Гарри Кемельман

В субботу рабби остался голодным

Анне

От издателя

Книги Гарри Кемельмана известны во всем мире и вот уже почти сорок лет уверенно себя чувствуют в мировом Океане детективов. Герой Кемельмана, застенчивый молодой раввин-ученый, конечно же, напоминает и знаменитого отца Брауна (хотя бы своей неряшливостью в одежде), и средневекового английского монаха брата Кадфаэля — любовью к уединению, и китайского судью Ди — вниманием к тончайшим различиям в вероисповеданиях. И всех их — твердостью своих религиозных убеждений. И, конечно же, неподдельным интересом ко всем проявлениям жизни. И замечательным чувством юмора…

Но есть и отличие. Это не детективы действия — это детективы размышления. «В Талмуде есть все» — говорит рабби Смолл, и, виртуозно применяя диалектический метод его изучения, из любой ситуации выходит, как и положено любому детективу-любителю детективом-победителем.

А читателя ждут еще девять увлекательных и познавательных книг (шесть из них названы также по дням недели — от субботы до четверга) с хитроумными сюжетами и множеством интересных деталей о жизни еврейской общины маленького городка в Новой Англии.

Об авторе

Гарри Кемельман, родившийся в 1908 году в Бостоне, штат Массачусетс, создал образ одного из самых известных детективов-священнослужителей — рабби Дэвида Смолла. Писательская карьера Кемельмана началась с коротких рассказов для журнала «Эллери Квинс мистери мэгэзин», героем которых был профессор из Новой Англии Никки Вельт. Первый из этих рассказов, «Прогулка длиной в девять миль», считается классическим (позже под этим названием вышел сборник рассказов о Вельте). Серия романов о рабби Смолле началась в 1964 году с романа «В пятницу рабби долго спал», который стал бестселлером и в 1965 г. принес Кемельману премию Эдгара По за «Лучший первый роман».

Гарри Кемельман умер в 1996 году.

Как возник рабби Смолл

Предисловие Гарри Кемельмана

Я родился и вырос в одном из еврейских кварталов Бостона. Мы несколько раз переезжали, но всякий раз — в еврейский квартал, то есть в такой, где живет достаточно евреев, чтобы обеспечить рентабельность еврейских мясной и бакалейной лавок. В последней можно было купить селедку и ржаной хлеб с твердой коркой вместо упакованных в вощеную бумагу круглых булок, которые продавались в обычных магазинах и которых, согласно рекламе, «не касалась рука человека» (ну конечно же). Эти лавки должны были располагаться так, чтобы от любого дома до них можно было дойти пешком: в те дни мало у кого были машины, да и те зимой стояли в гаражах, так как улицы не расчищали от снега, а только посыпали песком. В любом районе, где были рентабельны эти две лавки, были рентабельны и школа с синагогой.

Я пропускал школу каждый еврейский выходной, потому что ходил с отцом в синагогу. Там я бормотал положенные отрывки так быстро, как только мог, но мне никогда не удавалось сравняться в скорости с отцом. Он успевал прочесть «Амида»[1] и сесть, а я еще был на середине, хоть и спешил изо всех сил. На Верховные праздники[2], когда синагога была набита битком, под предлогом, будто я иду на балкон к матери, мне удавалось улизнуть, чтобы поиграть с другими мальчишками, а позже, когда я подрос, — пофлиртовать с девочками.

В синагоге все прихожане читали отрывки из Торы[3] на иврите, однако лишь немногие понимали значение произносимых ими слов. Мы не молились — по крайней мере в том смысле, что ничего не просили и ни о чем не умоляли. Мы произносили благословения и слова благодарности и читали отрывки из Библии и псалмы. Если молитвы и содержали какие-то просьбы, то они касались земли Израиля и еврейского народа в целом. Возможно, я упрощаю, но все же показательно, что наш эквивалент молитвы «Отец наш небесный, хлеб наш насущный дай нам на сей день» звучит как «Благословен Ты, Господь, породивший хлеб из земли».

Пятьдесят лет назад я переехал в один из городков Новой Англии — «янки-городок», названный в моих книжках Барнардс-Кроссингом. Евреев там было немного, и когда они решили учредить синагогу, ее пришлось сделать консервативной (о трех, конечно, не могло быть и речи), — чтобы характер службы не был слишком чужд ни для нескольких пожилых ортодоксов, ни для реформистов[4]. По правде говоря, большинство из них о своей религии знали очень мало или совсем ничего. Они были американцами во втором или третьем поколении. Их родители немногое усвоили от своих родителей-иммигрантов и еще меньше передали своим детям. Лишь один-два человека из числа старых ортодоксов соблюдали дома кашрут[5].

О религии как таковой они знали по книгам или фильмам, но принципы иудаизма им были почти неизвестны. Типична реакция одного молодого адвоката, который попросил нанятого общиной раввина благословить только что купленный им кадиллак. Он удивился и обиделся, когда раввин ему отказал, сказав, что не может благословить вещь. Большинство друзей адвоката, которым он рассказал об этом в синагоге, отнеслись к этому так же.

Несоответствие между взглядами раввина и прихожан и возникавшие в результате этого проблемы показались мне весьма занимательными, и я написал об этом книжку. Мой издатель, Артур Филдс, счел ее скучноватой и в шутку предложил мне оживить текст, добавив в него кое-какие захватывающие моменты из моих детективных рассказов. Проходя как-то мимо большой стоянки для машин возле нашей синагоги, я вдруг поймал себя на мысли, что это очень удобное место, чтобы спрятать труп. И поскольку раввин — это человек, обладающий юридическими знаниями, чья главная функция — разрешать представленные на его рассмотрение споры, мне показалось, что в качестве детектива-любителя, докапывающегося до истины, это будет идеальный персонаж. Так родился рабби Дэвид Смолл.

Глава I

Но в десятый день седьмого месяца этого — День искупления, священное собрание будет у вас, и смиряйте души ваши… Никакой работы не делайте в сам этот день… это — вечное установление для всех поколений ваших, во всех поселениях ваших. Это суббота покоя для вас, и смиряйте души ваши в девятый день месяца вечером: от вечера до вечера соблюдайте покой ваш.

В этом году День искупления[6] совпал с шабатом[7], так что девятый день месяца по еврейскому календарю пришелся на пятницу, а десятый — на субботу. Это не добавило празднику святости (ибо это было невозможно), но позволило большинству евреев соблюсти его, не прерывая обычной рабочей недели. Вечером в пятницу еврейская община Барнардс-Кроссинга, как и евреи во всем мире, была занята подготовкой к этому самому священному дню года. Женщины готовили ужин — как правило, более обильный и изысканный, чем обычно: не только для того, чтобы резче подчеркнуть следующий за ним двадцатипятичасовой пост, но и для того, чтобы придать всем силы для его соблюдения. Мужчины рано ушли с работы, чтобы успеть помыться, переодеться в праздничную одежду, поужинать и попасть в синагогу до захода солнца, когда торжественное чтение «Коль-нидрей»[8] возвестит о наступлении праздника.

Дэвид Смолл, молодой раввин общины, закончил одеваться и предстал перед критическим взором своей жены Мириам, которая должна была проверить, все ли в порядке. Рабби был среднего роста и, несмотря на прекрасное здоровье, отличался худобой и бледностью. Его темные, глубоко посаженные глаза за стеклами очков смотрели задумчиво-грустно, голова всегда была слегка наклонена вперед, словно он, ссутулившись, вглядывался в книгу.

У жены рабби — миниатюрной и жизнерадостной женщины с копной светлых волос, которые, казалось, перевешивали ее, — были большие голубые глаза и открытое выражение лица, которое можно было бы назвать наивным, если бы не решительный маленький подбородок. В ней было что-то детское, и этому впечатлению не мог помешать даже большой живот, свидетельствовавший о том, что она на последнем месяце беременности.

— Костюм, Дэвид. Пиджак как-то перекошен. Стань прямо и расправь плечи.

Он попытался.

— Это из-за верхней пуговицы. Она на добрых полдюйма правее и тянет лацкан.

— Она оторвалась, и я сам ее пришил — ты была на собрании «Хадассы»[9].

— Давай сюда пиджак, я перешью. — Она придирчиво изучила пуговицу. — Зачем ты взял голубую нитку, если костюм серый?

— Вообще-то это белая нитка. Я закрасил ее авторучкой. И потом, во время службы все равно сверху будет китл[10].

— Но до храма еще надо дойти. А если будешь беседовать с прихожанами после службы? И ботинки у тебя пыльные.

Он начал тереть носок ботинка о заднюю сторону штанины.

— Дэвид!

— Они все равно запылятся по дороге, — сказал он извиняющимся тоном.

— Возьми щетку.

Рабби издал слабый вздох в знак протеста, но пошел в заднюю прихожую, и вскоре она услышала, как он орудует сапожной щеткой. Когда он вернулся, она помогла ему надеть пиджак, поправила его на плечах, как делают портные, застегнула пуговицы и похлопала по груди.

— Ну вот, так-то лучше.

— Теперь все в порядке? Признан годным?

— Ты просто красавец, Дэвид.

— Ну и хватит с этим.

Рабби вытащил из бумажника две однодолларовые бумажки, одну дал жене, вторую оставил себе. Потом стал машинально засовывать бумажник обратно в задний карман, но спохватился, пошел в комнату и положил его в ящик бюро. По субботам он не носил с собой денег.

Вернулся он с молитвенником в руках, полистав его, нашел нужное место и подал жене раскрытую книгу.

— Вот молитва.

Мириам прочла вслух на иврите место, которое поясняло, что эти деньги предназначаются на благотворительные цели как частичное искупление ее грехов. Потом она сложила банкноту и сунула ее в прорезь голубой жестянки для пожертвований, которую держала на полке в кухне.

— Одного доллара достаточно, Дэвид?

— Это ведь только символ. — Он просунул в щель и свою бумажку. — Знаешь, мой дедушка — он жил с нами последние годы своей жизни — обычно жертвовал живого петуха, которого, как я слышал, отдавали бедным. Согласно обычаю, мужчина жертвовал петуха, а женщина — курицу. В твоем положении уместно было бы пожертвовать курицу и яйцо.

— Шутишь.

— Нет, я серьезно.

— И что будет с яйцом?

— Ну, думаю, его придется съесть.

— Звучит как-то по-людоедски.

— Вот именно. Поэтому у нас в семье обычно жертвовали деньги — как правило, в количестве, кратном восемнадцати. Отец специально для этой цели собирал монеты — десятицентовики, насколько я помню. Они с матерью бросали по восемнадцать десятицентовиков, а я, как малолетний, — восемнадцать пенни.

— Почему именно восемнадцать?

— Потому что в иврите числа обозначаются буквами, согласно их порядковому номеру в алфавите; две буквы, соответствующие числам восемь и десять, составляют слово хай, что значит жизнь, — в общем-то, конечно, каббалистический вздор. Между прочим, сегодня восемнадцатое сентября, что придает всему этому дополнительную значительность! Надо было позаботиться о монетах.

— У меня есть целая куча пенни, Дэвид.

— Мне кажется, что бедняк все же больше оценит доллар, чем восемнадцать центов. Ладно, на этот раз уж как есть, а на будущий год надо не забыть. А теперь пора поесть, не то опоздаем.

Они сели за стол, и рабби произнес благословение. Зазвонил телефон. Рабби был к нему ближе и взял трубку. Из нее раздался громкий голос.

— Это рабби? Рабби Смолл? Это Стэнли. Ну, помните, Стэнли Добл из храма.

Стэнли был сторожем при храме, а также поддерживал там порядок и занимался всяким текущим ремонтом. Он встречался с рабби почти каждый день, но когда звонил, всякий раз считал нужным представиться как «Стэнли Добл из храма», словно это был какой-то дворянский титул.

— Извините, что беспокою вас, рабби, но тут усилитель что-то барахлит.

— Что с ним такое?

— Да не хочет работать, как надо. Воет.

— Может быть, к вечеру сам наладится? — предположил рабби, для которого любое техническое устройство было загадкой: ему казалось, что они выходят из строя в силу какого-то каприза и могут исправиться сами, если оставить их в покое. — Или как-то отрегулировать? — добавил он с надеждой.

— Я проверил проводку. Ничего не нашел. Думаю, это микрофон. Наверное, поломался.

— Вы можете кому-то позвонить, чтобы отремонтировали? Может, той фирме, что устанавливала систему?

— Это бостонская фирма.

Рабби посмотрел на часы.

— Тогда уже нет смысла звонить. Может, найти кого-то в Линне или Салеме?

— Да поздновато уже, рабби. Почти все уже закрыты.

— Ну, тогда я просто буду говорить чуть громче. Наверное, надо позвонить кантору и его тоже предупредить.

— О’кей, рабби. Извините, что побеспокоил, но я подумал, что вы должны знать.

Рабби вернулся к супу, который жена поставила перед ним. Едва он начал есть, как телефон снова зазвонил. Это была миссис Робинсон, председатель женской общины.

— Рабби, это Сью Робинсон. — В ее голосе слышалась одышка, как будто она бежала за ним и нагнала только на углу. — Простите, что нарушаю ваши предпраздничные размышления, но это ужасно важно. Вы ведь собираетесь огласить благодарность за цветочное оформление, так? — Это звучало как обвинение.

— Разумеется. Одну минутку. — Он открыл свой молитвенник на странице, заложенной листком бумаги. — Вот у меня записано: «Цветочное оформление — благодаря любезному содействию женской общины».

— Так вот, тут изменение. У вас есть под рукой карандаш и бумага? Я подожду.

— Все в порядке, слушаю вас.

— Роза Блум… Нет, лучше запишите: мистер и миссис Айра Блум, в память о ее отце Дэвиде Айзеке Лэвине.

— Лэвине?

— Именно так, она произносит это «Лэвин» — Л-э-в-и-н, с долгим «э». Она утверждает, что это ближе к древнееврейскому произношению, чем «Левин». Это так, рабби?

— Думаю, что да.

— Ну, если вы так считаете, тогда конечно, хотя на мой слух это все же звучит как-то неестественно. В общем: «Цветочное оформление — благодаря любезности мистера и миссис Айра Блум». И пожалуйста, не перепутайте имена, рабби, — сказала она с нажимом. — Я бы предупредила раньше, но она сама позвонила мне всего полчаса назад.

— Не перепутаю. — И он прочитал миссис Робинсон продиктованное ею объявление.

— Великолепно. Да, и еще рабби. Скажите это Мириам. Ей тоже следует знать.

— Конечно. Я скажу ей.

Рабби аккуратно переписал то, что наспех набросал карандашом, причем имена вывел четкими печатными буквами, чтобы не сделать ошибки, зачитывая объявления с кафедры. Вернувшись к столу, он съел несколько ложек супа и покачал головой.

— Пожалуй, больше не смогу, — сказал он извиняющимся тоном.

— Уже, наверное, остыл, — сказала Мириам и убрала тарелку.

Снова зазвонил телефон. Это была миссис Розофф.

— Скажите, рабби, — начала она, стараясь говорить спокойно, — я не хочу беспокоить вас в такое время, но сколько весит Тора? Ну, вы понимаете — Свиток?[11]

— Я не знаю, миссис Розофф, а что? Свитки бывают разных размеров, так что, наверное, чуть-чуть отличаются по весу. Это важно? По-моему, большинство наших Свитков весят примерно тридцать фунтов каждый, но точно я не знаю.

— Да, для меня это важно, рабби. Моего мужа на прошлой неделе уведомили, что на Йом-Кипур он удостоен почести. Он будет хагбаха, как они сказали. И я только что выяснила, что это значит. Это значит, рабби, что он должен поднять Свиток над головой, держа его за ручки. Это такую честь вы оказываете человеку, который меньше трех лет назад перенес сердечный приступ и до сих пор не выходит на улицу без пузырька с нитроглицерином? Такие у вас почести, рабби? Вы что — хотите, чтобы у моего мужа случился сердечный приступ прямо там, у алтаря?

Рабби попытался объяснить, что почести распределяются ритуальным комитетом и он уверен — они не знали о состоянии здоровья мистера Розоффа.

— Вообще-то все не так уж страшно, миссис Розофф, потому что хагбаха — это один из пары. Есть хагбаха и есть глила. Хагбаха поднимает Свиток, а глила сворачивает его и связывает. Вашему мужу достаточно только сказать, что из этих почестей он предпочитает сворачивать Свиток, и поднять его поручат другому.

— Вы не знаете моего мужа. Думаете, он признается в том, что не может поднять Свиток, после того как вы объявите, что он удостоен этой чести? Да мой великий герой скорее рискнет заработать сердечный приступ!

Рабби пообещал миссис Розофф уладить это дело и, не полагаясь на свою память, сразу же набрал номер Мортимера Шварца, президента конгрегации[12], который обычно объявлял с кафедры о почестях.

— Хорошо, что вы позвонили, рабби, — сказал тот, выслушав его. — Я сам собирался, но очень уж не хотелось беспокоить вас в такое время. Вы слышали про усилитель?

— Да, Стэнли говорил мне.

— Дело не так уж плохо, как он, наверное, вам сказал. Когда говоришь прямо в микрофон, идет такое легкое гудение, но его вполне можно устранить, снизив уровень громкости. А вот если говорить не в самый микрофон, тогда он действительно воет. Так что если вы запомните и будете говорить прямо в микрофон…

— Не уверен, что запомню, мистер Шварц, но вообще-то мне кажется, что я смогу обойтись и без микрофона.

— Я имел в виду завтрашний день. Завтра будет намного тяжелее: служба целый день, да притом на пустой желудок.

— Я уверен, что мы справимся. В зале хорошая естественная акустика.

— А что, если я раздобуду какого-нибудь техника, чтобы он занялся системой сразу после сегодняшней вечерней службы?

— Боюсь, что об этом не может быть и речи, — поспешно сказал рабби.

— Что ж, может, вы и правы. Это обойдется недешево, да и люди могут заметить, что в храме горит свет. Значит, вы согласны без микрофона?

Рабби вернулся к столу.

— Мортимер Шварц проявил заботу, — сказал он. — Несомненное влияние духа Йом-Кипура.

Он наполовину справился с жареным цыпленком, когда телефон зазвонил снова. Мириам решительно двинулась к нему, но муж отстранил ее.

— Это, наверное, меня. Похоже, я весь вечер буду разговаривать по телефону с людьми, которые не хотят меня беспокоить. — И он снял трубку.

— Рабби Смолл.

— О, рабби, как я рада, что застала вас. Это миссис Друри Линскотт. Я не принадлежу к вашей конфессии, но мы с мужем наилучшего мнения о вашем народе! Вообще-то главный помощник моего мужа — человек, которому он больше всего доверяет, — чистокровный еврей. — Она замолкла, ожидая должного выражения признательности.

— Понятно, — пробормотал рабби.

— Так вот, муж говорит, что Мортон… Это помощник моего мужа, Мортон Цолль — вы его знаете?

— Я… что-то не припоминаю.

— Прекрасный человек, действительно очень надежный. Так вот, муж утверждает, будто Мортон сказал ему, что начиная с сегодняшнего захода солнца ему нельзя ни есть, ни пить — даже воды — до завтрашнего захода солнца. Я просто не могу в это поверить! По-моему, муж что-то не так понял.

— Нет, это истинная правда, миссис Линскотт. Мы постимся от заката до заката.

— В самом деле? И все это время он не должен выполнять никакой работы?

— Совершенно верно.

— О!

Рабби подождал.

— Что ж, очень хорошо. — И она повесила трубку.

Рабби озадаченно посмотрел на телефонную трубку и тихонько положил ее на место.

— И что это было? — спросила Мириам.

Рабби пересказал ей разговор.

— Теперь я буду подходить к телефону, — заявила она. Почти тут же раздался новый звонок. Мириам отстранила мужа и сняла трубку.

— Это кантор Цимблер, — прошептала она, прикрыв трубку рукой.

— Я поговорю с ним.

Голос кантора звучал крайне возбужденно.

— Рабби, вы слышали про усилитель? Стэнли позвонил мне, и я сразу поехал в храм. Я звоню отсюда. Я только что его проверил, и это просто ужас. Я попробовал спеть «Хинени хеони мемаас», и звук был, как у старого граммофона с тупой иглой. А стоило чуть-чуть отвернуться от микрофона, как начиналось «у-у-у, у-у-у» — прямо пожарная сирена. Что будем делать, рабби?

Рабби улыбнулся. Интересно, надел ли кантор свой талес[13] и шикарную белую ермолку, чтобы проверить усилитель? Кантор Цимблер, маленький толстый человечек с черными усиками и козлиной бородкой, был похож на шеф-повара из рекламы спагетти. У них с рабби была общая комната для облачения, и кантор настоял, чтобы на дверь повесили зеркало в полный рост. Еще в позапрошлом году он служил в одной ортодоксальной конгрегации и, нанимаясь на свою теперешнюю должность, послал вместе с резюме одну из афиш, которые использовал для рекламы сольных концертов. Там он фигурировал как Йоселе Цимблер. С тех пор он заказал новые афиши, на которых был представлен как «его преподобие Джозеф Цимблер».

— С вашим голосом, кантор, усилитель, по-моему, не нужен.

— Вы так думаете, рабби?

— Даже не сомневаюсь. И потом, вы ведь по своим воззрениям ортодокс?

— Ну и что?

— Ну и я думаю, что вы вряд ли захотите воспользоваться каким бы то ни было усилителем. Это ведь электрическая система, как я понимаю, и ток там возникает и прерывается вследствие модуляций вашего голоса.

— И что?

— А то, что это вроде того, как если бы в течение всей службы вы включали и выключали свет.

— Ну-у-у… — Кантора это явно не убедило.

— Именно поэтому многие ортодоксальные конгрегации не пользуются усилителями в субботу, а Йом-Кипур — это ведь вообще суббота суббот.

— Это правда, рабби, — задумчиво сказал кантор. — Но мы же пользовались ею в прошлый Йом-Кипур, — добавил он тут же.

— Это потому, что мы консервативная конгрегация, а в консервативной синагоге это разрешено. Но в этом году праздник приходится на субботу, так что получается «суббота — суббот — суббот», — сказал рабби, медленно описывая круги свободной рукой на манер талмудистов, чтобы показать, как наслаивание суббот увеличивает святость праздника. — Так что можно считать, что если это правило действует в субботу для ортодоксальной синагоги, то в Йом-Кипур оно должно действовать и для нас, консерваторов, а в субботу третьей степени, как в этом году, его следует применять даже к реформистским конгрегациям.

Кантор удовлетворенно крякнул, что засвидетельствовало победу рабби, и он вернулся к столу. Мириам с улыбкой покачала головой.

— Ну и пилпул[14] ты выдал!

— Может быть, — нехотя признал рабби. — Но все же, если учесть, что пилпул — это выявление тончайших, как волосок, различий, и раввины не одну тысячу лет пользовались им для доказательства своей правоты, в которой их уже убедил собственный здравый смысл, то своей цели он достигает. В данном случае я обратил во благо то, с чем так или иначе пришлось бы смириться. Благодаря этому кантор почувствует себя богобоязненным и благочестивым, а не обиженным. — Он рассмеялся. — Эти канторы, как дети, — почти все. Может, это из-за того, что они всегда называют себя уменьшительными именами: Йоселе, Мотеле, Ицекель?

— А если я буду называть тебя Довидель, удастся мне удержать тебя за столом, пока ты не кончишь есть? Не забывай — впереди долгий пост.

Телефон больше не звонил, и рабби без помех выпил свой кофе. Мириам убрала со стола, вымыла посуду и переоделась.

— Ты уверена, что прогулка пешком тебе не повредит? — заботливо спросил рабби.

— Конечно, не повредит. Доктор велел мне как можно больше двигаться. Пошли скорее, а то опять начнутся эти дурацкие звонки.

Была половина седьмого, и хотя солнце должно было сесть только через час, служба сегодня начиналась на пятнадцать минут раньше. Дорога до храма занимала всего двадцать минут пешком, но сегодня было желательно попасть туда заблаговременно. Супруги уже направились к двери, когда раздался телефонный звонок.

— Пускай звонит, Дэвид.

— И весь вечер гадать — кто это был? Не волнуйся, я постараюсь коротко.

— Рабби? — раздался в трубке низкий, хриплый и настойчивый голос. — Это Бен Горальский. Можно вас попросить об услуге? Не могли бы вы по дороге в храм заехать к нам? Это чрезвычайно важно. Отец очень болен.

— Но мы как раз собрались выходить, чтобы дойти пешком. Времени у нас не очень много, да и дом ваш не по пути.

— Рабби, вы должны зайти. Это вопрос жизни и смерти. Я пришлю за вами машину, а потом могу отвезти вас в храм. Это ведь не страшно, если вы проедетесь? Вы же только после служб не пользуетесь машиной? А времени все это займет не больше, чем если бы вы пошли пешком, так что не волнуйтесь.

— Ну…

— Машина уже выезжает. Она будет у вас через несколько минут.

Глава II

Хью Лэниган, шеф полиции Барнардс-Кроссинга, — симпатичный коренастый ирландец с белоснежными волосами — выдвинул вращающееся кресло из-за стола и, плюхнувшись на кожаное сиденье, развернулся лицом к посетителю.

— Чем могу помочь, святой отец? — дружелюбно спросил он.

Человек, сидевший в кресле для посетителей, был молод — не старше тридцати пяти — высок, с широкими плечами и мощной грудью. Колонноподобная шея увенчивалась красивым лицом с резкими чертами, окруженным светлыми вьющимися волосами, которые уже начали редеть, отступая ото лба двумя залысинами. Несмотря на пасторский воротничок и черный шелковый отложной воротник, он больше походил на футболиста, чем на англиканского священника. И действительно, в свое время, учась в Уобошском университете, Питер Додж был защитником сборной США и, прежде чем принять духовный сан, отыграл несколько сезонов в профессиональной команде.

— Я Питер Додж, помощник доктора Старджиса из церкви святого Андрея, — сказал он глубоким баритоном.

Лэниган кивнул.

— Я пришел пожаловаться на двух ваших сотрудников.

— Вот как? На кого именно?

— Я не знаю их имен.

— Номера жетонов?

— Тоже не знаю, но это те, что ездили в патрульной машине в среду вечером.

Лэниган бросил взгляд на график, висящий на стене.

— Лумис и Дерри. Оба хорошие ребята. Что же они натворили?

— В кафе «У Билла» вышел скандал — ну, в том кафе, что рядом с шоссе на Салем…

— Я знаю, где это.

— Ну да. Так вот, там случилась небольшая заварушка, и Билл — ну, хозяин, — попросил кое-кого выйти. Они вышли без споров, но, как я понял, околачивались поблизости и, когда подъезжали клиенты, уговаривали их не заходить в кафе. Конечно, это непорядок, но я уверен, что ничего злонамеренного в этом не было. Все было вполне добродушно, без злобы.

— Хотя они и не давали посетителям заходить в кафе?

— Я потом поговорил с хозяином, и он заверил меня, что не принял этого всерьез.

— А, так вас там не было во время самих событий?

— Нет, я проходил там позже.

— Во время своей регулярной вечерней прогулки?

Молодой человек посмотрел с удивлением.

— Вам известно, что я каждый вечер гуляю? Уж не хотите ли вы сказать, что я под полицейским надзором?

Лэниган улыбнулся.

— Это маленький городок, святой отец, но нам приходится охватывать достаточно большую территорию, и людей для тщательного контроля не хватает. В других городках то же самое. Чтобы обеспечить пешее патрулирование, требуется намного больше людей, чем готов оплачивать город, а патрульные машины или мотоциклы массу всего пропускают. Так что мы сочетаем оба вида патрулирования, и, чтобы контролировать ситуацию, стараемся узнавать обо всем заранее. Вы здесь недавно — несколько месяцев?

Додж кивнул.

— И вы, наверное, приехали из большого города… — Лэниган сделал паузу. — Со Среднего Запада, судя по вашему произношению…

— Из Саут-Бенда.

— Что ж, достаточно большой город. Люди, которые живут в больших городах, как правило, не замечают полиции, пока она им не понадобится. Для них полиция — это служба, которая должна заработать, когда им это потребуется, вроде водопровода или электричества: открыл кран — полилась вода, повернул выключатель — зажегся свет. Но в таком городишке, как этот, полицейские — такие же люди, как все. Они могут быть вашими соседями или друзьями, и вы можете быть знакомы с полицейским, как с любым другим соседом. Так что это часть нашей работы — знать о том, что происходит вокруг. Если патрульный во время обхода встречает человека, который идет по улице после наступления темноты, он может найти нужным заговорить с ним. — Лэниган посмотрел на молодого священника с усмешкой: — К вам никогда не подходил полисмен?

— Да, вскоре после того, как я приехал, но он только спросил, не нужна ли мне его помощь. Наверное, подумал, что я ищу какую-то улицу.

— И вы объяснили, что всегда после обеда прогуливаетесь?

— Ну-у-у…

— Вы начинаете прогулку от дома миссис Олифант, у которой живете на полном пансионе, идете вверх по Оук-стрит, сразу за Колониальным поселком, потом сворачиваете на Мейн-стрит, доходите по ней до Салемского шоссе, а потом вдоль берега возвращаетесь домой.

— Так вот, значит, как это делается?

— Да, вот так это делается.

— А если бы на мне вместо этого пасторского воротничка был… ну, была обычная одежда?

— Тогда полисмен был бы точно так же вежлив, но, возможно, задал бы чуть больше вопросов. И если бы вы объяснили, что просто идете к автобусной остановке, он, может быть, предложил бы вам подождать патрульной машины, которая вас подвезет.

— Понятно.

— Ну что ж, как я могу предположить, вы были возле кафе Билла около половины девятого, увидели группу возмущенных парней и спросили их, в чем дело?

— Один из них ходит в нашу церковь. Он сказал, — и остальные подтвердили это, — что полицейские их оскорбили и вели себя очень грубо. Там были два паренька-негра, и ваши люди обошлись с ними особенно бесцеремонно.

У Лэнигана мелькнула было мысль, что его собственный пастор, отец О’Шоннесси, назвал бы этих пареньков «цветными», но он не стал ее высказывать, опасаясь, что Додж еще чего доброго обидится.

— Значит, вы жалуетесь на то, что мои люди проявили излишнюю грубость? Они что — били их? Применяли дубинки?

— Прежде всего, я бы хотел, чтобы было ясно: патрульную машину не вызывали. Она просто проезжала мимо.

— Да, лавочку Билла мы проверяем два-три раза за вечер.

— Что должно означать, что ничего особо серьезного там не произошло.

— Именно так.

— Прежде всего меня беспокоит, что неграм досталось больше других. Здесь ведь не Алабама, надеюсь?

— Нет, здесь не Алабама. Вы как-то связаны с Движением за гражданские права, если не ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь.

— Хорошо. Ну и что же произошло с этими цветными парнями, что вас так расстроило?

— Во-первых, я возражаю против того, что их выделили среди других. Их толкнули, и один из них упал. Ваши люди сквернословили, а я считаю, что должностные лица…

— Может, в этом-то и дело? Я имею в виду, святой отец, что они — должностные лица, то есть состоят на службе у общества. Но они считают, что служат обществу Барнардс-Кроссинга, а не обществу вообще, а эти двое ребят были не из нашего города.

— Откуда вы знаете?

— Потому что у нас в Барнардс-Кроссинге нет цветных семей. И прежде чем вы сделаете поспешные выводы, позвольте уверить вас, что это не из-за того, что мы не желаем здесь цветных или заключили между собой какое-то джентльменское соглашение с целью не пускать их сюда. Просто цены на недвижимость здесь высокие, и большинству негров они не по карману.

Лэниган на секунду задумался, стоит ли попытаться объяснить этому чужаку положение дел в Барнардс-Кроссинге.

— Вы должны понять здешнюю ситуацию, падре. Эд Лумис, — я думаю, что это был Эд, — не имеет предубеждения против черных или любых других. У нас в городе вообще этого практически нет. Общий дух здесь такой: живи и давай жить другим. Через какое-то время вы сами это заметите. Наш город был основан людьми, которые покинули Салем, так как не желали, чтобы церковники указывали им, что можно и чего нельзя. И долгое время тут у нас не было ни церкви, ни священника. Здесь жили люди суровые, но терпимые, и я склонен думать, что эта традиция сохранилась до сегодняшнего времени. О здешнем духе терпимости вы можете судить хотя бы по тому, что мы, ирландские католики, решились осесть здесь в колониальные времена. Те два парня были из Салема, а у наших полицейских есть определенное предубеждение против посторонних — то есть против тех, кто не отсюда родом. Они называют их чужаками. Но я уверяю вас — Эд Лумис не имел в виду ничего личного. Может быть, и неправильно со стороны полиции Барнардс-Кроссинга применять к заезжим ребятам более убедительные методы, чем к своим, но это по крайней мере можно понять.

— Значит, вы их оправдываете?

— Я не оправдываю, я просто понимаю.

— Не думаю, что этого достаточно. Мистер Брэддок, председатель городского управления, — прихожанин нашей церкви, и я намерен поговорить с ним об этом.

Лэниган поджал губы, затем взглянул на настенные часы и, откинувшись в кресле, крикнул через коридор дежурному по отделению.

— Свяжись с патрульной машиной, Джо! Скажи, чтобы ехали прямо к храму и помогли там регулировать движение. Я говорил с рабби, он сказал, что съезжаться начнут около половины седьмого, а самый пик будет между без четверти семь и четвертью восьмого. После этого они могут ехать, а Лемл пусть останется еще на полчаса. На обратном пути они его подберут.

Он выпрямился в кресле и улыбнулся своему посетителю.

— Вперед, святой отец! Пойдите и поговорите с Элфом Брэддоком об Эде Лумисе. Он прекрасно знает Эда Лумиса. Во время регаты Эд у него рулевым.

Глава III

Колониальный поселок стал первым кварталом типовой застройки в Барнардс-Кроссинге, в районе Чилтон. Обычные шуточки, касающиеся типовой застройки, к Колониальному поселку были неприменимы: здесь можно было не опасаться, что муж, возвращаясь домой, перепутает двери и попадет не в тот дом. Хотя все дома в Колониальном поселке были построены по одному проекту, во внешней отделке использовались три разных стиля, так что каждый из стоящих рядом домов отличался от соседа. Невозможно было спутать гладкую дверь в стиле «модерн», украшенную тремя диагональными окошками, с белой филенчатой дверью в стиле «кейп-код»[15], имевшей по бокам два длинных, узких окна, или же с массивной дверью в стиле «ренессанс», которая висела на двух кованых железных петлях, щедро украшенных коваными же гвоздями, и отличалась маленьким квадратным окошком в черной чугунной раме. Фонарь над крыльцом и перила лестницы, ведущей к парадной двери, в каждом случае были выдержаны в том же стиле. Да и внутри, как не уставали подчеркивать агенты по недвижимости, фурнитура и осветительные приборы были подобраны безупречно: в домах в стиле «кейп-код» были дверные ручки в виде стеклянных шаров и хрустальные канделябры; в домах стиля «ренессанс» — ручки из кованой меди и квадратные фонари из цветного витражного стекла в кованых железных рамках; «модерн» же отличался дверными ручками из полированной латуни и такими же канделябрами слегка изогнутой формы.

И хотя участки под домами были скромных размеров — как правило, не больше пяти тысяч квадратных футов, — они обеспечивали уединенность, давая в то же время дополнительное преимущество — возможность установить более близкие отношения с соседями. Летом в Колониальном поселке обычным делом было пригласить соседей на барбекю, а несколько раз за сезон, в субботние вечера, жители поселка собирались на общие вечеринки.

Старшее поколение горожан смотрело на Колониальный поселок свысока. Сами они жили в уродливых, но зато прочных и просторных викторианских домах, застройку же поселка называли не иначе, как «крекерные коробки», и ехидно называли их затопленные ливнями подвалы домашними бассейнами. Это было несправедливо. Затапливало не все подвалы в Колониальном поселке — только те, что находились в нижней части района.

Неправдой было и то, что поселок заселен одними евреями, ибо здесь жило почти столько же и неевреев. Например, один конец улицы Брэдфорд-лейн, где жили Айзек и Патриция Хирш, был и впрямь чисто еврейским, но на другом ее конце жили некий Венути, некий О’Хирн и Стан Падефский — поляк.

Сегодня, накануне Йом-Кипура, во многих домах Колониального поселка царила суматоха — семьи собирались в храм. Дома у Хиршей, впрочем, было относительно спокойно. Патриция Хирш — высокая, статная женщина лет тридцати с небольшим, рыжеволосая, с веснушками и большими голубыми глазами — уже закончила ужинать и убирала со стола посуду. Она часто ужинала в одиночестве, так как никогда нельзя было сказать, в котором часу муж придет с работы. Обычно ее это не беспокоило, но сегодня она пообещала Лиз Маркус — соседке из дома напротив — посидеть вечером с ее детьми, чтобы та смогла успеть на молитву «Коль-нидрей». Муж запаздывал, и это сердило Патрицию, тем более что утром она специально попросила его вернуться пораньше. Ужин был приготовлен ему в крошечной столовой, отделенной от гостиной расписной книжной полкой (в домах в стиле «ренессанс» вместо полки была кованая железная ограда, а в стиле «модерн» — низкая стенка из стеклянных кирпичей). Пат посмотрела на часы и уже собиралась позвонить мужу на работу, чтобы удостовериться, что он уже ушел, когда услышала, как он открывает ключом дверь.

Внешне Айзек Хирш был полной противоположностью своей молодой привлекательной жене — низенький толстяк лет пятидесяти, с лысой головой, обрамленной венчиком седеющих, серо-стальных волос. Под толстым носом, испещренным красными жилками, щетинились короткие усы. Жена наклонилась к нему, чтобы небрежно чмокнуть в щеку, после чего сказала с упреком:

— Я ведь говорила тебе, что собираюсь посидеть с детьми Лиз Маркус и обещала быть у нее пораньше.

— У тебя еще полно времени, детка. Службу начинают не раньше семи, может, даже не раньше четверти восьмого — перед самым заходом солнца.

— Откуда ты знаешь? Ты уже сколько лет туда не ходил.

— Некоторые вещи не забываются, детка.

— Если ты этого не забываешь, то почему не ходишь?

Он пожал плечами и сел за стол.

— По-моему, это что-то вроде Рождества, так ведь? — продолжала Пат. — Я не хожу в церковь, и дома у нас никогда с этим особо не носились, но у меня всегда было ощущение, что я должна как-то отметить Рождество. Когда мама и папа были живы, я всегда считала очень важным поехать на Рождество к ним в Саут-Бенд. — Она принялась подавать ему ужин. — Это что-то в этом роде, да?

Айзек задумался.

— Да, для кого-то это так. Но для большинства это — как и все, что связано с религией, — своего рода суеверие. А я просто-напросто не суеверен.

Жена села напротив него и смотрела, как он ест. Он продолжал, делая паузы, чтобы проглотить суп:

— Есть евреи, которые притворяются, будто ужасно гордятся своим еврейством, хотя не знают, что с ним делать, и уж во всяком случае это не их собственный выбор… А есть такие, которые жалеют, что родились евреями. На самом деле это то же самое чувство, только вывернутое наизнанку. — Он помахал перед ней ложкой. — Ничто так не похоже на вогнутую поверхность, как выпуклая. Вот они и делают, что могут, чтобы как-то изменить это, бедняги.

Пат убрала тарелку и принесла другую.

— Если они уезжают из родного города, то меняют имя, — продолжал Айзек. — Если остаются, это уже сложнее, но они над этим работают. Я — еврей, но я не горжусь этим и не жалею об этом. Я не стараюсь скрыть этого, но и не упиваюсь этим. Я такой, потому что таким родился. Это всего лишь предмет классификации, категория, а категории можно раскладывать по полочкам, как кому угодно: вверх, вниз, влево, вправо.

— Не понимаю.

— Ну вот, ты родом из Саут-Бенда. Ты гордишься этим? Жалеешь об этом? Или: ты женщина…

— Было время, когда я об этом жалела, могу тебе сказать.

Он кивнул.

— Ну, хорошо, может быть, и я пару раз пожалел, что я еврей. Ничто человеческое мне не чуждо. — Он задумался. — Но все равно, я считаю, мне повезло. В науке это не так важно. Если бы я стал бизнесменом или выбрал такую профессию, как медицина, где перед тобой закрыты многие двери, если ты еврей, то, наверное, сожалел бы об этом больше и, может быть, пытался бы это скрыть или еще как-то выкрутиться. Но в моей области, в математике, это не особенно мешает. Некоторые даже считают, что у евреев особые способности к математике и это дает нам определенное преимущество перед другими — вроде как у итальянцев, которые приходят наниматься в оперный театр.

— Бог ты мой, что-то мы расфилософствовались.

— Может быть. Я еле живой — это факт. Иногда достаточно просто устать, чтобы тебя занесло в философию.

— Что, Сайкс опять к тебе цеплялся? — Голос Пат сразу стал сочувственным. — Он, кстати, звонил тебе.

— Сайкс? Когда?

— Минут за десять-пятнадцать до твоего прихода. Просил тебя перезвонить.

— Хорошо.

— Ты не будешь перезванивать?

— Нет, я позже подъеду в лабораторию, так что увижусь с ним. Наверное, это ему и надо было.

— Но ты же устал, — возразила Пат. — И потом у тебя сегодня праздник.

— Сайкс знает, что я не хожу в синагогу. Старик устроил ему разнос, так что неудивительно, что он повис у меня на хвосте.

— Какие-то неприятности, Айк? — спросила она с тревогой.

Он пожал плечами.

— Обычная головная боль. Тебя осеняет вроде бы удачная идея, ты над ней работаешь, не покладая рук, а потом оказывается, что все это чушь.

— Но ведь в науке такое бывает сплошь и рядом?

— Конечно. И для ребят в университетах, с их чистой наукой, это не так уж страшно. Но мы-то работаем для промышленности, и за наши ошибки расплачивается клиент, так что это уже грозит кое-какими неприятностями. Эту работу мы выполняли для «Горалтроникс». С ними вообще всегда нелегко, а как раз сейчас они почему-то нервничают, как никогда, и это передается всем остальным по нисходящей. Ладно, пусть это волнует хозяев. Я всего лишь один из батраков: делаю свою работу и получаю жалованье.

— Так ты надолго?

— Может быть, на пару часов. А что?

— Питер Додж звонил, сказал, что, может быть, зайдет.

— Ко мне или к тебе?

Пат покраснела.

— Ну, Айк…

Он рассмеялся, увидев, как она смутилась.

— Я пошутил, детка. Иди сюда.

Она подошла, он обнял ее, прижав к себе ее бедро, и погладил по заду.

— Он просто относится ко мне по-дружески, потому что мы из одного города, — сказала она, как бы оправдываясь.

Зазвонил телефон.

— Это, наверное, снова Сайкс — сказала Пат, — хочет узнать, почему ты не перезвонил.

Но это был недовольный, металлический голос Лиз Маркус.

— Слушай, Пат, ты, кажется, обещала прийти пораньше?

Обернувшись к мужу, Патриция сказала:

— Я должна идти, дорогой. Не позволяй ему задерживать тебя допоздна.

— Ладно, детка.

От двери она послала ему воздушный поцелуй.

Глава IV

Для коренных жителей Барнардс-Кроссинга обширные владения Горальских были достопримечательностью, которую они всегда именовали «поместьем старых Нортклиффов». Поместье перешло к Горальским три года назад, и Майрон Лэндис, местный риэлтер, который заключал эту сделку, не уставал рассказывать о том, как состоялась покупка. «Синни Нортклифф — ну, та, молодая, хотя она последняя из них, и ей тогда уже было добрых шестьдесят-шестьдесят пять, — предоставила мне эксклюзивное право по нашему району на продажу своего поместья, и я дал рекламу в бостонских газетах. Как-никак дельце на сто двадцать тысяч долларов, так что я решил — оно стоит того, чтобы потратить пятьдесят долларов на рекламу. И вот на следующий день являются эти два типа: бородатый старикашка и этот малый, его сын — лет пятидесяти или что-то около того. И старикашка говорит (переговоры вел он, а акцент у него такой, что его еле можно было понять): „Вы агент по участку Нортклиффов?“ Я говорю: „Да, сэр“. А он тогда: „И сколько же они хотят?“ Я говорю: „Сто двадцать тысяч долларов“. Тогда он кивает сыну, они отходят в угол комнаты и о чем-то спорят. Мне было слышно, но они говорили не по-английски, так что без толку было прислушиваться. Потом они возвращаются к моему столу, молодой человек выписывает чек и дает его старику подписать. Старик снимает очки, надевает другие и начинает читать чек, причем водит головой туда-сюда и шевелит губами. Потом берет авторучку — старомодную такую, которую надо заполнять чернилами, — встряхивает ее несколько раз и ставит свою подпись, чуть ли не вычерчивая каждую букву. Потом вручает чек мне, и я вижу, что это чек на сто тысяч долларов, подписанный Мозесом Горальским. Тогда я говорю: „Это на сто тысяч, а цена — сто двадцать тысяч“. Хотя вообще-то такое говорить глупо, потому что, конечно, недвижимость так не покупают: даже не посмотрев участка, не задав ни единого вопроса, не заведя речи о продаже в кредит, о закладной, о второй закладной… Я имею в виду, что до этого я никогда не продавал недвижимость таким вот образом. Чек на пять тысяч или даже на тысячу — как залог, или там премиальные — это было бы нормально, вы же понимаете. Так вот, он говорит: „Свяжитесь с вашим продавцом. Скажите, что получили чек на сто тысяч долларов. Я могу подтвердить, если хотите“. Ну, естественно, я связался с мисс Нортклифф, а она говорит: вперед. Тогда — я говорю ей: „Мисс Нортклифф, если они предлагают сто тысяч, то наверняка смогут добавить еще двадцать“. И вы знаете, что она на это сказала? „Лэндис, говорит, вы просто болван, который ни черта не понимает в бизнесе. Принимайте это предложение“. Вот так оно и ушло, это поместье».

Это был большой особняк из серого камня, отделенный от улицы несколькими акрами лужайки и окруженный высокой железной оградой. Задняя сторона дома выходила на море, являясь фактически частью берегового укрепления, и когда машина подъехала к воротам, рабби Смолл и Мириам услышали мощные удары прибоя о стену и ощутили свежее дыхание океана.

Машина описала полукруг и остановилась перед парадным входом. Шофер проворно выскочил наружу и открыл перед ними дверь. Почти тут же появился Бен Горальский — высокий, тяжеловесный мужчина со смуглым лицом, синеватым подбородком и густыми черными бровями. Он взял рабби за руку и с признательностью ее пожал.

— Спасибо, рабби, спасибо. Я бы сам за вами заехал, но не хотел оставлять отца. — Он повернулся к шоферу. — Можете идти, но машину оставьте здесь. Я отвезу их.

Гостям он пояснил:

— Сегодня вечером и завтра у всей прислуги, кроме экономки, выходной. Отец считает, что поскольку они относятся к нашему дому, то не должны работать. Но я сам отвезу вас в храм. Не беспокойтесь, вы не опоздаете.

— Как он? — спросил рабби.

— Неважно. Доктор был примерно полчаса назад. Наш доктор — Хэмилтон Джонс. Вы наверняка слышали о нем. Самый крупный специалист в своей области, профессор Гарвардского университета.

— Ваш отец в сознании?

— Да, конечно. Иногда впадает в дремоту на какое-то время, но вообще в полном сознании.

— Это что — случилось неожиданно? По-моему, еще недавно я видел его в миньяне[16].

— Правильно, во вторник. По вторникам он посещает миньян. А в среду он почувствовал себя неважно, в четверг немного поднялась температура и появился кашель, так что сегодня, когда я увидел, что ему не становится лучше, я решил, что надо кого-нибудь позвать. Доктор говорит, это стрептококковая инфекция. А вы ведь понимаете: то, что для меня — небольшая простуда, для старика может быть серьезно.

Они остановились в изысканно украшенном вестибюле.

— Ничего, если мы оставим вас здесь, миссис Смолл? — спросил Горальский. — Экономка наверху…

— Конечно, мистер Горальский. Не беспокойтесь из-за меня.

— Сюда, рабби. — И он повел Смолла по широкой мраморной лестнице, покрытой посередине толстым красным ковром.

— Когда он меня позвал? — спросил рабби.

— О, он вас не звал, рабби, это была моя идея. — Горальский вдруг смутился. — Понимаете, он не хочет принимать лекарства.

Рабби остановился и недоверчиво посмотрел на него. Горальский тоже остановился.

— Нет, вы не так поняли. Доктор велел ему принимать лекарства каждые четыре часа, то есть всю ночь. Нам даже приходилось будить его ради этого. Я говорил доктору, что не хотел бы его будить, а он сказал, что если я хочу, чтобы мой отец выжил, то нужно будить. Они такие бессердечные, эти врачи. Для него мой отец — всего лишь один из пациентов. Вот поэтому я и пригласил вас, а делать это или не делать — вам решать.

— То есть вы хотите, чтобы я давал ему лекарства?

Горальский, казалось, отчаялся втолковать рабби свою мысль.

— Лекарства могу давать я или экономка. Но он не хочет их принимать, потому что сейчас Йом-Кипур и это будет означать нарушение поста.

— Но это же нелепость. Это правило не распространяется на больных.

— Я знаю, но он упрямится. Я подумал — может быть, вы уговорите его. Может, от вас он их примет.

Они дошли до площадки второго этажа, и Горальский повел рабби коротким коридором.

— Вот здесь, — сказал он, открывая дверь.

При их появлении экономка встала, и Горальский жестом попросил ее подождать за дверью. Комната заметно отличалась от остальных помещений дома — во всяком случае, от тех, которые рабби успел увидеть, поднимаясь по лестнице. Середину занимала большая, старомодная латунная кровать, на которой лежал обложенный подушками старик. У стены стояло старинное дубовое шведское бюро, доверху заваленное кое-как набросанными, громоздящимися друг на друге бумагами, а перед бюро — не менее старинное вращающееся кресло красного дерева. Поверх его потрескавшегося ледеринового сиденья лежала изрядно потертая гобеленовая подушка, когда-то, видимо, принадлежавшая какому-нибудь древнему дивану. В комнате было также несколько стульев с прямыми спинками, обитых зеленым плюшем, — от столового гарнитура Горальских, как предположил рабби.

— Папа, к тебе пришел рабби, — сказал Горальский.

— Спасибо ему, — ответил старик. Он был маленький, с бледным, восковым лицом и растрепанной бородой. Темные, глубоко запавшие глаза лихорадочно блестели. Худые пальцы нервно перебирали одеяло.

— Как вы себя чувствуете, мистер Горальский? — спросил рабби.

— Чтоб Насер себя так чувствовал. — Старик усмехнулся, как бы осуждая сам себя.

Рабби тоже улыбнулся.

— Так почему же вы не принимаете лекарства?

Старик медленно покачал головой.

— В Йом-Кипур, рабби, я соблюдаю пост.

— Но предписание по поводу поста не относится к лекарствам. Это исключение, специальное правило.

— Про специальные правила и исключения, рабби, я не знаю. А что я таки да знаю, я узнал от своего отца, да покоится он в мире. Он не был ученым, но в деревне, в той прежней стране, никто не мог сравниться с ним, когда он молился. Он верил в Бога, как в отца. Он не задавал никаких вопросов, и он не делал никаких исключений. Вот как-то раз — мне было тогда, наверное, лет четырнадцать — он был дома, за утренней молитвой, и тут к нам вломились какие-то мужики. Они были навеселе, искали приключений. Крикнули отцу, чтоб дал им бромфен, бренди. Мы с матерью перепугались, она меня прижала к себе, а отец даже и не взглянул на них и в своей молитве не пропустил ни единого слова. Один парень подошел к нему, мать закричала, а отец продолжал себе молиться. Тогда остальные занервничали, забрали своего приятеля и пошли прочь!

Бен Горальский, очевидно, слышал эту историю — много раз, поскольку на его лице появилась нетерпеливая гримаса, но старик этого не заметил и продолжал:

— Мой отец много работал и всегда ухитрялся накормить нас и одеть. Так и я. Я всегда соблюдал правила, и Бог всегда обо мне заботился. Иногда приходилось работать слишком много, иногда случались неприятности, но так, если вспомнить, — было больше хорошего, чем плохого. Так что то, что мне велено делать, я делал, и, наверное, это было угодно Богу, потому что он дал мне хорошую жену, которая дожила до преклонных лет, и хороших сыновей, а к старости он даже сделал меня богатым.

— Вы думаете, что все предписания — молиться, соблюдать шабат, поститься во время Йом-Кипура — вроде талисманов на счастье? — спросил рабби. — Но ведь Бог дал вам еще и разум — для того, чтобы размышлять, чтобы беречь жизнь, которую он вам доверил.

Старик пожал плечами.

— Если человек болен, — продолжал рабби, — то специальное правило предписывает, что он не обязан поститься. И это не исключение — это общий принцип, который лежит в основе нашей религии.

— А кто сказал, что я болен? Доктор сказал, что я болен, так это уже делает меня больным?

— И вот так все время, — сказал Бен восхищенно. — Ум, как железный капкан. Послушай, папа, — обратился он к отцу, — я спрашивал доктора Блума, кого он посоветует, и он сказал, что лучше доктора Хэмилтона Джонса здесь не найти. Вот мы и обратились к Хэмилтону Джонсу. Он не просто врач — он профессор, из Гарвардского университета.

— Мистер Горальский, — сказал рабби серьезно, — человек был создан по Божьему образу и подобию. Так что пренебрегать здоровьем тела, которое было доверено нашим заботам, — здоровьем образа Божьего, мистер Горальский, — тяжкий грех. Это хилуль-ха-Шем — оскорбление Всемогущего.

— Послушайте, рабби, я старый человек. По меньшей мере семьдесят пять лет — за семьдесят пять я вам ручаюсь — я соблюдал пост в Йом-Кипур. Так вы думаете, что в этот Йом-Кипур я собираюсь есть?

— Но лекарства — не еда, мистер Горальский.

— Если я что-то беру в рот и глотаю, для меня это таки еда.

— Вы его не переубедите, — шепнул Бен на ухо рабби.

— Вы понимаете, мистер Горальский, — сказал тот серьезно, — что если вы, Боже упаси, умрете из-за того, что отказываетесь от лечения, то это может быть сочтено самоубийством?

Старик ухмыльнулся. Было ясно, что он наслаждается, получает своеобразное удовольствие от спора с молодым раввином. Дэвиду тоже хотелось улыбнуться, но он сделал последнюю попытку, постаравшись придать своему голосу мрачный, зловещий оттенок.

— Подумайте, мистер Горальский. Если я буду вынужден засвидетельствовать, что вы совершили самоубийство, то вас не смогут похоронить по всей форме. Над вашей могилой не произнесут надгробного слова, не объявят траура, не будут читать «Кадиш»[17] в память о вас. В соответствии со строгим толкованием Закона вас похоронят в дальнем углу кладбища, а не рядом с вашей дорогой женой, и вашим детям и внукам будет стыдно…

Худая, с синими венами рука старика перестала перебирать одеяло.

— Слушайте, рабби, или я кому-то в жизни хоть раз причинил вред? Или я когда-то мошенничал, или я лжесвидетельствовал? Я уже пятьдесят лет имею свой бизнес, и покажите мне хотя бы одного человека, у которого я отнял хоть грош. Так чтоб вы не сомневались: Господь обо мне позаботится и не даст умереть сегодня ночью.

Рабби не смог удержаться от гамбита.

— Если вы в таких хороших отношениях с Господом, мистер Горальский, то почему он позволил вам заболеть?

Старик удовлетворенно улыбнулся, как если бы оппонент попался в расставленную им ловушку.

— Что за вопрос? Если бы он не дал мне заболеть, то как бы он дал мне выздороветь?

— Он может так парировать до скончания века, — заметил Бен.

— Не переживайте, рабби, — сказал старик, — я не собираюсь умирать этой ночью. Бенджамин, пришли сюда эту женщину. А вы лучше идите, а то опоздаете на «Коль-нидрей». — И он закрыл глаза в знак того, что разговор окончен.

Когда они спускались по лестнице, рабби сказал:

— Боюсь, я не очень-то помог. — Он вопросительно посмотрел на Бена. — Но мне кажется, что вас бы он послушал…

— Когда это родители слушали детей, рабби? — с горечью сказал Горальский. — Для него я всего лишь мальчишка. Когда другие говорят обо мне что-то хорошее, он гордится мною. В прошлом году меня расхвалили в «Тайме», так он носил в бумажнике вырезку и вытаскивал ее всякий раз, как кто-нибудь упоминал мое имя. А если меня никто не упоминал, он показывал ее сам: «Вы читали про моего сына, Бенджамина?» Но когда речь о том, чтобы принять мой совет, — тут уж совсем другое дело. По части бизнеса он еще может меня выслушать, но что касается его собственного здоровья — как об стенку горох.

— Он всегда был здоров?

— Он никогда не болеет. Годами не ходит к врачам. В том-то и проблема: он считает себя вечным, и когда случается вот такое, то не находит нужным что-либо предпринимать.

— Ему ведь уже, наверное, порядочно лет.

— Восемьдесят четыре, — сказал Горальский с гордостью.

— Тогда, может быть, он и прав, — предположил рабби. — Во всяком случае, спорить с ним бесполезно. Если в этом возрасте он здоров и не имеет дела с врачами, то, возможно, он просто инстинктивно умеет о себе заботиться.

— Может быть, рабби, может быть… Ну, во всяком случае, спасибо за попытку. Я отвезу вас и миссис Смолл в храм.

— А вы не собираетесь на службу?

— Нет. Думаю, сегодня мне лучше побыть здесь — так будет вернее.

Глава V

Небольшой фургон с эмблемой «Торговый центр Джексона. Алкогольные напитки» подъехал к дому Левензонов, который находился через дорогу от Хиршей. Из него вышел водитель с небольшим пакетом подмышкой, остановился перед входной дверью и, нажав кнопку звонка, подождал. Потом позвонил еще, нервно барабаня пальцами по алюминиевой крышке книжки с квитанциями. Увидев Айзека Хирша, вышедшего из своего дома и направившегося к машине, он окликнул его и перешел через улицу.

— Вы живете в этом доме, мистер?

— Совершенно верно.

— Вы знаете… — Он вгляделся в имя, написанное на пакете. — Чарльза Левензона?

— Конечно. Вон его дом.

— Да я знаю. — В голосе водителя вдруг зазвучало отчаяние. — Послушайте, это моя последняя доставка сегодня, и я уже и так задержался. А завтра у меня вся развозка на другом конце города. У них дома никого нет, а я терпеть не могу оставлять товар там, где его всякий может взять… Ну, вы понимаете. Вы бы не могли взять это и передать мистеру Левензону завтра, когда увидите его?

— Почему бы и нет?

— О’кей. Распишитесь здесь.

Усевшись в машину, Хирш ущипнул за живот игрушечного гнома, висевшего перед ветровым стеклом, отчего тот закачался на своей резинке.

— Мы как будто слышали какое-то бульканье, герр Эйнштейн?

Маленькая фигурка с косматой головой кивнула, словно в знак согласия.

— Надо бы посмотреть, что там такое. — И, подкрепляя слова действиями, он осторожно развернул упаковку и извлек из нее бутылку. — Ого, сколько водки, притом неплохой! — Хирш поднес приложенную к бутылке карточку к лампочке на приборной панели и прочел: «Чарли Левензону по случаю дня рождения». — Очень трогательно, правда, Эйнштейн, дружище? Меня прямо так и подмывает выпить за здоровье нашего приятеля и соседа Чарли Левензона. Но сначала давай подумаем. Уже прошло шесть месяцев, как мы пили последний раз. Что ты там говоришь? Почти восемь месяцев? Да, пожалуй, ты прав. Так или иначе, не пили уже давненько. С одной стороны, жалко портить рекорд, но с другой стороны, только неотесанный деревенщина откажется выпить за здоровье старого доброго Чарли. Ты, кажется, что-то сказал? Говоришь, если начну, то не смогу остановиться? В чем-то ты прав, старина, но как это узнать, если не проверять себя при каждом удобном случае? В конце концов, мы ничего такого не просили и сами не искали. Мы просто занимались своим делом, собирались ехать в лабораторию, а тут оно само появляется — падает с неба, можно сказать. Так что я назвал бы это знаком свыше, тем более в такой вечер. А что, если мы немножко злоупотребим этим, а? Что тут страшного? Завтра суббота, и можно спать, сколько влезет. Ты говоришь, Левензон хватится своей бутылки? В том-то и штука, старина: Чарли сейчас в храме и вернется поздно. А поскольку сейчас Йом-Кипур, его вряд ли потянет выпить. Точнее, ему не следует этого делать. Так что все, что от нас требуется, — это завтра, до того как он вернется из храма, купить другую бутылку, и он даже не догадается. Слушай, давай проголосуем. Кто за? Кто против? Принято!

Хирш открутил крышечку и сделал пробный глоток.

— Я был прав, Эйнштейн, дружище, — это настоящая водка. — Он отхлебнул еще и закрыл бутылку. — Да, сэр, прямо-таки прочищает мозги. А на сегодняшний вечер, как и всегда, нам нужна ясная голова. — И он завел мотор.

По дороге Хирш несколько раз тормозил, чтобы выпить за здоровье Чарли, пока не услышал сзади громкий сигнал автомобиля. Он резко повернул машину вправо. Колесо заскрежетало о бордюр, и он резко повернул влево. Снова раздался сигнал, мчащаяся за ним машина на секунду притормозила впритирку к его борту, и ее водитель обругал Хирша.

— Знаешь что, Эйнштейн? Движение тут, на 128-м, немножко не для нас. Старые-то мозги ясны, как стеклышко, но вот рефлексы слегка замедлились… Что, если мы на минутку остановимся — вон там, впереди, есть перекресток, — а уж потом прибудем в лабораторию, как ни в чем не бывало?

Хирш протащился несколько сотен ярдов и остановил машину. Повертел в руках оберточную бумагу от бутылки. Потом с раздражением разорвал бумагу и картонную коробку и царственным жестом выбросил их в окно.

— Главное — вовремя остановиться. Если вовремя остановишься, то никаких проблем. — Он выключил мотор и фары. — Лучше подождать с полчасика, а может, и чуть-чуть вздремнуть, а тогда уж в лабораторию. Вот увидишь, дружище Эйнштейн: если прежний опыт что-то значит, то когда я проснусь, старые мозги будут работать, что твой компьютер.

Глава VI

Смоллы прибыли в храм точно ко времени. Мириам вошла через центральный вход вместе с последними прихожанами, а рабби поспешил к боковой двери, которая вела в малый зал, и по узкой лестнице поднялся в комнату для облачения, примыкающую к алтарю. Комната была завалена всякой всячиной: здесь были старые молитвенники, корзинки флористов, украшавших алтарь, кипы нот, принадлежавших кантору, а также два мотка кабеля, оставленных электриками еще три года назад, во время строительства. Рабби повесил пальто и шляпу и надел ермолку и белое облачение, представлявшее собой некий консервативный компромисс между ортодоксальным китлом и саваном. Затем, опершись на шкафчик (стульев в комнате не было), он переобулся, сменив уличные башмаки на белые парусиновые туфли на резиновой подошве — еще один современный компромисс, позволяющий обойти древний запрет Мишны[18] на ношение кожаной обуви в течение дня молитв. Наконец, накинув на плечи свой талес, рабби посмотрелся в зеркало и открыл дверь, которая вела к алтарю.

С каждой стороны Ковчега[19] стояло по два обитых красным бархатом кресла с высокими спинками. В дальних сидели вице-президент и кантор, ближние предназначались для самого рабби и президента конгрегации Мортимера Шварца. Рабби вышел вперед, обменялся рукопожатием с президентом, затем перешел на другую сторону Ковчега, чтобы пожать руку кантору и Илаю Кану, вице-президенту. Вернувшись к своему креслу, он обвел взглядом прихожан, кивая тем, с кем встречался глазами.

— Вы поспели почти в последнюю минуту, рабби, — заметил Шварц — высокий, моложавый мужчина лет пятидесяти, с редкими, черными с проседью волосами, зачесанными назад, словно с целью подчеркнуть высокий лоб. У него было длинное узкое лицо, тонкий нос с высокой переносицей и маленький рот с пухлыми губками, будто вытянутыми для поцелуя. Шварц был архитектором, и кое-что в его одежде — длинные концы воротничка рубашки, галстук с массивным узлом — намекало на его связь с искусством. Он был приятным, даже красивым мужчиной, и его манера держать себя, все его движения — не нарочитые, но контролируемые — говорили о том, что он это сознает. В отношениях с рабби Шварц соблюдал своего рода вооруженное перемирие, что выражалось в шутливом поддразнивании, иногда перераставшем в неприятную язвительность.

— Когда речь идет о собрании «Хадассы» или одного из комитетов женской общины, тогда еще понятно, — продолжал он. — Этель говорит мне, что они даже и не надеются, что вы об этом вспомните. У них есть такой неофициальный «комитет по доставке рабби» — в его обязанности входит напоминать вам о датах собраний, а если нужно — то и сходить за вами. Она считает, что это даже добавляет собранию остроты: явится рабби вовремя или нет? Удобная забывчивость — можно время от времени пропускать собрания. Но «Коль-нидрей», рабби! Как вам еще удалось найти свободное место на стоянке?

— А мы с Мириам собираемся возвращаться домой пешком. В этих вопросах я немножко старомоден.

— Так вы пришли пешком? Что ж вы мне не сказали — я бы договорился, чтобы вас подвезли.

— Меня подвезли. По правде говоря, даже с шиком — в «линкольн-континентале», кажется. Бен Горальский позвонил мне, когда я уже собирался выходить из дому, и настоял, чтобы я заехал к его отцу. Сказал — вопрос жизни и смерти. Так что я, понятно, не мог отказаться. А потом Бен привез меня сюда.

Шварц забеспокоился.

— Что-то случилось со стариком? Наверное, что-то серьезное, раз они послали за вами?

Рабби ухмыльнулся.

— Он не хотел принимать лекарства.

Насупленные брови Шварца выразили неодобрение по поводу неуместной веселости рабби. В отношениях между ними проявление чувства юмора должно было быть односторонним.

— Это серьезный вопрос. Что, ему действительно так плохо?

— Я думаю, всякий раз, как человек в таком возрасте заболевает, это серьезно. Но мне кажется, с ним будет все в порядке. — И рабби вкратце описал свой визит.

Неодобрительное выражение не исчезло с красивого лица президента. Наоборот — он насупился еще больше.

— Вы хотите сказать, что угрожали старику Горальскому, что его похоронят, как самоубийцу? Вы, должно быть, оскорбили его.

— Не думаю. По-моему, ему даже понравилось парировать мои доводы. Он понял, что это была скорее шутка с моей стороны.

— Очень надеюсь.

— А откуда такой чрезмерный интерес к мистеру Горальскому? Он, конечно, член конгрегации, но сравнительно новый член, и притом довольно вздорный.

— Да, они здесь новички. Когда они к нам присоединились — кажется, около года назад, когда старая леди умерла и они выкупили на кладбище большой центральный участок? Но с такими деньгами, как у них… Нет, это важные птицы. Мне ведь не надо вам объяснять, рабби, что когда руководишь такой организацией, как эта, нужны деньги. И если денег нет, — а у какой синагоги они есть? — то самое лучшее, что можно сделать, — это заполучить прихожан, у которых они водятся.

— Я что-то слышал об этом. Но из них двоих деньги водятся наверняка у сына — Бена.

Лицо Шварца просветлело, и он посмотрел прямо перед собой, на прихожан. Потом, наклонившись к рабби, сказал:

— Вы так считаете, да? На самом же деле все находится в руках отца, а сын — по крайней мере, пока жив отец, — всего лишь мальчик на побегушках.

— Значит, отец готов давать деньги, а сын нет?

— Вы плохо представляете себе всю картину, рабби, — Шварц развел руки, изображая картину. — Деньги они оба готовы давать. Когда у людей такая куча денег, как у них, они согласны что-то отдать. Этого от них ждут. Это такая же часть их статуса, как «Континенталь» и шофер в униформе. Так вот, старик всю свою жизнь был благочестивым евреем. Как вам известно, он посещает миньян почти всегда, когда позволяет погода. Так что для такого человека, как он, естественнее всего отдавать деньги в храм. А Бен? Бен — бизнесмен до мозга костей. А когда бизнесмен решает, что пора заняться благотворительностью, он рассматривает это как сделку. Он покупает кавод, почет, и, естественно, хочет получить за свои доллары как можно больше. Если он потратит свои деньги на строительство какой-нибудь капеллы — скажем, «мемориальной капеллы Горальского», — кто ее увидит? Кто узнает о ней, кроме местных жителей? А вот если, — Шварц понизил голос, — он пожертвует деньги, скажем, на какую-нибудь лабораторию Брэндисскому или даже Гарвардскому университету? Научно-исследовательская химическая лаборатория имени Горальского? А? О ней услышат ученые во всем мире!

В синагоге стало спокойнее — люди начали рассаживаться по местам, в ожидании поглядывая на алтарь. Рабби взглянул на часы и сказал президенту, что можно, наверное, начинать. Оба встали и кивком дали знак кантору и вице-президенту, сидящим по другую сторону Ковчега. Кантор потянул за шнур и раздвинул белый бархатный занавес перед Ковчегом. Когда он открыл деревянные дверцы Ковчега, чтобы показать драгоценные Свитки Закона, прихожане встали.

Президент, глядя в бумажку, назвал имена примерно полудюжины самых уважаемых членов конгрегации. Они вышли вперед, поднялись по ступенькам к алтарю, и кантор вручил каждому из них по свитку. Когда все Свитки были розданы, удостоенные этой чести столпились вокруг кафедры, лицом к конгрегации, и рабби прочитал сначала на иврите, потом по-английски древнюю формулу, традиционно предваряющую начало службы в Йом-Кипур: «С соизволения Всевышнего и с соизволения общины, собранием вышним и собранием нижним, нам разрешается молиться вместе с преступившими Тору».

Кантор затянул печальную, но торжественную молитву «Коль-нидрей». Он должен был произнести ее три раза и закончить, когда сядет солнце и начнется День искупления — Суббота Суббот.

— Ну, как работал микрофон? — спросила Мириам, когда супруги возвращались домой после службы. — Тебе не пришлось надрываться?

— Ни капельки. Я просто говорил чуть медленнее. — Рабби фыркнул: — Зато наш президент был сильно расстроен. Каждый раз, как он поднимался, чтобы объявить имена тех, кто удостоен почести, его было еле слышно. Ритуальный комитет рассылает уведомления с указанием приблизительного времени, но мы немножко запоздали, и получилась некоторая путаница. Мистер Гольдман, который сидел в задних рядах, вообще не услышал своего имени, и Шварц перешел к следующему по списку и сбил весь график. Ты заметила в конце? Когда назвали Марвина Брауна?

— Да, а что случилось?

— Наверное, он тоже не услышал своего имени, но Шварц, вместо того чтобы назвать замену, как он делал весь вечер, продолжал вызывать Брауна — думаю, потому, что с Марвином он особенно дружен и не хотел, чтобы тот остался без почести, хотя пора уже было открывать Ковчег. И в конце концов, после того как он дважды или трижды выкрикнул: «Мистер Браун! Мистер Марвин Браун!» — вице-президент подошел и сам открыл Ковчег. Наш президент, по-моему, чуточку разозлился на него из-за этого.

— По-моему, глупо злиться из-за такой чепухи.

— Мистер Шварц так не считает. Он вообще чуть не весь вечер ворчал из-за акустики. Сначала я подумал, что это служебное рвение, но потом мне показалось, что у него еще что-то на уме. Особенно когда он сказал, что ждет нас завтра у себя дома по окончании поста. Миссис Шварц тебя приглашала?

— Да, утром Этель пригласила нас на десерт и чашку кофе. А что, разве это не традиция? Разве мы не ходим на кофе к президенту после каждого Йом-Кипура?

— Ходим. Но когда президентом был мистер Вассерман или даже мистер Беккер, мне как-то не приходило в голову, что это традиция. У меня было ощущение, что они приглашают нас, как и в других случаях, потому что хотят нас видеть. А с Мортимером Шварцем как-то не так. Знаешь, сейчас мы легко могли бы отказаться.

— Но там будет полно других людей, Дэвид. Мы долго не пробудем. Мне показалось, что Этель особенно заинтересована в том, чтобы мы пришли. Может быть, они просто стараются проявить дружелюбие, показать, что хотят забыть прошлые обиды.

Рабби посмотрел на жену с сомнением.

— Вы оба там, на помосте, выглядели такими друзьями, — добавила она.

— Естественно, мы не собирались сидеть там и глядеть друг на друга волком. Внешне все выглядит прекрасно. Мы даже шутим между собой, хотя с его стороны в этом есть что-то покровительственное — так он, наверное, шутит со своими младшими конструкторами. А когда я отвечаю в том же духе, то чувствую, что в его глазах это дерзость, хотя, конечно, он этого никогда не скажет.

Мириам забеспокоилась.

— Может быть, ты все это нафантазировал, потому что он был против продления твоего контракта, когда правление решало этот вопрос?

— Не думаю. Против меня были и другие, но когда большинство проголосовало за мой пятилетний контракт, они подошли и поздравили меня. Когда пять лет истекут, они, может быть, снова будут против меня, но до той поры они сохраняют нейтралитет и работают вместе со мной. Что же касается Шварца, то у меня такое чувство, что если бы он мог избавиться от меня завтра, он бы это сделал.

— Но в том-то и дело, Дэвид, что он не может. У тебя пятилетний контракт, и он истечет только через четыре с лишним года. А Шварц выбран всего лишь на год. Ты переживешь его.

— На самом деле это не совсем контракт, ты же знаешь.

— А что?

— Это трудовой договор, согласно которому они не могут уволить меня, пока я веду себя надлежащим образом. А что является надлежащим поведением — это решают они, причем об их поведении не говорится ничего. Они могут сделать все, что им заблагорассудится, и я буду бессилен. Например, они решат внести какое-то изменение в ритуал, с которым я не смогу смириться. И что? Мне останется только подать в отставку.

— И ты думаешь, Шварц на это способен?

— Специально, чтобы избавиться от меня, — нет. Но мы если мы разойдемся с ним по какому-то вопросу, он сможет использовать это как предлог. И надо отдать ему должное — при этом он наверняка будет убежден, что это для блага конгрегации.

Глава VII

Перед самой полуночью в полицию поступил звонок.

— Отделение полиции Барнардс-Кроссинга, — сказал дежурный. — Сержант Джефферс. Да, понимаю… Пожалуйста, повторите имя еще раз… Х-И-Р-Ш… Миссис Айзек Хирш. — Он записывал, повторяя вслух: — Брэдфорд-лейн… это в Колониальном поселке, да? А в котором часу он ушел? Ну, тогда в котором часу вы позвонили в лабораторию? Понятно… Вы не могли бы описать машину и назвать регистрационный номер?.. Какие-то особые приметы у машины есть?.. Хорошо, мэм, я сообщу в отделения полиции штата и местной полиции, чтобы они имели в виду. И пришлю к вам патрульную машину… Через несколько минут. Включите, пожалуйста, свет на крыльце… Мы сделаем все, что в наших силах, мэм.

Патрульная машина ответила сержанту сразу.

— Запиши, Джо: «шевроле», четырехдверный седан, светло-голубой, ржавая вмятина на правом заднем крыле. Регистрационный номер 438972 — повтори: 438972. Айзек Хирш, Брэдфорд-лейн, 4. Это второй дом от угла. Свет на крыльце включат. Его жена только что звонила. Он работает в Годдардовской лаборатории на 128-м шоссе. Она сидела с детьми соседки, а когда вернулась, его не было. Ничего необычного — он часто возвращается в лабораторию и работает по вечерам, но она туда недавно звонила — его там нет и домой он не приехал. Поезжай, поговори с ней. Если у нее есть его фотография, можно будет ее распространить.

— О’кей, сержант. А скажи, Айзек Хирш — это не тот ли парень, что загудел несколько месяцев назад, и мы его в конце концов откопали в какой-то пивнушке в Саут-Энде, в Бостоне?

— Да, это тоже надо бы учесть. Я сообщу в бостонскую полицию, пусть имеют в виду. Может, в этом все и дело: снова в горле пересохло… Когда подъедешь туда, намекни ей как-нибудь, чтобы она в доме посмотрела — может, чего-нибудь не хватает, какого-нибудь там шерри для выпечки или лосьона после бритья. Эти ребята, когда припечет, пьют все.

— Понял, сержант. — Джо повернулся к напарнику: — Поехали, Томми.

— Что там случилось — пьяный муж потерялся? Может, тогда сначала заедем в пару кабаков в центре, посмотрим там? Например, в «Кубрик», в «Море и песок»?

— Это не того типа пьяница, Томми. Он какой-то там ученый, весь с головой в науке. Так вообще не пьет, только время от времени у него большие загулы: на несколько дней, а то и недель. Последний раз — по крайней мере, последний, про который нам известно, потому что супруга тогда тоже позвонила, — он отсутствовал три дня. Это было, кажется, месяцев восемь назад, может, больше. В конце концов бостонская полиция нашла его в полной отключке в какой-то паршивой гостинице в Саут-Энде. Он валялся одетый на кровати, а на полу — целая батарея пустых бутылок. Не думаю, что за все это время он что-нибудь съел. Вот посмотришь, если мы его и отловим, так тоже в какой-нибудь дыре. Ага, вон свет на крыльце. Теперь я вспомнил — в тот раз мы его привезли сюда на «скорой помощи». Ты жди здесь — на случай, если сержант позвонит.

Патриция Хирш открыла дверь прежде, чем Джо нажал кнопку звонка.

— Спасибо, что приехали так быстро, офицер. — Несмотря на очевидное возбуждение, она старалась говорить спокойно.

— Как только получили сообщение, мэм. — Он вытащил из кармана блокнот и карандаш. — Так, скажите мне, во что был одет ваш муж?

— О… — Она подошла к шкафу в прихожей. — Легкое пальто, серое — темно-серое, в «елочку». И… Нет, шляпа здесь. Под пальто — обычный деловой костюм, темно-коричневый.

— А описать его вы можете? Рост, вес и так далее.

— Он довольно полный, вес около ста девяноста фунтов, рост — около пяти футов трех дюймов. — В ответ на невольный взгляд полицейского Патриция пояснила: — Да, он ниже меня. А также порядком старше. Ему пятьдесят один год, и он лысый. И с усами, — добавила он вызывающе.

— Есть у вас его фотография, мэм?

— Да, наверху, в спальне. Принести?

— Если можно.

Она начала подниматься по лестнице, но он окликнул ее:

— Я только дам эту информацию напарнику, чтобы он мог передать ее прямо сейчас.

Вернувшись к машине, Джо спросил, не было ли звонков. Томми покачал головой и сказал:

— Проверь вокруг дома, Джо. Я заметил, что дверь гаража опущена. Когда мы около восьми выехали на дежурство, многие были подняты — сегодня ведь все повалили в синагогу.

— Ладно, проверю. А ты пока передай вот это описание. — И, продиктовав то, что рассказала ему миссис Хирш, Джо вернулся к дому. Патриция ждала его с фотографией в руках. Взяв фото, он изучал его несколько секунд, потом осторожно спросил:

— Вы не заметили, в доме ничего не пропало?

— Я не смотрела. Что, например?

— Ну, например, виски.

— У нас в доме нет виски.

— Шерри для выпечки?

— Я им не пользуюсь.

— Ну, может, там лосьон для бритья или спирт для растирки?

— Нет, ничего такого.

— Хорошо, мэм. Мы займемся этим. А вам лучше лечь спать. Я, если позволите, выйду через заднюю дверь.

— Но там только гараж.

— Никогда не мешает лишний раз посмотреть, мэм.

— Вы позвоните мне? Пожалуйста, в любое время!

— Конечно, позвоним. — Пройдя через кухню, он открыл заднюю дверь и быстро закрыл ее за собой. Машина стояла в гараже, а на переднем сиденье, на месте пассажира, сидел Айзек Хирш.

Несмотря на худощавость, Джо оказалось не так-то легко протиснуться между стеной гаража и машиной. Открыв переднюю дверцу, он перегнулся через место водителя и коснулся сидящего человека. В свете фонарика он отметил положение ключа в замке зажигания, а также полупустую бутылку водки. Затем вылез и закрыл дверцу. Пробравшись к двери гаража, Джо приподнял ее, выбрался наружу и снова опустил.

Вернувшись в патрульную машину, он придержал руку напарника, собравшегося завести мотор.

— Нет, Томми, мы никуда не едем. Я нашел его. Он в гараже.

— В отключке?

— Ага, только на этот раз в окончательной.

Глава VIII

Служба в Йом-Кипура начиналась в девять часов с утренних молитв и длилась весь день. Людей в храме было немного, по большей части старики, а на помосте сидел один рабби. Даже кантор еще не пришел — как правило, утреннюю службу вел кто-нибудь другой, чтобы дать ему небольшую передышку. Обычно этой чести удостаивался Джейкоб Вассерман — как первый президент храма и человек, сделавший для создания конгрегации больше всех. Он молился негромко, но с неподдельной страстностью, и его традиционное чтение нараспев доставляло рабби больше удовольствия, чем продуманные приемы кантора, который незаметно наклонялся к своему камертону и подбирал тональность, прежде чем начать чтение.

Все утро продолжали постепенно прибывать прихожане. Вскоре вслед за кантором, занявшим свое место на помосте, появился Мортимер Шварц. Он церемонно обменялся рукопожатием с рабби, а потом, перейдя на другую сторону, — с кантором. Вернувшись к своему месту, Шварц шепотом сообщил рабби, что Марвин Браун позвонил ему вчера вечером, как он и ожидал.

— По поводу почести, которую он пропустил?

— Так прямо он, конечно, не говорил, но я знаю, что звонил он из-за этого.

— Неужели для него это настолько важно?

— Не думаю, что он так уж религиозен. Но он коммерсант, коммерсант и еще раз коммерсант. И такие вещи для него — как хорошая примета. А когда он упускает подобный случай, это выбивает его из колеи. Вы понимаете?

— Да, я могу это понять.

— В общем, я не одобряю, что Илай Кан опередил события: вышел вперед и открыл Ковчег, не дожидаясь появления Марвина. Ничего страшного, если бы мы подождали еще пару минут. Во всяком случае сегодня я буду внимательнее. Я буду объявлять имена четко и громко, и мы назовем замену только тогда, когда удостоверимся, что человека нет в храме.

К четверти одиннадцатого, когда Свитки извлекли из Ковчега для чтения, храм был полон. Некоторые отнеслись к этой части службы как к перерыву и вышли, но большинство прихожан остались на месте. К началу последовавшей за этим поминальной молитвы — «Изкор» — храм снова заполнился до отказа. Многие специально пришли только на «Изкор» — чтобы почтить память покойных родственников. Для тех, чьи родители еще живы, присутствие на этой службе традиционно считалось плохой приметой, но рабби Смолл, как и большинство консервативных раввинов, считал это глупым предрассудком. Поэтому он начал с разъяснения: присутствовать на службе уместно всем, ибо поминаться будут погибшие во время Холокоста, так что каждый может считать себя потерявшим близких. Однако рабби заметил, что некоторые пожилые прихожане, выросшие в ортодоксальной среде, настаивают, чтобы дети вышли.

И все же после «Изкора» он с удовлетворением отметил, что немало молодежи вернулось — очевидно, послушать его проповедь. Одна из частей праздничной службы была посвящена описанию обряда очищения, который в древности совершали первосвященник и его окружение перед тем, как принести искупительную жертву за грехи всего народа. В проповеди проводилась параллель между этим эпизодом и рассказом о жертвоприношении Авраама[20] — отрывком из Торы, который читался во второй из десяти Дней покаяния. Часто ссылаясь на Талмуд, рабби пояснил, что смысл эпизода с жертвоприношением заключается в испытании Всевышним силы веры Авраама, что это было суровым предостережением против принесения в жертву людей, которое было обычным делом в те времена. Затем он рассказал, как постепенно менялось представление о жертве и искуплении — от принесения в жертву козла отпущения до современного отношения к молитве как к просьбе о прощении — у Бога, за грехи, совершенные против Него, и у людей — за грехи, совершенные против них.

Тон и стиль проповеди, как и всех проповедей Смолла, были непринужденными и носили просветительский оттенок, напоминая университетскую лекцию. Он сам считал их не нравоучениями, а скорее чем-то вроде трактатов, попыток объяснить видимые противоречия в Законе. Он знал, что у некоторых членов конгрегации, включая президента, его манера изложения вызывала внутреннее сопротивление — они предпочли бы более красноречивый, более проповеднический стиль. Но он был убежден, что эта манера больше соответствует той главной функции, которая заложена в самом слове «раввин», — функции учителя.

Служба продолжалась, день постепенно клонился к концу. Люди входили и выходили — некоторые отправлялись домой вздремнуть либо наскоро перекусить, а перед синагогой толпились, смеясь и флиртуя, мальчики и девочки, одетые во все новое. Совсем маленькие играли на лужайках вокруг храма, их пронзительные голоса порой нарушали чинную обстановку внутри синагоги, и тогда один из учителей выходил и отчитывал их за то, что они шумят во время службы.

В четыре часа дня стало ясно, что служба идет чересчур быстро и грозит завершиться еще до захода солнца. Рабби подошел к пюпитру.

— Мы слишком торопимся, кантор Цимблер, нельзя ли помедленнее?

Кантор пожал плечами.

— Что я должен делать, рабби, — тянуть ноты подольше?

Рабби улыбнулся.

— Нет, я думаю, лучше сделать перерыв.

Он объявил прихожанам, что они молились с таким рвением, что опередили солнце, и предложил сделать получасовой перерыв. Прихожане ответили на это негромким признательным смехом, но вышли из зала лишь немногие, потому что присутствовавшие в этот час на службе представляли основное ядро молящихся, которые пришли с намерением провести в храме весь день. Тем не менее они оценили передышку и воспользовались ею для того, чтобы поболтать с соседями, прежде чем возобновится заключительная часть службы, завершающаяся пронзительным звуком шофара[21].

Президент потянулся в своем кресле, похожем на трон, и повернулся к рабби.

— Кстати, по поводу вашей проповеди. Знаете, у меня такое ощущение, будто я сам совершил жертвоприношение. В этом году я впервые за долгое время постился и чувствую себя великолепно, просто великолепно. В предыдущие годы я тоже, в сущности, не ел, я имею в виду — по-настоящему. Ну, утром выпивал немного сока, около полудня мог заскочить домой на чашку кофе с сэндвичем… Но в этом году я решил, что раз я президент, то должен пройти всю дистанцию. Некоторую слабость, конечно, ощущаю, но в остальном все прекрасно.

— Мистер Горальский сказал мне, что делал это на протяжении семидесяти пяти лет, и непохоже, чтобы это ему как-нибудь повредило.

— Черт, я совсем забыл про старика! Вы не слышали — как он? Я что-то не видел здесь Бена.

— Его здесь не было, иначе я бы его увидел.

— Это скверно, рабби. Старик, наверное, серьезно болен, иначе Бен пришел бы хотя бы на «Изкор» — ведь его мать умерла совсем недавно, еще года не прошло.

— Необязательно. Они ведь ортодоксы, а согласно обычаю, те, кто потерял близких недавно, в течение годичного траура не посещают «Изкор».

— Вот как? Ну что ж, очень надеюсь, что причина в этом.

Рабби посмотрел на Шварца с любопытством.

— Вы и вправду так уверены, что получите от мистера Горальского большой взнос?

— Я разговаривал со стариком… Конфиденциально, знаете ли, — самодовольно добавил Шварц. — Определенного обещания, конечно, не было, но могу сказать, что эта мысль ему не чужда.

— И на какой взнос вы рассчитываете?

Шварц взглянул на рабби с некоторым удивлением.

— Я же вам говорил об этом вчера вечером, рабби: мемориальная капелла.

— Вы об этом упомянули, да, но я думал, что это был просто пример. Вы в самом деле считаете, что он заинтересован в строительстве мемориальной капеллы Горальских? И сколько это может стоить?

— Ну, сто — сто пятьдесят тысяч долларов.

Рабби беззвучно присвистнул.

— Они работают в электронной промышленности?

— Да, электроника и транзисторы. У них большой завод на 128-м шоссе. Так что денег там… Как раз сейчас, насколько мне известно, они собираются слиться с каким-то крупным предприятием с Запада, и их акции взлетели, как ракета, — за последние несколько недель подскочили вдвое. А начинали они с кур.

— С кур?

— Именно. Моя бабушка всегда покупала свежезарезанных цыплят в их лавке в Челси, и старик обычно сам встречал ее — в белом фартуке, забрызганном кровью, и соломенной шляпе. Они достаточно преуспели в этом бизнесе, начали потихоньку спекулировать на срочных сделках и сделали немножко денег. Так что у них были кое-какие сбережения, когда представился шанс вложить деньги в транзисторную компанию, и они его не упустили. Потом они выкупили долю своего партнера — того, кто начал это дело, — и после этого пошли расширяться. Им повезло, они выпустили акции на рынок как раз во время бума, а остальное — это уже вопрос финансов. Может, вы видели, как Бена Горальского разрекламировали в «Тайме»?

Рабби отрицательно покачал головой.

— Целых полторы колонки, да еще фотография. Я пытался заманить его в правление, но он сказал, что слишком занят. — В голосе Шварца чувствовалось сожаление.

— Вы думаете, что если он будет в правлении, то предпочтет капеллу химической лаборатории?

— По крайней мере, это заставило бы его интересоваться нашей организацией и ее проблемами.

— Но разве нам нужна капелла? Мне кажется, у нас теперь достаточно места…

Шварц посмотрел на рабби.

— Рабби, у развивающейся организации никогда не бывает достаточно места. Что достаточно сегодня, недостаточно завтра. Кроме того, наш храм располагает самой большой после средней школы аудиторией в городе. Нас уже не раз просили об аренде здания всякие посторонние организации. Вам понравится, если, скажем, какая-то светская организация вроде «Кивание»[22] будет обсуждать свои дела прямо напротив Святого Ковчега?

— Да в общем-то…

— А представим, что у нас есть небольшая капелла, пристроенная к храму сзади, — этакая игрушечка, про которую сразу скажешь: это капелла, а не какая-нибудь там казарма или офис электрокомпании?

— Вам не нравится наше здание?

Шварц снисходительно улыбнулся.

— Не забывайте, рабби, что я по профессии архитектор. Послушайте, вы с Мириам зайдете к нам вечером, после окончания поста? Этель ждет вас.

— Если Мириам будет в состоянии.

— Договорились. Я покажу вам нечто такое, что вас ошеломит.

Со своего места Мириам кивнула мужу. Рабби сошел с помоста и догнал жену, которая уже пробиралась к выходу.

— Что-то случилось, дорогая?

— Чувствую, что немного выдохлась. Я ведь обычно ложусь поспать после обеда. Элис Файн идет домой, и я решила пойти с ней.

— Выпей дома чаю. Или еще лучше — стакан теплого молока. Я думаю, тебе нужно поесть. Ты уверена, что все в порядке?

— Честное слово, Дэвид, я чувствую себя хорошо.

— Что-то не так? — спросил Шварц, когда рабби вернулся на свое место. Тот объяснил, что Мириам немного устала.

— Ну, это можно понять. Надеюсь, она не постилась?

— Постилась, но обещает что-нибудь съесть.

Солнце начало садиться, и многие из покинувших храм вернулись, чтобы в заключение вместе со всеми прихожанами исповедоваться в грехах — «Мы виновными были, изменяли…» — и еще раз попросить прощения: «Боже наш и Боже отцов наших! Прости наши провины в этот День искуплений… Благоволи, Господи, Боже наш, к твоему народу Исраэлю и к их молитве…».

Солнце село, и все начали читать «Авину малкену»: «Отец наш, Царь наш». Затем пылкими, ликующими голосами они произнесли: «Слушай, Исраэль! Господь — Бог наш, Господь один!», после чего трижды повторили: «Благословенно имя славы Царства его во веки веков!». Потом кантор и конгрегация семь раз воскликнули «Господь — превечный есть Бог всесильный!» — каждый раз все более громко и страстно, пока восклицание наконец не слилось с долгой нотой шофара, бараньего рога, — жуткой, пронзительной, ликующей — символом завершения долгого Дня искупления и десяти Дней покаяния.

Оставался только «Кадиш», а также благословение рабби, но прихожане уже складывали свои талесы, обменивались рукопожатиями с соседями и желали им счастья и здоровья в Новом году.

Рабби пожал руки Мортимеру Шварцу, кантору и вице-президенту.

— Так что, увидимся вечером, рабби? — спросил Шварц.

— Если Мириам будет чувствовать себя достаточно хорошо.

Глава IX

Джордан Маркус неохотно направился к телефону, но прежде чем снять трубку, сделал последнюю попытку.

— Говорю тебе, Лиз, — я считаю, что нам не следует в это вмешиваться. Во-первых, мы новички в конгрегации.

— Ну и что? Ты заплатил взносы или нет?

— Тебе, черт возьми, прекрасно известно, что заплатил, и не думай, что это было так уж безболезненно — сто баксов да плюс еще пятьдесят баксов на членские билеты!

— Интересно! А что бы ты делал на Верховные праздники? В кино бы пошел?

— Да нам даже не пришлось показывать свои билеты. Можно было просто зайти…

— И стать невидимками, да? Левензоны, Бейлисы — они, что, тебя не увидели бы? И не знали бы, что ты не член?

— Мы могли бы поехать к моим в Челси. Это обошлось бы мне по десять баксов за билет, и я сэкономил бы сто тридцать баксов.

— А на будущий год, когда Монти начнет ходить в религиозную школу, ты что — будешь отвозить его в Челси трижды в неделю?

— Так вступили бы на следующий год. Это, кстати, очень милый шантаж с их стороны — заставлять тебя вступить в храм, чтобы твои дети могли посещать их школу.

— Так делают все новые храмы. Я думаю, они просто вынуждены. И кроме того, какая разница, когда вступить — в этом году или в следующем?

— Разница — сто тридцать баксов.

— Ты хочешь, чтобы все поняли, что ты вступил в последнюю минуту, потому что пришлось? Хочешь, чтобы все думали, что мы скупердяи?

— Да господи ты боже мой, пускай себе думают! Мне уже осточертело переживать: а не подумают ли люди, что мы скупердяи? Когда я потратил около тысячи баксов на ковер от стены до стены, люди не думали, что я скупердяй? Когда я поменял «шевроле» на «понтиак», люди не думали, что я скупердяй? Когда Генри Бейлис предлагает зайти после кино перекусить в «Шахматную доску», я говорю: «Прекрасно! Отличная идея!» — потому что если я предложу место, где можно съесть гамбургер и выпить кофе за доллар, это будет означать, что я скупердяй!

— Что ж, приходится держать планку. Ты теперь живешь в Барнардс-Кроссинге, а с волками жить — по волчьи выть. Мы ведь должны думать о детях, для того ты и вступил в храм. Но теперь, когда ты на хорошем счету, у тебя такие же права, как у всех. Так что хватит вилять — звони рабби.

— Но, Лиз, он только что вернулся из храма! Возможно, обедает — он ведь наверняка умирает с голоду. Кроме того, тут все не так просто, как ты думаешь. В уставе сказано, что погребению на кладбище подлежат только действительные члены конгрегации. А ты хочешь, чтобы я попросил рабби забыть про устав и сделать исключение для одного из моих приятелей, у которого жена даже не еврейка! Вот я и говорю: я всего лишь новичок, а для того, чтобы просить о подобном одолжении, нужно быть большой шишкой. Если б это был мой родственник, так еще куда ни шло. Но этого парня, Хирша, я почти не знал. Может, за все время, что мы здесь живем, три раза с ним поздоровался… Нет, лучше давай останемся в стороне.

— Но мы уже не в стороне! Патриция Хирш была здесь, прямо у нас в доме, присматривала за нашими детьми, пока ее муж умирал там в своем гараже, в каких-то ста футах! И кроме того, разве не мы сказали ей, что его надо похоронить по иудейскому обычаю?

— Это ты сказала. Я не говорил. По-моему, она уже и так что-то планировала — еще до того, как мы пришли. Ты всего лишь сказала, насколько я помню, что это хорошая идея и что мы поговорим с рабби. А она сказала, что этот доктор Сайкс, босс ее мужа, собирается все устроить и сам позвонит рабби. А если так, то зачем звонить нам?

— Ты забываешь, что я практически ее самая близкая знакомая здесь, и она сидела с нашими детьми. А все, что я смогла сделать, — это убедить тебя зайти к ней, когда мы услышали.

Утром Джордану действительно очень не хотелось идти к Хиршам. Он содрогался при мысли о слезах, о гнетущих разговорах, которые ассоциировались у него с домом, где царит траур. Но все оказалось не так уж страшно. Кроме Левензонов, которые жили через улицу, все присутствующие были христианами. Доктор Сайкс, начальник отдела, в котором работал Хирш, был, похоже, за главного. Во всяком случае, именно он впустил их в дом и представил остальным. Среди них был человек в сером костюме и пасторском воротничке — преподобный Питер Додж, кажется, вхожий в семью потому, что они с Хиршем были активными участниками Движения за гражданские права. Мак-Карти, которые жили дальше по улице, как раз уходили, когда пришли Маркусы. Лиз бросилась к миссис Хирш с объятиями, и они немножко поплакали, но потом миссис Хирш взяла себя в руки. Когда зашла речь об иудейской погребальной церемонии, Доджу даже удалось вызвать у нее улыбку. Упомянув, что хорошо знает рабби Смолла по Ассоциации священнослужителей, он добавил: «Не думаю, однако, что именно мне подобает просить его о совершении обряда погребения, Пат, — ведь мы, так сказать, конкуренты». И тогда доктор Сайкс сказал, что сам все уладит.

Когда они вышли на улицу, Джордан признал, что был неправ:

— Я боялся, что мы застрянем там на все утро.

— Когда я увидела, как там обстоят дела, то решила, что мне там делать нечего, — сказала Лиз, поджав губы. — Этот Додж… Пат знала его еще по Саут-Бенду — она родом оттуда. Ты заметил, что он с ней на «ты»? Он не женат, между прочим. Заметил, как он смотрел на нее?

— А как он на нее смотрел?

— Да голодными глазами!

— О господи, у вас, у дам, всегда одно на уме. Парня еще не похоронили, а ты уже пристраиваешь ее замуж.

Набирая номер, Джордан мысленно репетировал, что он скажет рабби.

— Рабби Смолл?.. О, миссис Смолл! Я не оторвал вас от обеда?

— Это жена рабби? — Лиз выхватила у него трубку. — Миссис Смолл? Это Лиз Маркус. Если помните, я сидела прямо за вами на собрании «Хадассы», и вы еще спросили меня, когда начался фильм, не снять ли шляпу?.. В общем, одна наша очень хорошая знакомая… она не еврейка, но у нее истинно еврейская душа…

— Маркусы, — пояснила Мириам, вернувшись к столу. — Новые члены конгрегации…

— Да, я знаю. Джо… нет, Джордан Маркус?

— Точно. Звонили насчет Айзека Хирша, который умер прошлой ночью. Вообще-то это уже второй звонок. Некий доктор Сайкс звонил, когда я вернулась из храма. Хотел встретиться с тобой по поводу этого самого Айзека Хирша. Я назначила ему на завтра. Мы знаем какого-нибудь Айзека Хирша?

— Среди членов конгрегации такого нет. По-моему, у нас вообще, нет ни одного Айзека. — Рабби улыбнулся. — Очень жаль, потому что здесь, в Новой Англии, это типичное для янки старинное имя. По-моему, секретаря муниципалитета зовут Айзек Бродхерст. — Он кивнул на ее живот. — Как насчет Айзека для будущего Смолла?

— Ты же знаешь, что мы остановились на Джонатане, — решительно сказала Мириам.

— Знаю, но у меня есть сомнения. Это ассоциируется с Давидом[23], а поскольку меня зовут Дэвид, то молодому человеку может прийти в голову, что мы приятели, друзья, ровесники — как Давид и Ионафан. Как бы юноша не зазнался.

— Об Айзеке не может быть и речи, — повторила Мириам. — Твоего дядю зовут Айзек, и пока он жив, твоя семья ни за что не согласится на еще одного Айзека Смолла.

— Думаю, да. Мне кажется, что христиане немножко умнее нас в этом вопросе. Когда они не могут решить, как назвать ребенка, то просто добавляют «младший». А потом — «второй» и «третий». Дэвид Смолл Третий. Вот тебе и имя!

— Знаешь, это может быть и девочка.

Рабби задумался. Потом покачал головой.

— Боюсь, что нет. Моя мать — женщина решительная. И она решила, что первый ребенок будет мальчиком. Не думаю, что она одобрит другой вариант.

— Я и сама решительная, но вот последнее время думаю, что, наверное, предпочла бы девочку. Мне кажется, тебе понравилась бы девочка, Дэвид. Девочки нежные, добрые и…

— И решительные.

— Если будет девочка, — продолжала Мириам, — то, конечно, мне придется назвать ее в честь тети Хетти. Я просто должна. Иначе дядя Захария никогда мне не простит.

— А я никогда не прощу тебе, если назовешь. Это слишком ко многому обязывает девочку и слишком многого требует от начинающего отца[24]. Если пятый или шестой ребенок будет девочкой — тогда может быть… К тому времени у меня будет солидный родительский стаж и мне легче будет смириться с таким именем.

— Но тетя Хетти умерла всего год назад, а назвать в ее честь ребенка больше некому. Дот наверняка больше не захочет иметь детей. Даже если будет мальчик и мы назовем его Джонатан, мне будет трудно объяснить дяде, почему мы не назвали его Харви, Харольд, Херберт или как-нибудь в этом роде.

— А какая тут связь с тетей Хетти?

— Ну, та же самая начальная буква…

— Что за глупые предрассудки. Когда мы даем ребенку имя, отца приглашают на Чтение Торы, а потом благословляют ребенка, называя его имя по-древнееврейски. Древнееврейское имя — это всегда сочетание имени, данного ребенку, с именем его отца. Как полное имя твоей тети? Хефсиба? Значит, она была Хефсиба бат Иешуа. Она была сестрой твоего отца, так ведь?

— Старшей сестрой.

— Прекрасно. Значит, если мы назовем в ее честь сына, это должно быть что-то вроде Хилель — Хилель бен Давид.

Мириам заволновалась.

— Но если будет девочка, можно ведь назвать ее в честь моей тети Хэрриет или Хелен…

— Или Салли — и считать, что совпадают последние буквы имени вместо первых.

Мириам посмотрела на мужа с сомнением.

— Разве это будет то же самое?

— Это будет наверняка так же разумно. — Его лицо смягчилось. — Ты же знаешь, у каждого еврейского ребенка два имени: древнееврейское, которое используется в храме и служит главным образом для религиозных целей — например, когда присваивают ему имя, или когда вызывают для Чтения[25], или во время бар-мицвы[26] и бракосочетания, — и английское имя, которое представляет собой, как правило, английский эквивалент древнееврейского — например, Мозес вместо Моше. Когда мы нарушаем это простое правило, получаются всякие глупости: к примеру, когда детей называют Харольд или Харви в честь Цви, потому что Цви означает «олень», а на идиш, как и на немецком, олень будет «хирш». Однако имя Харольд означает нечто совсем другое. Оно означает «воин». И мы называем ребенка «воином», хотя собирались назвать «оленем», только потому, что на идиш слово, обозначающее оленя, начинается с X. Или возьми имя Ицхак. Обычный английский эквивалент — Айзек, но очень многие евреи, считая, что это звучит слишком по-еврейски, заменяли его именем Исидор, потому что здесь сохраняется начальная буква, и не учитывали при этом, что единственным Исидором, оставившим хоть какой-то след в истории, был архиепископ Севильский. Это примерно то же самое, что назвать ребенка Адольфом вместо Аарона.

Английским именем ребенок будет пользоваться в своей жизни в девяноста девяти случаях из ста. Поэтому самое разумное — выбрать такое имя, которое не будет тяготить ребенка и будет благозвучно сочетаться с его фамилией. Потом выбрать по тому же принципу древнееврейское имя, не заботясь о том, будут ли оба имени соответствовать друг другу. Так что если будет девочка, ты можешь назвать ее Хефсибой — это красивое древнееврейское имя — и таким образом почтить память своей тети Хетти. Тогда по-английски можно назвать ее хоть Рут, хоть Наоми — любым именем, какое тебе понравится.

— Минна Робинсон предложила использовать еврейское имя для обеих целей — я имею в виду, придать английскому имени древнееврейское звучание, а не переводить его. Сейчас это довольно модно.

— То есть называть ребенка вместо Джонатана Ионафаном? А как насчет фамилии Смолл?[27] На иврите «маленький» звучит как «котон». Это идея — Ионафан Коттон, или даже Джонатан Коттон! Вот тебе настоящее новоанглийское имя.

— Послушай, если ты не прекратишь, то мы так и не попадем к Шварцам, и тогда имя тебе будет не Смолл и не Коттон, а Мад[28]! Мы уже десять минут как должны быть у них.

Глава X

— А теперь, — сказал Шварц, — я хочу кое-что показать только вам двоим.

Когда Дэвид и Мириам пришли к Шварцам, там был большой прием, но постепенно толкучка рассасывалась, и к полуночи из всех гостей остались только они вдвоем. Этель Шварц принесла чай и домашнее печенье, и, рассевшись вокруг обеденного стола, они повели обычную беседу о прошедших службах: о проповеди рабби, о пении кантора, о неисправном микрофоне, о сбое во время Чтения. И все это время Шварц, к немалому удивлению рабби, был очень любезен и радушен. Теперь же, как он понял, дело дошло до истинной причины желания президента оставить их после того, как остальные разойдутся.

— Это мой рабочий кабинет, — бросил Шварц через плечо, проведя их по коридору и остановившись перед дверью. — Тут я в основном и работаю.

Он посторонился, пропуская их вперед. В комнате не было книг, но у одной стены стояли большой кульман и внушительных размеров шкаф с выдвижными ящиками для хранения чертежей. Однако внимание гостей сразу приковал к себе стол в центре комнаты — стол, на котором стоял картонный макет храма, воспроизведенного в масштабе. Был воссоздан даже ландшафт: трава из зеленого ворсистого материала, кустарник из прутиков и проволоки, стена, отделяющая стоянку, из картона, раскрашенного под грубую каменную кладку. Было расставлено и несколько гипсовых человеческих фигурок — чтобы дать представление о размерах здания.

— Какая прелесть! — воскликнула Мириам.

— Семьдесят часов работы, — сказал Шварц. — Но вы еще не видели самого лучшего.

Он повел их вокруг стола. К задней стене храма примыкало небольшое строение — как догадался рабби, та самая капелла, о которой говорил Шварц. Она была чуть ниже основного здания и увенчивалась параболическим куполом, наводящим на мысль об архитектуре Святой Земли. Колонны портика представляли собой сдвоенные цилиндры, которые, очевидно, должны были символизировать свитки Торы.

— Ну, как вам это? — спросил Шварц. И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Богато. Классически строго. Просто и элегантно. Как вам Свитки в роли несущих колонн? Может ли быть что-то лучше и естественнее? Вы видели еврейские храмы и синагоги с греческими колоннами, храмы в византийском стиле, храмы в колониальном стиле… А ведь у нас всегда был Свиток — что может быть уместнее… и красивее? Цилиндр, кроме того, дает самую прочную опору и самую большую экономию материала. Он естественно изящен. Так почему мы должны подражать грекам, когда у нас есть Свиток — сдвоенный цилиндр и, если хотите, величайший символ нашей религии? Теперь посмотрите на портик. Вы когда-нибудь задумывались о значении портика, рабби? В теперешнем здании у нас просто дверь — и все. — В голосе Шварца слышалось презрение. — Вы либо внутри, либо снаружи. Как это согласуется с нашими службами и молитвенными обычаями? На Верховные праздники, например, мы целый день ходим туда-сюда. А в пятницу вечером или по субботам разве мы не задерживаемся возле храма после службы, чтобы немного поболтать? Понимаете теперь назначение портика? Вы и внутри, и снаружи. Это место остановки, место, где можно не спешить. Он символизирует наше нежелание покидать храм после окончания службы.

— Это, безусловно… интересный замысел, — сказал рабби. — Но не меняет ли он… э-э, общее впечатление от храма?

— Еще бы! Конечно, меняет! Но он не дисгармонирует с храмом, а наоборот — гармонирует с ним. В этом и была, в частности, трудность. Если бы у меня были развязаны руки, если бы мне не приходилось учитывать этот лжемодернизм Христиана Соренсона… — Шварц вдруг оборвал себя. — Вы знаете, когда храм только организовывался и создавались разные комитеты, я был немножко удивлен, что меня не назначили в комитет по строительству. Удивлен и, откровенно скажу, раздосадован. В конце концов, я был единственным практикующим архитектором в конгрегации. Как-то я даже напомнил об этом Джейку Вассерману, а он сказал, что предлагал меня, но члены комитета сказали, что в недалеком будущем планируется строительство постоянного здания, и поскольку мне, возможно, тоже предложат представить свой проект, то как это будет выглядеть, если я буду членом комитета, который должен сделать окончательный выбор? Ну что ж, довольно справедливо. И вот они решили строить храм. Я не мог просто так взять и подать свой проект на конкурс — я ведь не какой-то там юнец только что из колледжа, я признанный архитектор. Я ожидал, что меня пригласят. Вокруг болтают, что Морт Шварц думает только о баксах, но я уверяю вас — в этом заказе я был заинтересован не из-за денег, я бы ни гроша с них не потребовал сверх своих расходов. Но оттуда — ни гу-гу. Через некоторое время я наступил на горло своему самолюбию и навел кое-какие справки. Мне сказали, что от этого плана давно отказались, — эта шайка, которая там заправляла в первый год, все держала в тайне. А следующее, что я узнаю: они наняли строить храм Христиана Соренсона — христианина, представляете? Я, видите ли, не могу состоять в комитете по строительству, потому что я архитектор и меня, мол, естественно, пригласят участвовать в конкурсе. А потом меня просто не допускают к этому конкурсу!

Мириам сочувственно покачала головой.

— Я не виню Джейка Вассермана. Он сделал все, что мог, бросил мне кость — фактически ввел меня в правление за всю ту работу, которую я проделал для храма. Но этот комитет, его понесло… Вы когда-нибудь задумывались, рабби, что это значит — быть архитектором-евреем? Антисемитизм, который был обычным делом — по крайней мере, до последнего времени — в медицине, в банковском деле или в большом бизнесе, — это все ничто по сравнению с антисемитизмом в моей области, в архитектуре. Сейчас чуть полегче, согласен, но знаете ли вы, каков был шанс у еврея устроиться в какую-нибудь крупную архитектурную фирму? Шанс был равен нулю, даже если это был специалист высшего класса, готовый начать простым конструктором.

— Я и не представляла, что все было так плохо, — сказала Мириам.

— Еще как плохо! Это был к тому же период «великой депрессии», что тоже не облегчало жизнь. Но приходилось бороться, как-то обучаться своему ремеслу, набираться опыта, чтобы в конце концов сделать решительный шаг и открыть свою собственную мастерскую. И вот ты полон идей, художественных замыслов. Ты хочешь построить что-то стоящее, чтобы это увидели люди, чтобы об этом написали в архитектурных журналах. Ты пытаешься создать себе имя. И что в результате? Тебе заказывают проект сети магазинов, перепроектирование стандартной застройки типа этих дешевых крекерных коробок в Колониальном поселке, проект фабрики, универмага. И экспериментировать тут нельзя, потому что тогда заказчик начинает волноваться, даст ли ему банк кредит под залог этой недвижимости или не снизит ли это ее цену, если он надумает ее продать.

— Но разве не у всех так? — осторожно спросил рабби. — Всем приходится идти на компромиссы, чтобы как-то зарабатывать на жизнь.

— Правильно, рабби. Ты зарабатываешь на жизнь, больше не голодаешь, но вдруг — бац! — и тебе уже пятьдесят. Ты уже не мальчишка, за плечами у тебя множество проектов, но ты не чувствуешь удовлетворения. И вот в один прекрасный день тебе выпадает шанс. Твой собственный город собирается строить храм. В архитектурных журналах ты видел фотографии новых крупных проектов — некоторые из них созданы людьми, с которыми ты ходил в школу и о которых никогда не был высокого мнения. Теперь наконец-то у тебя есть шанс показать, на что ты способен. И что? Они вносят кандидатуру какого-то шарлатана, и поскольку он имеет отношение к какой-то известной фирме, построившей несколько церквей, он получает эту работу.

— Ну…

— Но теперь я президент храма и в силу своей должности могу возглавлять комитет по строительству, и никто мне в этом не воспрепятствует. — Шварц хлопнул рукой по столу.

Такое проявление эмоций несколько смутило рабби.

— Но такое здание, я думаю, будет стоить кучу денег?

— Их даст старик Горальский. Я в этом уверен. Я уже разговаривал с ним: описал и разъяснил свой проект, и эта идея ему нравится.

— А она нам действительно нужна, эта капелла?

— Как вы можете так говорить, рабби? Речь не о том, нужна или не нужна! Это вещь духовная! Построить такое здание — для общины это акт религиозного посвящения. Посмотрите на грандиозные европейские соборы и спросите себя, сколько из них были действительно нужны. Прошлым летом мы с Этель ездили в Европу — вместе с Вольфами. Сделали большой тур, и, поверьте, у нас открылись глаза. Знаете, что произвело на меня там самое большое впечатление? На меня — верующего еврея, президента храма? Церкви, соборы! И не только из-за архитектуры, хотя, естественно, меня это интересовало. Было еще нечто. Вы входите в какую-нибудь церковь, вроде Санта-Кроче в Фиренце — то есть во Флоренции, — и там на стенах фрески Джотто, на потолке расписанные балки, а вдоль стен гробницы знаменитых художников и ученых: Микельанджело, Россини, Галилей… Чарли Вольф сказал мне, — а он всего лишь фабрикант одежды: «Морт, для меня это было некое религиозное переживание». И я почувствовал то же самое. И Этель тоже, правда, Этель?

— О, да, рабби. Я почувствовала — как бы это выразиться — духовный подъем.

— Вот я и подумал: почему они могут, а мы не можем? Почему мы… почему я не могу построить храм, который даст возможность нашим людям испытать примерно такое же чувство — такой же подъем, как говорит Этель? Это именно то, чего не хватало нашим храмам. Старые храмы ничего из себя не представляют, а новые похожи на эти соренсоновские пустышки.

— Иногда, — произнес рабби медленно, — мы склонны путать эстетические переживания с религиозными.

— Боюсь, Этель, — сказал Шварц с горькой усмешкой, — рабби не в восторге от нашего проекта.

Рабби покраснел.

— С моей стороны было бы лицемерием утверждать, что мне безразличны внешний вид и размеры синагоги, где я отправляю службу. Безусловно, они в какой-то мере указывают на размеры и значительность общины, и естественно, что как молодой человек, не лишенный амбиций, я предпочитаю быть связанным с большой, растущей, энергичной общиной, а не с малочисленной и хилой. Когда мои друзья, бывшие мои одноклассники по семинарии, навещают меня, мне небезразлична их оценка нашей синагоги вместе со всем, что входит в это понятие. Но масштабность ради самой масштабности? Когда в этом нет нужды? Даже в обозримом будущем? Барнардс-Кроссинг — маленькая община, и даже на «Коль-нидрей», когда храмы и синагоги по традиции переполнены, у нас бывают свободные места. А ведь это только один вечер в году.

То, что вы хотите осуществить акт духовного посвящения, делает вам большую честь, мистер Шварц, но будет только справедливо, если я напомню: то, что вы предлагаете, не соответствует общему направлению нашей религии. Те церкви, полные великолепных скульптур и картин, о которых вы говорили, — для молящихся в них они святы. Сами эти здания святы. Земля, на которой они стоят, священна. Но у нас по-другому. Мы подчиняемся заповеди: «Не сотвори себе кумира». Наши синагоги и храмы — то есть здания, сложенные из камня или кирпича, — сами по себе не святы. Святы только слова, которые в них произносятся. В течение долгого времени пристанищем для Ковчега Завета у нас вполне успешно служил всего лишь шатер.

— Я не нуждаюсь в проповедях, рабби, — холодно сказал Шварц. — Вы хотите сказать, что собираетесь отговорить Горальского от этого проекта?

— Я вовсе не собираюсь навязывать ему свое мнение, но если он спросит меня, мне придется быть с ним откровенным.

— То есть вы скажете, что вы против?

Рабби помедлил.

— Это будет зависеть от того, о чем он меня спросит.

— Что вы имеете в виду?

— Если он спросит, возражаю ли я против новой капеллы, я, конечно, скажу ему, что такая пристройка к главному зданию не противоречит ни нашему учению, ни нашей традиции. — Рабби пожал плечами. — Но если он спросит, считаю ли я ее необходимой, совесть не позволит мне ответить утвердительно. Если же вопрос будет стоять так: считаю ли я это достойным проектом, достойным вложением средств, — мне придется сказать ему, что я могу назвать десятки других, гораздо лучших способов употребить эти деньги.

— Самоуверенный святоша! — раздраженно сказал Шварц жене, когда они остались одни. — Вот что значит дать человеку слишком большие гарантии. Когда они впервые предложили подписать с ним контракт на пять лет, я возражал — и, видит Бог, я знал, что делал.

— Да, наш рабби высказывается без обиняков, — сказала Этель, загружая посудомоечную машину. — Но чего я не могу понять, так это того, почему он так уперся. Я имею в виду, что капелла-то фактически будет его… Мне казалось, что он захочет иметь собственную капеллу вместо общей аудитории.

— В том-то и дело! В каком-то смысле я делал это для него. Во всяком случае, именно он извлек бы из этого наибольшую выгоду. С чего бы ему упираться? Я тебе скажу, с чего: просто чтобы бросить мне вызов. Другой причины я не вижу.

— Ну, я не знаю, что там у него на уме, но с его стороны это было весьма невоспитанно. Я имею в виду, что, будучи у нас в гостях, он мог бы по крайней мере сказать, что это неплохо. Даже если ему не понравилось, он мог бы как-то это скрыть, ответить уклончиво.

— Вот об этом я тебе и говорю. В этом-то и суть. Он изо всех сил старался наговорить мне гадостей. А это может означать только то, что он возражает мне по личным причинам. Может быть, он уязвлен тем, что я голосовал против нового контракта с ним, и пытается мне отомстить.

— Ты думаешь, он будет говорить об этом с Горальским?

— Пусть только попробует — вот все, что я могу сказать. Пусть только попробует… Потому что если он это сделает, то контракт контрактом, а я его отсюда выживу.

— Ничего бы с тобой не случилось, Дэвид, если бы ты изобразил хоть какой-то восторг. Он так старался быть милым, дружелюбным, что ты мог бы по крайней мере сделать ему комплимент по поводу проекта.

— Честное слово, Мириам, я старался, но у меня слова застревали в горле. Я не мог избавиться от мысли, как нелепо будет выглядеть храм с этим… как он там это назвал? — богатым, простым, элегантным, классическим уродством, да еще с этой его галереей для болтовни… И слова просто не шли у меня с языка. Может, проект Соренсона — не такой уж шедевр, но это простое здание, и в нем есть какое-то строгое изящество, которое Шварц хочет испортить только ради того, чтобы доказать, что он умеет строить не только супермаркеты. Капелла нужна нам примерно так же, как боулинг. Нам не нужно дополнительного пространства. А если так уж нужно использовать храм для светских целей, то почему бы просто не отгородить Ковчег ширмой, как делают в других синагогах? Ты что, не видишь, что его волнует не усовершенствование храма, а только самореклама?

— Я вижу только то, что он старался выказать тебе расположение, а ты его отверг.

— Я не могу покупать его дружбу такой ценой. Я ни минуты не думаю, что Горальский поинтересуется моим мнением, но если он все-таки спросит меня, то я не стану создавать у него ложное впечатление только ради того, чтобы не потерять расположения Шварца. — Он видел, что все еще не убедил жену. — Послушай, Мириам, как раввин конгрегации, то есть своего рода общественный деятель, я должен быть приветливым со всеми. Я должен изображать интерес к вещам, которые, по правде говоря, вовсе меня не интересуют. Я должен заниматься делами, которые не стоят времени, которое я на них трачу. И я делаю это. Как бы мне это ни было противно, я это делаю. Делаю потому, что это приносит пусть маленькую, но пользу конгрегации или общине. Но если бы я стал изливаться перед Шварцем, какой замечательный у него проект, как замечательно будет для конгрегации иметь такую чудную маленькую капеллу, которую никогда не осквернит ничто мирское или светское, если бы я заверил его, что полностью поддержу его в переговорах с Горальским, то я сделал бы это только ради того, чтобы снискать благосклонность Шварца, чтобы гарантировать себе работу, а на это я пойти не могу.

— Мне кажется, что проект не так уж плох, — сказала Мириам неуверенно.

— Сам по себе — нет. Немножко вычурно, на мой вкус, но вполне приемлемо, если бы капелла стояла отдельно. Но если ее прилепить к стене нашего нынешнего здания, то разве не ясно, какое она произведет впечатление? Эти два здания не сочетаются друг с другом. Они дисгармонируют. И поскольку здание храма — простое и строгое, а предлагаемое строение — разукрашенное и вычурное, он надеется, что люди будут их невольно сравнивать. Фактически он этим как бы говорит: «Видите, что у вас было бы, если бы вы с самого начала наняли меня!»

Мириам не ответила. Ее молчание встревожило рабби.

— Что такое, Мириам? Что тебя смущает? Тебя беспокоит, что может сделать Шварц?

— Ох, Дэвид, ты же знаешь — во всех важных решениях я всегда была на твоей стороне. Когда ты получил диплом и отказался от того места в Чикаго, где так много платили, потому что тебе не понравилась конгрегация, я не сказала ни слова, хотя мы жили на мою зарплату машинистки и на те случайные заработки, которые тебе перепадали, когда ты временно замещал раввинов на Верховные праздники во всяких городишках. Потом было место с хорошей зарплатой в Луизиане — там у тебя уже не было претензий к конгрегации, но ты от него отказался, так как решил, что не сможешь эффективно выполнять свои обязанности на Юге. Потом было место помощника раввина в том храме в Кливленде, где платили больше, чем в большинстве случаев платят раввину. Но ты сказал, что не хочешь быть под кем-то и подстраиваться под чей-то образ мыслей. Это было уже в конце сезона найма на работу, и ты сам почувствовал, что Ганслику уже надоело предлагать тебе места, от которых ты все время отказываешься. Но именно я посоветовала тебе отказаться от той должности: я сказала, что буду продолжать работать и что мне нравится наша однокомнатная квартирка в полуподвале, где было так холодно зимой и так жарко летом, и что я буду сама ходить за покупками и готовить…

— Я тоже иногда ходил за покупками и готовил, — возразил рабби.

— Да, но продавцы вечно подсовывали тебе самое худшее — овощи, которые уже начинали подгнивать и всякое такое… А мясник в той кошерной лавке на углу? Не сомневаюсь, что у него при виде тебя загорались глаза: тебе же можно было сбыть весь жир, все кости, все хрящи! И ты вечно забывал вынуть из плиты жаркое, пока оно не начинало подгорать… — Она засмеялась. — Помнишь, как ты принялся обрезать подгоревшую часть, а я сказала, что люблю хорошо прожаренное мясо, а ты сказал, что можешь есть любое мясо, но терпеть не можешь врунов, и пошел и купил каких-то деликатесов?

— Да, — рабби тоже засмеялся. — А помнишь… — Он прервал себя на полуслове: — А с чего это ты вдруг?

— Просто потому, что тогда это не имело никакого значения.

— А сейчас имеет? Если мы живем в Барнардс-Кроссинге, я что — должен покупать стодолларовые костюмы и ботинки из крокодиловой кожи?

— Тебе нужен новый костюм, и воротнички на половине твоих рубашек уже обтрепались…

— Не отвлекайся от сути, женщина! — воскликнул рабби в отчаянии.

— Суть в том, что все было прекрасно, пока мы были только вдвоем. Но у нас будет ребенок, и я чувствую себя ответственной перед ним.

— У нас будет сын, и ответственность я тоже чувствую. Ты что, беспокоишься, что я потеряю работу и не смогу прокормить жену и ребенка? Не волнуйся. Пока у нас не развился вкус к роскоши, не имеет значения, где работать. Если не место раввина, то место учителя я всегда найду. А нет, так могу работать бухгалтером в конторе или продавцом в магазине. В наши дни всегда найдется место для человека, который хочет работать. Не забывай — раввину, чтобы быть раввином, не обязательно нужна кафедра. Наша традиция даже не одобряет, чтобы человеку платили за знания: «Пользуйся Торой как заступом, чтобы докопаться до истины». И не думай, что я обо всем этом забыл. Я сознаю свою ответственность и сознаю, что на нашего ребенка — сына раввина — ляжет дополнительное бремя. Я сам сын раввина и знаю, что это значит. Из-за того, что твой отец — общественный деятель, все ждут от тебя большего, и ты чувствуешь себя виноватым, если не оправдываешь этих ожиданий. Ты не можешь себе представить, как часто я мечтал, когда был мальчишкой, чтобы мой отец был владельцем обувного магазина или ходил на работу в контору, как отцы других ребят! Честное слово, я завидовал мальчишкам, чьи отцы зарабатывали на жизнь обычным способом. Но были и приятные моменты, хоть и смешные. Когда я вместе с матерью шел в синагогу в пятницу вечером и видел, как отец со своего помоста проводит службу и читает проповедь, у меня всегда возникало чувство, что эта синагога — наша, что меня взяли сюда, как других мальчишек иногда по субботам берут с собой на работу отцы. Но когда я немного подрос и порой случайно подслушивал и отчасти понимал разговоры таких людей, как Шварц, — а я думаю, что у отца были свои Шварцы, у каждого раввина они есть, — то это было уже менее приятно. Раввин состоит на службе у общества, а от каждого, у кого много хозяев, можно ожидать, что он будет стремиться угодить им всем. Однажды я спросил отца о подслушанном мною споре между ним и прихожанами его синагоги, а он улыбнулся и сказал: «В этой жизни иногда приходится выбирать между тем, чтобы угодить Богу, и тем, чтобы угодить людям. И если ты собираешься жить долго, лучше угождать Богу — у него память лучше». После этого я уже так не переживал. Всякий раз, как я слышал нелицеприятное замечание о своем отце, я понимал, что он снова предпочел быть угодным Богу.

— О, Дэвид, я не хочу, чтобы ты делал то, что считаешь неправильным. Только… — она посмотрела на него, — пожалуйста, может быть, мы будем угождать Богу после рождения ребенка?

Глава XI

На следующий день, ровно в полдень, к дверям подкатило такси, и из него вышел стройный, мальчишеского вида мужчина лет сорока с небольшим. У доктора Рональда Сайкса были редеющие темные волосы и длинное, узкое лицо — умное, улыбчивое лицо с острыми, проницательными глазами. На нем были добротные английские ботинки, серые фланелевые брюки и твидовый пиджак. Если бы его волосы были чуть более густыми, лицо — чуть более полным, а глаза — чуть менее проницательными, он мог бы сойти за студента последнего курса.

— Я пришел по поводу моего покойного друга, и коллеги Айзека Хирша, — сказал он, когда они уселись в кабинете рабби. — Вы, конечно, слышали о его кончине?

— По-моему, я не был знаком с Айзеком Хиршем, — в голосе рабби слышалось некоторое замешательство. — Он разве был членом моей конгрегации?

— Нет, рабби, но он жил здесь и принадлежал к еврейской общине, так что я думал, вы его знаете.

Рабби медленно покачал головой.

— Так или иначе, он умер в пятницу ночью, и его жена, или скорее его вдова, хочет устроить ему еврейские похороны. Это возможно? Я имею в виду — учитывая, что он не был членом вашей конгрегации?

— О да. Хотя наше кладбище предназначено для членов конгрегации, мы предусматриваем возможность хоронить там и тех евреев из общины, которые не являются нашими прихожанами. За небольшую плату им предоставляется номинальное членство — плюс, разумеется, стоимость участка. Однако мистер Хирш как житель Барнардс-Кроссинга может быть похоронен и на городском кладбище, в Гроув-Хилл — оно межконфессиональное. Не знаю, какая там плата, но я с таким же успехом могу похоронить его по иудейскому обряду и там.

Доктор покачал головой.

— Нет, я думаю, миссис Хирш хотела бы, чтобы его похоронили среди своих. Миссис Хирш не еврейка.

— Вот как?

— Это имеет значение? — быстро спросил Сайкс.

— Может быть. — Рабби поколебался. — В этом случае я должен быть уверен, что покойный был действительно иудеем — то есть остался иудеем.

— Я не совсем понял. Жена считает его евреем. За то время, что я его знаю, — то есть, собственно, за этот год — он никогда не притворялся кем-то другим.

Рабби улыбнулся.

— Речь идет не об этническом, а о религиозном признаке. Каждый, кто родился от матери-иудейки — не от отца, заметьте, — автоматически считается иудеем, при условии — он сделал паузу, чтобы подчеркнуть суть, — что он не отказался от своей религии, обратившись в другую либо публично отрекшись от своей.

— Насколько мне известно, он не принадлежал ни к какой другой церкви.

— Но вы сказали, что миссис Хирш не еврейка. Она католичка или протестантка?

— Не знаю. Вообще-то, наверное, англиканка. По крайней мере, когда я там был, к ней заходил засвидетельствовать свое почтение англиканский священник.

— Ну, вот видите. Если бы они пришли ко мне и попросили сочетать их браком, я бы согласился только при условии, что она примет иудаизм. Так что, возможно, покойный мистер Хирш, вступая в брак, обратился в другую веру. Скажите, а почему миссис Хирш не пришла сама или не послала за мной?

— Она потрясена смертью мужа, рабби. По правде говоря, ей пришлось принять успокоительное. И естественно, что она обратилась ко мне — руководителю отдела, где он работал, его начальнику, можно сказать, — чтобы я помог все устроить. А по поводу его религиозного статуса могу только сказать, что вряд ли он стал бы ради женитьбы обращаться в другую религию, пусть даже номинально. Он никогда не придавал большого значения всем этим мумбо-юмбо… — Сайкс осекся. — Извините, рабби, но это было его выражение, я его только процитировал. — Внезапно ему пришло в голову: — Его имя, Айзек, — оно ведь, по сути, еврейское? Он не изменил его, так разве это не говорит о том, кем он себя считал?

Рабби улыбнулся.

— Когда миссис Смолл открывала вам дверь, вы, должно быть, заметили, что мы ждем ребенка. Так что интерес к именам у нас не только теоретический. Мы как раз говорили об этом и решили, что имя Айзек в наши дни можно с таким же успехом считать типичным для янки.

Сайкс развел руками в знак поражения.

— Что ж, я могу только сказать, что, как мне кажется, он не принадлежал ни к какой религии. Бедняга — если бы принадлежал, для него это было бы лучше. Он мог быть сейчас жив, если бы в пятницу вечером поехал в храм, как все остальные евреи…

— Значит, его смерть была неожиданной?

— Его нашли мертвым в гараже в пятницу вечером. Патриция Хирш известила меня на следующий день, и я сразу же приехал.

— Сердечный приступ?

— Отравление выхлопными газами.

— О… — Рабби, который сидел, откинувшись в кресле, подался вперед. Его лицо приняло задумчивое выражение, а пальцы тихо забарабанили по столу.

— Вы думаете о самоубийстве, рабби? Это что-то меняет?

— Может изменить.

— Я полагаю, что самоубийство не исключено, — сказал Сайкс медленно, — хотя записки не было, а если бы он собрался покончить с собой, было бы естественно написать несколько слов жене. Он ее очень любил. Официальное заключение полиции — несчастный случай. Видите ли, он изрядно выпил…

— То есть он был пьян?

— По-видимому, да. Он за короткое время опустошил полбутылки водки — около пинты[29]. И, наверное, отключился, а мотор продолжал работать.

— Так он сильно пил?

— Он был алкоголиком, рабби, но за то время, что он у нас работал, с ним ничего такого не случалось. Алкоголики — они не то чтобы много пьют, просто если начнут, не могут остановиться.

— И это не мешало ему в работе? Кстати, чем он занимался?

— Он был математиком в моем отделе в Годдардовской научно-исследовательской лаборатории.

Рабби задумчиво покивал головой.

— Евреи, как правило, не склонны к алкоголизму. Довольно удивительно, что, зная об этом… об этой болезни, вы взяли его на работу.

— Видите ли, математики на дороге не валяются — по крайней мере математики такого уровня, как Айзек Хирш. Может быть, вы поймете наше отношение к нему, а заодно и его проблему, если я скажу вам, что он участвовал в первом Манхэттенском проекте[30] и работал с Ферми. Когда мы сбросили бомбу на Хиросиму и поднялась шумиха, многие стали жертвами этого скандала.

— Так Хирш был не такой уж молодой?

— Да, за пятьдесят. Он получил степень доктора философии в Массачусетском технологическом институте в 1935 году. Я получил ее там же в сорок третьем, кстати.

— И тем не менее вы возглавляли отдел, а он был вашим подчиненным?

— Только потому, что я пришел в эту лабораторию раньше — сразу после получения степени.

— Скажите, а как вы его называли?

— Э-э… Вы имеете в виду — как я к нему обращался? — Сайкс вспыхнул. — По большей части я называл его доктором. Как вы понимаете, он был несколько старше меня. Но иногда, когда мы просто сидели и болтали… Как это он выражался?.. Шмус — это на идиш, я думаю, — он то и дело употреблял слова на идиш, — так вот, тогда он называл меня Рональд или Рон, а я его — Айк. Но чаще всего — все же «доктор», потому что когда вокруг технический персонал, а ты всех без разбору называешь по именам, то через какое-то время и они тебя начинают называть по имени — и прощай, дисциплина. Во всяком случае, так считает наш директор. Он старый вояка.

— Понятно. — Рабби минуту подумал. — Наверное, мне стоит нанести визит миссис Хирш. Ничего, если я заеду к ней сегодня вечером?

— Думаю, это будет замечательно.

— Тогда вам, может быть, стоит заняться ходатайством о выделении участка на кладбище. Вам надо поговорить с председателем нашего кладбищенского комитета, мистером Брауном. Если хотите, я могу позвонить ему. Вы его знаете? Марвин Браун — страховая компания?

Сайкс отрицательно покачал головой.

— Если он может сейчас со мной встретиться, я поеду прямо к нему. Вы не могли бы вызвать мне такси?

— Конечно. — Рабби направился к двери, но остановился. — Да, кстати, если для вдовы имеют значение расходы, — а я думаю, что имеют, — то простой сосновый гроб без украшений наиболее точно соответствует нашей традиции.

Марвин Браун был энергичным, предприимчивым дельцом. Он был вынослив, как терьер, и четко знал, что время — деньги, а цент доллар бережет. Он уже давно усвоил простое правило коммерции: если на каждые десять визитов приходится одна сделка, то для заключения двух сделок нужно нанести двадцать визитов. Эту доктрину он не только проповедовал, но и применял на деле. За долгие годы жена научилась приноравливаться к его темпу жизни. Она садилась ужинать в шесть часов, зная, что Марв может явиться не раньше девяти, да еще скажет, что где-то что-то перехватил, поэтому есть не хочет. «Как ты это выносишь, Мици? — спрашивали ее приятельницы. — Мы бы с ума сошли, если бы наши мужья не являлись домой вовремя к обеду или ужину. А он-то сам как это выносит? Марвин ведь уже не мальчик, знаешь ли. Пора бы ему угомониться».

Мици это тоже порой беспокоило, потому что Марву было уже почти сорок, а он, похоже, трудился напряженнее, чем когда-либо. Уже четыре года он был членом клуба «Миллион долларов», и хотя доходы от сделок позволяли ему почти каждый год отдыхать во Флориде, Мексике или Пуэрто-Рико, даже в отпуске он не мог расслабиться. Каждый день он играл в гольф и ходил поплавать, но потом возле отеля с кем-нибудь встречался и говорил о бизнесе.

С другой стороны, размышляла Мици, если Марва не было дома или если он звонил и сообщал, что придет поздно, у нее никогда не возникало сомнений в том, что это не просто отговорки, а действительно дела, его страховой бизнес. Впрочем, крайняя занятость мужа объяснялась не только страховым бизнесом: был еще храм, а также Ассоциация родителей и учителей, где он был вице-президентом, и Общинный фонд, где он курировал один из районов города. Когда она протестовала, говоря, что при его работе безумие брать на себя еще и дополнительные обязанности, он заявлял, что все это на самом деле — тот же страховой бизнес, поскольку расширяет контакты, ведь страховой бизнес — это прежде всего контакты. Однако она понимала, что он занимается всем этим потому, что ему нравится быть активным, нравится носиться по всему городу. И приходилось признать, что ему это, пожалуй, было на пользу.

«Вы не поверите, — говорила она своим приятельницам, — но дети почти не знают отца. Фактически они видят его только раз в неделю, в воскресенье утром, когда он отвозит их в воскресную школу. В остальные дни они обычно уже спят, когда он возвращается домой». Но в глубине души она была довольна. Это был ее муж, и он работал день и ночь, чтобы ее обеспечить, и обеспечить неплохо, о чем свидетельствовали их зимние поездки, ее норковый палантин и сверкающий черный «линкольн», который они наконец-то смогли себе позволить.

Успех Марвина Брауна объяснялся не только его обширными контактами. Он никогда не позволял себе безразличия по отношению к потенциальным клиентам и никогда не уставал повторять своим страховым агентам: «Прежде чем нанести визит потенциальному клиенту, вы должны разнюхать о нем все, что только можно». Так что когда жена сказала, что ему звонил некий доктор Сайкс, которого направил к нему рабби, он сразу же позвонил рабби, чтобы выяснить, что все это значит.

— Он действует от имени вдовы Айзека Хирша, который умер в пятницу вечером, — сказал рабби.

— Айзек Хирш, говорите? Господи, я же оформил ему страховой полис меньше года назад.

— В самом деле? Страхование жизни? А вы не помните, на какую сумму?

— Так сразу не скажу. Думаю, что-то около двадцати пяти тысяч долларов, но могу поднять бумаги. А что?

— Скажите, мистер Браун, у него были какие-нибудь проблемы с медицинским освидетельствованием?

— Вроде бы нет. Хотя это ни о чем не говорит. Некоторые из этих врачей даже не прикасаются к пациенту стетоскопом. Зададут ему пару вопросов и, если он выглядит нормально и у него есть пульс, выдают справку, что он в порядке. А почему вы спрашиваете, рабби? Это был сердечный приступ?

— По-моему, полиция признала это несчастным случаем.

— М-м-м… В большинстве наших полисов есть пункт о двойном страховом возмещении в случае смерти в результате несчастного случая. Это требует всего лишь небольшого дополнительного взноса, поэтому мы, как правило, вписываем этот пункт. Я думаю, вдове здорово повезло… то есть, я хочу сказать, это очень удачно, что он решил застраховаться, хотя, насколько я помню, мне не пришлось его долго уговаривать.

— В общем, доктор Сайкс действует от имени вдовы. Мистер Хирш не был членом нашего храма, но его жена хочет, чтобы он был похоронен на еврейском кладбище по иудейскому обряду. Сама она не еврейка.

— Понял, рабби. Не беспокойтесь ни о чем, предоставьте все мне.

Глава XII

То, что доктор Сайкс рассказал о миссис Хирш, никак не подготовило рабби к встрече с ней. Эта высокая тридцатилетняя женщина оказалась неожиданно молодой для пятидесятилетнего мужа. На рабби произвели впечатление ее красивые, хоть и опухшие от слез, голубые глаза и поразительные рыжие волосы. Ее одежда сначала показалась ему кричащей: хотя на ней было черное шелковое платье, его воланы и полупрозрачные рукава не слишком подходили для траурного наряда. Но потом он сообразил, что вряд ли оно куплено специально к этому случаю и надето просто за неимением чего-либо более подходящего: если от природы у нее веселый, счастливый нрав, то, видимо, соответствующий и гардероб.

Рабби представился.

— О, входите, рабби! Доктор Сайкс предупредил меня по телефону, что вы заедете. Перед этим здесь был Питер Додж — он сказал, что знает вас. А еще лютеранский священник — пастор Каль… Кальт…

— Пастор Кальтфюсс.

— Да, а потом еще методист и унитарий, кажется. Сегодня у меня не было недостатка в поддержке со стороны духовных лиц.

— Они приходят, чтобы вас утешить.

— Да, я знаю. А вы тоже собираетесь рассказывать мне, что душа Айка на небесах, в лучшем мире?

Зная, как по-разному может проявляться горе, рабби не обиделся на ее приправленную горечью дерзость.

— Боюсь, что таким товаром мы не торгуем, — сказал он.

— Вы хотите сказать, что не верите в загробную жизнь?

— Мы верим, что душа вашего мужа продолжает жить в вашей памяти и в воспоминаниях его друзей, в его влиянии на их жизнь. Конечно, если бы у него были дети, он бы продолжал жить и в них.

— Ну, это достаточно очевидная истина.

— Что отнюдь не делает ее менее верной. — Рабби сделал паузу, не зная, как перейти к настоящей причине своего визита. Как бы часто ему ни приходилось иметь дело со смертью, это еще не стало для него профессиональной привычкой. Но миссис Хирш сама помогла ему.

— Доктор Сайкс сказал, что вы хотели о чем-то спросить меня по поводу мужа?

Он признательно кивнул.

— Похороны — это ритуал, миссис Хирш, и я должен быть уверен, что ваш муж был иудеем в соответствии с нашим Законом. А поскольку он женился на женщине иной веры…

— То стал меньше иудеем?

— Это зависит от обстоятельств. Скажите, кто совершал обряд бракосочетания?

— Нас поженил мировой судья. Показать вам свидетельство о браке?

Рабби улыбнулся.

— Я верю вам на слово.

Она вдруг порывисто сказала:

— Простите меня, рабби, я вела себя, как стерва, да?

— Немножко, а теперь пытаетесь шокировать меня.

Она улыбнулась.

— Ладно, давайте сначала. Задавайте мне любые вопросы.

Рабби откинулся на спинку стула.

— Хорошо. Почему вы хотите похоронить его по иудейскому обычаю?

— Потому что он был евреем. Он никогда не считал себя кем-то другим.

— И все же, как я понимаю, он никогда не жил в соответствии с нашей религией?

— Ну, он всегда говорил, что есть два способа быть евреем: либо исповедовать иудейскую религию, либо просто родиться и считать себя евреем. Он был неправ?

— Прав, — осторожно сказал рабби, — но иудейский погребальный обряд — это религиозная церемония. Хотел бы он этого, как вы думаете?

— Я знаю, это может сделать и похоронное бюро, но какое оно имеет отношение к Айку? Нет, именно этого он бы и хотел. Мы никогда это, конечно, не обсуждали. Ради себя самого он, может быть, и не позаботился бы об этом. Но из уважения к моим чувствам, думаю, он хотел бы какую-то церемонию. А что, кроме иудейской церемонии, могло бы иметь для него значение?

— Понятно. Хорошо, я проведу эту службу. По традиции над могилой произносят несколько слов об умершем. Но я не знал вашего мужа, так что вам придется рассказать мне о нем. Он был несколько старше вас, так ведь? Вы были счастливы с ним?

— Он был старше на двадцать лет, но мы были счастливы. — Она немного подумала. — Он хорошо ко мне относился. А я хорошо относилась к нему. А то, что он был намного старше, — ну что ж, до встречи с ним у меня было достаточно других. Он нуждался во мне, а я нуждалась в нем. Да, я думаю, у нас был удачный брак.

Немного поколебавшись, рабби решился.

— Как я понял, косвенной причиной смерти было… был алкоголь? Это не мешало вам — я имею в виду, то, что он пил?

— Для еврея это непростительно, да? В общем-то, это очень мешало и самому Айку. И кое-что усложняло, конечно. Из-за этого он терял работу, и нам то и дело приходилось переезжать, а это не так просто — заново устраиваться, искать новое жилье. Но меня его пьянство так не пугало, как, может быть, некоторых. Он никогда не был агрессивным, когда напивался, наоборот — становился как будто слабее и беспомощнее, мог плакать, как ребенок. Особых хлопот мне это не доставляло. Мой отец сильно пил, да и мать не была трезвенницей. Так что я как бы привыкла. Позже, когда он стал напиваться до бесчувствия, я испугалась, но испугалась за него, потому что с ним могло случиться все что угодно.

— И это бывало часто?

Она отрицательно покачала головой.

— Последние два-три года он не прикасался к бутылке, за исключением одного-двух раз, когда начинал и не мог потом остановиться. То есть он не пил регулярно. Он дал зарок не пить, но если срывался, то уж до конца. Последний раз это было много месяцев тому назад.

— Если не считать вечера пятницы.

— Да, об этом я забыла. — Миссис Хирш закрыла глаза, и рабби испугался, что она расплачется. Но она снова открыла их и даже заставила себя улыбнуться.

Он поднялся, давая понять, что закончил, но вдруг задумался.

— Скажите, вы замечали приближение этих приступов?

Она покачала головой.

— Чем можно объяснить, что он вдруг начинал пить? Что-то его беспокоило?

Она снова покачала головой.

— Я думаю, его всегда что-то беспокоило. Потому люди и пьют, наверное. Я старалась его поддерживать — ну, понимаете, чтобы он чувствовал, что я всегда рядом и всегда пойму.

— Возможно, вы относились к нему лучше, чем он к вам, — осторожно предположил рабби.

— Мы хорошо относились друг к другу, — настойчиво повторила она. — Я же вам сказала — он всегда был добр ко мне. Послушайте, рабби, я не была невинной девочкой, когда встретила Айка, я повидала достаточно. Он был первым мужчиной, который хорошо ко мне отнесся, не ставя никаких условий. И я тоже была добра к нему — я заботилась о нем, как мать.

— И все же он пил.

— Это началось еще до нашей встречи. И я не жалею, — добавила она вызывающе, — потому что благодаря этому я и познакомилась с ним.

— Как это?

— Он спрятался от всех в той маленькой гостинице, где я продавала сигареты в вестибюле. Если бы он не был под градусом, то как такая, как я, могла бы познакомиться с таким мужчиной, как он?

— И вы считаете, что в результате этого соглашения вы выиграли?

— Это было наилучшее соглашение из всех возможных, рабби: когда обе стороны считают себя выигравшими.

Глава XIII

— Да, это Бен Горальский у телефона. Хорошо, я жду… Алло, алло… — В трубке он слышал чей-то разговор, но потом понял, что это говорят не ему, а кому-то другому — там, на том конце провода.

— Мистер Горальский? Это Тед Стивенсон.

— О, привет, Тед, рад слышать ваш голос. Откуда вы звоните?

— Из своего офиса.

— В воскресенье? Ваши ребята когда-нибудь делают передышку?

— В нашей компании, мистер Горальский, у руководства нет установленных часов работы и нет выходных, когда надо сделать важную работу. И если вы присоединитесь к нам, вам придется работать в таком же режиме.

Горальский догадывался о цели этого звонка, и намек, скрытый в словечке «если», не ускользнул от него.

— Вообще-то мы собирались позвонить вам вчера, — продолжал Стивенсон, — но мы знали, что у вас праздник, и решили, что вы в синагоге.

— По правде говоря, я туда не пошел. Я все время просидел дома. Отец заболел, а в его возрасте…

— О, печально это слышать. Как он?

— Сейчас все в порядке, но какое-то время положение было довольно критическое.

— Что ж, я счастлив слышать, что он поправляется. Передайте ему от нас привет и пожелания скорейшего выздоровления.

— Спасибо. Он будет рад.

Собеседник на том конце провода резко переменил тон.

— Мы тут несколько обеспокоены, мистер Горальский, поведением ваших акций за последнюю неделю.

— Да, но вы же знаете, Тед, в чем тут дело. Просочились слухи о слиянии… Мы-то со своей стороны старались не допустить утечки информации, и, насколько я знаю, из наших никто не проболтался. Но когда ваши ребята приезжали сюда, кого-то из них, может быть, узнали… Говорю вам, когда это впервые дошло до меня, я был просто ошеломлен. Но я думаю, в этих делах всегда так…

— Нет, мистер Горальский, не всегда. Мы прекрасно знаем, что слиянию, как правило, предшествуют слухи, которые могут повлиять на курс акций. Но ваши акции взлетели столь стремительно, что нам пришлось предпринять небольшое расследование. Мы порасспросили кое-кого из наших друзей на бостонской бирже, и узнали, что причина этого взлета — слухи не о слиянии с нами, а о каком-то новом производственном процессе.

— Это же, по-моему, оказалось липой, — подавленно сказал Бен.

— Это мы обнаружили при дальнейшем расследовании. Конечно, такие вещи случаются в каждой научно-исследовательской программе, но если бы мы пришли к выводу, что это было умышленно подстроено с цельно повышения стоимости ваших акций еще до слияния, мы рассматривали бы это как… э-э… надувательство и были бы вынуждены пересмотреть все наше предложение в целом.

— И я не осудил бы вас, мистер Стивенсон, но даю вам слово…

Собеседник бесцеремонно оборвал его.

— Нам не нужны ваши объяснения и извинения. Нам нужно от вас следующее…

Когда Бен в конце концов положил трубку, он был весь мокрый от пота и еще долго сидел, уставившись на телефон.

Глава XIV

После визита к миссис Хирш рабби собирался поехать прямо домой, но, выйдя от нее и сев в машину, через некоторое время заметил, что едет в обратном направлении, к центру города. Вскоре он уже петлял по лабиринту узких кривых улочек Старого Города. Сделав два поворота, он заблудился, свернул на одну улицу, потом на другую, в надежде найти знакомые места, но всякий раз, когда ему казалось, что он узнал какое-то здание, дорога поворачивала в другую сторону. В манящей близости он видел торчащую на холме ратушу. Она находилась в знакомом ему месте, но ни одна из улиц, казалось, не вела к ней. Тем временем мимо мелькали, как в калейдоскопе, милые старомодные садики позади очаровательных, потрепанных штормами домов с золотым орлом над дверями, занятные лавки ремесленников и художников и — самое восхитительное из всего — магазинчик корабельных принадлежностей, в витринах которого теснились медные компасы, бухты нейлоновых канатов, рынды, всякие другие морские штуковины причудливой формы и таинственного назначения, а также — ни к селу ни к городу — пара добротных резиновых сапог.

Внезапно рабби очутился на чрезвычайно узкой улице, по обе стороны которой стояли припаркованные машины, а транспорт двигался в обоих направлениях. Он замедлил ход, и мотор вдруг заглох. Позади сигналили машины, а он тщетно поворачивал ключ зажигания: единственным ответом на эти усилия был пронзительный вой стартера. С досадой нажимая на педаль газа, рабби вдруг услышал рядом голос:

— Наверное, вы его залили, рабби.

Он поднял глаза и, к своему огромному облегчению, увидел Хью Лэнигана. Шеф полиции был в спортивной рубашке и хлопчатобумажных брюках, а подмышкой держал воскресную газету.

— Ну-ка, дайте я попробую.

Рабби подтянул ручник и подвинулся, пуская на свое место Лэнигана. Водители задних машин перестали сигналить — то ли потому, что узнали шефа полиции, то ли поняли, что у нарушителя действительно серьезная проблема. Шеф выжал педаль акселератора до самого пола, повернул ключ, и мотор волшебным образом завелся. Он широко улыбнулся рабби.

— Как насчет того, чтобы выпить у нас?

— Не откажусь. Ведите вы.

— Ладно.

Лэниган без труда пробрался через лабиринт подъезжающих и паркующихся машин, и когда они подъехали к его дому, стал правыми колесами на тротуар, чтобы как можно меньше мешать проезду. Открыв калитку из белого штакетника, он провел рабби по дорожке, а затем по нескольким ступенькам на веранду, крикнув через дверь:

— Я привел нам компанию, Глэдис!

— Иду! — отозвалась из глубины дома миссис Лэниган и через минуту появилась в дверях. Она была в брюках и свитере и выглядела так, словно только что закончила помогать мужу подстригать газон, однако ее седые волосы были тщательно причесаны, а на лице был свежий макияж.

— Вот так приятный сюрприз! Рабби Смолл! — сказала она, протягивая руку. — Выпьете с нами? Я как раз готовлю «манхэттен».

— С превеликим удовольствием, — ухмыльнулся рабби. — Не могу не заметить, — продолжил он, когда миссис Лэниган пошла за коктейлями, — что мои немногочисленные визиты к вам всегда начинаются с выпивки…

— Алкогольный дух для духовного лица, рабби!

— Да, но когда вы заходили ко мне, я всегда предлагал вам чай.

— В тех случаях это было весьма кстати. Кроме того, я, как правило, был на службе, а в течение рабочего дня я не пью.

— А скажите, вы когда-нибудь напивались пьяным?

Лэниган уставился на него.

— Ну конечно. А вы что — нет?

Рабби помотал головой.

— И миссис Лэниган не возражала?

Лэниган рассмеялся.

— Глэдис в этих случаях сама изрядно напивалась, с чего бы ей возражать? Я же не ходил постоянно пьяный в стельку — мы пили всегда по какому-то особому поводу, когда это вроде как естественно. А что? Откуда вдруг такой интерес?

— Я только что был у миссис Хирш…

— Ага…

— …и просто пытаюсь понять. Ее муж был алкоголиком, а в этих делах у меня как-то мало опыта. Мы, евреи, не склонны к алкоголизму.

— Это правда, не склонны. Интересно, почему?

Рабби пожал плечами.

— Не знаю. Среди китайцев и итальянцев алкоголики тоже редкость, но при этом все мы не трезвенники. Что касается евреев, то на все наши праздники и торжества принято пить. Предполагается, например, что в Песах каждый должен выпить не меньше четырех бокалов вина, даже дети. Оно сладкое, но алкоголь там все же присутствует. От него вполне можно опьянеть, однако я не помню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь в Песах был пьяным. Может быть, само отсутствие запрета помогает нам соблюдать меру. Для нас вино — не сладкий запретный плод.

— Во Франции, насколько мне известно, вино пьют, как воду, но там тоже нет проблемы алкоголизма.

— Это правда. Но не думаю, что тут есть какое-то единственное объяснение. Хотя между теми тремя народами есть определенное сходство, которое наводит на размышления. У всех у них крепкая семейная традиция, которая, возможно, дает то ощущение надежности, которое другие ищут в алкоголе. Китайцы, в частности, относятся к своим старикам примерно так же, как евреи. Знаете, у нас есть даже пословица: другие народы гордятся красотой своих женщин, а мы гордимся своими стариками.

— По-моему, к итальянцам это тоже можно отнести — я имею в виду уважение к старшим, хотя они, похоже, больше привязаны к матери, чем к отцу. Но что это дает?

— То, что в обществе, где глубоко почитают старших, боязнь быть увиденным в пьяном виде может служить сдерживающим фактором.

— Возможно, — согласился Лэниган.

— Но есть и еще одно объяснение, и здесь мы тоже похожи на китайцев. В их религии, как и в нашей, акцент делается на этике, нравственности и надлежащем поведении. Они, как и мы, придают вере меньшее значение, чем вы, христиане. Это помогает нам избежать постоянного чувства вины.

— А при чем тут вера?

— В христианстве вера — ключ к спасению. А веру нелегко поддерживать постоянно. Верить — значит сомневаться. Сам акт присягания подразумевает сомнение.

— Не понимаю.

— Мы не можем полностью контролировать свои мысли. Они возникают сами по себе — неприятные мысли, ужасные мысли, — а если человек убежден, что сомнения влекут за собой осуждение на вечные муки, то он чуть ли не постоянно будет испытывать чувство вины. И одним из способов найти утешение становится алкоголь.

Лэниган спокойно улыбнулся.

— Да, но каждый зрелый, разумный человек знает, как работает мозг, и делает на это скидку.

— Зрелый и разумный — да. А незрелый?

— Я вас понял. Значит, вы считаете, что евреи не становятся алкоголиками, в частности, потому, что у них нет чувства вины?

— Это одна из гипотез. Я просто предаюсь праздным размышлениям в ожидании выпивки.

— Глэдис! — громко крикнул Лэниган. — Чем ты там занимаешься? Рабби умирает от жажды!

— Уже иду!

И миссис Лэниган появилась с подносом, на котором стояли стаканы и кувшин.

— Можете наливать себе, когда захотите, рабби.

— А как насчет Айзека Хирша? — спросил Лэниган, подняв стакан в знак того, что пьет за здоровье своего гостя. — Насколько я понимаю, ему не было ни малейшего дела даже до иудаизма, не говоря уже о христианстве.

— И тем не менее он мог чувствовать вину. По крайней мере, так думает его начальник, доктор Сайкс. Он предположил, что Хирш мог стать алкоголиком из-за того, что работал над бомбой, которую сбросили на Хиросиму.

— Вот оно что. А вас это каким образом касается? Хирш был членом вашей конгрегации?

— Нет, но его вдова решила, что он должен быть похоронен на нашем кладбище.

— Ага. Кажется, я начинаю понимать. Вы хотите знать, действительно ли это был несчастный случай, а не самоубийство. У вас ведь, у евреев, отношение к самоубийству такое же, как у нас? Я имею в виду — в том, что касается похорон?

— Не совсем. В каком-то смысле наши обычаи схожи с вашими. Самоубийцу не оплакивают публично, над ним не произносят надгробного слова и, как правило, его хоронят не в основной части кладбища, а в дальнем углу. Но ваша церковь — это огромная авторитарная организация…

— Ну и что?

— Только то, что в ней есть определенная иерархия, порядок подчиненности, который помогает соблюдать единство церковных правил.

— А вы — сами себе хозяин. Так?

— Примерно так. По крайней мере, мои решения не утверждаются никаким религиозным органом.

— Так что если раввин добрый и мягкосердечный…

— Совесть все равно не позволит ему преступить закон, — твердо сказал рабби. — Но помимо этого, философия, на которой зиждется наше неодобрение самоубийства, несколько отличается от вашей, и это само по себе позволяет большую гибкость.

— Как это?

— Ваша церковь исходит из того, что каждый из нас приходит на эту землю, чтобы выполнить какой-то божественный замысел, и жизнь по сути — это испытание, проверка, которая должна выявить конечное предназначение человека — рай, ад или чистилище. Поэтому человек, который лишает себя жизни, в каком-то смысле увиливает от испытания и выражает пренебрежение к воле Господа. Для нас же жизнь на этой земле — итог человеческой судьбы. Но мы считаем, что человек был создан по образу и подобию Божьему, и потому уничтожить себя — значит совершить святотатство, уничтожив Божий образ.

В то же время мы не осуждаем человека, которого подтолкнули к самоубийству безумие, сильная боль, горе или душевная мука. В Ветхом Завете есть несколько самоубийц, память о которых мы чтим до сих пор. Например, Самсон. Он обрушил на себя колонны храма филистимлян, как вы помните. Это можно оправдать тем, что при этом он убил не только себя, но и множество филистимлян — врагов своего народа. Так что в каком-то смысле это можно считать смертью на поле брани. Царь Саул — еще один пример, может быть, даже более яркий. После смерти своих сыновей, погибших в бою, понимая, что его могут взять в плен, Саул попросил своего оруженосца заколоть его мечом. Когда тот отказался, Саул сам вонзил меч себе в грудь. Это самоубийство оправдывали еще и тем, что если бы царь оказался в плену, враги подвергли бы его осмеянию, а это был бы большой позор и бесчестие для всего еврейского народа. Кроме того, воины Саула наверняка попытались бы вызволить его из плена, в результате чего многие погибли бы. Так что его смерть можно рассматривать как жертву во имя спасения жизни своего народа.

Мученичество — на самом деле одна из форм самоубийства, хотя фактически удар здесь наносится не собственной рукой. В нашей истории было много мучеников — начиная с Ханы и ее семерых сыновей, которые предпочли смерть поклонению греческим идолам и были увековечены в апокрифических книгах Маккавеев. Это называется кидуш ха-Шем — «освящение Имени Всевышнего». Не все раввины подходили к этому вопросу одинаково. Маймонид[31], например, считал, что ради спасения своей жизни простительно притвориться, будто поклоняешься ложным богам. Но все сходились на том, что есть вещи худшие, нежели самоубийство, что когда человеку приходится выбирать между убийством себя и убийством других, самоубийство предпочтительнее. Так же и в том случае, когда женщину насильно вынуждают преступить заповедь «не прелюбодействуй»: считалось, что ей лучше совершить самоубийство, чем позволить себя изнасиловать.

Такие взгляды сохранились и до сих пор. Посмотрите, как гордится современное государство Израиль — ортодоксальная теократия, если хотите, — воссозданной крепостью Масада, где, согласно Иосифу Флавию, около девятисот иудеев в течение нескольких лет выдерживали осаду, противостоя мощи римских армий, прежде чем совершить массовое самоубийство, которое они предпочли плену и рабству.

— Но если вы оправдываете самоубийство в тех случаях, когда у человека помрачен рассудок или когда он просто вынужден покончить с собой, то что же тогда остается? — спросил Лэниган. — Мне кажется, что под это определение можно подвести чуть ли не каждое самоубийство.

— Да, конечно, это дает нам большое пространство для маневра, — согласился рабби. — Тем не менее я думаю, что мало кто из раввинов одобряет японский обычай харакири, когда считается уместным лишить себя жизни из-за какого-то воображаемого позора для рода или потери лица. Не оправдываем мы и старый индийский обычай сати, когда вдова в доказательство своей верности бросается в погребальный костер мужа.

— А что вы скажете про тех буддистских монахов, которые устраивали самосожжение во Вьетнаме? У нас даже здесь было несколько таких случаев.

Рабби задумчиво кивнул.

— Такой вопрос действительно мог бы быть правомерным. Думаю, что большинство современных раввинов ушли бы от его решения, сочтя это одной из форм умопомешательства. Ярые же сторонники традиций трактовали бы это как настоящее самоубийство — на том основании, что оно требует присутствия духа и совершается сознательно, из философских убеждений.

— И все-таки тут полно лазеек — достаточно для того, чтобы оправдать и Хирша.

— Так вы действительно думаете, что это было самоубийство? Почему же вы назвали это несчастным случаем?

— Отвечу сначала на ваш второй вопрос, рабби: потому что мы никак не могли бы доказать, что это самоубийство. Так что вполне естественно, что мы назвали это несчастным случаем, — так милосерднее по отношению к вдове. Не забывайте — самоубийство является преступлением, а мы не можем повесить на человека ярлык преступника без убедительных доказательств.

— А мой первый вопрос?

— Какой?

— Я спросил, считаете ли вы это самоубийством, если оставить доказательства в стороне.

— Нет, рабби, не считаю. Если вы расскажете, что кого-то обнаружили погибшим от выхлопных газов в собственном гараже, то первое, что придет на ум, — это самоубийство. Но на самом деле сколько угодно отравлений окисью углерода в результате несчастных случаев. Это очень коварная штука. Несколько лет назад одна юная парочка припарковала свою машину — старый, дырявый, раздрызганный драндулет — в самом центре, возле Хайленд-парка. Они собирались всего лишь пообниматься, но поскольку была середина зимы, холодно, они для тепла оставили мотор включенным. Выхлопные газы просочились в машину, и мы нашли их обоих мертвыми. Такое случается постоянно. Человек идет в гараж подремонтировать свою машину, из-за холода держит дверь закрытой и теряет сознание. Если его вовремя не находят, он покойник.

Есть и еще кое-что. Вы не поверите, но в таком небольшом городке, как наш, за время своей службы я видел довольно много самоубийц. Большинство из них, как ни странно, — молодежь, но были и взрослые. Взрослые почти всегда оставляют хоть какую-то записку. Подростки этого почему-то не делают. Может быть, просто хотят заставить родственников почувствовать вину. Знаете это стихотворение Эдвина Арлингтона Робинсона, рабби, — «Ричард Кори» — про паренька, который имел все, а потом почему-то пустил себе пулю в лоб? Холостяк способен на такое, но люди семейные, как правило, все-таки оставляют записку.

— Это ваш единственный довод? То, что Хирш не оставил записки?

— Есть и другой довод, хотя в суде он показался бы не слишком убедительным. В нашем городе сильно пьют. У нас тут полно весьма состоятельных людей, которым некуда девать свободное время, и они начинают пить. Потом, у нас хватает всяких нервных ответственных работников, которые наживают себе на службе язву, и они тоже пьют больше, чем позволяет здоровье. Наконец, здесь полно рыбаков, которые знают, как обращаться с бутылкой. Так вот, я никогда не слышал, чтобы среди этих пьяниц, которых в наши дни называют алкоголиками, кто-нибудь совершил самоубийство. Я однажды спросил у одного психиатра, который проводил тут лето, — почему? И знаете, что он ответил? Он сказал: потому, что они уже делают это. То есть он считает, что эти алкоголики — настоящие самоубийцы, только они убивают себя постепенно. Что-то в этом есть, а, рабби?

— Что ж, это я могу понять. А как с юридическими доказательствами — есть хоть что-то?

— Кроме отсутствия записки и того факта, что Хирш был пьян, — ничего определенного. И именно второе обстоятельство для меня является решающим. Обычно человек, который накладывает на себя руки, делает это с ясной головой. Мой опыт подсказывает, что, решаясь на этот последний шаг, он уже не ищет лазеек, потому что он все продумал и убедил себя, что это логичный и единственно возможный выход.

А возьмите обстоятельства, при которых Хирш напился, — не похоже это все на поведение человека, решившего покончить с собой. Все это больше похоже на нелепый несчастный случай.

Когда миссис Хирш позвонила, что ее муж пропал, мы сообщили об этом в отделение полиции штата и во все близлежащие отделения местной полиции. Патрульные из полиции штата вспомнили, что видели соответствующую описанию машину, припаркованную на 128-м шоссе, у поворота на дорогу, которая ведет к Годдардовской лаборатории. Они поехали туда, машины уже не было, но на том месте патрульные нашли смятую бумагу и картонку — упаковку от бутылки водки. В ней была поздравительная карточка, адресованная одному типу, который живет прямо напротив Хирша. Немножко рутинной полицейской работы — и мы узнали, что бутылка была доставлена Левензонам — так зовут этих соседей — после того, как они уехали в храм. Водитель попросил Хирша расписаться за нее и передать Левензонам, и Хирш согласился.

— Понятно.

— Ну вот. Ясно, что он не стал бы распаковывать бутылку только для того, чтобы взглянуть на нее. Должно быть, сделал пару пробных глотков. Иначе зачем бы он останавливался на повороте? Наверное, ехал в лабораторию, остановился выпить, а потом решил вернуться домой, чтобы добить эту бутылку. Собственно говоря, это объясняет, почему он вообще напился. Сам бы он не пошел покупать бутылку — он старался держаться от спиртного подальше. Ну, а когда она свалилась на него с неба, да еще накануне праздника, — можно себе представить, что ему это показалось чуть ли не указанием свыше!

— Сомневаюсь, чтобы даже самый набожный верующий — а Хирш, по-моему, к их числу не принадлежал, — мог подумать о бутылке водки как о даре Божьем, — сказал рабби с улыбкой. — Но так или иначе, вы считаете, что все говорит в пользу смерти в результате несчастного случая?

— Вообще говоря, у нас сложилось именно такое впечатление. Но не забывайте, что для полиции было естественно отдать предпочтение этому выводу, а не версии самоубийства. Безусловно, страховая компания посмотрит на все это несколько иначе.

— Да ну? Они провели расследование?

— Еще нет, — сказал Лэниган, — но проведут, обязательно проведут.

Глава XV

Когда Пат Хирш в сопровождении Лиз Маркус вернулась на лимузине похоронного бюро домой, она обнаружила у тротуара машину доктора Сайкса. Его маленький родстер преодолел путь от кладбища гораздо быстрее большого лимузина.

— Зайди, Лиз, — сказала Пат. — Выпьем чаю.

— Спасибо, но я, наверное, пойду. Джо там сидит с детьми, а он хотел вернуться на работу.

Лиз порывисто поцеловала подругу (на протяжении всей церемонии похорон она проявляла больше эмоций, чем Пат) и ушла, пообещав, что постарается зайти вечером, когда уложит детей.

Доктор Сайкс открыл перед Пат дверь и пропустил ее вперед.

— Вам не нужно было тратиться на аренду лимузина, миссис Хирш. Я мог отвезти вас туда и обратно.

— Я знаю, но мне показалось, что как-то неуместно ехать на похороны в спортивной машине. Приготовить вам что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо, мне нужно возвращаться в лабораторию. Я только остановился на минутку — спросить, все ли было, как надо.

— О… — Пат сняла пальто. — Все было очень достойно, правда?

— Думаю, да. Я не могу оценить должным образом, потому что все читалось на иврите. Кажется, это был иврит… или идиш? Нет, иврит. Идиш похож на немецкий, и я бы уловил хоть какие-то слова — я ведь читаю много научной литературы.

Пат порылась в сумочке.

— Рабби дал мне вот эту брошюрку с текстом молитв и английским переводом на противоположной странице, так что я могла следить за службой, но я была настолько не в себе, что просто положила ее в сумочку.

Она стала листать брошюру, а он смотрел через ее плечо.

— Тут не очень много о смерти, — заметила она. — В основном — хвала Господу. А, вот есть место: «Бог, преисполненный милосердия… даруй истинный покой под крылами своего божественного Присутствия… О, Милосердный! Укрой его под сенью крыл твоих навеки…». Это называется «Эль мале Рахамим». Как вы думаете, что это значит?

— Это просто транслитерация ивритских слов. Наверное, это то, что читал кантор. Помните, в середине он назвал имя Айка? Вот, видите — тут прочерк, куда вписывается имя умершего.

— Да-да. А правда, у него красивый голос?

— Немножко жутковато звучало — все эти переливы в минорной тональности.

— Да, но он чем-то напомнил мне Айка. Знаете, Айк иногда пел что-то похожее. Не то чтобы пел — так, напевал… Когда он обдумывал что-то, то мог ходить взад-вперед по комнате и напевать про себя. Бедный Айк, он так долго был один — ни семьи, ни друзей… Он сам себя отрезал от своих…

Сайкс испугался, что она расплачется.

— Было намного больше людей, чем я ожидал, — сказал он, чтобы переменить тему.

Она просветлела.

— Да, правда? Конечно, я знала, что Лиз Маркус придет. Но Левензоны, Эрон и Молли Дрейки — в них я не была уверена… Они настоящие друзья. А этот маленький худенький человечек — мистер Браун, страховой агент, — я удивилась, что он пришел.

— Он еще и председатель кладбищенского комитета. Думаю, он хотел удостовериться, что все прошло нормально.

— А кто были эти трое, что стояли вместе позади раввина?

— Они из Годдардовской лаборатории. Один у нас мастер на все руки, а двое других — техники. Все они были друзьями вашего мужа.

— Как мило, что они пришли! А Питера Доджа вы видели?

Сайкс усмехнулся.

— Я заметил, что на нем не было его воротничка.

— Думаю, при этих обстоятельствах это вполне естественно, — сказала она, как бы защищая Доджа. — А кто был этот высокий, крупный мужчина, который держался особняком?

Сайкс посмотрел на нее с удивлением.

— Вы его не знаете?

Она покачала головой.

— Это же великий мистер Горальский — мистер Бенджамин Горальский, финансовый гений, президент фирмы «Горалтроникс»!

— О, как жаль, что я не знала! Я бы поблагодарила его за то, что он пришел сегодня, — такой занятой человек! Правда, он ушел сразу после церемонии…

— Его мать похоронена там, и, он, наверное, хотел наведаться на ее могилу.

— Очень красивое кладбище, правда? Айку бы оно понравилось — большое, на холме, за городом, и вообще…

— Там всего две-три могилы.

— Ну, наверное, потому что оно новое. Возможно, со временем они там проложат дорогу и заменят эту поломанную изгородь из сетки, но мне оно нравится и в таком виде. И могила Айка — почти сразу при входе. Каждый будет проходить мимо нее…

Она присела на подлокотник дивана.

— Я вот еще что хотела спросить у вас, доктор Сайкс: кто был этот низенький человек с красным лицом?

— Я его никогда раньше не видел.

— Он всю службу с меня глаз не спускал. Каждый раз, как я поднимала глаза, я видела, что он смотрит на меня.

— Но это же естественно. Вы были покойному ближе всех из присутствующих.

— Нет, все смотрели на рабби или на кантора.

— Может, это один из друзей Доджа? Они стояли рядом. А вот и Додж идет, можно спросить у него.

Сайкс открыл дверь Питеру Доджу, и они обменялись церемонным рукопожатием.

— Вы проделали замечательную работу, — сказал Додж. — Все прошло великолепно. Я хотел предложить свою помощь, но это могло показаться несколько неуместным, вы же понимаете…

— Конечно. Да мне и не так уж много пришлось делать — люди из храма позаботились практически обо всем. Ну вот, раз вы здесь, я могу спокойно оставить на вас миссис Хирш и вернуться на работу.

— Как, вы уже уходите, доктор Сайкс? — Пат протянула руку. — А я даже еще не поблагодарила вас как следует за все, что вы сделали. Вы — просто чудо.

— Рад был вам помочь. Ваш муж был мне другом, настоящим другом. Мне будет его не хватать. Да, кстати, — повернулся он к Доджу, — кто был этот низенький человек, что стоял возле вас?

Священник покачал головой.

— Не знаю. А что?

— Мы подумали, что это ваш знакомый. Тогда, наверное, это кто-то из синагоги.

— Вы думаете? Он не выглядел евреем.

— В наше время разве скажешь?

Мужчины рассмеялись. Додж подождал у открытой двери, пока Сайкс сядет в машину, потом закрыл дверь и повернулся к Пат. Он взял ее за руки, в его взгляде сияло восхищение.

— Ты держалась великолепно, Пат, — сказал он. — Несколько раз мне казалось, что ты вот-вот расплачешься, но ты прекрасно справлялась с собой. Не могу выразить, как я тобою гордился.

Глава XVI

Фирма «Горалтроникс», отделенная от 128-го шоссе широким ухоженным газоном, представляла собой двухэтажное здание площадью в два с половиной акра, за которым находилась стоянка на четыреста машин. Президент корпорации, мистер Бенджамин Горальский, сидел в своем современно обставленном офисе со скромным серым ковровым покрытием и изучал визитную карточку.

— Следователь, — вслух прочел он, щелкнув пальцем по имени посетителя. — То есть детектив. Я видел вас на похоронах. Вы не очень-то похожи на детектива, мистер Бим.

В кресле для посетителей, по другую сторону изогнутого куска тикового дерева, который служил Горальскому столом, сидел низенький, толстый человечек с круглым красным лицом, напоминающим головку эдамского сыра. Когда он смеялся, его темные глазки почти исчезали, а смеялся он охотно.

— Думаю, детектив, который выглядит, как детектив, немногого стоит, — сказал он с улыбкой. — Но я не детектив — во всяком случае, не из тех, про кого вы читали. У меня нет пистолета, и я не ношусь, как угорелый, спасая красивых блондинок. Я просто задаю вопросы.

— И вы хотите задать мне несколько вопросов об Айзеке Хирше. Почему именно мне?

— Во-первых, мистер Горальский, вы были на похоронах. С остальными ясно: это были друзья вдовы, коллеги покойного или должностные лица из синагоги. Но мне непонятно, почему там был такой крупный и важный деловой человек, как вы. К тому же в разгар рабочего дня.

— Пойти на похороны — это то, что мы называем мицва, то есть благодеяние, доброе дело. Рабби объявил о похоронах сегодня утром во время миньяна — это наша ежедневная служба — и попросил прийти всех, кто сможет. Строго говоря, похороны — тоже служба, так что там должно присутствовать не менее десяти мужчин. Другие не могли пойти — им надо было работать. А я сам себе хозяин, вот я и пошел. Кроме того, там похоронена моя мать, и я воспользовался случаем, чтобы навестить ее могилу.

— Понятно.

— Но что все это значит? Ваша компания всегда проводит подобные расследования перед тем, как выплатить страховку?

— Только когда есть сомнения, мистер Горальский.

— Какие сомнения?

— Ну, когда человек заезжает в свой гараж, выключает фары, закрывает за собой дверь в гараж, а потом его находят мертвым от отравления выхлопными газами, то всегда возникают сомнения.

— Самоубийство?

— Айзек Хирш застраховался на сумму в двадцать пять тысяч долларов меньше года назад. Во всех наших полисах есть пункт о двухлетней отсрочке выплаты в случае возможного самоубийства и пункт о выплате в двойном размере, если смерть наступает в результате несчастного случая. Вот смотрите: у Хирша маленький, тесный гараж. Справа — бак для мусора. Для того чтобы дверь могла закрыться, Хиршу надо было въехать до упора, пробираясь между этим баком и стеной гаража. Это очень узкое место — я сам измерял: с каждой стороны — чуть больше фута. Представили себе? Для пьяного это, пожалуй, слишком виртуозное вождение. Потом он гасит фары, но оставляет мотор работать. Протискивается из-за руля на пассажирское место, потому что со стороны водителя не выйти — слишком узко, а он был маленький и толстый, вроде меня; опускает гаражную дверь, потом возвращается и снова усаживается на пассажирское место, где его и нашли. И вот, если учесть, что большинство людей, заехав в гараж, выключают мотор почти автоматически и что при этом он не забыл выключить фары и опустить гаражную дверь, то будет довольно трудно отнестись к этому как к несчастному случаю. Если он набрался так, что забыл выключить мотор, то как он ухитрился так безошибочно втиснуться в гараж, почему не забыл выключить фары и закрыть за собой дверь гаража?

— Почему же тогда полиция назвала это несчастным случаем?

— Полиция! Этот парень жил в городе, занимал какую-то важную должность в Годдардовской лаборатории, — а она тут считается какой-то крутой конторой, — так зачем им лишние проблемы? Я так понимаю, что они назвали бы это самоубийством практически только в том случае, если бы он оставил письменное заявление о своих намерениях, заверенное нотариусом.

— Понятно. Так чего вы хотите от меня?

— Всего, мистер Горальский. Всего, что вы можете мне рассказать.

Зажужжал межофисный коммуникатор. Горальский нажал кнопку.

— Да?

— К вам мистер Стивенсон из «Халвордсен энтерпрайзиз», — раздалось из динамика на столе.

— Сейчас выйду. — Горальский повернулся к Биму, заметно возбужденный. — Извините, мистер Бим, это важно. Мне вам нечего рассказать, совершенно нечего.

Глава XVII

— Что-то стряслось? — спросила миссис Хирш доктора Сайкса. Перед этим он позвонил из лаборатории и сказал, что узнал кое-что важное и хотел бы немедленно ей об этом сообщить. Она провела его в гостиную, еще не приведенную в порядок после вечерних посетителей.

— Не то чтобы стряслось, миссис Хирш, но я решил, что вам следует знать. Тот краснолицый толстяк, который был на похоронах, — помните, вы сказали, что он все время ел вас глазами?

— Да, помню.

— Ну, так его зовут Бим, Чарльз Бим. Он был у нас в лаборатории, когда я вернулся с похорон. Это следователь из страховой компании, которая продала вашему мужу полис.

— А что он делал на похоронах?

— Уместный вопрос. Думаю, он вел расследование.

— Что вы хотите этим сказать, доктор Сайкс? Что тут расследовать?

— Дело в том, что страховой полис, приобретенный вашим мужем, как и все полисы в наше время, содержит пункт о самоубийстве. А также пункт о смерти от несчастного случая.

— Мне это известно.

— Очень хорошо. Если это было самоубийство, они не выплачивают ничего; если несчастный случай — платят вам пятьдесят тысяч долларов. Это куча денег, так что, естественно, они хотят быть уверены, что это не самоубийство.

— Ну да, конечно, я их не осуждаю, но это не было самоубийством. Полиция тоже проводила расследование, и они официально признали, что это несчастный случай.

— Боюсь, что все не так просто. Полиции ведь не придется раскошеливаться. Причина смерти нужна им только для протокола. Естественно, если у них нет убедительных доказательств, они записывают в протокол: «несчастный случай». Это меньше травмирует семью.

— Но зачем Айку накладывать на себя руки? У него не было никаких причин. Ему нравилось здесь. Мы с ним прекрасно ладили.

Сайкс ничего не ответил.

— Они должны доказать, что это самоубийство, так ведь? Они ведь не могут просто сказать, что это было самоубийство, и отказаться платить?

— Конечно, не могут.

— И что?

— Послушайте, миссис Хирш, в таких случаях принято проводить расследование, и если они решат, что это самоубийство, они откажутся выплачивать страховку, и тогда вы можете подать иск о взыскании этой суммы. Если же у них нет неопровержимых доказательств, они могут предложить вам частичную выплату — скажем, семьдесят пять процентов от суммы страховки или пятьдесят процентов — в зависимости от того, насколько они убеждены в своей правоте.

— Но я не обязана принимать такое предложение.

— Вы не обязаны, да, но прежде чем принять то или иное решение, вам следует взвесить все имеющиеся факты.

— Что вы хотите этим сказать?

— Собственно, поэтому я и пришел. — Тщательно подбирая слова, Сайкс произнес: — Я не собирался вам этого говорить, миссис Хирш, и не сказал бы и сейчас, если бы не считал, что вам нужно это знать, так как это поможет вам принять решение в важном вопросе. Дело в том, что вашего мужа собирались уволить, и он знал об этом.

— Уволить? Но почему? Я думала, он на хорошем счету.

Сайкс испытывал очевидную неловкость.

— Хотел бы я, чтобы это было так, — сказал он тихо. — Тем более что, судя по всему, что я слышал, ваш муж был неплохим специалистом, когда был моложе. Когда он участвовал в Манхэттенском проекте, некоторые весьма важные персоны очень хорошо отзывались о его работе. Но с тех пор, как он пришел к нам в лабораторию, — а возможно, еще до этого, — он стал совсем другим. За то время, что он у нас проработал, — сколько это, меньше года? — он сделал полдюжины ошибок. Я каждый раз покрывал его перед начальством, но последний раз он допустил слишком серьезную ошибку. Это была работа для одного из самых важных наших клиентов, и я сделал все, что мог, чтобы его защитить, но босс уперся. Айк должен был явиться к нему в понедельник утром.

— Но что же он такого сделал?

— Я вряд ли смогу вам объяснить, так как вы не математик. Но если в общих чертах, то его исследование вроде бы доказало возможность совершенно нового производственного процесса, позволяющего делать кое-что — извините, я не могу выразиться яснее, — гораздо качественнее и с меньшими затратами. Информация просочилась наружу, и акции компании пошли в гору. А потом мы обнаружили, что ваш муж допустил ошибку. Естественно, клиент был вне себя. Скверно то, что эта компания готовилась к слиянию с другой, и это выглядело, как махинации с акциями.

— И Айк знал об этом?

Доктор Сайкс промолчал.

— О, Айк, бедняжка мой! Наверное, он знал и хотел это от меня скрыть. Наверное, он боялся, что нам придется снова собирать вещи и переезжать. Мы столько раз переезжали — из-за его пьянства, вы же знаете, — и он знал, что я начинала подумывать: мы уже достаточно намотались и вполне могли бы остаться здесь. Он знал, что мне здесь нравится…

Она вдруг запнулась, словно ей пришла в голову внезапная мысль.

— Как вы думаете, это не из-за того, что он боялся, что уже не справится с работой, доктор Сайкс? Я имею в виду — вы сказали, что он делал ошибки, а он не привык делать ошибки. Если он решил, что у него уже не такой ясный ум — из-за алкоголя, например… Но мне было все равно! Он должен был это знать. Что бы там ни было, для меня он всегда был самым умным…

— Я уверен, что он знал это, миссис Хирш, — сказал Сайкс.

Она села прямо и расправила плечи.

— Хорошо. Так что мне делать?

— Ничего. Вам ничего не надо делать. Когда получите сообщение от страховой компании, тогда и решите. Если я могу чем-то помочь… — Сайкс поднялся. — Если я могу что-то сделать для вас, Пат, — что угодно, — вам достаточно лишь позвонить.

Она кивнула.

— Да, я знаю. Вы были нам настоящим другом.

Глава XVIII

— Поссел? Что такое поссел?

— То же, что трефное — некошерное, нечистое.

— Что вы такое говорите, мистер Горальский? Как это наше кладбище может быть нечистым?

— Оно нечистое, потому что там похоронен самоубийца. Самоубийц хоронят в углу, у стены, в самом конце. А вы похоронили самоубийцу прямо на виду, и теперь все это место — поссел.

— Мы не хоронили никаких самоубийц, Бен. Кто вам это сказал?

— Слушайте, мистер Шварц, со мной это не пройдет. Вчера вы похоронили на своем кладбище Айзека Хирша. Я был там. Я видел. А сегодня ко мне приходит следователь страховой компании, и теперь ясно как дважды два, что этот тип совершил самоубийство. Я сказал об этом отцу, и он ужасно расстроился.

— С чего ему-то расстраиваться?

— С чего? Да с того — если вы забыли, — что там похоронена моя мать! Она всю жизнь была порядочной, набожной женщиной. Она соблюдала кашрут в доме и все правила и предписания, а теперь она лежит в оскверненной земле! И меня это не должно волновать? Моего отца это не должно расстраивать?

— Но послушайте, Бен… мистер Горальский, я ничего не знаю об Айзеке Хирше. Я впервые услышал его имя. Этими вопросами занимается кладбищенский комитет. Я уверен, что этому есть какое-то объяснение. Разве рабби не отслужил там службу?

— Конечно, отслужил. И произнес надгробное слово, и благословил! А ведь всего несколько дней назад, накануне Йом-Кипура, я собственными ушами слышал, как он угрожал моему отцу: если он не будет принимать лекарства и умрет, то будет считаться самоубийцей, и его похоронят в углу без благословений и надгробного слова. А теперь появляется этот Айзек Хирш, который даже не член храма, — а кладбище вроде бы предназначалось только для членов, — и его жена даже не еврейка, и рабби хоронит его со всеми почестями! Вы говорите — есть объяснение? Думаю, что есть. Объяснение заключается в том, что вам, ребята, надо было продать участок на кладбище, и из-за пары сотен баксов, или сколько там он стоит, вам наплевать, что будет с остальными, которые там похоронены.

— Я уверяю вас, Бен, ничего подобного не было. Марвин Браун, председатель нашего комитета, никогда бы такого не допустил. Это, наверное, какая-то ошибка.

— То есть мой отец не знает, что кошерное, а что не кошерное?

— Нет, конечно, но этот страховой следователь мог ошибиться.

— Как это он мог ошибиться? Он мне все изложил ясно, как божий день. Хирш заезжает в свой гараж и закрывает дверь. Потом садится в машину и наклюкивается с невыключенным мотором. Так что это — самоубийство или как?

— Ну, конечно, похоже на то, но… Послушайте, если мы можем что-то сделать…

— Если?

— Ну хорошо, скажите — что мы должны сделать?

— Убрать его оттуда.

— То есть эксгумировать тело? Бен, мы не можем этого сделать. Вы не можете от нас этого требовать. Будет скандал. Нам понадобится согласие вдовы. Город будет…

— Слушайте, Шварц, — прервал его Горальский холодно и бесстрастно. — Вы тут убалтывали моего отца по поводу строительства капеллы, и он уже наполовину вам пообещал. Лично я думаю, что конгрегация так же нуждается в новой капелле, как в погроме, но если старик хочет — пусть. Но я вам говорю прямо здесь и сейчас: если вы не уладите это дело с кладбищем, то на деньги, которые вы от нас получите, вы не поставите даже брезентовой палатки.

— Морт, я такой же горячий поклонник нашего рабби, как и ты, но ты не можешь не согласиться, что свое дело он знает. Я имею в виду — если он похоронил Хирша, значит, там все о’кей.

— Ты не понимаешь, Марвин. Ты так и не понял, — устало сказал Шварц. — Рабби, скорее всего, вообще не вникал в эти дела. Может, у него были подозрения насчет самоубийства, а может, и нет. Даже если были — что он сделал бы в этом случае? Он позвонил бы своему приятелю, шефу полиции, и тот, естественно, дал бы ему официальное заключение: смерть в результате несчастного случая. Значит — зеленый свет! И я на его месте поступил бы точно так же. И если мы его спросим, я уверен, он скажет: все было правильно и кошерно. И не будет он признавать свою ошибку.

— Так что нам теперь делать? Мы же не можем выкопать тело…

— Вообще-то… Если вдова не будет возражать…

— Забудь об этом, Морт. Даже если она согласится — а она не согласится, если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в людях, — нам придется получать разрешение отдела здравоохранения в Дербери, где находится кладбище, и отдела здравоохранения в том месте, где он будет перезахоронен. Слишком много волокиты и слишком много шуму.

— Вообще-то это была идея Бена Горальского, Марв. Я все это ему говорил.

— А другие идеи у тебя есть?

— Видишь ли, — осторожно начал Шварц, — вполне возможно, что такое будет случаться и впредь, особенно если учесть, что хоронить мы стараемся как можно быстрее: достаточно через пару дней после похорон найти записку, и то, что казалось естественной смертью, нате вам — самоубийство. Так что я считаю, что для таких случаев нам нужен какой-то механизм. Скажем, какой-то ритуал очищения, выполненный рабби, чтобы вернуть кладбищу кошерность. Рабби может все это красиво обставить, устроить настоящее шоу… В чем дело? — спросил он, увидев, что Марвин медленно качает головой.

— Я не думаю, что рабби станет это делать.

— Черт побери, если правление ему прикажет, он сделает!

— Не знаю. Не уверен, что правление может приказывать что-либо подобное. Мне кажется, что решать тут должен рабби. И скажу тебе еще: я не уверен, что мне самому нравится эта идея.

— Почему?

— Потому что я не думаю, что кладбищу это пойдет на пользу.

— То есть как это?

— Слушай, Морт, ты архитектор, так что вряд ли разбираешься в психологии коммерции. Продать участок на кладбище довольно трудно. Это товар, как мы говорим, «неосязаемый» — такой же, как страхование. В нашей конгрегации все люди довольно молодые — они не склонны думать о таких вещах, как участок на кладбище. Но хороший торговец способен их убедить. Иногда он взывает к их чувству лояльности по отношению к храму, иногда — к чувству ответственности перед женой и семьей, а иногда достаточно бывает их пристыдить. Но в любом случае их нужно убедить в том, что твой товар безупречен, что в нем нет изъяна. Если с твоим товаром что-то не так и потенциальный покупатель об этом узнает, он моментально за это ухватится и использует это против тебя. Так что если станет известно, что с нашим кладбищем что-то не так, что оно, скажем, не стопроцентно кошерное, то, думаю, с тремя четвертями из тех, кого мне уже удалось уболтать, можно тут же распрощаться.

— Ну, так они купят немного позже…

— Морт, ты говоришь так, как будто тебе не известно, что значит кладбище для нашей конгрегации. Вспомни — храм купил эту землю в прошлом году, когда президентом был Беккер. И что бы ты ни имел против Беккера, не забывай, что он бизнесмен. Он сделал меня председателем комитета, потому что считал, что тот, кто может продавать страховки, сможет продавать и участки на кладбище. И то и другое, как я сказал, — «неосязаемый товар». Он даже любил подшучивать надо мной на эту тему. «Марв, — говорил он, — ты продаешь им страховки, то есть вроде как ставишь на то, что они будут жить, а они ставят на то, что умрут. А когда продаешь им участок на кладбище, ты, сукин сын, обеспечиваешь себе выигрыш в любом случае, держа их на крючке!». И я даже использовал эту мысль, когда обрабатывал кое-кого из потенциальных клиентов, — вроде как в шутку.

— Согласен, ты хороший коммерсант, Марв. Поэтому я и оставил тебя председателем, когда назначал комитеты. Но к чему это ты?

— Я хотел только, — уклончиво ответил Марвин, — чтобы ты понял, что может значить кладбище для конгрегации.

— Но если мы не сделаем что-то прямо сейчас, мы можем потерять Горальских!

На Марвина это не произвело впечатления.

— Конечно, неплохо иметь при храме такого крупного магната, как Бен Горальский, но только если не приходится ползать перед ним на брюхе всякий раз, как он…

— Слушай, Марвин, если я тебе кое-что скажу, ты никому не проболтаешься? Представь: старик практически железно пообещал мне дать деньги на новую капеллу, причем не просто крупное пожертвование, а всю стоимость — может быть, сто пятьдесят тысяч долларов!

Марвин присвистнул.

— Сто пятьдесят штук?!

— Если не больше.

Марвин вытащил из кармана карандаш.

— Тогда у меня, похоже, есть идея. — Он пошарил еще, извлек из внутреннего кармана какой-то рекламный проспект и с досадой отшвырнул его.

— Что ты ищешь? Бумагу? — Шварц пододвинул к нему блокнот.

— Спасибо. — Марвин начертил большой квадрат и в нижнем правом углу поставил крестик. — Вот кладбище, а вот место, где похоронен Хирш. Хорошо: Горальский утверждает, что самоубийцу нужно хоронить в дальнем углу. Делаем угол. — Он начертил внутри квадрата овал, охватывающий всю территорию, кроме углов. — Если мы проложим кольцевую дорогу внутри кладбища, могила Хирша останется за ее пределами и — в углу. Что скажешь?

Шварц изумленно смотрел на чертеж.

— Марвин, ты гений! Ты это только что придумал?

— Ну, в общем-то эта мысль у меня уже возникала, только по другому поводу. Помнишь, пару заседаний назад я говорил, что нам внутри кладбища нужна дорога? Правление отвергло это предложение, потому что тогда они не хотели ввязываться в такие расходы. Но я много об этом думал, пытался найти такой вариант, чтобы дорога обеспечила доступ ко всем частям кладбища и в то же время съела как можно меньше земли. И вот этот вариант показался мне самым подходящим.

— Но разве кольцевая дорога не окажется дороже?

— А нам не надо делать ее всю целиком. Даже при нашем теперешнем бюджете на те деньги, которые мне уже утвердили, мы можем разметить ее и сделать для начала только один угол — тот, где лежит Хирш. А закончим, когда правление выделит больше денег.

— Черт возьми, Марв, я думаю, это решит проблему! Я же говорю — ты гений!

Но Марвин, казалось, колебался.

— А что делать с рабби?

— В каком смысле?

— Мы скажем ему?

Шварц подумал.

— Думаю, лучше сказать — хотя бы для того, чтоб уж наверняка знать, что трюк удастся.

Глава XIX

— Вы, конечно, шутите! — воскликнул рабби. — Это же просто какое-то средневековье! При нацизме совершались, наверное, сотни самоубийств, и вы отказали бы этим людям в ритуальном погребении?

— Но вы сами грозили старику Горальскому именно этим, как говорит его сын, — сказал Шварц.

— Грозил? Я просто пугал взрослого человека букой. Он может подтвердить, что это было не всерьез. Я всего лишь пытался убедить его принимать лекарства. Я же вам рассказывал об этом в храме.

— Да, но Бен Горальский явно принял это всерьез.

— В тот момент — вряд ли, — сказал рабби. — Но так или иначе, какие у вас основания утверждать, что Хирш самоубийца? Вывод полиции — смерть в результате несчастного случая. Я не поленился обсудить это лично с шефом полиции, и он считает, что практически все факты подтверждают этот вывод. Мы что, должны быть бесчувственнее в своих действиях по отношению к умершему и оплакиваемому человеку, чем гражданские власти?

— А если в конце концов будет решено, что это было самоубийство? — спросил Марвин Браун.

— Решено кем?

— Ну, судом.

— Даже в этом случае можно предположить, что у него либо было временное помрачение рассудка, либо он не мог противостоять навязчивой идее, а значит, по еврейскому Закону он не может считаться самоубийцей.

— Да, но если все-таки он был самоубийцей — просто предположим, что был? — упорствовал Марвин. — Тогда разве не должны мы — или вы — что-то с этим делать?

— Зачем вообще что-то с этим делать? Он был похоронен — это сам по себе акт очищения. «Земля Божья и все, что в ней». Само погребение очищает. Когда посуда становится трефной, вы очищаете ее, закопав в землю. Вы хотите сказать, что тело этого человека оскверняет землю Божью? Если это так, то где пределы этой земли? Границы ли это нашего кладбища, то есть искусственно проведенная линия, зарегистрированная в документах, или же эта земля простирается бесконечно, пока не достигнет океана?

— Тогда, может быть, есть какая-то молитва…

— То есть что-то вроде фокуса? Я должен, как фокусник, сделать несколько пассов над могилой? Вы это имели в виду, мистер Браун?

— Но послушайте, рабби, — сказал Шварц. — Мы все практичные люди, надеюсь, и перед нами стоит практическая проблема. Меня не волнует осквернение кладбища, и Марвина оно тоже не волнует. Но Бен Горальский, а также, очевидно, его отец, воспринимают это серьезно. Назовите это суеверием, если хотите, или невежеством, — факт тот, что это их беспокоит. Так вот, рабби, мы с Марвином — практичные люди. Как председатель кладбищенского комитета Марвин озабочен тем, чтобы эта история, если она выплывет наружу, не сказалась на продаже участков, а я заинтересован в том, чтобы сохранить для нашей организации Горальских. И мы выработали, как мне кажется, практическое решение этой неприятной маленькой проблемы, а от вас мы хотим всего лишь получить некоторую информацию. Речь идет о строительстве кольцевой дороги внутри кладбища. Вот такой… — Шварц извлек чертеж. — Вот здесь похоронен Хирш. Если мы оставим его за пределами дороги и отныне будем продавать участки только во внутренней части, будет ли это согласовываться с правилами? Хирш фактически даже выиграет: поскольку мы не сможем использовать землю в углах, то, конечно, ее нужно будет озеленить — посадить какой-нибудь кустарник, деревья… Мы хотим знать: не противоречит ли это правилам?

Рабби поднялся. Он по очереди посмотрел на каждого из своих собеседников, словно не в силах поверить, что они не шутят.

— Разве человек — собака, — спросил он тихо, но едва сдерживая негодование, — чтобы перекидывать его тело туда-сюда, как вам заблагорассудится? Разве служба, которую я отслужил на его могиле, — это какие-то шаманские заклинания, не имеющие ни значения, ни смысла? На прошлой неделе я вместе с другими раввинами направил петицию в Государственный департамент с просьбой выразить протест по поводу осквернения еврейских могил русским правительством. А теперь вы хотите, чтобы я участвовал в осквернении одной из могил на нашем собственном кладбище ради удовлетворения предрассудков какого-то взбалмошного и невежественного старика и его не менее взбалмошного и невежественного сына? Может быть, назначить нашим ритуалам цену и продавать их тем, кто больше даст?

— Минуточку, рабби, мы не оскверняем никаких могил. Мы не собираемся трогать могилу Хирша.

Рабби еще больше понизил голос.

— Женщина иной веры приходит к нам и просит похоронить умершего мужа на нашем кладбище, потому что он был евреем. Она считает это последним доказательством своей верности и любви — дать ему возможность покоиться среди своих, — а вы предлагаете отделить его могилу от остальных? И не считаете это осквернением? Она добровольно заплатила деньги — подумайте только, в три или четыре раза больше, чем стоит участок на городском кладбище! — и все это для того, чтобы ее муж оказался отделенным, причем явно отделенным, от остального кладбища как… как что-то нечистое?

— Мне наверняка удалось бы ее уговорить, — сказал Марвин.

— Это чисто административный вопрос, — заверил Шварц.

— Вы торговец, мистер Браун, и успешный торговец, — сказал рабби. — Вполне возможно, что вам удастся убедить вдову, оплакивающую мужа, согласиться с вашим планом. Но меня вы не убедите. И я считаю это чем-то большим, нежели просто административный вопрос, мистер Шварц. Я не буду в этом участвовать.

— Что ж, мне жаль, что вы это так воспринимаете, рабби. — сказал Шварц. — Я на это смотрю как на практическое решение практической проблемы. Меня больше заботят живые, чем мертвые. Меня больше волнует значение для конгрегации членства Горальских, чем то, по какую сторону дороги будет находиться могила Айзека Хирша, который даже не был членом нашей конгрегации.

— Я не могу этого одобрить и так и скажу на правлении, если об этом зайдет речь.

Шварц улыбнулся.

— Мне жаль, что мы не получили вашего одобрения, рабби, но боюсь, что мы будем продолжать и без него. И это не будет обсуждаться на правлении. Это вопрос, в котором кладбищенский комитет имеет все полномочия.

— Конечно, он будет поставлен на голосование в комитете, — заметил Марвин.

— Поставлен или не поставлен, но я запрещаю это.

— Послушайте, рабби, во-первых, мы даже не обязаны были к вам приходить. Мы просто хотели, чтобы все было честно и открыто.

— Но вы пришли, и я запрещаю это.

Шварц пожал плечами. Затем он поднялся, и они с Брауном вышли. Рабби так и остался стоять у стола, разгневанный и озадаченный.

— Что значит — он запрещает? — спросил Марвин. — Он может что-то сделать?

— Например?

— Ну, не знаю, созвать какой-нибудь совет раввинов…

— Не говори глупостей. Наш храм — совершенно самостоятельная организация, а рабби — всего лишь один из служащих. Он сам достаточно часто напоминает нам об этом. Единственное, что он может сделать, если ему что-то не нравится, — это подать в отставку.

— Было бы неплохо, после всего, что я только что услышал.

— Что, не нравится он тебе?

— Думаю, можно сделать лучше, — сказал Марвин спокойно.

— Да? Что ты имеешь в виду?

— Понимаешь, я бизнесмен. За последние несколько лет на меня работала куча людей — агенты, конторские служащие. У меня есть правило касательно служащих. Мне плевать, хорошо ли они работают, плевать, что какой-то агент бьет все рекорды, — если он не умеет подчиняться приказам, он вылетает с работы.

— Правильно, Марв. Скажи, а кто у тебя в комитете?

— Саммер Померанц, Бакки Лефковиц и Айра Дорфман. Конечно, ни один из них никогда ни черта не делал, но они члены комитета.

— Это трое. С тобой — четверо. Назначить мне еще одного, чтобы было нечетное число?

— Ты же входишь в комитет по должности. Получается пятеро.

— Прекрасно. Значит, все, что нам с тобой нужно, — это еще один голос. Слушай, Марв, почему бы тебе не употребить власть? Расскажи им, что считаешь нужным, и сделай все, чтобы они проголосовали за дорогу. На всякий случай — вдруг рабби окажется слишком шустрым.

— Нет проблем. Они знают, что я один тяну все, и против меня никогда не пойдут.

— Вот и хорошо. А когда голоса будут у тебя в кармане, можешь позвонить рабби и сказать, что провел голосование и твой комитет единогласно высказался за строительство дороги.

— Отлично, Морт. Это удержит его от всяких фокусов.

— Держи меня в курсе. Но действуй быстро. Я не хочу давать рабби шанс стать нам поперек дороги.

Глава XX

Когда Марвин в пятницу утром позвонил Шварцу, он был в приподнятом настроении.

— Только что говорил с рабби. Конечно, не прыгал от радости — просто сказал, что ему, наверное, будет интересно знать, что комитет единодушно проголосовал «за».

— И что он на это?

— Ничего.

— Черт возьми, Марвин, он же должен был хоть что-то сказать?

— Говорю тебе — ничего не сказал. Только «ясно» или что-то в этом роде. Нет, представляешь себе? «Ясно» — и все!

— Он был расстроен?

— Не могу сказать, но раз он ничего не сказал, думаю, он понимает, что проиграл. Так что теперь — вперед на всех парах!

— Не уверен, Марв. Я тут немного подумал и теперь смотрю на это дело иначе.

— Что ты имеешь в виду?

— Как бы оно не обернулось против нас. Если он в воскресенье вынесет этот вопрос на правление…

— …то Вассерман, а может, и Беккер станут на его сторону, а потом перетянут и еще кого-нибудь… Да, тут ты прав. И что нам делать, по-твоему?

— Что нам делать? Нам нужен консенсус, Марв. Может, мне поговорить кое с кем из членов правления до заседания? Ты что делаешь завтра вечером?

— Вообще-то Мици хотела пойти на этот иностранный фильм, что идет в «Стрэнде»…

— Да это полное дерьмо — мы с Этель видели его на прошлой неделе в городе. Может, зайдешь, а я позову кое-кого из ребят…

— Идет. Ты хочешь показать им макет?

— Именно.

Гости вернулись из кабинета в столовую, где Этель Шварц уже поставила на стол кофе, мороженое и восхитительное маленькое французское печенье.

— Знаешь, Морт, — сказал Хэл Берковиц, — что у меня не укладывается в котелке, так это с чего бы именно рабби лезть из кожи вон, лишь бы не дать тебе построить эту твою капеллу. Я имею в виду, что это не просто шикарное здание, но это ведь и его…

— Правильно, — вмешался Эбнер Зюсман. — Это его рабочее место, можно сказать. Я вот в пятницу вечером был у брата в Ричмонде и встретил там их рабби. Мы в основном говорили о делах, и я рассказал им, как я переделал свою лавку. После обеда мы все поехали на службу, и когда вошли в храм, рабби говорит: «А как вам моя лавка?».

— Я вот что думаю, — сказал Берковиц. — Наш рабби считается, таким традиционалистом, а между тем здание, которое у нас сейчас, похоже на что угодно, только не на синагогу. Так вот этот проект Морта, который мы сейчас видели, как раз и придает ему вид настоящей синагоги…

— Да это все вообще-то не главное, — заметил Нельсон Блумберг. — А главное, по-моему, то, что у нас сейчас появился шанс сделать гигантский скачок. Мы можем сделать из нашего храма настоящую достопримечательность Северного побережья. Не хочу корчить из себя эстета — хотя в производстве одежды, должен вам сказать, ты либо развиваешь в себе чувство стиля, либо у тебя будут проблемы, — но как по мне, эта капелла Морта — то, о чем будут говорить. Это здание, которое можно увидеть на картинке в журнале. Для меня оно, если хотите, символ прогресса. И что оказалось на пути этого прогресса? Призрак! Нет, даже не призрак, а труп — мертвое тело этого Хирша, который даже не был членом конгрегации! У нас есть нечто, означающее прогресс для всей общины, нечто здоровое и живое, а рабби суется тут со своими выкрутасами, разводит какие-то дурацкие антимонии про могилы, похороны и смерть. Это просто гнусно — сводить все к этому!

— Нел все правильно сформулировал, — сказал Нейт Шац. — Ситуация довольно паршивая. Эта идея — построить дорогу, чтобы удовлетворить всех: Горальского, вдову, храм, — это то, до чего рабби вроде бы должен был и сам додуматься. А что происходит? Марв и Морт все ему расписывают, а рабби вместо благодарности заявляет, что он это запрещает. И мы должны это проглотить? В общем, я так скажу: дело сделано, и мы начинаем строить дорогу. Пусть подает в отставку — мне наплевать.

— Он тебе что-то сделал? — спросил Джерри Фельдман. — Чего ты так раскипятился?

— А того. Он ведет себя так, как будто он слишком хорош для таких, как мы. Я с ним встречаюсь на заседаниях правления, так он когда здоровается, а когда и не здоровается. Моя жена устроила бридж и пригласила его жену, а та отказалась от всего угощения и сказала, что будет только чай. Если они слишком благородные, чтобы с нами есть, значит, он слишком благородный, чтобы быть у нас раввином.

— Ну, я не стал бы осуждать человека за верность своим принципам, — сказал Фельдман. — Если человек хочет есть кошерное, особенно если он раввин, я не вижу здесь ничего страшного. Моя мать всегда соблюдала кашрут в доме — два комплекта посуды и все такое. Если бы она пришла к нам в дом, она бы тоже не стала с нами есть. Но с другой стороны… Послушайте, может, это и к лучшему? Лично я предпочел бы человека, который был бы лидером и выглядел, как лидер. Человека, который держал бы конгрегацию в руках и создавал ей репутацию.

— Эбнер, в твоем магазине бывает масса народу, и ты, наверное, слышишь, о чем они болтают. Как, по-твоему, люди относятся к рабби?

Зюсман неопределенно повертел рукой.

— Comme ci, comme ça[32]. Некоторые говорят, что он чересчур замкнутый, что рабби не должен быть таким высокомерным. Другие — что когда они приходят в храм в пятницу вечером, то хотят услышать проповедь, а не какую-то несерьезную болтовню, которую он придумал по дороге. Но не думайте, что у него нет поклонников, — очень даже есть. Многим нравится его манера говорить — здравый смысл и никакой воды. Кому-то — вот Джерри, например, — не нравится, что он одевается, как бухгалтер, который получает семьдесят пять долларов в неделю, но с другой стороны, это работает и на него — пробуждает материнские инстинкты, если вы понимаете, о чем я. Конечно, в моем магазине бывают в основном женщины, а они вечно на что-нибудь жалуются: он, видите ли, не интересуется их работой, и в половине случаев, когда он должен присутствовать на заседаниях женской общины, они даже не надеются, что он явится. Но вы же знаете женщин. Если бы он выглядел, как супермен, то что бы ни вытворял, они все равно бы его обожали. С другой стороны, женщины, конечно же, сильно влияют на своих мужей.

— А как насчет тех, которые явно за него?

— Да, конечно, у него есть друзья, но их так мало, что вряд ли это можно назвать группой сторонников. Я имею в виду, что он не тот тип, чтобы лезть из кожи вон, сколачивая себе группу поддержки. И уж точно его не назовешь магнетической личностью, вроде кое-кого из этих горлохватов. Знаете, мой отец был президентом в одном храме и важной шишкой в другом, так что я немножко разбираюсь в раввинах. Если нанимаете смышленого, то первое, что он делает на новом месте, — это, так сказать, определяет характер местности: кто тут имеет вес, а кто нет. А потом сколачивает свою партию — клику, можно сказать. И всем известно, что это друзья рабби, понимаете? И каждый раз, когда рабби чего-то захочется, ему не надо лично просить об этом правление — надо только шепнуть одному из этих своих крутых приятелей, какому-нибудь малому с кучей бабок, который раскошелился на строительный фонд или из которого в случае надобности можно выудить крупное пожертвование. Этот малый потом разговаривает с другими друзьями рабби, и когда один из них встает на заседании правления и говорит, что, мол, по его мнению, нужно сделать то-то и то-то, ты и моргнуть не успеешь, как его уже кто-то поддерживает, и не успеешь сказать гут шабес[33], как предложение уже принято. Такой рабби практически заправляет организацией.

— Действительно…

— Уж это-то никак не про нашего рабби — никакой группы за ним нет.

— А как же Вассерман? А Беккер, а док Картер?

Зюсман помотал головой.

— Это не группа. Вассерман поддерживает его потому, что сам его нашел, а Беккер — потому, что рабби выручил его партнера, когда тот вляпался в историю пару лет назад, и он чувствует себя обязанным. Знаете, как раввин обычно сколачивает организацию? Он ходит в гости к нужным людям и приглашает их к себе. Он любезничает с их женами и помогает их детям. Я знал одного — он всегда помогал детям своих друзей готовить уроки, когда приходил в гости, — уроки не для еврейской школы, а для обычной. А другой играл с детьми в бейсбол, хотя был даже с бородой. Вы можете себе представить, чтобы наш рабби играл в бейсбол?

Все расхохотались.

— Ну, хорошо, — сказал Шварц, — значит, собрание единодушно решило…

Когда все расходились, Марвин Браун задержался.

— Ты знаешь, Морт, если это не пройдет, мы будем выглядеть, как последние кретины.

— Марв, старина, дело в шляпе. Нел Блумберг подбросил нам ценную идею, когда сказал, что рабби сопротивляется прогрессу. Вот на этот мотив мы и будем петь: рабби — против прогресса.

— Я не про рабби, я думаю о Горальском. Насколько твердо старик тебе пообещал?

— Достаточно твердо. Камнем преткновения был Бен, но теперь, после всего этого, он наверняка будет на нашей стороне.

— Ты про что?

— Когда он звонил мне насчет кладбища, то упомянул, что отец заинтересован в капелле, но сказал, что у нас с этим ничего не выйдет, если мы не решим проблему с Хиршем. Так вот, если мы ее решим и при этом подчеркнем, что из-за этого нам пришлось чуть ли не подраться с рабби, неужели у старика хватит наглости сказать, что он передумал?

— Может быть, но ты знаешь, как оно бывает. Старикашка может вильнуть в сторону — например, скажет, что впишет это в свое завещание… Почему нет? — спросил он, увидев, что Шварц качает головой.

— Потому, дружище, что я только что решил назвать это Мемориальной капеллой Ханы Горальской. Уловил? Мы построим ее в память его жены, матери Бена. Так неужели старик не захочет увидеть ее еще при жизни? Неужели не захочет присутствовать на закладке первого камня, на церемонии окончания строительства, а потом стать первым, кого вызовут для Чтения во время первой службы в капелле?

Марвин Браун усмехнулся.

— Знаешь, Морт, ты сам хитрый, как лис. Похоже, мы обвели рабби вокруг пальца.

Глава XXI

В субботу, во время утренней службы, рабби почувствовал сухость и першение в горле. Домой он пришел разбитым и без аппетита пообедал. Он собирался вернуться в храм и провести вторую половину дня в своем кабинете, но все кости так ломило, что он прилег в гостиной на кушетку и задремал. После короткого сна он почувствовал себя лучше и отправился в храм на вечернюю службу, но домой вернулся с ознобом и пылающей головой.

Когда Мириам открыла ему дверь, поток теплого воздуха ударил его, словно порыв ветра. В носу у рабби защипало, и он громко чихнул.

— Ты что, простудился, Дэвид?

— Да нет, не думаю, — сказал он, но она стала на цыпочки и поцеловала его в лоб.

— Горячий. У тебя, наверное, температура.

— Да нет, все в порядке. — И он снова чихнул.

Мириам все-таки пошла в ванную и через минуту вернулась, встряхивая термометр профессиональным движением кисти. Не обращая внимания на невнятные протесты мужа, она поставила ему термометр и вскоре объявила:

— 101,4[34]. У тебя лихорадка. Немедленно раздевайтесь, Дэвид Смолл, и в постель!

— Ты делаешь из мухи слона. Просто небольшая простуда. Утром я буду в полном порядке.

— Нет, не будешь, если не позаботишься о себе.

Она заставила его выпить воды, апельсинового сока и принять аспирин, но когда вечером снова поставила ему градусник, оказалось, что температура поднялась до 102 (39 °C).

— Я позвоню доктору Зигману, — сказала Мириам.

— Ой, ну зачем? Это всего лишь простуда, что он тут сделает? Я не хочу, чтобы ты звонила.

— Почему?

— Потому что он не возьмет с меня денег, но все равно решит, что надо зайти.

— Я могу спросить его, хочет ли он тебя видеть. — По тону ее голоса он понял, что спорить бесполезно.

— С ним на прошлой неделе было то же самое, — сообщила Мириам, вернувшись в спальню. — Он говорит, что сейчас вокруг полно таких больных. Это вирусная инфекция, но тянется недолго — всего несколько дней. Все, как я сказала: постельный режим, принимать аспирин, много питья и не выходить на улицу, пока у тебя не продержится нормальная температура в течение двадцати четырех часов.

— Как — несколько дней? У меня же завтра заседание правления!

— Никаких заседаний. Ты останешься в постели как минимум до понедельника. Один раз правление как-нибудь обойдется без твоих мудрых советов.

— Но завтра особенное заседание. Я просто должен там быть.

— Завтра и поговорим. Но даже не надейся, что я тебя пущу.

Заседание правления начиналось в десять часов, но многие пришли раньше, так как привезли детей в религиозную школу, где занятия начинались в девять. До этого, в восемь тридцать, был утренний миньян, на который по воскресеньям, как правило, приходил рабби. После службы он посещал школьные классы, а к десяти приходил на заседание правления. Это была особая привилегия: из всех раввинов в округе его одного допускали на заседания правления, поэтому он старался не пропускать их.

Но в это воскресенье рабби не появился ни в миньяне, ни в классах религиозной школы. В это время он сидел дома за завтраком в халате и шлепанцах и ел яйца с тостами — Мириам считала это самой подходящей диетой для больного.

В храме никто особенно не комментировал отсутствие рабби: ему и раньше несколько раз случалось пропускать миньян. Однако Мортимер Шварц и Марвин Браун увидели в этом особый знак.

— Все ясно, правда? — сказал Шварц. — Он все обдумал и понял, что у него мало шансов. Если он ввяжется в драку, что неизбежно, и проиграет, то ему придется либо подать в отставку, либо уступить. Он не хочет ни того, ни другого, поэтому решил просто не прийти.

— И что нам теперь делать?

— Знаешь, Марв, я думаю, можно внести кое-какие изменения. Если рабби не будет на заседании, ты можешь представить отчет комитета. Это, возможно, будет подходящий момент попросить об увеличении вашего бюджета. Только не нужно упоминать о Хирше. Просто скажешь, что нужно построить дорогу.

В этот момент Арнольд Грин — секретарь, ведавший перепиской правления, — знаком подозвал Шварца.

— Что такое, Арни?

Грин отвел президента в угол и вручил ему письмо.

— Прочти это. Это лежало в почтовом ящике, когда, я пришел. Судя по штемпелю, оно пришло, должно быть, в субботу. Это от рабби. Я решил, что прежде чем прочесть его на правлении, надо поговорить с тобой.

Шварц быстро пробежал письмо, сложил его и сунул обратно в конверт. Когда он заговорил, его голос звучал напряженно.

— Слушай, Арни, я не хочу, чтобы это зачитывалось на сегодняшнем заседании. Я хочу, чтобы ты забыл, что вообще получал это письмо, понял?

— Но я должен читать всю поступающую корреспонденцию.

— Это письмо ты не обязательно должен был получать. Оно адресовано мне, и я хочу, чтобы ты пообещал, что ни словом о нем не обмолвишься.

— Но что все это значит?

— Черт, я знаю не намного больше тебя, но пока я все выясню, конгрегация может просто расколоться пополам. Ты же помнишь, что было, когда встал вопрос о продлении его контракта? Хочешь, чтобы это повторилось?

— Нет, конечно. Но если рабби посылает письмо правлению, он может удивиться, почему его не прочли.

— Но сегодня его нет. Не волнуйся — я зачитаю письмо. Просто пусть оно недельку полежит.

— Ну, если ты так хочешь…

— Да, я так хочу. А теперь давай начинать заседание.

— У рабби небольшой грипп, — пояснил доктор Зигман, когда члены правления расселись по своим местам. — Я сам переболел на прошлой неделе. Думаю, к середине недели он уже будет на ногах.

— Я тоже только пару дней как выздоровел, — сообщил Боб Файн. — Собирался вызывать вас, док, но когда ваша Ширли сказала Майре, что и у вас то же самое, я решил, что раз вам нечего мне прописать, то почему бы не сэкономить пару баксов?

Доктор Зигман рассмеялся.

— Придется поговорить с Ширли — зачем она выдает мои секреты?

Сидя в самом конце комнаты, Марвин Браун все же ухитрился поймать взгляд президента. Шварц чуть-чуть кивнул и открыл заседание. Секретарь зачитал протокол и попросил представить отчеты комитетов. Марвин Браун не подал отчета, но когда была объявлена повестка дня, он поднял руку, и ему дали слово.

— Я не знаю, может быть, надо было сказать об этом во время слушания комитетских отчетов, но я собираюсь внести предложение, поэтому решил сказать сейчас. Дело в том, что перед тем как внести это предложение, я хотел бы дать короткое пояснение.

— Ты должен внести свое предложение, а потом, если оно будет поддержано и президент предложит его обсудить, ты дашь свои пояснения, — сказал Эл Беккер, прошлогодний президент, сторонник строгого соблюдения регламента.

— Да, все правильно, Эл, но если никто не поддержит моего предложения, то у меня не будет возможности его объяснить.

— Так это будет означать, что объяснение и не нужно.

— Что ж, хорошо, но тогда если я откажусь от поста председателя кладбищенского комитета и вы спросите меня, почему, я скажу вам, что причина заключается в том пояснении, которое вы не дали мне сделать.

— Послушайте, ребята, зачем так все усложнять? — вмешался Шварц. — Ты абсолютно прав в отношении процедуры, Эл, но это звучит так, как будто Марв выступает с какой-то претензией. Я думаю, надо его выслушать. Если я решу, что он говорит не по существу, я могу признать это нарушением повестки дня.

— В том-то и дело, — возразил Беккер. — Как ты можешь определить, что он говорит не по существу, если он еще не изложил никакого существа?

— Эй, дайте ему сказать!

— Я не пытаюсь запретить ему говорить, я просто сказал, что мы должны придерживаться правил. Но если вы так хотите, ребята, — пожалуйста.

— Давай, Марвин.

— В общем, я хотел сказать примерно следующее. Я терпеть не могу продавать то, что невозможно продать. Это неблагодарное занятие. Я по профессии торговец, а успех торговли зависит от уверенности в себе. Так вот, эти ассигнования, выделенные кладбищенскому комитету… Должен сказать вам, друзья, что тут я теряю уверенность в себе. Мне кажется, что большинство из вас не имеют ни малейшего представления о том, насколько важно кладбище для конгрегации. Большинство из вас относится к этому, как к чему-то несерьезному. Нет, я не против того, чтобы вы насвистывали похоронный марш, когда я выхожу со своим отчетом. Я способен понять шутку не хуже любого из вас, но меня беспокоит то, что вы несерьезно относитесь к самому вопросу. Все эти шпильки насчет того, что я держу вас на крючке, насчет страхования, пока вы живы, и участка на кладбище, когда вы померли, — все это прекрасно. Но иногда следует взглянуть на дело реально, и я считаю, что сейчас — как раз такой момент.

— Так что ты хочешь, Марв?

— Я хочу, чтобы вы задумались над тем, что это кладбище может значить для такой прогрессирующей организации, как наша. Община растет. Наступит день — и он не так уж далек, — когда в Барнардс-Кроссинге появится еще один храм, а может, и несколько. И их членами будут не только новоприбывшие. Может быть, один из храмов будет реформистским, и я не сомневаюсь, что многие из наших захотят туда перебежать. Но если у них здесь будет собственный семейный участок на кладбище, если на нем будет похоронен кто-то из членов семьи — муж, жена, отец, ребенок, — разве не подумают они десять раз, прежде чем уйти от нас? Теперь подумайте о деньгах. Кладбище может стать золотой жилой. Мы берем за участок в четыре раза больше, чем стоит участок на городском кладбище. Через десять-пятнадцать лет мы сможем уменьшить членские взносы, а если все будет нормально, то и расшириться.

Ну и с какими же проблемами я столкнулся? Во-первых, большинство членов нашей конгрегации — люди молодые. Они даже еще и не думают о том, что в один прекрасный день им, не дай Бог, может понадобиться участок на кладбище. И их можно понять: человеку предлагается выложить сто пятьдесят с лишним баксов, то есть целую кучу денег, за участок, который, как он считает, ему не понадобится, — и я, замечу, могу ему этого только пожелать. Мало того, многие из наших членов работают на те или иные крупные корпорации, и знают, что их в любой момент могут перевести в другой город. Так что — они будут сюда возвращаться, чтобы их тут похоронили? В общем, у меня в связи с этим возникли кое-какие идеи. Я думаю, что участки надо продавать в рассрочку. Члены конгрегации будут платить всего десять долларов в год — можно одновременно с членскими взносами. И я считаю, что в договор нужно внести пункт о том, что они могут в любое время продать нам участок обратно, не теряя денег. Мне даже такая идея пришла в голову: можно продавать участки по типу страховых полисов, то есть если человек умирает до того, как он выплатил всю сумму, его вдова больше ничего не платит.

— Это и есть твое предложение, Марв?

— Нет. Я рассказал все это только для того, чтобы вы видели: ваш комитет думает о своих делах денно и нощно. Потенциальные клиенты выдвигали примерно те самые возражения, о которых я упомянул. Но, — Браун обвел взглядом присутствующих, чтобы удостовериться, что его внимательно слушают, — самый убедительный из их аргументов звучал так: «Приходите, когда у вас будет кладбище. Сейчас у вас просто запущенный луг». И это правда. Это все, что мы имеем сейчас: луг, обнесенный провисшим сетчатым забором со стороны шоссе и полуразрушенной каменной изгородью с другой стороны. У нас там нет капеллы. У нас нет цветов и кустарников, которые придали бы кладбищу чуть более пристойный вид. У нас нет даже нормальной изгороди, нет дороги, которая обеспечивала бы доступ ко всем участкам кладбища, особенно к дальним. Вот это сейчас главная проблема.

— Мы все это запланировали, но мы же решили, что все эти работы будут оплачиваться из доходов!

— Да, но чтобы заработать большие деньги, нужно чуть-чуть потратиться. Не забывайте — товар продает упаковка.

— Да у вас бюджет в две тысячи долларов…

— И на сколько его хватит? Он весь уйдет только на стрижку газона и оплату смотрителя с неполным рабочим днем.

— Так что ты хочешь — вложить двадцать пять тысяч долларов во второй Форест-Лон[35], ради того чтобы продать пару участков по сто пятьдесят баксов?

— По-моему, это несправедливо по отношению к Марву, — заметил Шварц.

— Я скажу вам, чего я хочу: я хочу достаточно денег, чтобы построить приличную дорогу. Тогда я смогу продавать участки в любой части кладбища, а не только вблизи того угла, где в заборе дыра. Именно с этой целью мы разработали план, приемлемый и с практической, и с экономической точек зрения. Мы хотим построить кольцевую дорогу, которая обеспечит доступ ко всем частям кладбища. Для этого мне нужно, чтобы наш бюджет был увеличен до пяти тысяч долларов, и мы начнем работу. Мы можем разметить всю дорогу и подсчитать, во что обойдется ее вымостить. Если самая низкая цена, которую запросят подрядчики, превысит пять тысяч, — а это вряд ли, — то, думаю, правление возьмет расходы на себя. Вот это и есть мое предложение.

Секретарь поднял глаза от наспех набросанных заметок.

— Выдвинуто предложение. Кто-нибудь поддерживает?

— Поддерживаю это предложение!

— Конечно, поддерживаю!

— Хорошо. Было выдвинуто и поддержано предложение об увеличении бюджета кладбищенского комитета до пяти тысяч долларов с целью строительства дороги…

— Напиши — кольцевой дороги.

— Хорошо… кольцевой дороги в пределах кладбища; любые дополнительные суммы, которые могут понадобиться…

После заседания Мортон Шварц разыскал Марвина Брауна.

— Должен признать, Марв, — ты всех положил на лопатки. Я было подумал, что еще немного — и ты подашь заявление об отставке.

Марвин усмехнулся.

— Для меня это всего лишь один из видов коммерции.

— Да уж, техникой ты, конечно, владеешь. А главное — все получилось в тему. — Шварц хихикнул. — Хотел бы я посмотреть, как теперь выкрутится рабби!

Глава XXII

Джейкоб Вассерман, основатель и первый президент конгрегации, по праву считался старейшим деятелем храма, хотя и был не намного старше большинства членов правления — ему было за шестьдесят. В первые послевоенные годы, в самом начале, он работал почти в одиночку, каждый вечер посещая какую-нибудь из пятидесяти семей еврейской общины Барнардс-Кроссинга. Первая служба на Верховные праздники прошла в полуподвале его дома. Тору пришлось позаимствовать у одной из линнских синагог, Вассерман сам вел службу и читал отрывки из Торы.

Эл Беккер — приземистый и коренастый, с низким грубым голосом и воинственной манерой говорить — в свое время сменил Вассермана на посту президента и сегодня не случайно сопровождал его во время визита к рабби: хотя Беккер был далеко не так эрудирован, как Вассерман, и тем более не так подкован в вопросах еврейской традиции, он был его преданным сторонником и на заседаниях правления обычно голосовал так же, как Вассерман.

— Мы с Беккером решили заглянуть к вам, рабби, — посмотреть, как вы, — сказал Вассерман. — Я знал, что старик Горальский неуч, но чтобы его сын, который родился и вырос в Америке, тоже оказался таким суеверным кретином, — в это я никогда бы не поверил.

— Минуточку, Джейкоб, — сказал Беккер. — Надо по справедливости. Как ты можешь называть старика неучем? Такой человек, с бородой… Да он читает молитвы быстрее всех в конгрегации и по большей части даже не дает себе труда заглянуть в книгу.

— Пожалуйста, Беккер, говори только о том, что знаешь. Горальский, может быть, и молится быстрее всех в конгрегации, и знает молитвы наизусть. Почему бы нет? Он произносит их каждый день утром и вечером на протяжении почти восьмидесяти лет. Но он не понимает их значения.

— Ты хочешь сказать — он не понимает того, что говорит?

— А ты понимаешь, когда произносишь их на иврите?

— Если честно, я в основном пользуюсь английской страницей.

— Значит, здесь у тебя преимущество перед ним. Но вопрос в том, что нам теперь делать?

Беккер печально покачал головой.

— Как скверно, что вы заболели, рабби. Если бы вы вчера были на заседании, когда шло обсуждение, вы могли бы рассказать, в чем на самом деле проблема…

— Я не уверен, что смог бы, судя по тому, что рассказали вы, — ответил рабби Смолл. — Насколько я понял, предложение было общего характера: увеличить бюджет кладбищенскому комитету для благоустройства территории кладбища. В общем и целом я нахожу эту идею неплохой, поэтому в данных обстоятельствах я не смог бы встать и обвинить Марвина Брауна и вашего президента в том, что они действуют из низких побуждений.

— Разумеется, нет, — сказал Вассерман. — Рабби такое не подобает. Это было бы все равно, что назвать Шварца лжецом. И даже если он лжет и вы вывели бы его на чистую воду, какой от этого прок? После того как Шварц дал Брауну возможность сделать разъяснение, можно было не сомневаться, что большинство членов правления проголосуют так же, как он. Что значит ущерб, причиненный могиле какого-то чужака в результате строительства дороги, по сравнению со зданием ценой в сто тысяч долларов или больше?

— Я не могу допустить осквернения могилы еврея его единоверцами, — спокойно сказал рабби.

— Но что вы можете тут поделать, рабби? — сказал Беккер. — Надо подходить разумно. За дорогу уже проголосовали, так что речь уже не просто о справедливости по отношению к этому Хиршу. Вопрос сейчас в том, кто должен определять политику конгрегации — вы или правление.

— Не совсем, мистер Беккер, — возразил рабби. — В этом вопросе мой авторитет — наивысший.

— Боюсь, здесь я вас не понимаю, рабби.

— Это довольно просто. Несмотря на то, что раввина принято считать наемным служащим конгрегации, было бы ошибкой приравнивать его к другим служащим. Мое положение больше схоже с положением независимого аудитора, которого приглашают для проверки бухгалтерских книг, чем с положением, скажем, Стэнли Добла, нанятого для поддержания порядка в здании и на территории храма. Я не являюсь орудием конгрегации, которым она может пользоваться, как сочтет нужным. Меня нельзя попросить сделать то, что идет вразрез с принципами моей религии, — это то же самое, что попросить аудитора закрыть глаза на некоторые неувязки в отчетности. Обязательства аудитора перед всем деловым сообществом выше его обязательств перед теми, кто его нанимает. Точно так же никто не может целиком распоряжаться моими обязательствами. Выше моей верности данной конгрегации моя верность еврейской традиции, евреям прошлого и евреям будущего. В некоторых сферах — и это одна из них — мой авторитет является наивысшим и не подлежит сомнению со стороны конгрегации.

— Но…

— Ко мне приходит вдова, — нетерпеливо продолжал рабби, — и просит меня похоронить усопшего мужа на еврейском кладбище, в соответствии с иудейским обычаем. Мне определять, был ли он иудеем, и я решил, что был. Опять-таки мне — и только мне — определять, позволяет ли причина его смерти совершить погребение в соответствии с иудейским обрядом. Если имеет место подозрение в самоубийстве, то мне — и только мне — решать, насколько весомы доказательства, какую скидку сделать на смягчающие обстоятельства и как жестко следует применять в данном случае правила погребения самоубийц. Все это решается не конгрегацией — это компетенция раввина.

— Что ж, если вы так это трактуете…

— Так вот, приняв решение, я рекомендовал вдове или ее представителю обратиться к председателю кладбищенского комитета. Мистер Браун — выразитель мнения конгрегации в данном вопросе — добросовестно продал вдове участок и получил от нее деньги. Если бы у конгрегации было правило, предоставляющее право пользования кладбищем только членам, и на этом основании она отказалась бы хоронить Хирша, я мог бы счесть это правило слишком суровым или неразумным, но здесь у меня не было бы полномочий — только возможность определенного влияния. Но в правилах есть положение, предусматривающее подобные случаи: за определенный взнос предоставляется номинальное членство. И этот взнос был уплачен и принят.

— Бесспорно.

— Сделав Хирша номинальным членом конгрегации в соответствии с ею же установленными правилами, конгрегация обязана относиться к его похоронам так же, как к похоронам любого другого члена.

— Это не только записано в правилах, но и соответствует нашей традиции, — подтвердил Вассерман.

— Теперь предположим, что через какое-то время появляется неопровержимое доказательство того, что Хирш на самом деле совершил самоубийство, хотя таких доказательств пока нет… И в этом случае я, только я один решаю, осквернено ли кладбище его присутствием. И если я решу, что осквернено, то опять-таки я — я один — решаю, какие меры для очищения кладбища необходимы. Но правление предпочло в этом вопросе согласиться со взглядами мистера Горальского. Почему? Что — его смиха[36] больше моей? Или, может, он получил ее от виленского гаона?[37]

Голос рабби звучал громче обычного, а его всегда бледное лицо покраснело от возмущения. Он откинулся на спинку стула и улыбнулся слабой, примирительной улыбкой.

— Я сказал мистеру Шварцу и мистеру Брауну, что запрещаю подобное осквернение могилы Хирша. Конечно, при теперешних отношениях между конгрегацией и раввином мой запрет не имеет никакой силы. Поэтому когда мистер Браун позвонил мне, чтобы сообщить, что комитет все равно собирается осуществить задуманное, я сделал единственно возможную вещь: подал заявление об отставке.

— Вы подали в отставку?! — в ужасе воскликнул Вассерман.

— То есть как — уже? Вы хотите сказать — уже отослали его? — спросил Беккер.

Рабби кивнул.

— После того как Браун положил трубку, я написал заявление и бросил его в почтовый ящик.

— Но почему, рабби, почему? — Беккер был в отчаянии.

— Я только что все объяснил.

Вассерман не мог скрыть огорчения.

— Вы могли позвонить мне. Могли обсудить это со мной, объяснить свою позицию. Я мог бы поставить этот вопрос перед правлением, мог бы…

— Как я мог это сделать? Это было между Брауном, Шварцем и мною. Я что — должен был бежать к вам за помощью в осуществлении собственных полномочий? Кроме того, какой бы от этого был толк? Это раскололо бы организацию, и в конце концов правление все равно проголосовало бы вместе со Шварцем. Вы сами сказали: когда надо выбирать между останками какого-то чужака и строительством здания стоимостью в сто тысяч долларов, нужно ли сомневаться, за что проголосует правление?

— А как к этому отнеслась миссис Смолл? — спросил Вассерман.

— Минутку, Джейкоб, — прервал его Беккер. — Вы говорите, что отослали письмо в пятницу утром? Значит, оно должно было быть получено не позже субботы. Если оно было адресовано президенту конгрегации, то секретарь должен был получить его вместе с прочей почтой и показать Морту Шварцу. Почему же Шварц не прочел его на заседании?

— Уместный вопрос, Беккер.

— Это должно означать, что Шварц просто не принял отставки.

— Может быть, — медленно произнес Вассерман, — но я так не думаю.

— Ты хочешь сказать, что он хотел сначала обсудить это с рабби?

— Тоже может быть, хотя сомневаюсь.

— Так как ты себе это представляешь?

— Я думаю, он хочет обсудить это сначала со своей группой в правлении и заручиться их согласием. И когда этот вопрос будет поднят на заседании правления, они протащат его вот так, — Вассерман щелкнул пальцами.

— Но почему, Джейкоб? Ты думаешь, он хочет избавиться от рабби?

— Я думаю, он не допустит, чтобы что-нибудь помешало его новой стройке.

— Почему эта стройка так важна для него? Это здание нам фактически не нужно.

— Потому что это стройка, вот почему. Это тот прогресс, о котором они говорили. Это то, что он может продемонстрировать, нечто солидное, реальное. Это недвижимость ценой в сто — сто пятьдесят тысяч долларов. Это ценность, которую он может назвать своим личным вкладом в организацию храма. При мне, скажем, у нас появилось наше нынешнее здание.

— Я не возводил никаких зданий, — сказал Беккер.

— А кладбище? Это же ты его купил. Когда они поставят центральные ворота, на них будет твое имя. Шварц хочет чего-то такого, о чем он сможет сказать: «Вот это сделал я». Как вы считаете, рабби?

Рабби пообещал себе ничего не говорить о личном участии Шварца, поэтому неохотно кивнул.

— Да, наверное, что-то в этом роде.

— Ну что ж, рабби, — сказал Вассерман, — будет нелегко, но мы постараемся сделать все возможное.

На улице Беккер сказал:

— Что меня бесит, так это почему он не связался с нами. Мы его друзья, и не только мы. К тому же он действительно сделал все, чтобы помочь мне, когда мой партнер Мел Бронштейн попал в скверную историю. Так что я-то уж, по крайней мере, и правда чертовски ему обязан… Знаешь, рабби изменился за те несколько лет, что он у нас. Помню, когда он только приехал, то был такой застенчивый, что еле можно было разобрать, что он говорит. А сейчас он так все разложил по полочкам, как будто ситуация у него полностью под контролем.

— Это потому, что он повзрослел, возмужал, — сказал Вассерман. — Когда он сюда приехал, он был только что из семинарии, совсем мальчишка. У него были убеждения, и он твердо их придерживался, но высказывал их так тихо, что никто, в общем-то, не обращал на них внимания. Но за эти несколько лет он приобрел уверенность в себе и готовность отстаивать свои права. Я тебе скажу, Беккер: у него в голове что-то вроде радарного луча.

— Какого еще радарного луча?

— Который помогает самолету лететь ночью. Там есть такое навигационное устройство — самолет летит словно по невидимой линии. Как только он отклоняется от нее в ту или другую сторону, это устройство дает звуковой сигнал. Так и с нашим рабби. У него в голове — основы еврейской традиции. Когда конгрегация отклоняется в ту или другую сторону, рабби получает предупредительный сигнал и понимает, что мы совершаем ошибку.

— Очень хорошо, конечно, но в данном случае этот сигнал может привести к катастрофе.

— Почему?

— Потому что бедняга может потерять работу. А у его жены скоро родится ребенок.

— Ты мог бы мне и рассказать, — сказала Мириам. — Меня так и подмывало войти, когда я услышала, что ты разговариваешь с мистером Вассерманом и мистером Беккером. Я заметила, что ты осмотрительно не ответил, когда кто-то из них спросил, как я к этому отношусь. Они совершенно правильно решили, что меня это тоже касается.

— Извини, Мириам, дорогая. Это было глупо с моей стороны. Я был неправ, но я не хотел, чтобы ты переживала в такое время. Я надеялся, что сегодня утром все это дело окончательно решится. Мне и в голову не пришло, что Шварц может умолчать о моем письме.

— А что, если он прочтет письмо, и правление будет с ним заодно?

— Не думаю, что они на это пойдут — без меня, без моих пояснений. — Извиняющийся тон рабби вдруг изменился. — А если да, то мне ничего не остается, как отказаться от должности. Я не смогу здесь оставаться. Для меня вопрос стоит ребром: либо мы религиозная группа, конгрегация, либо мы ничто, и тогда мне здесь нечего делать.

— Что же ты собираешься теперь предпринять?

Он пожал плечами.

— Что я могу предпринять? От меня уже ничего не зависит. Остается только надеяться, что Вассерману и Беккеру удастся собрать достаточную поддержку…

— То есть ты собираешься сидеть сложа руки и ждать, пока вопрос не решится либо так, либо эдак?

— А что ты предлагаешь? — Рабби был уязвлен.

— Ты сказал, что это осквернение могилы. Очень хорошо — значит, ты можешь обратиться к городским властям. Ты можешь поговорить с миссис Хирш.

Он покачал головой.

— Я никогда на это не пойду. Я пока еще служащий конгрегации, и если избранные ею представители собираются сделать то, чего я не одобряю, я не могу обращаться с протестом в какие-то внешние органы.

— Мне кажется, — едко сказала Мириам, — что тебя гораздо больше волнует твоя борьба с правлением, чем Хирш. Ты отмежевался от их деятельности, но если, как ты утверждаешь, тебя возмущает именно осквернение, то что ты делаешь, чтобы его предотвратить?

— Что я…

— Самое меньшее, что ты можешь сделать, — это доказать, что произошло в действительности.

— Вот как? И каким образом?

— Если бы нашли записку, это доказывало бы, что это самоубийство, так?

— Но если не нашли — это еще ничего не доказывает. Это негативное доказательство.

— Мне кажется, что если ты можешь доказать, что нечто имело место, то должен суметь доказать и то, что этого не было.

Рабби сознавал, что ее тонкая издевка над логикой — следствие обиды на его скрытность.

— Но разве ты не понимаешь, — сказал он терпеливо, — что сама по себе возможность что-то доказать еще не означает…

— Я знаю только то, что если один человек что-то сделал, другой человек наверняка способен выяснить, что именно. Кроме того, нужно подумать и о вдове. Тут в городе крутится один следователь из страховой компании, и миссис Маркус — помнишь, она звонила? — сказала, что ее подруга миссис Хирш боится потерять страховку, если он докажет, что это было самоубийство.

— Ему это доказать не легче, чем нам доказать, что это был несчастный случай.

— Да, но он может создать ей кучу проблем — например, они будут тянуть с выплатой денег до бесконечности. Дэвид, ты должен что-то сделать.

— Но как, женщина, как?

— Я не знаю. Ты — рабби. Это по твоей части. По крайней мере, ты мог бы попытаться.

С минуту он напряженно смотрел на жену

— Хорошо, Мириам, попытаюсь. Я позвоню Лэнигану и спрошу, не согласится ли он вместе со мной пройтись по всем имеющимся фактам. Может, на что-то и наткнемся.

— Я предлагаю лучший вариант, — сказал шеф полиции рабби, когда тот ему позвонил. — Я слышал, вы прихворнули, так вместо того чтобы встречаться завтра у меня в офисе, давайте я захвачу материалы по делу и заеду к вам сегодня вечером.

— О, я не хочу вас так затруднять.

— Послушайте, рабби, вы, наоборот, окажете мне услугу. К Глэдис сегодня придут подруги, а мне совсем не хочется участвовать в этой дамской вечеринке.

— Ну, если так…

— Именно так. У меня есть еще идея. Скажите, Чарли Бим еще не говорил с вами?

— Бим?

— Тот, что проводит расследование для страховой компании. Что, если я приведу его с собой?

— Прекрасно.

— Вот и чудно. — Лэниган коротко рассмеялся. — Я вообще-то рассчитываю получить удовольствие от этих посиделок.

— То есть?

— Вы же надеетесь доказать, что это несчастный случай, а Бим, естественно, будет упирать, на то, что это самоубийство, чтобы его компании не пришлось раскошеливаться. А я на этот раз посижу в сторонке и с удовольствием понаблюдаю, чья возьмет.

Глава XXIII

Из уважения к гостям рабби сменил халат на брюки и футболку. После взаимных приветствий и представлений кровно заинтересованная в этом деле Мириам решила, что встреча неофициальная, и осталась в комнате.

— Наверное, стоит пробежаться по всем известным нам фактам, — сказал Лэниган, — а потом их обсудить. Он открыл папку. — Значит, так: Айзек Хирш, Брэдфорд-лейн, 4, женат, белый, возраст пятьдесят один год, рост пять футов три-четыре дюйма, вес сто девяносто фунтов. Вы его знали, рабби? Встречали когда-нибудь?

Рабби покачал головой.

— Сложения он был примерно такого, как Чарли. Может быть, чуть пониже…

— У меня пять футов и пять дюймов, — сказал Бим.

— Я так и думал. Я останавливаюсь на этом, потому что это важно, как вы потом поймете. Так. Значит, вечер пятницы 18 сентября, канун вашего Йом-Кипура. Хирш приезжает домой из Годдардовской лаборатории, где он работает, в свое обычное время — чуть позже шести. Правда, в данном случае это необычно, потому что все остальные евреи ушли с работы немного раньше. Но хотя Хирш и был евреем, он не ходил в синагогу, поэтому пробыл на работе до конца рабочего дня. Он приехал домой и оставил машину перед домом, вместо того чтобы поставить ее в гараж…

— Не хотел выходить, чтобы открыть гараж, что ли? — предположил Бим.

— Нет, дверь в гараж была поднята. Здесь это обычное дело: у нас воришки редкость. Люди держат дверь открытой целый день и опускают ее, только когда запирают на ночь.

— В случае Хирша это точно известно? — спросил Бим.

— Да. Это также фигурирует в деле, как вы увидите. Так вот, в этой части Колониального поселка живет много еврейских семей; фактически все ближайшие соседи Хирша — евреи, так что понятно, почему этот район иной раз называют гетто. — Лэниган с извиняющейся улыбкой взглянул на рабби: — Это у них такая шуточка.

— Я понимаю.

— Патриция Хирш, жена Айзека Хирша, в тот вечер присматривала за детьми Маркусов, которые живут через улицу. Она обещала им прийти пораньше, поэтому подала Хиршу обед и ушла около половины седьмого. Хирш пообедал и вышел из дому около семи.

— Вы это точно знаете? — спросил рабби.

— Да, нам известно это от развозчика, про которого я вам рассказывал. Короче, после того как развозчик уехал, Хирш направился в лабораторию. После этого его видел патруль полиции штата на обочине 128-го шоссе, примерно в четырехстах ярдах от лаборатории. Как вы помните, они потом вернулись туда и нашли упаковку от бутылки.

— Они указали, когда они его видели?

Шеф покачал головой.

— Им незачем было фиксировать время. Они просто сказали, что видели эту машину вечером, но даже не помнили точного места. Им пришлось проехать вдоль каждой обочины на участке, который они патрулировали, пока они не нашли то место. Нам известно только, что Хирш был там в тот вечер. И это был последний раз, когда его видели живым.

— Но вы же сами сказали, что его самого они не видели. Только машину. Так ведь? — спросил рабби.

— Они видели какую-то фигуру в машине. Мы предполагаем, что это был Хирш. Это важно?

— Может быть, и нет. Давайте дальше.

— Миссис Хирш пришла домой около одиннадцати или чуть позже.

— Так поздно? — удивился рабби. — Служба закончилась в четверть одиннадцатого.

— Маркусы не сразу поехали домой. Они заехали по дороге к друзьям, — пояснил Бим. — Я узнал это от миссис Маркус.

— Кроме того, я думаю, они еще несколько минут поговорили с миссис Хирш, когда вернулись домой, — сказал Лэниган. — Около полуночи она позвонила в лабораторию, чтобы выяснить, когда муж придет домой.

— Откуда она знала, что он там? — спросил рабби.

— Он часто возвращался на работу по вечерам и за обедом упомянул, что собирается туда. Но вахтер сказал, что он не отмечался в этот вечер, и тогда она позвонила нам.

И Лэниган рассказал о том, как была объявлена тревога и как патрульный, подъехав к миссис Хирш за дополнительной информацией, заметил, что гаражная дверь закрыта, и вспомнил, что она была поднята, когда он проезжал там раньше.

— Он пошел посмотреть и обнаружил в гараже машину, почти вплотную к одной стене — примерно в полутора футах. Он протиснулся, открыл переднюю дверцу со стороны водителя и нашел Хирша мертвым на месте пассажира. Рядом — полбутылки водки. Зажигание было включено, но мотор не работал — кончился бензин. Он связался по радио с участком, и мы послали туда врача и фотографа — обычная процедура.

Лэниган открыл папку и вытащил большую глянцевую фотографию.

— Вот здесь лучше всего видно. Это было снято с подъездной дорожки, когда первый раз подняли гаражную дверь. Видите, как близко стоит машина к стене со стороны водителя — примерно в полутора футах. А с другой стороны — бак для мусора примерно в футе от машины. Это важно для аргументации Чарли. Бампер машины — на фотографии, этого, конечно, не видно — почти упирался в заднюю стену гаража. Так как бак был пустой, мы вытащили тело, а машину оставили. На следующее утро залили немного бензина и пригнали ее в участок — там она с тех пор и стоит. Миссис Хирш не водит машину, по крайней мере, у нее нет прав, поэтому мы пока ее не вернули. Вот примерно и все. Да, еще мы провели вскрытие, которое показало содержание алкоголя, соответствующее количеству недостающей в бутылке водки. На основании вскрытия мы также установили время смерти — примерно восемь тридцать, плюс-минус двадцать минут. Это достаточно точно, потому что установлено на основании содержимого желудка.

Какое-то время все четверо молчали, словно отдавая дань уважения покойному. Затем рабби сказал:

— Вы много о чем не упомянули, шеф, — наверное, думали, что нам это известно. Например, о том, что этот человек был алкоголиком, а, как вы сами говорили, алкоголики, как правило, не совершают самоубийств.

Бим улыбнулся.

— Это одно из тех обобщений, рабби, которыми обычно подкрепляют излюбленные теории. А поскольку теорий относительно алкоголизма почти столько же, сколько и специалистов, занимающихся этой проблемой, то теоретизировать на эту тему легко. Согласно одной из теорий, например, все алкоголики сексуально несостоятельны. И если что-то противоречит вашей теории, вы просто заявляете: это доказывает, что человек не был настоящим алкоголиком. Это аргументация по кругу.

— Хорошо. Тогда другое. Насколько я понимаю, Хирш очень любил свою жену. Он приобрел страховой полис на весьма ощутимую сумму — одно это уже свидетельствует о том, что он заботился о ее материальном и прочем благополучии. Неужели он покончил бы с собой, не оставив никакой объяснительной записки?

— Да такое случается сплошь и рядом. Иногда записка обнаруживается потом, иногда ее находит и припрятывает заинтересованная сторона, если вы понимаете, о чем я. А бывает, что они специально не оставляют записки в надежде, что это не сочтут самоубийством и можно будет получить страховку.

— Но в его поведении вообще ничто не указывало на то, что он может совершить самоубийство.

— Откуда мы знаем? Откуда нам известно, что может подтолкнуть человека? Может, это как-то связано с вашим Йом-Кипуром — Судным днем, насколько я понимаю.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил рабби.

— Только то, что он мог уже давно подумывать о самоубийстве, а бутылка водки, которая вот таким образом попала к нему в руки в Судный день, — скажем, она могла послужить чем-то вроде знака…

— Более вероятно, что она послужила поводом утолить жажду, которая никогда его не покидала, — парировал рабби. — Мы знаем, что он распаковал бутылку, когда стоял на обочине. Если он начал пить прямо тогда, то к моменту возвращения домой, очевидно, уже изрядно в этом преуспел.

— И тем не менее он ухитрился проехать еще добрых десять миль и вписал машину в гараж так точно, что не зацепил ни стены, ни мусорного бака?

— Это и есть ваш аргумент? — спросил рабби. — Что он сумел въехать в гараж, ни на что не наткнувшись?

— Это, — ответил Бим, — а также тот факт, что он достаточно соображал, чтобы выключить фары, но оставить работающим мотор, выйти из машины и опустить гаражную дверь, а потом вернуться на переднее сиденье. Если он был пьян и не сознавал, что делает, зачем он вернулся в машину? Почему было не пойти прямо домой? Он же знал, что какое-то время будет там один. Может, он и не ходил регулярно в синагогу, но, думаю, ему было известно, что в ваш Йом-Кипур служба заканчивается не раньше десяти.

— У алкоголиков часто бывает свое мнение насчет того, где можно пить и где нельзя, — вставил Лэниган. — Возможно, свой дом он считал одним из запретных мест. Собственно говоря, после того, как он закрыл гаражную дверь, зачем ему вообще было садиться на переднее сидение? Вы говорите, он собирался покончить с собой и, возможно, хотел отключиться с помощью алкоголя, так как угарный газ действует быстро. Почему бы тогда не сесть на заднее сиденье, которое не только удобнее, но и ближе к двери гаража?

Бим пожал плечами.

— Дело привычки, возможно. Важно то, что он был достаточно трезв, чтобы все это проделать: зарулить в тесное пространство между мусорным баком и стеной гаража.

— Минутку, — вмешался рабби. — Какого типа этот мусорный бак, шеф? Похоже, что он из этих новых, пластиковых.

— Так и есть, рабби. Это красный пластиковый бак с крышкой, на двадцать галлонов[38].

— Полный или пустой?

— Он должен был быть пустым, Дэвид, — сказала Мириам. — Это была пятница.

И она пояснила Биму, что мусор из домов с четными номерами вывозят здесь утром в пятницу.

— Обычно мужья выставляют на улицу полные баки вечером в четверг, а жены на следующее утро вносят пустые обратно.

— Леди права, — сказал Лэниган. — Бак был пустой.

— Ну и что?

— Так вот, есть разница, — начал рабби, и его голос постепенно стал приобретать бесстрастный лекторский тон. — Есть разница между полным баком и пустым, и еще большая разница между баком из оцинкованного железа и баком из пластика.

— Вы что — собираетесь попотчевать нас одним из этих ваших талмудистских трюков, рабби? Как вы там это называете: пил… как там?

— Вы имеете в виду пилпул? А почему нет, если это поможет нам добраться до истины?

Лэниган усмехнулся.

— Талмуд, — пояснил он Биму, — это еврейская книга Закона. У них есть особый способ доказательства, который рабби однажды на мне испробовал. Этот пилпул — что-то вроде казуистики, которая…

— Скорее это выявление тонкого различия, — сказал рабби с оттенком упрека.

— Что ж, я не против тонких различий, — снисходительно заметил Бим. — Но какая разница — пустой бак или полный, оцинкованный или пластиковый, или какой там еще?

— Фактически здесь четыре варианта. — Рабби встал со стула и, засунув руки глубоко в карманы брюк, начал вышагивать взад-вперед по комнате. — Бак может быть железным — пустым или полным, и он может быть пластиковым — опять же пустым или полным. Первое, что нужно рассмотреть, — это разница между полным баком и пустым. Полный бак обычно тяжелый, и его относительно трудно сдвинуть с места. Пустой бак легкий. И именно поэтому, конечно, полный бак на тротуар обычно выносят мужчины, в то время как занести пустой бак обратно может и женщина — это не потребует от нее больших усилий. Так вот, если бак был полным, то его действительно можно считать неподвижным препятствием. Трезвый человек понимает, что врезаться в такой бак — все равно что врезаться в стену. Ну, а если бак был пустым? Тогда он сравнительно легкий, и если задеть его машиной, то, кроме одной-двух царапин, с ней ничего страшного не произойдет. А с баком? Даже если он опрокинется, из него ничего не вывалится. Но! — и рабби предостерегающе поднял указательный палец. — У трезвого водителя проблем не будет в любом из этих случаев. С каждой стороны машины — пространство больше фута, то есть достаточно места даже для водителя моего уровня. Ну, а пьяный водитель? Допустим, у него были бы проблемы, — рабби сделал паузу, — если бы это был полный бак. Но он знает, что бак пустой…

— Минуточку, — прервал его Бим. — Откуда он это знает?

— Оттуда, разумеется, что бак находится внутри гаража. Если бы он был полным, то стоял бы на тротуаре, куда Хирш его поставил накануне вечером. Итак, у нас есть человек, который ставит машину в тесный гараж. Он знает, что с одной стороны он должен не зацепить стену гаража, а с другой стоит всего лишь пустой бак. Будучи даже лишь наполовину трезвым, он мог подсознательно понимать, что на самом деле это не препятствие. Возможно, он все-таки старался не столкнуться с ним, и то, что он проехал между баком и стеной, как будто свидетельствует о его относительной трезвости. Но, — и рабби снова поднял указательный палец, — это был не оцинкованный бак, на котором могла остаться вмятина от удара крылом автомобиля и который, в свою очередь, мог повредить машину, а пластиковый бак — пустой пластиковый бак, который от удара пружинит или отлетает в сторону.

Голос рабби приобрел талмудистскую монотонность, а указательный палец стал чертить в воздухе круги в соответствии с ритмом речи.

— Значит, если человек не боится задеть оцинкованный бак, так как знает, что он пустой, то аль ахас каммо ее каммо… — Запнувшись, рабби улыбнулся. — Извините, я увлекся. Это древнееврейское выражение, обычное для талмудистской аргументации. Оно значит… э-э… «куда как более». То есть: куда как более вероятно, что он проигнорирует пустой пластиковый бак. — Рабби повернулся к Лэнигану. — Раз уж вы проявили к этому интерес, то скажу: такой ход рассуждений очень часто встречается в Талмуде. Он называется каль ве хомар, что означает «легкий и тяжелый», и заключается в том, что там, где применим один аргумент, то другой — того же рода, но более весомый — применим тем более и даже может считаться доказательством. Итак, с нашей точки зрения пустой пластиковый бак представляет собой не большее препятствие, чем пляжный мяч. Хирш вполне мог и задеть его, а бак вполне мог отскочить от бампера и остаться в том положении, в каком его нашли.

Шеф полиции восхищенно покачал головой.

— Все честно и без обмана, Чарли. Тот факт, что бак пустой, не оставляет от вашей аргументации, можно сказать, камня на камне.

— Ну, я-то сам из большого города, про пластиковые баки мне ничего не известно. Но мои аргументы еще отнюдь не исчерпаны. Как насчет того, что машина доехала точнехонько до задней стены гаража? Уж больно ловкий трюк для парня, который так нагрузился, что забыл выключить зажигание!

Шеф посмотрел на рабби в ожидании ответа, но тот словно не слышал. Похоже было, что он вообще забыл об их существовании: откинувшись на спинку стула, он вперил взгляд в потолок.

— Что вы скажете на это, рабби? — спросил Бим.

Рабби проигнорировал и этот вопрос.

— Есть еще один прием талмудистского рассуждения, — сказал он отстраненным тоном, словно разговаривая сам с собой. — Это аргумент им каин — «если… то». По сути это что-то вроде reductio ad absurdum[39]. В данном случае это будет выглядеть так: если машина стояла так близко от стены гаража, то как он мог выйти со стороны водителя? А если она стояла так близко от бака, то как он мог выйти с другой стороны?

Лэниган удивленно посмотрел на рабби.

— Но вы уже ответили на этот вопрос. Вы доказали, что бак не был препятствием.

— Он не был препятствием для машины, но был препятствием для Хирша.

Лэниган не мог скрыть раздражения.

— Черт возьми, рабби, уж что-нибудь одно: вы сказали, что пустой пластиковый бак не являлся препятствием, а теперь заявляете, что являлся.

Рабби кивнул.

— Именно так. Он не мешал человеку, который вел машину, но мешал Хиршу, который собирался опустить гаражную дверь.

— Почему? Ему достаточно было отпихнуть его ногой.

— Но он этого явно не сделал, потому что когда вы обнаружили Хирша и сделали свою фотографию, бак стоял на месте.

— Я не уверен, что понимаю, к чему вы ведете, — сказал Лэниган.

— Я тоже, — добавил Бим.

— Очень хорошо. Хирш заводит машину в гараж. Он не может выйти со стороны водителя — некуда. Поэтому он выходит со стороны пассажира. Он откидывает с дороги бак, идет к входу и опускает дверь. Прекрасно! Потом он возвращается на переднее сиденье машины и при этом проходит мимо бака. Что он делает? Ставит бак на прежнее место? Зачем?

— Действительно, зачем? — воскликнул Лэниган. — Может, он в первый раз оттолкнул его так сильно, что бак перевернулся и… Нет, это тоже бессмысленно. — Он взглянул на рабби. — Черт, мы знаем, что он не мог выбраться из машины с водительской стороны. Это мы знаем точно: это физически невозможно. А теперь получается, что он не выходил и с другой стороны. Но выйти из машины можно было только двумя способами, значит…

— Давайте-давайте, продолжайте. Если он не выходил ни с той, ни с другой стороны, значит, он вообще не выходил из машины. Но гаражная дверь была опущена — значит, ее опустил кто-то другой. И по всей вероятности, этот человек и был водителем. А Хирш сидел на месте пассажира, потому что он и был пассажиром. Что, в свою очередь, может объяснить, каким образом человек, выпивший пинту спиртного, сумел проехать на своей машине десяток миль и поставить ее в гараж: с этим не было проблем, потому что он не был за рулем — его везли. И когда они заехали в гараж, водитель — человек намного худее Хирша — вышел из машины с водительской стороны, опустил дверь гаража и ушел. И Хирш ничего не мог поделать, потому что он был либо слишком пьян, чтобы понимать, что происходит, либо — что более вероятно — уже мертв.

Лэниган уставился на рабби.

— Но это же убийство!

Рабби кивнул…

Час спустя они все еще обсуждали эту версию.

— Это безумие, рабби.

— Но это соответствует всем фактам. Есть очевидные возражения против версии самоубийства и не менее убедительные доводы против смерти в результате несчастного случая, но против убийства нет никаких логических доводов. Наоборот — убийство объясняет все.

— А я-то думал, что мне все ясно, — удрученно сказал Лэниган.

— Вы доложите об этом окружному прокурору? — спросил рабби.

— Сразу я не могу. Я должен сначала все проверить.

— Как проверить?

— Мне надо поговорить со своими ребятами: может быть, они не сразу сделали фото, когда подняли гаражную дверь; может, сначала обошли машину… не знаю, но у меня куча вопросов, — расстроенно сказал Лэниган. — Черт, мне нужны какие-то законные основания. Я не могу пойти к прокурору, а он — к следственному жюри с этим… с этими вашими софизмами, рабби. Я даже не уверен, что смогу их повторить. Мне нужно что-то определенное. Я должен представить неопровержимые доказательства того, что бак не сдвигали с места. Я должен неопровержимо доказать, что Хирш не мог протиснуться мимо этого бака. Я должен иметь точные замеры.

— Вы сказали, что Хирш был невысокого роста — пять футов три дюйма. Возможно, водитель был выше, — предположил рабби, — и положение сидения, если оно было откинуто назад, может указывать на то, что за рулем был кто-то другой.

— Могло бы, — мрачно сказал Лэниган. — Но проблема в том, что полицейский, который нашел тело, мог изменить положение сидения. А если не он, так мы, когда вытаскивали Хирша. И в любом случае сержант Джефферс, у которого рост около шести футов, должен был откинуть сиденье, чтобы привезти машину в участок, и даже если он это вспомнит, я не смогу принять это в качестве доказательства. Нет, мы там здорово напортили, конечно. Но мы ведь были практически уверены, что это либо явное самоубийство, либо несчастный случай!

— А отпечатки пальцев? — подсказал Бим.

Лэниган удрученно покачал головой.

— Мы не снимали отпечатков. Какой смысл? Патрульный, который его нашел, открывал дверцу машины, да и потом мы все там толклись, когда вытаскивали его наружу. Все отпечатки должны были быть на ручках дверцы, на руле и на переключении передач, и все они уничтожены.

— А на переключателе света? — спросил рабби.

— Вы имеете в виду фары?

— Ну да, кто-то же выключил их в тот вечер.

— И что?

— Если машину отвозили в полицейский гараж днем, то не было необходимости их включать.

— Господи, правильно, рабби! Им незачем было трогать этот переключатель. Это шанс! Машина с тех пор стоит опечатанная.

Лэниган схватил телефонную трубку и набрал номер.

— Я звоню лейтенанту Дженнингсу — он у нас специалист по отпечаткам пальцев, — пояснил он. — Эбан, это Лэниган. Подъезжай через пять минут в участок. Нет, я не там, но когда ты приедешь, я уже буду. — Лэниган положил трубку. — Поедете со мной, рабби?

— Я думаю, ему лучше остаться, — сказала Мириам.

— Да, может, вы и правы. Я позвоню вам.

— Я поеду — вы не против, шеф? — спросил Бим.

— Давайте, если вы уверены, что здесь уже все закончили.

Бим улыбнулся, и его глазки почти исчезли.

— Рабби убедил меня, что это убийство. Но я еще останусь в городе. Есть несколько пунктов, которые я хотел бы прояснить. Когда я разговаривал с миссис Маркус, она сказала, что они тогда звонили домой, чтобы сказать, что задерживаются, и им никто не ответил. Они попробовали еще раз дозвониться от своих друзей, и телефон звонил очень долго, прежде чем миссис Хирш взяла трубку. Она сказала, что задремала.

— Ну и что?

— Так может, она не отвечала не потому, что заснула, а потому, что ее там не было?

— Миссис Хирш? — воскликнул Лэниган. — Но она-то тут при чем? Она не умеет водить машину.

— Ей и не надо уметь. Ей надо было только опустить дверь гаража.

— Вы считаете, что она могла это сделать? Миссис Хирш?

— Сделать или помочь сделать.

— Почему вы хотите повесить это на нее?

Бим улыбнулся.

— Потому что закон гласит: убийца не должен извлекать выгоду из своего преступления.

— Рабби? — Это был Лэниган, он звонил из участка.

— Да? — Все это время в ожидании звонка рабби нетерпеливо шагал по комнате и, как только телефон зазвонил, схватил трубку.

— На переключателе света нет отпечатков.

— Нет отпечатков? Но они должны там быть! На машине ехали ночью, так кто-то же должен был выключить фары?

— Они стерты начисто, — мрачно сказал Лэниган. — Знаете, что это значит?

— Думаю… думаю, да.

— Не может быть и речи о водителе, который якобы вышел и забыл выключить мотор. Он прекрасно знал, что делает. А это значит — убийство первой степени.

Глава XXIV

Преподобный Питер Додж стоял в дверях, упираясь руками в косяки, словно Самсон, разрушающий храм.

— О, смотри, кто пришел, Дэвид! — воскликнула Мириам. — Заходите!

Входя, Додж инстинктивно пригнул свою красивую голову.

— Я слышал, вы немного приболели, Дэвид, так что решил включить вас в свой пасторский обход.

— Очень любезно с вашей стороны, но это была всего лишь небольшая вирусная инфекция. Завтра я уже собираюсь на службу.

— Ваша беда, Дэвид, в том, что вы мало двигаетесь. Я не стану рекомендовать вам ничего такого, что потребует больших усилий, но вам следовало бы по крайней мере выкроить время для ежедневной приятной пешей прогулки. Это повысит ваш мышечный тонус. Я вот каждый вечер обязательно совершаю прогулку по одному и тому же маршруту. Это ровно четыре и шесть десятых мили, и я прохожу их примерно за час — в зависимости от того, встречаю ли кого-то по дороге. И еще я во второй половине дня, когда удается, играю пару сетов в теннис.

— Где вы играете?

— У нас позади приходского совета есть корт. Позвоните мне, когда захотите, и мы немного покидаем мячик. Вам это пойдет на пользу.

Рабби рассмеялся.

— Как, вы думаете, мои прихожане отнесутся к тому, что их рабби ходит в англиканскую церковь играть в теннис?

— Наверное, примерно так же, как мои, если бы они услышали, что я хожу в вашу синагогу. — Додж помолчал. — Я слышал, у вас были в последнее время кое-какие проблемы с ними?

Рабби с женой не могли скрыть удивления. Додж коротко рассмеялся.

— Вы ведь из Нью-Йорка, да? А я из Саут-Бенда. Мы с вами выходцы из больших городов и, наверное, никогда не привыкнем к тому, как быстро распространяются новости в городишках вроде Барнардс-Кроссинга. Я был какое-то время капелланом в федеральной тюрьме, и могу сказать: с этим можно сравнить только тайную систему передачи сообщений между заключенными.

— А что вы слышали, Питер? — спросила Мириам.

Додж помедлил.

— Ну, что-то вроде того, что бедняга Айк Хирш покончил с собой, и вы не должны были его хоронить. С моей точки зрения это не совсем справедливо — откуда Дэвид мог знать, что он самоубийца, тем более что официальное полицейское заключение — смерть в результате несчастного случая? Ваша конгрегация не может требовать от вас, чтобы вы исполняли роль детектива всякий раз, как кто-то отправится на тот свет.

— Вы были знакомы с Хиршем? — спросил рабби. — Ну да, конечно, — вы ведь были на похоронах.

— С Хиршем? О, да. Он участвовал в движении.

— В каком движении?

— В Движении за гражданские права. Он как-то сделал небольшое пожертвование, и я зашел к нему. Я стараюсь нанести личный визит каждому, кто делает подобный вклад. Вы удивитесь, но часто жертвуют даже намного больше… Так вот, я как-то проходил мимо дома Хиршей во время вечерней прогулки и решил воспользоваться случаем — просто взял и позвонил в дверь. И открывает мне — вот уж действительно мир тесен! — не кто иной, как миссис Хирш, которая оказывается Пат Магвайр — мы вместе ходили в школу в Саут-Бенде. После этого у меня вошло в привычку время от времени к ним забегать, а один раз я с ними обедал.

— Что за человек был Хирш?

— О, очень неплохой человек. Я думал сначала, что он вступил в движение из-за своей неприязни к Югу и южанам — он жил там какое-то время. Но потом, когда узнал его лучше, я понял, что он действительно сочувствует угнетенным. Однажды он даже сказал что-то вроде того, что собирается в Алабаму — присоединиться к демонстрантам. Я не думаю, что это было всерьез, но не сомневаюсь, что им двигали самые добрые побуждения.

— Вы вербовали демонстрантов для Алабамы? — спросила Мириам.

— Это делается постоянно. Но теперь, Мириам, я участвую в этом по-настоящему. Я — уполномоченный СБРР по всему Северному побережью.

— Как-как?

— С-Б-Р-Р, рабби — «Служители Бога за расовое равенство». Эта организация состоит из священнослужителей всех конфессий. Большинство, правда, протестанты, но есть и священник греческой православной церкви, а сейчас мы ведем переговоры с епархией архиепископа об участии католических священников. Есть у нас и несколько раввинов. Не хотите ли присоединиться, Дэвид? — спросил Додж как бы невзначай.

Рабби улыбнулся.

— Подумайте об этом. — Додж пододвинул свой стул поближе. — Я уверен, что это даже поможет разрешить вашу маленькую проблему с конгрегацией.

— Каким это образом?

— Как я слышал, вы запретили им строить некую дорогу, а они все равно собираются ее строить. Если вы при этом присутствуете, не имея возможности вмешаться, это ставит вас в довольно неловкое положение, так ведь? Но если вы в это время находитесь в Алабаме, то совершенно очевидно, что вы не могли ничего сделать. А когда вернетесь, у вас будет такой престиж, что вам уже легче будет ставить условия своей конгрегации.

— Если он вернется.

— Что вы говорите, Мириам? А, я понимаю, о чем вы. Вы имеете в виду опасность. Но она на самом деле меньше, чем вы думаете, по крайней мере для нашей группы. В нас легко будет узнать священнослужителей, духовных лиц. Мои ребята — и католики, и лютеране, — мы все будем в пасторских воротничках, а раввины, насколько я знаю, должны быть в ермолках… Как вы их называете?

— Кипа.

— Вот-вот, на каждом раввине будет кипа и, думаю, молитвенная накидка.

— Талес?

— Точно. Даже если им неизвестны все эти регалии, они поймут, что это как-то связано с религией. Ну, инциденты, я думаю, будут. Но по сравнению с возможностью принять участие в демонстрации ради славы Господней…

— Я думал, это делается ради негров.

Додж улыбнулся, показывая, что понял сарказм рабби, но способен оценить шутку.

— Это одно и то же, Дэвид. Ведь слава Господня проявляется в человеке, во всех людях — как черных, так и белых. Ну, что скажете?

Рабби покачал головой.

— Вы еще не в состоянии? Но группа отправится туда не раньше, чем через несколько дней.

Рабби снова покачал головой.

— А, вы из-за Мириам? Это будет уже довольно скоро, да?

— Это тоже не главная причина, — сказал рабби. — Понимаете, Питер, на самом деле я не служитель Бога — по крайней мере, не больше, чем любой другой человек. И что я там скажу? Мы редко просим о чем-нибудь в своих молитвах. Кто меня поймет, если я буду молиться на иврите? А если буду читать какую-нибудь из наших обычных молитв на английском — «Шма», или «Кадиш», или «Шмонэ-эсрэ», — так они, в общем-то, не подходят к случаю. Нет, боюсь, я не смогу поехать туда в качестве раввина. Я мог бы, конечно, принять участие как частное лицо, вместе со студентами, скажем. Но вам же не это нужно.

— Ну конечно, вы нам нужны как раввин. С нами уже ездили раввины, и многие из них давали потом свидетельские показания.

Рабби пожал плечами.

— У нас нет церковной иерархии в области пропаганды веры. Я смотрю на ситуацию так, другие раввины, возможно, иначе. Одни считают это своим долгом духовного лидера конгрегации — в силу мышления, которое они переняли, между прочим, у вас, христиан, или навязанного им их конгрегациями. Другие так движимы сочувствием к неграм, что и не пытаются соотнести свою человеческую и гражданскую позицию со своим положением раввина. Откровенно говоря, так, может быть, и лучше.

— Тут я вас совершенно не понимаю.

— Люди разные: одни тихие, другие штурмуют баррикады. Боюсь, что я отношусь к тихим, хотя и признаю, что мир, вероятно, меняют именно другие, агрессивные. Я уважаю вас за то, что вы делаете, Питер, и уважаю других. Но что касается моего личного, физического участия в этой борьбе, то ввязываться в нее я вижу не больше необходимости, чем ехать в Южную Африку и помогать неграм там. Так что если бы я это сделал, это диктовалось бы какими-то второстепенными соображениями, вроде того, которое выдвинули вы: обеспечить себе престиж в глазах своей конгрегации. А это было бы лицемерием.

— Но речь ведь не только о том, чтобы помочь неграм Юга, Дэвид. Это какое-то новое ощущение, новый дух, который возник в церкви — в вашей церкви так же, как и в моей, — и мы не должны дать ему умереть. Церковь выходит из своей традиционной скорлупы. В ней пробуждается новая жизнь. Она отказывается от своих самодостаточных молитв и псалмопений и выходит на автострады и проселочные дороги, к людям — чтобы служить им, чтобы помочь им реализовать себя. Движение за гражданские права борется не только за негров, но и за самое церковь. Вот почему это касается всех ее служителей — и священников, и раввинов, и пасторов.

— Нам это не в новинку, Питер, — спокойно сказал рабби. — Мы занимались этим несколько тысяч лет — фактически с тех самых пор, как приняли Второзаконие и эту заповедь: «Шесть дней работай… а день седьмой, суббота, — Богу, Всесильному твоему: не совершай никакой работы ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни бык твой, ни осел твой, ни всякий скот твой, ни пришелец твой, который во вратах твоих, чтобы отдохнул раб твой и рабыня твоя, как ты». Вы, христиане, расстались с нами две тысячи лет назад, когда устремили свой взгляд к Небесам. Для вас небольшое страдание здесь, на земле, не так уж важно, потому что в сравнении с бесконечностью загробной жизни земная жизнь — всего лишь ничтожный миг. Мы же всегда находились в гуще этой земной жизни со всеми ее несправедливостями. Так что, наверное, можно сказать, что мы с самого начала участвовали в Движении за гражданские права.

— А вы ничего не потеряли в ходе этого, Дэвид?

— Например?

— Например, воодушевления, которое двигало блаженными и святыми; вдохновения жизни, посвященной Небесам и Богу, — жизни горстки людей, которые своим примером чуточку приближали людей к ангелам.

— Да, наверное, но мы считали, что оно того стоит. А теперь, похоже, и вы, христиане, пришли к этому.

Глава XXV

— Окружной прокурор мною недоволен, — сказал Лэниган, заехав к Смоллам по пути домой. — И вами, рабби, кажется, тоже.

— Что я такого сделал?

— Окружной прокурор не прочь пойти в суд с ясным делом и выиграть его — так же, как бейсболист не прочь сделать меткий удар. Но вывалить ему вот такое дело об убийстве — без подозреваемых и без уверенности, что мы вообще найдем убийцу, — нет, такого он не любит. Поэтому он недоволен вами. А мною он недоволен, так как считает, что я тут схалтурил: не предположил возможность убийства и не принял обычных мер предосторожности с отпечатками пальцев и…

— Но ведь отпечатки пальцев были стерты.

— На переключателе света — да, но есть еще руль, ручки дверцы, ручки на двери гаража. Казалось бы, если убийца не забыл стереть отпечатки с переключателя света, то сотрет и остальные, но это не обязательно. Просто удивительно, как часто они дают маху: заботятся о всяких мелочах, а на самых очевидных вещах прокалываются. Если бы мне пришло в голову, что это может быть убийство, я бы отнесся к делу иначе. А я должен был учесть такую возможность. Боюсь, что пока в этом деле я выгляжу не очень хорошо.

— Тем лучше будете выглядеть, когда найдете виновного, — сказала Мириам.

— Не так это просто. Это дело не совсем типичное.

— Что вы имеете в виду? — спросил рабби.

— В каждом преступлении есть три главных пункта, три направления расследования, если хотите. Это орудие, это возможность, и это мотив, — перечислил Лэниган по пальцам. — И там, где они сходятся, — там и ответ. В данном случае что было орудием убийства? Машина. Это значит, что всякий, кто умеет водить машину, мог иметь доступ к этому орудию. А если брать шире, то ему даже не надо было уметь водить.

— Боюсь, тут я вас не понимаю.

— Ну, скажем, Хирш заехал в гараж и там отключился. Любой проходящий мимо, увидев его, мог просто опустить дверь гаража — и готово.

— Но тогда Хирш был бы за рулем, а не на месте пассажира, — возразил рабби.

— Да, верно. Ну, хорошо, пусть убийца — или сообщник — это кто-то умеющий водить машину. Все равно получается масса народу. Так что рассмотрим теперь возможность. Учитывая доступность орудия, это мог сделать любой, кто был в тот момент возле дома Хирша или проходил там около восьми часов вечера. — Лэниган усмехнулся. — Это вроде как исключает ваших, рабби. Им просто повезло, что был Йом-Кипур и все они были в синагоге. Это обеспечивает им коллективное алиби.

Рабби вяло улыбнулся.

— Итак, переходим к мотиву. С этой точки зрения случай особенно тяжелый, потому что для этого убийства, понимаете ли, не нужно особых мотивов.

— Почему это?

— Потому что для него не требуется ни тщательного планирования, ни особого хладнокровия. Вот смотрите. Предположим, вы видите тонущего человека и, хотя вы хороший пловец и вам ничего не стоит доплыть до него, вы просто отворачиваетесь. Понимаете, что я имею в виду? Для того чтобы утопить человека умышленно, нужны решительность и хладнокровие, и вы пойдете на это только в том случае, если ненавидите его или имеете все основания желать ему смерти. Но просто отвернуться — для этого достаточно всего лишь испытывать к нему антипатию. Зачем мне надрываться, скажете вы, особенно если без него жить станет легче?

Возьмите меня, к примеру. Я считаюсь вполне приличным, законопослушным гражданином, хорошим мужем и отцом, и даже те, с кем я сталкиваюсь по службе, — преступники и правонарушители — отзываются обо мне как о человеке справедливом и честном. Но и мне нет-нет, да и придет в голову мысль…

— Это со всеми случается.

— Вот именно. Важно не то, что ты думаешь, а то, что ты делаешь. Но что, если возможность сделать нечто в этом роде представляется как раз тогда, когда эта мысль приходит мне в голову, и это не требует от меня ни большого риска, ни даже реальных действий? Все, что нужно — это просто отвернуться, то есть вместо того чтобы что-то сделать, не делать ничего. Понимаете, что я имею в виду, рабби?

— Да, я улавливаю вашу мысль. Вы хотите сказать, что для подобного убийства — почти случайного и совсем не трудного — не требуется глубокого умысла.

— Именно.

— И что это вам дает?

Шеф пожал плечами.

— Чертовски мало для того, чтобы двигаться дальше.

— А что, если дать эту историю в газеты? Может, что-то выплывет.

Лэниган покачал головой.

— Боюсь, что с этим придется несколько дней подождать. Окружной прокурор считает, что мы выйдем на что-то, только если будем держать все в секрете.

— Значит, у вас все-таки есть какая-то версия?

— По-настоящему нет. Идея Бима? Прокурор считает, что ее стоит проверить. И, заметьте, на основании простой логики это можно допустить. Он вбил себе в голову, что это сделала вдова. Почему? Потому что в этом случае его компании не придется выплачивать страховку. Его довод состоит в том, что она, насколько нам известно, — единственная, кому это выгодно. Во-первых, она становится богаче на пятьдесят тысяч долларов, а во-вторых, избавляется от мужа, который не только годится ей в отцы, но и во многих других отношениях не подарок.

— Она вышла за него, когда он был алкоголиком. Что же, Бим считает, что теперь, когда он по крайней мере отчасти исправился, он стал менее подходящим мужем?

— Я только передаю вам его мысль, рабби. И это еще не все. Он считает, что вся эта история с похоронами на еврейском кладбище по иудейскому обычаю была с ее стороны просто спектаклем — чтобы продемонстрировать свою преданность, вроде того как женщины падают в обморок или рыдают, когда знают, что на них смотрят. Бим думает, что если бы тут все было чисто, она не стала бы хлопотать о погребении на еврейском кладбище, потому что Хирша при жизни это совершенно не волновало.

— Такой сложный психологический анализ… — сказал рабби. — Никогда бы не подумал, что наш друг Бим на него способен.

— Ну, он, конечно, насмотрелся на такие вещи, — сказал Лэниган примирительно. — Так что я могу понять, что всякое необычное проявление горя со стороны вдовы кажется ему подозрительным. А если добавить сюда тот факт, что она не подошла к телефону, когда Маркусы звонили домой…

— Но это было после десяти, а вскрытие показало, что Хирш был мертв уже в девять или даже раньше.

— Как считает Бим, тот факт, что она не ответила на звонок, доказывает, что ее не было в доме. А если она вышла в тот момент, то могла выходить и раньше. Предположим, она видит, что он заехал в гараж, но не видит, чтобы он выходил. Она переходит через улицу. Может быть, пытается его разбудить. Может быть, у нее внезапно меняется настроение, и она говорит: ладно, оставайся здесь. Ей вдруг приходит в голову, что без него будет легче. А потом, уже после десяти, как раз перед тем, как позвонили Маркусы, она выбегает посмотреть, как обстоят дела. Работает ли еще мотор? Жив ли он еще? Она находит его мертвым, бежит обратно и как раз поспевает ко второму звонку. Затем она обдумывает, что делать дальше. Идет домой, делает вид, что не заметила закрытой гаражной двери, и звонит в полицию, чтобы полицейские вместо нее обнаружили тело.

— Это все версия Бима. А вы сами что думаете?

— Лично мне кажется, что миссис Хирш не тот человек, но по собственному опыту я знаю, что мое мнение о людях ни черта не значит. С другой стороны, дает ли это мне что-то? Да — это логичный исходный пункт: она единственная из известных нам людей, кому выгодна его смерть.

— Понятно.

— Так что несколько дней посидим тихо — по крайней мере, пока не проверим миссис Хирш.

— Ну, а если это не миссис Хирш? Есть у вас другие версии?

— Мы сейчас проверяем всех, кто хоть как-то был связан с Хиршем. Это все, что мы можем сделать. Вчера я съездил в Годдардовскую лабораторию — поговорить с самим боссом.

— С Годдардом?

— Нет, Лемюэль Годдард уже несколько лет как умер. Он был местный — фактически из Барнардс-Кроссинга. Основал эту лабораторию, когда ушел на пенсию из «Дженерал Электрик» — они там отправляют на пенсию в шестьдесят пять лет, хочешь ты этого или не хочешь. Лем Годдард не хотел, поэтому завел свою собственную лабораторию и разместил ее в бывшем складе в Линне. Потом сделал из нее открытое акционерное общество и выпустил акции на рынок. Они расширились и купили это место на 128-м шоссе. Когда он умер, совет директоров решил, что возглавить организацию должен не ученый, а опытный администратор, и пригласил армейского генерала, Эймоса Квинта. Он один из тех генералов-канцеляристов из интендантской службы — в Вашингтоне его называли Квинт Железная Задница. — Лэниган глянул на Мириам. — Простите, миссис Смолл, нечаянно вырвалось.

Она слегка улыбнулась.

— Ничего, я слышала это слово.

— Нет больших любителей армейской дисциплины, чем эти канцелярские генералы, — продолжал Лэниган. — Его секретарша, которая впустила меня в его кабинет, только что не отдала честь. Стояла почти по стойке «смирно». — Он рассмеялся. — Когда я спросил его, насколько хорошо он знал Хирша, генерал ответил: «У меня принцип — своих людей близко не знать». Как вам это?

— Кто это знал всех своих солдат по имени — Цезарь? Или Наполеон?

— Очевидно, это вышло из моды. Квинт объяснил мне: чтобы эффективно управлять организацией и не утонуть в куче всяких мелочей — он именно так выразился, да еще рукой отмахнулся, — нужно действовать строго по инстанции: «Я их вижу, когда принимаю на работу и когда увольняю. Все». Так что с момента приема на работу все идет по инстанции. Он беседует с ними, когда нанимает, а когда увольняет, говорит, за что. И если Хирш хотел довести что-нибудь до сведения старой Железной… Квинта, ему приходилось передавать это через своего начальника, доктора Сайкса.

— Понятно. Лоуэллы разговаривают только с Кэботами, а Кэботы разговаривают только с Богом[40].

— Тот самый случай, рабби. Но, конечно, у Квинта было досье Хирша, и хоть что-то он о нем знал. Я пришел к выводу, что в последнее время Хирш был не ахти какой работник. Раньше, может быть, да, но не у Годдарда. Как я понял, он допустил немало довольно серьезных ошибок, и последнюю — как раз за несколько дней до смерти.

— Почему же они его не уволили?

— Я задал тот же самый вопрос. Судя по всему, на этот раз Квинт действительно собирался его уволить — то ли потому, что ошибка была очень уж серьезная, то ли потому, что у генерала лопнуло терпение. Знаете, рабби, это могло бы послужить еще одним доводом в пользу версии самоубийства, если бы я тогда знал об этом.

— Странно, что Квинт не уволил его раньше. Судя по вашему описанию, он не из тех людей, которые потерпят больше одной ошибки от подчиненного, тем более если он стоит так низко на служебной лестнице, как, судя по всему, стоял Хирш.

— Это все Сайкс. Я задал Квинту этот вопрос, и он сказал, что доктор Сайкс каждый раз чуть не дрался за него, вот это и тянулось. Даже в тот раз, как у Хирша случился запой, Сайксу удалось его отмазать. Причем это началось прямо в лаборатории. Они работали над каким-то особым методом ускоренного получения выдержанного виски — как-то там пропускали через него электрический ток, что ли. Химик, который участвовал в этом проекте, приготовил одну порцию и принес ребятам на пробу, чтобы они высказали свое мнение. Хиршу тоже предложили, ну, его и понесло. Химика, кстати, уволили.

— За что?

Лэниган рассмеялся.

— Тут еще кое-что с этой лабораторией. Вы думаете, они там все дружно работают, чертят диаграммы, схемы, формулы и тому подобное на скатерти за ленчем? Ничего подобного. Понимаете, большая часть их работы делается для промышленности, и если наружу просочатся какие-то сведения, это может сказаться на акциях их клиентов. Как я понял, в прошлом кое-кто из научных сотрудников не гнушался делать на секретной информации свой маленький бизнес. Поэтому в лаборатории было установлено строгое правило: каждый трудится, как муравей, на своем рабочем месте и дальше этого никуда не сует нос. Внутри отдела люди могут советоваться друг с другом, но контактировать с другими отделами им запрещено — только в случае крайней необходимости, да и то только через руководителей.

— Интересно. Значит, вы не много узнали от Квинта. А еще с кем-нибудь из служащих говорили?

— Да, но тоже ничего полезного не узнал. Я же сказал — там каждый старается держать рот на замке. А Хирш к тому же сам был человек сдержанный, даже замкнутый.

— Значит, выходит, что у вас почти ничего нет…

— Похоже на то. — Лэниган с любопытством посмотрел на рабби. — Есть какие-то идеи, рабби? Осенило что-нибудь?

Тот медленно покачал головой.

— Ну, что ж, даже просто поговорить с вами — и то польза. — Было видно, однако, что шеф разочарован. Он посмотрел рабби прямо в глаза.

— Кстати, вы знали, что Бен Горальский знаком с Хиршем?

— Нет, не знал, хотя и видел его на похоронах.

— Вот так-то. Дело в том, что именно Горальский устроил Хирша на работу в Годдардовскую лабораторию.

Глава XXVI

Дверь открыла горничная в форменном платье. Она проводила рабби в библиотеку и сказала, что сейчас доложит о нем мистеру Горальскому.

Бен Горальский появился почти немедленно и указал гостю на стул.

— Рад, что вы смогли зайти, рабби. Отец обрадовался, когда я сказал, что вы собираетесь проведать его.

— Я бы зашел раньше, но сам несколько дней пролежал в постели.

— Да, я знаю. — Бен запнулся. — До меня дошли кое-какие слухи… У вас, кажется, была небольшая проблема из-за меня… по поводу этого Хирша?

— Была небольшая проблема, — согласился рабби.

— Я хочу, чтобы вы знали: я сожалею.

— Ваш отец очень возмущался по этому поводу?

— Я не говорил с ним об этом — вернее, говорил только раз. Когда этот парень, Бим, сказал мне, что это, возможно, самоубийство, я вскользь сказал об этом отцу, и он ужасно расстроился. Как раз в тот день он неважно себя чувствовал и, похоже, решил, что конец уже близок. Он сказал, что это не по правилам, и разволновался из-за того, что кладбище будет не строго ортодоксальным. Вы же понимаете, у вас консервативный храм, а не ортодоксальный, к какому мы привыкли, и вы там много чего можете сокращать или менять. Вот отец и переживал, что его там похоронят.

— Понимаю.

— Он считает, что Хирша надо было похоронить где-то в стороне, без церемонии и всякого такого. Он рассказал мне про один случай, которому он был свидетелем еще в молодости, на старой родине. Там одна девушка покончила с собой. У нее должен был быть ребенок, а она была девушкой… то есть была не замужем. Ее просто зарыли в землю, а на следующий день ее отец отправился на работу, как ни в чем не бывало. Я имею в виду, что не было даже семидневного траура. Должно быть, тогда это произвело на отца сильное впечатление, потому он и расстроился из-за того, что Хиршу устроили настоящие похороны. Он сказал, что если ту девушку похоронили таким образом, то и Хирша должны были так же. Конечно, у него в голове путаница, потому что здесь нет никакой связи.

Рабби собрался подняться, считая, что обмен любезностями закончен, но Бен Горальский жестом его остановил.

— Отец как раз задремал. Я сказал сиделке, чтобы дала мне знать, когда он проснется. Вы спешите?

— Нет. По правде говоря, я хотел поговорить с вами. Вы, как я понимаю, были знакомы с Айзеком Хиршем?

— Да, я знал его. Я знал всю их семью. Они жили бок о бок с нами в Челси, много лет назад. Я знал его отца и мать, и его самого тоже.

— Поэтому вы его и рекомендовали на это место у Годдарда?

Массивное лицо Горальского смягчилось, на толстых губах появилась улыбка. Он медленно покачал головой.

— Да, я рекомендовал его и приложил немало усилий, чтобы устроить его на это место. Мы постоянные клиенты Годдардовской лаборатории, и я могу разговаривать с Квинтом, который там заправляет, без обиняков. Я добился этого места для Хирша, потому что смертельно ненавидел его. — Горальский громко рассмеялся, увидев удивление на лице рабби. — Как я сказал, Хирши жили рядом с нами. И они, и мы были очень бедными. У нас был куриный бизнес, а у его отца была маленькая портняжная мастерская. Про миссис Хирш ничего не скажу — она была хорошая женщина, и когда она умерла, я пошел на ее похороны. Мы все пошли — отец ради этого даже закрыл лавку. А вот мистер Хирш был тот еще тип. Лентяй, бездельник, да еще вечно хвастался своим драгоценным сыночком. Нас в семье было четверо — у меня два брата и сестра, и все мы работали в лавке — после школы, по воскресеньям, по вечерам. В то время, чтобы прожить, иначе было нельзя. Я даже не закончил средней школы — бросил ее и начал работать в лавке полный рабочий день. А Айк Хирш закончил, и поступил в колледж, и продолжал учиться, пока не получил степень доктора — не настоящего доктора, а доктора философии. Он не играл с другими ребятами на улице. Он был толстячок, коротышка — из тех, над которыми все смеются. Так что он по большей части сидел дома и читал книжки. А его отец заходил к нам и хвастался им. Вы знаете, как евреи относятся к образованию, так что можете себе представить, каково было моему отцу выслушивать это. Мы-то ведь не учились, и старик Хирш не давал ему об этом забыть. Но скажу вам, рабби: отец никогда нас этим не попрекал.

Потом умерла миссис Хирш, и мистер Хирш всего через год — чуть ли не день в день — женился снова. Ну, вы же понимаете — за день-два невозможно встретить женщину, сделать ей предложение и жениться. Во всяком случае, не в этом возрасте. А это значит, что он все это обстряпывал в течение года траура, то есть когда, можно сказать, тело жены еще не остыло в могиле. Айк благодаря своему образованию устроился на какую-то государственную работу — тепленькое местечко, и даже не приехал на свадьбу. На похороны отца через год он тоже не приехал. Мой отец пошел. Он хотел, чтобы я тоже был, но я не пошел.

Ну вот, наши дела все время шли в гору — война помогла. Мы продолжали жить в том же старом домишке в Челси, с теми же соседями, хотя к тому времени могли уже устроиться гораздо лучше. Отец понемножку стал торговать недвижимостью, удачно купил кое-какие акции, и все-таки каждое утро ходил работать в лавку. Свой бизнес мы тоже расширили, занимались уже крупными оптовыми поставками, но отец все равно каждое утро стоял в лавке в своем фартуке и соломенной шляпе. Вот такой человек мой отец.

— И все это время, как я понимаю, вы ничего не слышали о Хирше?

— Совершенно верно. А потом в один прекрасный день он явился к нам с визитом. У него возникла идея выпускать транзисторы. Ничего, мол, революционного, но можно удешевить их примерно на десять-двадцать процентов. Я тогда понятия не имел, что такое транзистор, мой отец — тем более, но Айк умел убеждать, а отец очень в него верил. Я думаю — хоть мне этого и не понять, — что его отец сумел-таки внушить моему, будто Айк гений. Хирш изложил свой план, и все выглядело как будто неплохо. У него были связи во всевозможных государственных организациях, и он заверил нас, что государственные заказы обеспечены. Короче, отец согласился вложить десять тысяч долларов. Хирш не вложил ни гроша, но при этом был полноценным партнером — его доля составляла пятьдесят процентов.

Мы купили склад, сделали там завод и начали работать. Айк генерировал идеи, а я был тупицей и недотепой — моих знаний хватало только на то, чтобы ведать снабжением, контролировать отгрузку и следить за тем, чтобы рабочие работали. И за один год мы потеряли десять тысяч долларов сверх наших первоначальных вложений. Потом мы получили один заказ. Большой прибыли он нам не сулил, но позволял какое-то время перебиться. Я пошел и купил бутылку, чтобы отметить это дело. Мы успели поднять пару тостов за свое здоровье и за успех нашего предприятия, а потом мне позвонили, и мне пришлось уйти. Меня не было всю вторую половину дня, а когда я вернулся, Хирш все еще был в офисе — пьяный вдрызг.

На лице Горальского отразилось потрясение от этого воспоминания.

— Вы представляете себе, рабби: образованный еврейский мальчик — и пьяница! Я не сказал отцу. Я боялся. Сам боялся в это поверить. Все твердил себе, что это случайность, что он немного переборщил и сам не соображал, сколько выпил. На следующий день он не пришел на работу. Но через день явился точно вовремя, как будто ничего не случилось. А на следующий день снова напился. Я выждал еще пару недель, а потом сказал отцу. «Избавься от него, — вот что сказал мой отец. — Избавься от него, пока он не пустил нас по миру».

— Вы так и сделали, как я понимаю?

Горальский с мрачным удовлетворением кивнул головой.

— Я ему предложил: либо он выплачивает нам нашу долю, либо мы выплачиваем ему его долю. Конечно, ему было не собрать таких денег, да это и к лучшему: разве такой человек смог бы заниматься бизнесом? Мы выплатили ему сразу пятнадцать тысяч наличными и распрощались с ним. И знаете, рабби, это было как гора с плеч. Через несколько месяцев мы получили настоящий государственный заказ, и дело пошло.

— А вы знали об этом заказе, когда делали ему то предложение?

— Бог мне свидетель, рабби, — нет. Мы подали свою заявку за несколько месяцев перед тем, но никаких заказов нам не поступало.

— Ну, хорошо. А когда вы увидели его в следующий раз?

— Я с ним больше не виделся. Мы стали открытым акционерным обществом, выпустили акции на рынок и пошли в гору. Переехали в этот дом. А потом вдруг я получаю письмо от Хирша: он хочет устроиться на работу в Годдардовскую лабораторию, так не могу ли я ему помочь, потому что они требуют рекомендации. Ну, я и позвонил Квинту, изложил ему все как можно убедительнее и заручился обещанием, что в своем письме к Хиршу он непременно упомянет, что на их решение взять его на работу в значительной степени повлиял мой авторитет.

— Но я не понимаю. Вы сказали, что сделали это из ненависти к Хиршу?

— Правильно. Вот он — со своей степенью доктора философии из Массачусетского технологического, и вот я — который не окончил даже средней школы. Я хотел, чтобы Хирш осознал, что он, со всем своим образованием, вынужден просить у меня работу, а я могу ее ему дать.

— И после того, как он туда устроился, вы его не видели?

Горальский покачал головой.

— Он звонил пару раз, но я велел горничной говорить, что меня нет. Я, можно сказать, человек суеверный, рабби. Я сказал себе: если у тебя были проблемы из-за какого-то невезучего малого, то его надо остерегаться. И чтоб вы знали, рабби: я оказался прав. Двадцать лет назад этот Хирш чуть не разорил нас. И вот этот сукин сын возвращается в город и снова чуть не разоряет меня.

— Как это?

— У нас тут была небольшая проблема, и я поручил Годдардовской лаборатории поразмыслить над ней — хотел посмотреть, как они с ней справятся. И вот через какое-то время мы получаем предварительный отчет, в котором они пишут, что, по их мнению, они нашли способ решить эту проблему, да не просто способ — прямо-таки переворот. В это время мы как раз подумывали о слиянии с другим предприятием — на основе передачи акций. Понимаете?

Рабби кивнул.

— Только это между нами, рабби.

— Разумеется.

Горальский рассмеялся.

— Между нами! Да об этом известно любой брокерской конторе в Бостоне, хотя все, что у них есть, — это слухи. Такие вещи разве удержишь в секрете? Но все-таки я бы не хотел, чтобы стало известно, что это исходит непосредственно от меня. Понимаете?

Рабби снова кивнул.

— И вот наши акции начинают подниматься вверх. Это нормально, так бывает всегда, когда появляется информация о слиянии: несколько дней они идут вверх, а потом постепенно опускаются, иногда даже ниже, чем до того. Но в нашем случае все было иначе. Они продолжали расти, и через пару недель цена их почти удвоилась. И я прекрасно понимал, что дело тут не в слухах о слиянии. Было что-то еще — видимо, слухи о том, что мы работаем над чем-то из ряда вон выходящим. Такое ведь тоже трудно удержать в секрете. Может быть, я немного преувеличиваю, может, вообразил, что эти умники из лаборатории спекулируют на бирже, но я никому ничего плохого не делаю. В конце концов, моя фирма в процессе слияния на основе передачи акций. Я собирался отдавать две своих акции за одну их, а тут получается, что обмен будет равный, так что тут плохого? И главное, все по закону, понимаете? Потому что если я действительно успешно внедрю новый производственный процесс, мои акции будут стоить намного больше. Улавливаете?

— Да.

— И вот мне звонит из лаборатории Квинт — в пятницу вечером, я как раз собрался уйти раньше, потому что это был вечер «Коль-нидрей». И он мне говорит: извините, мол, но с предварительным отчетом мы поторопились… Поторопились они, черт! Они просто напороли там чуши, понимаете?

— Кажется, понимаю, — неуверенно сказал рабби. — Они допустили ошибку?

— Именно! Ну и в каком виде я оказался? Я собираюсь объединяться с первоклассным предприятием, а теперь это выглядит так, будто я ради более выгодных условий манипулировал своими акциями!

— Понятно.

— Что же, думаю, делать? Был как раз Йом-Кипур, я пришел домой, а там отец разболелся. На следующий день ему не стало лучше — скорее даже хуже. А в воскресенье мне звонят эти люди, и я чувствую, что они недовольны и — что-то подозревают. В общем, в понедельник я отправился в лабораторию, чтобы разобраться с Квинтом. Вы, наверное, никогда не имели дела с этими армейскими типами? Он всегда изображал из себя генерала — такого, знаете, величественного, немногословного, делового: ать-два, ать-два! А тут я вижу — ему как-то не по себе, как-то он поеживается… И знаете, что он мне в конце концов сказал? «Вообще-то это ваш человек ошибся, мистер Горальский. Вы сами его сюда устроили, практически силком навязали. Это Айзек Хирш». Как вам это нравится? Когда я первый раз имел с ним дело, он меня чуть не разорил. Потом я двадцать лет его не видел и ничего о нем не слышал. Когда он сюда приехал, я постарался как можно меньше иметь с ним дело. И вот он снова чуть не уничтожил меня! Теперь понимаете, что я имею в виду, когда говорю, что от таких ребят надо держаться подальше? Вы хотите что-то спросить, рабби? Вы наверняка удивлены — зачем я пошел на его похороны?

— Вообще-то участие в похоронах традиционно считается благим поступком, мицвой.

— Какая там мицва! Я просто, черт возьми, хотел быть уверен, что его действительно похоронили…

В комнату заглянула горничная.

— Ваш отец проснулся, мистер Горальский.

Поднимаясь по лестнице, Горальский сказал:

— Ни слова об этой истории с кладбищем, рабби. Я не хочу расстраивать отца.

— Разумеется.

Старик уже встал с постели и сидел в кресле, когда они вошли. Он протянул худую руку в синих жилах, приветствуя рабби.

— Смотрите, рабби, я постился, и теперь мне лучше.

Рабби улыбнулся ему.

— Я очень рад, что вы так хорошо выглядите, мистер Горальский.

— Ну, пока не так уж хорошо… — Он взглянул на сына. — Бенджамин, ты хочешь, чтобы рабби стоял? Принеси ему стул.

— О, не стоит беспокоиться.

Но Бен уже вышел из комнаты. Вскоре он вернулся со стулом, поставил его для рабби, а сам присел на краешек кровати.

— Я пропустил «Коль-нидрей», — продолжал старик, — первый раз в жизни. Я еще ни разу — наверное, с пятилетнего возраста — не пропускал «Коль-нидрей». Мой Бен говорит, что вы прочли прекрасную проповедь.

Рабби украдкой взглянул на Бена, который сжал губы, как бы умоляя его не проговориться.

— Вы же знаете, мистер Горальский, в Йом-Кипур стараешься немножко больше. На следующий год вы сами сможете оценить.

— Кто знает, или будет следующий год? Я старый человек, и я много работал всю свою жизнь…

— Что ж, этому вы и обязаны своей жизнеспособностью. Усердный труд…

— Он твердит это столько, сколько я себя помню, — сказал Бен.

Старик посмотрел на сына с упреком.

— Бенджамин, ты перебил рабби.

— Я только хотел сказать, что усердный труд никогда никому не вредит, мистер Горальский. Но вам не надо беспокоиться о том, что произойдет через год. Вы должны думать только о своем выздоровлении.

— Это правда. Никогда не знаешь, кто будет следующим. Как-то, несколько лет назад, у меня на лице появилась такая штука, вроде бородавки. Я читаю еврейские газеты, рабби, а там каждый день есть колонка — советы доктора. И однажды там написали, что такая бородавка может стать — Господи, избави, — раковой опухолью. Ну, я пошел в больницу. Там меня осмотрел молодой врач — он, наверное, подумал, что я беспокоюсь из-за того, что бородавка портит мой внешний вид. Может, решил, что я актер и хочу выглядеть красиво. Он спросил, сколько мне лет. А мне тогда было, наверное, семьдесят пять. И когда я ему сказал, он засмеялся. И сказал: если бы вы были моложе, может быть, мы бы сделали операцию. То есть вроде как на человека с моим возрастом это только даром тратить время. Так он дал мне мазь, чтобы я мазался и пришел на следующей неделе. Я пришел через неделю — а там уже другой доктор. Я спросил, где тот врач, который был на прошлой неделе, а они мне говорят: он погиб в автокатастрофе.

— Так ему и надо, — сказал Бен.

— Идиот! Ты думаешь, я жалуюсь, что он надо мной посмеялся? Он был прекрасный молодой человек, доктор. Я только имею в виду, что никто не может сказать, кого Бог выберет первым. Я слышал, молодой Хирш умер прямо в ночь «Коль-нидрей». Он тоже был хороший мальчик, такой образованный.

— Он был пьяница, — сказал Бен.

Старик пожал плечами.

— Всегда считалось, рабби, что пьянство — это ужасно. Но вот только два дня назад я читал в еврейской газете, в той самой колонке доктора, что пьяница — это как бы больной человек. Это не его вина.

— Он наложил на себя руки, папа.

Старик печально кивнул.

— Это таки да, ужасно. Он, наверное, много страдал. Может быть, он не мог перестать пить. Он был образованный мальчик. Так что вы думаете — может, для него быть пьяницей было как для другого человека иметь рак!

— Вы хорошо его знали? — спросил рабби.

— Айзека Хирша? Конечно, я знал его с тех пор, как он родился. Я знал его отца и его мать. Она была прекрасная женщина, но ее муж, его отец, он был ничтожество. — Он в раздумье склонил голову набок. — А мы знаем, что надо делать, что будет правильно? Этот вот Хирш — он никогда в своей жизни и дня честно не работал. Даже когда его жена была жива, он не пропускал ни одной юбки. Говорили, что приличные женщины не хотят ходить к нему на примерку. Он их своими лапами… ну, вы меня понимаете. А когда жена умерла, он еле дождался, чтобы снова жениться. Но сын его был образованный мальчик, он поступил в колледж, получил стипендию, закончил его, и даже стал доктором — доктором философии. А я? Всю жизнь тяжело трудился и соблюдал все правила, и никто из моих четверых детей не поступил в колледж.

— Но…

— И все-таки, рабби, с другой стороны, все мои дети… у всех у них есть здоровье, и живут они хорошо, и хорошо ко мне относятся. А Айзек Хирш даже не приехал на похороны своего отца, а теперь он тоже умер. Так что не говорите.

— Теперь вы иначе относитесь к похоронам Хирша? — предположил рабби.

Губы старика сжались в твердую линию.

— Нет, рабби, сказал он. — Правило есть правило.

Глава XXVII

Окружной прокурор не сделал никакого официального заявления. Только в «Линн икзэминер» появилась короткая заметка, в которой сообщалось, что служба окружного прокурора изучает обстоятельства, при которых 18 сентября наступила смерть Айзека Хирша, Брэдфорд-лейн, 4, Барнардс-Кроссинг, и что, возможно, будет подано ходатайство об эксгумации тела.

Марвин Браун наткнулся на эту заметку, просматривая газеты во время своего утреннего перерыва на кофе, и немедленно позвонил Мортимеру Шварцу.

— Чтоб я так жил, если в этом как-то не замешан рабби, Морт. Это хитрость, это одна из маленьких хитростей рабби, можешь не сомневаться, — возбужденно заговорил он.

— Но как рабби мог добраться до окружного прокурора? И зачем ему это нужно?

— Они с шефом Лэниганом закадычные друзья, а Лэниган вхож к прокурору. А насчет того, зачем ему это нужно… Ясно, зачем: чтобы не дать нам развернуться.

— Ты имеешь в виду — с дорогой? А какое это имеет отношение к прокурорскому расследованию?

— А что, не странно разве, что мы начинаем строить дорогу, чтобы отделить ту самую могилу, которая их интересует? В газете пишут, что они собираются эксгумировать тело. Вот будет мило, если они выкопают его за нас, пока мы будем размечать дорогу! Ты не думаешь, что возникнут вопросы?

— Я все-таки не вижу тут ничего такого, чтобы выходить из себя, Марв. Совершенно очевидно, что их работа никак не связана с нашей. И я, честно говоря, не могу себе представить, чтобы рабби встревал в такие проблемы, а особенно в те, где он совершенно ничего не может изменить. Знаешь, что я думаю? Этот малый, Бим — ну, следователь страховой компании, — это он, наверное, гонит тут волну. Как-никак он представляет крупную страховую компанию, которая рискует целой кучей денег. Думаю, они имеют куда большее влияние на окружного прокурора, чем рабби.

— Что касается меня, Морт, то я и не пошевелюсь с этой дорогой, пока отсюда не уберется окружной прокурор.

— Мне лично это непонятно, но если ты так считаешь, ладно, подождем недельку.

— А как быть с заседанием правления в воскресенье? Опасно заводиться с отставкой рабби, пока не кончится эта заваруха с Хиршем.

— Вот это правильно, Марв. Ты точно уверен, что хочешь все притормозить?

— Да.

— Ладно, мы вот что сделаем: отменим заседание правления.

— А это не произвол?

— Я так не считаю. Как президент я ведь могу созывать чрезвычайные заседания?

— Конечно, но…

— Так почему я не могу отменить заседание? Вообще-то мне достаточно просто позвонить нашим и велеть им не приходить. Тогда у нас не будет кворума.

— Наверное, так лучше.

— Ну, посмотрим. А ты пока следи за ситуацией.

Браун заметил, что дверь открылась и на пороге стоит секретарша. Он с беспокойством подумал, много ли она слышала. Он вопросительно посмотрел на нее.

— Тут к вам двое, мистер Браун, — из полиции.

После смерти мужа Патрицию Хирш друзья и соседи ни на один вечер не оставляли одну. Ее приглашали к обеду, а если она чувствовала себя слишком усталой и вынуждена была отклонить приглашение, кто-нибудь заходил к ней, чтобы помочь скоротать долгий вечер. Поэтому она не удивилась, когда однажды вечером к ней наведался Питер Додж, хотя она и не видела его со дня похорон.

— Боюсь, я тебя совсем забросил, Пат. Но я был так занят подготовкой к этой поездке СБРР.

— Да я понимаю, — сказала она. — Тебе, наверное, и от своих прогулок пришлось отказаться?

Додж смутился.

— Нет, я проходил здесь несколько раз и думал зайти, но тут, кажется, всегда кто-то был…

— Это просто соседи, друзья, которые живут поблизости.

— Да, наверное, это было глупо с моей стороны. Я… я не хотел, чтобы подумали, будто я мог зайти… ну, по профессиональным причинам.

— По профессиональным причинам?

— Ну, понимаешь, твои друзья и соседи — в основном евреи, и я боялся, что они могут подумать, будто я пытаюсь тебя вернуть в лоно церкви после смерти мужа.

— Но я не меняла вероисповедания, — сказала Пат. — Нас с Айком поженил мировой судья.

— Я знаю, знаю. Глупо. Пожалуйста, прости меня.

— Тут нечего прощать, Питер.

— Нет, есть. Ты была совершенно одна, и мне надо было быть рядом — я ведь самый старый твой друг здесь, твой земляк…

Она улыбнулась.

— Ну, хорошо, Питер, я прощаю тебя.

Она похлопала его по руке, и он тут же накрыл ее руку своей.

— Расскажи мне — как ты? Я понимаю, это был ужасный удар, но теперь ты оправилась?

Пат осторожно высвободила руку.

— Да, Питер. Одиноко, конечно, но все были такие милые.

— А что ты собираешься делать? Возвращаться в Саут-Бенд?

— О нет, не думаю. Только не в Саут-Бенд. Я уехала оттуда еще до того, как встретила Айка, и у меня там никого нет… Да и нигде, в общем-то. Я еще об этом как следует не думала, но, наверное, пока останусь здесь и попробую найти какую-нибудь работу. Мне бы хотелось оставаться в этом доме как можно дольше, но, может быть, придется от него отказаться и снять небольшую квартирку в Линне или Салеме…

— Работа — это хорошая идея. Это поможет тебе отвлечься.

— Да, это тоже, но еще это будет означать, что я смогу нормально питаться. — Она улыбнулась. — А то я уже вроде как привыкла…

Додж был поражен.

— Об этом я не подумал. Разве Айк не…

— Не обеспечил меня? Есть небольшой текущий счет — меньше трех тысяч долларов, и депозитный счет — чуть больше тысячи. Мы заплатили четыре тысячи долларов за этот дом — первый взнос, — и я наверняка смогу продать его за те же деньги. А еще продам машину. После того, что случилось, я не хочу ее больше видеть.

— А разве Айк не был застрахован?

— Был. Но есть еще пункт о самоубийстве и этот человек, мистер Бим, который работает на страховую компанию, — следователь. Если страховая компания решит, что это было самоубийство, они только вернут наши взносы, и все.

— Но они должны доказать это, Пат. Они не могут просто так, самовольно решить.

— Правильно, не могут. Но они могут отказаться платить, и мне придется судиться с ними из-за этих денег. А это может растянуться на годы. Доктор Сайкс сказал, что они могут предложить мне полюбовное соглашение, но это будет гораздо меньше, чем выплата по страховому полису. И все же я, наверное, соглашусь, если это будет в разумных пределах.

— Но почему? Ты что — в самом деле думаешь, что он покончил с собой?

Она медленно кивнула.

— Я думаю, что это возможно.

И Пат рассказала Питеру о том, что произошло в Годдардовской лаборатории и как Хирш скатывался по наклонной плоскости. Когда она закончила, Додж минуту молчал. Потом он сказал:

— Мне трудно в это поверить. Я не очень долго и не очень хорошо знал твоего мужа, но его интеллект… В общем, он был одним из самых умных людей, каких я когда-либо встречал. — Он поднялся. — Послушай, Пат, я должен идти. Мне надо собираться. Я ведь сегодня вечером лечу на Юг по делам Движения и зашел, собственно, попрощаться. Меня не будет неделю-две. Самое большее — три. Никогда нельзя предвидеть, что там может произойти.

Она протянула руку, и он взял ее обеими своими.

— Обещай, что ничего не будешь делать — ничего не будешь решать по поводу страховки или чего-то еще, — пока я не вернусь. В моем приходе есть всякие важные люди, бизнесмены, и я посоветуюсь с ними. Если тебе нужна будет работа, я уверен, что кто-нибудь из них поможет. Я хочу, чтобы ты здесь осталась.

Пат улыбнулась ему.

— Хорошо, Питер. Я вряд ли буду что-то делать в ближайшие несколько недель.

Она проводила его до двери.

— Вот и хорошо. Не сомневайся, дорогая, — мы что-нибудь придумаем.

— Послушайте, рабби, в этом деле с кладбищем мы занимаем противоположные позиции. Может быть, я неправ, а может, и прав. Для меня весь вопрос в том, что будет лучше для храма. Мне не нравится эта идея: продать что-то человеку, а потом забрать это у него, пусть даже он надул меня при сделке. Если кто-то меня обставил — что ж, значит, в следующий раз буду умнее. Пусть осторожность проявляет покупатель — таков закон, правда? И хотя я продал миссис Хирш участок для ее мужа, а потом оказывается, что, может быть, я не должен был продавать, так как его смерть не была строго кошерной, я не стану рвать на себе волосы, хоть я и исходил из того, что сделка заключается честно. Но Морт Шварц говорит мне, что она не кошерная, что это может стоить храму кучи денег, достаточной для того, чтобы построить новую капеллу. Вот я и подал эту идею — исключительно в интересах храма. Хорошо, может быть, вы не согласны с нами, может быть, правы вы, но я по крайней мере действую открыто.

— Не будете ли вы так любезны объяснить мне, что вы имеете в виду, мистер Браун?

— Да бросьте, рабби. Всем в городе известно, что вы с шефом полиции приятели.

— Ну и что?

— А то, что я не думаю, что человек со стороны, который даже не принадлежит к нашей вере, должен вмешиваться в дела, которые касаются только храма.

— Вы хотите сказать, что Лэниган приходил к вам и пытался повлиять на вашу позицию в отношении Хирша?

— Сам он не приходил, но он прислал лейтенанта Дженнингса и еще какого-то офицера. Оба в штатском, пришли и спрашивают меня. Моя секретарша… да что там секретарша — она у меня и бухгалтер, и заведует канцелярией, и курьер… В общем, она говорит им, что я занят и не может ли она помочь? А они говорят — нет, им нужен я лично. Она говорит, что я занят, что меня нельзя беспокоить. Тогда они показывают свои бляхи и говорят, что все-таки придется меня побеспокоить. Вы представляете, как все это выглядит в офисе? Там сидело несколько моих агентов, они разговаривали с клиентами. Да и сама секретарша…

— Я думаю, полицейские могут прийти с вопросами к любому, мистер Браун. Вы что, хотите сказать, что это я их прислал?

— Они пришли поговорить о Хирше. Хотели узнать, какая у меня с ним была связь. Какая у меня с ним могла быть связь? Я его едва знал. Когда он приехал в наш город, я послал ему проспект. Я их посылаю всем новоприбывшим — это бизнес. Потом через какое-то время послал еще один — такое специальное письмо, где предлагается подарок за заполнение приложенной карточки. В то время мы, кажется, использовали для подарков что-то вроде бумажника с блокнотиком и авторучкой, который можно носить в нагрудном кармане, — по двадцать восемь пятьдесят за двенадцать дюжин. Так вот, когда он или его жена заполнили эту карточку и прислали ее нам, я позвонил ему и назначил встречу — так же, как любому другому. Может быть, и вы получили от нас такое письмо, когда переехали сюда. А потом я зашел к нему и заключил договор страхования. И это все. Я даже не заносил ему полис — был занят и послал кого-то из своих агентов. И с тех пор я его ни разу не видел. Я даже уверен, что не узнал бы его, если бы встретил. Вот такая у меня была связь с Хиршем.

Но то, как они себя вели, какие задавали вопросы… Словно я совершил какое-то преступление! Почему я был так заинтересован в изменении проекта дороги? Представлял ли я, что она отделит могилу Хирша от остальных? Что я имел против Хирша? Я не мог им сказать об этом деле с Горальскими. Это все пока секрет — тем более что, насколько мне известно, Бен Горальский даже и не согласен давать деньги на капеллу. Поэтому я сказал им о нашем законе насчет погребения самоубийц. И тогда они мне говорят: мол, от вас им известно, что это не противоречило правилам, и, может, у меня была какая-то другая причина? И начинают допрашивать меня, что я делал в тот вечер, когда умер Хирш.

— На этот вопрос, наверное, нетрудно было ответить. Это же был «Коль-нидрей».

— Все они были нетрудные. Только я вымотался. И не говорите мне, рабби, что они меня не тронут, если я не сделал ничего плохого. Кроме того, что они отнимают у меня время, они могут наделать мне кучу вреда просто тем, что приходят ко мне. Человек, у которого бизнес — тем более страховой бизнес, — должен быть вне подозрений. Что, если пойдут слухи, что полиция ходит ко мне в офис и учиняет мне допрос? Вы что думаете — это будет на пользу моему бизнесу?

Рабби не успел ответить, потому что раздался телефонный звонок. Это был Лэниган. Он ликовал.

— Рабби, помните, я говорил вам, что Горальский, мистер Бен Горальский, был тем человеком, который рекомендовал Хирша на работу в Годдардовскую лабораторию?

— Да.

— А вы знали, что Хирш и Горальский были сначала партнерами и что тот производственный процесс, который теперь используют Горальские и который, замечу, принес им капитал, был идеей Хирша? Они его финансировали, а потом выкупили его долю.

— Да, я знал это.

В трубке наступило молчание. Наконец Лэниган холодно сказал:

— Вы никогда мне об этом не говорили.

— Я не думал, что это важно.

— Думаю, нам есть о чем побеседовать, рабби. Может быть, сегодня вечером?

— Да пожалуйста. Тут у меня как раз мистер Марвин Браун. Он говорит, что двое ваших ребят к нему заходили.

— И могу сказать, что он не проявил большой готовности к сотрудничеству.

— Может быть, но сейчас меня интересует другое: он, похоже, думает, что они приходили по моему наущению. Могли ваши люди сказать что-то такое, что навело его на эту мысль?

— Вы это знаете не хуже меня, рабби.

— Разумеется. Но тогда почему вы вообще им заинтересовались?

— Вот как раз по этому вопросу, рабби, я получил кое-какую информацию буквально двадцать минут назад. Раз уж он сейчас у вас, можете задать ему вопрос от моего имени. Спросите: почему он ушел из храма до окончания службы?

— Вы уверены?

— Я уверен, рабби. — И Лэниган со смехом повесил трубку.

Рабби повернулся к Марвину Брауну.

— Это был шеф Лэниган.

Ухмылка на лице Брауна должна была означать: «Я же вам говорил!».

— Скажите, мистер Браун, в пятницу вечером, во время «Коль-нидрей», вы ушли из храма раньше?

Браун покраснел.

— Так вот почему вы не откликались, когда вас вызывали, чтобы воздать вам почесть? Почему, мистер Браун?

— Я… я не считаю, что должен отвечать. Я… мне все равно, то есть я не на допросе и не обязан ни перед кем отчитываться о своем местопребывании.

Глава XXVIII

— Я прежде всего коп, рабби, — сказал Лэниган, — и мне не нравится, что вы утаили сведения, которые могут представлять ценность для нашего расследования.

— Я не понимаю, каким образом тот факт, что Горальский рекомендовал Хирша на работу, мог навести меня на мысль, будто он хотел его убить, — сказал рабби. Его холодный вежливый тон был ответом на сдержанность шефа.

— Я же все вам объяснил, рабби. Орудием преступления мог воспользоваться практически любой, мотивом могло быть все, что угодно. Единственное, что нам остается, — это проверить возможность. Я сказал вам, что практически все евреи Барнардс-Кроссинга имеют коллективное алиби, потому что все они в это время были в храме, и именно по этой причине каждый, кого там не было, должен как-то это объяснить. А кого там не было? Вашего друга Марвина Брауна, например. Я понимаю, он в вашем храме большой человек, член церковного совета или что-то в этом роде…

— Он член правления.

— Прекрасно. Значит, если кто-то и должен был быть в храме, так это он. И нам известно, что он там был, но ушел раньше. Почему — он не сказал. А теперь вдобавок к этому мы выясняем, что он заключил с Хиршем договор страхования. Это не бог весть что, но для такого парня, как Хирш, который очень даже держался особняком, это все же связь. Поэтому мы допрашиваем Брауна. Очень плохо, что это выводит его из себя. Ему следует воспринимать это как бремя исполнения гражданского долга.

— А разве вы не должны сказать человеку, почему его допрашивают? И если речь идет об убийстве, разве вы не должны предупредить его, что сказанное им может быть использовано против него?

— Да мы его ни в чем не обвиняли. Мы просто собирали информацию. Может быть, когда мы придем к нему в следующий раз, я так и сделаю. А сейчас пусть немножко помучается. И не забывайте — предполагается, что никто не знает, что Хирш был убит.

— И как долго вы собираетесь это скрывать?

Шеф улыбнулся — впервые с тех пор, как пришел.

— Да это, в общем-то, и сейчас не такой уж секрет. Раз уж я доложил об этом окружному прокурору, в городе обязательно станет известно. Такие вещи невозможно удержать в тайне. Не исключено, что ваш друг Марвин Браун уже сообразил, что мы бы не посылали двоих полицейских к нему в офис допросить его и выяснить его местопребывание, если бы речь не шла о чем-то вроде убийства. В сегодняшнем «Икзэминере» есть заметочка в разделе Фреда Стала «Карусель». Не видели?

— Я не читаю разделов светской хроники.

— А иногда стоит. В этой «Карусели» спрашивают: не скрывает ли чего-нибудь полиция? Зачем служба окружного прокурора расследует обстоятельства смерти известного ученого в одном не столь отдаленном городке? Не является ли эта смерть более загадочной, чем казалось? Может быть, полиция что-то прохлопала и теперь тщательно это скрывает?

— И вот так ведется самое важное дело в городе? — грустно спросил рабби. — С помощью намеков в разделах сплетен, слухов, домыслов? А если секретарша Марвина Брауна и прочие его сотрудники увидят эту заметку и сразу сделают вывод, что он является подозреваемым в деле об убийстве, это что — тоже бремя исполнения гражданского долга, да? И все только потому, что он продал покойному страховой полис?

— Дело не только в полисе. Он еще продал вдове место на кладбище. И пытался засунуть покойника на кладбище куда подальше. И в этом чертовом деле, где нам почти не на что опереться, мы проверяем любое совпадение фактов.

— А Бен Горальский? Его подозревают потому, что он устроил Хирша на работу, а много лет назад они какое-то время были партнерами?

— И еще потому, что он тоже не был в синагоге. А судя по тому, что я слышал, Горальские крайне ортодоксальны и очень набожны. Довольно странно, что он не пошел в храм.

— Может, вы слышали также, что его отец был очень болен и Бен опасался за его жизнь?

— Не от вас, рабби, — сказал Лэниган, и потеплевшая было атмосфера снова остыла.

— Вы сказали, что вы прежде всего полицейский. Ну, а я прежде всего раввин. Мистер Горальский — член моей конгрегации, и я не представляю себя в роли человека, который вызывает его на откровенность, с тем чтобы потом передать информацию полиции.

— Вы хотите сказать, что если бы узнали, что кто-то из членов вашей конгрегации совершил убийство, вы не сообщили бы об этом полиции?

— Я так же связан гражданским долгом, как и любой другой, — сухо сказал рабби.

— Но вы не хотите помочь нам найти убийцу.

— Я не хочу бросать тень на невинных людей, чтобы их мучила полиция.

— Мучила? Вы что — считаете, мы их поджариваем и с удовольствием наблюдаем, как они корчатся?

— Результат тот же. Марвин Браун был расстроен… даже напуган. Я уверен — не потому, что он совершил убийство и боится разоблачения. Он боится, как это скажется на его бизнесе, на его друзьях, на его жене и детях.

— Но он ушел из храма раньше и не сказал вам, почему.

— Ну и что? Я думаю, было полно людей, которые то и дело выходили. Это длинная служба, и люди уставали. Они выходили подышать воздухом, размять ноги…

— И что — они постыдятся в этом признаться?

— Нет, конечно. Но Марвин Браун мог уйти по многим причинам, в которых он не решился бы признаться мне. Может быть, он пошел домой перекусить и не хотел, чтобы стало известно, что он прервал пост.

— Или пошел и убил Хирша.

— Но почему? Потому что когда-то продал ему страховой полис? С таким же успехом вы можете допросить любого другого, кто имел хоть какие-то контакты с Хиршем, — мясника, который продавал ему мясо, автомеханика, который чинил его машину, сотню других. А поскольку большинство из них, наверное, не евреи, то и в храме их тогда не было, и многие из них наверняка не смогут доказать свое алиби.

— Я и не говорю, что Браун виновен в убийстве потому, что он раньше ушел из синагоги. Я говорю только, что в таком деле, как это, при такой доступности орудия убийства, при том, что мотивом могло быть все, что угодно…

— А может, вы слишком уж заклинились на этой мысли?

— Это вы о чем?

— Из-за того, что возможностей для совершения этого убийства была масса, вы продолжаете исходить из гипотезы, будто тут не обязательны веские мотивы. Вполне может быть и так, но совсем не обязательно. Убийца мог планировать убийство Хирша месяцами, но ему либо не хватало хладнокровия, либо не представлялось удобного случая. А может, он собирался убить его каким-то традиционным способом, а тут как раз представился случай, и он им просто воспользовался.

— Я не вижу, чтобы нам это что-то давало.

— Это наводит на мысль о возможности других направлений расследования.

— Например?

Рабби пожал плечами.

— Мы знаем, что Хирш работал в Манхэттенском проекте. Может быть, стоит расследовать его тамошние связи. Не хочется, чтобы это звучало мелодраматично, но предположим, что у него была информация, которая была кому-то нужна, или наоборот — кто-то не хотел, чтобы он ее разгласил.

— Но это было почти двадцать лет назад. Вряд ли эта информация имеет сегодня большое значение. А кроме того, зачем было столько ждать?

— Может, тут ничего и нет, но можете ли вы исключить это наверняка? Хирш жил раньше в другой части страны, потом вернулся сюда, на Восток, где сосредоточено больше всего ученых. Кто может сказать, не столкнулся ли он здесь с кем-нибудь — например, в Годдардовской лаборатории?

— Наверное, можно будет проверить там личные дела сотрудников, посмотреть, не работал ли кто-то еще над Манхэттенским проектом, — неуверенно сказал Лэниган.

— А как насчет того, что миссис Хирш — довольно привлекательная молодая женщина?

Лэниган посмотрел на рабби.

— Я не думал, что раввины замечают такие вещи.

— Я уверен, что даже ваши священники, которым предписано безбрачие, отличат привлекательную женщину от некрасивой.

Лэниган усмехнулся.

— Да, я думаю, отец О’Киф отличил бы, хотя насчет отца Чисхолма сомневаюсь. Так вы намекаете, что у вдовы может быть любовник?

— Судя по моему впечатлению от нее — сомнительно, но исключать этого нельзя. Я бы скорее предположил, что какой-то мужчина — моложе ее мужа — мог увлечься ею и решить, что у него будет больше шансов, если убрать с дороги Хирша.

— Стоит проверить, пожалуй. — Лэниган с внезапной подозрительностью повернулся к рабби. — А вы не пытаетесь отвлечь меня от Марвина Брауна и Горальского, а, рабби?

— Я просто хочу сказать, что расследование можно вести и в других направлениях — помимо членов моей конгрегации, которым по той или иной причине случилось пропустить «Коль-нидрей».

— Да? Что ж, вполне возможно. Тем не менее мы собираемся продолжить проверку всех перемещений и местопребывания ваших друзей в тот вечер независимо от того, какие еще варианты будут нами рассматриваться. А теперь я хочу пожелать вам доброй ночи, рабби, хотя и не скрою — я немного разочарован. Наверное, мне не надо вам говорить, что если вы предупредите Горальского или еще кого-то из тех, кого я упоминал, я буду рассматривать вас как соучастника преступления.

Глава XXIX

В маленьком городке не бывает секретов. Секрет там — это не то, о чем никто не знает, а то, о чем не говорят открыто. В четверг, когда окружной прокурор наконец встретился с представителями прессы, всем уже было известно, что со смертью Хирша связана какая-то тайна. Однако во время пресс-конференции прокурор мало что прояснил в этом вопросе. Несмотря на все попытки журналистов что-то у него выведать, он признал лишь, что в поле зрения полиции Барнардс-Кроссинга попала информация, позволяющая предположить, что смерть Айзека Хирша наступила не в результате несчастного случая.

— Вы хотите сказать, что это было самоубийство?

— Это, безусловно, одна из возможных причин.

— А может, вы имеете в виду, что его могли убить? — предположил другой репортер.

— Мы не исключаем и такой возможности.

— Вы не можете сказать, каков характер информации, которая привлекла ваше внимание?

— Думаю, это пока не в интересах следствия.

— Айзек Хирш одно время имел отношение к Манхэттенскому проекту. Есть ли какая-то связь между его смертью и его участием в работе над созданием атомной бомбы?

— Мы не исключаем такой возможности.

— Не можете ли вы сказать, какие шаги собираетесь предпринять?

— Расследование в настоящее время проводится в основном полицией Барнардс-Кроссинга при участии детективов штата.

— Связались ли вы с федеральным правительством — собственно говоря, если это убийство, — не странно ли расследовать такое дело силами полиции маленького городка?

— Мы полностью доверяем шефу Лэнигану, и поскольку он хорошо знает жителей города, мы считаем его самым подходящим человеком для этого этапа расследования. Разумеется, через нашу службу он сможет иметь доступ к любым средствам, имеющимся в распоряжении штата или федерального правительства, если это понадобится.

— Вы собираетесь эксгумировать тело Айзека Хирша?

— Это не исключено.

И это было все. На все остальные вопросы прокурор отвечал: «Я пока воздержусь от ответа».

Лейтенант Эбан Дженнингс — высокий, худой человек с редкими седеющими волосами — постоянно вытирал сложенным носовым платком слезящиеся голубые глаза, а когда он говорил, кадык на его тощей шее ходил ходуном.

— Я заходил к вдове, как ты велел. Знаешь, Хью, это действительно что-то!

— Это ты о чем?

— Ну, такая высокая… и вообще красотка: огненно-рыжие волосы, белая кожа, а грудь — как две серебряных чаши…

— Очень поэтично.

— Да ладно, просто классная фигурка, с такой симпатичной круглой попкой, что прямо руки чешутся шлепнуть…

— Ах ты, козел.

— Я тебе только рассказываю, как она меня ошарашила, — укоризненно сказал Дженнингс. — Я вот подумал: такая женщина, уж точно не больше тридцати — тридцати пяти, и замужем за каким-то недомерком, который ей в отцы годится. Да еще лысый, пузатый, алкаш и еврей к тому же. Зачем было такой женщине выходить за такого типа? Ну ладно, может, жизнь у нее была не сахар, и ей хотелось кого-то, чтоб прилично с ней обращался. Но это же, черт побери, не могло продолжаться вечно! Через какое-то время должна же она была перестать испытывать благодарность и оглядеться вокруг — а вокруг полно мужиков, готовых за ней приударить.

— Ты что, слышал какие-то слухи, сплетни?

— Не-е-т, но я вообще-то по-настоящему и не расспрашивал. Я только у вдовы спросил, не было ли в тот день чего-нибудь необычного. Писем каких-нибудь, странных звонков, визитов… Ничего такого она не помнит, но случайно упомянула этого молодого викария, как его там… Питера Доджа из церкви святого Андрея. Сказала, что он собирался в тот вечер зайти к Хиршу.

— Преподобный Питер Додж? — Лэнигана внезапно осенило. — Слушай, точно. В тот раз, когда он пришел пожаловаться на какой-то скандал в кафе «У Билла», он говорил, что он из Саут-Бенда. А она ведь тоже оттуда!

— Да? Тогда слушай сюда. После того, как она мне это сказала, я решил: а что, если он действительно заходил в тот вечер? Может быть, Хирш ему что-то такое говорил, что может нам пригодиться? И я пошел туда, где этот Додж живет — к Милли Олифант. Ну, как обычно, — для полноты картины. А он уехал!

— Как уехал?

— Не навсегда. Милли сказала: Додж собрал чемодан и полетел в Алабаму. Он возглавляет какую-то группу священников, которые едут туда участвовать в пикете. А теперь обрати внимание: группа эта должна выехать только через несколько дней. Я это узнал от доктора Старджиса, приходского священника, — он его начальник. Он сказал, что Додж решил вылететь немного раньше, чтобы уладить там всякие административные вопросы.

— Питер Додж. Священник…

— Ну, тут мы с тобой расходимся, Хью. Ты не можешь себе представить священника в связке с женщиной, а как по мне — они такие же мужики, как и все. Мне все равно — католик он, англиканец или раввин. Появляется приличная баба — и он уже делает стойку. А этот парнишка, Додж, — он же вообще в своем деле новичок. До этого, я слыхал, он был профессиональным футболистом. Он рослый, это должно привлекать высокую женщину. И он молодой — ее возраста. И не женат. Да еще уехал из города.

— Намекаешь, что он сбежал?

— Я говорю только: надо смотреть фактам в лицо, Хью. Эта группа, с которой он связан, планирует выезжать только через пару дней. Он собирался ехать вместе со всеми, а вместо этого вдруг взял и уехал раньше.

— Так что ты всем этим хочешь сказать?

— Разве не странно, что он слинял сразу после того, как в «Икзэминере» появилась эта статейка? Та, в которой намекалось на новые обстоятельства в связи со смертью Хирша?

Глава XXX

В пятницу в храме было две вечерних службы: обычный миньян на заходе солнца, предназначенный главным образом для скорбящих по усопшим и длящийся примерно пятнадцать минут, и более обширная семейная служба, которая начиналась в восемь, длилась около часа и завершалась легким ужином в малом зале. Мириам всегда ходила на эту последнюю службу — не только потому, что от жены рабби этого как бы ожидали, но и потому, что она чувствовала: во время проповеди муж нуждается в ее воодушевляющем присутствии.

Однако эта пятница оказалась одним из немногих тяжелых дней за все время ее относительно легко и нормально протекающей беременности. Мириам устала, ее ноги отекли из-за дополнительной домашней работы, которую пришлось проделать, чтобы подготовить дом к шабату. Но зная, что муж расстроится, если она решит остаться дома, она только спросила, не возражает ли он, чтобы она поехала в храм на машине. На его лице сразу появилось озабоченное выражение.

— С тобой все в порядке, дорогая? Это не…

— Нет, еще не время, — улыбнулась Мириам. — Просто я целый день была на ногах и не в состоянии идти пешком. Я позвоню Марголисам, чтобы захватили меня с собой.

— Глупости, я сам тебя отвезу.

— Но, Дэвид, ты же в шабат не водишь машину…

— Это вообще-то не религиозная щепетильность, Мириам. Для раввина консервативной конгрегации, где все ездят на машинах, это, пожалуй, даже ханжество. Нет, правда, это всего лишь дело привычки! Я отвезу тебя.

— Но если люди увидят, что ты приехал на машине, — они не свяжут это со слухами о твоей отставке?

Рабби рассмеялся.

— Ты хочешь сказать — они подумают, что все это время я был ханжой, а теперь, уходя в отставку, сбросил маску? Ну, если им хочется — пусть думают. Пойдем.

Он взял жену под руку и повел к машине. Распахнув дверцу, широким жестом пригласил ее садиться. Все выглядело бы весьма импозантно, если бы машина сразу же тронулась с места. Но прошло минут пять, а рабби все крутил и крутил стартер, не производя ничего, кроме отчаянного шума. Он что-то ворчал себе под нос, и Мириам уже решила было бодро заявить, что больше не чувствует усталости и может идти пешком, но тут двигатель вдруг завелся.

Рабби доехал до конца улицы и притормозил перед поворотом.

— Поверни налево, — сказала Мириам.

— Но в храм направо, — возразил он.

— Мы же на машине, так что у нас полно времени.

Он пожал плечами, как бы говоря: кто же станет спорить с беременной женщиной? — и повернул, куда было велено. Они проехали несколько кварталов, и Мириам сказала:

— Останови здесь.

Рабби увидел офис местной таксомоторной компании и наконец сообразил, в чем дело.

— У моего мужа проблемы с машиной, — сказала Мириам, когда к ним вышел хозяин, — а в один из ближайших дней ему придется срочно доставить меня в больницу. Вы работаете все время?

— Двадцать четыре часа в сутки, миссис Смолл.

— А если все такси будут заняты? — спросил рабби.

— Не волнуйтесь, рабби. У нас четыре машины, и за последнюю пару месяцев все они были в разъезде только вечером в пятницу, когда у вас был большой праздник. Они без конца мотались к синагоге и обратно — до половины восьмого или до без четверти восемь. А потом у нас не было ни одного заказа почти до полуночи. Наверное, все разъезжались на машинах друзей, — с легкой грустью сообщил хозяин.

— Значит, мы можем положиться на вас, если у мужа опять не заведется машина?

— Нет ни малейших причин волноваться, миссис Смолл, можете мне поверить. Учитывая, как идут сейчас дела, я вам гарантирую: мы вас доставим, куда надо, даже если у вас будут близнецы! — И он от души расхохотался над собственной шуткой.

Когда рабби снова не удалось завести машину, хозяин проявил профессиональный интерес.

— По звуку вроде как карбюратор, — сказал он. — Вам лучше заняться им, не откладывая.

Сразу вслед за этим машина завелась, и рабби дал полный газ — исключительно ради удовольствия услышать, как взревет мотор.

— Я так и сделаю! — крикнул он, отъезжая. — Я рад, что ты догадалась позаботиться о такси. Лучше подстраховаться, — сказал он жене.

— Это не потому, что ты не хочешь быть обязанным Лэнигану? — спросила она.

— Конечно, нет.

Стоянка у храма, похоже, была заполнена больше, чем обычно по пятницам.

— Как ты думаешь — это не потому, что они услышали о твоей отставке? — поинтересовалась Мириам. — И хотят показать, что они тебя поддерживают?

— Скорее это просто любопытство. Наверное, хотят выяснить, что там у меня случилось, да еще эти противоречивые слухи о смерти Хирша…

— Ты становишься ожесточенным и циничным, Дэвид.

Рабби удивленно посмотрел на жену.

— Вовсе нет. На самом деле это говорит о том, что храм выполняет одну из своих главных и традиционных функций — центра общины. В европейских гетто, да, собственно говоря, и в добровольных американских гетто стоило чему-то случиться, как новость передавалась от дома к дому со скоростью телеграммы. А здесь у нас евреи не живут компактно — они со всех сторон окружены иноверцами, поэтому когда происходит что-то представляющее для евреев особый интерес, они идут в храм, чтобы разузнать всю подноготную. Я не обижаюсь. Наоборот — я доволен.

Однако тем, кто думал, что рабби будет говорить о своей предполагаемой отставке и ее причинах, пришлось испытать разочарование: он ни одним словом не дал понять, что этот вечер пятницы чем-то отличается от всех прочих. После службы, когда рабби присоединился к конгрегации, собравшейся в малом зале на традиционный чай с пирогом, приготовленный женской общиной, он краем уха то там, то сям улавливал обрывки разговоров. По большей части они касались смерти Айзека Хирша. Один раз до него донеслось: «Я уверен — рабби знает, в чем тут дело. Не удивлюсь, если окажется, что его отставка как-то с этим связана». — «Но каким образом?» — «Понятия не имею, но чтобы такое совпадение…»

Однако тем немногим, кто подходил к рабби с вопросом, что он думает о деле Хирша, он неизменно отвечал: «Не знаю. Я не был знаком с этим человеком».

Рабби обрадовался, увидев, что Мириам, которая обычно в течение всего вечера оставалась на ногах, на этот раз проявила достаточное благоразумие, чтобы сесть на один из складных стульев у стены. Вокруг нее собралась небольшая группка озабоченных женщин.

— Прежде всего, дорогая, вы не должны волноваться. Это хуже всего. Когда я носила своего третьего, Элвина, доктор сказал мне: «Что бы вы ни делали, не волнуйтесь — от этого напрягаются мышцы». Как я могла не волноваться, когда моего Джо перевели сюда из Скенектади и мы не знали, сможем купить дом или придется жить в гостинице, и что делать тем временем с Марджори и Элейн, с их школой? Но я решила: ребенок — прежде всего. И сказала Джо: поезжай вперед, устраивайся так, как ты хочешь, я со всем буду согласна.

— Это правильно, — сказала миссис Грин. — Психологическое состояние очень важно. Я знаю, сейчас уже не принято считать, что во время беременности нужно думать только о прекрасном, но когда я ходила с Пат, у меня днями напролет играл проигрыватель, и что — разве не стала Пат первой мажореткой-барабанщицей университетского оркестра? Преподаватель сказал, что у нее врожденное чувство ритма. Зато Фред, который несколько лет учился играть на трубе, никогда даже не мог попасть в такт, не говоря уже о ритме.

— Со мной это не сработало, — беззаботно сообщила Глэдис Морланд. — Моя мать до седьмого месяца каждое воскресенье ходила в музей, а я не могу провести прямой линии.

— О, но зато у вас артистичная натура, — возразила миссис Грин. — Достаточно увидеть вашу гостиную, чтобы понять, что у вас великолепный вкус.

— Да, я люблю украшать интерьер.

Миссис Вассерман, супруга первого президента конгрегации, пододвинула свой стул к Мириам. Эта шестидесятилетняя женщина относилась к ней по-матерински и вообще симпатизировала Смоллам с того дня, как они впервые приехали в Барнардс-Кроссинг.

— Устаете, да? — отметила она тот факт, что Мириам сидит, а не стоит, как обычно, рядом с мужем.

— Немного, — согласилась Мириам.

Миссис Вассерман похлопала ее по руке.

— Уже совсем скоро. Волноваться не о чем. Я уверена — будет мальчик.

— Дэвид и его мать — особенно она — и не согласятся ни на что другое!

Миссис Вассерман рассмеялась.

— Если будет девочка — все равно никуда не денутся. А через два-три дня они уже не променяют ее на мальчика. Рабби нервничает?

— Кто может сказать?

— О, все они стараются не подавать виду, но вы-то знаете. Перед тем как родился наш первенец, Джейкоб был такой хладнокровный, спокойный… Но при этом проверил все отопление — ему показалось, что в доме слишком прохладно. Вызвал плотника, и тот сделал желоб из детской до прачечной в подвале — в то время ведь не было службы, которая забирает пеленки в стирку. Нанял человека, который всю зиму сгребал снег со ступенек и с дорожки. Дополнительно застраховался на тот случай, если с ним, не дай Бог, что-то случится, — чтобы мы с ребенком ни в чем не нуждались. Я совершенно уверена, что ваш муж такой же.

Мириам слабо улыбнулась.

— Вы плохо знаете моего Дэвида.

— Ну, он такой занятой…

— Все, что мне удалось сделать, — это заставить его заехать в таксомоторную фирму, чтобы договориться насчет такси на случай, если наша машина опять забарахлит. Но что касается всего остального… — Она усмехнулась. — Он считает, что ему достаточно время от времени сверяться со своей совестью, чтобы убедиться, что он не делает ничего, что считает неправильным.

— Может быть, это самое лучшее? — мягко предположила миссис Вассерман.

— Может быть. Хотя иной раз…

— Хотелось бы, чтобы он был чуточку более… эмоциональным?

Мириам кивнула.

— Это все ничего не значит, моя дорогая. Некоторые мужчины прячут свои чувства глубоко внутри. Мой отец, да покоится он с миром, был как раз таким. Когда я должна была родиться — мать любила об этом рассказывать, это было вроде семейного анекдота, — она, почувствовав схватки, послала соседского мальчика за отцом, который был в тот момент в синагоге. Это было в прежней стране, вы понимаете. Был как раз разгар дискуссии, а отец был молод и, наверное, стеснялся перед старшими мужчинами, так что он велел мальчику вернуться и сказать мне, чтобы я хорошенько укуталась, и, может быть, все пройдет. Но через минуту он извинился и побежал домой, и бежал так быстро, что явился одновременно с соседским мальчиком.

Мириам рассмеялась.

— Мой Дэвид не стал бы стесняться, но если его втянуть в дискуссию, он может забыть прийти домой…

К месту, где стоял рабби, приблизился, громко разговаривая, Моррис Голдман, владелец авторемонтной мастерской.

— …лысый, пузатый коротышка, а жена у него, оказывается, высокая рыжая красотка, да еще и шикса[41], и вдвое моложе его! О, гут шабес, рабби! Я говорил про этого типа — Хирша.

— Вы его знали?

— Как всех своих клиентов. Вы же знаете — пока они там слоняются, дожидаются своей машины, со всеми перездороваешься. Его я знал чуть получше — у него была старая машина, и он заезжал чаще — то тормоза, то покрышки… Раз поставил ему новый глушитель.

— А как это его к тебе занесло? — спросил кто-то из стоявших рядом. — У тебя же гараж за городом.

— Так он работал в Годдардовской лаборатории, а они все — мои клиенты. Моя мастерская стоит на 128-шоссе, ярдах в пятистах от лаборатории — прямо на повороте к ней. Они оставляют у меня машины — масло залить, отрегулировать, — а сами идут на работу.

— Вы выполняете любой ремонт? — спросил рабби.

— Чтоб вы не сомневались! Я вам больше скажу — такой бригады механиков нет больше ни у кого на всем Северном побережье. У меня есть один парень, специалист по зажиганию, так ко мне приезжают из самого Глостера — только бы он их обслужил. А что, с машиной нелады, рабби?

— Есть небольшие проблемы: плохо заводится, а если остановишься — может заглохнуть.

— Ну, это может быть все, что угодно, рабби. Надо бы вам как-нибудь заехать ко мне — я посмотрю.

— Заеду, наверное. — Рабби показалось, что Мириам посылает ему сигналы бедствия, он извинился и пошел к ней. — Ты устала, дорогая? Может быть, поедем домой?

— Пожалуй, да, — ответила она. — Сейчас возьму пальто.

Пока рабби ждал Мириам, к нему подошли Джейкоб Вассерман и Эл Беккер. Вид у них был торжествующий.

— Ну, что, рабби? Теперь все выглядит совсем иначе, правда?

— Что вы имеете в виду?

— Заявление полиции и окружного прокурора! — воскликнул Беккер. — Прокурор, конечно, темнил — он же политик, а политики никогда не говорят начистоту, но все-таки теперь ни у кого не остается сомнений, что Хирша убили. Он это практически признал. Так что вы реабилитированы! Он снял вас с крючка — вы вне подозрений!

— Если вы о погребальной службе, которую я провел, мистер Беккер, то я не нуждаюсь в реабилитации со стороны окружного прокурора. А если бы и нуждался, то все равно вряд ли посчитал бы хорошей новостью убийство человека, пусть даже благодаря этому меня сняли с крючка, как вы выразились.

— Конечно, конечно, кому же приятно услышать, что кого-то убили! Мне тоже его жалко, понятное дело. Но разве вы не понимаете — это же выбивает почву из-под ног Морта Шварца и его шайки! Вы слышали, что он отменил очередное заседание правления в воскресенье?

— Нет.

— Наверное, получите извещение с завтрашней почтой.

— И какой скрытый смысл вы усматриваете в этой отмене?

Вассерман радостно потер руки.

— Мы думаем, что с учетом обстоятельств они, возможно, решили сначала посмотреть, как будет развиваться дело Хирша, а уж потом поднимать вопрос о вашей отставке. Мне из весьма надежного источника известно, что Марвин Браун пока отказался от этой идеи с прокладкой дороги.

— Отказался? Почему?

— Потому что окружной прокурор может эксгумировать тело.

Рабби вымученно улыбнулся.

— То есть в конце концов мы пришли к тому же, да, мистер Вассерман?

— О, но все-таки, рабби, есть разница. Это ведь делают гражданские власти — ради того, чтобы найти преступника.

— Разумеется.

— Вот о чем надо теперь подумать, так это какие шаги предпринять. Что касается Хирша… — Вассерман пожал плечами, — что ж, ему уже все равно, что было причиной его смерти. Он мертв, а нам надо заботиться о живых. Так вот, насчет вашей отставки. На самом деле вы не хотите уходить в отставку, так ведь?

— Если бы этот вопрос не возник, я бы не ушел.

— Хорошо. Значит надо чтобы Шварц не прочел ваше письмо на правлении. Мы с Беккером придумали самый простой и верный путь — вы напишете письмо с требованием аннулировать прошение об отставке. — Увидев, что рабби собрался что-то сказать, Вассерман заторопился: — Вы можете сказать, что в свете последних событий между вами и администрацией больше нет расхождений и поэтому вы отзываете свое предыдущее заявление.

— Нет.

— Ну как вы не понимаете, рабби, что без этого остается только ваше заявление об отставке. Ему достаточно прочесть его и поставить на голосование. То есть он просто ставит всех перед фактом. Если же будет два письма, то он обязан прочесть оба, а потом ему придется объяснить суть проблемы, которая между вами возникла. Даже и в этом случае опасность остается, но по крайней мере у вас будет преимущество.

Рабби покачал головой.

— Извините, джентльмены, но…

— Послушайте, рабби, — сурово сказал Беккер. — Мы с Джейком ради вас из кожи вон лезем. Мы пытаемся помочь вам, как только можем, но надо, чтобы и вы кое-что для себя сделали. Мы будем надрываться, обзванивать людей, ходить, объяснять, а вы пальцем не хотите пошевелить!

— Я ни на что и не рассчитываю. — Рабби повернулся к Мириам, вышедшей из гардероба. — Я должен извиниться. Моя жена очень устала.

Беккер некоторое время смотрел ему вслед, потом повернулся к Вассерману.

— Вот что получаешь, когда пытаешься помочь человеку.

Вассерман покачал головой.

— Он обижен, Беккер. Он молодой человек, почти мальчишка. И он обижен…

По дороге к машине Мириам сказала:

— Мистер Беккер и даже мистер Вассерман выглядели как-то неприветливо, Дэвид. Ты что-то сказал им?

Он пересказал состоявшийся разговор, и она тоскливо усмехнулась.

— Так что теперь тебя никто не поддерживает — ни мистер Вассерман, ни шеф Лэниган, ни мистер Шварц… Тебе со всеми надо перессориться, Дэвид?

— Я не ссорился с ними. Я только отказался просить Шварца не принимать во внимание мое письмо. Это ведь все равно, что умолять его оставить меня на работе.

— Но ты ведь хочешь остаться, правда?

— Конечно, но просить не могу. Как ты не понимаешь, я не могу просить! В отношениях между раввином и правлением должно сохраняться точнейшее равновесие. Если мне придется умолять их позволить мне остаться, — при том, что я всего лишь выполняю свою работу, — то как я смогу вообще влиять на них? Руководить ими? Я стану просто резиновой печатью, которая будет штамповать все их решения. Как только они почувствуют, что заставили меня признать свое поражение при выполнении официальных обязанностей раввина, я уже ничего не смогу сделать. А они смогут делать все.

— Наверное, так, — тихо сказала Мириам. — Я знаю, что ты прав, но…

— Но что?

— Но я всего лишь молодая замужняя женщина, которая живет за несколько сот миль от матери и семьи, и у меня со дня на день родится ребенок.

— И что?

— И я хочу быть уверенной, что у моего мужа будет работа.

Глава XXXI

— Я никогда не вмешиваюсь, Хью. Ты знаешь, я не полицейский, и никогда не стану указывать тебе, как надо работать, но управление полиции находится под административным надзором городского управления, и в общие вопросы, — Брэддок сделал широкий жест рукой, — я думаю, мы обязаны вникать.

Элфорд Брэддок был нетипичным членом городского управления Барнардс-Кроссинга. Он, разумеется, был местным уроженцем (нельзя было и представить, чтобы в городское управление избрали чужака), но если остальные члены совета были мелкими бизнесменами, не чуждыми участия в городской политике, то Брэддок имел внушительный капитал, полученный в наследство, в том числе собственную брокерскую фирму в Бостоне. В то время как другим приходилось проводить свои избирательные кампании лично — апеллируя к избирателям, появляясь на собраниях разных обществ, выступая перед Союзом избирательниц, — Брэддок завоевал электорат с помощью избирательных плакатов и группы оплаченных «волонтеров», которые обходили избирателей, стучась в каждую дверь. Так что он легко переиграл других кандидатов и в результате был избран председателем городского управления. Он отличался высоким ростом и запоминающейся внешностью: белоснежные волосы и красноватое, обветренное лицо яхтсмена. Взгляд светло-голубых глаз был прямым и открытым, однако мог выражать и обиду, когда собеседник не соглашался с ним, — обиду и решимость стерпеть и не подать виду.

— А что тебя так беспокоит, Элфорд? — спокойно спросил Лэниган.

— Что беспокоит? Что меня беспокоит? Ну да, наверное, можно и так выразиться… То, что я услышал от доктора Старджиса. Он сказал, что вы наводите справки о Питере Додже. Ему пришло в голову, что это как-то связано с делом Хирша. Я, конечно, заверил его, что это маловероятно — в высшей степени маловероятно. Каким образом, в конце концов, Питер Додж мог быть связан с Айзеком Хиршем?

— Может быть, он пытался обратить его в христианство? — с улыбкой предположил Лэниган.

— Ты думаешь? Что ж, возможно. Очень энергичный парень этот Додж. Со Среднего Востока, я думаю, — добавил Брэддок, как будто это все объясняло.

— Вообще-то нам известно, что он собирался зайти к Хиршу в тот вечер, когда его убили, — сказал Лэниган. — Возможно, по делам Движения за гражданские права.

— Вполне возможно. Наверное, это их и связывало. Он большой энтузиаст по части гражданских прав. Это-то я точно знаю, Хью. Я имею в виду — знаю лично.

— Есть и еще одна связь, Элфорд. Оказалось, что он знаком с миссис Хирш. Они родом из одного города — Саут-Бенда.

— Что-что? Знаком с миссис Хирш? Что ты хочешь этим сказать, Хью?

— Ничего. Я ни на что не намекаю, просто мы хотели задать мистеру Доджу несколько вопросов. Мы послали ему телеграмму в Алабаму, попросили его связаться с нами. Но он этого не сделал. Мы звонили в гостиницу в Бирмингеме, где он должен был остановиться, но его там не было. Я не имею в виду, что он рассчитался и уехал, я имею в виду, что его не было на месте. Фактически он не появлялся в этой гостинице с тех пор, как зарегистрировался в ней несколько дней назад. Я говорил со служащими гостиницы — они сказали, что в этом нет ничего необычного, что с ребятами из Движения за гражданские права такое случается. Они регистрируются в гостинице, потом связываются с местным штабом организации — и только их и видели. Правда, как правило, они все же рассчитываются с гостиницей. Так что мы обратились к алабамским властям с просьбой установить с Доджем контакт, но пока ничего о нем не слышали.

— Ты все же на что-то намекаешь, Хью. Черт, почему не сказать прямо? Ты намекаешь, что Додж, англиканский священник, спутался с женой этого еврея, в результате оказался замешанным в это дело и сбежал — смотал удочки, смылся?

Лэниган ухмыльнулся.

— Или сделал ноги.

— Черт побери, Хью, тут не до шуток. Ты в самом деле это имеешь в виду?

— Это не исключено.

— Проклятье, это же духовное лицо, да еще из моей собственной церкви!

— Но он молодой, холостой и — по твоим собственным словам — энергичный.

— Хью, ты представляешь себе, во что это может вылиться?

— Да. Но если честно, я не думаю, что это во что-нибудь выльется. У нас на него практически ничего нет, мы только хотим кое о чем его спросить: выяснить, был ли он у Хирша, и если был, то в котором часу ушел.

Брэддок явно почувствовал облегчение.

— Думаю, ты выяснишь, что и в его отсутствии в гостинице нет ничего особенного. Насколько мне известно из газет, эти люди, которые ездят туда участвовать в маршах, пикетах и всяком таком, считают, что надо жить вместе с… э-э… народом. Так что скорее всего ты обнаружишь, что он поселился в лачуге у какого-нибудь цветного испольщика, куда по телефону не дозвонишься. — Брэддок широко улыбнулся. — Знаешь, Хью, я-таки чуть не попался на твою удочку.

Лэниган усмехнулся.

— Реальный подозреваемый у тебя уже есть, да? Этот парень со страховками?

— Марвин Браун? Да, он нас заинтересовал. По крайней мере, нам хотелось бы знать, где он был в то время.

— Нет алиби, а?

— Мы его еще не спрашивали.

— Почему?

— А зачем спешить? У нас ничего против него нет, кроме нескольких контактов с Хиршем. Он никуда не денется. Мы его немного выдержим — это совсем не повредит. Эти шустрые нервные типы начинают дергаться, когда оставляешь их в покое, и рано или поздно делают какую-нибудь глупость…

Брэддок потер руки: полицейские расследования — увлекательная штука, и как глава городского управления он мог участвовать в них на равных правах.

— Понятно, понятно, — сказал он.

— Но вообще-то гораздо больше нас интересует мистер Бенджамин Горальский.

Брэддок выпрямился в кресле.

— Горальский? Бен Горальский из «Горалтроникс»? Подожди минутку, Хью, что-то ты не там копаешь. Этого человека я знаю. Он один из лучших представителей своей нации. Его завод дает работу тысяче с лишком людей из нашей округи. Когда они стали открытым акционерным обществом, наша фирма помогала им с выпуском начальных акций, и с тех пор мы постоянно сотрудничаем. Нет, я тебя уверяю — это пустой номер.

— Может быть, и так, но тем не менее мы собираемся пригласить Бена Горальского к себе — у нас к нему куча вопросов.

— Этого я не допущу, Хью. Если вы планируете что-то вроде психологической «третьей степени», то этого я не позволю. У вас ни черта нет против него, вы хотите просто накопать какого-то компромата. Так вот, я этого не позволю. Тут кое-что готовится, о чем ты понятия не имеешь, и последствия могут коснуться всего города.

— Ты имеешь в виду слияние?

— Кто тебе сказал о слиянии? Откуда ты это знаешь?

— Да брось, Элф, всем известно, что «Горалтроникс» готовится к слиянию.

— Ну, не знаю, может быть. Слухи, я думаю, ходят. Ладно, врать не буду, но только держи язык за зубами, понял? Слияние действительно назревает. И оно может иметь колоссальное значение для всех нас. Не скрою — моя фирма имеет тут определенные интересы, и как раз сейчас ситуация очень рискованная. Понимаешь? Поэтому я тебе и говорю: не трогай Бена Горальского.

— И что — простить ему убийство?

— Черт побери, какое еще убийство? Ты докажи, что он это сделал, и тогда пожалуйста — он твой! Но пока у тебя нет против него ничего определенного, оставь его в покое! Это приказ, Хью. Потому что если ты будешь травить его, как барсука, и все же не поймаешь, я лично снесу тебе башку.

Глава XXXII

Сержант Уитэкер был молод и амбициозен. Трижды в неделю по вечерам он ездил в Бостон заниматься в юридической школе. При удачном раскладе он надеялся через каких-нибудь четыре года сдать экзамен на адвоката. Задача не из легких, но шеф Лэниган, по крайней мере, проявлял понимание и старался не ставить его на ночное дежурство в те вечера, когда у него были занятия. Сегодня пришлось задержаться допоздна, но поскольку по пятницам в его группе занятий не было, сержант не возражал. Правда, он сегодня не обедал, а Агги всегда переживала, если ему не удавалось поесть вместе с ней и детьми, но лейтенант Дженнингс ясно дал понять, что все задания на сегодня должны быть выполнены, сколько бы времени это ни потребовало. Сержантские нашивки Уитэкер получил совсем недавно и не собирался давать лейтенанту повод для разочарования.

Итак, он сидел за столом на кухне у Горальских, а напротив него сидела миссис Чэмберс, экономка. Раскрыв перед собой блокнот, сержант изо всех сил старался напустить на себя значительный, бесстрастный вид офицера полиции, проводящего важное расследование.

Однако это было нелегко: миссис Чэмберс была из Старого города и знала его с тех пор, как он был чумазым постреленком.

— Ну, так что ты там хочешь узнать? Я надеюсь, ты не собираешься подложить мистеру Горальскому какую-нибудь свинью? Потому что если собираешься, то я в этом не участвую. Мистер Бен — хороший, порядочный джентльмен, а его отец — такой милый старичок, хоть он и иностранец и смешно говорит.

— Я уже объяснил, миссис Чэмберс: я всего лишь провожу обычное расследование в установленном порядке…

— Ух ты, какие мы важные — «провожу расследование»! И что это за такое расследование?

— Мы проверяем абсолютно всех, кто имел какое бы то ни было отношение к покойному Айзеку Хиршу, — я показывал вам его фотографию. Таков установленный порядок. — Сержант показал на свой блокнот: — Я целый день этим занимаюсь, допросил человек двадцать, если не больше.

— Я этого человека и в глаза не видела.

— Может быть, он когда-нибудь заходил сюда? Вы подумайте.

— Это кто мне велит подумать — Генри Уитэкер? Сказано тебе: я его в глаза не видела!

— Ну ладно, а мистер Горальский — мистер Бен Горальский — никогда не упоминал фамилию Хирш?

— При мне не упоминал.

— А старик?

— Что-то не припомню.

— Ну хорошо, теперь вспомните вечер 18 сентября. Это была пятница, тот вечер, когда у евреев был большой праздник…

— Это был вечер, когда старый джентльмен заболел.

— А мистер Бен, наверное, пришел домой рано? По крайней мере у остальных — евреев, я имею в виду, — был короткий рабочий день, так что у него, видимо, тоже?

— Это точно. И всю прислугу тоже рано отпустили. Тут не заведено, чтоб у хозяев были особые привилегии, которые на других не распространяются.

— Но вы остались.

— Еще бы! Кто бы тогда заботился о старом джентльмене, который весь горел в лихорадке?

— Итак, мистер Бен пришел домой около трех? Или около четырех?

— Вроде как около четырех было.

— И оставался, видимо, дома, пока не настало время идти в храм?

— Не поехал он в храм. Во всяком случае — молиться. Он только отвез туда рабби с женой и сразу вернулся.

— Значит, пока его не было, вы были тут одни со старым джентльменом?

— Так и было. Я сидела там наверху в его комнате, возле его постели.

— А когда мистер Бен вернулся после того, как отвез рабби в храм, он поднялся наверх посмотреть, как себя чувствует отец, так?

— Нет. — Миссис Чэмберс решительно помотала головой. — Он не поднимался наверх, потому что не хотел, чтобы отец его увидел. Он же думал, что мистер Бен поехал в храм, и расстроился бы, если бы узнал, что тот не поехал. Так что мистер Бен не показывался.

— Тогда откуда вы знаете, что он сразу вернулся?

— Потому что он сказал мне, вот почему.

— Вы имеете в виду — на следующее утро?

— Да нет, я его еще вечером видела. Старый джентльмен задремал, я и спустилась на кухню перехватить чего-нибудь. Тогда и увидела мистера Бена в гостиной.

— И когда это было?

— В девять или в половине десятого.

— Значит, вы его не видели примерно с семи часов, когда он повез рабби в храм, и до девяти. — Сержант, нахмурившись, глядел на свой блокнот. — Но вы, должно быть, до того слышали, как он ходит внизу?

— Нет, не сказала бы, — немного подумав, ответила миссис Чэмберс. — Дверь в комнату мистера Горальского я закрыла, потому что из коридора тянет. А гостиная на другой стороне дома.

— Но как машина подъехала, вы слышали? — настаивал сержант.

— Нет.

— Нет? Довольно странно…

— Вовсе это не странно, Генри Уитэкер. Ты что думаешь — мистер Горальский ездит на каком-нибудь драндулете, чтоб я его через такие толстые стены да еще через шум прибоя услышала? Да еще когда я глаз не сводила со старого джентльмена — так за него переживала?

— Нет, я ничего такого не думаю, — смиренно сказал сержант.

— Ну, так если у тебя больше нет вопросов, мне за работу пора. Мистер Бен скоро вернется из храма и наверняка поужинать захочет.

Глава XXXIII

— Ну что, докопались? — спросил Лэниган. — Теперь точно знаете, как она это сделала? Чего б вам тут не подождать, пока мы не выбьем из нее признание? Мы вам дадим копию протокола, повесите ее в рамочке у себя в офисе.

Но Бим не поддался на провокацию.

— Послушайте, шеф, я должен выполнять свою работу — точно так же, как и вы. Не мое это дело — распутывать преступления. Я просто провожу кое-какое расследование и подаю отчет в главный офис компании. Вчера я с ними говорил, и они решили, что тут достаточно вопросов, чтобы пока придержать выплату страховки вдове. Если окажется, что она виновна, она все равно не сможет получить эти деньги. А поскольку других претендентов нет, вся эта сумма может перейти в казну государства. Конечно, если вы вычислите кого-то другого, мы будем рады выплатить ей страховку.

— А если не вычислим, ваша компания будет зубами держаться за свои права, и пусть вдова подает иск, если хочет получить свои деньги? И в этом случае — да поможет ей Бог, потому что вы накопаете кучу всяких скандальных слухов и пикантных сплетен, так что даже если она выиграет, то больше не сможет жить в этом городе.

— Нет, Хью, — сказал Дженнингс. — Они просто пригрозят ей этим и предложат соглашение — по десять центов за доллар.

— Это нормальный деловой подход, — сказал Бим.

— А теперь, я думаю, вы отправитесь в Саут-Бенд — будете вынюхивать там?

— Копы всегда косо смотрят на частных сыщиков, — философски заметил Бим. — А на страховые компании вообще все косо смотрят. Перед присяжными мы будем выглядеть этакими злыми волчищами, особенно если тут замешана приятной внешности дама. Но я пришел не воевать с вами, ребята. Я пришел только сказать, что меня отзывают, и попрощаться.

— Очень хорошо, до свиданья. — И Лэниган проводил Бима мрачным взглядом.

— Ну, что думаешь? — спросил Дженнингс.

— Я думаю, что он и собственную мать заложит, если решит, что это поможет компании.

— Хорошенькое дело. Вдове практически нужно доказать, что она этого не делала.

— Вот именно. И, пожалуй, единственный для нее выход — это чтобы мы доказали, что это сделал кто-то другой. А у нас как раз ни черта нет.

— Ну, я-то ставлю на Питера Доджа. По-моему, странно, что он слинял сразу после этой заметки в «Карусели» Фреда Стала. Его хозяйка уверена, что он собирался уезжать только в конце недели.

— Это может быть совпадение. Я бы очень удивился, если бы узнал, что он читает раздел Стала.

— Ты думаешь? А почему тогда с тех пор о нем ничего не слышно?

— Вполне возможно, что он там так увлекся этими гражданскими правами и беготней по митингам, что полиция не смогла его пока найти. Кроме того, тамошняя полиция вряд ли станет расшибаться в лепешку, чтобы найти для нас какого-то агитатора с Севера. У них, наверное, столько дел с разгоном пикетов, что им некогда заниматься обычной работой.

— Такого парня, как Додж, — продолжал размышлять Дженнингс, — такого здоровенного, высокого красавчика вряд ли так уж трудно засечь.

— Ты, Эбан, по какой-то причине всегда стараешься навесить на церковников какую-нибудь скандальную историю. Но факт остается фактом: у нас на этого Доджа нет ни черта.

— Кроме того, что у него была возможность. Он ведь ходит этой дорогой каждый вечер примерно в это самое время. Он знаком с миссис Хирш черт знает с каких пор, а она — красивая женщина. Он холост, и он ее ровесник. Знаешь, Хью, с вами, католиками, проблема в том, что ваши священники так вам заморочили голову, что вы и представить себе не можете, что церковник способен сделать какую-нибудь пакость.

— Ладно, ладно. Я же не говорил, что исключаю этот вариант. Но я пока до него не добрался, и все, что мне остается, — это ждать, пока его не найдет алабамская полиция. Когда он нам попадет в руки, тогда можно будет его потрясти и вывернуть наизнанку, чтобы посмотреть, чем он дышит, а до тех пор мне что — сидеть тут и плевать в потолок?

— Есть еще этот Марвин Браун.

— У нас по-настоящему на него ничего нет.

— Кроме того, что он не проявил готовности к сотрудничеству и всячески вилял, когда я его допрашивал.

— Да…

— И у него нет алиби, и он отказался сказать рабби, почему ушел из храма раньше остальных…

— Это все так, но с этим я не могу пойти к окружному прокурору.

— Ладно, а как насчет Горальского?

— Вот он-то меня сейчас и интересует.

— С чего бы это? У тебя на него не больше, чем на Брауна.

— Да? А как тебе это? — Лэниган начал перечислять на пальцах. — Первое: его не было в храме. Второе: он особо заинтересован выкинуть Хирша с кладбища. Третье: он знал Хирша с давних пор — единственный из всех в городе. Четвертое: у него был еще и общий бизнес с Хиршем, и благодаря ему он обогатился. И наконец, он устроил Хирша на работу к Годдарду.

— Да, но после этого они не виделись.

— Это он так говорит.

— Миссис Хирш тоже.

— Они могли общаться по телефону или встречаться тайком, так что она ничего не знала.

— Да, но все это только сплошные «если бы да кабы»: может быть, могли бы…

— Хорошо, пусть будет только то, что нам известно. Горальский и Хирш были партнерами. Горальский выдавил Хирша и сразу после этого раскрутил свой бизнес до концерна с многомиллионным капиталом. Здесь мы имеем по крайней мере один мотив для убийства.

— Черт возьми, Хью, у тебя все задом наперед! В этих делах между Хиршем и Горальским пролетел-то не Горальский, а совсем наоборот. Это скорее у Хирша был мотив убить Горальского, а не…

— Откуда ты знаешь, какие там между ними были отношения? Вот смотри: когда-то давно у них были проблемы на почве бизнеса, так?

— Так.

— Потом, двадцать лет спустя, Хирш просит Горальского рекомендовать его на работу к Годдарду, и тот не только дает ему блестящую рекомендацию, но и практически пропихивает его туда.

— Правильно.

— А потом, после того, как Хирш туда устроился, Горальский больше не хочет его видеть. Так вот, эти три момента не стыкуются. Если был скандал, то Горальский не дал бы ему рекомендацию, а Хирш не попросил бы его об этом. Если же он дал рекомендацию и устроил его на работу, то не стал бы отказываться встречаться с ним после этого. Как по мне, так все это говорит только об одном.

— Шантаж!

— Именно. И если чуточку пошевелить мозгами, то разве не выглядит чертовски странно, что именно Хирш подставил Горальскому ножку в этом деле со слиянием?

— Вот это да! Вот тебе и причина замочить его!

Лэниган подумал.

— Нет, это вряд ли. Во-первых, за такое не убивают. А кроме того, сделка же не провалилась — пока. А поскольку Хирша собирались уволить, он уже не мог больше навредить.

— Но в том-то и дело, Хью! — Дженнингс был возбужден. — Ты же сам все время говорил: это тот тип убийства, где мотив может быть слабым!

— Да, — сказал Лэниган, — и нет никого, на кого я бы охотнее это повесил.

— А я и не знал, что ты знаком с Горальским.

— Я и не знаком.

— Тогда почему на него?

— Потому что ничто человеческое мне не чуждо. Рабби пытался меня разубедить, Элф Брэддок обещал снести мне башку, если я трону Горальского… Вот я им всем и покажу. Кроме того, если здесь все так, как мы себе представляем, то есть присутствует слабый мотив, лично мне доставит огромное удовольствие рассказать об этом рабби.

— Так задержи его.

Лэниган покачал головой.

— Какой смысл? У него алиби. Его папаша и экономка поклянутся, что он был дома весь вечер. А за то короткое время, что его там не было, отчитаются рабби с женой.

— Нам и раньше удавалось разбивать алиби, Хью. Говорю тебе — задержи его.

— Ага, на плахе же не твоя голова — моя.

В дверь просунул голову дежурный сержант: — Тут один парень, шеф, — Марвин Браун. Хочет сделать заявление.

Лэниган перелистал только что отпечатанные страницы.

— Кто ваш адвокат, мистер Браун?

— Оскар Кан из фирмы «Кан, Кан, Чарминг и Спирофски». А что?

— Я хочу быть предельно честным. Это серьезное дело. Речь идет об убийстве, и я бы хотел, чтобы все было по правилам. Я собираюсь попросить вас подписаться под этим. Перед тем как вы начали, я сказал вам об этом. Так вот, мне кажется, что неплохо бы вашему адвокату просмотреть это, прежде чем вы подпишете свои показания.

— Я не понимаю, — сказал Марвин. Он изо всех сил старался держаться бойко и непринужденно. — Вы присылаете своих ребят ко мне в контору, и они задают мне всевозможные вопросы и даже не пытаются скрыть, что они из полиции. И что я должен думать? А может, они придут снова? Может, придут ко мне домой и будут допрашивать мою жену? А может, вы следите за мной? — Он нервно засмеялся. — Наверное, это то, что вы, ребята, называете использованием психологических приемов. Вот я и решил избавить вас от лишних хлопот и пришел сам, чтобы сделать заявление. А теперь вы говорите, что мне нужен адвокат.

— Я только забочусь о защите ваших прав, мистер Браун. Все, что я хочу сказать…

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Лэниган.

Сержант Уитэкер приоткрыл дверь.

— Можно вас на минутку, шеф?

Глава XXXIV

Рабби смотрел, как на стоянку въезжает машина и подруливает к двери храма. Шофер в форме открыл заднюю дверцу и помог выйти Горальскому-старшему. Хотя было уже начало октября, утро было не по-осеннему теплым: стояло бабье лето. Тем не менее на мистере Горальском были пальто и кашне. Он опирался на руку шофера. Рабби поспешил к нему.

— Как приятно, мистер Горальский, видеть, что вы уже встали! Да еще приехали к нам на службу! Но разумно ли это? Разрешил ли вам доктор?

— Спасибо, рабби, но когда я знаю, что мне надо делать, я не спрашиваю доктора. Сегодня я решил, что мне надо помолиться. Сегодня утром они пришли и забрали моего Бенджамина. — Голос старика дрогнул, и глаза наполнились слезами.

— Кто пришел? Как это — забрали? Что случилось?

— Сегодня утром. Мы как раз только-только кончили завтракать. Я был даже не одет. Я, с тех пор как заболел, хожу весь день в пижаме и халате. Почти все время в постели. Пришла полиция. Они были очень приятные, очень вежливые. Были одеты, как я и вы — без формы. Один показывает свой значок. Он у него был в кармане. Другой показывает карточку — визитку, как торговец. Это был шеф полиции. Мой Бенджамин спрашивает их: «Что вам угодно, джентльмены?» Я думал, может, что-то случилось на заводе или, может, Гэмизон, садовник, снова напился. Он любит выпить, но он хороший работник и всегда, как лишнего выпьет, идет к себе в комнату и сидит там, пока не протрезвеет. Никаких неприятностей, никакого шума. Он прячется, чтобы я его не видел. Но потом работает в два раза усерднее. У него еще и проблемы с дочкой — у нее дети, а муж никак не может удержаться на работе. Поэтому я его не выгоняю — мне его жалко. Так я подумал — может, на этот раз он не спрятался, и полиция его арестовала. Но нет, им был нужен мой Бенджамин. Они хотели задать ему какие-то вопросы про этого Айзека Хирша, который, все думали, совершил самоубийство, а теперь это как будто бы не самоубийство.

Так если вы хотите задавать вопросы, то задавайте. Садитесь, выпейте кофе, устраивайтесь удобно и задавайте свои вопросы. Но нет, в моем доме они не могут задавать моему сыну вопросы. Что, или в нем мало места? Или кто-нибудь их побеспокоит? Нет, им надо, чтобы мой Бенджамин поехал с ними в полицейский участок. Там они будут задавать ему вопросы. Какие вопросы они ему могут задавать там, что они не могут их задать дома? И еще торопятся. Мой Бенджамин любит сидеть со мной — особенно последние несколько дней, когда я могу спуститься к завтраку, он любит посидеть со мной и выпить еще одну чашку кофе. И мы разговариваем — о бизнесе, о проблемах, что делать с этим клиентом или с тем клиентом… В конце концов, мы так тяжело работали всю жизнь, и всегда вроде бы не хватало времени, чтобы сесть и нормально покушать, — всегда то там кусок, то сям кусок, когда есть свободная минута… А теперь, когда все хорошо, когда можно спокойно посидеть, и Бенджамин может пойти на работу попозже, — это разве плохо, рабби? Но нет, они не могут ждать. Они могли подождать только, пока Бенджамин наденет галстук и пальто, так сильно они спешили.

— Вы имеете в виду, что они его арестовали? Но по какому обвинению?

— Я у них спросил то же самое, и Бенджамин тоже. А они сказали, что они его не арестовывают — они только забирают его для допроса. Так если они его не арестовали, почему они сказали ему ехать с ними? А что бы они сделали, когда арестовали бы? Волокли бы его? Я им сказал: «Джентльмены, вы хотите задать моему сыну какие-то вопросы — задавайте. Вы не хотите спрашивать его здесь, только в полицейском участке? Хорошо, он приедет в полицейский участок. Но это обязательно сейчас? Сегодня суббота, наш шабат. Разрешите ему сейчас пойти в храм, а потом он приедет в полицейский участок. Я это гарантирую». Но нет, это должно быть прямо сейчас. И они его забрали. И что я мог сделать? Я оделся и приехал сюда.

Рабби взял его под руку.

— Я провожу его, — сказал он шоферу. Затем обратился к старику: — Вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы вести молитву, мистер Горальский?

— Если вы так хотите, я найду силы.

— Хорошо, — сказал рабби. — А потом поговорим.

С десяток людей, пришедших на службу, с нетерпением ожидали начала, но когда Горальский вошел под руку с рабби, те, кто был знаком с ним, стали жать ему руку и поздравлять с выздоровлением. Рабби помог старику снять пальто и шарф, а затем, накинув на его худые плечи талес, подвел к столу перед Ковчегом.

Горальский молился высоким, дрожащим голосом, который то и дело срывался на высоких нотах. Но он не старался ускорить течение службы и каждый раз дожидался, пока остальные закончат пение, прежде чем прочитать нараспев одну-две строчки, предваряющие следующую молитву. Во время чтения Торы рабби пригласил его на помост прочесть один из отрывков. Молитвы, казалось, придали Горальскому сил, и когда он начал последнюю молитву, «Алейну», его голос звучал уверенно, и рабби даже показалось, что этот худой маленький старичок распрямился и стал выше ростом. Он ощутил гордость за него, как если бы это был его собственный отец.

По завершении службы все подошли пожелать рабби гут шабес, а потом неспешно потянулись из храма, как это обычно бывает в шабат. Но старика рабби задержал: — Садитесь, мистер Горальский. Теперь мы можем поговорить.

Одного из тех, кто осведомился, все ли в порядке, рабби попросил: — Не будете ли вы так добры сказать шоферу мистера Горальского, что мы немного посидим тут и побеседуем?

— Знаете, рабби, я немного беспокоюсь, — сказал Горальский, когда они остались одни. — Это был первый раз, что я в шабат ехал на машине, и все-таки я вел молитвы и вы даже пригласили меня на Чтение.

— Все в порядке, мистер Горальский, уверяю вас. А теперь скажите мне, вы известили своего адвоката?

Старик покачал головой.

— С адвокатом мы еще успеем. Мой Бенджамин — он тоже говорит, чтобы я позвонил адвокатам. В прежней стране, в штетле[42], мы не знали про адвокатов. Когда у нас были неприятности… А какие там у нас были неприятности? Например, откроешь лавку немножко слишком рано в воскресенье… Так что, мы брали адвоката? Мы шли к людям, которые могли помочь, к кому-то, кто был знаком с кем-то или с родственником кого-то, кто мог посодействовать. Так вот, я знаю: полиция пришла к нам и забрала моего Бенджамина в полицейский участок не просто для того, чтобы спросить у него, или он может им помочь. Нет, они забрали себе в голову, что мой Бенджамин что-то имел с этим Хиршем, который умер. Наверное, они имеют подозрение. — Горальский бросил на рабби испытующий взгляд — не возразит ли он что-нибудь на это.

— Да, я думаю, вы правы, мистер Горальский.

— Но это невозможно, рабби. Я знаю своего сына. Он добрый мальчик. Он большой и сильный, но сердце у него, как у девушки, — такое мягкое… Когда мы торговали курами, он никогда не мог их резать — некошерных, я имею в виду. Для кошерных мы, конечно, имели шойхета[43]. Я вам говорю — я его знаю. Раньше, когда я был моложе, я часто чувствовал разочарование. Отец всегда хочет, чтобы его дети ходили в школу и получали образование. Он рано бросил школу. Конечно, это было тяжелое время, и мне нужна была его помощь, но поверьте мне, рабби, если бы у него была голова на плечах и он бы хорошо учился, я уж как-то обошелся бы. Но он не хотел учиться. Ему это тяжело давалось. И это было большое разочарование для меня. А рядом с нами жил Хирш и имел сына, этого Айзека, который был настоящий гаон и постиг все науки. Но позже я часто думал: может быть, я не так уж плохо сделал моему Бенджамину? Этот Айзек Хирш, когда вырос, он ни разу не переступил порога синагоги. Потом стал пьяницей. Потом женился на христианке. А потом даже, как они сказали, наложил на себя руки.

Рабби покачал головой.

— Теперь я знаю, что это неправда. Я вам только рассказываю, что я думал. И мой сын, который даже не закончил среднюю школу, он вырос прекрасным, кошерным молодым человеком, и оказалось, что он даже имеет способности к бизнесу. Была даже статья — про него написали в журнале «Тайм», какой он замечательный бизнесмен. Поверьте, они делают ошибку в полиции. Мой Бенджамин — какой интерес он мог иметь с этим Айзеком Хиршем, и еще через столько много лет?

— Вы должны представлять себе ситуацию, — сказал рабби. — Этот Хирш был тут сравнительно новым человеком и держался особняком. У него не было друзей, с которыми можно поговорить, и не было никаких деловых отношений с кем-то, кто хоть как-то был ему знаком. Они выяснили, что ваш сын знал его, когда они оба были мальчиками, и что потом они были партнерами по бизнесу. А тут еще он был так против, чтобы тело Хирша оставалось на кладбище…

Старик всплеснул худыми руками.

— Господи, прости меня! Это была моя ошибка, рабби. Он ничего не знал об этих вещах. Это он от меня услышал.

— Да, я знаю, но было еще кое-что: он устроил Хирша на работу в Годдардовскую лабораторию. Написал убедительное рекомендательное письмо…

— Видите, это вам не доказывает, какое сердце у моего Бенджамина? Он никогда не дружил с Айзеком Хиршем, даже когда они были мальчишками. Я не осуждаю его. Может быть, это из-за того, что он видел, как я в нем разочарован. Может, я был с ним суров. Даже когда я видел, что он такой хороший сын, я разве мог сказать это ему в лицо? Девочка, дочка — ее можно погладить по голове, сделать комплимент, но сын?..

— Да, я понимаю. Но знаете, в связи со всем этим вполне естественно, что полиция хочет убедиться в том, что в последнее время между вашим сыном и Айзеком Хиршем не было каких-либо контактов. Я серьезно советую вам обратиться к адвокату, чтобы он мог защитить интересы вашего сына.

— Нет, — покачал головой старик. — С адвокатом — это уже официально. Он идет к судье, он подает ходатайство, он получает бумагу. Это сразу огласка, газеты. Мой сын — не просто какой-нибудь там… Он важный человек. Газеты сделают большой гвалт из-за того, что его допрашивает полиция.

— Так что же вы собираетесь делать?

— Вот поэтому я и пришел к вам, рабби. Я слышал, что вы и шеф — близкие друзья.

— Боюсь, что в последнее время это уже не так, — удрученно сказал рабби. — Но даже если бы мы и были друзьями, что я мог бы сделать?

— Вы могли бы поговорить с ним. Могли бы разузнать, что они ищут. Могли бы им объяснить. Пожалуйста, рабби, попытайтесь.

И у рабби Смолла не хватило духу отказать.

— Хорошо, я поговорю с шефом, но ни на что не рассчитывайте. Пожалуйста, послушайтесь моего совета и свяжитесь со своим адвокатом.

— С адвокатом я могу связаться позже, а сейчас я хочу, чтобы вы с ним поговорили. Я не имею в виду, что вы должны работать сегодня, рабби. Сегодня шабат, но, может быть, вечером?

— Речь идет о репутации человека. Если вам в шабат можно ездить на машине, мне можно в шабат работать. — Рабби улыбнулся. — Кроме того, для раввина шабат — обычный рабочий день.

Глава XXXV

Звонок рабби застал Лэнигана уже на выходе.

— Мне нужно увидеться с вами по поводу Горальского.

— Извините, рабби, — сказал Лэниган. — Я как раз собираюсь уходить.

— Но это чрезвычайно важно.

— Боюсь, это невозможно. У меня через двадцать минут встреча с Эймосом Квинтом и Рональдом Сайксом в Годдардовской лаборатории. Я надеюсь, что нам удастся напасть на что-нибудь, чтобы закруглиться с этим делом.

— Я уверен, что вы делаете ужасную ошибку, шеф. Вы зациклились на Горальском и можете допустить огромную несправедливость по отношению к нему.

— Слушайте, рабби, мне надо бежать. Я постараюсь заехать к вам попозже.

— Но позже может быть слишком поздно.

— Не представляю, что там такое, что не может подождать!

— Слухи не будут ждать. Вы привезли Горальского в полицейский участок. Скоро об этом будет знать весь город.

— Ладно. Но все, что я могу, — это встретиться с вами в лаборатории. Можете присутствовать при беседе, если хотите. Думаю, я вам обязан. То есть если вы не против поехать на машине в шабат.

— Ради этого я сделал бы исключение. Но мне не хочется оставлять сейчас Мириам одну.

— Берите ее с собой.

— Что ж, если вы не против… мы приедем.

Рабби положил трубку и крикнул Мириам, чтобы она одевалась.

— Мы едем на встречу с Лэниганом в Годдардовскую лабораторию.

Когда они ехали по 128-му шоссе, Мириам сказала:

— Как ты думаешь, у шефа Лэнигана действительно есть какие-то доказательства против мистера Горальского?

— Кто знает? Я не разговаривал с ним целую неделю или больше — до сегодняшнего дня. Они могли что-то найти, чего я не знаю, но тогда они, наверное, сразу арестовали бы его, а не просто повезли на допрос. Наверняка они могут приписать ему какой-нибудь правдоподобный мотив для убийства. Проблема в том, что как по Лэнигану, правдоподобный мотив можно приписать чуть ли не каждому.

— Как это?

— Он решил, что это убийство не было тщательно спланировано — поскольку, мол, достаточно было только проходить мимо, веский мотив необязателен. А мотив мог быть у кого угодно: у соседа, которому не нравится, как он содержит свой газон… Да у любого. Так же и с остальным — с орудием, с возможностью. Горальский мог быть там, потому что его не было в храме. Так в храме не было и многих других людей. И Горальский, конечно, водит машину. Да, Лэниган мог набрать доводов, которые оправдывают его задержание.

— Но Горальский, наверное, уверен, что его признают невиновным, разве нет?

Рабби пожал плечами.

— Предположим, признают — разве на этом для него все кончится? Даже если они не доведут дело до суда и освободят его, все будут знать, что он был под арестом. Даже если они опубликуют какое-то заявление, что они могут сказать? Мистер Горальский был освобожден за недостаточностью улик? Это будет означать не то, что он невиновен, а только то, что они не смогли найти нужных доказательств, чтобы повесить на него это убийство. А если он предстанет перед судом и его оправдают, — будет то же самое. Нет, полностью обелить его можно только в том случае, если они найдут настоящего убийцу. А его чаще всего не находят.

Машина замедлила ход

— Почему ты здесь останавливаешься?

— Я не собирался. — Рабби с силой нажал на педаль акселератора, но машина не отреагировала на это, наоборот — замедлила ход еще больше. Он перешел на вторую скорость, машина проехала несколько футов и стала окончательно. Рабби попробовал завести мотор, но безрезультатно.

— В чем дело, Дэвид?

Рабби глупо улыбнулся.

— Не знаю.

— Так, кажется, приехали. Что будем делать?

— Здесь где-то сзади, ярдах в ста, должен быть поворот — по-моему, на ту дорогу, что ведет к мастерской Морриса Голдмана. Мы сейчас на уклоне. Может, получится доехать накатом…

— На 128-м? Когда машины несутся со скоростью шестьдесят миль в час? Даже не думай!

— Да мне и самому это не улыбается. Наверное, лучше отогнать ее к обочине и поднять капот — это будет знак бедствия. Полиция штата патрулирует эту дорогу постоянно, они сразу же подъедут… Что случилось?

Мириам сжала кулаки и закусила верхнюю губу. Ее лоб мгновенно покрылся испариной. Потом она слабо улыбнулась: — Посмотри на часы и засеки, когда будет следующая. Похоже, ты скоро станешь отцом, Дэвид.

— Ты уверена? Этого нам сейчас только не хватало! Послушай, ты не волнуйся. Тебе нельзя волноваться. Ты только держись, я сейчас остановлю какую-нибудь машину.

— Будь осторожен, Дэвид! — крикнула она вдогонку.

Минуту назад на шоссе было полно машин, но сейчас не было видно ни одной. Рабби вытащил носовой платок и стал посреди дороги. Увидев в отдалении машину, он принялся махать платком. К его огромному облегчению, машина затормозила. Она проехала мимо, свернула к обочине, а потом дала задний ход и остановилась в нескольких футах от машины рабби. Водитель вышел, и рабби узнал доктора Сайкса.

— О, это вы, рабби Смолл? У вас проблемы?

— Машина заглохла.

— Кончился бензин?

— Вряд ли. Нет, точно не из-за этого. У меня и раньше были с ней проблемы…

— Хорошо, я позвоню в мастерскую сразу, как приеду в лабораторию. Я должен там встретиться с шефом полиции. Значит, заглохла прямо посреди дороги, да? А не может это быть…

— Вы знаете, у моей жены начинаются роды.

— Да вы что! Вот это скверно… — Сайкс испуганно уставился на Мириам. — Может быть, я… Слушайте, подождите! Почему бы вам не взять мою машину? А я доберусь до лаборатории пешком — здесь всего несколько сот ярдов…

— Это очень любезно с вашей стороны, доктор Сайкс. — Рабби протиснулся на ковшеобразное сиденье маленькой спортивной машины и взялся за руль. Он неуверенно посмотрел на множество датчиков на приборной панели, а затем на улыбающееся лицо Сайкса, наклонившегося к открытой дверце.

— Четырехскоростная коробка, — пояснил тот. — Она легко выжимает сто. Я ее недавно отдавал в мастерскую, и она отрегулирована, как часы.

Рабби кивнул на наклейку на дверце.

— Да, я вижу. Хай[44].

— Это что?

— На иврите это жизнь.

Сайкс вопросительно посмотрел на него, затем, поверх машины — на миссис Смолл — и как будто понял.

— Ну да, конечно, у вас обоих мысли только об этом. А теперь позвольте, я помогу вашей супруге выйти.

— Нет.

— В чем дело?

Рабби вылез из машины.

— Нет, не могу. Я побоюсь ее вести… Не сумею. В конце концов мы угодим в кювет. Послушайте, у меня есть идея получше. Поезжайте в лабораторию и опишите Лэнигану ситуацию. Он приедет и заберет нас. Да, и еще вы не могли бы попросить кого-нибудь позвонить доктору? Доктору Мортону Зелигу? Его номер есть в телефонной книге. Расскажите ему, что случилось, и скажите, что мы на пути в больницу.

— Ну, хорошо, если вы считаете, что так лучше.

Сайкс сел в машину и дал полный газ, отчего мотор оглушительно взревел.

— Удачи и наилучшие пожелания вашей супруге!

— Совершенно не о чем беспокоиться, ребята, — бросил Лэниган через плечо Смоллам, устроившимся на заднем сидении. — В свой первый год в полиции я дежурил на «скорой», так даже не берусь подсчитать, скольких женщин я доставил в больницу. Тогда мы обычно везли их в Салем — у нас тут своей не было. Я, конечно, не акушерка, но, по моему опыту, первые роды всегда длятся долго.

— Схватки сейчас каждые десять минут.

— Еще полно времени. Вот когда промежуток сократится до одной-двух минут… Это когда второй или третий ребенок, он может выскочить почти сразу. И не думайте, я тоже принимал роды или помогал при этом. Так что считайте, что вы в самых лучших руках.

Лэниган явно старался развлечь их — рабби сознавал это и был ему благодарен. Крепко обняв жену, он поглаживал ее при очередных схватках и время от времени вытирал ей лоб носовым платком.

Они уже достигли окраины города, и Лэниган обернулся к ним.

— Знаете, если хотите, я могу вызвать мотоциклетный эскорт. Тогда мы сможем доехать быстрее.

Мириам опередила мужа.

— Нет-нет, не нужно. Схватки прекратились, — смущенно добавила она.

— Это ничего не значит, — сказал Лэниган, но тем не менее замедлил ход и до самой больницы ехал уже тише.

— Я тут побуду, пока вы узнаете, что к чему, рабби.

Поблагодарив его, рабби помог Мириам выйти из машины и подняться по ступенькам. Хотя ей и не требовалась помощь, заботливость мужа была приятна. В приемной они с некоторым смущением объяснили, что схватки прекратились. Дежурная медсестра сказала, что это бывает, и распорядилась, чтобы Мириам проводили в палату. Рабби остался в приемной, и через десять минут к нему вышел доктор Зелиг — приятный молодой человек его возраста, излучающий уверенность и спокойствие.

— Схватки пока прекратились. Это довольно обычное дело. Иногда девочки немножко ленятся, а то, может, просто передумали. Иначе они не были бы женщинами! Ха-ха… Во всяком случае мы оставим ее тут на ночь. Даже если схватки опять начнутся, это может продолжаться несколько часов, так что вам не имеет смысла ждать тут.

— Но с ней все в порядке?

— О, в полном порядке. Вам абсолютно не о чем беспокоиться. Знаете, рабби, за всю свою практику мне…

— Знаю — вам не доводилось терять отцов.

— Рабби, — укоризненно сказал доктор, — это была моя реплика.

— Извините. Я могу ее сейчас повидать?

— Лучше не надо. Она готовится, мы дали ей немножко успокоительного. Почему бы вам просто не поехать домой? Как только что-нибудь начнется, я вам позвоню.

Глава XXXVI

Рабби уселся на переднее сиденье рядом с Лэниганом.

— Доктор сказал, это будет длиться несколько часов.

— Я так и думал. Я сейчас возвращаюсь в лабораторию, могу подбросить вас домой.

— Было очень любезно с вашей стороны приехать за нами, шеф, — сказал рабби. — Мы пережили несколько довольно скверных минут, пока не появился Сайкс.

— Я так понял, что он предложил вам свою машину, а вы отказались? Вообще-то эти иностранные штучки не так уж отличаются от наших, разве что скорость приходится чаще переключать, да еще они чуть легче слушаются руля, чем вы привыкли. Но через четверть мили вы бы уже освоились.

— О, я не сомневаюсь, что смог бы ее вести. Просто я не хотел быть обязанным рождением своего ребенка убийце.

— Убийце? Сайксу?

Рабби спокойно кивнул. Лэниган нажал на тормоз и остановил машину у обочины.

— Так. Послушаем.

Рабби откинулся на спинку.

— Человек, который привез Хирша домой, был без машины. Это исходный факт. Если бы он оставил свою на обочине, когда пересел в машину Хирша, полиция штата, которую вы оповестили, видела бы ее. А на попутной он вряд ли мог добраться, так как на 128-м шоссе голосовать запрещено. Там на каждом въезде стоит знак, и патрульные забрали бы любого, кого увидят.

— Так.

— Но сотрудники Годдардовской лаборатории часто оставляют свои машины для обслуживания или ремонта в мастерской Морриса Голдмана, потому что это всего в нескольких сотнях ярдов от лаборатории. Утром они заезжают к нему, а потом идут пешком вдоль ограды 128-го шоссе на работу. Мастерская Голдмана, как и большинство других, открыта допоздна, так что вечером они забирают свои машины и едут домой.

— Это всем известно.

— Так вот, чтобы попасть в лабораторию из мастерской, нужно пройти тот поворот, где стояла машина Хирша. Это почти на полпути.

— Да, этот поворот видно из лаборатории.

— Вот именно. А теперь я точно знаю, что машина Сайкса была в ту пятницу в мастерской Морриса Голдмана, — когда я сидел в ней за рулем, я увидел на дверце его наклейку с датой замены масла. Там стояло 18-е число, то есть пятница.

— Ну и что? Это не обязательно означает, что он шел пешком. Он мог, в конце концов, забрать машину после работы — до того, как Хирш вернулся после обеда в лабораторию.

Рабби покачал головой.

— Почему нет? Вы сами сказали, что Голдман закрывается поздно.

— Но не в ту пятницу. В ту был «Коль-нидрей», значит, Голдман должен был закрыться задолго до шести. А мы знаем, что в то время Сайкс был еще в лаборатории, потому что он звонил миссис Хирш и просил, чтобы муж перезвонил ему, когда придет домой.

— Он мог добраться иначе, мог вызвать такси… Почему нет? — спросил Лэниган, увидев, что рабби энергично мотает головой.

— Можете спросить у Мириам, если хотите. Ближайшая таксомоторная фирма находится в Барнардс-Кроссинге. И когда Мириам попросила меня заехать туда, хозяин упомянул, что в тот вечер такси заказывали только те, кто ехал в храм.

— Ладно, — в голосе Лэнигана звучала досада. — Но все это только догадки.

— Нет. Сайкс был без машины весь уикэнд.

— Откуда вам это известно?

— Он не забрал свою машину в пятницу, В субботу он тоже не мог ее забрать, потому что был Йом-Кипур, и мастерская Голдмана не работала. И мне точно известно, что в воскресенье у него тоже не было машины.

— О!

— Видите ли, когда он приезжал ко мне по поводу похорон Хирша, он приехал на такси. Зачем, если у него есть собственная машина? А в понедельник она у него была, потому что он приехал на ней на похороны.

Лэниган помолчал.

— Значит, вы предполагаете — поскольку это не более чем предположение, — сказал он наконец, — что Сайкс сидел и ждал, когда ему перезвонит Хирш. Хирш не перезвонил, и Сайкс пошел пешком за своей машиной, увидел машину Хирша у поворота на 128-е шоссе, предложил — или Хирш сам попросил — отвезти его домой и…

— И Хирш по дороге вырубился.

— Но зачем ему было его убивать? Сайкс был, наверное, самым близким его другом в Барнардс-Кроссинге. Он раз пять или шесть за него заступался и покрывал его. Я это знаю от Эймоса Квинта — он сам признал, что уволил бы Хирша гораздо раньше, если бы Сайкс не ходатайствовал за него.

— А зачем было Сайксу за него ходатайствовать? — спросил рабби.

— Не понимаю.

— Квинт никогда не разговаривал с Хиршем, кроме того дня, когда принимал его на работу. Там же все идет по инстанции. Что бы там ни было между Хиршем и Квинтом, все это проходило через Сайкса. Значит, если Сайкс не хотел, чтобы Хирша уволили, если он был ему таким другом, зачем тогда было вообще рассказывать Квинту о его ошибках? Чтобы потом заступаться? Квинт не ученый, он администратор. Если Сайкс хотел прикрыть Хирша, ему достаточно было просто не упоминать его имя при Квинте, и тот никогда ничего не узнал бы. Но ошибки были, это ясно — их было по меньшей мере пять или шесть, как вы сами сказали. А теперь предположим, что это были ошибки не Хирша, а Сайкса. Значит, ему было очень удобно держать там Хирша, чтобы сваливать на него вину.

— Тем более это причина не убивать его. Зачем же отказываться от того, что удобно? И Квинт так или иначе собирался уволить Хирша в понедельник, так что Сайкс остался бы чистеньким.

— Вот здесь и кроется ответ! — торжествующе воскликнул рабби. — На этот раз, судя по всему, ошибка была серьезная, и Квинт не мог посмотреть на это сквозь пальцы. Мы знаем, что он обязательно вызывал к себе человека, которого собирался уволить. Он сообщал ему, за что его увольняют, и на том дело кончалось. Вы ведь так рассказывали? И вот он сообщает Хиршу причину его увольнения, а Хирш говорит: «Э, нет, сэр, это сделал Рон Сайкс, а я-то как раз обнаружил ошибку». Происходит очная ставка, Хирш показывает свои рабочие записи…

Шеф сложил руки за головой и откинулся на сиденье машины, погруженный в раздумья. Потом покачал головой.

— Вроде все стыкуется, рабби, и звучит правдоподобно, но все равно это только ваши догадки. Это только подозрения и предположения. У нас нет ни одного доказательства.

Рабби некоторое время молчал, а когда заговорил, его голос прозвучал уверенно и категорично.

Просто спросите Сайкса, как он добрался домой из лаборатории в пятницу вечером. Спросите только об этом.

— Спрошу. — Лэниган улыбнулся. — Знаете, рабби, так или эдак, но свою паству вы все же ухитряетесь отстоять.

— Вы имеете в виду Горальского и Брауна?

— Ну, на Брауна у нас фактически ничего нет. Мы просто барахтались, пытаясь зацепиться хоть за какую-то версию. Знаете, почему он ушел из храма раньше? Вам он постеснялся сказать, но нам дал показания. У него была сделка — договор страхования на крупную сумму, и клиент настаивал на том, чтобы документы были подписаны именно в тот вечер.

— Я подозревал что-то в этом роде.

— Наверное, с вашей точки зрения это ужасный проступок?

Рабби немного подумал.

— Нет, я не считаю, что это ужасно. В каком-то смысле я даже рад.

— Рады, что он в ваш Йом-Кипур побежал доводить до конца сделку?

— Нет — рад, что он этого стыдится.

Глава XXXVII

В воскресенье утром ударная группа Шварца собралась в коридоре под дверью комнаты, в которой проходили заседания правления. Вид у всех был расстроенный.

— Как думаете — рабби сегодня появится? — спросил Марвин Браун.

— Сомневаюсь, — ответил президент. — Более вероятно, что останется в больнице.

Подошел Герман Файн.

— Я слышал, что ребицин вчера забрали в больницу. Может быть, нам лучше придержать заявление рабби об отставке — по крайней мере, сегодня? Мне, например, было бы как-то неудобно…

— Ты что, шутишь? — воскликнул Шварц. — Об отставке речь уже не идет. Ты, наверное, не слышал, о чем я только что говорил ребятам? Я сегодня утром, после миньяна, случайно столкнулся с Беном Горальским, так он почти двадцать минут говорил только о том, какой замечательный «этот маленький рабби», — он так его назвал, — какой он распрекрасный. Можно было подумать, что рабби спас ему жизнь.

— Может, и спас, — сказал Марвин Браун. — Нас уверяют, что невинного человека нипочем не обвинят, а потом мы то и дело слышим, как кто-то сознался в преступлении, за которое другой уже отсидел двадцать лет. — Он провел рукой под воротничком. — Вы что думаете — я не переживал из-за этого? Кроме того, даже если бы его оправдали, старика такое могло просто убить.

— Прекрасно, с отставкой покончено, — сказал Файн. — И я с этим согласен. А теперь что? Я считаю, что надо уж идти до конца, чтобы все было чин чином. Пускай Морт прочтет письмо, объяснит, что произошло недоразумение, и правление проголосует за отказ принимать отставку.

— Черта с два.

— Что ты имеешь в виду, Морт?

— Я имею в виду, что я, конечно, рад за Бена Горальского и готов в чем-то поверить рабби. Понятно, что про его отставку надо забыть, иначе придется распрощаться с Горальскими. Но черт меня побери, если я буду стоять на задних лапках перед рабби! Как после этого с ним уживаться? Если мы снова разойдемся по какому-нибудь вопросу… Смотрите, Вассерман и Беккер идут.

— Доброе утро, джентльмены, у меня хорошие новости. Я только что звонил в больницу, и мне сказали, что ребицин родила мальчика!

— Вот это здорово!

— Вот это новость!

— Как себя чувствует ребицин?

Все сгрудились вокруг Вассермана, засыпая его вопросами.

— Послушайте, ребята, — сказал Шварц, — мы что, собираемся стоять тут весь день и болтать? Давайте начинать заседание.

— Да, давайте!

— Что ты собираешься делать с письмом рабби? — спросил Вассерман Шварца, когда все двинулись к двери.

Шварц посмотрел на него с удивлением. Группа остановилась, прислушиваясь.

— С каким письмом, Джейкоб? О чем ты?

Все переглянулись между собой, кое-кто улыбнулся, Беккер же побагровел.

— Что ты нам пудришь мозги, Морт? Ты, черт возьми, отлично знаешь, о каком письме говорит Джейк. Ты собираешься…

Вассерман придержал коллегу за плечо.

— Ладно, Беккер, если Морт не знает о письме, значит, он его не получал.

— Там что — было что-то важное? — спросил Шварц.

Вассерман пожал плечами.

— Вряд ли. Скорее всего просто какие-нибудь текущие вопросы.

Глава XXXVIII

— Супруга уже дома? — спросил Лэниган.

— Завтра, — радостно ответил рабби. — Завтра я их забираю!

— А я-то надеялся взглянуть на мальчонку.

— Он выглядит, как старичок, — весь морщинистый.

— Первые несколько дней они все такие. Потом начинают округляться, нагуливать жирок.

— Да, наверное. Доктор сказал — прекрасный здоровый ребенок, но глядя на него, этого не скажешь. Похож на ощипанного цыпленка.

— Они точно как щенята: поначалу сморщенные комочки, а потом шкурка натягивается.

— Что ж, вы меня утешили, — сказал рабби. — Может, вы с Глэдис заедете завтра к нам? Как раз и увидите его.

— Да, мы так и собирались. Я просто проезжал мимо и решил тихонько разведать. Я сейчас как раз от окружного прокурора. Он договорился с адвокатом Сайкса насчет убийства второй степени.

— Второй степени? Но это же непреднамеренное…

— Знаю, знаю. Но прокурор считает, что так лучше.

— Но у вас же есть признание!

— Признание есть, но не в преднамеренном убийстве. Во время встречи прокурора с Сайксом мы тщательно избегали упоминания о вытертых отпечатках пальцев. Мы сказали: нам известно, что в течение всего уикэнда у него не было машины. Сказали, что мы все выяснили о работе в его отделе в лаборатории. И вроде как намекнули, что смерть Хирша была, видимо, случайной, и если Сайкс будет с нами откровенен, то это будет гораздо лучше для него же самого. — Лэниган слегка покраснел и уклонился от прямого взгляда рабби. — Это обычная процедура. Адвокаты, как правило, делают это прямо в зале суда. Если можно хитростью заставить подозреваемого признать свою вину — что в этом плохого? Простачком-то он явно не выглядел.

— Я с вами не спорю.

— Так вот, он признал, что наткнулся, как вы и предполагали, на Хирша и отвез его домой. И что Хирш отключился почти сразу после того, как они тронулись с места. Сайкс уверяет, что пытался его разбудить, когда они доехали до дома, но не смог сдвинуть Хирша с места. Тогда он решил оставить его там проспаться. И только дома ему пришло в голову, что он мог забыть выключить мотор, но он побоялся вернуться и посмотреть.

— А как насчет того, что он использовал Хирша для прикрытия собственных ошибок?

— Он признал и это. Фактически обрисовал нам всю картину — все, что произошло в лаборатории. Думаю, ему хватило ума сообразить, что мы в конце концов выясним это и что полная откровенность будет ему же на пользу. Только дурак стал бы что-то скрывать, а потом идти на попятный по мере того, как мы будем добывать все больше информации. Так вот, выяснилось, что сама идея принадлежала Хиршу. Он написал предварительный отчет от имени их обоих, но потом Сайкс поручил ему другую работу, а этой занялся сам. Он утверждает, что не пытался присвоить себе чужую заслугу — просто Хирш, мол, отнесся к собственной идее не с таким энтузиазмом, как он. Но время от времени он обсуждал ее с Хиршем, и иногда Хирш проверял его цифры.

А потом Хирш обнаружил ошибку. Сайкс попросил его пока ничего не говорить — он вроде бы решил признавать ее постепенно, в ходе докладов о проделанной работе, чтобы это выглядело, как следствие неожиданно возникших трудностей. Он составил бы еще один отчет — что, мол, эта работа потребует гораздо больших затрат времени и труда. И, наконец, в последнем отчете признал бы факт, что все оказалось липой. Думаю, Хирш согласился бы промолчать, если бы его имя не стояло в первом отчете и если бы исследование проводилось не для «Горалтроникс».

— Гм, это интересно. Это вы так решили или Сайкс сказал, что Хирш беспокоился о «Горалтроникс»?

— Это я узнал от Сайкса. Видимо, Хирш чувствовал себя все же обязанным Горальскому за то, что тот устроил его на работу. Он даже намекал, что если Сайкс не скажет правду, то он сам поговорит с Горальским. Может, он просто блефовал, но Сайкс-то этого не знал. Горальский устроил Хирша на работу, так что Сайкс вполне мог поверить в это. В пятницу вечером он пошел к Квинту и рассказал ему все как есть. Он уверяет, что собирался признать свою вину, но Квинт был так разъярен, что ему не хватило духу, и когда Квинт предположил, что это ошибка Хирша, Сайкс не стал ему возражать. Можно себе представить, каково было Квинту, который знал о слиянии, о подъеме акций и всяком таком! Он хотел сразу же вызвать Хирша и уволить его, но Сайкс соврал, что Хирш ушел домой раньше из-за праздника. В этом есть какая-то ирония судьбы, правда?

— И даже больше, чем вы думаете, — сказал рабби. — Когда Сайкс заходил ко мне в прошлое воскресенье, он заметил, что Хирш был бы жив, если бы соблюдал еврейские обычаи.

— Что ж, доля правды в этом есть. В общем, мы отпечатали его признание, и он его подписал, — продолжал Лэниган. — И тут мы ему — раз! — вопрос о вытертых отпечатках пальцев. Думали, это поможет его расколоть. Дело в том, что если бы мы упомянули об этом в начале, он мог сообразить, что дело тянет на убийство первой степени и вообще отказаться говорить. А так мы по крайней мере получили признание по большинству фактов, и если бы он дрогнул, получили бы все. Но он замолчал. Отказался что-либо говорить, пока не посоветуется с адвокатом.

— Но у вас же все равно есть доказательства.

Лэниган хмуро покачал головой.

— После разговора его адвоката с окружным прокурором оказалось, что у нас почти ничего нет. За отпечатки пальцев — или, вернее, за их отсутствие — ухватится защитник. Он докажет, что наши люди лазили по всей машине, и наверняка заявит, что один из них случайно смазал их рукавом. А что касается признания, то они могут сказать, что оно было получено под давлением.

— А насчет того, как он добрался домой из лаборатории, — как бы он это объяснил?

— Легко. Пошел, мол, пешком к мастерской, а потом кто-то его подвез. Модели машины не помнит, водитель своего имени не назвал. В конце концов, никто же не видел его возле дома Хирша.

— Питер Додж видел.

— Питер? Священник? Когда вы его видели?

— Он заходил ко мне сегодня утром. Вчера вернулся из Алабамы.

— И он видел Сайкса?

Рабби кивнул.

— Он каждый вечер гуляет пешком, и его маршрут проходит мимо Брэдфорд-лейн. Он собирался заскочить к Хиршу поговорить, но еще от угла увидел, что в доме темно, и просто прошел мимо. Но он видел Сайкса — он уверен, что это был Сайкс, — который шел по Брэдфорд-лейн в другую сторону. Они еще не были знакомы, и Додж подумал, что кто-то просто прогуливается, как и он сам.

— Почему же он не сообщил об этом нам?

— А зачем? Он же не знал, что там убийство.

Лэниган рассмеялся.

— Вы только подумайте, рабби! Мы с самого начала взялись за это дело не с того конца, да еще нам всю дорогу не везло! Когда мы не смогли связаться с Доджем в Алабаме, то попросили полицию разыскать его для нас, чтобы мы могли его допросить. А негры, как только узнали, что его ищет полиция, стали его, конечно, прятать — то в одном месте, то в другом, причем он, наверное, даже не знал, зачем. А потом, когда он наконец вернулся в свою гостиницу, полиция Бирмингема его засекла. Они позвонили нам и спросили, надо ли его задерживать, и мы сказали: нет, отпускайте его. У нас ведь к этому времени уже был подозреваемый. Ну, в общем-то все это, наверное, не имеет значения. Просто это доказывает, как важно в расследовании везение. Нам все время не везло, и когда мы наконец напали на верный след, это опять-таки было делом случая. Я имею в виду, что Сайкс чисто случайно остановился и предложил вам свою машину, и вы увидели эту наклейку… Это было чертовское везение!

— Ну, мы-то верим в судьбу.

— Наверное, все в нее верят в какой-то степени.

— Нет, я имею в виду, что мы верим в нее не так, как вы, христиане. Все ваши догматы — что Бог все видит, что можно отвратить несчастье молитвой, — все это подразумевает, что если человек неудачник, то он это заслужил. А мы верим в судьбу. То есть верим в то, что неудачником может быть несомненно хороший человек и наоборот. Это один из уроков, который мы вынесли из Книги Иова. Так вот, я не совсем уверен, что это было чистое везение. Весь этот случай нес на себе отпечаток нашего праздника. Наверное, сам того не сознавая, я много думал об отношениях между Хиршем и Сайксом, о том, зачем бы Сайксу его покрывать. И именно поэтому мне так мгновенно пришло в голову объяснение, когда я увидел дату на наклейке из мастерской. Видите ли, передо мной была полная картина этого злодеяния во время нашей службы в Йом-Кипур.

— Каким это образом?

— Дело в том, что в древнем Израиле первосвященник в этот день отбирал и приносил в жертву козла отпущения. Часть службы была посвящена этой церемонии. И это было темой моей проповеди. В ней я упомянул о жертвоприношении Авраама — это отрывок из Торы, который читают в день Нового года, в начале Десяти дней искупления, кульминацией которых является Йом-Кипур. И именно в этом была суть ситуации, которая сложилась в Годдардовской лаборатории. Несмотря на свою оторванность от еврейской общины, Хирш все же сыграл роль, которая в прошлом слишком часто выпадала на долю евреев.

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду роль козла отпущения. Должно быть, само его имя навело меня на эту мысль.

Лэниган был озадачен.

— Хирш?

Рабби грустно улыбнулся.

— Нет, Айзек[45].

Глава XXXIX

Рабби Смолл расхаживал взад и вперед по гостиной. Он репетировал ханукальную[46] проповедь, время от времени поглядывая на аудиторию — своего маленького сына, надежно втиснутого в угол дивана. Один раз он прервал свою речь, чтобы крикнуть Мириам, которая возилась на кухне:

— Ты знаешь, дорогая, он следит за мной! Честное слово, он сосредоточенно за мной наблюдает!

— Да он целыми днями только это и делает.

— …Так что чудо со светильником мы должны рассматривать не только как пример вмешательства высших сил…

Ребенок скривился.

— Тебе не нравится? Я и сам не очень-то в восторге. А что, если сказать: «Нас слишком тянет к чудесам…»?

Ребенок захныкал.

— А если так: «Настоящее чудо Хануки заключается не в том, что масло в светильнике горело восемь дней вместо одного, а в том, что крошечный народ бросил вызов власти могущественной Греции…»

Ребенок завопил.

— Нет?

Младенец на мгновение замолк, а затем — с красным и исказившимся лицом — снова заорал во всю мочь.

— Что, и так плохо?

В дверях появилась Мириам.

— Он хочет есть. Я его покормлю.

— Покорми, — сказал рабби. — Когда он поест, я снова на нем потренируюсь. Может быть, на полный желудок он будет воспринимать лучше.

— Даже не думай. После кормления он будет спать. Правда, Джонатан? — Мириам взяла ребенка на руки, и он стал затихать — крик перешел в неопределенное хныканье, а потом и вовсе прекратился. — Кроме того, к тебе, кажется, гость.

Это был Мозес Горальский. Рабби увидел в окно, как водитель помогает старику выйти из машины. От дальнейшей помощи он отказался и, держась за перила, сам поднялся по ступенькам.

— Входите, мистер Горальский. Вот приятная неожиданность!

— У меня есть один вопрос — шейле. К кому же мне пойти, если не к рабби?

Рабби помог старику снять пальто и провел его в свой кабинет.

— Постараюсь помочь, мистер Горальский.

— Помните, когда мой Бен попал в неприятность, я приехал в храм, чтобы помолиться.

— Я помню.

— Вы знаете, молитвы я читаю на иврите. Это я могу, но что я говорю — я не знаю, потому что когда там мне было учиться? У нас была бедная семья. Мой отец страшно много работал в старой стране, чтобы только прокормить нас. Так что когда я выучил молитвы, он забрал меня из хедера, из школы, и я уже стал помогать ему в работе. Так было у большинства людей в то время.

— Да, я знаю.

— Так что — если я не понимаю слов, значит, я не молюсь? Мои губы шевелятся, в голове у меня мысли, и для меня это уже молитва. Я прав или я неправ, рабби?

— Думаю, это зависит от того, какие мысли.

— Ага! Так вот, в ту субботу — какие у меня могли быть мысли? Они могли быть только о Бене. Я попросил Господа, чтобы он ему помог. Чтобы он сделал так, что полиция выяснит правду и отпустит моего Бена.

— Я бы сказал, что это была молитва, мистер Горальский.

— Так вот, когда я молился, я дал обещание. Я решил: если моего Бена отпустят, то я кое-что сделаю.

— Не обязательно подкупать Господа и заключать с ним сделки.

— Это не подкуп. И никакая не сделка. Я сам себе пообещал, я дал… зарок.

— Хорошо.

— И у меня вопрос, рабби. Должен я сдержать свое обещание?

Рабби не улыбнулся. Засунув руки в карманы и сосредоточенно наморщив лоб, он зашагал по комнате взад и вперед. Наконец он повернулся к старику.

— Это зависит от того, какое обещание. Если это что-то невыполнимое, то вы, безусловно, не обязаны его выполнять. Если что-то дурное или незаконное, — тоже не обязаны. Но в любом случае, если вы даете себе обещание — вам решать, насколько вы им связаны.

— Давайте я расскажу вам, рабби. Несколько месяцев назад я разговаривал с Мортоном Шварцем, президентом храма, и сказал ему, что хочу что-то сделать в память о моей Хане, которая умерла за несколько месяцев перед тем. В конце концов, я теперь богатый человек, и мой сын богатый. А моя Хана была со мной все время, пока мы были бедные. Даже когда я разбогател, она не могла получить от этого удовольствие, потому что она уже болела, лежала почти все время в постели и была на диете, так что даже не имела возможность хорошо покушать. Так вот, этот Мортон Шварц спрашивает меня, что я хочу. В храме, говорит, можно поставить систему кондиционирования воздуха или, может быть, новый орган. — Старик пожал плечами. — Я должен ставить систему кондиционирования в память о моей жене? Где там будет стоять ее имя? На трубах? А орган — или он лучше? Я долго не мог себя заставить пойти в ваш храм из-за этого органа. Так что — я буду дарить храму орган в память о жене? И я сказал: «Мистер Шварц, я не хочу никакой техники, и я не хочу никаких органов. Я имел в виду какое-нибудь здание». Вот это все, что я ему сказал. А он говорит, что задумал построить что-то вроде пристройки к синагоге — такой специальный храм, который будет использоваться только для молитв, а не для собраний или всяких дел. И я сказал ему, что это меня заинтересовало.

— А он сказал вам, сколько это может стоить?

— Цена для меня не имела значения. Деньги — я что, буду забирать их с собой? Или мне надо обеспечивать Бена? Шварц сказал — больше ста тысяч, а я сказал — хоть двести.

— Что ж…

— Так вот, потом он мне показал чертеж и объяснил, что там будет что-то вроде галереи, где можно стоять и разговаривать, если хочется передохнуть во время службы, или после службы, — такое место, где можно не спешить. — Горальский ссутулился и развел руками. — Понимаете, рабби, в моем возрасте человек заинтересован не спешить. Ты уже не здесь и еще не там — ты вроде как на полпути…

— А потом он показал вам макет?

— Показал.

— И?

Старик скорчил гримасу.

— Когда я увидел макет, я был не в таком уже прямо восторге. Здание само по себе красивое, но вместе с храмом… Оно там ни к селу ни к городу. Храм — он простой, прямой, а новое здание — оно какое-то разукрашенное. Но разве я архитектор? Что я знаю про здания? В общем, я не был уверен, но в тот день, когда я молился за моего Бена, я дал обещание, что если они отпустят Бена, я подарю это здание.

— Так ваш вопрос заключается в том, обязаны ли вы выполнить это обещание?

— Да, это и есть мой вопрос.

— А препятствие в том, что эти два здания — новое и старое — не сочетаются друг с другом?

— Не только в этом, рабби. Это бы я еще пережил. Но всю жизнь я был бизнесменом. Вы знаете, что такое бизнесмен, рабби? Бизнесмен, если он тратит доллар, он должен получить на этот доллар товар. Неважно, на что он тратит. Если он тратит на благотворительность, он должен получить на доллар благотворительности. Вы понимаете?

— Как будто да.

— И вот мне кажется, что это здание — оно бесполезное. Нам нужно еще одно здание для храма? Строить только для того, чтобы строить, только чтобы потратить деньги, — это я не понимаю.

— А если бы это здание стояло отдельно от основного, оно бы вам больше понравилось?

— А как бы вы его использовали?

— Например, для школы, — раздумчиво предположил рабби, — или даже для общинного центра…

— Вам нужно отдельное здание для школы? Если вы уберете школу из храма и перенесете ее в отдельное здание, так для чего вы будете использовать храм? Для нескольких дней в году? Это расточительство. А центр? Или здесь, в Барнардс-Кроссинге, вам нужен центр, чтобы в нем мальчишки играли в баскетбол? В большом городе, где ни у кого нет дворов и полно ребятишек, а на улице играть опасно, — это да. Но здесь — разве вам нужно место, где будут играть ребятишки?

— Может, вы и правы…

— Помните, рабби — просто строить, лишь бы что-то построить, это глупо. Пусть лучше на этом месте растет божья травка и цветочки.

И тут рабби осенило.

— Вы правы, мистер Горальский. Но есть одно здание, которое нам действительно нужно. — Глядя на старика, он осторожно произнес: — Мы могли бы поставить эту капеллу на нашем кладбище. Ее можно сделать меньше, если планировка того требует, но общий замысел будет тот же. И это было бы особенно уместно потому, что ваша жена была одной из первых, кого там похоронили…

Изборожденное морщинами лицо Горальского расплылось в улыбке.

— Рабби, рабби, на этот раз вы попали в точку! Тот же проект, может быть, чуточку меньшего размера — это будет подходящее здание для кладбища! И я бы хотел сделать там ограду, посадить цветы, может быть, деревья… Мемориальное кладбище Ханы Горальской… Это будет как сад! — Но вдруг лицо его помрачнело. — А как же мой зарок, рабби? Я пообещал, что это будет пристройка к храму здесь, в Барнардс-Кроссинге. Я даже в мыслях представил себе здание Мортона Шварца…

— Но разве ваш зарок касался конкретного расположения зданий? Вы дали зарок пожертвовать храму здание, мемориал вашей жены… — Рабби остановился, увидев, что старик качает головой.

— Послушайте, рабби, вы что думаете, я давал зарок так, будто клялся перед нотариусом? «Я, Мозес Горальский, настоящим обещаю…» Нет. У меня в голове проходили всякие картины, чувства, мысли — не слова, вы понимаете? Но я знаю, что я пообещал, — добавил он упрямо.

Рабби задумчиво кивнул. Конечно, старик не формулировал свое обещание словами. Он стар, достаточно богат, ему нелегко заставить себя поменять решение, даже если он и согласится, что другое — кладбищенская капелла — будет гораздо полезнее и уместнее. Рабби поднялся со стула и снова начал расхаживать по комнате. Горальский терпеливо ждал.

Чем больше рабби обдумывал этот план, тем больше он ему нравился. Он не хуже Марвина Брауна понимал значение кладбища для конгрегации. И это позволило бы Мортону Шварцу построить свое здание — пусть не точно так, как он задумал, но очень близко к этому. А старик создал бы настоящий мемориал в память своей жены. Проблема была в том, как разрешить мистеру Горальскому сделать то, чего ему на самом деле хотелось.

Рабби остановился перед книжным шкафом, и его взгляд упал на толстые тома в кожаных переплетах — его экземпляр Талмуда. Выбрав один том, он сел за стол и стал его перелистывать, пока не нашел нужное место. Он повернулся лицом к Горальскому.

— Я в начале говорил вам, что если ваш зарок связан с выполнением чего-то дурного, то вы от него освобождаетесь. Помните?

— Помню. А что, построить здание Шварца — это грех?

Рабби улыбнулся.

— Я считаю, что в этом конкретном случае, мистер Горальский, следует применять закон шатнес.

— Шатнес? Но это разве не про одежду — что нельзя смешивать лен и шерсть?

— Это его обычное толкование. Но это правило упоминается в Библии в двух местах — в книге Левит и во Второзаконии. Почему в двух? Когда Библия говорит об одном и том же дважды, это может означать либо то, что это правило очень важно, либо то, что оно может иметь еще одно значение. В книге Левит оно объединено с предписаниями не разводить вместе скот разных пород, а также не засевать поля двумя сортами семян. Во Второзаконии — с предписаниями не засевать виноградник разными семенами и не запрягать в плуг вместе быка и осла. — Голос рабби приобрел талмудистскую распевность и монотонность. — Так вот, если бы эти два отрывка звучали совершенно одинаково, можно было бы утверждать, что это подразумевает важность данного правила и необходимость его строгого соблюдения. Но поскольку оно в каждом случае подается вместе с двумя другими, а они в книге Левит иные, чем во Второзаконии, то мы можем толковать это предписание как запрет на любое смешивание двух разнородных вещей. — Рабби откинулся на спинку кресла. — Вы можете сказать: а где же предел применения этого правила? Ведь мы пользуемся многими сочетаниями разнородных вещей: обувью, сделанной из кожи и резины, домами из дерева и камня… Значит, если мы нарушаем конкретное правило, нам необходимо какое-то мерило. И какое мерило подсказывает нам логика? Да конечно же, одно: кажется ли нам это неправильным. Для чего же еще Господь дал нам разум, как не для того, чтобы мы им пользовались? Ваше первое ощущение от проекта Шварца было таким: эти два здания относятся к разным стилям, и объединять их было бы неправильно. Это беспокоило вас с самого начала. И вот мое решение: это пример шатнеса, а следовательно, подлежит запрету.

Старик поскреб в затылке. Потом его морщинистое лицо расплылось в широкой улыбке, выражающей глубокое восхищение:

— А на кладбище можно, там оно будет стоять отдельно! Это, конечно, пилпул, но знаете что, рабби? Все вдруг встало на свои места!

Примечания

1

Амида — основная молитва каждой из трех ежедневных обязательных служб — утренней, дневной и вечерней. (Здесь и далее примечания редактора.)

2

Верховные праздники — десять дней покаяния — дни между еврейским Новым годом (Рош ха-Шана) и праздником Йом-Кипур.

3

Тора — Пятикнижие Моисея, первые пять книг Библии.

4

Консервативное движение в иудаизме возникло в середине XIX века в Германии как реакция на реформистский иудаизм, возникший там же в начале XIX века. Условно говоря, консервативный иудаизм находится между ортодоксальным и реформистским (более либеральным) направлениями современного иудаизма.

5

Кашрут — законы, изложенные в Библии и Талмуде, разрешающие или запрещающие к употреблению определенные виды (а также происхождение, способы приготовления и употребления) продуктов питания. В более широком смысле — категория праведности.

6

День искупления, или Судный день (Йом-Кипур) — самый важный праздник в еврейской традиции, день покаяния и отпущения грехов; в этот день соблюдается строгий 25-часовой пост, в течение которого нельзя ни есть, ни пить.

7

Шабат — суббота. Понятие субботы — одна из основ иудаизма. Основное предписание — «не трудись в день седьмой» — входит в Десять заповедей и несколько раз повторяется в Торе. Начало празднования шабата — в пятницу, с появлением первой звезды.

8

Коль-нидрей — первая молитва в Йом-Кипур.

9

Хадасса — женская благотворительная сионистская организация в США.

10

Китл (идиш) — простая белая одежда, которую женатый мужчина надевает в Йом-Кипур как символ отрешения от земной суеты и обращения мыслями к Богу.

11

Свиток — рукописный текст Торы в виде свитка, используемый во время служб в синагоге.

12

Конгрегация — прихожане, паства, здесь: верующая часть еврейской общины города.

13

Талес (идиш) — талит (иврит) — шелковая или шерстяная накидка, еврейское молитвенное облачение.

14

Пилпул — диалектические рассуждения, казуистика (прием, применяемый при изучении Талмуда).

15

Кейп-код — архитектурный стиль: дома коттеджного типа с щипцовой крышей.

16

Миньян — кворум из десяти взрослых евреев, необходимый для совместной молитвы.

17

Кадиш — молитва скорбящего по умершим.

18

Мишна — записанный и кодифицированный во II в. н. э. Устный Закон (еврейское право), полученный Моисеем на горе Синай одновременно с Торой.

19

Ковчег Завета — ларь, в котором хранились Скрижали Завета (две каменные плиты, на которых были начертаны Десять заповедей, данных Моисею Богом). В современной синагоге — место для хранения свитков Торы, часто на помосте, с которого раввин читает проповедь.

20

Авраам, ведя своего сына Исаака, чтобы принести его в жертву Всевышнему, бесстрашно вошел в реку для очищения.

21

Шофар — ритуальный бараний рог.

22

Кивание — общественная организация в США и Канаде, объединяющая в основном представителей среднего класса — бизнесменов и членов их семей — и имеющая клубы по всей стране, особенно в небольших городках.

23

В Библии Ионафан (англ. Джонатан) — сын царя Саула, друг Давида.

24

Хэт — грех (иврит), хэти — мой грех.

25

Чтения — чтение Торы во время службы — почетная привилегия, которая может быть предоставлена любому взрослому еврею.

26

Бар-мицва — букв, «сын заповеди» — ритуал, знаменующий вступление мальчика, достигшего тринадцати лет, в религиозное и правовое совершеннолетие.

27

Смолл (англ.) — маленький.

28

Your name is mud (англ., букв. — имя тебе грязь) — твоя репутация загублена.

29

Пинта (американская) — 0,47 литра.

30

Манхэттенский проект — кодовое название работы по созданию первой атомной бомбы в США в период 2-ой мировой войны.

31

Маймонид (Моше бен Маймон, Рамбам) (1135–1204) — выдающийся еврейский философ и врач, комментатор Торы, талмудист. Родился в Испании, с 1165 г. жил в Египте, был придворным врачом султана Салах-ад-Дина. Автор знаменитого труда «Путеводитель колеблющихся».

32

Comme ci, comme ça (франц.) — по-разному, и так и этак.

33

Гут шабес (идиш) — хорошей субботы.

34

По Фаренгейту (по Цельсию — 38,5).

35

Форест-Лон (Лесная поляна) — мемориальный парк в Лос-Анджелесе, самое большое в мире кладбище, где похоронены Уолт Дисней и многие другие голливудские знаменитости.

36

Смиха — присвоение звания раввина, рукоположение.

37

Виленский гаон — Элияху бен Шломо Залман (1720–1797) — величайший из виленских (Вильно, Вильнюс) талмудистов, получивший почетный титул «гаон» — гений (иврит).

38

1 галлон (американский) — 3,785 л.

39

Reductio ad absurdum (лат.) — доведение до абсурда (как способ доказательства).

40

Лоуэллы и Кэботы — две известные старинные семьи из штата Массачусетс. Кэботы пользовались немалым политическим влиянием.

41

Шикса — (идиш) нееврейка.

42

Штетл (идиш) — еврейское местечко в черте оседлости в царской России.

43

Шойхет — резник, человек, имеющий право умерщвлять животных, чтобы мясо было кошерным (чистым, годным к употреблению).

44

Хай — см. стр. 15.

Слово хай, что значит жизнь.

45

Айзек (Ицхак, Исаак) — сын Авраама, которого, по велению Бога, он собирался принести в жертву.

46

Ханука — праздник огней, которые зажигают в честь чуда, происшедшего при освящении Храма после победы Маккавеев над греками: масло для светильника, которого должно было хватить на один день, горело восемь дней.

Content

Гарри Кемельман
В субботу рабби остался голодным

От издателя

Об авторе

Как возник рабби Смолл Предисловие Гарри Кемельмана

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Примечания