Юлия Алейникова

Тайное сокровище Айвазовского

Пролог

В ночь с 1-го на 2 мая 1900 года мирно скончался во сне великий художник-маринист Ованес Айвазовский. Ему было восемьдесят два года. Он умер, так и не узнав ответа на вопрос, преследующий его всю жизнь.

Ранним утром 2 апреля того же года, в Вербное воскресенье, в феодосийском доме Айвазовского зазвонил колокольчик — посыльный принес корзину цветущих ландышей. За первой корзиной последовали другие — маки, мимозы, тюльпаны, нарциссы… В праздничные дни жители города задаривали обожаемого художника цветами. Вечером Иван Константинович пожелал выпить чаю на балконе, который утопал в цветах. Корзина с ландышами стояла на инкрустированном чайном столике.

Айвазовский смотрел на них и ощущал смутную тоску. Ему казалось, будто эти ландыши он уже где-то видел. Художник поделился с женой, Анна Никитична — молодая цветущая красавица — с улыбкой ответила, что точно такую корзину видит каждое Вербное воскресенье год за годом и все хочет спросить, от кого это, да забывает.

Неужели он сам раньше не замечал? Оказывается, нет. Слишком много в доме цветов.

От кого же эти ландыши? Здесь нет ни записки, ни визитной карточки. Как таинственно! Он запомнил только посыльного — высок, сед, в потертом сюртуке, такого хотелось нарисовать. Анечка постаралась успокоить мужа: мало ли в Феодосии стариков в потертых сюртуках? Наступит следующее Вербное воскресенье, и все прояснится, к чему тревожиться. Но Айвазовский так и не успокоился, он был уверен, что здесь кроется что-то важное, без чего жизнь его, счастливая и долгая, останется неполной.

Шел 1839 год. Иван Айвазовский, талантливый начинающий художник, жил тогда в Петербурге. В тот судьбоносный день он возвращался из Академии художеств и не заметил несущуюся вскачь упряжку. Успел отбежать, но потерял равновесие и едва не упал. В экипаже сидела дама под белой вуалью. Испуганная, она возбужденно что-то говорила по-французски. Аромат духов, грация, изящество — все вскружило голову пылкому юноше. Пока незнакомка подвозила молодого человека к его дому, он все время бормотал: «Не беспокойтесь, не беспокойтесь». На прощание дама поинтересовалась, как зовут жертву кучерской неосторожности, но сама так и не представилась.

Айвазовский сидел дома и грезил о дивной незнакомке, когда к нему ввалились друзья, огорченные, что не смогли раздобыть билеты на «Сильфиду» с божественной Тальони в главной партии. Вдруг на пороге возникает посыльный с письмом. Айвазовский вскрывает надушенный конверт, оттуда выпадают билеты… На саму Тальони, да не на галерку, а в четвертый ряд! Недоумению нет конца.

Взяв напрокат фраки, приятели отправились в театр и громче всех рукоплескали прекрасной итальянке. Мария Тальони в этот вечер была божественно грациозна. А потом молодые люди побежали к артистическому подъезду, чтобы еще раз увидеть легконогую балерину. Из дверей выпорхнула Тальони, возбужденная публика рванулась ей навстречу. Юноши, намереваясь сдержать толпу, схватились за руки. Добравшись до кареты, Тальони вдруг оглянулась. Она узнала Айвазовского.

— Месье Гайвазовский! — Очаровательная балерина бросила ему букет роз. Да, это была она, его прекрасная дама!

— Сто рублей за цветок, молодой человек, умоляю! — тут же подлетели к нему обезумевшие балетоманы. Но он бросился бежать, прижимая к груди драгоценный букет, а вослед неслись завистливые крики: «Счастливчик!»

Спустя несколько дней балерина покинула Петербург, а Айвазовский, мысли которого были только о ней, совсем потерял голову. Осенью того же года он получил аттестат об окончании академии, свой первый чин и личное дворянство. Но карьерные перспективы мало занимали влюбленного, и он принялся хлопотать о пенсионерской поездке в Италию, чтобы вновь увидеть прелестную Марию. И ведь смог убедить президента академии, что ему, как маринисту, необходимо быть в Венеции. Летом 1840 года он прибыл в Италию.

Увы, балерины в ее венецианском доме не было. Покрутившись на гондоле вокруг палаццо с темными окнами, Айвазовский решил дождаться ее, употребив время с пользой, и посвятил себя работе.

В ожидании приезда Тальони художник писал Венецию. Его картины раскупали, сам папа Григорий XVI купил для Ватикана его «Хаос». Это был оглушительный успех. Однажды Айвазовскому сказали, что пару его картин купила сама Тальони. Для него это означало, что она вернулась в Италию. Он еще не успел подумать, под каким предлогом покажется предмету своих грез, как в гостиницу доставили письмо в знакомом голубом конверте, в котором снова обнаружились билеты на «Сильфиду». И снова она, воздушная и грациозная, танцевала на сцене, и снова Айвазовский стоял у артистического подъезда. По дорожке, усыпанной цветами, Тальони побежала к своей гондоле и позвала: «Синьор Айвазовский, что же вы, я жду!»

В тот вечер они долго катались по Венеции. Для него настали счастливые дни. Он жил в ее доме. С утра писал картины, прислушиваясь к музыке из комнат Мари, — она репетировала. В полдень за завтраком они встречались, а потом катались по каналам, пьянея от морского воздуха. Ему двадцать пять, ей тридцать восемь. Но для влюбленного не существовало возраста, он был покорен своей Сильфидой. Айвазовский мечтал, чтобы это счастье длилось вечно. И сам все испортил, не справился с нахлынувшими чувствами. Он попросил ее руки. Но тогда ей пришлось бы выбирать между семейной жизнью и искусством, а ссоры с Ованесом из-за ее занятости уже стали мучительными. Однажды она вошла к нему в мастерскую и протянула балетную туфельку со словами:

— Этот башмачок растоптал мою любовь. Возьмите его на память и возвращайтесь в Россию. Там ваша жизнь, а свою женщину вы еще встретите.

— Но оставьте мне хотя бы надежду!

— Нет, милый мальчик. Я никогда не полюблю вас…

Айвазовский был убит отказом. Страдал, плакал над подаренной Тальони розовой балетной туфелькой. Потом путешествовал по Европе, вернулся в Россию. И здесь признал, что великая балерина была права. Его жизнь — в России. На родине он обнаружил, что мода на него растет стремительно. После итальянского успеха петербургские аристократы скупали его картины за бешеные деньги. Прошло еще немного времени, и, как пророчила Тальони, Айвазовский встретил новую любовь.

И все же эти ландыши не давали ему покоя. Он начал поиски посыльного, ему казалось, что следующего Вербного воскресенья он не дождется. Так и случилось.

Когда умер Айвазовский, Феодосия оделась в траур. Закрылись школы, магазины, рынок умолк. Сотни людей плакали навзрыд. Среди шедших за гробом был и старик в потертом сюртуке. Те, кто оказался рядом в толпе, слышали, как он сокрушался: «Некому теперь носить посылку от Трубецкого! Итальянка Мария Тальони, выдавшая дочь за князя, умирая, завещала каждый год на Вербное воскресенье посылать Ивану Константиновичу ландыши. А ежели тот поинтересуется от кого, сказать, что от той, которая много лет назад его отвергла, хотя всю жизнь любила только его одного. Шестнадцать корзин отнес я Ивану Константиновичу, а он так ни разу ни о чем не спросил. Может, знал, к чему эти ландыши?»

Часть I

Глава 1

Ленинград, 1975 год

Тоскливо скрипели за окном обледеневшие старые деревья, тревожные тени метались по стенам и потолку ветхого особняка. Исследованные при свете дня залы казались незнакомыми, таинственными, словно иллюстрации к готическому роману.

Тихий посвист поземки на каменных ступенях террасы долетал сквозь старые рассохшиеся рамы, неряшливо заткнутые ватой.

Они точно знали, что в этот ночной час ни души не было во всем здании, но отчего-то дрожали и крались так неуверенно, точно боялись спугнуть призрака.

— Куда теперь? — остановился посреди стылого вестибюля грузный высокий мужчина в ватнике и поношенном треухе. — Не тяни, а ну как до утра не управимся.

— Не бойся, должны все успеть, — ответил тихий голос. Обладатель голоса был невысоким, худощавым, в поношенном нелепом пальто, сидевшем на сутулой фигуре как с чужого плеча. — Пойдем. Нам на второй этаж.

Осторожно поднялись по скрипучей дубовой лестнице, держась за широкие, отполированные за два века сотнями рук перила. Вошли в парадную анфиладу.

Одна, другая, третья зала. Украшенные лепниной, заброшенные и унылые, как кладбищенские склепы, они навевали ужас.

А может, это только казалось, потому что шли они по тайному делу, незваные и чужие в этом старом доме. Темная стремительная тень пронеслась за окном, сердца их забились испуганно, и они замерли, прислушиваясь.

— Ворона, — хрипло пояснил коренастый.

— Да, — торопливо согласился с товарищем худой, и оба пошли дальше.

Они добрались до углового кабинета. В окно сквозь высокие голые окна смотрела луна, пронизывала комнату насквозь, словно наполняла ее осязаемым на ощупь светом.

— Где? — нетерпеливо спросил коренастый, нервно облизываясь и воровато глядя по сторонам.

— Здесь, за камином. Видишь эту декоративную панель? — Худой подошел к отделанному мрамором камину и указал на пространство над каминной полкой. На панели выбит был барельеф — кораблекрушение. Редкий сюжет для украшения каминов. Худой провел пальцами по шероховатой холодной поверхности. Неужели это все? Осталось протянуть руку…

Коренастый подошел, встал рядом, лицо его исказилось диковатой усмешкой.

— Вот и добрались, — блаженно проговорил он. И строго добавил: — Делить будем сразу. Как договаривались — мне две трети, тебе треть.

Худой отступил на пару шагов. Лицо, бледное в свете луны, с тонкими правильными чертами, исказилось. Он нагнулся, поднял с пола кувалду и, с трудом замахнувшись, опустил ее на голову своего компаньона.

Коренастый рухнул. Его убийца, оттащив покойного за ногу от камина, снова поднял кувалду. Удар, другой — старинный особняк замер от испуга, а барельеф, украшавший дымоход, разлетелся вдребезги. Кувалда обрушилась на кирпичи. Спустя полчаса все было кончено. Темный зев дымохода зиял, как ворота преисподней. Худой, утерев рукавом пот, отбросил кувалду, подтащил валявшийся в углу стул, встал на него и запустил руку в пробитую им амбразуру.

Он пыхтел, пытался залезть глубже. Вскарабкался на каминную доску, засунул в дыру голову, засветил спичку. Стон отчаяния слышался все громче. Худой нанес еще два удара по старой кирпичной кладке, увеличил пролом, снова потянулся к дымоходу, перерыл кирпичный мусор, насыпавшийся в зев камина, но ничего не нашел.

— Не может быть! Не может быть! — утирая тыльной стороной руки пот, взвыл худой. Потом отчаянно, по-бабьи разрыдался. — Все напрасно! — крикнул он в залитый бледной луной равнодушный сад. Красота зимней ночи не тронула его, только напомнила, что на улице мороз, а он вспотел и может простыть.

Он еще раз с ненавистью взглянул на лежащее у его ног тело, бросил кувалду и вышел из комнаты шаркающими шагами.

Глава 2

Майор Ленинградского угрозыска Юрий Терентьев стоял посреди плохо освещенной залы старинного особняка и слушал дрожащего от волнения заместителя директора НИИ, имеющего вместо названия почтовый ящик.

Сам директор в данный момент находился в командировке и о случившемся пока поставлен в известность не был.

— Вы понимаете, это крыло здания должно было идти на капитальный ремонт в ближайшее время, — объяснял замдиректора, стараясь не смотреть на лежавшее посреди зала тело. — Сотрудники уже переехали в другой корпус, здесь оставался всякий мусор, так что я не знаю, что могло понадобиться…

— Осмотр места происшествия начат в восемь часов тридцать три минуты, — слышался рядом безучастный голос криминалиста. — Осмотр проводится при слабом электрическом освещении. Трехэтажное здание дореволюционной постройки, где располагались бухгалтерия, отдел кадров и финансовый отдел, в настоящее время пустует в связи с подготовкой к ремонту. Северная его часть…

— Все понятно, — кивнул майор Терентьев, прерывая объяснения замдиректора. — Пока вы можете быть свободны, идите, работайте, я к вам еще зайду. Сотрудникам о происшествии пока сообщать не надо. — И он направился к криминалистам.

— В общем, так, — перекинул блокнотный лист лейтенант Олег Ребров. — Вахтер приехал на работу в семь, входная дверь была открыта. Коростылева на месте в дежурке не было. Вахтер переоделся и решил поискать сторожа, то есть Коростылева. Сперва заглянул в туалет, — бесцветным речитативом отчитывался Ребров, — мало ли какая ситуация, потом заволновался и пошел проверять помещения первого этажа. Обычно Коростылев входные двери держал закрытыми и ждал вахтера в вестибюле. Не обнаружив Коростылева, вахтер заволновался. Подумал, что воры могли залезть или начальство с проверкой нагрянуло. Он закрыл входную дверь на задвижку и отправился обследовать здание. Осмотрел рабочие помещения, все были заперты, потом сообразил заглянуть в старое крыло, где и нашел убитого. Клянется, что ничего не трогал, побежал сразу звонить начальству, потом нам. Да, кстати, убитый до пенсии в нашем ведомстве работал. Я в отделе кадров еще не был, но фактик небезынтересный.

— Хорошо. Степан Георгиевич, что у вас? — обернулся Терентьев к криминалисту, составлявшему протокол осмотра места происшествия.

— Картина примерно такая. Следов взлома мы не нашли, значит, скорее всего, Коростылев впустил убийцу на территорию самостоятельно. Кувалда тоже отсюда, хранилась вместе с дворницким инвентарем. Дворник опознал ее. Комната, где хранятся метлы и лопаты и лежала вот эта кувалда, запирается снаружи на обычную задвижку. Достать ее не проблема, если знать где. Коростылев знал. На кувалде обнаружены отпечатки пальцев, чьи — покажет экспертиза. Далее. Судя по всему, участников было двое — Коростылев и его гость. В коридоре удалось обнаружить нечеткие следы, ведущие из этого зала. След сорок первого размера, подошва изрядно стерлась, протектор фактически не просматривается. На полу в помещении в основном кирпичная крошка и осколки мрамора, следов обнаружить не удалось. Есть два нечетких следа на стуле. Вон он стоит, видимо, убийца встал на него, чтобы заглянуть в развороченный камин.

— Юрий Васильевич, фотограф и медэксперт работу закончили, тело можно забирать, — подошел к ним Алексей Выходцев, молодой широкоплечий лейтенант со строгим лицом.

— Давай, — кивнул Терентьев и снова повернулся к Реброву.

— Я так понимаю, Коростылев со своим гостем надеялись что-то найти в камине. Может, клад, кто его знает. Но, вероятно, повздорили еще до разгрома камина. В момент удара Коростылев стоял у камина, это видно по следам крови на полу. Удар был нанесен сзади тупым тяжелым предметом, очевидно, этой самой кувалдой. Думаю, экспертиза сможет найти на ней следы крови. Коростылев упал, его оттащили в сторону, после чего убийца разгромил камин.

— Нашел он что-нибудь?

— Пока трудно сказать, с камином надо поработать. Разгромив камин, убийца покинул здание через центральную проходную. На тротуаре следов, понятно, нет, затоптали. Пока все.

— Окна проверили? Не мог он через них в институт проникнуть?

— Исключено. Окна заклеены на зиму, выходят во внутренний двор. Следов на снегу не обнаружено, да и деваться ему с этого двора некуда. Он замкнутый, ворота в другой двор на замке.

— Хорошо, заканчивайте. Я проверю, как дела у Сапрыкина, он сейчас с сослуживцами беседует.

Ему открыли не сразу, и он готов уже был сдаться, но тут звякнула цепочка, щелкнул замок, и дверь распахнулась.

— Добрый день, — вежливо поздоровался Терентьев, пытаясь разглядеть фигуру в сумраке междверного пространства.

— Вам кого? — строго спросил женский голос, и майор понял, что застал дома соседку Коростылева Марию Осиповну.

— Вас, Мария Осиповна. Разрешите войти?

Женщина отступила на шаг, и он смог наконец ее разглядеть. Под шестьдесят, невысокая, плотная, с помятым, словно заспанным лицом и собранными в пучок седыми волосами.

— Извините, — поймав его взгляд, пояснила Мария Осиповна, — заснула после работы, не сразу звонок услышала. — Вынув из прически гребенку, она привычным жестом поправила выбившиеся со сна пряди. — Так вы по какому вопросу?

— Я из милиции, насчет вашего соседа Сергея Игнатьевича. Майор Терентьев Юрий Васильевич. — Он достал из внутреннего кармана удостоверение.

— Ясно. Что ж, проходите в комнату. — Поправила воротничок ситцевого пестрого халата и пошла вперед, показывая дорогу.

— Присаживайтесь, — отодвигая стул и усаживаясь у круглого, покрытого поверх скатерти клеенкой стола, пригласила хозяйка. — Что вас интересует? Он ведь не дома умер, на службе.

— Совершенно верно, — согласился капитан, оглядывая вытянутую чулком комнату. Жила Мария Осиповна тесновато. Сюда едва вместились стол, буфет, шкаф и кровать, да еще между шкафом и буфетом втиснулся короткий диванчик. Зато комната была очень светлой и порядок в ней царил идеальный.

— Так что же вы от меня хотите? — отвлекла от наблюдений хозяйка.

— Хотелось бы узнать о друзьях и знакомых вашего покойного соседа. Кто приходил к нему в гости, кто звонил? Может, вы знаете его коллег, дальних родственников, знакомых? Нас интересуют любые связи.

— Да какие у него связи? — пожала плечами Мария Осиповна. — Сын на флоте служит, раз в год в отпуск приезжает. Жены нет. Сам он уже на пенсии, работает ночным сторожем, точнее работал. А какие у него коллеги могут быть? Все домой — он на работу, все на работу — он домой. Жил тихо, вон во двор летом выйдет, с такими же пенсионерами на лавочке посидит, и все друзья, — кивнула в сторону окна Мария Осиповна. Лицо ее не выражало ни интереса, ни готовности помочь следствию, а только желание поскорее избавиться от гостя.

— Может, по телефону ему кто-то звонил? — с чуть большим нажимом спросил майор. — Меня интересуют последние несколько месяцев.

— Может, и звонил. Да я ведь за ним не слежу, меня и дома-то днем не бывает. Я, между прочим, работаю, занимаюсь просветительской деятельностью, читаю научно-популярные лекции в обществе «Знание».

— Ясно. Так, значит, вы у Сергея Игнатьевича гостей никогда не видели? И чтобы звонил ему кто-то, не слыхали?

— Нет, — ответила она, но тут же как-то смешалась и виновато нахмурилась. — Хотя нет, видела одного, забыла просто. Давно это было, месяца полтора назад. Я как раз дома днем оказалась — зашла в перерыве между лекциями пообедать. Я иногда с выездными лекциями выступаю на предприятиях и, бывает, успеваю забежать. Правда, нечасто, — словно оправдываясь, торопливо добавила соседка, и ее некрасивое лицо потеплело и стало приятней.

— А когда это примерно было?

— Мне кажется, в начале ноября. Слякоть была, я еще ноги промочила и даже пожалела, что домой пошла.

Майор слушал пожилую гражданку с искренним интересом. Если свидетель решил все рассказать и помочь следствию, перебивать его и уж тем более торопить не стоит, можно пропустить какую-нибудь мелочь, из-за которой потом все дело посыплется. Так что Терентьев сидел смирно, слушал внимательно, впитывал.

— Я пришла, разделась. Вы, может, не заметили, у нас вешалка стоит сразу за кухней. Там ниша большая за занавеской и вешалки стоят, удобно очень, чтобы в комнату в пальто и в шубах не ходить. И как раз звонок в дверь прозвенел.

— А вы всегда черным ходом пользуетесь? Мне кажется, через кухню ходить не совсем удобно, — рискнул перебить хозяйку майор.

— Да, наверное, — пожала она плечами. — Парадная лестница у нас есть, но так уж заведено, что ходим через кухню. Не знаю даже почему. Так при старых соседях еще повелось, так и идет. И гости ходят, и почта, и вообще.

— Ясно. И что же в тот день дальше было?

— Так вот, я как раз пальто повесила, и звонок раздался. Звонили не мне, но какая, думаю, разница, раз я рядом. Хотела открыть и возле дверей столкнулась с Сергеем Игнатьевичем. Он вроде как мне не обрадовался. Я тогда подумала, что задела его случайно. А сейчас сообразила: может, ему не хотелось мне гостя своего показывать?

— А почему вы так подумали? — наклонился к собеседнице майор.

— Он обычно спокойный такой, доброжелательный. Интеллигентным человеком его не назовешь, но и не грубиян. Если ситуация какая-то, знаете, как в коммунальной квартире бывает, все с шуточками-прибауточками, без ругани. А тут как-то грубо меня от двери отодвинул и сказал что-то вроде того, что я у него под ногами путаюсь. Я даже обиделась тогда.

— А гость что же? — с трудом сдерживал нетерпение майор.

— А вот он как раз оказался очень приятным. Сразу видно, что человек воспитанный. Увидел меня — поздоровался, поклонился даже. Шляпу приподнял. По-моему, даже представиться хотел, да Сергей Игнатьевич его быстро в комнату повел.

— А дальше?

— Я пошла обед разогревать, а они в комнате были. Тихо сидели, ни голосов громких, ни смеха — ничего. Даже чайник не ставили, я бы услышала, если бы Сергей Игнатьевич из комнаты выходил. Его комната дальше моей по коридору, а полы у нас скрипучие, такие песни поют, что и глухой услышит. Потом я на работу ушла, а они еще сидели.

— И все? — разочарованно спросил майор. — Вы даже имени его не знаете?

— Нет, я же говорю, он мне не представился. Хотя потом, вечером, я как раз вышла на кухню чайник поставить, и Сергей Игнатьевич пришел покурить. Он всегда на кухне курит, там форточка целый день открыта.

— Так.

— Вот пришел, сел на подоконник и глазом так подмигивает. Что, мол, Мария Осиповна, понравился мой гость? Я плечами пожала: что мне до его гостя? Я все еще на него тогда обижалась. А он как ни в чем не бывало говорит: знакомец это мой старый, по делу одному проходил, давно уже. Сто лет не виделись, а тут случайно на улице повстречал.

— А как зовут — не говорил? — взволнованно спросил майор.

— Нет.

— Может, о том давнем деле какие-то подробности вспоминал?

— Нет, — покачала головой Мария Осиповна. — Больше ничего о госте не добавил. Да и я не расположена была с ним беседовать, у меня на следующий день большая лекция была запланирована для учащихся Военно-морского училища, а выступать перед молодежью всегда очень ответственно. Вот я и хотела с вечера еще раз материалы просмотреть, примеры свежие добавить.

— Ясно, — вздохнул майор, не впечатленный трудовым энтузиазмом коростылевской соседки. — Как выглядел гость, описать сможете?

— Не знаю даже, — с сомнением протянула она. — Обыкновенный такой товарищ, в пальто и в шляпе. Как еще объяснить?

— А вот роста он был какого — высокий, низкий? Как я, к примеру? — поднялся с места Юрий Васильевич.

— Да, наверное, повыше, — придирчиво оглядела следователя Мария Осиповна. — И щуплый. Лицо у него было такое вытянутое, худое лицо.

— Вот видите, сколько вы всего вспомнили, — подбодрил ее майор. — А насколько он выше меня?

— Наверное, вот настолько, — неуверенно показала Мария Осиповна. — Но его-то я в шляпе видела.

— А какая шляпа была?

— Такая, знаете, с заломом посредине, и поля небольшие, ровные. Фетровая, серая.

— А пальто? — не отставал майор.

— Пальто драповое, в елочку, карманы врезные, мешковатое немного, но приличное, — с полным знанием дела описывала Мария Осиповна.

— Вот видите, как вы хорошо пальто разглядели. А говорите, не знаете, как выглядел.

— Так то пальто, а то человек. Его-то я не разглядела.

— Не может быть, — уверенно возразил майор. — Вот какой у него был нос — как у меня, картошкой? Или, может быть, вытянутый, уточкой?

— Да какая там уточка, — категорически отмела Мария Осиповна. — Массивный нос был. Крупный такой, но прямой. И лицо чисто выбрито, и губы тонкие. И вообще приятный мужчина, не знаю, что у него за дружба была с Сергеем Игнатьевичем. Уж больно разными людьми они смотрелись, — покачала головой соседка.

— Скажите, а опознать его в случае чего сможете? — с надеждой глянул на Марию Осиповну майор.

— Если в шляпе, а еще лучше в пальто, тогда может быть.

— Отлично. А вот уши у него какие, не заметили?

— Уши? Да вроде такие какие-то, — Мария Осиповна приложила ладони к голове. — Под шляпой-то не очень разглядишь. А глаза светлые, это я точно помню. Он, когда здоровался, мне в глаза посмотрел. И глубоко посаженные.

— И это все? — недовольно приподнял седые кустистые брови подполковник. — Негусто. А что эксперты? Нашел убийца что-то в камине или нет?

— Трудно сказать, скорее всего, нет. Следы тоже ничего пока не дали. Отпечатки пальцев на кувалде принадлежат покойному Коростылеву. Да и что удивляться, зима на улице, все в рукавицах ходят. Рукоятка у кувалды старая, гладкая, полированная. Никаких ворсинок, ниточек, ничего, кроме крови и биологического материала покойного, обнаружить не удалось. Смерть наступила между двенадцатью и половиной второго ночи. Свидетелей, которые видели бы входящего или выходящего с территории института человека, нет. Словом, этот неизвестный гость — единственная на сегодняшний день зацепка.

— Плохо. Очень плохо, — опустил на стол растопыренную пятерню подполковник. — Результат почти нулевой.

— Да я-то при чем? — буркнул Терентьев. — Я, что ли, виноват, что Коростылев ни с кем не общался? Еще хорошо, что соседка на обед домой зашла, а то бы и этого не было. Второй сосед, Степанцов Дмитрий Романович, и того меньше о Коростылеве знает. Ему всего двадцать один, днем работает, вечером учится, еще по танцулькам бегать успевает. Он так редко дома появляется, что я даже сомневаюсь, узнает ли он своих соседей, если на улице встретит. А третья соседка Коростылева сейчас и вовсе у дочери проживает. У той второй ребенок родился, муж на заработки завербовался на Север, так она с внуками помогает. Приезжает только раз в месяц за квартиру платить.

— А соседи по подъезду? Старухи во дворе? Дворник, наконец? — сердился Николай Иванович, и очки у него на носу подпрыгивали от возмущения.

— Да что я, ребенок, что ли? Всех опросили, ребята с ног сбились.

— И что нам теперь делать, взрослый ты мой?

— Не знаю. Искать этого типа в шляпе, — отвел глаза в сторону майор просто от обиды.

— Это-то понятно. Только сколько лет у тебя на эти поиски уйдет? Ты посчитал, сколько Коростылев в уголовном розыске проработал? По какому делу этот твой в шляпе проходил? Кем — свидетелем, подозреваемым? Когда? У нас даже имени его нет.

Оба они тяжело вздохнули.

— Ладно, нос не вешай, — первым ожил подполковник. — Будем думать. Как показывает жизнь, всегда что-нибудь да выплывет, пустячок какой-нибудь. Сама судьба нам подыгрывает. Глядишь, и дело с мертвой точки стронется. А пока с сыном его свяжись, пусть срочно вылетает. Спроси заодно, может, отец ему писал, рассказывал о чем-то этаком. Короче, не спи, под лежачий камень вода не течет.

— Как там наш «барин»? — весело подмигивая майору, поинтересовался ясноглазый Алеша Выходцев.

Алексей был еще молод, только получил лейтенанта и на ковер к начальству, как прочие члены следственной группы, зван не был.

— Барин? Ничего, — с наигранным добродушием прогудел Терентьев. — Работайте, говорит. Ищите, говорит, неизвестного гостя, перекопайте все дела, которые покойничек Коростылев вел за годы работы в уголовном розыске. И найдете.

— Да это на сто лет работы! — возмутился молодой и наивный лейтенант. — Мы так до самой пенсии провозимся. Он что, ничего лучше придумать не мог?

— Не барское это дело — придумывать, — одернул его майор. — А ты, раз такой умный, предложи, как этого типа искать. А если мыслей умных нет, топай в архив и выполняй распоряжение начальства.

Глава 3

До чего не хочется сидеть в архиве.

Алеша Выходцев тоскливо терзал нежные щеки модной электрической бритвой, подарком матери ко дню рождения.

Чистый лоб прорезали длинные морщины. Ведь должен же быть выход? Мерное жужжание бритвы навевало уныние. Сидячую работу Алеша не выносил, лучше уж по декабрьскому хрусткому морозцу по городу мотаться, свидетелей искать, на остановке мерзнуть, чем сидеть в душном пыльном архиве. А что? Может, махнуть рукой на распоряжение начальства и потихоньку двинуть на поиски свидетелей? Мало ли, упустил что-то Терентьев, тоже ведь человек. Сперва к Коростылеву домой наведаться, а потом на службу. А майор пусть думает, что он в архиве сидит. Хотя туда тоже заскочить надо, скажем, после обеда. А то вдруг начальство заставит отчитаться о проделанной работе.

— Алеша, иди есть, яичница стынет! Отец уже за столом! — позвала с кухни мама, и Алеша тут же засуетился. Завтрак — дело важное, его пропускать никак нельзя. И он завозил бритвой по щекам с удвоенной энергией.

— Андрей Степанович, вы ведь его лучше всех знали, вспоминайте! Может, кто ему звонил, может, он о ком говорил или ждал его кто после работы? — тормошил завхоза НИИ лейтенант Выходцев.

Начать поиски он решил с института. Шансов застать с утра дома соседей Коростылева все равно не было.

— Да что вы ко мне прицепились, — нервничал крупный, похожий на глыбу завхоз. — Не знаю я, с кем он встречался. И с кем по телефону говорил, тоже не знаю. Я с ним почти и знаком не был. Так, выпили вместе чаю раза три-четыре. Я только на работу приходил — он с нее уходил, и всего делов. Разговаривали мы две минуты. А все ходят и ходят, трясут и трясут. Что я ему, друг-приятель? Не знаю я ничего! И телефон у меня только местный.

— А городской где? — оживился Алеша.

— А городской у него, на посту охраны, — отрезал завхоз и грозно сложил руки на могучей груди.

Завкадрами, второго сторожа и начальника охраны он уже пытал, куда податься еще — Алеша представления не имел. Пришлось топать в архив.

И на следующий день тоже, и сидеть там как проклятому, разбираясь в показаниях, в мотивах преступников, в личностях свидетелей, выписывая тех, кто хоть как-то спустя годы мог подойти под описание гостя Коростылева, данное соседкой.

Они с Терентьевым решили начать с дел, которые перед самой пенсией вел покойный Коростылев.

Сложность заключалась в том, что фотографий свидетелей и их внешнего описания в делах не имелось, и приходилось тратить уйму времени на установление личности, внешнего вида и местонахождения каждого, а если внешность оказывалась подходящей, еще и на алиби. Впрочем, до алиби дело пока не дошло.

— Что, Алексей, неужели вообще ничего? — недоверчиво косился Терентьев.

— Говорю же. Юрий Васильевич, вы что, думаете, это удовольствие — в старых делах рыться? Хорошо, если кто-то из бывших коллег Коростылева помнит, кто по делу проходил, и может сразу подсказать, на кого времени тратить не стоит. А если нет? Я вон одного Кривошеева Петра Олеговича три дня искал. Он за прошедшие восемь лет успел три раза жениться, два раза развестись и пять квартир сменить. Поди такого найди. И что в итоге? Приземистый широкоплечий брюнет, бородка жиденькая, рост сто шестьдесят пять сантиметров. И что в таком женщины находят? — пожал плечами Алеша. — Я его жену последнюю видел — настоящая красавица.

— Женская душа — потемки. — Майор задумчиво выбивал пальцами на столешнице какой-то марш. — Я вот думаю, может, мы упустили что-то существенное, со свидетелями недоработали? Сколько ты дел разобрал?

— Семь. И пока все мимо.

— Копай дальше, а я подумаю.

О чем целыми днями думал майор, пока он, Алеша, вкалывал, лейтенанту Выходцеву было не известно. Но дело с мертвой точки не двигалось.

Неужели нащупали? На фотографию худощавого блондина в строгом костюме и при галстуке Алеша смотрел почти с умилением.

Сурмилин Виктор Эммануилович, врач-окулист. Был осужден на пять лет за разбойное нападение на собственную тещу. Ввиду того, что ранее никогда не привлекался, представил положительную характеристику с места работы, а также, поскольку теща не слишком пострадала, получил немного и давно гуляет на свободе. Взъерошив на радостях светлые волосы, Алеша с трудом удержался, чтобы не отбить чечетку.

Сурмилин, как это ни удивительно, проживал по прежнему адресу, тому, что был указан в деле. Найти его труда не составило, и Алексей двинулся прямиком в гости к подозреваемому, без всяких звонков и предупреждений, чтобы не спугнуть.

— Добрый день, вам кого? — Темноволосая дама лет сорока с пышным бюстом, открывшая ему дверь, с интересом рассматривала симпатичного молодого человека.

— Мне Виктора Эммануиловича.

Алеша так и не решил, пока шел, стоит ли сразу показать удостоверение или нет. На работу он ходил всегда в штатском, о роде его занятий так на глазок и не догадаешься.

— А вы по какому делу? — Глаза хозяйки кокетливо прищурились, она чуть изогнулась, и в разрезе халатика показалась округлая, вполне еще стройная коленка.

Вести себя в подобных ситуациях Леша не умел, а потому, слегка покраснев и откашлявшись, представился:

— Лейтенант Выходцев, уголовный розыск.

Лицо дамы сразу потускнело, губы презрительно скривились, а халатик плотно запахнулся.

— И что вам от мужа надо? — спросила она без намека на любезность.

— Пока просто побеседовать.

— А если он не желает? — поинтересовалась мадам Сурмилина, по-прежнему перекрывая доступ в квартиру, из которой не доносилось ни звука. Алексей вообще не был уверен, дома ли сам Виктор Эммануилович.

— Думаю, для него же будет лучше побеседовать со мной, а не явиться на допрос по повестке. — Он попытался нагнать жути, строго хмуря брови.

Женщина еще пару минут сверлила его взглядом, потом нехотя посторонилась, пропуская незваного гостя в квартиру.

— В комнату проходите.

Алексей громко выдохнул. Разочарованию его не было предела.

Перед ним стоял очень тощий, очень длинный, какой-то несуразно слепленный человек и близоруко таращился на гостя сквозь толстые линзы массивных немодных очков.

— Лиличка, это кто? — беспомощно повернулся он к жене.

— Это из милиции. Да сядь ты, нечего с ними церемонии разводить, — распорядилась жена Сурмилина, отчего-то говоря о лейтенанте во множественном числе. — Что вам нужно? Вот мой муж, выкладывайте. — Она встала за креслом, в которое уселся ее супруг, и воинственно сложила на груди руки, словно верный страж. — Опять мамаша заявление накатала, никак не угомонится, старая кошелка?

— Это вы о ком? — Алеша старался не выдавать растерянности и попутно размышлял, стоит ли ему садиться, не дожидаясь приглашения.

— О ком? О матери моей, Люблянской Ираиде Евгеньевне. Вы же из-за нее пожаловали? Уж сколько лет прошло, а все угомониться не может! Мало того, что родного зятя в тюрягу законопатила, — она нервно погладила мужа по макушке, — так и теперь покоя не дает! И ведь из-за чего? Из-за моего — моего, слышите — наследства. Заграбастала и не отдает! А Витя к ней и на пушечный выстрел не подходил. Что он, сумасшедший? — строчила Сурмилина.

Ее супруг, ссутулившись, сидел в кресле с самым несчастным видом, только что не плакал.

— Да успокойтесь вы, вовсе я не из-за вашей матери пришел, — вклинился наконец Алеша, когда она умолкла на секунду, чтобы набрать воздуха.

— То есть как не из-за матери? — недоверчиво вытаращилась хозяйка, а ее пришибленный супруг поднял вихрастую, похожую на подвядший кабачок голову и с надеждой взглянул на Алексея.

— Меня интересует, где был ваш супруг в ночь с шестого на седьмое декабря. — Алеша решил все-таки опуститься на диван.

— Не помню, что это были за дни, но мой муж всегда ночует дома, так что и с шестого на седьмое дома был. А в чем, собственно, дело?

— Виктор Эммануилович, вы знакомы с Сергеем Игнатьевичем Коростылевым? — проигнорировав хозяйку, обратился Алексей непосредственно к Сурмилину.

— Коростылевым? — вытаращился тот, хлопая ресницами, и его вытянутое лицо удлинилось еще больше.

— А кто это? И при чем здесь Витя? — снова встряла боевая супруга.

— Так как же, Виктор Эммануилович? — Алеша пытался игнорировать ее по возможности.

— Да нет вроде, — промямлил тот. — А кто это?

— Это следователь, который вел ваше дело о разбойном нападении. — Алексей внимательно наблюдал за реакцией Сурмилина.

— Вот, а говорите мамаша ни при чем! Чего она еще придумала, к чему здесь этот следователь? Я уже сто раз объясняла: Витя ее не бил, это я случайно ей фингал тогда поставила, врет она все. И следователь этот с ней заодно! Мало им, что Витю на пять лет упекли? Теперь еще какую-то гадость подстраивают? — Щеки Сурмилиной раскраснелись и стали похожи на два помидора, нос задрался, а вид был таким, словно она собиралась поставить фингал и Алексею.

Глядя под эти крики на перепуганного Сурмилина, он понял одно: кто бы ни убил Коростылева, это точно был не он. Уж скорее на такой шаг была способна его боевая супруга, хотя и она, кажется, здесь абсолютно ни при чем. Ничего больше он не стал объяснять, молча поднялся с дивана и отправился восвояси.

— Эй, ты куда пошел-то? А со следователем что? — бросилась ему вдогонку Сурмилина.

— Ничего. Ошибка вышла. — И он поспешил вниз по ступенькам.

— Не хандри, Алексей, — похлопал его по плечу майор Терентьев, когда он на следующее утро явился к начальству с докладом. — Ты же не рассчитывал, что мы так легко и быстро дело раскроем? Не вешай нос. Завтра суббота, отдохнешь, выспишься, а с понедельника с новыми силами за работу. А сегодня сгоняй-ка в экспертизу, поторопи Пронина. Мне по убийству на улице Ломоносова ответ графолога во как нужен.

Только выспаться Алеше не удалось. Так часто бывает: когда надо рано вставать — никак не проснуться, а появится возможность отоспаться за неделю — открываешь глаза ни свет ни заря. Теперь он, подперев голову рукой, лежал и слушал сонную тишину квартиры. За окном было темно и студено, узоры по краям рамы отсвечивали серебром в свете уличных фонарей. Лежать было нестерпимо тоскливо, но будить родителей не хотелось — в их смежной двушке без шума даже на кухню было не выйти, чтобы чаю попить. Повертевшись с боку на бок, Алексей от скуки стал размышлять о деле Коростылева, хотя еще вчера дал себе зарок на выходные выкинуть все это из головы. Но делать было нечего, и мысли сами собой потекли в этом направлении.

Вот как удивительно несправедливо устроена жизнь. Жил себе человек, служил, честно тянул лямку. Большой карьеры не сделал, но на пенсию вышел с почетом. Сына вырастил — тот уехал, а он остался один, никому не нужный, всеми забытый. Даже словом перемолвиться не с кем, если не считать соседей по коммуналке. Хотя что их считать, чужие люди. И вот живет этот человек совсем один. Встает утром, ставит чайник, умывается, завтракает. Потом наводит порядок в комнате. А потом? Читает газету? Идет в магазин? Может, телевизор смотрит? И так каждый день. Ужасно. От такой жизни захиреть можно. Нет, можно, конечно, на работу устроиться, например ночным сторожем, но вряд ли от такой работы особенное веселье бывает. Алеша представил себя на месте покойного Коростылева и физически ощутил тоскливое однообразие его жизни. Жуть, через месяц волком завоешь. И ведь хоть бы друзья у него были или приятели какие, хоть бы в кружок при жилконторе записался. Так ведь нет. Чем же он занимался целыми днями, этот несчастный старик? Должно же было у него быть хоть какое-то дело? Дежурил он сутки через трое, не переломишься, да еще и спал наверняка на службе, если бессонницы у него не было.

Алеша даже сел на кровати, чтобы мысли текли пободрее. А ведь и правда, должен же был Коростылев чем-то себя занять. Человек проработал всю жизнь с людьми, деятельный, общительный, судя по откликам бывших коллег, компанейский, никогда не отказывался посидеть в праздник, выпить, за жизнь поговорить — и вдруг замкнулся, похоронил себя в коммунальном раю.

Что-то здесь не так. Ведь соседи, как сказал Терентьев, целыми днями на работе пропадали, а Коростылев мог в их отсутствие гостей к себе водить и даже роман завести. А что? Жил он бобылем, сын далеко, у него своя жизнь, а Коростылев был еще вполне ничего, крепкий старикан, мог какую-нибудь старушку симпатичную подцепить.

Собственная идея Алеше до того понравилась, что он, забыв о намерении не будить родителей, окончательно встал с кровати и поспешил на кухню ставить чайник, а потом умываться. Надо было торопиться, чтобы застать всех соседей Коростылева по квартире и по подъезду, а заодно во дворе пообщаться с жильцами. Покойный жил в старом доме, двор маленький, из всех окошек видно, что в нем делается. Посреди двора горка, качели, песочница, мамаши с малышней гуляют — может, что заметили. И он, бодро громыхая посудой, принялся готовить себе завтрак.

— Ой, да что вы, он с нами редко гулял. — Старушка в меховой шапке вытирала нос верткому карапузу и одновременно делилась с Алешей. — Летом, когда погода хорошая, у нас все, почитай, пенсионеры на лавочке во дворе собираются. Здесь хорошо, тень. Мужчины в домино играют, а он подойдет, поздоровается, минуты три поговорит и пойдет куда-то. Энергичный был мужчина. И одет всегда аккуратно, не скажешь, что одинокий.

— А куда же он все ходил? Может, рассказывал кому-то?

— Это вы у Михаила Степановича спросите из третьего подъезда или у Павла Петровича из шестого, он с ними иногда в шашки летом играл. Мне-то в чужие дела некогда нос совать, у меня двое внуков.

К бабуле как раз неслась с ревом девчушка лет пяти.

— Баба, писать! Писать хочу!

— Ох ты господи! Да куда же на морозе-то? Марья Гавриловна, посмотрите за Дениской, я с Леночкой домой пописать сбегаю! — И старушка, забыв о приставучем милиционере, поспешила в подъезд.

А Алексей, страшно довольный собой, отправился искать Михаила Степановича, радуясь собственному везению.

— Ну я Михаил Степанович, — пробасил крупный одышливый мужчина с небритыми седыми щеками. — Чего надо?

Неприятный тип. И любитель выпить, это сразу понятно.

— Здравствуйте, я из уголовного розыска, лейтенант Выходцев Алексей Петрович, — представился по всей форме и даже корочку показал. — Разрешите пройти? — Вопрос звучал скорее как приказание.

Михаил Степанович подчинился, хотя и без особой радости.

— Так чего вам от меня надо? — все так же нелюбезно поинтересовался он, входя в свою комнату и закрывая за гостем дверь.

— Меня интересует все о Коростылеве Сергее Игнатьевиче, вашем приятеле покойном, — решительно уселся на старый диван Алеша.

— Эк чего захотел, — усмехнулся хозяин, смахивая со стула какие-то женские вещи и садясь напротив гостя.

Жена Михаила Степановича, маленькая суетливая женщина, хлопотала на кухне.

— Все о нем только господь бог знает. А от меня-то чего конкретно надо?

Неприятный тип. Но выбирать собеседников следователю не приходится.

— Расскажите, с кем дружил Сергей Игнатьевич, с кем приятельствовал, кто к нему в гости приходил. Может, он вам о знакомых своих когда-нибудь рассказывал? Может, женщина у него была?

— Почем я знаю, — пожал плечами хозяин. — Серега был мужик не простой, вроде с три короба наговорит, а через сито просей — одна вода будет. Да и потом, кто я ему был, чтобы со мной откровенничать? Так, летом пару раз козла забили, в шашки иногда сыграем, если у него время есть. Не по адресу вы, товарищ лейтенант.

— Неужели вы ни разу не видели, чтобы он кого-то провожал или встречал? А может, упоминал в разговоре кого-то? — не сдавался Алексей.

— Да никого он не упоминал, и вообще у него дружки в другом дворе жили, — отмахнулся Михаил Степанович.

— В другом?

— Ага, на 6-й Красноармейской. Вот там и поспрашивайте.

— А дом, дом какой? — Алеша заволновался.

— Да вроде в двадцатом, я как-то раз с ним у ворот столкнулся. А может, и другой, не помню уже. Говорил, дружки у него там живут, частенько туда ходил. Наши сперва обижались, а потом привыкли. Друзья есть друзья, дело святое.

Скрипнула в дверь, и в комнату заглянула хозяйка. Окинула каким-то суетливым взглядом комнату и спросила тихонько, по-мышиному:

— Миша, а супчик подавать уже? Готово все.

— Неси. Мы уж закончили, — зашевелился хозяин, поворачиваясь к столу и с удовольствием расправляя скатерть. — Обед, уж извините. — И кивком указал на дверь.

Алексей не обиделся. Он и так уже узнал немало. Майор, скажем, столь ценных сведений раздобыть не смог.

Торопиться на 6-ю Красноармейскую он не стал, а решил сперва побеседовать с Павлом Петровичем из шестого подъезда. Время утреннего моциона вышло, и найти кого-либо во дворе дома двадцать по 6-й Красноармейской он все равно сейчас не рассчитывал. Придется ждать до завтра, а значит, прощай выходные.

Ничего, потом отгуляет. Алексей кубарем скатился по узкой черной лестнице. Отчего-то все жители этого красивого старого дома предпочитали именно ее, с крутыми ступенями, бурой темной краской, запахами борщей и впитавшегося в стены дыма.

Павел Петрович оказался полной противоположностью своему приятелю. Маленький, опрятный, во фланелевой рубашке и вязаной жилетке, он сразу располагал к себе. Узнав, по какому делу прибыл Алексей, сразу предложил чаю.

— Не стесняйтесь. Весь день ведь на ногах? Молодость — дело хорошее, да мороз на улице. Клава, доставай чашки. У нас и чайник горячий. Сахар берите. И варенье. Вот так, — кивал он, глядя на гостя. — Вот.

Алексей с благодарностью отхлебывал горячий чай и чувствовал, как проникается симпатией к хозяевам. Дело шло к обеду, организм требовал свое, так что угощение пришлось кстати. Он до того обнаглел, что слопал два куска булки с вареньем. Начальство такое поведение вряд ли бы одобрило. Ну да глядишь, оно об этом и не узнает.

— Вот, — в очередной раз кивнул Павел Петрович, когда Алеша счастливо отставил чашку. — Так зачем я вам понадобился?

— Я по поводу вашего знакомого, Сергея Игнатьевича Коростылева.

— А что рассказать — и не соображу, — потер рукой подбородок Павел Петрович.

— Меня интересуют его друзья, приятели, знакомые, родственники. Может, вы кого знаете, видели? — в который уже раз повторил заученную фразу Алексей.

— Друзья-приятели? Нет, не знаю. Он не с нашего, так сказать, двора. Не из нашей компании. Ты, Клава, знаешь? — обернулся он к жене, сидевший тут же за столом с вязанием.

— А ты что, не помнишь? Варвара Тимофеевна из шестнадцатой квартиры говорила, что он все время к каким-то знакомым на 6-ю Красноармейскую ходит.

— Нет, — покачал головой Павел Петрович.

— У него там то ли сослуживец бывший живет, то ли друг детства. Варваре Тимофеевне, когда она его там первый раз встретила, он и объяснил. Она там рядом в приеме стеклотары работает. Так вот он туда чуть не каждый день ходил. Не днем, а ближе к вечеру, как народу с работы домой идти. Я сама этого не видела, но Варвара Тимофеевна говорила.

— А вы не знаете, как его знакомого зовут, того, к кому он в гости ходил? — Алексей уже поздравлял себя с победой.

— А вы лучше у Варвары Тимофеевны спросите, она сейчас дома. Паша, проводи товарища лейтенанта. Это на четвертом этаже, как раз над нами.

— Говорил, — кивнула краснощекая Варвара Тимофеевна. — Это года два назад было, летом. Жарища была, вот я и выставила табурет на улицу, чтобы воздухом подышать. Смотрю — он идет. Разговорились от нечего делать. Куда это вы, спрашиваю. К приятелю, говорит, он у меня вон в том дворе живет. В 23-м доме, значит. Вот туда и ходил. Правда, в последнее время что-то я его не замечала. Так я за ним и не слежу. Мне работы хватает, да и зима не лето — окна заморожены, топят у нас не ахти, весь день в фуфайке и в валенках сидишь, а то не дай бог ревматизм наживешь, как вон у Петра Ивановича за стенкой. Как он, бедняга, мучается, особенно в сырость. А тоже в молодости в подвале в сапожной мастерской сидел, себя не берег. Вот в старости и хворает.

— Ясно. А к кому же Коростылев ходил в 23-й дом? Может, по имени знакомого своего называл или по фамилии? Или говорил, откуда знакомы? А может, вообще к женщине ходил? — не хотел отказываться от своей версии лейтенант.

— А вот это уж чего не знаю, того не знаю, — развела руки Варвара Тимофеевна. — Мне говорил, что к приятелю какому-то, а что за приятель — я не спросила. Да мне и незачем.

Значит, придется снова опрашивать жителей. На улице уже стемнело, мороз стал мягче, и в свете неярких фонарей кружились крупные пушистые хлопья. Алексей стоял посреди двора, смотрел на темно-синий квадрат неба над головой, на лицо мягко опускались холодные снежинки, и ему казалось, что он на дне огромного колодца. Уютно светились окошки, горку и качели запорошило снегом, во дворе было тихо, словно жизнь замерла по волшебству, и только он один избежал злых чар.

Хлопнула дверь подъезда, еще. Послышался смех, возня, на горку посыпалась ребятня — уже не карапузы с бабушками, а народ постарше и похулиганистее. Они толкались, потом залезли дружно на горку и съехали все вместе. Сказка закончилась. Алеша вытер мокрое от снега лицо, завистливо улыбнулся и, оскальзываясь и взмахивая руками для равновесия, поспешил к метро. Кажется, отец говорил, что по телику хоккей вечером.

Глава 4

— Где ты ходишь? — свистящим шепотом набросилась на Алешу мать, едва он переступил порог дома. — Утром убежал — ничего не сказал, за весь день ни разу не позвонил. Ноги промочил? Причешись хотя бы! Рубашку хоть свежую с утра надел?

— Мам, а почему шепотом? — Он закинул на вешалку ушанку и готов был двинуться в сторону кухни, откуда доносились вполне привлекательные ароматы.

— Что значит почему? Ты хочешь, чтобы я тебя при гостях отчитывала?

— При гостях? — В коленях появилась неприятная слабость.

— Забыл? — укоризненно глядя на любимое чадо, вздохнула Зинаида Андреевна. — Я тебе сто раз на неделе говорила, что приедут тетя Рая, Анна Семеновна с мужем и их племянница. Зовут Наташей, учится в педагогическом, очень славная девушка. А ты целый день пропадаешь неизвестно где!

— Я по работе. У нас убийство, полный завал, весь отдел работает без выходных, — мгновенно сориентировался Алексей, поздравив себя с удачно проведенным днем.

Последние полгода мама особенно настойчиво пыталась его женить. Какая-то сослуживица наболтала ей, что с его профессией трудно устроить личную жизнь, у нее вон племянник-милиционер в сорок лет холостяк, и если парня не женить до двадцати пяти, потом уже поздно будет. Алеша как раз подходил к роковой отметке — в марте должно было стукнуть двадцать четыре. Да и большинство его приятелей уже благополучно женились, а некоторые успели даже обзавестись потомством. Федька Синицын, тот вообще двойню родил — всем бывшим классом ходили поздравлять. Подарили коляску, большая такая, даже в квартиру не влезла. Пришлось на лестнице оставить.

— Какое еще убийство? — заволновалась мама, тут же забыв о невесте.

— Да не волнуйся ты. Сторожа в секретном НИИ ночью убили. Какой-то новичок действовал — хотел оглушить и силы не рассчитал. Теперь ищем. Нас много, а он один, скоро поймаем. Ну, успокоилась? Пойду-ка я руки мыть, есть жуть как хочется, — лязгнув зубами, протиснулся он в ванную.

— Ох ты, бедненький мой. Конечно, иди и сразу за стол, я тебе пока салат положу. И пирог с капустой! Пирог Наташа пекла! — проговорила она уже в дверях. — Такая умница!

Когда Алексей вошел в комнату, сразу понял, что гости сидят уже не меньше двух часов, вполне освоились, не один раз выпили и закусили. Отец с Иваном Николаевичем о чем-то увлеченно спорили, тетя Рая с Анной Семеновной обсуждали, как лучше растить помидорную рассаду, мама суетилась вокруг стола. В уголке дивана скучала «невеста».

Девушка, как ни странно, оказалась хорошенькая. Светловолосая, с большими серыми глазами, чуть вздернутым носиком и пухлой верхней губой. На лице ее читалось тоскливое «что я здесь делаю», так что Алеша ей искренне посочувствовал.

— Алешка! Наконец-то, — радостно загудели отец с Иваном Николаевичем и потянулись к стопкам. — Давай садись, выпей с мороза. Замерз небось.

— Алешенька! — потянулась обниматься тетя Рая. — Холодный какой — щеки ледяные! Зина, положи ему сразу горячее, что ему салат? Целый день на ногах, бедный.

— Алешенька, познакомься, племянница моя Наташа, — отодвигая в сторону тетю Раю, спешила представить главную гостью Анна Семеновна. — Умница, красавица, на третьем курсе в педагогическом учится, — шептала она ему на ухо громким шепотом, который при желании можно было расслышать и у соседей за стенкой.

Наташа покраснела и, глядя куда-то под стол, протянула руку. Застенчивость он тоже записал ей в плюс. Мамины невесты, как правило, такой щепетильностью не отличались. Да и, если честно, те были не такими хорошенькими и какими-то перезрелыми. А еще кокетничали так, что становилось ясно — девушка мечтает немедленно бежать в ЗАГС. Это и более опытного мужчину могло бы отпугнуть, что уж говорить об Алексее.

В Наташе никакого стремления в ЗАГС не было, зато невооруженным глазом было заметно разочарование. К счастью, пока еще не им, а лишь впустую потраченным вечером. Алешу усадили рядом, и он, уплетая салат, искоса наблюдал за гостьей, чье невнимание к его неотразимой персоне вскоре начало заметно задевать.

Наташа сидела, сложив руки на коленях, изредка тихо вздыхала и то и дело бросала взгляд на часы. Модное синее платье с белым воротником и манжетами ужасно шло к ее серым глазам, делая их глубже и значительнее, а из-под мини-юбки торчали стройные округлые коленки.

Алексей откусил кусок пирога.

— Вкуснотища. У мамы такие не получаются.

Наташа искоса взглянула на него, но ничего не ответила.

Тогда Алексей предпринял новый заход, даже вилку с ножом отложил. В конце концов, он парень видный, спортсмен, и девчонки всегда на него заглядываются. В институте у него даже был роман с Ирочкой Ефимовой, первой красавицей курса, мама ужасно боялась, что они поженятся и он забросит учебу. Ира казалась ей девушкой несерьезной. Сейчас бы она, наверное, передумала, потому что у Ирки муж, двое детей, и при этом она умудряется над кандидатской работать.

Алексей прокашлялся и перешел в открытое наступление.

— Наташа, где вы научились так вкусно готовить? Просто пальчики оближешь!

Еще в юности он прочел в какой-то умной книжке, что ни одна женщина не устоит перед лестью и что лести не бывает много. Опробовав этот принцип на однокурсницах и убедившись в его беспроигрышном действии, Алексей взял прием на вооружение и с тех пор не знал поражения у женского пола. Возраст объекта, социальный статус и внешние данные не имели ровным счетом никакого значения. И сейчас, желая привлечь внимание гостьи, он прибег к проверенному методу.

Вопреки ожиданиям, девица не зарделась от удовольствия и не одарила его благосклонным взглядом. Напротив, она скользнула глазами по присутствующим и призналась с легкой усмешкой:

— Пирог пекла не я, а мама. Я вообще готовить не умею, у меня даже яичница не получается. А про пирог выдумала тетя Аня.

У Алексея рот открылся. Такого коварства от «невесты» он не ожидал. Ах вот вы какие, мамины протеже! А он-то до сих пор принимал за чистую монету рассказы о кулинарных, вязальных и прочих способностях претенденток на его сердце. Уж они и шьют, и вяжут, и крестиком вышивают, и цыпленка табака каждый день на ужин готовят. Он и удивлялся, как только маме удается находить таких, если все знакомые девушки как одна даже пуговицу пришить были не в состоянии. Но эти мысли как-то вскользь пронеслись в Алешиной голове. Что же, если Наташа так откровенна с ним, должно ли это означать, что он категорически ей не понравился? Это соображение неожиданно задело его за живое.

Проглотив застрявший в горле пирог, он собрался с мыслями и продолжил.

— Так, значит, вы учитесь в педагогическом? И какой же предмет вы хотите преподавать? Русский и литературу, математику, а может, географию? — Разговаривая с Наташей, Алексей снял теплый джемпер, в котором ездил сегодня по делам, и остался в рубашке, которая — так он надеялся — подчеркнет его спортивный торс. А для пущего эффекта он расстегнул манжеты и закатал рукава. — На каком вы факультете?

— Вообще-то на филологии, французский язык. И я вовсе не хочу быть учителем, просто провалилась в университет, вот и пришлось в Герцена идти. — Девушка наконец-то повернулась лицом к Алексею. — А вы всегда хотели в милиции работать?

— Вообще-то не в милиции, а в уголовном розыске, — не без обиды поправил он. Может, она думала, что он работает простым участковым? — Да, всегда. С детства увлекался Шерлоком Холмсом и комиссаром Мегрэ.

— И как успехи, много преступлений раскрыли? — Наташа спросила вполне серьезно, но Алексею в ее вопросе послышалась обидная ирония. Может, показалось? Девица была какой-то непонятной, совершенно неправильной. Хотя и симпатичной. Было в ее лице что-то такое… Перчинка какая-то, что ли?

Взрослые уже доедали горячее, на них внимания почти не обращали. Папа с Иваном Николаевичем порядком подогрелись и жарко обсуждали футбольные баталии, мама и Анна Семеновна постоянно их одергивали, подкладывали закуску, успокаивали и пытались вовлечь в общий разговор. Тетя Рая призывала всех дружно спеть и сетовала, что нет теперь таких веселых застолий, как раньше, — с баяном, гитарой, с песнями и танцами.

— Наташа, хотите, пойдемте в мою комнату музыку послушаем? У меня есть неплохие пластинки.

Она с сомнением взглянула на часы, на Анну Семеновну, кивнула и поднялась из-за стола.

Приглашая девушку в свою комнату, Алексей очень рассчитывал произвести впечатление. Он почти год копил на проигрыватель и только в начале осени с помощью тети Раи раздобыл вожделенный «Аккорд-001 стерео». На колонки денег, правда, не хватило, а у родителей занимать было совестно. Но ничего, проигрыватель и без колонок смотрелся неплохо. Он стоял на полированной тумбочке, куда Алеша складывал постельное белье, прикрытый прозрачной крышкой. В комнате царил идеальный порядок — мама постаралась перед приходом гостей.

— Проходите, садитесь. Сейчас что-нибудь поставим. — Он небрежно перебирал пластинки. — Карел Готт, Шарль Азнавур, Мирей Матье, «Веселые ребята», «Самоцветы».

— Давай Карела Готта, — остановила его Наташа. — А тебе какая музыка нравится?

— Да не знаю, разная. Мне в последнее время и слушать ее некогда, — многозначительно поднял бровь Алексей, усаживаясь на край письменного стола. — Сегодня суббота, а я весь день со свидетелями работал. А как проводят досуг студенты? Ходят с тетушками по гостям?

Эх, нужно было удержаться от насмешек, но уж больно его задело полнейшее равнодушие «невесты». Кстати, это она пришла к нему знакомиться, а не он к ней.

— Это была мамина идея, — тут же надулась Наташа. — Это все из-за Жени. Он маме ужасно не нравится, она считает его самонадеянным пижоном, который плохо на меня влияет. Поэтому все время старается меня с кем-нибудь познакомить. Вот и тетю Аню подключила.

— Так и не приходила бы, раз так.

— Мама сказала, что, если я не пойду к вам в гости, она меня на зимние каникулы не отпустит с ребятами на Валдай на лыжах. Пришлось идти.

— Ты с гор умеешь кататься? — с интересом спросил Алексей. Наташа такой уж спортсменкой ему не показалась. Ножки у нее были хоть и стройные, но толстенькие, а руки, наоборот, какие-то слабые, и осанка, честно говоря, вялая. Но ему она все равно нравилась, была в ней какая-то уютная мягкость и изящество.

— Нет, я не умею. Женя обещал меня научить. А ты спортом занимаешься?

— Теперь уже нет, а вообще у меня разряд по самбо, на лыжах неплохо бегаю, плаваю прилично. Нам же регулярно приходится нормативы сдавать, так что держу себя в форме, — расправил плечи Алексей.

— А-а, — протянула Наташа и взяла с полки журнал «Огонек».

Что-то напевал сладкоголосый чех, за стеной заливисто смеялась тетя Рая, Наташа листала журнал, а Алексей никак не мог придумать, как снова завести беседу. В голове назойливо вертелся вопрос, кто такой этот Женя и что в нем такого особенного. Наконец он не выдержал.

— А Женя — это твой однокурсник?

— Теперь нет, он академку взял. Хочет попробовать самостоятельной жизни. Ему надоело сидеть на шее у родителей, — подняла она голову от журнала.

— Да? И чем он сейчас занимается?

— Сейчас киоскером работает в «Союзпечати», — чуть покраснела Наташа. — Но это временно. Он просто дело себе еще не нашел настоящее, и потом…

Она вдруг отчего-то замялась, а Алексей, наоборот, оживился.

— Что потом?

— У него недавно неприятности были, — начала она нерешительно, но вдруг рассердилась и закончила уже совершенно другим тоном: — Он одному другу джинсы помогал купить, американские, они для этого в «Гостиный двор» поехали. Говорят, там рядом есть такое место, можно что хочешь купить. Они как раз торговались, Женя джинсы в руках держал — а тут милиция. Приятель убежал, а Женю задержали и сказали, что он спекулянт. Из-за какой-то ерунды целый скандал раздули, даже в институт сообщили. Женя ведь просто другу помочь хотел, а тот, предатель, от всего отказался!

— Да, конечно. Он об этом месте впервые услышал, и раньше там никогда не бывал, и джинсы никогда не толкал, и все плохие парни убежали, а его, бедного, сцапали. И еще едва не отчислили из института. Но родители похлопотали, и его не выгнали, просто отправили в академку, пока скандал не утихнет, и теперь он продает газетки и собирается на каникулы в горы. Надо же, никогда не знал, что у киоскеров тоже бывают каникулы.

В таком ироническом изложении история Жени не выглядела столь романтично, как Наташе казалось, и она вдруг замерла, с недоумением глядя на своего нового знакомого, точно он ей сейчас рассказал какую-то неслыханную доселе историю.

— А папа у Жени кто? — решил полностью разъяснить ситуацию Алеша.

— Он начальник глав…

Договорить ей не дали, в комнату заглянула веселая и румяная Анна Семеновна.

— Что, детки, уже подружились? Вот и славно. А нам, Наташенька, пора, Ваня уже такси вызвал. В следующий раз увидитесь и наговоритесь, — хитро подмигнула им Анна Семеновна. — У меня через неделю именины, вот и встретитесь.

Наташа возмущенно сверкнула глазами, окинула высокомерным взглядом Алексея и вышла из комнаты.

Он решил, что на именины обязательно пойдет. Если, конечно, ЧП на работе не случится.

Глава 5

— Алеша, куда ты снова собираешься, воскресенье же? Хоть бы денек дали ребенку отдохнуть, — ворчала мама, накладывая ему в тарелку остатки вчерашнего салата и пирог, испеченный Наташиной мамой. — Да что ж это за безобразие такое? Петя, хоть ты ему скажи!

— Мать, ну что ты пристала к парню. — Папа отложил в сторону «Советский спорт» и взялся за вилку. — Он же на работу идет, а не пьянствовать, вон как те из соседнего подъезда. Тем что будни, что праздники. Охламоны! А пирог у вчерашней невесты знатный.

Зинаида Андреевна тут же замерла, навострив уши.

— А этот пирог не она пекла, а ее мама, — ехидно улыбнулся Алеша.

— Что еще за выдумки? Конечно, она.

— А вот и нет. Она мне сама призналась. Но девчонка ничего, забавная.

— Так ты с ней еще раз встретиться договорился? — спеша за ним в прихожую, засуетилась Зинаида Андреевна. О работе в выходные она уже забыла.

— Нет, мам, — с сожалением вздохнул Алексей. — У нее, видишь ли, парень имеется. Очень ревнивый.

— Ох ты господи, подумаешь, — возмущенно запыхтела мать, поправляя ему шарф, как маленькому. — А ты отбей.

— Обязательно.

И выскочил из квартиры.

Сегодня он двинулся прямиком на 6-ю Красноармейскую. Двор здесь был просторнее, чем тот, в котором жил покойный Коростылев, но не такой уютный. Малышни не видно было, наверное, вся окрестная детвора предпочитала сквер с большой горкой неподалеку. На лавочке скучали всего две старушки, и те, кажется, собирались уходить.

— Здравствуйте, — поспешил к ним Алексей. — Вы не подскажете…

Старушки завертелись на лавочке и подались ему навстречу.

— Я из уголовного розыска, старший лейтенант Выходцев. Скажите, вы не знакомы с Коростылевым Сергеем Игнатьевичем? Он, говорят, частенько заходил к вам во двор, вроде у него здесь приятель был. Сам-то он на 4-й Красноармейской жил.

— А зачем он тебе понадобился? Случилось что? — поинтересовалась бабулька в мохнатой меховой шапке, то и дело съезжавшей ей на глаза.

— Погиб он, вот и выясняем обстоятельства. Так знали вы такого?

Он достал из кармана фотографию Коростылева. Все-таки по имени или фамилии в чужом дворе его могли не знать, а в лицо, может, и узнают.

Бабульки сняли рукавицы, вцепились в фотографию.

— Как же, знаем, — ответила вторая старушка, спеша перехватить инициативу у соседки. — Ходил к нам одно время. Он больше с Тарасом Гавриловичем знался, с дворником нашим. Они иногда, бывало, и пива летом вместе выпьют, и с нами посидят. Только давненько его не видно.

— А как давно? — присаживаясь рядом и поправляя пальто, спросил Алексей.

— Да уж с полгода, наверное, будет. Как вы думаете, Тамара Сергеевна?

— Уж не меньше. Я его, наверное, летом последний раз видела. Жара еще была, а он аккурат вон там под акацией на лавочке сидел, один, и вроде ждал кого-то. Я ему кивнула, он мне ответил. А больше я его и не видела.

— Значит, он с дворником дружил, — убрал фотографию Алексей. — А где он сейчас, дворник-то?

— Где ему быть? У себя. Все утро снег греб, сейчас, наверное, отдыхает.

— Вон его окна, на первом этаже, возле арки. Постучите. А мы уж пойдем, спина мерзнуть начинает, зимой-то не больно рассидишься, — посетовала бабушка в мохнатой шапке, поднимаясь с места.

Кряхтя и поддерживая друг друга под локотки, старушки направились к своему подъезду. А Алексей отряхнул снег с пальто и двинулся искать дворницкую.

Короткие, в пол-окна шторы на окнах были задернуты, но Алексею с высоты своего роста было прекрасно видно кухню и сидящего за столом крупного седого мужчину. Он не спеша прихлебывал из чашки и слушал радио — в приоткрытую форточку лился тягучий голос всенародно любимой певицы Людмилы Зыкиной. Алексей поморщился, он терпеть не мог эти напевы о Волге и полустаночках. Хотя о полустаночках, кажется, пел кто-то другой.

Осторожно постучал в форточку, потом еще раз чуть громче — перекрыть поющую Зыкину было непросто.

— Тарас Гаврилович? — позвал Алексей в самую форточку.

Дворник наконец услышал, убавил звук и выглянул в окно.

— Чего надо?

— Надо поговорить. Можно войти? — Алеша решил не тыкать сразу в нос коркой.

— Заходи. Вон подъезд, первая квартира. Чего случилось? Карбюратор барахлит или свечи поменять? — спросил он, едва Алексей показался на пороге.

— Что? Какие свечи? — растерялся поначалу Алексей. — Нет, Тарас Гаврилович, я к вам по другому делу.

— По какому другому? — насторожился дворник, хмуря кустистые брови.

— По поводу вашего знакомого Коростылева Сергея Игнатьевича. — И Алексей достал удостоверение и фотографию покойного.

Тарас Гаврилович внимательно посмотрел удостоверение, потом крякнул и взглянул на фотографию.

— Я слыхал, вроде он того, умер?

— Так и есть. А вы его хорошо знали?

— Серегу-то? Да так, приятельствовали. — Дворник явно не торопился приглашать Алексея в комнату. — А теперь-то что с того?

— Тарас Гаврилович, может быть, мне все-таки можно войти? Неудобно как-то на лестнице разговаривать.

— Ладно, ступайте на кухню, только сапоги снимите, чисто у меня, — без особого энтузиазма велел хозяин.

Приятный мужик, приветливый.

— Итак, сколько лет вы были знакомы с погибшим? — отказавшись от дружеского тона, сухо, как на допросе, спросил лейтенант.

— Да лет шесть уж поди.

— Где вы с ним познакомились?

— Да здесь, во дворе, — кивнул за окно Тарас Гаврилович. Болтливость явно не была его пороком.

— Расскажите подробнее.

— Летом дело было вроде. Я двор мел, он зашел, присел на лавочку, спросил спички, папиросой угостил. Разговорились. Он сказал, что по соседству живет, недавно переехал.

— Переехал? — заинтересовался Алексей. — Откуда и почему?

Сколько лет Коростылев прожил на Красноармейской, они с майором как-то не проверяли.

— Почем мне знать? Переехал и переехал. Потом еще раз зашел, сказал, что у него в этом дворе перед войной знакомые какие-то жили.

— Знакомые? — еще больше заинтересовался Алексей. — Кто такие, фамилия, номер квартиры?

— Ничего такого он не говорил. Сказал просто, что в третьем этаже, он даже на окна их все поглядывал, привычка у него такая была, — пожал плечами дворник, доставая папиросы.

— А кто на третьем этаже до войны жил?

— Почем мне знать? Я тогда дворником не был, да и жил в другом месте, на Звенигородской. Наш дом разбомбили. — Он затянулся крепкой вонючей папиросой.

— Хорошо, а сейчас на третьем этаже кто живет?

— Да много кто, дом-то большой. Лютиковы, это справа, они три комнаты занимают, много их. Соседи их Петровы, у тех одна. Потом баба Маня с ними же. В другой парадной Тихоновы, Кострюковы, Воронин, Горловы и Лепикова с дочкой. А в следующем подъезде…

— Стоп. Вы мне их лучше напишите.

— А чего писать-то, мало ли напутаю? Ты лучше в контору сходи, они тебе по документам все распишут.

Точно. Надо будет вместо архива с утра в жилконтору сходить за списком жильцов. Вдруг кто-то из них по старым делам Коростылева проходил.

— Хорошо, — вернулся Алеша к беседе. — Зашел, значит, Коростылев к вам раз-другой, а дальше?

— А дальше что? Стал захаживать. Летом почти каждый день, зимой пореже. Он сторожем где-то работал, сутки через трое, вот выспится и на другой день зайдет. Сын у него на флоте служил, а жены и вовсе не было, так что он, как и я, бобылем жил. Одинокий, значит.

— Может, он о каких-нибудь знакомых, друзьях рассказывал? Или, может, о родственниках? Были же у него родственники?

— Кроме сына, никого. А он ни о ком и не говорил больше. О работе или о сослуживцах бывших, бывало, вспомнит, так то вскользь, к слову.

Дворник заметил его неудовольствие.

— А вот сыном он очень гордился. Хоть тот ему и не родной.

— Как это не родной? — вскинулся Алексей.

— А так. Приемыш. Усыновил он его, когда мать умерла. Отец-то Костин еще в войну погиб, а мать уже после, в 1955-м, что ли? Парнишке тогда уже лет пятнадцать было или больше. Сергей говорил, да я как-то не запомнил.

— А откуда он взялся, этот мальчик? Он был сыном соседей или друзей? Или Коростылеву просто пришло в голову пойти в детский дом? — допытывался Алексей, ощущая непонятное волнение.

Ничего из ряда вон в истории с усыновлением не было, после войны многие семьи были разрушены, дети оставались сиротами, кого-то усыновляли родственники или знакомые, а иногда и просто чужие люди. Но, во-первых, Коростылев усыновил мальчика через десять лет после войны. Во-вторых, парень был уже совсем взрослый.

— Вроде он на его матери жениться собирался. А может, просто крутил с ней? Я тогда уже выпил порядком. — Дворник словно прощения попросил. — Но вроде как ее убили, а Серега мальчонку взял. Тот потом в мореходку поступил, теперь где-то на Севере служит. Женился уже, дети имеются. Да вы у соседей поспрошайте, те наверняка знают.

— Откуда же они могут знать, если Коростылев сюда лет шесть как переехал. Сын-то его уже должен был на флоте служить.

— Но в отпуск-то он приезжает. Каждый год. С семьей.

— Да, видно, отношения у них с отчимом были хорошие. А вы не знаете, как звали ту женщину, мать его сына приемного? Хотя бы фамилию?

— Да откуда же мне? Вы у сына его и спросите, он же наверняка на похороны приехал. Или нет? — с интересом прищурился дворник.

— Пока нет. Он в плавании был, когда это случилось.

Утро понедельника выдалось у Алексея жарким. Очень уж ему хотелось поразить майора Терентьева, так что крутился как белка в колесе. Сперва надо было поднять личное дело об усыновлении Коростылева Константина Сергеевича, потом выяснить, кто проживал до войны на третьем этаже дома 23 по 6-й Красноармейской. Еще просмотреть старые дела в архиве и выяснить, при каких обстоятельствах погибла мать Константина Коростылева, кто вел дело и кто по нему проходил. У Алексея прямо внутренности жгло от сыщицкого предчувствия. А может, от радости, что не придется сидеть целый день в архиве, слушать убаюкивающее шуршание страниц, шепот сотрудников и бороться с дремотой.

Первым делом он все же направился в паспортный стол. Утро понедельника было не приемным, пришлось долго стучать, а потом в щелку объяснять, кто он такой. Показывать удостоверение, ждать, пока сотрудница доложит начальству. Начальница говорила в это время по телефону, а он топтался на крыльце, чувствуя, что свирепеет от бессмысленной потери времени.

Наконец его впустили и чуть не под конвоем проводили в кабинет.

— Слушаю вас, — подняла на него глаза крепко сбитая дама в строгой блузке, с крупными завитушками на голове. Завитушки были такими блестящими и твердыми на вид, что напоминали стальные болванки. Выражение лица дамы тоже было стальным.

— Старший лейтенант Выходцев, уголовный розыск. Мне нужна выписка по дому 23, 6-я Красноармейская улица.

— Какая именно выписка? — не шелохнулась заведующая.

— Список всех жильцов, проживавших до войны и проживающих сейчас в квартирах на третьем этаже.

— Давайте список квартир, — протянула она полную руку.

— А у вас нет списка? — вопросительно приподнял бровь Алексей. Тетка ему не нравилась, уж больно заносчиво себя вела.

— Списки у нас есть, но они сформированы не по этажам. Чтобы сделать такую выборку, потребуется время. Если бы у вас был список, можно было бы сделать быстрее. Ладно. — Она нажала клавишу селектора. — Марина, пригласи Зою Романовну.

В кабинет вошла высокая суховатая женщина в темном платье и вязаной жилетке.

— Зоя Романовна, помогите молодому человеку из угрозыска.

Усадив Алексея между кадкой с фикусом и картотекой, Зоя Романовна выяснила, что именно ему нужно, и принялась споро выдвигать ящички с желтоватыми картонными карточками. Через полчаса Алексей покинул паспортный стол, имея при себе полный список жильцов третьего этажа.

Потом заскочил на работу, составил запрос в городской ЗАГС по поводу усыновления. Проще было заехать в районный и самому на месте все выяснить, но он не знал, ЗАГС какого района оформлял документы.

— Тебе побыстрее надо? — с сочувствием спросила его секретарша Лидочка.

Алексей выразительно провел рукой по горлу.

— Может, тогда возьмешь запрос и сам его отвезешь? Если повезет, они прямо при тебе ответ подготовят. — Она протянула отпечатанный на бланке запрос с печатью.

Словом, весь день у Алексея прошел в разъездах и ожиданиях. Когда он в начале пятого вышел из ЗАГСа, смысла ехать в архив уже не было, и он направился в отдел — отчитываться перед начальством. Конечно, все еще было сыро, не проработано, обнародовать в таком виде свою версию не хотелось, но деваться было некуда. И он поехал на доклад.

— Прибыл, архивный страдалец, — поприветствовал его майор. — Садись, сейчас Сапрыкин подойдет, и будем работать.

Сергей Сапрыкин был третьим членом их опергруппы и по поручению майора разрабатывал бывших коллег Коростылева и тех подозреваемых по старым делам, кого не успел проверить Алексей.

— Докладывайте, товарищи сыщики, что у нас новенького. А что это у тебя на шее? — замер он на полуслове и уставился на Серегу.

— Приятель отцу из Парижа привез. Французский, — произнес со значением записной модник Сапрыкин и поправил узел оранжевого, в ярких полосках галстука.

— Французский, говоришь? Знаешь, ты эту буржуйскую красоту на работу лучше не носи, от дела отвлекает. Будто на сафари попал, а не в уголовный розыск.

Алексей едва не прыснул, но сдержался. Насмехаться не хотелось — Серега парень хороший, только обидчивый немного.

— Так что там у нас? — вернул их к делу Терентьев.

— Ничего, — с ноткой обиды начал Сергей, застегивая пиджак и пряча под ним галстук. — С бывшими коллегами Коростылев почти не общался. Только по праздникам, когда в управление приглашали. А чтобы просто позвонить или встретиться — такого не бывало. Почти у всех семьи, забот хватает, а он инициативы не проявлял. Никаких особых историй, связанных с его бывшими подследственными, никто из коллег Коростылева не помнит. По нулям. А у тебя что? — повернулся он к Алеше, который едва сдерживал возбуждение.

— Есть кое-что.

— Выкладывай, не томи, — велел начальник, не позволяя продлить сладостное предчувствие триумфа.

— Ладно. В выходные я побывал в доме, где жил покойный.

— Это зачем? — нахмурился майор.

— Да так, на всякий случай. Просто не могу понять: человек одинокий, еще полон сил, всю жизнь проработал с людьми — и вдруг замкнулся в четырех стенах, ни с кем не общается. Что-то в этом есть странное.

— Пожалуй. И что же?

— Обычно пенсионеры любят во дворе посидеть, с другими стариками побеседовать. А Коростылев в этой компании появлялся редко. Оказывается, у него по соседству друг-приятель имелся, в доме 23 по 6-й Красноармейской.

Сапрыкин хотел было вклиниться с вопросом, но Терентьев только рукой махнул — не мешай, мол.

— Сходил туда и выяснил, что знакомый у него действительно был — дворник местный. Он с ним свел дружбу лет шесть назад, когда на 4-ю Красноармейскую переехал. Пришел во двор, сам разговор начал, сказал, что у него в этом доме до войны товарищ какой-то жил на третьем этаже. Ни фамилию, ни номер квартиры не назвал. После этого Коростылев стал к дворнику захаживать. Иногда пивка вместе выпьют, иногда так посидят. — Алексей сделал выразительную паузу.

— Лешка, кончай цену набивать, — одернул Серега. — Рассказывай нормально.

— Да рассказываю я. Короче говоря, оказывается, у Коростылева сын не родной, а приемный, и усыновил он его уже взрослым парнем, когда у того мать погибла. И вроде как мать его убили, а Коростылев эту женщину любил. Было это все году в 1955-м. Дворник с Коростылевым тогда выпили, вот тот и разговорился. Здесь в папке списки жильцов, проживавших на третьем этаже до войны и проживающих сейчас. А еще дело об усыновлении Константина Сергеевича Коростылева.

— Ну-ка, — протянул руку майор.

— Коростылев Константин Сергеевич, 1941 года рождения, родился в Ленинграде. Родители: мать — Колосова Галина Петровна, умерла в декабре 1955 года, отец — Колосов Михаил Михайлович, погиб 28 июня 1943-го.

— Подробности?

— Пока никаких. Больше я сегодня ничего собрать не успел, — недовольно доложил Алексей.

— Что ж, это действительно хоть какая-то зацепка, — отложил справку Терентьев. — Хотя она и не объясняет, почему именно убийца Коростылева разгромил камин и что он там искал. Теперь так. Ты, Алексей, с самого утра выясняешь, когда и при каких обстоятельствах погибла Галина Колосова. Сергей, ты выясняешь все о жизни Колосовых-Коростылевых. Надо установить прежний адрес проживания обоих. И покопайся в прошлом самого Константина.

— Так он вроде в плавании был, разве он мог отца убить?

— Он — нет. Но ниточка, которую ты нащупал, пока единственная перспективная линия расследования, какая у нас на сегодня имеется. Кстати, завтра приезжает сам Константин Сергеевич. Так что неплохо бы к его визиту подготовиться. На завтра я его вызывать не буду, пусть отдохнет с дороги, а вот к послезавтра у нас с вами должна быть картина его жизни, желательно со всеми подробностями.

Эх, вот теперь все стало интересно, как он любит. Алексей азартно потер руки и придвинул папку с делом об убийстве Колосовой Галины Петровны, старшего архивариуса Центрального государственного исторического архива.

Вот оно, дельце, вот она, разгадка. А дело-то вел Коростылев Сергей Игнатьевич.

Декабрь 1955-го. Тело обнаружено в хранилище, пробита височная кость. Все выглядело так, словно женщина упала с высокой стремянки, лежащей тут же. Но эксперты доказали, что это убийство. К тому же умышленное.

Глава 6

Ленинград, 1955 год

— Проходите, пожалуйста. Вот сюда, — показывал дорогу директор архива, перепуганный, с дрожащими руками и сбившимся на сторону галстуком. — Ее уборщица нашла сегодня утром. Сразу на вахту сообщила. Они «Скорую» вызвали, а уж потом мне, а «Скорая» вас вызвала. Какой ужас! — И он промокнул большим клетчатым платком мокрый от испарины лоб.

В зале, заставленном бесконечными рядами высоких стеллажей, толпились люди.

— Расходитесь, товарищи, — врезаясь в стайку сотрудников, приговаривал директор. — Милиция приехала. Разойдитесь, пожалуйста.

Работники архива посторонились, но расходиться не спешили.

— Николаев, — кивнул на собрание капитан Коростылев, — оставь двоих понятых и очисти помещение. Вас, товарищ директор, это тоже касается. Позже поговорим.

Тот спорить не стал, лишь молча кивнул и, подталкивая руками коллег, заспешил на выход.

Жорка Николаев, крепкий добродушный парень, шел следом, приговаривая:

— Проходим, товарищи, не задерживаемся.

Бригада уже склонилась над телом.

Коростылев подойти туда не мог. Он просто стоял, прислонившись к стеллажу, и пытался проглотить слезы. Плохо выбритые щеки едва заметно подрагивали, а он изо всех сил пытался взять себя в руки.

Никак ему сейчас нельзя себя выдать. Тогда его отстранят от дела. А этого он допустить не мог. Не хотел.

— Сергей Игнатьевич, — окликнул его медэксперт, — мы закончили.

— Я тоже, — убрал аппарат фотограф.

— Хорошо.

Он встряхнулся, незаметно вытер рукавом глаза и шагнул вперед.

Галя лежала на полу с закрытыми глазами, раскинув руки и подогнув под себя колени, словно заснула в неудобной позе. Рядом валялась огромная стремянка. На полу лужица крови из пробитого виска.

— Удар нанесен тяжелым предметом с острым краем, здесь такого нет, — пояснил эксперт. — Вероятно, при падении она сильно ударилась головой, не исключено, что потеряла сознание. Потом ее добили.

— Ладно, можете идти. Николаев, Ромин, давайте по отделам, опросите всех. Организация закрытая, пропускной режим, так что чужие здесь не ходят. Я здесь еще немного осмотрюсь, а потом зайду к директору. Я скажу, когда можно будет забирать тело.

Сводящую челюсть судорогу он победил, но глянуть в глаза подчиненным сил не хватило.

Только когда шаги стихли и в хранилище, кроме них с Галей, никого не осталось, он опустился на колени и взял в свою широкую мозолистую ладонь ее холодную руку. Больше держаться он не мог.

Сергей Коростылев никогда никого не любил. Разве что мать, и то скорее уважал. Сердце у него было какое-то малочувствительное. Нет, он не был злым, многих жалел, многим помогал, были у него и друзья, но вот какой-то большой любви, чтобы за нее в огонь и в воду, чтобы без нее ни дышать, ни жить, — такого в его жизни не было. Потому и не женился, и семью не завел.

И вдруг Галя. Немолодая, не особо красивая, но словно освещенная изнутри каким-то чудесным светом.

Нет, он и раньше встречал интеллигентных, образованных женщин, утонченных даже. Все ж таки в уголовном розыске всю жизнь — не в слесарном цеху. С кем только дела иметь не приходилось. Но вот таких, как Галина, никогда не встречал. А познакомились они случайно пять лет назад, в апреле. Она по переулку шла к своему дому, в руках сумочка и сетка с продуктами. Возле седьмого дома из-под арки компания вырулила, нахальные такие ребята. Окружили ее, стали насмехаться, сумку с продуктами отобрали, беретик сдернули, дразнили, один схватил чуть пониже спины. А она, бедная, только охала, ахала и просила не безобразничать. А в голосе слезы.

Сергей тогда как раз с Колокольной в Поварской переулок свернул. Со службы шел, в форме. Окликнул охламонов — те врассыпную. Сумку бросили, беретик в подворотню зашвырнули, а Галя, бедная, на корточки по стене съехала и ревет. Он тогда, конечно, не знал, как ее зовут, даже не особенно разглядел. Просто подобрал вещички и до дома проводил.

А спустя три дня снова увидел, она как раз перед ним в булочной в очереди стояла. Вот тут уж разговорились. Узнала, благодарила. Просто так, душевно, от всего сердца. Тогда Сергей этот удивительный свет впервые заметил. Галя рассказала, что с сыном вдвоем живет, муж на фронте погиб, мальчонка отца вообще никогда не видел. Когда муж на фронт уходил, тому всего пару месяцев от роду было. Сама она историк, в архиве работает. Сергей снова ее проводил, благо по пути, она его на чай пригласила. Потом он ее сына Костика во Дворец пионеров в секцию юнг пристроил, а то парнишка после школы все один дома сидел, пока мать на работе, мало ли чего ему от скуки в голову придет. Потом летом с пионерлагерем помог. Потом он гриппом тяжело болел, Галина с Костей его выхаживали.

И вот так незаметно вошли они в жизнь друг друга. Стали необходимы. А года через два Сергей вдруг понял, что дороже Гали с Костей никого у него на свете нет. Это была та самая любовь, которая заполнила его душу томительным теплом, согревала его днем и ночью, стала смыслом жизни. О том, чтобы признаться ей или там замуж позвать, он и не думал. Кто он и кто она? Он и писать-то, кроме протоколов, ничего не умеет, и книжек в своей жизни толком не читал. А Галя? Да у них книг этих дома больше, чем в библиотеке. Хотя комнатушка маленькая, а до самого потолка книги. Галя с Костиком в театры, в филармонию ходят, о высоких вещах рассуждают. А он кто? Простой сыскарь, не очень образованный, грубоватый. Из народа, что называется. Вот и не лез он со своими глупостями, радовался просто возможности рядом быть.

А потом как-то Костик спросил, они тогда вдвоем дома были, модель ялика делали. Почему, говорит, дядя Сережа, вы на маме не женитесь. И еще прибавил, что было бы здорово. Только тогда Сергей и понял, как это было бы здорово. Да только пойдет ли она за него? А если нет, тогда как быть? Вдруг она решит, что им лучше не видеться? А уж этого он никак допустить не мог, потому предпочитал и дальше помалкивать. Пока снова Костик не выручил.

Однажды они вечером вместе дома сидели, у Гали какой-то семинар или конференция была, он в этом не очень разбирался. Костик снова разговор и завел.

— Дядя Сережа, вы мою маму очень любите?

Так и спросил — не просто «любите», а «очень любите»? Чего тут было врать. Очень. Костик ему: она вас тоже любит, только стесняется. Если бы вы за ней по-настоящему ухаживать начали, она бы точно за вас замуж пошла.

— Я это точно знаю. Она сама мне говорила, что после моего папы вы самый добрый, надежный и хороший человек, которого она встречала.

С этого разговора у них все пошло на лад. Сергей уже и предложение сделал, как раз в свой день рождения, две недели назад. И Галя действительно согласилась. Уже планы строили, как им дальше жить втроем, и заявление собирались в ЗАГС подавать.

Не успели.

Он поднял Галю с пола, обнял, прижал к себе. И, не сдерживая слез, заплакал.

Плакал и шептал, словно давал клятву.

— Я его найду. Из-под земли достану. Сам найду. Найду.

Так он сидел, пока не услышал в соседнем зале голоса. А потом Жорка Николаев притопал в хранилище.

— Сергей Игнатьевич?

Хорошо, с порога окликнул.

— Сейчас иду, — утирая слезы, хрипло прокричал майор, опасаясь, как бы Жорка не сунулся на место преступления. — Чего тебе?

Он осторожно опустил Галю на пол, потихоньку вытер слезы с лица и выглянул из прохода.

— Там это, посетители пришли. Те, кто здесь не работает. Может, их в отдельном помещении собрать? Некоторые здесь и вчера были, другие частенько бывают, может, знают что? Я подумал, может, не стоит их с сотрудниками смешивать?

— Молодец, так и сделай.

Дождался, пока Николаев умчится исполнять, потом вернулся к Гале. Теперь уже он осматривал хранилище: стеллажи, соседние проходы, стремянку. И только потом позвал санитаров.

Надо было работать. Искать убийцу. Окончательно взяв себя в руки, майор Коростылев вышел из хранилища.

Подозреваемых было много и никого конкретно.

Прошло уже пять дней с того самого утра, когда он увидел Галю, лежащую среди стеллажей. С того дня, как он вошел в такую знакомую, набитую книгами комнату с круглым столом посередине и сказал Косте, что его мать убили.

Ничего страшнее этой минуты в его жизни не было. Даже вид мертвой Гали был не так страшен, как глаза ребенка, которому сообщили, что его мать мертва. Он сообщил.

Костя еще с утра волновался, почему мама домой не вернулась. Он и к Сергею прибегал, идти-то всего два дома, да тот был на дежурстве. Ему потом соседка рассказала.

Как закончил дела в архиве, сразу к мальчишке поехал. Костя в тот день даже в школу не пошел, очень за мать волновался, в архив звонил, но ему ничего не рассказали, побоялись. Пришлось Сергею самому. Да так оно, пожалуй, и лучше.

А Костик сразу все понял, едва его увидел. По глазам догадался. А потом они сидели, обнявшись, на кровати и плакали. Хотя мужчинам не полагается.

Сергей Костю в тот же вечер к себе забрал, чтобы парень один не оставался. Хоть и большой уже, четырнадцать лет, а все равно ребенок. А у Сергея Дарья Федоровна, соседка, пожилая, одинокая, целыми днями дома. И присмотрит, и накормит, и пожалеет сироту, пока Сергей убийцу его матери ищет.

Да, Костя молодец, держится. А вот он подкачал. Пять дней прошло, а толку никакого.

Убили Галю, по свидетельству экспертов, не позднее семи вечера. Сотрудники ее не видели после половины шестого. Младшая научная сотрудница Галиного отдела в тот день сидела на бюллетене, так что пришлось Гале самой отдел закрывать.

Дежурный на проходной утверждает, что все сотрудники покинули архив вовремя, никто не задержался и раньше не ушел. Пришлых, то есть посетителей, к вечеру оставалось в здании человек пять.

Самым отвратительным в этом деле были дружные заверения в том, что никаких врагов у Галины не было, ни с кем она не конфликтовала. Все ее любили и уважали.

Так оно и было. Галя всегда отзывалась о коллегах тепло и уважительно, уж Сергей-то хорошо это знал. Мечтала, чтобы Костик пошел на историка учиться и к ним в архив потом устроился, потому что более интересного места, чем их архив, где трудятся добрые, талантливые, увлекающиеся люди, на свете не существовало. Сам Костик, правда, военным моряком мечтал стать. Но кто-то из этих добрых, умных, талантливых взял и убил Галину. И не оставил никаких следов.

Ничего, это их пока нет — так он себя успокаивал. В любом деле так бывает: нет свидетелей, и улик вроде нет, а потом какая-нибудь мелочь всплывет и весь воз за собой вытянет. Это уж непременно.

Он углубился в составленный совместно с опергруппой график перемещения сотрудников архива. Надо было исключить как можно больше людей, не имевших возможности убить.

Первым делом стоит вычеркнуть директора. Секретарь утверждает, что находилась безотлучно в приемной и директор своего кабинета не покидал. У самой секретарши тоже железное алиби, как и у старшего экономиста. Тот приходил ставить печати на документах, как раз под конец рабочего дня.

К вечеру, сопоставив показания многочисленных свидетелей, подтверждавших или опровергавших алиби друг друга, ему удалось исключить из списка большую часть сотрудников. Оставалось человек пятнадцать. У некоторых из них алиби имелось, но вызывало сомнения. И ни у кого не было мотива.

Хорошо еще, что проникновение на территорию архива посторонних удалось категорически исключить. Круг сужался, результатов не было.

Ромин и Николаев сидели безвылазно в архиве — допрашивали свидетелей, сужая раз за разом круг подозреваемых. Окончательный список выглядел так.

Протасова Инна Георгиевна, главный хранитель фондов.

Рыжиков Аристарх Иванович, заведующий научно-справочной библиотекой.

Лежевская Ираида Львовна, сотрудница стола справок.

Борисов Яков Леонидович, младший научный сотрудник отдела обеспечения сохранности.

Щукина Любовь Антиповна, старший научный сотрудник общего отдела.

Кирилин Дмитрий Борисович, аспирант ЛГУ им. Жданова.

Маковская Антонина Федосеевна, старший научный сотрудник Русского музея.

Двое последних в штате архива не числились, занимались исследовательской работой, появлялись в архиве нерегулярно. Следовательно, вряд ли имели с покойной близкие отношения.

Думая о деле, он старался не допускать ничего личного в свои рассуждения, даже Галю по имени в мыслях не называл. Так было легче.

В кабинете стояла звенящая тишина, строго тикали часы. Он сидел за столом и малодушно изобретал, чем бы еще себя занять.

— Старый ты эгоист, — одернул он себя наконец. — Пацан дома один сидит, ждет тебя, а ты отсиживаешься в кабинете.

Но домой идти он действительно боялся. Знал, что Костя ждет его и, едва Сергей переступит порог, выскочит в прихожую. И в глазах его будет жгучий немой вопрос: ты нашел убийцу моей матери?

И Сергею снова будет нечего ответить.

Капитан Коростылев тяжело вздохнул, поднялся из-за стола, нахлобучил ушанку, вздохнул протяжно, потер рукой заросшую щетиной щеку и вышел из кабинета.

В квартиру зашел тихо, не бухая привычно дверью. Но Костик все равно услыхал, вышел в коридор. Взглянул на Сергея и по его виноватому лицу все сразу понял. Как всегда, ничего не сказал — пошел прямо на кухню ставить чайник и греть картошку. Баба Даша уже спала. Она всегда рано ложилась, по старой деревенской привычке, и вставала ни свет ни заря. Так что в квартире они все равно что одни были.

Пока Костик хозяйничал и накрывал на стол, Сергей успел умыться и переодеться. Когда сел за стол, Костя как раз внес в комнату тяжелую чугунную сковородку.

— Себе-то положи, наверное, голодный уже, — заглядывая Костику в глаза, предложил он. Тот, как заправская хозяйка, наваливал ему дымящуюся, с золотистой корочкой картошку со сковороды.

— Да нет, я ел. Мы с Дарьей Федоровной ужинали.

Костик налил ему чай и достал из буфета сахарницу.

Сергей крякнул и посмотрел на стол. Справа от тарелки лежал нож, слева вилка. Нож был большой, с деревянной ручкой. Обычный кухонный нож, других у него в хозяйстве не было. Но Костик всегда накрывал на стол, как учила мама. И Сергей Игнатьевич неловко, стесняясь собственной дремучести, взялся за приборы.

— Как в школе сегодня? — Он изо всех сил старался отвлечь Костика, наблюдающего за его руками.

— Да ничего, — протянул он так, что Сергей напрягся. По лицу мальчика было видно, что-то его тревожит.

А ведь он лично ходил к директору, объяснял ситуацию. Просил быть к парню внимательнее.

— Дядя Сережа, а меня теперь в детский дом сдадут? — словно о чем-то неважном, спросил Костя. И в угол комнаты глазами уткнулся.

— В детский дом?

Об этом Сергей до сих пор не думал, некогда было.

— Сегодня Василиса Антоновна сказала, что один я жить не могу, а родственников у меня нет, поэтому меня будут в детский дом определять. — Голос звучал напряженно, глухо.

— Да-а. Наверное, она права.

В комнате повисла тяжелая тишина. Костя как-то сник, сжался и сидел, не двигаясь, со скорбно согнутой спиной.

— Гм, — прокашлялся Сергей Игнатьевич и сбивчиво начал: — Я, Костя, вот что подумал. Мы же вроде все равно, это, вместе жить собирались, то есть еще до…

Да что он мямлит, как девица на выданье, рассердился на себя Сергей.

— Осиротели мы с тобой, Константин, так давай уж вместе держаться. Если ты, конечно…

Договорить он не успел — Костя сорвался с места, обхватил его за шею, так крепко, что Сергею даже дышать тяжело стало.

Он обнял мальчика, прижал к себе, тихо забормотал, борясь с комом в горле.

— Ничего, Костик, ничего. Мы справимся. Должны справиться, мы же с тобой мужики. Верно?

Костя всхлипнул и, оторвавшись от него, вытер рукавом глаза.

— А можно мне завтра домой сходить за вещами? — спросил робко.

— Конечно. — Сергей обрадовался, что тема сменилась. — Сходи. И еще знаешь что? Я машину на работе попрошу, мы все книги сюда перевезем, и вещи, и занавески мамины на окна повесим. А насчет комнаты я похлопочу. Может, еще удастся ее за тобой оставить. Ты уже парень взрослый. Год-другой — школу окончишь, институт, а там женишься, глядишь, куда ж вам с женой деваться тогда? Ничего. Не боись. Мне товарищи помогут.

Он успокаивал себя и Костика и удивлялся, что сам до сих пор не подумал о таком очевидном деле.

Глава 7

Ленинград, 1975 год

— Дядя Сережа усыновил меня после смерти матери, — спокойным голосом рассказывал Константин Коростылев. Высокий, широкоплечий, в черном военно-морском мундире, капитан второго ранга в кабинете Терентьева смотрелся очень солидно. — Это было в 1956 году, мне было четырнадцать лет. После смерти матери я остался один, и, по идее, меня должны были в детский дом забрать, потому что родственников не было. Спасибо дяде Сереже, пожалел сироту.

— А почему он решил вас усыновить? — подался вперед Терентьев. — Его мучила совесть, что он так и не нашел убийцу вашей матери?

— Нет. Хотя совесть его, безусловно, мучила, а еще больше жажда мести. Но усыновил он меня не поэтому. Незадолго до маминой смерти они решили пожениться. Отца я никогда не знал, он ушел на фронт в первые дни войны, мне тогда было несколько месяцев от роду. Так что дядя Сережа заменил мне отца. Он долго за матерью ухаживал, несколько лет, стеснялся очень. Мы с ним успели подружиться. Поэтому, когда маму убили, он меня сразу к себе забрал. Сначала просто так, чтобы я один не оставался. Потом уже усыновил.

— Постойте, вы сказали, что Коростылев и ваша мать находились в близких отношениях?

— Совершенно верно, — кивнул Коростылев, не понимая, что не устраивает майора.

— Как же ему поручили вести дело об убийстве, если у него был личный интерес?

— Об их близких отношениях с мамой на службе у дяди Сережи никто не знал, а он всячески скрывал этот факт, чтобы у него не отобрали дело. Знал только лейтенант Николаев, но он Сергея Игнатьевича боготворил, все был готов для него сделать. Он нас не выдал, хотя это и грозило большими неприятностями.

— Та-ак. Ясно. — Терентьев что-то пометил в блокноте. — Мы изучили материалы дела. Насколько я понимаю, у Сергея Игнатьевича все же имелись несколько подозреваемых, но доказательства вины ни на одного из них он найти так и не сумел?

— Да. Он вынужден был закрыть дело. Но сам не успокоился. Дядя Сережа был уверен, что маму убил некто Кирилин, аспирант исторического факультета. Он много работал в мамином секторе, кандидатскую, кажется, писал. Сергею Игнатьевичу удалось установить, что из архива пропал документ — письмо XIX века, автор не известен. На место пропавшего кто-то подложил другую бумагу. Когда именно письмо исчезло, точно установить не удалось, но с папкой, в которой оно хранилось, незадолго до маминой смерти работал тот самый Кирилин.

Дядя Сережа был уверен, что все дело в письме. Но Кирилин утверждал, что он работал именно с этим, подложным, и другого не видел. Напирал, что документ подменили до него. Дядя Сережа в это не верил. Говорил, чувствует, что тот врет, но доказательств нет. Обыск в квартире Кирилина ничего не дал. Дело пришлось закрыть, но дядя Сережа сказал, что не успокоится, пока не выведет убийцу на чистую воду. А вскоре этот самый Кирилин исчез. Уехал летом на море проводить какие-то исследования, потом устроился там в рыболовецкий совхоз, а дальше исчез. Дядя Сережа даже сам туда ездил, выяснял, в чем дело. Но Кирилин как сквозь землю провалился.

— А может, Коростылев нашел его, убил, а всем объявил, что тот пропал без вести? — Алексей даже привстал от волнения.

— Да вы что? Сергей Игнатьевич был капитаном уголовного розыска, а не убийцей, — возмутился Константин Коростылев.

— Простите, — вмешался майор, делая Алексею взглядом строгий выговор.

Алексей смутился и постарался сделаться незаметнее.

— Константин Сергеевич, а что вы знаете о круге общения вашего отца в последние годы? — решил сменить тему Терентьев.

— Честно говоря, немного. Переписывались мы не часто, он писать не любил, да и я тоже не мастер. Иногда созванивались, примерно раз в месяц, если, конечно, я не был в походе. И отпуск всегда в Ленинграде. Он никогда не настаивал, чтобы я к нему приезжал, а жена ругалась, ей хотелось на Черное море всей семьей съездить. Но я так не мог — всегда помню, что он для меня сделал. Другой семьи у дяди Сережи никогда не было, а к старости так и вовсе, кроме меня, никого не осталось.

— Значит, ничего о нынешних его знакомых вам не известно?

— Нет, — развел руками Коростылев. — Месяца два назад он мне написал, чтобы я срочно оформлял отпуск, у него намечается какое-то дело. Судьба дала нам шанс, и лучше, если я буду в Ленинграде. Писал, что случайно встретил какого-то человека. И еще всякую ерунду. Путаница, словом, а не письмо. Я ничего не понял и позвонил, мы тогда, к счастью, на берегу были. У меня телефона нет, я с телеграфа. А у дяди Сережи в квартире есть. Но он и по телефону не захотел ничего объяснять, только требовал, чтобы я немедленно взял отпуск. Дело, дескать, чрезвычайной важности. Я должен быть в Ленинграде, он приготовил для меня сюрприз. Я не поверю, когда узнаю. Тогда я подумал, что старику, видно, совсем одиноко. Пообещал ему, что пришлю на весенние каникулы Марину с ребятами. Старший, Мишка, у меня уже во второй класс ходит, а Таня еще в садике. А он сердился, говорил, что я ничего не понимаю и чтобы немедленно отпуск брал. Какой там отпуск, мы через неделю в плавание уходили. Так я и не понял, что он тогда сказать хотел, почему так переполошился.

Ох как Алексею хотелось закричать: «Так что ж ты раньше-то молчал?»

— Письмо у вас, конечно, не сохранилось? — без всякой надежды уточнил Терентьев.

— Не знаю, надо у жены спросить. Может, и не выкинули, — пожал плечами Константин. — Я дома редко бываю, толком и не знаю, что у нас выбрасывается, что нет. А сейчас и вовсе с корабля на самолет и сюда. Хотя что уж было торопиться — на похороны все равно опоздал.

— Что скажете, товарищи сыщики? — спросил Юрий Васильевич, едва за Коростылевым закрылась дверь.

— Разгадка в письме, — тут же начал Алексей. — В жизни Коростылева-старшего что-то назревало, и это его и убило.

— Согласен. Только не ждите чудес. Пока письмо найдут, если найдут, пока его вышлют. Да еще не известно, что в нем.

— Я вот что подумал. Если убийца пришел в НИИ, чтобы достать что-то из камина, допустим, клад, — последнее слово Сапрыкин произнес так, будто в кавычки взял, — а Коростылев был с ним знаком и сам его пустил на территорию института, то не мог ли этот клад быть тем самым сюрпризом, о котором намекал покойный в письме приемному сыну? И отпуск требовал взять, чтобы подстраховать его, потому что не доверял своему компаньону.

— Что ж, логично. А компаньон пожадничал и Коростылева убил, — закончил мысль Терентьев. — Знаешь что, выясни, как давно Коростылев работает в этом НИИ. Если давно, значит, убийца вышел на него сам, чтобы получить доступ в институт. А если недавно, то Коростылев мог устроиться туда намеренно, из-за клада.

— Есть! — с довольной улыбкой отрапортовал Сергей.

— В деле об убийстве Галины Колосовой фигурирует некто Дмитрий Борисович Кирилин. Тот, о котором упоминал Коростылев-младший, — вмешался Алексей. — А в доме номер 23 по 6-й Красноармейской проживают Кирилин Борис Аркадьевич и Кирилина Алевтина Леонидовна.

— Ох и везет же тебе, Выходцев, — улыбнулся Юрий Васильевич. — Все важные открытия в этом деле — твои. Так и до следующего звания недалеко.

Сапрыкин ревниво взглянул на Алешу. Он был старше, считался опытнее и надеялся в ближайшее время надеть капитанские погоны.

— Алексей, разрабатываешь Кирилиных. Сергей, выясни, как давно работал в институте Коростылев. Заодно проверь на всякий случай остальных фигурантов дела об убийстве Галины Колосовой. Чует мое сердце: эти два дела как-то связаны. Разыщи их, выясни алиби на время убийства Коростылева. Хотя какое среди ночи может быть алиби, когда все нормальные люди в это время спят. Алексей, с Кирилиным поосторожнее, не спугни. И вообще помните, что мы ищем убийцу и есть вероятность, что на его совести две жертвы. Теперь свободны.

Алексей с Сапрыкиным вышли из кабинета.

Глава 8

Ленинград, 1955 год

Дело с мертвой точки не двигалось.

Он выучил уже наизусть протоколы допросов подозреваемых, досконально знал каждого из них, мог нарисовать схему передвижения любого в вечер убийства. Но ни мотива, ни улик не мог найти, а без них дела, считай, и нет.

Взять, например, главного хранителя Протасову. Уважаемая дама, профессор, регалии, труды, муж инженер, сын студент, дочка замужем за метростроевцем. В семье тишь да гладь. С покойной поддерживала ровные деловые отношения. Все до единого сотрудники архива это подтверждают, да и Галя при жизни никогда ничего плохого о ней не говорила, а уж Гале-то он верил.

А что алиби нет… Что тут поделаешь, если человек один в кабинете сидит, а секретарь третий день бюллетенит?

Или взять Лежевскую из стола справок. Эффектная женщина, можно сказать, красавица, муж — большой начальник, в Смольном работает. Что ей было с Галиной делить? Деньги? Мужа? Должность?

То же самое — старший научный сотрудник Щукина. С ней Галина приятельствовала. Чай иногда вместе пили, несколько раз на концерты выбирались. У Щукиной муж на железной дороге работает, часто в разъездах, вот она Галину и приглашала. Близкими подругами они не были, Галя вообще туго с людьми сходилась, очень была замкнутой, стеснительной. Странно даже, что она Сергея в свою жизнь пустила. Может, от одиночества устала, а может, понравился он ей, поняла, что человек хороший. Или почувствовала, что влюблен? Женщины такое чувствуют, хоть виду не подают.

Младший научный сотрудник Борисов, сопляк в юношеских прыщах и с толстенными линзами на носу. Такого в роли убийцы даже представить дико. Заикается, путается в словах, ручонки от страха ходуном ходят, самое время мамку на помощь звать. Тьфу. Размазня, а не парень. И все равно петушиться пытался, когда Коростылев на него надавить попробовал.

Да-а. И что толку с этих подозреваемых?

Вот если бы было убийство по неосторожности, тогда всех троих можно было бы всерьез рассматривать в качестве потенциальных убийц. Но убийство-то было намеренным.

Сергею удалось вычислить орудие убийства. Как показал опрос сотрудников, из хранилища пропал небольшой бюст Пушкина, который подарили на юбилей еще Галиной предшественнице. Он долгие годы стоял на Галином рабочем столе и вдруг исчез. Эксперты сошлись на том, что удар таким предметом вполне мог стать смертельным, и теперь Жорка Николаев носом землю рыл, пытаясь отыскать этот бюст.

Остальные подозреваемые и вовсе не имели к Галине никакого отношения. Старший научный сотрудник Русского музея Маковская приходила работать с документами, с архивариусом практически не общалась. Сидела молча за столом и что-то строчила в своих блокнотах. Так она и сейчас приходит раза два в неделю. За что ей Галину убивать? Никаких связей с погибшей ни у Маковской, ни у ее родственников обнаружить не удалось.

То же самое аспирант этот, Кирилин. Молодой парень, комсомолец, отличник, в университете на хорошем счету. Интеллигентные родители, ни в чем ни разу не замечены. Что ему можно предъявить? За что он ее убил? Не за что. К тому же свидетели подтверждают, что Галина была неизменно доброжелательна с обоими — и с Кирилиным, и с Маковской.

Никто из них убить не мог. И все же кто-то убил.

— Вот что я думаю, Николаев. Мотивов для убийства на свете не так много, а точнее, всего два — любовь и деньги. Остальное так, вариации на тему. Любовь здесь определенно ни при чем. Это все сослуживцы подтвердили, да я и сам знаю.

Перед Николаевым ему таиться было нечего. Жорка к нему на днях домой заходил и с Костей познакомился. Вот проныра сопливая, крякнул, вспомнив о конфузе, Коростылев. Как дело было: приходит он домой со службы и видит картину маслом — Костик гостя чаем потчует и об их делах семейных докладывает. Ладно, Жорка парень надежный, такой не выдаст. А ему, Сергею, даже легче стало, хоть с кем-то можно по душам поговорить.

— Если не любовь, остаются деньги. Своих денег у Галины, понятно, отродясь не водилось. А вот документики архивные сумасшедших денег могут стоить, я сообразил справки навести. Что, если кто-то решил архив обчистить? Даже не обчистить, а так, спереть бумажку-другую. Никто и не заметит, а заметит, так не сразу. Да и вынести ее из архива несложно, чай, не сервиз и не часы каминные. Могло такое быть?

— Могло, — охотно согласился Жорка и закивал белобрысой головой.

— Вот. А Галина его поймала за руку. Он с перепугу ее и убил. А может, и не с перепугу, а умышленно. Если это был кто-то из своих, то она по доброте душевной могла припугнуть паразита, мол, не вернешь документ — пойду в милицию или к директору, вот он и… Что думаешь?

Эту версию он вынашивал уже дня два. Допросы сотрудников с рассказами, каким чудесным человеком была Галина Петровна, да как ее все любили, да как все дружили, да какой у них коллектив замечательный, порядком ему надоели. Он этих рассказов и от самой Галины наслушался. Галя часто говорила о работе, коллегах, и всегда только хорошее, как будто это было не обычное советское учреждение, а Святейший Синод. Кстати, он в нынешнем здании архива, кажется, раньше и заседал. Так вот, кто-то из этих ученых святош на народное достояние покусился, не иначе. Вопрос, кто и как гада вычислить.

— По-моему, в десятку, Сергей Игнатьевич! Точно, — замотал вихрастой головой Жорка. — И что теперь делать будем?

— А что в магазине в таких случаях делают или на фабрике, к примеру? Ревизию устраивают. Вот и мы устроим. Глядишь, спугнем кого. — И он плотоядно щелкнул зубами.

Добиться ревизии в архиве оказалось делом не легким. Директор архива Толоконников, профессор, член-корреспондент и так далее, вдруг страшно заартачился, забегал по инстанциям, подвывая о высокой репутации учреждения, о происках завистников, о пятне на весь коллектив и прочих глупостях. Ну да убийство на рабочем месте — это вам не шуточки, пришлось ему уступить, а уж каким соловьем заливался, по каким кабинетам бегал. А вот не вышло. Коростылев — старый хитрый лис и таких бородатых ученых козлов за версту видел и десятками на завтрак кушал.

Ревизия началась. В ходе кропотливой работы был установлен один незначительный с виду факт.

Пропало письмо неизвестного, датированное 1848 годом. Ничего особенного это письмо собой не представляло и хранилось среди прочих бумаг князя Александра Васильевича Трубецкого.

— Это какой-то родственник декабриста, что ли, — объяснял Жорке Коростылев. — Причем не особо близкий. К тому же, как мне в архиве объяснили, он травил Пушкина и вроде даже с Дантесом дружил и клеветал на поэта. Вот ведь мерзавец, а? И кому понадобилось письмо из его архива?

— Сергей Игнатьевич, а что в том письме было? Мне тут мысль пришла: что, если в этом письме было ясно написано, что он клеветник и мерзавец, Трубецкой этот? Тогда письмо могли выкрасть его потомки. Или заказать кому-нибудь из сотрудников архива. Не хотели, чтобы делишки их предка на свет божий выползли. Пушкиным весь мир восхищается, а он гения травил, до дуэли довел вместе с другими великосветскими подлецами.

— А что, почему не версия? — оживился Коростылев. — Аристократы эти — народ спесивый, все о чести рода хлопочут. Может быть, очень даже может быть. Могли и из-за границы эту кражу заказать и валютой заплатить. Знаешь что? Надо достать список всех иностранцев, которые за полгода побывали в Ленинграде. Проверь, не было ли среди них кого из белых эмигрантов. И велю-ка я директору архива выяснить, кто из потомков Трубецких ныне проживает в Советском Союзе. Может, кто и выжил. А пока попробуем выяснить, кто проявлял интерес к архиву Трубецкого. Мне главный хранитель клялась, что у них все фиксируется — кто когда с какими документами работал. Если, конечно, он туда потихоньку не лазил, так что Галина не замечала, пока не застукала на месте преступления.

И завертелось все сначала. У старшего хранителя Протасовой муж был за границей, на какое-то предприятие в Восточной Германии ездил для обмена опытом и налаживания совместного производства. Мог он там завязать знакомство с Трубецкими? Мог. Мог жену подбить на кражу? За большие деньги мог. Подумаешь, бумажка в один листик. Сперли, никто лет десять не заметит. Тем более что вместо подлинной липовую подложили.

Далее. Лежевская. Муж — большой начальник, часто бывают на приемах в Смольном. А там иностранные дипломаты. Могли снюхаться? Теоретически могли, но практически? Станет ли такой человек, партиец со стажем, награжденный орденами и медалями, рисковать карьерой? Вряд ли. А жена его, за флакон французских духов или за финтифлюшки какие-нибудь?

Он вспомнил Ираиду Львовну с ее приподнятыми бровями, надменным взглядом и золотыми сережками в ушах. Нет, такая не снизойдет. Но проверить все же надо. Добросовестность превыше всего.

Следующий. Младший научный сотрудник Борисов. Тощий, прыщавый, маменькин сынок, у такого связаться с иностранцами духу не хватит. Хотя если Трубецкие эти не за границей, а в России проживают, дело другое.

Тут очень кстати вспомнилось, как в кабинет во время допроса Борисова заглянула Лежевская и какими восторженными глазами этот юнец смотрел на красавицу, хотя та и старше его лет на пятнадцать. Да, перспектива получить большие деньги его могла бы соблазнить, это не исключено. Чтобы ухаживать за такой женщиной или хотя бы подступиться к ней, нужны немалые средства. Букеты, подарки, такси — дамочка-то избалованная. Конечно, ничего ему бы не светило и с букетами, но мало ли какие фантазии в прыщавой голове обитают.

Украсть письмо за деньги, пожалуй, Борисов мог. А вот убить? Хотя такие вот неврастеники самые опасные и есть. Именно из них маньяки получаются.

Борисова проработать с особой тщательностью, пометил себе Коростылев.

Далее. Щукина. На приемах не бывает, за границу не выезжала, муж тоже все больше по родным просторам колесит. Сомнительно, но все равно проверим.

Затем Маковская и Кирилин. Люди пришлые, но для кражи письма вполне подходящие.

Маковская. Мать двух дочерей, обе еще школьницы. Муж умер вскоре после войны, осколочное ранение дало о себе знать. Живет в коммунальной квартире со свекровью. Та хоть на пенсии, но работает нянечкой в детском саду. Денег едва хватает. Могла она выкрасть письмо? Вряд ли. Все же двое детей, если посадят, дети, почитай, сиротами останутся. Да и беседовал он с ней. Усталая женщина, очень открытый взгляд, держится просто. Родители были рабочими на Кировском заводе, она первая в семье получила высшее образование. Отец с матерью умерли в блокаду. Нет, такая украсть не могла. Убить могла, если бы речь шла о спасении детей, украсть — нет. Но проверять придется и ее.

Наконец, Дмитрий Кирилин. Странный парень. Вроде ничего особенного — воспитанный, из хорошей семьи, отличник, активист. Длинный, чахлый какой-то. Но по комсомольской линии у него все в порядке, в университете на хорошем счету. Такому и деньги вроде не особо нужны, мама с папой хорошо зарабатывают, отдельная квартира. Но есть в нем какая-то неопределенность, скользкий он, что ли. Сергей Игнатьевич даже объяснить это не мог. Но во время разговоров с Кирилиным у него было ощущение, что тот темнит, недоговаривает. Хотя все подозрения в краже и убийстве он отметал горячо и, кажется, искренне. И все равно ощущение второго дна не покидало. Усталость, наверное, сказывается. Да и тема, которой Кирилин занимается, с Трубецкими не связана. Но, может, именно такой с виду безупречный субъект и есть главный фигурант? Деньги ему не нужны, так острых ощущений захотелось или бабенка какая-нибудь подбила? Любовь — вещь опасная, из-за нее люди на любые безрассудства идут.

Коростылев вздохнул. Улик не хватает, вот в чем дело.

Его размышления прервал громкий стук в дверь. Не успел пробурчать недовольное «войдите», как в кабинет ворвался Жорка Николаев.

— Вот, Сергей Игнатьевич! — шлепнул на стол тоненькую серую папку на тесемочках. — Все, кто имел доступ к пропавшей единице хранения.

Стянул с головы шапку, вытер потный лоб и плюхнулся на стул возле стола начальника.

— Ты пальто-то сними, не на вокзале, — сердито заметил майор и взялся за тесемочки.

Жорка покладисто снял пальто, засунул в рукав шарф, повесил пальто на вешалку. Даже вихры пригладил, чтоб не торчали в разные стороны.

— Значит, Протасова, Борисов и Кирилин, — удовлетворенно кивнул Коростылев.

— Так точно, — подтвердил Николаев. — Протасова — главный хранитель, она, в принципе, ко всем документам доступ имеет, Борисов помогал Колосовой, то есть Галине Петровне, в хранилище, когда ее сотрудница с аппендицитом слегла. Кирилин несколько раз делал запрос именно на эти документы. В течение осени раза четыре и в этом месяце один.

— Протасова, Борисов, Кирилин. — Он готов был повторять эти фамилии до бесконечности. — Если письмо украла Протасова, кража могла произойти когда угодно. Борисов работал в хранилище еще в сентябре, но мог ведь и после заглянуть, так сказать, по дружбе, а?

— Мог, — кивнул Жорка.

— Кирилин мог украсть, точнее, подменить письмо в один из своих визитов. Хотя убить Галину в хранилище было сподручнее Протасовой и Борисову, потому как посторонних туда не пускают, я уточнял. Заходя в хранилище, Галина всегда закрывала за собой дверь, замок там автоматически защелкивается.

— Но могла ведь однажды и не закрыть?

— Могла. А ты уверен, что Лежевская, Щукина и Маковская не могли подменить документ?

— Маковская точно, она вообще их в руках не держала. Щукина в хранилище, вероятно, бывала, но, как утверждают сотрудники, никакого интереса к документам и адресам хранения не проявляла.

— Вот это не факт. Включай ее обратно в список подозреваемых. Ей-то как раз сподручно было документик подменить, Галина ей доверяла. Пока чай пили, Галю могли вызвать куда-нибудь минут на десять, за это время можно половину архива перелопатить. Она архивный работник, ей найти документ — дело плевое. Включай, — решительно ткнул пальцем в бумагу Сергей Игнатьевич. — А чего там с Лежевской?

— Похоже, она вообще никогда не бывала в хранилище. Близких отношений с покойной не поддерживала, рабочих дел там у нее не было.

— Может быть, может быть. — Коростылев закурил. — Ладно, четыре — уже не шесть. Эх, Жорка, нам бы орудие преступления. Не нашли?

— Нет. Да, может, убийца его того, в Неву бросил, и всего делов.

— Может. Но вот что странно — бюст Пушкина, которым Галину ударили, хоть и небольшой, а в карман его не засунешь. И крови на него хоть немного, а все ж попало. Значит, следы в сумке или в портфеле должны были остаться. А наши эксперты все кошелки у всех сотрудников архива перетрясли. И портфели, и сумки, и сетки — все. И хоть бы капелька, хоть бы пятнышко. Может, он до сих пор где-то в здании архива припрятан? Что думаешь? Здание-то ого-го. Засунул его убийца в какую-нибудь щель под лестницей или в другом отделе спрятал. Надо было обыскать весь архив, вплоть до директорского кабинета, и желательно с собакой, — хлопнул себя по лбу Коростылев. — И как это я раньше, старый дурак, не сообразил?

Николаев уперся взглядом в стоявший на шкафу бюст Дзержинского.

— Сергей Игнатьевич, выйдите на минутку, есть одна идея.

— Это еще зачем?

— Проверим кое-что. Только вы не входите, пока я не позову.

— Придумал еще игрушки на рабочем месте.

Никаких чудес от Жоркиных проверок Коростылев не ждал, но из кабинета все же вышел, велев, чтобы лейтенант не задерживался.

Едва дверь захлопнулась, Жора торопливо надел пальто и засунул в карман бюст Дзержинского, предварительно замотав его в мятый носовой платок. Затем затолкал в карман рукавицу, чтобы торчала наружу, повязал шею шарфом, взял папку и вот так, нараспашку, встал посреди комнаты.

— Можно! — крикнул Алексей в сторону двери. Дождался, пока майор сядет на место, и гордо спросил: — Как?

— Что как? Ты чего, Николаев, дурака из меня разыгрывать собрался? Пальто новое решил продемонстрировать?

— Ага! Значит, не видно бюста? — Жорка с видом заправского фокусника достал из кармана Дзержинского.

— Фью! — присвистнул от неожиданности майор. — Ну-ка, еще раз. Ага, а карманы у работников архива не проверяют.

— О том и речь.

— Жорка — голова. Быть тебе скоро капитаном, — похлопал он по плечу своего подчиненного. — А карманы на мужских пальто, как правило, глубже, чем на женских. Значит, это или Кирилин, или Борисов. Да, и карман должен быть вшивной, иначе ничего не выйдет.

— А вот не факт. Сеструха юбку на днях сшила, весь вечер по комнате крутилась. Она такая вся в складках, в клетку, и карманы у нее огромные. Отец еще шутил, что теперь в магазин можно без сетки ходить, все в карманы влезет. По килограмму картошки в каждый точно войдет. А если поверх юбки пальто надето или, скажем, шуба, так и вообще ничего не увидишь.

— Ай да Жорка, ай да голова. Так, выяснить, кто во что был одет в день убийства. Пальто и шубы изъять, передать экспертам на осмотр.

— А в чем же они ходить будут, подозреваемые-то? Зима все-таки, завтра минус двадцать пять обещают.

— Ничего, потерпят. Пальто изымем с самого утра, до вечера посидят на работе, никуда не денутся. Дальше. Обыскать весь архив. Хотя если убийца не дурак, уже сто раз мог бюст вынести и выкинуть под самым нашим носом.

— А с женскими юбками и платьями как быть?

— Изымем и изучим, — подвел черту Коростылев. — Эх, поздновато спохватились.

Глава 9

Ленинград, 1975 год

Полезная вещь — архивные документы. Алексей разглядывал желтоватую картонную карточку, в которую сотрудницы паспортного стола заносили все сведения о когда-либо прописанных или выписанных по конкретному адресу гражданах.

Вот он, Кирилин Дмитрий Борисович, 1935 года рождения. Был прописан по этому адресу с августа 1938-го по октябрь 1956-го, потом с декабря 1969-го по июнь 1970-го, далее выписан на Зверинскую улицу.

— Спасибо, девушки, — поднимаясь из-за стола и убирая в карман блокнот, улыбнулся Алексей паспортисткам. Самой юной из «девушек» было никак не меньше сорока, и под носом у нее росли настоящие усы, черные и пушистые. Но Алексей давно понял: хочешь задобрить какую-нибудь старую мымру — назови ее девушкой, вмиг подобреет.

Так, теперь на Петроградскую сторону. Только сперва выпить кофе с пирожками, здесь у метро как раз имеется замечательная пирожковая. В прошлом году они расследовали ограбление квартиры неподалеку, на Малодетскосельском проспекте, Алексей в эту пирожковую частенько заглядывал.

Осторожно преодолел несколько обледенелых ступеней, вошел в маленький зал, где так соблазнительно пахло выпечкой. Взял один пирожок с картошкой и два с яблоками, а еще стакан обжигающего кофе с молоком из гигантского никелированного титана, едва донес все это до ближайшего столика.

— Уф, — тряс он рукой, дуя на пальцы.

— Что, горячий? — сочувственно поинтересовалась бабуля в пуховом платке с целой горкой пирожков на тарелке. — А я вот никогда здесь не ем, возьму пирожков и домой, а уж там с чаем, в тепле и уюте. А тутошний кофе и кофеем не назовешь, то ли ячменный напиток, то ли еще какая зараза. Зинка — баба бессовестная, никогда не знаешь, чего в титан набухает. ОБХСС на нее нет. — Бабушка покосилась в сторону толстой тетки в кружевной косынке, обслуживавшей за стойкой посетителей. — Мы с ней в соседних квартирах живем, так она кажный день с работы вот такие сумки волочет с продуктами. Ворюга. — Бабулька тихонько плюнула в сторону бессовестной Зинаиды и, прихватив сумку, куда уже затолкала пирожки, направилась к выходу. — До свидания, Зиночка, здоровья тебе.

Алексей подозрительно взглянул в сторону Зинаиды, потом взял с тарелки еще теплый пирожок и думать забыл о всякой чепухе. Кофе с молоком, который умели готовить только в пирожковых, он обожал именно потому, что тот был совсем не похож на кофе. Зато был сладким, горячим и пах как-то очень аппетитно. Дома у мамы такой никогда не получался.

— Выписан, значит, на Моховую? — разочарованно протянул Алексей, глядя в плотно исписанную мелким аккуратным почерком картонку.

— Совершенно верно, — подтвердила молоденькая паспортистка с курносым носиком, забирая карточку. — Могли бы и не ехать, а просто позвонить.

Да уж, мог бы позвонить, дурья башка, а теперь придется пилить на Моховую. А куда деваться? Шустрый, однако, тип этот Кирилин. За пять лет два раза прописку успел сменить. Хлопот с ним не оберешься.

Теперь Кирилин Дмитрий Борисович с супругой и сыном проживал на Моховой улице, в доме номер 17, в двухкомнатной квартире на пятом этаже. Алексей даже во двор заглянул, нашел нужный подъезд и на окна квартиры полюбовался. Так, на всякий случай.

— Юрий Васильевич, это определенно он, — кладя перед собой папку с копиями документов, доложил Алексей. — Кирилин Дмитрий Борисович, 1935 года рождения, женат, имеет приемного сына.

— Тоже приемного? — приподнял над очками брови Терентьев.

— Это сын жены от первого брака. — Алексей заглянул в бумаги. — Сейчас Кирилин работает в научно-исследовательском музее Академии художеств, старший научный сотрудник. Никакой дополнительной информации о нем пока нет, только анкета с места работы. Не значился, не состоял и так далее. В музей я еще не совался, чтобы не спугнуть, анкету в отделе кадров раздобыл, строго секретно. Жена Кирилина, кстати, работает там же. Они и познакомились на работе.

— Думаю, надо поступить так. Кирилина к нам на беседу, в это время Сапрыкин наведается в музей и побеседует с его коллегами. Только предварительно свяжемся с директором и попросим услать куда-нибудь под благовидным предлогом жену Кирилина. Что скажешь, Алеша? Или ты предпочитаешь вместе с Сапрыкиным в музей поехать?

— Нет, я лучше здесь, — однозначно решил Алексей. — Очень хочется на этого типа взглянуть.

— Для начала мы просто с ним познакомимся. Ты фотографию Кирилина достал? Надо предъявить ее соседке Коростылева. И сделать это не откладывая.

— Есть. Разрешите прямо сейчас к ней поехать?

— Давай. Если у нее будут сомнения и даже если она его точно узнает, надо будет как-то незаметно его живьем предъявить. Чтобы наверняка.

— Сделаем, — кивнул Алексей.

— Соседка на фото Кирилина опознала, договорились, что она посидит в машине, когда Кирилин к нам на беседу приедет. Из машины на него глянет, чтобы не спугнуть, — докладывал на следующее утро Алеша.

— Молодец. А как у тебя дела, Сергей?

— Картина такая: Коростылев устроился на работу в институт всего полгода назад. До этого работал вахтером на табачной фабрике, рядом с домом. Там проработал года четыре. Сразу, как на пенсию вышел, так и устроился.

— Вот это уже интересно. Дальше.

— На прежнем месте работы о нем отзываются положительно, отпускать не хотели, но Коростылев объяснил, что график не устраивает, со здоровьем начались проблемы.

— А что с подозреваемыми по делу об убийстве Колосовой?

— Все живы. Бывший главный хранитель Протасова на пенсии, вдова, ей сейчас шестьдесят девять, ишемическая болезнь сердца. Думаю, ночные путешествия с кувалдой наперевес не по ее части.

— Согласен. Но у нее, кажется, были дети?

— Сын и дочь. Оба солидные люди — сын работает главным инженером на закрытом предприятии, дочь преподает в Институте Бонч-Бруевича. Обоим около сорока. Честно говоря, трудно представить, чтобы они решили свести сомнительные счеты с Коростылевым или гонялись за каким-то кладом. Зачем им?

— Да, думаю, Протасовых можно вычеркнуть, — согласился майор. — Дальше.

— Щукина Любовь Антиповна. Еще работает, заведующая фондами, доктор наук. Я с ней встречался — маленькая, кругленькая, на убийцу с кувалдой тоже не тянет. Муж болеет, у него язва. Дочь живет в другом городе.

— Понятно. Дальше.

— Борисов Яков Леонидович. Ныне работает в Институте востоковедения, замначальника отдела Древнего Востока. Сорок три года. Доктор наук. Не женат, проживает с мамой. — Тут Сапрыкин замялся, отчего брови у майора сразу нахмурились.

— И? — поторопил он.

— Разговаривал я с ним, с коллегами его и с начальством, — покаялся Сапрыкин. — Потому как если это не Кирилин был, то вполне мог быть Борисов. Вот его фото.

Сергей вынул из папки и положил на стол фотографию худощавого мужчины с большими залысинами, близко посаженными глазами и выражением лица не то высокомерным, не то брезгливым.

— Противный субъект, — из-за майорского плеча бросил Алексей.

— Это еще только фотография, — кивнул Сапрыкин. — Я ведь ему не стал сотрудником уголовного розыска представляться. Договорился с руководством института, чтобы меня за корреспондента научно-популярного журнала выдали.

— Молодец, сообразил, — скупо похвалил Терентьев.

— Так вот, Борисов, когда понял, что я о нем статью собираюсь писать как о типичном советском ученом, в смысле выдающемся и перспективном, надулся как индюк. Чуть что — сразу огрызался и норовил ткнуть меня носом в мою необразованность. Выставил меня полным дураком и неучем, еле удержался, чтобы по физиономии ему не съездить. А вообще тип нервный, жизнью не удовлетворен, уважением коллег не пользуется и вообще отношения в институте напряженные. К начальству почтителен, но болезненно реагирует на критику. Одним словом, сгусток комплексов и неврозов. Такой мог кувалдой по голове дать без особого повода, просто от обиды.

— Неплохо. Двое подозреваемых лучше, чем ни одного. А с алиби у него что?

— С алиби все просто — был дома, мама, естественно, подтверждает.

— Естественно. Алексей, когда у нас соседка Коростылева ожидается? Григорьева, кажется?

— Я попросил ее пораньше прийти. Завтра в 11.30 будет.

— Очень хорошо. Надо будет ей показать и Борисова, у тебя фотография имеется? Заодно покажи его фото во дворе по месту жительства Коростылева и в НИИ, вдруг кто-то его видел. Понял, Сапрыкин? — обернулся майор к Сергею.

— Уже бегу, — стрельнул глазами в Алексея Серега и поспешил на выход.

— Итак, Дмитрий Борисович, думаю, вы уже догадываетесь, по какому поводу приглашены к нам?

Ровная доброжелательность в разговоре с Кирилиным давалась майору без труда. Дмитрий Борисович производил приятное впечатление. Спокойное открытое лицо, предупредительность, легкая беспомощность во взгляде — все это располагало к Кирилину, хотя и не означало, что этот приятный человек не мог совершить убийство.

— Признаться, нет, — словно прощения попросил Кирилин. — Я предположил, что, возможно, это как-то связано с музеем, хотя… — Он замер на полуслове в явной растерянности.

Голос у Кирилина был мягкий, глубокий, чуть приглушенный. Приятный голос. Да и человек приятный. Идеальный образ ленинградского интеллигента. Может, слишком идеальный?

— Нет, не с музеем. Ваш визит к нам связан с погибшим недавно Сергеем Игнатьевичем Коростылевым. Вы ведь были с ним знакомы?

— С Сергеем Игнатьевичем? Да, мы знакомы. Хотя вряд ли это можно было назвать близким знакомством, и потом, как бы вам объяснить…

Майор Терентьев внимательно слушал, не пытаясь поторопить или помочь Кирилину. Алексей сбоку стола вел протокол, не проявляя никакого участия в разговоре.

— Понимаете, — с трудом подыскивал слова Кирилин, — мы познакомились давно при очень неприятных для меня обстоятельствах. Впрочем, — на его лице появилась тень печальной улыбки, — вы наверняка должны знать об этом, не правда ли? Убийство Галины Петровны Колосовой, сотрудницы архива.

Юрий Васильевич сдержанно кивнул. Кирилин кивнул в ответ.

— Я тогда проходил как подозреваемый. И наше общение с Сергеем Игнатьевичем было лишено взаимной симпатии, если можно так выразиться. Насколько я понимаю, убийцу так и не нашли. А спустя много лет я вдруг столкнулся с ним у дома моих родителей. Оказалось, он живет неподалеку. Мы разговорились. Он пожаловался, что ему одиноко, и пригласил зайти. Признаться, после всего пережитого тогда, в 1955-м, у меня не было никакого желания продолжать знакомство, но он так настаивал. Спустя какое-то время я действительно зашел к нему. Кажется, это было днем. Я завозил маме лекарства. Она очень болеет, а муж одной моей коллеги работает заведующим аптекой и вот помог с дефицитным препаратом, — смутился и даже слегка покраснел Кирилин. — Лекарство было нужно срочно, я отпросился с работы и поехал на Красноармейскую, а уже когда освободился, подумал, что, коли я оказался поблизости, стоит зайти к Коростылеву. И зашел.

— Что, вот так, без звонка?

— Да. Он говорил, что днем всегда дома, приглашал заходить в любое время. Вот я и зашел.

— А дальше?

— Дальше? — растерялся Кирилин. — Дальше мы посидели, выпили чаю. Поговорили, в основном о Галине Петровне и той давней истории. Мне этот разговор, признаться, был не очень приятен, как и сам визит, но пришлось терпеть. А уж после мы больше не виделись.

— Скажите, а о своей нынешней работе Сергей Игнатьевич вам ничего не рассказывал?

— Говорил, что работает. С усмешкой такой печальной, вот, мол, работаю теперь ночным сторожем.

— А где именно работает, не упоминал?

— Кажется, в каком-то НИИ, но могу ошибаться. Понимаете, я очень хотел поскорее завершить визит, все думал, как бы это сделать, не обидев старика. Так что слушал невнимательно.

— А вас не удивило, как мы вас разыскали, если вы были так мало знакомы с покойным? — с максимальным простодушием поинтересовался Терентьев.

— Да нет. — Кирилин пожал плечами и потер задумчиво переносицу. — Когда я приходил к Кирилину, дома была его соседка. Он нас не представил, но, возможно, после моего ухода он ей рассказал, кто я?

— Да, вы правы. Что ж, благодарю за потраченное на нас время. Подпишем протокол, и вы можете быть свободны. — Майор протянул руку за протоколом. — Ах да, где вы были в ночь с шестого на седьмое декабря?

— В ночь с шестого на седьмое? Дома, вероятно, а почему это важно? Его убили этой ночью?

— Да. Прочитайте и подпишите.

— Что скажешь, Алексей? — спросил Терентьев, едва за подозреваемым закрылась дверь.

— Даже не знаю, — надул по-мальчишечьи губы Алеша. — Не похож он на убийцу — не врал, не выкручивался. Об убийстве Колосовой сам рассказал и о соседке.

— Не дурак потому что, вот и рассказал.

— Так что же получается, он это? А с виду и мухи не обидит.

— Да ничего пока не получается, кроме того, что гражданин Кирилин Д.Б. действительно был знаком с гражданином Коростылевым С.И. и вполне может иметь прямое отношение к его смерти. А может и не иметь. Ты пойми, Алексей, у нас с ним было первое знакомство, только и всего. А для дела, помимо впечатлений, нужны доказательства. Но вот что я определенно могу сказать: Кирилин человек не глупый, выдержанный, и убийство в состоянии аффекта совсем не его амплуа. С другой стороны, кого угодно можно довести до крайности.

— Значит, будем работать дальше? — уныло спросил Алеша.

— А ты чего ожидал — раз, два и в дамки? Нет, голубчик. Не выйдет.

За окном уже сгустились синие сумерки, крупными хлопьями валил предновогодний снег. Тянуло на улицу из табачной духоты. В такие вот вечера Алеша всегда чувствовал себя мальчишкой. Ужасно хотелось махнуть рукой на звание и солидность, скатиться кубарем с горы, зарыться в высоченный, выше самого Алешки, сугроб, который сгребает каждый год возле подъезда дворничиха тетя Шура. Поиграть в снежки, устроить настоящую снежную битву, а потом прийти домой с красными щеками, со снегом за шиворотом, в мокрых рукавицах, пить чай на кухне и слушать мамины охи. Он страшно скучал по недавнему детству — было еще вчера, и нет его. Куда девалось, когда? А теперь вот извольте, лейтенант. Галстук, белая рубашка.

— Алешка, ты чего загрустил? Заснул, что ли?

— Да нет, задумался просто, — встряхнулся Алексей и виновато глянул на майора с Сапрыкиным.

— Так вот, если все проснулись, я продолжу, — не преминул уколоть Серега, видно, задели его Алешины успехи не на шутку. — В музее Кирилин на хорошем счету. Звезд с неба не хватает, в карьере не преуспел, но считается большим специалистом по творчеству Айвазовского. Работает там с 1970-го. И вот что интересно: он пришел младшим научным сотрудником, без научного звания, без всего. Рекомендовал его бывший научный руководитель. А в деле 1955 года Кирилин проходил как аспирант кафедры истории. Почему не защитился?

— Молодец. И чего накопал? Ведь накопал же? — поторопил события Юрий Васильевич.

— Накопал, — не скрывая гордости, согласился Сергей. От возбуждения он так и постукивал под столом новенькими австрийскими ботинками, предметом зависти всего отдела.

— Как я выяснил, сразу по окончании следствия по делу об убийстве Колосовой аспирант Кирилин оформил в университете академотпуск на полгода. Потом продлил еще на год. А потом и вовсе исчез. А теперь внимание! Исчез на девять лет.

— На сколько? — не поверил своим ушам Алексей.

— На девять.

— И где же он обретался все это время?

— В рыболовецком совхозе под Феодосией. Сперва изучал там биографию и творчество Айвазовского, потом просто крутился без дела, а осенью 1956-го, как следует из записи в трудовой книжке, устроился на работу в совхоз простым рабочим. Как вам история?

— Любопытно. И как он сам объясняет сей финт в биографии?

— Понятия не имею, я же с ним не беседовал. А вот коллеги, со слов жены, сообщили, что он искал себя, воспитывал, так сказать, характер, — иронически усмехнулся Сергей.

— Что-то не похож он на человека, которому закалка характера впрок пошла, — засомневался Алексей.

— Вот-вот, — поддержал Терентьев. — Сам по себе факт не представлял бы интереса, если бы не убийство Колосовой. А так что же получается? Убийца не найден, а подозреваемый по делу, аспирант Ленинградского университета, сын приличных родителей, обеспеченный, с карьерными перспективами, вдруг сбегает в какой-то совхоз и сидит в нем ни много ни мало девять лет. Интересно. А что дальше, говоришь, с ним было?

— Да ничего особенного. Вернулся в Ленинград, прописался к родителям, устроился на работу в музей. Потом женился, защитился, и все.

— Кем, ты сказал, он работает? Старший научный сотрудник?

— Да. Особого рвения не проявляет, но добросовестный. С коллегами поддерживает ровные отношения. А вообще ни рыба ни мясо. Вечно в себе, в облаках витает. Жена его несколько раз жаловалась подруге, та тоже из музейных, что Кирилин ничего по дому делать не хочет, жизнью сына не интересуется. Вроде как у него была какая-то пассия, которая его не дождалась, пока он себя искал. Вышла замуж за другого, а он по ней до сих пор сохнет.

— Вот это уже интересно, — оживился майор. — Надо разыскать эту пассию.

— А какой смысл, если у него алиби на ночь убийства?

— Во-первых, алиби еще надо проверить, а во-вторых, если, кроме жены, его подтвердить некому, то алиби это сомнительно. Так что будем, друзья, работать с обоими — и с Борисовым, и с Кирилиным, — подвел черту Терентьев и отпустил сотрудников по домам.

Глава 10

— Юрий Васильевич! — с порога прокричал Сергей Сапрыкин. Элегантный, в польском пальто, с мохеровым шарфом на шее, он смотрелся этаким мальчиком-мажором, а не сыщиком из уголовки.

Алеша, как и многие коллеги, относился к Сереге с легкой завистью, потому как умел старший лейтенант в жизни устраиваться. Серегина мать работала в Балтийском морском пароходстве и была связана с моряками, ходившими в загранплавания. Одноклассница трудилась в парикмахерской Интуриста. Первая школьная любовь, с которой Сергей умудрился сохранить теплые отношения, стояла за прилавком гастронома на Невском проспекте. А друг детства подвизался в автосервисе, и Серега давно уже грезил о собственном автомобиле. Мастер имелся, дело оставалось за малым. Кажется, предки даже наметили порадовать сыночка и усердно копили средства. Словом, умел Серега жить. Непонятно было только, что привело такого упакованного парня в угрозыск. А еще удивительнее, что Серега искренне, всей душой любил свою работу, вкалывал на полную катушку.

— Чего такой радостный? — повернулся к нему майор Терентьев.

— У Кирилина нет алиби на время убийства! — выпалил Сергей, обводя присутствующих торжествующим взглядом.

— И откуда такие сведения? Неужто жена заложила?

— Нет, жена сказала, что спал дома. А я решил во дворе собачников поспрашивать, молодежь, старух, которые во время бессонницы у окошек маются. Нашел одного собачника, овчарка у него восточноевропейская, здоровенная такая. Шикарная псина, медалистка. Дельта зовут.

— Да ты не о собаке, ты о Кирилине докладывай, — с усмешкой прервал Юрий Васильевич.

— Я и докладываю, — не смутился Сергей. — Эта собака у него на диете сидит, чтобы нюх не испортился, форму не потеряла. А тут в гости к хозяину теща приехала из другого города. О собачьей диете не знала, вот и накормила пса жареной колбасой с оладьями, пока хозяев не было дома. У собачки от жирной пищи ночью понос.

— Та-ак, — в тон ему проговорил майор.

— Хозяин с собачкой всю ночь во двор и обратно бегал, совсем не выспался. В три часа ночи, точнее, уже в начале четвертого, видел, как гражданин Кирилин во тьме к дому пробирается. Кирилин его не заметил, тот с собакой на газоне под деревьями стоял. А сосед Кирилина хорошо разглядел — над аркой фонарь горит. Там двор-колодец, ни деревца, ни кустика, так что с собакой приходится на Моховую выбегать. Вот он и видел, как Кирилин с Чайковского на Моховую вывернул. Сперва, конечно, издали не узнал, а потом, когда тот к дому подошел, разглядел.

— О как, значит, — откинулся на спинку стула майор. — Интересное кино.

— Теперь бы еще на Борисова что-нибудь накопать, — мечтательно проговорил Алексей, — и будет вообще хорошо.

— Это ты правильно заметил, алиби Борисова надо проверить с той же тщательностью. Тебе, Сергей, и карты в руки, ты уже зарекомендовал себя как специалист по собаководам. Вперед.

— Есть. Но с Борисовым будет сложнее. Борисовы не так давно в новый девятиэтажный дом переехали, двор пока не благоустроен, так что со свидетелями будет туго. Это на Васильевском острове. Вокруг дома болота, камыши из-под снега торчат, поблизости всего пара домов. Ночью там, наверное, вовсе жутковато. Главное, непонятно, на чем добираться. До «Василеостровской» ехать и ехать. Транспорт ходит плохо, ночью, понятно, не ходит вообще. Если только на такси. Может, таксопарк навестить?

— Мысль хорошая, — одобрил майор, — прорабатывать придется все возможности. Так что, Алексей, подключайся.

— Есть, — без всякого энтузиазма откликнулся Алексей.

— Чего такой кислый?

— Да мы с родителями в гости завтра собирались на именины.

А что еще сказать? Не расскажешь ведь майору о девушке Наташе с белокурыми волосами и круглыми коленками.

— Ну, брат, размечтался. Пока убийство не раскроем — никаких именин. Меня начальство и так каждый день на доклад тягает. Нет уж, голубчики, пока с этим делом не разберемся, никаких увеселений, именин, кино, девушек. Все потом. А сейчас марш искать свидетелей.

— Вот этот тип вроде приходил, — поглаживая толстый складчатый подбородок, проговорил вахтер и ткнул в фотографию Борисова.

— Уверены? — взволнованно переспросил Алеша.

— Да вроде.

— Хорошо. Когда это было, при каких обстоятельствах?

— Да вроде недавно. Зима уже была, — соображал вахтер. — Шапка на нем была меховая, ушанка. Приличная, не цигейка какая, не кролик. Игнатьич его на проходной ждал. Сдал пост и сидел у меня, пока этот знакомый его не пришел. Рано еще было, народу на проходной немного, так мы с ним еще успели по стаканчику чая выпить.

— Во сколько же это было? — старался не выдавать напряженного любопытства Алексей.

— Часов этак около семи, — почесал лысоватый затылок вахтер. — У нас рабочий день в восемь тридцать начинается, первым всегда директор появляется. Он у нас как часы — в семь ноль-ноль на проходной. Потом обычно завкадрами прибывает, а дальше уже кто когда.

— Значит, директор к тому времени уже прибыл?

— Нет. Директор приехал, когда Игнатьич со своим знакомым в уголочке шептались. Минут пять, наверное, прошло.

— Значит, без пяти семь, — сделал отметку Алексей. — А о чем они говорили, вы не слышали? Как они вообще поздоровались — как приятели или напряженно, холодно? А может, как родственники?

— Какие приятели! Когда этот тип вошел, Игнатьич просто сказал: «О, это ко мне», — и вышел из будки. А дальше я уже не слыхал.

— Значит, человека, приходившего к Коростылеву, вы точно опознали?

— Вроде опознал. Был бы он в ушанке, тогда бы наверняка сказал.

— Такую возможность мы вам предоставим, — кивнул Алексей. — Еще вот что: когда они закончили разговор, то вместе ушли или порознь?

— Нет, не вместе. Тот, в ушанке, первым ушел. Минут пять они поговорили, а потом Сергей Игнатьевич зашел ко мне, надел пальто, попрощался. Все, говорит, домой поехал. И поехал.

— И часто к Коростылеву знакомые заезжали?

— Не часто. Вот, почитай, один раз при мне и было.

— Надо организовать опознание Борисова, — решительно предложил Алексей.

— И Кирилина, — поддержал Сергей. — Обоих предъявить соседке и вахтеру.

— Верно, убьем двух зайцев, — одобрил идею майор. — А потом разведем по разным кабинетам и навалимся на голубчиков. Поглядим, что они нам напоют. Сергей, с алиби Борисова пока ничего?

— Пока нет. Дом новый, как я и говорил, места к ночным прогулкам не располагают. Пока по нулям.

— Тогда прорабатывайте таксопарк. Сейчас четыре, в самый раз, успеете и дневную смену застать, и ночной дождаться.

— Может, Сергей один справится? — без особой надежды спросил Алеша.

— Не справится. Таксопарков у нас четыре, по два на брата, так что приступайте. А завтра организуем опознание. Этим я сам займусь. Вперед.

— Позвонить хотя бы можно? Мать предупрежу, чтобы меня не ждали, — обреченно вздохнул Алеша. Он и сам не ожидал, что так расстроится из-за того, что не получится увидеть Наташу. Ведь даже костюм выходной с утра надел, думал, сможет у майора отпроситься. Теперь придется в этом костюме по таксопаркам кататься. Вот она, жизнь сыщицкая.

Повернувшись ко всем спиной, Алексей принялся крутить телефонный диск.

— Мам, это я. Нет, сегодня не выйдет. У нас завал, поезжайте сами. Нет, не получится. И прямо туда не успею. Вообще буду поздно, так что всем привет, а Анне Семеновне мои поздравления. Все, мам, пока, неудобно разговаривать.

Когда он пришел домой, родители уже спали. На столе в глубокой тарелке, прикрытые полотенцем, лежали пирожки, гостинец с именин. Чай ставить было лень, чашку доставать тоже. Пирожки оказались с капустой и грибами. Он осторожно поставил оставшиеся в холодильник, на цыпочках прокрался в свою комнату и заснул богатырским сном, едва коснулся головой подушки.

Глава 11

— Как вчера сходили? — поинтересовался Алексей за завтраком, намазывая булку маслом.

— Хорошо, устали только немного. Уж я говорила отцу: пошли домой — нет. Сцепились с Иваном Николаевичем, еле развели. Все футбол да футбол. Можно подумать, мы ради этого в гости ходили. Петя, заканчивай бриться, завтрак стынет! — крикнула она отцу в сторону ванной.

— Народу-то много было? — Алексей сделал вид, что усердно ищет возле тарелки ложку.

— Человек двенадцать, наверное. Петя, ну сколько можно?

Поняв, что на мамину сообразительность рассчитывать не приходится, он уставился в тарелку и поинтересовался подчеркнуто безразлично:

— А что там невеста?

— Какая невеста? — отвернулась к плите мама, но Алексей успел заметить на ее лице улыбку. Продолжать игру не имело смысла.

— Наташа, разумеется. — Он оставил в покое кашу и посмотрел прямо на маму. — Или ты еще парочку подготовила?

— Да никого я не готовила, — немедленно перешла в оборону мама. — А Наташа там была потому, что это именины ее тети, а не потому, что ты такой чудесный.

— Значит, она там была. Интересно, одна или со своим женихом? Женей, кажется?

— Леша, ну какой Женя? — взволнованно заговорила Зинаида Андреевна. — Я тебе уже говорила, что этот молодой человек категорически не нравится Наташиной семье. А тебе она понравилась?

— Ничего. Смешная. — Он улыбнулся и взялся за ложку.

— А хочешь, мы ее еще раз пригласим? Мне показалось, она расстроилась, когда ты не пришел.

Ага, значит, расстроилась! Настроение у него резко улучшалось. Даже темнота за окном показалась не такой гнетущей.

— Нет, мам, никого приглашать не нужно. — Он допил чай и чмокнул маму в щеку. — Я сегодня, наверное, снова поздно буду.

— Леша, а как же Наташа?

Обсуждать дальше эту тему с мамой он не планировал, быстро застегнул пальто и умчался на работу.

Эх, когда он уже станет начальником с личным водителем? Где этот треклятый автобус? В сугроб его занесло, что ли? Рядом с ним на остановке притоптывали и подпрыгивали взрослые и дети. Все как завороженные смотрели в конец Новоизмайловского проспекта — не покажется ли свет круглых фар? Но проспект был пуст, и только поземка рисовала узоры на темном асфальте и снежная россыпь мелькала в желтом свете фонарей.

— Автобус! — раздался чей-то юный восторженный голос, и люди на остановке пришли в движение, заспешили к краю тротуара, вытягивая шеи, ругаясь, радуясь, ворча.

— Идет, родимый!

— Сколько можно ждать? Какое безобразие!

— Эх, сейчас отогреемся!

— Главное — втиснуться!

— Да что вы, гражданин, толкаетесь, вы меня с тротуара спихнете!

В самом начале проспекта еле полз покосившийся набок бело-красный автобус, и народ на остановке оживленно готовился к штурму. Рядом с Алексеем взволнованно перетаптывался мальчишка с большим квадратным ранцем за спиной, пытаясь протиснуться поближе к краю тротуара.

— Не боись, вобьемся, — подмигнул ему Алеша. Автобус, кряхтя и тяжело вздыхая, распахнул двери. Подхватив парнишку под мышки, он помог ему втиснуться, а потом, поднажав, воткнулся и сам. Двери с громким хлопком закрылись, и взмыленные, притиснутые друг к дружке граждане покатили к метро.

— Что, ребята, готовы? — окинул подчиненных взглядом майор Терентьев. — Тогда давайте начинать.

В соседней комнате сидели вдоль стены шестеро мужчин примерно одного возраста и комплекции в похожих пальто. Среди них были Дмитрий Борисович Кирилин и Яков Леонидович Борисов.

Оба подозреваемых пришли заранее и с удивлением узнали друг друга. Вежливо поздоровались, испытывая явную неловкость, после чего постарались сесть подальше и не встречаться взглядами.

— Все готовы? — придирчиво оглядел гостей майор. — Сергей Денисович, пригласите Григорьеву.

Вошла Мария Осиповна, собранная, чуть испуганная, сумку к себе прижимает обеими руками. Посмотрела внимательно на сидящих раз, потом другой и указала на Кирилина:

— Вот этот мужчина приходил к Сергею Игнатьевичу.

— Больше вы никого не узнаете? — уточнил Сергей.

Мария Осиповна еще раз оглядела всех шестерых, но больше никого не узнала.

— Спасибо. Гражданка Григорьева может быть свободна. Пригласите гражданина Топоркова.

В кабинет вошел важный и упитанный вахтер НИИ. Кивнул майору, не спеша достал очки из внутреннего кармана пиджака, надел и, сложив руки за спину, строго осмотрел ряд мужчин в пальто. На этот раз их попросили надеть ушанки.

Пройдя вдоль ряда несколько раз, больше для порядка, чем для надобности, он наконец вернулся на исходную точку.

— Вот этот, третий слева. Приходил к Коростылеву.

— Алексей, — распорядился Терентьев, когда вахтер вышел, — давай Кирилина в один кабинет, Борисова в другой. Подставные свободны. Спасибо, товарищи.

— Юрий Васильевич, с кем первым будем работать? — поинтересовался Алеша.

— Давай Кирилина, этот типус от долгого сидения наедине только с мыслями лучше собраться сумеет. А вот гражданин Борисов, наоборот, пусть понервничает. Хотя, — майор вздохнул, взглянул на Алексея поверх очков, — материала на них пока маловато. Не с чем нам работать.

— Как же? — Алеша заволновался. — А сосед-собачник?

— Мало ли где он был. Может, по бабам бегал, — криво усмехнулся Терентьев. — Ладно, давай сюда Кирилина. Попробуем раскрутить этого фрукта.

Теперь атмосфера в кабинете изменилась. И майор за массивным рабочим столом, и двое молодых оперативников в штатском выглядели холодными, строгими, недружелюбными.

Дмитрий Борисович неуверенно прошел к столу, коротко улыбнулся всем троим и, сложив на коленях руки, тихонько прокашлялся, как бы сообщая о своей готовности к разговору.

— Итак, Дмитрий Борисович. В прошлый раз, когда мы с вами беседовали, вы утверждали, что в ночь убийства Коростылева ночевали дома.

— Да. — Кирилин переводил рассеянный взгляд с майора на лейтенантов.

— А у нас имеется свидетель, который утверждает, что в ночь с шестого на седьмое декабря вы вернулись домой только в пятнадцать минут четвертого. Где же вы провели остальное время?

— Я… — словно сомневаясь, о нем ли идет речь, проговорил Кирилин и оглянулся. — Здесь какая-то ошибка. Это как-то странно. Я ночевал дома, вот и жена…

Алексей был уверен, что он не врет.

— Суд может усомниться в искренности вашей супруги. А вот человек, видевший, как вы возвращаетесь домой в ночь убийства, — независимый свидетель, у него нет в этом деле личного интереса.

Но вместо того чтобы страстно отстаивать свою версию, Кирилин легко вздохнул.

— Да, наверное, вы правы. Глупо было запираться и впутывать жену. — Он с извиняющейся улыбкой взглянул на присутствующих.

Алеша насторожился. Не похоже на покаяние убийцы.

— Я действительно в тот день вернулся домой очень поздно. Или очень рано, — все тем же мягким голосом продолжал Кирилин. — Я был в гостях. И не просто в гостях, а в гостях у женщины.

Вот это да. Майор как в воду глядел. Алексей вскинул глаза на Терентьева, но тот смотрел только на подозреваемого.

— Только вы ничего такого, пожалуйста, не подумайте. Это не какой-то пошлый роман, между нами нет ничего такого! — Вот теперь Кирилин заволновался.

— А что это? — напирал майор.

— Дружба, — просто ответил тот. — Мы дружим еще с детства. В юности, конечно, была влюбленность, но она прошла. К тому же у каждого семья.

— Вам не кажется несколько странным время дружеского визита?

— Да, я понимаю. Но дело в том, что ее муж, да, если честно, и моя супруга как-то не одобряют наши отношения. А тут такой случай: он в командировку уехал, дети были в гостях у бабушки, вот мы и засиделись. Ночевать она меня, конечно, не оставила. — Алексею показалось, что Кирилин сказал это с сожалением.

— И как зовут вашу подругу?

— Этого я вам сказать не могу. — В его голосе появилась наконец твердость.

— А вы понимаете, гражданин Кирилин, что проходите подозреваемым по делу об убийстве, повторяю, убийстве гражданина Коростылева, и алиби вам сейчас нужно как никогда?

— Разумеется. — Он коротко кивнул, потом добавил после недолго колебания: — Но, поскольку я не имею к этому убийству никакого отношения, мне нечего бояться. Я верю в вашу профессиональную добросовестность и убежден, что вы найдете настоящего убийцу.

Алексей с Сапрыкиным переглянулись. Или этот тип действительно честный и порядочный человек, который ни в чем не виноват, или очень талантливый артист.

— Скажите, как вы добирались ночью до дома от своей знакомой? — неожиданно вмешался Сергей, и майор одобрительно кивнул. — В каком районе, кстати, она проживает?

Кирилин тут же взъерошился, но после секундного раздумья успокоился и все же ответил:

— В Московском. На такси у меня денег не было, я вышел на Московский проспект, и там мне повезло. Подобрал фургон, который хлеб развозил. Он меня до хлебозавода довез на проспекте Чернышевского, а уж дальше я пешком, мне там всего минут пятнадцать до дома.

— Действительно повезло. Может, вы запомнили номер машины или как зовут водителя?

— Нет, что вы, — с искренним сожалением пожал плечами Кирилин. Свел к переносице свои светлые брови, сжал губы, сосредоточенно подумал и добавил: — Знаете, он был такой небритый, в ушанке и в ватнике. И нос у него крупный, круглый такой, картошкой. И «Беломор» все время курил. Очень крепкие папиросы, в кабине дышать было тяжело.

— Что скажете, товарищи? — повернулся к молодым коллегам майор, когда за Кирилиным закрылась дверь. Так официально он к своим подчиненным обращался только в особых случаях. — Какие мысли, идеи, мнения?

— Найти водителя хлебного фургона, если таковой был, дело не сложное, — вертел в руках ручку Сергей. — А если водитель найдется, у Кирилина, можно считать, алиби.

— Не совсем, — возразил Алексей. — Коростылева убили около часа ночи. Если убийца Кирилин, он мог специально поехать после убийства на Московский проспект, а там остановить хлебный фургон и на нем доехать до проспекта Чернышевского.

— Что-то ты намудрил, — не поддержал его майор. — К чему такие сложности?

— А вот как раз к тому, чтобы алиби себе обеспечить. Был у любовницы, она живет в Московском районе, оттуда и возвращался, а кто такая эта любовница, я вам не скажу, потому как джентльмен.

— Гм. Если так взглянуть на дело, может, в этом что-то есть. Значит, так: ищем водителя фургона и выясняем личность любовницы Кирилина. И давайте-ка вызовем к нам жену Кирилина. Он говорит, что жена в курсе его детской дружбы и ее не одобряет. Вот и побеседуем, а заодно пожурим за вранье. А теперь давайте сюда гражданина Борисова, посмотрим, что это за субчик.

У Якова Леонидовича Борисова с Кирилиным было мало общего. Одет он был дорого и модно, но костюм отчего-то не красил его нескладную фигуру. Еще не успев дойти до предложенного стула, он бросился в атаку.

— Я требую объяснений! На каком основании меня, доктора наук, заместителя начальника отдела, занятого человека, таскают по каким-то допросам и заставляют часами сидеть в ожидании неизвестно чего? — Вздернутая левая бровь доктора наук нервно дрожала, руки одергивали лацканы пиджака. — Я немедленно напишу жалобу прокурору, немедленно! Какое вы имеете право?..

— Во-первых, присядьте, — спокойно прервал его Терентьев. — А во-вторых, право мы имеем. Убит человек, я и мои коллеги расследуем это дело, а вы проходите по нему пока в качестве свидетеля.

Борисов несколько успокоился и, хотя по-прежнему выглядел возмущенным, на стул все же сел и бровью дергать перестал.

Все равно впечатление он производил неприятное — то ли в близко посаженных глазах было дело, то ли просто в выражении лица. Алексею Борисов не понравился.

— А что в таком случае здесь делает этот журналист? — Борисов кивнул на сидящего слева от майора Сергея. — Я настаиваю, чтобы пресса не присутствовала при нашем разговоре.

— Это не пресса, это наш сотрудник старший лейтенант Сапрыкин Сергей Викторович.

— Ах вот как. — Губы Борисова презрительно скривились. — Вижу, вы не брезгуете никакими методами, даже откровенной ложью.

Терентьев предпочел перейти прямо к делу.

— Яков Леонидович, расскажите, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Сергеем Игнатьевичем Коростылевым.

— Можно подумать, вы этого не выяснили, — злобно фыркнул Борисов. — Мы познакомились двадцать лет назад. В архиве, где я тогда работал, убили сотрудницу. Он расследовал убийство, а я был в числе подозреваемых.

— И с тех пор вы продолжали поддерживать приятельские отношения? — максимально корректно, голосом, лишенным эмоций, уточнил майор.

— Приятельские? Боюсь, вы сильно преувеличиваете.

— А какие отношения вас связывали?

Похоже, этот простой вопрос привел Борисова в затруднение. Он принялся ерзать на стуле, зачем-то одернул свой модный клетчатый пиджак, встряхнул редкими волосами и наконец ответил:

— Мы просто несколько раз случайно встречались, не более того.

— Так случайно, что вы даже приезжали к нему на работу?

— Я к нему? На работу? Что за ерунда! С чего вы взяли? Да я вообще не имею понятия, где он работает!

Алеша уже заметил, что по причине неустойчивости нервной системы Борисов при любом замешательстве тут же повышает тон, одергивает одежду, вскидывает голову, а если она и так вздернута, дергает ею в стороны. Просто психопат какой-то. За таким не заржавеет кувалдой по голове съездить, стоит только задеть за живое.

— Яков Леонидович, вам вряд ли стоит осложнять ситуацию бессмысленным враньем и усложнять нам работу. Вас только что опознал работник проходной того самого НИИ, в котором трудился Коростылев. Он показал, что за несколько дней до смерти Коростылева вы приезжали к нему в институт, причем он специально ждал вас на проходной.

Впервые с начала допроса на лице Борисова мелькнул испуг. Трудно сказать, что именно его вызвало. Может, простое уличение во лжи?

— Я?.. Нет, это какая-то ошибка. Я случайно… — смотреть на жалкие попытки выкрутиться было даже забавно.

Терентьев молча наблюдал, как тот пытается что-то изобрести. Наконец здравый смысл возобладал.

— Ладно, — неожиданно сдался Борисов. — Да, я действительно встречался с ним. А что, разве это запрещено законом? Мы встречались среди бела дня в присутствии свидетелей.

Разговаривать с ним было сплошным наслаждением — вел он себя как капризный, избалованный ребенок. Вот только велика вероятность, что этот ребенок, заигравшись, мог убить человека.

— Я рад, что с этим разобрались, — одобрительно кивнул майор. — Итак, зачем вы встречались с Коростылевым?

— Просто так заехал к нему по пути на работу, — небрежно смахнул с брюк невидимую пушинку Борисов.

— Яков Леонидович, не далее как минуту назад вы убеждали нас, что были едва знакомы с Коростылевым, а теперь сообщаете, что по пути на работу вдруг решили его навестить. Простите, но вы противоречите сами себе. Я уже просил вас говорить по возможности правду, вы меня не послушались. Теперь я вынужден вам напомнить, что своими увертками вы затрудняете работу следствия. Еще раз настоятельно вас прошу перестать увиливать и говорить правду. Уверяю вас, это в ваших же интересах.

Борисов глянул на майора, потом на дергающийся носок своей туфли. В глазах его мелькнул какой-то расчет. Заговорил он неохотно, словно через силу.

— Я завозил Коростылеву кое-что. Мы созвонились заранее, поэтому он ждал меня. Я передал сверток, он поблагодарил, и я уехал.

— Что именно вы ему завозили и какие дела связывали вас с покойным? — Майор из всех сил старался не выдавать своего раздражения. — Яков Леонидович, мне бы хотелось, чтобы вы меня хорошо поняли. Мы обязаны досконально выяснить, какие именно отношения связывали вас с убитым, и мы это выясним — с вашей помощью или без нее. Так что извольте отвечать на вопросы развернуто, сэкономите наше и свое время. Итак?

Борисов страдал, эти муки были написаны у него на лице. Левая нога у него дергалась, бровь тоже. Алеше даже жалко его стало. Может, ему валерьяночки налить? Но если майор молчит, лучше не стоит.

— Я привозил ему джинсы! — выкрикнул наконец Борисов. — Он просил меня купить для невестки джинсы. Я ездил за границу на конференцию и купил.

— Как интересно, — снова смягчился Юрий Васильевич. — А почему покойный Коростылев обратился именно к вам с этой довольно личной просьбой?

— Понятия не имею. Вероятно, знал, что я бываю за границей, вот и обратился. — К Борисову возвращалась его надменность.

— Вам не кажется странным, что человек, с которым вы были знакомы двадцать лет назад, к тому же познакомились при столь неприятных обстоятельствах, вдруг обратился к вам с просьбой привести джинсы?

— Мы виделись время от времени, как я уже говорил. Встречались несколько раз. Он знал, где я работаю, возможно, я упоминал, что часто бываю за рубежом. Вот он и обратился, — не терял апломба Борисов.

— А в ночь с шестого на седьмое декабря, когда был убит Коростылев, вы спали дома? — почти утвердительно проговорил майор.

— Совершенно верно, и, насколько мне известно, моя мать это подтвердила, — в голосе Борисова зазвучал вызов.

— Хорошо, гражданин Борисов, — неожиданно откинулся на спинку кресла майор. — Спасибо вам за помощь, вот протокол допроса, прошу внимательно с ним ознакомиться и, если вы со всем согласны, подписать.

— Юрий Васильевич, вы зачем его отпустили? Мерзкий же тип, врет без конца. — Сапрыкин даже с места вскочил. — И насчет джинсов наверняка наврал, и с алиби тоже не все очевидно.

Алексей с Серегой был целиком согласен, но высказаться не успел.

— Сядьте, товарищ старший лейтенант, и успокойтесь, — сухо велел майор. Дождался, пока Сапрыкин, пыхтя, вернется на место, и продолжил: — Никто Борисова далеко не отпускал.

Алексей с Серегой насторожились.

— Для начала надо выяснить, что у него с алиби. Мутный тип, нервный, врет как дышит. Но самое главное, что за дела у него могли быть с Коростылевым? Джинсы привозил?

— Чушь какая-то, — дернул плечами Сапрыкин. — Станет научный сотрудник чужим бабам джинсы из-за границы возить, делать ему больше нечего. Тем более такой любезный тип, как этот Борисов.

— Именно, — кивнул Терентьев. — А что, если он соврал только отчасти?

— Это как? — живо поинтересовался Алексей.

— А вот так. Джинсы не джинсы, но что-то там явно было. Может, он связан с фарцовщиками или с торговлей антиквариатом?

— А Коростылев здесь при чем?

— А при том. Может, без него Борисов не мог достать клад? Ведь ради чего-то убийца разнес старинный камин? Итак, задачи следующие. Первое — связаться со смежниками, выяснить, не мелькал ли в их поле зрения товарищ Борисов Яков Леонидович. Второе — выяснить, какие именно отношения связывали Борисова с покойным Коростылевым. Третье — все о личности Борисова: связи, увлечения, биография. Четвертое — алиби. Будем рыть носом землю, пока не подтвердим или не опровергнем.

— Да когда же мы все это успеем? — схватился за голову Сапрыкин.

— Не нервничай. Привлечем Малыгина и Реброва, — успокоил майор. — Дальше, что касается Кирилина. Найти водителя хлебного фургона, проверить алиби, выяснить личность любовницы, жену Кирилина к нам на беседу. Пока все.

— Может, хватит пока? — спросил Алексей. — Это ж не есть, не спать.

— Не ной. Все, за работу. Сыщика ноги кормят. — И Терентьев махнул рукой в сторону двери.

Глава 12

— Давай, Алешка, я займусь Борисовым, мы с ним как-то уже сроднились, а ты дуй на хлебозавод, проверяй алиби Кирилина, — предложил Сергей.

— Ладно, только пару звонков сделаю.

— Я тоже сперва смежникам позвоню, как Терентьев велел, — уселся напротив Сапрыкин и взялся за телефон.

Звонки в присутствии Сергея в Алешины планы не входили. Дождавшись, когда тот начнет разговор, он тихонько вышел из кабинета.

— Ребята, можно от вас позвонить? — он заглянул к соседям.

— У тебя что, телефон не работает? — не поднимая головы от бумажек, поинтересовался Толик Воробьев.

— Работает, только там Сапрыкин в трубку орет, ничего, кроме его воплей, не слышно, — соврал Алексей и присел на краешек чужого стола. — Где у тебя телефонный справочник?

Толик, не глядя на гостя, вынул из ящика стола справочник в жестком переплете.

— Филологический факультет пединститута? — услышав ленивое «але», уточнил Алексей.

— Деканат слушает.

— Уголовный розыск беспокоит. Студентка Поспелова в какой группе учится?

— Поспелова? Наталья Валентиновна? — испуганным голосом переспросила секретарша.

— Именно.

— В 305-й. А что случилось? Она что-то натворила?

— Нет. И учтите, девушка: мой телефонный звонок — государственная тайна, о нем никто не должен знать. Даже декан, тем более сама Поспелова. Вы меня поняли? Как ваша фамилия? — спохватился Алексей.

— Гаврилова Люда.

— Так вот, Гаврилова, о моем звонке никому ни слова. Во сколько у 305-й группы занятия сегодня заканчиваются? В 15.45? Спасибо.

— Слушай, Выходцев, а тебе известно, что бывает за использование служебного положения в личных целях? — оторвавшись от бумаг, ехидно поинтересовался Толик.

— Ага. Свидание с хорошенькой девушкой, — подмигнул ему Алексей, спрыгивая со стола.

— Если с хорошенькой, тогда ладно.

— Пролетает звездочкой ракета, и это добрая примета, — мурлыкал под нос Алексей, натягивая пальто.

— Ты чего распелся? Алешка, ты куда? — крикнул Сапрыкин в спину Алексею.

— На хлебозавод! — ответил тот, захлопывая дверь.

«Только не сразу», — добавил про себя.

Хлебозавод работает круглосуточно и никуда не денется, а вот девушка Наташа может его забыть, если срочно о себе не напомнить.

Наташа вышла из института не сразу, Алексей уже начал волноваться, что пропустил ее. Когда ручеек выходящих из массивных дубовых дверей студенток почти иссяк, на крыльцо высыпала со смехом стайка девушек, и среди них Наташа.

В модном голубом пальто с опушкой, в высоких сапожках, она была похожа на Снегурочку.

— Наташа! — он вдруг почувствовал предательскую робость. А вдруг она ему не обрадуется? А вдруг ее ждет этот самый Женя? А может, он вообще ей не понравился и мама просто ошиблась?

Все девчонки как по команде посмотрели на Алексея. Под их кокетливыми взглядами он сразу успокоился. Одобрение коллектива получено, значит, все будет хорошо.

— Наташка, это к тебе такой симпатичный? — хихикнула шустрая брюнетка в коротенькой шубке.

— А нас познакомишь? — строя Алексею глазки, поинтересовалась другая.

Наташа отвечать им не стала, а подошла к Алексею и, глядя в упор серыми насмешливыми глазами, поздоровалась.

— Как же вы здесь оказались? — Было видно, что присутствие подружек добавляет ей смелости.

— Если скажу, что случайно проходил мимо, вы мне поверите?

— Нет. Зато если признаетесь, что звонили в деканат и перепугали нашу секретаршу, поверю.

— Вот болтушка Гаврилова Люда, — искренне возмутился Алексей. — Я же ей запретил рассказывать, сказал, что мой звонок государственная тайна!

— Вот поэтому она тут же меня разыскала. А вообще это мальчишество. Что теперь обо мне на факультете подумают? — надула губки Наташа. — Что я преступница?

— Судя по всему, ваша Люда поняла все правильно. — И торопливо добавил: — Но больше я никогда так не буду, обещаю.

Дуться она не перестала, но все же покосилась на него, словно позволяя продолжить.

— В подтверждение моего раскаяния позвольте пригласить вас в кафе-мороженое или в кино?

— Ладно уж, — смилостивилась девушка. — Пойдемте в кино, а там и мороженого поедим.

— Отлично. Тогда вперед.

— А куда мы пойдем? — позволяя Алеше взять свой портфель, спросила Наташа и помахала подружкам.

— Куда хотите. В «Неву», в «Художественный», в «Аврору» — выбирайте. — Они стояли возле Казанского собора посреди Невского, и выбор кинотеатров у них был на любой вкус.

— Тогда в «Художественный», там сейчас «Капитан Немо» идет, я как раз хотела посмотреть. А вон троллейбус! Побежали?

До хлебозавода он добрался только в девять вечера. Сперва ходили в кино, потом гуляли по Невскому, потом он провожал Наташу. Человек он или нет? Может у него быть личная жизнь? Терентьеву-то хорошо — жена и двое детей, из развлечений — семейный обед по воскресеньям. И пенсия не за горами, как-никак сороковник в прошлом году отпраздновал. А ему, Алексею, и с девушками погулять хочется, и в кино сходить. Но как он ни убаюкивал свою совесть, та никак не хотела униматься и все напоминала, что он проворонил дневную смену и потерял целые сутки. И все-таки настроение у него было отменное. Наташа за весь вечер ни разу не вспомнила о своем неотразимом Жене, а значит, Алексей произвел впечатление.

— Какого, говорите, числа? — дежурный диспетчер сдвинул на кончик носа очки.

— С шестого на седьмое декабря.

— А район какой? — Диспетчер листал свой гроссбух.

— Московский.

— Та-ак. Вот, пожалуйста, — Громов, Зубарев и Бойченко. Сейчас посмотрим по графику. — Он отложил книгу, повернулся к прикрепленной к стене таблице и удовлетворенно кивнул. — Повезло вам, товарищ. Громов и Бойченко, сегодня их смена. Сейчас узнаю, где они, может, еще и успеете поговорить. Вы посидите здесь.

— Да, было дело, — потирая щетинистые щеки, согласно кивал Бойченко. Алексею сегодня и впрямь везло. — Я как раз полностью разгрузился и на завод возвращался. Ночь, мороз градусов двадцать пять, не меньше, ветер. Смотрю — мужик по проспекту бредет, с виду приличный. Воротник поднял, сжался весь от холода. Я и пожалел, посадил в машину. А потом оказалось, что ему в центр и надо. На Моховой, говорил, живет. Приличный такой мужчина и не пьяный совсем.

— Скажите, а он не говорил, откуда ночью возвращается?

— Вроде приятеля какого-то навещал, засиделись, а денег на такси нет. Понимаю, бывает. Вот и шел пешком, думал, может, кто подберет, — охотно объяснял водитель. — Так я и подобрал. А что, не надо было? Это что, преступник был? А так не скажешь, щуплый больно, да и говорил культурно.

— Не преступник, не волнуйтесь, просто свидетель. Это у нас работа такая — все проверять, — успокоил водителя Алексей. — Последний вопрос: где точно вы его подобрали?

— Да уже где-то возле «Парка Победы». Сказал, что почти от самой «Московской» шел.

Значит, Кирилин не виноват. Подруга его живет в районе метро «Московская», ну да это мы скоро выясним. Хотя и так все ясно.

— Отрицательный результат — это тоже результат. — Майор Терентьев был спокоен. — Значит, продолжаете на пару с Сапрыкиным отрабатывать Борисова. Что, кстати, о нем слышно, Сергей?

— Вы были правы, Юрий Васильевич. Пять лет назад у Борисова были неприятности на таможне — пытался вывести редкие книги за рубеж. Но поскольку был замечен впервые и сослался на незнание правил, отделался конфискацией и предупреждением. Да и книги были хоть и редкие, но не уникальные.

— А как он объяснил, зачем вез их за границу?

— Сказал: в подарок коллеге. Ехал он на какой-то симпозиум в Стамбул.

— Так, а дальше?

— Дальше все было тихо, но года через два был замечен в компании, за которой давно следят наши коллеги, — валюта, фарцовка, спекуляции. Неоднократно бывал в гостях у некоего Туманова. Родители у того — высокопоставленные чиновники, сам театральный художник. В мастерской часто собирается золотая молодежь, иностранцы бывают, артисты известные.

— И как же туда попал честный советский ученый? — поинтересовался Юрий Васильевич, откладывая бумажки в сторону.

— Его ввела в этот круг одна знакомая, ныне любовница Борисова Алла Викторовна Вертегова, дамочка с сомнительной репутацией. Артистка театра музкомедии. Главных партий не поет, но числится в солистках.

— Кто бы мог подумать, что у товарища Борисова такая бурная личная жизнь? — Майор привычно вертел в руках очечник. — Продолжай, Сережа.

— Дамочка знойная, моложе Борисова лет на пятнадцать. Жмет из него по полной, — с усмешкой рассказывал Сергей. — Жениться на барышне мама не велит, впрочем, она, кажется, вообще жениться не велит. Девица бесится и жмет бабки, тряпки фирменные, духи, украшения, а на зарплату научного сотрудника не особо разгуляешься, не академик. Вот и вертится бедный Яков Леонидович — кому магнитофон привезет, кому джинсы, кому пластинки. Спекулирует потихоньку с помощью той же Аллочки. Но в последнее время в коллективе зреет конфликт — верхи больше не могут, а низы уже не хотят.

— Это что значит? — сердито спросил Алексей. Успехи Сергея отчего-то его не радовали. Вот почему Сапрыкину достался перспективный Борисов, а его собственная такая красивая версия с Кирилиным сошла на нет?

— Девица выдвинула ультиматум: или в ЗАГС, или чао-какао, найду себе предмет помоложе и побогаче. Борисов тоже устал метаться между мамой и любовницей, да еще в последнее время стал сильно ее ревновать. Словом, он тоже не против сбегать в ЗАГС. Страсти кипят, мамаша бьется в истерике, у девицы нет своей жилплощади, то есть имеется, но коммунальная, так что жить им придется вместе. Или строить молодым кооператив, на что требуются деньги, и немалые.

— Прекрасно. Захватывающе. А при чем здесь Коростылев? — остудил Серегин пыл майор.

— А Коростылев помог Борисову еще в самом начале его спекулянтской карьеры, как раз когда случилась та история с книгами, — мгновенно принял деловой вид Сергей. — У Борисова теоретически могли быть неприятности, например не пустили бы больше за границу. Мамочка Борисова вспомнила страшного дядю из милиции, который расследовал убийство в архиве двадцать лет назад и, поскольку никого больше в органах не знала, пошла к нему за помощью. Решила, что имеет право, ведь в том старом деле мальчик был не виноват.

— Интересное кино, — вставил Алеша.

— Именно. Так вот, Коростылев помог. Как, почему — не знаю, но с тех пор они поддерживали отношения. Вполне возможно, что Борисов Коростылеву действительно что-то привозил, только скорее всего не джинсы, потому как у Коростылева при обыске их не обнаружили, ни женских, ни мужских. Так что или покойный их толкнул, или это было что-то другое.

— Очень интересно. Что ж, будем разрабатывать Борисова. Думаю, дамочку его можно смело к нам вызывать, да и мамашу тоже. Разрабатываем круг общения Борисова — может, кто что слышал, видел, знает о его отношениях с Коростылевым. Мне кажется, они были сложнее, чем нам представил сам гражданин Борисов.

С Наташкой встретиться не получится. Правда, Алеша не сильно надеялся и ничего ей не обещал, только позвонить. Не забыть бы, а то забегаешься и очнешься в одиннадцать вечера, какие уж тут звонки приличным людям?

— А тебе, Алексей, я думаю… — Договорить майору не дал телефонный звонок. — Слушаю, Терентьев. Ждет внизу? Что же, пусть поднимается. — Терентьев повесил трубку и повернулся к подчиненным. — Коростылев-младший пришел, странно, что без звонка. Сейчас поднимется.

— Письмо, может, нашлось? — предположил Сергей.

— Или джинсы, — пошутил Алеша.

— Добрый день, — поприветствовал присутствующих Константин Сергеевич. — Разрешите?

— Проходите, товарищ Коростылев, присаживайтесь. Что же вы без звонка, могли ведь и не застать на месте.

— Да понимаю, но, если честно, потерял в этой суете бумажку с вашим номером, а в телефонную книжку записать не успел. Рискнул вот сам зайти.

— Что ж, пришли, и правильно сделали. Да вы раздевайтесь, вон вешалка в углу. Итак, что вас привело к нам? Письмо нашлось? — спросил майор, когда гость уселся у стола.

— Нет, письмо не нашлось, жена все обыскала. Я, собственно, зашел узнать, как продвигается расследование, а то скоро уезжать, и хотелось бы, вы понимаете… — замялся капитан. — В общем, хотелось бы, чтоб убийцу нашли.

— Поверьте, нам тоже. Константин Сергеевич, скажите, вам что-нибудь говорит фамилия Борисов?

— Борисов? Это что, новый подозреваемый? А как же Кирилин?

— Вы же понимаете, что следствие не закончено и мы рассматриваем разные версии. Так что с Борисовым?

— Фамилия не редкая, не исключено, что и знаю. А кто это?

— Яков Леонидович Борисов вместе с Кирилиным проходил по делу об убийстве вашей матери. И, как выяснилось, до сих пор поддерживал отношения с вашим отчимом.

— Ах вот как? — сжал губы Коростылев. — О нем я уже забыл. Понимаете, к концу расследования дядя Сережа был совершенно уверен, что убийца Кирилин, просто у него доказательств не было. Вы не поверите, я от отчаяния, чтобы ему помочь, сам за этим Кирилиным следить пытался. Мальчишка, что возьмешь. Естественно, ничего особенного не выяснил, только время потерял, болтаясь по морозу. Зато запомнил я его хорошо. С виду обыкновенный парень, ничем не примечательный. Очкарик. Помню, тогда меня это страшно удивляло — как очкарик может быть убийцей? У убийцы лицо должно быть особенное, злое, опасность от него должна исходить. А Кирилин совсем опасным не был. Но главное — у него было алиби, его в день убийства девушка встречала у архива. Она сказала, что в тот день у Кирилина было обычное настроение, что они весело болтали, пирожки на улице ели, а потом он ее до общежития проводил. Никаких пятен крови или волнения она не заметила. Да и из архива он вышел минута в минуту.

— А девушка соврать не могла?

— Могла, наверное. Но у Кирилина не нашли похищенного письма. И связей подозрительных у него не было, и орудия убийства. Одна только странность — вырезанные карманы пальто.

— А при чем здесь карманы? — с удивлением спросил майор.

— Дело в том, что орудие убийства, небольшой бюст Пушкина, так и не нашли, а дядя Сережа установил, что бюст этот можно было вынести просто в кармане пальто. У всех подозреваемых эти самые карманы пальто и шуб проверили — никаких следов крови или еще чего-то такого. Только у Кирилина не было карманов. Просто дыра внутри пальто, и все.

— И как он это объяснил?

— Сказал, что подкладка давно порвалась, и у него оттуда вечно то деньги, то ключи, то рукавицы выпадали, вот он их и вырезал. В принципе, возможно, так и было. Но дядя Сережа ему не верил, считал, что убийца именно Кирилин. А когда тот пропал, уже точно не осталось никаких сомнений.

— Вы тоже так считали?

— Мне тогда было четырнадцать, у меня убили мать, и, конечно, мне страстно хотелось наказать хоть кого-то. Кандидатура Кирилина меня вполне устраивала, не устраивало только, что он ушел от ответа.

— А дальше? — не выдержал Алексей.

— Дальше жизнь взяла свое. Я поступил в мореходку, выучился, женился. А вот дядя Сережа так и не смог забыть. Даже комнату поменял поближе к дому Кирилиных. И все повторял, что тот вернется рано или поздно.

— Кирилин действительно вернулся спустя десять лет. Сергей Игнатьевич сообщил вам об этом?

— Говорил, что встретил однажды Кирилина возле дома. И тот здорово испугался.

— И все?

— И все.

— Ваш отчим ему не угрожал, сведением счетов не занимался? — с сомнением проговорил Юрий Васильевич.

— Нет. Видно, у него тоже перегорело.

— Так что же насчет Борисова? Сергей Игнатьевич вам о нем ничего не рассказывал?

— Не припомню.

— А джинсы вашей жене подошли? — как бы между прочим поинтересовался майор.

— Джинсы? Жене? Простите, я что-то не понимаю, — с недоумением уставился на майора Коростылев.

— По свидетельству Борисова, за несколько дней до убийства он привозил Сергею Игнатьевичу женские джинсы, тот якобы заказывал их для вашей жены. Борисов был недавно за рубежом и заказ выполнил.

Теперь Коростылев явно смутился. Он больше не смотрел на майора, на щеках заалели пятна.

— Вам что-то известно? — внимательно наблюдал за Коростылевым майор Терентьев.

— Честно говоря, надеялся избежать этой темы.

— Нельзя ли пояснить?

— У меня в Ленинграде есть комната, осталась от матери, — без всякого удовольствия начал Коростылев. — Когда дядя Сережа меня усыновил, ее, по идее, должны были забрать. Но он как-то так устроил, что она за мной сохранилась. После школы я учился в мореходном и жил в училище, в выходные приходил к дяде Сереже, так что комната мне была не нужна. После окончания училища сразу же уехал в Мурманск, с Мариной мы расписались еще раньше, так что комната и тут не пригодилась. Дядя Сережа одно время ее сдавал, чтобы нам помочь, мебель купить и вообще. Молодая семья, деньги всегда нужны. А последние несколько лет он просто в какого-то Плюшкина превратился. Никогда скопидомом не был, а на старости лет что-то с ним стряслось. Как ни приедем, он то вазу хрустальную подарит, то плед верблюжий где-то достанет, Марине вон дубленку австрийскую на Новый год прислал. И все приговаривал, что мы еще поживем с шиком.

— Когда, говорите, это началось?

— Года два-три назад, может, чуть раньше. Мы же видимся редко — трудно сказать.

— Хорошо, а при чем здесь ваша комната?

— Так он там все сокровища складировал до нашего приезда. Я как-то спросил, к чему такие сложности, а он говорит, нечего, мол, соседям наше благосостояние демонстрировать, не нужно им нос не в свое дело совать, — смущенно пояснил Константин Коростылев. — Он вообще странным к старости стал, секреты у него какие-то появились. Но сам скромно жил, хотя у него и пенсия хорошая была, и подрабатывал он.

— Почему же вы об этом сразу не сказали?

— Не думал, что это важно, — оправдывался Коростылев. — Если бы вы о джинсах не спросили, я бы и не вспомнил. Дядю Сережу убили ведь на работе, при чем здесь комната?

— В деле об убийстве мелочей не бывает, — назидательно объяснил майор. — Ключи от комнаты у вас?

Коростылев подошел к вешалке и достал из кармана шинели связку ключей.

— Прекрасно, поедем прямо сейчас. Алексей, ты со мной. Сергей, тебе лучше заняться другими вопросами, — выразительно посмотрел майор на Сапрыкина.

— Есть, — козырнул тот и первым вышел из кабинета.

Глава 13

— Вам кого? — В дверях стояла эффектная крашеная блондинка в шелковой пижаме.

Сергей не удержался и даже языком прищелкнул. Такие экземпляры он видел только в кино из жизни кинозвезд.

Серегино прищелкивание дамочке явно польстило. Она завлекательно усмехнулась, свернулась невероятным образом в какую-то спираль и повторила вопрос на тон ниже, отчего он приобрел почти неприличный подтекст.

— Вам кого?

— Вас, Алла Викторовна, — в тон хозяйке ответил Сергей.

Алла еще раз окинула взглядом незнакомца и, очевидно, осталась удовлетворена. Высокий, молодой, стройный, прилично одет. Скучновато, но прилично — и рубашка, и галстук, и ботинки. Алла не пренебрегала мелочами — в них была вся соль жизни.

Частенько бывает: встретишь человека — вроде и ботинки югославские, и джинсы американские, а вот рубашечка наша, сшита на фабрике «Большевичка», и курточка made in USSR, и все сразу понятно. Человек перед тобой не солидный, а так, только стремящийся, и то непонятно куда.

Гость был упакован полностью, а значит, вызывал доверие, и она распахнула дверь.

— Прошу. Только не Алла Викторовна, а просто Алла. — Она указала на вешалку. — А вас как звать-величать?

— Сергей Сапрыкин. Безмерно рад знакомству.

С дамочкой ему все было абсолютно ясно. Купиться на это сокровище мог только такой дурак, как Борисов, уставший от жизни под пятой мамы.

— Кто вас рекомендовал? Вы насчет дубленки?

На вид ей было около тридцати, кожа ухоженная, гладкая, но свежести во всем облике уже недостаточно. Чуть-чуть полновата, но все еще в соку. Словом, Алле Викторовне нужно срочно устраивать свою судьбу, пока фрукт окончательно не потерял аппетитной зрелости.

— Нет, я по…

— Ах, вы по поводу сапожек? Проходите. Сапоги изумительные, ваша девушка будет в восторге. Длина — то, что надо. Черные, к любому наряду подойдут, — стрекотала она, провожая Сергея в комнату. — И всего сто пятьдесят рублей.

Комната оказалась под стать хозяйке. Красный палас на полу, ковер на стене, модный мебельный гарнитур, бра, торшер, люстра из чешского хрусталя. Всего много, все дорого, но как-то душновато.

— Вот, любуйтесь. — Она достала из шкафа коробку. — Вы размер своей девушки знаете?

— Это не девушке, это сестре. — Он уже решил изменить первоначальный план и не представляться до поры до времени.

— Ах вот как. — Алла заметно оживилась. — Вы посмотрите сапожки, а я пока переоденусь и кофе сварю. Вы не откажетесь от чашечки кофе? У меня хороший, бразильский. Знакомый привез из-за границы.

Кто бы сомневался.

— С удовольствием.

Хозяйка упорхнула, а Сергей раскрыл коробку с сапогами и принялся осматривать комнату.

Безвкусно, но с претензиями. На стене огромный плакат «Битлз».

— Вот и я. — Она вкатила небольшой столик, сервированный на двоих. — Как сапожки? Вам с сахаром?

— Да, пожалуйста. Можно я помогу? — Сергей услужливо схватился за сахарницу. — У вас очень уютная квартира, моя мама о такой люстре второй год мечтает.

— Ой, что вы! Квартира, конечно, неплохая, но не моя. Я ее снимаю. Хотя люстра и мебель — все мое.

— У вас дивный вкус. У такой хозяйки должна быть своя квартира.

— Да, мы с женихом подумываем о кооперативе, но пока не хватает денег, — скривила губки Алла. — Он у меня научный сотрудник, а вы, наверное, представляете, какие у них зарплаты.

— Знаю людей, которые и в науке неплохо устраиваются. У меня один приятель часто бывает по работе в загранкомандировках, так вот он очень неплохо живет, — заговорщицки протянул Сергей.

— Да, Яша тоже старается, но все это так не просто. — Алла явно чувствовала к гостю глубокую симпатию. — Вы не против, если я включу музыку?

По комнате разлилась знакомая мелодия.

— «Битлз»? — он уважительно поднял бровь.

— Да, сейчас очень модно. Так что сапожки, берете?

— Насчет сапожек, пожалуй, нет. Сестра хотела другой каблук. — На лице Аллы отразилось разочарование. — Зато у меня есть к вам предложение.

— Ко мне?

— Именно. Что вы делаете вечером?

Глаза ее засверкали, как два софита, интерес к гостю запылал с новой силой, и хотя Сергей был для нее несколько молод, дамочку это, очевидно, не смущало.

— Вообще-то у меня были кое-какие планы, — промурлыкала она.

— Нет-нет, все планы побоку! Отказы не принимаются! — пылко и несколько наигранно воскликнул Сергей. — Сегодня вечером мы идем в ресторан «Нева». В семь часов я заеду за вами. — Глядя прямо в глаз Аллы гипнотизирующим взглядом, он медленно склонился и поцеловал ей руку. Стремительно вышел в прихожую, обулся, прихватил пальто и был таков.

В лифте Сергей от души расхохотался. Какого он донжуана разыграл, мама была бы в восторге. Надо будет ей рассказать. Мама Сергея была женщиной жизнерадостной, обожала розыгрыши, капустники, в молодости участвовала в институтской самодеятельности, да и сейчас была не прочь тряхнуть стариной. Когда у них собирались гости, обязательно затевала игру в фанты или в шарады. Сергей всегда был первым ее помощником, а в школе и институте считался хохмачом и заводилой. Правда, работа в угрозыске времени для розыгрышей не оставляла. Но вот сегодня повод повеселиться, кажется, представился. Недалекая, алчная, разбитная любительница мужчин Алла Вертегова была подходящим объектом для небольшой мистификации. Сергей уже понимал, что намного проще будет вытрясти из нее информацию по ходу легкого флирта, а не на допросе. Такая, как эта, немедленно насторожится, озлобится и уйдет в глухую оборону.

Что ж, до семи еще уйма времени. Он успеет сперва в театр, там как раз должна идти репетиция, а потом к матушке Якова Леонидовича — порасспросить о будущей невестке. Старушенция наверняка придет в ярость и чего-нибудь сболтнет.

— Ее лучшая подруга — Валя Надеждина, — делая глубокую затяжку, поделилась завлит театра и, по сведениям Сергея, первая сплетница Дора Серафимовна. Тучная, неряшливая, завернутая в огромную, похожую на плащ-палатку шаль, с халой на голове и низким мужским голосом.

— Они еще с консерватории не разлей вода. Такие прошмандовки, не приведи бог. — Дора гудела, запивая сигарету крепким двойным кофе. — Валька, правда, жизнь свою устроить умудрилась, выскочила замуж за художника Туманова. Не слыхали?

— Нет.

— Зря, сейчас он очень популярен. Недавно его выставка была в музее театра. Решается вопрос о его переходе в Малый драматический главным художником, но это между нами. А отец у него — председатель ленинградского отделения Союза архитекторов. Так что Валька свой выстрел во французской опере уже сделала. И как только изловчилась, рвань беспородная?

— Любовь, наверное, — пожал плечами Сергей, которого от ядовитой Доры Серафимовны уже подташнивало.

— Ну да, ну да, — оскалилась та, отчего ее безразмерная грудь заколыхалась под шалью. — Алка-то сперва метила на главрежа, да только таких умных полтеатра — от шестнадцати до сорока шести. А у него тесть в горкоме сидит, так что никуда наш главный из семьи не рыпнется. Она еще подергалась, был у нее с солистом роман, потом с каким-то щеголем из Смольного — тоже мимо. Дальше еще кое-кто по мелочи, а уж потом она с Яшкой познакомилась. Облезлый такой был, невзрачный, одно только, что порядочный и влюблен без памяти, это уж сразу видно. Вот она в него и вцепилась. Думала, женится на ней. А там мамаша ни в какую. Но Алка его в оборот уже взяла. Он за границу часто ездит, шмотки ей начал таскать, квартиру снял — раньше она в коммуналке обреталась. — Дора Серафимовна с наслаждением затянулась третьей сигаретой. — Если так и дальше пойдет, то и до ЗАГСа его дотянет. Ей бы, дуре, забеременеть, да она боится из репертуара выпасть. А может, и не может уже. Аборт небось не один сделала, от хахалей.

— Скажите, а Валентина сейчас здесь? — пытаясь стряхнуть с себя всю эту мерзость, спросил Сергей.

— Здесь, у нее репетиция минут двадцать назад закончилась. А еще с Лидкой Зиминой поговорите, тоже из их компании. Собираются в мастерской Туманова — после спектакля все толпой туда, а там и музыка не наша, и шмотки, я слышала, толкают заграничные, и выпивка иностранная. Меня туда не зовут, но девчонки из кордебалета рассказывали.

— Ясно. А где мне Зимину с Надеждиной найти?

— Да в гримерке, где ж еще? Они одну занимают, по коридору пойдете и увидите, у них дверь всегда нараспашку.

— Из милиции? — испуганно переспросила Валентина Надеждина и переглянулась с соседкой по гримерке.

Валентина была стройнее подруги и выглядела не такой разбитной, как Алла. Тоньше, выше ростом, не красавица, но какая-то изюминка в ее строгом лице имелась, хотелось всмотреться в него внимательнее.

— И что же вас интересует?

— Меня интересует жених вашей подруги Яков Леонидович Борисов.

— Яша? — рассмеялась Валентина. — Он что, улицу в неположенном месте перешел?

— Отчего же у вас столь не лестное о нем мнение?

— Почему не лестное? Скорее наоборот. Положительный, недалекий, очень удобный для жизни и полностью под Аллочкиным каблуком. Единственный недостаток — мамаша. Так свекровь, она и есть свекровь.

— А вы в курсе, что Яков Леонидович занимается спекуляцией, торгует привозными вещами? — Сергей попытался изобразить простоватого служителя закона.

— Ой, нашли спекулянта! Джинсы Алке привез — не подошли, да еще раз куртку себе взял, а потом вышло, что тесная, — усмехнулась Валентина.

— А мне рассказывали иначе.

— А вы сплетни больше слушайте, особенно Дору Серафимовну. Она еще и не такого наговорит.

Тут Сергея осенило.

— Валентина, вот мой номер телефона. Меня зовут Алексей Петрович. Если что вспомните — позвоните. — Он записал на бумажке их рабочий телефон, после чего распрощался, дошел до конца коридора и тихонько встал за какой-то закрытый холстиной ящик.

Не прошло и минуты, как из гримерки, воровато оглянувшись по сторонам, выскользнула Валечка Надеждина, уже успевшая переодеться в свитер и коротенькую клетчатую юбочку. Цокая каблучками сапог, поспешила к телефону на стене. Сергей поздравил себя с маленькой победой.

— Алло, Алка? Это я. Слушай внимательно! — громким шепотом велела Валентина. — Ко мне сейчас из милиции приходили, интересовались Яшей. Не знаю, какой-то молодой тип, зовут Алексей Петрович, оставил номер телефона. Спрашивал, знаю ли я, что Яша шмотками спекулирует. Да успокойся ты. Я сказала, что все это сплетни, что он только один раз тебе джинсы привез, они не подошли, вот он и предложил знакомым. Естественно. Ты, главное, сама не проболтайся. И от вещей избавься. Ты с ума сошла? Конечно, ко мне нельзя! Чао.

Ох уж эти женщины. И ведь смотрела ему в глаза и, не краснея, лгала. Ладно, съездим побеседуем с мамашей Борисова. Интересно, что эта нам сообщит.

— Алла Вертегова? Вы хотите сказать, что это из-за нее у Яши неприятности? Я так и знала! — выдохнула Ангелина Игоревна почти с восторгом. — Я предупреждала! Надеюсь, теперь он меня услышит!

— Боюсь, все не совсем так, — решил напустить тумана Сергей. — Дело, которое мы расследуем, не имеет к Алле Викторовне непосредственного отношения, но она может оказаться действующим лицом.

— Можете не сомневаться! Окажется!

Щечки на полном ухоженном лице мадам Борисовой затряслись, она тяжело задышала и стала похожа на резиновую игрушку, которую решили поддуть.

— Эта особа обольстила моего мальчика, вкралась в наш дом, надеясь войти в нашу семью и прописаться в нашей квартире! Вы ее видели?

— Да, — добавив трагизма, подтвердил Сергей.

— Что он мог найти в этой вульгарной, легкомысленной особе? Это же певичка из музкомедии. Это не театр, это почти кафешантан, — обхватив лицо пухлыми ладошками, ужасалась Ангелина Игоревна. — Яша — серьезный ученый, у него прекрасное будущее, я не удивлюсь, если со временем он станет директором института. Ему нужна совершенно другая женщина — умная, тонкая, заботливая, а не какая-то там вертихвостка с выжженной перекисью головой. Вы согласны со мной?

— Разумеется.

Ах, мамаша, что же вы так поздно спохватились?

Решив, что она достаточно распалилась, Сергей перешел к сути визита.

— Скажите, Ангелина Игоревна, что связывало вашего сына с Сергеем Игнатьевичем Коростылевым?

Лицо Борисовой вмиг переменилось. Она перестала охать, вздыхать и собралась в упругий, готовый к бою комок. К битве за свое чадо. Да, такую врасплох не застанешь.

— Кто такой этот Сергей… Как вы сказали? — с холодным недоумением спросила она.

— Коростылев Сергей Игнатьевич, убит шестого декабря этого года. До недавнего времени — ночной сторож в одном научно-исследовательском институте. А ранее сотрудник уголовного розыска, расследовал в 1955 году смерть сотрудницы архива Колосовой Галины Петровны. Ваш сын тогда проходил в числе подозреваемых. Вспомнили?

Осведомленность Сергея Ангелину Игоревну не порадовала. От установившихся доверительных отношений не осталось и следа.

— Да, теперь вспомнила. Хотя нельзя сказать, что воспоминание это из приятных.

— Разумеется. Но меня больше интересует не давнее дело, а то, что связывало их в настоящем.

— Да что же их могло связывать в настоящем? Ничего. — Ангелина Игоревна выразительно сложила руки на груди.

— А у нас имеется свидетель, который видел, как ваш сын приезжал к Коростылеву на работу в начале декабря этого года. Как вы это объясните?

— Ошибкой, как же еще. — Она возмущенно вскинула голову.

— Но ваш сын утверждает, что Коростылев просил его привести из-за границы джинсы для невестки, он выполнил просьбу и как раз приехал передать заказ.

Сергею показалось, что она едва успела прикусить язык, чтобы не закричать: «Идиот!» Пару минут ушло у нее на то, чтобы собраться с мыслями и придать лицу соответствующее выражение. Наконец она заговорила:

— Это все та женщина, Алла. Яшу никогда не привлекали вещи, деньги, слава. Он скромный труженик, ученый с большой буквы. Его всегда интересовали знания, а не бумажки с дензнаками. А во что она его превратила? Он возит кому-то джинсы! — утирая слезу, горестно воскликнула Ангелина Игоревна.

— А мне казалось, что неприятности с таможней у Якова Леонидовича случились до знакомства с Вертеговой.

Лицо пожилой дамы утратило всякие следы беспомощности и обрело хищное выражение.

— У моего сына никогда не было неприятностей с таможней, он честный человек.

— Никто и не ставит под сомнение его честность. Скажите, после того, как Коростылев помог вашему сыну избежать неприятностей, он пытался вас шантажировать? Обременял вас неприятными просьбами, напоминал о своем благодеянии? — Сергея несла волна вдохновения. — Может быть, навязывал свое общество, называл это дружбой?

Ангелина Игоревна испытующе посмотрела ему в глаза. И после минутной паузы решилась.

— Да, все так и было. Он стал с нами «дружить». Сперва я не придала значения его звонкам. Он позвонил раз, другой, спросил, как дела у Яши, я его поблагодарила за помощь. Потом обмолвился о дне рождения, и мы сочли приличным его поздравить. Но звонки продолжились, стали навязчивыми, а когда Яша собрался в Венгрию, Коростылев попросил привести ему кроссовки для внука. Отказать было неудобно, и Яшеньке пришлось потратить почти все деньги на эту покупку. С тех пор так и повелось. Иногда он давал деньги на покупки, но чаще принимал их в подарок. А потом в нашей жизни появилась Алла, и все стало еще хуже.

— Значит, Коростылев злоупотреблял знакомством.

— Да, но, поверьте мне, не до такой степени, чтобы Яше пришло в голову его убить. На самом деле я уже собиралась решительно прервать эти отношения, и для этого достаточно было бы одного разговора, просто я долго собиралась с духом, и Яша меня останавливал.

Потому что у Якова Леонидовича могли иметься свои причины для поддержания этого знакомства, заботливой маме не известные. Что ж, можно считать, что мотив убийства у Борисова имелся. Посмотрим, что сообщит сегодня Алла Вертегова.

— Скажите, ваш сын никогда не увлекался поисками кладов? В детстве, например? — делая вид, что вопрос его мало заботит, уже вставая с места, спросил Сергей.

— Клады? Да что вы! Он всегда был серьезным, послушным ребенком. Я с ним никогда бед не знала до появления этой особы, — оседлала любимого конька гражданка Борисова.

Глава 14

— Сережа, как вы пунктуальны! — Алла взмахнула густо накрашенными ресницами. Для похода в ресторан она нарядилась в темно-лиловое платье с глубоким вырезом, на шее массивный кулон на длинной цепочке, кажется, старинный.

— Алла, выглядите просто обворожительно, — оглядев свою даму, совершенно искренне восхитился Сергей.

И платье, и высокая взбитая прическа с милыми кудряшками возле ушей действительно ей шли.

— Спасибо, милый, — сладко прочирикала она и вытащила в прихожую большую дорожную сумку. — Мы сможем заскочить по пути в одно место? Это буквально на секундочку, надо передать знакомой детские вещи. У приятельницы ребенок уже вырос, вот она и собрала кое-что.

— Разумеется, — подхватывая сумку, легко согласился Сергей. Так, эвакуация улик началась. Интересно, сапоги тоже в этой сумке? Он попытался незаметно ощупать баул, но пришлось отвлечься и подать даме пальто.

Таксист привез их на улицу Гоголя. Алла категорически отказалась от помощи, сама отнесла сумку, нырнув в мрачную подворотню. Не было ее минут десять, не больше. Еще через десять минут они уже входили в зал.

— Обожаю ужинать в ресторане. Это так аристократично! — Алла стреляла глазами по сторонам, оценивала публику. — А вы здесь часто бываете?

У Сергея в «Неве» работал администратором бывший приятель по боксерской секции Димка Солодов, а то бы им ни за что не попасть в модный ресторан в пятницу вечером.

— Время от времени захаживаю. Шампанского? — спросил он, подливая даме в бокал и подумывая, что надо переходить к более крепким напиткам, иначе вечер пройдет впустую.

— Скажите, Сережа, а чем вы занимаетесь?

— О, я занимаюсь исключительно скучным делом. Бумажная волокита, оформление грузов на таможне. Сплошная проза, — отмахнулся он лениво и тут же заметил жадный блеск в глазах дамы. — Зато у вас сияние софитов, аплодисменты, цветы, восторженные поклонники. Удивляюсь, как ваш жених терпит все это. Ему стоило бы поторопиться со свадьбой, а то мало ли — уведет какой-нибудь настойчивый поклонник невесту из-под венца.

На Аллином лице обозначилась мечта о настойчивом поклоннике, и она с удвоенным энтузиазмом принялась завлекать Сергея. Чуть вздернула, будто ненароком, подол платья, наклонилась вперед, чтобы глубокий вырез максимально доходчиво сообщил о ее намерениях. Она громко смеялась, много пила и мало закусывала.

— Аллочка, я хотел спросить, а не смог бы ваш жених привезти мне магнитофон, скажем, «Филипс» или «Грюндиг»?

— Яша может привезти все, но это будет стоить недешево. — Повиснув у него на шее и плотно прижавшись всем телом, она не забывала извиваться в ритме музыки.

Сергей заметил, что мужчины за столиками с интересом поглядывают на его партнершу.

— Деньги — не проблема. А если он привезет сразу два или три, мы могли бы сделать неплохой бизнес. Вы ведь хотите заработать на кооператив?

— Хотим. Но, увы, пока это невозможно, — печально скривила ротик Аллочка.

— Почему же? Жених в ближайшее время никуда не едет?

— Нет. Просто три магнитофона провезти не так просто, а человек, который мог помочь, недавно умер.

Не зря он заказывал коньяк. Алла так усердно налегала на выпивку, что готова была поделиться с ним чем угодно.

— А знаете, ведь я был на вашем спектакле. — Сергей сделал вид, что не заметил, как закончился танец, и остался на танцевальной площадке в ожидании следующей песни. — И сразу обратил на вас внимание. Каюсь, целью моего сегодняшнего визита были вовсе не сапоги.

— В самом деле? — Она устремила на него затуманенный алкоголем и несбыточными надеждами взгляд. — А когда?

— Шестого декабря. В «Сильве».

— Шестого? Разве я пела «Сильву»? Мне казалось, шестого шла «Летучая мышь».

— Вы уверены? — Он внимательно наблюдал за несколько расфокусированной Аллой.

— Пятого у Туманова был день рождения, но его не праздновали, точнее, он праздновал с семьей. А шестого мы собрались своей компанией в мастерской. Точно, была «Летучая мышь», потому что мы с Валькой потом вместе переодевались, а в «Сильве» она не поет. Яша меня встречал, мы не влезли в одну машину, с нами еще народ был, пришлось ловить такси на Невском. Потом мы гуляли в мастерской. Так что вы видели меня в другой день.

— Возможно, — покладисто согласился Сергей, понимая, что надо поторапливаться — ее развозило на глазах, еще чуть-чуть, и допрашивать будет некого. — А долго вы пробыли в мастерской? Жених ваш никуда за это время не отлучался?

— Яша? Отлучался? Да вы что! Он такой ревнивый. И терпеть не может, когда я пью. Все время боится, что меня кто-нибудь уведет. Он все время ходил за мной по пятам, ныл и мешал веселиться. Зануда. — И она нежно глянула на Сергея. — Не то что вы.

— Спасибо. И когда же вы оттуда ушли?

— А зачем вам это? — неожиданно по-пьяному зло встревожилась она.

— Меня всегда манил мир богемы, — нашелся Сергей. — Поздние застолья, разговоры об искусстве, особая атмосфера.

Кажется, клюнула.

— Недолго сидели, — капризно пожаловалась она. — Яша совершенно не понимает, в какой среде я живу, что мне необходимы впечатления, яркие чувства. Все время ныл: завтра на работу, мама будет волноваться.

— Во сколько же вы уехали?

— Наверное, около часа. Автобусы уже не ходили, и он страшно жмотничал, что снова придется брать такси. — Алла остановилась, подозрительно побледнела, но смогла совладать с собой. — Мне надо присесть.

— Вот боржоми. — Сергей усадил даму и протянул ей стакан. — Вы поехали сразу же к вам?

— Нет. — Алла прыснула от смеха, и брызги боржоми полетели в разные стороны. — Он потащил меня к себе, хотел сэкономить на такси. У меня он остаться не мог, потому что, видите ли, перед работой надо побриться и сменить рубашку. Выпендрежник! — Она хохотала в голос, и народ за соседними столиками стал на них посматривать с недоумением. — Приехали, я начала раздеваться и уронила стул. Тут проснулась мамаша, стала шипеть, чтобы моей ноги в их доме не было. Гадости какие-то говорила. Я не сдержалась и тоже кое-что ей высказала — пусть место свое знает и не забывается, крыса старая!

— Но, кажется, Яков Леонидович достаточно взрослый мужчина, чтобы самому решать, кого приглашать в гости, — брякнул Сергей, не подумав.

— А ты откуда знаешь, как его зовут? — ощетинилась Алла. — Ты кто такой? Тебе чего от меня надо? Чего ты все вынюхиваешь?

— Да теперь уже ничего. — Он был фантастически спокоен — алиби у Борисова железное. Завтра он опросит художника Туманова с супругой и прочих гостей вечеринки, поговорит с Ангелиной Игоревной, и та, нахохлившись, признается, что в ночь с шестого на седьмое у них дома был безобразный скандал. Рассказала бы сразу обо всем — сэкономила бы ему столько времени и денег, заодно бы и железное алиби сыну обеспечила. А теперь еще домой тащи это сокровище. Ладно, затолкать эту певичку в такси — сама как-нибудь доберется, ей не привыкать. На всякий случай таксисту стоит удостоверение показать, чтобы аккуратно выгрузил и по дороге не потерял.

— Так что, Юрий Васильевич, у Борисова железное алиби. Соседи Борисовых показали, что слышали ночью вопли Вертеговой. Я опросил семейство Тумановых и кое-кого из гостей той вечеринки — все подтвердилось.

— Что же делать, Юрий Васильевич? Снова ни одного подозреваемого, — вздохнул Алексей.

— Что делать — работать. Новая информация поступила. В ночь убийства возле проходной НИИ жилец дома напротив видел припаркованный автомобиль «Волга» ГАЗ-21. Повезло, что свидетель мужчина. Курил ночью возле форточки и обратил внимание.

— А людей он на улице не видел? — с надеждой спросил Алексей.

— Нет, людей не видел, когда машина приехала и уехала — тоже. Но он уверен, что вечером ее не было. «Волга» бежевого цвета, номер он, естественно, не разглядел. Улица у них тихая, по ночам возле проходной машины не стоят. Вот и запомнил.

— Так что, теперь будем все бежевые «Волги» проверять?

— Именно, — кивнул Терентьев. — А ты, Алексей, отправляйся к подруге Кирилина, вот адрес. Свиридова Вера Григорьевна. Надо все-таки окончательно расставить все точки над «i». Что сидим? По коням.

И Алексей с Сапрыкиным без всякого энтузиазма потянулись на выход.

Вера Григорьевна Свиридова проживала в красивом сталинском доме на улице Фрунзе. Она попросила приехать к ней до двух, пока мужа и детей нет дома. Никакого энтузиазма по поводу встречи с Алексеем она не выказала, но и уклоняться от нее не стала.

И хотя теперь, когда алиби Кирилина было фактически доказано и никакого интереса он для следствия не представлял, Алексею все же было интересно взглянуть на эту женщину. Кто же смог вызвать в сердце скромного музейного сотрудника столь сильные чувства, что он готов был мчаться ночью через весь город на свидание? Алексею отчего-то представлялась невысокая миловидная блондинка, чем-то напоминающая Наташу.

Дверь открыла женщина средних лет. Невысокого роста, подтянутая, в простом, но элегантном платье с высоким воротом. Пожалуй, ее можно было бы назвать симпатичной, а в молодости, наверное, она была даже красивой, но уж больно она была какой-то холодной. Ни малейшего намека на страстную натуру, в жене Кирилина и то больше обаяния. Чем она могла прельстить мужчину, осталось для Алексея загадкой.

— Вы Алексей Петрович? Проходите, — спокойно пригласила его Вера Григорьевна. — В комнату, пожалуйста.

Алексей уже знал, что ее муж служит в штабе Ленинградского военного округа в звании подполковника, так что добротно обставленные хоромы Свиридовых не стали для него неожиданностью.

— Вы хотели поговорить со мной о Мите? Точнее, о Дмитрии Борисовиче? — усаживаясь в кресло, первой спросила Вера Григорьевна. — Да, он был здесь шестого вечером. Муж уехал в командировку, Митя зашел ко мне на чай, и мы засиделись до ночи. Уходил он уже после часа, скорее даже ближе к двум. Мы дружим еще с детства, но в последние годы видимся редко — у каждого своя семья, дела, заботы. К тому же Митина жена меня недолюбливает, — спокойным, невыразительным голосом пояснила Вера Григорьевна. — Кстати, мой муж с Митей вообще не знаком. Так получилось, и мне бы не хотелось ставить его в известность о нашей дружбе сейчас. Вы меня понимаете?

— Да, разумеется, — согласно кивнул Алексей. И хотя Вера Григорьевна не была похожа на героиню любовного романа, она ему понравилась. Спокойным достоинством, внутренней силой, да и лицо у нее, пожалуй, красивое. Особенно вон на той фотографии на стене, где она улыбается в обнимку с дочкой. Там она выглядит даже мягкой и женственной.

— Итак, у вас ко мне все? — отрывая Алексея от разглядывания портрета, спросила Вера Григорьевна. — А то мне еще в магазин надо успеть сходить, пока дети из школы не вернулись.

— Да, спасибо. Если у нас еще будут вопросы, мы вам позвоним.

Вот и все, Кирилина вычеркиваем. Алексей вышел из подъезда и остановился под козырьком натянуть перчатки. Снова повалил снег, пришлось заодно и воротник пальто поднять, чтобы за шиворот не насыпалось.

Перед подъездом чуть в стороне стояла наполовину занесенная снегом бежевая «Волга». Если бы Алексей сразу поспешил к метро, он бы ее и не заметил. Но теперь стоит, пожалуй, записать номер. Все равно начальство велело проверять все машины, почему бы не начать с этой. Сейчас можно будет позвонить в отдел, узнать адрес хозяина и заодно попытаться расспросить его или родственников. Алексей достал из внутреннего кармана ручку с блокнотом и двинулся к машине — очищать от снега номер.

— А что вам понадобилось возле нашей машины? — раздался за спиной знакомый голос. — Или она тоже имеет какое-то отношение к вашему убийству?

Алексей резко разогнулся и едва не упал, поскользнувшись на заледенелой кромке сугроба.

Вера Григорьевна стояла рядом и строго глядела на него из-под пушистой песцовой шапки.

— Это ваша машина?

— Да. Точнее, машина мужа. К нему у вас тоже есть претензии? — На этот раз в холодном голосе Веры Григорьевны явственно слышались враждебные нотки.

— Нет. К нему у меня нет ни претензий, ни вопросов. Зато есть вопрос к вам. Вы водите машину? — официальным тоном спросил Алексей, давая понять, что он здесь не в игрушки играет, а расследует убийство.

— Нет. И никогда не пыталась.

— А ваш друг Кирилин?

— Кто, Митя? — Она тут же забыла о маске оскорбленного величия и расхохоталась. — Разумеется, нет. У них в семье никогда не было машины, ни в детстве, ни сейчас. Он и с велосипедом-то с трудом управлялся.

— Ясно. Что ж, спасибо за информацию. Всего хорошего, — откланялся Алексей и, выбравшись из сугроба, поспешил к метро.

— Добрый день, Наташу позовите, пожалуйста. — Тесное пространство телефонной будки немедленно заполнил пар от его дыхания. Стекла густо покрывал морозный узор, так что казалось, за ее пределами нет ни города, ни оживленных улиц, а только ледяная пустыня, а может, гудящий зимний лес.

— Алло? — прозвучал в трубке звонкий милый голос, и Алексей расплылся в улыбке.

— Привет, это я. — И почувствовал, что она тоже улыбается на том конце провода, случались с ним иногда такие озарения. — Увидимся сегодня вечером?

— Ладно, а во сколько? — кокетливо спросила Наташа, и он понял, что сейчас она теребит длинный завиток за ухом.

— Давай в семь, но я тебе еще позвоню в пять или в шесть. Терентьев работенки нам с Серегой подкинул, придется весь день по городу носиться. Но вечером я сбегу. Обещаю!

— А он не поймает? — со смехом спросила Наташа.

— Пусть попробует, я лучше всех в управлении нормативы по бегу сдаю.

— А что будем делать? — Она явно оттягивала момент прощания.

— Все что захочешь. Придумай, у тебя до семи часов есть время. — Повесил трубку и, растирая замерзшее ухо, помчался к метро.

Весь день они с Сергеем обзванивали и объезжали владельцев бежевых «Волг», пытались вычислить среди них людей, знавших Коростылева, имевших отношение к НИИ или к старым делам, которые вел покойный отставной майор.

В шесть часов, набирая Наташин номер, он больше всего на свете мечтал добраться до дома, поесть кислых щей, которые обещала приготовить мама, завернуться в плед и поспать часов двенадцать. Но если он так поступит, велика вероятность, что в следующий раз Наташа полдня ждать его звонка не станет, а назначит свидание кому-то другому. Собрав оставшиеся силы, двинулся к метро, уселся в полупустой вагон, благо садился он на конечной станции, прислонился головой к поручню и сладко задремал. Чудом свою остановку не проспал. Мог бы проспать, если бы капризный малыш рядом не норовил все время встать на скамейку и посмотреть, как вагон несется по туннелю.

— Привет, — улыбнулась Наташа. Она стояла в вестибюле станции в расстегнутом пальто и, кажется, не собиралась упрекать его за опоздание.

— Извини, спешил как мог. — Он чувствовал себя последней свиньей — заставил девушку ждать, явился без цветов, как будто они уже сто лет знакомы.

— Ничего, я понимаю, — взглянула на него сочувственно Наташа. — Куда пойдем?

— Давай сперва в «Пышечную», жутко есть хочется, полдня мечтал, — брякнул, не подумав, Алексей, но тут же спохватился: — Ты не против? Ты пышки любишь?

Наташа пышки любила. Уже через десять минут они стояли возле липкого шатающегося столика над горой золотистых пышек, посыпанных сахарной пудрой, и запивали их любимым Алешиным кофе. И у Наташи нос был в пудре, а он ей об этом не говорил, чтобы не смущать, и они брали пышки длинными узкими листочками твердой, как щепки, желтоватой бумаги, которая тут же становилась насквозь масляной. И отчего-то смеялись, наверное, от хорошего настроения.

— Так как твое расследование? — спросила Наташа, как только на лице кавалера расплылась блаженная сытая улыбка.

— Да никак. У обоих подозреваемых алиби, так что мы, считай, снова на старте.

— А алиби у них настоящие, не могли они их подделать? — Наташа выбирала пышку, где было побольше сахарной пудры.

— Нет, потому что у них есть свидетели. Слушай, давай не будем о моей работе, она мне знаешь как на работе надоела. Лучше расскажи, чем ты сегодня занималась.

— О, у меня день прошел захватывающе интересно. Я полдня текст переводила по французскому, а потом помогала брату сочинение писать. Ну что, служитель закона сыт, можем идти в кино? Или добавку возьмем?

Главное — не заснуть в середине сеанса. Алексей разволновался и взял свою даму под руку.

— Ты какой праздник больше всего любишь? — ловя ладошкой снежинки, спрашивала Наташа.

К ночи погода стала мягче, когда они вышли из кинотеатра, повалил снег. Он опускался медленно, кружась в желтом свете фонарей, робко оседал на тротуары, на пешеходов, на голые ветки деревьев.

— Ой, смотри, как красиво! Сразу пять снежинок, и все разные. — Наташа протянула ему руку в серой пушистой варежке, на которой лежали, словно сцепленные в ожерелье, пять совсем не похожих друг на друга снежинок.

— Надо же, и не тают, — наклонился ближе Алексей. — Красивые, никогда не понимал, как такое возможно. Все лучики правильной формы. Мне вот эта нравится.

— Мне тоже, — сдувая снежинки с варежки, согласилась Наташа. — Так какой ты праздник больше всего любишь?

— Не знаю, наверное, Первое мая. Тепло, весело, шарики, все поют. Я с детства люблю на демонстрации ходить.

— А я Новый год больше всего люблю. И чтобы мороз на улице! И каждый раз, когда в полночь желание загадываю, всегда верю, что оно сбудется. И елка, конечно, они у нас иногда до самого марта стоят. У них к концу зимы на веточках молодые побеги появляются. Свежие, бледно-зеленые, просто ужасно, что все равно выбрасывать приходится.

— И кто это у нас тут идет? — перебил Наташу чей-то противный нагловатый голос.

Алексей даже не заметил, как они подошли к ее дому и рядом нарисовалась небольшая компания.

Четверо парней — высокие, модно одетые, развязные.

Он тут же подтянул девушку к себе поближе и миролюбиво проговорил:

— Здорово, ребята.

И даже попытался обойти их, чтобы не нарываться на продолжение беседы.

Не вышло.

— А куда это вы так торопитесь, что с друзьями поздороваться не хотите? А, Наташа? — обратился непосредственно к ней парень в расклешенных джинсах и синей с красными вставками куртке. — Совсем забыла старых друзей? На звонки не отвечаешь, гулять не выходишь. И что это за тип с тобой? Новый воздыхатель?

Женя. Тот самый. Настроение у Алексея мгновенно улучшилось, потому как Женя этот был определенно слизняк. Вон целую компанию с собой привел.

Двое других парней тем временем встали по бокам и взяли Алексея с Наташей в кольцо. Третий держался в сторонке, с кислой физиономией наблюдая за происходящим.

Из Жениных заявлений следовало, что Наташа с ним категорически порвала и даже к телефону подходить отказывалась, а это Алексею было особенно отрадно.

И что ему, лейтенанту уголовного розыска, трое жалких пижонов? Тьфу и растереть.

Он расправил плечи и, с трудом сдерживая счастливую улыбку, взглянул насмешливо на бывшего соперника.

— Что, мальчики, скучно вечер складывается, вышли приключений поискать?

— Смотри, Жека, какой разговорчивый, — хохотнул парнишка, стоявший ближе к Алексею.

— Пусть пощебечет, пока мы ему зубы не пересчитали, — зло зыркнул Женя.

А парень-то препротивный. Самолюбивый собственник, трус и эгоист. Мерзкая личность.

— Так что, пойдем, Наташа, поговорим, вспомним былое, пока ребята с твоим хахалем побеседуют. — Женя уже взял ее за руку. — А за своего не волнуйся, они его не сильно побьют, так только, поучат чуть-чуть, чтобы за чужими девчонками не ухлестывал.

— Во-первых, я не твоя, — глядя снизу вверх на противного Женю, храбро заявила Наташа. — Во-вторых, сейчас же дай пройти, пока самому не врезали.

Ай да девушка. И ведь росточка маленького, хрупкая какая, а троих охламонов не испугалась. Молодец. Наш человек.

— Врезали? Он, что ли? — не унимался Женя.

— А может, и я! — и Наташа неожиданно как даст носком сапога ему прямо в середину голени.

Женя с криком подпрыгнул и схватился за ногу.

— Ты что, совсем рехнулась? — Он скакал, потирая ногу, пока его дружки растерянно таращились и не знали, что предпринять. — Гадина, погоди, сейчас я тебя научу, как себя вести!

— Молодой человек, я бы вас попросил вести себя в присутствии дамы повежливее. А то как бы не пришлось преподать вам урок хороших манер.

— Что? Вякать у меня? — взвизгнул взбешенный Женя и попытался схватить Алексея за грудки.

Поступок был глупый. Уже через секунду бывший Наташин ухажер лежал в ближайшем сугробе.

— Чего стоите? — крикнул он своим дружкам. — Врежьте ему как следует!

Женины друзья хоть и были ребятами рослыми, но специальной подготовки, в отличие от Алеши, не имели. Он без труда сделал одному подсечку, и тот шлепнулся на землю, удивленно хлопая глазами, потом провел точный удар в челюсть, и второй приятель присел рядом. Разъяренного Женю он скрутил с легкостью и развернул лицом к девушке.

— По-моему, тебе стоит прощения попросить. — В ответ раздалась тихая ругань, так что пришлось чуть усилить захват и более настойчиво посоветовать: — Евгений, я дважды просить не люблю. Признайтесь, что были не правы, и топайте на все четыре стороны. Ах да, самое главное забыл. Больше не возвращайтесь.

Поскольку приятели на помощь не спешили, пришлось Жене забыть об оскорбленном самолюбии и пробормотать слова извинения. Хоть и не от души, но достаточно вежливо.

Правда, едва получив свободу, он тут же принялся грозить Алексею скорой и лютой расправой, но они с Наташей только рассмеялись ему в лицо. А Наташа на прощание крикнула:

— В следующий раз думай, с кем связываешься!

И они с Алексеем, дружно взявшись за руки, пошли к подъезду.

А на лестничной площадке она его поцеловала, легко коснувшись прохладными смеющимися губами щеки, и быстро застучала каблучками.

Он вышел на улицу и вдруг почувствовал, что скоро Новый год, и елки, и подарки, и снег на улице идет не простой, а обещающий совсем новое. И, наверное, Наташа права, Новый год действительно самый чудесный праздник, гораздо лучше Первого мая. И ночь сегодня вовсе не темная, а серебристая, с перламутровыми переливами свежего снега. Он оглянулся по сторонам и, не увидев ни одной живой души, с размаху рухнул в ближайший сугроб, раскинул руки и уставился в небо на кружащиеся снежинки.

Глава 15

Ленинград, 1955 год

— Чего, заснул, что ли? Наливай, не сиди. — И майор подтолкнул свой стакан Николаеву.

Костик, немного испуганный, напряженный, сидел в углу кровати, поджав колени, и наблюдал молча за происходящим.

Пили уже давно, часа два. Жорка сперва робко, потом жалостно, а Коростылев зло и мрачно.

Расследование у них застопорилось. Намертво. Женщин, Протасову со Щукиной, пришлось отбросить сразу. У Борисова с пальто все было благополучно, карманы чистые. А вот у Кирилина обоих карманов не было вовсе.

Просто оказались вырезаны. Дырки, куда руки засовывать, имелись, а самих карманов нет.

— Понимаете, я все время из-за этих карманов то ключи, то деньги, то рукавицы терял. Они у меня почему-то все время рвутся, я об этом забываю и продолжаю туда все складывать, — вытягивая шею и искательно глядя в глаза майору, объяснял аспирант. — Уже даже не помню, сколько раз новые ключи приходилось заказывать. А потом думаю: ну их, карманы эти. Сперва хотел зашить, но разозлился и просто отрезал.

— И как давно эта идея пришла вам в голову?

— Не помню. В конце осени, когда пальто носить начал.

— Ясно. А кто-нибудь еще в курсе вашего опыта с карманами?

— Даже не знаю. Они же внутри пальто, их снаружи не видно. — Кирилин выглядел озадаченным. — Может, Вера?

— Может. А кто это — Вера?

Кирилин зарделся и опустил глаза.

— Вера — она мой друг. Мы с ней с детства дружим. — Он мял собственные пальцы.

Ага, вот и любовью запахло. Вера. Стоит, пожалуй, присмотреться к барышне.

— Что за Вера? Фамилия, место проживания?

— Молчанова Вера Григорьевна. Она в заводском общежитии живет, на Лиговке.

Застыдился, что ли? Он аспирант, она из рабочего общежития. Интересная парочка.

— Она что же, получается, приезжая? А вы вроде говорили, что с детства дружите?

— Она коренная ленинградка. Просто обстоятельства так сложились, — по-прежнему не глядя на майора, неохотно пояснил Кирилин.

Девица интересовала Сергея Игнатьевича все больше. Как ни артачился Кирилин, а адрес подружки сообщить пришлось.

Барышня действительно оказалась с историей. Родители, уважаемые некогда люди — отец доктор наук, физик, мать тоже научной работой занималась, — оба сидели по нехорошей статье уже почти три года. Девица эта осталась одна, когда ей едва восемнадцать стукнуло. Институт не бросила, перешла на вечерний. Устроилась на завод, из квартиры ее, понятно, поперли, перебралась в общежитие. На заводе характеристики положительные, в институте тоже.

Ладно, взглянем, что за Вера такая. Коростылев решил не вызывать ее к себе, а встретить на проходной. Он без труда ее узнал — худенькая, строгая, со скорбно сжатыми губами. В точности как на фото, можно было даже у вахтера не спрашивать.

— Вера Григорьевна? — окликнул он Молчанову сразу за проходной.

— Да. — Она ответила удивленно-настороженно и внимательно посмотрела на незнакомца.

— Моя фамилия Коростылев, мне надо с вами поговорить.

— О чем и кто вы такой?

Лицо девушки было напряженным, и не любопытство на нем читалось, а скорее испуг.

— Я из уголовного розыска. Хотел побеседовать о вашем знакомом Кирилине Дмитрии Борисовиче.

— А почему здесь? — холодно, сохраняя дистанцию, спросила Вера.

— Думаю, в общежитии будет неудобно, — схитрил Коростылев.

Девушка хотела еще что-то спросить, но, видимо, передумала и просто внимательно смотрела на майора.

— Скажите, вы давно знаете Кирилина?

— Всю жизнь. — Сказала как отрезала.

От этого «всю жизнь» у Сергея Игнатьевича вдруг все вопросы из головы вылетели, так окончательно прозвучал ответ. Словно двумя словами все сказала о Кирилине и об их отношениях.

— Гм. А что вы делали вечером шестого декабря?

— После работы я встречалась с Митей, Дмитрием Кирилиным. Мы встретились у Медного всадника. Митя вышел из архива, перешел дорогу, и мы пошли гулять.

— Вы очень подробно рассказываете, — попытался спровоцировать ее Сергей Игнатьевич.

Но Вера на его выпад не отреагировала, просто стояла и ждала. Тяжелый кадр.

— А куда вы пошли потом? — Он решил пока не акцентировать интересующий его момент.

— Пошли мимо Исаакиевского собора, по проспекту Майорова, дошли пешком до Садовой, там сели на автобус, и Митя проводил меня до общежития.

— Скромная программа, — попробовал он еще один заход.

И снова она промолчала. Пришлось переходить к непосредственно интересующей его теме.

— Скажите, вы знаете, что ваш друг отрезал карманы у своего пальто?

— Еще бы. — Вера наконец хоть как-то отреагировала, скупо усмехнулась уголком рта. — Глупая выходка. Испортил пальто.

— Действительно. Не знаете, зачем ему это понадобилось?

— Выбрал вместо лечения ампутацию.

— Это что значит? — не понял майор.

— Он вечно совал в карманы что попало, они рвались, зашивать их было лень, он терял ключи, мелочь и все остальное. И наконец нашел соломоново решение — взял и отрезал их вовсе. — Впервые с начала их разговора ее лицо обрело мягкость, даже обаяние.

Интересная девушка. Слишком хороша для этого вялого задохлика Кирилина. Ей бы какого-нибудь летчика или морского офицера. Коростылев заставил себя встряхнуться, отогнать не относящиеся к делу глупости. Итак, к воде они не подходили, в Неву ничего не выбрасывали.

— А когда ваш друг сообразил отрезать карманы?

— Почти сразу, как стал ходить в пальто. В конце ноября, должно быть, — вернулась в свою раковину Вера.

— Вы не заметили, в тот вечер у него не было при себе какого-нибудь свертка?

— Кроме портфеля, у него ничего с собой не было.

— А какое настроение было у вашего приятеля? Вы не заметили ничего подозрительного? Может, он был взволнован или, наоборот, излишне молчалив?

— Он вел себя как обычно. Много говорил о своей работе.

— Ясно, — безнадежно вздохнул Коростылев.

— Это все? Могу быть свободна? — сухо спросила Вера Молчанова, глядя прямо ему в глаза.

— Да, конечно. Хотя постойте. Кто может подтвердить, что вы встречались в тот вечер? — Совсем он от огорчения хватку потерял.

— Медный всадник. — В ее голосе не было и тени иронии. — Зимой по вечерам там людей немного, но, может, кто-то нас и видел.

— А сотрудники архива? — не отставал Коростылев.

— Не знаю, спросите их. Я стояла у памятника, а не у входа в архив.

Ни волнения, ни эмоций. Может, и не врет.

— Я могу идти? — вывела его из раздумий Вера.

— Да, идите.

Вот и весь разговор.

А все же точил Сергея Игнатьевича червь сомнения. Не успокоился он на этом разговоре, попробовал отыскать свидетелей того, чем занимался Кирилин в тот вечер, и достоверно выяснил только одно — на проходной Вериного общежития его видели. Вот и выходило, что никаких улик и фактов по делу как не было, так и нет. И мотива нет. Кроме письма того пропавшего, а когда оно пропало — поди докажи.

Так что пил Коростылев от отчаяния и тоски смертной, и терзал его стыд — перед Галей-покойницей, перед Костиком, сиротой горемычным. Не мог никак понять Сергей Игнатьевич, как так вышло, что он, опытный сыщик, который и не такие дела раскрывал, раз в жизни так опростоволосился, убийство единственного дорогого человека распутать не смог. А может, не надо было ему лезть в это дело? Признался бы честно, что они с Галей едва не поженились, и пусть бы расследованием кто другой занимался, может, и раскрыл бы, а? Может, у него глаз замылился? Может, в горячке недосмотрел чего, недопонял, пропустил?

— А, Жорка? Может, я виноват? — поднял он на лейтенанта красные, слезящиеся от табачного дыма и алкоголя глаза. — Месть мне разум застила, вот и пропустил главное, а?

— Да вы что, Сергей Игнатьевич? Да мы же с вами день и ночь, день и ночь, — надрывно, бессвязно залопотал Жорка. — Да мы всех их наизнанку…

Жоркины пламенные слова не успокоили майора, и он, чтобы унять тоску и страх, хлопнул еще водки, а потом еще и еще. Очнулся уже утром с тяжелой головой и жутким сушняком. На сердце было еще гаже, чем накануне. За столом, положив голову на руки, сопел, пуская слюни, Жорка Николаев.

Сам напился, старый дурак, еще и парнишку зачем-то напоил. Хорошо хоть, Костика дома не было, в школу убежал, а то и вовсе со стыда сгореть. Вот так отчим, пример для подражания! Еще подумает, что с пьянью законченной живет. И Галя бы такого не одобрила.

— Сам посуди, Протасова не могла ведь убить? — бледный, осунувшийся, с красными от пьянства и недосыпа глазами, в сотый раз спрашивал майор Коростылев Жорку Николаева.

— Не могла, — категорически соглашался лейтенант.

— Щукина могла?

— Нет, — снова мотал головой Жорка.

— Борисов мог убить?

— Нет. Наверное. — Здесь Жорка не был так уверен.

— А Кирилин мог?

— Мог, — горячо согласился лейтенант.

В душе лейтенанта не было той уверенности, какую он демонстрировал, но Кирилин был ему никто, а Сергея Игнатьевича до слез жалко. Во что превратился человек за последний месяц? Развалина. И, что самое скверное, дело они и правда не раскрыли. А ведь как старались, ночей не спали.

— А мы с тобой доказали его вину? Нет, — вырвал Жорку из размышлений майор и звонко шлепнул ладонью по столу. — Улики нашли? Нет. Факты добыли? Мотив раскопали? Нет. И что мы с тобой после этого за сыщики, а?

— Хреновые, — тяжело вздохнул Жорка.

— Вот сейчас мне начальство все это и растолкует, в развернутом, так сказать, виде. Может, и в звании понизят, и правильно, в общем-то, сделают. Еще лучше, если из органов попрут.

И он, громко хлопнув дверью, вышел из кабинета.

Глава 16

Ленинград, 1975 год

— Итак, — безрадостно глянул на подчиненных майор Терентьев. — Докладывай, Алексей, свои соображения.

— Юрий Васильевич, мы с Сергеем за два дня опросили всех владельцев бежевых «Волг» в Ленинграде и ближайших пригородах. Ни один из них не сознался в знакомстве с Коростылевым, и ни один не имеет отношения к НИИ. Алиби у большинства из них нет, потому как спали в родной кровати в обнимку с женой. И об угоне машины ни один из них не заявлял. Но есть один факт, — многозначительно поднял брови Алексей.

Об этом факте он думал две ночи подряд. И чем больше думал, тем больше был уверен, что это не случайность.

— У Веры Григорьевны Свиридовой, точнее у ее мужа, имеется бежевая «Волга», ГАЗ-21, номерной знак ЛЕХ 17–34. Я специально попросил вчера вечером соседа, у него машина есть, прокатиться со мной от НИИ до улицы Фрунзе. По пустому городу мы доехали за двадцать минут. Поставить машину, закидать снегом — еще пять. А потом спокойно выйти на Московский проспект. Кирилин мог убить Коростылева, если бы воспользовался автомобилем своей подруги. Ведь в любом случае убийца должен был как-то добраться до НИИ, а потом уехать оттуда. Он же клад рассчитывал везти! Словом, машина — оптимальный вариант. Только вот незадача — у Кирилина нет прав, и, по утверждениям его жены, родителей и Свиридовой, он никогда не водил машину.

— Та-ак, — протянул Терентьев. — Ну что ж, на мой взгляд, возможны три варианта. Первый: у Кирилина был сообщник, он же водитель. Второй: Кирилин все же умеет водить машину, о чем никому из его нынешних знакомых не известно, ведь, как мы знаем, в его биографии было девять лет в каком-то совхозе на берегу Черного моря. Кто знает, чему он там научился? И, наконец, вариант третий: это был вообще не Кирилин.

— Юрий Васильевич, а что, если изучить машину Свиридовых на предмет пальчиков? — оживился Алексей, досадуя, как ему до сих пор не пришла в голову такая простая мысль.

— Идея хорошая. Досадно, конечно, что времени много упущено, но лучше поздно, чем никогда.

— А еще досадно, что зима, все в перчатках и в рукавицах ходят, — хмуро вставил Сергей, порядком вымотавшийся за выходные. Поиски владельцев «Волг» лишили его возможности сходить на концерт в «Октябрьский», а ведь он лично с таким трудом билеты достал. На Магомаева! И что в итоге? Все пошли, а он нет.

— Да, зима, и все в перчатках, — согласно кивнул Юрий Васильевич. — Но делать нечего, будем работать. Алексей, отстучи телеграмму в рыболовецкий совхоз, пусть проверят, был ли у Кирилина опыт вождения автомобиля. Может, что и всплывет. И приступайте к поиску свидетелей, вдруг кто видел, как в ночь убийства некто садился в машину Свиридовых. А я еще раз побеседую с гражданином Кирилиным Дмитрием Борисовичем.

— Помилуйте, но я действительно не вожу машину. Я просто даже не представляю, с какой стороны к ней подходить. — На лице Дмитрия Кирилина были написаны безмерная растерянность и недоумение. — Боже мой! Что я наделал? — Его руки суетливо скользили по пуговицам пиджака, потом добрались до лица, и так он и замер, обняв себя за щеки, с застывшим ужасом в глазах.

— Вы говорите об убийстве Коростылева?

— Что? — Кирилин подпрыгнул как ужаленный. — Нет! Нет! Что за дикость? Я говорю о Вере! И как вы только узнали? Зачем? Я же говорил, что не желаю, чтобы вы вмешивались в мою личную жизнь! А главное, в жизнь порядочной, добрейшей, благороднейшей женщины! — В голосе Кирилина слышались истерические нотки. — Неужели недостаточно, что я и моя семья страдаем от этих унизительных допросов?

Кирилин был бледен, непривычно взволнован, если не сказать агрессивен. Душевное спокойствие Веры Григорьевны Свиридовой явно беспокоило его больше, чем неприятности, доставленные собственной жене.

— Дмитрий Борисович, я прошу вас взять себя в руки. Ведется следствие по делу об убийстве, и мы обязаны проверить все факты. К сожалению, в нашей работе не всегда есть возможность учитывать чьи-то личные интересы или удобство.

— Да-да, я понимаю, — сдулся Кирилин. — Но все же нельзя ли не впутывать сюда Верочку?

— Не волнуйтесь, наши сотрудники ведут себя максимально тактично, ее супруг не в курсе происходящего, а соседям объяснили, что в районе орудует банда угонщиков и мы просто проверяем, не присматривались ли они к машине вашей знакомой, — успокоил его майор.

— Что скажете хорошего? — устало спросил Терентьев у своей команды.

— Ничего, — буркнул Сергей. — Пальчиков ничьих, кроме семейства Свиридовых, не обнаружено. Несколько дней назад они ездили в гости, а до этого еще куда-то. Посторонних отпечатков нет.

— А свидетели?

— Один сосед видел из окна, как возле машин терся какой-то тип в ватнике. Возможно, это было шестого декабря, а может, пятого или седьмого. И терся он вроде возле машин вообще, — безнадежно махнул Сергей.

— А у тебя что, Алексей? Пришел ответ из Феодосии?

— Пришел. Водителем Кирилин не работал, свидетелей, видевших, чтобы он хоть раз сел за руль, в совхозе не нашлось. Вообще, по сведениям участкового, Кирилин в совхозе работал не больше года, потом куда-то исчез и появился лишь лет семь-восемь спустя. Покрутился недолго и снова уехал.

— Вот так номер, — откинулся на спинку стула майор. — А где же он тогда пропадал все это время? В его трудовой книжке черным по белому написано, что он работал разнорабочим в рыболовецком совхозе.

— Прикажете поехать разобраться? — вытянулся в струнку Алексей.

— Да нет, не стоит. Дело было почти восемь лет назад. К убийству Коростылева его странствия вряд ли имеют отношение. К тому же Коростылев-младший не упоминал, чтобы отец ездил в Феодосию на поиски Кирилина. Да и нет у нас улик против Дмитрия Борисовича Кирилина, одни подозрения, ни на чем не основанные. Ведь, по сути, весь наш интерес вызван тем, что он однажды зашел в гости к Коростылеву, только и всего. Никакой связи между ними, кроме того старого дела, нет. Улик нет. К тому же у него алиби. Если не найдем подельника… — Что тогда будет, майор Терентьев не договорил, но оптимизма его слова команде не добавили.

— Юрий Васильевич, я вспомнил! — влетел с криком Алексей. — Я только сейчас сообразил, хотя, еще когда мы разговаривали с ней, все время думал, что-то знакомое вертится!

— Ты, Выходцев, вдохни, выдохни, сосчитай до десяти и потом докладывай, — выразительно глянул на него майор. — А то оглушил совсем.

Алексей совету начальства внял. До десяти сосчитал, уселся напротив.

— Свиридова Вера Григорьевна.

— Чудно. Дальше что?

— Она обеспечила алиби Кирилина в 1955 году. Пусть не обеспечила, но здорово помогла. Если бы не ее показания, с него бы так просто не слезли, — выложил Алексей, многозначительно глядя на майора.

— Так, вот это уже интересно. Выкладывай.

И Алексей протянул ему копию протокола допроса Молчановой Веры Григорьевны.

— Как же ты сообразил, что это одна и та же личность? Фамилии-то разные, — одобрительно хмыкнул майор.

— Не сразу. Просто ситуация сложилась похожая, вот я и подумал: а вдруг?

— Да, — протянул задумчиво майор. — Так что же нам теперь делать? Подозреваемый есть, улик нет. И предъявить им нечего.

— Вызвать их сюда, устроить очную ставку, припереть к стенке! Они ведь это, Юрий Васильевич, они!

— Эх, Алексей, припереть мы, конечно, можем. Но Кирилин до сих пор держался безупречно. За то время, что идет следствие, он уже ко всем неожиданностям приготовился. И в любом случае доказательства нужны, свидетели, улики! Если бы они хоть достали — так нет, эксперты совершенно определенно заявляют, что ничего из дымохода не доставали. Искать надо, ребята, искать. Иначе дело так и останется глухарем.

Алексей с Сапрыкиным угрюмо переглянулись и молча вышли из кабинета.

Часть II

Глава 1

Санкт-Петербург, 2016 год

Маша сидела посередине знакомой с детства и такой родной комнаты на уложенном по старинке «елочкой» паркетном полу и разбирала бабушкины бумаги. Со дня ее смерти прошло уже пять месяцев, а Маша, приходя сюда, никак не могла заставить себя нарушить заведенный годами порядок, перебрать вещи, тем более что-то выбросить.

— Машенька, детка, — увещевали ее на работе более зрелые сотрудницы, — ты пойми, это в твоих интересах. Квартира простаивает, а можно было бы давно сдать ее и получать хорошие деньги. И бабушка твоя этого хотела. Ты нам сама рассказывала. Татьяна Константиновна советовалась со своей знакомой риелторшей, и та говорит, что в таком районе можно ее тысяч за сорок сдать. Ты хоть представляешь? Сорок тысяч! Это при нашей-то зарплате. Оденешься, ремонт у себя сделаешь, может, машину купишь…

И так далее, и так далее. Как им объяснить, что эта квартира для Маши — самое дорогое место в мире. Что это не какие-то там абстрактные сорок тысяч, а память о родном человеке. Никак. Вот Маша и не объясняла. Просто поступала по-своему.

Но документы разобрать все же придется. Надо заняться оформлением наследства. И вообще, чтобы почувствовать себя хозяйкой, надо как-то хозяйство осмотреть. Начать лучше с простого. С документов, а уже потом все остальное.

Жаль, что у нее, у Маши, нет детей. Тогда можно было бы сказать, что все это: и посуда, и книги, и постельное белье, которое бабушка по привычке застойных лет скупала впрок, «в приданое», — все пригодится им. И трогать ничего не надо. Но детей не было, и разум подсказывал, что квартиру действительно следует сдать. А хранить старые кастрюли и сковородки — глупость. И оставлять бабушкины вещи чужим людям — кощунство и глупость. Хотя у себя хранить их тоже негде.

Маша тяжело вздохнула, села поудобнее, поджав под себя коленки, и принялась за пачку писем и открыток, аккуратно перевязанных на старинный манер красной атласной ленточкой.

А может, самой сюда переехать, а сдать другую квартиру? Она машинально перекладывала из одной стопочки в другую поздравительные открытки от тети Вари с дядей Сашей, от бабушки Тоси, от бабушкиных коллег по работе. Но она уже привыкла к своей квартире, вот и ремонт недавно сделала, недорогой, но все же.

Открытка от мамы с папой — с Восьмым марта. Маша с нежностью взглянула на букет тюльпанов, перевязанных бантом в форме восьмерки. Погладила выведенные маминым округлым почерком строчки. 1997 год. Маше тогда было девять лет, за три года до их гибели.

Маша неожиданно всхлипнула. Она вдруг вспомнила безграничное одиночество, которое придавило ее после гибели родителей. Тогда она думала, что больше никогда не сможет улыбаться, быть счастливой, думала, что вообще жить не сможет, и больше всего жалела, что в тот день не поехала с ними на дачу, не была с ними в машине, когда произошла авария. Потому что сейчас они были бы вместе.

Маша размазала по лицу слезы и оглянулась в поисках салфетки, платка, хоть чего-то.

Удивительная все же штука жизнь, сморкаясь в серую с синим орнаментом льняную столовую салфетку, размышляла Маша. Ведь ее горе было искренним и глубоким, и она до сих пор любит родителей и тоскует о них. Но уже два года спустя они с бабушкой по-настоящему радостно встречали Новый год. И елку наряжали, и двенадцати часов ждали как чуда, и желания загадывали на будущее. И вот сейчас она живет себе поживает. И даже бабушку похоронила, и все равно живет.

С кем она теперь будет Новый год встречать? Это всегда был их праздник, и Маша за всю жизнь ни разу не нарушила традиции. Кто бы ее ни приглашал, какими бы компаниями ни соблазняли, они всегда встречали Новый год с бабушкой. Даже в нелегкие для бабули времена Машиного переходного возраста, когда у любимой внучки мозги совершенно съехали, в Новый год объявлялось перемирие. А теперь? И Маша вздохнула целых три раза.

Открытка с видом Ленинграда. Старая, словно раскрашенная акварелью. От кого это, интересно? Маша перевернула открытку.

«Верочка, дорогая! Я вернулся! Нам надо срочно встретиться. К тебе прийти не решился, знаю о муже. Обо всем поговорим при встрече. Митя». Ничего себе! Знаю о муже, нам надо встретиться!

Муж — это дедушка. А Митя кто? Неужели у бабушки?.. Нет, чушь. Они с дедом жили душа в душу, все об этом знают. А Митя? Кстати, откуда он вернулся? Из тюрьмы, что ли? Маша нахмурилась. Ей отчего-то неприятна была эта открытка, и незнакомый Митя ей не понравился, и почему-то стало обидно за дедушку.

Дедушка умер за два года до гибели родителей. Он был стареньким, во всяком случае тогда Маше так казалось, и у него было больное сердце и что-то еще. Дедушка был военным, незадолго до смерти ему присвоили звание генерал-майора, служил он в штабе Ленинградского военного округа, и за ним всегда по утрам приезжала служебная машина. Вся семья дедушкой очень гордилась. Хоронили его с военным оркестром и почетным караулом, на подушечках несли награды.

А еще дедушка был добрый, веселый, заботливый и вообще замечательный. И Маша его любила. А тут какой-то Митя.

«Я вернулся! Обо всем поговорим при встрече». А место и время почему не назначил? А может, у них было место постоянных свиданий?

Нет, вряд ли. Ведь он сам написал, что только что вернулся. Надо посмотреть, вдруг у бабушки сохранились еще какие-то письма или открытки от этого Мити. И Маша принялась пересматривать всю стопку. Но больше ни одного письма ей не попалось.

Странно. Может, бабушка хранила их отдельно от других писем? Ведь она никогда не упоминала ни о каком Дмитрии. Но сам Митя писал ей так, словно они были давно и хорошо знакомы. Может, эта связь была бабушкиной тайной и стоит поискать переписку среди ее личных вещей?

Никогда прежде Маша не позволяла себе рыться в бабушкином шкафу и заглядывать в ее ящики. Тем более без спросу. Во-первых, это было неприлично, во-вторых, незачем.

Но теперь ей все равно придется этим заняться. И Маша, испытывая легкое чувство вины, распахнула дверцы бабушкиного шифоньера.

Письма обнаружились в дальнем углу ящика с бельем. Пачка была объемной, и сразу было заметно, что некоторые из писем совсем старые. Адрес на конвертах был написан еще перьевой ручкой, и сиреневые чернила успели порядком поблекнуть за столько лет.

Митя, Дмитрий Борисович Кирилин, судя по всему, был бабушкиным другом детства. Первые письма относились еще к 1949 году. Сколько же ей тогда было? Маша сосчитала в уме, вышло, что шестнадцать. Почему же она никогда о нем не рассказывала? С этим человеком она поддерживала отношения долгие годы, зачем же их нужно было скрывать?

Маша недоуменно пожала плечами. Даже если у них в юности был роман, вряд ли дедушка стал бы ревновать, не таким он был человеком. К тому же познакомились бабушка с дедушкой уже взрослыми, вполне сложившимися людьми, обоим было по двадцать семь лет. Даже удивительно, что никто из них до этого ни разу не был женат. В то время не то что сейчас, женились и уж тем более выходили замуж рано. Может, бабушка ждала этого самого Митю, а он где-то пропадал и она вышла замуж? А когда вернулся, хотел, чтобы бабушка развелась?

Когда же он вернулся? На стершемся штемпеле Маше с трудом удалось разглядеть дату — 1965 год. Значит, у бабушки уже была мама. Наверное, ей действительно не очень хотелось афишировать перед домашними появление этого самого Мити. К тому же, насколько Маша помнит, тогда с ними еще жила дедушкина мама. Бабушка Оля.

Сама Маша бабушку Олю не застала, ей мама рассказывала. Что бабушка приехала к ним из Курска погостить и задержалась лет на пять, «помочь с детями». Была она очень ворчливая, скуповатая и, кажется, недолюбливала бабушку Веру. Причем недолюбливала активно, так что бабушка с дедушкой даже едва не развелись. Но тут дедушка очнулся, проявил мужской характер и отправил мать со всеми почестями на родину в Курск — других внуков пестовать, его младший брат как раз женился.

Маша тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и вернулась к письмам.

Сложены они были в хронологическом порядке. В первых, детских, не было ничего интересного. Видно, бабушка какое-то время болела и лежала в больнице, и этот самый Митя ее подбадривал. Письма были хорошими, добрыми, исключительно товарищескими. Потом оба поступили в институты и разъехались на лето в разные стороны — она в Крым, а он на Волгу. Дальше в переписке был перерыв года три, и вот снова письмо.

«Верочка, здравствуй! Это невероятно, но мои предположения оказались верны. Это письмо действительно принадлежит Айвазовскому. Просто удивительно, что никто из сотрудников архива раньше этого не определил, ведь факт связи художника с Тальони общеизвестен, как известно и о браке ее дочери с князем Трубецким. Конечно, для моей работы обнаружение письма ничего не дает, но все же мне как историку подобное открытие льстит. Хотя его способны оценить весьма немногие — в историческом, разумеется, плане.

Кажется, во мне просыпается мелкое тщеславие. Прости.

Но, знаешь, это удивительное чувство — держать в руках листок бумаги, исписанный великим человеком. Читать его мысли, ощущать тепло его дыхания, представлять, как он сидел поздним вечером при свечах, выводил эти строчки, волновался, тер рукой лоб. Наверное, у меня слишком развита фантазия, но отчего-то подобные картины легко рисуются в моем воображении.

А как ты? Я в своих эгоистических восторгах даже не поинтересовался, как твои дела. Что у тебя с работой? Может, не стоило так горячиться, переходить на вечерний, поступать на завод? Знаю, ты скажешь — обстоятельства, и я не вправе тебе советовать, но все же, мне кажется, ты могла бы окончить институт.

Вера! Я приеду к тебе как только смогу. Нам надо поговорить. С комсомольским приветом, Митя».

Похоже, Митя был историком, с интересом отметила Маша. Интересно, что он окончил и в каком году? Коллеги все же.

Сама Маша окончила Петербургский университет по кафедре истории Средних веков. Но Митя-то, судя по всему, специализировался на истории России XIX века. Интересно. И Маша достала из конверта следующее письмо.

«Верочка, прости, прости, прости! Вчера было твое рождение, а я вспомнил об этом только ночью. Совсем заработался. Но надеюсь, что телеграмма все же успела к полуночи. Мчался сломя голову на главпочтамт, едва в милицию не забрали, постовой подумал, что я украл что-то и теперь пытаюсь смыться. Еле отбился!

Дорогая моя, я очень виноват перед тобой, а все это исследование, о котором я говорил тебе в последнюю встречу. Оно совершенно захватило меня, я даже кандидатскую забросил. Профессор Авдошин уже дважды меня вызывал для воспитательной беседы, впрочем, он старик добрый, авось не выгонит.

Надеюсь, твой день рождения прошел весело и без меня, хоть это и обидно. Я обязательно приеду к тебе в эти выходные. И все расскажу и о картине, и о сокровищах.

Твой друг Митя. 13.11. 1955».

Письмо написано спустя полгода после первого. То ли они переписывались редко, то ли бабушка не все письма сохранила. Скорее второе. А вообще интересно жили раньше люди. Просто так, без всякого повода, когда встречаться часто не могли, письма друг другу писали.

Маша представила себя на месте бабушки и неизвестного Мити — как они сидят вечером за столом и выводят строчки, а потом заклеивают конверт и по пути на работу или в институт опускают в почтовый ящик. Вот ведь хлопоты.

Кстати, о любви в Митиных письмах ни слова. Может, они действительно просто дружили? И что это за сокровище он обнаружил? Автограф Айвазовского?

Маша достала следующее послание. Здорово было бы иметь и бабушкины письма, тогда картина их переписки была бы полной, как роман в письмах. Свидетельство эпохи, можно было бы даже небольшое эссе потом написать на их основе.

Писал Митя нерегулярно, примерно раз-два в месяц. Он продолжал свои изыскания, заинтересовался всерьез Айвазовским и совсем забросил работу над кандидатской. А еще все время благодарил бабушку за помощь и поддержку. Называл ее своим лучшим, самым надежным и верным другом, который не бросил его в трудную минуту, почти спас. В одном из писем снова упомянул сокровища, Тальони и картину Айвазовского. Правда, не уточнил какую. Сказал, что именно в ней зашифрован ключ к сокровищам. Подбадривал бабушку, вспоминал о каком-то походе в театр. Предостерегал ее от дружбы с некой Н.Л. Советовал нажать на учебу, все-таки диплом на носу.

Следующее интересное письмо пришлось на конец мая 1956 года.

«Верочка! Я уезжаю. Взял академический отпуск. Вопрос решился только сегодня. Сейчас бегу за билетом. Верю, что я на правильном пути, все указатели расшифрованы. Если все получится, дам тебе телеграмму и вызову к себе. Тебе обещали отпуск, приезжай, прошу тебя!

Это письмо пишу на случай, если не успею заехать попрощаться лично. Вера! Нам нужно очень серьезно поговорить, это касается нашей общей дальнейшей судьбы. Ты все время избегаешь этого разговора, но я хочу, чтобы ты знала: меня ничто не остановит. Я хочу, чтобы мы всегда — ты понимаешь, всегда — были вместе!

Скажу все при встрече. Твой Митя».

Та-ак. Вот это уже интересно. Запахло чувствами. Маша поспешила раскрыть следующее письмо.

«Верочка, любимая» — так оно начиналось, и Маша прямо вспыхнула от удовольствия, сама не понимая почему.

«Ты уехала только вчера, а я уже скучаю. Хожу вечером по берегу моря, кругом люди, а я вижу только тебя. Вдыхаю запах магнолий, а чудится запах твоих волос. И сарайчик мой, такой волшебно уютный еще несколько дней назад, теперь снова стал обычным дощатым сараем. Жду не дождусь возвращения в Ленинград. И как только вернусь, мы сразу же — ты слышишь? — сразу же пойдем и распишемся! И мне все равно, что Наталья Степановна и Григорий Алексеевич до сих пор там. Мы официально поженимся, потому что ты моя жена, и я хочу, чтобы все об этом знали, и скрывать нам нечего. Люблю. Целую. Твой Митя. P.S. Съезди к моим в Комарово. Они все знают о нас и хотят благословить в твоем лице. Да, и обязательно сшей себе красивое свадебное платье. Можешь перешить мамино, она будет рада. Целую. Люблю. Митя. 27 августа 1956 года».

Ух ты. И почему они, интересно, не поженились? И где были прабабушка и прадедушка? Неужели в лагере? Бабушка рассказывала Маше, что ее родителей арестовали незадолго до смерти Сталина, но потом после судьбоносного съезда партии и развенчания культа личности реабилитировали. Никаких точных дат бабушка не называла, и Маше казалось, что прабабушка с прадедушкой отсутствовали несколько месяцев, не больше. А из писем Мити выходит, что они сидели в лагере не меньше трех лет. Неужели речь об этом? Но тогда получается, что бабушка, совсем молоденькая, все это время жила одна, работала, училась, да еще и Мити этого избегала, чтобы у него неприятностей не было из-за дружбы с дочерью врага народа. А ведь, похоже, она его любила. И родители Мити не возражали против брака.

Почему Маша никогда не расспрашивала бабушку о ее молодости? Интересовалась молодостью и детством мамы с папой, потому что очень их любила и рано потеряла, а бабушка была всегда рядом. Наверное, поэтому.

В следующем письме о любви почти ничего не было. Митя писал о своих поисках, о том, что где-то ошибся, расчеты оказались неверными, надо все начинать сначала. И во втором письме, и в третьем. У него закончились деньги, деканат не продлевает экспедицию, надо оформлять по телеграфу академический отпуск. Он нашел халтуру в местном совхозе, работа тяжелая, платят мало, но деваться некуда. На этом переписка обрывается. И, кажется, обрывается на десять лет, до той самой открытки, присланной в 1965 году. Спустя девять лет! Неудивительно, что бабушка не дождалась.

Маша снова аккуратно связала письма, положила на место в ящик и вернулась в гостиную. Теперь ей захотелось по-настоящему, не торопясь, разобраться в истории собственной семьи. Она достала документы, какие только смогла найти, и принялась разбираться.

Из ветхих, пожелтевших, где написанных от руки, где напечатанных на старой машинке с западающими буквами справок Маша выяснила, что прабабушка с прадедушкой были арестованы в августе 1952 года. Вот уж точно не повезло, всего чуть-чуть не дотянули до смерти вождя. А вернулись они домой в начале 1957-го. Значит, бабушке было в момент их ареста всего восемнадцать лет, как раз первый курс окончила. Вот почему она перешла на вечерний и поступила на завод. Хорошо еще, что не выгнали из института.

Бедная бабушка. Маша представила себе совсем юную девушку, одну, без помощи и поддержки, да еще с клеймом «дочь врага народа» — это в те-то годы! А Митя молодец, не бросил ее, не отказался.

Маша впервые почувствовала симпатию к этому незнакомому Мите.

Так, а когда же поженились бабушка с дедушкой? Перебрала бумаги и нашла вложенное в жесткую корочку свидетельство о браке. 1961 год. А Митя пропал в 1956-м. Пять лет ни слуху ни духу. Бабушке было уже двадцать семь, по тем временам старая дева. Еще повезло, что ей дедушка встретился. Да и вообще повезло. Умный, надежный, перспективный, не то что ветреный Митя — пообещал жениться и исчез на девять лет. Митя снова перестал Маше нравиться. Предатель. Искал он там что-то! Тоже мне, Шлиман нашелся. Так Шлиман, между прочим, Трою вместе с женой искал, семью не бросил. И вообще сперва капитал сколотил, на ноги встал, детей вырастил, а уж потом пустился в исторические авантюры, без вреда для окружающих.

Маша еще немного посидела над бумагами, но больше ничего интересного на глаза не попалось.

Время было уже позднее, десятый час. Она проголодалась, а из продуктов в бабушкиной квартире оставались только чай, кофе и кое-что из круп с макаронами. Надо бы подключить холодильник и привезти хоть что-то на случай ночевки или вот такого разбора документов. Домой ехать ей не хотелось, а вот есть хотелось зверски. Может, до магазина дойти?

А что, идея. Тогда можно будет переночевать у бабушки и утром от нее двинуть на работу. Маша наскоро обула босоножки и выбежала на улицу.

Глава 2

Комарово, под Ленинградом, август 1952 года

Она вышла из ярко освещенной электрички на сумеречную платформу дачного поселка и вдохнула пропитанный ароматами водорослей, песка и сосен легкий морской бриз с залива. Электричка, грохоча, унеслась в темноту, и Вера осталась наедине с шелестом листвы и стрекотом цикад. Она еще раз вдохнула полной грудью обожаемый с детства воздух и легко сбежала с платформы.

Всего два дня провела в городе и так соскучилась по даче! Но у мамы завтра день рождения, надо было подарок купить, а еще цветы полить и за квартиру заплатить, папа с такими сложными задачами не справляется. На улицах было пустынно, почти на всех дачах свет уже погас, и только фонари освещали густо заросшие кустарником заборы и прямые, словно проведенные по линейке, улицы и переулки.

Идти было не страшно. Ни воров, ни разбойников Вера не боялась, красть у нее нечего. Разве что духи, купленные маме в подарок, и библиотечные книги. Но интересно, почему это Митька ее не встретил? Знал же, что она последней электричкой вернется. Опять, наверное, зачитался и обо всем забыл, не зря его папа называет «рассеянным с улицы Бассейной», вечно витает в облаках.

Вера свернула на свою улицу, и тут кто-то выскочил из кустов прямо на нее, словно чертик из табакерки. Схватил за руки и обратно в кусты дернул.

Вера от неожиданности ни испугаться, ни вскрикнуть не успела.

— Это я, не бойся! — шикнул на нее знакомый голос.

— Митька, с ума сошел — на людей кидаться? — сердито выдернула руку Вера, поправляя белое в синий мелкий цветочек платье. Новое, между прочим, только вчера у портнихи забрала. Не хватало еще о кусты изодрать.

— Тише, — шикнул еще раз Митя, тяжело дыша и озираясь по сторонам, словно опасался погони.

— Мить, ты чего, решил в казаки-разбойники поиграть? — насмешливо спросила Вера.

Митька, друг детства и преданный рыцарь, хоть и был Вериным ровесником и перешел, как и она, на второй курс, оставался каким-то тощим и несолидным — одно слово, мальчишка. До сих пор лазил к ней через забор, свистел под окнами и стеснялся взять за руку, когда шли в кино. Да и вообще вел себя как влюбленный школьник.

— Идем, здесь дыра есть, пролезем, — тянул ее куда-то Митя, не обращая внимания на шуточки.

— Мить, да куда ты меня тянешь? — пробираясь вслед за ним через чужой участок, хихикала Вера. Она уже представляла, что сейчас последует долгожданное объяснение в любви где-нибудь в потайном углу за соседским сараем.

Но Митька с ответом не спешил, а смотрел на нее каким-то сосредоточенным напряженным взглядом, так что она вдруг занервничала.

— Ты что такой? Случилось что-то? Ты почему так смотришь странно? — тревожно вглядываясь в едва различимое в темноте лицо друга, спросила Вера, отбросив насмешки.

— Ты только не волнуйся, — начал издалека Митя, изображая какого-то книжного героя, несущего дурную весть.

— Митя, в чем дело? Да не тяни ты! — нервно поторопила она. — Почему ты меня сюда затащил? Да говори уже!

— Тебе домой нельзя, — продолжая по-прежнему оглядываться по сторонам, проговорил Митя.

— Что еще за чепуха? — сердито топнула ногой Вера. — Я немедленно иду домой, и хватит уже придуриваться!

Что еще за глупые игры он выдумал, почему ей нельзя домой? Может, там папе плохо?

— Вера, стой! — решительно ухватил ее за руку Митя. — Туда нельзя. У вас обыск.

— Какой обыск, что за чушь ты несешь! — продолжала она вырываться по инерции. — Обыск?

— Да. Они приехали час назад. Я сперва думал: ты, — чуть ослабляя хватку, тем же взрослым напряженным голосом продолжал Митя. — Думал, кто-то из знакомых привез. Выключил свет, чтобы лучше разглядеть, и увидел. Никто, кроме меня, об этом не знает. Я специально на станцию не пошел, следил, что здесь происходит, потом тебе навстречу побежал.

— Я ничего не понимаю. Какой обыск, зачем? — мгновенно ослабевшим от страха, каким-то плаксивым голосом спросила Вера.

Понимала в душе, что происходит, и боялась себе признаться.

— Я не знаю. Но они посадили твоих родителей на кухне и перетряхивают весь дом. Если хочешь, мы потихоньку проберемся ко мне, из окна все хорошо видно. Только обещай мне не выдавать себя, что бы ни случилось. Обещаешь?

Митя взял Веру за руки и пристально посмотрел ей в глаза.

— Да.

— Хорошо. Пройдем по соседней улице, потом через участок Кузнецовых, их сейчас нет, и к нам. Правда, придется через забор перелезать. Но он там не высокий.

Вера молча кивнула. Когда они добрались до Митиного окна в мансарде, трое мужчин уже собрались на их кухне. Один писал за столом, другой стоял возле отца, третий что-то искал в буфете. Потом тот, что стоял рядом с отцом, вдруг неожиданно коротко и резко ударил папу по лицу. Вера вскрикнула и тут же закрыла себе рот руками. У отца потекла кровь из носа. Мама хотела броситься к нему, но ей не дали. Потом в комнату вернулся еще один. Папу больше не били, но было видно по выражениям лиц, что ведут себя эти незваные гости отвратительно грубо. Вера с трудом держалась, чтобы не броситься домой.

— Ты ничем не поможешь, только хуже будет, — удерживал ее Митя. — Это просто счастье, что тебя дома не было.

— Я не могу тут сидеть! — сцепив из последних сил руки, шептала она. — Не могу.

Она даже плакать не могла от ужаса. За что? Почему? Почему сегодня?

— Можешь. Сиди, или я уведу тебя вниз, — жестким, непривычно взрослым голосом велел Митя. — Если ты там появишься, твоим будет только хуже. Пойми ты это!

— А вдруг они думают, что меня арестовали на городской квартире?

— Нет, они так не думают, — не очень уверенно ответил Митя.

— Я должна идти, будь что будет, мы одна семья. — Вера решительно вырвала руку, вскочила с кровати и бросилась к дверям, но Митя с удивительной ловкостью перехватил ее. Закрыл собой дверь.

— Смотри, их выводят! — Вера снова бросилась к окну. — Мама, мамочка! Надо что-то делать! Их сейчас увезут! Я крикну им!

Она билась у окна, не зная, на что решиться.

Митя едва справился с ней и отпустил, только когда машина уехала.

— Так лучше, — сказал он, опускаясь без сил рядом с ней на кровать. — Думаю, твои родители больше всего хотели, чтобы тебя не увезли вместе с ними.

— С ними? Да за что? — истерично воскликнула Вера. Теперь, когда испуг разжал тиски на ее горле, она зарыдала в голос, слезы текли сплошным потоком, так что она уже не могла разглядеть ни Митино лицо, ни окружающие предметы.

— А их за что? — глухо спросил он.

Вера проплакала полночи, потом заснула, а утром потихоньку, словно воришка, зашла к себе на дачу, собрала вещи и уехала в Ленинград. Митя уговаривал ее остаться у них, но Вера не согласилась.

Глава 3

Санкт-Петербург, 2016 год

— Машенька, вы не видели большой голубой конверт? Там были фотографии из фонда Люблинской, и к ним каким-то образом попали фото Шостаковича, его дача в Комарове и какие-то люди. Хотела разобраться с этой путаницей и вот не могу найти, — перекладывала бумаги на своем рабочем столе Ирина Кондратьевна, пожилая, пропахшая до мозга костей архивной пылью, невероятно рассеянная дама.

— Нет, Ирина Кондратьевна, не видела, — автоматически покачала головой Маша. Что-то ее в вопросе Ирины Кондратьевны задело, и она, оторвавшись от компьютера, внимательно взглянула на коллегу. — Простите, Ирина Кондратьевна, я, кажется, плохо расслышала, что вы ищете.

— Голубой конверт, большой такой, пухлый, с фотографиями, — поправляя неопрятную шевелюру, плаксиво повторила Ирина Кондратьевна.

— А что с ним не так?

— Фото Шостаковича туда каким-то образом попали. Его дача в Комарове. Не видели?

— Нет.

Вот оно! Ведь вчера еще Маша что-то такое хотела вспомнить о даче, но ее одолел голод, она отвлеклась, а потом и вовсе забыла. А ведь бабушка вроде говорила, что у них когда-то была дача в Комарове, и именно недалеко от Шостаковича. Прадед был известным физиком, занимался какой-то закрытой темой, и ему дали дачу в поселке советской элиты. Но было это очень давно, и бабушка почему-то не любила о ней вспоминать, никогда в это самое Комарово не ездила. Хотя Маша пару раз даже просила показать этот дом. Но бабушка сказала, что, наверное, его уже нет или она его не сможет найти.

— Машенька, вы почему такая задумчивая сегодня? — окликнула ее Татьяна Константиновна, заведующая секцией, миловидная и очень элегантная дама. Ходили слухи, что муж ее был антикваром, сама она говорила, что он искусствовед. — Идемте чайку попьем, Алла Юрьевна уже на стол накрывает. Ирина Кондратьевна, потом найдете свой конверт, идемте чай пить.

И Маша с удовольствием встала из-за рабочего стола.

— Так что у вас стряслось? Что-то с бабушкиной квартирой, с оформлением документов? Может, помощь нужна? — Татьяна Константиновна близко к сердцу принимала Машины наследственные хлопоты и то и дело пыталась сосватать ей свою знакомую риелторшу. Машу даже посещала пару раз нехорошая мысль, что Татьяна Константиновна в этом деле имеет какой-то интерес.

— Да нет, все в порядке, — поспешила заверить ее Маша. — Просто вчера разбирала бабушкины бумаги и наткнулась на очень интересную переписку.

И чтобы отвлечь Татьяну Константиновну, она рассказала о Митиных письмах.

— Представляете, он в 1950-х годах искал какие-то сокровища! Это когда вся страна строила коммунизм и пела бодрые марши, когда молодежь рвалась на стройки десятилетия, чтобы почти бесплатно вкалывать где-нибудь в тайге.

— Моя дорогая, — махнула изящной ручкой Татьяна Константиновна, — вы же историк и должны понимать, что меняются времена, но люди остаются прежними. И поиски клада во времена социализма могли быть такими же привлекательными, как в любое другое время. И в эти годы люди влюблялись, страдали, мечтали, грабили, убивали, копили деньги, мечтали о власти и богатстве.

— Так что же, вашему Мите так и не удалось ничего найти? — стряхивая с груди крошки курабье, поинтересовалась Ирина Кондратьевна.

— Кажется, нет. Впрочем, не знаю, переписка оборвалась, — равнодушно пожала плечами Маша, которую гораздо больше интересовала история семьи, чем Митины изыскания.

На этот раз она не повторила вчерашнюю ошибку. Вернувшись домой, ну да, домой, ведь бабушкина квартира всегда была и всегда останется ее домом, первым делом приготовила на ужин сосиски с салатом, запила их чаем с ромовой бабой, с детства обожала, и только тогда занялась исследованием.

Понятно, исследование — это громко сказано. Она просто достала из книжного шкафа три самых старых альбома в темно-синих переплетах и, удобно устроившись в дедушкином кресле с высокой спинкой, принялась перелистывать тяжелые страницы.

Нужную фотографию Маша нашла в конце первого альбома. Бабушка, прабабушка и прадедушка стояли на фоне дачного домика, окруженного соснами. Типичный такой домик, какие еще можно увидеть в Курортном районе. Два этажа, застекленная терраса, деревянная скамья у крыльца. Бабушке на вид лет тринадцать. Маша поддела уголок фотографии и осторожно вынула ее из альбома. «Комарово, 1948». Надо же, всего три года после войны.

Кажется, в Комарове у семьи была дача не один год. Вот на этой фотографии бабушка выглядит уже совсем взрослой девушкой. А на предыдущей она стоит в окружении друзей, а вот этот мальчик встречался и на других снимках. Может, это и есть Митя? Одна из фотографий запечатлела застолье. Перед террасой был накрыт большой стол, во главе сидела прабабушка, за ней стоял прадедушка, оба молодые, веселые, прадедушка в смешных широких брюках, а вокруг гости, среди которых было всего двое детей, бабушка и какой-то худенький паренек в светлой рубашке.

Маша вытянула фото. «День рождения Наташи, 1950». Жаль, не написано, кто есть кто. Ничего, сейчас еще поищем. И Маша достала следующий снимок, на котором фигурировал предполагаемый Митя. Надписи не было.

Помогла последняя карточка в альбоме. Митя стоял в центре, бабушка с подругой по краям. Подпись гласила: «Мы студенты. Вера, Митя, Женя. 1951».

Так вот ты какой, Митя. Маша с интересом вглядывалась в лицо высокого худощавого юноши. Тонкие русые волосы, крупный нос, глубоко посаженные строгие глаза. А бабушка с подругой выглядят беззаботными хохотушками. И бантики в косах, уложенных в «корзиночку», совсем еще девчоночьи.

Больше Митины фотографии Маше не попались. Зато в следующем альбоме была вложена половинка снимка — бабушка в купальнике у моря. Внизу витиеватая надпись: «…сия, 1956 год». Начало осталось на отрезанной части, но всем известно, что Айвазовский большую часть жизни прожил в Феодосии, а из письма Мити следовало, что в августе 1956 года бабушка приезжала к нему на место «изысканий». Логично предположить, что они были связаны с Айвазовским и проходили в Феодосии. Хотя почему они должны были быть связаны с Айвазовским, Маша не знала. Просто ни о ком больше в Митиных письмах не упоминалось.

Интересно все же, были ли еще письма или та открытка от 1965 года стала последней в их переписке? Они встретились, и бабушка навсегда порвала с ним, предателем и обманщиком? А еще платье советовал сшить красивое. Садист! Самое страшное разочарование в жизни любой девушки — исчезновение жениха перед свадьбой, и, кажется, оно выпало на бабушкину долю. Бедная! Найти бы этого Митю, и… Хотя что «и», ему уже лет восемьдесят с хвостиком, какое уж тут «и». Да и жизнь его наказала, бабушку-то он потерял. И стоило Маше злорадно улыбнуться при этой мысли, как она наткнулась на фотографию Мити.

На ней бывшему бабушкиному жениху было не меньше сорока. На фотографии, помимо него, было еще человек пять. Бабушки не было, даты на снимке тоже.

Хм, а не порыться ли еще в ящиках? На этот раз Маша отправилась в бабушкину спальню без всяких угрызений совести.

Письма нашлись — еще одна пачка, чуть тоньше предыдущей. Конверты выглядели свежее и надписаны были уже шариковой ручкой.

«Верочка, — гласило первое письмо, — ты единственный близкий мне по духу человек, и хотя я утратил право говорить о чем-то, кроме дружбы, но и это чувство мне несказанно дорого. Я взял себя в руки и по твоему настоянию устроился на работу в музей. К счастью, профессор Авдошин меня еще помнит. Милый, добрый, совсем старенький, пожалел заблудшую овцу и похлопотал за меня. Так что первое твое наставление я выполнил. Мама, когда узнала, плакала от счастья. Они все время о тебе вспоминают, если ты найдешь время и навестишь их, буду безмерно благодарен. Встречи со мной не опасайся, я теперь живу в бабулиной комнате на Петроградской стороне. Так что заезжай. Что касается «моих сокровищ», пора мне излечиться. Что бы ни спрятали хитроумный Иван Константинович и его коварная итальянка, мне отыскать, по-видимому, не удастся».

Иван Константинович? Так звали Айвазовского. Неужели Митя действительно добрых десять лет жизни потратил на поиски каких-то сокровищ? Что он там писал? Что ключ к сокровищам спрятан в картине? Нетипичное для советского гражданина увлечение. Да еще и «коварная итальянка», Тальони, должно быть?

Маша снова обратилась к письму.

«Мне стыдно признаться, но я до сих пор вижу иногда во сне сундуки с пиратским золотом, шкатулки с драгоценными каменьями и шумные валы, накатывающие на феодосийский берег. Но еще чаще я вспоминаю двадцать дней нашей жизни, самые счастливые для меня, как я теперь понимаю. Прости меня за нескромность. Преданный тебе навсегда Митя».

Пиратские сокровища? Он что, серьезно? Девять лет он искал в Феодосии сундук с золотом, припрятанный Айвазовским? Бред! Маша презрительно фыркнула.

Или не бред? Она попыталась нарисовать в воображении сундук, набитый золотыми дублонами. Можно к такому видению остаться равнодушным?

Но как взрослый мужчина мог девять лет шататься по берегу в поисках какого-то мифического клада? И бабушка, такая решительная, волевая, неужели не могла приехать и убедить его вернуться в Ленинград? Помогла же она ему встать на ноги, когда он объявился в 1965-м? Что-то здесь не сходится.

Маша сложила письмо в конверт, развернула следующее. Потом еще одно и еще.

Работа, нытье, снова работа, воспоминания о прошлом, Комарово. Ездил погулять по старым местам, почти ничего не изменилось, но на их дачах теперь живут другие люди. «Под соснами играют другие дети, пусть они будут счастливее нас». Трогательно.

О, а вот это интересно. Маша сердито шмыгнула носом.

«Верочка, не знаю, как тебе сказать. По телефону не решился».

Так они еще и перезванивались?

«Кажется, я женюсь. Я рассказывал тебе о ней. Мы вместе работаем, ее зовут Надя. Она моложе меня, уже была замужем, неудачно, у нее есть сын, ему сейчас два годика. Славный мальчик, и думаю, что есть шанс стать ему настоящим отцом. Я так устал от одиночества, и ты сама советовала мне устроить личную жизнь». Похоже на оправдания, отметила про себя Маша. Все же Митя этот — размазня и авантюрист, хорошо, что бабушка не вышла за него, а встретила дедушку, вот за ним мы все были как за каменной стеной. Маша вообще была очень рассудительной, потому, наверное, и замуж до сих пор не вышла. Слишком много рассуждала, а надо было как в омут головой. Любовь-морковь, поцелуи, страстные объятия и бегом в ЗАГС, а потом уже можно как-то приспособиться. Вот как нормальные люди поступают, все ее подруги замужние, например. А такие разборчивые дуры, как она, до пенсии сидят в старых девах. И ведь в юности были варианты. Данька Образцов, Глеб Локтев, не говоря уже о Федьке. Тогда Маша была совсем другим человеком. Возможно, менее рассудительным, зато, кажется, более счастливым.

Как-то в последние года полтора у Маши проснулись комплексы по поводу своей женской судьбы. Хотелось определенности, мужа, детей, даже свекрови со свекром. Еще острее проблема встала после смерти бабушки, потому что, как бы Маша ни храбрилась, жить на свете совсем одной она боялась.

Нет, были, конечно, дядя Слава с тетей Ирой, мамин брат с женой, и сестра двоюродная Лена. Но как-то так вышло, что по-настоящему близки они не были. Тетя Ира звонила ей раз в неделю, но было это без души, словно по графику, для галочки. И хотя тетя с дядей всегда говорили Маше, чтобы сразу обращалась, если что случится или помощь нужна, все равно они были чужими.

Маша еще раз вздохнула и вернулась к Митиным письмам.

«Верочка, милая, это, наверное, глупо после стольких лет, но все же я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось со мной в дальнейшей жизни, ты самый близкий и дорогой для меня человек. И если в твоей жизни что-то изменится или пойдет не так, я по первому твоему слову брошу все. Ты понимаешь? Абсолютно все. Я хочу, чтобы знала об этом. Всегда твой Митя. Сентябрь 1969 года».

Ничего себе заявочки. Бедная эта Надя, вот так выйдешь замуж за человека, думаешь, он тебя любит, будет с тобой до гробовой доски, а он только и ждет свистка от другой. Ужас. Ладно еще, если она об этом не догадывалась.

Что ни говори, а Митя этот был тот еще фрукт. Не дай бог с таким связаться. Это как раз по поводу того, стоит ли головой в омут. Может, Маша и права, что так много рассуждает.

Дальше в переписке шел трехлетний перерыв, очевидно, Митя наслаждался семейным счастьем. А потом потянулись новые письма, полные намеков, сожалений и воспоминаний. В пятом письме вновь всплыли сокровища.

«Верочка, я знаю, ты будешь меня ругать, но я все чаще возвращаюсь к своим давним исследованиям и прихожу к выводу, что неправильно прочел указания Айвазовского. Я слишком прямолинейно воспринял знаки и шифр. Вот в чем дело.

Нет-нет, ты только не подумай, что я вновь собираюсь пуститься на поиски. На этот раз мое исследование носит исключительно кабинетный характер. Надежда все время подталкивает меня к работе над докторской, что-то говорит о престиже, возрасте, надбавках, а мне все равно. У меня нет темы, которая могла бы захватить, увлечь, но ее постоянное брюзжание неожиданным образом вернуло меня к старой страсти. Теперь в доме тишина, жена простодушно считает, что я взялся за ум, а я лишь предаюсь старому пороку.

Не ругай меня, Верочка. Но семейная жизнь моя вышла не совсем такой, как я надеялся. Надя — прекрасная женщина, хозяйственная, заботливая, и мальчик наш Миша — отличный парень. Живой, энергичный. Сейчас пошел в третий класс, спортсмен. Все у нас хорошо. Но, знаешь, дело, очевидно, в чем-то глубоко внутреннем, тонком. Уверен, что ты снова будешь на меня сердиться и даже, наверное, перестанешь разговаривать. Но все дело в том, что она не ты».

Нет, это поразительно. И как только бабушка его терпела! Это же провокатор какой-то! Кто, спрашивается, ему мешал жениться на ней в том далеком 1956-м, как и обещал? Болтун и нытик! Интересно, как бы мы все сейчас жили, если бы бабушка вышла замуж за этого паразита? Какими бы были? Впрочем, нас бы тогда совсем не было.

В следующих письмах были поздравления, жалобы, рассказы о книгах, поездках, семейных праздниках.

А вот снова интересно.

«Верочка! Какой я был дурак! Столько лет я скитался по Европе бездомным бродягой, нищенствовал в Венеции, страдал от разлуки с родиной. До этого облазил все феодосийское побережье. А клад лежал все это время, можно сказать, у меня под носом! Это ли не ирония судьбы? Вся жизнь пошла наперекосяк из-за моей слепоты и легкомыслия. Теперь я знаю, где они спрятаны. Абсолютно точно и достоверно. Но я не сделаю ни шагу, чтобы овладеть ими. Я перегорел. Задачка решена. Ответ найден. Остальное не важно. Итог жизни — опустошенность, одиночество, разочарование. Прощай, Верочка. Прощай, моя несбывшаяся мечта, моя любовь. С этой минуты я начинаю новую жизнь — как у всех. Буду приспосабливаться, копить на цветной телевизор, играть с Михаилом в футбол. Да-да, не смейся. В футбол!

На этом прощай, моя дорогая, драгоценная Верочка! Я начинаю новую обывательскую жизнь и прошу пожелать мне удачи.

Навеки твой Митя».

Боже, сколько пафоса. Он в футбол будет играть, надо же, какая жертва. После всех писем бабушкин приятель был Маше откровенно несимпатичен. Почему-то она была уверена, что и бабушка к концу жизни должна была в нем разочароваться.

Но вот что интересно, так это упоминание о его скитаниях по Европе и о нищенстве в Венеции. Он что, каким-то образом сбежал из Союза? Поэтому его не было девять лет? Он добрался до Венеции, жил там какое-то время, а потом вернулся назад в 1965-м? Это, конечно, объясняет, почему от него не было ни слуху ни духу. Но как это ему удалось? На редкость скользкий тип.

Маша сложила письма в бабушкин ящик и отправилась смотреть телевизор, как раз показывали «Хроники Риддика». Мускулистый бесстрашный Риддик Маше нравился. Она вообще любила подобные экшены, они наполняли ее энергией, возвращали воспоминания о бурной юности. Да, юность у Маши была бурной, хотя никто из ее нынешних знакомых ни о чем таком ни за что бы не догадался. Очень кстати отвлечься от мыслей о малахольном неудачнике Мите, который, надо признаться, отчего-то ее сильно задел.

Глава 4

Феодосия, апрель 1957 года

«Верочка, любимая! Это письмо тебе передаст надежный человек. Как только прочтешь его, тут же сожги.

Сокровищ в Феодосии нет. Теперь я абсолютно в этом уверен. Они спрятаны на вилле Тальони в Венеции. Не знаю, сохранилась она до сих пор или нет. Надеюсь на лучшее. Весь год я вкалывал как проклятый. Накопленных денег хватит, чтобы заплатить надежным людям, которые переправят меня в Турцию. Знаю, это рискованно, но другого выхода нет. В Стамбуле попробую устроиться чернорабочим на итальянский корабль и добраться до Венеции. Ты скажешь, что это безумная авантюра? Так и есть. Но остановиться не могу. Жди от меня известий. Если все разрешится наилучшим образом, мы навсегда покинем эту страну. Я заберу тебя. Объясни все моим. Писать им не могу.

Уже торопят. Люблю. Жду встречи. Митя».

— Написал, что ли? Давай, — грубо поторопил Митю угрюмый Петро.

— Да. Вот, пожалуйста, — заклеивая конверт, бормотал Митя. — Вы точно его передадите? В самые руки?

— Не дрейфь. На следующей неделе Матвей в Ленинград едет к куму, он и передаст. Ты в лодку садись. Или передумал? — презрительно сощурился Петро, заходя по колено в воду.

— Нет-нет, что вы, — стараясь говорить решительнее, поспешил за ним Митя.

— Мешок свой под лавку кидай и залезай швыдше. Нечего тут рассусоливать, время идет.

Лодка оттолкнулась от берега и с тихими всплесками весел пошла в открытое море.

— А нас не поймают? — Нервно сглотнув, Митя смотрел в непроницаемую темноту, окружившую их со всех сторон, словно они нырнули в пузырек с чернилами.

— Может, и поймают, кто его знает, — буркнул в ответ чернобородый быстроглазый рыбак. — До сих пор не ловили. — Теперь, когда берег был далеко, они шли под парусом, стремительно скользя в безмолвии. — Вот и поглядим, какое твое счастье.

Мите шутка не понравилась, как и нагловатый чернобородый мужик. Петро хоть и был грубоват, но все же как-то надежнее.

— Петро, — тихим, но твердым голосом окликнул его Митя, — а твои приятели, турки эти, где меня высадят? Мне же надо будет как-то сориентироваться. Ночлег и так далее. — Под конец твердость из Митиного голоса окончательно улетучилась.

— Где-нибудь высадят, — не глядя на Митю, небрежно ответил Петро. — Ты чего хотел, в Турцию добраться? Туда и доставят. А уж остальное не их забота.

Конечно, Петро прав. Но, может, хоть на день-другой приютят? Что это вообще за люди? А то вдруг окажутся распоследними бандитами, прирежут еще, чего доброго.

— Петро, а что они за люди? — стараясь не выдать дрожи в голосе, спросил Митя.

— Обычные люди, рыбаки, как мы, — так же безразлично бросил через плечо Петро.

Ага, рыбаки. Митя потому к Петру и обратился, что люди шепнули, мол, он темными делишками промышляет и контрабандой занимается. Что именно он в Турцию переправляет, никто точно не знал. Может, икру в нерест, может, еще чего похуже. Днем Петро работал в совхозе, как все, план выполнял, ничем среди односельчан не выделялся. А чем он в свободное время занимается, считалось его личным делом. Его и его дружков. Что удивительно, ни милиция, ни совхозное руководство об этом ничего не знали, потому что были не местными, а присланными откуда-то, а потому никто им ничего не рассказывал. Митя все в толк не мог взять, как это.

Когда он полгода назад понял, что ошибся и что сокровища хранятся вовсе не в Феодосии, а в окрестностях Венеции, на бывшей вилле Тальони, подаренной ей Айвазовским, он в отчаянии готов был уже поставить крест на собственных поисках. Думал подкопить денег и возвращаться в Ленинград, к Вере. В конце концов, он уже взрослый мужчина, хватит ему дурить. Пора остепениться, как писал отец, обзавестись семьей и заняться наконец всерьез научной работой.

Все было правильно, все верно. Но проклятая мысль о сокровищах, лежащих где-то в далекой Италии, бередила душу, не давала покоя. И он сидел в совхозе, разгружал баркасы с рыбой, провонял этой рыбой так, что, наверное, уже никогда не избавится от вони. Сидел без всякой цели, домой почти не писал, Вере тоже. А что было писать? Тогда-то он и услышал, чем занимается Петро. Раньше он этого угрюмого здоровяка сторонился, даже в душе побаивался, а теперь стал присматриваться, деньги откладывать, еще без всякой цели, даже самому себе до поры до времени боялся признаться, какие крамольные мысли мелькают в голове. А когда дозрел, убедил себя, что ничего невыполнимого в этом деле нет… И правда, чего бояться? Чернорабочим можно в любой точке мира устроиться, не только в советском совхозе, с голоду не сдохнет. Вон у Джека Лондона об этом сколько написано, и у О’Генри, и у других писателей.

Так Митя уговаривал себя с месяц. А потом взял да и подошел к Петру после работы, тот как раз возле своей лодки возился. Сперва он Митю послал куда подальше, но когда Митя ему деньги показал, притормозил, выслушал.

И вот теперь Митя сидит в его лодке в кромешной тьме посреди моря. А может, и не посреди, а в какой-нибудь бухте, и сейчас этот самый Петро и его дружки, чернобородый наглый Матвей и молчаливый седой Захарыч, возьмут его, Митю, за шкирку, бросят за борт, и никто никогда не узнает, что с ним случилось. А денежки его, те, что он туркам должен, заберут.

Митя зябко поежился и боязливо взглянул на попутчиков. Петро выпрямился во весь рост и тихонько жалобно свистнул, словно птица какая-то крикнула или уключина скрипнула. Митя вздрогнул от страха и затрясся. Пока они плыли, он уже сто раз пожалел о дикой своей затее и даже несколько раз подумывал, не попроситься ли назад. Малодушный стыд только и мешал открыть рот. Стыд оказался сильнее самого страха. И Митя молчал, а теперь было поздно.

Как Петро с приятелями нашли в ночном море нужное место, было для него загадкой, но, видно, нашли. Потому что ответил им точно такой же свист. Раздался тихий плеск, и к их лодке приблизился высоким смоляным бортом баркас, едва различимый во тьме. Мите со страху он показался огромным, как многопушечный фрегат. Оттуда в лодку кинули конец, чернобородый закрепил канат, и Петро с Захарычем принялись перегружать на баркас какие-то ящики и мешки. Откуда они взялись? Митя их раньше не видел. Потом позвали его.

— Чего застрял? Быстрее давай, некогда нам тут рассиживаться, — торопил Петро. — Мужики, где он там? Идешь ты или нет? — Нагловатый Матвей, молча подойдя к Мите, дернул его за плечо, поднял со скамьи и толкнул к баркасу. Деваться было некуда.

Все было как во сне. И это плавание в чернильной темноте, и баркас, и чернявые загорелые турки. Все жуткий, фантастический сон. И надо бы проснуться, надо прервать его, но сил не хватает. Воли не хватает, словно ее и вовсе нет, словно он не человек, а ватная игрушка, мягкая и безвольная. Бестелесная, как пушинка. Да он и есть пушинка, ее несет, покачивая на ветру…

— Вставай, приплыли, — толкнул кто-то Митю в бок. Он зашевелился, почувствовал, как затекли у него спина, левое бедро и шея.

Застонал, хотел потянуться, наткнулся на что-то локтем и снова услышал голос:

— Вставай, приплыли. Сходить надо.

Где он? Митя открыл глаза, увидел мутно-белый туман, бочки, между которых он заснул, чей-то черный резиновый сапог. Вспомнил вчерашний вечер. Бросили на берегу, без него уплыли — и слава богу. Со вздохом облегчения он вылез из-за бочки.

То, что он увидел дальше, едва не сбило с ног.

В туманном мареве прорисовывались очертания баркаса, вокруг сновали бородатые турки, неряшливые, с темными неприветливыми лицами и черными, словно уголья в прогоревшей печи, глазами. Им бы по кинжалу в крепкие белые зубы, и будет точная копия разбойников из его детской любимой сказки «Али-Баба и сорок разбойников». Боже, так это был не сон! Он в Турции!

— Я в Турции? Это Турция? — бормотал потерянно Митя, ни к кому особенно не обращаясь.

— Сходить надо, — похлопал его по плечу толстый невысокий турок, которому он вчера отдавал деньги, капитан, наверное. — Давай иди. — Турок говорил по-русски чисто, только гнусавил слегка. Мите от этого стало легче.

— А куда? Куда идти? — рискнул спросить он.

— Куда надо, туда и иди, — пожал плечами капитан. — Только на берегу не крутись, в город иди.

Он долго кланялся и упрашивал капитана не гнать его на улицу, а разрешить хотя бы день пересидеть у него, как-то осмотреться. Тот неохотно согласился, правда, пришлось за это заплатить, и немало. К счастью, капитан согласился взять рубли.

Денег почти не осталось, да и куда бы Митя с ними делся. Тем более из той глухой дыры, в которой его высадили. Город, как гордо именовал это место капитан, был на самом деле обыкновенной рыбацкой деревней.

И зачем он только это все затеял? О чем он думал? Что теперь с ним будет? Одно дело — рассуждать о заграничном вояже, сидя в родном рыболовецком совхозе, под защитой советской власти, а другое — скитаться по миру без денег, без друзей, без документов. Эти вопросы мучили Митю недолго, потому что жизнь поставила перед ним другие, более насущные, и чтобы решить их, пришлось задействовать и ум, и изворотливость, и прочие скрытые резервы. Как оказалось, таковые у Мити имелись.

Глава 5

Санкт-Петербург, 2016 год

День тянулся невыносимо долго. Да и что может быть отвратительнее сидения в душном городе в разгар лета? Ничего не может быть. В это время нужно ехать на море, а если денег нет, хотя бы на дачу. А на даче надо чинить крышу, а еще начались проблемы с колонкой, вода то есть, то нет, то мутная. И рамы менять пора, и денег нет, и вообще некому этим заняться, кроме нее, Маши. А она совершенно не представляет, как и где искать мастеров и как с ними общаться, чтобы не обманули, работу хорошо сделали, не ограбили и не убили. Соседка по даче Екатерина Александровна в прошлом году делала ремонт — крышу меняла, полы перестилала и стеклопакеты вставила. Так она таких ужасов Маше о жуликах-строителях порассказала! И на работу по нескольку дней не выходили, а она без крыши в дождь сидела, и пьяные являлись, и полы положили криво, так что переделывать пришлось, а за переделку еще денег взяли, и ленивые, и неряшливые, и наглые. А ведь у нее дочь и зять, есть кому заступиться и приструнить нахалов. А Маша совсем одна.

Мысли Машины в этот знойный день были исключительно тоскливыми, словно на дворе стоял не солнечный июль, а дождливый ноябрь. Дача разваливалась, денег на ремонт не было, продавать было жалко, все же семейное гнездо, а Маша, оставшись сиротой, очень ценила все, что связывало ее с предками. Найти бы клад Айвазовского, вот бы было здорово.

Маша смотрела в окно остановившимся взглядом. Да, если бы найти клад, можно было бы и дачу починить, и обе квартиры себе оставить, и на отдых куда-нибудь съездить, например в Арабские Эмираты. А еще уволиться из архива, получить второе образование — стать финансовым консультантом. Или пиарщиком. Или журналистом. Или поступить в аспирантуру, защититься, сперва кандидатскую, потом докторскую. Родить ребенка, для этого даже муж не нужен, желательно девочку…

— Машенька, сколько можно мечтать! Я вас в третий раз спрашиваю, — услышала Маша над ухом обиженный голос Ирины Кондратьевны.

— Ой, простите! — Она очнулась, виновато улыбаясь и глядя все еще затуманенными глазами на коллегу.

— Машенька, посмотрите у себя папку из К1, Италия, XVIII век. Никак не могу найти, весь стол перерыла. А мне она так нужна! Я в прошлом месяце туда по ошибке оплаченную квитанцию за квартиру положила. Вчера некогда было искать, я только папку принесла, а сегодня хотела достать квитанцию — папки нет. Счастье еще, что я вообще о квитанции вспомнила. Мне внука с невесткой прописывать надо, он в нашем районе в первый класс пойдет, прописка нужна, — суетливо объясняла Ирина Кондратьевна. — В паспортном столе говорят: принесите квитанцию об оплате за последний месяц. А я понятия не имею, куда ее дела, хорошо, что Николай Вениаминович подсказал в рабочих материалах посмотреть, — тараторила рассеянная Ирина Кондратьевна, бесцеремонно роясь на Машином столе, отчего Маша начала потихоньку закипать. В отличие от рассеянной Ирины Кондратьевны, она уважала порядок и дисциплину и не выносила, когда посторонние рылись в ее вещах и вообще вторгались в ее личное пространство.

— Ирина Кондратьевна, у меня нет вашей папки. И, пожалуйста, не нужно ничего трогать, у меня все документы сложены в нужном порядке, я с ними работаю, — строго проговорила Маша, решительно отодвигая пожилую даму от своего стола. — Посмотрите лучше у себя на подоконнике.

— Такие документы на подоконнике! — возмущенно задохнулась Ирина Кондратьевна. — Да там же переписка вице-короля Ломбардо Венецианского Райнера Иосифа! За кого вы меня принимаете?

— Король Ломбардо Венецианский? — завороженно повторила за ней Маша. И ни к селу ни к городу ляпнула: — А Митя в Венеции девять лет прожил, по Европе скитался.

— Какой еще Митя? — озадаченно уставилась на нее Ирина Кондратьевна.

— Да тот, из бабушкиной переписки, — пояснила Маша, а потом, заметив заинтересованные взгляды коллег, пояснила: — Я еще письма нашла того бабушкиного поклонника, который клад искал. Он, оказывается, каким-то образом сбежал из Союза и девять лет скитался по Европе, потому что решил, что клад спрятан не в Феодосии, а на вилле Тальони в Венеции. И вы представляете, он туда добрался!

— Да что ты! — всплеснула руками Алла, самая молодая из сотрудниц архива, с которой Маша поддерживала приятельские отношения. — И что, нашел?

— Неа, — покачала головой Маша. — Оказалось, он все это время был в России и даже, кажется, в Петербурге. Он это уже позже выяснил. Когда в Россию вернулся, на работу устроился, женился и от скуки снова за старое взялся. Тут уж он окончательно выяснил, где он лежит, но забирать принципиально не стал.

— Надо же, какой принципиальный, — фыркнула Алла. — Сундук с золотом взять отказался. Дурак этот Митя, честное слово.

— Эх, девушки, нет в вас романтики, — вздохнула Татьяна Константиновна, присаживаясь на краешек Машиного стола. — Такие приключения, столько тайн, повороты сюжета — просто «Граф Монте-Кристо»! А вы о деньгах.

— Если честно, о приключениях в Митиных письмах почти ничего не было, в основном нытье, — ядовито заметила Маша, которой отчего-то было неприятно, что размазню Митю сравнивают с героем любимой детской книги.

— Так, значит, эти сокровища до сих пор где-то лежат? — поинтересовалась Ирина Кондратьевна, все же решившая поискать нужные документы на подоконнике.

— Ага, — кивнула Маша. — Митя считал, что это сундук с пиратским золотом. Представляете, — вздохнула она мечтательно, — целый сундук золотых дублонов.

А вот интересно, если бы у нее получилось отыскать этот клад, ведь, в конце концов, Митя оставил определенные подсказки, смогла бы она его извлечь?

— И как это вообще возможно? Прийти в управу района или в полицию и заявить, что нашел клад? Они его изымут, оценят, а тебе заплатят тридцать процентов? Скорее всего, обманут, оценят неправильно, половину украдут, и получишь ты не клад, а шиш с маслом, — незаметно для себя проговорила вслух Маша.

— Да что ты, — замахала Алла, — им только скажи. Они тебя живо как липку обдерут, а пикнешь, так вместо сундука замуруют.

— Увы, в наше время никому доверять нельзя, — согласилась с ней Татьяна Константиновна, и весь трудовой коллектив принялся обсуждать творящееся кругом беззаконие.

Да, Татьяна Константиновна с Аллой правы. Клад надо достать исключительно самой. Спрятать где-нибудь, а потом по чуть-чуть продавать через антикварные лавки. Маша уже прикидывала, как бы удобнее все это провернуть. Но если клад тяжелый, просто так в руках его не вынесешь, а он наверняка тяжелый. Что же делать? Не такси же нанимать?

Значит, надо искать компаньона. Причем мужчину. Вот с этим у Маши сложности. Конечно, можно попробовать привлечь кого-то из старых поклонников. Потому как новых-то нет.

Например, Даньку Образцова. Он теперь человек серьезный, своей фирмой владеет. К тому же здоровенный, как бульдозер. Однажды их с подружкой Полинкой от остановки до дома на плечах донес на спор. Сразу обеих! Такой любой сундук достанет.

Но у Даньки жена и дети, а всем известно, как жены бывших пассий жалуют. Она скорее нищенствовать будет, чем Даньке разрешит сокровища вместе с Машей искать. Не вариант.

Глеб тоже женат, да и вообще кадр ненадежный. Маша слышала, он теперь какими-то финансовыми аферами занимается. Фонд открыл инвестиционный, «Рога и копыта» на новый лад. Такой кого хочешь разденет, разует, еще и улыбаться в лицо станет как ни в чем не бывало. Нет, Глеб тоже не вариант.

Остается Федька, за которого она чуть не выскочила замуж сразу после школы. Вот дуреха была. Федька был ее первым мужчиной. Высокий, накачанный, здоровый парень с замашками бандита с большой дороги — хотя отец у него в милиции работал, а мать — скромной учительницей французского в их школе, что и позволило Федьке доскрипеть до выпускного. Маша рассматривала себя при Федьке, а точнее, Федьку при себе, как пирата Генри Моргана при королеве Елизавете. Личный пират ее величества. Федор был грозой всей школы, а она вертела им как хотела.

Воспоминания юности захватили Машу, и она отвлеклась от сокровищ.

Всю следующую неделю Машины коллеги обсуждали истории обнаружения кладов. И в новейшие времена, и при застое. У каждой нашлись знакомые знакомых или их знакомые, которые когда-то где-то что-то находили. Сотрудников архива охватила кладоискательская лихорадка. Маша с интересом прислушивалась, а про себя старательно разрабатывала план изъятия клада, как будто он уже лежал в условленном месте и только и ждал, когда она за ним явится. Обдумывала она свой план досконально, во всех подробностях. Как ночью проберется на территорию усадьбы (ей отчего-то казалось, что клад зарыт обязательно в парке или на кладбище). Как Федька будет копать яму, а она — светить ему фонариком. Как они вытащат сундук и загрузят в машину. Как будут делить золото.

Дело оставалось за малым — убедиться, что за последние пять лет, что они не виделись, Федька не изменился, не женился, не свалил за границу и вообще помнит, кто такая Машка Молчанова.

Вот с этого и начнем. А если с Федькой не получится, что ж, придется все сделать самой. И она стала на всякий случай обдумывать, как выкрутиться самостоятельно. Параллельно она прикидывала, как распорядится деньгами, и даже начала присматриваться к антикварным магазинам, для чего приобрела привычку после работы заезжать то в один магазин, то в другой. Заговаривала с продавцами и даже несколько раз проконсультировалась с оценщиками.

Спустя неделю Маша до такой степени свыклась с мыслью, что клад скоро будет у нее в руках, что захотела приступить к делу немедленно.

Начать стоило с поисков Федора.

Федька всегда был рисковым парнем, а потому Маша решила сперва навести о нем справки. Это оказалось несложно.

Она просто подкараулила у подъезда Федькину маму и разыграла случайную встречу.

— Машенька, — обрадовалась Наталья Ивановна, — как мы с вами давно не виделись! Совсем взрослая стала. Замужем, дети есть?

А ведь было время, когда она Машу терпеть не могла. Считала, что вместо того, чтобы положительно повлиять на Федора, та только подначивает его на новые подвиги. И даже просила Машкину бабушку, чтобы та вразумила внучку. Умоляла дать мальчику хотя бы школу закончить. Федька был старше на год, но она действительно стала в их паре заводилой. Стыдно вспомнить! Если честно, остается только удивляться, как они оба школу окончили, а Машка даже умудрилась в университет поступить. Правда, в начале одиннадцатого класса здравый смысл в ней все же проснулся и она взялась за ум, к великому облегчению бабушки, а вот Федьку забрали в армию. Когда он вернулся, выяснилось, что они стали совершенно разными людьми, и дружба их как-то сама собой сошла на нет, без обид и упреков.

— Нет, Наталья Ивановна, я не замужем, — отчего-то смутилась Маша. — И детей нет.

— Какие твои годы! Сейчас вообще поздно замуж выходят, не то что в наше время, — постаралась сгладить бестактность Наталья Ивановна. — А как бабушка?

— Бабушка недавно умерла, — выдавила подобие улыбки Маша, борясь с подступающим к горлу комом.

— Ой, прости ради бога, — заволновалась Наталья Ивановна и после двух столь очевидных проколов поспешила, наконец, перейти к своему великовозрастному балбесу.

— Ой, Маша, вот ты умница. Университет окончила, научной работой занимаешься. А мой так никуда и не поступил. А теперь еще и в байкеры подался. Работает в тату-салоне, ни семьи, ни детей, — горько вздыхала Наталья Ивановна. — Так и не повзрослел. Все в игрушки играет, только теперь во взрослые. Хоть бы ты его по старой дружбе вразумила, он тебя всегда слушался.

— А где его тату-салон находится? — тут же поинтересовалась Маша. — Может, буду мимо проходить, загляну.

— Загляни, может, повлияешь на дитятю нашего по старой памяти. На Невском они сидят.

В тату-салон Маша заглянула на следующий день.

Здесь царил полумрак. Стены были черными, украшали их яркие панно с восточными мотивами — драконы, воины, японские пейзажи. За стойкой на высоком табурете сидела девица потрясающей наружности. Ее тело было настолько густо покрыто татуировками, что Маша с трудом отыскала на лице диковинной красавицы глаза.

Девица таращилась на Машу с не меньшим недоумением.

— Вам чего? — спросила она, разглядывая посетительницу, словно гуманоида с другой планеты.

— Мне Федора, — проговорила Маша, не в силах оторвать взгляд от барышни.

Одежды на ней почти не было, так, коротенькая маечка и крохотные шорты, но это был скорее плюс, поскольку барышня не воспринималась как живое существо, а исключительно как произведение искусства. Рядом с ней Маша в своем бежевом костюме с затянутыми в пучок волосами выглядела бесцветной и пресной.

Пока Маша таращилась на девицу, раздался легкий мелодичный перезвон, занавес из цветных бусин раздвинулся, и в приемной появился гигант не менее яркой, чем у девицы, наружности. Жесткие рыжие волосы были заплетены в две косы на манер викингов. Многочисленные сережки в ушах, перстни на сарделькоподобных пальцах и толстая кованая цепь с амбарным замком на шее украшали исполина. Одет он был в кожаные штаны и жилетку, руки густо декорированы красочными тату.

— Федька? — не веря собственным глазам, выдавила Маша. Больше всего друг ее детства походил сейчас на персонажа одного известного мультика, Обеликса, кажется. Правда, тот был не викингом, а галлом.

— Маня! — восторженно прогудел в ответ Федька. — Какими судьбами?

Потом сграбастал ее в объятия и потащил в глубь салона. Они прошли темным коридором мимо кабинок, в которых трудились мастера, и оказались в кабинете.

Федька плюхнулся в кресло за огромным рабочим столом, зачем-то затянутым грубой кожей и украшенным по краям металлическими заклепками. Маша устроила на красном диване.

— Давай рассказывай, как здесь очутилась? — весело спросил Федька. — Сто лет ведь не виделись.

— Да я на днях твою маму встретила, она рассказала, что ты в салоне на Невском работаешь. А сегодня вот шла мимо и решила заглянуть, — пояснила Маша, еще прикидывая, стоит ли привлекать Федора к поиску клада.

— Молодец! — еще больше обрадовался Федька.

— А ты здесь что, директором работаешь? — с удивлением спросила она, оглядывая кабинет.

— И директором в том числе, — кивнул Федька. — Вообще это мой салон.

Ух ты. Нет, что в мире творится? У двоечника и разгильдяя Федьки, без высшего образования и с сомнительной репутацией, свой бизнес, он процветает и вообще живет на полную катушку. А она, выпускница универа, законопослушная гражданка, гордость бабушки, влачит жалкое существование младшего научного сотрудника в пыльном архиве.

А ведь в десятом классе, когда их с Федькой прорабатывали на очередном педсовете, все учителя, завучи и директор школы в один голос пророчили им, что, если они не возьмутся за ум и не подумают о своем будущем, пропадать им в нищете и убожестве, если только в тюрьму не сядут.

И что? Каков результат? Маша за ум взялась, в одиннадцатом классе бросила дурить, налегла на учебу — и вот вам пожалуйста. А Федька так и не одумался, еле-еле окончил школу, ушел в армию. Теперь он процветающий бизнесмен, а она архивная крыса на мизерной зарплате. Где справедливость?

— Мань, да ты чего такая хмурая? — забеспокоился вдруг Федька, глядя на раскисшую подругу. — Случилось чего?

— Да нет, ничего особенного. Все нормально, — встряхнулась Маша, натягивая на лицо улыбку.

— Подожди, а как бабуля? — выпрямляясь в кресле и внимательно глядя ей в глаза, спросил Федька.

Он всегда был таким. Глядел в корень. Каким-то шестым чувством понимал, что для человека главное.

— Бабуля умерла, — коротко ответила она. — Давно. Уже полгода назад.

— Та-ак, — протянул Федька и полез куда-то в стол. — Надо помянуть.

Он поставил на стол бутылку виски и два стакана. На удивление совершенно чистых.

Маша опасливо взглянула на бутылку. Несмотря на бурную юность, к крепким напиткам она относилась настороженно. А если честно, даже не пробовала ничего крепче вина и шампанского. Ни водку, ни виски, ни текилу не пригубила ни разу в жизни. Честно говоря, и не особо стремилась. Да еще она от кого-то слышала, что виски похоже на самогон, а уж такие неаристократические напитки точно не могли прийтись ей по вкусу. Но обижать Федьку не хотелось.

Гадость оказалась ужасная, и, едва пригубив, она поставила стакан обратно. Закуски на столе не было.

— Да, как жизнь быстро течет, — протянул философски Федор, присаживаясь рядом с Машей на кончик стола. — А ты здорово изменилась, просто не узнать.

Потом слез со стола, приблизился к Маше, прогудел виновато:

— Слушай, старуха, не сердись. Но я так не могу, словно с чужим человеком разговариваю. — Запустил огромную пятерню Маше в волосы, повыдергал оттуда все шпильки и, разлохматив рассыпавшиеся по плечам волосы, удовлетворенно хмыкнул: — Другое же дело! Теперь хоть на человека похожа, а то сидит какая-то вобла замороженная, без пола и возраста.

— Вот спасибо, — оскорбленно фыркнула Маша, убирая с лица прядь.

— Да ладно, Мань, не обижайся. Я как на духу, — благодушно прогудел Федька, подливая в стаканы. — Мы ж с тобой свои люди, все детство не разлей вода! А помнишь, как мы с тобой в девятом классе у классухи деньги стибрили, что на выпускной собирали, и с Жекой и Филей в Выборг уехали и их там прогуляли? Потом мне мать чуть скальп не сняла!

— Еще бы! У бабушки тогда чуть первый инфаркт не случился, — усмехнулась Маша.

— А помнишь, как мы в десятом голые на крыше школы загорали и нас завхоз нашел? — заглатывая залпом полный стакан, спросил Федька.

— Еще бы! Директриса тогда визжала, чтобы бабушка меня немедленно к гинекологу на освидетельствование вела, что из меня выросла распутная оторва, которую в школе держать нельзя, — делая приличный глоток, поддакнула Маша.

— А помнишь, как мы машину у завучихи угнали? Жека у нее из сумки ключи спер, и мы кататься поехали? — заливался Федька.

— А помнишь?.. — перебила Маша.

Спустя полчаса они сидели на диванчике возле порядком опустевшей бутылки и хохотали от души.

А в начале первого ночи Федька выгрузил Машу из такси у бабушкиного подъезда, расплатился с водителем и заплетающимся языком спросил:

— Сама поднимешься или проводить?

— Дойду, — храбро пообещала Маша, смутно представляя собственные возможности.

— Ладно, Маня, бывай. Если что, я всегда, — Федька ткнул себя в грудь толстым пальцем и чмокнул ее в щеку. — Все. Я к матери ночевать.

Наутро Маша проснулась с жуткой головной болью.

Брать Федьку в долю или нет, она так и не решила. Но зато вдруг вспомнила об одном незначительном пустяке.

Она понятия не имела, где искать клад. Вот бы Федька поржал! Совсем его бывшая подруга деградировала в своем архиве. Хорошо хоть, ничего не сказала раньше времени. Подключить Федора она всегда успеет. Как выяснилось, в отличие от нее он совершенно не изменился, а значит, по-прежнему остается верным другом.

Но как же так случилось, почему Маша была уверена, что дело уже в шляпе, остается только прийти и забрать клад? Пришлось снова перечитывать послания этого противного Мити. Вечером, с трудом отсидев на работе, Маша приехала к бабушке, просидела над письмами весь вечер и поняла, что тот даже не намекнул ни разу, какая именно картина указывает на клад и где хранится переписка, натолкнувшая его на изыскания. Не говоря уже о месте, где зарыты сокровища.

Что же делать? Где теперь искать этот клад? Хоть бы намек какой-то оставил. Два дня Маша работала спустя рукава, благо от ее работы человеческая жизнь не зависела. Коллеги Машину замкнутость и сосредоточенность заметили, но она сослалась на наследственные хлопоты, и от нее отстали. А больше ее делами поинтересоваться было некому.

На третий день пришло простое и очевидное решение. Судя по Митиным письмам, он вел какие-то дневники или делал записи. И что самое главное — никто в его семействе не был в курсе этих изысканий. Они вообще мало интересовались его странным увлечением. Значит, можно попробовать нагрянуть к ним и попросить ознакомиться с этими самыми дневниками. Исключительно в научных целях. В конце концов, Маша тоже историк.

Мысль о том, что сам Митя может быть еще жив, в голову ей не приходила. Хотя бы потому, что на похоронах бабушки его не было, а уж он-то непременно должен был прийти с ней проститься.

Оставалась ерунда — разыскать Митиных родственников. Начать стоило с адреса на конверте. Может, ей повезет и они до сих пор там живут?

Маша решила не откладывать дело в долгий ящик и в тот же вечер нанести им визит. Правда, пришлось сперва заехать к бабушке за конвертом, а потом с Московского проспекта тащиться на Черную речку, но к половине восьмого она все же добралась до Митиного дома.

Никакого волнения она не испытывала. Во-первых, она шла по делу, во-вторых, всегда находила общий язык с интеллигентными людьми и вообще, как правило, вызывала у всех симпатию. Может, за исключением хамоватых баб от пятидесяти и старше. Вот те ее не выносили, а с остальными людьми она легко сходилась, была коммуникабельной, обаятельной и без усилий заводила новые знакомства.

Маша нажала кнопку звонка, и мелодичная трель разлилась по чужой квартире.

— Кто там? — раздался из-за двери высокий женский голос.

— Добрый день, я к Надежде Сергеевне, — приятно улыбаясь дверному глазку, ответила Маша. Дверь тут же распахнулась.

— Проходите, пожалуйста, — пригласила ее полная пожилая дама в летнем цветастом платье. — Надежда Сергеевна, это к вам! — крикнула она в глубь квартиры.

На ее голос в прихожей появилась худощавая старушка с голубовато-белыми волосами и в очках. Милая улыбка, в руках плюшевый медведь. Очевидно, Надежда Сергеевна только что играла с внуками — из комнаты доносился детский голосок.

— Слушаю вас, — Надежда Сергеевна доброжелательно разглядывала Машу.

— Добрый день. Мы с вами не знакомы, меня зовут Мария Владимировна Молчанова.

По удивительному совпадению у Машиного папы была такая же фамилия, какую в девичестве носила бабушка Вера. И когда Машины родители поженились, по этому поводу в семье много шутили, предрекая молодым счастливый брак. Так что, представляясь собственным именем, Маша как бы заодно сообщала о своем родстве с бабушкой Верой.

— Я пришла к вам с несколько необычной просьбой. Дело в том, что я историк и сейчас работаю над диссертацией, собираю материал по русско-итальянским культурным связям первой половины XVIII века. От бабушки я слышала, что ваш муж Дмитрий Борисович много работал в этой области, — выдала Маша заранее продуманную речь. Ей казалось, что подобное объяснение выглядит вполне правдоподобным, а значит, обеспечивает высокие шансы на получение дневников. Она была так увлечена собственной речью, что совершенно не обратила внимания на реакцию обеих дам.

— И вот я хотела попросить у вас разрешения ознакомиться с рабочими дневниками Дмитрия Борисовича. — Маша еще приятнее улыбнулась и открыто взглянула на Надежду Сергеевну.

Лицо Митиной вдовы выглядело странно. От милой бабули и следа не осталось. Спина прямая. Медведь крепко сжат, ноздри раздуваются, губы плотно сжаты в тонкую узкую линию. Она сверлила Машу взглядом, не произнося ни слова. Зато слова нашлись у ее невестки.

— Какая наглость! Вы только посмотрите на нее! — воскликнула толстушка, открывшая ей дверь. — Она Дмитрию Борисовичу всю жизнь отравила, семью едва не разрушила, так теперь еще внуков сюда подсылает. Да как у вас только совести хватило переступить этот порог?

Уперев руки в бока, грозная дама надвигалась на Машу.

— Как вам перед Надеждой Сергеевной не стыдно? Такая же наглая, как ее бабка! Вся порода такая! Столько лет пыталась его развести, детей сиротами оставить, а теперь прислала эту мерзавку дневники Дмитрия Борисовича просить! Вот бесстыжая! — заливалась соловьем дамочка, пока Маша в растерянности пыталась сообразить, что пошло не так и о какой нахалке речь. Но тут ей на помощь пришла Надежда Сергеевна.

— Вы едва не разрушили мою семью. Вы годами отравляли нашу с Димой жизнь, — сухим, очень сдержанным голосом проговорила Надежда Сергеевна. Чувствовалось, что подобное спокойствие дается ей с трудом. — Долгие годы я боролась с тенью, всегда стоявшей за Диминой спиной. И даже сейчас, по прошествии стольких лет, вы не желаете оставить нас в покое. Передайте Вере Григорьевне, чтобы она больше никогда не обращалась к нашей семье и никого не присылала. Скажите ей, что Дмитрий Борисович умер.

— Бабушка Вера тоже умерла, — совершенно не к месту уточнила Маша, просто не понимая, что говорить в подобной ситуации. Было очень неловко, обидно и чуть-чуть страшновато.

— Нет, ты подумай! Вера умерла, так теперь ее потомство на нас нажиться пытается. До чего бесстыжие! — снова ожила невестка. — Убирайтесь отсюда вон, чтобы ноги вашей здесь больше не было! И остальным передайте! Историк она, видите ли…

— Что за шум? — добродушно поинтересовался появившийся в прихожей высокий парень. — Даже телика не слышно. Ба, тебя Лиза ждет, сказку доигрывать. Да что случилось-то? — переспросил он, с недоумением глядя на приличную с виду гостью. — Мам? — обратился он к толстушке.

— Вот, полюбуйся, Никита, какая нахалка! — не сбавляя напора, словно и не умолкала ни на минуту, запыхтела та. — Явилась за дедушкиными дневниками! Можешь познакомиться, Верина внучка. Вот уж яблочко от яблоньки!.

Маша глупо таращилась то на Надежду Сергеевну, то на ее невестку с внуком, заливаясь багровым румянцем от стыда и возмущения. Молча хлопала глазами и не двигалась с места.

— Гм-м, — прогудел Никита, набычиваясь. Его крупная, коротко стриженная голова опустилась, подбородок уперся в грудь, взгляд исподлобья приобрел нехороший блеск, и Маше на мгновение показалось, что он ее сейчас боднет. Не боднул.

— Извольте-ка выйти вон, — строго велел он Маше, указывая кивком на дверь. — И не смейте здесь больше появляться.

Ответить на столь простое и доходчивое приглашение было нечего, и она, красная как рак, выскочила за дверь.

Никогда еще ей не случалось переживать большего унижения. Маша кое-как дошагала до лифта и там разрыдалась, прислонившись к разукрашенному всякими надписями косяку.

Какая она дура! Почему она молчала, пока эти люди оскорбляли ее и бабушку? Почему не сказала им, что это не бабушка им жизнь испортила, а Митя? И не только им, но и бабушке, между прочим. Это он не оставлял бабушку в покое столько лет своими намеками, нытьем и жалобами. Чем больше Маша вспоминала о покойном Мите, тем быстрее высыхали ее слезы, а обида сменялась злостью. Да как они смеют ее оскорблять?! Да, конечно, она была законченной идиоткой, что притащилась к ним. Но ведь ей и в голову не могло прийти, что у них тут такие страсти кипят!

Вот Митя, вот фрукт. Заварил кашу да еще и все на бабушку свалил. Эх, жаль, он уже умер. Не мешало бы ему все высказать в глаза, да еще при всем семействе. А может, показать им его письма, пусть полюбуются? Хотя нет, лучше не надо. Уж с кем с кем, но с этой семейкой делиться сокровищами она точно не собирается.

Добравшись до первого этажа, Маша остановилась у почтовых ящиков, чтобы привести лицо в порядок.

— Еще не ушли? Надеетесь на второй заход? — раздался за спиной язвительный голос.

Маша от неожиданности подпрыгнула, попала пальцем себе в глаз, ойкнула и обернулась. Она и не слышала, как лифт снова подъехал и лязгнул дверями.

Перед ней, разумеется, стоял Никита Кирилин, достойный сын своей крикливой мамаши.

— Представьте себе, нет, — не менее язвительно ответила ему Маша, пытаясь проморгаться. — И кстати, чтобы у вас не было иллюзий. — Теперь она уже достаточно пришла в себя для достойного отпора. — Моя бабушка никогда никому не отравляла жизнь. Скорее это ваш дед всю жизнь не давал ей покоя. Бабушка была замужем за генералом, у нее было двое детей, мы жили дружно и счастливо, и ей никто не был нужен, кроме дедушки. А вот ваш драгоценный Митя мало того, что в молодости бросил ее перед свадьбой, так еще спустя десять лет вернулся и принялся донимать своими ухаживаниями, — быстро, зло тараторила Маша, боясь, что ее вот-вот перебьют. — И кстати, это она уговорила его жениться и всячески его в этом решении укрепляла. Так что, по идее, вы должны быть ей еще и благодарны.

— Ах вот как? Это, должно быть, она вам рассказала? — насмешливо поинтересовался ничуть не впечатленный Никита.

— Не угадали. Она о вашем Мите вообще никогда не упоминала, не считала важной темой. Я почерпнула информацию из их переписки, — ловко парировала Маша, сопроводив комментарий сладчайшей улыбкой.

— Переписки? — озадаченно нахмурился Никита, но тут же нашелся: — Значит, любите читать чужие письма?

— Только с позволения адресата, — не поддалась она. Раздражение и обида все еще клокотали в душе, добавляя обычно добродушной Маше язвительности.

— Вы же сказали, ваша бабушка умерла? — не унимался младший Кирилин, улыбаясь не менее приятной улыбкой, сильно смахивающей на волчий оскал.

— Именно, — подтвердила Маша, чувствуя неудержимое желание наорать или наговорить бессмысленных гадостей.

— Кто же вам тогда позволил читать чужие письма? — ловко завершил ход Никита.

— Пофантазируйте! Бабушка умерла полгода назад, а я вам не говорила, что читала письма только вчера. — Маша слегка передернула факты, но это только для того, чтобы утереть нос этому бахвалу. Для такого дела можно.

— Вы врунья и авантюристка, — первым потерял лицо Никита. — Не смейте больше здесь появляться!

— О, можете не беспокоиться, вряд ли мне когда-нибудь еще захочется встретиться с таким утонченным и воспитанным семейством. В крайнем случае могу сходить на рынок, постоять у овощного прилавка, — не осталась в долгу Маша.

После этого они дружно развернулись к выходу и, не сговариваясь, ломанулись в дверь. Кое-как протиснулись одновременно в дверной проем, выскочили на улицу и бросились в разные стороны.

— Хам, — пряча в сумочку платок, поставила точку в беседе Маша.

— Нахалка, — поправляя галстук, вынес приговор Никита.

Глава 6

Нотариус, который вел Машино наследственное дело, сказал, что запрос нужно отнести в банк самой, так надежнее, чем отправлять по почте. После работы она отправилась на Невский в головной офис — предстояло выяснить, сколько счетов имелось у бабушки, и известить банк о вступлении в права наследования. Слава богу, банк находился недалеко от метро и открыт был до девяти вечера. Очень удобно для работающих вкладчиков, рассуждала Маша, поднимаясь по мраморной лестнице на второй этаж. Роскошное здание XIX века строилось специально под банк, и теперь, отреставрированное и приведенное в порядок, впечатляло бронзой, мрамором и хрустальными люстрами. Неплохо живут банкиры: диваны все кожаные, пальмы в кадках, кондишен, плазменные информационные экраны, ковровые дорожки. Здорово, наверное, здесь работать. Не то что у них в архиве — пыль, духота, единственная форточка открывается на весь отдел.

Маша как раз выбирала на экране нужную услугу, чтобы взять талон, когда услышала над самым ухом знакомый голос. Голос, который не рассчитывала когда-либо услышать.

— Так-так. Решили нас измором взять?

Она обернулась. Так и есть — над ней нависал Никита Кирилин.

— Добрый день, — сдержанно-равнодушно поздоровалась Маша. — Чему обязана приятностью встречи?

— Это скорее стоит спросить у вас, — засовывая руки в карманы брюк, спросил Кирилин. — Вы же ко мне явились.

— К вам? — она совершенно искренне удивилась.

— Вы хотите убедить меня, что явились сюда открыть счет? — криво усмехнулся Кирилин.

— Вообще-то нет. Мне надо передать банку запрос от нотариуса, — тряхнула перед его носом бумагой Маша. — И вообще, откуда вы здесь взялись? Вы что, следите за мной?

— Наверное, для вас это огромная неожиданность, — наигранно проговорил Кирилин, — но я здесь работаю. — Он кивнул на бейджик: «Кирилин Никита Михайлович. Заместитель начальника Управления корпоративной деятельностью». — Вы позволите?

— Будьте любезны. Заодно, может, подскажете, к кому мне обратиться, — протянула ему запрос Маша.

— Гм-м, — прогудел Кирилин, разглядывая бумагу. — Вот, «прочие вопросы», — ткнул он пальцем нужную строчку на экране. — И прежде чем расстаться, хочу вас попросить не присылать больше к нам своих знакомых с дурацкими предложениями выкупить дневники деда. Ни продавать, ни отдавать, ни дарить их вам мы не собираемся. Я скорее их с паштетом съем.

— Что я, простите, сделала? — вытаращилась на него Маша, не веря собственным ушам.

— Вы забыли? Охотно напомню, — в очередной раз язвительно улыбнулся Кирилин. — Вчера нам нанес визит молодой человек, представившийся работником какого-то фонда. Предложил выкупить для музея, понятия, кстати, не имею, какого, дневники деда. Видите ли, Дмитрий Борисович Кирилин был выдающимся историком современности. Скажите, вы нас за идиотов держите? Или вам показалось, что мы за три сребреника мать родную готовы продать? В данном случае бабушку.

— Вы, должно быть, бредите! — возмущенно воскликнула Маша, до глубины души задетая изобретательностью и подлостью семейства Кирилиных. — Я никого к вам не посылала. И не такое уж светило был ваш дед, чтобы я его каракули у вас за деньги торговала, — теряя самообладание, заявила Маша, сама устыдившись своей грубости. — И знаете что, если мы с вами не дай бог еще где-то случайно столкнемся, здороваться со мной и уж тем более заводить беседу не обязательно. — На этом она решительно развернулась и двинулась в противоположный конец зала.

— Мария Владимировна, что-то вы сегодня не в духе? — покашливая, прогнусавил Николай Вениаминович, присаживаясь на краешек соседнего стола и пытаясь вложить в свое замечание максимум чувственности посредством легкой хрипоты и придыхания в голосе.

Маша почувствовала легкий приступ тошноты.

Николай Вениаминович был сотрудником Института истории и частенько появлялся в архиве. Работал над докторской.

Он был женат, гнусав. У него были длинные, неприятного буро-ржавого цвета волосы, серый клетчатый пиджак с замшевыми заплатами на локтях, нездоровый цвет лица и завышенная самооценка. И он постоянно подбивал к Маше клинья. Сама же Маша его с трудом переваривала. У него были всегда влажные руки и плохо пахло изо рта.

Когда над ухом раздался знакомый гнусавый голос, лицо ее непроизвольно сморщилось, словно она глотнула уксуса.

Ответить Николаю Вениаминовичу она не успела. Вмешалась Ирина Кондратьевна, снова что-то разыскивавшая на чужих столах.

— Машенька, а и правда вы сегодня какая-то хмурая. Неприятности? — рассеянно спросила она, пытаясь дотянуться до верхней полки стеллажа.

— Да нет, — пожала плечами Маша, но вспомнила вчерашнюю встречу в банке и, пользуясь случаем, решила излить коллегам душу, больше-то некому. К тому же они все равно были в курсе ее неудачного визита к семейству за дневниками. — Кирилина-младшего вчера в банке встретила, — поведала она, обращаясь к присутствующим здесь же Алле и Татьяне Константиновне. — Вы представляете, он обвинил меня в том, что я подсылаю к ним каких-то людей, чтобы те выкупили дневники этого полоумного Мити якобы для какого-то фонда. Ненормальные! — возмущенно потрясла головой Маша. — Они что, выдумали этот бред, чтобы потом в мошенничестве меня обвинить? Я кого-то подсылала!

— Не бери в голову, — отмахнулась Алла. — А может, это он так неловко пытается за тобой ухаживать? Может, ты ему приглянулась, и он не придумал ничего умнее, чтобы разговор с тобой завести? — Алла была на редкость легкомысленной девушкой.

— Да нет, это вряд ли, — не согласилась с ней Татьяна Константиновна. — Скорее уж хотел запугать, чтобы отбить у Маши желание охотиться за дневниками.

— А может, кто-то действительно приходил? — задумчиво почесала макушку Ирина Кондратьевна. — Может, какому-то музею действительно просто нужны материалы? В каком музее работал этот Митя?

— Понятия не имею, — пожала плечами Маша. — В письмах написано просто «музей». Я почему-то думала, в Русском, но на самом деле это мог быть совершенно любой музей.

— Действительно. Например, Музей истории города, — подсказала Алла.

— Или железнодорожного транспорта, — встрял в разговор Николай Вениаминович.

— Или Музей этнографии, Музей воды, даже музей какого-нибудь предприятия, — кивнула Татьяна Константиновна. — В таком случае им, возможно, его рабочие записи были бы интересны.

— Возможно, — сухо заметила Маша. — Но мне нет до них больше никакого дела. И вообще, приду домой и сожгу все письма. Поиграли в сокровища, и хватит.

— Уверена? А вдруг они все же найдутся? — с сомнением проговорила Алла.

Маша лишь выразительно взглянула на подругу. А идея с уничтожением писем ей понравилась. А что? Прийти домой и…

Что? Что это за ужас? Что случилось? Маша метнулась в комнату, потом в другую. Все было перевернуто, ящики выдвинуты, шкафы распахнуты.

О господи! Да ее же ограбили!

Открывая входную дверь, она еще удивилась, что та просто захлопнута, обычно Маша запирает ее на оба замка. Это были воры! Домушники!

Она снова бестолково заметалась по квартире, пытаясь понять, что забрали и как ей, нищей и обокраденной, жить дальше.

Слава богу, ноутбук на месте. Он был новенький, даже кредит до сих пор за него не выплачен. Телик тоже на месте. Что еще? Украшения? Бабушкина подвеска с бриллиантами и кольцо были на месте, остальное не стоило внимания. А что же тогда взяли? Маша немного успокоилась и еще раз не спеша обошла квартиру. И тут до нее дошло.

Искали не драгоценности и не деньги. Искали письма! Митины письма. Только ошиблись адресом. Залезли в Машину квартиру, а они хранились у бабушки. Маша самодовольно улыбнулась, но тут же вздрогнула. А что, если эти взломщики прямо сейчас орудуют там?

Она схватила сумку, закрыла на все замки дверь и помчалась в бабушкину квартиру.

Слава тебе господи, замки целы, все вещи на месте. Маша закрыла дверь на задвижку, такую снаружи не откроешь, и спокойно прошла в комнату. Пожалуй, стоит сегодня здесь переночевать. А может, даже на работу завтра не ходить? Покараулить квартиру?

Нет, это вариант ненадежный. Они запросто могут подождать денек-другой. Рано или поздно ей придется выйти из дому.

А что, если перепрятать письма? Ведь ничего больше грабителей не интересует. А перепрятать их проще простого — отнести на работу, и дело с концом. Архив надежно охраняется, посторонних туда не пускают. А еще надо позвонить Кирилиным, точнее Никите Кирилину, и предупредить, что, если они еще раз попробуют сунуться к ней, она немедленно заявит в полицию.

Идея Маша понравилась. Ишь какие хитрюги, сперва выдумали байку о визите какого-то Машиного знакомого, а теперь к ней в квартиру залезли.

А что, если они на досуге перелистали Митины дневники и наткнулись на рассказ о кладе? Сопоставили Машин интерес к дневникам и ее рассказ о переписке и решили сами завладеть кладом. А письма украсть на всякий случай, чтобы она под ногами не путалась и ни у кого больше не было никаких сведений о сокровищах. Мысль была здравой и объясняла случившееся.

Пока Маша все это прокручивала в голове, она как раз успела накрошить салат и поставить вариться сосиски. Нет, но до чего же подлые люди!

Взялась за телефон, но тут, увы, выяснилось, что сотового Кирилина у нее как раз таки и нет. Вот досада. Ужасно хотелось высказать ему все по горячим следам.

А что, если?.. Маша поспешила в комнату. Бабушкина телефонная книга лежала на обычном месте на тумбочке. И там, разумеется, отыскались номера Мити. Домашний, рабочий, мобильный.

Прекрасно. Завтра можно будет позвонить по служебному и выяснить, в каком музее трудился Митя. А пока стоит попробовать позвонить Кирилину-младшему. Время уже позднее, наверняка он дома.

И Маша бесстрашно набрала номер.

— Алло? — раздался в трубке высокий голос его мамочки.

— Добрый вечер, — вежливо, чуть изменив голос, поздоровалась Маша. — Позовите, пожалуйста, Никиту.

— Одну минуточку, — любезно протянула мамаша и запела куда-то в сторону от трубки: — Никитушка, тебя! Какая-то девушка, — добавила она заговорщицким шепотом, когда Никита прибыл к телефону.

«Еще какая!» — добавила про себя Маша кровожадно.

— Никита Михайлович? — начала она официально. — Это Мария Молчанова. Прошу извинить меня за беспокойство, но считаю своим долгом предупредить, что, если вы еще раз попробуете проникнуть в мою квартиру, или попытаетесь вскрыть замок, или еще каким-либо образом покуситесь на мою собственность, я немедленно вызову полицию. И, поверьте, не успокоюсь, пока не посажу вас за решетку. Так и знайте, — грозно закончила она и уже собралась повесить трубку.

— Стойте! Что вы городите? Вы что, пьяная? — подал голос молчавший до сих пор Никита.

— Я? Пьяная? — возмутилась Маша. — Скорее это вы утратили всякую связь с реальностью! Сперва эти дикие обвинения, будто я подослала к вам какого-то мошенника, потом взлом квартиры! Вы там не заигрались, часом? И знаете что, — уже другим, спокойным голосом проговорила Маша, — я не буду ждать следующего раза, а немедленно отправлюсь в полицию.

— Постойте, — торопливо остановил ее Никита. — Вы что, не шутите? В вашу квартиру залезли воры и вы тотчас же подумали на меня?

— А вы как хотели? — снова разозлилась Маша.

— Да что мне могло понадобиться в вашей квартире? Я не домушник, вы не королева бриллиантов!

— Откуда вы знаете? — парировала Маша.

— Не валяйте дурака, — сердито оборвал ее Никита. — Сообщите ваш адрес, я сейчас приеду, и мы во всем разберемся.

— Еще чего! — У Маши от такой наглости даже дыхание перехватило.

— Мария, я не знаю, что происходит, но все эти недоразумения начались после вашего визита за дневниками деда, — строго проговорил Никита. — Я намерен все выяснить, и единственный человек, который мне может помочь, — вы. Диктуйте адрес.

В словах Кирилина был здравый смысл, и Маша трусливо продиктовала адрес, о чем тотчас же пожалела. Но отступать было поздно. Она поспешила хотя бы спрятать в сумку письма, а саму сумку затолкать в тумбочку для обуви до приезда Кирилина.

Глава 7

— Что у вас тут произошло? — прямо с порога потребовал отчета Кирилин. Сегодня он был не в рабочем костюме, а в джинсах и в футболке и смотрелся при своем росте и габаритах несколько устрашающе.

Маша еще раз пожалела, что так бездумно пригласила врага на свою территорию. Ведь она перед ним абсолютно беззащитна. Ему достаточно тюкнуть ее легонечко по лбу — и обшаривай квартиру в свое удовольствие. Надо было хотя бы Федьку вызвать на подмогу, тот же сам сказал обращаться. Но теперь предпринимать что-либо было уже поздно. Оставалось только уповать на чудо.

— Сегодня, когда я пришла с работы… — начала Маша, даже не пригласив его в комнату.

Кирилин внимательно слушал. Сейчас, в ситцевом домашнем халате, в каком обычно ходит его бабушка, с девчоночьим хвостиком на макушке и в домашних тапочках, Мария Молчанова выглядела мило и беззащитно. Глядя на нее, он даже удивился, почему при первой встрече она вызвала у него настолько глубокую антипатию. Когда короткий рассказ был закончен, Никита открыл входную дверь и принялся осматривать замок.

— Вы напрасно тратите время, — остановила его Маша, немного успокоившись, — кажется, нападать на нее никто не собирался. — Вломились не сюда, а в мою квартиру. Это квартира бабушки. Сюда я приехала на всякий случай, проверить, все ли в порядке.

— Разумно, — похвалил ее Кирилин. — Теперь я, с вашего разрешения, пройду в квартиру, и вы меня напоите чаем. А то я поужинать не успел. Только ввалился домой с работы — сразу вы звоните. Потом расскажете, из-за чего такой ажиотаж с дедовскими дневниками. То сто лет никому до них дела не было, а то вдруг такой интерес.

Маше ничего не оставалось, как только топать за ним на кухню и ставить чайник. Пока она отвернулась, Кирилин успел залезть в холодильник, достать колбасу, масло, помидор и вообще почувствовал себя как дома. Маша от растерянности только глазами хлопала, не находя что ответить.

— Я когда голодный, не очень адекватный, — перехватив ее взгляд, пояснил гость. — Вот сейчас перекушу и снова человеком стану, потерпите.

Пришлось терпеть. И даже смотреть, как он намазывает хлеб майонезом и сверху выкладывает колбасу, сыр, помидор, зелень, которую тоже отыскал в холодильнике. Как посыпает все это перцем и почти целиком засовывает в рот.

— Я там у вас в холодильнике сосиски заметил. Сварите пару штук, не жадничайте, я вам потом целую пачку откуплю, — попросил он с набитым ртом, так что Маша с трудом разобрала, чего он от нее хочет.

Отказать было неудобно. Пришлось варить.

— Все, гармония в мире восстановлена, — сыто отваливаясь на стуле, возвестил Кирилин. — Можно и делами заняться.

Маша криво усмехнулась, без намека на веселость.

— Итак, вы абсолютно точно помните, что закрывали дверь на все замки? — тоном записного следователя спросил Кирилин.

— Даже если бы я почему-то не закрыла дверь, а я ее закрыла тщательно, такой беспорядок в квартире я бы точно не оставила.

— А знаете что, поехали взглянем на месте. Вы там ничего не трогали?

— Нет. Я сразу к бабушке, — заверила Маша.

— А ваши родители вместе с вами живут? — уже из прихожей уточнил он.

— Мои родители погибли много лет назад, — непонятно зачем принялась объяснять Маша. И тут же устыдилась, потому что было похоже, будто она напрашивается на жалость, а жалости Маша не выносила.

— Ничего себе, — присвистнул Никита, войдя в квартиру. — Вы уверены, что ничего не пропало?

— Абсолютно.

— Тогда зачем же к вам залезли? — задал он, наконец, резонный вопрос. — И не говорите, что вы не знаете. Не зря же вы поспешили к бабушке.

— Я была уверена, что залезли ко мне в квартиру вы, — начала с главного Маша. — И искали у меня письма Мити.

— Мити? — нахмурился Никита. — Ах, деда Димы. Что за дичь? Кому они нужны?

Теперь Маше и самой казалось, что ее версия, мягко говоря, лишена состоятельности. Но ведь в первый момент ей пришло в голову совсем другое.

— Вот что, Мария, садитесь-ка и выкладывайте, в чем дело. И не вздумайте вилять. Я от вас все равно не отстану, пока все не выясню.

Маша вздернула нос, приготовившись отбиваться. Но внезапно передумала.

Клад нашел Митя. Никита — его потомок, а следовательно, имеет право на сокровища. Конечно, он об этом ничего не знает, и Маша могла бы смело его обмануть и ничего ему не рассказывать. Но самой ей клад все равно не добыть, взять в компаньоны Федьку, понятно, можно, хотя это будет нечестно по отношению к Митиному семейству. В конце концов, они же не виноваты, что он был таким противным типом. А Никита Кирилин производит впечатление человека решительного, не слабого физически и вроде относительно порядочного. Во всяком случае, до сих пор, если не считать их взаимных перебранок, ничего плохого он ей не сделал. Не говоря уж о том, что она просто не сможет отыскать сокровища без его помощи.

И Маша решилась.

— Клад Айвазовского? Вы шутите? — усмехнулся, дослушав ее, Никита.

— Скорее тогда уж Митя, — пожала плечами Маша.

— Хорошо. Покажите мне эти письма.

Недолго поколебавшись, Маша сходила в прихожую и принесла пачку писем. Удачно получилось, что она захватила их с собой, а то пришлось бы снова к бабушке ехать.

— Все будете читать или выборочно, о сокровищах? — поинтересовалась она.

— Начнем по порядку, а там посмотрим.

Никита углубился в чтение, а Маша тактично отправилась на кухню заниматься чаем.

— И как? — поинтересовалась она у Никиты, когда тот час спустя появился перед ней.

— Невероятно. Трудно себе представить, что в те годы кому-то могло прийти в голову разыскивать клад. Тем более деду.

— А вы поняли, что какое-то время ваш дед скитался по Европе?

— В голове не укладывается. Мне кажется, бабушка об этом никогда не догадывалась.

— Да уж, настоящий авантюрист. Удивительная метаморфоза для советского пионера и комсомольца. — Маша говорила, а сама все больше удивлялась, насколько ее первая реакция совпала с Никитиной.

— Так вы думаете, что он действительно нашел сокровища, за которыми гонялся столько лет? — Кирилин-младший наконец перешел к главному.

— А вам так не показалось?

— Да, — как-то неопределенно кивнул он. — Но знаете, что мне сейчас пришло в голову? Об этих сокровищах, кроме нас с вами, очевидно, знает еще кто-то.

— С чего вы взяли?

— Это ваш знакомый пытался выкупить у нас дневники деда? Только честно! — И Никита пристально посмотрел ей в глаза.

— Нет, разумеется, — фыркнула оскорбленная Маша. Снова он с этими глупостями, а она-то ему доверилась!

— Вот. А сегодня кто-то проник к вам в квартиру и пытался отыскать письма. Могу вас заверить, что никто из членов моей семьи к этому не причастен.

— Думаете, есть кто-то третий, кто узнал о сокровищах и хочет их похитить?

— У вас другое мнение?

Маша задумчиво смотрела в лицо гостя.

— А кто это мог быть? И почему он возник именно сейчас? — неуверенно спросила она.

— В самую точку, — одобрил Никита. — Почему именно сейчас? Действия, которые он предпринимает, пока носят безобидный характер. Но все же мне кажется, что этот тип идет по вашим следам.

— С чего вы взяли? — снова ощетинилась Маша. Слишком хорошо она помнила, чьим внуком был Никита, так что и доверять ему безоговорочно никак не могла.

— Сами подумайте, — оглядываясь по сторонам и доставая из буфета чашку и блюдце, рассеянно проговорил Никита. И с прежним простодушием принялся себя обслуживать.

Но Маша и сама хороша. Тоже мне, радушная хозяйка, сама чаю напилась, а гостю даже не предложила. Хотя Никита, кажется, не обиделся. Он налил себе полную чашку, смастерил очередной бутерброд и с аппетитом принялся его поглощать, не переставая разговаривать.

— Стоило вам проявить интерес к дневникам деда, как следом появился представитель какого-то фонда и предложил эти дневники выкупить.

— Вдруг это было чистым совпадением? — вспомнив слова Ирины Кондратьевны, предположила Маша. — Вы не помните, как назывался фонд? Можно было бы проверить.

— Честно говоря, нет. — Впервые она увидела на лице Никиты смущение. — Мама решила, что этого типа подослали вы, и так на него набросилась, что мы его толком и не слушали.

— Для какого музея он хотел выкупить дневники, вы тоже не расслышали? — скорее утвердительно, чем вопросительно проговорила Маша.

— Нет.

— А в каком музее работал ваш дед? — осенило ее.

— Гм, в музее Академии художеств. А при чем здесь это? — недоуменно поинтересовался Никита.

— Академии художеств? Так вот откуда его интерес к Айвазовскому и Тальони! Но вообще я спросила не из праздного любопытства, — тут же взяла она себя в руки. — Я думала, возможно, его заметки понадобились музею, в котором он работал. Но, вероятно, я ошиблась.

— Вероятно, — кивнул Никита, пододвигая к себе вазочку с печеньем. — Они бы просто позвонили и попросили их подарить.

— Да.

— Поэтому возвращаемся к вам. Кому вы разболтали о кладе?

— Что значит разболтала? Никому я не болтала! — горячо возразила Маша. И едва не прикусила себе язык. — Я просто поделилась с коллегами удивительной историей вашего деда. Точнее, сперва рассказала о переписке бабушки, а потом о поисках сокровищ. Это же невероятно, что во времена застоя люди могли так серьезно заниматься поиском кладов.

— Прелестно, — развел руками Никита. — А по радио вы не выступали с рассказом о чудесно обнаруженном кладе, местонахождение которого можно узнать в квартире по такому-то адресу?

— Нет, — огрызнулась Маша. — Не беспокойтесь, мои коллеги люди порядочные, не авантюристы какие-нибудь.

— А они пока еще ничего криминального не совершили, если не считать того, что влезли в вашу квартиру, — усмехнулся Никита. — Да и там ничего не прихватили, как и положено людям порядочным. А у нас они и вовсе хотели честно выкупить дневники.

— Это невозможно. Вы просто не понимаете, о чем говорите! — возмутилась Маша.

— Хорошо. Расскажите мне о ваших коллегах. Обо всех по порядку.

Рассказ много времени не занял. Кроме Татьяны Константиновны, Аллы, Ирины Кондратьевны и Николая Вениаминовича никто о сокровищах не знал.

— И вообще они понятия не имеют, где вы живете, так что явиться к вам не могли. И незачем им было вламываться ко мне в квартиру, я же сама жаловалась, что в письмах нет никаких указаний на место, где спрятаны сокровища.

— Вы в этом уверены? — недоверчиво глядел на нее Никита.

— Абсолютно.

Какое-то время они молчали.

— Что вы намерены делать с письмами? — первым нарушил молчание Кирилин. — Вы всегда носите их с собой?

— Нет. Просто в свете последних событий хотела отнести их на работу. Хранить письма в архиве гораздо надежнее, чем дома, — там сигнализация, охрана.

— Это правильно, — одобрил Никита. — А что вы собираетесь делать дальше с сокровищами?

— Я? — уставилась на него Маша. — Вообще-то они скорее ваши, чем мои.

— Но вы же их откопали.

— Не откопала, а нашла упоминание о них, а откопал их ваш дед. Точнее, вычислил, — из какого-то глупого упрямства продолжала отпираться Маша.

— Хорошо, спрошу иначе. Вы хотите их найти, извлечь, заполучить?

— Даже не знаю, — протянула неопределенно Маша, удивляясь собственной нерешительности.

— Короче, — устал от ее невразумительного лепета Никита. — Будем их разыскивать или наплюем, пусть дальше пропадают?

— В смысле, мы с вами? — пришла наконец в себя Маша.

— Именно. Пятьдесят на пятьдесят. По рукам? — И он протянул ей огромную крепкую пятерню.

— Ладно, — протягивая в ответ руку, согласилась Маша. — А я вам зачем? Вы что, сами не справитесь?

— Во-первых, это будет по-честному. Если бы вы мне все не рассказали, я бы о сокровищах в жизни не узнал. Во-вторых, могу и не справиться. Если в дневниках не будет четко написано: «Клад хранится на улице Гоголя, в доме номер пять, в квартире номер три, на кухне под подоконником, чтобы забрать, оторвите подоконник».

Она улыбнулась.

— А вы уверены, что ваше семейство не будет возражать против решения взять меня в компаньоны? — задала Маша по-настоящему интересующий ее вопрос. День знакомства с семьей Кирилиных она точно забудет не скоро.

— Необязательно посвящать их в происходящее до поры до времени, — недовольно поморщился Никита. — Потом я с вашего позволения дам им ознакомиться с письмами деда, и, возможно, они изменят к вам отношение.

— Возможно, — насмешливо повторила Маша. Скептицизм Никиты был ей понятен. — Хорошо, а жена ваша не будет возражать? Ей-то вы сообщите о нашем проекте? — вспомнив о девочке Лизе, которая ждала, когда бабушка Вера вернется в комнату и продолжит с ней играть, спросила Маша.

— Жена? — удивился Никита. — Вообще-то я не женат.

— Извините, я просто думала, что раз у вас есть ребенок, девочка Лиза… — смутилась Маша.

— Ах, Лиза! Это племянница, дочка сестры.

— Ничего себе, сколько вас в одной квартире живет! — искренне восхитилась Маша. Она-то, увы, уже стала привыкать к одиночеству.

— Да нет, с бабушкой живут только мама с папой. Лиза была в гостях, они только что из Турции вернулись, перед поездкой на дачу заехали бабушек навестить. А я там временно, пока в моей квартире ремонт, — пояснил Никита и озабоченно взглянул на часы.

Только тут Маша сообразила, что за всеми переездами и волнениями не заметила, как вечер перешел в ночь. На часах было половина первого.

— Ага, поздновато, — кивнул Никита. — Вы где работаете?

— На Петроградской стороне, у метро «Чкаловская».

— Во сколько заканчиваете? — направляясь в прихожую, продолжал он допрос.

— В шесть. А что?

— Давайте ваш телефон, встречу вас после работы, и решим, что делать дальше, — распоряжался Никита, доставая мобильник.

— Это еще зачем? — снова насторожилась она. — Будет достаточно, если вы отыщете дневники вашего деда. Вот тогда и звоните.

— Знать бы еще, где их искать, — устало потер лоб Никита. — Будем надеяться, что их хотя бы не выкинули. Кажется, бабушка не особенно трепетно относилась к его научным изысканиям.

— Не пугайте меня. Отправляйтесь домой и ищите дневники. Как найдете — звоните, — на этот раз роль распорядителя взяла на себя Маша.

— Ладно. А вы спрячьте на всякий случай письма, вдруг они еще понадобятся. И еще — расскажите на работе, что к вам в квартиру залезли неизвестные и пришлось вызывать полицию. К счастью, ничего не украли, но теперь вы ставите сигнализацию в обеих квартирах, а в полиции завели дело.

— А зачем это?

— На всякий случай. Чтобы по ночам спокойнее спалось, — улыбнулся на прощание Никита и отбыл.

Глава 8

Венеция, 1962 год

Лучана, стройная, загорелая, белозубая, ждала его на обычном месте, свесившись с перил моста и строя глазки проплывающим по каналу туристам.

Митя усмехнулся. Остановился поодаль и принялся наблюдать за девушкой, ожидая, когда та наконец отвлечется от своего занятия и вспомнит о нем. Прошло минут пятнадцать, прежде чем Лучана подняла голову и недовольно оглянулась. Надутые губки делали девушку похожей на капризного младенца.

— Ах, вот ты где? Наконец-то, — сердито буркнула она и своей особенной танцующей походкой направилась к нему.

«Гены — великое дело», — глядя на то, как она двигается, подумал Митя.

— Я стою здесь уже полчаса и наблюдаю, как ты кокетничаешь с каждым встречным. — Время от времени Лучану просто необходимо было встряхивать — чтобы вела себя поскромнее.

Она вспыхнула, покраснела, притихла. Потом, подхватив Митю под руку, залепетала какие-то несуразные оправдания, которые он проигнорировал, демонстративно глядя в противоположную сторону. Когда воспитательная процедура была окончена, он усадил девушку под зонтиком уличного кафе, заказал два лимонада и требовательно спросил, словно начальник у подчиненного:

— Ты раздобыла план?

— Нет. — Лучана погрустнела и снова надула губки. Глаза ее при этом не забывали просеивать текущую мимо толпу туристов, задерживаясь на особенно интересных экземплярах.

— Лучана, — сердито прикрикнул Митя, — прекрати сейчас же! Или я немедленно ухожу.

Нет, он не ревновал, и природное кокетство подруги нисколько его не трогало. Лучана была такой, какой была, — легкомысленной, добродушной, ветреной, очень хорошенькой, с аппетитными формами итальянки, прирожденной грацией француженки и бескорыстием русской. Мите она нравилась, хотя иногда здорово злила.

— Слушай, мы уже месяц топчемся на месте. Зачем ты устроилась на работу в мэрию? Чтобы глазки главному архитектору строить?

— Вот еще, — тут же повернулась к нему Лучана. — Он старый плешивый одышливый павиан. К тому же постоянно пытается залезть мне под юбку.

— Лучана, я серьезно, — устало вздохнул Митя. — Если не раздобудем план города XIX века, мы никогда не найдем место, где стояла вилла. Не найдем место — не найдем сокровища. А если мы их не найдем, тогда вообще непонятно, для чего ты оставила Париж, а я приехал из Советского Союза.

Лучану Митя обнаружил в Париже в прошлом году. Мысль разыскать потомков Тальони и с их помощью выйти на сокровища посетила его случайно. Совершенно отчаявшийся, он сидел в Венеции без работы, без денег, еще и с квартиры погнали. Хозяйка синьора Франческа заподозрила, что он крутит шашни с ее мордатой дочуркой. Поиски сокровищ окончательно зашли в тупик. Уже три года, как он приехал в Венецию и даже умудрился получить вид на жительство. Подрабатывал уроками латыни и русского, хотя за все время у него был только один ученик, старый чудак, мечтавший прочесть Толстого в оригинале. Иногда устраивался официантом в недорогие забегаловки или подрабатывал уборщиком. Искать работу получше не было времени и желания.

Он мечтал поскорее разыскать сокровища, и вот тогда… Что будет тогда, Митя не решил.

Остаться в Италии? Попробовать вернуться домой? Дома остались родители, старенькие, одинокие, а он — их единственный сын, опора в старости. Вытянуть их в Италию вряд ли получится. Вера — другое дело, она наверняка согласится уехать. Сейчас, если верить телевизору, в России большие перемены. Хрущев стал сближаться с Западом, в Москве прошел фестиваль молодежи. Митя болезненно следил за репортажами из Союза, буквально ловил каждое слово. Стало даже казаться, что возвращение — не такое уж невозможное дело. Да и вывоз Веры тоже.

Но речь сейчас не об этом. Прежде чем что-то решать, нужно найти сокровища. От виллы Тальони не осталось и следа. Митя даже не смог выяснить, где именно она находилась, хотя потратил на это уйму времени и денег. Пытался подкупить служащих мэрии, нанимал сотрудников архивов, чтобы те отыскали нужную информацию. Бесполезно.

Вот тогда его и посетила идея разыскать потомков Тальони. У семейства вполне могли сохраниться архивы, письма, дневники, да мало ли что. На это ушло еще полгода. Во время войны часть архивных документов была утрачена, в том числе метрики, церковные и регистрационные книги. Кое-кто из потомков Тальони еще в XIX веке перебрался во Францию. Ее приемная дочь графиня Жильбер де Вуазен вышла замуж за князя Трубецкого, и они большую часть жизни провели в переездах между Россией и Францией. Отыскать их потомков, разбросанных по всей Европе, было делом нелегким. Но зато у них имелись русские корни, и Мите казалось, что с ними договориться будет проще.

В итоге он получил Лучану. От отца ей достались русско-французско-итальянские корни, мать была чистокровной итальянкой. Лучана училась на химика, легко согласилась участвовать в Митиных поисках, бросила Сорбонну и переехала в Венецию. На второй день знакомства они с Митей стали любовниками.

Когда это случилось, он испугался. Подобные отношения не входили в его планы, ему не нужны были осложнения и любовные драмы. К тому же мучила совесть — он предал Веру, обманул ее. Отчего-то Митя был абсолютно уверен, что Вера его ждет, любит и никогда ему не изменит. Он верил ей как себе. Нет, больше. Он оказался легкомысленным предателем. Тем более непонятно было, что теперь делать с Лучаной.

Оказалось, он зря волновался. С Лучаной все было просто: они спали вместе, вместе поселились в Венеции. Платить за комнату пополам оказалось дешевле и выгоднее. Лучана прекрасно готовила, убирала. Они жили в свободном союзе, без претензий и обязательств. При этом у него всегда под рукой была пылкая, весьма искушенная любовница. И хотя Митя по-прежнему любил Веру и был намерен сдержать слово и жениться на ней, связь с Лучаной оказалась довольно удобной. Даже совесть перестала мучить.

Иногда Лучана закатывала ему сцены ревности, бурные, но короткие, в основном по поводу соседских девиц или красоток с улицы. Его подруга была добродушна и незлопамятна.

О своей знаменитой прапрабабке она почти ничего не знала, во всяком случае, не больше, чем любой, кто прочел статью в каком-нибудь журнале. Где в Венеции находилась вилла танцовщицы, подаренная Айвазовским, никто из родственников Лучаны понятия не имел. Вероятно, она принадлежала Тальони недолго. Словом, в этом смысле никакой пользы Мите от новой знакомой не было, зато у него появился надежный компаньон и друг.

А ведь он до сих пор даже себе боялся признаться, как одиноко было ему в чужой стране. Поговорить по душам и то не с кем. Не потому, что он не знал язык. Знал, и даже очень неплохо. За три года овладел итальянским в совершенстве, а еще подтянул французский. Нет, не в этом дело. Просто слишком чужим, словно пришелец с другой планеты, был Митя в прекрасной солнечной Италии. Не было у него здесь ни друзей, ни родных. Но с появлением Лучаны все стало иначе — она заменила ему семью, друзей, с ней он почувствовал себя дома. И был ей благодарен.

Они жили в маленьком старом доме на узком вонючем канале, далеко от туристических маршрутов. Здесь не на что было смотреть, кроме облупившихся домов, остро нуждавшихся в покраске, и кособоких ящиков с цветами под окнами жалких домишек. На первом этаже их дома находился сарай, там хозяин чинил старые лодки, комнаты наверху занимала многочисленная семья хозяина, а остальные сдавались внаем. Удобства в домике были самыми примитивными, мыться приходилось в кадушке. На общей кухне все время что-то готовилось, носились дети, кипело на плите белье, раздавались громкие перепалки, и вообще атмосфера очень напоминала ленинградскую коммуналку. Митя, живший с родителями в отдельной квартире, ни к чему подобному не привык, но средств на что-то лучше у них с Лучаной не было. К счастью, ей удалось подружиться с женой хозяина, и их жизнь над лодочным сараем стала вполне сносной.

А еще Лучана смогла устроиться на работу в мэрию и даже завести приятельские отношения с клерком из нужного отдела. И вот теперь Митя со дня на день ожидал, что ей удастся раздобыть нужные сведения. Увы.

— Не кисни, — потрепала его по руке подруга. — Джузеппе сказал, что можно съездить в администрацию сестиери (района) и попробовать поискать там.

— Лучана! Какого сестиери? Мы понятия не имеем, где находилась эта вилла, — безнадежно махнул рукой Митя.

— Точно. — Она согласно кивнула и задумалась, глядя на проплывающие по каналу гондолы с богатыми туристами на борту. — А знаешь, мы не так искали! — вдруг расцвела она широкой белозубой улыбкой.

Улыбка у Лучаны была прекрасной, словно оправдывала ее имя — «сияющая». Она действительно сияла.

— Мы искали сведения о доме, принадлежавшем Тальони, а надо попытаться отыскать купчую за подписью Айвазовского. — Фамилию художника она произносила по слогам.

— Лучана, ты гений! — вскакивая с места и целуя в щеку подругу, воскликнул Митя. — Сможешь найти?

— Ха, какой быстрый. Надо сперва узнать, где искать. И потом, не забывай, мне еще и работать надо. А сейчас пошли в кино, хочу посмотреть новый фильм с Одри Хепберн. Обожаю ее! — поднимаясь из-за стола и одергивая платье так, что все сидящие в кафе мужчины позабыли о своих спутницах, воскликнула Лучана. — Пошли, — тянула она за руку замешкавшегося Митю.

Глава 9

Венеция, 1964 год

Митя брел вдоль каналов ненавистного города. Да, за последний год он успел возненавидеть Венецию, пропахшую морем, гнилью каналов, окутанную по утрам розовой туманной дымкой, наполненную толпами туристов и запахами жареной рыбы. Чужой, шумный, помпезный город.

Поиски сокровищ завершились полным фиаско, это стало ясно еще полгода назад. Когда у них с Лучаной хватило смелости признать собственное поражение, Митя впал в какое-то равнодушное оцепенение. Он перестал работать, целыми днями валялся дома. Не брился, отрастил клочковатую жиденькую бородку, которая страшно раздражала Лучану. Она пыталась растормошить его, заставить что-то предпринять. Скандалила, закатывала истерики. Но Мите было все равно. В последнее время она стала откровенно изменять ему, завела поклонников, с которыми вызывающе целовалась под окнами. Он не реагировал. Наконец позавчера она собрала свои вещи и уехала в Париж, предварительно окатив его волной русских проклятий, на которые была большой мастерицей. Митя даже с кровати не встал, чтобы запереть за ней дверь. Если бы она кинулась на него с ножом, он, наверное, и тогда бы не пошевелился.

Но прошло два дня, и Митя почувствовал невыносимую тоску. Одиночество сжало сердце, да и есть, если честно, захотелось. Лучана не оставила ни крошки продуктов, ни копейки денег. Пришлось выбираться на улицу. Порывшись по карманам, он нашел несколько лир — хватило на бутылку молока и кусок пиццы. Преодолевая вялость и апатию, оделся, кое-как побрился и двинулся в город — нужно было искать работу. Одно дело валяться в кровати, когда тебя кормят, поят и даже орут на тебя, а другое — тихо загибаться от голода. Кстати, он понятия не имел, до какого числа Лучана оплатила комнату, но подозревал, что только до своего отъезда.

К счастью, в разгаре был туристический сезон, и он смог пристроиться официантом в знакомом кафе. За годы жизни в Венеции Митя уже приобрел немалую квалификацию в этом деле.

И снова потекли безрадостные дни. Но если раньше их скрашивала мысль о сокровищах, которые должны перевернуть его жизнь, то теперь ожидать было нечего. Он все острее чувствовал тоску по семье, по Вере, по родному Ленинграду, и чем больше тосковал, тем чаще подумывал о возвращении. Если ему удалось выбраться из Союза, почему бы не попробовать вернуться? Хватит валять дурака. Сокровищ нет и не будет, пора поставить точку в этой истории и пробираться домой.

Он написал Лучане прощальное письмо в Париж, попросил прощения, все же она долгие два с половиной года была ему верным другом.

Лучана не ответила. И ладно. Домой! В Ленинград!

Глава 10

Cанкт-Петербург, 2016 год

— Мария? Это Никита Кирилин, — прозвучал в трубке сухой официальный голос. — По поводу дневников.

С момента их судьбоносного совещания прошло уже три дня, и Маша была уверена, что Никита передумал иметь с ней дело или вообще забыл о ней и о сокровищах.

— Дневников дома нет. Бабушка считает, что они, скорее всего, на даче на чердаке.

— Вы рассказали бабушке о кладе? — Отчего-то Маше это было неприятно.

— Нет, просто сказал, что хочу разобраться, зачем это вам вдруг понадобились дедовы дневники, — пояснил Никита, незаметно переходя на обычный человеческий тон.

— Ясно. Значит, вы попробуете отыскать их на даче?

— Не вы, а мы. Там работы на целую роту солдат, а вы хотите, чтобы я один все перелопатил?

— Почему? — удивилась Маша.

— Потому что вы наш чердак не видели. Эта дача еще бабушкиным родителям принадлежала, туда десятилетиями мои бережливые предки свозили всякий хлам под лозунгом «а вдруг пригодится». Так что искать будем вместе. Завтра суббота, вот и двинем прямо с утречка.

— Да как я же я туда поеду, если там ваши родственники? Я еще первую встречу не забыла. — В Машином голосе зазвучала обида.

— Не волнуйтесь, никого, кроме сестры с племянницей, не будет, а она вас в глаза не видела, — успокоил Никита. — Скажу, что вы моя новая девушка, и дело с концом. Главное, фамилию свою не называйте.

— Знаете что, — Маша не нашлась что ответить и запыхтела от возмущения. Все-таки Кирилины — на редкость бестактное семейство.

— Да ладно вам дуться. Так я завтра заеду за вами в одиннадцать, договорились?

— Машенька, с кем это вы на дачу собираетесь? — прогнусавил Николай Вениаминович, не успела она повесить трубку.

Сегодня была пятница, а по пятницам он неизменно появлялся в архиве.

— Не ваше дело! — огрызнулась Маша, хотя грубости за ней обычно не водилось.

Стеснялась коллег — это раз, да и вообще не была склонна к хамству. Но сегодня вот не сдержалась и, к собственному стыду, повела себя недопустимо бестактно.

Лицо Николая Вениаминовича тут же скривилось, глаза презрительно сощурились, и не известно, что бы он сказал, если бы не вмешательство Аллы.

— Николай Вениаминович, — язвительно промурлыкала та, — а на каком основании вы задаете Марии столь нескромные вопросы?

Машиной благодарности не было предела. Вот именно, на каком основании?

— Маша — девушка молодая, незамужняя, имеет право проводить свободное время по своему усмотрению. А вот вам как человеку женатому не пристало вести себя столь навязчиво и бесстыдно и заигрывать с девицами на выданье.

Аллу Николай Вениаминович раздражал не меньше Машиного. А еще она прекрасно знала, как бесят подругу его домогательства. Просто у той пороху не хватает отшить его раз и навсегда.

— О чем это вы, Алла Юрьевна? — высокомерно вскинул брови задетый за живое Николай Вениаминович.

— О том, что вы постоянно отпускаете в мой адрес двусмысленные намеки. Преследуете меня, хотя я вам не давала никакого повода. И вообще, если говорить начистоту, — пошла ва-банк Маша, — вы мне откровенно не нравитесь, и ваша манера волочиться просто оскорбительна. Если вы не прекратите, я буду вынуждена сообщить о вашем поведении жене!

Алла молча подняла большой палец и одобрительно кивнула.

Бледно-зеленый Николай Вениаминович безмолвно глотал воздух с таким видом, словно его только что бабахнуло током или ледяной водой окатили.

Ситуация сложилась неловкая. На выручку незадачливому донжуану поспешила Ирина Кондратьевна.

— Девочки, как вам не стыдно? — с мягким укором проговорила она. — Николай Вениаминович по-дружески поинтересовался. Что же здесь такого?

— Вот именно, — прогнусавил оживший Николай Вениаминович. На его месте Маша давно бы уже удалила аденоиды и не терзала слух окружающих.

— И потом, — Ирина Кондратьевна хитро прищурилась, поправляя свои мучнистого цвета кудряшки, — в нашем тесном коллективе сложно утаить тот факт, что у вас, Машенька, появился поклонник.

Маша отчего-то покраснела и вместо того, чтобы загадочно улыбнуться, принялась зачем-то глупо оправдываться:

— Никакой это не поклонник, это Никита Кирилин. Хочет, чтобы я помогла ему дневники деда искать.

И тут же пожалела о сказанном. Ведь Никита не велел ей распространяться о сокровищах.

Хотя почему нет? Глупо предполагать, что кто-то из коллег вламывался к ней в квартиру. И она виновато взглянула на Аллу и Ирину Кондратьевну.

— О! Решили продолжить поиски? — с любопытством спросила Алла. — Впрочем, с молодым интересным компаньоном можно и пачку газет разыскивать с не меньшим азартом, — и она покосилась насмешливо на Николая Вениаминовича.

— Что решили разыскивать? — заходя в комнату, поинтересовалась Татьяна Константиновна.

— Маша с молодым банкиром Кирилиным продолжают поиски сокровищ, — с удовольствием пояснила Алла.

— Неужели? Я рассказала мужу эту загадочную историю с кладом, Борис Михайлович навел кое-какие справки и считает, что можно рассчитывать на весьма ценную находку. Драгоценности, золотые монеты, произведения искусства. Ни для кого не секрет, что Айвазовский был богатейшим художником своего времени. И уж точно человек с подобным вкусом и состоянием не стал бы прятать копеечные безделушки, — многозначительно взглянула на Машу Татьяна Константиновна. — Так что здесь главное не продешевить и не связываться с сомнительными покупателями. А лучше всего нанять предварительно компетентного оценщика и уже с его помощью реализовывать сокровища.

Маша слушала со смешанным чувством. Все эти рассуждения носили какой-то фантастический характер — несметные сокровища, надежные оценщики. Маше даже не известно, сохранились ли указания, где искать сокровища. Да и уж больно близко к сердцу приняла начальница историю с поиском сокровищ. Плюс еще муж у нее антиквар, а эта публика в Машиных глазах всегда была сродни контрабандистам и жуликам. Ох, зря она Никиту не послушалась.

Преодолевая внутреннюю дрожь, Маша поспешила заверить Татьяну Константиновну, что ни о каких серьезных поисках клада речь не идет.

— Просто Никита решил отыскать эти дневники и передать их в музей, где работал его дед. А поскольку он банкир, а не историк, то и попросил меня помочь разобраться в бумагах. Его семья вообще понятия не имеет, сохранились они или нет, — несколько суетливо объясняла Маша.

Поверила ей Татьяна Константиновна или нет, осталось загадкой — у нее зазвонил телефон, и она отвлеклась от темы сокровищ, а затем и вовсе вышла из кабинета.

Зато тема не оставила равнодушной Ирину Кондратьевну.

— Машенька, неужели вы так легко согласны отказаться от клада? — Ее круглые глаза, увеличенные линзами в немодной пластиковой оправе, смотрели недоверчиво и восхищенно.

— Да какой там клад? Все это ерунда и больше ничего. Несчастный Митя загубил жизнь, пытаясь их разыскать. И каков результат? Никакого. Я этой манией не страдаю, кажется, его родственники тоже. Даже наоборот — решили вот избавиться от дневников, чтобы еще кому-нибудь в голову не пришло гоняться за призраками.

— Вы же сказали, что их в музей передадут?

— Вот именно, — кивнула Маша.

— А-а, а то мне показалось, они от них физически избавиться хотят, сжечь там или еще что. — Ирина Кондратьевна взмахнула руками, задела стопку бумаг на краю стола, стопка покачнулась и рассыпалась, и неловкая пожилая дама, охая, полезла под стол собирать листы.

Коллеги переглянулись и мгновенно погрузились в работу.

До дачи добрались без приключений. Сперва ехали по Таллинскому шоссе, потом свернули на проселки и еще через час добрались до места. Дом был большим, деревенским, но ухоженным — со стеклопакетами и новой крышей, крытой красной металлочерепицей.

Машины опасения не оправдались, и приняли их радушно. Как и обещал Никита, на даче, кроме Оксаны с мужем Вадимом и их маленькой Лизы, не было никого. Маша была представлена как новая девушка Никиты. И по тому, как спокойно отнеслась Оксана к Машиному появлению — ни изучающих взглядов, ни вопросов о семье и образовании, — Маша заключила, что девушки у Никиты меняются часто и никто их всерьез как будущих невесток не рассматривает. Вывод: Никита Кирилин — бабник.

Впрочем, тут же одернула она себя, ее это никак не касается.

На даче пробыли до вечера. Сперва их накормили, потом муж Оксаны возил всю компанию на речку. Счастье, что Никита подсказал ей взять купальник. Жара стояла ужасающая, рыться на пыльном чердаке в поисках бумаг совершенно не хотелось, и Маша, ни о чем не горюя, играла в бадминтон с Оксаной, купалась, плавала с Никитой до другого берега и обратно, резалась с семейством Кирилиных в «Кинга». Потом они обедали на веранде и лопали мороженое — Никита предусмотрительно привез из города целых три ведерка. Потом Маша валялась в гамаке под яблоней, мыть посуду и убирать со стола ей как гостье не позволили. Наконец под вечер, когда жара спала, а хозяева занялись шашлыком, они с Никитой добрались до чердака. Обозрев фронт работ, Маша содрогнулась. Огромный чердак был весь завален вещами. Коробки, тюки, чемоданы, вдоль крыши подвешены жерди, к ним привязаны сумки и пакеты, очевидно, чтобы зимой мыши не забрались. Еще на этом чердаке имелись два старомодных громоздких платяных шкафа.

— Да-да, — поймав ее полный ужаса взгляд, покивал Никита. — Ладно, глаза боятся, а руки делают. Главное — это система. Надо начать с какого-то одного угла и двигаться, скажем, по часовой стрелке.

Бодро потерев руки, он принялся за дело. К счастью, большая часть вещей представляла собой наряды, от чудесных винтажных платьев из креп-жоржета до заношенных китайских пуховиков и поеденных молью дубленок.

— Зачем вы все это храните? — недоумевала Маша.

— Это все бабушка. Она живет в ожидании очередного дефицита, голода или еще какой-нибудь напасти и ничего не дает выбрасывать. Бабушка старенькая, мы ее любим, поэтому не спорим. — Никита, отдуваясь, заталкивал в шкаф огромный узел со старыми занавесками.

— А вы бы потихоньку выбрасывали, она и не заметит.

— Мысль дельная, — одобрил Никита, — надо будет Оксанке предложить. О, смотри-ка, здесь, кажется, какие-то бумаги.

Маша оставила гору коробок и поспешила к пыльному чемодану, который Никита снял со шкафа.

Увы, в чемодане оказались старые школьные тетрадки и дневники, в том числе и Кирилина-младшего. Учился он так себе, со скрытой усмешкой отметила Маша.

С улицы уже тянуло дымком, а они еще не одолели и трети чердака.

— Видно, придется оставаться на ночевку или еще раз приезжать, — с трудом разгибая онемевшую спину, поделился соображениями Никита.

— Может, и не придется. — Маша как раз открывала старую спортивную сумку с одной оборванной ручкой. Внутри были папки с записями от руки и отпечатанными на машинке листами, а еще перетянутые шпагатом тетради в толстых обложках. Почерк, мелкий, с петельками и острым наклоном, она узнала мгновенно.

Никита, охая и кряхтя, пробрался к ней, стараясь не споткнуться о тюки и коробки.

— Почерк похож на дедов.

— Маша, Никита! — послышался снизу призывный голос Вадима. — Хватит пылью дышать, спускайтесь! Шашлык-машлык готов!

— Чего делать будем? — спросил Никита.

Дальше копаться в бумагах, преодолевая ломоту в спине, Маше совершенно не хотелось, а вот есть шашлык на свежем воздухе под яблонями — даже очень. Да и вообще все эти сокровища были какими-то нереальными, походили больше на игру, чем на серьезное дело. Зато пикники Маша обожала, да и компания ее вполне устраивала.

— Знаете, — предложила она после недолгого раздумья, — давайте возьмем сумку в город и там не спеша разберемся с бумагами. Вон их сколько! А сейчас пошли вниз, неудобно людей заставлять ждать.

Никита тащил тяжелую сумку и с интересом рассматривал идущую впереди Машу.

Девушка легко спускалась по крутой лестнице, игриво покачивая бедрами, затянутыми в весьма откровенные шортики. Такого он от скромной сотрудницы архива не ожидал. Не такой ему представлялась Мария Молчанова после первых дней знакомства. Да и прическа эта ей больше к лицу — свободно струящиеся по спине волосы, спереди подхваченные солнечными очками. Не то что пучки, которые она обычно накручивает на макушке. Строгие костюмы с длинными старушечьими юбками тоже ее не красят, скорее делают похожей на занудную старую деву, этакую неудачницу.

Никита вообще частенько удивлялся женщинам. Порой они тратят уйму времени и денег, чтобы создать на голове какой-то немыслимый «помпадур». Или нацепят платье какое-нибудь несуразное и страшно радуются, только понять не могут, дурехи, что ни один мужик на такое не клюнет. Вон как эта Маша — ходит на работу в юбке чуть не до пят, как у бабы деревенской, пиджак нелепый с короткими рукавами, где только такой купила. Или брюки мешком наденет, еще небось дорогущие. Конечно, при таких нарядах чего удивляться, что она до сих пор не замужем. А пока эти мысли проносились в голове, Никита не отрывал глаз от соблазнительно покачивающейся Машиной филейной части.

Плавает она, кстати, прилично. Наверное, в бассейне в детстве занималась. И ножки стройные, накачанные. Подзагореть только чуть-чуть не мешает.

Никита не был заядлым бабником, хотя женский пол любил. Ему нравилось ухаживать за хорошенькими барышнями, и он часто заводил необременительные романы, иногда даже на работе. Сам он девушкам нравился, потому что был не жадным и веселым. Расставался со своими пассиями так же легко, как сходился, без скандалов. Случались исключения, но раза три, не более, и те по молодости. Жениться Никита не собирался, ему и так было хорошо. Стиралка и посудомоечная машина решали проблемы быта, к гурманам он не относился — сосиски с макаронами или салат из кулинарии на ужин были ему в самый раз.

Желания завести потомство и свить родовое гнездо тоже пока не было. Мама с бабушкой его периодически пилили и даже несколько раз пытались подсовывать невест, о которых Никита без содрогания вспомнить не мог. Мария Молчанова даже в своих балахонах сто очков вперед им даст. Словом, жил Никита припеваючи и привык получать от жизни максимум удовольствия.

— Ой, какая красота! — воскликнула Маша, увидев накрытый под яблонями стол.

— Занимай место, сейчас соседям постучим, — устраивая за столом гостью, распоряжался Вадим, невысокий, плотненький и обаятельный зять Кирилина. — Оксан, Гридневым крикни, где они запропали? Это соседи наши, мы здесь по выходным регулярно посиделки устраиваем, то у них, то у нас, — пояснил он Маше.

Через секунду на участке появилась шумная компания с копченой рыбой, вареными раками и множеством детей.

— Малышня, в сад, — распорядилась мать семейства, высокая полная блондинка. — Наташа, — представилась она Маше с Никитой, который уже успел загрузить сумку в машину и вернулся к столу.

— Андрей, — протянул руку рыжий жилистый парень. — Шантрапа, далеко не разбегайтесь, скоро есть будем! — крикнул он вдогонку отпрыскам.

— Анна Михайловна, а это Антон. — Пожилая дама с павловопосадским платком на плечах указала на молодого мужчину, тоже рыжего, как брат, но повыше и покрупнее, тащившего эмалированное ведро с раками.

— Раки супер, только сегодня наловили, — водрузил он ведро на скамью. И задержался на Маше заинтересованным взглядом.

Глаза у Антона были светло-карие и озорные, а волосы скорее золотисто-русые, а не рыжие. Маше это понравилось, рыжим она отчего-то не доверяла. А еще у него были смешные оттопыренные уши.

Никита, раскладывавший по тарелкам шашлык, эту переглядку заметил и нахмурился. Антон ему не понравился.

Уселись за стол весело и шумно, тут же налетела ребятня.

— Мама, я рыбу не буду!

— Дай огурец!

— Рака! Рака!

— Я без хлеба, с помидорой!

— Это моя тарелка, твоя вон где! Мама, Алешка у меня шашлык отнял!

— Друзья мои, внимание! Первый тост за гостей!

— Оксаночка, мне попостнее кусочек, а то изжога будет.

Все говорили хором, мелькали тарелки, капризничали дети, лилось вино. Было весело, тепло и уютно. Так, наверное, было бы и у них на даче, если бы папа с мамой не погибли.

— Машенька, а вы что загрустили? — раздался над ухом голос золотисто-русого Антона. — Если не возражаете, я вам вина налью, выпьем за знакомство.

Маша не возражала. Они выпили, закусили малосольными огурчиками, и Антон принялся развлекать ее рассказами из собственной жизни. Работал он дрессировщиком в дельфинарии.

Маша в жизни не встречала людей такой интересной профессии и представить не могла, что когда-нибудь будет сидеть вот так запросто рядом с человеком, который каждый день ныряет в бассейн с дельфинами, катается на них, кормит и выполняет головокружительные трюки. Невероятно.

Она с восхищением слушала нового знакомого, совершенно забыв и о шашлыке, и об остальной компании. И очень удивилась, когда услышала недовольный голос Никиты:

— Мария, к вам, между прочим, уже второй раз обращаются.

— Ой! — смутившись, очнулась Маша и повернулась к столу.

Оксана, стоя рядом с блюдом горячей картошки, спрашивала ее, сколько положить.

— Две, пожалуйста. — Маша протянула тарелку.

— Можно поинтересоваться, что вас так захватило в рассказе соседа? — ревниво проворчал Никита, с неодобрением глядя на рыжего гостя.

— Ой, вы представляете, — цепляя на вилку ароматную картофелину, с восхищением делилась Маша, — Антон работает тренером в дельфинарии. Здорово, да? Я никогда бы не решилась выбрать такую профессию.

— Не вижу ничего восхитительного, всегда был равнодушен к цирку. Совершенно несерьезное ремесло и абсолютно бесперспективное.

Высказывание было грубым, в устах хозяина дома даже оскорбительным. Никита сам устыдился собственной выходки. К счастью, Антон, кажется, не слышал, а вот Маше оно тоже не понравилось. Нахмурив брови, она внимательно взглянула на него и отвернулась к рыжему. Настроение у Никиты окончательно испортилось.

Посиделки закончились поздно. Остаток вечера Маша демонстративно игнорировала Никиту и болтала только со своим клоуном.

И даже отправилась с ним прогуляться по деревне, но тут уж Никита не выдержал, поднялся из-за стола и двинулся следом. А увидев, как рыжий сосед самым наглым образом приобнял Машу за плечи, окончательно вышел из себя и прибавил шагу.

— Не помешаю? — вклиниваясь между ними, насмешливо поинтересовался Никита. — Тоже вот решил пройтись. Машенька, не замерзла? — издевательски ласково спросил он, накидывая на плечи покрасневшей от возмущения Маши свою куртку. — Похолодало к ночи, и туман наползает. Нам, наверное, уже и ехать пора. Время позднее, пока доедем. — Краем глаза он заметил досаду на лице рыжего дрессировщика.

— А что за спешка? — движением плеча сбрасывая куртку, в тон ему проговорила Маша. — Завтра воскресенье, выспимся. А я хотела окрестности осмотреть.

— Не расстраивайся, в следующие выходные приедем, все осмотришь, — поправляя выбившуюся из ее прически кудряшку, успокоил Никита. — И вообще, насколько я помню, у нас еще были на сегодня планы.

— Эти планы могут подождать, — увернулась от него Маша и взяла под руку тут же расплывшегося в улыбке Антона.

К такому отношению Никита не привык.

— Вот что, — он решительно схватил Машу за локоть, — уже поздно, и мы уезжаем.

— Мне кажется, у Марии другие планы, так что отпусти девушку, — обняв ее за плечи, решительно и спокойно проговорил Антон.

— А то что? — глупо, по-мальчишечьи спросил Никита, притягивая Машу к себе и глядя на соперника с наглым вызовом.

— А то придется принять меры. — Антон потянул ее в свою сторону. — Дама, кажется, ясно выразила свои намерения.

— Не слишком ли много внимания к намерениям чужих дам?

Маша, на которую оба кавалера перестали обращать внимание, изумленно переводила взгляд с одного на другого. В роли добычи, которую не поделили два петуха, ей не приходилось бывать со времен лихой школьной юности.

— Хватит! — резко вырываясь из их объятий, вскипела она. — Довольно.

Взрослые мужики, а ведут себя как малые дети.

Она растолкала их в разные стороны и, гордо подняв голову, направилась к дому.

— Маша!

— Маша!

Оба кавалера опомнились и потрусили следом.

Глава 11

Они уже полчаса катили по ночным проселочным дорогам, и ни один до сих пор не проронил ни слова. Маша дулась, Никита досадовал на свое поведение и не знал, как теперь себя вести с ней.

— Так какая вас муха укусила? — первой не выдержала Маша.

— Простите, — охрипшим от долгого молчания голосом проговорил Никита. — Просто вы приехали на дачу в качестве моей девушки, а мои девушки не гуляют по ночам с посторонними мужчинами.

— Чушь, — коротко фыркнула она.

Никита растерялся. Маша то и дело ставила его в глупое положение. А уж эта перепалка с Оксанкиным соседом была просто верхом ребячества. И объяснения его были — она совершенно права — полной чушью.

— Хорошо, можете считать мою выходку временным помутнением рассудка.

— Это ближе к истине, — довольно кивнула Маша. — Кстати, вы заметили, что черный «Форд Фокус», который сидит сейчас у нас на хвосте, и утром ехал за нами от самого города?

— Что? «Форд»? — не сразу сообразил Никита, не готовый к такой стремительной смене темы.

Все знакомые ему девицы постарались бы выжать из подобной ситуации максимум, заставили бы его просить прощения раз двести, каяться, покупать цветы на обочине и исполнять глупые капризы. Мария Молчанова в очередной раз его удивила.

— Черный «Форд Фокус», номер 382, — повторила Маша, кивая на зеркало заднего вида. — Давайте остановимся и пропустим его.

Никита удивился, но после недавнего прокола решил не спорить.

Увидев впереди поворот на грунтовку, он резко свернул и почти сразу остановился. Через минуту их обогнал черный «Форд», Никите даже показалось, что водитель пытается разглядеть их в пассажирское окно.

— А теперь объясните, с чего вы взяли, что он ехал за нами.

— Когда мы утром ехали на дачу, я его тоже видела, — спокойно пояснила Маша. — Еще на «Несте» заметила, там, где вы заправлялись. Он въехал на заправку вслед за нами, но почему-то встал в сторонке. Мне делать было нечего, я просто наблюдала за окружающими и удивилась, какой странный водитель — приехал на заправку и не выходит. Потом мы поехали, и он тоже поехал. Я посматривала в зеркало заднего вида — это было похоже на игру в преследование. А уже когда мы начали петлять по проселкам, стало вообще интересно. Теперь, оказывается, он нас ждал на выезде из деревни. Что скажете?

— Не знаю, — нахмурился Никита. — Если добавить сюда обыск в вашей квартире и покупателя дневников, получается, что за нами действительно следили.

Он взглянул на часы на приборной доске.

— Жаль, поздновато уже. Можно было бы позвонить Оксанке и спросить, не видели ли они посторонних возле дачи.

— По-моему, не стоит ее беспокоить. Сегодня был выходной, мало ли к кому гости могли приехать. Да и нам это ничего не даст, — не поддержала идею Маша.

— Так как же нам выяснить, что это была за машина? — Нет, не любил Никита, когда девицы умничали.

— Хорошо бы пробить машину по номеру. Но я не разглядела буквы, только цифры.

Идея была здравая, и Никита даже удивился, почему она ему самому в голову не пришла. Да и «Форд» заметил не он, а Мария. Получается, два — ноль в ее пользу. Обидно. Надо собраться, пока совершенно не упал в собственных глазах. Да и в ее тоже.

Никита искоса взглянул на сидящую рядом Машу. В тесном салоне машины ее голые длинные ноги серебрились матовым светом, хотелось протянуть руку и погладить их, а потом подняться выше, к глубокому вырезу майки…

Нет, вот это уж совсем лишнее, одернул себя Никита. И светски поинтересовался:

— Вам не холодно? Может, накинете мою толстовку?

— Нет, спасибо, я не мерзлявая, — отказалась Маша, закидывая ногу на ногу.

Усилием воли Никита заставил себя оторваться от разглядывания голых ног и сосредоточиться на дороге.

— Так как, есть у вас знакомый в полиции, чтобы пробить эту машину? — вернулась к прежней теме Маша.

— Думаю, найдется, — неопределенно ответил Никита, соображая, где бы раздобыть нужные сведения.

Дневники решили пока оставить у Никиты из соображений безопасности, а завтра встретиться и заняться их изучением.

Никита явился с сумкой через плечо и тремя битком набитыми пакетами.

— А еды столько зачем? — уставилась Маша на недельный запас продовольствия. — Мы что, переходим на осадное положение?

— Сидеть придется долго, пришлось озаботиться пропитанием, иначе бы я вас объел. Мама говорит, что меня убить легче, чем прокормить, — усмехнулся он, по-свойски направляясь на кухню. — Но вы не волнуйтесь. Готовить буду я, а вы штудировать дедовские изыскания. И, кстати, может, перейдем на «ты»?

Машу вполне устраивало «вы» и дистанция, установившаяся между ними, но отказываться было неудобно. Пришлось согласиться.

Никита, как и обещал, усадил ее в комнате читать дневники, а сам отправился на кухню и бодро гремел там кастрюлями. Маша вооружилась влажной тряпкой для вытирания пыли и приступила к делу.

Бумаги были свалены в сумку как попало, поэтому она решила начать с тетрадей. Чтобы не тратить времени, она сразу дала себе установку не читать дневники раньше 1960 года. Ей нужна последняя, уточненная версия местонахождения сокровищ, только ее она и будет искать. И хорошо бы, чтобы там, где Айвазовский с Тальони их спрятали, не вырос какой-нибудь бизнес-центр или тридцатиэтажная высотка.

Вот, 1973-й. Вполне пойдет. И Маша, протерев клеенчатую обложку и пару раз чихнув, приступила к чтению.

«Скука. Какая тоска и скука. Слякоть, серость, ноябрьская тоска. А я, наивный молодой идиот, считал, что это в Венеции мне было тоскливо! О молодость, пора наивности и заблуждений!

Где ты, моя Италия, моя Лучана, вечера, полные мечтаний и страсти, плеск канала за неплотно прикрытым окном, где сырость, запахи рыбы и водорослей? Зачем я вернулся сюда? Прозябать? Есть макароны с котлетами? Слушать ворчание мещанки-жены о ремонте дачи и протертом диване?

Бежать, бежать! Но куда? Как? А годы? Чего я достиг, кому нужен? Единственная женщина, которую я любил, принадлежит навеки другому».

Снова нытье и жалобы. Маша не выносила подобный тип людей, сама не любила жаловаться и в других этой слабости не понимала. Когда погибли родители, она наотрез отказалась возвращаться в свою старую школу, чтобы не натыкаться на полные сочувствия взгляды и не подозревать в каждом добром жесте унизительную жалость.

А этому Мите котлеты с макаронами, видите ли, не нравятся. И, кстати, что это за Лучана?

И Маша, забыв данное себе слово, принялась перелистывать тетрадку за тетрадкой в поисках необычного имени.

— Как у нас дела? Можно уже за лопату хвататься? — выдернул ее на поверхность бодрый голос Никиты. Она вскинула глаза, затем взглянула на часы и едва не присвистнула — полтора часа потратила на всякие глупости. Придется выкручиваться.

— Пока ничего конкретного. Так, отдельные упоминания.

— Тогда перерыв. Второй завтрак готов, стол накрыт, прошу, — демонстративно поклонился Никита, и только тут Маша уловила дивный запах, доносящийся из кухни.

— А это что? — Аромат стал таким сильным, что она прикрыла глаза от наслаждения.

— Это курица с индийскими пряностями, и она уже стынет. Так что цигель, цигель, ай лю-лю — мыть руки и за стол.

Маша не спорила.

— М-м, — промычала она в восторге, наслаждаясь вкусом сочной курочки. — Да ты просто волшебник — сотворить такое из обычного филе!

— Никаких чудес, — довольно усмехнулся Никита. — Готовый пакетик маринада с пряностями, вот и весь секрет.

Сегодня Маша нарядилась в белый сарафан из тонкой струящейся материи, который очень ее красил. Выглядела она мило, несмотря на собранные в хвост волосы.

Пока Маша с аппетитом наворачивала курочку, Никита рассматривал ее исподтишка и пытался понять, с какого перепугу он вчера чуть не с кулаками кинулся на рыжего дрессировщика. Конечно, он никогда не был пай-мальчиком и в детстве любил подраться, но так то в детстве. Сейчас, в его возрасте, при его должности… Бред.

И вот он сидит здесь и в толк не возьмет, что его подвигло на подобное безумство.

Да ничего ведь нет такого. Мордашка симпатичная, фигурка ничего. Ничего особенного — так точнее. Наверное, макушку напекло.

Придя к этому очевидному выводу, Никита принялся за курицу.

Глава 12

Ленинград, 1972 год

За окном тлели поздние летние сумерки. Тонкая занавеска трепетала от легкого ветерка с Невы, цеплялась за край приоткрытой форточки. Митя сидел за своим любимым рабочим столом, придвинутым к подоконнику, и смотрел на макушки тополей за окном, на жемчужно-серое небо, на скаты соседних крыш. Тоска, знакомая беспричинная тоска сжимала сердце.

Почему он такой несчастный человек? Почему он никогда и нигде не может быть счастлив? Сидел в Венеции — тянуло на родину, к этому серому небу и тополям. Вернулся домой — снова все не слава богу, хочется яркого солнца, сочных красок, хочется кормить голубей на площади Святого Марка, бродить по каналам вдоль облупившихся палаццо, услышать беззаботный смех Лучаны. По ней он скучал ужасно.

Нет, Надя — замечательная женщина. Добрая, терпеливая, заботливая. Но какая-то пресная. И забота ее утомительна, и мечты у нее приземленные. И вечные проблемы: нужно чинить крышу на даче, пылесос сломался, потолок давно не белили, в следующие выходные начнем ремонт. А еще у Миши ботинки порвались, надо новые купить, а денег нет.

Деньги Митя рисовать не умеет, потолок белить тоже. Что он, маляр, что ли? В пылесос, конечно, он залез, поковырял отверткой и окончательно его доломал. Жена не ругалась, только тихо вздохнула и с несчастным видом пошла в мастерскую. На лице у нее было написано: «А вот у других мужья…» Митю потом совесть мучила.

И это ее вечное нытье о диссертации. Не нужна ему диссертация, ему и так хорошо. Будет вечным младшим научным сотрудником, и дело с концом. Оставили бы только его в покое.

Митя вздохнул и прислушался к тихому дыханию спящей Надежды. Жена спала, раскинувшись на кровати, накрученные на бигуди русые волосы в сумерках выглядели седыми.

Бедная моя, тяжело тебе со мной приходится. Он поглядел на эти крупные бигуди с нежностью и снова отвернулся к окну.

А ведь если бы он сумел найти сокровища Айвазовского, все бы сложилось иначе. И Митя погрузился в излюбленные свои мечтания. Чудесный домик в Кампании, в какой-нибудь живописной деревушке с видом на море. Тихие вечера с книгами, дружеские беседы под легкий шелест олив. Вера что-то вяжет в кресле-качалке. Хотя в этой части ясности не было. Иногда он представлял себе Лучану, и не с вязанием, а с бокалом вина. Вот она садится к нему на колени, обнимает загорелой рукой, он чувствует шелковистое тепло ее кожи, она наклоняется к нему…

О упоительные грезы!

И почему он такой неудачник?

Митя встал, быстро заходил по комнате.

Губы его стянулись в прямую линию, глаза гневно посверкивали.

— Да, собственно говоря, почему нет? — воскликнул он, резко останавливаясь у окна. — Это моя жизнь, я уже не ребенок. Я никому ничем не обязан.

Но тут же спохватился, пугливо оглянулся на спящую жену и тихонько вышел из комнаты.

Заветный сверток на антресолях он нашел быстро. С горящими глазами вернулся за стол.

Он найдет свой просчет и исправит ошибку. Настоящий мужчина никогда не бросает начатое дело, так учил его отец. А у Мити есть только одно настоящее дело, и он доведет его до конца, нравится это кому-то или нет.

Митя сел за стол, открыл заветную тетрадь, тонким ножом для разрезания бумаги вскрыл обложку и достал копию письма Айвазовского Тальони. Никому, даже Лучане, он не показывал свой главный козырь, ключ к разгадке. Хотя они вместе искали сокровища и он бы честно поделился с ней, как и обещал, но письмо почему-то не показывал. Врал, что оно осталось в России. Впрочем, письмо и не требовалось, он помнил его наизусть, каждую запятую. И все же лучше перечитать еще раз — вдруг он упустил какую-то мелочь, слишком положился на себя, неправильно понял.

Дрожащими от нетерпения руками он развернул тетрадный листок. За прошедшие годы тот даже не пожелтел. Ровные строчки, написанные сиреневыми чернилами, были такими же свежими и яркими, как пятнадцать лет назад.

Письмо было написано по-французски.

«Драгоценная моя, простите за это обращение, но не могу иначе. Знаю, что здоровы, прекрасны и выступаете с неизменным успехом, а потому не буду надоедать вопросами. В моей жизни произошел поворот, нежданный, исполненный надеждами, почти невероятный. Как вы и предсказывали при нашем расставании, я действительно встретил «свою женщину», и вот теперь на пороге нашего венчания хочу совершить поступок мальчишеский, возможно, излишне романтичный, который позволит мне проститься и отпустить на волю нашу с вами волшебную сказку. Я заказал шкатулку, сложил в нее наши сокровища и спрятал в тайнике, как и положено. Поскольку же я художник, то думаю зашифровать указания о местоположении тайника в картине. Место, где я укрыл сундук, вам хорошо известно и обоим нам дорого, другого и быть не может, а вот отыскать его без моего компаса никто не сможет. Конечно, кроме вас. Ключ к нашей тайне вы получите, едва он будет готов. В любом случае это будет выдающееся полотно. Масштабное и впечатляющее. Замысел у меня уже зреет.

Прощайте же, моя мечта.

Остаюсь с искренним почтением и преданностью вам.

Ваш Джованни».

Да, большого труда стоило Мите из этих скудных сведений извлечь главное. Ключ! Он перелопатил тонны материалов, изучил переписку чуть не всех современников Айвазовского, начиная с близкого круга и заканчивая членами Академии художеств, искал малейшее упоминание о тайнике. Он ездил в Москву, обшарил провинциальные музеи, что уж говорить о Феодосии. Какую картину имел в виду художник? Не было в мире ни одного человека, который так досконально, как Митя, изучил бы творчество Айвазовского с 1848 года, когда было написано это письмо.

Но потом он нашел в письме к Томилову упоминание о полотне, задуманном еще в 1847-м, которое имеет для автора особый смысл.

Митя предполагал все что угодно, но «Девятый вал»! Он долго сомневался, перепроверял, но все сходилось, и сомнений практически не оставалось. Картина была написана, по одной версии, в 1848-м, по другой — в 1850-м, о ее значении и масштабе двух мнений быть не могло. Не иначе, величайшее творение гения.

Когда вопрос с ключом был решен, Митя перешел к расшифровке указаний и понял, что снова в тупике. Какой тайный смысл мог заключать всем известный сюжет? Бушующее море, обломок мачты, превращенный в плот, горстка людей, спасшихся после кораблекрушения. Митя был в отчаянии.

Но поиск разгадки так захватил его, что он забыл обо всем. Забросил почти готовую диссертацию. Завалил зимнюю сессию. Дошло до того, что маме задним числом пришлось брать липовую справку у знакомого доктора, чтобы дорогое чадо не выгнали из аспирантуры. Митя справку взял и даже отнес в деканат, но это его мало беспокоило.

Даже с Верой они теперь виделись реже. Бывало, он неделями не вспоминал о ней, потом его начинала мучить совесть, он бросал все и мчался к ней на Лиговку, в общежитие завода, где она ютилась еще с пятью девушками в одной комнате. Общий туалет на этаже, нет душа, нет горячей воды. После ареста родителей квартиру у нее отобрали — чудесную трехкомнатную квартиру на Васильевском острове, где Митя с детства так любил бывать. Он хорошо помнил круглый стол, покрытым длинной, с кистями скатертью, которую связала тетя Наташа, зеленые обои с тонкими серебряными узорами и диван с высокой деревянной спинкой. И старенький письменный стол со щербинками по краю в Вериной комнате, и ее детский портрет с большим белым бантом на стене.

Счастливое время. Но в ту зиму Митя мало вспоминал о нем, даже с Верой говорил только о кладе. Он был как в горячке, в какой-то момент, кажется, заразил даже Веру. Но после той ужасной истории в архиве она охладела к поискам и почти равнодушно слушала его рассказы.

Митя вздохнул и вернулся к письму Айвазовского.

С ключом он возился больше года. Перечел всю приключенческую литературу, какую смог найти, от Стивенсона до Джека Лондона, — хотел понять, как прячут клады и разгадывают секретные указатели. Нашлось несколько дореволюционных изданий по теме, они оказались самыми полезными. В конце концов Митя пришел к заключению, что мачту нужно рассматривать как стрелку компаса. Айвазовский писал восход после бури, значит, стоило, наверное, ориентировать стрелку компаса по солнцу. Беда заключалась в том, что в разных широтах солнце встает по-разному и стрелка может давать определенную погрешность. Митя не был географом, но и он понимал, что в одно и то же время суток солнце может быть в разных точках над горизонтом. А значит, надо знать, где именно писалась картина. Или ориентироваться на местонахождение клада. С решением этой задачи Митя возился долго, даже пытался ребят с географического подключить. Не объяснил им, естественно, суть проблемы, только набросал на листе линию горизонта, положение солнца и стрелку «компаса».

Еще был вопрос о людях, изображенных на картине. Что это, тоже указание? Если указание, то о чем оно говорит? О количестве шагов или миль, которые надо отмерить от какой-то точки? Или еще о чем-то?

На этот вопрос Митя ответа не нашел. Тогда он решил, что главное — найти то самое место, которое было так дорого Айвазовскому и где он мог спрятать сокровища. Это задача казалась разрешимой. К тому времени Митя знал об Айвазовском все и мог с легкостью защитить диссертацию по его творчеству и неизученным фактам биографии художника. Но любые диссертации его уже давно не волновали.

Так пролетели осень, зима и большая часть весны. Митя почти не появлялся в университете, теперь его пристанищем стала библиотека Академии наук. Еще до академотпуска он сумел разжиться пропусками в архивы и научные библиотеки Ленинграда. К концу весны он пришел к выводу, что дальнейший поиск писем и заметок не имеет смысла. Айвазовский не стал бы сообщать о месте, где спрятал клад, своим друзьям и знакомым, а больше никакие сведения Митю не интересовали. Теперь дело было за ним.

Он должен был вычислить место, где находился тайник.

После долгих размышлений он пришел к выводу, что это, безусловно, Феодосия. В жизни художника не было другого столь дорогого сердцу города, где же еще ему было прятать сокровища. Митя оформил академический отпуск и сорвался на поиски. Потом были Турция, Италия, долгие странствия, и вот он снова в Ленинграде и снова на старте. Но на этот раз он разгадает тайну художника.

Глава 13

Санкт-Петербург, 2016 год

— Что у тебя? — с трудом подавляя зевоту, спросил Никита.

Чтение дневников у Маши продвигалось так медленно, что под вечер Никита не выдержал и тоже подключился.

— Ни-че-го, — по слогам произнесла Маша. — У меня вообще такое впечатление, что в этих дневниках мы ничего не найдем.

— Да-а, целый день коту под хвост, — отшвыривая в сторону очередную клеенчатую тетрадь, поддержал ее Никита. — Что делать будем? Много еще осталось?

Маша заглянула в сумку.

— Чуть меньше половины. Знаешь, давай непрочитанные вывалим, а эти ты домой заберешь, — кивнула Маша на сваленные у дивана тетрадки. — А я, может, еще перед сном полистаю.

Никита вытряхнул на пол содержимое сумки.

— Знаешь, поздно уже, поеду я. Завтра созвонимся.

— Давай, — не стала удерживать Маша. Очень хотелось принять ванну и провести остаток вечера у телевизора. Сутки наедине с малознакомым мужчиной ее порядком утомили.

Едва за ним захлопнулась дверь, Маша вздохнула с облегчением и отправилась наполнять ванну. Потом скинула сарафан, распустила волосы и в ожидании, пока наберется вода, почти голой уселась перед телевизором.

Настойчивый тревожный звонок в дверь застал ее врасплох. Она поспешила в переднюю, но спохватилась, что бегает по квартире в неглиже, и помчалась в спальню за халатом. Халат не нашла, пришлось натягивать сарафан, руки никак не попадали в проймы, Маша нервничала, звонок надрывался, она чуть не порвала вырез, наконец кое-как втиснулась и, лохматая и взмыленная, распахнула дверь. В глазок посмотреть она не успела, а потому представшее зрелище заставило ее замереть на пороге с открытым ртом и вытаращенными глазами.

— Мань, с дороги посторонись, руки отваливаются твоего кабана таскать, — попросил Федька, затаскивая в квартиру Кирилина, который явно был без сознания.

— Ты чего с ним сделал? Федька, с ума сошел? — Маша схватилась за голову. — Ты его убил?

— Ку-ку? — сгружая Никиту в комнате на диван, постучал себя по лбу Федька. — Мань, ты даешь. У подъезда я его подобрал, ясно? Он к машине шел, а тут какой-то крендель из-за кустов выскочил — и ему по репе сковородой. Твой — на асфальт и лег. Вижу, мужика ни за что ни про что бьют, свистнул погромче, чтоб спугнуть, и за тем со сковородой рванул. Только он шустрый оказался, в машину прыгнул.

— А что за машина? — не слишком отдавая себе отчет в происходящем, на автомате спросила Маша.

— Да хрен знает, черная какая-то. Мне бежать далеко было, пока домчался — они уже за угол сворачивали. Там еще сумка за дверью валяется. Принеси, а?

Когда Маша вернулась с сумкой, Федька уже шарил в холодильнике.

— А чего, пива нету? — огорченно обернулся он к Маше.

— Федь, а ты как здесь оказался? — Она остановилась в дверях кухни и взглянула на Федора как на чужого. — И с чего ты взял, что этот тип на диване имеет ко мне какое-то отношение?

— Так он сам сказал, — пожал плечами Федька. — Когда я к нему вернулся, он еще в сознании был. Спрашиваю: куда? Он сказал: к тебе.

— Так и сказал: меня к Марии Владимировне Молчановой, в семьдесят пятую?

— Нет. — Федор глядел на нее как на слабоумную. — Он номер квартиры назвал, а дальше я уж сам сообразил.

— А как ты мог сообразить, ты же у меня здесь никогда не был?

— Маня, ты вспомни, как мы после новогоднего вечера в десятом классе решили пожениться, куда мы двинули, как нас твоя бабушка в последний момент застукала и что потом было. Ты этот незначительный эпизод, возможно, забыла, а вот я едва ушей и задницы не лишился — так мне от отца досталось после звонка твоей бабули.

Маша вспомнила. Если ей и хотелось страстно что-то забыть в своей жизни, выкинуть навсегда из памяти, так это тот самый злосчастный вечер, когда бабушка застукала их с Федькой голыми под одеялом. К счастью, ничего между ними не было, и больше всех бабушкиному вторжению обрадовались, кажется, они сами. Даже по прошествии десяти лет Маша залилась пунцовым цветом и не знала, куда от Федьки глаза девать.

А вот он, похоже, никакого дискомфорта не испытывал. Как ни в чем не бывало вернулся к холодильнику и продолжил беседу:

— Когда этот твой промычал, куда его тащить, я сразу понял, что к тебе. О, замороженные овощи! Пойди положи ему на башку. Прямо на макушку. Похоже, ему здорово досталось. Может, неотложку вызвать?

Маша молча взяла пакет с заморозкой и отправилась в комнату, все еще плохо соображая.

— Мань, а чего это у тебя вода по всей квартире плещется? — простодушно поинтересовался Федька, шлепая за ней в комнату.

— Елки-палки! — бросая пакет, кинулась в ванную Маша. От страха и неожиданности она совершенно забыла о ванне, даже не заметила, что вода перелилась через край и теперь разливалась по всей квартире. В прихожей уже сухого места не было.

— Господи! — причитала она, закрывая краны. — Что же теперь делать, сейчас соседи прибегут, а здесь этот с неотложкой! И воды целая квартира!

— Да не реви ты, сейчас быстренько все приберем. Где у тебя простыни?

— Там, в шкафу, — размазывая слезы по щекам, махнула Маша в сторону комнаты.

Теперь точно придется соседям ремонт делать. Денег нет, а еще налог на наследство платить! И этот проклятый клад все никак не находится.

— Мань, ты кончай реветь. Там человек, может, помирает, а ты тут сырость разводишь, можно подумать, ее не хватает. Иди парня осмотри.

Маша вспомнила о раненом, подняла с пола заморозку и потопала в комнату.

Никита тихо постанывал на диване. Она как раз собиралась его осмотреть, когда в дверь позвонили. Наверняка соседи.

— Ты сиди не высовывайся, я сам с ними разберусь, — велел ей Федька, бросая обратно на пол ком мокрых простыней. Воды за последние минуты, кстати, стало заметно меньше.

Маша с облегчением скользнула за дверь и притаилась. Интересно, как он станет разбираться.

Федька снял черную футболку с черепом, расправил бицепсы, выставил вперед упитанное пузо, погладил богато декорированную татуировками грудь и распахнул дверь.

Если в первоначальные планы соседей и входил скандал, то, вероятно, сейчас эти планы внезапно изменились.

За дверью была тишина. Федька басом спросил:

— Чего среди ночи прискакали? Не спится?

— Так с потолка течет! — раздался чей-то визгливый голос.

— Течет, так сейчас перестанет. — Федор был невозмутим.

Словом, не прошло и пяти минут, как соседи удалились, приняв Федькины заверения, что больше такого не повторится. Удалились интеллигентно, без крика и скандалов.

— Вылезай, ушли! — крикнул ей Федя. — Что там с нашим раненым?

— Ой, батюшки! — спохватилась Маша и снова поспешила к Кирилину.

— Да, Мань, я к тебе умирать не приползу, — пожурил ее Федор и вернулся в ванную отжимать простыни.

Никита лежал бледный, с темными синяками вокруг глаз. Видно, придется вызывать «Скорую». И Маша взялась за телефон.

— Как это случилось? — неприязненно косясь на стоявшего в дверях комнаты Федора, спросила пожилая врач «Скорой помощи».

— Возле подъезда хулиганы по голове ударили, — нервно сжимая руки, пояснила Маша. — Хорошо, Федор вовремя подоспел, разогнал их и до дома дотащил.

— Кости целы, — сухо проговорила врач после осмотра, — хотя снимок сделать не помешает, вдруг все же трещина. Сильный ушиб, сотрясение, так что постельный режим, первые два дня даже в туалет не вставать. Никаких нагрузок, телевизор не смотреть, книги не читать. Через семь дней к неврологу.

— Как в туалет не ходить? — чувствуя нервную дрожь, спросила Маша. — А домой отвести его можно?

— Что значит домой? А сейчас он где? — сдвинула густые брови врачиха.

— В гостях, — вздохнула Маша. — Он как раз домой шел, когда на него напали.

— Нет. Транспортировка возможна только в больницу. Будете госпитализировать?

Маша пребывала в полной растерянности. Держать у себя Кирилина она совершенно не жаждала, отправлять его в больницу не решалась. «Хоть бы он сам уже что-то промямлил», — сердилась она, глядя на закатившего глаза Никиту.

Тот ее посыл, видно, почувствовал. Ресницы его затрепетали, веки приподнялись, и он, взглянув поочередно на врачиху и на Машу, прошелестел едва слышно:

— Не надо меня в больницу. У меня череп крепкий, денек отлежусь и домой поеду.

— Не выдумывайте, молодой человек. Вам нужен постельный режим. Завтра к вам еще участковый из поликлиники заглянет, с ним и обсудите план лечения. А пока не вставать ни под каким видом. — И, вколов напоследок Кирилину успокоительного, врач удалилась в сопровождении Федора.

— Федь, что же мне теперь делать? — растерянно спросила Маша, когда за доктором закрылась дверь.

— Что делать — судно искать. Есть у тебя судно?

— Какое судно?

— Лайнер океанский, — съязвил Федя. — Судно для гостя твоего, догоняешь?

— Нет, — испытывая новый приступ нервной дрожи, ответила Маша.

— Тогда я в аптеку, а ты не забудь с работы отпроситься хотя бы дня на два. Раньше твой приятель не встанет.

— Он мне не приятель, — устало возразила она.

— А кто?

— Так, знакомый, по делу приходил, я его вижу всего четвертый раз в жизни! А ты уже за судном побежал, — очнулась от ступора Маша. — Ты хоть представляешь, в какую ситуацию я попала?

— В обычную ситуацию. Валерьянки выпей, а я пока в аптеку схожу. И хватит выть. Сейчас спать ляжешь, а утро вечера мудренее, разберешься как-нибудь. Главное, в чем ты можешь быть уверена, — приставать он к тебе ночью точно не будет, — хохотнул Федька. — А я тебя завтра навещу.

— Федь, а может, ты?..

— Еще чего не хватало! И не надейся, — прервал ее решительно Федор.

— Да ты о чем? — растерялась Маша.

— О судне. Не буду я за твоим приятелем горшки выносить, и не надейся.

И ушел.

Утром Маша проснулась от какого-то непривычного шума в квартире. В первые минуты не могла понять, что происходит, пока не увидела крадущегося вдоль стены бледно-зеленого Кирилина.

— Ты куда? — резко села она на кровати. — Тебе вставать нельзя!

— Я в туалет, — прошептал Никита и попытался сделать еще шаг.

Невооруженным глазом было видно, как ему плохо.

Пришлось Маше выбираться из кровати и спешить на помощь.

— Я же тебе судно возле дивана поставила, — пыхтела она, залезая Никите под мышку и принимая на свои плечи непосильный груз.

— Еще не хватало, — дернулся испуганно гость. Лицо его приобрело неестественный оттенок — смесь салатового с розовым.

Человеколюбие в Маше боролось с девичьей стыдливостью, и последняя победила. Без лишних споров она дотащила Кирилина до туалета. Судно ей было велено убрать с глаз долой.

После завтрака Маша от нечего делать уселась читать Митины дневники. Никита маялся от скуки. Читать нельзя, телик нельзя, музыку слушать — голова раскалывается. Своим он уже позвонил и предупредил, что уехал на неделю в ответственную командировку. На работе сказал, что заболел.

— Почитай вслух, а? — попросил Никита жалобно. — Хоть какое-то развлечение.

— Да я же не читаю, так, пролистываю.

— Все равно. Читай, листай, только вслух.

— Ладно. «Ноябрь, 1973 год. Дожди. Ходили в театр. У Миши проблемы с русским языком. Все надоело. Звонил Вере, ругала, надо взяться за диссертацию. Может, и правда об Айвазовском?» Вот видишь, моя бабушка твоего деда только хорошему учила, — не преминула заметить Маша.

— Вижу, — приоткрыл он один глаз. — Но, знаешь, легче на кого-то чужого свалить вину за жизненные неурядицы, чем на собственного мужа. Так что бабу Надю тоже понять можно.

— Наверное, — неохотно согласилась Маша. — Но на меня можно было так не бросаться.

— Согласен. Давай так — я попрошу у тебя прощения от лица всего моего семейства, и мы забудем эту неприятную историю?

Маша неопределенно дернула плечом. Ей бы хотелось, чтобы прощения попросила Никитина мамаша, но раз уж так сложилось…

— Мария, приношу извинения за незаслуженно нанесенную вам обиду и грубое обращение от собственного лица и от лица семьи Кирилиных, — торжественно, без намека на иронию проговорил Никита. — Вы их принимаете?

А куда было деваться? Приняла.

— И что там дальше? — кивнул он на тетрадки.

— Дальше декабрь, январь и февраль. Ни единого намека на сокровища.

— Слушай, по-моему, мы привезли не те бумаги, — задумчиво проговорил Никита, разглядывая потолок над головой.

День клонился к вечеру, тени за окном стали длиннее, воздух, вливавшийся в распахнутые окна, заметно посвежел.

— Может, дед их спрятал или упаковал отдельно от остальных записей? Тогда где их искать?

Беседу прервал звонок в дверь. Федор! Хоть какая-то перемена в их с Никитой унылом существовании.

— Здорово, подруга, как вы тут? — бодро пробасил Федор и водрузил на тумбочку ящик пива.

— Ничего, потихоньку. Ты на вечеринку собираешься? — поинтересовалась Маша.

— Нет, это я тебе, чтобы было. В холодильник засунь. Как твой увечный? — вытянул он шею в сторону комнаты.

— Лучше сегодня.

Федор уже двинулся в комнату знакомиться.

— Здорово. Меня Федор зовут, — протягивая руку, представился он.

— Никита. — Он попытался придать голосу такую же твердость. — Спасибо, что помог вчера.

Маша утром посвятила его в детали вчерашнего происшествия.

— Да ерунда. Ну, как у вас с кладом продвигается? Место отыскали? — откупоривая бутылку пива, простодушно поинтересовался Федор.

Никита с Машей переглянулись, причем неизвестно, в чьих глазах вопросов было больше.

— Какой клад? — попыталась изобразить неведение Маша и почувствовала, как руки холодеют от дурных предчувствий.

— Клад Айвазовского. А вы еще какой-то ищете?

— Ты-то откуда о нем знаешь?

— Ты же мне сама говорила, когда в салон приходила. Чего, не помнишь? Совсем ты, мать, пить не умеешь. Сама же говорила насчет писем и какого-то Кирилина, поклонника бабулиного. Еще спрашивала, смогу ли я тебе сундук до дома дотащить.

Маша повернулась к Никите. Сказать, что тот смотрел на нее с укором, — ничего не сказать.

— А вчера, когда неотложка приехала, ты сама им диктовала имя-фамилию своего приятеля. Вот я и сложил два плюс два. Чего надулись-то? Испугались, что ли? — весело поинтересовался Федор, глядя на их недоверчивые физиономии. — Не я это напал, не я. Это был некто Валерий Павлович Мережко. — И он выразительно посмотрел на Машу.

— Сын Ирины Кондратьевны?

— Именно, — кивнул Федор, спокойно потягивая пиво. — Я так понимаю, он решил, что в сумке у Никиты была его доля сокровищ, потому и кинулся как бешеный.

— Не может быть! Откуда ты знаешь? Зачем ей? Полная ерунда! — трясла головой Маша, не в силах поверить абсурдному заявлению.

— А кто это — Ирина Кондратьевна? — спросил Никита, силясь подняться на подушках.

— Моя коллега, жуткая растяпа и неряха. Да ей уже за шестьдесят, — никак не желала верить Маша.

— Ей за шестьдесят, а сыну всего тридцать с небольшим. К счастью, он тоже не Сильвестр Сталлоне, так, авантюрист-любитель. Мамочка дома за чаем рассказала о кладе, а у них как раз большие финансовые сложности, впрочем, как у подавляющего большинства наших сограждан. Вот они и решили тебя кинуть — ты же сирота, заступиться за тебя некому. Правда, тут нарисовался твой амиго, — Федор кивнул на Никиту, — но они решили, что раз дедушка был хлипким интеллигентом, то и внук такой же.

— Тогда все понятно, — неожиданно проговорил Никита.

— Что тебе понятно? — резко обернулась Маша.

— Понятно, кто к тебе в квартиру залез, кто у нас дневники выкупить хотел, кто за нами по пути на дачу следил и почему мне по голове дали.

— Да, и кто же? Ирина Кондратьевна, эта старая безмозглая клуша, которая собственную голову найти не в состоянии?

— Вообще-то на даче я за вами следил, — благодушно вклинился Федор.

— Ты? — разом повернулись к нему Маша с Никитой и вновь оказались словно по одну сторону барьера.

— Ага, — кивнул Федька. — Ты о кладе рассказала и пропала куда-то. А я как раз к старикам в гости заехал, посидели с батей, пивка выпили, я ему и выложил, а он заволновался.

— А чего это он заволновался и почему ты всем подряд о моем кладе рассказываешь? — надулась Маша. Ее за болтовню ругают, а сами?

— Не всем подряд, а бате, а он у меня кремень. Если бы не он, неизвестно, где бы сейчас твой дружок отдыхал — у тебя на диване или в реанимации.

— Это еще почему? — нахмурился Никита.

— Потому что если бы не батя, я бы за Маней присматривать не стал. Батя у меня мент. — Федор откупорил следующую бутылку пива. — Эх, жаль, теплое. Мань, сгоняй в холодильник, может, там уже остыло?

Маша молча помчалась к холодильнику, понимая, что это кратчайший путь к истине.

— Вот. Говори, что дальше было, — протягивая Федору бутылку, потребовала она.

— Я бате сперва рассказал о кладе, а потом о письмах Кирилина упомянул, и вот тут он заволновался. Ты говорит, представляешь, с кем твоя Машка связалась? Да за этим Кирилиным два нераскрытых убийства! И все из-за клада! Одно в 1955-м, другое в 1975-м. Глаз с нее не спускай, а лучше уговори, чтобы бросила. Наивный человек — попробуй тебя уговори.

— Что значит два убийства? — резко вскочил Никита, но тут же скривился и как-то неуверенно опустился на подушку.

— Что значит попробуй уговори? — вычленила из всего монолога Маша.

— То и значит, что ты упрямее барана, — ни капли не смущаясь, пояснил Федор и без перехода продолжил: — В 1955 году Дмитрий Кирилин проходил подозреваемым в деле об убийстве сотрудницы Госархива. Улик и фактов не хватило, дело осталось нераскрытым. А в 1975-м он же был главным подозреваемым в деле об убийстве следователя, который вел дело 1955 года. Но двадцать лет спустя тоже не хватило доказательств.

— Что за чушь! Мой дед никого не убивал, он честнейший и порядочный человек! Может, излишне инфантильный, безответственный, но точно не убийца, — горячо вступился Никита.

— Да уж, Федь, ты что-то перепутал, наверное. Я читала дневники и письма Дмитрия Кирилина, этот человек не мог убить. — Слова Маши прозвучали твердо, но потом вдруг она вспомнила о бегстве с контрабандистами и скитаниях по Европе. И добавила уже менее уверенно: — Наверное, не мог.

Размазня на такие отчаянные поступки не решился бы. Зато авантюрист, каким был Кирилин, вполне в состоянии был убить человека.

— Не мог! Я знаю своего деда, — горячо поддержал Машу Никита.

— Но следователя с архивариусом кто-то все же пришил.

— Может, кто-то и пришил, но мой дед ни при чем, — продолжал отстаивать честь семьи Никита.

— Да ты пойми, батя сам расследовал убийство в 1975-м и совершенно точно уверен, что это твой дед. А твоя бабка ему, между прочим, алиби обеспечила, и не исключено, что липовое, — повернулся к Маше Федор. — Только, Маня, без обид. Дела давно минувших дней, мне это вообще все до лампочки, я просто тебя хотел защитить.

Тот факт, что бабушка составила Мите алиби, в Машиных глазах говорил скорее о его виновности. Как далеко бабушка была готова зайти ради этого человека? Уму непостижимо!

— Я не верю ни единому слову, — стоял на своем Никита. — И с чего вы решили, что алиби было фиктивным? И вообще, какие доказательства? На каком основании ты бросаешься такими заявлениями? — Никита все больше горячился и бледнел на глазах.

— Понятия не имею, — пожал плечами Федор. — Говорю же, мне до лампочки, я Маню прикрывал. О, хотите, я сюда батю приведу? Побеседуете, он вам все расскажет. Он, Маня, давно рвался сам с тобой поговорить, да я не пускал. Может, стоит?

— Думаешь, я побоюсь встречи? — смерил Федора гневным взглядом Никита. — Вези. Я даже настаиваю на этом! Это ж надо было так не вовремя в койку свалиться, — все больше злился он из-за своей беспомощности.

— Ладушки, я поехал. А ты, Маня, подкорми своего гостя, ему силы понадобятся, — подмигнул Федор бледному, с каплями испарины на лбу Никите. — И успокоительное вколи. Не помешает.

— Что это за тип? Ты откуда его знаешь?

— Друг детства, — усаживаясь в кресло, проговорила Маша.

— Он что, вышибалой в придорожной забегаловке работает? С такой мордой он еще будет порядочных людей оскорблять! — метался на диване Никита.

— Федор не вышибала, он владелец тату-салона, добрый и порядочный человек, только выглядит неформально. А с твоим дедом, возможно, ошибка вышла. И вообще, Федька тебе жизнь спас, а ты бесишься.

— Жизнь спас? — еще больше вдруг рассердился Никита. — А кто меня подставил? Кто растрепал о сокровищах и письмах? Это же какой надо быть пустоголовой болтушкой, чтобы о таких вещах всем подряд рассказывать!

Он так увлекся этой обличительной речью, что даже не заметил, как что-то изменилось в атмосфере комнаты.

— Пустоголовая болтушка? — Маша стояла над ним, сверкая глазами. В руках у нее был шприц.

— Ты чего? — меняясь на глазах, испуганно спросил Никита. Ему вдруг померещилось, что Маша готовится вогнать ему смертельную дозу какой-то заразы. — Маша, ты чего задумала?!

— Успокоительное тебе вколоть, как Федька советовал, чтобы ты обороты сбавил. Я тут за ним ухаживаю, изображаю из себя сестру милосердия, мои друзья ему жизнь спасают, а он еще недоволен! Я что, заставляла тебя связываться со мной? Это была моя идея? Я брала на себя какие-то обязательства? Я чем-то тебе обязана? Ты мой начальник? — строчила Маша, и ее лицо было одухотворенным в этот момент, решительным и даже диковато прекрасным, и глаза ярко сияли, и чувствовалась в ней невероятная внутренняя сила, и гордость, и независимость, и еще что-то, чего не сформулируешь. И Никите вдруг вспомнились дача и дрессировщик дельфинов, и даже стало понятно, отчего он едва в драку из-за нее не ввязался.

— Ты знаешь, что ты очень красивая, особенно когда сердишься? — ни с того ни с сего спросил он, и Маша замолчала на полуслове.

— Что я?

— Очень красивая, когда сердишься, — повторил Никита, а потом попросил робко: — Положи, пожалуйста, шприц на место, а то мне вдруг страшно стало.

Она послушно положила. Вероятно, от растерянности. Зачем он это сказал? Чтобы сбить ее с толку?

Теперь Маша выглядела не грозно, а забавно. На ее лице была написана полнейшая растерянность.

— Может, нам правда стоит поужинать до прихода гостей? — как мог ласково спросил Никита. — Я бы тебе помог, но…

Маша внимательно взглянула ему в глаза. Издевается он, что ли? Да нет, вроде смотрит серьезно, никакой ухмылки.

— Ладно, что-нибудь приготовлю, — буркнула она, все еще не зная, как реагировать.

— Прости меня за эти вопли, — жалобно глянул на нее Никита. — Ты была права, а я нет. Это, наверное, все из-за слабости и беспомощности. Жутко бесит. Особенно когда такие вещи творятся. И гадости эти про деда.

Маша присела к нему на край дивана.

— Мне твой дед не показался таким уж злодеем, но на всякий случай будь готов ко всему. Федькин папа — полковник полиции, всю жизнь в уголовном розыске проработал, так что… всякое возможно. — И она неожиданно для себя погладила Никиту по руке.

Он хотел задержать ее руку, но она уже встала и, улыбнувшись, направилась на кухню.

Ему кажется или действительно просыпаются дедовы гены?

Глава 14

Федор вернулся часа через полтора. Его отца, Алексея Петровича, Маша видела всего пару раз за все время их с Федором дружбы. В школьные годы последствия их подвигов обрушивались главным образом на плечи Натальи Ивановны.

Наверное, именно потому, что давно не видела Алексея Петровича, она сразу обратила внимание, как сильно он постарел, и это несмотря на выправку и ясный взгляд.

— Здравствуйте, Мария, — сухо, как с чужой, поздоровался он.

Удивляться не приходилось — при их-то с Федором прошлом.

— Здравствуйте. Проходите, пожалуйста, — исполняя роль хорошей хозяйки, пригласила Маша. — Познакомьтесь, пожалуйста: Кирилин Никита Михайлович. Выходцев Алексей Петрович, полковник уголовного розыска и папа Федора.

— Здравствуйте, — не подавая руки, кивнул Алексей Петрович и уселся в кресло. Федор устроился в другом, а Маше пришлось сесть на диване рядом с Никитой.

В комнате повисла неловкая тишина. Федор переглядывался с отцом, Маша — с Федором и Никитой. Никто не решался начать разговор первым. Наконец Никита, не выдержав долгой паузы, обратился к Алексею Петровичу:

— Ваш сын от вашего имени выдвинул весьма серьезные обвинения в адрес моего деда. Хотелось получить объяснение.

Это прозвучало холодно и несколько вызывающе.

— Все правда, — глядя в глаза Никите, подтвердил Алексей Петрович. — Ваш дед дважды проходил главным подозреваемым в делах об убийстве. Одно из этих дел расследовал я сам. Как я понимаю, оба раза убийства были связаны с кладом Айвазовского. Первый раз искали его следы, второй раз его пытались извлечь. Но, кажется, так и не сумели.

— Значит, клад существует? И его даже пытались извлечь? Но кто? — легкомысленно пропустив мимо ушей два убийства, спросила Маша.

— Его пытались извлечь отставной майор уголовного розыска Коростылев Сергей Игнатьевич вместе со своим компаньоном, который его и убил. Вероятно, не захотел делиться.

И Алексей Петрович рассказал им все о следствии, которое они с майором Терентьевым вели в далеком 1975 году.

— Невероятно, — покачал головой Никита. — Этого не может быть. Какая-то роковая ошибка, стечение обстоятельств.

— Маша, — позвал он спустя пару минут. — У нас же есть дневники деда, найди за декабрь 1975-го. Если ваш рассказ правда, дед должен был оставить упоминание о случившемся. Не мог он совсем промолчать.

Маша поспешила к стопке тетрадей, лежавших на подоконнике.

— Вот, декабрь 1975 года. Когда было совершено убийство?

— Шестого декабря. Точнее, в ночь с шестого на седьмое.

— Вы так хорошо помните старое дело, даже точно запомнили дату? — криво усмехнулся Никита.

— Да, — кивнул Алексей Петрович, не обратив на ухмылку внимания. — В моей практике не так много нераскрытых преступлений, тем более что в 1970-е годы убийство не было обычным делом. Да еще с этим расследованием совпали важные перемены в моей личной жизни.

— Семьдесят пятый? — озадаченно нахмурился Федор. — Ах да, вы с мамой поженились.

— Именно. Так что помню.

— Маш, ну что? — нетерпеливо ерзал Никита.

— Да вот ищу. Смотрю записи с начала декабря — ничего подозрительного. Быт, зубной врач, на работе какие-то неурядицы. Не с твоим дедом, с каким-то Н.В., — пояснила она, взглянув на Никиту. — Что-то этот Н.В. напортачил.

Вот шестое декабря:

«Удивительная вещь память. Сегодня возле метро столкнулся с Женей Лисиной и не узнал. Она меня узнала, а я ее нет. Смотрю на нее, отвечаю на вопросы, улыбаюсь, а сам думаю, кто это. Конечно, мы не виделись лет тридцать, но удивительно не это. Удивительно, что я вообще забыл о ее существовании, а ведь когда-то казалось, что нет и не будет никогда друзей ближе и надежнее, чем мы с Женей, Колей. И конечно, Верой. Но прошло время, и Женя с Колей словно растворились в прошлом, исчезли из нашей жизни, как будто их и не было никогда». Дальше все на ту же тему.

Давайте сразу седьмое декабря. «С Мишей надо что-то делать», кажется, здесь тоже семейные дела, читать нечего, — пролистывала страницу за страницей Маша. — Ага, вот. «Сегодня меня вызывал следователь из уголовного розыска. Убит майор Коростылев. Одинокий желчный старик. Я хорошо помню страх, который он внушал мне тогда. Даже встретив его месяц назад на улице, я испытал эту неприятную внутреннюю дрожь. Мерзкое унизительное чувство, словно у животного под прицелом. Этакий тоскливый ужас. И ведь дела того давно нет, и вины за собой я никакой не чувствую, да и он уже на пенсии, а животный страх есть.

Убили старика на работе. Жалко его, хотя он и был мне неприятен. Но, видно, и в нем было доброе и хорошее, и его кто-то любил. Кажется, у него есть сын. С Надей снова поссорились, и снова из-за моей неприспособленности к жизни». Дальше ничего интересного.

— На мой взгляд, достаточно, чтобы понять, что дед не имел никакого отношения к убийству, — решительно высказался Никита.

— Как сказать, — вздохнул Алексей Петрович. — Ваш дед был человеком умным, прекрасно владел собой и, как мне кажется, просто не стал бы записывать в дневник ничего лишнего. При обыске дневники могли попасть в руки милиции и стать уликами, а Дмитрий Борисович, хоть и был плохо приспособлен к быту, был вполне приспособлен к жизни. Он был очень непростым человеком.

— Да что вы несете? Вы говорите о нем как о закоренелом преступнике! — беспокойно вертелся на диване Никита. — Маша, поищи еще!

Раскомандовался. Маше хотелось поворчать, но она послушно принялась листать тетрадь.

— Вот. «Ужасно! Все повторяется. Они снова меня подозревают! Боже мой, они были в академии, теперь бедной Наде стыдно появляться на работе. Они требуют предъявить алиби! Ну уж нет, хватит с меня прошлого раза. Я не выдам Веру. Пусть обходятся как хотят. Мы живем в цивилизованном мире, и презумпцию невиновности еще никто не отменял».

Так, дальше неинтересно. А вот снова. «Они нашли Веру! Надя проговорилась. Ох уж эта женская ревность! Она никак не может поверить, что между нами ничего нет. Вера любит своего мужа, да это и понятно, он сильный, успешный, он военный, а кто я? Жалкий неудачник. Да ни одна женщина не выбрала бы меня. Тем более Вера. Я так ее обидел, предал, а она простила, не оттолкнула. Она моя поддержка, моя опора, но никогда она не станет моей женой. Наде не за что ее винить. Не за что. Тем более сейчас, когда у Веры из-за меня снова неприятности. А если узнает муж? Что же мне делать? Что?»

А вот еще. «Дело закрыли, даже не верится. Преступника, кажется, не нашли, но главное — они оставили нас всех в покое. И теперь чувство облегчения позволило мне самому задуматься о странности произошедшего. Следователи, которые искали убийцу Коростылева, показались мне опытными и добросовестными, но найти никого не смогли. И тогда, в 1955-м, тоже не нашли убийцу, а ведь Коростылев перерыл весь архив, перетряс каждого сотрудника. Почему-то мне кажется, что убийца один и тот же человек. Кто-то жестокий и очень хитрый, раз дважды провел уголовный розыск. И как это ни ужасно прозвучит, но я должен знать его.

Я много думал об этом в последние дни и пришел к выводу, что это не Борисов. Да и, судя по всему, милиция установила его твердое алиби на момент убийства. Убийца — кто-то невидимый, тот, кто стоит в тени. Он все видит, все знает, а его не видит никто. Тень. Темная, мрачная, пугающая своей неуловимостью.

Когда убили Галину Петровну в 1955-м, украли письмо, то самое драгоценное письмо Айвазовского. Но ведь о нем, о его ценности знали только двое — я и Галина Петровна. Когда мы беседовали с ней накануне убийства, она совершенно четко дала мне понять, что никто из коллег о находке еще не знает. Она хотела произвести своим сообщением маленькую сенсацию. И не успела. Ее убили, письмо пропало. Неужели нас кто-то подслушал?»

— А Кирилин рассуждает здраво, — потирая задумчиво подбородок, проговорил Алексей Петрович. — Мне жаль, что мы не прочли его дневники раньше. И еще больше жаль, что Коростылев не смог разговорить его в качестве свидетеля, ведь тогда у них в 1955-м появился бы шанс найти убийцу.

— Вот видите! Мой дед не убийца! Все это время вы обвиняли честного человека.

— Не будем торопиться, — тут же пошел на попятный Алексей Выходцев. — Читайте, Мария.

И Маша продолжила.

— «Кто мог нас подслушать и зачем понадобилось убийце красть письмо? Ведь Галина Петровна сказала лишь, что оно принадлежит Айвазовскому. Его истинной ценности она не поняла. Или не хотела признаться, что поняла.

У меня нет ответа. Но этот вопрос требует осмысления. Именно в нем кроется тайна, в этом я уверен».

Следующая запись, касающаяся убийства, сделана через три дня. Вот.

«Я все время думаю об убийстве. Оно превратилось в навязчивую идею — думаю на работе, за обедом, в транспорте. Надя, бедняжка, стала подозревать, что я опять взялся за старое, за поиски клада. Бедная моя, бедная, я давно уже отыскал его и давно отказался от него. Новая загадка, захватившая мое воображение, куда интереснее и важнее. И чувствую, что мне по плечу разгадать ее.

Итак. В зале во время нашего разговора никого уже не было. Маковская из Русского музея попрощалась и вышла, мы были вдвоем. Может, кто-то прятался в хранилище? Или просто находился там, слышал разговор, проявил любопытство, заглянул в письмо и что-то понял?

Но даже если так, зачем убивать? Даже кражу этого несчастного письма я объяснить не могу. Продать его? Надо еще найти покупателя. Использовать для поиска клада? Достаточно сделать копию.

В архиве работал потомок Айвазовского, пожелавший заполучить раритет в личное пользование? Но таким родством гордятся, его не скрывают.

Кто и зачем? Вот два вопроса, требующие ответа. Но как его найти по прошествии стольких лет? Ах, как жаль, что двадцать лет назад я был глуп, молод и интересовался только поисками клада. Ведь я реально мог помочь следствию. И потом, в архиве говорили, что у Галины Петровны остался сиротой сын. Такая трагедия, а я, глупый молодой идиот, был занят своими фантазиями. Что стало бы с Мишей, уйди из жизни Надя?

Это моя вина, что убийца не был найден. Моя. Я единственный знал всю правду о письме, я единственный мог связать убийство с тем разговором.

Но кто, кто же знал о нем? Кому могла Галина Петровна рассказать?»

— Знаете, я абсолютно твердо уверена, что Дмитрий Борисович никого не убивал, — прерывая чтение, сказала Маша. — Каким бы легкомысленным и безответственным авантюристом он ни был в молодости, с возрастом он исправился. Жаль только, что со своими идеями он не пришел к вам.

— Да, кажется, он повторил свою ошибку. Вместе нам было бы легче разобраться, — согласно кивнул Алексей Петрович.

— Просто дед интроверт, он привык жить, почти не замечая внешнего мира. О таких говорят «не от мира сего». Это как раз про деда, — вздохнул Никита.

— Жесть, — встрял в интеллигентную беседу Федор, тихо потягивавший пиво все это время. — А может, дочитаем дневничок, глядишь, и узнаем, кто письмо стырил и двоих на тот свет проводил. Дедуля въедливым оказался, такой до самых печенок докопается.

Остальные дружно согласились, и Маша продолжила чтение.

— «Всю ночь не спал. И вот он, результат: убийца знал о кладе. Я вдруг вспомнил, где именно работал сторожем Коростылев. Об этом говорили на опознании, говорил вахтер того самого НИИ. А ведь я знаю, где находится этот институт. Да-да, дом Трубецких, тот самый. Я даже съездил туда сегодня, чтобы убедиться, что прав. Конечно, особняк едва виден за современными строениями, но все же это он. Значит, Коростылев устроился туда не случайно, значит, он был в сговоре с убийцей Галины Петровны. Следовательно, он его все же вычислил. Когда, как? Неведомо.

Но ведь не мог он не понимать этой связи? Не мог. Знал, понимал и скрыл. Впрочем, не мне его осуждать, он заплатил за свой бесчестный поступок слишком высокую цену.

Однако же, что нам известно: А. Убийца знал о кладе. Б. Пытался его извлечь. В. Сделал это спустя двадцать лет. Разгадывал тайну Айвазовского?»

Тут пропуск в несколько дней, вообще ни одной записи, — подняла голову от тетради Маша.

«Нет, не может быть! Я едва смог дождаться ночи. Об этом невозможно думать днем, невозможно думать при посторонних, только наедине!

То, что пришло мне сегодня в голову, так же страшно и безумно, как… Не знаю. То, что сейчас творится в моей голове, можно сравнить лишь с шекспировскими трагедиями. Моя догадка ужасна, невероятна, она рушит мой мир, и, наверное, поэтому я так много пишу о чувствах и не в силах написать главное, что рвется из меня наружу и что я боюсь выпустить. Пока оно во мне, оно не реально, сомнительно, фантастично, но стоит изложить это на бумаге — и обратно пути не будет».

Буквы прыгают, чувствуется, что Дмитрий Борисович волновался. Вон какие строчки неровные, — снова оторвалась от чтения Маша.

— Мань, кончай ерунду городить, а? На самом интересном месте же! Дочитывай, или я отберу тетрадь, — пригрозил Федор.

— Ладно, извини.

«Сегодня меня пронзило страшное озарение. Хотя ничего страшного в тот момент не было, я просто, как обычно, размышлял, кто мог знать о письме, о кладе, об особняке, и мысль эта скользнула в голову легко и естественно. Страшно стало потом, когда я зачем-то принялся ее обдумывать.

ВЕРА.

Вера знала о письме, она знала о кладе и о месте, где он спрятан. Да, она знала обо всем. С самого начала, ведь я все ей рассказывал. Все-все. Я сам отдал ей все свои заметки».

Маша опустила дневник и молча уставилась в одну точку перед собой. Слов в душе было слишком много, они душили ее, лезли беспорядочно наружу. Вокруг все тоже молчали, и это помогло Маше собраться.

— Вы верите в эту чушь? И это гениальное открытие? Свалить все на другого, на человека, который тебе всю жизнь помогал? Теперь и я готова согласиться с Алексеем Петровичем — он просто подстраховывался на случай обыска. И как? Подлец! Самый натуральный подлец!

— Записи сделаны, насколько я понимаю, уже после закрытия дела. — Выходцев-старший протянул руку и взял у Маши дневник. — Кирилину не было смысла напускать тень на плетень. И потом, может, стоит все же дочитать, прежде чем выносить приговор?

Он достал из кармана пиджака очки, отыскал нужное место и продолжил:

— «Какой же я идиот! Как Вера могла проникнуть в архив? У нее нет пропуска, она не сотрудник, к тому же всех входящих строго фиксируют!»

Здесь какая-то капля, и не одна, — поднял глаза Алексей Петрович. — Похоже на слезы.

Его шутку никто не оценил: Маша сидела надутая, Никита напряженный, а Федор с нетерпением ждал продолжения. И полковник продолжил:

— «15 февраля 1976 года.

То, что я сделал, плохо и подло. Но то, что я узнал, еще хуже. Летом 1955-го в архиве был ремонт. Ремонтировали часть подсобных помещений, выходящих во двор. В тот год я уезжал летом на море и звал Веру, но она сослалась на отсутствие денег и осталась в Ленинграде. Потом сказала, что подрабатывала на полставки в одном месте. Я не спросил где. Глупец и эгоист.

Я всю жизнь был глупцом и эгоистом. И все, что случилось, случилось по моей вине. Как мало я думал о других, как много о себе. О себе, всегда только о себе. Как же, у меня такой богатый внутренний мир! Им надо поделиться с каждым!

Как стыдно. Меня сжигают стыд и раскаяние, а главное — отчаяние. Ничего не вернешь назад, ничего не изменишь, и нам придется с этим жить дальше.

Но я опять окунулся в себя, а ведь главное — Вера. Она работала в архиве тем летом, целый месяц в составе ремонтной бригады. Зачем, почему? Почему она не сказала мне? Наверное, потому, что я ее никогда не слушал по-настоящему.

Возможно, я бесконечными рассказами о своей кандидатской, об университете и архиве пробудил в ней какой-то интерес к этому миру и ей захотелось взглянуть на него изнутри. Не знаю. Спросить у нее боюсь. Может, позже?

Но Вера была в архиве. Я знаю это точно. Не знаю только, что с этим делать».

— Это не доказательство убийства. Бабушка была в архиве летом, зимой ее туда никто бы не пустил, — перебила Маша. — Что это за доказательства?

— Конечно, это не доказательства, — согласно кивнул Алексей Петрович. — Который час?

— Уже девять, — взглянул на массивные наручные часы Федор.

— Может, повезет.

Алексей Петрович достал смартфон и набрал номер.

— Евгений Павлович? Выходцев беспокоит. Есть важное дело, ты не мог бы прямо сейчас выяснить один вопрос? Записывай. Дело касается Центрального государственного архива, того, что раньше в зданиях Сената и Синода располагался. В 1955 году летом там проходил ремонт. Надо выяснить состав бригады ремонтников. Ищи Молчанову Веру…

— Григорьевну, — подсказала Маша.

— Григорьевну. Выясни, как она попала в состав бригады, имела ли позднее доступ в архив, в общем, все, что сможешь накопать. Заодно проверь, какие именно помещения ремонтировали. — Алексей Петрович снова сделал паузу и уже другим голосом закончил: — Да, я понимаю. Но ты уж постарайся, вопрос важный, касается двух убийств. Дела хоть и старые, но появились новые факты, да и кое-кто из участников еще жив.

— Кто из участников? — криво усмехнулась Маша. — Вы да мы с Никитой?

— Почему же, Дмитрий Борисович Кирилин, например.

— То есть как? — не веря своим ушам, переспросила Маша и недобрыми глазами посмотрела на Никиту.

Настолько недобрыми, что тому даже захотелось спрятаться под одеяло.

— Дед жив. — Он старался на Машу не смотреть. — А я и не говорил, что он умер. Он все это время лежал в реанимации с третьим инсультом. Первый у него года три назад случился, второй — после смерти твоей бабушки, и вот сейчас третий. Состояние очень тяжелое, но вчера мама сказала, что ему лучше, его даже перевели в палату интенсивной терапии. Дед крепкий, может, еще и оклемается.

Но Маша все равно смотрела на него как на врага народа.

— Но ведь твоя бабушка сказала мне, что он умер.

— Я не слышал, но, может, она имела в виду смерть твоей бабушки? Или выразилась как-то некорректно от волнения. В любом случае дед был в таком состоянии, что все равно ничем помочь нам не смог бы.

— Так что же мы мучаемся, если ему стало лучше? Пусть сам объяснит, на каком основании он клевещет на бабушку. Заодно, может, сознается, кто на самом деле убил милиционера и работницу архива, — жестокосердно предложила Маша.

— Судя по всему, Дмитрию Борисовичу сейчас противопоказано волнение, и вряд ли он вообще в состоянии вести столь длинные и трудные беседы, — ответил ей Алексей Петрович. — Но если ему станет лучше, я с удовольствием с ним пообщаюсь. А пока, думаю, стоит дочитать дневник.

— Согласен, — кивнул Никита.

— Да уж, и давайте без перерывов на соплежевание, — вклинился Федор. — А то до утра не управимся.

Маше идея категорически не нравилась, она бы предпочла прочесть эти дневники в одиночестве. Конечно, она понимала, что все обвинения абсурдны и беспочвенны, но читать их вслух при всех было неприятно. Как ни крути, а они оскорбляли бабушкину память.

— Итак.

«Завтра я встречаюсь с Верой. Мне страшно, и в то же время я испытываю какое-то извращенное любопытство. Неужели я прав?

Больше всего меня смущает вот что. Я был у Веры в гостях в ту ночь, когда убили Коростылева, и уснул. Выпил чаю и уснул прямо в кресле. Вера сказала, что я так сладко спал, что она долго не решалась меня будить, ждала, когда сам проснусь. В час ночи решилась, было уже очень поздно, ночь, неприлично, и мне пора домой. Я раньше не задумывался об этом. Заснул и заснул, неловко, конечно, но всякое бывает. А вот теперь я стал задумываться, насколько естественным был этот сон?

После пробуждения я чувствовал себя неважно, голова тяжелая, вялость, заторможенность. Я даже плохо помню, как добрался до проспекта, как остановил фургон. Или я его не останавливал? Может, он сам остановился? Это очень странно.

И потом, история с Вериной машиной. Я тогда не сказал следователю, впрочем, не сказал бы и теперь, но ведь Вера умеет водить машину. У дяди Гриши до ареста была машина, и он учил Веру водить. Говорил, учись, дочка, вдруг пригодится. Он и меня пытался учить, да все без толку. А вот у Веры получалось хорошо. Она всегда была собранной, решительной и уверенной в себе.

Не знаю, получила ли она права, но водить она умеет точно. А значит, пока я спал, вполне могла доехать до НИИ.

Нет. Нет. Это неправда. Я ошибаюсь. Она будила меня уже в халате, уставшая, сонная.

Я не хочу об этом думать. Не хочу. Завтра мы встретимся с Верой, и она все мне объяснит. И я успокоюсь».

— Да-а, — протянул Алексей Петрович. — Знать бы нам об этом раньше.

— Дядя Леша! — со слезами в голосе, совсем как маленькая, воскликнула Маша.

Так просто она не называла Фединого отца с седьмого класса. И, вероятно, почти родственное обращение его тронуло.

— Извини. — Он уткнулся снова в тетрадь, а Федор пересел к Маше и ободряюще обнял за плечи.

Никита ничего поделать не мог, только сильно огорчался.

— А больше ничего нет, — с недоумением оторвался от дневника Алексей Петрович. — Все. Дальше записи относятся к маю месяцу, и в них нет ничего насчет убийства.

— По-моему, это ответ, — не подумав, брякнул Федор, и Маша тут же сбросила его руку со своего плеча.

— Не будем торопиться с выводами, — захлопнул тетрадь Алексей Петрович. — Договоримся так. Я проверю все, что смогу, по этому старому делу. Вы, Никита, выздоравливайте. А там, глядишь, и ваш дедушка пойдет на поправку, и мы сможем поговорить с ценнейшим свидетелем.

Глава 15

Вечер закончился отвратительно. Едва дверь за гостями закрылась, Маша пожелала Никите спокойной ночи и ушла к себе в комнату.

Он вертелся на диване без сна, не зная, чем себя занять, и все время прислушиваясь к звукам из соседней комнаты.

Когда его деда обвиняли в совершении двух убийств, он был возмущен, разгневан, зол, но все же дед есть дед. Они не были так уж близки. Дед в его глазах оставался замкнутым, добрым, но каким-то отрешенным. Он никогда не играл с маленьким Никитой, изредка читал ему книги, но все время выбирал или Чуковского, или что-то совсем уж взрослое, «Записки охотника», например. Мог погладить по голове, рассеянно спросить, как дела в школе, но глубокой искренней дружбы между ними не было.

А вот для Маши бабушка была всем, она одна заменила ей семью. И такие нешуточные обвинения должны были стать для нее настоящим потрясением. Даже сложно себе представить, что сейчас творится в ее душе.

Никита взглянул на фотографии на тумбочке. Маша с родителями, родители вдвоем. А вот и бабушка Вера Григорьевна. Правильные черты лица, открытый взгляд, строгий и даже холодный. Здесь она еще молодая, не больше сорока. Решительная женщина, волевая, и лицо приятное. Такая могла пережить смерть дочери, поднять на ноги внучку, а вот убить? Не верится. Он перевел взгляд на другой снимок. Здесь Вера Григорьевна была с Машей — лицо мягче, выражение глаз нежнее, любящая бабушка. Как можно ее подозревать в убийстве?

Никита тяжело вздохнул и попробовал подняться. Слегка мутило, но за сутки лежания стало все-таки гораздо лучше.

Осторожно, по стеночке отправился в соседнюю комнату. Что ей сказать? Поделиться собственными переживаниями? Посочувствовать? Подбодрить? Перед глазами стояла сердитая Маша, глядящая на него с укоризной, словно это он, Никита, а не дед посмел обвинить ее бабушку в убийстве. А вдруг наговорит гадостей или вообще выставит на улицу? Да нет, это все мелочи. А вот если ей сейчас видеть других тошно, особенно его?

Он уже собрался вернуться на диван, когда услышал тихий всхлип. Этого терпеть он никак не мог. Всю жизнь не переносил женских слез, потому и научился виртуозно обходиться с женщинами. Никита приоткрыл дверь.

Маша сидела на кушетке спиной к двери, обняв колени, и едва заметно вздрагивала. Перед ней лежал раскрытый фотоальбом.

Как, должно быть, страшно ей жить на свете. Совершенно одна — ни родителей, ни братьев, ни сестер, ни мужа, ни ребенка. Вообще никого. Ей даже пожаловаться некому, не с кем поделиться, не к кому обратиться за помощью и поддержкой.

Заболела, потеряла работу, бросил любимый — и никого рядом! На Никиту накатила такая волна жалости, что он чуть не задохнулся. Ему ужасно, до боли захотелось защитить ее, утешить. Сказать, что она всегда может на него рассчитывать, что бы ни случилось, что теперь она не одна. В конце концов, он перед ней в долгу. Точнее, его дед, а теперь, значит, по наследству он.

Он вошел в комнату, сел рядом с Машей на кушетку и решительно ее обнял.

— Ты что? — Она отшатнулась и поспешно вытерла глаза.

— Ничего. Просто хочу, чтобы ты знала — я теперь с тобой. Всегда. Не дам в обиду и вообще. — Слова звучали глупо, как-то фальшиво. Никита снова смутился.

Маша смотрела на него настороженно, с холодным недоумением.

И тогда, чтобы выйти из неловкой ситуации, он взял и поцеловал ее.

Что он делает? Что она делает? Она что, с ума сошла от одиночества? Остановиться. Немедленно! Зачем она отвечает на поцелуй? Оттолкнуть и выгнать вон.

Она все больше растворялась в поцелуе. Так тепло, уютно и надежно ей давно уже не было. Хотелось плыть на этих жарких убаюкивающих волнах все дальше и дальше, и будь что будет.

И неизвестно, как далеко бы они уплыли, если бы Никита не был так слаб. Федор как в воду глядел, когда сказал, что домогательств Маше опасаться нечего. Она улыбнулась этим словам, тихонько лежа под мышкой у спящего Никиты.

Он беззаботно сопел, прижав к себе Машу, а вот ей не спалось. Как им теперь быть? Что будет утром? Как себя вести — как будто ничего не было, а ведь это так и есть, или понимать сегодняшний поцелуй как начало романа?

Ужасно хотелось с кем-нибудь посоветоваться. Но, во-первых, среди ночи это в принципе невозможно, а во-вторых, не с кем ей советоваться. Нет у нее таких близких задушевных подруг. Разве что с Федькой. От этой идеи Маша едва не прыснула. Пусть, в самом деле, Никита решает, он начал, ему теперь и выкручиваться. Беспокойство ушло, и она заснула безмятежным сном.

Никита проснулся в прекрасном настроении. Голова не кружилась, не болела, вот только рука немного онемела.

Он открыл глаза, повернул голову глянуть, что давит на руку, и сладкую утреннюю истому как ветром сдуло. Когда первый приступ страха прошел, он еще раз взглянул на спящую Машу. Лицо ее было безмятежно, спала она тихо, как ребенок, даже дыхания не было слышно, и Никита вновь испытал приступ нежности. Значит, вчера он не ошибся. Поступил верно, по зову сердца. А раз так, то паниковать не из-за чего, все идет своим чередом. К чему приведет — пока не ясно, но чему быть, того не миновать.

Главное, что по морде ему вчера не дали и за дверь не выставили. Он нежно поцеловал Машу в лоб. Хотелось завтракать, а сам он был не в том состоянии, чтобы топать на кухню.

— Тебе уже лучше, а мне на работу надо, — сидя напротив Никиты с тарелкой, улыбалась Маша.

Он все еще не вставал и даже завтракал лежа на диване, с подносом, поставленным на грудь.

— Иди, конечно, только будь поосторожнее с этой, как ее…? Которая меня сковородой огрела.

— Ирина Кондратьевна, — подсказала Маша. — Не волнуйся. Она не разбойница с большой дороги, а просто старая жадная дура. То, что она дура, я догадывалась и раньше, а вот то, что такая жадная, даже и не предполагала. Ладно, я пошла. Сухой паек оставляю у дивана, если что — звони.

Как ни странно, утро прошло легко и чудесно. Никита разбудил ее поцелуем, не приставал, но и не шарахался, и все было легко и естественно. И настроение у Маши было превосходным. А что касается бабушки, так мало ли что там Митя в своих дневниках нацарапал. К реальной жизни его фантазии не имеют никакого отношения, а значит, и расстраиваться не из-за чего. И Маша поспешила на работу.

— Добрый день! — с порога поздоровалась Маша с коллегами.

— Мария, как ваш раненый? — заходя вслед за ней, поинтересовалась Татьяна Константиновна.

— Спасибо, лучше. — Маша прошла на середину общей комнаты и обратилась ко всем присутствующим. — Представляете, удалось выяснить, кто на него напал. Валерий Мережко, сын Ирины Кондратьевны.

Пожилая дама вытаращила на Машу круглые блеклые глаза и застыла.

— Зачем же вы так, Ирина Кондратьевна? Ведь человек серьезно пострадал. Вот лежит сейчас на диване и думает, подавать на вас заявление в полицию или нет.

Маша говорила громко, уверенно, чтобы все слышали.

Ирина Кондратьевна покрывалась красными пятнами и молча хлопала глазами. Наконец она ожила.

— Машенька, — растягивая губы в дрожащей улыбке, выдавила она. — Что вы такое говорите, какое нападение? И при чем здесь мой Валерик?

— При сковороде, Ирина Кондратьевна, при сковороде. Вы же ею Никиту ударили? У человека едва череп не треснул. Разбойное нападение — это, знаете ли, подсудное дело. А уж залезть ко мне в квартиру — и вовсе взлом. А я вас порядочным человеком считала, — наигранно простодушно гнула свою линию Маша.

Ирина Кондратьевна все больше краснела, но не сдавалась.

— Машенька, я по-прежнему не понимаю, о чем вы говорите. Но мне как-то обидно, что вы подозреваете меня в таких ужасных вещах.

— Ирина Кондратьевна, стоит ли прикидываться? Вас видели. Вас и вашего сына. У меня имеются свидетели.

— Вот те на, — присвистнула Алла, приподнимая изящно подведенные брови. — Ирина Кондратьевна, да вы настоящая Мата Хари! Столько лет нам голову морочили, представлялись скромным работником архива.

— Погодите, Алла Юрьевна, — остановила ее Татьяна Константиновна. — Маша, это правда?

— Абсолютная. Имеется свидетель, который видел сына Ирины Кондратьевны в момент нападения на Никиту, а когда после нападения он садился в машину, свидетель смог разглядеть марку и номер машины. Да и с проникновением в мою квартиру все оказалось просто, нашлись свидетели и даже пальчики, — слегка приврала Маша.

— Не знаю, что и сказать, — глядя на побледневшую Ирину Кондратьевну, проговорила Татьяна Константиновна. — Вы можете как-то объяснить свои действия?

— Нам были очень нужны деньги, — всхлипнула та. — Левушке, внуку, надо в школу идти, и живут они далеко, и квартира маленькая, а мальчик способный, а ездить далеко, а зарплата у Валерика маленькая, и цены все время растут, — бессвязно лепетала Ирина Кондратьевна, промокая нос какой-то сомнительной свежести тряпицей.

— Невероятно. — После минутного раздумья заведующая определилась: — Отправляйтесь домой, Ирина Кондратьевна, и подумайте, как вы дальше будете существовать в коллективе.

Ирина Кондратьевна зарыдала, уткнувшись в тряпицу.

— Идите, — брезгливо сморщилась Татьяна Константиновна. — Идите уже.

— Так что же у вас там происходит? — повернулась она к Маше, когда Ирина Кондратьевна покинула кабинет. — Нашли вы этот клад?

— Нет. Мы о нем вообще как-то забыли, — с привычной откровенностью принялась рассказывать Маша. Жизнь, очевидно, ничему ее не научила, и даже после нападения на Никиту она продолжала с той же легкостью делиться подробностями.

— Два убийства? Ничего себе, — раскачиваясь по-детски на стуле, восхитилась Аллочка. — Бросай ты эти поиски, Машка. Жизнь дороже.

— Как, вы сказали, звали второго убитого? Бывшего милиционера? — спросила Татьяна Константиновна.

— Коростылев, кажется. А еще Алексей Петрович сказал, что та женщина, которую убили в архиве, была то ли его женой, то ли невестой. И он даже ее ребенка усыновил, — припомнила Маша. — И вообще, я в свете этих убийств о сокровищах уже думать забыла. Не надо было сразу в эту авантюру ввязываться. А сейчас я хочу только одного — чтобы оставили в покое мою семью и не тревожили память бабушки.

— Очень вас понимаю, — кивнула начальница. — А потому давайте до конца рабочего дня проведем время с пользой. — И она вернулась к бумагам, с которыми работала.

Алексей Петрович объявился на следующий день. Заехал вместе с Федором.

Теперь он держался не так холодно и отчужденно, как в свой первый визит. Согласился выпить чаю, был добродушен, виртуозно беседовал на посторонние темы, делая вид, что не замечает Машиного с Никитой нетерпения.

— Алексей Петрович, не мучайте нас, что вам удалось выяснить? — первой не выдержала Маша.

— Не так уж много, — отставил он чашку. — Но, учитывая давность событий, не так уж и мало. Итак, Вера Молчанова действительно работала в архиве летом 1955 года. Зачем, почему? Теперь узнать удастся вряд ли. Ремонтная бригада заходила в здание через черный ход, кто открывал им дверь — неизвестно. Но такой способ проникновения в архив капитан Коростылев и его команда тогда не рассматривали. После ремонта черной лестницей никто не пользовался. Далее. У семейства Молчановых действительно был автомобиль до 1952 года, так что теоретически Вера Григорьевна могла иметь навыки вождения.

Что дальше? Удар кувалдой по голове отставному майору Коростылеву могла нанести и женщина. Вот, пожалуй, и все, что я смог выяснить. Не густо. А как чувствует себя Дмитрий Борисович? — обратился Алексей Выходцев к Никите. — По моим сведениям, его состояние значительно улучшилось, и если динамика будет позитивной, врач обещал мне встречу с ним через пару дней.

— Да, мне бабушка тоже сказала, что дедушке стало лучше, — кивнул Никита. — Она вчера была у него, а сегодня поехала мама.

— Тогда у нас только одна возможность узнать правду — спросить у единственного свидетеля тех давних событий.

— Маш, не стоит так волноваться, — после ухода гостей принялся уговаривать ее Никита. — Мало ли что там сто лет назад было. У меня, знаешь, еще несколько дней назад была такая же ситуация. И ничего, пережил. И ты держись, — обняв ее за плечи, внушал Никита. — Все дедушкины дедуктивные построения не выдерживают никакой критики. Да, была она в архиве летом. А убийство-то произошло зимой.

— Ты не понимаешь, — качала головой Маша. — Бабушка — самый родной для меня человек. Я знаю, какая она была добрая, сильная, благородная. И сейчас, когда мне ее так не хватает, вдруг всплывает эта история. Меня это разъедает изнутри, словно ржавчина. Я не верю ни единому слову. Но не думать об этом не могу, и это просто пытка.

И Никита жалел ее, придумывал какие-то доводы, говорил ласковые слова. И пока говорил, поглаживал Машу по голове и изредка целовал в макушку. Потом стал целовать ее в нос, потом в губы. Потом выяснилось, что самочувствие значительно улучшилось.

К утру они о старых убийствах окончательно забыли, и занимали их вопросы сегодняшнего дня.

А к концу недели, когда Никита окончательно выздоровел и вроде бы пора было перебираться домой, Никита с удивлением понял, что уезжать ему никуда не хочется. Он сидел на кухне перед тарелкой с яичницей и искал повод задержаться, когда в соседней комнате зазвонил Машин телефон.

— Никита! — Маша появилась на пороге кухни какая-то растерянная. — Звонил Алексей Петрович. Сегодня мы встречаемся с твоим дедом, врач разрешил. Твоих родных там не будет, только ты, я и они с Федей. Встречаемся в больнице через два часа.

Новость была не рядовой, и Никита на время забыл о проблеме переезда.

Маша ужасно волновалась. Она так много узнала за последнее время о человеке, с которым ни разу в жизни не встречалась и которого считала давно умершим, что привыкла воспринимать его как какого-то литературного героя. И вот сейчас, через несколько минут, она увидит его. Это было странно, все равно что встретиться с Тимуром и его командой, графом Монте-Кристо, Эрастом Фандориным или Анной Карениной. Но это была не главная причина ее волнения. Главным была, конечно, правда об их с бабушкой прошлом, и ее Маша боялась. Очень боялась. Думать об этом сейчас было нельзя, чтобы не раскиснуть. И Маша держалась.

Небольшую палату, куда они вошли, занимал один пациент.

Худой бледный старик с жидкими волосами и крупным носом лежал, едва заметный среди больничных простыней, и в первые секунды Маше показалось, что они опоздали.

Но шум шагов привлек его внимание. Он не спеша приоткрыл глаза, окинул их безразличным взглядом. Хотя стоило старику заметить Машу, как апатия исчезла. Лицо его ожило и преобразилось, наполнилось внутренним светом.

— Верочка.

— Нет, Мария, — выступая вперед, поправил Алексей Петрович.

— Ах да, — потухая, согласился Дмитрий Борисович, но тут же снова улыбнулся ей. — Вы очень похожи на бабушку.

— Я предупредил Дмитрия Борисовича о нашем визите, — шепнул Алексей Петрович на ухо Маше.

— Проходите, присаживайтесь, — сделал Кирилин слабый жест рукой. — Как приятно вас видеть и как жаль, что не имел чести познакомиться с вами раньше. — Он обращался только к Маше, совершенно не замечая собственного внука.

Ее бы такое отношение обидело, но Никита словно ничего не замечал.

— Дмитрий Борисович, врач строго-настрого запретил долго вас занимать, а потому простите, если мы сразу перейдем к делу, — вмешался Алексей Петрович. — Так случилось, что Мария, разбирая бумаги бабушки, наткнулась на вашу переписку, прочла ее и узнала о кладе. Опуская подробности, сообщу, что они познакомились с вашим внуком и вместе взялись за поиски. Место клада в переписке не было указано, и они обратились к вашим дневникам. Через сына история стала известна мне, и вот волею судеб мы все собрались вместе.

— Вы решили отыскать клад? — Глаза Дмитрия Борисовича загорелись, он оживился и попытался подняться на подушках.

Но Никита остановил его.

— Ты скажешь нам, где он спрятан? — садясь рядом с дедом, спросил он.

— Конечно! С радостью. А нельзя мне тоже на него взглянуть? Может, меня выпустят на денек? — В глазах Дмитрия Борисовича зажглась наивная надежда.

— Дед, ты как ребенок. Конечно, тебя не выпустят. Тебе даже сидеть нельзя, — укоризненно произнес Никита. — Но я обещаю тебе все заснять на камеру и потом показать.

— Спасибо!

— Так где лежит клад?

— В том самом здании, где был убит Сергей Игнатьевич Коростылев. Раньше его занимало закрытое НИИ, а что там теперь — даже не представляю. В старом особняке Трубецких есть угловой кабинет, в нем камин с необычным барельефом — копией картины «Девятый вал».

— Но этот барельеф вдребезги разбил убийца Коростылева, и за ним ничего не было, — перебил Выходцев. — Эксперты установили это абсолютно точно.

— А за ним ничего и не должно быть, кроме дымохода. Он был ключом, скрывал механизм, — спокойно пояснил Кирилин. — Надо было нажать на нижний левый край барельефа, и механизм открывал тайник. В 1848 году Айвазовский арендовал эту усадьбу и устроил в ней тайник. Этот особняк был знаком и Тальони, она бывала в нем, хотя в ту пору ее мысли были занятым другим предметом, не Айвазовским.

— Здорово! — оживился Никита и взглянул на Машу. Но та стояла сосредоточенная и отрешенная, словно судьба сокровища ее вовсе не интересовала.

Никита смутился своей веселости и о сокровищах спрашивать больше не стал. В палате повисла неловкая пауза.

Алексей Петрович, по очереди взглянув на присутствующих, прокашлялся и приготовился задать главный вопрос, но его опередила Маша.

— Дмитрий Борисович, кто убил тех людей? Это сделала бабушка? — Маша специально поставила вопрос таким образом. Ей не хотелось, чтобы кто-то подумал, что она боится правды или хоть на секунду поверила в такую возможность.

Дмитрий Борисович страшно побледнел, от его ласковой улыбки не осталось и следа. Он с испугом посмотрел на Машу, потом на остальных и резко покачал головой.

— Нет, нет и еще раз нет! Вера ни при чем! Это мои глупые фантазии. Возомнил себя великим сыщиком, гением дедукции. Но все это чушь. Ни одного факта, только мои фантазии. — Он все больше горячился, не замечая, что начинает повторяться.

И Маша вдруг поняла, совершенно определенно, что дикое, безумное предположение оказалось правдой.

Она почувствовала, как по щекам ее катятся слезы, зажала рот ладошками, чтобы не зареветь в голос, и продолжала неотрывно смотреть на старика. Зачем, зачем он так горячо протестует? Почему не отмахнулся от вопроса легко и небрежно?

— Деточка, что вы? Что вы! — разволновался не на шутку Дмитрий Борисович. Прибор возле его кровати противно запищал, и в палату вошла медсестра. Решительная, словно крейсер на рейде, она рассекла кормой посетителей, пробилась к кровати больного и принялась выставлять гостей из палаты.

— Постойте, — остановил ее Дмитрий Борисович и положил ей на руку тонкую слабую ладонь, покрытую россыпью пигментных пятен. — Еще пять минут. Обещаю, я больше не буду волноваться.

— Почему, почему она это сделала? Я не понимаю. Она не могла. Зачем? — с трудом сдерживала боль и слезы Маша. Она стояла в палате, был солнечный, теплый летний вечер. С улицы долетал запах скошенной травы, чирикали воробьи за окошком, а у нее, у Маши, рухнул мир. Она чувствовала себя одинокой и несчастной, такой одинокой, какой не чувствовала себя никогда в жизни, даже на бабушкиных похоронах. В голове проносились воспоминания. Они с бабушкой наряжают елку. Собирают яблоки на даче. Смотрят, обнявшись, телевизор, празднуют бабушкин день рождения, смеются, глядя на маленького толстого щенка, который бежит к ним по дорожке, его попа то и дело перегоняет передние лапы, и он кувыркается. И все это счастье вдруг затянул темный ядовитый дым. Как дальше жить?

Дмитрий Борисович снова вздохнул.

— Это случилось так давно, что кажется нереальным. Мне казалось, что я давно уже похоронил эту историю в закоулках памяти, словно ее и не было.

На дворе стоял 1955-й, счастливый, полный событий и впечатлений год. Я был молод, здоров, полон планов. Учился в аспирантуре, подавал надежды, ходил на студенческие вечеринки, в театры, на выставки, много читал. Жизнь была насыщенной и полной впечатлений. Родители зарабатывали достаточно, чтобы я не думал о деньгах, и я был беззаботен и весел.

А рядом со мной жила подруга детства. Еще недавно такая же беззаботная и счастливая, дочь любящих, заботливых родителей. Девочка из интеллигентной семьи, которая в одночасье оказалась практически сиротой. Одна против целого мира.

Я веселился, выкрикивал лозунги на комсомольских собраниях, мечтал строить коммунизм, в котором каждый будет счастлив и жить будут гармоничные личности. А о том, что рядом со мной живет глубоко несчастный человек, часто забывал. Даже когда мы встречались с Верой, я все время говорил о себе. На каком был спектакле, сходи обязательно. Сегодня был замечательный диспут, в следующий раз непременно приходи. У меня выходит гениальная диссертация, профессор Авдошин в восторге. И все в том же роде.

А ведь Вера после тяжелой смены на заводе спешила в институт, а потом возвращалась в общежитие, где жила в комнате еще с пятью девушками. Все на виду, ничего не скроешь, ни одной секунды наедине с собой. Надо заниматься — кто-то поет, болтает, стирает, гладит. Ужасные условия, клопы, нет горячей воды, одна кухня на целый этаж. Хочется есть, а отложенное с зарплаты уже закончилось, а еще надо купить новые ботинки, потому что старые никто не берется ремонтировать. А у Лиды новое платье, шелковое, мать прислала ткань. А у Зины туфли. Девчонки на танцы идут, а Вера садится за учебники. Вокруг грубые чужие люди, с которыми не о чем разговаривать, они не понимают тебя и презирают, потому что ты другая. А еще ты дочь врага народа, и в любой момент тебя могут выгнать из института, тогда уже никаких надежд на будущее, сплошной мрак. И никого из близких рядом. И вечная тревога за родителей: выживут, вернутся?

Все это свалилось на нее в одно мгновение. Жизнь рухнула, отнято было разом все: уютная отдельная квартира, заботливые родители, достаток, уверенность в завтрашнем дне, чувство защищенности. Абсолютно все.

И пока я наслаждался жизнью и молодостью, мечтал о светлом завтра, о большой научной карьере, говорил красивые слова, спорил до хрипоты о высоких материях, она, бедная, выживала. А я, эгоист, ни разу не спросил, сыта ли она, не нужна ли помощь. Да хоть бы женился на ней, чтобы у Веры была крыша над головой и хоть какая-то защита, пусть даже такая неказистая, как я. Вера никогда не жаловалась, ни о чем не просила, несла все в себе. Слишком гордая была, независимая, но и ранимая. Уж я-то знаю. И, видно, надломилась в какой-то момент.

История с сокровищами захватила Веру не меньше меня. Только для меня они имели скорее абстрактную ценность, во всяком случае, пока я не перебрался в Италию. А Вера хотела получить именно деньги. Вылезти из нищеты, обрести независимость и даже попытаться вернуть родителей, дав взятку.

Все эти мечты она держала в себе, ни с кем не делилась, а это очень опасно для психики. И в какой-то момент психика дала сбой.

Мы стали часто встречаться, и она с поразительным вниманием выслушивала мои рассказы о поисках. А я, молодой идиот, воображал, что Вера восхищается моим умом, находчивостью, тонким научным чутьем. А она лишь ждала, когда же я расшифрую, где спрятаны сокровища. Как она собиралась поступить дальше, я не знаю, — закрыл глаза ладонями Дмитрий Борисович. — Побоялся спросить.

После паузы он продолжил:

— В тот день она встречала меня возле архива. Я вышел взволнованный и стал нести какую-то околесицу о том, что мое открытие хотят украсть. Только что Галина Петровна поделилась со мной планом обнародовать авторство письма. В голове у меня была полная каша. Мне хотелось первому сообщить о столь важном открытии, но как это сделать? Если теперь, когда Галина Петровна призналась, я вдруг возьму и выступлю с сообщением первым, объявлю об установленном мною авторстве, она тут же обвинит меня в плагиате. Кому поверят? Мне, сопливому аспиранту, или ей, опытному научному сотруднику?

Что делать? Оставить все как есть, отказаться от собственного открытия и гоняться за призрачными сокровищами? Или рискнуть и выступить перед научным сообществом?

Автограф Айвазовского — это, конечно, не открытие ядерной реакции, но все же для узкого мира специалистов событие весьма существенное. Заслуга перед искусством в своем роде.

Я метался в поисках выхода. Нес какую-то бессвязную чепуху. О том, что украдут мое открытие, что все пропало, столько месяцев кропотливой работы насмарку. Вера поняла мои слова по-своему. Она решила, что Галина Петровна хочет отнять сокровище Айвазовского, обнародовать нашу тайну, сообщить соответствующим органам, после чего оно навсегда будет для нас потеряно.

Вера была решительным человеком с повредившейся психикой. Она поставила перед собой задачу и нашла выход, гарантировавший результат. Об этической стороне вопроса она не задумывалась. А возможно, просто не понимала, что делала.

У Веры со времени работы в ремонтной бригаде остался ключ от черного хода. Как он к ней попал, она не объяснила, просто была связка ключей, и все. Может, она их украла, может, они попали к ней случайно, не знаю. Но в тот день после смены она приехала в архив, проникла внутрь через дворовый подъезд, сняла пальто, надела синий рабочий халат, повязала голову платком и, никем не замеченная, добралась до хранилища. Она видела, как я уходил из зала, вошла, прихватила с рабочего стола Галины Петровны бюст Пушкина, зашла в хранилище, столкнула несчастную со стремянки и добила бюстом. Потом спокойно вышла, а орудие убийства выкинула в Неву. Когда я подошел к Медному всаднику, Веры не было. Она появилась минуты через три, сказала, что замерзла и решила пройтись вокруг парка, чтобы ноги согрелись.

Потом мы пошли гулять. Ничего странного я не заметил. Впрочем, тут удивляться не приходится, я вообще ничего вокруг себя не замечал. И никого. Хотя и любил Веру всем сердцем, но, видно, это была очень эгоистическая любовь. Не настоящая.

Все слушали Дмитрия Борисовича затаив дыхание, боясь только, как бы ему снова не стало плохо и их не выгнали из палаты.

— Галина Петровна умерла, а я продолжил свои изыскания. Конечно, меня в числе прочих подозревали в убийстве. Но это меня не сильно пугало, ведь я никого не убивал и свято верил в добросовестность и высокий профессионализм советской милиции. Потом была поездка в Феодосию, потом бегство в Италию, потом возвращение в Ленинград.

Об итальянских странствиях Кирилина Маша с Никитой уже успели рассказать Алексею Петровичу и Федору, поэтому Дмитрия Борисовича никто не прерывал.

— Вера меня не дождалась, и я не виню ее. В 1956-м ей доставили коротенькую записку, в которой я сообщил о планах перебраться в Европу, а потом пропал на долгие годы. Она вышла замуж, очень удачно, у нее родились дети. Родители выжили в лагерях и вернулись. Все у Веры наладилось, обрело смысл и гармонию. Я был рад за нее, от души рад. Но теперь я сам словно оказался за бортом жизни.

И вот тут Вера проявила удивительное участие и понимание. Она не бросила меня, не отвернулась, а помогла встать на ноги и начать новую жизнь фактически с нуля. Даже постаралась устроить мои личные дела. Я безмерно ей благодарен. Что касается ее душевного состояния, как я понимаю, с возвращением родителей и замужеством все ее странности исчезли. Мне кажется, она вообще забыла о том, что сделала. Я даже в этом уверен.

Прошли годы. Жизнь текла ни шатко ни валко, я чувствовал себя неудачником, ужасно тосковал и в конце концов вернулся к поискам сокровищ. Вера была единственным человеком, с кем я поделился своей тайной. И, сам не подозревая, запустил замерший процесс в ее психике.

Самое ужасное заключается в том, что Вера ни разу не выдала своих мыслей. Если бы я знал, хотя бы догадывался, то можно было бы обратиться к специалистам и помочь ей. Но увы. Сокровища стали для нее навязчивой идеей, гораздо более болезненной, чем для меня.

Снова я посвящал Веру в подробности изысканий, тревожил ее больную психику. Это я рассказал ей о встрече с Коростылевым, о его угрозах и обещании вывести меня на чистую воду. Да-да, — подтвердил он, взглянув на Алексея Петровича, — наша встреча не была мирной. Он заманил меня к себе, а потом разве только не пытал, вынуждая сознаться в убийстве Галины Петровны. Он был как безумный. Кричал что-то о счете за ее жизнь, о сыне, о расплате. Я еле вырвался от него. Потом боялся даже родителей навещать, Надю посылал. Успокоился только после его смерти.

Вере я все рассказал как на духу. Она была единственным человеком, с кем я поделился. Тогда она спросила, где именно живет Коростылев, и обещала поговорить с ним сама, если он не оставит меня в покое. Но больше он встреч со мной не искал. Потом я узнал почему.

Вера нашла его. К тому времени она уже знала, где хранятся сокровища, я отдал ей все свои записи. Она так велела, и я послушался. Но достать их она не могла, нужен был свой человек в институте. И тут подвернулся Коростылев. Однажды она уже обвела его вокруг пальца и решила сделать это снова. Бывшему сотруднику уголовного розыска ничего не стоило устроиться на работу в закрытый НИИ. Вера уговорила его это сделать — Коростылев к старости стал удивительно жаден. В его жизни осталось две страсти, месть и стяжательство. Вера сыграла на обеих.

Она смогла его убедить, что, лишь найдя клад, он сможет выйти на настоящего убийцу Галины Петровны. Вера умела убеждать, мягко, ненавязчиво вкладывать в чужую голову нужные мысли. Так бывало со мной; возможно, так же произошло и с Коростылевым. К счастью, Вера убедила его, что я не убивал. И вот они пустились в погоню за сокровищами.

Все было просто. Коростылев устроился на работу в институт, они ждали подходящего случая. Он настал, когда в НИИ запустили новый корпус и особняк решили поставить на ремонт. Отделы переехали, помещения перестали запираться. Все произошло словно по заказу.

Они выбрали вечер. Не знаю, заранее ли Вера решила избавиться от своего компаньона или это был порыв, но со свойственной ей предусмотрительностью она обеспечила себе алиби. Пригласила меня. Напоила чаем, всыпав туда предварительно дозу снотворного, а сама в старом папином пальто и сапогах отправилась в институт. Муж был в командировке, дети ночевали у родственников. Там был детский праздник, и их оставили ночевать. Я мирно спал в кресле.

Самое удивительное, что, не найдя сокровищ, Вера совсем не была разочарована или огорчена. Убийство Коростылева вообще не произвело на нее впечатления, это событие словно тут же выпало из ее сознания. Она разбудила меня, абсолютно спокойная, ласковая, и отправила домой. Никто бы не догадался, что она только что хладнокровно убила человека.

Когда я два месяца спустя расспрашивал ее о том, что случилось, она с трудом вспомнила, что произошло с Коростылевым. Для нее он просто исчез в какой-то момент. Мне даже показалось, что Вера ужаснулась тому, что натворила, но быстро взяла себя в руки, и мне стало страшно. Я напомнил ей о Галине Петровне, снова о Коростылеве и вот тогда-то понял, что Вера больна. Я стал жалеть ее и уговаривал обратиться к врачу.

«Ты хочешь, чтобы меня расстреляли?» — просто спросила Вера. Я не хотел, и вопрос был закрыт навсегда. После этого я очень внимательно наблюдал за ней, иногда следил на расстоянии, но никаких отклонений от нормы не замечал.

Все устоялось, отошло в прошлое, затянулось дымкой забот. О кладе мы больше никогда не заговаривали.

А потом погибли ваши родители, Машенька. И вот тогда я понял, что, однажды вспомнив о том, что натворила, Вера больше не забывала об этом ни на минуту. Думаю, не было дня, когда бы ее не мучили угрызения совести. Как она справлялась, как могла носить все это в себе, не понимаю. Любой другой человек сошел бы с ума, но Вера как-то держалась.

Вскоре после похорон ее дочери и зятя мы вдвоем с ней пришли на кладбище, и она сказала, что люди не узнали о ее преступлении, но Господь ее покарал, потому что его не обманешь. Тогда я понял, где она черпает силы. В вере. Она никогда не говорила о своем крещении, но именно вера помогла ей справиться и выжить. Но до конца дней она винила себя в смерти ваших родителей.

Слезы текли из Машиных глаз. Ей не было стыдно за бабушку, она не злилась, она не перестала ее любить, и вообще история, рассказанная Дмитрием Борисовичем, удивительным образом сохранила в Машиной памяти бабушку такой, какой она знала и любила ее всю жизнь. Ей только стало еще сильнее ее жаль.

— Простите меня, деточка, — проговорил Дмитрий Борисович, протягивая руку, и Маша присела к нему на кровать. — Простите меня. Мне надо было давно избавиться от этих записей, сжечь их. А я, старый растяпа, поленился. И вот расплата.

Но у Маши не было никакой обиды на Дмитрия Борисовича, скорее благодарность. За искренность, за заботу о бабушке, за то, что он все еще жив и смог рассказать ей правду.

Они простились с Кирилиным и пообещали рассказать все о поисках клада. Алексей Петрович сказал, что поможет это устроить.

Эпилог

Изъятия клада пришлось ждать целую неделю. Во-первых, нужно было разыскать нынешних владельцев комплекса зданий бывшего НИИ и согласовать все с ними. Во-вторых, требовалось разрешение городских властей, поскольку особняк Трубецких внесен в реестр памятников регионального значения. Еще нужно было собрать комиссию, получить разрешения и оформить бумаги в ведомстве Алексея Петровича. Словом, бумажной волокиты, которую, к счастью, взял на себя Федин отец, хватало.

Но и этот этап был пройден, и великий день настал. Маша и Никита присутствовали при изъятии клада в качестве людей, его отыскавших, и претендовали на законные проценты от рыночной стоимости.

Механизм, открывавший тайник, был поврежден еще в 1975 году, но за дело взялся привезенный Алексеем Петровичем специалист, и вскоре где-то справа в глубине стены раздался скрежет. Все бросились туда. За слоем гипрока что-то шуршало и, кажется, пыталось открыться. Разрезали обшивку, содрали с десяток слоев старых обоев и наконец добрались до дубовой панели. Этими панелями, по замыслу архитектора, была обшита нижняя часть стен в кабинете. Одну из них сдвигала с места скрытая пружина.

Тайник открыли. Наружу извлекли большую шкатулку, завернутую в полуистлевшую ткань. Алексей Петрович принял ее из рук специалиста и поставил на стол посреди комнаты. Все присутствующие сгрудились вокруг. Шкатулка была по размерам чуть меньше микроволновой печи, скромно инкрустированная, с бронзовым вензелем Айвазовского на крышке. Ключа, разумеется, не было.

Маша, Никита, Федор и Алексей Петрович торжественно внесли в палату большую шкатулку. Глаза Дмитрия Борисовича загорелись, лежащие поверх одеяла тонкие худые ладони дрожали от волнения.

— Неужели нашли? — с восторженной улыбкой спросил он, не решаясь протянуть руки.

— Да, дед. И без тебя даже не стали открывать. — Никита поставил шкатулку на стул возле кровати.

Замок уже был открыт специалистом, так что Дмитрию Борисовичу оставалось только поднять крышку.

Все присутствующие одновременно выдохнули. Шкатулка оказалась полупустой. В ней лежала связка писем, длинные белые перчатки, старая театральная программка и розовая пуанта.

— Негусто, — заметил Федор, скептически глядя на содержимое.

— Два убийства, — тихо прошептал Алексей Петрович.

— А при чем здесь пуанта? — недоуменно глядя на балетную туфельку, спросил Никита.

— Наверное, потому, что именно Тальони ее придумала, — проговорила Маша, осторожно доставая туфельку. — А еще, кажется, была какая-то романтическая история…

— Невероятно! — протянул Митя дрожащие от волнения руки. — Неужели это та самая туфелька? Туфелька с ее ноги. Туфелька Марии Тальони!

Он благоговейно принял атласный башмачок и с трепетом провел по нему рукой.

— Нашел, я нашел сокровище Айвазовского, — прошептал Митя, со слезами глядя на пуанту. Потом прикрыл глаза, прижал туфельку к груди и тихо умер.

Никто из присутствующих ничего не понял. Они стояли над его кроватью, продолжая разговор.

Дмитрия Борисовича похоронили. Семья Никиты прочла его дневники и переписку, примирилась с его прошлым, простила Веру Григорьевну и приняла Машу.

Никита официально объявил ее своей невестой. Очевидно, сработали гены, другого объяснения он не находил. Но раз проснувшееся желание защищать ее никуда не делось, только крепло с каждым днем, и по зрелом размышлении Никита пришел к выводу, что это и есть любовь.

Ирина Кондратьевна из архива уволилась по собственному желанию. Писать на нее заявление в полицию ни Маша, ни Никита не стали.

Федор по-прежнему сидит в своем салоне, гоняет на байках, совершенно доволен жизнью и менять ее не собирается. С Никитой они подружились.

Маша работает в архиве. Однажды, когда они с Татьяной Константиновной остались наедине, та будто между прочим сказала:

— А знаете, Машенька, моя девичья фамилия — Коростылева.

Маше показалось, что она еще раз проскользнула через петлю времени.

— Да, удивительно складывается жизнь. Видно, я пошла в бабушку, стала архивариусом, — улыбнулась Татьяна Константиновна. — И так неожиданно вдруг раскрылись все тайны моей семьи. Спасибо, Маша, что были так откровенны.

— Вы не сердитесь на меня? — робко спросила она. Все-таки это ее бабушка убила родных Татьяны Константиновны.

— Конечно, нет. Вы здесь ни при чем. Мой папа уже умер, а бабушку я никогда не знала. Хотя мне ее, конечно, очень жаль.

Этот разговор стал финальным аккордом в истории о сокровище выдающегося художника, великой балерины и скромного архивариуса.

Content

Юлия Алейникова
Тайное сокровище Айвазовского

Пролог

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог