Сергей Майдуков

Смертельный вояж

Глава 1

Интуиция подсказывала ему: «Не ходи сегодня на работу, не ходи! Ты болен. Оставайся дома — и избежишь крупных неприятностей».

Но кто прислушивается к внутреннему голосу? Его заглушают старые мысли о главном: «Что купить? Где взять денег? Как провести выходные? Не опоздать бы. Не забыть подзарядить мобильник. Хватит на сегодня кофе! Туфли нужно менять. И к зубному врачу пора…»

Одним словом, не прислушался Глеб к внутреннему голосу, хотя тот не просто увещевал, а и организовал общее недомогание. Глаза резало, словно в них насыпали песка, голова раскалывалась, во рту было сухо и противно. К тому же всю ночь Глеба мучила бессонница, и теперь его неудержимо клонило в сон. Ему стоило больших усилий не отключиться прямо в инкассаторском микроавтобусе, размеренно покачивающемся из стороны в сторону.

Рядом с ним сидел напарник Костя, нынешним утром, как назло, непривычно молчаливый. Обычно, пока они доезжали до первого банкомата, Костя успевал рассказать десяток новых анекдотов и выпить пару стаканчиков крепчайшего кофе из любимого китайского термоса с журавлями. Но сегодня он почему-то предпочел обходиться без кофеина и, глядя перед собой, напряженно о чем-то размышлял.

Василий, сидевший за рулем, не принадлежал к числу разговорчивых людей, так что и от него проку было мало. Зато он был человеком дисциплинированным и ответственным — на такого всегда можно положиться. Глеб любил, когда их смены совпадали. В работе инкассатора очень важно, кто с тобой в паре, ведь промедление напарника может стоить тебе жизни: немного замешкается — и ты труп, холодный и безразличный. Ни сонливости, ни головной боли. Но, наверное, на том свете не так уж хорошо, раз туда никто особо не спешит. А может, никакого «того света» не существует? И есть только этот — не слишком уютный, непредсказуемый и опасный?

Он взглянул на Костю, собираясь поделиться с ним своими мыслями, но решил, что не стоит: парню было явно не до философских рассуждений. Что-то с ним творилось не то. Сегодня он был просто не похож на себя.

С Костей Глеб работал в паре всего пару месяцев, но тот уже успел ему понравиться: веселый, остроумный, дружелюбный. Когда целый день таскаешься в двенадцатикилограммовом бронежилете и спецформе, которая весит не намного меньше, такие качества очень важны. С хорошим приятелем время пролетает быстрее, а интересный разговор помогает не свихнуться от нервного напряжения и унылого однообразия.

Присмотревшись, Глеб заметил, что по вискам побледневшего напарника стекают капли пота.

— Эй, с тобой все в порядке?

— А? — вздрогнул Костя, не сразу сообразивший, кто его окликает и зачем.

— С тобой все в порядке, спрашиваю? — повторил Глеб.

— А что?

— Мокрый весь. Не заболел случайно?

— Нет. — Костя вытер струйку пота и облизал пересохшие губы. — Вчера на ужин купил плов в магазине и, видать, отравился. — Он вымученно улыбнулся и добавил: — Узбекский, блин! Всю ночь в сортир бегал.

— Как тебя пропустили на смену? — Глеб осуждающе покачал головой. — Ты сегодня точно не в лучшей форме.

— Не волнуйся, я тебя не подведу. — Костя хлопнул его по плечу. — Скоро пройдет, обычное отравление. Говорю же, узбекский плов. У них небось так принято, у узбеков. Организм очищают.

— Пора тебе с магазинной едой завязывать, — с притворной строгостью произнес Глеб. — А то так и ноги протянуть можно.

— Понятно, что не все так ловко устроились, как ты! — Костя через силу усмехнулся. — Твоя тетка так готовит, что пальчики оближешь. До сих пор ее пирожки вспоминаю. — Он сделал вид, что глотает слюнки, и это получилось несколько театрально. — Если снова напечет таких, не жадничай, прихвати на смену.

— Договорились, — кивнул Глеб, не сводя глаз с напарника, которого буквально бил озноб. — Вот только не пойму, как ты о еде думать можешь? У тебя зубы на всю машину стучат.

— Не боись! — с деланой удалью произнес Костя. — Прорвемся.

— Как скажешь. — Глеб пожал плечами. — Но, если после обеда тебе не станет лучше, я тебя сам домой отправлю.

Отвернув рукав, Костя взглянул на часы.

— К тому времени все будет позади. — Уголок его рта нервно дернулся. — Обещаю.

— Ладно. — Глеб неохотно кивнул. — Но в следующий раз в таком состоянии со мной на смену не выходи.

— Не выйду.

Костя снова уставился невидящим взглядом перед собой. Его лоб блестел от пота, язык безостановочно облизывал сухие воспаленные губы.

Неожиданно перед мысленным взором Глеба всплыла картинка из далекого прошлого, врезавшаяся в память на всю жизнь. Он вспомнил лицо своего боевого товарища Юрчика перед броском на Косово. Тогда стоял жаркий июнь, но Юрчика бил озноб, а по его вискам стекал пот — совсем как сейчас у Кости. Юрчик побледнел, от страха у него то и дело хватало живот, так что приходилось каждые десять минут бегать в кусты. Глеб тоже боялся, но находил в себе силы держаться и даже подшучивать над товарищем.

Позже, вспоминая случившееся, он сожалел о своем неуместном смехе и шутках, думал, что, если бы удалось вернуться в тот день, он просто держался бы рядом с Юрчиком, сказал бы, как много тот значит для него и как он благодарен судьбе за их дружбу. Но не в человеческих силах изменить прошлое. Да что говорить о прошлом, если даже в настоящем мы как слепые котята! А еще пытаемся планировать будущее, которое скрыто за семью печатями. Юрчик вон жениться собирался после дембеля. Детишек, говорил, будет у них четверо — три пацана и одна дочурка. Где те детишки? Где их несостоявшийся отец?

Эх, Юрчик, Юрчик…

Он стал для Глеба старшим братом, которого у того никогда не было. Они все делили пополам и не имели секретов друг от друга. Каждый был уверен, что если его убьют, то другой выполнит последнюю просьбу погибшего, в чем бы она ни заключалась. Только Юрчик ни о чем не попросил. Не успел.

Высокий и нескладный, он понравился Глебу сразу. В нем не было даже намека на хитрость и жадность, которые Глеб ненавидел в людях больше всего. Юрчик был не по возрасту умен, можно даже сказать — мудр. К двадцати с небольшим годам он выработал особую философию, которой придерживался до последнего вздоха.

Больше всего Глебу запомнились слова, сказанные Юрчиком в первый день знакомства: «Если хочешь узнать, можешь ли доверять человеку, то просто доверься ему». Так они и поступили. Просто вверили друг другу свои жизни. Они умели не на словах, а на деле жертвовать собой. Такое случалось не раз. Но в жизни бывают моменты, когда ты не в силах защитить близких и любимых. Даже если готов без колебаний принять их участь.

Воспоминания Глеба о самой страшной ночи в его жизни были неясными, словно он смотрел на происходящее через грязное стекло, которое невозможно протереть. И только некоторые моменты — вроде того, как бледный Юрчик вытирает пот со лба, — виделись четко, словно случились минуту назад.

В ту ночь их батальон получил приказ захватить аэродром Слатина, к которому они проделали марш-бросок длиной в шестьсот двадцать километров. И когда измученные десантники наконец оказались в назначенном месте, то выяснилось, что расслабляться рано. Вокруг раздавалась беспорядочная стрельба, слышались разрывы гранат, небо непрерывно освещалось зарницами взрывов и трассами пуль. Грохот, темнота и хаос — таким запомнился Глебу тот ночной бой. Сербы отходили, оставляя боеприпасы и убитых. Бойцы албанской освободительной армии атаковали их со всех сторон — так гончие травят смертельно раненного зверя. С минуты на минуту десантники ожидали приказа вступить в бой, а усталость была такой, что все буквально валились с ног. Некоторые засыпали с саперными лопатами в руках прямо на дне недорытых окопов.

Глебу представилось полуразрушенное здание аэропорта с зияющими в крыше дырами, через которые он позже смотрел на звезды. Он отчетливо помнил свист шальной пули, пролетевшей над ухом и опрокинувшей Юрчика, который, улыбаясь, устанавливал знамя ВДВ в окне аэропорта. Это произошло так внезапно, что Глеб не успел отреагировать, хотя славился молниеносной реакцией. Случившееся осталось в его сознании как серия фотоснимков. Вот друг стоит с развевающимся на ветру знаменем, а вот он уже лежит навзничь, бессмысленно шаря по бетонному полу руками. В последние мгновения своей жизни Юрчик прошептал склонившемуся над ним Глебу: «Знаешь, наш мир — это хорошее место, и мне совсем не хочется покидать его». С этим воспоминанием, похожим на неутихающую боль, Глеб и жил. Когда было совсем плохо, он вспоминал о том, как Юрчику не хотелось уходить отсюда, — а значит, жизнь нужно ценить в любых ее проявлениях. Потому что миг расставания с ней неизбежен…

— Приехали!

Громкий голос Кости вывел Глеба из задумчивости и заставил поморщиться.

— На выход!

Когда микроавтобус остановился у входа в торгово-развлекательный центр «Октопус-Гарден», Глеб взял мешок для денег и спрыгнул на асфальт. Некоторые инкассаторские фирмы уже перешли на ручные сейфы. Похитить подобную стальную штуковину не так заманчиво, как мешок с деньгами. Чтобы открыть бронированную дверь, нужны специальные ключи. Если же сейф просто взломать, то он зальет содержимое несмываемой краской, превращающей деньги в бесполезные фантики. Но фирма Глеба работала по старинке, собирая деньги в мешки, что делало работу инкассаторов сложной и опасной.

Они были заманчивой добычей для преступников — трое мужчин, вооруженных пистолетами для ближнего боя. Если какой-нибудь умник додумается посадить на крыше снайпера…

Глеб тряхнул головой, прогоняя мрачные мысли. Только они никуда не делись, потому что небо было пасмурным и неприветливым, как будто дулось за что-то на людей. Пахло приближающимся дождем. Глеб заметил, что без конца зевает, словно рыба, вытащенная из воды. Но прохлада торгового центра немного взбодрила его. Да и Костя, шедший рядом, оживился и перестал вытирать потный лоб.

Возле нужного банкомата он остановился, повернувшись лицом к залу, чтобы держать посетителей в поле зрения. Глеб присел, открыл банкомат, извлек контейнер с деньгами и привычными, точными движениями уложил их в мешок.

— Готово, — сообщил он Косте, закрывая банкомат. — Можем идти.

За те минуты, что они провели в магазине, начался дождь. Асфальт почернел, остро запахло намокшей пылью. Прохожие прятались под навесами или раскрывали над собой разноцветные зонты. Машины проносились по лужам с шипением, как будто что-то жарилось на гигантской сковородке. Глебу почему-то вспомнились церковные байки про пекло. Если бы оно существовало, то там стояло бы такое же непрекращающееся шипение…

Глеб шел первым, держа мешок с деньгами, а Костя прикрывал его сзади. Им предстояло преодолеть двадцатиметровое расстояние примерно за пятнадцать секунд. Иногда эти секунды кажутся вечностью. Именно так они воспринимались сейчас Глебом. Хотя он не мог объяснить даже самому себе, почему весь день ощущал сильное напряжение. Может быть, потому, что Костя выглядел сегодня странным и каким-то фальшивым? Он что-то замышляет? Снюхался с бандитами?

Нет, о возможном предательстве напарника даже думать не хотелось. Глеб мысленно отругал себя за излишнюю подозрительность. Но тревога не прошла, продолжая потихоньку грызть его изнутри. Успокаивало только то, что до конца рабочего дня было еще далеко. Ведь всем известно, что в начале дня грабить инкассаторскую машину не имеет смысла: риск велик, а выручки немного. В первые часы работы напасть могут только дилетанты, а с ними бывшие военные, из которых в основном и набирают инкассаторов, справятся без труда. Главное — не терять бдительности и иметь рядом надежного напарника, который прикроет тебя в случае нападения. Но почему-то сегодня Глеб не мог полностью расслабиться и положиться на Костю.

Тем не менее работа продолжалась, потому что ее, как и жизнь, на потом не отложишь.

* * *

Ближе к обеду легкий дождик превратился в настоящий летний ливень, когда на лужах вздымаются пузыри, быстрые потоки несут мусор вдоль дорог, а земля, захлебываясь, не успевает выпить всю отмеренную небом воду. Как ни стараются горожане спрятаться от проливного дождя под зонтами, все равно промокают насквозь. Кошки прячутся в подвалы и сверкают оттуда желтыми глазами. Бездомные собаки с обвисшей мокрой шерстью на грязных животах жмутся к людям на остановках, и глаза псов так печальны, что никто не гонит их прочь. В такую погоду пешеходы завидуют тем, кто в автомобилях.

Машина инкассаторов промчалась мимо остановки, и Глеб с радостью отметил про себя, что никто не возмутился им вслед: Василий вел осторожно, чтобы случайно не забрызгать прохожих. Глеб всегда внутренне сжимался, если замечал, что кто-то ведет себя по-хамски, и мысленно поблагодарил Василия, старательно объезжавшего лужи. Несмотря на внешность настоящего громилы, водитель обладал деликатностью выпускницы пансиона благородных девиц. Он никогда не забывал сказать «спасибо» и «пожалуйста», а если приходилось обедать вместе, старался брать кусочки поменьше и попостнее. Хороший парень! Жаль, лишнее слово из него клещами не вытянешь.

Глеб уставился в затылок Василия. С таким не поболтаешь, чтобы прогнать скуку, а время, как назло, тянулось невыносимо медленно. Скорее бы день закончился, чтобы можно было с чистой совестью и легким сердцем отправиться домой. Уютный вечерний свет, приглушенное бормотание телевизора, какие-нибудь теткины вкусности под рукой…

Глеб бросил взгляд на часы и покосился на Костю, по-прежнему бледного и рассеянного.

— Может, у тебя температура? — поинтересовался он, скорее пытаясь завязать разговор и скоротать время, чем из искреннего беспокойства. — Подхватил какой-нибудь грипп новомодный: птичий или там… лошадиный. — Отметив про себя, что неуклюжая шутка никого не развеселила, Глеб сменил насмешливый тон на серьезный. — Как себя чувствуешь вообще?

— Уже лучше, — ответил Костя. — Можем поменяться ролями: я собираю урожай, а ты меня прикрываешь.

— Ты точно этого хочешь?

— Говорю же, — занервничал Костя, — со мной все в порядке! Проблем не будет.

От разговора Глебу ни легче, ни веселее не стало, и он решил попусту не болтать. А самый лучший способ убить время — как следует подкрепиться. Сегодня обед ему собирала тетка, поэтому содержимое судка получилось обстоятельным: ту́шенный в сметане кролик, рис с овощами и свекольная икра. Все это выглядело очень аппетитно, но есть, как назло, совсем не хотелось. Глеб ковырялся в судке складной вилкой до тех пор, пока Костя не проворчал:

— Слушай, есть такая поговорка: не хочешь жрать, не мучай брюхо.

— А ты? — предложил Глеб.

— Мне лучше повременить, — отказался Костя. — До полного восстановления организма.

Не настаивая, Глеб закрыл крышку судка и убрал его в сумку. Плохое предчувствие усилилось. Некстати вспомнилось, что бойцы перед боем старались не есть, опасаясь осложнений при пулевом ранении в живот. Не потому ли Костя, славящийся обжорством, отказался от угощения?

Нет, вздор! У страха глаза велики!

Успокаивая себя таким образом, Глеб сосредоточился на работе.

Еще несколько объектов было отработано без сучка без задоринки. Утомленное за день солнце катилось к горизонту, приближался конец трудового дня. Глеб чувствовал себя выжатым как лимон: ему приходилось быть вдвойне внимательным, потому что состояние напарника к вечеру опять ухудшилось. Пот снова катился по его вискам, появилась испарина над губой, глаза лихорадочно блестели, речь стала сбивчивой. Глеб не мог понять почему, но даже Костин голос сегодня раздражал его, не говоря уж о манере непрерывно облизывать пересохшие губы. Сегодня Костя не вызывал у Глеба ни симпатии, ни доверия, поэтому он наблюдал не только за окружающей обстановкой, но и за напарником.

Взвизгнув тормозами, микроавтобус остановился возле очередного отделения банка.

— Слава богу, последний объект на сегодня, — пробурчал Глеб, открывая дверь. — Устал как собака. Врагу не пожелаешь такой работенки.

Костя усмехнулся, выпрыгивая из машины вслед за ним.

— Считаешь, все так плохо?

— Считаю, что могло быть и лучше.

— Главное, чтобы хуже не стало…

— Не каркай, а? Без тебя тошно.

Костя, прищурившись, посмотрел на него, словно собираясь сообщить что-то важное, но передумал. Глеб бросил на напарника холодный взгляд и вошел в дверь.

Покончив с инкассацией, они покинули банк, провожаемые завистливыми взглядами служащих, которым наверняка тоже хотелось на волю.

Глеб вышел первым и настороженно осмотрелся. Улица была практически безлюдной, зато припаркованных машин было много, и за их тонированными стеклами мог прятаться кто угодно.

— Давай!

Глеб пропустил Костю вперед и, следуя за ним, украдкой изучал напарника. То, что он видел, ему определенно не нравилось. В Косте не было обычной вальяжной расслабленности — и походка, и какая-то скованность в движениях, и наклон спины заставляли заподозрить, что он готовится к прыжку или бегству. Но куда ему прыгать или бежать, если он не спортсмен, а инкассатор? Что он задумал? Почему то потеет, то трясется? И почему не смотрит по сторонам, словно знает, что ничего не случится?

Или знает, что как раз случится?

Не сбавляя шага, Глеб расстегнул кобуру на бедре и положил ладонь на прохладную рукоятку пистолета. На мгновение стало неловко, что он настолько не доверяет напарнику, но затем он успокоился мыслью о том, что береженого Бог бережет.

Они подошли к микроавтобусу, и тут же раздался щелчок — привычный звук разблокированных Василием дверей. А дальше были сплошные неожиданности.

Уронив мешок с деньгами на асфальт, Костя прыгнул внутрь, и Глеб услышал сухой резкий треск, который не мог спутать ни с чем: прозвучал выстрел. В следующее мгновение, как при замедленной съемке, он увидел лицо развернувшегося Кости и направленный на себя пистолет.

Глеб отреагировал молниеносно, выстрелив ему в правое плечо. Костя выронил оружие, схватился за руку и, скрутившись от боли, вывалился наружу.

Глеб оглянулся. К нему бежали двое — наверняка Костины сообщники. Они даже не потрудились надеть маски, настолько были уверены в себе или обдолбаны наркотиками. Первый, коренастый, с лицом, похожим на недопеченный блин, на бегу целился в Глеба. Второй, не настолько тупой, остановился, прежде чем выстрелить.

Пригнувшись, Глеб услышал, как пуля с разочарованным стоном срикошетила от борта фургона. Раздались еще два выстрела, но ни один не достиг цели.

Сидя на корточках, Глеб пальнул в круглолицего и со злорадным удовлетворением увидел, как того отбросило в сторону — прямо на капот стоявшего рядом автомобиля. Второй упал на колено, готовясь открыть прицельный огонь.

Состязаться с ним в меткости Глеб не стал, как не стал добивать стонущего Костю. Подхватив мешок с деньгами, он нырнул в микроавтобус. Тут-то пуля его и достала. Было ощущение, будто ломом саданули под ребра.

Ловя ртом воздух, Глеб заперся изнутри и пополз к водительскому сиденью.

— Василий! Вася, ты как?

Ответа не было. Снаружи еще пару раз выстрелили, и стало тихо, если не считать криков осмелевших зевак. Сквозь лобовое стекло Глеб увидел, как рядом сорвалась с места и, виляя, понеслась по улице неприметная темно-синяя машина. Костю преступники с собой не прихватили. Но Глебу не было до него дела. Сейчас его волновал только Василий.

Водитель сидел не как обычно, а привалившись к окну, и голова его бессильно склонилась к плечу. Стекла и обшивка были забрызганы мелкими темно-красными каплями, как если бы кто-то давил здесь спелые вишни. У Глеба перехватило дыхание. Впрочем, трудно дышать ему стало еще после того, как его продырявил налетчик.

— Василий, — позвал он, осторожно прикасаясь к неподвижному плечу, — отзовись! Не надо умирать! Не вздумай умирать, ладно?

Но тот оставался глух к просьбам и уговорам. Он уже сделал свой выбор. Безвозвратный и окончательный. Тормошить его было бесполезно.

— Прости, брат, — прошептал Глеб, закрывая ему глаза. — Не успел я, прости…

Из уголка рта Василия сбежала струйка крови, как будто он попытался сказать что-то в ответ, но не смог. Глеб часто заморгал, стараясь справиться с комком, подступившим к горлу. Сперва Юрчик, теперь Василий… Все как сговорились! Сами уходят, а его бросают. Живи, мол, как знаешь. Нам пора.

Чтобы не заплакать, Глеб изо всех сил врезал кулаком в перегородку и тут же, задохнувшись, скорчился от боли. Не в кулаке — в левом боку. Туда будто пылающий факел приложили, так жгло. Пуля, мать ее хлоп! Внутри засела или насквозь прошла?

Пытаясь определить это, Глеб приложил к ране ладонь, но не нащупал ничего, кроме липкой горячей крови. Рубаха и брюки успели промокнуть насквозь, в левой туфле хлюпало.

«Вот загнусь сейчас от потери крови — и к вам!» — пообещал Глеб Юрчику и Василию, но вместо этого нажал на кнопку сигнала тревоги. Жест совершенно ненужный: к месту налета уже спешили — завывание сирены отчетливо выделялось на фоне городского шума.

Услышав стук снаружи, Глеб сказал: «Сейчас», но тут же забыл о своем намерении добраться до двери. Его уносило в черный, непроглядный мрак. Там было страшно, но зато не больно.

И Глеб отдался течению. У него не осталось сил терпеть боль.

Глава 2

Глеб лежал, не в силах открыть глаза. «Может, я покойник? — думал он. — Может, мне их закрыли, как я — Василию? Веки такие непослушные и тяжелые…»

Слабо поворочавшись, Глеб чувствовал под собой пружинящий матрас и в меру мягкую подушку, как он любил. Это была его подушка — он узнал ее по запаху. А еще пахло свежей выпечкой. В мире ином не могло быть подобных ароматов. Не станут же ангелы кормить пирогами и пышками тамошних обитателей! Не говоря уже о чертях. Значит…

«Значит, я дома!» — окончательно понял Глеб.

Он с трудом поднял веки и убедился, что находится в квартире тети Тани.

«Слава богу, — пронеслось в голове. — Не в больничной палате. Заштопали и выписали. Наверное, цену за лечение и уход заломили такую, что у бедной тети дар речи пропал. Теперь она меня сама выхаживать будет. И это здорово. Под ее присмотром я живо пойду на поправку!»

Глеб не любил больницы и госпитали. Запах медикаментов, усталое безразличие или фальшивая участливость врачей, безвкусная еда и громыхающие железные кровати — все это, казалось, уничтожало малейшие шансы на выздоровление. Поэтому он, хотя горячая боль в боку никуда не делась, улыбнулся. Не зря же говорят, что дома и стены помогают. Родные стены со слегка выгоревшими обоями и привычными картинками в рамочках. Тетя Таня обожала всяческие финтифлюшки и любила украшать свое жилище. А Глеб любил тетю и относился к ней как к матери. Она была его единственным родным и близким человеком.

Родителей Глеб потерял еще в шестилетнем возрасте. Они оставили его с тетей Таней, сестрой матери, а сами укатили отдыхать к Черному морю. В этом не было ничего нового, они часто так поступали — не стесняясь наслаждались жизнью и обществом друг друга. В то лето мать только получила водительские права и убедила отца, что машину поведет она. Отец не спорил, потому что очень хотел выпить пива в придорожном кафе. Глеб слышал их разговор, когда они собирались. «Тебе руль, а мне бокал… Нет, даже два! — радовался отец, предвкушая отдых и свободу. — Заслужил, черт возьми! Целый год пахал, головы не поднимая».

Остальное пришлось додумывать, потому что никто, кроме родителей Глеба, не знал, как все произошло на самом деле.

Как правило, из дома они выезжали рано утром, чтобы до темноты быть у моря. В тот вечер шел проливной дождь и дорога блестела, отражая огни автомобильных фар. Родители не доехали до цели всего пару километров. Следствие установило, что мать не справилась с управлением, а отец был на заднем сиденье — вероятно, спал после двух бокалов пива, о которых так мечтал. Их машина слетела в кювет. Все. Точка. Больше Глеб их не видел.

Спасибо тете Тане, она вытащила Глеба из трясины отчаяния, в которую он был готов погрузиться с головой. Поставив крест на личной жизни, она взялась за опеку над племянником со всей страстью молодой бездетной женщины. И он на собственном опыте узнал, что любовь близких не портит человека, не делает его эгоистичным или избалованным. Портит как раз отсутствие любви, что родители стараются компенсировать вседозволенностью. Глеб понимал, что тетка посвятила ему всю себя, и ценил это. Знал он и то, что, если понадобится, без колебаний отдаст жизнь за эту маленькую, щедрую на ласку женщину.

Повзрослев, Глеб какое-то время снимал квартиру, но часто получалось так, что ужинать и обедать он заявлялся к тетке. После еды, как правило, хотелось выпить чаю и поболтать о том о сем, а не возвращаться в холодную пустую квартиру. Тетке тоже было одиноко. И, принимая во внимание все это, они решили, что вместе жить веселее и удобней. По крайней мере, до тех пор, пока Глеб не встретит женщину, с которой захочет связать жизнь. Одна такая появилась, но теперь она принадлежала другому. Вспомнив о ней, Глеб невольно нахмурился.

Родители, друзья, любимые… Почему жизнь устроена так, что мы постоянно кого-то теряем? А однажды теряют нас… Столько горя, столько душевной боли… Физическую выдержать гораздо проще. Лучше десять огнестрельных ранений, чем боль душевная. Она ведь так до конца и не проходит, она всегда с тобой…

Глеб тяжело вздохнул. Но тут дверь в комнату тихонько приоткрылась, и он увидел тетю Таню. Она, близоруко щурясь, пыталась разглядеть, спит ли племянник.

— Входи, тетя, — слабым голосом позвал он. — Я не сплю.

— Глебушка! — Всплеснув руками, тетка торопливо подошла к кровати. — Как же ты меня напугал! Три дня ни словечка, и все лежишь, лежишь, а сам бледный, как… как…

Она не договорила, испугавшись неудачного сравнения.

— Все нормально, — улыбнулся Глеб. — Теперь наговоримся.

— Нет-нет! — еще сильнее встревожилась тетя. — Врачи сказали, тебе нужен полный покой.

— Покой нам только снится, тетя.

— Как рана? Болит?

— Пустяки. — Глеб прикоснулся к бинтам. — До свадьбы заживет, так что не волнуйся.

— Не волнуйся? — Тетя всхлипнула. — Ты предлагаешь мне не волноваться? Тебя ведь могли убить. Такого молодого, красивого…

— Тогда бы я уже не был таким молодым и красивым.

— Все твои шуточки! А вот мне не до них. Уволься из своей фирмы, прошу тебя. Там слишком опасно.

— Тетя, пожалуйста, не начинай этот разговор снова. Особенно сейчас. — Глеб с укоризной посмотрел на нее. — Ты же знаешь, что с неоконченным высшим не так-то легко найти работу.

— Ладно, не будем об этом, — кивнула тетя Таня и приложила ладонь к его лбу. — Сначала тебе нужно поправиться. Худой такой, горюшко ты мое…

Глеб почувствовал, как от избытка эмоций слезы наворачиваются на глаза, и, чтобы сдержаться, шумно втянул воздух.

— А чем у нас так вкусно пахнет?

— Суп грибной варю. — Тетка взяла с полочки градусник и, встряхнув, протянула Глебу. — Принесу обед, когда измеришь температуру.

— А без этого нельзя?

— Нельзя, дорогой племянник, не отвертишься.

Вздохнув, Глеб покорно сунул градусник под мышку. Тетка провела рукой по его волосам и вышла из комнаты. Сразу стало тихо и одиноко.

Слишком тихо и одиноко. Как если бы он все-таки умер.

Будь Глеб здоров, он бы нашел, чем заняться: полистал бы фантастику, послушал музыку, посмотрел какой-нибудь боевичок. Но встать не было сил, а шевелиться больно. Не оставалось ничего другого, как только размышлять о жизни. И воспоминания из далекого студенческого прошлого ожили в его затуманенном сознании…

* * *

Близился Новый год, пахло хвоей и мандаринами. Предвкушение праздника и волшебства охватило всех. Глеб не был исключением. Тогда он учился на четвертом курсе политехнического института, намереваясь стать физиком — может быть, даже знаменитым, кто знает. Его лучшим другом был песочно-рыжий одногруппник Вовчик Соколов. Поскольку они всегда и везде были вместе, их прозвали Глеб Жеглов и Володя Шарапов. «Место встречи изменить нельзя?» — непременно спрашивали друзья, увидев их вместе.

Им это даже нравилось. И в своей юношеской наивности они полагали, что так будет всегда. Но все изменилось, когда в их жизни появилась Рита Белякова, девчонка из параллельной группы. Очень скоро Глеб поймал себя на мысли, что она — потрясающе красивая, умная, добрая и, конечно, самая необыкновенная девушка из всех, кого он знал. Каждая ее родинка, каждая жилка казались ему верхом совершенства. А ведь именно с таких мелочей начинается большая любовь.

Глеб рисовал девичий профиль в тетрадях, на столах и стенах подъездов. Его неумолимо тянуло к Рите, но он никак не мог решиться признаться ей в этом и открыл свои чувства Володе, единственному верному другу. Если бы не это, все могло бы сложиться иначе. Но Глеб поступил так, как поступил, а сделанного не воротишь.

И дружбу, давшую трещину, не склеишь…

Глеб доверял Володе и не замечал, что тот ему завидует. В чем? Да поводов хватало.

К примеру, Глеб был привлекателен, если не сказать красив, хорошо сложен, немногословен, решителен. Он всегда выделялся среди сверстников, и девушки на него заглядывались. Володя же выглядел рядом с другом не лучшим образом: полноватый, неуклюжий и с головы до ног усыпанный веснушками. Таким парням приходится совершать много неординарных и ярких поступков, чтобы привлечь к себе женское внимание. Но в Володе не было ни смелости, ни решительности, поэтому он всегда оставался в тени друга. До знакомства с Ритой Глеб не проявлял большого интереса к девушкам: есть — хорошо, нет — ладно, обойдемся. Благодаря его равнодушию Володе часто доставались симпатичные подружки — пусть даже на одну ночь.

Когда в их компании появилась Рита, она, конечно, Володе сразу понравилась. Рита же не скрывала своей симпатии к Глебу. В тот далекий Новый год она стала его девушкой. Это произошло в темной комнате студенческого общежития, на чужой скрипучей кровати, в отблесках света автомобильных фар, блуждающего по голым стенам и потолку. А еще за стеной играла музыка. Достаточно громко, чтобы никто не услышал сдавленных стонов Риты. Они предназначались исключительно для ушей Глеба, и он запомнил их навсегда.

Утро первого января выдалось ослепительно-белым, солнечным. Его Глеб тоже запомнил на всю жизнь. Потому что этим великолепным утром Рита призналась ему в любви и пообещала стать его женой.

С тех пор для счастья им хватало общества друг друга, а Володя стал третьим лишним. После занятий влюбленные бежали в парк или в общежитие, проводили вместе выходные и строили планы на будущее. Никто не просил Володю не путаться под ногами, но все получалось как-то само собой: там, где двое, нет места третьему.

Но, как это порой случается, любовь сломалась от легкого удара. Глеб, с головой погрузившись в свои чувства, был не способен думать ни о чем и ни о ком, кроме Риты. Учеба все больше отходила на второй план, а он упорно не хотел замечать возникших проблем. Именно в это непростое время тетка, как назло, попала под сокращение и осталась без работы. Понимая, что без ее зарплаты им не прожить, Глеб решил устроиться охранником, а в следующем году продолжить обучение. Из-за вынужденного академического отпуска он стал реже видеться с Ритой и не сразу заметил, что она стремительно отдаляется от него. Их дороги расходились все дальше, и он ничего не мог с этим поделать, как ни старался.

Нужно было срочно исправлять положение. Как-то, получив щедрую премию, Глеб решил сделать Рите сюрприз и, потратив почти все деньги, купил ей целую охапку роз. Цветов было так много, что они не помещались в руках. В этом и состояла хитрость: Рита никак не смогла бы унести такой грандиозный букет и попросила бы Глеба проводить ее. Он не стал бы отказываться. Они не были близки уже почти месяц, а не разговаривали по душам и того больше. Глебу так хотелось пережить еще одну новогоднюю ночь с Ритой, пусть даже в мае!

Следуя своему замыслу, утром он ждал ее у входа в институт. К его удивлению, Рита пришла не одна, а под руку с Володей. Они не заметили Глеба. Сначала он даже обрадовался, увидев друга, с которым из-за работы теперь тоже виделся нечасто. Но его улыбка угасла, когда он увидел, что Володя, поправив Рите волосы, поцеловал ее в губы. По-хозяйски так. Словно губы эти безраздельно принадлежали ему. И все остальное, скрытое от посторонних взглядов…

А потом Рита приподнялась и тоже поцеловала Володю. В одну щеку, потом в другую. Они словно прощались, прежде чем войти в институт. Там ведь особо не поцелуешься.

Глеб почувствовал, как сердце заледенело и перестало биться. Незамеченный другом и любимой, он стоял как вкопанный, все сильнее сжимая колючие стебли. Шипы вонзались в пальцы, ранили в кровь ладони, но Глеб этого не замечал. Он словно загипнотизированный смотрел на Риту и Володю, никак не мог оторвать от них взгляда, как будто хотел сохранить в своем сознании навечно.

Глебу всегда казалось, что истории, в которых лучший друг уводит любимую девушку, банальны и избиты, и не верил, что такое может случиться с ним. Но поцелуи, которыми обменялись эти двое, свидетельствовали об обратном: они вычеркнули Глеба из своей жизни, и теперь он стал третьим лишним.

Глеб разжал окровавленные кулаки, и розы с тяжелым шорохом упали ему под ноги. Рита, словно почувствовав взгляд бывшего возлюбленного, повернула голову. Ее глаза встретились с глазами Глеба…

Глава 3

Рите показалось, что Глеб смотрит на нее так, будто она вонзила нож в его сердце и теперь он, продолжая стоять на ногах, умирает. Это было ужасно! Начиная отношения с Володей, она всегда боялась именно встречи с Глебом. Она надеялась, что этого удастся как-то избежать, но с нами всегда происходит именно то, чего мы боимся. Рита где-то слышала об этом, а теперь убедилась сама.

Минувшей зимой она не кривила душой, когда говорила, что любит Глеба. Он был ей близок, он был ей нужен, он был рядом. Но, когда они стали видеться только по выходным, ее чувства начали угасать. Долгая разлука не всегда укрепляет отношения, чаще она их разрушает. Володя же постоянно был под рукой и ассоциировался у Риты с Глебом. У него были те же шутки, те же темы для разговоров и, на первый взгляд, похожие взгляды на жизнь. Незаметно для себя Рита переключила внимание на того, кто был рядом. Володя казался настолько близким и понятным, что ее даже не особенно смутил первый поцелуй. Вот только утром после их первой ночи Рита долго сидела на кровати, поджав под себя ноги, смотрела в пустоту и качала головой. «Дура, ну ты и дура, — шептала она себе. — Что же ты натворила!»

Весь день Рита чувствовала мучительные угрызения совести и клялась себе, что этого больше не повторится. Но утром мы даем себе обещания только для того, чтобы вечером их нарушить. После второй ночи любви случилась третья, а за ними пришли и отношения, которые уже никто особо не скрывал, да и невозможно было скрыть. Нельзя сказать, что Рита любила Володю без памяти. Скорее он стал для нее сначала удачной заменой Глеба, а потом и привычкой. Полезной, как она считала.

Рита стремилась к стабильности и комфорту больше, чем ее ровесницы, потому что половину сознательной жизни провела в нищете. Под самым сердцем, вдали от любопытных глаз она хранила тайну своего детства, которую не доверяла никому.

Детство Риты прошло не так безоблачно, как ей хотелось бы. Она была плодом любви девушки-осетинки, работавшей на молокозаводе, и недавно освободившегося зека, который провел на воле всего пару месяцев. Ритину мать звали Эльвирой, она была невероятно красивой, поэтому неудивительно, что многие хотели ее заполучить. В те далекие времена она собиралась выйти замуж за главного инженера завода, который был старше ее на двадцать лет. Инженер даже развелся и купил кооперативную квартиру, но было уже поздно — Эльвира воспылала страстью к другому. И хотя сама она была склонна романтизировать эту историю, Рите все виделось куда более прозаичным.

Прожженному уголовнику, которым оказался Ритин отец, не составило труда запудрить юной дурочке мозги. Все, что было нужно, — это сводить ее в несколько ресторанов, подарить дорогие духи и дать кучу обещаний, которые никто не собирался выполнять. Этого хватило, чтобы Эльвира была готова пойти за ухажером хоть на край света. И вовсе не из корысти, хотя она и заглянула краешком глаза в сказочный мир, который ей никто прежде не показывал. Она на самом деле влюбилась в бывшего зека по уши, но вынуждена была скрывать это от своей горячей осетинской семьи.

Ожидая обещанной свадьбы, Ритина мать провела с избранником несколько счастливых месяцев. Но однажды он не пришел ночевать. Забеспокоившись, девушка побежала в милицию, где ей выложили всю подноготную человека, с которым она жила. К тому моменту было поздно пытаться что-то исправить. Эльвира была беременна, а ее возлюбленного упекли за решетку за разбойное нападение и изнасилование.

Узнав о беременности, семья прекратила с ней всякое общение. Эльвира осталась совсем одна, брошенная на произвол судьбы. Казалось, помощи ждать неоткуда. Но именно в такие моменты полного отчаяния и безысходности о нас вспоминают где-то там, наверху, и бросают нам спасительную соломинку. Окружающие, которые злорадно рассчитывали насладиться ее унижением, когда она на коленях поползет в отчий дом, испытали жесточайшее разочарование. Эльвира справилась. Она не только благополучно родила девочку, но и обеспечила ее всем необходимым. Откуда-то у нее появились деньги. Мужчин рядом не было, а деньги водились. И это, по осетинским меркам, было настоящим чудом. Испокон веку здесь делалось все, чтобы лишить женщин самостоятельности. Выживая в одиночку, Эльвира словно бы бросила вызов своему окружению. И ей пришлось уехать. Страна, к счастью, была большая — выбирай любое направление.

Обосновавшись на новом месте, Эльвира сумела обеспечить подрастающую дочь всем необходимым. До пятнадцати лет Рита не знала отказа ни в чем. Она не интересовалась, откуда мать берет деньги. Просто знала: примерно раз в год им приходит крупный денежный перевод, которого хватает надолго. Мать не говорила, откуда взялся благодетель и кто он такой. Просто деньги в семье водились, что позволяло жить на широкую ногу. Но однажды среди ночи Рита увидела мать в слезах и только тогда узнала, что все пятнадцать лет о них заботился ее отец. Не писал, не звонил, не искал встреч, просто посылал деньги. А потом умер. От туберкулеза, как это часто случается с сидельцами.

Скорее всего, мать оплакивала не столько былую любовь, сколько исчезновение единственного источника существования. Очень скоро Рита узнала, что такое нищета — настоящая, когда не за что купить молока или колготки. Они с матерью едва сводили концы с концами. Таким образом, чем заканчивается большая любовь, Рита усвоила еще в юности, поэтому решила жить рассудком, а не сердцем. Это был тот редкий случай, когда кто-то учится на чужих ошибках.

Да, Рита любила Глеба. От мыслей о нем у нее перехватывало дыхание и учащался пульс, но Володя давал ей приятную уверенность в завтрашнем дне. Он был стабилен и предсказуем. Глебу приходилось копить деньги на то, что Володя мог позволить себе, просто опустив руку в карман. Глеб был сиротой, а Володя — единственным ребенком из обеспеченной семьи. Ему не грозила бедность. У него были родители, которые всегда могли о нем позаботиться. Рите тоже хотелось, чтобы о ней заботились, и она хладнокровно отказалась от любви. Нельзя сказать, что решение далось Рите легко, но, как только она смогла взять свои чувства к Глебу под контроль, ее выбор пал на Володю. Ведь только он мог обеспечить ей безбедную и во всех отношениях приятную жизнь. Причем прямо сейчас, а не через десять лет.

Но глаза Глеба и алые, как кровь, розы у его ног Рита запомнила навсегда. Ей казалось, что немая сцена длилась вечность. И как ни старалась Рита заглушить в себе чувства к Глебу, они рвались из нее. Холодная, расчетливая схема, которую она выстроила в своем сознании, готова была рухнуть. Рите стоило огромных усилий сдержаться и не броситься Глебу на шею, моля о прощении.

Самая сложная для человека битва всегда происходит между его сердцем и разумом, и никто не знает, какой из двух голосов слушать, чтобы потом не пожалеть. Возможно, если бы Глеб посмотрел на Риту как-то иначе или просто развернулся и пошел прочь, она бы не сдержалась и бросилась за ним. Но он смотрел на нее не просто как умирающий, а словно это она его убила. При этом в его взгляде читались не только боль и недоумение, но и ненависть. Рита внутренне похолодела, точно ее окатили ледяной водой.

Не в силах ничего сказать или сделать, она смотрела, как Глеб решительно приближается к ним.

— Глеб! — предостерегающе произнес Володя. — Давай поговорим. Не делай глупостей!

— Глупостей? — переспросил Глеб. — А мне кажется, что тут подлость происходит, а не глупость.

Володя попятился.

— Я все объясню! — крикнул он.

— Не надо, — ответил Глеб.

Рита слышала в голосе Володи страх, и это было отвратительно. В глубине души ей даже хотелось увидеть, как Глеб разделается с бывшим другом. Он это заслужил. И она заслужила.

— Глеб! — умолял Володя, отступая с такой скоростью, словно был чемпионом по бегу вперед спиной. — Давай все обсудим!

— Нам нечего обсуждать.

В полном соответствии с этим заявлением Глеб врезал бывшему другу по челюсти. Покачнувшись, тот с треском рухнул в кусты сирени.

— Идиот! Тебе бы только кулаками махать! — кричал он, выбираясь оттуда.

— А тебе чем махать? Чем тебе махать, я спрашиваю?

— Глеб, — опомнилась Рита, — не трогай Вову! Не смей!

Этим она только подлила масла в огонь. Глеб схватил Володю за воротник, повалил на землю и принялся бить. Это было жуткое зрелище. Рита слышала, как чавкают кулаки Глеба, попадая в губы, и видела брызги крови, летящие из-под них.

Возможно, Володя скончался бы от побоев или остался калекой на всю жизнь. К счастью, на месте событий появился декан физико-технического факультета. Бросив портфель, он попытался оттащить разъяренного Глеба и получил локтем в солнечное сплетение. Подбежавшие на крик декана студенты еле сумели утихомирить буяна, а тут и милиция подоспела. И если Володя отделался выбитыми зубами и расквашенным носом, то Глеб вылетел из института без права восстановления.

Рита не следила за его дальнейшей судьбой, но вскоре услышала, что он загремел в армию, стал десантником и был отправлен воевать в Югославию. Тогда казалось, что это еще страшнее, чем Афганистан. Рита тайком плакала. Сердце подсказывало ей раздобыть адрес Глеба и написать ему. Но разум победил. Она понимала, что слишком поздно пытаться что-то вернуть или исправить. Нужно было двигаться дальше. К тому же Володя предложил ей выйти за него замуж. Рита не стала тянуть время или колебаться, согласилась сразу. Не от большой любви, а потому что с Володей было сытно и удобно. Она нашла счастье именно в этом спокойствии, хотя нельзя сказать, что ни разу не пожалела о своем выборе.

Вот и сейчас, стоя у стола, заваленного шкурками норок, она подумала, что Глеб был не так уж плох. А нищета и лишения, от которых Рита так стремилась убежать, все равно ее настигли. Пусть и спустя много лет. Так стоило ли отказываться от любви?

* * *

Рита не успела мысленно ответить на собственный вопрос. За спиной послышался мужской голос, прервавший ее воспоминания:

— Эй ты! Смотри, что делаешь! Ты мне товар испортишь!

Рита обернулась. Сзади стоял Божкурт, семидесятилетний турок с блестящими, как чернослив, глазами и жесткими седыми усами, порыжевшими от табака. Вот уже несколько месяцев она была рабыней в его доме.

— Смотри внимательно. — Божкурт бережно провел ладонью по одной, а затем по другой шкурке. — Разве они одинаковые, козья твоя голова? — Он досадливо щелкнул языком. — Или мне после тебя все самому проверять надо?

Рита замерла с опущенными глазами в ожидании наказания: за ошибку или провинность Божкурт мог отвесить тяжелую пощечину. Но на этот раз он, видимо, находился в добром расположении духа, поэтому ограничился словесным внушением.

Незаметно переведя дух, Рита снова принялась за дело. Ее задачей было подбирать для шубы по четырнадцать одинаковых шкурок, мех которых был бы идентичным по цвету, длине и густоте. Затем она натягивала каждую шкурку на специальную деревянную палку и разрезала острым лезвием. Пронумеровав заготовки, Рита передавала их в соседнюю комнату, откуда постоянно тянуло вонью. Женщина, работавшая там, вымачивала меха в специальном химическом растворе и распяливала на деревянной раме. В таком виде шкурки сохли около суток. После этого Рита снимала их и обдавала паром, чтобы разгладить мех. Обработанные шкурки отправлялись к портнихе, которая превращала их в шубы разных фасонов.

Помимо однообразной работы в мастерской, на Рите была уборка большого дома и стряпня для Божкурта и двух его довольно пожилых сыновей, Левента и Парса. Рита выматывалась за день так, что падала на кровать от усталости. Обслуживать троих турок было выше ее сил. Ведь они не только хотели вкусно есть и носить чистую одежду, им требовалась еще и женская ласка.

В любвеобильности старый турок не отставал от тех, что помоложе, хотя все они были Рите одинаково противны. Почти каждый вечер, выпив ракии из высоких стаканов, они подолгу сидели за столом, ведя какие-то свои нудные негромкие беседы. После этого Рита, как правило, слышала, как приближаются к ее комнате шаги Божкурта, Левента или Парса. Поначалу она наивно думала, что если притворяться спящей, то это может уберечь ее от домогательств, но позже поняла, что от насилия ее спасла бы разве что смерть.

Жить Рите не хотелось, но даже возможности покончить с собой у нее не было: она ни на секунду не оставалась без присмотра. Озера или колодца, чтобы утопиться, поблизости не было. Украденную веревку нашли и так отстегали ею, что Рита несколько дней сидеть не могла. Оставалось разве что вскрыть вены лезвием для разрезания шкур. Но истечь кровью ей бы не дали — перевязали бы, а потом выпороли.

Бежать? Надежды на побег не было. Сломать ногу или заблудиться — вот и все, что с ней могло произойти.

Дом Божкурта стоял на вершине невысокой горы. Добраться сюда можно было только на машине или имея подробную карту местности. У Риты же не было ни того ни другого. Черт бы побрал этих турок вместе с их Турцией!

Рита хорошо помнила день, когда ее сюда привезли. Это было странное сочетание: запах далекого моря, яркое солнце и боль от веревок, туго стянувших запястья. Сколько раз Рита отдыхала на турецких курортах, не подозревая, что за пределами дорогих отелей творятся такие страшные дела. Когда живешь в роскоши, сложно думать о тяготах других людей. И как же больно сознавать, что где-то рядом находятся люди, загорающие на пляже, пьющие вино, танцующие, а ты — рабыня, страдающая всего в нескольких километрах от них, но слез твоих никто не видит. Разве что старик с жесткими усами и его туповатые сыновья.

Рита ни за какие деньги не согласилась бы работать у них. Но она даже не успела понять, что происходит: ее буквально закинули в джип и тут же вкололи что-то в руку. Она то приходила в себя, то снова отключалась. Все, что Рита помнила, — это то, как ее бесконечно долго куда-то везли сначала на машине, а потом на корабле, где ее тошнило так, что она боялась выплюнуть собственные внутренности. Когда наконец ее доставили к Божкурту, он, приподняв ее подбородок, сказал по-русски: «Хорошая рабыня». Это стало началом новой жизни Риты — жизни, полной страданий, боли и унижений.

Как правило, она целые дни проводила за работой с мехом в закрытой комнате с электрическим освещением. Обычно поблизости находился Божкурт или кто-то из его сыновей. Но сегодня все пошло не так, как всегда. По поведению мужчин Рита догадалась, что у Божкурта день рождения и в дом приехали гости. Стало понятно, почему вчера ее заставили весь день возиться в кухне. Казалось, этому ужасному дню не будет конца. Ей велели мыть, чистить и резать, но готовить не доверили. Она годилась только для черновой работы. Сообразив насчет дня рождения, Рита поняла, почему хозяин не наградил ее привычной оплеухой и почему пребывает в прекрасном расположении духа. Небось мечтает прожить еще столько же, чтобы всласть поизмываться над беззащитными женщинами. Старый павиан! А все желают ему счастья, здоровья и долголетия!

Рита прислушалась. Неподалеку от цеха, где шили шубы, собралось несколько мужчин, их голоса долетали до ее ушей.

— Божкурт, дорогой… — Раздались звуки поцелуев. — С днем рождения! Желаю процветания твоему бизнесу.

Услышав русскую речь, Рита разволновалась: интересно, если попросить этих людей о помощи, они вызволят ее? Хотелось верить в лучшее, но рассудок подсказывал, что делать этого не стоит. Своя рубаха ближе к телу, а меховая шуба — тем более. Скорее всего, заезжие коммерсанты не захотят терпеть убытки и терять надежного партнера, лишь бы спасти какую-то неизвестную женщину. Лучше не высовываться. Рита прикусила язык и прислушалась.

— Этой зимой мы открываем новый магазин, — сообщил сиплый мужской голос. — Так что, Божкурт, понадобится много твоих шуб. Будем работать на общее благо.

— Да, брат, — произнес Божкурт, и было понятно, что он улыбается. — Мы заработаем много денег вместе. Дай Аллах, чтобы все наши мечты сбылись!

— Дай Бог! — произнес кто-то чуть дальше. — Дай Бог!

Продолжая выполнять привычную работу, Рита слушала отдаляющиеся голоса. Обратив внимание на мерное хлопанье за спиной, она обернулась. Оказалось, что дверь комнаты в спешке забыли закрыть на замок. Сердце Риты, которую и так растревожила русская речь, забилось, словно в лихорадке. Ей нестерпимо захотелось оказаться дома, принять душ, оттереться мочалкой, переодеться во все чистое, заняться кожей и маникюром. Нет, сначала поесть как следует.

Рита проглотила слюну. Находясь в плену, она поняла, что самое дорогое, что есть у человека, — это дом. Мы пребываем там ежедневно, не замечая привычных стен, принимая домашний уют как должное и забывая благодарить судьбу за то, что имеем все это. Лишь потеряв дом, мы понимаем, как много он для нас значит: место, где находятся твоя кровать, твой стол, твоя посуда, твоя ванна и шкаф с твоими вещами, разложенными по полкам в привычном порядке… Лишь издалека можно оценить всю прелесть своего жилища, привычного быта и стабильности. А когда находишься дома, то начинаешь раздражаться из-за мелочей: потекшего крана, сломанной дверцы, разбитой тарелки, отключенного на час света, запылившихся окон. Глупо и смешно…

Рита дала себе слово, что до конца дней будет благодарить Бога, если Он поможет ей вернуться домой. Желание вырваться отсюда было так велико, что она перестала испытывать страх перед предстоящими опасностями и трудностями. Единственным словом, пульсировавшим в ее мозгу, было «бежать, бежать, бежать». Что она и сделала.

Побежала!

Рита, лохматая и босая, стремглав неслась по траве, не обращая внимания на колючки и камни под ногами. Она спешила изо всех сил, понимая, что это единственный шанс на спасение: такого больше не повторится! Добежав до забора, она замешкалась, увидев, что сверху натянута колючая проволока. Но на долгие раздумья времени не было, нужно было действовать. Ломая ногти и обдирая руки в кровь, Рита умудрилась перелезть через высокий забор и спрыгнуть на землю. Не веря в свою удачу, она поднялась… и обомлела. Перед ней стоял Парс, младший сын Божкурта.

— Больше тебе не нужно никуда торопиться, — произнес он на ломаном русском языке. — Теперь будешь отдыхать. Долго-долго отдыхать.

— Я просто…

Рита не договорила. Она не знала, что сказать.

Усмехнувшись, Парс схватил ее за шею и потянул обратно, как отбившуюся козу или овцу. Рита шла, ступая босыми ногами по жухлой от палящего солнца траве, и чувствовала, как каждый шаг приближает ее к новым испытаниям.

— Неблагодарная, — сказал пришедший на зов сына Божкурт. — Ты, наверное, считаешь, что до этого плохо жила?

Рита решительно помотала головой из стороны в сторону, гадая, каким будет наказание за неудачный побег.

— Я могу устроить тебе такую жизнь, что ты каждый день станешь молить Бога о смерти. — Божкурт подбоченился, сверля Риту черными глазами. — Сынок, — обратился он к Парсу, — я пока не принял решение, как поступить с нашей рабыней, поэтому проводи-ка ее к новой подруге. Я думаю, им будет полезно пообщаться. Они найдут, о чем поговорить.

Глумливо ухмыляясь и подгоняя Риту грубыми толчками в спину, Парс привел ее на склад со шкурами. Здесь стоял такой тяжелый запах гнилого мяса и чего-то еще, не менее отвратительного, что Риту едва не стошнило.

— Не нравится? — Заметив, как пленницу передернуло, Парс расхохотался, словно отпустил удачную шутку. — Ничего, привыкай к новой жизни.

Он толкнул Риту внутрь. После яркого солнечного света ее глаза не сразу привыкли к полумраку, но постепенно она смогла рассмотреть, что в конце комнаты за станком сидит женщина. Подойдя ближе, Рита увидела, что та занимается выделкой шкур, снимая с них мездру. Женщина подняла на гостью равнодушный взгляд и тут же снова принялась за работу. Дверь в склад, скрипнув на прощание, захлопнулась. Как крышка западни. Или гроба.

— Новенькая? — безразличным тоном поинтересовалась женщина. — Что ж, проходи, устраивайся. Хотя не думаю, что ты ко мне надолго. У меня гости не задерживаются.

— Вы о чем? — Рита заметила, что руки женщины покрыты странными шрамами. — К вам часто кого-то присылают?

— Не очень, — пожала плечами женщина. — Но я всем рада. Все веселее, чем одной за станком сидеть. Одно жаль: не успеешь к новенькой привыкнуть, как пора прощаться.

Рита почувствовала леденящий кровь ужас.

— И куда потом деваются новенькие? — Опасаясь, что может закружиться голова, Рита опустилась на свободный табурет. — Не отпускают же их?

Услышав эти слова, женщина громко рассмеялась. Потом вытерла слезы, выступившие на глазах, и поинтересовалась:

— Ты еще не видела наших питомцев?

— Кого вы имеете в виду?

— Открой ту дверь и познакомься. — Женщина нервно хихикнула. — Дай бог, чтобы тебе не довелось узнать их слишком близко.

— Их?

— Иди-иди, сама увидишь.

Встав с табурета, Рита осторожно направилась туда, куда указала женщина. Она не могла понять почему, но ноги вдруг так ослабели, что буквально подгибались. Открыв дверь в соседнюю комнату, Рита замерла: там стояло множество клеток с темными пушистыми зверьками, уставившимися на нее глазами-бусинками. Некоторые зашипели, открывая красные пасти, усеянные острыми белыми зубами. Другие вытянули шеи, сделавшись похожими на жутких мохнатых змей. Один зверек бросился на железную сетку, пытаясь перегрызть ее.

Рита попятилась. «Норки… — мелькнуло в ее мозгу. — Будущие шубы… Никогда не надену норковую шубу, ни за что!»

Вонь в комнате стояла невыносимая, даже глаза слезились. Кривясь и дрожа от отвращения, Рита закрыла дверь и вернулась к женщине.

— Почему вы велели мне посмотреть на них?

— А ты разве не знаешь, чем питаются эти милые зверьки? — Женщина повернулась, и Рита заметила, что вся левая половина ее лица покрыта теми же страшными шрамами, что и руки. — Ты не слышала, что норки — хищники? И если их достаточно долго не кормить, то они способны сожрать человека целиком. Особенно нежную девушку.

— Зачем вы меня пугаете? — Рита вздрогнула. — Это они велели вам застращать меня, чтобы я не пыталась бежать?

— Милая моя… — Женщина прервала свое занятие и внимательно посмотрела на Риту. — Разве я в том положении, чтобы врать? Ты видишь мое лицо? — Она встала под лампу, давая возможность хорошенько рассмотреть себя. — А руки? — Она протянула к Рите израненные руки. — Я чудом выжила. И готова жить как живу, лишь бы больше не почувствовать, как острые зубы этих тварей грызут меня заживо.

— Вы говорили, — начала Рита, запинаясь, — что до меня к вам приводили и других девушек. Где они? Куда подевались?

— Ты уже знаешь ответ. — Женщина покосилась на дверь с клетками. — Их здесь больше нет, этих несчастных. Даже не хочу говорить, во что они превратились. Может, тебе повезет больше.

— Но ведь норки не такие уж и большие… — Рита с надеждой посмотрела на женщину. — Как они могут загрызть человека?

— Девочка, допустим, ты свернешь шею одной или двум, а их на ферме около полутысячи. Представляешь, что будет, когда сотня норок набросится на тебя? Ты просто потеряешь сознание от боли или истечешь кровью.

— Но ведь вы спаслись! — Голос Риты дрожал от слез и отчаяния. — Как вам это удалось?

— Просто я была первой жертвой. Так сказать, подопытным кроликом. — Женщина провела рукой по шрамам на лице. — Тогда эта чертова семейка еще не знала, сколько нужно норок, чтобы убить человека. — Она снова принялась за чистку шкурки. — Но теперь у них этот процесс налажен, а меня они держат для устрашения. Им нравится, что девушки начинают бояться задолго до казни.

— Боже… — прошептала Рита. — Господи, помоги мне!

Почему-то в самые страшные и сложные моменты жизни даже атеисты обращаются к Богу. Особенно если спасти может только чудо. Как будто чувствуют, что есть некто или нечто, способное отвести беду. Но, когда чудо происходит и неведомые силы вытаскивают человека из пропасти, он очень скоро забывает, что просил помощи у Создателя. Ему начинает казаться, что он всего добился сам, своим умом и своими руками. Волшебство исчезает, остается физика, химия, геометрия. И так до следующей беды. Похоже, Бог специально подбрасывает нам трудности, чтобы мы хотя бы изредка вспоминали о Его существовании…

Эти мысли, не вполне оформившиеся и довольно бессвязные, вихрем пронеслись в Ритиной голове, и, как бы давая понять Всевышнему, что не окажется неблагодарной, она повторила:

— Помоги, Господи, помоги!

Женщина равнодушно взглянула на нее, не переставая орудовать скребком. Она явно не верила в молитвы. Бог был сам по себе, а она сама по себе — в нескольких метрах от клеток, набитых грациозными хищниками. Когда-то она тоже пробовала молиться. Теперь просто работала и старалась ни о чем не думать. Так было проще жить. Если, конечно, считать это жизнью.

Глава 4

В последнее время Володя часто заскакивал на обед к матери. Ему, избалованному женской заботой, приходилось без жены несладко. И вообще, в одиночестве сложнее переживать беду. А беда случилась. Жена Володи, Рита, исчезла несколько месяцев назад, отчего жизнь его стала пустой и тоскливой. К тому же еще недавно успешный бизнес лопнул, как мыльный пузырь. Преуспевающий бизнесмен Владимир Соколов превратился в банкрота. Одним словом, все пошло прахом. Нынешнему Володе Соколову даже не хотелось смотреть на свое отражение в зеркале, так он был противен себе. Сегодня он, как обычно, не находил места в пустой квартире, поэтому, не закончив уборку, поехал к матери.

На деревянном столе в большой эмалированной миске исходили паром блестящие от масла пельмени. Рядом стояли тарелка с нарезанными солеными огурчиками и густой томатный сок в графине.

Мать, Раиса Захаровна, сдержанно улыбаясь, наблюдала, с какой жадностью сын уминает угощение. Подбородок она подперла ладонью, потому что в телесериалах многоопытные женщины именно так смотрели на своих обедающих мужей и сыновей. Раиса Захаровна с удовлетворением отметила, что, несмотря на душевный упадок, аппетит у Володи не пострадал. Один за другим он накалывал пельмени на вилку и, макнув в блюдце с уксусом, отправлял в рот. Его челюсти работали так быстро, что, казалось, пельмени сами собой исчезают с тарелки.

— Володя, — с укоризной сказала мать, — не спеши. Что ты, как гусь, глотаешь? Это вредно для желудка.

— Ну и пусть, — ответил он с набитым ртом. — Пусть болит желудок, чтобы не думать об остальном.

— Володенька, так нельзя. Не будет здоровья, не будет ничего.

— Знаю, знаю… — Володя хлебнул из стакана томатного сока. — Здоровье ни за какие деньги не купишь. — Он отодвинул тарелку с парочкой пельменей. — Спасибо, мамуля. Как всегда, очень вкусно.

— На здоровье. — Раиса Захаровна встала из-за стола и налила в чайник воду. — Я новый чай купила, фруктовый, и заварные пирожные, твои любимые. Свеженькие — пальчики оближешь. Сейчас пробовать будем.

Наблюдая за перемещениями матери по кухне, Володя отметил про себя, что она, несмотря на почти шестидесятилетний возраст, прекрасно выглядит. Ее осанке могли бы позавидовать многие молодые девушки. Недаром она в прошлом была вполне успешной балериной, а позже стала преподавать хореографию в элитной школе для девочек. Отца Володя лишился пять лет назад. Но его библиотека осталась в том же виде, как и при жизни. Доктор наук, академик, автор десятков книг, учебников и монографий, он даже после смерти сумел заставить уважать себя. При жизни академик Соколов был довольно резким и своенравным человеком, ужиться с которым стоило больших усилий. Володя всегда удивлялся, как это удавалось матери, обладавшей тоже не самым простым и мягким характером. Как бы то ни было, но он с малых лет гордился своими родителями — успешными и состоятельными. Ни у кого из его друзей детства не было такой хорошо и со вкусом обставленной квартиры, как и такого количества импортных вещей.

Володя привык жить с наслаждением. С помощью родительского капитала он открыл фирму по продаже стульев. Дела шли успешно, и через несколько лет он стал владельцем небольшой частной фабрики по производству тех же стульев. Все шло хорошо и гладко: прибыльный бизнес, красивая жена, большой теплый дом. И казалось Володе, что эту стабильность ничто не сможет пошатнуть. Но он ошибся. У фирмы появились конкуренты, предлагавшие более широкий ассортимент мебели. Цены там были настолько заманчивые, что люди не думая покупали их стулья, закрывая глаза на явно китайское происхождение товара. Конкуренты стремительно укрепляли свои позиции на рынке, переманивая Володиных клиентов одного за другим, а доходы его фирмы неумолимо снижались, пока не превратились в убытки. Володе хотелось верить, что это временное положение дел, что рано или поздно покупатели увидят, какое плохое качество продукта у его конкурента, но ситуация только ухудшалась. Маленькая личная империя, которую он создавал много лет, рушилась на глазах. Чтобы удержаться на плаву, Володе нужны были деньги. Он их раздобыл. И сейчас, наблюдая за матерью, думал над тем, чего это ему стоило.

Раиса Захаровна залила заварку кипятком, достала коробку пирожных из холодильника и снова устроилась напротив сына.

— Подай блюдца, пожалуйста. — Жестом императрицы из исторического сериала она указала рукой на шкафчик над Володиной головой. — И салфетки. Они на подоконнике у тебя за спиной.

Поднявшись, Володя достал посуду и положил салфетки на стол.

— О чем ты думаешь? — спросила Раиса Захаровна. — Я вижу, тебя что-то гложет.

— Ты же знаешь, что Рита уже несколько месяцев не дает о себе знать.

Володя проглотил кусок пирожного и собрал указательным пальцем крем, выпавший на блюдце.

— Сбежала твоя Рита. — Мать хмыкнула. — Узнала, что ты банкрот, и нашла другого лоха.

— Мама! — Володя положил недоеденное пирожное и принялся оттирать руки салфеткой. — Ну зачем ты так? Вы с самого начала не ладили, но как ты можешь говорить такое, когда очевидно, что Рита пропала? — С грохотом отодвинув стул, он встал из-за стола. — Пойду, пожалуй. Спасибо за угощение.

— Володенька! — Раиса Захаровна вспорхнула со стула и обняла сына. — Не уходи, пожалуйста. Прости меня, я не права. Давай не будем ссориться в такое сложное время, хорошо?

Вздохнув, Володя неохотно вернулся на место. Раиса Захаровна торопливо наполнила чашки ароматным красным чаем.

— Какая прелесть! — воскликнула она. — А как пахнет!

Володя наклонился к чашке и вдохнул душистый пар.

— Знаешь, мам… — Он задумчиво пожевал губами. — Я решил обратиться к Глебу. Думаю, он поможет найти Риту.

Раиса Захаровна недоуменно вскинула брови.

— К какому еще Глебу?

— К тому самому. — Володя многозначительно посмотрел на мать. — К Жеглову.

— Господи! — Раиса Захаровна театрально схватилась за голову. — Только этого не хватало! Мало у тебя проблем, давай еще новых поищи.

— Ты не права. — Володя шумно отхлебнул чай. — Это, пожалуй, единственный человек, который сможет мне помочь.

— Откуда такая уверенность?

— Во-первых, он бывший десантник. — Володя загнул палец, перепачканный сахарной глазурью. — Во-вторых, что важно, он любил Риту. И не исключено, что любит до сих пор.

— Если хочешь знать мое мнение, то Глеб — это типичный неудачник. И без тебя он оказался никем. — Раиса Захаровна поправила прическу и еще больше выпрямила и без того ровную спину. — Кто ему доставал импортные шмотки? Кто дарил дорогие подарки? Кто, в конце концов, помогал ему учиться? Все ты, Володенька.

— Не выдумывай. — Володя долил чаю себе и ей. — Он мне тоже немало помогал. И, по правде говоря, Рита у меня появилась благодаря ему. — Он развел руки в стороны, словно предлагая рассмотреть себя хорошенько. — Без Глеба на меня ни одна девчонка не клюнула бы.

— Ой, не смеши! На него, без роду без племени, бабы бросались? А ты, сын доктора наук, — Раиса Захаровна торжественно подняла указательный палец, — сын самого академика Соколова, был тенью какого-то хулиганистого оборванца? — Ее голос дрогнул, на глаза навернулись слезы. — Ты тогда еще жизни не знал и принимал за чистую монету все, что тебе Глеб вдалбливал: мол, без него у тебя и девушки быть не может.

— Я понял, что сегодня у нас разговора не получится. — Володя встал из-за стола. — Еще раз спасибо за угощение. Во, сыт по горло! — Проведя по горлу ребром ладони, он направился к двери.

Ему очень хотелось поскорее вырваться из душной полутемной квартиры и оказаться на улице, чтобы вдохнуть свежий воздух.

— Сынок, — жалобно протянула мать, — что же это получается? Этот негодник тебя без зубов оставил, а ты к нему на поклон пойдешь?

— Зубы я новые вставил и пятнадцать лет не вспоминаю о них. — Володя завязал шнурки на туфлях. — А то, что он мне тогда по морде дал, так это за дело. Он был прав, и мне на него сердиться не за что.

— Ой, вы только посмотрите, какие мы благоро-одные! — Раиса Захаровна всплеснула руками. — Иди, иди к своему Глебу! Только не говори потом, что я тебя не предупреждала!

Володя подумал, что даже в этот момент мать не утратила грациозности: взмах ее рук был не менее эффектным, чем у актрисы на сцене. Он снова почувствовал, что задыхается.

— Не волнуйся, мам, — буркнул он. — Все будет хорошо.

— Хорошо? Ох, сердцем чую, этот негодяй втянет тебя в какую-нибудь историю. Кажется, у меня давление поднялось.

Раиса Захаровна приложила кончики пальцев к вискам. Володя еще раз отметил про себя красоту ее жестов и улыбнулся.

— Пока! — Он чмокнул мать в дряблую щеку. — Созвонимся.

— До свидания, мой мальчик.

Стоя в дверях, Раиса Захаровна провожала спускающегося по лестнице сына глазами. Лицо ее было недовольным и злым. Она всегда сердилась, когда кто-то поступал наперекор ее воле.

Володя прекрасно знал это и, скрывшись из виду, наконец-то перевел дух. Впрочем, настоящего облегчения он не почувствовал. Он не мог понять, что его гнетет, но слова матери и ее предостережения растревожили его. Стало казаться, что встреча с Глебом и в самом деле приведет к беде. Но ощущение было настолько смутным и неясным, что ему удалось затолкнуть его поглубже, в дальний уголок сознания.

Как часто мы прячем от себя именно то, что нужно оставить на поверхности, над чем следует подумать! Как часто убираем с глаз подальше то, на что не хочется смотреть! Нам намного приятнее окунуться в сладкие грезы. Все хорошо, все в порядке, все под контролем… Хотя глупо ведь не обращать внимания на занозу в пальце. Если ее не вытащить вовремя, она загноится и напомнит о себе, когда ты не будешь к этому готов.

Володя свою занозу предпочел игнорировать. Он не хотел думать о том, что причиняло боль или волновало сердце. Он хотел жить легко, не обременяя себя ничем. Ведь жизнь так коротка!

Дети уверены, что если спрятаться с головой под одеяло, то воображаемое чудовище их не заметит. А их родители считают, что проблемы не существует, если делать вид, что не знаешь о ней. Ну и стоит ли тогда набираться жизненного опыта?

* * *

Кроме адреса тетки, где когда-то жил Глеб, у Володи не было других координат, поэтому он направился именно туда. Он зашел в подъезд, где не был пятнадцать лет, и картинка перед глазами поплыла — такое с ним иногда случалось от запахов, вызвавших сильные эмоции. С этим подъездом у Володи было связано множество воспоминаний: сигареты, дружеские откровения, вино из горлышка и, конечно же, первая любовь. Он прикоснулся к батарее, выкрашенной синей краской. Казалось, ее не обновляли с тех пор. Володя попытался нащупать под слоем новой штукатурки надписи, когда-то выцарапанные ключами. Не получилось. Это ведь все равно что надеяться увидеть в зеркале себя молодого, пышноволосого, ясноглазого. Что было, то прошло, а что прошло, то не повторится. Нельзя войти в одну реку дважды.

Грустно усмехнувшись, он присел на батарею, как в былые дни. Внезапно нахлынули воспоминания, много лет спавшие в отдаленных уголках сознания. От странного чувства в груди хотелось то плакать, то смеяться. Казалось, вершитель человеческих судеб привел его сюда, чтобы он мог что-то исправить. Или чтобы показать, что Володя упустил.

Дверь распахнулась, и в подъезд ворвались мальчишки. Они не заметили человека, сидящего на батарее, и шумной гурьбой, словно стайка воробьев, пронеслись наверх, болтая о чем-то своем. Когда гомон стих, Володя, справившись с ностальгией и неожиданным комом в горле, встал и, чуть задержавшись на первом этаже, словно не решаясь переступить некую незримую черту, поплелся вверх. С каждой ступенькой он приближался к разговору, к которому, похоже, все еще не был готов. Оказавшись на нужном этаже, он замер перед дверью, не осмеливаясь надавить на кнопку звонка.

Размышления Володи были прерваны щелчком замка. Если бы в открывшейся двери он не увидел тетю Таню, то, скорее всего, так и не решился бы позвонить, но теперь отступать было поздно. Да и некуда.

Не придумав ничего лучше, Володя откашлялся в кулак. Получилось несолидно, слишком тонко и как-то виновато.

Тетя Таня прищурилась и после секундного замешательства удивленно произнесла:

— Володя?

Он почувствовал себя как школьник, застигнутый с отцовскими сигаретами, и только развел руками, не в силах сказать хоть что-то в ответ.

— Вот так сюрприз! Не думала, что когда-нибудь увижу тебя снова. — Тетя Таня отступила, пропуская его в дом. — Что ж, проходи, гостем будешь. Мне пора на работу, а Глеб дома, на больничном.

— Спасибо, — выдавил из себя Володя.

И, если бы хозяйка легонько не подтолкнула его, мог бы броситься наутек.

— Заходи, заходи, не бойся, никто тебя не съест. — Словно прочитав его мысли, тетя Таня усмехнулась. — В волосах уже седина пробивается, а как дети, ей-богу!

— Спасибо, — повторил Володя.

— Да не за что, не за что.

Она, бодро стуча каблуками по ступенькам, побежала вниз. Собравшись с духом, Володя вошел в квартиру, где еще острее ощутил связь с прошлым. Не только запах, но и обстановка в прихожей остались прежними. Он прошел в комнату и увидел друга юности. Глеб полулежал на диване спиной к нему, опершись на подушку, и смотрел телевизор.

На экране бегал длинноволосый рокер, сжимающий в руках микрофонную стойку. Гитаристы размахивали инструментами так неистово, словно это были мечи. Ударник, видимо, решил разнести свою установку в щепки, потому что работал барабанными палочками с такой скоростью, что их не было видно. Звук был приглушен, поэтому исполнители выглядели глуповато, тем более что все они были не первой молодости и без громкой музыки напоминали компанию обколотых, обкуренных или просто пьяных дядек в тесноватых нарядах. Володя понятия не имел, о чем они пели. Ему было не до того.

— Привет, — произнес он внезапно севшим голосом.

Глеб повернулся. Его глаза недоуменно округлились.

— Ты?

— Как видишь.

Глеб щелкнул пультом, выключая телевизор. Наступившая тишина была густой и плотной, как молочный кисель. Казалось, и на улице все смолкли. Не было слышно ничего, кроме дыхания двух мужчин. Напряжение стало таким сильным, что еще немного — и послышался бы треск от разряда электричества.

Володя не выдержал первым:

— Я не знал, что ты на больничном. Иначе обязательно принес бы что-нибудь. — Володя развел руками. — Неудобно получилось, что с пустыми руками.

— Спасибо, мне ничего не нужно, — сухо ответил Глеб.

Володя подошел ближе.

— У тебя повязка на груди. Что случилось?

— Да так, ничего серьезного.

Снова повисла пауза, которую на этот раз прервал Глеб:

— Сдается мне, ты не просто так пришел. Верно?

Володя почувствовал, как вспыхнули щеки. И уши.

— Верно, — признался он.

— Садись и рассказывай. — Глеб указал на стул в углу комнаты. — Если ты не против, я останусь лежать.

— Конечно. — Володя неуклюже, с грохотом поставил стул рядом с диваном. — Я не займу у тебя много времени. — Поймав на себе изучающий взгляд Глеба, он смутился: — Что, сильно изменился?

— Не думаю, что больше, чем я.

— Ты отлично выглядишь.

Глеб промолчал, и от этого Володе стало не по себе. Он решил сразу начать с главного, потому что дружеский разговор у них явно не клеился.

— Если честно, я пришел к тебе за помощью. Не себе. Рите.

Глеб приподнялся. Он старался казаться равнодушным, но у него плохо получалось скрывать свои чувства.

— Что с ней?

— Она… Она пропала. То есть ее похитили.

— Что значит «похитили»? — Глеб смотрел на Володю, но тот молчал. — Ты отвечаешь за свои слова? Уверен, что вы не просто поссорились и она ушла?

— Возможно, тебе это будет неприятно услышать, но мы — счастливая пара.

— Прошло пятнадцать лет, и мне безразлично, счастливы вы или нет. — Скривившись от боли, Глеб снова опустился на диван. — Я спросил, потому что если она просто ушла от тебя, то я не хочу выглядеть трепачом перед серьезными людьми.

— Поверь, — торжественно произнес Володя, — я ни секунды не сомневаюсь, что ее похитили.

— Как давно она исчезла?

— Уже несколько месяцев прошло.

— И ты только сейчас явился ко мне?

Возмущенный до глубины души, Глеб поднялся с дивана и, с трудом передвигая ноги, подошел к окну.

— Ты пробовал искать ее в моргах, в больницах… короче, везде, где принято искать в таких случаях?

— Ее там нет. А если бы была, мне бы уже позвонили.

Глеб посмотрел на Володю так, будто тот неожиданно заговорил по-японски.

— Ты… Просто нет слов! — Он бессильно опустил руки. — Напиши мне номера мобильных телефонов. Твой и ее. — Глеб подал ему блокнот. — Как только что-то узнаю, я свяжусь с тобой.

Володя понял, что разговор закончен, и, поднявшись со стула, отнес его на место. Глеб стоял к нему спиной. Выходя из комнаты, Володя сказал:

— Спасибо.

Глеб не повернулся и не ответил.

Володя вышел из квартиры и осторожно захлопнул за собой дверь. После этой встречи он почувствовал себя в сто раз гаже, чем до нее.

Почему-то встреча с прошлым порой преподносит именно такие ощущения. Настоящее шепчет, что мы идем верным путем, но стоит заглянуть в блеклые глаза минувшего, как мы, словно в зеркале, видим, чего достигли, а чего нет. К сожалению, это мутное зеркало показывает нам то, чего вовсе не хочется видеть. И мы продолжаем свой путь в надежде, что никогда больше не придется почувствовать, как под сердцем зашевелится мерзкая гадюка горечи от встречи с прошлым.

* * *

Чтобы раздобыть информацию о Рите, Глеб решил обратиться к майору Евгению Юрьевичу Чалкину. В далеком прошлом он был просто лейтенантом, которого Глебу, когда они оставались вдвоем, было позволено называть Женей. В Югославии Глеб воевал под его началом, и вместе они съели не один пуд соли, сдобренный по́том, кровью, а то и слезами. Женя всегда говорил, что, если в мирной жизни возникнет такая нужда, Глеб может рассчитывать на его помощь. И сегодня Глеб вспомнил о своем боевом командире, работавшем сейчас в полиции.

Одолеваемый сомнениями, он взял в руку мобильный телефон. Какой же он теперь Женя, если дослужился до важного поста и, наверное, умудрился, как все тамошние старшие офицеры, отрастить солидное пузцо? Возможно, и не помнит он тех, с кем воевал да виноградный самогон в окопах пил. Но, отмахнувшись от этих мучительных вопросов, как от мошкары, Глеб решил позвонить, не откладывая разговор на потом. Это было непростой задачей, потому что не любил он просить о чем-то, пусть и своих. И свой ли ему теперь майор Евгений Чалкин?

«Будь что будет», — сказал себе Глеб и набрал телефонный номер.

— Алло! — бодро ответил знакомый голос бывшего командира.

— Привет, Женя!

— Кто это? — неуверенно спросили на том конце. — Я вас что-то не узнаю…

— Глеб Жеглов. Если еще помнишь такого.

— Глеб? Помню конечно! — Женя радостно хохотнул. — Как я могу забыть дружка боевого?

— Как ты?

Вместо ответа Глеб услышал, как Женя, прикрыв микрофон рукой, сказал:

— Ирочка, эти бумаги на стол положи. Я через две минуты подпишу. — Он кашлянул в трубку и виновато пояснил: — Прости, но от работы не убежишь.

— Это ты извини, что отвлекаю. Давай я сразу к делу перейду, ладно?

— Конечно, — с облегчением выдохнул Женя. — Говори, что стряслось.

— У меня близкий человек пропал. Найти нужно. — Подумав, Глеб добавил: — Муж считает, что ее похитили.

— Та-а-а-ак, пропала… Ну хорошо. — Женя задумчиво помычал. — Что ж, давай ее имя и фамилию, я по своим каналам пробью. Потом отзвонюсь тебе.

— Спасибо, брат, — растроганно поблагодарил Глеб. — Ее зовут Рита Соколова, девичья фамилия — Белякова. Я сейчас у мужа отчество узнаю.

— Обижаешь! Что я за мент, если сам отчество выяснить не смогу? — Женя засмеялся. — Найдем, хоть живую, хоть мертвую! — И, спохватившись, добавил серьезно: — Прости, я не то имел в виду. Найдем, конечно. Только… Н-да… Только нужно маленько подогреть людей, которые будут поисками заниматься. Мне, конечно, ничего не надо, но остальные за «спасибо» зад от дивана не оторвут. Ты же знаешь…

— Понятно, — сказал Глеб. — Сколько нужно?

— Тебе как своему я за три тысячи это дело организую.

После легкого замешательства Глеб уточнил:

— Долларов, что ли?

— Ну конечно, брат! — Женя засмеялся. — Разве сейчас кто-то за другую валюту работать станет?

Глеб молчал, прикидывая, найдется ли у него нужная сумма.

— Ладно, — прервал его размышления Женя. — Тебе за две сделаю. Но деньги вперед. — Он снова как-то неприятно рассмеялся. — Так что вечером жду к себе на чай.

— Я могу сейчас к тебе на работу подъехать.

— С ума сошел! Говорю же, домой заедешь после семи. Адрес напомнить?

— Не надо. У меня в блокноте записан.

— Ну, тогда до вечера.

— До вечера.

Сжав голову руками, Глеб опустился на корточки посреди комнаты. На душе было так тяжело, что хотелось заплакать. Вернее, заскулить, свернувшись клубочком. Человек, с которым они прикрывали друг другу спины на войне и делились пайком, теперь хочет заработать на его беде. Что с нами творится? Что с нами делают деньги и власть? Или это делаем с собой мы сами?

Глава 5

Рита провела на складе несколько бесконечно долгих дней. Новая знакомая переносила лишения легче, чем она сама, и Рита завидовала ее спокойствию. За все это время они ни разу не выходили на улицу, спали в душном сарае, прямо на дощатом полу, по которому сновали крысы и насекомые. Сыновья старого турка приносили еду для них и корм для норок. При этом то и другое не различалось ни вкусом, ни цветом, ни запахом.

Кроме чистки шкур, женщины занимались кормлением животных и уборкой их невероятно вонючих клеток. Зверьки ели каши, рыбу и несвежее мясо. Каждый раз, когда Рита видела, как норки обгладывают кости, ей становилось не по себе.

Ритина компаньонка, так и не пожелавшая назвать свое имя, рассказала ей страшную историю о том, как в девяностые годы она работала на ферме, занимавшейся разведением норок. Приезжавшие к ним все время удивлялись, что вокруг так много безногих ворон. Оказывается, норок кормили рыбными отходами, часть из которых разворовывали работники для кормления своих свиней, поэтому норки частенько не наедались. Вокруг клеток постоянно стоял запах гниющего мяса, который приманивал ворон со всей округи. Когда птицы садились на клетки, норки заполняли пробел в своем рационе птичьими лапами, а если повезет, то и самими птицами. Да что там птицы! Как-то голодные зверьки даже кожаный чемодан зазевавшегося ревизора зубами изорвали.

Истории эти оптимизма Рите не прибавили. То ли от постоянного психологического напряжения, то ли от сводящего с ума зловония и духоты, но что-то в ней изменилось. Временами она стала чувствовать нечто вроде просветления, когда казалось, что она способна охватить умом всю суть жизни. В очередной момент такого озарения Рите в голову пришла мысль, помогающая справляться со страхом, возникавшим при кормлении зверьков. Она подумала: «Люди бессердечно убивают норок ради красивых шубок, значит, справедливо, что животные спокойно могут слопать каждого из нас, если проголодаются. Если мне суждено быть их кормом, то я приму это как карму».

Рите так и не удалось достичь просветления в полутемном сарае. Каким-то чудом ее также миновала судьба женщин, отправленных прежде за решетку к норкам. Видно, она слишком нравилась мужчинам как наложница, чтобы они захотели лишить ее жизни.

Когда в очередное жаркое утро дверь в сарай открылась, Рита повернулась на звук и увидела, как роятся пылинки в косом солнечном луче. Раньше пыль казалась ей совершенно бесполезным элементом мироздания, а теперь Рита видела в ней бесконечную красоту. Ей хотелось просто сидеть на полу и смотреть, как кружатся, кружатся, кружатся потревоженные пылинки. Казалось, наблюдать за ними можно бесконечно, как за языками пламени или бегущей водой. Но долго это делать ей не пришлось.

В дверном проеме возник мужской силуэт. Рита обратила внимание, что в руках у него не было обычного мешка с кормом.

— Эй! — крикнул силуэт. — Иди сюда.

За спиной мужчины светило солнце, поэтому Рита не могла разглядеть, на кого он смотрит — на нее или ее напарницу. На всякий случай она осталась на месте.

— Мне два раза повторять нужно? — рявкнул мужчина по-русски.

Разговаривал он практически без акцента, голос его был Рите знаком. Один из сыновей Божкурта, но который из них? И кого он все-таки зовет?

Взглянув на подругу по несчастью, Рита увидела, что та невозмутимо продолжает работать. Значит, обращались не к ней. Рита встала и подошла к двери.

Перед ней стоял Левент, старший сын старика. У него были красивые карие глаза, ровный нос и выразительные губы. Если бы он не был тем, кем был на самом деле, то, возможно, Рита могла бы оглянуться на такого на улице. В отличие от своего обрюзгшего брата Парса, он был крепок и подтянут.

Неприязненно окинув взглядом пленницу, Левент сказал:

— Ты возвращаешься назад.

На мгновение Рите показалось, что ее сердце перестало биться.

— Возвращаюсь куда? Домой?

— Глупая баба! — Левент за шиворот вытащил остолбеневшую Риту из сарая. — Радуйся, что отец разрешил тебе вернуться на фабрику. А про свой дом забудь. — Он толкнул ее в спину. — Навсегда.

Рите показалось, что он улыбается. Да, она не сомневалась, что Левент получает удовольствие от осознания собственной силы и власти — пусть и всего лишь над жалкой рабыней, чье имя его даже не интересовало.

Рита шла, чувствуя на спине презрительный взгляд турка.

«Еще несколько месяцев назад ты бы шею свернул, глядя мне вслед, — думала она. — А теперь смотришь на меня как на убогую, хотя это ваших рук дело. Вы уничтожили меня, растоптали…»

Сама не зная зачем, Рита оглянулась и по надменному выражению лица Левента поняла, что точно угадала его мысли. Он считал, что нормально общаться с ней ниже его достоинства. Как будто от этого можно испачкаться! Именно поэтому он не домогался ее. Это было только в самом начале, пока Рита не утратила, так сказать, лоск от прежней обеспеченной жизни.

Рита подумала, что если теперь ее не хочет даже горячий, довольно молодой турок, то в кого же она превратилась? И почувствовала себя изношенной и протертой до дыр старой тряпкой.

Неожиданный гнев на Левента затмил недавнее состояние покорности судьбе. По горячей земляной тропке ступала прежняя Рита, готовая освободиться любой ценой.

А, как известно, наши желания сбываются. Возможно, даже чаще, чем нам хотелось бы.

* * *

Отбыв наказание, Рита вернулась к прежней работе. Но она хорошо понимала, что даже такое ее незавидное положение очень шатко. Стоит оступиться, как от нее поспешат избавиться. Как только игрушка под названием «Рита» наскучит, ее могут просто ради забавы бросить в клетку к маленьким прожорливым зверькам. Или поджарить на сковороде. Или столкнуть в пропасть. Теперь ее жизнь целиком и полностью зависела от настроений и желаний трех турецких мужчин, вспыльчивых и самолюбивых.

Рита хорошо усвоила, что их лучше не злить. Она была в руках этой троицы. А ей вовсе не хотелось терять свою жизнь, пусть даже убогую и беспросветную, и она старалась исполнять обязанности как можно лучше.

В тот день она, как обычно, занималась подборкой одинаковых шкур для шуб. Накануне старик ударил ее головой об стену за неправильный, по его мнению, выбор, поэтому она работала с удвоенным вниманием. На лбу не осталось ни кровоподтека, ни шишки, но все же это был очень болезненный и унизительный опыт. Рита вовсе не хотела его продолжения и закрепления.

Когда она внимательно рассматривала две на первый взгляд одинаковые шкурки, решая, какую выбрать, кто-то подкрался сзади и положил руки ей на бедра. Зажмурившись, Рита прикусила нижнюю губу, кулаки стиснули скользкие, пушистые полоски меха. Она не знала, сколько еще сможет выносить бесконечное насилие похотливых турок. Ее силы и терпение имели свой предел.

Может, лучше умереть? Норки быстро прикончат добычу, и она перестанет чувствовать что-либо. Не будет ни унижений, ни усталости, ни насилия. Никто не прикажет ей снять джинсы и встать на четвереньки. Никто не станет обращаться с ней, как с надувной куклой. Риты вообще не станет. Ни здесь, в горах, ни где-либо еще. Подобно микроскопической пылинке, она полетит сквозь бесконечность, не думая и не заботясь ни о чем. Не это ли настоящая свобода?

Мужские пальцы принялись щипать ее ягодицы, словно выясняя, какая из них более упругая и аппетитная. По властным прикосновениям Рита догадалась, что ее облапил Парс. Левент давно к ней не прикасался, а у Божкурта были сильные сипы курильщика, так что спутать его с другими было невозможно. Парс! Похотливый павиан! Тупоголовый осел, у которого одно на уме!

Не говоря ни слова, он повернул Риту лицом к себе и, заломив руку за спину, повалил на стол со шкурами. Вскрикнув от боли, она заплакала.

— Заткнись! — приказал Парс. — Пищать потом станешь. Когда разрешу, поняла?

Рита промолчала. Пользуясь передышкой, свободной рукой она нащупала рукоятку ножа для резки шкур и, когда Парс спустил штаны до колен, плохо соображая, что делает, изо всех сил ударила его острым лезвием под ребро. Но турок стоял почти вплотную, поэтому она не смогла как следует размахнуться и нанесла насильнику неглубокую рану, способную лишь разозлить его, но никак не остановить. Она никогда бы не подумала, что так сложно вогнать нож в человека.

Вскрикнув, Парс приложил руку к разрезу на рубашке, из-под которой сочилась кровь.

— Что ты делаешь, а?

Он недоуменно посмотрел на рану, затем на пленницу, и его лицо исказила гримаса незаслуженной обиды, отчего оно стало каким-то детским. Осознав, что Рита попыталась его зарезать, Парс рассвирепел и, брызгая слюной, заорал:

— Ах ты сука! Я тебя сейчас этим ножом искромсаю!

По его налившимся кровью глазам Рита поняла, что это не пустая угроза. Парс попытался выхватить нож, но она знала, что уступать нельзя. Ей больше не хотелось умирать, ей хотелось, чтобы умер ее насильник. Он не заслуживал права ходить по земле, этот подонок!

— Сдохни! — прошипела Рита.

Крепко сжав рукоятку ножа, она принялась бить им в толстый живот и округлые бока Парса, но на этот раз вонзала клинок с размаху и до упора. К Ритиному изумлению, это у нее получалось так, словно она всю жизнь убивала людей. Оказалось, что это легко. Не сложнее, чем нашпиговать буженину чесноком.

— Сдохни… — приговаривала она. — Сдохни, сдохни, сдохни…

Очень скоро изрезанная рубашка Парса покрылась кровью. Сам турок смотрел на Риту вытаращенными глазами и пытался что-то сказать, но язык его не слушался. Так он и стоял, покачиваясь, в спущенных штанах, на которые стекали кровавые потоки.

Эти минуты показались Рите бесконечностью. Самым большим кошмаром было смотреть в мутнеющие глаза человека, умирающего от ее руки. Плевать, что он враг. В любом случае это мерзко и очень страшно. Такое не забывается и не стирается из памяти даже с годами.

«Я убийца, — думала она, глядя в выпученные глаза турка. — Теперь он будет сниться мне каждую ночь. От этого не избавиться никогда, никогда!»

Держась за мокрый красный живот, Парс начал валиться на Риту, которая по-прежнему полулежала на столе. Она изо всех сил оттолкнула турка и полоснула ножом по его груди. Откачнувшись, Парс снова стал клониться вперед. Рита поджала ноги и резко их выпрямила. Он потерял равновесие и рухнул на пол, как огромный мешок картошки. При падении из его кармана со стуком вывалился мобильный телефон. Вокруг тела начала быстро растекаться красная лужа.

Потрясенная Рита несколько мгновений смотрела на свои перепачканные в крови руки. Перед глазами все плыло, ноги дрожали. Каким-то чудом она сумела заставить себя собраться с мыслями. Нужно было действовать, не теряя ни минуты, ни секунды!

Осмотревшись, Рита подобрала мобильник Парса и сунула в карман джинсов. Борясь с тошнотой, она вытащила нож, застрявший в боку турка, и вытерла о его рубаху. Выпрямившись, она сжала оружие в руке. Теперь обратного пути нет. Если ей встретится кто-то из мужчин, придется расправиться с ним, в противном случае ее ждала страшная смерть.

Постаравшись успокоиться, насколько это было возможно, Рита покинула цех и бросилась к уже знакомому забору. На этот раз ей удалось выбраться со двора незамеченной. В обеденный час, как правило, все спали или просто прятались от жаркого солнца в прохладе дома.

Горы встретили Риту неприветливо. Она была здесь чужая. Каждый камень норовил вывернуться из-под ноги, каждая тропка грозила привести беглянку в пропасть. А по дороге передвигаться было нельзя, приходилось идти напролом, куда глаза глядят.

Рита бежала по склону вниз, не замечая ни палящих лучей, обжигающих кожу, ни веток, больно стегавших по лицу. Пот пропитал одежду. В ушах стучало. К ее удивлению, через полчаса открылось второе дыхание. Бежать стало легче, ноги сами несли ее вперед, вовремя перепрыгивая или преодолевая препятствия.

Через несколько километров Рита решилась остановиться и отдышаться. От долгого бега в груди жгло огнем, горло пересохло, а вздувшиеся на висках вены, казалось, вот-вот лопнут. Удостоверившись, что вокруг никого нет, она опустилась на траву. Пахло разогретой землей, цветами и хвоей. Уступы скал, просвечивающие сквозь зелень, были почти белыми, а над головой раскинулось бездонное голубое небо. Среди такой красоты только жить и радоваться, но то было обманчивое впечатление. В этих сказочно красивых местах убивали, насиловали и нарушали все человеческие и божеские заповеди точно так же, как повсюду.

И здесь тоже приходилось бороться за место под солнцем.

Не успев толком прийти в себя и отдышаться, Рита опять бросилась бежать, чтобы оказаться как можно дальше от проклятой фермы. Порой казалось, что сейчас она упадет и больше не встанет. Но страх быть пойманной толкал вперед и придавал сил.

Рита не удивилась, когда наткнулась на узкий серпантин шоссе, уходящего вниз. Ей сегодня везло. Только бы удача не отвернулась от нее!

Рита пересекла дорогу, нырнула в заросли и двинулась параллельным курсом, пока не достигла подножия горы. Там на обочине стоял сине-белый автомобиль, за рулем которого спал полицейский. Второй полицейский с блестящим от пота лицом скучал снаружи, беспрерывно попивая воду из маленькой пластиковой бутылочки. Изнемогая от палящих лучей солнца, он прохаживался взад-вперед, напевая какую-то заунывную мелодию. Вокруг было так тихо, что в ушах звенело. Только иногда по трассе проносились машины.

Замерев в укрытии, Рита размышляла, как лучше обойти полицейского. Получалось — никак. Место было открытое, с каменистыми осыпями, голыми утесами и редкими кустиками. Вернуться обратно? А что, если турки прочесывают склон горы? Они ведь могли не только позвонить в полицию, но и позвать на помощь кого-нибудь из родственников. В таком случае Рита пропала. У нее не было ни сил, ни сноровки, чтобы выжить. Неужели она обречена?

К счастью, полицейский прикончил воду, взял из машины рулон туалетной бумаги и отправился в кусты. Рита как молния пронеслась через открытое пространство и нырнула в заросли по другую сторону дороги.

Спасена!

Перейдя на шаг, она преодолела пару пригорков и увидела синеющее вдали море. Судя по желтым подъемным кранам, справа был порт, и Рита направилась туда.

Еще утром она и подумать не могла, что вырвется из плена, а сейчас, измученная, босая, в грязной одежде, с ободранными в кровь руками, — была на свободе. Но ощущения радости не было. Для чего свобода, если не знаешь, как с ней быть? Что делать на воле, если находишься в чужой стране, без документов, в розыске за убийство? И какая радость от свободы, если в любой момент она может смениться клеткой?

Вот почему Рита не чувствовала себя счастливой. Может, следовало остаться в доме Божкурта и не рыпаться? А вдруг истинное предназначение женщины в том, чтобы подчиняться и терпеть?

Рита не знала. Она ничего не знала.

* * *

Оживленная суета в порту помогла Рите остаться незамеченной и укрыться в полуразрушенном бетонном сооружении. Оттуда открывался вид на пирс, где грузчики выгружали улов из причалившего рыбацкого судна. Контейнеры были доверху набиты блестящей на солнце рыбой, судорожно подрагивающей и бьющей скользкими хвостами. Турки таскали груз молча, не тратя силы на разговоры и шутки. Никто не пил, не отлынивал и не прятался в тени. Это огорчило Риту, потому что намного проще прошмыгнуть мимо шумной ватаги мужчин, чем мимо сосредоточенных работяг.

Наблюдая за ними через маленькое окошко, Рита почувствовала, что очень проголодалась. За последние дни ей ни разу не удалось наесться досыта. Словно услышав ее мысли, из ящика, что стоял неподалеку от Ритиного укрытия, выпрыгнула крупная рыбина. Один из грузчиков шагнул к ней, но потом махнул рукой и направился к траулеру. Пока он находился к Рите спиной, она выскочила на пирс и подобрала добычу.

Пружинисто изогнувшись, рыба выскользнула из рук, но Рита схватила ее под жабры и бегом вернулась в здание. Только теперь она осознала, как сильно рисковала. Сердце трепетало, захлебываясь выброшенным в кровь адреналином. Стоило рыбаку оглянуться, и… Рите даже думать не хотелось, что было бы дальше.

Она посмотрела на свою добычу. Рыбина оказалась тяжелой и скользкой. Хищные зубы норовили схватить ее за палец. Рита приподняла добычу и посмотрела в бессмысленные рыбьи глаза. «Точно как у Парса перед смертью», — подумала она, и, несмотря на жару, ее пробрал озноб. После этих мыслей аппетит сменился тошнотой, подступившей к самому горлу. Опершись одной рукой о сырую стену, Рита согнулась от спазмов. Ее тошнило, даже когда желудок совсем опустел, — то сгибало пополам, то отпускало, — и длилось это так долго, что она потеряла счет минутам.

Когда все закончилось, Рита взглянула на лежавшую без движения рыбу. Казалось, стеклянные глаза смотрят прямо на нее, и стало жаль, что у рыб нет век, которые можно закрыть. Внезапный страх заставил ее схватить рыбу и швырнуть назад, поближе к ящикам. Оставшись одна, Рита вздохнула с облегчением, а представив себя со стороны, усмехнулась и подумала: «Должно быть, я выгляжу сумасшедшей. Похоже, действительно тронулась рассудком. Зачем мне понадобилась эта дурацкая рыба? Не могла же я ее съесть сырой».

Казалось, от стресса последних месяцев она находится на грани безумия. Ей необходимо было поговорить с кем-то, излить душу, почувствовать себя в безопасности. И это желание было сильнее, чем голод или жажда.

Близился вечер. Солнце наливалось багряным цветом и катилось к закату. Когда дневная жара спала, послышались птичьи голоса, благословляющие прохладу. Но Рита не замечала их. Она сидела на грязном полу, обхватив колени руками, хотя и понимала, что не сможет оставаться здесь бесконечно, — нужно было решить, куда двигаться дальше, что делать, как выпутываться.

Очнувшись, Рита заметила, что голоса работников в порту стихли, и выглянула в окно. Снаружи было пусто, небо стремительно темнело. Это было хорошей новостью. Прежде чем выйти из убежища, Рита осмотрела себя с ног до головы и поняла, что в таком виде ей далеко не уйти. Нужно было срочно отмыть руки от крови, привести в порядок волосы и как-то почистить одежду. Покачав головой, Рита снова выглянула в окошко, выбирая маршрут, и вскоре обнаружила удобный спуск к морю, где ее никто не заметил бы. Нужно лишь добраться туда… С этими мыслями она бессильно опустилась на пол и, откинувшись на стену, закрыла глаза. Она сама не заметила, как заснула. Только это не было похоже на сон. Скорее, черная воронка или пропасть, засосавшая ее на несколько часов. Хотя, очнувшись, Рита почувствовала, что сил у нее прибавилось.

Когда она покинула убежище, звезды мерцали чистым голубоватым светом. Рита подумала, что небо здесь потрясающе красивое, но такое холодное и чужое, что на него даже не хочется смотреть.

Вокруг не было ни души. Рита без помех подошла к спуску к морю и разулась. Подумав, она сбросила одежду, вошла в воду и, ощутив прикосновение теплой воды, едва не расплакалась. Ей вспомнились ночные купания с мужем на турецких курортах. «Неужели это было со мной? И если да, то может ли все это происходить в реальности, а не во сне?»

«Что ж, сон так сон», — решила она и, отбросив сомнения и осторожность, поплыла.

Насладившись купанием в черном ночном море, она вылезла из воды и принялась за стирку. А едва успела натянуть на себя мокрую одежду, как услышала за спиной приближающиеся мужские голоса.

Возвращаться в море было поздно, ее уже заметили. Но Рита видела, что эти двое не вполне трезвы. К тому же услышала, что они говорят по-английски. Это обнадеживало. Хотя уверенности, что они иностранцы, не было.

Рита не стала ждать, пока мужчины обратятся к ней, и взяла инициативу в свои руки.

— Привет! — крикнула она, изображая пьяную туристку. — Привет, ребята!

Она помахала опешившим мужчинам и шаткой походкой направилась к ним.

— Сигареты есть? — заплетающимся языком спросила она. — Я немного выпила… лишнего.

По выражению лиц иностранцев она поняла, что ее не понимают.

— Мераба! — поздоровалась Рита по-турецки, чтобы убедиться, что среди них нет местных.

Мужчины с любопытством смотрели на нее.

Рита жестом попросила закурить. Довольные, что наконец-то сумели понять пьяную незнакомку, иностранцы протянули ей пачки сигарет. Она достала из каждой по одной и улыбнулась. Одну сигарету она сунула в мокрый карман, а вторую прикурила сначала от одной, а затем и от другой из поднесенных зажигалок. Втянув табачный дым, Рита изо всех сил старалась сдержаться, чтобы не закашляться, потому что последний раз курила еще на втором курсе института. Но дым оказался таким едким, что она, к удовольствию иностранцев, начала кашлять.

Они что-то ей говорили, смеясь. Она покачала головой и сказала:

— Ладно, ребята. Спасибо за компанию, но мне пора.

Один мужчина попытался придержать ее за талию, но она посмотрела на него таким взглядом, что он, пробормотав «сорри», поспешно убрал руку. И Рита беспрепятственно скрылась в темноте, оставив мужчин гадать, кто она такая.

Удаляясь торопливой походкой, Рита подумала, что сбежать — это еще не самое сложное. Сейчас она даже примерно не представляла, что делать дальше. Раньше все, что ей нужно было сделать для спасения, — это обратиться в полицию. А теперь она стала убийцей. И полиция будет разыскивать ее как опасную преступницу.

Удастся ли перехитрить их?

Охотникам постоянно следует быть настороже и помнить: жертва может стать агрессором, если не оставить ей выбора. Будь то маленькая норка или слабая женщина. И побеждает тот, для кого победа — цена жизни.

Глава 6

Мы живем в мире собственных заблуждений и субъективных мнений. Наше представление о вещах часто оказывается обманчивым и способно радикально измениться от столкновения с реальностью. Например, до тех пор, пока человек не попадает в больницу, он считает, что у подобных заведений есть уйма отличий друг от друга: одни лучше, престижнее, новее; другие поплоше, подешевле, погрязнее. Но стоит ему оказаться в больничной палате, и он уже не может по достоинству оценить ни стерильность помещения, ни качество кафеля в санузлах, ни профессионализм персонала.

Так случилось и с Парсом.

Разве ему, подключенному к капельницам и приборам, поддерживающим жизнь в умирающем теле, было какое-то дело до сатинового постельного белья, на котором он лежал? Или до сертификатов в красивых рамочках в кабинете главного врача? Или, может, его радовали роскошные пятилетние пальмы в деревянных кадках? Нет. В его положении могло обрадовать только одно — хотя бы крохотный шанс выжить. И врачи изо всех сил использовали эту мизерную возможность.

Много часов подряд, до самой ночи, они, напоминая шаманов, без устали колдовали блестящими стальными инструментами над смертельными ранами Парса: торопливо прикладывали к ним белые тампоны, в один миг становившиеся багряными; переливали кровь нужной редкой группы и зашивали. Но чуда не произошло. Наступил момент, когда Парс издал последний неровный вздох и затих.

Для врачей смерть пациента — печальное событие. Иногда это невыполненная задача, иногда — досадная неудача. Но все же не беда, которая обрушивается на семью умершего. Врачи встречаются со смертью так часто, что, кажется, когда настанет их час, она не сумеет ни опечалить их, ни удивить своим приходом. А что до обычных людей, то они никогда не будут готовы к встрече со смертью. Они будут отрицать ее до последней минуты; будут сопротивляться ее появлению, словно их нежелание способно что-то изменить. Даже сидя у операционной, откуда доносятся пронзительный писк аппаратуры и негромкие голоса хирургов, они надеются, что беда минует их дом. Даже после слов доктора «мне очень жаль» люди ждут сообщения, что операция прошла успешно.

Божкурт, несмотря на свою неотесанность и безграмотность, не стал исключением. Он был черств, порой жесток, но принять смерть сына, как и все, оказался не готов. Все время, пока шла операция, он, замерев, сидел у операционной, напряженно вслушиваясь в то, что происходило там, за плотно закрытой дверью. Даже у сдержанного Левента сердце щемило от тоски, когда он смотрел на сдавшего за несколько часов отца.

Лишь теперь, в ярко освещенном коридоре больницы, он заметил, что отец, оказывается, уже старик. Пусть крепкий, бодрый и загорелый, но старик. Здесь, на фоне фисташковых стен, сверкающих под белыми лампами, Божкурт предстал перед сыном совсем другим, нежели он привык его видеть. Его усы и голова, оказывается, давно стали белыми; подбородок неумолимо клонился к земле; тонкая жилистая шея втянулась в некогда широкие плечи; в сморщенных руках, покрытых надутыми венами, появилась дрожь. Когда мы встречаем хорошо знакомого человека в непривычной обстановке, то видим его как будто другими глазами. И, к сожалению, то, что мы видим, причиняет боль. Словно кто-то безжалостной рукой сдернул с нас розовые очки, облегчавшие жизнь и позволявшие не замечать разрушительную работу времени.

Божкурт много лет не покидал своего дома. И теперь, оказавшись на чужой территории, будто еще больше ослаб, отдав все свои силы кому-то неведомому. Он выглядел растерянным и беспомощным.

Левент, последние пятнадцать минут наблюдавший за отцом, не выдержал непривычного чувства грусти и заговорил преувеличенно бодрым голосом:

— Папа, может, принести тебе чаю? Уже ночь, а ты совсем не отдыхал.

Тот не сразу повернул голову. Затем, посмотрев на сына пустыми невидящими глазами, отрицательно покачал головой.

Ему не нужен был чай. Ему нужен был Парс, живой и здоровый. Ему требовалось чудо!

Левент еще острее почувствовал свою беспомощность, хотя раньше ему казалось, что он способен легко преодолеть любое препятствие. Сейчас, сидя у операционной, где умирал брат, Левент думал, что мог оказаться на его месте. Ему было до слез жалко Парса, но он чувствовал облегчение при мысли, что это не его продырявила сумасшедшая девка. Опершись спиной о гладкую стену, он благодарил Аллаха за то, что жив.

Божкурт же думал совсем о другом. Оказавшись в настоящей беде, он понял цену тому, что имел и к чему стремился. Выяснилось, что все, накопленное долгими годами труда, — мишура, пустяки, совершенно бесполезные вещи. Он впервые подумал о деньгах как о ярких фантиках. Ему больше не было интересно зарабатывать эти дурацкие бумажки. Не прельщала его и возможность укрепить и расширить семейный бизнес. Сидя у операционной, Божкурт решил отойти от мирских дел и посвятить себя Аллаху.

Размышления обоих прервал звук открывшейся двери, из которой вышел хирург. Он не снял маску, мешавшую родным увидеть выражение лица и прочитать ответ, уже написанный в его глазах.

Божкурт и Левент одновременно вскочили навстречу доктору. Но оба боялись задать главный вопрос. Со стороны это выглядело так, словно они смотрели на судью, готового вынести приговор, и безмолвно, одними глазами, молили его о пощаде.

Хирург посмотрел по сторонам, словно в поисках пути к отступлению, но остался на месте.

— Мне очень, очень жаль… — с искренней горечью произнес он, стаскивая маску с лица. — Мы сделали все, что было в наших силах.

По лицу Левента пробежала тяжелая тень понимания. Божкурт, словно отказываясь принять сказанное, вертел головой, поглядывая то на сына, то на доктора. Почему-то людям кажется: пока делаешь вид, будто не понял, что происходит, все остается по-прежнему.

Неожиданно Божкурт суетливо вытащил из нагрудного кармана толстую пачку купюр и протянул хирургу:

— Возьмите, господин доктор. Возьмите, я вас прошу! Если надо, я еще дам, но только спасите моего сына. Это очень нужно. Он еще молод. И вообще, дети не должны умирать раньше родителей.

Говоря так, он все совал и совал деньги, а взгляд его был лихорадочным и безумным.

— Да что вы говорите?! — Врач отвел руку старика. — Разве в деньгах дело? Уже ничего нельзя сделать.

— Как? — переспросил Божкурт.

— Ничего. Нельзя. Сделать. — Врач произнес это медленно, чуть ли не по слогам, пристально глядя в глаза Божкурта, который по-прежнему отказывался понимать смысл сказанного. — Мне очень жаль, — врач развел руками, уронив маску, — но ваш сын мертв. Мертв, слышите? Летальный исход, гм… Ранения, несовместимые с жизнью.

Потоптавшись на месте, Божкурт с надеждой посмотрел на Левента:

— Сынок, найди директора. Он точно сможет нам помочь, не то что этот… Ты видел? Ему мало денег, что я предложил. Он хочет больше!

— Папа, ты не понял… — Левент взял отца за плечи и осторожно встряхнул. — Парса больше нет с нами. Его душа скоро предстанет перед Аллахом. Уже ничего нельзя изменить.

Закрыв лицо руками и содрогаясь всем телом, Божкурт тихо, по-детски заплакал. Врач, опустив глаза, поспешно ушел. Левент обнял отца, прижав к груди. Не в силах больше сдерживаться, Божкурт зарыдал в полный голос. Эхо разносило его плач по пустым ночным коридорам.

Сколько же рыданий слышали больничные стены… Сколько слов, произнесенных шепотом или во весь голос, они хранят… Сколько слез видели эти окна… Сколько раз здесь рушились надежды и ломались судьбы…

Но столько же счастливых людей здесь прошло; столько же благодарных слов звенело в этих коридорах; столько же жизней здесь было начато с начала.

Больница подобна большому миру. В ней рождаются и умирают. Все, что происходит между этими двумя событиями, походит на сон.

* * *

Мужчины еще не ложились, когда за окном забрезжил зеленоватый рассвет. Страшная ночь закончилась, унеся с собой страшные переживания. Жаль, что она не в силах забрать в неведомые дали тяжелые воспоминания, которые позже являются к нам в любой день и час, нанося нестерпимую боль. Ночь тает, и хочется, чтобы с ней исчезли болезненные события, оказавшись лишь вымыслом.

Иллюзией.

Туманом.

Левент сидел напротив отца. На столе перед ними не было ничего, кроме бутылки ракии и двух полупустых стаканов. Обычно мужчины разбавляли анисовую водку холодной водой, пока она не становилась мутно-белой. Но только не этой ночью. Сегодня оба хотели забыться, стереть из памяти страшные минуты, которые пришлось пережить. Возможно, в черной бездне несчастья это единственная возможность для глотка воздуха. Непоправимое уже произошло, и ты знаешь о нем, но бесконечная цепочка дней раскаяния, воспоминаний и мучений еще впереди. И есть только ты с опухшими от слез и бессонницы глазами. И пока не начат новый день — нет ничего. Ты можешь позволить себе просто быть. И лишь наутро начинаешь горевать, оплакивать и бредить. А пока — только пить, мечтая забыться.

Божкурт улыбался своим мыслям, хранимым в самых потаенных уголках души. Посмотрев на отца, Левент отпил ракии и непослушными губами произнес:

— Мне будет не хватать его… нашего малыша Парса.

Божкурт покачал головой.

— Он вечно попадал в какие-то переделки. С самого детства страдал из-за баб. — Лицо Божкурта просветлело. — Помнишь, как он подглядывал за Айше? Едва шею себе не сломал, когда с крыши свалился. А она даже не знала, что в нее этот молокосос втюрился, ходила по комнате полуголая…

— Парс не только за ней подглядывал. — Левент засмеялся. — Он пол-округи голыми видел. Тебе мать говорить боялась, но на него частенько жаловаться приходили.

— Да, баб он любил, просто наказание Господне! — Божкурт пригладил влажные от водки усы. — От руки очередной сучки и погиб.

В комнате повисла тишина. Размеренно тикали тяжелые настенные часы.

— Я говорил, что она беду принесет, что нужно ее под замок посадить или на цепь. — Левент ударил пустым стаканом по столу. — А вы ее выпустить решили. Все потому, что Парсу она сильно нравилась…

— Молчи! — Божкурт сверкнул глазами. — Я допустил жестокую ошибку, я же ее и исправлю. Своими руками! — Он поднял их вверх ладонями. — Этой мерзавке не жить на белом свете! Или я не Божкурт.

С этими словами он встал из-за стола и вышел на улицу.

Воздух был свеж, как в начале осени. Тихо шелестели листья деревьев. Первые солнечные лучи пробивали себе дорогу сквозь сбившиеся облака, которые походили на отару заблудившихся овец.

Неуверенно ступая по росистой траве, Божкурт шел к цеху. Точнее, не шел, ноги сами его несли. Поколебавшись одно мгновение, он распахнул тяжелую дверь. Здесь пахло влажным бетоном и хлоркой: вчера работницы отмывали кровь Парса. Но темные пятна так и остались на полу.

Божкурт опустился на колени в месте, где вчера нашел едва живого сына, и коснулся ладонью бетона, хранившего следы его крови.

— Ох, сынок… — прошептал он. — Разве должны дети уходить раньше родителей? Разве этого Аллах хотел?

Подобно молниям в грозу, в утомленном сознании турка начали вспыхивать отрывки прошедшего дня.

Вот они закончили обед из трех блюд: острые баклажаны, тушенные с бараниной, красный чечевичный суп и домашняя халва. После такой трапезы тянет, ни о чем не думая, вздремнуть в обволакивающей неге сада. И вот Божкурт уже там — лежит, закинув руки за голову. Кусты жасмина дурманяще благоухают медом, привлекая деловитых пчел. Кипарисы источают аромат разогретой на солнце хвои и древесной смолы. Назойливо жужжат мухи, противно касаясь щек и носа. Лениво отмахиваясь, Божкурт чувствует, что засыпает. Звуки все дальше, все тише, и наконец он погружается в сладкий плен послеобеденного сна.

Его пробуждение похоже на падение со второго этажа. Левент толкает его, дергает за ворот, кричит:

— Папа! Папа! Парс!

Божкурт, приходя в себя, садится на тахте.

— Чего ты орешь, как осел? Скажи нормально, что снова выкинул твой брат?

— Папа… — срываясь на рыдания, стонет Левент. — Парс мертв!

— Что ты говоришь?

Что происходило дальше, Божкурт помнил смутно. В памяти осталось, как он не разбирая дороги бежал на фабрику, как, стоя на коленях в луже крови, обнимал безвольное тело сына, как мчался в машине в больницу, нарушая все правила движения…

А потом вышел этот доктор в маске. И не взял денег. И Аллах тоже не возьмет денег. Смерть — это нечто необратимое и непоправимое.

Божкурт взялся руками за волосы и подергал их, словно проверяя на прочность. Лишь теперь, скрючившись на полу, где вчера лежал Парс, он начинал понемногу принимать произошедшее. Только это не смягчало горе, а лишь ожесточало сердце. Единственное, что теперь давало старику силы жить, — это жажда мести. Животная и неумолимая. Та, что заставляет подниматься на самые высокие вершины и опускаться в самые глубокие пропасти.

Как ни странно, но страсть к жизни зачастую оказывается намного слабее желания отомстить. Да и что значит собственная жизнь для человека, одержимого ненавистью? Ничего. Именно это сейчас чувствовал Божкурт. Он жаждал мести, пусть и ценой собственной жизни. А точнее — он стремился потерять жизнь, ответив на смерть сына. И по-другому он не хотел.

* * *

Божкурт и Левент сидели в просторном кабинете полицейского участка. Тихонько гудел монитор компьютера, пахло кофе и копченой колбасой. На столе виднелись крошки хлеба. Недавно закончился обед. Почесывая подбородок с ямочкой, полицейский просматривал поданное ими заявление и периодически отпивал из кружки дымящийся кофе, заставляя Божкурта морщиться, как от приступа зубной боли. На фоне загорелого лица полицейского особенно ярко и неожиданно смотрелись зеленые глаза, ясные и проницательные.

— Та-а-а-ак, что же, хорошо… — Оторвавшись от чтения, он посмотрел на мужчин. — Получается, вы приютили в своем доме эмигрантку?

— Да, — кивнул Левент. — И работу дали. Платили столько, что она могла только мечтать о такой жизни!

— Сколько она жила у вас?

Левент пожал плечами:

— Месяца полтора.

— Значит, нелегальное трудоустройство. — Цокнув языком, полицейский покачал головой и задумчиво посмотрел сначала на притихшего Левента, а затем на Божкурта. — Ай-ай… Что же мне с вами делать?

— Что с нами делать? Ах ты подлец! — Божкурт так резко вскочил со стула, что тот с грохотом упал. — У меня вчера сына… — Его голос сорвался. — Вчера моего сына убила какая-то дрянь, а ты мне про нелегальное трудоустройство говоришь! У тебя сердце есть, скотина? Да покарает тебя Аллах!

— Папа! — Левент поднял упавший стул и взял отца за плечи. — Садись, не будем устраивать сцен, ты только хуже сделаешь. — Он обратился к полицейскому: — Комиссар, простите его. Он не в себе.

Полицейский молча наблюдал за ними, а когда Божкурт вернулся на место, спокойно сказал:

— Ведите себя прилично, или придется наложить на вас арест. Я закрою глаза на то, что произошло в этом кабинете, только потому, что уважаю ваше горе.

Божкурт сидел, опустив голову. Он не слушал, о чем говорит Левент с полицейским. Он был оглушен и раздавлен, как будто наступивший день придал новых сил горю, теперь полностью завладевшему им.

— Папа! — Левент потормошил отца. — Папа, мы можем идти.

И открыл дверь. Божкурт поплелся к выходу, но у двери задержался, размышляя о чем-то, затем вернулся к столу. Левент пошел за ним. Вытащив из кармана пачку денег, Божкурт протянул ее комиссару:

— Вот, возьмите. Это вам.

— Что это? Зачем?

Комиссар встал из-за стола, недоверчиво глядя на него.

— Найдите эту мразь. Найдите и отдайте мне! Берите.

Божкурт положил деньги на стол и, не позволив комиссару даже рта открыть, поспешно вышел из кабинета.

Левент растерянно смотрел вслед отцу, а когда дверь за ним закрылась, покачав головой, взял деньги со стола комиссара.

— Совсем от горя старик свихнулся, — сказал он, пряча их в карман. — Еще раз простите, комиссар. Будем ждать от вас известий.

Полицейский кивнул:

— С вами свяжутся.

— Надеюсь, это скоро произойдет. — Левент подошел к двери. — До свидания.

Полицейский кивнул.

Когда дверь за посетителями закрылась, он выдвинул ящик стола и достал тонкую длинную плитку шоколада. Аккуратно освободив ее от обертки, полицейский откусил маленький кусочек и, закрыв глаза, сделал глоток еще дымящегося кофе.

Для кого-то это был обычный рабочий день, а у кого-то решалась судьба. Кто-то потерял все, а кто-то видел за трагедией лишь строки заявления, каких за день бывают десятки.

Невозможно заставить другого чувствовать так, как чувствуешь ты. Чрезвычайно сложно, почти невозможно понять, какую боль мы сами причиняем другим. Так уж устроен человек, хвала Аллаху. В полной мере он понимает лишь свое несчастье, лишь свою утрату.

Иначе на сколько бы нас хватило?

Глава 7

Когда мы, хорошо одетые и сытые, проходим мимо бродяг или нищих, то невольно стараемся не смотреть на них — грязных, больных, убогих. Некоторых нам жаль, другие неприятны или даже пугающе отвратительны. Как бы там ни было, но мы стараемся не сталкиваться с ними лишний раз. Но кто знает, сколько нужно времени, чтобы человек опустился на самое дно, превратившись в так называемые отбросы общества? Возможно, очень и очень мало. Ведь, как известно, дорога вниз коротка. Когда мы спускаемся, у нас нет времени думать о своем стремительном падении, мы просто продолжаем жить. И, как нам кажется, сохранять себя. Только потом, на самом дне, когда спешить больше некуда, мы можем вспомнить себя прежних и тихонько заплакать от осознания необратимости происшедшего.

Рита, жившая в достатке, привыкшая к лучшим ресторанам, курортам и дорогим брендам, спала на пляже, среди пластиковых бутылок и старых разбитых лодок. Еще несколько месяцев назад ее было сложно убедить поселиться в отеле ниже уровня пяти звезд. Но жизнь скоротечна и переменчива. Оказалось, что очутиться после всех испытаний на грязном пляже — большое счастье. По крайней мере, эта серая полоска замусоренного песка какое-то время принадлежала только ей одной.

К счастью, стояло лето, так что спать на голом песке было не слишком холодно. Хотя вряд ли это можно было назвать сном. Каждые полчаса Рита просыпалась, вздрагивала от любого шороха и безуспешно пыталась забыть о мучавшем ее голоде. Сны ей снились такие же беспокойные, полные тревог и страхов, как последние месяцы жизни. Погони, схватки, лишения… Жуткие кривые морды, норовящие ее укусить… Грубые грязные лапы, бесцеремонно щупающие ее тело…

Рите удалось крепко заснуть лишь под утро. Но и этому покою не суждено было длиться долго. Прохладный влажный нос коснулся Ритиной руки, и от неожиданности она подскочила. Остатки сна как рукой сняло. Перед ней, склонив голову набок, стояла крупная дворняга с медно-рыжей всклокоченной шерстью. В ее правом ухе желтела клипса, которая указывала на то, что животное получило необходимые ветеринарные прививки. Это немного успокоило Риту. Тем не менее она решила не подниматься, пока не определит настроение дворняги. Неожиданно собака пронзительно залаяла, злобно сверкая глазами. От испуга у Риты кровь застыла в жилах. Только этого ей не хватало — быть покусанной пусть и привитой, но крупной собакой!

— Ну чего ты? — сказала она дружелюбно, но на всякий случай сжала в руке крупный шершавый камень. — Чего лаешь?

И тут Рита заметила, что собака заинтересовалась вовсе не ею, а кем-то, находящимся за ее спиной. Она обернулась и увидела мохнатую белую дворнягу, похожую на овцу. Не успела Рита с облегчением понять, что собачья разборка никак ее не касается, как за спиной «овцы» появилось еще несколько крупных собак. И все они направились в их сторону, по пути переругиваясь с медно-рыжей.

К Ритиному удивлению, рыжая как ни в чем не бывало уселась у ее ног, словно отыскала потерянную хозяйку и не собиралась разлучаться с ней. А приближающаяся свора заливалась на все голоса.

— Эй, ну что ты уселась? — Рита отодвинулась от незваной четвероногой подруги. — Иди к ним, поговорите по-своему, по-собачьи. Я-то тут при чем?

Рыжая подняла усталые карие глаза. В этом немом взгляде Рита прочитала так много, что ее настроение вмиг изменилось. Она посмотрела на приближавшуюся стаю. Собак было четверо, и, судя по их поведению и тихому грудному рычанию, настроены они были агрессивно.

— Дурочка, — сказала Рита ласково, — забрела на чужую территорию? Впрочем, и я не лучше. Ладно, что поделаешь, будем как-то выпутываться.

Внимательно выслушав, рыжая с надеждой посмотрела на нее.

Поднявшись на ноги, Рита сердито закричала на собак, стоявших в паре метров от них:

— Какого черта вам здесь надо? Пошли вон!

Несмотря на угрожающий тон, который ей удалось изобразить, Рите было так страшно, что ноги подкашивались. К тому же она не знала, как может отреагировать собачья стая на крик. Может, испугаются, а может, разозлятся еще больше. Но рыжая смотрела на нее с таким уважением и доверием, что Рита просто не могла ее подвести.

От ее крика ни одна собака и с места не сдвинулась. Тогда Рита обратила внимание на самого крупного, поджарого кобеля с ощетинившейся холкой, который стоял на два корпуса впереди всей своры — остальные собаки явно повторяли все его действия, — и поняла, что это вожак и свора поступит так, как поступит он, поэтому решила обратиться к нему:

— Я не хочу войны. — Глядя вожаку в глаза, Рита показала пустые руки. — Но я тоже очень злая и не боюсь ни тебя, ни твоих псов. Так что лучше уходи! — неожиданно для себя закричала она. — Пошел прочь! Убирайся!

Нерешительно приподняв одну лапу, вожак наблюдал за кричащей женщиной, словно пытаясь оценить степень угрозы. Потом, немного поколебавшись, отвернулся и потрусил прочь. Свора безропотно последовала за ним.

— Ну что ж, считай, что ты выкрутилась.

Рита с улыбкой посмотрела на рыжую дворнягу, зорко следившую за удаляющейся стаей. Как только собаки скрылись из виду, та вскочила и, не оглядываясь, побежала прочь.

— И это все?! Хоть бы обернулась на прощание, шавка ты неблагодарная! — крикнула Рита, которой вдруг стало больно, словно ее предали.

Ведь она вступила в неравную схватку ради этой дворняги, а та так легко ее бросила. В груди разлился холод обиды и пустоты.

Казалось бы, мы делаем добро просто потому, что считаем, что это правильно. Но даже думая, что ничего не ждем взамен, мы огорчаемся, если не получаем благодарности в ответ. Мы лжем себе. В действительности мы хотим, чтобы окружающие по достоинству оценили каждый наш добрый поступок, даже незначительный. Даже якобы бескорыстный. Так где же предел нашему самолюбованию? И есть ли он?

* * *

Во время своих скитаний Рита часто вспоминала мужа.

«Он, бедный, даже не знает, где я, куда запропастилась, — думала она с нежностью и печалью. — Не дай бог решит, что я бросила его в трудную минуту. Ищет меня, наверное… А может, уже отчаялся и сходит с ума от тревоги и одиночества».

Как бы ни было Рите тяжело, она знала, что мужу сейчас тоже несладко приходится. За время брака она успела если не полюбить Володю, то всем сердцем привязаться к нему. А может, к комфортной жизни, которую он ей обеспечил. Но стоит ли над этим задумываться, когда за плечами пятнадцать лет брака?

Рита сидела на берегу моря, не опасаясь, что кто-то ее заметит. За несколько часов, проведенных здесь, она не видела ни одного человека. Лишь бродячие дворняги пробегали изредка, но они Риту уже не пугали. Она убила насильника, она в одиночку спустилась с диких гор, она не отступила перед стаей одичавших собак. Она оказалась способной на многое, и это придавало уверенности.

Глядя на спокойное теплое море, слушая его ласковый рокот, наблюдая за солнечными бликами в волнах, Рита успокаивалась, мысли ее постепенно упорядочивались. Это помогало сосредоточиться, чтобы наконец понять, как быть дальше. Первое, что Рита хотела сделать, — это сообщить мужу, что она жива и находится в Турции. Решение оказалось неожиданно простым.

Хлопнув себя по лбу, Рита достала из кармана мобильный телефон Парса, о котором совсем забыла, напрягшись, вспомнила Володин номер и торопливо набрала нужные цифры. Услышав длинные гудки, она застыла в тревожном ожидании. Ее сердце колотилось так сильно, что грудь подрагивала.

— Алло! — настороженно произнес Володя.

Похоже, он не ждал ничего хорошего от звонка с незнакомого номера.

— Володя! — воскликнула Рита. — Володенька! Это я!

От звуков родного голоса ей показалось, что все дурное осталось позади. Внутри как будто разлился теплый сладкий кисель.

— Рита? Рита! Это ты, Рита?

Володя кричал так, словно они потерялись в лесу. Рита тоже кричала. Телефон, который она сжимала в дрожащих руках, был единственным пропуском в прежнюю безоблачную жизнь. Она боялась выронить его и лишиться призрачной надежды, которая теперь появилась.

— Я! — воскликнула она. — Я, это я! Володя, не знаю, сколько денег на счету, поэтому буду говорить быстро. Меня выкрали и держали в плену. — Услышав, что Володя ужаснулся, Рита вдруг заплакала от жалости к себе. — Но я бежала…

— Где ты находишься? — перебил Володя. — В каком городе?

— Это Анталия, район Коньяалты.

— Как?

— Конь-я-ал-ты, — по слогам повторила Рита. — Так было написано на табличке возле порта. Володя, у меня нет ни денег, ни документов. Я не знаю, как выбраться отсюда.

— Срочно иди в полицию!

— Не могу. — Рита сделала паузу и добавила тихо: — Я убила человека, Володя.

— Что ты сказала? — заволновался Володя. — Рита, что ты сделала? Я не расслышал.

— Приезжай, мне не выбраться без тебя…

В трубке повисла тишина. Последующие попытки связаться с Володей не увенчались успехом. Деньги на счету закончились. Володя пробовал перезвонить, но, чтобы принять звонок, на ее телефоне должна была числиться хотя бы минимальная сумма, которая отсутствовала.

Рита заплакала, утирая слезы ладошками, как ребенок. Голос мужа был так близок, а он так далек. Безумно далек. Она готова была отдать все за возможность оказаться в своем городе, рядом с мужем, в их квартире, где никто не обидит, не ударит, не напугает. Там, где можно будет забыть происшедшее как страшный сон. Кошмар длиною в несколько месяцев…

Но не нам решать, что будет дальше. И мы должны пройти свой путь от начала до конца, как бы ни хотелось увильнуть от уготованных испытаний.

* * *

Следующей Ритиной целью стало раздобыть еду. Голод был таким сильным, что она готова была есть что угодно, даже объедки, но их не было, потому что все съестное мгновенно уничтожали бродячие собаки. Не оставалось ничего другого, как выбраться с пляжа в город. Не в центр, конечно. На окраину Коньяалты. Где продают восхитительно пахнущие бублики с кунжутом, свежие батоны и лепешки.

Вспомнив о них, Рита едва не захлебнулась слюной. Скорей, скорей, скорей!

Но прежде, чем двинуться в путь, она как могла привела себя в порядок. Искупалась в море, прополоскала одежду и высушила ее на солнце. Конечно, вид явно не для прогулок по курортным аллеям, но что поделаешь? Настоящий голод — это не то, с чем можно смириться!

Был разгар дня, когда Рита приблизилась к магистрали, отделяющей пляжную зону от городских кварталов. К счастью, народу на набережной было мало: редкие прохожие, велосипедисты и взмокшие от жары бегуны. Никто не обратил внимания на растрепанную женщину в мятой одежде — таких, как она, вокруг хватало. Похоже выглядели любители ночных клубов, заночевавшие на пляже.

Рита осторожно перешла дорогу с оживленным движением и направилась туда, где, по ее мнению, находился центр района Коньяалты. Вдоль широкой улицы, где повсюду велись стройки, пестрела вывесками масса маленьких турецких кафе. Перед одним из них с русским названием «Ромашка» Рита увидела выставленное меню с перечнем блюд. Заманчивые фотографии — в который раз! — вызвали острый приступ голода, но цены заставили ее закусить губу.

«Где же взять денег? — задумалась Рита. — Может, попросить у кого-нибудь?»

Она оглядела публику за столиками, и ее взгляд остановился на одиноком толстяке, который провожал похотливым взглядом каждую женщину моложе шестидесяти.

«Прекрасно! — подумала Рита. — Немного флирта, и он накормит меня обедом. А потом… потом выкручусь как-нибудь».

Тут же, возле «Ромашки», находилась лавка со всевозможными пляжными аксессуарами: яркие шорты и не менее яркие купальники, надувные матрасы и детские игрушки на любой вкус — от хищного динозавра величиной с собаку до резиновых змей и пауков, подозрительно смахивающих на настоящих.

Приняв картинную позу, Рита принялась разглядывать выставленные на продажу товары, не выпуская из поля зрения толстяка. Наконец он ее заметил. То и дело поправляя волосы, Рита перебирала вещи на прилавке, словно не зная, на чем остановить выбор.

— Вам помочь? — спросил продавец из глубины лавки. — Специально для вас хорошие скидки сделаем.

— Нет, спасибо. — Рита отступила на два шага. — Я пока смотрю.

— Ладно, смотрите, — усмехнулся продавец. — За это денег не берем.

Рите стало неприятно от его тона. Казалось, продавец знает, что у нее нет ни копейки, и просто издевается. Она покосилась на толстяка. Его взгляд медленно скользил по ее телу. Неожиданно Рите стало так гадко, что она, забыв о голоде, пошла прочь.

Она, убившая мужчину за то, что он брал ее силой, не могла допустить нового унижения. Что-то ей мешало. Уважение к себе? Гордость? Ощущение собственной силы?

Рита не задумывалась об этом. Просто шла и шла дальше. Кварталы походили один на другой как две капли воды. Яркие пятиэтажные дома, кусты роз, пальмы. Риту уже тошнило от этих пальм. Она их видеть не могла! Сочная зелень на фоне ярко-голубого неба словно дразнила ее. Рита казалась себе изгнанницей из рая.

Выбившись из сил и отчаявшись, она присела на бордюр через дорогу от кафе «Магнолия».

— Цветник, блин, устроили… — прошипела Рита.

Но очень скоро ее лицо озарила улыбка. Она заметила, как из-за столика, стоящего у самого тротуара, встала семья. Оплатив счет, глава семьи оставил чаевые. Рита окинула взглядом кафе: в нем было пять крайних столиков, и за каждым сидели посетители. Они все наверняка оставят что-то официантам.

Рита торопливо перешла дорогу. Столик, к которому она сейчас спешила, не был отгорожен от улицы, поэтому стянуть с него деньги не составило труда. Каждый клиент был занят своим обедом, а не тем, что происходило рядом. Напустив на себя скучающий вид, Рита сжала в руке бумажную купюру и пошла дальше. Кто хватится чаевых, если счет оплачен? Мало разве на свете жмотов, которые ничего не оставляют официантам? А так станет чуть больше.

За час Рита сумела собрать в уличных кафе сумму, которой хватало не только на обед, но и на ужин. Долго стоять у кафе было нельзя, чтобы не примелькаться, поэтому ей приходилось продвигаться все дальше в лабиринт улиц. Но затраченные усилия того стоили. Наконец настал момент, когда она смогла позволить себе зайти в кафе, откуда невероятно вкусно пахло шашлыками.

Как только Рита уселась за столик, подошел официант в белоснежной рубашке и улыбнулся, протягивая ей глянцевый лист с фотографиями блюд:

— Привет! Ваше меню.

— Не надо меню! — воскликнула Рита, не в силах дальше терпеть голод.

— Вы готовы сделать заказ?

— Да, принесите мне вот такой шашлык. — Она ткнула пальцем в картинку. — И поскорее, пожалуйста. Я просто умираю с голоду.

— Хотите что-нибудь выпить?

— Да, пива, — кивнула Рита.

Войдя в кафе, она сразу заметила у посетителей за соседним столиком янтарное пиво в запотевших бокалах. Учитывая свое незавидное положение и ограниченность капитала, Рита собиралась проявить твердость и выпить воды. Но искушение было слишком велико. К тому же как еще расслабиться и почувствовать себя человеком?

Сочный шашлык показался Рите самым вкусным из всех, какие ей когда-либо доводилось пробовать. Расправившись с обедом, она расслабленно откинулась на спинку стула. Почувствовать себя обычной отдыхающей оказалось невероятно приятно. Рита потянулась и уставилась в телевизор, висевший над головой. Ее блаженное настроение очень скоро сменилось тревогой. На экране она увидела свой фоторобот. Изображение сопровождалось тревожным голосом турецкого диктора и нарезками видео с мертвым Парсом.

Рита незаметно огляделась. Слава богу, все увлеченно болтали и наслаждались едой, а не смотрели сводки новостей. Поспешно расплатившись по счету, она покинула кафе. Душа не то чтобы пела, но благодушно мурлыкала. Или то урчал насытившийся желудок?

Закупив провизию на несколько дней, Рита отправилась на заброшенный пляж, ставший ей пристанищем. Здесь ничего не изменилось. Люди сюда не заходили: слишком пустынно и далеко от привычных благ цивилизации. Рита опустилась на теплый песок между двумя полосками гальки. Удивительное дело, но недавняя эйфория сменилась приступом жесточайшей депрессии. Рите казалось, что ее спеленали тугой сетью, так было тяжело.

«Господи, за что? — снова и снова спрашивала она, глядя в равнодушное небо. — Что я такого сделала? Разве я такая уж грешница? За что я так страдаю?»

Ответа не было. Небеса не разверзлись, и оттуда не опустилась рука, предлагающая отчаявшейся женщине поддержку. Море оставалось спокойным и безучастным к ее слезам.

— Что ж, — прошептала Рита, — если я никому не нужна в этом мире, зачем цепляться за него? У меня не осталось сил терпеть этот кошмар. Я больше не могу. Не могу — и точка. Ничего хорошего меня не ждет. Володя, конечно, появится, но как он меня вытащит? Я убийца, преступница. Мне нет места среди нормальных людей.

Поднявшись с песка, Рита решительно направилась к морю, на ходу сбрасывая одежду. Она стремительно вошла в воду и не останавливалась, пока вода не достигла груди. Почувствовав, что не может устоять на дне, она, оттолкнувшись, поплыла.

Вода с готовностью подхватила ее. Но это была коварная поддержка. Море не прибавляло сил, а отнимало их. Почувствовав, что руки сделались свинцовыми, Рита остановилась. Страха не было. Она искренне хотела утонуть, поэтому была рада, что силы покинули ее. Обернувшись назад, Рита увидела, что берег превратился в тонкую серую полоску. Послеобеденное солнце было еще ярким и заставляло щуриться от бликов на волнах. Они весело сверкали и плясали, как бы говоря: «Ну и умирай, никто не заплачет! Мир каким был, таким и останется. Он даже не заметит твоего исчезновения!»

— Боже! — простонала Рита. — Я хочу жить, не дай мне утонуть. Прости меня!

Ею овладел такой страх, что она совсем потеряла голову, руки и ноги начали отниматься, отказываясь подчиняться беспорядочным сигналам мозга. Стараясь не утратить остатки самообладания, Рита поплыла назад. О, это был долгий путь! Гораздо более длинный, чем заплыв в море.

Почти у самого берега, когда Рита решила, что самое страшное уже позади, она почувствовала, будто зацепилась за водоросли. Высвободив руку, она поплыла дальше, но вдруг испытала острую боль, как от ожога. Неожиданно сердце, и без того работавшее на пределе, забилось еще сильнее. Рите показалось, что горло сжало стальной хваткой, что она не может дышать. Беспорядочно хватая воздух ртом, она барахталась в воде. «Что со мной?» — спрашивала себя Рита. Паника заставляла ее выполнять ненужные движения, из-за чего нос и рот заливало соленой водой.

И тут Рита осознала, что это конец. Ей ни за что не выбраться на берег, до которого оставалось всего несколько метров. Сдаться? Пойти на дно, стать пищей для крабов и мелких рыбешек?

Изо всех сил работая немеющими руками, Рита кое-как преодолела последние метры, отделяющие ее от спасительной суши. Несколько минут она просто стояла по грудь в воде, не в состоянии сделать ни шагу вперед, а отдышавшись, побрела к берегу.

Выбираться пришлось на четвереньках. Собирая по пути одежду, Рита отошла от моря подальше и повалилась на песок. Лишь сейчас она рассмотрела следы на руке — тонкие, длинные, ярко-красные, исполосовавшие кожу, словно раскаленная проволока. «Медуза, — поняла Рита и, обдумав случившееся, решила: — Если я выжила, когда была на волосок от смерти, то справлюсь и с остальным».

С этой мыслью она вытянулась на песке, показавшемся теперь родным как никогда. Как ни странно, но недавний шок придал ей сил для борьбы. Рита снова поверила в себя. Она поняла, что выберется из чужой враждебной страны вопреки всем опасностям, трудностям и ловушкам.

Ведь что, как не дыхание смерти, рождает в нас желание жить? Вся человеческая жизнь — это бегство от смерти.

Глава 8

Глеб пересек улицу, прошел по пустынному в этот утренний час скверу и, не поздоровавшись, сел на скамейку рядом с ожидавшим его Володей. Некоторое время они молчали, глядя в разные стороны. Со стороны их можно было принять за совершенно незнакомых мужчин, которые избегают смотреть друг на друга.

Шли люди, с собаками и без, пролетали шкодливые городские воробьи, бродили раскормленные голуби, обленившиеся настолько, что не удосуживались взлетать из-под ног прохожих. Все они существовали в одном мире, но не замечали друг друга, занятые своими делами. Они были чужими и неинтересными друг другу.

Подумав об этом, Глеб решил, что хорошо бы сейчас встать и отправиться восвояси. Кем приходится ему этот полный мужчина, отдаленно смахивающий на друга юности? И какое ему дело до Риты, от которой остались лишь воспоминания, да и те нерадостные? Зачем он вмешивается в дела этих двоих? Во имя былой любви? Звучит так напыщенно и слащаво, что сплюнуть хочется. Тогда в чем дело? Гуманизм? Дружба? Долг? Стремление помочь ближнему? Все это лишь громкие слова. Яркие, трескучие, как праздничные петарды.

«Не все можно выразить словами, — вдруг понял Глеб. — Я вызвался помочь… просто потому, что хочу помочь. Нет, не так. Я помогаю, потому что не могу иначе. Потому что иначе я буду уже не я. Значит, я ввязался в это потому, что я такой, какой есть».

— Ну? — пасмурно спросил Глеб. — Зачем звал? Что-то новенькое выяснилось?

— Выяснилось, — подтвердил Володя.

Голос у него был напряженный, как будто он сомневался, стоит ли выкладывать свою новость.

— Так и будешь тянуть резину? — поинтересовался Глеб, повернувшись к бывшему другу. — Говори, если есть что сказать.

— Злишься на меня, — вздохнул Володя. — И правильно делаешь, Глеб Жеглов. Не должен был Шарапов уводить у тебя девушку.

— Рита не кобыла, а ты не цыган, — грубо оборвал его Глеб. — И не надо тут про Жеглова с Шараповым заливать. Нет их больше. А может, и не было никогда.

— Были, Глеб, были. Я сам все разрушил. Прости, если можешь.

— Ближе к делу, ладно?

— Хорошо, — согласился Володя. — Мне Рита звонила.

— Значит, нашлась?

— Не совсем.

Глеб поднял брови:

— Что значит «не совсем»?

— Звонить-то она звонила, — пояснил Володя, — но не со своего телефона. Я даже сперва на вызов отвечать не хотел.

Что-то покоробило Глеба в этом признании. Если бы он посидел и спокойно поразмыслил, то понял бы, что именно. Мог ли муж похищенной колебаться, прежде чем ответить на звонок с незнакомого номера? Да ни секунды! Ведь это могли быть похитители, объявившиеся, чтобы назвать сумму выкупа. Или полицейский. Или врач. Короче говоря, люди, с тревогой ожидающие вестей о судьбе близких, хватают трубку сразу. А Володя, видите ли, на вызов отвечать не хотел. Почему?

Но Глеб не задал себе этого простого вопроса. Он задал другой — вслух:

— И что Рита сказала?

— Она в Анталии, — ответил Володя. — Это в Турции.

— Я знаю, где находится Анталия. Не тупой.

— Извини. Не хотел тебя обидеть.

— Чего ты без конца извиняешься? — вспылил Глеб. — Мы не на дипломатическом приеме.

— Изви… Я хотел сказать, не обращай внимания. Волнуюсь просто, понимаешь?

— Понимаю. Так что Рита?

Володя подробно пересказал короткий телефонный разговор, после чего подытожил:

— Все-таки я был прав: ее похитили. Кто, почему — сейчас не имеет значения. Нужно ее срочно вытаскивать оттуда. Из Анталии этой.

— Которая в Турции, — кивнул Глеб, не удержавшись от подколки.

— Полетишь со мной? — спросил Володя. — Боюсь, один не справлюсь. Я ведь не боец по натуре, сам знаешь. И вообще, вдвоем веселее.

— Веселятся на вечеринках. — Тон Глеба был предельно сух и деловит. — Деньги на поездку есть? А то у меня сейчас не густо. Часть сбережений на лечение ушла, остальное тетке подкинул. Кстати, загранпаспорта у меня нет, а чтобы его срочно получить, придется на лапу давать.

— У меня паспорт есть…

— Так ты у нас бизнесмен как-никак. Тебе положено.

— Паспорт есть, — повторил Володя и задумался.

Чуя неладное, Глеб присмотрелся к нему повнимательнее. Вид у Володи был несчастный и виноватый. Как в студенческие годы, когда он мог явиться на чей-нибудь день рождения с пустыми руками и шепотом попросить Глеба, чтобы тот вручил подарок от имени двоих. Или оказывался без гроша в кафе, когда приносили счет.

— Паспорт есть, а денег нет, — закончил за него Глеб.

— Вот именно, — печально кивнул Володя.

— А твой бизнес?

— Да какой там бизнес! Одно название. Все пошло прахом. — Володя махнул рукой. — Я в долгах, как в шелках.

— Кредит в банке возьми, — предложил Глеб.

— Уже брал. Больше не дают. Банкрот я, дружище. И в коммерции, и в личной жизни, и вообще… — Володя снова махнул рукой.

Глеб хотел напомнить, что они больше не друзья, но промолчал. Ему стало жалко Володю. Тот попал в беду и нуждался в поддержке, а не в упреках и поучениях.

— Я достану, — сказал Глеб. — Не парься.

Володя повернулся к нему. Его лицо просияло.

— Значит, финансы у тебя все-таки есть? Отлично! Я потом возмещу все расходы. До копейки.

— Финансов пока нет, — осадил его Глеб. — Я сказал «достану», но это не значит, что из кармана или из тумбочки.

— Где достанешь?

— Позже узнаешь. Сколько нам нужно?

Коротенькое местоимение «нам» согрело Володину душу. Все было как в старые добрые времена. Когда Глеб Жеглов и Володя Шарапов были одним неразрывным целым. Казалось, сама судьба отступает перед их совместным молодым напором. Все удавалось, все шло как надо. Не было препятствия, которое было бы для друзей непреодолимым.

— Думаю, тысяч в десять уложимся, — осторожно сказал Володя.

— Вижу, ты привык жить на широкую ногу, — усмехнулся Глеб. — Летать бизнес-классом, останавливаться в дорогих отелях, питаться в ресторанах…

— Могут возникнуть непредвиденные расходы.

— Могут. В этом случае будем решать их в оперативном порядке. А пока что ограничимся самым необходимым. Чартерный рейс, однокомнатная квартира, скромная пища.

— Семи штук должно хватить, — неуверенно произнес Володя.

— Пять, — отрезал Глеб. — Больше мне не заплатят.

— Кто? За что?

Последовала пауза.

В ожидании ответа Володя наблюдал за молодой полной мамой, которая вместе с дочуркой кормила голубей. Бросая на асфальт крошки, она то и дело откусывала от булочки. Девочке, которая пыталась погладить одну из обступивших их птиц и была поглощена своим занятием, не перепадало ничего.

— Два года назад, — медленно заговорил Глеб, — тетя Таня серьезно заболела. Что-то с почками, я не силен в медицинских терминах. Короче, пришлось изыскивать средства.

— И ты нашел, — поторопил друга Володя.

— Да. Я принял участие в боях без правил.

— Ого! Хорошо дерешься? Бокс? Карате?

— Ни то ни другое, — ответил Глеб, морщась. — И дерусь я не лучше других. Просто упрямства мне не занимать. Я способен долго продержаться даже против опытного бойца. Организаторам это понравилось. На меня почти никто не ставил. А потом всех ждал сюрприз.

Володя с уважением посмотрел на Глеба:

— Ты неожиданно побеждал, да?

— С переменным успехом. Но в любом случае я не падал, пока находился в сознании. А время на ринге тянется чертовски медленно, поверь мне.

— Не сомневаюсь, — сказал Володя. — Итак, тебе заплатят пять тысяч долларов за один бой? Круто.

— Не завидуй, — обронил Глеб, отвернувшись. — Пять штук платят за три боя. При условии, что я одержу победу в каждом. В противном случае гонорара не будет. И новые зубы за свой счет.

— Зубы?

Володя машинально взялся за челюсть. Глеб покосился на него и улыбнулся:

— Шучу. Я берегу лицо. И свалить меня не так-то просто, вот увидишь.

— Увижу?

— Второразрядному бойцу, такому как я, разрешается приводить одного зрителя бесплатно, — пояснил Глеб. — Не тетю же мне брать с собой.

— Да, тете Тане это явно не понравилось бы, — ухмыльнулся Володя.

— Я вижу, настроение у тебя улучшилось.

— Ну…

Не зная, что сказать, Володя ограничился тем, что пожал плечами. Некоторое время Глеб задумчиво смотрел на него. Потом спросил:

— Рита плакала, когда тебе звонила?

— Не то чтобы… Но ей там приходится несладко, конечно.

— Мы ее вытащим.

— Да. Надеюсь.

Глеб поднялся и, не прощаясь, пошел по аллее, но шагов через десять остановился и оглянулся через плечо:

— Как вообще у вас сложилось? В смысле, брак.

— Нормально, — кивнул Володя, поднимаясь со скамейки. — Даже более чем. Жили… Живем душа в душу. Ты не обижайся. Она сама меня выбрала.

— Но детей у вас нет, — произнес Глеб скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Пока Бог не дал.

— Бог жизнь дает. Остальное мы должны сами…

Не закончив фразу, Глеб зашагал прочь. Спина у него была очень прямая. Как у человека, который знает, что ему глядят вслед.

* * *

Так называемый чемпионат по боям без правил проходил в бывшем Дворце пионеров с гипсовыми горнистами и барабанщиками на фасаде. В здании функционировала также музыкальная школа, ночной клуб «Бодишейкер» и кафе «Кум-кума». Чтобы не мешать детям пиликать на скрипках и бренчать на пианино, представление было назначено на девять часов вечера в субботу.

Старый спортивный зал переоборудовали, расширив за счет бывшего Театра юного зрителя. Вокруг небольшого квадратного помоста были возведены трибуны, но имелись также стоячие места. Всего в зал набилось около тысячи человек. Почти все делали ставки, которые принимали юркие пареньки в алых жилетках.

Володя, сидевший на самом верху, едва не подпирая потолок макушкой, только удивлялся тому, что окружает его вполне приличная публика, а не подонки общества, как можно было ожидать. Не наблюдалось среди зрителей ни откровенных бандитов, ни мафиози. Все больше обычные мужчины, некоторые с женами или любовницами. Были даже такие, кто взял с собой детей. Отметив это обстоятельство, Володя невольно вспомнил вопрос Глеба. Какое ему дело, почему Рита бездетна? Он имеет на нее какие-то виды? Что ж, на данном этапе это будет даже полезно. Активнее искать станет. А потом они объяснят Глебу, что он как был, так и остался третьим лишним. Не в обиду, дружище. Но у Соколовых, ха-ха, не шведская семья, так что прощай и будь здоров…

Шутка про шведскую семью забылась, когда на помост поднялась первая пара бойцов. Володя, ожидавший увидеть здоровенных амбалов, был разочарован. На ринге, обтянутом крупноячеистой стальной сеткой, готовились к поединку два не слишком рослых и не слишком накачанных паренька с одинаково круглыми, коротко остриженными головами. У одного на спине красовался раскинувший крылья орел. Второй, видимо, предпочитал четвероногих хищников, поскольку отдал грудь татуировке рычащего тигра.

Других деталей Володя со своего места не заметил. Он сидел, меланхолично жуя орешки и не прислушиваясь к тому, что рассказывает зрителям бодрячок, взобравшийся на помост, чтобы исполнять обязанности то ли рефери, то ли конферансье. Раздался сигнал, имитирующий звук гонга. Круглоголовые парни принялись скакать, приплясывать и прохаживаться друг перед другом, нанося легкие пробные удары.

«Вяловатые они какие-то, — решил Володя. — А я-то думал, что бои без правил — это что-то особенное. Выходит, Глеб не так уж утруждает себя, когда дерется на ринге. Пять штук за один вечер, надо же! Мне бы так!»

Он уже начал думать о том, что хорошо бы сбросить вес, начать бегать и заниматься на тренажерах, когда орешки буквально посыпались из его приоткрытого рта. Зал взорвался единодушным ревом, от которого вздрогнули стены. Парень с головой тигра на груди неожиданно прыгнул и атаковал противника с такой яростью, что в свете прожекторов было видно, как во все стороны полетели кровавые брызги. Избиение длилось не дольше двадцати секунд, но за это время незадачливый боец успел дважды упасть, а его физиономия превратилась в красную маску страдания, гнева и боли. Поднявшись на ноги, он попытался защищаться, однако «тигр» ударом пятки в подбородок снова отправил его на пол.

На этом поединок закончился. Под разочарованное гудение болельщиков проигравшего унесли с ринга. Его место занял очень бледный полноватый боец с детским чубчиком, который уложил прежнего победителя в четвертом раунде. Таковы были правила. Победителю давали пятиминутную передышку, а потом следовала очередная схватка. Трех боев подряд не выиграл никто. Когда объявили выход Глеба, Володя тоскливо подумал, что плакали обещанные денежки. Поединки были короткими и жестокими. У тех, кто выходил на ринг со свежими силами, шансов было гораздо больше, чем у выдохшихся победителей. Это были неравные схватки. Но кто сказал, что бои без правил должны быть справедливыми?

Глеб не показался Володе уверенным и могучим. В сравнении с темнокожим бойцом по кличке Космос он выглядел неубедительно. У Космоса был рельефный торс и такая толстая шея, что невозможно было определить точно, где она переходит в голову. Его кулаки, обмотанные белыми эластичными бинтами, мелькали, как бабочки. Но, к изумлению Володи и большей части зрителей, Глеб не рухнул после двух или трех эффектных попаданий в лицо. Каким-то удивительным образом он умудрился поднырнуть под кулаки Космоса и, резко выпрямившись, боднуть его в подбородок. Тех секунд, пока противник пятился, бестолково размахивая руками, Глебу хватило, чтобы закрепить успех. В первом раунде он отправил Космоса в нокдаун. Во втором сломал ему переносицу. Бой закончился в его пользу.

Только когда объявили перерыв, Володя заметил, что сидит со сжатыми кулаками, словно все это время пытался мысленно помочь другу. Но, судя по репликам сидящих рядом, никто не верил в окончательную победу Глеба.

— Хиловат, — заметил сосед слева. — Ему просто повезло. Ни техники настоящей, ни опыта.

— Он такой жилистый, — сказала его подруга. — И двигается пластично.

— Это не балет, тут пластика ни к чему.

— Он очень выносливый, — вырвалось у Володи.

Сосед посмотрел на него скептически, как преподаватель на ученика, ляпнувшего несусветную глупость.

— Антилопы гну тоже выносливые, — изрек он. — Только им это не помогает справляться со львами или леопардами.

— И крокодилами, — вставила его подруга. — Крокодилы хватают гну за морду и утаскивают в воду. По телевизору часто показывают.

Она и ее спутник засмеялись.

«Ну и сидели бы у телевизора!» — хотел сказать Володя, но сдержался. Он ведь находился здесь для того, чтобы смотреть бои, а не участвовать в них. Кто знает, как отреагирует сосед на обидную реплику? Может, драться полезет. А Володя не искал приключений на свою голову. Ему и прежних хватало.

Только бы раздобыть денег! Нужно срочно спасать Риту. «Не дай бог с ней что-то случится! — подумал Володя. — Никогда себе этого не прощу».

Он с надеждой уставился на Глеба, который обменялся коротким рукопожатием с бойцом в желтых трусах и тут же отскочил, успев уклониться от коварного хука.

Крепыш в желтых трусах долго следовал за Глебом как привязанный, навязывая ему ближний бой. Дважды ему это удалось. Всякий раз после этого Глеб перемещался по рингу, шатаясь, точно пьяный, но постепенно приходил в себя. Решающий момент настал, когда «желтые трусы» зажал его в углу. Володя видел только мускулистую спину, заслоняющую Глеба, и слышал звуки, будто где-то лупили по теннисному мячу. Потом спина наклонилась. Появившийся Глеб впечатал в нее локоть и поддел опущенную голову коленом — раз, другой, третий… Володя и не заметил, как «желтые трусы» распластался на полу. Зал откликнулся на это одобрительным ревом, в котором утонул ропот тех, кто ставил против Глеба.

Он вторично одержал победу, но она обошлась ему дорого. Он уже не просто пошатывался, а с трудом держался на ногах. Обе брови были рассечены, из носа сочилась кровь, губы напоминали раздавленные вишни. В таком плачевном виде он встретил третьего противника, оказавшегося, как назло, самым крупным и молодым из всех. Его представили публике как Бэтмена. Этот тип был на голову выше усталого Глеба и смотрел на него, как крупный пес на мелкую шавку, осмелившуюся встать у него на пути.

«Приплыли… — подумал Володя. — Этот бугай просто сомнет Глеба, потопчется на нем и попросит добавки. Махнет разок ручищей — и готово. У Глеба ноги тоньше, чем у него грабли. Были бы у меня деньги, я бы поставил на Бэтмена».

Вряд ли в зале был человек, который думал иначе. Но, как выяснилось, и сам Глеб не переоценивал свои шансы в честном бою. У него была наготове хитрость, которую он применил так неожиданно и внезапно, что сорвал настоящие овации.

Как только Бэтмен перешел в наступление, Глеб сделал вид, что сломался под обрушившимся на него градом ударов. Но не упал, а сел на пол, что не считалось полноценным нокдауном. Не успел рефери вмешаться, как Глеб подцепил носком левой ноги щиколотку соперника, а правой стопой ударил его в коленную чашечку.

Поскольку все орали и свистели, подбадривая Бэтмена, хруста костей никто не расслышал, однако он, несомненно, прозвучал. Нога молодого атлета была искалечена. Морщась от боли, он пытался преследовать противника, чтобы поквитаться, но напрасно. Поврежденное колено не позволяло ему угнаться за Глебом, который, пользуясь любой оплошностью Бэтмена, заходил то слева, то справа, отступал, кружил и подныривал под руки. Победу снова присудили ему. Он хотел вскинуть правую руку в триумфальном жесте, но получился какой-то вялый взмах. А после Глеб упал навзничь. Он потерял сознание.

Глава 9

Что нужно сделать, чтобы вернуть человеку вкус к жизни? Ему нужно лишь приблизиться к смерти. Заглянуть ей в глаза и понять, что на эту встречу лучше немного опоздать, чем поторопиться.

После потрясения, которое Рита пережила, едва не утонув в море, в ней что-то переменилось. Она снова подняла опустившиеся было руки и решила во что бы то ни стало выкарабкаться из ямы, уготованной ей за грехи.

У нее еще осталось кое-что от собранных чаевых. Первым делом она купила себе самую дешевую футболку, за два доллара. По крайней мере она была новая и чистая, что в Ритином положении было очень важно. И она подумала, что Турция — волшебная страна, где на чаевые можно и поесть, и одеться.

Натянув обновку, Рита отправилась в кафе на окраине района, чтобы оказаться подальше от места, упоминавшегося в телевизионных новостях. Проделав довольно длинный путь, она нашла немноголюдное кафе с незамысловатым названием «Виктория». В основном посетители сидели здесь с маленькими стаканчиками красного чая и с поджаристыми симитами — бубликами, посыпанными семенами кунжута. Рита заметила, что в кафе нет телевизора, и ей сразу полегчало.

«Возможно, много здесь и не заработаешь, — подумала она, — но зато и меньше шансов быть пойманной. Да и на пропитание в любом случае хватит». С этими мыслями она вошла.

В полутемном помещении было прохладно. Монотонно гудели вентиляторы на потолке, гоняя мух по комнате. В темном углу за столом пожилой турок играл с другом в нарды.

— Пожалуйста… — Круглолицая приземистая женщина с седыми волосами бесшумно подошла к ней и указала на столик у окна. — Проходите.

Она показалась Рите приветливой и улыбчивой. Возможно, из-за глубоких ямочек на щеках, проступавших даже при разговоре.

— Нет, спасибо. — Рита порозовела от смущения. — Я вообще-то по другому вопросу пришла.

— Да? — Склонив голову набок, женщина скрестила руки на груди. — И по какому же?

Казалось, женщина изучает ее, поэтому слова дались Рите с трудом:

— Я хотела бы работать у вас.

— Откуда вы узнали, что мы ищем человека? — неожиданно оживилась та. — От Юли?

Рита замялась, думая, соврать или сказать правду.

— Я… не то чтобы…

Но женщина не стала слушать ее невнятный лепет и тут же заявила:

— Я хозяйка заведения. Как вы уже догадались по названию кафе, меня зовут Виктория. Я не прошу ваши документы, а вы, в случае чего, меня не знаете. Понимаете, что это значит?

Виктория смотрела на нее внимательно и изучающее, без намека на улыбку.

— Я все поняла, — кивнула Рита. — Если что, мы не знакомы.

Удовлетворенно кивнув, Виктория продолжила:

— Вы раньше работали официанткой?

— Не приходилось, если честно, — смутилась Рита. — Но я быстро учусь.

— Вот и славно. — Виктория деловито прошла за барную стойку и, взяв стакан, налила в него апельсиновый сок. — Испытательный срок длится месяц. Если вы его пройдете, то поговорим о повышении зарплаты, а пока…

Она жадно припала к стакану, глотая холодный освежающий сок. Рита сглотнула слюну. До этого ей не хотелось пить, но теперь мысль о необходимости утолить жажду засела в голове, как заноза.

— А сколько вы платите на испытательном сроке? — поинтересовалась она, стараясь не смотреть на стакан в руке хозяйки.

— Пока вы будете получать трехразовое питание и, если хотите, ночлег. — Виктория поставила пустой стакан на стойку. — Это все. Ну и чаевые ваши, разумеется.

— А их… их сколько набегает?

— Сколько заработаете.

Виктория неприятно хохотнула. И вид ямочек, показавшихся на ее щеках, больше не казался Рите ни привлекательным, ни милым. Она понимала, что хозяйка пользуется беспомощностью оказавшихся здесь девушек, но не могла ничего возразить.

— Я согласна, — тихо произнесла она.

— Отлично! Тогда идем, я тебе все покажу.

Виктория пошла вперед. Рита последовала за ней. Только что она утратила надежду быстро заработать на обратный билет. Хотя в такую возможность не очень-то верилось и раньше. Ведь как можно куда-то улететь, не имея документов? Особенно сейчас, на гребне «славы», когда ее лицо беспрерывно мелькает на телевизионных экранах. Кафе «Виктория» было, пожалуй, самым надежным местом в Анталии, где Рита могла укрыться. Тем более что она не собиралась задерживаться здесь надолго.

* * *

За несколько дней работы Рита освоилась на новом месте. Для жилья ей отвели место в подсобке, полной пыли и насекомых, но она не расстраивалась. В любом случае это было лучше, чем спать на песке под открытым небом, дрожа от страха перед темнотой и неизвестностью. Также ей выдали форму — черную юбку и белую блузку. Привычно распущенные волосы пришлось собрать в скромный пучок на затылке. Но такое перевоплощение только порадовало Риту. Увидев свое отражение, она не сразу себя узнала. Строгая симпатичная женщина в зеркале ничем не напоминала разыскиваемую преступницу из криминальных сводок.

Работы хватало, но она не была изнурительной. И никто не насиловал Риту, никто не хлестал ее по щекам за малейшую провинность и не угрожал скормить ее норкам. Существование налаживалось.

Как-то среди дня Рита вынесла на улицу заказ влюбленной парочке и краем глаза заметила двух полицейских, изнывающих от жары под желтым зонтиком. Не сумев сохранить хладнокровие, она бросилась назад в кафе и там, стараясь успокоиться, сказала себе: «Эти ребята просто пришли пообедать. Если бы они явились за мной, то не травили бы сейчас анекдоты». Рита осторожно высунулась из-за двери, чтобы убедиться, что полицейские на самом деле пришли отдохнуть. Те продолжали мирно беседовать.

— Что стоишь? — прикрикнула Виктория, появившаяся у Риты за спиной. — Может, тебе заняться нечем? — Она взглянула на столики снаружи и указала на полицейских. — Этих двоих обслужи бесплатно. Поторопись, перерыв у них короткий.

— Так это постоянные клиенты?

— Конечно! — Виктория усмехнулась. — Бесплатная кормушка, кто от такого откажется? Хотя и мне так спокойнее, и им удобно. Так что иди и будь с ними поприветливее.

На негнущихся ногах Рита приблизилась к стражам порядка. Голубые рубашки обоих промокли от пота. Один, совсем молодой, сидел в солнцезащитных очках. Рита, сама не зная почему, бросила взгляд на его пояс, где висела кобура с пистолетом. Полицейский перехватил этот короткий взгляд и, улыбнувшись, сказал что-то по-турецки старшему товарищу. Но тот лишь лениво ухмыльнулся. Было видно, что он не настроен на беседу, просто пришел поесть.

— Ваше меню, — сказала Рита, чувствуя, как кровь отлила от лица. — Пожалуйста.

Она поспешила уйти, чтобы дать возможность клиентам сделать выбор. Когда Рита через пять минут вернулась к столику, ей улыбнулись уже оба. Приняв заказ, Рита скрылась в тени кафе. Ей показалось в поведении старшего полицейского что-то натянутое и неестественное. Это не давало ей покоя. Отодвинув шторку на окне, она посмотрела на них. Их лица были серьезными, совсем не такими, как когда она подошла к столу. Не было никаких улыбок.

Молодой полицейский показал старшему какой-то снимок на своем мобильнике, постукивая по нему пальцем, а затем кивнул в сторону кафе. Даже издали было видно, что они о чем-то спорят. Больше у Риты не было никаких сомнений: ее узнали, и теперь нужно бежать. Как можно скорее.

Юркнув в подсобку, она сбросила форму и натянула свою старую одежду. Вытащив шпильки из волос, она взлохматила их и сбила челку набок. Рите еще никогда не было так страшно. Внутри все похолодело, словно превратилось в камень. Теперь предстояло самое сложное — пройти мимо двух полицейских и остаться неузнанной.

Получится или нет?

Рита вышла из кафе и увидела, что взгляды полицейских устремились на нее. Она смело направилась к столику, за которым сидела молодая мать с ребенком, и села на свободный стул.

— Привет, — сказала Рита, улыбнувшись как можно дружелюбней. — Вы не против, если я немного посижу с вами?

Женщина явно не понимала ни слова, но из вежливости улыбнулась в ответ.

Хитрость удалась. Рита, как только увидела, что полицейские возобновили слежку за дверями кафе, встала и пошла прочь, оставив турчанку в недоумении. Скрывшись за поворотом, она бросилась бежать.

«Господи, пожалуйста, помоги мне!» — молила Рита. Слышал ли Он ее? Это не имело значения. Все равно обращаться за помощью было больше не к кому.

* * *

Выбившись из сил, Рита зашла в продуктовый магазин. После бега по жаре прохлада от кондиционеров воспринималась как наслаждение. К тому же в магазине люди смотрят не по сторонам, а на прилавки, поэтому там куда безопаснее, чем на улице.

Но не вечно же находиться здесь? Рано или поздно женщина, бесцельно блуждающая по торговому залу, привлечет к себе внимание.

Рита в очередной раз оказалась в тупике и не знала, что делать дальше. Закрыв глаза, она опять начала молиться о помощи. Вероятно, это продолжалось не одну минуту и даже не две. Рита потеряла счет времени, когда почувствовала, как кто-то осторожно коснулся ее руки. Она испуганно открыла глаза.

— Могу я вам чем-то помочь?

Перед Ритой стояла молодая привлекательная женщина. И хотя одета она была в мусульманский наряд, но говорила на чистом русском языке.

— Нет, — покачала головой Рита, стараясь не показать, насколько растеряна и напугана. — Спасибо.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Рита отошла на несколько шагов, притворившись, что разглядывает витрину со сладостями, и почувствовала, что подбородок предательски задрожал, а слезы подступили к глазам.

— И все же… — Девушка в мусульманском наряде снова стояла рядом. — Не бойтесь, я хочу вам помочь.

— Вы не понимаете… — Рита прерывисто вздохнула. — Вы не понимаете, во что ввязываетесь. Со мной вы только неприятностей себе наживете. Но все равно спасибо.

— Я знаю, о чем речь. — Девушка смотрела Рите прямо в глаза. — Я видела новости по телевизору.

— К-какие новости?

— Те самые.

Как ни странно, Рита почувствовала внезапное облегчение, как будто камень с души упал.

— Не бойтесь, я не собираюсь вызывать полицию, — сказала незнакомка. — Сейчас пойдем ко мне, там вы будете в безопасности. Вот только с покупками закончим. — Видя замешательство Риты, она добавила: — Я живу одна, не волнуйтесь. Кстати, меня зовут Бану.

— А меня Рита.

— Очень приятно.

— И мне…

— Вот видите, как все легко и просто.

Рита послушно следовала за своей новой знакомой. Шагая по узкому тротуару, она подумала, что если Бану приведет ее к полицейским, то, значит, так и должно быть. Она устала от бесконечного бега. Устала чувствовать себя белкой в колесе, из которого невозможно выбраться.

Ей нужна была передышка. Хотя бы самая короткая.

* * *

К удивлению Риты, Бану на самом деле привела ее к себе домой. Квартира была просторная, светлая и чистая. Рите сразу там понравилось. Тем более что она уже несколько месяцев не находилась в нормальных жилищах.

— Думаю, ты хочешь принять душ. — Бану достала из шкафа белое банное полотенце и протянула его гостье. — Ванная там. А я пока приготовлю перекусить.

Потрясенная таким гостеприимством, Рита едва не заплакала, прикоснувшись к мягкому полотенцу.

— Почему ты делаешь это для меня? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Потому что у меня тоже были тяжелые времена. Но, к сожалению, рядом не оказалось никого, кто протянул бы мне руку помощи. — Бану подняла на Риту карие глаза, большие и доверчивые, как у газели. — Я просто хочу оставаться человеком в любой ситуации.

— Спасибо. — На этот раз Рита не смогла сдержать слез. — Прости, нервы совсем ни к черту стали.

— Не извиняйся. Если захочешь, расскажешь за чаем, что с тобой приключилось. — Бану положила руку Рите на плечо, а после, спохватившись, открыла шкаф с одеждой. — Переоденешься вот в это. — Она протянула Рите ворох одежды.

В ванную! Под душ! Отмыться! Вернуть коже прежнюю чистоту и упругость!

Стоя под струей душа, Рита не могла избавиться от мысли, что, когда она выйдет отсюда, за дверью ее будут ждать полицейские. Ей очень хотелось верить в доброту Бану, но это было трудно. Проще было предположить, что ее просто заманили в ловушку. «По крайней мере, я буду хорошо выглядеть в суде, — подумала Рита. — И лучше так, чем жить в постоянном страхе».

После контрастного душа с ароматным гелем Рита впервые за долгое время почувствовала себя человеком, вернее женщиной. Как только тело расслабилось, страшные мысли и ожидания улетучились. Облачившись в странный мешковатый наряд, она с удивлением посмотрела на себя в зеркало.

— Ничего себе! — Рита выскочила из ванной и, войдя в кухню, воскликнула: — Бану, посмотри на меня! Я сама себя не узнаю!

— А тебе идет, — улыбнулась хозяйка, помешав деревянной палочкой вспенившийся в джезве кофе. — Мне кажется, восточные наряды очень украшают женщин. — Она подмигнула. — И помогают изменить внешность.

Рита села за стол, на котором стояло большое блюдо со свежей домашней выпечкой, тарелка с сыром, фруктовые джемы в маленьких розетках, сливочное масло, блестящие оливки, сдобренные специями, орехи и сухофрукты, словно светящиеся от солнечного света. Все было очень просто, но красиво и аппетитно.

Бану аккуратно, чтобы не испортить пенку, налила кофе в изящные чашки с турецким орнаментом и тоже села за стол.

— Давай договоримся, — сказала она, серьезно посмотрев на Риту. — Ты здесь, похоже, не на один день задержишься, поэтому будь как дома. Мне так тоже проще будет.

— Хорошо, — кивнула Рита. — Я постараюсь. Но сначала я расскажу тебе свою историю. — Она посмотрела на Бану. — А потом ты решишь, хочешь ли, чтобы я находилась под крышей твоего дома.

— Мое решение ничто не изменит. — Бану забросила в рот миндальный орешек и сделала глоток кофе. — Но твою историю я выслушаю с удовольствием.

Рита откусила кусок ароматной булки с корицей и закрыла от удовольствия глаза.

— М-м… Вот так вкуснятина!

— Не спеши рассказывать, сначала поешь как следует, — улыбнулась Бану. — Времени у нас предостаточно, спешить некуда. Все успеем.

Рита расправилась с булкой и, утолив первый голод, начала свой рассказ:

— Этот кошмар начался несколько месяцев назад. Не знаю, почему судьба выбрала именно меня. — Рита пожала плечами. — Меня похитили среди бела дня, накачали какой-то дрянью и практически в ящике привезли в Турцию. Я плохо помню переезд, потому что, как уже говорила, была под действием снотворного или наркотика.

— Так ты не знаешь, кто тебя похитил и за что?

— У меня нет врагов. К тому же никто не просил за меня выкуп. Просто случайность. Жернова жизни, которые меня едва не раздавили. — Рита устало потерла виски. — После этого я работала на ферме одного старого турка и его двух сыновей. Они разводили норок и шили шубы на продажу. Все бы ничего, но я была не только бесплатной работницей, но и наложницей всех троих. — Она облизала пересохшие от волнения губы и опустила глаза. — За непослушание они скармливали своих рабынь норкам. Мне повезло, меня только припугнули. Но видела бы ты ту женщину со шрамами…

Почувствовав, что в голосе начали звенеть слезы, Рита замолчала. Бану мягко положила руку на ее запястье.

— Хочешь, я заварю тебе травяной чай? — Она сочувственно заглянула Рите в глаза. — Он хорошо снимает усталость и успокаивает.

— Нет, не сейчас. Сначала я хочу выговориться… — Рита одним махом допила кофе и промокнула губы салфеткой. — Когда меня в очередной раз насиловал сын хозяина, во мне что-то произошло. Как будто меня перемкнуло. — Рита заплакала, закрыв лицо ладонями. — Я убила его. Зарезала ножом для шкур.

В комнате повисла тишина. Бану наблюдала за Ритой, а та боялась поднять на нее глаза.

— Ты поступила правильно, — наконец сказала Бану. — Ты защищала себя, свои честь и достоинство. Никто не вправе осуждать тебя за это. Тем более мужчины, которые так обходятся с нами, женщинами.

Рита подняла глаза и благодарно посмотрела на нее.

— Но я убийца, — прошептала она.

— У тебя не было выбора.

— Судьям этого не докажешь. Мне уже не выбраться отсюда… И я очень устала.

— Послушай, тебе понадобится несколько дней, чтобы прийти в себя, отъесться, успокоиться и перестать вздрагивать от каждого резкого звука. — Бану подвинула к Рите тарелку с сухофруктами. — Угощайся. Не будем делать необдуманных шагов. Позже я помогу тебе вернуться домой.

Рита заплакала, и Бану передвинула свой стул так, чтобы обнять ее. Она гладила Риту по голове, как ребенка, пока та не успокоилась. Женщины еще долго сидели молча, думая о своем, а потом до глубокой ночи пересказывали друг другу свои истории и делились самым сокровенным, о чем не рассказывали никому.

Порой мы встречаем на пути людей, которые способны повернуть русло нашей жизненной реки в другом направлении. Эти люди словно посланы судьбой. Похоже, одна рука посылает нам испытания, а другая — помощников. Потому что ни то ни другое не приходит просто так, все случается в свой час. Одно — в роковой, другое — в спасительный.

Все, что происходит с нами, оставляет свой след. Но волнения и тревоги — это лишь царапины, о которых мы забудем через день или месяц. А настоящие страдания оставляют на душе уродливые шрамы. От них, как ни старайся, не удастся избавиться никогда. Но именно в них заключен смысл нашего движения. Именно такие раны создают нашу душу, создают нас самих. Главное — помнить об этом, даже истекая слезами, по́том и кровью.

Глава 10

Вечернее солнце наполняло комнату теплым красноватым светом. В доме напротив уже зажглось окно, и, глядя на него, хотелось думать о маяках и путеводных звездах. Глеб сидел на диване, прислушиваясь к аппетитным запахам из кухни. Тетя, ловко управляясь с двумя сковородками, жарила картошку и котлеты. Можно не сомневаться, что одновременно с этим она успевает резать салат, следить за караваем в духовке и накрывать на стол.

«И как это женщины все успевают? — подумал Глеб, зевая. — Готовят, стирают, убирают да плюс к этому ухаживают за собой. Один маникюр взять — это же с ума сойти! А эпиляции всякие, маски, завивки и прочая дребедень! Взвали на меня все эти обязанности, и я сломаюсь. А они хоть бы хны. Порхают и улыбаются. Выходит, они выносливее нас, мужиков?»

Вопрос переключил внимание Глеба на другие мысли. Вспомнилась Рита, их любовь, еще не омраченная изменой. Следом за лирическими воспоминаниями в душу вползла тревога, холодящая и ядовитая, как змея. Что с Ритой? Как она? Сумеет ли продержаться, пока подоспеет подмога?

Помрачнев, Глеб взял телефон и набрал Володин номер.

— А-а, привет, — послышалось из трубки.

— Что с моим паспортом? — спросил Глеб, не ответив на приветствие.

С одной стороны, они с Володей были союзниками. С другой стороны, их по-прежнему разделяла стена отчуждения. Глеб не знал точно, как сложатся их отношения дальше, но подозревал, что былую дружбу возродить не получится. Да и зачем? Это все равно что гримировать покойника. То, что умерло, не оживить. Можно сколько угодно притворяться друзьями, но это все равно будет игрой. А Глеб не переносил фальши. И совершенно не умел притворяться.

— Паспорт обещают через три дня, — сообщил Володя. — Можно было ускорить, но ты сам сказал экономить. Вот я и…

— Лишние деньги в чужой стране не помешают, — перебил его Глеб. — Не подмажешь — не поедешь. И у нас, и в Турции, и даже в каких-нибудь Нидерландах.

— Мы с Ритой были в Голландии. Там насчет взяток строго. Однажды…

— Я позвонил не для того, чтобы послушать, как ты делишься воспоминаниями о своих путешествиях, — сказал Глеб.

— Ах да, конечно, — сухо произнес Володя. — Насчет паспорта я тебя проинформировал. Билеты заказаны, визы не требуются. Что-то еще?

— У меня все.

— Тогда спрошу я. Как твоя физиономия? Заживает? Не хотелось бы привлекать к себе лишнее внимание.

— Швы почти незаметны, — сказал Глеб. — Опухоли спали. А синяки мне тетка вывела, она спец по народной медицине. Мази, припарки… Через пару дней буду как новенький.

— Я очень волнуюсь за Риту, — признался Володя.

— Угу.

Глеб ограничился этим коротким словом, потому что не мог сказать, что беспокоится тоже. Все-таки Рита была Володиной женой, а не его. Получилось бы бестактно.

— Она там совсем одна, а мы здесь, — продолжал Володя, — время теряем. Драгоценное время.

— Откуда я знал, что мне понадобится этот чертов паспорт! — принялся защищаться Глеб.

— Да я понимаю, дружище, понимаю. Ты не виноват, что с оформлением документов такая волокита. Да и лицо себе ты не сам попортил…

Володя умолк. Повисшая пауза подразумевала «но». Не виноват, но…

Глебу это не понравилось.

— Если бы ты не просадил свои капиталы… — начал он.

— Давай не будем искать крайних, — предложил Володя, и прозвучало это не просто примирительно, а прямо-таки великодушно.

На это можно было много чего возразить, но Глеб не стал. Буркнул «до связи» и отключил мобильник.

Подняв взгляд, он увидел тетю Таню, которая стояла в дверях, вытирая руки клетчатым полотенцем.

— С дружком своим общался? — спросила она.

— Не дружок он мне! — огрызнулся Глеб.

— Напрасно ты с ним опять связался. Кто предал один раз…

— Никто ни с кем не связывался. И не предавал меня Володька. Ну выбрала его Рита. Что ему было, из города сбегать?

— Вечно ты всех защищаешь, — хмыкнула тетя Таня, и было непонятно, осуждает она племянника или хвалит. — Пойдем ужинать. Остывает.

Глеб мигом поднялся с дивана и отправился в кухню. Он подозревал, что в Турции его не станут угощать домашними котлетами и жареной картошкой с луком.

Разговор за столом шел о погоде и политике, то есть ни о чем. Ни то ни другое не зависит от воли обычных людей, но они почему-то обожают эти темы.

Обсудив аномальную жару, происки НАТО и смерть известного актера, который не особенно им нравился, тетка с племянником плавно перешли к десерту, а заодно и к более насущным проблемам. Как жить дальше? Какую работу искать Глебу? Куда и зачем он собирается?

— Я? — фальшиво удивился он.

— Ну не я же, — усмехнулась тетя Таня.

— Откуда ты знаешь?

— Не глухая. Слышу твои разговоры с этим…

Она не назвала Володю по имени, что свидетельствовало о ее истинном отношении к нему.

— Раньше ты к нему относилась по-другому, — заметил Глеб.

— Раньше я думала, что в нем совесть заговорила, — сказала тетя. — Думала, он мириться пришел. А ему просто от тебя что-то нужно. Впрочем, как всегда.

— Рита пропала. Рита Белякова, помнишь?

— Соколова. Супруга Вовочки твоего. Законная.

Уточнение заставило Глеба нахмуриться. Он заглянул в свою чашку с молоком, поискал там что-то и сказал:

— Человек в беде.

— И ты туда же, — кивнула тетя Таня. — В беду. Причем в чужую.

— Тебе не стыдно?

Не ответив, тетя Таня встала и принялась греметь посудой в раковине. Это означало, что ей все-таки немножко стыдно. Глеб облегченно вздохнул и допил молоко.

* * *

В доме Соколовых уже поужинали. Раиса Захаровна брезгливо натянула желтые перчатки и принялась мыть посуду. Володя, принявший за ужином граммов двести, чувствовал не обычную приятную расслабленность, а нервное напряжение, которое требовалось немедленно снять. Пользуясь тем, что мать занята в кухне, он пару раз наведался в отцовский кабинет, где имелся бар, битком набитый разномастными бутылками, маленькими и большими, пузатыми и изящными, квадратными и круглыми. Соколову-старшему постоянно дарили всевозможные напитки. После его смерти коллекция не пополнялась, а, напротив, постепенно разорялась. Когда у Володи водились деньги, он просто покупал новые бутылки, тайком подменяя ими опустошенные. Теперь, оказавшись на мели, он стал действовать примитивнее, но не менее эффективно. Наполнял емкости чайной заваркой или водой, в зависимости от цвета выпитого напитка. Рано или поздно его ожидало разоблачение, но он не любил тревожиться по поводу будущих неприятностей. Дело было не в следовании заветам восточных мудрецов. Просто Володе вполне хватало тех неприятностей, что уже приключились.

Ни денег, ни жены, ни перспектив…

Мало?

«Мало», — решил Володя, направляясь в отцовский кабинет в третий раз. К этому моменту он порядком захмелел, поэтому двигался без необходимой сноровки. Ставя бутылку на место, он поднял такой стеклянный перезвон, что его услышала мать из кухни.

— Что там у тебя происходит? — подала она голос, и голос этот прозвучал весьма подозрительно.

— Я… я…

Володя совершенно растерялся. Глотку и пищевод еще жгло как огнем от выпитого, и это мешало сосредоточиться.

— Не поняла.

Раздались шаги. Нужно было срочно принимать решение. Немедленно покинуть кабинет, рискуя столкнуться на выходе с матерью? Остаться на месте, придумав правдоподобное оправдание?

Володя остановился на втором варианте. Когда вошла нахмуренная Раиса Захаровна, он держал в руках сигарный ящичек и смотрел на него так задумчиво, словно исполнял роль принца Гамлета, приготовившегося обратиться к откопанному черепу Йорика.

— Что ты делаешь? — опешила мать.

— Да вот, думаю, одна кубинская сигара после плотной трапезы мне не помешает. — Володя погладил себя по животу. — Не возражаешь, если я немного подымлю?

— Но ты же не куришь!

— Не курю. Но побаловаться немного можно.

Вытащив сигару, Володя сунул ящичек в бар, умышленно задев посуду. Снова послышалось звяканье.

— Осторожнее! — воскликнула Раиса Захаровна. — У твоего папы тут собраны просто бесценные напитки.

— Надо бы попробовать как-нибудь.

— Что ты, что ты! Даже не вздумай! Это же память!

— Ну да, конечно, — тяжело вздохнул Володя, перебираясь в гостиную, где, прихватив хрустальную пепельницу, плюхнулся на диван. Пока мать ходила за спичками, он меланхолично жевал сигару, размышляя о своем житье-бытье. Оно категорически не устраивало опьяневшего Володю. Сам себя он тоже не устраивал. Алкоголь словно растворил розовые очки, сквозь которые так приятно смотреть на окружающий мир и на себя любимого в этом мире. Горечь от табака во рту была сродни чувству, которое испытал Володя.

Прикурив от зажженной спички, он поблагодарил мать и откинулся на спинку дивана, медленно выпуская струи дыма. Мать, искоса наблюдая за ним, уселась протирать столовое серебро, которым были набиты шкафчики и буфеты квартиры.

— Вот скажи, мама, я хороший человек? — спросил Володя, осторожно посасывая сигару, оказавшуюся неожиданно крепкой.

— Конечно хороший, — ответила Раиса Захаровна со святой уверенностью большинства матерей, убежденных в том, что их чада лучше всех на свете.

— Гм…

Володя закашлялся. «Надо потушить сигару, пока совсем не развезло», — подумал он, но вместо этого затянулся в очередной раз, отчего запершило в горле и закружилась голова.

— Что означает твое скептическое хмыканье? — насторожилась Раиса Захаровна и величественным жестом императрицы отложила ложку. — Натворил что-нибудь?

— Натворил! — патетически воскликнул Володя, стряхивая пепел с брюк. — Слишком слабо сказано. Я Риту погубил, вот что я сделал. А в Библии сказано: не оставляй жены, ибо… ибо достоинства ее драгоценнее золота… или жемчуга, не помню точно.

— Там еще кое-что сказано. Например, что не муж создан для жены, а жена для мужа.

— Эх, мама, это ничего не меняет.

— Что за загробный тон? Как это ты погубил Риту? Она пропала. И я не уверена, что против своей воли. В жизни каждой женщины случаются увлечения, видишь ли. Бывает, мы теряем голову. — Раиса Захаровна подняла руки, чтобы поправить прическу, хотя выглядело это так, будто она проверяет, на месте ли ее собственная голова. — Найдется твоя Рита. На коленях приползет.

— Это я должен стоять перед ней на коленях, мама! — Володя ударил себя кулаком в грудь, отчего с сигары упал столбик серебристого пепла. — Ведь ее из-за меня похитили.

— Не понимаю. — На лице матери застыло выражение тупого упрямства. — Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Да все ты понимаешь! На самом деле ты давно догадывалась…

— О чем? Что за глупости?

— Сказать, как все было? — драматическим шепотом спросил Володя. — Хочешь услышать правду?

— По-моему, ты пьян, — заявила Раиса Захаровна, брезгливо поджимая губы. — Ступай проспись, потом поговорим.

— Нет! Я хочу сейчас!

Володя ткнул сигарный окурок в пепельницу и принялся давить его, как некую толстую омерзительную гусеницу. Раиса Захаровна возвела элегантно подкрашенные глаза к потолку:

— И когда только успел набраться? Ума не приложу.

— Когда мой бизнес начал рушиться, — заговорил Володя, — я влез в долги. Их становилось все больше и больше…

— Ага, — пробормотала Раиса Захаровна. — Так вот чем ты в отцовском кабинете занимался. И не стыдно?

— Стыдно, мама, стыдно. Чтобы погасить долги, я играл в карты. На деньги. В подпольных казино. А это, по правде говоря, путь в никуда. Просто катишься по наклонной…

— Уже докатился! Надо же, чего придумал! Отец всю жизнь бутылки собирал, все названия наперечет помнил. Некоторые из них безумных денег стоят.

— Денег это мне не принесло, — бубнил, как в трансе, Володя. — Иногда я выигрывал, но проигрыши были всегда крупнее. Пока однажды я не проигрался в пух и прах. У меня отобрали все. Ту квартиру на площади Ленина, помнишь? Обе машины, электронику, гараж. Но этого было мало…

— Выпил за столом, как человек, и хватит, — с упреком заметила мать. — Нет, ему все мало. Ему еще подавай!

— И тогда они забрали Риту, — закончил Володя, взлохматив волосы на опущенной голове. — Насколько я понял, продали ее в Турцию.

— Что?

— В Турцию продали. В качестве рабыни или наложницы, не знаю точно. Меня не посвятили.

Раиса Захаровна поднялась со стула, как с трона, и ткнула в сына пухлым пальцем с массивным перстнем:

— Ты пьян! И несешь пьяные бредни! Не желаю больше слушать эту чушь. Сейчас я постелю, и ты ляжешь спать. А утром поговорим, если захочешь.

«Не захочу, — мысленно ответил Володя, плетясь в ванную комнату. — И ты прекрасно знаешь об этом, мама, потому и перенесла разговор. Ну и правильно. Ты не священник, а я не грешник на исповеди. Тем более что я делаю все, чтобы спасти Риту. И это искупает мою вину».

Через десять минут он спал мертвецким сном, всхрапывая и чмокая влажными губами. Оставив дверь в его комнату открытой, Раиса Захаровна уселась раскладывать пасьянс. О неожиданном признании сына она старалась не думать, иначе пришлось бы относиться по-иному и к нему, и к себе, и вообще к жизни. Нет, менять ей ничего не хотелось. Раису Захаровну вполне устраивал маленький уютный мирок, в котором она существовала.

— Дама… дама… — бормотала она, скользя взглядом по картам. — Где же эта чертова дама?

А больше ее, кажется, ничто не волновало и не интересовало.

Глава 11

Рита проснулась от пения муэдзина, призывавшего к утренней молитве. Его сильный резонирующий голос пронимал до глубины души. Рита не знала, о чем он поет, но ее охватило странное чувство, что еще немного — и она поймет смысл жизни, суть мироздания и откроет некую необъятную истину. Ей чудилось, что этот высокий, какой-то неземной, потусторонний голос способен привести ее к истокам, где она найдет ответы на все свои вопросы и разгадает никому не ведомые тайны. Когда же пение резко оборвалось, Рите показалось, что свет, озаривший все вокруг, внезапно погас. Она осталась в темноте. На чужой кровати и без надежд на светлое будущее.

Рита осмотрелась. Спальня была небольшая, но очень уютная. Бану отдала ей свою комнату, а сама устроилась в гостиной. В изголовье кровати на ванильных стенах были наклеены яркие разноцветные круги разных размеров. Напротив окна стоял белый стенной шкаф с большими зеркалами — мечта каждой женщины. Распахнутые окна выходили в сад, поэтому в комнате стоял головокружительный аромат жасмина и хвойных деревьев. Рита посмотрела на свою постель и улыбнулась. Впервые за долгое время ей посчастливилось спать на белоснежном белье и удобной кровати. Разве это не счастье?

Она услышала за дверью осторожные шаги и вскочила с постели.

— Бану? — с улыбкой произнесла она, распахнув дверь. — Доброе утро!

— Ты почему в такую рань встала? — донесся голос из кухни. — Ложись, отдыхай еще.

— Нет, раз уж я проснулась, то не засну. — Рита прошла в кухню. — Что ты такое вкусное готовишь? Запах по всему дому!

— Берек с сыром. Ну, чтобы тебе понятнее было, это такой слоеный пирог. — Бану ловко достала из духовки противень с румяным пирогом, свернутым в форме улитки. — Это нам с тобой на завтрак. А потом, раз уж ты встала, пойдем на рынок за продуктами.

— Как ни странно это прозвучит, но… — Рита усмехнулась. — Я всегда хотела побывать на настоящем турецком рынке. Живя в отеле, как ты понимаешь, это сделать невозможно. Так что иногда мечты сбываются самым неожиданным образом.

Переглянувшись, женщины засмеялись.

— Дай Аллах, чтобы мечты сбывались не так, как у тебя. — Бану заварила чай в двухъярусном чайнике. — Умывайся, будем завтракать.

Рита послушно отправилась в ванную.

Завтрак оказался восхитительным. Берек таял во рту, а такого ароматного чая Рита не пила за всю свою жизнь. Вкусная еда, ночь в хорошей постели, душевный разговор и человек, который предложил руку помощи, сделали свое дело — Рита чувствовала себя прекрасно. Но полному ощущению счастья мешало горькое послевкусие прошлых дней.

После завтрака Рита нарядилась в одежду Бану — длинную бирюзовую юбку и светлую блузку. Бану на мусульманский манер повязала ей на голову сине-зеленый платок с вышивкой. Рита посмотрелась в зеркало.

— Боже, как красиво! — От удовольствия она прижала руки к груди. — Я ли это?

— Ты очень красивая в этом образе, тебе идет, — сказала Бану. — Ты вообще похожа на турчанку. Темные глаза, густые брови, изгиб губ…

— В моих жилах течет кавказская кровь, — сообщила Рита. — Моя мать была родом из Осетии.

— Ах, вот в чем дело! Теперь понятно, в кого ты такая красавица.

— Видела бы ты меня раньше…

— Мне вполне достаточно того, что я вижу сейчас, — улыбнулась Бану. — Мусульманская одежда только подчеркивает твою строгую красоту.

— Что ж, если я не окажусь в тюрьме, то подумаю о том, чтобы сменить имидж.

Испугавшись, что так можно накликать беду, Рита прикусила язык. По ее лицу пробежала тень.

— Храни тебя Аллах! — ободряюще произнесла Бану. — Все плохое позади.

— Думаешь?

— А как же иначе? Всевышний заботится о нас, а мы должны помогать друг другу по мере сил. Кстати, я видела у тебя телефон. Давай обменяемся номерами. На всякий случай.

— Это чужой мобильник, — призналась Рита.

— Но сейчас он у тебя, — резонно заметила Бану. — Ну-ка, набери меня. Мой номер…

— Я не смогу его набрать. Денег на счету ноль.

— Свой номер знаешь?

— Нет. Даже не знаю, как посмотреть. Тут, насколько я понимаю, сочетание клавиш другое.

— Давай сюда. — Бану взяла мобильник, поколдовала над ним и внесла номер в память своей «Нокии». — Напомни, чтобы я пополнила твой счет, — сказала она.

— Ой, не надо! — смутилась Рита. — Станешь еще на меня тратиться…

— Даже не хочу слушать подобные глупости! Обязательно пополню. А сейчас нам пора. Не то все самое лучшее и свежее разберут. — Бану обняла Риту и вышла из комнаты. — Быстрей, быстрей! — поторопила она из прихожей. — Базар не будет ждать.

Еще немного полюбовавшись в зеркале своей преобразившейся внешностью, Рита последовала за Бану. Идти приходилось непривычно маленькими шагами, потому что длинная юбка сковывала движения.

Миновав несколько залитых солнцем улиц, женщины оказались на рынке. Едва они зашли под навес, как у Риты глаза разбежались от разнообразия товаров и запахов специй. Продавцы галдели так, что в ушах звенело. Каждый старался обратить внимание покупателей на свой прилавок. А посмотреть было на что: грозди бананов, спускавшиеся прямо с потолка; аккуратно выложенные дыни и арбузы; блестящие апельсины прямо с ветками и листьями; огромные гранаты; алая клубника; плоды кактусов; гигантские креветки и тунец размером с человека; бочки с оливками двадцати сортов; бруски халвы на любой вкус; сыры в мешках из овечьей шкуры и домашние лепешки величиной с большой стол.

Рите все хотелось потрогать и попробовать. Ее глаза горели от любопытства, а Бану только посмеивалась, наблюдая за подругой. Она терпеливо ждала, пока Рита оторвет взгляд от пирамиды из лукума, но в конце концов сдалась.

— Дорогая, я отойду, чтобы купить яйца, а ты побудь здесь еще, если хочешь. — Дождавшись, когда Рита кивнет в ответ, Бану покатила за собой пока что пустую сумку на колесиках. — Только никуда не уходи! — крикнула она через плечо.

— Хорошо, хорошо!

Закончив с дегустацией лукума, Рита заметила неподалеку прилавок с ювелирными украшениями и направилась к нему. Здесь ее покорило разнообразие форм изделий и красота камней. Она смотрела на все как зачарованная и не смогла устоять перед искушением примерить хотя бы несколько колец. Надев одно, с крупным голубым топазом, она, прищурившись, долго любовалась его блеском. Потом надела еще одно — с сапфирами и рубинами, тонкой ручной работы.

— Господи, — вздохнула она тихо, — какая красота…

Сзади послышалась турецкая речь. Рите показалось, что обращаются к ней. Она повернулась и увидела красивого высокого турка. Тот смотрел ей в глаза и что-то говорил, указывая на кольцо на ее пальце.

— Я не говорю по-турецки. — Рита пожала плечами и отвернулась. — Извините.

Сняв с пальца кольцо, она поискала глазами Бану и, заприметив подругу на другом конце ряда, пошла туда. Турок шел рядом, продолжая что-то жарко говорить. Рите стало не по себе от его настойчивости. Она не смотрела в его сторону, желая дать понять, что не настроена на знакомство.

Неожиданно Рита почувствовала, как он крепко взял ее за руку. Попытавшись высвободиться, она вскрикнула от боли:

— Ай! Что вы делаете?

Турок держал ее мертвой хваткой, заставляя замедлить шаг. Рита остановилась.

— Что ты от меня хочешь? — Она чуть не плакала от страха, стараясь выдернуть запястье. — Отпусти!

Рита нарочно говорила громко, желая привлечь внимание окружающих, но люди даже не смотрели в их сторону. Никто не хотел вмешиваться в семейные дела, особенно спорить с крепким турком с горящими как уголь глазами.

Не успела Рита опомниться, как он, властно обхватив ее за талию, потащил за собой.

— Куда ты меня ведешь? — Она попыталась вырваться. — Отпусти немедленно! Я буду кричать!

На них по-прежнему никто не обращал внимания, словно их и не было здесь вовсе. Все старались отвести взгляд.

Услышав крик, Бану бросилась за подругой.

— Рита! Куда ты? — кричала она, не понимая, что происходит. — Постой, Рита!

Она бежала, натыкаясь на снующих с сумками людей.

— Бану! — закричала уже охрипшая Рита. — Помоги мне!

Услышав крик о помощи, Бану бросила сумку с продуктами и побежала, стараясь догнать похитителя, но, как ни старалась, турок опережал ее метров на пятнадцать. Казалось, ему ничего не стоит одновременно нести тяжелый пакет с продуктами и удерживать рядом с собой Риту. Она снова рванулась и вдруг увидела полицейского, наблюдающего за ними. Нельзя было допустить, чтобы он захотел выяснить, в чем дело. Выдавив из себя улыбку, Рита послушно зашагала рядом с похитителем. Она была в Турции вне закона. Любой мог сделать с ней что угодно, а она не имела возможности даже пожаловаться.

Бану подумала о том же. Поднять шум? Это закончится тем, что ее новая подруга окажется сначала в полицейском участке, а потом и в тюрьме. Нет, нужно было действовать хитро и осторожно. Бану сделала вид, что отстает, а сама, прячась за зеленью и оградами, неотступно следила за турком.

Преследование продлилось недолго. Удерживая Риту железной хваткой, турок завел ее в недостроенный многоэтажный дом.

Тяжело дыша, Бану остановилась у подъезда. Она не знала, что делать дальше. Оставалось только ждать у выхода, чтобы не потерять Риту из виду, и тем временем найти способ спасти ее.

* * *

Турок без единого слова вел Риту вверх по лестнице. Он не старался причинить ей боль, но его стальные пальцы сдавливали хрупкое запястье не слабее наручников. В доме пока не было ничего, кроме бетонных стен и окон. На третьем этаже они остановились у единственной двери, и турок постучал в нее каким-то специальным кодом. Дверь открыл стройный черноглазый парень. Рита не поняла ни слова из того, что они сказали друг другу, кроме того, что юношу зовут Халид.

Она до смерти испугалась, очутившись в квартире с незнакомыми мужчинами. Всего их было четверо: двое других вышли навстречу тем, которые стояли по обе стороны от Риты.

— Бахар? — воскликнул приземистый небритый мужчина и затараторил что-то по-своему.

Бахар ответил ему. Небритый удивленно округлил глаза, и Рита, заметив, что один его глаз стеклянный, сжалась еще сильнее.

Все, что она сумела понять из их короткого разговора, так это то, что ее тюремщика зовут Бахар, а того, что со стеклянным глазом, — Фахдави. Другой, по имени Умар, напугал Риту больше всех своим нездоровым взглядом, торопливой и сбивчивой речью, от которой в уголках его рта закипала слюна. Он смотрел на Риту с такой ненавистью, что ее пробирал мороз. Его рыжая борода без усов над верхней губой напоминала безобразный веник и, вероятно, пахла соответственно.

Лица троих мужчин выражали полное недоумение по поводу ее появления. Тем не менее было заметно, что к Бахару они обращались уважительно. И, как во время приключения со стаей собак на пляже, Рита поняла, что именно он у них главный. Как он скажет, так и будет.

Кто он такой? Что за люди окружают его? На строителей не похожи. И на обычных бандитов тоже. Что-то в их поведении говорит о том, что эти мужчины объединены не только дисциплиной, но и какой-то общей целью. Они, очевидно, понятия не имеют о недавнем прошлом Риты. И не собираются мстить за убитого Парса. Нет, тут что-то другое, что-то совсем другое…

Пока эти лихорадочные мысли роились в голове Риты, Бахар легким толчком направил ее на середину комнаты. Повсюду стояли мешки с цементом, рулоны изоляционных материалов, краска и плиты гипсокартона. Увидев это, Рита попыталась успокоиться, говоря себе, что имеет дело с бригадой строителей. Тогда напрашивался вывод, что ее похитили для того, чтобы всласть потешиться с ней. Но почему они ведут себя так враждебно? По их взглядам было видно, что здесь Рите не рады. Это было странно, ведь какие одинокие мужчины откажутся от общества молодой женщины? Тем более когда за удовольствие не нужно платить.

Бахар жестом велел Рите сесть на ящик и поставил пакет с продуктами на пол. Затем, коротко переговорив с сообщниками, удалился. Она осталась наедине с тремя мужчинами.

Самым безобидным выглядел худенький Халид с большими глазами, полными не то грусти, не то страха. Почему-то Рите стало его жалко. Ей показалось, что ему не место в этой компании грубых мужланов. А они были именно мужланами, другого слова не подберешь. Едва Бахар вышел, как ее без стеснения принялись разглядывать, перешептываясь на своем языке. Бахар, видимо, хорошо знал, на что способны его люди, потому что из дальней комнаты послышался его голос. Судя по жестким интонациям и поведению строителей, он велел им заняться провизией, а не гостьей. Они нехотя принялись за дело, но зыркать на Риту не прекратили.

Рита услышала, как хлопнула входная дверь, и поняла, что Бахар ушел. Пока он был рядом, как ни странно, она чувствовала себя под его покровительством и защитой, но теперь ей стало не по себе. Неужели ее ждет групповое изнасилование? К счастью, эти страхи не оправдались. На нее больше никто не обращал внимания. Каждый занялся своим делом.

Больше всего Рита опасалась Умара, который выглядел как законченный псих. Он бросил на Риту лишь один короткий взгляд. Даже не посмотрел, а лишь повернул голову в ее сторону. Но ее словно обдало волной ненависти и презрения. Потом Умар достал из рюкзака, брошенного на пол, книгу — бордовую, в золотых витиеватых узорах, с зеленым кругом посередине, украшенным арабской вязью. Читая, он без конца оглаживал рыжую бороду.

«Наверное, это Коран, — подумала Рита. — Ну конечно, они все мусульмане, а я для них лишь неверная. Зачем только он привел меня сюда? И главное, что он собирается делать дальше?»

После всех испытаний, выпавших на долю Риты, она уже не ощущала леденящего ужаса, как в самом начале. Ей начало казаться, что череда ее несчастий просто не имеет конца, поэтому она старалась принять происходящее как данность. Она успокаивала себя мыслью, что все это скоро должно закончиться. Ее смертью. И тогда не придется ни выпутываться, ни страдать.

Умар принялся шепотом читать строки из Корана. Халид поставил чайник на электрическую печку, стоявшую здесь же на полу. Он щедро насыпал в чайник заварку и залил водой из десятилитровой баклажки. Фахдави нарезал брынзу и хлеб, затем постучал по крепкому, звенящему от спелости арбузу. И с улыбкой предвкушения принялся нарезать его. Корка хрустела и трескалась под ножом.

Все трое турок принялись есть арбуз. При этом они то и дело зыркали на Риту. Она чувствовала себя раненой антилопой, на глазах которой происходит пиршество хищников. Они пока что лишь присматривались, но было понятно, что очень скоро дело дойдет и до нее.

* * *

Прошло немного времени, и Рита услышала звук открывшейся двери. В комнату вернулся Бахар. Он выглядел довольным. Взяв Риту за руку, он помог ей подняться и повел в соседнюю комнату. Здесь на полу были постелены одеяла, заменяющие работникам кровати, на подоконнике лежал плеер и стоял поднос с пустыми стаканами из-под чая. Больше не было ничего.

Рита боялась приставаний Бахара даже больше, чем смерти. Мужчины за последнее время ей опротивели. Во всяком случае, восточные мужчины. Она знала, что, если только ей посчастливится выбраться из Турции, она не вернется сюда ни за какие деньги. Ни в этой жизни, ни в следующей.

Но Бахар повел себя довольно неожиданно. Вместо того чтобы срывать с Риты одежду, он положил ей в руку что-то маленькое, но тяжелое. Рита раскрыла ладонь и опешила: перед глазами заманчиво поблескивало кольцо, которое ей понравилось на ювелирном прилавке. Серебро с позолотой, чистые, как вода, сапфиры и сверкающие алмазной огранкой рубины.

Видя удивление пленницы, Бахар довольно улыбнулся и спросил о чем-то. Рита поняла, что он интересуется, нравится ли ей подарок. Она боялась разозлить его невежливым поведением, поэтому кивнула. Турок довольно заворчал.

Заметив, что Бахар пребывает в добром расположении духа, Рита решила обратиться к нему с просьбой. Она посмотрела турку в глаза и, изобразив пальцами идущего человека, указала на себя, намекая, что хочет уйти. Судя по тому, что в следующую секунду Бахар рассвирепел, он все понял. Его глаза налились кровью, ноздри раздувались. Он указал на матрас, и Рита послушно села. Бросив на нее еще один испепеляющий взгляд, Бахар удалился.

Рита, оставив кольцо на полу рядом с матрасом, подошла к окну. Прыгать с высоты третьего этажа она не решилась: все равно окажешься в плену, только со сломанными ногами.

Через минуту в комнату вошел Халид. Он поставил перед пленницей поднос с фруктами и сыром, потом взял плеер и убежал. Вскоре Рита услышала, как в соседней комнате заиграла заунывная музыка. Слышались рассыпчатые дроби барабанов, тренькали струны, завывало что-то вроде азиатской волынки. Потом поверх всего этого наложился страстный высокий голос, казавшийся то мужским, то женским. Можно было не сомневаться в том, что в песне речь шла о любви, скорее всего неразделенной.

«Как они могут слушать эту муть? — дивилась Рита. — Хотя наша попса тоже поет исключительно о любви. Пожилые дядьки и тетки, из которых песок сыплется, притворяются, будто изнывают от страсти, при этом каждый из них на самом деле озабочен состоянием своих зубов, почек и суставов. Что ж, пусть поют, раз кому-то это интересно. Я готова слушать эту восточную шарманку вечность, лишь бы меня не трогали», — подумала Рита и посмотрела на оставленный поднос. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль гордо отказаться, но она не могла позволить себе такую роскошь. Без еды и питья не будет сил ни для побега, ни для сопротивления. Кроме того, чувство голода было еще слишком свежо в памяти. Поэтому Рита съела все до крошки — кто знает, дадут ли ей завтра поесть? — и, свернувшись калачиком на матрасе, задремала. Проснулась она от странного ощущения, как будто ее толкнули.

Открыв глаза, Рита увидела, что рядом сидит Бахар и пристально смотрит на нее. Ей стало не по себе от его внимательного взгляда. Его непроницаемое лицо не выражало ни гнева, ни радости, оно было словно высечено из камня. Как понять, что на уме у такого человека?

Бахар запустил руку за ворот рубашки и достал оттуда медальон на цепочке. Это было золотое сердечко, украшенное арабской вязью. Открыв его, Бахар поманил ее пальцем. Рита склонилась над медальоном, лежащим на смуглой ладони с волосатым запястьем. Внутри хранился миниатюрный портрет… самой Риты!

Это было первое впечатление. Присмотревшись, она поняла, что видит перед собой лицо девушки, поразительно похожей на нее в молодости. Но Рита никогда не носила платок и не заплетала волосы в косы.

— Лейла, — произнес Бахар гортанным, воркующим голосом. — Гелин. Май брайд. Шиз дэд. — Он резко вскинул руки и издал губами звук, имитирующий взрыв: — Бум! Бомб! Патлама, патлама. Ши воз шахид, хиро. Аллахин севгили кизи…

Он еще что-то говорил, переходя с турецкого на ломаный английский и помогая себе жестами, но Рита уже частично поняла, а частично обо всем догадалась. Возлюбленную Бахара звали Лейлой. Скорее всего, она была шахидкой, смертницей. Взорвалась на бомбе или на мине. На память о ней осталось только это фото. Безутешный Бахар увидел Риту и, потрясенный их сходством, решил восполнить утрату. Он хотел, чтобы Рита заменила ему Лейлу. В этом было что-то мистическое. По спине Риты пробежал холодок: казалось, бесплотные, призрачные пальцы покойной коснулись ее — весьма неприятное ощущение.

Увы, догадка ее оказалась верна. Бахар подсел к Рите, приподнял ее лицо за подбородок и с торжественным видом надел ей на палец кольцо. Рита не рискнула оказать сопротивление. Она даже не возразила.

От вида кольца на ее руке Бахар повеселел. Улыбнувшись, он поцеловал свои пальцы, собранные в щепотку. Рита молча наблюдала за ним.

Посидев немного, Бахар повернул Риту лицом к себе и поцеловал. Она не ответила на его поцелуй, и это турку не понравилось. Со злостью оттолкнув ее, он вскочил и вышел из комнаты. Рита не знала, чего ей теперь ждать. Ее могли казнить, а могли помиловать. Она снова оказалась во власти чужих настроений.

Казалось, у нее не осталось сил, чтобы реагировать на происходящее. В ее глазах даже слез больше не было. Она просто сидела и ждала, что преподнесет ей судьба на этот раз.

Иногда это самое верное решение. Особенно когда другого просто нет.

Глава 12

Как странно устроен человек! Когда он счастлив, его радуют места, запахи, звуки — словом, весь окружающий мир. Когда он в дурном настроении, все это способно раздражать и выводить его из равновесия. Когда же приходит беда, мы просто ничего не замечаем. Словно неожиданно становимся глухими и слепыми. Примерно так чувствовал себя Глеб, впервые в жизни оказавшись в солнечной Анталии, этом средиземноморском рае для туристов.

Они с Володей только что вышли из длинного серого здания аэропорта. Первое, что вроде бы должен был заметить Глеб, — это яркое, слепящее белое солнце. Второе — хвойный аромат, крепкий, как дорогие духи, к которому примешивались запахи нагретых на солнце цветов. Казалось, этими запахами можно пропитаться насквозь. Третье — это потрясающая панорама гор. Они были со всех сторон — синие, фиолетовые и голубые на фоне безупречного летнего неба. Но Глеб находился в том состоянии, когда органы чувств слабо реагируют на окружающую среду, потому что мозг занят совсем другими вещами.

Он и не заметил, как Володя, прекрасно ориентируясь в обстановке, вывел его к остановке такси, где они заняли очередь. Впереди было еще три человека, но ждать пришлось не больше пяти минут. Турок в белоснежной рубашке, координировавший движение, с улыбкой спросил их:

— Вам куда?

— Конь…

Запнувшись, Глеб с надеждой посмотрел на Володю.

— Коньяалты, — ответил тот и уточнил: — Долго туда ехать?

— Приблизительно тридцать минут. — Турок открыл перед Глебом дверцу: — Прошу.

Друзья сели в желтое такси, с ветерком и легкой музыкой помчавшее их в сторону моря.

Через тридцать минут, оставив вещи в ближайшем бутике, они стояли на площади, называвшейся, как сказал таксист, «русской». Она считалась центром района Коньяалты. На площади торчали матрешки выше человеческого роста; бил фонтан, обдавая приятной свежестью; красовалась огромная джезва с кофейной чашкой — памятник любимому турецкому напитку. Из-за дневного зноя людей в этот час было мало.

— Искупнемся? — предложил Володя.

— Сначала дела, — буркнул Глеб. — Мы не купаться приехали.

— Просто жарко очень, вот я и подумал…

— Давай лучше подумаем, где остановиться.

— Вон отель, — сказал Володя, указывая на белое здание в пышном облаке зелени.

— Нам это не по карману, — отрезал Глеб.

— Всего на одну ночь. Потом подыщем квартиру.

— Сейчас подыщем.

— Ты знаешь, где искать?

— Должны быть объявления.

— Ты спутал, дружище, — фыркнул Володя. — Мы не в Крыму.

— Тогда что это на будке? — усмехнулся Глеб в ответ.

Он подошел к кабине таксофона, разглядывая объявление, напечатанное на черно-белом принтере. Половина текста была написана по-турецки, вторая — по-русски, а фоторобот ниже напоминал… Риту. У Глеба пересохло в горле.

— Эй, — позвал он Володю, — мне кажется или это она?

— Кто?

— Иди сюда!

— Рита… — прошептал Володя, рассмотрев объявление. — Это она. Ее разыскивают?

— А ты думал, она пошутила, что убила человека? — сердито спросил Глеб. — Может, она тебя разыграть решила? Чувство юмора у нее такое?

— Послушай, не заводись. — Володя оторвался от объявления. — Давай не будем нервничать.

— Нервничать? Я просто не понимаю, как ты можешь быть так спокоен! Твоя жена… — Не закончив, Глеб махнул рукой. — Эх ты!

— Да, это моя жена, ты верно подметил. И у меня сердце обливается, если честно. Только я не позволяю себе раскисать. Я должен быть спокойным и хладнокровным. И что в этом плохого?

— Ничего. — Глебу стало стыдно за свою вспыльчивость, и он поспешил сменить тему. — Смотри. — Он указал на объявление. — Здесь написан контактный номер и имя. А если связаться с теми, кто разыскивает Риту? Может, удастся что-то выведать.

— А на полицию не нарвемся? — забеспокоился Володя.

— Нет. Объявление явно самодеятельное. Звони.

— Уже.

Володя набрал указанный номер.

— Его зовут Бож… Божкурт, — прошептал Глеб, нервно переступая с ноги на ногу.

— Алло, здравствуйте, — сказал Володя невидимому собеседнику. — Божкурт? Я звоню по объявлению. Вы понимаете по-русски? — Дождавшись утвердительного ответа, он прижал трубку к другому уху и заговорил быстрее. — У меня есть некоторая информация о женщине, которую вы ищете. Но я хочу встретиться с вами лично. — Выслушав ответ, он посмотрел вокруг. — Я… э-э… возле фонтана с матрешками, знаете? Ага, хорошо. До встречи.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Глеб, как только Володя нажал на кнопку «отбой».

— Он скоро приедет. Я не стал говорить, что нас двое, чтобы не спугнуть.

— Правильно, — кивнул Глеб. — Узнаем у него о Рите все, что сможем. Это наш шанс. Я подозреваю, именно от него она сбежала. — Его желваки заиграли. — Подонок! Он за все ответит!

— Только держи себя в руках, а то мы, вместо того чтобы помочь Рите, угодим за решетку.

— Хорошо, не волнуйся.

Ожидание перед важной встречей всегда мучительно. И, как ни старайся, невозможно думать ни о чем, кроме предстоящего события.

Поначалу после разговора с Божкуртом Володя и Глеб бесцельно бродили по площади, стараясь отвлечься осмотром ее примечательностей, но поняв, что это не помогает, присели на деревянную скамейку в тени.

Наконец возле площади припарковался старый «опель» выгоревшего зеленого цвета. Из него вышел седоусый турок преклонного возраста и, сутулясь, направился к ним.

— Совсем старик, — сказал Володя, щурясь от солнца. — Вряд ли он замешан в похищении Риты.

— Именно те, на кого никогда не упадет тень подозрения, делают самые ужасные вещи. — Глеб скептически хмыкнул. — А ты что, ожидал увидеть мачо вместо деда?

Володя не успел ответить, Божкурт был уже рядом.

— Это вы мне звонили? — спросил он по-русски, переводя взгляд с одного на другого.

— Мы, — кивнул Володя. — То есть я. — Для убедительности он ткнул себя пальцем в грудь.

— Я думал, ты будешь один.

— Какая разница? — Володя пожал плечами. — Ведь вам важно найти беглянку, а не то, как это случится?

— Бег… Как?

— Беглянку. Ту, что сбежала. Риту.

— А-а… Так вам что-то известно о ней?

— Что-то известно, — многозначительно подтвердил Глеб.

— Тогда не будем терять времени попусту. Расскажете все, что знаете, за чаем. — Божкурт медленно двинулся с места, оставив недоуменно переглянувшихся друзей за спиной. Оглянувшись, он мотнул головой. — Да не стойте вы!

Еще раз переглянувшись, Володя и Глеб пошли за стариком. Но, когда тот жестом предложил им сесть в машину, Володя настороженно спросил:

— Это еще зачем?

— В моем возрасте, сынок, долго стоять под таким солнцем вредно для здоровья. — Божкурт бросил взгляд на небо и, кряхтя, стал устраиваться за рулем.

— Разве здесь мало кафе, где можно чаю выпить? — спросил Володя, нерешительно переминаясь на месте.

Глеб ободряюще хлопнул его по спине и опустился на заднее сиденье.

Старик засмеялся, глядя на Володю, оставшегося снаружи.

— Я никак не пойму: ты боишься меня?

Смутившись, Володя последовал за Глебом и сел рядом с ним. Божкурт включил зажигание и вырулил на главную магистраль.

Ехали они минут пятнадцать, не меньше. В салоне «опеля» царило гробовое молчание. Друзья молча смотрели в давно не мытые окна, и лишь когда они оказались у подножия зеленого горного массива, Глеб спросил:

— Куда вы нас везете?

— Вы будете гостями в моем доме. Я хочу познакомить вас со своим единственным сыном. — Помолчав, старик добавил: — Второго моего сына убила женщина, которую я ищу.

— Так это был ваш сын? — Володя бросил многозначительный взгляд на Глеба. — Мои соболезнования.

Божкурт лишь кивнул в ответ.

Неожиданно им стало не по себе. Они видели перед собой отца, потерявшего сына, и виной тому была Рита. Что бы ни произошло между ней и убитым, горе старика было неподдельным. Он не плакал, не пытался вызвать к себе жалость, но от этого трагедия была еще ощутимее.

Дорога долго петляла по горному серпантину, и за это время Божкурт не проронил ни слова.

Наконец «опель» въехал в распахнутые деревянные ворота и затормозил посреди двора со множеством хозяйственных построек и большим двухэтажным домом под черепичной крышей.

— Мы на месте, — сказал Божкурт, выходя из машины. — Я заварю чай, а вы располагайтесь. — Он указал на беседку с круглым столом и скамьями вокруг него.

Когда он ушел, Володя сказал:

— Не нравится мне этот старик. Мне кажется, что он догадывается, кто мы такие и зачем явились.

— Успокойся, не устраивай истерики раньше времени.

Глеб, стараясь не подать виду, что тоже испытывает смутную тревогу, направился к беседке. Пожав плечами, Володя последовал за ним.

— А ты не думал, как мы отсюда выбираться будем, если у него тут целая банда прячется? — спросил он. — Выйдет сейчас, кликнет своих добрых молодцев… и все, поминай как звали.

— Нет, я сейчас о другом думаю, если честно. — Сев на скамью, Глеб осмотрелся, пытаясь обнаружить что-то подозрительное. — Например, о том, что этот несчастный старик, скорее всего, держал Риту в рабстве. А сыновья ему помогали.

— И один из них мертв, — пробормотал Володя, покусывая костяшки пальцев.

— Да, мертв. А ты задумывался над тем, что он должен был совершить, чтобы Рита пошла на убийство? Представляешь, до какого отчаяния ее довели? — Глеб бросил испепеляющий взгляд на товарища. — Если ты уже сейчас боишься, то, может, напрасно ввязался в эту историю? Ведь мы не у тещи на блинах. Тут всякое может случиться. Уж поверь.

— Не надо меня пугать. Я люблю Риту и готов ради нее на все.

В который раз Глеб испытал укол вины за свое поведение. В конце концов, Володя не стал отсиживаться дома, а отправился на поиски жены.

— Я знаю, — проворчал Глеб. — Поэтому держи хвост пистолетом и не нагоняй тоску. Проблемы будем решать по мере их поступления.

— О’кей! — Володя сел рядом. — Буду нем как рыба, даже если меня поймают на крючок.

— Надеюсь. — Глеб ухмыльнулся. — Но верю с трудом.

— Идут. — Слегка побледневший Володя уставился на приближающегося Божкурта, который привел с собой крепкого мужчину в клетчатой рубахе и линялых джинсах, делавших его похожим на американского фермера. — Полагаю, это и есть второй сын. Вот он, момент истины.

Глеб тоже смотрел на хозяев дома, и ему определенно что-то не нравилось. «Может, прав был Володя, когда не хотел садиться в машину? — подумал он. — Ведь если мы попадем в засаду, Рите никто не сможет помочь. А все потому, что мы, не приняв элементарных мер предосторожности, отправились в богом забытый дом на вершине горы…»

— Это мой сын Левент, — сказал старик, заходя в беседку. — Чай заваривается. Давайте поговорим о деле. Что вы знаете о той неблагодарной?

— Прежде чем рассказать все, что нам известно, мы хотим узнать, что тут произошло. — Подумав, Глеб добавил: — Как вы познакомились? Как она попала к вам в дом?

— Она одна из тех, кто приезжает в нашу страну за легкими деньгами и лучшей долей, чем у себя на родине, — напыщенно заговорил Левент. — Она пришла к нам на порог и молила дать работу. Мы приютили ее.

Божкурт уставился на них глазами с сеточкой красных прожилок:

— Эта тварь убила моего сына и украла наши деньги…

— Послушайте, она привлекательная женщина, а вас здесь было трое… — задумчиво произнес Глеб. — Может, кто-то из вас распускал руки и она убила вашего сына, чтобы защитить себя?

— Хотите сказать, я лгу?! — Божкурт вскочил с лавки.

— Нет, что вы. — Глеб тоже встал с места. — Я не хочу вас обидеть, просто пытаюсь понять, что произошло.

— А ты кто, полицейский, чтобы следствие вести? — процедил Левент. — Или детектив?

— Ни то и ни другое. — Глеб опустился на скамью и примирительно поднял руки. — Вы правы, это не мое дело.

— Левент, сынок, помоги мне принести чай, — попросил Божкурт. — На пустой желудок разговоры вести не следует.

Левент, сверкнув черными глазами, пошел за отцом.

Как только они скрылись в доме, Глеб снова вскочил на ноги.

— Нет никаких сомнений, что они врут! Надо бы посмотреть, что это за сооружение.

— Которое? — завертел головой Володя, взмокший от пота в рубашке из синтетической ткани.

— Вон то. — Глеб указал на длинное низкое строение с парой маленьких окошек. — Похоже на цех или мастерскую. Там могут быть работники. Может, кто-то проболтается.

— Идем. Только быстро.

Но не успели они преодолеть и половины пути, как из дома появились отец с сыном. В их руках блестели винтовки.

— Господи! — взвыл Володя. — Я так и знал!

— Главное, не признавайся, кто мы. Тогда нам точно конец, — сказал Глеб шепотом. — Запомни, нас наняла семья Риты, мы просто частные сыщики. Понял?

— Понял, понял. Думаешь, прокатит?

— Если скажешь им то, что я говорю, нам ничего не сделают. — Инструктируя товарища, Глеб не сводил глаз с приближающихся турок. — Успокойся. Не в их интересах создавать себе проблемы. Сам подумай: зачем им нас убивать?

— Не знаю, — дрожащим голосом ответил Володя. — Может, они тут наркоту бодяжат.

— Ага. И ездят на старой колымаге, которая того и гляди развалится на ходу.

Володя не успел ответить. Раздался крик Левента:

— Поднять руки и не разговаривать! — Он направил на них ствол винтовки. — Стреляю без предупреждения.

Сопротивляться друзья не стали, уж слишком неравные были силы. Только супергерои боевиков бесстрашно бросаются на вооруженных противников и лихо расправляются с ними. Им не страшно, потому что по закону жанра они не могут погибнуть. Но Глеб и Володя были обычными людьми, которые не способны выжить после расстрела в упор крупнокалиберными патронами или картечью.

Они подняли руки, и их черные тени на ярко освещенных плитах тоскливо повторили это движение. Стояла такая тишина, что было слышно, как жужжат осы вокруг спелых плодов инжира.

— Спиной! — приказал Левент. — Спиной повернитесь! Оба.

— Спиной к чему? — вежливо поинтересовался Глеб. — К воротам или к дому?

Турки хорошо владели русским языком, но юмор абсолютно не воспринимали. И старый, и молодой одновременно передернули затворы винтовок. Пришлось подчиниться. Разглядывая замшелую стену, сложенную из дикого камня, Глеб услышал за спиной шаркающие шаги. «Старик», — понял он.

Это была его последняя мысль. Остальные вышиб врезавшийся в затылок приклад винтовки.

* * *

— Где мы? — спросил Глеб, морщась и щупая шишку на затылке.

Они сидели на цементном полу в каком-то темном помещении с голыми бетонными стенами. Здесь было так сыро и зябко, словно, пока Глеб находился в отключке, в Анталии успела наступить осень.

— Это подвал цеха, куда нас приволокли, — пояснил Володя. — Меня тоже оглушили, но я почти сразу очнулся и все видел.

— Что за цех?

— Кажется, тут шкуры разделывают. Меха полно и воняет.

— Долго я так пролежал? — спросил Глеб.

— Несколько часов, — ответил Володя. — Уже ночь. — Он указал куда-то вверх. — Там отдушина. Днем солнечные лучи пробивались, а теперь темно.

— Черт! Который час?

— Мобильники у нас конфисковали. Как и все остальное.

— Ты мог бы попытаться…

— Знаю, что ты сейчас скажешь, — перебил Володя. — Но, извини, мне захотелось пожить еще немного. Сынок обыскивал, а старик из винтовки целился. Еще вопросы есть?

— Есть, — кивнул Глеб и скривился от головной боли. — Почему ты не привел меня в чувство?

— А зачем? — Володя пожал плечами. — Ты лежал, ни о чем не беспокоился. Не хотелось возвращать тебя к действительности.

— И напрасно. Лучше бы я поискал выход.

— Так ищи, кто тебе мешает?

Последняя реплика оказалась ошибочной. Загремели замки, включился свет, и в комнату вошли турки с винтовками.

— Очухались? — осклабился Левент. — Теперь поговорим. Ночью вас здесь ни одна собака не услышит. Будете упрямиться, пристрелим и скормим зверькам.

— Каким зверькам? — встревоженно спросил Володя.

— Узнаешь, если захочешь. Но я не советую вам знакомиться с ними. Сразу нос отгрызут. Ну и все остальное.

Сочтя свою остроту блестящей, Левент расхохотался. Его смех, отражаясь от голых каменных стен, прозвучал весьма зловеще — как у актера, изображающего Сатану на театральных подмостках.

Божкурт недовольно покосился на сына и глухо произнес:

— Рассказывайте все по порядку. Кто вы и зачем сюда явились?

Левент перестал смеяться так неожиданно, словно его ударили кулаком в солнечное сплетение.

— Да! — воскликнул он, направив дуло на Володю. — И что вы здесь вынюхивали?

— Мы туристы, мы…

— Правду говори, баран! — Левент несколько раз пнул Володю, потом схватил его за шиворот, поднял и вывел в соседнюю комнату. — Садись! — донеслось оттуда. — Садись, тебе говорят! Не так, к стене лицом. — Левент выглянул снова и сказал: — Отец, ты допрашивай одного, а я другого. Если будут отвечать по-разному, станем бить, пока не узнаем правду.

— Хорошо, сынок. — Божкурт смотрел на Глеба сверху вниз. — Слышал? Все равно придется говорить правду. Лучше скажи все сразу.

— Не понимаю, почему вы так…

От удара прикладом в челюсть он замолчал.

— Ты не понял? Может, я плохо говорю по-русски? — Божкурт присел на корточки, держась от Глеба на достаточном расстоянии. — Что вы хотели узнать у нас? И кто такая эта Рита, что вы приехали сюда ради нее?

Из соседней комнаты послышались возня и сдавленные крики Володи.

— Хорошо, я все расскажу. — Глеб тряхнул головой, чтобы прийти в себя от удара. — Мы частные детективы. Нас наняла семья Риты.

— Ага, вот это уже ближе к правде. — Божкурт выпрямился, продолжая держать винтовку наизготовку. — Дальше.

— Отец! — закричал Левент. — Он заговорил. Не захотел в клетку к нашим пушистым друзьям!

— Мой тоже молчать не стал, — самодовольно усмехнулся Божкурт. — Страх смерти делает людей сговорчивыми.

Пока отец с сыном переговаривались, Глеб решил действовать и рванулся вперед в отчаянной попытке схватить старика за ноги и повалить на пол. С проворством, неожиданным для его лет, Божкурт отскочил и нажал на спусковой крючок. Пуля выбила из цемента фонтанчик пыли, визгливо срикошетила к потолку и со стуком куда-то укатилась.

— Лицом вниз! — рявкнул Божкурт, передергивая затвор. — Лежать! Еще раз выкинешь такой номер, и я прострелю тебе башку!

— Можешь убить его, отец, — сказал Левент. — Он нам больше не нужен. Второй предлагает сделку. Меня устраивают его условия.

— Что? — Божкурт возмущенно приподнял брови. — Я не собираюсь выполнять условия петуха, которого хотят зарезать. Условия диктую я.

— Володя! — крикнул Глеб, лежа на животе. — Никаких сделок!

— Заткнись!

Божкурт выпустил еще одну пулю, которая ударила в нескольких сантиметрах от головы Глеба.

— Послушай, отец, — продолжал Левент, — тебе это понравится. Володя позвонит Рите и назначит ей встречу, а мы за это отпустим его на свободу. Как тебе?

— Ты ему веришь?

— Верю. Этот шакал так боится смерти, что, по-моему, обмочился.

Глеб осторожно повернул голову, чтобы лучше видеть и слышать. Божкурт обдумывал сказанное, раскачиваясь на носках стоптанных туфель. Помолчав немного, он презрительно захохотал.

— Вот что значит неверные! Ни отваги, ни верности, ни чести! — Турок сплюнул на пол рядом с лицом Глеба. — Слышал, что твой друг предлагает?

Глеб скрипнул зубами.

— Твой друг не хочет в клетку к норкам, — продолжал старик. — Он позвонит Рите и назначит встречу. За это мы отпустим его домой, где он сможет молиться вашему слабому, робкому богу. — Божкурт произнес это с большим удовольствием, внимательно наблюдая за выражением лица Глеба. — А ты останешься у нас. Нам не хватает мужской рабочей силы. Хотя какой из тебя мужчина… Только штаны и борода.

— Это вы тут все… с бородами, — процедил Глеб. — Вояки, блин, с безоружными пленными и женщинами.

Приклад снова обрушился на его многострадальную голову. Провалившись в черный омут беспамятства, Глеб не слышал, как Володю выводили из подвала. Открыв глаза, он долго смотрел в пол, потом поднатужился и сел. Перед глазами все плыло, тем не менее он разглядел сидящего возле стенки напарника.

— Позвонил? — спросил Глеб, морщась от подступившей тошноты.

— А что мне оставалось? — жалко произнес Володя. — Сдохнуть? Кому от этого стало бы лучше? Мертвый я Рите не помогу.

— Ты и живой ей не поможешь. Только о шкуре своей печешься.

— Это был компромисс.

— Звучит красиво. Но за версту воняет. Ты трус, Володя Шарапов. Трус, подлец и предатель.

— Знаешь, я не думаю, что этот старик и его сын обидят Риту. Скорее всего, они просто хотят объясниться.

— Добренькие, да? Поэтому тебя и вернули в подвал, вместо того чтобы отпустить на свободу, как обещали?

— Это только до утра. — Но в голосе Володи не слышалось уверенности. — Они убедятся, что их не обманули, встретятся с Ритой, а потом меня выпустят. И тебя тоже, дружище. Мы уйдем отсюда вдвоем, даю тебе слово.

— Твое слово, знаешь, чего стоит?

Поднявшись, Глеб отошел в угол и с облегчением помочился.

— Прости меня, — тихо произнес Володя за его спиной. — Я не знаю, как это получилось.

— Заткнись! Я больше не хочу слышать тебя.

Вернувшись на место, Глеб тоскливо замер. Бесконечная пустота заполнила его сердце. Предательство друга — это не новость. Но позволить обмануть себя дважды мог только идиот! Глебу было противно. Презрение к Володе было столь огромным, что затмило даже гнев. Ему стало все равно, что будет дальше. Казалось, в этот момент он навсегда потерял веру в Бога.

Люди склонны молиться, когда им страшно. И отрекаться от Бога, когда Он дает не то, что они хотели.

Как будто Всевышнему есть дело до наших постоянно меняющихся настроений.

Глава 13

Перед взглядом Бану возникла стая собак. Она хотела спрятаться от них в ближайшем подъезде, но дверь не поддавалась. Вдруг ее лодыжку словно сжали тисками. Оглянувшись, она увидела здоровенного кобеля с ощетинившейся холкой, который вцепился в ее ногу.

Бану закричала и проснулась. Оказалось, она просто задремала, сидя в засаде.

Она находилась в доме, расположенном через улицу от того, где удерживали Риту. Это здание тоже еще строилось — как, впрочем, добрая четверть других в районе Коньяалты. Близость моря, удаленность от центра, над которым вечно висел желтоватый смог, чистый воздух и относительная тишина — все это делало Коньяалты весьма привлекательным для торговцев недвижимостью. Оставалось только порадоваться этому. Пустой строящийся дом оказался идеальным местом для наблюдения.

Впрочем, будь Бану хоть немного осмотрительнее, она бы давно убралась отсюда. Ритин похититель не был обычным мужчиной, воспылавшим страстью. Он и его товарищи замышляли что-то недоброе. Оставив Риту в соседней комнате, они достали из сумки оружие и принялись приводить его в порядок. Бану видела, как они наносят смазку на детали разобранных пистолетов и автоматов, а потом тщательно протирают их тряпками. Она едва не обмочилась от страха, когда самый молодой и симпатичный из них внезапно поднял голову и посмотрел в окно.

Первым желанием было отшатнуться, пригнуться, спрятаться. Но если бы Бану поступила так, то выдала бы себя: резкое движение непременно привлекло бы внимание парня. Оставшись на месте, Бану словно превратилась в невидимку. Его рассеянный взгляд скользнул по окну, за которым она сидела, и унесся в неведомые дали. Парень продолжал чистить автомат, улыбаясь своим мыслям. Вспоминал ли он любимую девушку? Мечтал о покупке автомобиля? Ожидал приятного известия? Это не имело значения. Бану видела перед собой убийцу. Четырех убийц.

Может, все-таки обратиться в полицию, надеясь, что в суматохе о Рите забудут? Нет, это был чересчур рискованный вариант. Если станет известно, что в доме скрываются вооруженные боевики, сюда пригонят кучу военных, которые пойдут на штурм. Где гарантия, что пленница не погибнет во время перестрелки? И где гарантия, что боевики не используют ее в качестве живого щита?

Размышляя, Бану машинально наматывала на палец пряди волос. Устав сидеть на корточках, она становилась на колени, потом поднималась во весь рост, осторожно выглядывая в оконный проем. Риту она не видела, хотя могла обозревать часть комнаты, превращенной в тюрьму. Скорее всего, новая подруга Бану лежала или сидела на полу. Пару раз заходил похититель, что-то втолковывал Рите и брал ее за руку. Но не бил и не насиловал. Это радовало. Правда, не слишком. Потому что, наблюдая за мужчинами в соседней комнате, Бану заметила, как один из них развернул и спрятал черное полотнище с белой арабской вязью.

Флаг самой знаменитой террористической организации двадцать первого века. ИГИЛ! «Исламское государство», открыто заявляющее о стремлении господствовать во всем мире.

Бану была прекрасно осведомлена о том, что боевики этой организации чувствуют себя в Турции как дома. Нет, конечно, открыто их присутствие не только не признавалось, но и яростно отрицалось. Однако репортеры провели ряд журналистских расследований и откопали много странных и настораживающих фактов.

Начать хотя бы с того, что мощная пропагандистская машина ИГИЛ работала в Турции как часы. О героической жизни боевиков снимались качественные, профессиональные сюжеты. Из Стамбула вещала даже радиостанция ИГИЛ, причем почему-то на русском языке. Все это делалось для того, чтобы вдолбить в голову обывателя одну простую истину: боевики, хоть иногда и вынуждены убивать, в общем-то, благородные и мужественные парни. Они борются за счастье простых людей. Хотят возродить в мире нравственность, закон и порядок.

А еще из телерепортажей на турецком телевидении можно было узнать, что ИГИЛ — это не просто террористическая организация, а настоящее государство в государстве, вернее во многих государствах, что, впрочем, явствовало из самого названия.

«Исламское государство», также известное под названием «Исламское государство Ирака и Леванта» — сокращенно ИГИЛ, — пустило корни практически во всех странах Ближнего Востока… и не только. Здесь были больницы, пекарни, фермы, офисные служащие — все как в остальном мире. Разве что врачи, пекари, бухгалтеры и прочие «граждане» ИГИЛ носили бороды и оружие. В этом была притягательность, романтика. Сотни роликов о «благородных разбойниках», отснятых в Турции, смотрели миллионы зрителей, многие из которых потом ехали в горячие точки, чтобы убивать или умирать, одно из двух — третьего им было не дано.

Турки в подавляющем большинстве не хотели, чтобы в их стране плодились и размножались отряды террористов, но кто и когда интересовался мнением простых людей? Насколько было известно из прессы, боевики практически открыто отдыхали и готовились к терактам в приморском городке Ялова. Они обнаглели настолько, что заминировали подступы к своему лагерю и патрулировали округу с автоматами в руках. Могло бы это происходить, если бы не покровительство правительства и разведки?

Поначалу Бану считала, что «Исламское государство» — это просто сборище кровожадных фанатиков и психопатов. Однако постепенно она поняла, что это мощная религиозная организация с твердыми убеждениями, считающая себя предвестником и главным участником грядущего конца света. Игиловцы исповедовали очень узкую разновидность ислама с весьма специфическими представлениями о Судном дне. Их ненависть к остальным мусульманам доходила до того, что тех предавали анафеме и убивали. Единственным наказанием за любое вероотступничество стала смертная казнь, причем обязательно обставленная как некий кровавый спектакль. Например, «Исламское государство» постановило, что такие общепринятые шиитские обычаи, как совершение намаза на могилах имамов и публичное самобичевание, не имеют основы в Коране и в деяниях Пророка. Это означало, что примерно двумстам миллионам шиитов предстояло умереть как неверным.

Каждый день летели снесенные саблями головы, дергались в предсмертных судорогах расстрелянные, плясали хаотичный танец смерти повешенные. Боевики ИГИЛ застряли в средневековых традициях и хотели, чтобы человеческая история повернула вспять. Их имамы утверждали, что истинные мусульмане обязаны сражаться с христианами и иудеями до тех пор, пока те «не заплатят покорно жизнью и не почувствуют себя сломленными». Их серьезность в следовании этим и подобным заповедям пугала Бану. Порой ей казалось, что игиловцы — это инопланетяне, рядящиеся в людей.

И вот четверо таких выродков прямо перед ней, в окне дома, расположенного на расстоянии брошенного камня. А Рита находится у них в заложницах. И сколько Бану ни ломала голову, она никак не могла придумать, как и чем облегчить участь подруги, не говоря уже о том, чтобы вытащить ее оттуда. Что делать? Молиться? Конечно, Бану обращалась к Аллаху, но пока что он не откликнулся на ее мольбы. А еще она пополнила счет Ритиного телефона, надеясь, что Рита улучит момент и свяжется с ней. Да только ни сообщений, ни звонков не было. Сама же Бану звонить подруге не стала, опасаясь еще больше усугубить ее положение.

Она просто ждала.

Ждала и верила.

Как все люди, когда не остается ничего другого.

* * *

Рита и думать забыла о существовании Бану. Не потому что не испытывала благодарности к ней. Просто Бану осталась в прошлом, а Рита находилась здесь, в настоящем, где все было то плохо, то еще хуже, то совсем ужасно. Она вспомнила о ней лишь раз, когда мобильник в кармане мелодично тренькнул и выдал сообщение о том, что счет пополнен.

«Спасибо, Бану!» — мысленно поблагодарила Рита, но никуда звонить не стала. В ее распоряжении находился чужой телефон с незнакомыми именами. Правда, в памяти имелся один безымянный номер, сохранившийся после звонка Володе. Но, поразмыслив, Рита решила не тревожить мужа понапрасну. Если бы он захотел, то давно примчался бы в Турцию, чтобы вызволить ее. Его не было до сих пор. Он не приехал, не прилетел, не приплыл, не приполз, не прибежал. Короче говоря, сдрейфил. Может, это и к лучшему? Какой из него герой, какой освободитель? С его залысинами, веснушками и животиком только дома сидеть, наминая мамочкины вареники. Вот Глеб, тот смог бы! Да он бы всю Анталию на уши поставил, вверх дном перевернул, чтобы отыскать любимую. Увы, Рита не его любимая. Интересно, с кем он сейчас? И как сложилась бы ее жизнь, если бы она тогда не променяла Глеба на Володю?

Гадая об этом в томительных сумерках, наполнивших комнату, Рита не заметила, как задремала. Несколько раз заглядывал Бахар, но тут же удалялся, осторожно прикрыв за собой дверь. Среди ночи ее разбудил телефон. К счастью, он находился под боком Риты и никого не разбудил. Не различая спросонья цифр на дисплее, она хрипло ответила:

— Алло.

— Рита, это я, — сообщил мобильник. — Приехал за тобой в Анталию. Где ты?

Это был голос Володи! Рита едва не лопнула от моментально переполнившего ее счастья. Как могла она плохо думать о муже, о любимом человеке, отважном и благородном мужчине? Он здесь, он ее не бросил! И он не сердится, что она была с другими мужчинами. Ведь это не ее вина. Она не променяет своего Володю ни на кого на свете! Теперь главное — сбежать от сумасшедшего Бахара с его медальоном!

— Я не знаю, — прошептала Рита. — Где-то недалеко от рынка в Коньяалты. Третья… нет, четвертая улица от магазина «Миграс». Дом недостроенный. Кремовый такой.

— Ну, так я тебя буду до второго пришествия искать. — Володя издал нервный смешок. — Тут строек — как грибов после дождя. И где этот «Миграс» находится?

— Нужно дойти до рынка и двигаться в обратную сторону от моря.

— Не знаю я, где этот чертов рынок! Давай лучше поступим так… Ты можешь выбраться из этого кремового дома?

— Меня стерегут, — сообщила Рита, опасливо глядя на дверь. — Я на третьем этаже. Если спрыгну, то ноги сломаю.

— Вот этого не надо! — Володя глупо хихикнул. — Твои ноги нам еще пригодятся.

Его голос показался Рите напряженным и каким-то неестественным. Что-то с ним не так… Но Рита отогнала эту мысль, как отогнала бы назойливую муху. Ей было не до интонаций мужа. Все ее существо стремилось на свободу, в безопасный, укромный уголок, где можно было бы отлежаться, успокоиться, почувствовать себя человеком, а не загнанным кроликом.

— Что же мне делать? — нетерпеливо спросила Рита.

— Окно не заперто? — деловито поинтересовался Володя.

— Нет. Даже балкон открыт.

— Тряпки под рукой есть? Ну, не знаю. Одежда, простыни…

— Покрывало есть. Тонкое.

— Третий этаж, это примерно восемь-девять метров, — прикинул Володя. — Два отнимаем на длину тела и на прыжок. Остается не больше семи. Должно хватить.

— Ты о чем? — встревоженно спросила Рита.

— Рвешь покрывало на узкие полосы. Крепко связываешь. Получается канат. Спускаешь его с балкона — и вперед!

— Я? С третьего этажа?

Володя пропустил ее саркастическую реплику мимо ушей.

— Потом бежишь к площади с матрешками, — продолжал он. — Помнишь такую? Отлично. Там я буду тебя ждать через… — Складывалось впечатление, будто он прикрыл трубку ладонью, выясняя что-то. Потом голос зазвучал вновь, нервный и торопливый. — Через полтора часа. Если явишься раньше, просто дождись, ладно? И смотри не заблудись. Мне не терпится обнять тебя, родная.

Рита хотела сказать, что никогда не отважится спуститься по самодельной веревке с третьего этажа, но тут дверь в ее темницу открылась, впуская поток желтого электрического света, на фоне которого вырисовывался темный силуэт Бахара. Постояв немного, он подошел к матрасу, на котором лежала Рита, и остановился.

«Уходи! — мысленно взмолилась она. — Пусть он уйдет!»

Бахар зашел за спину Риты, приподнял край покрывала и принялся укладываться, сосредоточенно сопя и дыша луком. В том, как он прижался к ней, не было ничего сексуального. Он был как ребенок, долго ходивший в темноте и наконец нашедший свою мать. Очень крупный ребенок. С колючим подбородком и большими шершавыми ладонями.

Свет в соседней комнате погас. Там повозились немного, пошушукались, покашляли и угомонились. Бахар тоже затих.

«Вот тебе и веревка, — тоскливо подумала Рита. — Вот тебе и матрешки на площади… И откуда только на мою голову взялся этот луковый джигит? Или как там его? Джихад?»

Она не шевелилась, пока не услышала, что Бахар задышал ровно и размеренно, как некий агрегат, издающий однообразное ритмичное шипение. Полежала еще полчаса, терпеливо отгоняя сонные видения, тихонько встала и направилась к балкону, замирая всякий раз, когда ламинат под ногами поскрипывал. Она не знала, что собирается делать. Рвать на веревки свою одежду и добираться до площади голой? В принципе, Рита готова была поступить так, если бы верила, что тонкая ткань выдержит ее вес. Но такой уверенности не было.

Тихонько выскользнув на балкон, Рита босыми ногами ощутила холодные плиты. Она опустила на пол босоножки, обулась и подошла к перилам. Внизу громоздилась гора строительного мусора. Справа чернел будущий газон. Почти безразлично, не ожидая увидеть ничего обнадеживающего, Рита посмотрела налево. Там, на расстоянии вытянутой руки, находился маленький балкончик с кондиционером и пожарной лестницей.

Мыслей в голове не было. Совсем. Только импульсы. Рита отодвинула стремянку и немного постояла, проверяя, не разбудил ли скрежет Бахара. Нет, его дыхание оставалось ровным и спокойным.

Рита перелезла через перила и шагнула на карниз соседнего балкона. В голове было по-прежнему пусто, зато сердце пело.

Свободна, свободна, свободна!

Ну почти…

* * *

Двигаясь быстро и бесшумно, как барс, вышедший на ночную охоту, Бахар оделся и вышел из квартиры. В считаные секунды он сбежал вниз, держась в тени, пересек двор и подбежал к воротам. Фигура быстро удаляющейся Риты отчетливо выделялась на светлом асфальте. Вот как платят за добро эти неверные блудницы! К ним со всей душой, а они плюют в эту открытую душу.

Он сел в «фольксваген» и, не включая фар, медленно поехал за беглянкой. Хорошо бы ее обезглавить за такой поступок! Или посадить на бутылку с расколотым горлышком! Но Бахар не мог поступить так с женщиной, которая была как две капли воды похожа на его ненаглядную Лейлу, только на несколько лет старше. И зачем только Аллах дал столь прекрасную оболочку ничтожной твари?

Когда Рита сворачивала за угол, Бахар притормаживал, не сразу повторяя маневр. А иногда, отлично ориентируясь в изученных вдоль и поперек кварталах, ехал по соседним улицам, где беглянка не могла его заметить. Она считала себя очень, очень хитрой, однако ей и в голову не пришло, что настоящий воин просыпается от малейшего шороха, но при этом ничем не выдает себя.

— Не Лейла, — мрачно пробормотал Бахар себе под нос. — Нет, не Лейла… Но почему такая же красивая? Если это не знак, то что? Вразуми, Аллах, своего преданного…

Не закончив, Бахар открыл рот и вытаращил глаза. Шайтан, этого он не ожидал, нет, совсем не ожидал! Риту нагнала та самая турчанка, которая сопровождала ее на базаре. Неужели они любовницы? Неужели эти две женщины — мерзкие лесбиянки?

— Я выясню, — пообещал неизвестно кому Бахар. — Видит Аллах, я непременно это выясню!

Он притормозил, давая женщинам отдалиться. Он старался не глядеть на Риту слишком долго, чтобы она не почувствовала слежку. Но и беглых взглядов было достаточно, чтобы лишний раз убедиться: эта чужеземка — вылитая Лейла.

Ах, Лейла, Лейла! Преданная дочь Аллаха, отдавшая жизнь за правое дело! Гордая мученица, сложившая голову, чтобы забрать с собой на тот свет несколько десятков неверных!

Она, как и Бахар, была воином «Исламского государства». Ушла на джихад, преисполнившись ненависти к тем, кто попирает истинную веру и пренебрегает заповедями Мухаммеда. Вначале сам Бахар присоединился к ИГИЛ не только ради победы ислама над ложными учениями. По правде говоря, он и Коран-то редко открывал. Был невежественным молодым горцем, пасшим отары хозяина. Но старший брат Бахара открыл в городе свой бизнес и залез в долги. Пришли люди, спросили у семьи: «Как думаете расплачиваться?» Предложили денег на погашение долга, а Бахара позвали воевать с неверными псами. «Если ты отрежешь пять песьих голов, — сказали ему, — то тебе уготовано место в раю. А погибшие во славу Аллаха получат в награду дворцы и гаремы, полные красавиц. Так записано в хадисах».

После того как Бахар повстречал в тренировочном лагере в Газиантепе Лейлу, он больше не мечтал о соблазнительных гуриях. Ему достаточно было одной. Какое счастье, что теперь она дожидается Бахара на небесах! А чтобы хоть как-то скрасить время ожидания, он нашел себе эту живую игрушку, Риту. Думал, позабавится с ней немного и бросит. Не получилось. По воле судьбы она оставила след в его сердце. Не такой глубокий, конечно, как Лейла, но Бахар не собирался терять ее. Она была ему нужна. Впервые после гибели Лейлы ему хотелось держать в объятиях женщину. Не сопротивляющуюся, как дикая кошка, а пылкую и нежную. И чтобы в черных глазах посверкивали искорки, похожие на звезды в ночном небе.

Как у Риты. Как у Лейлы.

Остановив машину напротив площади с большими деревянными куклами в ярких платках и одеждах, Бахар наблюдал за беглянкой и ее подругой. Они стояли, оглядываясь, словно поджидали кого-то. И тут Бахар совершил глупость, недостойную опытного воина. Желая получше рассмотреть человека, ради которого Рита решилась на побег, он выбрался из «фольксвагена» и начал огибать площадь по периметру, чтобы незаметно подобраться ближе. Кусты и кипарисы надежно заслоняли его от глаз женщин. Но вот беда, Бахар тоже на какое-то время потерял их из виду.

Услышав мужские голоса, он машинально сунул пятерню под рубаху, но обнаружил, что оставил пистолет в бардачке автомобиля. Непростительная ошибка!

Выглянув, Бахар увидел двух мужчин — одного с пистолетом, второго с винтовкой, — которые уводили женщин с площади. Первым его побуждением было закричать и выскочить из укрытия, но голос разума велел оставаться на месте. Это была бы глупая и, главное, бессмысленная смерть. Бахару нужна была Рита. Живая Рита живому Бахару!

В бессильном гневе он следил, как женщин усаживают в зеленый «опель». Похитители переговаривались по-турецки, поэтому по долетающим обрывкам фраз Бахар понял, что Ритину подругу зовут Бану и ее увозят, чтобы она никому ничего не рассказала.

Это означало, что против Риты замышляют что-то недоброе. Подтверждением догадки стало поведение старика, который отобрал у нее мобильник и растоптал со словами:

— Он тебе больше не понадобится, змея! Ты никому больше не позвонишь. Никогда!

Бахар ринулся к своей машине и, усевшись за руль, поехал по ночной улице за «опелем», увозившим Риту.

Во время преследования он соблюдал разумную дистанцию, отставая порой настолько, что даже боялся потерять след. Но все обошлось. Обе машины, одна за другой, покинули жилые кварталы и помчались в сторону гор, которые в темноте казались огромными и черными. Дорога запетляла, огибая утесы и отроги, и Бахару пришлось положиться на интуицию. Он не мог ехать за «опелем» как привязанный, чтобы не обнаружить своего присутствия. Пришлось отстать километра на полтора, отслеживая местонахождение похитителей только по далекому свету фар и проблескам рубиновых огоньков во мраке.

«Ничего, никуда они не денутся», — успокаивал себя Бахар. Дорога здесь одна. И она обязательно куда-то приведет. И вот тогда…

Он не мог думать спокойно о том, что будет «тогда». Первоначальная ярость сменилась настоящим бешенством. Какие-то идиоты осмелились похитить у Бахара его женщину! О, они ответят! Он положил оружие на соседнее сиденье. Это было неправильно, потому что пистолет мог упасть на пол при резком повороте или торможении, но Бахару не терпелось всадить в обидчиков пули. У него просто руки чесались.

Это время настало, когда Бахар уже подумывал о том, чтобы догнать «опель» и начать таранить его, вынуждая остановиться. К счастью, подвергать жизнь Риты опасности не пришлось. Наблюдая за габаритными огнями, мелькающими между деревьями, Бахар обнаружил, что они больше не движутся. Сбросив скорость, он проехал еще несколько сотен метров, взял пистолет, выбрался из машины и полез вверх по склону, где остановился «опель».

Он успел вовремя. Первыми, кого он увидел, когда выбрался из кустов, были Рита и Бану. Они стояли на стволе дерева, нависающего над обрывом, и, судя по напряженным позам, их руки были связаны за спиной. Шеи несчастных обхватывали толстые веревки, которые тянулись вверх, туда, где находились ветви дерева. Одна из них плакала, но Бахар не понял точно, кто именно. Он искал глазами тех, кто собирался казнить пленниц. Один шуршал листвой над их головами, то ли закрепляя веревки, то ли уже спускаясь. Второй стоял за спиной Риты с винтовкой в руках. Он что-то говорил на незнакомом Бахару языке, и тон его был торжествующим и скорбным одновременно. Волосы у него были белые, а фигура стариковская.

«Зачитывает приговор!» — понял Бахар. Уже не заботясь о том, чтобы ступать бесшумно, он положил ствол пистолета на кисть левой руки и, прицелившись, трижды выстрелил в старика. После, не дожидаясь, пока тот выстрелит в ответ или упадет, перенес огонь выше, в колышущуюся листву. Оттуда с треском вывалилось тело и ударилось о землю.

Женщины завизжали, заставив умолкнуть цикад в округе.

— Не двигайтесь! — крикнул Бахар, надеясь, что турчанка переведет его слова Рите.

Выставив перед собой ствол, он возобновил подъем. Старик, исчезнувший из виду, внезапно возник у обрыва, целясь в Бахара. Его фигура почти сливалась с темнотой, но седые волосы были хорошо видны, поэтому пришлось стрелять в голову, что значительно уменьшало шансы попадания. Однако не зря Бахар несколько лет воевал. По крайней мере одна пуля попала в цель. Взмахнув руками, старик упал.

— Не двигайтесь, — повторил Бахар уже спокойно.

Он выиграл битву. Очередную битву, ниспосланную ему Всевышним.

Глава 14

Нет ничего мучительнее неопределенности. Особенно если неопределенность касается твоей жизни. Трудно сохранять спокойствие, когда жизнь висит на волоске.

Но Глеб пытался. Это было нужно. Сохраняя спокойствие, он сохранял себя.

Чтобы не тратить чувства понапрасну, в сторону Володи он даже не смотрел, а Володя делал вид, что не замечает Глеба. Один не собирался прощать предательство, а второй не хотел признавать свое малодушие и трусость.

Время заточения тянулось невыносимо медленно. Сидящий на полу Володя успел перещупать и пересчитать все бесчисленные трещинки и камешки в пределах досягаемости. Глеб развлекал себя тем, что мерил шагами расстояние то от стены до стены, то из угла в угол. Каждый занимал себя чем мог. Время застыло на месте и, похоже, не собиралось двигаться дальше.

Но все же ночь близилась к концу. Смолкли ночные птицы и цикады, лишь сверчки продолжали верещать с прежним энтузиазмом: одни старались привлечь самок, другие — спугнуть соплеменников, чтобы отвоевать себе территорию, которая, возможно, им была ни к чему. Все как у людей.

Володе было невмоготу хранить такое долгое молчание. Он не мог думать ни о чем, кроме того, что совсем скоро его ждет свобода, и в предвкушении этого ему не сиделось на месте. Как только турки схватят Риту, он окажется на воле. Нельзя сказать, что Володе было все равно и что стыд его совсем не мучил. Но страх быть пристреленным без суда и следствия заглушал слабенький голосок совести. Володя не хотел умирать. Ни в этом вонючем подвале, ни где-либо еще. Ему пришлось выбирать между жизнью собственной и чужой, и он просто подчинился первобытным инстинктам. Но осознавать себя подонком, трусом и законченным негодяем оказалось непросто. Володе хотелось понимания и сочувствия, а не осуждения и презрения. И он решил, что разговор по душам должен все исправить, очистив его сердце от грязи. Тем более что Глебу предстояло остаться здесь, так что вряд ли они еще когда-то свидятся. Не жить же до конца своих дней с таким на сердце?

Поелозив ботинком по цементному полу, Володя заговорил, глядя куда-то в стену, призрачно светлеющую в потемках. Слова срывались с губ сами собой. Хотя тема разговора, который он затеял, стала неожиданностью даже для него самого.

— Я не так давно прочитал интересную статью, — начал Володя. — Представь, если сверчок теряет в драке усики, то он становится изгоем. — Посмотрев на Глеба, который даже не повернул головы, он продолжил: — Может, это потому, что когда они ухаживают за самкой, то именно ими постукивают ей по спине? Как думаешь?

Глеб сидел на холодном полу, согнув ноги в коленях. Его руки были сжаты с такой силой, что если бы не темнота, то Володя заметил бы, как побелели суставы.

— Какие усики? Ты издеваешься? — произнес он, продолжая смотреть на носки своей порядком запыленной обуви. — Если ты не понял, то мы уже не в том возрасте, когда подлость забывается из-за какого-то идиотского разговора! — Глеб окинул бывшего друга холодным взглядом. — С другой стороны, ты, наверное, мнишь себя прежним беззаботным юношей. С которого все как с гуся вода.

— Да, я не идеален! — Володя резко встал и подсел к Глебу. — Более того, я — бесхарактерная сволочь. Тебе легче от того, что я это понимаю?

Челюсти Володи двигались, и было неясно, играет он желваками или жует жвачку, раздобытую неизвестно где.

— Послушай, ты для меня просто не существуешь, — равнодушно произнес Глеб и зевнул. — Мне все равно, кем ты себя считаешь и как ты себя чувствуешь. Я не хочу слушать тебя. Так что, пожалуйста, заткнись.

— Серьезно? А хочешь, я расскажу то, что тебе будет очень и очень интересно узнать? Я расскажу тебе правду про Риту. — Ухмыляясь, он с минуту смотрел на молчавшего Глеба и, не услышав возражений, продолжил: — История простая. Я влез в долги, когда мой бизнес стал рушиться. Что бы я ни делал, они росли как снежный ком. Тогда я стал играть в карты в подпольных казино, надеясь заработать хоть что-то. — Володя сплюнул на пол шарик из бумаги, который жевал. — Но, как ты уже догадался, мои долги становились только больше…

— Я уже слышал историю твоего банкротства. — Глеб встал и, скрестив руки на груди, оперся спиной о стену. — Ближе к делу, а то мне становится скучно.

— Что ж, ближе так ближе…. — Володины глаза влажно блеснули в темноте. — Риту забрали за мои карточные долги. Продали в рабыни. Вот и все. Конец истории.

Вмиг окаменевшее лицо Глеба ничего не выражало. Но взгляд стал таким, как будто он готов убить.

— Не смотри на меня так! — Володя попятился. — Я сказал правду, которой ты до сих пор не знал. И мог не узнать никогда.

— Так ты исповедаться решил, чтобы облегчить душу? — Глеб медленно пошел на Володю. — Какая же ты с-с-с-с-ука… — прошипел он. — Ненавижу!

В один прыжок он оказался возле Володи и со всей силы съездил ему кулаком по челюсти. Потеряв равновесие, Володя плюхнулся на пятую точку, с грохотом уронил что-то и, опустив взгляд, увидел вилы, которые до этого стояли у стены. Выругавшись, он вскочил, крепко сжимая вилы в руке.

— Что, драться хочешь? Давай! — крикнул Володя, направив острые зубья на Глеба. — Попробуй теперь ударить!

Предупреждая возможное нападение, он принялся угрожающе размахивать ими. Рассвирепевший Глеб ударил по черенку ногой, и вилы со звоном полетели на цементный пол. Обезоруженный Володя попытался принять боевую стойку, но Глеб легко повалил его на пол и бил до тех пор, пока тот не притворился, что отключился, чтобы избежать новых ударов. Только после этого Глебу немного полегчало. Хотя он не сомневался, что Володя просто прикидывается. Актер из него был никудышный.

Глеб прислонился лбом к шершавой стене. Как бежать из этой бетонной ловушки? Как помочь Рите, оказавшейся преданной собственным мужем? И как он мог называть этого ублюдка другом? Находиться рядом с ним было невыносимо.

Глеб в очередной раз подошел к металлической двери и попробовал с силой надавить на нее, но она стояла словно влитая. Никаких шансов на побег. Надежда только на чудо.

Вдруг за дверью послышались шаги. Глеб отскочил к стене. «Если турки пришли освобождать Володю, значит, Рита уже у них в руках, — подумал он. — Что ж, скорее всего, это конец и для нее, и для меня. Видимо, именно такую последнюю встречу приготовила нам судьба-злодейка».

Дверь, скрипнув, открылась, и Глеб увидел в темноте женский силуэт. К его удивлению, резкий голос принадлежал точно не Рите.

— Не бойтесь меня, — сказала женщина, входя в подвал и оставляя свет за своей спиной.

— Вы кто?

— Меня зовут Аня.

— Почему вы здесь?

Глеб силился разглядеть лицо незнакомки в полумраке. Ничего особенного: круглолицая миниатюрная блондинка с собранными в хвост волосами. Ее джинсы были слишком свободными, если не сказать большими, и вместо ремня их поддерживала какая-то веревка. Оценив ее вид, Глеб подумал, что женщина находится здесь явно не первый день, а значит, тоже пострадала от рук турок.

Володя, до сих пор притворявшийся, что он в беспамятстве, не меняя положения, осторожно приоткрыл глаза.

— Я пришла помочь вам. — Анин взгляд на несколько секунд остановился на лежащем Володе, потом она многозначительно посмотрела Глебу в глаза. — А за это вы поможете мне.

— Что вы имеете в виду? — настороженно поинтересовался Глеб. — Вы же видите, я не в том положении, чтобы помогать кому-то.

Аня устало вздохнула.

— А тебе, как я вижу, здесь понравилось?

— О чем вы? То есть ты…

— Ну, ты явно не торопишься уходить. — Аня положила руку на массивный дверной замок. — Что ж, давай вести светские беседы прямо здесь, пока папаша и сынок не вернутся.

Она повертела на указательном пальце связку ключей, издававших неприятное бряцанье, от которого Глеб поморщился.

— Я согласен поболтать с тобой позже… Здесь и правда не самое удачное место.

— Отлично! Тогда советую тебе поспешить. — Перед тем как переступить порог, она кивнула на Володю: — Ты дружка своего разбудишь или как?

Глеб оглянулся на Володю, все еще лежавшего на полу, успел заметить, как тот поспешно прикрыл глаза, и скривился от отвращения.

— Думаю, моему приятелю нужно хорошенько выспаться, — сказал Глеб так громко, что его услышали бы даже у подножия горы.

— Дело твое. — Аня протянула Глебу паспорта и другую мелочь, конфискованную турками. — Держи, это ваши вещи.

— Спасибо. — Проверив паспорт, чтобы убедиться, что он принадлежит ему, Глеб засунул свои вещи в карман, а остальное швырнул на пол рядом с Володей. — Чужого мне не надо.

— Ты долго еще будешь копаться? — Аня вышла из комнаты, оставив дверь незапертой. — А еще говорят, что женщины вечно опаздывают.

— Уже иду.

Бросив взгляд на Володю, Глеб последовал за Аней. Они поднялись по лестнице, миновали пару зловонных помещений и очутились на улице. И только здесь, при свете луны, он заметил, что лицо спасительницы обезображено ужасными шрамами. Она была немолода, но проворна, как горная коза, — вероятно, благодаря худощавому сложению.

То и дело спотыкаясь, Глеб едва поспевал за Аней, ноги которой, казалось, сами находят путь в темноте.

— Скажи, а что ты хочешь взамен моей свободы?

— Мою свободу. — Аня сверкнула на него глазами через плечо. — Не буду притворяться, ты — мой единственный шанс за несколько лет. Я ждала этого так долго, что не могу упустить хотя бы крохотную возможность.

— Чем же я могу тебе помочь? — Глеб растерялся. — Ведь ты, как я вижу, и без моей помощи оказалась на свободе.

— Свобода появится, когда я спущусь хотя бы к подножию этой чертовой горы. — Продолжая идти вперед, Аня снова обернулась. — Ты увезешь меня отсюда, потому что, если я стану спускаться пешком, меня выследят и поймают.

— Увезу? — Глеб в недоумении приподнял брови, так что лоб покрылся сетью морщин. — Интересно, на чем я тебя увезу?

Он окинул взглядом двор, в котором не наблюдалось ничего похожего на автомобиль.

Аня остановилась у чего-то большого, накрытого брезентом, и ткнула туда указательным пальцем:

— Вот на этом. Любимая игрушка покойного Парса.

Сильным рывком она сдернула брезент, и их взглядам открылся черный блестящий мотоцикл. По угловатому силуэту, по резким, даже несколько агрессивным линиям и широкому рулю Глеб узнал в нем шестьсот пятидесятую «хонду». Он страстно любил мотоциклы, поэтому не мог пропустить появление на рынке этой продвинутой модели, разработанной молодыми инженерами.

— Какой красавчик! — прошептал Глеб, любовно погладив совсем новенький мотоцикл, пахнувший лучше дорогих духов. — Четыре цилиндра — это то, что надо.

— Четыре чего? — настороженно переспросила Аня. — Что ты там бормочешь?

— Ничего. Это я так…

— Ладно, как бы там ни было, мне нет дела, все ли у тебя в порядке с головой. Главное, чтобы ты помог мне выбраться отсюда. — Аня стащила с хвоста резинку для волос и торопливо заплела косу. — Подожди здесь, мне нужно напоследок кое-что сделать.

Не дожидаясь ответа, она торопливо пошла к постройке, рядом с которой они стояли, и, распахнув дверь, тенью проскользнула внутрь.

Решив проследить за ней, Глеб зашел туда тоже. От крепкого запаха помета и гниющего мяса он едва не прослезился и поспешно зажал нос рукой.

— О боже! Что здесь такое? Мамонт сдох?

— Нет, не мамонт. Тут живут маленькие зверьки с острыми-преострыми зубами. Их нужно выпустить, чтобы они больше никогда никого…

Аня юркнула в дальнюю комнату, и ее слов уже нельзя было разобрать. Потом Глеб услышал лязганье металлических засовов, возбужденный писк и шорох.

— А-а-а-а! — закричала невидимая Аня. — Нет! Нет!

Глеб бросился на голос. Из открытых клеток выпрыгивали маленькие темные тени, метались по комнате в поисках выхода и хищно набрасывались на отчаянно отбивающуюся Аню. Зверьки цеплялись острыми когтями за ее одежду и повисали, дергаясь, извиваясь и норовя укусить за открытые участки тела. Они вели себя практически бесшумно и только сверкали в темноте белыми зубами, словно улыбались в предвкушении сытного угощения.

Недолго думая Глеб схватил лопату, стоявшую здесь для уборки в клетках, и принялся бить нападавших на Аню зверьков, которые тут же бросились врассыпную.

— Что это за твари? — спросил Глеб, прижимая ногой к полу шипящую голову с оскаленными зубами.

— Норки! — крикнула Аня, стряхивая с себя гибкое черное тело с блестящей шерстью.

Она убежала в соседнюю комнату и через мгновение вернулась с топором в руках.

— Сейчас я вас всех прикончу, гадины ненасытные!

Она принялась размахивать топором, норовя перерубить норок пополам, а они с шипением жались к стенам или прятались под клетки. Тела некоторых подрагивали на полу, напоминая подыхающих мохнатых гусениц гигантских размеров. И все же хищники не были настроены сдаваться без боя и, вероятно, осознавая свое численное превосходство, бросались на обидчиков отовсюду. Помогая друг другу, Аня и Глеб пятились, пока наконец, тяжело дыша, не выскочили наружу. Постанывая от пережитого страха и напряжения, Аня заперла сарай на замок и поспешно отошла, словно опасаясь, что норки прогрызут дверь или стены, вырываясь на свободу.

— Получилось не так, как я думала, — сказала она с нервным смешком, разглядывая укусы и царапины, — но так даже лучше. Когда владельцы этого зоопарка вернутся, их будет ждать не очень приятный сюрприз.

— Да уж… Но твоя выходка могла стоить нам жизни. — Глеб вытер кровь на руке. — Найди какую-нибудь выпивку покрепче и тащи сюда.

— Собираешься пить?! — ужаснулась Аня. — Ты алкоголик?

— Раны загноятся, если их не продезинфицировать.

— Ой, я как-то не подумала! Есть турецкий самогон. Из винограда.

— Да хоть из картошки. Неси.

Кивнув, Аня убежала и возвратилась с внушительной бутылью, наполненной прозрачной жидкостью. Помогая друг другу, они принялись поливать и смачивать раны.

— Кто бы мог подумать, что эти крохи такие кровожадные! — покачал головой Глеб, осматривая руки. — Настоящие четвероногие пираньи.

— Лучше и не скажешь, — кивнула Аня. — Им скармливали непокорных девушек.

— Кто скармливал? — не понял Глеб.

— Божкурт с сыновьями. Они и вашей Рите грозили тем же.

— Я их убью!

— Лучше не связывайся. Они вооружены.

Глеб хотел ответить, но вдруг насторожился.

— Ты слышала? — Он повертел головой, вглядываясь в темноту. — Что это?

— Я ничего не слышу. — Аня застыла, пытаясь уловить посторонние звуки, нарушающие ночную тишину. — О чем ты?

— Внизу кричали женщины.

— Ты ничего не путаешь?

И тут оба отчетливо услышали женский вопль, а затем стрельбу.

Глеб подпрыгнул, словно его ударило током.

— Рита!

Он вскочил на мотоцикл и, оттолкнувшись от земли, сорвался с места. Двигатель тихо заурчал, и Глеб, на ходу надевая шлем, понесся прочь.

— Эй! — Опомнившись, Аня бросилась за ним. — Ты куда? А я?

Глеб не ответил. Вцепившись в руль, он мчался по горной дороге, которую с трудом можно было разглядеть в кромешной темноте. Небо затянули тучи, сквозь завесу которых едва пробивался призрачный лунный свет. Деревья высились вокруг так плотно, что казались высеченными из черных камней.

Выключив двигатель, чтобы не выдать себя шумом, Глеб не притормаживал на поворотах, отчего мотоцикл почти ложился на бок. Чудом не слетев в пропасть и не врезавшись в скалы, он закончил слалом на площадке, где стоял знакомый «опель» с распахнутыми дверцами.

Сердце Глеба билось так сильно, словно готово было выпрыгнуть из груди.

— Рита! — тихонько окликнул он.

Никто ему не ответил. Пройдясь по площадке, он обнаружил два мужских трупа, в которых узнал Ритиных мучителей. Божкурт лежал на спине, закинув руку за голову, словно наслаждаясь покоем. Можно было подумать, что он безмятежно отдыхает, если бы не красное пятно на боку, испортившее голубую рубашку, и не винтовка, лежащая рядом. Левент лежал лицом вниз, как будто свалился с дерева, раскинувшего ветви над площадкой. С одной из них свисали две толстые белые веревки, заканчивающиеся петлями.

Глеб осмотрелся, но не увидел ничего, хоть как-то проясняющее случившееся.

— Что, черт возьми, здесь произошло? — пробормотал он и, подойдя к краю площадки, посмотрел вниз.

На одном из витков серпантина мелькнули и пропали рубиновые огоньки удаляющегося автомобиля. Глеб бросился к мотоциклу, но остановился, чтобы подобрать оброненный Левентом пистолет, а после прыгнул в седло и со скоростью метеорита рванул вперед.

Вписываясь в повороты ночной дороги, он не думал о последних событиях, не анализировал их и не пытался понять, что и почему с ним происходит. Но если бы у Глеба было для этого время, то он удивился бы тому, как много сюрпризов приготовила для него жизнь. Только что он был пленником, а теперь за рулем мотоцикла преследовал неизвестную машину, в которой, без сомнений, находилась Рита. Всю жизнь он был, как сейчас, близок к ней, но никак не мог догнать.

Мы постоянно ищем что-то, но, как во сне, плохо понимаем, что именно. Лишь чувствуем, как это «что-то» постоянно ускользает из наших рук. Как будто мы ловим луч света, снова и снова хватая пустоту. Только решишь, что поймал удачу за хвост, как она ускользает, не оставив ничего, кроме разочарования. Как будто кто-то невидимый посмеивается над нами, маня морковкой, зовет вперед. И мы послушно идем.

Только куда?

Глава 15

Светало. Усталый Бахар вел «фольксваген» по пустынной серой дороге. Он решил отвезти Риту и ее подругу к тетке в поселок Серджик, находившийся на побережье, вдали от облюбованных туристами пляжей, надеясь на время укрыть там женщин от возможного преследования.

До Бану ему не было дела, но она была подругой Риты, а та умоляла не оставлять Бану одну. Понять ее было легко, даже не зная ни единого слова по-русски. Тогда Бахар посмотрел на виселицу, на женщин, чудом избежавших смерти, и кивнул.

— Скажи ей, — велел он Бану, кивая на Риту, — что ради нее я готов на все.

— Значит, ты готов отпустить нас?

Когда Бахара ставили в тупик, он злился. Бану посмотрела ему в глаза и примирительно сказала:

— Ладно, ладно, я пошутила.

— Не шути со мной, женщина.

Больше Бану не проронила ни звука. Рита тоже всю дорогу отмалчивалась. Бахар был даже рад этому. Разговаривать не хотелось. Провести за рулем час, если ты полон сил, — это немного, но только не после бессонной ночи, полной приключений.

Сейчас Бахара неумолимо клонило в сон. Он старался отвлекаться на виды восходящего солнца и силуэтов пальм, но это плохо помогало, и, чтобы освежиться, Бахар опустил окно. В машину ворвался утренний бриз, пахнущий соленым морем и влажной от росы зеленью. Ветер трепал волосы, помогая перебарывать сонливость. Время от времени Бахар бросал в зеркало взгляды на заднее сиденье. Рита спала, положив голову со спутанными темными волосами на плечо Бану. Ее рот был напряженно сжат, между бровями залегла морщинка, глаза беспокойно бегали под закрытыми веками. Сердце Бахара сжалось. «Я не смог уберечь Лейлу, но больше этого не повторится! — подумал он. — Я сделаю все, чтобы моя избранница была в безопасности, живая и здоровая».

Чем дольше Бахар знал Риту, тем больше ее образ сливался с образом Лейлы: сознание услужливо дорисовывало несуществующие штрихи и стирало лишнее. Его былые мечты, казавшиеся несбыточными, постепенно воплощались в реальность — вернее, подменяли ее. Бахару уже чудилось, что он никогда не терял Лейлу, не горевал по ней, пряча от окружающих жгучие слезы. Вот она, сидит рядом, живая и невредимая…

Бахар наконец смог оторвать зачарованный взгляд от Риты и посмотрел на бодрствующую Бану. Она сидела очень ровно, словно к ее спине привязали невидимый шест, не позволяющий расслабиться даже сейчас, после тяжелых испытаний. А еще она время от времени оглядывалась назад, и это начало раздражать Бахара.

— Что там интересного? — недовольно спросил он. — На что ты постоянно пялишься?

— За нами уже давно едет мотоцикл. — Бану в очередной раз посмотрела в заднее стекло. — Он следит за нами.

— О чем вы говорите? — спросила Рита сонно, открыв глаза. — Бану, я правильно перевела: за нами кто-то следит?

Бану промолчала, не желая тревожить подругу. Но Рита тоже начала оглядываться, и по ее взволнованному лицу Бахар понял, что она близка к панике. Он посмотрел на мотоциклиста, ехавшего за ними, и сказал по-турецки:

— Спи, душа моя, он не причинит тебе вреда. Теперь я рядом с тобой.

— Я ничего не поняла, — сказала Рита, машинально приводя волосы в порядок. — Что он говорит?

Бану перевела, а потом сказала, кивая на одинокого мотоциклиста, неотступно следующего за «фольксвагеном»:

— Этот тип уже давно едет за нами. Как ты понимаешь, в такую рань никто не будет кататься без дела. Мотоциклист тебе знаком?

Рита снова посмотрела назад. Заря еще только занималась, и солнечные лучи плохо освещали дорогу. Рита видела перед собой мужскую фигуру в черном шлеме, поблескивающем на солнце. Но незнакомец находился так далеко, что она не узнала бы с такого расстояния даже собственного мужа.

— Нет, я его не знаю. — На всякий случай Рита прищурилась, вглядываясь в мотоциклиста. — Впервые вижу.

Бану перевела ее слова Бахару. Он прибавил скорость и, доехав до поворота на Серджик, промчался мимо, чтобы не тащить за собой «хвост». Сейчас нельзя было ни ехать к тетке, ни возвращаться в анталийское убежище. Бахар не знал, чего можно ожидать от незнакомца в шлеме, и предстояло выяснить это. Нужно было только решить как.

* * *

Наступившее утро несло каждому что-то свое: одним — радость и удачу, другим — испытания и напасти. Иногда ласкового солнечного света, коснувшегося лица, достаточно, чтобы получить заряд хорошего настроения на весь день, но Володю ничто не могло развеселить.

Он открыл глаза и увидел на полу длинную полоску дневного света, падавшего в приоткрытую подвальную дверь. «Допритворялся… — мрачно подумал он. — Турки небось давно вернулись, а я тут прохлаждаюсь. Пора убираться отсюда, хорошего понемножку».

Мысль о свободе взбодрила и заставила вскочить на ноги. Протерев глаза, Володя прислушался к звукам со двора, но кроме чириканья воробьев и шелеста листвы ничего не разобрал. Рассовав по карманам свои вещи, Володя поспешил к двери, но едва успел взяться за ручку, как перед ним словно из-под земли выросла Аня.

При ярком свете ее обезображенное лицо выглядело устрашающе, и Володя попятился в подвал как в свое единственное убежище. В руке Ани был зажат нож. Она направила лезвие, поблескивающее в солнечном свете, на Володю.

— Куда спешишь?

— Кто вы?

— А ты меня, значит, не узнаешь?

Аня прищурила и без того узкие глаза, казавшиеся щелочками.

— Разве мы встречались?

Володя, озираясь, отступил назад. Он сделал это скорее машинально, чем из-за необходимости: за время, проведенное в этом проклятом подвале, он успел столько раз измерить его шагами вдоль и поперек, что безошибочно запомнил место каждого предмета, находившегося здесь.

— Шутишь? — Аня шумно выдохнула. — Это я вчера открыла вам дверь! Если бы не я… — Она закусила губу и решительно пошла на Володю. — Но только твой дружок отплатил мне черной неблагодарностью. Я ждала до утра в надежде, что он вернется за мной, как мы и договаривались. Теперь я закрою тебя здесь. — Оттеснив пленника в глубину подвала, Аня отступила к двери. — Сиди, жди хозяев. Пускай они с тобой разбираются!

Но Володя не хотел, чтобы с ним разбирались. Лучше он сделает это сам! С проворством, неожиданным для его комплекции, он метнулся к вилам, схватил их и бросился на Аню. Она не успела даже повернуться к нему спиной, так быстро все произошло. Через мгновение острые зубья проткнули ее тело.

Застыв, будто парализованный, Володя не мог разжать рук и отвести глаз от женщины, которую продырявил. Нож выскользнул из ее ослабевших пальцев. Налегая на вилы, не позволяющие Ане упасть, Володя словно зачарованный смотрел, как ее открытый рот заполняет вязкая кровь, стекающая из уголков губ. Наконец его руки, задрожав от перенапряжения, разжались, и черенок вил ударился об пол. Лишившись опоры, Аня рухнула на пол. Ее тело дергалось в агонии, а Володя не мог даже пошевелиться от ужаса. Он никогда не видел так много крови.

Держась за окровавленные зубья, Аня пыталась что-то сказать, но издавала лишь невнятные булькающие звуки. Вилы, торчащие из ее живота, при каждой конвульсии с неприятным скрежетом скользили по полу. Володя зажмурился и закрыл уши ладонями.

Было сложно сказать, сколько он простоял так, но, когда открыл глаза, все уже, похоже, закончилось. Конечно, Володя видел мертвецов и раньше, но все было иначе. Ведь ему не приходилось кого-то убивать, а тем более — наблюдать за мучительной агонией.

— Это не я, — пробормотал он, обращаясь неизвестно к кому. — Она сама… сама напоролась.

Ответом на этот жалкий лепет была звенящая тишина. «Надо уходить, — сказал себе Володя, — надо срочно убираться отсюда…» И остался на месте. Он перевел дыхание, собираясь сделать шаг, и вздрогнул, услышав шорох. В углу, сверкая глазами, сидел небольшой зверек, смахивающий на кошку, но длиннее и на коротких лапах. Он учуял запах крови и явился полакомиться свежим мясом.

— Брысь! — крикнул Володя и топнул ногой.

Зверек исчез. Или его не было вовсе?

— Грл… — вдруг булькнула Аня. — Бла…

И затихла. Вилы окончательно успокоились, прекратив свой беспорядочный перестук. Не зная, зачем делает это, Володя перекрестился.

— Мир пухом… — прошептал он. — То есть земля. Прости, Господи, ты знаешь, что я не хотел.

Аня несколько раз дернула ногой, но это было уже мертвое движение. Наверное, она сделала первый шаг по долине смерти. Или летела по пресловутому темному тоннелю, выводящему на свет.

Володю это абсолютно не касалось, поскольку он находился в стране живых. Тело лежало как раз на пороге, и, чтобы выйти наружу, через него необходимо было переступить. Одеревеневшие ноги, как назло, не слушались, словно вросли в землю. Наконец, зажмурившись, он решился сдвинуться с места, но, шагнув, зацепился носком кроссовки за труп и упал. От испуга нервы окончательно сдали, и, выбравшись из подвала, Володя расплакался.

Его еще долго рвало и швыряло из стороны в сторону, словно пьяного. Нелегко убить человека. Разве что после можно убедить себя, что этого не было.

На заплетающихся ногах Володя шел к выходу из злосчастного двора и словно в бреду бубнил себе под нос:

— Ничего не было, ничего не было…

Оказалось проще поверить в то, что он видел сон, чем принять происшедшее. Через каких-то полчаса Володя верил, что все случившееся было лишь кошмаром, привидевшимся ему в душном подвале.

Минутное помрачение рассудка, не более того.

* * *

К полудню Володя оказался в центре района Коньяалты. Он и думать забыл о Рите и Глебе. Он намеревался немедленно отправиться в аэропорт. Продолжать поиски? Нет, с него хватит! В его планы входило только одно — поскорее убраться из этого проклятого города и не возвращаться сюда никогда. Периодически он похлопывал рукой по карману, где лежали загранпаспорт и деньги, и от этого становилось спокойнее.

Изнывая от жары, Володя остановился возле уличного холодильника с напитками и, вытирая ладонью капли пота, стекавшие по вискам, сказал подошедшему продавцу:

— Пепси, плиз.

Продавец окинул покупателя подозрительным взглядом и, кивнув, подал ему холодную бутылку, скользкую от испарины. Володя взглянул на себя и ужаснулся: его одежда была забрызгана кровью! И тут же подумал, что засохшая кровь вполне может сойти за капли краски. «Сейчас напьюсь и куплю себе другую одежду», — решил он.

Продавец, скрывшись в своей лавчонке, больше на него не пялился. Успокоившись, Володя жадно присосался к бутылке. Казалось, что в этот момент его ничто не могло отвлечь… Ничто, кроме голоса, прозвучавшего над ухом:

— Хэллоу.

Оторвавшись от напитка, Володя взглянул на стоящего перед ним мужчину в полицейской форме.

— Хэллоу, — ответил он, выдавливая из себя улыбку, похожую на гримасу человека, у которого схватило живот.

Полицейский тоже улыбался не слишком естественно. Просто скалил зубы. А глаза его оставались недоверчивыми и настороженными.

Аккуратно опустив бутылку в урну, Володя хотел было пойти дальше, но полицейский, сохраняя вежливый оскал, потребовал:

— Паспорт.

— Что?

Володя решил притвориться беззаботным туристом, которому плевать на всяких там полицейских, потому что он чист перед законом. Ему бояться нечего!

— Паспорт, — повторил полицейский, больше не утруждая себя фальшивой улыбкой.

Володя, пожав плечами, протянул турку документ, который прямиком отправился в нагрудный карман форменной рубашки.

— Я турист, — громко сообщил Володя. — Море, пляж… Жарко!

Полицейский, глядя на него как на некий неодушевленный предмет, указал на патрульный автомобиль неподалеку.

— Ехать, — сказал он. — Близко.

Володя решил вести себя нагло, чтобы отмести всякие подозрения. Лучшая защита — нападение, не так ли?

— Зачем? — осведомился он.

— Ехать, — повторил полицейский, напуская на себя дружелюбный вид, словно приглашал приятеля прокатиться с ним по городу.

— Не понял… — Володя передернул плечами. — Я дал тебе паспорт? Так посмотри его!

Полицейский покачал головой и повторил приглашающий жест. «Баран упрямый!» — подумал Володя и почувствовал, что дурной сон продолжается. Кошмар, в котором приключается все самое плохое и страшное, а ты не в силах ничего изменить. В голове мелькнула мысль: «Бежать!» Но, когда к полицейскому присоединился напарник, эта идея больше не казалась удачной.

Покорившись судьбе, Володя развел руками и поплелся к автомобилю.

Через двадцать минут он, слушая непрерывно раздающиеся телефонные трели, сидел в полицейском участке. Причину задержания никто не объяснял, как Володя ни добивался. При этом у него конфисковали содержимое карманов, не оставив ни документов, ни денег. Еще ему сообщили, что его допросит капитан Акюрек, прекрасно владеющий русским языком.

Наконец после томительного ожидания Володю пригласили в кабинет.

В комнате было душно, как в парнике. Лицо капитана блестело от пота. На столе лежала гора смятых бумажных салфеток, которыми он вытирал шею и лоб. Больше ничто не выдавало его дискомфорта от жары. Вальяжно развалившись в кресле, Акюрек закинул ноги на стол, и Володя отметил про себя, что такие дорогие ботинки не грех держать на столе. Иначе как другие смогут их увидеть?

Капитан исподлобья, сложив пальцы рук на груди, посмотрел на задержанного. Володя стоял, пока представитель закона не кивнул ему на пустой стул напротив.

— Садитесь. — Голос прозвучал глухо, как будто он говорил в банку.

Володя, не отрывая взгляда от Акюрека, опустился на мягкий стул.

— За что меня задержали? — спросил он, стараясь сохранять хладнокровие.

— Не знаю, что является нормой в вашей стране… — капитан хмыкнул, окинув Володю с ног до головы холодным взглядом, — но у нас человек, перепачканный кровью, обращает на себя внимание.

Володя удивился, насколько у турецкого полисмена чистая русская речь. Если бы не черные волосы и смуглая кожа, то можно было бы заподозрить, что он русский, а не турок.

— Я не сделал ничего плохого!

Володя вытер вспотевшие ладони о штанины.

— Сейчас вы расскажете мне все по порядку. — Капитан промокнул лицо свежей салфеткой. — И я решу, сделали вы что-то плохое или нет.

Володя потряс головой, словно все еще надеялся очнуться ото сна.

Капитан нажал на кнопку устройства на столе и после щелчка лениво произнес:

— Принесите стакан воды.

— Со льдом, — поспешно добавил Володя.

В ответ капитан удостоил его насмешливым взглядом и промолчал. Дверь открылась, и вошла молоденькая девушка со стаканом воды. Было заметно: она чувствует себя неловко из-за того, что прерывает допрос задержанного. Девушка торопливо поставила стакан на стол перед Володей и удалилась, не поднимая глаз. Когда она покинула кабинет, капитан заявил:

— Или вы расскажете все добровольно, или я отправлю вас освежить память в камеру. Суток на десять.

— Я все расскажу. — Володя поднес стакан к пересохшим губам и сделал большой глоток. — У меня прекрасная память.

— Рад это слышать. — Капитан ухмыльнулся. — Итак…

— Мою жену похитили и продали в рабство. Я узнал, что она находится в Анталии, и приехал сюда, чтобы выручить ее. С одним приятелем, его зовут Глеб.

— Хлеб?

— Глеб. — Володя сделал шумный глоток и продолжил: — Но мы попали в ловушку. Нас заперли в подвале и пытали. Какая-то женщина пришла нам на помощь, но… Глеб зверски убил ее, оглушил меня и сбежал.

— Убил?

Капитан убрал ноги со стола и, подавшись корпусом вперед, посмотрел на задержанного.

— В подвале были вилы. Он заколол ее. — Прикрыв лицо рукой, Володя выдержал паузу. — Я пытался его остановить. — Он посмотрел на свою одежду, забрызганную кровью. — Поэтому я в таком виде. Кровь была повсюду… Так много. Целое ведро, наверное. Или два.

— Вы говорите, что он оглушил вас и, бросив в подвале, сбежал. — Капитан дождался, пока Володя кивнет, и продолжил: — Но какой у него был мотив? Ведь вы сказали, что он ваш приятель.

В ожидании ответа капитан Акюрек откинулся на спинку кресла.

— Мы не виделись пятнадцать лет… — Володя пожевал губами, раздумывая, что сказать. — Он уже пытался увести мою жену, но у него ничего не вышло. Оказалось, он до сих пор хотел заполучить ее. Любой ценой.

— Значит, вы утверждаете, что… Глеб убил женщину, открывшую вам дверь, оглушил вас и сбежал, чтобы завладеть вашей женой?

Опустив глаза, Володя кивнул.

Капитан встал и, поправив широкий кожаный ремень, спросил:

— Готовы дать показания?

— Да.

— Хорошо. — Капитан нажал на кнопку селектора и сказал что-то по-турецки, а потом обратился к Володе: — Сейчас вас проводят для дачи показаний и составления фоторобота. Потом посадят под замок. Вы пробудете там до окончания следственных действий.

— А когда они начнутся, следственные действия?

— Не сегодня. Очень много работы.

— Но я спешу!

— Уже нет, — заверил его капитан Акюрек.

— Мне это не нравится.

— А мне не нравится, что в моем кабинете сломан кондиционер. Люди всегда чем-нибудь недовольны. Отнеситесь к ситуации философски.

В кабинет вошел полицейский, готовый конвоировать задержанного.

Володя сидел не шелохнувшись, проклиная себя за болтливость. Нужно было сказать, что он подрался и ему расквасили нос. Но, как говорится, слово не воробей. Он в своей лжи зашел слишком далеко, чтобы можно было повернуть назад. Все, что он мог теперь, — это сыграть свою новую роль безупречно.

Испустив горестный вздох, Володя встал и опустил голову. Так, по его мнению, должен был вести себя несчастный супруг, преданный лучшим другом. «Весь мир — театр, а люди в нем актеры», — мысленно произнес он крылатую фразу Шекспира и покорно отправился в камеру. Лицо у него было страдальческое. Как при невыносимой и затяжной зубной боли.

Глава 16

Глебу довелось столкнуться с турецкими полицейскими несколько раньше, чем Володе. Это произошло еще ранним утром, когда он, оседлав неутомимую «хонду», гнался за «фольксвагеном», увозившим Риту.

Один раз он отчетливо увидел ее в заднем окне, когда она обернулась, подставив лицо первым солнечным лучам. Глеб узнал ее сразу, несмотря на годы, разделявшие их. В голове словно включили фильм с лучшими моментами прошлого. И Глеб понял, что скорее умрет, чем бросит Риту в беде.

Ирония судьбы состояла в том, что Бахар думал точно так же. Он тоже не собирался оставлять Риту. Это противостояние могло закончиться только полной победой одного из них. Они стали соперниками, у которых не было ни малейшего повода для примирения. Каждый был искренне уверен, что спасает Риту от другого.

Желая оторваться от преследования, Бахар пускался на разные уловки. В какой-то момент он решил спровоцировать Глеба на обгон, чтобы ударить его бортом и столкнуть с дороги. Когда этот трюк не сработал и стало ясно, что мотоциклист достаточно благоразумен, Бахар попытался выиграть за счет скорости. Но и это не помогло. «Хонда» обладала слишком мощным мотором, чтобы проиграть автомобилю семилетней давности. Она без труда выжимала сто пятьдесят километров в час, и тогда, сливаясь с корпусом мотоцикла, Глеб чувствовал себя так, словно летел над дорогой, а не катил по ней.

Гонка по утреннему шоссе закончилась неожиданно и драматично. Бахар заигрался и потерял осторожность. Ему пришло в голову, что, резко развернувшись на сто восемьдесят градусов, он сумеет протаранить мотоциклиста. Это стало поворотным моментом всей истории.

Проделывая свой трюк, Бахар видел перед собой только асфальтную ленту, все, что ее окружало, и собственные руки, сжимающие руль. Он не заметил патрульную машину полиции, двигавшуюся в направлении Анталии. Полицейских вызвали для усиления правопорядка в городе, где в последнее время был отмечен резкий всплеск преступности. Они рассчитывали провести день на дежурстве, а вечером искупаться в море, познакомиться с симпатичными девушками и поужинать в ресторане.

Планам полицейских не суждено было осуществиться. Как, впрочем, и планам всех прочих участников событий.

Став свидетелями каскадерского трюка, едва не опрокинувшего «фольксваген» на крышу, полицейские не могли остаться безучастными. Решив, что за рулем сидит наркоман или пьяный, они бросились в погоню. Глеб, едва сумевший разминуться с машиной Бахара, выскочил на встречную полосу, перепрыгнул через кювет и запылил по обочине. Когда он обернулся, полицейские уже гнались за «фольксвагеном». Соблюдая благоразумную дистанцию, Глеб поехал за ними, чтобы наблюдать за происходящим издали.

Все участники ралли мчались по дороге, петляющей среди предгорий. Едущий последним Глеб видел, как оглядывались и грозили кулаками водители автомобилей, которые были вынуждены тормозить или прижиматься к обочине. Километров через десять, когда ему попался перевернутый грузовик с длинной, как железнодорожный вагон, фурой, он понял, что дело добром не закончится. Оставалось лишь уповать на водительское мастерство Бахара. Если он не впишется в очередной поворот или зазевается на встречной полосе, «фольксваген» разобьется в лепешку.

Вместе с Ритой, которая полностью зависит от забравшего ее психопата.

Охваченный тревогой Глеб позволил себе сократить расстояние до багажника патрульной машины, решив, что полицейские, увлеченные погоней, не станут оглядываться, чтобы посмотреть, кто едет за ними. Так и вышло. Однако до развязки оставалось совсем немного.

Она случилась на одном из витков дороги, когда Бахар не рассчитал соотношение между креном скатов и нажимом на них тормозных колодок. Оставив две жирные черные полосы на асфальте, «фольксваген» слетел с дороги и врезался в раскидистое дерево, такое толстое и могучее, что даже не дрогнуло от удара. Если бы не оно, то всем сидящим внутри настал бы конец. Столетний ствол удержал машину от падения в ущелье.

Полицейские по инерции промчались мимо, дружно повернув головы вправо, где произошла авария. Следующим ехал Глеб, который, приняв молниеносное решение, ударил по тормозной педали, спрыгнул с мотоцикла и, налегая всем весом, закатил его в заросли у дороги. Он успел как раз вовремя, чтобы не попасть на глаза полицейским, давшим задний ход.

Пригибаясь, Глеб перебегал между кустами до тех пор, пока не отыскал утес, с которого можно было проследить за полицейскими, осторожно приближающимися к покореженному «фольксвагену» с двух сторон.

Это было все, что он мог сделать в такой ситуации. Пистолет был зажат в его руке, но Глеб не собирался стрелять в представителей закона. Они уже вызывали подмогу по мобильным телефонам, так что в ближайшем времени безлюдное место в предгорьях обещало превратиться в настоящее осиное гнездо.

* * *

Очнувшись, Бахар не сразу понял, где находится и что с ним приключилось. Он знал одно: пока он был в отключке, мир по неизвестной причине стал красным. Видимо, на то была воля Аллаха. Или он уже забрал Бахара в рай, где все, оказывается, окрашено в красный цвет?

Но тогда почему до его ушей доносится какое-то жалобное поскуливание? Разве в раю бывает плохо?

Бахар поморгал и обнаружил, что ресницы у него липкие. Проведя по ним рукой, он увидел кровь. Он протер глаза, и багровая пелена исчезла. Мир перестал быть красным.

Бахар уставился на дымящийся капот «фольксвагена», смявшийся от удара о дерево, словно жестяная банка. От лобового стекла осталось несколько зазубренных осколков. Пистолет с соседнего сиденья исчез. Бахар хотел наклониться, чтобы поискать его, но не смог: мешало рулевое колесо, вдавившее корпус в спинку кресла.

— Все живы? — спросил он, выворачивая шею, чтобы посмотреть через плечо.

— Я зуб из-за тебя надколола! — сердито воскликнула Бану. — И губа распухла.

— Лейла? — позвал Бахар. — Ты здесь?

Он видел ее и знал, что она отделалась испугом и легкими ушибами. Но ему важно было услышать ее голос.

Если Рита и собиралась ответить, то не успела. Прозвучало два выстрела, и Бахар услышал, как пуля продырявила корпус автомобиля.

— Всем немедленно выйти! — надрывались полицейские, медленно, очень медленно приближающиеся со стороны шоссе. — Руки над головой! Повторяю. Всем выйти…

Они хотели арестовать Бахара и разлучить его с возлюбленной. Навсегда.

— Сейчас, — пробормотал он и, поднатужившись, сумел отжать руль настолько, чтобы перебраться на соседнее сиденье. — Уже выхожу.

Говорить и дышать было больно. Бахар потрогал грудь, проверяя, целы ли ребра, и не сумел этого определить. Мысли были заняты другим.

— Не бойся, Лейла, — сказал он. — Я с ними быстро разберусь.

Ее широко открытые глаза смотрели с надеждой, так ему показалось. Бану дергала дверцу со своей стороны, силясь открыть. Прозвучали новые выстрелы. Женщины одновременно вскрикнули.

— Сейчас, — повторил Бахар, нашел пистолет и выбрался через пассажирское сиденье наружу.

Если бы не кровь, стекающая со лба, он имел бы все шансы расправиться с обоими полицейскими, потому что стрелял быстро и метко. Но только не сегодня. Пока Бахар, держа перед собой пистолет, протирал глаза, в него всадили сразу две пули — одну в плечо, вторую в бедро. Это было похоже на то, как если бы его изо всех сил ударили стальными прутьями, предварительно раскаленными на огне. Бахару было знакомо это ощущение: за свой короткий век он успел получить немало огнестрельных ранений.

Открыв глаза, он обрадовался тому, что кровь больше не заливает их, и не сразу понял, что видит над собой не противников, а ясное голубое небо, такое огромное и бездонное, что дух захватывало. «Я упал на спину, — сказал себе Бахар. — Нужно встать или хотя бы сесть».

Он выбрал второй вариант — подниматься с земли не было ни времени, ни сил. Нужно было спасать Лейлу, пусть даже сейчас ее звали иначе. А чтобы дать ей уйти, следовало отвлечь внимание полицейских на себя.

Опираясь одной рукой на траву, Бахар вскинул ствол «баретты». Красная пелена тут же заслонила от него полицейских, и он принялся стрелять наугад, крича Лейле, чтобы она спасалась бегством. Стальной прут пронзал его снова и снова, а Бахар все кричал и стрелял, и, казалось, никакие пули не способны отнять у него жизнь, потому что это означало расставание с любимой.

Пока он расстреливал оставшиеся патроны, полицейские были вынуждены залечь, но палить в ответ не прекращали. Так продолжалось до тех пор, пока магазин в «баретте» Бахара не опустел. Его душа покинула израненное тело одновременно с последней пулей.

Бану и Рита использовали драгоценные секунды для бегства. Выбравшись из «фольксвагена», они поползли к краю площадки. Похоже, полицейские их не замечали, потому что их огонь был сосредоточен на Бахаре, который корчился в агонии. Стрелял не он, стрелял его указательный палец, однако этого было достаточно, чтобы удерживать противника на расстоянии.

— Вниз, — прошептала Бану, задыхаясь от волнения и страха. — Скатимся по откосу и затеряемся в роще. За мной!

Подавая подруге пример, она в последний раз оглянулась на полицейских, методично расстреливающих Бахара, и нырнула в просвет между кустами. Ее тело, собравшись в комок, покатилось вниз, развернулось, зацепилось за сосновый ствол и продолжило головокружительный спуск.

«Она же разобьется! — в ужасе подумала Рита. — Нет, я так не смогу. Или попытаться? Господи, помоги!»

Несколько раз она приподнималась, готовая скатиться в направлении, где скрылась подруга, но всякий раз задерживалась на краю обрыва, не решаясь покинуть ровную площадку. Закончилось тем, что Рита решила попробовать аккуратно спуститься, но ноги ее подкосились, и она поехала по склону вместе с осыпью камней и глины. На ее пути встретился куст, за который Рита и зацепилась. Продолжения не последовало. Потому что сверху прозвучал мужской голос. Он говорил по-турецки, но Рите не понадобился переводчик, чтобы сообразить, что от нее требуется.

Оглянувшись, она увидела полицейского, помахивающего пистолетом. Его напарник что-то возбужденно выкрикивал в портативную рацию.

— Я здесь случайно, — сказала Рита. — Отпустите меня, пожалуйста.

Полицейский нахмурился и направил на нее пистолет. Спорить с ним было бесполезно. Оставалось подчиниться или умереть.

Рита выбрала жизнь.

* * *

Чтобы не попасться на глаза полицейским, Глеб распластался на своей каменной вышке подобно десяткам ящериц, шмыгавших поблизости. Картина боя была как на ладони. Наблюдая за перестрелкой, он молил Бога отвести от Риты шальную пулю, и молитвы его были услышаны.

Тем не менее благополучного исхода не получилось. Глеб увидел, как Риту в наручниках садят в патрульную машину, и зарычал от бессилия, кусая кулак. Он был совсем рядом, но ничем не мог помочь. И даже смутно не представлял, как спасти Риту, когда она очутится в полицейском участке. Но пока что ее не спешили увозить. Надо понимать, блюстители порядка дожидались коллег, чтобы выполнить какие-то одним им известные формальности.

Действительно, очень скоро из-за поворота послышался пронзительный сигнал сирен, стремительно приближавшихся к месту происшествия. Глебу хотелось, чтобы они поскорее оказались здесь и отключили противный вой, резавший уши. Первой на дороге появилась «скорая помощь». Почти сразу за ней мчались еще три машины — пара полицейских легковушек и черный автобус турецкого спецназа. Они припарковались так, что Глеб больше не мог видеть машину, в которой находилась Рита. Чтобы не терять ее из виду, нужно было спуститься и, двигаясь вдоль края обрыва, окаймленного буйной растительностью, подобраться поближе.

Так Глеб и поступил. Но, когда он остановился, чтобы сделать передышку и осмотреться, за спиной вдруг послышался шорох. Он резко обернулся, и его глаза встретились с чьими-то не менее удивленными глазами. Перед ним стояла на коленях молодая женщина. Даже в лесном сумраке были видны ее большие карие глаза с пушистыми ресницами. Испугавшись Глеба, она тихо вскрикнула и присела. Это была женщина, которая выползла из разбитого «фольксвагена» вместе с Ритой. Выходит, покойный бандит похитил обоих.

У нее было красивое лицо — правда, со слишком резкими чертами, чтобы ее можно было назвать миловидной. Щеки и лоб женщины украшали свежие царапины, прическа растрепалась, в волосах застряли травинки и листья. Ее одежда выглядела так, словно она попала в жернова и только чудом осталась цела. Судя по напряженно сжатому рту, она никак не могла определить степень угрозы, исходящей от незнакомца.

Повисла короткая пауза, после которой женщина, не выдержав, спросила:

— Кто ты?

Ее тело напряглось. Было видно, что она в любой момент готова сорваться с места и убежать.

— Все в порядке, не бойся меня. — Глеб постарался вложить в голос все дружелюбие, которым обладал. — Как мне тебя называть?

— Мое имя Бану. Но ты не сказал, кто ты.

— Глеб. Я, как и ты, друг Риты.

— Правда? — Бану иронически хмыкнула. — В таком случае где ты был, когда ей нужна была твоя помощь?

— Я ехал за вами на мотоцикле.

— Точно. Без шлема я тебя не сразу узнала. Что же ты гнался-гнался, но так и не догнал?

— Слушай, я обычный человек, а не Супермен. Не все получается так, как я хочу. — Глеб усмехнулся. — Но ты, я вижу, тоже не сидишь рядом с подругой в полицейской машине, а прячешься в кустах.

Глеб приподнялся, чтобы взглянуть поверх листвы на автомобили, стоявшие на дороге. Они напоминали ос, слетевшихся на сладкое. Спецназовцы, похожие на черных рыцарей, топтались возле своего «воронка», ожидая приказов. Владельцы машин, которых просили ехать мимо, останавливались, не в силах перебороть любопытство.

— Оставь свои насмешки. — Сердито нахмурившись, Бану рассматривала содранный в кровь локоть. — Мы должны были прыгнуть вместе. Не знаю, почему она осталась наверху.

— Испугалась, я думаю, — сказал Глеб примирительно.

— А ты? Тоже испугался?

— По-твоему, я должен был убить этих полицейских? От этого положение Риты только ухудшилось бы. Я прилетел в Турцию, чтобы спасти ее. Мы не виделись с ней пятнадцать лет, но ее муж нашел меня и рассказал, что она в беде.

— Почему же ее муж не с тобой? — Бану недоуменно приподняла брови. — Рита так переживала из-за него!

— Знала бы она, из-за кого волновалась. — Глеб сплюнул. — Это ведь он продал Риту в рабство за свои долги. — Видя недоверчивое выражение на лице собеседницы, он продолжил: — К тому же именно Володя назначил Рите встречу с Божкуртом и его сыном. Он согласился устроить эту западню, только чтобы спасти свою шкуру.

Беседуя, Глеб не отрывал глаз от скопления машин.

— Не может быть! — Бану прижала ладонь к губам и даже прикусила палец. — Вот подонок! Знал бы ты, что нам пришлось из-за него пережить! Те фанатики собирались нас повесить. И если бы не Бахар…

— Он мертв, а Рита жива, и ее сейчас увезут, — перебил Глеб. — Ты поедешь со мной? — Не дождавшись ответа, он вопросительно взглянул на растерянную Бану. — Ты ведь так и не успела рассказать мне вашу историю.

— Хорошо, — сдалась Бану. — Я поеду. Где твой мотоцикл?

— Тут недалеко.

И Глеб повел ее к месту, где спрятал трофейную «хонду». В мозгу вспыхнула и погасла мысль об изуродованной женщине, которая снабдила его этим средством передвижения. Сейчас Глебу было не до нее.

Он уселся на мотоцикл и, сняв с руля шлем, протянул его Бану:

— Надень.

Он сказал это тоном, не терпящим возражений. Бану послушно натянула шлем и осторожно взялась за плечи Глеба.

— Здесь деликатность ни к чему. — Глеб взял руки Бану и обхватил ими свою талию. — Вот так лучше будет.

Потупив взгляд, Бану улыбнулась.

Включив сирену, полицейская машина с Ритой тронулась. Оттолкнувшись, Глеб сорвался с места. Мощный мотор рыкнул и заворчал, как зверь, почуявший добычу. Колеса завертелись, их спицы слились в сплошные сверкающие круги.

— Нам предстоит длинный путь! — громко произнес Глеб, перекрикивая шум ветра. — Так что я весь внимание. Расскажи мне, как вы познакомились.

— Я увидела Риту в магазине! — прокричала в ответ Бану. — Она была в отчаянии. А я хорошо знаю, на что может пойти человек в таком состоянии. Особенно когда рядом никого нет.

— Что произошло в твоей жизни такого, что ты это узнала?

— Достаточно, чтобы без сожаления бросить все и уехать в другую страну.

— Ты давно здесь живешь?

Как человек, заинтересованный разговором, Глеб поворачивал голову к собеседнице, но не спускал глаз с дороги, по которой ехал полицейский автомобиль.

— Уже пять лет.

— Я хочу узнать твою историю.

— Зачем?

— Мне кажется, мы во многом похожи. — Глеб улыбнулся. — И никто не сможет понять тебя так хорошо, как я.

Прикусив губу, Бану положила подбородок на плечо Глеба. Если бы он сейчас мог увидеть ее глаза, то был бы поражен тем, как изменился этот взгляд. Как будто весь лед, копившийся в душе Бану долгие годы, растаял в одно мгновение.

Иногда измученному одиночеством сердцу не нужно даже разговора, чтобы сбросить камень. Достаточно настоящего тепла.

Весна любви начинается именно так — внезапно и бесповоротно.

Глава 17

День прошел в бесконечных допросах. Рита отказывалась давать показания, а ее в отместку не кормили и запугивали. Все силы анталийской полиции были брошены на патрулирование города и его окрестностей для предотвращения возможных террористических актов. Ритой занимался сержант, отличавшийся злобным, раздражительным нравом. Убийства и нападения, прокатившиеся по курорту, ему определенно не нравились. Вероятно, как у всех турок, у него имелся в Анталии какой-то семейный бизнес — уличное кафе, маленькое агентство недвижимости, магазинчик с летними шмотками или рыболовными принадлежностями, — и он опасался, что слухи о здешних бесчинствах отпугнут туристов, и тогда сержант вместе со своей большой дружной семьей лишится основного источника доходов. Злость он срывал на беззащитной женщине, и с его тяжелой руки Рита попала в новую беду.

Тюремная камера, в которую ее втолкнули, была светлой и достаточно просторной — ничего похожего на битком набитые клетки, которые показывают в российских сериалах. Большой чистый стол посередине, холодильник, душевая кабинка, две двухъярусные кровати… и трое мужчин, занятых своими делами.

«Все будет хорошо», — подумала Рита и не поверила сама себе. Мужчины смотрели на нее так, что ей вдруг захотелось на ферму в горах. Там, по крайней мере, Рита знала, что ее ожидает. Здесь — нет.

— Мераба, — поздоровалась она по-турецки.

Такую форму общения подсказал ей инстинкт самосохранения. Что, если арестанты примут ее за турчанку? Тогда, наверное, они не осмелятся ее тронуть. Ведь турки никому не позволяют обижать своих женщин. У каждой есть отец, или муж, или братья. С незнакомками лучше не связываться. Неизвестно, как все обернется.

Ее блеф не удался. Полицейский, который завел Риту в камеру, произнес несколько фраз на турецком, и настороженность в их глазах исчезла. Двое мужчин встали, третий остался сидеть. Дверь захлопнулась, больно ударив Риту в спину и вынудив сделать шаг вперед. Один из заключенных шагнул ей навстречу. Он был худым, но с таким большим животом, обтянутым зеленой майкой, что Рита мысленно прозвала его Арбузом. Второй стал Карабасом из-за черной густой бороды. Тому, который остался сидеть на кровати, подошло бы прозвище Тарзан. Раздетый по пояс, он был весь покрыт внушительными мускулами. Его взгляд был твердым и немигающим.

Рита попятилась и натолкнулась на дверь.

— Откройте! — крикнула она и принялась бить ногой в препятствие, отделяющее ее от внешнего мира. — Немедленно откройте! Я буду жаловаться!

Никто на ее призывы не откликнулся.

Ранее полицейский, с горем пополам изъяснявшийся по-английски, требовал, чтобы Рита признала себя террористкой. Она, естественно, отказалась. Тогда что она делала в компании вооруженного боевика? Ах, ее похитили? Увезли насильно? Тогда пусть Рита Соколова подробно расскажет, где она находилась и что делала в момент похищения. Где она живет, кстати говоря? Может ли предъявить документы? Отметку о въезде в Турцию?

Рита замкнулась, отделываясь односложными ответами, среди которых преобладали отрицательные. Не могла же она рассказать правду! Откровенность привела бы ее на скамью подсудимых. Она, чужестранка, убила турка. Отец и брат Парса, без сомнения, станут отрицать, что удерживали Риту насильно, обращаясь с ней как с рабыней. Наоборот, они скажут, что дали ей кров и работу, а она отплатила им черной неблагодарностью. Рита не сомневалась в этом. Как не сомневалась, что турецкие полицейские и судьи поверят не ей, а своим соотечественникам. Вот почему она решила молчать. Но это не помогло. Получилось как в той поговорке: из огня да в полымя.

— Не подходи ко мне! — крикнула Рита Арбузу, когда поняла, что стучать в дверь бесполезно.

Усмехнувшись, он больно ущипнул ее за грудь, а из-за его плеча уже тянул волосатую лапу Карабас.

Рита приготовилась впиться зубами и ногтями в того, кто бросится на нее первым, когда Арбуз и Карабас, столкнувшись лбами, разлетелись в разные стороны. На их месте стоял Тарзан. Его привлекательное мужественное лицо с чуть приплюснутым носом выражало симпатию и дружелюбие.

— Тешекюр эдерем, — поблагодарила Рита своего спасителя.

Он кивнул, но в следующее мгновение был вынужден отвернуться, чтобы отразить нападение Карабаса. Получив кулаком в центр своей замечательной бороды, тот отлетел в угол, ударился затылком о стену и утратил всяческий интерес к происходящему.

Это не остановило Арбуза, попытавшегося задушить Тарзана цепочкой. По-видимому, он хранил ее именно для этих целей, потому что она была необыкновенно прочной. Зайдя сзади, Арбуз ловко набросил металлическую удавку на шею Тарзана, но дальше этого дело не пошло. Поднатужившись, атлет наклонился вперед и швырнул противника через себя. Арбуз, неграциозно дрыгая ногами в воздухе, обрушился на пол с таким звуком, будто был чудовищно огромным плодом, сброшенным с высоты. Он попытался встать, но вскрикнул от боли и начал ругаться по-своему, кривясь так, словно намеревался расплакаться. Его товарищ тоже бормотал какие-то проклятия, сидя в углу и держась за голову.

Тарзан что-то повелительно произнес, поглядев сперва на одного, потом на другого, после чего они стали возмущаться, отчаянно жестикулируя и указывая на Риту. Поскольку все говорили быстро, она улавливала лишь отдельные турецкие слова: «женщина», «друзья», «вместе», «очередь».

Тарзану доводы сокамерников не понравились. Гневно крича, он подскочил к Арбузу и пинал его ногами, пока тот не отправился на четвереньках в душевую кабину. За ним, решив не дожидаться побоев, последовал Карабас. Рита с возрастающим изумлением следила за тем, как они скрываются в кабине, закрываются там и возятся, стараясь устроиться поудобнее. Это оказалось непростым делом. Сквозь мутный полупрозрачный пластик было видно, как они ворочаются в тесноте.

Рита перевела взгляд на Тарзана, стоявшего перед ней. Он улыбался. Она нерешительно улыбнулась в ответ. Его белозубый оскал сделался еще шире. Приобняв Риту, он подвел ее к столу и принялся раскладывать перед ней всевозможные тюремные яства: сыр, колбасу, ломти белого батона, конфеты. Появилась и бутылка восхитительно холодной воды. Тарзан показал жестом: мол, это все твое.

Торопливо поблагодарив, Рита собралась наброситься на угощение, но мужская рука, властно легшая на плечо, удержала ее на месте. Она вопросительно посмотрела на Тарзана. Продолжая улыбаться, он заговорил. «Сначала» и «потом» — вот и все, что поняла Рита. Потом спаситель кивнул в сторону одной из кроватей и жестом приказал ей раздеваться. Потрясенная, она уставилась на него. А он подмигнул и ткнул пальцем в нижнюю койку.

Его губы все еще были растянуты, но это была уже не улыбка, а оскал хищника, готового вцепиться в добычу. Он отличался от двух первых лишь тем, что ждал от Риты добровольной капитуляции. А еще ему хотелось овладеть ею в одиночку, без лишних глаз. И это вовсе не означало, что после он не отдаст Риту на растерзание сокамерникам.

Он был львом, а они шакалами. Но имеет ли значение для антилопы, кто сколько от нее урвет?

— Подонок, — сказала Рита Тарзану.

Улыбка исчезла с его лица. Он обхватил ее железными пальцами за шею и повел к кровати.

* * *

Капитан Мехмет Акюрек прибыл на ночное дежурство не в лучшем настроении. Вечером к нему явился брат и с порога заявил, что решил жениться. Счастливый, как будто миллион в тотализаторе выиграл. Но на самом деле денег у него не прибавилось. Совсем наоборот. Свадьба и последующая семейная жизнь требуют расходов, и расходов немалых. Вот почему Харшиш поспешил сообщить радостную новость старшему брату. Квартиру рассчитывал в подарок получить. Или по крайней мере спальный гарнитур. Хитрый какой! Как Мехмету подарки на день рождения дарить, так он забывчивый, а как самому получать — он тут как тут.

После ухода брата головной боли только добавилось. Сперва позвонила мать и попросила помочь Харшишу, потому что мальчик — мальчик, вы слышите? — нуждается в поддержке старшего брата. Мехмет Акюрек пообещал сделать все, что в его силах. Потом в комнату вошла жена, которая слышала все разговоры и начала зудеть, как назойливая муха, требуя, чтобы Мехмет отказал Харшишу. Разве ей, родившейся и выросшей в Казани, понять, как важно для турок соблюдение обычаев?

Одним словом, две женщины попили у капитана Мехмета Акюрека немало крови, а на работе выяснилось, что есть еще третья. Сержант Толгахан подробно доложил, за что она была задержана, где и как.

— На вопросы не отвечает, — резюмировал он. — Притворяется, что не знает турецкого языка.

— Ты считаешь? — осведомился Акюрек.

— Я уверен.

— Откуда такая уверенность?

Задав вопрос, Акюрек подвигал шеей, разминая затекшие позвонки. Подобно героям любимых фильмов, он сидел в кресле, положив ноги на стол. Яркий свет в его кабинете был выключен, горела лишь настольная лампа, оставляющая в тени бо́льшую часть потолка, пола и стен. Освещенный ею, сержант Толгахан был контрастным и ярким, как на фотографии в глянцевом журнале. Смотреть на него было приятно. Но еще приятнее капитану было сознавать, что в его руках оказалась такая важная птица. Террористка ИГИЛ! Теперь главное не спешить с докладом наверх, иначе там перехватят инициативу и присвоят лавры победителя себе.

— Почему? — повторил Акюрек. — Отвечай, сержант.

Толгахан переступил с ноги на ногу.

— Потому что я пригрозил, что ударю ее, и она испугалась, — пояснил он.

Акюрек с любопытством взглянул на него:

— Ты замахнулся?

Кожа на лбу Толгахана собралась в складки.

— Кажется, да, — признал он.

— Вот она и испугалась, — усмехнулся Мехмет Акюрек с приятным ощущением превосходства. — Потому что ты поднял на нее руку. Разве не ясно?

Он знал, что намного умнее почти всех своих сослуживцев. Исключая высшее начальство. Самое высшее. Которое находится высоко и недосягаемо, как солнце.

— Но я ее не только запугивал, — сказал Толгахан, которому не хотелось выглядеть в глазах шефа дураком.

— Что еще? — спросил Акюрек.

— Я спросил, хочет ли она пить.

— Зачем?

— Для создания этой… доверительной атмосферы. Так в инструкции написано: «Постарайтесь расположить к себе человека, которого вы допрашиваете».

— Помню, помню, — отмахнулся Акюрек, хотя в глаза не видел подобной инструкции. — Продолжай.

— Я спросил, а она кивнула, — сказал Толгахан.

— И ты дал ей воды?

— Нет. С какой стати?

— Но ты ведь хотел создать доверительную атмосферу, — напомнил Мехмет Акюрек.

— Я так и сделал, — кивнул Толгахан. — Но поить эту женщину я не собирался.

Он самодовольно усмехнулся.

— Почему? — удивился Акюрек.

— Я не обязан угощать арестантов. Это обязанность государства.

— Значит, доверительной обстановки не получилось?

— Получится, господин капитан. Обязательно получится.

Акюрек приподнял одну бровь:

— Каким образом?

— Я дал ей время подумать, — сказал Толгахан. — Временно поместил в камеру с тремя мужчинами. Оттуда она выйдет готовая сотрудничать с нами. — Толгахан осклабился. — Мы получим честные, откровенные ответы на все свои вопросы.

Акюрек убрал ноги со стола и встал.

— Ты болван, сержант! Нужно было только пригрозить ей отсидкой в мужской камере.

— Почему? — искренне удивился Толгахан.

— Во-первых, когда наказание позади, оно уже не кажется таким страшным. Во-вторых… Сколько, говоришь, мужчин в камере?

— Трое, господин капитан.

— Трое, — повторил Акюрек, кивая. — А эта Рита… Как ее фамилия?

— Соколова, господин капитан. Так она утверждает.

— Со-ко-ло-ва. Так вот, она одна с тремя мужчинами, давно не видевшими женщин… Ты уверен, сержант, что она сможет давать показания, когда ее снова приведут сюда?

Лицо Толгахана изменилось. Словно в кабинете находилось два разных сержанта: один самодовольный, немного ленивый, уверенный в будущем; второй — встревоженный, даже напуганный. И теперь первый сержант куда-то запропастился, уступив место второму.

— Прошу простить, господин капитан. Я сейчас же заберу ее из камеры.

Дождавшись утвердительного кивка, он протянул руку к двери, но та открылась сама, впуская сержанта Киванча.

— Разрешите, господин капитан? У меня для вас важное сообщение. Я тут проанализировал информацию и пришел к любопытному выводу.

«Он проанализировал, — саркастически подумал Акюрек. — Еще один умник нашелся! Очки вон напялил, бородку дурацкую отрастил. Хочет показать, что он один интеллигент, а остальные простофили и бестолочи».

— Докладывай, сержант, — разрешил он, возвращаясь на место и снова водружая ноги на стол.

Сержант Киванч сделал два шага вперед и выпрямился, вытянув руки по швам. Толгахан остался в кабинете, боясь пропустить важную новость. Между ним и Киванчем шло постоянное соперничество. Каждый стремился выслужиться перед капитаном, рассчитывая на карьерный рост. И теперь Толгахан заподозрил, что его обошли. Это было тем более обидно, что блестящая идея с мужской камерой не сработала.

— Похоже, мы имеем дело не только с террористкой, — сказал Киванч. — Она еще и убийца.

И он сообщил об убийстве на ферме и беглой преступнице, объявленной в розыск.

Выслушав его с величайшим вниманием, капитан Мехмет Акюрек понял, что сегодня фортуна на его стороне. Этим делом, несомненно, заинтересуется сам министр, если не президент! Имя капитана украсит первые полосы всех газет, его будут упрашивать дать интервью и станут зазывать в телестудии.

Он сверкнул глазами в сторону замершего Толгахана:

— Ты еще здесь?

Сержанта как ветром сдуло. Открывая дверь в помещение с камерами, он молился, чтобы с Ритой все было в порядке. Капитан Мехмет Акюрек славился вспыльчивым нравом, а Толгахану вовсе не улыбалось заменить арестантку в камере с заключенными.

* * *

По правде говоря, в жизни Риты существовало гораздо больше мужчин, чем полагал ее законный супруг Володя. Да и Глеб не был первым, как она внушила ему в свое время. И не только по принуждению отдавалась она мужчина. Одним словом, любовников в жизни Риты хватало, так что она не ожидала от полового акта каких-то особых сюрпризов.

Тем не менее поведение Тарзана ее изумило. Вернее, поначалу он действовал как все — сопел, пристраивался, нетерпеливо двигался. Вдруг его глаза сделались бессмысленными, а лицо застыло, словно он к чему-то прислушивался. Казалось, он оцепенел, потрясенный чем-то.

«Он что, в первый раз? — отстраненно подумала Рита, задыхаясь от запаха лука, пота и тяжести навалившегося на нее тела. — Что его так ошарашило?»

Ответ последовал пару секунд спустя, когда лицо Тарзана исчезло из поля зрения, а вместо него возник силуэт Карабаса. В руке он держал наволочку, в которой болталось что-то тяжелое. Этим импровизированным оружием он оглушил обидчика и теперь с вожделением смотрел на Риту. Появившийся следом Арбуз был вооружен чем-то вроде ножки от табурета и, наклонившись, тоже принялся наносить удары. Рите не нужно было приподнимать голову, чтобы понять, кого он избивает. Да Карабас и не позволил бы ей этого сделать. Он сел на нее сверху, извлек из наволочки двухлитровую бутылку воды и сделал несколько жадных глотков.

Пока турок пил, Рита успела пожалеть о том, что Тарзан потерпел фиаско. Он хотя бы не был таким мерзким и грубым. И был один.

Отставив бутылку, Карабас вытер бороду тыльной стороной ладони и приготовился насиловать беззащитную жертву. В следующий момент дверь в камеру открылась и ворвался полицейский. Стоило ему что-то крикнуть по-турецки, как Карабас и Арбуз поспешно ретировались. Тарзан остался лежать на полу с окровавленной головой, бесчувственный, как бревно.

«Ага, — сказала себе Рита. — Сначала меня поимеет полицейский… или двое полицейских… или трое… А уж потом дойдет очередь до заключенных. Наверное, я должна чувствовать себя польщенной… но не получается. Я чувствую себя растоптанной, размазанной по полу… Как жить дальше? Зачем?»

Ее переживания оказались напрасными. Полицейский просто привел ее в кабинет к офицеру, который представился капитаном Мехметом Акюреком. Он сказал по-русски, что никто ее не обидит, теперь она в полной безопасности. Но Рита должна честно ответить на несколько очень важных вопросов. Прямо сейчас. Потому что потом капитан Акюрек уйдет домой, а его своевольные подчиненные могут вернуть ее в ту нехорошую камеру, где…

— Не буду вдаваться в детали, — печально закончил Акюрек. — Вы меня и так понимаете.

Рита его прекрасно поняла. Поколебавшись, она решила, что больше не станет запираться. Лучше рассказать правду — и будь что будет. Посадят в тюрьму? Ну и ладно. Ведь не с мужчинами же, с турчанками. Или вообще экстрагируют. На родину.

— Я… — начала Рита.

Больше она ничего не успела сказать.

Дверь распахнулась, как будто ее пнули ногой. На пороге возникла фигура мужчины с коротким автоматом в руках. Ни о чем не предупреждая и ничего не требуя, он вскинул ствол и нажал на спусковой крючок.

Рите показалось, что стены и потолок рушатся с ужасающим треском и грохотом. Капитан Акюрек, который, закинув ноги на стол, развалился в кресле, задергался, как припадочный, и вместе с креслом опрокинулся на пол. Его подчиненный бросился к окну, но три пули вырвали окровавленные клочья из его рубашки на спине.

Проследив за его падением, Рита перевела потрясенный взгляд на стрелявшего и только теперь узнала его. Это был рыжебородый Умар из банды Бахара. Слюна, как всегда, выступила в уголках его рта, а губы казались перепачканными мыльной пеной. Он облизал их и посмотрел на Риту.

Она зажмурилась, ожидая выстрелов. Вся вселенная была наполнена едким запахом пороха. Вдыхая его, Рита молила Небо, чтобы пули попали ей не в голову, а в грудь. Почему-то казалось, что так будет менее больно.

Сильная рука схватила ее за волосы и потащила за собой. Открыв глаза, Рита увидела, что находится в небольшом помещении, куда выходят двери всех тюремных камер. Еще она увидела третьего полицейского — того самого, который недавно отдал ее на милость турецких зэков. Он стоял на коленях с задранной головой и с щеками, мокрыми от слез. За его спиной расположился красавец Халид, приставивший к его горлу нож. Он что-то сказал, засмеялся и перерезал горло полицейскому чуть выше острого кадыка.

Позволив Рите полюбоваться казнью, Умар повел ее дальше. Оглянувшись, она увидела, что полицейский лежит на полу возле стальных прутьев, дергая ногами и безуспешно пытаясь зажать руками рану на шее.

Рита решила, что сейчас ее вывернет наизнанку, но этого не произошло. Оказывается, она привыкла к виду крови и смерти. Оказывается, к этому можно привыкнуть.

Глава 18

Солнце ползло по небу с медлительностью черепахи. Время застыло, нахально игнорируя физические законы. Раскалившийся воздух не нес ни малейшего намека на прохладу. Хорошо было лишь беззаботным отдыхающим, которые плескались в бесчисленных анталийских бассейнах или плавали в море.

Глеб и Бану не могли позволить себе не то чтобы освежиться в воде, но даже поесть как следует. Жажду они утоляли тоже осторожно, чтобы вынужденно не прервать слежку, отлучившись в туалет. У них было две литровые бутылки газировки, прихваченных по совету Бану. Воду спрятали в тень, но она успела нагреться, выдохнуться и приобрести неприятный тухловатый привкус.

Наблюдательный пункт был организован на крыше жилого дома, расположенного через дорогу от полицейского участка. Чтобы попасть сюда, Бану мило поулыбалась привратнику и соврала, что они идут в гости, но предпочитают не предупреждать хозяев, чтобы сделать им сюрприз. После этого осталось лишь подняться в лифте до четвертого этажа, преодолеть короткий лестничный пролет и войти в незапертую дверь.

Как и на большинстве анталийских крыш, здесь были установлены баки для нагрева воды лучами солнца, а также соты солнечных батарей. Турки были не жадными, но очень экономными. Может, поэтому они живут лучше обычных россиян, украинцев и белорусов?

Глеб спросил об этом у Бану.

— Кто тебе сказал, что они живут лучше? — невесело усмехнулась она. — Здесь все так же, как в любой другой стране. Есть бедные, есть богатые и небольшая прослоечка между ними. Все как у людей. Большинство гнет спину и набивает мозоли, пока кто-то наслаждается результатами их труда.

— А как же равенство, братство и этот… гуманизм?

Бану серьезно посмотрела на Глеба.

— Я не верю в гуманизм, — сказала она. — Я верю в Бога.

— То есть, — быстро ответил он, ловя ее на слове, — это Он устроил все так несправедливо?

Бану покачала головой:

— Нет. Это мы. Нам и отвечать.

Больше они не заводили бесед на отвлеченные темы. Планов по освобождению Риты тоже не строили. Ни Глеб, ни Бану понятия не имели, как поступить, если, скажем, ее оставят в участке или, наоборот, повезут куда-нибудь еще. Они могли лишь наблюдать и занимались этим, чтобы чем-то себя занять. На самом деле оба в глубине души были убеждены, что все кончено. Как только полиция начнет выяснять личность Риты, всплывет убийство Парса. Кроме того, трупы Божкурта и Левента уже, несомненно, обнаружили, и следствию не составит труда понять, что убил их тот самый человек, с которым Рита находилась в машине. Все улики указывают на нее не просто как на соучастницу какой-то вендетты. И вряд ли суд станет прислушиваться к оправданиям чужестранки без документов и денег.

Время от времени Глеб и Бану обсуждали свои действия на случай, если им придется выступать в качестве свидетелей, но чаще молчали, поглядывая на солнце, словно от его движения по небу что-то зависело здесь, внизу.

— Знаешь, — сказал Глеб, когда небо окрасилось в вечерние тона, а с минаретов понеслись напевы муэдзинов, — пожалуй, ночью я пойду туда. — Он указал на здание с надписью «Police» над входом.

— И что ты собираешься там делать? — быстро спросила Бану.

Он пожал плечами:

— Жизнь покажет.

— Смерть.

— Что?

— Смерть покажет, — сердито сказала Бану. — Тебя же убьют, глупый.

Почему-то от этих слов на сердце у Глеба потеплело, словно ему сказали что-то невероятно ласковое. Неужели этой женщине небезразлично, что с ним будет?

— Там посмотрим, — пробормотал он, ожидая, что Бану станет его отговаривать.

Но она сказала:

— Если пойдешь, и я с тобой.

— Еще чего! — Глеб скорчил свирепую мину. — Только тебя там не хватало.

Бану промолчала, но было ясно, что пока переубедить ее не удалось, а если и удастся, то сделать это будет непросто. По непонятной причине Глебу это понравилось, хотя, по идее, покорная женщина всегда лучше строптивой.

Когда стемнело и Бану уснула, уронив голову на руки, Глеб долго смотрел на нее, оставляя полицейский участок на периферии своего зрения. Эта женщина притягивала его все сильнее. Именно поэтому следовало оставить ее и, не попрощавшись, пойти освобождать Риту. Глеб отлично понимал, что, скорее всего, будет убит, не достигнув цели, однако не мог поступить иначе. Ведь он приехал именно ради этого. Чтобы спасти Риту или погибнуть самому. А менять принятые решения Глеб не любил и не умел. Этим он словно бы предавал себя.

Ближе к полуночи, двигаясь бесшумно, как кот, вышедший на охоту, Глеб встал и уже хотел покинуть крышу, когда его внимание привлекла желтая легковая машина, подкатившая к полицейскому участку. Оттуда выбрались три темные мужские фигуры и поспешно вбежали внутрь с оружием в руках. Через минуту или две Глебу показалось, что он слышит выстрелы, а еще через некоторое время он увидел, как троица выводит из здания Риту. Она упиралась. Ее не били, но слаженно и довольно грубо тащили к машине.

— Бану! — Глеб тряхнул спутницу. — Риту увозят какие-то бандиты. Я за ними.

— Возьми меня! — воскликнула она.

— Нет.

Глеб бросился к выходу с крыши.

— Найди меня! Мой адрес…

В голосе Бану было столько отчаяния, что, тратя драгоценные секунды, Глеб выслушал ее и кивнул.

Через мгновение его уже не было. Перегнувшись через балюстраду, Бану видела, как он бежит к воротам.

А потом зарычал мотор мотоцикла.

И Бану осталась одна.

* * *

Ночное небо с россыпями звезд выглядело величественно и грандиозно. Глядя на него достаточно долго, изумленно задумываешься: зачем мы вселенной — крохотные микробы, населяющие маленький шарик под названием Земля?

Бану неспешно брела домой. Она смотрела вокруг, но ничего не видела. Ее мысли были далеко. А ночь, как назло, выдалась прекрасная. В такую ночь в пять раз грустнее остаться одной. Тишина, словно от разрядов тока, звенела серенадами цикад. Вдалеке слышался ласковый шум прибоя, манивший окунуться в теплое море или хотя бы помечтать, сидя на берегу. Воздух благоухал ароматом цветов, отдававших ночи свой дневной жар. Небо сверкало, искрилось огромными звездами, жившими своей неведомой жизнью, а едва заметный абрис молодого месяца напоминал о восточных сказках, в которых читателя всегда ждал хороший конец. Чего не скажешь об историях из жизни. Здесь никогда нельзя быть ни в чем уверенным.

Сердце Бану не находило себе места. Ему было тревожно и неспокойно, ведь Глеб был в опасности. Вернется ли он живым? Справится ли с вооруженными боевиками? Бану гнала от себя эти вопросы, потому что ей страшно было думать, что все может закончиться плохо. Она не хотела даже мысли такой допускать и, чтобы отвлечься, подошла к тощему серому коту, сидящему в кустах жасмина.

— Привет, — сказала она ласково. — Тоже не хочешь домой идти?

Кот облизнулся и зевнул, открыв розовую пасть внушительных размеров. Бросив на человеческую самку равнодушный взгляд, он поднялся и лениво побрел прочь, прижавшись к земле, пролез под резным забором элитного жилого комплекса и важно пошел по бетонной дорожке. Там, за оградой, казалось, текла совсем другая жизнь: спокойная и счастливая, предсказуемая и размеренная. Оттуда доносились веселые голоса и приятные ароматы — это компания жарила на мангале мясо и овощи. Большие бассейны заманчиво светились бирюзовым светом, играла тихая музыка, и какой-то запоздалый пловец молотил руками по вспененной воде. Оказавшись на этой территории, кот обернулся, словно теперь, вдали от странной незнакомки, почувствовал себя в безопасности.

Бану усмехнулась, глядя в его светящиеся в темноте глаза. Вдруг тишину прорезали звуки барабанов. Они раздались совсем рядом, и от неожиданности Бану даже подпрыгнула. Прислушавшись, она пошла на звуки музыки. Как бы Бану ни было грустно, ритм барабанов помогал отвлечься.

Подойдя ближе, она увидела расставленные во дворе стулья, на которых сидели старики и дети. Молодежь стояла тут же, хлопая в ладоши в такт музыке. Все наблюдали за молодоженами, танцующими в центре.

Невеста была одета в красивое белое платье с красным поясом, из-под которого выглядывали лишь кончики туфель. Несмотря на высокие каблуки, она двигалась так легко и грациозно, что на этот танец хотелось смотреть бесконечно. Ее руки в золотых браслетах порхали, извивались и очаровывали зрителей. Пряди длинных волос, поднятые наверх, падали на открытые, красиво очерченные плечи. Она смотрела на своего жениха, невысокого полноватого турка с усами и тридцатисантиметровой улыбкой, и ее взгляд переполняла нежность. Любовь, окутывающая молодых, делала счастливыми и окружающих. Наблюдавшие за новобрачными не могли сдержать слез радости и улыбок. Когда танец был окончен, заиграла бодрая музыка и гости начали выходить на танцпол.

Возле центральной стены сидели музыканты. Седоусый мужчина с осанкой танцора вынес большой поднос со сладостями и поставил его на стол, добавив к тем, что уже стояли там. Затем, достав матерчатый мешочек из кармана, вытряхнул на ладонь его содержимое, тяжелые монеты, и принялся со звоном разбрасывать деньги вокруг танцующих молодоженов. Заметив это, дети с радостным визгом бросились туда. Их азарт увлек даже некоторых взрослых, принявшихся со смехом собирать деньги.

Бану стояла за низким кирпичным забором и наблюдала за весельем, когда кто-то тронул ее за руку. Она повернулась и увидела улыбающуюся женщину лет сорока. Та жестом пригласила ее войти, но Бану, поблагодарив, отказалась. Ей тяжело было смотреть на чью-то свадьбу и веселиться вместе со всеми. Она хотела быть рядом с Глебом, пусть даже мысленно.

С момента знакомства Бану постоянно думала о нем. Поначалу она ловила себя просто на мыслях об этом мужчине, а теперь — на непонятной нежности, от которой щемило сердце. Бану казалось, что, даже если весь мир будет против него, она останется ему другом. Ей не хотелось потерять его. Глеб появился в ее жизни, когда она меньше всего этого ожидала, но именно тогда ей это было нужно больше всего. Он перевернул в ней что-то — как давно открытую страницу в книге, которая успела запылиться. Бану чувствовала, что именно теперь у нее все будет по-новому. И ей впервые за пять лет захотелось вернуться на родину. Ей нравились турки — заботливые, обходительные и надежные. Но Глеб напомнил ей, что бывает в людях еще и какая-то особая глубина, и люди эти остались дома.

Для Бану Глеб был словно колодец — бездонный, темный, загадочный, иногда с отражением ночного неба в воде, а иногда — солнца с облаками. Ей хотелось заглянуть в самую глубь и понять. Ей хотелось пить, как путнику, умирающему в пустыне от жажды.

Бросив последний взгляд на свадебное веселье, Бану направилась к своему дому. Ей захотелось побыть в тишине, вдали от всех, только со своими мыслями. И думать ей хотелось о Глебе, чтобы уберечь его от всех опасностей. Бану казалось, что стоит ей отвлечься, как с ним случится беда. Поэтому в ее планы входило сидеть этой ночью у окна и думать о том, кто разбудил ее и вернул желание дышать, как прежде.

Когда мы беспомощны и не можем быть рядом с дорогим нам человеком, то хотим думать, что наша любовь способна уберечь его от зла. Потеряв опору под ногами, даже самые скептично настроенные люди склонны верить в чудеса.

Глава 19

Володя понятия не имел, сколько времени осталось до рассвета. Не знал он и того, что каких-нибудь полчаса назад мимо него провели жену, прежде чем увезти ее в неизвестном направлении. Володя не вспоминал о Рите и не думал о ней. Теперь он думал только о себе. Ведь это он находился в настоящей беде. Что с ним будет? Его посадят в тюрьму? Приговорят к пожизненному заключению? Или он отделается небольшим, чисто символическим сроком?

Пока что полицейские отнеслись к Володе благосклонно. Видимо, сержант Киванч остался удовлетворен его показаниями. Володю не бросили на произвол судьбы среди турецких уголовников. Поместили в общую камеру предварительного заключения, очень похожую на те, что на его родине называют «обезьянники». К счастью, он находился там один. Можно было спокойно обдумать свое положение. Он честно пытался. Но мысли приходили в голову глупые и бессвязные.

Тогда Володя лег спать на деревянный лежак, к которому прилагались относительно чистая прорезиненная подушка и плед — темный то ли от грязи, то ли в соответствии с задумкой дизайнера. Володя лежал на своем твердом ложе, укрывшись по самые уши, когда началась стрельба. Какое счастье, что он не вскочил на ноги!

Поглядывая одним глазком из своего укрытия, Володя увидел, как стройный молодой человек азиатской наружности перерезал горло полицейскому. Потом все стихло и полицейский участок опустел.

Несколько минут, показавшихся часами, Володя лежал неподвижно, чтобы окончательно убедиться в том, что ему ничего не угрожает. Он не особенно ломал голову над тем, что произошло. Кто-то совершил налет на полицейский участок и уничтожил всех, кто там находился. За исключением Володи, оставшегося незамеченным. «Скорее всего, — решил он, — какие-то бандиты отбили своего сообщника. Или, что также вероятно, террористы прикончили полицейских, чтобы завладеть их оружием». Имело ли это хоть какое-то отношение к Володе? Ни малейшего.

Так сказал он себе, а потом вдруг забеспокоился. А что, если его сочтут причастным к бойне в участке? Вряд ли турецкие полицейские сильно отличаются от своих, которым лучше в лапы не попадаться. Устроят допрос первой степени и заставят подписать признание вины.

Володя сбросил плед, подошел к решетке и зачем-то подергал прутья. Они держались прочно и даже не дрогнули. Полную неподвижность сохранял и полицейский, умерший в луже собственной крови прямо рядом с камерой. Секунд пять Володя смотрел на связку ключей, пристегнутую к поясу трупа, а потом протянул руку и завладел ею. Подобрать нужный ключ не составило труда. Стараясь ни о чем не думать, чтобы не растерять решимости, Володя осторожно вставил его в скважину с другой стороны и два раза повернул.

Решетчатая дверь с железным стоном облегчения открылась. Примерившись, Володя переступил через труп и красную лужу вокруг. Он помнил, где его допрашивали, и прямиком направился в тот кабинет. Здесь его ожидали еще два трупа, раскинувшиеся на полу в живописных позах: один вверх лицом, другой — вниз. Но Володя смотрел не на них, а на сейф, куда сложили изъятые у него вещи.

Маленький напольный сейф светло-серого цвета был заперт, но ключ из замка вытащить никто не потрудился, так что заглянуть внутрь не составило проблем. Пошарив на полках, Володя забрал свои документы и карточки. Денег в сейфе было больше, чем он отдал при обыске, но такие мелочи его не беспокоили. Человек, равнодушно переступивший через окровавленное тело другого человека, уже никогда не будет прежним.

Володе это состояние даже нравилось. Он хотел стать другим. Для него все только начиналось.

* * *

Уже очутившись далеко от полицейского участка, Володя почувствовал, что ему не хватает воздуха. Оказывается, все это время он инстинктивно сдерживал дыхание, словно боясь, что его услышат. Усевшись на скамейку под темной пальмой, он несколько раз глубоко вдохнул, чтобы восстановить кислородный баланс. Ему следовало решить, как быть дальше, но ничего путного в голову не приходило. Мыслей не было. Володя просто тупо смотрел перед собой и надеялся, что такое состояние продлится целую вечность. Никуда не бежать, никого не бояться, ни от кого не скрываться — разве это не счастье?! Не надо ни денег, ни положения в обществе, ни семьи, ничего. Только сидеть бы неподвижно в пустом сквере и знать, что здесь тебя никто не тронет.

Не тронет?

Ощущение безопасности как рукой сняло. Володя начал воровато озираться. Было темно и тихо, в окнах почти не горел свет, по улицам никто не шел и не ехал, но небо на востоке уже посветлело, а это означало, что скоро настанет утро, и тогда от любопытных взглядов не спрятаться. Володя провел ладонью по заросшим щекам, окинул взглядом свою мятую и испачканную одежду. За беззаботного отдыхающего он в таком виде не сойдет. Нужно срочно приводить себя в порядок и по возможности менять внешность.

Пошарив по карманам, Володя с облегчением убедился, что деньги, банковские карты и документы на месте. «Значит, еще поборемся», — сказал он себе, вставая. Сидеть на скамейке неподалеку от разгромленного полицейского участка было слишком рискованно. Какое счастье, что ему удалось забрать свои документы! Теперь его никто искать не станет. Если попадется, то только по собственной глупости, а дураком Володя никогда не был.

Выйдя из сквера, остро пахнущего кедрами и жасмином, он уже собрался пересечь дорогу, когда по ней, оглашая предрассветный сумрак сиренами, пронеслось пять или шесть полицейских машин. Если бы они ехали чуть медленнее и обратили внимание на одинокую мужскую фигуру возле светофора, то все было бы кончено. Охваченный запоздалым страхом, Володя отступил в тень пышного тропического куста и сделал это как раз вовремя: на перекрестке повернули один за другим два черных микроавтобуса, наверняка набитых бойцами спецназа. Начиналась заваруха. Нужно было удирать отсюда как можно скорее и дальше.

Когда, передвигаясь от укрытия к укрытию то быстрым шагом, то бегом, Володя добрался до моря, на горизонте уже занималась заря. Спустившись на пляж, он направился налево — туда, где раньше видел взлетающие и садящиеся самолеты. Скорее всего, анталийский аэропорт уже взят полицией под наблюдение, но закрывать его не станут, а значит, он остается единственным выходом из тропического пекла…

«…куда меня затащил Глеб», — мысленно закончил Володя.

Он уже и думать забыл о том, что сам обратился к другу за помощью, как забыл об истинной причине похищения жены. Подобно многим людям, он предпочитал винить в своих несчастьях кого угодно, кроме себя самого. Эта позиция позволяла ему сохранять самоуважение. Искренне считая себя жертвой обстоятельств и авантюристических наклонностей Глеба, Володя не имел никаких оснований называть себя подонком, мерзавцем и прочими нехорошими словами. Иначе как бы он жил дальше?

Как-то в школе — то ли в восьмом, то ли в девятом классе — он попался за курением марихуаны. Прямо на спортивной площадке, где предавался запретному удовольствию в компании двух одноклассников. Те сбежали, а Володя, схваченный мощной дланью физрука, был доставлен в директорский кабинет. Там начинающий (но несостоявшийся) наркоман был поставлен перед дилеммой: или он немедленно выдает своих сообщников, или направляется прямиком в тюрьму. Володя был достаточно взрослым, чтобы понимать, что директор блефует. Никто бы не стал арестовывать несовершеннолетнего мальчишку, тем более выносить судебный приговор о заключении его под стражу. Однако ему совсем не хотелось огласки. Он сообщил фамилии удравших одноклассников в обмен на обещание не впутывать в разбирательства мать, и сделка состоялась.

Разумеется, Володины товарищи очень скоро догадались, кто их предал. Весть о Володиной подлости облетела всю школу, и он превратился во всеми презираемого изгоя. Хорошо, если бы с ним просто не разговаривали или обзывали всякими обидными словами, но этим сверстники не ограничились. Некоторые из них завели манеру бить Володю при всяком удобном случае.

Встревоженная мать начала расспрашивать, почему с его физиономии не сходят синяки, а с одежды — дыры и грязные пятна. Опустив голову, Володя рассказал, что недавно заступился за школьного товарища, которого обижали местные хулиганы. Троих он поколотил, но их ведь целая шайка, а он, Володя, один, потому что никто больше не отваживается связываться с уличной шпаной.

Дело не в том, что с тех пор мать стала считать сына настоящим героем, отважным и благородным. И даже не в том, что родители перевели Володю в другую школу, чтобы уберечь от малолетних преступников. Дело в том, что сам он уверовал в свою легенду настолько, что, пересказывая ее окружающим, ни на мгновение не сомневался, что так все и было. Вот и сейчас, переложив вину на Глеба, Володя преисполнился праведного гнева. Совесть что-то слабо пискнула и заткнулась. Вот и славно! Не будет мешать думать, как добраться до аэропорта целым и невредимым.

Невидимый с шоссе, протянувшегося вдоль моря, Володя постоял немного у подножия лестницы, по которой спустился на пляж. Несмотря на ранний час, берег не выглядел пустынным. Осматриваясь, Володя увидел не только рыбаков, но и пловцов, бороздящих морскую гладь. Одни плавали далеко, другие совсем близко от берега. В утренней тишине были отчетливо слышны удары ладоней по воде и плеск.

Поежившись, Володя подошел к морю и стал раздеваться. Когда он заходил в воду, по ней уже перекатывалась розовая рябь, резко выделяющаяся на общем серо-фиолетовом фоне. «Ну и болваны же эти спортсмены чокнутые! — подумал Володя, осторожно ступая по скользкой гальке. — И что их только гонит в холодную воду спозаранку? Небось выделиться хотят. Мол, мы не такие, как все. А сами с удовольствием повалялись бы в теплой постели вместо водных процедур».

Задержав дыхание, он окунулся по плечи и поплыл, держа голову высоко над поверхностью. Вода, против ожидания, оказалась теплее утреннего воздуха, и Володя, впервые в жизни отважившийся на раннее купание, испытал неожиданное удовлетворение. Ему стало хорошо и спокойно. Не только потому, что никто не догадается искать его на пляже. Просто плавание в спокойной воде напоминало полет в космосе. Вода словно отмыла Володю от прежних грехов и ошибок — он почувствовал себя обновленным, сильным и неуязвимым.

«Выберусь! — понял он, двигая руками в прозрачной воде. — Обязательно выберусь!»

* * *

В начале десятого утра, когда открылись магазины и кафе, Володя поднялся с пляжа на набережную и перебежал оживленное шоссе. На нем были узковатые синие шорты, тесная футболка с изображением Фудзиямы и кожаные сандалеты, норовящие соскользнуть с мокрых ног.

Собственную одежду, пришедшую в полную негодность, Володя присыпал галькой, предварительно очистив содержимое карманов. Отважившись на воровство, он здорово рисковал, но риск был бы значительно выше, если бы он явился в город оборванцем. По улицам то и дело проезжали патрульные машины, а на главном перекрестке Володя заметил двух подозрительного вида штатских, пялившихся на прохожих сквозь солнцезащитные очки. Преображенный, он не привлек их внимания. Ярко одетый мужчина с полотенцем под мышкой не ассоциировался в их сознании с потенциальным преступником или свидетелем преступления.

Приободрившийся Володя наведался к банкомату, а затем нырнул в первый попавшийся бутик и переоделся снова — на этот раз за деньги — в светлые брюки и рубашку поло неброского синего цвета. Следующим пунктом назначения стала парикмахерская, где его не только подстригли и побрили, но также избавили от лишней растительности в ноздрях и ушах. Посвежевший и помолодевший, он заглянул в турфирму, приобрел там авиабилет на 16:45 и нажал кнопку вызова такси на уличном автомате. Времени до вылета было предостаточно, однако Володе хотелось как можно скорее покинуть опасный район, прочесываемый патрулями и детективами. «Лучше держаться от греха подальше», — сказал он себе и отправился в аэропорт.

Дорога заняла примерно полчаса. Таксист пытался завязать разговор на турецком, русском или английском языке, но Володя предпочел отмалчиваться, уставившись в окно. Ему было не до болтовни. Нужно как следует все обдумать. Начиналась новая жизнь. Теперь уж наверняка без жены, без сбережений и даже без друга молодости, к которому можно обратиться в трудную минуту.

«Дальше все сам, все сам… — говорил себе Володя, слепо глядя на проплывающие мимо анталийские пейзажи. — Ну и хорошо. Не надо ни от кого зависеть. Никто не будет указывать, что мне делать, а чего нет. Если же у полиции вдруг возникнут вопросы по поводу моей супруги… бывшей супруги, то пусть задают их Глебу. У него и Риты когда-то была любовь, они встретились, вспомнили прошлое и махнули в Турцию. Пусть ищут. Лично я не буду. Муж, оскорбленный в лучших чувствах, не должен переживать о коварной изменнице… А что, нормальный расклад! Очень удачно я о Глебе вспомнил. Отныне я чист и перед законом, и перед людьми, и перед Богом…»

Размышляя подобным образом, он и не заметил, как такси покатило по подъездной дороге к аэропорту. По пути их дважды задержали для осмотра и проверки документов, но все обошлось. Грозные бойцы в бронежилетах и касках не заинтересовались туристом, возвращающимся домой. Когда они остались позади, он нервно потер взмокшие ладони и сказал:

— Строго тут у вас… Случилось что?

— Спецоперация, — пояснил таксист. — Антитеррор.

— Значит, у вас тоже шалят? — осведомился Володя с деланым участием.

Таксист изумленно вытаращился на него. Это было так забавно, что Володя вошел в здание аэропорта с улыбкой на губах. Еще одна удача! Патруль пропустил его внутрь, не задав ни единого вопроса, хотя к остальным одиноким мужчинам патрульные цеплялись.

«А не купить ли сумку или чемодан, чтобы не привлекать к себе внимания? — задумался Володя, бесцельно прогуливаясь по бесконечно длинному залу с высоким, как небосвод, потолком. — Отличная идея! Стоп! Нет, дурацкая идея. С пустым чемоданом я сразу попадусь».

Его взгляд остановился на вывеске одного из бутиков, которых в зале было больше, чем шишек на елке. Ручная кладь — вот то, что нужно! Накупить по дешевке всякой всячины, сложить в пакет — и можно смело проходить регистрацию на рейс. Пожалуй, неплохо бы выпить для куража. Турист, возвращающийся домой навеселе, весьма убедителен. «Да и вообще, пора пропустить стопку-другую», — заключил Володя. Последние дни прошли в ужасном, нечеловеческом напряжении. Необходимо снять стресс. Все равно в запасе уйма времени, которое придется как-то убивать.

Проделав блиц-шопинг, Володя с ворохом покупок отправился в бар на верхней галерее. Банковские карты были опустошены, но в кармане осталось достаточно наличности, чтобы позволить себе кофе, хороший коньяк и такси по возвращении на родину. Об остальном Володя задумываться не хотел. У него начиналась новая жизнь. Это следовало отметить.

Сделав заказ, Володя уединился за столиком, откуда открывался вид на зал внизу. В поле его зрения находилось также табло с расписанием ближайших прилетов и вылетов. Володин рейс пока не объявили. Он с наслаждением проглотил пахучий маслянистый коньяк, отхлебнул кофе и пожевал орешки. Повторив процедуру два или три раза, Володя хотел отправиться дальше, но в этот момент за соседний столик присели две девушки, говорившие по-русски. Одна была в соблазнительном голубом платье на тоненьких бретельках, а ее подруга делала ставку на свои загорелые бедра, обтянутые белыми шортами.

— Летим домой? — по-свойски поинтересовался Володя.

— Все хорошее когда-нибудь заканчивается, — улыбнулась обладательница голубого платья.

— Или начинается, — заметил Володя.

Девушки посмотрели на него с интересом, как ему показалось. Потом переглянулись и одновременно хмыкнули. Ноги в шортах были такими же загорелыми, как плечи над голубым платьем.

— Угостить вас чем-нибудь? — галантно осведомился Володя.

— А вы что пьете? — полюбопытствовали «бедра».

— «Мартель». Хотите?

— Ой, нет, для нас это слишком крепко! — испугались «плечи». — Мы лучше кофе.

— Или «Мартини», — добавили «бедра».

Володя заказал им то и другое, а себе взял двойную порцию коньяка. Потом они уселись за одним столом и повторили. Кажется, «плечи» тоже пожелали испробовать «Мартель». Или «бедра»? Себе-то Володя точно взял коньяк. Или перешел на шампанское, как его новые подружки? Ту, что в шортах, звали… звали… Ну а счастливая обладательница голубого платья была Мариной. Или Кариной?

О чем они беседовали? Э-э… о любви и одиночестве. Володя непонятно для чего представился бывшим десантником, воевавшим в Югославии. Девушки не поняли. Они не знали, что такое Югославия. Доходчиво объяснить Володя не сумел, а потому сказал, что его фамилия Шарапов — как у напарника Жеглова из фильма.

— Какого фильма? — спросили «бедра».

Володя пожурил их за отсталость и стал вспоминать:

— «Место смерти…» Нет, не так. «Время встречи…» Опять не то.

Пока он перебирал в памяти подходящие слова, подружки куда-то запропастились, а перед столиком вырос официант, предложивший расплатиться.

— Слушай, — сказал ему Володя, — ты на хрена чубчик торчком поставил? Ты его причеши нормально, а потом людей беспокой. Я в Югославии таких, как ты, рвал голыми руками.

Он поискал взглядом подруг, чтобы они оценили его крутизну, но не нашел, а увидел рядом с первым официантом второго, с неприязненной миной на лице.

— Ты чего кривишься? — обиделся Володя. — Перед тобой не хрен с бугра, а уважаемый гражданин уважаемого государства. Неси еще коньяку, ну! Живо! Ах, бабла тебе? Сейчас будет бабло. На, эфенди, или как там тебя… Считайте, янычары!

С этими словами он выгреб из кармана все деньги и вывалил их на стол: рубли, лиры, мелкие долларовые купюры вперемешку с евро. Сперва казалось, что их очень много, но, когда официант собрал и рассортировал разноцветные бумажки, Володя заподозрил неладное.

Так и случилось.

— Еще шестьдесят лир, — объявил турок.

Володя опять полез в карманы и протянул банковские карточки, разложенные веером. Выбрав две, официант удалился к стойке и вернулся, качая головой.

— Нет, — сказал он. — Кэш. Шестьдесят лир.

«Нельзя пасовать перед ними, — понял Володя. — Нахрапом берут. Забрали все деньги и опять требуют. Если уступлю, скажут: давай еще».

— Я заплатил, — заявил он, вставая. — Вы жулики!

— Жулики? — Турки непонимающе переглянулись.

— Аферисты, — пояснил Володя. — Тырить мани-мани!

Считая вопрос исчерпанным, он хотел обойти официантов, но один из них встал на его пути, а второй как бы невзначай толкнул Володю грудью. Отступив, тот задел стол, на котором что-то звякнуло и загремело. После этого все, кто находился поблизости, повернулись на шум.

— Ноу проблем, — улыбнулся Володя, поднимая руки на манер конферансье.

После этого он предпринял вторую попытку покинуть бар, но официанты его не пропустили. Тот, что толкался, пригрозил вызвать полицию.

«Полиция нам ни к чему, — сказал себе Володя. — Задержат, начнут докапываться. Если опоздаю на рейс, то новый билет купить не за что. Пора сматываться».

Ловко развернувшись на каблуках, он устремился к другому выходу, когда был схвачен за запястье.

— Отвяжись, — прошипел Володя и крутанул рукой так, что официант потерял равновесие, сел на стул и опрокинулся вместе с ним на спину.

Что-то разбилось. Кто-то закричал:

— Полис, полис!

Перед глазами Володи все покачивалось и расплывалось.

«Перебрал, — с досадой подумал он. — Не надо было смешивать. И вообще, какого черта я в этот бар поперся?»

Володя с ненавистью уставился на официанта, вцепившегося в него обеими руками.

— Отстань, морда турецкая! Дебил, мля!

Похоже, официант его понял, потому что изменился в лице, сверкнул глазами и попытался повалить Володю, который, отчаянно сопротивляясь, вдруг увидел трех полицейских, бегущих к бару с той стороны, куда он прорывался.

Официант, не ослабляя хватки, что-то закричал по-турецки. Володя с неожиданной для себя самого сноровкой смазал ему по подбородку и бросился наутек. Он уже не контролировал себя. Здравый смысл подсказывал оставаться на месте — и будь что будет, но затуманенный алкоголем мозг ничего не слышал и не соображал, а подчинялся лишь примитивным древним инстинктам: нападают — бей, гонятся — убегай!

Скользя на зеркальном полу, Володя выскочил из бара и увидел еще одну троицу полицейских, приближающихся с другой стороны. Слева тянулась стена, справа — невысокий барьер, перепрыгнуть через который не составляло ни малейшего труда. Так Володя и поступил.

«Блин! — ужаснулся он. — Я же был наверху…»

По хмельной запарке он совсем забыл, что бар находится на галерее, протянувшейся над залом аэропорта. Падая с пятнадцатиметровой высоты, Володя почувствовал, как его неумолимо разворачивает вниз головой, и увидел стремительно приближающийся пол из серого мрамора в черную и белую крапинку. Через какие-то доли секунды к ним добавились крапинки красные, усеявшие не только плиты, но и одежду тех, кому было суждено оказаться рядом.

Когда Володя испустил последний вздох, глядя вверх невидящими, стекленеющими глазами, объявили посадку на его рейс. Но он уже никуда не летел. Его последний полет завершился.

Володя скончался еще до того, как полицейские вызвали «скорую помощь».

Глава 20

Фахдави сидел на переднем пассажирском сиденье желтого «ситроена», хрустя леденцами, которые всегда помогали ему успокоиться и взять себя в руки. Но сегодня конфеты не помогали. Нападение на полицейский участок почти наверняка влекло за собой оцепление города и прочесывание квартала.

— Все же я не пойму, зачем она нам понадобилась, эта шлюха, — сказал он.

Умар, который вел машину, недовольно покосился на него:

— Так надо.

— Бахару не следовало с ней связываться, — продолжал Фахдави. — Из-за нее он погиб.

— Я знаю, — отрезал Умар, дергая длинной рыжей бородой.

— Если так, то следовало ли вытаскивать ее из полиции?

— А ты пошевели мозгами. Они ведь у тебя не стеклянные, а?

Фахдави, который терпеть не мог шуточек по поводу своего стеклянного глаза, недовольно засопел, но нарываться на неприятности не стал. Теперь, когда Бахар вознесся на небеса, чтобы поразвлечься там с гуриями, командование их маленьким отрядом перешло к Умару. Не то чтобы Фахдави его боялся, нет: несмотря на свой невысокий рост, он был силен как бык и всегда выходил победителем в потасовках один на один. Однако в их организации поддерживалась железная дисциплина, поэтому разумнее было попридержать язык.

— Что мы с ней будем делать? — подал голос Халид с заднего сиденья.

Фахдави обернулся, чтобы посмотреть на него здоровым глазом. Халид, обнимая Риту за шею, гладил ее по колену. Сдвинув ноги, она молчала, закусив губу.

— Допросим для начала, — ответил Умар, благоволивший к самому юному бойцу их отряда. — Я думаю, это она заманила Бахара в западню. Наш человек в полиции сказал, что она даже не пыталась бежать. Почему? Да потому что знала, что ей ничего не будет. — Сам ответив на свой вопрос, Умар облизал с губ слюну. — И это еще не все.

— Что еще? — полюбопытствовал Халид, убедившись, что ему не удастся просунуть ладонь между стиснутыми коленями пленницы.

— Бахар был храбрым и мужественным воином. Но из-за этой шлюхи он просто помешался. А что, если он рассказал ей, что мы замышляем? Корабль скоро войдет в порт. Нельзя допустить, чтобы нам помешали.

— Кто он, наш осведомитель? — полюбопытствовал Фахдави, у которого закончились леденцы.

— Тебе это знать не обязательно, — отрезал Умар. — Могу сказать только, что за информацию он гребет деньги лопатой. Сказал, где содержат Риту, и получил тысячу долларов.

— Хотел бы я так… — мечтательно произнес Халид.

— Да? Такие люди долго не живут. Завтра утром я его уберу. Слишком много знает. Вот и пусть забирает информацию с собой в могилу. — Проведя языком по уголкам губ, Умар закончил: — От девки мы тоже избавимся. Когда побеседуем с ней по душам.

— Дашь мне ее? — оживился Халид. — Хотя бы на пару минут.

— Двух минут будет мало, — решил Фахдави. — Каждому по пять. Я ее порву.

Рита, улавливавшая отдельные слова, поняла, что ей грозит.

— Убейте меня, — просто попросила она. — Не мучайте! Я вам ничего плохого не сделала.

— Что она говорит? — спросил Умар.

— Хочет, чтобы мы ее убили, — перевел Халид.

— Убьем, пусть не беспокоится.

— Далеко мы ее везем? — заерзал Фахдави нетерпеливо.

Умар помолчал, пережидая, пока его перестанут слепить фары встречного грузовика, потом ответил:

— К морю. Туда, где наша лодка.

— Но это же еще долго ехать! — огорчился Халид. — Давай допросим ее где-нибудь здесь. Потом доберемся до моря и опять допросим.

— Заткнись! — велел Умар. — Думай о деле, которое нам предстоит. Билет никто не забыл?

— Мой здесь. — Фахдави похлопал себя по карману.

— Мой тоже, — откликнулся Халид. — А как пароход называется, я забыл.

— Не болтай! — прикрикнул Умар. — Эта сучка только притворяется, что не знает языка. Поняла ведь, что ее ждет.

— Ага, вот оно что, — глубокомысленно изрек Фахдави. — А я думаю, как мы ее допрашивать будем? А ты умный, Умар.

Новый командир никак не отреагировал на лесть. Он был сосредоточен. Не только на управлении машиной. На великой цели «Исламского государства». Он гордился тем, что благодаря ему очень скоро она станет чуточку ближе.

* * *

Чтобы не примелькаться водителю «ситроена», Глеб старался отпускать его как можно дальше. Ночью на шоссе машин было мало, так что, отстав на километр или два, легко можно было отыскать нужный автомобиль приметного желтого цвета. Так Глеб и поступал, а когда бандиты свернули на пустынную грунтовку, проехал мимо и проследовал по бездорожью параллельным курсом.

Это была не езда, а скачка! Мотоцикл перелетал через рытвины, прыгал по камням и норовил сбросить своего седока. Крепко держась за руль, Глеб объезжал все непреодолимые препятствия, встречающиеся на пути, и при этом не забывал поглядывать на огни «ситроена», чтобы не потерять его из виду. И все же это произошло. Приподнимаясь с седла, словно всадник на стременах, Глеб вглядывался в темноту, но не видел ни единого проблеска фар. Зато на глаза ему попалась широкая лунная дорожка, и он понял, что находится возле моря. Это означало, что бандиты не испарились и не провалились сквозь землю, а просто скрылись за гребнем, отделяющим равнину от прибрежной полосы.

Глеб не ошибся. С вершины холма, на который он заехал, было видно светлое пятно, в котором угадывались очертания «ситроена». Рядом шевелились человеческие фигуры. Глеб бережно положил мотоцикл на бок, снял пистолет с предохранителя и побежал.

Он остановился в тридцати метрах от места, где боевики окружили Риту, стоящую на коленях. Все они были хорошо видны на фоне серебристого строения на берегу. Один из них держал в руке блестящий клинок, которым намеревался резать то ли пленницу, то ли одежду на ней. Глеб не стал дожидаться, пока это прояснится. Выскочив из-за полусгнившей лодки, он бросился к боевикам.

Рука действовала сама по себе, вспомнив навыки, полученные во время событий в Югославии и позже, на тренировках инкассаторов, проводившихся на военных полигонах. Щуря глаза, чтобы не слепили вспышки выстрелов, Глеб первым делом уложил боевика с ножом, совсем еще молодого юношу с большими глазами. Его сообщник, коренастый плечистый мужчина, выставил перед собой короткий автомат, но срезать нападающего очередью у него не получилось: то ли патрон заклинило, то ли опущенный предохранитель не позволил.

Пока Глеб всаживал в него пулю за пулей, а Рита визжала, прижимая кулаки ко рту, третий бандит — длиннобородый тип в белых кроссовках — бросился к строению у воды. Догнать его не составило бы труда, но тут Глеб увидел, что глазастый юноша, помогая себе ножом, который он втыкал в песок, ползет к визжащей Рите.

Хватит ли у него сил нанести смертельный удар? Глеб не стал этого выяснять. Отбросив пистолет, стрелять из которого было нельзя, чтобы не зацепить Риту, он коршуном бросился на парня. Некоторое время тот сопротивлялся, пытаясь пырнуть Глеба, но надолго его не хватило. Нож был отобран и воткнут туда, где ему полагалось быть: точнехонько в сердце молодого бандита.

Потом Глебу пришлось ловить Риту, которая, не узнав его, бросилась бежать вдоль берега моря. В тот момент, когда он догнал ее, обнял, развернул к себе и прошептал несколько успокаивающих фраз, раздался треск мотора и по морю, удаляясь, помчалась моторная лодка, которая выскользнула по рельсам из серебристого строения.

— Эллинг… — пробормотал Глеб. — Ах, проклятье, как же я сразу не догадался!

— О чем? — спросила Рита, глядя на него, как маленькая девочка, которой явился самый настоящий Дед Мороз.

— Это эллинг, — пояснил Глеб, указывая на ангар. — Помещение для хранения малых судов. Гараж для моторок, проще говоря.

Риту это мало интересовало.

— Скажи, это был ты на мотоцикле в шлеме? — спросила она, продолжая смотреть на своего спасителя во все глаза.

— Я, — признался Глеб. — Меня твой Володя попросил помочь. Вот я и здесь.

— А где же он?

Рита оглянулась по сторонам, словно надеясь увидеть драгоценного супруга.

— Мы расстались.

— Как? Почему?

— Ну… не расстались… а разделились, — пробормотал Глеб, который плохо умел врать. — Чтобы искать тебя по отдельности. Вот.

— Вы поссорились, — сказала Рита, кивая. — Из-за меня, да? Володька страшно ревнивый. Он так меня любит, так любит!

— Да. Но давай поговорим о нем позже. Сначала я хочу обыскать этих молодчиков и дозаправиться. Бак моей «хонды» практически пуст.

Пару минут спустя Глеб выпрямился над телами убитых боевиков и окликнул:

— Рита, иди сюда! Нам крупно повезло.

— Нет, не пойду, — покачала она головой. — Трупов я боюсь. Хотя один есть и на моей совести.

— Смотри! — воскликнул Глеб, протягивая ей два прямоугольника плотной глянцевой бумаги. — Это билеты на средиземноморский круиз.

— Какой круиз? Зачем?

— Затем, что завтра мы поднимемся на морской лайнер и уплывем отсюда. В этом разворошенном муравейнике нельзя оставаться. Чем раньше мы отсюда уберемся, тем лучше.

И Глеб открыл багажник «ситроена», чтобы поискать шланг для перекачки бензина.

— А как же Володя? — спросила Рита. — Мы ведь его здесь одного не бросим?

— А? Ничего не слышу, — пробормотал Глеб, хотя стоял всего в нескольких шагах.

Он был сосредоточен и деловит.

«Даже не обнял и не поцеловал, — подумала Рита. — Хотя с какой стати? У меня же есть Володя».

Обычно при воспоминании о муже у нее теплело на сердце, но сейчас побежали мурашки. Поежившись, Рита взглянула на море, напоминающее черную бездну. Будущее представлялось ей таким же.

Глава 21

Когда жизнь кипит, бурлит и бьет ключом, нужно где-нибудь перевести дух, отдышаться и прийти в себя.

Очутившись в гостиничном номере, Глеб испытал облегчение, какое чувствует больной от холодного компресса с уксусом на горячем лбу. Он мог хоть какое-то время не тревожиться ни о чем, а просто лечь и отключиться. Отель был переполнен, и им удалось снять номер только на первом этаже, да и то с переплатой.

Войдя в комнату, Рита пошарила рукой по стене и зажгла свет. Посмотрев по сторонам, она тяжело вздохнула.

— Мы здесь не счастливую семейную жизнь строить будем, — заметил Глеб, присев на кровать, — а всего лишь проведем время до утра. Выспимся, понимаешь?

— А разве я что-то сказала? — Рита села рядом и сбросила босоножки с ног, растертых в кровь. — По-моему, я вообще молчала.

— Я слышал, как ты вздохнула. — Глеб стащил футболку. — Ладно, если ты не против, я быстренько приму душ. А то уже представляю, как ты кривишься от запаха пота.

— Ладно, иди. — Рита фыркнула и отвернулась. — Я не спешу.

Глеб скрылся в ванной. Слушая плеск воды в душе, Рита нервно барабанила пальцами.

Она осмотрелась. Номер был такой маленький, что кровать занимала практически все пространство. Перед ней висело мутное зеркало, рядом стояла тумбочка с двумя ящиками, у единственной свободной стены — невысокий шкаф. Вот и вся мебель.

Задыхаясь от спертого гостиничного воздуха, Рита подошла к плотно задернутым шторам кораллового цвета и рывком их раздвинула. За ними оказалась дверь. Повернув хлипкую пластиковую ручку, Рита вышла на балкон. Вид здесь был лучше, чем внутри: окружавшие здание кусты были аккуратно подстрижены, недавно политый газон блестел каплями воды, а небольшие фонарики освещали каменную дорожку, ведущую к скамейке. При желании из номера можно было выйти через балкон, поскольку он располагался прямо на земле. Рита с удовольствием дышала напоенным ароматами воздухом, когда к ней присоединился Глеб.

Он стоял перед ней, обмотавшись полотенцем, но его осанка и выражение лица были такими, будто он облачился в отличный костюм с галстуком.

— Наслаждаешься видом? — Глеб улыбнулся. — Согласись, я привез тебя не в такую уж и дыру!

Бросив на него выразительный взгляд, Рита удалилась.

Она понимала, что этот недовольный вид задел Глеба, спасшего ее с риском для собственной жизни, но ничего не могла с собой поделать. Стоило Рите подумать, что придется провести ночь с Глебом на одной кровати, как по телу бежали мурашки. И она никак не могла понять, что их вызывало: страх или желание? И своим поведением она хотела добиться того, чтобы Глеб не вздумал к ней приставать. Потому что иначе она не сможет ему отказать. И это ее пугало до полуобморочного состояния.

Рита стояла под струями воды, размышляя, как правильно поступить. Внезапно влечение к Глебу пересилило. Она решилась провести эту ночь с человеком, который ее действительно любит. А потом будь что будет.

Вытершись мягким полотенцем, Рита посмотрела на свое отражение в запотевшем зеркале. От горячего душа на ее лице очень кстати заиграл румянец, а глаза заблестели, как алмазы. Рите очень понравилось то, что она видела в зеркале. Настолько, что она решила войти в комнату, даже не набросив на себя полотенце.

Ее сердце трепетало от волнения и предвкушения. Свет был погашен. Рита осторожно приблизилась к кровати. Как только глаза привыкли к темноте, она заметила, что за время ее отсутствия двуспальная кровать превратилась в две полуторные.

«Он раздвинул кровати! — Рита почувствовала, как внутри нее разбилось что-то очень красивое, но хрупкое, словно хрустальное. — Он даже не думал, что между нами может что-то случиться через столько лет…»

Она посмотрела на Глеба. Он лежал, набросив на себя одеяло, и по размеренному дыханию Рита поняла, что он спит. «Господи, спасибо, что он не видел моего позора», — пронеслось у нее в голове. Стараясь не разбудить Глеба, Рита устроилась на довольно удобной кровати, на удивление, с пахнущим свежестью бельем. Свернувшись калачиком, она лежала спиной к Глебу, но сон все не приходил. Недавнее фиаско не давало ей покоя.

Глеб дышал размеренно, но тоже не спал. Он раздвинул кровати, чтобы никто из них не совершил поступок, о котором пожалеет. Одна ночь любви была ему ни к чему. Глеб решил, что сейчас их может захлестнуть ностальгия и страсть, но утром придется смотреть друг другу в глаза. Если же сейчас каждый мирно заснет на своей кровати, то у них появится шанс на совместное будущее. При желании.

Хотя у Глеба, положа руку на сердце, его не было.

* * *

Утром они притворялись друг перед другом, что выспались и отлично себя чувствуют. Хотя оба провели остаток ночи беспокойно, без конца ворочаясь и просыпаясь. От недосказанности осталось какое-то неприятное послевкусие лжи, и они торопились покинуть номер, где вдвоем было невыносимо тесно.

Оказавшись на нейтральной территории, в кафе, они почувствовали себя уверенно. Глеб заказал яичницу с беконом, Рита ограничилась бубликом и кофе. Их разделял только узкий стол, поэтому было сложно не смотреть друг другу в глаза.

В отличие от Глеба, в это утро не страдавшего плохим аппетитом, Рита лишь пригубила кофе. Было заметно, что она угнетена неопределенностью, возникшей между ними.

— Знаешь, Глеб, — начала Рита, принужденно откашлявшись, — я очень благодарна за все, что ты сделал для меня. — Не поднимая глаз, она крошила пальцами сухой бублик. — Но я хочу сказать, что у нас с тобой ничего не получится.

На минуту прекратив жевать, Глеб удивленно посмотрел на Риту. Потом сглотнул и промокнул рот салфеткой.

— Ты о чем?

— Я о том, что не готова к жизни, полной приключений.

— А разве я что-то тебе предлагал? — Склонив голову к плечу, Глеб наблюдал за ней. — По-моему, этой ночью я повел себя как джентльмен, и тебе не в чем меня упрекнуть. — Вдруг в его глазах запрыгали чертики, и он усмехнулся. — Или как раз в этом проблема?

— Идиот! — Рита раздраженно смахнула крошки со стола. — Может, именно потому, что ты такой, у нас ничего и не получилось когда-то.

— Спасибо, что напомнила. — Глеб не спеша отрезал кусок бекона и, отправив его в рот, захрустел поджаренной корочкой. — Хотя я, если честно, думал, что у нас не вышло, потому что ты хотела получить все и сразу.

Лицо Риты вспыхнуло.

— Давай не будем, а?

Глеб кивнул:

— Давай.

Доедая завтрак, он думал не о том, что сказала Рита. Она стала совсем другой женщиной, которую он знал мало… вернее, абсолютно не знал. И она больше не волновала его. Мысли Глеба впервые за долгое время были заняты совсем другим человеком, Бану. Но он понимал, что, окажись она сейчас на месте Риты, он услышал бы те же слова. Ведь что он может дать, кроме «жизни, полной приключений»? И осознание этого доставляло страдания. Встретив Бану, он не в силах был забыть ее. Никогда он не чувствовал себя таким одиноким, как без нее. Словно у него отобрали половинку сердца. И это совсем не было похоже на то, что он испытывал когда-то к Рите. Ему казалось, что Бану — это опора, без которой его жизнь рассыплется, как дворец из песка.

От невеселых размышлений Глеба отвлек громкий женский голос.

— Я сказала, налей полный стакан! — кричала женщина. — Ты что, не понял меня?

Глеб повернул голову и увидел пару, сидящую возле барной стойки. Ее рыжие волосы были собраны в тугой пучок, тощую грудь едва прикрывала растянутая майка. Ее приятель в футболке, плотно обтягивающей круглый живот, без конца поправлял на голове бейсболку рукой, на которой, крутясь на петле, висела сумочка для ключей и документов. Перед ними стояли стаканы с коньяком. Из разговора было ясно: туристам не нравилось, что им наливают не до краев.

— Чмо турецкое! — хрипло заорала женщина. — Сюда смотри! — Она ткнула пальцем в стакан. — Я хочу, чтобы он был полным!

— Мадам, — ответил турок, стараясь сохранить хладнокровие. — Это сто граммов. Если хочешь, сейчас налью в мерный стакан.

— Я сказала налить мне полный! Ты не понимаешь, тупица?

Рыжеволосая с шумом отодвинула стул и, пошатнувшись, встала.

Рита цокнула языком и, покачав головой, отвернулась.

Когда к пьяным крикам рыжеволосой подключился ее приятель, Глеб и Рита, не выдержав, покинули кафе. Пока они стояли у выхода, думая, как поступить дальше и где раздобыть документы, пьяные туристы тоже вышли на улицу.

— Кажется, я придумал. — Глеб посмотрел на покачивающуюся парочку. — Теперь у нас будут и документы, и средства на обновление гардероба. А то обтрепанные мы с тобой излишнее внимание привлекаем.

— Что ты задумал? — Рита посмотрела на Глеба, потом перевела взгляд на бредущих впереди туристов. — Неужели…

— Именно.

— Не станешь же ты их грабить!

— Ни в коем случае. Но если они сами потеряют что-нибудь, то пусть пеняют на себя.

— Не нравится мне это.

— Послушай, если они не напьются до поросячьего визга, то все обойдется.

— А если напьются, то уже не люди, что ли?

— Как могут оставаться людьми те, кто потерял человеческий облик? — искренне удивился Глеб. — Небольшой урок им только на пользу пойдет. В другой раз поостерегутся нажираться.

— Они больше не станут пить! — решила Рита. — И так едва на ногах держатся, а солнце печет немилосердно.

— Поверь мне, для них это только лишний повод продолжить банкет.

Глеб оказался более прозорлив, чем Рита. Парочка заглянула еще в одно кафе, потом в другое, а после, не дойдя до моря, повернула обратно и, выбившись из сил, присела отдохнуть возле фонтана. Когда они, уцепившись друг за друга, смогли наконец продолжить путь, Глеб подошел к покинутой ими скамейке и вернулся с мужской сумочкой на ремешке.

— А ты говоришь «грабить», — усмехнулся он. — Алкаши сами себя обкрадывают.

— Совесть не мучает? — спросила Рита, но, вспомнив убитого Парса, примирительно тронула Глеба за руку. — Не обращай внимания. Не мне тебя осуждать.

— Один человек сказал: «Не судите, да не судимы будете».

— Он и не человек был вовсе!

— Как же не человек, когда сам себя называл сыном человеческим?

Изучив содержимое сумочки, Глеб взял из нее два паспорта и пачку лир, остальное положил обратно на скамейку.

— Неужели мы сможем одеться во все чистое? — мечтательно протянула Рита.

— Запросто.

Нагнав уже совершенно опьяневших туристов, которых развезло на солнцепеке, Глеб отправил их к забытой сумке, а сам схватил Риту за руку и поспешил увести подальше. Приобретя недорогие джинсы, светлые замшевые туфли и красную рубашку, он предоставил ей заниматься шопингом самостоятельно, а сам отправился на встречу с Бану.

В отличие от Риты, которая за минувшие сутки ни разу не вспомнила о подруге, Глеб не мог не думать о ней. И всякий раз, когда образ Бану возникал перед его мысленным взором, Глебу хотелось улыбаться и хмуриться одновременно.

* * *

Бану стояла, ожидая Глеба в условленном месте, на аллее возле моря. Оба чувствовали, что лучше бы им вовсе не встречаться, но не могли отказаться от этого необходимого, как воздух, хотя и болезненного прощания.

Глеб приблизился к Бану, которая пристально смотрела на него, словно стараясь получше запомнить. Морской ветер трепал ее темные волосы, а Глеб не мог оторвать глаз от ее лица. Когда они оказались рядом, то долго молча смотрели друг на друга — как люди, понимающие все без слов.

— Мы, наверное, больше никогда не увидимся… — сказал Глеб, с трудом проглотив комок, подступивший к горлу.

Кивнув, Бану опустила голову:

— Я знаю.

— Не будем врать друг другу. — Глеб посмотрел увлажнившимися глазами на море. — Не будем обмениваться телефонами и адресами. Это ни к чему.

— Глеб, — прошептала Бану, положив ладонь на сердце, — ты у меня вот здесь. Я спрятала тебя от всех. Если суждено, мы встретимся когда-нибудь. А если нет, значит, Аллах этого не хочет.

— Аллах… — Глеб грустно усмехнулся. — Дело не в Аллахе. Мы оба знаем, что эти отношения не могут быть длительными. Лишь миг… Но так было бы только хуже для нас обоих.

Глеб часто заморгал и провел ладонью по лицу, стараясь не смотреть Бану в глаза.

Подбородок ее мелко задрожал, а глаза наполнились слезами, как два колодца. Бану мигнула, и два ручейка сбежали по ее щекам.

— Что ж, я желаю тебе счастья, Глеб.

— Ты тоже будь счастлива…

Глеб легонько коснулся ее руки. Бану ответила на прикосновение, и за этот миг они, казалось, прожили целую жизнь.

Резко повернувшись, Бану побежала прочь, словно боялась, что если задержится, то что-то может измениться.

Наклонившись и закрыв лицо ладонями, Глеб шумно выдохнул, а выпрямившись, увидел пустую аллею. Бану скрылась из виду. Как бы он хотел напоследок взглянуть на нее… Но не смог!

Когда встречаются два человека, они создают собственный мир. Поначалу он размыт и зыбок, но постепенно проступает все четче и яснее. Как чертеж на бумаге. И чем профессиональнее архитектор, тем больше шансов у мира быть построенным. Но часто самые прекрасные проекты не воплощаются в жизнь. Ведь проще построить простенький домик, чем храм. Не нужно ни терпения, ни умения.

Большинство готово жить в примитивных мирах, лишь бы не рисковать. Лишь бы строить только то, что наверняка получится. А еще лучше — работать по уже готовому проекту.

Забывая, что жизнь одна и переделывать ее в сто раз труднее, чем сразу строить правильно.

Глава 22

Приближаясь к лайнеру, они почувствовали его запах издалека — гигантское нагромождение железа, насквозь просоленного и покрытого бесчисленными слоями краски. Над белоснежной громадиной кружились такие же белоснежные чайки. Пассажиры, успевшие подняться на палубу, напоминали пестрые цветы, высаженные вдоль борта.

— Красиво, — оценила Рита, задрав голову. — Даже не верится, что мы на нем поплывем.

— Мне тоже, — признался Глеб. — Так не бывает.

— Как?

— Чтобы сплошные козни и ловушки, а потом вдруг все гладко.

— Давай будем оптимистами, — предложила Рита.

— Я не против, — пожал плечами Глеб. — Только оптимизм не всегда помогает в решении проблем.

— Ты что-нибудь слышал о позитивном мышлении?

— Что-нибудь слышал.

Рита не обратила внимания на его скептическую усмешку.

— Плохие мысли притягивают всякие несчастья, — принялась объяснять она, — а хорошие — наоборот.

— И ты руководствуешься этой теорией на практике? — осведомился Глеб.

— Конечно, — ответила Рита, но в ее голосе не чувствовалось уверенности.

— В плену, например?

— Ну, в плену… Сейчас мы на свободе.

— Главные испытания всегда ждут в конце пути, — наставительно произнес Глеб. — Главное — не расслабляться на финише. Вот моя жизненная позиция. Быть настороже, когда все выглядит тихо и мирно.

— Тяжелый ты человек, — вздохнула Рита.

Она приложила ладонь ко лбу, чтобы солнце не мешало любоваться теплоходом. Пессимизм Глеба ей не нравился. Очень хотелось думать, что все позади. Сейчас они поднимутся на борт, займут каюту и отдадутся заслуженному отдыху.

— Интересно, душ в номере есть? — спросила она, рассуждая вслух.

— А ты думала, они путешествуют немытыми и ходят по нужде в море? — усмехнулся Глеб, скользнув взглядом по пассажирам наверху.

— Фу, какой ты пошляк!

— Тяжелый человек, пошляк… И зачем ты только с таким связалась?

Говоря это, Глеб намеревался сострить, но получилось не смешно. Рита помрачнела и тряхнула волосами.

— Что значит «связалась»? — возмутилась она. — Ты мне, конечно, здорово помог, спасибо огромное, но у меня муж есть.

— Я помню.

Глеб отвернулся. Он не хотел рассказывать Рите о неприглядной роли Володи в ее истории. Это выглядело бы так, словно он старается очернить бывшего друга в надежде на особые привилегии. Ведь Глебу и Рите предстояло провести в одной комнате не один день и не одну ночь, а когда-то они были близки — настолько близки, насколько это возможно между мужчиной и женщиной. Глеб не собирался возобновлять прежние отношения. Все-таки Рита была женой друга, вернее, того, кого он когда-то считал своим другом.

Между тем Рита тоже думала о том, как вести себя, когда они останутся вдвоем в каюте с кроватью, горячей водой и прочими благами цивилизации. «Если Глеб будет настаивать, я просто не имею права ему отказать, — решила она. — Он проявил себя настоящим рыцарем, а как еще может отблагодарить своего рыцаря дама? Интересно, в нем сохранился прежний темперамент? Или теперь он будет по-мужски неторопливым и обстоятельным?»

Она почувствовала, что возбудилась от этих мыслей, и ее это обрадовало. Она опасалась, что после приключений в Турции охладеет к мужскому полу, но выяснилось, что это не так. Значит, жизнь продолжается, и нужно брать от нее все, до чего руки доходят!

— Пойдем, — предложила Рита, трогая Глеба за локоть. — Хочется отдохнуть и просто ничего не делать. Я так устала.

— Погоди. — Он удержал ее. — Видишь, возле трапа проверяют билеты? Скорее всего, на нас никто не обратит внимания, но если что-то произойдет…

— Что может произойти, по-твоему? — встревоженно спросила Рита.

Глеб пожал плечами:

— Ну, например, за всеми входящими наблюдает полиция. Или мы вызовем подозрения команды. В этом случае вали все на меня. Говори, что я привел тебя силой. Обманул, запугал…

— Но зачем?

— Не нужно, чтобы тебе задавали лишние вопросы, — пояснил Глеб. — Я хочу, чтобы ты попала домой как можно скорее.

— А ты?

Рита выжидающе уставилась на Глеба. Он пожал плечами:

— Выкручусь как-нибудь. Обо мне не беспокойся.

— Ладно, — кивнула она.

Глеб почувствовал болезненный укол в сердце. Очень уж легко Рита согласилась! Хотя почему бы и нет? Кто он ей? Никто. Знакомый мужа, который помог ей выпутаться из неприятностей. На что он рассчитывал? Что Рита бросится ему на шею и пылко заявит, что отныне их судьбы связаны навсегда?

— Теперь идем, — распорядился Глеб, беря ее за руку. — Держись непринужденно. Не смотри по сторонам, ничему не удивляйся. Помни: мы плыли на этом теплоходе много дней и успели к нему привыкнуть. Мы просто возвращаемся домой.

— Домой… — повторила Рита, как эхо. — Мы просто возвращаемся… просто возвращаемся домой.

— У тебя голос дрожит. Сейчас расплачешься.

— Нет. Я справлюсь. За это время я многому научилась.

Улыбнувшись друг другу, они направились к высокому широкому трапу, у которого дежурили два парня в белых форменных куртках. Внутренне напрягшись, Глеб протянул билеты, которые заранее приготовил. Парень принял их, посмотрел и, приветливо улыбаясь, вернул. Через пару минут Рита и Глеб уже прохаживались по палубе, пытаясь сообразить, куда же им идти. Система нумерации оказалась довольно простой. Спустившись на вторую палубу, они прошли по длинной галерее, свернули в небольшой коридорчик и очутились перед своей дверью.

— Прошу, — сделал галантный жест Глеб.

— Благодарю вас, — откликнулась Рита ему в тон и даже изобразила что-то вроде реверанса.

Они одновременно рассмеялись. На мгновение обоим показалось, что все будет как раньше, но это была лишь иллюзия. В каюту они вошли уже посторонними людьми, и у каждого была собственная судьба — свое прошлое и свое будущее.

Настоящее, затесавшееся между ними, оказалось слишком коротким.

Так было ли оно настоящим?

* * *

Ужин был настолько обильным, что где-то на двадцатой минуте Глеб выдохся и отложил вилку.

— Все, — сказал он, — с меня хватит.

— Ты что? — изумилась Рита. — А крабы? А мороженое? Ты будешь ванильное или с фисташками?

— Я никакое не буду.

— Но почему?

— Не влезет, — вздохнул Глеб. — Не возражаешь, если я тебя оставлю? Пойду подышу свежим воздухом.

— Надышишься еще, — сказала Рита. — Посмотри вокруг. Все люди как люди, а ты…

Если она хотела, чтобы Глеб почувствовал себя белой вороной, то напрасно старалась. Он и без нее это знал. Ему всегда было невыносимо скучно и тоскливо в толпе жующих, танцующих, празднующих, болеющих за любимую команду людей. Вот и теперь, оглядывая десятки столов с сотнями едоков, азартно поглощающих все, что видели их глаза, и нахваливающих яства, Глеб захотел побыть один. Подумать, к примеру, о Бану, а не о предстоящем десерте.

Несколько раз извинившись перед обиженной Ритой, он покинул ресторан, вышел на палубу и стал глядеть в сторону, где еще угадывался прощальный румянец заката. Все остальное небо представляло собой плавный переход от лилового к темно-фиолетовому и наконец к черному. Звезд высыпало невероятное множество — вернее, звезды проступили, поскольку их не застило электрическое зарево городов.

Полюбоваться ночным небом собралось человек двадцать, которые, в основном разбившись на пары, тихо переговаривались о чем-то своем. Одиночки вроде Глеба молчали. Было свежо и тихо.

В этой убаюкивающей тишине особенно отчетливо прозвучал характерный металлический щелчок. Пассажиры не придали этому никакого значения, но Глеб напружинился и обернулся. Он не мог спутать звук передернутого затвора ни с чем другим. Хотелось бы ему ошибиться! Но этого не произошло.

В десяти шагах от них, развернувшись вполоборота, стоял мужчина с длинной рыжеватой бородой. Это был боевик, сбежавший на моторной лодке. В руках он держал укороченный автомат Калашникова, который вытащил из большой спортивной сумки. Глеб заметил, что она доверху набита оружием, магазинами и гранатами. Он посмотрел на бородатого мужчину и понял, что мирная жизнь закончилась.

Умар поднялся на теплоход, чтобы в одиночку совершить то, что вначале они планировали сделать вчетвером, а потом втроем. Он уже закончил все свои дела на этой грешной земле. Теперь ему предстояло убить как можно больше неверных и отправиться прямиком в рай.

Подняв автомат, он выпустил первую очередь, скосившую почти всех, кто наслаждался видом на береговые огни у левого борта. На ногах осталась только пожилая женщина в больших очках, придававших ей сходство с огромным насекомым. Умар добил «стрекозу» двумя одиночными выстрелами и развернулся направо.

Прямо на него бежал коротко стриженный и гладко выбритый мужчина в джинсах и красной трикотажной рубашке. Оружия у него в руках не было. Он бежал, глядя Умару в глаза, словно надеясь загипнотизировать его и лишить воли.

Глупец! Как можно остановить человека, ведомого самим Аллахом?

Умар направил ствол в бегущего, приготовился нажать спусковой крючок… и его согнутый палец на мгновение застыл. Умар узнал в нем мотоциклиста, который прикончил Фахдави и Халида и освободил Риту. Бесстрашный гяур! Настоящий воин, хотя и принял на поле битвы не ту сторону.

Секундная задержка сыграла с Умаром скверную шутку. За это время Глеб успел не только приблизиться на расстояние прыжка, но и, словно оттолкнувшись от трамплина, взмыть в воздух. Выпущенные из «калаша» пули, предназначавшиеся для его груди, попали значительно ниже. Одна раздробила тазобедренный сустав, другая разорвала бедренную артерию, три другие перебили кости ног, в том числе коленную чашечку. Но ни одна из них не уложила смельчака на месте, а значит, не остановила.

Обрушившись на Умара всем своим весом, Глеб вцепился ему в глотку мертвой хваткой и стал душить, одновременно прижимая к палубе горячий автоматный ствол. Прозвучала еще одна очередь, но на этот раз веер пуль прошел низко, никого не задев. А потом стрелять стало некому. Пальцы Глеба не только перекрыли доступ кислорода в легкие террориста, но и сломали ему шейные позвонки.

Себе он позволил нырнуть в небытие не раньше, чем почувствовал, что тело под ним уже не дергается и не дышит.

Последняя мысль Глеба была не о крови, хлеставшей из него, как из поврежденной водопроводной трубы. Он вспомнил Бану.

Она даже что-то шепнула ему.

Но он не расслышал что. Стало совсем темно и тихо. Стало совсем никак.

* * *

Первое, что почувствовал Глеб, придя в себя, — сильную боль, сдавливавшую голову. Он с трудом открыл глаза и увидел, что подключен к капельнице. Жалюзи на окнах были опущены, поэтому было сложно определить, что за окном — день или ночь. Глебу нестерпимо хотелось пить. Ему казалось, что язык стал большим и мягким, как дохлая рыба. Не успел он приподняться на локтях, как в палату впорхнула молоденькая медсестра.

— Вижу, дело идет на поправку, но доктор запретил вам напрягаться! — Она мягко надавила Глебу на грудь, снова укладывая его на постель. — А в реанимации выполнение указаний доктора — это обязательное условие, если хочешь жить.

Она выговаривала русские слова очень правильно, но с сильным акцентом, из чего Глеб понял, что так и не покинул Турцию.

— Я в реанимации? — спросил он, оглядевшись по сторонам.

— Да, вы потеряли очень много крови. У вас прострелены ноги и бедро. — Медсестра деловито поправила подушку под головой Глеба. — Хотите чего-нибудь?

Он слабо кивнул:

— Пить.

Беззвучно отойдя от кровати, медсестра взяла стакан и, надавив несколько раз ладонью на помпу, наполнила его водой из баклажки. Поднеся стакан Глебу, она приподняла его, чтобы он мог напиться.

Глеб жадно глотал воду.

— Можете считать, это ваш второй день рождения, — сказала медсестра, наблюдая, как он пьет. — Если честно, никто не верил в благоприятный исход.

— Спасибо. — Вернув пустой стакан, обессиленный Глеб снова опустился на подушку. — Неужели все было так плохо?

— Даже хуже. — Вертя в руках пустой стакан, медсестра покачала головой. — Вас буквально вытащили с того света. Если быть точной, ваша невеста поверила в вас и заставила верить других.

— Моя невеста? — Глеб нахмурился. — Не думал, что она будет рядом…

— Смеетесь? Она три ночи не отходила от вас ни на шаг. Мы все удивлялись, как только она на ногах держится.

— Где она сейчас?

Глеб попытался оторвать голову от подушки, но тут же, скривившись от боли, снова лег.

— Вчера к ночи, когда ваша жизнь была уже вне опасности, ее удалось уговорить отдохнуть. — Медсестра подошла к двери и взялась за ручку. — Бедняжка, осунулась так, что смотреть больно.

Она уже выходила из палаты, когда Глеб окликнул ее:

— Скажите, а какие у меня прогнозы?

— Позже с вами поговорит доктор. — Она опустила глаза, сдавшись под требовательным взглядом Глеба. — Ваши шансы на полное выздоровление пока не ясны.

— На полное?

— Пуля задела нерв в бедре. Коленная чашечка раздроблена. Насколько это опасно, пока судить рано.

Чтобы избежать новых вопросов, медсестра поспешно закрыла за собой дверь.

Глеб почувствовал, как его сначала бросило в жар, потом в холод, а после он полетел в пропасть. Остаться калекой? Нет! Не для того он вернулся с того света, чтобы влачить жалкое существование. Уж встать-то на ноги он сумеет!

Глеба переполнило чувство благодарности к Рите, не оставлявшей его все эти три дня. Ему даже стало стыдно, ведь он не думал, что она способна на такое.

Он слабо улыбнулся и, не заметив как, провалился в сон.

Открыв глаза, Глеб увидел, что рядом с его кроватью сидит Бану. Лицо ее похудело и побледнело; глаза, и без того большие, стали просто огромными, а тени под ними говорили об усталости убедительнее всяких слов.

— Бану? — Лицо Глеба выражало неподдельное недоумение. — Что ты здесь делаешь?

Она медленно расправила плечи и улыбнулась, глядя на него с такой теплотой, что Глебу нестерпимо захотелось ее обнять. И если бы не слабость, то он бы точно сделал это. Глеб закрыл ладонями лицо.

— Как я сразу не догадался, что только ты могла сделать это для меня!

— Ты о чем?

— Ведь это ты была со мной все это время?

— А разве могло быть иначе? — Бану пожала плечами. — Я хотела принести цветы, но мне не разрешили. Хотя при чем тут цветы? Не в них дело. — Она положила прохладную руку на ладонь Глеба и беззвучно заплакала. — Пусть это будет миг… пусть одно мгновение… но это лучше, чем ничего.

Глеб не отрываясь смотрел на Бану.

— Я не оставлю тебя, — прошептала она. — Не для того я столько ждала, чтобы теперь вот так запросто отказаться.

— Бану… — Глеб бросил взгляд на свои ноги. — Я хотел бы вернуться к этому разговору после заключения докторов…

— К черту докторов! — Бану встала со стула и склонилась над Глебом так низко, что их лица соприкоснулись. — Посмотри мне в глаза. Ты мне доверяешь?

— Как никому, — прошептал Глеб. — Как никому и никогда.

— Я не оставлю тебя. Ты понял?

— Я не хочу, чтобы ты испортила себе жизнь из-за меня.

— Ты много лет не портил мне жизнь, но я никогда не была так счастлива, как с тобой. — Бану принялась покрывать лицо Глеба легкими поцелуями. — Я больше не совершу глупость, я не оставлю тебя. Не надейся. — Она любовно пригладила его волосы. — Когда я увидела тебя в новостях, то чуть с ума не сошла.

— Никогда не встречал таких, как ты. — Глеб взял руку Бану и поцеловал пальцы. — Ты самая необыкновенная!

— Это потому, что я люблю тебя.

Бану замерла, глядя Глебу в глаза.

— Я тоже люблю тебя. — Глеб улыбнулся. — Если бы я знал, что в реанимации можно быть таким счастливым, то уже давно попал бы сюда.

— Дурачок!

Бану прижалась к нему и поцеловала в губы.

Глеб не знал, какое время суток за окном, но теперь это не имело значения.

Никогда нельзя отпускать любовь. Ее можно потерять или не найти, но добровольно отказываться от любви — это преступление против себя, против своей судьбы. Любовь — это волшебный клубок, способный вывести нас из темного лабиринта.

Держитесь за ниточку. Крепче держитесь!

Content

Сергей Майдуков
Смертельный вояж

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22