ДЕРЖАВА

том третий

ДЕРЖАВА будет, пока есть в

людях вера православная. Как

не станет веры, рухнет и

ДЕРЖАВА.

о. Иоанн Кронштадский.

Побеленный снегопадом и лёгким морозцем огромный барский дом с вальяжно расположившимся на крыше белоснежным сугробом, гордо стоял неподалёку от покрытого снежным настом склона горы, плавно опускавшейся к замёрзшей Волге.

В полдень первого дня 1905 года, развесёлая компания заночевавших в доме окрестных помещиков с гиканьем, свистом и хохотом мчалась на тройках по укатанной, серебряной от солнечных лучей дороге в сторону рубановской церкви.

Помолившись и испросив у Господа милости в наступившем году, понеслись в тепло дома продолжать отмечать Новогодье.

Отложив дела и заботы на завтра, вся Россия, от последнего крестьянина до самодержца, встречала наступивший год.

Год Джека—Потрошителя, как оговорившись, назвал его один из гостей Акима Рубанова.

Вечером этого праздничного субботнего дня император, оставив на короткое время жену, прошёл в кабинет: праздник — праздником, а дисциплина — дисциплиной, и записал в дневнике: «Да благословит Господь наступивший год, да дарует Он России победоносное окончание войны, прочный мир и тихое, безмятежное житие!..» «Господи, — перекрестился на икону, — как хорошо, когда всё тихо и благолепно… Когда рядом жена, дочери и сын не болеет, — пройдя по кабинету, вновь сел за стол и дописал в дневнике события прошедшего дня: «Погулял. Отвечал на телеграммы. Обедали и провели вечер вдвоём. Очень рады остаться на зиму в родном Царском Селе». — Почему–то в последнее время разлюбил Петербург, — прочитав написанное, прилежно поставил пропущенную точку. — А ведь на завтра назначена встреча с двумя министрами и приём какой–то делегации, как доложил флигель–адъютант. А сейчас — поцеловать супругу и спать», — зевнул он, по–кресть–янски перекрестив рот.

Воскресным днём, в то время как российский самодержец принимал в Царском Селе делегацию, отец Гапон с блаженной ухмылкой дирижировал полутысячным хором в Нарвском отделе общества.

— Тетявкина вон! Тетявкина вон! — скандировали рабочие, в такт словам, притопывая ногами.

Взобравшись на помост, дабы возвышаться над безликой толпой, священник поднял вверх руку, требуя тишины.

Словно по команде хор затих, и сотни глаз благоговейно уставились на человека в чёрной рясе. Озарённый ореолом поклонения Георгий Гапон, перекрестив себя и собравшихся, негромко произнёс:

— Дорогие братья!

В наступившей тишине его голос услышали в самом дальнем углу просторного зала. Глаза с обожанием глядели на своего вождя. Уж он–то не даст их в обиду.

— Дорогие братья. Мы не бросим в беде наших товарищей…

Поблаженствовав от аплодисментов, вновь поднял вверх руку и продолжил:

— Вы знаете, что перед Новым годом мастер Тетявкин безосновательно уволил четырёх рабочих. Двадцать седьмого декабря мы избрали три депутации, отправив их с нашими требованиями к директору Путиловского завода Смирнову, к главному заводскому инспектору Чижову и к градоначальнику — генералу Фулону, — внимательно оглядел безликий зал. — Двадцать восьмого декабря я возглавил делегацию рабочих из девяти человек и лично беседовал с градоначальником. Он клятвенно пообещал сделать всё, что в его силах, чтоб администрация восстановила рабочих и уволила их обидчика…

— Тетявкина вон! Тетявкина вон! — заблажили собравшиеся.

— На хрен его! — перекричал собрание стоявший в последних рядах чуть выпивший Гераська, в ту же минуту ужасно захотев выпростать забившийся нос.

Зажав уже ноздрю большим пальцем, уразумел, что по сторонам от него, в надвинутых на глаза кепках, стоят ни абы кто, а, яти иху мать, гордые буревестники — Шотман с Северьяновым.

— Кто этот Тявкин будет? — не слишком уважительно ткнул локтем Гераську Северьянов, отчего тот чуть не порвал ноздрю ногтем большого пальца.

— Ну-у, — убрал от греха руку за спину, — не Тявкин, а Тетявкин. Мастерюга продажный. Враг рабочего класса…

— И трудового крестьянства, — закончил не совсем трезвую пролетарскую мысль Шотман, со своей стороны толкнув Гераську плечом. — Чего гудишь как токарный станок?

— Ты лишнее внимание к нам не привлекай, — поддержал друга Северьянов.

Дришенко хотел намекнуть старшим товарищам, что они сами привлекают к себе внимание, находясь в помещении в кепках, но не решился.

— А вон и Муев шкандыбает, — шёпотом сообщил он.

— Давно пора этому меньшевику морду отполировать, — плотоядно скрипнул зубами Шотман.

Тот, на своё счастье не заметив бывших соратников по партии, пробивался в первые ряды поближе к отцу Гапону, громогласно уже вещавшему:

— Другая делегация в тот же день посетила Чижова. Её возглавил журналист Архангельский. Он складно умеет говорить… Но инспектор начал язвить: почему это, дескать, рабочую делегацию возглавляет корреспондент… И нагло сообщил, что оснований к недовольству у рабочих нет. Конфликт раздут несознательными тружениками, которые часто заявляют разные вздорные требования из–за того, что мастер иногда назовёт кого–либо дураком и тому подобных пустяков.

— Са–а–ам дурак! — забывшись, завопил Гераська, получив с двух сторон

чувствительные тычки локтями.

Переждав неуместный, по его мнению, смех, оратор, откашлявшись, продолжил:

— Директор в этот день депутацию не принял…

Юный Дришенко набрал воздух в лёгкие, дабы прокомментировать сие деяние директора, но кислород моментально был выдавлен стоящими по бокам товарищами.

Видя, что лик его покрылся небесной синевой, большевики ослабили давление на пролетариат.

— …Но 29 декабря Смирнов всё же принял делегацию и вот что написал по этому поводу в расклеенных по стенам мастерских объявлениях. Мне тут дали одно, — потряс листом и начал читать: «Вчера, 29 декабря, — это он тридцатого велел на заборах расклеить, — оторвался от чтения Гапон, — ко мне заявилась депутация из четырёх лиц, наименовавшими себя уполномоченными членами «Собрания», — оглядел внимательно слушающих его рабочих. — Цель свою депутация объяснила: обратить внимание на неправильные действия одного мастера нашего завода, которые выразились будто бы в неправильном увольнении четырёх рабочих. Мною было указано депутации, что я считаю её заявление малоуместным, и что разбор претензий рабочих должен, прежде всего, проводиться на самом заводе по заявлению самих рабочих, а не по заявлению учреждения, постороннего заводу».

— Это мы посторонние? — как–то ловко и незаметно набрав воздух, завопил Гераська.

— Дурень! — ткнул его на этот раз уже кулаком Северьянов. — Кричи по слогам: «Путиловцы!»

— Путиловцы! Путиловцы! — следом за Гераськой стало скандировать благородное собрание, весьма удивив этим инициатора и примирив с ударом кулака.

Он даже горделиво выпятил грудь, не решившись, однако, наполнить её воздухом.

— А теперь ори: «Стачка, стачка…» — велел Шотман.

Душа юного пролетария буревестником воспарила к потолку, когда весь зал подхватил его слова.

Гапон поднял руку, успокаивая собрание.

— Братья. Я с вами, — под гром аплодисментов произнёс он. — И выдвинем ряд дополнительных требований к администрации, — перекричал овации, не в силах уже их остановить. — А если в течение двух дней Смирнов требования не удовлетворит, то подключим к стачке другие заводы, — оглох от восторженных криков, топота и свиста.

— Товарищи, — возник рядом с Гапоном Рутенберг. — Завтра на работу выходим, но за станки не встаём… А собираемся у конторы и вызываем директора, требуя принять уволенных рабочих и выгнать Тетявкина.

Под скандирование: «Выгнать! Выгнать!» — толпа начала расходиться.

В 8 часов утра не работала только столярная мастерская.

— Стачка, стачка, — расстроено съязвил пролезший через дыру в заборе Шотман. — Поорали, потопали, водки потом попили и спать…

— Да на черта большинству сдался этот Тетявкин и четверо уволенных пьяниц? — надвинул на глаза козырёк фуражки Северьянов. — Шапку надо купить, а то уши уже отвалились, — попрыгал и растёр лицо ладонями, покрутив затем уши.

— Чё, дядь Вась, за грехи себя наказываешь? — хохотнул подошедший к ним Гераська, обдав старших товарищей свежим запахом алкоголя.

— Господин Дришенко, — насупился Северьянов, — нынче все винные лавки в округе приказано не открывать, а от тебя так и шибает…

— … Квасом, — докончил его мысль Герасим. — Забродил, собака и скис, — вновь жизнерадостно хохотнул он, пружинисто попрыгав.

— Чего скачешь, как ёрш на сковородке? — пряча в углах рта усмешку, сурово оглядел молодого рабочего Шотман. — Помнишь Обуховский завод? — И, не слушая ответ, продолжил: — Набирай дружков, и выгоняйте из механических мастерских несознательный народ. Кочегаров и машинистов тоже в тычки. Кричи: «Всем идти к конторе».

Когда собралась толпа, скандирующая: «Смирнов! Смирнов!» — из здания администрации вышел недовольный директор.

— Ну чего разорались? — начал он. — Дело мною выяснено. Оказалось, что из четырёх рабочих: Сергунина, Субботина, Фёдорова и Уколова, последним двум расчёт совершенно не заявлен.., — оглядел притихших рабочих. — А что касается Сергунина… Так он уволен за вполне доказанную плохую работу в последние три месяца службы. А Субботин уволен не двадцать второго, как это говорили депутаты «Собрания», а назначен к расчёту лишь тридцатого декабря после прогула им свыше трёх дней подряд. Что касается мастера Тетявкина, то чувство справедливости не позволяет мне налагать на него кару. Ребята, — оглядел собравшихся. — Идите работать. Хотя дисциплина в цехах никуда не годится, обязуюсь никого не увольнять за забастовку, — построжал глазами. — Иначе вынужден буду согласно пункту 1 ст. 105 Устава о промышленности приступить к расчёту всех не вышедших.

— Господин директор, вы нас не пугайте, — выбрался из толпы Рутенберг и выставил перед собой крупно исписанный лист, словно пытался отгородиться им от начальства.

— Смотри–ка, и эсеры подсуетились, — удивился едва ли не больше директора Шотман.

— А вон и Муев через очки таращится, — кивнул головой Северьянов.

— Каждой твари по паре, — пришёл к выводу неунывающий Дришенко.

— Ты это о ком? — сжали кулаки большевики.

— Об инженерах, — гыгыкнул Гераська.

— Рабочие, господин директор, в составленной петиции выдвигают справедливые требования, — оглядел митингующих. — Первое. Уволить Тетявкина и восстановить на работе Сергунина и Субботина, — стал читать текст.

— А–а–а-а! — удовлетворённо заголосили собравшиеся, заинтересованно прислушиваясь к неизвестно когда выдвинутым требованиям.

— Сократить рабочий день до 8‑ми часов.

— А–а–а-а! — удовлетворённо орали рабочие.

— Улучшить санитарные условия некоторых мастерских, особенно кузнечной.

— А–а–а-а!

— Никто из рабочих не должен пострадать материально от забастовки.

— А–а–а-а!

— Время забастовки не должно считаться прогульным, за него уплатить по средним расценкам.

— Давайте я сам почитаю, — забрал у Рутенберга петицию директор. — Лично вам, милейший, — хмыкнул Смирнов — на последние пункты надеяться нечего. Вы уже пробка… А завод — бутылка шампанского. Счастливого полёта, инженер…

— Дело идёт. Забастовка расширяется, — делился впечатлениями Северьянов.

— Папашка Гапон мотается по всем одиннадцати отделам Собрания и баламутит народ, призывая идти к царю. Это же бессмыслица. То ли дело — забастовка! Красные флаги над головами… Требования созыва Учредительного собрания… Штурм самодержавия — вот главная идея, — аж задохнулся от нахлынувших чувств Шотман.

— Вон главный таран революции бежит, — кивнул на спешащего к ним Дришенко Северьянов. — Явно с утра поднял на приличную высоту благосостояние какого–нибудь трактира.

— Пар из ноздрей хлобыщет как из чайника, — улыбнулся Шотман.

— Дядя Вася, — задышливо стал докладывать подбежавший Гераська. — Всего несколько заводов к стачке не присоединились…

— Да успокойся и переведи дыхание, — доброжелательно похлопал по плечу молодого рабочего Шотман.

— Главное, чтоб трактиры не забастовали, — добродушно обозрел младшего товарища Северьянов. — Ну что там? И не вздумай закуривать, — всполошился он, — ещё полчаса ответа от тебя не дождёшься.

— Да что, дядь Вась, — убрал папиросы в карман Гераська. — За Невской заставой — наш родной Обуховский пашет на самодержавие… Фабрика Торнтона. Мастерские Александровского завода вкалывают.

— Знаем, — вздохнул Шотман. — Людей уже послали на Александровский бить штрейкбрехеров, — сразил наповал незнакомым словом молодого большевика. — А ты, по старой памяти, дуй на Обуховский. Дружков там полно осталось… Вот и остановите работу.

* * *

Полковник Акаши встретился в Лондоне с японским послом Хаяси и одним из руководителей разведки Хукусимой.

— Заместитель начальника генерального штаба Нагаока телеграфировал мне, что Японии как воздух необходим мир, — расхаживал по мягкому ковру посол. — Россия ещё только начала сжимать пальцы в кулак, — встал напротив сидящего в кресле Акаши и убрал руки за спину. — А наш кулак разжимается, — чуть не взвизгнул он, резко выбросив над головой правую руку с разжатыми пальцами. — Русская армия уже насчитывает на Дальнем Востоке триста тысяч человек. Сибирская железная дорога пропускает не четыре, как в начале войны, а четырнадцать пар поездов в день…

— Русские долго запрягают, но быстро погоняют, — со вздохом произнёс Хукусима.

— Не понял, что вы сейчас сказали, — вновь стал топтать ковёр посол, — но точно знаю, что финансовых и экономических трудностей в России нет. Прошлогодний урожай был обилен. Промышленность наращивает производство. Золотой запас за год возрос на сто пятьдесят миллионов рублей, — схватился он за голову. — В то время как наша родина страдает от войны. Мы призвали полмиллиона резервистов, ослабив этим промышленность и сельское хозяйство. Наша армия теряет перевес над русской, которая пополняется свежими войсками. Мы несём потери, а резервов у нас уже нет. Эту критическую ситуацию может выправить лишь внутренняя дестабилизация в России. Вот на что следует направить все усилия, — поочерёдно глянул на Хукусиму и Акаши. — Так считают и наши друзья в Америке. Денег на расшатывание политической обстановки в России они не жалеют. Американский банкир Лёб шумит на всю Америку: «Собирайте фонд, чтобы посылать в Россию оружие! Пусть лавина эта катится по всем Соединённым Штатам! Подлую Россию мы заставим встать на колени. Деньги могут это сделать». Активно поддерживает его и миллионер Шифф. Расскажите, господин Акаши, что вы успели сделать на эти деньги. Ведь известно, что для достижения победы все средства хороши, — патетически воскликнул он и чуть не шёпотом затем добавил: — Даже устранение русских губернаторов, великих князей и самого.., — потыкал пальцем в потолок, но произнести «монарха», не решился — святое слово.

— Сделано уже многое, — хотел подняться из кресла полковник, но был остановлен взмахом ладони с разжатыми пальцами.

Усевшись на диван, Хаяси внимательно слушал военного атташе.

— Налажены контакты с русской оппозицией, особенно эсерами и отчасти с Бундом. А также с финскими националистами и польскими радикалами. Осенью прошлого года мною была профинансирована общеоппозиционная конференция в Париже, принявшая резолюцию о свержении самодержавия.

— Сами того не подозревая они льют воду на японскую мельницу, — вставил, на взгляд посла заумную фразу главный разведчик.

— Труднее на контакты идут большевики во главе с Лениным, — продолжил доклад Акаши, — но и он вчера, четвёртого января, на наши средства выпустил первый номер своей газеты «Вперёд».

— Видимо тоже сторонник лозунга: «Для достижения цели все средства хороши», — вновь высказался Хукусима.

«Мой Бог, — мысленно возмутился посол, — когда же тебя, наконец, русские разоблачат и расстреляют», — ласково улыбнулся шпионскому начальству.

— Уже сегодня выезжаю на встречу с эсеровской верхушкой. Они в Петербурге пытаются разыграть интересный спектакль, имея в руках пешку, которая мечтает стать ферзём…

— И пешка эта носит поповскую рясу, — хмыкнул главный шпион, окончательно испортив настроение послу Хаяси.

Николай Второй пока не знал обо всей этой суете и 6‑го января, в праздник Крещения, вместе с семьёй и великими князьями присутствовал на литургии в соборе Зимнего дворца.

— Аликс, сегодня крепкий мороз и ветер, — по окончании литургии взял жену под руку Николай. — Мы с дядьями решили, — кивнул на великого князя Владимира и его брата Алексея, — что за церемонией Водосвятия женщины и дети понаблюдают из окон Зимнего дворца. Вам прекрасно всё будет видно, — зачастил словами, заметив, что супруга недовольно нахмурилась. — А то простудишься, не дай Бог, а у тебя на руках маленький Алексей, — улыбнулся ей, видя, что она согласилась.

— А девочки так хотели полюбоваться возведённым на льду, рядом с прорубью, павильоном, — уходя вместе с детьми, вздохнула она, чтоб муж понял, на какие жертвы ради него готова семья.

Следом за ней двинулись жёны и дети великих князей, а за ними статс–дамы и приглашённые на праздник Богоявления жёны сановников.

Во внутренних покоях дворца все с любопытством прильнули к окнам.

Мать императора Мария Фёдоровна встала у окна рядом с невесткой. Дальше расположились дочери.

— Душенька моя, говорят, что из Швейцарии уехали к нам в Питер тысячи анархистов–бомбистов с целью взорвать императора, как взорвали его деда, — забывшись, громче, чем нужно, поделилась с подругой жена генерала Богдановича и осеклась под строгим взором повернувшейся к ней императрицы.

— По Петербургу уже несколько дней идёт слух, что на моего сына будет покушение, — зашептала невестке царственная свекровь. Но я не верю в это. Ложные сплетни и больше ничего. Меня тоже вчера отговаривали ехать сюда… Но я сказала, что не боюсь, даже если что и случится, — на всякий случай перекрестилась и стала смотреть на крёстный ход.

Первыми из Иорданского подъезда вышли причётники с зажжёнными свечами и хоругвями. Следом — певчие придворной капеллы и духовенство в праздничных белых ризах.

Александра Фёдоровна увидела шедшего за ними мужа и хотела помахать рукой, но вовремя поняла, что он не заметит.

«Какие глупости… Покушение на Ники, — с неприятным, ледяным, как воздух за окном, чувством в сердце подумала она, с любовью наблюдая за супругом, не спеша шествующим по украшенным флажками и гирляндами сходням к павильону. — Иордани», — вспомнила ускользающее из памяти слово.

Стоящие по краям гвардейские части, по мере прохождения императора, брали «на караул».

Она увидела, как Ники и митрополит Антоний в сопровождении великих князей прошли под Иорданскую сень. Адьютанты полков с полковыми штандартами сошли на лёд Невы и замерли вокруг проруби.

Пока совершалась литургия, на батарейный двор 1‑й батареи лейб–гвардии конно–артиллерийской бригады прибыли командир батареи Давыдов и субалтерн–офицеры: поручик Рот 1‑й и его младший брат подпоручик Рот 2‑й. Так их нумеровали в гвардейской артиллерии, чтоб не ошибиться — кто есть кто.

— Молодцы фейерверкеры[1], — поблагодарил нижних чинов капитан, увидев, что лошади впряжены в орудийные передки и батарея полностью готова к походу. — Стволы пробанины? — поинтересовался у младших офицеров.

— Так точно, — утвердительно кивнул головой старший из братьев. — Позавчера ещё, господин капитан, после «домашних учений» на артиллерийском дворе приказал почистить орудия, пробанить их, смазать и надеть чехлы.

— Не орудия, а убожество, — сплюнул капитан. — Вместо наших скорострельных пушек, переданных в действующую армию, выделили допотопные поршневые пукалки.

— Это пощёчина гвардейской артиллерии, — поддержал командира батареи подпоручик Рот 2‑й.

— А на мой взгляд — старая пушка стрельбы не портит, — высказал свою точку зрения Рот 1‑й.

— Но и далеко не стреляет.., — грохнул смехом Давыдов, вспомнив пословицу: «Старый конь борозды не портит, но и глубоко не пашет». «Ох, не к добру грохочу», — стал он серьёзным.

Вскоре на стрелке Васильевского острова, у здания Биржи, снялись с передков орудийные расчёты трёх батарей лейб–гвардии 1‑й и 2‑й артиллерийских бригад и гвардии конной артиллерии.

— Как настроение, господа? — поинтересовался у офицеров подъехавший на извозчике подполковник генштаба Половцев, хлопая затянутым в перчатку кулаком по ладони. — Прохладно, однако.

— С праздником вас, господин подполковник, — поздравили начальника сегодняшних салютационных стрельб Роты, растянув в улыбках рты.

— Господа, согласно схеме расстановки орудий, две батареи из 1‑й и 2‑й артиллерийских бригад расположатся ниже биржевого сквера у обреза воды, а батарея конно–артиллерийской бригады — на площадке, расположенной между Ростральными колоннами или, как их в народе называют — биржевыми маяками и Дворцовым мостом.

— Да фейерверкеры в курсе, господин подполковник. Каждый год на эти места пушки ставим. Пойдёмте лучше в здание Биржи погреемся, — предложил подполковнику капитан.

Нижние чины споро расставили пушки и задумались, вспоминая, как их заряжать.

— Два раза всего обращенью с этой ан–нтиллерией учили, — ворчал младший фейерверкер Гандаров. — Один раз осенью, а другой — позавчера. Рази запомнишь? — возился с орудием.

За его спиной остановилась упряжка, которой правил незнакомый старший фейерверкер.

— Ну что, робяты, салютовать готовы? — подошёл он к ним, доставая из кармана шинели бутылку пшеничной, из другого — стопку. — Пока офицеров нет, отметим Богоявление, — наполнив ёмкость, протянул Гандарову.

— Вроде бы как не положено, — произнёс тот в оправдание, цапнув стопку и в предвкушении поднося к губам. — С холостыми зарядами возимся, яти иху в жестянку мать.

— Да выпейте пока, а я подмогну. Целый ящик этих, как их, «фиктивных снарядов» подвёз. Ну-у, картонок с опилками, — достал из своего зарядного ящика холостой картечный снаряд и ловко зарядил орудие, пока два младших фейерверкера и канонир распивали бутылку.

— Во! Уже и уехал, — вытер довольные усы младший фейерверкер Патрикеев.

— Ловко умеет с поршневой пушкой управляться. И насчёт водовки не жадный, — похвалил уехавшего артиллериста канонир. — А вон и сигнальная ракета взлетела, — побежал он к пушке.

— Стрелять надо, а командиров всё нет, — встал за орудие младший фейерверкер Гандаров, услышав гром выстрела с Петропавловской крепости. — Следом мы палим…

Богослужение шло своим чередом. Когда запели Крещенский тропарь, митрополит Антоний спустился с помоста к проруби и три раза погрузил крест в воду, освятив её.

Стоявший неподалёку комендант Петербурга поднял ракетницу и выстрелил, подав сигнал начинать салют.

Тут же со стен Петропавловской крепости грохнул орудийный выстрел.

За ним появился белый дымок и блеснул огонь с набережной Васильевского острова.

Начавшаяся канонада заглушила благовест Исаакиевского собора.

Император приложился к кресту и был окроплён Антонием святой водой, осознав вдруг, что слышит свист шрапнели и с удивлением увидел, как неподалёку от майны, обливаясь кровью, упал полицейский чин.

Стоящий в четырёх шагах от монарха знаменщик Морского кадетского корпуса тёр саднящий лоб, с недоумением рассматривая пробитое знамя и скатившуюся к ногам картечную пулю, что попала в него на излёте, почти не причинив вреда.

Крещенская служба продолжалась… Всё так же гремел салют.

Николай вместе с митрополитом обходил знамёна полков, прокручивая в голове произошедшее событие и не находя на него ответа. Он совершенно не замечал дефилирующие мимо батальоны, которые Антоний усердно окроплял святой водой.

На этом Крещенский парад закончился.

Когда император покинул набережную, народ устремился к проруби черпнуть святой воды.

Подходя к Зимнему, Николай увидел разбитые стёкла в окнах дворца и выбоины от пуль в штукатурке стен. Побледнев, схватился за барабанной дробью колотившееся сердце, прося у Господа, чтоб в такой день не пострадали жена и дети.

— Аликс, с тобой и дочками всё в порядке? — обнял в покоях Зимнего дворца жену и по очереди перецеловал дочерей. — Пойдём, пойдём скорее к маленькому.

— Ники, какой ужас. Рядом с нами неожиданно лопнуло окно и на пол посыпались стёкла. А за ним и другое, — дрожа голосом, рассказывала ему. — Девочки испугались и закричали. Я тоже испугалась. Ещё эти ужасные слухи, — сумбурно говорила она, радуясь, что муж цел и невредим и что дочери не пострадали. — Ники, как хочешь, но вечером уедем из этого злого Петербурга… В наше доброе Царское Село, — взяв мужа за руку, прильнула к его плечу.

Ну как после такой ласки он мог отказать.

— Я только распоряжусь провести следствие, — поцеловал её в щёку.

Через час образованная комиссия приступила к расследованию. Начали с допроса солдат батарей, производивших стрельбу со стрелки Васильевского острова. Не исключали и злой умысел, а потому в комиссию, кроме военных чинов, включили директора Департамента полиции статского советника Лопухина и товарища прокурора Петербургской судебной палаты действительного статского советника Трусевича.

— Следствие установило, что командир батареи не осмотрел орудия в парке, положившись на командиров взводов. Те доверились нижним чинам. Прибыв на позицию, капитан вновь не распорядился осмотреть орудия, которые к тому же расположили в нарушение инструкции. Стволы одной пушки были направлены на Зимний дворец, а другой — на Иорданскую часовню. В плане было указано направить стволы орудий в сторону Троицкого моста, а не в толпу на Иордане. Однако господам офицерам на это было наплевать, — докладывал вечером Николаю председатель комиссии, начальник артиллерии гвардейского корпуса генерал–лейтенант Хитрово. — Сплошное разгильдяйство. Офицеры понадеялись на своих подчинённых… Вся подготовка к стрельбе свелась к тому, что с пушек сняли чехлы… Это и моё упущение, — повинно опустил голову генерал.

— Я так и думал, — отчего–то с облегчением произнёс монарх, — что это форменная халатность, а не злоумышление против жизни императора, — перекрестился он.

Они не знали, что нижние чины промолчали о приезде незнакомого фейерверкера и выпивке.

— Так что, ваше величество, — монотонно гудел генерал, — пушки не пробанили после учения, проводившегося четвёртогого января, оставив в одной заряд с учебной картечью. Часть пуль после выстрела упала в снег и оставила в направлении Иорданской часовни продольные борозды. В самой часовне полицейские нашли четыре пулевых пробоины.

«Согласен, что одна пушка выстрелила учебной картечью в сторону Иордани. Пули здесь были уже на излёте. Но вторая–то пушка била боевым зарядом картечи. Я же военный человек и видел отметины на стенах дворца. Причём некоторые пули попали внутрь Николаевского зала и на Иорданскую лестницу, — подумал Николай. — Но не стоит пугать жену… Просто армейское разгильдяйство. Этой версии и надо придерживаться».

— А как фамилия раненого полицейского чина? — неизвестно зачем поинтересовался у генерала и с содроганием услышал:

— Романов, ваше величество…

Пока образованное общество весь следующий день пылко обсуждало покушение на государя и его семью, доведя количество анархистов–бомбис–тов до тысячи человек, Георгий Гапон столь же пылко ораторствовал, призывая рабочих идти с петицией к царю.

Зачитывал лишь экономические требования, избегая политических, что вписал в резолюцию Рутенберг.

Отцу Гапону тоже не совсем нравились такие пункты, как «свобода борьбы труда с капиталом…». Ему больше нравилось: «Пусть наша жизнь будет жертвой для исстрадавшейся России».

— Довольно слов, батька, укажи нам дело, — после его речей кричали рабочие.

— Дело у нас одно, — раздумчиво нахмурив лоб, отвечал крикунам, — поднимайте народ на забастовку. Есть такие тёмные люди, что не понимают своего счастья и продолжают работать. Идите и останавливайте работы на всех мелких фабриках и заводах. Останавливайте работы типографий и вокзалов.

Воодушевлённая толпа рабочих направилась на Варшавский вокзал и окружила паровозные мастерские. Несколько десятков путиловцев ворвались внутрь.

— Бросай работу, мужики, — завопил Гераська, размахивая обрезком трубы.

— Щас! — возмутился мастер, но Гераська испытанным приёмом — железякой по хребту, мигом изменил его мнение.

— Глуши станки, — орали ворвавшиеся рабочие и метко метали принесённые с собой пакеты с техническим салом под накинутые на шкив ремни, которые тут же соскальзывали.

— Ну-у, ввиду таких категорических действий, — почёсывал спину мастер, — работу прекратим.

Рабочие паровозных мастерских гасили котлы поставленных на ремонт паровозов и выпускали из них пар. Вытирая ветошью руки, уже вместе с путиловцами направились к железнодорожной электростанции, быстро уговорив электриков прекратить подачу электричества не только на вокзал, но и вдоль всей железнодорожной линии.

Довольные исполненным делом, ринулись в трактиры и чайные.

Шотман—Горский и Северьянов из районного комитета партии получили распоряжение обойтись лишь забастовкой, без хождения к царю.

Распоряжение подтвердила присланная прокламация «Ко всем петербургским рабочим».

«Такой дешёвой ценой, как одна петиция, хотя бы и поданная попом от имени рабочих, свободу не покупают. Свобода добывается кровью. Свобода завоёвывается с оружием в руках в жестоких боях. Не просить царя и даже не требовать от него, не унижаться перед нашим заклятым врагом, а сбросить его с престола и выгнать с ним всю самодержавную шайку — только таким путём можно завоевать свободу!..»

— Ну что ж, — почесал затылок Северьянов. — Инструкции следует исполнять. Посетим любимый Гераськин трактир и почитаем там прокламацию.

В трактире шум и гам стоял невообразимый.

Завидя вошедших в дьяволоугодное заведение старших партийных товарищей, Гераська ловко забаррикадировался бутылками с водкой и пивом.

К тому же его загородил широкий рабочий зад в пузырящихся штанах, обладатель коего надсаживался в крике, краснея пьяной рожей:

— К царю–батюшке пойдём… И подадим прошение! Царь пожалеет нас, сирых и в обиду анженерам и мастерам не да–а–аст.

— Пойдё–ё–ём! — поддержал его хор голосов.

Гераська благоразумно промолчал, исхитрившись чуть не под столом хряпнуть малую толику водочки.

— С хоругвями пойдём, — надрывался рабочий.

— Да не надо никуда ходить, товарищи рабочие, — попытался перекричать пьяного оратора Шотман. — Освобождение рабочих зависит от самих рабочих, а не от попов и царей.

— Чаво-о? — вызверился работяга, хватая за горлышко пустую бутылку.

— Не просить царя надо, а штурмом идти на самодержавие, только тогда загорится заря свободы.

— Чичас у тебя фонарь под глазом загорится, — швырнул в Шотмана бутылку разъярённый пролетарий. — Бейте жидов, братцы, — призывно взмахнул рукой и бросился в бой.

Довольный за старших товарищей Гераська поднялся во весь рост, дабы не пропустить какой–нибудь из пинков.

— Смутья–я–ян! — обрабатывал кулаками Шотмана рабочий.

Видя багровые лица и бешеные глаза, Северьянов ловко вскочил на стол, сбил работягу в пузырящихся штанах ударом ноги и, спрыгнув, схватил Шотмана за рукав, таща к выходу.

Тот достал наган и стал палить в потолок, случайно попав в лампочку.

В темноте, под вой, свист и ругань, большевики выбрались на улицу, лицом к лицу столкнувшись с меньшевиком Муевым.

— Вот кто собирается к царю идти, — ахнул ему со всей дури в глаз Северьянов.

Муев сделал эсдекам доброе дело, задержав бренным своим меньшевистским телом выскочивших из дверей трактира мстителей.

— Вот ещё одна гнида антиллехентская, — съездил кулаком в нос медленно приходившему в себя инженеру рабочий в пузырящихся штанах. — Так и шастают здеся, приблуды. Вынюхивают всё, — горестно поглядел вслед исчезнувшим в морозной дымке социалистам.

«Идея идти с петицией настолько овладела умами, что бороться с ней невозможно», — доложили по инстанции пострадавшие большевики.

Биты в этот день были и другие их однопартийцы. ЦК РСДРП в ночь на 9 января принял решение: «Большевики должны участвовать в шествии к Зимнему дворцу, чтобы быть с народом, по возможности руководить массой».

8‑го января Гапон надумал предупредить петербургского градоначальника Фулона о намечающемся шествии к Зимнему дворцу и даже дал одну из копий петиции в эсеровском её варианте.

Прочтя оную, генерал пришёл в ужас:

— Но это, батенька, настоящая революция! Вы угрожаете спокойствию столицы. Я вам верил… А теперь думаю, что вас следует арестовать как подстрекателя к бунту.

Не дослушав генерала, Гапон покинул его кабинет, направившись на встречу с министром юстиции Муравьёвым.

Пролёткой правил вооружённый наганом телохранитель Филиппов — громадина с неимоверной физической силой. Навстречу попался казачий разъезд, до колик в животе напугавший Гапона: «Вот ведь как может быть. Через полчаса с самим министром юстиции встречаться буду, а еду от его превосходительства генерала Фулона, на порог дома которого жандарм этих чубатых бестий и близко не пустит. Зато они могут запросто вытащить меня из саней, если чем–то не глянусь, и за здорово живёшь отхлестать нагайкой. Тут даже Филиппов со своей медвежьей силой не поможет», — опасливо косился на казаков с винтовками за плечами, при шашках и с наглыми глазами верных защитников царя–батюшки.

— Ежели что станут гуторить, ты, Филиппов, с ними не спорь, — велел телохранителю, с облегчением вздохнув, когда казаки, покачиваясь в сёдлах, миновали их.

Священника сразу пропустили к министру.

— Вот, сын мой, — обескуражил министра таким к нему обращением, — одна из копий нашей петиции. Страна переживает политический и экономический кризис… Настал момент, когда рабочие, жизнь коих очень тяжела, желают изложить свои нужды царю…

— Я согласен с пожеланиями об улучшения экономического положения рабочих, но к чему эти дерзкие требования политического свойства? — разорвал петицию министр, швырнув обрывки под ноги Гапона. — Не вашего ума, отче, политика. Вы понимаете, что замахнулись на самодержавие…

— Да, ваше превосходительство, — взяв пример с казаков, нагло уставился на министра юстиции. — Это ограничение царской власти на благо самого самодержца и народа. А рвать петицию не следует… Ибо одна копия отдана корреспонденту английской газеты. «Молодец Рутенберг… Или, как его сейчас величают, Мартын. Правильно, что не послушал меня, — гордо хлопнув дверью, покинул приёмную министра юстиции. — Будет кровь», — проезжая мимо греющихся у жаровни солдат понял он.

— Останови–ка, братец, — велел Филиппову и громко поинтересовался, глядя на серые шинели. — Дети мои, неужели станете в народ стрелять, коли командиры прикажут…

Те мрачно молчали и лишь один, с нашивками, буркнул сидящему на козлах Филиппову:

— Трогай подобру–поздорову… А то неровён час — по шее схлопочешь, несмотря на свой важный вид.

«Эти будут стрелять, — покрылся испариной, несмотря на мороз, Гапон. — Будут, будут, — с ужасом твердил он. — Но отменить шествие невозможно… Ведь потом во всём обвинят меня, — застонал от охватившей его безысходности. Надо остановить кровопролитие… Но как? Пусть этим займутся другие. Интеллигенты, например», — велел ехать на квартиру к Максиму Горькому, адрес коего дал ему Муев.

— Нет, поезжай лучше в Нарвский отдел, — передумал он: «Пошлю оттуда кого–нибудь к писателю».

Посланец Гапона рабочий Кузин на квартире Горького не застал.

Открывшая ему дверь молодая красивая женщина: «Горничная, наверное, или поварёшка, — определил её жизненный статус пролетарий, не слишком ласково направила его в редакцию газеты «Сын Отечества». — Да, а чё мне? Деньгами батька снабдил, катайся на ямщиках, — рассуждал он, попутно надумав посидеть в трактире. — Так, самую малость. На три мерзавчика водки с мороза. Горький, — понеслись его мысли в заданном направлении, — в честь водки кличку взял или от горькой житухи? — морщил в раздумьях лоб. — А поварёшка–то — вон какая у него… Сладкая…».

В редакции застал целую толпу «антиллехентов». Писателя узнал по портрету в газете и выложил ему просьбу священника — предотвратить ожидаемое кровопролитие.

— Ибо солдат в город нагнали видимо–невидимо.

— Это мы и так видим, без отца Гапона, — с плохо скрываемой иронией произнёс господин в очках и бородке. — Ещё бы немного, и вы нас не застали. Приглашаем вместе с нами посетить министра внутренних дел Святополк—Мирского. Потребуем убрать войска с улиц города, чтоб дать возможность рабочим поговорить с царём.

— Да нет императора в Петербурге, — перебил господина Максим Горький. — В Царском Селе от террористов с семьёй прячется.

— Говорят, его здорово напугали на Крещенье, — хмыкнул ещё один интеллигентного вида господин.

Целая вереница саней и пролёток направилась к дому министра.

В точь такая же поварёшка, по мнению рабочего, как и у Горького, объяснила прибывшей депутации, что его превосходительство отсутствует.

— Врёт прислуга, — кипел праведным гневом господин в бородке и очках. — Не желает с нами встречаться. А поехали, господа, к председателю Комитета министров Витте, — предложил он.

Сергей Юльевич делегацию принял и даже распорядился подать чай с печеньями.

— Погрейтесь с дороги, — делая добродушный вид, угощал прибывших, узнав по портретам почётного академика Арсентьева, писателей Анненского и Горького: «Остальные мне совершенно неизвестны. Особенно вон тот, в смазных сапогах и косоворотке, что громко прихлёбывает чай и лихо поедает печенье», — с трудом скрыл усмешку.

Вспомнив, что он послан отцом Гапоном — не чаи распивать, Кузин с набитым ртом пробубнил:

— Эта! Отче просил, дабы избегнуть великого несчастья, посоветовать государю — принять рабочих и выслушать их требования, — вытер ладонью мокрые губы.

Витте, глядя на прибывшую делегацию, отрицательно покачал головой.

— Господа общественники, я этого дела совсем не знаю и потому вмешиваться в него не могу. Им занимаются другие люди, вплоть до великого князя Владимира Александровича. Так что увольте, — расставил в стороны руки. — Рад бы помочь, да не в моей компетенции вопрос…

Обескураженная делегация, поздним вечером возвращаясь в редакцию, недовольно обсуждала прошедшую аудиенцию.

— Как же так, — горячился член городской управы, присяжный поверенный Кедрин. — Завтра может пролиться кровь, а к председателю Комитета министров… как он сказал… это дело совсем не относится. Правильно мы ему ответили, что в такое время он приводит формальные доводы и уклоняется от исполнения прямых своих обязанностей по предотвращению кровопролития.

— Царь Берендей в пьесе Островского «Снегурочка» говорил своему премьер–министру Бермяте: «Поверхностность — порок в почётных людях, поставленных высоко над народом», — задумчиво произнёс литератор Анненский.

— Это не поверхностность… Такое впечатление — чем хуже, тем для него лучше, — возразил Горький.

— Удивительное дело, — поддержал его историк Семеновский, — главе кабинета сообщают о назревающем кровопролитии, то есть о деле государственной важности, а оно его, оказывается, не касается… Дальше уже некуда. На окраинах империи идёт война, в столице назревает чуть не революция, а председателя Комитета министров это не касается…

— Правильные ходят толки, будто сам на место государя метит, — высказал своё мнение редактор газеты «Право» Гессен. — Нет дыма без огня…

Рабочий Кузин в диспуте общественников не участвовал, ибо после встречи с Витте сразу направился искать Гапона, разъезжающего по отделам «Собрания». Встретился с ним на квартире у купца Михайлова, ярого приверженца священника.

Присутствующие здесь руководители отделов договаривались, кто с какой колонной пойдёт завтра к царю.

— А интеллихенты говорят, что батюшки–царя в Питере нема, — проявил свою эрудицию Кузин, вызвав этим недовольные взгляды присутствующих на свою особу.

— Он неподалёку обретается, — отмахнулся от рабочего Гапон. — За полчаса доберётся… А наше шествие к двум часам дня должно достигнуть Зимнего дворца, и потом хоть до ночи станем ждать императора, — строго глянул на своего парламентёра. — А глупые вопросы грех задавать, заруби это на своём любопытном носу, сын мой, — отвернулся от Кузина. — А теперь, друзья, давайте обменяемся адресами, чтоб в случае смерти товарища позаботиться о его семье… И сфотографируемся напоследок, — дружно поехали в фотоателье господина Злобнова где и запечатлели свои лики для истории.

Этим же вечером у градоначальника Фуллона состоялось совещание высших военных и полицейских чинов.

— Как вы знаете, господа, — взял слово командующий гвардейским корпусом князь Васильчиков, — его величества в столице нет и вся власть в данный момент находится в руках его высочества, главнокомандующего Петербургским военным округом великого князя Владимира Александровича. Хотя формально Петербург на военное положение не переведён, но фактически это так. Посему, по приказу его высочества, с сегодняшнего дня власть в столице переходит в мои руки. Довожу до вашего сведения, господа, что в город стянуто двадцать тысяч пехоты, до тысячи кавалеристов и полторы тысячи казаков. Из Петергофа прибыли по пять эскадронов лейб–гвардии Конно–гренадёрского, Уланского и Драгунского полков; из Ревеля — два батальона Беломорского полка, два батальона Двинского полка и батальон Онежского полка; из Пскова — два батальона Иркутского полка, два батальона Омского полка и батальон Енисейского полка. Их задача — отрезать окраины от центра города и не допустить намечающееся шествие к Зимнему дворцу. Солдаты совместно с полицией с сегодняшнего дня несут патрулирование по городу для предотвращения возможных беспорядков. Солдатам розданы боевые патроны, а вот министр внутренних дел такого распоряжения почему–то не отдал и полиция, по сути, безоружна, — пренебрежительно глянул на Мирского.

— Прошу меня не учить, милостивый государь, какие приказы по моему ведомству отдавать, — взвизгнул министр. — К тому же после совещания Я еду с докладом к императору, — поднял свой престиж в глазах военных, намекнув, что государь назначил аудиенцию именно ему, а не князю Васильчикову и даже не Владимиру Александровичу.

— Вся территория города разбита на восемь районов, — пропустил реплику мимо ушей командующий гвардией.

После совещания, позвонив предварительно дежурному генерал–адьютанту, коим оказался Максим Акимович Рубанов, и, испросив согласие Николая на встречу, Святополк—Мирский приехал к императору с докладом.

Когда Рубанов, от нечего делать, читал в камер–фурьерском журнале запись: «Его Величество изволили принимать от 11 ч. 40 мин. вечера министра внутренних дел Святополк—Мирского», к нему с поклоном приблизился скороход и задышливо сообщил, что Его величество ожидают его превосходительство в кабинете.

Мирский, ежесекундно промокая платком лоб — то ли от нервов, то ли от жары в помещении, информировал государя о положении в столице.

— Рабочие, Ваше величество, спокойны, но на работу не выходят. Бастуют. Руководит ими священник Гапон. Думаю, что всё обойдётся, — вновь вытер лоб. — Из окрестностей вызваны войска для усиления гарнизона.

«Твоё–раствоё превосходительство, — осудил в душе министра Рубанов, — это тебе не пухлые фолианты сочинять о необходимости реформ. Здесь практические дела начались. Были бы Сипягин или Плеве, они бы все проблемы с попом и рабочими мигом уладили…»

Пока супруг принимал министра, Александра, уложив дочерей и сына,

самозабвенно молилась в маленькой домашней церкви, дверь которой выходила в общую спальную комнату царственной четы.

Огоньки висячих лампад навевали мистический настрой, и ей казалось, что Бог где–то здесь, рядом, и не оставит Своей Благодатью. Ведь это Он позавчера спас мужа, дочерей и её от смерти…

Помолившись и вытерев повлажневшие глаза, она прошла в спальню и, перекрестившись, легла на широкую кровать, приготовившись ожидать мужа сколько потребуется, хоть до утра.

Ей не нравился Святополк—Мирский, хотя бы за то, что ему благоволила Мария Фёдоровна.

— Что случилось? — стараясь скрыть нервный трепет, спросила, когда супруг, мягко ступая по толстому ковру с розово–лиловым ворсом, направился к ложу.

Но Александру выдал чуть дрогнувший голос, и он почувствовал её волнение и, почему–то, стал счастлив от этого.

— Всё в порядке, Аликс. Всё в порядке, — лёг рядом с ней. — Великий князь Сергей меня беспокоит. Уговорил подписать с первого января прошение об отставке с поста генерал–губернатора… Но, слава Богу, дал согласие остаться главнокомандующим войсками Московского военного округа. А Мирский сказал, что в столице спокойная обстановка и повода для тревоги нет. Так, маленькие негативные нюансы, — зевнул Николай, подумав, что завтра с утра следует поохотиться в парке на ворон, чтоб успокоиться от этих нюансов…

Поздним субботним вечером, со стороны заметённого снегом Марсова поля, у главных ворот казарм лейб–гвардии Павловского полка, что выходят на Константиновскую площадку, остановились битком набитые сани.

Покряхтев, из них вылезли два солдата и расплатились с извозчиком.

— Никита, надбавь сверху пятачок извозцу. Хорошо довёз нас с Николаевского вокзала, подошёл один из приезжих к пляшущему от холода часовому в тулупе и тёплых рукавицах.

— Стой! Стрелять зачну! — на всякий случай произнёс тот, и закрутил закутанной в башлык головой, припоминая, где оставил оружие.

Довольный жизнью извозчик слез с облучка и помог дотащить один из трёх мешков к воротам, опрокинув приткнутую к ним винтовку.

— Вон винторез твой в сугроб укатился… Во народ пошёл. Баба ухват у печи не уронит, а у этого на посту винтовки летают, — миролюбиво заворчал Сидоров. — Спасибо, брат, — поблагодарил извозчика.

— Снегу–то. Будто в нашем цейхгаузе нафталин рассыпали, — подошёл к часовому Козлов. — Живут же люди, — позавидовал он. — Мало того — в валенках, так ещё и кеньги на них нацепил.

— А я и думаю, чего это он как конь копытами топает? Оказывается, деревянные калоши на валенки напялил, — заржал Сидоров, помахав отъезжающему извозчику.

— Хто такие будете? — строго поинтересовался часовой, поднимая винтовку.

— А ты вытащи глаза из башлыка и погляди, — сунул под синий солдатский нос свой погон Сидоров.

— С тобой, нижний чин Сухозад, господин страшный.., тьфу, старший унтер–офицер Сидоров разговаривает, и младший унтер–офицер Козлов, — солидно обошёл дневального Никита.

— Братцы-ы! Да неужто вы? — вновь прислонив оружие к воротам, полез обниматься часовой. — А я слышу — знакомый голос, а не пойму, от кого исходит. Нашивок–то нахватали-и, — любуясь однополчанами и отступив от них на шаг, по–бабьи всплеснул руками в рукавицах. — Думали, уж живыми и не увидим вас, — высморкался в башлык.

— Ты Панфёр, за мешком пригляди, пока мы эти два в казарму снесём, — развязав верёвочку и пошарив внутри, выудил пирог в добрую ладонь Козлов.

— Да посторожу, не сумлевайтесь, — обрадовался гостинцу часовой. — А то великий князь Константин так и шастает туды–сюды возле ворот…

Составив мешки у тумбы дневального по роте, Сидоров почесал бровь, оглядев мирно спящих солдат.

— Пойдём, Никита, к дежурному по полку являться. А как офицеру доложимся, к фельдфебелю нагрянем. А после уж земляков соберём.

Доложив о прибытии штабс–капитану Яковлеву, который, приняв рапорт, с чувством пожал им руки и отпустил, пошутив, что сейчас занесёт их визит в камер–фурьерский журнал, бойцы направились к фельдфебелю.

Держа под мышкой приличных размеров свёрток и по привычке волнуясь, Сидоров осторожно постучал в дверь.

— Разрешите войтить, господин фельдфебель.

— Кого нелёгкая после отбоя несёт, — услышали сонный голос и перед ними предстал белый силуэт в кальсонах. — Это что за ячмени на ротном глазу? — поинтересовался, сощурив глаза, бог и царь нижних чинов 1‑й роты Павловского полка. — Здорово щеглы, — узнал прибывших. Проходите. Явились — не запылились, — глянув на бывшего ефрейтора, проглотил дальнейшую тираду о вставленных в задницу перьях, узрев его награду на груди, приравнявшую эту «обувную щётку» к нему — фельдфебелю роты Его Величества и Георгиевскому кавалеру: «Ну зачем я упросил начальство отправить полкового недотёпу на войну. Вот и стал, благодаря мне, героем», — уселся за стол, приглашая пришедших устраиваться рядом.

Поглядев, дабы унять душевные муки, на картину «Въезд на осляти», произнёс, внутренне морщась и страдая — картина на этот раз не помогла:

— Ну что ж, господа ерои, следует вечер отполировать и послушать ваши рассказы, — поднявшись, со вздохом достал из шкапчика бутылку водки.

— А камчадал[2] мой на посту перед воротами стоит. Видали, поди. Так что придётся самим вертеться. Ты, Левонтий, не в службу, а в дружбу, — глянул на солдатский Георгий, — за ротным писарем сходи. Ты, Никита, за нашим полковым знаменосцем Евлампием Семёновичем Медведевым слетай. Он своего друга–музыканта позовёт, что на барабане играет.

— О-о! Музыканты — они фасонистые, — убегая, успел вставить Козлов, — писарям нипочём не уступят.

— А я фельдфебеля второй роты приглашу, Иванова Василия Егоровича. Вот и славно посидим, — благостно оглядел разложенные на столе куски солёного сала, вареной гусятины, белого хлеба, пирогов и целый свёрток сушёной тарани. — С утра рота в бане была, — с набитым ртом, через некоторое время, вещал Пал Палыч, морально почти смирившись с преображением ротного раздолбая в люди. — Потом робяты полы в ротном помещении мыли. Занятий по субботам, как знаете, не бывает, так что посидим, побалакаем, чайку вволю попьём, и я вам кровати укажу…

Только легли спать, как «фасонистый» барабанщик пробил тревогу, а дневальный по роте дурным голосом заорал:

— Строиться-я!

«Что за дела? — недоумевал Пал Палыч. — Воскресенье же», — ловко отбил тарань тесаком, очистил и сжевал, чтоб водкой не пахло, глянув по привычке на картину, а затем на подаренные фотокарточки. На одной — горе и раздражение Павловского полка, а ныне георгиевский кавалер Сидоров, смело подставлял крупнозубому, замахивающемуся винтовкой японцу гвардейскую грудь. На другой — Козлов, несмотря на перебинтованную руку, хреначил врага, держащего огромную дубину.

Согласно приказа генерал–майора Щербачёва, 1‑й батальон лейб–гвардии Павловского полка под командой полковника Ряснянского, в 9 утра расположился во внутреннем дворе Зимнего дворца.

К огромной обиде Евгения Феликсовича, руководивший охраной Дворцовой площади Щербачёв своим приказом старшим назначил командира 2‑го дивизиона лейб–гвардии Казачьего полка полковника Чоглокова, под рукой у которого находилось всего полторы сотни казаков.

В результате целых два часа он — то благодарил перед строем прибывших с театра военных действий унтеров, то распекал капитанов Лебедева и Васильева.

Пал Палыч, стоя в строю, мысленным взором обратился к картине «Въезд на осляти», а затем, в спокойном уже состоянии души, перебирал в памяти рассказы вновь испечённых георгиевских кавалеров, удивляясь, почему до сих пор наша армия не разгромила японцев: «Ведь на привалах они веерами обмахиваются, словно мадамы, а на фотографии своими глазами видел у японца косичку. Ну, бабы — они и есть бабы… Лишний раз убедишься, что ничему путному сейчас солдат не учат.., ежели такие, прости осподи, сражатели, унтерами стали и кавалерами, — забывшись, чуть не плюнул в строю. — Нам–то здесь уютно, а вот три роты четвёртого батальона под командой полковника Сперанского на Троицкой площади поставили… Помёрзнут робяты».

В 11 дня Ряснянский перешёл в добродушное настроение, ибо Чоглокову с его казаками Щербачёв приказал спешно выдвигаться на Николаевский вокзал в распоряжение генерал–майора Ширма.

«Вот там пусть за ширмой и прячется», — довольный каламбуром, закурил сигару.

Утром воскресного дня Рутенберг с трудом растолкал Гапона.

— Отче, девять часов уже, — сдёрнул со священника одеяло. — Ну и нервы у вас, батюшка. Я всю ночь не спал, — погладил рукоять нагана за поясом: «Уснёшь тут… Азеф дал задание любой ценой… Как это он выразился?.. Дискредитировать царя в глазах народа. Или, если представится случай и царь примет делегацию — ликвидировать его…»

И пока Гапон пил чай, хмурился, вспоминая записку от теоретика партии Чернова, что передал ему Азеф: «Следует разбить триединство, на котором стоит Россия: Православие. Самодержавие. Народность. Прежде всего, следует выбить из–под монархии главную опору — народное доверие. — Всё–таки умный человек наш Чернов, — тоже налил себе чаю и взял со стола баранку. — Мы создадим повод для народной мести царю… А посеет бурю поп Гапон», — исподлобья глянул на пьющего из блюдечка чай священника. — Ишь, сеятель бури… Губы–то как вытягивает на кипяток дуя, — чуть не рассмеялся Рутенберг и тут же осудил себя: — От нервов, наверное… Чего–то колотит всего».

— Петя… Или как там теперь тебя — Мартын, ты чего зубы сжал? Язык что ль прикусил? — отставил блюдце Гапон, вытирая платком взмокший лоб.

— Фу-у, хорошо! — покрутил головой по сторонам и встал, перекрестившись на икону. — Неужели сегодня с царём всея–всея говорить буду и вразумлять его, — аж зажмурился, представив такую лакомую картину, и ужасно вновь захотел чаю: «Некогда будет по подворотням бегать». — Да кто там ломится? — чуть испуганным голосом обратился к Рутенбергу. — Не полицию же Мирский подослал…

— К вам, батюшка, посыльный от градоначальника Фуллона, — зарокотал Филиппов, просунув в дверь голову.

— Чего ему надо? — несколько успокоился Гапон.

— Фуллон просит поговорить с ним по телефону.

— Некогда мне с ним лясы точить: «Скоро с самим царём беседовать надлежит». — Где там Кузин? пусть идёт к телефону и скажет градоначальнику, что шествие состоится, как бы он против этого не был, — вышел на улицу, зябко кутаясь в обширную шубу: «Филиппова, поди? Утонешь в ней, — с трудом забрался в сани. — Чего–то Кузин обратно летит», — велел подождать телефонного парламентёра.

— Батька, батька, до аппарата не добрался, — всё не мог перевести тот дыхание.

— Чёрта что ли встретил? — хрюкнул в кулак Гапон. — Так ты его крестом…

— Хуже! — наконец смог связно говорить рабочий. — Пристава! Вдруг вас арестовывать идёт?

— Типун тебе на язык, Кузин… Да чтоб с твой нос был. Дуй в Нарвский отдел, — велел извозчику.

Там священника ждала огромная толпа, воодушевлённо его приветствуя на всём пути от саней и до дверей отдела.

— Отче, — слышал он крики, — в городе повсюду войска…

— Ничё-ё! Пройдём! — несколько сник от услышанного, входя внутрь помещения. — Здорово, Васильев, — пожал руку ближайшему соратнику. — Вижу, народ к шествию готов…

— Готов–то готов, но мне робяты рассказали, что Петербург превратился в военный лагерь. Повсюду солдаты и казаки. Мосты тоже заняты войсками. Не здря, значит, дворники вчера весь день клеили по городу объявления, что намеченное мероприятие недопустимо. Так и написали, сатрапы, — вытащил из–за пазухи листок: «Градоначальник считает долгом предупредить, что никакие сборища и шествия таковых по улицам не допускаются и что к устранению всякого массового беспорядка будут приняты предписываемые законом решительные меры».

— Нечего беспокоиться, дети мои. Стрелять в нас не станут, — внутренне засомневался Гапон. — Вот что сделаем… Придадим шествию характер кре- стного хода. Пошли–ка несколько человек в ближайшую церковь и пусть попросят там хоругви и иконы… А чтоб показать властям миролюбивый характер процессии, возьмите из отдела вон тот царский портрет в широкой раме, — указал рукой. — Да и с Богом… Выходить пора… К двум дня на площади договорились собраться. Чего–то иконы из церкви не несут, — забеспокоился он, увидев посланцев с пустыми руками.

— Не дали, батюшка, — перебивая друг друга, затараторили рабочие. — Не богоугодное дело, сказали, властями запрещённое.

— Ты вот что, Васильев, — взъярился Гапон. — Пошли туда человек сто… Обнаглели попы, прости Господи, — перекрестился на портрет государя, так как икон пока не было. — Силой берите… А мы пока, как и подобает перед любым делом на Руси, отслужим молебен в часовне Путиловского завода.

В 11 утра огромная колонна рабочих с жёнами и детьми, после возгласа Гапона: «С Богом!», тронулась к Зимнему дворцу. Перед колонной несли царский портрет, за ним — четыре хоругви и образа. Следом шествовал Гапон, а на шаг сзади: Рутенберг, Филиппов, Васильев, Кузин и дальше — прочая рабочая мелочь.

— Тысяч двадцать собралось, не меньше, — поравнялся с Гапоном Рутенберг. — А наша — не самая большая колонна. Да ещё любопытствующей публики на тротуары высыпало… Вливались бы в рабочие ряды.

«Это хорошо, — подумал Гапон. — Тут и студенты, и простонародье, и господа, и даже барышни, шастающие везде, где им не следует быть… Совсем матери за детями не следят, потом я в пересыльной тюрьме их на этап благословляю, — проснулся в нём священник. — Ох, не те мысли в голову лезут. Как бы самого на этап не благословил преемник», — запел от волнения:

«Боже, царя храни-и», — идущие за ним люди подхватили гимн.

— Ну вот, отче, часа полтора идём и никто не препятствует.., — взволнованно произнёс Рутенберг. — Лишь околоточные надзиратели да конные городовые остановиться увещевают… Ну и холодно ноне, — поднял глаза к серому небу и онемел от увиденной картины.

В белесоватой мгле появилось тёмно–красное солнце и в мутном тумане, по краям от него, возникли ещё два бордовых светила.

«Будто в зеркале отражение», — унял заколотившееся сердце Гапон, слыша позади возгласы:

— Три солнца на небе!

— Нехорошее знамение! Беду предвещает, — крестился народ.

— Царю-ю небесный.., — затянул священник, чтоб отвлечь людей от знамения, и народ запел, поддержав его.

Неподалёку от Нарвской заставы цепь солдат заступила дорогу шествию. За ними Гапон увидел кавалеристов.

От жиденького наряда полиции увещевать бунтовщиков направился старший полицейский чин. К нему присоединились шествующие по краям колонны помощник пристава поручик Жолткевич и околоточный надзиратель Шорников.

— Я пристав Значковский. Кто у вас предводитель? — как можно громче вопросил полицейский чин, пятясь задом перед толпой. — Остановитесь. Властями запрещено ваше шествие… — не успел договорить, как из толпы раздалось несколько выстрелов.

Гапону на миг показалось, что стрелял Рутенберг.

Двое полицейских упали, а пристав Значковский побежал к своим.

И тут же к колонне рысью направился эскадрон кавалерии.

Рутенберг увидел скачущего впереди офицера и, не целясь, выстрелил в него, услышав из колонны ещё несколько выстрелов.

«Господи! Что же это? — оторопел Гапон. — Зачем стреляют… Мы не дошли ещё до Зимнего…»

Телохранитель Филиппов оттащил священника в сторону, когда мимо них проскакал кавалерист, грозно размахивая шашкой.

— Плашмя по плечу звезданул, — неизвестно кому пожаловался Васильев, от всей души треснув огромным крестом, что притащили из церкви, кавалерийского унтер–офицера. — Расступайтесь и пропускайте конников, в полный голос заорал он.

Не остановив манифестантов, эскадрон повернул назад, и под смех расступившихся солдат, построился за их цепью.

Почесав через пальто плечо, Васильев повёл колонну, не увидев уже в первых рядах Гапона.

Три солнца сменила необычная зимой яркая радуга, а когда она потускнела и скрылась, поднялась снежная буря. Из этой вьюжной круговерти раздался звук трубы, выводивший какой–то суровый мотив.

— Музыкой себя веселят, — обращаясь к рабочим, кивнул в сторону солдат Васильев.

— Ну сколько можно трубить предупреждающий сигнал, — выдернул шашку из ножен командующий двумя ротами Иркутского полка капитан. — К прицелу! — выкрикнул команду. — Уже на сто шагов подпустили колонну.

Но манифестанты как шли, так и продолжали идти, громко запев молитву «Отче Наш».

Капитан четыре раза кричал «к прицелу», надеясь напугать рабочих, и всё не решаясь скомандовать: «пли».

Но за пением и рёвом бури они не слышали команды, продолжая надвигаться на цепь солдат.

— Пли! — махнул шашкой капитан, потеряв надежду остановить того и гляди сомнувшую солдат толпу.

Когда на землю упали хоругвеносцы и нёсший царский портрет рабочий, Гапон ещё не понял, что по ним произвели залп.

Но когда закрывший его Филиппов зашатался, хватаясь за грудь, и прохрипел:

— В царя из пушки стрелять умеете, и по людям из ружей, а от японцев бежите, — до Гапона дошёл весь ужас создавшегося положения, и с него сразу слетели спесь и тщеславие.

Он почувствовал, что Рутенберг с силой потянул его за рукав шубы и брякнулся на землю, уткнувшись лицом в царский портрет и ощутив боль в груди от давившего на неё креста. Разум его на какое–то время отключился и будто издалека он слышал, как Кузин во всю глотку в истерике орал:

— Гапон предатель! Он знал, что будет!

— Он повёл нас на заклание.., — раздавался неподалёку то ли хрип, то ли стон.

«Недолговечна ты, слава земная», — теряя сознание, подумал священник.

В чувство его привели больно хлыщущие по щекам ладони. Раскрыв глаза, он увидел над собой лицо Рутенберга.

— Поднимайся, Георгий, уходить надо.

Не обращая внимания на крики и стоны, где ползком, где пригнувшись, они добрались до пропахшей кошками подворотни и забившись в угол перевели дыхание.

— Петя, не бросай меня, — дрожа губами, несколько раз повторил Гапон, с удивлением заметив в руках товарища неизвестно откуда возникшие ножницы.

Безо всякого почтения сбив с попа шапку, Рутенберг грубо стал остри- гать длинные космы, прикрывая собой Гапона, дабы кто–нибудь из рабочих, забежавших в подворотню, не увидел его и не убил.

Глядя на растерянное безвольное лицо, временами морщившееся от боли, когда ножницы в дрожащей руке выщипывали волосы из головы, Рутенберг решил, что следует придумать легенду об этих минутах: «Ну не рассказывать же потом, что народный вождь, трепеща телом и дрожа губами, шептал: «Петя, не бросай меня». Следует поведать, что подбежавшие рабочие поцеловали священнику руку и поделили между собой остриженные волосы, в то время, как отец Гапон суровым голосом произнёс: «Нет больше Бога! Нет больше царя!»

— Пе–е–тя! Нас не убьют? — заплакал Гапон, растирая слёзы рукавом шубы.

— Раз до сих пор живы, то не убьют, — выбросил ножницы и револьвер Рутенберг.

Голова его стала удивительно ясна. Он даже сам удивился этому.

— Георгий, надо уходить отсюда, — поднял и с трудом довёл безвольное, словно из киселя, тело, до ворот, увидев у раскрытой створы мёртвого человека: «Следует переодеть батюшку», — ударил его кулаком в скулу, чтоб тот разозлился и пришёл в себя.

Но удар не подействовал. Качнув головой и скорчив плаксивую гримасу, Гапон всхлипнул, выдув из носа огромный пузырь.

«Словно шарик воздушный надул», — совершенно успокоился Рутенберг и стал снимать с убитого испачканное кровью пальто.

— Сбрасывай шубу, отче, да пальто надень, чтоб Николай при встрече не узнал, — пошутил, удивившись себе, и рассмеялся, глядя на дрожащего священника, с ужасом воззрившегося на его смеющееся лицо.

— Ты чего, Мартын? — начал тот приходить в себя, надевая пальто и пачкая руки в чужой крови.

Застегнув пуговицы дрожащими пальцами, поднял к лицу кровавые ладони, и они затряслись, а слёзы вновь полились из глаз.

— Я убил их! — причитал он, закрыв лицо руками… — Я убил их… — зашипел, перейдя на шёпот, чуть опять не потеряв сознание.

Хладнокровно обтерев платком кровавое от ладоней лицо, Рутенберг спокойно, будто на пикнике в дружеской компании, произнёс, брезгливо глядя на земляка:

— В город пробираться надо, и у знакомых спрятаться.

После этих слов Гапона охватила нервная лихорадка:

— Да! Да! Прятаться надо… Кровь! Кровь кругом, — шептал, словно в бреду.

«Ты теперь нигде от этой крови не спрячешься», — повёл его дворами и проулками, а в голове неожиданно возникли слова Азефа, произнесённые при последней встрече: «Вдумайтесь только, какое это величие — использовать веру в Царя и Бога для революционных замыслов».

Поплутав по улицам, Рутенберг с Гапоном вышли к особняку одиозного миллионщика Саввы Морозова, где их приняли по высшему разряду.

Отмыв от крови лицо, вызвали «жана»[3], который, профессионально топыря мизинец, подстриг священника, попутно замучив вопросом: «не беспокоит-с», и затем аккуратно сбрил бороду.

«Ну, чисто поп–растрига», — мысленно хмыкнул Рутенберг.

Гапона переодели во всё чистое и накормили.

Подумав: «Хотя это чистой воды нелепица — а вдруг за нами следили?» — Рутенберг повёл Гапона на квартиру к писателю Горькому.

Выпив здесь стакан вина, и окончательно успокоившись, по совету окружившей его интеллигенции, написал в Нарвский отдел записку, продиктованную Рутенбергом и Горьким: «У нас больше нет царя! Рабочим надо начинать борьбу за свои права. Завтра я к вам приду, а сегодня занимаюсь вопросами на благо общего дела».

Вспомнив недавние события прослезился, затем выпил для успокоения второй стакан, и взбодрившись, поддался на уговоры писателя выступить перед интеллигенцией в помещении Вольного Экономического общества.

— Вас никто не узнает, Георгий Аполлонович. Вы сейчас больше смахиваете на обыкновенного приват–доцента, нежели на народного вождя, — плюнул в душу Гапона, критически обозрев безбородое бледное лицо со скошенным набок носом и короткой стрижкой. Окинув взором крахмальный воротничок, и безобразно вылезшие из рукавов мятого пиджака манжеты, подумал, что и на приват–доцента этот помятый субъект явно не тянет, а весьма схож со шпиком из охранки…

«Как я ненавижу этих интеллигентов… То ли дело — простые рабочие», — узрев в писательских глазах искры иронии, поправил манжеты Гапон, и сморщил в плаксивой гримасе лицо, вспомнив убитого богатыря Филиппова с его окладистой бородой и трубным басом.

Шумное заседание интеллигенции вёл профессор Лесгафт — так представил председателя Максим Горький.

Крича каждый своё, и не слушая глупые мнения других, собравшиеся господа обсуждали виденное и пережитое днём.

— Представляете, — горячился старичок в пенсне и в бородке клинышком. — Десять тысяч раненных и пять тысяч убитых… И это в столице России. На моих глазах.., — кряхтя, взобрался на кафедру, — …Ша! — выставил ладонь в сторону Лесгафта, попытавшегося довести до сведения старикашки, что намечен другой докладчик. — Я сам видел, пока ехал сюда на конке, — задребезжал он с трибуны, уцепив себя за бородку, — как за нами гналась целая сотня казаков, во всю глотку вопя: «Бейте студента!»

— Это вас приняли за студента и хотели избить? — поинтересовался недовольный ущемлением своих председательских прав Лесгафт.

— Нет! Студент — он и в Африке студент… В очках и шляпе, — занудливо стал объяснять старичок.

— Ну да, — насмешливо покивал головой ведущий собрание. — С кольцом в носу и в набедренной повязке…

— Один из казаков, — не слушая язвительные замечания, продолжил старикан, — видно через окно его заметил и с подвывом заорал: «Лупи в хвост и в гриву очкарика-а!», — жестикулировал пожилой докладчик. — Всё на моих глазах было и нечего усмехаться, — набросился на председателя. — Остановив вагон, дикари вытащили студента и стали избивать нагайками и ногами…

— Они от самой Африки за ним гнались? — попытался уточнить Лесгафт.

— Нет. От Зимнего, — огрызнулся старичок и, сделав жалостливое лицо, продолжил: — Бедный студент только и мог стонать: «Мама, мама-а…»

Услышав такие ужасы, сидевший неподалёку Гапон привычно уже пустил слезу, представив себя на месте несчастного юноши, а Лесгафт, наоборот, разозлился от этого душещипательного эпизода.

— А вот мне рассказали, что на Большом проспекте Петербургской стороны эскадрон кавалерии лейб–гвардии Конного полка остановил конку на том основании, что сидевший в империале студент назвал их опричниками.

— Кем они и являются, — сумел вставить старичок, покидая трибуну.

Лесгафт неожиданно увлёкся повествованием: «Наверное, от дедушки заразился», усмехнувшись, подумал он.

— Офицер в грубой форме… шпак, очкарик… Потребовал выйти из транспортного средства, и пока бедняга сходил, целый взвод во главе с офицером стали рубить его шашками…

У Гапона опять намокли глаза от столь трагической картины, а присевший рядом старичок прошептал: «И он закричал: мама, мама-а», — громко высморкавшись в платок, дедуля подозрительно покосился на попа–расстри–гу — не с охранки ли чучело?

— … В эту минуту, — взобрался на кафедру Лесгафт, чтоб вещать на весь зал, — приблизился отряд городовых, и стал рубить заступившегося за студента рабочего. И его тоже забили до смерти. Одна из пассажирок конки видела даже два гроба, доставленных к вагону, куда положили останки убитых, — покинув кафедру, подошёл к старичку с Гапоном. — Это я к тому, что бывают и непроверенные слухи, — сказал клинобородому дедушке. — А вы, как сообщил мне Алексей Максимович — посланец отца Гапона? Прошу вас за трибуну.

Взойдя на кафедру, Гапон оглядел зал и поздоровался, как в «Собрании» с рабочими:

— Здравствуйте. Многие лета вам.

И под негромкие смешки продолжил:

— Теперь время не для речей, а для действия. Рабочие доказали, что умеют умирать, но, к сожалению, они безоружны. А с голыми руками трудно бороться против винтовок, шашек и револьверов. Теперь ваша очередь помочь им. Накануне девятого января нам обещали триста револьверов и бомбы. Но обманули. А из магазина Чижова мы достали только двадцать револьверов, — прикусил язык. — Нужно оружие! — под аплодисменты сошёл с кафедры.

«Артистические переливы тембра, поднятые вверх руки и закатанные к небесам глаза… Всё это рассчитано на рабочих. На их низкий умственный уровень… А здесь жесты благословения и переливы голоса роли не играют. Здесь важен смысл. То–то Лесгафт дипломатично посмеялся над старичком в пенсне», — улыбнулся Рутенберг — умный и хладнокровный человек, показавший пешке, что она пешкой и осталась, не сумев пробиться в ферзи.

После речи, как все догадались — отца Гапона, небольшая группа присутствующих, в одной из комнат Общества стала обсуждать, где взять оружие, чтоб организовать народное восстание.

Как потом рассказывал Гапон, Максима Горького он поставил у двери на стрёме, чтоб не зашли посторонние…

Не знавший о своей «босяцкой» роли Горький, после собрания, повёз стриженую знаменитость к себе домой и вместе с ним сочинил ещё два обращения. Одно к рабочим: «Так отомстим же, братья, проклятому народом царю и всему его змеиному отродью, министрам… Смерть им… И оружие разрешаю вам брать… Бомбы, динамит — всё разрешаю… Стройте баррикады, громите царские дворцы и палаты! Уничтожьте ненавистную народу полицию…»

В том же духе составили и обращение к солдатам.

В 22 часа 20 минут с докладом императору в Царское Село прибыл Святополк—Мирский.

— Войска применили оружие? — поразился Николай, в волнении закуривая папиросу.

Мирскому курить не предложил.

— Ещё накануне вы говорили, что в столице сохраняется спокойная обстановка, — остановившимся взглядом смотрел в тёмное окно.

— Рабочие выдвинули требование, чтобы Вы, Ваше величество, вышли к ним принять петицию. А среди рабочих скрывались эсеры и эсдеки, которые и спровоцировали ответный огонь войск. Реально было покушение на вас…

— А что же Фуллон? — спросил у Мирского царь.

— Руководил из кабинета. Но командовал всеми войсками, по поручению великого князя Владимира Александровича, князь Васильчиков.

— Это я знаю, но считаю, что раз Фуллон во всём потакал Гапону и его Собранию, то обязан был выйти к ним и принять петицию, успокоив толпу и пообещав выполнить большую часть требований… А дяде моему лишь бы пострелять, — в гневе вспыхнул лицом Николай. — Фуллона немедленно в отставку. И его счастье, что официально всё руководство взяли на себя военные. А то бы быть ему в Петропавловской крепости… И не начальником… А что войска?

— Войска, Ваше величество, полностью исполнили свой долг. Первая встреча колонны рабочих с войсками произошла в двенадцать часов дня возле Нарвских ворот. Ещё две огромные толпы следовали к центру города. Возле Большой Дворянской улицы два эскадрона гвардейских улан попытались перегородить им путь, но рабочие пропустили их внутрь колонны, обойдя по бокам, и продолжили следование к Троицкой площади, где дислоцировались тринадцатая, четырнадцатая и пятнадцатая роты лейб–гвардии Павловского полка. Пристав Петербургской части, встав перед толпой, стал увещевать её прекратить движение и разойтись… Но толпа продолжала идти. Тогда павловцы, держа ружья с примкнутыми штыками наперевес, словно на параде, ринулись с криками «ура!» на толпу, которая стала разбегаться. Жертв среди рабочих не было.

— Павловцы молодцы! — похвалил полк император.

— Самые бурные события произошли на Васильевском острове, — продолжил доклад министр внутренних дел. — Там строили баррикады с проволочными заграждениями и поднимали красные флаги, выкрикивая: «Долой самодержавие». «Да здравствует революция!» Стреляли по войскам. Кидали в солдат камни. Валили телеграфные столбы. Несколько сот человек напали на управление второго участка Васильевской части, разбили окна, ломали двери. Служащие отстреливались из револьверов. Однако генерал–майор Самгин, командующий войсками в числе двух эскадронов улан, двух сотен казаков и восьми рот пехоты, со смутьянами справился. Войска несколько раз разгоняли толпу и разбирали баррикады. За вооружённое сопротивление и грабежи было задержано сто шестьдесят три человека.

Отпустив Мирского, Николай прошёлся по кабинету, в сердцах ударом ноги опрокинув стул: «Хорошо, что свидетелей вспышки не было, — сел в кресло и задумался. — Второй грех на мне. Ходынка и сегодняшний день. Но тогда люди подавили себя сами, а теперь это сделали — правительство и Я. Приказа стрелять не было. Речь шла о том, чтоб не допустить огромную толпу — Мирский назвал цифру в триста тысяч, в центр города, дабы пресечь погромы и беспорядки, наподобие Кишинёвских. Как теперь на Западе, а следом и наши либералы, назовут меня? — грустно улыбнулся, вновь закуривая папиросу. — Ясно, что не Николай Добрый… Главным виновником, разумеется, станет царь. Применишь оружие, и в глазах Запада преступник. Не применишь — тоже преступник. А как бы на моём месте поступили англичане, случись у них такая демонстрация. Да ещё во время войны?!

Через день он прочёл в газетах, что стал Николай Кровавый!

Прочла это и Александра Фёдоровна.

«Николай Кровавый.., — внутренне возмутилась она. — Да он даже маникюр запрещает мне делать: Пальцы как в крови, говорит… Крови человеческой не переносит и вдруг — Кровавый…»

Лондонская «Таймс» 11 января напечатала: «Теперь уже почти выяснено, что русское правительство нарочно предоставило движению развернуться, чтобы потом сразу дать кровавый урок. Николай Второй, как государь, не только пал, но и пал позорным образом».

А политический деятель Великобритании Рамсей Макдональд, в скором времени министр труда, назвал Николая человеком «запятнавшим себя кровью» и «примитивным убийцей».

Демократические депутаты в парламентах Италии, Франции, Германии заклеймили позором кровавый режим, собирая у российских посольств своих сторонников, идущих под лозунгом «Долой царизм!»

В 1916 году Николай Второй узнал, как лихо английское правительство подавило Дублинское восстание, возникшее во время войны. Не мудрствуя лукаво, подогнали к городу боевые корабли и из пушек стреляли по восставшим.., уничтожив в несколько раз больше народа, чем 9‑го января в Петербурге. И ничего… Никаких криков о кровавом английском режиме… И никого за это не отправили в отставку. И никто материально не поддержал, как в России, пострадавшие семьи… Расстреляли–то в королевско–парламентской Англии, а не царской России.

Особенно большой отклик события 9‑го января вызвали в еврейской среде.

Бобинчик—Рабинович, уплетая некошерную, но такую вкусную пищу, на чём свет стоит, материл царских сатрапов во главе с Николаем.

— Хаим, завтра идём поднимать местечковых евреев на забастовку. Товарищ Вольф—Кремер поручил созданному нами боевому отряду обеспечить её массовость, — обгладывал куриную ножку, запивая вином. — Велено обходить заводы и фабрики, а также мелкие мастерские, призывая прекратить работу.

— А если не прекратят? — поинтересовался Хаим, зная уже ответ.

— Нам не впервой, — раздухарился Бобинчик—Рабинович. — Лупцуй хозяев производств и несогласных бросить работу. Скажем ребятам, пусть смело выпускают пар из котлов на заводах, снимают приводные ремни механизмов.

А товарищ Ицхак напечатает листовки, призывающие к забастовке.

— Ты не учи, что мне делать, — разозлился Ицхак: «Во свиноед! Уже мной руководит».

В официальном сообщении, составленном по сведениям из больниц,

в чёрном квадрате поместили цифры пострадавших: 130 убитых и 299 раненых.

Тяжело перенёсший воскресные события Николай взял себя в руки, решив, что власть не должна капитулировать под давлением руководимой революционерами толпы, и согласиться на явно невыполнимые требования.

К тому же во время войны: «А пока следует усилить власть, придав ей даже диктаторские функции».

Не откладывая в долгий ящик, уже 11 января вызвал в Царское Село генерала Трепова, коего знал по отзывам Московского генерал–губернатора — как прекрасного обер–полицмейстера, и назначил его генерал–губернатором Петербурга.

Своим указом вручил ему неограниченные права в деле «охранения государственного порядка и общественной безопасности».

К вечеру этого дня из Парижа от латино–славянского агентства генерала Череп—Спиридовича в Россию пришло сообщение, что японцы открыто гордятся волнениями, вызванными усилиями их агентов и розданными деньгами.

Как выяснила разведка — Акаши, за американские доллары, на корню скупил все революционные партии и они плясали под его японскую дудку.

Узнав о назначении Трепова, окружение Гапона, в том числе и Горький, стали уговаривать его покинуть Россию, сохранив свою жизнь для будущей революции.

«Может — язвят? — сомневался расстрига, слушая писателя, который, окая, убеждал его:

— Уезжайте. Вы необходимы для революции. А мы пока подготовим восстание.

— Георгий, — увещевал бывшего попа Рутенберг, — все отделы Собрания с десятого января закрыты и начались повальные аресты «неблагонадёжных». Так нас в полиции теперь называют. Я уже договорился с владельцем одного имения под Петербургом. Сегодня едем к нему. Завтра тебе привезут заграничный паспорт и переправят в Финляндию, а затем в Швецию.

Паспорт привёз лично Савинков. Но оказалось, что Гапон, не дождавшись Рутенберга, исхитрился сбежать за границу без документов.

Николай, через несколько дней прочтя запись, что внёс в дневник после посещения Мирского: «9 января. Воскресенье. Тяжёлый день. В Петербурге произошли серьёзные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города. Было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело…» — решил помочь семьям пострадавших, и из своих средств выделил 50 тысяч рублей.

Узнав об этом, фабриканты и заводчики Петербурга тоже решили «озаботиться» о них. Собравшись, решили, что рабочие были вовлечены в беспорядки внешними силами, поэтому не станем искать на производствах зачинщиков забастовки и наказывать за прогулы не будем. Также надумали создать фонд помощи пострадавшим, внеся в него по 20 копеек от численности рабочих на своих предприятиях.

«Ну, уж если заводчики раскошелились, то и нам жидиться не к лицу», — решили в Петербургской городской думе и ассигновали на пособия пострадавшим 25 тысяч рублей.

Тёзка Гапона Георгий Рубанов кучу денег извёл на извозчиков.

Отважно разъезжая по Петербургу, он отмечал в блокноте следы стрельбы и погромов, усердно записывая впечатления извозчиков и студентов, коих за свой счёт иногда развозил по домам.

«Вечером 9‑го на Невском царило оживление. Гуляющая публика фланировала по проспекту, совершенно наплевав на все предупреждения об опасности», — занёс в блокнот первую запись.

Разинув рот, народ с удовольствием глазел на дворец великого князя Сергея Александровича, который радовал сердца либералов выбитыми окна- ми.

— Все зеркальные стёкла со стороны Фонтанки и три с Невского расколошматили, — просветил профессора извозчик, проезжая мимо дворца. — Поленьями жарили… Да стёкла какие крепкие — р-раз, р-раз по ём, а оно всё цело, — расстроился рассказчик. — За камни браться пришлось… Я тоже немного подсобил, — скромно сообщил он. — Газетный киоск, что супротив Казанского собора и окна в кондитерской Бормана, разохотившись и для сугрева, расколотили вдребезги…

«Внёс увесистой булыгой свою лепту в дело освобождения труда от эксплуатации», — закончил стержневой очерк Рубанов.

— Останови–ка мил человек, — велел Георгий Акимович. — Гляну, чего публика собралась, — выбрался из саней у дома Строгановых возле Полицейского моста.

Оказалось, что прохожие, половину из которых составляли «дамы и разных сортов девицы», как записал в блокноте, разглядывали следы от пуль, белевшие выбоинами на тёмно–коричневом фоне стены.

Но вволю поглазеть толпе помешал проезжавший мимо патруль конных городовых.

— Чего встали?! — начали они расталкивать зевак крупами коней, услаждаясь руганью и воплями «разных сортов девиц». — Осади на панель… Там ваше место, — насмешливо советовали им.

Одна из разносортных дам, визжа что–то скабрезное, метнула в полицейского офицера плюшевой муфтой, сбив с его головы высокий, пирожком, головной убор, увенчанный чёрным султанчиком.

Ловко спрыгнув на землю, офицер не сильно, но обидно, хлестнул девицу нагайкой по заднему месту, круто топорщившемуся из–под короткой, на ватине, кофты, благодаря подшитой под юбку удлинённой подушечке.

Стоявший рядом приказчик радостно загоготал, а студент что есть мочи завопил: «Опричники-и».

— Фараоново племя-я! — поддержал его приятель.

Получившая по подушечке проститутка звонко выводила гласную букву «А».

«Один студиоз, судя по тёмно–зелёной шинели с синим кантом на наплечниках и золотыми пуговицами с орлом — из моего университета. Другой — в чёрной шинели с серебряными пуговицами и наплечниками с зелёным кантом и вензелем Александра Первого на них — из института инженеров путей сообщения. Вот и чёрная фуражка, что с него городовой сшиб, с эмблемой топора и якоря на кокарде… Да что это со мной? Старшему брату уподобился с формой одежды», — наблюдал, как спешившийся городовой погнался за убегающим студентом–путейцем, но плюнув, вернулся назад.

Толпа быстро рассеялась.

«Богу тоже надо развлекаться, вот он и создал человека», — усевшись в сани, стал записывать в блокнот: «Возле Полицейского моста полуэскадрон конной полиции напал на мирно гуляющую публику, состоящую в большинстве из женщин и детей, начав рубить её шашками. Когда один из присутствующих студентов вырвался из лап опричников и стал убегать, городовой догнал его и рубанул шашкой по голове, воскликнув при этом: «Бей их! Они нам с утра надоели!» А портниху Б…» — нет, буква «Б» может дать нехороший намёк, переправил на «А»: «…у дома Строгоновых озверевший офицер ударил нагайкой по лбу, выбив глаз, отчего теперь ей будет трудно зарабатывать честным трудом на хлеб насущный, и она вполне может ступить на скользкий путь проституции…», но подумав, последнее предложение вычеркнул.

Набрав информации, через несколько дней решил навестить Шамизона. Лиза напросилась ехать с ним.

— Дома всё время сижу, — надула тонкие губы и, глянув в зеркало, отвела с виска выбившуюся из причёски светлую прядку волос.

«Надутые губы ей больше идут. Красивая барышня выросла», — с любовью оценил дочь.

— Ну что ж. Собирайся, коли надумала, — дал согласие.

Квартира Абрама Самуиловича Шамизона напоминала растревоженное осиное гнездо.

— А вот и наш пг–гофессог, — возбуждённо закартавил хозяин, — с доней своей ненаглядной, — сгорбатившись буквой «Г», слюняво чмокнул руку девушки.

«Как мухи на варенье кинулись», — скрыл усмешку, подёргав щекой якобы от нервов Рубанов, глядя, как выстроились в очередь лобызать ручку дочке юные: Шамизон, Шпеер и Муев.

— Знакомьтесь, уважаемый Геоггий Акимович, — суетился Шамизон, усаживая гостей за стол. — Господа: Г–гузенбег–г…

«Значит — Грузенберг», — перевёл на литературный русский фамилию Рубанов.

— Люстик, — с облегчением вздохнул Шамизон. — Пассовег-г: «Опять эта «Г» на конце», — расстроился он. — Слонимский: «Хорошая фамилия» — Винавег-г… Знаком вам ещё по «Бюг–го защиты Евггеев: «Чего–то заикаться на букве «Г» начал». — А тепегь эти известные столичные, — хотел произнести: «присяжные поверенные», но сказал, — адвокаты на общем собгании обгазовали: «Хоть заикаться перестал», — независимую комиссию, чтоб газобгаться в случившейся тгагедии. Назвали её «анкетной» комиссией, так как пговедут анкетигование участников известных событий девятого янвагя…

— Гастгела! Называй вещи своими именами, Абгам, — выронил из глаза монокль папаша Шпеер.

— Я, можно сказать, тоже провёл анкетирование, — вытащил из кармана исписанный блокнот Георгий Акимович. — Сейчас оглашу показания свидетелей, господа. Вот, например: 11 января, около 5 часов дня студент университета Рудницкий шёл со своей квартирной хозяйкой Лаптевой по Большому проспекту. Никакой толпы не было. Шли редкие прохожие. Навстречу из–за угла выехал взвод улан. Студент прижался к стене, но несколько кавалеристов выехали на тротуар и закричали: «Бей их всех!» Студент попытался бежать, но спешившиеся уланы догнали его…

— И изрубили шашками, — записывал карандашом в свой блокнот показания Рубанова курчавый присяжный поверенный. — А домохозяйку, как её?.. — защёлкал тонкими пальцами, выжидательно глядя на профессора.

— Лаптева, — подсказал тот.

— Ага! Её взвод улан изнасиловал, — обрадовался Шпеер.

— Нет! Зачем барыньке столько удовольствия, — хохотнул один из адвокатов. — Её просто ударили шашкой.

— Господа! — призвал развеселившуюся комиссию к порядку Винавер. — Давайте будем серьёзнее. Ведь в этой бойне пострадали и евреи. Что там у вас далее? — заинтересованно глянул на Рубанова увеличенными от линз очков глазами.

«Словно филин», — опять подёргал щекой Георгий Акимович:

— Один купец рассказал… Я к нему блокнот с карандашом зашёл купить. Что видел из дверей своей лавки, как казаки остановили конку, всех из неё выгнали…

— Пинками и прикладами винтовок, — подсказал Люстик.

— Пусть будет так, — кивнул головой Рубанов и продолжил: — И стали полосовать шашками студента. Купец вышел заступиться, но получил шашкой по голове.

— А штыком в живот, — внёс долю садизма в лирическое описание события Грузенберг.

— Беднягу повалили в снег…

— Лаптеву? — вновь выронил монокль Шпеер.

— Это уже за купца гассказ, — разочаровал товарища Шамизон, пригубив коньяк.

— Купец вскочил на ноги, — вдохновенно читал запись Рубанов, не обращая внимания на комментарии, — … и забежал в лавку. За ним ворвались четверо солдат…

— И столкнулись в спальне с его женой…

— Ну скажи мне, Шпеег, откуда в магазине спальня? — остудил воображение друга Шамизон.

— Ну тогда в кладовке, — не сдавался тот.

Присяжные поверенные осуждающе покачали головами, а Рубанов продолжил:

— Купец спрятался, и солдаты его не нашли.

— Так не пойдёт, — возмутился Пассовер. — Ещё как нашли…

— Вместе с женой, — успел вставить Шпеер, доставая из рюмки с коньяком монокль.

— … И изрубили, — закруглил мысль адвокат, не слушая хлопчатобумажного фабриканта.

— В общем, господа, случаев немотивированных нападений очень много, — захлопнул блокнот Рубанов и по памяти доложил: — Степана Жданова, вышедшего за кипятком на четырнадцатой линии Васильевского острова, ранили выстрелом в нижнюю челюсть; рабочего Павла Борового, стоявшего возле своего дома на одиннадцатой линии, казаки ударили нагайкой по глазу и прикладом по голове…

«Евреев среди жертв нападения нет», — обрадовался Шамизон и поднялся с рюмкой в руке из–за стола.

— Господа! Помянем жегтв кговавого цагского гежима, — предложил весьма уместный тост.

— Долой царизм! — поддержал его Муев, с любовью глянув на профессорскую дочку, всё не решаясь позвать её на свидание.

— Один из участников событий рабочий Карелин сообщил, что убитых четыре тысячи, а раненых — до семи с половиной. Те цифры, что опубликовали в «Правительственном вестнике» — ложь и обман народных масс, — взял слово Винавер.

— А тост какой? — ждущее поднял рюмку с коньяком Шпеер.

— Евреи всех стран — объединяйтесь! Какой же ещё? — хохотнул Винавер, отведав коньяка. — А что, господа, творит вновь назначенный генерал–губернатор, — выпучив глаза, оглядел собравшихся.

Шпеер, на всякий случай, придержал пальцем монокль.

— … Мало того, что весь город обклеили воззваниями к рабочим, утверждающими, будто пролетариат завлечён на ложный путь обманом неблагонамеренных лиц, — окинул взглядом гостей. — Так ещё этот сатрап имел наглость вызвать к себе редакторов газет: «Новое время», «Русь», «Биржевые ведомости» и «Петербургский листок», которые в числе прочих, подписались под заявлением о созыве Земского собора, подразумевая — Учредительное собрание… Трепов так и понял. Потому посоветовал редакторам снять свои подписи. А редактору «Биржёвки», где поместили заметку, что её сотрудник Баранский внезапно скончался 9 января, хотя всему Петербургу известно, что он убит у Александровского сада, и вовсе вынес «предостережение». Ибо, по его мнению, газета нарушила запрет — ничего не сообщать о событиях 9 января. Такой цензуры давно не было, — подвёл итог сказанному.

— Цензуру ещё до Трепова ввёл Святополк—Мирский, — поднял рюмку с коньяком Пассовер. — И отдал приказ своим псам арестовать самого Горького. Алексей Максимович, полагаю, надумал скрыться за границей, потому как писателя нашли в Риге и этапировали в Петербург, препроводив в Петропавловскую крепость.

— Что инкриминируют? — заинтересовались присяжные поверенные — кусок–то лакомый.

— Обвиняют в составлении прокламации, в коей призывал к свержению самодержавия. Но вы не суетитесь. Адвокат у него уже есть… К тому же за сочинителя хлопочет сам Савва Морозов со всеми своими миллионами, — ядовито ухмыльнулся, глядя как пустили слюнки его коллеги. — Как говорится — ничто не ново под полицейским солнцем. Оказался таким же бурбоном как Сипягин или Плеве.

— Даже хуже! Пги Плеве с Сипягиным гастгелов в янваге не наблюдалось, — внёс свою лепту в обсуждение министра Шамизон. — Господа, — поднялся он из–за стола. — Пгедлагаю выпить за то, чтоб министгами внутгенних дел и юстиции стали кто–нибудь из вас, пгисяжных повегенных Петегбугга…

— Мирский, говорят, уже написал прошение об отставке, — поднялся следом за Шамизоном Рубанов. — Нет бессменных министров внутренних дел. В министерстве бессменны только швейцары. Так выпьем, господа, за демократическое государственное устройство России, при котором управлять станут не аристократы, а умные люди, возможно даже еврейской национальности.

Тост прошёл на ура!

Вскоре присяжные поверенные вместе со всей Россией узнали, что кроме градоначальника Фуллона отстранён от должности «по болезни» министр внутренних дел Святополк—Мирский, с разрешением на одиннадцать месяцев уехать лечиться за границу. Министр юстиции Муравьёв получил назначение в Рим на должность посла.

Высочайшим указом, данным правительствующему Сенату 20‑го января, член Государственного Совета, бывший помощник Московского генерал–губернатора гофмейстер А. Г. Булыгин, назначен министром внутренних дел.

За день до этого назначения Николай принял в Александровском дворце Царского Села депутацию рабочих, которых тщательно отобрал и подготовил к встрече генерал–майор Трепов.

— Аликс, я обязан объясниться со своими тружениками, — пил кофе вместе с супругой Николай.

— Ники, надеюсь, их обыскали и забрали ножи и наганы, — рассмешила она супруга.

— И пушки тоже, — промокнув салфеткой губы, чмокнул жену в щёку.

— Ники, ты шутишь, а я чуть не умерла от страха на Крещенье, — перекрестила его спину, когда муж направился к двери.

Перед входом в Портретный зал, где собрали на аудиенцию рабочих, императора ждали барон Фредерикс, Трепов, дворцовый комендант Гессе и несколько человек Свиты.

Когда император в сопровождении сановников вошёл в зал, рабочие, по русскому обычаю, низко поклонились ему — Трепов раз десять показал, как это следует делать.

Достав бумажку, Николай прочёл составленную генерал–губернатором речь — заучить поленился, да и не было времени: «Я призвал вас для того, чтобы вы могли лично от меня услышать слово Моё, — что–то слишком на–пыщенно, — подумал он. — Прискорбные события с печальными, но неизбежными последствиями смуты произошли оттого, что вы дали себя вовлечь в заблуждение и обман изменникам и врагам нашей родины…»

Слушая императора, рабочие вздыхали и крестились.

Закончив речь и сунув шпаргалку в карман, царь подошёл к ним и заговорил просто и понятно:

— Приглашая вас идти к Зимнему, где меня в тот день не было, враги государства подняли вас на бунт… Ведь идёт война и все истинно русские люди обязаны не покладая рук трудиться, чтоб одолеть супостата. А вы ему помогаете.., — с удовольствием заметил, что некоторые покраснели от стыда, а кое у кого на глазах вступили слёзы.

После приёма их отвели в Знаменскую церковь, а потом в здание лицея, где сытно накормили обедом, одарив подарками на память, и вручили отпечатанный на гектографе текст царской речи, отправив затем на экстренном поезде в Петербург.

На перроне счастливчиков уже встречали…

— Вы что, головою ослабли? — когда отошли от вокзала, выбил у одного из депутатов подарок и растоптал его Северьянов.

— Теперь станете рабочим внушать, какой добрый царь–батюшка и какие мы злыдни, коли пошли его беспокоить девятого числа, — ударил другого рабочего Шотман.

Стоявший рядом с ним Дришенко обличительных слов не нашёл, а просто стал избивать пожилого работягу с Путиловского завода.

— Мы тут бьёмся с лавочниками, чтоб цены на керосин не поднимали, на свечи и хлеб, а вы к царю на поклон, — метелил следующего депутата Шотман.

— Николашка что ли позаботится, чтоб лабазники лишнюю копейку с вас не брали, — обрабатывал кулаками работника с Невского судостроительного Северьянов.

После проведённой воспитательно–разъяснительной работы ни один из депутатов на работу после забастовки не вышел, боясь угроз и избиений.

Часть из них покинула Петербург, а некоторые даже сменили фамилии.

«Неча по царям ездить!» — было общее трудовое мнение.

Николай, не зная последствий «неизгладимых впечатлений о царском приёме, после которого довольные и счастливые, с весёлыми лицами возвратились в Петербург рабочие», так писали газеты, занёс в дневник: «19 января. Среда. Утомительный день… Принял депутацию рабочих. Принял Булыгина, который назначается министром внутренних дел. Вечером пришлось долго читать; от всего этого окончательно ослаб головою».

Свою лепту по успокоению рабочих внесла и церковь. Как сообщили репортёры, на следующий же день после «рокового несчастия» рабочие Путиловского завода попросили митрополита принять их.

Владыка принял депутацию из 5 человек. После беседы митрополит Антоний подарил каждому по Новому завету и образу Александра Невского.

Этих Шотман с Северьяновым не били — другие не поймут. Церковь пока оставалась святою. Не Она же приказывала стрелять и разгонять…

Не поколебало это мнение даже то, что 20 января священник Гапон был отлучён от церкви и лишён сана за то, что без разрешения духовных властей организовал крестный ход, побуждая рабочих идти к царю, а также двукратно не явился к Антонию для объяснения о своём участии в забастовке путиловских рабочих.

* * *

В Москве, воскресным морозным днём в трактире Бакастова, что у Сухаревой башни, за столом сидели два абсолютно не подходящих для общей компании человека.

Посетители, пряча глаза, нет–нет с любопытством бросали взгляд на барина–англичанина в чёрном пальто, с блестящим цилиндром на столе у стопки с водкой, и небритого извозчика в драной поддёвке, с небрежно брошенным малахаем у тарелки со щами.

Наворачивая щи, небритый извозчик что–то рассказывал коротко стриженному господину, с подкрученными кверху усами. Говорил тихо, нервно дрожа рукой с хлебом:

— Знаешь Борис, после девятого января великий князь Сергей из Нескучного дворца переехал в Никольский, что в Кремле, — расстроено откусил хлеб. — И два месяца наблюдений пошли насмарку. Как выражаются теперешние мои коллеги — коню под хвост, — громко хлебал щи.

«Ну Янек, как перевоплотился, совершенно настоящий извозчик, если глянуть со стороны», — мысленно похвалил Савинков Ивана Каляева.

Не догадываясь о данной ему оценке, тот продолжал:

— Вопрос решается намного тяжелее, нежели с Плеве, — огляделся по сторонам — не услышал ли кто, и, снизив голос почти до шёпота, засипел: — Чего стоило выправить паспорт на имя подольского крестьянина, хохла Осипа Коваля, и стать своим среди извозчиков… А новый товарищ по партии Моисеенко, неопытен ещё, но быстро растёт. Тоже своим стал на извозчичьем дворе. Единственно — лошадку дрянную купил.., — хохотнул он, утерев со лба ладонью пот. — Помнишь? В ноябре ишшо, — шутя выделил «ш».

— Помню! — поддержал друга Савинков. — Эта захудалая лошадёнка кончила тем, что брякнулась вверх копытами за Тверской заставой…

— Откинув копыта, клячонка сорвала нам всё наблюдение, — улыбнувшись, засипел Каляев. — В ноябре великий князь на Тверской площади жил, во дворце генерал–губернатора. Сколько сил приложили, чтоб это узнать. В адрес–календаре ведь сведений о нём нет… Наш московский комитет забросал его письмами с угрозами и, видно поэтому, он переехал в Нескучный дворец. Вместо короткого пути от Тверской площади до Кремля, ему приходилось ехать несколько вёрст. Прежде к Калужским воротам и затем к Москве–реке через Пятницкую, Большую Якиманку или Ордынку. Только мы с Моисеенко выяснили его маршрут — на тебе… Переехал в Николаевский дворец. Борис, ну почему ты не хочешь подключить к покушению на царского дядю наших московских товарищей? — отложив ложку, требовательно уставился на друга.

— Чем меньше людей в теме, тем меньше угроза провала, — выпил рюмку водки Савинков и закурил трубку — англичанин всё–таки.

— Не стоило бесконечно откладывать теракт. Мы знали маршрут, установили выезд князя, — задрожал рукой, закуривая папиросу, Каляев.

В эту минуту Савинкову до такой степени стало жаль друга детства, что на глаза чуть не выступили слёзы… А может и выступили… Законспирировавшись дымом от трубки, не по–английски, ладонью, смахнул их, подумав: «Последние дни вижу живым Ивана. И он, наверное, чувствует приближение конца своей жизни… И это предчувствие отражается в нём не страхом, а постоянным нервным напряжением… И подъёмом…»

— … Экипаж изучил, как некогда карету Плеве. Борис, у тебя словно не трубка, а паровозная труба… Вот и коптишь, аж глаза слезятся… Ты меня слушаешь?

И на утвердительный кивок, продолжил:

— Отличительными чертами великокняжеской кареты являются белые вожжи и белые, яркие, ацетиленовые огни фонарей. Только великий князь и его супруга ездят с таким освещением. Чтоб не спутать их кареты, мы с Моисеенко отличали их по кучерам… И вот: вожжи, хлыст, мочало — начинай всё сначала… Такой получается детский стишок… Да ещё следить придётся в Кремле. Там полиции на порядок больше, — разлил по рюмкам водку.

— За тебя! — вновь чуть не заплакав, что совершенно несвойственно террористу, махом сглотнул свою порцию Савинков.

— Побеждающему дам Звезду Утреннюю! — вгляделся в прозрачность жидкости, словно в вечность, его друг.

Плюнув на конспирацию, конец–то один — виселица, Каляев подгонял сани к Царь–пушке, где извозчики никогда не стояли, и наблюдал за Николаевским дворцом.

К его удивлению, городовые не обращали на него внимания.

«Эх, Рассея–матушка, — отчего–то осудил их эсеровский боевик, — велика ты, а порядка в тебе нет… Даже в Кремле», — в наглую стал ставить сани почти у ворот дворца.

Но и оттуда его никто не гнал.

«Запросто можно с бомбой князя караулить. В следующую встречу скажу Борису, пусть велит Доре Владимировне привезти две адские машины из Нижнего Новгорода в Москву. Как он с ней связь держит? — от скуки стал размышлять над посторонними для него вещами — из ворот никто не выезжал. — Наверное, шифрованную телеграмму шлёт… Срочно вези в Москву два горшка с геранью». — улыбнувшись, принялся охлопывать себя руками.

Морозило…

Случайно в деле покушения помог приехавший в Москву Рутенберг.

На вокзале он купил газету, из которой Савинков узнал, что Его высочество великий князь Сергей 2‑го февраля посетит Большой театр, где состоится спектакль в пользу Красного Креста.

— Господа… Извините… Товарищи! — собрал членов организации в гостинице «Славянский Базар», в номере которой остановилась Дора Бриллиант.

— Далее откладывать покушение не имеет смысла, — поочерёдно оглядел собравшихся Савинков. — Кроме Каляева, Моисеенко, Доры Владимировны и меня, у нас новый член организации… Куликовский. Проверенный товарищ и горит желанием принять участие в терроре. Неизвестно, в котором часу великий князь поедет в театр, поэтому будем ждать его от начала спектакля и до конца. До вечера второго февраля, господа…

За час до спектакля, в 7 часов вечера, Савинков приехал на Никольскую к «Славянскому Базару», и в ту же минуту увидел, как из подъезда вышла Дора Бриллиант со свёртком в руках.

«Бабы и есть бабы! — Приблизившись к ней, разглядел, что бомбы она завернула в гостиничный плед. — А если бы на выходе швейцар привязался: куды, мол, мать, казённу вешть тащишь, и чаво в неё ишшо навертела?» — заиграл желваками, но свои мысли озвучивать не стал, улыбнувшись нервно оглядывающейся по сторонам женщине.

С трудом вырвав из слабых дамских ручек плед с адскими машинами — на нервах женщина, кивнул ей, предлагая идти за ним.

Свернув в Богоявленский переулок, Савинков развязал плед, переложив бомбы в интуитивно взятый саквояж.

— Теперь в Большой Черкасский, — подхватил даму под руку. — Там Моисеенко на санях ждёт, — пнул ногой плед. — А за утерянный гостиничный инвентарь, как станешь выезжать, штраф заплатишь, — легонько потряс её за плечо, предлагая расслабиться.

Сев в сани, поехали на Ильинку, где встретили Каляева и передали одну из бомб.

— С Богом, Янек, — попытался подбодрить товарища Савинков.

— Скорее — с дьяволом, — сурово произнёс друг. — Бог бы нас осудил, — растаял он в темноте.

Вздохнув, велел Моисеенко ехать на Варварку, где ожидал Куликовский.

— А теперь отвези меня в Александровский сад и езжай на извозчичий двор. Если что, куча свидетелей скажет, что ты — ни причём. А вы, Дора Владимировна, возвращайтесь в свою гостиницу разбираться с утерянным имуществом, — попытался вызвать улыбку на лице женщины, но этого не получилось.

«Похолодало как. Да ещё и вьюга начинается», — приплясывая, стучал ногой об ногу Каляев, расположившись в тени крыльца думы и вглядываясь в пустоту площади.

В начале девятого от Никольских ворот показалась карета великого князя: «Только у него столь яркие огни фонарей, — замер он, до судорог в пальцах сжимая бомбу. Карета свернула на Воскресенскую площадь. — Он! Вон и кучер Рудинкин на козлах сидит… И ни жандармов рядом, ни охраны… Э-эх! Рассея–матушка», — побежал наперерез карете, жалея в душе кучера, и увидел рядом с великим князем его жену и детей великого князя Павла — Марию и Дмитрия. — Нет! Детей убить не могу», — опустил руку с завёрнутой в ситцевый платок бомбой, и под окрик Рудинкина:

— Кнутом–то огрею, пьянь, чтоб под колёса не лез, — медленно поплёлся в Александровский сад, где ждал окончания дела Борис Савинков.

— Янек! Живой! — бросился тот обнимать его, радуясь, что вновь видит друга. — Князя Сергея в карете не было?

— Напротив, был.., — отстранился от товарища Каляев, кладя к ногам бомбу. — Но рядом были жена и дети… Мы не имеем права убивать детей. А если имеем — то зачем тогда всё? Ты осуждаешь меня? — требовательно глядел в глаза, ища в них поддержку и понимание.

— Да, ты прав, Янек. Тысячу раз прав. Мы не можем убивать детей.., — вспомнил, что Азеф присвоил Каляеву псевдоним «Поэт». — Успокойся. — потряс за плечо, заметив струйку пота, стекающую из–под косо сидящей на голове шапки. — Успокойся! Ты поступил правильно и никто тебя не осудит.

Каляев что–то хотел сказать, но от волнения не сумел, благодарно пожав товарищу руку.

— Спасибо, Борис, — наконец справился с волнением. — Другого я от тебя и не ждал…

— Чего, князя не было? — запыхавшись, подбежал к ним Куликовский. — Жду, жду, а взрыва нет… И в мою сторону никто не поехал, — тоже положил к ногам бомбу, и трясущимися руками достал папиросу.

Смяв её, выбросил в снег, а следом полетела и другая.

— Там были дети! — произнёс Савинков. — И Иван не стал бросать бомбу.

— Д-дети?! — закурил, наконец, Куликовский, о чём–то раздумывая. — Детей убивать нельзя, — выбросил недокуренную папиросу. — Я ведь никогда не думал, что от взрыва могут погибнуть дети… Ведь наши враги живут не в безвоздушном пространстве, где вокруг никого нет… Ведь рядом с ними жена и дети…

Чтоб привести в чувство находящихся в прострации товарищей, Савинков решил отвлечь их от переживаний и ненужных размышлений каким–нибудь делом.

— Господа! А пойдёмте к Большому театру и узнаем, там ли великий князь с женой и детьми.

Подняв бомбы и совершенно не беря в расчёт, что несут БОМБЫ, — тихим прогулочным шагом направились к театру.

— Сейчас разведаю, ждите, — подошёл к кассе Савинков и напрягся, обхватив в кармане пальто рукоять браунинга — к нему бежали два человека в расстёгнутых шубах.

— Билетов в кассе нет, купите у нас, — дурными голосами орали они.

Как давеча у Каляева, по его виску сбежала из–под цилиндра тонкая струйка пота. «Бросить бы в каждого из вас по бомбе… Показалось — филёры бегут», — разозлился он.

— Билеты куплю, — сдерживая дрожь голоса, спокойно ответил перекупщикам. — Великая княгиня в театре?

— Так точно-с, ваше степенство. С четверть часа как изволили прибыть… Вместе с мужем и детьми, — ответили на все заданные и не заданные вопросы.

— Господа, — подошёл к товарищам Савинков. — Предлагаю дождаться конца спектакля. Может, великой княгине подадут её карету, а Сергей Александрович поедет один… А пока прогуляемся по первопрестольной. Ночные жулики вас, надеюсь, не страшат? — попытался пошутить, но не увидел даже тени улыбки на лицах друзей.

Компания вышла на набережную Москвы–реки. Пытаясь разговорить Каляева, Савинков взял его за свободную от бомбы руку. Но тот, опустив голову, размышлял о чём–то своём и на вопросы не отвечал.

Куликовский брёл за ними, громко стуча подковками на каблуках сапог.

«Как конь Моисеенко», — подумал Савинков, мысленно отметив, что шаги Куликовского затихли.

Обернувшись, увидел, что тот, свесив голову, с трудом стоит на ногах, опершись о гранитные перила.

— Сейчас упадёт, — шепнув Каляеву, поспешил к товарищу.

— Возьмите бомбу. Сейчас её уроню, — со спазмами в голосе прохрипел террорист–неудачник.

«Всё. Покушение полностью сорвалось», — убирая в саквояж адскую машину, понял Савинков.

Неожиданно вид раскисшего друга придал сил Каляеву.

— Борис, верь мне. Я обязательно ликвидирую князя, — тряся Савинкову руку с саквояжем, жарко шептал тот. — Обязательно ликвидирую…

Проанализировав рабочий режим великого князя, рассудили, что 4‑го числа, в обязательном порядке, он поедет в свою канцелярию на Тверской.

На этот день и назначили покушение.

4‑го, в пятницу, Савинков пришёл в номер гостиницы и забрал у Доры адские машины, положив их в свой вместительный саквояж: «А то в другом пледе вынесет, или в скатерти какой», — усаживаясь в сани Моисеенко, попытался подбодрить себя шуткой.

Передав бомбу Каляеву, стали ждать Куликовского. Но тот так и не явился.

«Да что за невезение? — совершенно расстроился и растерялся Савинков. — С одним метальщиком начинать акцию рискованно. Ставить Моисеенко опасно. Он извозчик. Его арест повлечёт за собой открытие полицией приёмов нашего наблюдения… Потом совершенно невозможно станет кого–нибудь ликвидировать… А у нас на очереди: Трепов, Клейгельс и иже с ними… Что же предпринять? — сидя в санях, размышлял он. — Я в этот раз тоже не подготовлен. У меня английский паспорт и при аресте подведу Джемса Галлея. Придётся теракт отложить на неопределённое время».

— Я один его уничтожу! — догадавшись о раздумьях товарища, уверенно произнёс Каляев. — Всё беру на себя. Если великий князь поедет, я убью его. Верь мне, — до боли сжал ладонь приятеля. — Моя вина была, мне и исправлять, — уже тихо докончил он, глядя пустыми глазами в безбрежность небытия…

И Савинков с уверенностью понял, что сегодня всё получится…

В это время с козел раздалось:

— Решайте скорее, пора!

— Прощай Янек, — ответно сжал его ладонь.

— Прощай Борис, — держа под мышкой бомбу, вразвалочку и не оглядываясь, Каляев направился к иконе Иверской Божией Матери.

Но не молиться.

Дежуря здесь, он заметил, что на углу прибита в стеклянной рамке патриотическая картина, в стекле которой как в зеркале, отражалась дорога от Никольских ворот. Якобы разглядывая картину и не привлекая внимания, можно заметить выезд великого князя.

В 2 часа пополудни он заметил карету и направился через Никольские ворота в Кремль, к зданию суда.

Навстречу ему ехала великокняжеская карета с зевающим кучером Рудинкиным на козлах.

Пора… Время замедлилось и почти остановилось, как бывает в роковые минуты, и в голове зазвучало: «Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод…»

Губы его шептали за голосом в голове слова и с криком:

— Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни, — он бросился к карете и с четырёх шагов с силой метнул в неё бомбу.

Голос в голове смолк и к своему удивлению он не услышал грохота взрыва, а увидел, как в абсолютной тишине разлетелась карета, и вместе с её обломками, полетели ошмётки кровавого мяса, один из которых чувствительно ударил убийцу по щеке, приведя его в чувство. И он воспринял звуки и запах ада от взрыва адской машины.

У него закружилась голова. Неподалёку стонал кучер, что–то кричали набежавшие люди и вновь в голове возник голос: «Имя сей звезды — полынь, и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки», — ощутил, как чьи–то руки схватили его и куда–то потащили.

Полностью он пришёл в себя сидя между двух полицейских в санях.

Голова страшно ломила, а всё тело болело, словно это его разорвало на куски.

«Следует сказать что–то подобающее случаю», — подумал он, проезжая мимо здания суда с битыми окнами и испуганными в их проёмах лицами.

А в голове опять шумело, и вновь зазвучал голос: «Четвёртый ангел вострубил, и поражена была третья часть солнца, и третья часть суши, и третья часть луны, и третья часть звёзд».

Когда его грубо выдернули из саней у Якиманской части, он прохрипел про деспота, что сидит в его мозгах:

— Надо его удалить… Избавиться от него, — хрипел он, страдая от адской боли в голове.

— Чего говорит? — спросил у одного жандарма другой.

— Ясно чего: Долой деспотизм…

— О-о! Сенсация! — стал записывать в блокнот случайно оказавшийся возле части судебный репортёр: «Революционер громко кричал: Долой деспотизм! — подумал и приписал: Долой самодержавие!, — и с обидой глянув на оттолкнувшего его жандарма, дописал: Бей сатрапов и царских опричников».

Ещё сани с убийцей не успели доехать до Никольских ворот, как к останкам мужа бросилась Елизавета Фёдоровна. Она гладила тёплую ещё руку и беззвучно рыдала, глядя на то, что несколько минут назад было её мужем — высоким и красивым человеком.

Любопытная толпа напирала, так как полиция ещё не прибыла, чтоб её оттеснить от обломков кареты и останков великого князя.

— Гляди–ка, — услышала княгиня чей–то голос, — голову разорвало, хоть раз в жизни Серёжка пораскинет мозгами…

Яростно сверкая глазами, она бросилась к толпе, и отталкивая то одного, то другого зеваку измазанными в крови мужа руками кричала:

— Как вам не стыдно… Человека убили… А вы даже шапки не снимите…

Кто–то снял, а большинство, внутренне ухмыляясь, наслаждалось видом убитой горем женщины.

— Люди! Да что с вами? — крестясь, подошла к толпе нищенка. — Ведь ЧЕЛОВЕКА убили…

Император, узнав о случившемся, заперся в кабинете, велев дежурному камердинеру никого не пускать, даже жену.

Через два часа, выйдя с влажными, покрасневшими глазами, играя скулами, протянул генерал–адьютанту исписанный лист.

Вечером вышел манифест: «Провидению угодно было поразить Нас тяжёлою скорбию: любезный дядя Наш, Великий Князь Сергей Александрович, скончался в Москве в 4 день сего февраля на 48 году от рождения, погибнув от дерзновенной руки убийц, посягавших на дорогую для Нас жизнь Его. Оплакивая в Нём дядю и друга, коего вся жизнь, все труды и попечения были беспрерывно посвящены на службу Нам и Отечеству, Мы твёрдо уверены, что все наши верные подданные примут живейшее участие в печали, постигшей Императорский Дом Наш».

Но в подданных печали как раз–то и не было.

Генерал Трепов убедился в этом, читая рапорт директора Департамента полиции Лопухина: «Лишь небольшая часть рабочих проявляла какое–то сожаление о гибели великого князя. В среде интеллигенции царило буквально ликование, а студенты известие о гибели великого князя встречали аплодисментами и возгласами «Долой самодержавие». Крупная интеллигенция ведёт широкий сбор денег на покупку оружия; деньги жертвуют адвокаты, врачи, люди других профессий; значительные средства даёт на вооружение местное купечество».

«Бог поразил их глупостью, лишив разума и здравого смысла, — отложив рапорт, подумал Трепов. — Они даже не представляют, что будет с Россией и ними, ежели падёт самодержавие. Зато газеты, особенно московские, с огромным пиететом писали об убийце, используя такие обороты, как «стройный молодой человек», «умное интеллигентное лицо». — У него не лицо, а образина, — разглядывал фотографию убийцы, невольно сравнивая её с фотографией убитого князя, про которого писали, что у него лик мракобеса и изверга. — Охранительные силы лишились главной своей опоры, — расстроено подумал генерал. — Но у России есть ещё Я».

Скорбя у гроба убиенного супруга в Александровском соборе кремлёвского Чудова монастыря, и глядя на бесконечный поток людей, идущий поклониться праху великого князя Сергея, Елизавета Фёдоровна решила простить его убийцу.

7 февраля она навестила в тюрьме того, кто отнял у неё любимого человека, и простила его от своего имени и от имени мужа.

А люди всё шли и шли, опровергая донесения филёров о безразличии населения к смерти Сергея Александровича, и газеты переменили тон, сообщив в день отпевания 10 февраля: «Несмотря на будний день, тысячные толпы стремятся в Кремль отдать последний долг и поклониться праху мученически погибшего Великого князя. Перед воротами Кремля благоговейно настроенная толпа образовала живые шпалеры».

«Вот это другое дело, — читал московскую прессу генерал Трепов. — Дошло наконец — кого они потеряли. Что удивительно, — взял другую газету, — даже вождь ирландских террористов, незадолго до трагедии встречавшийся с великим князем в Москве, осудил это убийство, заявив репортёрам, что покойный генерал–губернатор был гуманным человеком и постоянно проявлял интерес к улучшению жизни рабочих».

Император на похороны не поехал…

— Ники, я не пущу тебя в Москву, — в истерике кричала Александра Фёдоровна.

«Будто простая крестьянка ведёт себя», — задохнулся от нежности к ней Николай. — Всё это от любви…»

— Слушай письмо сестры: «Всё, что мы переживаем в молитвах, помогает преодолеть это жестокое страдание. Господь дал благодатную силу выдержать. Знаю, что душа моего любимого обретает помощь у мощей святителя Алексея. Какое утешение, что он покоится в этой церкви, куда я могу постоянно ходить молиться». — А мы помолимся за твоего дядю на заупокойном богослужении в храме Большого Царскосельского дворца.

Первый раз в жизни император не воспринял на церковной службе успокоения: «Я никогда не прощу москвичам князя Сергея», — сжав зубы, думал он.

Большевики адски завидовали эсерам, провернувшим такое великое дело, и Владимир Ильич Ленин постепенно начинал задумываться о терроре,

провозгласив: «Нравственно всё то, что идёт на пользу революции». «Следует совмещать агитацию на фабриках и заводах с терактами. Но главное — необходимо созвать пленум Центрального Комитета партии, дабы они вынесли постановление о созыве съезда, — не чувствуя вкуса чая, размышлял он, сидя за ужином. — Текст письма составлен, следует зашифровать и отправить… На имя кого? — секунду подумав, решил, — лучше всего Красину».

— Наденька, — промокнул губы, осчастливив супругу ласковым к ней обращением.

«А то всё: «Надежда Константиновна, да Надежда Константиновна», — улыбнулась мужу.

— …Следует отправить письмо в Россию, — глянул, как жена с готовностью поднялась из–за кухонного стола. — На имя Красина, — уточнил он.

— У меня уже и черновик заготовлен, — улыбнулась она. — Как грибы засаливать. Полиции будет интересно читать. А между строк «химией» впишу твоё послание, — радуясь, что нужна ему, пошла в комнату к письменному столу. — Сейчас зашифрую.

— Как учительница, ключом к шифру ты выбираешь стихи? — рассмеялся супруг, по привычке вставив большие пальцы рук в проймы жилета.

— У Красина ключ — «Песня Катерины» Некрасова, — тоже развеселилась она. — У твоего брата, Дмитрия Ильича — надсоновское стихотворение «Мгновение», а лермонтовская «Душа» — для Ивана Ивановича Радченко…

— Да что же это ты партийные тайны выдаёшь? Ведь даже в Швейцарии у стен есть уши… И в основном — меньшевистские, — в задумчивости стал ходить от окна к двери и обратно. — Чего только не пишут теперь Плеханов, Засулич и Старовер в своей новой «Искре», ругая старую, потому что там властвовал узурпатор, — вынув из проймы, потыкал в грудь большим пальцем, — и самодержец — Ленин. Именно так, — сам себе покивал головой, вернув палец на место. — Узурпатор и самодержец… На царя намекают, с властью которого боролись и продолжим бороться на будущем съезде… Как хорошо, что у нас есть своя газета «Вперёд». И как славно, что мы нашли на неё средства. Неважно, из каких источников. Пусть даже японских. Нравственно всё — что идёт на пользу революции.

Получив письмо, Леонид Борисович Красин активно взялся за созыв пленума.

«Прежде следует найти надёжное место… И приблизительно я уже знаю, где провести пленум. В Москве. У моего, на этот момент друга, писателя Леонида Андреева. Он всегда чем–то увлекается. На данный момент главное увлечение — революция. К сожалению, быстро остывает. Вот и следует воспользоваться ситуацией, пока он на подъёме. Как говорят хорошо знающие его люди, следом обязательно наступит гнетущая депрессия и начнётся злая истерика».

Как и рассчитывал Красин, знаменитый писатель любезно предоставил большевикам огромную, неуютную свою квартиру.

Осудив нелепый фикус на треноге у входной двери, члены ЦК поудивлялись набитым картинами, всякой ерундой и книгами комнатам, выбрав пустую и тёмную, с одной тусклой лампочкой в люстре.

Член ЦК Дубровинский зачитал переданное Красиным письмо — сам он задерживался, и немного поспорив, присутствующие стали голосовать.

За созыв съезда — шесть, против — три.

Дальнейшую работу пленума прервала полиция, куда поступил телеграфный донос, что 9 февраля на квартире писателя Андреева соберётся верхушка большевиков.

К утру, вся эта верхушка оказалась в Таганской тюрьме.

Красину повезло. Подъехав к дому, он заметил у парадного подозрительных субчиков, явно смахивающих на филёров, и велел извозчику не останавливаться.

Леонид Андреев впал в дикую истерику, на весь дом крича: по какому такому праву фараоново племя арестовало его гостей.

Поглазев на сердешного, жандармский офицер задерживать его не решился, рассудив: «Такая вонь в газетах подымется, что даже директор Департамента полиции задохнуться может, не говоря уже о начальнике штаба отдельного корпуса жандармов».

Николай Второй, к которому приравнивал Ленина Плеханов, издал в феврале три документа.

«Именной Высочайший указ Правительствующему Сенату, 1905, февраля 18‑го.

В неустанном попечении об усовершенствовании государственного благоустройства и улучшении народного благосостояния Империи Российской, признали Мы за благо облегчить всем Нашим верным подданным, радеющим об общей пользе и нуждах государственных, возможность быть Нами услышанными».

Этим указом император предоставил населению «право частной законодательной инициативы по вопросам усовершенствования государственного строя и улучшения народного благосостояния».

Указ вызвал огромный поток писем от всех слоёв населения. И многие из писем, лично Николаем прочитанные, легли в основу его рескриптов по управлению государством.

Также император подписал рескрипт на имя министра внутренних дел Булыгина, в котором говорилось: «Я намерился привлекать достойнейших, доверием народа облечённых, избранных от населения людей к участию в предварительной разработке и обсуждению законодательных предположений».

Размышляя о словно по чьей–то команде начавшихся в стране беспорядках: забастовки в городах и сожжённые усадьбы в сельских районах, император думал, как умиротворить народ и прекратить начавшиеся бунты и стачки.

«Если, как мне докладывают, эсеры призывают крестьян грабить поместья, а революционеры всех мастей нацеливают народ на свержение монархии, то почему власть не может обратиться к патриотам своей державы и просто здравомыслящим людям с воззванием — встать на защиту родины и уберечь её от крови и распада…», издал манифест с призывом к «благомыслящим» слоям населения объединиться вокруг престола в борьбе со «смутой и крамолой».

* * *

Особо не задумываясь о событиях в европейской России, Маньчжурская армия жила своей жизнью.

В начале февраля, уютно расположившись, по военным меркам конечно, в рукотворной землянке, молодые офицеры конного отряда Мищенко с неописуемым наслаждением угощались смирновской водкой, мужественно доставленной из самой Москвы «вольнопёром» с университетским значком на груди — Олегом Владимировичем Кусковым.

— Благодаря цветку из букета великой княгини, все экзамены сдал на отлично, и, к ужасу профессоров и радости дядюшки, по его протекции, осенью прошлого года поступил вольноопределяющимся в твой полк, Глеб Максимович.

— Глеб, ты что, уже командир полка? — добродушно выпустил дым из трубки «партизан» Фигнер.

— К сожалению, пока хорунжий, господин подъесаул.

— А всё потому, что в гвардию служить не пошёл, — дурачась, выставил плечо с погоном Фигнер. — Четыре звёздочки, что означает чин штабс–ротмистра, а у казаков — подъесаула. А ведь на войну из своего лейб–гвардии уланского полка пошёл корнетом, поменяв, правда, на хорунжего. А как известно даже вольнопёрам — гвардейский чин на порядок выше армейского. Так что должен был сотником пойти — поручиком значит.

— Да понял, понял, господа. Но так как в штабах бардак и неразбериха, то переходили в младших чинах. Зато теперь справедливость восстановлена… И даже с лихвой, ибо получили заслуженное продвижение в чинах. Вот в гвардию после войны пойдёте, опять по звёздочке потеряете, — погладил сидевшую у ног грязную, худющую, со свалявшейся шерстью борзую. — Мой брат уже в Рубановке, а из штаба пришёл приказ, что ему жалован чин армейского штабс–капитана.

Когда–то благородная псина, выпрашивая есть, умильно заглядывала в глаза, молотя при этом хвостом по земляному полу.

— Эх, Ильма, какой дурак тебя привёз сюда из России?! — кинул ей кусок хлеба Глеб, щедро макнув перед этим в банку с тушёнкой.

— Какой–нибудь гвардейский офицерик думал, что едет сюда развлекаться на охоте, — угостил собаку тушёнкой Фигнер. — Видимо, сам сделался для японцев дичью, коли собака без призора осталась.

— Да что собака, великий князь Сергей Александрович дичью стал. В самом центре государства, в Московском Кремле, среди древних духовных святынь взорвали командующего войсками Московского военного округа. Главное его стремление было поднять древнерусскую столицу как исконно русский центр… Выпьем за Георгиевского кавалера и патриота, господа.

Ссутулившись от низкого потолка, встали, и молча выпили за великого князя.

— А в январе, на Крещение, чуть государя картечью не убило.

— Да что в России творится? — разлил по стаканам остатки водки старший из казаков, подъесаул Ковзик. — Когда до войны в гвардейских гусарах служил, полный порядок в столице был.

— Вам, Кирилл Фомич, скорее следует в полк возвращаться, — захмыкал Фигнер.

— Молчи, «племянник», а то в отхожее место меня повезёшь, — улыбнулся Ковзик. — Золотые денёчки в нашей кавалерийской школе были. А сейчас что? Мне утром казак записку передал. На наши аванпосты, между прочим, подброшена, — достал из кармана и развернул листок: «Мы слышали, что через пять дней вы переходите в наступление. Нам будет плохо, но и вам нехорошо». — Вот такое предупреждение, господа.

— С чего это японцы взяли, что скоро наступление? Армия после Сандепу три недели отдыхает, и ни о каком наступлении не слыхать, — пожал плечами Фигнер. — Что? На ханшин перейдём? — опрокинул горлышком вниз пустую бутылку смирновской. — Всё хорошее когда–нибудь кончается, — обобщил ситуацию.

— Да и Мищенко в мукденском лазарете раненый лежит… Какое без него наступление? — поднёс к свече бутылку с ханшином Глеб. — В прошлый раз жабочку китаёзы подложили для крепости, — сообщил в основном вольнопёру. — Когда морду туземцу бил, тот верещал про хороший от этого нефритовый стержень. — Ну чего там, в Москве? — понюхав, стал разливать ядовитую жидкость.

— Город, благодаря убиенному губернатору, лопается от денег. В Москве теперь идёт гораздо более крупная игра, чем в Монте—Карло, — выпив, долго занюхивал плошкой с бобами. — Ну и дря–я–я-нь, — с трудом выдохнул воздух. Закусывать не стал.

— Ты ещё собачатинку под соусом не пробовал, — с удовольствием оглядел сумевшего всё–таки справиться с тошнотой Кускова.

— Главное, про китайский деликатес из человеческих эмбрионов молчи, — доброжелательно поглядел вслед выбежавшему из землянки вольнопёру, Ковзик. — А с чего вы взяли, Олег Владимирович, что в Москве идёт крупная игра? — как ни в чём не бывало, спросил у вернувшегося москвича.

— О–о–х! — усаживаясь, громко простонал бывший студент. — Давайте за едой не будем о китайских деликатесах, — попросил он. — Так Михаил Абрамович Морозов в одну ночь проиграл миллион табачному фабриканту Бостанжогло. И хотя наши миллионщики заказывают себе отдельные вагоны. По телеграфу покупают имения, но наряду с этим делают и много полезного для города. Строят больницы, приюты для бездомных, открывают картинные галереи и поддерживают людей искусства.

— Лучше бы они офицеров Урало—Забайкальской дивизии поддержали, — выпив, произнёс Ковзик. — Водку бы нам присылали…

— Можно и коньяк, — размечтался Фигнер, закусывая тушёнкой с бобами.

— Купцы говорят, что через двадцать лет Россия станет самой процветающей страной мира, и Европа будет завидовать нам…

— Это хорошо! Может, к тому времени, и война закончится, — погладил Ильму Глеб. — А я слышал, что другой Морозов, Савва, даёт деньги и либералам и социалистам, совершенно при этом не разбираясь в политике.

— Лучше бы он офицерам Урало—Забайкальской…

— Да поняли мы вас, каспадина Ковзик–сан… Не пошлёт он нам денег. А то революционерам ничего не достанется, — вновь погладил собаку Рубанов.

— Лучше бы проигрывал, — высказал своё мнение Фигнер. — Господин вольнопёр, а пойдёмте, я вас научу гранаты метать, — вытащил из корзины какой–то предмет.

— Эта консервная банка на палочке и есть граната? — поразился Кусков.

— Граната штабс–капитана Лишина. А в этой, как вы образно выразились — консервной банке, хранится пироксилин. Слышали в университете, что это за бяка?..

Но обеспокоенные товарищи отобрали у подъесаула взрывоопасный предмет, вновь запихнув его в корзину.

— Ваши благородия, — пригнувшись, ввалился в землянку казак, сняв с головы чёрную папаху и втянув носом прекрасный аромат ханшина. — Так что, эта, господин полковник велели передать, что утром его превосходительство, генерал… как его… Ре–ме–енкам…

— Ренненкампф, — поправил станичника Фигнер.

— Ага! То есть — так точно, — согласно кивнул головой вестовой. — Назначает вылазку, — протянул замусоленный пакет.

— Благодарим, братец. На, согрейся, — нарушив все армейские правила, протянул нижнему чину стакан с ханшином Ковзик. — Как карты лягут, — оправдался перед товарищами, — может статься — последнюю ночь казачина живёт… Помните, под командой Мищенко в конце прошлого года «набег на Инкоу» произвели, как потом наш рейд по тылам противника назвали. Семь с половиной тысяч сабель с боем проломились сквозь японские позиции, переправились по льду через реку Ляохе, потеряв там много казацких душ, и двинулись громить вражеские тылы. Подожгли Инкоу, перебив несколько сотен гарнизона, были окружены подошедшим к японцам подкреплением, но с боями прорвались к своим, — рассказывая, махал рукой, словно рубил врага.

— Как такое забудешь? — достал вторую бутылку Фигнер.

— Нет, всё! — покрутил указательным пальцем из стороны в сторону перед его носом, бывший лейб–гвардии гусар.

— Слушаюсь, господин дядька, — безропотно положил бутылку в корзину с гранатами Фигнер.

— Завтра твой первый бой, вольнопёр, — Держись меня и будешь жить, — оптимистично похлопал по плечу Кускова Глеб. — А за восемь дней похода на Инкоу, как недавно подсчитал наш новый начальник штаба Деникин, мы с боями преодолели: двести семьдесят вёрст, уничтожили более шестисот японцев, казаки разобрали два участка железнодорожного полотна и с удовольствием сожгли восемь продовольственных складов.

— А их тушёнка и в огне не горит, — поднял банку Фигнер, весьма воодушевив собаку, но оставив её с носом. — На шесть суток прервали сообщения по телеграфным и телефонным линиям, пустили под откос два состава с боеприпасами, захватили несколько сотен пленных и, главное, триста повозок с имуществом…

— Ну да, господин племянник. Из восьми якобы сгоревших складов. Но и у нас среди казаков жертв немало… Поплачут в донских и кубанских станицах жёны с детишками. Ведь отряд формировали из казаков всех трёх армий. Новый начштаба определил операцию как малоэффективную, но полную мужества и отваги.

— Ну, хоть это признал. Сам в набеге участия не принимал.

— Да успокойтесь, господин московский хорунжий. Они с Ренненкампфом в то время сопки охраняли, — ржанул Ковзик. — А вот проведённое Куропаткиным в январе наступление на Сандепу — действительно позорная страница этой войны. Впрочем, как и все им написанные. Ни одного выигранного сражения, — разозлился подъесаул, достав из корзины с гранатами бутылку ханшина.

— Господин бывший лейб–гусар, положите жидкий пироксилин на место, — погладил собаку Глеб. — А ведь мы опять могли бы выиграть сражение. Но это сакраментальное «бы…». Даже не сакраментальное, а метафизическое… Да чёрт с ним, с Куропаткиным. По грамулечке–то можно, — обрадовал офицеров и вольнопёра, который, имея богатый опыт студента Московского университета, мигом освоил ханшинную науку. — С утра артиллерия долбанула по Сандепу, но, как оказалось, из–за тумана не совсем удачно. Зато наш отряд, несмотря на туман и покрытую тонкой коркой льда почву, незаметно переправился через реку Хуньхе, и неожиданной атакой заставил японцев отступить. Видя такое положение вещей, Первый Сибирский корпус тоже перешёл в наступление.

— Однако, — нахмурился Ковзик, — как всегда, сверху приказали прекратить «самодеятельность» и перейти к обороне.

— Куропаткин боится наступать, — в сердцах треснул по столу ладонью Фигнер. — Нам бы Скобелева. Ведь Мищенко, рассудив, что может быть большой успех, обратился к командиру Первого корпуса генералу Штакельбергу с просьбой начать наступление. Тот неожиданно разрешил и сам перешёл в атаку, наголову разгромив японскую пехотную дивизию… Мы получили возможность окружить Сандепу. Наш отряд вышел в ближние японские тылы, посеяв там страх и панику…

— Сама обстановка требовала от командования наращивания атакующих усилий, что было понятно даже нам, подъесаулам, — для чего–то достал гранату Ковзик. — Но как только об этом стало известно.., — показал гранатой на потолок, — пришёл приказ остановиться и не ломать общую позиционную линию.

— Так ведь можно было другим корпусом перейти в атаку, чтоб линия выровнялась, — от волнения тоже схватил гранату Кусков, но, перепугавшись, тут же вернул её на место.

— Вот! Даже вольнопёр лучше Куропаткина в тактике разбирается, — поощрительно постучал по его спине гранатой штабс–капитана Лишина Ковзик, вогнав бывшего студента в смертельную бледность.

— Господин подъесаул, да уберите вы, ради Бога, взрывное устройство в корзину. Не стоит расширять кубатуру землянки, — пожалел однополчанина Глеб. — Японцы, как водится, успели подтянуть резервы, и Первый корпус с большими потерями отступил. Куропаткин назначил на этот раз виновником своей нераспорядительности не чембарцев, а самого генерала Штакельберга, который, наконец–то, научился воевать, и отстранил его от командования корпусом. Нашему отряду тоже пришлось отступить… Давайте, господа, хоть немного поспим перед завтрашним боем, — резко оборвал он грустный рассказ.

Ранним утром их разбудил сигнал трубача — собираться и строиться в походную колонну.

— Лошади подсёдланы, господин есаул, повысил Ковзика в чине вестовой, небрежно приложив руку к папахе.

— У нас бы в гусарском полку его под ружьё с полной выкладкой поставили, — только хмыкнул Ковзик. — Казачки — чего с них взять.

— Зато умирают красиво! — высказал свою точку зрения Фигнер.

— На молитву! Под знамя! Шапки долой! — услышали команду.

После молитвы двинулись в поход.

— Ильма, дома сиди! — приказал собаке Глеб.

— Такая же своенравная, как и казаки, — ухмыльнулся Ковзик, глядя на бегущую рядом с лошадью Рубанова собаку.

— С кем поведёшься.., — поддержал его Фигнер.

Глубокая разведка по времени заняла более суток. Разъезды дошли до железной дороги у Ляояна. Погибших не было, лишь легко раненые.

Кускову пуля пробила дублёный полушубок и оцарапала руку.

— До крови прям! — съязвил Ковзик, разглядев царапину.

— Поздравляю с боевым крещением, — улыбнулся вольнопёру Глеб. — В Мукден к Натали съездим на перевязку, — решил он. — К тому же ты ей варенье в подарок от родни привёз.

После похода, приведя себя в более–менее презентабельный вид, отпросились у командира полка съездить на перевязку в лазарет. С трудом нашли его неподалёку от Мукдена.

Лазарет состоял из нескольких палаток с короткой железной трубой над каждой, и с приготовленной для топки поленницей дров перед входом.

Рядом с поленницей хмуро глядел на визитёров красноносый доктор в драповом пальто на вате и с укутанной башлыком головой в папахе.

— Зябну! — буркнул на улыбки приезжих, указав пальцем, в какой именно палатке можно найти сестру, дабы она оказала акт милосердия.

Натали была бледная и усталая.

— Олег! Глеб! — увидев гостей, радостно вскрикнула, бросившись к ним. — Проходите, садитесь, — указала на низенькие табуретки рядом с маленьким столиком, на котором весело кипел самовар. — Олег, какими судьбами ты здесь? Как мама, отец, как тётя? — чуть зажмурив жёлтые глаза, чем напомнила Глебу кошку, в радостном волнении глядела на вольноопределяющегося в расстегнутом полушубке и сдвинутой на затылок папахе.

Обнять гостей она не решилась.

— Все шлют тебе приветы и варенье, — поднял вещевой мешок.

— А так же консервы и вот эту собаку в подарок, — указал на пролезшую в палатку Ильму Глеб.

— Сплошные сюрпризы, — захлопала в ладоши Натали. — Как псину зовут? — погладила собачью голову.

— Ильмой кличут, — сел на табурет Рубанов, забрав у Кускова вещмешок и раскладывая на столе припасы.

— А молодого бойца в первом бою пуля чиркнула, — кивнул в сторону приятеля.

— Ранен? — испугалась Натали.

— Помечен! — глянув на Ильму, определил состояние товарища Глеб. — Японцем, — через секунду уточнил он.

Перевязав в соседнем отсеке царапину, расселись за столом.

— Какое варенье? — вновь радостно жмурясь, спросила Натали.

— Клубничное, — открыл банку Кусков.

— Клубничное.., — прошептала Натали. — От мамы, — неожиданно расплакалась, удивив казаков.

— Ты чего? — испугался Глеб.

— Вам, мужчинам — не понять, — вытерла слёзы и улыбнулась. — Ведь варенье от МАМЫ… Она держала его в руках, — прижалась щекой к банке. — Такое чувство, что мамина рука прикоснулась ко мне.

— Японцы пишут, — откашлялся Глеб, — что у нас скоро наступление, — взяв банку у Натали, щедро наложил в чай варенья. — Божественно! Будто летом в Рубановке. Запах–то какой… И вку–ус.

— Мы так и подумали, когда нас поближе к позициям перевели, — с удовольствием пила чай сестра милосердия.

Утром начальник штаба Урало—Забайкальской дивизии, вызвав старших офицеров, зачитал приказ о намечающемся наступлении.

Но никто этому, почему–то, не поверил.

«Куропаткин и наступление — вещи суть несовместимые», — рассуждали они.

Но поверил японский маршал Ивао Ояма.

Иван — как его прозывали станичники, на два дня раньше намеченного в приказе срока ударил по позициям Маньчжурских войск, разделённых на три армии.

10 февраля японцы атаковали Цинхеченский отряд, где раньше служил Ренненкампф, и заняли Бересневскую сопку.

Генерал–адъютант Куропаткин отменил назначенное на 12 число наступление и приказал Ренненкампфу вновь принять под команду бывшие свои войска.

— Ну, начались пертурбации, — сидя в землянке после боя, рассуждали офицеры. — Скорее бы Мищенко выздоравливал. — Начальник штаба нашей Урало—Забайкальской дивизии подполковник Деникин вроде бы ничего… Грамотный офицер и в обстановке разбирается. Посмотрим, как поведёт себя вновь назначенный командир генерал Павлов.

— Мороз небольшой по русским понятиям, но ветер с утра обнаглел, — первым выбрался из землянки Ковзик.

— Не казаки, а пехтура обыкновенная, — выйдя вслед за ним, разглядывал снующие по дну глубокого окопа чёрные папахи Глеб.

Их товарищи растапливали в землянках печурки и кипятили в котелках воду.

— Пойду дневальных проверю, — зевнул Фигнер, направляясь в сторону отпряжённых повозок и зарядных ящиков у коновязи.

Потирая кулаком глаз, из командирской землянки вышел полковник, поздоровался с казаками и, перекрестившись, отдал команду:

— Под знамя!

«Всё как всегда», — строил свою сотню Ковзик.

Сняв папахи, казаки крестились и молились.

«Будто и не война», — не успел подумать Глеб, как на аванпостах послышались звуки стрельбы и разрывы снарядов.

— Три колонны, — на взмыленном жеребце подлетел к командиру полка урядник. — Обходят нас.

— К бою! — надев папаху, коротко рыкнул тот, повернув голову в сторону разорвавшегося неподалёку снаряда.

Часть казаков попрыгала в окопы, ощетинившись винтовками, другая часть побежала к коновязям.

Подошедшую колонну японцев спешенные казаки встретили дружным огнём, а с флангов её стали рубить конники.

Не ожидавшие такого отпора японцы в панике начали отступать.

— Давай, давай, Олег, вали супостата, — подбадривал товарища Глеб, размахивая шашкой. — Молодец! — заметил, как Кусков рубанул по плечу бежавшего перед ним вражеского пехотинца. — Твой дядя и капитан Бутенёв будут гордиться тобой, — стремя в стремя, шёл рысью рядом с Кусковым Глеб.

Натали, раскрыв книгу стихов Брюсова, едва касаясь, даже не гладила, а лишь осязала кончиками пальцев три засушенных лепестка кувшинки, спрятанные между страниц, что давным–давно, не понять уже в какой жизни, подарил ей Аким.

«Как он сейчас? — стёрла набежавшую слезу, оглянувшись на подругу — не заметила ли. — Наверное, забыл обо мне, — закрыла книгу, погладив обложку. — Тоже его подарок. А ещё веер», — улыбнулась, вспомнив давнюю их встречу, и укладывая в небольшой саквояж, дорогие для сердца подарки.

— Наташа, ты вот смеёшься, а к нам скоро раненые прибывать начнут, — немилосердно осудила её вторая сестра. — Старший врач сказал — по всему фронту японцы наступают.

— Я только улыбнулась. Маму вспомнила.., — не решилась сознаться даже себе, что расчувствовалась, вспомнив Акима: «И чего я думаю о нём? — рассердилась на себя. — Он, наверное, с Ольгой время проводит», — закрыла саквояж.

— Сестрички, раненых привезли, — просунул в палатку голову красноносый санитар.

Раненые поступали непрерывно, и, вглядываясь в измученные страданиями лица, Натали радовалась, что среди них нет знакомых, и не может быть Акима. Потом мысленно ругала себя — ведь это русские люди…

— У нас корпия кончается, — держа пинцетом дымящую папиросу, сетовал доктор в мешковатом, в крови, халате поверх ватного пальто.

В палатке было холодно, и маленькая печурка не помогала.

— Надо послать в Мукден санитара с запиской к дивизионному врачу. Один лазарет на дивизию и нет корпии, — разбушевался доктор. — Раненый у нас получает первую помощь… А нам нечем эту самую помощь оказывать.., — бросил скуренную папиросу в раскрытую дверцу печурки. — Позор, — уходя в соседнюю половину палатки оперировать раненого, произнёс он.

— Дык, генеральское сражение идёт, — смяв, засунул в печурку пучок гаоляна санитар. — В Мукден — так в Мукден, — улыбнулся, обрадовавшись каким–то своим мыслям.

«Наверное, у какого–нибудь знакомца из госпиталя, спирта полно», — направилась помогать доктору Натали.

— Окружили-и, — вбежав в палатку, завопил ездовой. — Японцы нас окружили-и. Треба уматывать, — выкричавшись, стрельнул у обомлевшего санитара папиросу, и побежал паниковать в соседнюю палатку.

— Чего тут орали? — выйдя, осведомился врач.

— Окружают, говорят, — пожал плечами санитар и втянул голову в плечи от недалекого разрыва снаряда.

— Японцы прорвались, — на этот раз в палатку влетел вестовой командира полка. — Приказано уходить к Мукдену.

— Ну вот! — рухнул на низенький табурет доктор. — Нам столько раненых привезли, что лазаретного транспорта недостаточно будет.

— К военным надо идти просить. Пущай имущество со своих повозок поскидают, а раненых возьмут, — подсказал опытный бородатый санитар.

— А ты бороду укороти… И язык, — неожиданно ожесточился доктор. — Без твоих советов разберусь как–нибудь, — поднявшись, неинтеллигентно пнул ногой табурет. — Куропаткину ступай говори, чтоб воевать научился. И борода твоя дурацкая, чуть наклонишься, в рану оперируемому лезет, — сбрасывал доктор нервы.

— А язык? — заинтересовался вдруг санитар.

— Тьфу! Пропасть тебя возьми, — по–старушечьи взвизгнул доктор. — Язык вообще как–нибудь скальпелем подрежу, — нормальным голосом закончил диалог.

Приняв решение, сбросил халат и заскользил по насту к штабной палатке.

— Идите вы к чёрту, господин коллежский секретарь, — раздосадованный отступлением, послал доктора полковник.

— Это штабс–капитан по военному, — расхорохорился врач. — Не дадите повозки — вызову на дуэль, — наповал сразил полковника.

Отсмеявшись, тот приказал помочь доктору с транспортом.

Через несколько часов суеты и ругани, лазаретские подводы, скрипя по мёрзлой дороге, двинулись на новое место стоянки.

Натали ехала на второй подводе и, как могла, успокаивала лежащего раненого солдата.

— Холодно, сестричка, — жаловался он.

Натали сняла с себя пальто и укрыла умирающего.

— Холодно, — шептали его губы. — Ох, как холодно…

Сестре милосердия было не только холодно, но тревожно и грустно.

Как нарочно, заблудились. Начинало темнеть. Повозочные с трёх первых подвод ушли вперёд, осматривать путь.

«Как они видят эту дорогу? — отвлёкшись на минуту от начавшего бредить раненого, задумалась Натали, оглядывая покрытое снегом поле с многочисленными канавами и торчащими по их краям стеблями гаоляна. — Тоска и печаль, — подумала она и вздрогнула, наткнувшись на пустой взгляд умершего солдата. — И СМЕРТЬ…»

С середины февраля бои шли по всему фронту. Японцы медленно, шаг за шагом теснили русские войска.

Вечером, когда наступило затишье и офицеры собрались попить чаю, отогнув край крапивного мешка, имитирующего дверь, в шалаш из снопов гаоляна просунулась голова, и, дохнув свежим запахом китайского самогона, произнесла:

— Ваши благородия…

— Служивый, ты весь заходи, чего помещение выстуживаешь, — сделал замечание казаку сидевший у входа Рубанов.

— Здорово дневали, станичники, — растерялся посланец полкового командира, и покрутил башкой с тёмными глазами и светлым чубом из–под чёрной папахи, ухарски сдвинутой на правое ухо.

Не найдя угол в круглом шалаше, перекрестился на отблеск света из печурки у потолка и доложил:

— Там вас к полковнику срочно кличут.

— Совсем залягали нас. Нет казакам покоя, — деланно вспылил, погладив эфес шашки Кусков, до сих пор находившийся под впечатлением боя.

Простуженный Ковзик, накинув на тулуп бурку, сипло скомандовал:

— Господа! На выход.

В палатке полковника находился начальник штаба Деникин.

— Вот, Антон Иванович, лучшие мои офицеры, — по очереди представил пришедших. — А это герой сегодняшней атаки вольноопределяющийся Кусков, — улыбнулся полковник.

— Господа, усаживайтесь как–нибудь, — указал на покрытые мешками пучки гаоляна Деникин.

И подождав, продолжил:

— Вашей сотне предстоит провести рейд к востоку от сегодняшнего бивака и записать, какие наши полки — где находятся. В боестолкновения с противником желательно не вступать. Главное — разведка. Ранним утром — с Богом, — коротко кивнул вскочившим с импровизированных кресел офицерам.

— Неразбериха с этим отступлением полнейшая, — как–то не по военному, посетовал командир полка.

Ранним утром, после короткой молитвы, в боевом порядке, выставив в авангарде и с флангов дозоры, сотня лёгкой рысью вышла в рейд.

Пройдя с десяток вёрст и переписав встреченные подразделения, услышали впереди стрельбу.

— За мной! — хрипло крикнул Ковзик, устремляясь на звуки выстрелов.

— Бой за деревушку идёт, — пришпорив коня, догнал его Рубанов.

— Что за деревня? — скорчил гримасу подъесаул и громко чихнул.

— Будь здоров, господин штабс–ротмистр, — пожелал здоровья начальству. — А деревушку запиши как Юхуантунь… Во–первых, звучит не слишком скабрезно, а во–вторых — какая разница. Всё равно скоро отступим, — пессимистически плюнул в сторону образовавшейся от взрыва воронки. — Гой ты еси, не путать с ети, Олег Владимирович… Чуешь, как пульки над головой воробышками чирикают, — попытался подбодрить несколько растерявшегося вольнопёра, и натянул удила, увидев бегущего к ним пехотного офицера с наганом в руке. — На чужой огород, что ли заехали? — всё же сумел вызвать слабую улыбку на лице Кускова.

— Господа, — запыхавшись и сглатывая сухим ртом слюну, которой не было, произнёс тот. — Сдерживаем японскую бригаду. Как вы вовремя… Командира полка убило. На несколько сот нижних чинов три офицера осталось… Из деревни нас выбили, но там тело командира и знамя, — вздрогнул от внутреннего озноба капитан.

— ЗНАМЯ?! Ну, если знамя, поможем его отбить.

— Не сомневался! Благодарю! Мы сейчас цепью пойдём, а вы чуть погодя с флангов атакуйте.

— Чёрт! Забыл спросить — какой полк, — опять чихнул Ковзик. — Всю память прочихал… Мы с партизаном отсюда атаковать станем, а ты пару взводов возьми, и с лева пойдёшь, — велел он Рубанову.

Высоко над головой зашипела и разорвалась шимоза. Словно по сигналу — два взвода отделились и намётом пошли к окраине деревни.

— Наша пехота в атаку пошла, — указал на две редкие цепи Кусков.

По мере их приближения к окраине, стрельба со стороны японцев усилилась.

Первая шеренга залегла. Над нею часто лопались шимозы. Дав залп по фанзам, цепь поднялась и побежала вперёд.

— Подравнивайся, держи дистанцию, — надорванным голосом командовал давешний капитан.

Вылетев откуда–то сбоку, бойцов стали догонять несколько патронных двуколок.

Первая шеренга вновь залегла и произвела в сторону врага прицельный залп. Вторая цепь в этот момент бежала, нагоняя первую.

Когда от разрыва снаряда двуколка наклонилась набок и исчезла в дыму, Рубанов скомандовал: «В атаку».

Увидя подмогу, цепи поднялись, сомкнулись и ринулись к фанзам.

В деревне уже шла ружейная перестрелка. Японская артиллерия смолкла, чтоб не попасть в своих, и рубановская полусотня с криком «ура», размахивая шашками, стала нагонять пехотинцев.

Наскоро вырытый перед фанзами мелкий японский окоп был уже в нескольких десятках шагов. Рубанов поразился и даже сдержал коня, наблюдая, как стрелки отмыкают и бросают под ноги штыки. Против каждого русского солдата, подбежавшего к окопу, торчало три–четыре японских головы и лес штыков.

Стеснённые в окопе японцы неловко действовали штыками, а наши, безо всякого «ура», лишь кхекая и матерясь, опускали на головы врага приклады, дробя черепа и круша кости.

Мёртвым японцам не было места для падения, и тела с разбитыми головами, болтаясь из стороны в сторону, пачкали кровью и мозгами живых своих товарищей, мешая им работать штыками.

От такой картины Кускова стало рвать и Глеб, взяв под уздцы его лошадь, обогнул окоп и, оставив друга размышлять об ужасах войны, бросился рубить убегающих японцев.

Казаки рассыпались, носясь по деревне за японцами. Пленных не брали — куда их девать?

От боя Глеба отвлёк дикий вопль за крупом коня. Обернувшись, увидел скачущего верхом пехотного санитара, медленно заваливающегося вместе с подстреленной лошадью.

— Ранен? — спрыгнув с коня, подошёл к нервно моргающему парню с мешком в руках.

— Спужалси! — сообщил тот, хлопая глазами и дёргая щекой.

— Ну, тогда штаны смени и раненым помогай. Чего в мешке–то? Вцепился как в портмоне.

— Медикаменты, — с ударением на букву «а», ответил он.

— Спирт е-е? — усаживаясь в седло, на всякий случай поинтересовался Глеб.

— Не-а! — с опаской прижал к себе мешок с «медика'ментами» санитар. — Только перевязочные средства'.

«Врёт, подлец», — вновь ввязался в бой Рубанов, попутно размышляя, зачем пехотинцы отмыкали штыки, краем глаза заметив выходящего из фанзы капитана.

Тот приветственно поднял руку и направился к Глебу.

Неподалёку, из сараюшки, покачиваясь от раны, выбрался пожилой японский солдат и замахнулся, намереваясь бросить в русских гранату, но ослабленная рука зацепилась рукавом шинели за штык свисающего с плеча карабина, и раздавшийся взрыв снёс японцу голову и оторвал руку.

— Ну и страху у вас тут натерпишься, господин капитан, — устало слез с коня и подошёл к офицеру Рубанов. — Знамя спасли?

— Я хочу передать его вам, дабы по прибытии доложили начальству, что мы выстояли, задержав наступление противника, — пожал руку Глебу, передал знамя, козырнул и устало направился к своим солдатам. — Спасибо! — обернувшись, на ходу крикнул он.

«Забыл про штыки спросить», — обмотавшись стягом, пока сотня строилась, вспомнил Глеб. — Как самочувствие, Олег, свет, Владимирович? — несколько снисходительно поинтересовался у Кускова: «А вон и санитар пехотный чего–то штыком колупает. Сейчас и спрошу, — подъехал к медбрату и поразился, увидев, что тот колет мёртвого уже японца. — То ли спирт из–за него разлил, то ли привиделось что со страху…» — Ты чего делаешь, убогий? — крикнул ему.

Казаки, затаив дыхание, ждали ответ.

— Так ить… Шушера желтолицая… Нешто так делают промеж честных людей… Лежишь раненый, так и лежи на здоровье… Ан нет. Пальнул по мне нехристь косоглазый… Мешок вон пробил, — под хохот казаков продемонстрировал повреждённую пулей казённую вещь, из которой чего–то текло. — Пузырь со спиртом расколотил, вражина, — констатировал неоспоримый факт санитар.

— За это стоит прибить, — поддержали его казаки.

«Тьфу ты! Опять забыл насчёт съёма штыков осведомиться… Да просто прикладом сподручнее работать, когда у ног японцы копошатся», — подвёл итог мысленным изысканиям.

— Так про полк и не спросили, — осознал упущение по службе Ковзик.

— У меня их знамя, — легкомысленно ответил Глеб, не осознавая ещё, что безымянный русский полк остался УМИРАТЬ…

Доложив начальнику штаба о рейде, Ковзик указал на Рубанова:

— Штандарт полка находится у хорунжего.

Приняв знамя, Деникин приложился к нему губами, и с трудом скрывая слёзы, произнёс:

— Приказано отступать, господа.

— А как же полк? — поразился Глеб.

— Вы слышали, Рубанов… От командира корпуса получен приказ оставить Сифантань и переходить на новые позиции, — нахмурил брови полковник. — Идите. И без вас тошно. К тому же новый командир дивизии — генерал Греков объявился. — Вестовой от их превосходительства прибыли…. Ждут-с, — с несвойственной ему долей язвительности произнёс полковник.

— Ну вот, — кое–как обустроились на новом месте офицеры, — не успел Греков отряд под команду принять, как его самого куда–то в другую часть отрядили, — вскрыл банку с консервами Фигнер. — Как там Ильма у сестры милосердия поживает? — по ассоциации с консервами вспомнил собаку.

— Ранят — узнаешь, — ляпнул Ковзик, и тут же добавил: — Типун мне на язык.

— Развалили наш отряд, господа, — хмуро произнёс Рубанов. — Раздёргали по частям. Всего десять сотен и две батареи осталось…

— То–то Мищенко удивится, когда выздоровеет, — хмыкнул Кусков. — Хаос в нашей Второй армии творится.

— Господин студент, помолчите лучше, — обиделся за честь армии Фигнер. — Привыкли там… В своих университетах… Это в вашей Москве хаос творится, коли великих князей, будто на войне, взрывают.

— Спокойно, спокойно господа… Нам ещё поссориться не хватает. Как Ренненкампфу с генералом Самсоновым, — остудил горячие головы Рубанов.

— Да-а, ходят такие разговоры в армии… И Мищенко наш этого Ренненкампфа терпеть не может… Я даже слышал, когда сюда ехал, что генерал Самсонов называет Ренненкампфа «Жёлтая опасность», — закашлял, подавившись куском тушёнки Кусков.

— Это за сплетни вас Бог наказал, господин вольнопёр, — одобрил деяние Всевышнего Ковзик. — Я обоих генералов уважаю, правда, Александра Васильевича Самсонова немного больше… Ведь какое–то время служил у него, пока к Мищенко не перевели. Да–да, — будто кто спорил с ним, стал утверждать Ковзик. — Когда он командовал Уссурийской конной бригадой, мы вместе участвовали в столкновении при Вафангоу с конным отрядом генерал–майора Акиямы.

«Ну вот и потекла спокойная беседа, — подумал Глеб, — Бойцы вспоминают минувшие дни… чего там дальше–то… запамятовал… С Акимом встречусь — спрошу. Удосужился хоть письмо прислать… Слава Богу, Ольга на ноги его поставила…. А вот, к примеру, если меня вдруг ранят… Станет Натали ночи не спать, с того света больного вытаскивая», — задумался он, краем уха слыша:

— … А осенью прошлого года получил под командование Сибирскую казачью дивизию, коей успешно до последнего времени и руководит.

— Имя–отчество какое замечательное… Александр Васильевич… Суворов практически, — захмыкал Кусков.

— Ну что за скубент… Вечно всё опошлит, пересмешник. — оскорбился за бывшего своего начальника Ковзик.

— Господин штабс–ротмистр… Пардон. Господин подъесаул… Вы только вслушайтесь в музыку слов… ОЛЕГ ВЛАДИМИРОВИЧ, — торжественным речитативом произнёс Кусков. — Дохнуло на вас древней Киевской Русью?

— Нет! Только перегаром от вольнопёра, — отмёл величие великих киевских князей Ковзик. — У меня бо'льшая половина родни в Киевском военном округе проживает, — развеселил компанию.

— Наверное, ваши тётушки и дядюшки с кузенами в Киевской губернии имеют честь жить… Вот привычка у офицеров Рассею–матушку на военные округа делить, а не на губернии.

Утром полковник вызвал офицеров в свою командирскую палатку.

— Всё выяснилось, господа, — с долей иронии произнёс он. — Оказывается, мы подчиняемся генералу фон–дер–Ляуницу, и должны идти на север, причём передать восемь сотен генералу Толмачёву. Так что, господа, в поход. Пойдём вдоль фронта, в двух верстах от линии соприкосновения, пока к стыку нашей и центральной армии… А дальше видно будет.

На стыке двух армий, у деревни Сухудяпу, отряд отбил атаку японцев, как написал в посланном в штаб корпуса отчёте Деникин, и стоял до подхода головной бригады.

Но в ночь, командир бригады генерал Голембатовский, без давления противника, отвёл бригаду за реку Хуньхе, и казаки с замиранием сердца наблюдали, как горят склады с продовольствием и рвутся снаряды, освещая ночное небо и грохоча на десяток вёрст.

Утром прибыл генерал Толмачёв и Павлов передал ему восемь сотен.

— Ну вот, господа, славная мищенская Урало—Забайкальская дивизия приказала долго жить, — сняв папаху, перекрестился полковник, прощаясь с офицерами.

Он, Павлов и Деникин со штабом и двумя сотнями остались не у дел.

Через несколько дней сотня Ковзика ушла в глубокий рейд по тылам противника, попала в окружение и, спешившись, отстреливалась от вражеской пехоты.

— Олег Владимирович, сейчас бы в университетской аудитории очутиться, — метнул гранату в сторону японцев Рубанов.

— А ещё бы лучше, Глеб Максимович, — прицелившись, выстрелил из винтовки Кусков, — Татьянин день отметить… Ничего-о, погуляем ещё, — вновь нажал на курок.

— Коллега, мне нравится ваш оптимизм, — выстрелил из нагана Глеб, вжавшись в землю от разрыва шрапнели над головой. — Господин вольноопределяющийся, вы живы? — поднял голову и осмотрелся.

— А что со мной сделается? Не страшнее, чем на экзаменах, — бравировал тот. — Но, по–моему, нам хана, как выражаются уральские казаки.

— Или амба, по словам их коллег из сибирских полков генерала Самсонова, — бросил ещё одну гранату в противника Глеб. — Последняя, — услышал стрельбу пачками, что свойственно больше русским, чем японцам и далёкое «ура-а».

— Какое приятное слово, — плюхнулся в снег рядом с ними Ковзик. — Откуда–то наши взялись… Шляются, где ни попадя. Фигнера не видели? — пригнувшись, побежал куда–то в пургу.

Через полчаса остатки сотни обнимались с русскими пехотинцами.

— Да вы хто, робяты? — вопрошал у запорошенного снегом стрелка бедовый казак со светлым чубом из–под висящей на ухе папахи.

— Мокшанские мы. Двести четырнадцатого полка, — простужено гудел солдат. — В окружение попали, стрельбу услыхали, а тут вы с врагом бьётесь. Батальон нас. Отход полка прикрывали и заплутались напрочь в этой Маньчжурии, в сопку её яти…

— Эк, метель закрутила, — поймал падающую с головы папаху казак. — А у меня лошадь убило. Пойду у начальства поинтересуюсь — седло брать или тут бросить…

Остатки батальона и сотни укрылись в распадке, дно которого покрывал глубокий снег.

Ковзик послал взвод на рекогносцировку.

— Это, наверное, последняя сопка из гряды. Мы–то шли сюда по равнине, — делился он знанием местности с комбатом. Чёрт знает, куда занесло, — наблюдал, как солдаты и казаки роют в снегу ямки и укладываются в них.

Чубатый казак, расковыряв сугроб до самой земли, разложил костёр.

— Сейчас, ваши благородия, чайком побалуемся… Ежели заварки, конечно, дадите. Снег для воды мой, заварка — ваша, — накладывал в чайник снег.

Рубанов залюбовался окружающими распадок соснами, ветви которых гнулись от нависшего на них снега: «Если заорать — эхо до самого Мукдена дойдёт, — мелькнула в голове ребяческая мысль. — А комбат прикажет расстрелять», — увидел скачущий к ним разъезд.

— На равнине японцы, — доложил командовавший разъездом старший урядник.

— Дорога одна — обойти их по сопке, — указал вверх, на величественный зимний лес, комбат, обращаясь, в основном, к Ковзику. — Ночью пойдём, — решил он. — Метель здесь переждём, люди и так намаялись… Пусть отдохнут. Вы с нами, господа? — глянул на подъесаула.

Тот надолго задумался.

— Одни не пройдём, к тому же у половины казаков лошадей поубивало.

— Как так? — удивился пехотный подполковник. — Специально по лошадям, что ли, японцы стреляли.

— Никак нет, ваше благородие, — встрял в разговор чубастый казак в съехавшей на ухо папахе. — Лежачими лошадями прикрылись и отстреливались, — скрипнул зубами, вспомнив своего рысака.

«Никакой дисциплины у этих казаков», — пожевал губы комбат, но ничего не сказал.

— А склон сопки льдом покрыт, — негромко произнёс Кусков.

— Чего? — переспросил Фигнер.

— Вершина сопки обледенела, — на повышенных тонах пояснил партизану. — Обратно и скатимся как в детстве на санках.

— Потише, господин вольноопределяющийся, — сделал замечание пехотный офицер. — Враг рядом, а вы кричите.

— Услышит он при таком ветре, — стал спорить с ним Кусков.

«Никакой дисциплины», — махнув рукой, пошёл к своим солдатам комбат.

— Это безумие… Ночью лезть через гору, — бурчал Фигнер. — И лошадей бросить пришлось.

— Господин Фигнер, партизанские тропы — ваша стихия, — с трудом бредя по всё сужающейся тропе и глубоко проваливаясь в снег, пытался шутить Рубанов. — Ваш предок внимания бы не обратил на такие пустяки, как обледенелый склон или сломанная нога. Влез бы на одном дыхании.

Утром спустились с горы и немного отдохнули, определяя на слух, в какой стороне раздаётся стрельба.

— Ну вот, Альпы пересекли и гномов не видно, — вошёл в прекрасное расположение духа Фигнер, продолжив после короткой стоянки поход.

— Зато из кавалеристов превратились в пехоту, — ворчал Кусков, подвернувший во время перехода ногу. — Пора бы и привал сделать, — не слишком вежливо обратился к пехотному офицеру.

«Не дисциплина, а чёрт те что», — обиженно засопел подполковник, в сердцах протащив отряд ещё несколько вёрст до брошенной китайской деревушки.

Выставив посты, отдохнули, подкрепившись сухарями, и двинулись дальше, обходя большие деревни, пока не услышали впереди винтовочные выстрелы и не нарвались на полк японских солдат, штурмующих занятое русскими селение.

Не ожидавшие нападения с тыла, японцы были разбиты, и потеряли два пулемёта с боекомплектом.

Соединившись со своими, расположились отдыхать в полуразрушенных фанзах, отрядив чуть не треть живой силы на окраину деревни, где оказались практически нетронутые склады.

— Берите, сколько в силах унести. Пришёл приказ отступать, предварительно уничтожив имущество, — удивлял всех щедростью интендантский офицер.

— Лошадей нет, — страдал казак с папахой на ухе. — Овёс, горы сена и всё сожгут, — набрал муки, риса и мешок сухарей.

— И как всё это потащишь? — изумился Рубанов, с аппетитом грызя сухарь и безразлично глядя то на набитые припасами мешки, то на голые ветви деревьев.

— С вами пойдём, — сидя в фанзе, пили чай с сухарями Ковзик и комбат. — Мищенковский отряд распался, и ваш полк легче найти, чем штаб нашей несуществующей Урало—Забайкальской дивизии. А там видно будет… Может, к Ренненкампфу присоединят. Совершеннейший бардак и неразбериха в армии…

«Кто бы говорил, — осудил подъесаула с его воинством комбат. — На себя бы поглядели, а то — никакой дисциплины-ы», — мысленно поёрничал он.

На рассвете следующего дня остатки батальона мокшанцев воссоединились с полком.

Бои шли уже под самым Мукденом.

— Разрешите представиться, господин полковник — подъесаул Ковзик из отряда генерала Мищенко… А это мои офицеры. Доложите о нас в дивизию, а пока разрешите остаться с вами.

— Командир Двести четырнадцатого Мокшанского полка Побыванец Павел Петрович, — протянул руку подъесаулу, оправив потом окладистую бороду. — Прошу вас представить список личного состава и рапорт о проделанном походе. Русская армия отходит, а мы вошли в состав арьергарда и прикрываем отступление войск из Мукдена, — отпустил офицеров.

Не успели расположиться и оглядеться, как начался бой.

Подошедшие к японцам подкрепления сначала открыли бешеный артиллерийский огонь, а потом пошли в атаку.

Казаки наравне с пехотой сидели в окопах, отстреливаясь от врага.

— Боезапас кончается, господин полковник, — увидел командира полка Ковзик.

— Получен приказ отходить… Патроны взять негде. Начнём пробиваться штыками. Знамя и оркестр — вперёд! — выпрямился во весь рост под несмолкающим обстрелом и разрывами шимоз. — Где капельмейстер? Илья Алексеевич, голубчик, строй своих музыкантов рядом с полковым знаменем. В штыковую, братцы, за мной, — повёл полк в последнюю атаку, не обращая внимания на разрывы снарядов и свист пуль.

Музыканты заиграли марш полка.

— Казаки, братишки, вперёд, — повёл три десятка оставшихся в строю казаков в штыковую атаку Ковзик.

«Так и Аким когда–то с полком пробивался, а теперь мне пришлось», — хрипя пересохшей глоткой «ура», отбивался от наседавших японцев подобранной винтовкой с примкнутым штыком Глеб. — Кусков, не отставай, — махнул рукой другу.

«Полковник уби–и–т», — услышал крики мокшанцев.

Разъярённые пехотинцы потеряли уже ту мысленную грань, что разделяет жизнь и смерть… Были они… И был враг, которого следует уничтожить. А оркестр вдруг заиграл вальс «Ожидание». Уже даже не оркестр, а семь оставшихся музыкантов. Не боевой марш, а лирический вальс… Голос из прошлой жизни… Где остались любимые… Дом… Семья…

И чтоб вновь увидеть всё это надо УБИВАТЬ…

И убивали… Яростно… Безжалостно…

Разум не боялся смерти… Разум в эти минуты хотел убивать… И хотел жить… ЖИЗНЬ и СМЕРТЬ… И вальс «Ожидание…».

В музыке звучала надежда… Звучала жизнь…

Глеб вспомнил Натали… Её жёлтые глаза… И чтоб увидеть их ещё раз хрипел что–то неразборчивое… Как и другие. Без устали круша штыком человечью плоть… Плоть ненавистного врага…Он полностью познал — что такое ненависть… Что такое — жизнь… И что такое — смерть…

Японцы, столкнувшись с яростным безумием, вначале растерялись, потом стали отходить и, наконец, побежали.

Полк пробился из окружения.

Японцы не решились преследовать этих окровавленных, обезумевших людей, умиравших и убивавших под томные звуки какого–то русского вальса…

— Кусков, живой? — постепенно начал приходить в себя Глеб. — А где Ковзик? — осёкся, увидев как тот, шатаясь от напряжения, тащил на плечах Фигнера. — Давай помогу. Он ранен?

— Уйди! Сам справлюсь.., — с трудом переставляя ноги, нёс на себе товарища, голова которого безвольно моталась на расслабленной шее, а открытые глаза глядели уже в пустую бесконечность…

И то ли здесь, на земле.., в густом сером дыму, то ли где–то там, в небе, в синей его выси, Глеб услышал звуки вальса. А может, он звучал у него в голове… Или в сердце… Или в напряжённых нервах…

Мандаринскую дорогу запрудили отступающие войска и обозы.

Скинув с артиллерийской запряжки, которую катили шесть коней–тяжеловесов, какие–то вещи, Ковзик устроил на ней тело погибшего друга, и, держа в руке наган с пустым барабаном, мрачно шёл рядом, не обращая внимания на шум, гам, сутолоку, ругань и крики повозочных.

По мёрзлой, с вытоптанным снегом земле, с краю дороги, потоком текла пехота. В стороне от них, на измотанных тощих лошадях, безо всякого строя, шли эскадроны и сотни.

Следом за артиллерийской упряжкой, чуть позади Ковзика, цепляясь ногами за камни и выбоины, брели Рубанов с Кусковым.

Глеб, сжав зубы, наблюдал, как подъесаул заботливо поправляет одеяло, коим укрыл друга. И вдруг увидел повозку с намалёванным красным крестом, и на ней Натали.

Сначала подумал, что это морок: «Не можем мы вот так неожиданно встретиться?!» А в голове вдруг раздались звуки вальса, что выдувал духовой оркестр из семи музыкантов.

Натали, как ему показалось — нереально плавно и замедленно выбралась из повозки и, глядя сухими, воспалёнными от бессонницы глазами, как–то неуверенно побежала к артиллерийской упряжке с укрытым одеялом телом.

— Ранен? — ровным, безмерно уставшим голосом спросила у Глеба, не выказав удивления от встречи.

И на отрицательное покачивание головой, с дрожью произнесла:

— Кто? — Хотя и сама уже догадалась, видя оставшихся в живых казаков.

— Димка Фигнер, — зашмыгал носом Кусков.

Подойдя к убитому, Натали жалостливо погладила давно остывшее тело.

Ковзик не обратил на неё внимания, как не обращал внимания на грохот и шум, будто на всей дороге были только он и его погибший друг.

Скрывая даже от себя неуместную в данный момент радость, Глеб осторожно взял Натали под локоток и немного отстал от артиллерийской упряжки.

Растерявшись и не зная с чего начать разговор, вспомнил о собаке.

— Натали, что–то я не вижу Ильму? — с удовольствием ощутил у засаленного своего полушубка женскую руку, подумав, что жизнь продолжается, если рядом любимая девушка. В том и заключается парадокс, что именно за это чувство он и убивал под звуки вальса «Ожидание».

«Как они с Акимом в первую встречу всегда оригинально одеты», — покосилась на драные сапоги и с вылезшим мехом папаху. — Ильма поймала зайца и пошла на кухню, распорядиться, чтоб приготовили: «Боже, что я говорю… Или просто счастлива его видеть?» — Я её отмыла после пребывания в вашем полку и откормила… Не узнаешь псину, — затараторила, отчего–то тоже застеснявшись… — У меня раненый на подводе, мне пора, — с некоторым усилием высвободила руку. — Позже увидимся, — помахала обернувшемуся к ним Кускову и пошла к санитарной двуколке.

— Японовская земля… То — яма, то — канава, — морщась от боли, встретил её раненый. — Сестричка, дай попить, — попросил её.

Держа кружку у губ раненого, она подумала, что при встрече с Глебом сердце так не колотится, как при встрече с Акимом.

Не долечившийся от ран генерал Мищенко вновь вступил в командование Западным конным отрядом, с трудом формируя боевую единицу из полков, разбросанных по всему Маньчжурскому фронту.

И тут пришла новость, что в далёком Петербурге император собрал военный совет из генералов: Драгомирова, Гродекова, Роопа для решения вопроса о командующем.

— Тон задал Драгомиров, — в деталях, словно сам там присутствовал, рассказывал окружившим его офицерам Кусков. — Я не люблю куропатку под сахаром, — заявил императору и генералам Михаил Иванович. Монарх, зная эксцентричную натуру своего генерал–адьютанта, посмеялся и снял Куропаткина с должности, поставив вместо него папашу Линевича.

— Променяли шило на мыло, — пришли к выводу офицеры.

Русская армия остановилась на Сипингайской позиции.

Тело подъесаула Дмитрия Серафимовича Фигнера друзья предали земле на харбинском кладбище.

В апреле русские войска полностью восстановились и были готовы к новым боям.

Из России составы каждодневно везли подкрепления и вооружение.

— Да подумаешь, Ляоян с Мукденом потеряли и лесные концессии на реке Ялу, — философствовал начитанный Кусков. — В 1812 году Москву оставили, а француза всё равно победили. Кутузов в таких же годах был, как и Линевич… Но голова работала…

— Может и Линевичу следует глаз выбить, на пользу отечеству, — высказал своё видение будущей победы Глеб.

— Но–но, Рубанов, не забывайтесь. Вокруг вас не одни студенты, но и верные воины царя–батюшки, — сделал ему выговор Ковзик, начавший приходить в себя после гибели друга. — Сипингайская позиция для Линевича — то же, что Тарутинский лагерь для Кутузова. Отъедимся, отоспимся и в бой.

— Как бы так не получилось, что только отъедимся–отоспимся, — возразил Кусков, покрутив анненский темляк на шашке.

— Вам, господин бывший студент, царь клюкву пожаловал, чтоб от кислоты челюсти свело и говорить не хотелось, ан нет… Несёте бог весть чего…

— Это оттого, что третью степень хочется, — погладил новенький орден на груди Рубанов. — Осталось Владимира получить — и брата догоню, — вывернув шею, с гордостью оглядел три звёздочки на погонах. — Сотником стал, что равно армейскому поручику.

— А вы, господин сотник, язвите оттого, что неприятель ваш любимый городок Бодун занял… Наслышаны про ваши похождения-с, — огрызнулся Кусков.

Сказать что–либо Ковзику не посмел.

— Бодун жалко, спору нет, — взгрустнул Глеб, но у нас ещё Харбин остался… А за ним Владивосток и все другие города по железнодорожной ветке транссибирского экспресса. Что–то нехорошо вы хихикаете, господин вольнопёр, — осудил он товарища.

— Это я сейчас вольнопёр, а вот подготовлюсь, сдам экзамены экстерном за Николаевское кавалерийское училище и корнетом стану, — вдохновился Кусков. — Вы поднатаскаете меня по некоторым дисциплинам, господин подъесаул? — обратился к Ковзику.

И на утвердительное кивание начальской головы поинтересовался:

— Господа! А была ли пощёчина генерала Самсонова генералу Ренненкампфу после Мукденского сражения? Казаки балагурят, что была.

— А вы слушайте их больше, мсье Кусков, — улыбнулся Рубанов. — Ещё ни то услышите.

— А что ещё? — затаил тот дыхание.

— Ну-у, что папашка Линевич укусил генерала Сахарова…

— Ага! Дёснами, — захохотал Кусков. — В это я не поверю.

— Пощёчины не было, но повздорили, — командирским басом завершил спор Ковзик. — За пощёчину дуэлью расплачиваются… В их судьбе так получается, что всю военную карьеру неподалёку друг от друга служат. Сначала в Ахтырском полку Александр Васильевич Самсонов служил, а в 1895 году этот полк получил под командование Павел Карлович Ренненкампф. Сейчас он командует Забайкальской казачьей дивизией, а Самсонов — Сибирской. Из ахтырских гусар казаками стали… Чего им драться–то?

— Февральские и мартовские газеты пришли, — потряс толстенной кипой Глеб. — Пишут, что учреждён Совет Государственной Обороны. СГО, если коротко. Коллегиальный орган, в который вошли: военный министр и начальник генштаба. Морской министр и начальник морского генштаба. А возглавил Совет Обороны великий князь Николай Николаевич… Та–а–к. Что ещё интересного? В начале марта уволен с должности Лопухин.

— Это что за фрукт? — удивился Ковзик.

— Полицейский чин, что прохлопал события девятого января.

— Да пёс с ним, что про нас–то пишут? — заинтересовался подъесаул.

— Сейчас найду. Вот, — развернул газету Рубанов: «В бою под Мукденом были окружены несколько рот 55‑го пехотного Подольского полка. Командир полка полковник Васильев передал знамя ординарцам, чтоб вынесли его к своим. Роты прикрывали их отход. Погибли все. Васильева японцы подняли на штыки, но стяг не попал в руки врага».

— Молодцы подольцы, — похвалил полк Ковзик. — Мы вот тоже знамя пехотного полка вынесли, хоть бы кто написал об этом. Ну, что там ещё?

«При отступлении от Мукдена 1‑й Восточно—Сибирский стрелковый полк вышел из боя с японцами в составе 3‑х офицеров и 150 нижних чинов. Но сохранил знамя.

— А в Мокшанском полку сколько осталось? И никто не напишет… Обидно… Героически дрались, а в России о мокшанцах никто не узнает… И про Фигнера никто не вспомнит, — расстроился он.

— Бог узнает. У него там всё записано, — отложил газеты Глеб. — И мы всю жизнь будем помнить…

Наступила Пасха.

— Это ж надо? — возмущался Кусков. — Куриных яиц не достанешь, — оглядел аккуратные ряды палаток и коновязи в вётлах.

— Зато тепло, как у нас летом, — нашёл положительный штрих Рубанов, посмотрев в ультрамарин неба с белесыми облаками, и полюбовавшись потом ромашками в зелени травы: «Становлюсь лирическим, как старший брат. Я воин, а не поэт».

И тут запел соловей… На душе стало тепло и приятно…

— Господа! Христос Воскресе, — преподнёс друзьям по гранате капитана Лишина.

— Воистину Воскресе, — воскликнул Кусков, одарив товарищей фиолетовыми в крапинку перепелиными яичками. — У китайцев купил, — прояснил ситуацию. — Там ещё яйца куропатки были, но неприлично как–то… Сами понимаете… Командарм всё–таки.

— Чего же теперь, и куска сахара не съесть, коли генерал Сахаров штабом Маньчжурской армии руководил, — подбросил дарёное яичко Ковзик. — Ну а я вам дарю своё начальское — благодарю… В рифму получилось, — хохотнул подъесаул. — И по коробку спичек в придачу.

— День такой! На стихи тянет. А не могла бы ваша благодарность, Кирилл Фомич, выразиться как–то более весомо…

— Обоснуйте, уважаемый Глеб Максимович, — вновь подкинул яичко Ковзик и не поймал.

— Пока нет японских поползновений, не могли бы вы отпустить меня в лазарет, поздравить с Пасхальным днём одну особу, а вольнопёра в это время, обременить каким–нибудь делом…

— Это я могу, — искал в траве яичко Ковзик.

— Господин подъесаул, вы не находите, что приняли весьма неприличную позу во время разговора с людьми.

— Этой позой я выражаю своё отношение к студентам, — распрямился он, найдя, наконец, яичко. — Да идите, господин сотник, в свой лазарет, пока господин Кусков уставы учит.

— Какие на Пасху уставы? — взвыл вольнопёр.

— Избитая солдатская шутка, — успокоил его Ковзик, радуясь тишине, без стрельбы и взрывов, и наслаждаясь запахом травы, смешанного с дымом далёких костров полковых кухонь. И звон цикад, и пение соловья, и оживлённый говор казаков у колодца: «Что может быть приятнее мирного военного лагеря? Разве что — парад…».

Бредя по заросшей травой тропинке, Глеб прошёл обнесённую земляными стенами бедную китайскую деревушку, где на пыльной улице топтались местные жители в коротких штанах и широкополых соломенных шляпах.

Миновав зелёные посадки гаоляна и бобов, углубился в тополиную рощу, на поляне которой расположились палатки лазарета.

Мрачный трезвый санитар на вопрос о Натали тоскливо махнул рукой в сторону озера.

— Чего это с ним? — поинтересовался Глеб, наткнувшись у санитарных подвод на доктора.

— Спирт разлил! — обрадовано произнёс тот. — Пусть в праздник тверезым походит и узнает, что такое военный аскетизм.

Пробравшись сквозь низкорослый кустарник, у которого кончалась тропа, Глеб увидел озерцо в тени деревьев и у маленького, приятно журчащего родника, читающую Натали в сером холстяном платье с белым передником поверх него.

Платок лежал рядом на траве, открыв взору офицера прекрасную голову в обрамлении чёрных волос.

— Сестрица, Христос Воскресе! — преподнёс букет ромашек и три перепелиных крашеных яичка.

Лёгкий тёплый ветерок принёс откуда–то слабый запах горелой соломы и звук вальса «Ожидание» из далеко игравшего граммофона.

На другой берег прудика вышел китаец в синих коротких штанах и, зайдя по колено в воду, стал поить ушастого ослика, обмахиваясь конусной соломенной шляпой.

Глеба с Натали он не заметил.

Зачерпнув ладонью воду из родника и пригубив её, Натали легко поднялась, уронив с колен раскрытую книгу, и со словами: «Воистину Воскресе», — поцеловала офицера холодными и влажными от родниковой воды губами.

Но Глебу они показались горячими и сладкими.

— Всё–всё–всё, — коснувшись указательным пальцем его губ, уселась на примятую траву и подняла книгу.

А в душе у Рубанова звучала музыка… Даже не музыка, а какой–то трепетно–нежный мотив, то грустный, как прощальный журавлиный крик, то радостный, как песня жаворонка в синем небе. И почему–то виделась жёлтая роза на клавишах рояля…

И вновь полились звуки вальса. А рядом жёлтые глаза, смеющиеся губы, озерцо, родник и зелень травы с ромашками… «Боже, — подумал он, — вот так и начинается любовь…»

Китаец, напоив ослика, ушёл, и одни остались одни…

— Ну почему я учился играть на балалайке, а не на благородной гитаре, — воскликнул Глеб. — Сейчас бы исполнил песнь о любви.

— А что можно исполнить на балалайке? — подняла ладонь Натали, приглашая медленно летящую бабочку сесть на неё.

— Балалайка может разрушить пять пудов чеховской любви и привлечь вашего красноносого санитара. Кстати, он разлил спирт и, безмерно страдая, совершенно трезв, как и я, — отогнал пчелу, а заодно и красочную бабочку.

— Ну вот! — огорчилась Натали. — Вы испугали мою бабочку. Чтоб искупить вину, исполните что–нибудь балалаечное, — вздрогнула, услышав бодрый напев популярной маньчжурской песни:

Может завтра в эту пору

Нас на ружьях понесут,

И уж водки после боя

Нам понюхать не дадут…

— Как вашему санитару, — напрочь перечеркнул он лирический настрой.

— Вы не только бабочку, вы и меня напугали, — увидели во всю прыть несущуюся к ним Ильму.

— А что изволите читать, Наталья Константиновна? — потрепав псину, поинтересовался Глеб.

— Граф Сергей Рудольфович Игнатьев презентовал книгу рассказов Леонида Андреева, — повертела в руках томик. — К доктору недавно его друг приезжал, врач Вересаев, так они очень нелицеприятно отзывались о рассказе «Красный смех», — нашла нужную страницу.

— Никогда о таком авторе не слышал, — без интереса глянул на книгу Глеб, и для смеха продолжил: — Пушкина знаю, Лермонтова знаю, этого, как его, Гоголя, а Андреева не знаю… Это брат мой — знаток отечественной словесности, — не заметил, как дрогнула рука Натали, и она непроизвольно вздохнула. — Чем, интересно, эскулапам не понравился рассказ?

— Повежливее, господин казак, с господами врачами, — улыбнулась девушка, отбросив мысли об Акиме. — Как поведал потом доктор, его друг раскритиковал андреевский «шедевр», повествующий о дурацком смехе, присутствующем у воевавшего с японцами в Маньчжурской армии офицера.

— Эх–ма! И у меня иногда дурацкий смех пробивается, — опешил Глеб.

— У вас не такой. У вас от наивности души, а у героя рассказа от истрёпанных нервов, вызванных испугом от боёв.

— По Андрееву выходит, что и бабочка, которую я напугал, сейчас летает и ржёт…

— Ход мыслей достоин учёного–ботаника, но не совсем. Вересаев, видимо, хороший психолог. По его словам, упущена из виду самая странная и самая спасительная особенность человек — способность ко всему привыкать. Это произведение художника–неврастеника, больно и страстно переживающего войну через газетные корреспонденции о ней. Из газет–то он и узнал, что у нас тут очень жарко, в сравнении с Петербургом, и к тому же стреляют…

* * *

В Петербурге тоже стреляли…

Неразлучные как братья Шотман с Северьяновым, покинув конспиративную квартиру на Литейном, ехали в «дымопарке» за Невскую заставу, где назначили занятия с обуховцами и александровцами. Кубической формы небольшой паровозик нещадно дымил, особенно старательно отравляя пассажиров первого из четырёх красновато–бежевых вагонов, где и расположились революционеры.

— Все собрались? — умывшись с дороги, жёстко глянул на молодых рабочих Шотман. — Тогда начнём. Сначала теория. Вы знаете, что перемирие с царской властью после девятого января невозможно, о чём ясно высказались делегаты только что прошедшего в Лондоне Третьего Съезда РСДРП. Меньшевики в это время провели свою гнилую партконференцию в Женеве, на которой присутствовали всего семь партийных организаций. А нас уже восемь тысяч, — оглядел внимательно слушающих его рабочих. — Но у царя много сторонников. В газетах пропечатали, что на Пасху Николай христосовался в течение часа с придворными служителями… Почти шестьсот человек. А на следующий день в Большой галерее Зимнего дворца христосовался со свитой и охраной — ещё девятьсот человек. Эти все будут за него. А мы, пока он целуется, будем заниматься делом… Большевики поставили задачу сплочения левых сил по принципу: «Врозь идти, вместе бить». И считают, что союзником пролетариата может быть только крестьянство. После свержения царизма и всех, кто с ним лобызался, власть должна перейти к временному революционному правительству, призванному созвать Учредительное собрание. Также в резолюции съезда рекомендованы совместные действия с эсерами, при сохранении, конечно, идейной и организационной самостоятельности нашей партии.

— А вот меньшевики, — взял слово Северьянов, — считают, что не мы, рабочие, а либеральная буржуазия должна взять власть в свои белы рученьки.., — рассмешил пролетариев. — Так что если на горизонте появится этот женевский Муев, гоните его обратно в Женеву… Ведь они там до чего договорились? Будто у пролетариата недостаточный уровень организованности и сознательности, вот и разубедите его в этом, организованно и дружно шуранов пинками с завода, когда придёт агитировать за буржуазию и интеллигенцию.., про которую известный писатель Чехов сказал:» Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную…». А Владимир Ильич назвал её просто — гнилой.., — подождал, когда народ отсмеётся, просморкается, прокашляется и продолжил: — Основная цель нашей боевой дружины — к моменту выступления уметь обращаться с оружием. Как мне ребята сказали, в паровозоремонтном цехе Александровского завода чуть не в открытую куют ножи, кинжалы, пики, отливают кастеты и металлические прутья… Это хорошо, но мало. Потому–то партия на деньги сочувствующего нам буржуя Морозова, писателя Горького и других попутчиков, закупает стрелковое оружие в Финляндии и небольшими партиями доставляет сюда, — вытащил из кармана наган и на глазах боевиков снарядил патронами барабан. — А сейчас, друзья, пойдёмте на наше место за железной дорогой, рядом с болотом, и поупражняемся в стрельбе.

— Когда вступим в дело, — шагая среди дружинников, учил молодёжь Шотман, — не палите в белый свет, как в копеечку… Врага следует выцеливать. Берегите патроны. На бегу лучше не стрелять. Остановитесь и прицельтесь. И старайтесь выстрелить первыми. Как только увидите офицера — валите его, а потом открывайте огонь по солдатам или полиции.

— Солдаты, может и убягут, а вот казаки в сякунд до нас долятят…

— Орловский? — улыбнулся Северьянов, разглядывая чем–то похожего на него, курносого и конопатого парня.

— Оттеда! — не стал отпираться дружинник.

— Дришенко, под твоё начало его отдаю. Поставь у болота сторожить, пока в стрельбе тренируемся.

— Чичас! — чему–то обрадовался Гераська. — Как зовут?

— Някалай!

— Гы–гы! Бяда с тобой, — миролюбиво передразнил парня, с уважением оценив широкие плечи и мощные лапищи. — Сколь годов–то?

— Восямнадцать.

— Гы–гы! Някалай, а правду люди говорят, что орловцы смятану в мяшках нясут?

— Что нясут, то нясут, — не стал отказываться от сметаны парень, нисколько не обидевшись на старшего товарища.

— Герасим, — протянул ему руку Дришенко и гыгыкнул, услышав:

— Понял, чо Гярасим…

— Стой тут, якалка, а как чужих заметишь, солдат особенно, к нам беги.

— Прибягу! — согласно покивал молодой рабочий.

Не успели дружинники расстрелять по царскому портрету, служившему мишенью, весь боезапас, как услыхали неподалёку:

— Бяда–а! Бяда–а! Солдаты бягут, — увидели машущего руками конопатого Николая.

— Наверное, в Зимнем дворце услышали, — хмыкнул Шотман, убирая в карман револьвер. — Уходим, ребята. А ты, Дришенко, постепенно обучай орловца, — побежал вслед за рабочими по хлипким сгнившим доскам в глубь болота, с удивлением заметив, как орловец шустро обогнал его, брызгая грязью из–под трухлявых досок.

— Силён рысак! — пыхтел сзади Дришенко.

— Ребята, через перелесок, в огороды бегите, а там и дома предместья начинаются, затихаритесь у кого, — хлюпая башмаками, замедлил бег Шотман. — Давай, Гераська, часть досок с тропы разбросаем, — достав револьвер, выпустил остаток обоймы в мелькнувшую белую гимнастёрку с красными погонами и улыбнулся, услышав болезненный вскрик. — Получил, орясина, вишнёвую косточку в брюхо, — споро раскидывал за собой грязные доски и жерди.

Аким, держа под руку Ольгу, стоял у бордюра питерской мостовой, намереваясь перейти на другую сторону.

Извозчика они отпустили, решив прогуляться и подышать пряным воздухом тёплого майского дня.

— Мадемуазель, как полагаете, к вечеру перейдём мостовую или тут заночуем? — улыбнулся даме, получив ответную улыбку.

Рядом с ними по брусчатке проносились одноконные и пароконные экипажи. Рыча моторами, пыхали дымом входящие в моду авто и, цокая копытами, ехали двухколёсные открытые экипажи без кучера, с одним седоком, называвшиеся весьма точно — «эгоистки».

— Чуть шею не вывернул, эгоист, на вас, сударыня, заглядевшись, — прижал руку дамы к белому кителю. — Вы действительно выглядите весьма элегантно в этом тёмно–синем жакете с модной, чуть расширяющейся к низу юбкой, будто прибыли из Парижа, а не Рубановки, — вновь потискал локоток.

— А все эти глазастые шофёры в сдвинутых на лоб очках и кепочках «здравствуй–прощай» не знают, что совсем недавно, в забытой богом деревне, вы сами, без парикмахера завивали волосы щипцами и «притирались»… Мадам Светозарская учит, что говорить «красились» — не этично, — получил локотком в бок и замолчал.

— Давайте, сударь, закроем глаза и перебежим на другую сторону, — смеясь, предложила Ольга.

— Опасно. Могут задавить, — вновь потискал локоток Аким.

— Не менее опасно, чем стоять здесь. Потому что я могу вас убить, — смело повела его по брусчатке мостовой. — Ну, вот видите, господин поручик, перешли.

— На войне не так страшно было, — улыбаясь, поцеловал её в щёку. — О-о! Выставка общества любителей комнатных растений и аквариумов. Зайдём? Я обязан купить мама экзотических рыб и герань.

— Тогда уж лучше зайти в парфюмерный магазин товарищества «Брокар и К°», — хихикнула Ольга. — И купить мама духи. Видишь, на рекламном плакате прекрасная женщина в шляпе и воздушном белом платье прижимает к сердцу цветы…

Во–первых, не к сердцу, а к груди. Во–вторых, ей бы больше подошёл синий жакет. В-третьих, если бы нас увидел полковник Ряснянский, то попенял бы мне в портретном зале полка, почему я шляюсь по Питеру пешком, а не езжу в экипаже… Нарушая этим гвардейские заповеди. А как бы хотелось пригласить вас в пристанционный буфет и угостить водочкой с пивом…

— Может, лучше в ресторан? — улыбнулась в ответ Ольга.

— А пойдём вечером в Буфф?! — каким–то своим мыслям обрадовался Аким. — Вот уж повеселимся на славу…

Но вечером Ирина Аркадьевна, не послушав супруга, пригласила в гости Георгия Акимовича с чадами и домочадцами. Пришли все, кроме старшей дочери.

Максим Акимович быстро справился с раздражением от общества своего либерального братца, ибо супруга расстаралась, и стол ломился от коньяка и водки.

Для себя и других приглашённых дам, она выбрала бордоские красные вина: «Шато–Марго», «Шато–Лафит», «Шато–Леовиль», «Бран–Мутон», «Бран–Рояль».

Строй винных бутылок тоже радовал размякшее сердце хозяина дома.

Кроме того, он позвал отведать — что бог послал, старинных приятелей, генералов Драгомирова и Троцкого.

Помимо родственников, Ирина Аркадьевна пригласила на обед графиню Борецкую, баронессу Корф и княгиню Извольскую с мужем.

В связи с таким наплывом гостей, Ирина Аркадьевна, страшно обидев своего повара Герасима Васильевича, обед заказала в ресторане «Кюба», и прислуживающие за столом официанты во главе с разбитным щекастым метрдотелем в смокинге, были оттуда же.

Метрдотель своим присутствием, ужасно бесил мадам Камиллу, а полдюжины официантов полностью испортили настроение её супругу и по совместительству лакею — Аполлону.

Наблюдая за ловкими молодцами во фраках и белых перчатках, услужливо предлагающих гостям различные деликатесы, он скрипел зубами, перенимая, однако, некоторые их манеры.

Генералы по–отечески глядели на поручика в орденах, и отдавали дань водке, коньяку и закускам.

— Господа! Уха «Царская», — объявил метрдотель, — с каспийской стерлядкой, кушать её, согласно старинным рецептам, рекомендуется ни с хлебом, а с горячими пирожками с начинкой из розовой сёмужки… Вку–у–с… Ум отъешь…

«То–то, смотрю, его и отъели эти генералы», — хлебал разрекламированную уху Георгий Акимович.

— Для желающих — суп «Губернский» с трюфелями, — подбежал к княгине… — Слушаюсь, мадам, — кивнул головой на какую–то её просьбу.

— А борщ есть? — по–стариковски поджал губы Драгомиров и удивлённо выпучил глаза, услышав:

— Так точно, ваше высокопревосходительство. Старомосковский борщ с копчёной грудинкой на курином бульоне с черносливом.

— Со сливой пусть интеллигенты едят, — глянул на профессора, — а нам, генералам, чего попроще… Со свёклой, например или с буряком…

— С чем? — оторопел метрдотель. — С буряком нет, но имеется гастрономический феномен — стерлядь на парах шампанского. Тающая во рту царь–рыба подаётся в ожерелье чёрной икры… Достойно самых тонких гурманов… А с буряком, пардон-с, борща нет… Но есть жареная корейка молочного телёнка на косточке с грибками и хрустящей картошечкой… Вку–у–с! Умопомрачительный… Отведайте, ваше высокопревосходительство… Всю жизнь помнить будете…

— А вот рябчиков в сметане нет, — вздохнул Аким, оскорбив Герасима Васильевича, нёсшего на блюде фаршированного всякими вкусностями фазана.

Метрдотель тоненько хихикнул и загудел:

— Говяжьи рёбра «Беньвенью», господа, приготовлены в красном вине с пряными травами. Это вам не фазан фаршированный, — уколол местного повара, лицо коего запылало духовочным жаром праведного гнева.

— И выпить нечего.., — заблажил, развеселив генералов, Аким. — Ни жидкой синьки «Идеал», ни ханшина…

Сидящая рядом Ольга с трудом справилась с улыбкой.

— Одни «Шато–Лафеты».

— Лафиты, — поправила бунтующего сына мать.

«Каким был невоспитанным молодым человеком, таким и остался, — нежно глянула на метрдотеля мадам Камилла. — Вот за кого замуж следовало выходить», — изменила первоначальное своё мнение.

— После завтра, двадцать первого мая, Храмовый праздник ПВУ — день памяти Святых Равноапостольных Константина и Елены, — оглядел заставленный окороками, колбасами, копчёным осетровым балыком, севрюжатиной с хреном, малосольной сёмгой стол, и отодвинул вазочки с чёрной и розовой сиговой икрой. — Вот уж наемся пирогов с ливером, — ввёл в ступор метрдотеля и вызвал поощрительную улыбку на лице генерала Драгомирова.

— А пампушек с чесноком нема? — поддержал тот поручика, присовокупив к ступорному метрдотелю княгиню Извольскую, графиню Борецкую и баронессу Корф.

— Не–е–т, — проблеял бедный представитель ресторана «Кюба». — Есть лангусты паризьен и жареное седло дикой козы.

— Сёдла не ем! Я на них езжу, — вызвал бурный смех Акима и его двоюродных братьев старый генерал.

«Солдафонами сынки растут», — расстроился Георгий Акимович, глядя на Арсения и Максима, кои сидели на самом краю стола.

— Для уважаемого общества, — выделил голосом слово «уважаемого» метрдотель, — шеф–повар ресторана «Кюба» приготовил традиционную русскую закуску — потрошки зайца «по–хлудовски». С белыми грибами в сливочно–коньячном соусе, запечённые с тимьяном и пармезаном.

— Тимьян выбросьте, а коньячку побольше… Чего Лизавета не пришла? — закусывая водку потрошками зайца с белыми грибами, да ещё в коньячном соусе, поинтересовался у Георгия старший брат. — С еврейскими револьцюнерами какую–нибудь пакость батюшке–царю готовит? — независимо выпятил грудь под осуждающим взглядом жены. — Молчи, о ироничная Далила[4], — шутя погрозил ей пальцем.

— Максим, что ты себе позволяешь? — взвился младший, сорвав с шеи салфетку и отставив салат с маринованной бараниной.

— Нежная баранинка, обжаренная с добавлением розмарина и тимьяна со спелой сливой, — подбежал к нему метрдотель, думая, что клиент недоволен блюдом.

— Да иди ты со своим тимьяном в спелую сливу, — послал его профессор, несколько восстановив к себе уважение брата и генералов. — Евреи сродни русским. В их душе тоже есть загадочность и тайна… И такая же внутренняя страсть и сила.., — вновь уронил восстановленное было генеральское уважение.

Зато братской таки любовью засветились глаза метрдотеля, в ту же минуту забывшего о спелой сливе и зашептавшего:

— Для избранных есть прекрасная фаршированная щука, из старинных иудейских придумок в области кулинарии, — старательно выговаривал букву «р». — Ради одного такого кусочка мои родственники Собельсоны… Да–да, те самые… Через два дома влево… Живьём в землю закопались…

Георгий Акимович раздражённо сопел, не слушая, чего вещает этот упитанный шеф–повар или кто он там…

— Ага! Страсть у них и сила… К дури какой–нибудь, — внёс свою лепту в умный разговор генерал Троцкий.

— Как вы правы Владимир Иоанникиевич, — поддержал товарища Рубанов–старший. — Георгий, даже твой любимый интеллигент Чернышевский это подметил.

— И что же он подметил? Да не нужна мне фаршированная щука твоих Собельсонов…, — буркнул метрдотелю.

— Что революционер Рахметов спал на гвоздях, а не с Верой Павловной… Отчего той снились безумные эротические сны.

— Бу–а–а–а! — затряс щеками Драгомиров, в восторге хлопая рукой по колену.

— Максим Акимович, здесь дети, — пресекла ещё какое–то литературное наблюдение супруга Ирина Аркадьевна, на секунду отвлекшись от беседы с дамами. — Вы поменьше коньячным соусом увлекайтесь…

— А ещё есть рыбная закуска «Засучите, пожалуйста, рукава» от трудолюбивых переселенцев из Бердичева Черномордичей, — вновь зашептал на ухо профессору знаток гифилте–фиш.

— Да отстаньте вы от меня. Революционеры — святые люди, — чуть не взвыл от обуревавших его чувств Георгий Акимович, вызвав своим воплем несварение желудка у генерала Троцкого. — Царские палачи несколько дней назад повесили Каляева… Приговорили к смертной казни Гершуни.

Видя, как из рук Драгомирова выпал кусок зайчатины, старший брат на повышенных тонах патетически воскликнул, прежде прополоскав горло коньяком:

— И правильно, что повесили! А Гершуни заменили смертный приговор на каторгу… Убежит ведь, нехристь…

— Государь месяц назад даровал российскому народу религиозную свободу, — вновь принялся за зайчатину генерал.

— Вот именно, Михаил Иванович. В отличие от бомбистов, император хочет примирить людей… Он даже слишком мягок… Недавно, на генерал–адьютантском дежурстве разговорился с фрейлиной императрицы баронессой Буксгевден. Не наедине. Барон Фредерикс находился рядом, — с улыбкой успокоил жену. — Она так охарактеризовала Николая… Я с ней полностью согласен, потому и запомнил: «Простой в обращении, без всякой аффектации, — в отличие от моего брата и прочей русской интеллигенции. — Имеет врождённое достоинство, которое не позволяет забывать, кто он. Сентиментален, совестлив. Мировоззрение старинного русского дворянина. Простодушен и снисходителен к человеческим слабостям, — укоризненно глянул на жену. — Деликатный. Но без фамильярности. Соблюдает писанные и не писанные нормы и правила. В этом щепетилен». Потому–то не пожалел даже своего дядю — великого князя Павла, когда тот сошёлся с мадам Пистолькорс. Императрица, в отличие от нынешних — тургеневская женщина…

— Сударь! Чего это вы на меня язвительно глядите? — деланно возмутилась Ирина Аркадьевна. — Все присутствующие здесь дамы — тоже тургеневские женщины, — развеселила компанию. — А какие, по–вашему, современные женщины? — заинтересовалась она.

— Тургеневскую женщину сменила женщина–революционерка. Не признающая семью, родство и собственных детей. Зато боготворящая террор и революцию. Все эти Веры Фигнер, Засулич и иже с ними…

— А «иже с ними» — не моя ли дочь? — зло сузил серые глаза, пригладив тонкими дрожащими пальцами небольшие усики над обидчиво оттопыренной выпачканной в жиру губой. — Лиза вращается в кругу интеллигенции.

— О–о–о! — обрадовался подброшенной теме Максим Акимович. — Прав был Чехов, устранившись от похабно–либеральной литературной толкотни и аттестуя русскую интеллигенцию, как бессильно–жалкую обывательщину с тряпичной душой. Жалкие фразёры, — оскорбил до глубины профессорской души своего брата.

— А сейчас–то кто у власти? Согласно твоему любимому Николаю Лескову: «Всё истинно честное и благородное сникло… Люди достойные одного презрения идут в гору. Бедная Родина, с кем она встретит испытания, если они суждены ей…» — обрадовался, видя, как помрачнели старший брат и его товарищи.

— Здесь он прав… Судя по тем генералам, что руководят Маньчжурской армией, — неожиданно поддержал дядю Аким.

— Слышишь, Максим, и твой сын согласен со мной. Однако, ты серьёзный оппонент даже для профессора Санкт—Петербургского университета.

— Ха! Профессора… Твой кумир Савва Морозов высказал интересную и реалистичную мысль, что лучшие ораторы в России не краснобаи–адвокаты, я бы добавил — не профессора Санкт—Петербургского университета, а образованные предприниматели… Да ещё! — поднял вверх палец, концентрируя внимание. — Офицеры генерального штаба!

— Ой, жалко Савву Тимофеевича, — вздохнула Любовь Владимировна. — Из–за чего он, интересно, застрелился?..

— Ну конечно из–за любви, — аж захлебнулась от обуревавших её чувств баронесса Корф. — Всем известно, что он любил знаменитую этуаль Марию Андрееву…

— Да не может этого быть, — глянув на жующего сёдлышко козочки супруга, попыталась опровергнуть подругу княгиня Извольская.

— Ещё как может, — отринув приличия, махом выпила та бокал с вином. — В Москве, пардон, самой последней шавке это известно… Так москвичи выражаются, я лишь озвучиваю, — оправдалась перед дамами.

Мнение мужланов, хоть и генералов, её не интересовало.

— Всему Питеру известно, сколь москвичи вульгарны, — произнесла Борецкая. — Ходят слухи, — чуть не зашептала она, — что эту актриску боготворили Станиславский и Немирович—Данченко, а этуалька выбрала «босяка» Максима Горького.

— Женщина вамп, тоже мне, — неизвестно на что обиделась княгиня. — И ведь застрелился именно тринадцатого числа… А ещё говорят, что руки на груди покойного были сложены. Глаза закрыты и на них лежали пятачки…

— Золотые? — отвлёкся от козочки её супруг.

— Медные. Вы кушайте, сударь, и не вмешивайтесь в дамские разговоры, — мигом поставила, вернее — усадила его на место жена.

— И окно в сад распахнуто, — поддержала её Борецкая. — В прошлом году была в этой каннской гостинице «Ройяль—Отель», где Савву нашли мёртвым. И чуть ли ни в том самом номере, — округлила глаза.

— Ольга Дмитриевна, осмелюсь доложить, что версия самоубийства выгодна и французам — не придётся заводить дело и расследовать преступление, и российским следователям. Неизвестно куда потянутся ниточки этого громкого убийства.

— Наконец, друг мой, вы произнесли хоть что–то разумное, — поощрительно улыбнулась ему супруга. — Неожиданно ставшая вдовой Зинаида Григорьевна, долго объясняла каннской полиции, что видела выпрыгнувшего в окно мужчину, а рядом с остывающим телом нашла никелированный браунинг, который никогда у мужа не видела.

— Может, она и подсуетилась насчёт супруга? — выдвинул версию князь Извольский, введя в транс дамский контингент.

— А ей–то зачем? — через довольно продолжительное время произнесла баронесса.

— Ну как зачем, милочка? — безоговорочно приняла версию супруга княгиня. — Он всё состояние собирался подписать Андреевой…

— Не всё, а лишь миллион, — опровергла её Борецкая.

— Ах, Олечка, ты многое не видишь…

— Это что же я не вижу? — даже поперхнулась та «Шато—Роялем». — Ты видишь, а я не вижу.

— Дамы, дамы, не сортесь, — остудил женский словесный темперамент Драгомиров. — Я эти дела хорошо знаю. Убили этого чудака…

«На себя–то посмотри», — подумал князь, но внимательно прислушивался к речи генерала.

— … революционеры. Савва Тимофеевич, не пожелаю ему Царствия Небесного, отдавал огромные деньги на партийные нужды, но потом узнал, что идут они на террор.., и отказал эсдекам в материальной поддержке. И вот вам результат, — развёл в стороны руки, опрокинув бокал, но не обратив на это внимания.

Аполлон мигом навёл на столе порядок, бросив гордо–высокомерный взгляд на нерасторопных официантов: «Куда вам, «кюбатистам», до меня».

— … Бомбисты попытались заставить Морозова передумать и грозили застрелить… Но вы знаете его упрямство. Шантажу он не поддался…

— И тогда последовал роковой выстрел, — докончил за генерала князь. — В корень зрите, Михаил Иванович. И я уверен, командуйте вы вместо Куропаткина Маньчжурской армией, Япония давно бы была разбита…

— Стар я уже командовать, — тяжело вздохнул генерал.

— Телеграфные агентства сообщают, что на следующий день после самоубийства Саввы Морозова, началось убийство эскадры Рожественского при Цусиме, — перекрестился князь. — Корреспонденты передают весьма противоречивые известия относительно боя в Цусимском проливе.

— Да потому что информацию черпают грязным ковшом на базаре, — встрял в разговор Аким и покраснел. — Как можно в мои годы сметь, своё суждение иметь, — улыбнулся обществу. — Однако кухарка вчера сообщила, что божий человек Боря Дрыга, на Александровском рынке катался по траве, дёргался, и во всю глотку вопил: «Топи японские, топи японские…»

— Коли официального известия нет, то нечего и огород городить, — перебил сына Максим Акимович, но его в свою очередь перебил вошедший в зал и громыхнувший приставленными каблуками денщик Антип.

— Там, — указал пальцем за спину, — скороход с дворца припёрся с депешей… А до этого таксофон страсть как звенел…, — рассмешил гостей.

Через десяток минут, вернувшийся с какой–то бумагой в руках Рубанов–старший, произнёс:

— Господа, окончательно подтвердилось, что наш флот разбит. Адмирал Рожественский, раненый в сражении, захвачен в плен…

На следующий день после училищного праздника, Максим Акимович уговорил сына съездить на открытие сезона императорского яхт–клуба, что на Крестовском острове.

— Пришло приглашение в качестве почётного гостя посетить яхт–клуб. Сегодня у них назначен так называемый подъём флага. Присутствовал как–то раз. Весьма полезно побыть на свежем воздухе при головных болях, вызванных…

— Всё–всё–всё, папа'. Еду.

— Архип Ляксандрыч запряжён и в дорогу готов, — торжественно доложил Аполлон.

На Невском столкнулись с парадным дворцовым выездом.

— Царица с дочками куда–то направились, — сообщил сыну Максим Акимович, разглядывая ландо «адамон» с шестёркой белых лошадей цугом по две. Кучера не было, а на каждой левой лошади сидел форейтор, одетый под жокея. — В карете жарко, вот и выбрали ландо. Император начинает осваивать «мотор», как называют ездоки этот гремящий драндулет.

— Накоплю денег, тоже куплю, — позавидовал императору Аким.

— И хочется тебе копотью дышать? — осудил его отец. — То ли дело — лошадка, — несколько критически оглядел поднявшего хвост и обильно опроставшегося рысака.

— Природными запахами, ваше превосходительство, дышать, разумеется, пользительнее, — вздрогнул от клаксона обогнавшего их автомобиля Аким.

Шофёр, вцепившись в руль жёлтыми перчатками с крагами, целеустремлённо гнал фыркающее «дьявольское создание», как отзывались об авто крестящиеся на тротуаре бабушки, куда–то вдаль.

— И кнутом не успеешь стебануть мерзопакостника, — взгрустнул Архип Александрович, сдерживая рысаков, — только и остаётся от всей души пожелать, чтоб столб нехристю дорогу перебежал.

Но самому ему загородил проезд фаэтон в английской запряжке, с грумом в цилиндре вместо кучера в шляпе.

— Геть с дороги, чучело аглицкое, — основательно разобидел сидящего в экипаже атташе английского посольства: «Как он узнал про меня? — задумался дипломат. — Ведь на лбу, как русские говорят, не написано».

— Архип, высади нас около пристани, — велел Рубанов–старший. — На пароходе свежим воздухом подышим. Лайб[5] сегодня буксиры понатащили, — оглядел лес мачт с переплетённой оснасткой. — Из Финляндии товара навезли, — по настеленным мосткам добрались до понтона с красочной от рекламных щитов и яркой охры надстройкой, выдержанной в древнерусском стиле с резьбой и фанерными крашеными петушками.

Встав под громадным жёлтым жуком, оповещающим обывателей о мыловаренном заводе господина Жукова, стали любоваться чёрной калошей с красным нутром от фабрики «Треугольник», прочитав затем рекламу страхового общества «Россия», с дебелой русской красавицей в натуральную величину.

— Папа', под жуком написано, что пять поколений опытных хозяев стирают мылом А. М.Жукова. Ты чем штаны стираешь?

Отец и сын пытались шутить, старательно пряча в душе затаившуюся боль от Цусимы.

— А вон и пароходик дымит свежим воздухом, — указал Аким на тёмно–синий кораблик с жёлтой кормовой каютой, вспомнив, как они с Дубом плыли к домику Петра Первого перед экзаменами в гимназии: «Будто сто лет прошло», — заплатив по пятачку, по сходням взошли на покачивающуюся посудину Общества лёгкого финляндского пароходства.

— Полный кот-т, — прозвучала команда.

Через несколько минут, жизнерадостно пыхтя чёрным дымом из высокой чёрной трубы, пароходик принялся догонять длиннющую баржу с дымящим от натуги буксиром впереди.

Поравнявшись и погудев трудяге, пароходик помчался к мосту, у которого капитан и он же рулевой, скомандовав: «Малый кот-т» и явно рисуясь хваткой морского чёрта перед генералом и офицером, доселе не посещавшими его судно, профессионально, с помощью рычагов и балансиров опустил трубу, и искусно провёл ненаглядное своё корыто под низкой аркой моста.

— Ловок, шкипарь, — похвалил финского морского волка отставной безрукий моряк в белой форменке с синим воротником, в свою очередь пыжа грудь перед военными. — Хошь верь, хошь нет, — делился впечатлениями с другом — разносчиком табачных изделий, — а земля на Мадагаскаре — чистый чернозём. Чего не воткнёшь, всё у их растёт как на дрожжах. И вот те святой крест, — оглянулся на генерала, — бананья всякие, ел я там как ты — репу, а ананасьями закусывал…

Перемигнувшись, Рубановы с удовольствием слушали ностальгические воспоминания.

— Я ведь был хто? — мутными глазами воззрился на приятеля.

— Хто? — повторил тот, попутно передразнив капитана: — Средний кот-т.

— Моряк Тихава окияну, — стукнул себя в грудь. — Балтийское море супротив него — тьфу. Лужа солёная… Осенью прошлого года с самим контр–адмиралом Рожественским в поход вышел на флагманском «Князе Суворове», — лихо сдвинул на затылок бескозырку в белом чехле.

— Уже в походе Зиновий Рожественский стал вице–адмиралом, получив на погон второго орла и вскоре — генерал–адьютантом, — низким голосом, чтоб не привлекать внимания рассказчика, сообщил сыну Максим Акимович.

— Встанет, бывало, памятником на капитанском мостике, и командует из–под бороды, матеря, кто под руку попадётся… В душу, в бога, в двенадцать апостолов, поимённо, с большим боцманским загибом. Раз и меня обложил, — радостно плюнул за борт, но плевок прилетел обратно, доставшись другу.

Тот воспринял его за брызги воды.

— Я ведь на флоте машинный квартирмейстер был… По пехотному — младший унтер–офицер. Пройдя экватор и тропик Козерога, обогнули мыс Доброй Надежды, взяв курс на Мадагаскар, и пришли в бухту Носси—Бэ, — поражал товарища чудными названиями окрестностей.

«Тропа козьего рога, — фыркнул тот носом, тут же вспомнив, — нос бе–е. Наши названия лучше. Я, к примеру, с села Мошонка, Псковской губернии. Старики бают, названо от богачества… Но не такого, как у купцов, поменьше. У тех — мошна… Или свата взять. Тот и вовсе с Муходоевки, Рязанской губернии. Лишь у хохлов в Малороссии прозванья лучше… Супружница моя, с села Почекуево. Под Черниговом, говорит, эта самая деревня располагается. Все местные мужики, говорит, заместо буквы «к» — «х» норовят вставить. От жизни паскудной и жён пакостных… В этом они — ох как правы. Всё у этих почекуевцев с буквой «х», ни как у людей… Бабка сказку дитю рассказывает…У ей главный паскудник — Кощей Бессмертный… А у жены в той же сказке — Чахлик Невмерущий…

— А в этой Носси—Бэ, — отвлёк от размышлений разносчика табачных изделий, — есть городок уездный Хелльвиль…

— Чаво? — открыл рот товарищ: «Это почище Почекуева будет». — Даже в Малороссии таких наименований нет… Городишко Карасук у них есть и село Безводовка — вот уж обидно для мужиков… — Велльхиля…

— Хелльвиля, — поправил его моряк. — Там горы, пальмы с обезьянами, ну, как у нас вётлы с котами.., и дюже приятно пахнет хруктами, как у нас летом в разнотравье. Либо, кады штоф водочный раскупоришь… Но любоваться некогда было. Три дня уголь грузили. Только и слышали от боцманов: «Ходи веселей! Шевелись давай!». Вот там руку и потерял, — заскрипел зубами моряк. — Зашиб сильно и отрезали. Больно быстро мясо в энтих местах гнить начинает… А ноне услыхал, что всех товарищей моих японец потопил, — смахнул слезу моряк. — Мне, оказывается, больше их повезло, что домой на торговом корабле отправили.

— На тебе червонец, моряк, товарищей помянешь, — протянул ему красную кредитку Аким, сходя за отцом на причал.

На рейде, украшенные флагами, качались десятки парусных яхт различных типов: шхун, тендеров, швертботов. Виднелись и моторные яхты с каютами и без.

Между ними сновали ялы и вёсельные плоскодонные лодки.

С выстрелом, времён адмирала Нахимова, пушки, суета постепенно улеглась, и начался торжественный молебен.

Рубановых, долго раскланивающийся с Максимом Акимовичем командор в мундире адмирала прошлого века при треуголке и кортике, поставил в первых рядах, неподалёку от высокой береговой мачты.

После молебна командор, перекрестившись, произнёс короткую речь:

— Склоним головы, господа, и мысленно помянем павших при Цусиме моряков… Для Бога нет разницы — простые это моряки или офицеры. Жизни свои отдали они за Россию. За нас с вами, господа, — вывел, обняв за плечи, безрукого моряка. — Перед вами герой, что ходил на флагмане 2‑й Тихоокеанской эскадры, вместе с адмиралом Рожественским.

Оркестр грянул Российский гимн, а публика зааплодировала.

Покрасневший моряк поклонился, приложив единственную руку к сердцу, и затерялся в толпе гостей, встав рядом с Рубановыми.

Затем вице–командор в своей речи изложил задачи, цели и планы наступающего сезона, поблагодарил гостей за честь прибытия, и закончил речь здравицей парусному спорту.

После него Рубанов–старший, от имени гостей, поблагодарил командора и вице–командора за приглашение, и пожелал процветания императорскому яхт–клубу.

Следом выступили другие почётные гости.

Речи прерывались аплодисментами, тушами оркестра и криками «ура!».

После речей командор громовым голосом рявкнул: «На флаг!»

Все замерли.

Только плеск волн и гудки далёких пароходов.

— Флаг поднять! — нарушил торжественную тишину командор.

Старый, но бравый ещё боцман, поднял комочек флага к вершине гафеля и сильным рывком фала раскрыл его.

Старинная нахимовская пушка рыкнула, и ветер поднял сизый дымок выстрела на высоту трепещущего флага, разогнав его там над мачтами яхт.

Оркестр играл бесконечные туши под несмолкающее «ура…»

— Бывало утром, за пять минут до восьми, на мачтах «Князя Суворова» взвивался сигнал: вахтенным начальникам приготовиться к подъёму флага, — рассказывал однорукий моряк ни столько соседу — товарища его к избранным гостям не допустили, сколько Рубановым. — А со стоящих рядом кораблей в утренней тишине только и раздаётся: «Горнисты! Барабанщики! Наверх! Команде наверх повахтенно. Во фронт стоять…», — расчувствовавшись, в полный голос уже вещал:

— А Рожественский строго за этим наблюдает. Команды выстраивались на шкафутах. Господа офицеры — на правых шканцах, караул, горнисты и барабанщики — на левых. Смир–рна! — гаркнул моряк.

Командор с вице–командором, а также многие из гостей выполнили команду.

— Слушай… На краул! На флаг! И ровно в восемь: «Флаг поднять!»

Замерший оркестр, не разобравшись, вновь заиграл гимн.

— Кормовые флаги с синим Андреевским крестом на всех кораблях эскадры плавно поднимаются к ноку гафелей… Как это было волнительно…

— Господа-а! — прослезился командор. — Белый цвет флага — символ незапятнанной чести! Синий крест — символ веры и долга! Да здравствует Россия!!!

Оркестр, под «ура!» — грянул гимн.

— Да здравствует Российский флот!!!

Когда добирались домой, Аким, вспомнив безрукого моряка, подумал: «Теперь всё время про поход станет рассказывать, потому что вряд ли в его жизни найдутся более яркие впечатления… И мне тоже не хочется более ярких впечатлений, чем в Маньчжурской армии…».

Но он не угадал.

Буквально через несколько дней, арендовав у перевозчика в красной рубахе и жилете, с выцветшим картузом на голове, ялик, чтоб покатать Ольгу, Аким получил незабываемое впечатление, равное сражению на реке Ялу.

Мощно работая вёслами, он направил ялик к заросшему травой и небольшими деревцами островку, раскачав лодку на волнах.

— Мадам, вы, оказывается, совершенно не переносите качки, — улыбнулся даме, видя, что её затошнило…

— Сударь! Погляжу на ваше самочувствие, когда станете ждать ребёнка.., — улыбнулась кавалеру, выронившему вёсла и вытаращившему глаза на вмиг побледневшем лице.

— Аким, ты что такой бледный и руки трясутся? — поинтересовался вечером у сына Максим Акимович, уютно расположившись в кабинете за рюмкой коньяка.

— За тебя, отец, переживаю, — рывком выскочил из кресла и забегал по кабинету младший Рубанов.

— И чего, интересно, ты за меня переживаешь? — поднял руку с коньяком, любуясь напитком сквозь горящую лампочку на люстре.

— Как чего? Через несколько месяцев станешь дедом, — отбросив дипломатию, остановился перед папа', вылившем на грудь намеченную к употреблению порцию. — Что же выбрать? Отдать жизнь за родину, вновь приняв участие в войне… Это лёгкий вариант. Или — жениться.., — в задумчивости наблюдал, как потрясённый отец расслабленными движениями тыльной стороны ладони стряхивает с домашнего халата капли влаги. — Всё по Пушкину: «От ужаса — слезами обольюсь…»

— У Александра Сергеевича: «От вымысла…» Может, ты всё придумал, сынок?

— Как честный человек, я должен застрелиться, — вновь забегал по кабинету Аким.

— А может, лучше всё же, жениться? — выдвинул свою версию развития событий Максим Акимович и лицо его, неожиданно для сына, расплылось в блаженной улыбке. — Подумать только… Я стану дедом, — поднялся из кресла и подошёл к окну. — Аким. Ты настоящий кавалерист, — достал из тайника два бокала и непочатую бутылку коньяка. — Это существо будет — Максим Акимович… Как и я. Теперь павловцы в моих глазах равны кавалеристам, — наполнил бокалы.

— Павловцы — они такие.., — взял бокал Аким. — Не успеют поцеловать — и уже ребёночек…

Эту мизансцену и застала вошедшая в кабинет Ирина Аркадьевна.

— Что за дивертисмент здесь происходит? — строго разглядывала мужчин с бокалами в руках.

— Миссис Рубанова, произошёл невероятный казус, в результате чего ты скоро станешь бабушкой.., — закатился довольным смехом супруг.

— Шлафрок[6] коньяком облил, — подошла к мужу, и тут до неё стали доходить его слова. — А вы меня, часом, не фальсифицируете? — поочерёдно оглядела лица сына и мужа: «Да… Облик сынули пессимистичен и скорбен, а супруг сияет как новенький орден», — сама налила в рюмку. — Я начинаю верить умом, но не чувствами, — медленно выпила коньяк. — С вами не только пить, но и курить начнёшь, — грохнула об стену рюмку. — Царица Небесная! — завизжала от радости. — Я стану бабушко–о–й!

В начале июня, пригласив лишь Любовь Владимировну без супруга и старшей дочери, Рубановы провели, по выражению одного из виновников торжества — смотрины.

Аким, для порядка немного выпив, даже пытался шутить, сидя между Ольгой и отцом.

За столом никто не прислуживал.

Изнывающих от любопытства Аполлона с мадам Камиллой, выставили за дверь.

Лишь молодая горничная Дарья Михайловна, неся перед собой огромный живот и какое–нибудь блюдо над ним, заходила в столовую.

— Дашенька, когда станете мамой? — поинтересовалась Любовь Владимировна.

— В следующем месяце, мадам, — ответила та, ставя на стол переданное поваром блюдо.

— Иван рад, наверное, — не отставала гостья, глядя отчего–то на племянника.

— И даже очень, — улыбнулась молодая женщина.

«На меня–то чего глядит? — занервничал Аким. — Я тут не причём. Теперь во всех грехах винить будут», — налил Ольге лимонада, а себе и папа — водки.

— Мужчины, вы там не очень увлекайтесь напитками, — критически оглядела отца с сыном, сидящая напротив мать.

— Маман, не волнуйтесь, лишнего не позволим, — дурачась от внутреннего стеснения, чокнулся с отцом рюмкой.

— Ходили недавно с Георгием Акимовичем слушать оперу, — подняла рюмку Любовь Владимировна.

— В Буфф? — с аппетитом закусывая, осведомился Аким.

— Фи–и. В Маринку. В Буфф лишь офицеры холостые, да купцы с жёнами ходят. Так что скоро вам, Аким Максимович, дорога туда будет заказана.

— Ну чего разъязвилась? — осадил невестку Рубанов–старший. — Рассказывай, коли в театр ходила, чего там ставили.

— Слушали оперу Чайковского «Пиковая дама», — обиделась на хозяина гостья. — Вы, сударь, пиковую даму только в карточной колоде видите.

— Не только, — налил дамам и себе. — Дома её каждый день вижу, — хохотнул, кивнув на жену.

— Помолчите, король бубновый. А я уже и забыла, когда в театре была. Последний раз в начале весны балет Чайковского «Спящая красавица» глядели.

— Ну не надо утрировать, дорогая, — возмутился супруг. — Зимой водил тебя на «Венецианского купца», «Евгения Онегина» и «Бориса Годунова». Службу ради тебя забросил и вот благодарность, — сделал вид, что смертельно оскорблён, чем развеселил жену.

— Ну спасибо, спасибо, очень тебе благодарна, — мигом растопила в сердце льдинку.

— А ещё симфонический оркестр слушали, — вспомнил он. — Вот уж намучался… Успокаивало и давало внутренние силы лишь осознание того, что музыканты исполняли русский классический репертуар: Чайковский, Римский—Корсаков, Бородин, Мусоргский… Помните, как раньше было? В дни нашей молодости.

— Сударь, ну что вы, право, несёте… Мы и сейчас молодые, — зачастила Ирина Аркадьевна. — А в то время — девицы были…

— Ну да, ну да, — покивал головой Максим Акимович. — Гимназистки несмышлёные…

— Сударь, чего вы хотели давеча рассказать? — нахмурилась супруга.

— У тебя две морщинки на лбу появились, — напугал её муж.

— А сейчас? — разгладила она чело.

— Одна осталась. Улыбнись, — посоветовал ей. Вот так. Теперь девица. Раньше общество любило лишь итальянскую оперу. Русскую не понимало. Как в то время замечал князь Волконский, директор императорских театров: «Им ближе была какая–нибудь «Линда ди Шамуни», чем Снегурочка…» Чайковский совершил просто подвиг, тянущий на Владимира Третьей степени, что дают начиная с чина генерал–майора, завоевав зрителя. А это труднее, чем завоевать государство, — торжествующе улыбнулся, заметив, как внимательно его слушают дамы. Лишь сынуля витал в каких–то недоступных генеральскому разуму эмпиреях. — … Далось композитору весьма тяжело. Его «Опричник» и «Мазепа» не заполняли залы и вполовину, и он переживал, видя ряды пустых кресел. И пошёл другим путём — завоевал салоны и гостиные Питера. Как помните, столица пела его романсы, наслаждаясь русским стихом и русской музыкой… А затем стали заполняться и театральные залы.

— Максим Акимович, голубчик, вы полностью правы… Ваш брат, а мой супруг рассказывал, что Иван Всеволожский, руководивший императорскими театрами до князя Волконского, говорил: «Чайковский — это не музыка». И когда намечаете проводить венчание? — в лоб, по–гвардейски, спросила у старших Рубановых.

— Планируем в следующем месяце, — растерялась Ирина Аркадьевна, подумав, как нетактична иногда бывает подруга: «Супруг её, по словам Максима Акимовича — шпак… А она, значит — шпакиня», — улыбнулась, успокоив себя и восстановив душевное равновесие.

Но безо всякого душевного равновесия и, более того, со смутными сомнениями, направился в полк, доложить старшему полковнику о назревающей женитьбе Рубанов–младший: «Шпакам хорошо, не просто волнуясь, а позорно трепеща, размышлял он, раскачиваясь в пролётке. — Захотел инженер или врач жениться — да ради бога… Было бы на что жену содержать. А для военного человека, дабы сирот не плодил — мыслимые и немыслимые препоны: реверс, возраст, да чтоб невеста была из хорошей семьи, благовоспитанна и доброй нравственности… Ну, хотя бы ребёнка не ждала в момент венчания… Ох, Ольга Николаевна, Ольга Николаевна… Ну где наша с вами благопристойность… Как мадам Камилла билась за нашу нравственность… Но проиграла сражение», — напустив суровый вид, козырнул часовому, проходя главные ворота казарм лейб–гвардии Павловского полка.

Не долго думая, направился в канцелярию, где застал одного лишь полкового адьютанта.

— Господин Бодунов, — торжественно начал Аким.

— Чего–о? — даже вылез из кресла поручик.

— Пардон. Воспоминания об одном маньчжурском местечке.., господин Буданов.

— Дело другое, — плюхнулся тот в кресло. — По важному вопросу к начальству или меня навестить? Полк сегодня в Красное село собирается. Посему сплошная сумятица творится, — налил из графина воды.

— Как говорят гвардейские гусары: в Додоне или Кюба вечернюю торбу вкушали?

— Чего вкушал? — вновь сделал попытку выбраться из кресла, но не сумел.

— Ну уж не «вдову Клико». Опять вы, сударь, гвардейские правила нарушили… Водочку с коньяком мешали.

— Но и вдову употреблял… Не всем же офицерам быть правильными, как, предположим, вы, господин поручик, — захмыкав, налил ещё воды.

— Как вы правы, мой друг. Дабы не мучиться по утрам — женюсь, — участливо понаблюдал за ошеломлённым офицером, выплеснувшим полстакана на форму.

— Неприлично с утра так шутить, — бессильно расплющился в кресле.

— Это не шутка, яхонт ты мой похмельный, а жёсткая горькая правда, — сел за стол напротив товарища. — Богу так, видно, угодно… Коли не суждено было погибнуть на войне, так паду смертью храбрых в мирном быту, — допил из будановского стакана остатки воды. — Такое вот трагическое стечение обстоятельств. Звоните по телефону, бейте в церковные колокола, и вызывайте Ряснянского. А может, он вызовет меня в портретный зал…

Так и произошло.

Замотанный сборами, ибо командир полка именно его назначил ответственным, Евгений Феликсович нервно курил сигару, ежеминутно поглядывая на напольные часы.

— Ну, Аким Максимович, дружище, ну что такого срочного могло произойти, ежели соизволили оторвать меня от служебных обязанностей? — вопросительно глянул на визави.

Так же осуждающе–вопросительно, как показалось Рубанову, взирали со стены бывшие командиры Павловского полка.

— Ваше высокоблагородие, — официально начал Рубанов.

— Покороче пожалуйста, — вновь глянул на часы.

— Женюсь, — увидел, как отпали челюсти у старшего полковника Ряснянского, генерал–майора фон Рейтерна и соседнего с ним генерала Моллера Фёдора Фёдоровича.

Загасив сигару в пепельнице, чтоб не выронить её из дрожащих пальцев, потрясённый полковник, заикаясь и забыв о времени, произнёс:

— Не смейте надо мною изуверствовать… Вам ещё двадцати трёх лет нет…

— Две недели назад исполнилось.

— Почему не отмечали в офицерском собрании?

— Приурочил к свадьбе.

— Практичным становитесь, как и положено женатому офицеру.

Закурив ещё одну сигару, полковник уточнил:

— Невеста — дама, что на коньках через Неву перевозили?

— Её подруга.

Генералы на стенах осуждающе покачали головами: «Э-эх, молодёжь».

— Вытащила меня с того света во время боевых действий. Вылечила кроме раны — синюю маньчжурскую лихорадку и, как честный человек, я просто обязан на ней жениться, дабы не уронить высокую нравственность офицеров лейб–гвардии Павловского полка.

— Красиво сказано, сынок. Честь полка — превыше всего.

Генералы согласно покивали головами, а командовавший полком с 1815 по 1825 год генерал Бистром даже подмигнул.

— Господин поручик, ну что у вас за вредная привычка в портретном зале появляется — по верхам глядеть. Будьте добры — глядите на меня, своего командира, — несколько успокоился Ряснянский. — Надеюсь, ваша невеста — дама приятная во всех отношениях, как говаривал когда–то Николай Гоголь.

— Более того. Доброй нравственности и благовоспитанна, — подтвердил Аким. — Дочь офицера, умершего от ран, выращена матушкой в пристойности, скромности и благочестии…

— Словом, будущая ваша супруга полностью отвечает представлениям о достоинстве офицерского звания?

— Несомненно!

— Надеюсь, вы знаете, что женясь до двадцати восьми лет, офицер обязан внести так называемый реверс. Либо в виде единовременного вклада в банк пяти тысяч рублей, с предоставлением права получать ежегодно из этой суммы триста рублей, считая и проценты. Либо в виде недвижимого имущества, приносящего доход не менее трёхсот рублей в год… Родителям–то невесту представили? Максим Акимович не против?

— Отец очень рад, надеясь, что я образумлюсь и стану пореже посещать рестораны, а буду заниматься вязанием, вышивкой крестиком и петь псалмы в церковном хоре.

— Гы–гы! Хорошо сказано, сынок. Приму на вооружение. Ну что ж. Завтра в полдень, в этом же зале жду вместе с невестой. А полк поручу сопровождать в лагерь полковнику Сперанскому, — даже обрадовался он. — Ты в курсе, господин поручик, что адмирал и великий князь Алексей Александрович за Цусимский разгром подал в отставку и уволен со всех морских постов?

— Так точно.

— Это говорит о том, что какие бы высокие посты не занимал человек, и кем бы он ни был… Служебные обязанности должен нести исправно, — нравоучительно поднял вверх сигару.

Выйдя из портретного зала, Аким оказался в кругу потрясённых сослуживцев.

«Буданов успел уже раструбить «благую весть». Вот болтун безусый», — жал протянутые руки, стараясь не обращать внимания на слова соболезнования.

— Аким, а это не розыгрыш? — подозрительно глядел на сослуживца Гороховодатсковский.

— Это утопия! — ввёл товарищей в философскую задумчивость.

На следующий день Павловский полк чуть было не удостоился высочайшего выговора от великого князя Владимира, за срыв военной операции по переселению в Красносельский лагерь.

Большая часть офицеров полка осталась в Петербурге, дабы не пропустить исторический момент смотрин.

Максим Акимович перемолвился по телефону парой слов с генерал–майором Щербачёвым, и вопрос, фактически, был решён.

Но формальности… Военные традиции… Куда же без них.

— Господа! Прошу знакомиться. Варницкая Ольга Николаевна, — представил столпившимся перед портретным залом офицерам даму: «Мужчины, хотя и офицеры, не менее любопытны, чем женщины», — с трудом скрывал за небрежностью движений внутреннее волнение и поражался самообладанию и спокойному лицу своей невесты.

Одетая в лёгкое пальто, так как день выдался неожиданно холодным и ветреным, она грациозно подняла вуальку на модной шляпке с букетом, из–под которой рассыпались по плечам светлые локоны.

Без наигранного жеманства, она обаятельно и в то же время стеснительно улыбнулась офицерам, тут же расположив их к себе.

А когда, с помощью Рубанова, сняла пальто, которое благоговейно принял поручик Гороховодатсковский, и осталась в простом сером платье с белым передником сестры милосердия, сердца офицеров были завоёваны навсегда и бесповоротно.

Так же поражён был и полковник Ряснянский, глядя на статную скромную даму с незамысловатой причёской, но зато с выпуклой грудью, топорщившей материю платья и красный крест на переднике.

«Вот так и должна выглядеть жена офицера лейб–гвардии Павловского полка», — решил для себя Евгений Феликсович.

— Ну что ж, Аким Максимович, подавай командиру полка рапорт о разрешении вступить в законный брак. Полагаю, рассмотрен он будет положительно.

Не успели в душе Акима отзвонить поминальные церковные колокола, как забренчал домашний колокольчик, и Аполлон, брезгливо морщась, провёл в гостиную небритую лохматую личность в мятой, когда–то белой рубахе, зато в штанах с жёлтыми лампасами и при шашке с аннинским темляком.

Бодро раскланявшись с сидевшими в креслах Рубановыми, вошедший субъект представился:

— С вашего позволения, господа, вольноопределяющийся Кусков Олег Владимирович. Прибыл с театра…

Ирина Аркадьевна удивлённо распахнула глаза.

— … боевых действий…

Жизнерадостно дыша перегаром, помятая личность продолжила:

— Друг и сослуживец геройского сотника Глеба Максимовича Рубанова, — выбил пыль из сапог, щёлкнув каблуками. — Привёз письма и подарки, — снял с плеча тощий вещмешок.

«Явно не мэдлеровский саквояж», — поднялся из кресла Аким и подошёл к вольнопёру:

— Студент Московского университета? — с утвердительной интонацией произнёс он. — Помню–помню…

— И я вспомнила, — улыбнулась Ирина Аркадьевна. — В вашей внешности совершенно ничего не меняется.

Максим Акимович вставать перед каким–то вольнопёром посчитал ниже своего достоинства.

— Мадам, вам Глеб Максимович наказал передать открытку с видом почтамта города Харбина и два письма.

«В нашей семье заведено дарить открытки с видами на заячий ремиз, вольер с медведем или главпочтамт», — едва сдержала смех Ирина Аркадьевна, с удовольствием принимая открытку и два письма.

Настроение её стало превосходным:

— Надеюсь, молодой человек отобедает с нами? — наблюдала, как вежливо поблагодарив за предложение отобедать, гость протянул бутылку Акиму.

— Не знаю, как я довёз этот презент, — всё не мог разжать пальцы и выпустить зелёную ёмкость. — Ханшин из города Бодуна, — нашёл в себе силы расстаться с бутылкой.

— С Бодуна–а?! — обрадовался Аким, любуясь грязной залапанной ёмкостью, закупоренной самодельной деревянной пробкой. — Подумать только… Как это брат сумел с ней расстаться, а вы, сударь, довезти и не разбить… Вам за подвиг по Станиславу следует на грудь повесить.

— Несколько раз чуть было не раскололась в поезде… Но вот — довёз, — жалостно глянул на ханшин. — Нам, казакам, нипочём, что бутылка с сургучом, — развеселил всё же поднявшегося из кресла генерала в халате.

— Ну что ж, с удовольствием отведаем сыновний подарок.

Но удовольствия от подарка генеральский организм явно не испытал.

Поражаясь метаморфозам родительского лица после рюмки боевого ханшина, Аким на минуту отвлёкся, плеснув в свою рюмку ядовитой жидкости, и удивлённо воззрился на папа, машущего перед перекошенным лицом рукой.

«Уже и жестикулировать начал», — поразился чудодейственной силе напитка.

— Это только поначалу тяжело, ваше превосходительство, — морально поддержал генерала отмытый и переодетый в халат с драконами Кусков, потрясённо глядя на оскаленные зубы и не вмещающиеся в орбитах, от ужаса пережитого, слезящиеся глаза.

— Друг мой, нельзя же так смеяться… Того и гляди задохнётесь, — после прочтения сыновних писем, неправильно поставила диагноз супругу Ирина Аркадьевна.

— Весельем здесь и за версту не пахнет, а совсем даже наоборот, — постучал отца по спине Аким.

— У–у–ф! — услышали выдох облегчения, и затем сиплым от непередаваемых ощущений голосом Максим Акимович задал вопрос: — И вы это там пьёте?

— Папа, мы Это не пьём. Мы Этим — наслаждаемся.

— И что я плохого Глебу сделал, коли он мне такую свинью подложил?

— Не свинью, а жабочку… Всё–всё–всё… Молчу, маман.

— Сражений нет, вот заместо боевых действий, дабы не расслабляться, и употребляем сей нектар, — попытался оправдать забракованный генералом напиток Кусков. — А я прибыл экзамены сдавать на офицерское звание в Николаевском кавалерийском училище, — сообщил Рубановым цель визита в столицу.

Однако он очень ошибся насчёт боевых действий.

Маньчжурская армия их действительно не вела, но это никоим образом не относилось к отряду генерала Мищенко.

В начале мая генерал Каульбарс приказал Мищенко произвести глубокую разведку расположения противника.

Начальник штаба Урало—Забайкальской дивизии Деникин, пригласив командиров полков, поставил им задачу — истребление неприятельских складов, транспортов и определение стоянки дивизий генерала Ноги.

Командир 1‑го Читинского полка Свешников, после совещания у начштаба, вызвал к себе командиров сотен.

Глеб, лёжа на пригретой солнцем возвышенности под уютным зелёным кустиком, ждал товарища и командира.

— Кирилл Фомич, ну что там? Опять отступать? — отбросив обгрызенную травинку, обратился к устало бредущему по тропе Ковзику.

— Наоборот, — уселся рядом на расстеленной бурке. — С утра — в поход. Пойдём готовиться, — сорвав травинку, сунул сочный стебель в рот. — Операция намечается крупная. Свешников сказал — 45 сотен и 6 орудий будет задействовано. Лишнего ничего не брать. Даже на пушки всего по 5 зарядных ящиков выделили.

— Отметим? — воспрял духом Глеб.

— Можно. Только мысленно. Цитирую полковника: Если у русского офицера нет водки, то, представив её вкус, пусть выпьет под ВОСПОМИНАНИЕ…

— Ну да. Спасибо. Пока Свешникова цитировал, я две бутылки ханшина успел уговорить… Под яркое ощущение праздника, — поднялся с бурки. — А вольнопёр в этот момент, возможно, пьёт в вагоне мой подарочный ханшин.

— Вы плохо думаете о людях, мсье сотник, — ухмыльнувшись, попенял товарищу командир. — Полагаю, он проводит время с сестрой милосердия…

— Разрешите, господин подъесаул, я тоже проведу немного времени с сестрой милосердия, — дурачась, щёлкнул каблуками.

— Не более часа, мой друг, — согласился Ковзик.

Быстро миновав деревушку и насаждения гаоляна, чуть запыхавшись, Рубанов в растерянности остановился у санитарных подвод, наблюдая за суетой и сборами.

В чувство его привёл толкнувший в плечо пожилой ездовой, с мешком крупы на спине.

Отойдя с тропы под берёзку, Глеб осмотрелся, узрев у одной из подвод красноносого санитара, и чуть не бегом направился к нему.

— Там! — глядя сквозь офицера мутными глазами, указал рукой направление.

«Вчера, видимо, весь запас дивизионного спирта вылакал, дабы врагу добро не досталось», — улыбнулся, заметив у подводы Натали, и тут же ему на грудь прыгнула Ильма.

Потрепав собаку за холку, подошёл к девушке.

— Глеб, а мы завтра в поход, — как–то отстранённо улыбнулась она, поправив над бровями белую косынку. — Грузимся вот, — аккуратно положила на подводу сумку с нарисованным красным крестом.

«Что–то ни переживаний за меня, ни волнения… Ильма больше чувств проявила», — поцеловал ей руку.

— Глеб, — мягко отстранилась она, — здесь же не Петербург.

— А здесь ты разве не дама? — дрогнул голосом от неожиданного внутреннего волнения.

— Здесь я — сестра милосердия… Дамы в перчатках ходят и в шляпках, — чуть подумав, чмокнула его в нос. — Пардон, господин сотник, хотела в щёку, но Ильма подтолкнула, погладила собаку, ласково улыбнувшись офицеру.

— Так исправьте недоразумение, — подставил он щёку. — Да не ты, Ильма, — шутя, оттолкнул намеревавшуюся лизнуть его псину. — На человека стала похожа… Поправилась, отмылась…

— Ага! Сама она отмылась, — потёк ни к чему не обязывающий лёгкий разговор.

— Мне тоже завтра в поход. Пришёл попрощаться…

— Ну что ты говоришь, — испугалась девушка. — Скажи: пришёл наведать… или навестить… А то — прощаться…

«По–моему, на самом деле переживает за мою жизнь», — обрадовался офицер.

Утром, до восхода солнца, бедовый казак, держа в руках папаху, просунул в палатку голову:

— Подъём, господа, — сладко зевнул он.

— Да чтоб тебя, Аника–воин, — ответно зевнул Ковзик. — Глеб, поднимайся, труба зовёт, — и взаправду услышал звук трубы.

Ёжась от утренней прохлады, Глеб выбрался из палатки.

Сотня кипятила чай. Казаки, как угорелые, носились с котелками, наливая в колодце воду.

— Ваши благородия, — подлетел к ним бедовый казак с парящим котелком, — завтрак подан, — ржанул он, радуясь ясному утру, показавшемуся за деревьями солнышку и лёгкому ветерку.

Ковзик у ближайшего костра, выхватив тлеющую ветку, прикурил добытую где–то сигару.

Как и много раз до этого дня, после молитвы двинулись в поход.

Глебу нравились именно первые минуты движения в боевом порядке, от возникающего в душе возбуждающего чувства риска, от чувства подстерегающей опасности, напрягающей и мобилизующей организм.

В эти минуты он чувствовал себя необыкновенно ловким, сильным и непобедимым.

Но вскоре острота чувств притуплялась, и он просто выполнял воинскую работу, которой его учили и которую постигал на практике.

Проехав два десятка вёрст и не встретив крупные силы противника, встали биваком, разбив коновязи и расседлав лошадей. Передохнув, направились дальше. Не встречая врага — расслабились. Дозоры беспечно двигались по краям полка. Подошли к деревне и тотчас китайские фанзы задымили, выбрасывая из печей высоко в небо чёрный дым.

— Сырым гаоляном печи затопили, — подъехал к Ковзику казак, беспокойно блуждая глазами по низким зарослям гаоляна. — Сигнал дают, что мы рядом, — скрипнул зубами, и тут же раздалась стрельба.

Но не из деревни, а откуда–то из–за неё.

Над головами казаков начала рваться шрапнель.

— К бою! — выхватил шашку Ковзик.

Полковник повёл полк в атаку. Деревня сходу была взята, но японцев нашли лишь несколько человек.

Артиллерийский обстрел закончился.

Высланные вперёд дозоры противника не обнаружили.

Слащаво улыбаясь и сняв конусные шляпы, китайцы кланялись, предлагая отведать бобов и попить чаю.

— Ну и продажный народец, — подивился казак. — Сжечь бы их фанзы, чтоб впредь неповадно было сигналы подавать.

— Свешников трогать китайцев не велел, — остудил его пыл Ковзик.

Выставив посты и заночевав в деревне, полк двинулся дальше.

— Красота, — бок о бок с Рубановым рысил на низеньком невзрачном жеребчике бедовый казак, время от времени поправляя сползавшую на ухо папаху. — За три дня несколько обозов захватили и немножко уничтожили. Сопротивления никакого. Не война — а крем–брюле со сливками, — облизнулся он. — Это зажаренный до хрустящей корочки юный поросёнок, тушёный потом в сливках, — объяснил Акиму. — Да под пшеничную, — захлебнулся слюной казак, поправляя слишком уж накренившуюся от тряской езды папаху. — А пуля — она и есть дурр–ра, потому как ни мозгов, ни глаз не имеет. И куда летит — не видит. Второй раз к Ляохе подходим, — поднялся на стременах, приложив к глазам ладонь лодочкой. — Искупаться бы. Как думаете, Свешников позволит?

Но от размышлений о водных процедурах его отвлёк приказ Ковзика: «К бою!»

Как выяснилось, посланные вперёд разведчики обнаружили, по их словам — неимоверно гигантский обоз, растянувшийся чуть не на семь вёрст.

Радости казака не было предела:

— Как я люблю захватывать обозы, — подбросил вверх пику и ловко поймал её.

В полчаса прикрытие было изрублено и до вечера собирали в кучи повозки и поджигали их. После столь тяжкой, но полезной работы Свешников разрешил искупаться.

Утром полк пошёл вдоль реки, наткнувшись на большую китайскую деревню.

— Рубанов, полковник приказал взять взвод и произвести пешую разведку, — указал шашкой на деревню Ковзик. — Сразу не полезем. Вдруг японская мышеловка.

Разведка расположилась в ста шагах от села в зарослях гаоляна.

— Ваше благородие, давайте вон на тот холм залезем и сверху глянем на китайскую станицу.

— Резонно! — похвалил казака Глеб.

Заросший невысокими дубками холм оказался изрезан весьма удобными для наблюдения канавами. А в сторону деревни спускался неглубокий овражек, покрытый ивовыми кустиками по краям и с щебнем на дне.

«Вот по нему и зайдём в деревню или эту, как её, китайскую станицу», — подумал Глеб, поднимая к глазам бинокль.

— Ну что там, ваше благородие? — сгорал от любопытства казак.

— Японский полк. Нападения не ожидают. Суетятся, как мы перед походом. Бегают друг к другу в гости из фанзы в фанзу и готовят на костре крем–брюле из поросятины…

Казак от зависти с шипением втянул сквозь сжатые зубы воздух.

И чтоб окончательно ввести его в раж, опустив бинокль, добавил:

— И щупают китаянок…

— Ну, прям — казаки на привале, — аж застонал от вожделения спешенный кавалерист.

— Завидовать врагу нехорошо. Полковник Свешников бы осудил: «Мадам Светозарская тоже», — возвращаясь к полку, сквозь улыбку, внушал казаку правила приличия светского человека.

Обдумав план атаки со старшими офицерами, полковник надвинул на лоб папаху:

— С Богом, братцы!

Три сотни казаков, спешившись, стараясь не греметь сапогами по щебню, пробирались по овражку к земляной, размытой дождями стене, окружавшей деревню.

— Ты чего в пеший поход пику–то взял, — ворчал на бедового казака Глеб, преодолевая последние несколько саженей[7] ползком. — Того и гляди товарищу задницу проткнёшь.

Сквозь огромную прореху в земляном валу казак увидел кипящий на костре котёл и чистивших винтовки японцев в расстегнутых мундирах и босиком.

Они весело и беззаботно болтали друг с другом, совершенно не думая о том, что рядом может быть враг.

— Вперёд, ребята, — лёжа на животе, вытянул перед собой руку Ковзик.

— С вас, каспадина енерала, только патриотичные картины писать, — поддел командира Рубанов.

— Какие ещё картины? — поднимаясь и выхватывая шашку, настраивался тот на бой.

— Каждый художник в своём стиле, — тоже выхватил шашку Глеб, глядя в сторону деревни и не вникая в смысл сказанного. — Шишкин бы написал картину «Ковзик и три медведя».

— Ибена лусхуйя пау–пау, япона ма–а–ть! — услышали рядом крик бедового казака, полностью настроившегося на бой и выплеснувшего на врага все познания иностранного языка.

Русские ворвались в деревню.

Первым делом, яростно сверкая глазами и уронив с головы папаху, бедовый казак тыльной стороной пики перевернул кипящий котёл и с восторгом наблюдал за пляской в кипятке босых японцев.

— Не всё вам крем–брюле жрать, — безжалостно начал работать пикой.

Отпустив древко застрявшей в груди японца пики, сдёрнул со спины винтовку, и тут же японская пуля выбила её из рук, сделав негодной к стрельбе.

С другой стороны деревни Глеб услышал пальбу.

«Наши во фронтальную атаку пошли», — отмахнулся шашкой от нацеленного в грудь штыка.

Подбежавший казак, рассыпав льняной чуб, ударил врага прикладом подобранной на земле японской винтовки, размозжив голову.

— Пуля дура. Глаз нет, может мимо пролететь, — ударил штыком выбежавшего из фанзы и передёргивающего затвор солдата.

Японцы, растерянные от неожиданной атаки, стреляли из–за домов вяло и не метко. Но постепенно начинали приходить в себя и вели огонь более уверенно и прицельно.

Рядом с Глебом падали казаки.

— Передали — подмога пришла, — выбежал из фанзы Ковзик, размахивая уже не шашкой, а наганом. — Ща мы их, — выстрелил и исчез в дыму.

Подобрав винтовку с примкнутым штыком, Глеб, с лёгким выдохом, погрузил его в мягкую человеческую плоть.

Охнув, молодой японец тяжело осел на землю, выронив винтовку и держась за живот.

И тут из соседней фанзы, оскалив зубы, выбежали четверо разъярённых врагов. Пожилой японец, глянув на корчившегося на земле парня, что–то закричал, бросившись на Рубанова, но зашатался от выстрела бедового казака и выронил оружие. Умирая, он сделал несколько шагов к молодому японцу и упал рядом с ним, пытаясь обнять обмякшее уже тело.

«Отец и сын, что ли?» — на секунду расслабился Рубанов, пропустив молниеносный удар штыка в грудь.

Ранивший его японец оскалился, но тут же глаз его разорвался от пули, выпущенной казаком. Не целясь, другой японец выстрелил в бедового казака. А затем ещё и ещё раз…

— Не пролетела–а, — падая на землю, услышал шёпот казака Глеб.

«Как я могу слышать шёпот?.. — поразился он. — Я даже стрельбы не слышу… А слышу плеск волн Ляохе… А может, бой затих? — синие глаза его глядели в небо. — Какое синее–синее небо, — теряя сознание, подумал он. — А может, я в палатке из китайского шёлка?.. Синий–синий китайский шёлк…»

Он не видел, как японцы отступали. Не видел, как плача, склонилась над ним Натали. А если бы увидел, то всё равно не поверил. И не чувствовал, как потерянный Ковзик, не пришедший ещё в этот мир из горячки боя, укладывает его в повозку с красным крестом.

Ничего не видел и не чувствовал целую неделю, очнувшись уже на кровати в белесо–серой холщёвой палатке.

«Где же синий китайский шёлк? — сфокусировал взгляд на пришпиленном в углу образке девы Марии, который загородила прекрасная голова сестры милосердия.

— Дева Наталья.., — зашептал Аким.

— Что? — наклонилась Натали, и он уловил запах малины…

«Наверное, малиновым мылом умывалась», — попытался поцеловать щёку, в случае чего свалив всё на бред, но не дотянулся.

— Доктор, он пришёл в себя, — счастливым голосом обратилась она к врачу. — И чего–то шепчет, — вновь склонилась над раненым.

Теперь Глеб сумел дотянуться губами до её щеки, и на удивлённый, но не рассерженный взгляд тихо произнёс:

— Пи–ить, — надеясь, что она опять не расслышит и наклонится: «Номер не удался — расслышала», — потянулся губами к протянутой кружке с водой, будто случайно коснувшись кисти руки.

Натали улыбнулась и, напоив раненого, сама чмокнула его в щёку.

Присутствующий рядом доктор, внутренне возмущаясь распущенности молодёжи, даже на смертном одре пытающихся прелюбодействовать, ушёл в другую половину палатки.

* * *

О ранении сына Максим Акимович прочёл в «Русском Инвалиде».

«Да как же так? Судя по числу, ранение ещё в мае получил, а напечатали чуть не через полмесяца. Жене говорить не стану. Пусть письма перечитывает, что Олег привёз. Хороший парнишка. Кстати, следует позвонить начальнику училища, или, как юнкера называют — школы, и посодействовать… Хотя парень и с университетским образованием, но ежели не глянется какому–нибудь преподу, тот завалит вольнопёра на раз… Или на ать–два, как говорят юнкера».

Аким поговорил с родителями, и они согласились оставить Кускова жить в своём доме.

А как же иначе — боевой друг их младшего сына и родственников в столице не имеет.

«И старший — не в своей казарме пропадать будет, а дома ночевать, — анализировала ситуацию Ирина Аркадьевна. — Очень хорошо, что начальство оставило его в Петербурге, а не отправило в Красносельский лагерь… Свадьба ведь не каждый день случается… Сколько надо всего купить, — воодушевлённо подумала она. — Следует новую парадную форму заказать. А что у Оленьки приданого нет — не беда. Поможем молодым. Не нищие. Господи! Неужели я скоро стану бабушкой?.. — метались её мысли по жизненному пространству. — А как было бы славно, если бы на свадьбу младшенького отпустили… Да кто ж его отпустит, — со вздохом достала из шкатулки письма. — Почитаю вместо французского романа. Намного интереснее».

Она даже представить не могла, что жизнь — это такая цепь событий, в которых причины и следствия не всегда ясны и часто неожиданны. Это во французских романах сюжет логически связан и одно вытекает из другого, а всё лишнее, не имеющее отношения к логике действия, отсекается.

Её младший сын, морщась от боли при толчках вагона, ехал в санитарном поезде в Петербург.

Лето. Собиралась гроза.

Раненый в ногу пехотный капитан, что разместился в купе офицерского вагона вместе с Глебом, наполовину опустил оконную раму и, вскарабкавшись на вторую полку, наслаждался сквозняком.

Глеб приподнялся и сел. В приоткрытое окошко веял приятный ветерок, освежая голову и успокаивая боль.

Мимо проносились берёзовые и дубовые рощи. Паровоз гудел, приветствуя их.

И рядом была Натали.

Её пальцы касались его тела, накладывая повязку. Она читала ему вслух, когда выдавалось свободное время и не требовалось ухода за ранеными.

Глеб, не сознаваясь в этом даже себе, в душе благодарил ранившего его японца. Когда бы ещё он пережил столь трепетные минуты близости с Натали.

Проскочили заросший травой овраг, гулко пролетели по короткому мосту над неширокой речушкой, и снова перед глазами просторы России.

Началась гроза. В вагоне стемнело и лишь всполохи молний освещали полумрак купе.

Натали отложила книгу и пошла к проводнику за Ильмой.

Глеб хорошо заплатил кондуктору и тот держал её в своём купе, ибо доктору присутствие собаки в вагоне категорически не нравилось — лишние бациллы распространяет.

Гроза закончилась. Купе осветило солнце. По–прежнему мелькали за окном редкие деревни, поля и погосты в рощах у дороги. И опять дождь… И снова солнце… И перестук колёс… И гудки встречных составов… И запахи лета: трав, садов и ветер в распахнутое окошко…

И рядом Натали…

«А может это и есть счастье?.. Неожиданное, гулкое, с запахом трав и гудками паровозов», — счастливо улыбнувшись, улёгся и отвернулся к стенке, чтоб осмыслить обрушившуюся на него череду событий и разобраться в каких–то неземных, иррациональных, непостижимых разумом чувствах… Понять их могли только душа и сердце.

Незаметно для себя провалился в сон, через два часа проснувшись от резкого торможения состава.

«Сколько же я спал?» — выглянул в окно.

Постепенно останавливающийся поезд демонстрировал Глебу проплывающие мимо будки, фонари и пристанционные деревья со сломанными кем–то ветками.

Ходячие раненые, не дожидаясь полной остановки, спрыгивали на платформу и спешили к кирпичной облупленной стене станции, из которой торчали некрашеные краны с горячей водой.

— Не кипяток, но чаёк заварить можно, — услышал приглушённый железнодорожными звуками крик маленького солдатика в застиранной рубахе.

Тут же, на платформе, крестьянки продавали творог, молоко и белые, вкусно пахнущие пшеничные ватрушки.

Натали с капитаном накупили у женщин деревенской снеди и до вечера пировали в купе.

— Истратов, Аркадий Васильевич, — представился капитан.

Уже смеркалось, когда состав остановился у оплёванного шелухой подсолнечника перрона, где собралась огромная толпа желающих уехать.

В тупике стоял состав с отцепленным паровозом.

Часть запасных солдат из толпы запрыгнули на подножки, другие полезли на крыши вагонов.

— Да тут вагон первоклассный, — заорал пьяный солдат в рваной рубахе и с вещмешком за плечами. — Офицерьё, поди, лежит… Выкинуть их к едрёной фене. Пущай пёхом в Пимтембурх шлёпают, — залез на подножку и попытался отомкнуть где–то раздобытым кондукторским ключом дверь вагона.

У капитана на скулах заиграли желваки. Вытащив из чемодана револьвер и извинившись перед пытавшейся задержать его Натали, направился в тамбур.

Через минуту раздались выстрелы, и до смерти напуганный солдатик, не успевший ещё понюхать пороха в Маньчжурской армии, бегом припустил в сторону вокзала, потеряв по пути мешок с пожитками. Его товарищи шустро попрыгали с крыши и удалились, от греха подальше, к загнанному на тупиковый путь поезду.

Утром проснулись всё на той же станции, но толпы на перроне уже не было. Вместо неё в палисаднике, у обшарпанного вокзала, задумчиво паслись две бурёнки, а возле единственной скамейки дрыхла собака. Не было и состава, что давеча стоял на запасных путях.

Немного выпимший начальник станции, довёл до сведения начальника поезда пренеприятнейшее известие, что ночью запасники отцепили их паровоз, поэтически закончив повествование строкой из басни Крылова: «Сыр выпал, и с ним была плутовка такова…»

Разлив по стаканам водку, и достав на закуску высохший кусок сыра, чуть не на ухо поведал начальнику санитарного поезда:

— Начинается неразбериха… Вчера какие–то люди пропагандировали солдат не ехать на фронт, а возвращаться по домам.

— На Сибирской магистрали начинается бардак, — зло выговорил вернувшийся в купе капитан. — Был у начальника поезда. Он не знает, что делать, — метался от окна к двери.

— Ничего не остаётся, господин капитан, как, в свою очередь, тоже отцепить паровоз, — пошутил Глеб, сидя у окошка и держась рукой за ноющую рану.

Ильма радостным лаем поддержала его идею.

Потрясённый простотой решения Истратов, зарядив револьвер, чуть не бегом помчался на выход.

— Куда это Аркадий Васильевич так заспешил? — погладив собаку, поинтересовалась зашедшая передохнуть Натали.

— Не Аркадий Васильевич, а Стенька Разин, — внёс в разговор интригу Глеб. — Проезжающие составы грабить побежал…

Вскоре от эшелона, следовавшего не по расписанию и вёзшего дрова, собранные капитаном легкораненые, средь бела дня отцепили паровоз, и весело дымя, он потащил санитарный поезд по Сибирской магистрали.

Проявивший чудеса распорядительности Истратов, поставил комендантом здоровенного пожилого фельдфебеля, вооружив его трофейным наганом и заплатив 20 рублей денег. Дела сразу наладились. На паровоз, по совету Аркадия Васильевича, фельдфебель выставил караул. В вагонах назначил дежурных, вооружив их трофейным оружием, чёрт знает, откуда взявшимся.

Офицеры сбросились и солдаты, дежурившие в вагонах или на паровозе, получали премиальные — рубль за дежурство. От желающих не было отбоя. Дабы показать себя с хорошей стороны и не лишиться денег, подъезжая к станции, они воодушевлённо палили из окон в воздух, рассеивая собравшуюся толпу, мечтающую ехать на санитарном поезде или стырить паровоз.

«Вот как может один энергичный человек восстановить ситуацию и наладить дело», — поразился Аким.

Их состав, от греха подальше, в тупик не загоняли и быстро отправляли по маршруту, везде давая зелёный свет.

Начальники станций телеграфировали в вышестоящие инстанции о поезде–нарушителе, но никто из большого начальства не верил, что раненые бойцы могут так наглеть.

«Чего–то напутали, сукины дети», — бросали в стол телеграммы высокие чины.

* * *

Волнения начинались не только на Транссибирской магистрали, а по всей России.

Полковник Акаши на совесть отрабатывал вложенные в победу Японии капиталы американских миллиардеров, поддерживая революционные партии и их газеты.

А те, в свою очередь, отрабатывая денежки Шиффа и К°, активно толкали Россию в пропасть, бунтуя рабочих, крестьян, студентов и даже военных.

13‑го июня началось революционное брожение в Одессе. Вечером 14‑го на одесский рейд пришёл восставший броненосец «Потёмкин», что очень обнадёжило взбаламученных революционерами повстанцев.

По ночным улицам, радуясь неожиданной поддержке моряков, сновали толпы народа.

Выпив с полковым доктором и надев его сюртук, бродил среди прохожих и поручик Банников.

Улицы были темны и печальны… Почему–то именно так казалось ему. Он слышал смех, бодрые голоса и даже напевы песен. Под ногами у него, нервируя и раздражая, метались две собаки, в темноте казавшиеся серыми.

«А может они и не серые? О чём я думаю, — ужаснулся он. — Ведь скоро этих людей могут убить. Их не станет… Какое–то время они будут лежать на тротуаре или мостовой… Но уже не весёлые или грустные люди… А только их тела… Останки… И ведь приказ стрелять своей роте, должен отдать я. Во время кишинёвских событий Бог миловал. Такой команды не отдавал. Если выстрелят в меня, безусловно, стану стрелять в ответ. Или, ежели бы служил в Маньчжурской армии. Но в мирном российском городе… По мирным людям… А они не думают об этом — смеются и поют…»

— А весело, ей–богу! — услышал рядом молодой жизнерадостный голос. — Свобода!

— Да надолго ли? — раздался неподалёку другой, надтреснутый и осипший. — Солдаты, коли им прикажут, враз всех перебьют.

— Не боись, папаша, не перебьют. Броненосец к–э–эк жахнет по казармам… И некому по людя′м станет стрелять, — радовался молодой голос.

Фигуры были серые и одинаковые. Такие же, как собаки.

— Мы им ещё покажем, — погрозила кулаком фигура с молодым голосом.

«Небу, что ли, угрожает? — подумал поручик. — Небу не страшно, — поглядел на тёмный бульвар и чёрные деревья. — И трава пахнет чем–то чёрным… Смертью что ли?!»

Проходя мимо, кто–то толкнул его в спину, матюгнувшись по поводу оставивших город без света властей.

Но он не обратил на это внимания, прислушиваясь к шевелившейся в душе тревоге.

«Каждый человек сталкивается в жизни с дилеммой: быть или не быть… И не знает, как поступить, — поднял глаза к небу. — Мы редко глядим на небо. Земных дел хватает… А ведь ночное небо прекрасно. В неподвластной рассудку дали, среди звёздного простора, как пишут поэты, ковром расстилается Млечный путь… Куда он меня приведёт?»

Ему стало грустно, тоскливо и неуютно. То ли от необъятного звёздного неба, то ли от мысли, что во вселенной — он лишь невидимая песчинка… Исчезни она — и никто не заметит, — шёл по бульвару, не вникая куда. Просто шёл. Думая о вечном, что случается с каждым, более–менее умным человеком: «Что–то шелестит? — прислушался, шагая вперёд и вперёд. Шелест постепенно превращался в шум. — Да это же море», — вышел на набережную, увидев вдали чёрный силуэт броненосца, казавшегося тихим и мирным, с потушенными огнями и, наверное, с зачехлёнными орудиями.

Стало ветрено и свежо.

«Что удивительно, рядом никого нет, — поразился одиночеству. — Море уже не шумит, а гудит, и какой–то луч блеснул на корабле», — прищурился, всматриваясь в даль.

Неожиданно броненосец засверкал яркими предостерегающими огнями.

— Гражданин! — вздрогнул от прозвучавшего в пустоте слова. — Говорят, шо утром палить с пушек зачнут, — глядело на него серое пятно лица на чёрной фигуре, распространяя водочный перегар, настоянный на луке, чесноке и селёдке.

«Никогда не общался с призраком, — мысленно усмехнулся офицер, — да ещё таким благоуханным и демократичным, что, по его милости, уже «гражданином» стал».

— Как пить дать — будут! — прежде обнадёжил — похмелят; но после испугал — убьют, — пахучее привидение.

— Нда–а–а! — глубокомысленно пробормотало оно и исчезло.

— Матросня с рабочими воду мутят, — тут же возникло другое, распространяя запах пота и сапожной ваксы. — Пороть следовало чаще, — испарилось и оно.

«Откуда в таком количестве потусторонние сущности берутся? Из моря, что ли?» — увидел третий силуэт, медленно бредущий в его сторону.

Но этот, проходя мимо, произнёс только:

— Э-эх, ма–а!

«Кабы денег тьма! — мысленно продолжил Банников. — Как говорит батальонный: «Купил бы деревеньку.., топтал бы девок помаленьку…» — Чего это я в несвойственные офицеру поэтические дебри влез… Я — военный! Присягал Государю. Прикажет комбат — велю солдатам палить по бунтовщикам. Хотя в училище учили защищать и оборонять свой народ. Но не смутьянов, — принял решение, удивившись, что вокруг светло и безлюдно. — Отдыхают перед смертью, — подумал о жителях, поразившись, как легко думает о смерти. О чужой смерти.., — и вдруг увидел зелёные деревья, белые облака и синее море. — Я стал различать цвета, как определился с жизнью и смертью…»

Влажный летний ветер приятно овевал тяжёлую от бессонной ночи голову, будто сдувая тяжёлые мысли и сомнения: «Хватит философствовать… Точнее — мудрствовать… Что это со мной? Так и рассуждать научишься, — пошутил про себя Банников. — Полковник Кареев за подобное «мудрование» мигом двумя нарядами не в очередь одарил бы», — полностью пришёл в себя.

На броненосце чего–то заурчало, и раннее утро, с кнопкой красного солнца, потревожил глухой утробный выстрел.

«Начинается!» — побежал к казармам полка, чертыхнувшись и сплюнув на перешедшую дорогу чёрную кошку.

Навстречу ему попадались сначала одинокие прохожие, деловито спешащие к порту, а вскоре наткнулся на злую, тупую, потную ватагу с кольями и шкворнями.

— Стой! — пронзительно крикнули из толпы.

— Да врач это, в больницу спешит, — успокоили злобный голос несколько разумных.

«Мать честная, вот так и пришлось бы дураков убивать», — дотронулся до нагана под сюртуком Банников.

А вокруг сплошной уже стеной топал к порту народ.

«Какие у всех грубые, бледные и неприятные лица с налитыми кровью глазами… Откуда столько ненависти? И это в то время, когда их товарищи воюют за Россию с японцами, — быстрым шагом миновал оригинальную троицу: жирного здоровяка, худого сутулого хромоножку и дёрганного, оглядывающегося по сторонам безликого субъекта. — Хромого где–то встречал», — тут же забыл о нём Банников, словно сом в омут, ныряя ещё в одну надвинувшуюся толпу.

— Хаим, ты не помнишь, не этот ли хмырь в Кишинёве меня в ногу ранил?

— Да нет, Ицхак, — повернул к нему голову, сняв фуражку, совершенно лысый товарищ. — Тот офицер был, а этот доктор.

— Хаим, — сыто рыгнул громадина, — ты мне чего–то вкусненькое напомнил. Яичко что ли?

— Сейчас, господин Бобинчик, на катере накатаешься по волнам, враз свою мамеле вспомнишь, — имитируя смех, издал какие–то странные горловые звуки сутулый.

— Бобинчик—Рабинович, — поправил его толстяк. — И не господин, а товарищ, — испуганно глянул в сторону моря.

— Это ты в профсоюзе щетинщиков товарищ, — вновь забулькал горлом сутулый. — А по жизни — господин из Житомира…

— А скоро станешь — из Сан—Франциско, — поддержал его лысый. — Как на корабле от царя–батюшки удерёшь.

— Это пусть он от нас удирает, — гневно затряс щеками толстяк. — А я курирую профсоюз кожевенников. Это Хаим у нас щетинщик, — хохотнул, глянув на снявшего фуражку друга. — Всю щетину куда–то подевал… А умные люди уже пьют и кушают, — позавидовал тащившему из раскрытого пакгауза жёлтый ящик с зелёной биркой босяку. — Вино в таких пакуют, — захлебнулся слюной. — Там и колбаска, наверное, имеется, — с высоты своего роста заглянул в полумрак за распахнутыми настежь воротами.

— И курочка жареная, — поддразнил его сутулый, шарахнувшись в сторону от пьяного моряка, качающегося, будто в шторм.

— Господа буревестники–и! — завопил тот зычным голосом. — Я — первая жертва революции, — заклекотал, словно чайка.

Обойдя «жертву», «буревестники» двинулись к пристани, с беспокойством всматриваясь в далёкий броненосный утюг.

Беспокойство их увеличилось, когда грязно–белый катер, уткой ныряя в зелёных волнах, быстро приближался к кораблю, оставляя за переваливающейся с боку на бок кормой, облитый красным солнцем город.

— Костя Фельдман, — протянул руку Бобинчику—Рабиновичу высокий кучерявый парень в студенческой тужурке.

Отстранив его и зажав рот ладонью, толстяк бросился к борту и, перевесившись через него, утробно зарычал медведем.

Стоявший в рубке моряк, улыбнувшись, дал ответный гудок.

— Председатель совета студентов, — пожал парень узкую ладонь сутулого, а затем лысого, беспрестанно вытирающего лицо фуражкой. — Плыву агитировать моряков помочь революции бомбардировкой города.

— Это дерьмо плавает, а мы ходим, — выкрикнул из рубки моряк в разодранной на груди тельняшке, швартуясь к металлическому борту «Потёмкина». — Мы говорим не компас, а компа′с, — весело заорал он. — Братва, трап подавай.

Бобинчик лезть по трапу не решился. Наставив на броненосец свой обширный зад и тоскливо выслушивая по этому поводу шутки расхристанного моряка о «корме в штанах», издавал временами из нутра рёв издыхающего медведя.

Взбунтовавшиеся моряки оказались умнее щетинщиков и студентов, не согласившись подвергнуть мирный российский город обстрелу.

— Как же так? — делился в кубрике своими мыслями расхристанный моряк. — Даже курсистки — эти недоступные божьи создания призывают команду к совместным действиям…

— И микаду с победами поздравляют, — возмутился его товарищ.

— Вот я и говорю, ребята, — перебил его расхристанный, — для каких других совместных действий — завсегда пожалуйста. Согласимся с нашим удовольствием… Но мирных людёв долбить?! Это уж увольте…

— Господа офицеры, — ходил по кабинету командир полка. — Как вы знаете, в городе не первый день идёт брожение. Глава полиции Нейдгарт устранился, — поднял к глазам лист и прочёл: «Гражданская власть бессильна водворить порядок, и потому он передаёт все дальнейшие распоряжения по прекращению беспорядков военному начальству». То есть начальнику гарнизона генералу Каханову. Его превосходительство поставил задачу нашему полку блокировать в порту собравшееся там отребье, дабы, литературно выражаясь, эти неблагонадёжные элементы не лезли в город. Подонками убито несколько городовых и подожжены пакгаузы. И всё это под крики: «Свобода… Свобода…» Почему–то распоясавшиеся мерзавцы воспринимают свободу как возможность безнаказанно убивать и грабить. Приказано не стрелять, ибо можно спровоцировать ответный огонь с «Потёмкина» по городу. Известно, что морским командованием послана эскадра, дабы захватить мятежный корабль.

* * *

Выпив в кабинете утренний чай, Николай вяло перебирал фотографические снимки, мыслями уйдя в далёкую от столицы Одессу: «Как же могло произойти столь невероятное событие? Бунт на эскадренном броненосце Черноморского флота. Ведь «Князь Потёмкин—Таврический» один из лучших кораблей, вступивший в строй за год до этого», — отложив карточки, раскрыл дневник.

Чуть подумав, записал: «Получил ошеломляющее известие из Одессы о том, что команда пришедшего туда броненосца «Князь Потёмкин—Тавричес–кий» взбунтовалась, перебила офицеров и овладела судном, угрожая беспорядками в городе. Просто не верится», — аккуратно отложил ручку и тоскливо глянул в окно, а затем на вошедшего скорохода, доложившего, что в приёмной собрались посетители.

Вместе с ним в кабинет прошёл и дежурный камердинер.

Раскрыв камер–фурьерский журнал на последней странице, император прочёл, кто записан на приём: «Ведь с вечера ещё знал, и всё вылетело из головы». — Пригласи министра внутренних дел и генерал–адьютанта, — велел камердинеру.

Флигель–адъютант, всё время находящийся во время аудиенций в приёмной, с поклоном пропустил в кабинет министра и генерал–адьютанта Рубанова, коротко кивнувшего в ответ.

«Министр на флигелишку и внимания не обратил, — отметил Максим Акимович, кланяясь императору и усаживаясь в кожаное кресло неподалёку от стола. — Ну как же… Бывший Московский губернатор и ближайший друг ныне покойного великого князя Сергея Александровича, — с прищуром глядел, как краснеет и бледнеет не привыкший ещё к общению с самодержцем Булыгин. — Не Плеве, конечно, и тем более не Сипягин, однако и не либерал Мирский. По отзывам на коротке с ним знакомых людей, человек честный, с

довольно обширными познаниями, но вместе с тем — благодушный, не любящий ни борьбы, ни политической суеты… Как поведал мне генерал Драгомиров: «Булыгин — подлинная «булыга», грузно лежащая на месте, под которую и вода не течёт». — Может, ошибается Михаил Иванович. Вон как перед батюшкой–царём распинается… И проект законосовещательной Думы готовит», — прислушался к докладу министра.

— Ваше величество, в начале мая состоялся съезд «Союза союзов» во главе которого стал Милюков. Но произошёл небольшой раскол. Большевики обвинили съезд в умеренном либерализме и покинули его. Кроме союза адвокатов, инженеров, профессоров и других, четыре союза в «Союзе союзов» создавались не по профессиональному признаку: Крестьянский, Земцев–конституционалистов. Это помещики, — уточнил он. — Союз еврейского равноправия и союз равноправия женщин.., — укоризненно глянул на хохотнувшего Рубанова.

— Извините, ваше величество, — попытался подняться из кресла Максим Акимович, но вновь упал в него по мановению царской длани.

— … То есть пытается объединить все оппозиционные силы, — перевёл дух министр. — В конце мая они провели Второй съезд и приняли решение об организации всеобщей политической забастовки совместно уже с революционными партиями.

— Всё это для меня не новость, в отличие от бунта на корабле, — вздохнул император. — В начале июня принимал в Петергофе их делегацию, и даже прочёл вручённую ими петицию. Потому я и тороплю вас, уважаемый Александр Григорьевич, подготовить манифест об учреждении Государственной Думы для обсуждения законодательных предположений. На выборах преимущество следует отдать крестьянам, как наиболее надёжному монархическому и консервативному элементу. Дворяне, к сожалению, выходят из моего доверия. В ответ на речь главы делегации профессора, князя Трубецкого…

«Умнеют князья… Не по дням, а по часам… Только не туда, куда следует. Что Святополк—Мирский, что Трубецкие и прочие, вкупе с ними, Пахомовы», — дал мысленную характеристику сильным мира сего Рубанов.

— …»Моя воля — воля царская, — сказал я тогда, — созывать выборных от народа — непреклонна. Пусть установится, как было встарь, единение между Царём и всей Русью…» — Надеюсь, вы будете содействовать мне в этой работе? — разрумянившись, оглядел своих визави Николай.

«Так и будет!» — воодушевился Булыгин.

«Никогда этого не произойдёт!» — пессимистично нахмурился Рубанов.

— Около 90% земли, ваше величество, сейчас находится в крестьянском владении, — помахал каким–то исписанным листом министр. — Крестьяне — это наша опора… Россия сейчас на подъёме и входит в число пяти крупнейших по экономическому развитию стран: США, Германия, Англия, Франция и Россия… Рост нашей экономики на втором месте после Америки, а кое в каких отраслях и на первом, — вдохновился Булыгин. — Если победим в войне, то уже по многим показателям, вскоре, станем на первое место!..

— Обязательно победим! — на этот раз поднялся из кресла Рубанов. — Мы собрали сил намного больше, чем Япония…

— Садитесь, садитесь, Максим Акимович, — на этот раз поднялся и стал ходить по кабинету государь. — Как вы знаете, господа, — медленно, раздумчиво повёл речь Николай, — через два дня после Цусимы правительство Японии телеграфировало своему послу в Париже о заключении мира с Россией. Словно они проиграли сражение. Теперь и американский президент хлопочет о мире… Во времена моего деда Англия, Франция и Австрия открыто начали агрессию против России, развязав Крымскую войну. Теперь они загребают жар чужими руками… В наше время Англия нашла в лице США нового союзника и развязала русско–японскую войну. Я не соглашусь на мир, пока хоть один японский солдат будет топтать российскую землю.

— Вы правы, ваше величество, — благодарно глянул на императора Рубанов. — Внешнему врагу нас не одолеть… Победить Россию могут только русские, что сейчас и происходит…

— Я услышал вас, Максим Акимович… И считаю, что основа русской мощи находится в области духовной… Потому, наравне со снарядами и приказывал отправлять в Маньчжурскую армию иконки для солдат. Над чем так потешались в некоторых газетёнках. Всю жизнь помню суворовский афоризм: «Безверное войско учить — что ржавое железо точить». А безверие сейчас и внушается простым людям. Разве я этого не понимаю. Образованное общество отошло от веры поголовно… У них не стало идеала, — в волнении оглаживал бородку. — Точнее, национальные традиции и святыни разменяли на западный либерализм. Отринули Бога, а вместе с ним потеряли национальную почву и исторические корни. Куда всё это приведёт — не знаю. Но вряд ли к чему–то положительному. Те же писатели… Ну, с Толстым всё понятно. Или с Горьким. Но даже чеховское мировоззрение — неприятие любого идеала, просто изумило меня. Как можно жить без идеала?

— Чехов сказал: «У меня нет убеждений!» — проявил эрудицию министр внутренних дел.

— Более того, Чехов пришёл к выводу, что мир абсурден… Трагедию не отличить от фарса, — поразил собеседников Рубанов, подумав: «Как славно, что на дежурстве читал о Чехове в забытой флигилишкой книжонке. А может, специально оставил, дабы подковать генерал–адьютантов». — Смысл рассказов Чехова: жизнь алогична и все попытки придать ей смысл ни к чему не приведут, а только усилят ощущение абсурда… Надежды, счастье, идеалы — иллюзорны.., — сделал паузу, подождав, пока потрясённый его литературоведческими познаниями император устроится в кресле. — Распалась связь времён, — продолжил он, морща лоб и вспоминая текст. — Всё существует отдельно, обособленно. Никто не способен на сочувствие, сострадание.., — услышал, как император простонародно шмыгнул носом. — Если нельзя понять жизнь — можно ли понять человека?..

— Рубанов, да вы академик, — улыбнулся Николай, велев принести в кабинет кофе.

Разговор явно стал занимать его.

— Пушкин привёл слова Пугачёва: «Богу было угодно наказать Россию через окаянство моё…» Народ сам сказал про себя: «Из нас как из дерева — и дубинка и икона. В зависимости, кто это дерево обрабатывает: Сергей Радонежский или Емелька Пугачёв…» А он, со своими подмётными письмами, и в подмётки не годится современным революционерам. Надеюсь, в нашей компании нет филёров? — отхлебнул из чашки государь и улыбнулся своей шутке.

— Один из нас может в департамент полиции настучать, — поддержал царя генерал–адъютант, покосившись на Булыгина.

— Мы все образованные люди и к жандармам не побежим, — рассмеялся тот, сгорая от любопытства — что же хочет поведать им Николай.

— Я думаю, реформы предка моего, императора Петра Первого убили русскую душу. Как это не прискорбно говорить, но так оно и есть… Мне ближе его сын — Алексей, любивший старую Русь с её церквами, колокольным звоном, теремами и всем старинным укладом жизни, — разволновавшись, закурил, предложив портсигар с папиросами гостям. — Царевич выступал против преобразований отца. Их отношения с каждым годом обострялись, что неминуемо привело бы к трагической развязке. Алексей понимал это, и со своей невенчанной женой Ефросиньей бежал за границу. Пётр поручил хитрому и беспринципному дипломату Петру Андреевичу Толстому… Иуде Толстому, как называли его современники… Представляю, каково Льву Николаевичу читать подобные отзывы о своём предке, — вставил приятную для души ремарку Николай и продолжил, — …вернуть блудного сына в Россию. И тот хитростью, посулами и обманом, что свойственно многим Толстым, вернул его в Петербург. Бедного Алексея заточили в Петропавловскую крепость, где он в 1718 году скончался… Точнее — был убит. И по указанию Петра, похоронен в недостроенном Петропавловском соборе. Вскоре родилась легенда о том, что Пётр приказал установить над могилой сына гигантский шпиль, напоминающий языческий осиновый кол, вонзённый в сердце преступника — дабы крамола не распространялась по Руси, — порадовался, что заинтересовал царедворцев. — На этом история не кончается, — закурил новую папиросу. — Первая жена самодержца и мать Алексея — Евдокия Лопухина прокляла Толстых до двадцать второго колена, и первым почувствовал силу проклятья сам Пётр Андреевич Толстой. В 1727 году, после смерти монарха, его арестовали и сослали в Соловецкий монастырь, где он был заключён в каменную келью,

вырубленную в монастырской стене. Там через два года и скончался. Толстые, как бы ни выставляли себя образованными людьми, весьма суеверны и поголовно носят на груди образки с изображением покровителя рода Толстых святого Спиридония. Он и является им в «лучезарном видении» перед смертью. Проклятие периодически о себе напоминает. В роду Толстых время от времени появляется либо слабоумный, либо аморальный тип, как небезызвестный Фёдор Толстой. Картёжник и шулер, — улыбнулся Николай. — Когда Грибоедов изобразил его в комедии «Горе от ума», Фёдор Толстой собственноручно, против грибоедовской строки «и крепко на руку нечист» пометил: «В картишки на руку нечист», — и приписал: «Для верности портрета сия поправка необходима, чтобы не подумали, будто ворую табакерки со стола». Вот такой вот циник, — развёл руками государь. — Карточные игры, по преданию, изобрели во Франции для забавы слабоумного короля Карла Шестого, прозванного Безумным. В Уложении Алексея Михайловича от 1649 года, предписывалось с игроками поступать: «Как писано о татях… То есть бить кнутом и рубить им руки и пальцы». — Ежели бы в наши дни исполнялся этот указ, ни одного сановника с пальцами не осталось бы, — рассмеялся государь. — Кроме меня, конечно, ибо предпочитаю домино и бильярд. Говорят, что радением дипломатического корпуса в Россию занесена карточная игра в покер… Не освоили ещё, господа? — с улыбкой обратился к растерявшимся сановникам. — А теперь вернёмся к нашим баранам… Максим Акимович… Да сидите, сидите. Как вы относитесь к генерал–адьютанту Виктору Викторовичу Сахарову?

— Поведения чинного, ваше величество, казёнкой не балуется и насчёт женского пола весьма благопристоен, — не понял ещё, что разговор принял серьёзный государственный характер.

— Ну, прям — отчётливый сугубец. Принято решение уволить его с должности военного министра… И сообщить это известие поручается вам.

Но всё это были форменные пустяки, в сравнение с тем, что 1‑го июля Рубановы встретили самого младшего своего отпрыска.

Слезам, поцелуям и объятьям не видно было конца.

Забытая всеми Натали, держа на поводке Ильму, одиноко стояла у подножки вагона. Столкнувшись взглядом с Акимом, вспомнила, что он прочёл ей когда–то давным–давно: «Невидимой нитью соединены те, кому суждено встретиться, несмотря на время, место и обстоятельства… Нить может растянуться или спутаться… Но никогда не порвётся…»

Доктор категорически не рекомендовал неделю, а то и две, покидать больному госпиталь. И даже Максим Акимович не сумел его переубедить.

Присутствующая здесь же Ольга старалась не замечать бывшую свою подругу и неудачливую соперницу — свадьба–то через неделю будет у неё, а не у Натали.

Аким старался о Натали не думать, убрав с глаз долой все реликвии: коралловые бусины и фотографические карточки, где снят был вместе с ней.

Мадам Камилла, проставляя фамилии с лежащего перед ней списка, писала пригласительные билеты, роль которых выполняли открытки с видами Петергофского фазанника.

«Бесприданницу взяли, — язвительно улыбалась она, набрасывая текст. — Небольшая деревенька где–то под Нижним Новгородом… Заложенная и перезаложенная. Я всегда знала, что младшие Рубановы — плебеи. Таких и жён себе выбирают», — полюбовавшись своим красивым почерком, прочла: «Его превосходительству Троцкому Владимиру Иоанникиевичу с фамилией, от Рубановых Максима Акимовича и Ирины Аркадьевны.

В день бракосочетания сына своего с девицей Варницкой Ольгой Николаевной, покорнейше просим Вас пожаловать на бал и вечерний стол, имеющий быть 8 июля 1905 г. в ресторане «Кюба». Венчание имеет место быть в церкви Спаса Нерукотворного Образа, что на Конюшенной площади, в 4 часа пополудни».

«А как до нашей свадьбы этот паразит Аполлошка романтично писал: «Любезная Камиллочка. Тысячу раз целую Ваши белые ручки и приглашаю в следующее воскресенье на утреннее гулянье в Летнем саду и горячий кофей в китайском домике. Всегда Ваш. Аполлон». — Стёрла пальцем скатившуюся слезу. — Совсем хорошие манеры растеряла», — достала платочек и громко высморкалась.

В ночь перед венчанием, Аким, как когда–то давно, ещё до войны, положив подбородок на скрещенные руки, не моргая, глядел на бутылку красного вина, таинственно мерцающего от огонька свечи.

Унося время, тикали настенные часы.

На столе в беспорядке лежали несовместимые по своему характеру вещи: чернильница с торчащей из неё ручкой, пригласительные открытки, букетик завядших полевых цветов, что на прогулке за город собрала Ольга. Библия. Наган. Рассыпанные карты — играл с Олегом и братом, убежавшим всё же, из госпиталя. Наполовину наполненный вином бокал и в нём три коралловые бусины, которые зачем–то достал из шкатулки, и приткнутая к бокалу карточка из прошлой жизни, где он напряжённо смотрит на фотографа с пышным бантом на шее, а Натали сидит в кресле с улыбкой Джоконды. Таинственной, как искрящееся от свечи вино, — встряхнул бутылку и залюбовался загадочными пузырьками: «Была зима, когда я так же грустил о ней, и летели серебристые снежинки… А сейчас, хотя и лето, с деревьев полетели первые жёлтые листья… И я видел жёлтые капельки дождя, стекающие с жёлтых листьев… И их черное отражение в чёрной глади озера… Жёлтые глаза и жёлтые листья… Чёрная вода и её чёрные волосы… Она растворилась в природе и мне от неё не уйти… Фата паутины на ветке берёзы и коралловые бусы на рябине… Гадать не ходи, всё ясно и так…», — отпил из бокала, всмотревшись в три красные рябиновые ягоды на дне.

В церковь всей семьёй ехали в карете.

Волнуясь, Ирина Аркадьевна, на взгляд супруга, болтала всякую чепуху, думая совершенно о другом.

— Друг мой, — обратилась к мужу, — ну почему в твою голову пришла идея — венчать сына в Конюшенной церкви… Я понимаю… Профессиональная тяга: «Всё ли в ресторане подготовили?» — пронеслась мысль. — Здесь ведь Александра Сергеевича Пушкина отпевали в феврале 1837 года. А в марте 1857 — отслужили панихиду по скончавшемуся в Берлине Глинке… Прости Господи.., — перекрестилась она.

— Зато сегодня день Казанской иконы Божией Матери, что очень хорошая примета для бракосочетания… А в шестидесятые годы прошлого века здесь венчался сам Березовский.

— Какое счастье… Березовский венчался…

— Не одесский финансист Березовский, а известный церковный композитор, — уточнил Максим Акимович, развеселив младшего сына.

Смех закончился сухим кашлем.

— Глебушка, грудь не болит? — заволновалась мать.

— Со мной всё в порядке. Лучше Акима держите. По–моему, он из кареты выпрыгнуть собирается…

— Бежать уже поздно. Но Конюшенную площадь въезжаем, — беззаботно хохотнул Максим Акимович.

— От судьбы не убежишь! — выходя из кареты, промолвил Аким.

— Что так мрачно, сынок? — похлопал его по плечу отец. — Я в своё время тоже хотел убежать, но, слава Богу, не удалось… Гости собрались, — остудил пыл хотевшей что–то сказать жены, нежно взяв её под руку.

Оркестр Павловского полка загремел туш.

— Ур–ра! — закричали офицеры полка, прибывшие по такому случаю из Красносельского лагеря.

Генералы Щербачёв и Троцкий подошли поздороваться к Рубанову–старшему. Офицеры, во главе с Ряснянским, в лёгкую уже принявшие на грудь, принялись качать виновника торжества. Ирина Аркадьевна влилась в компанию кумушек: графини Борецкой, княгини Извольской и баронессы Корф.

— Опаздывает невестушка, — поджала губы баронесса.

— Так и положено, — вступила в полемику Извольская.

— Мужей сразу следует брать в руки, — поддержала её Борецкая.

— Шаферы, вы где? — спустился, наконец, на грешную землю с горних высей Аким, оправляя белый китель.

— Здесь, ваше превосходительство, — выступили вперёд Гороховодатсковский с Будановым.

— Во–первых, вот вам деньги, угостите мою роту… Во–вторых, вы, господин Буданов, шафер моей невесты. А вы, сударь Гороховодатсковский, надо мной венец держать станете. От этого будет вам счастье, радость и скорая женитьба, — на оптимистичной цыганской ноте закончил инструктаж жених.

— Да-а! Непростое дело — жениться, — выразил общее мнение Ряснянский. — А вон и невеста прибыла, — кивнул головой в сторону подъезжающей кареты. — Прощайте, мой друг, — пожал руку Акиму, развеселив офицеров.

«Какие у меня красивые сыновья», — залюбовалась детьми Ирина Аркадьевна, с нежностью глядя на статных, в белых кителях с орденами, молодых офицеров.

— Ступай, Аким, получать Божие благословение, — перекрестила она сына, расцеловалась с матерью Ольги и поздоровалась с невесткой.

В притворе храма, как их учили, обручающиеся встали отдельно: Аким справа, Ольга — слева. Священник вынес из алтаря Крест и Евангелие, затем епитрахилью[8] соединил руки жениха и невесты.

Аким почувствовал, как засосало под ложечкой, а Ольга — неземное счастье.

Перекрестив зажжёнными свечами, протянул их молодым. Приняв свечи, они тоже перекрестились и подождали, пока священник возвратится с кольцами, лежащими в алтаре на святом Престоле.

«Господи! Как ужасно чешется нос, — перекрестился Аким. — Явно к выпивке».

Шаферы, волнуясь не меньше молодых, приняли кольца и, согласно ритуалу, трижды произвели их обмен между женихом и невестой.

Певчие запели: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!», и Аким с Ольгой, ведомые священником, направились в центральную часть церкви, встав перед аналоем на белое подножие.

«Белый платок символизирует радость и целомудрие вступающих в брак», — вздохнул Аким, потеряв чувство торжества момента до такой степени, что даже не услышал вопрос священника:

— Имеешь ли, раб божий Аким, произволение благое и непринуждённое, и крепкую мысль, взять себе в жёны рабу божию Ольгу?

— Да! — с задержкой ответил он.

— Да! — с трепетом произнесла Ольга.

Возгласив: «Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа ныне и присно и во веки веков», священник возложил венцы на головы жениха и невесты, которые приняли стоящие позади них шаферы.

Певчие вновь запели псалмы. После молитвы «Отче Наш» нововенчаемые испили общую чашу с красным вином…

«Здесь нет уже трёх коралловых бусин, — с грустью подумал Аким. — А пришла ли она на венчание? Глеб может и пригласить», — полезли в голову грешные мысли, пока священник трижды обводил их вокруг аналоя.

Потом святой отец снял венцы — и всё… Они стали мужем и женой…

Выйдя из церкви под туш оркестра и видя радостные лица и открытые рты своих друзей, кричащих «ура!», Аким успокоился, не заметив рядом с Глебом Натали.

«Слава Богу — не пришла!» — с трудом справился с неожиданно обрушившейся на него тоской, кланяясь кричащим здравицы гостям.

Ольга, почувствовав его настроение, обеспокоенно повела плечами и головой, но увидев, что он улыбнулся, отнесла всё к волнительному таинству брака.

Натали пришла на венчание, но стояла в стороне от приглашённых, в толпе зевак.

«Отчего мне так тяжело? — глядела на счастливую Ольгу, держащую под руку Акима… — Своего мужа.., — прошептала она, с трудом сдержав слёзы. — Хороша же я буду, если разревусь… Он теперь совершенно чужой человек», — чтоб отвлечься, прислушалась к разговорам стоящих рядом тёток:

— Невеста — баба справная, — вынесла свой вердикт одна.

— А платье–то у ей со шлейфом и флёрдоранжем, — позавидовала другая.

— Чё–ё? Ругаться не надо, кума. А вот старинных обрядов не блюдут… Ни тебе хлеба–соли, не обсыпания хмелем… Коврик должны подстелить и наблюдать — кто первый ступит. Тот и станет в доме хозяином.

— Ну, ты и загнула, кума. Коврик стелют перед входом в жилище. А хозяином и так ясно, что муж будет… Вона, мядалей на грудях, что блох на собаке…

«Так ему и надо», — незаметно вытерла слёзы.

— Натали, вот ты где, — нежно взял её под руку Глеб.

— Ты чего от гостей ушла? — улыбнулся ей Олег и покрутил на пальце кольцо в форме лошадиной подковы с гвардейской звездой. — Экзамены сдал и без растений великой княгини Елизаветы Фёдоровны. Шестого августа, в одно время с юнкерами училища корнетом стану, а пока по–прежнему вольнопёр, — выставил плечо с трёхцветным бело–жёлто–чёрным кантом на погоне.

В ресторане, под звуки оркестра, гости чинно рассаживались за столами, поначалу согласно именным карточкам, вложенным в бокалы, но потом, наплевав на советы метрдотеля в чёрном смокинге, располагались, как им было удобно, но всё же с учётом родственных отношений, положения в обществе, чинов и достатка.

К ужасу Акима, Натали посадили напротив него, посерёдке между Гле- бом и Олегом.

Ольга, увидев её, скорчила недовольную гримаску, но затем независимо стала смотреть на побеждённую соперницу.

«Ну зачем я поддалась на уговоры Глеба и пришла сюда?» — страдала Натали, став необычайно красивой от волнения.

Одета она была проще всех дам, в обыкновенное серое платье с белым отложным воротничком. Волосы забрала в строгую высокую причёску. Всё это, отчего–то, придавало её необъяснимый шарм.

Метрдотель, заметив среди приглашённых Георгия Акимовича, занял боевую позицию неподалёку от его стула, рядом с официантом.

— Господа! — поднялся полковник Ряснянский, когда гости расселись за столами. — Разрешите начать торжественный свадебный обед тостом за счастье и здоровье новобрачных, — поднял бокал с шампанским.

Под туш оркестра и крики «горько», Аким с Ольгой встали и почтительно поклонились гостям.

— Образованные люди не целуются, а кланяются, — похвалила молодых графиня Борецкая.

Затем генерал Щербачёв, укоризненно покосившись на выскочку Ряснянского, предложил тост за здоровье родителей.

И вновь — туш и крики «горько».

— Позвольте порекомендовать, — склонился к уху Георгия Акимовича метрдотель, — Телятина «Бургеньон» на косточке. Прожарена до румяной корочки, с пикантным соусом из грибов. Во рту не услышите — растает как снег.

Профессор благосклонно кивнул головой.

— Господа! — прошёлся тот вдоль составленных столов, накрытых белой скатертью, за которыми сидели гости и родственники, даже не глянув в сторону отдельно стоящих столов, с офицерами и прочей нечистью. — Корейка ягнёнка «по–петровски» с грибами. Кто желает, могу предложить зайчатину с ежевикой и другими ягодами. Очень оригинален козлёнок «по–луарски» с картофелем, — тихим голосом сообщил Георгия Акимовичу. — Это мясо козлёнка, томлёное в собственном соку с добавлением пряных специй. А к блюду будет весьма кстати салат из солёных грибочков под названием «Не вашей бабушки дело», — покосился на Любовь Владимировну и замолчал, прислушиваясь к поднявшемуся с бокалом главе семейства.

— Господа! А теперь выпьем за вас. Спасибо, что пришли на свадьбу, — расчувствовался Максим Акимович.

— Очень приятно закусить тост корейкой ягнёнка «Ла Граве» с овощами, — забегал перед гостями метрдотель. — Это охлаждённая корейка молодого ягнёнка на косточке в изысканном маринаде с розмарином.

— Как он надоедлив, нелеп и вульгарен со своим меню, — осудила ресторанного работника княгиня Извольская, прислушавшись всё же к его совету отведать устрицы «Клер» и «полярное» блюдо из филе слабосолёного омуля и сига.

— В «Кюба» столы всегда поражают «безумством», — высказала свою точку зрения баронесса Корф.

— Дамы и господа! Не забывайте о нашем коронном блюде… Стерлядка «императорская» в шампанском… Печёночный тортик «Как еврей — так со скрипкой», — зашептал Георгию Акимовичу. — Кобеливхеры попробовав, от зависти посинели…

— И стали Ивановыми. Ха–а–ха–ха, — как простой студент, зашёлся смехом отведавший разнообразных вин профессор.

А за офицерскими столами уже затянули свадебную: «Кру–у–г аналоя води–и–л…»

«Про нас поют, — улыбнулся Аким. — Хорошо хоть, что не «Журавушку», — услышал бодрый марш Павловского полка.

Вскоре они с Ольгой открыли бал. Не полонезом, а вальсом.

Офицеры бросились приглашать дам.

Ряснянский, пропустив вальс и чуток покумекав, пригласил на мазурку графиню Ольгу Борецкую.

Мазурку сменил падеспань, после него танцевали падепатинер.

Генералы пили на троих водку и осуждающе покачивали головами, ожидая вальс.

Ольгу, уже Рубанову, а не Варницкую, чуть не в очередь приглашали офицеры.

Аким, присев отдохнуть, увидел, что Натали скучает одна и неожиданно для себя пригласил её на тур вальса.

Растерявшись, она пошла с ним в круг.

Танцуя, он мягко–мягко поднёс к лицу её бессильную, холодную от волнения ладонь и нежно–нежно коснулся губами запястья.

Рука её вздрогнула, а затем покорно и безвольно легла на его плечо.

— Ты весь в орденах, — прошептала она. — Но не мой… Моим ты был весь в нареканиях и нарядах не в очередь, — собравшись с силами, чуть заметно улыбнулась ему.

«Чего это они там интимно шепчутся»? — танцуя с Будановым, не сводила с них глаз Ольга.

«Холодна — как снегурочка», — провёл даму на место Аким.

После танцев, уже без аппетита, несмотря на старания поваров и метрдотеля, продолжили обед.

— Кто желает баранью рульку «по–черкесски». Вас ждут настоящие «Егорьевские» блинчики… А вот традиционный русский пирог из пшеничной муки с четырьмя начинками, да к тому же прослоенный блинами, — вертелся вокруг гостей метрдотель. — Дамы, на десерт торт «Бородино» с нежным малиновым желе… Или «гоголь–моголь» из свежих ягод с мороженым.

Но все уже наелись.

Офицеры, собравшись в кружок, покуривая, мирно беседовали.

Глеб у них пользовался огромным почётом.

— Приехал и удивился, — разглагольствовал он в кругу павловцев. — Революционеров тут героями считают, а нас — меднолобыми обзывают… От врача одного услышал…

— Сейчас он себе примочки на лоб накладывает, — дополнил речь товарища Кусков, которого тоже безоговорочно приняли в офицерскую среду — анненский кавалер. Значит не трус, коли клюкву на шашку получил.

— Э–эх, Рассея! — вздохнул Глеб. — Прольёшь ты ещё слёзы… Если последний оплот твой — армию, все ненавидят… И опомнятся потом, коли живы останутся, да поздно будет. А не выпить ли нам, господа? Под телятинку «Бургеньон» и пирог на четыре угла, — поднял настроение офицерских масс.

Воплотив в жизнь дельное предложение маньчжурского героя, стали рассказывать анекдоты.

— Господа, — ухмыльнулся Гороховодатсковский. — Говорят, в Красносельском лагере Змея—Горыныча великий князь Николай Николаевич поймал и на гауптвахту посадил… Чтоб, значит, дисциплину не нарушал.

Все замерли, приготовившись гоготать над изюминкой. Даже полковник Ряснянский.

«Царь–батюшка», — пошёл великий князь к императору. — Горыныч проголодался». — «А что он ест?» — «Дев невинных». — «Да–а! Видать — сдохнет у нас…»

— Бу–а–а–а! — развеселились военные.

Поздним вечером пролётки и кареты развозили гостей по домам.

Потрясённый Аким, а с ним и Глеб, вернувшись от «Кюба», любовались свадебным подарком — стоявшим у каретного сарая «Мерседесом».

Ни сторожа, ни дворника рядом и в помине не было — отметив бракосочетание старшего барчука, дрыхли сном нагрешивших праведников.

— Придётся вам, милый друг, — рассмеялась Ирина Аркадьевна, обращаясь к мужу, — вооружаться берданкой и заступать на пост по охране авто.

— Шутки — шутками, а денщика часовым поставлю, — заволновался супруг.

Не взялось! Антип тоже был пьян в стельку и храпел на всю каморку.

— Один Ванятка тверезый, да Архип Александрович, и то, потому что за рулём.., пардон, за вожжами — пить нельзя. Городовой мигом в холодную отправит… На генералов это не распространяется, — начал рассуждать немало вкусивший алкоголя Максим Акимович.

— Купи себе жёлтое пальто, клетчатую серо–буро–малиновую кепочку и фиолетовые рейтузы, — язвил Глеб, — и станешь вылитый шофёр…

— Пройденный в Маньчжурии этап, — буркнул Аким, изучая описание автомобиля.

— Ну почему первому всё достаётся тебе? — не слушая брата, принялся анализировать жизненные коллизии Глеб. — Походный погребец со всякими причиндалами — тебе. Спасибо японцам — отбили вещь. Мотор — снова тебе… И японцев рядом нет. Правда, по чину и наградам я сравнялся с тобой, но ты первый женился.

«А тебе, чувствую, достанется главная награда — Натали», — побледнел от этой мысли Аким.

После службы, которой, практически, не занимался — полк–то в Красносельском лагере, а в казармах остались лишь приболевшие да охрана, он осваивал «мотор».

За большие деньги нанял «сэнсея», и гонял по улицам Питера, пугая ломовиков, бабушек и собак.

Глеб, проводив в Москву Натали, сибаритствовал, увлекшись чтением.

Офицеры Павловского полка посоветовали прочесть «Поединок» Куприна и тренироваться в стрельбе из револьвера, дабы вызвать автора на дуэль.

Книга захватила поручика. Прочтя несколько страниц, он обдумывал перипетии сюжета, героев и их взаимоотношения, вновь потом приступая к чтению.

После него читать роман стала Ольга. Глеб, купив сборник рассказов Куприна, на совесть штудировал и их.

— Позорит армию и офицеров, — горячился он за утренним чаем.

— Льву Толстому роман понравился, — вставила реплику Ольга.

— Значит не книга, а дрянь, — пришёл к выводу Максим Акимович.

— Собрать все книги, да и сжечь, — улыбнулась ему супруга.

— Устав постовой и караульной службы можно оставить, — выглянул в окно узнать — под охраной ли Мерседес. — Пахомыч с Власычем болтают и курят на посту, но на месте, — порадовался за налаженную дисциплину. — То же, что ли, Куприна почитать, — раздумывал он.

— Конечно почитайте, мон шер, а то всё похождения Ната Пинкертона читаете.

— Неправда. Генералы увлекаются произведением Сергея Лабужского «В аду страстей», — удивил домочадцев и особенно жену. — А до этого столичный генералитет зачитывался эротическим опусом Камилла Лемонье «Жизнь в банях».

«Надо прочесть, — отметил для себя Глеб. — Отец плохому не научит».

— Папа', — хрустел печеньем Аким. — Боевые генералы Маньчжурской армии поголовно увлекались юмористически–фривольным сборником «Кушетка». А Куропаткин, вместо отчётов, штудировал повесть «Флирт», из серии «Пикантная библиотека».

— Откуда тебе известно? — не поверил отец.

— Ординарец его поведал, — врал и не краснел Аким.

— А это ничего, что рядом женщины? — остудила горячий литературный диспут Ирина Аркадьевна, направив разговор в русло приличия: — Ну и что там такого в «Поединке», если автора следует вызывать на дуэль?

— Мама', во–первых, главный герой подпоручик Ромашов — ни к чему не приспособленный идеалист… Этакий современный Манилов. Службу провалил. В женщинах запутался. Не было у него любви, а было жалкое чувство жалкого человека.

— Браво! — захлопала в ладоши Ольга.

— На армию и так все плюют. Убедился, приехав в Петербург. Поддержите нас, офицеров… Мы ведь жизнь за Россию отдаём, — горячился Глеб, не замечая с какой гордостью и любовью глядит на него отец. — А нам — по морде! И кто? свой же брат. Бывший офицер. Ну не пошла у тебя служба… Ну не сошёлся с людьми… Ну подал в отставку… Зачем оплёвывать — то, что кому–то дорого… Я вызову его на поединок. Нет, на дуэль.

— Горький тоже Куприна похвалил, — сумела вставить Ольга.

— Этот певец босяков?! Великий авторитет, тоже мне. Нам бы этого нытика Ромашова в Маньчжурскую армию… Да по тылам противника…

— Или в штыковую, — поддержал младшего старший брат.

— …Вот там бы проявил себя либо человеком, либо вошью… Кто–то из писателей сказал, что от русского офицера должно пахнуть удалью, коньяком и дорогим одеколоном… А не тоской и унынием… Сразу видно, что Куприн — озлобленный и нервозный человек, поддающийся чужому влиянию. Модно сейчас порочить и чернить армию — будет чернить… Денежки за это хорошие платят, и почёт от либералов. Любишь циркачей, евреев и животных — о них и пиши! А не восхваляй японских шпионов: рыцарей, настоящих мужчин, ни то, что наши вояки. Господа! — поднял чашку с чаем. — За Русских Императорских Офицеров. За Армию, господа!

— Хорошо сказано, сынок. Пройдёмте в мой кабинет, ребята, дело для вас имеется…

— Шустовское дело, — хихикнула Ирина Аркадьевна. — Может, он про себя написал эти строки, — заразилась настроением сына: «Что бы ты, Митенька, делал, если бы стал царём? — «А ни хрена бы не делал, сидел бы на завалинке и лузгал семечки, а кто мимо идёт — в морду!» — Извините за выражение.

— Мать, ты меня иногда поражаешь! — восхитился супруг.

Дни катились за днями — лето имеет свойство быстро заканчиваться, и Глеб затосковал от безделья.

Единственным развлечением стала поездка в Москву, дабы оформить трёхмесячный, до 1‑го ноября, отпуск по ранению.

У Натали тяжело болел отец, и времени на Глеба не оставалось. Из сестёр милосердия она уволилась, занимаясь лишь уходом за Константином Александровичем.

В Питере тоже одолевала скучища. Олег до 6 августа отбыл в Красносельский лагерь. Брат с Ольгой медовый месяц проводили, гоняя на авто.

В придачу ко всему, по ночам страдал бессонницей. Покрутившись с боку на бок, вставал и, шлёпая зелёными туфлями с красными помпонами — клюква, принимал на грудь стопарь заныканной с вечера водки.

«Если не спится, то можно спиться…» — придумал афоризм.

С утра, надев белый китель с орденами, решил прокатиться в пролётке, послав за оной Аполлона: «Поедешь с Архипом Александровичем, так мама' начнёт у него выведывать, где были и с кем встречались… Тормозили ли возле ресторации… Пусть мучается от тайны, покрытой мраком кожаного верха пролётки».

Накатавшись, за два квартала от дома отпустил извозчика, и не спеша, поматывая «клюквой» на рукояти шашки, пошёл пешком, дабы размять ноги.

Народа почти не было, кроме идущей на встречу темноволосой женщины в фетровой шляпе с поднятой вуалькой и в сером длинном пальто.

«Тепло, а она в пальто», — не успел подумать Глеб, как заметил револьвер в медленно поднимающейся руке.

«Ненавижу.., — шептала женщина, глядя на офицера в белом кителе с орденами. — Ненавижу.., — любовалась синими глазами мужчины. — Это Россия… Это её Бог… Убью его, не станет и России», — шептала чёрная женщина, поднимая дрожащей рукой револьвер.

Глеб остановился и спокойно, не понимая ещё, что может быть убит, поклонился, рассматривая эту худенькую, в очках, то ли курсистку, то ли гимназистку с короткими, чуть вьющимися чёрными волосами, чёрными глазами за круглой оправой очков, и отчего–то улыбнулся, глядя на прыгающий в её руке чёрный зрачок нагана.

Чтоб револьвер не дрожал, она обхватила рукоять другой рукой и целилась в лоб, но её смущали добрые синие глаза.

Улыбаясь, Глеб смотрел то на чёрный зрачок нагана, то на чёрные, бессмысленные как смерть, зрачки этой женщины.

Тонкая полосочка бесцветных губ что–то шептала, и ему послышалось: «Россия…», — а в руках трясся револьвер.

Он стоял неподвижно, глядел на неё синими глазами и улыбался.

— Ненавижу! — вскрикнула она нажав на курок, и закрыла глаза, вздрогнув от грохота выстрела. — Ненавижу! — увидела перед собой чуть побледневшее лицо, синие глаза и светлые, чуть колышущиеся от ветра волосы.

Пробитая пулей фуражка катилась по тротуару.

А он стоял и улыбался, глядя в чёрные её зрачки такими прекрасными синими глазами.

— Россия… Ненавижу.., — выронила револьвер и побежала от синих глаз, светлых волос и прекрасного, чуть бледного лица живого русского Бога.

Всю дальнейшую жизнь он снился ей по ночам… И мучаясь истомой, она шептала сквозь сон: «Ненавижу… Это Россия… Ненавижу…»

О происшествии Глеб не сказал даже брату, ни то, что родителям. Убрав подальше пробитую пулей фуражку, он выменял у Акима новую — за клетчатую спортсменскую кепочку, купленную для смеха.

— Видишь, в кого могут превратиться шофера, — тыкал в нос брату иностранным журналом «Мужские моды» с попом Гапоном на обложке. — Особое внимание обрати на его экстравагантный костюм ни то жокея, ни то автомобилиста: на шикарный клетчатый жёлто–зелёный пиджак и такую же как у тебя кепку с кнопкой и большим козырьком. Да плюс к этому брюки–гольф с полосатыми красно–белыми гетрами и оранжевые ботинки на толстенной каучуковой подошве. Крест заменила трость с серебряным набалдашником. Картина Репина «Превращение хохлацкого попа в женевского автомобилиста». Жаль, что питерские рабочие вместо парижского журнала «Мужские моды» выписывают русскую газету «Пироги и водка».

* * *

Бывший святой отец, а ныне борец с самодержавием, упивался свалившейся на него славой.

Бесчисленные статьи с крупными заголовками и его портретами, восторженные взоры прохожих. И что совсем уж компенсировало январский ужас — сыпавшиеся со всех сторон на банковский счёт «Фонда Гапона» денежки и их производное — женское обожание.

— Ох, Пётр Моисеевич, как корреспонденты утомили, — жаловался он, но счастливый вид говорил об обратном. — Накось, почитай перед сном литературный труд о моей судьбинушке, — совал Рутенбергу состряпанную английским журналюгой книжонку. — А вот и рецензия во французской газете на эти «Записки». «Удивительна судьба человека, за короткий срок прошедшего путь от сельского священника до революционного вождя огромной России», — наизусть протарабанил отрывок статьи своему товарищу. — Тута, оказывается, с большим почтением относятся «к палачам русской монархии». Так меня прозвали ещё в одной газете. Весьма солидной, — уточнил он.

Рутенберг промолчал, что недавно в одном из французских юмористических журналов видел карикатуру на Гапона с надписью: «Что–то он становится удивительно похож на Хлестакова — героя знаменитой русской комедии «Ревизор».

«Подложу журнальчик Гапону среди других газет, а то этот поп–расстрига начал утомлять хвастовством, алчностью, фиглярством и завышенными амбициями. Но лидер эсеров Чернов поставил задачу вовлечь попика в нашу партию…»

Через несколько дней навестив гостиничный номер «борца с самодержавием» с трудом сдержал смех, наблюдая, как вождь будущего восстания самозабвенно стреляет по мишени на дверце шкафа резиновыми липучими пулями из детского пистолета.

— Георгий Аполлонович, позвольте поинтересоваться, чем это вы изволите заниматься? Из детского возраста, вроде бы, успешно выбрались.

— Товарищ Мартын. Как тебе известно, скоро в России развернутся боевые действия и я должен метко стрелять, — прижмурив глаз, нажал на курок. — Попа–а–ал! Как видишь, твёрдость руки у меня необычайная, а точность прицела как у лучшего стрелка лейб–гвардии Павловского полка. Друг мой ситный, я дам тебе денег — купи мне левольверт–бульдо, чтоб мстить царским опричникам. Обещаешь? — схватил Рутенберга за рукав пиджака.

— Обещаю, — разжал тот цепкие пальцы, освободившись от захвата.

— Вчера ходил на встречу к этим, как их, эсдекам, — сильнее, чем стрельбой поразил Петра Моисеевича.

— К большевикам или меньшевикам? — сел в кресло, требовательно уставившись на Гапона.

— А чёрт их знает… К Ленину, в общем.

— Новое дело! — заволновался Рутенберг. — И как принял тебя?

— Не совсем доброжелательно, — стушевался бывший поп. — Продержал в приёмной чуть не до вечера и пригласил последним.

— И что ты ему сказал? — заинтересовался эсер.

— Перво–наперво представился: Я Гапон… И вот сижу весь день тут…

— А он? «У Владимира Ильича амбиций на десяток Гапонов наберётся».

— А он: «Чего вы хотите?» — «Как чего?» Сговориться о наших делах!» — «Каких таких «наших делах?» — Да ещё нехорошо так ухмыльнулся. То ли язвительно, то ли пренебрежительно. И эдак пальцы в проймы жилета — ширк, — с раздражением рассказывал Гапон: «Как каких? — говорю. — У нас их пропасть. Вагон и маленькая тележка». — «Ну, уж и пропасть с вагоном?» — нехорошо, едко так засмеялся, — отбросив детский пистолет, забегал по номеру. — Это мне!.. Самому ГАПОНУ осмелился дерзить и надо мной надсмехаться…

— Ну и чем аудиенция закончилась? — поторопил бывшего священника Пинхус Моисеевич.

— Да ничем. Похлопал меня по плечу, предложив, если что, обращаться в приёмную вот к нему, — тыкнул пальцем в секретаря и ушёл.

«Славненько, — обрадовался Рутенберг. — А то отобьют ещё эсдеки у нас священника… Чернов не похвалит».

У Гапона от славословий в газетах земным шаром кружилась голова, и он постепенно выходил из–под влияния своего эсеровского дружка: «Кто Я, и кто — он… Слон и Моська».

Из Женевы бывший священник переехал в Париж: «Вот где раздолье и жизнь. Не то, что в захолустной мещанской Женеве, под завязку набитой революционерами — будто снова в пересыльной тюрьме нахожусь…»

В столице Франции он тоже направо и налево раздавал интервью репортёрам, и даже был принят Жоресом[9] и Вальяном[10]

Не дремал и полковник Акаши, наблюдая за искусно созданным бумом вокруг нелепого попа–расстриги.

«Что ж, стоит и мне внести свою лепту в его возвеличивание, дабы эта марионетка ещё раз нанесла вред своей родине. Каких только уродов не рождает земля русская», — с удовольствием подумал он, велев обрабатывать зазнавшегося «спасителя отечества» молодой красивой даме, завербованной им ещё в Петербурге.

И конечно, как–то так получилось, что не совсем в фешенебельном ресторане, куда русский гвардейский офицер побрезговал бы зайти, прекрасная дама, проходя мимо пьяненького уже попа Гапона, «совершенно случайно» подтолкнула его, и он вылил полбокала вина на мотню штанов.

Штаны на этот раз, слава богу, были ни сиреневые в жёлтую полосочку, а нормального коричневого цвета, плохо гармонирующего с синим пиджаком и красной революционной жилеткой.

Дама долго извинялась на шести языках, и нежной ручкой с салфеткой промокала пятно.

Когда гапоновское лицо сравнялось по цвету с революционной жилеткой, она произнесла:

— Ах, я такая неловкая, право… Только приехала. Никого тут не знаю, и не успела даже номер в гостинице заказать.

— Отец Гапон. Э–э–э, Георгий Аполлонович, — сглотнул слюну расстрига, и хотел добавить: вождь мирового пролетариата.., но промолчал, вспомнив, что на эту роль претендует другой.

— Лариса Петровна, — воскликнула дама и чмокнула бывшего попа в лоб. — Я так мечтала встретиться с вами… и вот… судьба свела нас… С девятого января я стала ярой вашей поклонницей, — уселась на соседний стул. — Раньше была монархисткой, но вы перевернули моё мировоззрение… И теперь, вместе с вами я готова отдать жизнь и средства за освобождение трудового народа…

Разумеется, ночь они провели вместе…

Приехавший через неделю в Париж Рутенберг с трудом отыскал гостиницу, где поселился Георгий Аполлонович, зато номер нашёл очень быстро.

Поднявшись на нужный этаж, услышал громовое: «Реве-е та стогне-е Днипр широки–и–й».

— Папашка, — услышал, толкнув почему–то незапертую дверь, — заказ принесли.

— Моисеич! — обрадовался Гапон. — А мы с новым товарищем обсуждаем планы ликвидации самодержавия.

— Вижу! — буркнул раздосадованный Рутенберг.

— Мартын, дружище, ну не дуйся, — обнял гостя бывший поп. — Лучше познакомься. Это товарищ Лариса. Из очень богатой аристократической семьи. Имеет связи в высшем петербургском обществе. Калякает на всех европейских языках и даже балакает по–японски. Изучала химию в Оксфордском университете, а тут проходит стажировку.

— Вижу! — вновь буркнул Рутенберг.

— Да что ты заладил: вижу, вижу… А вот это ты видел? — помахал перед носом Рутенберга голубым листком и затем насильно впихнул ему в руку. — Полюбуйся… Чек на пятьдесят тысяч франков, — с удовлетворением заметил, как брови эсера от удивления полезли вверх. — С твоим Черновым я не сошёлся взглядами, как и с Лениным. Плюнь на них всех, и давай вместе делать революцию в России.

— С помощью вот этого револьвера системы «Веблей», что привёз тебе в подарок? — испугал Ларису Петровну, вытащив из баула пистолет.

— Это мне? — опешил Гапон. — Я всегда знал, что ты верный друг, — обнял и похлопал по спине Рутенберга. — Открою тебе тайну, — отмахнулся от чего–то хотевшей произнести дамы. — Один очень богатый филантроп предложил нам большие деньги на то, чтоб мы зафрахтовали пароход, загрузили его оружием и направили в Россию для вооружения рабочих. Ведь некоторые члены Собрания сношаются со мной посредством писем и телеграфных сообщений…

— Чего? — повертел чек и даже понюхал его Пинхус Моисеевич.

— Да подлинный, подлинный, — забрал и положил в карман голубой листок Гапон. — Могу сообщить тебе ещё одну важную новость.., — сделал артистическую паузу, подогревая интерес слушателя. — Питерский пролетариат проводит подписку по сбору средств мне на памятник.

— Чего? — протянул Гапону наган Рутенберг.

— Ты сегодня какой–то недалёкий и странный, — независимо уселся в кресло, и навёл на собеседника ствол бывший святой отец.

— Но–но! Заряжен, — предупредил его гость. — И не липучками, — уселся напротив, забросив ногу за ногу и закурив сигару.

— Ты не ослышался — прижизненный памятник. Ни одному царю, пока жив, не ставили. Рабочие помнят и уважают меня. И пишут, что им недостаёт лишь оружия, дабы сбросить прогнивший царский режим…

— Ну что ж, убедил, мсье Гапон, — поднялся из кресла Рутенберг. — Войду, как ты выражаешься, в сношение со своим руководством и прозондирую почву на вопрос помощи тебе в покупке оружия.

— Можешь сказать Чернову… Для усиления аргументации… Что зафрахтованный пароход называется «Джон Крафтон». Пусть проверит.

Проверял информацию сам Азеф.

— Чёрт его знает, этого расстригу, вроде не врёт. Предлагаю вложиться в его мероприятие, а Петра Моисеевича направить в Петербург, чтоб проконтролировал прибытие парохода и разгрузку оружия.

Спустя десять дней Рутенберг с надёжными документами выехал в Петербург, и на третий день был арестован и посажен в тюрьму.

Полиция сработала быстро и грамотно. Видно, по чьей–то наводке. Скорее всего — папаши Азефа.

* * *

Николай Второй с последних дней мая собирал бесконечные совещания по вопросу мира с Японией.

К его удивлению, после Цусимы в образованном обществе произошла парадоксальная вещь — мнение сместилось в сторону продолжения войны.

Зато в верхах случилось обратное. Даже дядюшка Владимир, прежде ратовавший за войну, вдруг заговорил о мире: «Теперь мы находимся в таком, если не отчаянном, то затруднительном положении, что нам важнее внутреннее благосостояние, чем победы. Необходимо немедленно сделать попытку к выяснению условий мира».

Сцепив кисти рук за спиной, Николай мерил шагами кабинет, размышляя о мирной инициативе Теодора Рузвельта, о мнениях дядюшки и Витте, ратующих за скорейший мир: «Но военные против. Из Маньчжурии докладывают, что японские срочнослужащие в большинстве выбыли из строя, а наспех обученные новобранцы воевать не хотят. У них нет прежней силы сопротивления и порыва наступать. Куропаткин приводит такой фактор, что в ходе стычек перед Сыпингайскими позициями начало расти число пленных японцев. Их воинственный фанатизм иссяк, а самурайский дух перешёл к русским войскам… Напишет же Алексей Николаевич. Куда же он русский армейский дух подевал? За всё время ни единой победы. Да и Линевич разочаровывает… Всё силы накапливает, — расцепил руки, помассировал затёкшие ладони и устроился в кресле: Вот и привычку взял, по кабинету бегать», — услышал стук в дверь и вошедший камердинер доложил, что все приглашённые на совещания лица прибыли.

Последним явился великий князь Владимир Александрович.

«Как я ненавижу эту большую политику, а Сергей Юльевич от неё без ума. Игрок! Временами даже гениальный. Если надо, пускает в ход цинизм и коварство, — глянул на председателя Комитета министров. — Одних пытается взять обаянием, других — должностями… Надевает то одну маску, то другую… А меня, чувствую, недолюбливает…»

— Начнём, господа, — тихо произнёс император, и собравшиеся сосредоточили на нём внимание. — Вернее — продолжим… Тема та же — мир или война. Как вы знаете, Япония условилась о поддержке мирных переговоров с Англией и Америкой. Это совещание должно стать последним, — не сильно припечатал ладонью о стол.

— Ваше величество, — поднялся из кресла Витте.

— Садитесь, Сергей Юльевич. Господа, — оглядел собравшихся сановников Николай. — Проведём совещание по–деловому. Речь держите, не вставая, чтоб не опрокидывать чернильницу с чернилами на карту, — саркастически глянул на дядюшку Володю. — Продолжайте, — благосклонно кивнул председателю Комитета министров.

— По моему мнению, России как воздух необходим мир. Я за прекращение войны. Говорю об этом прямо и без экивоков.

— Россия не побеждена на полях Маньчжурии, — возразил ему адмирал Дубасов. — Армия готова и, главное, хочет бороться дальше. Если заключим мир, офицеры нас не поймут, а солдаты могут взбунтоваться.., — насупившись, стал слушать великого князя Владимира.

— Полностью согласен с Сергеем Юльевичем, — зарычал тот гвардейским басом. — Но так же разделяю мнение адмирала Дубасова, — поразил племянника обычно прямолинейный, как штык, дядюшка. — Если понадобится, мы умрём как один, — на минуту задумался — чего сказал. — Но будет ли от этого польза России? Внутренний враг оказался намного мощнее внешнего, и прежде следует расправиться с ним… Со временем мы расколошматим и японезов… Но не сегодня. Необходимо немедленно, — произнёс по слогам, глядя на племянника. — Немедленно сделать попытку к выяснению условий мира. Я глубоко предан России, но считаю, что надо приступать к переговорам. И ежели условия будут неприемлемы, я первый пойду биться с врагом, и паду смертью храбрых, — разжалобив себя чуть не до слёз, достал из кармана сюртука платок и вытер вспотевший лоб.

«Ну вот! Теперь узнаю дядю Володю. Всё предельно ясно. России нужен мир».

Неожиданно великому князю возразил член Государственного совета генерал от инфантерии Рооп:

— Не могу согласиться с великим князем, что мир следует заключать немедленно. Это будет осознание своего бессилия. Для России оно не приемлемо. Наши войска отдохнули. Они свежи и готовы побеждать. — Я — за продолжение войны до победного конца, ваше величество, — хмуро уставился на костяшки пальцев, и поправил перстень на одном из них.

Эта решительность воевать и патриотизм поставили Владимира Александровича в неловкое положение.

— Неужели вы думаете, что я хочу унижения России, предлагая начать переговоры о мире, — вдохновился великий князь, видя, как утвердительно, поддерживая его, кивает головой Витте. — Не на посрамление или унижение я предлагаю идти, а на попытку узнать, на каких условиях мы будем говорить о прекращении неудачной для нас войны, — уже оправдываясь, глянул на Роопа, а затем на военного министра.

Тот принял этот взгляд за предложение выговориться и неожиданно для великого князя принял сторону генерала Роопа:

— При нынешних условиях кончать войну невозможно! — безапелляционно заявил он, поразившись себе: «По–моему, отставка обеспечена», — «закусил удила». — Это уронит престиж России и выведет её из состава великих держав. Следует продолжать войну и побеждать врага… Внутренний разлад не уляжется: «терять уже нечего». — Да, да, не уляжется, — загремел в полный голос, — если кончить войну без победы… Получаемые на мои вопросы комментарии говорят о желании армии продолжать борьбу с врагом для сохранения достоинства и военной чести России, — задохнулся от испытанного эмоционального напряжения и замолчал.

Воодушевлённый поддержкой военного министра слово взял член Госсовета генерал Рооп.

— Ваше величество, — по привычке встал и тут же уселся в кресло по взмаху царской ладони. — В вопросах о мире и войне необходимо считаться с мнением народа. По статье шестой Положения о Государственном совете, народ может привлекаться к суждению о войне и мире! И даже должен быть привлечён, — в волнении поправил кольцо на пальце. — Война успешна будет тогда, когда существует единодушие властей и народа. Переговоры о мире, полагаю, не улучшат внутреннего положения.., а усугубят его.

Витте хотел возразить, но сдержался, предоставив эту честь кому–нибудь другому.

Барон Фредерикс, видя напряжённые лица дяди и племянника, почувствовал, что разговор потёк ни по тому руслу, и счёл нужным высказать своё мнение.

Но мнение его было весьма завуалировано и толковалось в любую сторону:

— Я всей душой разделяю мысли генерал–адьютанта Сахарова и члена Госсовета генерала Роопа, что мир заключать не следует из–за ущемления престижа России.., — заметил мимолётно проскользнувшую гримасу неудовольствия на царском лице, и как опытный царедворец с большим стажем на придворной должности, понял, чего от него требуется, и тут же перешёл от логической стороны точки зрения к эмоциональной, но необходимой государю. — Однако, по моему глубокому убеждению, необходимо узнать, на каких условиях японцы готовы прекратить войну, — обрадовался, что Николай благожелательно глянул на него, и продолжил: — И ежели условия приемлемы и не сильно ущемляют интересы России, то следует заключать почётный мир.

— Каковы бы ни были условия мира, они, безусловно, разрушат престиж России, — заупрямился Рооп. — Это будет поражение, которое начнёт разъедать Россию… Народ, когда запасники разъедутся по деревням и весям, трудно будет удержать от мысли, что государственный режим недостаточно твёрд, и они захотят проверить его на прочность, что ещё более усугубит тяжёлое внутренне положение России.

— Эти бесконечные споры никогда не приведут нас к решению, — сломал красный карандаш, который нервно крутил пальцами, Николай. — Скажи–ка, дядя…

«Ведь недаром, Москва, спалённая пожаром, французу отдана?!» — мысленно продолжил Витте, с трудом скрыв усмешку.

— … если мы продолжим войну, сумеем ли победить?

— В течение года — несомненно, — растерялся Владимир Александрович.

— И много ли потребуется человеческих жертв с нашей стороны?

— При удачном раскладе — сто, при неудачном — двести тысяч человек.

— Господа! Решено! Не станем губить русские души… Начинаем мирные переговоры, — подвинул к себе исписанный лист и огрызком красного карандаша начертал размашистую подпись.

От предложения возглавить российскую делегацию на переговорах с Японией, отказались сначала посол в Париже, Нелидов, сославшись на некомпетентность в дальневосточных делах, а затем и посол в Риме Муравьёв.

«Господи! Кто бы знал, как не хочется назначать главным переговорщиком этого лиса — Витте… Но за него просит Фредерикс и дядя», — неохотно поставил подпись на подготовленной бумаге Николай.

14 июля 1905 года немецкий пароход с российской делегацией на борту покинул французский порт Шербур, направившись к берегам Северной Америки.

С неменьшими нервами происходил выбор переговорщиков и обсуждение условий мира и во властных структурах Японии.

Кабинет министров определился с требованиями и император Мацухито санкционировал их.

В следствие сложности миссии, выбор представителей стал трудной задачей для японского правительства. Премьер–министр Кацура просил императора назначить переговорщиком одного из ближайших своих советников — гэнро Ито.

— Более всего подошёл бы президент Тайного совета маркиз Ито. А помощником к нему — министр иностранных дел Комура.

Император хмурился и сосредоточенно молчал, размышляя над предложением премьер–министра. Ито всю войну являлся ближайшим советником, и отпускать его в Америку император не решался. Хороший совет — дорогого стоит!

Кацура черно–бурой лисицей вился вокруг гэнро, убеждая принять на себя миссию заключения мира.

Остальные четыре гэнро были против этого. Собрав Совет, они заявили Ито: «Не будет достойно мудреца терпеть критику, которую породит в народе заключение мира, в то время, как слава и честь победы достанутся Кацуре. Вы должны не ехать сами, а отправить на переговоры Кацуру и министра иностранных дел Комуру. Пусть они примут на себя гнев народа.

Премьер–министр нашёл уважительные причины, дабы отказаться от чести представлять Японию на переговорах в Портсмуте.

Официальная газета «Кампо» объявила о назначении Комуры и посла в США Тахакиры представителями страны на переговорах с Россией.

Император лично принял Комуру, подарил ему любимую свою табакерку и напутствовал словами: «Посвятите себя достойному выполнению миссии и сделайте всё возможное, чтобы восстановить мир на длительной основе. Вам предписывается проводить переговоры с Россией в соответствии со следующими пунктами. Абсолютно необходимые требования: первое — признание Россией полных прав Японии на свободу действий в Корее. Второе — вывод российских войск из Маньчжурии в оговорённые сроки, и вывод из региона наших войск в то же время. Дату вывода согласуете с полномочными представителями России. Третье — передача Россией Японии арендованной части полуострова Ляодун и железной дороги между Харбином и Порт—Артуром. Если вы заключите с Россией договор лишь по этим требованиям, я приду вас встречать на причал даже один, без возмущённого народа. Если не добьётесь от русских выполнения главных трёх пунктов, то знаете, что делать, — кивнул на поднос с блестящим мечом. — Есть ещё и относительно важные требования: первое — возмещение Россией военных расходов. То есть — контрибуция. Второе — передача нам всех военных судов, укрывшихся в нейтральных гаванях. Третье — передача Сахалина и близлежащих островов. Хотя бы частично. Хватило бы и части Сахалина. Четвёртое — предоставление Россией Японии прав на ловлю рыбы вдоль побережья Приморья. Все эти пункты будете добиваться в том случае, если это позволят обстоятельства. Ну и дополнительные требования. Первое — ограничение военно–морской мощи России на Дальнем Востоке. Второе — превращение Владивостока в чисто торговый порт путём разрушения там всех укреплений. Если выполните все эти требования, я уступлю вам свой трон, — очень либерально, на взгляд Комуры, пошутил император.

Только ступив на американскую землю, нетвёрдо ещё держась на ногах от многодневной качки, Витте с апломбом заявил обступившим его репортёрам:

— Господа, напишите в своих газетах, что Россия отнюдь не побеждена, а из принадлежащих ей земель японская армия заняла лишь Сахалин. Поэтому на большие уступки Япония пусть не рассчитывает.

«Ой, плачет по мне обряд сеппуку», — представил блестящий меч на подносе Комура. Сдерживая внутренний трепет, он изложил требования Японии и, чтоб прозондировать почву, сделал вид, что идёт ва–банк:

— Господа! Япония готова пойти на заключение мира лишь в случае выполнения всех заявленных требований.

Витте, держа марку, ответил:

— Япония сама развязала войну. Мы согласны заключить мир на приемлемых условиях. Можем пойти даже на то, чтобы разрешить ловить рыбу в русских территориальных водах, — очень обрадовал Комуру, — но никогда не согласимся отдать Сахалин и выплатить контрибуцию…

Однако внутренней уверенности в удачном исходе переговоров у него не было, и в панике он послал императору телеграмму: «В Америке… что касается Сахалина, то, по–видимому, общественное мнение склонно признать, раз мы имели несчастье потерять Сахалин и он, фактически, в руках японцев, то Япония имеет право на извлечение из этого факта соответствующей выгоды. Японии трудно будет отказаться от того, что приобретено успехами её флота».

«Как заюлил», — возмутился, читая телеграмму, Николай, и велел через министерство иностранных дел, от своего имени отправить Витте строгую телеграмму: «Сказано было — ни пяди земли и ни копейки денег на контрибуцию».

Получив царские указания, Витте стал более твёрд, хотя Комура и выбил из него согласие на все «абсолютно необходимые требования».

«От неприятного обряда я избавлен, и император придёт встречать на причал, — порадовался он, — а за остальные требования можно и поторговаться».

— Раз не хотите отдать Сахалин и выплатить контрибуцию, я не вижу необходимости продолжать начатые переговоры, и японская делегация отбывает на родину, — ослепительно, на тридцать два зуба, улыбнулся российским переговорщикам.

«Ведь советовал императору отдать Сахалин», — растерялся Витте, но как опытный царедворец не показал испуга, и, поднявшись из кресла на дрожащих, словно ступил на землю с трапа парохода, ногах, произнёс:

— Ну что ж, пожелаю вам по русскому обычаю счастливого пути, — выбрав из обширной коллекции весёлую маску с обаятельной улыбкой, подумал: «Ведь советовал царю… Так нет… В результате — полнейший провал».

Рузвельт, которого такой расклад совершенно не устраивал, купился на дипломатическую игру, и принялся убеждать обе стороны продолжить переговоры.

Умница Комура, внутренне блаженствуя, дал согласие не уезжать: «Уверен, что западные друзья и Америка не позволят Японии пожать слишком большие лавры. Америке абсолютно не нужна сильная Япония, как до этого — сильная Россия», — оценивал он позицию союзников в русско–японской войне.

Витте заметался, словно находился на тонущем корабле, посылая в министерство иностранных дел и императору тревожно–трусливые телеграммы: «По нашему мнению, было бы удобно отдать весь Сахалин».

«Если так, то дальнейшие переговоры станут совершенно бессмысленны», — отвечал государь.

После возобновления переговоров и твёрдой позиции Японии, Витте вновь запаниковал: «Нельзя отвергать и уступку Сахалина, и возвращения военных расходов», — настаивал он.

На него даже не повлияло то, что прибывший в Портсмут военно–морской агент капитан Русин сообщил, что настроение в русской армии бодрое и на мир она не рассчитывает.

«Что понимает в политике этот капитанишка?» — бомбардировал телеграммами министерство иностранных дел по мере совещаний с Комурой: «Если мы категорически отказались от уплаты военного вознаграждения, за исключением уплаты за военнопленных, но приняли бы во внимание фактическое положение дела относительно Сахалина, то тогда в случае отказа Японии — что, по моему мнению, представляется почти несомненным — мы останемся правы в глазах общественного мнения».

«Ну вот, выбил всё–таки согласие уплаты денег на содержание военнопленных, а это, суть, завуалированная контрибуция», — расстроился государь.

Переговоры явно начинали его утомлять и особенно давление Витте.

— Его императорское величество не изволил согласиться на сделанные Японией предложения, — жаловался Сергей Юльевич российскому послу в Америке и своему помощнику, барону Розену.

Мнение Рузвельта постепенно склонялось в сторону России, и он всячески давил на Комуру, весьма его этим потешая.

«Всё упирается в два основных вопроса, — телеграфировал царю Витте, — в Сахалин и контрибуцию. С контрибуцией мы, практически, решили — выплатим 46 миллионов рублей за содержание военнопленных… Но может вы, ваше величество, всё же соизволите согласиться на уступку Японии хотя бы половины Сахалина».

И Николай уступил.

13 августа Витте пригласил упрямого Комуру на частную встречу, где проинформировал, что японцы получат южную часть Сахалина.

— Будем думать, Сергей Юльевич, — привычно улыбнулся и поклонился Комура.

15 августа японское правительство решило, пока не поздно, соглашаться на условия России: «Заключайте договор, — получил Комура телеграмму из Токио. — В сложившейся финансовой ситуации Японии необходим мир».

В ночь на 16 августа российская делегация получила императорскую резолюцию: «Пошлите Витте моё приказание завтра, во всяком случае, закончить переговоры. Я предпочитаю продолжать войну, нежели дожидаться милостивых уступок со стороны Японии».

На заседании Витте сидел как в воду опущенный, и нервно комкал в ладонях какой–то листок: «Следовало отдавать Сахалин… Из–за какого–то ненужного России островка сорвутся мирные переговоры», — зачитал японской делегации последнюю волю государя.

В совещательной комнате наступила тишина, нарушаемая лишь слабым хрустом мнущейся в ладонях Витте бумаги.

Розен нервно курил сигару.

Японцы, загадочные, как божки на рисунках, хранили молчание.

И в этой тишине, почти не нарушив её, неслышно поднялся Комура и тихо произнёс:

— Господа! — присутствующие затаили дыхание, боясь пропустить хоть слово. — Японское правительство, стремясь к восстановлению мира и к успешному окончанию переговоров, согласно на русское предложение о разделении Сахалина на две части без денежного вознаграждения.

Витте, краснея лицом и дрожа ногами, заикаясь, заявил:

— Я рад согласию японской стороны. Линия демаркации будет проходить по…, — поднёс к глазам не измятый — тот был уже в урне, а свежий гладкий, исписанный каллиграфическим почерком лист, — … пятьдесят градусов северной широты: «Написали бы — параллели, — с облегчением подумал он, чувствуя, как в душе поднимается радость от законченных, практически, переговоров. — Всё у них градусы на уме… И не сорок, а аж пятьдесят. Крепко в голову ударит и надолго запомнится», — пожав руку Комуре, вышел к ожидающей прессе.

Глядя на его красное довольное лицо и ослепительную «японскую» улыбку, все поняли — мир заключён, и услышали:

— Ну, господа, мир, поздравляю, японцы уступили во всём.

«Это ещё вопрос — кто кому уступил», — вышел следом Комура.

Август Максим Акимович проводил в Красносельском лагере. Просматривая газеты — не поверил своим глазам: «23 августа заключён Портсмутский мир. Россия признала за Японией преобладающие интересы в Корее. Уступила права на аренду Квантунского полуострова с Порт—Артуром и Дальним. Передала южную ветку Маньчжурской железной дороги со всем имуществом. И половину Сахалина». — Да что же это? При отмобилизованной полумиллионной армии и двух тысячах пушек вот просто так отдать врагу победу? Обескровленному уже врагу. И к чему тогда произносились слова: Не отдадим ни пяди русской земли», — засобирался в Петербург.

В столице встретился с генералом Драгомировым.

— Михаил Иванович… Донесли, что вы плохо себя чувствуете и лечитесь горилкой в Конотопе.

— Когда тут болеть. Страшные дела творятся у нас в государстве Российском, — пожали друг другу руки генералы.

— Михаил Иванович, милости прошу ко мне на пироги…

— Троцкий ещё будет? — улыбнулся старый вояка.

— Никак нет, ваше превосходительство. Шустов…

И видя, как от удивления генеральские брови поползли вверх, добавил:

— Коньяк. Не повредит здоровью такой собеседник?

— Як конь! Это я о себе, — засмеялся Драгомиров.

Уютно расположившись в кабинете, неспешно выпивали, и так же неспешно вели степенную беседу.

— Вот что граф Полусахалинский натворил, — закусив первую рюмку и отдышавшись, произнёс Драгомиров, насмешив хозяина.

— Эко вы ловко определение человеку дать можете, Михайло Иванович, — вытер выступившие от смеха слёзы Рубанов. — Зато графом стал… Руки императору, говорят, до локтей измусолил от счастья. Как же. Жидовка его графиней станет теперь.

— Такое у меня предчувствие, друг ты мой Максим Акимович, что последний раз с тобой выпиваем, — невесело улыбнувшись, разлил по рюмкам коньяк Драгомиров.

— Что, хотите завязочку завязать на шее? Так у вас там орден висит, — тоже невесело хохотнул Рубанов, прекрасно понимая, о чём говорит старый генерал.

— Давай, Максим Акимович, за дружбу, — поднял на уровень глаз рюмку Драгомиров и сквозь коньяк глядел на расплывающиеся контуры лица товарища. — И за добрую память, — остановил хотевшего что–то сказать Рубанова. — Армия наша крепка морально и физически, — перекрестился на икону. — Один из моих учеников, начальник штаба крупного подразделения в Маньчжурии сообщил, что мир там восприняли, мягко сказать, без энтузиазма. Поскольку, располагающиеся на Сыпингайских позициях войска глубоко эшелонированы и имеют в резерве более половины армейского состава, что предохраняет от неожиданного нападения врага, и обещает большие возможности в будущем наступлении. Хотя, какое с дедушкой Линевичем наступление? Грел бы старческие косточки на печке, так нет, армией руководить согласился. Старый чёрт. Армия сейчас омолодила свой состав и значительно усилилась технически: артиллерией, пулемётами, беспроволочным телеграфом. Фланги надёжно прикрыты… Воюй — не хочу! — не забыл наполнить рюмку. — А главное, не сломлен, в отличие от японской, дух Маньчжурской армии. Нас ждала только победа! Но Витя, по моему разумению, дезинформировал государя о ходе переговоров и убедил пойти на уступки японо–американскому шантажу. Поначалу уступил арендные права на Порт—Артур и Дальний. Южно–маньчжурскую железную дорогу от Порт—Артура до этого, как его, — пощёлкал пальцами, — Чанчуня. А также, все каменноугольные копи, принадлежащие этой дороге для её снабжения. За каким–то чёртом отвалил половину Сахалина с прилегающими островами… А ведь ему, для сохранения в руках России острова, достаточно было указать на финансовую невозможность Японии продолжать войну. На наращивание наших сил и на обескровленную японскую армию. И всё! Сахалин остался бы за нами целиком.

— А ещё лучше, Михаил Иванович, было бы и вовсе не заключать этот позорный мир, — разлил по рюмкам остатки коньяка Рубанов. — Скоро моё генерал–адьютантское дежурство… Подам государю рапорт об отставке со всех постов, — залпом выпил рюмку, до глубины души поразив свои решением товарища.

— Как в отставку? — оторопел тот.

— Обыкновенно! Выражу свой протест заключением этого позорного мира.

— Максим Акимович, одумайтесь, — от волнения даже перешёл на «вы» Драгомиров. — У государя почти не осталось верных людей. Я скоро уйду навсегда… И вы от него уходите. С кем он останется?

— Из Маньчжурии вскоре толпа генералов приедет. Выберет нового генерал–адьютанта.

— Да с этими генералами России лет двадцать пять не следует войны вести… Пока новые им на смену не придут. Военачальники, проигравшие одну войну, никогда не выиграют другую. В России много талантливых людей — учёных, писателей, музыкантов, а вот талантливых генералов в этот исторический период Бог России не дал. Сплошные посредственности, совершенно не понимающие солдата. И дорожащие не престижем России, а престижем своей карьеры…

Но Рубанова переубедить не сумел.

Заступив на генерал–адьютантское дежурство, с заранее написанным рапортом, он направился в кабинет государя.

В приёмной, из посетителей, находился лишь один человек — бывший адъютант великого князя Сергея Александровича, Джунковский.

— Здравствуйте, Максим Акимович, — поднявшись из кресла, по–военному коротко поклонился и протянул руку.

— Владимир Фёдорович, рад вас видеть, — пожал протянутую руку. — И уже полковник. Поздравляю. Какими судьбами здесь?

— Получил назначение на должность московского вице–губернатора и чин флигель–адьютанта. Прибыл благодарить его величество.

— Ещё раз от души поздравляю, — прошёл в кабинет Рубанов.

Поздоровавшись с императором, Максим Акимович решил брать «быка за рога», как в пословице говорится.

«Сразу не решусь подать рапорт, после могу и передумать», — протянув рапорт уверенно произнёс:

— Ваше величество. Прошу принять мою отставку.

Направившийся было глянуть в окно Николай замер и растерянно повернулся к генерал–адьютанту, думая, что ослышался.

— Да с чего, Максим Акимович? Какая отставка? — потерянно бормотал Николай, напоминая своим видом не самодержца, а преподавателя гимназии, потрясённого нерадивым поведением лучшего ранее ученика.

— Ваше величество, — жалея в душе императора, продолжил Рубанов, — как и все мои предки, жизнь положу за Бога, Царя и Отечество… Простите меня. Я не смею так говорить, но вы заключили позорный мир с практически разбитым врагом, проигравшим уже войну… Потому служить вам более не могу…

— Рубанов! Вы забываетесь, — дрожа голосом, совсем не властно вскрикнул государь, и газа его сделались беззащитными, как у ребёнка.

— Простите, ваше величество, — поклонился императору, страдая от жалости к нему. — Я принял РЕШЕНИЕ. Можете заключить меня в Петропавловскую крепость, но служить отныне не считаю возможным. Не стану афишировать в обществе причину отставки, которую, надеюсь, вы мне дадите.

— Какая Петропавловская крепость, Максим Акимович, какая отставка, — подошёл, наконец, к окну Николай. — Вы устали… На вас, старого боевого генерала, отрицательно повлияла эта несчастная война… У меня мало верных людей, а внутренние враги России поднимают голову, — нервно подошёл к столу, и, нарушив порядок, вытащил из кипы какой–то листок. — Полюбуйтесь, — помахал им, будто отгоняя мух. — Трепов прислал. Оказывается, на мель в шхерах Ларсмо сел пароход «Джон Крафтон». И был взорван злоумышленниками, дабы скрыть, что на нём переправляли в Россию оружие. Да в каком ещё количестве, — вновь помахал листком. — Полиция произвела поиск на островах, где его закопали, и в затопленном пароходе. Обнаружено и извлечено из воды, — сощурив глаза, прочёл: швейцарских винтовок «Веттфлей» 9670, штыков к ним 4000, револьверов «Веблей» 720. Патронов для винтовок 400000, для револьверов 122000. Взрывчатого желатину 190 пудов 2000 детонаторов. С таким вооружением свободно Петербург занять можно. Прав был Отто фон Бисмарк, когда сказал: «Держать чужие государства под угрозой революции стало уже довольно давно ремеслом Англии». Теперь этот тезис претворяет в жизнь Япония, опираясь на миллионы американского миллиардера Шиффа. Дошли сведения, что японское правительство решило наградить его орденом… Хотя у самих тоже начались беспорядки. Устраивайтесь в кресле и поговорим, — велел камердинеру принести в кабинет кофе.

— В приёмной флигель–адъютант Джунковский аудиенции дожидается.

— Подождёт полковник, — сделал маленький глоток из чашки Николай. — Японский народ привык, что страна идёт от победы к победе и находится на пике могущества. И вдруг — мирный договор, хотя успели взять только Сахалин и не дошли до Владивостока. Народ жертвовал своими детьми и достатком, а в результате, по его понятию — нуль. Даже нет военной контрибуции, и отдали половину завоёванного Сахалина. Это не Россия им отдала… Простые японцы считают, что это их страна отдала России половину их острова. То есть победа полностью перечёркнута дипломатами. Правительство запачкало славу великой страны и великой победы. Дабы угодить общественному мнению, император отправил в отставку министра иностранных дел Комуру. Но это не помогло. Начались беспорядки и при их подавлении — даже жертвы. Официально — 17 человек. Мне прислали переводы статей из японских газет, — взял со стола мелко исписанный лист. — Вот, к примеру, одни лишь названия «Откажись от мира, маньчжурская армия. Продолжай сражения». Это газета «Осака асахи симбун». Или даже «Начало государственного переворота», напечатала «Ёроду техо». И опять та же газета «Должны ли мы молча соглашаться?» «Плохо, плохо, плохо». «В нас всё больше ярости». Горожане пишут в газету: «Ради чего мы терпели горькую жизнь?» Рубанов, останьтесь хоть в Госсовете, — сникшим голосом попросил государь, неожиданно сменив тему.

«Видно, пока читал названия статей, думал о моём рапорте», — вновь пожалел Николая, и хотел было уступить, но неожиданно для себя произнёс:

— Простите, ваше величество… Со всех должностей… Я уеду в свою деревню…

— Да все решат, что я отправил вас в ссылку, — заволновался император.

— Я сам себя туда отправлю, — первым поднявшись, чем нарушил этикет, склонил голову перед монархом и чётко повернувшись, покинул кабинет.

К его удивлению, весть об отставке, супруга приняла спокойно и даже с плохо маскируемой радостью.

— Почаще видеться станем, — пряча в уголках рта улыбку, высказала своё мнение.

— Государь пока в раздумьях, но, полагаю, рапорт подпишет… А вот насчёт «видеться» — всё зависит от тебя, матушка. Я еду в Рубановку на охоту, надеюсь, и Глеб компанию составит.

— Какая деревня, милостивый государь? — возмутилась Ирина Аркадьевна. — В следующем месяце бабушкой стану, кто за внучком присмотрит? — счастливо зажмурила глаза.

— Мы к тому времени приедем.

— Нет, нет, нет! Была корпусихой, так теперь ещё деревенщиной стану… Сами, сударь, езжайте, — недовольно фыркнув, покинула мужнин кабинет.

«Ну, вот и славненько, — вынул из загашника початую бутылку коньяка. — Думал — раскричится насчёт юных сельских нимф, намеревающихся меня искусить… Это что же? — обиделся на жену. — За фавна меня уже не считает? Или какой там козлище нимфами занимался? Надо в багаж книгу греческих мифов положить. Ну и Куприна, может, осилю, — стал разглядывать набор ружей, думая, какие с собою взять. — «Чарльз Ланкастер» — снял со стены английскую двустволку. — Обязательно заберу. Проверена на охоте с государем. А вот прекрасная бельгийская одностволка работы оружейника Лекрерка. Произведена в Льеже, — прицелился в фикус. — Вещь! Ложе — орех. Затвор Веблея. Глебу подарю. А то вон как из–за Мерседеса мальчишка страдает. Бельгийцы — мастера! — опрокинул в себя рюмочку, занюхав стволом двустволки фирмы «Дефурни». — Из неё всегда мажу. Дома оставлю. Может, Аким поохотиться надумает. Да на кого? На кошек, разве что, — махнул вдогон ещё рюмочку, занюхав ружьём бельгийской фирмы «Лебо» и полюбовался роскошной гравировкой. — 750 рубчиков двустволочка стоит. Глебу весь год лямку тянуть за эти денежки. Немецкие ружья тоже хороши, — погладил приклад двустволки «Зауэр». — Чёткий бой и кучность дроби. А вот бескурковое ружьё «Коллат». Ценится надёжный затвор. Эту одностволку, переделанную из винтовки Бердана, Антипу подарю. Вышел в отставку подчистую, но уходить от меня не хочет. Да и я к нему привык. В Рубановку заберу, — отложив ружьё, стал думать, кого ещё следует взять с собой. — Здесь без супруги ничего не решишь», — направился советоваться с женой, и заодно поговорить с Глебом.

Сын с радостью согласился.

— Папа', какая прекрасная мысль пришла тебе в голову… Имею в виду не твою отставку, а вояж в Рубановку. Аким или на службе, или, надев вместо знаменитой гренадёрки, клетчатую кепочку, гоняет на авто. Один его полковник при мне высказался по этому поводу. Олег, став корнетом, уехал служить в Москву… Здесь совершенно нечего делать. Только водку пить. Да, маман?

— Коньяк, — поправил его Максим Акимович. — Хотя…

— А там свежий воздух, охота… перебил отца.

— Нимфы! — подсказал сыну, потрясая томом греческой мифологии, и обидчиво глянул на улыбнувшуюся супругу. — Да-а! Оне!

— Ой, Максим Акимович. Нимф вам заменят утки, или эти, как их, в речке плавают… Шелешпёры, — развеселила Глеба.

— Папа', чего ты взял мифологию, возьми лучше книгу Сабанеева «Охота и рыбалка».

После продолжительных споров с женой, та уступила ему одну из местных «нимф» — кухарку Марфу. А также «фавна» Антипа.

Герасима Васильевича оставила в Питере. К радости мадам Камиллы, лакея Аполлона — тоже. Навязывала мужу Пахомыча с Власычем, но от этих «фавнов» он сам отказался.

В боевом составе, вместе с Антипом и Марфой, отец и сын Рубановы выехали в деревню.

На станции уездного городишки, почти трезвый Ефим встретил господ, и с трудом сдерживая зевоту — вчера, отмечая приезд гостей, допоздна засиделись с безногим солдатом Веригиным, похватал чемоданы, самые тяжёлые оставив Антипу, и повёл приезжих за вокзал, где их ожидали ландо, коляска и телега для вещей.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! — бодро отрапортовал инвалид, вытянувшись во фрунт.

— Здорово, Матвей Фёдорович, — уважительно поздоровался с ним генерал. — Экие протезы у тебя замечательные. Будто водочный штоф перевёрнутый, — похвалил конусные деревянные изделия. — Ну–ка, пройдись, братец, — доброжелательно оглядел продефилировавшего мимо него солдата. — И даже бадиком не пользуешься.

— Никак нет! Без него научился маршировать. По весне уездный лекарь привезли из самого губернского городу. Аккурат, как бабушка наша преставилась, — перекрестился на вокзал. — То исть — Богу душу отдала.

— Да-а, нянюшку жалко. Отписал мне эту весть Ермолай Матвеевич, — перекрестился в сторону высокой берёзы с жёлтой листвой.

— Доброго здоровья тебе, герой, — улыбнувшись, пожал инвалиду руку Рубанов–младший. — Мокшанский полк непобедим! Рассказывал мне брат про тебя.

Правивший коляской Гришка–косой такой уважительной беседы не удостоился.

Разместившись, тронулись в путь.

Набежала небольшая тучка, обрызгав путешественников мелким дождём.

— Красота! Зато пыли нет, — радовался всему генерал, любуясь окрестностями.

И даже расшатанный мостик не вывел его из себя.

— Га–га–га–ды–ы! — по–гусиному прогагакал своё мнение, рассмешив сына. — Ефим, в церковь сначала заедем. Отцу с дедом поклонимся и свечку за нянюшку поставим. Это куда возок с дороги съехал? — услышал крик Марфы и матюги Антипа.

— Его и прозвали — Гришка–косой, — философски ответил кучер, вновь насмешив Глеба.

После церкви, с ветерком прокатив по Рубановке, проехали под мокрой от дождя аркой, и Максим Акимович велел остановить ландо у корявой, тёмной от дождя акации, неизвестно зачем поклонившись памятнику конногвардейца.

На этот раз Глеб не засмеялся, а подойдя, погладил скульптуру.

Максим Акимович вздрогнул от удивления, увидев на каменных ступенях парадного подъезда маленького мальчишку — точную копию старшего сына в детстве.

«Привидится же», — поднялся по ступеням, столкнувшись с выскочившим из дверей старостой.

— Максим Акимович, — кинулся тот целовать генеральскую руку, попутно сумев пустить лицемерную слезу. — Как обрадовался, получив от вас телеграмму.

— Ну хватит, хватит руку мусолить, — добродушно заворчал Рубанов. — А что за мальчишка давеча здесь стоял?

— Да это Настасьин сынок. Вместо нянюшки вашей бабу к дому приставил. Убраться, сготовить что–нито…

— И без неё сготовим, — упёрла руки в бока Марфа. — Антип, чего встал, тащи вещи в дом, — решила назначить себя на место ключницы–домохозяйки.

— А вот и Настя, — кивком головы староста, и по–совместительству — волостной старшина, указал на высокую чернобровую женщину в кумачовом сарафане и белой кисейной рубахе.

Отец с сыном невольно залюбовались её свежим белым лицом и высокой грудью.

Когда, поклонившись приезжим, она стала подниматься вверх по лестнице, мужчины, затаив дыхание, наблюдали за игрой покачивающихся бёдер.

Перебросив заплетённую в две пряди косу за спину, она взяла за руку подбежавшего мальчишку, и они скрылись из глаз в одной из комнат барского дома.

— Хороша–а! — отчего–то застеснялся Максим Акимович, удивившись себе.

— Сударыня–барыня! — подтвердил сын.

— Баба — высший сорт, суперфлюс! — поставил свой диагноз староста. — И походка — словно маятник на часах. Серьёзна и недоступна. Сынишку до беспамятства любит и балует, чем может. Денисом паренька назвала. Шесть лет ужо дитяти, — пошёл впереди, указывая приготовленные гостям комнаты.

— Водки прикажете подать? — с безнадёгой в голосе, громко поинтересовался у господ Ефим.

— Геть отседова! Сперва самовар поставлю и поснедаем, — шуганула конюха Марфа. — Водовки ему, вишь, захотелось, — доставая привезённые припасы, ворчала она.

— Ох, красота и лепота, — потянулся Максим Акимович, растворяя затем балконную дверь, и с трудом удерживая её от порыва расшалившегося ветра, принёсшего в комнату влажность из сада и запах осени: «Кто охоты собачьей не любит, тот в себе душу заспит и погубит, — напрягшись, захлопнул дверь. — Чего–то Некрасов на ум пришёл?! — поразился он. — Думаю, что к удачной охоте. Только вот кроме рыжего пса, собак боле не имеется… Приобрету у кого из местных помещиков гончака либо борзую, — стал переодеваться в халат. — А мальчишка как на Акима в детстве похож, — вспомнил парнишку и задумчиво покачал головой. — Да дети — все друг на дружку похожи, — сделал вывод. — А мать его — красавица! Статная женщина. Эх, мне бы годков десяток скинуть… Или пяток хотя бы, — полюбовался садом за окном. — Теперь наше дело — охота!..»

— Самовар готов, ваше превосходительство, — по привычке щёлкнул каблуками Антип, прежде постучав в дверь. — Прикажете подавать?

— Подавайте, подавайте, сейчас будем с сыном.

В столовой весело горел камин, рисуя отблески огня на стене.

Над столом с пыхтящим самоваром ярко светила лампа с зелёным абажуром.

Марфа, недовольно косясь на молодую женщину, внесла с кухни испечённый пирог.

Настасья, опустив голову и глядя на скатерть, раскладывала тарелки, вилки и чашки.

Хлопнув дверью и чертыхнувшись, в столовую влетел Глеб и кинулся к камину греть руки.

— Не холодно, но ветер, — обращаясь к отцу, но глядя на Настю, громко сообщил прогноз погоды. — Даже замёрз, пока по саду прогулялся и конюшню осмотрел. Григорий Иванович Косой с Ефимом на совесть за лошадьми приглядывают, — услышал, как молодая женщина смешливо фыркнула.

«Чем, интересно, даму развеселил?» — направился к умывальнику ополоснуть руки. — Рыжий Трезор для знакомства облизал.

— Ну да, как мне — рыжий староста, — покивал головой, пока молодая женщина, ловко нарезав, раскладывала по тарелкам куски пирога. — А где ваш сынишка? — и, не дождавшись ответа, закончил, — пусть с нами ест. Скучно одному–то, без друзей–товарищей, — не заметил, как вспыхнув лицом, Настасья благодарно улыбнулась на его слова.

Глеб, нарушив заповеди мадам Светозарской, поскрёб пальцем затылок, потом почесал ухо и задумчиво глянул на даму.

Поймав мужской взгляд, она смутилась и стала разливать по чашкам заварку из цветасто крашенного фарфорового чайника.

— В деревне можно и с вареньем пить, — поджала губы вошедшая с подносом Марфа. — Настя наварила за лето.

— Ни я одна, помощницы были, — улыбнулась поварихе.

«Да вроде бы — ничё девка… Не наглая и скромная… Ни то что эта стервь — Камилка».

К обеду следующего дня один за другим прибывали гости.

Первым приехал ильинский помещик. Следом — чернавский барин с женой и дочерью. Последним прибыл предводитель уездного дворянства с супругой.

— Имею честь рекомендоваться, — самоваром пыхтел толстяк–предводитель, — местный землевладелец, титулярный советник Полстяной Зосима Миронович. Консерватор и патриот, ни то, что многие земцы, — мял руку генералу. — Когда Витя паковал чемоданы, в Америку ехать, я так и подумал, что Россию продаст, — затронул больную тему. — А это супружница моя, — спохватился, отступая на шаг, — Пелагея Харитоновна, — указал на худую женщину с высокой причёской. — Хранительница очага, — чуть подумав, добавил он.

Коснувшись губами дамской руки, Максим Акимович пригласил общество за стол, вспоминая, как же зовут соседских помещиков.

Те, думая, что давно знакомы, не представились.

— Мелкопоместные не решились к вам ехать, — после первой рюмки сообщил чернавский барин.

— А губернатор, видимо, прослышал, что в отставку подал, и решил не рисковать, — засмеялся Рубанов.

— В отставку выходите? — изумился ильинский помещик. — Вот славно. На охоту станем ездить, — обрадовался он. — А то ведь Тавелев Фадей Михалыч ни в какую не хочет, — кивнул на чернавского барина.

— Стар я стал — охотиться.

— Да и радикулит у батюшки, — отмела поползновения соседа бдительная супруга. — Доживёте, Севастьян Тарасович, до его летов — погляжу на вас, — ворчала она.

«Ага! — отметил для себя Рубанов–старший. — Чернавский — Тавелев, а ильинский — Севастьян Тарасович. Фамилию не назвали.

— А я вот охочусь — охочусь, но не худею, — прожевав, вздохнул предводитель.

— Как же вы похудеете, свет мой, коли перед охотой целую телегу с провизией наперёд посылаете, — аккуратно обгладывала куриное крылышко его супруга.

— Я пятерых волков самолично взял, — гордо выпятил жирную грудь.

— Да–да–да! — отложила обглоданное крылышко, аккуратно вытерев салфеткой губы. — Зайцы животики надорвали от смеха, прошлогоднюю вашу охоту вспоминая, — напропалую язвила Пелагея Харитоновна, поглядывая на супруга.

Аппетит у того, от насмешек, ничуть не уменьшился.

— Я‑то ещё что, а вот папаня мой в старые года какие своры держал… И-их! — мечтательно взвизгнул он. — До сотни собак… И борзых и гончих. Пойнтеров разных и сеттеров — терпеть не мог. Как и охоту на болоте.

— А сынок наоборот — как выпь на болоте сидит, — лениво отхлёбывала чай супруга. — Лучше бы музыкой увлеклись.

— Так я в честь твоей музыки собачек и назвал: Фагот и Флейта.

— А ещё двух сеттеров — Орало и Будилка…

— Это в честь ключницы, — выкрутился супруг. — Какие голоса у псов музыкальные были. Звонкие, да с заливом…

— Теперь жирного поесть, да с подливой, — оглядела необъятный супружеский живот. — Сам у стола, а спина в стену упирается.

«Правильно одну из собачек назвал», — подмигнул сыну Максим Акимович. — Настасья, подавай дамам кофе, а мы с господами в кабинете покурим и ружья поглядим.

— Погода сейчас прекрасная, — загремел стулом предводитель, — только на охоте и быть. Угощу вас скоро, Максим Акимович, вкусной охотой… Ох ты! — восхитился он, взяв двустволку. — «Чарльз Ланкастер». Знатное ружьецо.

— «Лебо» лучше, — прицелился через окно в сидящую на дереве ворону ильинский помещик. — А у меня простая бельгийка с фабрики Генри Пипера. И хотя стоит дешевле тульского куркового ружья, однако лупит кучно и точно.

— Курите, господа, — раскрыл коробку с сигарами Рубанов–старший и достал из ящика стола непочатую бутылку коньяка, подумав: «Здесь–то я от кого прячу? Сила привычки». — Вот шикарный «русский винчестер», — указал бутылкой на одностволку. — Рядом с ней «русский ремингтон». Ижевский фабрикант Петров выпускает.

— Наши ежели возьмутся — не хуже иностранных образцы получаются, — похвалил отечественных оружейников предводитель дворянства, отдуваясь и икая.

— Я раньше французскую двустволку любил, — с удовольствием оглядывал коллекцию оружия Фадей Михайлович. — Только с ней и охотился. Левый ствол чоковый — со специальным дульным сужением, — правый — обычный.

— Вы, господин Тавелев, азбуку не рассказывайте, — засопел предводитель. — Азбуку не хуже вашего изучили. Радикулит у вас! Мазали всё время из своего чохового, вот и стыдно ездить стало.

«От супруги сарказм вперемешку с иронией перенял, — отметил для себя Максим Акимович. — Я тоже от Ирины Аркадьевны ехидства поднабрался на полштофа», — глянул на сына.

Тот сидел в кресле и, как в детстве, переводил взгляд с одного говорящего на другого.

Волна отцовской нежности охватила Максима Акимовича. Захотелось подойти и погладить Глеба по голове или поцеловать: «Сколько потом колких разговоров в уезде будет, и сын разозлится — боевой поручик, как–никак, а не папенькин сынок».

— Ваше превосходительство, — обратился к нему чернавский помещик, — если не затруднит, расскажите, как с императором на охоту ездили… Сынок ваш, Аким Максимович, очень много о вас рассказывал…

И вновь волна нежности обдала сердце Рубанова–старшего — дети любят его и гордятся своим отцом.

Через пару дней Рубановы решились на охоту — уж больно Полстяной приглашал.

Утром Марфа с трудом растолкала барина:

— Максим Акимович, просыпайтесь. Вчерась велели будить сранья.

— Какого ещё сранья? — выпучил на Марфу глаза.

— И Антипку никак не добужусь. Намедни весь вечер с Ефимкой и Веригиным охоту обсуждали. А за главного у них — Гришка–косой был. Тот ещё стрелок, — развеселила барина.

— Ступай, Глебку буди, а я одеваться стану.

Через полчаса господа вышли на крыльцо и вздрогнули плечами от утреннего озноба.

— Марфа, ты чего тут со свечой–то шастаешь? — по–деревенски уже поинтересовался Рубанов–старший, вызвав улыбку сына.

— Да вота, Гришка–косой градусник наперекосяк повесил.

— Где–где–где? — взял у Марфы свечу Глеб. — Заморозка нет, но голову, пока всматриваешься, свернуть запросто можно, — теперь он развеселил отца.

Подойдя к конюшне и погладив Трезора, Максим Акимович закурил сигару, всматриваясь в светлое от горящей керосиновой лампы окошко.

— Кроме «мать–перемать», ничего путного не услышишь, — пофыркав иноходцем, придавил резиновым сапогом недокуренную сигару.

— Спасибо, лошади русского языка не разумеют, — поддержал отца Глеб, тоже пофыркав паром изо рта.

— А вот это ты зря, сынок. Всё они разумеют, — прошёл в конюшню, где Антип, Гришка–косой и Ефим чистили и убирали лошадей, готовя верховых к седловке.

Веригин, строго покрикивая, руководил работой.

— Матвей Фёдорович, — мысленно поставив его старшим, обратился к инвалиду Рубанов. — Скажи ребятам, чтоб мне коляску заложили, а Глеб верхом решил ехать.

— Максим Акимович, ваше превосходительство, возьмите нас на охоту, — заблажили мужики.

— Я и загонщиком могу, — обозначил свою роль Гришка–косой.

— Ага! — улыбнулся Максим Акимович. — Только неизвестно, куда дичь загонишь. Вообще–то — уговорили. Запрягайте телегу и еды побольше у Марфы возьмите. Антип, что, с вечера не мог сказать, что охотиться мечтаешь?

— Дык, — развёл тот в стороны руки.

— Пойдёмте в дом. Тебе и Веригину дам одностволки, переделанные из военной винтовки Бердана. Вам они привычнее будут. Ефиму тульскую двустволку выделю, а Григорию…

— Ему манок дайте, крякв приманивать… А то подстрелит ненароком, — заржал Ефим, и жизнерадостный смех подхватила вся мужская компания.

Даже Трезор — и тот завизжал чего–то своё, сокровенно собачье.

Уже рассвело, когда обоз тронулся в путь.

Проехав рубановскую улицу и двухэтажный кирпичный дом старосты с медным петухом на крыше, наткнулись на бричку с пьяненьким дьячком из покровской церкви.

— Миряне, я тут у местного батюшки в гостях был, — в полный голос сообщил тот, не думая уступать дорогу. — Чада мои, как вы на протодьяконов Лазаря и Пимена издали похожи, — загудел, словно в пустую бочку, подозрительно приглядываясь к Ефиму с Гришкой–косым.

— Ну ты, кутья прокисшая, — разозлился конюх. — Всё Преображенье отмечаешь?.. А сам–то издали — ну вылитый поп Гапон, — оскорбил почти святого отца.

— О–о, неразумный сын мой, — зарокотал дьякон. — Вот наложу епитимью, узнаешь тогда. Станешь сорок дней по сорок поклонов отбивать, — чмокнул лошадке, словно от горлышка пивной бутылки губы оторвал. — Овца заблудшая, — проезжая мимо телеги буркнул Ефиму.

— Поп — расстрига. Не по чину тебе епитимью накладывать, — не остался тот в долгу.

— Ефим, ну никакого у тебя к батюшке уважения, — развеселился Максим Акимович, закуривая сигару. — Ох, плачет по тебе епитимья…

— А чё он как этот…

Протарахтев по мосту, на котором Рубанов–старший опять погагакал, подъехали к дому чернавского помещика. Тот уже ждал на крыльце.

— Милости просим, — погромче дьякона заорал он. — Какая охота на голодный желудок?

— Как–то неудобно отказываться, сынок. Чайку не мешает попить, — прошли в хлебосольный дом.

— Если одну рюмочку — то можно, — согласился Глеб.

Как и положено, на столе исходил паром пузатый медный самовар. Благоухала разнообразная закуска, и услаждала глаз водочка в запотевших разнообразных хрустальных графинах.

— Гости дорогие, рассаживайтесь. Отведайте чего–нибудь с дороги, — радовалась хозяйка.

— Знакомьтесь. Два страстных охотника, — указал Тавелев на вошедших в столовую пожилых усатых, но без бород, мужчин. — Братья–близнецы Николай Иваныч и Михаил Иваныч.

Поклонившись, те чинно уселись за стол.

— По рюмочке, господа охотники, угощал хозяин. — Закусывайте, не стесняйтесь, а теперь можно и по другой.

— Фадей Михалыч, друг мой, а пошлите человека за Полстяным и в Ильинку за Севастьяном Тарасовичем, — намекнула супруга. — Вот и славно перед охотой люди посидят. А я распоряжусь дворню угостить и лошадей пока распрячь, — засуетилась она.

— Мои работники рожь на молотилке домолачивают, — сообщил приехавший предводитель, поздоровавшись с присутствующими.

Вычислив, по опыту общения, ситуацию, он даже не взял ружьё.

— Снимайте, снимайте сапоги болотные… Туфли вот надевайте, — ухаживала за Рубановыми помещица. — Я у вас в гостях побывала, теперь ваша очередь настала. Успеете ещё наохотиться.

Побеседовали об урожае нынешнего года, сравнив его с прошлогодним. Обсудили овсы и озимые, плавно перейдя к общественным вопросам — предстоящему земскому собранию и выборам губернской управы. Дружно осудили «Витю Полусахалинского» за мирный договор, перейдя на десертный разговор о лошадях и собаках.

— Ну уж оставь, пожалуйста, — горячился один из усатых братьев. — Упряжка–упряжкой, а в троечном деле важны не три лошади, а чтоб ТРОЙКА была… Чтоб сердце радовала… А сейчас что за народ пошёл? — в горячке спора поднялся со стула, опрокинув его, но не обратив внимания. — Ведь никто из нынешних, в настоящей запряжке не понимает… Простите великодушно, — поклонился Рубанову–старшему. — Может в столице только правильно запрячь умеют. В нашем уезде, — глянул на предводителя, — шалишь… Пристяжные нынче в лямках ходят… Конюхи поводков подвязать не умеют… А мы и не требуем, потому как настоящей ТРОЙКИ не ви–ды–ва–ли, — по слогам произнёс он, — усевшись на поставленный стул.

— Кто бы говорил, да не ты! — прожевав мясо и запив водкой, а потом ещё раз запив, чтоб окончательно и куда надо всё провалилось, вытер губы клетчатым платком предводитель. — Бывало, при папане моём, э-эх и тройка отборная была. Вообразите, господа, пятивершковых[11] лошадей как на подбор… Белоснежных в чёрных яблоках. Сила, а не лошади. Коренник — раскрасавец писаный. У вас — сроду таких не имелось, — глянул на усатых братьев. На тройке разномастных кляч катались.

Один попытался вскочить и что–то, соответствующее случаю, сказать, но другой удержал его.

Максим Акимович, удивляясь себе, с интересом прислушивался к беседе: «Сам теперь сельским помещиком стал», — глянул на сына.

Тот тоже внимательно слушал предводителя.

— … Чистопородный орловский рысак. Пристяжные — с лебедиными шеями, кровно–арабскими головами и большими чёрными глазами.

— Ты о жене что ли? — сумел вставить один из усачей, сбив рассказчика с лошадиной темы.

— Собака! — чуть подумав, промолвил Зосима Миронович, запив этот образ стаканом водки. — Какие у папани были борзые, — ностальгически зажевал колбасой пшеничную.

— Видели! — буркнул усатый оппонент, тоже приняв на грудь сорокоградусной. — Глаза чёрные и навыкате… И хвосты колечком, — рассмешил брата и чернавского помещика.

— Ва–а–жные борзые, — не слушая его, продолжал толстяк Полстяной. — Собаки — сила! Длинномордые…

«Как супружница твоя», — подумал, но не отважился озвучить мысль усатый охотник.

— А гончаки какие-е?! И-их! Тридцать смычков одних гончих, бывало, выжлятники выводили. А на смычке — по две собаки. Как пойдут варом варить… Ну, гнать стаей, значит… Да дружно и ретиво голосить при этом… Как там у Некрасова:

Варом варит закипевшая стая,

Внемлет помещик, восторженно тая.

В мощной груди занимается дух,

Дивной гармонией нежится слух…

— Молодец! — захлопали усачи, а за ними и все остальные.

— А какой у папеньки выжлец был, — расчувствовался предводитель. — Зайца матерущего — в секунд брал…

Глеб неожиданно вспомнил из «Войны и мира»: «Николенька, какая прелестная собака Трунила! Он узнал меня, — сказала Наташа про свою любимую гончую собаку. — «Трунила, во–первых, не собака, а выжлец», — подумал Николай».

— …Выжлятник — это тяжкий труд, — перешёл на человеческие личности Зосима Миронович. — Это помощник доезжачего, который отвечает за стаю. Доля его незавидна — целый день мыкаться на лошади во время охоты… А кроме охоты обязан смотреть за собаками. Особенно за любимыми помещичьими — старыми, много «осеней» прожившими. Осень — год жизни борзой или гончей. Ведь возраст их определяется числом охотничьих сезонов — «осеней».

«Лирично! — выпил рюмку водки младший Рубанов. — И поучительно. Много неизвестного для себя узнал».

Затем спор перенёсся в тонкости конституции собаки, а именно, что у неё находится вместо хвоста — правило, по версии предводителя, или — прут. За что стоял усатый охотник.

Ничего не доказав друг другу, помирились на том, что у волка — полено, а у лисы приделана к туловищу — труба.

— Помните у Тургенева, — наморщил лоб предводитель и через секунду выдал:

Он за трубу держал лису,

Показывал соседу…

Вчера, перед зарёй, в лесу

Я подивился деду.

Вечерело…

Распрощавшись, охоту перенесли на завтра.

«Вот что значит нетрезвого дьякона встретить, — подъезжая к дому, вздохнул Максим Акимович. — Лучше бы заяц дорогу перебежал…»

— Тятька, — шмыгнул носом Глеб, — кажись, конногвардеец с нас оборжалси…

— Сынок! Ты уже изучил деревенский говор?! — восхитился Максим Акимович. — В высшем свете очень пригодится…

На следующее утро, в расширенном составе — навязался Трезор, по–партизански — Рубанов–старший даже не га–га–кал на мосту, миновали хлебосольную Чернавку.

— Барин, табачок закурить разрешается? — повернулся к господам Ефим.

Глеб на этот раз ехал с отцом в коляске, рассудив, что выезжать верхом — плохая примета. Подсёдланный конь его шёл за коляской на привязи.

— Сделай милость, дыми, — тоже достал сигару Максим Акимович.

Солнце только–только всходило.

«Хорошо! — порадовался Глеб. — Словно и не было войны».

Ему не хотелось вспоминать войну… Не хотелось вспоминать женщину, что собиралась убить его… И не хотелось больше стрелять по людям.

«Вот для того Бог и придумал охоту, чтоб человек сбросил с себя груз накопившихся проблем, стреляя в кого угодно, кроме людей. Выходит, что желание убивать — в самой сути человека? — поразился он. — Неужели, надев фрак и белые перчатки — мы по–прежнему звери?..»

— Ты чего задумался, сынок, — ласково толкнул его плечом отец. — Стопарик коньячку не желаешь? — выудил из–за пазухи фляжку.

— Меткость нарушится, — отказался Глеб.

— Ошибаешься! Выдержку характеру придаёт, крепость рукам и зоркость глазам, — налил в отвинчивающуюся пробку и одним глотком укрепил руку и зоркость…

Кавалькада въехала на заросший невысокими ивовыми деревцами пригорок и остановилась.

Господа вышли размять ноги и сделали ещё одну попытку прогнать собаку.

— Трезор, домой! — приказал Рубанов–старший.

— А то на губу отправлю! — дополнил младший.

Укоризненно поглядев на них, пёс отбежал и внимательно, видно взывая к совести, стал наблюдать за своими гонителями.

«Гонители» так же внимательно глядели с пригорка вниз, куда уткой ныряла дорога.

— Речушка какая–то. Чего–то я её и не помню, — оглянулся на приближающегося Трезора Глеб.

— И мосток такой же как в Рубановке — хилый и раскуроченный… Брысь! — тоже оглянулся генерал.

Трезор, пустив волну негодования от башки до хвоста, и почесав потом за ухом, отошёл от греха на старое место лёжки.

— Таперя по ухабам и колдоёбинам прыгать придётся, — уже без разрешения задымил самокруткой Ефим.

— Колдобинам, — поправил его генерал.

— Сейчас сами убедитесь — по чём, — не сдавался конюх.

— Навоз что ли куришь?

— Никак нет. Махру, — поплевал и загасил пальцами окурок. — Но недолго, версты три, — ввёл в задумчивость господ. — А там вновь просёлочная дорога пойдёт до Полстяновки, — раскрыл он тему.

Спустившись под гору, вброд пересекли узкую речушку — по мосту не решились, и медленно потарахтели по колдобинам, вернее, по тем выступам, кои назвал Ефим, добравшись, наконец, до наезженного тракта.

Проехав большую деревню, где местные собаки всё же сумели отогнать чужака за выселки, остановились у барского дома.

Возле обширной, красного кирпича конюшни, на коновязи стояли три подсёдланных лошади и коляска с парой впряжённых гнедых.

У крыльца дома какая–то бабка укладывала на телегу узелки и корзины.

Тут же крутились четыре охотничьих собаки и столько же сидели на привязи у крыльца.

На приезжих они совершенно не обращали внимания, интересуясь лишь друг дружкой.

— Господа–а! — зевая, выбрался на крыльцо предводитель. — Не желаете ли закусить.

— Нет–нет–нет, — активно стали отнекиваться Рубановы. — Охота прежде всего.

— Доброе утро, — отжимая с крыльца хозяина, вышли из дома Севастьян Тарасович и два близнеца Ивановича.

— Здравия желаю! — Если «чай» пить не сядем, оно перейдёт в добрый и удачный день, — поздоровался с охотниками Максим Акимович.

Глеб лишь коротко поклонился.

Обсудив четырёх привязанных пойнтеров, которые принадлежали усатым близнецам и ильинскому помещику, Зосима Миронович представил гостям своих сеттеров. Но они тут же перемешались и Рубановы не разобрались, кто Фагот, а кто — Будилка.

На этот раз Глеб тоже решил ехать верхом: «Пусть в колясках толстые и пожилые разъезжают», — ловко взлетел на жеребца. Тот, от плохого настроения, что ли, взлягнул задом и, заржав, поднялся на дыбы.

Усидев, Глеб, под одобрительные взгляды охотников, мигом укротил рысака.

— Буен орловец! Ох, буен! — похлопал коня по шее старший Рубанов, с гордостью поглядев на сына.

Наконец длинный транспорт тронулся со двора.

Пелагея Харитоновна, стоя на крыльце, махала отъезжающим белым платочком.

«То ли язвит по привычке, то ли так у них заведено», — призадумался Максим Акимович, впрочем, тут же забыв худую даму.

Обоз проехал перелесок, в котором к нему присоединился вездесущий Трезор, и двинулся дальше, съехав с просёлочной дороги на колдобины и ухабы.

Через час добрались до заросшего камышом и осокой озера, куда впадала извилистая речушка с пологими, топкими берегами и чахлым мостиком, терпеливо поджидающим ротозеев.

В камышах беспрестанно бухали выстрелы, а по берегу стояли телеги и коляски.

— Всё по Чехову, — в сердцах плюнул Полстяной: «Каждое болото было буквально запружено тарантасами», — процитировал он.

— Антон Павлович тоже в этих местах охотился? — прикинулся тупицей Глеб, — вновь усаживаясь на коня и задумчиво разглядывая Трезора, увлечённо обнюхивающего собак. — Угощения не получилось, — вспомнил об обещании предводителя угостить охотой.

Но того основательно, словно дамасский клинок, закалила супруга, и было трудно пронять язвительными замечаниями.

— Пустяки! — кряхтя, забрался в коляску, попутно уцепив узелок с продуктами из подъехавшей телеги. — Едем дальше… Куда Чехов телят не гонял… Тьфу, то есть — Макар, — с наслаждением откусил от вынутого из узелка пирога.

Поехали по берегу реки, которая, извиваясь девичьей косой, терялась где–то вдали, к удивлению Рубановых, постепенно становясь всё шире и шире.

Удаляясь от неё в сторону, миновали луг со скошенной травой и стогами сена, провалившись в неглубокую котловину с двумя крутыми возвышенностями по краям. Одна зеленела озимыми, другая желтела скошенной пшеницей. По склонам котловины рос ивняк с редкими невысокими дубками и кустами малины и смородины.

Полстяной, бросив под ноги тряпку, что совсем недавно выполняла значимую роль узла с провизией, предложил перекусить под чахлой сенью дубков и малины со смородиной.

Но над головами заколебавшихся охотников пролетел солидный бекасиный выводок, враз настроив их на нужную волну.

— После, после пообедаем, господа, — почувствовал охотничий азарт Максим Акимович.

Севастьян Тарасович слез с лошади и, подтянув подпругу, выразил общее мнение:

— А то под этой хлипкой сенью и закончится охота…

Все, кроме Зосимы Мироновича с ним согласились, направившись к густеющему вдали жёлто–красному лесу.

В лесу вновь наткнулись на реку.

— Слава Богу, народу, кроме нас, здесь нет, — привязали лошадей к дереву усатые Ивановичи и свистнули собакам.

— Греет как, — прокомментировал погоду один из них.

— Так время обеда уже, — глянул на солнце Полстяной.

— Зосима Миронович, оставайся здесь обоз караулить, а твоих собачек мы заберём, — обрадовал предводителя Максим Акимович.

— Да Бога ради… А то и нога чего–то болит, — подвёл под свою лень и разыгравшийся аппетит медицинскую составляющую, с внутренним трепетом оглядывая пищевое эльдорадо на своей телеге. — А вам, господа охотники, желаю настрелять целую гору болотной дичи: бекасов, дупелей и гаршнепов. Только мнится мне, что сейчас они покинули родное болото и жируют на поросших отавой лугах. Вот я и примечу, когда обратно полетят, где их лучше стрелять…

Не слушая его, охотники разобрали собак и стали расходиться по заросшему камышом и осокой берегу.

— Сынок, ты этим краем реки иди, а я туда, — махнул рукой Максим Акимович, указывая направление.

Глебу было всё равно, в какую сторону идти.

Трезор, как нарочно, увязался за ним и радовался жизни, гоняя двух сеттеров. Охоту собаки и в мыслях не держали, как понял Глеб, а резвились, бегая по мелководью, и даже спугнули многочисленный бекасиный выводок.

«Н-да, управлять собаками явно не получится, — услышал ружейные выстрелы. — А у людей дела идут… — позавидовал, входя по колено в воду. — Хорошо хоть дно песчаное, — осторожно ступал в болотных сапогах, держа перед собою ружьё. — Словно павловец на параде, — то ли хмыкнул, то ли крякнул он, высматривая в прибрежных камышах уток, и слыша несмолкающие уже выстрелы. — По–моему, что–то вон там мелькнуло», — замер, вглядываясь в прибрежные заросли.

Громко хлюпая по воде лапами, мимо прошлёпали три весёлые собаки, а разыгравшийся Трезор, к тому же, случайно толкнул его.

Сделав шаг в сторону, Глеб неожиданно ухнул по пояс в яму. Как нарочно, в ту же минуту из камышей тяжело вылетел красавец–селезень. Теряя равновесие, в падении, он выстрелил, и прежде чем с головой уйти под воду, увидел, как селезень, словно брошенная кем–то мокрая тряпка, плюхнулся в реку.

Когда, отфыркиваясь, вынырнул, все три собаки виновато стояли рядом, а рыжий крупный сеттер — то ли Фагот, то ли Будилка, держал в пасти огромную птицу.

Прочувствовав торжество момента, Трезор крутил бубликом хвоста и высунув красный язык, даже не пытался отнять у товарища добычу.

Через час, сидя у разожжённого костра, охотники делились впечатлениями, временами, с завистью поглядывая на убитого Глебом селезня, размером и ярким окрасом выделявшегося из кучи бекасов, дупелей и гаршнепов.

— Да-а, Глеб, угораздило тебя, — заботливо запахивал на груди сына засаленный тулуп, подстеленный Гришкой–косым для мягкости на телеге. — Моя собака хорошо работала, — погладил мокрую голову лежащего рядом сеттера.

— Так точно! Флейта умная собачка, хотя и баба, — похвалил псину Полстяной, за обе щёки уминая колбасу и запивая пивом. — Нажравшийся до отвала гаршнеп смирён и ленив, — прилично откусил от батона колбасы. — Днём его с места не сдвинешь. Крепко сидит и неохотно оставляет насиженную кочку.

«Ага! Особенно если рядом целая телега снеди, — подбросил в костёр ветку Максим Акимович. — Чисто про себя рассказывает».

— … Собаку и охотника, поэтому, подпускает близко. Флейта — молоде–е–е-ц, — сыто икнул и продолжил: — Этих гаршнепов только и стреляют из–под легавой собаки, потому что найти поганца и поднять без собаки — невозможно. А по качеству мяса, на мой взгляд, он превосходит бекаса, но уступает дупелю, — облизнулся, глянув на гору битой птицы.

— …А мой пойнтер замер в стойке, я так осторожненько с боку подхожу-у, а тут — бац, парочка дупелей вылетает… Под углом так… Я такой — бац, а потом снова — бац, — не слушая Полстяного, бахвалился один из усатых Ивановичей. — Красивым таким дуплетом обоих уложил. Гляжу, собаки несут…

— А у нас Веригин застрял, — дымил цигаркой Ефим — охота всех сравняла. — Провалились его бутыли деревянные в ил… «Помогитя–я», орёт.

— Не орал я, а мужественно терпел радости охоты… Ежели, конечно, повнимательнее приглядеться, то тонул, как крейсер «Варяг», — оправдывался Веригин, попутно опрокидывая в себя стаканчик пшеничной. — Главное — ружьё не утопил.

— Еле выдернул этого Варяга из ила, — докончил повествование конюх.

— Я и говорю, — добрался до водочки Полстяной, не слушая о тяготах безногого «крейсера». — Главным фактором охоты являются собаки…

— А я считаю — меткий глаз важнее собак, — высказал свою точку зрения ильинский помещик, посмеявшись над страданиями «Варяга».

Закипел страстный спор.

Иванычи в данном вопросе разделились поровну, как подсчитал Ефим.

Один принял точку зрения Полстяного, другой — Севастьяна Тарасовича.

Рубановы просто блаженствовали, наслаждаясь прекрасным днём, костром и романтикой охоты.

До октября они предавались, как выразился прочитавший всё–таки Сабанеева, Максим Акимович — усладам охоты.

В октябре захолодало.

Окрестные помещики занялись хозяйственными делами и Рубановы охотились без них. Из собак остался только сеттерный пойнтер Трезор, как определил его породу Глеб.

Вода стала весьма холодной, поэтому охотились с лодки, за огромадные деньжищи приобретённой у Ермолая Матвеевича. Правда, он, умело организовав мужиков, забесплатно перевёз её на долгуше к полюбившейся охотникам речке.

Сначала стреляли дичь днём, но постепенно стали практиковать ночную охоту.

Рыбак Афоня с Антипом выстроили шалаш, завезли туда купленную за деньги господ печку–буржуйку и иное барахлишко, дабы подрабатывать сторожами «шхуны». Днём блаженствовали на рыбалке, временами Антип промышлял и охотой; ночью, как положено сторожам, дрыхли. По мнению Трезора и Глеба — без задних ног.

Трезор, к удивлению Рубановых, не боялся лезть в холодную воду и приносить из камыша подстреленную дичь — его за это щедро угощали вкусной колбасой.

Так как выезжали из Рубановки в сумерки, а соседние деревни проезжали в темноте, помещики в гости не заманивали — как и Афоня с Антипом, мирно спали.

Словом — охотничья жизнь наладилась и катилась по накатанной колее.

Моряками служили: кучер Ефим — на вёслах. «Моторист», по мнению Трезора и Глеба. Гришка–косой — рулевой. Трезор — капитан. Так Рубанов–старший распределил обязанности и должности экипажа. Веригин поддерживал на берегу костёр, выполняющий роль маяка.

Его в лодку не брали, дабы не проткнул своими перевёрнутыми водочными штофами днище.

— Ефим, ну ты чего сегодня вёслами как хлопаешь?! — ворчал Максим Акимович, промазав по взлетевшей утке. — Не дёргай лодку, тебе говорят. Плавно веди, — выплыли на лунную дорожку.

«Лунная соната» в охотничьем варианте, — подумал Глеб, отвлекшись от нотаций мазавшего по уткам отца. — Натали говорила, что Бетховен посвятил её семнадцатилетней ученице, графине Джульетте Гвичарди… Интересно, а у Джульетты были жёлтые глаза?» — любовался лунной дорожкой, ночной рекой и ярким костром на берегу.

— … Вот по ней и следуй, — отвлек от раздумий и вернул его к суровой действительности голос отца. — Утки любят садиться на жёлтую водную полосу… Быстрее, Ефим, активнее греби… Вон, шагах в шестидесяти, парочка уток приводнилась. Тише, Трезор, не скули, — нервничал Рубанов–старший.

Выстрел — и вновь промах.

— Папа', не забывай об упреждении, не нервничай, учитывай ветер и скорость полёта утки.

— Не учи меня, молод ещё, а ветра и в помине нет, — нажал на курок.

Ружьё в ночной тиши тяжко бахнуло, прервав, на этот раз, полёт взлетевшей утки.

Срезанная зарядом дроби, она громко врезалась в реку среди тонких и редких зарослей камыша на отмели.

— Куда, зараза, делась? Да греби, греби к ней, — всматривался в расходившиеся круги тёмной воды в месте падения. — Глеб, держи Трезора. Прежде с уткой определиться следует…

— Нырнула! — протяжно от вёсельной нагрузки произнёс Ефим.

— Утопла! — высказал своё мнение рулевой.

— Следим все, где появится, — не слушал «моряков» Максим Акимович, водя стволом из стороны в сторону.

Глеб внимательно всматривался в черноту воды.

Заинтересованный падением кряквы Трезор, изнывая в мечтах о колбасе, стучал хвостом по днищу и рвался искать птицу в плавь.

— Смотрите, по лунной дорожке плывёт, — заметил утку Рубанов–старший. — Это сколько же сажен она под водой отмахала? — поразился он, выцеливая дичь. Но кряква опять исчезла из вида.

— Она, стервь пернатая, только клюв из воды может выставить, и таким воровским способом тикать.

Но ещё раньше, чем Ефим это произнёс, Глеб засёк быстро плывущую к заросшему камышами берегу, утку.

— Вон она. К берегу удирает.

Разволновавшийся отец вновь потряс ночной воздух громом выстрела.

Дробь хлестнула по воде, будто кто ударил арапником.

Рябь исчезла, а вместе с ней и утка.

Трезор не выдержал, поставил лапы на борт и бухнулся в воду.

— Во балбес! Чуть меня за собой не утянул, — осудил собаку Глеб, тряся рукой.

Ефим, напряжённо выгибая спину, гнал лодку к тому месту, где последний раз появилась крякуша.

Разогнавшись, лодка прошила камыши и врезалась в берег.

Глеб подхватил чуть не упавшего отца и крикнул: «Утка», чтоб отвлечь его от «моториста».

— Где? — стал озираться тот пор сторонам, забыв про Ефима.

— И Трезор убежал, — вслушивался в шелест камыша Глеб. — Пойду, поищу, — вылез из лодки и пошёл вдоль берега, обходя невысокие заросли тальника.

Костра, что разжёг Веригин, отсюда не было видно. Но луна на совесть освещала реку, камыши и заросли молодого ивняка, превращая их в нечто нереальное и потустороннее.

«Днём всё видится как–то веселее», — позвал собаку и услышал приближающийся шум и шлепки лап по воде.

Через минуту, блестя глазами, из камышей выбежал мокрый и чёрный в ночи пёс. Глебу он показался огромным и не похожим на ласкового баловня Трезора: «И ещё эти сверкающие в лунном свете глаза, — перекрестился он. — Чего–то в пасти несёт. Кулика что ли? — вглядывался в приближающуюся собаку, и вздрогнул, когда увидел, что это была чёрная летучая мышь. Ему стало жутко от её трепещущих крыльев и злобных глаз. — Да что со мной? На войне не боялся, а тут струсил. Но на войне всё было реально и без этой фантасмагории…»

А пёс настойчиво тыкал летучей мышью в руку.

«Вот гадость, — пересилив брезгливость, взял из пасти собаки мышь и застыл, неожиданно вспомнив чёрную женщину, что стреляла в него. — Глупые ассоциации», — размахнулся, чтоб отбросить подальше эту ночную сущность, и почувствовал болезненный укус.

— Глеб, где ты? — услышал голос отца, вернувший его в реальность мира, и оглядел прокушенное запястье, из которого обильно текла кровь.

«Вену прокусила, — пошёл на голос, обтерев кровь о рукав венгерки. — Всё не случайно! — размышлял, бредя к лодке. — Что означает это жизненное предсказание? О чём предупреждает меня Бог и к чему готовит Судьба?!»

Утром рука распухла, и Максим Акимович отправил Ефима в уездный город за доктором. К вечеру у Глеба поднялась температура и, ясное дело, охота отменилась.

Лучше ему стало лишь через несколько дней, 10 октября. Именно в этот день принесли телеграмму, оповещающую, что Михаил Иванович Драгомиров очень плох.

«Супруга отправила… На мой адрес в Петербург о беде сообщили… Непременно следует ехать в Конотоп. А рядом — его поместье. Слава Богу, Глебушка поправляется, — перекрестился Максим Акимович. — Но ещё раз эскулапа вызову. Заодно и рану обследует. Сынок и соврать может: «Не болит, не болит…». Я в Киев, оттуда до Чернигова… А сын — домой, в Петербург. Первого ноября ему в Москве на службе следует быть…»

У врача оказались свежие газеты, из которых Максим Акимович узнал, что добраться в данный момент куда–либо — весьма проблематично. Сам министр путей сообщения князь Хилков застрял в Москве. Забастовала Николаевская железная дорога. Князь без конца принимает депутации, но толку от этого никакого, с интересом просматривал газеты: «Нижний Новгород, 9, 10. Ночью на главной улице в полицейский разъезд брошена бомба. Есть тяжелораненые. Преступник скрылся. Взрыв был оглушительный». — Что в России творится!.. Торчу тут в Рубановке и не знаю ни черта… Вот ещё новость: «Николаевский вокзал охраняется войсками. Утром из Петербурга прибыл в Москву пассажирский поезд № 13, затем из Лихославля пассажирский поезд № 31‑й., застрявшие в пути. Скорый и курьерский поезда, дойдя до станции «Тверь» были возвращены обратно в Петербург». — Значит, через Москву ехать куда–либо без толку. Да и крюк какой получится… Попробую через губернский город».

Ранним утром, сонный Ефим повёз генерала с денщиком в губернский город. Ехали, как водится, с «перекурами», давая отдых лошадям, и добрались чуть ни к вечеру.

На вокзале в кассе Рубанова уведомили, что несколько поездов были отменены, а ближайший — пойдёт завтра утром. Тот же кассир рассказал подробности случившегося в городе инцидента. Выпучив глаза, поведал, что вчера, при возвращении с митинга, бывшего за городом, произошло столкновение между казаками и толпой. Выстрелами из толпы ранены две лошади. При этом арестовали двести человек, — чуть не высунул в окошко голову: «Но сто семьдесят сразу отпустили. А когда они вышли, получили крепких звездюлей от поджидавших их казаков — неча по лошадям стрелять…»

Делать визит губернатору Рубанов не стал, а отпустив Ефима, ночь провёл в гостинице за чтением газет. Из тревожных статей узнал, что некоторые пассажиры скорого поезда, застрявшие в Туле, отправились в Москву на лошадях, согласившись уплатить по 100 рублей и дороже за тройку. А в самой Москве около здания Константиновского межевого института собралась толпа бастующих рабочих в несколько тысяч человек, но была рассеяна прибывшими воинскими частями.

«Что творится, — покачал головой, — но, думаю, до первого ноября, как Глеб на службу выйдет, всё успокоится. А вот и положительное известие, — обрадовался он: «10‑го октября в Петергофе выборные московской народной добровольной охраны имели счастье поднести Его Величеству Государю Императору икону и представить адрес, подписанный членами народной добровольной охраны, в числе около ста тысяч». — Пусть цифра преувеличена, но всё равно славно. Не все веру в Бога потеряли. Есть ещё, кому за Русь—Матушку постоять, — ярко представил, словно сам присутствовал при этом, Николая, принимающего поднесённую икону. — Может, строже с врагами отечества станет. Если не с внешними, так хоть с внутренними».

Где провёл ночь Антип, которому снял отдельный номер, не спрашивал, поразившись утром фиолетовому «бланшу» у того под глазом: «Наверное, мстил за пораненных лошадей».

Утренний поезд тоже отменили. Уехали на вечернем. Причём Максим Акимович, презрев «сословные предрассудки», купил Антипу билет в вагон 1‑го класса.

Одеты они были не в военную форму, а бекеши, отороченные у Рубанова белой меховой отделкой по краю воротника, рукавов и карманов, а у Антипа — чёрной. Но фуражки на них были одинаковые офицерские. Антип своей очень гордился. Словом, в купе ехали два отставных старших офицера.

До Чернигова добирались более трёх суток, бесконечно «отдыхая» в тупиках и на полустанках.

Живым Драгомирова Рубанов не застал. Приехал в день похорон, 15 октября.

Утром следующего дня уехали в Киев и тут вновь застряли.

На вокзале, куда стекались все сведения, они узнали, что железнодорожники юго–западных направлений, ведущих на Полтаву, Курск, Воронеж и Москву — бастуют. Петербургские поезда на сегодня тоже отменили.

— Может, завтра пойдут, — безразлично сообщил похмельный кассир. — Не велика птица, — уныло глянул на Антипа в прекрасной офицерской фуражке.

Максим Акимович сторожил два баула, сидя на лавке в просторном зале: «Генералом, всё–таки, как–то легче жилось», — слушал рассказы пассажира, который представился надворным советником.

Рубанов отрекомендовался подполковником в отставке, что тоже относилось к седьмому классу Табели о рангах.

Как равному, киевлянин поведал соседу по лавке и железнодорожным страданиям, что не может уехать уже второй день, что в городе творятся форменные безобразия:

— Государь, по доброте своей, дал университетам 27 августа «автономию». Полиции в высшие учебные заведения вход воспретили, — начал пространно объяснять ситуацию. — Теперь кому угодно можно там собираться и что хочешь говорить. Воспользовавшись этим либеральным законом, в начале месяца в политехе собралось до пяти тысяч человек. Мой приятель там преподаёт. И что поразительно, — снизил голос, — по его словам, преобладала еврейская молодёжь, — поднял палец, — по преимуществу женского пола… Это нонсенс. Этого не может быть… Не может и не должно, — чуть не выкрикнул он. — Простите, ради бога, нервы, — вытер платком вспотевший лоб. — А 13 октября на митинге в университете собралось до десяти тысяч человек разнородной публики, — написали газеты, — где речи произносили эсеры и бундовцы. Кто это такие? Откуда взялись на нашу голову? Объявили сбор средств на оружие… И всё это открыто, ни от кого не скрываясь… Говорят, что присутствующие бросали золотые монеты, крупные кредитные билеты, а одна дама даже вынула из ушей дорогие серьги. Ведь это — на оружие… По людям будут из него палить, не понимают что ли?! А в ответ — по ним…

«Вот оно, предверие гражданской войны, — подумал Максим Акимович. — Пощады никому не будет. Своих станут убивать с большим желанием, чем врагов — японцев, например. Потому как здесь — ненависть! А там — обязанность и приказ».

— … Простите, опять разгорячился, — отвлёк Рубанова от раздумий голос соседа. — Позавчера, по соглашению издателей газет, все они, кроме патриотичного «Киевлянина» прекратили выпуск изданий. А вчера один мой родственник ехал в трамвае. Так на его глазах зашли пять человек, заорав, что они из «летучего отряда». Он ещё хотел пошутить, почему, мол, едете, а не летите. Спасибо сдержался. Так вот. Отняли ручку от мотора у вагоновожатого, попутно наклав ему в шею — спасибо не убили, и вытолкали всех ехавших из дверей. А почтово–телеграфную контору и вовсе остановили, показав адскую машину. Барышни завизжали и разбежались, — вновь вытер платком лоб. — Скажите мне, куда катимся? — горестно вопросил он, поднимаясь и прощаясь.

* * *

В Петербурге от всех этих забастовок и стачек царила полнейшая растерянность.

Начальник Канцелярии министерства Императорского Двора генерал Мосолов беседовал со своим родственником, братом жены — Треповым.

— Дмитрий Фёдорович, сейчас все признают необходимость реформ, но почти никто не отдаёт себе отчёта в том, как они должны выглядеть. Одни высказываются за конституцию, другие — за диктатуру. Ты за что?

— Разумеется — за диктатуру, — не задумываясь, ответил Трепов.

— Дмитрий Фёдорович, заклинаю тебя. Если подобный вопрос задаст государь, выбери — конституцию… Не лишай мою супругу брата, а меня — шурина. Видишь, что на улице творится.

По Финскому заливу гуляли высокие пенистые волны, валяя небольшой пароход с боку на бок.

Граф Сергей Юльевич Витте, мужественно терпя качку, пробегал глазами доклад и одновременно вёл беседу с обер–гофмаршалом Двора, генерал–адьютантом графом Бенкендорфом.

— Народ потерял чувство долга и любовь к родине. Куда это годится, в такую погоду морем в Петергоф идти. Железные дороги бастуют.

«Неприкосновенность личности, свобода совести, слова, собраний, союзов», — Скажите спасибо, что не в плавь на лодке добираетесь, — отвлёкся от чтения доклада Витте.

— На какой лодке, ваше сиятельство? — порадовал титулованием Сергея Юльевича. — У меня суставы ломят и голова болит…

— Вот если голову в поезде проломят, ведь сильнее болеть станет? — хмыкнул новоиспечённый граф, вновь уткнувшись в текст: «…Привлечь к выборам в Государственную Думу все слои населения; признать Думу законодательным органом, без одобрения которого ни один закон не может вступить в силу…»

— Вы правы. Наши невзгоды, по сравнению с царскими — мелки и пустячны. Вдруг государю с семьёй придётся искать пристанище за границей, спасаясь на яхте.

— Да почему же непременно на яхте? — оторвался от доклада Витте: «Я как Юлий Цезарь, несколько дел одновременно делать могу», — внутренне погордился собой. — Немецкий кайзер четыре крейсера прислал на выручку своего кузена…

«И чего он радуется? На самом деле, что ли, как при Дворе шепчутся, намеревается президентом Российской Республики стать?» — внимательно глянул на графа «полусахалинского» Бенкендорф.

«Чего это на меня так подозрительно внук первого шефа жандармов уставился?» — забеспокоился Витте.

Генерал–адъютант Рихтер, заступив на дежурство, первым делом прочёл в камер–фурьерском журнале: «В субботу 15 октября в 11 часов утра в Петергофе под председательством государя состоится совещание. Будут присутствовать: великий князь Николай Николаевич, генерал–адъютант барон Фредерикс, генерал–адъютант Рихтер и граф Витте».

«О-о! И мне совещаться придётся. Удивительно… Вместе великого князя Владимира Александровича приглашён Николай Николаевич — длинный. К чему бы это? Из–за чего — ясно! 25 сентября его сынуля, великий князь Кирилл Владимирович обвенчался в Баварии со своей двоюродной сестрой Викторией Мелиттой — дочерью великой княгини Марии Александровны, которая приходится родной сестрой Владимиру Александровичу. Эх, и чудят сильные мира сего, — размышлял сановник. — Бедный наш император. Ведь эта Мелитка была замужем за родным братом императрицы Александры Фёдоровны великим герцогом Эрнестом Гессен—Дармштадским. Оставив мужа, вышла замуж за кузена… Звезда царского дядюшки явно закатывается… Господи, о чём я думаю, тут звезда императора и России того и гляди закатится…»

Совещание государь начал с вопроса к Витте:

— Сергей Юльевич, позавчера Я вас уведомил, что вы назначаетесь председателем объединённого Совета Министров, для восстановления порядка повсеместно. Ни Комитета, а Совета Министров, как вы изволили слышать, где все министры обязаны вам подчиняться… По любому вопросу министерства, основное решение остаётся за вами.

— Ваше величество, простите великодушно, но прежде хотелось бы увязать все вопросы с политической декларацией, кою будем сейчас обсуждать.

— То есть, вы примете пост лишь при условии одобрения составленной вами программы? — переспросил Николай Николаевич, требовательно глядя на Витте.

— Это, ваше высочество, важнейший политический шаг Российского государства, — ушёл от прямого ответа великому князю. — Для умиротворения страны нужно избрать один из двух путей: назначить энергичного военного человека и всей мощью государства раздавить крамолу… Но затем может статься так, что через несколько месяцев она появится вновь. И снова репрессии… И так до бесконечности, — стал он лукавить и юлить, дабы опорочить и сделать неподходящим этот вариант.

— Какой же другой путь? — перебил его великий князь.

— А другой путь — предоставление гражданских прав населению.

— Как во Франции, что ли? — иронично произнёс Николай Николаевич.

Барон Фредерикс, доброжелательно кивнув ему, плебейски, по разумению графа Витте, поднял вверх большой палец.

— Вот сейчас дай гражданские права кавалерийским лошадям: не бить плетью, не колоть шпорами, не ездить на них верхом, а если ехать, то маршрут на их усмотрение, — развеселил Фредерикса и императора, — то что из этого выйдет?.. Лошадиный бар–р–дак! А в вашем случае, Сергей Юльевич — государственный бардак получится.

— Это, господа, что хотите говорите, единственный путь на данном этапе развития государства. Единственный.., — горячо отстаивал свою точку зрения Витте. — Ежили вы, Николай Николаевич, согласны и готовы на роль диктатора — ради Бога… Можно обсудить и эту тему.

Император внимательно и с тайной надеждой глядел на великого князя.

Тот задумался.

Витте, по привычке, даже не замечая, принялся мять какую–то бумажку.

«Вот по правильному назначению и следует использовать твой манифест», — глядя на его манипуляции, подумал генерал–адъютант Рихтер.

— Нет, господа! — разочаровал всех, кроме Витте, великий князь. — На роль диктатора я не гожусь: «Пристрелят, как моего родственника, Московского генерал–губернатора… Вот если бы императором…»

Заседали долго. Устали от споров. Сделали перерыв. В три часа пополудни совещание возобновилось.

Витте немного запоздал, корректируя проект Манифеста согласно выдвинутым замечаниям.

Вечером государь, поблагодарив присутствующих, закрыл заседание, сказав Витте, что помолится Богу, подумает, и после этого сообщит о намерении подписывать или нет Манифест.

Помолившись и подумав, велел барону Фредериксу призвать статс–секретаря Горемыкина и барона Будберга, ожидающих в Петергофе, и передать им на рассмотрение злосчастный документ.

— Сергей Юльевич вместе с Николаем Николаевичем в Питер поехали, — так, между прочем, сообщил государю Фредерикс. — Интересно, кто кого переубедит…

«У Николаши мозгов не хватит Витте в чём–то убедить», — вздохнул император.

Поздним уже вечером Горемыкин с Будбергом раскритиковали проект Манифеста.

Член Государственного совета Горемыкин принципиально не соглашался с необходимостью такого акта.

— Ваше величество, — стал обосновывать свою точку зрения, — сам народ наведёт порядок в стране, если власти не могут, — уколол Николая и правительство.

— То есть — как народ? — удивился царь.

— Это уже и происходит во многих городах. Забастовщики и те, кто их направляет, явно перегнули палку. Прекращение работы больно ударило не только по забастовщикам, но и по простому населению. На рынках закончились продукты. Нет подвоза из–за железнодорожников. В мясных рядах нет мяса. Детям негде купить молока. Нет лекарств для больных — бастуют аптеки. Обыватель в раздражении, мягко сказать ежели… И раздражение это выплёскивается отнюдь ни на власти, а на самих забастовщиков. Железнодорожники вначале храбрились, теперь носа из дома не высовывают. Где их встретят — бьют, не покладая рук. Студентов не только бьют — калечат. Ибо в них видят подстрекателей.

— Я всё для них делаю. Автономию учебным заведениям дал. Учитесь на здоровье…

— Извините, ваше величество, после этой «автономии» они и начали беспредельничать… Вплоть до того, что вместо учебников — револьверы закупают, — разошёлся Горемыкин. — Из Москвы дошли сведения… приказчики и торговцы из Охотного ряда, где прилавки совершенно опустели, первыми начали лупить забастовщиков. И представьте себе — действует… Заработал водопровод. Служащие трёх железных дорог: Казанской, Ярославской и Нижегородской, прекратили стачку.

— Приблизьте к себе национальные силы, ваше величество, поддержите патриотов, и в России наступит успокоение и водворится мир, — посоветовал самодержцу, по окончании аудиенции, Будберг.

«Жаль, Рубанова нет. Уверен, он бы подсказал правильное решение», — отпустил советников Николай.

Перед сном позвонил Трепову, предложив стать диктатором не только в столице, но во всей России.

Подумав для приличия, и восстановив в памяти разговор с генералом Мосоловым, Дмитрий Фёдорович с сожалением отказался от царского предложения, очень этим разочаровав Николая.

Царь всю ночь не спал, думая — нужен стране Манифест или нет: «Опять этот сакраментальный шекспировский вопрос — быть или не быть… Подписывать — или нет!»

После бессонной ночи, морально разбитый и с тяжёлой головой, в одиночестве пил чай в кабинете, вспоминая легенду о Буридановом осле, который стоял между двух стогов сена и не знал, с какого начать трапезу: «Так и издох, бедняга, от голода», — невесело улыбнулся император, услышав через неплотно прикрытую дверь громкий голос в приёмной.

— А что, Ники у себя или в парке на охоте?

«Язвит Николаша», — отвлёкся от раздумий государь, прислушиваясь к старческому тенору барона Фредерикса:

— Николай Николаевич, тебе выпала честь стать спасителем России. Водвори суровой рукой в ней мир и согласие…

— Какая, к чёртовой матери, честь? — перебил министра Двора великий князь. — А суровой рукой пущу в свой лоб пулю, если Ники не подпишет Манифест.

«Вот те раз! Как Витте сумел вчера убедить Николашу», — спокойно встретил ворвавшегося в кабинет двоюродного дядю, который тут же театрально бухнулся на колени и возопил:

— Ваше величество… Манифест необходим России для ея блага…

«На старославянский перешёл», — хмуро глядел на великого князя.

— Не подпишите, я застрелюсь прям здесь, у ваших ног.

«Перед смертью на «вы» перешёл, — вздохнул император. — Не стану уподобляться Буриданову ослу, хотя это сравнение и некорректно», — макнул перо в чернильницу и аккуратно поставил подпись.

Глядя на сохнущие под документом чернила и довольное лицо великого князя, подумал: «Может рядом, в скобочках, приписать — «осёл»».

17 октября, так и не сумев выехать из Киева, Рубанов решил нанести визит генерал–губернатору Клейгельсу, в прошлом году исполнявшему должность Петербургского градоначальника: «Как о нём говорили в столице — человек ограниченный и знающий более природу лошадей, нежели людей, — улыбнулся своим мыслям, глядя на толпы студентов и гимназистов, запрудивших тротуары. — И разговор всегда начинает с фразы «Хотя я человек известных форм», — едва сдержал смех, дабы сидевший рядом в коляске Антип не подумал о барине чего дурного…

Расплатившись с извозчиком, он был остановлен у парадного входа швейцаром, долго выяснявшим — кто такой и по какому вопросу.

Стоявший рядом жандарм подозрительно косился на посетителей в бекешах.

«Следовало, всё–таки, в форме ехать, — начинал злиться Максим Акимович, объясняя непонятливому стражу входной двери, что он старинный приятель генерала и прибыл из Петербурга. — Да-а, отставка чувствуется, хотя и не подписана пока», — всё же прошёл в приёмную.

В ту же минуту дверь из кабинета растворилась и на кого–то рыча, появился генерал–губернатор, остановившись перед загородившим проход Рубановым.

— Хотя я человек известных форм, — гордо выпятил драгунскую грудь и разгладил зачёсанную на две стороны бороду, — но вам, господин Рубанов, дана отставка и вы боле не генерал–адъютант… Поэтому прошу не заступать мне дорогу, хотя сегодня императором и подписан Манифест о всяких свободах, — обошёл посетителя, направившись в выходу.

«Какой Манифест? — растерялся Максим Акимович, не восприняв даже хамство, которое отнёс к ограниченности и бескультурью Клейгельса. — Правильно весь Двор смеялся над его комичной важностью и бурбонством», — взяв извозчика, велел отвезти в гостиницу.

Он не знал, что в ночь на 18‑е, Клейгельса сняли с должности генерал–губернатора, отправив в отставку.

Утром 18‑го в Киеве вышли все газеты, напечатавшие высочайший Манифест о свободах и введении думского образа правления.

Трясущимися руками держа на весу газету, Рубанов читал: «Божьей милостью МЫ, Николай Второй, император и самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая.., объявляем всем Нашим подданным:

Смута и волнения в столицах и во многих местностях империи Нашей великою и тяжкою скорбью переполняют сердце Наше. Благо Российского Государя неразрывно с благом народным, и печаль народная — Его печаль. От волнений, ныне возникших, может возникнуть глубокое нестроение народное и угроза целости и единству Державы Нашей. Великий Обет Царского служения повелевает Нам всеми силами разума и власти Нашей, стремиться к скорейшему прекращению столь опасной для Государства смуты», пропустил несколько строк и продолжил: «Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов…» — Господи… Это конец Державе… И бомбу эту, уверен, подложил никто иной, как Витте, — отбросил газету. — Разве не было у нас союзов? Один такой поп Гапон возглавлял. А теперь ещё хуже — Государственная Дума… Заболтают Россию, — даже застонал от переполняющей внутренней боли. — Власть должна быть сильна и независима. Особенно у нас, где «сорок — сороков» народов и у каждого своё мнение и видение правления», — кликнув Антипа, решил покататься по городу.

— Скубенты совсем обнаглели, — проезжая мимо университета, сообщил извозчик. — Меня вчера вообще из коляски вывалили. Спасибо, лошадей не покалечили. Вон и сейчас этих балбесов сколь собралось. Как хотите, барин, дальше не повезу, — высадил клиентов.

Молодёжь орала и бесилась.

— Совершенно потеряли голову от «свободы». Что делать с ней — не знают.

— Как что, ваше превосходительство, сейчас крушить всё зачнут, — со злостью глядел на студентов Антип. — Ни полиции, ни войск не видать. А в студентах у них тут — евреи одни, — сплюнул под ноги.

— Откг–гыть пагадные двеги-и, — картавя, заверещал какой–то кудрявый брюнет явно не студенческих лет.

— Открыть! Открыть! — скандировала толпа, и когда служители, по приказу ректора, растворили двери, всё это многолюдье, подхватив Рубанова с Антипом, ринулось внутрь здания.

Тут же, как предсказал Антип, стали всё крушить и ломать.

— Свобода, яти её.., — потирал намятые толпой бока бывший денщик. — И фуражки как ни бывало, — расстроился он.

— Да что фуражка, заскрипел зубами Рубанов. — Царские портреты поуродовали. Пошли отсюда.

С трудом выбравшись, долго топали пешком, пока не увидели извозчика.

— Что творится, что творится, — делился тот впечатлениями. — В Николаевском парке собралось скопище, в большинстве своём, евреев. Набросили верёвки на памятник Николаю Первому и пытались стащить с пьедестала. Национальные флаги рвут, пархатые, а какие–то красные и чёрные вывешивают… Из тюрем своих пархатых левольцинеров освобождают, заставляя простых людей вставать перед ними на колени. Ну, погодите.., — увидели, как толпа плюёт и оскорбляет четырёх солдат.

— Отставить, — генеральским басом с хрипотцой рыкнул на небольшую ватагу наиболее активных хулиганов.

— Это что за козырь? — толкнул его вожак этого сброда с красным бантом на груди. — Царские сатрапы пожаловали-и?! — начал идиотничать, выделываясь перед своими. Упиваясь безнаказанностью, поднял руку, намереваясь ударить Рубанова по щеке.

Максим Акимович, с потемневшими от гнева глазами, без раздумий, по–мужицки, с силой накопившейся ненависти, врезал брюнету по его огромному носу. Под рукой что–то хрустнуло, а брюнет, хрюкнув, растянулся на тротуаре.

Антип, таким же образом, отправил отдыхать товарища вожака.

Толпа угрожающе загудела, и Рубанов у многих из них увидел металлические прутья, а у нескольких человек — наганы.

— Равняйсь, — приказал солдатам, дабы сконцентрировать на себе их внимание. — Ружья наизготовку.

И те подчинились.

— Над головами — пли! — услышал недружный залп.

Скопище, предводимое очухавшимися вожаками, растаяло, как и небольшая тучка на хмуром небе, закрывавшая солнце.

В штабе Киевского военного округа Рубанов застал генерал–лейтенанта Карасса.

В отличие от Клейгельса, тот почтительно поздоровался за руку, удивлённо разглядывая форму одежды царского генерал–адьютанта.

— Клейгельс передал свою власть и полномочия военному начальству, — доложил Рубанову. — А именно — мне. Так как временно занимаю должность начальника военного округа. Но вот не счёл нужным ознакомить с состоянием дел, и представить личному составу администрации и полицейскому начальству. Посему нахожусь в весьма затруднительном положении. Сказав на прощание, что фамилия полицмейстера Цихоцкий, и произнеся сакраментальное: «Хотя я человек известных форм», исчез в неизвестном направлении, устранив свои формы от всех дел, — с удивлением воззрился на генеральский китель без погон, когда вестовой принял у Рубанова верхнюю одежду.

— Цитируя Салтыкова—Щедрина: «Комплекция у него каверзная…», — пошутил Рубанов.

Посмеялись.

— Прошу, закуривайте. Вот сигары, — предложил Максиму Акимовичу. — Своей властью поставил командира корпуса генерала Драке отправлять обязанности начальника охраны города. Вот потому–то, на данный момент, у нас существуют неопределённые взаимоотношения между военными и гражданскими властями. Боюсь, неясность положения повлечёт за собой общее расстройство в служебной деятельности. Я даже не знаком с объёмом своих полномочий, — стал жаловаться Рубанову, надеясь на его официальную подсказку, а может и руководство к действию. — Ко мне сегодня идут депутации. Одни требуют удаления из города войск. Другие — отдать команду стрелять…

«Я не имею права высказывать своё мнение. Скорее всего, он воспримет его как приказ, — попрощавшись с генералом, вновь поехал в пролётке по городу. — Как жаль — не Драгомиров генерал–губернатор. Он бы этого не допустил. Восприняли свободу — как вседозволенность. То же самое произошло и с автономией высших учебных заведений», — раздумывал над случившимися событиями, став свидетелем того, как у здания Думы бездейственно стояла полиция и рота пехоты.

А в Думе и рядом творилась просто вакханалия, под руководством гласного Шефтеля, кричащего из окна:

— Мы дали вам бога, дадим и царя… Теперь я ваш ца–арь!

У Максима Акимовича от ненависти сжались кулаки.

Тут подвалила из университета ещё одна галдящая толпа.

— Ваше превосходительство, одни евреи, что ли, в Киеве проживают? — глядел на несущих какого–то кучерявого довольного субъекта студентов.

— Только что мы освободили присяжного поверенного Ратнера, — указывая на довольного субъекта, картаво заорал с глазами навыкате, носатый брюнет. — Граждане, Николашке — каюк! — исчез он в думской зале, вскоре появившись на балконе, и принявшись рвать стоявшие там царские портреты.

Другие стали крушить императорские вензеля.

— Максим Акимович, вон какой–то еврей венок вокруг вензелей ломает, а солдаты глядят и бездействуют… Да что же это?! — страдал Антип.

Когда вместо царского лица в надорванном портрете появилось еврейское — какой–то студент просунул голову, заблеял и высунул язык, вызвав смех и восторг однокашников — свобода выражения мнений, у Рубанова терпение иссякло.

Да к тому же, опустив с плеч присяжного поверенного, его товарищи стали заставлять окружающих встать перед страдальцем на колени.

Сняв бекешу и оставшись в генеральском кителе, Максим Акимович подошёл к Ратнеру.

— Подержи! — бросил ему на руки бекешу, и тот безропотно принял её, хватая ртом воздух, и не умея что–то произнести.

Какой–то студент заорал с балкона: «Долой самодержавие–е–е…»

— Подумайте, что с вами будет, если они возьмут власть! — указал на него пальцем, обращаясь к солдатам и стоящим рядом с ними рабочим, мастеровым и мещанам, пришедшим поглазеть на невиданное зрелище. — Государь, по доброте своей, пошёл на невероятные уступки, предоставив народу большие права… И вот благодарность… Рвут его портреты и государственные флаги, а мы глядим на это и терпим, — забрал у растерянного Ратнера бекешу и пошёл к солдатам, на которых из окон стали плевать и кидать стулья.

Ударить, толкнуть или плюнуть в Рубанова никто из окружавших его студентов не посмел — столько внутренней силы и уверенности было в его словах и поведении.

Солдаты закрывали головы руками и терпели, не предпринимая никаких действий.

— Да что же вы не защищаетесь? — кричали из толпы рабочих и мещан.

Им стало обидно видеть поругание национальных святынь и издевательство над защитниками отечества.

Тут подъехал вызванный на усиление эскадрон драгун.

Распоясавшиеся студенты русской и еврейской национальностей, открыли огонь из револьверов, упиваясь своей силой и безнаказанностью.

И у солдат, наконец, иссякло терпение.

По окнам Думы дали залп и пехота, и подъехавшая кавалерия.

Второй залп ударил по злобствующей против солдат толпе.

Не ожидавшие этого демонстранты кинулись врассыпную, в ужасе побросав красные флаги и спешно избавляясь от металлических прутьев и ножей.

Поздно. Грань людского терпения они уже перешли. Весть о поруганных императорских портретах, об изорванных государственных флагах быстро разнеслась по городу.

Вечером на Александровской площади собрался народ с портретами государя и национальными стягами над головами. Направились к Крещатику, где разгуливали студенты с красными бантами в петлицах и с револьверами в руках.

До них ещё не дошло, что киевские рабочие, мастеровые и торговцы во всём обвинили их, как виновников думской демонстрации и бунтов в учебных заведениях.

Револьверы не помогли, а лишь усугубили ситуацию. Разъярённые люди безжалостно избивали этих сопляков, осмелившихся пойти против царя–батюшки.

Вожди, разумеется, моментально ушли в подполье.

Народ решил навести порядок так, как понимал это сам: «Бей врагов, спасай Россию».

Били в основном студентов и евреев: «Им государь свободу дал, а они над его портретами глумятся, нехристи», — кричали одни: «И что войну проиграли, радуются… Поздравительные телеграммы микаде слали… Так пусть захлебнутся своей свободой», — разошлись по улицам, колошматя стёкла в принадлежащих евреям магазинах и лавках, выбрасывая оттуда на тротуар товары.

Видя это, к демонстрации присоединялись огромные группы босяков и портовых грузчиков. Они понапрасну еврейские ценности не уничтожали, а распихивали по мешкам и сидорам: было ваше, стало наше.

Магазины не жгли. Случился один пожар на Подоле, да и то, видно, по случайности керосиновую лампу опрокинули.

Поздним вечером Рубанов проехал по аристократическому кварталу — Липкам.

— Вот, полюбуйтесь, господа. Полностью разгромлены особняки богатых евреев: барона Гинзбурга, Гальперна, Сашки и Лёвки Бродских, Ландау, — радостно загибал пальцы извозчик, сунув вожжи под зад. А сидел он на тюке дорогого бархата. — Всю мебель поломали, галантерею и модные пальто с лапсердаками изорвали и выбросили. Пусть знают, как против народа идти.

«Завтра все газеты напишут о погроме, заостряя внимание на разграблении еврейских квартир и торговых помещений, забыв написать, с чего это началось… Про разодранные государственные флаги и царские портреты, разумеется, будет полный молчок. Этого репортёры большинства газет не видели. Кроме тех, кто в «Киевлянине» работает. И как стреляли в солдат — тоже не напишут. Главное, что в результате пострадали евреи… Погромщики, разумеется, как этот извозчик, всегда найдутся, но для большинства народа — это битва за Россию. Народ не верит уже чинушам и бюрократам от власти. Не верит правительству, а верит себе и государю.

Днём 19 числа, наконец–то, Рубанов с Антипом отправились в Петербург.

Максим Акимович накупил газет, которые стали регулярно выходить и обличать власти. Радовала сердце лишь газета «Киевлянин».

Лёжа на мягком диване в купе вагона, он внимательно читал статью из этой газеты: «Кровь несчастных жертв, весь ужас стихийного разгула — падает на головы тех безумцев, которые вызвали взрыв и так бездумно оскорбили народные святыни…» — Мы с Антипом были свидетелями этих надругательств. Написано на основе реальных фактов, продолжил чтение: «Не говорите, что русский народ — раб. Это великий и любящий народ. Вы не понимаете его веры, вы не понимаете его любви, как он не понимает вас. Но он увидел, что вы предаёте поруганию символы его любви и веры. И ненависть против оскорбителей — разразилась в мести евреям, коих он счёл вашими соучастниками». — Да не соучастниками, а руководителями», — мысленно поправил автора Максим Акимович.

Добирались долго, и домой попали лишь 22 октября.

— Папа', — обнял его Аким. — Вечером прибудет и Глеб. Дал телеграмму с какой–то станции. Мама' не отходит от Ольги, — радуясь встрече, тараторил сын. — Со дня на день появится ещё один Максим Акимович, — разлил по сердцу старшего Рубанова медоточивый бальзам, замазавший прошлые трудности и неприятности.

«Жизнь, несмотря ни на что — прекрасна», — подумал он.

Вечером, на рычащем авто, в сопровождении гнавшихся за ним собак, поехали на вокзал.

Поезд задержался, а когда прибыл, они не узнали вышедшего из вагона, заросшего бородой мужчину в дублёном полушубке, с кинжалом на поясе и ружьём на плече.

— Медвежатник, поди, — шептались проходящие мимо пассажиры, с интересом поглядывая на охотника. — Вон, какой вид важный.

— А мне–то зачем дублёнка? — смеялся дома Аким, принимая от брата подарок.

— Как зачем? — поразился тот. — На «мерене» своём всю зиму гонять будешь, и хоть бы хны… Даже насморк не прицепится.

К Ольге «медвежатника» поздороваться не допустили.

Сидя за столом, чинно вели беседу — люди–то взрослые.

Мать, с замирающим от счастья сердцем, любовалась сыновьями, торопя в душе время, чтоб скорее полюбоваться и внуком.

Максим Акимович рассказал, как восприняли Манифест в Киеве.

— А у нас ликующие толпы морем затопили Петербург — проехать совершенно невозможно было. По Невскому в несколько рядов катили пролётки. Разодетые дамы и господа с красными бантами кричали «ура» и «свобода».

— Им–то чего не хватает? Дамам этим расфуфыренным? — вспылил Максим Акимович.

— Тише, тише, папа, — успокаивала его жена.

— Да что — тише? — нагляделся на этих дурр-р в Киеве. Эмансипе… С рыданиями бросались друг дружке в объятья… Истерички!..

— Папа', ты стал женоненавистником, — определил душевное состояние отца Аким. — А вдруг девочка родится? Любить не будешь?

— Только мальчик! — на корню отмёл вредные предположения Рубанов–старший. — Лизка, наверное, тоже красный бант нацепила? — свирепо выкатил глаза глава семейства, рассмешив домочадцев.

— Лизавета Георгиевна ноне важная птица, — успокаивающе погладила руку супруга. — В каком–то Совете заседает.

— Где-е?

— В Совете рабочих депутатов, — загоготал Аким. — Рабочая, тоже мне…

— Кряква! Пороть её надо было в детстве. А некоторые несознательные элементы, как таких называл в Киеве гласный Ратнер, утверждают, что девочка может родиться… Ну–ка, Аполлон, наполни бокал.

— Рюмку, — подсказала супруга. — И то наполовину.

— Ну и друзья у тебя стали, папа', как в отставку вышел, — немного обидевшись на «несознательных элементов», подтрунил над отцом старший сын. — А руководят Петербургом сейчас не царь–батюшка с Треповым и Витте, а-а, как его, Хрусталёв—Носарь, Парвус и Троцкий, — вновь загоготал Аким.

— Как Троцкий? — вылил на штаны те самые полрюмки, что позволила супруга.

— Да не Владимир Иоанникиевич — однофамилец его, — успокоил отца Аким.

— У–у–ф! — сам налил в бокал и выпил, чтоб отпустило нервы, приличную порцию коньяка. — Я уж грешным делом подумал — что он товарищем Ратнера стал… А этим Носарям место в самых дальних районах Сибири. Пусть там с медведями советуются, как революцию делать…

— Дмитрий Фёдорович намеревается их ещё дальше отправить… Олег Кусков недавно звонил, так у них в Москве вообще чёрт те что творится. Лупят друг друга почём зря… На следующий день после Манифеста, какой–то мастеровой долбанул ломом по.., — глянул на мать и вошедшую с каким–то блюдом мадам Камиллу, — …голове, не башке.., ветеринара–социалиста Баумана. Потом и газеты об этом взахлёб писали. Позавчера устроили грандиозные похороны. Кусков постеснялся сообщить, что даже от 3‑го драгунского Его королевского Высочества наследного принца Датского полка выделили эскадрон для салютоционной стрельбы на кладбище, — хохотнул он, глянув на брата.

— Сынок, ты же об убитом человеке рассказываешь, — недовольно глянула на него мать.

— Люди гибли в Маньчжурии, а здесь дохнут бунтовщики, — потряс своим цинизмом женщин. — Я бы того мастерового орденом наградил… Жаль будет, если на каторгу отправят. Стотысячная толпа горланила «Марсельезу».

— Французы, тоже мне, — попытался вновь наполнить бокал Максим Акимович, но бдительная супруга, отобрав его, оставила лишь малюсенькую рюмочку.

— … Помянув еврейчика, — вызывающе глянул на женщин Аким, — в темноте уже вернувшиеся с кладбища дружинники стали палить из револьверов возле манежа, где отдыхали казаки.

— Казачки, думаю, не дураки тоже чего–нибудь отметить, — критично оглядел наполненную рюмку Рубанов–старший. — Эмансипе! — обозвал супругу, опрокинув в себя коньяк.

— Ясное дело. Выбежав, открыли ответный огонь. Все, кто шли с поминок — рассеялись… Почти все. Шесть человек влились в компанию Баумана, а ещё сотня стонала от ран.

— Аким! Ты же об убитых и раненых людях говоришь, — на этот раз не возмутилась, а ужаснулась Ирина Аркадьевна.

— Унутренние враги это, фельдфебель бы сказал, а не люди.

— Но ты же не фельдфебель, — изумлённо глянула на сына.

— А чего Трепов–то? — полностью поддерживал, особенно после Киева, точку зрения сына Максим Акимович. — Правильно казаки сделали, — буркнул жене.

— Дмитрий Фёдорович приказал расклеить на заборах приказ по войскам.

— Ловко! — по новой наполнил махонькую ёмкость отец, решив взять ежели не объёмом, так количеством. — Приказы войскам стали на заборах писать… Обычно там другие слова пишут…

— А теперь, вместо других слов: «Холостых залпов не давать и патронов не жалеть».

— Силён! — похвалил столичного генерал–губернатора Рубанов–старший.

— И умён! — поддержал отца сын. — Как известно, у стен есть уши…

— Шашкой их изрубить, — дабы что–то сказать, произнёс Глеб.

— По гвардии передаётся диалог генералов Трепова и Мосолова: «В своём ли ты уме? — поинтересовался Мосолов.

— Тот ещё жук! — булькнул в себя рюмочку Рубанов–старший, тут же её наполнив.

— … В ответ Трепов произнёс: «Да, в своём. И эта фраза вполне мною обдумана. Войск перестали бояться. Завтра же, вероятно, придётся стрелять. А до сих пор я крови не проливал. Единственный способ отвратить это несчастие и состоит в этой фразе».

— Действительно умён, — произнёс Максим Акимович, но выпить не успел, ибо рюмка была конфискована и выпита Ириной Аркадьевной.

— … Вот потому–то в этот день ни одного выстрела и не было, — но умозаключение расстроенный глава семейства пропустил мимо ушей. — А ещё митрополит Московский Владимир велел прочитать во всех московских церквях Слово: «Что же нам делать в эти тревожные дни?», вдохновив простой народ на борьбу с крамолой. В «Слове» шла речь о преступных замыслах составителей «Протоколов Сионских Мудрецов».

— Чего–о! — даже поперхнулся Глеб.

— Ты ещё молод, чтоб знать это. Да, папа'? Современные революционные события прямо увязывались с содержанием этих самых «Протоколов».

— Скандал в церковных кругах. Мы с Любочкой обсуждали сию тему, — поразила супруга Ирина Аркадьевна. — Либеральный митрополит Санкт—Петербургский Антоний осудил за это «Слово» митрополита Владимира.

Через день из газет Рубанов–старший узнал, что в отставку вышли восемь министров. Среди них обер–прокурор Синода Победоносцев и министр внутренних дел Булыгин. Трепова сместили с поста Петербургского генерал–губернатора на более скромную должность дворцового коменданта, ведающего личной безопасностью царской семьи.

«Витте либералов назначить решил, — переживал Максим Акимович. — И, как всегда в последнее время, поставил государя в двойственное и затруднительное положение».

Но 25 октября он забыл о политике, о Витте и даже об императоре. В этот день у него родился ВНУК.

«Вот оно, счастье, — умилённо глядел на орущий комочек мяса. — Неужели это маленькое чудо когда–нибудь офицером станет?» — испытывал блаженство от вида своего внука:

— Через сорок дней или чуть позже, крестить поедем… А пока пусть растёт, — отдал команду.

— Распорядился дедушка… А мы и без приказа расти станем, — агукала с малышом Ирина Аркадьевна, млея от счастья.

Потом вместе со второй бабушкой, Ольгиной матерью, перебирали чепчики и купленную впрок и на вырост детскую одежду.

— А чего это у вас, дамы, матроски вульгарные преобладают?..

— А не доломаны гусарские… И лошадь в детской не стоит? — переглянувшись с кумой, засмеялась Ирина Аркадьевна.

— Точно! Деревянную лошадку следует купить, — осенило Максима Акимовича. — Благодарю за подсказку.

— В натуральную величину, — уточнила развеселившаяся супруга.

Аким к этому розовому орущему созданию отцовских чувств пока не испытывал, а готовился отмечать рождение сына в офицерском собрании.

Хрусталь офицеры сушили весьма активно. Поздравления на Акима сыпались со всех сторон.

Затем вызванные солдаты–песенники, поднеся молодому отцу бокал водки, под марш Павловского полка подняли его в положении «смирно» над головами.

Под потолком он «махнул» бокал пшеничной и до конца выслушал марш.

По разумению полковника Ряснянского как–то без огонька и вяло.

— Отставить! — рявкнул он. — Павловцы — кругом молодцы. Что на войне, что в тылу. И дети у них родятся в два раза быстрее, чем обыкновенные, и даже, чем у гусаров. Так выпьем, господа, чтоб и полковником новорождённый стал в два раза быстрее положенного. Ур–ра!

Аким наверху, с трудом удерживая равновесие, под туш оркестра жахнул ещё один бокал, на этот раз шампанского.

После, как водится, пить стали за всё. Даже за сапожную ваксу.

Рубанов–старший в начале ноября, по просьбе барона Фредерикса, поехал в Царское Село.

— Максим Акимович, как я рад вас видеть, — жал ему руку и даже похлопал по плечу министр Двора. — Венценосная семья, узнав о рождении вашего внука, передала подарок, — достал маленькую бархатную коробочку. — Вот этот золотой крестик на цепочке.

Рубанов, вытащив крестик, прикоснулся к нему губами.

— Сделайте одолжение, передайте Их Величествам мою искреннюю благодарность.

— Непременно. Государь завизировал вашу отставку, пожаловав чином генерала от кавалерии. Ну и, разумеется, соответствующим пенсионом. А сейчас, ваше высокопревосходительство, пойдёмте в мои апартаменты, и выпьем шампанского за здоровье новорождённого. Как все догадались — Максима Акимовича Второго. После вашей, произошло море отставок… И не у всех таких почётных… А девятым валом стало увольнение от всех должностей самого великого князя Владимира Александровича.

— Вот уж действительно неожиданное известие, — поразился Рубанов.

— Как здоровье государыни? — когда, сидя перед камином, угощались не шампанским, а коньяком, поинтересовался он.

— Нервничает и переживает, — понизил голос барон. — Из–за болезни цесаревича Алексея. Вы свой человек, вы знаете, — взахлёб делился сплетнями стареющий царедворец. — Поверьте, кроме вас и поговорить не с кем.

Наливали сами — прислугу из кабинета барон удалил:

— Слишком у них длинные языки… А новостей много. Императрица летом сего года приблизила к себе Анну Танееву. Да вы должны знать её. Дочка главноуправляющего Его Императорского Величества канцелярии Александра Сергеевича Танеева и Надежды Илларионовны Толстой. Праправнучки фельдмаршала Кутузова.

— Конечно, знаю. Особенно хорошо — её деда по матери, участника русско–турецкой войны генерал–лейтенанта Иллариона Толстого.

— В январе прошлого года она «получила шифр» и я, по просьбе… не помню уже чьей, назначил её фрейлиной, в обязанности которой входило дежурить на балах и выходах при императрице Александре Фёдоровне. Вот тогда, видно, она и глянулась государыне. Всё лето они музицировали в четыре руки за роялем, чаще всего наигрывая «Лунную сонату», всегда умилявшую до слёз нежную душу императрицы… Да это бы ещё ладно, — не поленился подойти к двери и запереть её. — Первого ноября, во вторник, Николай принял у себя какого–то уродливого.., пардон, юродивого… За текущие три дня я всё о нём узнал. Трепов по моей просьбе расстарался. Некий Гришка Распутин. Крестьянин села Покровского, Тобольской губернии.

«Императрица давно искала молитвенника из народа, — внимательно слушал министра Рубанов, — как бы эта встреча не обернулась ещё одной дружбой… Иоанн Кронштадский для венценосной четы слишком суров, а духовник слишком мягок. Ежели императрица изредка повысит на кого–нибудь голос, и спрашивает у него — большой ли грех совершила, то, как правило, получает ответ: «Дьявол не пьёт, не курит, не прелюбодействует, но всё равно он — дьявол».

— … Где–то в Киеве, на богомолье, его встретила Милица, жена великого князя Петра Николаевича и её сестра Анастасия, после развода с герцогом Лейхтербергским, вышедшая замуж за двоюродного дядю царя великого князя Николая Николаевича…

— Длинного, — наполнил рюмку Рубанов. — А супруги их: черногорка номер один — Стана, и черногорка номер два — Милица.

— При дворе именно так и называют, — засмеялся Фредерикс, закусывая коньяк долькой шоколада. — Так вот, — продолжил повествование. — Они остановились в подворье Михайловского монастыря и заметили странника, колющего дрова. Тот пристально посмотрел на дам, отчего у них затряслись поджилки — об этом мне Николай Николаевич поведал, и поклонился им. Завязался разговор и знакомство. Богомолец показался дамам очень интересным — рассказывал о своих странствиях по святым местам, и они пригласили его навестить их в Петербурге.

— От таких предложений, разумеется, не отказываются даже безграмотные мужики, — высказал своё мнение Рубанов.

— … Особенно — если себе на уме, — утвердительно покивал головой Фредерикс. — В позапрошлом году этот «старец» появился у нас в столице и остановился в монастырской гостинице, как гость архимандрита Феофана. Отца же Феофана познакомил с «божьим человеком» архимандрит Хрисанф, приехавший из Сибири и наслышанный о чудесных исцелениях, пророчествах и проповедях «святого».

— Тьфу, прости Господи! — отреагировал на «святого» Максим Акимович.

— Вполне вероятно… Чем Бог не шутит, когда чёрт спит, — хитро усмехнулся барон. — У Николая он вылечил собаку, за что и удостоился высочайшей аудиенции. Напрасно вы подали в отставку, Максим Акимович. На одного умного советника у императора стало меньше, и как бы этот ловкий пройдоха не занял ваше место, — поднял рюмку с коньяком Фредерикс. — Помню, как вы в нагольном тулупе во дворец притопали в начале царствования… А государь с государыней весьма благоволят простым людям. Трепов доложил, что Распутина принимал даже отец Иоанн Кронштадский, и якобы сказал ему: «В тебе есть внутренняя сила, но сумей ей правильно распорядиться». Этот ушлый старец выпил у черногорок сто самоваров, поведав, что способен излечивать все болезни. Как поделилась с одной фрейлиной Стана: «Его рассказы убедительны, а серо голубые глаза сверкают так суггестивно, что берёт оторопь и восторг».

— Тётки в горах Черногории нахватались суеверий, вот и преклоняются перед ним, — разлил по рюмкам Рубанов.

— … Начинается самое интересное. Одна из них спросила, может ли он излечить гемофилию. Тот ответил утвердительно. Ещё большее впечатление произвело его заявление, что он уже излечил несколько лиц от этой болезни. Дамы были счастливы, что нашли человека, способного излечить цесаревича, и этим оказать громадную услугу царской семье. Так–то вот, мой друг, обстоят сегодняшние дела. Всё новые и новые люди… Вы в курсе, наверное, — сменил тему Фредерикс, — что на место Булыгина, министром внутренних дел назначен Дурново, Пётр Николаевич. Очень хороший человек. Патриот и умница. Но конфликтует с Витте. Может это импонировало государю при назначении его на пост министра.

— Владимир Борисович, Манифест способен внести в государстве лишь раздор, а не умиротворение, — услышав о Витте, вспомнил его политические декларации Рубанов.

— Не только один Витте Манифест продавил, — глянул на дверь министр Двора. — тут ещё и Николаша посодействовал… Не пойму, ему–то какая с того выгода?

— Выгода может проявиться нескоро. Даже через несколько лет. А Витте — дважды враг и предатель России. За первое предательство стал графом полусахалинским, теперь ждёт оваций и лавровых венков в виде княжеского титула и ордена Андрея Первозванного.

— Такой награды даже у меня нет, — взгрустнул опьяневший уже барон. — В 1899 году высочайше пожаловали орден Святого Александра Невского. А в конце 1903 года — бриллиантовые знаки к нему.

— Бриллиантовые знаки — это неплохо. Моя последняя награда — медаль «В память коронации Императора Николая Второго».

— Да полно вам, Максим Акимович, Мне ли не знать, что после медали вам жалованы государем Святой Станислав 1‑й степени и Анна аналогичной степени. А такая медаль и у меня есть. Витте вы совершенно верно охарактеризовали. Лис сам себя перехитрил. Земцы участвовать в его кабинете наотрез отказались. И умиротворения в Державе как не было, так и нет. В царстве Польском после опубликования Манифеста не прекращаются демонстрации в пользу широкой автономии, а то и независимости. В Финляндии за пару дней всеобщая забастовка охватила всю территорию княжества, и генерал–губернатор Оболенский счёл за благо покинуть Гельсингфорс на броненосце «Слава». Через неделю возникли беспорядки в Кронштадте. В день рождения вашего внука началось поголовное пьянство моряков.

— Неплохо рождение второго Максима Акимовича отметили, — ухмыльнулся первый.

— Ну да. Дабы их опохмелить, утром 27‑го пришлось два батальона Преображенского полка посылать. Правда, перепившиеся матросы сопротивления не оказали. Через три дня начались такие же события во Владивостоке. Но тут пьянство вылилось в избиения китайцев и корейцев. Японцев–то не удалось побить. Пили и буянили в основном запасники, ждущие отправки домой. Теперь Витте уповает на Земской съезд, что откроется в Москве 6‑го ноября.

— Почитаем в газетах, куда земцы его пошлют, — откланялся Рубанов, ещё раз попросив барона сердечно поблагодарить царскую чету.

Глеб, сидя у Бутенёвых—Кусковых, образно выражаясь, за чашкой чая, коего на столе и в помине не было, пил коньяк, водку и шампанское, мимоходом размышляя, как завтра пойдёт на службу: «А ведь командир полка у нас сменился. Как ещё на мой смурной вид отреагирует… Как бишь его?..»

— Олег, подскажи фамилию командира полка.

— Вот так ерой! Солдат за это наказывают, — хмыкнул Константин Александрович.

— Полковник Нилов, Иван Дмитриевич, — подсказал младший Кусков.

— Благодарю. Меняют, как перчатки.

— Повежливее с полковниками возмутился Кусков–старший.

— Я и так вежливо, Дмитрий Николаевич. Но рассудите. Со второго февраля прошлого года, когда в Маньчжурскую армию уезжал, флигель–адьютанта, полковника Петрово—Солоново Бориса Михайловича назначили. А в прошлом месяце уже Нилова поставили полком командовать. Разве запомнишь?

— Учи фамилии командиров вплоть до корпусного, сынок. В жизни пригодится. А сейчас выпей рюмочку за моё здоровье, — посоветовал поручику Дмитрий Николаевич.

Отказаться было никак невозможно. На днях Дмитрий Николаевич Кусков высочайше получил чин полковника.

Он уже на совесть обмыл полковничьи погоны с офицерами Александровского военного училища. А тут приехал Глеб Максимович Рубанов с третьей звёздочкой на погонах, и этот дуралей Олег Владимирович наконец образумился, став корнетом.

— Банкетная компания не только у либералов бывает, но и у военных, — вещал он, подслеповато щурясь, так как раздавил пенсне, а заказать новое всё не удосужился — не хватало времени.

— Я тебя таким «тёпленьким» уже четыре года не видела, — смеялась Зинаида Александровна. — С тех пор, как в 1901 году подполковника высочайше получил. Ну и меня в награду.

— Ага! Клюкву!

— Клубничку! — развеселилась супруга.

— Сейчас ты — вылитый отец, — забыв о болезни, поднял рюмку с коньяком Константин Александрович. — Вот так и его чин когда–то обмывали… Э-эх! Летит времечко…

Глеб, глянув на Натали, улыбнулся ей и погладил ластившуюся к нему Ильму.

— Не собака, а умница, — похвалил псину Бутенёв. — С каким удовольствием, бывало, с Николаем Олеговичем Кусковым, охотились… И на волков, и на лис, раньше много их было.

— Хотите сказать, из–за вас не стало? — пошутил Глеб. — А я вот такого селезня в Рубановке подстрелил, — расставил в стороны руки.

— Ты вообще–то где был? На охоте или рыбалке? — с трудом скрывая смех, поинтересовалась Натали. — Определись вначале, — взяла с тарелки яблоко и медленно стала его чистить.

— Зин, а помнишь, мы к тебе с Кусковым в гости приезжали и птицу стреляли.

— Конечно, помню. Один раз домашнего гуся принесли.

— Этого, положим, не было! — пригладил густые седые волосы Бутенёв. — А вот единожды здорово испугались…

— Испугались? — даже немного протрезвел от удивления Дмитрий Николаевич, подслеповато щурясь на отставного капитана.

— Да ещё как! Представьте, лето в самом разгаре. Петров день[12] давно прошёл. Для подмосковных мест начинать охоту с этого дня рано. Дичь ещё мала и плохо летает. Опытные охотники, как мы с твоим отцом, начинают охоту позже. Резиновых болотных сапог мы тогда не имели. Пользовались своими, офицерскими. Смазывали их восковой мазью, и пока патроны набивали, да ружья подготавливали, ставили их «для пробы», в корыто с водой. Ежели промокали, снова мазали и опять в воду. Подготовили провизию. Знайте, молодёжь, пища должна быть питательна, не занимать много места и не вызывать большой жажды, как копчёная колбаса.

Глеб вспомнил Полстяного с телегой продуктов, но промолчал, с интересом слушая воспоминания бывалого охотника.

— … Лучше всего пирог с говядиной. У Николая Олеговича собака охотничья была. Трезор, как сейчас помню — рыжий такой.

«Это не наш ли рубановский?» — поразился Глеб.

— … И где мы только не охотились… Особо везло настрелять дупелей в Алексеевском болоте, что лежит в котловине против Алексеевского леса. Это в трёх верстах за Крестовской заставой по Ярославскому шоссе и чуть влево от него, — жестикулируя руками, подробно стал объяснять Глебу и Олегу Кускову. — А по осени там высыпает тьма гаршнепов. Жирные-е, — рассмешил женщин. — Народ туда так и прёт, извините… Лучше дальше на три версты проехать, и принять вправо от деревни Ростокино. Против Лосиного острова расположилось Ростокинское болото. Алексеевскому не уступит, бекасов и дупелей — громадные тыщи.

— Жирные-е, — поддразнила супруга Вера Алексеевна, вновь насмешив дам.

— … Вправо от Перовской платформы Московско—Ярославской железной дороги, у деревни Малые Мытищи, против Лосиного острова, раскинулось Мытищенское болото. Конфетка, а не болото, — строго глянул на жену, — обильное бекасами и дупелями. Да–да, жирные, — улыбнулся он, увлекшись воспоминаниями давно прошедших времён, когда был здоров, ловок и силён, умея без устали весь день лазать по болотам и илистым берегам речушек. — За Дорогомиловской заставой, против загородного дома Московского Николаевского института — ну очень хорошее болото… Да что вам всё смешно? — удивился на женщин.

— А ещё где хорошие болота? — прикрыв рот ладошкой, поинтересовалась сестра.

Ей было приятно, что брат, забыв о недомоганиях, увлёкся темой охоты.

Приняв за чистую монету вопрос с подковыркой, просветил неразумную:

— Ещё рядом с сёлами Фили и Мазилово — там охотники косоглазые. А рядом с речкой Сетунь — это приток Москвы–реки, кто плохо учил географию, водятся здоровенные утки. Ну чего вы всё смеётесь? Неподалёку, за Угрешской станцией Московской Окружной железной дороги, лежит большое, пардон, Сукино болото… То ли в Угреше дамы такие, то ли по иной какой причине местные мужики такое название болоту дали, не знаю… Но факт остаётся фактом.

— Может, в честь собак? — попытался оправдать угрешских женщин Глеб.

— А почему тогда деревню так назвали? И монастырь рядом огромный, дабы грехи отмаливать! — защищал свою точку зрения Константин Александрович. — Зато, окромя банальных дупелей и бекасов, на Сукином болоте водятся и…

— Цесарки, — подсказал Олег.

— Гаршнепы! Сам ты цесарка… и фазан, — без злости обругал младшего Кускова Бутенёв. — И ещё запомните важные для охоты места… Вблизи полустанка Косино находится Косинское и Выхинское болота… Весьма обильные дичью. А за следующей станцией по этой же Московско—Казанской железной дороге — Люберцами, есть прекрасное, богатое дупелями и бекасами Люберецкое болото…

— А кого с моим отцом испугались? — закончив дремать и потерев кулаками глаза, поинтересовался Дмитрий Николаевич, он же — полковник Кусков.

— Мы испугались? — встопорщился Бутенёв, выпятив вперёд грудь. — Ну да! Однажды было… Охотясь с твоим отцом на болоте у села Большие Мытищи, весьма увлеклись — стемнело, и мы надумали заночевать в селе. В сенном сарае. Имелся у нас там один знакомый крестьянин. В доме ночевать не решились. Июль. Жара и вражеские армии клопов и тараканов. Увольте. Лучше на свежем воздухе. Крестьянин был необыкновенно предусмотрителен и забрал у нас портсигары и спички, дабы не подпалили сарай. На рассвете Николай Олегович заорал дурным голосом: «Чёрт!» — довольно–таки болезненно при этом ткнув меня кулаком в бок. Открываю глаза и в проёме открытых ворот вижу натурального чёрта в классическом варианте лубочных картин. Рога. Страшная морда с рогами. Мосластые, обросшие шерстью ноги, оканчивающиеся копытами и ко всему в придачу — машет, подлец, хвостом, — победоносно оглядел открывших рты слушателей.

— Покристил бы его, батюшка, нечисть бы и исчезла…

— Пробовал. Не исчезает. Исчез в противоположное от ворот оконце, дико вопя при этом, Николай Олегович. У меня ноги со страху отнялись, а спичек нет, чтоб посветить… А этот чёрт губой затряс и заржал…

— Как заржал? Засмеялся что ли? — чуть не заикаясь, поинтересовался младший Кусков.

— Не знаю. Может и засмеялся, — глянул, как перекрестилась супруга. — Оцепенение моё стало проходить, когда нечистый повернулся боком и обратился в лошадь. Эта скотина так ловко выбрала позицию, встав перед нами передом, что кроме морды, груди и ног ничего не было видно.

— Уа–а–а–а! — по–фельдфебельски или по лошадиному заржал полковник Кусков, и в восторге стал лупить по столу ладонью. — А отец чего? — отсмеявшись, вытер кулаком слезящиеся глаза. — Про этот случай он не рассказывал.

— Потому и не рассказывал, что до самой смерти верил, — перекрестился на икону Бутенёв, — будто видел чёрта. Так я его и не разубедил.

— Потому и не разубедил, папочка, что это был самый настоящий чёрт, — убеждённо произнесла дочь.

— Только в лошадь потом обратился, — поддержала её мать.

Сестра утвердительно покивала головой, дополнив мысль Веры Алексеевны:

— Скажите спасибо, что не в командира дивизии.

— Тьфу на вас. Ну что несёте? Лошадь это была.

— Вам ещё повезло, что леший в лесу не поблазнился, — на полном серьёзе добавила супруга. — Вот какой случай мне бабушка рассказывала, — потекли женские разговоры про русалок, ведьм и домовых.

Через несколько дней, ближе к вечеру, молодой рассыльный в тёмно–малиновой фуражке принёс целую корзину малиновых роз.

— Что за волшебство. Кому это? — затрепетала сердцем Натали, слабо надеясь, раз есть черти, лешие, домовые и другие чудеса, то и цветы могут быть от НЕГО…

— Молодой даме, — таинственно понизив голос, произнёс разносчик. — От неизвестного кавалера…

— Ты у нас молодая дама, — со вздохом сожаления констатировала факт Зинаида Александровна. — Значит розы — тебе.

Унеся цветы в комнату, Натали нашла спрятанную в них записку и разочарованно прочла: «От Глеба, в знак любви и дружбы».

«Ну какой любви, Господи… Ладно ещё — дружбы. Он совсем другой… Хороший, умный и добрый, но другой, — наслаждалась запахом роз, которые от яркого света люстры стали алыми. — Я бы всё отдала за то, чтоб Аким… подарил… да нет, хотя бы просто протянул одну единственную кувшинку… С запахом реки… солнца… и любви… Ну отчего у нас так получилось?!» — словно кто подтолкнул её, выронила розу, упавшую на клавиши фортепиано. Отдёрнув портьеру, выглянула в окно, словно надеялась увидеть там ЕГО…

Но улица была пустынна…

Лишь ноябрь мёл редкими снежинками по замёрзшей мостовой. По жёлтому, как кувшинка, блику от фонаря на брусчатке, пронёсся клок старой газеты.

«Может, её купили в тот далёкий день, когда ОН подарил лилию, — это название ей нравилось больше. — И веер, — отпрянув от окна, бросилась к ящичку стола, и нервно выдвинув его, достала тот самый веер.

Махнув им, ощутила нежный запах розы. Просто приятный запах, в котором не плескалась река, не сияло солнце, и не волновала душу любовь…

«И всё это уже не вернуть… Всё безвозвратно утеряно… И осталось где–то там… В далёкой вечности, — со вздохом разочарования положила на место веер и подошла к фортепиано с розой на белых клавишах. Сдвинув её, вначале небрежно, а потом с трепетной страстью стала наигрывать «Нежность» Шопена: «Сад Эдема», — вспомнила другое название мелодии. — Маньчжурского Эдема… С прозрачным ручьём, бегущим по зелёной полянке с дубняком по краям, и с буйной виноградной лозой у белого гранита скалы, — сбросила розу на пол. — Ошибся китайский мудрец, сказавший, что невидимой нитью соединены те, кому суждено встретиться… Несмотря на время, место и обстоятельства… Обстоятельства изменились, и если даже встреча произойдёт, то это будет другая встреча… В которой не станет реки, солнца, жёлтой кувшинки и, главное, любви… Китайский философ не испытал любовь, потому так наивно и рассуждал… Ну за что? За что мне это всё? Может — за гордыню?! — зябко укутав шалью плечи, вновь подошла к окну. — А вдруг мудрец был прав и тонкая нить приведёт ЕГО сюда… Под этот жёлтый свет фонаря…»

Но жёлтый круг, напоминающий солнечный, был холоден и зиял пустотой.

Ветер унёс даже газету…

Вдохновляемые Бутенёвым Кусков–второй и Рубанов–третий, как, согласно армейским традициям, называл их Константин Александрович, до Михайлова дня охотились по чернотропу, а после 8 ноября — по порошам.

Аккурат на праздник выпал небольшой снежок и подморозило.

— Самое лучшее для охоты время, ребята, — мечтательно глядя на охотничьи ружья, вещал Бутенёв, — снег ещё не глубок. Можно передвигаться без лыж и не укутываться в тулуп, — хохотнул Константин Александрович и закашлял, прижав к губам платок.

Натали принесла на маленьком подносе чарку с водой и какие–то снадобья.

— Выпей, папа, — скрывая жалость и внутреннюю боль, чтоб не расстраивать отца, как можно бодрее произнесла она.

Крутившаяся рядом Ильма, выражая поддержку, жизнерадостно гавкнула.

— Дожился! — выпив микстуру, шутя попенял дочери Бутенёв. — Покойный Николай Олегович живот бы от смеха надорвал, услышав такие слова и прилагаемую к ним чарку с водой… Выпей, папа, — передразнил её, убирая в карман платок. — Э-эх, знали бы вы, дети, какой я был мастак разбирать следы зверя по пороше и распутывать головоломные заячьи сметки и петли. На меня даже Трезор дивился. Не стало сейчас таких искусников–следопытов между московскими охотниками, не стало, — уселся в кресло. — Ильме скажите спасибо, — ласково погладил собаку. — Она вам зайцев загоняет…. Без неё в прошлый раз лишь белок настреляли…

— И ворону, — улыбнулся Глеб, удивляясь в душе, почему так холодно поблагодарила его за цветы Натали.

— У нас лошади ещё не обучены, — оправдался Кусков–второй. — Эскадронный командир в какую–то экспедицию отправлен, за него — штабс–ротмистр князь Меньшиков. А он «китов» — так лошадей нашего первого эскадрона в полку называют, лишь по служебным обязанностям брать разрешает.

— Раскармливает их и себя, — подтвердил Глеб, усаживаясь на диван.

— Молодец, — поддержал незнакомого ему командира Бутенёв. — Ну нравятся человеку холёные кони, что здесь плохого?

— Ну да. А любимая его поговорка: «Мечтаю командовать эскадроном без солдат и лошадей, дабы не надо было ничего делать», — развеселил Константина Александровича Рубанов. — Как старый русский помещик он заботится, чтоб крепостные кавалеристы и их кони имели здоровый презентабельный вид. И прозвище «киты» — лошади получили за свою непомерную упитанность. И дело ни только в кормёжке… Когда я был корнетом, отдал приказ взводу пустить лошадей в галоп. Так он меня взгрел за это, выдвинув какую–то непонятную причину, согласно коей, лошади должны перемещаться лишь рысью, а лучше — шагом, — пошли скучные для Натали разговоры о лошадях, и она покинула мужское общество.

— Потому–то на манёврах у нас возникают определённые трудности, — продолжил интересную тему юный Кусков. — Зато на смотрах выглядим потрясающе. Крупные вороные кони и румяные всадники на них. Князю хлоп — благодарность. Он солдатам от себя — пива в награду. Те лошадям — оставшийся от обеда хлеб. И все довольны.

— Представьте, Константин Александрович, кроме положенного дневного рациона, выражающегося в девяти фунтах зерна и девяти фунтах сена, ещё и хлеба нажрутся, — покачал головой Рубанов. — Вот и киты…

— Солдаты с мешками из рогожи в казарму к гренадёрам ходят. У тех тоже куски остаются, — продолжил Кусков. — А я своему Москалю специально буханку покупаю. Из Малороссии жеребца привезли.

— Он, наверное, ещё и горилку пьёт, — загоготал Бутенёв.

— Мы хотя и Сумские гусары, но больше по жжёнке ударяем, да по водочке. Это пусть в Павловском полку шампанское вёдрами хлыщут, — вспомнил старшего брата Глеб. — Вот и пришлось нам за свой счёт лошадок купить и объезжать на охоте.

— Зато сейчас они выдрессированы словно собаки, — похвалился Олег.

— Правда, от зайца шарахаются, — зареготал Глеб.

— Командир у вас хороший, — чего–то вспомнив, грустно произнёс Бутенёв. — А в газетах пишут, что в Севастополе какой–то лейтенант Шмидт объявился. Присягу царскую нарушил и моряков на бунт подбивает.

— Я слышал о Петре Петровиче Шмидте, — наморщил в задумчивости лоб Рубанов. — Контр–адмирале… Ах, да… Ещё у него младший брат есть. Владимир Петрович. Полный адмирал с тремя орлами на погонах. Флагман эскадры Балтийского флота был. Отец чего–то о нём рассказывал, а чего — не помню.

— Правильно. А этот — Шмидт–третий. Непутёвый отпрыск Петра Петровича и тоже — Пётр Петрович. Так положено старшего сына в семье называть. Ну, как у вас — Акимом или Максимом.

* * *

Поручик Банников вместе с другими офицерами полка внимательно слушал речь полковника.

Командир полка на этот раз собрал их не в тесном кабинете, а в библиотеке.

— Книги, господа, читать нам теперь некогда, — ходил перед сидевшими в креслах, на диванах и за большим круглым столом офицерами. — И чего путное пишут современные авторы? Толстой, Горький или Куприны всякие… Восстанавливают народ против власти и армии. А мы потом — расхлёбывай, — остановился у окна и глянул в сторону моря. — То бунт на броненосце «Потёмкин Таврический»… Теперь в Севастополе морячки бузят… Это их выражение, — задёрнул гардину и, убрав руки за спину, вновь принялся шагать по вытоптанному ковру. — После дарования Манифеста, народ по всей России словно сошёл с ума. На улицах гремит «Марсельеза» и кругом митинги с антиправительственными речами. А собрал вас по причине того, что в Севастополе начались массовые беспорядки, и из Киева пришёл приказ направить туда батальон нашего полка, — оглядел напряжённо слушающих его офицеров. — Может, придётся применять оружие… Кто к этому готов?..

Молчание…

— Я готов, господин полковник, — поднялся из кресла Банников, удивив офицеров.

— Садитесь, поручик, — махнул рукой полковник. — Вот и пошлём туда батальон, в котором вы ротой командуете, — с облегчением от принятого решения перекрестил лоб, отметив, как нахмурился комбат. — Не хмурьтесь, господин подполковник. Как вы знаете, кроме внешних, существуют и внутренние враги… И неизвестно ещё, какие опаснее. В Севастополе, как сообщили из штаба округа, начавшееся кровопролитие остановил полковник Де Роберти со своими войсками. А вот градоначальник контр–адмирал Спицкий растерялся… Ибо тоже из моряков… Спасибо генерал Неплюев не поддался на его уговоры и не стал потакать требованиям полоумной толпы, направившейся громить город и освобождать заключённых из тюрьмы. По злоумышленникам открыли огонь… Сорок ранены, восемь — убиты. Митингующие, так их прозывают в газетах, рассеяны. Заметьте, господа: митингующие или манифестанты… Но не громилы или погромщики… Потому как громят — кого надо… Через несколько дней социалисты сумели взбунтовать рабочих адмиралтейских мастерских. Вскоре забастовка приняла общегородской характер. Но не это несёт главную угрозу а, прости Господи, ненаглядные наши морячки. С японцами сражаться не умеют… Вспомните Цусиму… А тут — герои. В казармах флотской дивизии подняли бунт, охвативший до двух тысяч матросов. К ним могут присоединиться и солдаты. Дурной пример, как говорится, заразителен. На грани мятежа оказались два расквартированных в городе полка: 50‑й Белостокский и 49‑й Брестский. Но офицеры сумели увести их за город и отделить, таким образом, от проникших в казармы агитаторов–социалистов. Теперь имеете представление, в какой обстановке нам предстоит действовать. Слава Богу, пока хоть на кораблях спокойно, — вновь перекрестился он.

Однако командир полка, видимо, в чём–то был грешен. В день прибытия батальона в Севастополь, взбунтовалась команда крейсера «Очаков».

Принявшего команду над батальоном полковника, ибо комбат заболел и на усмирение не поехал, в числе других старших офицеров, пригласил на совещание генерал Неплюев, дабы довести до сведения обстановку в городе.

— Господа. Митингуют сейчас моряки и мастеровые. Агитаторы внушили рабочим, что свобода — это когда работать не следует, а следует ругать правительство и чего–нибудь громить, шляясь по улицам с революционными красными и чёрными анархистскими флагами, — вздохнул он. — Матросы вначале лишь наблюдали за происходящим, а затем революционные пропагандисты взбаламутили их, и огромные матросские толпы влились в рабочие ряды. Главный командир Черноморского флота адмирал Чухнин отправил в Петербург запрос — когда выйдет указ об увольнении тех, у кого вышел срок службы? Пока ответа нет. Сахарова сняли, а новый военный министр всё никак не войдёт в курс дела, — разозлившись неизвестно на кого, повысил интонации генерал. — Скоро и в Маньчжурской армии подобные инциденты начнутся. Не хотите воевать — распускайте отслуживших и запасников. Ну чего ждут? — разнервничался он. — Простите, — взял себя в руки. — Что самое горькое, в рядах офицерского корпуса появился предатель, — осуждающе–презрительно сморщил лицо. — Некий лейтенант Шмидт. Сын весьма достойных родителей, но полностью неприличный человек. Обуреваемый гордыней, но ничего в жизни не добившийся, полюбил выступать на митингах, призывая к свободе. Именно он спровоцировал толпу на освобождение из тюрьмы заключённых, а после трагических событий, выступил на кладбище с пламенной речью, осуждающей, разумеется, нас, царских сатрапов. И там с ним случился припадок. Душевнобольной, оказывается. Или голова не в порядке. Согласно досье из министерства внутренних дел, в двадцатилетнем возрасте познакомился с профессиональной проституткой и женился на ней. Брак морского офицера с женщиной лёгкого поведения, у которой вместо паспорта — жёлтый билет, поверг в шок сослуживцев и, особенно, его отца. Он проклял сына и вскоре скончался — сердце не вынесло такого позора. Однако со стороны командования никакой реакции не последовало. Потому–то на флоте начался бардак и расшаталась законность… К тому же за мичманом, именно в этом чине тогда пребывал, гранитным утёсом стояла фигура его дядюшки. Будь у меня такой племянник, я бы в шею выгнал его со службы за поступок, противоречащий офицерской чести. Видя безнаказанность, снова начудил… Закатил истерику на приёме у командующего в то время Черноморским флотом адмирала Кулагина: «Находясь в крайне возбуждённом состоянии, говорил самые несуразные вещи», — прочёл в справке министерства внутренних дел генерал. — И вновь дядюшка замял дело. Психопату предоставили годичный отпуск для поправки здоровья. Лечился в Москве. По совету доктора подал рапорт об увольнении. Не найдя себе дела на суше, запросился обратно на море, и по протекции дяди получил должность в торговом флоте. Однако с началом войны с Японией назначен старшим офицером угольного транспорта «Иртыш». Сам великий лейтенант Шмидт и какой–то вонючий, пардон, угольный транспорт, входивший в эскадру Рожественского, направляющуюся на Дальний Восток. Дурак–дураком, простите, а воевать не хотел — убить могут. Устроил драку с одним офицером, а когда разняли, запустил тяжёлым стулом в зеркальное стекло ресторана — так в рапорте написано. И опять всё сошло с рук. При поддержке дяди получил назначение на Черноморский флот. Чухнин — друг Шмидта–старшего, назначил его племянника командиром устаревшего миноносца, базирующегося в Измаиле. Став командиром миноносца № 253 с экипажем из двадцати матросов и двух офицеров, возненавидел, мне кажется, даже Россию. Плавая в торговом флоте на пароходе «Кострома» получал пятьсот рублей в месяц, а на этом корыте имел жалованье — восемьдесят девять рублей. И в тридцать восемь лет только лейтенантишка. Ну за что? — страдал он и решил, в меру своего ума, поправить бедственное материальное положение — выкрал корабельную кассу в три тысячи рублей золотом. Огромадные деньги. Даже для меня. Поехал в Киев, и просадил капиталы на ипподроме.

Офицеры осуждающе загудели.

— Да–да, господа. Командир в военное время покинул вверенный ему корабль, украл деньги и проиграл на бегах. За то и другое даже в мирное время полагается каторга. На миноносец он вернулся, но с пустыми карманами. Это произошло летом. Завели дело о пропаже корабельной кассы. Шмидт объяснил пропажу денег таким образом, будто катаясь на велосипеде по городу — потерял их.

— Надумав кататься на велосипеде, непременно следует брать с собой казённые полковые деньги, — видя, что генерал задумался, под смех офицеров выдал реплику Банников, но тут же осёкся, узрев полковничий кулак.

— Сейчас он находится под следствием и в отставке. Дядя, правда, вернул казне утерянные племянником средства.

— Выкрутится и на этот раз, — скрипнул зубами полковник.

— За радикализм речей недавно арестовывался, но вскоре был освобождён. Эта странная флотская фигура уже успела создать себе репутацию пламенного оратора и революционера. Причём выступает всегда в так ненавистной ему морской форме, — дополнил характеристику отставного офицера генерал.

Он не знал, что именно этим утром домой к лейтенанту пришла делегация от команды Крейсера «Очаков».

Удивлённый и обрадованный доверием моряков Шмидт каждому пожал руку и на всякий случай представился:

— Пётр Петрович, господа моряки. Фамилию вы знаете: «А то демократия наступила… Петькой станут звать… Или, на хохлацкий манер — Петро».

— Кондуктор Частник, — пожал протянутую руку серьёзного вида моряк. — Сергей Петрович.

— Комендор Антоненко, — представился второй.

— Машинист первой статьи Гладков, — щёлкнул каблуками третий.

Усадив гостей за стол, хозяин предложил им чай с печеньями, чем сразу расположил моряков к себе.

Откашлявшись, Частник прогудел прокуренным басом:

— Экипаж, ваше благородие…

— Зовите просто Пётр Петрович, — поправил его Шмидт, чем вызвал доброжелательное покхекивание, громкий хлебок чая из чашки и продолжение речи:

— На митинге нижние чины — офицерьё с корабля съехало, прошу пардону, — приложил к груди не слишком чистую ладонь, — избрали меня командиром крейсера «Очаков» и выдвинули требования к начальству: улучшение питания, быта, условий службы, увеличение выплат…

— Да это всё мелочи, господа моряки. Из–за этого не стоило и огород городить… Бунтовать то есть…

— Да мы и не бунтуем, — встрял в разговор комендор. — Мы проводим принцип демонстративного неподчинения… Как сказал один товарищ: анархия — мать порядка!

— Команда у нас сборная. Из разных экипажей, — медленно подбирая слова, вступил в разговор машинист. — Крейсер долго стоял на «доводке» в заводе, вот там нам и посоветовали поднять мятеж и выдвинуть справедливые требования. Крейсер только что пришёл из учебного похода. Вы лучше нашего знаете, что это сложная боевая машина, для управления коей нужны офицеры…

— А их–то как раз и нет, — перебил машиниста выбранный командиром крейсера Частник. — Я лишь кондуктор и не сумею наладить подвоз топлива, воды, продуктов из порта. А без них через несколько дней корабль превратится в металлический таз с остывшими котлами и неработающими приборами и механизмами. Потому и пришли просить вас взять команду над кораблём, — замолчав, выжидающе уставился на хоть и отставного, но офицера.

Стараясь не выказать радость, Шмидт задержал дыхание, чтоб не дрогнул голос, и после довольно длительной паузы произнёс:

— Дам согласие лишь при условии выдвижения политических требований, — сурово нахмурившись и постепенно входя в роль вождя, включил больное воображение и продолжил: — Здесь, на берегу, среди рабочих, у меня много сторонников. Они только и ждут сигнала, чтоб поднять восстание и взять власть в Севастополе в свои руки. Не только в свои, но и в ваши, — поправился он. — Но захват города с его арсеналами и складами — лишь первый шаг, — понесло его. — После этого надлежит идти к Перекопу и выставить там артиллерийские батареи, перекрыть ими дороги в Крым и тем самым отделить полуостров от России. Потом двинем весь флот, который обязательно поддержит нас, на Одессу, Николаев и Херсон. Возьмём их и образуем «Южнорусскую социалистическую республику», — торжественно замолчал, предлагая самим просчитать, кто станет во главе оной.

— Это всё правильно и хорошо, — подозрительно глянул на офицера артиллерист, — а по службе–то послабления будут?

— Каждому матросу по офицерскому окладу, — враз вдохновил делегатов Шмидт.

— Это дело другое, — воодушевились моряки. — Вот на это мы согласные, — дружно поднялись из–за стола. — На причале вас будет ждать катер, а мы к братве на крейсер, сказать, что вы согласны принять на себя командование кораблём.

— Флотом! — тоже поднявшись, просунул ладонь за борт кителя: «А кораблём за номером двести пятьдесят три я уже командовал».

Когда делегация покинула квартиру, достал парадный мундир и велел супруге пришить давно припасённые погоны капитана второго ранга: «Дядя не смог чинишку «продавить», сам себя повышу. К тому же, как отставнику, мне положен следующий чин», — мысленно подвёл законодательную базу под своё чинопроизводство.

На извозчике, любуясь новенькими погонами, подъехал к пристани, где отыскал катер крейсера «Очаков».

Ступив на борт крейсера, гордо выпятил впалую грудь и велел встретившему его Частнику собрать команду на шканцах.

Он полностью уже вошёл в роль флотского вождя.

— Товарищи моряки.., — недовольно оглядел стоящую «вольно» толпу: «Могли бы и во фрунт вытянуться перед своим командиром». — По вашей просьбе с этой минуты Я принимаю на себя командование всем Черноморским флотом, — скосив глаза, глянул на погон: «Орла контр–адмиральского следовало прикрепить», — расстроился он. — О чём приказываю немедленно известить срочной телеграммой императора.

Что и было исполнено. В Петербург отбили телеграмму: «Командую флотом. Шмидт».

— А теперь приказываю захватить портовые буксиры, посадить на них вооружённых матросов и объезжать находящиеся в бухте корабли, агитируя команды присоединяться к нам. Начните с эскадренного броненосца «Пантелеймон». Это бывший «Потёмкин». Думаю, они без раздумий перейдут на нашу сторону, а за ними и другие корабли.

— А что делать с офицерами? — задал вопрос Частник.

— Офицеров, Сергей Петрович, захватывайте по возможности в плен, и доставляйте на «Очаков». Станем их агитировать присоединиться к нам, — сплюнул за борт, с уверенностью зная, что не один из офицеров к мятежу не присоединится.

Поначалу «вождю карбонариев»[13], коим он мнил себя, сопутствовал успех. Под команду перешли два миноносца. Следом красные флаги взвились ещё на нескольких судах. Подняли бунт некоторые береговые подразделения.

Мятежники захватили несколько офицеров и привезли их на «Очаков».

Чтоб обезопасить крейсер, Шмидт приказал поставить между ним и верными адмиралу Чухнину батареями минный транспорт «Буг», на борту которого находилось более трёхсот морских мин.

Подумав, направил минный транспорт ближе к городу, и выдвинул властям ультиматум, требуя разоружиться, а не то он прикажет открыть стрельбу по минному транспорту и полгорода взлетит на воздух.

Струхнувшие моряки «Буга», узнав о решении Шмидта сделать их героями революции, немедленно открыли кингстоны и затопили корабль, вплавь добравшись до берега.

Главный «карбонарий», что, по его понятию, как раз равнялось чину контр–адмирала, шёл вдоль эскадры на контрминоносце «Свирепый». Стоя на палубе, он видел реющие на мачтах красные флаги. Но лишь на незначительной части кораблей.

«Первоначальный план не сработал, — растерялся он. — Следует переманить на свою сторону офицеров».

Прибыв на крейсер, прошёл в кают–компанию, где содержали захваченных офицеров, и держал перед ними революционную речь.

Однако его бывшие сослуживцы подняли лейтенанта на смех, попеняв к тому же, за самовольно присвоенный чин.

Со Шмидтом случился припадок, а после него — бабья истерика, как определил состояние вождя кондуктор Частник.

— Я требую немедленного созыва Учредительного собрания, — слал по всем инстанциям и даже царю, телеграммы. — Я создам республику… Я стану её президентом… В последнюю очередь направил телеграмму адмиралу Чухнину, что офицеры — его заложники и он станет их вешать, если не выполнят выдвинутые требования.

— Ему нужен врач… Психиатр, — покрутил у виска пальцем адмирал, обращаясь к назначенному Киевским штабом командующему сухопутными войсками генералу Меллер—Закомельскому. — Сил для подавления мятежа у нас достаточно. Прибыли войска из соседних губерний, — начали расстановку воинских частей и артиллерии для отпора бунтовщикам.

Для начала Чухнин приказал капитану канонерской лодки «Терец», которой командовал друг детства Шмидта и его однокашник по училищу, капитан второго ранга Ставраки, перехватывать и пускать на дно буксиры с очаковскими моряками.

Увидев это, Шмидт приказал открыть стрельбу по городу, но получил в ответ шквал огня. После нескольких попаданий крейсер загорелся.

Пётр Петрович героически погибать вместе с матросами, затеявшими эту бузу, не захотел.

— Товарищи, — обратился к приходившим к нему делегатам, — нам следует сохранить свои жизни и продолжить восстание на Балтийском флоте. Там меня знают и поддержат… Предлагаю перейти на миноносец и следовать в Турцию или Румынию.

Но отошедший от борта «Очакова» миноносец в минуту был подбит и захвачен. Находившегося на нём Шмидта, переодетого уже в матросскую робу, арестовали. Его помощников тоже.

Установленные на Малаховом кургане и Историческом бульваре батареи полевой артиллерии начали обстрел казарм флотской дивизии.

Рота Банникова, в составе батальона и других воинских частей, как только смолкла канонада, пошла на штурм казарм.

— Патронов не жалеть. При малейшем сопротивлении стрелять на поражение, — отдал он приказ подчинённым.

К вечеру 15 ноября, основной мятеж был подавлен. В плену оказалось две тысячи моряков. «Очаков» горел в течение двух суток, затем буксиры отвели его в глубь бухты, к устью Чёрной речки.

«Офицеры меня ещё не предавали… Этот первый, — размышлял о трагических событиях в Севастополе государь, читая записку Трепова. — И ведь его дядя, Владимир Петрович Шмидт, верный служака и неплохой человек, достигший всего, о чём может мечтать моряк. С 1898 года полный адмирал с тремя орлами на погонах и кавалер всех российских орденов. Теперь — сенатор. Но не сумел воспитать племянника… Другого–то правильно воспитал. Как пишет Трепов, сводный брат предателя, тоже лейтенант Шмидт, превосходно зарекомендовал себя в Порт—Артуре, заслужив орден Святой Анны 4‑й степени с надписью «За храбрость». Бог спас его при гибели «Петропавловска», но вскоре был ранен в штыковом бою на сухопутном фронте. Прекрасно воспитанный офицер, — оторвал взгляд от записки, убрав её в стол. — А всё оттого, что народ теряет веру в Бога. Вот от этого и идут беспорядки. Сейчас простые крестьяне более монархисты, чем отцы церкви. Подозреваю, что большинство членов Синода, в глубине своей души — либералы и тоже недовольны царской властью, забывая, что я не только император, но и Помазанник Божий… Особенно старается об этом забыть Санкт—Петербургский Антоний. Заклевал Московского митрополита Владимира за «Слово», которое произвело в Москве сильное впечатление. Либеральное духовенство подняло просто птичий гвалт, особенно профессора Духовной академии, обвиняя архипастыря в черносотенной агитации. А чем она плоха? Следует поддержать монархическое движение, — задумавшись, вновь достал из ящичка стола записку Трепова. — Вот. Синод вынес порицание московскому митрополиту. Как жаль, что Победоносцев постарел и не стал оказывать на Синод прежнего влияния. Иерархи церкви, какие бы взгляды не исповедовали, считают недопустимым вмешательство светской власти в церковные дела. Я для них — светская власть. Моё намерение сменить митрополита Санкт—Петербургского Антония, на епископа Житомирского, тоже Антония, но Храповицкого, образованного молодого проповедника монархических взглядов, вызвало глухое недовольство членов Синода. И сам Антоний Храповицкий заявил мне, что устранение законного иерарха светской властью является делом антиканоническим, и что по этой причине он не станет занимать столичной митрополии. Священники понимают служение России по–разному. Один, в столице, повёл народ на штурм самодержавия, другой, в Маньчжурии, повёл солдат на врага, защищая Россию… Главное желание членов Синода — созыв Поместного Собора Русской Церкви и восстановление Патриаршества. Как всегда «прогрессивная общественность» стала вести разговоры не только о конституции и парламенте, но и использовала чисто церковное желание, полагая, что Патриаршество послужит ограничению царской власти. Либералы даже не думают, что возрождение Патриаршества является и моим желанием. В этом вопросе я абсолютно разошёлся взглядами с Победоносцевым, считавшим, что Патриаршество вредно, а следует все усилия направить на укрепление православного самодержавия. На весенней сессии Синода высшие иерархи решили ходатайствовать о созыве первого за двести с лишним лет Поместного Собора и избрать Патриарха. Помню, сказал им, что сам много думаю об этом и пришёл к заключению, что время назрело: «И даже есть человек, которого хочу предложить вам для избрания…» «Кто же он?» — заинтересовались епископы и особенно Антоний Вадковский, примеряющий мантию на себя, — мысленно усмехнулся Николай: «Человек этот — я! — поразил церковных иерархов. — Оставляю престол сыну, а сам, по соглашению с императрицей, принимаю монашество и священный сан, учреждая регентство из государыни и брата моего, Михаила. По вашему желанию могу остаться до совершеннолетия Алексея регентом. Прецедент имеется… Отец первого царя Михаила Фёдоровича Романова — был патриарх Филарет. Официально два лица — отец и сын, считались великими государями Российскими, и государственные бумаги скреплялись подписями их обоих… Угоден ли я вам? Помню, поражённые столь неожиданным предложением члены Синода, переглядываясь, промолчали… А я, поклонившись, ушёл, понимая, что их мнение ещё не созрело… А давить на иерархов не имеет смысла, так как в этом случае не было бы свободной воли и желания самой Церкви. Остаётся только ждать, — поднявшись, стал в задумчивости ходить по кабинету, поправив носком сапога, задравшийся угол ковра. — Победоносцев потом сообщил, что Антоний Храповицкий воскликнул: «Нам надо было бы в ноги ему! А мы промолчали…» Время придёт — надумают… Но с марта и по настоящее время архиереи, словно напуганные, что стану Патриархом, молчат, обсуждая всё, что угодно, только не это предложение. И что совершенно неприемлемо, Синод демонстративно не поддерживает государство в борьбе с крамолой. Осуждая насилие, он не делает различия между революционерами и их противниками. Мои сторонники жалуются, что у них нет поддержки церкви. Лишь один Иоанн Кронштадский поддерживает державников. Представители патриотического движения пишут в Синод: давайте же что–то делать, необходимо поддержать монархию, защищать древние устои… Но иерархи заняли нейтральную позицию и не хотят её менять, несмотря на то, что революционеры выступают даже против церкви… Ошибочен тезис — любить всех. И Бога и дьявола. И своих врагов и врагов Церкви, — подошёл к шкафу и, поводив рукой у корешков книг с золотым тиснением, вытащил из плотного ряда одну. — Ещё в четвёртом веке святой преподобный Нил Синайский объяснил, что есть ложная любовь, которая даётся от беса, от сатаны, — раскрыл книгу, — и она отличается от любви истинной, спасительной, которая даётся от Бога. Видно иерархи подзабыли тезисы Нила Синайского, — поставил книгу на место, и в раздумье стал ходить по кабинету. — А ведь он объяснил разницу между двумя видами любви: погибельной и спасительной, от Бога и от дьявола. Оказывается, у божественной любви всегда есть оборотная сторона — это праведный гнев: «Ненавидь врагов Христа. Бей врагов Отечества, Люби врагов своих…»

Через несколько дней император узнал, что в Саратове, при умиротворении крестьян, погиб бывший военный министр, генерал Сахаров.

«Вопреки ожиданиям, Манифест не внёс успокоения в России, — размышлял император, читая докладные записки Трепова. — Витте с моим двоюродным дядюшкой ошиблись. Трепов пишет, что даже либералы восприняли Манифест как первый шаг к свержению политического строя. Что касается революционных партий, то они восприняли его — как слабость власти. Так оно и есть. В Петербурге, практически, всем руководит Совет рабочих депутатов. Как докладывал Трепов, председателя одиозного Совета, Носаря, в конце ноября арестовали — не суй свой нос в дела управления, — мысленно улыбнулся своей шутке. — Но ничего не изменилось… Совет благоденствует, и сегодня опубликовал «Финансовый манифест», в котором призывает население подрывать рубль. Я им — различные свободы, а они в благодарность — финансовую систему подрывать надумали, — шевеля губами прочёл: «Следует отказаться от амортизационных выплат, — это неграмотные работяги заводские так пишут, — и от всех выплат в пользу государства. При заключении любых сделок, включая заработную плату, оплата должна производиться золотом, а в случае, если сумма не превышает пяти рублей, полновесной монетой. Все депозиты, — какие умные в Росси рабочие, — должны быть отозваны из государственного банка, и выплаты должны производиться золотом…» — А Витте бездействует, — пригласил на аудиенцию Трепова, приказав завтра же, третьего декабря, арестовать верхушку, и к чёртовой матери разогнать Совет.

Дмитрий Фёдорович, доложив министру внутренних дел Дурново о намечающемся мероприятии, вызвал начальника Петербургского охранного отделения Герасимова.

— Александр Васильевич, государь недоволен сложившимся положением вещей… Только не говорите, что вы предупреждали, — неотрывно глядел в серые глаза жандармского полковника, отмечая, что тот не отводит взгляда. — Я знаю вас как упорного и решительного руководителя, для чего и перевёл из Харькова на высокую должность в столице. Я рассчитываю на вас, — перевёл взгляд на бородку клинышком и аккуратные усы. — Государь попенял мне за убийство Виктора Викторовича Сахарова…

— Эсеры, ваше превосходительство, извините, что перебил, вроде бы и отказались от террора но, по–видимому, лишь на словах. Я внимательно читаю их центральную газету «Революционная Россия», где, выжившая из ума Брешко—Брешковская…

— Подходящая фамилия для революционерки, — хмыкнул Трепов.

— Так точно… Зовёт интеллигенцию пропагандировать крестьян: «Мы, интеллигенция, должны не только звать народ на образование боевых дружин, мы должны самолично стать рядом с крестьянином, взять ружьё и нож в свои руки, дать ружьё и нож в руки товарища крестьянина и — плечо с плечом, грудью впереди — нападать на врага народа нашего», — оттарабанил по памяти полковник.

— Действительно, чокнутая старуха… Родная сестра бабы Яги, наверное, — пошутил генерал, тут же вновь став серьёзным.

— Так точно. А заканчивает каждое своё письмо словами: «В народ, к оружию», и подписывается: «Катерина». Крестьяне, кое–где, начинают действовать, как их учат агитаторы — жгут усадьбы и производят всевозможные потравы. Сейчас эта «бабушка русской революции» приехала в Россию.

— Не приехала, а на метле прилетела.

— Так точно.

— Вы когда–нибудь улыбаетесь, господин полковник?

— Когда всех революционеров пересажаю, улыбнусь, ваше превосходительство.

— Нда-а! Дела! Не скоро дождусь, — невесело улыбнулся Трепов. — Подруга этой чёртовой бабушки — Биценко, явившись на приём к генерал–адьютанту Сахарову, несколькими выстрелами убила его. На три недели раньше, в Могилёве, другая бабушкина ученица, Езерская, стреляла на приёме в местного губернатора Клингенберга и ранила его в живот и руку. В том же Саратове, 18 ноября, за четыре дня до убийства Сахарова, член боевой дружины эсеров покушался, слава Богу, безуспешно, на жизнь вице–губерна–тора Кнолля. Если дальше так пойдёт, тоже свой оптимизм растеряю и смеяться разучусь…

— Печальные события, ваше превосходительство, но, смею предполагать, не последние в череде преступлений.

— Спасибо, поддержали и утешили…

— Я к тому, что в ноябре прибыл на историческую родину и вождь большевиков — Ленин. Прежде их партия была против индивидуального террора, зато теперь Ильич — так зовут его соратники, выдаёт следующие рецепты, к сожалению, не кулинарные, — потряс газетой.

— Браво! Чувствую, сейчас развеселите.

— Так точно. Власти срезали цензурные барьеры, — осуждающе глянул на Трепова.

— Вы своим порицающим взором ступайте министра внутренних дел Дурново ешьте, — разозлился генерал.

— Да «ел» уже. У меня, знаете ли, выработалась привычка ходить на работу пешком. И каждое утро покупать газеты «Вперёд», «Революционную Россию» и другую, недавно подпольную прессу. Полюбуйтесь их девизами: «Пролетарии всех стран, объединяйтесь» или «В борьбе обретёшь ты право своё». А масса сатирических листков и журналов, что смеются над армией и полицией. Особенно изощряются в злопыхательстве сатирические журналы «Клюв», «Бурелом», «Нагаечка». Посмотрите, кто авторы!? Почему одни евреи на редакторских постах и на ведущих корреспондентских должностях? Очень мягок и демократичен наш государь… Амнистию врагам Отечества объявил. Сколько мы с ними боролись и нате вам. Не виновны! Вместо того, чтоб в Сибирь отправить, простил душегубов. А ведь они деда его убили. Вождю нельзя быть добреньким… Добрым — можно! А добреньким — нельзя!

— Вас за такие речи, Александр Васильевич, самого в Сибирь следует сослать, — пошутил Трепов. — Думаете, мне приятно, что Вера Засулич, стрелявшая в моего отца, тоже амнистирована и прибыла в Россию, — сумрачно перебрал бумаги на столе. — Обосновалась на хуторе Греково в Тульской губернии. Узнав об этом, Пётр Николаевич Дурново, в разговоре, погрозил этак пальцем, и с улыбкой посоветовал не опускаться до мести…

— Сочувствую вам, Дмитрий Фёдорович, но что там — забытая всеми Засулич, коли сам поп Гапон торжественно прибыл в Петербург.

— И так же торжественно завербован уже Рачковским, — ухмыльнулся Трепов. — Дружка его, Рутенберга, тоже освободили, но тот скрылся. Чего вы хотели прочесть–то?

— Ах да, — спохватился полковник, раскрывая газету с лозунгом объединения пролетариев. — Ленин даёт советы «в свете новых задач дня». Пива, наверное, швейцарского перепил… Призывает «к радикальным средствам и мерам, как наиболее целесообразным». Предлагает создавать отряды революционной армии, он их называет «боевые технические группы», которые должны не ждать оружия из центра, а вооружаться, чем придётся. Годится револьвер, нож, бомба, кастет и даже тряпка с керосином для поджога. После этого следует совершать нападения на городовых, полицейских и жандармов. Особенно не выносит, как, впрочем, и все революционеры, казаков. И защищает методы террора перед своими товарищами: «Когда я вижу социал–демократов, горделиво и самодовольно заявляющих: «мы не анархисты, не воры, не грабители, мы выше этого», — тогда я спрашиваю себя: понимают ли эти люди, что говорят?» — оторвался от газеты. — И вот уже в Екатеринбурге создан боевой отряд под руководством Якова Свердлова. Вооружённые грабежи и вымогательства… Ленин, кстати, объявил грабежи допустимыми средствами революционной борьбы.

— Начинайте с завтрашнего дня разгребать эту революционную помойку с Петербургского Совета. А следом и Свердловым займёмся.

Собрав в кабинете Охранного отделения офицеров, Герасимов поставил им задачу ликвидации Совета рабочих депутатов.

— Носаря мы арестовали, но его заменили Троцкий и Парвус. Как мне доложили наши аналитики, Парвус—Гельфанд — финансовый гений, а Троцкий — политический. Молодой, да, как говорится, из ранних. Двадцать пять лет всего, но амбиций — через край. Приехал вместе с женой, мадам Седовой. Знаете, господа, что это за штучка? — оглядел подчинённых. — Дочь Животовского, объединённого с банкирами Варбургами, компаньонами и родственниками Якова Шиффа. То есть, относится к финансовой группе, которая спонсирует начавшиеся беспорядки, а до этого — Японию, в её борьбе с Россией. Вот и получилось, господа, что войну проиграли не японцам, а денежкам Шиффа и компании. И эти же денежки поставили Троцкого во главе революционного списка наших врагов. Рассчитывая в будущем, думаю, поднять его ещё выше… Именно этого деятеля нам и предстоит отправить на проживание в Сибирь.

— Да с такими деньгами и связями, господин полковник, он вскоре окажется на свободе где–нибудь в Швейцарии или Америке, — сделал умозаключение жандармский ротмистр.

— Наше дело взять его под арест, что я поручаю вам. А там, как говорят финские революционеры: будем поглядеть…

Вечером 3 декабря, армейские подразделения и полиция оцепили помещение Вольно–экономического общества, где заседал Совет.

Жандармский ротмистр, войдя в зал, прошёл к трибуне, за которой в это время выступал Троцкий, и при полной тишине стал зачитывать ордер об аресте членов Совета.

— Есть предложение принять к сведению заявление господина жандармского офицера. А теперь, уважаемый, покиньте зал заседания Совета рабочих депутатов, — властно глянул на представителя власти.

И тот, в полном замешательстве, к удивлению членов Совета, ретировался.

— Товарищи, — выкрикнул с трибуны Троцкий, — времени у нас в обрез. Уничтожайте документы, материалы, которые могут быть использованы жандармами против вас, а тем, кто имеет оружие, приводите его в негодность и выбрасывайте.

— Господин ротмистр, а почему вы один, не вижу арестованных, сидя в санях у входа в здание, с удивлением поинтересовался у подчинённого Герасимов.

— Господин полковник, виноват, — растерянно развёл тот руками. — Сам не понимаю, почему так случилось.

— Завтра — рапорт об отставке по состоянию здоровья, на стол. Больше для вас сделать ничего не могу, — направился внутрь здания.

— Кого я вижу-у… Кто к нам пожаловал… Сатрап и душитель свободы, — нагло глядел на офицера Троцкий.

«Вот под этим напором, видимо, и «спёкся» мой ротмистр», — улыбнулся главному революционеру:

— И я рад вас видеть, господа бомбисты и злоумышленники, — в шутку поклонился обществу. — Позвольте скомпрометировать вас перед законом… Весёлых деньков вам, товарищи, на каторге, — кивнул жандармам, чтоб выводили задержанных.

— А вам, как вернёмся, приятно повисеть на столбах. И чтоб свежий ветерок овевал бренные жандармские останки.

— Романтичные опиумные грёзы… При случае, презентую вам набор кастетов.

— Благодарю, — дурачась, расшаркался с полковником Троцкий. — Я, в свою очередь, подарю вам прекрасный набор намыленных верёвок.

— На сём праздничном моменте закончим, господин бомбист, богословский диспут и милости прошу в уютную тюрьму. По знакомству, прикажу выделить камеру на солнечной стороне, — поехал в Охранное отделение, куда стали поступать донесения об обысках и арестах руководителей и активистов революционных партий и боевых дружин.

Днём прибыл с докладом к генералу Трепову.

— Дмитрий Фёдорович, смею поздравить ваше превосходительство с полным разгромом и пресечением вооружённого восстания в столице. Мною была задействована усиленная команда наружного наблюдения в составе двухсот пятидесяти человек. Они выследили подпольные оружейные мастерские, дома, квартиры, запасные явки революционных злоумышленников, пути получения литературы и оружия. Были сделаны подробные списки, схемы связей и маршрутов поступления боевых средств. Рассчитано число войсковых и полицейских команд, их состав, маршруты выдвижения. Работа велась по семистам пятидесяти адресам.

— Выношу вам благодарность, господин полковник, — пожал руку Герасимову Трепов. — Машина сыска под вашим руководством заработала неотвратимо и грозно. Сколько произведено арестов на данный момент?

— Триста пятьдесят обысков и арестов. Взяты три динамитных лаборатории и пятьсот готовых бомб. Также много оружия.

— Представляю, как это всё могло аукнуться в Петербурге. Сегодня непременно доложу о вашей деятельности государю.

— У нас на сегодня намечены ещё четыреста акций. Задержано несколько адвокатов. Особенно возмущался арестом и угрожал последствиями некий Александр Фёдорович Керенский. Хотя имеются сведения, что он являлся начальником боевой дружины эсеров Александро—Невского района. Задержаны Троцкий, Парвус, Дейч… То есть вся верхушка Совета.

— Думаю, что в Петербурге восстание сведено на нет. Теперь на повестке дня стоит Москва. А во вторую столицу государь назначил на должность генерал–губернатора адмирала Дубасова. Жёсткий господин. Порядок непременно наведёт.

— Так точно! Даже героя русско–японской войны капитана первого ранга Руднева не пожалел и посодействовал, чтоб тот получил отставку. Якобы отказался принять дисциплинарные меры к проштрафившемуся экипажу.

— Для флигель–адьютанта Руднева русский моряк — святой человек. Государь это понял и уволил его контр–адмиралом.

— Георгиевский кавалер и контр–адмирал — не так уж плохо звучит, — позавидовал полковник Герасимов. — Это бы и я согласился, — выдавил из себя улыбку.

* * *

— Э-эх и увёртливые мы, — шёпотом поделился с Шотманом радостью Северьянов, сидя на жёсткой вагонной полке. — Снова выкрутились и жандармов облапошили… Теперь в Московском партийном комитете дело продолжим, — притворился спящим, увидев медленно бредущего по проходу жандармского чина.

— Ох, бяда, испужалси, — проинформировал старших товарищей о своём внутреннем состоянии молодой рабочий. — По ночам уже, аспиды усатые, снятся… А чё? — развеселился он. — У нас как на Ляксандровском заводе говорят: В лясу — ляшак, в воде — водяной, в доме — домовой, а в городе — городовой, — рассмешил несгибаемых борцов с самодержавием.

— Точняк — к нечисти относятся, — вытер рукавом зимнего пальто заслезившиеся от смеха глаза Северьянов. — А дружок наш, Гераська Дришенко, на флоте спрятался… Призвали по осени бедолагу на царёву службу.

— Он и мечтал тельник нацепить и в бушлат матросский вырядиться. Бог услышал и уважил парня, — глянул в тёмное окошко Шотман. — Братцы, давайте поспим немного. Не к тёще на блины едем.

В Москве питерских гостей ждали и сразу назначили руководить боевой дружиной из сорока восьми человек, оговорившись, что «боевой» её только предстоит сделать.

— Не беда. Нам не впервой с сырым материалом работать. Через неделю не узнаете своих рабочих. А теперь представьте нас дружинникам, — распорядился Шотман.

Будущие боевики ожидали питерцев в мастерской Миусского парка.

Представившись сам и представив собравшимся двух товарищей, Шотман записал фамилию каждого дружинника в записную книжку.

— Сегодня заучу, лист вырву и сожгу. Первая заповедь — не оставлять после себя следов. Мы не люди, мы волки. Запомните! В вас не должно быть жалости к врагам революции. Ко всем этим бурбонам в шинелях и, особенно, к казакам, — важно ходил перед сидевшими на лавках и стульях молодыми парнями. — В октябре наш вождь, Владимир Ильич Ленин в работе «Задачи отрядов революционной армии» изложил своё мнение по вопросам теории и практики использования боевых революционных групп. То есть — нас с вами. Главное, наладить дело так, чтоб в критическую минуту мы быстро могли собраться вместе. Даже без оружия отряды могут сыграть серьёзную роль: руководить толпой, при удобном случае напасть на городового, солдата и отнять оружие, спасти арестованного, когда полиции немного, осыпать с крыши солдат и полицию камнями или облить кипятком. Оружие у всех есть? Хорошо. Сейчас я разобью вас на три шашки по шестнадцать человек. Я и двое моих товарищей научим вас строю по четыре человека в ряд. Из этого строя по беззвучному сигналу вы должны будете мгновенно развернуться направо, налево, в каре, по двум сторонам улицы, и вести при этом огонь из револьверов.

— Вот, к примеру, наш товарищ. Николаем зовут. Недавно ещё пентюхом был. А ну–ка, попади вон в ту бутылочку, — с улыбкой приказал Северьянов.

И молодой боевик с одного выстрела разнёс далеко стоящий стодвадцатиграммовый «мерзавчик».

— Надеюсь, ёмкость пустая была? — благожелательно похлопал по плечу стрелка Северьянов.

Весь день боевики постигали строевые манипуляции. На следующий день арендовав трамвайный вагон, доехали до Сокольничего круга, и, оставив трамвай на запасном пути, направились на облюбованное стрельбище.

— Товарищи, движемся цепью, ступая вслед друг другу, как волки ходят.

Впереди шёл сочувствующий боевикам вагоновожатый:

— Место в Сокольниках позавчера нашли. Глухая роща и занесённый снегом сарай с мётлами. До этого в мастерских учились стрелять.

Шотману будущее стрельбище понравилось.

— Расчистите, ребята, площадку и преступим.

Собрав после стрельбы гильзы и спрятав среди мётел служивший мишенью пенёк, гуськом, след в след, направились к трамваю.

7 декабря, по решению Московского Совета рабочих депутатов, Московской конференции РСДРП и Всероссийского союза железнодорожников началась забастовка, с задачей, перевести её в вооружённое восстание.

— Это что, кочерга в календаре нарисована? — подслеповато щурясь, решил подурачиться Бутенёв, проснувшись в весьма приподнятом настроении: «Самочувствие сегодня — хоть на охоту иди».

— Седьмое декабря, Константин Александрович, — повеселела, видя бодрое состояние мужа, Вера Алексеевна.

Завтракать сели всей семьёй.

— А чего это электричества нет? — удивился Бутенёв, услышав стук в дверь.

— Рад вас приветствовать господа, — вошёл в столовую Глеб. — Чаем угостите? Мороз не сильный, но ветрено.

— И не только чаем, — обрадовался гостю Константин Александрович.

— Садитесь, садитесь Глеб Максимович. С холода кофей полезнее чая. Быстрее согреетесь, — засуетилась, пододвигая сахар к его чашке, Вера Алексеевна.

— С холоду водка пользительней кофея, — захмыкал Бутенёв, — в момент согреет.

— Как там Олег? — пожал руку гостю Кусков. — Службу несёт?

— Ещё как несёт! На дежурстве меня сменил, — потёр руки Глеб и улыбнулся Натали. — В полку сказали, что с полудня забастовка в Москве объявлена. Агитаторы все столбы своими петициями обклеили.

— Управляющий заводом вчера позвонил и доложил, что половина работников на работу не вышла и из города по деревням разъехалась… К чему бы это? — намазывала маслом половинку булочки Зинаида Александровна и вздрогнула от громкого стука во входную дверь.

— Сапогами, что ли, по двери колотят? — поднялась со стула Вера Алексеевна, с беспокойством ожидая, о ком доложит прислуга.

Но доложить та не успела. Оттолкнув к стене пожилую женщину, в квартиру ворвались несколько чужаков.

— Товарищи, офицерьё с бабами тут булки белые жруть, — размахивая револьвером, радостно заорал молодой боевик, улыбаясь во весь щербатый рот, и от переполнявшей его дури, выстрелил в потолок.

Тут же в столовую влетели ещё трое боевиков.

Зинаида Александровна, охнув, потеряла сознание и обвисла на стуле.

Вера Алексеевна схватилась за сердце.

Натали, растерявшись, отхлебнула из чашки чай, недоумённо глядя на посторонних людей.

Глеб, не целясь, несколько раз выстрелил в боевиков, услышав: «Бяда! Стряляю–ю–т», и увидел, как конопатый верзила ломанул к двери, а щербатый, схватившись за живот, рухнул на пол.

Двое оставшихся, угрожая револьверами, пятились к двери.

Глеб, опрокинув стул, бросился к Натали, чтоб защитить её, а Бутенёв, с криком: «Во–о–он!», пошёл на боевиков, и зашатался от выстрела, произведённого одним из них.

— Отец! — кинулась к нему дочь, а Глеб с Кусковым бросились на улицу, чтоб догнать непрошенных гостей.

Но двое бандитов скрылись за углом, а третьего, почём зря, пинал по рёбрам полицейский.

— Силантьич, взял одного, молодец, — запыхавшись, подбежал к городовому Кусков.

— Выбег от вас, — стал докладывать городовой, — и на меня понёсся: «Бяда, бяда», орёт, и кукиш кажит. А потом как жахнет, собака, по мне. Это, оказывается, не кукиш, а дуло левольверта–бульдо было. А тут ещё двое выскочили, что–то крикнули ему, и за угол ушмыгнули, тати. Чертяка за ними, я в свисток дудеть, он на ходу обернулся, чтоб, значится, ещё раз по мне пальнуть, и оставить деток моих без папки, а жану без законного мужа… Но споткнулся, червь — голова–то на меня глядит, не под ноги, и с криком: «Бяда-а, мамочки…» навернулся об мостовую. Да башкой угодил точнёхонько в бордюр. Бог — он всё видит… Ну, я подбежал и тоже споткнулся об него… Правой ногой. Червь–то уже что? Вставать надумал. И как–то у меня так вышло, что споткнулся об него ещё и ещё несколько раз. Пару раз об морду его конопатую, потом об рёбра, ну и об мешочек, что под причинным местом находится. Завопил червь. Неприятно ему, видишь ли, стало, — поднял держащегося за промежность громилу городовой. — Для порядку, чтоб, значит, власть уважал, смажу–ка ему по рылу, — под вопли задержанного, рассуждал полицейский.

— Ой, ня нада, дядянька, — заблажил парень.

— Убежали, черти, запалено дыша, прохрипел Глеб. — Пойдёмте, Дмитрий Николаевич, домой. По–моему, Бутенёва ранили, да и женщины одни остались.

— Там ещё и боевик лежит. Силантьич, тащи к нам задержанного, будем по телефону в полицейскую часть звонить…

Войдя в гостиную, они увидели стоящих на коленях, по обеим сторонам от лежащего на полу Бутенёва, его жену и дочь. Вера Алексеевна, закрыв лицо руками и маятником раскачиваясь, в голос рыдала, а Натали, расстегнув китель и манишку, перевязывала отцу грудь. Глаза её были сухи и сосредоточены на ране, а губы до боли сжаты, словно сдерживали рвущийся из горла крик.

Пожилая прислуга хлопотала около так и не пришедшей в себя Зинаиды Александровны, поднося к её носу маленькую бутылочку с уксусом.

— Натали, — почему–то больше жалея не отца, а дочь, произнёс Рубанов. — Давайте перенесём Константина Александровича на диван.

— Да–да, ему жёстко на полу, — с трудом разжала она губы. — Мама, не плач, всё будет хорошо, — поцеловала открывшего глаза отца в щёку. — Папа, потерпи, мы перенесём тебя на диван, — встала с колен и, обняв мать, помогла подняться и ей.

— Где вы ходите? Ведь мог бы умереть, не дождавшись вас, — заскрипел зубами, когда мужчины понесли его к дивану. — Воздуха нет, — задыхаясь и кашляя, произнёс он, взяв за руки дочь и жену.

Зинаида Александровна, с опаской поглядывая на мёртвого боевика, и всё ещё нюхая уксус, подошла к брату.

Бутенёв что–то хотел сказать, улыбнулся и, расслабившись, затих, лаская угасающим уже взором стоящих перед ним любимых женщин.

Князь Меньшиков собрал в музее полка своих субалтерн–офицеров: поручика Рубанова и корнетов Кускова и Соколовского.

— Господа, — встал рядом с доломаном короля Дании Фредерика Восьмого. — В городе начались крупные беспорядки, и генерал–губернатор Дубасов с сегодняшнего дня объявил в Москве и Московской губернии чрезвычайное положение. Дело дошло до того, что взбунтовались солдаты некоторых полков гарнизона, — переместился к сабле и булаве первого командира Сумского полка Герасима Кондратьева. — Наши соседи, — кивнул в сторону прекрасных монументальных гренадёрских казарм, — заперты и обезоружены. Кто их подучил, не знаю, но стали требовать созыва Учредительного собрания, а также повышения жалованья и усиленного гвардейского питания.

— Пусть на капусту идут работать, — подал голос Глеб.

— Отставить разговорчики в строю, — невесело пошутил князь.

— Ваше сиятельство, а что это за Учредительное собрание? — сморщил лоб Соколовский. — И чем оно краше монархии?

— Так! Слышали мою команду, корнет. О политике — ни слова, — вновь встал у королевского доломана. Предыдущей ночью, по словам полковника, полиция арестовала члена… чёрт знает какой организации, по имени Вергилий Шанцер. И ещё кого–то, но беспорядки не прекратились, а усилились. В три часа ночи бандитами разграблен оружейный магазин Биткова на Большой Лубянке, а в ресторане «Волна», что в каретном ряду, забастовщики изранили ножами швейцара, не пожелавшего их впустить.

— Так ему и надо! Мерзкий тип, сам чуть его не зарубил единожды, — подал голос Кусков.

— …И всю ночь происходили перестрелки боевиков с городовыми, — пропустил мимо ушей тираду офицера Меньшиков. — Так же бандиты взяли моду врываться в квартиры военных и полицейских, чтоб забрать оружие. Приношу вам свои соболезнования, господа, — кивнул головою в сторону Кускова и Рубанова. — Наслышан, что погиб ваш добрый знакомый.

— Э–э–х, жаль, меня там не было, — взмахнул саблей Кондратьева Кусков. — Всех бы порубил на куски, — с завистью глянул на застрелившего боевика Глеба.

Тот на реплику друга не обратил внимания, думая о Натали, и не зная, как помочь ей перенести обрушившееся горе.

— Сейчас, господа, три эскадрона полка направятся в сад «Аквариум», где происходит многотысячный митинг, в помощь полиции. Действовать по обстановке, и лучше не рубить, а бить шашкой по головам бунтовщиков плашмя.

Но бить никого не пришлось. Большинство присутствовавших там дружинников, перемахнув через невысокий забор, благополучно, не открывая пальбы, скрылись. А гимназисты, студенты и рабочая молодёжь, весело зубоскаля с кавалеристами, разошлись подобру–поздорову.

Вечером следующего дня четыре эскадрона полка под командой подполковника Рахманинова, расположились у четырёхэтажного дома Фидлера, в котором находилось реальное училище.

— Господа кавалеристы, по нашим сведениям здесь собралось около двухсот боевиков, прикрывающихся ничего не подозревающими студентами и даже глупенькими гимназистками с гимназистами. Романтики дома не хватает, сюда добирать пришли, — объяснил драгунам полицейский чин. — А этот либерал Фидлер их ещё и подначивает рассказами о светлом будущем без царя–батюшки, обещая молочные реки с кисельными берегами и по учёбе одни пятёрки…

— Нам сообщили, что артиллерию ждут. Бандюги разбегутся, как вчера в «Аквариуме», а глупая молодёжь пострадает, — разволновался Меньшиков. — Следует поговорить с ними и предложить покинуть здание.

Корнета Соколовского князь оставил руководить эскадроном, а сам с Рубановым и Кусковым прошёл в вестибюль, куда их беспрепятственно пустили безоружные студенты.

— Уютненько тут у вас, господа, — полюбовался опрокинутыми и наваленными одна на другую партами и скамейками.

— Червонец, что ли, искали? — улыбнулся Рубанов, с интересом разглядывая двух гимназисток.

— Сударыни, мамы вас не отругают за столь позднюю учёбу? — засмеялся Кусков, подумав, что не прочь бы познакомиться с миловидной гимназисточкой.

— Мы сёстры милосердия, а вы — сатрапы, — не слишком уверенно произнесла одна из них, тоже с интересом поглядывая на стройных подтянутых военных.

— Дамы, поднимитесь на четвёртый этаж, — грубым прокуренным голосом крикнул с пролёта лестницы бородач с маузером в руках.

— Папаша, может, наоборот, к нам спустишься? — стал зубоскалить Глеб. — Отдашь свою пушку и сдашься.

— Сдаваться не собираемся и будем бороться до последней капли крови.

— Вы, товарищи бунтовщики, можете бороться до какой угодно капли, но женщинам предлагаю уйти, — серьёзным тоном произнёс Меньшиков. — Что всё хихикаете, как гимназистки?! — попенял своим офицерам. — Вы парламентёры и находитесь на боевом задании, а не на балу в Дворянском собрании. — Дамам предлагаю покинуть этот дом, — обратился непосредственно к юным гимназисткам.

— Нет, нам и здесь хорошо, — засмеялись они, постепенно поднимаясь по лестнице вверх.

Меньшиков хотел было пойти за девушками, но бородач, злобно выругавшись, остановил его:

— Ещё один шаг и зачну без предупреждения палить, — предупредил он, с ненавистью глядя на офицера.

За его спиной встали, спустившись на подмогу, ещё два боевика.

— Вас же могут убить! — остановившись, крикнул девушкам.

— Не могут! Потому как мы в санитарном отряде. Нас не имеют права убивать, — со смехом ответили те, не понимая, насколько всё нешуточно.

— Ваше сиятельство, артиллеристы прибыли, — доложил вбежавший в вестибюль Соколовский, с интересом оглядываясь вокруг. — Вон оно что! С дамами общаетесь, а я там мёрзну, — подмигнул гимназисткам.

— Ещё один зубоскал прибыл, — нахмурившись, потопал вниз Меньшиков. — Не верят, что могут стрелять… Думают, будет как вчера в «Аквариуме». Пожурят и отпустят. Не революция, а сплошной карнавал и веселье. Даю вам четверть часа на размышление, — сурово оглядел спустившегося в вестибюль бородача с маузером.

— Паф! — поднял оружие и, нацелившись в офицера, оскалился тот.

— Я ведь без шуток могу в лоб закатать, — на понятном боевику языке, негромко произнёс Соколовский.

— Я запомнил тебя. Посчитаемся ещё, — опустил маузер боевик.

— Ровно через четверть часа начнём обстрел здания, — предупредил его штабс–ротмистр, выходя со своими офицерами на улицу.

— Импозантные офицерики, — усевшись за партой на четвёртом этаже, зашептала одна гимназистка другой.

— Красавчики. Не то, что эти заводские дружинники, — поддержала её подруга, со страхом глянув на двух хмурых боевиков, что давеча спускались поддержать бородача.

— Да мы же сёстры милосердия. Вдруг и правда, начнут стрелять?.. Раненым помощь станем оказывать.

— Скажешь тоже — стрелять… Эти кавалеристы такие весёлые и добрые, — услышали где–то внизу звук сигнального рожка, который протрубил, с небольшими промежутками, три раза.

И вновь тишина… Прерываемая сиплыми голосами о чём–то споривших боевиков:

— Александр, ну зачем ты убил этого старика? Ведь он был безоружен.

— Он — бывший офицер и потому наш враг. Чего это ты, Василий, таким добреньким стал? Дочка его понравилась? Её жених нашего парня без раздумий уложил… Не нравишься ты мне что–то…

— Я не гимназистка, чтоб тебе нравиться. Они вон за партой сидят, ступай, полюбуйся. А стрелка того я вспомнил. Мой земляк. В детстве ещё с ним цапался. Вот его бы и ликвидировал.

— Некогда в боевой обстановке разбираться, кого ликвидировать. Кто попал на мушку — тому и каюк.

— А если бы женщина на тебя пошла?

— Так и ей бы каюк. Дворянка. Эксплуататорский класс.

— Мне страшно! И эти ещё, как змеи, шипят, — прижалась к подруге гимназистка, и тут же содрогнулась от оглушительного артиллерийского залпа.

— Пужают, — расколов окно, стал палить из своего маузера бородач. — Холостым зарядом бахнули. А вот я их — боевыми угощу.

Двое спорящих мужчин подбежали к окнам и тоже начали стрелять.

— Что вы делаете? — в ужасе закричали гимназистки, — там же люди, — и потеряли сознание от ещё одного залпа и брызнувших в помещение осколков стёкол.

Не прошло и минуты, как следующий залп разнёс сваленные перед дверью парты и покалечил людей.

Растерявшиеся студенты и гимназисты в панике пытались укрыться под партами, в страхе закрывая руками головы и в истерике вопя во всю глотку.

Бородач с двумя товарищами притащили пять жестяных коробок и, кхекая, швырнули их вниз, прислушавшись к трём глухим взрывам.

— Две бомбы не сработали, — сообщил он двум боевикам и пригнулся, услышав ещё один артиллерийский залп.

Но пушки на этот раз обстреливали третий этаж.

И вновь тишина.

— Артиллерию свою заряжают. Айда вниз, Василий, и хватит злиться из–за какого–то незнакомого старика, — потянул товарища за рукав Шотман, не удостоив взглядом забежавшего в класс Фидлера.

— Господа, сдавайтесь, а то они всех убьют, — трясясь всем телом, замер тот, увидев лежащих у покорёженной парты мёртвых гимназисток.

У одной была оторвана рука и нога, у другой разбита голова и разворочена грудь.

— Господи, господи, — зарыдал он, — я не думал, что будет так… Прошу вас, сдавайтесь…

— Иван Иванович, а шёл бы ты… отсюда, — покачивал перед его лицом маузером бородач. — Неровён час и убить могу… Как они моего брата, — скрипнул зубами и подойдя к окну, под которым лежало тело боевика, не целясь стал палить по солдатам.

Фидлер, в ужасе махая руками, словно ученик младшего класса, помчался вниз по лестнице и, оттолкнув старавшихся удержать его студентов, выскочил на улицу, где бросился к солдатам.

— Умоляю, солдатики, не стреляйте, там же молодые глупые люди. Лучше меня убейте, я это заслужил.

Силы его иссякли, и он опустил голову от навалившейся усталости, ужаса и тоски.

— Директор училища? — подошёл к нему полицейский чин, доставая из кобуры револьвер. — Сеятель доброго, умного, вечного, — выстрелил ему в ногу, спокойно глядя, как пожилой человек с болезненным стоном падает на землю.

Опять загрохотали пушки и затрещали винтовочные выстрелы.

Из окна дома вырывалось пламя, и слышались крики людей.

— Ведь говорили вам сдаваться, — держа в поводу лошадь, оглянулся на Кускова Глеб, удивляясь, чего это он, отпустив повод, валится под ноги коня. — Олег, споткнулся что ли? — не веря в самое плохое, подбежал к нему и встал на колени, переворачивая друга на спину и с ужасом глядя на стекающую из уголков рта кровь и невидящие уже глаза. — Олег, Олег, — обхватил его голову, — не надо, не уходи…

А неподалёку, глядя на них и глотая слёзы, лежал раненый Фидлер, шепча:

— Что я наделал, что я наделал…

— Глеб, что случилось? — склонился над ними Соколовский. — Гады-ы! — взревел он. — На конь! — отдал команду взводу. — Руби мятежников, — бросился к выходившим из здания с поднятыми руками боевикам.

С ожесточением и ненавистью, вложив всю силу в удар, полоснул остриём по голове держащего белый флаг бородача.

— Отставить, корнет, — сидя на коне и бестолково размахивая шашкой, кричал оказавшийся поблизости Рахманинов.

Но Соколовский, в своей ненависти, не слышал его, а может — не слушал, продолжая рубить разбегающихся от него дружинников.

Шотман, увидя мчавшегося на них кавалерийского офицера с шашкой наголо, не долго думая, упал на брусчатку мостовой, закрыв голову руками и удар принял на себя Северьянов, со стоном схватившись за разрубленное плечо.

Рана не была глубокой, благодаря добротному зимнему пальто.

Полицейские, не слишком церемонясь, отвели его в находящийся поблизости медицинский пункт, где молоденькая сестра милосердия, глотая слёзы жалости, сделала ему перевязку.

— Вам к доктору следует обратиться, — посоветовала раненому.

— Ага! В Бутырке его заштопают и подлечат, — не стал спорить с ней полицейский чин, что прострелил Фидлеру ногу.

Шотман, в начавшейся суете, благополучно скрылся.

Подняв голову, Глеб тоскливо огляделся перед собой, поймав напряжённый, ненавидяще–любящий взгляд худенькой женщины в очках и чёрном пальто.

«По–моему, это она стреляла в меня в Питере», — вспомнил он, с прищуром вглядываясь в творившуюся вокруг суматоху и кутерьму.

Женщина куда–то исчезла в этой круговерти, но Глебу показалось, что над головой пролетела чёрная летучая мышь с оскаленной пастью и злобными глазками.

«Что за чертовщина. Откуда зимой летучие мыши?!» — вновь склонился над другом.

В холодной гостиной с открытыми настежь окнами, стояли два гроба, возле которых на поставленных в ряд стульях постоянно сидели несколько офицеров 3‑го драгунского Его королевского высочества наследного принца Датского полка и кто–нибудь из родственников.

Схоронить погибших получилось лишь 14 декабря, когда центр города был очищен от баррикад.

15 декабря в Москву прибыл из Петербурга лейб–гвардии Семёновский полк. С его помощью драгуны и казаки разгромили мятежников, и в Москве остался лишь один крупный очаг сопротивления — Пресня.

Семёновский полк занял Казанский вокзал и несколько близлежащих железнодорожных станций. Для подавления восставших вне Москвы, командир Семёновского полка полковник Мин, выделил шесть рот под начальством полковника Римана. Сам же, во главе семёновцев, предпринял штурм Пресни, где сосредоточились обученные дружинники числом не менее семисот человек.

Полковник Мин начал атаку на боевиков со стороны Горбатого моста и захватил его, приказав артиллеристам открыть огонь по фабрике Шмита, Прохоровской мануфактуре, где закрепились дружинники и баррикадам у зоопарка.

Московский совет, дабы прекратить кровопролитие, постановил с 18 декабря прекратить вооружённую борьбу и забастовку. Многие из дружинников сумели уйти по льду через Москву–реку.

— Двести шестьдесят человек арестованы в Москве и двести сорок — в Московской губернии. Это гражданская война, как когда–то в Американских штатах, — обсуждали произошедшие события адмирал Дубасов, полковник Мин и полковник Нилов, принявший командование над 3‑м драгунским полком лишь в начале октября. — Шестьсот восемьдесят человек ранены. Сто восемь из них военные и полицейские. Это предварительные данные. А боевиков лишь — сорок три. Остальные, как говорится, случайные люди.

— Да не может быть, ваше высокопревосходительство, — засомневался Мин. — Попрятали своих раненых от ареста.

— По крайней мере, стольким оказали помощь летучие медицинские отряды, господин полковник. А четыреста двадцать четыре человека убиты… Здесь так называемых дружинников гораздо больше. Наших — тридцать четыре человека, а их — восемьдесят четыре.

— Не знаю. Мне доложили, что только на Пресне убитых и раненых — сто семьдесят человек.

— Вот там и насчитали наибольшее число жертв. Самое неприятное, господа, что в восстании замешаны такие люди как Николай Шмит, владелец мебельной фабрики и его две сестры, обеспечивающие работу самодельного печатного устройства — гектографа. Полиция задержала десять дружинников и обнаружила при досмотре бумаги, из которых следовало, что многие высокие чины из либеральных кругов не только Москвы, но и России, делали значительные пожертвования «борцам за свободу» через газету «Московские ведомости». «Борцы» покупали на эти деньги оружие, вот откуда такое количество жертв.

— Высшее общество потихоньку сходит с ума, — пришёл к выводу полковник Мин. — И с уверенностью знаю, что большинство арестованных будут оправданы нашим гуманным судом и отпущены на свободу, а остальные получат небольшие сроки, ибо все судьи и прокуроры когда–то были студентами и до сих пор грешат вольнодумием.

Так потом и произошло. Как в воду глядел полковник.

В Московской судебной палате состоялись процессы всего над семью десятками участников восстания. Девять человек приговорили к различным срокам каторги, десять — к тюремному заключению, восемь — к ссылке.

— Ну что, Николай, будем осваивать бутырские казематы, — морщась от боли в плече, пожал руку младшему товарищу Северьянов, случайно оказавшись с ним в одной камере.

— Ой, бяда, дядь Вась… Мамка–то съядать тяперь станет, как встретимси.

— Ну, думаю, это не скоро произойдёт. Дёрнул тебя леший из своей пукалки в городового палить. Ладно бы из нагана шмальнул. А во–вторых, какой я тебе «дядь Вася». Мне всего двадцать три года. Зови просто — Север. Куда вскоре и направимся. Зато полюбуешься, по словам чеховского героя «проезжаемой местностью».

— Всяго — двадцать три?! — поразился Николай. — А важнячий такой из сябя.

Какого–то там Чехова с его «проезжаемой местностью» в голову не взял.

— Важнячий — не важнячий, — повторил за товарищем с орловским яканьем, — а себя уважал, думая, что правильным делом занят… Но как Шотман деда убил, что–то сомневаться начал. Дабы разобраться в себе и мире, книги надо читать. Говорят, здесь библиотека богатая, составленная на пожертвования прежних интеллигентных сидельцев. Начнём с Глеба Успенского, несправедливо ныне забытого широкой уголовной публикой…

— Не-а, дядь Вась, то есть, эта… Север. Я лучше спать буду. Рождяство на носу, а выпить неча. Плохие дяла.

— Ну, как знаешь, Някалай, — съязвил Северьянов, разглядывая его замурзанный пиджак, глупое конопатое лицо и нос картошкой, без малейших признаков на нём Рождества.

Новый год Василий Северьянов встретил под храп Николая, с томом Успенского в руках, и с мыслями о Московском восстании в голове.

Бутенёвы—Кусковы встретили праздник в печальных воспоминаниях об ушедших.

— Силантьича, узнал недавно, тоже убили, — глядя на Глеба грустными глазами сквозь стёкла пенсне, негромко, чтоб не услышали женщины, произнёс Кусков. — Ворвались в дом, зачитали какое–то постановление, и от имени социал–революционной партии, на глазах жены и детей, застрелили…

— Турки в Балканскую войну не убили, так свои поднапряглись, — разлил по рюмкам водку Глеб. — Помянем воинов, Дмитрий Николаевич. — Ведь все они ушли как воины… И смерть приняли от врагов России!..

Максим Акимович Рубанов встречал Новый год в кругу своей семьи, без брата, его жены и детей.

«В этом году мы совершенно разошлись с Георгием. Не только во взглядах, но и в родственных чувствах. Спасибо ещё, что безразличие не переходит в ненависть, — сидя в кабинете перед камином, думал он. — Зато сошёлся с Константином Петровичем Победоносцевым. Оба отставники, — усмехнулся уголком рта. — Пенсионэ–эры… Как он сказал: «Почему–то всегда честных людей, стремящихся уберечь Россию от хаоса, многие современники ненавидят… И в своих воспоминаниях передают это чувство потомкам. Так было, например, с Аракчеевым. Так будет со мной и с отцом Иоанном Кронштадским», — услышал стук в дверь и камергер Аполлон доложил:

— Ваше превосходительство. Вас ждут-с за праздничным столом-с.

— Папа'. Тебе очень к лицу эполеты генерала от кавалерии, — оживился, увидев отца, Аким. — Но лучше бы они были с вензелем генерал–адьютанта и без галуна на генеральском зигзаге.[14]

Не успел Максим Акимович занять своё председательское место между женой и матерью Ольги, как Аполлон пригласил его к телефону:

— Позвольте вам сообщить, ваше высокопревосходительство, что имеет быть звонок-с от Георгия Акимовича.

— Извините, дамы и господа-с, пойду перемолвлюсь с брательником-с, — с улыбкой обвёл взглядом сидящих за столом. — Сейчас какой–нибудь либеральной чушью угостит…

«Ну вот, я и не сомневался», — после довольно–таки сумбурного поздравления прослушал профессорские вирши:

Господь Россию приукрасил –

Он двух героев ей послал:

Один в Москве народ Дубасил,

Другой же — в Питере Трепал…

— Ещё Монтескье гениально высказал в притче суть борьбы за так называемую свободу: «Человек хочет сорвать яблоко, и для этого рубит всё дерево», — аккуратно положил трубку. — Аполлон, ежели Георгий Акимович вновь надумает позвонить, передай, что меня нет дома.

— Дамы и господа! С наступающим Новым годом, — увидев отца, закричал Аким. — А тебе, папа' – штрафную.

— Когда это он успел проштрафиться? — возмутилась Ирина Аркадьевна.

— Я лимонад имел в виду, — оправдался сын.

— Поздравления всем и пожелания счастья… сам пей свой лимонад… и здоровья от брата моего и его супружницы…

— Любочку чуть позже поздравлю. А сейчас — за Новый год и за нового члена семьи, Максима Акимовича Рубанова–младшего… Коего вскармливает нам на радость горничная Дашенька, а ныне кормилица Дарья Михайловна.

— Всё никак не окрестим парня, — выпил рюмку водки глава семейства.

— Не мы виноваты, а московские инсургенты,[15]- поразила супруга забытым словечком из лексикона древних римлян Ирина Аркадьевна. — Как можно крестить ребёнка в отсутствие родного дяди.

— В январе должен подъехать. Получено сообщение, что адмирал Дубасов с помощью лейб–гвардии Семёновского полка разбил этих… — пощёлкал пальцами, глядя на жену.

— Инсургентов, — подсказала та, с трудом скрыв улыбку.

— Да вижу. Можешь смеяться, сколько хочешь, но ты тоже не знала, что такое ремиз.

— Кошачий? — не выдержав, расхохоталась жена.

— Заячий! — засмеялся Максим Акимович, с любовью глядя на супругу.

«Счастливые! — позавидовал родителям Аким. — Столько лет вместе прожили и всё любят друг друга, — повернулся к Ольге, увлечённо спорившей о чём–то с матерью, и вдруг остро, до боли в сердце, вспомнил Натали. Да так ясно, словно видел только вчера. Жёлтые её глаза, улыбку и женственный изгиб шеи, когда наклоняла к нему голову. — Это и была любовь… Тихая, нежная… Не безумие и взрыв, о которой пишут поэты и за которую можно пойти на каторгу и самоубийство… А спокойная, как речная заводь, любовь… Но тоже красивая и романтичная», — глядел на Ольгу, и заметив в её глазах лёгкое беспокойство, улыбнулся ей и поднял наполненную рюмку, подумав: «А может любовь — просто абсурдность мышления, и на короткое время всплеск душевных сил и эмоций? А как же родители?» — чокнулся с женой и, наклонившись, небрежно чмокнул в щёку. — За Максимов Акимовичей, — провозгласил тост. — Один из которых пьёт водку, а другой — молоко, — насмешил Ольгу, её мать и родителей: «Хочу бал с шампанским и свечами… С новогодними звёздами, снегом и жёлтыми, как две луны, глазами Натали. Как я мечтаю хоть на минуту увидеть её», — выпил водку и, дурачась, выкрикнул: «Горько», — поцеловав Ольгу в губы, чем осчастливил и восхитил жену: «Вот и заканчивается год Джека—Потрошителя, как назвал его забытый уже мелкопоместный помещик в Рубановке. Как в жизни бывает: человек забывается, а слова его помнятся», — подставил Аполлону бокал под шампанское. — За новый — 1906 год! И пусть будем счастливы мы! И пусть процветает Россия! За которую, без раздумий, Рубановы положат жизни.

— Пафосно, но реалистично, сынок, — даже прослезился Максим Акимович.

На последней службе уходящего года отец Иоанн Кронштадский воскликнул:

— Братия и сёстры! Вспомните — ведь это блаженный митрополит Кирилл, духовный наставник Александра Невского, рука об руку с князем отстаивал родную землю от орды и тевтонов. Это святой преподобный Сергий, игумен Радонежский, благословил Дмитрия Донского на Куликовскую битву, дав ему двух иноков–воителей, Пересвета и Ослябю, которые стали зримым образом Церкви Православной в борьбе за свободу родины. А сейчас покачнулась в наших душах Вера Православная… Засомневался человек… Зло пытается сокрушить Добро. Причины нестроений наших в том, что именно Зло борется с Добром, пытаясь разрушить его. Где вы, Пересветы и Осляби… Где вы, богатыри и витязи… Обратитесь к Вере Православной и защитите Святую Русь. Если не будет покаяния у русского народа, конец Мира близок. Бог пошлёт бич в лице нечестивых, жестоких правителей, которые зальют всю землю кровью и слезами…

НО НЕТ ПРОРОКА В СВОЁМ ОТЕЧЕСТВЕ!!!

За два дня до Крещения Максим Акимович пригласил в гости генерал–майора Владимира Иоанникиевича Троцкого.

Как и положено пожилым мужчинам, устроились за накрытым столом в кабинете Рубанова безо всяких там женщин. Разве можно в женском обществе обсуждать злободневные государственные темы — получится не разговор, а сплетни.

За столом подливал генералам, а временами, незаметно, и себе, бывший денщик Антип.

Аполлон, стоя неподалёку от закрытой двери кабинета — вдруг чего господам понадобится, все губы изгрыз от досады и зависти.

«Рожа прохиндейская, — злился он. — Наверное, камергером стать захотел, — вспотел от этого крамольного желания отставного унтера. — А меня раньше просто «рябчиком» обзывал, теперь вдруг «в сметане». Может, на место повара метит, прохвост», — с некоторым облегчением прислушался к разговору.

Генералы, помянув своего товарища Драгомирова, и выпив за здоровье народившегося рубановского внука, перешли к обсуждению московских событий:

— Что меня поразило, — выпив и закусив, произнёс Рубанов, так это заявление о присоединении к стачке Союзов медицинских работников, фармацевтов, присяжных поверенных, штафирок этих продажных… Антип, плесни–ка нам на донышко, — подставил рюмку под тоненькую струю из бутылки.

— Это ещё пустяки, Максим Акимович… Довольно, мимо же льёшь, олух, — ругнул Антипа Троцкий.

— Ха–ха, — зажал рот ладонью Аполлон: «Как точно о твоей сущности генерал выразился», — приник ухом к створе двери.

«Во-о! Фамилие у самого как у бандита, что восстанием в Питере руководил… Родственники может… Так туда же… Выражаться зачал», — надулся Антип.

— Поддержку восставшим деньгами и оружием оказывали администрация фабрик Цинделя, Мамонтова, Прохорова, типографий Сытина, товарищества Кушнарёва, семья фабриканта Шмита и, куда ж без него, ювелир Крейнс.

— Везде эти Шмидты, — вновь подставил рюмку под приятную и полезную струю Рубанов. — Ещё в их компанию Хренс влился.

— А самый джокер кроется в том… — не стал поправлять товарища Троцкий. — Молодец! На этот раз аккуратно налил. Как половой в ресторане.

«Тьфу ты. Насобачился, подлец», — позавидовал бывшему денщику бывший лакей.

«Обзывается ещё! Сам ты — половой и столовой… А ещё домовой… Серчать уже начинаю на этих генералов», — мысленно позлословил Антип.

— … Восстание поддержал князь Макаев…

— Светлость в царстве тьмы, — вставил Рубанов.

— Князь Шаховской и прочая московская элита. А также городская Дума. Добилась от Дубасова приказа прекратить преследование медицинских отрядов и разрешила бесплатный отпуск медикаментов с городских складов.

— Владимир Иоанникиевич, как ты сменил должность командующего второй гвардейской пехотной дивизией на коменданта Петербурга, информации у тебя — выше крыши, как говорят французы.

Загоготав и произнеся сквозь смех какую–то фразу по–французски, но с чернозёмным акцентом, продолжил уже на языке родных осин и водки:

— Вот тут ты прав. Специально велел выписку сделать, — утерев салфеткой губы и пыхтя подходящим к станции паровозом, кряхтя и тихонько матерясь, стал шевыряться по карманам, разыскивая бумажку.

— Может, ты её уже использовал где? — развеселил денщика и лакея отставной генерал.

Антип затарахтел губами, но, чтоб не получить взысканий, замаскировал смех под кашель.

Аполлон, отбежав от двери, тупо поржал, прикрывая рот ладонью.

— Вот он, стервь, — вынул из кармана штанов сложенный по–канце–лярски вчетверо, измятый листок. Брякнувшись на стул, облизнул пальцы и натружено сопя, начал его разворачивать.

Откашлявшись и хлебнув из бокала безалкогольного лимонада, сморщившись и сплюнув, приступил к чтению, ужасно заинтриговав своими действиями бывшего денщика:

— Из Всеподданнейшего отчёта Третьего Отделения за 1827 год, составленного директором его канцелярии М. фон Фоком. «Партия русских патриотов очень сильна числом своих приверженцев. Центр их находится в Москве. Они критикуют все шаги правительства, выбор всех лиц, там раздаётся ропот на немцев, там с пафосом принимают предложения Мордвинова Его речи и слова их кумира — Ермолова. Это самая опасная часть общества, за которой надлежит иметь постоянное и, возможно, более тщательное наблюдение. В Москве нет элементов, могущих составить противовес этим тенденциям. Партия Мордвинова опасна тем, что её пароль — спасение России», — оторвавшись от чтения, глянул на товарища.

— Нашему бы государю этакие проблемы, — в задумчивости наполнил рюмки Рубанов.

Согласно кивнув, Троцкий продолжил чтение: «… Купцы вообще очень преданы Государю Императору. Но среди них тоже встречаются русские патриоты…»

— Этот фон Фок осуждает патриотизм? — изумился Максим Акимович.

— Вот и докатились, что гимназистки микадо поздравления с победой над русскими войсками слали, — с кряхтением поднявшись, убрал в карман штанов листок. — Как я ненавижу Германию, — видимо, по ассоциации с фон Фоком, произнёс Троцкий, усаживаясь. — Воспитательница–немка всё детство порола меня как гансову козу, — подозрительно, с прищуром, пригляделся к Антипу, вновь задребезжавшему губами. — Фамилия не фон Фок? — спросил у него.

— Никак нет! Пугачёвы мы…

— Чего-о? — аж вскочил генерал, до колик рассмешив Максима Акимовича.

— Пакостная шутка, что ли? — вытер салфеткой вспотевший лоб.

— Никак нет! С малолетства так прозываемся. И тятька мой и я…

— Пороть надо было вас чаще. Тогда взяли бы фамилию — Ивановы.

— Владимир Иоанникиевич… Троцкий — тоже не подарок с недавних пор, — вновь налил в рюмки Рубанов, забыв про Антипа. — Ладно! Не будем о фамилиях…

— Согласен, — поддержал его товарищ, выпив свою порцию. — Такое время наступило, что большинство дворянства против царя прёт…

— Так уж и большинство? — не поверил Рубанов.

— И ты вот службу оставил, — осуждающе глянул на собутыльника Троцкий.

— Я за императора жизнь отдам, — перевернув стул, вскочил на ноги Рубанов.

«Всё как у простых людёв, — ласково обвёл взглядом генералов Антип. — Выпили и поскандалили».

«Вообще мадам Светозарскую не читали… Чуть по мордосам-с друг другу не настучали», — осудил начальство Аполлон.

— Да успокойся, Максим Акимович, знаю, что отдашь, — с кряхтением, тоже встал со стула Троцкий. — Ну, прости, друг, — протянул ему руку. — Давай обнимемся, — вышел из–за стола.

И генералы добродушно похлопали друг друга по плечам.

Антип даже прослезился от такого проявления дружеских чувств.

Аполлон ничего не понял.

— А, кроме того — старею! — вновь выпили по рюмочке генералы.

Что «кроме того», Рубанов не уточнил.

— Я ведь в сорок третьем году прошлого века рождён, — горестно покачал головой. — Ты на четыре года младше… Доживёшь — узнаешь!

— Лета твои, Максим Акимович, самые, что ни на есть — активные и распрекрасные, коли в голову их не брать. Знакомец мой хороший, да и ты его неплохо знаешь, генерал–лейтенант Меллер—Закомельский…

— Тот, что во время русско–турецкой войны отличился в Забалканском походе отряда генерала Скобелева?

— Ну да. Он тогда шестым пехотным Либавским полком командовал.

— Конечно, помню его. Только ещё больше он прославился тем, что перед войной с турками состоял под следствием за убийство «в запальчивости» — хорошая формулировка, гражданского чиновника.

— Ну да, совершенно верно. Рябчик его оскорбил, за что и получил возмездие — не тронь господ офицеров. Правда, после этого командовал вторым Туркестанским линейным батальоном, — расчувствовались генералы, с удовольствием вспоминая времена и перипетии прошедшей молодости.

— Зато, как сейчас помню, в 1876 году высочайше пожалован флигель–адьютантством. Практически, одновременно со мной, потому и запомнил.

— Было дело, Максим Акимович, но сейчас он командир седьмого армейского корпуса и хорошо проявил себя в ноябре прошлого года, подавив восстание в Севастополе. Я почему генерала вспомнил? Александру Николаевичу тоже шестьдесят один годок стукнул в ноябре.

— Слышал, что государь перед Новым годом направил его восстанавливать порядок на Транссибирской железной дороге.

— Совершенно верно. С отрядом в двести человек, собранным из варшавских гвардейских частей, Меллер—Закомельский выехал из Москвы на экстренном поезде. А навстречу ему, по личному приказу государя, с поручением восстановить порядок на Сибирской, Забайкальской и Китайской железных дорогах — генерал Ренненкампф.

— Куропаткин с папашей Линевичем совсем либералами стали… Налей ещё по рюмочке, — велел Антипу Рубанов. — Договорились до того, чтобы деятельность Ренненкампфа регламентировалась постановлениями Государственной Думы…. Которой ещё и нет…

— Бу–у–а–а! — закатился Троцкий. — Так в марте только выборы начнутся. А я слышал, что эти великие полководцы намеревались пустить его на военном поезде в качестве туриста.

— Японский микадо потребовал бы, чтоб они сделали себе харакири…

— Чего сделали? — вытаращил глаза Троцкий. — Ну всё. Пора и честь знать, — с трудом оторвал зад от стула. — А ты, Антип, почитай рассказ Салтыкова—Щедрина «Как мужик двух генералов напоил».

На этот раз глаза вытаращил бывший денщик.

«Я уже сколь лет «Мёртвую ногу» Буренина читаю… На фига мне сдался этот Щедрин.

Прибывший, аккурат, на Крещение из Маньчжурской армии Дубасов, пригласил Акима с Ольгой в ресторан «Донон».

— Не «Додон», не «Гвидон», а «Донон», — орал он в телефонную трубку. — Я пока с сослуживцами приезд отмечаю.

Покинув пораньше службу, Аким застал жену за туалетом.

После ванны она, румяная и влажная, сидела перед зеркалом в прозрачном пеньюаре и внимательно наблюдала за своим отражением, попутно обсуждая с расчёсывающей её Дарьей Михайловной аппетит, сон и самочувствие сына.

— Тебе не кажется, — отпустив кормилицу, тряхнула распущенными светлыми волосами, что они стали темнее? — озабоченно вгляделась в зеркало. — Ну, поцелуй же меня, — потянулась к мужу. — Куафёр уверяет, что виновата питерская вода.

— Кто–о? — шутя, заглянул под кровать.

— Жан, — улыбнулась Ольга.

— Вызову на дуэль.

— Парикмахер, чтоб выпускникам ПВУ понятно было. Наши бабушки

называли его куафёр. Сейчас жизнь упростилась, и он стал Жаном. Так вот… Что я хотела сказать? Ах, да! От этой водопроводной воды волосы становятся ломкими и выпадают, — взяв большой пушок, попудрила нос и щёки, чихнув то ли от пудры, то ли от лёгкого сквознячка.

— Расти большая и толстая, — пожелал ей здоровья Аким, доставая портсигар.

— Дурак! — попрыскала в него духами.

— Да, жизнь упрощается… Мадам, ну что у вас за выражения после Маньчжурской армии? — закурив и усевшись в мягкое кресло, подсмеиваясь, попенял ей, любуясь грудью, просвечивающей сквозь прозрачную ткань. — Как это у тебя молока нет? — подтрунивал он. — Такие вместительные молочные железы.

— И ещё раз то же нехорошее слово. С каких это пор мои груди стали для тебя железами? Может, скажешь ещё, что я произошла от обезьяны? — поинтересовалась, размазывая пальцами по лицу крем.

— Когда Дарвину задала подобный вопрос одна милашка, он ответил: «Да! Только от очень прелестной обезьянки». Как–нибудь я свожу тебя в зоологический сад и покажу дальнюю твою родственницу, — увернулся от баночки с пудрой. — Знаю, знаю, третий раз тот же маньчжурский эпитет, — поднявшись и подойдя сзади, с удовольствием припал губами к шее жены.

— Скажи, что любишь, — попросила она.

— Конечно, люблю, — выпустил в потолок дым от папиросы. — Ты тут готовься, пойду с папа поздороваюсь.

Отца нашёл в кабинете.

Угостив сына коньяком, тот продолжил беседу с конюхом Иваном.

«В отставке у папа появляется весьма светское общество, — закусив лимоном напиток, мысленно позлословил Аким. — Ещё осталось с Пахомычем и Власычем подружиться, дабы в тесной компании коньяк распивать», — прислушался к разговору.

— Смею сказать, ваше высокопревосходительство, — с удовольствием повеличал барина Иван, — государь принял нас в конце прошлого года. Как приехали во дворец, появился какой–то чудной мужик в белых чулках и штанах до колен. А на башке — фуражка с длинными, свисающими до правого плеча, перьями. Дурында–дурындой…

— Это царский скороход, — хмыкнул Максим Акимович.

— Может быть, но плёлся как черепаха, вывёртывая ноги пятками вперёд…

Отец с сыном весело погоготали, проглотив попутно ещё по рюмочке коньяка.

— Ежели точным быть, случилось это 23 декабря, — пригладил на обе стороны от пробора, волосы.

«Правда, что ли, вода у нас — дрянь. И Ванятка темнее стал, — глянул на свою причёску в зеркало. — А я, как бы, блондинестее делаюсь. Что за метаморфозы?»

— … Депутацию нашего Союза Русского Народа возглавлял господин Дубровин: «Мы с нетерпением ждём созыва Государственной Думы, которая дала бы возможность нам, русскому народу, избрать уполномоченных, преданных Тебе, Государь и Отечеству. Державе нашей Православной», — поклонившись царю, произнёс он и преподнёс самодержцу знаки Союза.

— А государь чего? — заинтересованно слушал рассказ о встрече с Николаем Рубанов–старший.

— Царь согласился принять знаки для Себя и Наследника и произнёс: «Объединяйтесь русские люди. Я рассчитываю на вас».

— Молодцы! На–ка, выпей коньяка, Иван, — поднёс конюху полный бокал. — Подумаю, и тоже в ваш Союз запишусь.

Поздним вечером Иван, управляя санями, повёз молодых господ на Мойку 24, к Донону.

Благообразный швейцар с пушистыми бакенбардами, с почтением кланяясь, раскрыл перед ними дверь и передал «на руки» слащавому служителю, который довёл господ до гардероба, где на приехавших набросилась толпа гардеробщиков, принимая кто шубу, кто шинель, кто шапку.

— Спасибо, хоть платье на тебе оставили, — пошутил Аким, справляясь у важного метрдотеля с расчёсанной надвое бородой, прибыл ли подпоручик Дубасов.

— Разрешите доложить — здеся, ваше превосходительство. Они велели-с — кто спросит, тащить за его стол.

— О-о! Рубанов, — издалека ещё, перекрыв все ресторанные звуки, заорал Дубасов.

— Благодарю, дальше мы по голосу найдём, — отпустил метрдотеля Аким.

— Действительно, заблудиться никак невозможно, — улыбнулась Ольга и ахнула, увидев за столом давних своих подруг: Полину и Варю.

— И «водоплавающие» тут, — не успев поделиться мыслями на этот счёт, попал в клещи дубасовских рук.

— Дружище, как рад тебя видеть, — хлопал тот по спине Акима. — И вас, сударыня, тоже, — поцеловал женскую руку.

— Помнишь, в летнем лагере мы пили за диафон?

— За звуковой прибор на маяке, который слыхать за шестьдесят морских миль? Разумеется, помню.

— Как выйдешь в отставку, сможешь его заменить… Дроздовский… Мишка, — обрадовался Аким и кинулся обнимать поднявшегося со стула товарища.

Затем, расшаркавшись по–гофмейстерски, поцеловал дамам ручки и зачем–то, перекрыв диафон, рявкнул: «Щука!» — развеселив их, удивив жену и удручив Дубасова.

Подошедший с тремя официантами метрдотель на некоторое время отвлёк от разговоров.

— Вот карта меню, дамы и господа, может, желаете ещё что заказать? — обратился в основном к вновь пришедшим.

— Разумеется, желаем, — бегло пролистал карту Аким, заказав несколько блюд и шампанское.

— И каши гречневой с мясом не забудь, — подытожил гастрономические изыски Дубасов.

— Сию секунд! — бодро произнёс метрдотель. — Родственника самого адмирала Дубасова обслужим с высшим вниманием, шиком и уважением, — цыкнул на своих дрессированных официантов.

— Вот теперь и покумекай, Аким Максимович, достойно ли «племяннику» адмирала диафоном на маяке трубить, — хохотнул Дубасов. — Оказывается, в молодости метрдотель моряком служил. Так он мне, во всяком случае, конфиденциально сообщил. Родственник не родственник, но по наградам тебя догнал, — выпятил богатырскую грудь. — Осталось поручика получить.

— Ну, с тобой–то всё ясно. Михаил Гордеевич, ты отчего всё подпоручик?

— Видимо, звёзды на небе неблагоприятно расположились- улыбнувшись, снял круглые очки с тонкими дужками и протёр их носовым платком. — Боевым Станиславом 3‑й степени в конце октября высочайше пожаловали, хотя война летом закончилась. Может, и чин где–то в штабных бумагах гуляет. «Клюкву» только вовремя дали.

— Наверстаешь. Ты же в академию поступил. Давайте лучше выпьем, господа, — поднялся с рюмкой в руке Дубасов, — за тех, кого с нами нет и никогда уже не будет… За Гришку Зерендорфа, за нашего ротного парикмахера Сашку Ковалёва, моего однополчанина Кужелева, кавалериста Фигнера и многих–многих других, оставшихся на полях сражений.

Выпив, помолчали, вспоминая ушедших.

— А теперь, дамы и господа, прервал затянувшуюся паузу Рубанов. — Позвольте предложить тост за родившуюся смену ушедшим защитникам Отечества. За будущего офицера Российской армии Максима Акимовича Рубанова.

Глаза сидевших за столом повеселели и постепенно потекли разговоры о наградах, политике и новой знаменитости — полковнике Мине.

Надев, наконец, вычищенные дыханием и платком очки, Дроздовский поправил:

— Вчера, господа, то есть седьмого января, Георгий Александрович стал генерал–майором Свиты Его Величества. В академии много по этому чинопроизводству разговоров велось. Причём — весьма полемических. К моему удивлению, некоторые осуждали тогда ещё полковника за приказ: «Арестованных не иметь, пощады не давать». Но именно благодаря жёсткой позиции командира лейб–гвардии Семёновского полка мятеж в Москве за короткое время был подавлен.

— Скоро Глеб должен приехать, соберёмся, послушаем о московских событиях.

— А где встретимся? В этом ресторане? — заинтересовался Дубасов.

— Нет, господин племянник адмирала, — хмыкнул Аким. — В Конюшенной церкви одиннадцатого января. Крестить будущего воина станем. Он решил повысить тебя из племянников в крёстные отцы, а Полину назначить крёстной мамой, — улыбнулся Рубанов. — Оказывается, ничего страшного в звании молодого отца нет, — легонько сжал руку сидевшей рядом Ольги.

— Ура–а! — диафоном заревел Дубасов, указав страждущим, даже находящимся за 60 морских миль, дорогу к ресторану «Донон».

— Честь имею доложить, весь к вашим услугам, господин Дубасов, — словно из–под земли — есть у них такое свойство, возник метрдотель.

— Ты, благодаря своей раздвоенной бороде — вылитый вице–адмирал Макаров, — добродушно хлопнул по плечу главаря официантов. — Бойка, шампанского нам, — велел официанту на маньчжурский манер.

Вышли далеко за полночь.

— Я уже поправился, а ты, смотрю, заметно хромаешь на левую ногу после ранения в бедро, — прощаясь, пожал руку Дроздовскому Аким.

— Доктора говорят — на всю жизнь память о русско–японской войне останется. Привыкну. На перегонки с юнкерами в Павловском военном училище не бегать, — улыбнулся, усаживаясь на извозчика, экипажи которых, в виде саней, выстроились у входа в ресторан.

11 января в церкви Спаса Нерукотворного Образа, что на Конюшенной площади, священник со словами: «Крещается раб Божий Максим, во имя Отца, — погрузил ребёнка в купель, — аминь, и Сына, — вновь погрузил младенца в воду, — аминь, и Святаго Духа, — погрузил третий раз, — аминь», — передал спокойного и даже улыбающегося мальчишку крёстным родителям.

В этот же день император принял в Александровском дворце Царского Села произведённого в генерал–майоры с зачислением в свиту, Мина, пожаловав его Владимиром 3‑й степени.

— Побольше бы таких людей, как вы, Георгий Александрович, и тогда я был бы спокоен за Россию. За три дня сумели ликвидировать мятеж в Москве. Я всегда говорил, что семёновцы — лучшие, — с интересом разглядывал образцы взятых полком у мятежников револьверов.

— Благодарю, Ваше величество, — покраснел Мин. — Семёновский полк всегда готов верой и правдой служить государю и отечеству.

— С вашей стороны тоже имелись жертвы?

— Так точно, Ваше величество. Погибли фельдфебель Кобыляцкий, ефрейтор Основин и рядовой Цыганков. Героев, невзирая на их чины, торжественно похоронили в усыпальнице полкового собора.

— Семёновский полк всегда являлся одной дружной семьёй, — в волнении зашагал по кабинету государь. — И воины его всегда свято чтили память погибших товарищей. Сидите, не вставайте Георгий Александрович.

— Слушаюсь. Сердце полка находится в нашей церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы. Здесь мы черпаем духовную поддержку, и здесь, в полковой усыпальнице, находит последний приют прах погибших воинов, — поднявшись, перекрестился Мин. Тешу себя надеждой, что мне будет оказана великая честь, в конце пути найти приют в усыпальнице, под сводами храма, вместе с отдавшими жизни за Россию товарищами. Служение лейб–гвардии Семёновского полка, это не только военное искусство и слава, добытая в боях. В большей степени это Божие дело. В данное время — противостояние анархии. Защита России и Монархии как твердынь Православной веры.

— Хорошо сказали, — чуть не прослезился Николай. — Но вам ещё жить и жить на благо родины и императора. Да вы садитесь, — устроился рядом в кресле. — А где закончится наш жизненный путь ведомо лишь Вседержителю… Семёновцы исполнили свой долг, доказав, что верность царю — это истинная цель солдата. Не все так относятся к своим обязанностям. Не все, — грустно покачал головой. — Очень часто обличённые властью люди больше боятся прослыть «душителями свободы», как пишет либеральная пьеса, чем защитниками монархии. Ни для кого не секрет, что после издания Манифеста, в Уфе, по распоряжению губернатора Цихановского были сняты все воинские патрули, чтоб не мешать праздновать «торжество революции». Представляете?

— Мой полк быстро навёл бы там порядок.

— Уверен в этом. Дело дошло до того, что во время революционного митинга губернатор шествовал во главе процессии под красным флагом, а затем поздравил бунтовщиков с ограничением моей власти. В городе наступили анархия и грабежи. Само население, простые люди, которым надоел этот, простите, либеральный бардак, безо всякой помощи войск разогнали мятежников и восстановили законный порядок.

— А что губернатор? — нарушив этикет, обратился к царю с вопросом Мин.

— Отдан под суд, — пожал плечами Николай. — Что ему за это — Владимира 3‑й степени жаловать? Нерешительность, сходную с предательством, проявила летом прошлого года Севастопольская городская дума. То же и в Новороссийске, когда кучка бунтовщиков выпустила манифест о создании «Новороссийской республики» и переходе власти в руки временного правительства. Губернатор со своими присными отсиживался в безопасном месте, не оказав им никакого сопротивления. В декабре, как только в город вошли верные мне войска, так называемое правительство самозванной республики тут же сбежало. Сейчас генерал Меллер—Закомельский с небольшим отрядом восстанавливает порядок на железной дороге. Власти на всём протяжении магистрали, вместо организации отпора, разводят с мятежниками китайские церемонии. Георгий Александрович, приглашаю вас на завтрак. Расскажите императрице о перипетиях борьбы за порядок в Москве. И ещё вам на память — подписанная мною «Инструкция для дежурных генералов и флигель–адьютантов» от 1834 года, — протянул свитскому генералу книгу.

На следующий день император дал аудиенцию Витте.

«Сергей Юльевич находится в совершенной растерянности, — размышлял о своём премьер–министре Николай, сидя за столом в кабинете и раскуривая трубку. — Я предоставил ему неограниченные полномочия и жду решений и действий, а исполнительная власть находится в состоянии паралича, — выдохнул облако дыма. — Говорят много — делают мало. И боятся действовать смело. Мне приходится всякий раз заставлять их и самого Витте быть решительнее. Никто у нас не привык брать на себя, и все ждут указаний, которые затем не любят исполнять. Сергей Юльевич, как мне показалось, жаждал изъявления восторгов от образованного общества, но их не последовало. И после Манифеста, к сожалению, в стране усилились антигосударственные выступления», — поднялся и вежливо ответил на поклон вошедшего в кабинет Витте.

— Садитесь, Сергей Юльевич, — указал на стул. — Обсудим создавшееся положение вещей и будущие выборы в Государственную Думу.

— Ваше величество, сейчас страна переживает весьма трудный период, — усевшись напротив государя, независимо забросил ногу на ногу. — И на первых порах мне не удалось договориться с представителями либеральных кругов, хотя я предлагал министерские посты самым известным из них. Своё согласие они обставили таким количеством условий, принять которые я не в силах. Потому считаю, что на данном этапе целесообразно применять военную силу против бунтовщиков, — озадачил царя.

Удивлённо подняв брови, император с недоумением воззрился на главу кабинета.

— Но вы же всегда придерживались мнения о мирном разрешении создавшейся ситуации, — выбил пепел из трубки, чтоб успокоиться и собраться с мыслями.

— Ваше величество, если требуется принять силовые решения, то правительство их примет. Образованное общество не поверило в Манифест, но когда пройдут выборы и начнёт заседать Дума, страсти утихнут. Дума станет для вас, ваше величество, верным помощником и опорой.

— Не говорите мне этого, Сергей Юльевич, я отлично понимаю, что создаю себе не помощника, а врага, но утешаю себя мыслью, что мне удастся воспитать государственную силу, которая окажется полезной для того, чтобы в будущем обеспечить России путь спокойного развития, без резкого нарушения тех устоев, на которых она жила столько времени. При этом следует заметить, что большинство народа Российской империи совершенно не помышляет и не желает ограничения самодержавия. Этого желают либералы. Правильно недавно сказал министр внутренних дел Пётр Николаевич Дурново, что вся смута происходит не от народа, а от образованного общества, с которым нельзя не считаться: государством управляет образованное общество… Я бы ещё добавил от себя: и сто тысяч столоначальников, — закончил аудиенцию, не пригласив Витте на завтрак.

Прежде чем покинуть кабинет, расслабился в кресле, устало глядя в окно, затем вновь уселся за стол и принялся за письмо к матери, написав ей: «Витте после московских событий резко изменился; теперь он хочет всех вешать и расстреливать. Я никогда не видел такого хамелеона».

Ранним утром, когда Петербург ещё барахтался в утренних сумерках, а со стороны залива налетали порывы промозглого сырого ветра с хлопьями мокрого снега, Аким, зевая и прикрывая лицо поднятым воротником шинели, ехал в санях на службу.

«Как же утомляют эти генеральские смотры, — думал он, безучастно наблюдая сквозь мутный рассвет за жёлтыми пятнами света вокруг уличных фонарей. — Умные люди спят, — зевнув, лениво переместил взгляд на редко освещённые горящими лампами прямоугольники тёмных окон. — Но дураки попадаются, — тяжко вздохнув, вперился взглядом в подбитый ватой зелёный казакин Ивана. — Двое как раз прутся на санях в полк, — вновь широко зевнул, по–старушечьи перекрестив рот.

Напустив, как и положено молодому офицеру, суровый вид, козырнул часовому, к удивлению поручика, торчавшему, как единственный бабушкин зуб, на посту у ворот казармы, и направился для начала в канцелярию.

— Господин Буданов, может, есть какие указания нашей роте? — за руку поздоровался с адьютантом полка.

— Генерал–майор Щербачёв приказал навести в помещениях безупречный порядок и провести с нижними чинами беседу, по поводу ответов инспектирующему генералу. Ожидается приезд вновь назначенного командира дивизии, заступившего на место Троцкого…

— … Ставшего комендантом Петербурга, — хором закончили предложение с Рубановым.

— После войны, уважаемый Анатолий Владимирович, служба тяжелее пошла. К восьми ноль–ноль, будь добр пожаловать в казарму. У вас, господин поручик, по–моему, даже усы начали произрастать от навалившихся забот, — обрадовал Буданова.

— Забот — полон рот, — заулыбался тот, скосившись на маленькое зеркальце. — Офицерские занятия. У меня канцелярщина ещё.

— Зато с нижними чинами не занимаешься.

— А комиссии бесконечные?! — внимательно всмотрелся в зеркальце.

— А у простых офицеров, не адьютантов полка, по вечерам тактические игры проводятся…

— Знаем мы эти ваши вечерние игры, — саркастически сморщил губы Буданов.

— Да чуть не еженедельно — в наряд, — не обратил внимания на сарказм Рубанов. — Сам же списки составляешь, и тебя в них нет. Плюс — парады!

— На парадах и я присутствую, этого, надеюсь, отрицать не станешь…

— А манёвры полевые? Что–то тебя там не видно. Даже в лупу.

— Потому как я в это время хозяйственными делами занимаюсь. И вообще, господин поручик, вам в роту пора. Дрессированный кот ждёт.

— Дрессированный кот, сударь, в твоей бывшей роте, а у нас фельдфебель мух в две шеренги строит.

Побеседовав таким приятным образом и отогнав сон, Рубанов направился в роту.

— Смир–рно! — скомандовал бывший уже там молодой подпоручик.

Выслушав рапорт дежурного по роте, Аким скомандовал: «Вольно». И тут же, увидев вошедшего поручика Гороховодатсковского рявкнул роте: «Смирно!». Ибо Амвросий Дормидонтович был старше по выпуску.

Гороховодатсковский, в свою очередь, выкрикнул «смирно», когда в помещение роты вошёл капитан Лебедев.

Выслушав рапорт дежурного, тот обошёл строй, найдя несколько незначительных нарушений и добродушно попеняв на это Пал Палычу.

Фельдфебель, по разумению нижних чинов: «пуская пар из ноздрей», стал воспитывать подчинённых, пока офицеры ушли в канцелярию.

— Смотрите, ребяты, — погрозил строю кулаком, — Как его превосходительство войдёт, чтоб у всех грудь корытом была, а усы — шваброй. Что это за сапоги, розан мой занюханный?! — взъярился на камчадала. — Ну–ка, побёг кабанчиком обувку ваксить. Ногти все подстригли? Грабли вперёд, проверю.

В 12 часов пополудни в роту, сопровождаемый командиром полка и двумя штабными чинами, ввалился командир дивизии.

Сурово оглядев помещение, пошёл вдоль строя, пристально разглядывая внешний вид нижних чинов.

Бледный ротный, мысленно хватаясь за сердце, брёл за ним, рисуя в мозгах контуры эшафота.

— Блестят, как у кота яйца, — похвалил дивизионный генерал сапоги нижних чинов.

«Видно, уже столкнулся с дрессированным котом второй роты», — с трудом сдержал смех, привыкший дома к генеральской форме, Рубанов.

— А теперь проверим отдание чести. Два шага вперёд, — велел камчадалу.

Честь тот отдал чётко — это был его «конёк», после десятка нарядов от фельдфебеля.

— Неплохо, неплохо. Теперь сборка–разборка винтовок, — вызвал взвод старшего унтер–офицера Сидорова. — Уважаю, уважаю, — с удовольствием разглядывал двух георгиевских кавалеров. — Проверю, как нижних чинов учите…

С заданием взвод справился на отлично.

Контуры эшафота стали растворяться, меняясь на приказ с благодарностью, и Александр Иванович выпятил грудь если не корытом, то уж тазиком точно.

— Вот ты, — обратился к командиру отделения генерал.

— Младший унтер–офицер Козлов, — вытянувшись, доложил тот.

«Тут и так ясно, что Козлов, — заволновался фельдфебель. — Сейчас всю роту под откос пустит», — замер, ожидая продолжения действа.

— Ответь мне, кто является внутренним врагом государства?

— Скубенты университета! — без раздумий, как щёткой об пол, брякнул Козлов.

— Кхе, кхе! — разгладил чело с изуверскими морщинами генерал, и оглянулся на командира полка, благосклонно кивнув в сторону героя. — Блистательное умозаключение! — поднял глаза на живописную картину под названием «Крещение Руси». — Как полотно называется? — благожелательно обратился к георгиевскому унтеру.

Не думая — чё тут думать, тот жизнерадостно рявкнул:

— Переправа Суворова через Дунай, ваше превосходительство.

Вновь собрав на челе разбежавшиеся было морщины, комдив посмотрел на Щербачёва.

Тот хмуро оглядел Ряснянского.

Полковник насуплено, с ног до головы и обратно, пробежал взглядом по капитану Лебедеву.

Ротный ясно увидел в центре казармы плаху с топором, около канцелярии — французскую гильотину, а 1‑й взвод его роты, под командой унтера Козлова, готовил винтовки для расстрела.

Фельдфебель, жалея в душе побледневшего ротного, подумал: «Вот же ячмень на батальонном теле. Ну, погоди-и! Натру тебе пятки сапожной ваксой».

— Прекрасный патриотичный ответ! — произнёс, улыбнувшись, генерал. — И как учил Суворов, за словом в карман не лезет. Ненавижу, когда слышу: «Не могу знать». Выношу благодарность младшему унтер–офицеру Козлову, — направился к выходу, а за ним последовала и свита.

Выходя, Щербачёв благодарно кивнул Ряснянскому.

Тот поблагодарил за службу Александра Ивановича.

Капитан, стараясь не дрожать голосом, вынес благодарность фельдфебелю, который похлопал по плечу бывшего ротного раздолбая, старшего унтер–офицера Сидорова.

Леонтий, не найдя для товарища хвалебных словес, дружелюбно сунул Козлову в бок кулаком.

Выпучив от удара глаза, тот пробормотал слова благодарности.

На этом торжественная часть была закончена.

— Аким Максимович, прошу вас пройти в канцелярию, — отвлёк Рубанова от рукопожатий и похлопываний по плечам Сидорова и Козлова.

«Нарушает поручик военные устои и субординацию, за руку здороваясь с нижними чинами. Пусть даже и георгиевскими кавалерами, — мысленно осудил субалтерн–офицера капитан. — Чувствую, ему наплевать на моё мнение — как же, герой русско–японской войны. Авторитет поднялся выше моего. Даже Пал Палыч с уважением стал к нему относиться, — вспомнил фельдфебеля. — Сейчас побежал в свою каморку нервы успокаивать, — хмыкнул Лебедев. — «Въездом на осляти» любуется».

— Подпоручик Ляховский, вас тоже прошу в канцелярию… Аким Максимович, — залпом проглотив стакан воды, уселся за стол капитан. — У меня к вам ответственное поручение.

— Я весь внимание. Разрешите? — тоже налил и выпил полстакана воды, расположившись на стуле у стены.

— Подпоручик, садитесь, потом воду попьёте, — легонько, сквозь зубы, рыкнул на молодого офицера ротный. — Поручаю вашему иждивению подведомственного, — глянул на Рубанова. — Горохово…поддат…ский…тьфу, как разволнуюсь, не выговорю никак, Спустя рукава к моему поручению отнёсся. Говорит, что уже одного героя воспитал, и этим педагогическую миссию в полку выполнил, — иронично скривил губы капитан и задумался — хлебнуть ещё водички или не стоит: «В собрание пойду, компота лучше выпью», — решил дилемму. — Посему официально вам представляю подпоручика, — поднялся со стула. — Ляховский Никита Родионович. В полку с сентября прошлого года. Приняли, когда вы с Зерендорфом, — перекрестил грудь, — воевали в Маньчжурии. Выпускник ПВУ. Вместе с ним паж к нам в полк просился — офицеры отказали, — язвительно похмыкал. — Ужей нам ещё не хватало. И не вздумайте отпираться, господин поручик, — нахмурился капитан.

— Я, Александр Иванович, и не думаю отказываться, — улыбнулся подпоручику Аким. — Воспитаю в лучших традициях нашего полка.

— Вот это другое дело, — обрадовался ротный. — Хорошо, когда всё делают по желанию, а не из–под палки, образно выражаясь. Вы, подпоручик, выйдете пока, мне надо побеседовать тет–а–тет, так сказать, с Рубановым. — Ляховский — службист неплохой, — вспомнив генерала, дабы успокоиться, налил и отхлебнул из стакана. — Но зимой прошлого года, когда полк боролся с внутренними врагами, повёл себя не лучшим образом, — осуждающе покачал головой. — Раскиселился словно гимназистка… Разохался: не могу дать команду стрелять в русских людей… В ПВУ полковник Кареев нас учил защищать свой народ.

— Это да! — подтвердил Аким. — Кареев и преподаватели внушали нам любовь к народу.

— К народу! Но не к бунтовщикам, — помахал рукой под своим носом Лебедев. — Представь, как мне было неприятно слушать все эти прекраснодушные стоны… Развёл слякоть сопливую при нижних чинах. Пал Палыч чуть по матушке его не послал, сдержался при мне. Собрался было рапорт Щербачёву подать, да пожалел парня. Не захотел жизнь ему ломать. Так что, Аким Максимович, имей этот инцидент в виду, и правильно воспитывай офицера, — поднялся, давая понять, что разговор закончил. — Не желаете компота в собрании испить?

Рубанов не пожелал.

Вечером, усталый, но довольный проведённым днём, добирался домой в неудобных санях с низкой спинкой и, натерпевшись, рявкнул на ехавшего за ним извозчика:

— Держи дистанцию, чёрт! Не видишь, твоя лошадь мне на голову пену роняет. Отстань на две сажени, как положено.

— Щас! — услышал ответ.

Но ничего не изменилась.

Через пять минут велел извозчику остановиться, подошёл к следовавшим за ним саням и, прочтя прикреплённую бирку «Извозчик, личный номер 32–78, кобыла Глашка», слегка, для порядка, треснул бунтовщика по пронумерованной роже.

После этого, обидевшись, тот свернул на перекрёстке, но позади, плевав на две сажени, пристроился другой.

«Ну что за народ бестолковый?! Драть их надо, а нельзя», — вздохнул Аким.

В 6 часов утра на дворе флотского экипажа в Кронштадте, трубач заиграл побудку.

Услышав звук трубы, новобранцы очумело вскакивали, заправляли койки, наскоро, не отвлекаясь на разговоры, грелись чаем с чёрным хлебом, и взвод из сорока человек строился в камере на молитву и гимнастику.

— Что, тяжело с мякинным–то брюхом упражнения производить? — встал насупротив Семёна Северьянова плотный, с выпуклым животом боцманмат и стал громко отсчитывать количество приседаний. — Давай, давай, ещё раз, ещё раз. Встать, смирно. Выкинуть руки вперёд, вверх, в стороны. Северьянов, резче, резче работай плавниками. Бери пример со своего земляка Дрищенко, — загоготал старослужащий моряк. — А теперь, коли вспотели, как лягушки, зачнём лягушачье путешествие. Опустились, салаги, на корточки в затылок друг другу. Положили свои лягушачьи лапы на плечи соседней жабы и запрыгали вдоль стен.

Понаслаждаться зрелищем зашли несколько старослужащих.

— Остап Иванович, а ты их ишшо квакать заставь, — давали они советы инструктору.

— Без вас знаю, что делать. Теперь, караси, надевайте бушлаты и на улицу. Маршировке учить вас стану, захождениям и поворотам всяким.

Переваливаясь, словно в качку, перед новобранцами, боцманмат, сделав зверское лицо, прокурено прохрипел:

— Коли я скомандовал: «Смирно», замрите и не дышите, щучьи дети. Забудьте, как родителев зовут и слушайте, что дальше последует от меня, — оглядел унылых «пескарей». — Бегом — арш! — выдал команду. — Северьянов, чего распыхтелся как беременный кашалот? Ровней дыши, чёртов пескарь. А теперь, ёршики — на ружейные приёмы — арш.

— Ох, Герасим, как здорово, что я земляка на флоте встретил, — отдыхая после обеда, делился своими мыслями Семён Северьянов. — Семь лет нам этими, как их, щучьими детьми быть.

— Выдюжим! От одного кондуктора случайно услыхал, будто скоро срок службы скостят, — полюбовался тельняшкой Дришенко. — В следующем месяце присягу примем, матросами второй статьи станем, на корабль попадём. Там полегче будет.

— Хорошо бы вместе оказаться, — размечтался Северьянов. — И есть как назло, хочется, — вскочил и встал по стойке «смирно», увидев вошедшего в камеру боцманмата.

— Сейчас материться начнёт, — не спеша поднялся с койки Дришенко. — Его окончание чина на это подбивает.

— Чего, мать вашу, как сонные рыбы вылупились? Сейчас матросский устав учить станем. А перед этим ещё раз объясню, как чины различать, — разрешил новобранцам сесть на койки. — После матроса второй статьи, на чёрный погон нашивается лычка и присваивается чин матроса первой статьи. Запомнили, воблы вяленые? Прослужив ещё, можете заработать чин квартирмейстера. А вот ежели после него третья лычка появится, — выставил плечо с погоном, — то получится целый боцманмат.

— Как старший унтер–офицер в армии.

— Тьфу! Даже не вспоминай при мне, Дрищенко, о сухопутных моржах.

— А они, как их, щучьи дети, нас зёбрами обзывают, — гордо выставил грудь в тельняшке, поостерегшись поправить инструктора насчёт фамилии.

— Чем?! — вылупил глаза боцманмат. — Это что ещё за рыба?

— Полосатая такая. Как тельняшка.

— Вот же что придумали, водоросли зелёные. Ну, попадутся мне в кабаке ноне… Так. Не отвлекайсь от лычек. Затем идёт боцман, — вожделенно закатил глаза. — Евойный погон украшен широкой поперечной лычкой. Следом, из недосягаемой морской глубины выныривает чин кондуктора. Широкая продольная, жёлтая, словно мёд, — облизнулся моряк, — красавица лычка. Потом идут чины небожителей. Первый из них — мичман. На золотом погоне с одним просветом сияет офицерская звёздочка. Старше него — лейтенант. У него три звёздочки. Потом — капитан второго ранга. На погоне два просвета и три звёздочки. Как увидите два просвета — станьте во фрунт, не дышите, и рука у бескозырки. Запомнили? Над ним стоит капитан первого ранга. Золотой погон с двумя просветами без звёздочек…

— Как у армейского полковника.

— Ты опять за старое, Дрищенко. Велено тебе было не поминать этих… — не отважился сказать кого, боцманмат, ибо полковник, он и на Мадагаскаре полковник. — Теперь погоны богов, — вытянулся во фрунт и приказал всем встать по стойке «смирно». — Контр–адмирал — с орлом на погоне. Вице–адмирал — с двумя орлами. И с тремя — адмирал, — уставился в окно, разглядывая бушующие там, всплывшие в памяти шторма и бури. — Это девятый вал. Вам, да и мне тоже, лучше с ним не встречаться…

* * *

Московский дом Бутенёвых—Кусковых погрузился в траур. И не тот, внешний, показной, с чёрными ленточками на флагах, а настоящий, глубоко внутренний. Семья переживала безмерное горе.

Дмитрий Николаевич как–то сразу заметно постарел и осунулся. Черты лица его обострились, а глаза беззащитно и скорбно глядели на окружающих, пряча тоску и слёзы за стёклами пенсне.

Вера Алексеевна, к удивлению Глеба, сразу поседела, но старательно прятала в себе чувства скорби от обрушившегося на семью несчастья, успокаивая и морально поддерживая дочь и Зинаиду Александровну.

«Она стала выглядеть как святая на иконе», — подумал Глеб, незаметно разглядывая бледное строгое лицо и тонкие, словно выведенные иконописцем, дуги бровей.

Натали сделалась ко всему безучастной и, по мнению Глеба, излишне задумчивой и молчаливой.

Понимая её состояние, он пробовал отвлечь от грустных мыслей и как–то развлечь девушку. Наняв извозчика, с разрешения Веры Алексеевны, катал её по Москве, но Натали, односложно отвечая ему, задумчиво и безразлично глядела на дома и прохожих, а пальцы при этом бессознательно комкали в глубине муфты носовой платок.

— Натали, а давай отведаем кофе с пирожными, — предлагал Глеб, проезжая мимо кафе.

Девушка отрицательно качала головой.

— Ну, тогда посетим музей? — без особой надежды вопрошал он, любуясь жёлтыми глазами с плохо скрываемой тоской и грустью.

Но она вновь отрицательно качала головой.

Тогда он принимался рассказывать ей смешные, на его взгляд, вещи из жизни полка, в глубине души надеясь вызвать на губах хоть мимолётную улыбку.

— Представь себе, мой командир батальона полковник Рахманинов, недавно, высочайше, чин пожаловали, свободное время посвящает ваянию.

— И как у него, получается? — безразлично интересовалась Натали, вслушиваясь в жалобное пение полозьев по мёрзлому снегу.

— Корнет Соколовский утверждает, что он гениально изваял кисточку львиного хвоста, поставленного перед входом в казарму. Ха–ха–ха! Мг–г–да… — вновь принимал серьёзный вид, удручённо размышляя, что б ещё сказать смешное. — Правда, сейчас он лепит скульптуру гусара Дорохова — отважного героя Отечественной войны двенадцатого года.

— И как, получается?

— Ну да! — обрадовался, уловив в её тоне нотки заинтересованности. — Соколовский отказался служить моделью героического гусара, и полковник уговорил другого корнета. Но как это случается с полковниками, готовясь делать гипсовый слепок, запамятовал смазать усы и бороду несчастного маслом. Застывший гипс снимали с помощью молотка и кинжала, забрав перед этим у корнета наган. Так, на всякий случай. Не отдают до сих пор, так как он ходит с абсолютно, по выражению Соколовского, лысым лицом, и плюёт в своё отражение, видя его в зеркале.

— Искусство требует жертв, — краешком рта улыбнулась Натали, до смерти обрадовав этим поручика.

— А когда в летнем лагере корнет Соколовский ухаживал за девушкой, — заметил внимание в глазах Натали, — очень активно ухаживал, — многозначительно произнёс Глеб. — То на вопрос деревенской красавицы: кто будет отвечать, если наступят неприятные последствия, с уверенностью произнёс: мой командир! — А кто это? — удивилась сельская нимфа. — Как кто? Полковник Рахманинов, — немного развеселил Натали.

— В вас воспитана безусловная вера в командный состав, — улыбнулась она кавалеру. — И чем ещё славен этот гениальный полковник–скульптор?

— О-о! У него много гонора и апломба. Внушив себе, что он выше… этого… Микеле Анже'ла?.. — вопросительно глянул на даму.

— Анже'ла — это, видимо, подруга вашего корнета, — немного отвлеклась от грустных мыслей. — А величайшего мастера итальянского Возрождения, скульптора и художника, величали Микеланджело Буонарроти.

— Так точно! — подтвердил Глеб… — и вот этот российский Микеле Рахманинов, при встрече, горделиво протягивал нам, молодым офицерам, для рукопожатия лишь два своих великих пальца. Сговорившись, мы стали отвечать гению полкового ренессанса тем же. Скульптор мигом усвоил урок, — хохотнул Глеб.

На следующий день Рубанов с Соколовским надумали совершить конную прогулку за город.

— Совсем лошадь зажирела, — взлетел в седло поджарый ловкий корнет. — Не лошадь прям, а бегемот.

— Не бегемот, господин корнет, а кит, — тоже уселся в седло Глеб. — А вон и князь Меньшиков с каким–то указанием идёт, — лениво перебирал поводья, ожидая командира эскадрона.

— Господа, куда собрались? — отдуваясь после быстрого шага, поинтересовался штабс–ротмистр.

— Согласно распоряжению командира полка решили заняться выездкой лошадей для поддержки их в хорошей физической форме, — доложил корнет.

— Чтоб не пыхтели и не отдувались, пройдя ускоренным шагом несколько метров, — подытожил Рубанов.

— Не намёк ли какой? — вопросительно оглядел кавалериста князь.

— Никак нет, ваша светлость, голая правда.

— Господа, в галоп рысаков не пускайте, — распорядился Меньшиков. — И рысью ни к чему. Легонько, шажком, доберётесь до Новодевичьего монастыря и тут же обратно.

— Да он всего в пятнадцати минутах езды от наших казарм, — возмутился Рубанов. — Разрешите хотя бы совершить пару кругов вокруг монастыря.

— Нечего зря Девичье поле топтать. До монастыря и сразу домой. И так лошади устанут, — отошёл от них к нижним чинам.

— Ну вот, покатались, — расстроился Соколовский.

— Это намёк, чтоб ездили на своих лошадях, а не на казённых, — усмехнулся Глеб. — А Олега Кускова будем считать в командировке. Просто его нет рядом, но он навсегда останется в нашем сердце.

Натали, поздравляю тебя с царской наградой. Даже с двумя, — в конце января, немного благоухая водочкой, навестил Бутенёвых—Кусковых Глеб. — Одна вот такая, — сбросив шинель на руки прислуге, потыкал пальцем в свою грудь. — Общевойсковая медаль в память русско–японской войны. Золота пожалели. Отлили из светлой бронзы. Награждаются те, кто побывал хотя бы в одном сражении против японцев. С разрешения твоей матушки, отвезу тебя в штаб Московского военного округа, где кроме этой, получишь серебряную медаль Красного Креста. Высочайше утверждённое «Положение» о которой от 19 января 1906 года было объявлено министерством Юстиции, — помахал перед глазами трёх женщин и полковника Кускова каким–то листком.

Усевшись за стол, продолжил:

— В «Положении» сообщается, что… — уставился в исписанный лист: «… Медаль Красного Креста установлена для выдачи лицам обоего пола в воспоминание участия, которое они во время войны против японцев 1904 и 1905 годов принимали в деятельности Российского Общества Красного Креста, состоящего под Высочайшим Покровительством Её Императорского величества Государыни Императрицы Марии Фёдоровны», — поднял глаза на слушателей и добавил: — Вот рисунок. Плоский крест, залитый рубиновой эмалью. На оборотной стороне помещены надписи, — вновь поднёс к глазам листок: «русско–японская» — полукругом у верхней части обода, «1904–1905» — прямым шрифтом посередине и «Война» — у нижней части обода, — поочерёдно оглядел Кусковых—Бутенёвых. — Медаль носится на красной Александровской ленте.

Хотел добавить: «На левой стороне груди», — внимательно присмотрелся к месту ношения медали у Натали, покраснел и проглотил фразу.

В доме петербургских Рубановых — так совпало, тоже разглядывали и обсуждали царские награды.

Максим Акимович, нацепив на нос простые роговые стариковские очки, выпятив вперёд нижнюю губу, с саркастическим видом крутил в пальцах светло–бронзовую медаль.

— Явно не орден Святого Апостола Андрея Первозванного.

— Всё ещё впереди, — буркнул Аким, вчитываясь в строки на глянцевом листе.

— Похожа на медаль ополченца 1812 года. Но та отлита из серебра, а не из бронзы. На лицевой стороне такое же лучезарное «Всевидящее око». На оборотной стороне надпись: «Не нам, не нам, а имени Твоему». — Найду потом у деда. А здесь что?

— А здесь «Всевидящее око», окружённое сиянием. Внизу, вдоль бортика, даты «1904 – 1905». На оборотной стороне надпись славянской вязью: «Да вознесёт вас Господь в своё время».

— Это Он всех вознесёт, хоть с медалью, хоть без неё. Ничего нового разработчики придумать не могут.

— Максим Акимович, ну чего ты к медали придрался? — попеняла ему супруга. — Главное, что дети получили её за дело.

— В штабе по поводу надписи уже идут различные домыслы, — прочитав «Положение» о награде, отложил в сторону бумагу Аким. — Мне рассказали, что поначалу предложили жизнерадостную надпись: «Да вознесёт вас Господь». Государь засомневался и написал: «В своё время доложить». Когда стали чеканить, то внесли царское замечание «В своё время».

— Услужливых дураков полно, — снял и убрал в футляр очки Рубанов–старший. — У Ольги более солидная медаль. Для Красного Креста серебра казна не пожалела. Как быстро служба пролетела! — вдруг изумился он. — Только недавно юнкером был… Так и жизнь — не заметишь, как пролетит, — потрясённо глянул на жену.

— Ну–ну, Максим Акимович, — как–то беззащитно улыбнулась ему и нежно взяла за руку. — Это дамам бальзаковского возраста свойственно грустить о прожитых годах и заниматься самоанализом. А ты ещё бодр, крепок и силён. Впереди не один год жизни. Так что извольте, друг мой, не брать в голову не свойственные генералам переживания о седине и морщинах, — нежно поцеловала его в щёку.

В феврале неожиданно позвонил Победоносцев и, позлословив о погоде, пригласил в гости:

— Поговорить не с кем стало. Одни либералы кругом, а теперь ещё и «кадюки» появились.

— И «октябристы», — усмехнулся Рубанов. — Чёрт их разберёт. С ума посходили на почве выборов.

— Манифест погубит Россию, — как показалось Рубанову, прокаркал Победоносцев. — Ещё Иоанн Грозный говорил: «Горе царству, коим владеют многие». Смею надеяться — навестите старика, — хрипло прокричал в трубку.

— Завтра и приеду, — пообещал бывшему обер–прокурору бывший генерал: «Вот старозаветный мизантроп», — улыбнулся, положив трубку, Рубанов.

Как договорились, к вечеру приехал на Литейный 62.

У особняка важно прохаживался городовой в тулупе, с покрытой инеем «селёдкой».

В залитой ярким светом швейцарской его встретил конфузливо улыбающийся хозяин.

— Простите, Максим Акимович, коли оторвал от важных дел.

— Полноте, Константин Петрович, какие у отставника могут быть важные дела? Так, мелкие делишки, — снял шинель и прошёл за хозяином в залу, где был встречен Екатериной Александровной.

— Прошу в гостиную на чашку чая, — протянула руку для поцелуя.

Посидев для приличия с десяток минут, оставила мужчин одних.

— Представляете, Максим Акимович, вчера, совершенно случайно, столкнулся в книжном магазине с самим Менделеевым, — по–старушечьи причмокивая, хлебал горячий чай. — Смотрю, у книжной полки стоит высокий старик в сером длинном пальто, и в этакие–то морозы — в широкополой шляпе, из–под которой выбивается до плеч грива седых волос…

— А он, в свою очередь, похвалился супруге, что случайно столкнулся с самим Победоносцевым, — улыбнулся гость.

— Я очень уважаю Дмитрия Ивановича, и считаю его по значению и делам даже выше Ломоносова, — проницательным, неподвижным и тяжёлым взглядом оглядел собеседника, тут же сменив взор на стеснительный и конфузливый. — Простите, вам не интересно, наверное.

— Как может быть неинтересно слушать об изобретателе водки: «Умел, старичок, при желании, любого иерарха взглядом смутить и на место поставить, — подумал Рубанов. — А в душе очень мягкий и добрый человек».

— Вот здесь вы впадаете в заблуждение, уважаемый Максим Акимович, — оживился хозяин. — Беседовали мы не в книжном магазине, а в портерной, что напротив моего дома, — понизил голос, чтоб случайно не услышала супруга. — То–то на нас посетители подивились: один — седой длинноволосый с густой бородищей дед… Ну вылитый коммунист Карл Маркс.

— С коммунистом не знаком, знаю лишь издателя, — прихлёбывал чай Рубанов.

— Да что мы чай–то пьём?! Давайте под Менделеева водочки выкушаем.

«Он и шутить умеет», — согласно кивнул Рубанов.

— Другой дед — безбородый, в очках и лысый, — усмехнулся отставной обер–прокурор, разливая прозрачный сорокаградусный напиток. — О чём это я? — сконфузился он.

— Всё о ней же, родимой, — кивнул на бутылку отставной генерал.

— Ах, да. Простите. В 1865 году он защитил докторскую диссертацию на тему «Рассуждение о соединении спирта с водою».

— Очень интересная тема, — подняв рюмку на уровень глаз, вгляделся в напиток и залпом проглотил его Рубанов.

— Менделеев водку не изобретал, — менторским тоном начал лекцию доктор гражданского права. — Её изобрело российское правительство, когда Дима был девятилетним мальчиком. Акциз в те давние времена брали с градуса, а он имел свойство по пути от производителя к потребителю весьма серьёзно снижаться. Разбавляли-с шинкари. Вот тогда правительство и издало строгий указ, вплоть до уголовной ответственности, согласно которому водка должна поступать в торговлю исключительно сорокаградусной. Или секир–башка, — разлил по второй бывший гроза церковных иерархов.

— Разрешите с вами не согласиться, любезный Константин Петрович. — Я лично читал на этикетке «Русского стандарта», что данная водка соответствует стандарту русской водки высшего качества, «утверждённому царской правительственной комиссией во главе с Д. И.Менделеевым в 1894 г.»

— Этот год, — вступил в полемику доктор наук, — видимо, взялся из статьи одного историка… забыл фамилию… ага… Вильяма Похлёбкина.

— Хорошая фамилия, — освоившись, разлил по рюмкам Рубанов.

— … Который написал, что «Спустя 30 лет после написания диссертации, учёный соглашается войти в комиссию». Аферисты из «Русского стандарта» приплюсовали метафорические 30 к 1864 и получили искомую величину. А генералы в России весьма доверчивы ко всему, что касается водки. Другая легенда и вовсе записала Дмитрия Ивановича в чемоданных дел мастера, — захихикал лектор. — Он, действительно, чтоб добыть средства к пропитанию в Симферополе, когда во время Крымской войны закрыли гимназию, где преподавал, занялся производством и реализацией чемоданов. Сумев, как и во всех начинаниях, добиться высокого мастерства. Уже будучи известным учёным, доктором Туринской академии наук и Кембриджского университета, приехал в Симферополь и зашёл в магазин. Он сам рассказал мне об этом в портерной: «Я услышал за спиной: «Кто этот почтенный господин?» — «Неужели вы не знаете? Стыдно-с. Это же прекрасный чемоданных дел мастер», — развеселил Рубанова и развеселился сам. — Ну что, ваше превосходительство, ещё по маленькой и пойдём бить морды попам, — закатился смехом, потом раскашлялся, вытер платком глаза, и чуть покачиваясь, повёл гостя в кабинет, где уселся за старинный громоздкий пустой стол. — Я выше личных обид, — указал на рядом стоящее кресло. — Прошу, садитесь, Максим Акимович, — тяжело вздохнул и открыл ящик стола. — Депеша с высочайшим рескриптом, — взял длинными, холодными, прозрачными пальцами конверт, и раскрыв, достал глянцевый, с гербовой печатью лист. — Вот, — потряс им, обидчиво поджав губы, и поднёс к глазам: «Состоя в течение четверти века ближайшим сотрудником в Бозе почивших Деда и Родителя моих, и моим по делам духовного ведомства православного исповедания, Вы своими совершенно выдающимися способностями и беззаветною преданностью престолу снискали искреннее моё уважение…» А далее — отставка, — горестно пыхтя над конвертом, убрал в него царский рескрипт. — Да и годы уже… под восемьдесят… Пора и на покой, — вздрогнул от завопившего под окном голоса:

— Вставай, подымайся, рабочий народ. Вставай на борьбу, люд голодны–ы–ый.

Не поленившись, Рубанов поднялся и, отодвинув тяжёлую портьеру, выглянул в окно. Полицейский уже крутил руки «Собинову» и, видимо, что–то высказывал, пуская изо рта клубы пара.

— Конюхи и железнодорожники не спасут Россию, — убрал конверт в стол.

— Что за конюхи? — несколько напрягся Рубанов, предполагая, что Победоносцев намекает на него.

— Как какие, Максим Акимович?.. На моё место заступил Алексей Дмитриевич Оболенский, имеющий придворный чин шталмейстера.

— А шталмейстер исстари заведует конюшнями, — заржал Рубанов. — Вот теперь кто попами управлять станет.

— А Витте начал карьеру с железнодорожника, — ответил на немой вопрос гостя Победоносцев. — И предчувствие у меня — погубит Дума Россию. Помните тютчевские строки:

Кругом измена, царь в плену,

И Русь спасать его не встанет!

— Утрирует, конечно, Фёдор Иванович. Но поэтам свойственно сверхъестественное чувство предвидения. Каждый большой поэт — пророк! Так как талант их от Бога.

«А ведь Победоносцев, внешне, очень похож на Тютчева, — удивился своему открытию Рубанов. — Однако на Тютчева карикатуры не рисовали, а на него рисуют, потому что кажется либералам зловещим гением, сумевшим на несколько десятилетий «подморозить» Россию».

— Кстати, Дмитрий Иванович рассчитал и обосновал свои расчеты, что Россия в середине этого века в экономическом и, как производное, в военном, а значит и политическом отношении станет самой могущественной державой мира с населением около шестисот миллионов человек. И я, знаете ли, поверил ему. Его взгляды на хозяйственное будущее страны определяются двумя положениями: Россия должна сменить аграрный характер экономики на промышленно–аграрный. И Россия должна в будущем запретить вывоз необработанного сырья и энергоресурсов. По его словам вывозить сырьё из своей страны могут и дикари. А главным фактором экономического развития должны быть низкие цены. Россия должна держать самые низкие цены в мире на внутреннем рынке на нефтепродукты. По этому поводу в своё время и произошёл конфликт с нефтепромышленниками Нобелями, добывающими бакинскую нефть. Потому–то в прошлом году его и забаллотировали с нобелевским лауреатством. Полагаю, то же самое произойдёт и в этом и следующем году. Премию эту дают ни столько за заслуги и открытия в науке или искусстве, сколько по каким–то политическим соображениям. Потому–то ни Лев Толстой, ни Чехов её не получили.

* * *

Прошла зима с морозами и оттепелями.

Затерянная пылинка в созвездии Млечного Пути по названию Солнце, продолжила своё движение по поясу зодиака, войдя 21 марта в знак Овна.

Именно в этот день в 145‑й Новочеркасский полк пришёл из штаба приказ о присвоении подпоручику Дубасову следующего чина.

Не растерявшись и тут же обмыв его в офицерском собрании, поручик испустил такой вопль восторга, что отзвук его явно долетел до созвездий Ориона, Кассиопеи и Большой Медведицы, сильно удивив и озадачив местных жителей.

Так, по крайней мере, поведал ему увлекающийся астрологией ротный командир.

— Главное, чтоб эти самые местные жители не мерещились по ночам после многодневного бурного празднования нового чина, — уточнил он. — Ко мне приходили, когда высочайше получил штабс–капитана, — перекрестился нетвёрдой уже рукой капитан.

— У меня и на этой планете полно местных жителей, которые придут отметить чин хоть днём, хоть ночью.

Первыми из них явились в ресторан Аким Рубанов и Мишка Дроздовский.

Женщин на этот раз в «Донон» не пригласили, так как эти запредельные существа ничего не смыслили в чинопроизводстве. Для них — был бы человек богатый и хороший.

Русские поручики, если не имелось родовой деревеньки, к богачам никоим боком не относились.

Пили активно, со вкусом, но соблюдая меру — чтоб инопланетные сущности не мерещились и язык не показывали.

Затем, как водится, потекли умные разговоры:

— А севастопольский баламут уже там, — поднял в потолок палец Дубасов. — Капитан сказал, что расстреляли черноморского бузотёра.

— Ты о ком это, господин поручик? — вежливо поинтересовался Дроздовский.

— Как о ком? О лейтенанте Шмидте. А лейтенант выше поручика? — вдруг заинтересовался Дубасов, скосившись на погон с тремя звёздочками.

— Лейтенанта Шмидта ещё шестого марта на острове Березань расстреляли. Вместе с членом революционного судового комитета Антоненко, машинистом Гладковым и старшим баталёром Частником. Мой профессорский дядя метал по этому поводу громы и молнии, строча как из пулемёта статьи в газеты и журналы. А чин морского лейтенанта относится к девятому классу, что равняется капитану, ротмистру или титулярному советнику, коим ты был, когда носил цилиндр…

— А на дуэль?! — перебил Рубанова виновник торжества.

— … И лишь гвардейский поручик, — ударил себя кулаком в грудь Аким, соответствует чину лейтенанта.

— Говорят, что командовал расстрелом его друг детства, сидевший за одной с ним партой в училище, Михаил Ставраки. Я бы не смог руководить расстрельной командой, ежели бы к стенке поставили тебя, Аким или Витьку Дубасова, — подставил официанту рюмку Дроздовский.

— Его сводный брат, участник обороны Порт—Артура и тоже лейтенант Шмидт, ходатайствует об изменении фамилии на Шмитт, дабы отмежеваться от революционного родственника, — уточнил Рубанов.

— Да откуда ты всё знаешь? — поразился вновь испеченный поручик.

— Газеты читать следует или либерального дядюшку иметь.

— Газеты — это такой широкий лист с буковками? Видел, — насмешил друзей Дубасов. — А академическому студиозу что известно? — с улыбкой глянул на Дроздовского.

— Многое! Прежде давайте выпьем…

Закусив, продолжил:

— Во–первых, неразумные чада мои, намотайте на ус и поведайте нижним чинам, — поразил вступительной речью товарищей, — что со вчерашнего дня, то есть с двадцатого марта, опубликован Указ о сокращении сроков действительной службы… В пехоте и полевой артиллерии — с пяти до трёх лет, в других родах войск — с пяти до четырёх, на флоте — с семи до пяти лет.

— Вот это да-а! — сам, без помощи официанта разлил по рюмкам водку Дубасов. — То–то завтра поражу своего ротного. А то ему звёзды, вишь, всё говорят…

— Пока приказ до войск дойдёт, как раз свои сроки выслужить и успеют, — усмехнулся Аким. — К примеру, Дроздовский всё подпоручик, а приказ о присвоении чина, уверен, где–нибудь в штабе вылёживается…

— Гордеич, обогнал я тебя, — удивился Дубасов. — А что ещё нового в академии слышно?

— Всем нижним чинам выдадут комплекты простыней и одеял, чтоб шинелями не укрывались.

— Раскошелилось, наконец, министерство, — захмыкал Аким. — Отец мне об этом говорил. Теперь у всей роты однообразные одеяла будут. А то накупили, по приказу Пал Палыча, всех цветов и расцветок. Мои маньчжурские георгиевские кавалеры, например, зелёные китайские одеяла с драконами привезли. У самого фельдфебеля — революционное красное, — засмеялся Рубанов.

— Но, главное, начальник Академии генерал–лейтенант Михневич,[16] в связи с критикой в прессе Генерального штаба и самой Академии, приказал провести опрос офицеров–академиков, в чём они видят причины неудач в войне с Японией. Вот уж генералы узнали о себе… Особенно Куропаткину досталось… Здесь и пренебрежение новинками боевой техники, типа — пуля дура, а пулемёт и вовсе болван… Главное — штык и молодецкое «ура». Телефонная и радиосвязь бездействовали, а генералы, словно в давние времена Очакова и покоренья Крыма, под огнём противника отправляли в войска ординарцев. Многие не добрались и назначенная операция сорвалась. Словом — нащёлкали генералам по носу, — почесал свой, Дроздовский.

Следом за ним — Рубанов с Дубасовым.

— Так что, господа, грядут большие реформы и перемены…

— Конечно, грядут, — поддержал товарища Рубанов, — коли император развернул ехавшего в столицу Куропаткина, направив его в родовое поместье Псковской губернии.

В марте, будто бы случайно, Рутенберг встретился с Гапоном в одном из отделов общества.

— Мистер Гапон! — расставив в стороны руки и изображая радость, пошёл навстречу тщательно выбритому, в новом костюме–тройке попу–расстриге, и обнял его, как бы случайно охлопав по карманам и пошарив за поясом.

— Левольверт–бульдо я не взял, — раскусил его действия Гапон. — И не зови меня «мистером», а то обижусь. Нам следует поговорить, — распахнул дверь в пустую комнату с пыльным столом и задвинутыми под него стульями. — Садись, Мартын. Так тебя теперь величают? Или уже по другому как? — выдвинул стул и стерев ладонью с сиденья пыль, независимо уселся на него. — Терпеть ненавижу ваши революционные кликухи и марксизм.

— А до этого ты так же ненавидел царя–батюшку?! — не стал садиться на пыльный стул Рутенберг, нависая всей массой над собеседником и этим подавляя его волю.

После слов о царе заметил, как сжался и даже вздрогнул Гапон.

— Все люди — скоты! — пробормотал он. — А я их безвинная жертва. Рабочие предали меня и не хотят слушать, называя «полицейским попом», — тоскливо схватился за голову. — Зато правительство простило, — поднял бегающие глаза на бывшего товарища. — В канцелярии прокурора Судебной палаты сообщили, что амнистия распространяется и на меня. Потому более ни в какие твои партии и на аркане не затащишь, — поднялся со стула Гапон. — У меня своя голова за плечами, — постарался выдержать взгляд Рутенберга.

— Наша партия поверила в тебя и даже поддержала материально, закупив оружие, которое ты собирался привезти в Россию на пароходе «Джон Крафтон».

— С пароходом, Пинхус Моисеевич, ведь что получилось? Полное недоразумение, — вновь съёжился Гапон и мелкими шажками засновал по комнате, оставляя следы на пыльном полу. — Рабочие должны были принять оружие и начать вооружённое восстание. Я же говорю — все люди сволочи… И обо мне, в большинстве своём, они забыли. Ну, может, сотня–другая помнит, но и с ними каши не сваришь.

— Но ты тоже обманул их обещанием мирного шествия, — усмехнулся Рутенберг, усаживаясь на пыльный стул. — Садитесь, садитесь Георгий Аполлонович. Всё это в прошлом, — попытался успокоить бывшего священника. — Власти к вам добры… В демократической Англии давно бы вздёрнули на рее, — вновь усмехнулся он и Гапону показалось, что даже как–то мечтательно.

— Ну не вздёрнули же и простили, — немного успокоившись, сел с другой стороны стола. — Предложив вновь проводить беседы с рабочими. На этот раз в духе любви к императору и государству… Пинхус Моисеевич, бросай ты своих эсеров и присоединяйся ко мне, — сипло зашептал Гапон. — Будут деньги и новая красивая жизнь.

— Что, милостивый государь, средства закончились и даже своей подруге оказались не нужны? Обидно… Обидно, конечно, — с пренебрежением глядел на Гапона Рутенберг. — Тыщи откуда возьмутся? Из охранного отделения? — пытливо уставился на попа–расстригу.

— А хоть бы и так. Я им благодарен, что ни на каторге, как твой Гершуни, а в Петербурге обретаюсь…

— И что тебе про Гершуни известно? — напрягся Рутенберг.

— Известно, что заключение он отбывал первоначально в Шлиссельбургской тюрьме для ссыльнокаторжных политических преступников, где и я запросто мог бы очутиться, а после упразднения тюряги, в начале года, пошёл этапом в Акатуйскую каторжную тюрьму, что в Восточной Сибири.

— Это откуда же, позвольте спросить, у вас такие сведения, милейший? Полковник Герасимов, что ли поделился?

— Дружок мой одно время там служил, — досадливо повёл плечом Гапон, — кладбищенский протопоп. Большой специалист по панихидам. А хоть бы и Герасимов? Что тогда? Убийц на меня нашлёшь? — старательно скрывая страх и беспокойство в голосе, вопросил Гапон.

— Кому ты нужен теперь, Георгий Аполлонович? И что от тебя зависит? — презрительно улыбнулся Рутенберг, брезгливо вытирая платком ладони. — Плесень!

— Кто? Выбирай выражения, эсер, — неожиданно взъярился Гапон.

— Плесень на столе от сырости, — уточнил Пинхус Моисеевич. — А ты что подумал?

— Давай вместе, — вновь понизив до шёпота голос, стал уговаривать бывшего приятеля Гапон. — Ты не представляешь, к каким людям я вхож. Запросто общаюсь с самим заместителем министра внутренних дел Рачковским. И он пообещал, что если стану работать рука об руку с ними по защите царя и отечества, мне дадут денег и вновь разрешат открыть все отделения общества. И отныне никакой политики. Только экономика. Станем спокойно и без забастовок улучшать материальное положение рабочих.

— Судя по тому, что мы находимся в одном из отделений, соглашение с охранкой ты подписал? — усмехнулся Рутенберг. — И может, даже, деньжатами разжился?

— Зачем ты так? — нахмурился и покраснел Гапон. — Я с тобой открыто, как с другом, а ты всё с подначками. Ну, если и подписал? А ты всю жизнь собираешься от филёров бегать? Дело тебе предлагаю. Не хочешь — не надо. Один справлюсь, — независимо скрестил на груди руки.

— Да погоди, не горячись. С кондачка такие предложения не принимаются. Пораскинуть мозгами следует. Взвесить все «за» и «против». Ибо предлагаемая тобою игра с охранкой чревата множеством непредсказуемых последствий.

— Да подумай, подумай, конечно, дорогой ты мой Пинхус Моисеевич. Только какие непредвиденные последствия? Легализуешься, как в ваших партийных кругах говорят, на Путиловском заводе в родной своей мастерской, коей раньше заведовал, — панибратски похлопал его по коленке, — и станем деньгу лопатой грести.

— Подумаю и через несколько дней сообщу, — брезгливо отодвинул ногу от потной ладони Гапона, вспомнив слова Азефа, сказанные при прощании: «Поп твой — редкостный холуй и мерзавец с птичьим умом, способным лишь клевать, у кого возможно, деньги. За них и мать родную продаст. Расстригу следует как можно быстрее ликвидировать за растраченную впустую партийную кассу. Никому не позволено грабить партию. Охранка, разумеется, будет следить. Потому, если придётся, соглашайся сотрудничать с ними. Игра стоит свеч… По возможности, кроме Гапона, постарайся устранить Рачковского или Герасимова, когда выйдут на вас. Но главная и первоначальная цель — Гапон.

Через несколько дней, позвонив Рутенбергу в гостиницу, Гапон пригласил его к себе на квартиру.

Дверь открыл сам и помог скинуть пальто, проводив потом в комнату.

— Рад, что ты пришёл. Честно сказать, не надеялся. Я уже поговорил насчёт тебя с Рачковским, — указал на кресло, сам усевшись на диван. — Правда, пока по телефону. Конкретных предложений не было, но есть желание встретиться с тобой. Он опасается за свою жизнь и за жизнь Трепова. Ваша боевая организация снится ему по ночам, и они дадут любые деньги, чтоб ликвидировать находящихся в Питере и Москве боевиков.

— А куда ты звонишь ему?

— Домой.

— По какому номеру? — не надеясь на ответ, поинтересовался Рутенберг.

— Четырнадцать семьдесят четыре.

«Ну и туп же ты, батенька. Прав был Азеф»: — Он тебя что, по голосу узнаёт? — продолжил допрос.

— Нет. Слух у него совершенно отсутствует. По прозвищу, — покраснел Гапон. — Я называюсь Апостоловым.

Рутенберг хотел съязвить насчёт гапоновской нелюбви к кличкам, но не стал, дабы не напрягать разговорившегося приятеля.

— А как обращаешься к нему ты?

— Нейтрально. Иван Иванович. А зачем выспрашиваешь? — дошло, наконец, до Гапона. — Не ликвидировать ли задумал? — вновь задрожал голосом.

— Не бойся! А вдруг ты передумаешь нас сводить или куда исчезнешь…

— Куда я исчезну? — подозрительно уставился на Мартына.

— В Париж укатишь, — ухмыльнулся тот.

И эта улыбка показалась Гапону зловещей.

— Ладно, согласен. Чего побледнел? Жизнью я рискую, а не ты. Если Савинков или Азеф узнают лишь о встрече с Рачковским, то уже за это пустят мне пулю в лоб. Конспиратор ты слабый, можешь и хвоста привести. Давай завтра встретимся за городом. Я недавно дачу в Озерках прикупил. Заодно и обмоем, — дабы приободрить, похлопал Гапона по плечу. — Там окончательно договоримся о деньгах и встрече с Рачковским. Запоминай адрес. Не записывай, — увидел, что тот взял карандаш, — а запоминай. Не с девками на прогулку идём. А лучше я встречу тебя на станции, — передумал он. — Выезжай завтра одиннадцатичасовым поездом, а я поеду сегодня. Ещё с хозяином кое–что следует утрясти. Не забудешь?

— Ну как же… Чего тут забывать? Завтра одиннадцатичасовым на Озерки. Заодно хоть свежим воздухом подышу. Сто лет за городом не был. Всё в Париже да Питере.

«С Рачковским придётся повременить», — распрощавшись с Гапоном, Рутенберг поехал на квартиру к одному из рабочих, сочувствующих эсерам.

К тому же он точно знал, что тот ненавидит попа–расстригу за гибель 9‑го января своего брата. И таких, на примете у Рутенберга, было ещё четверо. Вот их–то, ранним утром 28 марта, он и привёз на дачу, предварительно рассказав о связях бывшего вождя с полицией. Причём не для блага рабочих, а на благо безразмерного своего кармана.

— Теперь он заманивает в сети охранки меня, — провёл работяг в грязную холодную комнату. — Вы всё услышите, товарищи. Я стану беседовать с ним в соседнем помещении. И если посчитаете нужным, совершите над предателем свой суровый приговор. Ждите. Сейчас пойду на станцию и приведу его.

— Пинхус Моисеевич, как благодарен тебе, что вытащил на природу, — вдыхал чистый, наполненный запахом сосны воздух. — И день какой тёплый и прозрачный. А ты никак замёрз? Гляжу, колотит тебя.

— Да пока на станции ждал, озноб прохватил. Ничего, сейчас придём, выпьем по маленькой и согреемся. Вон и дача, — указал рукой на деревянное двухэтажное строение из серых от дождей досок.

Аккуратно закрыв за собой калитку на щеколду, Рутенберг провёл гостя по расчищенной от снега дорожке к двери с облупившейся краской и не спеша начал отпирать тяжёлый чёрный висячий замок.

— Гляжу, поработал вчера, — приплясывал на крыльце Гапон. — И снег очистил. Побегу, в нужник наведаюсь, — заспешил в угол двора к серой скособоченной постройке.

Дождавшись его, Рутенберг провёл гостя в тёмную переднюю, предварительно заложив входную дверь крепким засовом. Приоткрыв на окне внутреннюю ставню для света, по узкой скрипучей лестнице поднялись на второй этаж.

Увидев на расстеленных газетах водку и закуску, Гапон шустро повесил на металлический крюк в стене шубу, и, потерев руки, уселся за стол.

— Мартын, ну давай же скорее выпьем и закусим. У меня зверский апатит разыгрался от свежего воздуха. Ну что ты там возишься. А после дачу покажешь, — разлил по стаканам водку и тут же выпил, занюхав куском колбасы и прилично откусив от него. — Давай, исповедуйся, раб божий, — косноязычно проговорил с набитым ртом, окинув взглядом закрытую на висячий замок соседнюю дверь. — Чего это у тебя внутренние комнаты на замках? — стал наливать по второй.

— Да это не у меня. У прежнего хозяина заведено было. Там я письмо к Рачковскому в тайном месте спрятал. Где назвал всех работяг, что воду баламутят…

— Правильно. Хватит нам Девятых январей. Ошибиться можно один раз.

— Но ведь их же схватят жандармы, осудит суд, и может, даже, повесят.

— Революция поедает своих детей, — с жадностью откусил от батона колбасы. — Это я в Париже от кого–то из революционеров слышал. Ничего… Им на смену придут другие. А мы получим денежки… Ты адрес Савинкова не забыл в письме указать? — на секунду прекратил жевать Гапон.

— Не забыл, не забыл. И явки других боевиков написал.

— Рачковский будет чрезвычайно доволен, — с удвоенной энергией заработал челюстями. — И хорошо нам заплатит. Я брошу к чёртовой маме этот промозглый Петербург и куплю домик в Полтаве, — вновь откусил от батона колбасы. — Во дворе вишни цветут… Травка зелёная… Домик собственный… Неси скорее письмо.

— Ты давно мог бы домик в Полтаве купить, — поднялся с холодного стула Рутенберг. — Помню, как чеком на пятьдесят тысяч хвастался.

— Всё до копеечки в Париже растряс. Лариса Петровна помогла и другие бабы.

— Рабочие думали, ты на революцию деньги собираешь, — направился к дощатой щелястой двери хозяин дачи.

— Работяги, как были дураки, так дураками и помрут… Мы ведь не такие? — жуя колбасу, следил, как Рутенберг отчиняет небольшой висячий замок.

— Вдруг это не дураки, а судьи твои? — распахнул дверь, видя, как у гостя в прямом смысле кусок пищи стал камнем в горле.

Гапон попытался вскочить, но не успел.

Выбежавшие рабочие опрокинули его вместе со стулом на пол и стали месить ногами.

— Гадина. Предатель. Мы тебе верили…

Один из рабочих скинул с железного крюка шубу и прикрепил верёвку.

— Ребята, сюды тащите полицейского попа. Пусть с крюка любуется Полтавой с вишнями…

Император 2 апреля, на Пасху, согласно давней традиции, христосовался в Большом Екатерининском дворце с придворной челядью и чиновниками министерства Императорского Двора в количестве 600 человек.

Так написали об этом событии российские газеты.

3 апреля — со свитой и чинами охраны, коим делал подарок, награждая

царским рублём. В этот день набралось 850 человек.

После Пасхальной недели, 9 апреля, государь провёл совещание в Царском Селе по вопросу обсуждения проекта Основных Законов Российской Империи.

— Я уже месяц держу этот проект у себя, — оглядел царедворцев, остановив взгляд на Витте. — И всё ещё не решил, как должна звучать четвёртая статья: «Императору Всероссийскому принадлежит верховная самодержавная власть», — указано в проекте. А прежний текст гласил: «Самодержавная и неограниченная». — Вот главнейший вопрос.

— Ваше величество, — взял слово граф Пален, выручив Витте. — Я не сочувствую Манифесту от 17 октября. Но он есть! Вам, государь, было угодно ограничить свою власть, — уколол императора.

Задумавшись, Николай застучал пальцами по столу, выбивая ритм марша Преображенского полка:

— А ты что скажешь, Николай Николаевич?

— Манифестом 17 октября слово «неограниченная», ваше императорское величество уже вычеркнули…

«Ты и посодействовал этому», — хмуро глянул на родственника государь.

— Ваше величество, — поднялся со своего места князь Оболенский, — следует вычеркнуть «неограниченную власть», оставив «самодержавную».

— Ну что ж, господа. Я с вами согласен. Получается, что абсолютистская монархия Петра Первого меняется на конституционную английскую, — хлопнул ладонью по столу.

— Последующие статьи, ваше величество, — взял, наконец, слово Витте, — подтверждают незыблемость самодержавия, — подсластил пилюлю. — И определяют священность и неприкосновенность царской особы.

— Растолкуйте, Сергей Юльевич понятие курий.

— Всего, ваше величество, создано четыре курии: помещичья, городская, крестьянская и рабочая. Один выборщик приходится на девяносто тысяч рабочих, тридцать тысяч крестьян, четыре тысячи горожан и две тысячи землевладельцев. Хотя и существуют преимущества для состоятельных людей, но очевидно и гарантированное присутствие в Государственной Думе рабочих и крестьян.

— Понятно, понятно, — вновь забарабанил марш государь. — А теперь объясните, что это за партия кадетов?

— Конституционно–демократическая партия, ваше величество. В октябре прошлого года состоялся её учредительный съезд, и в состав Центрального Комитета вошло одиннадцать крупных помещиков и сорок четыре представителя интеллигенции: Милюков, Струве, Маклаков и другие. Политический идеал — конституционное устройство на основе общего избирательного права. Они не монархисты. Называют себя «партией народной свободы».

— Ещё какие партии стремятся попасть в Думу?

— Вскоре после опубликования Манифеста сформировалась партия «Союз 17 октября». Так называемые октябристы: Гучков, Шипов и другие крупные помещики и промышленники. Они поддерживают Манифест и Вас, ваше величество. Кроме них ещё «Союз русского народа». А также финны, литовцы, поляки, армяне…

— Ох, и зря, ваше величество, эту Думу придумали, — вздохнул министр внутренних дел Дурново.

Вечером Николай с интересом просматривал газеты, целая кипа которых лежала на столе в его кабинете.

«Так, «Новое время» С. — Петербург, — в глаза бросился заголовок: «ЗА ЦАРЯ! За Свободный народ! За неделимую РОССИЮ!

ИЗБИРАТЕЛИ!

Если вы хотите отнять чужую собственность и не иметь своей, идите к социалистам. Такой именно рай они вам обещают.

Если вы только скрепя сердце миритесь с монархией, а в душе мечтаете о республике, ступайте к конституционалистам–демократам, ходящим теперь под новой маской народной свободы, но свободы не русской.

Если вы хотите превратить царскую власть только в щит для самовластья чиновников, обратитесь к Союзу русских людей и им подобным реакционерам.

Если же вы хотите выполнить волю Царёву, как она оказалась в Манифесте 17 октября; если вы хотите идти в Думу для работы в ней, а не для бойкота, если вы не хотите превратить нашу могучую Русь в кучку автономных и слабых окраин, то вас зовут к себе объединённые — СОЮЗ 17 октября, прогрессивная экономическая партия, партия правового порядка и торгово–промышленный союз». — Папа' осудил бы меня за подобный либерализм, — отложил газету Николай и раскрыл другую. — Зато деду понравилось бы. Вот. «Объявление. Порт–артурский прапорщик:

На днях эвакуирован из Японии. Полный Георгиевский кавалер, ранен. Немного обеспечен. Желаю серьёзно жениться на богатой вдове или подходящей барышне. Лета и красота безразличны; а в остальном споёмся». — Какой меркантильный кавалер. Следует супруге показать, — улыбнулся государь. — Вдруг согласится, — развеселился он, читая следующую заметку: «Третьего дня в цирке г. Лара состоялся бенефис Юлия Сет, знаменитого укротителя львов, выступившего с прекрасно дрессированными африканскими львами. Публика с интересом рассматривала в антракте молодых львов». — Как бы моим девочкам было интересно поглядеть на них… Но традиции… Может, правда послать всё к чёрту — и да здравствует республика… Стану гражданином Романовым, будем всей семьёй ходить в цирк и в иллюзион. И никаких покушений, — мечтательно закатил глаза. — Но положение обязывает, — взял следующую газету: «В Симферополе появились воззвания об избиении евреев. Управляющий губернией издал объявление, в котором заявляет, что подобные попытки будут подавляться военной силой». — Тухлая рыба, сказал бы мой кузен Вилли, — улыбнулся Николай: «В скором времени, как передаёт «Русь», в Петербурге начнёт выходить еженедельный журнал художников и литераторов под названием «Адская Почта», посвящённый, главным образом, социальным вопросам». — Ну, достанется династии и лично мне. Все социальные вопросы заканчиваются критикой царского режима. Так… О выборах: «Сегодня с 9 часов утра во всех избирательных участках Петербурга начался подсчёт голосов. Повсюду приходится констатировать очевидный успех кадетской партии». — Это как раз те, кто скрепя сердце мирится с монархией, — расстроился Николай, читая объявление: «БАРЫШНЯ убедительно просит одолжить 50 руб. (Скоро получу наследство). Офицерская улица, дом17, квартира 48». — Отнести, что ли, ей полтинничек? К тому же наследство скоро получит. Лучше, пусть Витте ей займётся, — встал и потянулся, заложив руки за голову. — Вот интриган. Чтоб поднять себе цену, отставку попросил. На этот раз хитрый лис сам себя перехитрил. Решено! — вновь уселся за стол и макнул перо в чернильницу. — Лицемерно добивается отставки? Он её получит, — саркастически улыбнувшись, подписал прошение, и, подняв лист, с какой–то детской радостью помахал им в воздухе, чтоб быстрее просохли чернила. В глаза бросился текст: «Я чувствую себя от всеобщей травли разбитым и настолько нервным, что не буду в состоянии сохранять то хладнокровие, которое потребно…» — Это уже пусть тебя Матильдочка успокаивает с помощью валерьянки или своих женских чар. Или за полтинник барышня с Офицерской улицы, — захмыкал не император, а полковник Романов, вспомнив что–то своё, весьма приятное, но непристойное. — А на замену полусахалинскому графу, как называют его в обществе, достану из сундука с ношенными шубами старину Горемыкина. Отряхну от нафталина — и в премьеры. Этот за моей спиной козней строить не станет. С ним и обсужу новый состав Совета министров. Дурново только жаль… Но и для его замены имеется кандидатура. Весь прошедший год наблюдал за Саратовским губернатором. Строг. Умён. Революционерам и либералам на уступки не идёт. С бунтовщиками не церемонится. Особенно после того, как в его губернии убили бывшего военного министра Сахарова. Вот Столыпина и назначу на должность министра внутренних дел. Думаю, потянет. А там поглядим…

23 апреля газеты опубликовали статьи об отставке кабинета Витте.

Как государь и предполагал, самый ядовитый «политический некролог» по этому поводу поместил на своих страницах высокохудожественный и гуманный орган творческой интеллигенции «Адская Почта».

Константин Петрович Победоносцев, словно чиновник низшего класса, навешав супруге на уши литературную лапшу — всё же брат писателя, да и сам друг чернильницы, улизнул через дорогу от дома в портерную.

«Не только сельским батюшкам водочкой грешить, — сделал половому заказ и достал из кармана газету, походя, прислушиваясь к разговорам окружающих. — Это ж надо. Даже на ум никто не берёт, что рядом с ними сам бывший обер–прокурор Синода за рюмкой восседает, — выпив, довольно крякнул и закусив балычком, раскрыл газету, услышав за соседним столом:

— Витя опять чемоданы пакует… В Биарриц смыться решил. Или в Женеву. Адмирал Макаров жив! Только сказывать не велел, — вещал лохматый похмельный господин в засыпанном перхотью лоснящемся пиджаке. — Мне по телеграфу передали. Ещё долбанёт по япошкам, — долбанул из стопки и громко жахнул ею по столу. — Свобода! В депутатов мать… Кто б поверил, что Россия как Англия будет. Половой, повтори, — гаркнул он.

— В депутатов мать… Россия как Англия будет! — пропищал замухрястый половой в косоворотке и грязной жилетке, с перекинутым через руку полотенцем.

— Дур–р–рак! Выпить ещё повтори, — сунул ему ёмкость телеграфист.

— Свобода-а! — вибрирующим от сарказма голосом проверещал прыщавый субъект в чиновничьем сюртуке. — Я вот намедни прогрессивную статью в либеральный журнал «Свобода и культура» тиснул… Так мой начальник, узнав об этом, громогласно, при всём присутствии, пообещал в следующий раз башку отмотать и в мусорницу бросить. Свобода и культура, — схватился за неотверченную пока голову и монотонно забубнил:

И предок царственно–чугунный

Всё так же бредит на змее,

И голос черни многострунный

Ещё не властен на Неве.

Уже на до'мах веют флаги,

Готовы новые птенцы,

Но тихи струи невской влаги,

И слепы тёмные дворцы.

И если лик свободы явлен,

То, прежде явлен лик змеи,

И не один сустав не сдавлен

Сверкнувших колец чешуи.

— Нету никакой свободы…

«Это кто ж сочинил?» — задумался Победоносцев.

И словно отвечая на его мысленный вопрос, чиновник закончил свою мысль:

— Молодой поэт Александр Блок утверждает, что коренных изменений в стране не произошло. Как раньше начальство отвинчивало бошки, так и

дальше норовит…

«Слава Богу, что пока так, — подумал Победоносцев. — Хотя и мне начальство тоже башку отмотало… А Блока следует почитать… Но изменения есть. Если раньше в портерной зевали, дремали над рюмочкой, вели разговоры о дождях, засухе и о том, что»цены на хлеб Бог строит», либо о казённом овсе толковали, то теперь у многих в руках газеты и журналы, Блока читают, о свободе рассуждают и Витте костерят…»

— А моя жена полы не моет, — уходя, услышал телеграфиста. — На домового надеется…

«Наконец–то пошло нормальное толковище», — аккуратно прикрыл за собой дверь.

27 апреля, в не по–весеннему тёплый день, императорская чета прибыла на яхте в Петербург.

— Санни, солнышко–то какое, — радовался государь, любуясь женой, наряженной в белый сарафан и кокошник.

В Петропавловской крепости встретились с мама' и долго всей семьёй молились у гробницы Александра Третьего.

Затем на придворных каретах направились в Зимний дворец.

Императрица–мать ехала в отдельной карете.

— Ники, не слишком ли большое значение ты придаёшь открытию этой Думы? — капризно надула губки Александра Фёдоровна.

«После встречи с мама, она всегда делается какой–то нервной», — глянул в окошко Николай, умело скрыв раздражение.

— Что за праздник, если из Москвы доставили высшие государственные регалии: знамя, скипетр, державу и царскую корону.

— Сегодня недолго в ней буду, — повернулся к жене император.

— Ники, прости меня, — виновато улыбнувшись, чмокнула мужа. — Тебе так идёт преображенский мундир. Полковником ты выглядишь представительнее, нежели царём.

«Ну вот, опять неуместные умозаключения», — вздохнув, ответно поцеловал её в щёку.

— Не волнуйся, Ники. Не стоят они того, чтоб переживать, — вздрогнула от крика с тротуара:

— Амнистию-ю!

Высочайший выход начался исполнением гимна.

Стоя во фрунт и глядя куда–то в пространство, государь вслушивался в 16 музыкальных тактов, сочинённых композитором Львовым и едва сдерживал слёзы от звуков, всегда волновавших и трогавших его душу и сердце.

— Сильный… Державный… — выводил хор слова Жуковского.

«Это не просто слова, — думал он. — Это мой Отец, Дед и Прадед. Это Российская империя или просто РУСЬ… И не утеряю ли я её, согласившись на эту Думу?!» — оглядывал белые с позолотой стены Георгиевского зала и трон с красным и золотым балдахином, с лежавшей на нём императорской горностаевой порфирой.

Справа вдоль стены, по стойке смирно стояли члены Госсовета в шитых золотом и усыпанных орденами придворных и военных мундирах.

Слева, шушукаясь и переговариваясь, не обращая внимания на государственный гимн — толпа в сюртуках, крестьянских косоворотках, польских кунтушах, малороссийских жупанах и каких–то лапсердаках.

«Курчавые головы владельцев лапсердаков глядятся диссонансом среди пшеничных ярославских голов, — стараясь справиться с закипающим гневом, надел на лицо доброжелательную маску. — Финансисты, адвокаты, биржевики и прочие представители стяжательной интеллигенции», — встретился взглядом с Винавером, независимо выставившим ногу вперёд и о чём–то увлечённо беседующим с соседом.

Собеседником его был Рубанов. Только не генерал, а профессор.

«И куда приведут они Русь?» — подступило к сердцу ледяное бешенство, а на губах блуждала лёгкая застенчивая улыбка.

Заволновавшаяся императрица, почувствовав, что с мужем не всё в порядке, сжала его руку.

Выдохнув воздух, благодарно и на этот раз от души, улыбнувшись ей, направился к трону.

Медленно и уверенно поднялся по ступеням, повернулся к присутствующим, отметив, что даже лапсердаки перестали шептаться, и не спеша, по- хозяйски, воссел на Трон, сверху глядя на скопище подданных, которые, кто с восторгом, а кто и с ненавистью взирали на него снизу.

Непринуждённо облокотившись на левый подлокотник, ещё раз внимательно оглядел затихший зал и принял от барона Фредерикса лист с речью.

Помедлив и накинув на плечи с помощью министра Двора порфиру, неторопливо поднялся, и почти не заглядывая в бумагу, произнёс приветственную речь, закончив её словами: «Приступите с благословением к работе, на которую Я вас призвал, и оправдайте достойно доверие царя и народа!»

По окончании речи несколько секунд стояла тишина, а затем грянуло «ура!» с правой стороны, где разместились сановники и генералы.

Левая сторона безмолвствовала.

Наверное, единственный раз в жизни Николай потерял над собой контроль, и лицо его исказилось от гнева и ненависти, но через секунду он справился с эмоциями, и лицо вновь осветилось привычной доброй улыбкой, хотя пальцы судорожно сжимали подлокотник трона.

«Редко кто так умеет «держать маску», — восхитился государем прожженный царедворец барон Фредерикс, саркастически вслушиваясь в слабое и негромкое «ура», всё же зазвучавшее с левого фланга. — Недолго эта Дума просуществует», — пришёл он к выводу.

Винавер с Георгием Акимовичем и присоединившийся к ним депутат от меньшевиков Муев, покинули дворец последними из левого сектора.

Направляясь к ожидающему депутатов пароходу, пробирались через толпы празднично одетых петербуржцев, запрудивших тротуары и скандирующих: «Амнистия! Амнистия!»

Согласно кивая головой, и временами помахивая руками, троица расположилась неподалёку от втянутого на палубу не совсем трезвым матросом трапа, и, облокотившись на бортик, блаженствовала от тёплого ветерка, солнышка и по–летнему жаркого дня.

— Природа на нашей стороне, господа, — взял слово Муев. — А вот и каменная юдоль, где держат наших товарищей, — обеими руками, и даже подпрыгивая при этом, ответно замахал трепещущим тряпкам в окнах «Крестов».

«Амнистия! Амнистия!» — глухо доносилось из–за решёток.

— Нас большинство, — пренебрежительно покосился на Муева профессор Рубанов. — Кадеты набрали сто семьдесят девять голосов. А ещё девяносто семь депутатов — крестьяне, сельские учителя, фельдшеры, уездные врачи, объединившиеся в парламентскую группу трудовиков. Шестнадцать октябристов и восемнадцать социал–демократов, — ухмыльнулся, глянув на Муева, — конкуренции нам не составят, и даже в каких–то вопросах будут поддерживать.

— Главный лозунг — земля крестьянам, — солидно откашлялся Винавер. — Правительство, ясное дело, этого не допустит. И так помещики им недовольны. А крестьяне начнут разочаровываться в царе–батюшке. Не сразу, но постепенно это произойдёт. Если, конечно, Николаша чего–нибудь этакое не выкинет…

— Витте уже выкинул, — скаламбурил, хохотнув, Рубанов. — А братец мой сам от него ушёл… Поддержки и опоры у императора, ни с какой стороны нет.

На первом заседании Дума практически единогласно выбрала председателем московского депутата, профессора римского права Муромцева. Товарищами председателя стали: князь Долгоруков и Гредескул. Секретарём избрали князя Шаховского.

— Господа! — заняв председательское кресло, произнёс Муромцев. — Слово предоставляется депутату от кадетской партии Петрункевичу.

Встав за трибуну, волнуясь и жестикулируя, тот громко и невнятно зачастил:

— Долг чести, долг совести требует, чтобы первое свободное слово, сказанное с этой трибуны, было посвящено тем, кто свою жизнь и свободу пожертвовал делу завоевания русских политических свобод… Свободная Россия требует освобождения всех, кто пострадал за свободу, — под бурные овации пошёл к своему месту.

— Хорошо сказано, хотя и явно перебрал со словом «свобода», — аплодировал Рубанов, не слушая следующего оратора, который кричал и не мог докричаться до топающих, хлопающих и свистящих депутатов:

— По неполным данным, в январе этого года было совершено восемьдесят политических убийств, в феврале — шестьдесят четыре, в марте — пятьдесят… Уже и в этом месяце — пятьдесят шесть…

— Почему уменьшаются? — завопил Муев. — Надо как в прошлом году. Амнистию-ю!

— Амнистию! Амнистию! — под топот, скандировал зал.

Оратора, под одобрительные возгласы депутатов, Муромцев лишил слова — неактуальная речь.

Вторым пунктом шло обсуждение земельного вопроса.

Камнем преткновения являлись два аграрных законопроекта. Один внесли и отстаивали кадеты.

— Господа! — глядел с трибуны в зал Винавер. — Крестьян следует наделить землёй за счёт казённых, монастырских и удельных земель. А также за счёт частичного отчуждения помещичьих земель.

Муромцев доброжелательно кивал головой с председательского места, и скрипя сердцем давал слово умеренным оппонентам, которые указывали, что даже при отчуждении всех помещичьих земель, крестьянские хозяйства получили бы незначительную прирезку, где–то около десятины на душу. Но тогда исчезли бы сторонние заработки.

— Плевать на сторонние заработки, — получил слово Муев. — Фракция трудовиков права и социал–демократы их поддерживают. Следует отчуждать помещичью землю и вводить уравнительное землепользование.

— Думаю, он сам не знает, что это такое, — зашептал Винаверу Георгий Акимович. — Потому что культурный человек с инженерным образованием, это нонсенс. Главное — покрасоваться перед депутатами и к тому же пропишут в газетах.

Через несколько дней после открытия Государственной Думы, в кабинете Трепова собрался весь цвет министерства внутренних дел: вице–директор и заведующий политической частью Департамента полиции Пётр Иванович Рачковский, жандармский полковник Герасимов и в начале года откомандированный в распоряжение дворцового коменданта Трепова и назначенный им начальником дворцовой охранной агентуры Спиридович.

Всех их, каждого в своё время, Дмитрий Фёдорович приблизил к себе, поставив на высокие должности в министерстве: «Рачковский мне понадобился как политический советник, — бросил взгляд на вице–директора. — Я более — генерал, и потому во внутренних политических делах чувствую свою некомпетентность. А этот господин — творческая, интригантствующая и циничная личность, — мысленно улыбнулся дворцовый комендант. — Первая должность — сортировщик киевской почтовой конторы. Пробовал подвязаться и в литературном деле. Заведовал редакцией в журнале «Русский еврей». Есть русские евреи, а вот еврейского русского нет, — в лёгкую, мысленно, позлословил насчёт евреев. — Есть русский немец, но нет немецкого русского, — с трудом сдержал смех от своих умозаключений и перевёл взгляд на жандармского полковника, — но главное, Рачковский весьма удачно заведовал в Париже заграничной агентурой российского политического сыска. Но аферист. Биржевые дельцы — лучшие друзья. Вот пусть теперь приглядывает за полковником в роли советника и консультанта. Он провинциал и тоже ничего не понимает в политических интригах Санкт—Петербурга. Пусть привьёт ему изворотливый стратегический ум… Но, к сожалению, они не сошлись характерами. Гибкость и политические комбинации Петра Ивановича раздражают полковника. И когда–нибудь солдатская его прямолинейность и неумение лавировать, будут стоить ему головы».

— Господа, — прервал затянувшееся молчание Трепов. — Позвольте представить вам нового сотрудника Александра Ивановича Спиридовича. Хотя ему чуть за тридцать, но подаёт большие надежды. Мастер сыска с волей боевого офицера. Умеет поставить розыск, найти и арестовать преступника.

Молодой ротмистр, поднявшись, коротко, по–военному кивнул каждому из присутствующих, негромко щёлкая при этом шпорами.

— А пригласил я вас, господа, вот по какому поводу, — взял со стола исписанные листы. — Протокол пристава 2‑го СПБ уезда Недельского о найденном им в Озерках трупе: «1906 года апреля 30 дня полицейский урядник Людорф доложил мне, что в Озерках на даче, усмотрен на втором этаже повешенный человек».

«Нам–то это к чему?» — слушая Трепова, недоумевал Рачковский.

«Интересно, куда кривая вывезет?!» — внимательно вслушивался в текст протокола Герасимов.

«…Из расспросов дворника узнал, что 24 минувшего марта дачу эту нанял один господин, назвавшийся Иваном Ивановичем Путилиным».

«Почему не Ивановым?» — сам себе задал вопрос Герасимов.

«… Назвавшийся Путилиным хорошо одет, лет 45, гладко выбритый, волосы на голове с проседью, человек красивый и представительный».

«Таких много, но это явно Рутенберг», — затаил дыхание жандармский полковник.

«… В присутствии местного урядника Людорфа, а также понятых, дача была вскрыта, и обнаружился повешенный. По всем признакам и по сличению с фотографической карточкой напоминающий бывшего священника Георгия Гапона».

«Вот оно что! — поразился Герасимов. — Стопроцентно дачу снял Рутенберг. Он и прикончил старого дружка».

«… Верёвка, на которой висит тело, обыкновенная для сушки белья, повешена на незначительную железную вешалку…», — далее следуют описания одежды и прочее. Найден обратный Финляндской железной дороги билет второго класса от 28 марта. Это, видно, и был его последний день.

— Вот так проходит слава земная! — патетически воскликнул Рачковский.

— Собаке — собачья смерть! — подытожил услышанное жандармский полковник, не усвоивший ещё политическую науку господина Рачковского.

Спиридович, как самый младший по возрасту и чину, скромно промолчал.

3 мая на стол Трепова лёг рапорт исправника Колобасова о похоронах Гапона: «Похороны прошли спокойно, — прочёл дворцовый комендант. — Присутствовало около 200 человек. На могиле поставлен деревянный крест с надписью: «Герой 9 января 1905 г. Георгий Гапон».

Через день после заседания у Трепова Петра Ивановича Рачковского пригласил к себе новый министр внутренних дел Столыпин.

«Надо же, какую люди стремительную карьеру делают, — входя в кабинет, позавидовал вице–директор. — Практически вчера ещё губернатором был

и здрасте», — поклонился, украдкой разглядывая открытое властное лицо с чёрной бородой и чуть закрученными вверх усами.

Для зондирования политической почвы, собрался пошутить насчёт того, что являются с министром тёзками, но не решился, уловив веявшую от него внутреннюю силу и гордыню: «Словно от хана Золотой Орды», — скромно уселся на предложенный стул.

— У меня к вам несколько вопросов, Пётр Иванович, — строгим голосом, исключающим всякую фамильярность, обратился к Рачковскому Столыпин. — Как к заведующему политической частью Департамента полиции.

— Весь внимание, — сделал паузу, не зная, как обратиться к министру: ваше высокопревосходительство или по имени отчеству.

— При докладе без посторонних, обращайтесь ко мне — Пётр Аркадьевич, — словно прочитав мысли, помог своему заместителю министр. — Во–первых, хотелось бы услышать ваше мнение о прошедшем в Стокгольме съезде РСДРП. Язык вывихнешь от набора согласных, — краешком рта улыбнулся Столыпин, чтоб несколько сгладить официоз приёма.

— Пётр Аркадьевич, это уже их четвёртый съезд. Получил название «объединительного». На съезде, прежде всего, пересмотрели аграрную программу, так как крестьянство сейчас выступает против помещичьего землевладения, стремясь получить все земли. И, насколько мне известно, генерал Трепов как–то произнёс, что согласен отдать безвозмездно половину принадлежащей ему земли, дабы сохранить в собственности другую её часть, — между делом, так, ибо к слову пришлось, сдал влиятельного сановника ещё более влиятельному. — И даже адмирал Дубасов, насколько мне известно, того же мнения, — продолжил слив информации.

— После апрельского покушения, он и всю землю отдал бы, лишь бы больше не трогали, — невесело улыбнулся Столыпин. — Ничего, постепенно выведем крамолу… Пусть господа террористы Сибирь обживают… Там им самое место.

— Не хотят, привереды. Бегут — собаки. Извиняюсь, что собак обидел, — вызвал улыбку на лице начальства.

— А почему — объединительный? — как бы не обратив внимания на информацию, задал вопрос Столыпин.

— На съезде произошло формальное объединение с меньшевиками, которые в прикрытой форме осудили декабрьское вооружённое восстание. В ЦК вошли три большевика и семь меньшевиков. То есть вождь большевиков Ульянов—Ленин потерпел, на мой взгляд, сокрушительное поражение от Плеханова. Разногласия и начались из–за вооружённого восстания в Москве. Как мне доложили, узнав о жертвах, Плеханов обронил в разговоре с Лениным, ставшую широко известной в определённых кругах, печально–знаменитую фразу: «Не надо было браться за оружие…» — «Да что вы такое говорите, Георгий Валентинович? — увлёкшись, в лицах стал рассказывать Рачковский. — «Напротив, надо было браться за оружие более решительно и энергично, разъясняя массам необходимость самой бесстрашной и беспощадной вооружённой борьбы». — Эти их склоки неоднократно муссировались в печати.

— Благодарю, Пётр Иванович, за развёрнутый рассказ. А теперь введите меня в курс дела по поводу ещё одного революционера, развившего бурную деятельность на Урале. Некоего Свердлова, создавшего там Боевой отряд народного вооружения. Даже до государя дошли сведения о политических убийствах представителей власти, полицейских, гибнущих на постах и даже дома. Бандиты без раздумий бросают бомбу в окно квартиры, не беря в расчёт, что там находятся дети и родственники неугодного им человека. Такого в России ещё не было. Да кто этот Свердлов? У вас есть по нему справки?

— Так точно, ваше высокопревосходительство, — отчего–то перепугался Рачковский. — Мы в Департаменте отслеживаем ситуацию.

— Кроме того, что отслеживаете, надо решительнее действовать… Слушаю вас.

— Ешуа—Соломон Мовшович, по другим сведениям — Янкель Мириамович Свердлов родился в 1885 году, 22 мая.

— Позвольте, это получается, что ему только двадцать лет?

— Молодой да ранний, ваше высокопревосходительство.

— Зовите меня — Пётр Аркадьевич.

— Слушаюсь, — несколько растерялся вице–директор. — В прошлом году по заданию большевистского ЦК выехал в Екатеринбург для создания партячейки. Но большевиков там было мало, и юный революционер с успехом заменил их бандитами, что особенно расплодились после известного Манифеста 1905 года. Самыми одиозными являлись банды Лбова и братьев Кадомцевых. Вот на их базе юноша и создал этот пресловутый БОНВ.

— Да как же он сумел подчинить бандитов? — поразился Столыпин. — Этот маленький, худенький, очкастый, кучерявый еврейчик.

— Этот маленький худенький очкарик проявлял чудовищную жестокость. Такую, что даже уральские отпетые головорезы опасались его. А он, как и положено еврею, «нагрел» их на деньги, — завистливо захмыкал Рачковский. — На целых шесть тысяч рублей.

— Как это? — вновь поразился министр.

— Лбов, по рассейской простоте душевной, отдал Янкелю Мириамовичу деньги на закупку оружия. Но тот его нагло объегорил… Точнее — объянкелил… Ни денег, ни оружия… А сам, от греха, ушёл в подполье. Чего там с такими деньжищами не сидеть.

— И что бандиты? — заинтересовался детективной историей Столыпин.

— После четвёртого съезда, расстроенные Лбов со товарищи двинули в Женеву и, говорят, дошли до самого Ленина, весьма его напугав при этом. И пообещали вождю пролетариата перебить в одночасье всех уральских большевиков, если им не отдадут деньги или не поставят оружие. Здесь мы не уследили. Оружие на территорию России провезли.

— С чего вы взяли?

— Получено сообщение, что пришла партия бельгийских браунингов и германских маузеров. Как раз то, что любят уральские большевики–бандиты. К слову сказать, деньги действительно не пахнут.

— Глубокая сентенция! — съязвил Столыпин, внимательно слушая начальника Департамента полиции.

— Это я к тому, что немецкие производители маузеров, узнав, что оружие пользуется популярностью среди уральских мазуриков, стали, по их пожеланиям, выпускать особую модель для скрытого ношения. С укороченным стволом и рукояткой, без деревянной кобуры–приклада. Она так и называется: «Боло», что означает — большевик.

— Лучше бы назвали: «Боль», — больше подходит, — поднялся Столыпин, давая понять, что аудиенция закончена.

* * *

Самым любимым занятием депутатов стало вызывать «на ковёр» сановника, занимающего один из высших постов в государстве, и устраивать ему допрос с пристрастием.

А самым любимым занятием журналистов, стало давать Думе этот повод, публикуя «притянутые за уши» материалы о злоупотреблениях должностных лиц.

Для власть предержащих депутатский запрос равнялся подъёму с крестом на Голгофу. Лишь два высших должностных лица плевали на эти запросы: председатель Совета министров Горемыкин и министр внутренних дел Столыпин.

Горемыкин нагло спал на заседаниях Думы, а когда его удавалось разбудить, монотонно увещевал народных избранников:

— Господа слуги народа… Душевно благодарю вас за высказанное с высокой трибуны некомпетентное своё мнение, — сардонически шамкал он. — Но пока Россией правит природный государь, его мнение превыше моего, а тем паче — вашего, — с удовольствием бесил трясущихся от злости кадетов.

Столыпин прославился своими ораторскими пассажами, став, неожиданно для себя и филёров, предметом обожания экзальтированных гимназисток и дам полусвета.

Выступая с трибуны Первой Думы 8 июня, он произнёс фразу о кремнёвом ружье, которая вызвала зависть у многих депутатов как левого, так и правого толка.

В ответ на запросы о провокационных действиях жандармерии, Пётр Аркадьевич, глядя на избранников, будто на капризных детей, очень желающих недоступную игрушку, обосновал действия политической полиции борьбой с анархией и несовершенством законов.

— Пока вы не приняли новые, мы применяем существующие. Нельзя сказать часовому: «У тебя старое кремнёвое ружьё, употребляя его, ты можешь ранить себя и посторонних. Брось его! На это честный часовой ответит: «Покуда я на посту, покуда мне не дали нового ружья, я буду стараться умело действовать старым». — Принимайте, господа, грамотные законы, а потом требуйте от полиции грамотных действий. Вы — представители образованного общества, требуете амнистию для убийц защитников престола и России. Вы аплодируете и поддерживаете убийц. Я помню, как отреагировали на убийство Плеве те, кого принято считать передовыми людьми. Ваш кумир, писатель Лев Толстой сказал: «Это убийство целесообразно».

— Да, да-а! — орали депутаты.

— Ваш коллега, кадет князь Дмитрий Шаховской произнёс во всеуслышание: «Плеве надо было убить». — Театральный критик Александр Амфитеатров: «Убийство Плеве — положительный факт!»

— Да, да-а! — орали депутаты.

— А в домах многих из вас устраивали праздничные обеды… Стыдитесь, пока ещё господа, — под свист, топот и похабщину образованного общества, независимо уходил с трибуны.

Но заржавевшая машина сыска постепенно набирала обороты. И кремнёвые ружья менялись на современные.

В июне арестовали Свердлова. Бандит скрывался от полиции на квартире у гласного городской Думы Екатеринбурга, присяжного поверенного Бибикова.

«Да что же это творит наше образованное общество? — удивлялся министр внутренних дел. — Совсем отошло от традиционных духовных ценностей исторической России. Правильно философ Леонтьев подметил: «Интеллигенция русская стала слишком либеральна, то есть пуста, отрицательна, беспринципна… К концу 19 века не стало единого понимания добра и зла. В обществе проросли побеги иной морали, враждебной православию…» Большевистский бомбист и подстрекатель Бауман прятался у Саввы Морозова. Приятели его потом и ликвидировали. Во время декабрьского восстания в Москве, писатель Максим Горький предоставил свою квартиру революционерам, и они там изготавливали и ремонтировали оружие. Встречался с ним один раз. Запомнился упрямый выбритый солдатский подбородок, крепкий запах табака, и какое–то искусственное, нарочитое оканье. В начале этого года уехал в США собирать деньги для партии. Но первоначальный восторг от его визита быстро сошёл на нет, благодаря лицедейке Андреевой, новой пассии писателя. Вот же актриска неугомонная. То с Саввой Морозовым любовь крутила, теперь на женатого писателя глаз положила… Из–за неё Горького обвинили в двоежёнстве и он, как мне сообщили, собирается уезжать из Америки. Это тебе не Россия, дружок. Америка — законопослушная страна».

* * *

В доме Рубановых царил переполох — половина семьи собиралась на лето в Рубановку. А именно самая старшая и самая младшая её ветви.

Средняя — Аким с Ольгой, готовились к заграничному турне.

— Ну зачем мне отпуск и заграница? Папа', ружья уже в Рубановке, это зачем берёшь? Положи на место «Ланкастера». «Зауэр» лучше возьми.

— О чём с тобой говорить, сынок, ежели ты даже не знаешь, что такое труба…

— «Труба» пришла моему летнему лагерю и Дудергофу.

— Аким, родненький, зато — Италия, Франция, — критически разглядывала кипу платьев Ольга.

— …Труба — это такое полое строение над крышей дома, из которой дым выходит, — чуть подумав, дал научное определение термину Аким, не слушая жену.

— Эх ты, темнота, — хохотнул Рубанов–старший, прикидывая, как бы половчее, чтоб супруга не засекла, смыться в кабинет и немножко приложиться к «Шустову». — Труба, по нашему, охотничьему — лисий хвост. И из–под него не дым идёт.., — глянул на дам и закрыл рот.

Но хватило его только на минуту — душа–то пела: «В строгом порядке ускоренным шагом, едут псари по полям и оврагам».

— Пушкин! — решила блеснуть эрудицией Ирина Аркадьевна.

— Не-а. Лермонтов, — опроверг её сын.

— Темнота… Даже две темноты… Некрасов. Да Максимка? — уточнил у внука, которого принесла в гостиную Дарья Михайловна.

Но восьмимесячный младенец крепко спал и на вопрос деда не отреагировал.

— Староста из деревни ничего не пишет. В доме Марфа всем заправляет, но сообщить — что и как, тоже не способна. Веригин такого насочинял вместе с Ефимом и Трезором, что даже Некрасов не поймёт, но лишнее ружьё не помешает. Приедем — разберёмся. Так… Власыча с Пахомычем здесь оставим. Ванятку с Дарьей Михайловной и супружницей моей — заберём. Антипа с поваром тоже… А вот мадам Камилла с Аполлоном здесь пусть за порядком наблюдают. Ну и Архипа Александровича со швейцаром Прокопычем тоже в Питере оставим. А то приедут молодые через три недели из вояжа, кто их обихаживать станет?

— Занимайтесь ружьями, мон шер, а тут уж сама как–нибудь решение приму… Помолчите, — закрыла рот хотевшему что–то сказать супругу. — Ступайте лучше в кабинет, и разберите — что брать, а что оставить, — осчастливила мужа. — Господину Шустову — горячий привет, — улыбнувшись, крикнула в след.

— Обязательно передам, — обернулся супруг. — Вот уж по ресторанам без Герасима Васильевича погуляют, — позавидовал молодым.

Рубановы и целая кавалькада попутчиков и провожающих с чемоданами, баулами и корзинами, длинной цепочкой растянулась по перрону.

Сразу за Максимом Акимовичем, облачённый в светлый парусиновый костюм и соломенную шляпу, неся в каждой руке по огромному чемодану, мерно шагал Иван.

За ним, в недавно пошитом, тёмном, в серую полосочку однобортном жакете с закруглёнными фалдами и такими же брюками, с небольшим баулом в одной руке и каким–то картонным пакетом в другой, семенил Аполлон.

— На штиблеты не наступай, — буркнул бредущему позади Антипу с баулами в руках.

— А ты вперёд наддай, — поставил баулы и расстегнул верхнюю пуговицу на пиджаке.

«Ишь ты подишь ты! Жентельменом заделался, — глянув на бывшего денщика, расстроился Аполлон. — Костюм тройку справил, и галстук на шею нацепил, унтерюга. Да ещё на штиблет норовит нарочно наступить. Каким был бескультурным солдафоном, таким и остался. Хоть весь галстуками обвешайся. А ещё ведь швейцар Прокопыч балакал, и Власыч с Пахомычем подтвердили, трость с серебряным набалдашником в виде приклада винтовки, купил», — позавидовал Аполлон.

Зависть его разрослась просто до умопомрачительных размеров, когда занёс в вагон первого класса вещи и уразумел, что этот бездельник и лодырь или колоброд и мухоблуд по Марфиным выражениям, поедет в этом вагоне.

«И Ванятка–геркулес тоже, — чуть не застонал, словно от зубной скорби, Аполлон. — А меня в паршивом третьем классе в Москву возили… Нет, точно надо в эти, как их, карбонарии записываться».

Разместив маман с Дарьей Михайловной и мелюзгой в одном купе, а Ванятку с Антипом и отца — в соседнем, Аким с Ольгой вышли на перрон и стали махать отъезжающему поезду.

— Ну, ты чего разревелась? — нежно вытер молодой жене слёзы носовым платком. — Рыдать и рвать волосы допустимо, лишь провожая любимого мужа на войну, — глянул на облезлого Белого генерала: «Его превосходительство хоть шоколад не ест, а папиросы курит». — Это я гипотетически про войну сказал, — отвлёкся от рекламного генерала Скобелева.

И вновь ландо с сонным Ефимом и метафизическая колея дороги, и шаткий мостик, и рубановская церковь, и РОДИНА…

«Снова я здесь, — задохнулся от счастья Максим Акимович, любуясь далёким лесом и наслаждаясь свежестью воздуха, прозрачным ласковым небом, и пузырьками светлой росы на зелёной траве. И утренняя песнь жаворонка, и восходящее солнце, — сняв фуражку, перекрестился на всю эту красоту.

— Мон шер, ты как язычник всё равно, — не оценила душевный жест уставшая супруга.

— Вот, Максимка, — не слушая жену, обвёл рукой необозримое пространство старший Рубанов. — Запоминай. Твоя РОДИНА… Меня не будет, а это всё останется… Поглядишь окрест и деда вспомнишь, — смахнул ладонью слёзы и закряхтел, усаживаясь и любуясь Рубановкой.

У двухэтажного дома старосты стояла телега с поднятыми вверх оглоблями. Самого старосты не наблюдалось.

«Во сиволапый, брюхо разъел и барина лень встретить. Телеграмму–то получил, надеюсь».

— А оне туточки теперя не проживают, — стряхнул с головы какой–то стебелёк Ефим. — Оне ноне — важный персон, — мечтательно поласкал взглядом недалёкий кабак. — А это Митька — работник Матвеича, всё никак в поле выехать не соберётся.

— Волостной писарь для них и есть — барин, — укачивала на руках проснувшегося ребёнка Ирина Аркадьевна. — Сейчас на крыльце увидишь своего рыжего оборотня.

Но, миновав арку, корявую акацию и памятник конногвардейцу, на крыльце увидели лишь рыжего Трезора.

— Думаешь, в него превратился? — несколько раздосадованный холодным приёмом, произнёс Максим Акимович, выбираясь из ландо.

И, как в предыдущий приезд, на секунду замер от удивления, увидев выбежавшего на крыльцо мальчишку.

— Ба-а! Вот чудеса, — отряхнула длинное дорожное пальто Ирина Аркадьевна и поправила вуаль на соломенной шляпе, приняв затем ребёнка от Дарьи Михайловны. — Словно на двадцать лет назад вернулись, и нас Аким встречает, — увидела, как следом за мальчишкой из дома выбрался весь местный «бомонд» во главе с кухаркой Марфой.

— Точно, оборотень, — погладил лижущего руки Трезора. — А где же на самом деле его степенство, Ермолай Матвеевич? — обратился к Веригину.

— Он, ваше превосходительство, — уважительно разглядывал погоны полного генерала, и не важно, что отставного, — теперь важная птица и носа, то есть — клюва, сюда не кажет. Весь в делах, как Трезор в репьях, — подошёл пожать протянутую барином руку.

«Ну совсем Максим Акимович субординацию не соблюдает, как отставником заделался, — вновь не оценила его жест супруга, проходя в дом.

— Настасья, — представила ей Марфа молодую женщину. — Помощница моя. — А это — ейный сынок Дениска.

«Ну вот всё и встало на свои места… Как всегда — пылюка кругом, ненатёртый паркет и немытые окна», — с удовольствием осмотрелась по сторонам и чмокнула открывшего глаза внука.

— Огляди, огляди свой будущий дом, — покружилась с ним, вызвав улыбки окружающих.

«А барыня ничего, простецкая, — отметила для себя Настасья. — Зря её боялась», — погладила по головке прижавшегося к ней сына.

— Где староста? — поинтересовался у Марфы Максим Акимович, так и не добившись ясного ответа от Веригина.

— О-о! Ермолай Матвеевич ноне важный барин…

— Тьфу! Конкретно скажет кто–нибудь или нет?

— Я и говорю… У Севастьяна Тарасовича, Ильинского помещика, с кем в прошлом годе охотились, поместье откупил…

— Вот те раз! — опешил Рубанов.

— Сожгли его дом крестьяне, и чуть совсем живота не лишили…

— Газета губернская об этом писала, — хмуря лоб, поддержал Марфу Веригин. — Совсем народишко от ума отбился… Вот и лишайся ног за этих олухов.. У нас–то тихо. Народ в Бога верует, а баламут–учитель, как его, депутатом в Думе стал, — застучал по паркету перевёрнутыми деревянными штофами, потащив в комнаты баулы.

— Вот тебе, бабушка, и Ермолкин день… Сколь денег у меня наворовал, — защёлкал пальцами, подбирая эпитет.

— Шинора… Проныра, значится, — подсказала Марфа. — Тепереча буня стал, — рассмешила барина.

— Какая буня?

— Надутый, чванливый… Так в моей деревне про таких калякали.

— Буня! — всё не мог успокоиться от удовольствия Максим Акимович.

К обеду следующего дня «буня» навестил Рубановых, лихо подкатив на тройке разномастных, но породистых лошадей. Из возка вылезал важно, явив толстый зад рубановскому барину.

Белоснежный картуз снять не удосужился, икнул, погладив под пиджаком толстый живот, а затем, чуть покумекав, расстегнул его, похвастав шёлковой косовороткой с кручёным пояском.

Затем выставил вперёд правую ногу в хромовом сапоге, дабы генерал треснул от зависти, узрев лаковые голенища. Уже с месяц сам млел от скрипа, который издавали при ходьбе сапоги, что являлось высшим шиком; ибо за огромные деньжищи сапожник прибёг к тайному ухищрению, заложив между подмёткой и стелькой сухую бересту.

Гонор его несколько поиссяк от вида Антипа в костюме–тройке, да ещё с тростью в руке, кою поднял к котелку то ли в качестве приветствия, то ли чтоб выпендриться перед старостой.

— Ты что это, мил человек, картуз перед барином не снимаешь? — ласково глядя на волостного писаря, поинтересовался Максим Акимович.

— Так вить теперя я…

— Помоги ему, Ванятка, — улыбнулся Рубанов, перебив старосту и внимательно наблюдая, как богатырь поднял пузана, перевернул вверх ногами и под хохот мужиков потряс, сронив с головы фуражку. — Вот это дело другое. Выбрось эту пакостную буню куда подальше.

Под восторженный лай Трезора, староста приземлился в клумбе у ног конногвардейца.

— И чтоб больше ноги твоей тут не было, но прежде отчитаешься Антипу о расходах и доходах. Он теперь старостой станет, — повернувшись, направился в дом.

Вечером Рубановых, под предводительством Полстяного, навестили окрестные помещики. А на следующий день визит нанёс и сам губернатор, извиняясь и оправдываясь болезнью, из–за которой не сумел в прошлом году приехать в Рубановку.

И полетело день за днём русское лето, радуя рубановских жителей то теплом, то дождичком, то прохладой, то жарой.

На охоту местные помещики не ездили, сторожили дома от поджога.

— Крестьяне совсем разбаловались, — жаловался Максиму Акимовичу Зосима Миронович Полстяной, пригласив его к себе на обед. — Севастьяна Тарасовича сожгли… Отправили за это двух иродов на каторгу. Остальных выпороли. А толку–то? Озлили только. Прежде они собрали сход и вынесли приговор — так Севастьян Тарасович рассказывал. Предоставить им выпасы, а также снизить арендную плату за землю и повысить оплату за сельскохозяйственную работу в его имении. Естественно, он отказался…

— И вот результат, — вынула из кармана платочек и приложила к глазам Пелагея Харитоновна. — Прежде нагло скосили помещичий луг, а когда Севастьян Тарасович пожаловался капитан–исправнику, и вовсе дом подожгли, — зарыдала, применив платочек по назначению госпожа Полстяная.

— Спасибо, барин с чадами и домочадцами живой остался. Сами поджигатели их и спасли. Грех убийства побоялись на душу брать. Бог всё видит… Накажет виновных. Да что наша Тмутаракань… В газетах пишут, что 1‑го июля в Петергофском саду по ошибке генерала Козлова убили, потому как на Трепова сильно смахивал.

Жена предводителя уездного дворянства, к удивлению Рубанова, не язвила по любому поводу, согласно своей манере и маменькиному воспитанию, а хлюпала носом, то и дело прикладывая к глазам платочек.

— Ну что мы им сделали? — распорядилась принести смородинного варенья, которое как раз варила во дворе на примусе тощая служанка.

Отобедав, перешли в гостиную, и расселись в плюшевых креслах.

Для поднятия настроения Зосима Миронович завёл граммофон, поставив пластинку с вошедшей в моду песней «Варяг».

— Вот ведь матросики что пережили, — высморкалась в платочек Пелагея Харитоновна. — И эту напасть переживём. У нас ведь чуть скотный двор с конюшней не сожгли.

— Из ружья пришлось палить. Разбежались тати, — перебил её супруг.

— У меня новый староста лишь порубку леса в двух местах нашёл. Скорее всего, Северьянов руку приложил. По его указке рубили. Но, не пойманный — не вор. Божится, что не причём…

— Помещиком теперь стал ваш Северьянов, — хихикнула барыня. — Приглашения в гости ждёт, наверное, — вытерла глаза.

— Да какие сейчас гости, мать? Никого в дом не затащишь. Как сверчки под печку забились, и не выманишь. Даже мелкопоместные. Приглашал, намедни, этих близнецов: Николая и Михаила Ивановичей. Вежливо отказались, а то вдруг всех тараканов крестьяне упрут… Сторожат их с ружьями наперевес. Э-эх! Буквально два года назад ездили друг к другу безо всякой опаски, — поставил пластину с начала. — Хоть к тому же Севастьяну Тарасовичу. Хлебосольный был.

— Ну ты чего его хоронишь? Чай, не помер ещё. Уехал просто.

— Это всё равно, что помер. Больше не увидимся ведь. А какие пироги его хозяйка пекла… Объедение.

— Кто о чём, а толстый о пирогах, — стала приходить в норму Пелагея Харитоновна, убрав ненужный уже платочек в карман и уперев в бока руки.

— Помолчи, когда умные люди беседуют, — осадил супружницу предводитель.

Повращав глазами от одного мужчины к другому, нашла силы промолчать, подумав: «Ну, погоди, муженё–ё–к… Уедет гостюшка, потолкую с тобой».

Не ожидая беды, Зосима Миронович продолжил воспоминания:

— Рассаживались, бывало, в зале за большим, заставленным блюдами столом. Отведывали для начала настоечек, затем водочки и винца, — раскраснелся лицом, вспоминая приятное времяпровождение. — Громко, без стеснения, стучали о тарелки ложками и вилками, чокались рюмками, желая многих лет хозяину с хозяйкой, и так чуть не до вечера. А потом — дамы шли сплетничать, — иронично глянул на супругу, усугубив этим будущий разговор без свидетелей. — Господа распечатывали колоды атласных карт, и играли до самого утра… И всё было ясно. Если понадобится, отдай жизнь за Отечество и Веру Православную… А ежели нет войны — ешь до отвала, пей с друзьями, и дуйся в карты до утренней зари. Крестьяне при встрече кланялись и картузы ломали. Глянуть сурово опасались… А сейчас чего? Того и гляди «красного петуха» ночью подпустят.

Пелагея Харитоновна, подумав чуток, вновь достала платок.

— Тьфу, а не жизнь стала. И вместо Тарасовича какой–то рыжий Ермолай появился. Разве ж с ним на охоту съездишь или в карты поиграешь? — совсем расстроился предводитель дворянства.

— За карты, Зосима Миронович, с ним лучше не садись, — собираясь уезжать и прощаясь с хозяевами, произнёс Рубанов. — Как липку обдерёт…

Ванятку или Ефима Максим Акимович не взял и пароконной пролёткой правил сам.

Голова приятно кружилась от выпитого, и он снял соломенную шляпу, чтоб остудить лоб.

По краям дороги тянулись хлебные поля и затерявшиеся в них перелески. Дорога то взбиралась на зелёный холм, то ныряла вниз, к хилому мостику через речушку.

Кони шли шагом и фыркали, помахивая хвостами. Вскоре пролётка выехала на широкую, обсаженную по сторонам тополями и берёзами дорогу и Максим Акимович пустил лошадей рысью, затерявшись в океане зреющей ржи.

«Куда это я попал? — подумал он. — Запросто могу вместо Рубановки в уездном городе очутиться», — увидел трёх мужиков, чего–то обсуждающих у телеги.

— Господа мужики, если дальше по этой дороге поеду, в Рубановку попаду?

Оглядев его светлый, но уже в пыли, парусиновый костюм, старший из них ответил:

— Попадёшь, попадёшь, — и повернулся к барину спиной.

«Выдрать бы тебя на конюшне кнутом, хамло, — замечталось Рубанову. — В следующий раз револьвер возьму».

— Вот так в прошлом годе ездил один в шляпе и костюмчике, — недобро глянул в сторону отъезжающей пролётки мужик. — И оказался подосланным от казны землемером. Целый клин земли у меня оттяпал для барина, — поведал грустную историю молодым своим приятелям.

Проехав ещё несколько вёрст, Максим Акимович увидел полосы овса и цветущей гречихи.

Повернув к перелеску, решил передохнуть, и лёг на зелёную густую травку под раскидистой берёзкой. Заложив руки за голову, стал глядеть в синее, с редкими облаками и заходящим солнцем, небо.

«Что безбрежнее, земля или небо? — начал размышлять и даже задремал на свежем воздухе, овеваемый лёгким ветерком и усыпляемый жужжанием стрекоз и стрёкотом кузнечиков. — И чего людям мирно не живётся?.. Надо ссориться, поджигать и убивать», — выбрался на дорогу и, прикрикнув на отдохнувших лошадей, помчался, любуясь появившимся и сверкающим позолотой куполом церкви.

Дома, взбодрённый замечаниями жены о позднем приезде, якобы случайно оговорившись, назвал её Пелагеей Харитоновной, и довольный поездкой и жизнью, пошёл умыться и переодеться.

Затем надумал повидаться с внуком.

«Нда-а! До Максимки сразу не доберёшься», — глянул на кормящую грудью ребёнка Дарью Михайловну.

На столе валялся корсет, рядом с ним — открытая плоская банка со слипшимися монпансье. Попробовал оторвать леденец, но только испачкал пальцы. Облизав их, вытер о фантик от конфеты, уронив на пол серебряную бумажку с оттисками шоколадных плиток.

Нагнувшись поднять её, случайно потянул за шнурок корсета, и чуть не опрокинул лампу с розовым абажуром.

«Ну и беспорядок у жены, — бросил скомканную фольгу в раскрытую лаковую шкатулку с тройкой коней на крышке, и изумлённо открыл рот, увидев приткнутую в углу удочку, обмотанную леской с белым поплавком наверху.

— Чья? — указал на неё, бросив взгляд на комод, заваленный цветными карандашами, книгами, шкатулками, альбомами и почему–то стеклянными и фарфоровыми пасхальными яйцами.

— Ванюша забыл, — улыбнувшись ребёнку, ответила кормилица.

— Наряд не в очередь за беспорядок, — столкнувшись на балконе с женой, влепил ей наказание, на которое она даже носом не повела.

— Чай будешь? Или Полстяные тебя на неделю вперёд напоили? — насмешливо глянула на супруга, аккуратно положив на стол томик стихов.

— Пушкин? — усаживаясь, поинтересовался Максим Акимович, вдруг озадачившись, что совершенно не отреагировал, как мужчина, на пышную грудь Дарьи: «Устал, видимо, сегодня, — нашёл причину. — Или уже не гусар?»

— Максим, ты чего задумался? Блок это.

— Какой Блок? — опешил генерал, наморщив лоб. — А–а–а! Тот же Сабанеев, только стихи. И не о рыбалке, а о Прекрасной даме.

— Какая вульгарность, — отчего–то насмешила мужа.

Он даже не поленился встать и поцеловать жену, вызвав на её лице благодарную улыбку.

— Настенька, налей нам, пожалуйста, чаю, — обратилась к вошедшей женщине.

— С клубничным вареньем изволите или со смородинным?

— С клубничным, — в секунду определился Максим Акимович. — Смородины у Полстяных объелся.

— Барин, может, окрошки изволите? — предложила Настасья. — Холодная. В погребце на льду стоит.

— Это моя мечта, — сглотнул слюну Рубанов, представив во рту вкус окрошки.

Топая своими перевёрнутыми штофами, Веригин внёс на балкон целую миску прозрачного жёлтого мёда.

Вечерело. Нежаркое уже солнце тускло просвечивало сквозь стволы деревьев, удлиняя их тени, и окрашивая в красный цвет окна усадьбы.

Звякнула стеклянная балконная дверь, которую, выходя, задел Веригин и стало тихо и уютно. Вокруг и на душе.

— Сумерничать будем, не надо свет включать, — заметив, что вошедшая кухарка надумала зажечь керосиновую настольную лампу с зелёным абажуром, запретил ей Рубанов.

Из сада исходила приятная вечерняя прохлада, смешанная с запахами смородины, цветов и малины.

Солнечные лучи погасли, но с неба лился ещё отсвет вечерней зари.

«Как прекрасна жизнь! — чуть не прослезился Максим Акимович. — Старый становлюсь и сентиментальный», — осудил себя и свой возраст.

Поднявшись утром пораньше, собрался представить сельскому обществу нового старосту, о чём несколько дней назад Ванятка с Ефимом предупредили народ.

Ехать решил в пролётке, выделив Ванятке, Антипу и Ефиму просторное четырёхместное ландо.

Рубанов, подумав, надел светлый парусиновый костюм, в котором походил на землемера, а вся камарилья вырядилась в косоворотки и сапоги со скрипом.

Ехали не спеша, наслаждаясь утренней прохладой и слабым ветерком.

Из–за плетней выглядывали любопытные головки деревенской детворы и подсолнухов.

С недалёкого луга ветерок принёс запах клевера и ромашки.

«Красота, — потянулся Рубанов, расслабившись и чуть не выпустив вожжи. — Про мосток сегодня говорить не стану, — загляделся на крупную грудастую бабу в белой рубахе и длинной тёмной юбке, нёсшей от колодца коромысло с полными вёдрами. — Ещё гусар! — похвалил себя. — И полные вёдра к добру».

Мужики уже собрались на привычном месте у крайней избы возле выгона, и о чём–то гудели, смоля самокрутками и сплёвывая на вытоптанную траву.

Гришка–косой, хозяин покосившейся избы с прелой соломенной крышей, восседал на бревне под ракитой и чего–то внимательно изучал на пятке босой ноги.

Отвлекла его от важного занятия сгорбленная бабка Матрёна, подошедшая к раките и расшугавшая клюкой нехорошо резвящихся воробьёв.

— Курицу мою пёструю не видали? — брызжа слюной, прошепелявила она.

— Как не видали?! Вон её гусак с аппетитом топчет, — зная бабкину болезненную целомудренность, развеселил общество Коротенький Ленивец.

— Тьфу! Пропасть тебя возьми, — собралась идти домой старуха, но тут, к восторгу мужиков, из подворотни вывалила весёлая и шумная собачья свадьба.

— Во-о! Тудыт иху мать, — сругнувшись, взяла грех на душу бабка Матрёна. — Грешить стали, когда приспичится, развратники, — погрозила стае клюкой. — Раньше только по весне, ироды брехливые, собачью нужду справляли, — плюнула в сторону своры.

— Ха! — высказал своё мужское мнение кузнец, запахнув на животе пиджак без пуговиц. — Это только вы с дедом Сафроном по весне нужду справляли, — оживил общество, — а им как заблагорассудится.

— Им что?! Рожь что ль убирать? — произнёс бывший солдат Егорша, по привычке опираясь на палку. — Погавкали для порядка, и снюхивайся, хошь всю ночь…

— На тебя, Егорша, баба тоже гавкает для порядка, а чего же ты всю ночь не снюхиваешься? — загоготал кузнец, смакуя после погоды и урожая самую популярную мужскую тему.

— А ты почём знаешь? — молодцевато выпятил грудь бывший солдат.

— Тьфу на вас, срамотники, — озлилась старуха. — Слова умного не услышишь. Грех один, — шаркая калошами, поплелась к калитке, раздражённо стуча клюкой по земле, и радостно огрев ею зазевавшегося петуха.

Когда Рубанов подъехал и вылез из пролётки, народ, перестав гоготать, вежливо встал и, сняв головные уборы, поздоровался поклоном.

— Здравствуйте, здравствуйте мужики, — доброжелательно ответил им Максим Акимович. — Нового старосту хочу вам представить, — махнул рукой, подзывая Антипа.

Не уразумев, кому барин машет, Ефим с Иваном тоже подошли к Рубанову.

— Вот ваш староста теперь — Антип Пугачёв.

Рыбак Афоня покатился со смеху, думая, что барин пошутил. Да и бабка Матрёна с собаками подняла настроение. Хотел спросить: «А почему не Разин?» — но проглотил смех, видя, что все, включая помещика, серьёзны как никогда. Зачем–то развёл в стороны руки, покхекал и замолчал, заложив их за спину.

— Ермолашка даже приехать не удосужился, аспид, — нахмурился Рубанов. — А за ним неустойка числится. Или за вами? — оглядел враз насупившихся мужиков. — Но я её прощаю, — немного взбодрил их. — Ещё дарю обществу свой луг под покосы, — разгладил морщины на челе схода. — Но за аренду земли брать буду прежнюю сумму, — стукнул обществу по голове. — А ежели что задумаете в нарушение заповедей господних, — сведя брови над переносицей, оглядел сход. — То Ванятка ночью подпалит деревню, — указал на ражего мужичину. — Жалко Рубановку, а что прикажете делать? — развёл руки пошире Афониных. — Чего сказать хотел? — обратился к сидевшему на бревне Гришке–косому.

Тот сначала беспокойно захлопал глазками, а потом увлечённо стал разглядывать пятку.

И лишь вечером, сидя в одиночестве за столом после немудрёного крестьянского ужина, нахмурившись, грозно шлёпнул кулаком по столешнице:

— Чаво, чаво?! Да ничаво! — мысленно срезал барина.

Но это будет вечером, а сейчас заскорузлыми пальцами стал выдёргивать занозу, делая вид, что не расслышал вопроса.

— С японцами воевал? — перевёл взгляд от Гришкиной пятки на Егоршу, Рубанов.

— Так точно, ваше превосходительство, — стукнул тот каблуками нечищеных армейских сапог. — Два месяца назад моби–ли–зовался, с трудом выговорил трудное слово. — На войне служил вестовым у Акима Максимовича.

— У сына моего? — обрадовался генерал.

— Так точно! Смелый офицер, доложу я вам, поручик Аким Рубанов. Народ рассказывал, тут был и вылечился от раны зимой.

— Я и смотрю, маньчжурская папаха у тебя подмышкой, — подошёл к солдату Максим Акимович. — Лесничим пойдёшь ко мне? Оклад хороший положу и лес на ремонт дома выпишу. А лучше переезжай в сторожку. Она просторная. И живи на здоровье. Берданку тебе выдам. Ну что, согласен?

— Так точно! — обрадовался бывалый солдат Егорша.

8 июля Рубановка отмечала день Казанской иконы Божией Матушки. Исстари повелось гулять в этот праздник. По традиции в этот день на площади у церкви проводилась ярмарка.

— О, бесподобная Ирина Аркадьевна. Радость моя несусветная, — с утра поразил супругу оборотом речи Максим Акимович. — Во–первых, поздравляю тебя с летней Казанской…

— А что во–вторых, о, благородный супруг мой Максим, свет, Акимович? — в его же литературном стиле осведомилась она.

— Дык… — растерялся он. — Летняя Казанская, говорю… Давай ярмарку посетим, в церковь зайдём и заодно прокачу тебя, ваш сиясь, с наивысшей скоростью и безмерным шиком, — кивнул в окно на пролётку.

Видя, что её грызут сомнения, продолжил:

— Дома скоро жарища наступит, а там свежий воздух, ветерок…

— Ага! А также тучи мух, слепней, ос…

— И медведей, — перебил супругу. — Петушка на палочке куплю и поросёночка розовенького, позабавиться…

— Со свинкой, мон шер, сами забавляйтесь. Но уговорили!

— Нет такой женщины, которую я бы не уговорил, — похвалился супруг.

Проехав Рубановку, покатили по дороге между зрелых хлебов, миновали скошенный луг с копнами сена, проехали небольшую делянку с приторным запахом цветущего картофеля, и вскоре оказались на площади, запруженной серыми телегами с поднятыми вверх оглоблями, и привязанными к ним отпряжёнными лошадями.

— Ну и запах здесь, — прижала платочек к носу Ирина Аркадьевна, забубнив из–под него: — А ведь обещал осчастливить свежим воздухом.

— Хороший деревенский запах. А осчастливить вас, мадам, обещал петушком на палочке и розовеньким поросёночком, — перекрестился на три золотых купола и вслушался в весёлый перезвон с колокольни. — Пойдёмте, голубушка, обещанные сюрпризы искать, — подал руку жене и повёл вдоль ряда телег со всякими припасами. — Сударыня, вам случайно кадушка в хозяйстве не нужна? Капустку, там засолить, али внучонка искупать? — поинтересовался у супруги. — Вот, к примеру, рыболовные сети? — расширил перечень товара.

— Поросёночка обещали девушке купить, — развеселилась супруга, когда проходили мимо визжащих в закрытых клетушках поросят.

— А ну его, горлопана. По соседству предлагается богатый выбор калачей, кренделей, баранок и ситного отвесного хлеба. Рекомендую. За уши от калача не оттянешь, — услышали народные припевки под балалайку и гармонь:

Мой милёнок окосел,

Не на те колени сел.

Я не долго думала,

Ему в рожу плюнула!

— Сударь, впредь будьте внимательны, и садитесь на нужные колени, — хихикнула Ирина Аркадьевна. — А хлеб с кренделями Марфа купит. Ефим собирался её сюда привезти, — миновали мешки с мукой, и, став серьёзным, Максим Акимович повёл жену в церковь, так как оказались в аккурат, напротив раскрытых настежь ворот.

Помолившись и поклонившись родителям, обратно ехали умиротворённые и расслабленные от наступившей жары.

А ночью гремела гроза, и как–то зловеще вспыхивали молнии. По крыше стучал крупный дождь. В открытые после дневного зноя окна влетали мелкие брызги, и пахло мокрой землёй и садом.

Гром разбудил и поднял на ноги всех домочадцев. Кроме грудничков. Те спали беспробудным сном сытно поужинавших и утомившихся за день крестьян.

— То кошка пройдёт — услышат и ревут, а тут гроза разбудить не может, — зашептала мужу Ирина Аркадьевна, навестив в соседней комнате детей.

Настя с Марфой спешили закрыть распахнутые окна, чтоб случайно не залетела молния.

Максим Акимович стоял у раскрытого окна, нежно обняв за плечи жену, и глядел в сад, ощущая, как она вздрагивает от каждого удара грома.

— Стучат что ли? — спросил у неё и пошёл открыть дверь.

— Барин, кажись, в ромашовской усадьбе дом горит, — испуганно зачастил, глотая слова, Ванятка.

Ничего не сказав жене, заспешил к выходящим на Волгу и Ромашовку окнам.

На том берегу ярким пламенем пылал барский дом.

— Навряд это от молнии, ваше превосходительство, — с подсвечником в руке тихо подошёл Антип. — Крестьяне, скорее всего, «красного петуха» Георгию Акимовичу подпустили…

— Завтра навестим бренные останки халупы, — почему–то не очень расстроился Рубанов. — Твой хвалёный моторист–механик, коего из уездного городка привёз, катер до ума довёл?

— Божится, что отладил движок. Вечером глядел, он какие–то полоски на борту краской рисовал, — доложил Антип.

Утром, пыхтя и нещадно пачкая синее небо чёрным дымом, катер бодро летел к противоположному берегу, замедлив на несколько минут бег перед белоснежным пароходом с весёлым народом на палубе, машущим платками и шляпами.

Пропустив пароход и ответно гуднув, катер вновь побежал своей дорогой.

— Вот отчего я рыбы вчера не наловил, — забубнил Иван. — Пароходы, колёсьями своими окаянными, всю её в Волге загубили, — пришёл он к неутешительному выводу. — Одни шелешпёры попадаются, потому что мелкие и пароходов не страшатся.

— А может наживка у тебя не та? — утешил его Рубанов. — На хлеб или червя ловил? Дам тебе Сабанеева почитать. То–то рыбы наловишь.

«Надо же, как воскресный день начался, — обошёл кое–где ещё дымившие головёшки Максим Акимович. — Такой ливень хлыстал и окончательно не потушил, — рассуждал он, совершенно не испытывая жалости к брату и его собственности. — Телеграмму, конечно, придётся дать».

— Керосинчику плеснули? — беззлобно обратился к суетящимся возле пепелища крестьянам.

Ответа не получил: будет ещё всякий чужой барин домыслами заниматься.

Конюшня, куда наведался после пожарища Рубанов, была пуста: «Пусть Георгий приезжает и сам своих лошадей ищет», — направился к катеру.

В понедельник, ближе к вечеру, громко сигналя и шлёпая по воде колёсами, вплотную к катеру причалил небольшой пароход.

На нём прибыл сам губернатор.

Рыбачивший Иван, матерясь в душе за погубленную рыбу и испорченную рыбалку, проводил его по лестнице до дома, по пути рассказывая о сгоревшем в Ромашовке барском особняке.

— И коней увели, нехристи, — подтвердил он.

— На пароходе взвод солдат, — обедая у Рубановых, вещал губернатор. — И полицейские. Сейчас поплыли дознание проводить. Максим Акимович, дорогой, распорядитесь после обеда, чтоб меня на вашем катере на тот берег доставили. Разберёмся, оставим полицейских и дальше тронемся. Не первый это поджёг в губернии. Лично решил удостовериться и впредь пресекать подобные противоправные явления. Отовсюду помещики в губернскую канцелярию жалобы пишут. Правда, сейчас и многие крестьяне грамотные стали, — кивнул на пухлый портфель, оставленный в кресле. — Чтоб зря время не терять, читаю их произведения на пароходе, вникаю и выношу решения. Встречаются прелюбопытные эпистолярные опусы, — промокнул губы, поднялся и пошёл за портфелем. — Иногда даже не для дамских ушей, — поднял волну любопытства в душе Ирины Аркадьевны.

— Сегодня отправил брату телеграмму о случившемся, — не воспринял словесные пассажи губернатора Рубанов, думая о своём. — Вряд ли он приедет из Питера. В Думе заседает.

— Максим Акимович, вы разве не знаете? — неся в вынутой из портфеля кожаной папке какие–то бумаги, промолвил губернатор.

— Извините, а чего я не знаю?

— Государь вчера вечером изволил подписать Указ о роспуске Думы. А Столыпин стал председателем Совета министров. Как мне телеграфировали из Петербурга, здание закрыто и оцеплено войсками. А растерявшиеся депутаты выехали в Выборг, где их не достанет рука российской полиции, дабы там обсудить и продумать дальнейшие действия, — сильно удивил информацией Рубанова. — Но к этому всё шло с самого ея открытия, — сыронизировал он. — Никакого уважения к государю, — уселся на стул, положив на колени папку. — Мне добрый знакомец донёс, что англоман Набоков — депутат этой одиозной Думы, любил прилюдно голосить: «Власть исполнительная, да подчинится власти законодательной…» И этим, разумеется, снискал славу самого либерального из либералов, — засмеялся губернатор. — А их председатель Муромцев требовал, чтоб придворная карета в Царском Селе подавалась первому ему, как представителю народа, а не императору.

— За одно это его в Сибирь отправить следовало. Вот там, перед медведями, и тешил бы демократические амбиции, — высказал свою точку зрения Рубанов.

— Ну что у вас такое интересное в папке? — изнывала от любопытства Ирина Аркадьевна, совершенно не восприняв слова о роспуске Думы и о новом премьере.

— Оригинальные документы, сударыня, — вынул лист бумаги и нацепил очки губернатор. — Прошение на моё имя одной барышни. Дочери мелкого сельского торговца из соседнего с вашим уезда. Дама много своеобразнее Муромцева с Набоковым будет. Красавица пишет, — поднял к глазам бумагу: «Крестьянин нашего уезда Казимир Александрович, состоя в должности сельского писаря, как кавалер стал ухаживать за мной. Первоначально ухаживания носили обычай симпатического характера, но затем, озарённый любовью ко мне, ввиду клятвенного обещания о женитьбе в присутствии моих родителей, ему было мною разрешено присовокупиться…»

— Это что значит? — тоже заинтересовался Максим Акимович.

— То самое и значит, ваше высокопревосходительство. Пардон, мадам, — приступил к дальнейшему чтению губернатор: «… Спустя правильный период от момента присовокупления…»

— А–а–а! Вот это что такое, — насмешил супругу Рубанов.

«… родился мальчик, который при крещении назван Владимиром. Между тем обусловленный жених мой начинает увёртываться от своей виновности и откладывает день свадьбы…»

— Гусар! — перебил чтеца Максим Акимович. — У нас после летних лагерей ко многим унтерам подобные претензии предъявляются…

— Сударь, помолчите ради бога. Позвольте дослушать, — пресекла попытки супруга до конца высказать свою мысль и следующие из неё выводы.

Улыбнувшись, губернатор продолжил: «… И подлец даже стал относиться с безразличием к своим плотским вожделениям по отношению ко мне…»

— Молчите, сударь, — оборвала хотевшего что–то сказать супруга Ирина Аркадьевна, стыдливо прикрыв рот платочком, но глаза её блестели от любопытства.

— Ещё раз пардон! — возобновил чтение губернатор: «… Убитая от подобного отношения горем и страданием, прихожу в отчаяние… Потому, обращаясь сим, покорнейше прошу ваше превосходительство перевоспитать как следует сожителя моего или снискать с него сумму, какая в своде Российского законодательства значится на ребёнка… Наряду с этим, принимая во внимание ценность личной целомудренности, прошу присудить лично мне 1000 рублей. Обожая себя и родителей моих, воспитавших меня столь прелестно для такого хитрого человека, который выставил меня, подлец, посмешищем для всех соседей, знакомых и сродственников, прошу уважить сие моё ходатайство», — засмеялся губернатор, оторвавшись от чтения. — Сейчас всё брошу и поеду её милого перевоспитывать.

— И ещё подобные прошения имеются? — отсмеявшись, поинтересовалась Ирина Аркадьевна.

— Да сколько угодно, сударыня, — вынул из папки другой документ. — Разрешите зачитать? — и на согласные кивки четы Рубановых, откашлявшись, торжественно произнёс, глядя в листок: «Ваше превосходительство! В жизнь людей вкралась громадная ненормальность, которая состоит в том, что люди искусственно создают сладострастное чувство и через это излишествуют…»

— Это как? — вновь вопросил Рубанов. — Чему вы смеётесь?

— У гусаров не бывает излишеств, — докончила за супруга его словесный экспромт Ирина Аркадьевна.

— Позвольте продолжить? — отсмеявшись, произнёс развеселившийся губернатор: «…первым доказательством этого является то, что женщины, даже девушки из хороших домов, делают из себя, — оторвался от чтения, — ещё раз пардон, мадам… детей рядом нет? Может, не следует подобное читать?

— Продолжайте, сударь, и не отвлекайтесь, — высказала своё мнение Ирина Аркадьевна.

— Дети наелись и спят, — поддержал её супруг.

— Потом не обижайтесь на вульгарность текста: «… делают из себя… какие–то машины для полового сближения тем, что затягиваются в корсет и делают фигуру возбуждающей излишнее сладострастие…»

Максим Акимович хотел сказать кое–что о лежащих на столе корсетах, но при постороннем человеке сдержался, оставив разговор на потом.

«… Они поднимают груди, талию делают женственно тонкой и таз явственно широким…»

— Прочтите это ещё раз. Постараюсь запомнить, чтоб в Питере генерала Троцкого повеселить, — под смех жены попросил губернатора Рубанов.

— Коли понравилось, я вам сие прошение оставлю на память, — поднёс к глазам листок: «…Я лично признаю женские наряды, т. к. в них сказывается вкус женщины…»

— Это ваше мнение или уже читаете? — вновь встрял Рубанов.

— Да помолчите, мон шер. Ну конечно, читают, — осудила его супруга.

«… Но восстаю против искажения очертаний тела и ношения корсета. Я, а впоследствии и все, были бы несказанно рады, если бы в нашей губернии закрыли все корсетные мастерские».

— Я — за! — поднял руку Максим Акимович. — Нет ничего лучше натуральной женской фигуры.

Ирина Аркадьевна и губернатор имели другой мнение.

Через неделю, один, без семейства, в Рубановку нагрянул Георгий Акимович.

— Это как же они посмели? — дрожащей ухоженной рукой приглаживал седеющую бородку. — Мы в Думе для них старались. Землёй планировали наделить. А они дом сожгли…

— Георгий, да ты альтруист, смотрю. Неужели без душевной жалости землю им бы отдал? — поинтересовался старший брат.

Младший замолчал и задумался.

— Не для женских ушей сказано — хрен им, а не земля. Это же просто маниловские прожекты… Какой дурак свои угодья безвозмездно отдаст?!

— Здорово ты в Думе народную речь у трудовиков перенял. Но мысль правильная. Бывший староста рубановский, Северьянов, поместье купил и мне равным барином теперь заделался. Вот вы в Думе и добивались, чтоб нас местами поменять. Безземельный генерал — то же, что еврей без хитрости, или дьякон, пропивший голос. А борода тебя старит, — плюнул в итак истерзанную душу младшего брата. — Одни усы больше шли.

— Да что земля? — сделал вид, что не услышал его Георгий. — Сейчас в Выборге члены Думы готовят воззвание к народу, призывая к пассивному сопротивлению: не платить государству налоги, не идти на военную службу и не признавать займы, заключённые правительством за период конфликта.

— Насчёт займов ступай объясни Коротенькому Ленивцу. Он всю пятку исковыряет, но так и не разберётся…

— Какие ещё коротенькие ленивцы?! Мы к народу апеллируем.

— А вы его знаете? Этот народ, пока апеллируешь, и поджог твой дом.

— Ещё и коней увели, — горестно опустил плечи брат, вспомнив об убытке.

Но вскоре пришёл и на его улицу праздник. Даже два.

Полицейские, выпоров на совесть крестьян, вернули Георгию Акимовичу уведённых лошадей.

И 18 июля произошло восстание в крепости Свеаборг под Гельсингфорсом.

Взбунтовался артиллерийский полк.

Подробно рассказал об этом приехавший в конце июля рубановский учитель. К тому же он привёз целую кипу газет.

— Восставшие держались три дня, — нервно теребил «чеховскую» бородку сельский педагог. — Но снаряд, выпущенный с одного из кораблей подошедшего императорского флота, угодил в пороховой погреб и разнёс его вдребезги. Артиллеристы пали духом и сдались. Но кроме этого произошёл бунт в Кронштадте, — потряс он газетами. — Моряки убили двух офицеров вместе с семьями.

— Неужели вас это радует? — взял у него газеты Максим Акимович. — Корреспондент пишет, что убили даже девяностолетнюю бабушку одного из офицеров, — покачал головой, случайно наткнувшись в газете на заметку.

Бывшие депутаты скромно промолчали.

В начале августа брат уехал в Питер, а в середине месяца Ефим привёз из уездного городка газеты, из которых Рубанов узнал, что 12 августа революционеры покушались на жизнь председателя Совета министров Столыпина.

«На его дачу на Аптекарском острове, — читал статью под крупным заголовком о покушении, — явились два неизвестных господина в жандармской форме, и особенно не общаясь с посетителями, бросили бомбы огромной разрушительной силы. От взрыва погибли сами и забрали жизни ещё 27 человек, находившихся в приёмной. 32 человека было ранено и 6 из них скончались на второй день. Обрушилась стена дома с балконом, на котором находилась 14-ти летняя дочь Столыпина и его трёхлетний сын с няней. Дети были тяжело ранены, их няня погибла. Сам премьер–министр остался невредим». — «Да что же это творится в России? — ужаснулся он, продолжив читать газету: «13 октября революционеры отомстили своему победителю. Пятью выстрелами из револьвера на вокзале Новый Петергоф был убит ген. Г. А.Мин». — В отставку положительно зря подал, — стал просматривать газеты, и в последней, самой свежей, обнаружил короткую заметку, что 14 августа разорвали бомбой Варшавского губернатора. — Каждый день новая жертва. Неужели государство не в силах себя защитить?»

Государь очень тяжело воспринял гибель командира Семёновского полка, да ещё в мирное время. Затребовав послужной список, вновь внимательно прочёл его, отметив необычайную храбрость молодого офицера во время русско–турецкой войны: «Георгий Александрович Мин в составе Семёновского полка, куда поступил вольноопределяющимся, и положенный срок тянул солдатскую лямку, прошёл все сражения, в которых участвовал полк. Переправа через Дунай, осада и взятие Плевны, штурм Правецких высот, бой на Дальнем Дубняке, взятие деревни Шандорника, бой в редутах под деревней Скревены, переход через Балканы, взятие Софии, бой под Филипполем, взятие Адрианополя, занятие Сан—Стефано и другие, более мелкие стычки с врагом, где молодой офицер будто играет со смертью и обыгрывает её, выходя живым из самых рискованных боевых передряг и, что удивительно, без каких–либо серьёзных ранений. К концу войны — командир роты и кавалер боевых орденов Святой Анны 4‑й степени с надписью «За храбрость» и Святого Станислава 3‑й степени с мечами и бантом. В 1903 г. получил назначение на должность командира 12‑го Гренадёрского Астраханского Императора Александра Третьего полка. А через год получил в командование свой родной Семёновский полк. Большая эрудиция и полное отсутствие угодничества перед начальством». — Чем он мне и импонировал. Уважаю независимых людей, способных взять на себя ответственность за порученное дело, — вспомнил эпизод, о котором рассказал ему, ставший случайным свидетелем принц Ольденбургский: «Во время прошлогодних октябрьских бунтов в столице Георгий Александрович так умело выстроил полк вдоль Загородного проспекта, что одним своим присутствием семёновцы пресекли всякие попытки забастовщиков к политическим провокациям. И когда в этот момент «по просьбе общественных кругов», с которыми заигрывал, к нему по телефону обратился премьер–министр граф Витте, и «как русский гражданин, любящий своё Отечество», предложил не «заграждать улиц», Мин резко ответил: «С вами говорит русский гражданин, любящий своё Отечество так же как вы, если не больше. Я не могу допустить, чтобы часть моего полка была окружена толпой, и кто–нибудь из солдат погиб от рук бунтовщиков. Самое лучшее, граф», — это премьер–министру, — мысленно восхитился государь, «… если бы вы сами явились на площадь. Вы так умеете владеть толпою», — явная подковырка, — довольно хмыкнул император, «…успокойте её, убедите разойтись… Как это будет торжественно и полезно!» — После такой отповеди воцарилось молчание, — рассказывал принц. — Наконец Витте выдавил из себя: «Действуйте так, как найдёте нужным…» — Среди военных его авторитет равен жирному нулю. Так хитрый лис и побежал жизнью рисковать, — подумал император. — А вот генерал Мин, когда перед командировкой в Москву в одном из подразделений флота вспыхнул бунт, и матросы отказались подчиняться офицерам, один и без оружия — против толпы оно бесполезно, вошёл в спальное помещение казармы и решительно скомандовал: «По форме одеться и построиться. Военную службу забыли? Хотите, чтоб я вам напомнил?!» Революционные матросы, присмирев, послушно построились. Дисциплина была восстановлена. И по просьбе генерала карательных мер к морякам не применили. Любил и берёг нижних чинов Георгий Александрович, к какому бы роду войск они не относились, — закрыл папку с формуляром Николай. — В ходе подавления мятежа в Москве боевики убили трёх нижних чинов. Другой бы командир, так как дел невпроворот, приказал бы предать их земле на местном кладбище, но генерал Мин на собственные средства организовал перевоз тел в Петербург и приказал похоронить их в усыпальнице полкового храма. Ведь когда–то сам служил в полку нижним чином, — вновь раскрыл папку и нашёл лист с приказом командира полка от 24 января 1905 г. за № 21 и прочёл: «Суворов завещал всякое дело начинать с молитвы. Я исполнил Завет Великого Семёновца, собрал вас сегодня, мои семёновцы, в полковой церкви, чтоб совершить молитву. С этим храмом соединена вся жизнь моя. В нём я получил благословение на боевую службу, а сегодня, через тридцать лет, я вновь дал клятву перед Полковыми Святынями, всего себя отдать родному мне Семёновскому полку, — вытер слёзы государь. — В нём был возложен на меня венец, которым благословил Господь на безграничное семейное счастье, — завтра же к его супруге заеду, соболезнование принести. — Пусть в основе моего командования лежит взаимная дружба, доверие, выручка, для Славы, для пользы дорогого нам Семёновского полка». — Приказ вышел после того, как полк под команду принял, — вновь закрыл папку император. — Ну почему проведение забирает лучших моих помощников, оставляя таких… как депутаты Думы, которым наплевать на Россию, а главное для них — личные амбиции. Никогда не прощу смерть генерала боевикам и мятежникам».

Все офицеры–семёновцы в ночь на 14 августа прибыли в Петергоф отдать последний долг командиру.

Император тоже навестил семью погибшего генерала, и, сдерживая эмоции и слёзы, как мог, морально поддержал вдову и дочь.

Но разве могут слова, даже добрые и от сердца, восполнить смерть любимого человека.

— Что солдаты говорят о гибели командира? — собираясь уезжать, спросил у стоявшего рядом комбата.

— Солдаты плачут как дети, ваше величество, — смахнул тот непрошенную слезу, а император заиграл желваками. — Говорят, прикажи государь, голыми руками давили бы этих бунтовщиков и революционеров.

— Надо же, как получилось… Турки убить не сумели, а погиб от руки подошедшей со спины женщины с револьвером, — сел в карету государь.

16 августа, в форме лейб–гвардии Семёновского полка, присутствовал при выносе тела Мина, которое было привезено в Петербург. Среди безмолвного строя солдат, офицеры–семёновцы с непокрытыми головами несли гроб с останками своего командира.

Отпевание и погребение состоялось в полковой церкви. Император стоял у гроба и вспоминал слова, сказанные Мином: «Сердце полка находится в нашей церкви. Здесь мы черпаем духовную поддержку, и здесь, в полковой усыпальнице, находит последний приют прах погибших воинов. Тешу себя надеждой, что мне будет оказана великая честь, в конце пути найти приют в усыпальнице, под сводами храма, вместе с отдавшими жизнь за Россию товарищами».

25 августа газеты напечатали правительственную программу, состоящую из двух частей: репрессивной и реформистской.

Наряду с намеченными реформами: свободой вероисповедания, неприкосновенностью личности, гражданским равноправием и другими, временно вводились полевые суды.

«Раньше надо было, — читал знаменательный документ Максим Акимович. — Правильно решили: «Правительство, не колеблясь, противопоставит насилию силу». — Да Столыпин не хуже Плеве и Сипягина, — поразился Рубанов, с интересом читая дальше: «Революция борется не из–за реформ, проведение которых почитает своей обязанностью и правительство, а из–за разрушения самой государственности, крушения монархии и введения социалистического строя». — А что это будет за строй, мне кажется, не знают даже сами революционеры. Пофантазировал Карл Маркс на эту тему, а наши доморощенные дурачки, типа сельского учителя и моего братца, её и подхватили… Образованное общество… Чёрт бы его побрал. Помню, ходили с женой на чеховского «Дядю Ваню», так Войницкий сказал: «Когда нет настоящей жизни, то живут миражами». — Чем жить мечтой о революции, один пусть учит ребятишек, другой — студентов. И учат любви к России, а не ненависти к ней. Подсунула мне супруга вместо Сабанеева этого Чехова… Вот и крутятся мысли вокруг его творчества. И не дай Бог, сбудется его прозрение в «Вишнёвом саде», когда пьесу закончил тем, что где–то в небе слышится звук лопнувшей струны. Замирающий и печальный… А здесь, на земле, тишину прекрасного вишнёвого сада нарушает стук топоров, рубящих деревья. Не Россию ли это рубят под корень? Не она ли стонет от боли? Остаётся только догадываться. Все наши писатели очень грустны… Особенно Чехов и Гоголь. Всю жизнь они пытались найти идеал, но безуспешно… То ли высоко подняли шкалу отсчёта, то ли не там искали… А идеал — на виду. Это Любовь и Родина… Нет, лучше Сабанеева читать. А классиков пусть молодёжь постигает, — вновь уткнулся в газету. — Закон о военно–полевых судах. Так, перечень терактов последнего времени. Ясное дело. В Законе Столыпин не напишет: за сына и за дочь… Особые суды из офицеров. Дела, где преступление очевидно. Предание суду происходит в течение суток после акта убийства или вооружённого грабежа; разбор дела может длиться не более двух суток. Приговор приводится в исполнение через 24 часа. Между преступлением и карой, таким образом, проходит не более трёх — четырёх дней. Правильно… Подольше не услышим в небе звук лопнувшей струны, а на земле — удары рубящих вишнёвый сад топоров».

Генерал Трепов в конце месяца пригласил на совещание полковника Герасимова и Петра Ивановича Рачковского.

— Господа. Нами не доволен царь и особенно Столыпин. Дошло до того, что государь для безопасности, предложил ему с семьёй жить в Зимнем дворце. На меня его величество ещё надеется, а вот на вас — нет. Чуть самого министра внутренних дел не взорвали. И по совместительству премьера. Что выяснили по убийству генерал–адьютанта Мина?

— Незадолго до смерти генерал стал получать письма о готовящемся на него покушении. До нас тоже дошли подобные сведения, и я лично пытался приставить к нему охрану, — вздохнул полковник.

— И что?

— До сих пор не могу дойти оттуда, куда он меня послал.

— Ха–ха! Генералы посылать умеют, — похвалил покойного Дмитрий Фёдорович. — Продолжайте. Слушаю вас, — тут же стал он серьёзным.

— Следствие показало, что ещё в начале июля в деревне Луизино, на даче под номером 39, находившейся неподалёку от дома, где проживал с семьёй генерал Мин, поселился маленький весёлый старичок Василий Иванович Иванов. Большой балагур и любитель анекдотов. Часто беседовал с соседями, угощая их детишек конфетами и пряниками, вскользь выясняя распорядок дня генерала. 30 июля в деревню приехала учительница Софья Ивановна Ларионова. Двадцати семи лет. Сняла комнату у хозяйки Василия Ивановича. Заплатила за месяц вперёд и делала вид, что отдыхает и дышит свежим воздухом. Часто читала на крыльце дома, откуда прекрасно просматривалась дача Мина, и можно было наблюдать, оставаясь незамеченной, как он гуляет по саду или пьёт чай на веранде. Хозяйка рассказала, что в день убийства учительница пришла в гости к деду и долго с ним беседовала при закрытых дверях. Женщина любит подслушивать разговоры постояльцев, но в этот раз, к её глубокому огорчению, ничего услышать не удалось. После беседы старичок пошёл на прогулку и как сквозь землю провалился. «Слава богу, леший за август уплатил», — всё талдычила хозяйка, пока снимали её показания.

— Александр Васильевич, давайте по существу, — перебил его Трепов.

— Извините. В воскресенье 13 августа генерал с супругой, урождённой княжной Екатериной Сергеевной Волконской и дочерью Натали — красивой молодой девушкой, назначенной незадолго до того фрейлиной императрицы, сидели на скамейке Ново—Петергофского вокзала в ожидании поезда на Петербург. На платформе было полно публики. Некоторые обратили внимание на одетую по дачному невысокую черноволосую даму с грубыми чертами лица и выступающими скулами. Несколько раз пройдясь мимо скамейки, где сидел генерал, и вскинув на него пенсне, она продефилировала по перрону, и, повернув, подошла к сидевшим на скамейке сзади. Ежели бы Мин не послал меня в поход и рядом находился филёр, он бы сразу расшифровал эту эсерку и спас генерала. Однако Георгий Александрович внимания на неё не обратил, а та встала за ним, и, делая вид, что смотрит на железнодорожный путь, быстро выхватила револьвер, произведя пять выстрелов генералу в спину. Находившийся ближе всех к месту преступления носильщик закричал: «Что вы делаете, барышня?»

— И бросился бежать в другую сторону, — подал голос Рачковский, устав слушать уже известные ему события. — Народ стал труслив и живёт по принципу: своя рубаха ближе к телу.

— Давайте ближе к делу, — прервал его Трепов.

— Мерзавка бросилась бежать. Народ с воплями тоже пустился наутёк в разные стороны, хотя прозвенел первый звонок и к вокзалу подошёл поезд.

— А вы бы, сударь, презрев опасность в виде револьвера с двумя оставшимися патронами, перекрестясь троекратно, ринулись бы её задерживать, — отчего–то разозлился Герасимов, вызвав неожиданной своей тирадой улыбку на лице Трепова.

— Петру Ивановичу это теперь не обязательно, — смахнул улыбку Дмитрий Фёдорович. — Государь планирует его увольнение в сентябре, назначив виновным за покушение, — вылил ушат воды с ледяными крошками на голову вице–директора Департамента полиции. — И на мои возражения не реагирует. Того же мнения и Столыпин.

— Коз–зёл! — довольно рявкнул полковник. — Отпущения.

— Или банальный стрелочник, — поддержал его мысль Трепов. — Всё–таки дело происходило на станции, а не в поле.

— Первой пришла в себя Екатерина Сергеевна, — продолжил доклад Герасимов, так как вице–директор по политической части в эту минуту лишился языка. — Догнала преступницу, схватила за руку и рванула на себя. «Не смейте меня так дёргать, — закричала преступница. — У меня в кармане бомба». Не слушая её, княжна Волконская ударила женщину ладонью по лицу… И та сразу сникла, обмякла и заплакала. Подбежавший ротмистр Скалон и жандарм Свиридов отобрали у неё револьвер и задержали. Учительница оказалась эсеркой Зинаидой Коноплянниковой.

— Господа. Что удивительно, у этой, пардон, стервы нашлись покровители и жалельщики среди «прогрессивной общественности», — иронично хмыкнул Трепов. — И даже обратились к императору с просьбой помиловать её на основании того, что, как–никак женщина — и тюрьма может нанести её нежной романтической душе тяжёлые моральные травмы. Чтоб не отправить сгоряча заступников преступницы в соседнюю камеру, государь с семьёй направились отдохнуть на яхте «Штандарт» в шхеры. Тем временем Санкт—Петербургский военно–окружной суд под председательством барона Остен—Сакена приговорил убийцу к смертной казни через повешение.

— Это чтоб в тюрьме долго не страдала, — подал голос немного пришедший в себя Рачковский. — И за мою потерянную должность: «… которой император меня лишил и «зашхерился», — свободолюбиво подумал он. — Всё–таки работа в полиции накладывает на офицеров большую кучу цинизма, — стал анализировать ситуацию. — Пусть лицемерно, пособолезновали бы мне и поддержали, если не материально, то хоть на словах… Жандармы! Кругом фарисейство, криводушие и фальшь, — осудил окружающих Рачковский. — Любой бы образованный человек на моём месте добавил: «Следует менять прогнивший царский режим».

Видя вредную задумчивость на лике бывшего вице–директора по политической части, Трепов, после ушата ледяной воды, преподнёс и сладкий пряник:

— Не грустите, уважаемый Пётр Иванович. Выгородить я вас не сумел, но уговорил его величество назначить вам семь тысяч рублей годового пенсиона. Далеко не каждый генерал получает после службы такие деньжищи.

«Как не крути, департамент полиции солидная и гуманная фирма, а император — великий человек», — стал благодарить Трепова Рачковский.

* * *

3‑й драгунский Сумской Его Величества короля Датского Фредерика Восьмого полк принимал участие в больших летних манёврах.

— Хотя название подкорректировали, и полк стал называться именем короля, а не принца, что много выше по статусу, манёвры я ненавижу по–прежнему, — рассуждал за чашкой чая с клубничным вареньем штабс–ротмистр князь Меньшиков. — Лошади похудели, а кавалеристы утратили свой блеск, — угощал привезённым из фамильного поместья вареньем поручика Рубанова и корнета Соколовского. — Задание на завтра от полковника Нилова получил. Теперь моя главная задача просчитать, как благополучно вывести эскадрон из игры хотя бы к обеду, чтоб спокойно проследовать в предназначенную для бивака деревню. Вам, поручик Рубанов, поручаю с утра направить разведчиков, во главе с корнетом, — кивнул на хлебавшего горячий чай Соколовского, — дабы уяснить, с какой стороны произведёт нападение условный противник. Когда спектакль начнётся, в бой не вступать, чтоб не мучить лошадей, а по возможности постараться быстрее сдаться в плен. Да, да и не смейте возражать, — заткнул рты собравшимся что–то сказать офицерам. — А сейчас — спать.

Утром эскадрон занял плешивый, от росшей местами пожухлой травы, бугор и стойко ожидал нападения «противника».

— Эскадрон, спешиться, — приказал Меньшиков. — И ослабить лошадям подпруги.

— А вдруг нападут? — заволновался Глеб.

— Да и чёрт с ними. Чай, не на войне с японцами. Главное, чтоб мой сундучок с вареньем не опрокинули, — тоже заволновался князь. — Курите, ребята, — разрешил нижним чинам.

— Ваша светлость, — примчался со своими разведчиками корнет. — Пехтура окружает, — обвёл рукой вокруг бугра. — Если сейчас сымитируем рубку, то победим.

— Да успокойтесь, корнет, и расслабьтесь… Лошадь вон заморили. Нужно вам было так скакать?

— Ваше высокоблагородье, вражеские пехотные морды берут нас в кольцо, — доложил подбежавший вахмистр.

— Не обращайте внимания. Пусть ползут и пачкают форму, — услышали недалёкое «ура–а» и увидели бегущих со штыками наперевес довольных от выигранного «сражения» солдат. — Мы убиты, — заорал размахивающему револьвером подполковнику Меньшиков. — Насмерть убиты, — ещё раз повторил задохнувшемуся от радости и подъёму на бугор поручику с шашкой. — Вахмистр, велите людям подтянуть подпруги лошадям. Сейчас отправимся на постой в деревню, — распорядился князь.

Не тут–то было!

Хмурясь, краснея лицом и приложив ладонь к бешено колотящемуся сердцу, перед Меньшиковым возник наблюдающий за манёврами штабной полковник:

— Уморился на бугор лезть, — кряхтя и отдуваясь, сообщил он, глядя в глаза командирскому коню. — Что, не могли сопротивления оказать?

— Не могли, господин полковник, — рассудив, что обращаются всё же к нему а не лошади, ответил ротмистр. — Враг использовал фактор неожиданности и разгромил нас. Мы все пали смертью героев, защищая этот стратегически важный бугор.

— Нет! Вы не пали смертью героев. Вы взяты в плен.

— Ну, какой плен? Мы все убиты, — споря с полковником, вскарабкался на лошадь штабс–ротмистр.

— Эскадрон не сражался, а посему пленён и сейчас последует за пехотным полком на их место дислокации, что в десяти верстах отсюда. Там до вечера, без обеда побудете военнопленными, а затем я вас отпущу на волю. К ночи, глядишь, и доберётесь до своей деревни, — предрёк злосчастную судьбу кавалерийскому эскадрону штабной полковник.

Подобная перспектива, в результате которой остались бы голодными люди и лошади, явно не устраивала князя.

— Эскадро–он! По коням и прорываться! — проорал он команду.

Расслабившиеся пехотинцы, не уразумев ещё пехотным своим умом всей кавалерийской подлости, пытались задержать их, цепляясь за уздечки, сёдла и ноги «пленённых». Но те, матерясь и отбрыкиваясь, лавой ринулись за улепётывающим от полковника командиром.

Эскадрон прорвался и порысачил в деревню, где через час по прибытии, поручик с тремя пехотинцами в синяках от кавалерийских каблуков, без шума и драки, арестовал князя и увёз на принадлежащей пехотному полку двуколке, что несколько сгладило тяжёлые чувства от ареста. К тому же штабс–ротмистра весьма радовало то обстоятельство, что коней и людей вовремя покормили, и сундучок с вареньем в схватке не пострадал — будет с чем чаёк на гауптвахте попить.

В день его освобождения, «пали не только тяжкие оковы», но и закончились учения, что тоже являлось хорошим знаком для дальнейшей службы.

Полк направился в Москву.

Порадовавшись на справных лошадей, Меньшиков скомандовал:

— Запевалы, вперёд!

Восемнадцать солдат, по шесть в ряд, построились за ним во главе эскадрона.

— Запевай!

И эскадрон, колонной по трое в ряд, подхватив песню, двинулся в поход.

Сначала затянули любимую:

Под драгуном лошадь ходит,

Как даёт ей шенкеля…

Словно пляшет в хороводе,

И кусает трензеля…

Насладившись пением, Меньшиков оставил руководить эскадроном Рубанова, а сам отъехал с рапортом к командиру полка Нилову.

— Эскадро–он! «Девицу красну» запевай! — скомандовал поручик.

— Девица красная, щуку я ловила, — заголосил запевала, и эскадрон под аккомпанемент стука подков по дороге, с присвистом и гиканьем подхватил:

— Щуку я! Щуку я! Щуку я ловила…

Напыжившись и набрав в грудь побольше воздуха, запевала что есть мочи завопил:

— Девица красная. Уху я варила…

Въехали в деревню. Уловив слова и неправильно растолковав смысл песни, девки мигом исчезли по домам, а мужики — рот до ушей, затыкали ладонями детишкам уши.

— Уху я! Уху я! Уху я варила, — дружно гремел эскадрон.

Услышав псевдостроевую песню в исполнении «несгибаемого» 1‑го эскадрона, командира коего Нилов в данный момент нещадно прорабатывал за проваленные манёвры, полковник на время потерял дар речи, что дало возможность штабс–ротмистру немного передохнуть от наставлений. Чертыхнувшись, полковник юным корнетом, забыв про ишиас, взлетел на коня и галопом помчался догонять весёлый эскадрон.

Гордо ехавший впереди поручик Рубанов отхватил трое суток гауптвахты «за ловлю рыбы в мутной воде», — как выразился полковник. Ну и до кучи он впаял двое суток многострадальному командиру эскадрона, за грубые упущения по воспитанию субалтерн–офицеров.

«Добрые знаки судьбы не всегда сбываются в жизни, — мысленно философствовал князь. — Впереди опять брезжат тяжкие оковы и мрачные стены темницы, а там недалеко и до городка Берёзова, где провёл последние годы жизни мой пращур», — несколько пессимистично глядел в своё будущее.

Аким Рубанов, вернувшись с женой из отпуска, в летний лагерь не попал, и, таким образом, избежал манёвров.

Приказом по полку его оставили нести службу в Петербурге.

В сентябре, когда из Рубановки вернулись родители с ненаглядным чадом, Ольга несколько дней жаловалась им на супруга:

— У него оказался «колокольный кругозор». Всё время вспоминал Россию, Рубановку и особенно летний лагерь, мечтая попасть на манёвры. Его совершенно не трогали красоты Неаполитанского залива…

— Нет, почему же, вино на побережье продавали неплохое, — оправдывался Аким. — И Везувий — ничего себе вулканчик… Но сермяжная моя Россия мне больше по душе. А главное, из–за чего злится Ольга, что меня совершенно не впечатлил «балкон Джульетты». Барышни всех национальностей просто млели, глядя на этот балкон…

— Это, на который Ромео к ней по ночам лазил? — отведав привезённого вина, проявил эрудицию Максим Акимович. — Юные развратники! В четырнадцать лет вишь, любовь у этих сопляков… Выпороть их следовало… Глядишь, и учиться на пятёрки бы стали…

— Максим, а как же — любовь? — опешила жена.

— Балкон этот и вовсе взорвать надо, — разошёлся супруг, чтоб об уроках в гимназии думали, а не о поцелуях под луной…

— Правильно мама' говорит — ведь это ЛЮБОВЬ! — трагически воздев руки, патетически возопила Ольга, рассмешив этим жестом и воплем Акима.

— Любовь и у Медичи была… Сколько, стервь, понапрасну мужиков погубила… А на её гробницу, подобные моей супруге экзальтированные дамы, поклоняться ходят.

— Взорвать к чёрту вместе со всем блудливым погостом! — вынес справедливый мужской вердикт Рубанов–старший. — Правильно, сынок, мыслишь. Речные плёсы на Волге у Рубановки, и склонившиеся к воде ивы, куда прекраснее латинской красоты.

— Согласен, отец. Что может быть лучше берёзовой рощи и нашего рубановского дома с увитыми плющом колоннами.

— А главное, наши «медичи» под присмотром, и мы смело можем пойти выпить французского коньячка. Шустовский как–то неожиданно закончился.

— Это самое лучшее, что есть у французов. А в основном подражают нам. Даже их художники. Особенно те, что импрессионистами зовутся, — по пути в кабинет объяснял отцу положение вещей. — Ольга на выставку современного искусства в Париже водила, — разлил по бокалам напиток. — Так они передрали яркие цвета нашей маньчжурской формы, чем и прославились… Как глянул на их мазню, сразу понял — не Васнецов рисовал, а подсмотрено с моего кителя. Ах, да! Ещё песня мне понравилась. От жены в кабак удрал, там услышал и заучил… Джига–джига называется. У ирландцев передрали. Надо её ротной походной песней сделать, — поразился пришедшей на ум идее.

Ещё более укрепил в этом телефонный звонок с гауптвахты проштрафившегося брата:

— Все офицеры полка мной гордятся, — кричал тот в трубку. — И даже командир эскадрона зла не держит. Нам тут вина с коньяком натащили. Приезжай! Выпьем!

«Везёт же людям! — позавидовал брату. — Держит марку живого бога… А я чем хуже?» — на следующий день принялся воплощать в жизнь творческую идею.

— Господин полковник, — обратился, придя на службу, к Ряснянскому. — Я в Париже Джигу подхватил.

— Да ты что-о?! У меня есть эскулап знакомый, за три дня вылечит. Проверено!..

— Вы о чём, господин полковник?

— О «джиге», поручик. О ней, проклятущей…

— Это песня такая модная. Кельтских воинов. Исполнялась ими на марше. Разрешите с ротой изучить?!

— Фу–у, ну, слава богу. А то я уж подумал… Да изучайте. Что сия джига в переводе на русский означает?

— Кельтский меч, — без раздумий и запинки ответил Аким.

Пал Палычу название понравилось.

— Джига! Вещь крепкая! По лбу бьёт на насмерть. У нас в деревне мужики самогон так прозвали, — чуть не пустил слезу от воспоминаний.

Рота два дня изучала слова, и потом выдала результат, маршируя по Питеру под руководством поручика Рубанова, который заменял заболевшего простудой, не джигой, капитана Лебедева.

— Джига! Джига! — хором ревела рота, дружно топая по мостовой.

В одном шотландском пабе,

Подсел мужчина к бабе.

И выпить заказал.

Как звать тебя, девица,

Хочу с тобой сродниться,

На грудь ей показал.

Пила она, болтала,

А он стал с бабой смел.

Та в страхе увидала.

Под килтом что имел…

Джига! Джига!

Не вовремя проезжавший в коляске командир гвардейского корпуса, выслушав последний куплет, свирепо засверкал глазами, подумав, что гуляка показал явно не кинжал.

— Поручик! — велел извозчику остановить коляску в голове колонны. — Кто таков? Что за строевая песня у роты?

— Поручик Рубанов. Боевая песня шотландских стрелков, ваше превосходительство, — козырнул вылезшему из коляски генерал–лейтенанту.

— С японцами воевали? — глянул на украшающие грудь офицера награды. — Максима Акимовича сынок? — сменил гнев на милость генерал.

— Так точно. Старший сын генерала от кавалерии в отставке Рубанова. Принимал участие в русско–японской войне.

— «Владимира» за что получили? — добродушно уже расправил длинные седые усы командир корпуса.

— За бой на реке Шахе, ваше высокопревосходительство.

— Уважаю, уважаю. Но служба есть служба. За хоровое пение пять суток гауптвахты. Максиму Акимовичу передавайте моё уважение, добрые чувства и пожелания здоровья. И пойте впредь что–нибудь про серую шинель, — кряхтя, залез в коляску. — А завтра с утреца милости просим на гауптвахту, и пять суток можете распевать там свою джигу–джигу.

— Папа', тебе наилучшие пожелания от командира гвардейского корпуса Данилова.

— От Владимира Николаевича? Слышал от Троцкого, как князя Сергея Илларионовича Васильчикова летом отчислили от должности за волнения в лейб–гвардии Преображенском полку, так о герое русско–японской войны вспомнили и корпусным назначили. Давно я его не видел. Усы всё так же до погон свисают?

— Так точно. Напоминает престарелого пехотного «капиташу».

— Сколько же ему сейчас? С 1852 года, если память не изменяет. В общем, сам считай. Бывало, жучил я его, когда он поручиком ходил.

— Вот и зря, — довольно захмыкал Аким. — Пять суток губы от него получить изволил.

— Да за что? — поразился Максим Акимович. — Тверёзый и на службе не спал…

— За «Джигу». Французишки эти всё. Но я рад. Глеба переплюнул. Тому только трое суток дали.

— И Глебу? — поразился отставной генерал. — Да за что?!

— Тоже за песню, — вновь довольно захмыкал Аким. — Но у него про «уху».

— Я вами горжусь, сынки, — успокоившись, улыбнулся Максим Акимович. — Главное — родину любить, — подытожил он.

В сентябре закончился судебный процесс над Северьяновым. К его удивлению адвокат Зарудный сумел доказать, что вина подзащитного весьма ничтожна и он более сам пострадал от неправомерных действий полиции — совершенно необоснованно получил ранение в плечо, нежели нанёс вред государству.

Судья лишил его гражданских прав и приговорил к ссылке на поселение.

«Приговор сравнительно мягок, — ожидая этапа в камере пересыльной тюрьмы, размышлял Северьянов. — Думал — каторгу присудят, — с интересом оглядывал себя и других заключённых, переодетых в арестантскую одежду — серые брюки, армяк и шапку. — Только бубнового туза на спине не хватает, — ухмыльнулся он. — Завтра на новое местожительство в село Обдорское повезут, — лёг на койку, закинув руки за голову. — До чего ж спокойно было в одиночке. Никакой тебе суеты и столпотворения, как на пересылке, — с прищуром ещё раз оглядел окружение. — Читай книги, лежи на шконке и отдыхай душой, с уверенностью зная, что никто тебя не арестует… А тут набили этих инженеров, чиновников, телеграфистов, профессоров, рабочих, сенаторов, дворников, хулиганов и карманников. Так и гляди — чего–нибудь свистнут, — сунул шапку за пазуху. — Хотя государство подсуетилось раньше. Вместо моего прекрасного пальто, правда, заштопанного на плече, подсунуло серый армяк», — повернулся к стене и задремал.

Паровоз, натужно сопя и плюясь дымом, тащил за собою вереницу арестантских вагонов.

— Полторы тыщи вёрст от Обдорска до железной дороги, — стращал арестантов унтер, клея языком самокрутку. — А до ближайшего телеграфного поста — восемьсот. Почта приходит раз в две недели, если дороги зимой не заметёт. Так что — пишите письма, как говорится.

— Раньше с шашкой наголо стояли и орали на нас, теперь миролюбиво беседуют, — удивлялся пожилой сосед Василия по зарешёченному купе. — Времена меняются. От людей слышал — конвой считается ненадёжным и за ним наблюдают жандармы, что расположились в соседнем вагоне.

И правда. На каждой станции целый взвод окружал их вагон и ругался с конвойными солдатами, которые покупали на деньги арестантов, у кого они, конечно, были хлеб и другую снедь, также опуская в почтовый ящик их письма, что раньше строго каралось.

Рассветы меняли закаты, монотонно стучали колёса вагонов, и запыхавшийся паровоз притащил скрипящий состав в Тюмень.

— Выходи, — командовал конвой. — Строиться. Отсюда на лошадях до Тобольска отправимся.

Жандармов уже не было, но появился седой капитан и три пристава.

Партия ссыльных составляла всего два десятка человек. Конвойных насчитывалось в два раза больше. Три десятка телег с возчиками ждали отправки этапа.

Но обоз тронулся только утром следующего дня.

Куда спешить?

У одних идёт срок, у других — служба.

По теории подлости — как в дорогу, так дождь.

Арестанты, матерясь, спрыгивали с увязших в грязи телег и толкали их.

То же самое — и солдаты.

Через несколько дней ударил лёгкий морозец и дело пошло веселее.

В конце октября добрались до Берёзова.

— Вот туточки, значится, и отбывал ссылку сподвижник царя Петра князь Меньшиков, — сообщил арестантам унтер.

Те согласно покивали головами, так как знали это и без него.

— Ещё пятьсот вёрст — и Обдорск, — всё стремился поразить эрудицией этих грамотных татей пехотный унтер.

Те отмахнулись…

«Во каторжане. Ничем не удивишь, — обиделся он, закуривая самокрутку:

— Где табачок взять — тоже должны знать. Али в гимназиях не учили? — отказал двум «каторжанским рожам», попросившим покурить.

— Сейчас распределим вас по домам, и неделю на отдых, — поразил арестантов седой капитан. — По населённому пункту можете гулять свободно, без сопровождающих. Уездный городок располагает двумя церквами, в которые можете зайти помолиться…

— А также госпиталем и тюрьмой, куда можете зайти полечиться и отдохнуть, — перебил капитана унтер, закатившись смехом.

— … Но утром и вечером — перекличка, — не обращая внимания на гогот, продолжил капитан. — Упаси вас Господи бежать. Мороз и одна–единствен–ная дорога вдоль телеграфной линии…

— Враз догоним — и три года каторги в кармане вашего армяка, — заржал остроумной, на его взгляд шутке, унтер.

Покатывающиеся от хохота три пристава поддержали его амплуа юмориста и весёлого человека.

На этот раз терпение капитана иссякло, как водка во фляге. К тому же вокруг них собралась толпа горожан — русских и остяков, щёлкающих кедровые орешки, и весело скалящих редкие зубы.

«Дёснами они, что ли, их грызут?» — натянул поглубже шапку Северьянов.

— Господин унтер–офицер. Объявляю вам два… нет, три наряда не в очередь, за неуважительное отношение к старшему по чину. Отбывать их станете в тюрьме, где и отдохнёте от тягот службы.

Три пристава, мысленно возведя в ранг главного юмориста седого капитана, просто захлёбывались от смеха, глядя на понурого товарища.

Не разобравшись в чём дело, беззубые зеваки громко, с подвывом, поддержали их.

Капитан нахмурился. Подождав, когда немного стихнет смех, сухо произнёс, обращаясь к приставам:

— Распределите арестантов по домам, — и, по–военному чётко повернувшись, направился в сторону уездного училища, директор коего числился в его приятелях.

Став серьёзными, приставы разбили арестантов на три части, и каждый повёл небольшой этап вдоль улицы.

— Сто восемьдесят домов, но вечно цапаемся с местными, пока найдём, у кого поселить, — бурчал пристав, следом за которым топали Василий и его пожилой сосед по купе.

Площадь постепенно опустела: зеваки разошлись по домам, а солдаты, без намёка на строй, направились в ветхую деревянную казарму.

Городок был серый и невзрачный. Все дома срублены из дерева. Кроме церквей лишь два магазина краснели кирпичом.

— Берёзовский округ — самый северный в Тобольской губернии, — тихо рассказывал Василию товарищ по несчастью, кашляя и прижимая ко рту несвежую тряпицу. — Бывал здесь когда–то, — брели вдоль серого от дождей ветхого забора.

— Вот тута и поселитесь, — по–хозяйски раскрыл калитку пристав и сходу влупил сапогом под зад крутящемуся юлой от злости лохматому псу.

Метод воспитания тут же дал положительные результаты. Юркнув в конуру, пёс с молчаливым осуждением разглядывал непрошеных гостей.

А, как известно, непрошеный гость — хуже остяка.

Неделя пролетела незаметно. Сосед Василия кашлял и таял на глазах.

— Бежать надо, — горячечно шептал он. — Сколько народа здесь уже сгинуло… И не простого. Кроме князя Меньшикова, князь Долгоруков, Остерман… Чего уж про нас, сирых, говорить. Сгорим, как свечки. В Обдорск я не поеду. Болен. Уже договорился, что положат в госпиталь. Режим там свободный. Стану готовить побег. Думаю, по реке Сосьве добираться на оленях до Урала. До горных заводов. У Богословского завода проходит узкоколейка. По ней можно доехать до Кушвы, где она стыкуется с Пермской линией. И вперёд телега: Пермь, Вятка, Вологда и Петербург, — радостно хлопнул он в ладони. — Дорог по Сосьве, однако, нет. Вот в чём кроется самая трудность. За Берёзовом сплошная тундра, покрытая густыми непроходимыми лесами из пихты, сосны, ели, кедра, берёзы, осины…

— Стоп–стоп–стоп. Зачем мне ботаника, — остановил товарища Василий. — Ещё скажите, что водятся в них злые медведи, волки, лисы…

— Ну да! И ещё соболя, горностаи, росомахи, дикие олени, — закашлял, приложив к губам тряпицу.

— Полиция водится? — вновь перебил его Северьянов. — Отчего–то вы в восторге от этих гиблых мест, — удивился он.

— А как же. Какие тут несметные богатства…. В Обдорске в середине декабря большая ярмарка начнётся. В это время и следует бежать… В прошлый раз, когда «отдыхал» здесь, всё продумал, но перевели в другое место. Видно, доложил кто–то по начальству из своих. Так что никому не верь. Даже собственной тени. А особенно — меньшевикам. Такие гниды. Свежую эпиграмму про них слышал? — откашлялся и с выражением продекламировал:

Чем хочешь, будь себе свободно:

Буржуем, барином, купцом,

Нововременцем, подлецом –

Ну, всем, чем душеньке угодно.

Семёновцем, прохвостом, во'ром,

Жандармом будь, будь прокурором.

Будь палачом, будь «октябристом».

По мне, хоть будь себе шпиком.

Но… если стал социалистом…

Мой друг. Не будь — меньшевиком… —

развеселил Василия и рассмеялся сам. — Даже в курсе, кто сочинил, но фамилию называть не стану.

— Да я — большевик!

— Всё равно не стану. Раз товарищ не подписал, значит, не желает, чтоб об авторстве знали. Так что не взыщи… От Обдорска двести девяносто вёрст до Берёзова. Как весточку получишь, выезжай. Есть у меня там приятель — купчина староверский. Записку ему передашь. Деньгами и одеждой поможет и сюда привезёт. У них в Обдорске, сам увидишь, на тридцать домов — сто пятьдесят лавок для ярмарки. Правда, больница и школа имеются. Постоянных жителей — с полтысячи всего, но на ярмарку во много раз больше понаедет. Особенно кочующих инородцев для меновой торговли. Денежной единицей у них служит песец. За три с полтиной русским купцам шкурку отдают. Вот старовер на этом и разбогател. Поможешь ему на первых порах. У иноверцев, кроме песцов он скупает: крестовика, недопёска, неплюя, оленьи шкуры, лисьи, белых медведей. Берёт также рыбу, птичье перо, мамонтовую кость и моржовые клыки. Ничем не брезгает. Им продаёт муку, вино, сукно, холст, табак в листьях, так они любят, железные и медные изделия. Ну и, как папуасам: кольца, бусы, бисер, зеркальца. Всё это, думаю, он уже закупил и привёз. Доехать сюда ты сможешь только с его помощью. Местность окрест Обдорска бесприютна и безлесна. Не спрячешься…

Прибыв с этапом из нескольких человек в Обдорск, Северьянов направился разыскивать дом купца. Сделать это было несложно.

— Открывай! — колотил ногой в высокие ворота, прислушиваясь к басовитым собачьим голосам: «Ежели вдруг выскочит, следует, как пристав в Берёзове с ней поступить», — поёживался он.

Вскоре ухо уловило шаги, негромкое бурчанье: шляются тут всякие, потом песцовые шкуры пропадают… Калитка, что притулилась сбоку от ворот, растворилась, и в проёме возник здоровенный мужик в остяцкой шубе.

— Николай?! — опешил Северьянов.

— Дядь Вася! То есть — Север.

— Ну чего охренел, тундра! Я и есть, — раньше младшего товарища пришёл в себя Северьянов. — Ты уже и «якаешь» меньше, — сдвинув глыбу плечом, прошёл во двор. — Собаки на привязи?

— Ага!

— За тобой приглядеть приехал. Ну, что встал, веди в дом, — сунул в широченную ладонь купчины, вышедшего на крыльцо глянуть — кого нелёгкая принесла, записку.

— Прокопий Панкратович, — протянул руку Северьянову, прочтя весточку, купец. — Сейчас покажу твой закуток, и схожу, улажу с приставом вопрос о твоём проживании у меня…

В середине декабря заштатный Обдорск стал наполняться народом.

— Дела идут, — радовался Прокопий Панкратович.

«Улыбается, наверное», — с сомнением вглядывался в заросшее буйной — от глаз до пупка бородищей, лицо старовера.

Сверху, до глаз, кудрявилась пышная, с проседью, русая грива волос.

«От лица картофелина носа осталась, да глаза. Даже ушей не видно. Куда до него Карлу Марксу. Про Владимира Ильича и вовсе молчу. Нет, всё–таки в душе, бываю иногда меньшевиком. Разве можно так про Ленина думать», — вместе с Николаем активно таскали в амбар мёрзлую рыбу с широких розвальней.

— Ходче, мужики, — подбадривал их купчина, выдыхая с каждым слогом пар, и постепенно превращаясь в снеговика. — Самая торговля пошла…

— Сильна ноне ярманка… Купцов со всех городов русского Севера и Сибири съехалось… Тыща'! — вещал он, сидя вечером за столом и уплетая со своими работниками пельмени. — Чего только не привезли. Все амбары в городе забиты. Грамотеи подсчитали, что из Обдорска вывезут до двухсот тысяч пудов рыбы и около пятидесяти тысяч меховых шкур, преимущественно песца, лисицы, белки и горностая. Хорошие у остяков рыбалка с охотой были… Всё знаю! — остановил собравшегося что–то сказать Василия. — Через два дня снаряжу обоз в Берёзов. А вы будто приказчики мои. Бородёнки только жиденькие у вас. С меня пример берите.

«Да уж. С такой бородищей ни один шпик не узнает», — сдерживая смех, Василий закашлял, делая вид, будто подавился пельменем.

— Ну, живы будем, встретимся, Прокопий Панкратович, — с чувством жал руку купцу Северьянов, а следом и Николай.

— Как ящё раз увидимся, обязатяльно тябя отблагодарю, дядя Прокоп, — уже из розвальней выкрикнул Николай.

Обоз тащился несколько дней и в Берёзов въехал в потёмках позднего вечера.

— Хотел с тобой бежать, но здоровья нет, — встретился с Василием его старший товарищ. — А это кто? — кивнул в сторону Николая.

— Большевик. В полицейского во время декабрьского московского восстания стрелял… Вот и оказался в этих местах. Проверенный стойкий большевик.

— Повезло ему. Я на погост скоро, а он на свободу, в Питер. Всё–всё! Не надо опровергать и успокаивать меня. Свою судьбу я уже знаю, — повёл гостей в дом. — Из Берёзова на оленях помчитесь.

— Да я ж яго раздавлю, к ядрене фене, — усомнился Николай.

С прищуром глянув на молодого большевика, старый большевик продолжил:

— Не верхом, а на нартах. Два проводника–зырянина уже согласились. За пять штофов спирта. Каждому! — уточнил он. — По одному сразу, остальные — когда приедут. Пьяницы оба — лютые. Но с головой дружат. Свободно изъясняются по–русски, по–зырянски и в придачу на двух остяцких наречиях: верховом и низовом, совершенно несхожих между собою. Олени закуплены по три на каждые нарты. Поедете через остяцкие становища. Там будете их менять. Спирт с собою возьмите. Не рыбой же расплачиваться станете, — развеселился он. — Деньги купец вам дал….

— И одёжу, — утвердительно кивнул головой Николай. — По две шубы, мехом внутрь и наружу, меховые чулки, и меховые сапоги. Шапку и рукавицы. Не пропадём, — бодро доложил старому большевику.

— Как до Урала доберёмся, переоденемся. В мешках цивильное платье есть. Всё по размеру. Век благодарны Прокопию Панкратовичу будем.

— Можа когда и долг вярнём, — вставил своё слово Николай.

— Завтра, в новогоднюю ночь, на дровнях и отправитесь. Ровно в двенадцать часов. Соломой вас закидают от посторонних глаз. А как подальше отъедете, на нарты пересядете. Сейчас много обозов туда–сюда ходят, подозрений не вызовите. К тому же приставы пьяные будут. Потом по Сосьве пойдёте. Маршрут с тобой обговаривал. А теперь — спать…

Когда на колокольне церкви ударило двенадцать, Николай с Северьяновым, крадучись, отправились на двор крестьянина, что должен был везти их на дровнях.

Здоровенный кобель, увидев двух собратьев на задних лапах — верхние собачьи шубы мехом наружу, в ужасе взвыл и драпанул за сарай.

Крестьянин, загодя отметив Новый Год, спал сладким сном немного согрешившего праведника.

Под охи жены, большевики вытащили, по их понятиям, меньшевика, на улицу, и долго растирали оппортунистическую головушку снегом. Благо — он был лыс, как вождь пролетариата, и это облегчило выполнение программы–минимум.

Чтоб не грохнуть нечестивца, Николай не совсем дословно процитировал Ленина:

— Декабристы разбудили Герцена. Тот, немного помучившись — нас. А мы разбудим эту меньшевистскую пакость.

Прятать в солому никто никого и не подумал.

«Пакость», к тому же, оказалась весьма горластой и чуть не сорвала программу–максимум, беспокоя тёмные улицы городишки не совсем революционной строфой, повторенной раз десять: «Когда я на почте служил ямщиком» — продолжение «меньшевик» категорически забыл. Но и этого хватило, чтоб собрать со всей улицы таких же, как он, голосистых собак, и под хоровой лай торжественно покинуть пределы города Берёзова.

Исправники даже не подумали встать из–за стола и восстановить общественную нравственность, тишину и благопристойность вверенного им населённого пункта.

Выехав за город, крестьянин и собаки притомились.

Меховые горластые твари разбежались по дворам, лысая же — стала засыпать.

Василий, видя такое контрреволюционное действие, взял в свои руки власть и управление дровнями — вожжи, а Николаю велел набрать снега, тормошить и растирать морду и голову предателя.

На простой вопрос — куда ехать, тот мычал что–то нечленораздельное и указывал рукой вперёд, в какую бы сторону саней Николай его не перемещал: «Так и заплутать нядолго», — пугался тот, на совесть тормоша и растирая сонную тетерю.

К утру, по чистой случайности увидели костёр, и, наплевав на всё — пусть даже будут стражники, наткнулись на гревшихся зырян с нартами.

Те тоже оказались пьяны в пушнину, и заговорили с приезжими на низовом остяцком наречии, из которого Северьянов разобрал только словосочетание про мать–моржиху… Или ещё про какую–то мать…

Зато, услышав про матушку, проснулся лысый возница.

На этом же диалекте, часто поминая маму, чего–то сказал кочевникам, и те, покачиваясь, побрели к нартам — два шага вперёд, три назад, попутно указывая путешественникам на рот и горло.

— Спиртику просят туда плеснуть, — озвучил их жест крестьянин.

— А затем головёшку из костра швырнуть, — разозлился Северьянов.

— По коням! — рявкнул Николай, переполошив, и может даже обидев оленей.

Наконец, чуть не днём уже, лёгкие нарты тронулись в путь.

Немного грело душу то обстоятельство, что застоявшиеся олени, свесив набок языки и часто при этом дыша, бодро помчались в заданном направлении по снежной пустыне к чернеющему вдали лесу.

«Если до леса доберёмся без приключений — зыряне не станут петь на верховом остяцком наречии, а олени им подпевать, то всё сложится удачно», — загадал Северьянов.

Доехали в тишине…

«Ну и Новогодье! Надолго его запомню», — подумал он.

— Николай, чего затих? — нарушил девственную тишину раскинувшейся за лесом равнины, обернувшись на скользящие следом по гладкому смёрзшемуся снегу нарты.

Но ответа не услышал. Лишь олени трясли, словно дразнясь, языками, а мимо проносились заснеженные берёзки, кустарники и горбились по обочинам тракта бугры засыпанных снегом пней.

Нарты летели по открытому месту между берёзовой рощей и замёрзшей речушкой.

«Спит должно быть, — подумал о товарище Северьянов, — вместо того, чтоб любоваться проезжаемой местностью», — хохотнул он.

— Привала, однако, — остановил оленей проводник. — Олешкам мням–мням надо…

— А тебе — буль–буль, — закончил за него Василий.

Тот, не поняв тонкого большевистского юмора — дитя тундры, что с него взять, согласно покивал головой, и зачем–то привязав на шею оленям по полену, отпустил их на свободу.

Северьянов с удивлением глядел, как, учуяв под снегом мох, они копытом раскапывали верхний слой и чуть не с головой ныряли в глубь, дотягиваясь до корма.

Спросить — зачем нужно полено, он не успел, увидев, что черпнув чайником снега и поставив его на костерок, зырянин, запрокинув голову, забулькал из бутылки. Другой жадно глотал слюну, глядя на столь приятное действо.

«Явно не оленье молоко пьют». — Эй–эй, мужики, вам самим по полену на шею надо повесить, — поднялся с нарт Северьянов. — А ежели отрубитесь?!

— Моя норму знает, однако, — успокоил его наслаждающийся пока только зрелищем пира зырянин.

— Да разя столько выпьешь?! — сделал пролетарское умозаключение подошедший к костерку Николай. — Где мы? — вопросил он, глядя на торчащие из снега оленьи задницы.

Но те проигнорировали его вопрос.

— Сам что ли не видишь, — отчего–то развеселился Василий. — Девяносто шесть градусов северной широты и сорок — западной долготы.

— Чаво, однако? — очумел Николай. — Какой ещё широты? — оторвал взгляд от оленьих седалищ, устремив его в бездонность неба.

— Завтра к вечеру остяцкое кочевье будет, — отдышавшись, стал вещать первый зырянин, блаженно икая, поглаживая живот и любуясь зрелищем пьющего товарища, которому на душе тоже скоро захорошеет. — Олешков сменим. Сейчас они только «разошлись».

И правда, неутомимые животные, подкрепившись, чем бог послал, и передохнув, целеустремлённо и ровно побежали по узкой тропе казавшегося заколдованным леса.

«Вёрст с десяток в час пробегают, — прикинул Василий. — И отдыхают редко».

Как и говорил зырянин, к вечеру следующего дня наткнулись на кочевье, где до рассвета всё стойбище булькало спирт, угощая русских жареной олениной.

Утром пятеро остяков с помощью лассо пленили нужное количество животных из стада, и небольшой караван вновь тронулся в путь.

Перед дорогой Николай пожаловался Северьянову:

— Не те остяки стали. Работник дядьки Прокопа рассказывал, что гостю следует на ночь дочь прядложить для сугрева али жану…

— А тебе даже оленя не предложили, — хмыкнул Василий. — До Петербурга терпи. Там жандармы опять камеру предложат. В ней и согреешься.

Через десяток дней стали попадаться обозы, и путешественники вскоре добрались до небольшого горного предприятия.

Распростившись с проводниками и подарив им меховую одежду, уже в цивильной добрались до Богословского завода, где проходила узкоколейка.

— Жандарм, дядь Вась, жандарм, — побледнел от страха Николай.

Но страж порядка даже не глянул в их сторону.

Через день в пассажирском вагоне пермской железной дороги отправились в Петербург.

* * *

В начале января полковник Герасимов был приглашён на доклад к председателю Совета министров Столыпину, сохранившему должность министра внутренних дел.

Прибыв загодя, жандармский полковник поразился, столкнувшись в вестибюле с Петром Аркадьевичем, в низко нахлобученной шапке и штатской шинели с бобровым воротником и меховыми лацканами.

Едва поклонившись жандармскому полковнику в знак приветствия, с трудом скинул шинель на руки швейцару и, сняв шапку, резко махнул ею, стряхивая налипший снег.

«Пешком, видимо, прогулялся, — по привычке наблюдать и анализировать, отметил полковник, бросив взгляд на породистое бледное лицо, на котором даже мороз не сумел вызвать румянец. — Живёт на нерве. То покушение в особняке на Аптекарском острове, то, в прошлом месяце, созданная неким Добржинским боевая дружина намеревалась провести «экс», дабы ликвидировать премьера. Слава Богу, группа боевиков была мною выявлена и нейтрализована, — перевёл взгляд на плохо действующую правую руку министра. — А это сам виноват. В дни юности на дуэли с князем Шаховским погиб старший брат Михаил. Существует семейное предание, что впоследствии Пётр Аркадьевич стрелялся с убийцей брата и получил ранение в правую руку. Старший брат был помолвлен с фрейлиной императрицы Марии Фёдоровны, Ольгой Борисовной Нейдгард, являвшейся праправнучкой генералиссимуса Суворова. Говорят, на смертном одре Михаил соединил руки брата и невесты. Брак оказался весьма счастливым», — отвлёкся от мыслей, направившись в приёмную.

Через несколько минут секретарь пригласил начальника Петербургского охранного отделения в кабинет.

Войдя, жандармский полковник щёлкнул каблуками и по–военному коротко кивнул головой.

Надменное лицо Столыпина ещё секунду сохраняло каменную неподвижность, потом он улыбнулся и указал на стул рядом со своим столом.

— Не утратили ещё выправку армейского поручика, — доброжелательно произнёс председатель Совета министров, подумав: «Не дворянин, из простых казаков. Когда учился в реальном училище, посещал революционные кружки. Потом взялся за ум. Всё как у Зубатова, которого, как мне доложил Рачковский, он терпеть не может. Мечтал стать инженером. Но судьба, как и положено, направила казака на военную стезю». — Сейчас бы уж капитаном были в резервном пехотном батальоне, — изволил пошутить премьер. — Полагаю, в данное время находитесь именно на своём месте. Времена наступили зыбкие, лукавые и для русского патриота — постыдные. Отвергая русскую культуру, мораль и старинные понятия служения отчизне, куда входят: самопожертвование, бескорыстие и подвижничество на благо родины, интеллигенция наша глумливо–снисходительно поглядывает на патриотов, забыв, что такое совесть и порядочность. Пример тому — Выборгское воззвание, редакционную комиссию коего возглавил бывший депутат Винавер. За основу взяли проект Милюкова. Сто шестьдесят семь бывших депутатов предали суду Особого присутствия Санкт—Петербургской судебной палаты. Процесс стал подарком для наших либеральных адвокатов, — нахмурился министр внутренних дел. — И они нашли, что в деяниях подсудимых не было статьи 129, что инкриминировал прокурор. «Вина «выборжцев», по мнению адвоката Пергамента… — на секунду замолчал.

Подумав, что Пётр Аркадьевич желает узнать его мнение, и сразу не сообразив, что сказать, полковник, не подумав, брякнул первое, что пришло на ум:

— По выражению Чехова, нет в мире такого предмета, название коего не могло бы стать еврейской фамилией, — и покраснел, уразумев, что допустил бестактность и даже глупость. И от растерянности ещё больше усугубил её: — Кони… Плевако… Ну что у адвокатов за фамилии. Есть, конечно, и нормальные: Соколов, Керенский… Да и то последний, наверное, букву «р» не выговаривает…

«Психология субалтерн–офицера запасного пехотного батальона со стоянкой в Тмутаракани ещё не совсем выветрилась у господина полковника. Да и у жандармов весьма своеобразное отношение к некоторым нациям Российской Империи».

Пропустив чеховско–жандармскую мысль мимо ушей, Пётр Аркадьевич продолжил:

— Согласно изощрённой в юриспруденции мысли Пергамента: они виновны в составлении, а не распространении воззвания… С точки зрения Уголовного уложения в этом кроется громадная разница. Так вот. Этот самый Пергамент вышиб слёзы у присутствующих на процессе, заявив: «Венок славы подсудимых так пышен, что даже незаслуженное страдание не вплетёт в него лишнего листа…» — «Неплохо сказал», — позавидовал в душе присяжному поверенному. — Моральная победа была на их стороне, но прокурор и судьи — на моей. И сумели осудить бывших депутатов на три месяца тюремного заключения. Какие важные люди почтили своим присутствием «Кресты». Бывший губернатор Бессарабской губернии князь Урусов, ставший кадетом и подписавший воззвание. Князь Долгоруков. Профессор Муромцев, князья Оболенский, Шаховской, и в компании с ними кадеты Семён Яковлевич Розенбаум, господин Штейнгель… Да нет такого предмета… Просто фамилия, — оборвал пытавшегося что–то сказать полковника. — Вспомнил наконец упомянутых вами присяжных поверенных с нормальными фамилиями… В прошлом году Соколов пригласил Керенского на процесс над прибалтийскими террористами и он стал знаменитостью среди демократов.

— Как я ненавижу эту профессию, — не сдержавшись, даже скрипнул зубами полковник. — С большей силой, чем либералы жандармов…

— И напрасно. Среди них иногда встречаются порядочные люди.

И на вопросительно–удивлённый взгляд полковника ответил:

— Например, адвокат Николай Карабчевский импонирует мне аналитическим складом ума, логичностью мысли и неординарными взглядами на коллег и политику. Вот что он сказал о Думе: «Вся деятельность Первой думы, с её естественным разгоном, — оторвавшись от листка, с которого считывал информацию, бросил мимолётный взгляд на Герасимова, — … и с её противоестественным Выборгским воззванием, доказала полное отсутствие у её членов такта и смысла», — хорошо и, главное, реалистично сказано, — прокомментировал прочитанное: «Председатель был лишь жалким статистом, марионеткой группы, желающей революционизировать страну». — И о коллеге: «Адвокат Керенский, как судебный оратор, стоит ниже всякой критики со своим истерически–плаксивым тоном. Лишь крайняя запальчивость, однообразие и бедность эрудиции». — Во как раскатал коллегу. Но я о другом хотел бы сказать… Вы знаете, в каких условиях содержат «выборжцев?» В вашем бывшем батальоне офицеры так не живут. Даже капитаны, — отчего–то пришёл в прекрасное расположение духа министр внутренних дел. — По Набокову знаю. Одно время он мне чем–то импонировал. Может, независимым вальяжным видом, с повязанным на шее либеральным бантом. Сноб и англоман. Как по инстанции доложили надзиратели, даже цвет носков сочетает с цветом кальсон. После проверки прокурор доложил, что сей господин блаженствует в удобной камере со своими книгами, мюллеровской гимнастикой, складной резиновой ванной, изучая итальянский язык — на воле времени не хватало, и поддерживает беззаконную корреспонденцию, а может и иную связь, с супругой… Пишет послания на узких свитках туалетной бумаги. Не газетки у него для гигиены, как у офицеров запасного батальона, а туалетная бумага. А передаёт корреспонденцию друг семьи. Кстати, по–моему, тот самый надзирающий прокурор. Что, всех прикажете увольнять? — настроение вновь стало нервным и раздражительным. — Вот так, господин полковник, несут службу жандармы, полицейские и прокуроры… А потом мы хотим, чтоб порядок в стране был, — поднялся и подошёл к окну, чтоб успокоить разгулявшиеся нервы: «Лечить их надо. Перепады настроения… Сердце может не выдержать… Как у Дмитрия Фёдоровича Трепова. Умер в одночасье второго сентября прошлого года. Возникшие было слухи о самоубийстве — опровергли вскрытием. Оказалось, неожиданно скончался от перерождения сердца», — вздохнув, махнул рукой стоявшему по стойке «смирно» полковнику:

— Садитесь. К вам–то как раз претензий нет. И меня, можно сказать, от смерти спасли. Ну а Фёдору Васильевичу Дубасову просто везёт. Сильный ангел–хранитель у него. Весной прошлого года покушались — живым остался. Раздробило лишь ступню левой ноги. А адъютант, граф Коновницын, погиб от взрыва бомбы. И в прошлом месяце, в годовщину московского восстания, уже здесь, в Петербурге, прогуливаясь по Таврическому саду, подвергся нападению боевиков. Члены «летучего террористического отряда» эсеров тринадцать раз стреляли в него, а ещё двое боевиков метнули начинённую гвоздями бомбу… Адмирала оглушило и лишь слегка ранило. Перед Новым годом жаловался мне, что в ушах звенит, как выпить соберётся, — вновь улыбнулся министр и, окончательно успокоившись, уселся за стол. — Вот и получается, что патриотизм в наше время весьма опасен. Если не убьют эсеры, так высмеют или обругают в печати либералы… А ведь мне по должности премьер–министра и экономикой следует заниматься, — расслабился Столыпин и Герасимов догадался, что аудиенция заканчивается. — Представьте себе, в Нижнем Новгороде трамваи ходят с 1892 года. В столице официально пустили в сентябре 1897 года. По маршруту от Адмиралтейства до Васильевского острова. И то зимой по льду. Наконец в этом году заканчивается срок действия злополучного контракта, заключённого на тридцать лет с владельцами конки. Теперь предстоит открывать повсеместное трамвайное движение… Простите, — улыбнулся полковнику, — вас этот вопрос совершенно не интересует.

«Почему же, интересует, — выйдя из кабинета, подумал Герасимов. — Интересует… Филёрам легче по городу мотаться будет. А вот чего он меня вызывал — не понял… То ли поблагодарить за ликвидацию террористической банды Добржинского, то ли просто присматривается…»

* * *

Вечером 20 февраля Константин Петрович Победоносцев ожидал приглашённого в гости Рубанова.

«Правильно люди говорят: хуже нет, чем ждать и догонять, — глянул на часы и от нечего делать понаблюдал за маятником. — А ведь с каждым его колебанием уходит моя жизнь, — подошёл к старинному, павловских времён ещё, громоздкому шкафу. — Давно прошедшие дела из прошедшей жизни, о которой остались лишь воспоминания. А воспоминания угодны Богу. Потому как для думающего человека они — путь к покаянию за сделанные ошибки или не сделанные добрые дела. Воспоминания способствуют очищению души, — от безделья принялся он философствовать. — Человек, вспоминающий прошлое, не отказывается от него, а лишь уходит в даль времени…» — вновь глянув на маятник, раскрыл вишнёвого дерева дверцу и с удовольствием обозрел тугой строй книжных корешков.

Вытащив наугад один фолиант в солидном переплёте, прочёл: «Всеподданнейший отчёт обер–прокурора Св. синода К. П. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1888 и 1889 г. г.» — раскрыл тяжёлый том: «Чрезвычайным событием отчётного периода времени было чудесное спасение Царя Александра Третьего и Его Августейшего Семейства при страшном крушении поезда 17 октября 1888 года…» — И через 17 лет, 17 октября 1905 года, тогдашний наследник, а ныне император, подписал Манифест, коим поставил под сомнение божественное происхождение царской власти и приблизил крушение основ государства», — вздохнул он, представив гибель России. Гибель тех устоев, которые столько лет охранял и поддерживал: «Тысячу раз прав отец Иоанн Кронштадский, высказав в одной из проповедей слова, которые я считаю пророческими: «Царство русское колеблется, шатается, близко к падению. Если в России пойдут так дела и безбожники и анархисты–безумцы не будут подвергнуты праведной каре закона, и если Россия не очистится от плевел, то она опустеет, как древние царства и города, стёртые правосудием Божиим с лица земли за своё безбожье и за свои беззакония. Виновно и высшее правительство, потворствующее беспорядкам… Безнаказанность в России в моде, ею щеголяют. А оттого непрестанные у нас аварии… Везде измена, везде угрозы жизни и государственному имуществу. Так и впредь будет при слабом управлении. Бедное Отечество. Когда ты будешь благоденствовать? Только тогда, когда будешь держаться всем сердцем Бога, Церкви, любви к Царю и Отечеству и чистоты нравов…» — Как правильно, хотя и дерзновенно сказал отец Иоанн. И власти, наконец, услышали его. Столыпин не церемонится с этими бунтовщиками. Да и они особо не скрываются. Руководители демонстрации, ведя её по Литейному, никогда не откажут себе в удовольствии поскандалить напротив моего дома. И особо им нравится, если вмешается полиция и начнёт разгонять толпу. Тут же раздаются вопли ненависти к царским сатрапам и их духовному наставнику — Победоносцеву. После набегут корреспонденты газет и фотографируют оставшиеся на мостовой: трости, шляпы, шарфы, перчатки и сломанные зонтики, сообщив в газетах, как жестоко полиция разгоняла мирный митинг, дабы угодить бывшему обер–прокурору. Особенно злобствует еврейская пресса… Все эти гессены и ганфманы, котловские и кугели… Пронырливые циничные редакторы пишущей братии. А пишут не только евреи, но и русские. Всякие там амфитеатровы… Не говоря уж о Льве Толстом», — поставил на место книгу, услышав, что пришёл долгожданный гость.

Войдя в столовую, увидел, что Екатерина Александровна угощает Рубанова чаем.

«Вежливый человек. Делает вид, будто ничего в жизни вкуснее не пил», — улыбнулся хозяин, рассудив, что улыбку воспримут как радость от встречи с гостем.

— А я вас жду, Максим Акимович, дабы отвести душу в беседе с умным человеком: «чувствую, что последний раз видимся, — с грустью подумал он. — Скоро покинет душа бренное и уставшее моё тело», — сел за стол и тоже стал греться чаем. — Выпьем по рюмочке в помин Дмитрия Ивановича Менделеева. Месяц уже, как преставился сей великий человек: «Скоро и мне к нему», — вновь промелькнула в голове печальная мысль. — Как великолепно он сказал: «Руководимые самодержавным единством и православной верой, мы можем и должны выполнить многое из того бесконечного, что предстоит миру ещё совершить, чтоб приблизиться к идеалу общего блага».

Видя, что супруге стало скучно, извинившись перед ней, увёл гостя в кабинет.

— Брат позвонил мне и поздравил с открытием первой сессии Второй думы, — усевшись в креслах, разлили по рюмочкам загодя припасённый хозяином коньячок. — Брат недоволен, что в отличии от Первой, открытие этой думы прошло буднично и без фанфар, — выбрал тему разговора Рубанов.

— Идея народовластия и парламентаризма — великая ложь нашего времени, — поставив пустую уже рюмку на стол, тихим голосом произнёс Победоносцев.

— Вы себя хорошо чувствуете, Константин Петрович?

«Вот и этот о том же? Неужели так плохо выгляжу?»

— Всё нормально. Болит ни столько тело, сколько душа. Дума эта может породить в государстве крайнюю смуту и нестроение. И так уже зашатались устои Священного Престола. Ведь кто такие парламентские депутаты? — задал вопрос и сам же ответил: — На мой взгляд — совершенно безнравственные представители российского общества. При крайней ограниченности ума, при безграничном развитии эгоизма и самой злобы, при низости и бесчестности побуждений, человек с сильной волей может стать предводителем партии и становится тогда руководящим, господственным главою кружка или собрания. Людям долга и чести противна выборная процедура. От неё не отвращаются лишь своекорыстные эгоистические натуры, желающие достигнуть личных целей. Люди чести и долга обыкновенно некрасноречивы. Неспособны нанизывать одну громкую фразу на другую. Своими непродуманными речами они разлагают молодёжь — особенно гимназистов и студентов. И оправдывают преступность, совершённую анархистами и безбожниками. А морально поддерживает их в этом Лев Толстой. Высокомерный себялюбивый ум. Он не пожалел в своей статье искалеченных взрывом детей Столыпина. Зато жалеет понёсших наказание разбойников и грабителей. Следовательно — стоит на их стороне. Что бы не говорили, но царю далеко не безразлична судьба России. Страна развивается и крепнет. А бунтовщики думают не о стране, а о захвате власти. И так во все времена. Приди к власти новый Емелька Пугачёв, разве даст он людям свободу? Будет казнить и вешать поболе Ивана Грозного и тем паче — Николая Второго. Никогда не сделает добра для народа власть, взятая не по закону, а по праву сильного. И самая большая опасность идёт от еврейской молодёжи. Они умны, целеустремлённы и знают, чего хотят. А хотят не отделить от России территорию, на которой проживают, как поляки и малороссы, а мечтают всю Россию прибрать к рукам. Для этого усваивают русскую культуру, заводят русских товарищей, причём берут над ними руководство. Они вызывают симпатию к себе у студентов, гимназистов и молодых рабочих… Но как поступят с ними если возьмут власть, можно только догадываться. Сейчас только отец Иоанн смелым пастырским словом обличает рвущийся к власти кагал и упрекает в мягкости царя: «Господи, вразуми студентов, — вещает он с кафедры. — вразуми власти, дай им правду твою державную… Господи, да воспрянет спящий Царь, переставший властвовать своей властью; дай ему мужества, мудрости, дальновидности!» — Дерзнул упрекнуть императора, — восхитился Победоносцев. — Даже я не смел этого делать…

Ровно через три недели, 10 марта, Константин Петрович Победоносцев ушёл в вечные дали, оставив по себе недобрую память у современников, в большинстве своём величавших его «Кощеем православия», «Великим инквизитором» и даже «Гамлетом в роли администратора», — размышлял Рубанов, покачиваясь в пролётке, катившей его по Забалканскому проспекту в сторону Воскресенского Новодевичьего женского монастыря.

Конские копыта глухо стучали по мостовой. Литые колёса раскидывали по сторонам мартовскую снежную жижу. По тротуару, обгоняя друг друга, спешили по делам мелкие чиновники, приказчики, торговцы, конторские служащие. На углу улиц стояли рассыльные. С воплями, наперегонки, летели мальчишки–газетчики, озоруя и громко выкрикивая названия газет.

Петербург жил обыденной своей повседневной жизнью.

«Большинство из прохожих даже не знает, что сегодня состоится заупокойная литургия и отпевание видного в стране человека. Неизвестно почему, «Правительственный вестник» не напечатал сообщение о погребении. Обошёлся некрологом. Вот так проходит слава земная», — вышел из пролётки у ворот монастыря, удивившись малому скоплению народа.

Служили три митрополита. Правоведы несли дежурство у гроба.

Максим Акимович тихо поздоровался с новым обер–прокурором Синода Извольским и склонил голову перед гробом, услышав за спиной: «Ангел–хранитель трона. Скромный, неподкупный и некорыстолюбивый».

Вечером позвонил брат и радостно зарокотал:

— Наконец–то сыграл в ящик этот хорёк, обучившийся диалектике…

Кладя на рычаг трубку, услышал: «Мракобес и реакционер».

«Вот именно ты и есть тот самый хорёк, — рассвирепел Рубанов–старший. — Продал имение, оставив сыновей без поместья и собственности. Зато теперь будет смело ратовать за раздачу дворянской земли крестьянам».

Аким, наслаждаясь солнечным днём, катил на авто по Невскому, а сидящая рядом Ольга вслух читала названия синематографов:

— «Аквариум», «Ампир», «Аполло», «Кристалл». Ну давай же остановимся у любого и поглядим картину. Или ты просто хочешь покататься?

— Молчи женщина. Вот ещё иллюзионы: «Тиволи», «Палас», «Пикадилли», — выбрал, наконец, иллюзион, или, по версии Ольги — синематограф, и остановил авто рядом с кондитерской. — Чего мадам желает: хлеба или зрелищ?

— Прежде «зрелищ», а затем и «хлеба», — рассудительно ответила та.

— Резонно! — вслух прочёл рекламный плакат над входом: — Иллюзион. Чудо двадцатого века. Живая фотография.

Поручив за рубль стоящему у кондитерской рассыльному приглядывать за мотором, направились любоваться живой фотографией.

Сели, касаясь друг друга плечами, и замерли, вперив взгляд в засветившийся экран. Рядом с Акимом расположился погрешить любопытный лохматый дьякон. Со стороны Ольги вольготно расселась семья во главе с тощим помещиком.

Тапёр грянул «Варяг», несмотря на то, что собравшиеся увидели после изображения петуха и надписи: «Производство братьев Пате», вокзальный перрон и господ в котелках и с тросточками, под ручку с дамами в длинных платьях. Вдали чадил паровоз, а вскоре в зале все ахнули и Ольга, делая вид, что до смерти напугалась, прижалась к Акиму — прямо на зрителей летел, вовсю дымя трубой, локомотив, таща за собой длинный пассажирский состав.

Помещица истерично завизжала, вызвав в зале хохот. Затем все увидели волны и плывущие по морю, дымящие как давешний паровоз, корабли. Насладившись «зрелищем», пошли наслаждаться «хлебом», роль коего исполнил кремовый бисквит с душистым какао.

Оглядев хорошенькую мамзельку, Аким заказал несколько бисквитов на вынос.

Мамзелька, кругля губки, словно готовясь к поцелую, перевязала коробочку шёлковой лентой, и, глянув на красавца–офицера, добавила несколько витков разноцветного шнура, продев в узелок, чтоб удобнее было нести, маленькую палочку.

— Как она на тебя пялилась, эта губастая торговка. Чуть с какао не съела, — когда садились в авто, произнесла Ольга. — Да и ты — хорош гусь…

— Гуси остались в Дудергофе и были съедены на Рождество под водочку, а не какао. Ты такую судьбу предрекаешь мне? — увидел знакомую фигуру в жандармской форме. — Извини, по–моему, мой однокашник по училищу, — ступил на тротуар. — Банников, ты ли это? Или воскрес граф Бенкендорф? Что за маскарад? — пожал протянутую руку.

— Рубанов, дружище, как рад тебя видеть, — тряс его руку Банников. — Знаешь, утомили заштатные стоянки на окраине империи, — вежливо поклонился сидящей в авто даме. — И вот перевёлся в корпус жандармов. Не такое это, оказывается, простое дело. Требуется куча условий: потомственное дворянство, нравственный образ жизни, то есть не иметь долгов и много женщин, — хохотнул, покосившись на эффектную даму в машине. — А главное — не быть католиком и прослужить в строю не менее шести лет. Затем выдержать предварительные испытания при штабе корпуса жандармов для занесения в кандидатский список. Но всё, слава богу, позади и теперь я зачислен в охранное отделение Петербурга. Так что будем встречаться, панибратски хлопнул Акима по плечу.

— Давай обойдёмся без амикошонства. Вряд ли станем встречаться, и руки тебе больше не подам. Вообще не понимаю, как ты мог променять армию на жандармерию, — повернувшись к однокашнику спиной, полез в автомобиль.

— А что здесь понимать?! Ты служишь в Питере. Ездишь на авто с красивой дамой. Свеж, наодеколонен и в изящном мундире от папаши Норденштрема… Поглядел бы на тебя, коли служил в каком–нибудь богом забытом еврейском местечке, — выкрикнул вслед отъехавшей машине: «Руки он мне больше не подаст, сноб гвардейский», — расстроился Банников.

* * *

22 апреля, в день православной Пасхи, император Муцухито плохо спал, и ему снился океан… Но вода почему–то была чёрная и злая, а не голубая и добрая.

«Отчего это? — проснувшись, вспомнил сон. — Может, предки злятся на меня за то, что переименовал древний Эдо на Токио? Или, что до коронации в Киото провозгласил новую эру «Мэйдзи», объявив, что одна эра будет равна сроку правления императора. Сейчас идёт моя эра, — велел одевать себя. — Я ненавижу войну, но Япония одержала при мне самую великую победу. Дракон поверг Медведя. Вот от этого и почернела вода… Медведь ярится и мне следует умилостивить его.

Собрав днём Совет гэнро, состоящий из наиболее влиятельных людей государства, микадо произнёс:

— Никогда ещё мы не награждали европейцев нашими орденами… Особенно недавних недругов — русских. Но пришло время изменить эту традицию. Я вспомнил российский крейсер «Варяг», — сурово оглядел внимательно слушающих его гэнро. — Корабль действовал в строгом соответствии с канонами самурайской чести. Один, «Корейца» в расчёт можно не брать, сражался с целой эскадрой Уриу. И наш адмирал не сумел его уничтожить. Доблестный враг, нанеся нашему флоту тяжёлые потери, ушёл израненным, но непобеждённым. Непобеждённым! — воскликнул микадо. — И на глазах у многократно превосходящего противника, с чисто самурайским к нему презрением, совершил священный обряд харакири — гибну, но не сдаюсь… Был потоплен командой. Если бы русский крейсер затонул в бою, это было бы нашей победой… А вот его самоубийство привело к тому, что победы в том бою мы не одержали. Капитан Руднев морально победил адмирала Уриу, а значит и всех нас… Потому, данною Мне Богом властью, награждаю его высшим японским орденом Восходящего солнца. Награда эта — знак признания героизма русских моряков. Знак признания подвига крейсера «Варяг». И пусть наш флот и армия знают: лучше храбро погибнуть, чем трусливо сдаться…

После принятого решения император Муцухито стал спать спокойно. Чёрные воды океана больше ему не снились.

Всеволод Фёдорович Руднев орден принял, но никогда не надевал.

Новосильцевы давали в своём московском доме пасхальный бал.

Особенно готовилась к нему получившая приглашение для всей семьи Зинаида Александровна. Годовой траур по брату закончился, и боль немного притупилась: «Главное, Наташенька развеется, — порадовалась за племянницу. — И этот бурбон, любезный супруг мой, Дмитрий Николаевич, — мысленно съязвила она, — совсем со своей службой про жену забыл, — с помощью прислуги примерила шикарное бальное платье. — Это тебе не кофта на ватине, — осудила какую–то барышню, глядя на отражение в зеркале. — Госпожа Ламанова постаралась на славу, — любовалась жёлто–оранжевым платьем тонкого бархата. И как украшает подол широкий кружевной волан, соединённый с тканью платья в виде языков морской пены на фоне золотого песка. Не забыть эту фразу, коей научила меня госпожа Ламанова, когда подойдёт хроникёр журнала «Вестник моды». А то напишет, пентюх неграмотный, всякую ерунду про кофту на ватине… Тьфу! Что она ко мне привязалась? С этим полковником Кусковым с ума сойти можно. Хорошо ещё, если после бала… Одних пенсне на него не напасёшься. Вечно роняет и наступает, — несколько сменила тему. Вот красавицы–супруги и не видит… На Москву обрушилась вторая волна Танго, — покружилась перед зеркалом и упала в кресло. — Но это не для моих лет, — вздохнула она. — Пусть уж Натали танцует, — позавидовала племяннице. — Всем домом с трудом уговорили Веру Алексеевну отпускать её с Глебом в «Клуб Аргентинского Танго», дабы брать уроки танца. Приходит оттуда румяная и довольная. Значит нравится… Или, как говорит эта мымра в кофте на ватине — нДравится… Прости господи… Как же… Во–первых, с офицером без матушки общается, во–вторых, по её словам, обучение ведёт ученик известного французского хореографа и композитора Камиля де Риналя. Сроду о таком маэстро не слышала».

Глеб с Соколовским стояли неподалёку от подъезда в особняк Новосильцевых.

Рубанов ожидал Натали, а корнет просто радовался жизни, заговаривая с проходящими дамами и игриво заглядывал под шляпки, нахально приподнимая вуаль.

— Дождёшься, вызовут тебя на дуэль, — попенял жуиру Глеб. — Лучше бы ходил со мной в клуб, знойному аргентинскому танцу обучаться. Танго — это тебе не в строю налево–направо вертеться. Это безукоризненная отточенность движений, — слова замерли на губах, когда увидел Натали, вышедшую из жёлтого «мотора», недавно купленного Кусковым.

«Господи! Как она прекрасна», — замер, любуясь девушкой в модном пальто и шляпе с вуалью.

Игривый корнет даже забыл поклониться, глядя на изящную молодую даму, и стоя «столбом с раскрытым ртом».

Так образно определил состояние друга Рубанов, — целуя руку прежде Зинаиде Александровне, а затем Натали.

— Когда–нибудь этот шофёр расшибёт нас. Следует делать поворот, а он нагибается за упавшим пенсне, — шутливо произнесла довольная жизнью мадам Кускова, направляясь к подъезду.

В вестибюле к ним кинулись лакеи, стараясь услужить и принять верхнюю одежду.

Здесь уже у Акима «отпала челюсть», когда увидел Натали не в форме сестры милосердия, а в модном, обтягивающем фигуру бледно–жёлтого атласа платье.

«С каким вкусом госпожа Ламанова украсила его по краям и с низу гирляндой жемчуга и усыпала кораллами, — восхитилась модисткой Зинаида Александровна. — Не забыть бы всё это выложить перед репортёром. Где его нечистый в кофте на ватине, носит?» — закрутила головой.

Глеба репортёр совершенно не волновал. Волновала его Натали. Взяв её, с разрешения тёти, под руку, поднялся на второй этаж, раскланявшись там со встречающим гостей хозяином дома и поцеловав руку хозяйке.

— Какие красивые у Ирочки сыновья, — чмокнула склонившегося к её руке молодого человека в лоб. — Передавайте мама' привет и приглашение, как будет в Москве, посетить сей дом.

Проведя Натали в танцевальный зал, усадил её на стул возле колонны и уселся рядом, ошалев от вида колена в чулке телесного цвета.

«Клуб ортодоксального последователя Камиля де Риналя совершенно раскрепостил девушку», — подумал он, не зная ещё, радоваться этому либо печалиться.

— Хорошо, что мы пошли на бал к Новосильцевым, а не в университет на лекцию «Ницше и Достоевский».

— Я и лекцию недавно посетила, — повернула к нему головку с высокой причёской, украшенной ниткой из жемчуга. — Смысл в том, что Ницше — Донжуан мысли; а Достоевский — Донкихот её.

«Причёска «умопомрачительная», сказал бы Соколовский. Да в придачу эффектное платье с разрезом до колена», — не слушал дамские выводы о донжуанах мысли, любуясь жёлтыми глазами и наслаждаясь близостью девушки.

«Не забыть сказать репортёру, — увидела треногу с фотоаппаратом тётушка и рядом с ней не похожего на джентльмена господина в клетчатом пиджаке, — что край переда платья племянницы обшит муслиновым плиссе. И так мужчины не особо умны в восприятии дамской красоты — одна служба на уме. А хроникёры журнала «Вестник моды» глупы совершенно».

«Я здесь танцевала с Акимом, — вспомнила Натали тот далёкий зимний бал, когда рядом с ней был другой Рубанов. Нет, вальс я танцевала с НИМ», — отказала Глебу в танце, сославшись на усталость после езды на «моторе».

Через некоторое время они услышали ласкающий и энергичный ритм танго.

— Натали, может исполним этот чувственный аргентинский танец? Не зря же столько времени изучали с тобой движения, шаги и фигуры, — протянул ей руку, поднявшись со стула.

— Согласна! — улыбнулась ему, грациозно направляясь в центр зала.

Волнуясь и стараясь не показывать этого, Аким произнёс:

— Сударыня, вы прониклись атмосферой танца? От меня она пока ускользает, — нежно сжал левой рукой её ладонь, обхватив открытую спину Натали, правой.

Хотел ещё что–то выдать гусарско–ухарское, но поперхнулся, увидев глубокое декольте, подчёркнутое двумя жемчужными и двумя коралловыми нитками бус.

— Сегодня ты — женщина–вамп, — нашёлся, что сказать, подумав, что атмосферой проникся полностью, и даже чересчур, когда почувствовал у своих губ её дыхание: «Если плохо станцую — позор полку и кавалерии в целом. После этого только в шестой линейный пехотный батальон идти», — вошёл в ритм танго и повёл даму классическими, как учили, скользящими шагами, заметив, что она прикрыла глаза, вся отдавшись томной музыке танца.

Натали полностью подчинялась движениям партнёра, и чутко следовала за ним, интуитивно понимая, какой будет следующая фигура.

В какой–то момент, на мгновение, она прижалась к нему грудью, и душа его воспарила на седьмое небо. Но этот миг быстро сменился поворотом, и её головка коснулась его щеки. Он уловил запах духов и лицо запылало, почувствовав тепло, исходящее от её кожи… И томная музыка… И то резкие, то плавные шаги, повороты и танцевальные позы… И кисть её руки в белоснежной лайковой перчатке на плече…

Чувствуя в объятиях девушку, он забыл инструкции хореографа о поддержке, положении стоп и характеристики основного шага… Он импровизировал, и тело Натали откликалось на его стилевые фантазии, делая мягкие и ритмичные шаги с внезапными остановками, изменениями направлений, и чувствуя телом то взрывную страсть, то нежную томную медлительность танца.

Она представила, что танцует с Акимом и в душе её расцвела прекрасная белая лилия. Его руки ласкали её, касаясь то спины, то опускаясь на талию. То требовательно прижимали к себе, то властно отталкивали. Её ноги на какое–то мгновение касались его ног. А в душе цвела лилия…

Глеб ощущал ладонью её податливую гибкую спину, временами чувствуя рядом со своими её губы и пьянел от них. Делаясь смелее и требовательнее, пил её дыхание. Чистое и свежее… И вокруг, может даже во всём мире, звучала чувственная нежная музыка, вызывающая в сердце страсть и трепет… И вновь на мгновенье ощущение то её упругой груди, то нежной ноги… И резкие повороты, от которых её волосы щекочут щёку… И музыка, и свет люстр, и аплодисменты молодёжи, и гибкое пластичное тело в руках… И то боль, то сладость в душе…

И СЧАСТЬЕ…

И ЛЮБОВЬ…

Музыка стихла.

Не видя ничего вокруг, а чувствуя лишь её ладонь в своей руке, её учащённое дыхание и пряный аромат женщины, повёл её на место у колонны.

Кто–то протянул красную розу, и он преподнёс цветок Натали.

И душевный настрой радости и счастья куда–то рухнул, когда увидел на девичьем лице гримасу разочарования. Но, словно опомнившись, она поднесла розу к щеке и улыбнулась ему, окатив тёплым взглядом глаз цвета танго.

На следующий день Глеба вызвал в свой кабинет полковник Рахманинов. Протягивать два пальца не стал, а поприветствовал поручика едва заметным наклоном головы.

Недоумевающий от вызова «на ковёр» Рубанов, так же коротко кивнул в ответ: «Будет ещё живой бог перед каким–то Микеле—Рахманиновым прогибаться».

— Проезжая мимо, господин полковник: «И увидев великое творение ваших рук — кисточку львиного хвоста», — мысленно продолжил он, а вслух произнёс: — решил нанести вам визит.

Потрясённый неприкрытой наглостью героя русско–японской войны полковник сановито расправил усы и глубокомысленно произнёс: «М-гм!»

Чуть подумав, как можно язвительнее расшифровал своё «мгыманье»:

— Крайне польщён милостивым посещением, господин поручик.

«Интригующее и многообещающее начало», — скрыл улыбку Глеб, приготовившись слушать продолжение речи.

— Вчера был свидетелем вашего весьма опрометчивого и вульгарного поступка на балу у господ Новосильцевых, — стал внимательно разглядывать свои ногти, собираясь с мыслями.

— Польщён и тронут вашим внимание, господин полковник. А в чём именно ваше отеческое око усмотрело опрометчивость и вульгарность моего поведения?

— Слишком выспренно выражаетесь, поручик, — добродушное лицо полковника стало строгим и значительным. — Вы уронили честь дамы, заставив её исполнить сей неприличный танец. После этого, на мой взгляд, — поднял глаза на офицера, — вам непременно следует на ней жениться, — словно гром в ясном небе оглушил Рубанова.

Растерявшись, без вызова уже произнёс:

— Вы даёте мне приказ и разрешение? Просто не смел просить его. Как своему начальнику, я непременно должен вам подчиниться.

Оттенок озадаченной натянутости на лице Рахманинова постепенно улетучился и раздался простоватый раскатистый гусарский хохот.

— Ну, вы и плут, поручик, — решил свести к шутке своё предложение полковник.

Отсмеявшись, вновь расправил усы и произнёс:

— Пожалуй, это разумно. Но за ваше нахальное поведение ни только по отношению к даме, но и ко мне, даю сутки гауптвахты на размышление… И два билета в Большой театр на послезавтра. Одна семейная пара отказалась идти. Не пропадать же добру…

«Конечно, не пропадать, — вертел в руках, проводя время в размышлениях на гауптвахте, Рубанов. — Натали идти в театр почему–то отказалась…А предложить даме руку и сердце я пока не решился… Сплошные условности. Кругом и везде, — убрал билеты в карман мундира. — Даже поход в театр для офицеров нашего полка обставлен традициями: если идёшь один, то должен сидеть в первом ряду; ежели с дамой, то в третьем. Самые демократичные — Большой и Малый театры. Можно занимать места в первых семи рядах. Нет, с традициями следует бороться», — по выходе с гауптвахты отдал билеты уступившему ему пролётку еврею, неожиданно для себя вспомнив стихотворение Некрасова «Балет».

Стоит только на ложи взглянуть,

Где уселись банкирские жёны –

Сотни тысяч рублей, что ни грудь…

В этих ложах мужчины — евреи.

Произошедший от этого доброго поступка эффект поразил всех офицеров и даже командира полка, тоже посетившего храм искусств в тот злосчастный для Рахманинова день.

Сосед по креслу, поглаживая пейсы, обращался к нему с какими–то каверзными, на его взгляд, вопросами. Громко смеялся отнюдь не раскатистым гусарским смехом, а каким–то жидовским смешком… В полный голос читал программку и спорил со своей женой.

Кое–как досидев до антракта, Рахманинов в негодовании умчался домой.

На следующий день его вызвал на ковёр командир полка.

— Таким соседством и дружбой с евреем вы опозорили полк, господин пока ещё полковник, — бушевал Нилов.

— Иван Дмитриевич, — уподобившись картинам импрессионистов, краснел, бледнел, серел и зеленел Рахманинов. — Чистая случайность, а также грубое и постыдное интриганство… Билеты Рубанову отдал, — окрасил в синий оттенок кожу лица. — Вызовите его и спросите.

Вызвали и спросили.

«Душевные поступки и добро — всегда наказуемы», — подумал тот и безо всякого зазрения совести соврал, что билеты, обретя свободу, выбросил за ненадобностью.

— В урну следует бумажки бросать, — не найдя в поступке криминала и злого умысла, отпустил его Нилов. — Инцидент исчерпан, господин полковник, но осадок остался…

Отважившись наконец, Глеб решил просить руки Натали.

«Прежде следует купить романтичные цветы, — вдруг испугался он. — Лучше всего — розы. А как она их получит, появлюсь и я», — разработал диспозицию и направился в цветочный магазин.

Выбрав прекрасные розы, кои приказчик живописно расположил в плетёной корзинке, сунул в лапу подрабатывающего разносчиком хмурого мужика трёшницу, корзину и записку с адресом. Сам решил выждать некоторое время, а дабы оно быстрее летело, посетить синематограф.

Хмурый разносчик выстроил в похмельном своём мозгу другую диспозицию, средоточием коей являлась не квартира, а симпатичная портерная. Совершив небольшой зигзаг в сторону от нужного адреса, владелец прекрасной зелёной трёшницы очутился в нужном ему месте, где и приткнулся на довольно приличное время.

Перестав владеть прекрасной зелёной бумажкой и пригорюнившись от этого, случайно опрокинул со стола корзину с романтичными розами. Матюгнувшись, кое–как запихнул их обратно, и нелицеприятно отзываясь о колючих стеблях и цветах в целом, поплёлся по нужному адресу.

Отсидев в синематографе несколько сеансов, Глеб с уверенностью, что цветы благополучно дошли до адресата, нанял извозчика и, в свою очередь, тоже направился по нужному адресу.

На звонок дверь раскрыла Натали.

— Господин поручик, — с трудом скрыла улыбку, — благодарю вас за пахнущий пивом веник, что вы изволили послать с нарочным благородной даме.

— А с чего, собственно, вы взяли, что я? — растерялся бравый офицер.

— Ну не тот же пьяный мазурик, что пять минут назад принёс их в дом, — пропустив его в прихожую, и не в силах скрывать более смех, указала на пахнущую вином корзину с перевёрнутыми вверх тормашками цветами.

— Завтра к чёртовой матери сожгу этот цветочный магазин, — став таким же хмурым, как давешний разносчик, пообещал Натали, поцеловав руку подошедшей Вере Алексеевне.

— Надеюсь, вы не ругаетесь, молодые люди? — поинтересовалась она, но тут же ушла, глянув на корзину с розами.

— Вот и маму твою насмешил, — побрёл за девушкой в её комнату. — Натали, прости меня, но мне совершенно не везёт в последнее время. Только сегодня освободили с гауптвахты, — безысходно развёл в стороны руки.

— Не за дуэль? — отчего–то испугалась она.

— К сожалению, нет! Да ещё этот одиозный разносчик, — жалостливо, по–мальчишески, шмыгнул носом.

Неожиданно Натали стало безумно жаль этого высокого, красивого, но такого несчастного офицера. Хотела поцеловать его, но не решилась.

«Глеб ничуть не виноват, что принесли такие розы. Он хотел сделать мне приятное, и преподнести цветы…. А я подняла его на смех», — подошла, улыбнулась, осмелилась, встала на цыпочки и чмокнула несчастного офицера в щёку.

Внезапно он рухнул на колени, прижал голову к её животу и, заикаясь, произнёс:

— Натали. Будьте моей женой…

Замер, закрыв глаза и ожидая смеха.

Натали тоже замерла, и глаза её набухли от слез, глядя на испуганное лицо этого бесстрашного на войне офицера.

— Я понимаю, что не достоин вас, — перешёл вдруг на «вы». — Как пыльный стоптанный солдатский сапог не достоин хрустальной туфельки… Но я люблю вас!

Она безмолвно рыдала и гладила его волосы: «А я безумно люблю вашего брата…», — мысленно, тоже стала обращаться к нему на «вы».

— Я согласна!

Он вздрогнул и поднял голову, недоверчиво глядя на неё снизу вверх.

— Натали… Прошу вас… Может, я ослышался? Повторите, пожалуйста — что вы сказали…

— Согласна! — тоже встала на колени, потому что ноги перестали держать её, и крепко, но без внутренней дрожи и счастья, поцеловала его в губы. — Всё–всё–всё, — с трудом освободилась из объятий и поднялась. — Я и так перешла все разумные границы поведения.

— Натали! Ну почему на небе нет звёзд?! Я сейчас преподнёс бы тебе вместо роз целую корзину звёзд. Не веришь? Мне всё по силам сейчас, — подхватил её на руки и закружил по комнате, не услышав стук в дверь и не заметив вошедшую Веру Алексеевну.

— Отпусти, отпусти, — увидев мать, заколотила его по спине Натали.

Поставив девушку на ноги и одёрнув мундир, по–рыцарски опустился на одно колено перед удивлённой пожилой женщиной и, задыхаясь от волнения, произнёс:

— Вера Алексеевна, я прошу руки вашей дочери…

Затем вся семья собралась в зале за столом и, тоже от волнения, молча поглощала пищу, мысленно переваривая неожиданное событие.

— Коли Наташенька согласилась, то и я дала на брак своё материнское благословение, — отложив вилку, произнесла Вера Алексеевна.

«В душе я давно мечтала и надеялась, что дочь станет «Рубановой». Оба брата умны, воспитаны и уважительны… Потому неважно, как будущего мужа зовут: Аким или Глеб».

— Да что вы молчите? — обиженно спросила у Кусковых.

— Э–э–э! — надел пенсне, а затем снял его полковник.

Зинаида Александровна фыркнула, и, промокнув салфеткой губы и пальцы, уставилась на супруга.

И тот оправдал её надежды, продолжив:

— За что, смею спросить, Рахманинов отправил вас на губу?.. Гауптвахту, — исправился, глянув на дам.

— Ну–у–у!

Зинаида Александровна вновь фыркнула, но удержалась от смеха — событие было слишком серьёзно, хотя и ожидаемо, дабы хохотать.

— За неуважение к чину, что ли?! Толком и сам не пойму, — скромно опустил взгляд долу жених.

— Ха! — напугал супругу Дмитрий Николаевич.

— Батюшка, мыслимое ли дело так «хакать» за столом? С вами заикаться начнёшь, — развеселила присутствующих.

А может, смеялись от натянутых нервов, а не от шутки Зинаиды Александровны.

— Пардон, мадам, — совершенно не страдая от уколов совести, извинился супруг. — А что за каверзу выкинули с полковником? Весь московский гарнизон… — хотел сказать: «Ржёт по–лошадиному», но подобрал более соответствующее случаю выражение: — … смеётся до колик в животе.

Дамы внимательно смотрели на Глеба, словно видели его впервые.

— Только не произносите своё сакраментальное: «Ну–у–у», — предупредила поручика Натали.

— Хорошо, не стану. Полковник прежде дал мне сутки гауптвахты, а затем — два билета в театр… Ты же отказалась идти, — попенял невесте. — А я, от расстройства наверное, подарил их бедному еврею, что уступил пролётку, хотя остановил её для себя.

— И эти благородные Изя с Сарой весь спектакль провели рядом с Рахманиновым? — не сумел сдержать «лошадиное ржанье» Кусков. — Ловко! Я бы за это преподнёс вам двое суток гауптвахты.

— Да вы известный садист, душечка, — упрекнула супруга Зинаида Александровна.

— Следует сообщить вашим родителям известие о бракосочетании, — разволновалась Вера Алексеевна. — Пусть они и назначат дату, если согласятся на брак.

— В выходные съезжу в Петербург. Они ни то, что согласятся, а будут просто в восторге, — постарался успокоить будущую тёщу.

В восторге, как убедился, приехав домой, были не все.

Близкие уже просмотрели журнал «Вестник моды», с комментариями корреспондента о бале и с фотографиями танцоров.

Матушке платье Натали понравилось.

Ольге категорически претила эта безвкусно пошитая тряпка с разрезом до колена. Но в душе она поразилась раскрепощённости бывшей подруги.

Аким, глядя на фотографию, где его брат, поддерживая прогнувшуюся Натали за спину, склонился над ней, чуть не приникнув к губам, просто страдал от ревности: «Удивительно. Я ведь женат, а она свободна… Ну почему мне от этого так больно?» — отбросил журнал.

— Вульгарный танец южноамериканских дикарей племени котцаль- пупль, — сам не понимая того, грел сердце старшего сына отец.

— Чего? — поразилась познаниям супруга Ирина Аркадьевна.

Глеб лишь улыбался, сидя за праздничным столом в кругу семьи.

— Папа', это в ваше время исполняли вальсы, мазурки и полонезы, — не подумав, подлил немного маслица в огонь. — Сейчас: джигу–джигу, танго и кукарачу…

— Какая ещё рача? — опешил Максим Акимович и подставил Аполлону пустую рюмку.

— Милый супруг мой, смотрите сами не исполните кукарачу после столь обильных возлияний.

— Да никогда! — возмутился он. — Только вальс!

— Жизнь идёт, — вальяжно забросив ногу на ногу, чтоб скрыть растерянность, разглагольствовал младший сын. — На смену конкам приходят трамваи, лихачей заменяют таксомоторы…

— А патриотов — продажные либералы, — окончательно разозлился отец. — Всё меняется, говоришь. Может и Российскую империю другая страна сменит?.. И править ею станут инородцы… Или жиды, упаси Господи…

— Папа' я не о политике, — убрал ноги под стул Глеб.

— Что это? Современный байронизм? — всё не мог успокоиться разбушевавшийся отец, в сердцах бросив вилку на стол.

— Максим Акимович, ну что вы развоевались, право, — попыталась утихомирить его жена.

— Это не байронизм. И не увлечение. И даже — не страсть… Это — любовь! — ответил отцу и удивился возникшей за столом тишине. — А танго — современный танец чувств. Сладость надежд и горечь разочарований, — попытался разрядить обстановку Глеб:

Дым танго… прижимаюсь к фонарю.

Стою, твоим дыханьем обогретый.

И жадными затяжками курю

Твою отравленную сигарету.

Продекламировал четверостишие, очень тронувшее матушку.

Но настроение ей испортил старший сынок:

— Гватемала, Гватемала, мне в стакан плеснули мало, — восхитил стихотворным опусом отца, и, успокоив немного себя, окончательно разрядил сгустившуюся за столом атмосферу.

Когда правильно понявший намёк Аполлон наполнил бокалы вином, Максим Акимович произнёс:

— Зубы–то своей тангой не заговаривай…. Так понимаю, что приехал просить руки партнёрши по танцу?

«Всё–таки любовь прекрасно влияет на офицерскую душу, — пронеслось в голове Ирины Аркадьевны. — И вместо того, чтоб лазить по канату или размахивать саблей, влюблённые мальчики начинают читать стихи… И глаза их горят не боевым задором, а истомой… и, как он сказал… сладостью надежд…»

— Это очень приличная девушка из прекрасной семьи. Ещё Аким с ней в детстве дружил, — поддержала младшего сына мать. — Если вопрос стоит таким образом — я согласна, — огорошила мужа и, как любят выражаться подвыпившие поэты: низвергла в пропасть отчаяния Акима.

Ольга лишь саркастически фыркнула.

Глеб с трудом сдержался, чтоб не исполнить несколько фигур джиги.

— Через год и сыграем свадьбу, — чего–то в уме подсчитав, добавила она.

— Маман! Как через год? Ну хотя бы через полгода.

— Ага! — чему–то обрадовался отец, хитро глянув на старшего сына и сноху. — Время что ли поджимает?

— Как вы нетактичны, сударь, — сделала ему замечание жена. — Апрель 1908 года, — хлопнула по столу ладошкой Ирина Аркадьевна и домашние поняли, что спорить с ней бессмысленно. — А помолвку проводите, когда заблагорассудится, — улыбнулась младшему сыну. — И нас не забудьте пригласить, — рассмеялась она, радуясь в душе, что Глеб берёт в жёны хорошую девушку из приличной семьи.

* * *

В середине июля лейб–гвардии Павловский полк, отшагав почти три десятка вёрст на летних Красносельских манёврах, встал на бивак.

Фельдфебель 1-ой роты, покрикивая для острастки на рядовой состав — дисциплина есть дисциплина, а уставы никто не отменял, в паре со своим камчадалом равнял по шнуру и измерял аршином расстояние от одной холщёвой палатки до другой.

— Эх и бестолковый народ, — по привычке ворчал на личный состав, — вторая рота опять нас обогнала и ужинать готовится, — погладил прибившуюся к роте собачонку. — Левонтий, ты проследи, чтоб интендантскую палатку как следует, поставили, — велел старшему унтер–офицеру Сидорову, критически оглядев выбившуюся из–под ремня зелёную рубаху: «Каким был раздолбаем, таким и остался, — хоть и георгиевским кавалером заделался». — Как шнур держишь, чёрт верёвочный. Всю правильность линии исказил, — в сердцах рыкнул на камчадала.

Выровненные дежурным офицером подпоручиком Ляховским походные полковые кухни деловито дымили, радуя сердца уставших и голодных солдат.

Как всегда, красоту бивака портили разбросанные там и сям офицерские палатки.

Новый денщик Рубанова ефрейтор Дришенко, переведённый в полк после русско–японской войны, поставил палатку под деревом и внимательно следил за поваром в белом колпаке и фартуке, что готовил ужин господам офицерам.

— Артёмка, — отвлёк его от наблюдения младший унтер–офицер Козлов. — Палатку хорошо поставил? — проверил крепления. — Что–то всю службу нынче Александр Иванович завалил, — осудил собранского повара, помешивающего какое–то варево черпаком. — А где Аким Максимович? — рукавом рубахи полирнул георгиевский крест. — Пылищу сегодня подняли, маршируя.

— У командира роты штабс–капитана Буданова, — кивнул в сторону стоящей на пригорке красной датской палатки домиком.

— Воду в кувшин налил? А то соберётся поручик ужинать, а у тебя ни воды, ни полотенца, — учил денщицкому уму–разуму нерадивого, на его взгляд, ефрейтора. — Это тебе не с японцем воевать… Тут, брат, сложная наука, — свернули «козьи ножки» и задымили, отпугивая комаров.

— Господа, — важно сидел на походном стульчике Буданов. — Завтра в шесть утра подъём и продолжение манёвров. Приезд государя ожидается. То–то Ряснянский нервничает. Командир полка, его превосходительство генерал–майор Герцык Александр Антонович, изволили в отпуск отбыть, — съязвил штабс–капитан.

— Год уже в полку, а ко двору не пришёлся. Лучше скажите, Анатолий Владимирович, когда четвёртую звёздочку на погонах станем спрыскивать? Ну и должностишку, разумеется. А то ведь тоже ко двору не придётесь. И кота из второй роты почему–то не взяли?

— Вот кота не троньте, господин поручик, — заулыбался Буданов, почесав безусую губу. — Кот — это святое. Но его в Питере оставили мышей ловить. И генерала Герцыка не троньте.

— Тоже святое? — хмыкнул Аким, пренебрежительно разглядывая недавно введённое летнее походное обмундирование защитного цвета.

— Что вы на меня как на призрак командовавшего полком с 1844 по 1851 год генерал–майора фон Рейтерна смотрите? — возмутился Буданов.

— Всё–таки не нравится мне этот зелёный однобортный китель с накладными карманами на груди и боках. Не русский какой–то.

— На вас, сударь, не угодишь. Во время войны с японцами свои белые мундиры чем придётся замазывали… Ввели защитный цвет — опять не то.

— Сила привычки, — вздохнул Рубанов. — Старые двубортные кители благороднее смотрелись. А сейчас как лягушки стали. И эти пять пуговиц ещё…

— Пуговицы–то чем вам не угодили? — расстегнул и вновь застегнул китель Буданов. — По–моему, удобно. И фуражки с козырьком на солдатах лучше смотрятся, чем бескозырки. Привыкайте. Это надолго.

— Как сказал наш фельдфебель: мухи над новой формой зубы скалят…

— Поймёт потом выгоду. Грязь на рубахах у личного состава ни так заметна будет. Завтра ему «пробную порцию» государю подносить. Пусть готовится…

— Не впервой. Поднесёт со всем почтением. А Гороховодатсковский в Питере торчит. Как я в прошлом году. То ли дело на природе свежим воздухом подышать, — попрощавшись, направился в свою палатку.

Ночью моросил дождь, приятно стуча по натянутой парусине.

Вспомнились стихи сочинённые великим князем Константином.

Снова дежурю я в этой палатке.

Ходит, как в прежние дни, часовой.

Взад и вперёд по песчаной площадке,

Стелется зелень лугов предо мной.

Вот отчего мне так милы и любы

Эти стоянки под Красным Селом.

Говор солдатский, весёлый и грубый,

Шёпот кудрявых берёзок кругом.

Потом вспомнил Натали. Взгрустнул и провалился в сон.

В шесть утра трубач заиграл побудку.

Быстро собравшись, полк отправился на тактические учения. Придя на место и разделившись, одна часть полка атаковала стоящую на пригорке вторую часть.

Навоевавшись, стали ожидать прибытие государя и обед.

Походные кухни, с утра прибывшие на место битвы за пригорок, как и положено, деловито дымили.

Со стороны Красного Села показался кортеж автомобилей.

— Подравняйте людей, — велел ротным Ряснянский, волнуясь и вглядываясь в приближающиеся машины: «Как неудобен этот воротник–стойка на кителе», — подумал он, повертев шеей и напрягся, увидев выходящего из «мотора» государя. — По–олк! Слушай, на кра–аул! — отдал команду и поспешил с докладом к императору.

Оркестр грянул «Боже царя храни».

Николай, в форме лейб–гвардии Павловского полка, один, без свиты, направился вдоль строя, здороваясь с каждой ротой, и после бодрого её ответа благодарил за службу.

Затем вернулся к правому флангу 1‑го батальона, где стояла знамённая группа в составе унтер–офицера знаменщика и двух офицеров–ассистентов.

При приближении монарха знамя полка склонилось перед ним, а полковые барабанщики ударили дробь.

— В строю ещё, Евлампий Семёнович? — обратился к знаменосцу.

— Так точно, ваше величество, — радостно гаркнул тот.

— Молодец! Служи дальше, — улыбнулся ему император, благосклонно окинув взглядом молодых офицеров–ассистентов.

Ляховский забыл дышать, стоя у знамени и восторженно глядя на императора: «Нет! Не мог этот невысокий человек с погонами полковника на плечах, приказать стрелять в свой народ в тот злосчастный январь пятого года. Не Мог! Мог его дядя, великий князь Владимир, но только не он…»

Такими добрыми показались подпоручику серые глаза государя.

У Рубанова уже не было в душе того внутреннего трепета, что испытывал, будучи юнкером. Государь — это Россия! А Россию следует защищать, не жалея жизни.

Барабаны смолкли. Всё замерло вокруг. Стих даже лёгкий ветерок и перестали шелестеть листья деревьев. Лишь удары сердца в груди подпоручика и нарушивший торжественность тишины весёлый голос знаменосца:

— Рад стараться, ваше величество.

Замерший в четырёх шагах позади барабанщиков оркестр заиграл марш полка.

Раздалась команда: «Вольно», и император соблаговолил отведать «пробную порцию» из солдатского котла, которую торжественно преподнёс ему фельдфебель 1-ой роты.

— Спасибо, Пал Палыч, — поблагодарил его император и принял серебряную чарку с водкой, что поднёс другой ветеран, фельдфебель 2-ой роты Иванов.

— Прими, Василий Егорович, царский рубль, — отблагодарил его император, по–солдатски занюхав «винную порцию» ржаным хлебом и закусив. — Орлы! — похвалил «полковую аристократию».

После рюмочки настроение стало отменным.

— Пал Палыч, глаз ещё остёр и рука крепка? — оценивающе оглядел фельдфебеля, задержав взгляд на георгиевском крестике.

— Так точно, ваше величество, — в волнении разгладил седую, на две стороны, бороду.

— А вон в ту ворону попадёшь? — усмехнулся государь, кивнув головой в сторону высоко летящей птицы.

— Постараюсь, ваше величество. Дайкось сюда, — забрал винтовку у камчадала и быстро прицелившись, чтоб не успела далеко улететь, выстрелил.

Ворона камнем упала на землю.

Ряснянский с облегчением выдохнул воздух, а Пал Палыч, вернув винтовку владельцу, вновь разгладил бороду.

— Герой! Есть ещё порох в пороховницах, — восхитился государь, обернувшись к свите.

Правильно всё понявший флигель–адъютант, подошёл и протянул часы с выгравированным российским гербом на серебряной крышке.

— Прими, Пал Палыч мой подарок за верную службу и меткую стрельбу.

— Ваше величество, — нарушив все пункты устава, только и смог произнести ветеран, не стесняясь побежавших из глаз слёз. — Да я–я… За Вас и Россию…

Расчувствовавшийся Николай, которому тоже, почему–то, захотелось плакать, поспешил в машину.

— Да-а! — только и смог произнести Ряснянский, рассматривая царский подарок. — Павел Буре… И портрет императора в нашей форме и гренадёрке на циферблате, — позавидовал фельдфебелю. — На всю жизнь тебе память, Пал Палыч, — возвратил ему часы. — По два пива нижним чинам 1-ой роты.

— Э-эх! Ну почему император меня не попросил стрелять? — сидя на травке рядом с конкурентом, страдал Василий Егорович, грея своими стонами душу товарища. — Я бы этой вороне в глаз попал, — скорчив завистливую гримасу, наблюдал, как приятель, открыв серебряную крышку с гербом, вслух сказал — который час, хотя никто его об этом не просил.

Прибыв на место постоянной дислокации в Главном лагере, полк получил из штаба приказ готовиться к Высочайшему объезду лагеря и «заре с церемонией».

— В прошлом году пропустил этот прекраснейший ритуал в жизнедеятельности императорской армии, — делился мыслями с подпоручиком Рубанов, глядя, как рота пилит, колет и строгает, помогая семёновцам воздвигать арку, под которой из Красного Села проедет государь.

Неподалёку от неё солдаты возводили высокий помост из досок для музыкантов.

Не успели ещё доделать, как подвезли несколько бочек с зелёной краской, и солдаты–маляры тут же стали красить арку с помостом в зелёный цвет.

— День солнечный, высохнет быстро, — радовался капитан–семёновец.

— Господин капитан, — обратился к нему Рубанов, — флагами, цветами и гирляндами из зелени без нас украсите строения? В полку тоже дел хватает…

— Да, да, конечно, поручик. Благодарю за помощь, — козырнув, побежал приглядывать, как ставят напротив помоста, среди берёзок и тополей, большую царскую палатку.

В Павловском полку во всю кипела работа, коей руководил сам полковник Ряснянский.

Нижние чины, мокрые от пота, посыпали переднюю линейку, по которой проследует государь, просеянным песком. Затем, отбивая по шнуру, устилали по краям дёрном. Другие солдаты ставили на передних линейках пёстрые мачты, развешивая на них государственные и полковые флаги, украшая свободные места зеленью.

Объезд лагеря, согласно давней традиции, начинался полшестого вечера.

Император, в форме Семёновского полка, несколько минут постоял на крыльце простенького деревянного Красносельского дворца, любуясь липами и берёзами. Глянув вдаль на зелёные холмы, полого спускающиеся к станции, направился к возку — на авто ехать не захотел.

Два конюха с трудом удерживали бьющую копытами тройку породистых лошадей. За ней выстраивалась свита.

Тройка рысью пошла по утопающим в садах улицам Красного Села, вдоль которых выстроились кирасиры и конная артиллерия. Спустившись с пологого холма вниз, возок покатил между штабных бараков, где построились и кричали «ура» полки 2-й гвардейской кавалерийской дивизии.

«Когда–то ей командовал Максим Акимович Рубанов, — видимо по ассоциации с конными полками вспомнил её командира. — Следует как–нибудь встретиться с ним и побеседовать», — выехал к правому флангу авангардного лагеря.

Усмехнулся, услышав молодые голоса дневальных:

— Все–е на линию–ю!

«Уже часа два, наверное, там стоят».

Тройка замедлила ход, а за ней и ехавшие позади коляски с императрицей и свитой. Войска кричали «ура», когда император проезжал мимо их строя.

Два часа длился объезд. И столько же времени не смолкало «ура» и гимны полковых оркестров.

Затем государь вернулся к палатке, что разбил Семёновский полк, и стоя во фрунт и держа руку у козырька фуражки, выслушал российский гимн.

Солнце медленно заходило, скрываясь за поросшими лесом холмами.

Оркестр умолк и наступила тишина.

В 9 часов вечера со свистом прочертила небо сигнальная ракета, показав, что настало время вечерней зори.

Тут же раздались артиллерийские выстрелы, а после них по всему лагерю послышалась дробь барабанов и звуки труб.

И вновь — тишина.

У императора счастливо замерло сердце от мысли, что подобные минуты, стоя на этом же месте, переживали его отец, а до этого — дед. И ему даже показалось, что они где–то здесь, рядом, только растворились в вечернем воздухе и листве.

К помосту с музыкантами вышел старый седобородый барабанщик лейб–гвардии Гренадёрского полка. Сурово осмотрел построенные войска, и неожиданно молодым и звучным голосом скомандовал:

— Музыканты, барабанщики и трубачи. На молитву–у… Шапки долой!

И государь увидел, как стоя во фрунт, генералы его свиты сняли фуражки и замерли, восторженно глядя на седобородого барабанщика.

По его команде снял фуражку и Николай, вдруг почувствовав себя не царём, а воином, готовым жизнь свою отдать за Россию. На протяжении семи вёрст солдаты дружно, многотысячным голосом выводили «Отче наш…»

«Вот она мощь!!! — не сумел сдержать слезу государь. — Мощь России и Православия!!!»

И вновь наступила тишина.

Старый барабанщик надел фуражку и скомандовал:

— Музыканты, барабанщики и трубачи — накройсь.

Незаметно вытерев слезу, Николай надел фуражку и вновь стал Царём.

Выступив вперёд, начал принимать рапорты вахмистров и фельдфебелей шефских полков и батарей. Не офицеров, а нижних чинов, показывая этим, что главный защитник Отечества — простой солдат.

«Вот она, важнейшая спайка Русской земли, — думал он, отдавая честь нижнему чину. — Православие и народ. А скрепляет эти две ипостаси самодержавие. Крепок в русских руках обоюдоострый духовный и стальной меч, если простые люди верны призыву «За Бога, Царя и Отечество!»

ОБ АВТОРЕ

Валерий Аркадьевич Кормилицын родился в 1954 году на Сахалине. Отец — Аркадий Васильевич Кормилицын, воен- нослужащий, поэтому Валерий всё детство скитался по военным гарнизонам СССР: Кирсанов, Балашов, Ахтубинск Астраханской области, где в 1971 году окончил среднюю школу и приехал в Саратов. В 1972 году поступил в Саратовский юридический институт на вечерний факультет. С 1973 по 1975 год служил в рядах СА. После демобилизации учебу не продолжил, а пошел работать на завод. Затем поступил на заочный факультет Саратовского юридического института. Окончив его, работал на заводе С. Орджоникидзе старшим инженером по технике безопасности.

В 2007 году опубликовал роман «Излом», в 2008 году напе- чатал пародийный боевик «На фига попу гармонь», в 2011 году — роман «Разомкнутый круг». Член Союза писателей России.

Примечания

1

Фейерверкер. Унтер–офицерский чин в артиллерии.

2

Так спокон века в Павловском полку назывался солдат, прислуживающий фельдфебелю.

3

Так в Петербурге называли парикмахеров.

4

Далила — коварная женщина. Выведала тайну Самсона и выдала её филистимлянам.

5

Лайба — двухмачтовая или трёхмачтовая парусная шхуна небольшого водоизмещения.

6

Шлафрок — домашний халат. (уст).

7

Сажень. 2,13 метра.

8

Епитрахиль — по–славянски «нагрудник» — символ власти Христовой, данной священнику.

9

Жан Жорес — руководитель правого крыла Французской социалистической партии, активный участник движения солидарности с российской революцией 1905–1907 г. г.

10

Эдуард Мари Вальян — французский социалист, в прошлом член Исполнительной комиссии Парижской коммуны.

11

Вершок — 4,5 см. Раньше при указании роста лошади оговаривали только то, что превышало 2 аршина (142 см.) Так что рост лошадей составлял 165 см. Кстати, ершовский Конёк–горбунок «ростом ровно в три вершка» был вовсе не «малюточка» — 155 см.

12

29 июня (ст. стиль). День св. апостолов Петра и Павла. Начало летней охоты в царской России.

13

Карбонарии (с итальянского — угольщики) — тайное политическое общество, игравшее видную роль в истории Италии и Франции в первые три десятилетия девятнадцатого века. Задачей этого общества было уничтожение политического деспотизма и установление свободных демократических учреждений.

14

Погон генерал–адьютанта в отставке без вензелей. Генеральский зигзаг на погоне покрывался полоской 3,8 вершка (17 мм), галуна противоположного цвета. Серебряный погон с продольным золотым зигзагом вместо серебряного и наоборот.

15

Повстанец. (лат.) Участник восстания.

16

Н. П.Михневич (1849 – 1927) — военный теоретик. С 1918 г. служил в Красной Армии, преподавал в Артиллерийской академии РККА.

Content

ДЕРЖАВА
том третий

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

ОБ АВТОРЕ

Примечания