в голову пришло, подозревать меня…

Малески удивленно посмотрел на него.

— Я-то ни в чем вас не подозреваю, мсье. Я лишь к тому клоню, что вам следует поговорить с аббатисой о любви вашего сына к ее воспитаннице. Но, похоже, есть и совсем иные вещи, которые требуют прояснения.

Наградив лесника многозначительным взглядом, он исчез в каморке, чтобы устроиться на пустующей койке Антуана.

«Моя же нечистая совесть меня и выдала». Жан остался сидеть и, распустив седую косицу, подтянул поближе бутыль с вином. Налив себе стакан, он посмотрел его на свет и отпил. «Пью зато, что один из моих сыновей не попал под проклятие бестии и вскоре освободится от проклятия воспитанницы монашек. Пусть на него снизойдет прозрение». Перед его мысленным взором предстало лицо Григории. «И пусть прозрение снизойдет на меня».

Глава 26

21 ноября 2004 г.15.48. Мюнхен. Германия

— Что делаем теперь?

Лена сидела против него в маленьком гостиничном номере. Выехать из Хорватии им удалось без труда. Пилот доставил их на чартерном самолете в Будапешт, оттуда они первым классом вылетели на «боинге» через Вену в Мюнхен.

Эрик держал на ладони старинный пузырек, который час назад достал из банковской ячейки. Вместе с листком бумаги, запиской на французском XVIII века, он был единственной их надеждой. На случай, если внезапно объявится противник, он наскоро обзавелся оружием. Иметь в запасе несколько тайников с запасным снаряжением — долг охотника.

— Поедем к твоему знакомому в Хомбург, он проанализирует твою кровь и это вещество. — Поставив пузырек на стол, он заглянул в чемодан. На дне его что-то блеснуло. — Это я нашел в лесу, когда гнался за бестией. — Эрик выудил ручкой из чемодана цепочку и бросил ее девушке. Слишком поздно ему пришло в голову, что это не самая удачная идея. — Лена! Нет!

Но она уже поймала цепочку.

Послышалось шипение.

Хрипло вскрикнув, девушка уронила украшение.

— Вот черт… это же серебро! — выдавила она сквозь стиснутые зубы и тут же твердо решила, больше не выдавать ужаса и боли. — Если я правил ьно успела рассмотреть, это часть четок.

На лбу Эрика залегли складки.

— Да. Порванные четки и запах ладана. Дело становится все более запутанным.

— Похоже, за бестией гоняется несколько отдельных групп, — сказала Лена, потирая обожженное место. Отпечатки бусин выступили у нее на коже красными пятнами и ужасно зудели. Жгло их гораздо сильнее любого пореза, какой ей когда-либо случалось получить. — Что это значит, Эрик?

— Если бы я это знал, мы бы далеко продвинулись, — с невольным сарказмом ответил он.

Нагнувшись, он поднял цепочку и положил ее на стол, потом снял туфли и исчез в ванной. Ему хотелось принять душ, смыть с себя поражение.

Эрик осмотрел руку. Ничто больше не указывало на тяжкую рану, кость под гладкой кожей была крепкой, словно ничего и не случилось.

Текла горячая вода, он стоял под обжигающими струями, как вдруг занавеска отдернулась, и к нему забралась Лена. Она тут же принялась целовать его бурно и требовательно, притиснула его к стене, потерлась о него.

Ощущение поражения, упреки и заботы словно смыло с него разом. Эрик не мог побороть желания, да и не хотел. Поднявшись, его пенис протиснулся между ее ног. Лена поставила ногу на край ванны, и он скользнул в нее.

Дремавший в Лене оборотень, радуясь грядущему первому своему полнолунию, уже изменил поведение девушки, делая ее необузданней, избавляя от комплексов. Подзуживающим грязным смешком она провоцировала его, раз за разом умелым движением давая его пенису выскользнуть из себя.

Наконец она добилась желаемого: схватив за руки, Эрик развернул ее и прижал грудью к холодному кафелю. Застонав, Лена похотливо рассмеялась. Тогда он схватил ее за бедра и с силой в нее вонзился. Ее буйство передалось ему. С этого момента он дал себе волю. В экстазе они сорвали занавеску, и когда Лена обеими руками обхватила хромированные ручки, а он вонзался в нее сзади, из стены вырвались шурупы.

Эрик и Лена кончили одновременно. Не с глухим, сдавленным стоном, а с первобытным криком, в котором не было уже ни тени цивилизации. На какое-то мгновение его пронзила мысль, что он забыл про презерватив. Но впервые в жизни ему это было совершенно безразлично.

Без сил они опустились на дно ванны, наслаждаясь ощущением счастья и стуком теплых капель по коже. Они любовно ласкали друг друга и целовались. Потом Лена вдруг вспомнила собственную необузданность и покраснела.

— Хорошо было… но как-то не по-настоящему, — негромко сказала она. — Словно кто-то или что-то мной овладело.

Эрик кивнул. Взяв себя в руки, он старался не смотреть на ее манящие груди. Инстинктивное поведение бывает заразно.

Его не отпускала некая мысль. Встав, он снял с вешалки полотенце и, вытираясь, вышел в комнату, а там позвонил на аэродром в Пливицах и попросил номер стойки таможенного контроля.

— Простите, что отнимаю у вас время, — сказал он на ломаном английском языке с фальшивым испанским акцентом. — Я нашел обрывок четок, очень красивых четок. Не встречался ли вам кто-нибудь, кому бы они могли принадлежать? Может, кто-то, кто носил их на шее как украшение? Или, может, владелец вам сообщил? — Он продиктовал номер своего сотового. — Позвоните, если сумеете что-нибудь разузнать. Спасибо.

Такой же звонок он сделал в справочную системы отелей и в администрацию заповедника. А после заказал в номер обильный обед, без труда представив себе, как, наверное, проголодалась Лена. Они ели молча, ждали.

Эрик салфеткой протер обрывок цепочки, проступила тонкая гравировка.

— Как будто латынь, но тут лишь фрагменты, и вообще буквы слишком малы, их не прочесть. Бессмыслица какая-то, — раздраженно пробормотал он.

— Ничего особенного там нет. Скорее всего «Аве Мария», — предположила Лена, которая уже успела одеться. Она положила на хлеб копченое мясо и ветчину. По-видимому, джемы и конфитюры вышли из фавора. Эрик это отметил, но промолчал.

Зазвонил сотовый.

— Алло, господин Лойола. Вы нашли обрывок четок? — услышал он любезный женский голос. — Это Катарина из справочной для туристов в Пливицах. О вас мне рассказала одна коллега. Мне пришло в голову… — Она что-то прочла, голос у нее звучал неуверенно, — …несколько дней назад я видела у стойки монахиню. Она спрашивала, где можно остановиться на ночлег. Ей ли принадлежали найденные вами четки я, разумеется, не знаю, но это было бы неплохое начало, да?

Она назвала отель, который посоветовала монахине.

— Спасибо, вы очень мне помогли, — поблагодарил Эрик и положил трубку. — Ну, какая-то ниточка у нас теперь есть, — сказал он Лене, которая и не думала как-то укротить растрепанные волосы. Просто дала им высохнуть как есть, бюстгальтер она тоже не надела, по всей видимости, у нее развивалось отвращение ко всему облегающему, и в расстегнутой рубашке она чувствовала себя как нельзя лучше. И выглядела в ней чертовски привлекательно. Она вся лучилась энергией, которую Эрик лишь изредка встречал в женщинах. Большинство таких женщин он убил. Такова участь бестий. Но в этот раз все было иначе. Хватило одного взгляда в ее зеленые глаза, и он испытал похоть, желание… любовь.

— Сначала поедем в Хомбург, отдадим твоему знакомому пробы на анализ, потом снова вернемся в Хорватию. — Надев кожаные штаны, он натянул черный свитер, поверх которого набросил лаковый плащ. Эрик любил свою боевую экипировку. Картину завершили белые сапоги и белые лаковые перчатки. «Р9» он сунул в кобуру на поясе, новый серебряный кинжал в ножны на локте. — Мы найдем бестию и убьем ее. И посетим несколько монахинь.

— Монахинь?

— Да. Что бы им ни было нужно от бестии, я это выясню.

Завернув пузырек в пластиковый пакет, он спрятал его в коробку, обложив поролоном. Старый листок упаковал с не меньшим усердием. С этим ценнейшим грузом ничего не должно случиться в дороге.

— Мы выясним, — поправила Лена.

Эрик покачал головой.

— Не слишком удачная мысль.

— Возможно. — Она по-волчьи оскалилась. — Но я поеду с тобой в Хорватию, чтобы наподдать под зад скотине, которой всем этим обязана.

Эрик решил оставить ее пока при этой уверенности.

— Готова?

Кивнув, Лена допила кофе.

— Как долго мы будем в пути?

— До Хомбурга? Четыре часа. Если все сложится удачно, три с половиной.

— Снег идет, Эрик.

— Мой «кайен» уже ждет, — с усмешкой отозвался он. — Ты же знаешь, в нем GPS.

— Помню, помню, — рассмеялась она.

Он взял со стола сверток.

— Ты известила своего знакомого в университетской клинике?

Кивнув, Лена набросила бежевое шерстяное пальто, накинула на голову капюшон и собрала немногие вещи.

— Мюльштайн занимается научным проектом, и у него собственная лаборатория с уймой оборудования.

Забрав у нее чемодан, он толкнул дверь номера. Коридор был пуст.

— Как по-твоему, сколько времени ему понадобится для анализа?

Они вместе спустились в подземный гараж, где грязный «порше» ждал, когда его снова погонят по улицам, объездным путям и через городские скверы.

— Он быстро работает, — успокоила Эрика Лена, садясь в машину. Чемодан она забросила на заднее сиденье.

Эрик предпочел бы более конкретный ответ, поскольку полнолуние неуклонно приближалось. Он надеялся, что сможет предотвратить первое превращение Лены, но эта падеж-да понемногу угасала. В маленьком саарском городке придется подыскать ей подходящее укрытие, где она могла бы рычать, выть и орать подальше от человеческого жилья. Или придется подключить ее к аппарату внутривенного вливания и накачать тремя граммами гамма-гидрокси-масляной кислоты. Если раз в несколько часов давать ей очередную дозу нелегального наркотика, способного усыплять оборотней, она мирно проведет три дня и три ночи. Он по собственному опыту знал, что это сработает. Кроме того, это еще и возможность помешать ей поехать с ним в Хорватию. В схватке она будет для него обузой.

Спортивный внедорожник счастливо заурчал, когда Эрик завел двигатель. Они вывернули к съезду на трассу, а там повернули на Саарланд.

Лена выдержала молча до поворота.

— Это больно?

— Что именно?

— Превращение в волка. Я о нем знаю лишь по фильмам ужасов. — Ее передернуло. — Там всегда так тошнотворно трещит и скрепит, люди отворачиваются и орут. — Взгляд зеленых глаз остановился на нем. — Это так будет?

— Превращения, при которых я присутствовал, происходили очень быстро. — Он попытался ее успокоить. Скоро она на собственной шкуре узнает правду.

— А после? — Она перевела взгляд на трассу. — Что думают в волчьем обличье? Что слышат, что чувствуют?

Эрику не понравилось, что в ее тоне он услышал оттенок любопытства.

— А ты как думаешь? Полагаю: «голод, убивать». А после «жрать», а если поблизости есть еще один волк-оборотень, то, наверное, «спариваться». — Он намеренно говорил гадости, чтобы нарождающееся в ней воодушевление не успело укорениться. — Ты полностью потеряешь контроль над собой. Я… я говорил с несколькими оборотнями. Большинство вообще не помнит первого превращения. На следующее утро они просыпались где-нибудь голыми и поначалу считали, что сошли с ума. — Он увидел, как она съежилась на сиденье. — Мне, правда, очень жаль, Лена. Но ты должна понять, что в таком существовании нет ничего хорошего. Ты станешь орудием тьмы, ничего больше. Все преимущества тут кажущиеся и скрывают истинную природу оборотня. А она животная.

Молчала она не очень долго.

— Странно, сколь многого мы, люди, не замечаем. С тех пор, как тварь меня укусила, мир… мир стал для меня интенсивнее. Я больше воспринимаю. Я чувствую запахи людей и предметов еще до того, как их увижу. Я почти могу видеть перед собой ароматы и легко их различаю. И, наверное, у меня ухудшается зрение. Зато я быстрее реагирую на движения и бегущих людей. Мне хочется броситься за ними следом, помериться с ними силами. Я стала импульсивнее, чем раньше… — Она подыскивала слова, чтобы выразить свои ощущения. — Почему оборотни одиночки? — неожиданно сменила она тему.

— Почему ты меня об этом спрашиваешь? — недоуменно отозвался Эрик. — Это же ты социобиолог.

— Ну да. Но когда речь заходит об этом виде, у меня нет опыта. — Лена рассмеялась. — Мне только что пришло в голову: а ведь им нужно дать научное обозначение. Например, lupus hominem anthrophagus.

— Среди них не все одиночки, — сказал Эрик. — В прошлые годы бестия, на которую мы охотимся, многократно пыталась создать что-то вроде семьи, но до сих пор нам удавалось вовремя ей воспрепятствовать.

Устраиваясь поудобнее, Лена подтянула ноги на сиденье и стала смотреть в окно на заснеженный ландшафт.

— Понимаю. Они ведут себя скорее как изгнанные из стаи альфа-звери. — Она вздохнула. — Надо думать, это проистекает из сознания превосходства. Поскольку они лучше остальных и, по меньшей мере, считают себя более сильными, а потому не терпят никого рядом с собой. — Нагнувшись, Лена достала из сумки блокнот и карандаш, перелистнула несколько десятков страниц, чтобы найти чистую. По всей видимости, она уже многое записала об оборотнях. — Они устраивают между собой поединки?

Эрик пожал плечами.

— Ничего не могу сказать.

— Возможно, когда один заходит на территорию другого, — вслух размышляла Лена. — Поскольку существует множество их разновидностей, не так уж невероятно, что время от времени случаются столкновения.

Он молчал. Чем больше он ей рассказывал, тем больше она хотела знать. В ней зарождалась увлеченность, которая ни к чему хорошему не приведет. В тишине бежали километры трассы. Лена писала, Эрик вел машину, и «порше» летел по автобану.

Поздно вечером они въехали в студенческий городок при клинике и нашли здание, где работал знакомый Лены.

На автобане, где движение было напряженным, Эрик не обратил внимания, что за ними следует какая-то машина. Но здесь движение было не таким плотным, и каждый автомобиль бросался в глаза. Что и случилось с антрацитовым «BMW-комби», который старался не приближаться к ним слишком близко, но и не удалялся, чтобы не потерять «порше» в лабиринте улочек.

— Держись, — сказал Эрик, глядя в зеркало заднего вида. В «BMW» за собой он разглядел три фигуры, по всей видимости, только мужчины. — Я постараюсь на короткое время стряхнуть их с хвоста, ты выскочишь и побежишь к своему знакомому, а я поеду дальше и займусь преследователями. Потом я заеду в лабораторию.

Лена облизнула зубы.

— Может, тебе помочь? — воинственно спросила она. — Я могла бы…

Он просто дал газу. «Кайен» взревел, прыгнул вперед, круто вошел в следующий поворот и как перышко впорхнул в узенькую улицу.

Мужчины в «BMW» приняли вызов. Началось Rallye Universitaire[30].

Оказалось, что студенческий городок богат поворотами, улочки в стороне от главных подъездных путей к клинике были шириной всего в машину, а густой лес мешал съехать с шоссе.

Однополосные проезды Эрика не интересовали, хотя их тут было немало. Его бесцеремонная, но умелая манера вождения вскоре оставила «BMW» достаточно далеко позади, чтобы Лена могла выйти незамеченной. Сунув в карман сверток и страстно поцеловав Эрика, она спряталась за щитом с указателями, а «порше» рванул с места.

Эрик тем временем вывел на экран GPS план студенческого городка и клиники и, быстро поглядывая на него, принялся искать подходящее место для засады. Участоклеса возле вертолетной площадки показался ему идеальным.

Загнав машину на холм, он свернул на гравиевую дорожку и с ревом помчался прямо в темный лес. Огни фар «BMW» померкли, но преследователи все еще не потеряли его из виду. Тогда Эрик выключил фары и поехал при свете почти полной луны, пока не обнаружил маленькую парковку на опушке леска. Юзом развернув «порше», он остановил машину.

Достав из-под обшивки винтовку, он открыл обе дверцы, а после распластался между сиденьями. И затаился.

Глаза 27

1 октября 1766 г. в окрестностях Овера, монастырь Сен-Грегуар

За прошедшие месяцы смесь трав оказала нужное действие. Как вы мне и говорили. — Аббатиса с мгновение задумчиво рассматривала льняной мешочек, который уже собиралась дать Жану Шастелю, но потом отложила в сторону. — Валериана его успокоила. Крапива подействует против яда в крови, который и есть источник лихорадки. Но он еще не совсем излечен. Поэтому придется применить более сильное средство. Приготовить его непросто и требует много времени и труда, но по воздействию с ним ничто не сравнится. Это вытяжка из первоцветов и валерианы, смешанная с розмариновым кварцем.

— Во что мне это встанет?

— Ни во что, мсье Шастель. Наш долг помогать страждущим. А как мне открыл Пьер, он тяжко страдает от своих приступов.

— И когда же он вам это открыл? Я запретил ему ходить в Сен-Грегуар и встречаться с Флоранс. — Жан чувствовал, как в нем закипает ярость. Но это был гнев не на Григорию, к которой он, как и прежде, питал сильные чувства. Ни бог, ни дьявол не сжалились над ним. Вероятно, оба наслаждались его мучениями.

Ему никак не удавалось понять, чему приписать эту особую ярость. А постоянное недовольство собой, ведь он никак не мог найти и убить бестию, не улучшало положения. Без крови бестии не будет избавлёния для его зараженного сына.

С того весеннего дня Антуан не покидал подземелья под амбаром, скованный пятью цепями, и в зависимости от дня казался то более, fo менее смирившимся со своей судьбой. Иногда он страшно буйствовал в волчьем обличим, и его приходилось усыплять сильными успокоительными отварами, иногда он плакал от отчаяния на обломках искореженных нар и требовал, чтобы его либо застрелили, либо отпустили сейчас же.

Малески, Пьер и Жан не делали ни того ни другого. Они бродили по расцвеченному осенними красками Жеводану, по вересковым и пожухшим травяным лугам, мимо гранитных валунов, по ущельям трех гор, по зелено-желтым полям дрока, по тенистым еловым и лиственным лесам, но нигде не находили ни следа твари, означающего разом смерть и освобождение.

При этом они снова и снова натыкались на охотничьи отряды молодого маркиза д’Апше, который взял себе в голову, избавить людей от бестии. Жители любили за это молодого аристократа. Для Малески и Шастелей он обернулся нежеланным соперником.

Лишь раз бестия нанесла новый удар, разорвав человека. Даже если число убийств, о которых не заявили весной, летом и в первые недели осени, было много выше, в Жеводане и Виварэ, в Севане и Овере царило почти облегчение. Бестия была уже не так прожорлива, как раньше.

Малески подозревал, что она подыскала себе пещеру, чтобы в безопасности произвести на свет потомство, выкормить его и защитить. Это подарило им передышку, но после исчадья ада вырвутся на волю. Более голодные, более алчные и более смертоносные, чем когда-либо.

— Но она еще здесь? — услышал Жан вопрос Григории. Судя по ее тону, это была не первая ее попытка получить ответ.

— Да, она определенно здесь. Ваши молитвы и благочестивые просьбы ее не отогнали, — нехотя ответил он и взял пузырек. — Вы угадали мои мысли?

— По вашему лицу это было нетрудно. Но скажите, видел ли кто-нибудь бестию живьем или лишь находили трупы несчастных? — Она криво улыбнулась из-под черной вуали. — Разве не может быть так, что ее уже поймали, а вместо нее разбойничает обычный волк?

— Нет. Не тешьте себя ложной надеждой. Она еще в лесах. Она выжидает и радуется, что люди возомнили, будто они в безопасности, и станут теперь беспечны. Тогда она начнет жрать их сызнова, больше, чем за прошедшие годы.

Он смолчал о том, что верит в теорию Малески, будто бестия, подыскав себе надежную пещеру, уже родила приплод и начнет вновь творить свои бесчинства, едва лишь у ее отродья откроются глаза и потомство не будет столь беззащитно. А если в еще не вошедших в силу бестиях проснется тяга к плоти, вся земля в округе оросится кровью людей и скота.

— Когда он в последний раз был у нее? — сменил Жан тему разговора.

Григория сразу поняла, кого имеет в виду лесник.

— Точно не знаю. Наверное, месяц назад. Они временами беседуют, а я слежу за тем, чтобы ничего больше не случилось, мсье Шастель, будьте уверены. Греху нет места в стенах Сен-Грегуара.

— Вы все еще не против того, чтобы мой сын и ваша воспитанница обручились?

Григория подалась вперед, накрыв ладонью крест, покачивающийся у нее на груди.

— Пьер очень милый молодой человек, мсье Шастель, в нашем дурном безбожном мире таких осталось немного. Он не богат, но для меня это не имеет значения. То, что Флоранс и ваш сын любят друг друга вопреки всем препятствиям, любят, хотя видятся не чаще нескольких раз в год, не позволяет мне сомневаться в искренности их чувств. Их любовь выстояла даже в страшных событиях этой весны. — Взяв его руку, она крепко ее сжала. — Они получили мое согласие, мсье, и я прошу вас, дайте и ваше, как только с бестией будет покончено.

Жан смотрел на свою руку, на сильные и, тем не менее, тонкие пальцы аббатисы, и по его телу пробегала приятная дрожь, вызванная прикосновением женщины, ради которой билось его сердце. Он ничего не мог с собой поделать: поднял левую руку и накрыл своей ладонью ее.

Григория не отняла руки. Уже немалое время назад она вынужденно призналась себе, что ее душа жаждет не только Божьей благодати, но и близости чудаковатого прямодушного лесника, передавшего свою искренность Пьеру. При зачатии Антуана, верно, вмешался дьявол.

И все же… этого не должно случиться!

— Мсье, — с запинкой, но серьезно начала она. — Еще раз прошу вас… будьте моим другом, не более того. — Она встретила взгляд карих глаз. — Поверьте, не будь я…

Ее рука с такой силой сжалась на кресте, что ей стало больно, и она почувствовала, как острые края врезаются в кожу. По ладони теплом побежала кровь.

И в то мгновение, когда ей показалось, что она одолела демона страсти, Жан наклонился и долгим поцелуем поцеловал ее в губы.

Закрыв глаза, она наслаждалась нежным прикосновением, блаженством, какого не ощущала уже многие годы. Но в голове у нее раздался громкий голос совести, назвавшей ее грешницей, и она отпрянула.

— Жан, — с дрожью в голосе, не поднимая век, произнесла она. — Нет! Наш поступок заведет нас обоих в геенну.

— Почему? — хрипло отозвался он. Возбуждение сдавило ему горло. — Потому что мы следуем своим чувствам? Разве не говорят, что Господь сводит людей? Верующий сказал бы, на то Божья воля, что мы нашли друг друга. Может, он хочет, Григория, чтобы ты покинула Сен-Грегуар…

— Нет! — тихо отозвалась аббатиса, открывая серые глаза. — Себя и свое тело я посвятила Господу.

Жан стал. Он долго смотрел на нее, глаза у него становились все жестче.

— Теперь я понимаю, почему должен дать согласие на брак Пьера и Флоранс, — сказал он. — В их союзе ты видишь замену нашим неисполнимым желаниям, я прав?

— Это не так, — без промедления воспротивилась Григория. — Они любят друг друга, в этом нет сомнений.

— А как же мы? — мрачна вопросил он. — Ты знаешь о моих чувствах к тебе. Я думал, что никогда больше подобного не испытаю. Но теперь я снова полюбил, и мне безразлично, что люблю я женщину, которая принадлежат церкви! Ты заставила меня забыть обо всех условностях. Этот поцелуй доказал, как сильно мы тоскуем друг по другу. Что, если это дар Божий, Григория? Ты правда хочешь от него отречься?

— Это слабость плоти, — возразила она и, поднявшись, повернулась к нему спиной, чтобы посмотреть в окно. — Теперь иди и отнеси сыну лекарство. Оно ему необходимо.

Григория слышала, как он идет к двери, как дверь открывается и закрывается снова. Скрипнули половицы, стукнула еще одна дверь, потом она увидела, как он проходит мимо мастерских и странноприимного дома, направляясь к воротам. Ни разу он не обернулся.

Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся под аркой ворот, потом опустила глаза на рану в ладони, нанесенную острыми краями распятия: ее кровь окрасила серебро красным.

«Что со мной творится? Что же мне делать?»

Вновь обхватив крест, Григория еще сильнее сжала пальцы, пока кровь не потекла вниз по запястью.

В дверь постучали.

— Минутку. — Она прижала к руке платок, чтобы прикрыть рану. — Входите.

В комнату со стопкой книг вошла монахиня. Увидев кровь, она побледнела.

— Пустяк, сестра Магдалена. Я порезалась, — солгала Григория. — Что ты мне принесла?

Монахиня положила книги на стол.

— Число мотков спряденной шерсти, достопочтенная аббатиса. В первой половине года мы хорошо потрудились.

Здоровой рукой Григория перелистнула страницы первого тома, пробегая глазами по строчкам, но, по сути, не видя их. Слишком она была взволнована. Слишком человеческие побуждения и чувства потрясали основы ее веры и обета Господу. А ведь она всегда считала себя сильной.

— Вы уже получили ответ из Рима на ваше послание? — вдруг тихо спросила сестра.

— Из Рима?

— Да, на ваше письмо. Разве вы забыли? Оно ведь лежало у вас на рабочем столе. — Сестра Магдалена заметно смутилась. — Простите, что я так поздно его отослала, но я обнаружила его, лишь когда протирала пыль под хозяйственными книгами, достопочтенная аббатиса. Простите мне мое упущение, что я слишком невнимательно смотрела. Моя небрежность не причинила вреда нашей общине?

По телу Григории пробежала ледяная дрожь. Она совершенно забыла о письме, написанном полгода назад. Собственно говоря, она вообще не хотела отсылать его до смерти бестии, чтобы до появления неизбежных папских посланников ей осталось достаточно времени уладить собственные дела.

— Все не так плохо, — заставила она себя произнести. — Ничего важного, лишь короткое сообщение. Когда ты его отослала?

— Месяц назад, достопочтенная аббатиса.

Месяц! Григорию охватил страх. Несомненно, папа уже прислал в их край нового конфидента. Она задумчиво глянула за окно, словно могла опознать посланника в группе паломников, которые как раз толпились во дворе, и по его лицу прочесть, с каким поручением он прибыл.

Ведь он подвергал немалой опасности достижение ее собственной цели.

Флоранс радовалась, что пошла с монахинями в Овер. Аббатиса больше не спускала с нее глаз, почти совсем лишила ее свободы и не выпускала за стены монастыря. Посещение деревни ради продажи производимого в монастыре было единственным исключением. Исключение со строгими оговорками.

— Поправь, пожалуйста, Флоранс, хорошо? — попросила сестра Марта и указала натолстый моток шерсти, который упал на бок и грозил скатиться с грубо сколоченных козел.

— Сейчас.

Подбежав, Флоранс схватила моток, прежде чем тот упал в грязь. Подняв взгляд, она посмотрела в конец улицы. Люди подходили взглянуть на привезенное, поторговаться, поболтать.

Она надеялась сегодня вновь увидеть его. Пьера. Она излила ему душу, едва пришла в себя после ужасных событий у подножия Моншова. Ей было бесконечно жаль, что она ранила его стилетом. Объяснить это она могла лишь безмерным страхом. Теперь, когда она узнала о лихорадке возлюбленного, объяснилось и тогдашнее смятение у него на лице. Он простил ей раны и тысячу раз извинялся, что напугал ее. Антуана она с тех пор не встречала, что бесконечно ее радовало.

— Принесу немного воды.

Взяв котелок, Флоранс направилась к колодцу, недалеко от которого были расставлены их козлы.

Похолодало. Вершины гор уже побелели от первого снега, ветер гнал холод в леса. Зима в Жеводане всегда начиналась раньше. Еще одна причина покинуть этот проклятый уголок королевства.

Тяжело дыша от напряжения, она нажала несколько раз на рычаг скрипучего насоса. В котелок плеснула прозрачная ледяная вода. Глядя в нее, Флоранс спрашивала себя, каково будет жить на севере. Или на красивой Луаре, где из одного замка видно другой. Вот где бы ей хотелось жить. Жить, учить и наслаждаться одним с Пьером домом.

Мысль о совместном будущем таила в себе и мрачную тень. Флоранс пока хранила свою тайну, хотя и знала, что рано или поздно придется открыть ее возлюбленному. С тех пор, как из ребенка она превратилась в женщину, она страдала от сильных кровотечений и болей в нижней части живота, которые временами перерастали в приступы безумия. Они нападали на нее и проходили, и Григория делала все, чтобы в помешательстве она не причинила себе вреда. Отвары и настойки аббатисы смягчали боли и превращали дни, когда она мучилась больше всего, в приятное оцепенение. Тем не менее, она пугалась всякий раз, когда, просыпаясь, обнаруживала, что все ее тело в крови. В ее собственной крови.

До середины наполнив котелок, она вернулась к козлам, перед которыми уже стояли первые покупатели. Разведя костер, поставила среди поленьев котелок, чтобы вода закипела и можно было заварить травяной чай. Напиток убережет крестьян от вездесущего холода.

Флоранс выпрямилась, и над левой грудью в ее платье маняще зашуршало. Это было письмо, которое дала ей аббатиса и которое она всегда носила при себе. «Знак того, что твоя мать жива», — сказала тогда Григория, и по ее лицу нельзя было прочесть, рада она тому или нет.

Девушка не смела разорвать конверт и прочесть строчки, ведь она уже давно смирилась со своим положением. Ее семья — Сен-Грегуар. И, тем не менее, она непрестанно испытывала уколы любопытства, которое подзуживало хотя бы заглянуть в конверт. Всего разок… Ее левая рука невольно скользнула под плащ, нащупала бумагу.

В деревню с шумом ворвалась группа всадников, их бурное появление помешало Флоранс достать письмо. Возглавлял группу известный всем в округе молодой маркиз Жан-Жозеф д’Апше.

Кавалькада направилась к козлам монахинь, ее предводитель натянул поводья и приподнял шляпу.

— Доброго вам дня.

Для аристократа на молодом человеке было почти скромное платье коричневых и зеленых тонов, светло-русые волосы падали на плечи, придавая ему что-то отчаянно дерзкое. На плече у него покоился мушкет, бока лошади блестели от пота.

Он спешился, и спутники последовали его примеру.

— У вас не найдется глотка горячего чая? — Он улыбнулся Флоранс.

Девушка не могла не восхищаться упорством и решимостью маркиза, годами лишь немногим старше ее, который поклялся прикончить бестию, и потому улыбнулась в ответ.

— Ну, конечно, мсье маркиз.

Тут же рядом с ними возникла сестра Рогата, подставляя глиняные кружки, которые Флоранс наполнила горячей жидкостью. Рогата была своего рода глазами аббатисы, надзирала за Флоранс при каждом выходе за стены монастыря. Про себя Флоранс окрестила сестру цербером.

Подавая маркизу чай, она взглянула ему в лицо и заметила, что он пристально ее рассматривает. Такой взгляд она уже встречала у мужчин.

— Вам сопутствовал успех, господин маркиз? — попыталась она его отвлечь. — Судя по вашему виду, вы немало часов провели в седле.

Приняв кружку, он отпил глоток и довольно вздохнул.

— Ваш чай согревает, мадемуазель. В воздухе уже пахнет зимой, а ветер так и жалит. — Он опустил лицо поближе к пару. — Мы действительно давно в дороге, но ни следа треклятой бестии. Вокруг Монмуше слишком много ущелий, слишком много густых лесов. Будь моя воля, я бы сжег их дотла, чтобы лишить бестию укрытия. — Он горько рассмеялся. — А вот отца, боюсь, не слишком порадовало бы, если бы я лишил его драгоценной древесины.

— Так вы полагаете, что бестия прячется там? — спросила Флоранс.

Кивнув, он уже собирался было ответить, но тут подошла пожилая крестьянка и упала перед маркизом на колени.

— Благослови вас Господь, мой господин! — почти слезно воскликнула она. — Вы единственный, кто защищает нас от бестии. — Она поцеловала его грязный сапог. — Благослови вас Господь.

Взяв ее за плечи, маркиз дал ей понять, что она может подняться.

— Спасибо, но нет необходимости, падать передо мной в грязь. Нам известно, что мы в ответственности перед людьми, которые живут на нашей земле и в Жеводане. Я лишь исполняю мой долг.

— Долг, о котором великие сего королевства забыли.

Женщина поклонилась. Прозвучало ее замечание двусмысленно, и его вполне можно было расценить как крамолу против короля, но сейчас уже многие разделяли ее мнение, и никто не стал бы на нее доносить.

— Клянусь, что не успокоюсь, пока бестия не будет лежать мертвой у моих ног, — торжественно объявил маркиз. Все поверили его словам.

Флоранс внимательнее вгляделась в молодого человека. Она питала к нему глубокую признательность и, если бы не Пьер, Жан-Жозеф д’Апше, несомненно, тронул бы ее сердце.

По всей видимости, он сумел прочесть ее мысли, так как повернулся к ней.

— Могу я в ответ на вашу любезность пригласить вас в мой замок Беске, мадемуазель? — с легким поклоном спросил он. — Вы оказали бы мне честь.

Вперед протолкалась сестра Рогата, ясно давая понять, что такое предложение не найдет одобрения в монастыре.

За околицей показалась вторая кавалькада, эта бесцеремонно прогрохотала по улице, ни на кого и ни на что не обращая внимания. У первого же дома, где имелся большой сарай, всадники остановились и криками потребовали веревки, быков и помощников.

Маркиз обернулся.

— Люди графа де Моранжье, — вполголоса сказал он. — Что им тут надо? — Вернув Флоранс чашку, он поспешил к кавалькаде.

Девушка хотела побежать за ним следом, но, положив руку ей на локоть, сестра Рогата ее удержала.

— Нам лучше подождать здесь, — тихо сказала она.

Флоранс наклонилась, чтобы подложить в костер полено и чтобы травяной чай не остывал, и одновременно посмотрела в щель под козлами вслед Жану-Жозефу, который заговорил с всадниками. Не прошло и нескольких мгновений, как он бегом вернулся назад.

— Нашли карету, ее почти засосало в болоте, — поспешно объяснил он и вскочил в седло. — Надо попытаться ее вытащить.

Его спутники тоже сели на лошадей и вместе с людьми Моранжье выехали из Овера.

Рогата удовлетворенно кивнула, ведь приглашение теперь совершенно позабылось, и занялась товарами. Флоранс же пожалела о внезапном отъезде молодого маркиза. Возможность погостить в замке и заглянуть в мир аристократов очень ее привлекала. Хотя бы посмотреть, как живут те, кто окружил себя роскошью.

Она несколько раз помешала чай и разлила его жителям деревни, собравшимся вокруг прилавка с монастырскими товарами. Сестра Рогата вновь послала ее за водой. Взяв ведро, Флоранс направилась к насосу, который отказал совсем. Наверное, от холода заело механизм.

Чуть раньше неподалеку от рыночной площади Флоранс приметила родничок, вода из которого весело била в каменную чашу, и сейчас девушка отправилась к нему, чтобы наполнить ведро.

Она вычерпывала ледяную воду руками, пока они не онемели. Внезапно на нее упала тень.

— В следующий раз возьму черпак, сестра Рогата, — сказала она, не поднимая глаз, и продолжила работу.

Вдруг ее схватила сзади за шею сильная рука и рывком толкнула вперед, одновременно кто-то выбил почву у нее из-под ног. Грузное тело навалилось ей на спину и плечи, не позволяя поднять голову из воды. Ее крики превратились в бульканье, она попыталась откашляться и лишь вдохнула воду.

Размахивая руками, она вдруг ухватила какую-то ткань, вцепилась в нее и изо всех сил дернула. Тяжкий груз у нее на плечах исчез. Кашляя и хватая ртом воздух, девушка подняла голову. Едва она успела раз вдохнуть, как нападавший снова бросился на нее. Флоранс показалось, она мельком увидела блеск клинка.

Сквозь пелену воды перед глазами она лишь неясно разглядела нападавшего: это был мужчина лет сорока, кряжистый, но невысокий. Лицо у него было замотано шарфом. Инстинктивно и с быстротой, удивившей ее саму, Флоранс увернулась от удара.

Разъяренный нападавший сделал шаг вперед, и снова она отпрянула — и изо всех сил ударила его ногой в пах. Со стоном он согнулся пополам, но не отступил. Вскочив, девушка попыталась убежать, но споткнулась о ведро, упавшее в раскисшую землю. В следующее мгновение она почувствовала удар и жаркую боль, пронзившую ее спину слева от позвоночника. Нападавший все-таки ее настиг. С криком она попыталась уползти, перевернулась — и нож вонзился ей в грудь! Боль была столь неописуемой, что Флоранс как парализованная осталась лежать, не в силах кричать, не в силах защищаться.

Нападавший же безжалостно ударил ей ногой в лицо, так что ее голову отбросило назад, но она едва это почувствовала. Наклонившись, он разорвал на ней платье. Его пальцы ощупали ее, схватили за грудь, словно что-то искали — потом он вдруг повернулся вправо, откуда раздались громкие крики. От резкого движения шарф у него соскользнул на подбородок.

Флоранс его узнала.

Это был человек из свиты графа де Моранжье!

Поспешно выпрямившись, он бросился бежать.

Флоранс пусто смотрела в серое осеннее небо, ощущая, как по телу сбегает теплая кровь. Наконец над ней возникло лицо сестры Рогаты, и она лишилась чувств.

Глава 28

1 октября 1766 г. в лесу Теназейр. юг Франции

Цепи натянулись от мощного рывка, раздался пренеприятный звон, и Малески резко отпрыгнул подальше от машущих кулаков. Крепления в камне заскрипели, на пол подземелья посыпалась гранитная пыль.

— Дайте мне уйти! — скорее взвыл, чем закричал Антуан. — Я больше не вынесу заточения! Я хочу к ней! Она зовет меня! — Рыча, как хищный зверь, он всем телом бросился вперед. У него изо рта летели брызги слюны. — Клянусь, если вы меня не выпустите, я вырвусь отсюда и буду убивать еще больше, чем раньше, — неистовствовал он. — Я вам не по силам. Вместе с ней мы будем властвовать в Жеводане, люди добровольно станут приносить нам жертвы.

Малески через затемненные линзы разглядывал молодого лесника, в поведении которого не было уже почти ничего человеческого, и записывал впечатления: впервые в жизни ему представилась возможность увидеть луп-гару в неволе и расспросить его. «Оборотень почти совершенно победил в нем человека. Еще немного, и он будет для нас навсегда потерян», — был его приговор.

Вопли тем временем слились в неразборчивый вой, который перешел в ворчание и низкий лай.

— Вы меня еще понимаете, мсье Шастель? — На глазах у Малески Антуан упал на колени, свернулся калачиком и принял звериный облик в надежде, что так лучше удастся вырваться из оков.

С хрустом менялась форма тела. Кости сдвигались и вытягивались, мышцы дыбились буграми, а тело покрывалось густой шерстью. Лицо превратилось в длинную волчью морду. Антуан катался по полу, дергаясь и крича. Или, точнее, пытался кричать, но из пасти вырывался ужасающий рев, от которого кровь стыла в жилах.

Молдаванин с любопытством и отвращением наблюдал за тем, как перестраиваются зубы в челюстях. Клыки (так, во всяком случае, ему показалось) были еще длиннее, чем три месяца назад. Антуан все больше превращался в совершенное подобие бестии. И от раза к разу он и в облике человека становился все крупнее и сильнее.

«Как ему это удается?»

— Мсье Шастель?

Молдаванин торопливо проверил надежность кандалов, из которых Антуану пока не удавалось вырваться. Сейчас они представлялись достаточно крепкими, но в прошлом младший сын лесника доказал, что его силы нельзя недооценивать, и потому молдаванин отошел за решетку, которую они для верности установили перед лестницей, и запер дверцу.

Существо лежало без движения. Антуан исчез. На его месте скорчился безобразный луп-гару с уже знакомой темной с рыжими подпалинами шкурой и черной полосой, тянувшейся от головы до тонкого хвоста. Поднявшись на задние ноги, бестия оказалась выше Малески на добрых две ладони. Красные глаза с ненавистью уставились на него. Вытянулись и с поразительной быстротой взметнулись огромные лапы. Твари не терпелось броситься на наблюдателя, чтобы уготовить ему тот же конец, что и прежним жертвам.

— Мсье Шастель? — снова попытался Малески. Научный интерес целиком и полностью подавил в нем страх. — Если вы меня понимаете, кивните.

Но Антуан только зарычал.

В нос молдаванину ударила отвратительная гнилостная вонь из пасти твари, заставив его отступить на шаг.

— Ваш запах вызывает тошноту, мсье. Зло в вас дурно воняет.

— Открой, — глухо рыкнул луп-гару.

Его глаза вспыхнули красным, словно засосали взгляд Малески, который, к ужасу своему, не мог отвернуться. Его руки повисли как плети, силы покинули его тело и словно перетекли к волку-оборотню.

— Открой, — повторило свой гипнотический приказ страшное существо.

Руки молдаванина поднялись будто сами собой, отодвинули засов и устранили первое препятствие. Малески не мог оторвать глаз от омерзительной хари, хотя его подсознание противилось тому, что делало тело, и пыталось вырвать, спасти его из жуткого транса. Оно кричало и неистовствовало почти так же, как плененный волк-оборотень. Но без успеха.

Антуан поднял лапы в кандалах, зазвенели цепи..

— Открой.

— У меня… нет… ключа… — оцепенело прошептал Малески. Он даже не удивился, что Антуан способен говорить в волчьем обличье.

— Тогда иди, — потребовало вдруг существо. — Иди ко мне.

Малески больше не чувствовал опасности, которая ему грозила. Сделав шаг вперед, он остановился в шаге от пасти оборотня, которая выжидательно раскрылась. С черных губ падала белая пена.

Наверху раздались шаги, окованный железом люк поднялся, в подземелье спустились Жан и Пьер, на их лицах отразился ужас перед увиденным. Шастели принялись окликать молдаванина, но Малески их не слышал. Для него существовали лишь сияющие рубины, неотступно влекущие его к себе.

Щелкнув зубами, Антуан постарался до него дотянуться. В это мгновение Жан ухватил Малески сзади за кафтан и резко дернул его на себя. Клыки лязгнули на волосок от лица Малески и со стуком сомкнулись в пустоте. Оборотень разочарованно взвыл, упал на четыре лапы и вонзил когти в правую ногу Малески. Острая боль вырвала молдаванина из транса. Внезапно он понял, в какой опасности находится. Рассудок пробудился, его охватил целительный ужас, который помог отпрянуть от оборотня. Следующий удар, без сомнения, оторвал бы ногу Малески по колено, но пришелся мимо, а после Шастели оттащили молдаванина за полы кафтана туда, где Антуан не мог его достать.

Один за другим крепления с мерзким скрежетом вырвались из стены. Пьер едва успел захлопнуть дверцу решетки.

Рыча, Антуан бросился на прутья, задрожавшие от удара. Он тряс их и орал. Штукатурка, которой они закрепили штыри в каменную кладку, осыпалась, прутья ходили ходуном.

— Назад, Антуан! — Жан ударил сына жестяной миской, в которую обычно клали еду, что, впрочем, не возымело никакого действия. Тогда лесник схватил прислоненную к стене палку, к которой заранее привязал серебряный клинок, и глубоко вонзил острие в плечо своего обратившегося отпрыска, который ужасающе взвизгнул и тут же отпрыгнул от решетки.

Опустившись на четвереньки, Антуан метался вдоль решетки подобно хищной кошке и при этом, не переставая, рычал. Рана в его плече тихонько шипела, от нее поднимался черный дым, тошнотворно воняло гнилым паленым мясом.

— Господи всемогущий! — Малески разрезал себе штанину и, чертыхаясь, ощупал рваную рану. — До самой кости распорол, — скрипя зубами, установил он. — Небрежность способна причинить немало боли, месье.

— Не сомневаюсь, вам захочется сообщить, что тут произошло, — мрачно сказал Жан. Пьер помог молдаванину встать на ноги и подняться по лестнице.

Внезапно сильная, узловатая рука легла сзади Жану на плечо и сжала.

— Отпусти меня, отец, — хрипло попросил Антуан. — Отпусти меня, чтобы я мог ее видеть, мог с ней охотиться, не то, клянусь, после следующей вылазки я к тебе больше не вернусь.

Жан сумел сдержаться и не вскрикнул от неожиданного прикосновения, только сделал вид, что не испытывает страха перед сыном. Ему даже удалось повернуться медленно и не убежать, но, когда он увидел, кто или что стоит перед ним, ноги сами отнесли его на несколько шагов назад. Рука соскользнула с его плеча.

Занятые Малески, они даже не заметили, как Антуан наполовину обратился в человека. Его лицо состояло отчасти из страшных черт бестии, отчасти было человеческим, знакомым, каким было, пока младший сын рос у него на глазах. Но сейчас клыки оттопыривали губы, голова казалась странно деформированной и вытянутой. Тело представляло собой уродливую химеру, какие встречаются на фресках в церквях, — смесь животного и человека. В густой шерсти гротескно болтались гениталии.

— Ты слышишь, что я говорю, отец? Иначе я никогда больше не вернусь! — еще раз пригрозил он.

— Я не могу позволить тебе снова убивать, — потрясенно отозвался Жан.

— Ты должен! — взревел Антуан и снова как одержимый затряс прутья. — Или я опустошу весь Жеводан! — Перестав неистовствовать, он прижал омерзительную морду к решетке, его глаза злобно поблескивали. — А ведь я вырвусь, отец. Тогда я уничтожу всех. Каждый мертвец будет на твоей совести.

Жан не хотел верить, тому что видел и слышал.

— Борись с оборотнем в себе, Антуан, — взмолился он. — Это он говорит сейчас со мной, а не ты. Малески ведь предупредил, что, если дать бестии одержать верх над тобой, мы уже не сможем освободить тебя от семени зла.

Страшные пальцы-когти сомкнулись на прутьях.

— А с чего ты взял, что я этого хочу, отец? Сейчас у меня такая власть, о которой я не смел даже мечтать. Люди меня боятся, я могу брать, что пожелаю, потому что никто не может мне противостоять. Бестия сделала меня богом. — Он посмотрел отцу в глаза. — В меня попадали пули, а я не умирал. Я питался кровью и мясом женщин и детей, и на вкус они были великолепны. И они лишь придавали мне новые силы. Мои уши улавливают шорохи, каких я не воспринимал, будучи человеком, мой нос улавливает малейшие оттенки в моем окружении, а мышцы сильны как стальные прутья. — Он потянулся к отцу. — И этой власти я должен лишиться?

— Мы избавим тебя от проклятия, Антуан.

— Это тело благословенно, а не проклято. Выпусти меня.

— Нет.

— Выпусти меня!

От этого вопля подвал содрогнулся как от пушечного выстрела, грозившего разорвать Жану барабанные перепонки. Лесник закрыл руками уши, а Антуан вновь начал трясти решетку. Во все стороны полетели куски штукатурки.

— Я тебя убью!!! — рычал он. — Никто меня не удержит!!!

Один прут вырвался из кладки, оставшиеся Антуан затряс еще сильнее и победно расхохотался.

Собравшись с духом, Жан поднял свое оружие и вонзил серебряный клинок в руку Антуана, но тот все не отходил от решетки, поэтому он колол и колол, пока оборотень не отступил. По лесенке поспешно спустился бледный как смерть Пьер, держа наготове мушкет с серебряными пулями.

— Я буду убивать всех, кого найду. А виноваты будете вы, — рыча, пообещал им Антуан и забился в самый дальний угол. Тихонько заскрипело и захрустело, когда его тело полностью обратилось в человеческое. Он отвратительно стонал и кряхтел, наконец упал на бок, все его туловище затряслось, чтобы с него слетели последние шерстинки. После он лежал без движения и через несколько минут уснул от усталости.

Проскользнув в камеру, Жан оглушил его дубиной, чтобы повергнуть в более продолжительное беспамятство. После чего они с Пьером заковали его в цепи и починили поврежденные крепления, которые на сей раз загнали в кладку еще глубже, а затем тихонько поднялись наверх.

Перед уходом Жан подмешал Антуану в питьевую воду сильный успокоительный настой, который выварил из белладонны, а несколько капель аккуратно влил в рот. Так он мог быть уверен, что еще два дня сын не придет в себя. До тех пор строительный раствор в кладке затвердеет.

— Как ты думаешь, его вообще возможно спасти? — тихо и печально спросил Пьер, когда в предрассветный час они поднялись на поверхность, чтобы проверить самочувствие Малески.

В ответ Жан лишь беспомощно пожал плечами, и отец с сыном молча вернулись в дом, где их ждал молдаванин. Пьер задач свой вопрос ему.

— Конечно, его еще можно спасти. — Малески совершил немалый подвиг, самостоятельно очистив и зашив свою рану, и при том с той же аккуратностью, с какой лечил Пьера. Теперь он сидел у камина, потягивая коньяк, чтобы снять ухающую боль в ноге. — Но пройдет еще немного времени, и он окончательно предастся злу. — Он рассказал Шастелям о том, что произошло в подвале перед тем, как они спустились туда и спасли его. — В луп-гару Антуана превратила бестия самого опасного вида из всех. — Его передернуло. — Похоже, сам ад судил этому чудовищу властвовать надо всеми прочими. Это ужасно, просто ужасно! Глаза, как два тлеющих уголька, словно прожгли мой рассудок насквозь и управляли моим телом как куклой. Обычно глаза оборотня сходны с глазами хищного зверя, облик которого они принимают. Способность, какую мне столь неприятно продемонстрировал Антуан, мне еще не встречалась. Равно как и способность внятно говорить.

— Значит, достопочтенная аббатиса была недалека от истины, — заметил Пьер, который заварил себе травяной чай и задумчиво смотрел за окно в сторону монастыря. — В своей записке она перечисляла способности тару.

— Бестия хитрее, чем я предполагал, тут я должен извиниться перед вами обоими, месье. Она учится. — Малески поерзал, укладывая поудобнее ногу, и тут же поморщился: боль буквально обожгла его. — Она догадывается, что время на ее стороне. Она преспокойно ждет, забирает новые жертвы, чтобы не терять силы, и, как следует опасаться, растит свое потомство, а мы даже не знаем, насколько оно многочисленно.

Жан помолчал.

— Возможно, нам следует подойти к делу иначе, — предложил он наконец. — Мы порасспрашиваем, из какой деревни внезапно исчезла беременная женщина, чьи останки так и не смогли найти. Возможно, она и есть бестия.

Пьер кивнул.

Во всяком случае, это избавит нас от долгих и безуспешных скитаний по лесам и многих холодных ночей.

Малески не нашел что возразить, а только указал на амбар.

Скорее всего, сила Антуана еще возрастет. Его нужно одурманить на долгий срок, чтобы он вообще не узнал о вылазках бестии. — С трудом поднявшись со стула, он устроился поудобнее на угловой скамье, вытянув на ней раненую ногу. — В общем и целом, месье, это самая длительная и напряженная охота, какую я когда-либо вел, — вздохнул он, доливая себе коньяку. — Ах да, и самая болезненная. — Одним глотком осушив кружку, он скривился и прильнул спиной к стене.

Как-то вы упомянули, что охотиться на луп-гару вас подвигли личные причины, но никогда про них не говорили, — вспомнил вдруг Пьер. — Вы нам не расскажете, с чего начался ваш поход?

Малески с шумом выдохнул.

— Ничего грандиозного тут нет, мсье Шастель. У себя на родине я был когда-то, что называется, наемником. Однажды я присоединился к отряду, который сражался против турок и их пособников. Я должен был обеспечить провиантом свой отряд и шел по следу кабана, когда мне впервые встретился вукодлак. Я смотрел на него, он смотрел на меня, и вдруг он исчез. Я заметил лишь поблескивавшую золотом серьгу. В следующее полнолуние он нашел наш лагерь и кровожадно изничтожил всех, кроме меня. Он даже не потрудился сожрать людей, он рвал их заживо и оставлял валяться в лужах собственной крови. С тех пор я охочусь на оборотней.

А почему он оставил вас в Живых? — осторожно спросил Пьер.

— У лагерного костра часто вспоминали для забавы историю о том, как однажды отряд изловил и избил наместника султана. Его измочалили так, что он понес тяжелые раны, прежде чем смог спастись от пинков и ударов. Я в избиении не участвовал. Но позднее вспомнил, что у наместника была золотая серьга. Такая же, как у того вукодлака. Такие украшения у турок в ходу. — Он долил себе еще. — Двое из погибших были моими хорошими друзьями. Я не хотел, чтобы бестия ушла безнаказанной, и явился к наместнику, чтобы призвать его к ответу. Дошло до ссоры, при этом он у меня на глазах обратился в вукоддака и напал на меня. — Малески потер себе правую руку. — Я едва спасся. Если бы я не разузнал заранее, чего боятся бестии, то последовал бы за друзьями в мир иной. А так я вогнал ему в сердце серебряный кинжал, и с тех пор за мою голову была назначена награда. Все знали, что я совершил убийство, но никто не подозревал, кого я на самом деле убил.

Отец с сыном внимательно слушали.

— А почему вы продолжили охоту, мсье Малески? — не унимался Пьер. — Вы же казнили убийцу своих друзей.

Молдаванин помолчал.

— Они повсюду. Нужно лишь открыть глаза и уметь читать их следы, а такое знание лишает сна, — рассеянно прошептал он. — Они угроза для людей, ата разновидность бестии, что обретается у вас, худшая из всех. Она хитра, она способна на то, на что не способен ни одни другой оборотень. Впервые я встретился с ней под Карпиненами, где она напала на помещичью усадьбу. Она бежала от меня и с тех пор забавляется, оставляя следы, по которым я вынужден идти. Она не раз заманивала меня в ловушки, и тогда я сталкивался с другими оборотнями, которых она натравливала на меня. Но я не сдамся. До последнего вздоха буду ее преследовать.

— Если бы вы рассказали мне такое два года назад, я поднял бы вас на смех. — Жан подложил полено в очаг, чтобы прогнать из комнаты октябрьский холод. — А теперь вы нашли во мне соратника.

Пьера все не отпускал мрачный мир тварей.

— Вы говорите, они повсюду, мсье Малески, но откуда они берутся? Их Бог послал или дьявол? Что им нужно на свете? — Его карие глаза светились любопытством. — Разве в бумагах достопочтенной аббатисы не говорится, что есть и такие, которые помогают людям? И вспомните, в первый раз наместник вас пощадил.

Малески тихонько рассмеялся.

— Мне пока еще не встречался такой, который пригласил бы меня выпить вина или подсадил бы старика на телегу. — Он поднял глаза на Пьера. — Нет, молодой мсье Шастель, это жестокие и злобные твари. Мне все равно, откуда они берутся и кто их нам послал. А что до того, чего они хотят… — Он залпом допил коньяк. — Убивать, мсье. Убивать и распространять свое семя, чтобы однажды выползти из убежищ и открыто править над нами. — Встав, он неуверенно похромал в каморку, чтобы лечь, но остановился на пороге. — Едва ли не самым прекрасным для меня станет тот день, когда мы освободим вашего брата от проклятия луп-гару, не застрелив его из необходимости. — Малески исчез в темной каморке.

— А каким будет самый прекрасный? — крикнул ему вслед молодой человек.

Но ответа не получил.

Едва исчез измученный Малески, в дверь громко и быстро постучали. Нахмурившись, Жан выглянул в маленькое окошко.

— Аббатиса Григория? — Открыв дверь, он впустил гостью.

— Bonnuit, messieurs.

Выглядела она взволнованной, подол ее сутаны был заляпан грязью, и пахло от нее потом. Быстро пройдя мимо лесника, она подошла к Пьеру, чтобы взять его за руку.

— Я хотела сама вам рассказать, чтобы вы не узнали от кого-то другого. Сегодня утром кто-то пытался заколоть Флоранс, но в сложившихся обстоятельствах чувствует она себя неплохо. Раны не столь опасны, как показалось на первый взгляд.

— Что? — Пьер испуганно посмотрел на отца, который как раз закрывал дверь. — Господи Боже! — выдохнул он и встал, чтобы собрать немногие вещи. — Мне нужно к ней. Она…

— Она нуждается в покое, — остановила его аббатиса. — Я не против, ты скоро сможешь ее увидеть, но лишь когда она немного оправится. — Григория усадила молодого человека на стул. — Все хорошо. Господь ее сохранил.

Жан подошел к столу и оперся о него.

— Как это случилось?

— Это было в Овере. Ее попытались изнасиловать, — сказала Григория. — Когда она стала сопротивляться, насильник хотел ее убить.

Пьер побледнел.

— Негодяй! Я у…

— Ничего подобного ты не сделаешь. Предоставь все суду. — Жан положил руку на плечо сына. — Уже известно, кто это был?

Григория покачала головой.

— Нет. Флоранс говорит, что ничего не помнит. У нее сильное потрясение. Нет никаких следов, которые говорили бы о личности нападавшего. Маркиз д’Апше велел провести дознание, да и старый граф объявил, что поможет.

— Старый граф де Моранжье? — удивился Жан. — А он тут при чем?

— Его люди были в тот день в Овере. Они охотились с молодым графом, их отряд вытащил карету, которая увязла в болоте недалеко от деревни… Надо думать, он хочет предотвратить подозрение, что кто-то из его людей пытался взять Флоранс силой.

Блеск в ее глазах выдавал, что есть что-то еще, о чем она не хочет говорить перед Пьером.

— Иди спать, — велел лесник сыну. — Нам с аббатисой еще надо поговорить. О тебе и Флоранс.

Пьер против воли подчинился.

— Передайте Флоранс мои искренние пожелания скорейшего выздоровления, — попросил он. — И дайте мне знать, когда я смогу ее навестить.

Кивнув обоим на прощание, он исчез в каморке, где уже спал Малески.

— Что-то еще, Григория? — вполголоса спросил Жан, едва за сыном закрылась дверь.

— Меня так легко разгадать?

— Мне — да, — улыбнулся лесник. Он радовался, что видит ее лицо, хотя и полускрытое тенью от темной вуали. — Полагаю, это как-то связано с застрявшей каретой.

Григория налила себе немного воды.

— Карета принадлежала некой мадам Дюмон, и я не знаю ни откуда она, ни настоящее ли это имя. Некоторое время назад она ко мне приезжала, — тихо призналась она. — Она утверждала, будто она мать Флоранс, и говорила об опасности, какая ей грозит. Помимо большой суммы золотом она оставила мне письмо для Флоранс. Девушка должна была прочесть его и пойти с ним к старому графу.

— Ты читала письмо?

— Нет. Я отдала его Флоранс. — Григория глубоко вздохнула. — Его у нее украли. Это была не попытка изнасилования. Кто-то пытался убить мою воспитанницу. Ее смерть устранила бы все следы.

Некоторое время Жан молчал.

— Так карета принадлежала мадам Дюмон?

— Да. Там нашли ее труп. Она была зарезана, и какие-либо пожитки, включая сундуки, отсутствовали. Кроме меня, никто не знает, кто она. Для жандармов она неизвестная путешественница, на которую напали бандиты.

Внезапно аббатиса задрожала всем телом.

Сев рядом, Жан нерешительно взял ее за руку. Как бы ему хотелось обнять ее, стать для нее опорой, но он не смел.

Аббатиса продолжила:

— Я боюсь за Флоранс. И от этого страха Господь не способен меня избавить.

— Понимаю. Ты думаешь, что старый граф — отец Флоранс, и что он хочет заставить замолчать всех свидетелей.

— Нельзя исключать, что он тут как-то замешан.

— Что тут замешано семейство де Моранжье, — поправил он. — Подобный зверский поступок я приписал бы скорее молодому графу, чем его отцу.

Глаза Григории расширились.

— Молодому графу? Но ему же тогда было… — Она быстро подсчитала в уме. — Лет шестнадцать, когда зачали Флоранс.

— Это тот возраст, когда молодому человеку дают волю буянить и когда он ищет утех с различными женщинами. То, что он дворянин, надо думать, лишь избавляло его от лишних трудов забраться кому-то под юбку.

— Но чем же опасна Флоранс, чтобы ее убивать? — Григория сжала руку лесника, казалось, вообще не хотела ее отпускать. Стоило ей задать такой вопрос, ответ на него пришел сам собой: — Дело не во Флоранс, а в письме!

— Ее мать знала что-то об одном из Моранжье, не важно — об отце или о сыне, — сказал Жан. — И надо полагать, это знание; требовалось уничтожить.

Григория кивнула.

— Тогда к лучшему, что письмо украли. Насколько мне известно, Флоранс его не читала. И если это так, то, у кого бы оно теперь ни оказалось, ему достаточно одного взгляда, чтобы понять, что печать не сломана. Значит, Флоранс оставят в покое.

— Значит, она вне опасности. — Жан поглядел на дверь, за которой скрылся Пьер. Она была приоткрыта. Может, сын подслушивал? — Но первое время нельзя оставлять Флоранс без присмотра. Пусть с ней круглые сутки будет одна из сестер. И дай мне знать, если тебе бросится в глаза что-нибудь необычное. Мы с Пьером сразу придем.

Улыбнувшись, она левой рукой коснулась его щеки.

— От всего сердца спасибо, Жан.

— Ты собираешься пойти к графу?

Григория помешкала.

— Сначала я хотела. Но это, пожалуй, принесет больше беды, чем пользы. Если все будет спокойно, я не стану ворошить прошлое — ради самой Флоранс. — Она положила руку на колено Жана, который уже собрался встать. — Нет, не провожай меня. Я одна найду дорогу в монастырь, ничего со мной не случится.

Нагнувшись, она поцеловала его в лоб и поспешно вышла из хижины.

Жан слушал ее шаги, пока они не затихли. По-видимому, в Жеводане было куда больше тайн, нежели лишь загадка бестии.

Глава 29

29 марта 1767 г. монастырь Сен-Грегуар, в окрестностях Овера, юг Франции

Флоранс стояла у окна своей комнаты и смотрела на монастырь, в котором вскоре вновь воцарится покой. Немногие паломники, остановившиеся передохнуть в Сен-Грегуаре, собрались во внутреннем дворе, чтобы выйти на последний отрезок своего пути в Сантьяго де Компостелла.

Приближалось время созерцания, полуденных молитв и чтения Священного писания.

Ее взгляд остановился на кресте на крыше церкви, и она сложила перед грудью руки. «Святой Григорий и святая Матерь Божья, сохрани моего Пьера от клыков бестии и верни его в мои объятия, чтобы мы вместе могли уехать из Жеводана».

Опустив голову, она произнесла про себя «Отче наш» в угоду Господу Всемогущему. Он ведь дал ее ранам залечиться без осложнений.

В этом было позволено убедиться Пьеру — правда, тайком и лишь быстрым взглядом. На большее, чем нежное прикосновение в знак обещания будущих ночей, не хватило времени. И посещать он ее мог лишь с разрешения отца. После того ужасного нападения у нее уже не осталось сомнений, что она должна покинуть Жеводан, невзирая на все тайны, окружавшие ее предполагаемую мать.

Ее молитва оборвалась, слишком уж метались ее мысли. Она прекрасно знала, что убить ее хотели из-за письма. Григория считала, что оно утрачено. Но оно все еще было у Флоранс. Во всяком случае, малая его часть.

Она ухватила плиту подоконника и чуть-чуть приподняла тяжелый камень. Щелка получилась ровно такая, чтобы просунуть внутрь спицу и вытащить клочок бумаги.

Ее взгляд скользнул по обрывкам в начале фраз, из которых она ничего не могла понять. Письмо предназначалось какому-то Шарлю, в нем говорилось про ночь любви. Писавшая (почерк был однозначно женским) просила позаботиться о ребенке. Еще речь шла о лихорадке и неком мужчине родом из Италии, и о том, что он пытается что-то разузнать.

Больше Флоранс не могла разобрать. Безобидное с виду письмо, но кто-то был готов убить ее за него. Конечно, мужчин по имени Шарль было сотни. Двое самых видных в округе носили фамилию Моранжье. Совпадение?

Грохот кареты, приближавшейся к монастырю, заставил ее поднять голову и выглянуть за окно. Это был обитый железом экипаж, такие лишь изредка встречались вдали от городов. В них путешествовали сборщики налогов, аристократы или преступники. Карету сопровождали десятка три всадников, многие с мушкетами за спиной.

«Это епископ или аристократ со свитой». Флоранс попыталась отыскать герб на карете или на плащах всадников. «Наемники? — испугалась она — Мародеры! Они приехали напасть на Сен-Грегуар!»

Оказалось, она была не единственной, кто заметил гостей. К дому аббатисы бежала, развевая сутаной, монахиня, отправлявшая службу у ворот.

Схватив нож со стола, Флоранс вернулась к окну посмотреть, что будет дальше. Вскоре аббатиса поспешила вместе с привратницей к воротам.

— Достопочтенная аббатиса! — крикнула ей вслед Флоранс. — Что…

Григория подняла взгляд.

— Оставайся в своей комнате, — приказала она. — Отойди от окна и ни о чем не беспокойся.

Она подошла к воротам.

Флоранс же увидела, что всадники без мушкетов вооружены пистолетами. И у каждого — кинжал или, по меньшей мере, длинный нож.

То, что они не открыли огонь сразу, немного успокоило девушку. Она внимательно смотрела, как Григория храбро выходит из ворот и заговаривает с предводителем. «Значит, это не разбойники». Ее кулаки так сильно сжались, что она причинила себе боль.

Вернувшись в монастырь, аббатиса подозвала четырех монахинь и открыла ворота, через которые вся процессия въехала в монастырь Сен-Грегуар. Во внутреннем дворе мужчины спешились, одни занялись лошадьми, семеро вошли с аббатисой в дом. Карета осталась запертой.

«Что же такое там внутри?» Взяв с кровати подушку, Флоранс бросила ее на подоконник и устроилась смотреть, что делают приезжие.

Светловолосый мужчина, представившийся как папский легат Джакомо Франческо, сел на стул, лишь осмотревшись в рабочей комнате аббатисы. Шестеро его спутников, насколько это было возможно, разошлись по маленькому помещению. Неумолимые светло-зеленые глаза, которые сделали бы честь инквизитору, устремились на Григорию.

— Вы же понимаете, что о моем деле я не мог говорить при сестрах вашего ордена и паломниках, достопочтенная аббатиса?

— Вполне, эксцеленца. — Сев за стол, она испытала облегчение, что между ним и итальянцем есть какая-то преграда.

— Мне поручено передать вам приветствие его святейшества и поблагодарить за проявленную вами осмотрительность. Ведь это вы послали письмо, достопочтенная аббатиса?

— Могу ли я это отрицать, если вы держите в руках письмо, мною подписанное, эксцеленца?

— Как вышло, что вы так поздно известили его святейшество? — не унимался итальянец. — Кабатчица, о которой вы упоминали в своем письме, сказала, что платье она отдала в монастырь уже несколько месяцев назад.

Сидя прямо, как свеча, Григория сложила на коленях руки и улыбнулась.

— Я лишь случайно обнаружила записку, когда мы собирались стирать одежду, эксцеленца. — Она посмотрела сперва на него, потом на остальных и выражением лица ясно дала понять, насколько не одобряет, что они пришли с оружием. — Я не знала, что нарушаю предписания святой католической церкви, сообщая о странном происшествии.

— Нет, вы ничего не нарушили, достопочтенная аббатиса. При всей благодарности понтифик в недоумении. И в негодовании. — Он поднял взгляд на распятие. — Мы здесь, чтобы провести дознание причин исчезновения нашего брата.

— Три года спустя следы будет найти непросто. Но если вам будет сопутствовать милость Божья, эксцеленца, это будут бренные останки. — Она посмотрела на пистолеты у него за поясом. — Прошу, откройте мне, почему вы путешествуете так, словно направляетесь на битву.

— Молва о появлении в Жеводане бестии дошла до Рима задолго до вашего письма, и я подумал, что благоразумно будет вооружиться против твари, которая бродит по лесам и пожирает людей. Иногда одних слов веры недостаточно. — Франческо чуть склонил голову набок. — До завершения расследования мы остановимся в вашем монастыре, достопочтенная аббатиса. Позаботьтесь о нашем ночлеге, мы долго были в пути. — Встав, он поклонился распятию. — Если кто-то спросит о нас, вы ответите, что мы здесь для защиты паломников. Сообщите всем, что его святейшество печется о благополучии своей паствы и прислал вооруженных пастырей. Мы способны добиться большего, нежели королевские слуги.

Он вышел из комнаты, и его охрана последовала за ним.

— Святая Матерь Божья! — простонала аббатиса. — Вот теперь действительно начнутся неприятности.

— Разве у вас нет воспитанницы в монастыре, достопочтенная аббатиса?

Она заметно вздрогнула: посланник вернулся, а она этого даже не заметила.

— Ах, вот как, у вас что-то на совести? — спросил он с хитрой улыбкой.

— Нет, разумеется, нет. Моя совесть так же Чиста, как и ваша, эксцеленца, — солгала она, опасаясь, не покраснела ли. — Да, у меня есть воспитанница. Ее зовут Флоранс. Флоранс Топэн.

— Ага. — Только и сказал он и на этот раз окончательно ушел.

Григория проводила его взглядом из окна и увидела, как, выйдя во двор, он подозвал двух своих людей. После короткого разговора они оседлали лошадей и уехали из монастыря. Она догадывалась, какое поручение он им дал. Они должны собрать сведения. Легат не положился на ее слова. Аббатиса снова подняла взгляд на распятие. Ну да ничего, она что-нибудь придумает.

Собираясь выйти из рабочей комнаты, она наткнулась на одного из людей легата в латах, который занял свой пост у двери.

— Прошу прощения, достопочтенная аббатиса. — Он поклонился. — Легат Франческо приказал, чтобы я охранял вас, пока мы находимся в ваших стенах.

— Охраняли? От кого же?

— От бестии, — услышала она в ответ. — Он счел это возможностью отблагодарить вас за гостеприимство, оказать вам и всем монахиням Сен-Грегуара особую защиту.

— Тогда пойдите и скажите ему, что мне такая защита не нужна. Это дом Божий.

Охранник покачал головой.

— Вам самой придется это сказать, достопочтенная аббатиса. Я лишь выполняю его приказ.

Ока уже хотела дать сердитый ответ, но быстро взяла себя в руки, ведь иначе она лишь усилит к себе недоверие.

— Благодарю вас. А теперь прошу меня извинить, мне пора удалиться на вечернюю молитву. Ad majoren Dei gloriam, ведь таков ваш красивый девиз?

Охранник с улыбкой перекрестился.

— К вящей славе Господней.

16 мая 1767 г., монастырь Сен-Грегуар, в окрестностях Овера, юг Франинп

Он снился Григории.

Он и она. Он пришел к ней ночью, поднялся в ее келью и делал то, что делают муж и жена, когда живут в браке. То, что она когда-то делала и чем наслаждалась.

Чудесные ощущения, охватившие ее во сне, были столь реальными, что проснулась она от греховного жара внизу живота. Сладострастию нет места в жизни аббатисы. Рассудком она это понимала. Но с того сна ее тело еще больше его желало. За такие мысли она наказала себя работой вдвое упорнее и новыми покаянными молитвами.

«Молю тебя, Господи, забери у меня эти мысли. Или дай мне мудрости понять, откуда они берутся и что значат».

Григория еще ниже склонила укрытую чепцом и вуалью голову, руки ее сжимали четки. Она стояла на коленях на передней скамье монастырской церкви наискосок от распятия.

Был вечер в канун большого паломничества к Нотр-Дам де Болье в окрестностях Пулака. Монастырский хор будет петь там под ее руководством и утешит страдания людей песнопениями. Ведь люди приходили не со страхом Божьим, а с ужасом перед бесшумной четвероногой смертью, которая после месяцев спокойствия вдруг снова нанесла удар. Как в кровавых 1764 и 1765 годах.

Присутствие непроницаемого Франческо никак не повлияло на кровожадность бестии. Напротив, она, по всей видимости, считала, что в силе показать посланнику папы, насколько бессилен он. За короткое время были изувечены десять жертв — преимущественно маленькие девочки, их внутренности сожраны, лица прокушены и кожа с них сорвана. Каждому теперь уже был известен ритуал бестии. Как и все жители Жеводана, Григория догадывалась, что это лишь предвестие ужасного лета.

«Молю тебя, Господи, пусть Жан, его сыновья и молдаванин найдут наконец бестию, чтобы ужас для всех нас закончился».

И вновь она подумала о своем сне…

Дверь распахнулась, и в монастырской церкви повеяло прохладным вечерним ветерком, который принес запах весны и влагу дождя. Вздрогнув, аббатиса очнулась от размышлений, которые снова отвлекли ее от «Аве Мария».

— Достопочтенная аббатиса, идите скорей! Мсье Шастель пришел.

— Который Шастель?

— Жан Шастель, достопочтенная аббатиса. Он требует вас с такой настойчивостью, что я не могу более его удерживать, — задыхаясь, протараторила сестра Магдалена. — Наверное, что-то случилось. Он ждет в вашей рабочей комнате.

Встав, Григория повесила на шею четки и озабоченно посмотрела на сестру.

— Где Флоранс?

— В своей комнате, как вы и приказали.

— Ты проверяла?

— Нет, но я видела свет у нее в окне.

— Тогда пойди и посмотри! — Аббатиса поспешила к выходу из церкви. — Дай мне знать, что делает Флоранс.

Пока она бежала под проливным дождем через двор, сердце у нее учащенно билось, и было это не от быстрых движений. Скоро она увидит того человека, о котором думала всего несколько минут назад.

Думала запретные мысли.

Сглотнув свое возбуждение, она взлетела по ступенькам и распахнула дверь, перед которой, как обычно, стояли двое.

Григория почти забыла о караульных. Не пройдет много времени, как легата известят о ее посетителе. И о том, что она долго с ним беседовала. Тогда его внимание обратится на семью Шастелей.

Жан, меривший шагами комнату (он даже протоптал сырую полосу на половицах), остановился и посмотрел на дверь. Его угловатое лицо словно постарело на десяток лет. По щекам крупными каплями сбегала не только дождевая влага, и в его чертах читалось отчаяние. Сестра Магдалена не ошиблась.

— Жан, мой дорогой друг, что я могу…

Едва ли не с гневом он бросился к ней, схватил за руку и, сжав, сунул ей под нос разорванный кожаный шнурок. На нем покачивалась маленькая деревянная ласточка, у которой откололось крыло.

— Как Господь, ах какой добрый Господь, допустил такое? — взревел он, и на какое-то мгновение Григории показалось, кулак со шнурком сейчас ударит ее в лицо. Глаза у Жана были широко распахнуты, покраснели от слез, в них бушевала ярость. — Где защита, какую он обещает слабым?

Она не нашлась, что ответить, такой напор сбил ее с толку, и хватка лесника причиняла боль.

— Жан, ты…

— Мари! — выкрикнул он ей в лицо. — Мари мертва. Маленькая Мари Данти! Я знаю ее с самого рождения, я вырезал ей эту птичку, я подарил ей шнурок, а теперь она мертва! — Его крик сорвался на визг, пресекся. — Мы с Пьером и Малески нашли ее. Бестия не оставила ничего, кроме изжеванных костей.

Дверь открылась, на пороге показались люди Франческо, но властным движением Григория приказала им уходить. Ее безмолвного авторитета хватило, солдаты удалились.

Жан швырнул подвеску на пол.

— Без нее мы даже не догадались бы, кого задрал оборотень. — Он как сумасшедший вцепился в свои седые волосы, его глаза смотрели сквозь аббатису. — Но этому должен быть конец. Больше я не могу его щадить, — выдохнул он. — Он ненавидит меня и убивает всех, кого я люблю. — Его взгляд сосредоточился на лице аббатисы. Он боролся с собой. — Ты… ты тоже в опасности, Григория. Он придет за тобой, так как знает, что я…

Лицо Жана побледнело, он пошатнулся и рухнул на стул, который она быстро ему пододвинула. Закрыв лицо руками, он разрыдался.

— Это моя вина, — услышала она сквозь его судорожные всхлипы. — Надо было его убить, когда ему стало хуже. Он вырвался, мы не можем его найти…

— Я не понимаю, Жан, — осторожно сказала Григория и нерешительно погладила его по волосам.

Она хорошо помнила тот рыночный день, когда видела его с Мари. Известие о смерти веселой маленькой девочки потрясло ее.

Жан поднял голову, подбородок у него дрожал.

— Луп-гару… Антуан, — вырвалось у него.

— Антуан? — Григория побелела как полотно и испуганно глянула на дверь. — Господи милосердный, Жан, — испуганно зашептала она, — ни одного больше громкого слова! Людям, которые охраняют мою комнату, нельзя доверять.

— Мы хотели ему помочь, а вышло только хуже. Антуан…

Ее рука застыла у него на волосах.

— Но я думала… Не понимаю. Почему он?

И Жан рассказал. Он рассказал все — от первой встречи с бестией три года назад в Виварэ до надежды избавить сына от проклятия. О более конкретных обстоятельствах он однако умолчал.

— Он потерял право на жизнь. — Лесник стер слезы с глаз.

— Тару превратил Антуана в бестию?

Она села, руки у нее были холодны как лед. Жану показалось, что правда обернулась для нее большим ударом. Словно рассказав ее, он что-то уничтожил.

— Григория… Ты кому-нибудь расскажешь?

Опомнившись, она улыбнулась.

— Нет, Жан. Это была исповедь, а потому окутана полным молчанием, — успокоила она его. — Никто не узнает тайну Антуана. И тем более — легат Франческо.

— Тот, кто собирается защищать паломников?

— Да. Но он иезуит… — Она споткнулась, но не посмела продолжить.

Он поднял на нее глаза.

— Я сам застрелю то, что когда-то было моим сыном. Я и никто другой. Как только соберу немного денег на серебро, я закажу из него пули и положу этому конец. — Соскользнув со стула, он поднял подвеску Мари и сунул ее себе под рубашку. — Моя вина безмерна, прошептал он, — Как я мог быть так слеп?

Ее вина тоже была безмерна. Она поглядела на него с любовью, пытаясь представить себе, что должен чувствовать этот коленопреклоненный мужчина, который решил предать смерти собственного ребенка.

— Бог тебе простит, Жан, — тихо сказала она. — Как он прощает всем нам.

— Бог все это допустил. Мне не нужно его прощение, — пренебрежительно бросил он, откидывая волосы со лба.

Григория сняла с шеи серебряные четки.

— Возьми, отлей из них пули, чтобы успеть раньше легата. — Она сделала глубокий вдох. — Я не стану тебя упрекать, что ты защищал сына от охотников и снова хотел превратить его в человека. Надо думать, любой отец… или любая мать, — она заколебалась, отводя глаза, — поступили бы так же.

Жан пропустил четки сквозь пальцы, большой лег на распятие.

— Бог раз за разом оставлял нас в беде, — тихо сказал он. — Клянусь на этом распятии, что отдам душу дьяволу, если он сделает это снова. — Он поднялся. — Пусть теперь Бог мне докажет, что разделяет мое страдание, или я отрекусь от него на веки веков.

— Нет! — Сделав шаг вперед, Григория приложила указательный палец к его губам. — Господу нельзя бросать вызов, его нельзя искушать.

Это был тот единственный шаг, знаменитый шаг за грань, из-за которого они оказались совсем близко и едва не поддались взаимной склонности. Невзирая на опасность за дверью.

Их головы разом качнулись друг к другу, губы встретились. Обоих прошила дрожь, от которой слабели колени, по телу прокатывались волны жара, вспыхнувшего вдруг необузданным пламенем.

Не переставая целоваться, они сбросили одежду, показывая себя друг другу, как когда-то Адам и Ева. Коснувшись ее коротких светлых волос, Жан улыбнулся. Он ласкал ее груди с такой нежностью, которую раньше она сочла бы невозможной. Тихо застонав, она закрыла глаза, а он развернул ее и прижался к ней сзади.

Его пенис скользнул под ее ягодицы и на палец проник в ее лоно. Заведя руку назад, Григория моляще погладила его бедро, почувствовала его руки на своем животе, на грудях, на сосках, его жаркое дыхание на горле, услышала тихий страстный стон. Наконец она нагнулась, и его пенис сам собой вошел в нее до конца, возбуждая ее так, что ей пришлось зажать рот ладонью, чтобы ее крик не прокатился по всему Сен-Грегуару. Это было так упоительно, так прекрасно, как тогда. Нет, прекраснее.

Тяжело дыша, Григория отстранилась и повернулась, чтобы видеть его лицо.

— Это будет только одна ночь, Жан, — прошептала она, обняла его и потянула за собой на пол.

— Долгая ночь.

Жан посмотрел на нее, опьяненный страстью, прижался губами к ее соску и снова в нее вошел. Начал он с осторожных толчков, но с каждым разом входил все глубже, разжигая ее страсть, пока комната вокруг них не закружилась и они не утратили способность мыслить.

В водовороте страсти они забыли про караул за дверью.

14 июня 1767 г., Нотр-Дам не Болье, к юго-востоку от Полака, юг Франции

Мерно ступая во главе монахинь из Сен-Грегуара, аббатиса Григория обводила взглядом собравшихся.

Лишь изредка месса в конце паломничества к часовне Нотр-Дам де Болье собирала столько людей, как этим ранним летом. Толпа собралась такая, что пришлось отказаться от службы в маленькой церквушке и перенести ее на просторный, усеянный камнями луг, лежавший точно между трех гор.

Радость Григории при виде сотен верующих омрачалась сознанием, что притоком их священники обязаны простой и одновременно ужасной причине — страху.

«Господи, что сделали Тебе люди, что Ты не положишь конец сему испытанию?» — вопрошала про себя аббатиса, но, проведя своих монахинь сквозь толпу, остановилась у алтаря на невысоком холме. Сестры разошлись полукругом, чтобы позднее, во время мессы и святого причастия петь гимны.

Епископ Пролхак приехал из Манда, чтобы возвестить слово Божье. Мессу он начал с большим пылом, который передался собравшимся и освободил их души от страха перед бестией. Они благодарно внимали каждому его слову, вслушивались в обещание милости Господа, который защищает всех благочестивых и невинных, и впитывали ритуальные фразы, чтобы потом нести их перед собой как щит веры.

Григория поймала себя на том, что выискивает в толпе одно-единственное знакомое лицо, хотя и точно знала, что Жан Шастель избегает богослужений.

Но надежды она не оставляла. Она вспоминала ночь греха — и жаждала новых ночей. Но соврать непрестанно терзала ее укорами и требовала покаяния и бесчисленных молитв, чтобы очиститься от проступка. Ее душа разрывалась так, что иногда ей казалось; больше она не вынесет.

Месса закончилась, причастие совершено, теперь начались благословения. Молодой священник шел с простым ведром и связкой пальмовых ветвей по рядам и брызгал святой водой на склоненные пред ним головы, непрестанно выкрикивая благословения, пока совсем не охрип.

— Bonjour, достопочтенная аббатиса, — раздался вдруг рядом с ней голос легата Франческо.

Вид у него был крайне довольный. Григория уже успела возненавидеть его итальянский акцент. Как всегда он был в платье простого покроя, но из хорошего, дорогого сукна. Рядом с ним стояли пятеро его солдат.

— Можно с вами поговорить?

— Момент не совсем удачный, эксцеленца…

Легат поклонился.

— Несколько ночей назад для одной аббатисы тоже был весьма неудачный момент забавляться с мужчиной. Я мог бы уведомить об этом епископа, — прошептал он, указывая на епископа Пролхака, стоявшего всего в шаге от них. Отодвинувшись, он улыбнулся точно благосклонный святой. — Можем мы теперь поговорить?

— Дайте мне минутку.

Григория послала монахинь за водой из источника, которую парой жестов превратят в святую. Другим сестрам она велела принимать пожертвования, какие верующие принесли прелату, чтобы привлечь к себе сочувствие его или самого Господа.

— Что вам нужно, эксцеленца? — наконец повернулась она к легату, пряча страх за резкостью и холодным тоном. — Вы хотите возвестить мне и людям, что наконец-то уничтожили бестию?

Схватив ее за локоть, Франческо отвел на несколько шагов в сторону.

— К сожалению, нет, достопочтенная аббатиса. Я пришел, чтобы расспросить вас про Шастелей. Я то и дело слышу это имя, и меня очень заинтересовало, когда мои люди сообщили, что Жан Шастель провел у вас долгое время.

— Ваши намеки гнусны. Он хотел… исповедаться.

Григория сама заметила, сколь несостоятельно прозвучали эти слова, а для такого человека, как Франческо, чья миссия заключалась в том, чтобы отыскивать правду, не составляло труда ее разоблачить.

— Он кое-что сообщил вам, и вполне очевидно, что это было связано с грехом, — отозвался легат, но улыбка сползла с его лица. — Не считайте меня глупцом, достопочтенная аббатиса. Не отрицайте, что решили с ним позабавиться. У моих людей есть уши. И не забывайте, что в дверях есть замочные скважины. Не слишком достойный способ вести дознание… но в данных обстоятельствах о достоинстве не может быть и речи, вы так не считаете? — Он внезапно улыбнулся. — Разумеется, помимо епископа о ваших проступках придется поставить в известность также и его святейшество. Вы потеряете свой сан, свою честь. Не говоря уже о вашей семье, которая пользуется доброй славой в…

— Говорите начистоту, эксцеленца, — ледяным тоном прервала его Григория. — Чего вы требуете?

— Я прошу рассказать мне все до последней мелочи, что вам известно о семье Шастелей. Мельчайшие подробности. И я говорю не о размерах достопримечательности Жана Шастеля. — Франческо явно наслаждался беседой.

— Что вам нужно от Шастелей? — попыталась изобразить удивление аббатиса.

— Как я уже упомянул, за последний месяц я слишком часто слышал это имя, повсюду, куда бы ни приехал со своими людьми. Отец словно одержим охотой. И — о чудо! — где бы он ни появился, происходит убийство. Внезапно исчезает один из его сыновей. О младшем, о котором идет дурная слава, вдруг ни слуху ни духу, словно земля разверзлась и поглотила его. Вместе с собаками. И как я слышал, и он, и его старший брат очень интересуются вашей очаровательной воспитанницей. — Легат скользнул взглядом по толпе. — Разве вам не кажется, достопочтенная аббатиса, что существует некая, слишком уж тесная связь между вами, Шастелями и бестией? — Его взгляд стал вдруг жестким. — Какую роль во всем этом играет Жан Шастель?

Она молча слушала, а про себя лихорадочно размышляла, как ускользнуть из петли, которую затягивал на ней легат. Григория решила перейти в наступление.

— Вы ведь привыкли, что люди дрожат перед вами, не так ли, эксцеленца? — заметила она и надменно посмотрела на него.

— Мое лучшее оружие — нечистая совесть собеседников, — сухо отозвался он. — Ваша, например, достопочтенная аббатиса.

Внезапно из толпы выступил и подошел к епископу Жан Шастель с мушкетом за плечом. По пути он мельком бросил взгляд на аббатису и протянул что-то епископу в сжатом кулаке.

— Я прошу, — громогласно произнес он, — чтобы вы благословили эти серебряные пули и мой мушкет. От них падет бестия.

Лесник раскрыл ладонь и показал три круглые начищенные пули, блеснувшие на солнце.

Люди вокруг возбужденно зашептались. Уж если сам странный Шастель отправился в паломничество и склонил голову перед Нотр-Дам де Болье, значит, грядет нечто важное! По рядам побежали шепотки о знаке Божьем.

— Это ведь Шастель, правда? Какая интересная просьба, — тихо заметил легат. — Вы его обратили, достопочтенная аббатиса? И всего за одну ночь? Даже для женщины вашего благочестия это чересчур смелое предприятие.

Ничего не ответив, Григория попросила у Бога простить ей мысли об убийстве ближнего.

Тем временем епископ внимательно осматривал пули.

— Это орудия убийства, — осторожно сказал он. — Кто может поручиться, что вы не пустите их в ход против людей и не запятнаете имя Божье?

Жан энергично шагнул вперед и, если бы захотел, мог бы схватить епископа за грудки.

— Достопочтенный аббат, за последние три года эта адская тварь убила больше трехсот женщин и детей. И я тоже потерял людей, которые были мне близки или которых я знал. — На глаза ему навернулись слезы. — Освятите их, аббат! Освятите их, чтобы Господь дал мне свое благословение и я убил бестию, чтобы освободить людей Жеводана и чтобы ко мне вернулась вера в Бога. — Сняв с плеча мушкет, он протянул его епископу.

— Ну, конечно же… та девочка, — с фальшивым сочувствием сказал Франческо. — Мне говорили, он присутствовал на похоронах маленькой Мари Данти и пролил слез не меньше, чем несчастная мать. — Он рассматривал лесника, который избегал глядеть в сторону аббатисы. — Похоже, ваше тело и впрямь обладает силами святых мощей, — прошептал он. — Если бы послать вас обращать неверных, не осталось бы ни мусульман, ни иудеев. Во всяком случае, среди мужчин.

— Вы заходите слишком далеко, эксцеленца! — воспротивилась она. — Еще одно такое замечание…

— И что? — Он наклонился к ней. — Не теряйте присутствия духа, достопочтенная аббатиса. Вы примете все мои замечания послушно и с благодарностью как первое покаяние за свой поступок.

Пальцы Григории судорожно сжались.

— Сделайте это, достопочтенный аббат! — взмолилась пожилая крестьянка рядом с Жаном. — Может, ему удастся то, что не сумели все приезжие. Трех лет с нас достаточно.

— Смотрите, эксцеленца, ни вам, ни вашим людям не доверяют, — позволила себе уколоть аббатиса. — Вам следовало бы приложить побольше трудов, чтобы поддержать славу свою и церкви.

— Если Шастель ее пристрелит, тем лучше. — Франческо вытащил из пояса серебряную булавку. — Доверие к Господу в Жеводане лишь укрепится. Язычник получает благословение и убивает бестию. С этим я целиком и полностью согласен.

Из толпы раздались новые просьбы, которые звучали все громче и настоятельнее. Епископ перекрестил серебряные пули и мушкет, обрызгал святой водой и возложил на них руку. Благодарно кивнув, Жан снова исчез в рядах паломников.

— Поговорим позднее, достопочтенная аббатиса.

Легат взмахом руки указал своим людям следовать за ним и начал прокладывать себе путь через толпу.

— Мсье Шастель, на два слова! — крикнул он вслед леснику.

Жан сделал вид, будто не слышал оклика. Лишь когда рука легата легла ему на плечо, он уже не мог больше оставлять его без внимания.

— Что вам угодно?

Франческо коснулся треуголки.

— Приветствую вас, мсье Шастель. Если я не ошибаюсь, представляться мне нет необходимости. — Он улыбнулся. — Мы преследуем одну цель — бестию. Я думаю, мы сможем посодействовать друг другу. Это ведь вы чаще других встречались с адским созданием? Так, во всяком случае, говорят.

— А вы посланник из Рима, который в глаза бестии не видел? — отозвался Жан. — Так, во всяком, случае, говорят.

— На то, возможно, есть простое объяснение: она выдает себя за человека и прячется в человеческом теле, из которого вырывается и пожирает своих жертв. — Он посмотрел на паломников. — За исключением меня и моих людей… заподозрить можно любого, верно? Даже вас. Или ваших сыновей.

Взметнувшись с быстротой змеи, рука легата поднялась и уколола Жана в левое запястье. На коже выступила капля крови.

— Простите, я хотел прогнать осу, — извинился Франческо. — Но, к сожалению, она уже вонзила жало.

— Это была не оса. — Жан опустил взгляд на ранку. — Что вы сделали?

Вместо ответа легат показал ему серебряную булавку, на которой осталось немного крови.

— Это еще что?

— Проба, мсье Шастель. Мне самим его святейшеством поручено разыскать бестию. — Он отер булавку о рукав лесника. — Это не вы. Могу я поговорить с вашими сыновьями?

— Нет. На это нет причин. — Усилием воли Жан заставил себя не терять самообладания. — Идите и ищите бестию, где хотите.

— Именно так я и поступлю. Что вы искали у достопочтенной аббатисы, мсье Шастель? — Франческо насмешливо поднял бровь. — Сын ведьмы у невесты Божьей. Как по-вашему, какое обвинение я мог бы составить из этого против вас и милой Григории?

— Исчезни, иезуит.

— Я сам решу, когда мне уходить, а когда нет. — Не давая сбить себя с толку, Франческо обвел взглядом толпу паломников. — Разве не чудесное зрелище? Сила Господня собрала их тут, — самодовольно заявил он. — Даже аристократы сегодня к нам присоединились. Значит, Жеводан еще не потерян, не перешел под власть ада. — Он снова повернулся к Жану. — Скажите, насколько хорошо вы знакомы с молодым графом де Моранжье? Что-то я его тут не вижу. Впрочем, меня это не удивляет. При его-то… безнравственности.

— Не мое дело ворошить грязное белье.

Жан попытался обойти легата справа.

— Я слушаю и собираю сведения, это моя задача. — Франческо преградил ему дорогу. — Вам известно, что граф за вас заступился? Когда вы сидели в тюрьме?

— Я ничего об этом не знаю и его помощи не принял бы.

— По всей видимости, он об этом догадывался. А потому действовал у вас за спиной. Полагаю, у него с вашим младшим сыном давняя дружба. Давняя дружба, зародившаяся в Средиземноморье. Но по велению Господа открываются те врата знания, которые обычно остаются закрыты.

Жан сдержался, хотя его и напугало, что человек приезжий, да к тому же очевидный враг больше его самого знает о событиях из жизни Антуана.

— Понятия не имею, о чем вы, — отозвался он.

Франческо прищурился.

— Неудачная попытка уклониться от ответа, мсье Шастель. О вас и окружающих вас людях мне известно гораздо больше, чем вы полагаете.

— И почему не предпринимаете ничего, а только досаждаете мне словами? — Жан прошел мимо него. — Берегитесь, когда будете пробиваться через подлесок. У нас сперва стреляют и лишь потом смотрят, во что целились.

— Не беспокойтесь, мсье Шастель. Я всегда нападаю сзади.

Коснувшись треуголки, легат отвернулся.

Григория видела, что мужчины долго говорили и что после Жан продолжил свой путь.

— Проследи, чтобы хватило воды для благословений, — приказала она сестре Магдалене. — А я посмотрю, достаточно ли хлеба для раздачи. Его давно уже должны были привезти.

С этими словами она поспешила с холма, чтобы перехватить лесника подальше от чужих глаз и ушей. Она протискивалась сквозь толпу паломников, пока не увидела его одинокую фигуру на узкой дороге, ведущей в Бессейр.

Аббатиса прибавила шагу, но все равно ей потребовалось некоторое время. Лесника она нагнала в низине, куда спускалась заросшая тропинка. Поспешно схватив его за руку, она утянула его с проселка в укрытие за кустами дрока.

Не успела она открыть рот, как он прижался губами к ее губам, его руки ласкали ее лицо и шею. Григория затрепетала.

— Остановись, — слабо попросила она. — Я должна тебе кое-что рассказать, Жан.

Ее тон вынудил его нежно отстраниться.

— Я даже не думал, что так скоро буду тосковать по тебе, — признался он и прижал ее руку к губам. — Я чувствую себя как юноша по первой весне. — Тут он посерьезнел. — Иезуит все знает, да?

Она кивнула.

— Жан, это моя вина, что здесь объявился легат. Вполне возможно, он уже напал на след Антуана.

Она рассказала о написанном ею послании, о том, как к ней попала одежда неизвестного, который приехал во Францию с особой верительной грамотой от папы и исчез при загадочных обстоятельствах.

— Думаю, его разорвала бестия.

Жан тут же вспомнил человека, которого застрелил в Виварэ Антуан.

— Нет, его убила не бестия. Борюсь, это были мы, — растерянно прошептал он. — О человеке, чей труп я бросил в ручей, мы ничего больше не слышали. Никто его не искал, никто о нем не спрашивал, никто не нашел его останков.

— Если он был оборотнем, то не мог быть посланником из Рима, — возразила она. — Святой престол не потерпел бы при себе такую адскую тварь.

— Значит, в тару его превратила наша бестия. Если посланник приехал в Жеводан, чтобы разведать что-то по приказу Рима, то в своих разъездах он мог наткнуться на бестию. Она самка. Возможно, ей нужен был самец, чтобы ее осеменить. Мы отняли у нее самца, и теперь она нам мстит.

— И мы так и не знаем, что ему тут было нужно.

— А если он случайно заехал в наши края? — Сорвав травинку, Жан растер ее пальцами. — Без толку ломать голову, Григория. Король Людовик по-прежнему утверждает, что бестия мертва, и ничего больше не предпринимает. Легат доказал людям лишь то, что Господь заставляет себя ждать. Молодой маркиз д’Апше пригласил меня и еще несколько охотников устроить облаву. — Даже произнося следующие слова, Жан не утратил самообладания: — Я чувствую, что это будет конец Антуана, но, по крайней мере, он умрет не от руки иезуита, а от моей. Насколько возможно, я сохраню правду в тайне. Не ради себя, а ради Пьера и Флоранс. Если когда-нибудь они захотят вернуться в Жеводан, пусть живут в мире.

Григория удивленно посмотрела на него.

— Значит, ты даешь согласие на их свадьбу? — Ее вопрос прозвучал не слишком уж радостно. И только она собралась с мыслями для признания, как он кивнул и продолжил:

— Я признаю мою ошибку. Пьер ее любит, и чем скорее они обручатся и уедут отсюда, тем лучше для них обоих. За пределами Жеводана у них есть будущее. Я останусь здесь. С тобой. Та единственная ночь, которую мы провели вместе, навсегда привязала меня к тебе. Ни одна другая женщина не сможет завоевать мое сердце. — Он посмотрел ей в глаза. — Если бы я мог, Григория, я сейчас же взял бы тебя в жены.

— А как быть с самкой луп-гару? — попыталась отвлечь его аббатиса. Выглядела она нервной, напряженной. — Ты хочешь сказать, что вместе с маркизом вы в один день уничтожите обоих оборотней?

— Она будет там, чтобы защитить Антуана, в этом нет сомнений. А значит, она вместе с ним падет от серебряных пуль. — Опершись о мушкет, он поднялся с травы. Потом он погладил ее щеку и долгим и нежным поцелуем коснулся лба. — Не тревожься. Я вскоре увижу, могу ли доверять Богу или нет.

Он уже почти выбрался из кустов на проселок, когда услышал из-за спины ее голос:

— Жан, я…

— Да?

Она быстро понурилась, чтобы он ничего не мог прочесть по ее лицу.

— Я… пусть твоя рука не дрогнет, чтобы твой сын не страдал.

— Я позову тебя, как ты и хотела, как только застрелю луп-гару.

— Нет! Нет, этого я больше не хочу. Я останусь в церкви и буду молиться, чтобы Господь принял души несчастных на небеса. Антуан и самка, по сути, неповинны в ужасных поступках, которые совершили.

Кивнув, Жан ушел.

Григория осталась одна. Самообладания ей хватило ровно настолько, чтобы за Жаном сомкнулись темно-зеленые ветки и его шаги затихли, но после она с мучительным стоном упала на колени.

«Значит, надежды нет, Господь. Что мне делать теперь?»

Понемногу она начала понимать, как Жан мог отчаяться в справедливости Бога.

Глава 30

21 ноября 2004 г. 21.22. Хомбург. Германия

Едва он устроился в засаде, как на дороге появился «BMW» и, визжа тормозами, затормозил. Полетевшие во все стороны камешки застучали по «кайену». Дверцы распахнулись, под подошвами заскрипел гравий.

— Проклятье, они сбежали в лес! — раздался мужской голос. — Достаньте приборы ночного видения. Не забывайте, женщина нужна мне живой. Мертвая она ни на что не годится.

«Женщина?» Эрик задался вопросом, что им нужно от Лены. И намеревался получить ответ.

Он осторожно приподнялся. Мужчин было трое, все с винтовками с оптическими прицелами на стволах. Двое остались возле капота «кайена», третий поспешно вернулся к «BMW» и уже открыл багажник.

— А с парнем что делать? — спросил второй.

— А что с ним надо делать? — отозвался тот, кто стоял ближе всех к «порше», винтовку он держал на плече.

Слева вдоль горла у него тянулись три глубоких шрама. Человек несведущий решил бы, что они свидетельство тому, что в какой-то схватке он вышел победителем. Эрику же слишком хорошо были знакомы такие линии. Такие знаки оставлял на человеке оборотень, если не убивал жертву.

— Кастелл защитил ее в Петербурге. Ты думаешь, он отдаст ее нам, если его вежливо попросить? Он слишком опасен.

Он демонстративно побарабанил пальцами по стволу ружья. Больше ничего.

От машины вернулся третий с приборами ночного видения. Эрик подождал, пока они их наденут, потом перепрыгнул вперед на водительское сиденье и ослепил троицу, включив фары.

Мужчины удивленно вскрикнули. Электроника в приборах ночного видения сработала безотказно — дала ослепительную вспышку, когда перегрузились ее чувствительные сенсоры.

Выкатившись из двери со стороны пассажирского сиденья, Эрик выстрелил первому преследователю в грудь. Начиненная дробью пуля сбила его с ног. Со звоном разлетелся оптический прицел на винтовке. Следующий заряд достался тому, кто, стоя позади всех, уже собрался поднять оружие и открыть огонь, — он с криком упал на мерзлую землю. Эрик намеренно стрелял по ногам, чтобы вывести его из игры и задержать для последующего допроса.

Оставшийся противник сорвал с себя прибор ночного видения и метнулся в негустой лесок. Возможно, будь у Эрика винтовка, это было бы удачной идеей, а так обернулось чистейшей глупостью. Несколько секунд Эрик поливал дробью молодые буки и кусты под ними, пока не услышал сдавленный крик. В это место он выстрелил еще дважды, после чего отложил свое оружие с пустым магазином и подобрал брошенную винтовку.

В подлеске зашуршало, и из укрытия выполз безоружный противник. Его штаны превратились в окровавленные лохмотья, свинцовая дробь сделала свое дело.

— Не стреляйте, — простонал он. — Я сдаюсь.

— Как мило. — Подойдя к нему, Эрик приставил ему ко лбу ствол винтовки. — Кто вы и что вам нужно от женщины?

— Она одна из них, — выдавил мужчина и приподнялся, чтобы осмотреть раны на ногах.

Эрик толкнул его назад на землю.

— Откуда вам это известно?

— Мы слышали. Мы перевернули ее вещи в Санкт-Петербурге. — Он усмехнулся. — И твои тайны мы тоже теперь знаем, сволочь. Ты теперь уже не в безопасности.

— Когда я займусь орденом Никсона, это не будет играть никакой роли.

Раненый рассмеялся.

— Ну да, вперед. Я даже тебе похлопаю.

Лишь на долю секунды его взгляд сместился в сторону, но Эрику хватило и этого: повернувшись на каблуке, он наставил ствол на того, которому сохранил жизнь и который из благодарности как раз собирался его застрелить. Свой щедрый подарок Эрик забрал назад: стрелок повалился замертво.

Эрик снова повернулся к последнему из нападавших, который теперь, заведя руку под пальто, явно пытался достать пистолет.

— Руку вынь, — предостерег его Эрик. — Повторяю еще раз — и в последний раз спрашиваю вежливо: если вы не из ордена, то кто вы и что вам нужно от женщины?

— Тебя это не касается.

— Даже так?

Качнув стволом, Эрик выстрелил в землю, совсем рядом с лицом противника, щеку которого окрасили черные частицы пороха, а волосы опалило пламенем. Вскрикнув, мужчина схватился за ухо.

— Кто вы и что вам нужно от женщины? Если ты не ответишь на эти два вопроса, третьего уже услышать не сможешь.

Человек, защищаясь, поднял руку.

— Сила! Нам нужна ее сила, ее превосходство! Мы хотим быть такими, как она!

— Превосходство? — Эрик даже представить себе такого не мог: эти типы добровольно стремились, чтобы их покусали? — Сколько вас?

Мужчина застонал, его веки затрепетали, адамово яблоко дернулось.

— Эй! — Эрик ударил его по изрешеченной дробью ноге. — Только не сдохни сейчас! Я еще не закончил.

Но мужчина уже умер.

* * *

Вскочив в «порше», Эрик дал газу.

В студенческом городке он отыскал в лабиринте указателей номер здания, в котором находилась лаборатория знакомого Лены. Им как можно скорее нужно избавиться от преследования. Лучше всего бросить все, что у них сейчас есть с собой. Эрик решил не полагаться на то, что психопатов всего лишь трое.

Наконец он нашел нужное здание — старый дом с грязным фасадом, которому, судя по архитектуре, было лет сто, если не больше.

Прежде чем выйти из машины, Эрик огляделся по сторонам. Вокруг никого не было видно, лишь по параллельной улице, мигая, катила машина «скорой помощи». Спрятав винтовку под плащом, Эрик вышел, и бегом поднялся по лестнице.

Дверь была не заперта, он толкнул ее и переступил порог.

— Лена? — громко позвал он, и его крик раскатился по пустынным коридорам.

Ничего.

Он слышал, как гудят различные приборы, как во внушительных силовых шкафах щелкают реле, но никаких голосов. Волосы у него на затылке встали дыбом, он вынул из-под плаща оружие, а после тихонько пошел по коридору, пока не нашел табличку: «Лаборатория».

Последовав за черной стрелкой, Эрик оказался перед матовой стеклянной дверью, за которой различил характерный отсвет компьютерных мониторов. Перед ними двигался черный мужской силуэт, вероятно, неизвестный перемещался между компьютерами. Табличка возле входной двери гласила: «Мюльштайн». Он нашел приятеля Лены. Но где же сама Лена? Второй тени он за стеклом не заметил.

Поразмыслив, Эрик решил вежливо постучать.

— Профессор Мюльштайн?

Когда ответа не последовало, он положил ладонь на ручку двери и надавил. Заперто. Эффект неожиданности был испорчен, и чтобы наверстать его, Эрик сиганул прямо через стекло, приземлившись посреди лаборатории. Оказавшись рядом с молодым ученым, он безжалостно ткнул винтовкой ему в правую щеку, а стволом «ЗИГ-Зауэра» обвел помещение. Кроме ученого, в лаборатории никого не было.

— Нет… пожалуйста… вы ошибаетесь, вы не туда попали, — прошептал Мюльштайн, в круглых очках и белом халате похожий на школьника. Он скосил глаза на ствол. — Проект «Метадон» в другом здании.

— Вы знаете Магдалену Харука?

Мюльштайн, худощавый человек лет не более тридцати пяти, но уже с наметившейся лысиной, посмотрел на него с удивлением.

— Да! Конечно, знаю.

— Она была здесь в последние двадцать минут? — Эрик опустил оружие, но все еще держал его наготове. Никогда не знаешь, что может случиться. — Извините за нападение, профессор. Я думал, вы и Лена в опасности.

Мюльштайн взбил короткие темные волосы. Очевидно, он быстро оправился от испуга.

— Нет, она сюда не приходила. Вы тот друг, о котором она рассказывала по телефону? — Он неодобрительно посмотрел на разбитое стекло. — Во что она впуталась? И как вышло, что вы носите с собой такое оружие?

— Я полицейский, — солгал он. — Интерпол. Меня поставили охранять госпожу Харука, наша группа действует под прикрытием. Большего я сказать не могу. Случилась перестрелка, один из моих людей был ранен. Он должен был отвезти госпожу Харука к вам.

В лице профессора читался страх.

— Господи, помилуй! Нет, нет, ко мне она не приходила. Речь шла о неком веществе, которое я должен проанализировать. Что это такое?

— Новый наркотик. Госпожа Харука случайно оказалась замешана в нашу операцию. Она посоветовала вас как человека, достойного доверия.

Мюльштайн нахмурился.

— А разве у вас нет собственной лаборатории, которая занимается подобными вещами?

— Это вас не касается, — резко бросил Эрик, чтобы поддержать точно выверенный баланс запугивания и лести. — Когда вы в последний раз контактировали с госпожой Харука?

Подняв руку, Мюльштайн посмотрел на часы.

— Около четверти часа назад. Она позвонила мне с дороги. Я слышал, что она бежит. Она сказала, что вот-вот будет у меня. Я уже начал волноваться, что ее задержало.

Эрик похолодел. Он потерял Лену! Лена и возможное противоядие находились где-то, но не рядом с ним. Не в безопасности!

— Спасибо, профессор.

Убрав оружие, он подошел к двери, отпер ее, собрался уже переступить порог, но остановился.

— Мы сейчас же начнем поиски. Никому об этом ни слова.

— А что мне делать со стеклом?

Эрик пожал плечами, на дальнейшие бессмысленные разговоры у него не было времени.

— Университет, скорее всего, застраховал клинику. Сами что-нибудь придумайте.

Бегом спустившись по лестнице, он вскочил за руль «порше», но долгое время сидел, ничего не предпринимая. Он пытался изгнать бушевавшую в мыслях панику. Не получилось. Слишком многое в последние дни шло наперекосяк. Он посмотрел на бардачок, из которого манило сладкое, жидкое искушение, но сдержался и не притронулся к каплям. Их и так достаточно скоро придется принять.

Запустив мотор, он поехал на то место, где высадил Лену. Выйдя из машины, Эрик отыскал следы ее ботинок и пошел по ним. Вскоре рядом с ними появились еще одни отпечатки, затем — судя по потревоженному снегу — завязалась борьба. Кровь. Несколько капель окрасили белизну и вели к поперечной улочке. Неизвестные затащили ее в машину и увезли.

— Проклятье! — разочарованно выкрикнул он студенческому городку, и, отразившись от многоэтажных домов, крик вернулся к нему эхом.

Эрик в ярости уставился на «порше», на котором сейчас понесется по автостраде в аэропорт Франкфурта. Он знал самую подходящую мишень для этой ярости.

Глава 31

19 июня 1767 г. приход Нозейролле, Теназейрский лес. юг Франции

После гибели маленькой Мари Данти бестия совершила еще несколько нападений. Хотя один раз люди легата были поблизости от места убийства, им не удалось его предотвратить. Наконец, неутомимый молодой маркиз д’Апше отправился с десятком охотников, из которых половина была уроженцами здешних мест, в приходы Нозейролле и Десже, где 18 июля тварь задрала еще одну маленькую девочку.

След, по которому они шли с восхода солнца, был свежим и вел прямиком к Теназейрскому лесу, который находился в ведении Пьера и Антуана. И теперь охотники пробивались через исключительно густой подлесок — молчаливые и сосредоточенные, пальцы держали на курках заряженных мушкетов. Иезуит и его люди к ним не присоединились.

Малески, Пьер и Жан шли рядом в широко растянувшейся цепи, всматривались сквозь ветки кустов и упавшие сучья деревьев, которые послужили бы великолепным укрытием для бестии, шарили штыками в кучах прошлогодней листвы или зарослях. Безуспешно.

— Так ничего не получится, — раздраженно бросил Малески, его голубые глаза поблескивали. — Нам нужны загонщики. — Он гневно топнул ногой оземь. — Мы можем пройти в двух шагах от бестии и даже ее не увидеть. Пятна на треклятой шкуре служат ей слишком уж хорошей маскировкой.

Про себя Жан с ним согласился. Беспокойство в нем нарастало, грозило захлестнуть совсем. Ему нужно было найти Антуана и положить конец этим зверствам. Дальнейших отсрочек не будет.

Его даже устраивало, что легат не объявился. До сих пор ему удавалось избегать новых с ним встреч. Несколько раз иезуит объявлялся у хижины Антуана с двумя солдатами. В последнее посещение он прямо-таки обнюхал все кругом и точно вломился бы в амбар и дом, если бы внезапно не появились Сюрту и прочие псы из своры Антуана. Иезуит бежал от собак, одного из солдат, судя по крикам, сильно покусали. С тех пор они легата больше не видели. И собак тоже. Жан никак не мог взять в толк, где обретается свора. Может, иезуит велел их пристрелить?

Внезапно раздались громкие сигналы рожка, созывавшие охотников назад к исходной точке: лес следовало окружить.

— Наверное, маркиз меня услышал, — с мрачной усмешкой сказал Малески, поворачивая назад. — Пошли.

Лесник не двинулся с места.

— Вы идете, мсье Шастель?

— Нет, — помолчав, ответил лесник. — Мсье Малески, мы остаемся. Бестия наверняка услышала сигнал и знает, как истолковать шум в лесу. Если она выберется из своего укрытия и станет искать путь к бегству, мы, если чуть-чуть повезет, станем первыми, кто ее увидит. — Он просительно поглядел на молдаванина. — Помогите мне сохранить тайну Антуана, мсье Малески.

— А если мы встретимся сначала с самкой?

— Тогда и будем решать. Но вы ведь со мной, мсье Малески?

Молдаванин сунул под мышку мушкет, натер пенсне и надел его на нос.

— Конечно, мсье Шастель.

Трое мужчин остались в лесу, прислушиваясь к шагам и шарканью остальных охотников, которые все больше от них удалялись, пока не затихли шорохи и невнятные голоса.

Наступила совершенная, давящая тишина, какую отец и сын Шастели знали по судьбоносному дню три года назад. Даже птицы не решались петь.

— Одна из бестий точно здесь, — прошептал Пьер, крепче сжимая оружие.

В подлеске слева от них что-то хрустнуло. Рывком сдвинув дуло мушкета, Малески нацелился туда, где из одного укрытия в другое перебегали между стволами четыре силуэта в человеческий рост.

— Святая Матерь Божья! — прошептал он. — Они действительно размножились.

Жан тоже прицелился, руки у него стали липкими от холодного пота. Пьер прикрывал им спину, чтобы никто не напал на них сзади.

— Сколько их, мсье Малески? — осведомился Жан шепотом.

— Помимо первых четырех я насчитал еще три, мсье Шастель, — тихо ответил молдаванин. — Мне только что пришло в голову, что они превосходят нас числом. Вам тоже?

Жан невесело рассмеялся.

— Как раз в моем духе. Испытаем Господа Бога!

Внезапно из кустов перед ними показалось дуло мушкета, потом заросли раздвинулись и из них вышел мужчина в длинном плаще. Его они среди сегодняшних охотников не видели.

— Опустите оружие, — приказал он с певучим акцентом. — Сейчас же.

Малески усмехнулся.

— У вас двустволка, мсье, но нас трое. Вы плохо умеете считать или вы чудо-стрелок?

Пьер оглянулся через плечо:

— Если вы гонитесь за десятью тысячами ливров, то идите своей дорогой. Награду уже забрали, король объявил бестию мертвой.

Жан этого человека не знал. Он был не из людей маркиза и вообще не из Жеводана, и это его обеспокоило. Наверное, легат послал своих людей, чтобы тайком уничтожить бестию.

— Вас прислал итальянец? — наугад спросил он и понял, что ему удалось застать незнакомца врасплох.

А вот ответ на его замечание радовал меньше: незнакомец спустил курок.

Пуля попала Малески в левое плечо, но молдаванин не утратил присутствия духа и открыл ответный огонь, Жан последовал его примеру. Оба попали в голову незнакомца, и почти обезглавленный пулями труп рухнул в заросли.

— Пьер, осторожно! — предостерег Малески и бросился за толстый ствол, чтобы перезарядить мушкет. Оба Шастеля тоже нашли себе укрытие. — Их еще четверо. — Он ощупал рану в плече, из которой сочилась кровь, окрашивая кафтан красным.

— Вы ранены! — испуганно воскликнул Пьер.

— Немного. Лишь кусок мяса вырван, — успокоил его сквозь стиснутые зубы Малески. — Сквозная рана — лучшее, что может случиться. — Тем не менее, чтобы перезарядить оружие, ему теперь требовалось больше времени. — Почему он сразу начал стрелять, мсье Шастель? Разве есть что-то оскорбительное в предположении, что он итальянец?

Невзирая на обстоятельства Жан невольно усмехнулся. Молдаванин не утратил юмора.

— Надо думать, иезуиту не нужны свидетели.

Заметив тень слева от себя, он сместил дуло мушкета и выстрелил. Приглушенный крик подсказал ему, что он попал. Он тут же перезарядил. Для свинцовых пуль он мог пользоваться лишь одним стволом, ведь во втором находились бесценные серебряные. Первую он уже выпустил случайно. Помимо той, что ждала в стволе, у него оставалась лишь еще одна, и ее он приберегал для бестии.

С опушки леса раздались звуки рожков: маркиз желал знать, что произошло в чаще.

— Не отвечайте, — посоветовал Малески, наспех перевязывая рану. — Иначе он пришлет охотников нам на помощь.

— Отец! — громко крикнул Пьер, указывая на низкие кусты впереди. — Там! Я видел бестию! Она от нас убегает!

Жан обменялся быстрым взглядом с молдаванином, они все поняли без слов.

Пригнувшись, отец и сын поползли вперед, но Пьер вдруг остановился, достал пистолет и, обернувшись, бросил его Малески, а после пополз за отцом, пока оба не скрылись в зарослях. Вскоре Малески услышал шум: очевидно, лесники вскочили и бегом бросились за тварью.

«Я же говорил вам, мсье Шастель, что именно вы убьете бестию». Своевременно заметив нового врага, который уже был готов броситься на него, молдаванин вогнал ему пулю в живот. Со стоном человек упал на землю и больше не двигался. «Осталось еще двое». Он сдвинулся подальше за толстый ствол, когда пуля, вонзившись в дерево, сорвала кусок коры совсем рядом с его треуголкой.

А прямо под носом у Шастелей возник новый противник, который без промедления выстрелил в них из обоих стволов, но, по счастью, промахнулся. Зато бросился на них, подняв над головой мушкет как дубину. Все произошло так быстро, что ни Пьер, ни Жан не успели выстрелить и были вынуждены ввязаться в драку.

Неизвестный явно получил военную выучку, это было видно по тому, как ловко он использовал мушкет, раздавая тычки и удары. Лесник получил прикладом по голове, когда отвлекся на обманный маневр. Пьер едва не получил штыком в живот. Лишь металлическая пряжка на ремне уберегла его от колотой раны, но он, тем не менее, упал на колени и получил удар сапогом в подбородок, после чего лишился чувств.

— Прочь с дороги! — в ярости заорал Жан. — Вы охраняете бестию! Ее необходимо уничтожить.

Уворачиваясь от надвигающегося на него штыка, он несколько раз ударил противника кулаками в грудную клетку чтобы выбить воздух у него из легких.

Едва переводя дух, нападавший отпрянул.

Выхватив серебряный кинжал, Жан подступился к нападавшему и поверх мушкета, который, защищаясь, поднял противник, ударил в шею за ухом, затем дернул клинок на себя, прорезая глубокую рану.

Даже зажимая ее обеими руками нападавший не смог сдержать рвущийся из нее поток крови и рухнул наземь.

Сунув кинжал в ножны, Жан несколькими сильными пощечинами привел в чувство Пьера.

— Идем, сын, — приказал он, подавая ему мушкет. — Нельзя ее отпускать.

Пьер оцепенело последовал за отцом, больше спотыкался, чем шел, но Жан не обращал внимания на состояние сына. Он неотступно прорывался через колючки, которые рвали его платье и царапали кожу, перепрыгивал через камни, ветки били его по лицу, оставляя красные рубцы. Казалось, весь лес сплотился против него, намереваясь защитить бестию от исполненных решимости охотников.

Деревья немного расступились. Отец и сын вышли по другую сторону леса, но не нашли никаких следов оборотня.

— Мы проскочили мимо нее, — бессильно выдохнул Пьер.

Жан стер со лба пот, который жег ему глаза, и уставился на лес.

— Тогда нам нужно назад.

С той же убийственной скоростью они проделали обратный путь, обшаривая глазами землю в надежде найти следы твари.

Задержав дыхание, чтобы не выдать себя, Малески дал неизвестному нападавшему пройти мимо. Лишь когда тот прошел в каких-то двух шагах от него, он поднял заряженный пистолет Пьера, прицелился в затылок и спустил курок.

Дыра, какую проделала пуля, была маленькой, но человек упал замертво.

Осторожно перекатившись на спину, Малески оперся спиной о ствол и скорее всполз, чем поднялся ноги. Подтянул к себе пустой мушкет. Собственно говоря, он хотел убить луп-гару, а не сражаться с подручными его святейшества. Стиснув зубы, он осторожно заложил в оба ствола порох и пули, боль в раненом плече усиливалась.

Он как раз закончил, когда поблизости раздалось злобное рычание.

Малески тут же обернулся, нацеливая мушкет туда, откуда послышался звук. Вот она! Он увидел бестию, которая скорчилась в каких-то шести шагах от него, изготовившись к прыжку.

На сей раз он не повторил собственной оплошности, не заглянул в горящие красным, парализующие глаза, а сосредоточился на длинной безобразной морде и спустил курок. Отдача прошила все его тело до самой раны. Он вскрикнул. Силы оставили его левую руку, и тяжелый мушкет выскользнул на землю.

Когда пороховое облако развеялось, Малески разглядел в двух шагах перед собой вонючее тело бестии. Лившаяся из двух ран в груди кровь сбегала в листву.

— Все-таки я тебя пристрелил, — удивленно сказал он и достал серебряный кинжал, чтобы вонзить его в сердце оборотня.

Опустившись на корточки, он с трудом перевернул бестию на спину, раздвинул задние лапы и посмотрел: самец. Антуан. Молдаванин занес клинок над сердцем и…

…и понял, какую совершил ошибку.

Веки взметнулись, из-под них зверски блеснуло красным.

— Пули-то не серебряные, — злобно просипел Антуан. — Я за тобой наблюдал.

Перекатившись, он сбил Малески с ног. Морда с острыми клыками дернулась вверх и откусила руку с серебряным кинжалом. Кости, мышцы и сухожилия порвались с ужасным звуком.

Пронзительный крик Малески коротко пронесся по лесу и смолк — бестия разорвала его горло и массивными челюстями раздавила шейные позвонки.

Глава 32

22 ноября 2004 г. 22.33, Пливицы, Хорватия

Эрик вернулся в вотчину бестии. Гнев его не улегся, а тревога за Лену почти сводила с ума.

Сейчас он держал путь из аэропорта в город. Оставив вещи в гостинице, он прошел несколько сотен метров до отеля, где надеялся встретить загадочную монахиню.

Быстро войдя через вращающуюся дверь в вестибюль, он отряхнул снег с плеч на дорогой ковер. В вестибюле было безлюдно, и потому две дамы за стойкой портье с интересом уставились на посетителя.

— Добрый день, — поздоровался он с тем же фальшивым испанским акцентом, с каким говорил по телефону, и на том же ломаном английском. — Я ищу одну монахиню, которая вроде бы у вас остановилась. Я нашел кое-что, что принадлежало ей.

— А, это, наверное, сестра Игнация, — сказала одна из портье. — Сообщить ей, что вы пришли?

Эрик употребил весь свой шарм, чтобы ее удержать. Несколько мгновений спустя она со смущенным смешком назвала ему номер комнаты.

Лифт послушно поднял его на четвертый этаж. Подкравшись к двери номера 419, Эрик прислушался. Судя по голосам, за ней находилось, по меньшей мере, два человека: они негромко переговаривались, а один еще и мерил шагами комнату. Сделав глубокий вдох, Эрик постучал.

Дверь открыла молодая женщина, лет двадцати, но в светском платье. Вместо монашеского облачения на ней была длинная юбка и старомодная, крайне непривлекательная блузка, к отвороту которой был приколот черный крестик. — Да?

Эрик разыграл удивление.

— Ох, я не туда попал? Я ищу сестру Игнацию. — С располагающей улыбкой он вынул из кармана и показал девушке обрывок четок. — Я нашел вот это, и мне сказали, что здесь остановилась монахиня. Вы не могли бы сказать, в каком она номере?

— Впустите его, сестра Эмануэла, — приказал женский голос. — Вы не ошиблись номером, молодой человек.

Девушка отступила на шаг в сторону, освобождая проход.

Сосредоточившись, чтобы не упустить ни малейшей детали, Эрик поставил одну ногу за порог и тут же уловил слабый аромат ладана. Даже запах дезодоранта был знакомым. Он нашел женщину, которая в ту ночь находилась в лесу.

— Спасибо. Значит, у стойки портье меня все-таки правильно поняли.

Сестра Игнация сидела на стуле у окна. Одета она была, как и положено монахине, в черную рясу, на голове чепец и вуаль. Ей было сильно за сорок.

— Да пребудет с вами Господь, сеньор?..

— Лойола, — со смертельной серьезностью отозвался Эрик. — Странное стечение обстоятельств, не правда ли?

Снисходительно улыбнувшись, монахиня сделала ему знак садиться на кровать.

— Мы не иезуиты, сеньор Лойола. — Она протянула правую руку. — Покажите вашу находку, посмотрим, действительно ли она принадлежит мне.

Сестра Эмануэла застыла у двери, сложив руки на животе. Эрик видел ее отражение за спиной у Игнации.

Сев, он отдал ей обрывок четок.

— Вот, пожалуйста.

Лицо Игнации просветлело.

— Благодарение Богу! — Она любезно улыбнулась. — Да, это тот самый пропавший обрывок. Как мне вас отблагодарить, сеньор?

Эрик решил перейти в наступление.

— Рассказом, что вы делали посреди ночи в заповеднике.

Сестра Игнация не утратила присутствия духа.

— Почему бы нам не спросить сестру Эмануэлу? — предложила она. — В ту ночь она взяла у меня четки.

Эрик услышал шорох ткани и словно в замедленной съемке увидел, как девушка сжалась для нападения. Он скатился с кровати, и кинжал, который она собиралась вонзить ему в спину, проткнул одеяло и вошел в матрас. Пока Эмануэла восстанавливала равновесие, он ударил ее носком сапога, укрепленным серебряной накладкой, в лоб, от чего она без чувств повалилась на пол.

— Я всегда считал, что иезуиты — боевые отряды папы, — сказал он, вынимая пистолет, ствол которого нацелил на Иг-нацию. — Что это за маскарад?

— Никакого маскарада тут нет, — дружелюбно возразила она. — Мы служим Господу.

Эрик сомневался, что эта дородная дама была способна красться ночью через лес, вступить в схватку с бестией, да еще и выйти из нее победителем. И сестра Эмануэла тоже в своем нападении ни тени профессионализма не проявила.

— Как тогда четки оказались в лесу?

— У меня нет причин лгать вам, сеньор Лойола, или как там еще вас зовут. — Игнация посмотрела за окно. — Там была моя сестра во Христе. Но меня много больше интересует, что вы сами там искали? Вы принадлежите к ликаонитам и пришли отомстить?

— Нет, орден меня не интересует.

Теперь она посмотрела на него удивленно.

— Неужели я вас переоценила, сеньор? Я говорю не о поклонниках идола Ликаона. Я говорю про их братьев и одновременно их заклятых врагов. — Она сощурилась. — Вы действительно ничего не знаете про ликаонитов!

Нет, Эрик действительно ничего не знал. И это его обеспокоило. У него возникло ощущение, что в последние годы многое прошло мимо него. Познания отца и, соответственно, его собственные оказались не столь полными, как он привык полагать. Мысли у него неслись вскачь, и прошло несколько секунд, прежде чем он заговорил снова.

— Расскажите о них, — предпочел он нападение бегству. — Я в неведении, сестра.

— С чего бы?

— Потому что у меня есть оружие, а у вас нет.

— Мое оружие — вера. — Ее самоуверенность и вера в Господа переходили все границы. — Я не страшусь мирских пуль. — Она перекрестилась.

Восхищаясь ее непоколебимостью, Эрик театрально вздохнул.

— Тогда, пожалуйста, откройте мне глаза из любви к ближнему. Мне хотелось бы знать, сколько еще сторон участвуют в этой игре. — Он положил пистолет на кровать. — Кто такие ликаониты? Это они похитили Лену? Или это был ваш орден?

— А вы кто?

— Вы первая, сестра.

Но монахиня упорно молчала, и он сдался. Треклятый страх за Лену вынуждал к компромиссам, на которые раньше он бы не пошел.

— Меня зовут Эрик фон Кастелл, и мне кажется, у нас одни и те же цели. Я охочусь на бестию…

— Так вы тот неизвестный борец за добро! В архивах Рима сохранились упоминания, но… Мы лишь догадывались о существовании таких людей, как вы. Людей, которые борются со злом, но сами к церкви не принадлежат.

Эрик кивнул.

— Похоже, мы оба плохо делали домашние задания.

Сестра Игнация долго молчала, размышляя.

— Я мало что могу вам рассказать. — Она вдруг дружелюбно улыбнулась. — Сестра Эмануэла была в ту ночь в лесу, искала бестию. Мы знаем, что тварь родила потомство…

— Что?.. — Эрик тем больше рассердился на себя, что в ту ночь не смог довести дело до конца.

Но Игнация простила, что он ее прервал.

— Мы узнали, что ликаониты украли щенков и собираются вывезти их из страны на вертолете.

Эрик нахмурился.

— Ничего не хочу сказать дурного, но как две монахини собирались этому помешать?

— Не помешать. Сначала мы должны были их найти и увезти в безопасное место.

Тут Эрик окончательно запутался.

— Вы хотели увезти щенков в безопасное место? Наверное, я что-то неверно понял. Речь идет не о безопасности щенков, а о безопасности людей. А ее можно гарантировать, лишь прикончив все потомство бестии.

Игнация снисходительно улыбнулась.

— Как только щенки будут в безопасности, в безопасности будет и человечество. Таким ответом вы удовлетворитесь?

— Удовлетворюсь, когда узнаю, где эта тварь. И при чем тут те другие. Ликаониты. — Он попытался поймать ее взгляд. — Пожалуйста, расскажите, кто еще охотится за бестией? Каковы мотивы этой группы? Сколько в ней человек или… — Он сглотнул. — Или где Лена?

— Мне очень жаль, но этого я вам сказать не могу. — Она осталась непреклонна.

Сжав кулаки, Эрик лихорадочно размышлял, что он может сделать, чтобы заставить ее говорить. Его не интересовало, хочет ли христианский орден охранять щенков. Факт оставался фактом: бестия и ее выводок живы.

— Давайте приведу понятный вам пример, сестра. Черта нельзя приручить.

— Господин фон Кастелл. — Игнация развела руками. — Я ценю ваш пыл. Он даже делает вам честь, но ликантропы больше не ваша забота. Отправляйтесь домой, ищите свою Лену или охотьтесь на других существ.

Такое обращение свысока пришлось ему не по душе. Разговор оставался ужасающе бесполезным, и чем дольше он его вел, тем дальше ускользали от него последние отпрыски бестии.

— Что это за странный христианский орден, который так хорошо осведомлен о бестии? Вы собираете тварей в какой-то Ноев ковчег ужасов?

Игнация рассмеялась.

— Вы придумали замечательное название для фильма ужасов, господин фон Кастелл.

Эрик решил, что с него довольно. Время деликатничать вышло.

— А можно посмотреть на ваш пропуск в клуб монашек? — нахально потребовал он, заметив при этом, что ноги девушки шевельнулись. Очевидно, она пришла в себя и сейчас медленно ползла под кроватью. — То, что вы носите облачение, еще не значит, что вы та, за кого себя выдаете.

— Уходите.

— Без информации не уйду, — возразил он. — Я и так слишком много потерял времени. Бестия и все ее потомки должны умереть, разве вы не понимаете?

— Уходите, господин фон Кастелл, — еще раз попросила, вставая, Игнация. — Спасибо, что принесли мне пропавший обрывок четок. Я извещу орден о вас и ваших заслугах в борьбе против демонов. — Она перекрестилась. — Идите с Богом…

— …но только идите, да, да. Знаю я эту поговорку.

Молниеносно нагнувшись, Эрик сунул руку под кровать.

Схватив Эмануэлу за локоть, он резко выдернул ее наверх и тут же развернул перед собой, краем глаза заметив какое-то движение. Предназначавшийся ему удар стойкой для зонтиков получила Эмануэла и тут же лишилась чувств. Сестра Игнация обладала недюжинной силой.

Вот теперь его разъярили обе монашки. Отпустив младшую, он одним прыжком оказался возле Игнации и вырвал стойку у нее из рук. Увесистая оплеуха отбросила ее назад на стул у окна, вуаль упала, чепец съехал на сторону. Из-под него показались короткие седые волосы.

Подавив в себе сострадание, Эрик приставил к ее горлу острие серебряного кинжала.

— Мне все равно, чего вы боитесь, сестра, а чего нет, — прошипел он. — Это оружие уничтожило немало оборотней, но сумеет пронзить и плоть монахини, если я захочу. И сделает это, если сейчас же не скажете, где мне найти бестию и куда вы увезли Лену!

Его глаза ярко светились, из горла рвался яростный рык.

Игнация, на щеке которой отпечатки его пальцев проступили красными полосами, отпрянула и несколько раз перекрестилась.

— Lupu» hominem![31]

— Чушь! — прорычал он, сделал быстрый шаг вперед и уколол ее в горло, чтобы она почувствовала, как по шее у нее течет кровь, и стала бы сговорчивее. — Ну, где щенки?

Ее глаза смотрели в пустоту, она начала бормотать молитвы, а на него перестала обращать внимание.

Выругавшись, он ударил Игнацию так, что та потеряла сознание, а потом потащил все еще оглушенную сестру Эмануэлу в ванную и держал ее под струей холодной воды до тех пор, пока она, отплевываясь, не пришла в себя. Тогда Эрик потащил ее назад в комнату, где указал на Игнацию и тонкий порез на ее шее.

— Она уже у вашего Господа, — солгал он. — Если хочешь последовать за ней, то молчи, как она. — Схватив девушку за горло, он прижал ее к матрасу и приставил к груди окровавленный клинок. — Но больше рта ты уже не раскроешь!

— Нет, — прохрипела она. — Пожалуйста, не надо! Пощадите!

— Кто вы такие? — заорал он и сдавил сильнее.

Кулаки монахини бессильно стучали по кровати, Эмануэла была не в состоянии его ранить.

— Сестринская община Святой Крови! — просипела она.

Тут глаза у нее закатились, руки упали по бокам. Она лежала как распятая мученица, уставившаяся в потолок.

— Проклятие!

Эрик приложил ухо к ее груди. По счастью, там еще слышались слабые удары. Он едва не задушил сестру Эмануэлу. От возбуждения он не рассчитал силу. Злясь на себя самого, он выпрямился.

— Убийца!

Обвинение обрушилось ему в спину, а за ним последовал удар стулом по плечу и голове. Эрик рухнул на якобы умершую. Мимо пролетела отломившаяся ножка стула.

Господь быстро призвал свою служанку Игнацию из беспамятства, чтобы покарать грешника.

— И за твои преступления тебе придется предстать перед Господним и мирским судом! И не жди, что я стану молиться за твою душу! — вопила она.

— Да нет же, девушка жива!

Эрик оглушено перевернулся посмотреть, что еще планирует монашка, и увидел, что та собирается броситься на него. Ножкой стула она размахивала над головой как дубиной.

— Да перестаньте же…

Споткнувшись о край ковра, Игнация рухнула на него так невероятно быстро, что он не сумел увернуться Женщина наполовину погребла его под своим телом, но тут же мучительно застонала и снова вскинулась.

Эрик замер. К несчастью, она грудью напоролась на серебряный кинжал и сделала самое глупое, что возможно было при подобной ране: вытащила оружие.

Из раны тут же хлынула теплая кровь, забрызгав Эрику лицо и губы. Игнация задыхалась, руки подергивались у нее на груди, но веки уже закрылись навсегда — ей даже не удалось до конца перекреститься.

Дело принимало совсем уж дурной оборот. Судя по шуму, который они учинили, в номере мог бы слон танцевать, и, несомненно, кто-нибудь из постояльцев уже пожаловался портье. Эрику нужно было уходить. Проведя перчаткой по лицу, он не стер, а лишь размазал по нему кровь Игнации.

Крошечная капля попала ему в рот.

Жжение.

Жжение как от жидкого огня!

Эрик метнулся в ванную, чтобы прополоскать рот, изгнать из него кипящую лаву до того, как огонь охватит его зубы. Он пригоршнями бросал воду себе в лицо, полоскал рот и глотал, но не мог унять жжения. Напротив, оно становилось лишь сильнее.

Капли воды словно в замедленной съемке сползали по раковине.

С громовым стуком падали на плитки.

Небольшой вентилятор в ванной ревел как вертолетный винт.

Вода стекала с грохотом пливицкого водопада.

Шумы, впечатления — все пугающе искажалось. Эрик поднял голову и посмотрелся в зеркало. На лице — красная слизь. Разжиженная кровь капала с его влажных волос, рисовала красные дорожки у него на щеках. Собственные светло-карие глаза его гипнотизировали. Сквозь них он скользнул в зеркало и вынырнул в ином Ашре.

Это был высоченный, со всех сторон принизанный светом зал, поддерживаемый колоннами, которые терялись в вышине. Косые солнечные лучи проникали из недостижимо далеких окон наверху: вероятно, это был дворец великанов или богов. Перед ним стояла его сводная сестра Жюстина в окружении сотен монахинь, и у каждой было лицо Игнации. Жюстина подняла руку.

— Пойдем, — любезно сказала она.

Его тело содрогнулось, неведомая сила рвалась из него, и Эрик пронзительно закричал. Со скрежетом бестия высвободилась из его тела, точно бабочка из кокона. Эрик мог лишь смотреть, как залитое кровью чудовище, усмехнувшись ему, направилось к Жюстине, чтобы жадно поцеловать ее в губы.

— Нет! — крикнул Эрик, ища свой серебряный кинжал. — Мне нужно ее уничтожить.

— Вот твой кинжал, — хором воскликнули Игнации и указали на оружие, торчавшее у них в груди. — Но тебе нужна помощь Господа, Эрик фон Кастелл. Только он может тебя освободить. Ни тебе одному, ни языческому колдовству это не дано.

Они разом вытащили клинки из груди, и волна крови набухла, сбила его с ног, захлестнула и утопила.

Сильная рука схватила его за воротник плаща и, вытащив, отпустила. Он свободным парил в воздухе.

Когда он стер с глаз кровь, то увидел, что висит на вытянутой руке бестии. Она стояла на крови, как Иисус на водах, освещенная пробивавшимся в окна серебряным светом полной луны.

— Без меня ты ничто, — прорычала она.

Из темноты появилась нагая Лена. Она подступила ближе и всем телом прижалась к ликантропу.

— Моя смерть лишит твое существование смысла. Оставь меня в покое.

— Оставь ее в покое, — прохихикала Лена и, опустившись на четвереньки, превратилась в волчицу. — Она мне так нравится, Эрик. Я больше не хочу быть без нее.

— Нет, — прошептал он. — Нет, Лена! Она подлая, она убивает без причины! Посмотри ей в…

Внезапно неестественный мир пропал, и он узнал светло-карие глаза и знакомые черты. Свои черты.

— …в лицо.

В дверь отчаянно колотили.

— Эй? У вас все в порядке? — крикнул озабоченный сотрудник гостиницы.

— Да, спасибо, — фальцетом отозвался Эрик, надеясь, что через дверь голос будет сколько-нибудь похожим на женский. — Телевизор словно с ума сошел, я никакие могла убрать звук. Все в порядке.

— Хорошо. Простите за беспокойство, — раздалось из коридора.

Эрик вымыл кинжал, привел в порядок одежду и вышел из номера монахинь. Ему нужно в лес, нужно найти бестию и ее выводок. И следующая его цель столь же очевидна, пусть след, ведущий к ней, смутен: сестринская община Святой Крови. Вечный Город.

Глава 33

19 июня 1767 г. приход Нозейролле в Теназейрском лесу. юг Франции

— Господи! — застонал Пьер, когда они с отцом вышли к тому месту, где в луже крови лежал труп Малески. Оторванная голова молдаванина отсутствовала, рука, все еще сжимавшая серебряный кинжал, лежала в шаге от тела.

— Антуан! — вне себя крикнул Шастель-старший.

Он увидел красный след — кровь капала из головы Малески, — с помощью его бестия проложила для них тропу, чтобы заманить в ловушку. Лесник бросился бежать, пусть и не пришел в себя от потрясения при виде обезглавленного друга. Пьер бросился следом.

Охотники маркиза все глубже входили в лес и окликали их, но Шастели не отзывались.

Внезапно Жан застыл как вкопанный. Он указал на нижний сук одного дерева: в развилке покоилась голова Малески, смотрела на них сверху вниз мертвыми глазами. Кровь капала из изжеванного обрубка шеи, сбегала по раздавленным серым позвонкам и капала на листву.

Жан вскинул мушкет — и молниеносно повернулся на сто восемьдесят градусов. В долю секунды он взял на мушку оборотня, который, изготовившись к прыжку, опустился на четыре лапы.

— Я вижу тебя.

На рыже-бурый мех налипла, влажно поблескивая, кровь Малески, она же капала с морды и когтей; Тварь рычала… и мурлыкала одновременно. С хрустом сместились кости, Антуан отчаянно взвыл. Его прошила дрожь, когда он частично превратился, чтобы представить отцу и брату сколько-нибудь человеческое лицо.

Антуан в молящем жесте поднял сильные руки.

— Прошу, отец, пощади мою жизнь. Я твой сын! — раздался отвратительный голос из пасти с окровавленными острыми зубами. — Помоги мне!

— Да, Антуан… я тебе помогу, — отозвался Жан. — Тебе и всему Жеводану.

Его указательный палец двинулся вниз к спусковым крючкам.

Стволы мушкетов разом разрядились и выплюнули серебряные пули в луп-гару.

Хотя Антуан и пытался увернуться от освященных пуль, но он вновь положился на сочувствие отца и пошевелился слишком поздно. Первая пуля вошла ему точно в сердце, вторая пробила горло.

Он рухнул на землю, словно в него ударила молния. Из его груди повалил черный дым, запахло гнилью, все тело Антуана вытянулось, он запустил в рану острые когти и, отчаянно пытаясь добраться до жгучего серебра, разорвал себе грудь. Но металл слишком быстро делал свое смертоносное дело.

Оторвавшись от этого зрелища, Жан вырвал у застывшего как камень Пьера мушкет и с расстояния в шаг выпустил Антуану еще две пули в сердце. И тут же чудовищное тело обмякло и с омерзительным скрипом и хрустом превратилось в человеческое. Бестия оставила мертвого Антуана.

— Антуан!

Проскочив мимо отца, Пьер горестно бросился на колени рядом с братом. Жан наклонился и уже хотел его оттащить, как голова Антуана вдруг с фырканьем взметнулась.

— Берегись!

Жан оттолкнул сына в сторону, и потому зубы вонзились в его левую руку, сдавив толстую ткань плаща. Лесник застонал, ему показалось, что его руку зажали в тиски, так велико было давление. Достав серебряный кинжал, Жан по рукоять вонзил клинок в правый глаз Антуана. Голова упала назад и потянула его за собой — челюсти так и не разжались.

— Отец!

Поднявшись, Пьер растерянно уставился на теперь уже окончательно безжизненное тело брата.

— Он тебя укусил?

— Нет. Плащ достаточно плотный, он меня не достал.

Прислушавшись, Жан понял, что люди маркиза движутся в их сторону.

— Скорей! Помоги мне разломать челюсти и закопать тело в листву. Труп мы заберем, когда все успокоится.

Они работали быстро, не позабыли и снять голову Малески с дерева. У трупа молдаванина они оказались, как раз когда к нему вышли остальные охотники.

Вместе они покинули лес, чтобы перед раскинутым охотничьим шатром рассказать маркизу об ужасном происшествии. Рядом с дворянином стоял, держа в руке заряженный мушкет и упирая его прикладом о сапог, молодой маркиз де Моранжье. При виде его Жану тут же вспомнились намеки иезуита.

— Мы погнались за крупным серым волком, который загрыз мсье Малески, как вдруг появились неизвестные люди и после короткого спора из-за премии открыли стрельбу, mon seigneur, — солгал Жан обоим в лицо. — Клянусь святой Матерью Божьей.

Маркиз д’Апше в его историю поверил.

— Сожалею о печальной участи вашего друга, мсье Шастель. Трудно поверить, с какой наглостью вели себя чужаки на землях моей семьи. Я велю во всем разобраться.

— Неизвестные бежали от вас или вы перебили всех? — спросил вдруг граф.

— Думаю, все мертвы, мой господин.

Граф неодобрительно нахмурился.

— Какая жалость. Можно было бы допросить их, как им пришла в голову мысль, что награда еще существует. — Он поудобнее перехватил оружие. — Пойду посмотрю на их тела поближе. Может, у них есть при себе что-нибудь, что сказало бы, кто они.

В обычных обстоятельствах Жан не обратил бы большого внимания на это замечание, но слова Франческо заставили его засомневаться. Он не мог отделаться от подозрения, что граф знает больше, чем дает понять. Намного больше и про Антуана и про его тайну.

Маркиз д’Апше подозвал одного из слуг и велел принести оружие, потом посмотрел на деревья.

— Значит, бестия еще в лесу. Хорошо. Мы…

С опушки раздались возбужденные крики. Грохнули два выстрела, и из подлеска показался крупный серый волк, который прыгнул между охотниками, направляясь прямиком к шатру.

«Святая Матерь Божья, ты посылаешь мне зверя, подходящего под мою ложь? Да, я принимаю твою помощь и содействие».

Жан сорвал с плеча мушкет Малески.

— Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с тобою…

Он отвел курки, а зверь все приближался, но двигался медленнее, показывая себя леснику во весь свой рост, словно вызывая его на поединок.

— Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус…

Он поднял мушкет. Никто больше не решался пошевелиться.

— Святая Мария, Матерь Божья, молись о нас, грешных, ныне в час смерти нашей. Аминь.

С последними словами прогремели выстрелы, и смертельно раненный волк рухнул наземь на глазах у аристократов и охотников.

19 июня 1767 г., монастырь Сен-Грегуар, в окрестностях Овера, юг франции

Григория только-только очнулась от дремы, лежала в кровати и прислушивалась к шорохам.

Что-то не сходилось.

Тревожило ее как раз то, что она ничего не могла уловить: никаких голосов, никакого другого указания на то, что в стенах Сен-Грегуара есть кто-то живой.

Часы на стене показывали время полуночной молитвы. Почему ее никто не разбудил? Встав, она надела подрясник, прикрыла светлые волосы чепцом и приготовилась сама подняться на колокольню, чтобы созвать монахинь в церковь.

Одеваясь, она спрашивала себя, что еще замышляет легат. Во всяком случае он больше не вызывал ее к себе, чтобы снова допрашивать о Жане. По всей видимости, он нашел другие источники сведений.

Он и часть его людей исчезли после вечерней трапезы из странноприимного дома, где проживали вместе со своей небольшой армией. С тех пор они больше не показывались.

«Пресвятая дева Мария и святой Григорий, сохраните нас и нам придите на помощь».

Григория подошла к двери, рассчитывая увидеть караульных, и поприветствовать их.

И оторопела, не найдя никого.

Это Григория сочла знаком свыше. Значит, необязательно снова просить какую-нибудь монахиню отвлечь солдат, чтобы тайком пронести еду Флоранс. На сей раз она сделает это, не навлекая на сестер подозрения легата.

Поспешно вернувшись в свою келью, она собрала в узелок яблоки, хлеб и сыр, которые заранее там спрятала, и поднялась по лестнице, чтобы отнести их девушке. Флоранс с завтрака ничего не получала и наверное голодна как волк.

Поднявшись на последнюю ступеньку, Григория уже было свернула в коридор, в который выходила дверь комнаты ее воспитанницы, но вдруг застыла как вкопанная, руки у нее повисли.

Хлеб и сыр упали, яблоки раскатились по полу, а аббатиса ошеломленно уставилась на разбитую дверь, которую разнесли с такой силой, какую трудно себе было даже представить: обломки висели на петлях, частично вырванных из каменной кладки.

Какой адский шум тут должен был подняться! Как вышло, что она ничего не слышала?

Осторожно подойдя ближе, она заглянула в комнату, где в последние месяцы ее воспитанница проводила большую часть своих дней, если ей не удавалось как-нибудь перехитрить меры предосторожности настоятельницы. Даже Франческо ни одной из них не заметил. Во всяком случае, она в это верила.

Луна светила в разгромленную келью, где ничего, вообще ничего не осталось в целости. Даже покрывала на кровати были порваны.

Григория разглядела у себя под ногами пятно крови, на котором стояла и которое в лучах ночного светила сперва приняла за воду.

«Бестия! Святая Матерь Божья, спаси Флоранс от сил зла и сохрани ее душу от зла!»

Повернувшись, она сбежала по лестнице, чтобы попасть в спальный зал и предупредить монахинь о твари, которая, возможно, бродит по переходам и залам монастыря и жаждет человеческой плоти.

Бесшумно пройдя по крытому переходу, она уже положила руку на ручку двери, ведущей в спальный зал, — и застыла. Ее взгляд скользнул на порог, через который стекала из-под двери струйка крови.

— Не оставь меня, Господи, — прошептала она дрожа, но все равно нажала на ручку, чтобы толкнуть дверь.

В свете двух мигающих свечей монахини на первый взгляд мирно спали, но пол вокруг их коек превратился в липкое черное болото. Запах крови, капавшей с топчанов или сбегавшей по деревянным ножкам, запекавшейся на них, образовывая первые тягучие нити, тошнотворно отравил воздух, и у Григории перехватило дух.

Ее несколько раз подряд вырвало, она даже не могла выплеснуть свой ужас в крики, поскольку кислая жижа непрерывно била из горла, забивая ей нос.

Отплевываясь, она выпрямилась — и сзади ее грубо схватили. Лишь теперь она смогла набрать в грудь достаточно воздуха для пронзительного вопля.

— Тише, достопочтенная аббатиса! — прошипел кто-то, и мужская рука зажала ей рот. Она извернулась, и свет упал на строгое лицо Франческо. — Иначе вы слишком рано ее привлечете. Мы еще не готовы.

Оттолкнув его, она, задыхаясь, прислонилась к стене, услышала топот многих сапог по плитам, а еще слабый стук взводимых курков мушкетов.

— Значит, вы тоже знаете?

— Я с самого начала догадывался, достопочтенная аббатиса. Но я играл в ваши милые игры, чтобы усыпить вашу бдительность. К сожалению, умерев, Антуан Шастель от нас сбежал, зато я проверил вашу воспитанницу. Серебряная булавка поведала правду. И мне показалось, что девчонка сама удивилась… Возможно ли, что выдержали ее в неведении? Что ж, могу вас заверить, она быстро свыклась с этой мыслью. Когда мы хотели ее связать, она от нас вырвалась. — Вид у светловолосого легата был почти равнодушный. — Меня удивляет, что вы уже на ногах. Снотворное средство, какое я подмешал вам в воду, должно было усыпить вас до самого пожара.

— Пожара?! — вскинулась аббатиса, но сжалась от страха, когда увидела подручных легата, которые в полутьме завершали последние приготовления. На штыки их мушкетов, а кое у кого на одежду налипла кровь, и она сразу поняла, чья она. — Вы… Вы убили сестер? — с ужасом прошептала она. — Ничто не может этого оправдать! Его святейшество…

Франческо угрожающе надвинулся на нее.

— Вас что-то удивляет? Это же вы, вы, достопочтенная аббатиса, дали пристанище злу и терпели его у себя. В доме Божьем! Вы заслужили смерть. — Он не утратил холодной невозмутимости. — Бестия не сможет устоять перед запахом свежей крови, она придет ее лакать.

— Флоранс — лишь жертва зла. Она не знает, что она бестия! — Не раздумывая, Григория попыталась отговорить легата от его предприятия. — Молю вас, пощадите ее юную жизнь!

— О, не тревожьтесь. Мы не собираемся убивать Флоранс, достопочтенная аббатиса. Она слишком ценна. Мы надеемся на новые открытия о ней и ее создателей.

Франческо приказал помощникам укрепить над дверью изнутри спального зала сеть, усиленную железной проволокой.

Внезапно Григория догадалась о назначении обитой железом кареты. В ней увезут Флоранс!

— Что вам нужно от несчастной проклятой девочки? Вы повезете ее в Рим? При чем тут его святейшество?

Франческо сочувственно улыбнулся, но его светло-зеленые глаза горели презрением.

— От меня, достопочтенная аббатиса, вы ничего не узнаете, даже если ваша смерть дело решенное. — Он поднял руки. — Тем не менее, ваша душа обретет покой. Я дарую вам Absolution postum[32], и вы сгорите со своими монахинями в священном огне. Место, где обитало зло, нельзя оставлять на земле, так звучал мой приказ. Ритуалу бестии пришел конец. Но люди в округе будут оплакивать вас и ваш монастырь и сохранят о вас светлую память. Ведь вы столько сделали добра. Выходит, каждый получит свое. — Он рассмеялся. — Возможно, вас даже объявят святой, достопочтенная аббатиса. Невзирая на ваш плотский грех.

— Катитесь к черту!

— Нет, разумеется, нет. Но вы еще могли бы облегчить душу. Помогите мне разрешить загадку с утонувшей в болоте каретой. Мне сказали, что до того ее видели перед монастырем. И некая благородно одетая дама долго с вами разговаривала. Речь шла о вашей воспитаннице?

Григория молчала.

— Из вашего молчания я заключаю, что ответ «да». Возможно даже, это была ее мать. Она вам рассказала, кто отец бестии?

— Господь вас осудит, иезуит!

— Думаю, Он будет мной доволен. Чего о вас я утверждать не могу. — Он указал пальцем на спальный зал. — Перережьте ей горло и положите к остальным.

Внезапно Григория сдернула деревянное распятие со стены рядом с собой и замахнулась на легата. Она ударила его распятием по голове, фигурка разлетелась на части, из рваной раны тут же хлынула кровь. Пошатнувшись, Франческо схватился за одного из подручных.

— Господи, прости!

Воспользовавшись всеобщим замешательством, она выбежала из спального зала, на бегу срывая вуаль и белый чепец, который мог бы выдать ее в темноте. Снаружи она спряталась в тени колонн.

«Григорий и Мария, что мне делать теперь?» — молилась она, борясь с отчаянием. Как мог человек веры, представитель Бога на земле отдать приказ совершить подобные преступления? Или иезуиты действовали без ведома его святейшества? В голове у нее пронеслось слово «заговор».

Она закрыла глаза, когда мимо ее укрытия пробежали трое солдат.

«Так, и только так. Это заговор! Его святейшество ничего не знает о том, что чинит его легат. То, что тут творится, не может происходить во имя Твое, Господи на небесах».

Она подождала, пока стихнут последние шаги, и постаралась незаметно проскользнуть к воротам.

Тут ее осенило. Одной ей не справиться с множеством вооруженных мужчин, но если она доберется в Овер и попросит помощи у местных жителей или солдат, Франческо и его людям придется одуматься.

Никогда еще монастырский двор не казался ей таким огромным. Ворота, ведущие из монастыря, лежали словно в бесконечной дали, а кроме того, тут находились четверо солдат, которые запрягали лошадей в обитую железом карету, готовя ее к отъезду.

В нос Григории ударил едкий запах, и когда она заглянула в открытую дверь кареты, то увидела там две маленькие бочки с надписью «петролий». Пятый солдат вышел из прядильной мастерской и, забрав одну из бочек, ушел с ней в дом аббатисы. Они явно хотели удостовериться, что огонь не пощадит ни одной постройки.

Внезапно в ночи прозвучали выстрелы. К грохоту мушкетов присоединились оклики и предсмертные крики людей (Григория уловила явную разницу), затем победно взвыла бестия, потом зафыркала и залаяла, а после снова грянули выстрелы.

Четверо мужчин у кареты взяли оружие наизготовку, но остались на месте. Пятый выбежал из дома и принялся успокаивать лошадей, которые вставали на дыбы и рвали упряжь, лишь бы сбежать оттуда, где пахло хищным зверем.

Крики и стрельба не прекращались, один из людей Франческо звал на помощь, громко и отчетливо слышался яростный визг бестии.

Аббатиса увидела, как над спальным залом занимаются первые языки пламени. И за стеклами ее рабочей комнаты слабое мигание сменилось буйным свечением.

Сейчас или никогда. Глубоко вздохнув, Григория перекрестилась и обратилась к своему Богу: «Сохрани мою жизнь, и клянусь моей бессмертной душой, что поеду в Рим и докопаюсь до сути ужасных дел, которые творятся именем Твоим. Виновный должен быть осужден и понести кару». Она кралась в тени церкви. Насколько возможно тихо, пыталась добраться до ворот. Поначалу Бог, Мария и святой Григорий были на ее стороне.

Пока не вмешался дьявол.

Она проделала уже половину пути, когда к ее подошве прилип кусок штукатурки, она сделала лишний шаг, перенеся вес вперед, чтобы не упасть, и это вызвало шум, который не укрылся от четырех мужчин у кареты.

— Бестия! — крикнул один.

Подручные легата открыли огонь по ней, по предполагаемому оборотню. Бросившись на землю, Григория закрыла голову руками, а над ней свистели и выбивали щербины в стене церкви пули. На голову и плечи ей сыпались мелкие гранитные осколки.

Громкий крик заставил ее поднять голову и посмотреть на стрелков.

На крыше кареты сидела бестия. Очевидно, никто не заметил, как она туда забралась. Она пригнулась, прыгнула и приземлилась за спиной у солдата, стоявшего дальше всех, повалила его и вырвала горло. А после довольно заурчала.

Остальные попятились, лихорадочно перезаряжая мушкеты. Они перекрикивали друг друга в надежде, что подкрепление обратит внимание на тварь, которая вопреки ожиданиям вернулась во двор. Тварь лишила их возможности бежать или сопротивляться. Подцепив левой лапой мушкет мертвеца, она как дубиной ударила им ближайшего солдата по голове. Его череп с хрустом раскололся, из носа и ушей фонтанами хлынула кровь.

Выпрямившись во весь рост, бестия продолжила нападение: одному, проскакивая мимо, распорола точным ударом задней лапы живот и тут же, отбросив мушкет, впилась зубами в лицо другому, потом, моментально развернувшись на четырех лапах, прыгнула на последнего и погребла под своим телом. Перекусив поднятые для защиты руки, клыки вонзились в шею. С чавканьем она разорвала горло и начала сосать хлынувшую оттуда кровь.

Крестясь, Григория не могла отвести глаз от этого ужаса.

Впряженные в карету лошади панически ржали и изо всех сил били копытами в землю. Они разорвали привязи и бросились в безнадежное бегство от бестии и потрескивающего пламени, языки которого били из спального зала, из прядильной мастерской и дома аббатисы, выбрасывая в небо облака искр.

Бросив труп, бестия развлекалась, на четырех лапах гоняя лошадей, которых она подхлестывала воем, пока они не попытались в отчаянии вышибить ворота. И потерпели неудачу.

Григория очнулась от оцепенения и бросилась бежать. Прочь, прочь из этого ада. Ужас вытеснил все прочие мысли.

И тут бестия возникла прямо перед ней, схватила за горло правой лапой, с которой капала кровь. Когти вдавились в кожу.

Окаменев, Григория смотрела в светящиеся красным глаза, ее губы беззвучно шевелились, шепча одну за другой «Аве Мария». Она даже не поверила, когда злобное свечение поблекло. Тварь склонила голову набок, черный влажный нос громко потянул воздух.

— Флоранс? Ты меня узнаешь, Флоранс? — с надеждой простонала Григория. — Пожалуйста, Флоранс, борись с демоном, который хочет тобой овладеть! Отпусти меня! Нам нужно уходить, пока не…

За спиной у бестии грянули выстрелы. Пули нашли свою цель, и теплая кровь твари брызнула на аббатису. С мукой взвыв, бестия отшвырнула Григорию как куклу.

Ударившись головой о стену, аббатиса сползла на землю. Сквозь кровавую пелену она смотрела, как пятеро мужчин, успев надеть кольчуги и кожаные плащи, с полным презрением к смерти бросились на раненую тварь и придавили ее к земле, а после принялись колоть серебряными кинжалами, пока ее поначалу неистовое сопротивление не стихло.

Но бестия не сдалась, взвыла и — удивительно! — снова вырвалась и могучим ударом раздробила одному из своих мучителей грудную клетку. Сипя, он рухнул навзничь.

Внезапно перед бестией возник легат. Ворча, она попыталась достать его зубами, но он с невероятной быстротой увернулся и ударил ей кулаком под ребра. Удар поднял бестию на полшага вверх и бросил ее на колени. Шипя, она постаралась дотянуться до его бедра. Когти разорвали одежду и оставили на кожё пять длинных порезов, из которых выступила кровь.

Заорав, Франческо ударил бестию по затылку. Она пошатнулась, но сопротивление еще не было сломано. Развернувшись, она вцепилась ему в лодыжку, а он ответил на это сильным пинком, от которого бестия отлетела на несколько шагов. Тут же набежали солдаты и снова стали колоть ее серебряными кинжалами.

— Хватит, она достаточно ослаблена! Иначе вы ее убьете! — крикнул с нескольких шагов Франческо. — Подкатите карету, впрягите в нее новых лошадей! Нам пора ехать, пламя уже видно из деревни. Скорей!

Когда его люди разбежались выполнять приказы, он достал из кармашка на поясе пузырек, окунул в него палец, провел по губам и облизнул их, закрыв глаза, словно молился. Потом он медленно подошел к Григории.

— Теперь я вас покину, достопочтенная аббатиса. — Он указал на огонь. — Это ад, который изжарит ваше грешное тело. Не хотите исповедаться и спасти хотя бы свою душу?

Она, задыхаясь, рассмеялась.

— Лучше сами молитесь о спасении души, ведь в вас уже сидит зерно зла. — Григория приподнялась, кровь из рваной раны на лбу мешала ей ясно видеть. — Желаю вам, легат, чтобы на вас ополчились все охотники на свете.

Легат Франческо пьяно расхохотался и показал ей рану.

— Вы про укус бестии, достопочтенная аббатиса? В моих руках противоядие, самое святое и чистое, какое только можно себе представить. Слишком рано радуетесь моим предполагаемым мукам. — Он перекрестил ее. — Ego te absolve[33].

Франческо направился к воротам, где его люди со всей поспешностью готовили карету, оттаскивали трупы лошадей, чтобы запрячь в нее новых.

Григорию захлестнула исключительно мирская ненависть. Со стоном поднявшись на ноги, она прыгнула сзади на легата, отыскивая кинжал, чтобы заколоть иезуита его же оружием. Оба упали, но иезуит был слишком силен. Он ударил ее в живот, да с такой яростью, что она отлетела на зри шага и рухнула на брусчатку.

— Вы проявляете мужество святой! — с издевкой бросил он и, встав, поправил платье. — И я почти забыл: вам следует сгореть с остальными.

Григория заметила, что пузырек, из которого он достал странное вещество, лежит возле его сапога. Во время короткой борьбы флакончик выпал из пояса иезуита. Если это действительно мощное целительное средство, ей оно нужнее, чем легату. Возможно, оно сумеет снять проклятие с Флоранс! Она поползла к нему.

— Что? Вы молите о пощаде?

Франческо неверно расценил ее движение. Она же сделала вид, что пытается поцеловать его сапог, а левой ладонью незаметно накрыла пузырек.

— Пощады не существует, достопочтенная аббатиса. Во всяком случае, для вас.

И тут же сильные руки схватили ее под мышки, подняли и потащили к пылающему спальному залу.

Сопротивление ничего ей не дало. Мужчины толкнули ее в огонь.

Глава 34

22 ноября 2004 г. 23.59. Пливицы. Хорватия

Чутье и отличная память привели Эрика на то место, где он в последний раз видел бестию. Дальше он положился на инстинкты и пошел наугад, по колени увязая в снегу. Ему было очень тяжело стараться не думать о Лене. Каково ей, кто ее похитил, что с ней сейчас делают…

Сняв очки, он снова и снова раздувал ноздри, чтобы уловить как можно больше запахов, и прислушивался, выискивая кошачий мяв или звонкий лай. Он надеялся, что с последнего кормления прошло хотя бы несколько часов и маленькие бестии основательно проголодались.

Время от времени он подносил к глазам бинокль, который переключил на инфракрасное видение, но обнаружил лишь стадо косуль, кабана и пару рысей.

Внезапно он вышел на поляну, где царила полная тишина. Ни следов диких зверей, ни звуков, если не считать потрескивания деревьев. Отбросив все мысли и чувства, он вытащил кинжал и покрался дальше.

Она лежала нагой под деревом на снегу. Мороз полностью ее законсервировал. Человек неопытный счел бы, что тут зверски убили обычную женщину. Эрик же обнаружил рядом с трупом следы лис и ворон, однако стервятники после краткого осмотра отказались от легкой добычи.

Он подошел поближе. «Попалась!» — пробормотал он и осторожно перевернул покойницу на спину. Ей было, наверное, около тридцати. Когда-то она была красивой, а натренированной фигурой походила на профессиональную спортсменку.

Смерть ей принес его кинжал, на левом бедре кожа почернела. Там, где в него вонзился клинок и где обломок застрял в кости, зияла обожженная рана шириной в два сантиметра. Порезы и царапины на верхней части туловища и на горле тоже не затянулись — оборотень слишком ослаб от серебра.

Эрик долго смотрел на искаженное мукой лицо. Наконец-то у ненавистной бестии появился человеческий облик, его поискам пришел конец. Он вспомнил отца и как тот надеялся на это мгновение. Отцу было отказано в том, чтобы собственными руками уничтожить один из последних экземпляров. Самая опасная разновидность оборотней стояла на грани вымирания. Предки семейства фон Кастеллей могли им гордиться.

Он осмотрел женщину. Радость победы поблекла, сменившись другим чувством. Эрик ненавидел ее за то, что она заразила Лену, и испытывал большое желание разорвать труп на части, чтобы осквернить его и после смерти наказать за преступления против живых.

Темные линии на животе заставили его приглядеться внимательнее. Стерев замерзшую кровь, он распознал на коже родовые растяжки, отяжелевшие груди говорили, что у нее было много молока.

Тем временем ему уже казалось, что он разгадал план бестии. Надольного она превратила в оборотня для прикрытия, а после отослала подальше, чтобы он бесчинствовал в другом месте и отвлек внимание от нее. И это ей почти удалось.

Теперь, когда мать мертва, необходимо найти нору, пока этого не сделали враги. Беспомощные щенки не опасны ни ему, ни другим.

Эрик встал. Ему нужно торопиться, пока голод не выгнал щенков на поверхность и они не разбрелись по округе. Он не хотел полагаться на то, что они не переживут суровую зиму.

Эта разновидность хищников очень и очень вынослива. Скорее всего, они прибьются к какой-нибудь волчьей стае, которая их воспитает.

Ночь черным бархатом затянула горизонт. Эрик бежал через лес, пока внезапно не почувствовал запах людей, показавшийся ему странно знакомым. Ему понадобилось не более двух секунд, чтобы отыскать в памяти нужное воспоминание: амулет, Санкт-Петербург. Значит, он на верном пути!

После того как острый нюх сослужил свою службу, Эрик надел очки и достал бинокль, и тут же обнаружил у маленького водопада сразу пять темно-красных человеческих силуэтов, к которым и направился.

Враги нашли выводок раньше его.

То, что при себе у него лишь серебряный кинжал, Эрику не мешало. У мужчин не будет возможности сопротивляться. На сей раз эффект неожиданности будет на его стороне.

Он осторожно прокрался ближе — мимо маленького водопада, в чаше которого собиралась вода. Она была ясная как алмаз и, наверное, ледяная, и в ней отражались звезды, а на дне он различил очертания старых, наполовину окаменевших деревьев, которые, искаженные рябью, казались отрубленными пальцами великана. Там, где вода была спокойной, беззвучно скользнула в воду выдра и принялась за еду. Заповедник действительно был маленьким раем. Если не считать зла, которое в нем притаилось. Раем с червоточиной.

Подойдя ближе, Эрик стал наблюдать, что делают люди у холма. На них были куртки охранников заповедника, чтобы создать видимость легальной деятельности и чтобы никто не попросил показать разрешение на ношение оружие. До его острого слуха доносились голоса двух мужчин и трех женщин, говоривших по-английски.

Речь действительно шла о норе оборотня. Под белой шапкой снега, очевидно, находился вход в пещеру или штольню, один из мужчин исчез в ней на две трети и приглушенно чертыхался. Вскоре Эрик разобрал даже тявканье и визг щенков.

— Сколько их там? — возбужденно спросила одна из женщин.

— Пять, — послышался невнятный ответ. — Было семь, но они уже начали пожирать друг друга. — Он снова выругался и задом выполз из дыры, в левой руке он держал извивающегося щенка. — Проклятье, а они верткие. Потребуется какое-то время, чтобы всех изловить.

Он посадил миниатюрную бестию в ящик, к которому был подключен обогреватель. Замерзнуть им не дадут. Проверив, надежно ли сидит толстая кожаная перчатка, он снова заполз в нору.

— Хорошо, что мы нашли божественных, — с облегчением сказала женщина. — Но где же их мать? Я с удовольствием бы и ее прихватила.

— Надо думать, она мертва, — отозвался второй мужчина. — Я слышал про происшествие в гостинице. Рассказывали про собаку или волка. Описания мужчины и женщины, которые там жили, подходят под Харуку и того петербургского гостя.

Тем самым для Эрика разрешился вопрос, с кем он имеет дело: с орденом Ликаона.

Женщину передернуло от страха.

— Он тут? И ты только сейчас об этом говоришь, Ишмалон?

— Тогда он нашел фотографии божественных, — добавила вторая женщина, скрестив на груди руки. — Он решил против них бороться. Для меня это означает, что он точно знает, во что ввязался.

— Конечно, знает. Он убил божественного Надельного. Серебряными пулями! Он один из тех, из знающих, которые ошиблись и стали не на ту сторону.

— Вероятно, он же в ответе за гибель божественной Упуаут в Мюнхене. Гильзы от пуль были такими же. — Вторая женщина приняла следующего щенка. — Известно что-нибудь об этом убийце?

Один из мужчин покачал головой.

— Неизвестно, кто он, но на его руках кровь десятков божественных. — Он забрал третьего щенка. — В Мюнхене говорили что-то о похищении, связанном со смертью Упуаут. Мой информатор упоминал какого-то Иоганна фон Кастелла и его сына. Их виллу взорвали, и пока никто не знает, кто за этим стоит. Старик мертв, его сын в Мюнхене.

— Или здесь, — улыбнулась первая женщина. — . Ну, наконец! Уже хоть что-то. Присмотримся повнимательнее к младшему фон Кастеллу.

Она осторожно положила четвертого щенка в утепленную переноску. Малыши урчали, скалили зубы и бесстрашно тявкали.

— О, у нас особые божественные! — обрадовалась она. — Значит, правда, что о них говорят. — Она нагнулась. — Они…

Дальнейшее произошло молниеносно.

Возникнув словно из ниоткуда, на женщину прыгнула четвероногая тень размером с теленка, раздался громкий треск, и под мощными челюстями ее череп раскололся как спелый орех. Тело, подергиваясь, упало в снег, хлынувшая кровь окрасила стоящие рядом переноски красным.

Не успели остальные отреагировать, как тень напала снова, бросилась на ближайшего из мужчин и с одного укуса вырвала ему горло, кусок тут же был выплюнут в сторону, бледная серость позвонков окрасилась черно-красным.

Никто, даже Эрик, на такое не рассчитывал; вторая взрослая бестия! Самца привлек жалобный визг потомства, и сейчас он безжалостно защищал выводок.

— Дикон! — пронзительно крикнула одна из уцелевших женщин и выхватила тазер, при помощи которого намеревалась защититься от бестии. Оружие, стреляющее иглами на проводах и парализующее жертву разрядом высокого напряжения, казалось совершенно бесполезным против ужаса, который возник перед ней.

Самец был крупным, чертовски крупным и хорошо откормленным. Богатый дичью заповедник даже зимой давал достаточно пропитания. Красные глаза светились яростью, кровь капала с морды, с горла и рыжевато-бурой шкуры.

Мужчина, которого хотела предупредить женщина, стал следующей жертвой. Поскольку из норы торчала лишь нижняя половина его туловища, зубы бестии сомкнулись в паху. Бестия тянула и дергала, пока не вырвала основательный кусок мяса из ягодиц. Взревев, мужчина попытался отпихнуть самца ногой, но даже подошвой не коснулся нападавшего. Не боясь ударов, тот раздавил ему зубами бедро.

Женщина выстрелила из тазера, ее напарница подхватила короткоствольное ружье и прицелилась в бестию. Иглы тазера вонзились в шкуру и выпустили свой разряд, одновременно рявкнуло ружье, заряд попал в цель.

Эрик увидел, что из левого бока самца торчит красная ампула со снотворным. Хотя обеим женщинам грозила смертельная опасность, они не собирались убивать взбесившуюся бестию.

Пришла пора вступить в игру Эрику. Он подкрался поближе к норе. Женщины его не заметили, поскольку были заняты бестией. А самец не собирался сдаваться, пытался стряхнуть впившиеся в шкуру стрелы, женщина с тазером тем временем выпустила в него новый заряд. Вторая поспешно перезаряжала ружье, чтобы выстрелить новой ампулой. Наконец зверь пошатнулся, сочетание снотворного и разрядов тока сделало свое дело.

Обеих женщин Эрик застал врасплох. Одной он ударил в основание черепа кулаком, от чего она со стоном скорчилась и упала, вторая получила рукоятью кинжала ровно между глаз и тоже рухнула в снег. Не задерживаясь возле них, Эрик занялся бестией.

Самец увидел новую угрозу и попытался напасть на Эрика. Но в прыжке не было ни прыткости, ни силы, и опытному борцу не составило труда от него увернуться. Когда рыжее туловище скользнуло мимо него, Эрику понадобилось лишь поднять руку с серебряным кинжалом и ударить. Движение распороло оборотню брюхо, и он с воем упал в снег.

Эрик тут же бросился сверху, железной хваткой вцепился в горло и заглянул в мерцающие рубиновые глаза.

— Больше ты никого не убьешь, — мрачно пообещал он. — А когда я перебью твое потомство, таких, как ты, больше не останется. Слишком долго вы ходили по земле.

Хватило одного удара, и сердце самца замерло. Глаза остекленели, утратили свой адский огонь. Вскоре началось обратное превращение, на месте ужасной твари возник мужчина лет двадцати пяти с короткими русыми волосами. Как все оборотни, в человеческом обличим он выглядел совершенно безобидным, невинным и вызывающим сострадание.

Эрик вернулся к переноскам, в которых неистовствовали маленькие бестии, кусая прутья в надежде вырваться из тюрьмы.

Остановившись перед первой, он присел на корточки и посмотрел на комочек меха, который, невзирая на буйное поведение, был неуклюжим и забавным как обычный щенок, каких любят, какие вызывают у людей улыбку. Но желание смеяться прошло бы у любого, когда подлый зверек откусил бы ему пальцы.

Эрик не боялся того, что ему предстояло. Просто ему никогда не приходилось такого делать, и он испытывал неожиданное стеснение. Но милосердия он себе не позволит — ведь оборотни его тоже не знают.

Открыв переноску, он взял бестию за загривок и, крепко держа, развернул животом вверх. Щенок клацал зубами и повизгивал, вырывался из рук.

Сделав глубокий вдох, Эрик перерезал ему горло серебряным кинжалом и следующим ударом пронзил крошечное сердце, а после быстро повернулся и подальше бросил подергивающегося щенка в сугроб. Он боялся увидеть мертвого младенца. Вид мертвого взрослого и так достаточно тяжело было переносить.

Эрику казалось, что теплая кровь на его перчатке весит больше обычного. Тем не менее, он продолжал, пока не остался последний щенок. Тот еще сидел в берлоге, путь в которую заткнул труп мужчины.

Подойдя к холмику, Эрик взял мертвеца за ногу, но услышал шорох у себя за спиной. Не мешкая, отпрыгнул в сторону, и почти в то же мгновение грянул выстрел.

Первая пуля пришлась мимо, но удача никогда не повторяется дважды.

Грохнуло, и автоматная очередь последовала за первой. Несколько пуль попали Эрику в грудь и в плечи, одна пришлась в предплечье, и невидимый молот ухнул по его левому колену и прошел его навылет. Вскрикнув, он привалился к дереву и сполз на землю. За воротник ему посыпались кусочки коры и снег.

Словно через темную завесу он увидел, как с холма спрыгнула фигура в белом маскхалате и приземлилась рядом с застрявшим в норе трупом. В руках у неизвестного был автомат АК-47,из которого он тут же выпустил несколько очередей. Достав рацию, неизвестный произнес несколько неразборчивых слов, и с разных сторон на прогалину у водопада выступили еще четыре вооруженных фигуры.

Стрелявший в него подошел ближе, и Эрик различил серо-зеленые глаза, равнодушно смотревшие на него.

— Сволочь, — произнес мужской голос, перед лицом Эрика качнулся ствол автомата.

Потом, судя по звуку, сменили магазин. До Эрика донесся запах пороха, он ощутил исходящее от ствола тепло и, наконец, услышал передергивание затворной рамы. Яркая вспышка, и мир исчез в огне.

Глава 35

19 июня 1767 г. в окрестностях Овера, монастырь Сен-Грегуар

Отец, монастырь горит!

Остановившись на холме, Пьер смотрел в сторону Сен-Грегуара, над которым небо освещало огненное зарево. Пламя было невероятным, словно питало его не одно только сухое дерево.

— Мне нужно к Флоранс!

Не ожидая ответа, он бросился бежать, и Жан последовал за ним. Не только сына, но и его самого любовь наделила крыльями: Шастели почти неслись над лугами, и в голове у них мелькали самые разные мысли.

Жан смотрел под ноги, как бы не споткнуться в темноте — не хватало только сломать ногу или растянуть лодыжку. Они с сыном отправились в Теназейрский лес, чтобы под покровом ночи забрать труп Антуана, а теперь, помимо смерти Малески, разразилась новая катастрофа. Неужели ему снова суждено потерять веру в бога, которого он молил защитить обеих женщин?

Когда, задыхаясь, они выбежали к монастырю, горстка крестьян из деревни уже пыталась погасить пламя, но любой, сохранивший хоть сколько-нибудь присутствия духа, понимал, что помощь запоздала. Несущие балки крыш давно рухнули, каждая выжившая без сомнения погребена под черепицей и частично обрушившимися стенами. После четырехсот лет мирной жизни от Сен-Грегуара остались лишь черные опаленные камни, и только колокольня пока еще сопротивлялась огню.

— Флоранс! — выкрикнул Пьер и, не замечая жара, бросился в ворота, чтобы исчезнуть в освещенном пламенем дворе. Жан мог лишь последовать за ним в надежде найти хотя бы признаки уцелевших.

Дом аббатисы и все строения кроме колокольни уже пали жертвой пожара. С залитым слезами лицом, со сжатыми кулаками Пьер застыл посреди двора — в единственном месте, которое пощадил огонь.

И тут ударил колокол. Один-единственный раз.

Жан сразу понял, что означает этот звук.

— Скорей! Кому-то удалось спастись на колокольне!

Подозвав нескольких крестьян с ведрами воды, он облил ею себя. Сырая одежда лучше устоит против жара. Пьер последовал его примеру.

Теперь обоим сыграло на руку, что Пьер часто бывал в монастыре. Самым коротким путем они двинулись к колокольне, но до нее предстояло преодолеть много шагов через горящую и рушащуюся церковь. Отец и сын не медлили. Оба хранили в сердце уверенность, что там ждут помощи Григория и Флоранс. Ждут их помощи.

Кашляя и задыхаясь, они пробежали через разрушенный дом Божий, уворачиваясь от падающих балок и кусков штукатурки, пока не оказались у двери. Перед ней громоздилась гора обломков, этим объяснялось, почему поднявшиеся на колокольню не попытались сбежать оттуда сами. Оторвав полосы от сырых кафтанов, Шастели обмотали ими руки, чтобы не обжечься, и с бешеной скоростью расшвыряли завал, постоянно оглядываясь, не бросит ли в них чем-нибудь умирающее здание.

Наконец они расчистили проход. Жан плечом выбил покореженную от жара дверь и упал на лестницу, Пьер перепрыгнул через него и огляделся.

— Флоранс? Ты здесь?

Обнаружив скорчившуюся на полу фигуру в черной тунике, он понял, что это не его возлюбленная.

Поднявшись на ноги, Жан подбежал к женщине и, перевернув, стер сажу с ее лица.

— Григория! — с облегчением воскликнул он.

Помимо рваной раны на лбу, у нее были ссадины на лице и на руках, ее одеяние частично истлело, кожа пострадала от огня, красные пятна ожогов влажно поблескивали.

— Флоранс с тобой? Наверху?

Слабо качнув головой, она повисла у него на шее как маленький ребенок, голос ее не слушался. Подняв на руки, Жан понес ее к выходу, но вдруг застыл. Перед ним в руинах церкви бушевало море пламени.

— Нам не пройти!

— Нет, отец! — Пьер указал на веревку колокола. — Поднимемся наверх, а оттуда спустимся по стене.

Подобрав конец веревки, он побежал по ступенькам наверх, Жан с аббатисой на руках поднимался следом, и вскоре они были уже под крышей. Задуваемые ветром искры и здесь подожгли деревянные балки, дерево опасно потрескивало.

Пьер выбросил веревку из узкого окошка.

— Ты первый, — сказал он отцу, его лицо превратилось в безжизненную маску. Уверенность в гибели Флоранс лишила его каких-либо чувств, в равной мере боли и страха. — Потом я обвяжу веревкой аббатису и медленно спущу ее к тебе. Позаботься о том, чтобы она не очень ушиблась.

Выражение в карих глазах сына помешало Жану противоречить. Он быстро соскользнул на землю, дернул за веревку, и Пьер втянул ее назад.

Долгое время ничего не происходило.

Вокруг лесника рушились останки Сен-Грегуара. Даже из маленьких окошек колокольни валил густой дым, огонь прокладывал себе дорогу наверх, чтобы соединиться с языками пламени под крышей.

— Сейчас! — крикнули сверху.

Жан увидел, как Григорию осторожно выпустили из окна. Пьер начал медленно травить веревку.

Когда аббатиса была уже на полпути к земле, раздался грохот, и половина крыши просела. С шипением в небо взметнулся гигантский язык пламени, языки поменьше заплясали изо всех щелей колокольни. Жан услышал крик сына, чья одежда загорелась, но веревки, на которой висела Григория, Пьер не отпустил.

— Отпускай, Пьер! — крикнул Жан. — Я ее поймаю. Вылезай с колокольни, слышишь? Убирайся оттуда, пока не…

Рухнули последние балки, на четыре шага вокруг разбросав снопы красных и оранжевых искр. Веревка дернулась, на мгновение замерла, потом Пьер, очевидно, ее отпустил. Григория камнем рухнула вниз, но Жан ее поймал. Оба упали в траву монастырского садика.

— Пьер! — вне себя взвыл он, в его голосе не было ничего человеческого. — Пьер!

С трудом поднявшись на ноги, Жан отыскал веревку и попытался по ней вскарабкаться наверх, чтобы собственными руками спасти сына, но не успел он начать подъем, как веревка оборвалась.

— Нет!

Застыв, Жан Шастель сжимал бесполезный кусок веревки. Подбежали крестьяне и увели его с аббатисой из садика, куда через несколько мгновений рухнули обгоревшие балки, выбивая глубокие ямы в земле. Лесника и аббатису вынесли за стены монастыря и уложили на лугу. Ничего другого для них пока сделать было нельзя.

Из руин вышли последние помощники; все уже поняли, сколь бесполезно бороться с огнем, которому поддалась даже прочнейшая колокольня.

В подсвечиваемом пламенем дыму воображение рисовало Жану лица Пьера и Флоранс. Застонав, он закрыл лицо руками. Он потерял второго сына, и боль утраты была столь велика, что даже слезы отказывались литься.

С окаменевшим лицом он повернулся к Григории.

— Как начался пожар? Это иезуит…

Она нащупала его руку.

— Нападение, — простонала она, сглотнула, собираясь с силами сказать что-то еще, но ее опередили;

— Это было нападение второго луп-гару, мсье Шастель, — сказал один из стоявших поблизости крестьян. — Молодой Трюба видел, как что-то ускользает от стен монастыря, и выглядело это существо как помесь человека со зверем. Это его месть за то, что мы наконец убили бестию. Теперь ему мало задирать людей! Она поджигает наши дома и насмехается над Господом Всемогущим.

Жан застыл. От сыновей ему остались лишь воспоминания о лучших днях. И всему случившемуся виной оборотни. Они отняли у него сыновей. Обоих сыновей!

— Богом клянусь, — задыхаясь, произнес он. — Клянусь, что с сегодняшнего дня всю свою жизнь посвящу охоте на этих тварей. Ничто не помещает мне их изничтожить! — Он подавил потребность на глазах у всех поцеловать Григорию и ограничился лишь исполненным любви взглядом. — Прости, что оставляю тебя одну, но надо идти по следу бестии, пока он еще свежий. Кто бы ни скрывался под ее маской, ему не жить.

Схватив мушкет, он растворился в ночных тенях.

— Нет, Жан! Это…

Ее севший от дыма голос пресекся. Она попыталась удержать лесника, но ее пальцы соскользнули с его рубашки. Ей пришлось его отпустить.

— Не тревожьтесь, достопочтенная аббатиса. Он герой. — Опустившись рядом с ней на колени, крестьянка начала при свете пожара стирать влажной тряпицей грязь и запекшуюся кровь с ее лица. — Он убил первую бестию. На глазах у маркиза и всех остальных.

Когда она помогала Григории подняться, чтобы напоить ее, на землю выпал пузырек.

— Вы что-то потеряли, достопочтенная аббатиса.

Крестьянка протянула ей бутылочку.

Терзавшая Григорию боль росла с каждой секундой. Если содержимое пузырька наделило Франческо неимоверной силой и сохранило от превращения в волка-оборотня, то уж точно поможет и от ее мучений.

Григория позволила крестьянке вынуть пробку. Опустив внутрь дрожащий палец, она нащупала нечто влажное. Внутри осталось немного, лишь чтобы смочить кончик пальца. Она размазала влагу по губам, как это делал легат, и их облизнула.

На вкус вещество отдавало металлом.

«Кровь! Святая Мария, Матерь Божья, я вкусила кровь!»

Она собрала во рту слюну, чтобы сплюнуть, но вещество уже сделало свое дело. Все вокруг нее вдруг залил сияющий свет.

Ее окутал мерцающий луч, бивший прямо с неба, неземное свечение, источником которого мог быть лишь Господь Всемогущий. До нее донесся радостный детский смех, она услышала звуки арф, в нос ей ударил сладкий аромат цветов.

— Меня забирают в рай, — пробормотала она.

— Григория! — призвали ее на ангельском языке, и она попыталась распознать хотя бы что-нибудь в ослепительном сиянии. — Григория!

Внезапно луч померк, воцарилась кромешная тьма.

В следующее мгновение она очутилась в соборе, от красоты которого ее охватила дрожь благоговения. Потом из пустоты перед ней возник мужчина в папском облачении, но это был не Клемент XIII.

У его ног лежал заколотый иезуит, чертами лица напоминавший Франческо, чьи остекленевшие глаза смотрели прямо на нее. Его рука превратилась в лапу с когтями, которыми он силился выцарапать в мраморе латинское изречение.

Внезапно его кожа разорвалась, окатив Григорию брызгами крови, а на месте иезуита возник скалящийся луп-гару.

Неизвестный папа благосклонно посмотрел на нее.

— Убей тварь, — любезно предложил он Григории, протягивая ей превратившееся в меч распятие. — Убей ее и всех прочих.

Он указал на что-то у нее за спиной, и Григория повернулась.

Весь собор был набит бестиями! Они карабкались по колоннам, ползали по потолку, оскверняли картины и карябали фрески; их красные глаза светились издевкой.

Неизвестный папа подтолкнул её в поясницу.

— Иди и принеси миру покой, дочь моя. Освободи его от зла. Дарую тебе мое благословение.

От распятия-меча исходило серебряное свечение, рана от копья на теле Христа открылась и затопила здание кровью.

Волна смыла бестий, а тех, кто уцелел, Григория убивала, будто в опьянении.

Когда она подняла руку, чтобы уничтожить последнюю из них, то увидела перед собой Флоранс.

— Нет! Она…

Все снова потемнело.

Тьму развеял свет факелов, его отблеск упал на изумленное лицо крестьянки, которая только что стирала кровь у нее с лица.

— Достопочтенная аббатиса? Вы такие странные вещи говорили… — Она схватилась за щеку. — Вы меня ударили.

— Извини, я все еще немного…

Разуму Григории требовалось время, чтобы оправиться от эпифании, ведь это была она, а не что-то иное. Прислушавшись к себе, она поняла, что не ощущает ни тени боли. Когда она открыла рот, ее голос прозвучал чисто и ясно:

— Помоги мне встать.

Крестьянка недоверчиво посмотрела на нее.

— Вы слишком слабы, чтобы…

А потому Григория попробовала сделать это сама, и ноги ее послушались. Крепко стиснув зубы, она потерла обожженное место, и частички кожи с ожога скатались в трубочку, как увядшая листва, и отпали.

Из-под них показалась новая и чистая кожа.

— Вы… вы благословенны! — вне себя от удивления воскликнула крестьянка и перекрестилась. — Господи Боже уготовил вам особое дело, раз позволил вам уцелеть в огне и излечиться от ран, достопочтенная аббатиса!

Григория заметила, что пузырек выскользнул у нее из рук. Подняв его из травы, она задумчиво сжала невзрачную бутылочку в кулаке.

Если на то Господня воля, чтобы она отправилась в Рим и совершила нечто особенное, то она сделает это с радостью. Спрятав пузырек, она устремила взгляд серо-карих глаз на горящий Сен-Грегуар.

«Кто бы ни стоял за этим, он поплатится, — поклялась она. — И не за гробом и перед лицом Господа».

Глава 36

23 ноября 2004 г. 03.59 Пливицы. Хорватия

Эрик медленно открыл глаза и увидел… ничего.

Ничего, кроме белизны. Все тело у него застыло от холода, замерзшие руки не слушались.

Прошло много, очень много времени, прежде чем он смог хотя бы связно мыслить. В голове у него словно кричали далекие голоса. Вспыхивали, сменяя друг друга, образы. Человеческие лица и звериные морды сливались воедино, бестия клацала на него зубами, и ему казалось, будто он чувствует, как в него впиваются пули.

Эрик хотел встать и бежать от увиденного, но тело отказывалось повиноваться, он лежал без движения. Парализованный. Ждал и смотрел в белизну.

Что-то над ним заскреблось.

Белизна распалась льдинками, к его лицу, обнюхивая, придвинулась лисья морда. В нос ему ударило жарким дыханием, высунулся острый язычок и вынудил Эрика шевельнуться. Его руки вырвались из снега, как пловец, он поднялся на поверхность из недр оцепенения и вернулся в мир живых. Испуганно тявкнув, лиса отпрыгнула и исчезла.

Эрик ощупал голову, почувствовал шишку между глаз и шелушащуюся, опаленную пороховыми газами кожу.

— Разорвался в стволе.

Он с облегчением выдохнул, затем, оттолкнувшись от дерева, поднялся и огляделся по сторонам.

Снега нападало много. Трупы лежали под слоем сантиметров в десять, словно присыпанные сахарной пудрой. Мертвого мужчину вытащили из норы, и Эрику обязательно надо было удостовериться, что неизвестные нападавшие забрали последнего щенка с собой.

Он потерпел поражение.

Но подавленности хватило ненадолго. Нет, он не сдастся! Гибель бесчисленных фон Кастеллей, отдавших жизни в попытке изничтожить бестий, не окажется напрасной. Он найдет неизвестных и расправится с ними, прежде чем они сбегут из страны, прихватив с собой щенка.

Постанывая, он двинулся через лес, на ходу выискивая следы.

И довольно скоро нашел. Неизвестные не трудились скрываться. Они ушли с опушки победителями и считали, что не оставили никого, кто мог бы отобрать у них добычу.

Эрик полагал, что второй группой был отряд ликаонитов. Задумчиво обходя деревья, он осматривал наполовину заснеженные следы.

И следующий сюрприз не заставил себя ждать. Он учуял кровь, и на некотором отдалении от места перестрелки нашел еще один труп, на сей раз мужчины в белом маскхалате. Рядом лежал АК-47, в тело мужчины попало четыре пули. Очевидно, неизвестный умер мгновенно.

— Что, черт побери, тут происходит? — пробормотал себе под нос Эрик, обыскивая мертвеца.

Он не нашел ничего, кроме пропуска на имя Томаша Игнаца, который засунул себе в карман, а еще прихватил его автомат и магазины к нему, и беззвучно двинулся дальше.

Зарево он разглядел издалека сквозь тесно стоящие деревья. Огонь потрескивал и тихонько шипел, воняло керосином и горелой пластмассой. Ветер сместился, бросив в лицо Эрику облако дыма, и в нем он различил запах горелого мяса.

Эрик остановился на краю прогалины, где полыхали обломки вертолета, упавшего, по всей видимости, сразу после старта. Винт срезал несколько вершин, его лопасти погнулись, частично оторвались. В задней обшивке кабины он увидел несколько отверстий от автоматных очередей. План вывезти последнего щенка вертолетом потерпел неудачу.

В кабине сгорели двое, их тела уже приняли характерную для жертв пожара позу: свернулись калачиком. Жар стягивал сухожилия, и потому руки, ноги и пальцы на них скрючивались. Люк в пассажирский отсек был открыт, рядом с ним лежал застреленный в маскхалате. В одной руке он держал пистолет, в другой — оторванную от переноски ручку.

— Это было бы слишком просто.

Включив фотоаппарат в бинокле, Эрик сделал несколько снимков горящего вертолета и сохранил их на чип памяти, а после поспешил к следующей прогалине, где нашел еще три трупа в военных маскхалатах и с автоматами АК-47. Двое были застрелены — один точным попаданием, другой получил несколько очередей. Третий, спасаясь бегством, наступил на забытую мину времен хорватской войны.

— Плохая карма.

Больше никаких следов не было.

Вдалеке послышалось урчание винтов, он увидел многочисленные снопы света от мощных фонарей, которые приближались к нему. Эрик отполз подальше, ему совсем не хотелось, чтобы его нашла бригада спасателей.

Он совершил настоящий подвиг: сумел добраться до отеля так, чтобы его ни разу не задержали и не задали вопросов о крови и дырах на костюме. Благодарить за это он должен был не в последнюю очередь снежный буран, начавшийся, еще когда он выходил из леса. Буран, который не позволял видеть дальше, чем на расстоянии вытянутой руки. Повезло.

Его беспокойство за Лену все росло. Он старался его подавить, ведь больше чем когда-либо ему нужна сейчас ясная голова. Стащив грязную одежду, он по телефону попросил Анатолия разузнать все, что возможно о Томаше Игнаце, мертвеце из леса. Потом побаловал себя быстрым душем. Стоя под горячими струями, он осмотрел царапины и раны, последние уже трудно было разглядеть.

В спальне он схватил карандаш и бумагу и, записав имена своих противников, постарался привести в порядок мысли.

Пока он размышлял, карандаш сам собой заскользил по бумаге, пока из разрозненных линий не выступило лицо Лены.

— Черт!

Он закрыл глаза. Слишком мало отправных точек, слишком мало он знает о своих противниках. Сейчас, похоже, его путь действительно лежит в Рим. Нужно выйти на след этой сестринской общины. Он поймал себя на нелепой мысли, что обязательно надо будет освежить итальянский.

Эрику вспомнилась сестра Игнация, виновником смерти которой он нечаянно стал, и какое воздействие на него оказала ее кровь. Только его собственная кровь могла послать ему такой безумный сон наяву. За всю свою жизнь он не испытывал столь сильных ощущений.

Ему нельзя долго задерживаться в Пливицах. После смерти монахини полиция непременно станет искать Хозе Девина из Бадайоцы. Именно под таким именем он сюда приехал. Эрик фон Кастелл все это время находился в Петербурге, что могли засвидетельствовать владельцы различных клубов. Из Хорватии он уедет как Саймон Смитмастер — лишь только уляжется метель, и возобновятся полеты.

Раздалось низкое урчание.

Открыв глаза, Эрик поискал сотовый телефон, который, вибрируя, елозил по деревянной тумбочке и мигал — он и забыл, что перевел сигнал на виброзвонок.

— Да, Анатолий?

Внезапно его взгляд упал на белый конверт, лежавший под его чемоданом. Конверт он видел впервые.

— Алло, mon frere, — раздался в трубке голос Жюстины. — Как поживаешь?

— Да пошла ты!

Он отключился. У него не было настроения снова обсуждать раздел наследства. Встав, он осторожно вытащил конверт и взвесил его на руке. Не тяжелый, но плотный. Фотографии? Поспешно надорвав его, он вытряхнул содержимое на покрывало.

Это были четыре разные фотографии, снятые с большого расстояния при помощи телеобъектива. Изображен на них был он сам. Как сидел в леске под Мюнхеном на голой мертвой Тине, как тащил Тину через лес, как складывал ее в багажник, как уезжал. К ним была приложена записка размашистым почерком: «С приветом от Фова».

Эрика одновременно бросило в жар и в холод. Тина и ее друг были лишь приманками, а он угодил в ловушку, которую расставил для него Фов. Эти фотографии можно расценить лишь однозначно, и они способны причинить ему море неприятностей. Этот Фов не просто хочет его убить — он хочет его уничтожить.

Снова загорелся экранчик сотового телефона. Он нажал кнопку принятия вызова.

— Не доводи меня, Жюстина! — заорал он. — Ты блокируешь…

— С тобой хотят поговорить, Эрик, — возразила она. — Хотя ты по-прежнему cul gigantiaue[34].

— Кто хочет со мной поговорить?

— Les Soers[35]… Сестринская община. Ты ведь зарезал одну из них, не забыл? — Резкий щелчок, быстрый вздох, тихий треск. Очевидно, она прикуривала очередную сигарету. — Через два дня на площади Святого Петра, в одиннадцать часов вечера. Будь там, или никогда больше не увидишь свою loupette[36]. Au revoir!

Она положила трубку.

Примечания

1

Здравствуйте… Господи Боже, прошу прощения, знаю, я опоздала. К несчастью… Проклятие! Итак, я ведь немка, правда? (фр.) — Здесь и далее примеч. пер.

2

Итак, я вас слушаю (фр.).

3

братец (фр.).

4

Господи, да какая разница (фр.).

5

Спесивый наглец (фр.).

6

Срань господня! (фр.)

7

а не только (фр.).

8

Ну да, конечно (фр.).

9

Черт, выслушай меня! (фр.)

10

Иностранный легион (фр.).

11

Дурак! (фр.)

12

аконит (лат.), или волчья трава.

13

Прощайте (фр.).

14

маленький господин (фр.).

15

Добрый вечер, брат (фр.).

16

Господи боже! (фр.)

17

Хорошо (фр.).

18

или что-то в этом роде (фр.).

19

Конечно (фр.).

20

Очень хорошо (фр.).

21

всего лишь (фр.).

22

удачи (фр.).

23

Здравствуйте, господин (фр.).

До свиданья, месье (фр.).

24

До свиданья, месье (фр.).

25

название волка в западноевропейских сказках и баснях.

26

Благодарю, мой господин (фр.).

27

доброй ночи (фр.).

28

Раб рабов Божиих и верховный понтифик (лат.).

29

Услада апостольского служения (лат.).

30

Университетское ралли (фр).

31

Волк человеческий! (лат.)

32

Отпущение грехов задним числом (лат.).

33

Сим отпускаю тебе грехи (лат.).

34

ужасный негодяй (фр.).

35

Сестры (фр.).

36

волчицу (фр.).

Content

Маркус Хайц
Ритуал

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глаза 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Примечания