Алиса Клевер

Танцор

I’ll soon be gone now

Forever not yours[1]…

A-HA

Жестокость и страх пожимают руки друг другу.

Бальзак О.

Теперь люди слишком многого ждут от жизни; им неинтересно просто жить.

Джон Голсуорси, «Сага о Форсайтах»

Все грешники сгорят в аду, а разверзнется он на Земле. Реки пересохнут, земля покроется сухими трещинами, исчезнут леса. Весь мир опустеет, и имя этому миру будет Пустыня, в которой не останется ничего, кроме огня. Явь обернется страшным сном, а сны станут призывать смерть как спасение, но она не придет. Сумасшествие – все, происходящее со мной, с нами – здесь и сейчас. Но все это не фильм ужасов, это происходит на самом деле. Языки пламени кусают меня за руки, и я не знаю, куда бежать. Разве можно убежать от судьбы? Она идет по моим следам, повторяя шаги, ритм, даже дышит так же, как я – неглубокое, рваное дыхание, какое бывает у женщины во время схваток. Странно, что я вообще умудряюсь дышать – страх не дает мне пошевелиться и парализует не хуже змеиного яда. Посреди этой статичной безмолвной паники в моей голове неторопливо появляется до странности спокойная мысль: «Я сейчас сгорю». И это не страшный сон. Простая констатация факта.

* * *

Утро выдалось туманным, и маленький пригород Авиньона в одночасье стал похож на приграничную территорию между параллельными мирами. Ступая по брусчатой мостовой, я почти не видела собственных ног, словно брела по теплому парному молоку. Туманный Альбион во Франции. Иррациональное желание нырнуть на глубину, пересечь границу и увидеть, наконец, что там – по ту сторону таинственного зеркала. Оно было таким сильным, что я с трудом подавила его в себе. Оглянулась воровато, будто кто-то мог застать меня за этими нелепыми, почти детскими мыслями и отчитать, поставив в угол.

На колени, на горох.

Трехэтажный домик-пансион тихо дремал в утренней неге – слишком раннее время для этой сонной провинции, живущей по расписанию местных телепередач. Спал весь уютный, застрявший в Средневековье городок, который, впрочем, не до конца просыпался и днем, проводя век за веком за прялкой, любуясь по вечерам одним и тем же пейзажем – летящими волнами разноцветных полей. Скоро наступит осень, краски станут богаче, волны – полнее. Осень еще не пришла, но уже чувствовалась в воздухе: в тонком запахе урожая и прохладной влаги на темно-изумрудной траве. Я потянулась, вытянув вверх руки и приподнявшись на цыпочки, пока удовольствие не стало граничить с болезненностью слегка перетянутых мною мышц. Так я потягивалась в детстве, когда очередная нянька, нанятая мамой на время их с Шурочкой отъезда, будила меня в школу. Опуская руки, я невольно скользнула взглядом по пальцам правой руки и улыбнулась – невозможно быть совсем уж несчастной теплым утром в предместье Авиньона. На безымянном пальце красовалось чужеродным пришельцем кольцо с черным бриллиантом. Невозможно быть совсем уж несчастной, когда тебе сделали предложение, встав на одно колено, а ты сказала «да».

Кольцо было тяжелым и мешалось, непривычное ощущение постоянно отвлекало, притягивая взгляд и внимание к черной капле на пальце. Я улыбалась, произнося про себя слово «невеста». Оно так контрастировало с тем ужасом, в котором я пребывала последние дни. Настоящее, полное слез и страха, никак не вязалось с тем, что олицетворяло будущее. Белое платье, расписные стены стилизованной под старину церкви с золотыми куполами-луковицами – всё это не для нас, как и прозрачные бриллианты. Я попыталась представить, какой должна быть наша свадьба, – и не смогла. Темно-синий флер. Почти никаких гостей, только мама, переодевающаяся на выход в двадцать пятый раз, потому что «на торжестве будут журналисты».

«Она обязательно вернется ко мне, она придет в себя». Это я повторяла про себя, как буддистскую мантру, стараясь искренне и всецело поверить в расхожую истину о том, что мы сами создаем мыслями тот мир, что реализуется вокруг нас. «Маме станет лучше, маме станет лучше. Мы поедем домой». Андре останется здесь – это было грустно, но неизбежно. Мы провели вместе слишком много времени, не разлучаясь больше, чем на рабочий день, словно боялись не выдержать разлуки. Неприятная мысль кольнула – что, если мы и вправду не выдержим?

Что, если не выдержит Андре? А я – я сама-то выдержу разлуку? Я не особо верила в постоянство той любви, что была между нами, но, боже упаси, не желала ничего делать по этому поводу. Пусть все будет так, как будет.

Когда я проснулась, он лежал рядом, опершись на ладонь, положив голову на согнутую в локте руку. Лежал и смотрел на меня – наэлектризованный взгляд, тяжелый, полный сомнений. Между бровей залегла морщина. Что его беспокоило, я не знала, но вся наша история – путешествие по тонкому льду. Нам было хорошо только за закрытыми дверями темных комнат, но стоило солнечному свету попасть на наши лица, и мы закрывались, как вампиры, наполняясь подозрениями, ревностью и недоверием. Мы умудрились влюбиться друг в друга, притянутые одинаковой непохожестью на других, но так и не научились доверять. С этим у нас проблемы, доверие – наш общий пунктик. Теперь можно даже сказать, что это у нас семейное, раз уж мы заявили, что собираемся стать семьей. Ячейкой общества. Господи, какая-то клоунада. Или нет? Семейное счастье казалось чем-то ложным, даже фальшивым – телевизионная рекламка про зубную пасту, и – точно не про нас.

Раннее утро прекрасно, и я улыбаюсь, сама того не замечая. Так и стою на молочной мостовой, улыбаясь, и жду Андре. Он пошел за очередным чемоданом – по шкафам у моей мамы оказалось распихано поразительно много вещей. Она никогда не путешествует налегке, предпочитая тащить в багаже даже те мелочи, что легко купить в любой точке мира – пачку любимого печенья, длинный красный зонт сродни тому, на котором летала небезызвестная Мери Поппинс, кашемировый плед с пятном от варенья. Моя работа. Я про пятно, не про плед, он – творение рукодельницы Шурочки.

Шурочка, мой кот, Москва. Незнакомые, почти забытые за ненадобностью слова. Я поверить не могла, что к вечеру увижу их, но все факты говорили в пользу этой версии. Вот Андре выходит из отеля, выволакивает последний и самый чудовищный чемодан из всех, вот он заталкивает чемодан в багажник неуклюжего, похожего на московскую маршрутку минивэна Citroen Jumpy. Этот крокодил – единственная машина достаточно большого размера, которая нашлась в бюро по аренде машин Авиньона. Мы стали ее владельцами до самого вечера, посчитав, что нет большого удовольствия в том, чтобы перегружать целую кучу чемоданов из такси в такси. Андре привезет вещи в аэропорт, маму доставят туда же на специальном транспорте, я поеду с ней. Вечером из аэропорта эту машину заберет водитель бюро. Удобно, практично, экономично. Впрочем, насчет экономичности я совсем не уверена – наверняка, все происходящее обходится Андре в копеечку, но он не говорит мне ни слова, а я не задаю никаких вопросов. Я просто хочу домой.

Мои французские каникулы затянулись, и, как бы я ни хотела, не могу подавить этой простой детской радости от возвращения домой – здесь, в путанице темных, поблескивающих гранитной крошкой дорог я совсем утратила это ощущение дома. Я как потеряшка, сирота, выросшая в интернатах и приемных семьях, передаваемая с рук на руки. Умом понимаю, что Москва не сможет ответить ни на один из моих вопросов, но все равно упрямо хочу обратно, безо всякого намерения объяснять, что именно мне это даст. Хочу – и все.

– Ты позвонишь мне сразу, как только ваш самолет приземлится, – это не вопрос, это утверждение. Андре смотрит на дорогу, а я – на его профиль, на пробивающиеся темные точки щетины, на изогнутую линию чуть приоткрытых губ. Андре нервно покусывает их, он напряжен как пружина.

– Мне необходимо привести все в порядок, – оправдываюсь я, хотя ни одного вопроса мне задано не было. Было бы странно, если Андре в самом деле принялся отговаривать меня от возвращения в Россию. Аргументы «за» мой отъезд настолько серьезны, что против них нельзя бить даже любовью. Но я знаю, что он не желает меня отпускать, и эта мысль мне приятна.

– В порядок, – фыркает он. – У тебя никогда и ничего не приходит в порядок.

– Почему ты так уверен, что я не вернусь? – спрашиваю у него, но Андре на глупые вопросы не отвечает. Мы проделываем остаток пути до Авиньона в молчании, каждый из нас занимается своим делом. Я смотрю на Андре, а он – бесится. На въезде под узкие своды больничной парковки нас останавливает охранник, и Андре долго объясняет ему, куда мы направляемся и почему не можем оставить машину на гостевой парковке. Нам нужно будет кое-что разгрузить, кое-что погрузить – подготовка к перелету займет несколько часов, и машина может понадобиться. Охранник недоволен, ему нужен пропуск. Андре заезжает в подземелье, но недалеко – почти рядом с въездом, за первым же поворотом. Выключает двигатель машины и забирает ключи, но оставляет открытым свое окно, видимо, чтобы в машине не было слишком душно. И уходит за пропуском, а я сижу в машине и скучаю, жду его, читая глупые бессмысленные новости на маленьком экране смартфона Андре – у него подключен интернет. Его нет почти двадцать минут, и я начинаю волноваться, посматривать по сторонам – вглядываться в тусклые асфальтовые коридоры, уходящие от меня в три стороны. Затем нажимаю на экран, нахожу в телефоне свой собственный номер – мой аппарат Андре забрал с собой – и звоню. Вместо гудков слышу звуки легкомысленной французской песенки. Понятия не имею, откуда она взялась – наверняка, я не заметила, как подтвердила подключение какой-нибудь платной услуги. Я даже не знаю этой песенки, но она веселая, мелодичная, с проигрышем на аккордеоне.

– Алло, ну ты где? – спрашиваю я, когда Андре отвечает. Наверное, он тоже не сразу понял, что телефон звонит у него. Я запоздало покраснела, вспомнив, что в моем телефоне Андре обозначен как Мистер Х – все потому, что я прятала его от мамы. – Что там у вас происходит? Дали пропуск?

– Уже иду, – ответил он сухо и коротко. Занятой человек, которого я вечно отвлекаю от дел. Я хотела было положить трубку, но мой взгляд вдруг выхватил то, чего еще несколько секунд назад не было на асфальтовой дорожке. Кто-то прятался в темноте за широким бетонным столбом, и я приподнялась, приблизившись к лобовому стеклу, чтобы получше разглядеть.

– Что за черт? – пробормотала я, сощурившись. Неразличимое нечто исчезло, теперь за столбом под номером А-12 виднелся только асфальт с белой линией разметки.

– Что такое? – услышала я и растерянно перевела взгляд на телефон, который все еще держала рядом с ухом.

– Ничего, ничего, – покачала головой я, но кое-что произошло в ту же секунду. Из-за толстого бетонного столба с выведенным через трафарет номером А-12 появилась она. Не вышла, а материализовалась, как привидение – женщина в пугающе знакомой темной одежде в пол. Она была в чёрном никабе, что закрывает все лицо, кроме глаз. Название этого традиционно мусульманского предмета одежды я почерпнула из интернета в тот день, когда увидела женщину на площади напротив отеля, где мы с Андре сушились после того, как глупо промокли под проливным дождем. Выросшая в Москве, я до того дня знала только слово паранджа – из «Белого солнца пустыни» и слышала про хиджаб – из новостей. Вспомнилась еще небезызвестная фраза: «Гюльчатай, открой личико». Когда я смотрела на эту женщину с высоты четвертого этажа, на ней был хиджаб, позволявший увидеть почти треть лица, но расстояние между нами было слишком велико, чтобы я разглядела ее лицо своими подслеповатыми близорукими глазами любительницы книг в толстых переплетах. Теперь женщина была совсем близко, и ее полные ненависти черные глаза смотрели на меня так, что стены парковки вдруг стали сжиматься и давить на меня. Но кроме этих глаз не было ничего. Осталась только я и ее глаза. Счет пошел на секунды.

Я закричала. Еще до того, как поняла, что происходит, закричала от ужаса, а когда темную фигуру без отличительных признаков осветил яркий свет пламени, я подавилась своим криком. Все произошло так быстро, что я ничего не успела понять. Женщина подожгла что-то, что держала в руках, и яркая вспышка заставила меня подпрыгнуть на сиденье. Фигура метнулась ко мне – между нами было всего несколько шагов, женщина в никабе умудрилась подобраться так быстро, что на преодоление последней разделяющей нас дистанции потребовались считанные мгновения.

– Что такое? – шипел телефон, но я выронила его на пол. Я ничего не могла сказать, было так страшно, что я почти не дышала. Женщина в черном поравнялась с машиной, приблизилась к открытому окну водительского сиденья, и все замедлилось, как это бывает в дешевом кино про спасение мира. Я увидела, что языки пламени – не фокус, не галлюцинация, что это – огонь, пляшущий прямо в руках этой чудовищной женщины, и что она сама пылает от ненависти по неведомым мне причинам. Еще секунда – и огненный шар полетел прямо в меня, она швырнула его и отпрыгнула в сторону, изрыгая проклятия. Окно машины оказалось ниже, чем она рассчитала, она промазала немного, и коктейль Молотова, помещенный в простой пластиковый пакет из-под молока, зацепился за верхний край, траектория полета изменилась. Огненная жидкость стекала вниз. Я инстинктивно вскинула руки и закрыла глаза, но это не помогло, я чувствовала смертельный жар, его хищный оскал, всей кожей. Запахло бензином – горящий пластик прорвался, и содержимое этой самодельной бомбы пролилось прямо на водительское сиденье. Пламя вспыхнуло и поднялось, как волна цунами при ударе о прибрежные дома – оно бушевало прямо рядом со мной, танцевало на сиденьи, где валялась моя сумка. Оно было таким ярким, что доставало до моего лица и выставленных вперед рук.

* * *

Я никогда не сталкивалась со смертью лицом к лицу, только слышала о ней, когда читали некрологи в новостях, и моя мама принималась рассказывать журналистам об умерших, которых она хорошо знала и с которыми близко дружила, – актерский мир тесен. Когда я была маленькой, мы похоронили бабушку, которую я, в общем-то, совсем не знала – они с мамой были в вечных «контрах». Бабушка не одобряла ни маминого фиглярства, как она именовала ее профессию, ни пренебрежения материнскими обязанностями. Бабушка, для которой слово врач было синонимом святой, мечтала, чтобы мама поступила в медицинский. Мама же всех врачей именовала эскулапами. Определенно, всех, кроме пластических хирургов. Впрочем, на бабушкиных похоронах их с мамой расхождение во мнениях неожиданно трансформировались в «редкое в наши дни взаимопонимание и поддержку». Память о бабушке хранилась с нежностью, куда превосходящей прижизненную любовь. Надо признать, что бабушкина смерть многократно улучшила их отношения.

Когда пропал Сережа, единственное, о чем я могла думать, это то, что вина за все, что произошло с ним, лежит на мне. Чувство вины – мой любимый десерт, меня тортом не корми, дай в чем-нибудь себя обвинить, чтобы потом бегать от самой себя, загоняя раскаяние за Можай. Я даже мысли не допускала, что он мертв. Особенно, что может быть убит чьей-то рукой. Убийства для меня были частью сюжета старых английских фильмов об Эркюле Пуаро, но вот я сижу в арендованном автомобиле, охваченным огнем, и черные глаза моей убийцы смотрят на меня сквозь огненные языки пламени. Огонь распространяется быстро, а жженый пластик с обивки заполняет салон едким дымом, от которого слезятся глаза и разрываются легкие.

Не больше минуты. Я провела в горящем салоне не больше минуты, вдыхая горячие пары бензина и ядовитого дыма, но то, что на парковке появился Андре, было чудом, которое спасло мне жизнь. Он услышал мой крик по телефону и побежал по черной больничной лестнице, стерильно-белой, с чистыми глянцевыми стенами. Ее дверь выходила прямо на парковку, и Андре оставалось пробежать еще около ста метров, чтобы добраться до того места, где меня пытались убить. Не больше минуты, но я уже успела надышаться черным пластиковым дымом, от которого жгло внутри, будто от прикосновения раскаленного железа. Меня тошнило, я кашляла так, словно собиралась выплюнуть легкие, а когда Андре распахнул дверь и вытащил меня на асфальт, чуть не потеряла сознание. Машина полыхала все сильнее, у меня болели руки – я обожгла ладони, которыми пыталась закрыться от адского пламени. Мне повезло, что бензин пролился на сиденье, не попав на меня, и я избежала жуткой участи стать живым факелом, явно уготованной для меня женщиной в черном.

– Она… она… ты видел ее? – шептала я, но голоса не было, и я хрипела и кашляла, пока Андре оттаскивал меня от эпицентра, от этого ведьмовского костра. Светлая майка, тонкая юбка со сгоревшим кружевом – все перепачкалось, стало грязным и серым. Я лежала на жестком, шершавом асфальте, чувствовала его твердую поверхность, своеобразный резиновый запах шин, что бывает только на парковках, и с удивлением осознавала, что осталась жива. Вой сирены был таким громким, что больно бил ушам. Пожарные прибыли одновременно с врачами, сумасшествие началось, как стихийное бедствие. Кто-то кричал и бесконечно звонил куда-то, другие люди бегали мимо нас, визжала какая-то женщина. Вдруг неожиданно погас свет. Погас, но потом так же неожиданно появился: кто-то боялся, что огонь может вызвать короткое замыкание, и отключил освещение, но пожарные уже потушили основной очаг возгорания. Из противоположного угла зала подземной парковки мне было видно, как полыхающий костер затух, а взятая нами в аренду машина в одночасье превратилась в большой белоснежный пенный сугроб – ее полностью залили противопожарной пеной. Про нас словно забыли, мы так и оставались там, я – лежа без сил на асфальте, Андре – рядом со мной, прижимая меня к себе, почерневший от страха, реальный, спустившийся с небес на землю.

– Кого? Кого ты видела? Нет, молчи, молчи, Птица. Тебе нельзя говорить. Эй, кто-нибудь! – взвыл Андре, и про нас, наконец, вспомнили. На смену хаосу пришел профессионализм. Мгновенно появились носилки, их подкатили прямо ко мне, поставили рядом и переложили меня на счет «три», подняв осторожно, дружно и слаженно. Кто-то попытался оттереть от меня Андре, но тот только гаркнул: «Я врач», и больше его не трогали. Он держал меня за руку и смотрел в глаза, и этого было достаточно, чтобы я не развалилась на атомы, чтобы держалась. Носилки поднялись вверх от нажатия на рычаг, и лицо Андре исчезло, я лежала и смотрела вверх, на потолок – ракурс, который показывают в фильмах каждый раз, когда кого-то катят по больничному коридору, теперь крутили для меня вживую. Пластиковые квадратики, свет ламп, белые стены. Я знала, что Андре идет рядом, но не могла его увидеть, потому что мне на лицо нацепили респираторную маску.

– Сейчас станет легче, – услышала я его голос. Кто еще станет говорить со мной по-русски в Авиньоне? Я кивнула и закашлялась. Голова кружилась, все еще тошнило, словно меня накрыло похмелье после двухнедельного запоя, но по большому счету мне было совсем не так и плохо, если сравнивать с тем, что могло случиться, приди Андре хотя бы на минуту позже. Чьи-то ловкие, не знающие сомнений руки спеленали мои ладони бинтами, воткнули в мою вену иголку, и божественное забвение капля по капле стало проникать в мою кровь, делая меня безразличной ко всему, кроме Андре.

Я проспала, наверное, несколько часов, вдыхая насыщенный кислородом воздух из маски – мои легкие было необходимо очистить от ядовитых продуктов горения, от соединения углекислого газа с гемоглобином, как мне позже объяснил Андре. Когда я очнулась, маску уже сняли, но я все равно чувствовала себя уставшей, как раб на галерах. И такой же избитой, словно меня хлестали плетью. Уставшей и избитой – но живой. Никогда не думала, что так люблю жизнь, так люблю дышать, чувствовать вкус холодного, наполняющего жизнью воздуха. Повернув голову, осмотрелась – я лежала в небольшой палате, отгороженной от остального мира прозрачными стеклянными стенами. На небольшом стуле, обтянутом темно-бордовой искусственной кожаной обивкой, как обессиленный, но преданный страж замка, дремал Андре, однако сон его был настолько нервным и чутким, что от поворота моей головы он тут же проснулся. Как только услышал!

– Эй, как ты? – спросил он, поймав мой взгляд. – Тише, не надо ничего говорить.

– Ма… мама… как она? – спросила я почти беззвучно. Андре вздохнул и прикусил губу.

– Я отложил вылет, Даша. Но самолет еще здесь, в Авиньоне.

– Ты видел ее? Видел? – спросила я, все еще надеясь на то, чему, я чувствовала, не суждено сбыться.

– Кого? Кого я должен был увидеть?

– Ее. Женщину… в никабе… Глаза… только глаза… – говорить было тяжело.

– Это женщина подожгла машину? Ты это хочешь сказать, да, Даша? Не напрягайся, тебе будет трудно дышать, – голос Андре загустел, как остывающий кисель. Он склонился и с беспокойством посмотрел на меня, словно пытаясь определить на глаз, пришла ли я в себя или все еще брежу.

– Не нашли, – выдохнула я разочарованно. Значит, моей несостоявшейся убийце удалось скрыться. Видимо, она не стала ждать окончания спектакля со мной в главной роли и убежала, как только коктейль Молотова был сервирован на мой столик. Я обессиленно откинулась на подушку и посмотрела в потолок.

– Даша, расскажи мне все, – попросил Андре. – Я ничего не понимаю, честное слово. Что за женщина?

– Женщина… в черном, – сказала я, а потом, торопясь и задыхаясь от мучавшего меня кашля, рассказала ему все.

Андре слушал меня молча, не перебивая, но по мере приближения моего рассказа к тому моменту, когда наполненная горючим пачка из-под молока влетела в окно арендованной нами машиной, его лицо потемнело, как небо перед грозой. Я знала, что была неправа, не рассказав Андре о той минутной сцене на площади, хотя, с другой стороны, что я могла сказать тогда? Что подозреваю прохожую? Что я испытываю неприятное беспокойство при виде мусульманских женщин, что само по себе может стать проблемой в Париже, где все буквально помешаны на политкорректности?

– Я же не знала… – протянула я, когда последние слова были сказаны.

– Ты и сейчас не знаешь, – покачал головой Андре, а затем вдруг встал, схватился за голову и принялся чертить комнату шагами – туда-сюда, туда-сюда. Я снова закашлялась.

– Чего я не знаю?

– Ни-че-го! – отчеканил Андре. – Мы ничего не знаем, кроме запредельно неправильного факта, что тебя пытались убить. Кто-то, предположительно женщина с черными глазами….

– Почему предположительно? – опешила я, стараясь подавить головокружение, вызванное этим хаотичным движением Андре по палате. – Это была женщина.

– Ты уверена? Сегодня ты видела только глаза. В прошлый раз ты видела лицо – частично и смутно, с террасы на четвертом этаже. Ты уверена, что разглядела лицо? Что если это была не женщина, а молодой мужчина? Возможно такое?

– Ну… наверное, – растерялась я. – Были сумерки.

– Были сумерки, – повторил он так, словно я сказала что-то предосудительное. – Были сумерки!

– Андре?

– Что? – он развернулся ко мне. – Что – Андре? Тебя хотят убить, понимаешь ты это или нет?

– А ты? – тихо спросила я, и Андре замер, словно наткнувшись на невидимую преграду. Он стоял, молча абсорбируя весь ядовитый сок этого знания, а затем повернул голову к окну.

– Тебе нужно уезжать, – произнес он пугающе спокойно. – Чем быстрее, тем лучше. Сейчас же позвоню Марко. Как хорошо, что я не отпустил самолет.

– Андре!

– Мусульманская одежда может быть простым маскарадом, как бывает, когда преступники надевают шляпы и красные шарфы. Маскировка плюс единственная примета, которую ты запомнишь и потом озвучишь полиции. Черная одежда, черные глаза. Мусульманский след, террористы. По большому счету, это вообще может быть не мусульманка.

– И не женщина.

– И не женщина, да.

– Но, если это был мужчина, то не крупный и не широкоплечий. Худенький, невысокий. И двигается по-женски. И убийство – вся эта история с коктейлем Молотова, она какая-то… странная. Так убивают только дилетанты. Шум, риск, что тебя задержат еще до того, как ты доберешься до жертвы.

– Даша, – Андре остановился и развернулся ко мне. – Давай не будем играть в детективов, мы понятия не имеем, с кем имеем дело. И все наши догадки могут оказаться ложными. Это может быть мужчина с голубыми глазами или свихнувшийся старый китаец, но это никак не объясняет того, что произошло с тобой. Почему за тобой следили? Может быть, они следили за мной? Тебя пытались убить, но зачем? Зачем все это? Кому ты мешаешь? Ты же никому ничего не сделала, ты здесь даже никого не знаешь! – Андре почти кричал, и я никак не могла вклиниться в его монолог. Тогда я взяла и вылезла из кровати, вырвала из руки прозрачную змею – шнур от капельницы. Андре застыл в немом изумлении, а затем бросился мне наперерез.

– Тебе нужно лежать, Даша. Ты куда собралась?

– Оставь, Андре, я чувствую себя нормально, – заявила я, что почти соответствовало действительности. Почти.

– Ничего подобного. Немедленно иди в кровать, – Андре схватил меня за локоть, но я вырвала руку и посмотрела на него, словно он был папуасом из дикого племени, языком которого я не владела. Попробуй объяснить что-то обезумевшему от страха мужчине.

– Андре, мне нужно увидеть маму. Неужели ты не понимаешь? Мне нужно…

– Чего? – почти прорычал он, сознательно или нет, отметая то, что я пыталась ему сказать. – Снова рисковать? Я во всем виноват, я привез тебя сюда…

– Прекрати! Ты ни в чем не виноват. Ты даже понятия не имеешь, с кем мы имеем дело.

– А ты знаешь? – нахмурился он.

– Нет! В этом-то и проблема. Но теперь я понимаю, все это – звенья одной цепи, и мы не можем больше игнорировать этот факт.

– О чем ты. Какой цепи?

– Подумай сам. Сначала пропадает Сережа, затем моя мама оказывается в коме….

– Это чисто медицинская ситуация. Твоя мама болела. Мы всё осмотрели, проверили все возможные варианты, – убеждал Андре, но я видела, что он и сам не слишком верит в то, что говорит.

– Да, мы все осмотрели, а меньше, чем через сутки после того, как мы приезжаем сюда, меня пытаются убить. Ты же должен понимать, что это не может быть простым совпадением! Андре, я не знаю, что за чертовщина здесь происходит, но я должна пойти к маме. Чего-то мы не учли, что-то просмотрели. Кто знает, что еще угрожает ей?

– Или тебе, Даша.

– Или тебе, Андре, – упрямо ответила я. Андре посмотрел на меня так, словно я была вышедшей из-под контроля силой природы – шквальным ветром или высокой океанской волной. Он замотал головой и стиснул ладонями виски. Его лицо стало бледным, несмотря на загар.

– Вы должны улететь. Срочно – обе. Вам нельзя оставаться здесь. Это единственное правильное решение, понимаешь, – продолжил он, но я помотала головой.

– Улететь и оставить тут тебя? Нет, Андре, теперь и ты должен улететь с нами. Кто знает, не идешь ли ты следующим в этом списке.

– Я тоже могу улететь, – пробормотал Андре, глядя на меня с одобрением. – Ты права. Я организую ваш вылет, а потом улечу сам. Интересно, сколько времени понадобится, чтобы сделать мне визу? Думаю, если обращусь к отцу или Марко, ее сделают быстро.

– Да! Да, Андре, мы можем улететь отсюда в Москву. Но… что, если эти люди будут преследовать нас? Кто-то все время следил за нами. Значит, и за мамой следили… – тут мне стало по-настоящему страшно. Я добежала до маминой палаты, и только сев около нее, моей спящей красавицы, услышав ее размеренное, неестественно ровное дыхание, немного успокоилась.

Даже если мое чудовищное предположение – правда, и эти люди, кто бы они ни были, преследуют нас, в Москве им будет значительно сложнее действовать. Дома и стены помогают. Вот только… вскоре выяснилось, что улететь я не могу. Мои документы – заграничный и российский паспорта, а также старательно сделанные мною их ксерокопии – всё было уничтожено. Огонь – беспощадный варвар – не добрался до меня, но сожрал мою сумку и все ее содержимое. Я оказалась прикована к французской земле, словно кто-то приколдовал меня, но я не была уверена, что такого рода колдовство можно разрушить с помощью креста и святой воды.

* * *

Я настояла на том, чтобы маму увезли в Москву без меня. И дело чуть не дошло до истерики. Всему виной страх – липкое, холодное чудовище, которое хватало меня, не давая мыслить рационально. Нам показали видеозапись с камер наблюдения – в узкой комнате охраны, в подвале больницы стояло множество экранов, и, глядя на молчаливое видео на одном из них, я заново пережила свой кошмар, по новой вскрывая еще совсем свежую рану.

– Это она? – спросил Андре, глядя на темный силуэт в длинном балахоне. Женщина в никабе, если все же допустить, что это была именно женщина, приехала в больницу на такси и высадилась на гостевой парковке почти за час до того, как мы приехали за мамой из пригорода. Она расплатилась, достала из багажника такси небольшую матерчатую сумку, а затем торопливо пересекла почти пустую разлинованную площадь перед больницей. Остановившись перед стеклянными дверями, женщина достала откуда-то из недр своего одеяния телефон, но звонить никому не стала – только сверилась с чем-то на экране. Один из самых четких, информативных кадров видео показал, что тонкие пальцы женщины украшены аккуратным маникюром – тонкая полосочка френч на каждом ноготке. Женщина, определенно.

– Ты не знаешь ее? – спросила я Андре, и он посмотрел на меня так, словно я дала ему пощечину.

– Почему ты спрашиваешь? Думаешь, если бы я знал ее, не сказал тебе? – слова прозвучали так, словно кто-то ломал в воздухе ветки сухостоя.

– Мне больше не у кого спрашивать, – пожала плечами я. – У меня плохое предчувствие.

– Прости, – Андре отвернулся, не зная, как меня успокоить. Особенно учитывая тот факт, что для спокойствия у нас обоих не было никаких причин. На следующем видео я снова оказалась внутри горящего факела. Пока я сгорала, женщина в черном спокойно покинула территорию больницы. Она не убежала, не показала лица, не проявила никакого беспокойства. На видео с другой камеры, почти в тот же самый момент, когда Андре вытаскивал меня из горящей машины, она садилась в такси. Видео запечатлело номер, полиция без труда нашла водителя такси – он работал в Авиньонской транспортной компании чуть ли не сто лет, сразу вспомнил пассажирку в мусульманской одежде, охотно рассказал все, что знал. Такси вызвали заранее – по интернету, оплатили наличными. Лица пассажирка не открывала, говорила же на чистом французском. Без сомнения, женщина. Ехала в центр города, вышла на углу неподалеку от Папского замка. Около центральных достопримечательностей всегда полно народу. Лето, туристы. Да что там, сейчас наступит сентябрь, начнется бархатный сезон, и народу станет еще больше.

К вечеру я окончательно поняла, что не оставлю маму одну, какими бы гарантиями меня не кормили местные полицейские чины. Я только смотрела на Андре обвиняющим взглядом, хотя и не могла четко объяснить, в чем именно он передо мной виноват. В конце концов, он спас мне жизнь, помог организовать мамин вылет, созвонился с Марко и, не входя в подробности того, что случилось, обрисовал ситуацию. Андре подключил своего отца, проживающего в России, чтобы обеспечить медицинскую помощь на границе, место в московской клинике. Что в это время делала я? Сидела рядом с мамой и смотрела: на нее, в окно на уставшую от жары зелень, внутрь себя в поисках ответов, которых у меня не было. Мама улетела поздно ночью, в аэропорте Авиньона ее сопровождала целая делегация, призванная обеспечить благополучие, безопасность и медицинский уход. Когда самолет взлетел и исчез в темном небе, я почувствовала безосновательное облегчение и щемящее чувство тоски и одиночества. Я словно попала в Сайлент Хилл – сюрреалистический город из известного фильма ужасов, заполненный дымом и туманом, в который есть вход, но нет выхода, и была счастлива, что хотя бы маму сумела вытащить отсюда.

– Нам пора уезжать, – прошептал Андре и взял меня за руку. – Ты совсем замерзла, это все кондиционеры, тут, в самом деле, морозильник.

– Сколько они будут лететь?

– Нам позвонят, как только самолет окажется в Москве. Твоя же Шурочка позвонит, – Андре проявлял терпение, держался из последних сил, но мне было все равно, меня охватило странное безразличие и даже покорность чему-то неизбежному. Я ожидала появление своей убийцы из-за любого угла. Да, я понимала, что вряд ли ей удастся пробраться за нами на территорию аэропорта, но ведь не вечно же мы будем здесь сидеть. Нам пора уезжать. Она, моя убийца, уже наверняка знает, что я осталась жива. Чего бы ни хотела она достичь с помощью моей смерти или смерти моей мамы, ее работа осталась незавершенной.

Мы вышли из здания аэропорта налегке – без вещей, теперь еще и без документов, я уже почти стала призраком. Все мои вещи теперь являлись вещественными доказательствами, они остались в залитой густой белой пеной машине вместе с мамиными чемоданами. Черт его знает, зачем они понадобились полиции, но так просто она не была готова расстаться с ними.

Андре молчал. Он нашел машину, ключи от которой нам передали на стойке аренды машин, по звуку, нажав на кнопку брелока. Мы не могли полететь на самолете, у меня не было паспорта. На поезде тоже – Андре отмел такую возможность, как потенциально опасную.

– А провести семь часов за рулем – это не безумие? – спросила я холодно.

– Так, по крайней мере, ты будешь у меня на глазах, – процедил Андре, с демонстративной галантностью раскрывая передо мной двери. Каждый раз, когда мне приходилось нырять на пассажирское сиденье автомобиля, мое сердце замирало от ужаса. Я боялась пристегиваться, и Андре, устав ловить мой остекленевший взгляд, отстегнул мой ремень и попросил меня защелкнуть его позади себя – чистая формальность, чтобы машина не подавала постоянный нудный сигнал. Безопасность стала означать для меня нечто совершенно другое. Я не хотела, не могла оставаться в машине одна даже на пару минут.

– Тебе что, правда, кажется, она где-то здесь?

– Это странно, да? – жалко улыбнулась я. – Мне постоянно кажется, что она едет за нами, слышит все наши разговоры. Это от отсутствия информации. Я не знаю о ней ничего, а она каким-то образом знает обо мне все. И я наделяю ее бесконечной силой и властью над собой. Ничего не могу поделать. Наверное, так рождаются мифы и легенды. Мне кажется, что это вообще была не женщина, не человек, и под ее балахоном ничего нет. Ветер.

– Ветер с маникюром? – хмыкнул Андре, продолжая гнать песочного цвета машину, что нам досталась, по ночной трассе. Скорость успокаивала.

– Ты прав, конечно, она человек, – согласилась я. – Профессионал?

– Вряд ли. О, да, я помню, ты говорила, что все это – звенья одной цепи, но не уверен, что это так. В любом случае, Марко знает, что нужно делать.

– Ты всегда, когда в жизни начинаются сложности, бежишь к старшему брату? – улыбнулась я. – Это так не вяжется с твоим образом. Мне казалось, что ты самый закрытый человек из всех, кого я только встречала. И что ты не любишь раскрывать свои проблемы перед другими.

– Это так, – коротко согласился Андре. – Но только не в том случае, когда мою невесту пытаются сжечь заживо. Тут, как ты догадалась, я готов на все, что угодно. У моего брата гораздо больше опыта, огромные связи. Он настоящий Де Моро, а я – так, сплошное семейное разочарование. Его работа – решать проблемы, он же адвокат, один из лучших в Париже. Знаешь, я удивлен, отчего он до сих пор не стал президентом Франции.

– Я помню, как он решает проблемы, – фыркнула я, хотя, странное дело, воспоминание об этом невысоком, коренастом мужчине в очках с тонкой оправой действовало на меня как успокоительное.

– Не стоит обижаться на него за то, в чем – как и всегда – виноват я. – Андре сжал руль и весь как-то подобрался – ни дать ни взять вышедший на охоту волк. Удивительно, до какой степени они с братом не похожи. Молодой ветреный Андре, в неспешных движениях которого, в обманчиво спокойных глазах тлеет опасный и даже возмутительный огонь. Марко оказался совсем другим. Он чем-то напоминал молодого Франсуа Олланда. Я заметила это, когда оказалась в квартире Марко и увидела фотографию на стене в гостиной. Франсуа Олланд и Марко стояли вместе на каком-то официальном мероприятии, где де Моро выглядел, как близкий родственник президента, племянник или даже сын. Одинаковые выражения лиц, схожие черты. Как они с Андре умудрились родиться в одной семье?

Я ходила босиком по просторному холлу роскошной квартиры Марко в центре Парижа и рассматривала фотографии с удивлением Золушки, попавшей в покои к родственникам принца. Мое желание снять обувь явно удивило Марко, который расхаживал по коврам из шелка прямо в уличных ботинках. Я поняла, что разуваться тут не принято, но было поздно, мои кроссовки уже остались на полу в прихожей, которая составляла органическую часть гостиной. Интерьер просторной квартиры, странное дело, был больше английский, чем французский. Что это, дань уважения к старому геополитическому противнику? Погоня за модой, странная для истинного француза оригинальность во вкусах? Темное дерево на стенах, тонкие резные элементы которых соединяли старинные панели в единый ансамбль. Тяжелые портьеры темно-болотного цвета, аккуратные квадратики старинного паркета, покрытого лаком. Фотографий не так уж и много, зато портретов – миллион, наверное. По портретам можно было проследить историю рода де Моро чуть ли не в десяти поколениях. По фотографиям – узнать что-то о самом хозяине этого «замка Баскервилей» в сердце Франции. К примеру, о том, что Марко близко знаком с президентом этой страны. Что они вместе – не во дворцах, не на съездах, а на самой обычной, совсем домашней барбекю-вечеринке где-то за городом. Ничего себе.

– Вы, наверное, смертельно устали, – услышала я голос за спиной. Марко даже дома ходил в темных брюках и светло-голубой рубашке, не хватало только галстука, чтобы образ оказался совершенно формальным. Он будто только что вернулся с деловой встречи и не успел переодеться. Впрочем, не исключаю, что так оно и было. Когда мы приехали в Париж, уже миновал полдень.

– Смертельно, – повторила я эхом и вздрогнула. – Наверное, именно так.

– Даша, пожалуйста! – попросил Андре и, хотя он не закончил фразы, я поняла его прекрасно. Не стоило показывать Марко, насколько мне страшно, насколько мы с Андре оба подавлены происшедшим.

– Я сожалею, что так вышло, – произнес вдруг Марко, смутившись. Я взяла у него из рук стакан с разбавленным виски и пожала плечами.

– Вы не виноваты, не вы же подожгли машину, верно? – попыталась пошутить я, но ни Марко, ни Андре не разделили моего наносного веселья. Я опустошила стакан разом, тут же попросив еще одну порцию. Держать себя в руках – это вовсе не моя сильная сторона, как выяснилось. Я знала, что мама благополучно долетела до Москвы, что рядом с ней наша Шурочка, и это в какой-то мере делало меня если не счастливой, то хотя бы спокойной – как будто под наркозом.

– Я имел в виду… я хотел бы познакомиться с невестой своего брата при других обстоятельствах, – закончил мысль Марко, и я тут же почувствовала укол совести.

– Невестой… – повторила я, пытаясь вспомнить, как это слово соотносится со мной. Марко подошел ко мне ближе, попытался поймать мой взгляд, склонил голову – стекла очков блеснули, отражая уличные блики солнца. Я почувствовала себя ужасно уставшей и грязной, словно на моих руках, на моем теле все еще были следы копоти и нагара, в клубах которых я чуть не погибла.

– Что-то происходит, в этом нет сомнений. Мы просто обязаны во всем разобраться раньше, чем пострадает кто-то еще.

– Кто-то еще? – переспросила я. – Так вы согласны, что вся эта история не начинается и не заканчивается брошенной в машину пачкой из-под молока? Что моя мама… мой бывший парень – все это как-то связано, хотя я никак не могу представить, как.

Марко замолчал и посмотрел на меня так, будто я – древние письмена на умершем языке. Затем он качнул головой.

– Возможно, вы и правы, Даша. Расскажите мне все. Не упустите ни единой детали, – попросил Марко, протягивая мне стакан с восхитительным разбавленным виски. Рассказывать мне ничего не хотелось.

* * *

Они вошли в квартиру так неожиданно, что я не успела ни сориентироваться, ни придать лицу соответствующее нейтральное выражение. Я сидела в кресле, измученная, разбитая, словно в одночасье постаревшая на двадцать лет, когда дверь в квартиру открылась и в помещение впорхнули две беззаботные летние феи, сохранившие солнечные лучи в блеске солнцезащитных очков. Со смехом продолжая щебетать о чем-то своем на мелодичном французском, они даже не сразу поняли, что в гостиной есть кто-то еще.

– Мама?! – первым пришел в себя Андре. – Одри? Какой приятный сюрприз!

В присутствии Габриэль все, кажется, тут же начинали вести себя так, словно находились в покоях королевы. Улыбки, поклоны, ничего не значащие фразы – все по этикету, которого, вот незадача, я и знать не знала. Впрочем, Одри вела себя свободно и расковано в обществе Габриэль де Моро. Красивая, загорелая, с прямой осанкой, гордыми обнаженными плечами, которые контрастировали с белоснежным платьем. Она бросила пару пакетов из толстого глянцевого картона на кушетку, подошла к Марко и чмокнула его как ни в чем не бывало в щеку. Ей было не привыкать проводить время в обществе Габриэль. Невольно подумалось, что, возможно, со временем и я стану бывать на вторых завтраках и ланчах в этом приятном обществе. Семья. Почему это слово так плохо клеится к этим роскошным женщинам, откуда это чувство, что я – пойманный на месте преступления карманный воришка, ловкости которого не хватило даже, чтобы свистнуть кошелек.

– Ого, да у вас тут fête[2]! – воскликнула Одри и склонила голову, явно обратив внимание как на мой потрепанный внешний вид, так и на недопитый стакан с виски – во втором часу пополудни. Ах, позор! Но я была только рада их искреннему недоуменному изумлению, оно означало незнание причин, заставивших меня прятаться от прямых солнечных лучей в глубоком кожаном кресле. Значит, Марко не рассказал о том, что случилось с нами, ни матери, ни Одри. Хорошо, очень хорошо. Чем меньше людей узнает, тем лучше.

– Ничего подобного, это не вечеринка, а лекарство для усталых путников. Андре и Даша проделали долгий путь, они ехали всю ночь, – сказал Марко, не добавляя никаких лишних подробностей.

– Но Андрюша! – воскликнула вдруг Габриэль, протянув тонкие пальцы в театральном жесте. – Это же опасно, разве можно проводить столько времени за рулем!

Было так неожиданно услышать прямо посреди нежного ручейка французской речи это чисто русское употребление имени Андрей – Андрюша. Габриэль произнесла его чисто, почти без акцента. Наверное, она называла его так с детства. Еще одна мелочь, только доказывающая, как мало я знаю о моем… м-м-м… женихе.

– Но я же здесь, верно? – улыбнулся Андре и подошел, чтобы поцеловать мать. Я сделала неимоверное усилие над собой, заставив свое тело подняться. Было категорически невозможно сидеть в присутствии стоящей на свои красивых, ухоженных ножках матери Андре. Стоять перед ней босой тоже было более чем странно, но что поделать: кроссовки остались у двери. К тому же даже будь они на мне, я все равно выбивалась бы на общем фоне. Для них кроссовки являются исключительно спортивной обувью.

– Да уж, это я вижу. Ты-то здесь, Андрюша, но вот, что странно! – воскликнула Габриэль. – Ты никак не представишь меня своей прелестной подруге. Это просто невежливо. Добрый день! – и Габриэль подошла ко мне, протянув свою тонкую, изящную руку. Аристократка, подумала я. Чертовы аристократы. Куда меня занесло? Андре сделал шаг в нашу сторону, а я пожала своей ледяной ладонью теплые пальцы его матери. Она посмотрела на меня удивленно, словно почувствовав через рукопожатие, насколько недобрый мой день.

– Даша, это моя мама Габриэль, – покорно пробубнил Андре, словно позабыв, что он уже однажды знакомил нас с ней в ее особняке. – Мама, это Даша. – Андре помедлил, но прибавлять к моему имени дополнительный «титул» невесты не стал. Я выдохнула с облегчением и улыбнулась, понимая, какое неизбежное количество вопросов породило бы одно это слово. Только этого мне сейчас не хватает.

– Та самая Даша? – Габриэль сняла солнцезащитные очки и посмотрела на меня такими знакомыми мне темными медовыми глазами. Лучики морщинок играли, добавляя взгляду пронзительности, Габриэль молчала, и я вдруг поняла – знает. Все она знает. Именно поэтому-то она сейчас и здесь. Может, и вправду забыла меня или не помнила ни минуты из того дня, когда мы – неожиданные и никому ненужные гости на вечеринке – бродили по ее дому. Но теперь она знала и меня, и то, кем я являюсь для ее сына. Знала – и провоцировала его на прямой ответ. Пришла сюда, чтобы посмотреть, что за глупая история, в которую влез ее красивый, непредсказуемый младший сын. Марко сказал ей? Наверное, он. Кто же еще? Никто больше не знал про наш маленький секрет. И Марко не должен был знать, это Андре не удержался, наболтал ему всяких глупостей, называя меня невестой. Разве скроет такое от любимой матери заботливый старший сын?

Я заметила, как Одри, постояв в нерешительности, сочла за лучшее исчезнуть и оставить нас с Габриэль наедине, только платье в проеме мелькнуло белым. Умно. Вот бы и мне можно было так же проскользнуть за одну из темно-коричневых дверей. Я все еще держала в свободной руке недопитый стакан, лишнее неопровержимое доказательство моей небезупречности. Я никогда, никогда не впишусь в эту семью. Мне вдруг стало интересно, каким был – и есть – отец Андре, тот русский мужчина, что решился обуздать эту полную исторического великолепия наследницу Лотарингского дома. Владимир Рубин, так, кажется, его зовут. Я смутно помнила то, что мне рассказывала моя помешанная на высшем свете мама. Да, точно, Владимир. Интересно, что в нем нашла такая женщина, как Габриэль. Впрочем, любопытство – грех, любопытство кошку сгубило. Я не заметила, как поднесла стакан к губам и отпила. Габриэль невозмутимо улыбалась.

– Налей, что ли, и мне, Марко. Что вы пьете?

– Виски с колой, – пробормотала я.

– Ого! – присвистнула Габриэль. – Ничего себе вы расшалились, детки. Я, пожалуй, выпью вина.

– Мама, вы с Одри собирались пообедать? Эти планы все еще в силе? Я бы присоединился к вам, – Марко бросился мне на помощь, хотя я его и не просила. Андре сверлил свою мать тем же медовым взглядом, полученным от нее в наследство.

– Конечно, мама, это та самая Даша. Моя невеста, мама, – бросил он, и я устало закрыла глаза, буквально на секунду, ожидая неизбежной ядерной реакции и взрыва, разрушительного и беспощадного. Но его не последовало.

– Я так и подумала. Что ж, отлично! Может быть, вы тоже присоединитесь к нам с Одри? Мы забронировали столик в Эпикуре, правда, на двоих, но, думаю, это ничего. В обед там не так уж много людей.

– Мы не голодны, – пробормотал Андре.

– Что ты говоришь, Андре! Разве в этом дело? – Габриэль хлопнула в ладоши, поправила приколотый к груди ярко-красный искусственный цветок, который так подходил к ее темным волосам, и обратилась ко мне. – Дорогая, я вовсе не хотела поставить вас в неловкое положение, но мой сынок вас так старательно прятал от всех нас, что я не могла удержаться и не спросить. Вы же понимаете меня…

– Конечно! – уныло кивнула я, старательно удерживая на губах картонную улыбку с новогодней маски лисички. – Я вас отлично понимаю. Все это, должно быть, так странно.

– Странно? – удивленно распахнула медовые глаза Габриэль. – Нет-нет, вы неправильно меня поняли. Мне это кажется замечательным! Андре еще никогда и ни к кому не относился с таким трепетом. Такое чувство, что, когда речь заходит о вас, он пытается разминировать бомбу – настолько он осторожен, – и она рассмеялась. Ее смех звучал звонкими колокольчиками, выросшими на безбрежных альпийских лугах, и мне немедленно захотелось ей понравиться – любой ценой.

– Андре очень внимателен и заботлив, – ответила я, начиная краснеть.

– О, только не в отношении своей матери. Не понимаю, Андрюша, разве я хоть раз давала тебе повод сомневаться в моей лояльности? – Габриэль повернула голову вполоборота и вдруг хитро подмигнула мне. – Ладно, я не стану тащить вас обедать, но ужин-то, ужин вы можете мне пообещать?

– Мама! – нахмурился Андре.

– Что – мама? – и Габриэль невинно склонилась, нежно улыбаясь. – Ах, мой мальчик, ты меня так порадовал. Я-то уж и не надеялась. После всех этих бурных лет… – по ее лицу пробежала еле уловимая туча, но Габриэль отвела ее, словно это был осенний лист на лобовом стекле ее кабриолета. Она «включила дворники», и через долю секунды ее глаза снова светились дружелюбием, а сама она мило улыбалась. – Значит, ужин? В восемь часов, у меня? Я сделаю твой любимый крок-месье. Брр! – Габриэль передернула плечами так, словно бы упомянутый сэндвич делался не из ветчины и хлеба, а из употребляемых в пищу китайских тараканов. – Приятно было познакомиться, Даша. Передавайте привет своей великолепной маме. – И Габриэль снова пожала мои еще больше похолодевшие пальцы.

– Я ей не сказал, – ответил на мой невысказанный вопрос Марко, когда Габриэль покинула квартиру. Одри так больше и не появилась, из чего я сделала вывод, что квартира Марко имеет не один, а два выхода. Может, она занимает не один этаж, а два или даже три? Сколько может стоить такая жизнь? Сумасшедшие деньги, должно быть. Но кто-то просто привык так жить и ходить по дому, не разуваясь и не переодевая рубашки перед обедом, чтобы ее не запачкать. Напротив, было бы очень странно увидеть Марко, этого воспитанного с колыбели аристократа, лежащим у телевизора с миской попкорна. Наверное, земной шар в тот же миг остановил бы свой ход.

Но Андре – он совсем не такой. Он предпочитает ходить по лезвию ножа и не любит одежду. Я вспомнила, как, чуть не умирая от стыда и возбуждения, оказалась с ним в кладовке отеля, в котором остановилась моя мама. Для Андре не существует границ, и невозможно понять, как ему удалось стать таким рядом с Марко, с Габриэль.

– То есть ты не поленился сказать ей, что мы собираемся пожениться, но о том, что произошло в больнице, не стал распространяться? – спросил Андре тоном, не предвещавшим ничего хорошего. Марко молчал, явно обдумывая свои слова. – А в твою ученую голову не пришла мысль, что это было не твое дело – рассказывать матери о моих решениях? Что мы сами должны были это сделать, в то время, которое сочли бы уместным. В конце концов, Марко, это же и моя мать!

– Я был настолько удивлен, не знал, как реагировать. Не каждый день ты сообщаешь мне такие новости, – немного смутился Марко. – Я не подумал.

– Ты? Не подумал? Ты продумываешь каждое свое слово. Даже в детстве, прежде чем попросить кусочек хлеба, ты просчитывал, не может ли это тебе каким-то образом навредить! – возмутился Андре. Он был как натянутая до предела тетива, с которой, того и гляди, сорвется и вонзится в кого-нибудь стрела.

– Ты преувеличиваешь, – усмехнулся Марко. – Ты всегда преувеличиваешь.

– Только не в твоем случае. Когда речь идет о тебе, я всегда преуменьшаю. Марко посмотрел на часы, затем на меня.

– Мама позвонила и спросила, почему тебя нет в клинике. Там ей сказали, что ты отменил операции на всю неделю. Она волновалась, не знала, что и думать. Ты не потрудился дать объяснения тому, что с тобой происходит, просто исчез – и все. Она даже подумала, что ты снова уехал в Кап Даг…

– Гхм, – произнес Андре. – Кап Даг? Я и забыл об этом чу́дном местечке.

– Не начинай, прошу тебя, – Марко бросил на меня полный сомнений взгляд. Я понятия не имела, о чем говорят эти двое, и чувство, что я включила сериал со сто пятой серии, не зная ни темы, ни главных героев, снова заставило меня поморщиться.

– Я ей сказал, что у тебя есть девушка, хорошая девушка. Невеста.

– Защищал мою честь, Марко? – холодно процедил Андре. – Молодец.

– Ну и что такого, что мама знает? Я уверен, что Даша ей понравилась.

– А я уверен, что никак не могу выводить Дашу в свет после того, как ее попытались спалить заживо в машине, – крикнул Андре, а после подошел ко мне и схватил меня за руку. – Пойдем, Даша. Нам пора. Зря я подумал…

– Нет, Андре. Нет. Уйти, хлопнув дверью, – это не решение всех проблем. Даше угрожает опасность, ты забыл? – спокойно сказал Марко. Его самообладанию можно было позавидовать. – Возможно, что и тебе она угрожает. Слишком много вопросов, на которые нет ответов. Насчет ужина ты, пожалуй, прав. Даше не стоит разгуливать по городу.

– Пфф! – Андре развел руки в стороны и ухмыльнулся с горечью. – Считаешь?

– Вам нужно найти для нее безопасное место. Мне не кажется хорошей идеей оставлять Дашу одну в твоей квартире, пока мы не выясним, с кем имеем дело. Все это очень важно. Ты должен меня послушать, Андре. Понимаешь?

– А разве вы не планируете отправить меня домой первым же рейсом? Как только мне дадут нужные справки? – подала голос я. Андре и Марко, не сговариваясь, повернулись ко мне и посмотрели взглядом, каким смотрят водители на бездомную собаку, безрассудно выбежавшую на большое шоссе.

– Даша, мы обо всем позаботимся, – сказал мне Андре. – Я не могу просто посадить тебя в самолет и оставить одну. Мы со всем разберемся, обещаю тебе.

– И пусть она выключит телефон, – добавил Марко, предположив, что по его цифровому следу меня легко вычислить.

– Да, ты прав. Это возможно, как я не подумал! – Андре тут же посмотрел на меня так зло, словно это я была причиной, из-за которой он не подумал, и вообще корнем всех его ошибок. – Даша, дай мне, пожалуйста, телефон.

– Пожалуй, мне нужно выпить еще, – сказала я, протягивая ему свой разнесчастный аппарат, а заодно пытаясь прикинуть, как мне не спиться до того момента, когда я все же смогу добраться домой.

* * *

И снова отель. Не могу поверить, что позволила уговорить себя на это – прятаться от всех и бояться собственной тени – до тех пор, пока все не выяснится. Или пока убийца не найдет меня здесь раньше. Я стою у входа в высокое, этажей в двадцать пять, здание из стекла и бетона – ничего и близко не напоминает о том, что я все еще в центре Парижа. Хищные когти поклонников современного дизайна содрали исторический слой с улицы, как кожу, и приклеили на оголенные нервы города доспехи робота. В двух шагах от Pullman Hotel – нежно-бежевая, украшенная колоннами по кругу площадь Каталонии, тесная улочка Шато, но тут, на Командан Рене Мушот, тебя швыряют в современность, как в ледяную воду, а с металлического моста на тебя с насмешкой смотрят уставшие за день клерки, пришедшие сюда, чтобы забрать свои авто с весьма дорогой, даже по парижским меркам, парковки.

– Ты уверен, что хочешь оставить меня здесь? Что может грозить мне у тебя дома? – спросила я спокойным, даже равнодушным тоном, не желая признаваться Андре, как не хочется мне заходить в чрево этого стеклянного монстра. Андре был возмутительно жесток в своем желании меня защитить. Он только сжал мою руку, и на его лице мелькнуло это новое для меня выражение, будто он невольно и не желая того коснулся воспоминаний о чем-то ужасном, как чья-то болезнь или смерть, в которой он был виновен. Я понятия не имела, на какую тревожную кнопку нажала, но Андре явно не собирался делиться со мной своими переживаниями. Он только нервно сглотнул, отчего скулы на лице напряглись, а весь его облик стал жестче. Бросив на меня свой выразительный, коронный взгляд, обозначающий: «не советую тебе перечить мне, дорогая», он втащил меня сквозь крутящиеся стеклянные двери, как упирающуюся корову на веревке, внутрь шумного, заполненного людьми здания.

– Добрый вечер! – встретила нас местная администраторша, источая мед соответственно нашему внешнему виду. Ее улыбка была нам ровно впору, как сшитый на заказ костюм. Женщина была в возрасте и чересчур ярко накрашена для той должности, которую занимала. Ее лицо, словно зазывная неоновая вывеска, сияла ярче электрических букв, горящих прямо за ее спиной: надпись на стене отеля гласила «Welcome».

Андре ослабил свою хватку, улыбнувшись раскрашенной администраторше-матрешке в ответ, и я услышала ставшее уже привычным для моего слуха имя мадам Немуа. Та посмотрела на меня с подозрением и скрытым сомнением. Я ее понимала: моя одежда была пыльной и несвежей. Джинсы и извечная футболка, в которой я мерзла под кондиционерами, безотчетно обнимая себя за плечи, чтобы согреться. Я не тянула даже на одноразовую мадам Немуа, а Андре снимал номер на несколько дней, оплачивал депозит, размахивая своей золотой картой. Матрешка разглядывала меня с интересом, наверняка, пытаясь угадать, какие именно «таланты» помогли мне подцепить этого породистого красавца. В моей крови еще пульсировал страх, подогретый при помощи виски с колой. Я отвернулась и принялась рассматривать картинки на стенах и на корпусах стоек. Вдали, в глубине просторного лобби мелькали черно-белые кадры на огромном, встроенном в стену экране. Это походило на экранизацию мира Брэдбери.

– Завтрак начинается в шесть утра, – услышала я. Фразу произнесли громче, чем все другие до этого. Разговор заканчивался, и мое место жительства на ближайшие дни явно было определено. Отель был похож на муравейник.

– Тут ты найдешь все необходимое, – сказал мне Андре.

– А мне кажется, что все необходимое здесь с легкостью можно потерять.

Андре нахмурился и сжал губы.

– Ты, кажется, все еще пьяна.

– Я недостаточно пьяна, – парировала я, покорно направляясь к лифту мимо большого белоснежного шара, служившим в холле ключевым элементом дизайна – абсурдный футуризм, окончательно уничтожающий связь с городом за стенами отеля. Мрамор, бетон и стекло – современные атрибуты надежности и прочности, но я никак не могла справиться с собой и все думала, что будет, если эти стекла разобьются. Титаник тоже отплывал от берега, излучая уверенность в собственной непотопляемости. А потом, видите ли, не хватило лодок.

Нет, мне не нравился отель, не нравилась его безликая роскошь, вид из огромных, пугающе чистых окон. Когда я смотрела в них, у меня появлялся страх высоты. Я вся была – страх, он стал моим основным инстинктом, путеводной нитью, критерием. Андре видел в окнах мерцающие огни Парижа, я – себя, свое летящее вниз тело. Конечно, я не сказала об этом Андре. Напротив, я приложила все силы, чтобы выглядеть спокойной, даже довольной жизнью, старательно повторяя себе, что Андре заслуживает чего-то лучшего, чем мои пьяные выходки.

– Как тебе? – спросил он, плюхаясь в морковно-красное кресло. Я продолжала стоять около окна, словно издеваясь над собой. Мне хотелось закричать, забиться куда-нибудь в дальний угол, забраться в шкаф и сидеть там, закрыв за собою створку, как это делают наивные, обреченные на смерть герои фильмов ужасов. Никогда не ходите в подвал в три часа ночи. Я смотрела на ошеломительно прекрасный вечерний город. Что, если, превратившись в кровавое пятно на асфальте, я стану призраком, застрявшим здесь навечно?

– Я… тут очень красиво, – выдавила я, и Андре рассмеялся.

– Ты ненавидишь каждую минуту, проведенную в этих стенах, верно? Ты совершенно не умеешь скрывать своих чувств.

– Это очень неудобно, верно? – моя улыбка – жалкая пародия его улыбки.

– Чего ты хочешь на ужин? – спросил Андре, перелистывая страницы красочного меню. Я сглотнула, чувствуя легкую тошноту, подступающую к горлу. Я вовсе не хотела есть. Только прилечь, выпить чего-нибудь сильнодействующего и уснуть, если, конечно, получится.

Человек во сне совершенно беспомощен, и, как только я вспомнила об этом, потеряла всякое желание спать.

– У меня болит голова, Андре. Я не хочу есть, честно. Я бы выпила чего-нибудь.

– Только не спиртного, ладно? – попросил он.

– Почему? – удивилась я, а затем – из чистого чувства противоречия – подошла к темной дверце шкафа, в котором, я знала, кроется местный мини-бар. Забавно, какой я стала – настоящий профи в вопросах обустройства гостиничных номеров в дорогих отелях. Я распахнула дверцу и бросила на Андре выразительный взгляд, но он не двинулся с места, только сжал кулаки. Я заметила это движение, и он проследил за моим взглядом, но ни один из нас не стал комментировать. Я достала маленькую бутылочку чайного цвета, содержимое которой казалось крепче остальных, свернула ей маленькую жестяную головку и жадно припала к горлышку. Андре снова улыбнулся, на этот раз какой-то усталой отеческой улыбкой.

– Ты хочешь забыться? Чтобы выскользнуть из моих цепких рук? Полагаешь, я специально удерживаю тебя в Париже? Тут прекрасная охрана, видеонаблюдение, регистрация всех, кто вошел в здание. Но ты не согласна с моими доводами и все равно хочешь сбежать отсюда, не так ли?

– Боже, столько вопросов! – хихикнула я, наклоняясь к мини-бару во второй раз. – И ни на один не нужно давать ответа, ведь это все равно ничего не изменит, верно?

– Хватит, Даша! – воскликнул Андре и попытался – ни дать ни взять школьная учительница, поймавшая учеников в туалете за курением – вырвать у меня из рук бутылочку.

– Скажи, Андре, отчего ты решил, что вправе принимать за меня все решения? – спросила я, как ни в чем не бывало, допивая вторую порцию чего-то очаровательно обжигающего мое небо. – Неужели это все из-за маленького, коротенького «да», которое я сказала? Из-за него я сижу здесь взаперти без документов, даже без телефона, и не могу позвонить в Москву чтобы, узнать о том, каково состояние моей матери? Я забыла лица своих друзей, потеряла работу, потеряла себя – где-то по дороге в Авиньон. Зачем мы здесь, Андре? Ты хочешь, чтобы я пережила эту ночь? Тогда закажи мне еще виски в номер.

– Я тебя услышал, дорогая, – Андре поднял вверх руки, как делают полицейские, когда хотят показать террористам, что не собираются применять оружие. – Ты хочешь уйти?

– Да. Хочу. Но не уйти, нет, а чего-то другого. Не знаю, чего именно, но точно не этого роскошного номера, чтобы в нем меня похоронить! В номере с прекрасной охраной! – я громко кричала и вдруг с силой стукнула кулаком по стене. Костяшки пальцев тут же отозвались болью, и я моментально почувствовала себя полнейшей дурой. Андре бросился ко мне и, взяв за плечи, развернул к себе лицом, завораживая меня своим взглядом. Я выдохнула и всхлипнула. – Почему наша жизнь не может течь без происшествий? Твоя мать, она никогда, никогда не примет такую, как я. Тебе нужна другая женщина. Такая, как эта ваша длинноногая Одри – невеста твоего безупречного брата.

– Безупречного, ого! Так вот что тебя беспокоит! – в голосе Андре я услышала радость. – Интересно, чем тебе не угодил Марко? Он-то в чем виноват?

– В том, что ходит по квартире, не разуваясь – прямо в ботинках, – ответила я, и наградой мне был взрыв хохота. Я пыталась сопротивляться, пыталась отвести взгляд в сторону, не дать губам растянуться в ответной улыбке – в общем, остаться букой до конца, но Андре не позволил мне. Он взял мое лицо в ладони и приблизил к своему. Андре смотрел на меня, не мигая, и только легкий прищур хитреца-лиса выдавал его настроение. Затем он чуть склонил голову и почти прикоснулся своими губами к моим. Я вдруг подумала, что мы не целовались ни разу с того момента, как женщина в черном перешла нам дорогу. В этом было что-то неприятное, словно она уже одержала маленькую победу: не уничтожив меня, она все же разрушила мое спокойствие, инфицировала меня страхом, заставив забыть обо всем остальном.

Я сделала последний шаг сама, нежно сжав нижнюю губу моего Андре своими губами. Мне ужасно хотелось закрыть глаза, но я не давала себе этого сделать. Осознавать все свои действия было роскошью, которую я хотела себе позволить. Мне нужно было, чтобы это чувство заполнило пустоту, вытеснило боль от ожогов на моих руках. Ощутив темные жесткие волосы под своими ладонями, я вгляделась в упрямые, напряженные скулы, темные медовые глаза. Боль и слезы, появляющиеся в них, никогда не выходили наружу.

Андре – ящик Пандоры, и кто его знает, что еще таится внутри.

– Я так боюсь тебя потерять, – прошептал он, не отводя губ. Его шепот становился прикосновением, слова превращались в ощущения. Что-то вспыхнуло между нами, как случалось всегда, стоило нам только прикоснуться друг к другу. В такие моменты будто поджигали бикфордов шнур, и все дальнейшее становилось лишь вопросом времени.

– Я так боюсь потеряться здесь, – я продолжала целовать его упрямые губы.

– Я не уверен, что тебе нужно уезжать. Это опасно, – бросил он, и его слова прозвучали как обвинение.

– А оставаться не опасно? – грустно ухмыльнулась я. Руки Андре нежно скользили по моей спине, но его глаза спрашивали: «Ты нужна мне, почему тебе так сложно меня понять?». Вместо ответа я прикоснулась кончиками пальцев к впадинке на его шее – ворот футболки-поло был расстегнут. Мне хотелось поцеловать его туда, но Андре остановил меня, отвел мою руку в сторону.

– Давай поиграем в игру, – заговорил он. В его голосе плескалось обещание. – Ты когда-нибудь читала книгу «Девять с половиной недель»? Я не хочу, чтобы ты шевелилась. Ты должна быть очень смирной, совершенно неподвижной. Я буду делать все за тебя. Я давно уже этого хотел.

– Игра? А я игрушка? – уточнила я, стараясь говорить ровно, преодолевая сбившееся от волнения дыхание. Чувство – точь-в-точь как когда сидишь в громыхающей тележке «американской горки», и вдруг она трогается с места. Ты знаешь, что остановить падение уже нельзя, но это тебе и не нужно. Между взлетом и падением такая маленькая, в сущности, разница.

– Ш-ш-ш. Игрушки не разговаривают, – Андре покачал головой, уже разочарованный моим поведением. Сердце стучало, как сумасшедшее. Андре отпустил мои руки и отошел на несколько шагов, осмотрев меня так, словно был художником перед необработанным мрамором, вознамерившимся отсечь все лишнее. Я ничего не могла поделать, губы мои приоткрылись, и я глубоко вдохнула, пытаясь успокоить сердцебиение. Андре пригрозил мне пальцем.

– Не советую нарушать правила игры, – строго сказал он. – Последствия могут не понравиться.

И он вышел из нашего сьюта, оставив меня одну.

* * *

Я так и стояла в одиночестве, пропитываясь обещанием новой игры, уже находясь в ней, как маленькая красная фишка, установленная на клеточку «Старт», в ожидании того момента, когда всесильная рука Игрока бросит кубик. От моей неподвижности все менялось. Цвета стали ярче, вечерний воздух загустел, как домашняя самодельная карамель. Теперь я различала каждый звук – кто-то хлопнул дверью, покидая номер, кто-то прошел по длинному коридору отеля. Шаги негромкие, приглушенные, потому что на полах расстелены ковровые дорожки. Сейчас этот кто-то выйдет в холл, вызовет лифт и будет ждать его в тесном пространстве, заполненном искусственном светом, фальшивыми картинами и потрепанным справочником «Желтые Страницы», брошенным около проводного телефонного аппарата. Я хорошо запомнила, потому как сама листала его, скучая в ожидании Андре, который задержался, разговаривая с Марко по телефону. Телефон у лифта – странная вещь. Я спросила Андре, зачем он тут, и он ответил, что это на случай, если что-то случится и человек застрянет в этом маленьком холле на двадцать пятом этаже. В этом аспекте высокоэтажные отели тоже напоминали Титаник, их коридоры, таблички с номерами этажей, повороты с входом только для персонала и скрытые от посторонних взглядов черные лестницы.

Тишина тоже была громкой и многообещающей, я услышала, что телевизор, включившийся автоматически, когда мы только вошли в номер, еще работает: если напрячь слух, можно было уловить тихую французскую речь. Реклама. Я могла поспорить, что на экране счастливая французская семья гуляет по какому-нибудь живописному парку, но увидеть экран не могла. Нет, если выполнять приказ моего переменчивого господина, если не шевелиться. Телевизор развернут экраном к кровати, его стойка устроена так, что одного движения хватит, чтобы развернуть телевизор ко мне, к небольшому дивану, мини-кухне и коридору, где я замерла, прижавшись спиной к зеркалу. Но я стою, не шевелясь, наслаждаясь покорностью. Бежевые цвета на стенах номера успели поблекнуть, в ожидании Андре я уже рассмотрела все стены в деталях. Над постелью – широкой, аккуратно застеленной белым – картина, под которой есть небольшая, почти незаметная трещина. В целом номер был неприлично роскошным, с шелковыми покрывалами, с искрящейся в косом свете города бутылкой газированной воды, с цветами и хрустальными бокалами для вина.

Я приглядываюсь. Я должна стоять неподвижно, и мне скучно, совершенно нечем заняться.

– Ага! – воскликнул Андре, вернувшись. Это короткое «ага» – все, что мне досталось. Андре прошел мимо, словно меня и не было в номере. Он был растрепан, как нахохлившийся, попавший под дождь воробей. Я выдохнула с облегчением: какая-то часть меня, та, что переполнена страхом, шептала все время, пока Андре не было, что он не вернется. Я чувствовала себя его куклой, добровольной игрушкой, и эта роль нравилась мне сейчас куда больше, чем роль перепуганной до смерти жертвы. Я следила за Андре взглядом, в то время как он отлично играл свою роль. Прошел на кухню, достал из пакета еду и – о, да! – бутылку. Красное сухое, вода забвения, французское вино. Я и вправду скоро сопьюсь. Но не сегодня же мне брать себя в руки! Андре развернул телевизор и включил новости. Он снял свои мягкие замшевые лоферы – запомнил, гад, мою фразу про хождение по дому в обуви – плюхнулся в морковного цвета кресло, забросил босые ноги на пуф и откинулся назад. Затем, вспомнив о чем-то, встал и прошел на кухню. Как оказалось, он открывал дверцы и ящики в поисках открывалки. Андре открыл бутылку красного вина одним умелым, отработанным движением. В принципе, с хорошим штопором это любому по плечу, но Андре сделал это с каким-то залихватским шармом, как бармен в дорогом ресторане, который жонглирует миллионом мелочей и не забывает при этом развлекать подвыпивших гостей беседой.

Смотреть на него – наслаждение.

Андре похож на молодого спортсмена. Он относится к той породе людей, что знают о своей красоте, но принимают ее, как должное и предпочитают не пользоваться ею дома, в нерабочее время. Погрузившись в игру, он вдруг расслабился, успокоился и внутренне, и внешне, снова превратившись в азартного и умелого игрока, садиться за стол с которым опасно – ведь у него невозможно выиграть, у него все карты крапленые. Андре потянулся и подцепил пальцами со столика у окна бокал – один, как заметила я с разочарованием.

Не шевелюсь, делаю вид, что меня тут нет.

Андре налил бокал почти до краев, а затем подошел к окну и неторопливо отпил до половины, рассматривая потемневший, украшенный цветными огоньками, как новогодней гирляндой, город. Потом он подошел ко мне – резко, неожиданно – и поднес бокал к моим губам.

– Пей, – сказал он коротко, и холодный хрусталь неприятно стукнул по моим зубам. Я раскрыла рот, боясь, что сейчас вино прольется мне на грудь. Два жадных глотка – словно я умирала от жажды – и бокал опустел. Вино было великолепным, и я с трудом подавила соблазн попросить еще. Что-то подсказывало мне, что у меня больше шансов получить следующую порцию, если не просить ни о чем. Андре оставил бокал, а затем взялся двумя руками за мою футболку. Еще миг – и он разорвал ее на моей груди. Две половинки футболки остались болтаться, едва закрывая оголившиеся груди. Моя нелюбовь к бюстгальтерам упростила Андре работу. Он подцепил разорванную футболку на плечах и стянул ее назад, как снимают кофту. Я осталась в одних только джинсах, но ненадолго. Андре сбегал на кухню и вернулся с огромными кухонными ножницами, которые заставили меня вздрогнуть и похолодеть от ужаса. Должно быть, паника отразилась и на моем лице, потому что, уже с ножницами в руках, Андре вопросительно посмотрел на меня – в глубине его глаз горел огонь, через который прыгали бесы. Я знала, стоит мне сказать слово, и все будет испорчено. Я облизнула губы и отвела взгляд. Андре принялся старательно и методично разрезать мои джинсы с боков – от линии талии до самых щиколоток. Не шевелиться, когда холодные ножницы касались теплой кожи, было невероятно трудно, и взгляд мой скакал по комнате, ища, за что бы зацепиться. Я попыталась сконцентрироваться на мелькающих кадрах новостей на телевизионном экране – стало немного легче. Я старательно вслушивалась в ничего не значащие для меня имена, данные и цифры, стараясь не думать о том, что происходит. «Франсуа Олланд планирует встретиться с профсоюзом полиции, обсудить протесты». Отлично! «Суд отверг требования жителей Кале остановить постройку лагеря беженцев». Кто бы сомневался. «Дик Вайтер, скандально известный британский журналист, уже больше года скрывающийся от спецслужб почти всего мира из-за политических разоблачений, опубликованных им год назад, снова обратился к миру из своего убежища в Аргентине». Как же популярны сегодня разоблачения! Дик Вайтер, чем-то похожий на Сноудена, – такой же интеллигентный, худой, остроносый, в очках с тонкой оправой – говорил о тотальной слежке и праве людей на частную жизнь. По мне все это скука смертная. Прятаться в Аргентине, чтобы открывать миру глаза… На что? Мир хочет оставаться таким, как есть – с закрытыми глазами, с руками, перетянутыми шелковой лентой. Впрочем, все это вполне может быть провокацией или простой попыткой заработать мировую славу. В конце концов, лица этих людей теперь знает весь мир. Разве этого мало?

– Эй, ты что, всерьез хочешь заставить меня поверить, что эти новости тебе интересны? – усмехнулся Андре и выключил звук. Когда он закончил свой в высшей степени непростой труд, немного отошел, чтобы полюбоваться своей работой.

Джинсы слетели в один миг, он так рванул ткань, что я чуть не упала. Чтобы удержаться, мне пришлось схватиться рукой за деревянный край большого, в пол, зеркала.

– Нет! – процедил Андре. – Не нужно держаться, – и он с усилием отцепил мои пальцы от дерева, а затем, помедлив, ударил по ним с замаха. Я охнула от неожиданности, а Андре вдруг просунул руку мне в трусики и пребольно ухватился пальцами, просверлив меня злым взглядом. – Я же сказал, не шевелись. Если упадешь – падай, я поймаю. Поняла? Не отвечай.

Я молчала, меня полностью поглотило это ощущение от его руки между моих ног – она словно жила отдельной от Андре жизнью, свободно ощупывая мою промежность, разгуливая пальцами по моим изгибам и складкам, заигрывая со мной, разжигая костер, в то время как его лицо оставалось суровым и непреклонным. Он сверлил меня взглядом, будто надеясь на то, что я проявлю слабость или несдержанность. Я стояла и молча смотрела на него, позволяя его руке проникнуть так глубоко, как ей заблагорассудится. Последнее движение – я почувствовала, как нежно проводит Андре большим пальцем по моему клитору, но после он вынул руку и аккуратно провел пальцами между нашими лицами. Острый женский запах, мой запах застал меня врасплох. Я шумно втянула его ноздрями, получив от Андре одобрительный кивок. Он прикоснулся пальцами к моим губам, велев мне тем самым сохранять тишину.

Затем Андре ушел, и я услышала нежный шелест воды. Стоять в коридоре напротив большого окна было холодно и некомфортно, но в этом было и своеобразное очарование. Я делала это для него.

Андре вернулся, прошел на кухню, оторвал от связки гроздь винограда. Большие темно-фиолетовые ягоды были сладкими и сочными. Он вкладывал их мне в рот, затем ждал, пока я выплюну маленькие косточки ему в ладонь. Он говорил – ешь, и я ела. Говорил – плюй, и я плевала. Поил меня вином, и я пила его. В один момент он сознательно пролил вино мне на грудь и аккуратно слизал, проведя языком по округлостям моих грудей, по соскам, которые он прищемил губами так крепко, что стало почти больно – чувство было сладким, как и виноград. Затем, не говоря ни слова, Андре, срезал с меня трусики, отбросил их в сторону и поднял меня на руки, чтобы отнести в ванную. Там для меня уже была набрана вода.

– Рот! – командовал он, и я раскрывала рот, чтобы Андре мог вычистить мне зубы. Старательными, аккуратными движениями он намылил мне волосы и так же методично смыл все остатки шампуня, ловко орудуя душем. Он весь вымок – вся его рубашка-поло, его светлые брюки – и я изнывала от желания снять с него одежду, наброситься на него, прикоснуться к его груди, забраться к нему в штаны. Сдерживаться после такого пира было почти невозможно, и я уже подумывала о том, чтобы нарушить его запрет. Перспектива быть наказанной вовсе не казалась мне такой уж ужасной, а при мысли о том, что Андре, возможно, выпорет меня своим ремнем, я загоралась и терялась в острых, восхитительных приступах возбуждения, охватывавших все мои мышцы между ног и внизу живота. Но Андре почти не смотрел на меня – умелый и последовательный кукловод. Он поставил меня в ванной на четвереньки и долго, с наслаждением развлекался тем, что делал вид, будто моет мои интимные места. Я должна была стоять покорно и неподвижно, в то время как его пальцы разжигали огонь, «раздували меха». Тугое удовольствие отключило последние остатки моего распаленного чистой, густой похотью сознания. Я стонала, наплевав на возмущения Андре. Я желала всего того, чем он меня пугал.

– Ш-ш-ш. Тише, тише. Я просто хочу, чтобы ты была чистой везде. Ну что же ты стонешь. Тебе что, больно? – он смеялся, проводил ладонью по животу, прикасался к груди, проводил пальцами по позвоночнику, по ягодицам, по анальному отверстию, надавливал на него, дразня и пугая. Затем он усадил меня на краешек ванной, завернув в полотенце, и старательно вытер, стараясь не пропустить ни единой капли. Затем так же неожиданно он вдруг освободил из брюк свой напряженный, твердый член и быстро, сильно и глубоко вставил его мне в рот так, что я чуть не задохнулась. Он засаживал его так же старательно и методично, как до этого кормил виноградом. Я старалась расслабиться, боялась упасть в ванну, хотя Андре держал меня за голову и руководил каждым моим действием, каждым моим вдохом и выдохом. Все, что могла сделать я, это подставить ему свой рот так, чтобы его великолепный прибор не встретил никакого сопротивления. Я обхватывала его губами, старалась сжать посильнее, зная, что и чувственные ощущения будут полнее и ярче. Полотенце упало на пол, моя голова оказалась запрокинутой назад под этим бешеным, жестоким напором: с каждым ударом Андре пытался вбить свой член все глубже и глубже мне в глотку. Я задыхалась и давилась собственной слюной, когда все закончилось так же внезапно, как и началось. Андре вынул свой член из моего рта резко, раньше, чем я смогла вздохнуть, а затем вдруг наклонился ко мне, встал на колени, и его губы впились в мои. Он целовался так же яростно, как только что вбивал в меня свой член. Андре сиял – восторженный искатель острых ощущений, он взял меня за подбородок и заглянул мне в глаза.

– Ты пахнешь мной. Отлично, очень хорошо. Я говорил тебе, что ты относишься к тому редкому типу женщин, которых хочется очень жестко трахать и нежно беречь – в один и тот же момент? Я почувствовал это в первый же день, когда ты так беспечно грубила своей матери в моем кабинете. Я уже тогда хотел проделать все это с тобой. Вставай, – коротко бросил он, и я встала. Ноги почти не слушались, клитор пульсировал, желая своего, как требующий свободы конь в стойле. Андре выволок меня из ванны, забросив на плечо. Лежать так было неудобно, но его рука на моей заднице – первобытный акт обладания женщиной – была достаточной компенсацией за неудобство.

Затем Андре поставил меня перед собой, он смотрел на меня и смеялся. Я была – растрепа, растеряша, голое недоразумение, с трудом держащееся на ногах. Андре развернул меня лицом к большому зеркалу и сказал: «Смотри». Я подняла взгляд и увидела до странности возбуждающую картину. Андре заставил меня ухватиться за боковины зеркала, а сам зашел сзади и рывком раздвинул мне ноги. Он запустил руки мне под плечи и грубо сжал мои груди, зажав темные, напряженные соски между больших и указательных пальцев.

– Красивая грудь, да? Я вот так сведу их вместе и буду трахать тебя между них. Чуть позже, чуть позже. Хочешь еще вина? Ах да, я же запретил тебе говорить. Моя послушная девочка, ты заслужила награду. Но вместо этого я лучше засуну в тебя мой член, – он шептал, а руки уже раздвигали мои ягодицы – напряженная плоть отзывалась новыми волнами болезненного ожидания. Андре ворвался в меня так глубоко, как только смог, и грудной, низкий, животный звук невольно вырвался из его груди. Он обхватил меня за талию, вцепился в мои бедра с силой, оставляя следы своей беспощадной хваткой. Он впился зубами в мое плечо, и я, не выдержав, закричала. Мне нравилась эта гонка и музыка, которую Андре включил на своем планшете. Иногда, удерживая меня обеими руками, он неожиданно останавливался, застывая глубоко внутри, чтобы насладиться состоянием нашего соединения, а затем возобновлял атаку с новой силой.

Эта безумная пляска продолжалась всю ночь, почти до утра, и я сбилась со счета, пытаясь вспомнить, сколько раз я кончала под руками Андре, на члене Андре, извиваясь под нежным, но безжалостным языком Андре. В какой-то момент он решил связать меня – мы позвонили на ресепшен и попросили найти для нас прочные веревки – штуки четыре, а лучше шесть. Это было настоящим позором, и я краснела при одной только мысли о том, что подумает о нас Матрешка, но Андре велел мне подойти и открыть дверь, когда, в третьем часу ночи, она принесла нам заказанное в номер. Она передала мне их с непроницаемым лицом, но в глазах плескалось это предсказуемое: «Я так и знала!». Андре же только смеялся над моим стыдом и наслаждался моей покорностью. Я тоже – о, да, я наслаждалась! – его властью надо мной и его безграничным желанием повелевать, его животной привязанностью к моему ослабевшему, обессиленному телу. Только так я чувствовала себя свободной – еле держащаяся на плаву, ошалевшая от усталости, со связанными руками, с раскрытым ртом и с бесстыдно расставленными в стороны ногами, напряженной плотью. Сокровенный вход был растерзан целой ночью разнузданной любви без ограничений и глупых стоп-слов. Андре был творцом этой любви, и как творцу ему можно было все. После такой любви жизнь начинается заново, а все прошлые ошибки и страхи остаются за невидимой чертой. Я уснула раньше, чем Андре развязал мне руки, и спала до самого полудня, как младенец.

* * *

– Ты не должна покидать отель, понимаешь меня? Я вернусь сразу после встречи, это необходимо. Ты слышишь меня? Даша, я к тебе обращаюсь! – слова долетали до меня, но я слышала только звук голоса, ритм, отчетливо проступающий через возмущенное негодование Андре.

Он стоял посреди номера в деловом костюме и походил на Джеймса Бонда, вынырнувшего из бурных вод ночной вечеринки и теперь отправляющегося в поход за секретами всего мира. Все-таки я редко вижу его в пиджаках и начищенной до зеркального блеска темной обуви.

Устроившись в ярком кресле напротив большого окна, я забралась в него прямо с ногами. Я набросила на плечи белый махровый халат, но не стала завязывать его спереди – это был мой вариант ведьмочки Геллы. На мою обнаженную грудь падали солнечные лучи – конечно, это отвлекало Андре от серьезных мыслей. Он старался держать себя в руках, но я видела – из-под почти опущенных ресниц я следила за движениями Андре, за неуловимыми изменениями в выражении его лица, – что его взгляд постоянно задерживается на ярко-фиолетовом синяке над моей грудью. Его работа, не допускающий двойных трактовок засос. Андре явно испытывал смесь удовольствия и чувства вины. Я не спешила скрывать от него следы его ночной жестокости и улыбалась.

– Мы оба были восхитительно разбиты и испытывали тот тип утреннего похмелья, который напоминает о прекрасной беспутной ночи.

– Конечно, слышу, – ответила я наконец. – Даже если бы я и хотела выйти из отеля, мне просто не в чем это сделать. Все мои вещи в полиции, а те, что остались на мне, ты просто изрезал. Гхм, если подумать, ты наверняка сделал это специально, чтобы засадить меня тут навечно.

– Не превращай все в шутку, пожалуйста, – сухо бросил он. Прямо не молодой мужчина, а сухощавый учитель математики, уставший от детского гомона. Сейчас поставит мне двойку. Задерет юбку, отшлепает по заднице и поставит на колени. Впрочем, на коленях я уже стояла.

– Какие уж тут шутки. А ты не мог бы взять меня с собой на эту встречу? – попросила я, стараясь сохранять нейтральный тон, так как ни за какие коврижки не хотела, чтобы Андре понял, насколько я боюсь оставаться одна. Даже в охраняемом отеле. В ответ же, что было ожидаемо, Андре забросал меня доводами. Конечно! Я не должна ни о чем волноваться, на улице куда опаснее, там я только буду создавать ему дополнительные сложности, и потому должна перестать вести себя как ребенок. Неожиданно в дверь номера постучали, и мы оба, не сговариваясь, дернулись и побледнели – нормальная реакция людей, одного из которых пытались убить, разве нет? Неожиданный стук – всегда плохой знак, а в тот день буквально все казалось мне дурным предзнаменованием. Я не ожидала ничего хорошего, но стучал всего лишь официант, который доставил в наше поднебесье завтрак на серебряной колесной тележке. Андре, кажется, обрадовался возможности сосредоточить свою энергию и усилия на чем-то другом, и тут же принялся кормить меня с рук, старательно подсчитывая каждый съеденный мною кусок. Отчасти это действо напоминало нашу вчерашнюю игру. Я так же сидела – пассивный свидетель, реквизит для спектакля, в котором Андре исполнял главную роль. Руки мои спокойно лежали на подлокотниках морковного кресла, ноги были разведены в стороны. Мне отдавались команды – открыть рот, закрыть рот, допить весь апельсиновый сок, и чтобы никаких разговоров. Эта безответственность расслабляла, словно я находилась на сеансе массажа.

– Ты сыта? Скажи мне, что ты хочешь на обед? Я оставлю заказ, и тебе доставят его прямо в номер.

– Ты полагаешь, что мне нельзя доверить даже такое пустяшное задание, как заказ обеда в номер? – фыркнула я, потягиваясь.

– Я предпочитаю, чтобы ты не…

– Не занималась ничем, просто стояла посреди комнаты, поставленная на паузу. А ты доверишь мне пульт от телевизора? А душ я могу сама принять? Или ты полагаешь, что это слишком серьезная интеллектуальная нагрузка для меня. В таком случае я настаиваю, чтобы ты начал читать мне на ночь. Я вообще-то люблю читать, но ты же не дашь мне заниматься этим самостоятельно. В таком случае, принеси мне что-нибудь новенькое, на твой выбор. Можешь даже принести детектив, хоть я и не очень их жалую. Низкий жанр, сам понимаешь. Да что уж там! Моя собственная жизнь тоже превратилась в какой-то чертов детектив! – я не заметила, как повысила голос. Андре смотрел на меня озадаченно, пытаясь придумать, как остановить мою начинавшуюся истерику. Наивный! Разве можно остановить женщину, которая решила закатить сцену.

– Тут, наверное, есть библиотека, – неуверенно произнес он, а я замотала покрепче вокруг своего тела махровый халат.

– Иди, Андре. Иди. Я найду, чем заняться.

– Я должен. Я скоро…

– Да, да, да. Бла-бла-бла! – передразнила его я и огляделась по сторонам – роскошный номер превратился в поле долгой изнуряющей битвы, со всеми этими перевернутыми стульями, разбросанными по полу вещами, покрывалами, одеялами, с пустой грязной посудой на тележке. – Слушай, а расскажи мне, о чем это говорил твой братец, вспомнив твое темное прошлое?

– Что? – Андре не сразу понял, о чем я говорю. Не знаю уж, почему мне запомнилась эта фраза. Наверное, услышав ее, я еще раз осознала, как, в сущности, мало знаю о своем женихе.

– Все решили, что ты уехал куда-то… как же это… ты еще сказал, что это чудесное местечко, а твой брат скорчил такую гримасу, будто червяка проглотил. Я не помню, как называется место. Это город? Бордель? – я могла поклясться, что мне удалось взбесить Андре. Наконец-то! Я не желала оставаться в номере одна, но ничего не могла поделать с этим. Пусть хотя бы побесится. Но Андре, словно разгадав мой план, вдруг подавил все эмоции, словно опустил жалюзи на окна. Он стал спокоен и весел, улыбнулся мне самой любезной из своих улыбок.

– Если будешь себя хорошо вести, я тебя сам туда лично свожу, в это место. Когда все это кончится, конечно. Тебе понравится там, обещаю!

Теперь уже бесилась я.

– Ты всех девушек водишь туда? – полюбопытствовала я.

– Только очень плохих, – заверил меня Андре ледяным голосом. – Интересно, что ты вспомнила об этом. Я бы еще поболтал с тобой, дорогая, но мне нужно заниматься делами. Искать поджигателя.

– Поджигательницу! – уточнила я многозначительно, и вдруг меня осенило. – Послушай, Андре, а ведь я знаю, кто была та женщина!

– Что ты знаешь? – Андре опустился на край стола. Эта фраза потрясла его. А я только поражалась, что это не пришло мне в голову раньше. Как странно! Да, по-настоящему странно. Меня сбила с толку эта паранджа. Вернее, никаб.

– Это может быть брошенная тобой любовница, – отчеканила я, с интересом разглядывая всю гамму эмоций на лице Андре – от возмущения до легкого, плохо скрываемого смущения. Мне вдруг стало холодно, я захотела домой. – У тебя же были любовницы до меня, это очевидно. Возможно, кто-то был даже параллельно со мной.

– Нет, Даша, так не пойдет. Ты так напридумываешь неизвестно что.

– Только не говори, что встретил меня девственником, – я расхохоталась куда громче, чем это было уместно. Мне снова захотелось чего-нибудь выпить. Основной целью моей жизни в Париже в эти дни было забыться, уползти в химическое беспамятство, отключиться от реальности в абсурдной надежде, что все изменится по возвращении. Так недолго и до беды. Впрочем, эту черту мы уже давно миновали.

– Я такого никогда не говорил. И все же… у меня никого не было, когда я встретил тебя. Чего не сказать о тебе, дорогая, – бросил он как пощечину.

– Тут ты прав. Я женщина с историей. Бессовестная, наверное. Встречалась с тобой, при живом-то парне! – я взмахнула рукой и отвернулась к окну. – Я думала, это сойдет мне с рук, честно. Один раз, всего один раз я сошла с ума. Каждый может, разве нет? Но не каждого за это пытаются заживо спалить! То, что у тебя, Андре, темное прошлое, я приняла как данность. Но сейчас меня не покидает ощущение темного настоящего.

Андре в три шага пересек номер, отбросив в сторону мешавшее ему кресло, развернул меня к себе и посмотрел прямо в глаза. Так, наверное, смотрели инквизиторы на своих жертв. – Считаешь, что корень всех зол во мне?

– Во всяком случае, я думаю, что, не стоит исключать такой вероятности, – произнесла я тихо. – Что, если следили не за мной?

Я сама не подозревала, насколько окажусь права в этой своей случайной догадке, высказанной больше, чтобы досадить моему любовнику за то, что он оставлял меня в одиночестве. В ответ Андре сильно сжал мои плечи, а затем резко выпустил меня и ушел, хлопнув дверью. После его ухода по комнате пронесся легкий ветерок, и я поежилась, снова цепляя краем ауры это иррациональное чувство надвигающейся катастрофы. Однако катастрофа уже зародилась как торнадо или ураган.

Оставшись в одиночестве, я зависла, будто программа, в окне которой в скобочках значится «Не отвечает». Мысли зарождались и умирали на полпути к воплощению, я не хотела пить, не хотела есть, не хотела смотреть телевизор, но также ленилась подойти и выключить поставленную на беззвучный режим программу новостей. Взгляд невольно перескакивал с объекта на объект. Телевидение производит отупляющий эффект, его зритель теряет волю, перемещая внимание в соответствии с замыслом оператора: разглядывает крупные планы, переходит на общие – в том порядке, в котором эти сцены появляются перед ним. В конце концов, меня взбесило то, что я в самых детализированных подробностях рассматриваю какую-то аварию на загородном шоссе в Бельгии. Я отвернулась и посмотрела в окно. Передо мной стояла задача, как потратить целый день, не занимаясь ничем. Я устала от этого уже через час. Даже сон уплывал из рук, хоть я и устала, как тысяча чертей. Видимо, когда спать надо, это уже не так необходимо.

Я полистала журналы, в основном по дизайну, оставленные в номере явно для рекламных целей. Завсегдатаи таких отелей вполне могут натолкнуться на какой-нибудь особенный способ устроить быт, например, на систему сверхнового «умного дома», и тут же загореться отличной возможностью слить в унитаз (возможно, даже, в прямом смысле этого слова) бешенные деньги. На меня же эти рекламные страницы идеальной жизни навевали тоску.

Я позвонила в Москву. К моему удовольствию, гостиничные телефоны вполне позволяли воспользоваться услугами международной связи. Я была уверена, что стоило это как пароход, но мне было глубоко наплевать. Андре не оставил мне сотового телефона. Он, если уж на то пошло, не оставил мне ничего, кроме халата и гостевой карты отеля. Досадная оплошность. После того, как я обнаружила, что гостевая карта так же является и кредитной, во всяком случае в отеле, мой день сразу задался.

– Шура! – кричала я, наматывая на палец крученый телефонный шнур. Я сто лет уже не звонила по приборам, к которым были приделаны шнуры. Устаревшая техника шипела и плевалась звуками прямо в ухо, но я не жаловалась. – Меня слышно? Как вы там? Как у вас дела? Как мама?

– Маму сегодня будут обследовать, Даша. Слышишь? Будут делать комплексное МРТ. Тут отличные доктора, Дашенька, в этом центре. Я и не знала, что у нас в Москве есть такие клиники. Ты уверена, что все это покроется страховкой? Честно говоря, я не понимаю, как это работает, но у твоей мамы отдельная палата, и все кругом такие, знаешь… отзывчивые. Как в Советском Союзе. Все же и у нас есть медицина, да? – гордо воскликнула Шура, и интонации знакомого голоса вдруг заставили меня расплакаться. Я не смогла ответить на ее вопрос: «Когда ты приедешь?», и тем самым только еще больше напугала ее.

– Я просто очень соскучилась и переживаю. Я… мне должны сделать документы со дня на день, – соврала я, и Шура, конечно, поверила. Еще бы, как можно было предположить, что я сижу в фешенебельном французском отеле, в местном махровом халате, утратившая всякий контроль над своей жизнью. Французский плен – я решила, что пора покончить с ним. Проговорив с Шурочкой чуть ли не целый час, я заказала в номер бутылку вина – одиночество стало особенно острым, когда меня снова окружила тишина. Вакуум требовал немедленных действий. Бутылка вина – это был мой «ответ Чемберлену».

* * *

Я ждала Андре с минуты на минуту, но он все не приходил. Бутылка красного уже закончилась, и бежевые стены номера стали давить, словно пресс, под которым я чувствовала себя алюминиевой банкой, брошенной в переработку. Я хотела было набрать номер Андре, но память сыграла злую шутку. Уже сидя на кровати с проводом и трубкой в руках, я поняла, что не помню номера. Я помню, как вбивала цифры в мой старый телефон. Помню, как боялась, что мама увидит и спросит, почему у меня куча принятых и непринятых звонков от Мистера Х или от Доктора Клиника – рабочий номер Андре. Мама заподозрила бы, что я обсуждаю вопросы ее здоровья, пластическую операцию, к примеру, или ее анализы. Ей бы и в голову не пришло, что Андре позвонил мне, чтобы попросить, точнее приказать, снять белье.

Я не могла связаться с Андре, но могла позвонить на ресепшен, потратив перед этим несколько минут, чтобы подготовиться к очередной встрече с Матрешкой. После нашей ночной эскапады видеть ее было последнее, чего мне хотелось. Однако я позвонила. Сразу же после первого гудка мне ответили – голос был мужской, и меня это вдохновило. Я собралась с мыслями и спросила, где и как я могу раздобыть себе каких-нибудь вещей. Эта фраза удивила мужчину сверх меры.

– Вещи? Какого плана вещи вам нужны? – уточнил он, старательно маскируя удивление в голосе. Он, видимо, надеялся, что проблема заключается в моем незнании всех тонкостей французского языка.

– Вещи, которые можно было бы надеть. И которые можно было бы записать на счет номера, – уточнила я невозмутимо, после чего пауза продлилась куда дольше. Мужчина абсорбировал информацию с трудом, но желание клиента – закон. Я победила: клерк подумал и сообщил мне самым любезным тоном, что в гостинице работают сувенирные лавки, в которых можно приобрести и вещи. Однако оплатить их гостевой картой не представляется возможным, магазины принимают наличные, кредитные и дебетовые карты, а также дорожные чеки American Express.

– Ага, – невозмутимо отметила я, допивая последние остатки вина из бокала. – А если я таковые вещи-сувениры закажу в номер?

– Теоретически… – пробормотал клерк уже тусклым, выцветшим голосом. – При окончательном расчете…

– При окончательном расчете – звучит идеально, – я брала его за рога. Попросив принести мне всякой разной одежды размера S, я тут же добавила, что хотела бы искупаться и отдохнуть, выйти прогуляться. Ибо журналы по дизайну загородных особняков мне наскучили. Потому как в моих загородных особняках все эти штуки уже давно есть, а некоторые оказались вовсе не такими классными, как их расписали.

– Да, мадам, – прервал мою ироническую речь клерк, а я уже так вошла во вкус. Я даже двигалась в своем халате по номеру, как престарелая дворянка, единственная проблема которой заключается в том, какие цветы поставить в вазу на журнальном столике сегодня. – Я все организую, мадам, – и он отключился.

– Я мадам! – гордо сказала я самой себе, разглядывая свою пьяную, раскрасневшуюся физиономию в зеркале, где еще вчера отражались наши с Андре обнаженные, бесстыдно совокупляющиеся тела. – Мадам Робен, твою мать.

Клерк не обманул, видать, он был готов ко всему и по своей работе сталкивался с разными мадам – через четверть часа ко мне в номер прибыл парень, нагруженный моими потенциальными приобретениями. Выбор был невелик, из сувенирной лавки для меня выгребли все самое дорогое и ненужное. Большая часть принесенного барахла была непригодна, но я все же выудила маечку с «оригинальной» надписью «I love France» на фоне стандартной Эйфелевой башни, и шорты-бермуды, которые все же оказались мне велики. После некоторых переговоров мне также принесли сувенирный купальник, который я планировала использовать в качестве белья, шлепки на прозрачной подошве, бейсболку с французским флагом и зачем-то зонтик. Со всем этим абсурдным добром я смотрелась куда более туристкой, чем за все время моего пребывания в городе любви.

– Все хорошо? – спросил меня клерк, когда последний помощник покинул мой номер. Я ответила по телефону, что все просто прекрасно, великолепно, формидабль. Хотела было добавить от себя, что неплохо бы списать с карты и дать мне немного наличных, но мои действия и так слишком напоминали попытку побега. Настроение мое поднялось, как только я покинула треклятый номер. План мой был весьма смутным, придуманным по большей части под воздействием вышеупомянутой бутылки вина, употребленной мною вместо обеда, от которого я отказалась.

Здание отеля было таким огромным, что в нем можно было бы при желании бродить хоть целый день. Террасы, кафе, бар на первом этаже, конференц-зал на последнем. Красивые сосредоточенные люди сновали по коридорам, ждали лифтов, переговаривались, кивали друг другу. Я набрела даже на небольшой фитнес-центр и бассейн, в котором пахло хлоркой и еще чем-то незнакомым, отдаленно напомнившим мне наш «Олимпийский». Запах большой воды. Я смотрела на плавающих по искрящимся голубым дорожкам людей и вспоминала те беззаботные счастливые времена, когда между мной и Андре не было ничего, кроме умопомрачительного, предосудительного романа на одну-две ночи. Его кожа пахла хлоркой, его тело всегда было по-звериному сильным, оно требовало физической нагрузки, даже когда в ней не было смысла. Оно требовало меня.

– Вы планируете поплавать, мадемуазель? – спросил меня незнакомый мужчина средних лет, в расстегнутой сверху рубашке и шортах, с мокрыми, блестящими волосами. Седина не портила его, но старила. Возраст пловца варьировался от пятидесяти до семидесяти, в зависимости от того, выглядел ли он очень хорошо для своих лет или очень плохо, но я склонялась к шестидесяти пяти, подозревая в нем частого клиента Андре или его коллег. Он был из тех, о ком принято говорить «он еще ого-го». Я замотала головой, почему-то смутившись, а мужчина разглядывал меня с явно недвусмысленным интересом. Видимо, моя майка «I love France» делала меня в его глазах легкой добычей.

– Нет-нет, я ищу своего мужа, – сказала я и тут же покраснела. Образ взбалмошной туристки – еще куда ни шло, но гоняться по всему отелю за своим мужем, шаркая шлепками на прозрачной подошве, – какая проза жизни! А муж не иначе как шпилит какую-нибудь горничную, считая, что я не стану его искать.

– О! – только и сказал мужчина, с неохотой оставляя меня. Иррациональным образом мне захотелось вернуться в номер, но я отмахнулась от этого желания, и зашла в ближайший бар, после чего упросила бармена налить мне кофе, записав его на счет моего номера – определенно, к постояльцам здесь относились более чем лояльно. С чашкой восхитительного латте я пробиралась сквозь хаотично расставленные по просторному залу столики, желая попасть к окну, чтобы сидеть и рассматривать людей на улице, пока Андре не прибежит и не станет искать меня. Я представляла себе в деталях, как этот мерзавец возвращается со своей дурацкой встречи и застает в номере только пустую бутылку, нетронутый обед и валяющийся на полу махровый халат. Ради этого момента все и затевалось. Мое тело, вернее, его отсутствие во вверенном мне номере – это было мое единственное оружие против полного бессилия. Если на секунду поверить – всерьез – что Андре не придет, то можно было тут же сойти с ума.

Однако с ума меня свело нечто другое, чего я не ожидала увидеть и в страшном сне. Проходя между столиками, я вдруг зацепилась взглядом за парочку – муж и жена, пришедшие пообедать, сидели за крайним, самым дальним от бара столиком, рядом с тем местом, где я хотела приземлиться. Оба они были хорошо, со вкусом одеты. На их столике стояла пара тарелок с едой, к которой они толком и не притронулись. Мужчина сидел, забросив одну худую длинную ногу на другую, буквально выдвинув в проход свои бежевые сандалии. Женщина же пила капучино, густо присыпанное корицей. Почему я решила, что они муж и жена? О, они сидели так независимо друг от друга, что, если бы периодически не обменивались взглядами и короткими фразами, мне бы и в голову не пришло заподозрить их в связи. Такими равнодушными и приевшимися к обществу друг друга становятся только супруги с многолетним стажем, связанные между собой обстоятельствами, общим бюджетом и материальным благополучием. Не любовью.

Я смотрела на них и думала о том, что при определенных обстоятельствах и мы с Андре можем стать такой же парой. Мне стало интересно, сколько лет и сколько ссор потребуется, чтобы мы вот так же пили кофе, не замечая друг друга. Мне стало грустно. А потом мой взгляд упал на журнал, который лениво листала дама. Это был свежий выпуск Ici Paris![3], местный еженедельный таблоид, на первой полосе которого красовалась я в обнаженном виде!

Я онемела. Мое тело парализовало, я не могла ни сдвинуться с места, ни сказать хоть слово. Затем чашка с горячим восхитительным латте полетела из моих рук на пол. Все происходило, как в кино: медленно, кадр за кадром – я будто видела себя со стороны. Чашка пролетела небольшое расстояние и с грохотом отскочила от мраморного покрытия пола. Хуже звона битой керамики было только то, что кофе расплескалось на бежевые сандалии супруга, голую ножку мадам и злополучный журнал. Поднялся крик, гомон, набежали официанты, которые бросали на меня недоуменные взгляды, пытаясь разобраться с тем беспорядком, который я устроила. А я – я не могла очнуться, мне казалось, что это невозможно, но на обложке брошенного на стол журнала, теперь с каплями кофе, было размещено наше с Андре фото. Качество съемки было ужасным. Мои глаза на снимке были стыдливо прикрыты узкой черной полоской, которая не особенно-то скрывала мою личность. Узнать меня было легко. Я помнила этот момент: как стояла около окна в арабском квартале перед целым городом окон, полных света. Нас защищала темнота и ночь, и безумная путаница из человеческих кубиков-квартир, где все так бедны и зациклены на собственном выживании, что никому ни до кого нет дела.

Андре стоит прямо за моей спиной, его руки – на моих бедрах, он крепко держит меня, прижимая к себе, целует в шею. Моя голова запрокинута, глаза закрыты. Этого не видно на фотографии, черная полоска закрывает их, но я-то знаю.

– Можно, я возьму это? – я протянула руку к журналу, и тут все звуки кофейни, вся эта шумная суета снова настигла меня. Дама все еще промокала свою юбку целой пачкой скомканных салфеток.

– Что? Что вы хотите?! – возмущенно спросила она, пока я растерянно переводила взгляд с нее на мужа.

– Простите, – еле слышно произнесла я, но мои извинения были никому не нужны. И то что я схватила журнал, тоже, кажется, никто не заметил. Похоже, официанты только обрадовались, когда я решила убраться подальше. Я же выбежала на улицу и еще раз глянула на обложку в надежде, что все это мне показалось. Нет, это кошмар наяву. Значит, нас в ту ночь сфотографировали. Догадка обожгла меня. За нами – за мной или за Андре – уже тогда следили. Кто-то знал, куда мы пошли, каким-то неведомым образом вычислил наши окна, сделал эти фотографии, используя объектив, увеличение, цифровую обработку. Отсюда и ужасное качество. Но главное – заголовок – просто убил меня.

«Известный пластический хирург Андре Робен довел свою пациентку до состояния комы»

* * *

Статья в полной мере соответствовала заголовку. В ней, если описать в двух словах, заявлялось, что Андре Робен, известный хирург, на стол к которому мечтают попасть звезды кино и жены олигархов, чуть не убил свою пациентку Ольгу Синицу, решив прооперировать ее несмотря на тяжелый диагноз – диабет. Полный непрофессионализм хирурга усугубился еще и тем, что он закрутил роман с дочерью своей пациентки, хотя такое поведение грубейшим образом нарушает врачебную этику.

Возмутительное нагромождение лжи и абсурда! Но среди желтых до оскомины заявлений о миллионных по стоимости операциях, предполагаемых звездных клиентах Андре и его небрежности в работе, холодила кровь та крупица правды, что делала всю эту ситуацию не просто неприятной, а смертельно опасной. На меня словно полыхнуло тем же пламенем, что и в машине на парковке госпиталя. Автор статьи, инкогнито, конечно, словно смотрела на меня сквозь узкую амбразуру-прорезь никаба. Несомненно, это написала она, моя убийца. Но как? Она, конечно, знает о нашем романе, но откуда она узнала о том, что у мамы диабет? Может, эта чудовищная женщина работает вместе с Андре? Вполне возможно. Но как она раздобыла наши с Андре фотографии? Откуда, черт возьми, она могла узнать, где и когда мы будем, если мы сами ничего точно не знали.

Я хорошо помнила тот вечер, прием в особняке Габриэль, на котором я в последний раз видела Сережу. Он ударил меня, а затем Андре ударил его. Потом мы ушли, куда глаза глядят. Я была так расстроена, взбешена тем, что Андре все за меня решил, что чуть не бросила его посреди города. Что, если бы мы не помирились? Что, если я ничего не сказала бы Андре о Москве, а он не вспомнил бы о том районе Парижа, что напоминает Москву с точностью брата-близнеца? Она шла за нами по пятам. Она дышала нам в спину, участвовала третьей в наших ночных оргиях, скребла в окно своими коготками с французским маникюром, вынашивая свой замысел на убийство, как вынашивают ребенка.

Я шла, не разбирая дороги, а пальцы крепко вцепились в проклятый журнал, но только когда я обнаружила себя под разлапистыми каштановыми ладонями-листьями в Люксембургском саду, мою голову посетила светлая мысль, что она, эта маньячка, может и сейчас идти прямо по пятам за мной. Несмотря на жар, накопившийся в городе за долгий день, в тени каштанов мне стало вдруг холодно, словно наступила зима и поднялась метель. Я обхватила себя за плечи и побежала, подгоняемая в спину призрачным страхом. Людей в саду было много, одни неторопливо расхаживали по асфальтовым дорожкам, другие занимались скандинавской ходьбой, гоняясь за здоровьем с лыжными палками в руках, кто-то играл в петанк – все наслаждались жизнью и были так поглощены собой, что вряд ли обратили бы внимание на мое мертвое тело, окажись оно здесь, пока кто-то не споткнулся бы об него. Эта мысль, эта картина – такая явственная и живая, словно уже ставшая реальной, – гнала меня, вызывая панику, заставляла бежать, пока я не поняла, что пора остановиться. Впрочем, к этому моменту я уже выбралась из Люксембургского сада и стояла на незнакомой улице, на светофоре, застряв между двумя летящими линиями машин. Большая дорога с множеством людей, и в каждой я подозревала её.

В конце концов, такое напряжение стало невыносимо. Я села на ближайшую лавочку и уставилась в бесконечную даль пустым взглядом, пытаясь понять, что мне делать дальше. Андре, мне нужно срочно найти Андре! Или хотя бы найти способ связаться с ним. Начинай с начала, Даша. Убедись, что с ним все в порядке. Узнай, почему он так задержался. Позвони в отель. Найди безопасное место, подумай, Даша, подумай! Должно же быть что-то, что ты упустила из виду. Должен быть какой-то выход. Хватит паниковать, нужно попытаться угадать, что еще задумала эта тварь. Нужно просчитать ее следующий ход.

Легче сказать, чем сделать, особенно учитывая спутанность моих мыслей. Но кое-что все же пришло мне в голову. Можно было пойти в больницу, но я не была уверена, что не наткнусь там на своего врага. Это было вполне вероятно, ведь ею могла оказаться любая женщина. Я пошла бы к Марку, но не помнила его адрес, не знала, как до него добраться. Оставалась квартира Андре, единственное по-настоящему знакомое место, до которого к тому же можно было добраться пешком. Я подумала, что могу застать Андре дома, и эта мысль воодушевила меня. Забавно, что идея вернуться в отель даже не коснулась моего сознания. Разве кто-то вернется по доброй воле на тонущий Титаник?

Андре дома не оказалось, конечно же. С гораздо большей степенью вероятности его можно было найти на Титанике, но я нашла в себе мужество признать это только после нескольких минут бесполезных звонков в домофон со стороны улицы, у высоких кованых ворот частного дворика. Неужели мне придется вернуться в отель? Я сощурилась и внимательно осмотрела фасад старинного дома. Окна на кухне у Николь были открыты, и это внушило мне определенные надежды. Когда я увидела серое дымчатое облачко, небольшой меховой комок, сидящий под вьющимся цветком на лоджии, все мои сомнения отпали, и я набрала номер на домофоне. Когда знакомый певучий французский коснулся моих ушей, я выдохнула с облегчением.

– Даша́, душа моя, это вы? – Николь, соседка Андре снизу, в чью квартиру в свое время я так удачно залезла по пожарной лестнице, была удивлена, но рада мне. Уже заходя в подъезд, я вдруг запоздало испугалась того, что Николь может оказаться моей femme fatale, но вспомнила ее голубые глаза и отбросила все сомнения. Нет, это не Николь. Хоть в чем-то я могу быть уверена. Я сложила Ice Paris вчетверо, засунула его в задний карман своих безразмерных шортов на резинке и направилась через двор к дому.

Николь распахнула дверь раньше, чем я поднялась на второй этаж. Увидеть ее было почти то же самое, что услышать голос Шурочки, и я с огромным трудом сдержалась, чтобы не разрыдаться прямо у нее в прихожей.

– Что с вами произошло, дитя мое. Вы похожи на привидение! – воскликнула добрая соседка Николь, пытаясь пошутить, но она была права – именно так я себя и чувствовала.

– Вы позволите… мне нужно снова воспользоваться вашим окном.

– Что? – ахнула она, и я старательно растянула губы в улыбке.

– Да уж, кажется, никаким иным способом попасть домой я не смогу.

– Хотите сказать, что потеряли ключи? – нахмурилась Николь, и я поняла, что она не верит мне. Что ж, не важно.

– И одежду, кажется, тоже, – я развела руками в стороны и вздохнула, кивая на дешевые сувенирные шлепки. Николь помолчала, словно пытаясь и не находя подходящих ситуации слов. Затем она чуть склонила голову вбок, почесала в своем высоком пучке волос и все же спросила:

– Думаете, нет смысла подключать к этому полицию? Если что, у моего мужа были очень большие связи, часть из которых перешла ко мне вместе с наследством…

– Нет никакого смысла, – покачала головой я.

– Андре вас обидел? – уточнила она, и я только сглотнула подступивший к горлу ком и замотала головой.

– Ни в коем случае. Он никогда не обидел бы меня, – сказала я и поняла, что абсолютно уверена в этом.

– Просто ваши руки, Даша́…

– Несчастный случай на производстве, – я бросила взгляд на свои запястья, на ладони, еще хранившие следы пожара. Николь с пониманием вздохнула, но ничего не сказала. Только раскрыла передо мной дверь, а затем и окно своей спальни.

Пять минут, не больше, потребовалось мне, чтобы залезть наверх, на лоджию Андре, еще две, чтобы пробраться внутрь через как всегда беспечно оставленное открытым окно – Андре любил свежий воздух куда больше безопасности. Я скатилась тяжелым мешком на стоявший под окном комод, ударилась боком об его угол, чертыхнулась и тут же расхохоталась всей абсурдности ситуации. Я была дома. Восхитительное чувство! Знакомые вещи, знакомые книги. В шкафу в спальне я нашла небольшую часть моих собственных вещей – выстиранных, выглаженных и аккуратно сложенных стопочками. Во всем этом чувствовалась заботливая рука прислуги Андре, с которой я так ни разу и не пересеклась. На самом деле, обслуживающий персонал тоже вызывает немало подозрений. Это не пришло мне в голову раньше. Домработницы знают о своих хозяевах куда больше, чем те хотели бы, от них ничего не скроешь, у них есть ключи от всех дверей. Прислуга знает, где вы есть сейчас и где будете завтра, она все слышит, оставаясь невидимой. Нужно спросить у Андре…

Андре. Я огляделась в поисках его компьютера, но в спальне не обнаружила. Я сбросила свои дурацкие, натершие мне палец резиновые шлепки, и побежала вниз по кованой металлической лестнице босиком. Ноутбук нашелся на кухне. Крышка была закрыта, но система находилась в режиме сна. Пароля не было – Андре об этом не позаботился. Но сейчас это было мне только на руку, я зашла в поисковик, загрузила запрос по контактным данным клиники Андре, затем на секундочку отошла от компьютера, чтобы включить кофейную машину. Огромная хромированная машина удовлетворенно заурчала, отвечая на мое прикосновение, и я была готова поклясться, что она мне рада. Аппарат слил немного воды в поддон, затем замигал, показывая, что вода кончилась. Я раскрыла дверцу, чтобы вытащить контейнер для воды, и тут мой взгляд упал на резервуар с отработанным кофе.

– Странно, – пробормотала я, продолжая пялиться на него, как баран на новые ворота. В нем лежали круглые, спрессованные таблетки отработанного кофе. Их было пять штук, я посчитала. Но проблема заключалась в том, что я выкинула все таблетки перед тем, как уехать в Авиньон. Внезапно мне стало холодно, по босым ногам подул ветер. Кто пил кофе в квартире, где никто кроме меня никогда и не прикасался к кофе… Кто-то приезжал к Андре? Но кто? Я была здесь почти все время, я бы знала.

Я вздрогнула, не понимая, отчего. Безотчетное ощущение, будто на меня кто-то смотрит, преследовало меня все последние дни, где бы я не находилась, но приходить сюда, к Андре – это было ошибкой. Марко был прав, когда требовал, чтобы меня спрятали в отеле. И все же вот она я, здесь, перед кухонным окном, как на ладони.

– Привет! – Я подпрыгнула на месте и оглянулась так резко, что чуть не упала. К моему изумлению, в проеме, ведущем в кухню, я увидела… Одри. Она стояла, облокотившись на стену, скрестив красивые длинные ноги, обутые в обманчиво небрежные, легкие босоножки на высоком каблуке. – Не знала, что ты дома.

– Я… да, – только и смогла произнести я, в полной прострации разглядывая невесту Марко.

– О, прости! Я что напугала тебя? – заволновалась Одри, ибо мое лицо, ясное дело, демонстрировало всю палитру шока и непонимания. – Я проезжала мимо и завезла Андре его костюм. Он попросил меня, – Одри держала в руках упакованный в прозрачный полиэтилен бежевый льняной костюм Андре.

– Нет-нет, все в порядке, – кивнула я, стараясь выровнять дыхание. – Со всеми этими историями я превращусь в неврастеника, это точно.

– Историями? – переспросила Одри, склонив голову в непонимании. Ее роскошные вьющиеся волосы ниспадали по обнаженным плечам, словно темный шелк. Она была как девушка из рекламы дорогого шампуня. Я запоздало подумала, что Марко мог ничего не рассказать Одри о том, что со мной приключилось. Разве стал бы он грузить такими деталями свою девушку. Хотя…

– У тебя есть ключи от квартиры Андре? – спросила я, не удержавшись. Одри кивнула, развернулась и прошла в гостиную, где повесила льняной костюм на перила металлической лестницы.

– О, у нас с Андре одна и та же домработница. У нее есть ключи и от квартиры Андре, и от нашей. Я думала, ты знаешь, – она пожала плечами и подцепила тонкой ручкой, украшенной несколькими браслетами, журнал со столика. – Так что за истории?

– Да так, ерунда, – пробормотала я, прикусив губу. – Ты, может, хочешь чего-нибудь выпить? Чаю? Или кофе?

– Почему бы и нет, – кивнула Одри и улыбнулась. – У тебя тут роскошная кофе-машина. Андре не пьет кофе, даже не знаю, почему. Никакой: ни черный, ни с молоком, ни даже кофе по-турецки. А я всегда любила этот напиток. Ты тоже, да?

– Да, – кивнула я, отворачиваясь к кофейному аппарату. Говорить было сложно, мысли роились, как пчелы, покинувшие улей в поисках нового дома. Возможно ли, что… нет, не может быть, невозможно. Или… да? Я вспоминала, напрягая память, пыталась выжать из нее по капле последние остатки недостоверной, ненадежной информации – что было, когда мы уезжали в Авиньон. Я помнила, как Андре вытащил сумку с нашими пожитками, потому что мы не знали, надолго ли уезжаем. Я была в истерике. Мы упаковывали вещи в спешке, торопясь. Андре, поставив сумку в коридоре, у дверей, долго искал ключи от дома и пульт от ворот. Он ругался, ворчал, требовал, чтобы я осталась – ведь у меня была температура. А я отвечала ему, смеясь каким-то дьявольским смехом, что это у меня аллергия на Францию, отсюда и температура.

Я нажала на кнопку, и машина покорно зажужжала, разливая две темные струи эспрессо в маленькие белые чашки. Одри прошла в кухню и присела на высокий барный стул. Она достала из своей изящной светлой сумочки телефон и стала просматривать сообщения. Да, она держалась непринужденно и естественно, и ничего не говорило в пользу того чудовищного вывода, от которого я пыталась и не могла отмахнуться. Я дрожала всем телом, глядя на тонкие, красивые пальцы, украшенные маникюром в стиле френч.

Те самые пальцы.

– Спасибо, мне не нужно молока. Скажи, а почему вы не приехали на ужин? Габриэль расстроилась. Я пыталась за вас вступиться, ведь вы, конечно, сильно устали с дороги. Но разве ты не хочешь, чтобы у вас с ней сложились добрые отношения? Она очень хорошая. Ты скоро и сама поймешь это. Габриэль вовсе не сноб, как можно подумать. И все же нужно было прийти.

– Одри, – я пододвинула к ней чашку.

– Да? – она не отрывалась от телефона.

– Ты не могла бы сделать мне одолжение?

– Конечно, почему нет. Какое?

– Сними, пожалуйста, свои солнцезащитные очки, – попросила я, все еще надеясь на чудо. И тут же заметила, что она вытянулась как струна. Ее губы еще расплывались в улыбке, но я уже поняла все. Это была она! Бог весть, почему, но именно Одри, невеста Марко, оказалась той самой женщиной в длинной мусульманской одежде и хиджабе. Это она пользовалась моей кофейной машиной, пока мы с Андре были в Авиньоне.

– Догадалась, да? – ухмыльнулась Одри, снимая солнцезащитные очки. От обжигающего, распаленного ненавистью взгляда черных глаз хотелось кричать, но голос пропал. Те самые глаза, взгляд из моего ночного кошмара. Я не могла поверить в то, что видела прямо перед собой. В руках Одри мелькнуло что-то черное. Дуло пистолета? Вот же я дура!

– Да, конечно. Ты не приносила льняной костюм. Андре ведь не просил тебя ни о чем, верно? – я заговаривала ей зубы, безуспешно пытаясь найти ответ на вопрос – почему. – Он висел в шкафу в прихожей. Ты заметила, что я дома, и просто взяла первое, что попалось тебе под руку, чтобы отвлечь меня.

– Надо же, просто мисс Марпл, – Одри делано похлопала мне, продолжая держать в одной руке пистолет. Светская беседа под прицелом.

– Нет, я не мисс Марпл, иначе я наверняка поняла бы, зачем ты здесь, а я, хоть убей, не понимаю. Ты приходила сюда, когда нас не было, и пила тут кофе. Странно.

– Почему же? Я часто здесь бывала и до тебя, – пожала плечами она.

– И все-таки я не понимаю, зачем ты все это затеяла. Почему пыталась сжечь меня? И да, ведь это ты опубликовала статью! Да, Одри, я ее видела. Неужели ты следила за нами, но зачем?

– В районе Фор-д’Обервилье? – расхохоталась она. – Да уж, я бывала там. Забавно, что он привез тебя именно туда.

– Мусульманский район, – пробормотала я, испытывая запоздалое озарение. Черные волосы, черные глаза. Меня обманули голые плечи, легкая походка, безупречный французский. – Ты из арабской семьи? Ты родилась здесь, но ты из мусульманской семьи, верно?

– Ты ничего обо мне не знаешь, – разозлилась Одри. Я видела, что от ярости у нее задрожали руки. Она ненавидит меня до дрожи, но помешает ли это ей выстрелить?

– Не знаю. Но ты можешь мне рассказать. Объяснить все.

– Слишком много вопросов, – замотала головой она.

– Нет, на самом деле только один.

– Один последний-препоследний? – Одри говорила намеренно детским шепелявым тоном, издеваясь. – Перед тем, как я тебя застрелю?

– Почему, Одри? Зачем все это? – спросила я, пытаясь прикинуть, куда я успею добежать перед тем, как меня нагонит выстрел. Одри посмотрела на меня с интересом, как на редкое насекомое.

– Странно, что ты не догадалась.

– Андре? – спросила вдруг я, облизнув пересохшие от страха губы. Пауза была такой исчерпывающей, что я кивнула и выдохнула. Я вспомнила, где я видела ее раньше – в клинике, где работает Андре, среди пациентов – в первый день, когда пришла туда с мамой. Острая как ледяной осколок мысль вдруг заставила меня вздрогнуть от боли. Значит, это Одри что-то сделала с Сережей и моей матерью?

В ее лице появилось что-то жесткое, птичье – она стала походить на ворону с длинным клювом. Подняв дуло пистолета, Одри направила его на меня. Я вдохнула, пытаясь представить, успею ли допрыгнуть до нее раньше, чем она выстрелит, как вдруг чей-то голос заставил нас обеих обернуться.

– Даша?! – в проеме гостиной стояла Николь.

Сноски

1

Я исчезну скоро, навсегда не твой… (англ.). (A-HA – норвежская музыкальная группа).

2

Праздник, вечеринка (фр.).

3

«Говорит Париж!».

Content

Алиса Клевер
Танцор

Сноски