Проклятие Ивана Грозного. Душу за Царя

1567 год

1. Если бы не было негодяев...

ёплая ночь начала лета. Тихая, спокойная Литва, в которой словно бы и не шла война. А ведь шла, и не первый год.

Этой ночью Андрей Остафьев, справедливо прозванный Молчаном, убил человека.

Молчану только исполнилось семнадцать лет — взрослый мужчина по представлениям XVI века. Год тысяча пятьсот шестьдесят седьмой шёл в Ливонии, русские же говорили — семь тысяч семьдесят пятый, не от Рождества считая, а от сотворения мира.

Уютная Гродна, королевский дворец за пределами города, прикрывшийся разросшимися кронами деревьев. Дворецкий Григорий Грязной, не дипломат, но дьяк Разбойного приказа[1], отвечающий за безопасность посольских людей, только вздохнул, глядя на это благолепие. И посоветовал князю и боярину Василию Ивановичу Умному-Колычеву молиться за здравие с утра и под вечер — ведь за такими зарослями не только стрелка с мушкетом упрячешь, но и целую батарею пушечную. Так что король польский Сигизмунд за неосторожные обидные слова расплатится, подобно фальшивомонетчику, не золотом, но свинцом.

Царь Иван Васильевич, называемый напутанными европейцами Грозным, несколькими годами раньше решил наказать непокорного западного соседа — одряхлевший Ливонский орден — и отобрать у него города, некогда данные при условии выплаты дани и принесения вассальной присяги гонимыми из Палестины крестоносцами.

Рыцари, для которых мошна[2] давно стала важнее меча и чести, сдавали грозному царю город за городом, как нежданно для Москвы на защиту ливонцев выступило польское войско. Начались обидные поражения, после одного из которых к врагам переметнулся близкий Ивану Васильевичу человек, князь Курбский[3].

И царь решил не воевать, но договариваться. Созвал Земский собор[4], сообщил, что уступает королю Сигизмунду ради мира несколько завоёванных городов.

Внимательно оглядел собравшихся людей — бояр и ремесленников, купцов и священников. Прислушался к поднявшемуся разноголосому вою, до непочтительности воинственному:

— Мы, холопи государские, теперь на конях сидим и за государя с коня помрём! Государя нашего перед королём правда! Как государь наш Ливонской земли не воевал, тогда король не умел вступаться, а теперь вступается. По-нашему, за ливонские города государю стоять крепко, а мы, холопи его, на государево дело готовы!

Вот и ехало посольство к королю Сигизмунду — с постными лицами и большими фигами в расшитых золотом рукавах. Не столько на переговоры, сколько на разведку боем, проверить слабину противника. И князь Умной-Колычев, и Григорий Грязной понимали, что подобная дипломатия могла стоить головы. Но что поделать? Как там говорили на Соборе? Холопи государские. Рабы государства. Отечество превыше всего, в том числе и твоей жизни. Так что — перекрестись, и в дорогу! С нами Бог!

Андрей Остафьев служил князю Умному-Колычеву первый год. Был он сыном боярским, как называли тогда на Руси неродовитых дворян. И был сиротой, чудом выжившим после набега крымцев на Мценск. Дядя, живший на Москве и приютивший сироту, дал мальчику образование, определив в ученики к подьячему Посольского приказа. Ребёнок оказался на диво способен к языкам и к тринадцати годам уже свободно говорил на немецком и польском, понимал и латынь.

Такой и был нужен Умному при посольстве, что Иван Васильевич отправил к королю Сигизмунду. Чтобы выглядел слугой, робким и неприметным. Чтобы при нём иноземцы говорили не скрываясь — разве может понять что-либо тёмный московит?

Андрей тихо скользил между пиршественными столами, разнося блюда и кувшины и прислушиваясь к пьяной болтовне вокруг. Потом, когда посольских оставляли без внимания, крался к боярину и передавал, что удалось узнать. Оказалось, что мальчик умело отделял зёрна от плевел, мог анализировать, а не просто вываливать всё подслушанное.

Вечерами Андрей пробирался во флигель, отведённый под Умного и Грязного, тихо пересказывал про перемещения войск, перемены в командовании, интриги при дворе. Про русских изменников, окопавшихся под крылом Сигизмунда, в первую очередь — про князя Курбского, крутившегося здесь же, рядом, своим среди чужих. Точнее — своим для чужих.

Грязной, привыкший в Москве иметь дело с ворами да душегубами, предлагал, по простоте душевной, прирезать князюшку. А вместе с ним — кто под руку попадётся, всё одно — изменники. Но Умной, поразмыслив, отказал. Не в том дело, что обиженные поляки могут пустить под топор палача всё посольство — позорить державу не хотелось. Вот подыскать кого из челяди, чтобы Курбскому зелья в вино подмешать или курочку какой-нибудь дрянью натереть, дело было правильное. Андрей и присматривался, кто мог предать по-честному: и деньги взять, и дело сотворить.

Волк убивает ради выживания. Человек — зачастую ради знания. Выведать, переступив через тело, а то и не одно. Князь Умной-Колычев иное слово ценил дороже многих жизней. Убить, дабы сохранить полученное знание? Убить, господин мой, убить — работа у нас такая, грязная, но необходимая.

И за соглядатаями бывают соглядатаи.

Андрей за полночь проскользнул от Умного во двор. Несколько шагов, нырнуть в иную дверь и спать до рассвета, спать без снов, без ног от усталости и нервного напряжения. Молчан знал, что за работу выбрал, и не жаловался.

От тени, выросшей за силуэтом древесного ствола, Андрей отшатнулся, как от неожиданного препятствия. Куст? Но отчего Молчан не запомнил его по прошлым визитам?

У куста не может быть сабли. Именно её остриё сверкнуло в лунном свете в опасной близости от лица Молчана. У куста не может быть голоса. Даже такого, сиплого и простуженного, несмотря на тёплую погоду.

— Вот и встретились, московит!

Тень раскорячилась, взмахнула саблей, с визгом рассекая без вины виноватый воздух.

Андрея учил фехтованию итальянец, которого судьба хитрым запутанным путём занесла на службу в Москву, в Посольский приказ. Учил хорошо, поэтому Молчану не составило труда понять, что противник перед ним не из серьёзных. Сильный, что вполне возможно, но неуклюжий — как набитый тряпьём истукан, на котором Андрей отрабатывал удары.

Не имело значения, откуда взялся незнакомец. Был ли он разгорячённым вином и шляхетской удалью задирой, искавшим ссоры с любым, кто окажется на расстоянии его руки, удлинённой сабельным лезвием. Или подосланным наёмным убийцей, получившим деньги за то, чтобы обставить убийство разоблачённого московитского соглядатая как рядовую ссору. Или...

Увидевший Андрея на работе должен был умереть.

Молчан упал перед незнакомцем на колени. Тень хохотнула, сабля ещё раз взрезала воздух. Андрея же тронуть не успела.

Юноша бил снизу вверх, бил наверняка, в пах. Если под кафтаном поляка и была надета кольчуга либо лёгкая кираса, кинжал, выскользнувший из рукава, знал, где свободный путь к телу врага.

Поляк дёрнулся, захрипел. Вскочивший с колен Молчан ударом ноги отправил вмиг ослабевшего врага на землю. Каблуком раздробил тому гортань, не со зла, но по необходимости, чтобы крика не было. Луна еле светила, под деревом было темно. Пусть стража найдёт тело уже остывшим, поутру, когда дознание ничего не даст.

Андрей почувствовал, как холодеет рука, нанёсшая смертельный удар. Не от переживаний, просто много крови пролилось на рукав. А такая рубаха у Молчана была единственная — государево имущество, одежда прислужника. В иной на пиру прислуживать не полагалось, посольское дело требует однообразия.

Андрей, тихо вздохнув, повернул обратно к Умному — за обновой.

Через откинувшуюся планку смотрового отверстия на Молчана недовольно уставился Грязной.

— Один? — шёпотом поинтересовался он.

— Один, — не стал спорить юноша.

Приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы пропустить одного человека, Грязной втащил Андрея внутрь, по-прежнему шёпотом поинтересовался, что случилось.

— Вышел, — ответил юноша. — Кого-то встретил. Зарезал. Испачкался. Нужна рубаха на смену.

— Убил — это ничего, — философски заметил Грязной. — Лишь бы тебя самого не подрезали. А грехи нам царь отмолит, по его воле в грязи возимся...

За грехи Андрея пришлось расплатиться не только царю.

Сам Молчан следующим утром как ни в чём не бывало прислуживал боярину Умному-Колычеву.

В чистой, хотя и ношеной рубахе без малейших следов крови.

А вот Григорий Грязной, как видно, изрядно перепивший прошлым вечером, прогневался на своего слугу. Никто не ведал за что, но многие видели, как во дворе замка варвар-московит гонялся за перепуганным холопом, а потом, настигнув его, свалил на землю и начал избивать, пока свои же не оттащили.

Грязной, тяжело дыша, прихлёбывал из кувшина кислый квас, хорошо оттягивавший похмелье. Слуга поднялся с земли и понуро отправился в покои, рукавом рубахи оттирая разбитое в кровь лицо. Одежду пришлось отстирывать, вывешивать для просушки...

Прочие московиты, как и положено варварам, о чистоте платья не беспокоились — так доложил гетману Радзивиллу, начальнику королевской разведки, судейский чиновник, обязанный негласно расследовать нежданную гибель одного из людей гетмана. Пока шли переговоры, люди Радзивилла осмотрели сундуки посольских. Шляхтич перед смертью потерял столько крови, что убийца не мог не выпачкаться в ней. Осмотрели (хоть противно, но работа) даже нужники, вдруг что выбросили туда, в выгребные ямы. Ничего. Оставалось предположить, что прошлой ночью была дуэль. Увы, одна из многих.

— Шляхетская честь дорого обходится польской короне, — недовольно заметил гетман и забыл об этом деле.

Дети любят играть в бабки, выбивая своей битой бабки противника. Бывает, что бабка теряется в густой траве, в пыли, может — унесённая домовым или тем, кто за левым плечом и кого лучше всуе не поминать. Обидно, конечно. Жалко. Но из кармана или поясного мешочка достаётся новая бита, и игра продолжается. У польского короля хватало пока дворян-шляхтичей. А у царя московского — сынов боярских да бояр. И не особам же коронованным плакать над гробами погибших на фронтах тайной войны?

Следующим вечером Андрей Остафьев снова был с доложением у боярина. Юноша ровным тихим голосом рассказывал, как пытался разговорить хоть кого-то из дворни изменника князя Курбского. Как запутаны княжьи слуги, как они ненавидят и боятся своего господина.

— Есть и другие, — говорил Андрей. — Такие, как урядник его, Иван Келемет, тать и разбойник, с которым давно бы свести знакомство Разбойному приказу.

— Познакомимся, дай срок.

Григорий Грязной, впитывающий каждое слово посольского соглядатая, недобро блеснул глазами. Келемет — лицо заметное. Пользуясь благодушием московских приказных и терпимостью «Судебника» царя Ивана, слуга изменника часто наезжал в столицу, обходил падких на польское злато людишек. Пускай пока поездит, посмеётся над наивностью московитов, раскрыв предателей. Разбойный приказ собирался прихлопнуть всех разом, как мух на навозной куче.

— И что же, — спросил боярин Умной, — никого для дела нашего среди дворни Курбского нет?

— Не вижу таких, прости, боярин.

— Плохо дело. Что же, так и смотреть, как изменник государев по земле безнаказанным ходит? Суда Божьего долго дожидаться...

Среди негласных инструкций, данных посольским, была и такая: извести смертью князя-предателя, а если такое невозможно будет без ущерба для чести государевой, найти среди дворни человека, чтобы докладывать в Москву о каждом шаге и слове Курбского.

— От металла князь защитился, и от железа, и от золота, — ухмылялся Грязной, — может, слова злые помогут? К ворожеям новгородским обратимся?

Шутил вроде бы. Но так, что казалось — сам в это верил, хоть и грех большой с колдуньями дело иметь.

— От железа не защититься, — сказал боярин. — Не придумано доспеха от наёмного убийцы.

И, ухмыльнувшись не менее криво, чем Грязной, добавил:

— Если бы не было негодяев, убийц и воров, наша служба государю была бы намного сложнее...

* * *

— В Шотландии говорят не столько о лорде Меррее, регенте при короле Якове, сколько о его шуте, Джордже Бьюкенене. Знаете, сударь, однажды он заявился к его милости лорду и сказал, что поссорился с епископом. «Мы столкнулись на мосту, — гнусавил шут, — и это священство изволило остановить меня, дабы побранить за занятие, недостойное джентльмена. И даже изволило замахнуться на меня своим посохом». — «Ну, а что ты, дурак?» — спросил лорд. «А дуракам палка не положена, — ответил Бьюкенен. — Оставался только меч». Отстегнув от перевязи благородное оружие, служившее ему шутовским посохом, Бьюкенен воинственно взмахнул им. При этом шут держал меч за ножны, как паписты — распятие. «Наверное, славно подрались?» — спросил его лорд. «Я доволен, что милорд доволен, — проблеял шут, — однако настало время покаяться и просить милости. Представляете, я его шапку... со всего размаха... и в воду, прямо с моста! С размаха! Со всего!» Ужимки шута были так омерзительны, что не было никого, кто мог бы удержаться от хохота. «С размаха? — переспросил милорд. — Экий негодяй! Так я прощаю твой поступок». — «Отлично сказано! — обрадовался шут. — А то, признаться, со всего размаху не только его шапка, но и голова с моста улетела!»

Рассказчик был молод, нескладен и неприятен доктору Джону Ди[5] и своими непристойными, а бывало, почти богохульными историями, и лицом: вечно подергивающимися щеками, пегой щетиной, блёклыми глазами под опухшими веками.

Но иного помощника доктор не нашёл. Копаться в мусоре и нечистотах положено лишь отбросам общества. Или таким, как Ди. Особенным людям, стоящим выше условностей и законов.

— Кажется, пришли, сударь!

Молодой работник ощерил рано потемневшие зубы, всеми силами показывая, как рад услужить такому важному господину.

Хотя — кто бы признал в худом мужчине средних лет, в недорогой одежде коричневых тонов, закутанном в неброский потёртый плащ, много лет назад подбитый мехом, придворного астролога королевы Елизаветы?

У доктора Джона Ди были дела, при которых его громкое имя могло только помешать. Дела сакральные, то есть тайные во всех отношениях.

При отце королевы, Генрихе VIII, островитяне получили высочайшее распоряжение — молиться иначе, чем раньше. Не как католики: главой церкви признавался не Папа Римский, но английский монарх. И не как протестанты: обрядность, в основном, оставалась прежней, привычной. Но вот монастыри новой Англиканской церкви были, по мысли короля, не нужны. Итак, решено: дармоедов-монахов — прочь, за ворота; богатства, накапливаемые веками, — казне. И земли — особо ценимое сокровище на, самим Богом, ограниченном островном пространстве.

Не все земли были переписаны на короля. Что-то оказалось продано. Новым хозяевам стали не нужны монастырские постройки. Многое было срыто по приказу лорда Кромвелла, так что и фундамента не осталось. Что-то за десятилетия обветшало и разрушалось само, скрытое разросшимися кустами и покрытое влажным мхом. Что-то было перестроено новыми хозяевами, приспособившими монастырские постройки под свои нужды — от жилья до складов и овчарен.

Именно к такому монастырю, превращённому в ферму, и приближался доктор Ди со своим помощником, нанятым сегодня утром где-то на окраине Лондона.

Молодой человек, продолжая, с точки зрения Ди, неприлично суетиться, замолотил кулаками в прочные, но грубой постройки, ворота:

— Именем Её Величества, откройте!!!

Доктор Ди даже под чужим именем предпочитал числиться на государственной службе.

— Кого принесла нелёгкая?

Хозяин фермы не торопился дойти до ворот. Теперь он явно не собирался отодвинуть засов и пустить нежданных посетителей.

— Сборщики селитры!

Эти слова в те времена раскрывали любые ворота в королевстве. Огнестрельное оружие успешно теснило луки и арбалеты, а без селитры не будет пороха. Добывалась же селитра из земли, но не из любой, а лишь пропитанной мочой; при этом особо ценилось сырьё из конюшен и со скотных дворов.

Для сборщиков селитры не было засовов и ворот, перед ними открывались дворцы и хижины. Королевский патент стал универсальной отмычкой.

Слова оказали своё привычное воздействие. Фермер, хмурый, помятый и, судя по запаху, уже успевший приложиться к кружечке, плечом отворил покосившиеся ворота, недовольно ворча, что и вечером покоя нет, что утром бы надо, что так сподручнее...

— Помолчите, любезнейший, — сказал доктор Ди тоном, каким разговаривал с лавочниками, пришедшими требовать долги. — Утром нам надо быть далеко отсюда, так что работать придётся всю ночь. Ваше дело — обеспечить нас огнём. Светильники или факелы у вас, конечно же, найдутся?

Фермер заикнулся, что это новые расходы, что ламповое масло нынче дорого, что ветошь на факелы... Тогда Джон Ди поинтересовался, не желает ли любезный фермер лично посветить сборщикам селитры, и тут же получил полдюжины отличных факелов. А фермер быстро удалился, опасаясь, как бы наглецы не затребовали чего ещё.

Действительно, уже темнело — рано, как и положено осенью. Это было на руку почтенному доктору, не желавшему, чтобы случайный зевака рассмотрел, чем занимается хороший знакомый её величества королевы.

Джон Ди помог помощнику отвязать кирку и лопату, которые мирно позвякивали у того за спиной. И — пока позволяло закатное солнце — прошёлся по двору, оценивая, где начинать копать.

Мнимого сборщика селитры не привлёк негромкий всхрап, донёсшийся из конюшни, спрятанной от недобрых глаз в глубине двора. Взгляд доктора равнодушно скользнул по потемневшим столбам коновязи. Не то.

А что за забор проступает за конюшней? Невысокая каменная оградка, почти не видная за разросшимися кустами. Старая оградка, ещё руками монахов сделанная...

— Как думаете, юноша, где в этом монастыре стоял храм ?

— Думается мне, что вон там, где конюшня и овин рядышком, — важно сказал помощник доктора Ди. — Вон какие камни в основании, видно, что от большой постройки остались.

— Дельно мыслите, юнош — усмехнулся Джон Ди и добавил так тихо, что едва и сам расслышал: — Как бы убивать вас не стало жалко, молодой человек...

Вросшая в землю старая каменная кладка не могла быть не чем иным, как ограждением монастырского кладбища. То есть — искомым.

Почтеннейшему доктору Ди был нужен труп. Ещё точнее — скелет, пролежавший в земле хотя бы полвека.

Продравшись через кустарник, Джон Ди пригляделся к заросшей крапивой и бурьяном земле. Приметив впадину длиной в рост высокого человека, он уверенно подошёл к этому месту, указал на него, властно сказав:

— Дерзайте, юноша!

И, не удержавшись, процитировал:

— Ищите и обрящете...

В лесу ищите грибы и ягоды, на кладбище — мертвецов.

...Песчаная земля копалась легко, и скоро лопата глухо стукнулась о прогнившее дерево. Доктор Ди втянул ноздрями запах сырости и тления, брезгливо поморщился. Что делать — это же не розарий Хемптон-Корта!

— Добрый скелет, — сказал доктору Ди помощник, освещая факелом выкопанную им яму и разбитые доски гроба. — Кости целые, хотя и потемневшие. Скажите всё-таки, это вы для себя или на продажу?

В своей тупости молодой человек так и не поверил, что Джон Ди говорил только правду, и останки монаха были нужны не для незаконных занятий медициной и не для создания устрашающего украшения кабинета.

Некромантия — дело иное, тайное и запрещённое. К тому же, греховное и богопротивное.

Но близость ко двору совсем не означала получения богатства. Особенно при нынешней королеве, скупой, как десять ростовщиков.

Вот доктор Ди, разбирая оставшиеся после лорда Кромвелла документы, и надумал поправить материальное положение, найдя запрятанное сокровище. Монастырь, превращённый ныне в ферму, был богат и влиятелен, но люди Кромвелла так и не смогли разыскать там ничего ценного. Аббат же утверждал, что слухи о сокровищах надуманны, и ему пришлось поверить, чтобы не увязнуть в долгом и бесперспективном расследовании.

Но — что не сказал живой, должен был сказать мертвец. Покойники — они тоже разговорчивые, если знать, как и что спрашивать.

У Джона Ди были нужные книги. И ему не терпелось применить знания на благо себе.

Взяв у глупца факел, доктор приказал приглядеть за дверью. Не хватало только, чтобы фермер оказался любопытен... Хотя в Англии и не было инквизиции, но за некромантию могли наказать, и жестоко. Кроме того, репутация при дворе... Нет, там слухи о знаменитом чернокнижнике и маге ходили давно; но одно дело — слухи, а другое — уверенность.

Интересно, справится ли этот болван хотя бы с таким примитивным заданием? Ди надеялся, что да. Дел на кладбище оставалось до полуночи. Затем же пути доктора и юноши разойдутся навсегда. Почему-то подобные мысли заставляли уголки рта Джона Ди кривиться в сардонической усмешке.

В той, иной жизни, жизни после смерти, мёртвые получали возможность узнавать все тайны. Хотя и смерть не всемогуща. Душа была способна к перемещениям только в первый год после кончины тела; потом оказывалась прикованной к могиле и могла удаляться от неё, если верить магическим книгам, только на шаг-другой.

Так кому же знать о сокровищах монастыря, как не умершему здесь монаху?

Ночной холод заставил опуститься туман, что было только на руку учёному-доктору. Во-первых, меньше возможностей для праздного любопытства у фермера, во-вторых, больше шансов заставить душу материализоваться. Потому что тело призрака — сгустившийся воздух, а туман для души — что строительный материал для каменщика.

Удача позволила Джону Ди сразу же найти могилу, удача не оставила его и далее. Сориентировавшись по звёздам, доктор выяснил, что мертвец лежит головой на восток, как и требовалось. Можно было не возиться, по частям извлекая распадающийся костяк на поверхность, а сразу же приступить к обряду.

Сначала, как хозяин, ждущий гостя, Джон Ди должен был позаботиться об угощении. В припасённую заранее чашу он налил из плетёной фляги смесь вина и ароматических масел. Пряный запах перебил миазмы тления, и доктор с удовольствием втянул ноздрями необычный аромат.

Встав на колени перед могилой, Джон Ди опустил чашу на развороченные полусгнившие доски гроба. Свет факела вырвал из темноты череп с отвисшей нижней челюстью. Рот мертвеца был забит землёй.

Как же они разговаривают? Вопрос неуместен, но доктору на самом деле было любопытно.

Затем настало время позаботиться о себе.

Могильную яму доктор Ди окружил защитным магическим кругом, рассыпав на комья выброшенной помощником земли порошок, в котором заранее смешал множество зелий, от белены до редчайшей и драгоценной мандрагоры. Гримуар, магическая книга, которую открыл доктор Ди, обещал, что порошок должен загореться с первыми же словами заклинания. Гримуар был старым и рукописным. Автор его неизвестен, и Ди опасался, нет ли в тексте ошибок — невольных или преднамеренных, чтобы увести непрошеного продолжателя магической традиции прямиком в пасть дьявола.

Проверить это можно было лишь опытом. Критерий истины — практика, как говорил знакомый доктору иудейский меняла из Саксонии, капая кислотой на золотые монеты.

Запалив ещё несколько факелов и расставив их по периметру магического круга, Ди нараспев, как учили древние тексты, начал читать нелепое заклинание, где смешались христианство и язычество, кощунство и наивная вера:

— Благодатью Святого Воскресения и мучениями проклятых заклинаю тебя и повелеваю тебе, о дух усопшего, внять моим требованиям и подчиниться священным обрядам, под страхом вечных мучений!

— Эй, чем вы там занимаетесь? — услышал доктор испуганный голос своего помощника.

Несчастный глупец начал прозревать, но уже поздно. Юноша осторожно приближался к магу, не подозревая, что облегчает тому задачу.

Почувствовав, что аромат вина и масел из могилы усилился, Ди подошёл к краю магического круга. Вино в чаше пылало, от него занялись даже сырые прогнившие доски гроба.

«То ли ещё будет», — подумал доктор.

— Бералд, Бероалд, Балбин, Габ, Агабор, Агаба! Восстань, восстань, восстань!

Вспыхнул магический крут, будто не несколько горстей порошка рассыпал здесь Джон Ди, а бочонок пороха. Вспышка высветила перепуганное, белое, как мел, лицо юноши.

— Что вы делаете?!

Испуг исказил лицо помощника мага. С таким лицом, изуродованным страхом и болью, он и умер, когда Джон Ди перерезал ему глотку.

Хлынувшая в могилу кровь залила скелет монаха, но не смогла затушить чадящие доски гроба и горящее вино.

Дым, потянувшийся вверх из могилы, густел, терял прозрачность. Ди видел, как дымные полосы свиваются в жгуты. И, как скульптор из глины лепит форму для отливки статуи, призванные доктором демоны помогли душе умершего обрести форму. А попавшая в могилу кровь должна была помочь мертвецу обрести тело. Ненадолго, хорошо, если до рассвета, но Джону Ди этого времени с лихвой хватит, чтобы расспросить монаха об упрятанных сокровищах. Что тот скажет правду, доктор не сомневался. Иначе душа монаха не сможет вернуться в мир мёртвых и будет, неприкаянная, бродить по земле, ставшей ей тюрьмой.

Но раньше, чем зашевелилось тело оживлённого монаха, стало заметно движение от дома фермера. Двери дома распахнулись, и к освещённому пламенем магического круга Джону Ди побежали люди в поблескивающих кирасах. В руках пришельцев доктор с ужасом заметил грозные алебарды, способные одним махом раскроить человека пополам.

— Да здесь убийство!!! — воскликнул голос из темноты.

— И колдовство! — добавил другой голос. — В темницу его!

И несчастный доктор лишился чувств.

Поэтому и не видел, как из могилы поднялось существо, мало похожее на человека. Как оно разметало осмелившихся приблизиться к нему алебардщиков, как легко преодолело магический крут. То ли Гримуар оказался действительно с ошибкой, то ли Джон Ди вызвал не простого мертвеца — кто знает...

Лицо существа, казалось, светилось изнутри, словно туда, под кожу, щедро подкинули раскалённых углей. Глаза же, как у кошки, отливали зелёным, гнилостным светом.

— Сами вызвали, что ж не рады?

Существо на глазах преобразилось, превратившись в обычного господина, одетого неброско, в чёрное, как купец средней руки или небогатый судейский. Лишь глаза не переменились, продолжая недобро светиться. Нечеловечески. Они оглядели сбившихся в кучу и смертельно перепутанных алебардщиков, и каждый из них ощутил, как в голову ему вползло что-то холодное и мертвящее.

— Вы хотите упрятать в темницу того жалкого червя, что вызвал меня, не понимая, что творит? Хорошо.

Существо сделало шаг вперёд, к алебардщикам. Те отшатнулись.

— Забирайте его. Но знайте — я вернусь за ним. Я любопытен, и мне хотелось бы с ним поговорить.

Никто не заметил, откуда взялся конь, такой же чёрный, как и его хозяин. Но существо в мгновение ока оказалось в седле, а со следующим вздохом стражников — исчезло в ночной тьме. Оставив после себя несколько трупов алебардщиков. Ещё одно тело лежало в раскопанной могиле — тело незадачливого помощника доктора Ди.

А вот скелет монаха исчез, как и не был там никогда.

— В темницу, — упрямо проговорил командир стражников. — Мы должны поговорить с ним первыми.

Командир не уточнил — до демона.

* * *

Снег мёртвым телом упал на землю. Осень в этом году оказалась непривычно холодной — слава Богу, хоть урожай успели убрать, а то жди голода.

В пыточной Разбойного приказа было тепло. Угли в жаровнях нагрели и высушили воздух, словно в банях северных народов, что прозябали в дикости и суевериях на новгородских задворках.

Дьяки Андрей Щелкалов и Григорий Грязной давно сняли кафтаны, развязали вороты исподних рубах. Как дома. Только почему — как? Дом — место, где человек проводит большую часть жизни, где ему хорошо.

Дьяки были дома.

Помощники палача, в стрелецких кафтанах на голые разгорячённые тела, втащили в пыточную очередную жертву. Андрей Щелкалов поморщился. Пытать толстяков всегда неприятно, особенно если придётся опускать ступни ног в горящие угли. Щелкалову не нравился запах топлёного человеческого жира.

— Отъелся на харчах-то княжеских, — неодобрительно заметил Грязной. — Но ничего, у нас не распухнешь. Если только от голода...

Дьяк хохотнул, дал знак палачам.

Причинить боль человеку можно многими способами, потратив на это разное время.

Вот и была когда-то придумана дыба, примитивная, но страшная для испытуемого. На Руси прижился её вертикальный вариант, когда человека за запястья притягивали на вороте к потолку, а ноги удерживали у пола, привязав к ним тяжёлый груз.

Пока жертву ремнями закрепляли на дыбе, дьяки ещё раз проглядели разложенные на столе допросные листы.

— Итак, перед нами повар Молява, — заговорил Щелкалов.

Грязной как меньший чином быстро заскрипел пером.

— Повар царский, служивший до этого у князя Старицкого. Так ли говорю?

Палач, внимательно вслушивавшийся в интонацию допросчика, тронул ворот дыбы. Не велика наука: отвечать на дознании надо с болью. Лишь в муке — истина, то ещё Иисус на кресте доказал.

Повар взвыл, сказал плачуще, что всё верно. Умолял не пытать, он и так всё скажет.

— Нельзя не пытать, не положено, — ответил Щелкалов.

А Грязной, не отрываясь от бумаги, удивился вслух: чего плакать-то, пытка ведь и не началась даже.

Палач у дыбы подмигнул дьяку.

В свой черёд пришло время и для пытки. Хрустнули растянутые на дыбе суставы повара Молявы, утонул в толстых каменных сводах пыточной избы истошный крик, и дьяки деловито продолжали тянуть из испытуемого не жилы (то работа палача), но сведения.

Как повару, приехавшему в Нижний Новгород за рыбой для царского стола, дали пятьдесят рублей да склянку с ядом, чтобы извести царя и всю его семью. Нет, человека, передававшего деньги да яд, видел в первый раз, имени не ведает, но опознать сможет, ежели покажут. А поверил не ему, а женщине, что при передаче была. А кто ж жену князя Старицкого не знает, Авдотью? И служил он в этой семье, ведома она ему...

— Предлагаю без огненного допроса обойтись, сказал дьяк Щелкалов, отирая струящийся со лба пот.

Ничего, пот — это знамение, что человек работу хорошо исполняет, не ленится.

— Согласен, — ответил дьяк Грязной.

Не то чтобы они пожалели несостоявшегося убийцу. Запах, судари мои, неприятный запах палёной человечины. А им ещё много часов работать.

— Следующего! — приказал Щелкалов.

Помощники палача отвязали поникшего головой повара от дыбы, плеснули ему из ковша на лицо холодной воды, чтобы не волочить по переходам, а сам ноги передвигал, и вывели под руки прочь из помещения.

В ожидании следующего дьяки вытащили из-под стола кувшин с прохладным квасом, пригласили к себе и палача. Допросные листы на всякий случай сдвинули на другой конец стола — во всём должен быть порядок.

Когда скрипнули дверные петли, палач, не оборачиваясь, приказал помощникам вязать пытаемого на дыбу.

— Всё бы вам вязать да пытать, — послышалось в ответ. — Нет чтобы просто поклониться, добра пожелать!

Чудом не опрокинув квас на допросные листы, дьяки с палачом вскочили, чтобы склониться перед царём Иваном Васильевичем.

Из-за плеча царя выглянула простецкая бородатая физиономия и, осклабившись, осведомилась:

— Что, братия, не ожидали?

— Уж тебя-то, Григорий Лукьянович, каждый день видим, как не ждать! Вот государь — гость действительно редкий!

— Боязно к тебе чаще ходить! Ты ж, Ондрей, кого угодно на дыбу потащишь и что угодно сказать заставишь!

Удачную шутку царя встретили дружным хохотом. Больше всех заливались Андрей Щелкалов, польщённый лестной царской оценкой, да Григорий Лукьянович Бельский, больше известный в истории как Малюта Скуратов.

— Ну что, — отсмеявшись, спросил царь, — отравить меня, говорят, хотели?

— Хотели, — ответил Щелкалов. — Как раз выясняем, у кого рука на государя поднялась да не отсохла.

— Таких в Москве на каждом боярском дворе по дюжине сыскать можно...

Царь Иван, постукивая остроконечным посохом по покрытому свежим песком полу, подошёл к скамье. Подскочивший Малюта, не дожидаясь приказа, принял на руки царскую шубу, затем — кафтан. Оставшись в красной шёлковой рубахе, Иван укоризненно заметил:

— Жарко здесь у вас.

— С огоньком работаем, — хохотнул Грязной.

— А и верно!

Усаживаясь на скамью, царь весело блеснул глазами.

— Там, за дверями, новгородец какой-то беседы ждёт, — заметил Малюта. — Перед государем пройти сюда не решился, истомился в ожидании, поди... Позвать ли?

Григорий Грязной направился к дверям, а палач — к дыбе. Работа продолжалась.

* * *

Очнувшись, доктор Ди обнаружил, что крепко притянут кожаными ремнями к странному приспособлению. Это была большая деревянная рама, горизонтально установленная над полом. И Джон Ди был за запястья и лодыжки привязан к этой раме, распят по образу святого Андрея, только параллельно земле.

— Добро пожаловать, милый доктор.

Джон Ди уже слышал этот голос. Только когда и где? Припомнилось, как из дома фермера выскочили вооружённые люди, как его, доктора, приказали вести в темницу. Приказал тот самый голос. Больше не вспоминалось ничего. То ли обморок, то ли удар по голове.

Доктор Ди застонал.

— О, этот стон страсти! Так всегда бывает в первую брачную ночь с дочерью герцога Эксетера, не правда ли?

Шутка пользовалась успехом, и раскаты смеха ударили по больной голове доктора не слабее деревянного молота, каким забивают мостовые сваи.

Ди не понял шутки. А смысл был следующим. Более века назад в Англии стараниями одного из комендантов Тауэра была собрана первая дыба.

Звали коменданта Джон Холланд, четвёртый герцог Эксетер. Вот и окрестили пыточный инструмент именем его создателя...

— Что вы себе позволяете?!

Доктор попытался вырваться из пут, но тюремщики связали его на совесть. Стало ещё больнее — видимо, на дыбе он провисел уже немало, раз так затекли руки и ноги.

— Явно не больше, чем вы, любезнейший. Нас очень интересует, какого дьявола вы выпустили.

Спрашивающий не ругался. Он просто хотел получить информацию, поэтому выражался максимально просто.

Джон Ди выпустил дьявола. Так считали тюремщики, и стоило подумать, говорить ли им правду. Доктор подивился про себя, насколько наивны бывают люди. Действительно, ожившего мертвеца доводится увидеть не каждый день, вот самому Джону Ди так и не довелось. Но дьявол, или демон, что вернее... Какая простота мысли, Господи!

— Он убил трёх моих людей и скрылся. И я хочу знать, насколько он опасен для подданных королевства.

Спрашивающий подошёл к раме дыбы, и Ди, скосив глаза, смог разглядеть его лицо.

Темноволосый и смуглый, он больше напоминал испанца, чем англичанина, а главное, был совершенно не знаком доктору, довольно часто бывавшему при дворе. Уж не католические ли тут интриги? Не к агентам ли испанского короля Филиппа попал незадачливый маг?

— Какого королевства? Того, что за проливом?

— Я — английский сквайр, — легко разгадав намёк, ответил смуглый. — Так как? Сами ответите или поговорим иначе?

С двух противоположных сторон, у головы и ног доктора, встали палачи. И по знаку смуглого потянули за рычаги воротов.

Джон Ди почувствовал, как рванулось прочь от пола его тело, запястья ожгло мгновенной болью. И всё закончилось.

— Лучше уж сами, — попросил смуглый. — Признаться, не люблю, когда мужчины кричат.

И доктор рассказал всё: и об отсутствии денег, и об идее заняться некромантией, и об убийстве своего помощника, чьё имя не удосужился выяснить. И о мертвеце, которого так и не увидел.

— С первыми петухами он должен был рассыпаться в прах, как те кости, коими, собственно, и был, — закончил Джон Ди свой рассказ.

Некромантия — это не страшно, думал доктор. По законам Её Величества за это наказания не предусмотрено. Вот за убийство отвечать придётся... Переслать бы письмо королеве, покаяться. Может, и помилует, она отходчива, да и услуги я ей оказывал, может, вспомнит, может...

— Значит, это за рассыпающимся скелетом мои люди до полудня гонялись, да так и не поймали?

— Как — до полудня? Мёртвый же lucifugit, он боится солнечного света.

— А этот вот не боялся. И человеком, как могу судить, никогда и не был. Кого ты привёл в наш мир, приспешник дьявола?

Ди услышал, что было после его спасительного обморока. Про существо с красной светящейся кожей и зелёными глазами. Про то, как оно буквально разорвало одного из стражников пополам, вместе с кирасой. Как через его грудь, как сквозь воздух, прошла алебарда одного из нападавших, а сам воин вспыхнул голубым пламенем и рассыпался пеплом.

Джон Ди ошибся в заклинаниях и вызвал демона. Самое ужасное, что адское отродье, проникшее в наш мир, неминуемо начнёт искать того, кто отворил ему дверь. Искать, чтобы тот не закрыл дверь, искать, чтобы убить.

Чтобы обуздать демона, надо было понять, кто он. А для этого...

— Пошлите за моими книгами! — закричал Джон Ди. — Теми, что в кабинете, на столе у окна. Ищите рукописи Иоанна Виеруса, там отгадка. И освободите меня от ремней, целым я вам больше пригожусь!

— Ничего, любезный доктор, полежите так ещё. Неприлично оставлять ложе невесты в первую брачную ночь.

Один из палачей так хохотал, что нечаянно дёрнул рычаг, и ноги Ди пронзила сильная боль. Смуглый, поморщившись от крика, заметил, что будет во много раз больнее, если милый доктор решил затягивать время.

К счастью, пыточный застенок был неподалёку от дома Джона Ди, и посланный за книгами вернулся достаточно быстро. Смуглый взял одну из книг, без интереса пролистал несколько страниц.

— И что же нам здесь искать, милейший доктор?

— А вам ведома латынь? Тогда раскройте трактат «Псевдомонархия демонов» и ищите описание ночного гостя. И отпустите меня, Бога ради, я вам ещё пригожусь!

Смуглый подошёл к воткнутому в стенное кольцо факелу, начал быстро листать страницы. Латынью, что очевидно, он владел великолепно, и это было несколько странно для простого сельского сквайра-землевладельца.

— Ага! — довольно проговорил смуглый. — Вот и наш гость! Риммон, лорд и вассал Люцифера. Что скажете теперь, сударь? Насколько опасен наш гость?

— Риммон...

Джон Ди был несказанно удивлён. Демон явился, без сомнения, сильный, но не по адресу. Среди подчинённых главного адского законника Люцифера были управляющие странами, и Риммон — один из них. Правил он где-то на востоке, в Польше или... Ну да, конечно же!

— Это демон, отвечающий в аду за дела московитов ! Вот тем он на самом деле может сильно навредить. Нашим же королевством заведует Мамона, или Мамон[6], и он не позволит демону хозяйничать здесь.

— Московиты? — смуглый был удивлён не меньше. — У тебя какие-то счёты с ними? Или в самом деле ошибся и вызвал не того?

Смуглый присел на перекладину дыбы, сверху вниз глядя на растянутого доктора. Сидел долго, так что Джон Ди успел пройти все настроения, от надежды до отчаяния. Наконец, смуглый спросил:

— Можно ли отправить этого демона в Московию? И сослужит ли он нам в благодарность за освобождение какую-либо службу?

— Мне нужны книги, чтобы ответить вам, — прохрипел доктор. — Я постараюсь...

— Книги будут, — утвердительно кивнул смуглый. — И темница с хорошим засовом найдётся, чтобы ничто и никто не отвлекало от чтения. Вы уж постарайтесь, любезный доктор, это в ваших же интересах. Наша любимая королева считает каждую монету, что мы тратим на содержание узников. Приходится, знаете ли, экономить...

И смуглый выразительно провёл указательным пальцем по шее.

Когда палачи отвязали доктора и утащили его в темницу (сам Ди идти уже не мог), смуглый подошёл к не заметной в полумраке застенка нише, прикрытой занавесью.

— Вы всё слышали, сэр? — осведомился он.

— Да, сударь.

— И вы верите ему, милорд?

Мужчина, присоединившийся к смуглому, был невысокого роста, с бородой, тронутой сединой. Одежда строгого испанского покроя выгодно подчёркивала ладно скроенную фигуру, а кружевной воротник-жабо заносчиво приподнимал голову. У мужчины были необычные глаза. Такие бывают у детей — большие, ясные, доверчивые.

Так выглядел сэр Уильям Сесил — руководитель Тайного совета при английской королеве Елизавете, посвящённый во все её тайны. Глава созданной им же разведывательной службы, первой в Европе.

Голос сэра Сесила был под стать внешности, мягкий и мелодичный.

— В нашем деле нельзя верить никому. Только фактам, и то после перепроверки. Но вот вам, сэр Уолсингем, верю. А значит, и в историю про демона — тоже, как бы нелепо она ни звучала.

Уильям Сесил, заложив руки за спину, обошёл вокруг «дочери лорда Эксетера», вновь подошёл к неподвижно стоящему Уолсингему.

— Доктор, безусловно, негодяй. Ради золота убил ни в чём не повинного человека. Но, если бы не было негодяев, их стоило бы придумать на благо нашего дела. В Московии у нас начались трудности. Царь Иван стал тяготиться вседозволенностью, которой пользовались английские купцы. Товары отбираются, торговцев грабят с явного попустительства царя московитов. А у королевы иные проблемы и, как обычно, нет денег. Я не готов продать душу дьяволу ради интересов Англии, но почему бы не договориться с нечистым на выгодных для нас условиях? Как вы думаете, сэр Френсис?

— Как и вы, милорд, — поклонился смуглый.

* * *

Второго испытуемого звали Антон Свиязев, и был он новгородским подьячим. Повар Молява выдал его после долгой пытки огнём — видимо, не простой человек этот невзрачный подьячий, раз имя его стоило нечеловеческих мук.

Не выдержав пытки, подьячий рассказал не только о заговоре против царя. Иван Васильевич только шевелил острой бородой, отмахивался: глупы родственники и бояре да завистливы, Бог им судья. Хуже, что среди заговорщиков был и главный обвинитель опального митрополита Филиппа[7] — Пимен. Оказывается, он наговаривал царю на митрополита и, наоборот, митрополиту на царя, как видно, рассчитывая самому стать главой церкви. Господь уберёг, клеветник не получил желаемого...

Свиязев продолжал говорить страшное. Оказывается, новгородцы так и не забыли давних своих вольностей. И решили вернуть их, переметнувшись к польскому королю. Это во время войны с поляками! Измену стране Иван Васильевич простить не мог, права не имел; тут уж дело не личное — государственное.

Когда же Малюта потянул дыбу повыше, подьячий, захлёбываясь мерзкой правдой, заговорил о немыслимом. Что господам новгородским и король польский не нужен. Что хотят они на трон князя Владимира Старицкого посадить, и он на то согласен. А за спиной князя продолжить заниматься привычным — астрологией, магией и чернокнижием.

И государственная измена отмолена быть может.

Ересь же — выжигают[8]. Как в Испании, к примеру. Царь Иван был наслышан о короле Филиппе, любителе смотреть на огненное действо. Неправильно это: не радоваться надо гибели своих подданных, но молиться за их души, чтобы после мук телесных, очистившись, попали они в рай.

Князь Владимир... Брат двоюродный, кровь родная... Или нет там больше крови, только яд змеиный?

И разума нет. Новгородцы используют князя, как медведя на ярмарке, для забавы да чтобы внимание зевак отвлечь, пока лихие люди кошели с поясов срезать будут.

— Ересь да измена — обвинения страшные, — надтреснутым голосом проговорил государь. — Их доказать надо.

— Знаю многое, и проверить можно!

Подьячий задёргался на дыбе, стараясь найти положение тела, при котором хотя бы немного отпустила боль.

— У архиепископа Пимена дома жёнки-ворожеи проживают, их с северных племён ему собрали. А в Софии Святой, прямо в алтаре, документы спрятаны, переписка с поляками да литовцами.

— Врёшь! — вскинулся царь.

Измена — грех тягчайший. Но чтобы этой грязью осквернить святая святых? Да люди ли там, в Новгороде Великом?!

Малюта Скуратов принял крик царя на свой счёт, засуетился, совком подхватил углей из жаровни — побольше, с горкой — и высыпал их под ноги заговорщика.

— Уберите! — завыл подьячий. — Иначе умру, а главного-то вы и не услышите!

Иван Васильевич не пожалел сапога, лично отодвинул пылающие угли в сторону.

— Неужели что-то ещё знаешь? Хуже того, о чём поведал?

— Знаю! Господа новгородцы не верят, что в силах человеческих с тобой справиться, про то знаю!

— Не новость это. Как человеку победить в споре с помазанником Божьим?

— Не победит человек, так есть же силы сильнее наших!

— Шведские? Польские?

Дьяк Щелкалов, насторожившись, сделал круг вокруг дыбы, махнул рукой Грязному — слушай, мол, ни слова не пропусти.

— Не человеческие силы есть! Сказывают, в доме Пимена бес объявился, что вместо государя на Руси править будет!

— Бояр мне мало, так ещё и бесы...

Иван Васильевич с жалостью взглянул на подьячего. С ума сошёл, несчастный. Вот оно, воздаяние Господне за измену против государя!

— В темницу его! — приказал царь. — Нам уже всё ясно.

Антона Свиязева на руках отнесли в темницу. Скоро туда пришёл лекарь, облегчил боль от ран, но только ради того, чтобы вскоре вместе с поваром Молявой и прочими заговорщиками новгородский подьячий взошёл на плаху.

Царь же задержался в пыточной. Глядя не на людей, а на закопчённые стены, сочащиеся влагой, он сказал:

— Первым делом — с князем Старицким разобраться надобно. Срок выберу, приглашу к себе, в Александрову слободу; государю в лицо никто лгать не осмелится. Затем — с господами новгородцами посчитаться придётся. К зиме войско звать нужно. Войной на изменников пойду, не подданные они мне, а враги лютые. Вам же здесь надлежит собрать всё знание о заговоре, чтобы ни один виновный от расправы не ушёл. Не мщу им, видит Господь, но суд Божий чиню!

Царь, сопровождаемый Малютой Скуратовым, вышел из пыточной.

Щелкалов и Грязной переглянулись.

— Хотелось бы мне увидать того беса, что у Пимена живёт, — сказал Щелкалов.

— И на дыбу к нам, в Разбойный приказ, — предложил Грязной. — Страсть как любопытно, литовцем он окажется либо новгородцем?

— А если и в самом деле — бес?

Дьяки, отпустив палачей, обедали прямо тут же, среди допросных листов и окровавленных инструментов пытки.

Андрей Щелкалов, разломив пополам варёную курицу, вернулся к прерванному разговору.

— Кто для государя лучший защитник, кроме Бога?

— Люди опричные да служилые, — ответил, не задумываясь, Грязной.

Верил в то, о чём говорил, поэтому и не взвешивал, как обычно, свои слова.

— Это верно, если речь о телесной защите идёт. А удар-то, как видишь, в душу направлен... Не случайно Пимен постарался от царя митрополита Филиппа отвести. Святой тот, его слово перед Богом среди первых будет.

— Опасаешься, не случилось бы чего с опальным митрополитом?

— Уверен почти, что случится... Охранить бы его, только негласно. Государь опалы с Филиппа не снимал.

— Понимаю. И человека знаю, что согласится помочь. Один опальный сохранит другого.

— Не загадки сказывай, имя назови.

— К князю Умному-Колычеву обратиться за помощью надо.

— Погоди! Он же прочь от государевой службы отставлен! Да с позором — тебе ли не знать? — это ж после посольства к Сигизмунду было!

Два года назад князь боярин Умной-Колычев ездил с посольством к королю польскому Сигизмунду-Августу. По возвращении в Александрову слободу дипломат был прилюдно обласкан и награждён царём Иваном Васильевичем. А на пути в Москву перехвачен отрядом опричников, унижен и ограблен, да так, что до дому добрался на хромой кобыле, из жалости одолженной на каком-то глухом яме[9] — всё равно животина для нужд почты больше не годилась.

Считалось, что с того случая Умной-Колычев был в царской опале, не появлялся пред государевы очи, жил одиноко. Сам в гости не ездил, да и к нему попасть не старались. Слухи ходили, что со дня на день быть князю в застенке, а то и на плахе... А вот как оно выходит... Непросто...

— Сам он эту опалу выдумал, да для Европы с сыном царским Иваном и разыграл всё. Чтобы поверили и забыли, что есть такой боярин в опричнине.

— Что ж, твоя тайна, ты к нему и поедешь. А мне с татями да отравителями работать надобно!

— Если бы не было негодяев да татей лесных, остались бы мы с тобой, Андрей Яковлевич, без работы!

— Не остались бы. Друг за другом охотиться начали бы... Потому что ничем от разбойников не отличаемся!

— Вот и не соглашусь. Разбойник — он не на государственной службе!

* * *

Ближе к вечерне из ворот новгородского Кремля выехал всадник на вороном коне. Стража не решилась остановить его: времена лихие, за бдительность и плетью по лицу получить можно. А ехал иноземец в тёмном платье узкого, неприятного для русского глаза покроя да в бедном овчинном полушубке. По одеянию он больше напоминал не купца немецкого, которые после ереси Лютеровой старались носить неброское платье, но царёва опричника.

Баба с возу — кобыле легче: царёв опричник из Новгорода — городу спокойнее.

Скатертью ему дорога, по осенней-то распутице да по тёмному вечернему лесу, что значило — до лихих людей, до татей-разбойников.

Но судьба была милостивой к припозднившемуся путнику. Не то что разбойники — волки не вышли этой ночью на лесной просёлок к одинокому всаднику. Так и ехали конь и всадник в одиночестве, как братья названые, и несхожие, и похожие одновременно.

В темноте у обоих зелёным ярко светились глаза, и узкие змеиные зрачки пристально вглядывались в темноту...

Стараниями доктора Ди демон Риммон нашёл землю, которой предназначено стать его вотчиной. Плохо только, что люди слушались не разумных законов, написанных мудрым Люцифером, но жалких непоследовательных притчей Распятого.

Даже сама природа, сотворённая Создателем, не слушалась демонов. Бес мог навести морок (в Европе говорили — иллюзию), заставить поверить в себя потерянные и тёмные души. Мог сделать с материей то же, что и люди. Например, поджечь дом или разорвать тело на части. Но вот всё это возможно было только при одном условии — с попущения Того, Кого бесы ненавидят. Поэтому и не мог Риммон просто возжелать и стать правителем на Руси.

Мог лишь бороться и искушать. Что и собирался делать.

2. Благословляю добрых на доброе...

оярин Умной-Колычев приехал к царю Ивану Васильевичу в ночь, когда лагерь опричников уже ярко осветили тысячи факелов.

Отслужили вечерню, опричники подходили к священникам за отпущением грехов и благословением. Как знать, доведётся ли очистить душу перед смертью — на невиданное шли, войной против русского же города, где свили гнездо измена и ересь. Не смерть страшна, но смерть без покаяния.

Царь принял Умного в крестьянской избе, хозяева которой бежали при приближении опричников. Государь войной шёл на свой народ, такой слух шёл перед войском, и не объяснить было каждому, что гнев Ивана Васильевича страшен только для преступников.

— Что, князь, — сказал царь, поднимаясь с лавки, чтобы подойти и обнять Умного. — Сам себе опалу выдумал, сам же решил её прекратить?

— Обстоятельства, государь, — отвечал боярин. — Страшные обстоятельства. Достоверно знаю, что еретики новгородские решили упредить тебя. К Твери убийцы посланы, жизнь митрополита Филиппа в опасности.

— Не ведаю такого митрополита, — нахмурил брови царь. — Церковью православной руководит митрополит Кирилл, не Филипп!

— Не время счетам, надёжа-государь, — вскинул голову Умной. — Новгородцы знают, что в Отрочь монастырь[10] за прощением и благословением к Филиппу заедешь. От надёжных людей и я про то узнал. Упредить тебя задумано, государь! А Филиппа — убить, да на опричников вину свалить.

— Новгородцы знают?

Голос царя звучал негромко, но подобен был львиному рыку.

Измена! Снова измена! Предупредить новгородцев мог кто-то очень близкий и много знающий. Но кто?

—Афанасий Вяземский грамоту им переслал, — ответил на невысказанный вопрос боярин.

— Оружничий... Или я ему милостей мало оказал?!

— Оружничий. Но не о нём разговор будет, государь. Убийство предупредить надо! Прикажи людей в монастырь отрядить, для бережения. Сам поведу, коли прикажешь.

— Людей в монастырь направлю, но поведёшь не ты. Тебе важнее дело предстоит — налегке первым к Филиппу поедешь. А уж там, в монастыре, как Господь рассудит... Саблю-то ещё в руке держать не разучился?

— Нет, государь! Да и не один поеду. Дозволь с собой доверенного человека взять.

— Уж не того ли, кто в Литве шляхтича зарезал?

— Его, государь!

— Добро. После покажешь мне его.

Князь Умной-Колычев, откланявшись, удалился.

Царь же, хлопнув в ладоши, приказал появившимся слугам:

— Григория Скуратова-Бельского разыскать — и ко мне!

* * *

Он давно ждал смерти. Царь, возможно, и обезумел от количества пролитой невинной крови, но, как загнанный в угол хищник, сохранил стойкую ненависть к врагам. Враг хорош только мёртвый...

Но он не знал, как умрёт — на всё ведь воля Божья! От опричной сабли, от топора земского палача? Видимо, нет. Царю Ивану не нужны мученики, самой кончиной своей осуждающие опричные порядки. Смерть придёт тихо: каплей яда в травяном настое или вместе с голодом и холодом...

Седой измождённый инок зябко поёжился. Старая вытертая шуба, почти не сохранившая следов былого великолепия, едва держала тепло. А келью не топили второй день, и жаловаться игумену было бесполезно — не его волей то делалось...

Инок встал. Раздражающе громко зазвенели железные цепи, сковавшие руки и ноги. Старик укоризненно посмотрел на ржавеющий металл, начинающий покрываться влагой от тепла рук. Как татя держат, подумалось грустно, будто душегубца опасного. Цепи лёгкие и движений почти не сковывают... Для стыда надеты, для позора...

Или — так опасен инок, живущий в отдалённом от столицы монастыре на положении узника? Опаснее любого ночного убийцы? Для кого опасен? Для всемогущего царя и государя всея Руси? А ведь опасен. Инок усмехнулся. Можно запереть в четырёх холодных стенах: вот она, келья, в три шага до любой стены. Можно не давать перьев, чернил и бумаги. Можно запретить приносящим скудную пищу послушникам разговаривать с тобой.

Но тебе же никто не запретил говорить. И ты размышляешь вслух, пока расставляют плошки с едой или растапливают печь. А тебя слушают. И пересказывают, что сами слышали, — так и течёт ручеёк слов истины от монастырских стен в мир, к людям.

Вот оно как: и стены высокие, и ворота дубовые, медью кованые — а слова удержать не могут...

Как будто услышав мысли инока, протяжно заскрипели ворота. На морозном воздухе любой звук громче и отчётливей, узнику показалось даже, что открывается дверь его кельи.

Но это на монастырский двор пожаловали нежданные гости.

Через небольшое окошко под потолком (не окошко даже — ход для свежего воздуха) всё равно разглядеть ничего было нельзя, но инок обострившимся от долгого заточения слухом определил — двое всадников пожаловали. Властные голоса, бряцание железа о железо — никак, служилые? Или, не приведи Господи, опричников принесло? В земские-то земли...

Что за дела у мирских людей к насельникам монастыря? Или — не к монахам?

К нему?

Замерзшими руками инок поправил отросшие волосы, огладил бороду. Негоже быть увиденным опростившимся: не следит за собой — значит, сломался. Значит, царь может торжествовать победу.

Глаза инока сверкнули молодо и непримиримо. Перед волей государя он покорно склонился и склоняться будет впредь. Но человеку, которого зовут Иван Васильевич, никогда не победить его воли. Выше человека — отстаивание Божьих заповедей. Сын Божий не зря на вопрос Пилата, царь ли тот Иудейский, ответил: «Ты сказал».

С другой стороны двери отодвинули засов. Келья с внешним запором... Чем не узилище?

Инок повернулся лицом к окну. Пусть вошедшие увидят не запуганного узника, с трепетом ожидающего нежданных гостей, но хозяина, недовольного вторжением без приглашения.

Дверь открылась. И инок услышал знакомый много лет голос:

— Благослови, отче!

Первым через дверь протиснулся невысокий плотный мужчина средних лет. Привычный уже, поднадоевший за время опалы. То ли тюремщик, то ли соглядатай. Безликий настолько, что самой выдающейся чертой лица была борода, небольшая, но тщательно ухоженная. Невыразителен внешностью сын боярский Степан Макшеев-Кобылин, но службу царскую тянет исправно, лишнего слова с обитателем кельи за все годы совместного пребывания в монастыре не вымолвил. Вот и сейчас вошёл, поклонился — не иноку, образам — и молча отошёл в угол, освобождая место новым гостям.

Затем, словно расчищая путь, прошёл юноша лет восемнадцати. «Добротный терлик», — оценил его одежду инок. Государев слуга: не иначе, подьячий, а то и дьяк. Из молодых, да ранних. Земский притом, не в чёрном ходит. Не опричник.

Юноша, как и Кобылин, посторонился.

А вот и тот, кто благословения просил...

Боярин был высок, красив. И покрыт снегом с ног до головы после верховой езды. Торопился, очевидно, а то в возке бы прикатил.

В маленькой келье стало совсем тесно и ещё холоднее, незваные гости принесли с собой мороз зимнего дня.

— Зябко-то как, — заметил и боярин.

Степан Кобылин, хватавший всё на лету, хотя и продолжавший отмалчиваться, вышел за дверь. Тотчас же появились два послушника с дровами, быстро растопили печурку в углу и поспешно удалились. Всё молча.

— По добру ли доехал? — с горькой улыбкой спросил боярина инок.

— Не знаю пока, владыка, — ответил боярин.

Владыка...

Отвык, чтобы так называли, с грустью подумал инок. Год как не митрополит, а обращения душа прежнего просит — державного. Ох, греха в каждом много, да и суетности хватает... Молиться надо больше. Да каяться — тоже.

— Выкладывай, с чем приехал, Василий Иванович.

— С волей царёвой...

— Или ты не в опале больше?

Инок с недоверием посмотрел на гостя.

Платье у него богатое, ферязь[11] вон золотым шитьём сияет, и перстни на пальцах дорогими камнями поблескивают... Но не стрижен боярин давно, волосы из-под отороченной чернобуркой шапки на плечи падают...

Нестриженый — значит, опальный, кто ж того не ведает!

— Говорят, в опале. Так и пусть говорят. Бывает, что так-то сподручней государево дело делать.

Боярин обозначил улыбку. Именно — не улыбнулся, а показал собеседнику: пошутил, мол.

А инок смотрел на усы и бороду боярина, где седых волос было больше, чем тёмных. А ведь не возраст ещё. Сколько могло быть Василию Ивановичу Умному-Колычеву? Лет тридцать пять...

Так ли отличать царь за верную службу должен? Сединой преждевременной?

— Царь в Твери, — сказал боярин. — Слышал ли?

— С чем он пожаловал? Или Рождество здесь встретить решил?

— С иным приехал...

— А тебя, значит, прислал с опережением? Подготовить, значит? Или ты тоже теперь в насельники сей обители определён?

Инок вернул шутку. Так же невесело. Из вежливости.

— Подготовить...

«Почему не радуюсь, — подумал инок. — Не Басмановых прислал, не Скуратова-Бельского. Не катов-палачей. Родственника прислал. Говорить царь желает, не смерти моей. Или снова Иван Васильевич шутить изволит? По-своему, как мог только он один?..»

— Что понадобилось государю от простого инока?

— Долгий разговор. И не для посторонних ушей. Андрей, проследи-ка, чтобы в коридоре кого не было!

Прибывший с боярином юноша вышел из кельи и закрыл за собой дверь.

— Теперь можно говорить.

Инок показал глазами на дверь. Уверен ли боярин в своём сопровождающем?

Умной снова усмехнулся, но на сей раз искренне.

— А у Андрея служба такая — слушать. И писать об услышанном. Редко — Ивану Висковатому, в Посольский приказ. Обычно по тайным делам — мне.

— При серьёзных делах юноша, — кивнул инок.

— У нас с тобой не проще дела были и будут, владыка.

— Был владыка. Сейчас — никто!

— И сейчас владыка. Над умами и душами многих. Спорить не будешь, ваше преосвященство?

Инока так не называли очень давно. Кажется, целую жизнь. А прошло ведь, если задуматься, только два года. Какие зато годы...

— И преосвященство тоже... был!

Умной услышал в голосе Филиппа невысказанную просьбу. Поспорь со мной, просил узник Отроча монастыря. Скажи, что кончается безумие и не кричит больше царь, как когда-то в соборе: «Я был слишком мягок к тебе, митрополит, и к твоей стране, но теперь вы взвоете!»

— Митрополитом у нас уж год как Кирилл. Но твоё слово на Руси весомей будет, чем у нового владыки.

— И для царя весомей?

— Иначе не повелел бы мне государь Иван Васильевич приехать к тебе...

В келье стало теплее: разогрелась печь или же от волнения? Уже не раз царь Иван начинал править, словно заново, словно подменили его, словно и не он был раньше. Ломая сделанное, казня ближних, отрекаясь от своего же.

Может, новый поворот?

— Говори, коли пришёл.

Филипп тяжело опустился на жёсткое монашеское ложе.

Удивительно, но спалось здесь, почти в застенке, лучше, чем в те годы, когда был митрополитом. Возможно, из-за того, что всё определилось — в судьбе, в людях, в жизни. Вот и сейчас: умерла последняя неопределённость... Потому что и сам он скоро умрёт.

Потому что не сможет пойти навстречу воле государя. «Кровавая это воля... Уж не бесовская ли?» — подумал Филипп не в первый раз за эти годы. И не в первый раз ужаснулся.

— С царских слов начну, — заговорил боярин. — В опалу к Ивану Васильевичу уже не только люди попадают, а и города целые.

— Чему удивляться? Вот ты, боярин, царю всегда верой и правдой служил, тебе почёт и уважение положены. А когда в опале оказался — скажи, удивило это хоть кого-то? Да и не трудись отвечать! Мыслю, разыграл ты с царём скоморошье игрище это, чтобы не выделяться, чтобы внимание от дел своих отвести. А то что ж получается: все от царя страдают, а ты благоденствуешь?

— Вижу, что заключение разума у тебя не убавило... Про князя Старицкого уже наслышан?

— Нет. Неужто и до него опричники добрались? ! До брата царского, хотя и двоюродного?

— Малюта Скуратов да Григорий Грязной летом повара царского перехватили, что из Нижнего Новгорода в Москву возвращался. А при поваре склянку с ядом нашли да денег на пятьдесят рублей. За эти деньги повар царя и всю его семью извести брался.

— Деньги кто повару подложил — Малюта или Григорий? Или прямо из царской казны взяли?

— Верь не верь — но деньги повару в Нижнем заплатили. Слышал, что не сам князь — он, как телок, незлобив. Но жена его, Авдотья, в ней давно бесы играли. Спала и видела, как бы царицей стать.

— Я-то зачем царю понадобился? Не моя история, и с князем Старицким никогда близок не был. Или оговорил кто?

— Нет, просто ниточки дальше потянулись. Из Нижнего Новгорода в Новгород Великий. К Пимену-архиепископу.

Филипп, как ни старался держать себя в руках, всё-таки вздрогнул.

Вспомнил, как митрополитства лишился.

Вспомнил студёную ночь после Михайлова дня, не зимнюю ещё, по-осеннему промозглую. Проведённую в смрадном хлеву Богоявленского монастыря, куда свергнутого митрополита привезли по приказу царя смешливые опричники. Полураздетый (святительские одежды с него сорвали ещё в соборе, прямо после службы), замерзающий, он был лишён даже возможности просто лечь, свернуться в калач, чтобы сохранить остатки тепла. Ноги, как пойманному на торгу вору, забили в колодки, руки стянули цепями... Вот они, эти цепи, их так и не снимали с той ночи... Даже на шею нацепили тогда вериги, приговаривая, что святому мужу только так и жить надобно... Просидел всю ночь, не в состоянии даже разогнуть спину.

А следующим утром его повезли на суд. Филипп вспомнил бледное лицо игумена Соловецкого монастыря Паисия, который и за обещанное митрополитство не стал клеветать на опального владыку.

Вспомнил по-византийски яркие и долгие речи Пимена. Филипп сам не знал, что на него нашло тогда... Молча выслушивавший самые гнусные обвинения в свой адрес, он разомкнул уста и сказал, глядя в глаза новгородца: «Что посеет человек, то и пожнёт. Не мои это слова — Господни».

Выходит, слова вышли пророческие?

— Пимена простил, как христианин, — тихо произнёс Филипп. — Другое беспокоит. Неужто царь Новгород Великий в измене обвинить хочет?

— Уже обвинил. И приговор вынес. Опричники идут на город. Всё идут. Почти две тысячи.

— На всё воля Твоя, Господи...

Показалось ли Филиппу или пробивавшийся сквозь рассохшиеся доски ставней воздух с воли принёс запах гари? Если не показалось — что скормили огню? Полено ли в печи? Или город целый?

А огонь — пища адская...

Не знал Филипп, что по тверским улицам уже носятся на конях, по брюхо покрытых снегом и кровью, опричники Ивана Грозного. Свисающие с седел мёртвые собачьи головы равнодушно смотрят на сотворённое людьми над себе подобными. На вырезанных до последнего человека ливонских пленников. На тела выселенных сюда, в Тверь, новгородских еретиков, осмелившихся сопротивляться или просто попавших под руку опричникам, не забывавшим отрубать своим уже мёртвым жертвам ноги. Чтобы не смогли убиенные даже ночью встать из могилы и покарать убийц, чтобы не пришли во сне. Говорили, что есть у еретиков такая сила — мучить после смерти своих палачей.

Тверь — разминка перед Новгородом Великим. Так кулачный боец, прежде чем потешить зевак единоборством с местным силачом, огромным, но рыхлым и неповоротливым, разогревает себя рубкой дров либо ещё чем подобным. Чтобы кровь не застаивалась в жилах.

Кровь... Много ещё пролиться ей предстоит на Руси...

Не знал об этом Филипп. Может, и хорошо, что не знал?

— Через Тверь идут?

Не знал Филипп о сотворённом в Твери, но догадался: заточение не сломило волю, не затуманило разум.

— Царь уже в одном из монастырей близ города. И сюда скоро пожалует. К тебе пожалует, Филипп.

— И зачем ему убогий узник понадобился? Или не наглумились надо мной всласть его люди?

Умной-Колычев почувствовал в словах бывшего митрополита укор, поморщился.

— Наглумились всласть. А теперь царь Иван Васильевич желает, чтобы ты послужил ему. Верой и правдой, как встарь.

— Правдой?! И что же за правда понадобилась государю? О войске его бесовском я всю правду уже сказал и за правду пострадал.

Лязгнули цепи на руках инока, словно выговорили: да, он прав.

— Иван Васильевич убеждён, что в Новгороде свила гнездо измена, что новгородцы переметнуться под Сигизмунда литовского задумали. Что город поражён ересью, и тысячи православных отшатнулись от истинной веры. Но не все на Руси в такое поверить способны. Твоё слово надобно, Филипп. Тебе царь благословить этот поход против изменников повелевает.

Брови Филиппа высоко поднялись. Боярин же продолжил:

— С минуты на минуту жди царя... Это и должен был тебе передать. И убедить — от слова твоего зависит судьба дальнейшая. Когда-то неосторожные речи отрешили тебя от митрополичьей кафедры. Иные слова всё повернуть могут... К прошлому повернуть...

— Царскую волю услышал. Скажи теперь, боярин Василий, что от себя добавить решился?

Умной бесшумно, стараясь наступать только на мыски, подошёл к двери кельи, прислушался. Перевёл дух, так же неслышно вернулся, подойдя к иноку вплотную, окутав его тёплым дыханием.

— Смерть к тебе идёт, владыка. Волей Божьей повезло мне обогнать убийц, но неведомо, кто успеет раньше — новгородцы или царские войска. Может, и бой принять придётся.

Филипп помолчал.

— Верую, — сказал инок, — что Господь даст мне силы стерпеть и это... Я не дам благословения на поход против Новгорода. Сколько бы изменников и грешников ни оказалось за стенами города, а кровь невинных всё равно прольётся, и не могу одобрить такую цену.

Боярин Умной опустил глаза, словно на солнце смотрел, а не на лицо родственника своего.

И неожиданно для самого себя опустился на колени. Боярин в богатых одеждах — у ног монаха в старой рясе, на которую была накинута вытертая шуба.

— А меня благословишь ли, отче?

— Благословляю добрых на доброе, — ответил Филипп, перекрестив боярина. — Ступай с миром, Василий Иванович!

— Прощай, — негромко произнёс Умной, поднимаясь с колен.

Уже протянувшись к дверной ручке, он обернулся.

Последний раз взглянул на Филиппа. Последний раз поклонился. И ушёл, притворив за собой дверь.

Словно опустил крышку на домовину-гроб.

Коридор, куда выходили келейные двери, был пуст. Точнее, так показалось боярину в первый миг. И тотчас из оконной ниши появился юноша Андрей, всё это время охранявший переговоры хозяина от излишнего любопытства. Уши — они тоже орудие дознавателя.

Андрей поклонился, сказал, отвечая на невысказанный вопрос:

— Всё тихо.

— Пока тихо, — невесело ответил боярин. — Пока господа новгородцы не пожаловали.

У Андрея дрогнули ресницы. Молод ещё, чтобы свои чувства скрывать, заметил про себя Умной. Ничего, научится. С нашими-то делами...

Или погибнет в безвестности, как не один и не дюжина до него, в литовских застенках, крымских отхожих ямах, шведских каменных мешках. Без соборования и отпевания. Без надежды, что друг или любимая после смерти закроют ему глаза.

И, зная, что гибель может быть лютой и страшной, всё равно пойдёт по царскому повелению, переплывёт студёные северные моря, переберётся через безводные южные степи — не за деньги и почести, а для службы отчине своей.

Сегодня Умной-Колычев собирался изменить судьбу юноши. Удачной ли окажется жизненная тропка Молчана? А вот на это воля не боярина и, страшно подумать, даже не царя Ивана Васильевича — на всё воля Божья!

— Не смотри так, — сказал боярин. — Царь с тобой сегодня после Филиппа говорить пожелал. Честь большая...

Зная, что не услышит ответа, подтвердил невысказанные слова:

— Но и угроза есть, вестимо. Гроза — она кого дождиком примочит, а кого и молнией пожалует. Робеешь?

— Терпимо, — потупился Молчан.

«Красна девица точно, — подумал боярин. — Только с кинжалом в рукаве, спаси, Господи, и помилуй».

Царский соглядатай Степан Кобылин ждал их внизу, у крыльца братского корпуса. С ним вместе морозили свои носы на предрождественском морозе несколько монахов, презревших молитвенное бдение ради более важного дела. Келарь и трапезник хотели знать, как приветить государя, есть ли какие распоряжения.

Князь Умной-Колычев, от проявлений раболепства становившийся сразу высокомерным — а как ещё прикажете обращаться с рабами? — выцедил сквозь зубы, что лучшее для братии не появляться на глаза государю. Встретить с почётом — да и по кельям. Целее, мол, будут.

Монахи побледнели.

Интересно, как бы они повели себя, узнав, что к монастырю не только царские люди стремятся, но и отряд новгородских изменников, которым терять нечего, даже душу, уже запроданную нечистому?

Первые гости пожаловали под обед.

Морозный треск снега под копытами был слышен издалека, и монахи Отроча монастыря успели перевести замерший от страха дух, выстроиться двумя рядами у ворот обители. Игумен, ещё не старый, но какой-то сморщенный, будто из него выпустили воздух или половину крови, беззвучно шевелил посиневшими с мороза или от ужаса губами. Молился? Или повторял приветственное слово государю?

Но это был не царь Иван Васильевич.

Всадники, как и кони, — тёмные, кажущиеся тенями на фоне белейшего снега. Нарочито грубая ткань верхних одежд, на контрасте — богато украшенное оружие стоимостью не в один год дохода со среднего поместья. Ощерившиеся в смертном оскале отрубленные собачьи головы, притянутые кожаными ремнями к сёдлам и бьющиеся при движении о стремена и мысы щегольских сапог. Полумонахи-полувоины...

В монастырь пожаловала царёва охрана — недоброй для кого-то памяти опричники.

Иноки выставили перед собой, как щиты, иконы, запели величальную... «Словно заговор от зла произносят», — подумал Андрей. Юноша искоса, осторожно, чтобы не привлечь внимания, рассматривал ожидаемых гостей. Наглы, но не опасны, решил он вскоре. Ни единого знакомого лица. Слуги слуг царёвых, мелкая сошка. На таких прикрикнуть — и вся развязность спадёт.

Опричники, нарочито не обращая внимания на монахов, рассредоточились по обители. Несколько всадников осталось у ворот, поглядывая на заледеневшую Волгу. «Вот откуда царя ждать надо», — подумали, не сговариваясь, боярин и его слуга: так работа ум шлифует, одинаково мыслить приучает.

Или нет, не так. Одинаково мыслить — это, увы, и ошибаться сообща. Об ином говорим: приучает видеть, вникать и сравнивать. И, если выводы одни и те же, принимать как рабочую версию и работать с ней, проверяя и не доверяя самим себе.

Опасная у боярина и его слуг работа. Не сказка, где всегда хороший конец.

Два опричника поднялись на колокольню. На морозе хорошо слышно, как чиркнуло кресало. У одного из опричников был мушкет испанской работы, оружие хоть и громоздкое, но страшное при умелом использовании. Поставит помощник свой бердыш как опору для ствола, ты прицелишься тщательно — и сметёт заряд не то что пешего, а и всадника в доспехах бросит на землю — мёртвого и обезображенного.

Опричник, отдававший приказы другим, подъехал к боярину Умному-Колычеву в сопровождении полудюжины всадников, спешился. Поклонился неспешно, с достоинством, но низко — уважал. Ещё бы: в опричные бояре царь пожаловал единицы, наиболее надёжных. Прочих оставил в земщине, вероятными жертвами безнаказанного произвола. А Умной был именно опричным боярином.

— Успели, слава Богу! — сказал очевидное опричник. — Государь скоро будет, и не один, со Скуратовым-Бельским.

Боярин кивком дал понять, что благодарен за вести.

— А Григорий Лукьянович да царский дьяк Григорий Грязной приказали нам допросить до их приезда соглядатая государева. Донесения от него приходить перестали — то ли службу позабыл, то ли в пути затерялись. Прояснить всё надобно.

«Хорошо службу знает, — мысленно восхитился боярин Василий Иванович. — Не ко мне с делом обращается, знает, не по чину ему. К Андрейке. И куда ж подевался соглядатай? Только сейчас тут вертелся, под ногами мешался да в глаза заглядывал, точно пёс брошенный, и вдруг — пропал...»

* * *

А у Степана Кобылина была своя забота.

Жалея узника, он взял было под него хорошую келью на втором этаже братской, хоть и маленькую, но сухую и тёплую. Когда топили, понятно. А ныне приказ царский — спешно перевести бывшего митрополита в иное помещение. Его лично выбрал князь Умной-Колычев, и Кобылин не мог понять, за что так жестоко обходятся с престарелым иноком?

Это не келья была даже, а бывший ледник, многие десятилетия использовавшийся как узилище. Не так давно здесь был заточен знаменитый старец Максим Грек. Молва народная причисляла его то к святым великомученикам, то к еретикам — кто ж знать может, как на самом деле было. Однажды, по пути в Кириллову обитель после тяжкой болезни Иван Васильевич пожелал встретиться с знаменитым иноком. Маленький, худой, с непокорной копной пегих волос, Максим Грек говорил царю с певучим южным акцентом, от которого так и не избавился за долгие годы проживания на Руси, о милосердии к вдовам и сиротам, оставшимся после казанского похода, о том, что слово молитвы и добрые дела заметны Богу везде. И не надо многонедельных паломничеств, во время коих царская свита разоряет оказавшиеся на пути сёла и городки, оставляя несчастных крестьян без крупицы припасов, в ожидании неминуемого голода. Старец грозил, что царь, если не повернёт обратно, в столицу, лишится самого дорогого — народившегося недавно наследника, Дмитрия. Царь не послушал, и младенец умер.

Как знать, провидел ли святой человек будущее или проклял ослушника?

Филипп с кривой усмешкой, скрытой под заиндевевшими усами, смотрел на суетившихся тюремщиков. Он стоял перед дверью в новую келью, всё в той же старой шубе на потёртую рясу, с иконой под мышкой — единственным своим имуществом, с которым не расставался. Образ Успения Богоматери он сохранил ещё с тех времён, когда был настоятелем Соловецкой обители. То были счастливые дни...

— Протопить надо, — говорил Кобылин казначею.

— Сейчас же пришлю послушников, — кивал монах.

С поклоном соглядатай предложил Филиппу подойти к жёсткому ложу, куда уже бросили медвежью полость, тоже не новую, явно не один год пролежавшую в каком-нибудь монастырском возке.

— Так надо, — словно оправдываясь, проговорил Кобылин, прежде чем вышел из холодной кельи.

Так было на самом деле надо. Умной не знал, когда прибудет государь. Не знал и о том, где убийцы, посланные из Новгорода. Возможно, бой принять придётся, а за жизнь Филиппа боярин лично отвечал перед государем. Поэтому — келья, хотя и неудобная, но безопасная.

А что не объяснял своих поступков, так делать дело надо было, а не говорить!

Филипп ничего не ответил соглядатаю.

Власть надо почитать. Но не бояться. Трусость не украшает, а уродует и делает смешным кого угодно. Сын боярский, такой гордый и важный в иные дни, сейчас стал словно бы меньше ростом. Царя ещё нет, а он уже кланяется. Не государю, но страху своему.

Филипп поискал глазами, куда определить икону. Стола в келье не было. Только у нелепо торчащей посредине колонны, под вмурованным в камень светильником виднелась небольшая полочка, куда стекал воск или капли жира от свечей. Сюда и поставил Филипп любимый образ, перекрестился, повздыхал своим мыслям. И, встав на колени, начал молитву.

Молчан не успел ответить опричнику, как из распахнувшейся двери вывалился Степан Кобылий. Такой потешный в своих страхах и ожиданиях, что опричники, не сдерживаясь, загоготали в голос.

Монахи неуверенно прекратили своё пение. Стояли, переминаясь с ноги на ногу, ждали, что будет делать настоятель.

А что ему делать? Говорить, что негоже в святом месте не то что смеяться, голос повышать? Можно подумать, опричникам это не ведомо. Или промолчать... Выбирая не гордость, но спокойствие? Безопасность. Вдруг пронесётся гнев Божий и не тронут монастырь царёвы слуги?

— Ну, — протянул опричник, — рассказывай, сын боярский, как службу несёшь.

— Со строгостью, как и приказано, — выпалил Кобылин.

«А ведь боек, — оценил боярин, — за словом в карман не лезет. Просто ума недалёкого человек, не всегда слово нужное разыскать в голове может. Вот и молчит, не от страха, от скудоумия».

— Вот и говори, что значит «со строгостью»...

Но договорить вопрос опричник не успел. От ворот послышалось ликующее:

— Едет!

По волжскому льду к монастырю мчался царский поезд. Сани и возки, оставляя за собой белёсые облачка потревоженных снежинок, вытянулись в длинную линию. Вокруг обоза пастухами вились всадники-опричники — тёмные, как их дела, и царские телохранители-рынды[12] в серебристых кафтанах-терликах. На груди терликов золотыми нитями были вышиты двуглавые орлы — герб Византии, перешедший Руси в приданое при Иване Третьем вместе с его женой, принцессой Софьей Палеолог.

Замыкали процессию конные стрельцы под белым знаменем и в белых же кафтанах. Обычно они несли охрану на дорогах, ведущих в Александрову слободу, где большую часть года жил царь. Но — где царь, там и служивые, вот так стрельцов занесло под Тверь.

Монахи снова затянули пение. Игумен, явно волнуясь, подошёл ближе к воротам, прижимая к животу икону, необходимую для благословения великого гостя.

Степан Кобылин старался слиться со стенами братской. Хоть как-то отдалить время встречи с грозным государем... А может, и вовсе пронесёт, и не вспомнит о нём Иван Васильевич?

Не жди от высших милости — жди обиды: так жил сын боярский Макшеев-Кобылин. И, что обидно, часто бывал прав в своих опасениях. Эх, жизнь наша... Кем придумана, почему такая? Неужели и правда Господь на Русь прогневался?

Кроме рынд и царских саней, никто через ворота монастыря не проехал. Исполняя данный заранее приказ, стрельцы растянулись цепью вдоль стен, а опричники перекрыли ворота. Живой замок — он самый надёжный.

Острый слух Андрея уловил иноземную речь. Опричники у ближних ворот перебросились между собой несколькими фразами на немецком.

«Какие люди пожаловали», — удивился и боярин Умной, узнав Элерта Крузе, ливонца, уже несколько лет служившего русскому царю. Других боярин не признал, но поведение сразу выдавало в них иноземцев.

Опричник, простоявший весь путь на запятках царских саней, соскочил в снег, подбежал сбоку, чтобы помочь Ивану Васильевичу сойти к ожидающим его монахам.

И боярин, и Молчан узнали в опричнике хорошо известного и за пределами Александровой слободы Григория Ивановича Скуратова-Бельского. К нему уже давно прикипело прозвище Малюта, на него он и откликался, когда заговаривали люди высокого звания. Стало быть, Умному — можно, а вот Андрею — спаси и сохрани Господь, поскольку никто иной уже не спасёт.

Царь Иван Васильевич, как и Малюта, был одет в дорожную шубу, бедную и неброскую. Разодетые рынды, тем не менее, не могли затмить государя. Рослый, с могучими плечами кулачного бойца или воина, он выделялся бы в любой толпе.

А не ростом, так взором.

Глаза царя, тёмные, широко раскрытые, одновременно притягивали и отталкивали. Глаза умного и безумца — как их описать?

Перекрестившись на икону, царь кивнул игумену, скользнул взглядом по рядам сжавшихся от страха иноков, спросил в пустоту:

— Где он?

— В братской, — принялся кланяться игумен, прекрасно понимая, что царь приехал ради встречи с опальным митрополитом. — Вот туда пожалуй, государь.

Иван Васильевич проследил за рукой игумена.

Стоявший в дверях братской боярин Умной склонился в низком поклоне. Остальные встали в снег на колени.

— Спаси и сохрани, Господи! — услышал позади себя боярин.

Чего ж так боится соглядатай? Или на самом деле плохо службу исполнял?

Чувство страха перед властью... Мы же хищники, чувствуем опасность не разумом — шкурой.

— Исполнил ли мою просьбу, боярин? — спросил царь, подойдя поближе.

Голос Ивана Васильевича был негромок и обманчиво мягок.

— Сказал обо всём, что ты, государь, повелел, — заново поклонился Умной-Колычев.

— А как митрополит к словам моим отнёсся — Бог ведает, не так ли?

Усмешка получилась у царя горькой.

А боярин был готов поклясться, что Малюта Скуратов сжался, как соглядатай Кобылин. Не от слов даже, от поворота головы государя, от ожидания, что сейчас царь обернётся и что-то скажет.

Непонятное что-то происходило на глазах Умного. Или и Малюта знает, что с Филиппом поступили неправедно?

— Проводите нас, — сказал Малюта.

Уже и Андрей Молчан заметил, что опричник не приказал, а попросил. Словно не уверен в своих силах и во власти.

Зашевелился соглядатай, готовый провести государя и его слугу в келью к Филиппу. Но царь, так и не обернувшись к дверям братской, окаменев, рассматривал коней опричников, загодя взявших монастырь под стражу.

— Что это? — спросил государь, указав не пальцем, но движением редкой клиновидной бороды на свисавшие с седельных лук промёрзлые собачьи головы.

— Через Тверь проезжали, — заговорил один из опричников, тот, что спрашивал Кобылина — очевидно, главный. — Так собаки от ворот прямо на коней кидаться начали, за ноги их хватать. Вот мы и... отделали их... Прости, государь, сейчас снимем[13]!

— Не надо, — покачал головой царь. — Не надо. Всё к одному. Вижу руку Твою, Господи!

Перед скорым уже вторым пришествием Иисуса Христа будет, как сказано в Апокалипсисе, царство Антихриста. Войском его верховодить призваны Гог и Магог, и будут в этом войске люди с пёсьими мордами. Опричники, прицепившие отрубленные собачьи головы к сёдлам своих коней, не могли, конечно, знать, насколько глубокий смысл был в их поступке. «Христиане одолеют нечистого», — вот что прочёл царь в деяниях опричников.

Осенив себя крестным знамением и справившись с неуверенностью, Иван Васильевич тронулся к услужливо распахнутым перед ним воротам в братскую. Малюта шёл первым, принимая на себя возможный первый удар неведомого врага, боярин Умной замыкал шествие. Андрея перед воротами придержал за рукав опричник.

— Не ходи, государь не велел...

На морозе остался и Кобылин, утирая текущие со лба капли пота.

А незваные гости уже входили в узкий коридор, посредине которого виднелась дверь. За ней, как узнал незадолго до этого Умной-Колычев, была лестница в подклеть, туда, где келья с опальным митрополитом.

— Здесь погляди, боярин, — не оборачиваясь, проговорил царь.

Малюта с поклоном открыл негромко скрипнувшую дверь, пропустил Ивана Васильевича вперёд. Снял со стены небольшой светильник, бережно подсвечивая путь своему государю.

Последнее, что увидел боярин за закрывающейся дверью, были две тени, метнувшиеся под потолок, искажённые, как тела после дыбы.

Теням было больно. Очень больно.

Неужели им передались чувства хозяев? Тогда в каком же аду жил царь, государь и великий князь всея Руси и его подручные?

И в каком аду жил сам князь и боярин Умной-Колычев последние годы? Тоже ведь — слуга царский...

Боярин со слугой не ошиблись.

У ворот монастыря на страже были на самом деле опричники из ливонцев. Угодившие несколько лет назад в плен к русским, они, нисколько не переживая, сменили не только Родину, но и веру, легко став православными. И теперь подвизались то по делам Посольского приказа, ведя переговоры с бывшими соратниками, то, как и сейчас, сопровождая царя в поездках по стране.

Иоганн Таубе и Элерт Крузе предали и продали всех и всё, что смогли. И сейчас пытались обеспечить себе зажиточное будущее на новых землях с новым господином.

По пути на Тверь к ним пристал незнакомец, одетый, как и они сами, в бедный овчинный тулуп. Правда, серебряные бляшки на сбруе коня незнакомца стоили в несколько раз дороже нарочито бедной одежды. Да и самого коня легко можно было променять на неплохую деревеньку в окрестностях столицы.

Говорил незнакомый опричник с лёгким акцентом, и ливонцы быстро признали своего.

Незнакомец представился, но, поскольку говорил он, заметно картавя, ливонцы расслышали его имя неясно. Кажется, фон Розенкранц...

Важнее имени были тугие кошели с золотыми монетами, перекочевавшие в сумы ливонцев. Золоту верили безоговорочно.

Сейчас фон Розенкранцу интересно было вызнать, зачем царю понадобилась встреча с опальным митрополитом. И как далеко может зайти гнев государя. Палача-то с собой захватил. А Малюту не на любое дело брали, на кровавое только.

Ливонцы только разводили руками. Поведение царя изменилось. Отчего? Опричный замок в Александровой слободе, и так хорошо умевший хранить тайны, окончательно замкнулся в молчании. Никаких слухов, никаких случайных обмолвок.

И поход этот нежданный, когда государь собрал с собой всех, даже Москву оставив без опричного присмотра. Иноземцы даже не знали конечной цели, им просто приказали — собраться и ехать за Иваном Васильевичем. Куда? В Ливонию, где продолжались изрядно затянувшиеся военные действия? Но зачем тогда таиться от своих? Говорили, что перед опричным войском посланы разъезды, перехватывающие и убивающие любого, кто мог рассказать об увиденном. Прятаться от собственных подданных — такого царь Иван ещё не делал. Государь боярам не верил, но народу — доверял...

Элерт Крузе заметил, как изумрудом сверкнули на солнце глаза фон Розенкранца. Но решил, что привиделось.

Малюта Скуратов подошёл к дверям кельи, громко топоча подкованными сапогами. Взявшись за ручку-кольцо, он нарочито кашлянул — предупреждал Филиппа о приехавшем госте.

Но в келью Иван Васильевич вошёл один. Малюта, как и Умной, остался снаружи, на страже.

Дверь была низкой, и, перешагивая порог, царь невольно поклонился опальному митрополиту.

Филипп стоял в центре кельи, перед иконой Успения. Инок не пытался делать вид, что молился. Нет, он ждал царя, а икона... Что для истинно верующего станет лучшим щитом от зла?

— Здравствуй, владыка, — сказал Иван Васильевич.

Сказал, будто и не было последних лет, оскорбления в храме Божьем, суда неправедного. Не было издевательств и ссылки в монастырь, где он не столько насельник, сколько узник.

Царь снова шутит? Так ответь ему тем же.

— По добру ли приехал, государь?

После откровений князя Умного вопрос звучал издевательски. Оттого и ответ показался неожиданным.

— Для тебя — по добру, владыка. Каяться приехал... Сможешь ли выслушать раба Божьего, а услышав — понять и простить?

— И в чём покаяние твоё будет, государь? В сотнях невинных, убиенных твоими опричниками? Их уж в народе кромешниками называть стали — за дела их адские!

— Невинные от царского гнева не гибнут, — сдвинул брови Иван Васильевич. — Я — помазанник Божий, мне и меч поднимать на врагов Его!

— Не гордыня ли говорит твоими устами, государь?

Голос Филиппа зазвучал так же могуче, как и в годы митрополитства. За ним — правда. А правда Божья — выше, чем воля государева.

— Долг это мой, — устало сказал царь. — Долг и епитимья за всю страну.

— Уж не считаешь ли себя Искупителем новоявленным, что призван принять на себя грехи человеческие?

— Не считаю. Другое мне Господь уготовил. Я — царь, первый и последний на Руси. Близится день Страшного Суда, неужели не чувствуешь того, владыка?

— Зачем меня так называешь, я не митрополит больше.

И горько, выдавая обиду, добавил:

— Твоими трудами, государь...

— За то и каяться приехал. За то, что клеветникам верил. За то, что усомнился в тебе. Исправить хочу, что возможно... И не отвергай с порога всё, что скажу сейчас, хорошо?

— Слушаю...

Филипп не подумал предложить царю сесть. Не из грубости или желания оскорбить. Просто растерялся бывший митрополит, не ожидал такого поворота разговора. Ждал новых оскорблений и угроз. Смерти не страшился — за веру, за людей жизнь не страшно отдать.

А царь — прощения просит. Оправдывается.

— Духовнику своему верил, — продолжал царь. — И как духовнику не верить, он же между тобой и Богом стоит. Архиереям твоим верил, кто ж на душу грех клеветы возьмёт, зная, как перед Христом отвечать придётся. А они лгали. Пимену, архиепископу новгородскому, как оказалось, престол митрополита дороже спасения души был...

Тело царя словно бы стало таять. Высокий, широкоплечий, занявший собой, казалось, большую часть кельи, Иван Васильевич начал уменьшаться в росте. «Что с ним?» — успел подумать Филипп. И понял что.

Царь совершал невозможное. Он пытался встать перед бывшим митрополитом на колени.

Не перед образами — то легко и привычно. Перед человеком.

— Простишь ли за душевную слепоту и чёрствость, владыка? — с колен спросил царь. — Благословишь ли на дело святое? На ересь новгородскую войско веду... Выкорчёвывать, чтобы ни корешочка не осталось, чтобы очистить северные земли.

— Благословляю добрых на доброе, — повторил Филипп то, что недавно говорил боярину Умному. — Ты же, государь, надумал сотни невинных погубить. За плевелами и добрые злаки выкорчуешь. Как благословить пролитие невинной крови?

— Не благословишь, стало быть? — Глаза царя опасно сверкнули.

— Нет.

Филипп не опустил взор. Тоже с характером человек. И с мужеством.

— А за своё зла не держу, — продолжил бывший митрополит. — Слушать клевету и отвергать слова правды — то ж не грех, ошибка...

Царь вздрогнул. Мог ли ошибаться помазанник Божий? Тот, кто должен искоренить зло на Святой Руси накануне Страшного Суда? И пусть мучаются тела, распахиваются в истошных криках рты пытаемых, тянет сладким запахом поджаренного человеческого мяса — главное, чтобы души предстали пред престолом Христовым чистыми, как первый снег.

Для того и старался. Для того и опричнину создавал...

Или?

Тот страх, суетный, но каждодневный. Неужели он всему причина? И не в ересях дело, а в пошлой боязни потерять трон?

— Ступай с Богом, — Филипп перекрестил коленопреклонённого царя. — Не я тебе судья, но Он.

Иван Васильевич выпрямился во весь свой немалый рост, посмотрел на опального патриарха. Маленький, иссохший (посты изнурили или кормят тут плохо?), а сил в нём побольше будет, чем в любом из опричного войска. Истинно говорят, что дух сильнее тела...

— Пойду, — сказал царь. — Ответь только напоследок, владыка... Цепи на тебе... это тоже — моим именем?

— Твоим, — не стал спорить Филипп.

Вздёрнулась кверху царская борода, инок видел, как перекатились желваки, побледнело лицо государя.

Иван Васильевич ничего не сказал, кивнул только и подошёл к двери. Короткий стук, петли скрипнули, и царь шагнул в распахнувшуюся перед ним темноту, слабо подсвеченную неверным огнём светильника. Как в ад сошёл — уже при жизни.

Поздоровавшись, но не простившись.

Филипп недоумённо посмотрел на икону. «Вразуми, Пресвятая Богородица, и скажи, что делать мне». Не такого разговора ждал с царём, ох, не такого... Ждал угроз; возможно — немедленной и страшной гибели от рук царского палача. Но не просьб о прощении.

От раскрытой двери дохнуло холодом. Филипп зябко поёжился, сделал шаг к тёмному проёму. Навстречу, к ногам инока, легла расплющенная тень.

Малюта Скуратов, войдя в келью, сдёрнул с головы шапку, неуклюже поклонился. Левой рукой снял, заметил Филипп. А что в правой? Взгляд уловил отблеск металла.

Значит, всё-таки смерть? И не обманулся Филипп в царе? А как хотелось обмануться, Господи, как хотелось!

Но в руке был не нож, а ключ. Малюта, стараясь не встречаться с Филиппом взором, быстро освободил инока от оков, отбросил их, как сор, в тёмный угол кельи. Затем государев палач истово перекрестился на икону Успения, поклонился — сначала образу, потом — Филиппу, сказал:

— Прости, владыка, если силы на то Господь даст...

И вышел прочь, как и царь, не простившись. Возможно, был не уверен, что услышит в ответ хоть что-то хорошее.

Умной дождался сначала царя, а затем и Малюту.

— Не благословил похода — словно себе под нос произнёс Иван Васильевич. — Но и не проклял. Меня простил. А не это ли главное — жить, отринув злобу и суетность? Не этому ли учил нас Господь?

Умной и Малюта промолчали. Государь говорил. И не желал слушать других.

— Скажи, боярин, — царь повернулся к Умному, — всегда ли соблюдаешь ты заповеди Божьи на моей службе?

— Нет, государь, — не стал лукавить Умной.

— И чей в том грех — мой или твой?

— Ничей, государь. Думаю, что неподсудны мы за содеянное, не для себя творим это, на благо Родины.

— А что, если ошибаемся?

— Человек может ошибиться, государь. Но страна — нет. Русь не может, она у нас Святая!

— Складно говоришь... И, возможно, веришь собственным словам.

— Верю, государь.

— А я — тебе. Пока верю.

Обратно к выходу шли тем же порядком: Малюта — первым, затем царь и замыкающим — Умной-Колычев.

— Как митрополита содержите? — спросил во дворе Иван Васильевич склонённые перед ним спины. — Сейчас же перевести в лучшие покои!

Соглядатай Кобылин первым метнулся внутрь. За ним — несколько опричников.

Всё описано в Святом Писании. Вначале было слово, так ведь? Слово клеветы рассорило царя и митрополита. Слово правды и раскаяния должно исправить содеянное.

Степан Кобылин первым делом решил приготовить новую келью для Филиппа.

Это ускорило гибель опального митрополита. И, вероятно, спасло жизнь соглядатая.

Филипп закрыл дверь кельи, чтобы не выпустить наружу тепло.

Но, не успев отойти от неё, услышал чьи-то торопливые шаги.

«Забегали, — подумал инок. — Теперь всё переменится. К лучшему ли это?»

А на то — воля Божья.

Осторожно открывшаяся дверь пропустила в келью смуглого мужчину в одеянии опричника.

— Здравствуйте, владыка, — сказал он.

Скользнув глазами по иконе, опричник сделал шаг вперёд.

Не перекрестясь на образ.

И это — дворянин, привыкший к монашеской жизни в Александровской слободе, где устав построже, чем в большинстве русских обителей? Где сам государь подавал пример, затемно поднимаясь звонить к заутрене?

— Кто ты, раб Божий? Лицо твоё мне неизвестно...

— Ещё бы, — ухмыльнулся опричник, говоривший странно, будто и не был русским. — Среди рабов Божьих никогда замечен не был.

«Глаза у него разные, — заметил Филипп. — И вон тот, правый, — не светится ли он в полумраке? Жёлтым, как огонёк лампадки?»

Или — обман зрения? Нет же, светятся глаза, оба — зелёным, как огоньки болотные!

— Кто ты, гость незваный? — изменил вопрос инок.

Филипп уже знал ответ. Но не решался и про себя признать страшную правду.

— Ливонский дворянин, — шире улыбнулся незнакомец. — Поверишь ли?

— Нет.

— Ты же всё понял, правда, монах? Ты же испугался, правда?!

— Тело боится, — не стал спорить Филипп. — Душа же, охраняемая Господом, спокойна.

— И смерти не боишься?

— Раз ты с ней пришёл — не боюсь. Значит, жил правильно, коли гневаешься.

— Сме-е-елый, — протянул незнакомец. — И гнева царского не убоялся, и моего явления...

Филиппу казалось, что в келье становится всё теплее. Или не казалось? Не морок же, что воздух начал светиться, ярче и ярче, как костёр в лесу, от углей до пожара.

А незнакомец вырос, дотянулся макушкой до потолка и даже согнулся немного, глядя сверху вниз на непокорного священнослужителя.

— Почему царь не приказал убить тебя, старик?

Голос незнакомца потерял акцент. С ним — всё человеческое, став безжизненным и трескучим, как мёрзлое дерево.

— Смерть твоя должна была лечь на его душу!

— Что, бес, снова не вышли твои козни? Нам, живущим правдой, враг человеческий не страшен!

— Не смерти бойся, но лжи, старик.

И мнимый опричник протянул чудовищные лапы к лицу Филиппа.

— Изыди, Сатана! — успел проговорить инок, пока холодные мертвенно-синие пальцы с острыми когтями не закрыли ему рот. — Не верю в наваждения твои!

Вспыхнула стоявшая на полочке икона Успения. Пламя, неожиданно яркое и высокое, лизнуло одежду опричника, рванулось вверх, к потолку, к морде беса.

Мерзкая тварь, всё больше утрачивавшая человеческий облик, взвыла от боли, выпустила Филиппа.

Опальный митрополит умер легко, без мучений. У него просто перестало биться сердце. Время пришло.

А тварь... Наверное, рассыпалась серым прахом, запятнав пол кельи, и вылетела наружу, покорившись воздушному потоку. Что поделать, при открытой двери здесь неминуемо начинался сквозняк. Или стала тёмным пятном, тенью, отползшей в дальний угол и скрывшейся в мышиной норе.

Икона Успения, целая и невредимая, стояла на своём месте. Богородица с печалью смотрела на опрокинутое навзничь тело Филиппа. Не явился Ангел Господень в красе и величии, не прогнал прислужника нечистого. Убившего тело, но — что важно! — не душу. Нам ли судить о замыслах Божьих, стараясь понять суть вещей?

Ты в раю, святитель Филипп! Сказано же — воздастся по делам нашим.

Другим же героям нашего повествования ещё жить на земле мирской и бренной. А в обычной жизни есть место и раю, и аду. Не поровну, равенство добра и зла в мире — ересь манихейская, много веков назад осуждённая. Кто как жизнь построит.

Мы сами строим свой рай или ад...

Царь Иван Васильевич Грозный вышел во двор монастыря мрачнее тучи. Не светлее был и задержавшийся ненадолго Малюта Скуратов, выглядевший, как дворовый пёс, неизвестно за что прибитый хозяином. Монахи в ужасе ждали царского гнева, крика...

Но закричали внутри, в братской, где так недавно царь оставил опального митрополита.

Рынды, царские охранники, не медлили ни мгновения. Иван Васильевич оказался прижат к обледенелой стене обители. Что не спасал камень, закрыли тела человеческие. Жизнь за царя — что может быть прекраснее такого обмена?!

Малюта разбуженным медведем-шатуном ринулся внутрь. Андрей было рванулся следом, но, повинуясь не заметному другим жесту Умного-Колычева, остался на месте. Саблей разведка работает в крайнем случае, когда приходится подставлять врагам не чужие горячие головы, а свои, холодные и разумные.

— Что ж это делается? — неведомо кого спросил Малюта, появляясь из дверей братской.

Он вынес на руках во двор тело инока, казавшееся ещё меньше и суше в сравнении с кряжем Малютиного силуэта. Лицо Филиппа, запрокинутое вниз, к утоптанному снегу, было такого же мертвенно-синего оттенка, словно старец скончался не один день назад.

А ещё — это было лицо умиротворённого и довольного человека, покинувшего мир без долгов и злобы. Человека, умершего тихой и доброй смертью.

— Только что же живой был, — растерянно проговорил Малюта.

Малюта был исполнителем, он мог растеряться. Но для Умного-Колычева началась работа, и боярин начал действовать.

Повинуясь его знаку, подоспевшие на шум опричники передового отряда оцепили братскую, надёжно перекрыв пути отхода предполагаемого убийцы. Молчан что есть духа кинулся на колокольню, к пищальникам. Монахов оттеснили подальше от места событий, так просто, без злобы — чтобы не мешались под ногами.

Андрей вернулся быстро, доложил, что, по словам наблюдателей, никто не выходил из братской, а вошедших туда после ухода государя было четверо. Соглядатай да трое опричников.

Двое рынд, поигрывая для разогрева ладоней короткими топориками, шершнями оторвались от прикрывавшего царя роя, скрылись за дверями братской. Троих вытащили сразу — Степана Кобылина да двоих опричников.

Вот тут и начались сложности. Вся троица, дружно и не сговариваясь, утверждала, что больше никого не было: соглядатай говорил, что надо переносить в новую келью Филиппа, а пара опричников исполняла его указания.

Откуда же разговоры о третьем опричнике?

Он же был. Андрей, прикрыв веки, вспомнил, как заходили внутрь — точно, три тени в чёрных зипунах. Трое опричников.

Царь приказал сотнику собрать и построить всех, кто был в монастыре. Оставили на месте лишь тех, кто сидел на колокольне, и многие из опричников готовы были поклясться, что чувствовали на себе пристальный взор наведённой прямо в лоб пищали.

— Все здесь, государь, — сказал опричник, кланяясь царю. — Двое, вестимо, на колокольне, остальные — вот они; я ж каждого в лицо знаю.

— Откуда тогда чужак взялся?

Лицо царя побелело. Не от мороза, от гнева. Завидев это, начинали дрожать и сильные духом люди.

— Дозволь, государь?

Вперёд вышел Умной. Командир опричников облегчённо перевёл дух; царский гнев опалил и прошёл стороной.

— Что скажешь, боярин?

— Ливонцев у монастырских ворот расспросить бы надо. Может, они кого пропустили или просто видели...

— Заметил, что ливонцы?! Ох, и ушлый ты, боярин!

Таубе и Крузе явились по первому окрику, побежали, не разбирая дороги. «Как псы дворовые», — невольно подумал Молчан.

Допрос многое объяснил, но ещё больше — запутал. Да, был с ними ещё одни опричник из ливонцев. Звали его длинно... Фон Розенкранц, так, мессир Иоганн? Так, господин фогт Элерт. Нет, видели его первый раз, но великому императору московскому служит так много благородных господ со всей Европы... Нет, куда он делся, сказать не могут. Должно быть, отправился восвояси, к основной части опричного войска. Нет, в монастырь он проехать никак не мог, это же было строжайше запрещено приказом великого императора московского...

Значит, чужой всё же был.

Чужой, потому что не так уж много иноземцев было среди опричников, душ пять, не более, и никакого Розенкранца среди них не числилось.

И этот чужой каким-то образом проник в монастырь. Возможно, он имел некое отношение к смерти Филиппа, слишком неожиданной, чтобы поверить в естественность происходящего. Хуже, что не исключалась иная возможность — покушение на государя.

Убийца рядом. Рынды и опричники подобрались, как волки, учуявшие запах охотников.

Андрей незаметно подошёл к игумену, поинтересовался, нет ли среди монахов незнакомца. Чем нечистый не шутит — и такое скоморошество могло быть среди уловок неведомого врага. Старый священник прошёлся среди иноков, нашёл взглядом Андрея, отрицательно покачал головой. Что ж, отрицательный результат — тоже результат.

Затем Андрею вместе с боярином и опричниками пришлось войти в братскую, пройти тем же путём, что проделал царь незадолго до этого.

Внесённые в келью Филиппа факелы разогнали полумрак, так что стало возможно внимательно осмотреться.

Келья как келья. Ложе, сколоченное из неровных досок. Шуба старая, свесившаяся на закопчённый пол. Полость медвежья. Икона на полке.

Стоп.

Мелкие частички сажи и копоти на полу... Откуда?

Филиппа перевели в эту келью при них, до этого помещение пустовало. Жечь лучины и свечи было некому.

Откуда копоть?

Андрей поделился сомнениями с Умным.

— Воздух понюхай, — посоветовал в ответ боярин.

Андрей вдохнул тёплый душный воздух. Что за странный горький запах?

Отчего так тепло? Здесь же ледник был ещё утром? Что за печи в монастыре, что теперь тут хоть донага раздевайся?

— Серой пахнет, — сказал боярин. — Нечисто всё как-то...

— Может, собак кто боялся, — предположил Андрей. Запах серы мог напрочь отбить нюх у любой охотничьей собаки.

— Давай тогда смотреть, — продолжил боярин, — куда этот враг собачий дальше пожаловал.

Умной и Молчан вышли из кельи. Подвал их внимания не привлёк. Глухие стены да лестница наверх — смотреть нечего и укрыться негде.

Вверх по лестнице, в коридор, куда выходили двери монашеских келий. Где недавно жил и Филипп.

Боярин наугад толкнул несколько дверей.

— Все кельи проверены, господин, — подскочил опричник. — Никого, ручаемся.

— Окна везде одинаковы? — поинтересовался Умной.

— Кажется, да.

Опричник запнулся.

— Проверю ещё раз, на всякий случай.

Он быстро пробежался по коридору. Дверь слева, дверь справа, слева — справа, и так, пока коридор не кончился.

— Одно и то же! — доложил он, проглядев последнюю из келий.

— Андрей, — поинтересовался боярин — смог бы ты пролезть в такой проем?

Юноша, тонкий в кости и неширокий в плечах, внимательно осмотрев окно, отрицательно покачал головой.

— Тут и ребёнку сложно будет...

— А ведь иного пути нет: или через окно, или через выход, мимо нас. Но ведь не выходил никто...

— Прячется, значит, где-то в братской?

— Опричники так все проглядели, что тут и мышь незаметной не осталась бы. Боюсь, не отвели ли нам глаза...

Для каждого века — своя обыденность и свои чудеса. Для современников Ивана Грозного бытовое колдовство, в том числе и отвод глаз, — дело понятное. Оттяни углы век, читатель, посмотри, не изменилось ли чего в окружающих тебя предметах? Не стало ли больше либо меньше людей рядом с тобой ?

— Тогда увозить надо государя, пока не стало поздно!

— Идём, Андрей, поспешать надо.

Снова — с тепла на мороз.

Распахнув входную дверь, боярин быстрым шагом подошёл к царю.

— Ехать надо, государь, — негромко, но внушительно сказал Умной. — Опричник этот мнимый, видимо, глаза твоей охране отвести смог. Как бы не сотворил ещё чего...

— Или боишься, что убьют меня? — прищурил правый глаз Иван Васильевич. — Я же стольких Колычевых казнить приказал. И он вот, тоже... Колычев... Ты же мне смерти желать должен, боярин!

Короткий взгляд на мертвеца. Царь моргнул и отвернулся.

— Тебе присягал, государь. Тебе и верен буду. А смерти твоей — боюсь, царевич Иван молод ещё на троне сидеть. Да и о новгородских убийцах забывать не стоит...

— Едем, — поморщился Иван Васильевич.

Пригладил ладонью заиндевевшую бороду, обернулся к игумену.

— Митрополита похоронить с честью. Проверю! Не сам, так иных пришлю.

Малюта Скуратов, так и не выпустивший тела из рук, передал мертвеца на попечение монахов.

— Как же это? — почти как царёв палач, спросил небеса игумен.

— Может, угорел? — предположил Малюта. — Натоплено там сверх меры. Сердце, может, и не выдержало...

Перекрестившись, опричник побежал за уже тронувшимися санями, вскочил на запятки.

Монахи молча смотрели вслед удаляющемуся царскому поезду, змеившемуся прочь от обители.

Истинный змей — метнулся, убил, теперь вот прячется обратно, в укрытие, к себе подобным.

Кто же поверит россказням Малюты, что опальный митрополит сам умер, угаром удавленный?

Верно, палач царский и удавил, подушкой, к примеру, или шапкой собственной. Мог ли старик сопротивляться этакому медведю?

Иван же Васильевич, сидя в санях, уносящих его прочь от монастыря, размышлял об ином.

Вот оно, знамение, которого ожидал. Оказалось, не благословение оклеветанного митрополита было нужно, но его прощение. А уж Господь нашёл, как показать помазаннику Своему, что тот на верном пути.

До похода на Новгород, до Твери, с месяц назад, царь вызвал князя Владимира Старицкого к себе, в Александрову слободу. Встретил его ещё на подъезде, на ямской заставе. Владимир Андреевич, пышущий здоровьем, уверенный в себе, приехал верхом со свитой. Небрежно бросив поводья царскому конюшему, подошёл к Ивану Васильевичу, намеренно ни на кого иного не обращая внимания, поклонился коротко.

На правах родственника расцеловал, по обычаю, в обе щеки.

Иван Васильевич и сейчас чувствовал, как запылала кожа. Как крикнул он тогда, срывая голос на визг, не сдерживаясь, не думая, как и что подумают вокруг:

— Знаешь, брат, а поцелуй-то — Иудин!

Владимир Андреевич отшатнулся, как от удара. Взглянув в глаза царя, понял — он всё знает.

Иуда предал Царя Небесного и удавился в тоске. Ты, князь, предал царя земного. Вот и решай, что делать...

Князь Старицкий, не простившись, вскочил на коня, которого даже не успели обтереть после долгой дороги, рванул поводья...

Вечером сообщили, что князя больше нет. Умер.

Ивану Васильевичу донесли по секрету, что он принял яд. Тот самый. Заготовленный для царя.

По грехам, как говорится, и воздаяние.

Теперь же искупать грех свой придётся целому городу. Да какому — Новгороду Великому, одному из красивейших и богатейших городов русских!

Иван Васильевич хорошо знал цену своему воинству. Знал, что, несмотря на монашеские порядки, заведённые в Александровой слободе, многие опричники остались жестокими и корыстолюбивыми — иноческие рясы не меняют душу. Понимал, какой страшный погром уготовил новгородцам, сколько из них лишатся не то что имущества (то дело наживное), но головы, а она лишь у Змея Горыныча вновь отрастать умеет.

Страшный, но необходимый выбор: спасать или тело, или душу. Сразу всё — нельзя, слишком поздно. Стоили ли несколько десятков лет мирского благополучия вечных мук в аду? Или, претерпев мучения, души согрешивших новгородцев вознесутся на небо, к ангелам, в рай, славя Господа и милость Его, простившего грешников не знаемо уж в какой раз ?

Для царя выбора не было. Помазанник Божий, он правил волей Его.

После смерти человек, сказывали царю, окажется перед огненной рекой. Михаил, Архангел Грозной Смерти, перевозит душу через пламенный поток на суд Господа. Как помочь грешнику, спасти его от вечных мук?

Смертию смерть поправ...

Гибель от руки царя или его воинов очищала. Надо было претерпеть и очиститься от греха. Надо!

Царь Иван Васильевич собирался устроить в Новгороде ад на земле, чтобы уберечь горожан от ада подземного.

Но, занятый такими важными планами, государь не забывал о делах текущих.

Когда царский поезд остановился, дав отдых лошадям, Иван Васильевич подозвал к себе Умного.

— Помнится, боярин, сказывал ты, что есть ловкий человек в моей тайной службе.

— Есть, государь!

Повинуясь знаку боярина, Андрей Остафьев, он же Молчан, споро соскочил с коня, упал на колени перед царскими санями.

— Так молод, — недоверчиво проговорил царь.

— В Ливонии он был ещё моложе, — возразил Умной-Колычев. — Но с заданием справился изрядно. Два года уж прошло, опыта набрался, охолодел чувствами...

— Два года, — повторил царь. — Летит время. Как вчера всё было...

Продолжая пристально разглядывать уже сильно замерзшего на снегу Андрея, Иван Васильевич поинтересовался:

— Как думаешь, боярин, поверили в твою опалу?

— Филипп — упокой, Господи, душу его — и тот верил... А уж иноземцы-то тогда — и подавно!

— Бог дай, чтобы ты не ошибался, боярин. И жизнь юноши этого зависеть будет от твоей ошибки либо правоты. Голову подними, отрок!

Андрей повиновался.

Глаза юноши были светлы и чисты. Царь не прочёл в них ни страха (что хорошо), ни подобострастия (что ещё лучше, в тайной службе рабам делать нечего).

А если глаза лгали, так ещё лучше. Обманув своего господина, юноша любого врага перехитрит.

— Уж послужи мне, отрок, — добродушно попросил царь. — А я, как вернёшься, вознагражу. Как умею, по-царски!

Видно, ещё что-то хотел сказать; пожевал губами, махнул рукой, приказал:

— Ступай с Богом, боярин всё тебе расскажет!

Вскочивший в седло Андрей думал, что некстати государь захотел говорить с ним при всех. Разные людишки водились среди стрельцов и опричников, может, кто и иноземцам продался. Не опознали бы в чужих землях, случайности губят на его работе чаще злого умысла.

Ещё же надо срочно растереть колени. Снег холоден, и даже тёплые порты не спасут. Затем же при перемене погоды или от сырости отмороженные колени начнёт ломить, а кто знает, что придётся делать Андрею в это миг? Может, лезть по стене. Точнее, уже падать — как удержаться, если сведёт ноги?

А боярин Умной-Колычев, встретившись глазами со своим подопечным, вспомнил слова митрополита Филиппа: «Благословляю добрых на доброе».

Благословил бы умерший Андрея Остафьева?

Человека с нечитаемыми глазами...

3. Лихое дело

еликий Новгород опричное войско взяло |в кольцо, чтобы никто не вырвался.

Сначала Малюта Скуратов с тысячей всадников выставил посты на всех дорогах, ведущих в город. Опричники врывались в пригородные монастыри, опечатывали казну, закрывали ворота, не дозволяя монахам разбредаться. Затем уже прибыл Иван Васильевич с полутысячей охраны и ближних людей. На Торговой стороне, в Городище, где в стародавние времена новгородской независимости жили приглашённые на службу князья, царю приготовили укреплённый лагерь.

Господин Великий Новгород замер, не зная, на что надеяться. Слышались призывы закрыть ворота и не пускать в город опричников. Но больше голосов было иных — встретить государя со всем уважением и покорностью, как и положено верноподданным. А если кто виновен перед царём — так за то и ответит.

Архиепископ Пимен был бледен и беспокоен. Недавно только он вернулся из Москвы. Вернулся, обласканный царём, привезя много денег на нужды епархии. Что же переменилось в государе? Наговорил кто? Или... Страшно было подумать, что — узнал.

Ещё страшнее, если узнал обо всём.

Не только о переписке с Сигизмундом, королём польским.

Но и о ведуньях, что здесь же, на архиепископском дворе, обретаются.

И о Михайловском монастыре.

Только бы не о нём!

К Михайловскому монастырю приближалась сотня опричников во главе с царевичем, Иваном Ивановичем. Работа предстояла привычная — игумена да келаря с трапезником к ответу, ключи забрать, казну — в обоз. Да по подклетям и амбарам пошарить, чтобы соблазна не было спрятать чего.

С наследником трона, как обычно в походах, ехал Скуратов-Бельский. Бог не дал Малюте сына, так что всё нерастраченное отцовство опричник выплёскивал на царевича. Бывало, что и ворчал, и бранился даже (царь Иван только ухмылялся в бороду, слыша доносы об этом), но, не задумываясь, отдал бы жизнь за благополучие Ивана Ивановича.

Малюта Скуратов и распоряжался в монастыре, широко распахнувшим ворота перед государевыми хоругвями. Царевич только вертел головой, смотрел и вслушивался, учился, как надо работать.

Вот на санях оказался сундук с монастырской казной.

— Изрядно, — подивился Малюта. — Не бедно жили иноки!

— Думаешь, всё отдали, без утайки? — спросил царевич.

— Тут предчувствиям доверять нельзя. Прикажи постройки досмотреть!

— Исполняй!

Опричники, только ждавшие приказа, разбрелись по монастырю. Настежь распахивались двери, выпуская тепло из келий, заголосила потревоженная скотина... Но игумен, как видно, отдал всё до последнего, и опричники от помещения к помещению веселели. Не грабить же приехали, воров государевых на чистую воду вывести.

Кто-то из опричников походя пнул дверь в небольшой белёный сарай, стоящий в глубине двора. Удивился, что заперто, пнул ещё.

Малюта, заметив заминку, знаком подозвал келаря.

— Что там? — показал на сарай.

— Не знаю, батюшка, — поклонился монах.

— Как это?!

Малюта был удивлён. Хозяйство монастырское келарь держал в полном порядке, бумагу изводил на любой расход или приход. А тут — не знает?

— Коптильня была ещё недавно. Потом люди архиепископа приехали, смотрели долго, и что уж там хранить собрались — Бог весть.

— Люди Пимена-архиепископа? — переспросил Малюта.

Не для себя переспросил, а чтобы царевич Иван внимание обратил. А царевич слушал, не отвлекался.

— Гойда! — воскликнул Иван Иванович. — Тащи бердыши, ломай дверь!

Приказывать дважды опричникам не надо. С утра приморозило, и помахать топором на длинной ручке, что на Руси называли бердышом, а в Европе — алебардой, было в удовольствие и для здоровья полезно.

Монахам тоже стало интересно. Тёмным пятном они столпились у храма, откуда и видели хорошо, и опричникам не мешали. Игумен и келарь спокойно стояли у так и не спешившихся царевича и Малюты. Что страшиться — не их то дело, а архиепископа, ему и ответ, если что, держать.

Ударив несколько раз по железным скобам и могучему замку, удерживающим дверь, опричники прекратили бить, закричали, перебивая друг друга:

— Живой там кто-то! Шевелится!

— Не может быть, — покачал головой игумен. — К двери несколько дней не подходил никто, с голоду умереть времени бы хватило. И не топлено там.

— Со своим припасом можно приехать было. Да в двух шубах.

Малюта тронул поводья, повёл коня ближе к сараю. Царевич хотел обогнать опричника, но Малюта удержал Ивана Ивановича.

— Погоди, царевич, кто знает, какой гость от всех в монастыре прячется. Так и выстрелить может, от расстройства душевного...

Опричникам удалось, наконец, сбить замок с двери.

— Затих, кажется, — сказал один из них, поддевая лезвием бердыша примерзшее дерево.

Дверь с треском подалась.

И отлетела прямо на опричников, вырванная с петель страшным ударом изнутри.

Малюта рванул поводья дико заржавшего коня, стараясь собой прикрыть царевича от неведомой опасности.

Из сарая выскочил человек. Невысокий, в неброских чёрных одеждах, бедном овчинном тулупе. Странно смуглый посреди зимы. Не опасный, как думалось профессионалам-опричникам.

Но и профессионалы ошибаются.

Первый из них умер сразу, так и не успев подняться со снега после удара дверью. Незнакомец ударом ноги переломил ему хребет. Отмахнувшись от рванувшихся к нему бердышей, как от назойливых комаров, убийца спиной вперёд запрыгнул на крышу сарая. Увидел отливающими зеленью глазами, как в него метятся из пищали, оторвал от крыши доску, бросил в целящегося. Старая подгнившая доска, описав в воздухе несколько кругов, ударила опричника в шею. Во все стороны брызнули щепки — доска не выдержала удара. А под копыта коня Малюты откатилась оторванная человеческая голова.

— Что смотрите? Хватай его!

Приказ Малюты опоздал. Чёрный человек следующим прыжком переместился на зубец монастырской стены и скрылся по ту сторону.

Стена была в три человеческих роста.

— И никто ничего не знал, не так ли?

Теперь Малюта стал похож на того страшного человека, о котором с замиранием судачили по всей Руси. Не дядька царёв, но — палач. Монахи упали в снег на колени.

— Не вели казнить, ничего не ведали! Архиепископа то дело!

— И с Пименом посчитаемся, всему своё время. А вас всех к царю поведём, разобраться нужно...

Один из коленопреклонённых монахов взвился в воздух, прервав Малюту. Чудовищной силы прыжок должен был завершиться у царевича, но на сей раз опричники не оплошали. Два бердыша прямо в полёте рассекли тело инока, и выхваченная из ножен сабля Малюты осталась без работы.

Пахнуло гнилостным, и тело монаха на глазах стало преображаться, расползаясь тёмным пятном по снегу. Под разодранным тряпьём рясы остались только кости и дурно пахнущие куски чего-то, отдалённо напоминавшего полуразложившееся мясо.

— Из новых он, — не говорил уже, выл игумен. — Из Новгорода присланный на покаяние!

— Пименом присланный? — уточнил Малюта.

— Пименом.

— Вовремя батюшка твой, царевич, заразу сюда лечить пришёл. Видишь сам, что в святом месте творится!

— Кости похоронить бы, — предложил побледневший царевич.

Малюта был доволен наследником. Испуган тот был, это да. Но страха своего не показал, лица не потерял. Испуг же... Малюта чувствовал, как у него самого подрагивали руки. Не каждый день с подобным сталкиваешься, и слава Богу за это.

— Нельзя, царевич. И кости к государю повезём, не наше тут дело — царское!

К Городищу ехали медленно. По дороге — монахи на санях, кучками, как грачи на погосте. Вокруг — сторожевыми псами близ овечьего стада — опричники. У многих на сёдлах висели маленькие серебряные изображения собачьих голов. Новый символ опричнины, закрепившийся после Твери: мы, мол, верные государю, как псы, готовые вцепиться в горло любому царскому врагу.

Сам же государь и царь всея Руси Иван Васильевич сегодня гулял на пиру, устроенном верхушкой Новгорода. Хозяева на пиру были не в пример печальнее своих гостей. Ещё бы! Царь не принял благословения архиепископа, бросив в лицо собравшимся на встречу государя, что город повинен в измене и ереси. Но обедню в Святой Софии отстоял, и «отведать хлебов» у Пимена поехал, не отказался.

На такой пир должны идти охотно, однако прибыли лишь те, кому необходимо было, по должности либо положению. Не было привычного на пиру шума. Вслушивались, что и каким тоном скажет царь, опасаясь вездесущего «гойда!». Опричники на него натасканы, как сторожевые псы на команду «куси!».

Но Иван Васильевич был добр, улыбался как ни в чём не бывало. Будто и не он недавно обвинял в изменах.

Видно было, что не все опричные командиры явились на пир. Пимен слышал уже, как изымалась казна из монастырей, и понимал, что царь решил пройти по церковным припасам частым бреднем.

Вот, только сейчас заявился недоброй памяти Малюта Скуратов, оглядел, как голодный волк, стадо священнослужителей. Зашептал что-то в ухо государя.

Дрогнула рука царя, из кубка выплеснулось красное вино, залив ладонь Ивана Васильевича. Словно рука в крови перепачкалась, как после сечи. Либо убийства. Царь рывком поднялся, стряхивая с руки капли вина. Следом вскинулись опричники. В мёртвой тишине (что же архиепископ всё о смерти-то?) болезненно громко прозвучал голос государя:

— Ехал я сюда, в Новгород, и Бога молил, чтобы дал он мне ошибиться. Чтобы выяснил я, что оклеветали Господин Великий Новгород. Что нет среди господ да посадских еретиков тайных, богоотступников. Что же вижу я, господа новгородцы?

Малюта вложил в руки царя грамоты. Свиток большой, тяжёлый; видно, что не один лист внутри.

— В Святой Софии найдены сии бумаги. За иконой Божьей Матери. Изменническая переписка — за святой иконой... Что это, если не кощунство? Образ святой поганить разве по-людски?!

Иван Васильевич мрачно оглядел сжавшихся от страха новгородцев.

— Изменники... — протянул он.

Не с гневом даже, с печалью и недоумением.

Вывернув голову, по-птичьи как-то уставился на архиепископа Пимена.

— Жив царевич-то, слышишь, отец святой? Жив! Господь да Малюта уберегли... А вот тебе про Михайловский монастырь ответ держать придётся. Не как изменнику, но как еретику.

Ересь для Новгорода — обвинение привычное и страшное.

Так, за сто лет до Ивана Васильевича Грозного в городе, подобно плесени на брёвнах, расползлась ересь жидовствующих.

У всего своя цена, особая — у свободы. Цеплявшиеся за свои вольности новгородцы, чтобы не пришёл к ним страшный князь московский, пригласили к себе на кормление князя киевского Александра Михайловича. Киев в те времена принадлежал польской короне, и в свите князя, помимо причудливо — на западный манер — разряженных бояр, был, как и положено в высокоучёной Европе, придворный медик, астролог и каббалист, еврей Схария.

Грязь отмывается долго, да липнет быстро. Не так долго пробыл Схария на русской земле, но отравить успел многих. Кого — беседами, заумными, необычными и таинственными. Кого — книгами незнакомыми, от рассыпающихся старинных рукописей до ещё непривычных печатных изданий с лукавым и чёрным знанием.

Невиданное было тогда на Руси. Еретиков сожгли, выставив перед народом, как диких зверей, в деревянных клетках.

Казалось, вывели болезнь духовную, но нет. Соблазн велик — за душу, невидимую и неощущаемую, получить очевидные блага земные. Деньги, власть — не ценнее ли они, чем прочее?

— Смерти ждёшь? Чтобы потом, когда умрут очевидцы, в жития святых тебя записали? Великомучеников?

Иван Васильевич с ненавистью смотрел на Пимена. Хороший же священник был, веровал, как казалось, истово, и вдруг... Дай, Господи, дар прозрения! Понимать людей — это выше сил человеческих.

— Так ты смерть не просто ждать будешь. Молиться будешь о её приходе, дни проклинать, когда проснёшься.

В пиршественную залу опричники привели игумена Михайловского монастыря. Затем, вовсе не церемонясь, втолкнули туда же слуг архиепископа.

— Кто от имени Пимена привёз тебе существо нечистое, изгнанное из монастыря?

Гости зашумели, забыли о царском присутствии. Игумен сжался под взглядом государя, понял, что, признав кого-либо, огласит его смертный приговор.

— Прости, государь, не разберу... Незначительным то дело казалось, чтобы на лица смотреть.

— Не страшно!

Царь Иван посмотрел на слуг Пимена, потом на него самого. Плохо посмотрел, оценивающе. Как кот на пойманную мышь.

— Не страшно, — повторил царь. — Господь на небе разберётся. Гойда!

Вот он, клич, от которого даже у невинных сжималось внутри от подлого страха! От архиепископских слуг отшатнулись, как от чумных. Кто-то вскрикнул, тонко и жалобно. Остальные умерли молча, пронзённые длинными посохами, обязательными для любого опричника. Нижняя часть посохов заострялась и была окована железом. Не посох — копьё настоящее, но под монашеское одеяние опричника приспособленное.

— Смотри, Пимен, запоминай, — прошипел царь. — Вот они, слуги твои верные! И не на мне кровь их. И на Суде Страшном скажу, что ты виновен, властолюбие и гордыня твои. Тебе же они каждую ночь являться будут, спрашивать: за что? За что на смерть их обрёк?

С архиепископа сорвали символ власти, белый клобук.

— Не мучеником станешь, но скоморохом! — кричал, срываясь на визг, царь.

Никто не видел его таким, багровым от гнева, с кулаками, сжатыми до синевы в суставах. Переполнилась ли чаша терпения от измен и предательств тех, кому царь доверял, или сказался страх за царевича, едва не погибшего от козней Пимена, — кто знает.

По приказу царя опричники устроили во дворе дворца шутовскую свадьбу патриарха с кобылой. Взгромоздили жениха на невесту под непристойные песнопения, всунули гусли в привязанные к седлу руки и погнали опозоренного Пимена прочь, к городским воротам.

Иностранцы позднее напишут о прогрессировавшем безумии царя. Но своим, русским, был ясен глубинный смысл сотворённого Иваном Васильевичем. В стародавние времена в Византийской империи так расправлялись её правители, василевсы, с изменниками. Казнь — она же мгновение, ну — сутки, может быть, трое. Позор же и бесчестие — на всю жизнь, и с этим мириться придётся, и терпеть, как пытку с продолжением.

И руки на себя не наложишь — грех это.

Вечером, поговорив с сыном и успокоившись, Иван Васильевич удалился в опочивальню, знаком руки отослав придворных. Сегодня государь сам раздеться изволит. И один побыть. Дома, в Александровой слободе, Иван Васильевич любил перед сном послушать сказочников, добрых и наивных старцев.

Но царь не дома, а в городе, ставшем нежданно враждебным и опасным.

И царю нужно было помолиться в одиночестве.

Старого письма лик Спаса сурово смотрел на Ивана Васильевича. То ли понимая, какую тяжкую ношу принял на себя царь, то ли осуждая творимое им. Кто он, царь? Воин ли Христов или монах? Или взбесившийся пёс, сорвавшийся с цепи и перекусавший всю хозяйскую семью?

Ещё один образ. Икона архистратига Михаила, воеводы ангельского воинства. Архангел — в кольчуге, при мече, с копьём в руке. В алом княжеском плаще.

— Что делать мне, Ангел Грозной Смерти?

Так он называл его в своих молитвах. Смерть страшна только грешникам. Ведь что есть жизнь, как не череда грехов и прегрешений? Бессмертие — это необходимость грешить вечно, бессмертием наказали Вечного жида, отказавшего Иисусу в помощи на крестном пути. Смерть искупает грехи...

Царь почувствовал чьё-то присутствие, вскочил с колен, обернулся.

— Кто здесь?! Как...

И замолчал.

Не человек был перед ним, но сияние, пламень. Сияние не слепило, было мягко для глаз, как кошачья шерсть для ладоней. Столб огненный, а в нём, кажется, существо, похожее на человека: с руками и ногами, с поднятой головой.

Взор существа пронзал плоть, смотрел внутрь. В душу.

— Страшно мне, — не стал кривить душой царь. — Крови много пролил. И пролить придётся ещё больше, и не знаю, могу ли я...

Архангел Гавриил, посланец Божий, разглядывал государя с жалостью и невысказанной надеждой.

— ...Стать верным помощником Господним! — выдохнул Иван Васильевич. — Еретик, своей смертью умерший, в аду до конца дней мучиться будет. Думаю, что, испытав здесь, в земной жизни, муки адовы, он может очистить душу через страдания и предстать перед Богом. Сделать, как задумал? А если я сам себе не верю?!

Иван Васильевич встал на колени перед огненным ангелом.

— Смерть, я верно служу тебе. Ответь — правильно ли служу?

«Кто может осудить судью и казнить палача? — думал государь. На пути у человека много перекрёстков, а куда выведет жизненный путь — от нас и зависит».

— Зачем же ты явился ко мне, Ангел Смерти? Что сказать хотел? Может, предупредить, что как раз сейчас стою я на главном из распутий? Прав ли я?

Но этот вопрос царь Иван задал уже не архангелу Михаилу, но образу его. Исчез дивный призрак. Да и был ли, или это только порождение больного разума?

Государь забылся сном здесь же, на прохладном полу, под иконами.

И лампада перед образом архангела освещала умиротворённое лицо Ивана Васильевича. Человека, принявшего самое важное решение в своей жизни.

Утром царь приказал Малюте Скуратову выстроить опричников перед крыльцом. Легко, как юноша, как в дни взятия Казани, вскочил в седло.

Вот они — те, кому доверился. Меньше двух тысяч, отобранных по всей необъятной стране. А на груди у царя, под кафтаном, бумаги, найденные в Святой Софии, переписка новгородцев да москвичей с королём Сигизмундом. Есть среди них и письма, написанные либо подписанные отцом и сыном Басмановыми. А они среди самых ближних в опричнине были!

Кому верить-то, Господи?!

Сегодня царь и увидит, и проверит. Сегодня — день истин.

— Возрадуйтесь! — воскликнул Иван Васильевич, приподнимаясь на стременах. — Сегодня — день праздника нашего! Сегодня постоим, как в дни прошлые, дни славные, за веру православную! Славьте тьмы разрушение и света пришествие. Услышала Богородица моления недостойных рабов Своих, и знак нам послала, идти и выжечь ересь. Помолившись и начнём.

Царь подал коня назад, и вдоль рядов опричников проехал Скуратов-Бельский.

— Разбирайтесь на десятки либо на дюжины, кому как привычнее. Ни одного двора не пропускайте, ни богатого, ни бедного. Но помните, не вражий город вам на разграбление отдан, а свой, заразой ереси поражённый — на лечение. На ворота да калитки смотрите; еретики не скрывались, более того, гордились своим отличием богомерзким. Ищите или личины резные, или узоры бесовские. Вот вам — примеры, смотрите, что искать надо!

Перед крыльцом лежали створки выломанных где-то в городе ворот, приворотные столбы, украшенные резьбой или росписью по образу языческих идолов. Где — морда оскаленная, где — узор странный из линий изломанных.

— Сомневаетесь — руби ворота топорами да бердышами, знак вам будет! С нами Бог, ребятушки!

— С нами Бог! — рявкнули опричники и пришпорили коней.

С кличем «гойда!» вылетали со двора чёрные всадники на вороных конях, и серебряные собачьи головы с седел хищно скалились на заборы опустевших улиц.

Малюте же Иван Васильевич приказал придержать коня. Особое дело для него припасено. И для самых верных и проверенных опричников.

Стучат кованые копыта по деревянным мостовым Новгорода, как гвозди в крышки домовин-гробов. Едут улыбчивые молодые люди, одетые, как монахи, но вооружённые, как воины. Псы царские выпущены на волю!

Они действовали, как сказано: подъезжали к воротам, рубили наотмашь, с плеча, если видели узор либо личину. Удивлялись, что ничего не происходит; врывались во двор, спешивались, переворачивали дом вверх дном в поисках чего-либо необычного. Снова садились на коней, просили простить за всё содеянное — служба государева, что поделаешь. Хозяева, мелко и часто крестясь, кланялись, прощали — отвёл Господь грозу, обошлось!

Ещё один дом, обычные ворота с затейливым резным узором на створах. Обычный дом, таких уж с десяток за сегодня просмотрели, и пол-улицы впереди. Уже без удали и веселья, по обязанности, ткнули лезвием бердыша по резьбе.

И хлынула кровь. Густая, вязкая, пахучая, какой она бывает через день после пролития. Так может смердеть на поле боя, но не в мирном купеческом доме.

«Знак вам будет», — говорил Малюта опричникам. Никак знал чего?

Ворота выбили, словно не было за ними крепкого засова. Осторожно въехали во двор, обнажая сабли, вздрагивая нервно от каждого звука. Разможжили череп сторожевому псу, с лаем накинувшемуся на коней опричников. Не со зла — чтобы не отвлекал.

В доме был враг, где-то там, за маленькими прищуренными окнами, затаилось зло...

На скрежет дверных петель обернулись все — и люди, и дула заморских пистолей. Оружие это, конечно, на один раз, но в ближнем бою полезное; не убьёшь врага, так ошеломишь.

Ожидали вооружённых до зубов еретиков, размалёванных бесовскими знаками не хуже скоморохов. Не дрогнув, встретили бы чудовище, сотворённое колдовскими чарами.

А вышла невысокая сухая женщина, в душегрее, по-домашнему. Но богато украшенная кика, шапочка на голове, не купчихе была под стать, но женщине знатной.

— Здравствуйте, гости дорогие!

Голос женщины был тих и печален. И верно, чему радоваться? Гостям незваным, что ли?

— По добру ли пожаловали или кто вдову боярскую обидеть решил?

— Бог в помощь, хозяюшка!

Один из опричников соскочил с коня, встал с поклоном перед боярыней.

— Не по воле своей, но по государеву повелению прибыли мы сюда. Дозволь дом осмотреть, не прогневайся.

— И что смотреть будете? Подклети пустые да девичью, куда ход вам всё равно закрыт? Не пущу к девам на поругание!

— Есть приказ государев, и его исполним, хотя бы и через твоё, хозяюшка, несогласие.

Опричник хотел отодвинуть с дороги боярыню и пройти к крыльцу, но не тут-то было. Женщина стояла крепко, как приворотный столб. Не получилось ладонью, так поможет кулак. Опричник, не церемонясь и не предупреждая, размахнулся и ударил в грудь, как на потехе с медведем, когда зверь смешно заваливался на спину. Человеку же такой удар мог сломать рёбра.

— Не войдёшь, — только и сказала боярыня, продолжая стоять, как стояла. — Силы нет у тебя, чтобы войти.

— Человек ли ты?

Опричник был не напуган, но сильно удивлён. Так вот почему царь Иван Васильевич в поход на свой же город пошёл! Немудрено, если тут такое творится.

— Да, я — человек, и свободный, в отличие от вас, рабов вашего Бога!

Опричник не почувствовал, как, с силой отброшенный, отлетел прямо под копыта своего коня. Не почувствовал и прикосновение стали. Но увидел, как разлетелись по чистому снегу алые капли.

Свежая кровь — она яркая. И пахнет иначе, чем жидкость, истекшая с ворот.

Его кровь, опричника.

Гулко ударил выстрел пистоли. Боярыня вздрогнула, но продолжала стоять, только душегрея на груди у неё, куда попала пуля, задымилась. Куски обугленной ткани упали на снег, уже запятнанный кровью.

— Не умирает, но горит! — воскликнул один из опричников.

У ворот в кольцо был вставлен факел. Его зажигали, если затемно приезжал запоздалый путник, и сейчас, конечно, он затушен. Но огниво было у каждого, а высечь огонь — дело мгновения.

— Девичья, говоришь?

Занявшийся ярким пламенем факел упал на крышу боярских палат. Осиновые плашечки-лемехи, не одним летом прокалённые на солнце, а зимами подсушенные морозами, занялись сразу же.

Боярыня с ненавистью взглянула на опричника, прошипела что-то, бросилась к крыльцу.

Но добежать не успела. Бердыш, брошенный как копьё, ударил её в спину и опрокинул лицом вниз на ступеньки лестницы.

— Свинец не взял, а сталь берёт?

— Не простая то сталь!

Ведь кузнец вытравил на лезвии бердыша лик какого-то святого и вывел «спаси и сохрани». Что уверовавшему хорошо, то ведьме — смерть, не так ли?

Опричники спешились. Первым делом подбежали к упавшему товарищу, сдёрнули с голов шапки.

— Хоть не мучился...

Вот и все слова. Некогда причитать над телом — работать надо!

В доме было дымно, душно и пусто.

— Девичья, говорила? — кричал один из опричников. — Сейчас познакомимся, что у тебя за девичья!

Нигде в помещениях не было икон, и это уже не удивляло. Только странные узоры, нанесённые красной и зелёной краской на выровненные стены, да явно с большим трудом поднятые на второй этаж валуны, покрытые тёмным налётом. Уж не кровь ли это, засохшая на жертвенных алтарях?

На дверях, за которыми притаилась девичья, был тот же узор, что на воротах. Пятиконечная звезда, как та, что рисуют на иконах, изображающих поклонение волхвов младенцу Иисусу. Вифлеемская звезда, нарисованная ребёнком, неумело, криво, так, что снизу оказался только один из лучиков, зато сверху — два. Мерзким украшением в центральном пятиугольнике выпирала насаженная на медный клин высушенная козлиная голова с вставленными глазами из белого камня. Мёртвый зверь слепыми бельмами уставился на приближающихся осквернителей нечистой обители.

— Не озоровать мне только! — крикнул давешний опричник, как видно, командир над прочими. — Не насильники мы, но государевы служители!

Дверь с первого же удара рухнула внутрь, козлиная голова откатилась в сторону окна. За ней, как за проводником, ворвались первые опричники.

Девичья тоже была пуста. Да и девичья ли это?

Помещение больше походило на ледник. Но — на верхнем этаже, под крышей, что неправильно. Бочки в рост человека, меж ними — проход, достаточный, чтобы одному не тесниться. А по двое тут, видимо, не хаживали.

Опричники изумлённо оглядывались. Новые, тесня первых, протискивались к бочкам и тоже останавливались, недоумённо вертя головами.

Странное место и опасное. За бочками с дюжину воинов можно спрятать было, и много опричной крови забрать, пока пожар не разгорелся.

Немудрено поэтому, что на первый же звук (скрипнуло что-то) ударили выстрелы из пистолей. Опасность не гордо поднятой головой встречать надо, но пулей в чужое лицо. Перебитый обод одной из бочек лопнул с хлёстким звуком. Доски разошлись лепестками огромного цветка, и содержимое бочки хлынуло под ноги опричников.

Жидкость была маслянистой, густой, тёмной и пахла, как вода из гнилого болота. На круге днища в этой слизи копошилось нечто живое и бесформенное. С хрипом тварь встала на четвереньки, подняла морду на государевых слуг.

— Господи, — выдохнул один из опричников.

Начнёшь молиться, когда на тебя смотрит лицо твоего царя. Грязное, безумное, но вполне узнаваемое — не спутаешь!

— Живьём брать демона!

— Вот сам и бери, коли такой смелый!

Приблизиться к твари опричники рискнули только на расстояние древка бердыша. А затем порубили мерзкое существо на смердящие куски.

— Голову сохраните! — командир обрёл самообладание. — Государю отвезём.

Да, тот ещё дар Ивану Васильевичу от холопов его. И от града Новгорода, одного из древнейших на Руси. И вольнодумнейших — во всём, от представлений о власти до религии. Или ереси.

— Да другие бочки откройте! Посмотрим, что в них вызревает!

Хорошее слово подобрал опричник. Вызревает. Как тесто заквашенное.

Некто задумал вывести двойника государя, и неведомым образом (без бесовского вмешательства, вестимо, не обошлось) это ему едва не удалось. А не приди сюда опричники? В дом, да и в город? Уж не для скоморошьих потех двойника растили.

Но подменить государя могли только ближние из ближних. Кто предал? Кто зло умыслил?

Ох, как пожалели опричники, что не сберегли жизнь боярыне! Поговорить бы с холопкой бесовской! Суставы плечевые на дыбе потянуть, угольки под пятки белые подгрести...

Слетали ободья с бочек, разливалась слизь, сгустки приподнимались очертаниями человеческими, страшными. Дым всё сильнее заполнял мнимую девичью, опричники кашляли, тёрли слезящиеся глаза.

Руби головы, пока время есть! А нет времени — просто руби всё, что на полу шевелится, ведь не люди это, а нежить бесовская!

На скинутых тулупах, как в носилках, выносили головы во двор, ссыпали капустными кочанами в пустую бочку, выкаченную из подклети.

С крыши пламя, ранее робевшее, быстро перекинулись на стены верхнего этажа, лизнуло наличники окошек девичьей. С шумом рванулся оттуда воздух, затем и языки пламени принялись дразнить небо. А опричники, не оставившие там, в девичьей, как они думали, ничего живого, ясно услышали тоскливый вой. Кто-то, сгорая заживо в боярском доме, не мог выбраться из пламени пожара.

Опричники перекрестились неуверенно. Не за помин души — откуда душа у продавших её нечистому. Прося у Бога благословения.

Дымы поднимались в разных концах Новгорода Великого. Потом уже, сойдясь вечером вместе, перебивая друг друга, опричники станут рассказывать невероятное. Как пономарь одной из церквей, загнанный на колокольню, бросился вниз, расправляя выросшие за спиной острые крылья, прорезавшие стихарь; и был расстрелян из пистолей и пищалей. Как через стены и пол светлицы купеческого дома поползли змеи, и никак не справиться было с ядовитыми гадами, кроме как сжечь проклятый дом, а сам купец стал страшным, зелёным и чешуйчатым, и не брали его свинцовые пули, но взял бердыш. Как хватали опричных коней за копыта руки мертвецов, проросшие на церковном погосте... Многое рассказывали, но ещё о большем умолчали, потому что не могло быть такого, привиделось, наверное.

Ценя свои жизни, легко переступали через чужие. Сколько сгинуло еретиков — счёт не вели; своих погибших клали на сани или перекидывали через сёдла осиротевших коней, везли с грустью и почётом. Бывало, захватывали бесовских прислужников живыми. Тогда им вязали руки, затыкали рты, чтобы не позвали на помощь иных еретиков или кого хуже, и гнали к царю на суд. В сани не сажали; нечего своим мёртвым такое соседство терпеть.

Царь Иван Васильевич не верил своим глазам. Да, ехал он на Новгород бороться с ересью, да, готов был дознавать и судить и на костёр готов был отправить наиболее стойких в ереси. Но не готов он был увидеть такое торжество нечисти и проявления её силы. Опричники несли в русском городе потери большие, чем при штурме городов польских или ливонских. А собственная голова, прикатившаяся ему под ноги, окончательно привела царя в замешательство.

Пророчества говорили, что Страшный Суд близок. Не ошиблись ли они? Может, он уже наступил, просто мы его не заметили?

За любым судом должно следовать достойное воздаяние. Преступление и наказание — тут связь прямая, Иван Васильевич это ясно понимал. Безнаказанно убивший топором старушку ради нескольких монет поднимет вскоре руку не на человека уже, но на государство и государя.

Еретики, мечтавшие о своём, страшном для православного, рае, его и получат. Здесь уже получат, на земле. Такой, как на образах богомазы изображают, со всеми ужасами его.

Там, на иконах, черти жгут в аду души грешников на неугасимых кострах, топят в студёных водах адских рек. И муки будут вечными. Потому что душа — творение Божье, и бесам не под силу уничтожить сотворённое Богом.

У новгородских еретиков была возможность избежать этого ужаса. Вместо мук адовых, вечных, им предстояло претерпеть то же, но у Волхова, на земле. И, очистив в страданиях душу, отправиться на суд Божий, добрый и понимающий.

Перепуганный Новгород приходил в себя. Где разбирали сгоревшие постройки, не забывая поживиться тем, что уцелело у еретиков на пожаре. Где стучали и звенели инструменты ремесленников. А где и лавки купеческие уже открылись: жить-то надо.

Но в тот день новгородцы работы бросили, хотя опричники и ездили по улицам, просили: не ходите к Волхову, дело там государево. Страшное там дело!

На казнях всегда было много зевак. Вот и сейчас пришлось из опричников живой забор городить, не подпуская любопытных горожан близко к местам казней.

Вспыхнули костры, растопив снег вокруг себя, открывая тёмную, как души казнимых, землю. Кого привязали к столбам колодезными цепями; кого нанизали на железные вертела, как свиные туши. Сладкий смрад горелой человечины растекался по Новгороду, и кто-то скривился в отвращении, а кто-то...

В толпе, среди галдящих, как на торгу, новгородцев, стоял мужчина, одетый в тёмное, как иноземный купец. Ноздри его носа чутко вздрагивали. Глаза купца были прикрыты веками. Возможно, чтобы никто не увидел странное зеленоватое сияние, исходившее от них.

Демон Риммон первые дни новгородского погрома был в гневе. Уничтожали его слуг и последователей, уничтожали сноровисто, умело и безжалостно. Потом же демон решил, что так, возможно, и лучше. Противопоставив злу — зло, царь Иван стал беззащитен против поднявшихся на него тёмных сил. И демон Риммон не хотел упустить такой удобный случай.

Удивительно, что на месте казни не было доверенного царского палача Малюты Скуратова.

Ему царь, как и говорил, нашёл иное дело. Узнав, о чём речь идёт, Малюта только перекрестился, в ужасе от того, в какую тайну оказался посвящён.

Малюта в Новгороде никого не убивал, его люди не врывались в дома еретиков, сворачивая створы ворот. По перечню, затверженному со слов царя (ничего не доверялось бумаге), он с дюжиной опричников ездил по дворам, выспрашивая у стариков да старух одно: где тот подкидыш, что уже как лет сорок был оставлен у ворот? Малюта говорил уверенно, будто бы точно знал, что подкидыш был. Выслушав очередную историю, что не было такого, в чём и крест поцеловать могут, Малюта благодарил и откланивался, оставляя владельцев дворов в счастливой истерике, что остались живы и не ограблены. Скуратов же вёл опричников к очередному нужному дому, и так весь день.

Малюта знал, кого и зачем ищет, но опричникам эти перемещения были непонятны, как и нам, читатель.

Среди казнимых был купец Фёдор Сырков, богатый, знаменитый на весь город торговец сукном. У него в подклетях опричники нашли при досмотре небрежно присыпанные землёй тела нескольких мальчиков. Из несчастных была до последней капли выпущена кровь, и купец отказался рассказать, ради чего совершил такое зверство.

Воздайте убийце сторицей, отберите у него то, что решился он сам забрать у другого. Смертная казнь — не варварство, но путь самозащиты народа от выродков. Так говорил государь опричникам. Так и делал.

Купца со связанными руками подтащили к перилам моста через Волхов. Лед ещё после заутрени был разбит, и в прорубях медленно колыхались в кровавой воде уже утопленные еретики.

Но Фёдора Сыркова не просто бросили головой вниз в смесь льда и человеческих тел. Зачем-то принесли ещё один канат, привязали конец к перилам, другой — к связанным ладоням. Решили поиграть, как кошка с мышкой, утопить не сразу? Царю Ивану смерть преступника в ледяной воде кажется недостаточно лютой?

Два дюжих опричника легко подняли дородного купца, перевалили его через перила, швырнули вниз, ногами вперёд. Каблуки сапог скользнули по чему-то мягкому, потянули хозяина на дно. Фёдор Сырков, цепляясь за жизнь, схватил, что было сил, воздуха в лёгкие. И начал медленно опускаться вниз, во тьму своего последнего приюта.

Вдруг — рывок за руки, ещё и ещё. Больно!

Тело купца выгнулось дугой, поплыло обратно. Почувствовав, как мороз обжигает мокрое лицо, Сырков жадно вдохнул носом воздух и, проглотив успевшую попасть в ноздри воду, закашлялся.

— Видел ли ад, купец?

Фёдор Сырков неуклюже повернулся на краю полыньи, посмотрел наверх, на мост.

Бившее прямо в глаза солнце не позволило разглядеть любопытствующего. Только тёмные очертания высокого, мощного в кости человека.

— Там не хуже, чем сейчас в городе нашем, — ответил купец. — Царь Иван ад нам устроил, сам там и окажется!

— Ещё лается! — изумился кто-то на мосту. — Государь, дозволь убить нечестивца!

Государь. Так вот кто спрашивал купца!

— Слышишь, царь Иван?! Гореть мне в аду или вечно тонуть в холодной воде, но ты всегда будешь рядом! Не пустит Бог к себе в рай сотворившего такое с Новгородом!

— Дозволяю. Добей.

Это были последние слова, что слышал купец Фёдор Сырков на этом свете. А последним звуком стал выстрел пищали.

Интересно, сбываются ли проклятия проклятых?

Андрей Остафьев, откликавшийся на прозвище Молчан, не ездил с опричниками по дворам, не искал еретиков и изменников. Под видом подьячего Посольского приказа он был приставлен к шведскому посольству, уже с полгода не пропускаемого к царю на переговоры.

Дьяк Григорий Грязной получал от царя приказ «береженье им учинити и корм давать, как пригоже... проверять ежедень всех по списку, со двора не пускать». Люди из Посольского приказа были намеренно грубы и невнимательны к просьбам шведов. Единственным, кто относился к иноземцам по-человечески, был юный прислужник Грязного, тихий и робкий отрок Андрей.

Глава посольства, Павел Юстин, приятно удивился, узнав, что молодой московит обучен языкам, знает и немецкий, и английский. Шведского Андрей не ведал, зато старательно перенимал новые слова, забавно шевелил губами, заучивая услышанное. Для Юстина это было единственное доступное развлечение — преподать урок восточному варвару. Бедный швед и не догадывался, что и по-шведски Андрей говорил достаточно бегло, чтобы понимать разговоры посольских и вечерами докладывать обо всём Григорию Грязному.

После печального и унизительного визита к новому новгородскому воеводе, князю Пронскому, шведы получили, наконец, разрешение ехать в Москву, к царю. И не имело значения, что Иван Васильевич был тут, рядом, в Новгороде. Павел Юстин понимал, что дело в статусе, и негоже правителю московитов принимать иностранцев в разрушенном им же самим городе.

Григорий Грязной, усмехаясь в седые усы, заявил Юстину, что государь приказал вернуть отобранное у посольских и показать им путь в Москву.

Затем, уже во дворе, Грязной громко кричал, что слуги распустились, что с Андрея, как найдёт его, шкуру спустит.

Павел Юстин только усмехался злорадно, слыша раздражённые крики московита.

Мелочь, но приятная. Бывший слуга посольского дьяка уже полдня как ехал с секретным письмом шведского посланника в сторону Германии.

Из письма Павла Юстина, посланника нашего великодержавного господина короля Юхана в Росток, господину Клаасу ван Рейну:

«...Письмо это передаю Вам с нежданной и странной оказией. Милости прошу проявить к этому юноше участие, не меньшее, чем оказал я, недостойный раб Божий. Об этом молю всесильного Господа через Его всесильного Сына Иисуса Христа. Зовут сего молодого человека Андреем, как апостола Христова, и, несмотря на его варварское происхождение, он обладает талантами едва ли не меньшими, чем цивилизованный человек...

...Однако, по порядку. После полугода мучений и неизвестности нас пригласили к наместнику великого князя Московского. Около дворца мы спешились и оставшийся путь прошли пешком. Навстречу нам вышли двое русских, которые со злорадством поздоровались и пошли впереди нас в дом, где собрались наместник и другие русские аристократы. Они прервали толмача, грязно обругали нас и спросили, признаем ли мы наместника братом нашего короля и равным ему, как это было раньше.

Мы просили, чтобы они разрешили толмачу говорить и не прерывали его, толпа загалдела ещё больше и потребовала, чтобы нас выбросили вон. Схватив за рукава, русские вывели нас из дома, а чтобы мы шли быстрее, один гигант Полифем встал, взяв в руки меч. После этого позорного изгнания мы пошли к повозкам. Но едва мы отъехали, как нас настигли и потребовали вернуться. Они стащили нас с повозок и кулаками стали подталкивать вперёд. Нас оставили в комнате, а Андрея с другими членами свиты собрали в задней части дома. Потом нас выбросили из дома, у многих связали ремнём руки и отдали во власть русскому всаднику, который, зацепив ремень, приказал бежать за ним, и каждый раз, когда он поворачивал коня, нам приходилось делать такой же поворот. Этот позор пришлось терпеть на глазах у большой собравшейся со всех сторон толпы. Так мы вынуждены были бежать до самого дома, который находился более чем в четверти мили от дворца. Но и здесь наш позор не кончился. В течение трёх дней нас не пускали в комнаты, где мы жили раньше. Нас держали в гораздо худшем доме, словно преступников, и свиту тоже поместили в какой-то маленький дом, где они должны были жить в одной комнатке, словно свиньи в хлеву.

Спустя три дня к нам пришёл новый пристав. Он огласил великокняжеский указ о том, что всё пережитое нами является местью. Посол великого князя, а также его свита были ограблены в Стокгольме сразу, как только король Юхан захватил Стокгольм. Но великий князь всё-таки вернул нам и нашей свите одежду, чтобы пристав мог проводить нас в Москву.

Тем же вечером несчастный московит пришёл ко мне и бросился в ноги, умоляя забрать с собой, в Швецию, поскольку терпеть такое тиранство он, как благочестивый христианин, уже не может. Сударь, Вы в состоянии оказать мне услугу, присмотревшись к юноше и дав совет — как использовать его в нашем нелёгком служении королю Юхану...»

Письмо это Андрей Молчан забрал у многозначительно подмигивавшего шведского дипломата прошлой ночью и тут же отнёс Григорию Грязному. Пока люди из Разбойного приказа трудились, осторожно снимая восковую печать на письме, дьяк говорил тихо и торопливо, стараясь напоследок упредить Молчана обо всех на свете напастях:

— Там, на чужбине, один будешь. И цену свою знать обязан, иначе погоришь. Они там не глупее тебя, враги умные и достойные. Но и излишне их страшиться — тоже негоже. За тобой вся страна наша, Русь Святая!

Взглянув на вскрытое письмо, Грязной продолжил:

— Ван Рейн — человек знаменитый. Со всей Европы деньги берёт — и у шведов, и у германцев, и у англичан. Всем им по-своему верен, как не удивительно; всем услужить пытается. Думали мы с князем Умным тебя к шведам на время направить, а тут сложнее дело оборачивается. И неопределённей. Может, к императору Максимилиану поедешь, а то — и к королеве английской Елизавете. То не страшно, нам глаза везде надобны.

Дьяк написал на клочке бумаги две строки, положил текст перед Андреем.

— Запоминай. Как обживёшься на новом месте — по этому адресу письмо напишешь, поинтересуешься, благополучно ли товар до места добрался. Никто не удивится, купца этого по всей Европе знают. Наш это купец, хотя думают, что ливонец беглый...

Спалив бумагу на огне лучины, Григорий Грязной вздохнул, посмотрел на молодого человека.

— Обнимемся, что ли? Когда теперь русских-то увидишь?

Они обнялись.

Уехал Андрей на рассвете. Коня, дорогого и сильного, ему подарил Грязной, приговаривая, что всё равно поднимать крик придётся, вот заодно Андрея и в воровстве обвинить можно. А уж государь потерю возместит, нечего беспокоиться.

Андрей ехал, и полоса восхода цвела у него за спиной. Так что ехал Молчан из света в тень.

Тень — лучшее место для соглядатая.

Разведчика, по-нынешнему. Кто-то скажет: шпиона...

* * *

Русским послам даны были памятки, что отвечать за рубежами о новгородском погроме. «Что сказывать? О каком лихом деле с государственными изменниками ссылались, а Бог ту измену государю нашему объявил».

О колдовстве — ни слова. Мы же здравомыслящие люди, а не дети малые, чтобы в такое верить?

4. Шапка из английской шерсти

упец Клаас ван Рейн имел несколько имён и ещё больше хозяев. При этом действительно был верен всем, кому служил; важно лишь соблюсти очерёдность, вот и всё.

Когда Андрей Остафьев привёз письмо от Юстина в торговый город Росток, то не знал этого, посему удивился, отчего ван Рейн настолько прохладно относится к интересам шведского короля.

Не объяснять же юному московиту, что уже неделю купец верно служил германскому императору, но подумывал, как бы перейти под крыло английской королевы. Сама-то она дама, конечно, скупая, но граф Уильям Сесил не жалел денег для своих агентов.

Так что не судьба была Молчану попасть в Швецию. Скорее всего, к счастью. Король Юхан мог, не разбираясь, приказать сварить московита живьём в медном чане или просто отрубить юноше голову.

Теперь же Клаас ван Рейн, склонившись над письмом, определял путь молодого человека. Чехия или Англия? Прага или Лондон? Признаться, интересы государственные были для купца делом второстепенным, а вот свои... Где же больше нужны верные и пристальные глаза? Куда отослать московита, готового сапоги лизать новому хозяину, лишь бы устроиться на чужбине?

Беспокойнее, конечно, в Священной Римской империи, сотрясаемой религиозными войнами. Нет чтобы деньги зарабатывать, так бюргеры как с ума посходили, оторвались от глиняных пивных кружек, взяли в руки мушкеты да мечи, рубят, стреляют... Купеческие обозы грабят, через германские земли только с отрядом наёмников-ландскнехтов проедешь, да и то если наёмники тебя же и не ограбят.

С иной стороны, во владениях германского императора много людей знакомых и значимых, и нечего чужаку знать лишнее о тайнах ван Рейна.

Англия. Спокойная и чужая. С выбеленной до трупного цвета королевой, страшной, как Божий гнев, но считающей себя первой красавицей острова. Поссорившейся со своей родственницей, Марией Стюарт, не столько из-за трона, сколько из-за женского соперничества.

Остров, где засланные туда наблюдатели исчезают с неприятной регулярностью, как Одиссеи по дороге на Итаку. Торговый союз Ганза чувствовал, как заштормили под днищами его кораблей английские волны, но не понимал, что происходит.

И тут — московит. Придётся на Альбионе ко двору — честь и почёт Клаасу, что верного слугу английской короне подыскал. Вздёрнут его на суке какого-нибудь вяза... Что ж, может, хоть смертью прояснить поможет, отчего горят чадящим пламенем соглядатаи на острове. Всё равно сослужит службу прибрежной Ганзе.

Купец встряхнул серебряным колокольчиком, спросил у бесшумно появившегося слуги:

— Московит ждёт ли?

Получив утвердительный ответ, приказал привести.

Андрей Молчан при входе поклонился низко, не как на Западе принято, а по-московски, на восточный манер. Знал, что напыщенный голландец воспримет поклон как знак самоуничижения. Да и пускай: посмотрим ещё, кто кого в дураках оставит.

— Павел Юстин хорошо о тебе отзывается, — широко и фальшиво улыбнулся ван Рейн.

Говорил он на немецком. Медленно, чтобы глупый московит смог разобрать каждое слово.

— Исполненный христианским милосердием, я решил принять участие в твоей судьбе. Что скажешь, юноша?

— Да благословит вас Господь, сударь, — заново склонился в поклоне Андрей.

— Благословение Божье... эээ... как-то нематериально. Ничто на свете не даётся нам даром, кроме смерти, да и о той многие молят, как о милости. Жестокий век, увы!

Ван Рейн сделал паузу, чтобы варвар из Московии мог оценить всё величие фразы. Андрей изобразил приличествующее моменту восхищение, и, очевидно, удачно, потому что купец продолжил:

— Ты сможешь заработать денег и получить приличную работу, московит! Но — не всё сразу! Сначала придётся отбыть в славный и богатый Амстердам, ко мне на родину, — купец умильно вздохнул, — а оттуда путь твой будет лежать за пролив, в Лондон, точнее — в Штальхоф, ганзейский квартал. Я многое доверю тебе, московит, а это тоже недёшево стоит.

— Я оправдаю ваше доверие...

— Ещё бы! Иначе тебе не зацепиться за нашу жизнь. Господь не любит бедных!

Доверенные ему письма Молчан вскрыл ещё до того, как прибыл на корабль, в портовой таверне. Мало ли чего понапишет купец своим компаньонам, тут на доверии не прожить! Бумаги оказались в порядке, и Андрей запечатал их заново, ещё и лучше прежнего. Так и не поверишь, что печати трогали.

Путешествие проходило на редкость благополучно, встречные корабли оказывались такими же мирными торговцами. Андрей со скрытой печалью посмотрел вслед английской трёхмачтовой каракке, ощерившейся дюжиной пушек и завёрнутой в абордажные сети, затруднявшие пиратам атаку на корабль. Каракка, как говорили, шла курсом на Германию, а оттуда — на Русь.

Но кому Русь — матушка, а кому и мачеха. Андрей встретился взглядом со стоявшим на кормовой надстройке господином в длинном бесформенном одеянии, в какие тогда одевались врачи. Доктор был невесел и явно не радовался перспективе оказаться на землях Ивана Васильевича. Хотя и платил северный варвар иноземным лекарям гораздо щедрее его европейских коллег.

Амстердам понравился Андрею деловитостью, не понравился нравами. Портовые блудницы с вываливающимися через низкие декольте телесами, утратившие не то что скромность, но и сами воспоминания о существовании подобной добродетели. Торговцы в убогих одеждах, скрывающих раздутые кошельки. Расфуфыренные дворяне, не имеющие ни гульдена за душой.

Честнее всех казались вездесущие ландскнехты, менявшие свою кровь на чужое золото. Наёмников было много, сказывалась война с Испанией, странная, то вспыхивающая пожаром, то затухающая старыми углями. Война за веру, что часто означало — за то, у кого будет полнее сундук с золотом.

Андрей одни письма передал, другие получил. С приятно звякнувшим кошельком, разумеется.

В портовой таверне, в комнате, снятой на час, привычно вскрыл печати. Бумаги оказались интересными. За такие в любой стране могли укоротить на голову. А что, глупцам этот отросток без надобности.

Купцы Ганзы, протестанты и истовые борцы за веру, давали, оказывается, крупные суммы на поддержку католического мятежа в Англии. И тут же, в бумагах, были инструкции, как и кого из католиков передать на суд королевскому Тайному совету. Нашим и вашим, так сказать. Tertium non datur[14]. Что значит — выбрать одну из сторон? Играть следует наверняка, чтобы в любом случае быть с победителями.

Вот в этот клубок друзей предстояло забраться Андрею. Что ж, работа!

Чужие письма Молчан старательно запечатал. Как, впрочем, и своё, тут же, в таверне, и написанное.

И, пока ганзейский когг[15] тяжело плыл в сторону Англии, письмо Андрея Остафьева неспешно ехало в другую сторону, в город-склад Нюрнберг, в дом герра Михаэля Колмана, торговца оружием и драгоценностями.

На самом деле уважаемого купца родители крестили Михаилом, а прозвание у него было Томила — вот как намучились отец да мать, наследника ожидая. И служить его удалось пристроить удачно, в Посольский приказ, к толмачам на выучку.

Это и определило судьбу Томилы.

В начале Ливонской войны после недолгой осады русские войска взяли город Дерпт. Руководившие обороной епископ с приближёнными выторговали у воеводы Петра Шуйского выгодный мир с сохранением самоуправления, свободы вероисповедания и беспошлинной торговли с Русью.

Туда, в покорившийся московитам Дерпт, пришёл вскоре оборванный человек в прохудившихся сапогах. Всё его имущество уместилось в заплечной суме, на какую не позарился ни один грабитель. С мужчиной было девочка лет пяти-шести, испуганно и робко прижимавшаяся к его ногам.

Странник рассказывал ужасные вещи. Как была взята штурмом и разграблена Нарва, как дикие московиты не только вверх дном переворачивали всё в домах, но (страшное дело, Господи Иисусе!) вскрывали склепы и раскапывали могилы в поисках сокровищ.

Господин Михаэль Колман потерял дом, родителей, жену, но сохранил собственную жизнь и жизнь дочери. И сбежал из уничтоженной московитами Нарвы не совсем пустым. В свёрнутой суконной ленте, служившей ему поясом, Колман вынес ощутимую колбаску серебряных талеров и золотых цехинов.

Этих денег хватило, чтобы прилично одеться, закупить добрую партию русских мехов и нанять место в отправлявшемся в Германию купеческом охраняемом обозе. От предложения остаться в благополучном, но контролируемом московитами Дерпте Колман вежливо, но твёрдо отказался. Видеть красные стрелецкие кафтаны он больше был не в силах, что с пониманием выслушал епископ, написавший рекомендательные письма знакомым нюрнбергским купцам.

Так Михаил Томила покинул Русь, чтобы не возвращаться. Подобранная на улицах горящей Нарвы девочка стала называть его отцом, не подозревая даже об оборотной стороне жизни почтенного купца.

В Нюрнберге, изредка и ночами, к нему наведывались таинственные люди, пробиравшиеся незаметно, бывшие в гостях недолго. Приносили монеты и украшения, уносили бумаги и пергамены. Информация была дороже денег, но купец не скупился — не корысти ради, но для Отечества старался.

Бывает же такое...

Когда названой дочери исполнилось пятнадцать, отец рассказал ей всё. Он не рисковал. Присматриваясь к девушке, Михаил-Михаэль понял, что она не выдаст, а вот помочь может сильно.

Так и вышло, и теперь отец и дочь работали вдвоём, помогая друг другу и страхуя от возможных несчастий.

Письмо Андрея вскрыла Маргита, дочь Михаэля. Машенька, как он называл её про себя. Только про себя, чтобы не услышал никто!

Знала бы девушка, как далеко заведёт её это письмо, как переменит жизнь...

Лондон. Штальхоф. Кусочек германской Родины в далёкой чужой Англии. Фахверковые белые дома с остроконечными крышами и переплетением потемневших деревянных балок, державших стены. Склады у порта, цепные псы у складов. Купцы, подобные своим псам, норовящие вцепиться в глотку любому, кто хоть на пенс может уменьшить барыш.

Всё, что продаётся за деньги — это товар. В том числе тайны и государственные интересы.

Человек из Штальхофа, забравший бумаги у Андрея, был невысок, худ и некрасив. Казалось, что все силы природа истратила, вылепив его нос, большой, горбатый и тяжёлый. Всё прочее — так, как получится, без раздумий и творческих изысков. Молчан испугался даже, что носатый прорвёт письма своим выдающимся во всех смыслах украшением, не успев прочитать их.

— Вам нужна работа, молодой человек, не так ли? — осведомился носатый.

— Благодарю, сударь! Я знаю несколько языков и, думаю, не пропаду.

— Да, нам, купцам, такие люди нужны. Не ищите далеко, здесь, в Штальхофе, я могу замолвить за вас словечко.

— Ещё раз благодарю! Только позвольте найти для начала комнату. Сойдя с корабля, я сразу к вам, сударь...

— К герру Нойману, там уютно и недорого — рекомендую.

— Уже и не знаю, как вас благодарить, сударь!

— Об этом мы тоже подумаем. Когда вы вернётесь, юноша...

— Непременно!

Выйдя на улицу, Андрей направился совсем не в сторону гостиницы герра Ноймана. У Молчана были иные планы.

Отправить пару писем, к примеру.

Одно, ясное дело, в милый город Нюрнберг. Только через английскую почту, а не, Боже упаси, с ганзейским кораблём. Андрей понимал, что любителей читать чужие письма хватает, раз уж и сам не без греха.

Второе же письмо не должно покинуть пределы острова. И адресовано было некоему почтенному господину, проживающему в Уимблдоне, тихом и близком к столице районе, где единственным развлечением жителей стала игра в мяч, приличная даже для дворян, но опасная. Славный удар мячом в лицо вполне мог искалечить неуклюжего игрока.

Вот письмо Андрея опускается в суму почтальона, вот оно едет в почтовой карете... А мы — неотступно за письмом, не так ли? Вот — новый почтальон, укатанная грунтовая дорога и уютный, увитый плющом дом.

— Сэру Уильяму Сесилу! — говорит почтальон слуге, вышедшему на стук к воротам.

Вот и он сам, всемогущий приближённый королевы Елизаветы, член государственного Тайного совета. Создатель британской разведки.

Холёные ладони с длинными, унизанными перстнями пальцами взяли лист дешёвой бумаги. Круглые детские глаза цепко оценили почерк, уверенный, писарский, но слишком старательный. Автора учили писать не латинским алфавитом. Турок? Араб?

Граф Сесил любил такие письма. Чаще всего в них не содержалось ничего примечательного, но всё равно они проходили мимо секретаря непосредственно адресату. И в навозе можно отыскать драгоценность, если быть упорным и знать, что ищешь.

— Интересно, — сказал сам себе сэр Уильям.

И распечатал письмо.

«Милорд!

Считаю, что Вам будет интересно узнать, где граф Нортумберленд нашёл деньги на мятеж.

Ваше любопытство готов удовлетворить лично и доказательно.

Прикажите слугам держать открытым чёрный ход сегодня после вечерни.

Нижайше кланяюсь

Ваш покорный слуга».

Да, Уильям Сесил любил такие письма, короткие и деловые. Интереснее (и дороже!) сразу показать товар лицом, чтобы вам без торга предложили максимум.

Сэр Уильям оставит сегодня вечером двери открытыми, как и положено гостеприимному хозяину. Но слуги при входе будут необычными.

Очень необычными. Сесил даже позволил полным губам, скрытым под холёными усами, немного искривиться в улыбке.

Купить коня в Лондоне не проблема. Проблема — деньги, но их-то у Молчана хватало, не с пустыми же руками был отправлен за рубежи. Коня московит купил простого, незаметного, но достойного. Не слуга на таком едет, но джентри[16]. В общем, уважаемый, но не самый зажиточный человек; таких и поигрывающие кистенями (или чем ещё тут у них, в Англии) жители лесов не трогают. Не от человеколюбия, а из малости добычи, разумеется.

На такой вот лошади и приехал Андрей в Уимблдон.

Всё, как описали: с одной стороны рвут горизонт шпили Святого Павла, с другой — разлёгся большой нескладный дом, увитый плющом, с неухоженным парком перед входом.

Молчану всё равно огибать дом, сам же назначил встречу с чёрного хода.

Объехать дом он смог, а вот подойти к двери чёрного хода — нет.

Откуда-то выскользнули люди и сбили Андрея с седла в нестриженую траву. И спрятаться им было негде, и Молчан был наготове — а не заметил ничего и пропустил удар.

Заломив московиту руки за спину, нападавшие рывком поставили его на ноги. Умелые ладони (таким бы на рынке по кошелькам шарить) обыскали одежду, извлекли из-за сапожного голенища нож.

Худой смуглый господин с явной скукой смотрел за происходившим. Однако Андрей успел заметить, как правая ладонь незнакомца всё время возвращается к эфесу испанской шпаги. Умело возвращается и привычно, человек много часов провёл в фехтовальном зале, ясно же!

Плохо, если Андрея приняли за человека Сесила и захватили его враги. Смуглый походил на испанского гранда, не на англичанина. Католическая Испания не может не быть врагом английской королевы, воюющей со своими католиками. Если и остальные нападавшие такие же смуглые и темноволосые... Но их Андрей не видел: скрутили его мастерски, не до осмотра было.

— Значит, сударь, без рекомендательного письма и с ножом нанести визит решили?

Уже лучше. Перед ним англичанин, испанский выговор даже московит с иным не спутает.

— Мне больно, — сообщил Андрей смуглому.

— Уверяю, сударь, будет ещё хуже, если не договоримся, как полагается достойным людям. Сообщите мне, будьте любезны, кому на этот раз захотелось лишить жизни хозяина этого дома?

— Уж не мне, сударь, поверьте! Я говорить пришёл!

— С ножом?

— Э, сударь, у вас вон на перевязи шпага, что не делает вас разбойником... Надеюсь.

Смуглый хохотнул.

— Висельный юмор у вас, юноша. Отчаянный. И мне это, признаться, нравится. Так что же за дело привело вас к сэру Уильяму?

— Дело только для его ушей, сударь!

Смуглый сделал знак, и руки Андрея рванули кверху, так что боль ударила сразу и сильно.

— Предупреждал же — будет хуже...

— Что за тайна, если её первому встречному доверить можно? С милордом Сесилом говорить буду, и только. Или убейте сразу, сударь. Я к боли привычен, но умирать предпочитаю без мучений!

— Вы готовы к смерти, молодой человек?

От дерева, росшего у дверей, отделился прятавшийся там до времени мужчина со строгой осанкой и благородной внешностью.

Вот и Сесил, понял Андрей.

— Извините, милорд, лишён возможности поклониться, как того требуют приличия. Целую руки вашей милости. К смерти — да, готов, хотя, признаться, предпочёл бы ещё пожить.

— Вы самоуверенны, юноша!

— Что ещё прикажете делать московиту в стране, где нет ни друзей, ни родственников?

— Тем не менее, чужеземец знает тайны, не известные приближённым королевы этой страны?

— Мне повезло. У меня есть сведения, нужные вам. А у вас — деньги, необходимые мне.

— Зачем вам деньги, сударь? — усмехнулся смуглый. — На ром и портовых девок?

— На книги и учителей, сударь, — ответил Андрей. — Чтобы удобно устроиться, нужны деньги. Можно продать товары, но у меня их нет. Можно — силу, но... видите же сами, как легко со мной справиться. А можно — ум. Но он, как нож, что у меня отобрали, нуждается в заточке.

— Как интересно. Сэр Френсис, прикажите своим людям отпустить молодого человека. Вы же не натворите глупостей, не так ли, сударь?

— У сэра Френсиса есть неплохое лекарство от глупости.

Андрей глазами показал на шпагу смуглого. Уильям Сесил приподнял брови.

— Да вы философ, юноша! Похвально! И что же вы хотели сообщить нам, молодой Анахарсис[17]?

— О, милорд, вещи, далёкие от Скифии! Но, увы, близкие к событиям в Шотландии.

— Ах, да, вы, кажется, обещали раскрыть нам ту тайну, что граф Нортумберленд предпочёл унести в могилу.

— Вы совершенно правы, милорд!

— Так вы из мятежников? И, верно, хотите помилования?

— Нет, милорд! Я только несколько дней на острове.

— Как интересно!

Это уже смуглый. Сэр Френсис, как называл его Сесил. Узнать бы, что за птица... хотя и так видно, что высокого полёта.

— Пройдёмте в дом, юноша. Вы меня, признаться, заинтриговали.

— Слушаюсь, милорд!

— Сэр Френсис, вы нас, надеюсь, сопроводите?

Смуглый церемонно поклонился, пошёл следом за Андреем, вонзив в его спину взгляд. Пока — взгляд. Молчан не сомневался, что так же бестрепетно сэр Френсис вгонит в его спину и клинок шпаги. Если на то будет воля графа Сесила.

У всех свои опричники, верные и безжалостные — иначе не прожить. Жестокость на службе государства, такая вот работа.

Уильям Сесил сопроводил невольных гостей в свой рабочий кабинет, обставленный скромно, но удобно и уютно. Стены, обшитые панелями морёного дерева; потемневшие от времени резные книжные шкафы; большой стол, заваленный бумагами и книгами. И простые ореховые стулья для посетителей. Здесь не рассиживались, здесь делали дело.

Хозяин кабинета сел в кресло за столом. Андрей остался стоять, не дойдя до стола пару шагов. За своей спиной он по-прежнему слышал негромкое дыхание сэра Френсиса. Интересно, его ладонь всё ещё на эфесе шпаги или уже нет? Обернуться Андрей не решился.

— Итак, — откинулся Сесил на спинку кресла, — что знают в Московии о мятеже Нортумберленда, не известного нам здесь?

— В Московии об этом мятеже, вероятно, и не слышали. Но я больше не подданный московского царя...

— Герцога, великого герцога, — вмешался сэр Френсис.

— Уолсингем, не перебивайте молодого человека!

Так вот кто он такой, этот смуглый дворянин! Ещё в Амстердаме Андрей, выспрашивая о королевских чиновниках, слышал отзывы о новом цепном псе Елизаветы. О человеке, делавшем всю грязную работу за графа Сесила.

Перед Андреем был Малюта Скуратов, но говоривший по-английски.

— Государь Иван Васильевич помазан на царство, — заметил Андрей.

— Не важно, сударь! Что с заговором?

— Простите, милорд! К вам на остров я добрался на корабле Ганзы, и не с товарами, но с бумагами. Адресованными важным людям в Штальхофе, милорд.

— И вы...

— Имел смелость прочесть, что в них написано, милорд.

— Вы их вскрыли?!

Уолсингем за спиной Андрея расхохотался, громко и искренне.

— Вы — честнейший из людей, юноша!

— Рад найти здесь взаимопонимание, — поклонился Молчан и услышал ожидаемую волну ответного веселья.

— Ив этих бумагах...

— Были распоряжения, как и куда передать новые деньги для мятежников, оставшихся на свободе.

Уильям Сесил скрестил руки. Правая ладонь графа нащупала свисавший с цепи на грудь медальон, стала теребить его. Рубин в медальоне ловил свет свечей, то разгораясь багрянцем, то темнея.

Как кровь, ещё свежая или уже свернувшаяся.

— А вы не знаете, юноша, — голос графа звучал вкрадчиво и мягко, — зачем ганзейским купцам, протестантам в большинстве своём, помогать католикам в Шотландии?

За спиной Андрей услышал перестук металла о металл. Перстни об эфес? Один знак Сесила, и Уолсингем потянет шпагу из ножен, и тогда...

— Кесарево, как известно, кесарю...

Андрей смотрел на графа Сесила, не опуская глаза. Опустит — значит, лжёт.

— Дела религиозные отступают для Ганзы на второе место, когда возможна потеря прибылей. Штальхоф гудит; купцы боятся, что королева Елизавета закроет дорогу в Англию.

— Верно боятся. Наш остров, нам и торговлю вести!

— А Нортумберленд Штальхоф бы не тронул...

— И есть доказательства?

— Письмо.

— Вы его где-то спрятали, разумеется?

— Здесь.

Андрей потянулся к голенищу сапога. Не всё нашли люди в чёрном: нас в Москве тоже не лаптем делали!

Френсис Уолсингем за спиной молодого человека с лязгом потянул шпагу из ножен.

— У меня больше нет ножа, — сообщил Андрей, вынимая из-за подкладки завёрнутое в кусок кожи письмо. — Имя адресата вы найдёте внутри. Но я просил бы, милостивые государи, разрешить мне лично вскрыть печати. Возможно, придётся всё приводить в порядок.

— Прошу, юноша, покажите, насколько вы искусны!

— Тогда придётся попросить сэра Френсиса одолжить мне кинжал.

— Пожалуйста! Но не забывайте, лезвие шпаги несколько длиннее!

— Я хочу жить, сударь...

Над пламенем свечи Андрей нагрел лезвие кинжала.

Затем очень осторожно, стараясь, чтобы не дрогнула рука, срезал восковую печать под основание, так, чтобы не повредить оттиск на поверхности.

— Прошу взглянуть, милорд!

— Э, нет, юноша, сначала я!

Левой рукой Уолсингем взял листок, одновременно отодвигая Андрея остриём шпаги от стола, за которым сидел Сесил.

В Европе шестнадцатого века ходило множество историй об отравлениях.

Ножи с одной отравленной стороной, чтобы, разрезав, скажем, персик, можно было поделиться ядовитой половиной с жертвой и ждать её смерти через пару дней. Отравленные перчатки, яд с которых впитывался порами кожи. Отравленные шипы на перстнях. Пропитанные ядовитыми веществами бумаги тоже использовались, так что опасения Уолсингема были совсем не беспочвенны.

— Убить милорда я мог бы без таких сложностей, — тихо заметил Андрей.

— Да? И как же?

Кусок кожи, в который было завёрнуто письмо, бесшумно выскользнул из пальцев Молчана и полетел на стол графа. Остро заточенная игла в две ладони длиной, прятавшаяся, помимо письма, в коже, ударилась о столешницу рядом с подсвечником.

Андрей отшатнулся от метнувшегося к нему клинка.

— Полегче, сударь! — сказал Молчан, обращаясь к бывшему вне себя от ярости Уолсингему. — Милорд спросил меня, я показал. Я не убийца, сударь, я ищу кров и заработок, вот и всё.

— Оставьте юношу, сэр Френсис, он прав.

Уильям Сесил посмотрел на вонзившуюся в стол иглу, но не сделал попытки вытащить её, даже просто прикоснуться.

Вдруг всё же яд?

— А вы опасны, молодой человек...

— Рядом с сэром Френсисом это звучит как шутка, милорд.

— Наглец, — сказал Уолсингем.

Но в глазах смуглого англичанина сверкнула усмешка.

Между тем граф Сесил пробежал глазами аккуратные строки письма. Удивлённо приподняв брови, перечитал содержимое.

— Непостижимо и безумно! Сэр Френсис, что вы можете сказать о Ридольфи?

— Флорентийский банкир. Болтун и позёр. Кажется, несколько сумасшедший.

— А наш юный собеседник утверждает, что именно через Ридольфи шли деньги мятежникам.

— Исключено, милорд!

Сесил поднялся из кресла, сделал несколько шагов в сторону Уолсингема.

— Может, в том и игра, что Ридольфи будет заподозрен в последнюю очередь? Недооценивать испанцев — большая ошибка, сэр Френсис. Вдруг мы её допустили?

— Милорд, одно письмо ничего не доказывает. Его могли подделать недоброжелатели и конкуренты германских купцов — да хотя бы и наш юный друг, к примеру. Или же умные головы из Ганзы специально подвели к нам этого молодого человека, чтобы мы поверили в ложь и рассорились с Филиппом Испанским...

— Вы правы, сэр Френсис, одно письмо ничего не доказывает.

Уильям Сесил внимательно посмотрел на Андрея, о существовании которого, казалось, забыл во время стремительного диалога с Уолсингемом.

— Хотите поступить ко мне на службу, юноша? Не отвечайте: вижу, что хотите. Тогда — добудьте мне весомые доказательства, что за спиной мятежников стоят Ридольфи и испанцы, и я обеспечу вас не только тяжёлым кошельком, но и шапкой из английской шерсти.

— Милорд любит выражаться поэтично, — ухмыльнулся Уолсингем. — Вы поняли, что вам обещано, юноша?

—Да, сударь, — почтительно поклонился Андрей.

Среди немногих товаров, которыми славилась Англия того времени, была овечья шерсть. Пряжа, сукно, одежда. Пахотные земли превращались в пастбища, крестьян сгоняли с веками обрабатываемых наделов. «Овцы съели людей», говорили тогда на острове.

Шерстью гордились, но её же брали иногда по принуждению, чтобы не ввозить лен и шёлк с материка. Каждый подданный королевы Елизаветы обязан был раз в год купить шапку из английской шерсти.

Так что Уильям Сесил много пообещал Андрею Молчану. Стать англичанином, если называть вещи своими именами.

Однако на пути к признанию стояло небольшое дело: распутать нити заговора, оставшегося неизвестным вездесущей, как казалось, секретной службе её величества.

Интриги и комбинации возможны, если за вами стоят люди и знания.

Андрей был лишён всего, поэтому обратился к рекомендациям Божьим. Не мудрствуйте лукаво, сказано где-то в Писании.

Поэтому-то и стучал Андрей поздно вечером колотушкой в дверь лондонского дома, принадлежащего итальянскому банкиру Ридольфи. А что время терять? Раскланялся с будущими хозяевами — и за работу.

Слуга, открывший дверь после долгой задержки, оказался, если верить его монологу, близким родственником и интимным другом не только родителей Андрея, но и всех домашних животных, принадлежавших его семье. И даже с письмом от Ганзы, с которым прибыл поздний гонец, у слуги были противоестественные греховные связи.

Но разбудить хозяина слуга согласился, и, как показалось Андрею, с плохо скрываемым злорадством.

Ещё какое-то время ожидания на холодном ночном ветру — и слуга объявился вновь, не в пример более предупредительный и вежливый.

Банкир Ридольфи ждал Андрея в приёмном покое, в Руси названном бы сенями. Молчан уже начал привыкать к странностям Европы. Например, к манере встречать гостей в большой, а значит, сырой и тёмной каменной коробке.

— Как, синьор, вы один, без груза? Но в письме говорится о деньгах, о больших деньгах! Где же они, осмелюсь спросить?

Ридольфи был высок, светловолос, лицом похож на языческого истукана Аполлона. А манерами — на балаганного шута, недавно побитого публикой. Больно и страшно, но представление должно продолжаться! А голос, что за голос! Скрежет железа по граниту, а не голос...

Странный он всё-таки господин, этот Ридольфи.

Но для Андрея — дверной ключ к Англии и службе у графа Сесила.

— Хороший вопрос вы задаёте, сударь! Прекрасный, можно сказать, вопрос! Только — для ушей ли прислуги?

Ридольфи поморгал, помолчал, застыв. Затем понял, что от него требуется.

— Пройдёмте, синьор, в доме есть комнаты поменьше и потише...

— С удовольствием, сударь!

В кабинете, куда Ридольфи привёл Молчана, как видно, велись банковские дела. Столы и полки, стулья и кресла — всё было занято грудами бумаг, в стопках и грудах, в вызывающем удивление беспорядке. Что за банкир способен работать в подобном хаосе?

Андрей не только закрыл за собой дверь, но и подождал возле неё, прислушиваясь. Вдруг разбуженному слуге захочется полюбопытствовать, чем это занимается господин с поздним гостем? Слуге же, видимо, хотелось лишь спать: успокоенный, Андрей, смахнув какие-то бумаги на пол, уселся перед продолжавшим стоять хозяином дома.

— Что вы хотите услышать, сударь? Что велено вам сказать, или — что мне надо сделать, не ставя вас в известность?

— Второе, синьор, — тотчас откликнулся Ридольфи.

«Как интересно, — подумал Андрей. — Флорентиец умнеет на глазах».

— Вы знаете, как казнили графа Нортумберленда?

— Не надо подробностей, синьор, мне же ещё спать сегодня, а кошмары...

— А знаете, что его доверенного камердинера тогда оставили жить?

Ридольфи застыл, как жена Лота, превратившаяся в соляной столб.

— Он умер на дыбе, но успел рассказать людям милорда много интересного.

— Милорда?

— Вы разве не знакомы с графом Сесилом, сударь? Милейший, скажу вам, человек. С мягкими руками и детским взглядом. Добрым таким...

Андрей ядовито улыбнулся. «Забирает», — подумал он, глядя, как лицо банкира начинают покрывать бисеринки пота.

— Например, о том, сколько денег передал мятежному графу неизвестный доброжелатель.

— Ага! Неизвестный?!

Ридольфи явно оживился. Соляной столб оттаял.

Ничего, думал Молчан, сейчас мы доведём тебя до кипения. Выпаривать соль будем, значит...

— О да, милорд не знает его имени. Не то, что мы с вами, не так ли, сударь? Но знает суммы, напомню. Как и мы с вами, сударь. Но не Ганза...

Bueno, как говорил учивший его в Москве итальянец, пробивая защиту и касаясь кончиком шпаги незащищённой груди. Хорошо, сударь, вот я обозначил удар. Вести руку дальше или признаете поражение?

Ридольфи выпарился.

Мятежникам Нортумберленда досталось гораздо меньше денег, чем давала Ганза. Ридольфи хватило глупости и жадности, чтобы обокрасть немецких купцов. Банковский процент, per favore...

— Что вы хотите, сударь?

— Взаимопонимания, не больше. Знать о переписке, что идёт через вас. О людях, к вам обращающихся. Обо всём, сударь, что делается против её величества...

— Это же петля, — в ужасе прошептал Ридольфи.

— Отнюдь! Быть может, для кого-то, но не для нас с вами, сударь! Мы ещё не заработали всех денег, не так ли?

Андрей улыбался. Дружелюбно, как волк, нашедший овечье стадо.

— Сколько вы хотите?

— Предлагаете долю? Польщён. Но можете и дальше продолжать обкрадывать Ганзу и испанцев, это не моё дело. Я буду, если не возражаете, торговать полученной от вас информацией.

— Разве у меня есть выбор?

— Ну... Если не рассматривать вариант петли, то нет.

Ридольфи, совершенно убитый, стек на стул, сминая задом лежащие на нём свитки.

— Я рад, что мы нашли общий язык, — дожимал Андрей близкого к реальному безумию банкира. — Осталось написать одну бумагу, и я откланяюсь. Время позднее, спать пора...

— Что за бумага? — потянулся к перу Ридольфи.

Даже не спорил, не сопротивлялся. Андрей сам удивился, как легко сломался великий заговорщик. Что ж, там, наверху, столько навоза плавает...

— Я продиктую. Пишите, сударь!

«Расписка

Получено от короля Испании сполна на нужды графа Нортумберленда через Ганзу.

Лондон, Штальхоф.

Ридольфи».

— И число поставьте... скажем, семнадцатое ноября прошлого года... Вы ведь были в то время в Англии, сударь?

— Да.

Ридольфи подписал расписку, как смертный приговор. Что, собственно, в этом случае было одним и тем же.

— Это страховка, сударь, на случай, если вам захочется меня обмануть или выдать кому... Вы же не сделаете такой глупости, правда?

— Но и вы меня не обманите, сударь! Мы же с вами — честные люди, не так ли?

— О да, сударь!

Андрей, честно солгав, засунул драгоценный листок за обшлаг рукава и откланялся.

Вот и необходимое графу Сесилу доказательство.

Покидая дом, Андрей заглянул в привратницкую. Слуга, открывавший ему дверь, мирно спал, всхрапывая во сне.

Засапожным ножом, возвращённым при расставании одним из людей Уолсингема, Молчан перерезал горло так и не проснувшемуся мужчине.

Больно смуглым тот был для англичанина. Как Уолсингем. Или, Боже избави, испанский соглядатай.

Андрей хотел быть уверен, что никто посторонний не узнает о его визите к флорентийскому банкиру. И взял грех на душу.

Уильям Сесил молча следил глазами за женщиной, метавшейся по длинной стрельчатой галерее.

По представлениям шестнадцатого века она, приближаясь к сорока годам, уже давно перешла границу молодости. Сесил же помнил её ещё юной хрупкой девочкой. Годы своё забрали, изменив женщину, и, как он думал, не в лучшую сторону. Хотя — мужчинам она продолжала нравиться. Вкусы у нас, уважаемые читатели, бывают настолько странными и необъяснимыми...

Итак, дама уже не юна. Лицо, когда-то приятно-округлое, высохло и заострилось, став похоже на обтянутый кожей череп. Волосы, прежде густые и белокурые, порыжели и сильно вылезли. Парикмахерам приходилось идти на многие ухищрения, чтобы зачесать остатки в более-менее пышную причёску.

Цветом лицо подходило больше покойнице, а не живой. Когда у дамы стала сохнуть кожа и появились выдававшие возраст морщинки, она стала белиться, увлекаясь всё больше и больше. Теперь лицо — уже не естественный образ, но маска знатной дамы.

Сесила выводили из себя её побагровевшие от гнева уши, словно обмороженные, страшные. Но эмоции опытный вельможа держал глубоко в себе.

— Граф, вы решили перессорить меня со всей Европой?

Тёмные глаза, особо выразительные в обрамлении бледного лица, неподвижно смотрели на Уильяма Сесила. Блёклые, совершенно незаметные редкие ресницы... Дама смотрела не мигая, по-птичьи, как охотничий сокол.

— Нет, ваше величество, только с её частью, опасной для Англии!

Граф Сесил ещё раз поклонился своей королеве Елизавете, маленькой, худой и гневной.

— Вы не можете не понимать, Сесил, что принесённые вами бумаги способны вызвать войну с Испанией. И если бы только с ней!

— Вы правы, ваше величество, способны.

Если мы дадим им ход и раздуем скандал. Но мы же не будем этого делать, правда? Я уверен в уме и выдержке моей прекрасной королевы.

— Вы подхалим, Сесил...

За очередным поклоном граф скрыл торжествующую усмешку. Прекрасно, королева меняет гнев на милость!

— Увы, ваше величество, нет. Не умею льстить, что, признаться, иногда мешает службе на благо королевства. Что до бумаг... Давайте выждем, сударыня! Давайте выпустим Ридольфи за пределы острова, пусть поездит по Европе, поговорит с королём Филиппом, с папой, с кем там ещё. Пусть высветит нам всех врагов Англии.

— Опасная игра, Сесил!

— Осмелюсь не согласиться со своей королевой. Банкир спелёнут прочнее, чем парус при шторме. Без нашего дозволения он не произнесёт ни слова, не напишет ни строчки...

— Стараниями Уолсингема? — спросила Елизавета. — Моего Мавра?

— Стараниями Эндрю. Помните, ваше величество, я рассказывал вам? О моём, — выделил Сесил, — московите.

— Да он пройдоха, ваш Эндрю!

— Он очень хочет выслужиться, ваше величество. И стать полноправным подданным моей госпожи.

— Мы подумаем, господин граф, и решим, что можно сделать для юноши, — величественно подняла голову королева.

Сесил заметил, как на бархатный корсаж королевского платья осыпалась ранним снегом пудра с бледных щёк государыни.

— Скажите, Сесил, какие интересы у вас в Московии? Деньги, товары?

— У меня нет своих интересов, ваше величество, только интересы государства!

— Слова, слова... Вы привечаете московита, берёте его к себе на службу; в Москву отправляете людей, необходимых здесь...

— Я, ваше величество?!

— Я не только величество, Сесил! Я ещё и женщина, плевок чёрта в ваш рот!

Уильям Сесил привык за много лет, что Елизавета ругается не хуже портового грузчика. При этом — всегда с поводом. Что могло так разгневать государыню на этот раз?

— Смотрите, что с моей кожей, Сесил! А знаете отчего? Оттого, что без моего ведома с острова отослали Елисея Бомелия! Что, я уже не королева, раз меня не спрашивают, как поступить со слугами?

— Бомелий — опасный человек. Отравитель и вор.

— Бомелий — единственный, кому удавалось составлять бальзам для моей кожи, сударь! А мне сообщают, что он под охраной был силой вывезен на корабль и отправлен в Московию. Вас так беспокоит цвет лица московитского герцога? А, Сесил?

— Вашему величеству не о чем беспокоиться. Бальзам, который вам так понравился, делал иной человек; Бомелий — лишь поставщик ко двору. Новый лекарь может быть хоть сегодня представлен государыне...

— И лекаря, разумеется, нашёл ваш московит, Сесил?

— Нет, моя королева, ваш Мавр!

Сесил вежливо улыбался. Женщина... Даже в делах государства — женщина. Внешность дороже безопасности, дороже всего. Суета сует...

— Бомелий действительно отправлен в Московию, ваше величество. Лекарем к герцогу Ивану; а вернее всего — отравителем и чернокнижником. Там грязная история, ваше величество, и, мне кажется, не для ваших прекрасных ушей, привыкших к любовным мадригалам...

— В задницу мадригалы, граф! В какое дерьмо вы снова меня впутали, рассказывайте!

— Как будет угодно моей королеве! Известно ли вам, что у мудрейшего астролога доктора Ди были неприятности с... вашим Мавром? Нет? Там не мелочи. Учёнейший доктор попытался оживить мёртвого человека.

Если бы у королевы Елизаветы не были выщипаны брови, то они наверняка взметнулись бы до границы лба и высокой причёски.

— Но милый доктор немного ошибся и вызвал не мертвеца, но демона... Продолжать ли, ваше величество?

— Интересная сказка, Сесил! Врите дальше!

— Слушаюсь. Как выяснилось, этот демон способен, разумеется, причинить много зла, но не нашей благословенной стране, а исключительно Московии. Можно было провести обряды экзорцизма, изгнать мерзкое создание обратно в ад, но... По-государственному ли это? Вы наслышаны, мне кажется, как московит Иван начал притеснять наших купцов, как мы не получаем возможных прибылей. Почему бы не создать северному варвару проблемы, которые отвлекут его от дел торговых?

— Вам служат и демоны, Сесил? Это попахивает адской серой...

— Демоны Служат сатане, ваше величество. Но могут и нам сослужить, если правильно взяться за дело. И если найдётся человек, способный магическим путём влиять на действия порождений ада.

— Так Бомелий — такой страшный колдун?

— Наши друзья в испанской инквизиции, — Сесил ядовито ухмыльнулся, — говорят, что колдовство не опасно само по себе. Врага человеческого легко пригласить, но почти невозможно от него избавиться. Поэтому я и рассудил — пускай Бомелий со всеми своими гримуарами и снадобьями едет прочь, подальше от Англии. Пускай зло объявится не в нашей стране, но в наших интересах. Однако, если вашему величеству так угодно, можно послать письмо в Москву и вернуть лекаря обратно.

— Зачем же? Вы, как обычно, убедили меня, Сесил. Я — слабая женщина, со мной так просто справиться любому мужчине...

— Вашему величеству угодно надо мной посмеяться? Вижу, как за внешностью истинной женщины скрывается мужской ум и характер...

— Все-то вы видите, милый граф!

Елизавета была польщена настолько, что даже кончики ушей, выглядывавшие из-под начёсанных рыжеватых волос, снова покраснели, теперь — от удовольствия. Бледное лицо и алые уши... Сесил иначе представлял себе женскую красоту. Но, в конце концов, Елизавету он ценил не за смазливую внешность, а как государыню, может, и тщеславную, но умную. И Сесил готов был и дальше льстить и лгать, раз это помогало делу.

— Сегодня вечером я хочу увидеть нового лекаря, Сесил! Потом — московита.

— Как будет угодно вашему величеству!

Корнелиус Ленной был внешностью мал, худ и бородат; происхождением — датчанин; дела ми — алхимик; душой — обманщик и шарлатан. Когда за ним пришли неразговорчивые мужчины, одетые, на испанский манер, в чёрное, Ленной решил, что это арест.

Но...

Вместо тюрьмы — домик в Сомерсет-Хаусе, маленький, но чистый и тёплый, с прекрасной лабораторией, мечтой алхимика. Конечно, датчанин не думал, что ему предоставлена полная свобода. Молчаливые люди в чёрном были и в доме, и в привратницкой. Огромные сторожевые псы, скалящие зубы на невысокого алхимика, ластились к этим людям, хорошо понимая, кто в доме хозяин.

А хозяином над чёрными людьми был господин, отличавшийся смуглостью лица и называемый всеми не иначе, как сэр Френсис.

Сегодня он пожаловал очень рано, с рассветом, перебудив сонное царство датского алхимика и его охраны. Прибыл не один, в сопровождении доброй дюжины всадников, таких же молчаливых и одетых в чёрное, как и он сам.

Судя по суете, ждали важных особ, и Корнелиус Ленной удивился, когда ещё до обеда завидел на ведущей из Лондона дороге двух всадников без сопровождения.

В то беспокойное время, полное мятежей и разбоя, знатные особы так не ездили.

Итак, гости.

Один из них, средних лет, с благообразной длинной бородой, тронутой проседью... Силы небесные! Никак сам доктор Джон Ди пожаловал, личный астролог королевы!

Только в милости ли он? Молодой человек, державшийся на шаг позади почтенного доктора, не производил впечатления ученика-адепта. Скорее — тюремщика, сопровождавшего важного узника к новому месту заключения. Строгое лицо, сжатые в линию губы, ладонь правой руки на эфесе шпаги. Чёрный, с серебряными нитями, камзол, явно подражающий стилю сэра Френсиса.

Точно — тюремщик!

— Здравствуйте, сударь! — сказал между тем молодой человек.

Сказал, несколько странно выговаривая слова, словно язык, искусанный пчёлами или муравьями, распух и не слушался хозяина. Проблемы с зубами? Или... Иностранец? Но на службе короны? Светловолосый, голубоглазый, с несколько выступающими скулами... Уж не земляк ли перед Ленноем? Не датчанин ли? Или норвежец?

Молодой человек согнулся в поклоне, низком, явно почтительном. Такого алхимик не ожидал и несколько растерялся.

Выяснилось, однако, что кланялись не ему.

За спиной датского алхимика из ниоткуда материализовался сэр Френсис.

— С благополучным прибытием, Эндрю, — сказал смуглый джентльмен. — Или что-то не так? Вы несколько напряжены...

— Пришлось по дороге испачкать шпагу, сударь, — ответил молодой человек. — В Англии ужасное количество разбойников, увы!

— Сэр Эндрю бился, как лев! — закивал головой Джон Ди. — Я видел, как он заколол одного из нападавших, а остальные позорно сбежали, устрашившись!

— Остальных было всего двое, — уточнил Эндрю, — а я — не сэр, господин доктор[18].

— Времена меняются, — с загадочной улыбкой заметил сэр Френсис. — Скажите лучше, мой молодой друг, было ли это случайностью или нападение спланировано?

— Обычные разбойники, сэр! Нищий, озверевший от голода сброд, не более. От опытных убийц мне бы не отбиться, вы же знаете.

— Продолжайте учиться фехтованию, сударь, в нашем деле это может спасти жизнь!

Сэр Френсис с той же загадочной улыбкой оглядел алхимика и астролога.

Два сапога — не всегда пара.

Вот Джон Ди, ухоженный, в одеждах из дорогого бархата, с прекрасным цветом лица, плавными, важными движениями. Недавно женившийся на особе много моложе его. Часто это уменьшало физические силы мужчины, рисовало круги под глазами, но почтенному доктору женитьба явно пошла на пользу.

А вот и датский алхимик, маленький, с багровой кожей, давно не стриженными волосами, топорщившейся бородой. В балахоне неопределённого покроя, прожжённом в нескольких местах.

Этого человека граф Сесил хочет показать королеве? Милорду, конечно, виднее, но... И ещё много раз — но!

— Мне велено взглянуть на вашу лабораторию, сударь!

Доктор Джон Ди величественно вскинул голову. Как журавль в начале брачных игр, подумал Эндрю, он же Андрей Молчан, старательно служивший новым хозяевам. Ради интересов Руси, разумеется.

—Да, конечно, прошу вас, милостивые государи!

Корнелиус Ленной шёл первым, показывая незваным гостям свою сокровищницу.

Жалкую, если смотреть глазами купца, привыкшего к сундукам денег и тюкам с товарами; или воина, привыкшего такое богатство грабить и разорять.

Вот шкафы и столы тёмного дерева, заставленные стеклянными и металлическими сосудами разнообразной и странной формы. Камин с мехами и, рядом, нелепо и нелогично, большая открытая жаровня, полная багровых углей. Книги в самых неожиданных местах, небрежно брошенные, часто раскрытые на мятых страницах, словно и не стоили солидных денег.

Пятна на столах и стенах, копоть, неприятный кислый запах. Маленькое окошко, пропускающее свет, казалось, только из милости.

— Неуютное место, — заметил сэр Френсис.

Андрей был с ним согласен. Кабинет доктора Ди, для сравнения, был больше, чище и светлее. Возможно, сказался вкус самого доктора; возможно, усилия верного слуги, Акройда. Андрей, кстати, так пока и не разобрался, имя это или фамилия.

Однако самому доктору Ди казалось явно совсем иное. Придворный астролог с видимым интересом рассматривал собранное в комнате, спрашивал о чём-то, что-то трогал, не обращая внимания, что пачкал ладони сажей или жиром.

Козла пустили в огород, сделал вывод Андрей. Сам он отошёл к Френсису Уолсингему, вопросительно поглядев на начальника и покровителя.

— Лунная богиня Цинтия попросила любезного сэра Духа сопроводить её сегодня к знаменитому волшебнику, — продолжал ухмыляться сэр Френсис.

Казалось, что усмешка на сегодня прилипла к смуглому лицу начальника королевской полиции. Андрей успел немного разобраться в странностях правительницы острова, где пришлось поселиться по воле государя Ивана Васильевича. В её мистицизме, в вечных играх в мифологию и античный театр. Перевёрнутое Сердце, Диана-охотница, Цинтия, — как только не называла себя Елизавета Английская в переписке, да и просто во время дворцовых приёмов. Сэр Дух — это что-то новое; но Андрей, быстро сложив факты, предположил, что за этим именем скрывается не кто иной, как Уильям Сесил. Поэтому и прикрывала негласный визит королевы не просто тайная служба, а лично сэр Френсис, верный слуга всесильного графа.

— А наш уважаемый доктор будет Цицероном? Поскольку датское косноязычие хозяина не даст её величеству полного представления о проделанной здесь работе ?

— Вы знаете, что ваши шутки иногда излишне язвительны и злы? — осведомился у московита сэр Френсис, тем не менее охотно обнажив в улыбке здоровые белые зубы, гордость человека его возраста.

— Не злее нашей жизни, сэр.

Андрей казался совершенно серьёзным.

Королева прибыла во второй половине дня. С ней — Уильям Сесил и две дюжины алебардщиков в тяжёлых кирасах, словно раздутых изнутри. Это и называлось — неофициальный тайный визит.

«Никогда не появляйся на людях без белил и румян», — поучала в иное время и по другому поводу Екатерина Медичи, истинная владычица Франции. Но то же самое могла сказать и Елизавета Тюдор, сама свято следовавшая такому принципу.

— Лицо государыни — это лицо государства, — изрекла, вместо приветствия, королева. — Можете ли вы помочь мне хорошо выглядеть, сударь?

Ленной, низко кланяясь, открыл было рот, чтобы ответить, но вперёд уже вышел доктор Джон Ди.

— Ваше величество, — сказал он, — перед вами не шарлатан, но врач, и искусство его ведёт исток от времён Гиппократа и Галена, от Греции и Рима. Что нам говорят эти великие античные мудрецы и врачеватели?

Из последовавшей лекции присутствующие узнали, чем отличаются косметика и коммотика. Что последняя — это не для порядочных женщин, но для падших. Что размалёвывать себя сверх меры — не искусство, но его профанация, умение гетер и куртизанок.

Косметика же — часть медицины, и цель её — сохранить женщине естественную красоту. Для этого же помогут различные мази, отвары и притирания.

— Вот, государыня, взгляните!

Доктор Ди распоряжался в лаборатории, как полновластный хозяин. Датчанин был оттеснён, но, по-видимому, не переживал из-за этого. Кто-то рекламирует, а кто-то получает прибыль. Разделение труда актуально не только для сегодняшнего дня, судари и сударыни мои!

Взглянуть же было на что. Вот, например, в небольшой баночке с широким горлышком и серебряной нарезной крышкой Елизавета обнаружила мазь, тёмную, с острым кисловатым запахом.

— Скотологическое средство, — не удержался от комментария датчанин.

— Как это? — удивилась королева.

— Это итальянское средство, ваше величество, — вмешался Джон Ди, — составленное по рецепту врача Алессандро Пикколомини с применением животных субстанций.

— Понятно, — кивнула ничего не понявшая Елизавета.

Джон Ди даже не солгал своей королеве. Но и не сказал всей правды. Мазь была смесью уксуса и кошачьих экскрементов.

«Красота рождается из дерьма, как стихи — из сора», — подумалось почтенному доктору.

— Я хотел бы сделать подарок её величеству, — сказал, волнуясь, Корнелиус Ленной. — Это одна из лучших книг по косметике, чрезвычайно полезная, но, увы, очень редкая.

С поклоном датчанин протянул изящный томик в кожаном переплёте. Королева, открыв книгу, прочла заголовок. Екатерина Сфорца. «Опыты».

— Только женщина знает толк в красоте, — сказала Елизавета. — Вы, мужчины, только потребители. Но не ценители! Там есть что-либо о цвете лица, сударь?

— Конечно, ваше величество! Рекомендуется, к примеру, сцедить у кормилицы, выкармливающей мальчика, чашку молока. Втирать каждый день на ночь, и кожа станет белой, как само молоко.

— Молоко? Как интересно! Правда, граф?

— Ваше величество и так бледна, служа примером дамам из высшего общества.

— Пока, милорд, к сожалению — пока! Годы властны и над королевой... Мы запомним ваши советы, сударь, — королева повернулась к Ленною. — И мы желаем, чтобы вы продолжали радовать нас своими знаниями и снадобьями.

Это означало королевскую службу и королевские милости. Датчанин упал перед Елизаветой на колени.

— Встаньте, сударь, у нас свободная страна! — сказал Уильям Сесил.

— Да, сударь, встаньте же скорей!

Покинув дом алхимика, королева задержалась у кареты.

— Мой Мавр, как и обычно, на страже моей жизни!

Френсис Уолсингем молча поклонился, благодаря за похвалу и внимание.

— А где же ваш московит, о котором я так много наслышана?

— Вот он, ваше величество!

Андрей вышел из группы охраны, встал перед Елизаветой на колено.

— Как, он так юн?! Молодой человек, так это вы едва не поссорили меня с Филиппом Испанским?

— Я только скромный сборщик знаний, ваше величество...

— Цените свою службу дороже, сударь! Информация важнее всего. Важнее силы для мужчины и красоты для женщины. Важнее жизни, бывает! И я умею ценить тех, кто такую информацию мне добывает. У себя вы были дворянином, не так ли?

— Да, ваше величество!

— Будете и у меня, клянусь телом Господним! Сэр Френсис!

Уолсингем подошёл ближе.

— Вашу шпагу, сэр!

Уолсингем обнажил оружие, подал королеве шпагу эфесом вперёд.

Елизавета Английская достаточно сильно ударила продолжавшего стоять на колене Андрея лезвием по плечу. «Хорошо, плашмя, а то разрубила бы одежду до тела», — подумал Молчан.

— Встаньте, сэр рыцарь, — величественно сказала королева.

«Красиво, — подумал граф Сесил. — И, что важно, не стоило казне ни пенса».

— А это — от меня! Помните, я обещал?

И граф извлёк из-за пояса красный вязаный берет.

— О да, — улыбнулся Андрей, — шапка из английской шерсти! Милорд умеет держать слово!

— Тайный знак? Это очередной мужской заговор за моей спиной?

Её величество изволила пошутить, что не часто случалось, поэтому и ценилось чрезвычайно дорого.

Все расхохотались.

— Мой друг, а он, мне кажется, не хуже Бомелия, — решила королева на обратном пути в Лондон.

Уильям Сесил, деливший с Елизаветой диван кареты, кивнул головой.

— Лучше, ваше величество, во много раз лучше. У него есть знания, но нет злобы вашего бывшего косметолога.

— Сесил, чтобы я делала, если бы вас не было рядом со мной?

— Правили бы королевством, ваше величество. И не хуже, чем сейчас!

Уолсингем и доктор Ди задержались у алхимика.

Датчанин в ожидании королевы наговорил такого, что требовалось разобраться, не безумен ли новый косметолог королевы.

— Философский камень, говорите? — с недоверием процедил сквозь зубы начальник тайной полиции. — Стало быть, золото добывать собираетесь, сударь? Только вот интересно, из свинца или из королевской казны, что будет финансировать ваши опыты ?

— Глупости повторяете, сэр!

Ленной заметно осмелел, почувствовав милости королевы. И это он зря, заметил про себя Андрей. Продлевающие красоту не так важны, как отбирающие жизни...

— Позвольте объяснить! Философский камень не для хрисопеи создаётся...

— Я не знаю датского, — кротко заметил Уолсингем.

Глаза его при этом опасно блеснули.

— Хрисопея, — вмешался Джон Ди, — это, на языке алхимиков, получение золота из иных металлов. Трансмутация, иными словами.

— Коллега прав, — закивал датчанин. — Не для богатства мы стараемся, но для жизни! Я начинаю процесс, именуемый «магистерий». Если будет мне удача и благоволение Божие, то увидим мы с вами, как в одном из атаноров... вон тех сосудов, сударь... появится камень, прозрачный для света, красноватый по цвету. Измельчив его, мы получим порошок жёлтого цвета. Часть порошка, смешав с жидким серебром, мы расплавим, соединим со свинцом, подождём немного, пока пересыпятся песчинки вот в этих часах.

— И получим золотой слиток, не так ли?

— Не просто слиток! Мы получим уверенность, что опыт удался.

— Сколько же золота вы хотите получить?

— Нам не нужно золото, сэр! Измельчённый порошок философского камня станет источником долгой молодости и жизни, вот ради этого я и буду трудиться!

— Эликсир молодости? И вечная жизнь?

— Не вечная, к сожалению, сударь! Но известны алхимики, продлевавшие свои годы на несколько поколений. Про Раймонда Луллия слышали, быть может? Говорят, что живёт до сих пор, уже несколько столетий...

— Что же так мало долгоживущих, сударь?

— Уж больно сложен процесс, — тяжело вздохнул датчанин.

— А полученный после магистерия порошок часто оказывался не целебным средством, но ядом для принявшего его, — дополнил Ди.

Френсис Уолсингем взглянул на алхимика.

— Дерзайте, сударь! Вам будут созданы все условия. Но помните, что первым, кто примет полученный порошок, будете вы сами.

— Я готов, господин!

Новоявленный английский рыцарь сэр Эндрю вместе с доктором Ди расстались с Уолсингемом и его людьми у ворот дома алхимика. Учёный-доктор отправлялся домой, королевскому же Мавру необходимо было вернуться в Лондон.

Много тайных дел накопилось в королевстве!

За два квартала от дома, где жил доктор Ди, наказывали преступников. На городской площади под вечер уже не торговали, но жизнь кипела пуще прежнего.

Под весёлый гомон толпы помощники палача заканчивали привязывать к позорному столбу женщину, на удивление покорно терпевшую наказание. Андрей, к недоумению своему, заметил, что на лицо женщины, наподобие конской уздечки, надета конструкция из железных полос, сделанная таким образом, что не давала несчастной раскрыть рот и закричать.

— Не видели такого у себя в Московии?

Доктор Ди с превосходством взглянул на молодого человека.

— Это бренк, средство наказания для сварливых жён. Достаточно недовольному мужу привести к себе тюремщика, и судьба строптивицы решена. Видите, женщина молчит? Под обручем, закрывающим рот, приклёпана пластина, заходящая в горло, а на пластине — шипы. Поневоле замолчишь, когда шипы впиваются в язык!

— Вы это на своей жене ещё не пробовали? — поинтересовался Андрей.

— Пока нет, но кто может предрекать будущее ?

Андрей, воспитанный на «Домострое», творении бывшего царского духовника, протопопа Сильвестра, решил промолчать. Ему были отвратительны мужья, не умеющие разобраться со своими жёнами без помощи городского палача. Мельчают люди в Европе, печально подумал Молчан.

Между тем у палача нашлась новая работа. Молодой человек, точнее, совсем ещё мальчишка, моложе Андрея, был выведен на помост, скручен дюжими помощниками палача...

— Господи, сударь! Смотрите, ему режут уши!

— И такое бывает. Изготовление фальшивых бумаг, к примеру...

— После урезания ушей Эдуард Тальбот приговаривается к изгнанию из города! — объявил глашатай.

Они ещё встретятся — Андрей, Ди и молодой человек, лишившийся ушей. В следующей книге, быть может.

5. Кровь на Поганой Луже

ето приходило в Москву вслед за набегами крымских татар, с юга. После затяжных весенних дождей, дорожной распутицы, когда колеи сочились грязью, как старая рана гноем, устоялись солнечные дни. Грязь высохла, подёрнулась перхотью пыли, и кованые копыта опричных коней глухо выводили попутную песню:

Веселится и ликует весь народ,

Когда царь со всей опричниной идёт!

После новгородского кошмара, после постоя в Пскове, городе, похожем внешне на Новгород, но верном и честном, царь возвращался в Москву. Не в Александрову слободу, где предпочитал жить и откуда правил страной, но в город, поражённый казнокрадством и изменой не менее, чем Новгород — ересями.

Все боялись. Народ — повторения новгородских казней. Оттого и бежали крестьяне по лесам, оставляя опричникам для постоя сёла и деревни, страшные своей пустотой. Царь — не покушений человеческих (кто ж руку поднимет на помазанника Божьего), но происков дьявольских. А на силу нечистого насмотрелся Иван Васильевич в Новгороде... как сон спокойный теперь призвать, вот вопрос...

Мало жить в страхе Божьем. И перед государем должно дрожать, подобно ивовым ветвям под сильным ветром. Господин Великий Новгород свою долю смертного ужаса получил. Теперь — Москва. Первопрестольная. Опухшая от денег и беззаконий. Изолгавшаяся по-фарисейски. Бояре да дьяки, служащие не Богу, но Мамоне, идолу наживы.

Не затем ли царь опричнину создал, чтобы спасти души людские от грехов лжи и сребролюбия? А московляне, склонившись в обманной покорности, стали сноситься с королём польским Сигизмундом, рассчитывая изменой не украсть новое, так сохранить уже нажитое, хоть и неправедно.

Дошло до того, что устроили за ним, Божьим помазанником и природным государем, настоящую слежку. Заметили недавно в пыточных Александровой слободы некоего человека в скромных одеждах — среднего роста, немного картавившего. Внимательно слушавшего расспросные речи, изредка задававшего уточняющие вопросы, грамотные, полезные, так что видно было не новичка в пыточном деле. Что не знаком был никому — не удивлялись. Дела государевы — тайные, не всем и не всё ведать дозволено.

Ондрейка Щелкалов соколом охотничьим заметил опасность, приказал привести незнакомца. А тот как сквозь землю провалился! Странное выяснилось: никто не видел, откуда приходил чёрный человек, куда уходил. Никто не видел его на дорожках опричного замка, в слободе или в палатах. Потом нашлись и такие, кто божился, что глаза чужака светились зелёным, а один из помощников палача ясно учуял от незнакомца запах серы. Помощнику всыпали плетей, чтобы больше так не пил на работе, на том всё и закончилось.

Но соглядатай был и расспросы слышал. Кому в Москве ведомо теперь о попавших в судные списки — так и осталось неведомым. Плохо, конечно, но тут уж Малюта расстарался, выслал вперёд разъезды, приказал никого из столицы без строгого дознания не выпускать.

Если уже не вырвались вороги, то расплата для них близка. Вот она, Москва, от золотых церковных куполов до графитово-чёрной крыши Опричного дворца.

Царь Иван Васильевич придержал коня. Залюбовался открывшимся простором, взгрустнул, представив, что придётся такую красоту предать очистительному огню.

Взмолился Богу, чтобы дал силы и разумение не наказывать весь город; чтобы обошлось теми гремя сотнями, что намечены были следствием, кто в слободе, а кто ещё в Новгороде да Пскове.

Приговорённые к казни новгородцы загодя, ночью, были ввезены в Опричный дворец, усажены в каменную подклеть без окон и с толстыми стенами, чтобы никто из прохожих не слышал стенаний узников. Туда же тащили взятых под стражу москвичей.

А войско входило в город не то чтобы мирно — с шутками и смехом. И первым — шут верхом на осле, важный, с импровизированной хоругвью, как главный знаменосец победоносного войска. Увидев, что нарисовано на шутовском знамени, царь только крякнул в бороду, но решил промолчать — опричники заслужили и не такую награду после охоты на новгородских бесов и еретиков. Женщина с задранным подолом, оголившим большой розоватый зад... И нарисовано-то хорошо — не иначе, какому-то богомазу пригрозили чем, опричники на это мастера.

Но кому забавы да смех, царю же не о веселье думать надо, но о долге. О смраде и тьме пыточного застенка.

Там, где река Неглинная соединяется с Москвой-рекой, несколько лет назад, с учреждением опричнины, раскатав по брёвнам боярские палаты, возвели Опричный дворец, высокий, тёмный, с чёрной странной крышей из графитовой черепицы. С горбоносыми и хищными, в подражание царю, двуглавыми орлами, хозяйски распростёршими крылья над крышами. С резными львами над воротами. В глазницы львам вставили отполированные и выгнутые чашей металлические пластины, недобро отсвечивавшие при свете солнца и угрожающе мерцавшие при лунном сиянии.

Там же, неподалёку от запретных ворот, пользоваться которыми не мог никто, кроме царя, незаметно примостилась маленькая, в один этаж, постройка. Сверху, под крышей, за толстыми дубовыми брёвнами стен, обосновался Малюта Скуратов со своими людьми и архивами. Ниже, в каменной подклети, почти под землёй, с любовью к делу и тщанием оборудовали пыточную.

К запретным воротам, оставив опричников, и повернул Иван Васильевич. Из толпы жавшихся к заборам зевак едва не под копыта царского коня вывалился человек — нелепо, спиной вниз, раскинув руки крестом. Сразу несколько опричников, охаживая плетьми бока коней, ринулись закрыть государя от неведомого врага.

— Ммммать! — внятно выговорил неизвестный.

— Да он пьян! — сказал один из опричников, успевший спешиться и подойти к человеку, на ходу вынимая саблю из ножен.

— За здоровье государя оскоромился у иноземцев в кабаке! — не стал спорить человек.

Потом, увидев шута и его хоругвь, неуклюже поднялся на колени. Лицо пьяного выразило искреннее восхищение.

— Во! Федька Басманов, как живой!

Зеваки испуганно ахнули, подались прочь от царской охраны. Опричники загоготали. Фёдор Басманов был известной и странной личностью в опричном войске, позволяя себе, к примеру, щеголять по Александровой слободе не в рясе, как все прочие, но в женском платье.

— Вон как глаза залил, — ворчливо, но добродушно проворчал царь.

— За здоровье государя можно! — упрямо повторился пьяный. — Да кто ты такой, что смеешь мне, государеву подьячему, запрещать такое?!

— А вот кто!

Опричник рывком приподнял пьяного с колен, и подьячий почти протрезвел, встретившись глазами с царёвым взором.

— Пусти, зараза! — взревел подьячий. — Дай в ноги надёже-государю упасть, с любовью и почтением!

Нет, не протрезвел, ошиблись мы с тобой, читатель! Пьяный упал под ноги царского коня, привычно уже, но не на колени, а на живот, позволяя дорожной пыли симметрично распределиться по поверхности его одежды.

И захрапел.

— Отнесите его, — приказал Иван Васильевич — вон, под куст... И полтину оставьте — на похмелье.

Что у трезвого на уме...

Царь был тронут произошедшим. Нет, Москва — не Новгород, здесь его искренне любят. Не все, конечно, но изменников и воров перевести можно. Не весь город — и то слава Богу!

Так, с тёплой искренней улыбкой, Иван Васильевич вскоре вошёл в пыточную, поклонившись, как простой смертный, низкой притолоке.

Крики замученных узников, кровь по стенам, чад и копоть от пыток огнём — не так ли вы, уважаемые читатели, представляете застенки палача? Тогда ответьте: а вам было бы приятно работать в грязи и вони, когда можно — в чистоте?

Пыточная не могла сиять чистотой, но лишь потому, что в полуподземном помещении прижился полумрак. Или полусвет — как хотите, слова и не то стерпят... Но паутины под потолком не было, мокриц на стенах — тоже, огонь в очаге весело потрескивал, отсвечивая на белёных известью сводах тёплым и жёлтым. Вкусно пахло берёзовым дымом.

Лица палача и его помощников были по-деловому озабоченны и совсем не страшны. Кого бояться — люди при исполнении государевой воли. Положительные, стало быть, люди.

Висящий на дыбе старик выпадал из прижившейся тут гармонии: хотелось немедленно снять его, унести прочь, чтобы не портил мирной картины. Но был не столь чужероден, как крест, видневшийся за разорванным воротом нательной рубахи.

Иван Васильевич даже сморгнул, надеясь, что привиделось. Но нет — крест был на месте, длинноногий, с провисшим распятым телом. И сам старик висел так же покорно, устав или не пожелав бороться. Сдавшись, стало быть. А мог ли сдаться Сын Божий, смертию смерть поправший?

Католический крест на государевом печатнике. Человеке, без которого не обходилось ни одно дело с иноземцами; на канцлере московитском, как его называли за морем.

Предал, подлец! Продал. Возможно, не один он не удержался, увидев большие деньги. Или, что ещё хуже, не за золото чужакам служил, но по идее. Тогда позорнее вора и изменника Курбского будет...

Вспомнив бывшего близкого друга, царь Иван до хруста сжал ладони в кулаки. Кивнув низко склонившимся палачам, подошёл ближе к старику, взглянул снизу вверх на багровое лицо. Спросил, вглядываясь в зажмуренные веки собеседника:

— Как же так, Иван Михайлович? Уж и не знаю, чему и кому верить, когда такие люди у палача в гостях оказываются...

Старик открыл глаза, покрасневшие от боли, дыма или бессонных ночей, но неожиданно молодые, живые.

— А, государь!

Сказал, не удивляясь, просто закрепляя увиденное. Не отвёл глаза, заговорил, сверля взглядом переносицу царя:

— Знаешь же, что не изменял Руси, что ж в узилище держишь? Кем править будешь, когда всех верных Отечеству изведёшь?

— Отечеству, значит? — переспросил Иван Васильевич. — Не царю, но царству. Не так ли, лукавый старик?! Молчишь что, Ивашка?!

Голос государя сорвался, как и терпение незадолго до этого. Аспида, змею на груди пригрел! А думал — советник верный, к измене не способный...

— Тебе присягу давал, — заметил Иван Михайлович Висковатый, бывший печатник, бывший руководитель Посольского приказа, бывший доверенный человек при государе.

— Давал. Но не исполнил, не так ли?

Даже на дыбе Висковатый был верен себе. Не лгал ни словом, но и правды не говорил, предоставляя собеседнику право истолкования. Это искусство иноземцы называли дипломатией. У царя было своё определение подобным поступкам. Но даже в пыточной он предпочёл придержать мысли, не желая смущать палача с помощниками изощрённым богохульством.

— За Русь душа болит, — проговорил Висковатый. — Смотрю, как опричнина страну разъедает, будто лихоманка огненная... Как знатные да влиятельные уходить за рубежи вынуждены, врагам нашим прислуживать. Как вера христианская под ноги государевой гордыне брошена! Или, Иван Васильевич, Сыном Божьим возомнил себя — тем, кто в Благовещенском соборе намалёван?

Это была старая история. После взятия Казани царь Иван пожелал обновить росписи домовой церкви. Вызванные из Пскова богомазы, с вытянутыми от долгого поста ликами и длинными чуткими пальцами, споро, с молитвой, сделали работу.

Молодой в те годы Иван Васильевич даже не удержался, ахнул, разглядывая новые росписи. Особо поражал центральный образ — Иисус, но не побеждённый, хотя и на время, не распятый и страдающий, но поднявшийся над крестом во всём блеске Своего могущества. И не в хитоне Он был, и не в рабском набедреннике, но в отсвечивающих воронёных доспехах. Это был Тот, кто сказал, что не мир принёс, но меч!

Так и смотрели они друг на друга. Со стены — победивший грехи человеческие, смертию смерть поправший. У стены — победивший оплот агарянской веры, прибежище последователей Мухаммада — Казанское ханство.

А думный дьяк Иван Висковатый раскричался тогда на всю Москву, что отошли псковские богомазы от древнего благочестия, что негоже так Сына Господа изображать.

Праведнее Отцов Церкви стать захотел...

— Крест-то католический зачем носишь? — тихо и вкрадчиво поинтересовался царь Иван у Висковатого.

Но ответа не расслышал, так громко и страшно закричала женщина за стеной.

Громко?

При такой-то толщине стен в пыточных?

Что же там творится, Господи?

Иван Васильевич не отправил никого с расспросами, сам предпочёл пройти десятка два шагов до двери и затем по коридору.

Поспешавший перед царём помощник палача не успел с поклоном открыть дверь во вторую пыточную, как та сама распахнулась, словно ждала прихода Ивана Васильевича.

Обтирая шапкой низкую притолоку, из двери показался дьяк Андрей Щелкалов. Неподвижными глазами посмотрел на закрывшего проход царя, поклонился, безмолвно и низко, и, не разгибаясь, принялся блевать на стену едва ли не на расстоянии вытянутой руки от сапог Ивана Васильевича.

В горле дьяка что-то неприятно и глухо рычало.

И, как в ответ на эти звуки, за открытой дверью снова раздались истошные вопли, но на сей раз — мужские.

— Не ходи туда, государь!

Щелкалов через силу выговорил эти несколько слов, пытаясь справиться с новым приступом рвоты.

— Всё, думал, повидал, ан нет... Там такое! Не надо такое царю видеть.

— Я сам решу, что царю надо!

Иван Васильевич не гневался на дьяка, перешедшего границы дозволенного. Видно же, что Щелкалов о государе своём беспокоится, от плохого уберечь хочет. Но нельзя царю от грязи прятаться. Грязь — она тоже часть нашей грешной жизни.

Вторая пыточная мало чем отличалась от первой. Но и у близнецов есть особенности.

На дыбе, в полумраке, лениво разгоняемом парой настенных факелов, царь различил очертания девичьего тела. Исподняя рубаха, мокрая от пота или вылитой на неё воды, облепила всё, подчеркнув непристойное сильнее, чем честная нагота.

Девушка подняла опущенную ранее голову.

И дыхнула на Ивана Васильевича таким смрадом, что сразу же пошла кругом голова.

— Берегись, государь! — прохрипел Щелкалов, с силой вцепившись в царские плечи.

Пахло от дьяка при этом немногим лучше, чем изо рта девицы.

— Что...

Царь не договорил.

Следующая волна смрада ушла по левую руку Ивана Васильевича, туда, где был закреплён один из двух факелов.

Смрад горел!

Воздух вспыхнул неярко, с тучей поднявшейся к сводчатому потолку копоти, но горячо.

— Тварь! — прошипел палач и, схватив кожаное ведро, опрокинул его на девицу, взревевшую пуще прежнего. Низким мужским голосом.

— Факелы тушите!

Голос палача окреп. Помощники, стараясь не поворачиваться к девице спинами, сноровисто выдернули факелы из стен, побросали на земляной пол и, не щадя подошв, затоптали.

Мрак сразу сгустился, и только белые пятна рубах палача и девицы позволяли царю ориентироваться в темноте пыточной.

Иван Васильевич невольно сделал шаг назад, к надёжному проёму выхода.

— Что туг у вас творится? — спросил царь.

— Дочь казначея Фуникова на дыбу подняли, государь, — ответил палач. — Как по уложению твоему положено. Думали, что вздёрнём её пару раз, вопросы положенные зададим — да и отпустим. А она огнём плеваться задумала...

— Одержима она, — сказал незнакомый голос за спиной царя. — Бесы ею владеют!

— Кто таков? — не оборачиваясь, спросил Иван Васильевич.

В Опричном дворце царь не опасался удара в спину. Кто бы ни был — всё равно свой, проверенный.

— Отец Мефодий я. Меня отчитать бесов позвали.

— Я сам тебя отчитаю! — взревела девица на дыбе.

Иван Васильевич готов был поклясться, что устами одержимой говорило не одно существо.

Непросто живём, Господи! Опасно, в вечных искушениях и угрозах. И хорошо, когда только для тела; страшнее — угроза для души, бессмертной, но и беззащитной.

— Оставьте меня.

Священник попросил тихо, но столько силы было в просьбе, что и царь послушно направился к выходу.

— Не убоюсь тебя, — говорил отец Мефодий, неспешно подходя к одержимой. — Ты — прах перед Господом моим!

Андрей Щелкалов осторожно прикрыл за собой дверь в пыточную.

— Страшно всё это, государь!

— Страшно? А вот священник не убоялся, слышал?

— И мы не убоимся, государь! Глаза боятся, руки делают — верно ведь сказано...

Иван Васильевич нервно повёл головой из стороны в сторону, словно проверяя, прочно ли она держится на шее.

— Не убоюсь!

Словно не кому-то говорил, но себе самому.

— Всё это змеиное гнездо выжгу, до последыша, чтобы не возродилось подобное! Без жалости выжгу!

Под вечер на Поганой Луже, у стен Кремля, плотники стали сколачивать помосты. Притихший, но ещё многолюдный Торг, прихлёбывая квас, потрескивая на зубах калёными орехами, резонно решил, что завтра будет не до торговли.

Дело наутро будет только у воров, срезавших калиты с поясов зазевавшихся людей. Да у царёвых палачей — им придётся помахать тяжёлыми топорами.

Плах заготовили много...

Так что — к вечерне да спать. Завтра — интересный день!

Но после заутрени, с недосыпа, пошёл слух, что казнить будут всякого, кто окажется у помоста, и Поганая Лужа опустела. Странное создание — Торг. За полушку удавятся, но поверят любому слуху, даже самому безумному.

С Никольской улицы, от Земского двора, появились ярыжные — городская полиция. Настойчиво, когда словом, а когда и пинками или ударами плетей либо древков бердышей погнали народ обратно.

К месту приготовленной загодя казни.

Сколько помостов выросло за вечер и утро у кремлёвской стены, рядом со рвом, с Покровским собором, празднично сверкавшим на солнце золотом своих куполов? У страха глаза велики. Говорили о трёх сотнях; на деле было от силы четыре дюжины.

Но и то много для Москвы, привыкшей к пожарам и бунтам, готовой к набегам, но не к массовым казням. Царь грозный или жестокий — всё-таки разница есть, не правда ли?

Некрашеным потемневшим забором выстроились вокруг места казней конные опричники. Перед строем, былинным богатырём, высился окаменелым степным идолом Малюта Скуратов, казавшийся огромным, едва ли не выше помостов.

Ох, велики глаза от страха, воистину...

Ещё один отряд двигался от Опричного дворца, с Неглинной, скрытый от Торга кремлёвскими стенами. Нежданно вывернув со стороны Собакиной башни, он едва не довёл до паники и так беспокойную толпу подневольных зрителей.

Но рокот быстро стих, когда разглядели, как идут в сердцевине отряда, словно овцы под охраной пастушеских собак, монахи, распевающие, негромко и печально, покаянные молитвы.

И не только монахи.

Как многослойный пирог, двигались иноческие рясы, оттеняемые белизной исподних рубах. Привязанными к сёдлам опричных коней, гнали к месту казни осуждённых. Стариков и молодых, мужчин и женщин: для государева правосудия нет различий.

И как только слух передавался, никто ж не ушёл со своего места! Но толпа густела на глазах; голоса, осмелев, порхали от стены к стене, от помоста к плахе.

Когда казнят не тебя — это развлечение!

У помостов Малюта сноровисто разлил море монахов и осуждённых на озерца, появившиеся перед каждой из плах.

— Кого ждём? — переговаривались зеваки.

— Государя, вестимо! — отвечали одни.

— Нет, Иван Васильевич не будет глазеть на кровавое действо, — уверенно сообщали иные. — Сейчас вот палачей подвезут — и начнём, с Божьей помощью!

«Начнём» — слышали, уважаемые читатели? Как же важна многим сопричастность к делам государственным, хотя бы и таким, кровавым!

Правы оказались те, кто ждал государя.

Несколько опричников, из тех, кто привёз казнимых, направили коней прямо на толпу, расчищая дорогу трём товарищам.

Недовольный ропот затих мгновенно, как только едва не затоптанные конями зеваки разобрали, чьи лица скрываются под монашескими колпаками опричников.

К Лобному месту царская охрана прокладывала путь Ивану Васильевичу, его сыну, царевичу Ивану, и государеву дьяку Андрею Щелкалову.

Так, видимо, Моисей раздвигал волны Чёрного моря на шаг впереди себя.

Сразу же за спинами небольшого отряда человеческое море снова смыкалось, гомоня и волнуясь, как волны во время шторма.

Кажется, так просто взойти по нескольким ступеням на деревянный помост, приподняться над морем голов. Но Лобное место — не просто возвышение. Как Покровский собор, что неподалёку — это образ града Иерусалима, так и помост олицетворяет Голгофу. Гору, где распят был Спаситель. Где в незапамятные времена захоронена была голова первочеловека Адама, огромная настолько, что и гора-то, собственно, не что иное, как иссохшая лобная кость черепа.

Тяжко подниматься на Голгофу, даже если ты — царь.

Только Андрею Щелкалову всё было нипочём. Придя в себя после вчерашнего потрясения, он легко, стрижом, первым взлетел на помост Лобного места, горделиво выпрямился, подняв над головой обе руки.

Зеваки притихли, и негромкий голос дьяка стал слышен всем:

— Тихо, люди! Государь говорить желает!

Щелкалов отступил с поклоном, и к краю Лобного места вышел царь. Те из зевак, кто оказались по иную сторону помоста, стали отжимать в сторону своих более удачливых соседей. Давка перед мостом через Алевизов ров, что преграждал дорогу к Фроловской башне, стала такой, что первые неудачники полетели в стоялые воды.

Так, под добродушный смех видевших это, Иван Васильевич начал говорить.

О том, как рад был бы ошибиться в своих предчувствиях и мыслях. Как молил Бога оградить от зла и пролития крови. Как бежал несколько лет назад из Москвы в Александрову слободу, чтобы не бросить покрывало опалы на ненавистников своих; и как упросили его посадские вернуться.

— Посадские! — повторил государь, подняв над головой, наподобие копья, свой тяжёлый опричный посох. — Но не государевы люди, не бояре и не дьяки! Истомлённые службой, как видно, настолько, что сил не хватило, дабы к царю своему явиться.

Многие из зевак радостно скалили зубы. Хорошо говорил государь, зло и весело. Видимо, и казни будут сегодня на славу... Забавные будут казни!

Всё терпел царь, всех прощал. Что поминать личные обиды, если Руси те люди служили верно и преданно.

Одобрительный ропот прокатился по толпе.

Андрей Щелкалов утвердительно кивал головой. То ли подтверждая каждое слово Ивана Васильевича, то ли восхищаясь, как государь овладел помыслами собравшихся на площади.

— А вот что нашли мы в Новгороде Великом, за образами Святой Софии! — сдвинул густые греческие брови царь Иван.

Снова дьяк оказался впереди государя. Щелкалов развернул свиток, что до этого вертел в руках, показал первым рядам зевак.

— Договор изменнический с царём ляшским Сигизмундом, — сообщил дьяк. — А вот и подписи самих переветников, собственноручно выведенные!

Щелкалов перемотал свиток в конец, склонился над перилами Лобного места, едва не ткнув бумагой в носы первых зевак.

— Грамотен кто? Читай, что написано!

— Злобесный пёс! — вырвалось у дородного купчины, цепко, как по расписке, пробежавшегося глазами по строчкам. — Да тут и казначей царёв, и печатник! Да и...

Купец захлебнулся словами, побледнел, усох как-то, попробовал отступить в толпу, скрыться. Его отжали обратно, над площадью загудели вопросы. Голосов много, интерес один:

— Кто ещё среди изменников государевых? Читай, купец, не томи!

— Читай! — утвердительно прочертил бородой царь Иван борозду в воздухе.

— Опричники там, — выдавил из себя купчина.

Тихо сказал, но у Покровского собора стало ещё тише. Лишь всхрапывали опричные кони да кричали вороны на кремлёвских стенах. В неведении — бесстрашие...

— Вяземский Афанасий да Басмановы... Оба, отец и сын!

Показалось, или в голосе купца прорезалось торжество? Не всё ж коту масленица, когда-то и дверью промеж ног защемят. Доигрались опричники, докуролесили!

— Опричники — слуги мои, мне за них ответ держать, мне и судить их, — снова государь словом оттеснил дьяка. — А вот преступников не государевых, но государственных показать городу и миру решился. Вместе суд вершить будем. Прав ли я, Москва?

— С тобой мы, государь-надёжа!

Поговори с человеком доверительно — и он твой, со всеми потрохами, как преданный дворовый пёс. «Я тут помогаю государю», — как горд собой сегодня любой зевака на Поганой Луже! И как же смешон!

Ступенями жмутся к кремлёвским стенам между Фроловской и Никольской башнями: зеваки, пешие, шумные, шевелением разноцветных шапок напоминающие колыхание ряски на поверхности застойного пруда; прибрежной глиной при пруде — камилавки и скуфьи монахов; мусором на берегу — изорванные одежды приговорённых к смерти; конные стрельцы, оцепившие место казни, одетые в красные кафтаны, будто заранее перепачкавшиеся в крови покуда не убиенных; помосты с плахами, а на помостах — крепкие мужики в алых рубахах с отливом, палачи да их помощники. Серьёзные, неулыбчивые — видно, что важное дело исполнять готовятся; на краю рва, что перед стеной — вертикально врытые столбы, для верности стянутые меж собой горизонтальными перекладинами, будто ряд крестов на Голгофе. Для полноты сходства с евангельскими событиями не хватает римских легионеров. Тех же, кто закричит «Распни Его!» — больше чем достаточно; и, наконец, на деревьях, растущих по другую сторону рва, касаясь ветвями итальянской кладки стен Кремля — огромные чёрные вороны, олицетворение мудрости и смерти. Мудрой смерти, казни по государеву повелению.

Альберт Шлихтинг, родом померанец, судьбой — русский пленник и слуга царского врача, смотрел не отрываясь на приготовления к казни. Страх завораживает, как огонь ночного костра, это давно известно.

Рядом со Шлихтингом столбом застыл ещё один иностранец, тоже немец, с которым померанец познакомился здесь, в толпе. Фон Розенкранц, как тот представился, философ и путешественник.

Иноземцы не очень хорошо владели варварским наречием хозяев и договорились помогать друг другу в переводе, если на то будет необходимость.

Пока же помощь соседа была не нужна. Действо у помостов разворачивалось споро, но молча. Опричники делили приговорённых на две группы, сверяясь с какими-то бумагами; работали быстро, но разобрать три сотни человек — не чихнуть, времени побольше требуется.

Наконец, опричники распределили жертв, и первая группа оказалась на помостах, перед плахами, с ужасом глядя на весело золотящиеся солнечным светом топоры палачей.

Заскрипели под тяжестью тел поддерживающие помосты столбы; завыл кто-то в толпе — видно, признал родственника либо друга среди приговорённых.

Мягко, бесшумно, не спеша, на один из помостов, до этого пустой, взошёл Иван Васильевич. Без колебаний и суеверия поднялся, как на очередную ступень, на плаху, снова, привычно, поднял над головой опричный посох.

И опять над Поганой Лужей — тишина.

— Все приведённые сюда достойны смерти, — весомо сказал царь. — Но, если сам Господь даже в гневе Своём являл милость, то мне ли в гордыне стремиться превзойти Бога нашего? Измена да ересь — преступления непростимые, тут милости невозможны. А вот казнокрады да тати ночные... Избегнув суда земного, они всё равно окажутся на Суде Страшном. Спросит тогда их Сын Божий: «Не открыт ли вам был путь к искуплению?» И скажут они истину, что был путь. Кто исправится — пойдут по правую руку от Господа. Грехи же нераскаянных — не на наших руках будут! Вот, возьмите, дарю их вам, принимайте, уводите с собою, не имею никакого суда над ними!

Царь указал посохом на первую группу из приговорённых к смерти.

Вороны, мирно сидевшие на деревьях и кремлёвских стенах, испуганно взвились в воздух, такой вопль вырвался из десятков глоток. Слава милостивому государю, благословение Божье на него и его близких! Аллилуйя, осанна во веки веков. Что там ещё сказать можно; сказать надо — чтобы не показаться неблагодарным. Жить будем, братья, и жизнью своей доказывать, что не ошибся государь, являя свои милости!

Потом многие забудут всё: и слова проникновенные, и обещания праведной жизни. Пока же помилованные искренни. Оставим их спускающимися с поскрипывающих помостов, счастливых, родившихся во второй раз.

— Какой фарс, — поморщился фон Розенкранц.

Альберт Шлихтинг не на шутку перепугался — не услышал ли кто? Немецкий среди московитов знали многие: торговля процветала. А чужеземца в такие минуты разорвали бы на куски за государя безо всякого приказа. Поэтому слуга лекаря начал осторожно отодвигаться от опасного соседа.

Розенкранцу это было, казалось, безразлично. Бросил лишь косой, блеснувший зелёной искрой взгляд вслед померанскому трусу и снова с жадным вниманием растворился в происходящем у плах и крестов.

В руках у Андрея Щелкалова снова длинный свиток. Теперь — иной, с висящими на золотых шнурах государственными печатями. Кто говорит, что бумагой не убить? В этом свитке — больше сотни смертей!

Кого-то привязывают к столбу недалеко от помоста, где остался стоять царь московитов. Шлихтинг пригляделся, щуря несколько близорукие глаза. Похолодел. Говорили, что канцлер Висковатый в немилости у государя, но... Чтобы казнить... Хотя — поступил же подобным образом английский король Генрих VIII с Томасом Мором? Не варвар — европеец. Опасная должность — канцлер. Опасно быть с иноземцами: проникаешься чуждыми мыслями, следуешь иным интересам, не так ли?

Дьяк Щелкалов громко, чтобы всем слышно было, зачитывает вины Висковатого, говорит о его вероломстве и обманах. После каждого обвинения, уже достаточного для смертной казни, легко бьёт бывшего канцлера плетью по лицу.

Вот и пролита первая на сегодня кровь.

— Я не виновен и не сознаю за собою того преступления, которое на меня взводят.

Голос Висковатого тих, но слышит его вся Поганая Лужа.

— Дело моё я поручаю Богу, пред которым согрешил. Ему я предоставляю суд, Он рассудит моё и твоё, государь, дело в будущем мире. Но раз ты жаждешь моей крови, пролей её, хотя и невинную, ешь и пей до насыщения.

К канцлеру подошёл Малюта Скуратов, сказал что-то. Явно посоветовал обратиться к царю с просьбой о помиловании; всем же понятно, что мог сказать главный палач.

— Будьте прокляты с вашим тираном, вы, которые являетесь гибелью людей! Ваше дело — говорить ложь и клеветать на невинных, но и вас будет судить Бог!

Висковатый решил умереть, иначе не сказал бы ничего подобного.

— Кто должен казнить его?

Это вопрос Малюты снова всполошил московских воронов. И расшевелил толпу зевак на площади. Начинается, братия, смотрите, не пропустите ничего. Не каждый день на Торгу так интересно!

Иван Васильевич посмотрел на окровавленное лицо печатника, потом на толпящихся у помоста бояр и дьяков. Какими они будут, если сорвать с них богатые, расшитые золотом и драгоценными камнями одежды, сбить с голов под ноги, в пыль, тафьи да горлатные шапки?

Такими же будут, как Висковатый! Жаль, всех на голову не укоротить, вот когда порядок бы настал!

— Пусть каждый особо верный казнит вероломного !

Толпа замолчала, переваривая загаданную царём загадку. Потом первые, самые сообразительные, захохотали. Вскоре довольно гоготала вся площадь.

Прикажи волку загрызть себе подобного. Он скорее вцепится в твою же глотку, защищая товарища. Прикажи это человеку — побежит исполнять, преданно заглядывая в глаза, безмолвно спрашивая, не припозднился ли. Неужели верно говорят, что не от хищников произошло человечество, но от пожирателей падали и каннибалов?

Пусть пойманных на предательстве дьяков и бояр режут те, кого ещё просто не поймали. Ай да молодец наш государь, хорошее представление придумал!

Мясницким ножом, приготовленным заранее на ближайшей к нему плахе, Малюта Скуратов отрезал нос Ивана Висковатого. Сошёл с помоста, продолжая держать окровавленную рукоять, подошёл к своему коню. Повернувшись к сгрудившимся боярам и дьякам, спросил, глядя поверх голов:

— Ну, следующий кто?

И отшатнулся — так много желающих кинулось к нему, к ножу. Так и сбитым в пыль оказаться недолго.

Бывшего печатника заживо резали по частям. Несчастный старик какое-то время тоненько вскрикивал, потом затих, только тело содрогалось от очередной боли и муки.

Альберт Шлихтинг чувствовал, что ему становится дурно, но ничего не мог с собой поделать — как зачарованный, смотрел, как убивают человека, которого он знал на вершине славы.

Иван Васильевич тоже глядел не отрываясь. Но не на Висковатого, а на тех, кто рвал друг у друга мясницкий нож, стараясь выслужиться перед государем. Неужели этого хотел Господь, сотворив человека? Губы царя брезгливо кривились под старательно подстриженными усами, узкая бородка приподнялась, как указующий перст.

Господин, называющий себя фон Розенкранцем, упивался зрелищем. Количеством зла и подлости на одну площадь. Количеством бездушных и жестоких. Радовался за московитского царя, казнившего не с болью и состраданием, но с наслаждением и интересом.

Русь совсем не потеряна для него! Демон Риммон сверкал изумрудными глазами, упиваясь силами зла, исходящего от москвичей.

Множились жертвы, летели вниз, под помосты, трупы и части тел. С казначея Фуникова, обдав его сначала кипятком, а затем — холодной водой, сняли, ещё с живого, кожу. Кому рубили голову, кого пронзали копьями и опричными посохами.

На площади зеваки щёлкали калёные орешки, перекусывали пирожками с зайчатиной, отхлёбывали квасы и кислые щи прямо из горловин кувшинов, заранее припасённых заботливыми жёнами и матерями. Знали ведь, что мужчины на целый день уходят — царь с размахом взялся за преступников.

Кровь казнённых, просочившись по берегу, попала в крепостной ров. Красный Кремль и розовая вода под его стенами... Демону Риммону нравилась такая цветовая гамма.

У плахи бился в руках помощника палача здоровенный детина. Это был один из новгородских купцов, замешанных в человеческих жертвоприношениях, человек тупой и жестокий, но очень сильный.

Толпа зевак изрядно повеселилась, глядя, как мучаются помощники палача. Из уст в уста передавалось имя недолгого народного любимца, Харитона Белоулина.

— Давай, Харя! — ржали зеваки. — Мы тут на тебя ставки делаем, продержишься ли против троих до обедни?

Купец Белоулин не продержался. Два помощника завернули ему руки назад, третий прыгнул на спину, увлекая гиганта вниз, к плахе. Ударившись лицом об её угол, оглушённый купец затих, и палач, взмахнув топором, смог исполнить свою работу.

«Устал царь, — думал демон Риммон. — Не так уж много способов придумано человечеством, чтобы истреблять себе подобных. Ничего, сейчас веселье будет продолжено.

Вот и решился Риммон на невинное, с его точки зрения, представление.

Помощники палача подхватили обезглавленное тело купца за руки, потащили к краю помоста. И вдруг отшатнулись, бросив свой груз, словно он нежданно ожил.

Так ведь — ожил!

Труп стоял на осклизлых досках помоста, заливая всё вокруг бьющей из разрубленной шеи кровью. Стоял и мелко трясся, слепо шаря перед собой ладонями со скрюченными пальцами.

— Голову ищет! — ахнули в толпе.

Царь Иван в ужасе глядел на так и не пожелавшего умереть купца. Нет, не зрелище смерти напугало царя — всякое видывал в пыточных Александровой слободы или Опричного дворца на Неглинке. Напугало, насколько сильно зло, пришедшее за новгородскими заключёнными и сюда, в Москву.

Где же Божественное вмешательство? Где же ты, Ангел Смерти?

Или бывает и так, что враги Твои сильнее? Кто правит на земле? Божественный ли это промысел?!

«Сейчас будет ещё веселее, — ухмылялся демон Риммон. — Сейчас встанут все казнённые, вот где потеха!»

Силы зла способны лишь повторять за Создателем, сотворившим наш мир Словом. Риммон начал плести незримые сети из неслышимых человеческим ухом заклятий.

Будет ли продолжать веселиться толпа, когда раскроются рты мёртвых голов, а отрубленные ладони, опираясь на пальцы, поползут к окровавленным запястьям? Остановят ли свои песнопения монахи, если под ними запляшут вприсядку безголовые тела?

Осталось произнести последнее слово, но этого-то демон и не мог. Словно сжалось что-то в голове, и не произнести ни звука — ни ртом, ни разумом.

Можно было взглянуть на Кремль и Поганую Лужу иным зрением, чтобы увидеть своего противника, чтобы ударить, уничтожить того, кто осмелился воспротивиться воле зла.

Для демона Риммона пропало всё живое. Не только люди, кони, птицы, собаки, но даже трава и деревья. Пустые помосты, залитые кровью, нелепое безглавое тело, всё ещё дрожащее у плахи... Усохшее, конечно, кровь вся вытекла, время идёт...

Виден стал и источник иной силы.

Маленькая каменная церковь у стены, прикрывающей деревянный мост, ведущий к Фроловской башне. Церковь, окутанная жёлтым сиянием, таким ярким, что у демона заболела голова.

Из раскрытых дверей церкви выехал всадник: на белом коне, в золочёном панцире, алом княжеском плаще. С непокрытой головой, так что ещё сильнее становилось сияние, исходящее, как видно, от непокорных густых кудрей.

— Есть сила больше, чем твоя, — сказал всадник, нахмурив брови. — Прочь, демон!

И бросил в Риммона своё копьё.

Весомое, как слово Господа.

Демон почувствовал страшную боль, какой не испытывал никогда. Не телом — оно лишь обман, ярмарочная кукла. Проклятый дух почувствовал присутствие Бога.

Риммон вскрикнул, чувствуя, как воздух смыкается вокруг него.

И, словно ядро, выпущенное из пушки, вылетел прочь, далеко от площади, за стены Китай-города.

Царь всея Руси Иван Васильевич Грозный, глядя то на трясущееся безглавое тело, то на купол церкви Святого Георгия Победоносца, что у Фроловских ворот, продолжал думать о силе и бессилии Бога и слуг Его на земле.

Боюсь, дорогие читатели, что нам не понравились бы царские мысли.

А вот демону Риммону были бы любы...

6. Любовь и государственные интересы

десь, в Кларкенуэлле, я наконец-то смогу расставить свои книги!

Доктор Джон Ди радовался, как ребёнок, показывая Андрею Остафьеву свой новый, наконец-то не снятый на время, а выкупленный в полную собственность дом. Уильям Сесил расщедрился, и свершилась мечта библиофила — весь второй этаж дома был преобразован в кабинет, по стенам которого, на толстых дубовых стеллажах, вольготно, хозяевами, расположились книги, от толстенных гигантов in-folio[19] до казавшихся на их фоне карликами томиков в одну тридцать вторую листа.

Московит никогда не видел такого количества книг. Поговаривали, что в либерее Ивана Васильевича было тысячи полторы томов, но у почтенного доктора их казалось никак не меньше.

— Вот они, мои дети и любовницы, — захлёбывался восторгом Джон Ди. — Вот куда уходила большая часть заработанных мной монет! Знаете, сэр Эндрю, книги — это страсть, которая всегда с тобой!

«Хорошая фраза, — подумал Молчан. При случае поделюсь ею с кем-нибудь из знакомых поэтов. Вот кто бы только со мной поделился предположениями — отчего стал так щедр глава королевского Тайного совета? Не иначе, как затеял нечто, где в полной мере пригодятся «таланты» почтенного доктора».

За последние недели судьба Джона Ди неразрывно переплелась с жизненным путём Андрея Остафьева. Так что — считай вероятности, московит; здесь, за три моря, ты сам себе царь и бог... Прости, конечно, Господи, гордыню мою...

— И вы это всё прочли?

— Не всегда книга покупается, чтобы удовлетворить сиюминутный интерес, юноша!

«Когда меня перестанут так называть, — с тоской подумал Андрей. — Третий десяток пошёл, а всё никак заматереть не выходит. Хотя, возможно, оно и к лучшему — чтобы соперника вводить в заблуждение своей кажущейся молодостью и хрупкостью».

— В книгах — знания, юноша. Те знания, кои нет смысла держать в голове, перегружая разум. Вот, взгляните, как много книг здесь собрано по алхимии. Представьте, сударь, что превращение пошло у меня не так, вместо жёлтого осадка на дно атанора стал падать красный, и не хлопьями, а горошинами. Что же прикажете делать? Останавливать реакцию, гасить огонь, да? Чтобы не спровоцировать взрыв либо пожар, не правда ли?

Доктор Ди пошёл вдоль стеллажей, поглаживая кончиками пальцев золотое тиснение на книжных корешках. Возле одного из томов он остановился, бережно извлёк его на свет.

— Или спросить мудрого Бернардо из Тревизо, раскрыв его «Аллегорию источника»? Или его же «Сон-зелень»? Чтобы выяснить, что вышли мы на новую стадию магистерия, приблизившись к Великому Деянию, и не гасить очаг надо, но раздувать сильно и не ленясь?!

— В знании — сила, — согласно кивнул Молчан.

— Изрядно сказано! — доктор Ди даже расстроился немного, что не ему в голову пришёл такой простой и ёмкий афоризм. — Разрешите ли использовать эти слова в одном из моих трудов?

— Дарю, — расщедрился Андрей, продолжая прикидывать, за какие же заслуги этому блаженному милорд Сесил дал денег на покупку дома в Лондоне.

— Изрядно, изрядно, — закивал головой доктор. — Но сейчас, сударь, меня ждут неотложные дела в госпитале, том самом, что в бывшем монастыре Святого Иакова. Вы, конечно же, увяжетесь со мной, ведь таков приказ сэра Френсиса?

Джон Ди понимающе и грустно улыбнулся.

— Вовсе нет. Мне велено быть рядом, это правда, но не лезть же благородному человеку в дела другого джентльмена? Я вполне могу переждать и здесь, посмотреть книги, если позволите, конечно. Но вот к закату, если раньше не придёте сами, явлюсь за вами непременно, уж не гневайтесь, сударь!

— Прекрасно! Тогда поручаю вас заботам моей жены. И не краснейте так, юноша, вас никто не подозревает в недозволенном. Джейн — образец скромности. Известно также, что люди Уолсингема на службе — монахи, поэтому не волнуйтесь и подчинитесь законам гостеприимства!

— С удовольствием, сударь!

— Quid dixit[20]!

Молчан предпочёл не уточнять, что он-то не был человеком Уолсингема, уже присягнув однажды московскому царю Ивана Васильевичу.

Сидя в жёстком неудобном кресле с высокой спинкой, Молчан наблюдал, как слуга безмолвно разводит огонь в камине. Весна задерживалась, и в библиотеке ощутимо тянуло прохладой и сыростью от недалёкой реки Флит.

— Любезнейший, — нарушил молчание Андрей. — Акройд — это ваше имя?

— Фамилия, сэр!

— В ней есть что-то языческое, не так ли?

— Я добрый христианин, сударь, крещённый в честь ключника Господа нашего!

— Благодарю вас, Питер, вы свободны.

А это произнёс уже не Молчан.

В кабинет доктора Ди вошла его жена, мистрис Джейн.

Слуга с поклоном вышел, затворив за собой створки двери.

— Сударыня!

Андрей поднялся с кресла, отвесил даме учтивый поклон.

— Вас долго не было, Эндрю, я скучала...

— Я покинул ваш дом вчера вечером, сударыня.

— Для влюблённого сердца это — вечность, Эндрю... Но что же вы целуете мне руку? Уж не разлюбили ли? Вот мои губы, и они хотят поцелуя, они просят его, разве ты не слышишь призыв, мой скиф?

Скиф слышал, разрываясь от желаний и раздумий.

К Джейн Ди его тянуло, как стрелку компаса к северу. Не смущало ничего: ни её замужество, ни то, что она была старше Андрея, ни то, что московит был ниже ростом. Хотелось дотронуться ладонью до её вьющихся светлых волос, провести губами по резко очерченным скандинавским скулам, прижаться щекой к коленям, тёплым и нежным даже через плотную юбку из итальянского узорчатого дамаста, слава Богу — домашнюю, без кринолина.

Месяц назад доктор Ди, по обыкновению, отправился на весь день в госпиталь Святого. Иакова. Андрей же остался у него в доме, раскрыв очередной том из огромной библиотеки доктора.

Госпожа Ди сидела в соседнем кресле, неспешно поддерживала беседу, немного склонив голову к левому плечу. Молчан понимал, что это привычная попытка приуменьшить рост, не стать выше собеседника, вполне уместная и удачная при разговоре стоя. Джейн Ди не кокетничала, не старалась специально привлечь к себе внимание, но там, в кресле, выглядела так беззащитно, так... нежно, что ли...

Андрей сам не понял, как оказался на коленях перед женой Джона Ди, как уткнул лицо в её юбку, не ведал, что говорил тихим срывающимся голосом...

— Так нечестно, — шептала Джейн Ди, расстёгивая дрожащими руками крючки на пурпуэне Андрея. — Нечестно... Почему ты раздеваешь меня, а сам... Хочешь, раздену тебя?

«Акройд, — подумал вдруг Молчан. — Вдруг войдёт — что тогда делать?»

Но, найдя губами губы Джейн, перестал размышлять о таких глупостях.

Но это был единственный раз, когда госпожа Ди допустила Андрея к своему телу.

Глаза Джейн всё так же вспыхивали, когда она видела Молчана, появляющегося в доме доктора Ди; она, едва муж закрывал за собой дверь, кидалась на шею своего скифа, подставляя пухлые чувственные губы под ожидаемый поцелуй, вздыхала нежно, влекуще. Но, едва Молчан начинал воспламеняться, словно выстраивала между ними незримую стену.

Андрею же хотелось взаимности. Ну не насильник же он, в конце концов.

Больше времени проводя с госпожой Ди, Андрей яснее понимал, с какой необычной особой ему довелось познакомиться. Не то чтобы Джейн Ди оказалась холодна и бесчувственна. Просто близость с мужчиной стала для неё одним из способов познания мира, не более того. Мы же испытываем удовольствие от наблюдения за красивой бабочкой, чтения интересной книги, не правда ли?

Но перечитывать большинство книг — так скучно: всё уже известно, и главный герой всё равно женится на главной героине, а злодей примет смерть от топора палача. Джейн Ди неинтересно было испытывать чувства и эмоции, уже пережитые ранее.

Андрей Остафьев был интересен Джейн Ди как источник информации, не более того.

И слава Богу, что московит вовремя понял это: не хватало только наделать глупостей от неразделённой любви.

А получение информации — процесс обоюдный, не так ли, сударыня? В конце концов, Молчана приставили к почтенному доктору именно для того, чтобы знать о нём всё. Поэтому Френсис Уолсингем требовал от нового сотрудника подробностей и деталей, даже самых незначительных. Видимо, важное дело задумывалось, и осечки с выбором кандидата быть не могло.

— Ты здесь уже пять недель, мой скиф, — шептала Джейн через поцелуи. — Не привык ли ко мне, не мечтаешь ли уже о другой? Не бросишь ли меня?

— Не покину, моя госпожа. Скоро доктору Ди придётся, по приказу её величества, собираться в дальнюю дорогу, и не только вам придётся его сопровождать, но и вашему покорному слуге.

— Только слуге?

— Вашему рабу, сударыня!

Как легко лгать женщине, когда её не любишь! И совсем не совестно отчего-то...

Вернувшись в сумерки домой, доктор Ди застал в библиотеке идиллическую картину. Его жена и соглядатай Уолсингема сидели в креслах, уже затеплив свечи, и читали.

— Что за вкус, сударыня, — поморщился доктор Ди, заметив в руках у жены «Мандрагору» Макиавелли. — Эта книга — не более чем пример, как отдыхает разум великих! Отвлекаясь от политики и интриг, синьор Никколо развлекал себя любовными играми...

— Хотите сказать, что для очищения от одной грязи необходимо выпачкаться в другой?

— Сэр Эндрю, вы кладезь парадоксов! Вслушайтесь, сударыня, вот пример настоящего христианского мировоззрения! Да-да! Ибо в любви нет иного, чем грязь! Светлые чувства — они только в семье, когда между супругами не похоть, но только долг!

Сэр Эндрю и госпожа Джейн с готовностью согласились с мнением доктора.

После чего Молчан, отложив «Элегии» Овидия (без латыни в Европе никуда), вежливо откланялся.

Но отправился не к Уолсингему, где письменный доклад и непременная личная беседа ожидались не раньше чем через неделю, а в таверну неподалёку, на Тернмилл-лейн, если быть точнее, в заведение под названием «Благочестивая Марта», со старой закопчённой вывеской и неброским фасадом.

В самый приличный бордель этого района.

Ну не может молодой здоровый мужчина без женщины так долго, вот вам правда жизни, госпожа Джейн Ди! Особенно — мужчина, которому шепчут множество ласковых слов, к которому прижимаются так тесно, словно и нет между телами одежд, а вскоре отпускают, одарив на прощание коротким небрежным поцелуем.

Андрей обязан следить за своим душевным спокойствием (работа!), вот и нашёл вполне разумный, с его точки зрения, выход.

Благочестивая Марта, хозяйка этого достойного заведения, всегда была рада таким посетителям, как Андрей, тихим и честно расплачивающимся по счетам. Заметив предпочтения молодого человека, Марта стала интересоваться, когда в следующий раз ожидать дорогого гостя, и придерживала для него одну и ту же девушку. На всю ночь, разумеется, и по особой цене, конечно — кто сказал, что гостеприимство не стоит денег?

Этим вечером Анарда, как и было условлено заранее, ждала прихода Молчана.

— Та женщина снова с тобой не осталась? — спросила она, открыв на стук дверь в свою комнату.

— Снова, — не стал спорить Молчан, снимая перевязь со шпагой и вешая её на настенный крюк.

Туда же отправилась и шляпа.

— Ты не выглядишь огорчённым...

— Страсть можно регулировать разумом, — проговорил Молчан, скидывая с помощью Анарды сапоги для верховой езды, удобные и для пешего передвижения по грязным улицам Лондона. — Главное — не потерять его. А Джейн... Она напоминает мне Химеру, описанную греческими и римскими авторами. Ты слышала о ней?

— Нет.

— Дикая коза, змея и львица. Можешь представить себе зверя, совмещающего в себе черты этих существ?

— Н-н-ет, наверное...

— Да, это очень сложно, признаю. Вот и стала Химера образом всего невозможного, меняющегося... Так и Джейн — то любящая и покорная, то чужая и далёкая...

— Может, она ждёт от тебя большего? Чтобы не скрывать больше любви, к примеру? Для тебя же служба важнее, чем она, не так разве?

Молчану нравилась Анарда. Уроженка одной из южных стран, Испании или Италии, невысокая, с глазами-оливами, налитым упругим телом, она разжигала желание уже одним своим присутствием.

Ещё больше она привлекала московита умом — жёстким и безжалостным. Мужским, как тогда считалось.

— Может, и ждёт. Но знаешь, что писал о Химере Вергилий? Что она сжигает своим дыханием любого, кто осмелится к ней приблизиться А мне ещё рано погибать.

— Почему же — рано?

— Может, потому, что провёл с тобой не все ночи, отведённые судьбой?

Анарда улыбнулась. Неярко, уголками губ. Работа в борделе отучала от излишних проявлений чувств; это не нравилось большинству клиентов, желающих одного.

Тела, но не души.

— Знаешь, что я подумал? Что мне нравится проводить с тобой ночи...

Молчан так и не смог привыкнуть к имени девушки, называя её более мягко и мелодично, как сам считал, — просто Нари. Не привык и к тому, что Анарда говорит о себе, как о мужчине. Однажды он поинтересовался, отчего так, и услышал в ответ:

— Как бы объяснить... Внутреннее содержание другое. Такая вот среднеполость получается — телом женщина, а умом... Соответственно, общаться с такими созданиями сложно, у них заклятия иные, чем у обычных девушек. «Ты та-а-кая необычная. Я тебя люблю!»... а им подавай информацию, новую или под новым утлом. И ум, — Анарда постучала по гриве густых рыжеватых волос, — такой, что обычной девушке иметь стыдно. Это очень долгая история, Эндрю...

Андрею нравились умные женщины. В этом с позиции шестнадцатого века было нечто извращённое, но Молчана подобное не смущало. Такие женщины могли дать большее, чем простые плотские утехи, большее для разведчика — могли поделиться информацией.

Нари тоже интересовал странный, по её разумению, московит, она впитывала подробности непростой интриги с женой доктора Ди, в обмен пересказывая занятные (и очень полезные, как думал Молчан) детали разговоров с другими клиентами.

Андрей поглядел на Анарду и отчего-то смутился.

— Не стыдись, — Нари сразу же отследила перемену в настроениях клиента. — Есть занятия более предосудительные.

* * *

— Есть занятия более предосудительные...

Князь боярин Умной-Колычев говорил эти слова негромко и самому себе.

У крыльца Опричного дворца, перед которым стоял боярин, было непривычно пусто и тихо. Даже охрану отодвинули к въездным воротам, через двор, и Умной-Колычев оказался наедине с бронзовым двуглавым орлом, распластавшим крылья над крыльцом.

Орел опустил свои головы долу, словно стыдился происходящего за дверями. И князь Умной его вполне понимал.

Явившийся на Русь с очередным караваном английских купцов Елисей Бомелий, представившийся личным лекарем королевы Елизаветы, быстро нашёл дорожку к сердцу и уму царя Ивана, прочно перегородив её для остальных. И уж о чём там шептал он долгими зимними и весенними вечерами — то неведомо, но стал Иван Васильевич нелюдим, часто запирался с новым лекарем в дворцовой подклети, покраснел глазами, словно долго не высыпался.

Гнал от себя стариков, рассказывавших ранее сказки на ночь, а постельничий по секрету шепнул раз Умному, что государь часто и протяжно кричит во сне.

Потом к тайным сборищам стали привлекать новых участников. Так и сейчас — Умной-Колычев проводил к дверям дворца отца и сына Басмановых, ждавших после недавних казней на Поганой Луже лютого конца, а оказавшихся, что удивительно, ещё в большей милости.

Малюта, самолично открывший двери, впустил Басмановых, Умному же буркнул, не поднимая глаз, что тому не велено.

Вот и стоял боярин, не зная, как поступить. И войти нельзя, и удалиться, не выслушав нового повеления от царя, — тоже нельзя.

Нам же, читатель, всё можно! Скользнём сквозь дубовую дверь внутрь, промчимся скупо освещёнными проходами дворца, вырвемся снова на свежий воздух, во внутренний двор.

Туда, где в центре круга, составленного из опричников в монашеских рясах, стояли четверо.

Царь сильно сдал за полгода, прошедшие с похода на Новгород. Поредели волосы, сильнее вытянулась, поседела бородка, глубокие морщины прорезали щёки. Под глазами угнездились тёмные мешки. Но сами глаза горели всё тем же пламенем, что заставляло трепетать соседей Руси. Пламенем высшей власти, непререкаемой на Руси.

Басмановы были единственными, на ком не было монашеских одежд. Богатые кафтаны казались вызывающе-нелепыми среди тёмных ряс опричников, и отец с сыном беспокойно озирались, не понимая, на какое действо приглашены и что им в том действе уготовано.

Четвёртого из стоявших в центре круга смог бы опознать Андрей Молчан. Тот самый иноземец, с тоской вглядывавшийся в сторону Англии, когда мимо проплывал ганзейский когг, увозивший Андрея прочь от родины.

Агент Френсиса Уолсингема, чернокнижник и колдун Елисей Бомелий, служивший английской королеве не за совесть, но за страх, что в тёмных делах предпочтительнее.

— Предали либо продали, — без предисловий обратился государь к Басмановым, — всё одно плохо. Хуже некуда. Для того ли опричнину создавал, страну на дыбы ставил, чтобы ближние мои с заморскими королями списывались, земли русские обещали?

Басмановы пали на колени. Младший, Фёдор, пополз к царским сапогам — целовать. Посохи опричников, больше походившие на копья, едва не впились в лицо бывшего любимца Ивана Васильевича.

— Смоковницу, дающую кислые плоды, выкорчевать надобно.

Царь говорил медленно, взвешивая не слова даже — звуки.

— Делать что с вами?

— Смилуйся, государь!

— А вы надо мной смиловались, когда письма в Новгород отсылали, в изменах Сигизмунду клялись? !

— Смилуйся!

По широкому лицу Фёдора Басманова текли крупные слёзы. Алексей Басманов, хотя и опустился на колени вслед за сыном, не проронил ни слова, только смотрел снизу вверх на государя — пристально, как никогда не осмеливался раньше.

Перед смертью не страшно; в дни самые плохие, когда душа болит и стенает, можно решиться на всё. Смерть сильнее страха.

— На всё готов, чтобы вины свои искупит! На всё, государь!

— На всё, говоришь?

Иван Васильевич чувствовал, как занемело внутри. Что это — душа окаменела, осознав, ни сколько доверчиво и оскорбительно ошибочно тянулась к этим людям? Федька Басманов, большой, весёлый, верный, как дворовый прикормленный пёс... Неужели с той же широкой улыбкой отдал бы государя своего на растерзание ляхам да литовцам? За деньги или послушав отца, умного и холодного, как гадюка под камнем? Алексея-то царь точно не разглядел, не дал Господь.

— Вот нож, Федька! Возьми его!

Опричники подобрались. Их круг стал меньше, посохи упёрлись заострёнными завершениями в грудь встающего на ноги Басманова-младшего.

— Вот мой лютый враг, Федька, смотри, в ногах у меня валяется!

Ростом Фёдор Басманов был с царя, так что Ивану Васильевичу не пришлось наклонять голову или опускать взор. Пристально глядя в глаза бывшего любимца, государь вынул из ножен кинжал персидской работы, украшенный золотым узорочьем, протянул его рукоятью вперёд.

— Убьёшь врага моего — жить будешь. Решай, Федька, не я судья твой, сам себе судьёй будешь.

Ещё утром Иван Васильевич думал, что отца и сына Басмановых казнить нужно тайно, чтобы, скажем, Малюта удавил их по одному: да схоронить на деревенском погосте, под одним крестом, без имён, но с отпеванием.

Думал так, пока не явлено было государю видение.

В часовне, что рядом с царской опочивальней, Иван Васильевич опустился на колени перед образами, зашептал слова молитвы. Молился истово, закрыв глаза, вот и не заметил, как и когда часовня осветилась неземным мягким светом. В воздухе разлилось нежное благоухание, необычное настолько, что царь сбился со слов, замолчал, открыв глаза. Перед иконами, в зеленоватом сиянии, ярком, но приятном для глаз, стоял ангел.

Стоял ли?

Между полом и стопами ангела было расстояние, небольшое, в ладонь, наверное. Ангел висел в воздухе, поддерживаемый, как кажется, только силой Божьей. За спиной посланца Господа белели два крыла, но сложенные; не опорой бывшие, но грузом.

— Ангел Грозной Смерти! — в восхищении проговорил Иван Васильевич. — Осанна в небесах!

— Измену открыл, государь?

Голос архистратига Михаила отдавался громом в теле царя, хотя и говорил ангел тихо, нараспев.

— И не понимаешь, как с изменниками поступить?

— Всё знаешь, архистратиг Михаил!

— Всё только Господь ведает! Вот и вспомни, как поступил Бог, когда восстали на Него вознёсшиеся в гордыне своей ангелы.

— Низринул Он их с небес...

— Вот и думай, царь Иван, помазанник Божий! Наказание — не в смерти только. Очисти созданное тобой от скверны!

— Как очистить, посоветуй, Ангел Грозной Смерти!

— Господь дал людям право выбора, человек... Думай.

Ангел исчез, так же неожиданно, как появился, и только благоухание оставалось ещё какое^1 то время разлитым в воздухе часовни, смешиваясь с запахом восковых свечей, теплившихся перед образами.

Не только смерть.

Кто-то из Басмановых должен кровью своей смыть грех предательства. Господь даст понять, кто будет убит, знака ждать следует.

Но — не только смерть!

Очищение.

Молитвой, видимо, но не простой.

И к кому обратиться за помощью? Не к своим ли священникам, послушным, готовым забыть о Боге ради царёвых милостей? Осуждавших Филиппа, расхваливавших Пимена и переменивших мнение на иное, как только так поступал царь. Фарисеи они перед Господом, не полетит их молитва на небеса.

Но говорил же иноземец Елисей, что сведущ он в тайных знаниях, показывал многое в подклетях Опричного дворца. Такому очищать опричнину от скверны. Он — человек сторонний, ему и слово перед Господом держать!

Радостная улыбка озарила лицо принявшего решение царя, и Иван Васильевич с усердием возобновил молитву, откладывая поклоны перед образами.

Не замечая, как вытекла слеза из глаза нарисованного на иконе архангела Михаила.

Или жарко было в часовне, и просто капля воды оставила недолгий след на образе предводителя небесного воинства?

Запах.

Свечение.

Образ.

Всё убрать!

Демон Риммон принял свой привычный облик.

Злое начало лживо. Обман — одно из оружий нечистого.

И правду ведь, на удивление, говорил демон русскому царю. Да, дал Господь человеку право и возможность выбора.

Всю жизнь перед каждым из нас — две дороги.

На какую из дорог ступит царь Иван?

— Сам себе судьёй будешь, — повторил царь, глядя на Фёдора Басманова.

— Решайся, нож у тебя в руке!

Это сказал Басманов-старший, Алексей, тоже поднявшийся с колен, смотрящий по-прежнему не на сына, но на царя. Ему бы дать нож — не задумываясь, ринулся бы на государя, постарался, пока не остановят острия опричных посохов, пустить кровь потомку князя Рюрика.

И Фёдор Басманов ударил. Опытно, привычно: не одну жизнь отнял раньше по царскому повелению.

Его отец неуклюже, мешком, свалился под ноги онемевших опричников.

Елисей Бомелий, не обращая внимания на то, что кровь убитого залила носы иноземного кроя башмаков, раскрыл толстую рукописную книгу, что держал в руках, заговорил быстро и непонятно.

Царь Иван разобрал знакомые слова, понял, что Бомелий говорит на латыни.

Что взять с католика! Молится, как учили.

Иван Васильевич расслышал pater noster, столь же привычный за границей, как у нас — Отче наш.

Лукавый, продолжаешь оправдывать данное тебе прозвище, не так ли?

Не молятся на крови, заменившей святую воду.

Не молятся без креста — а на Бомелии распятия не замечалось.

Не говорят «Отче наш, бывший на небесах», сомневаясь в нынешнем существовании Господа.

Не обращаются с такими словами к убиенному, лежащему под вашими ногами:

— Агнец, которого служители Адонаи сделали символом чистоты, я приношу тебя в жертву Люциферу. Мир Сатаны да пребудет всегда с тобою!

Господи, и как служить царю, сотворившему такое?!

* * *

— Господи, и как служить царю, сотворившему такое?!

Признаться, услышать русский говор в борделе, достаточно далеко отстоявшем от портового района, Андрей Молчан не ожидал.

Утомив Анарду ласками и чувствуя приятную истому в собственном теле, Молчан решил спуститься вниз, раздобыть у Благочестивой Марты вина и немного еды.

И нате вам — за угловым столом, в окружении пары субъектов разбойного вида, видимо, прилипших тут же, в таверне, в поисках дармового угощения от пьяного иноземца, сидел московит. По красному кафтану судя — стрелецкого звания. Из русского посольства, как подумалось Андрею, что через три дня собиралось покинуть Англию.

Местные выпивохи, ничего не понимая в разглагольствованиях московита, согласно кивали головами. Один уже завладел ладонью Благочестивой Марты, щедро заказывая на всю компанию. За чужой счёт, конечно.

На поясе московита висел большой пухлый кошелёк. Срезать его — Боже избави, Марта в своём заведении за порядком следила строго. Да и вообще, грабить иностранца — дело ненадёжное, хорошо, если после поимки ограничатся отрубанием воровской ладони.

А угоститься за чужой счёт — и не преступление вовсе, не так ли, судари и сударыни?

— Каким людям на Москве головы посносили?! Канцлеру Висковатому да казначею Фуникову! Боярам да дьякам лучшим!

Вот новости!

Молчан прижался к стене, вслушиваясь в пьяную болтовню.

О новых казнях в Москве Андрей ещё не знал.

Серьёзные головы полетели, не иначе как новгородское дело продолжение получило.

— Брат у меня зарублен был на Поганой Луже, слышите, суки? Брат родной, старший! Защищал меня, когда в свайку играли с арбатскими... Не жить Ироду этому! Вернусь — зарежу! Как посольские поедут отчёт давать, так и зарежу!

Марта принесла огромный поднос. Стол перед и без того пьяным стрельцом оказался уставлен бутылками и кувшинами с напитками, тарелками и блюдами — мясо и овощи, судари мои, от запаха одного слюной изойти можно, Марта для хороших гостей расстаралась, оцените!

— Нехристи нерусские, — рыгнул стрелец, разливая по глиняным стаканам пенящийся эль. — А ну, пейте за упокой души невинно убиенных! Не чокаясь, свиньи, и без ора! Ненавижу... Всех ненавижу! Зарежу его, вернуться бы только... Государь, мать его!.. Убью!

Дальше можно было и не подслушивать.

Итак, посольский. Стрелец. Брат казнён в Москве, на Поганой Луже. У стрельца на правой щеке — след сабельного удара.

Примет достаточно, чтобы опознать и заковать в кандалы ещё здесь, в Англии, до отъезда.

Надо только расплатиться с Благочестивой Мартой, вывести лошадь из конюшни и гнать к порту, искать корабль, идущий в Московию.

Или — нет. Корабль, вероятно, уйдёт из Бристоля. Искать надо посольство московитов, а это — дело техники, Молчан до рассвета справится, и стрелец окажется в оковах, даже не протрезвев.

Андрей подозвал Марту, высыпал в протянутый пухлый кулачок горстку серебра. Постоял ещё на лестнице, выслушивая пьяные обещания убить русского тирана.

И вернулся к Нари, сопровождаемый хозяйкой заведения.

На подносе у неё на сей раз было гораздо меньше снеди, чем оказалось перед стрельцом, но Молчан и не собирался плотно ужинать, не за тем сюда ходил.

— Лучшей женщине — лучшая еда, — сказал Андрей, когда Марта, понимающе улыбаясь, закрыла за собой дверь.

— Вина и мужчину, — откликнулась Анарда.

Она подошла к подносу, налила вино в два стеклянных бокала, взмахнула гривой рыжеватых волос.

— Ты не против?

Молчан был не против.

Утром он оставил Нари спящей, постаравшись одеться как можно тише.

Благочестивая Марта расплылась в улыбке, получив приятно звякнувший мешочек.

Выглядела хозяйка борделя так свежо, словно и не металась всю ночь от клиента к клиенту.

Что не скажешь о московите, вымотанном и истомлённом.

Тем не менее, ехал Молчан не спать, но к дому сэра Френсиса Уолсингема.

Слуга в чёрном, знавший московита в лицо, провёл того в приёмную, сообщив, что хозяин недавно встал и ещё не завтракал.

Сэр Френсис вышел запросто, ещё в халате.

Но глаза руководителя тайной полиции королевы смотрели ясно и цепко.

Ещё раз доказывая истину, что жизнь семейная приумножает годы, в то время как распутство их сокращает.

— У вас новости, сэр Эндрю?

Уолсингем, не тратя времени даром, сразу перешёл к делу.

— Прошлой ночью я стал свидетелем интересного, как я думаю, разговора.

Сэр Френсис даже не улыбнулся, услышав, что разговор был подслушан в борделе. Внимательно вникал в подробности, заставил повторить приметы стрельца.

— Почему вы решили, что мне станет интересен этот, не лишённый театральности, монолог?

— У вас, как и у милорда Сесила, — ответил Молчан с поклоном, — есть интересы в Московской компании.

Не спросил, а отметил как факт, подумал сэр Френсис. Многое замечает. И далеко пойдёт... если, конечно, мы ему ноги не подрежем... или голову...

— Мне показалось, что нашим торговцам в Московии пригодится такая информация. А как ею распорядиться — воля ваша, сударь!

«А ведь он уже считает себя англичанином, — подумал Уолсингем. — Хороша оговорка — наши торговцы!»

— Я доволен вами, сэр Эндрю! Можете сегодня не ходить на службу. Мне кажется, почтенный доктор Ди обойдётся на какое-то время без няньки. Отсыпайтесь, сударь, скоро у нас будет много работы.

— Благодарю, сэр Френсис.

Откланявшись, Молчан поехал к себе на постой.

Отмечая цепким взглядом, как неизменными тенями следуют за ним двое, прилипшие ещё у борделя. Вели его хорошо, но опыт, полученный в Разбойном приказе под началом Грязного, оказался полезен. Андрей знал, что за ним следят, но не делал попыток уйти от присмотра.

А какой смысл? Кто мог за ним следить?

Только люди, у которых был общий с ним самим хозяин. Уолсингем.

Этой ночью Андрей увидел, схоронившись у распахнутого окна, как собутыльники выводили из борделя упившегося до бесчувствия стрельца. Как бережно его посадили в седло, и ещё два всадника медленно тронулись, страхуя качающегося в седле пьяного.

Стрельца специально подвели к Молчану, это было ясно. Проверка, и не такая уж тонкая, явный экспромт.

Но стрелец был настоящий, да и история его внушала доверие.

В Москву поедет человек, решившийся убить царя, но Молчан не предупредит никого из своих.

Он мог уйти от слежки. И раскрыть себя — ведь честному человеку нечего скрывать. Провалить дело, ради которого с таким трудом и тщанием вживался в чужую жизнь.

Молчан припомнил, о чём говорил перед отъездом с Умным. Не Ивану Васильевичу он служил за три моря от Руси, но — Родине.

А царь... Неужто его охранить некому? Зачем тогда опричники, зачем рынды?

Да и разве Господь допустит смерть Своего помазанника?

А допустит — так по грехам царским.

Поэтому Андрей спокойно доехал до своего нового жилища и безмятежно проспал, к зависти соглядатаев, целый день, проснувшись только к ужину.

* * *

Через сорок дней Елисей Бомелий сообщил царю Ивану Васильевичу, что было видение.

Один из посольских стрельцов, вернувшихся из Англии, задумал немыслимое — убить своего государя.

Опознать злодея будет просто, по сабельному шраму на щеке — Бог шельму метит. Да ещё Бомелий узнал в том видении, что старшего брата этого стрельца предали смерти во время казней на Поганой Луже.

Стрелец Антон Маталыгин был схвачен на подъезде к Москве, отвезён в пыточную Опричного дворца и во всём признался. После чего побит кнутом и, по вырыванию ноздрей, сослан на вечное поселение в Бобруйск.

Иван Васильевич ещё больше уверовал в необычные способности и силу иноземного волхва.

Сам же Бомелий не пожалел, что передал кошель с золотыми флоринами гонцу Московской компании, намного опередившему неспешно двигавшийся через северные русские земли посольский обоз и передавшему лекарю письмо с важной информацией.

Подписано письмо было просто: «МАВР».

7. Следственные дела

ёдор Басманов получил от государя жизнь, оплаченную страшной ценой. Казнить отцеубийцу — дело Божье, Иван Васильевич решился лишь на высылку бывшего любимца на Белоозеро, и не в монастырь даже, а в вотчину, под неусыпный надзор.

На ком вина за прегрешения таких, как Басмановы? Не на царе ли, не сумевшем разобраться в людях, предугадать, как изломает души безграничная власть опричника?

Можно ли предсказать будущее, чтобы управлять им?

Священники только мотали головами, говоря, что неисповедимы пути Господни.

И лишь Елисей Бомелий, кто по ангельскому благословению, как считал государь, снял клеймо бесчестия с опричного братства, снова взялся помочь.

— В желании увидеть будущее нет ничего богопротивного, — шептал иноземец русскому царю. — И Иисус предсказывал! Помните, Петру на тайной вечере — «Ещё трижды не прокричит петух, как ты трижды предашь меня», да и Иуде...

Иван Васильевич кивал, вспоминая.

Был истово верующим. И как христианину не поверить доводам, опирающимся на Святое Писание?

Вот беда только, не понимал государь, что верит сейчас не слову Божьему, но домыслам и истолкованиям чёрного мага.

В слепой вере нет ничего хорошего. Умница Тертуллиан воскликнул когда-то: «Верую, потому что абсурдно!» Для этого надо понять абсурд. Надо думать и оценивать.

Уверовать в Бога — значит возвысить душу.

А Иван Васильевич уверовал в человека.

Посмотрим, что будет дальше.

— Я знаю много способов для гадания и предсказаний. Но не все достойны вашего величества, — продолжал шептать Бомелий. — Вот, к примеру, чтение будущего по поведению либо внутренностям животных. Так, в императорском Риме предсказывали исход грядущей битвы, наблюдая за священными петухами. Однако уже почтенный Цицерон в трактате «О дивинации» утверждал, что языческие жрецы жульничали, по нескольку дней перед гаданием не кормили птиц, отсюда — и благополучный для Рима исход предсказаний.

— От язычества близко к дьяволопоклонничеству, — заметил царь.

— Истинно говорить изволил, государь! Не менее рискованна и астрология, занятие мудрое и часто дающее положительный результат, но... кто знает, от кого идёт вся эта мудрость. Не от лукавого ли? У французов есть такой астролог, Михаил де Нотр-Дам, предсказавший кончину одного из королей. И как знать, не была бы смерть монарха иной, если бы не слова астролога?

— Опасное занятие!

— Отвергнем мы и простонародные суеверия, распространённые, но смешные для человека образованного. Как крестьянки пытаются разглядеть лицо суженого в отражении на воде. Или истолковывают запомнившиеся сны...

— Что же нам остаётся, лекарь?

— Наука называет этот метод гиромантией. По повелению своего государя я берусь изобразить магический круг, а по его краю — написать буквы. Государь войдёт в круг и, с молитвой и моей помощью, будет введён в мистическое состояние, как библейские пророки, умевшие прорицать будущее. Я буду записывать, что скажет государь, и отмечать, у каких букв ваше величество изволит оступиться во время движений внутри крута.

— С молитвой! — Иван Васильевич поднял указательный палец вверх. — Я — верный слуга Божий!

— Грех даже сомневаться в благочестии вашего величества!

Бомелий низко кланялся, пряча довольный блеск глаз.

Гиромантией решено было заняться после вечерней молитвы, уже затемно.

В престольной, за троном, скрытая плотной занавесью, была низкая дверь, а за ней — лестница вниз, в подклеть без окон, оставшуюся по приказу царя пустой.

В подклеть вела ещё одна дверь, от караульного помещения, где всё время находилась полудюжина стрельцов.

Вот и вышло, что Бомелий пришёл в подклеть со двора, простым смертным, а Иван Васильевич сошёл сверху, как небожитель на землю.

Принесённые факелы нарисовали на противоположных стенах неровные пятна света. На их фоне очертания двух мужских фигур, облачённых в тёмные длинные одеяния свободного кроя, казались таинственными и зловещими.

Царь, принёсший с собой саблю, не без сомнений передал её чернокнижнику.

Нельзя придумать лучшего времени и места для убийства. Бомелий мог зарубить оставшегося без оружия государя и скрыться из города раньше, чем будет замечено исчезновение Ивана Васильевича.

Но — значит, на то воля Божья. Значит, прогневал Господа!

О том, что иноземец, беспрекословно пропущенный стражей в царский дворец, мог быть опасен для государя, думал той ночью не один человек.

Опричный боярин Умной-Колычев невзлюбил пронырливого и жестокого иноземца с первых дней, как тот был представлен царю. Эти непонятные ночные бдения, перемены в поведении и внешности Ивана Васильевича...

Истинный подданный заботится о благе своего господина даже помимо его воли!

Умной навестил однажды дьяка Андрея Щелкалова и убедился, что не один испытывает беспокойство. А уж Щелкалов нашёл незаменимого в таких делах помощника — Григория Грязного, а значит, и лучших служителей Разбойного приказа.

Дождавшись, пока Бомелий закроет за собой дверь подклети, государевы люди неспешно пересекли полутёмный двор, подошли к стрельцам, стоявшим на страже.

Появление боярина Умного, набравшего немалую силу после новгородских событий, да ближнего к царю дьяка Щелкалова заставило стрельцов склониться в низком почтительном поклоне.

Задушевная улыбка вышедшего вперёд Григория Грязного — прижала к стене.

— Что бы ни увидели сегодня — молчать.

Лучшие приказы отдаются тихим спокойным голосом, без надрыва и эмоций. Грязной не грозил. Зачем? Обезображенные трупы, прибивавшие иногда к каменным опорам моста через Неглинку, переброшенного от Троицких ворот к Опричному дворцу, сбрасывались не отсюда, а от Кремля. Где, среди прочих, скромно примостился на углу Ивановской площади неприметный двухэтажный сруб Разбойного приказа.

Раки под мостом и без того жирные, и на корм к ним стрельцам не хотелось.

Да и не тати же ночные заявились к царскому дворцу, пусть и без приказа!

Снова открылась дверь в подклеть, но только один человек шагнул в тёмный проем.

Щелкалов и Грязной остались во дворе. Чтобы за стражей присмотреть: не ровен час, тревогу от излишнего усердия поднимут. И не в последнюю очередь, чтобы не шуметь излишне во дворце.

Умной разберётся, что происходит. Он из них — самый умный.

Боярин продвигался, проверяя путь ладонью по стене, в полной темноте.

Узкий проход закончился неожиданно, и Умной наткнулся грудью на дверь. Слава Богу, шёл боярин медленно, и петли не скрипнули. Через тонкую щель в проход скользнул луч неверного желтоватого света, и Умной услышал приглушённые голоса.

— Государь, я несведущ в ваших письменах, изволь начертать вот здесь буквы своего алфавита. Да, надо стараться, чтобы расстояния между буквами хоть примерно совпадали. Как наши шаги, что в математическом приближении одинаковы...

Бомелий говорил на латыни, а какой дипломат в те годы не понимал языка древних римлян? Умной обратился в слух, осторожно прижавшись к дверной щели.

— Готово, лекарь. Что дальше?

Голос Ивана Васильевича серьёзен и значителен. Они пишут? Что именно?

За последние дни не было оглашено ни одного государева указа. Значит, иноземец помогает Ивану Васильевичу вершить государственные дела? А по Сеньке ли шапка?!

— Теперь, ваше величество, извольте встать в центр изображённого нами круга.

Лучик света перед Умным померк, заслонённый широкой спиной.

Царь.

Застывший столбом в центре какого-то крута, о котором говорил лекарь.

Бомелий заговорил певуче и протяжно. Умной не разобрал ни слова, понял — не латынь, иной язык, не похожий на всё, когда-либо слышанные боярином.

Одновременно иноземный волхв лёгкими прикосновениями рук начал вращать перед собой царя, словно ребёнок, раскручивающий волчок.

Умной-Колычев не знал, что и думать.

Новое лечение? Как знать...

Нежданно боярин услышал в речитативе Бомелия нечто знакомое. Имя? Да. А вот и ещё.

Асмодей. Ваал.

Бесы из Библии.

Вот тебе и лекарь! Верно в народе стали говорить, только увидев новоприбывшего иноземца, — «злой волхв Елисей».

И не тронуть его сейчас, потому что с государем происходило неладное. Уже без посторонней помощи он вертелся всё быстрее, склонившись наподобие буквы С, едва не касаясь лицом высоко приподнявшихся при вращении краёв своего длинного одеяния.

— Сядь! — прошипел Бомелий, и не было к его голосе привычной угодливости.

И царь подчинился, сел на землю. Словно то был холоп перед грозным владыкой.

— Кто враги твои? Отвечай!

Так Грязной допрашивал у себя в приказе. Тех, кто на дыбе. А тут ничего не надо — только покорить волю, и всё.

Только покорить... Это волю государя-то!

Умной засомневался, что сможет сейчас справиться в единоборстве с таким опасным человеком. Лучше затаиться и слушать, как ни хотелось сейчас вытянуть саблю из ножен и ворваться в подклеть. Да и кто пообещать может, что государь вернётся в нормальное состояние, если лекарь будет зарублен.

— Сигизмунд-король, — начал перечислять Иван Васильевич. — Курбский князь. Девлет, царь крымский... собака...

— А Елизавета Английская?

— Пошлая девица... Замуж ей надо, чтобы в королевстве хозяин был.

— За кого замуж?

— А хоть и за меня, чем жених плох?

Иван Грозный расхохотался, искренне, рассыпчато, словно и не был околдован иноземным чернокнижником.

— Отношение к Московской компании?

— Пусть торгуют, раз и Руси это в прибыль! А вот во власть чтоб не смели вмешиваться! Ни у себя, ни, Боже избави, здесь. Купцы у нас торгуют, не правят!

— Запомни: Московская компания — твои верные союзники и друзья, а Даниил Сильвестр — советник надёжный.

— Сильвестр...

Царь мешком упал на пол.

Не успел Умной понять, что происходит, броситься на помощь, как у упавшего оказался Бомелий. Открыв пробку стеклянного флакона, он поднёс горлышко к носу царя.

Иван Васильевич со стоном поднял руку, провёл ладонью по бороде, рывком поднялся.

— Что произошло?

— Бывает и такое, государь. Предупреждать боялся, чтобы доверие ко мне не пропало.

— Я ничего не помню. У тебя не получилось?

— Всё получилось, ваше величество. Но для этого и необходим второй, чтобы слушать, что чужая душа говорит. Свою же душу никому услышать не дано.

— Что же говорил?

— О смерти врагов своих, государь! Сигизмунда первым назвал...

— Добрая новость. Ещё и правдой бы оказалась!

— Душа человеческая в высях рядом с Господом витает, как же она ошибиться может?

— Ладно... Ещё что?

— Государыне нашей нового мужа сулил...

— Елизавете? Отзывался о ней с восхищением, поди?

— Не смею, государь...

— Говори!

— Пошлой девицей её называл... Говорил, что сватов зашлёшь.

— Вот теперь поверил тебе, Елисей! В письме так её назвал, в личном, что посол Дженкинс и Лондон увёз. Не мог ты про то узнать, значит, и остальное верно говоришь!

— Всё как есть говорю, государь! И про Московскую компанию...

— Про неё-то что?

— Говорить изволил, что Сильвестр — верный твой слуга.

— Да что мне твои англичане! Что ещё о будущем сказал?

— Ничего, государь. Сознание потерять изволил... Даже к гаданию по буквам перейти не успели. Но это только первый опыт, ваше величество, можно ещё не раз попробовать, если угодно будет.

— Будет, Елисей, будет...

Иван Васильевич с кряхтением расправил плечи, потянулся.

— Поздно уже.

Умной-Колычев понял, что ничего интересного больше не услышит.

Он успел выбраться во двор, ещё раз предупредить стражу о молчании и увлечь спутников в караульную будку.

Открылась дверь, на свежий воздух вышел лекарь Бомелий. Волком зыркнул на стрельцов, пошёл по двору, подметая дощатую мостовую полами длинного одеяния.

— Григорий, последить бы за ним, — сказал Щелкалов.

— А то, — откликнулся Грязной. — За воротами дворца несколько молодцев комаров кормят вместо того, чтобы на перинах девок щупать. С радостью погуляют, куда бы ни пошёл лекаришка!

Жил Бомелий скромно, в стрелецкой слободе южнее Опричного дворца. Однако пошёл в иную сторону, огибая Кремль с севера, обходя расставленные от лихих людей поперёк улиц рогатки, хоронясь от ночных дозоров.

Шёл он тихо и незаметно, прячась от лунного света в тени заборов. Но ещё тише двигались за ним подьячие Разбойного приказа, натасканные на дичь серьёзней, чем плохо знающий Москву иноземец.

Проскользнув между рогатками через тёмную узкую Тверскую (где дозорные? спят, что ли, сволочи?), чернокнижник крадучись подобрался к белёным стенам Георгиевского монастыря. Но встречал там Бомелия не инок, но стрелец — с бердышом, в красном, казавшемся чёрным в лунном свете, кафтане.

Иноземец быстро заговорил на английском. Стрелец внимательно слушал, кивал, иногда переспрашивал — на том же языке.

Образованные в Москве стрельцы были...

Люди из Разбойного приказа чужих языков не знали, но вот службу свою несли грамотно.

Когда Бомелий и стрелец разошлись в разные стороны, то и соглядатаи разделились.

Лекарь вернулся домой, в стрелецкую слободу. Подьячий из Разбойного приказа, привычно завернувшись в плащ, устроился в кустах напротив ворот, единственных, так что не выйти из дому иначе, и впал в полудрёму, готовый с первым звуком открывающихся створок продолжить слежку.

Стрелец же отправился к Кремлю, в сторону Торга.

Шёл уверенно, не скрываясь. Стража, что у Воскресенского моста через Неглинку, пропустила его по первому слову.

Как, впрочем, и служителя Разбойного приказа.

Так и шли они, через пустой ночью Торг, мимо громады Троицкого храма на Рву, где в одном из приделов похоронен был блаженный Василий, при жизни почитаемый государем. Когда стрелец свернул налево, соглядатай занервничал. Незаметно, как и всё, что делал, но сильно.

В начале Варварки стояло Английское подворье. А соглядатай не знал, можно ли отпускать стрельца, позволить ему скрыться за крепкими дубовыми воротами. Что за знание нёс гонец чужестранцам, не повредит ли стрелец делам царским?

Соглядатай решился.

Из разреза широкого рукава скользнул вниз, к земле, сыромятный ремень с подвешенным к нему небольшим свинцовым кистенём. Для безопасности кистень обернут был в плотную тряпицу. Бить предстояло сильно, но не до смерти.

В Разбойном приказе всегда рады гостям. И готовят им тёплую встречу.

Очень тёплую. С заботливо придвинутыми к стопам углями на металлическом листе. На дыбе это чрезвычайно способствует развязыванию самых упрямых языков.

Стрелец не дошёл до Английского подворья шагов десять, упал без стона, но с шумом.

Поигрывая кистенём, соглядатай дождался уличных стражей, заставил их взять потерявшего сознание стрельца за руки-ноги и тащить в Кремль, на Ивановскую площадь.

— У немцев, никак, напился, — размышляли пропустившие их пищальники у Фроловских ворот Кремля. — Да и наговорил, поди, лишнего.

— Да уж, там такое зелье, что и кошели, и языки развязывает! Особенно у этого... у Штадена, доносчика первостатейного.

Григорий Грязной был доволен.

— Рубль держи!

В руку соглядатая перешёл кошель, приятно звякнувший и оттянувший вниз ладонь.

— Не каждый тать своим кистенём такие деньги в ночь заработает!

Государственная служба не просто походит, бывает, на разбой. Она ещё и прибыльнее, судари и сударыни мои...

— А этого — отлить холодной водой да на дыбу!

В недобрый для себя час очнулся стрелец! Не просто на дыбе, а головой вниз, с болезненно вывернутыми суставами, едва не уткнувшись лицом в жаровню с раскалёнными углями. Мокрый с ног до головы — не иначе, так в чувство приводили.

— Очнулся, мил человек? Отрадно. Да не жмурь гляделки-то, раскрой их пошире!

Смотреть было неудобно и больно, дым от жаровни ел глаза. Но разглядеть трёх важных господ стрелец смог.

— Всю ночь из-за тебя, голубчика, глаз не сомкнули, — продолжал ласково говорить один из троицы.

Так ласково, что стрелец понял, что пропал.

— Вот теперь и расскажешь нам всё, и про себя, и про иноземца, с которым ночью встречался... Звать-то как?

— Даниил...

— Хорошее имя. Божий суд в переводе, не так ли? Но знаешь, мил человек, что Бог присудил, то дьяк Грязной отнять может... Служишь-то где?

Выяснилось, что пойманный и не стрелец вовсе был, а сын купеческий. Однажды на Английском подворье, где он был по торговым делам, подошёл важный господин, предложил большие деньги за сущую безделку. Передавать и получать весточки, написанные либо устные, там как получится.

— Кафтан слуги государева зря надел, — с огорчением сказал Грязной. — А деньги пахнут, голубчик, а то не ведал этого?

— Никому плохого не делал, Богом клянусь!

— А ты не клянись, чтобы новых грехов на душу не брать. Давай дальше говори, как, и кому, и что передавал.

— Грамот не читал, только о переданном изустно рассказать могу! Что государь Сигизмунда-кесаря невзлюбил, смерти его хочет...

— Тоже мне тайна! Как война в Ливонии началась, так об этом вся Русь только и твердит.

— Зато не знаете, что иноземец задумал, пользуясь доверием государевым! Извести колдовством и государя, и царевича, а на престол чтобы брат царя, Фёдор слабоумный, взошёл, а им чтобы иноземцы вертели в своих интересах!

— И такое содеять ты, собака, врагам нашим помогал?

— Пришёл бы к вам, Богом клянусь, пришёл! Вызнал бы только всё получше и пришёл!

— Собака лает...

Грязной не сдержался, пнул Даниила мысом сапога в лицо. Брезгливо скривился, обернулся к Умному и Щелкалову. Боярин кивнул. Мол, продолжай, дьяк, верно работаешь.

— Как Бомелька собирался сотворить такое?

— Человек появился нужный, с колдовской силой великой. На днях на подворье к англичанам пришёл... Бомелием интересовался. Волхв Елисей против него — что щенок против цепного кобеля.

— Звать как?

— Имени не ведаю, но внешность описать могу.

Уже рассвело, и москвичи, люди благочестивые, тянулись, позёвывая и протирая глаза, на заутреню. У Москворецких ворот, что напротив Мытного двора, в церкви Спаса, народа собралось немного. Троицкий собор на Рву, храм Василия Блаженного, перетянул прихожан к себе, приманил полированными металлическими маковками.

Пришедшие молились тихо и благолепно, не глядя по сторонам.

Никому не было дела до стройного мужчины в иноземном одеянии, как видно, небогатого дворянина, может, и ливонского, но перешедшего в православие. Мужчина стоял перед старинным закопчённым образом, погруженный в молитву.

Или — изучая изображённое на иконе. Не образ святого, но что-то у его ног. Условное, но понятное изображение Кремля. Стены, соборы, дворец, построенный ещё при отце нынешнего царя, князе Василии Третьем.

Отливающие зеленью глаза прихожанина проникали за пределы рисунка. Взор скользил над Соборной да Ивановской площадями, искал что-то.

Или кого-то...

Адской твари просто проникнуть в закрытое помещение... Просто найти нужного человека. Не требуется для этого помощников. Но так приятно приумножить зло на земле!

Эту икону Риммон почувствовал, как только объявился в Москве. И не важно, что было не так... Важно, что демон отыскал.

Демон Риммон искал сейчас через икону исчезнувшего гонца. Что за страна, всё самому делать приходится, никому доверять нельзя!

Вот и бревенчатое здание в углу Ивановской площади, вот подклеть, пыточная, как видно. Вот дыба, и тело на ней, головой вниз. Всё-таки варвары эти московиты, варвары, судари мои, и не спорьте!

Что же говорит несчастная жертва тиранства московского правителя?

Демон вслушивается в то, что шепчет икона.

— Имени не ведаю, но внешность описать могу. Видом он ливонец, из лютеровых последователей, одевается скромно...

Уж не его ли описывает Даниил, уже дважды предатель? Риммону несложно изменить обличье, но он привык к этому телу.

Неужели какой-то смертный может нарушить планы демона, уступающего силой Сатане, но превосходящего могуществом не только любого человека, но и разом всю эту страну, суровую и скучную?

Риммон сложил ладони, совершенно обычно для храма.

Молится человек, просит что-то у Господа, как и все мы, грешные.

Только в ладонях Риммона как-то оказалось сердце Даниила, живое, бьющееся, рвущееся на свободу. Демон легонько сжал ладони.

Даниил всхрипнул, дёрнулся на дыбе.

— Что с тобой? — изумился Грязной.

Демон гладил сердце. Не надо боли, надо — покой.

Сердце Даниила стукнуло ещё пару раз, остановилось.

Мнимый стрелец повис на ремнях дыбы, и опытный глаз Григория Грязного определил тотчас — умер Даниил.

Ох, как некстати!

Не подозревать же всё Английское подворье — там каждый одет, как Даниил описывал.

А ведь придётся подозревать!

— Слаб оказался, поганец, — расстроился государев дьяк Щелкалов.

Изо рта Даниила вытекла струйка крови, капли запятнали песок пола.

Песок сменят. Не посмотрев на пятна. А зря.

Причудливой прихотью Риммона кровь нарисовала на песке улыбающуюся рожицу, очень похожую на царя Ивана Васильевича.

* * *

Всадники в красных терликах с вышитыми двуглавыми орлами на груди. Бояре и дьяки в украшенных драгоценными камнями кафтанах, в обшитых мехами шапках, несмотря на жаркий день. Государь в золотом терлике, красных княжеских сапогах, при сабле, кинжалах и булаве. Опричники, скинувшие монашеские рясы и блистающие пышностью одеяний.

За город, к селу Коломенскому, тянется это пышное шествие.

Царь Иван Васильевич пожелал соколиную охоту. Поговаривали, хочет государь забыться после страшных измен и не менее страшных казней.

Боярин Умной-Колычев и государев дьяк Андрей Щелкалов не выделялись в раззолоченной кавалькаде. Бывает, что блестящая, вызывающе богатая одежда позволяет остаться незамеченными. Этого и хотели наши герои — работа у них такая.

Сокольники с кречетами на рукавах растянулись редким рядом у границы широкого поля, ограниченного вдали обрывистым высоким берегом Москвы-реки.

Ждали только знака, поданного царём, но Иван Васильевич медлил. Государь подозвал к себе ближайшего рынду-охранника, сказал тому что-то.

Рында с поклоном отвернул коня, поскакал к приглашённым на охоту, высматривая нужного человека. Заметив Умного, поклонился ещё раз, указал движением руки — мол, государь видеть желает.

Раньше подобное приглашение вызвало бы завистливые пересуды среди придворных. Но по нынешним временам зыбко всё было, неясно — уцелеет ли человек, призванный пред очи царя.

Умной встретился взглядом с Щелкаловым: заверши, мол, если что, начатое вместе. Пришпорил коня и поскакал следом за рындой.

— Гойда! — воскликнул Иван Васильевич, приподнимаясь на стременах.

Сокольники рассыпались по полю, завертелись, вглядываясь в небо. Кто-то уже снял колпачок с головы своего кречета, готовя царственную птицу в полёт за жертвой, за добычей. Азартные гости устремились за сокольниками, стараясь не упустить ничего из разворачивающегося перед ними красивейшего зрелища.

— Уж прости, боярин, не дам на охоту полюбоваться, — сказал Иван Васильевич, прищурив глаза.

То ли солнце слепило, то ли хотел внимательно, до морщинки, рассмотреть лицо Умного-Колычева.

— На всё твоя воля, государь.

— Если бы так...

Царь тронул поводья коня, неспешно отъезжая от охотников. Боярин немного, с уважением, отстал от государя. Следом, как Умной успел заметить, направились несколько рынд. Расстояние выдерживали правильное, скромное. Речи царские услышать не смогут, но истыкать стрелами государева собеседника, случись что, потяни, к примеру, Умной саблю из ножен, — легко.

— Думаешь, зачем позвал?

Царь не любил затягивать время, сразу переходил к делу.

— Затем, что мне тоже подумать надо. Вслух. И поделиться кое-чем... С человеком, что умеет молчать. Хорошо ты молчишь, князь! Надёжно.

Иван Васильевич остановил коня у обрыва речного берега. На другой стороне — неровные прямоугольники вызревающих полей, тёмные деревянные деревеньки, проблески солнца на осиновых плашках церковных куполов. Здесь же, по левую руку — каменная красно-белая шатровая громада храма Вознесения. За спиной же — молчаливый отряд рынд, тихих и настороженных, как добрые сторожевые псы.

Государь спешился, следом покинул седло и Умной. Иван Васильевич, заложив ладони на затылок, с удовольствием потянулся, подставил солнцу лицо, так, что бородка протянулась параллельно земле.

— Слова дурного от тебя не слышал, боярин. Не от страха молчал и не ради милостей моих — то ведомо. Служишь верно, ценю. Все бы так...

Царь явно повторялся. Видно, что засела мысль в голове, да и завертелась там в поисках выхода.

— Все бы приняли, что власть царская — от Бога. Хочешь власть не бояться — благое твори; а если злое творишь — бойся, не просто так царь меч носит! Он — Божий слуга, отмститель зло творящему!

Боярин понял, что Иван Васильевич не своими словами изъясняется, но из Библии говорит, по памяти. Господа взяв в свидетели своей правоты. Неужели был так неуверен в себе, что за Бога спрятаться решился?

— Опричнина... Думаешь, боярин, не знаю, как говорят про неё и на Руси, и за рубежами нашими? И про Курбского-князя наслышан, что опричников кромешниками кличет, как слуг Антихристовых. И что по Москве слухи ходят, что, мол, отменять опричнину пора; что устал-де народ — тоже мне ведомо. Скажи, князь Умной-Колычев, что сам об опричнине думаешь?

Глаза царя впились в лицо Умного. Как кинжалы, вспороли кожу, как близкий разряд молнии, встопорщили усы и бороду. Страшный вопрос задал государь. Вопрос, ответ на который вёл прямиком на плаху.

— Не смею волю царскую обсуждать, — начал Умной. — Но не смею и без ответа вопрос государя своего оставить. Опричнина — искоренение крамолы. Любой, что бы под этим словом ни понималось. Измена, соперничество придворных, ереси, попытки растащить страну на уделы, произвол приказных, затрудняющий управление Русью... Так, пожалуй, государь.

— Ясно мыслишь, боярин. И говоришь хорошо, гладко. Понимаешь, как опасно разгневать меня, не так ли, Умной? Так, Василий Иванович?

По отечеству Иван Васильевич называл только самых близких, самых доверенных. Умной, как видно, выдержал очередное испытание.

Что же теперь?

— Есть у опричнины ещё одна цель, боярин. Только Малюте в том пока доверился. Третьим станешь, кто тайну знает, после меня и него. Слушай, Василий Иванович!

И Умной услышал...

В сорок шесть лет государь всея Руси, великий князь Московский Василий Иванович Третий задумал жениться во второй раз. И всё бы ничего, но жениться-то он задумал на собственной племяннице, да ещё при живой жене. Соломонию Сабурову, красивую, круглощёкую, налитую, он сам выбрал двадцать лет назад на устроенных по всей стране смотринах. Годы не победили привлекательность княгини, но Бог прогневался на что-то, не дал детей.

А тут из Литвы прибыли на жительство родственники Василия, князья Глинские. Среди них — юная, стройная, с глазами в пол-лица Елена.

Совпали дела государственные со вспыхнувшей похотью. Русь ждала наследника, а Соломония упорно не беременела. Никто и не думал, что проблемы с деторождением могут быть у Василия. Виновна женщина, так ещё от Евы повелось, всегда — только женщина.

В католическом мире разводы давно перестали быть головной болью для высокородных. Римские папы расторгали и утверждали такие браки, что на Руси только крякали изумлённо, выслушав добиравшиеся с сильным опозданием вести.

Православная Церковь защищала святость брака, защищала упорно и истово. Но и Церковь не была едина. Василий смог найти союзников среди церковных иерархов, смог и развестись, и жениться по второму разу.

Соломония была сослана в Суздаль, где приняла постриг в Покровском монастыре. Там же вскоре и умерла.

— Это ты, конечно, знал и раньше, боярин. Л вот и продолжение истории.

После пышной свадьбы, а возможно, и прямо на ней, Василий Третий узнал, что Соломония носит ребёнка, а значит, и оснований к разводу больше нет. Но взгляд на сочные губы и огромные глаза Елены Глинской был для седеющего князя важнее, чем судьба постылой первой жены.

И полетели в Суздаль княжеские посланники с тайным делом — забрать младенца, отдать его на воспитание в семью, где и знать не будут, чей это сын. Или — чья дочь.

Посланники не успели. Соломония разродилась от бремени мёртвым ребёнком. Так, по мень шей мере, было доложено князю Василию.

— А что, если не умер младенец?

Иван Васильевич взглянул на своего боярина. Тот слушал внимательно, молча, впитывая каждое слово. Такой запомнит всё. И будет молчать, чтобы с ним ни сотворили, под любыми пытками.

— Люди бесследно не исчезают, государь.

— Вестимо, князь Умной-Колычев!

Узнав уже после взятия Астрахани историю о возможном брате, Иван Васильевич, сын Елены Глинской, не мог уже спать спокойно. Брат-то — старший! Законный наследник князя Василия Третьего, получается.

— Помнишь, как Гришка Грязной по Волге за атаманом разбойничьим, Кудеяром, гонялся? Считалось, что гнев мой за разграбленный царский корабль на него пал. На самом деле, слухи проверить пытался, где атамана в царевичи записывали.

Умной пытался вспомнить Кудеяра — был же такой, точно, что был. Князь даже на допросе раз побывал, ещё до опричнины дело было, ещё в другой жизни словно... Разбойник, как многие, маленький, жилистый, с волосами тёмными. Визжал, помнится, сильно, когда Грязной под ногти ему горящие лучинки загонять принялся.

— Ошибка вышла, слухи беспочвенные.

Но царь Иван не успокаивался, продолжал внимательно читать допросные листы, что привозили из Разбойного приказа. Искал, вдруг кто проговорится.

Ни с кем не делился, знал, как опасны слухи. Боялся доверять кому бы то ни было.

Истина стала открываться, как часто бывает, неярко, намёками.

Когда выдавалось время, государь требовал к себе ящики с бумагами из архива. Вот, в одном из них, и наткнулся на опись предметов, отданных родственникам после смерти инокини Софьи, в миру — Соломонии Сабуровой. Мелочи там всякие, подсвечники да скатерти старые... Да пара икон. Одна — Богоматери, и на полях, пририсованные позднее, Василий Великий и Соломония. Понятная икона, такая у супругов должна была быть, а перед второй свадьбой великий князь наверняка постарался избавиться от напоминаний о прежней любви. Вторая же... Святой Георгий Победоносец.

Умершего младенца Соломонии, как доложили Василию Третьему, окрестили Георгием. Юрием, как иначе произносили это имя. Но, если младенец на самом деле умер, то зачем кому-то понадобилось забирать икону его небесного покровителя?

— Долго сказывать, как, но нащупал я следы этого Георгия в Новгороде Великом. Туда его из Суздаля вывезли, младенцем ещё. Понял теперь, боярин, отчего со всем войском опричным на город пошёл? Пока еретиков по городу отлавливали, Малюта, посвящённый в тайну, выросшего Георгия искал... Но — безуспешно.

Долгий разговор получился. Хотя, какой это разговор, один царь и говорил...

— Теперь тебе Малюте помогать придётся. Он — исполнитель, руки мои, а тут ещё голова хорошая необходима.

Царь Иван подошёл к пасущемуся коню, легко запрыгнул в седло. Дождался, пока на коня сядет и Умной, пожевал губами, задрал бородку вверх.

— Найди мне его, боярин! А уж я отплачу...

— Найду, если он ещё жив, государь. Или о могиле доложу.

— Гойда!

Иван Васильевич ощерился, рванул поводья. Ожёг коня плетью, с татарским взвизгом погнал его к Коломенскому. К полю, над которым ещё вились кречеты в ожидании добычи. Рынды помчались следом, в одночасье забыв о существовании князя и боярина Умного-Колычева. Уже не опасного для жизни государя.

Зато государь стал теперь смертельно опасен для Умного. Такие тайны можно хранить только ценой смерти посвящённых в них.

Тем не менее, Умной-Колычев собирался исполнить порученное ему дело.

Угроза была не Ивану Васильевичу, высокому сильному человеку в золотом терлике, увлечённому сейчас соколиной охотой. Под удар попала верховная власть Руси, та власть, которой Умной-Колычев присягал на Библии.

Самые неблагодарные изо всего сотворённого Господом — любовь да власть. Неблагодарные, жестокие, забывчивые. Но, пока мы служим любви и власти, мы — люди.

Любовь... К женщине ли, к Родине... Скотам недоступна, не правда ли?

* * *

Из Александровой слободы выехали за полночь, отрядом в пять дюжин всадников. Малюта Скуратов держался сбоку, пропустив голову отряда вперёд.

Всадники одеты были однообразно, в монашеские рясы поверх кафтанов. Вооружены до зубов, при пищалях и бердышах, саблях и кинжалах. У некоторых ещё со времён Новгорода с седел свисали серебряные собачьи головы.

Опричники. Верные государю, как сторожевые псы, готовые преследовать измену, как охотничью добычу.

И сам царь, Иван Васильевич Грозный, ехал среди них, скрыв лицо за монашеским клобуком.

Рядом с ним — ближний опричный боярин, князь Умной-Колычев.

Ночная поездка не удивляла привычных ко всему опричников. Удар рукоятью бердыша в ворота, вой дворни, испуганный лай собак. Бледные лица хозяев, сегодня днём ещё почти всесильных, а теперь — ничтожеств, вызвавших на себя гнев царя.

Ночь — лучшее время для свиданий с врагами и преступниками.

Ехали до полудня, остановившись затем на отдых в каком-то заброшенном селе. Добротные дома ещё не успели затянуться мхом и подгнить, заборы не покосились, но поля и огороды заросли заснеженной сорной травой, не тронутые плугом крестьянина.

Таких сел было много в центральной Руси. Опричники знали, что неподалёку обязательно найдётся пепелище на месте усадьбы подвергшегося опале хозяина. Не сами ли разоряли её по весне? Ну, не сами, так кто-то из них, в Александровой слободе людей хватало.

На остывших много месяцев назад очагах опричники, заново разведя огонь, споро приготовили обед. Затем, после обязательного послеобеденного сна и молитвы, кони понесли хозяев дальше, к таинственной цели, о которой знали лишь трое — царь, Малюта и Умной.

Город показался к вечеру, разорвав тёмным пятном огненный шнур заката. Приземистый кремль отряд оставил в стороне, повернув к цепи монастырей, охватывающих город неровным кольцом. Один из них опричники перекрыли со всех сторон, чтобы никто не вошёл и не вышел.

Привратница Покровского монастыря была разбужена осторожным стуком в калитку. Затеплив светильник, монахиня, недовольно поджав губы, пошла к воротам, откинула заслонку смотрового окна.

Выпустив светильник из рук и охнув, села на землю.

Там, с другой стороны, стоял зверовидный человек, нехорошо скалящий зубы и шипящий:

— Открывай, мать моя, женщина!

Малюту Скуратова знали в лицо и в далёком от Москвы и Александровой слободы Суздале.

Задрожавшими руками монахиня откинула засов на воротах, впустив Малюту, ведущего за собой коня на поводе, и двух всадников, едва видных в спустившейся тьме.

— Ключи от собора у кого? — спросил один из всадников, тихо и властно.

— Не заперт собор, — зачастила привратница.

— Тогда затвори ворота, — приказал тот же всадник. — И молчи обо всём, что видела.

Оставив коней у ворот, трое мужчин быстрым шагом направились к светлой свече собора. Им было всё равно, что они вошли на землю женского монастыря, нарушив покой инокинь.

Потому что не женщины были нужны, и не покой живых собирались они потревожить.

Интересовали те, кто был погребён в подклети собора.

Мёртвые.

— Огня мне!

Иван Васильевич, пока не проронивший ни слова, снова брал бразды управления.

Малюта, пощёлкав кресалом, запалил факелы, раздал спутникам, не обделив и себя.

Умной за кольцо потянул калитку в воротах собора. Петли негромко скрипнули, и Малюта первым, вытянув перед собой руку с факелом, вошёл в храм.

Светлые пятна беспокойно зашевелились на каменных плитках пола и стенах, выхватывая фрагменты фресок с суровыми ликами святых, осуждающе глядящих на незваных гостей.

— Прости нас, Господи!

Иван Васильевич размашисто перекрестился, его спутники — следом.

— Вон и лестница, — зашептал Малюта. — Правее амвона, видите?

Голос звучал гулко, словно и не шептал Малюта, но говорил с глухими, громко и отчётливо.

Умной, ещё раз перекрестившись, первым ступил на выщербленные ступени, ведущие в подклеть собора, в крипту, где нашли последний приют самые знатные насельницы монастыря.

Их покой и собирались нарушить царь и его спутники.

Факелы потрескивали, дыхание мужчин, нервное и хриплое, поглощалось серой влажной штукатуркой холодных стен.

Подклеть оказалась небольшой, с низким сводчатым потолком. На потемневшей штукатурке чёрным квадратом, как старая паутина, выделялась икона, то ли очень старая, то ли пострадавшая от сырости и холода.

И — ряды надгробных плит. Между ними, склонив факелы, тут же разгоревшиеся чадным пламенем, заходили Умной и Малюта. Царь, воткнув свой факел в крепление на стене, остался у входа, безмолвным часовым покоя давно умерших.

— Не нашли, — развёл руками Малюта.

— Хотя и должна быть, — заметил Умной, поднимая факел повыше.

— Как не нашли?

Иван Васильевич недобро сверкнул глазами.

— По документам архива царского выходит, что сын Соломонии здесь похоронен, близ матери.

— Вот, государь, изволь сам видеть. — Малюта подошёл к надгробной плите, одной из многих. — Вот здесь инокиня Софья лежит, что Соломонией в миру названа была. Рядом — только одно захоронение, на плите читаем, что в лето 7034-е от сотворения мира здесь в Боге успокоилась старица Александра... И всё, государь!

— Стой, где стоишь!

Умной метнулся к Малюте.

— Смотри, государь, расстояние-то между плитами здесь иное, чем везде! А уж смерть инокини почитали, небрежностей быть не может...

Малюта Скуратов, стоявший меж двух надгробий, понял, на что намекает боярин, чиркнул каблуком сапога по земле, покрывавшей пол крипты. К стене отлетели комья, осыпались с шумом. Иван Васильевич недовольно поморщился — нарушить покой мёртвых, грех-то какой...

— Смотри, государь!

Не до церемоний теперь! Камень, что открыл под землёй сапог Малюты, был могильной плитой.

Ещё и Умной помог, и, когда царь подошёл к тяжело дышащим помощникам, спрятанная могила буквально была извлечена на свет.

— Безымянная плита-то, только узорочье по краям...

Это Умной, склонившись над плитой, сказал своё слово.

— А маленькая какая! Словно для старушки иссохшей.

— Или для младенца.

Голос царя едва не сорвался от волнения.

Значит, всё-таки младенец. Значит, правы были те, кто докладывал о смерти сына Соломонии, Юрия, от моровой болезни во младенчестве.

— Поднимайте плиту!

Пришлось повозиться, но в четыре руки Малюта и Умной смогли сдвинуть могильный камень в сторону, открыв полусгнившую колоду.

Дерево маленького гроба крошилось в руках Умного, гнилой запах ударил в ноздри.

— А это ещё что?

Умной брезгливо понюхал руки, выпачканные чем-то белым.

— Никак селитра?

— Свят, свят нас!

Малюта перекрестился.

— Отошёл бы ты, государь, не ровен час, зараза тут.

Смолой и селитрой обмазывали места погребения погибших от моровых болезней, от чумы в первую очередь.

Умной потянул сильнее, и крышка гробовой колоды отошла кверху.

Точно. Дитя похоронено. В шёлковой рубашечке, свивальнике жемчужном. При матери, пережившей своего сына.

Со святыми упокой!

Боярин Умной-Колычев перекрестился, прося у покойника прощения за осквернение места его последнего успокоения.

— Странный покойничек какой-то!

Кому знать больше о мёртвых, как не могильщикам и палачам?

Малюта недрогнувшей рукой потянул погребальную пелену, скрывавшую лицо младенца.

— Вот так шутка!

Не череп, облепленный полусгнившей плотью, увидели незваные посетители крипты, не кости, потемневшие в сыром помещении... Но грубую кору заплесневелого белёсого полена, уложенного в гроб и обряженного в детские одежды.

— Ай да Соломония!

Ухмылка царя выглядела особенно жуткой в окружении слабо освещённых факелами надгробий.

— Наговорила, стало быть, всем о моровом несчастье. Сама же — осину в гроб, а мальца своего — к надёжным людям. И никто в гроб-то не заглянул, смерти неминуемой себе не желая. Хитра была, только вот собственную скорую смерть перехитрить не смогла!

— Жив, стало быть, сын Соломонии, — догадался, наконец, Малюта.

— И нам, Григорий Лукьянович, сыскать его надобно!

Умной-Колычев вернул на место крышку погребальной колоды.

Назад была задвинута и надгробная плита, снова, хотя и небрежно, укрытая земляным покрывалом.

Растревожили покой мёртвых — так приберите за собой, не оставляйте явных следов пребывания.

— Так, значит, он жив, — про себя проговорил государь, садясь в седло.

Скрипнули ворота, впустив в монастырь рассветную прохладу. Скоро заутреня, инокини подниматься начнут. То-то переполох случится, если в монастыре мужчины замечены будут!

Три всадника чёрными тенями скользнули прочь от ворот. «Как три ворона от гроба с покойником», — подумала некстати привратница.

Ещё она думала о том, кто же этот молчаливый высокий господин, так странно выпячивающий вперёд седоватую бородку. Где-то она его видела... Среди подручных Малюты, вертевшихся иногда в Суздале, очевидно...

«Он жив!» — звучало в голове царя, окружённого верными опричниками, охраняющими путь своего государя обратно, в Александрову слободу.

— Он жив? Как интересно!

Икона стояла на полке неправильно, святые князья Борис и Глеб рисковали потерять отороченные мехом шапки, так как были перевёрнуты головами вниз.

Демон Риммон, любитель осквернённых икон, вглядывался в островок с домами и церквями, что один из князей держал в сложенных корабликом ладонях. На образе первых русских святых богомаз изобразил ещё и образ Руси, а это и было нужно демону.

Нарисованная Русь перед его глазами становилась больше и объёмней. Риммон мог видеть не только отдельные дома, но и людей, и мух на крупах коней, и крупицы песка в дорожной пыли. Видел он и опричный отряд, тайно покинувший Александрову слободу. И осквернение безымянной могилы.

Но, легко отыскав на образе Руси место её государя, демон Риммон не мог нащупать сгинувшего князя Юрия. То ли умер он уже, канув в безвестности. То ли не всесилен был посланец зла, не мог свершить того, что не по силам людям.

* * *

Через Семьчинское село, по Смоленской дороге, к Самсонову лугу, что у Новодевичьего монастыря, ехали две дюжины всадников.

Что поделаешь, охота — на охоту! Либо, по отцовскому образцу, словом перемолвиться, да чтобы надёжно всё было; пусть и при свидетелях, видевших разговор, но не услышавших ни слова. Шестнадцать лет царевичу Ивану, возраст, когда задают не всегда приятные вопросы.

Странная охота намечалась, без ловчих птиц и гончих псов. Рынды вооружились, как на серьёзного хищника собрались — при саблях и бердышах, луках в саадаках, пищалях да пистолях в седельных сумках...

Самый серьёзный хищник — это человек. Убивающий ради забавы, не для пищи. Я говорил об этом, кажется... И буду повторять, потому что — правда.

Разговор же был со старым знакомцем царевича, князем боярином Умным-Колычевым.

Не забывал Иван Иванович, что первым серьёзным делом, порученным ему отцом, стала забава скоморошеская, мнимое разорение посольского обоза, пришедшего из Ливонии. Помните, читатель, Умному тогда понадобилась притворная опала? Тринадцатилетний мальчик очень волновался, что не получится, что не поверят... Поверили. И слухи по Европам пошли, как царь с царевичем ездят на пару, подобно волкам обезумевшим, по землям своим, убивая и насилуя.

Царь-то... Тот мог. Но мальчонка, несмышлёный, тихий и богомольный?! Повзрослел вон уже, а в походе на еретиков из Новгорода Великого без Малюты пропал бы, наверное.

Умной на неспешной рыси ехал бок о бок с царевичем, почтительно, в полглаза, разглядывая наследника престола. За последний год царевич сильно вытянулся, ростом почти сравнявшись с немалым отцом. Пушок на верхней губе пробивается, женить скоро будут, не иначе. Глаза хорошие, большие, тёмные — как на образах. И такие же честные и беззащитные.

«А вот это скоро должно пройти, — думал боярин. — Нельзя царю быть искренним. Любому — тяжко, но государю — смерти подобно. Не иноземец обманет, так свой пришибёт...»

Государь должен быть осмотрителен в своей доверчивости и поступках. Чтобы излишняя доверчивость не привела к неосторожности, а слишком большая подозрительность не сделала его невыносимым. Умной не помнил, где вычитал об этом, но мудрые мысли накрепко засели в голове.

— Знаю, Василий Иванович, что близок ты к государю...

— Уж не так, как ты, царевич!

Иван Иванович только рукой махнул.

— Не знаю только, как к делу подступиться, боярин. Мыслями поделиться хочу... А мысли-то зыбкие, неопределённые. Страшные очень, мысли-то!

— Слушаю тебя, царевич.

— Опричнина отцова пугать меня стала, боярин! Раньше всё праздником казалось, огнём очистительным, праведным. Царь — Божье установление, на том воспитан был...

— Что же теперь?

— Теперь? Теперь не Малюта с государем рядом, не Щелкалов, не ты, княже. Елисейка Бомелий вхож к Ивану Васильевичу без доклада, а я... Меня не пустили вчера к отцу, вот до чего дошло — он с волхвом этим иноземным взаперти сидел!

Неужели дело просто в детских обидах?

— Можем ли мы понять замыслы государевы? Бывает, что и выше дел семейных подняться приходится.

— Бывает. Но наслышан, поди, какие слухи по Москве ходят? Что, мол, яды у себя в доме Бомелька составляет да государю отдаёт — неугодных убивать.

— Собака лает — ветер носит, это тоже в народе говорят.

— Вчера, пока англичанин с отцом был, я тайно в дом его пробрался, слуг подкупив да запугав гневом царским...

Ай да мальчик! Далеко пойдёт, достойным царём для Руси будет!

— Книги у Бомелия страшные. И про яды есть, видел сам. И о гаданиях запретных. И о колдовстве: я ж латынь учил, понять могу...

— Уж не думаешь ли ты ?..

— Думаю, Василий Иванович, думаю! Страшный Суд скоро, не уверен, что доведётся страной править. Быть может, для людей раньше всё закончится. Но до второго пришествия, как апостол Иоанн пишет, Антихриста ждать надо, способного подчинить себе царства земные. Лукавого и убедительного...

Рассмеяться бы боярину Умному-Колычеву, отмахнуться от нелепиц, что юноша безусый наговаривает, но — не хочется. После Новгорода и всего, что там видел, — совсем не хочется. Каких людей ересь под себя подмяла!

— Чем помочь тебе могу, царевич?

— Бомелия от царя отстранить надо, боярин! Любой ценой — отстранить.

Для человека главное — закон, как для зверя — сила. Но закона часто недостаточно, и государь неминуемо обратится к силе.

Владеть природой зверя — так, кажется, в той умной книге сказано было?

Не скажешь волхву и чернокнижнику, что он плохой, что ему надо покинуть страну. Не скажешь околдованному, что он зачарован. Не скажешь, потому что бессмысленно. Надо бить, жестоко и безжалостно. Чтобы кровь пролилась, а тело коченело в предсмертных судорогах.

— Сложное дело, царевич.

— Но ты ведь не отказал мне, не так ли, Василий Иванович?

Царевич остановил коня, взглянул боярину прямо в глаза.

Умной выдержал взгляд.

— Что могу — сделаю, царевич. Что в силах сделать...

Иван Иванович улыбнулся, широко и радостно.

Неужели опасался, что на смех его поднимут, что откажут? Кто же в своём уме откажет наследнику престола?

Иное дело — лицемерно согласятся, а потом бросятся к царю, к Бомелию, просчитывая возможные выгоды от предательства.

Умному-Колычеву было ясно, что царь Иван вне себя от неведения, жив или нет его старший брат, Юрий. Пока нет тела Юрия — царский трон шатается. Власть прочнее всего на костях держится...

Вот и хватается Иван Васильевич за всё возможное: допрашивает, пытает, казнит, доносы читает. К чернокнижию, услужливо подсунутому иноземцем, прибег, видимо.

Найти Юрия — значит, помимо прочего, сделать Бомелия не нужным для государя.

И подписать себе смертный приговор. Умной-Колычев не забывал этого.

— Сделаю, — повторил боярин.

И помотал головой, словно отгоняя наваждение.

От Самсонова луга проще возвращаться в Москву по Дорогомиловской дороге, узкой, петляющей, но сухой, идущей по возвышенности, через дубраву. По левую руку останутся монастыри — Новодевичий, от которого видны уже только блестящие на солнце кресты на куполах собора, да Новинский, маленький, с непритязательными деревянными стенами, прячущимися за разросшимися яблоневыми деревьями.

Кто его знает, куда делись дозорные монахи со стен, что выходили на сторону, противоположную Москве-реке.

Точнее — знает демон.

Риммон стоял в проёме меж зубцов монастырской стены и, хмурясь, смотрел на небольшой конный отряд, ехавший через дубраву.

Конечно, демон подслушал разговор.

Конечно, демон хотел защитить Елисея Бомелия, не ведавшего, что помогает посланцу ада — но помогавшего же!

Царевич стал опасен? Что ж, ему придётся умереть.

Дуб — дерево основательное. В смысле — с широким и надёжным основанием, распластанной на большое расстояние корневой системой. Рукой, понятно, дуб не вырвешь, особенно вековой.

Царевич Иван не видел, как демон Риммон на стене монастыря взмахнул правой рукой. Не видел, как стал плотен воздух перед ним, накрепко уцепив крону дуба. Странно было наблюдать, как смялись ветви дерева, поползли кверху, прижатые к стволу невидимыми ладонями.

Разлетелись по сторонам комья вывороченной земли, проглянули щупальца корней, бледные, как пальцы мертвеца. Дуб, широкий и тяжёлый, подлетел вверх и теперь стремительно падал прямо на царевича.

Иван Иванович рванул поводья, поднимая коня на дыбы. Но что это за защита против летящей на тебя тяжести ?

Риммон с интересом смотрел за происходящим. Бедный мальчик, он вырос излишне умным! Вот и расплата, что рано или поздно настигает любого, выделяющегося из общей массы.

И тут из общей массы замерших в ужасе рынд выделился всадник.

— Проклятие! — выдохнул обиженный демон.

Боярин Умной-Колычев не мог увести замершего в испуге коня наследника престола из-под удара. Но, рванув сзади за пояс, мигом оторвал самого царевича от седла. Пришпорив свою лошадь, боярин в мгновение перенёсся прочь от несущегося к земле дуба. Когда крона дерева с треском, подняв облако пыли, рухнула вниз, а ствол переломил хребет скакуна царевича, сам Иван Иванович был в безопасности.

Неловко, грудью вверх, переброшенный через седло боярского коня.

— Спасён!

Это был не крик даже, но стон, изданный рындами. Страшно и представить, что сделал бы царь с виновными в гибели наследника. Страшно, но возможно... что ещё страшнее.

— Что это было? — спросил потрясённый царевич.

— Видишь, Иван Иванович, — выговорил боярин Умной, помогая наследнику престола сойти на землю, — в дубовых рощах деревья сами по себе стали из земли выкапываться да по воздуху летать...

Корни дуба, крепкие, не подгнившие, опровергали возможные мысли о случайном стечении обстоятельств. Однако корни просто лопнули, не были подпилены либо разрублены, так что и рука человека здесь исключалась.

Тогда — что? Или, сказать лучше, — кто?

— Сдаётся мне, что и здесь без Бомельки-волхва не обошлось!

Царевич Иван сказал это уверенно, и боярин Умной кивнул, соглашаясь.

Оба, проницательные читатели мои, ошибались, и серьёзно.

Настоящий же виновник едва не состоявшегося убийства, демон Риммон, уже исчез с монастырской стены, как и не было его тут никогда. Были же любопытные иноки, сокрушённо качавшие головами при обсуждении случившегося.

Одно дерево ещё может, без видимых и объяснимых причин, рухнуть на дорогу. Не исключено, что в этот миг по дороге будут ехать путники. Быть может, что кто-то, кому просто не повезло, попадёт под падающий ствол и погибнет.

Демон Риммон не творил чудес. Зло — творил, к удовольствию своему...

* * *

Через две недели к Торговой стороне Новгорода Великого подъехал отряд всадников, числом примерно в полсотни. Не было путавших в те годы монашеских ряс — не опричники, стало быть; не было, что подтверждало это, и серебряных собачьих голов, свисавших с лук седел.

А страх — был.

Заранее предупредив о своём появлении через гонца, в город въезжал Григорий Грязной, один из всемогущих заправил Разбойного приказа. Такие люди в гости не ездили, и по торговым делам суетиться им смысла тоже не было.

Чудилось новгородцам, что тянется за всадниками сладкий запах горелого человеческого мяса, что, как в сказках сказывается да в былинах бается, руки у московских гостей по локти обагрены кровью.

Ещё заметили, что вьётся Грязной ужом вокруг боярина какого-то. В лицо боярина не опознали, из новых, видать, безродных и опричных.

Торг новгородский, что понятно, в тот день обезлюдел: как мор снова на город накинулся, и так половину посадских недавно в могилы отправивший.

Но новость, объявленную глашатаем на безлюдном Торгу стенам и башням городского кремля, узнали почему-то все. Торговую сторону да часть пятин боярских государь под себя описывает, в опричнину.

Хорошая новость, богатая. Теперь купчинам да гостям бояться за товары свои и деньги не стоит, царь опричных людишек никому в обиду не давал.

Кроме своих же, опричных.

Засев на недавно отстроенном Государевом дворе, Григорий Грязной стал таскать людей для беседы. Именно, что беседы: ни дыбы не было, ни завалященькой там жаровни под ноги, ни ножа, остриём к глазу приставленного.

На Софийской стороне люди Грязного сколько-то там девок испортили, так даже денег за бесчестие родителям тех девиц отсыпали.

Но вот о чём говорил Грязной с приглашёнными людьми, осталось тайной. Уж очень просил дьяк московский, чтобы слухов по городу не ходило. Не жалобно просил, не плакал, в ногах у собеседников не валялся, но отмолчались — все.

Жить хотели, быть может? А умирать если придётся, так не так, чтобы мучительно. Про Разбойный приказ что только по Руси не говорили...

Грязной, на удивление, ворошил старое, искал людишек, что Пимену-архиепископу ворожей привозили со всего Севера. Бывший архиерей, сосланный в отдалённый монастырь на покаяние, не должен был больше интересовать власть. А вот поди ты... Не иначе как в Москве затевали новые казни, вот и собирали некрасивые истории — на всякий случай, вдруг пригодится?

Разумеется, те, кто знал что-либо, — молчали. Внимание власти редко кому шло на пользу. Грязной понимал это, рассчитывая не на осторожных, а на иных, жадных либо сводящих счёты. На пользу идут доносы, а не честность. Вот и вся правда жизни в версии Разбойничьего приказа. И многих из нас с вами; вы так не думаете, читатели?

Верить бы хотелось, что не думаете...

Грязной же разыскал нужных людишек: работа, знал, к кому и как подход найти.

Тех жёнок-колдуний, кто у Пимена в подклети сидели, задавили ещё в январе, тихо и не вынося сора из избы. Из хором архиепископских, то бишь. Но поведали знающие, что двоим из кудесниц, по наущению ли нечистого либо по уплате немалой доли серебра, удалось скрыться.

Расставшись с тяжёлым, глухо позванивающим кошелём, Грязной узнал, где эти жёнки скрывались.

Ещё через седьмицу, аккурат как деревья желтеть начали, осень встречая, привезли на Государев двор в закрытом возке давно ожидаемых гостий, широких в кости, крупнолицых, зычногласых. Смешно стало московскому дьяку, как завидел их, загоготали и служилые. Походили бы жёнки друг на друга, как сёстры, если бы не разница в росте, так, что одна другой в плечо дышала.

— Посмейся у меня! — сказала в сердцах та, что меньше, со злобой и обидой глядя на заливающегося в голос стрельца. — Смотри, как бы хохоталку жалеть не пришлось!

Стрелец только рукой махнул, незлобиво и добродушно.

Отошёл на шаг, давая дорогу колдуньям.

И наступил на свежий окатыш конского навоза. Поскользнулся.

Покачнулся, пытаясь удержать равновесие, повернулся на полкруга. Не удержавшись, упал. Упал лицом вниз, на остриё своего же, выпущенного из рук мигом ранее, бердыша.

Ударился губами о железо.

Взвыл.

Взвился на ноги, страшный, озверевший, с разбитым в кровь лицом и свёрнутым набок носом.

— Убью! — взвыл ещё раз, выплёвывая куски выбитых зубов.

— Я тебе убью!

Григорий Грязной, дав отмашку рукой — ведите гостий, мол, — шёл к стрельцу, старавшемуся рукавом унять кровь на лице.

— Тронули тебя? Нет, не тронули. Что ж на других из-за собственной неловкости серчать? Поди вон, лучше, умойся!

И сам ушёл — говорить с колдовскими жёнками.

Их успели определить в горницу, большую, но полутёмную даже в солнечный день.

Высокая сидела на лавке, откинувшись спиной к стене и закрыв глаза. Маленькая, та, что словом искалечила излишне смешливого стрельца, мерила шагами горницу, из утла в угол и — снова, видно, не по первому разу.

— Мучить будешь? — спросила маленькая.

— А ты меня задом в жаровню, да?

Грязной оскалил в ухмылке зубы, желая не быть страшным.

Получилось у него не очень. Есть люди, которых ещё больше боишься улыбающимися.

— Хочешь что, добрый человек?

Это голос высокая жёнка подала, глаз не открывая. Устало сказала, словно уже всё для себя решила.

И с жизнью простилась.

— Это я-то — добрый?

— Ты. С кем сравнивать... Со мной если — то добрый.

Высокая открыла глаза, большие, тёмные; уставилась прямо в лицо московскому дьяку. И Грязной почувствовал, как заныли виски, как захотелось опустить голову вниз, завыть по-волчьи от сильной боли.

— Я одна не умру.

Не путала жёнка, предупреждала.

— Отпусти!

Грязной признал поражение, махнул рукой. Приказно ли, просяще — как посмотреть, как оценить...

— Помощь от вас нужна. В одном деле тайном.

— А потом — мешок на голову и в Волхов?

— Потом — на все четыре стороны, только чтобы не в Москву.

— Нужна нам твоя Москва... как покойнику — домовина. Ну, говори, дьяк столичный, зачем пожаловал.

Пока Григорий Грязной дошёл до сути дела, дверь в горницу, притомившись слушать, распахнулась. На пороге стоял боярин Умной.

— Для него, что ли, стараешься, дьяк?

— Не для него... Повыше бери!

Маленькая жёнка не только позлобнее была, но и сообразительнее — просто кивнула.

— Так поможете, жёнки колдовские?

— А ну как не сможем? Мешок — ив Волхов?

— Да сдался тебе этот Волхов! Тогда, быть может, присоветуете, к кому обратиться?

— Не к кому больше, боярин. Мы — самые сильные да умелые! И не скаль зубы, дьяк приказный, или забыл, как стрельцу досталось? Будь мы не в силе, как бы ушли от убийц в подклети Пимена-архиепископа ?

— Что же вы сделать в силах, жёнки?

— Увидеть человека, если жив он, конечно. Увидеть, что и он видит. Услышать, что он слышит...

— Если он мёртвый, то ничего не увидите, стало быть?

— Для мира мёртвых иные проводники нужны, иные силы и власть иная...

— Достаточно будет и того, что посулили. Когда работать будете, жёнки?

Как весомо сказал боярин это слово — работа!

— На закате приступим, если твой пёс цепной нас накормить не позабудет.

Он не забудет. Он ничего не забывает... И он — не пёс. Волк. А хищника лучше не дразнить.

Грязной ухмылялся. Так скалятся завидевшие лёгкую добычу волки.

* * *

Имеющий глаза — увидит; умеющий слушать — услышит.

Их, жёнок, должна быть пара, ни больше ни меньше. Одна будет смотреть, но не сможет ничего сказать. Вторая станет её устами, её голосом...

Ещё нужен огонь. Не мёртвый, от свечи, пропитанный испарениями воска, даже внешне похожего на кожу покойника. Живой, от лучины.

Вот, на грубом, плохо оструганном столе, простой поставец. В нём — сосновая щепа: обязательно сосновая, Стефанида-резанка, та, что повыше, настаивала на этом.

Горит огонь — от огнива, от удара кремня о кремень. Искра, живая, шустрая, перебросилась на лучину, побежала прочь от камней-родителей.

Закрой глаза, Стефанида, тебе уже не нужно зрение, чтобы увидеть, как теплится, колеблется, колышется на сквозном ветерке огонёк. Как метнётся пламя, окутавшееся на миг сутаной копоти; крупица смолы под огонь попала, не иначе...

Мечется, мечется огонь по лучине, как колдовской взор Стефаниды по русским просторам, не пропуская ничего. До побелевших ногтей сжимает жёнка помутневшую речную жемчужину, сорванную многими днями ранее со свивальника, найденного в подложной могиле под монастырским собором в Суздале. Тогда уже Умной-Колычев задумал обратиться к иным силам, чтобы узнать истину.

Грех, конечно, но на такой службе людей безгрешных не встретить. А самый страшный грех для них — не выполнить работу.

Перед глазами колдуньи — белёсое облако. Оно говорит, что жив человек, выданный много лет назад за мертвеца, далеко он только, вот и не может зрение проясниться, подводит, как бельмо на глазу.

Ищи его, Стефанида, ищи! Мужчине должно быть уже за сорок, серьёзный возраст, о духовной грамоте озаботиться пора. Суставы побаливают, прежней лёгкости в движениях нет и никогда не будет. Седину в бороду, поди, как снегов на овражистый склон намело...

Шепчи имя его, ведьма, шепчи имя его! Георгий, Юрий, Юрий, Георгий... Седая борода... Жемчужный свивальник... Могила матери в крипте Покровского собора...

Вот оно, это тело. Его владелец неспешно идёт по небольшой площади к храму. Темнеет. От недалёкой реки тянет холодком. Холод и на душе человека, холод и разочарование. Надежда умирает, когда ей много лет...

Человек поднимает лицо к серебряным куполам церкви, размашисто крестится. В закатных лучах солнца видно, как на безымянном пальце блестит кольцо, не нашей, восточной работы. Золотая змейка, овившаяся вокруг пальца и вцепившаяся зубами в собственный хвост. Зелёные глаза — не иначе, изумруды вставлены в золото...

От стройной колокольни слышен низкий, уверенный колокольный звон, призывающий на вечернюю молитву.

Человек уже у портала, у дверей в храм, широко распахнутых. На старой, начинающей сыпаться штукатурке человек видит тёмные пятна. Сырость... Откуда она, дождей нет уже седьмицу?

Ладонь касается тёмного пятна, почему-то тёплого, может, солнце задень нагрело стену... Липкого. Ладонь отдёргивается от стены, подносится к носу.

Знакомый запах.

Язык, лизнув, подтверждает — это кровь.

Человек слышал об этом.

О том, что на стенах храма иногда проступает кровь горожан, погибших при иноземных нашествиях да княжеских усобицах. Крови в земле так много, что она ищет себе выход, как вода после дождя, впитываемая древесными корнями.

Мелкая жёнка, Машка-корелянка, держала Стефаниду за левую руку, шептала, пересказывая видения.

Григорий Грязной быстро водил пером по бумажному свитку, почти незаметно отклоняясь изредка к чернильнице. Собор с несколькими крытыми серебром куполами. Река неподалёку. Поверие о проступающей на стенах крови.

Перстень на руке человека. Приметный такой, что аж приятно...

Боярин князь Умной-Колычев слушал колдунью, не отрывая взор от исписанной дьяком бумаги.

Он знал этот город и этот храм. И легенду о кровавых стенах слышал.

Остановившись несколько месяцев назад в Твери, неподалёку от Отрочь монастыря, где убит был позднее неведомым злодеем бывший митрополит Филипп.

Храм Белой Троицы стоял на окраине тверского посада, и найти одного из его прихожан для людей из Разбойного приказа не представит труда.

Лучина, затрещав, разметала вокруг себя искры и погасла.

Скоро погаснет и жизнь неведомого пока боярину тверича.

Старшего брата русского царя Ивана Васильевича Грозного.

8. Итальянская защита

чуять Париж — и умереть...

Сэр Уолсингем скривился и зажал нос батистовым платком.

— Да уж, ароматы Парижа — это нечто!

Почтеннейший доктор Джон Ди, неловко ударяясь задом о седло, согласно кивал. Много лет назад он бывал в столице Франции, но запах города преследовал его ещё долго. Густой, сдавливающий, перехватывающий горло до рвотного спазма...

Андрей Молчан, державший своего коня рядом со скакуном Уолсингема, был согласен с доктором. Воняло неописуемо, такого и на московских скотобойнях не учуять.

Хотя бывшего московита, а ныне — английского дворянина занимали совсем иные мысли.

Чем больше себя предостерегаешь от какой-либо глупости, тем вернее её совершишь.

Помните, уважаемые читатели, что Андрей решил для себя оставить отношения с Джейн, женой доктора Ди, ехавшей сейчас в посольской карете вблизи от всадников, просто приятным приключением, не более? Вот и Молчан не забывал об этом.

И всё же влюбился.

Понял он это внезапно, в сумасшедшие дни скорых сборов во Францию.

Всему виной — Елизавета Английская.

Однажды лорд Сесил, серьёзный и торжественный, вернулся к разговору о замужестве её величества.

— И чем плох, к примеру, брат короля Франции, герцог Анжуйский? — вопрошал королеву Сесил.

— Я пожилая женщина, — кокетничала Елизавета, старательно боровшаяся с неминуемо близившимся сорокалетием.

С наслаждением впитывая недовольный ропот придворных, не упускавших ни звука из разговора королевы с Сесилом. Выхватывая слова, заставляющие приливать кровь к впалым щекам, — «богиня», «красавица», «я должен покоряться мнению её величества, но сейчас она не права»... Славная страна, славные подданные!

— Мне было бы неловко говорить о муже, — продолжила Елизавета, — если бы это не делалось ради наследника...

Её величество продолжила монолог, но сэру Сесилу уже было ясно, что она согласна и безмерно рада. А значит, нужно срочно отправлять посольство на континент. Значит, нужен надёжный человек, способный перехитрить не только шумливых, но простоватых французов, но и выросших на супе из коварства и интриг итальянцев, окружавших королеву-мать.

Королева не успела договорить, как такой человек нашёлся. Пока в уме Уильяма Сесила, а вскоре и на языке:

— Сэр Уолсингем, ваше величество!.. Да, именно он сможет достойно справиться с таким важным поручением... Да, ваше величество, я совершенно уверен в своём выборе!

Молчан до сих пор не понимал, зачем в состав посольства включили и его самого, и почтеннейшего доктора Ди с супругой. Сэр Френсис был краток с Андреем, вызвал его к себе и произнёс на ходу, небрежно кивнув при встрече:

— Сударь, послезавтра я еду во Францию. Вы и ваш подопечный вместе с женой последуете со мной.

Андрей был ещё более краток — он просто поклонился и отступил на шаг, прежде чем повернуться и уйти. Уолсингему нравились молчаливые помощники.

А Андрей знал, что нравится могущественному руководителю английской тайной полиции.

Но не знал, как вести себя с Джейн Ди. Дела любви сложнее дел разведки, сложнее и непонятнее всего на свете...

Молодой человек собрался в путешествие быстро, да и собирать, собственно, было почти нечего.

Тем же вечером он заявился в дом Джона Ди, формально — чтобы помочь в сборах почтенному доктору, на деле — соскучившись по его жене.

Но госпожа Ди порхала по дому, не обращая внимания на незваного гостя. Не то чтобы она была так уж занята. У Андрея хватило ума подметить, что Джейн сознательно избегает его, уходит от попыток завязать разговор. Женщина не в духе, что поделать, бывает.

Но это продолжилось и на пути в порт, и на корабле, и на французской земле.

При этом Джейн Ди не чуралась общения с другими людьми. Вот и сейчас, когда стали видны предместья Парижа, в посольской карете, вместе с жёнами Уолсингема и Ди, сидел посланец Екатерины Медичи, флорентиец Гвидо Кавальканти, встретивший их ещё в порту Кале.

Френсис Уолсингем не мог знать и видеть всё. О греховной страсти Молчана, к примеру, он и не подозревал, удовлетворённый донесениями о посещении московитом борделя Благочестивой Марты. Но о многом — знал или догадывался. На днях, снова уступив карету уже описанной троице, сэр Френсис заметил ехавшему рядом с ним Молчану, что почтеннейшему доктору придётся заказывать новую шапочку. Та, что сейчас на его голове, вскоре неминуемо упадёт под тяжестью проросших рогов.

Сэр Уолсингем развлекался. Интрижка, затеянная Джейн Ди, позволяла скрасить дорогу до Парижа забавными наблюдениями, а то, что в сердце Андрея провернулся в тот миг кинжал ревности... Могу только повторить уже сказанное: начальник тайной полиции королевы не знал всего на свете.

Джейн Ди когда-то рассказывала Андрею, как интересно жить, получая всё время новую и новую информацию. Молчан же с радостью отказался бы от знания фактов, так позабавивших его хозяина.

Но замыкаться в переживаниях не свойственно русскому человеку.

Андрей Молчан решил развеяться иначе, чем сэр Френсис, то есть с пользой. Он раздобыл томик стихотворений священника Пьера Ронсара, чтобы освежить свой французский и почитать о любовных страданиях иного человека. Говорят, что сопричастность лечит; а поэты страдают от любви, как никто иной. Правда, и излечиваются от страсти быстрее, кидаясь в омут нового чувства так же искренне, как в прошлый раз.

Ронсар страдал от любви. Выплёскивая печали, писал восхитительные стихи. Андрея, правда, смущало, что неистовый влюблённый был священником... Но — что ж лезть в чужой монастырь со своим уставом? Главное, что Андрей понимал случившееся с поэтом. А тот — с Андреем. Вот она, строчка, отчёркнутая ногтем:

Так любит лишь глупец, не будучи любим...

Андрей мог себе позволить быть глупцом в личной жизни, но не в работе. Переживая (больше мужа, заметим) из-за неверности возлюбленной, следя предательски влажнеющими глазами за строками Ронсара, Молчан не забывал о долге.

Высокопарно, да? Но честно. Бывает, что чувство любви к Родине, незаметное, пока мы живём здесь, становится святым и сильным за её рубежами. Если мы, конечно, не перекати-поле какое-нибудь, рода-племени не ведающее.

Поэтому письмо в германский город Нюрнберг на имя купца Михаэля Колмана, торговца оружием и драгоценностями, ушло с острова на материк ещё до отплытия английского посольства.

Молчану пришлось снова навестить в Штальхофе серьёзного большеносого человека, проживающего в немецком квартале Лондона, и поблагодарить за участие в судьбе беженца из страшной Московии, расставшись с дорогим перстнем — благодарность для купца всегда материальна. А уж подбросить письмо в ещё не зашитый мешок с ганзейской корреспонденцией — дело техники и ловких рук. Невинное письмо, о товарах и ценах. Письмо от немца к немцу — Молчан не был настолько честен, чтобы подписаться собственным именем.

Так что в Париже Андрея ждали не только новые измены Джейн, но и послание от единственного человека, связывающего его с далёкой Русью. Такой далёкой, что Андрей задумывался уже, доведётся ли ему когда вернуться туда.

Посольских разместили на улице Сент-Антуан, близ конюшен герцога Орлеанского. Френсиса Уолсингема не смущало подобное соседство. Ему самому по особому распоряжению короля (читай — Екатерины Медичи) отвели покои в Лувре. Особая квартира подобрана была и для доктора Ди с супругой. Уолсингем и Молчан обменялись понимающими улыбками, увидев, как почтенный доктор рассыпается в благодарностях перед флорентийцем, а Джейн Ди делает почтительный реверанс, позволяющий потрогать взглядом её небольшую упругую грудь.

Тайком запустит серп в созревшие хлеба...

Молчан прошептал эти слова по-французски. На этом языке написал несколько лет назад стихи то ли военный, то ли священник Пьер Ронсар. Уолсингем услышал, хмыкнул, хлопнул Андрея по плечу.

— Вам бы я тоже посоветовал подыскать съёмную квартиру, сударь! Наша с вами работа не любит многолюдства, не так ли? Затем ступайте в Лувр, разыщите меня и выслушайте дальнейшие распоряжения.

— Как изволите, сударь!

Объёмистый кошель перешёл от сэра Френсиса к Андрею. Королева что-то непривычно щедра! Ох, не к добру...

Андрей ещё раз покосился на Джейн Ди, обменивающуюся через спину мужа со слащавым итальянцем понимающими взглядами. Сплюнул сквозь зубы.

И тронул коня.

Путь его лежал за город, к Сен-Жерменскому аббатству, точнее — к ярмарке у аббатства. Там, в харчевне «Слёзы каплуна», его могло ожидать ответное письмо из Нюрнберга.

Дорогу Андрей нашёл легко. Спросив раз, уже не переспрашивал, скоро выехав за городские ворота. А там уже близко, на выстрел из аркебузы — шатры, навесы, пёстрый мир торговли и обмана, официально называвшийся ярмаркой Сен-Жермен.

Если ярмарка — рай для мошенника, то харчевня — чистилище. Точнее, место, очищающее кошель от денег, а разум — от тяжёлых мыслей о Гревской площади, месте, где не одного лихого парижанина лишили непокорных кудрей, украшавших голову. Да и самой головы, что уж тут говорить...

«Слёзы каплуна» были приличной харчевней, с отдельной комнатой для чистой публики, куда и пошёл Молчан в поисках хозяина.

Поднявшись по добротным ступеням, Андрей мыском сапога толкнул дверь. Огляделся, войдя внутрь.

В отличие от Руси, предпочитавшей послеобеденный сон, Франция в такое время бодрствовала и шумела. Пела — уточнили бы меня завсегдатаи харчевни, стучавшие тяжёлыми кружками по массивным столешницам и горланившие, не попадая в такт, но от души — любимую песенку разносчиков и торговцев: «Мадам, мне сейчас хорошо!».

Две пухленькие служанки, с обещающими улыбками сновавшие между столов с большими бутылями вина, охотно подставляли круглые зады под одобрительные шлепки и щипки посетителей. Ещё одна скромно сидела со склонённой головой в углу, что-то перебирая на столе. «Бедняжка, — подумал Молчан, — ей же темно, под окно бы перебраться. А там — подвыпившие торгаши, работать не дадут... Мда...»

Вот и хозяин, обогнувший стол со служанкой и даже не взглянувший в её сторону. Уж свечу поставить на стол мог бы, не обеднел бы особо.

Молчан мило улыбнулся, тронулся навстречу трактирщику.

— Как ваше имя, сударь, повторите ещё и простите за то, Бога ради, ваши немецкие имена так сложны, — приговаривал хозяин харчевни, перебирая пачку писем, извлечённую из недр посудного шкафа.

— Всё относительно... Айзенштайн!

Андрей не поленился, повторил оговорённое ещё в Московии условное имя — сигнал для связи с нюрнбергским купцом.

— Здесь ничего нет, сударь, — тяжело вздохнул трактирщик, дойдя до основания пачки. — Но не расстраивайтесь, как раз сейчас ожидаем почтовую карету, там письма дней за десять будут, а значит, и ваше там, куда ж ему деваться...

Вы, ежели не торопитесь, подождите, сядьте, выпейте, перекусите, чем Бог послал...

— Когда ждать писем? — осведомился Молчан.

— Если мальчика на станцию послать, так и часу не пройдёт, сударь!

— Отлично. Я пока погуляю по ярмарке, но через час вернусь. Получите за труды, любезный!

Московит положил на стол, за которым сидела служанка, так и не поднявшая головы, монету. Интересно, один экю — это достаточно для оплаты подобной услуги? Молчан, поглядев, как трактирщик кинулся к монете, решил, что, быть может, и переборщил.

На ярмарку Андрей пошёл пешком, оставив коня в конюшне «Слёз каплуна». Руки держал на поясе; так и локти растопырены, не толкнут лишний раз в толпе, и ладони на кошеле, от чужих ловких рук хоть какая-то защита. Ау кошеля, не считая шпаги, — боевой кинжал, так, на всякий случай. Но и о случаях на чужбине надо всё время помнить.

Мысли Андрея, если быть честными перед вами, уважаемые читатели, улетели прочь от писем, заданий, государственных и государевых проблем. Мысли были о совершенной линии шеи, открывшейся Молчану, когда служанка немного склонила голову и завитые по последней парижской моде локоны скользнули к вырезу корсажа. Интересно, какова служанка на лицо? И увидит ли её Молчан по возвращении?

У пёстрых рядов итальянских тканей московит почувствовал, как пояс тронула чужая рука. Осторожно, в одно касание. Молчан не стал поднимать крик или резко поворачиваться к вору. Правая рука сместилась немного вбок, ладонь обхватила рукоять кинжала, потянула его прочь из ножен...

— Не торопись бить, земеля...

Господи! Сейчас Молчан пропустил бы любой удар, расстался бы и с деньгами, и с одеждой, застыв, как жена Лота, оглянувшаяся на огонь небесный, падающий на Содом и Гоморру.

Сказано-то было по-русски!

Кого только не увидишь на ярмарке в Сен-Жермене!

Вот — английский дворянин, стройный, длинноволосый, с холёными руками; в пурпуэне по испанской моде, чёрном, с серебряными нитями. Короткий фиолетовый плащ не скрывает эфеса шпаги, витиеватого, стреловидного, посеребрённого — то ли от скромности, то ли в тон камзола. Эфес — слева. А справа видна рукоять кинжала, добротная, в коже, перевитой стальной проволокой. Мы не смеем взглянуть ему в глаза — как бы ни был воспринят взгляд как вызов на дуэль; мы опускаем глаза — к сапогам с тупыми мысами, с золотыми рыцарскими шпорами.

А вот и немецкий купец, уже в возрасте, лет сорок ему точно есть, раз не только виски седые, но и на макушке серебро, как на пурпуэне у англичанина. Короткая практичная причёска, аккуратная бородка клинышком. Большой бархатный берет с загнутыми полями и бархатный же широкий длинный плащ-тапперт. Запылённые башмаки — видно, что с раннего утра купец много ходил по импровизированным улицам ярмарки.

А ведь оба — русские!

— Вы ждали письмо, сударь? А дождались самого адресата.

Купец говорил по-немецки. Русская фраза прозвучала и потерялась; если чьё-то ухо и зачесалось от необычных звуков, то ненадолго. Немецкий же — привычен, никто не обратит внимание на беседующих.

— Ганзейский корабль пережидал шторм в Кале. Там же оказался и я, — рассказывал купец. — Посмотрел почту и понял, что на днях и вы окажетесь в порту. Но встреча в Кале могла стать опасной. Там за английским посольством наверняка установят наблюдение, зачем же нам привлекать к себе внимание? И вот я здесь, в Париже. А вы, как и собирались, пришли в «Слёзы каплуна»...

— Не говорите только, что следили за мной от харчевни. Иначе начну бояться за своё зрение.

— Зрение-то у вас, юноша, хорошее...

«Опять — юноша», — огорчённо подумал Молчан.

— А вот наблюдательность никудышная.

— Соглядатай, стало быть, был?

— Что ж вы так о моей-то дочери?

Купец посмотрел за плечо Молчана. Тот невольно повернул голову.

И увидел уже знакомую причёску, платье со скромным лифом... Увидел служанку из харчевни.

— Меня зовут Маргита.

Девушка сделала книксен. Снова непокорные светлые кудри, снова нежный изгиб шеи.

Потом она подняла голову, и Молчан впервые увидел лицо дочери купца, Маргиты.

Попроси сейчас столь точного в деталях Андрея описать, какая она, Маргита, — так не смог бы московит, опозорился. Потому что упал в русалочьи зелёные глаза и утонул, затянуло. И выплывать не хотелось, вот оно как, дорогие мои читатели...

Вот она, любовь: то выжидает годами, проверяется, сторожится, а то — бьёт сразу, наотмашь, и мы отвечаем ударом на удар и любим, как говорят, с первого взгляда, не боясь и не размышляя. И бываем обмануты, и бываем счастливы — тут уж как и кому повезёт.

«Какой красивый, — думала Маргита, глядя на Андрея. — И сколько в нём гордыни, даже не хочет взглянуть на меня. Дворянская спесь, что тут поделать...»

И не видела, как зарозовели щёки Молчана, как смущённо он опустил глаза.

А вот её приёмный отец, нюрнбергский купец Михаэль Колман, он же — торговый гость Томила, заметил.

И, подумав, что только этого и не хватало, перешёл к делу.

— Вижу, стали настоящим англичанином, сударь. Это хорошо... Скажите, с какой целью вы прибыли во Францию?

— Надеюсь узнать это сегодня вечером. Я должен быть в Лувре, в покоях Уолсингема.

— Вот как... Тогда у вас — шутка ли? — сразу два задания в один день появится. Надеюсь, вы понимаете, сударь, какое из них важнее?

— Задание королевы Елизаветы, разумеется, — усмехнулся Молчан.

«Он не так прост», — подумалось Маргите.

«Он способен дать сдачи, — подумал купец. — Это хорошо...»

— Турецкий султан готов помогать крымскому хану уже не только деньгами и оружием. В Москве опасаются, что в следующий поход на столицу крымская конница направится, усиленная султанскими янычарами. Вы должны не допустить объединения войск.

— Всего-то?

Андрей высоко поднял брови.

— А в Москве не сказали, как мне это сделать? Я не Бог, сударь, а джентри; человек, милостями королевы выбившийся в дворянство! Не я приказываю, но мне. Я умею слушать, умею передавать сведения, но есть же пределы...

— В нашей работе нет пределов, сударь. Есть желания и случай. Янычары не щадят никого, помните это. Возможно, от вас зависит, выживут ли жители южных областей Руси...

Представьте себе, есть люди, которым свойственно так жить и думать — не только о себе, не только приземлённо и уныло.

— От одного меня?

Молчан вежливо усмехнулся. Иначе сказать — показал, что не поверил купцу.

— Отчего же — только? И от меня. От Маргиты. И ещё не от одного человека, оказавшегося за тридевять земель от дома. Мы как цветные стёкла витражей собора Нотр-Дам; каждый в отдельности — мелочь, а вместе — совершенство.

— Маргита...

Андрей так произнеси имя девушки, что у купца что-то сжалось внутри. Да, любой мужчина — феодал и собственник, а уж отец-одиночка, в одиночестве воспитавший дочь...

— Она... на самом деле дочь вам?

Ах, юноша, всегда ли вы так открыты в своих мыслях? Не верится, простите! Сэр Френсис Уолсингем — лис, известный всей Европе, а ведь вам-то поверил. Неужели любовь так меняет человека? А если это и не любовь вовсе? Разве бывает, чтобы чувство вспыхнуло после пары взглядов и трёх реплик?

Любовь с первого взгляда придумали поэты. Выдумали и сами поверили в свои домыслы. Нам ли, людям серьёзным и рассудительным, верить в подобный вздор?! Но в любви мы все — поэты и поэтессы, и для нас взгляд — что жизнь, а слово — что Библия, прости уж нас, Господи...

— Дочь.

Сударь, вам необходимо отпустить бородку, такую любят итальянцы, такая стала популярной и среди парижских модников. Нет, не для того, чтобы скрыть изъяны контура лица, тут всё благополучно. Чтобы не был никому виден этот юношеский румянец, сигнал счастья. Да, Маргита свободна. Но уверены ли вы, сударь, что этого достаточно для более близкого знакомства?

Купеческая дочь — не пара для дворянина.

Хотя... Как говорят здесь, во Франции? Заново позолотить свой герб?

— Маргита ведёт всю мою переписку. Сказать точнее — самую важную её часть. И писать вам придётся теперь не мне, сударь, но — ей. И не под вымышленным именем, а под своим собственным. Как знать, письмо может быть перехвачено и вскрыто. Тогда любая нечестность вызовет подозрения...

— У нас общие торговые интересы?

В голосе Молчана ясно слышалось сомнение. Дворянин и купеческая дочь... Как же прочны сословные границы!

— У вас — любовь, взаимная и тщательно скрываемая от глупца-отца.

— И что же будет интересно моей возлюбленной вычитать в этих письмах?

— Где носит её любимого, например. И где он мечтает с ней увидеться...

— И, как знать, пути незадачливого любовника могут пересечься не с девушкой, но с её отцом...

— Именно, сударь, именно!

— А ещё, сударь, не забудьте, что в первую очередь любая девушка желает прочесть в таких письмах слова любви, искренние и красивые.

«Маргита, дочка, ты ли это?! Что за слова?! Дрогнувший голос, щёки, покрасневшие сильнее, чем у этого английского щёголя...»

Двоих сразу любить нельзя. Приходится — в порядке очереди, думая то о Маргите, то о Руси, не считая пропорций, понимая, что чаще, гораздо чаще на ум приходит дочь нюрнбергского купца.

Как же тяжело было сосредоточиться на ином, даже при обстоятельствах, важнейших для работы. Тем же вечером, например. На набережной Сены, куда Уолсингем увлёк Молчана для конфиденциальной беседы.

— У чужих стен — чужие уши, — хищно улыбался сэр Френсис. — И их не отрезать, что обидно... Ваши же, если что пойдёт не так, смогу. Вы же понимаете это, сударь, не так ли?

— Да, сударь. Как и то, что запугивание — необходимый ритуал перед началом откровений.

Уолсингем согласно кивнул. Хороший юноша в его распоряжении. Зубастый. Такой и нужен в их деле.

— Мы — верные слуги её величества, не так ли, сэр Эндрю?

— Без сомнения, сэр Френсис!

— Готовые для нашей королевы и кровь пролить, и в грязи испачкаться?

Молчан утвердительно поклонился. Сложное, видимо, дело предстояло, раз такое длинное предисловие.

— Как вы думаете, сударь, в чём цель нашего посольства к французам?

— Формально? Поиск супруга для нашей возлюбленной королевы. Но вас же интересует цель глубинная, скрытая, не так ли? Она видна по выбору человека, посольство возглавившего. Вы, сударь, не дипломат...

— Кто же я, по-вашему?!

— Человек, способный распутать любую интригу... Или запутать, как будет угодно вам и нашей королеве.

— Что же за интрига заинтересовала её величество?

— О ней знают все. Война между католиками и протестантами, называемыми здесь гугенотами. Странный мир, подписанный ими. И последствия замирения для нас, для Англии.

«Он стал англичанином, — не в первый раз заметил про себя Уолсингем. — И это очень хорошо. Как для него, так и для нас, англичан прирождённых. У её величества не так много верных слуг, способных не просто на действие — на анализ».

— И в чём же интерес Англии, как вы думаете, сударь? Как следствие — в чём же моя миссия?

— В продолжении войны, сударь.

Уолсингем, неспешно шедший по неровной дороге у набережной, резко остановился и повернулся к собеседнику.

— Вы считаете, что я должен развязать войну?

— Развяжут войну сами французы. Вы же им поможете, подтолкнёте.

— Поясните.

— Извольте, сударь! Фехтовальщик использует обе руки. В одной — шпага, оружие основное, привлекающее всё внимание противника. Другая рука может быть обёрнута плащом, защищать от рубящих ударов. Под плащом же затаился кинжал. Не вы ли говорили мне, что удар кинжалом во время схватки смертельно опасен?

Уолсингем и Молчан продолжили свой путь от Лувра, идя неспешно и осторожно, обходя лужи и нечистоты, улицы.

— Шпага, направленная на Англию, — продолжил Андрей, — это армия герцога Альба, возвращающая в покорность королю Филиппу Низовые земли Испании. Контролируя Антверпен и Амстердам, очистив море от морских гёзов, удачливых пока не меньше, чем карибские пираты, Испания сможет направить к нам сразу два флота — из Атлантики и от Па-де-Кале. Если же испанские католики получат помощь от католиков французских...

— Интересно, придут ли такие мысли в голову кому-нибудь в Мадриде?

— Только если там кто-то имел счастье узнать вас так же близко, как и я, сударь.

— Большинство считает близкое знакомство со мной несчастьем, — хохотнул Уолсингем.

Молчан же подметил, что лесть сделала своё дело. Глава тайной службы королевы был доволен, хотя и старался этого не показать.

— Вы многое смогли угадать, сударь. Но вот свою судьбу предсказать не сможете, готов побиться об заклад.

— Заведомо проиграю, поэтому отказываюсь от спора, — поклонился Андрей. — Готов служить, сударь!

— Служить придётся, и задание будет непростым. Вы прекрасно понимаете, что включение вас и почтеннейшего доктора Ди в состав посольства не было случайностью или капризом. Доктор Ди — ваше прикрытие, словно берет или крыша от солнца. Ему хотелось поработать с редкими книгами? Её величество предоставила ему такую возможность, разрешив поездку в Италию. В Венецию, точнее.

— Светлейшая республика не любит Англию, — заметил Молчан. — Там будет сложно работать.

— Светлейшая республика не любит Англию, зато с почтением относится к Испании и ненавидит Османскую империю. Вот этим вам и придётся руководствоваться, сударь...

Андрей ничего не ответил. Пока Уолсингем полностью не открылся, надо просто слушать. И думать.

— Испанец и турок ходят друг вокруг друга, как бойцовые петухи перед схваткой. И никто не решается нанести первый удар, раз силы примерно равные. Вот вам, сударь, и предстоит убедить султана, что настало время свести счёты.

«Сговорились они, что ли? — думал Андрей. — Кого может убедить в своей правоте бедный английский джентри?» Вот Джейн Ди, скажем, в своей любви он убедить не смог. Может, потому, что и любви-то не было, одно наваждение?

— В Венеции вас найдёт наш человек, — рассказывал дальше Уолсингем. — У него есть связи с османскими купцами, через них и подсунете нужную информацию. Каждый купец за границей — шпион, тут уж к гадалке не ходи... Как образец вы получите завтра утром бумаги, из которых видно, что испанский Неаполь остался практически без прикрытия от турецкого флота. Кто же упустит такой лакомый кусок?

— Пока мы доберёмся до Венеции, многое может перемениться...

— Я понимаю, поэтому и говорю лишь об образце. У вас жестокий ум, сударь. Вы придумаете, кого и как принести в жертву туркам.

— Ради Англии...

— О да, и ради себя самого. Её величество высоко оценивает своих слуг, когда они успешны. Не золотом, так должностью.

— Я понимаю вас, сударь!

Турки, всем в христианском мире мешают турки, страшны турки, опасны. И пусть Османская империя завязнет в Средиземноморье! Связав испанский флот, опасный для Англии. Не отпустив янычар на север, на помощь крымскому хану, рвущемуся к стенам Москвы.

Андрей Молчан ощущал себя маленькой песчинкой, такой незначительной, но твёрдой. Попав в жернова, она рассыплется в пыль, так, что и следа не останется. Но, попав в рот с выпеченным из муки хлебом, может обломить зуб.

Обломать зубы врагам Руси — вот цель, достойная Молчана.

Хотя, чтобы остаться честным, Андрей должен был рассказать нам, что чаще думал не о грядущих интригах и тайнах, а о том письме, что надо отослать из Венеции в далёкий германский город. К Маргите, такой красивой и скромной.

Не спешите осуждать его, милые читатели! Есть любовь и есть работа. И кто сказал, что их нельзя совмещать?

* * *

Письмо в Нюрнберг ушло на второй день пребывания в Венеции. А в первый доктор Ди и его жена, по-прежнему холодная и молчаливая с Андреем, были размещены в приличной гостинице неподалёку от Дворца дожей. Сам Молчан нашёл небольшую квартирку рядом, сыроватую, но с отдельным входом и видом на подернутый ряской и пахнущий тиной канал. Прыгать из окна если и придётся, то невысоко и не больно — задом об воду.

В любой норе должен быть второй выход, Андрей давно затвердил это. Потому что собирался выжить, куда бы ни занесла судьба и служба русскому государю.

Человек Уолсингема сам должен был найти Молчана.

И найдёт. Можно подумать, так много англичан приезжает в заносчивый город святого Марка.

Каждый, как маяк. А уж почтеннейший доктор Ди, без сомнения, уникален — не пегой бородкой клинышком, так женой, молчаливо и успешно соблазнившей очередного итальянского синьора. Так скоро, в первый же вечер, едва лишь приехав в Венецию.

По эстафете её передавали, что ли? Как приятное приложение к дипломатическим и частным письмам из Франции, от ближнего к Екатерине Медичи синьора Гвидо Кавальканти.

Должно было болеть. Андрей же думал раньше, что любит Джейн Ди. Видимо, ошибался — похоть воспринял за высокое чувство... Маргита, как морская губка, смыла бесовское наваждение. Показала, какая она, настоящая любовь.

Сейчас же Молчан готов был молиться за здоровье любовника госпожи Ди и помочь, если уж так доведётся, сохранить их непристойное счастье на долгое время. Достаточно долгое, чтобы вокруг обсуждали эту скандальную связь, но не частые отлучки молодого спутника доктора Ди. Прикрытие — важная часть работы.

Следующим вечером Молчана нашли.

И, к прискорбию, не люди Уолсингема.

К закату Андрей несколько подустал от города и горожан. От странного диалекта, шепелявого какого-то, так отличного от итальянского, что выучил Молчан у своего наставника по фехтованию в далёкой теперь Москве. От узких, тёмных даже в полдень улочек, грязных и зловонных. От пестро размалёванных, режущих взгляд гондол и их горластых наглых возниц. От голубей, загадивших город сильнее, чем люди, если это, конечно, можно себе представить.

Примиряли храмы, архитектурой напоминавшие далёкую родину. Сгинувшая более века назад Византия отметилась как здесь, так и на Руси. Храм Святого Марка был, с точки зрения Андрея, младшим братом Софии Новгородской. Безвкусным братом, напялившим на себя одежду и безделушки католических и исламских соседей.

Казались родными и некоторые палаццо, выросшие на берегах Большого канала, с рустированными, словно выложенными огромными драгоценными камнями стенами. Уж не отсюда ли родом был создатель Грановитой палаты в Кремле?

Пора! Пора, как и вчера, и позавчера, к месту возможной встречи с человеком Уолсингема, на пьяцетту. Если сказать по-русски — на площадочку, что ли? Андрей так и не смог пока привыкнуть к странностям венецианской речи. Улицы они называют каналами, даже если это на самом деле улицы и по ним надо ходить, но не плыть. Площади замощены и заставлены лотками торговцев — но горожане твердят, что это поле, а то, и того страннее, огород...

Вот она, пьяцетта у Сан-Марко. А там, по левую руку — пьяцца, площадь. Хотя Андрею всё это казалось единым открытым пространством. Вот, справа, Дворец дожей, напомнивший Молчану астраханскую мечеть своим причудливым мусульманским декором. Вот и минарет из красного камня, четырёхугольный, с остроконечным завершением; на самом деле — колокольня, говорят. Вот собор Святого Марка, повернувшийся к московиту боковым фасадом.

Где на большой плите из порфира вездесущие голуби выклёвывали что-то для них лакомое из плававших в лужах крови голов казнённых.

Андрей невольно поморщился. Иван Васильевич был государем грозным, кто бы спорил, но глумиться над мёртвыми себе не позволял, считая, что унижает не себя даже, но государство. Казнил страшно, но — по закону...

— Не нравится? — услышал Молчан шелестящий шёпот сзади.

Повернувшись на каблуках, московит скрестил взгляд с невысоким сухоньким стариком, закутанным, несмотря на вечернюю духоту, в плотный коричневый плащ.

— Наша республика маленькая, но враги у неё — большие и могущественные, — продолжил старик. — У себя в Испании вы можете ограничиться публичной казнью, у нас же наказывают и посмертным позором.

«Старик читает мои мысли, а это плохо. Очень плохо, — думал Андрей. — Впредь надо лучше держать себя в руках».

Но всезнайкой старик быть не может. Одежда испанского покроя, столь любимого сэром Уолсингемом и его людьми, ввела, очевидно, венецианца в заблуждение.

— Я не испанец, — вежливо поклонился Молчан незнакомцу. — Но, признаюсь, вы правильно истолковали моё отношение к происходящему. Возможность достойной смерти может быть последним утешением для арестованного. И последней возможностью получить от него предсмертную исповедь, кстати. Загоните человека в угол — и даже слабый и трусливый станет образцом доблести.

— Взгляните на те две колонны, юноша! Бывает, что утром венецианцы видят между ними труп преступника, вкопанного головой вниз, так что вверх торчат только ноги, привязанные к колоннам. Закапывают же ещё живого человека, затыкая только его рот, чтобы казнимый не перебудил своими воплями окрестности. Вот так поступает у нас в Венеции Совет Десяти с теми, кто не захотел раскрыть рот во время беседы. Помните это, юноша! Как знать, каким боком повернётся к вам богиня Фортуна...

Андрей не слышал, как к нему подобрались. Только руки молодого человека были мгновенно заломлены за спину — и не больно вроде бы, но не шевельнуться, не вырваться. Вот верёвка стянула запястья туго и обжигающе, вот второй верёвкой обвязали щиколотки.

Старик в коричневом плаще безмолвно и равнодушно наблюдал за происходящим. Как удачно он заговорил Молчану зубы, отвлёк внимание своим мнимым проколом с определением национальности. Не простой старик, и не простой разговор затеял, понял, хоть и с опозданием, Андрей. Со смыслом разговор.

Не дож, но Совет Десяти на самом деле правил Венецией. Он казался всеведущим и всемогущим, тайно наблюдая за своими подданными и приезжими, тайно допрашивая казавшихся опасными или подозрительными, тайно убивая навлёкших гнев. И открыто выставляя на обозрение тела своих жертв.

Странная троица англичан приехала в город, обручённый с морем. Учёный-доктор, настолько поглощённый богатствами Библиотеки Марциана, что не замечал откровенной неверности собственной жены. Да молодой дворянин в дополнение, целыми днями рыскающий по городу, словно в поисках чего-то. Или кого-то.

Вот пусть и расскажет, что ищет. Или — кого.

Если не хочет, конечно, чтобы завтра на его ноги, торчащие из земли, глазели пришедшие на пьяцца Сан-Марко.

Пока же на связанного Андрея надели длинный мешок, скрывший всё тело. Сильные руки (уж не те ли самые, что вязали?) приподняли Молчана и куда-то понесли.

Привычный замечать странности, Андрей задумался о том, куда пропали звуки. Ткань мешка не могла быть настолько плотной, чтобы их поглотить.

Либо его несли по безлюдному пространству — это у центрального-то собора перед вечерней молитвой! Либо — и это вероятней — прихожане сейчас молча расступались перед зловещей процессией из служителей Совета Десяти и их очередной жертвой. В храме уместно помнить о страхе перед Богом; перед храмом напоминали, что бояться стоит не только Его десницы...

Тишина.

Затем Молчан услышал тяжёлое дыхание тех, кто его нёс. «Начали уставать», — с невольным сочувствием подумал Андрей.

Проявились шаги — гулкие, размеренные. Значит, вошли в помещение. Большое, с высоким потолком; иначе такое эхо не пробудить.

Скрип. Дверные петли? Видимо, да. Эхо шагов поменялось, теперь это скорее отражение звуков от стен. Другое помещение, меньше прежнего?

И ещё скрип. И ещё.

Облегчённый вздох носильщиков — очевидно, принесли на место.

Андрея положили на холодный пол, лицом в гладкий камень. Бережно положили, что немного успокоило. Молчан знал, что перед пыткой жалеть некого и нечего.

Кто-то осторожно тронул его ноги. Но не развязал верёвки, стягивающие щиколотки, сделал что-то иное.

Андрея снова приподняли, как-то странно, головой книзу. Рывок вверх — и тело Молчана повисло, раскачиваясь. Сам собой на пол упал мешок, и наконец-то стало возможно рассмотреть помещение, куда его принесли.

Полутёмный зал без окон, где светильники обозначили стены, переходящие в сводчатый потолок. «Похоже на пыточную в Александровой слободе», — подумал Андрей.

Но сам он не на дыбе, руки остались связанными за спиной. Суставы так не растянешь, и бить неудобно: тело от удара кнута начнёт крутиться, удар на удар не положишь.

Не получится и длинного разговора. Кровь подвешенного с каждым мигом сильнее притекает к голове, и вопрос времени, когда Молчан окажется в обмороке.

Значит, короткий диалог. В максимально неудобном для арестованного положении, чтобы допрашивающим было проще поскорее докопаться до истины.

Вот и они, за двумя столами. Три человека за первым; в одинаковых багровых одеяниях с низко опущенными на лица капюшонами. Ещё один — за другим столом, с большим подсвечником. Секретарь, видимо. Молодой, с робкой ниточкой усов, остроносый, бледный даже при свете свечей. В светлой рясе...

Доминиканец. Инквизитор! Только этого не хватало!

— Что ты ищешь в нашем городе, англичанин?

Голос из-под капюшона звучал глухо и без эмоций. Кто из трёх судей заговорил?

Да какое это имеет значение? Для Андрея — никакого...

— Я сопровождаю учёного, доктора Джона Ди. И отвечаю за его жизнь и здоровье перед своей королевой.

— Ты говоришь на итальянском как уроженец Рима.

— Это благодаря учителю фехтования, синьору Маттео...

— Ты учился в Лондоне?

— В Москве. Я московит.

Странно видеть, как судья, что в центре, откидывает капюшон. Странно, потому что Молчан видел всё вверх ногами: казалось, что капюшон на мгновение упал вниз, затем же, чудесным образом, скрылся, взметнувшись кверху, за шиворот.

— Снимите его.

Охранники, безмолвно стоявшие позади, не развязывали узлы, просто перерубили верёвку, подхватив Андрея уже у самого пола. «И тут всё рассчитано», — решил Андрей. На неминуемый страх, что сейчас всё кончится, сейчас хрустнет череп, ударившись о каменные плиты, брызнет кровь из ушей или же вывернется шея, плотно прижав затылок к спине.

С напуганным человеком говорить проще.

— Но не развязывайте...

Его опасаются? Несмотря на то, что много времени пройдёт, пока конечности обретут подвижность, достаточную для схватки на равных хотя бы с одним из тюремщиков?!

Судья приблизился.

Не простой судья. Тот самый старик, встреченный на пьяцетте.

Что, дедушка, вторая ошибка, и на одном месте, не так ли?

Не испанец. Не англичанин. Да, дедушка, я московит, чем и горжусь.

— Московит на службе Елизаветы Английской?

Ты заинтересовал их, Андрей. Начинай говорить, выкладывай сведения, выгодные и полезные для тебя. Говори, чтобы поверили!

Чтобы выжил.

— Это долгая история, синьор. Мне удалось доказать её величеству, что я достоин доверия. В частности, способен сберечь ум и знания почтенного доктора Ди для нашего королевства.

— Доктор Ди копирует карты, ищет отчёты о путешествиях, но мы не можем понять системы в его поисках. Не разъясните ли нам это вы, синьор?

— Охотно. Джон Ди ищет любые сведения о плаваниях на север и восток от Англии. Он считает, что до Индии и Америки должен быть ещё один проход. Через Северный полюс.

— У нас, южан, вы ищете информацию о льдах и морозах?

— Да, синьор. От португальцев нами получена копия отчёта Джузеппе Боннелли, вашего мореплавателя, решившегося повторить маршрут Колумба, но несколькими сотнями миль севернее. Буря разметала эскадру, сам же он был увлечён ветрами и несчастной судьбой далеко на север, к плавающим ледяным горам. К сожалению, документ, с которого сделана копия, не полон; возможно и то, что нам сознательно продали не все листы отчёта. Но и оставшегося достаточно, чтобы понять — на полюсе нет Мировой горы, описанной ещё античными картографами и путешественниками. Боннелли видел огромную страшную воронку, втягивающую океанские воды вглубь земли. Возможно, в преддверие ада... Вот вам и причина, погнавшая доктора Ди через половину Европы — дополнить или опровергнуть отчёт венецианца, жившего почти сто лет назад.

— О докторе мы узнали достаточно, юноша, — заговорил ещё один судья. — Теперь сочините что-либо о себе... С той же уверенностью, если можно.

Не поверили? Или — делают вид, что не верят?

Не дать подозреваемому обрести уверенность, заговорить с судьями на равных. Это азбука следствия. Григорий Грязной и не то в Разбойном приказе вытворял.

— Могу и сочинить, — согласился Андрей. — Хотя, вероятно, вам интереснее было бы услышать правду.

— Говорите, синьор.

Это снова сказал первый судья, тот самый старик.

Доминиканец, не разгибаясь, водил пером по длинному и узкому листу бумаги. Странный размер. Один допрос — один лист, что ли?

— Её величество желает знать, не собирается ли светлейшая республика замириться с Османской империей. Я должен был смотреть, думать и делать выводы. Раз уж я здесь, то попробую спросить о том людей, знающих всё о дипломатии Венеции. Вас, синьоры!

— Наглец!

Это второй судья. Хорошо, что выходит из себя. Нервы — это слабость. Слабость — это возможность уцелеть. Не переиграть бы только, не вызвать к себе ненависть. Тогда — смерть...

— Что вам, живущим на далёком северном острове, до дел Венеции и Стамбула?

— Только вы и испанцы способны удержать турецкий флот в Средиземном море, не дать ему выход в океан. Английский флот слаб, ему не справиться с таким могущественным врагом, и нам придётся забыть мечты о заморских владениях...

Из-за стола поднялся третий, до этого молчавший судья.

— Мы решили поверить тебе, иноземец! Поверить и позволить дальше подглядывать за нашим флотом. Не мешая, но и не помогая. Смотри, думай, делай выводы!

Показалось ли Андрею или в голосе судьи он расслышал усмешку?

— И помни, что второе приглашение сюда будет не столь счастливым для тебя, — вновь заговорил старик. — Ты окажешься в каменном мешке, сыром и кишащем насекомыми. Или будешь закопан в землю, пропитанную водорослями и пронизанную ходами дождевых червей. Они съедят тебя, заживо съедят, юноша.

— Я запомню, — пообещал Андрей, растирая затёкшие запястья.

Пообещал, конечно, после того, как прислужники обрезали стягивающие руки верёвки.

— Вы запомните и венецианское гостеприимство, и нашу доброту, — продолжил старик.

«Ну да, — подумал Молчан. — А могли ведь и ножиком по горлу чиркнуть...»

— Да, синьор, — поклонился московит.

— Наденьте на него маску и проводите к выходу!

Это снова третий, самый молчаливый из судей.

— Благодарю вас, синьоры!

Андрею показалось, что прошло мгновение до того, как его вывели на свежий воздух и сняли глухую тёмную маску.

Уже стемнело, пьяцца перед Дворцом дожей опустела. «Все на вечерней молитве, — подумал Молчан. — Все, кроме моих сопровождающих».

Служители Совета Десяти исчезли бесшумно и незаметно, так и не показав Андрею своих лиц. Остался секретарь. Молодой монах-доминиканец с впалыми щеками, ещё больше подчёркивающими выступающий любопытный нос.

— Сэр Френсис не ошибся в вас, молодой человек, — покровительственно сказал секретарь, возрастом едва ли превосходивший Молчана.

Доминиканец сделал паузу, потом продолжил:

— Хороший слуга ценится от Лютеции до Венеции...

От Лютеции до Венеции! Вот ключевые слова, по которым Андрей должен был узнать человека Уолсингема. Сэр Френсис, старая лиса! Это ж надо, кого смог перекупить! Монаха, вхожего на заседания самого Совета Десяти!

— Называйте меня брат Джордано, синьор. Вы удивлены ?

— Сэр Френсис умеет поразить своими... эээ... знакомствами и связями!

— Мы верные слуги её величества, не правда ли? И нам необходимо исполнить поручение королевы. Вы готовы, синьор?

— Я знаю, как выманить турецкий флот под удар испанцев и венецианцев...

— А у меня есть человек, способный довести информацию до султана.

— Вам не кажется, что мы негодяи, сударь?

— И мы довольны этим, не так ли, синьор?

Стоят два человека, только что мило улыбнувшиеся друг другу. Дворянин и священник. Хладнокровно рассуждают, как надёжнее отправить на смерть тысячи людей: турок, венецианцев, испанцев...

Через купца-левантинца, подданного Османской империи, проживающего на острове Джудекке. Ему брат Джордано должен был скормить легенду, разработанную Молчаном.

Такая вот работа.

* * *

Море. Такое спокойное, тихое, ласковое и тёплое, что хочется встать на колени, ощутить кожей нежную твёрдость прохладных донных голышей, опустить ладони в щекочущие коричневатые водоросли, прекрасно видимые через зелёную толщу воды, подобной цветному венецианскому стеклу, сделанному на острове Мурано.

Воду кое-где пятнает копоть. Пожары в крепости, запертой турецким флотом, стали привычны. Иногда непонятно, что ещё может гореть в городе, истерзанном многомесячной осадой и брошенном на произвол судьбы.

Маркантонио Брагадин стоял на крепостной стене с зубцами, сильно повреждёнными турецкими ядрами, и тоскливо смотрел на вражеский флот. Османские галеры надёжно закрыли морской путь к отступлению. Так же надёжно, как султанские янычары — дорогу по суше. Да и куда деться с Кипра, такого маленького, когда на нём тысяч пятьдесят турецкого войска, а у тебя самого — меньше тысячи, и большинство из них — раненые да больные?

Как комендант города Фамагусты, Брагадин отвечал здесь за всё. И, главное — за жизнь доверившихся ему людей, перенёсших отчаяние и горе и равнодушно ожидающих конца.

С одной из турецких галер на Брагадина смотрел высокий мужчина в пышных одеждах, с высоким тюрбаном на голове.

Без подзорной трубы, несмотря на большое расстояние. И различал каждую морщинку на обветренном загорелом лице коменданта Фамагусты, видел каждый волосок на поседевшей от прошедших лет и несчастий бороде.

Странно это как-то, не так ли, дорогие читатели?

— Энвер-реис, — услышал мужчина робкий голос и обернулся к низко склонившемуся матросу.

— Говори!

— Капудан-паша призывает вашу милость на флагманскую галеру.

— Шлюпку мне!

Капитан Энвер знал, зачем его зовёт командующий турецкой эскадрой, перекрывшей морскую дорогу к осаждённой Фамагусте. Знал, потому что сам и внушил капудан-паше Пиали идею посылки парламентёров к венецианцам.

На самом же деле Энвер-реис был мёртв уже несколько дней.

В одну злосчастную ночь он вышел на палубу, приглядеть, как матросы несут вахту. Всё было благополучно, и капитан вернулся к себе в каюту.

Где и встретил его. Высокого, бритого наголо, с тонкой бородкой-косичкой, упирающейся кончиком в обнажённую грудь. В переднике до колен из грубо выделанной кожи.

Бледное лицо с правильными античными чертами было неподвижно, как камень или посмертная маска. Белёсые глаза, словно лишённые зрачков, смотрели на Энвер-реиса холодно и изучающее.

Опытный моряк, выживший не в одной схватке, без разговоров рванул из ножен предусмотрительно захваченную саблю. Но человеку не превзойти в быстроте действий посланца потустороннего мира. Аваддон, падший ангел, ставший демоном-разрушителем, рассыпался, превратившись в полупрозрачное облачко, втянувшееся через рот в тело Энвер-реиса.

Тело с пленённой демоном душой поднялось с ковра, брошенного на доски палубы. Рука тела протянулась к кувшину, налила в серебряный кубок чистой воды. Тело выпило, потом подошло к низкому ложу, на ходу снимая низкие башмаки с мягкой подошвой, улеглось. Уснуло.

Демону не нужен отдых. Но тело следовало беречь — ещё несколько дней оно пригодится падшему ангелу.

Сейчас, к примеру, тело Энвер-реиса было направлено на переговоры со строптивым комендантом Фамагусты. Старым и смертельно уставшим, как успел убедиться Аваддон.

— Капудан-паша не торгуется, воин! Городская казна будет задержана армией султана как возмещение за четыре галеры, милостиво предоставленные для эвакуации жителей города и гарнизона. Выход из города — свободный, со всем имуществом, что люди смогут унести на себе. Из оружия разрешено взять шпаги, мечи и кинжалы. Аркебузы и пушки в исправном состоянии мои матросы примут у арсенала.

Брагадин понимал, как легко его могут обмануть.

Но понимал и иное — что помощи из Венеции ждать не приходится, а продолжать сидеть в осаде у гарнизона просто нет сил.

Унижение — достойная цена за сотни спасённых жизней, не так ли?

А броситься грудью на меч или положить в рот дуло пистоли Брагадин всегда успеет.

— Мне приходится подчиниться.

— Приходится!

Лицо турецкого капитана было неподвижно. В глазах — ни искры торжества. Даже страшно, как хорошо турок владел собой.

— Завтра утром капудан-паша желает увидеть, как опустится знамя с венецианским львом!

— Капудан-паша увидит...

Завтра утром.

А потом прошла бессонная ночь, прошли сборы, почти затих плач.

Ветер с моря унёс утреннюю прохладу, стало жарко. Может, от солнца, может, от волнения и неизвестности.

Потемневший от копоти стяг с вышитым львом святого Марка дрогнул, сполз вниз. Джакомо Брессана, офицер, командовавший на острове венецианской кавалерией, пока коней не съели от голода, сложил флаг, как дорожный плащ, перекинул тяжёлый свёрток через плечо.

— С Богом! — перекрестил его Маркантонио Брагадин.

Брессана повёл за собой первый отряд, повёл в неопределённость. То ли к свободе и долгому морскому пути домой, в Венецию; то ли на гибель от пуль и клинков турецких янычар, выстроившихся живым коридором от ворот Фамагусты к порту.

Со стены ещё не сдавшегося города Брагадин наблюдал за гусеницей, выползающей из испятнанной вражескими ядрами приворотной башни. Вот — пёстрая спина гусеницы; мирные жители, жмущиеся друг к другу в призрачной надежде обрести безопасность. Вой и тёмная кайма по краям — воины в воронёных кирасах. Где-то там и Брессана. И замызганный клочок ткани с потерявшими первоначальный цвет нитками вышивки. Флаг, говорящий любому, что Фамагуста не сломлена. Сдалась, но не покорилась.

С Богом, офицер Брессана! Сотни людей молятся сейчас за твою удачу!

Удача близко, она там, в бухте. Она — четыре галеры, старые, нуждающиеся в ремонте, но способные унести всё испытавших за время осады людей от позабытой Венецией крепости.

У галер гусеница распалась. Сначала один из кораблей поглотил пестроту жителей города, затем латники заняли места на скамьях гребцов.

Плеснула вода, причёсанная вёслами. И, на разворачивающейся прочь из бухты галере, на шесте, вертикально торчащем у кормы, взвился флаг со львом святого Марка.

С тобой Бог и удача, офицер Брессана!

Комендант Брагадин вытер пот со лба, негромко приказал дожидавшимся здесь же, на стене, офицерам второго отряда, самого большого, чтобы заполнить сразу две галеры:

— На корабли, синьоры! С Богом!

С Богом!

Снова ползёт пёстрая гусеница к галерам, снова пенится спокойное море. А галера Брессаны уже у выхода из бухты, она сможет выскользнуть, даже если турки передумают либо обманут и откроют огонь из пушек на поражение.

Не зря Брагадин опозорил своё имя, согласившись на сдачу города. Спасённые сегодня души станут его защитниками перед Господом, когда трубный глас возгласит Страшный Суд.

Сейчас же время спускаться вниз, уходить с третьим, последним отрядом. На четвёртую, тоже последнюю галеру.

Но — что это?!

Янычары сомкнули ряды, перекрыв дорогу в порт, быстрым маршем вошли в широко распахнутые ворота Фамагусты.

Перед Брагадином предстал бесстрастный Энвер-реис.

— Пора сдать пушки и аркебузы, комендант. Веди янычар к арсеналу!

— А как быть с моими людьми?

— С людьми? Нас не интересуют твои люди, воин! Пусть идут — путь в порт снова свободен!

Комендант взмахнул рукой, приказывая начать движение.

— Мы не отплывём без вас, синьор! — крикнул один из офицеров.

— Не отплывайте, — согласился заговоривший на итальянском, как на родном, Энвер-реис. — Долго мы не задержимся.

Ворота в арсенал, как и все двери в Фамагусте, были распахнуты настежь. Уставленные треножниками аркебузы. Пушки на деревянных лафетах, закопчённых и отполированных ладонями за месяцы осады. Мешки у стен.

— Порох? — осведомился Энвер-реис.

— Порох.

— Нехорошо...

Как будто в арсенале должны лежать мешки с пряностями, скажем...

Лицо турка осталось неподвижным, но в голосе проклюнулось нечто человеческое. Злорадство, быть может?

— Мешки с порохом лежат у стены арсенала, выходящей на центральную площадь. И, не появись я здесь со своими матросами и янычарами, порох взорвался бы при вступлении в крепость наших основных сил, не так ли, венецианец? Мерзавец, покушение на капудан-пашу задумал?!

Нет, показалось. Нет в голосе турка эмоций. Он и кричит-то равнодушно...

Брагадина схватили за руки, выворачивая их назад. Силой принудили опуститься на колени, больно и прочно связали запястья.

Это конец, подумал старый воин. Может, оно и к лучшему — не придётся позориться, глядя в глаза дожу и Совету Десяти.

Три галеры с венецианцами уже на выходе из бухты, вне досягаемости пушек турецкого флота. На четвёртой, последней, продолжали ждать своего командира.

Дождались.

Его вывели на площадку надвратной башни, туда, где стоял осиротевший без флага столб. Брагадина было легко отличить от пестро одетых османов по изодранной, покрытой кровавыми пятнами и когда-то белой шёлковой рубашке.

Крови вытекло много. Били?

Блеснули стёклами и золотом подзорные трубы. Застонал один из венецианских офицеров.

— Ему отрезали нос и уши!

Зачем турки прилаживают над столбом поперечную перекладину, превращая флагшток в букву «т»? Зачем перебрасывают через перекладину канаты ?

И вот Брагадин подвешен к кресту. Вот с него сорвали рубашку. Вот привязали щиколотки к столбу.

Турок, тот самый, что вёл переговоры о сдаче города, подошёл к краю башни, высоко подняв обе руки. Ярко заблестели на полуденном солнце клинки длинных кинжалов.

Люди на четвёртой галере опускались на колени, молясь за упокой души своего командира, принимающего мученическую смерть, подобно страдальцам времён преследования христиан.

Демон Аваддон не собирался убивать коменданта Фамагусты.

Точнее, не собирался убивать его просто и быстро.

Быстрыми, опытными движениями кинжалов он сделал несколько надрезов — за ушами, на боках, с внутренней стороны бёдер... Брагадину даже особенно больно не было.

Аваддон же любил причинять боль...

При умении кожу с живого человека можно снять одним движением, чулком.

Оставив на столбе привязанный к нему кусок кричащего от нестерпимой боли мяса.

Капудан-паша изволил гневаться на своего капитана.

— Я понимаю, что готовился взрыв арсенала! Я одобряю, что виновного в вероломстве коменданта крепости приговорили к смерти. Но — не к такой же! Венеция не простит нам этого, вы что, не понимаете? Это — немедленная война!

— Хвала Аллаху, да славится имя Его! Именно гнева наших врагов я и добивался, предав преступника страшной и унизительной казни. Потому что их гнев пойдёт нам на пользу, могущественнейший капудан-паша!

— Польза?

Флотоводец приподнял левую бровь, готовый выслушать своего капитана, которому отчего-то безоговорочно верил последние дни.

— Из Венеции прибыл известный вам левантийский купец с важными известиями, мой господин. Прикажете позвать?

— Зови!

Купец Юсуф был назван родителями несколько иначе — Иосиф. Но, раз уж на землях библейской Палестины торговля и прибыли принадлежали по преимуществу мусульманам, то юноша сменил имя, а с ним и веру. Нет для таких бога, кроме Мамоны, покровителя стяжателей.

— Капудан-паша, солнце моих глаз...

— К делу, купец!

— Точно известно, что командовать флотом, собранным для войны с Блистательной Портой, прибыл дон Хуан Австрийский. Венецианский генерал-капитан Себастьян Вениеро и адмирал папы римского Антонио Колонна посчитали личным оскорблением назначение главнокомандующим неопытного юноши. Союзный флот расколот. Венецианские галеры ставятся на ремонт в доки. Папские корабли получили приказ не удаляться от Крита. А дон Хуан решился нанести удар по вашему непобедимому флоту в одиночестве, без союзников!

— Он безумен?

— Он рассчитывает на неожиданный удар и свою удачу, мой господин!

— Куда выдвигается испанский флот, купец?

— В Венеции все называют одно место — Лепанто.

— Они надолго запомнят это название, да будет мне свидетелем Мухаммад!

И ты запомнишь, глупец.

Демон Аваддон не был всеведущ. Но знал о затеянной Молчаном и братом Джордано интриге. Знал, что слухи о конфликте среди союзников раздувались специально, что турецкий флот заманивают в ловушку.

Будет битва; будут многочисленные смерти с обеих сторон. Беспокойному духу разрушения всё равно, кто получит поцелуй гибели...

Чем меньше людишек — тем меньше на земле грязи.

Падший ангел Аваддон был уверен в этом.

9. Кровь и трон

ерковь есть дом Божий. Трижды перекрестись при входе, очистившись от суетных мыслей, не поленись поклониться алтарю и иконам — низко, в пояс. И уж точно не разговаривай в голос и не глазей по сторонам, смущая прихожан своей назойливостью.

Это азы. Это знает каждый, кто идёт на службу в православный храм.

Есть люди знающие, но нарушающие. По работе.

Может быть, кто из причта и обратил внимание на скромных тихих чужаков, зачастивших в небольшой белый храм, спрятавшийся среди домов и высоких заборов тверского посада. Скорее же всего их появление прошло незамеченным. Молились они истово, а взгляды, вычитывающие пространство вокруг, прятали опытно и привычно.

Разбойный приказ был хорошей школой поведения.

Дьяк и трое подьячих, неброской внешности, в чистой, ничем не выделяющейся одежде. С наизусть затверженной памяткой, данной в Москве лично Григорием Грязным: найти седобородого мужчину с приметным перстнем на пальце правой руки. Палец — безымянный; перстень — змейка с изумрудными глазами, кусающая собственный хвост. Перстень или кольцо, но всё равно приметные.

На службы ходили парами, а бывало, и втроём. Ещё один обязательно крутился у паперти, смотрел на наделяющих милостыней. Точнее — на руку дающего: вдруг блеснёт зелёное?

Остальные разглядывали в полутьме храма Белой Троицы ладони крестившихся перед образами.

Четвёртый день.

Без результата.

Вскоре и под чужим именем приплыл в Тверь по Волге сам Григорий Грязной. На купеческом корабле, покорно сторговавшись с хозяином за совершенно бессовестные деньги. Ничего — вернуться бы в Москву с добычей, а там и купчишку к ответу призвать можно. Нечего жадничать — вот получит кончик раскалённого прута в зад — так на всю жизнь урок запомнит. Когда к нужнику собираться будет.

С Грязным на берег высадились полдюжины мастеров по тайным захватам лихих людишек и высокий грузный старик с длинной ухоженной бородищей. Мирный селянин из Кемской волости, именем и прозванием Микола Пепел. Он же — один из сильнейших колдунов русского Севера.

Всё правильно. Что колдовством замечено, без колдуна не добудешь.

Постоялый двор нашли быстро. Владелец, не чинясь, разместил плотницкую артель, приплывшую в Тверь на поиски заработка. Скинул плату за постой, пожелав, чтобы мастера за то поправили покосившееся крыльцо и укрепили скамьи да лавки в харчевне.

Людям из Разбойного приказа топором махать привычно. Что человека зарубить, что столб обтесать — отличия небольшие. И, пока Григорий Грязной рыскал по Твери, осторожно расставляя невод розыска, его люди мирно работали на постоялом дворе. И себе разминка, и хозяину радость.

Не в тягость был и Микола Пепел, днями не вылезавший с кухни. Травки, молодые, выбившиеся из весенней влажной земли, собранные стариком в лесу и добавленные в супы и мясные блюда, — малость вроде, а как вкус переменили и раскрасили!

Ничто не должно было спугнуть разыскиваемого человека. Ничто и никто, отсюда и все предосторожности, отсюда приезд под личиной.

Вечером, после ужина и молитвы, собирались вместе.

— Снова ничего? — спросил Грязной.

Не кого-то спросил, в пустоту, расстроенно и нервно кривя левую щёку. Кого спрашивать-то? Плотников?!

Никто здесь не понимал, насколько важно найти этого человека как можно скорее.

Даже видавший виды глава Разбойного приказа не знал, чем прогневал государя простой тверич, но видел беспокойство князя Умного. А за князем так явственно маячил лик царя...

Но знал, что делать. Взять человека живым и, по возможности, невредимым. Тайно, с завязанными глазами и заткнутым ртом, вывезти в Москву.

На беседу с Умным.

Или — на дыбу в подклетях Разбойного приказа, если такова будет воля государя.

Снова — ничего.

Всё переменилось на следующий день.

Человек пришёл-таки в храм, молился долго, с чувством, словно истосковался по слову Божьему. И перстенёк поблескивал зелёными змеиными глазами при каждом наложении креста. Перстень, не кольцо, голова змеи была тоже не золотая, но из драгоценного камня побольше — мастер над украшением потрудился. Восточный кудесник, да смилуется Господь над его неверной душой!

По выходе из церкви человека повели незаметно, но плотно, под присмотром сразу двух пар глаз. Да и что за город Тверь против Москвы с её уличной путаницей!

А поди ж ты — упустили!

Боярин какой-то отъезжал из городской усадьбы; как положено, при домочадцах и слугах. И, будто нарочно, не успел наблюдаемый пробраться через гомонящую толпу у ворот, как выехали возки и сцепились колёсами, словно собаки при случке, перекрыв улицу.

Один из подьячих Разбойного приказа, покрытый грязью и матом, кинулся под днище возков — по следу. Ещё двое бросились бегом по соседним улочкам, на перехват.

Но мужчина исчез.

Грязной выслушал всё это в мрачном молчании. Было ещё хуже, чем раньше. Голодного подразнили куском мяса, поводили перед носом и унесли прочь, в хозяйственную подклеть, на ледник.

— Твоя работа пришла, Микола!

— Это разве работа? Вот в Кеми, бывало...

Сыщикам пришлось выслушать, и не по первому разу, что же произошло в Кемской волости несколько лет назад.

Затем началась, и не только для колдуна, работа.

Миколу Пепла привели к боярским воротам, где потеряли человека. Как охотничью собаку, натасканную на дичь.

Только обоняние было ни при чём. Пепел чуял не запахи, но мысли.

Если Антип сейчас дёрнет, я ему потом не уши, а чего пониже надеру... Погнём чеку либо ступицы сломим, так господин разбираться не будет, с обоих шкуру спустит...

Здесь сцепились возки, понятное дело.

Зря я тот окорок в ларь положил: и не съест его наш толстопуз, и не поделится, мокрица подколодная... Может, пока все на возки пялятся, вытащить его незаметно?

Дворовый. Вор, дело известное и понятное.

А вот одно и то же, но на два голоса (или на две мысли, что точнее?):

Куда ты, сын сукин?

Возница и московский подьячий, вон тот, вихрастый, с губами в пол-лица.

Пепел прошёл на несколько шагов вперёд.

Верую. Верую, что буду услышан Тобой и помилован! Я согрешил перед Тобой, Господи, неблагодарностью за Твои милости и равнодушием к Тебе. Согрешил суеверием и равнодушием к истине... Скверными мыслями и подозрительностью...

Как же всё оказалось просто! Вот идёт человек, погруженный в покаянные мысли, из храма идёт явно. А наблюдатели говорили, что никого из прихожан храма Белой Троицы больше на этой улице не видели.

Можно и проверить, невелик труд. Втянуть носом мысль, утерянную иным человеком, словно запах впитать или соплю зашмыгнуть. Взглянуть на мир, как другой смотрел раньше.

На мир, что тусклее и расплывчатее. Знать, глаза подводят тверича. Возраст — с полвека живёт или чуть меньше. Ещё мочевой пузырь требует опорожнения — служба затянулась.

Душа же требует молитвы, а молитва — креста святого. И тянутся два перста, указательный и средний, ко лбу... а на безымянном, согнутом, перстень со змейкой.

Кемский колдун поменялся сразу, оттого и страшно стало даже привычным ко злу царёвым слугам. Только что был шустрым, улыбчивым, горделиво задирал к небу седую голову. Теперь — как ушатом холодной грязи по весне облили; согнул шею, уставшую держать голову, ноги от земли отделял медленно и с видимым трудом.

Но вёл к цели исправно, как кладбищенская крыса к покойнику.

За ним шли, уже не таясь, служители Разбойного приказа. Шёл и Григорий Грязной. Что теперь таиться? Если и смогут повязать тверича, так сейчас только, пока тот не подозревает ничего.

Снова перевоплотившись и став собой, Пепел остановился у обычных ворот, тронутых сверху киноварью, ухмыльнулся, оглядывая московских непрошеных гостей. Сказал, потешно шевеля седой бородой:

— Здесь он, сынки. Теперь сами трудитесь, а мне обратно пора, домой...

Григорий Грязной (сам весь седой, а всё туда же — сынок!) согласно кивнул, хлопнул дружески кемского колдуна по плечу.

И забыл о нём. Работа.

«С вознесением к небесам, и, что занятно, безо всяких чудес», — подумал Грязной. Два человека сцепили в замок руки, третий (тот самый подьячий, что под возками кувыркался) запрыгнул на эту рукотворную ступень. Подброшенный вверх, уцепился за ветку росшей у забора липы, пополз перепуганным котёнком к вершине.

Хорошо лез. Птиц, примостившихся на зазеленевшей недавно кроне, не спугнул. Значит, и жильца нужного дома не переполошил.

Обратно подьячий вернулся так же тихо. Спрыгнул на землю, деликатно перевёл дух, заговорил, стараясь смотреть прямо в глаза Грязному:

— От ворот направо в глубь двора, шагах в десяти — конура. Дорожка к дому — мимо собаки, ещё шагов двадцать. За домом справа — конюшня, слева — амбар или сарай...

— Отхожее место где?

Правильный вопрос. Явиться служители государевы собирались без приглашения, так что встречать их хозяин мог не на крыльце, а раскорячившись над зловонной ямой. И уйти через крышу нужника.

— Меж домом и амбаром, в кустах у забора.

— Пошли, что ли... до ветра...

Грязной ничего не объяснял. Не учи учёного, как говорится.

Забор перепрыгнули играючи. Сначала — пара, что с псом разобраться была обязана, чтобы не заблажил, не встревожил хозяев раньше времени. Несчастной собаке гавкнуть бы во всю пасть, так нет; взыграли правила далёких хищных предков, благородные, но смертельно опасные. Предупреди врага, зарычи негромко, оскаль клыки, выбираясь из конуры. Получи кистенём промеж глаз, упади в знакомую до крупицы дорожную пыль. Вздрогнут разъехавшиеся, отказавшиеся служить лапы — и смерть.

Прыгнули ещё двое, и сразу к дому, к крыльцу да к окнам, чтоб не ушёл никто. А убийца собаки к нужнику рванулся; от крови к вони... Его подельник уже рвал тем временем воротный засов, впуская остальных.

Грязной вошёл последним, бережно притворил за собой створки. Не мальчик, чай, по чужим дворам бегать, для этого кто помоложе найдётся... И уже в сенях с неудовольствием увидел на одной из стен большое кровавое пятно, расплескавшееся на несколько брёвен.

— Не его кровь, — угадав невысказанный вопрос, проговорил один из подьячих. — Служанка закричать собиралась, вот и пристукнули, для порядка...

Служанка обнаружилась при входе в горницу, связанная и брошенная грудью вниз на лавку. Неловко повернув голову, она выставила на обозрение разбитое, залитое красной подсыхающей жижей лицо, перехваченное у губ кожаным ремешком. Не иначе, как тряпицу в рот сунули, чтоб наверняка молчала... Для порядка, усмехнулся своим мыслям Грязной и взглянул на схваченного тверича.

Видно, что не тать ночной. Не по благообразности определил, ведь среди отребья человеческого такие лики встречались — хоть сейчас икону пиши. По глазам.

Добрые они были. И испуганные. У Грязного и его людей во взгляде в такой миг бы сожаление читалось, что никого на тот свет пред собой не отправил... Тверич же, с таким трудом разысканный, не убивал никогда. Может, и не думал о возможности подобного.

А поди ж ты — самому государю поперёк дороги встал!

— Со мной поедешь, — сообщил Грязной схваченному. — С покорностью либо насильно — но поедешь. Лучше, чтобы с покорностью, целее будешь...

Вскоре к воротам подогнали повозку с глухим верхом, чтоб не дразнить любопытствующие глаза. Грязной с тверичем забрался внутрь, туда же влезли несколько служителей Разбойного приказа.

Остальные должны были проделать путь до Москвы верхами. На ямской заставе Грязной загодя распорядился придержать лучших коней. Под нос смотрителю для солидности сунул бумагу, которую сам написал и сам же припечатал. Седовласый крепкий мужик не вызвал почтительных чувств у смотрителя, привыкшего иметь дело с выжигами-ямщиками. Бумага же за подписью печально знаменитого московского дьяка породила такой выплеск верноподданнических чувств, что Грязной всерьёз стал опасаться, не сойдёт ли смотритель с ума.

Так что — в путь, уважаемые читатели, в Москву! С её дубами да липами, с вишнёвыми садами и маргаритками у заборов...

А в Твери в полном недоумении остался хозяин постоялого двора. Плотницкая артель пропала в одночасье, неожиданно и без прощания. Оставив, однако, набитый серебром кошель с княжеской, щедрой платой за проживание.

«Не иначе, в какой-либо монастырь подрядились — только иноки так хорошо платят», — решил хозяин.

А Грязному что? Можно подумать, свои деньги оставил, а не государевы...

* * *

Присевшие на задние лапы львы с зеркальными глазами. Чёрные двуглавые орлы с вызолоченными клювами. Дворец, не оставлявший равнодушных. Кто считал, что именно такой и должна быть власть, строгой и грозной, а кто захлёбывался ненавистью, глядя на хищный оскал царей животного мира.

В мае царь Иван Васильевич Грозный переехал из Александровой слободы в Москву, в Опричный дворец. Столица замерла в ожидании новых арестов и новых казней. Но не суетились плотники у Поганой Лужи, не сколачивали плахи. Не ездили по дворам молчаливые отряды стрельцов в красных кафтанах, выводя под локти бледных, как мука, хозяев.

Государь затворился во дворце, никого не принимал и не желал видеть, кроме самых ближних. Вот и пытались те, кому интересно, прочесть по лицам царевича, Малюты либо Умного-Колычева, что на душе у Ивана Васильевича.

На всякий случай стараясь обходить Опричный дворец стороной, боковыми улицами.

Уже затемно на тверской дороге появилась группа всадников, сопровождающая запылённый дорожный возок. Пригородные заставы не были им препятствием. Первый же стрелец, заглянувший в возок и пересёкшийся взглядом с Григорием Грязным, только что сразу не рухнул на колени, крикнул срывающимся голосом, чтоб пропустили, не осматривая.

Вот так и ехали — прямо в Опричный дворец, через боковые ворота. За ними, во дворе, примостилась небольшая изба с каменными подклетями.

А в подклетях — пыточные, уже и нам знакомые, дорогие читатели...

Тверича сразу по приезде растянули на дыбе, бережно и безболезненно. Пока не пошевелишься, можно подумать, что на ложе оказался, на дыбы вздёрнутом. Такая вот игра слов получается...

Царь подошёл к арестованному неслышно, встал у его запрокинутой головы, разглядывал, сдерживая тяжёлое дыхание.

Иван Васильевич ожидал, что увидит себя самого, пусть немного постаревшего, может, не такого уставшего и озлобленного — но себя. Братья всё-таки, хотя и только по отцу.

Но человек был совершенно иным. Невысоким, ширококостным, с округлым лицом, приплюснутым носом уточкой. Уши вот — маленькие, плотно прижатые к черепу... Царь провёл левой ладонью по своим, большим и оттопыренным.

Ходили слухи, что Елена Глинская, вышедшая замуж за давно бездетного Василия Третьего, так боялась не понести, что не обошлась без греха. Овчина-Телепнев-Оболенский, молодой, нагловатый красавец, пользовался особым расположением юной великой княгини. Насколько особым?

Самого Овчину казнили по боярскому приговору, когда Иван был ещё неоперившимся отроком. Но с его сыном молодой государь играл, как с братом или близким другом. Когда же вырос — приказал удавить и не упоминать даже имени его.

Приказал, скрепя сердце. Молодые люди были похожи, как родные братья. Так что могли ходить (может, и ходили) нехорошие слухи о незаконности царя Ивана, о неправедности его нахождения на троне.

Нет человека — нет и проблемы. Царю не нужно зеркало.

Но сомнения остались. Если не у других, забывших о молодом Овчине сразу после его смерти, то у самого государя.

И вот перед Иваном Васильевичем лежит на дыбе сын первой жены его отца, Соломонии Сабуровой. Совсем другой налицо. Не похожий на царя.

Но даже неверный свет настенных факелов позволил оценить, как пойманный в Твери мужчина был похож на прежнего великого князя, государя всея Руси Василия Третьего. Иван не помнил его, ведь отец умер, когда мальчику исполнилось три года. Но в остальные годы жадно ловил рассказы, описания... Мог, закрыв глаза, представить князя Василия, как живого. Точно таким, как человек на дыбе. Кровь не обманешь...

Государь чувствовал, как задрожали руки, как потекли от затылка вниз, по хребту, капли холодного пота. Чувствовал ненависть и беззащитность перед свидетельством, которое не сотрёшь, перед этим лицом, таким красноречивым даже на пыточном месте.

Что значит — не сотрёшь?

Зуд в ладонях становился нестерпимым.

Царь хрипло выдохнул, и его брат пошевелил головой, пытаясь разглядеть пришедшего.

Но не смог.

Тяжёлый опричный посох с заострённым, окованным железом окончанием, не посох больше, но копьё... Смерть, украшенная драгоценными камнями, сжатая пальцами, унизанными золотыми перстнями, взметнулась и упала. На переносье висящего на дыбе человека.

Кровь плеснула немного, смазав на посохе границу железа и дерева. Потом ударила щедрым фонтаном, едва не запачкав руки и одежды государя.

Человек ещё хрипел — от таких ран быстро не умирали, Иван Васильевич это знал. Пусть помучается перед гибелью, раз уже никого не может смутить своим лицом, таким похожим на... Ставшим кровавой бесформенной маской.

Затем царь проявил милосердие. Достав из ножен кинжал с длинным прямым лезвием, он полоснул им человека по горлу. Дождавшись, пока затихнут смертные хрипы, провёл несколько раз лезвием по дереву дыбы, очищая; убрал кинжал обратно в ножны.

И пошёл, сгорбившись, к выходу из пыточной, так и не обратив внимание на служителей Разбойного приказа и опричников, молча глазевших на происходящее. У дверей Иван Васильевич замедлил шаг, повернулся, сказал склонившемуся в поклоне Грязному:

— Не забывай за порядком следить, Григорий! Что ж у тебя икона такая закопчённая, аж и не разберёшь, кого богомаз изобразил?!

И вышел, не затворив за собой дверь.

Григорий Грязной мог поклясться, что образ архангела Михаила, висевший в красном углу пыточной, был чист и ярок ещё вечером, когда сюда принесли тверича...

Теперь же Ангел Грозной Смерти словно закрыл перед собой занавесь, дабы не видеть свершившегося убийства.

Грязной потрогал пальцем икону. Копоть не так липнет к коже, Господь свидетель.

А вот кровь... Кто ж заляпал образ?

Не могла же она сама долететь сюда от дыбы?

— Тело — в реку. Икону же тряпицей протрите...

Демон Риммон не видел произошедшего в пыточной Опричного дворца. Но почувствовал.

Голод можно успокоить по-разному. Можно, например, пареной репой — и пузо набито, и не придётся сглатывать слюну, проходя по овощным либо мясным рядам рынка. А можно осетриной либо арбузом, тающим во рту... Ла-ком-ство!

Так и для демона. Его пища — наши грехи, поэтому любой демон всегда сыт. Солгал ли ты, подумал (а то и сотворил) недоброе — кормишь бесов. Кормишь ты, кормит он или она, кормлю я...

Но и среди грехов есть лакомые. Что, скажем, сладкого в обычном убийстве? Оно же — обычное, таких тысячи было и будут. А вот чтобы брат убил брата, и не в гневе, а по расчёту, размыслив...

Таким прямой путь в ад уже при жизни.

Демон Риммон не откажется от такого слуги.

От рабски покорного царя всея Руси Ивана Васильевича.

* * *

А на Москву катилось с юга не только лето.

Крымский хан Девлет-Гирей, как говорил московский люд, разбил войска царского тестя, отца Марии, недавно умершей жены Ивана Васильевича. Хана Темрюка Черкасского. Но вот только князь Умной-Колычев этим словам не верил, говорил государю, что всё обман и сговор, что Темрюк просто переметнулся к врагам Руси. Да и дьяк Андрей Щелкалов, возглавивший после казни Висковатого Посольский приказ, при упоминании Темрюка недобро хмыкал и хмурился.

Доносили, что татарское войско выдвигается к нашим южным рубежам. На развёрнутых картах свинцовые карандаши русских воевод рисовали стрелку за стрелкой — куда мог нанести удар крымский хан.

По всему выходило, что на Козельск, городок маленький, но лютый на татар ещё со времён Батыева нашествия, когда жители семь недель держали монгольское войско и умерли, но не отворили врагам ворота. И запылили по просохшим за весну дорогам ноги тысяч ратников земского войска, разворачивающегося за Окой, застучали костяными колотушками копыта боевых коней, заскрипели колеса орудийных лафетов.

У Серпухова с опричной гвардией обосновался сам Иван Васильевич, готовый немедленно выехать в войска, столкнувшиеся с неприятелем.

Дождались же не битвы, но гонца, тёмного от пыли и дурных вестей.

— Татары близко, государь!

Гонец Севрюк Клавшов спрыгнул с коня, повалился в ноги царю.

— На Злынском поле хан-собака перебежчиков наших повстречал, — говорил гонец. — Детей боярских из областей южных... А те рассказали хану-собаке, что голод-де у нас; что войско-де царское в Ливонии немца бьёт; что сам государь с опричными у Серпухова стоит и сил у него-де мало...

— Предали меня, — печально сказал Иван Васильевич. — Снова предали! Сколько же ещё русской крови пролить придётся, чтобы крамолу вывести?!

— Не все предали, государь, — склонился в седле Малюта Скуратов. — Прикажи — жизнь за тебя отдам! И они, — Малюта указал рукой на выстроившихся поодаль опричников, — вслед за мной!

— Верю тебе, Григорий Лукьянович. И опричникам своим верю...

— Не всем верить можно, — не согласился вдруг Умной-Колычев, взглядом, как лезвием, обводя опричное войско.

— Или знаешь чего, князь?

— Знаю. Но позже скажу, не гневайся, государь!

Знал Иван Васильевич, что работа у Умного тайная; может, и царю не всё говорить надобно. Поэтому и не прогневался на верного слугу.

Севрюк Клавшов продолжал говорить:

— Сын боярский из Белёва, именем Кудеяр Тишенков, броды через Оку врагам показал. Хан-собака обошёл земское войско, на Серпухов идёт... Остерегись, государь!

— Как же — через земцев? Несколько десятков тысяч всадников не заметить?!

Опять измена, не так ли, царь Иван Васильевич?

— Где сейчас татары?

Малюта Скуратов проверил, как выходит из ножен сабля, словно битва должна была начаться уже сейчас.

— Второго дня у Кром через Оку переправлялись. Мыслю, что завтра здесь будут.

— Здесь будут, — эхом повторил Иван Васильевич.

Вскрикнул, побагровев лицом, взмахнул правой рукой с зажатой в ней плетью:

— Людей у меня мало, это верно! Но с нами — Бог, а значит, и победа!

Опричники, слышавшие всё, — не так уж далеко стояли их ряды от государя, — подняли к небу копья и пищали, рявкнули:

— Гойда!

Умели опричники кровь проливать за государя. Чужую пускали, не задумываясь, раз царь повелел. И свою не ценили.

Дьяк Щелкалов однажды, подливая в золотой кубок флорентийское вино с пряностями, рассказал окружающим, чем палач от воина отличается. Тем, что палач, иную жизнь не щадя, за свою боится. Не палачами были опричники, но бойцами за веру и государя. Крестоносцами, выброшенными из своего времени.

Первых татар, разведку, видимо, встретили следующим утром.

Странно встретили.

Передовой полк опричников ринулся к врагам, посвистом погоняя коней. Им же наперерез рванулись воины, подчинённые Умному-Колычеву, выдёргивая из рядов наступающих человека за человеком.

—Так надо! — кричал, надсаживаясь, чтобы всем слышно было, Малюта Скуратов, вставший во главе передового полка. — Измену выпалываем, други!

Страшное слово — измена. Губы сжимаются в прямую линию, зубы скрипят в бессильном гневе. Хочется рассечь предателя или врага от плеча до седла, сбросить ярость в ударе, в брызгах алого и тёплого, солёного на вкус.

Разведку противника вырубили до последнего человека.

Перед царём же положили на зелёную, ещё не высохшую от росы траву тела убитых в скоротечной схватке изменников. Туда же, не щадя богатых одежд, бросили на колени тех, кого постарались взять живыми.

И как только Умной прознал про измену? Может, не любопытствовать? Главное, прознал ведь, на то у него и работа.

— Ты мало получил от московского государя, воевода Михаил?

Иван Васильевич сошёл с коня, подошёл ближе к одному из предателей.

Воевода Михаил Темрюкович, брат недавно умершей царицы. Его царь поставил во главе Опричной думы; ему доверил передовой полк.

— Что не хватало тебе, Михаил?

— Силы не хватало, царь Иван! Хан крымский сильнее тебя будет, ему и служить интереснее!

Князь Михаил Черкасский никогда раньше не осмеливался так говорить с государем. Неужели и вправду отец его, хан Темрюк, переметнулся к Девлет-Гирею?

— В чём силу видишь, князь?

— В войске вижу! Не ты сейчас в Крым идёшь, а Девлет — на Москву!

— Римляне схватили Иисуса, а Пилат приказал распять Его... Что же, Пилат сильнее Сына Божьего?

— Евангелие — мудрая книга, но обернись, государь, взгляни вокруг: иная жизнь идёт, и не в Палестине ты, но на Руси!

— Но страсти человеческие всегда одни и те же, где и когда ни живи. Есть благородство, есть и подлость... Смерти повинен ты, князь! Но не возьму на себя кровь брата усопшей моей жены. В Белоозеро поедешь, там вотчину тебе выделю.

— Не успеешь... Иван!

Никому и в голову не пришло обыскивать царского шурина. И зря. За пологой полой кафтана князь Черкасский скрывал длинный кавказский кинжал.

Блеснуло на солнце лезвие, метнулось к золотому шитью царского терлика.

Но быстрее оказалась сабля Умного, с шипением разрезавшая воздух.

Согревшийся от трения клинок коснулся горла князя. Заботливо отточенное лезвие легко перерезало кадык, разрубило позвонки, снова зашипело в воздухе, сбрасывая капли крови.

И не стало князя Михаила Черкасского.

И не пошла его смерть на пользу даже демону Риммону, под личиной ливонца Розенкранца увязавшегося за опричным войском в поход.

Души предателей одновременно горьки, как хрен, и кислы, как уксус. Там и души-то осталось... на комариный плевок.

А вот царь Иван, проявивший благородство по отношению к предавшему его, вызвал недовольство демона.

Сотня тысяч конных крымцев. Опытных, жестоких, распалённых мечтами о грядущей добыче. О Москве, ранее такой недостижимой.

На бродах и путях, ведущих из степи в Москву, стояло земское войско. Тоже не раз понюхавшее пороха; тоже не щенки — волчары. Воеводы проверенные, князья родовитые, Бельский да Мстиславский. Да на передовом полку — Яковлев-Захарьин да Темкин-Ростовский.

А ведь протекло татарское войско через русские заслоны! Как ослепли воеводы, все вместе; либо поглупели сразу.

Или — продались? Изменили государю своему?

Василий Иванович Умной-Колычев не мог рассуждать о случайностях. Ему по работе приходилось думать о людях плохо. Чтобы не стало плохо царю и стране.

— Не удержим ворогов, государь!

Опричный воевода Яков Волынский был хмур и пристыжен. Шутка ли — не начав сражение, уже о поражении причитать!

Но стыдно воеводе было не за себя. Его полк, всадники, не раз вынимавшие сабли из ножен, готов был двинуться навстречу крымцам. Чтобы не победить, но придержать стотысячное войско, лавиной катящееся к Москве.

Чтобы дать возможность Ивану Васильевичу вывести людей и спастись самому. В Ростов ли, в Вологду... Главное — прочь от города, оставленного Богом.

— Что сможешь, воевода! Что в силах человеческих — соверши это, князь Волынский.

Крестным знамением царь осенил своего воеводу. Взметнулись к небу пёстрые хоругви. Забегали меж рядов спешившихся всадников священники, помазуя елеем идущих на смерть за Отечество. Тёмные рясы среди тёмных ряс. Словно перед смертью... И почему же — словно? Многие из опричного полка полягут в луговое разнотравье, оросят его алой капелью. Пусть же они уйдут к Господу нашему очистившиеся, как и полагается воинам Христовым!

— Богохранимую страну нашу и воинство наше и всех православных христиан... — стал выводить густым басом дородный диакон.

Воины негромко, вразнобой подхватывали знакомые с детства слова; крестились часто, не ленясь кланяться.

— Господи, помилуй! — наконец возгласили священники.

Прозвенели медные да серебряные бляшки на уздечках боевых коней. Опричники легко вспрыгнули в сёдла, потянулись за своим воеводой прочь от Ивана Васильевича.

Царь стоял с непокрытой головой, двуперстием пятная воздух вслед полку воеводы Волынского.

— Нет с вами государя, сыны мои, — шептал Иван Васильевич, — так пребудет с вами Господь... Отче наш, иже еси на небеси...

Но царь так и не смог бросить столицу на произвол судьбы и милость завоевателей. Не смог бежать, махнув на всё рукой. Умной-Колычев увёз в Ростов царевича, наследника. Династия не должна прерваться, что бы ни произошло. Сам же Иван Васильевич в окружении двухсот опричников мчался верхами к Москве — уводить жителей, раз уж не получилось воевать.

Малюта Скуратов, в расстёгнутом, несмотря на весеннюю прохладу, кафтане, с голой волосатой грудью, блестевшей каплями пота через распахнутый ворот исподней шёлковой рубахи, ехал рядом с царём, шипел матерное — то про хана-собаку, то про земских воевод. Сильно хотелось Григорию Лукьяновичу поговорить с ними наедине, за толстыми стенами пыточных Александровой слободы.

Потянулись на север, прочь от татар, москвичи, побросав в телеги нехитрый скарб, сгибаясь под тяжестью котомок и узлов. Текла через Тверские, Дмитровские, Ярославские ворота многоцветная гомонящая толпа; оставались на месте тёмные точки конных опричников, отрядами по три-пять всадников, направлявших, как дорожные указатели, людской поток.

Но многие оставались дома, делая вид, что призывы спасаться относятся не к ним. Знаем, судари и сударыни, что в брошенных домах творится! Как шарят по сусекам лихие люди, как выкатывают из подклетей бочки солений, столь полезных поутру, как вкусом, так и рассолом.

А татары...

Что татары? Да кто ж всерьёз поверит, что они до московского посада дойдут?!

Не верил в это и сам крымский хан Девлет-Гирей. Пограбить сёла и монастыри вокруг города, собрать пленников для продажи на невольничьих рынках — и домой, к фонтанам Бахчисарая.

Демон Риммон представил себе мысли крымского государя.

Женщины. Славянские, круглолицые, с разметавшимися по восточным коврам распущенными косами, с нагими телами. Хорошо бы, чтобы с разбитыми в кровь губами, со следами камчи на гладких спинах. Хорошо!

Горы голов. Как Тимурленг в Самарканде когда-то навалил, ужаснув и восхитив весь мир...

И горы товаров, горы добычи, сваленной под копыта ханского коня...

И выбеленные известью стены городского посада. А за ними крыши теремов, крытые осиновыми плашками, и позолоченные купола церквей. Превращающиеся в мечтах хана в те же горы добра и бесконечные ленты полонянников. В монеты, что сами, ногами пропылёнными, идут на невольничьи рынки Кафы и Трабзонда.

Смотри на посад московский, хан крымский! Смотри, как занялись неярким пламенем дома, что у белой стены; как плавятся свинцовые листы на крышах и куполах. Как выбегают из пламени испуганные московиты, и падают им на плечи волосяные татарские арканы. Как твои воины выносят из горящих домов сундуки, полные мехов и драгоценной посуды; как высыпаются из толстых кошелей с лопнувшими завязками монеты, монеты, монеты...

Запомни, хан! Ты идёшь на Москву. Ты поджигаешь посад. Ты грабишь, грабишь, грабишь... Ничего не бойся — трусливый хан московитов уже далеко, уже в Вологде, и пускает слюну, как младенец или безумец.

Демон продолжает шептать.

Уже не в ханских мечтах, а на самом деле рвётся к Москве, льётся неудержимым потоком грязи крымское войско, и бьётся в глазах Девлет-Гирея бесовский огонёк, неяркий такой, зеленоватый... Огонь, разжигающий жажду лихоимной добычи и смертей. В роду человеческом грабитель и насильник бессмертен, как и подлец, как и лжец, как и скот бездушный... Лица у них разные, но суть — одна. Господь вдохнул дыхание жизни в человека, да, было такое...

На замоскворецких болотах крымцы нарвались на неожиданное сопротивление. Воевода Иван Бельский, насмерть разругавшись с командовавшим земцами князем Мстиславским, увёл часть войска к Москве, пообещав, что, отогнав хана-собаку, ещё кое-кому уши на пятки натянет.

Русская артиллерия, как лягушка языком, слизала первые ряды наступающей татарской конницы.

Длинноствольные пушки, прозванные на Руси «змеями», каменной картечью высекли проулки во вражеском войске. Гаубицы-гаковницы, выставленные Бельским позади пехотных стрелецких полков, с рёвом выплюнули в небо разрывные заряды, рисовавшие в гуще конных рядов крымцев целые площади, замощённые чем-то багровым, стонущим и шевелящимся.

Войско Девлет-Гирея захлебнулось кровью и рвануло обратно, прочь от злого города, не желавшего склонить выю перед ликующим завоевателем. Бельский, получивший при преследовании разбитого врага стрелу в левое бедро, съехал от войска домой, на московский двор. Пропылённые стрельцы и чёрные от пороха пушкари провожали победоносного воеводу громкими криками «ура», столь привычными не только у славян, но и у татар. Закованные в латы всадники высоко поднимали хоругви, увидевшие сегодня бегство врага.

— С нами Бог! С нами надёжа-государь!

И всё это было правдой.

Ярко светило солнце, не по-весеннему тёплое, ласковое, как и Господь, создавший его. А на небольшом холме, в окружении верных опричников, стоял он. Царь и великий государь всея Руси Иван Васильевич. Не в привычной монашеской рясе, не в стальном доспехе, тоже обжитом и вполне уместном. Но в златотканых одеждах и переливавшейся на солнце варварской пестротой драгоценных камней шапке Мономаха.

Воин должен знать, а лучше — видеть, за что он воюет, за что может жизнь отдать. Вот, за спиной — неровное кольцо стен Земляного города, прикрывающих красно-белые перстни Китай-города и Кремля. Вот и государь. Без доспехов, без оружия пристойного — не считать же за боевой клинок саблю, украшенную золотом так щедро, что она потеряла лёгкость удара и стала неудобна для руки.

Защита царя — сила Господня. И войско, не смеющее пропустить врага в своё сердце. К своей столице. К своему правителю.

Не получилось со столицей — поскреби вокруг неё. Рассыпавшееся в поисках добычи татарское войско зажгло несколько пригородных слободок — так, для острастки, чтобы нервную дрожь в руках успокоить.

А демон Риммон, осквернитель икон, запалил в тот миг свечу перед образом святителя Алексия, купленным загодя на иконном ряду Торга. Затем — ещё свечу, и ещё, и ещё...

И ещё.

Странно стояли эти свечи, толпясь у одного из углов иконной доски. Там, где у подола длинных одежд святителя неведомый иконописец вывел образ хранимой Алексием Москвы.

Что за домики теснятся у Кремля ? Не посады ли ?

Демон осторожно нажал пальцем на одну из свечей, загибая её огнём к образу.

Свеча коптила, пятная нарядный яркий рисунок. В комнате гостиного двора, где Риммон нашёл временное прибежище, запахло олифой.

Вот и огонёк второй свечи зажигает нарисованный посад. Вот и третья свеча в ход пошла.

Риммон запалил от разгорающегося огня ещё свечу, но не поставил её к остальным, а начал водить по уже обуглившемуся образу, дожидаясь, пока потечёт лак с места, где нарисован Кремль.

Доска иконы занялась неожиданно и сразу. Что-то треснуло внутри её, громко и резко, и жёлтый прямой язык пламени рванулся к верхнему краю образа, к поднятой в жесте благословения руке святителя.

Сейчас сгорит икона. Немного погодя — вся Москва.

Демон ухмыльнулся, впечатал размякший воск свечи в лицо Алексия.

Захотел разжать пальцы, выпустить из рук потерявшую всякую форму свечу.

И не смог.

Рука окаменела, не слушаясь хозяина. Всё тело стало неподвижным, словно оплетённым липкой сетью.

Только глазам была оставлена способность к движению. И демон видел, как разожжённый им самим огонь, пожрав иконную доску, перекинулся в поисках новой пищи на руку, держащую остатки свечи. Как загорелись, как деревянные, сведённые неведомой судорогой пальцы; как зашипела, подобно маслу в лампаде, кровь, добавив в красно-жёлтый рисунок огня зеленоватые оттенки.

Ещё демон мог ощущать боль. Боль бестелесного духа, оставленного Богом.

И чувствовать запахи. Сладкий дым жарящегося тела. Вонь загоревшихся волос на голове, опалённых ресниц...

А глаза смотрели не отрываясь. С ними ничего не произошло, с глазами сгорающего демона. Они не слезились от дыма, не лопнули от всё увеличивающейся температуры разгорающегося пожара.

Демону была, по грехам нашим, оставлена большая сила.

Но демон не должен забывать, что есть сила превыше него.

Деревянные слободы, примостившиеся у стен Земляного города, полыхнули нежданно ярко и дружно. Оторопелые жители, преодолев первое замешательство, побежали с вёдрами к пожарным бочкам. Не первый пожар по Москве, чай, сможем справиться!

Но огонь думал иначе. Листья пламени прорастали выше и выше, свивались в причудливую рыжую крону, словно после весны, так и не дождавшись лета, наступила осень. Жители слобод побежали прочь от жилья, ставшего смертельно опасным; и татарские арканы не свистели в воздухе, хватая пленников, потому что крымцы давно повернули коней прочь, убоявшись более сильного, чем человек, врага.

Лишившись призрачной плоти, демон Риммон бестелесным духом скользил по улицам Москвы, уже не боясь огня. Если бы у погорельцев было время и желание посмотреть вокруг, кто-то из них мог заметить, как сгущался изредка дым пожарищ, обретая форму худого человека, неспешно бредущего меж погибающих в огне уличных заборов.

По этим же улицам метался царь Иван со своими опричниками, сгоняя потерявших голову горожан к северным воротам, к спасению.

— Царю должно всегда с народом быть, не только в праздник! — рявкнул Иван Васильевич, когда Малюта заметил, что спасти уже никого нельзя, самим живот сохранять пора. — Собирай людишек, господа опричники! Каждый, спасённый сегодня, ответчиком за нас перед Сыном Божьим на Страшном Суде будет!

— А кто государя не сбережёт, передо мной ответит, — сказал опричникам Малюта Скуратов, дождавшись, когда царь Иван отъедет и уже не расслышит слов своего палача.

Риммон видел московский пожар иным, не человеческим зрением. Поэтому для него языки пламени были не просто листьями, лентами, лепестками... Над столицей Руси повисла огромная огненная ладонь, трогавшая длинными пальцами, в каждом из которых фаланг по десять было, не меньше, дом за домом. Прикосновение — пожар. И снова...

Снова...

Странные слова проникали в бестелесного демона, заставляя вибрировать то, что заменяло душу.

— Нгафл! Ктугху грдлап'ешош!

Да, правильно. Хозяина огненной ладони звали Ктугху, и он был...

Древним, страшным, равнодушным ко всем и ко всему духом огня. Который просто решил потрапезничать, раз случай подвернулся.

Демону тоже нужна еда. Наши грехи, наша подлость, наша ложь... Ему неприятно, когда сын боярский, отвергнутый любимой, не пожелав спасаться без неё, кинулся в огонь, обмотав голову мокрым кафтаном, и вынес девушку, пусть без сознания, но дышащую, живую. Зато сытно, раз её жених, желанный, так картинно махавший ножом на людях — мчался по дымным улицам, сбивая не успевших посторониться погорельцев, спасая себя, махнув рукой на невесту.

Опричники встали, сплетя руки, живым забором перед городскими воротами, не допуская давки. Их товарищи выхватывали из-под ног обезумевшей от ужаса толпы детей и взрослых, слабых и упавших. Горечь на проявившихся уже губах демона...

Ключник воеводы Бельского, заботливо суетившийся, когда его господина на носилках снесли в подклеть, подальше от приближающегося пожара, тихой тенью проскользнул вскоре мимо двери, незаметно задвинул запор. И — во двор, оттуда на улицу, в толпу, стараясь не звенеть сумой с украденными в палатах воеводы золотыми и серебряными блюдами. Пусть и не дошёл ключник до ворот, пусть принял смерть от рухнувшей на голову горящей балки... Всё равно — сладко, и Риммон облизнул уже покрывшиеся кожей губы сочащимся кровью языком.

Люди, люди...

Люди метались по улицам, подобные стаду перепуганных овец. Пастухи-опричники — их не более двух сотен было здесь у царя, но, казалось, тысячи носились от двора к двору — в тёмных рясах, как повелел государь при создании опричнины, с тёмными от пепла и горя лицами.

Текли на север плачущие человечьи реки. А царь Иван оставался в центре города, на Торгу, наблюдая, как плотники ломают деревянные навесы над купеческими прилавками, чтобы огню не хватило пищи по дороге на Кремль.

Не успели.

Вспыхнули ещё не сорванные тканые пологи. За ними — доски, просушенные на майском солнце.

— Не успели, государь, — прохрипел Малюта Скуратов. — В опалу готов, но сейчас буду выводить тебя из города. Не гневись, надёжа!

— Не успели... Едем, Малюта! Но — через слободы, чтобы людям помочь...

На улицах Стрелецкой слободы было просторно. Привычка к исполнению приказов заставила стрельцов вывезти семьи загодя, ещё до того, как крымцы подошли к городу. Но и здесь были задержавшиеся.

Лекарь Бомелий неторопливо подъехал к царскому отряду.

— Сколько людей погибло, — услышал Малюта шёпот за спиной, — а этому как с гуся вода!

Царёв палач был готов согласиться с говорившим.

— Скажи, Елисей, — сказал царь. — Почему Господь прогневался на меня? Сколько лет крымский хан не смел перейти южные рубежи Руси, а в этот год... Почему, Елисей?!

— Знаете ли, ваше величество... — Бомелий в поисках ответа сделал паузу.

И смог не отвечать.

Потому что навстречу опричникам вышел демон Риммон. Уже с телом, но не успевший завершить преобразование и надеть привычную личину ливонца Розенкранца.

Опричники увидели двуногую тварь, с лоснившейся синеватой кожей, с перепонками между кривыми пальцами на руках и ногах. Глаза демона отсвечивали зелёным, изо рта свешивался змеиный тёмный язык.

— Демон!

Многоголосый крик слился с треском выстрелов из пистолей. Свинцовые пули чавкающе входили в тело Риммона. Синяя кожа демона пружинила, отбрасывая тёплые шарики обратно, в дорожную грязь.

— Со мной крест животворящий!

Иван Васильевич рванул с груди крест, который, по вере, мог и мёртвого оживить. С крестом в вытянутой руке послал коленями коня вперёд, на демона.

Он верил! Этот мерзкий человечишка, недавно своими руками убивший родного брата, только что не купавшийся в крови, — верил в своего Бога!

Или раб — или мертвец, иной судьбы царю этой страны Риммон не желал.

Лапы синей твари приподнялись, когти выдвинулись в сторону Ивана Васильевича. Демону не жалко части тела. Отброшенное отрастёт вновь, а вот царь, пронзённый, как дротиками, шестью острыми когтями, более не воскреснет.

Воин, невидимый и странный, явился ниоткуда. В старинных доспехах, что можно увидеть только на иконах, изображающих святых и великомучеников, при жизни бывших воинами.

Он не обнажил меч. Не отстегнул от седла мирно стоящего рядом коня копьё.

Посмотрел на замершего демона с дальнего конца улицы.

Потом перевёл взгляд на царя.

Пальцы, унизанные перстнями — на животворящем кресте. Но глаза Ивана Васильевича с отчаянной надеждой глядят на чернокнижника Бомелия. Неужели ты человеку веришь больше, чем Богу, государь?

Риммон видел то же, что и невидимый воин. Читал мысли царя. Думал.

Адская тварь раздвинула пасть (так улыбается крокодил), прошипела воину Господа:

— Не надоело, подобно хозяину твоему, в спасителя играть?!

И исчезла. Потому что царь с такими мыслями мог пригодиться Риммону. Живым пригодиться.

Для царя Ивана всё виделось иначе.

Демон был — и пропал. А неведомого воина государь и вовсе не видел. Архангел Михаил является только людям праведным.

— Морок это всё, морок! — взревел государь.

— Прочь из Москвы!

Малюта Скуратов ожёг коня плетью, взмахом руки приказал опричникам сомкнуться вокруг Ивана Васильевича.

Под грохот копыт по не выгоревшему ещё деревянному уличному настилу Елисей Бомелий пытался объяснить царю произошедшее:

— В дыму пожара содержатся некоторые вещества, влияющие на наше воображение. Люди видят то, что готовы увидеть... Страшный пожар, многие в огне погибли. Как не подумать о враге рода человеческого?! Вот и подумали, и придумали...

За городскими воротами к опричному отряду присоединился господин Розенкранц, пропахший дымом, немного испачканный сажей, немного взволнованный. Но вполне живой.

— Как вам там, в Москве? — спросил Розенкранца кто-то из опричников.

— Почти как в аду, — ответил Розенкранц.

10. Итальянская защита — 2

лова, сказанные Молчаном отцу Джордано, странному монаху и человеку сэра Уолсингема. Нашёптанные в уши левантийского купца Юсуфа. Переданные купцом сиятельному капудан-паше, одному из адмиралов турецкого флота. А уж тот переслал депешу самому великому визирю, и тот, кланяясь и подметая крашенной хной бородой и без того чистый персидский ковёр, нижайше и с придыханием доложил обо всём самому Селиму Второму, султану Великой Порты.

Стальной ум московита и змеиный язык итальянца привели в движение десятки тысяч людей. В движение навстречу гибели, просчитанной и оправданной чьими-то интересами.

Отец Джордано сильно нуждался в деньгах, но никому не смел о том рассказать; уж больно странными были интересы тихого доминиканца. Необходимые деньги в обмен на неведомые жизни... Согласитесь, милые сеньоры, выгодный намечался обмен, не хуже, чем в банках Медичи или Фуггеров!

Андрей же Молчан не забывал слова нюрнбергского купца, отца (ох, грехи наши тяжкие!) прекрасной Маргиты. Любой ценой отвлечь османское войско от Крыма; не дать янычарам прийти на помощь хану Девлет-Гирею. Русь — превыше всего!

Падший ангел Аваддон с усмешкой следил за переменами мыслей людишек. Какая разница, где свершиться битве?! Главное — это грех, а кто и кого убьёт... Так убьёт же... С подлостью, жестокостью, обманом, коварством. Это главное, милостивые государи, это, и ничто иное!

Дон Хуан Австрийский, сводный брат испанского короля Филиппа, хотел сражения. Нестерпимо было даже думать, что зелёное знамя с полумесяцем закроет солнце над Средиземноморьем.

Тяжёлую руку молодого командующего испанским королевским флотом несколько лет назад почувствовали на себе берберские пираты. Тогда высоким пламенем горели корабли — чистым, бездымным, если на них не было экипажа, но, чаще — чадящим, смрадным, пожиравшим не только дерево, но и окровавленные бурдюки человеческих тел в изорванных шароварах.

Так будет и в этом году.

И не с пиратами, а с султанским флотом. Двадцатишестилетний дон Хуан со всем пылом молодости поклялся на Библии, что приведёт после сражения в испанский порт на буксире флагман капудан-паши.

— Осень, Мигель, уже осень!

Аваддон вслушался в слова молодого испанского кабальеро, уже раздавшегося на боках и в животе, но умудрившегося сохранить порывистость движений. Такая вот мечта фехтовальщика, для которого жир на теле — не обуза, но защита от касательных ударов.

— Скоро тяжёлые галеры должны вернуться обратно, в порты. Море волнуется, и это может отсрочить битву хотя бы на полгода, до весны. Полгода, когда не надо будет страшиться за сохранность жизни, Мигель!

Мигель Сааведра, тоже ещё молодой, невысокий, подставил непокрытую шляпой голову под прохладный морской воздух.

Галера «Маркеса», на которой происходил разговор, покачивалась на волнах бухты Гоменице среди прочих кораблей Священной лиги, созданной для борьбы с османским флотом. Ждали отправленных в разведывательное плавание. Ждали приказа — вернуться ли, не стяжав славу, но оставшись в живых, или... Или стать героями, вопрос только, живыми или мёртвыми.

— Если так страшно, что ж ты не остался на берегу, Херонимо?

Голос Сааведры был тих и хрипл. Некстати подхваченная лихорадка едва не приковала дона Мигеля к постели. Но упрямый испанский идальго, не забывший, что такое рыцарская честь и присяга, появился вчера на палубе своей галеры, сопровождаемый одобрительными кивками и улыбками членов абордажной команды. Командир с ними, пусть и нездорово-бледный, пусть поминутно обтирающий потное лицо давно пожелтевшим, а когда-то белоснежным батистовым платком.

Побеждает не тот, кто сильнее, но тот, у кого больше мужества.

Арагонец Херонимо де Пасамонте был иного мнения.

Ему очень хотелось жить. А этому мог помешать дон Хуан Австрийский, на днях выслушавший от разведчиков страшную историю падения Фамагусты и казни Брагадина.

— Не будет мести, — сказал тогда молодой флотоводец, обведя голубыми — в немку-мать — глазами своих адмиралов и капитанов. — Будет возмездие, а это по-христиански. Я не отступлюсь, и да пребудет с нами Святая Дева!

Есть случаи, когда нельзя подставить под удар вторую щёку; надо бить и бить, вышибая у подлеца последние зубы, круша рёбра, чтобы никогда больше он не осмелился ни на кого поднять руку.

— Идальго должен исполнять приказанное, — сказал дон Херонимо. — Но никто не может запретить ему высказать своё мнение, пусть и не совпадающее с мыслями капитан-генерала.

Сааведра смог только покачать головой. Лихорадка не отступала, и испанец скрестил руки на груди, просунув ладони под мышки в попытке согреться и уменьшить дрожь тела.

Солнце падало к закату, осторожно пробуя, насколько остры окружающие бухту скалы и можно ли не порезаться при падении.

Краснело солнце. Алели волны Средиземного моря. Багровели паруса кораблей разведки, входящих в бухту. Розовели ленты на эфесе шпаги офицера, спешащего на шлюпке к «Реалу», флагману эскадры, со знаменем Святой Девы Гваделупской, покачивающимся на корме.

Слишком много красного, слишком много!

Разведка завершилась полным успехом. Удалось не просто найти турецкий флот, но и выведать его численность. У дона Хуана больше не могло быть сомнений. Бой и только бой!

Чуть больше сотни турецких галер. Экипажи — сплошь из лучников, лишённых доспехов. И это против двух сотен кораблей Священной лиги, забитых аркебузирами, закованными в прочные стальные кирасы. Галерная эскадра христиан усилена шестью галеасами, способными утопить или искалечить за один залп несколько вражеских кораблей.

Дон Хуан довольно улыбнулся в искусно подстриженные усики. Бог на нашей стороне!

Неподалёку, у входа в Коринфский залив, почти то же подумал капудан-паша Али, не менее молодой и горячий, чем его испанский противник.

Пользуясь помощью местных рыбаков и торговцев, турецкие разведчики на небольших парусных лодках незаметно сопровождали испанские, венецианские и папские корабли, спешившие в бухту Гоменице. Теперь командующий султанским флотом мог свести их сообщения воедино. О венецианских галерах, старых, рассохшихся, пропускающих воду и медлительных. О потрёпанных при долгих переходах штормами испанских кораблях. О плохо вооружённых папских галерах. О прославленной испанской пехоте, милостями Аллаха оставленной недалёким доном Хуаном на берегу в Неаполе...

Аллах на нашей стороне!

Больше обоих флотоводцев был доволен собой бывший ангел Аваддон. Это он, легко и не напрягаясь, смог отвести взгляд шпионам обеих сторон, внушив неверное. Теперь же каждый из командиров был уверен, что сил у противника едва ли не вдвое меньше, чем у него самого.

Так Бог им в помощь, скажете?

Но не Бог направляет руку убийц.

7 октября 1571 года. Флот Священной лиги шёл к солнцу, на восток. Спины кораблей поглаживал небольшой, ещё по-летнему тёплый ветер. Остров Оксия чёрным гнилым зубом торчал из моря, закрывая обзор.

Дон Хуан Австрийский, делано весёлый, взвинченный, стоял на палубе флагманского «Реала». Холёные руки, уместные больше не у воина, но у придворного, вцепились в планширь, словно флотоводец сам себя пытался удержать на месте. Мечущийся по палубе капитан-генерал — жалкое зрелище, наводящее на неприятные мысли, не так ли?

Чайка, парящая в небе, смотрит на неведомых птиц, севших на воду, большеклювых, с ощипанными, слабо шевелящимися крыльями. Никто не объяснит бестолковой летунье, что не бывает деревянных птиц, что это сотни галер больно бьют вёслами по ни в чём не повинным волнам.

С чайкой рядом, по тем же ветрам и через те же облака, летит Аваддон.

Он видит флот дона Хуана, выстроенный, как положено у благочестивых христиан, равносторонним крестом.

Первыми идут в бой венецианские галеасы, огромные, заполненные под завязку сотнями аркебузиров и пушкарей. Идут пока под парусами; гребцы отдыхают, им ещё предстоит рвануть шестьдесят четыре весла, когда галеасы, окутавшиеся пороховым дымом, начнут крушить турецкие галеры.

Затем ровной линией колышутся на волнах корабли Священной лиги. Среди них — флагман «Реал».

Последними, отмеченные белыми флагами с намалёванными на них орлами Габсбургов, стоят галеры резерва старого и желчного маркиза Санта-Крус. Где-то там, на маленькой «Маркесе», Мигель Сааведра, забывший перед битвой о своей лихорадке. Никто не думает, что отсидится в отдалении от сражения. Не бить, так добивать придётся...

А с другой стороны острова Оксия, оставив за спиной город Лепанто, полумесяцем вытягивается османский флот капудан-паши Али. Такая вот распахнутая пасть, готовая захлопнуться и проглотить любого врага.

Крест против полумесяца.

Бывшему ангелу Аваддону было любопытно, кто победит.

А дон Хуан Австрийский это знал. Не могло быть иначе, чем по воле Божьей. А Господь — за уповающих на Него.

На быстроходной шебеке, отбитой когда-то у алжирских пиратов, командующий флотом объехал свои корабли, приветствуя экипажи смятым в руке бархатным беретом, украшенным белым пером.

По верёвочной лестнице дон Хуан поднялся на носовую палубу одного из галеасов, уставленную стационарными лафетами с большими бронзовыми бомбардами. «Тела, уложенные в сколоченные из толстых брусьев гробы», — нехорошо подумалось дону Хуану, взглянувшему на корабельную артиллерию.

Что же сказать столпившимся у бака сотням солдат? Как расслышат своего командира гребцы, сидящие в недрах корабля, под отсыревшей от испарений пота палубой? Что поймут экипажи других кораблей, всматривающиеся издалека в происходящее на галеасе?

— После победы — свободу всем гребцам-христианам на галерах!

Мелодичный голос дона Хуана эхом продолжился в шёпоте, прокатившемся от носа до кормы судна:

— Свобода... свобода... свобода...

Рёв радости, прорвавшийся из трюма, от гребцов, был далеко слышен. Не важно уже, что сказал командир. Важно, что произнёс что-то хорошее, и затеплились улыбки на обветренных лицах старых морских волков.

Сам адмирал легко вспрыгнул на орудийный лафет, притопнул ногой. Что он делает? Что за нелепость?

Офицеры адмиральской охраны поняли — что; захлопали в ладоши, отбивая ритм. Двое, поддержав командира, положили руки друг другу на плечи, забили каблуками по бронзе второй бомбарды.

Галлиарда — весёлая, заводная, любимая и простонародьем, и при королевских дворах всей Европы. Танец праздника, танец уверенных в себе и своём будущем людей.

Не всегда говорят языком.

Дон Хуан, как мальчишка, танцевал, с улыбкой превращая в лохмотья модный берет с пером цапли. Каблуки терзали упавший на бронзу бархат. И что? Пусть это станет единственной жертвой в сегодняшней битве...

Османский полумесяц стал хорошо различим, перекрыв флоту Священной лиги дорогу на Лепанто. Дон Хуан почувствовал, как поменялся ветер, ударив в лицо.

Вот и хорошо. В битве ветер будет отгонять пороховой дым прочь от испанцев, за спины. Турки же увидят перед собой белёсую непрозрачную стену, из которой нежданно появятся несущие смерть христианские галеры.

Больше не место танцам!

Говорить будут не каблуки на пушках, но сами пушки.

Адмиралу же — путь на флагман. «Реал» ждёт вас, дон Хуан, и да будет ваша шебека стремительна, как и положено пиратскому судну.

Али-паша в этот миг опустил подзорную трубу.

— Крестоносцев больше, чем я думал, — задумчиво сказал он, наклонив голову, отягощённую большой зелёной чалмой.

Рыцарей уже несколько веков не было в Палестине, но мусульмане продолжали так называть любого вооружённого европейца.

— Но это — наша судьба, и все мы в руках Аллаха!

Или — кого ещё?

Вспомним о московите и итальянце, сказавших нужные слова правильно выбранному человеку.

Бывший ангел Аваддон видел с неба готовившихся к бою турецких янычар, проверявших тетивы луков и замки арбалетов. Тех самых янычар, что были обещаны крымскому хану Девлет-Гирею. Готовых уже обрушиться на русские земли, но задержанных султаном для более важных дел в Средиземноморье.

Несколько слов — и несколько тысяч жизней, обречённых на гибель.

Такая вот она, работа Андрея Молчана.

К примеру, чтобы католический крест сражался с полумесяцем, а луковки православных храмов оставались чистыми, без копоти от пожаров и без кровавых брызг, долетающих наверх от дощатых городских улиц.

Солнце — на полдень, битва — на начало.

Шесть венецианских галеасов, тяжко вспенивая волны лопастями длинных весел, заскользили вперёд, в центр турецкого полумесяца. Пушки на низких носовых палубах ударили разом; малые бомбарды — чугунными ядрами и зажигательными снарядами, а большие — каменной картечью, выметая с палуб турецких галер изготовившихся к бою янычар.

— Улуг-Али, — цедил сквозь зубы капудан-паша, — я держу центр... Но сейчас — твоя работа, я же приказывал!

Много лет назад знаменитый алжирский пират Барбаросса похитил в итальянском городе Ла-Кастелла маленького мальчика. Выросший и воспитанный среди исламских пиратов итальянец, принявший имя Улуг-Али, забыл Родину и веру, став убеждённым мусульманином и врагом христианского мира.

Пират и предатель Улуг-Али был умелым воином. Заметив, что христиане, опасаясь окружения, растянули свой правый фланг, он приказал поднять на мачте зелёный вымпел — знак наступления.

И турецкие галеры ринулись на вынужденные сражаться поодиночке испанские галеры. К Иблису галеасы, расстреливающие в центре битвы одну османскую галеру за другой. Если турки смогут на фланге прорваться в тыл к христианам, то можно будет справиться с любым кораблём. У галеасов почти нет пушек по бортам; подобраться, взять на абордаж — и застучат по испанским и итальянским шлемам кривые сабли янычаров.

Так хорошо всё началось...

И остановилось, внезапно и сразу.

Шесть галер, принадлежавших мальтийскому рыцарскому ордену и пришедших на помощь Священной лиге, встали на пути турецкого прорыва. Звонко и часто забили однофунтовые маленькие бомбарды, дробя в щепы борта турецких кораблей. Грохотали аркебузы, сея свинцовые пули и смерть среди янычар. Турецкие арбалетчики и лучники не успевали прицелиться, падали, убитые и раненные, за борт в прохладную морскую воду, шли на дно, прихлопнутые, как мухобойками, лопастями вёсел чужих и своих кораблей.

Если Улуг-Али не прорвётся, битва закончится очень быстро и малокровно.

Демона Аваддона это не устраивало.

Больше нет падшего ангела. Энвер-реис, уважаемый капитан, приближённый к капудан-паше, вырос ниоткуда у носового выступа-«клюва» своей галеры.

— Не жалей бичей, надсмотрщики! — воскликнул он.

Взвились свитые из кожаных ремней и медных проволок кнуты, ударили по голым спинам прикованных к зловонным скамьям-банкам гребцов. Преимущественно — пленных и похищенных при пиратских набегах христиан. Никаких просьб или даже приказов. Удар бича — лучший довод.

Били пушки с мальтийских галер, отдачей раскачивая многометровые суда, как мелкие щепки. Вырастали за брусьями планширей аркебузиры, стреляли в скопление янычар, окутываясь горьким пороховым дымом.

Летели в ответ турецкие стрелы, гудели арбалетные болты, что не удержать никакой кирасе. Прятались алые рыцарские кресты на плащах и камзолах, залитых кровью из ран. Красное плохо видно на красном...

Сразу три турецкие галеры вцепились своими «клювами» в оба борта мальтийского корабля.

Трещали ломающиеся вёсла; трещал огонь, пожирающий пробитые многочисленными выстрелами паруса.

Дурными, нечеловеческими голосами взвыли янычары, перепрыгнувшие на палубу мальтийской галеры. Падали, рассечённые алебардами, пронзённые мечами и шпагами, изуродованные выстрелами аркебуз в лица, в обнажённые по пояс тела. Но живые лезли вперёд, по трупам своих и чужих, и кривые ятаганы утратили блеск, залитые по гарду кровью.

Энвер-реис сражался в первых рядах, и некому было полюбопытствовать, почему его противники часто падали замертво ещё до того, как стальной клинок прикоснулся к железу или коже.

Шпаги и мечи, выпавшие из рук мёртвых мальтийских рыцарей, подхватывали галерные гребцы, поднятые со своих банок-скамей единым порывом. Нет больше свободных и преступников. Есть христиане, веру оценившие дороже жизни. Загудели клинки мечей, раскрученных сильными руками, привыкшими к тяжести и неуклюжему непослушанию корабельных весел. Капризно прозвенели изящные, как акробаты, шпаги. Чавкающе, подобно неопытному поцелую, встречали тела врагов выкованные в Неаполе и Толедо алебарды.

Но янычар было слишком много, и мальтийская галера лишилась своего экипажа, перебитого до последнего человека.

Турецкие корабли, подгоняемые гортанными вскриками своих командиров, отошли от мёртвого судна, чтобы накинуться на следующее, ещё живое.

Звенели тетивы луков, но уже не так страшно, до боли в ушах, как при первом натиске. Меньше стало янычар, много меньше. Уже не вернуться в казармы под Стамбулом каждому третьему. Не сесть на новые корабли, не доплыть до покрытого извечной пылью приграничного Азова. Не развернуть плюющиеся чугунной смертью пушки у замерших в ужасе московских слобод и посадов.

Лай однофунтовых пушек. Всхлипы аркебуз. Чугун и свинец, несущие смерть и живому, и нежившему. Сыплются в мутную от крови и копоти морскую воду тела янычар и матросов. Зарывается в невысокую волну «клювом», расщеплённым сразу тремя ядрами, турецкая галера, разворачиваясь, как в судороге, поросшим ракушками и водорослями боком, и летят, летят в воду всё новые тела, и живые становятся мёртвыми, и лопасти вёсел алеют, отрываясь от волн и незатонувших трупов.

В борт галеры Энвер-реиса впились «клювы» двух мальтийских кораблей. Великий магистр рыцарского ордена, опытный, прошедший не одно сражение, верно понял, откуда исходит наибольшая опасность, и решил первым нанести удар.

Кто-то из турок попытался прийти на помощь, разворачивая свою галеру навстречу мальтийцам. Но в ответ из камнемёта на палубу османского судна упала, лопаясь, большая бочка, осыпав всё вокруг чёрно-коричневым порошком. И, как слуга Иблиса, как порождение ночного кошмара истинного последователя Пророка, ниоткуда возник невысокий гибкий воин; не мужчина ещё, юноша, усики только пробиваться начали. Не рыцарь, видимо — оруженосец или послушник.

Крикнул что-то — кто разбирать будет в горячке боя, на каком языке и о чём говорил... Опустил дулом к палубе, усыпанной порохом, заранее приготовленный к выстрелу пистоль. И превратил турецкую галеру в огненный ад.

Это твоё посвящение в рыцари, юный оруженосец! Там, на небесах, место тебе — в первых рядах воинства Христова. Ты заслужил его.

Настало время, когда Энвер-реис понял, что у него больше нет экипажа. Пусть и мальтийцев осталось немного; но человеческое тело не справится с двумя дюжинами противников.

Падший ангел Аваддон решил, что пора показать своё истинное лицо.

Лопнула кожа турецкого капитана Энвер-реиса. Лопнуло тело, кровавыми ошмётками заляпав и так грязную палубу галеры. На иссиня-чёрной чешуе твари, с рёвом выставившей когтистые лапы навстречу рыцарям, остались обрывки роскошных когда-то капитанских одежд и кровавые сгустки, зловонные, будто провели вне живого тела не один день.

Что и было правдой, как помнят уважаемые читатели.

Здесь, на земле, посланец нечистого может оказаться сильнее, чем мы, грешные. Падали мальтийские рыцари, падали мёртвыми, разорванными чудовищной силой служителя ада.

Вот их уже двое: магистр и демон. И ясно, что не в силах человек победить это чудовище, что отскакивает от чешуи благородная толедская сталь.

Но магистр, поседевший в битвах, покрытый чужой и своей кровью, только сдвинул брови, поднимая меч над головой, рукоятью вверх, как огромное распятие. Остриё меча должно было пронзить грудь демона, но магистр не успел довершить удар.

Когти Аваддона пробили стальной нагрудник и вырвали сердце рыцаря. Тело же от удара подлетело над палубой и упало в море, к тысячам, погибшим ранее. Руки в кожаных перчатках с нашитыми металлическими полосами продолжали держать меч.

Крест крестоносца...

У стен древнего города эр-Мегиддо, на безводной голой равнине встретятся однажды в последней битве силы Света и Тьмы. Тогда падший ангел Аваддон снова увидит убитых им сегодня рыцарей, увидит среди торжествующих победителей воинства Христова.

Тёмный, даже побеждая, готовит себе гибель.

— Турки взяли на буксир мальтийский флагман!

— Вижу.

Генуэзец Андреа Дориа, командовавший правым флангом христианского флота, опустил подзорную трубу. Слёзы ли заставили подозрительно блестеть глаза опытного флотоводца? Вряд ли, плаксивость он оставил портовым проституткам. А если и слёзы, так что ж? Пороховой дым такой едкий, знающий поймёт.

— Рыцари стояли, как и клялись, до последнего! А теперь Улуг-Али узнает, кто победитель!

Снова у глаза, блестящего, часто моргающего — подзорная труба. В ту сторону, откуда, как кажется, не плывут, а летят над водами галеры резерва, галеры маркиза Санта-Крус. Гребцы выбивались из сил, но не снижали темп, отбиваемый потными барабанщиками. Потерявших сознание от усталости оставляли на месте, в ногах. За вёсла садились те, кто был ближе — аркебузиры, матросы, а то и надсмотрщики-комиты, давно забросившие за ненадобностью свои плети. Да, нет преступников и подневольных! На нас крест и с нами — Бог!

Среди галер резерва — «Маркеса», а на её палубе стоит, сильно, до пота, сжав эфес меча, Мигель Сааведра. В расстёгнутом колете, расшнурованной на груди рубашке, узких, по ноге, штанах и чулках. Башмаки с мягкой, без каблука, подошвой идеально подходят для грядущего абордажного боя.

— На самого Улуга идём, — голос идальго Херонимо был далёк от радости. — На лучших волков османских... На пиратов!

— Тем почётнее будет наша победа! — громко, чтобы слышали солдаты, ответил Сааведра.

— Для тех, кто выживет...

Эти слова Херонимо де Пасамонте произнёс тихо, и никто, кроме дона Мигеля, их не слышал.

Последний удар вёсел по воде. И вот корабли маркиза Санта-Крус впились хищными «клювами» в турецкие галеры, и хлынули на палубы вражеских судов испанские и итальянские воины, свежие, ещё не уставшие от боя, но рвущиеся отомстить за смерть своих братьев по вере.

И бомбарды испанских галер так часто, как только успевают пушкари, мечут ядро за ядром туда, где ещё не кипит бой, где сгрудилась основная часть флота Улуг-Али.

Пушка «Маркесы» выпустила последнее ядро в корму галеры самого турецкого адмирала. Удар пришёлся повыше ватерлинии, перемешав брызги и щепки.

— Тоже неплохо, — ощерился Сааведра. — Воды нахлебается, так быстрее не поплывёт!

Турецкой галере не добавлял плавучести и взятый на буксир мальтийский корабль, усеянный трупами погибших рыцарей.

— А что, если...

Сааведра подскочил к капитану «Маркесы», горячо зашептал что-то ему на ухо.

— Правый борт — вёсла в воду! Левый — вёсла поднять!

Галера по приказу капитана развернулась, встав поперёк направления удара испанского резерва.

— Оба борта — вперёд!

«Клюв» галеры пробил фальшборт мальтийского корабля, крепко сцепив два судна.

— Быстро, быстро! — подгонял Сааведра абордажную команду. — Да будет с нами Святая Дева Гваделупская!

Янычары на турецком флагмане готовились к неминуемому абордажу. Сгрудившиеся у правого борта, они представляли прекрасную мишень, если грамотно выбрать место для стрельбы. Мальтийская галера как раз и была таким местом.

— Аркебузиры, вперёд!

Вперёд! Бог на стороне смелых.

Невысокий рыжеватый идальго первым пробрался через так и не убранные тела к разбитому лафету носовой бомбарды мальтийской галеры.

Забыв выдохнуть, Сааведра смотрел в лишённое кожи лицо странной твари, стоявшей по другую стороны бомбарды. Чёрные змеиные зрачки. Красные отсветы на огромных, лишённых век глазах. Жгуты мышц на обнажённом теле. Здесь кожа уже проросла, была розовой, младенческой, ненастоящей какой-то...

— Иисусе!

Ох, не всуе помянул имя Сына Божьего Сааведра! Демон скривился, словно от боли либо отвращения.

Почти незаметным движением схватил с палубы меч.

Прыгнул к испанцу.

Теперь — только бой. Единоборство. Показать человечку всю его ничтожность.

Ударила сталь о сталь. Снова. И снова.

Перед Сааведрой был не демон; обычный противник, как в фехтовальных залах Испании или Италии. Только так, иного быть не может; иначе завоешь от страха, отбросишь в сторону оружие, бесполезное при обороне от слуги нечистого.

Сталь о сталь.

Свинец в так и не достроенное тело.

Аркебузиры из абордажной команды не подкачали. Увидев, с кем скрестил меч их командир, они, без излишней команды, снарядили свои ружья, громоздкие, но обладающие страшной убойной силой, особенно при выстрелах на расстоянии в несколько шагов. Вот уже аркебузы надёжно упёрты в сошки подставок. И полетели свинцовые шарики, разрывая плоть и дробя кости падшего ангела Аваддона.

За аркебузирами, сев прямо в кровавую лужу на палубе, выл от ужаса дон Херонимо де Пасамонте. Да, позор для идальго — бросить в бою оружие. Но с кем скрестил меч этот безумец?! Против адской твари не поможет ни сталь, ни молитва.

Смертно тело, но не тварь Божья. Повелел бы Господь — и не стало бы падших ангелов. Но — не повелел же...

Тело, принадлежавшее когда-то Энвер-реису, содрогалось от новых и новых попаданий. Отлетали куски мяса, не сгнившего только волей посланца тьмы, но давно мёртвый турецкий капитан с головой демона продолжал стоять, так и не выпустив меч из перебитой в нескольких местах руки.

Рёв ударил по ушам, как бич пастуха. Несущий гибель, Аваддон был в своей стихии. Лопались головы аркебузиров, а их тела ещё дёргались какое-то время в агонии. Один испанец, уже мёртвый, успел нажать на курок аркебузы, и выстрел едва не стоил жизни Сааведре. Свинцовый шарик пролетел в ладони от носа испанца, попав точно в рот демона.

Но Аваддон продолжал реветь, а испанцы — погибать. Дону Мигелю повезло, словно перед чудовищем была мёртвая зона, хранящая жизнь там находившемуся.

Уцелел и идальго Херонимо, лишившийся от ужаса сознания. Зачем только Господь дарит жизнь трусам? Может, даёт возможность искупить грехи?

Снова толедская сталь летит в лицо демона. Но не человек перед забывшим о своей лихорадке испанцем. Демон гибели и разрушения. И отлетает клинок от костей твари, ставших крепче миланских доспехов.

Сгущается воздух, словно тисками охватив левую руку испанца, отставленную прочь при выпаде.

— Остановись... Покорись...

Демон шепчет это Сааведре, шепчет шипяще, как научившаяся говорить змея.

Боль в левой руке сильнее, она почти невозможна, и испанский идальго понял, что скоро не выдержит, покорится воле демона.

Меч.

Бесполезный против Аваддона, но так легко расправляющийся с хрупкой человеческой плотью. С третьего удара — неудобно рубить самого себя, знаете ли...

Вот и висит рука Сааведры в воздухе, сама по себе, и хлещет кровь, и боль отступает, становится привычной. Просто боль от просто раны, и воин должен терпеть, и воин должен сражаться, пока есть силы, а они уходят с каждым толчком крови.

Демон приготовился добить упрямого испанца, искалечившего самого себя.

— Святая Дева Гваделупская!

Человечек, эта противная Аваддону тварь Божья, продолжал молиться, даже в боли и болезнях!

Меч не причинит боли демону, а вот вера в Господа способна отвратить зло, стать щитом перед тёмным духом.

Падший ангел Аваддон исчез.

И перестал быть угрозой для изготовившегося к схватке Сааведры.

Моргните, дорогие мои читатели, как сделал это до вас искалеченный испанский офицер. Чудовище исчезло, да и было ли оно, или это наваждение, происки врага рода человеческого, столь щедрого на уловки и коварство?

Обрубок на месте левой руки должен болеть и кровоточить. Но боли не было, а кровь капала лениво и редко, будто уже нечему стало течь.

Сильно кружилась голова. Перед глазами Сааведры расплывались даже близкие предметы. И всё же испанец увидел и понял, что янычары с галеры Улуг-Али готовы перебраться на мальтийский корабль, чтобы с фланга расстрелять абордажную команду, штурмующую флагман.

Рука прочнее каната, удерживающего оба судна вместе. Пусть меньше сил, пусть окровавленная рукоять меча готова выскользнуть из потной ладони... Бей, испанец, помогай своим!

Просвистели турецкие стрелы, впились в доски палубы у ног Сааведры. Светлыми кудрями разлохматился под лезвием меча толстый корабельный канат, порвался сам, не дожидаясь последнего, добивающего удара.

Янычары не успели. Мальтийская галера, щедро политая кровью, отошла от турецкого флагмана, покачиваясь на белёсых от сажи волнах.

Сааведра упал на колени, не в силах больше стоять на ногах. Сделав свою работу, зазвенел о доспехи мёртвых рыцарей оброненный испанский меч.

— Кто может, пусть сделает лучше, — прохрипел Сааведра, опускаясь на палубу следом за мечом.

Тело испанца мелко дрожало, терзаемое вернувшейся лихорадкой. Пот тёк по коже, пытаясь омыть кровавые пятна и ручейки на лице дона Мигеля.

— Как холодно...

Испанец наконец-то потерял сознание. Отмучился.

«Клюв» османской галеры, разогнанной неимоверными усилиями гребцов, тараном впился в нос флагманского «Реала», проломил доски, смел гребцов со скамей. Оба корабля, Священной лиги и султанский, немного приподнялись над морем, сплетясь в предсмертном поцелуе.

Кто-то умрёт. Один корабль и один экипаж. Или оба — как уж Господь решит.

Если Он ещё не отвернулся от сеющих смерть во имя Его.

Дон Хуан, бледный от волнения, рвался в бой, но телохранители успевали скользнуть перед ним, оттесняя от опасных встреч с саблями янычар.

Турецкий капудан-паша, в свою очередь, оградился от испанцев стеной арбалетчиков.

Гнилой стеной. Без доспехов. Обнажённая грудь — такая хорошая ловушка для свинцовой пули... Второй, третьей... Рвущей мышцы в кровавые ошмётки, ломающей рёбра с таким треском, что звенит в ушах.

А на левом фланге битвы венецианец Агостино Барбариго загнал на мель три десятка турецких галер, и испанские аркебузиры смели пулями с их палуб экипажи и янычар.

Улуг-Али не видел всего этого, но звериным чутьём пирата уловил момент, когда надо бросить всё, чтобы спасти себя. Вот так турецкий флот лишился трети своих сил.

Уже, впрочем, бесполезных. Испанцы переломили о закованное в сталь колено ход боя, и неопределённым оставалось лишь время, необходимое для полной победы Священной лиги.

Хуану Австрийскому, перехитрившему телохранителей и возглавившему абордаж турецкого флагмана, было сейчас всё равно, погибнут ли все его враги либо трусливо разбегутся, как люди Улуг-Али, меж островов Коринфского залива.

Тем более безразлично это было бы Андрею Молчану. Логика сражения требует в первую очередь выбить абордажные команды противника. Выбить янычар, способных начать наступление на Москву. А то, что уцелеют самые умелые моряки и победа флота Священной лиги станет не итоговой точкой, но первым шагом в долгой войне... Так не нам же, русским, воевать, право слово!

Каждому — своё. Цинично, видимо. Работа такая.

Упало в море зелёное знамя с полумесяцем, срезанное с флагштока случайным выстрелом. Капудан-паша Али в отчаянии оглянулся, увидел сужающийся круг янычар и матросов, оскаленные лица презренных крестоносцев. Голубоглазого блондина в кирасе, украшенной золотой насечкой, со шпагой, лоснящейся от пролитой крови. Крови его, Али-паши, воинов.

До светловолосого не пробиться, силы слишком неравны. Не потешить чувство мести удачным выстрелом — ни пуль, ни стрел не осталось...

Как же будут радоваться христиане, пленив командующего султанским флотом! Будут возить в оковах по городам. Хохоча, тыкать пальцами, плевать в лицо под одобрительные смешки охраны.

Но капудан-паша не потерял всего. Гордость и мужество всегда при воине и мужчине.

Абордажный нож, старый уже, доставшийся трофеем в бою против испанских галер два года назад, с прямым лезвием из толстой закалённой стали. Блестящий, заботливо наточенный к сегодняшнему дню. Так и не напившийся кровью.

На, ешь!

Али-паша ударил себя в грудь, точно под левый сосок.

«Не больно», — успел подумать он, падая навзничь на невысокий планширь галеры.

В море упал ещё один труп; и какое значение имеет, в каких одеждах.

Человек умер — вам мало, что ли?!

Всё больше турецких галер скармливали очищающему огню. Иногда — успевая расковать гребцов-христиан, со слезами целовавших руки освободителей. Часто — вместе со всеми, кто там был, и рабы горели, как и их хозяева, с чадом и сладким приторным запахом.

Демон Аваддон не покинул место битвы. Бесплотным духом носился он над волнами, кощунственной пародией над Духом Святым в первый день творения. Помогал, как мог, лучшим из воинов обеих сторон.

Не всё ли равно, кто накормит демона зрелищем гибели?

Сейчас он глядит на врага глазами турецкого арбалетчика, выцеливающего очередную жертву. Последнюю — болтов в запасе больше нет.

Звенит толстая металлическая тетива, летит стрела в богато одетого человека на галере под венецианским флагом. Плохо летит. Аваддон видит, что арбалетчик промахнулся.

Воздух по воле демона пружинит, болт меняет путь. И короткая арбалетная стрела входит в лоб венецианца, точно под испанский шлем.

Так погиб командующий левым флангом флота Священной лиги Агостино Барбариго, погиб, уже торжествуя победу.

А на правом фланге адмирал Андреа Дориа на бригантине объезжал корабли, уже вышедшие из боя. Кто-то ещё добивал последние турецкие галеры, ещё грохотали выстрелы, падали убитые и раненые. Здесь же уже улыбались, растерянно и торжествующе.

Многим на этом свете уже не улыбнуться. Адмиралу, к примеру, сказали, что уцелела только одна мальтийская галера из шести. Рыцарей же...

Дориа посмотрел на растянувшихся по палубе в редкую линию воинов, опалённых многочасовым сражением. Две дюжины, не больше. И магистра своего они так и не нашли, ни живого, ни мёртвого.

Но на галере, принадлежавшей магистру, продолжал хлопать по ветру флаг с красным орденским крестом. Даже мёртвые, рыцари не покорились.

— Это он не дал Улут-Али угнать галеру.

Адмирал наклонился к носилкам, на которых лежал испанский офицер, лишившийся левой руки. Бледный, потный, он метался в жару, никого не замечая вокруг.

— Как звать героя?

— Мигель де Сервантес Сааведра, синьор!

— Я расскажу о нём дону Хуану, — пообещал Дориа.

Человек в красном был худ и невысок. Птичий профиль ясно выделялся на фоне большого окна, позолоченного по-летнему ярким солнцем.

Но человек был уверен, что его слабый голос способен заставить Вселенную задрожать.

Его секретарь обмакнул перо в чернильницу.

— Мы не так богаты, чтобы разбрасываться деньгами, — заговорил человек. — Но есть статьи расходов, где экономия неуместна. Мне жаловались из Святой Инквизиции... Позор!

Секретарь усердно вырисовывал буквы на памятном листе, даже не поднимая головы.

— Идёт страшная морская битва, — неожиданно услышал секретарь изменившийся почти до неузнаваемости голос хозяина. — Я вижу горящие корабли, погибающих людей. Вижу падающие в воду зелёные знамёна с серебряными полумесяцами. Вижу, как побеждают люди с крестами на груди!

Буквы падают на бумагу. Секретарь с невольным испугом смотрит на своего господина.

Что это? Внезапно проявившаяся душевная болезнь? Или дар прозрения, дарованный Господом?

Через несколько дней вести о битве при Лепанто придут в Рим.

И по Европе полетят восхищенные слухи о папе Пие V, способном волей Божьей увидеть происходящее за сотни миль.

Маленьком худом человеке с птичьим профилем.

Из письма Андрея Молчана господину Михаэлю Колману:

«...подтверждаются слухи о крупном сражении в Коринфском проливе, у города Лепанто. Милостью Господа нашего христианское войско одержало блестящую победу, и, хотя последователи Лютера традиционно скептически относятся к деяниям Великого Понтифика, следует признать битву ярким олицетворением воли и силы Божьей...

...Осмелюсь высказать свои сомнения о перспективности Ваших планов расширения торговли в Адриатическом и Эгейском морях. Здесь, в Венеции, уверены, что османы непременно захотят нанести ответный удар, так что на воде в ближайшие годы станет опаснее, чем ранее. Говорят о возможных десантах сынов Измаила на итальянском или испанском побережье. Говорят и о том, что султан готов всех своих янычар бросить на войну со Священной лигой.

Схизматики, которых немало в городе святого Марка, празднуют победу под Лепанто, словно сами её выиграли. Они утверждают, что Господь таким образом отвёл беду от их родины, варварской Московии, не позволив османским войскам прийти на помощь крымскому ханству. Подобная самонадеянность не может вызывать ничего, кроме презрительного, злого смеха...

...осмелюсь передать приветы и выражение своего почтения Вашей дочери, прекрасной и целомудренной Маргите...»

* * *

— Написано в указанный день в месте нахождения камер заключения Святой службы...

Высокий человек в светлой рясе перестал диктовать, устало откинулся на жёсткую спинку массивного кресла.

— День ли уже на площади? Или снова ночь? — спросил он, не открывая натруженных глаз.

— Вечер, святой отец! Уже сутки, как вы не прекращаете своих трудов.

— В том нет повода для гордыни, сын мой... Количество скверны лишь свидетельствует, как плохо мы исполняем свой долг и как много предстоит свершить во имя Господа и на благо нашей церкви.

Почему в допросных помещениях всего мира так не любят окон? Потому, что не желают, чтобы в тайны следствия проникли досужие или враждебные глаза? Из-за стремления приглушить крики, неминуемые при использовании дыбы или, скажем, испанского сапога?

Основание подсвечника, стоявшего на столе перед монахом в кресле, заплыло воском. Уже не первая свеча за сегодня погибла к вящей славе Господней в подвалах Святой службы, чаще называемой иначе.

Инквизицией.

В тринадцатом веке дон Доминго де Гусман, рыцарь, ставший монахом, босым бродил по пыльным дорогам Прованса и Лангедока. Но страшнее вездесущей путевой грязи был мрак, упавший на души местных жителей. Ересь, ересь, прилипчивая и желанная, как любой запретный плод! Люди-оборотни, столь приятные в бытовом обхождении. И такие опасные, как и положено любому проводнику в ад.

Их нельзя было просто убить. Во все времена и во всех странах мучеников любили, несмотря ни на что. Необходимо было доказать простым людям, что еретики заблуждаются; ещё лучше — что просто лгут, как и их истинный господин, богомерзкий Сатана.

Знание — страшное оружие в умелых руках. Де Гусман нашёл эти руки, создав новый монашеский орден. Орден нищенствующих монахов, умных и жестоких. Готовых расследовать случаи возможных и действительных ересей, разоблачать слуг нечистого.

Расследование. Inquisitio.

Светлые рясы с тёмными капюшонами выделялись в любой толпе. Доминиканец идёт, если не умный, то начитанный; причастный к недоступным для большинства знаниям.

Такой, как магистр-инквизитор Венеции Габриэле Салюцци, уже сутки не выходивший из подвалов Святой службы.

Недоброжелатели шептались за спиной, что новый инквизитор просто выслуживается, оправдывая своим рвением выбор папы римского. Салюцци знал об этих разговорах; много знал, работа такая. И молчал. Негоже мирянам знать, что происходит за короткими гранями их пустых бездумных жизней. Зря, что ли, Иисус сравнивал себя с пастырем? Стадо, стадо — большая часть человечества! Бараны. Послушные пастуху и проживающие жизнь в тёплой овчарне, стриженые и довольные. Готовые прикоснуться к вратам рая. Или тупо бредущие к клочку травы, чем-то неведомым отличному от других. Тянущиеся слюнявыми губами к иссохшей жёлтой былинке, провисшей над пропастью. Падающие на дно с торжествующим блеянием, что, мол, они летят, что они оторвались от жвачной массы. И, пока тело преобразуется камнями в окровавленный бурдюк с костями, душонка, сменив песнь на визг, несётся в адское пламя.

Если не остановит падение милосердная и сильная рука. Желательно — с перстнем на безымянном пальце; а на перстне — гемма на недорогом камне; на гемме же — собака, несущая в зубах факел.

Доминиканцы. Domini canes. Псы Господни. Пастушеские собаки, готовые разорвать любого врага Божьего, но помочь заблуждающемуся, обманутому. Святые палачи.

Государь мой, Иван Васильевич Грозный! Уж не на них ли посмотрел ты, создавая свою опричнину?

— Брат, приглашённый вами, ждёт за дверью.

Охранник убрал мысли инквизитора. Словно отодвинул занавесь.

— Пригласите!

С поклоном охранник отступил на шаг, повернулся к двери. Секретарь инквизитора тем временем разминал уставшие от долгой работы пальцы. Прислужники, безмолвно ждавшие в тёмном дальнем углу, разровняли частыми граблями окровавленный песок перед инквизиторским столом. Палач прямо на основании пыточного колеса, у потемневших стальных шипов, торчащих из обода, развернул тряпицу с переданным из дома ужином.

Вошедший был своим. Та же ряса, что и на инквизиторе, такой же капюшон. Такой же цепкий недоверчивый взгляд: чувствуется монастырская школа воспитания.

Монах был худощав. На тонкой шее нелепо смотрелась круглая голова, украшенная большим носом. Каштановая бородка умело скрадывала недостатки внешности. Переодень такого в обычное платье горожанина — и не посмотрит на него никто, не обернётся вслед. Большое достоинство для работника Святой службы, это же ясно...

Отцу Габриэле не хватает людей. Отчаянно не хватает, если подумать о происходящем в городе святого Марка.

— Отец Джордано Бруно?

— Да, монсиньор!

Монах опустился на колени, поцеловал правую ладонь магистра-инквизитора.

— Это вас приглашают вести протоколы заседаний Совета Десяти?

— Да, монсиньор!

Повинуясь повелительному жесту, Джордано Бруно поднялся с колен.

— Мне докладывали, что вы — неаполитанец. Как же оказались в Венеции?

— Я родом из Нолы, монсиньор! Но посвящение действительно получил в Неаполитанском королевстве; точнее — в монастыре Святого Варфоломея, в Кампанье. Однажды я сказал одному послушнику, читавшему историю семи радостей в стихах: какую пользу может принести ему эта книга, и пусть выбросит её и займётся лучше чтением какой-нибудь иной книги, например житий святых отцов. И, по повелению прокуратора ордена, магистра Систо да Лука, был препровождён в Венецию, на расследование Святой службы. Признанный невиновным, остался в городе святого Марка, служителем Совета Десяти, благо был проверен и чист.

— Я читал протоколы допросов, проведённых прошлым инквизитором...

Слабым движением пальцев Габриэле Салюцци показал на сложенные перед ним листы, прошитые грубой толстой нитью. Через полуопущенные ресницы инквизитор внимательно смотрел за реакцией Бруно на свои слова.

Отец Джордано вздрогнул; побледнел несколько, если об этом можно было уверенно судить при неверном свете факелов, вставленных в настенные кольца. Естественное поведение, оценил Салюцци. Нужно быть глупцом, чтобы так быстро забыть подвалы инквизиции. Или камеры под свинцовыми крышами, раскаляющимися на солнце настолько, что узники, снесённые вниз, в пыточные, готовы были признать что угодно. Даже пойти на костёр, лишь бы только не возвращаться в построенную на земле преисподнюю.

— Меня заинтересовали ваши мысли, высказанные в беседе с отцом-инквизитором...

Джордано Бруно спокойно смотрел на Салюцци. Так смотрят те, кому нечего скрывать, или великие обманщики.

— Осмелюсь спросить, монсиньор?

— Называйте меня, как и принято, — брат Габриэле. Я слушаю вас, брат Джордано.

— Понятно, что до гробовой доски не забуду, что и как говорил в этих стенах... брат Габриэле. С отцом Винченце я беседовал о делах святой инквизиции. Смиренно могу предположить, что мои разглагольствования по поводу вашей работы вряд ли могли заинтересовать через столько месяцев. Человек, говорящий о незнакомом предмете...

Инквизитор утвердительно кивнул.

— Тогда остаётся второе. Мы много говорили о книгах и содержащихся в них знаниях. Их полезности и опасности. О необходимости накапливать информацию и не позволять, чтобы она попадала в руки непосвящённых... Вас это заинтересовало, отец Габриэле?

Отец, не брат. Джордано Бруно тщательно отслеживал каждое сказанное им слово и не мог просто оговориться. Он не самонадеян и не тщеславен. Он намекнул, что понимает своё место.

— Ты прав, сын мой!

Получи шаг навстречу, ноланец Бруно. И — руку помощи для продолжения разговора.

— Раньше тебя приводили сюда для допроса, как предполагаемого преступника. Сейчас — как возможного помощника и сотрудника. Я получил из монастыря Святого Варфоломея список книг, что ты заказывал в скриптории. Магия, ереси, так называемые гуманисты... Что влечёт тебя в богомерзком знании, ноланец?

— Не влечёт, святой отец, но отвращает. И призывает к борьбе. Воин не стыдится, когда идёт на битву со щитом, не так ли? Нельзя бороться с колдунами, не зная о колдовстве. Не получится разоблачить еретика, если не разбираешься в ереси лучше, чем он сам.

— Но щит могут сорвать с руки воина и этим же щитом ударить бывшего хозяина по голове.

— Вы правы, святой отец! Поэтому я говорил здесь раньше, что за каждой книгой, за каждой запечатлённой в буквах идеей может скрываться бес или его господин, да сохранит нас Господь от подобного! На пути к совершенству — множество ловушек...

— Каких же, к примеру?

— К примеру?

На раздумья Джордано потратил немного времени.

— Вы позволите, святой отец?

Молодой монах подошёл к столу инквизитора, пододвинул к себе небольшой листок, приготовленный для заметок по ходу допроса.

— Вот, взгляните, — проговорил Бруно, быстро рисуя линии на бумаге.

Пятиугольник, из каждой грани которого прорастает треугольник. Звезда Соломона.

— Банальная figurae Amoris, не так ли? Схема Любви, фигура, плодотворная для любой науки, для созерцания и умственной практики. Переменчивая и бесконечная, как созданный Богом мир. Вот — мы ограничиваем его, пытаемся запереть...

Бруно обвёл звезду окружностью.

— Вот — мечемся в поисках выхода.

Концы лучей звезды перо соединяет отрезками. Инквизитор увидел ещё один пятиугольник.

— Вот — прорвались!

Один за другим порождённые пятиугольником лучи новой звезды проткнули окружность, потянулись к краю листа.

— Так можно рисовать до бесконечности, поскольку мир Божий неисчерпаем: новая окружность, новые лучи... Пока всё благочестиво, не так ли?

Инквизитор с интересом посмотрел на Джордано Бруно, кивнул, уже не в первый раз за сегодня.

Звезда-круг-звезда...

— Ничего не видите странного? Это вас Господь спасает, синьор! Давайте всмотримся вместе. Вот звезда Соломона, что я нарисовал первой: два луча внизу, как ноги человека, плотно стоящие на земле; ещё два луча, раскинувшиеся в стороны, подобно рукам. И гордо вскинутая к небесам голова.

— Интересно.

— А уж дальше-то как интересно будет... Мы с вами превратили звезду в пятиугольник, а тот — в новую звезду. Что переменилось?

— Расположение лучей только. Теперь вниз смотрит только один из пяти.

— То-то и оно! Фантазируем дальше, не так ли? Этот луч, нижний, так походит на острую, по последней испанской моде, бородку. А боковые отростки звезды — как уши, странные такие, нечеловеческие, острые и отвисшие. Что же сверху? Эти, последние два луча?!

— Рога?!

Инквизитор перекрестился, поцеловал, на всякий случай, чтобы не приманить нечистого, распятие.

— Увы, да... Козлиная морда, и мы знаем, кто за ней может скрываться. И он больше, а значит, сильнее создания Божьего. Но мы же можем и эту звезду превратить в пятиугольник, а его — в звезду... И Бог возьмёт верх. Но — так же до бесконечности можно, и поединок не завершается победой. Только перемирием для собирания новых сил. Вот и готово доказательство равенства сил Бога и Люцифера, вполне достаточное для многих нестойких умов.

— Умов, знакомых с чертежами, с геометрией, а следовательно, подготовленных к такого рода рассуждениям. Крестьянин вас просто не дослушает. А если и дослушает — не поймёт.

— Вы правы, святой отец! Вера свойственна простому уму; для изощрённого она — испытание, и не всем дано его пройти...

— Вам — дано?

— Святая служба решила, что я чист и невиновен перед церковью. А уж перед Богом... Не нам решать за Него, не так ли?

— За Него — не нам, вы правы, сын мой.

На «вы», и не раз, оценил ли это, Джордано Бруно? По поклону молодого доминиканца было видно, что — вполне. Умный ты, ноланец, нам в инквизиции нужны такие. Кого — в сотрудники; кого — на допрос с пристрастием.

— А за Святую службу я, многогрешный, имею право решать. Слушай же, брат Джордано! Сейчас я молод, мне недавно исполнилось сорок. Но неминуемо грядёт время, когда придётся задумываться о преемнике, подготовленном и способном продолжить моё дело. Готов ли ты посвятить жизнь такой тяжёлой и грязной, но необходимой для людей службе, как моя? Принять на свою душу грехи этого города, как Христос принял на себя всю грязь мира?

Снова молодой доминиканец падает на колени, целует перстень на руке магистра-инквизитора.

Что ж, Габриэле Салюцци не ошибся в своём выборе.

Amen.

По пути домой Джордано Бруно размышлял, откуда во время беседы с инквизитором к нему пришло вдохновение. Геометрическое доказательство подобия Бога и Сатаны нежданно вспыхнуло в голове. Отец Джордано готов был поклясться, что нигде не читал подобного.

Случайность? В шестнадцатом веке в такое не мог поверить никто.

Может, это воля Господа? Ноланец Бруно был не прочь согласиться с этим.

Уважаемые читатели, вы слышали, конечно, слово «демон»... Люди невежественные, но с большой фантазией, говорят, что среди них особо выделяют домашних, или личных, демонов, невидимых, но способных обретать по желанию своего господина плоть. Доктор Иоганн Фауст, желчный и насмешливый, загнал, если верить слухам, своего демона, послушного и робкого Мефистофеля, в тело чёрного пуделя. Врач и маг Парацельс держал демона Азота в хрустальном шаре на рукояти своей шпаги, припечатанным золотым египетским знаком «анх», «жизнь», ошибочно принимаемым тогда за христианский крест с петлёй вверху.

Гедекин, личный демон Джордано Бруно, был невидим и незнаем своим хозяином. Он тихо сидел внутри Бруно, осторожно заперев частицу души хозяина. Так, мелочь, многими и не затребованную в течение всей жизни, — совесть.

У демона не было своих глаз, чтобы читать. Рук, чтобы перелистывать книжные страницы.

Но было очень интересно, что же скрывают библиотеки инквизиции.

Гедекин — демон любопытства.

Андрею же Молчану было интересно, как можно использовать такое ценное знакомство для блага Руси и её государя.

Когда Джордано Бруно поделился новостями, гордясь, что его начнут готовить на роль инквизитора, Молчан рассыпался в поздравлениях, пообещал написать письмо в Париж, Уолсингему. Да, конечно, никаких имён и даже намёков, способных принести неприятности молодому доминиканцу. Сэр Френсис умный, он поймёт то, что останется тайной для остальных.

Молчан выполнил обещание и написал в Париж. Шифром, известным только троим — ему самому, Уолсингему и почтенному доктору Ди, придумавшему математический код ещё в Лондоне.

Второе же письмо ушло в Нюрнберг, Маргите Колман.

Нежные слова, написанные заносчивым английским дворянином молодой дочери немецкого купца, дышали непритворной искренностью.

Нельзя говорить, что любишь, если не чувствуешь этого.

Искренне — нельзя.

1 1. Злата Прага

неция была в представлении Андрея игрушкой — потёртой, грязноватой, с опасными острыми гранями, но родной и обжитой. Этот же город, с его осенними туманами, нависшими над умершей рекой без видимого течения, над светлой громадой королевского замка... С извилистыми тёмными улочками, странным говором горожан, похожим на русский, но чуждым, непонятным... Он пугал своей нереальностью, невозможностью зацепиться глазами за детали и подробности, материальной несостоятельностью, жителями, выпавшими из времени и пространства. Не город, а сплошное отрицание... Почтенному доктору Ди здесь было привольно и комфортно. Молчану же хотелось вытащить из ножен шпагу и вызвать на дуэль genius loci, духа места.

Непонятное опасно. Так Андрея учил Григорий Грязной, старый прожжённый волкодав. Опасность лучше всего обойти. Не получится — так уничтожить.

Когда Джордано Бруно, по обыкновению скромно улыбаясь, принёс Андрею неведомо как доставленное письмо от Уолсингема, московит сразу понял — грядут перемены. А в его работе ничего хорошего от неожиданностей ждать не приходилось.

Велено было обеспечить переезд Джона Ди в богемскую столицу. В Прагу, отчего-то прозванную Золотой. В серый город, как решил про себя Андрей, смотря с Карлова моста на расплывающиеся в тумане силуэты островерхих домов, облепивших замок в Градчанах.

Трактир «Золотой грифон» на улице Нови Свет, где Молчан снял для себя и доктора небольшие, но вполне приличные комнаты, был фахверковым коричнево-красным трёхэтажным зданием. Яркое пятно на туманной занавеси. Очертания домов и чахлых деревьев; грязноватая брусчатка, цепляющаяся за каблуки, не пускающая наверх, к замку.

Прогулки с почтенным доктором до библиотек в императорский дворец и многочисленные монастыри в черте города. Безумные от радости новых книжных открытий глаза Джона Ди, получившего полную свободу заниматься любимым делом. Жену он, по её просьбе, отправил вскоре после переезда через Париж на родину, в Англию. С удобной оказией, с французскими дворянами, исполнявшими в Италии какие-то поручения могущественного друга королевы-матери Екатерины Медичи, обходительного Гвидо Кавальканти.

Заметив усмешку в глазах Андрея, Джейн Ди нашла возможность переговорить с бывшим любовником наедине.

— Знаешь, сначала очень много чего хотелось сказать, но... это всё будет беседой по поводу несовпадения мировоззрений. Не хочу. Каждый всё равно останется при своих и при своём. Ты видишь только тёмное, я вижу только тёмное... Мне надоело выяснять, кто из нас глупец. Никто. Но оба хороши... Чего я действительно сейчас хочу, так это попросить у тебя прощения. Прости, пожалуйста, что причинила тебе столько боли. Не хотела, но... Я живу, как умею, иногда это не слишком приятно для окружающих. Сейчас мне бы хотелось, чтобы наши отношения сложились по-другому, не так болезненно, во всяком случае. Нет, я не жалею, что встретила тебя. Но и не жалею, что прекратила отношения. В общем, прости... только не думай — умоляю! — что я чего-то жду от тебя в дальнейшем... Это «прости» значит только одно: я сожалею, что тебе больно.

Женщины. С извечной уверенностью, что жизнь мужчин вертится вокруг их поступков и интересов. Часто правые в подобных рассуждениях. Но, бывает, сильно ошибающиеся.

До встречи с Маргитой Андрей на самом деле сильно переживал разрыв с Джейн, её неверность. До, но не после.

Не возлюби жены ближнего своего — так ведь в Писании? Ближнего! А почтеннейший доктор Ди был для Андрея далёк и непонятен. Как этот призрачный туманный город в центре осенней Европы. И кто, в конце концов, говорит про любовь? Похоть, влечение — не более.

Андрей не был праведником, но и лишние грехи на душу брать не спешил.

— Простил, — искренне и со скрытым облегчением ответил Андрей на слова Джейн, достойные адвокатского искусства Цицерона. — До встречи! Во Франции или в Англии — как решат Бог и королева.

Бывает, что и достойный человек становится обузой. Джейн Ди мешала мужу просиживать сутки в библиотеках Праги, мешала Андрею следить за доктором, невесть зачем попадаясь на пути московита в самое неподходящее время. А оба мужчины, в свою очередь, не позволяли Джейн одним своим присутствием проявить интерес к другим особям этого пола. Интерес интеллектуальный либо плотский — какая разница?

Так что нарочито печальное прощание с Джейн вышло фальшивым, как всё в этом городе, где не только люди, но и здания надели на себя маски, и часто не по одной сразу.

«Безумный город, — не уставал повторять про себя Андрей. — Безумные люди».

На днях доктор Ди затащил Молчана к художнику, уже несколько лет работавшему здесь на императора Максимилиана, придумывая декорации к карнавалам, набрасывая эскизы костюмов. Рисуя картины, разумеется.

— Это новое слово в живописи! — наставительно говорил Джон Ди, тыча указательным пальцем в небо.

Новое слово, да ещё не одно, Андрей увидел уже над входной дверью в дом художника. «Ingegnosissimo pittor fantastico». Гениальнейший фантастический художник!

— Творческий человек, что вы хотите, юноша! — изрёк доктор Ди.

Если честно, юноша хотел пива и еды, но не расстраивать же почтеннейшего спутника подобными откровениями.

— Посмотрим, сударь, — обречённо сказал Андрей, постучав колотушкой по двери.

Императорский художник, итальянец с невыговариваемой фамилией Арчимбольдо, был пьян и оттого гостеприимен. Андрей получил кувшин вожделенного пива и примирился с жизнью. Тем более что подобной живописи он ещё на самом деле не встречал.

— Я и не художник вовсе, — говорил Арчимбольдо, прихлёбывая вино прямо из горлышка пузатой бутылки, сдавив её рукой с толстыми волосатыми пальцами. — Я — философ. Естествоиспытатель, если угодно. У мира один Творец, а мы не оставляем жалких попыток разъять Вселенную на части для облегчения познания. Глупости, синьоры мои, глупости! Вот картина, к примеру. Не я разравнивал и шлифовал доску основы. Не я наносил грунт. Не я приготовил краски. Но именно я — создатель, и не надо спрашивать столяра, как и почему здесь нарисовано. Поймите замысел мастера, спросите его самого. Не можете — поиграйте в художника, постарайтесь встать если не на его место, то где-то рядом.

— Жизнь, как игра? — кивнул головой доктор Ди.

— Игра, как жизнь, — пробулькал гениальный художник, демонстрируя поросший небритыми волосками кадык.

Андрей чувствовал, что тупеет. Говорили, что подобное ощущают при учёной беседе только некоторые гасконские дворяне. Молчан проезжал через Беарн — может, заразился?

— Вот портрет нашего возлюбленного императора, к примеру.

Лицо, проступившее с портрета, было одновременно нереально и узнаваемо. «Вот сукин сын», — с тоской подумал Андрей.

— Король-зима, — благоговейно кивал Джон Ди. — Как легендарный Артур, образцовый монарх. Как тонко! Вспоминаю также наших учителей, римлян, утверждавших, что зима — голова года. А эта связь лица с элементами природы...

— С пнём, — не удержался Андрей. — Тончайшая аллегория, что нынешний император — старый пень.

И улыбнулся во весь рот, старательно изображая хорошо выпившего и бестолкового юношу.

— Вы излишне смелы, юноша, — огорчённо, но отчего-то с явным удовлетворением, заметил Арчимбольдо.

— У него могущественные покровители, — сообщил доктор Ди. — Он служит самому Уильяму Сесилу. И охраняет меня от злоумышленников.

— О! — только и смог ответить художник.

Допив бутылку, он принялся ножом больших размеров и зловещего вида снимать сургуч с другой, вскоре вернувшись к выпивке и излюбленной теме:

— За нашей внешностью скрывается иная сущность, более похожая на нас истинных...

Более похожая... Даже на благозвучном итальянском это звучало коряво и простонародно. Художнику тяжело стать поэтом. Андрей, совершенно трезвый (кувшин в четыре кружки, что там пить), придавил носком сапога ползущего по дощатому полу мастерской таракана. Продолжил рассуждать про себя, глядя на мокрое пятнышко: рождённый ползать — летать не может. Повторил про себя афоризм, пожалел, что не пишет книг — хорошо бы прозвучало. И вернулся к речам Арчимбольдо.

— Вот вы, скажем, почтеннейший и глубокоуважаемый мною доктор! Я бы изобразил ваше лицо, как гору книг и свитков, разбросанных по мраморному полу. Холодная рассудочная основа и многообразие знаний, не так ли? Пока — просто. Но! Лбом вашим стала бы книга по математике, раскрытая посередине. Строчки формул и расчётов, как горизонтальные морщинки. Аллегория знания, скажете? Да, но — какого?! Недоступного большинству из нас. Вы загадочны, любезный доктор!

Джон Ди расплывался в довольной, уже несколько пьяной улыбке.

— А как бы вы нарисовали меня, синьор?

Андрей не удержался, спросил.

— Вас? Букетом, быть может. Знаете, есть такие розы, что цветом лепестков напоминают человеческую кожу? Розы так прекрасны на взгляд... И с колкими шипами, после которых нарывают ладони. А глазами в этом букете стали бы тюльпаны чёрного цвета, такие недавно вывели в Нидерландах.

— У меня голубые глаза, — заметил Андрей.

— Это внешнее, — отмахнулся Арчимбольдо. — Из ваших глаз протекает темнота...

«Бездарный поэт», — снова подумал Андрей. — Но какой наблюдатель!»

— А стоять этот букет будет в кувшинчике... Не пивном, не ухмыляйтесь, юноша. В таком, где хранят благовония. Или яды. Такая вот аллегория, синьор...

Художник рыгнул. «Хорошо попили», — заметил про себя Молчан.

— А кувшин с букетом мы поставим на столик с хрустальной столешницей. Красивый, обманчиво прочный. А вот ударь его разочек — и разобьётся хрусталь, и упадёт кувшин, и рассыплются цветы...

Безумный художник, синьоры, безумный...

Но — не более безумный, чем библиотекарь.

Императорский дворец выстроили неподалёку от замка в Градчанах, и окна библиотеки выходили прямо на серые стены из камней, казалось, навсегда впитавших оттенки вездесущего и надоевшего осеннего тумана.

— Тут прохладно, — заметил, заходя в длинное узкое помещение, Джон Ди.

— Так пожелали книги!

«А ведь этот ещё и не пьёт», — с отвращением думал Андрей, разглядывая библиотекаря, настолько круглолицего, что, казалось, нелепые круглые очки держатся у него не на носу, но на пухлых щеках.

— О да, это наши истинные господа! — поддержал разговор доктор Ди.

Почему это учёные люди не могут говорить просто и не вычурно?

Вытащив с полки недавно переизданного в Лейдене Овидия, Молчан устроился с маленьким томиком в руках в кресле перед окном, оставив в покое тихих книжных сумасшедших. Красивый всё-таки язык — классическая латынь!

Право, вернее молчать, чем болтать, что

любовь миновала:

Кто неуёмно твердит: «Я не влюблён», —

тот влюблён.

«Я не влюблён в Джейн Ди», — проговорил про себя Андрей Молчан. Почувствовал послевкусие фальши во фразе. Великий римлянин говорил про частое повторение таких слов. Молчан же и думать перестал о ветреной жене почтенного доктора и наивного рогоносца.

«Я не влюблён в Маргиту Колман. Я не влюблён в Маргиту. В волну светлых волос, омывающую закрытый корсаж. В зелень прекрасных глаз, опасных не только для поклонников, но и для самой девушки. Так вот и притянут на допрос в инквизицию — откуда, мол, такая красота появилась, не бесовскими ли кознями, не в обмен ли на душу?»

Я не влюблён... Овидий улыбается с гравированного портрета в книге.

Андрей покачал головой, отгоняя неуместные сейчас мысли, постарался вслушаться в разговор маниакальных любителей книг.

— Интересующие вас материалы по картографии находятся здесь, на этих полках, рядом с запретной и тайной литературой, — говорил библиотекарь.

Андрей любил тайны. Тайны — его профессия. Поэтому московит поднялся с кресла и подошёл поближе к беседующим.

— Вас интересуют старинные карты, молодой человек?

Библиотекарь старался быть предупредительным.

— Не совсем. Мне показалось странным, что библиотека хранит книги, запрещённые Святой Церковью.

— По личному разрешению императора, подтверждённому магистром-инквизитором, разумеется. Там, в этих книгах, тоже содержится знание. Часто — вредоносное, но необходимое для тех, кто готов бороться со злом. Бывает — непознанное, сохраняемое для следующих поколений в надежде, что его смогут понять и применить. Вот, посмотрите, например!

Библиотекарь показал на корешок небольшой, но толстой книги. Молчан заметил на пыльной полке следы лап крысы. Когда-то грызун в поисках пищи пробежался здесь, обогнув книгу по касательной, будто почувствовав нечто опасное.

Посмотрим, раз приглашают. Андрей подцепил пальцем корешок, извлёк книгу, сдув с неё пыль.

Кожаный переплёт был лишён не только надписей, но и узорочья тиснения. Что там, внутри?

— Творение великого мудреца и мага Абдула аль-Хазреда, переведённое английским дворянином Говардом Филипсом из Лавкрафта, — начал вслух читать Молчан.

— Вот видите! — невежливо перебил его библиотекарь. — Англичанин получил книгу на английском! А мой предшественник, чех по национальности, утверждал, что творение сие — на чешском. Я же, многогрешный, сам не решился открыть её, но могу свидетельствовать, что ещё в прошлом году на этом месте лежал свиток в деревянном футляре. Под тем же номером, заметьте. И никто не мог неумно пошутить, подменив книгу. Посмотрите на эту стальную цепь, что приковала книгу к полке. Книга может меняться, но цепь осталась неизменной.

— На замке я вижу звезду Давида и пентакль, словно кто-то наложил заклятие от сил зла, — заметил Джон Ди.

— И правильно сделал, судари мои! Перед нами страшная книга. Говорят, она была написана когда-то безумным арабским колдуном Абдулом аль-Хазредом. Никто не знает её настоящего имени, хотя в греческом переводе она известна как «Некрономикон». Это набор заклятий и заклинаний, и почитатели сил тьмы уверены, что магии сильнее просто не существует. Слава Богу, у нас в библиотеке хранится не оригинал, а копия, да ещё неудачно переведённая, как говорят те, кто успел её изучить... Не опасная.

Молчан скользнул взглядом не по английскому тексту, как думал библиотекарь, но по арабским буквам, нацарапанным на плохо выделанном тёмном пергамене бурыми чернилами. Итак: «Творение великого мудреца и мага Абдула аль-Хазреда, переведённое английским дворянином Говардом Филипсом из Лавкрафта, является подложным. Лишь здесь, в этой рукописи — истина и сила». Ниже — каллиграфически выведенная вязь подписи. Аль-Хазред, разумеется. Лично.

Не опасная книга, говорите?

Безумный библиотекарь, судари мои, и безумные книги, видоизменяющиеся в зависимости от того, кто их взял.

В очередном путешествии по серым туманным улицам Молчан примерял это определение к иным профессиям. Безумный аркебузир. Безумный писарь.

Особенно повеселило отчего-то — безумный шляпник.

Ещё же были безумное здание и безумные часы. Старо-Новая синагога, Андрей даже переспросил перевод названия. Перенесённая сюда прямо из Иерусалима некими ангелами, но под странным условием — чтобы в ней ничего никогда не менялось. Бедные строители, имеющие делать немного ремонта, о-вэй... И часы на еврейской ратуше, таки идущие в обратную сторону.

Был учитель ешивы, самодовольный ярко-рыжий еврей с длинными вьющимися прядями волос, нелепо падающими от ушей вниз. С барабанными раскатами имени. Рабби Иегуда-Лев Бен-Бецалель.

Не безумный. Совершенно нормальный.

Для мага и чернокнижника.

— О-вэй, — вздохнул Бен-Бецалель, внимательно и бесцеремонно оглядев посетителей, смиренно ждавших его перед входом в синагогу. — И за что такое испытание бедному еврею? Мучиться, чем я, ничтожество, могу быть полезным таким важным господам?

— Парочке гоев, бесцеремонно заявившихся из-за стены, ограждающей Еврейский город ещё со времён крестоносцев, — в тон Бен-Бецалелю продолжил Андрей.

Иегуда-Лев бросил на него быстрый взгляд, умный и заинтересованный.

— Вы не похожи на англичанина, молодой человек.

— Я из Московии.

— Таки скажите...

Бен-Бецалель легко перешёл с немецкого на русский, немного мягкий по произношению, но почти безупречный.

— Я родом из Познани, я ваших видел. Вы же... эээ... малость не любите у себя сынов Давидовых?

— Мы и себя, признаться... не всегда.

— О-вэй!

Густые брови Бен-Бецалеля встали домиком над понимающими, печальными от рождения глазами.

Андрей чувствовал, как ему начинает нравиться этот странный человек, суетливый и беспокойный. Нелепо одетый. Мудро скрывающий свою мудрость.

— Нам посоветовал к вам обратиться Мордехай Майзел, — вступил в разговор доктор Ди.

— Наш примас — голова! Нет гешефта, где он не имел бы своей монетки. Он — не бедный еврей, судари мои! Он бы и бароном стал при желании. Император легко променяет клочок пергамена на полновесный мешок с золотыми монетами...

— Станет? — осведомился Молчан.

— Вероятно.

Показалось Андрею, или Бен-Бецалель зябко передёрнул плечами, говоря это?

Мы с вами, уважаемые читатели, имеем право знать, что Молчан не ошибся.

Получив дар предсказания, скромный учитель еврейской школы знал, что после купленного баронского титула Мордехай Майзел начнёт желать всё большего. Когда-то в будущем он сговорится с нужным лицом и купит за вполне приемлемые деньги... эээ... немного бессмертия, таки совсем чуть-чуть, для себя только. Став настоящим, не легендарным Вечным жидом, скитаясь из страны в страну, меняя внешность, но стараясь не расставаться с именем. Через три с половиной века лукавый, которого лучше лишний раз не называть по имени, решит, что достаточно поиграл с наивным человечком, решившим, что будет жить вечно. И приспешник Сатаны, приказом владыки оказавшийся в Москве, убьёт барона Майзела и напьётся его крови, ароматной и выдержанной за столь долгий срок. А отдалённый потомок Андрея Остафьева по прозвищу Молчан, одетый в странную одежду с малиновыми петлицами, найдёт тело убитого барона в горящем доме на Большой Садовой улице...

Молчан же решил, что ошибся.

— Чем могу быть полезен уважаемым господам ?

Интерес в голосе никак не совпадал с поведением рабби, ни шагу не сделавшего прочь от синагоги и явно предпочитавшего покончить с делом быстро и на ходу.

— Мыслями вот об этом.

Джон Ди осторожно развязал небольшой замшевый мешочек, что вертел до этого в руках.

Чёрный камень, похожий на половинку окаменевшего яйца, но больше в размерах — вот что было в мешочке.

— Уберите немедленно, что вы так неосторожны, увидят же, — Бен-Бецалель заговорил иначе, жёстко и отрывисто. — Говорить будем у меня в доме. Пока же скажите одно: откуда это у вас?

— Не поверите — от ангела.

— Не поверил бы, если б сказали иное. Так должно быть... Значит, это случилось! О-вэй, к добру ли?

Рабби вздохнул и пошёл, указывая путь к своему дому.

В Еврейском городе почти не было больших зданий.

— Много места может быть только на родине, — вздыхал Бен-Бецалель. — Чужбина приучает к тесноте...

Дом Бен-Бецалеля был мал даже для Еврейского города. Казалось, в нём ширины — с дверную притолоку; может, чуть побольше, но только чуть.

— На поц больше в каждую сторону, — сказал загадочное рабби.

За входом была крохотная прихожая и дверь, занавешенная бедной тёмной тканью.

— Здесь редко бывают гости, — сказал Бен-Бецалель, откинув занавесь.

— Тьфу, пропасть, — откликнулся Молчан.

Было чему удивиться. Бедное снаружи, жильё скромного еврейского учителя за открытой дверью превосходило размерами и богатством многие пражские дворцы чванливых имперских вельмож.

— Кто оценит богатство лучше бедного еврея? — не без иронии заметил хозяин жилища.

— Невероятно! — доктор Ди был поражён. — Как вам удалось вписать столь большой дом в такое узкое место?

— Что не под силу нам, знающим математику? Немного расчётов, немного перемен в планировке. И вот дом, снаружи маленький и неприметный, становится внутри... вполне ничего. О перестройке знали всё лишь двое — я и Иешуа Воланд. Но он уже никому и ничего не расскажет.

— Знания нередко бывают опасными, — кивнул Джон Ди.

— О да, смертельно опасными! — подтвердил рабби. — При передаче от человека к человеку в особенности...

Настоящая угроза произносится без крика и с усмешкой. Джон Ди и Андрей Молчан хорошо поняли, что умрут, если расскажут кому бы то ни было об увиденном.

— Знаете, чрезвычайно удобно! Дом, раздутый изнутри. И, если не знать секрета, то входную дверь вам просто не открыть... Но поговорим лучше об этой вещице, — сказал Бен-Бецалель, усаживаясь на низкий восточный диван и жестом предлагая гостям последовать его примеру. — Итак, от ангела, говорите?

— Вы не верите в это?

— Как не верю?! Хотите — расскажу, как это было? Наверняка ночью, вы не спали... Сначала было свечение, синеватое, скорее всего. Потом оно оформилось в призрачный силуэт. Крылья были?

— По три с каждой стороны... На бабочку похоже.

— Серафим! Второразрядный посланник; но для человека почёт почти неслыханный. А камешек уже был, не правда ли? На столе, к примеру... Серафим просто указал на него.

— Вы снова правы.

— Загадка, судари, вот где загадка. Как появляются предметы из того мира, и как они становятся материальными?

— Вы не знаете — как. Но, возможно, вы представляете — зачем?

— Вы изучили камень?

— Это не камень. Уголь, возможно. Словно шар или яйцо, расколотое пополам. Скол гладкий...

— Не тяните!

Бен-Бецалель вскочил с подушек дивана.

— Там, как в зеркале, вы видели нечто, не так ли ?

— Я видел там человека. Тогда я не знал этого, но получается, что — вас.

— О-вэй!

— Вы смотрели на похожий камень. Только гораздо большего размера. Он лежал на грубо сколоченном столе и был заключён в золотую раму...

— Позолоченную... Откуда столько золота у бедного еврея?!

Подойдя к стене, обшитой деревом, Бен-Бецалель отодвинул одну из панелей, крепившуюся на скрытых петлях.

— Видимо, вы видели это...

— О да! Какое огромное зеркало...

— Я предпочитаю называть этот предмет щитом. И обошёлся без ангелов, сделав его сам.

— Алхимия?

— О-вэй! Как ни назови, суть не поменяется. Десять цифр, двадцать две буквы и простейшие геометрические знаки — круг, треугольник и квадрат; вот и вся мудрость, доступная человеку.

— Вы говорите о Каббале? — заинтересованно спросил доктор Ди. — Признаться, и я когда-то отдал дань этой мудрой книге.

— Нет такой книги. Есть Книга творения и Книга сияния, «Сефер Иецира» и «Зогар», украденные европейцами у бедных евреев и искажённые до неузнаваемости. Все эти гравюры в тексте... язычество... Вы забыли, что — «не сотвори себе кумира»?

— Как же вы сделали свои щиты, не пользуясь чертежами?

— Описания, сударь! Поэтические символы, такие ясные, если нараспев читаешь на иврите. Только Бог знает, как пользоваться сотворённым Им. Вот вы, уважаемый, смогли ли в полной мере понять, что попало в ваши руки? Нет! Иначе не искали бы со мной встречи.

— А вы знаете, как управлять щитами?

— И щитами, и вашим камнем, столь похожим на уголь. Но стоит ли утомлять столь специфической беседой нашего юного друга? Надеюсь, сударь, — Бен-Бецалель повернулся к Андрею, — что вы по достоинству оценили безопасность моего дома. Почтенному доктору здесь ничего не угрожает, раз никто без моего ведома сюда не проникнет...

Молчан, признаться, был рад тому, что от него хотят на время избавиться.

Во-первых, вся эта алхимия и чернокнижные недомолвки его уже изрядно притомили.

Во-вторых, сегодня в Прагу должен был приехать человек от Михаэля Колмана. Долгожданная связь с Русью. Новое задание от государя.

Договорившись, что вернётся за доктором к закату, Андрей отправился на поиски заведения, указанного в письме из Нюрнберга как место встречи. Пивница «У чаши», людное место, где всё время толклись обыватели с близлежащих улиц, праздные и нелюбопытные. Идеальное место для незаметного контакта.

Трактирщик Паливец с навеки застывшим лицом, похожим на голодную морду дворовой собаки, умудрялся разливать пиво в глиняные кружки сразу с двух рук, не проливая ни капли на прилавок перед собой. Получив свою долю пенного напитка, Молчан осведомился, не приехал ли ещё человек от господина Колмана.

Паливец только мотнул головой. Щёки трактирщика приподнялись и упали, указывая то ли на ведущую вверх лестницу, то ли на засиженный мухами гравированный портрет императора Максимилиана — мол, если кто чего и знает в этом городе, так это наш государь.

Как истинный философ, Андрей выбрал вариант попроще и поднялся по крутой узкой лестнице на второй этаж. Там, на удивление, не было коридора с рядами комнат, как привычно видеть в небольших гостиницах. Было большое просторное помещение с приличной мебелью, достойной знатных особ. В центре Молчан, к смущению своему, увидел огромное ложе под балдахином, рядом — покрытый искусной резьбой столик с придвинутыми к нему двумя креслами с высокими спинками.

Грустный трактирщик Паливец содержал комнату свиданий для состоятельных клиентов, по разным причинам не удовлетворявшихся домами терпимости. Опасение огласки, связь с чужой женой — мало ли причин для скрытности?

Кресло, повёрнутое спинкой к Андрею, как выяснилось, не пустовало. Изящная женская ручка стала путеводным знаком, указала длинным аристократическим пальчиком на второе кресло.

Есть приказы, которые мужчины исполняют с удовольствием.

Лишь сев на жестковатое сиденье, Молчан понял, кого видит перед собой.

Зелёные глаза Маргиты Колман смотрели на московита с довольной усмешкой. Какой же девушке не понравится, когда при взгляде на неё смутится до неприличной алой краски на щеках столь видный и богато одетый кавалер?

— Здравствуйте, сударь!

Вы знаете, как говорит любовь, дорогие мои читатели? Андрей Молчан теперь знал это. С тем непередаваемо мягким баварским акцентом, со сглаживанием шипящих. Когда верхняя губка капризно, по-детски, изредка приподнимается, а белые зубы так и не делают хозяйку хищницей, не отталкивают и не пугают.

Тебя можно поцеловать, Маргита?

Но сказал Андрей иное:

— Здравствуйте, фройляйн Колман.

Приподнявшись с кресла, поклонился так, как научился в Париже — в пояс, чтобы волосы закрыли на миг лицо, а перо сорванной с головы шляпы смело пыль с медного завершения ножен шпаги.

Рука, протянутая для поцелуя. Узкая, белая, с длинными пальцами — такая бывает у герцогини, но не у дочери купца. Душистая кожа — её не просто хочется поцеловать, хочется прижаться щекой, и чтобы надолго, и закрыть глаза...

— Сударь, отпустите ладонь. Вы можете сделать мне больно.

Андрей смущённо и неловко отошёл от купеческой дочери, повалился в своё кресло.

— Простите великодушно.

Смеющиеся зелёные глаза прощали, кружили голову, выворачивали душу наизнанку. Молчан, не столь давно хладнокровно обрёкший на гибель при Лепанто тысячи испанцев и турок, боялся причинить даже видимость боли сидящей перед ним девушке.

Понимал, что влюбился — как там говорят, по уши? На всю голову, отказавшуюся размышлять о государственных интересах.

Убийца способен сильно полюбить. Именно потому, что хорошо знает о бренности и скоротечности жизни.

— Боюсь, сударь, что я к вам не с самыми обычными вестями. Помните, как в сказках, наших, русских? Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что? Ваша задача наполовину облегчается — мы знаем, что искать необходимо в Еврейском городе. Но вот что именно — не совсем понятно, поэтому отец был вынужден не ограничиться шифрованным письмом, но отправить меня, чтобы лично всё передать.

— Я весь внимание, сударыня!

— Ах, оставьте, к чему между нами все эти церемонии! Слушайте лучше... Католикам и протестантам в этом городе надоело убивать друг друга. Открыто готовится погром в Еврейском городе, и его население готовится к отпору. Ходят упорные слухи, что у иудеев есть некое оружие, способное уничтожать врагов — много и на расстоянии. Отец разговаривал с купцом из Праги, уверявшим, что оружие готово — это, по описаниям, чёрные полированные щиты. В них видно происходящее за много миль так же ясно, как если бы вы смотрели в окно. Купец утверждал, что, поставленные в определённой последовательности, щиты способны принести смерть тем, кто в них будет виден.

— Легенд было и будет ещё много. Несчастные люди, ждущие погрома, способны для самоуспокоения выдумать и не такое.

— Купец видел, как испытывали первые щиты. На людей их силы ещё не хватало, поэтому было вызвано изображение собаки, сидевшей за дом от места со щитами. Когда щиты совместили, собака погибла.

— Значит, вы знаете, у кого искать это оружие ?

— Увы. Купец решил поторговаться. Пока мы искали деньги, он пропал. Возможно, испугался и покинул Нюрнберг. Отец же считает, что купец был убит, чтобы не выдать тайну... Сударь, мы знаем, как сложно это задание. Мы знаем, что в Еврейском городе не любят чужаков. Но мы надеемся на ваши способности...

— Вы лично верите в меня, сударыня?

— Да.

Маргита пристально посмотрела в глаза Молчана. Что было в этом взгляде? Уверенность в соучастнике? В партнёре по тайным делам московского государя, невидимой, но прочной паутиной из своих людей оплетающего европейские страны?

— Мне пора идти, сударь. Не провожайте, у пивницы ждёт охрана.

Разумная предосторожность, раз перед вами дочь богатого купца. Тем более — такая красивая. Андрей ощутил укол беспочвенной ревности. Маргита в обществе иных мужчин, несколько дней, нужных, чтобы вернуться в Нюрнберг...

Основа любви — доверие. Маргита доверила Молчану важное дело.

Молчан же продолжал ревновать. И почему-то не рассказал, что, скорее всего, видел один из разыскиваемых щитов несколько часов назад, в мнимо скромном доме рабби Бен-Бецалеля.

То ли щит, то ли зеркало.

Странные предметы.

Для католиков это были зеркала времён и пространств. Подобное зеркало использовал Мишель Нострадамус, чтобы показать Екатерине Медичи судьбу её сыновей. В ту ночь королева-мать увидела в тёмной глади три мужских силуэта, увенчанных королевскими коронами. А за ними — старую женщину в тёмном. Себя, видимо. Пережившую в открытом прорицателем будущем всех троих, успевших побывать королями Франции. Что ж, старший из них, Франциск II, уже сошёл в могилу, уступив трон брату, Карлу IX, болезненному и ценящему мужскую любовь выше женской. Никто не сомневался поэтому, что следующим королём станет Генрих, третий из сыновей Екатерины. Зеркало работало, что бы ни думать об этом...

Для рабби Бен-Бецалеля это были щиты, действенное орудие защиты. Семь щитов, поставленных, как рассказано в «Зогаре», смогут не просто показать погромщиков у стен Еврейского города, но и убить их. Плесни на щит кипяток либо расплавленную смолу, и покатятся по брусчатке мостовой воющие от боли ожогов люди, раздирая ногтями вздувающуюся красную кожу. Проведи царапину мечом... На уровне груди, уж примерься, сделай милость! О-вэй, что ж это таки делаться будет! Полетят на камни отрубленные неведомой силой головы и вздёрнутые за миг до этого в горделивом жесте руки. Словно косой по траве, правильно отбитой и наточенной. А захочешь, так и тише сделать можно. Найди мешающего тебе человечка, кольни щит иголочкой... Посмотри, как он упадёт, хватаясь холодеющими руками за вспыхнувшую болью грудь. Грудь, где, как надутый бурдюк, проколотый кинжалом, лопнуло сердце. Но вскрывать мёртвого осмеливаются только вероотступники, подобные Парацельсу, уже много лет горящему в аду...

— Осталось дождаться, пока дозреет седьмой щит. Последний, — Бен-Бецалель сказал это Джону Ди, впуская в дом вернувшегося Андрея. — И угроза погрома уйдёт в прошлое. Если же преступники не образумятся...

Рабби сделал выразительный жест, проведя оттопыренным большим пальцем по горлу.

— Что вы думаете делать с щитами дальше? Я имею в виду, когда они станут не нужны в Праге? Отправите в другой город, где могут пригодиться?

— Вы читаете мои мысли, молодой человек!

— В Польшу, к примеру, где много ваших соплеменников, — продолжил Молчан, серьёзно глядя на Бен-Бецалеля.

— О-вэй, — усмехнулся тихий школьный учитель. — Кто же оставит дорогую вещь рядом с московитом?

Андрей ответил Бен-Бецалелю понимающей улыбкой. Потом повернулся к Джону Ди.

— Сударь, темнеет. Надеюсь, вы достаточно поговорили...

— Да, нам пора, мы и так изрядно надоели нашему гостеприимному хозяину.

Мы. Ну-ну. Молчан, день проведший в пивнице «У чаши», не стал поправлять почтенного доктора. Просто помог ему закрепить на плечах плащ; раскланялся, улыбаясь, с рабби. И повёл Джона Ди домой, в съёмные комнаты трактира «Золотой грифон».

Узнав по дороге от доктора, не умевшего держать язык за зубами, много нового и интересного.

О том, что Иегуда-Лев Бен-Бецалель — замечательный алхимик, хоть и отрицает это. Вероятно, ему удалось-таки получить вожделенный философский камень, на деле — порошок, пригодный и для эликсира бессмертия, и для превращения металлов. Скажем, взять и превратить свинцовый брусок в золотой, представляете, юноша?

Тихий рабби использовал философский камень для иного. Сложная реакция, ход которой еврейский учитель, конечно же, скрыл от английского учёного, позволяла создавать, один за другим, магические щиты. Порошка, по словам Бен-Бецалеля, как раз хватило для семи опытов. Бедному еврею всегда и всё достаётся в обрез, не так ли? Андрей представил, как рабби говорит эти слова, а в больших тёмных глазах плавает ироническая усмешка.

А вот чего не узнал Молчан.

Как меняется лицо добродушного рабби, когда он остаётся наедине с самим собой и нет больше причин носить маску. И под небрежно остриженной и непричёсанной копной рыжих волос проявляется застывший лик смерти, холодной и неумолимой.

Хорошо умеющей анализировать.

Доктор Ди — умный ребёнок, ценящий сам процесс получения знаний. Осмеливающийся на предосудительные, а то и запретные опыты просто из любопытства, не осознавая последствий содеянного. Ему неинтересно, как Бен-Бецалель использует щиты; а вот как они растут в специальных медных тазах — это да...

Московит, ставший англичанином, — совершенно иной. С непроницаемыми голубыми глазами, выдающими только одно — что этому человеку есть что скрывать. Почему его заинтересовала дальнейшая судьба щитов? Уж в Англию они точно не будут переданы; просто потому, что иудеев изгнали с острова много веков назад.

Как волка ни корми... Московит, видимо, остался московитом, пусть и сменил хозяев. Да ещё вопрос — поменял или просто сделал вид?

После разгрома гнезда еретиков в Новгороде царь Иван воспылал особой злобой на сынов Израилевых, считая их виновными в зарождении ереси. Уж не был ли сегодняшний визит частью зловещего плана грозного правителя московитов?

Бен-Бецалель решил сейчас же написать в тихий городок на границе Литовского княжества и Руси. В Воложин, где находилась ешибот, иудейская духовная академия. Выводя пером слова предостережения, он проговаривал их для себя вслух, так что стало возможно уловить среди них нечто знакомое:

— Мумий... Терафим...

Надо бы поискать в словарях, что это означало.

Джон Ди проговорился Андрею тем вечером, что седьмой щит дозреет через пятнадцать дней, и это будет самый мощный из уже сделанных предметов, потому что туда Бен-Бецалель вложил весь оставшийся у него магический порошок.

Четырнадцать дней прошло.

Уже уехало письмо раввина в ешибот; уже купец Михаэль Колман получил известие от анонимного торгового партнёра из Праги, что товар будет получен на последней неделе ноября, и его необходимо срочно и лично забрать, во избежание убытков.

Тем днём в скромный дом тихого рабби проскользнула тёмная гибкая тень. Странный такой вор, даже не попытавшийся найти в бедном тесном помещении хоть что-то ценное. Незваный гость спрятался за плотным пологом, прикрывавшим дверь.

Убийца, никак, пожаловал? О-вэй!

Бедный рабби, появившийся на пороге собственного жилища, не менее бедного! Удар кинжалом в спину, и ты умрёшь, со всем своим изощрённым разумом, надеждами и далеко идущими планами.

Бен-Бецалель, не подозревая о притаившейся поблизости опасности, подошёл к пологу, откинул его с той стороны, где открывалась дверь. Подцепил пальцами плотно пригнанный кусок притолоки; достав что-то, зажал в кулаке.

И только после этого потянул на себя дверное кольцо.

Где же блеск стали? Где предсмертный хрип, где капли крови, разбрызгивающиеся по всей прихожей?

Дверь закрылась.

Гибкая тень через какое-то время отделилась от занавеси, тихо проскользнула в маленький двор с примороженной чахлой травой.

Исчезла, так никого и не потревожив.

На следующий день, как и обычно, рыжий и улыбающийся всем встречным Иегуда-Лев Бен-Бецалель шёл на работу в ешиву, изучать Мишну с правильными еврейскими мальчиками.

Андрей Молчан, проводив его добродушным взглядом, подождал, пока на и без того тихой улочке не станет ни одного прохожего, и, как вчера, проскользнул к дому рабби.

Что там, в тайнике за притолокой?

На аккуратной подушечке, мягкой и приятной на ощупь — бархатной, скорее всего, — лежал перстень с печаткой. На ней был искусно вырезан лев, пожирающий солнце. Красивый перстень, оценил Андрей, но очень странный для правоверного иудея, отрицающего любые изображения. Поэтому, видимо, Бен-Бецалель и не носил его на пальце. А быть может, боялся воров; где, как не в Еврейском городе, знали цену золоту.

«Как он смог достать перстень в тот день, когда мы заявились к нему в гости», — подумал Молчан, потянув на себя дверь в дом рабби. И вспомнил, что Иегуда-Лев решил всё-таки пояснить, на какой такой поц расширяется его дом, и как все долго хохотали. Отвлёк, отвлёк умный еврей внимание бестолковых гоев!

Палец под перстнем заколол — так бывает, если рука затечёт или перенапряжётся. Да, непростой вход был в дом Бен-Бецалеля, с большим секретом! Дверь сама собой захлопнулась за московитом, и Андрей смог перевести дух.

Не каждый день приходится забираться в чужие дома, опыта пока не хватает.

Молчан знал, что готовые щиты стоят за деревянными панелями обшивки стен. Но нужен ему был последний; тот, что лежал, залитый мутной вязкой жидкостью, в большом медном тазе с низкими стенками.

Дозрел ли щит? Как странно было повторять за алхимиками... Словно твёрдый предмет может расти и развиваться, подобно живому организму.

Андрею некогда было предаваться размышлениям. Он, поддёрнув кружева на рукавах шёлковой рубашки, извлёк из таза на удивление лёгкий щит. Не камень всё-таки, вес не тот. Затем вынес щит, открыв ногой входную дверь, в прихожую, уложил на заранее присмотренную одноколёсную тележку с двумя ручками. Туда же пошла шпага и, чуть позже, дворянское платье и добротные сапоги.

Повертев в руках перстень, Андрей положил его на место, в тайник, прикрыв, как ничего и не было, дощечкой. Нам, мол, чужого не надо, мы не воровать пришли. Мы — за справедливое перераспределение полученного продукта.

Андрей поперхнулся от собственных мыслей.

Осторожно выглянул на улицу.

Кого заинтересует понурый зеленщик, неспешно толкающий свою тележку по улицам Еврейского города? Грубая грязноватая дерюга, прикрывавшая тележку, говорила, что гешефт на сегодня немножко удался, совсем чуть-чуть, чтобы честный еврей мог заплатить налоги.

И почему бы зеленщику не выйти за стены города к берегу Влтавы, не залюбоваться на Карлов мост, рассекающий небо и землю по левую руку от усталого труженика? И не заглянуть в кусты? С кем не бывает...

Сильнее мог удивить вышедший вскоре из кустов молодой дворянин в камзоле иноземного, скорее всего, испанского, покроя и в дорогом тёплом плаще. Несущий что-то похожее на большое блюдо, завёрнутое в парчовую поблескивающую ткань. Но дворянин быстро нашёл носильщика, за мелкую монетку сноровисто доставившего нетяжёлый груз в «Золотой грифон», и налегке уже не вызывал подозрений.

А уж торговец оружием и украшениями Михаэль Колман, увозивший из Праги, помимо прочего, тёмное зеркало с изящным позолоченным багетом, тем более был в своей стихии.

Сколько ещё рук пройдёт седьмой щит, сделанный Бен-Бецалелем? Так ли это важно? Главное — чтобы он в конце пути добрался до получателя.

Грозного царя всея Руси Ивана Васильевича.

1 2. Трон на крови

осле страшного пожара, уничтожившего в прошлом году всю Москву, царь Иван Васильевич Грозный перебрался сначала в Александрову слободу, а оттуда — в Новгород Великий. Знал государь, что чем дальше правитель, тем лучше работает русский человек. Вот пусть в спокойствии и без боярских окриков возрождается столица, светлеют новые деревянные срубы на месте сизых пожарищ.

По весне шведский король Юхан получил от царя московитов заносчивое и оскорбительное послание. Потянулись к Новгороду конные и стрелецкие полки, зачавкали по заплывающим водой грязным колеям колеса пушек. Иван Васильевич открыто готовился к войне за Прибалтику.

Заспешили иноземные гонцы, как открыто, от посольств при царе, так и тайными тропами. Такой вот всадник на неказистой, но выносливой и быстрой степной лошади обогнул русские пограничные разъезды у Путивля, чтобы через несколько дней спешиться перед воротами Перекопа.

— Срочно в Бахчисарай, Девлет-Гирею в собственные руки! — прохрипел гонец пересохшим горлом.

И не стал пить, пока не проводил взглядом нового гонца, погоняющего коня.

— Повелитель московитов — не только трус, но и глупец, — сказал крымский хан своим мурзам-военачальникам, прочитав послание. — Бросить столицу ради призрачного успеха в войне на севере... Но мы же не безумцы, как он!

Хан приподнялся с шёлковых, вышитых золотом подушек низкого трона.

— Приказываю! — величественно протянул руку к подданным. — Собрать к следующей луне всех мужчин, способных носить оружие. Этот удар будет последним. Русь перестанет существовать. Я хочу увидеть над Кремлем зелёное знамя Пророка!

— Аллах акбар! — услышал хан в ответ.

Крымский татарин не пашет землю и не занимается ремеслом. Его работа — быть конным воином, сопровождать хана в походах. Быть частицей сети, что забрасывается на земли соседей, собирая улов из рабов и награбленной добычи.

Лавина в сто двадцать тысяч всадников сметёт жалкие заграждения у Оки, на южной границе Руси. Стены Кремля, только очищенные от копоти, примут на себя новую долю пепла и сажи. И, пока на Ивановскую площадь с надсадным скрипом будут рушиться кресты с куполов соборов, над Фроловской башней Кремля горделиво заполощется зелёное знамя с серебряным полумесяцем.

Это же не мог не представить и Иван Васильевич.

— Крымский царь не ждёт большого войска на наших южных рубежах, думает, что я всё забрал в Ливонию, — говорил он в новгородском Государевом дворе своим воеводам. — Пусть и дальше обманывается, пока не подойдёт к Оке. Не пустите его дальше, господа бояре да воеводы, не дайте повториться прошлогоднему! И не город жалко, дома — дело наживное... Людей так быстро Русь не народит. Вбейте врага в землю, чтобы дорогу к нам забыл! Вам вся слава будет...

Иван Васильевич вскинул лобастую голову, выставил вперёд поседевшую бородку клинышком. Повторил:

— Вам и воинам вашим. Мне Новгород покидать нельзя, чтобы не переполошить ворога раньше времени. Он войско наше в битву поведёт!

Царь указал на князя Михаила Воротынского. Воевода только качнул вбок головой (мол, не ожидал), степенно поклонился в ноги царю, прошуршав кольчугой.

— Мне лучший в войске нужен, — продолжил царь, обращаясь к Воротынскому. — А кто свару за место учинит — руби голову, как если бы от меня приказ получил. И не клянись, что сделаешь всё... Сам знаю, что сделаешь. Земство собирай, воевода; крестьян да ополчение дворянское!

Теперь только князь Воротынский понял смысл вчерашней беседы с государем. Остановив в переходе Двора попавшегося навстречу воеводу, Иван Васильевич проговорил, насмешливо и пристально глядя в его глаза:

— Брата твоего сосланного обижаю — про то ведомо ли тебе?

— Дозволь не поверить, государь! — осторожно ответил Михаил Воротынский.

— Не дозволю! Вот, смотри бумагу, жалуется тут: ему, семье его и слугам их не присылают полагающихся из казны рейнских и романских вин, изюма, чернослива и лимонов.

— Ужасно, государь, — осмелился улыбнуться в ответ князь Воротынский.

— Смеёшься?

Царь вскинул посох, перехватил его поудобнее, с силой воткнул в деревянный пол.

— А ведь и правильно — смешно!

И пошёл дальше, сопровождаемый полудюжиной опричников.

Выходит — прикидывал заранее, кого во главе войска ставить? Прощупывал?

Потому и всматривался так пристально в лицо князя, ожидая мелькнувшей тени озлобленности...

Воевода отъехал к Москве тем же днём, с небольшим отрядом, чтобы не насторожить шныряющих под Новгородом соглядатаев из иноземцев и предателей.

Иван же Васильевич повелел, чтобы к нему пришёл Василий Иванович Умной-Колычев.

— На князя Михаила знаешь что? — спросил в первую очередь.

— Верен он, — не задумался при ответе Умной.

— Он... А другие? Ну как снова переправы на Москву крымцам откроют? И город не удержим, и войско поляжет. А иного у меня уже не будет!

— Приказывай, государь! Знаю же, не за разговором меня призвал.

— За делом призвал, князь. Смертельно опасным делом. На сторожевой полк тебя определить хочу. Тысячу с половиной опричников с собой поведёшь... я бы и последних отдал, да примелькались их рясы в Новгороде, мыслей бы ненужных в умах враждебных не пробудить...

«Кого ты сторожить придумал, государь?» Умной-Колычев понимал, что Иван Васильевич приказывает ему отправиться на игру со смертью. Разыскать татарское войско, идущее к Москве; понять, по каким переправам Девлет-Гирей нанесёт удар; убедиться, что среди русских порубежников нет предателей и перемётчиков.

Короче: помимо удара по морде ожидать ножа в спину... Удружил государь, что ещё подумать можно? Справится Умной — поможет сражение выиграть. Погибнет? Одним человеком меньше, кто про старшего брата царя всю правду знает.

Главное — переправы удержать...

— Переправы держать будем, но не все...

Воевода Воротынский был серьёзен. Это не военный совет; князья выехали из лагеря, словно на осмотр вверенных им войск. Всадники охраны держались поодаль, услышать ничего не могли. В любой стене — по уху, а то и не по одному. Здесь же, в полях, летит ветер, шепчет вести одному Богу; а какие у православного тайны пред Господом?

— У Серпухова, на Сенькином броде, дорогу им открыть хочу. Сам гуляй-городом выше встану. Пусть крымский царь посчитает, что обманул меня, пусть заслоны оставит да в ловушку залезет. Тут рек много, татарам не развернуться, я Девлета на свои пушки и стрельцов после переправы погоню.

— А вдруг оторвётся крымец от тебя и всё равно к Москве рванёт? Представляешь, что натворят татары в беззащитном городе, если Девлет не встанет, не развернёт войско?

— Встанет. Ты его остановишь, князь. Ты и твои опричники... Как татары соберутся через брод переправляться, ты перед ними на Москву отступать будешь. В лесах встанешь, на дороге к столице. Насмерть встанешь, слышишь, князь?! Пока Хворостинин сзади их не прищемит. Не повернут крымцы обратно, ко мне, на пушки — лучше нам всем, хитроумным, шею в петли вставить, от позора.

— Опасное затеял, воевода.

— На одного русского три татарина в битве будет. Как ещё можно, посоветуй?

— Наверное, как-то можно...

Умной-Колычев невесело посмотрел на главного воеводу.

— Только не знаю — как... Прощаться, что ли, будем, князь Михаил Иванович?

— Господь с тобой, князь Василий Иванович! Прощай!

Долгий поклон, к гриве конской. Своему — почему бы и не поклониться? Это врагу — нельзя.

К Оке так просто было не подступиться. По обеим берегам тянулись километры и километры двойного частокола, за которым мог затаиться не один стрелецкий отряд с ручными пищалями. Дозоры Девлет-Гирея смогли разглядеть и обоз русских, сотни телег, способных превратиться в неприступную крепость. Надо только поднять и укрепить заранее сколоченные деревянные щиты, нарастив борта телег. Затем стянуть обоз в окружность и уставить в бойницы рыла пушек и ручниц-пищалей.

Тёмным степным ветром неслись крымцы вдоль Оки, прощупывая слабину русской обороны. Неслись, пока не встретились с небольшим, сабель в тысячу всего, отрядом московитов, облачённых в тёмные рясы. Ударил один залп, второй, третий. Опричники стреляли в очередь, давая товарищам время перезарядить ручницы.

Ещё три залпа. Крымцы не выдержали, стали разворачивать коней, когда произошло непонятное. С другого берега забухали выстрелы, рявкнула пушка, подняв столб сизого дыма.

Опричники выпустили во врагов ещё один заряд, всё сразу, не заботясь о дальнейшем бое, и галопом помчались к берегу. Ошеломлённые татары не осмелились преследовать принёсшего смерть противника, только проводили его округлившимися от изумления глазами. Последние из опричников ещё только направляли коней в воду, а авангард уже переправился, скрывшись за густо растущими по берегу липами.

Берег остался беззащитным.

— Это должно было случиться! — воскликнул крымский хан, услышав такие вести. — Русские перессорились между собой! Вот она, наша переправа!

Через Сенькин брод, взбаламутив воду и разогнав на много дней по течению всю рыбу, переправилось войско Девлет-Гирея, уцепившее за хвост шакала удачи. До Москвы вёрст с полёта, завтра стены Кремля видны будут!

Плохо, что дорога узкая, коннице развернуться негде; шли змеёй с отрезанной головой — боевым охранением.

Недолго шли.

Первые из татар в охранении даже не успели увидеть противника. Картечный залп из длинноствольных пушек-«змей» вмял их трупы в следующие ряды крымского войска. С флангов захлопали выстрелы ручниц, добавляя неразберихи и смертей.

— Засада!

Девлет-Гирей, казалось, обрадовался. Началась настоящая война, а не избиение трусов, что не приносит славы настоящему воину.

— Обойти и уничтожить!

Но отряды, посланные в лес, в обход, так и не вернулись, вырезанные молчаливыми всадниками в тёмных рясах.

— Тогда — вперёд! Их не может быть много!

Уже лопнула от перенапряжения одна из пушек; раскалённая медь не выдержала очередного выстрела. Опустели пороховницы, притороченные к поясам русских воинов.

— Как договаривались — отошли! — от опричника к опричнику пошёл гулять приказ Умного-Колычева, сумевшего заманить татар в засаду.

Не перемудрить бы теперь только, не открыть крымскому хану-собаке дорогу на стольный град.

Лес воронкой расходился, давая возможность развернуть войска в длинную линию.

Длинную, но редкую. Опричники понесли первые потери; возможно, многократно меньшие, чем крымцы, но... На счету был каждый; и тот, кто остался лицом вниз в залитой кровью придорожной пыли; и тот, кто сполз по прохладному древесному стволу, получив татарскую стрелу в грудь.

Стрельцы князя Ивана Петровича Шуйского, приданные в помощь Умному, лихорадочно зарывались в землю, понимали — опричники должны только раззадорить крымское войско, повести противника на их пищали. Разворачивали пушки: так, без прикрытия, просто на утоптанные холмы из выкопанной земли.

— На полёт стрелы не подпускайте ворога, братцы, — твердил Шуйский, объезжая стрельцов. — Помните, что мы стреляем дальше, но заряжаем дольше!

Началось!

Напуганные засадой, татары двигались осторожно, но выход на открытое пространство, перегороженное стеной из опричников, всё равно стал неожиданностью. Коней придержать не успели.

Грянул залп. Свинцовые шарики, вылетевшие из стволов ручниц опричников, несли, раскаляясь в воздухе, ужас и смерть. Завыли раненые, соскальзывая с сёдел на прибитую копытами траву. Падали убитые, пугая лошадей.

Надо стрелять. Стрелять, пока удаётся удерживать татар далеко, пока не истыкали стрелами. А сердце колотится сильнее и сильнее, и хочется отбросить тяжёлую пищаль, вынуть саблю и погнать коня на вьющихся у кромки леса врагов. Пусть всё кончится, Господи, пусть всё скорее кончится!

— Хватит, поиграли со смертушкой! Гойда!

Кто не услышал слов Умного, тот обернулся на вой боевых труб. Вот он, воевода, у хоругвей, отмашку рукой даёт. Назад, за траншеи со стрельцами!

Гойда!

Нехорошо скалясь, опричники повернули коней. Снова — не все.

На границе с лесом остались тела тех, кого настигла-таки татарская стрела.

Аваддон сказал мне при первой встрече, что войны без убитых не бывает...

Пока опричники в тылу меняли коней, разбирали новые, полные пороховницы, отрывисто шутили, не ожидая в ответ смех, на поле кипело сражение. Стрельцы сделали, что могли, но врагов было слишком много, и бой уже сместился к пушкам. Иван Шуйский сам наводил «змея», бил каменной картечью по месиву тел на соседней позиции; своих там уцелеть не могло.

Сменить сабли на луки татары не успели. Страшный удар подоспевшей опричной конницы не отбросил, а выкосил увлёкшихся сечей крымцев. Последних добивали в спину, на границе леса.

— Герои — все! — крикнул изо всех сил Умной-Колычев.

— Ура! Ура!

Не так громок ответ, как хотелось бы. Не потому, что кричать лень или сил нет.

Посмотри, сколько тел в красных стрелецких кафтанах лежит у траншей. Как много коней бегает без всадников, а их хозяева тёмными пятнами раскинулись по полю.

— Как выйдут снова крымцы из леса, отступать не буду, в сабли их возьму, — сказал Умной князю Шуйскому. — Сколько смогу, протяну время. А там уж команду на себя бери, князь. Помни — Москва за тобой!

— Ступай, князь! Бог даст, свидимся ещё, не на этом свете, так на том...

Вот и всё. Последние выстрелы. Сабельный бой. Крымцев много, слишком много больше, как тогда говорили. Полягут опричники, некому будет путать обывателя залихватским «гойда!».

Опоздал воевода Воротынский! Перемудрил всё-таки.

Отгрохотали ручницы в начале нового боя, проредили врагов, сколько были в силах. Закружились всадники в поединках, сулящих гибель... В осыпающихся траншеях стрельцы молились за упокой душ опричников, дорого продававших свои жизни и никак не желавших открыть врагам дорогу к стольному граду.

Умной не сразу понял, что поменялось на поле боя. Отголоски грома там, за лесом. Гортанные команды татарских командиров.

Крымцы повернули коней.

Случилось вот что. Опричный воевода, молодой князь Дмитрий Хворостинин выждал, пока татарское войско отойдёт от Сенькина брода, втянется змеёй в узкий лесной проход. И стальными клещами тяжеловооружённой конницы откусил змее хвост.

Чудом уцелевшие сыновья крымского хана на взмыленных конях примчались к отцу, пожаловались на обидчика.

— Много ли там московитов?

— Нет, но они опытны и коварны!

Что делать, хан? Думать. Судя по отчаянному сопротивлению, впереди, у выхода из леса, были основные силы московитов. Гнать конницу на окопавшихся стрельцов — значит, лишиться многих. А вот если смять обнаглевшую русскую конницу и обойти неповоротливое пешее войско русских кружными путями, ударив в спину...

Умён Девлет-Гирей!

— Поворачивай на конницу московитов!

Этот приказ и услышал Умной, сражаясь с очередным противником. Услышал и не понял. Слаб был в татарском.

Ударил нападавшего крымца лезвием сабли в лоб, рванул повод коня, выискивая следующего врага.

Враг ушёл. Отступил.

Вспомним: из Новгорода князь Умной-Колычев увёл полторы тысячи опричников. Теперь же на поле их осталось не больше сотни.

Живых.

Высоко в небе выводила песенку невидимая в лучах летнего солнца пичужка. Звонко так пела, радостно. И никто не заглушал её — люди на поле молчали, только оглядывались вокруг, словно впервые увидели траву и облака, лес и пойму реки.

По окровавленной траве шли меж трупов, высоко подняв хоругви, священники. Что они пели? Не разобрать Умному, «со святыми упокой», кажется...

Через двести с лишним лет Николай Михайлович Карамзин, исполняя заказ бояр Романовых, благодаря случаю ставших русскими царями, расписал в своей «Истории государства Российского» опричников как палачей и подонков. Его не было на этом поле, усеянном истерзанными телами в монашеских рясах.

Подонки так не погибают.

Татарское войско гналось по пятам за конницей Хворостинина. Коварные русские, бывало, резко останавливались, поворачивали на не ожидающего удара противника, стреляли, высаживая с седел особо ретивых, и мчались дальше, трусливо избегая сражения один на один с последователями Пророка. Или один на тридцать, если уж быть точным.

Войско Девлет-Гирея неуклонно отдалялось от Москвы, и молодой князь Хворостинин только шипел сквозь зубы, оглядываясь на преследователей:

— Ещё... ещё...

Погоня шла к реке Рожай, где перед ней, на холме, воевода Михаил Воротынский выставил гуляй-город. Всадники Хворостинина, погоняя коней, обогнули холм, уходя под прикрытие пушек.

Бухнули гаубицы, просеяв крымское войско разрывными зарядами. Полетели вверх ошмётки тел и земли. Загудели «змеи», выстраивая у подножия холма ещё одну защитную стену, из павших коней и людей.

— За щитами они неуязвимы, великий хан!

— Так сожгите эти щиты, собачьи дети! Лучников с зажигательными стрелами в первые ряды!

Горит пакля у наконечников стрел. Сотни всадников с воем несутся к гуляй-городу. Пушки выбили половину, но остальные — прорвались! За Рожаем вдруг заалело. Три тысячи стрельцов в красных кафтанах выдвинулись с того берега на защиту укреплений. Ручные пищали прибавили шума. Падали крымцы, горела трава от так и не выпущенных стрел, горели рубахи и окровавленные тела.

— Лучников! — кричал Девлет-Гирей.

Новые волны всадников приливали к подножию холма. Русские ядра и пули, подобно волнорезам, останавливали наступление.

Потом татары рванули поводья, остановили коней, отказались слушать командиров. Не пойдут на верную смерть, не желают!

Где пушки турецких союзников, не менее меткие, чем у проклятых московитов? Где султанские янычары, способные в пешем строю взять любую крепость, не из жалких деревянных щитов, но и каменную?! Падший ангел Аваддон, кому доступен не только небесный, но и подводный мир, мог бы показать им — где. На дне моря у маленького городка Лепанто.

Твоя работа, Андрей Остафьев по прозвищу Молчан! Можешь улыбнуться, не будь всё время таким серьёзным...

И стрельцы за Рожаем могли бы счастливо заулыбаться, что оказались твёрже в основе, не подпустили крымцев к гуляй-городу. Могли, но не получится. Три тысячи красных кафтанов застелили берег небольшой подмосковной речки. Стрельцы полегли до единого человека. Но гуляй-город остался стоять на холме, и пушки из-за деревянных щитов пели свои песни всё новым вдовам в далёком Крыму.

— Что происходит, Дивей-мурза?

Крымский хан взглянул на своего главного полководца.

— Я разберусь, великий хан.

Дивей-мурза развернул коня в сторону гуляй-города. Три дюжины телохранителей окружили командира неровным кругом, про себя решив, что мурза обезумел и поехал на верную смерть.

Что происходит?!

То же хотел узнать и князь Воротынский, всматриваясь в бесформенное пятно вражеского войска, шевелящееся у подножия холма.

— Есть у меня люди, — сказал Хворостинин. — Могут съездить, поглядеть, разузнать...

Из Разбойного приказа люди, Григория Грязного ученики.

— Пусть едут, — разрешил воевода.

А что? Кудеяра-разбойника на Волге охомутали; в Твери таинственного царёва врага разыскали... Так неужели под Москвой нужного для командиров человечка не нароют?

В балке скрылась дюжина всадников. В кустах наверху затаились наблюдатели, высматривая цель, как ястребы в небе.

Вот и она. Татарская полусотня. В центре — важный господин в позолоченной кольчуге и искусно украшенном шлеме.

Вот его и будут брать.

В балочке же не только дюжина всадников. Там и две небольшие пушки укрыты. Вот одна высунула нос за куст, повела ищуще ноздрей. Всадила заряд картечи подальше от татарского мурзы, не убить бы его случайно. Приманила на себя конный удар. Тут и вторая пушка характер показала, высадила из седел ещё с десяток татарских телохранителей.

Чёрт с ними, с пушками! Наводчики прыгнули на коней, погнали их шенкелями обратно в лагерь. Всё равно дело уже было сделано; тихо, хотя и под шумок.

Телохранителей, что остались у Дивея, порубили в скором бою саблями. Самого мурзу легонько тюкнули по голове, чтобы руками особо не размахивал, положили поперёк седла и рванули к гуляй-городу. Постреляли им вслед, конечно, подранили некоторых; но вернулись все, живые и матерящиеся от переполняющих чувств.

— Я мурза невеликий, татарин простой! — на хорошем русском закричал Дивей, снятый с коня и брошенный под ноги воеводы Воротынского.

— Вот это ты опричникам князя Хворостинина и расскажешь, — заметил воевода, понимающе кивнув головой.

Опричной сотне, что была при Хворостинине, без разницы — на бой идти или бородой кого в костёр совать. Всё, что для блага государства — любо и правильно.

Дивей-мурза только посмотрел на каменные лица опричников, не так давно вышедших из боя у Сенькина брода, и сразу понял, что лучше не запираться и не лгать.

Много интересного порассказал Хворостинин после долгой беседы с татарином главному воеводе. Михаил Воротынский уже знал, как добить Девлет-Гирея.

Завтра.

Крымцы, лишившиеся лучшего полководца, забродившей квашней полились с утра на холм. Спешенные, шли по трупам, оскальзываясь и падая, но поднимаясь, чтобы снова идти вперёд под ураганным огнём.

Дошли!

— Не удержим стены — вырежут!

Дмитрий Хворостинин повернулся к командиру немецких наёмников, Францбеку, привыкшему откликаться на русское Юрий Петрович.

— Юрий Петрович, наша битва пошла. Уводи своих, за дальнейшее мы не заплатим!

— Уходить? Это не есть хорошо, — покачал головой наёмник. — Хорошо есть доспех из Золингена. Мои люди готов доказать подобное!

Сотня стальных статуй с длинными мечами, любимыми профессиональными воинами, продающими своё мастерство за золото, украсила стены гуляй-города.

Стрелы отскакивали от брони, выкованной искусными немецкими мастерами. Мечи гудели, отсекая ладони крымцам, пытавшимся повалить деревянные щиты гуляй-города. Бывало, что стальной гигант складывался, падая на окровавленную землю, — нет ничего неуязвимого, — но другой наёмник вырастал за щитами, и мясорубка возобновлялась.

Контракт надо исполнить. Это есть хорошо, как говаривал Юрий Петрович Францбек.

Били ручницы. Как живые, отскакивали от отдачи пушки, уложенные на телеги, ставшие подвижными лафетами.

А по лощинке, у которой служители Разбойного приказа пленили Дивей-мурзу, двигался большой полк под командованием Михаила Воротынского. Вот она, мечта русского воина того времени: конным встретить пешего татарина!

Красиво пошла конница царского воеводы. Сотня за сотней, тысяча за тысячей; стреляя, рубя и топча.

Девлет-Гирей понял, что потерял всё.

И повернул коня прочь.

Обманув не только своих воинов, но и демона Риммона, рассчитывавшего на победу крымцев.

Воистину нечеловеческим чутьём демон понял, что пока этот народ верит своему Богу и царю, Русь не покорится. Пусть царь Иван погибнет или сбежит. Пусть на московских храмах заблестят на солнце исламские полумесяцы!

В сражении при селе Молоди русские снова решили не согласиться с мнением демона.

И должны быть наказаны.

Вот, например, можно наслать моровое поветрие, иногда называемое чумой. И ускорить болезнь, чтобы воины, покрытые зловонными язвами, падали мёртвыми под копыта татарских коней. Заодно не так уж и сложно сделать так, чтобы самих крымцев болезнь не коснулась.

Главное, это не было чудом. Заражение вражеского войска чумой описано ещё в Библии. Люди передавали болезнь другим людям. Демон немного ускорит развитие чумы, вот и всё. Дело, знаете ли, житейское.

Риммон чувствовал, как в его тело, невидимое и огромное, входит болезнь. Тело раздувается, угрожающе нависая над холмом, у которого кипит битва. Ещё болезни, ещё! Скоро она, как грибные споры, разлетится из лопнувшего тела демона. Разлетится скорой и неминуемой смертью.

—Дай людям самим решить свою судьбу, демон!

Неужели это снова он, вездесущий архистратиг Господа, называемый ещё Ангелом Грозной Смерти? Пеший, босой, в простой светлой рубахе. Безоружный...

— Оставь их в покое!

Ангел Грозной Смерти смотрит на демона, теряющего призрачное тело, тающего в страхе перед посланцем Божьим, идёт дальше, мимо воинских порядков русских — невидимый для них. Идёт, собирая души православных, погибших в бою, чтобы привести их к Божьему престолу. В ряды огромного войска, готового встретить силы зла в грядущей битве на выжженной равнине у города эр-Мегиддо.

А Девлет-Гирей, увы, ушёл. На переправе через Оку легли под московскими саблями пять тысяч татарских воинов, своими жизнями купивших обратную дорогу для своего господина.

Никогда в жизни более не осмелившегося поднять войско на Русь.

* * *

Есть мужчины, не сделавшие войну целью жизни. Не спорьте, я сам таких видел!

Придворный лекарь Елисей Бомелий зарабатывал лекарственными травами, бывало — ядовитыми. Случалось — чернокнижием, только тайно, тайно...

Через Европу, оградившуюся от Руси кольцом фронтов Ливонской войны, до лекаря добрался гонец с посылкой.

Тайной, конечно... тайной!

— Это вы должны передать царю, и обязательно проследить, куда будет поставлено. Нам надо, чтобы в комнату для приёмов. Не в кладовую, не в опочивальню — туда, где тайные разговоры ведутся!

— Что там, внутри? — спросил Бомелий, рассматривая куб ларца.

— Мумий. Вам знакомо подобное?

— Я лишь читал о таком. Сушёная человеческая голова, не так ли? Истолчённая в порошок, она способна стать сильнодействующим снадобьем.

— Сушёная человеческая голова, вы правы.

Посланец извлёк из ларца его содержимое.

Отделённую от тела человеческую голову, покрытую чёрной лоснящейся кожей. Высохшие и треснувшие губы задрались, открыв неровные жёлтые зубы.

— Но это — не материал для аптекарских опытов. Присмотритесь к мумию!

Посланец поднёс сложенные плотом ладони, на которых лежала голова, ближе к Бомелию.

Лекарь, к ужасу своему, увидел, как приподнялись осыпающиеся тёмным порошком веки мумия, и на Бомелия уставились мутные жёлтые глаза с чёрными зрачками.

Веки моргнули.

— Ужасно! Глаза сделаны как живые.

— Они и есть живые.

Усмешка посланца была похожа на оскал, исказивший и так уродливый лик мумия.

— Царю внушите, что перед ним — талисман от дурного глаза или что-либо подобное, что с мумием лучше не расставаться. Сами же знайте, что это лучший из существующих соглядатаев.

— Он может говорить?

— Да, но не ртом. У него даже языка нет — сгнил.

— А как?

— Это нам лучше и не знать, я думаю...

Зато нам знать интересно. Я иначе мыслю, чем таинственный гонец, уж простите.

В древней Черной Земле, с лёгкой руки древних греков известной нам как Египет, тысячелетиями превращали своих покойников в мумии. Не просто в высушенный труп, но в нетленное вместилище души, способной то летать в небесах нашего и иных миров, то возвращаться в саркофаг. В тело, как в дом.

Сохранились магические заклинания, способные пробудить мумию, заставить её слышать и говорить. Слова, в которых нет Бога.

Ни посланец, ни Бомелий и представить себе не могли, что глазами мумия на них смотрел Риммой. Ангел Г розной Смерти не дозволил вмешаться в битву? Так с этой страной можно и иначе... Как там бормотал Бомелий? Тайно, судари мои, тайно! Петрушка, потешающий зрителей на ярмарках, кажется живым; но мы же понимаем, что за матерчатой ширмой прячется кукловод.

Им и собирался стать Риммон, магически подчинив себе царя Ивана.

— Ещё одно известие, — продолжил говорить посланец.

Если бы Бомелий был внимательней, то подметил бы, что гонец стал говорить иначе; медленнее, что ли... Без выражения, словно изнутри вещал кто другой.

— К вам придёт ливонский дворянин, некий Розенкранц. Возьмёте его помощником, представите царю Ивану. Ни о чём его не спрашивайте; более того — слушайте, что он скажет вам.

— Кто он такой, чтобы мне приказывать?!

— Он — слуга вашего настоящего господина, разве этого мало?

Показалось или глаза посланца блеснули зелёным?

Сопровождаемый новым помощником, немногословным и изящным господином Розенкранцем, Бомелий через неделю навестил посетившего Москву Ивана Васильевича.

Серьёзный, даже мрачный, вошёл чернокнижник в царские покои. Иван Васильевич милостиво кивнул господину Розенкранцу, даже не удивившись, что опричник идёт в помощники лекаря. Затем знаком повелел ему оставить себя наедине с Бомелием.

— Важные новости, ваше величество! Опасные, как ни прискорбно...

— Говори!

Царь обтёр враз вспотевшие руки о золотое шитье ферязи, сел на трон. Исподлобья взглянул на своего лекаря.

Свою речь Бомелий отрепетировал заранее, поупражнявшись перед Розенкранцем и получив от него полное одобрение. Про воевод Воротынского и Хворостинина, возомнивших, что они превыше своего государя; о князе Умном-Колычеве, готовом ради честолюбия пойти на цареубийство. От их злодейства и должен был предохранить мумий, ожидавший в ларце за дверями государевых покоев.

Но заговорил отчего-то про совершенно иное:

— Помнишь пожар московский, государь? И того демона, что встретился нам на горящих улицах? Он здесь, он стал ещё злее и опаснее после цепи своих неудач. И он рвётся сделать тебя своим не слугой даже, но рабом. Особенно страшись лета, что будет через два года на третий, государь!

— Что присоветуешь, мудрец?

— Есть средство, ваше величество! Прикажите внести...

Иван Васильевич хлопнул в ладони. Слуги внесли ларец с мумией. Скорбно искривлённые губы сухой головы в точности повторяли то, что нарисовалось на лице Розенкранца, или же — демона Риммона. Почему так часто бесовские козни рассыпаются, сталкиваясь с правдой?

И откуда она берётся только на чешуйчатые головы демонов?!

Ну а где же щит Бен-Бецалеля, позаимствованный в Праге Андреем Остафьевым по прозвищу Молчан? Долгими кружными путями он путешествовал по Восточной Европе, от города к городу, от мощёного пути к грязному тракту. Добрался до Новгорода, но получатель, князь Умной, уехал воевать и возвращаться в ближние месяцы не собирался.

Щит — он не гордый, может ещё покататься. Он стерпел даже, что его, воина, принимали за зеркало, достойное любой модницы. И везли не с почётом, а в скрипучей телеге, обёрнутым в дешёвую дерюгу и забросанным иными товарами.

Любой путь заканчивается, и вот руки князя Умного касаются щита, пальцы осторожно гладят тёмную гладкую поверхность, матово отсвечивающую в солнечном свете.

Со щитом прибыло странное письмо. Со смазанной восковой печатью: вскрывали, вестимо. Словно и не опричному боярину и князю адресованное, а от купца — купцу. Василий Иванович Умной, не читая, поднёс письмо к пламени свечи. И — чудо! — проступили между строк коричневые буквы донесения лазутчика, обосновавшегося на Западе.

И не чудо вовсе, усмехнулся бы князь Умной в ответ. Просто писаны тайные строки были молоком, вот и не разглядеть их заранее.

Опасную штуку украл Молчан. Можно было вызвать изображение любого места. Можно убить того, кого покажет щит. Можно, но Молчан не знал точно как. Слухи же и предположения старательно изложил в письме.

«Ничего, — подумал Умной. Может, и не зря несколько лет прикармливаем тут, в Москве, заморского чернокнижника? Пусть Бомелька во всём разбирается!»

Царский лекарь не ожидал ничего хорошего от визита к всесильному опричному боярину. Но — делать нечего, пошёл.

Не скрывая недоумения, походил вокруг щита, положенного на низкий, украшенный растительными узорами столик.

— Вы уверяете, что это не просто изумительно обработанный кусок угля?

— Сведения верные, лекарь Елисей.

— Хм. Так сразу ничего не смогу сказать. Нужны опыты... Вы отдадите мне этот предмет?

— Нет. Но могу разрешить работать с щитом здесь, у меня в доме.

Бомелий благодарно поклонился.

— Мне нужно время для поиска. Кажется, в одной из книг, что я привёз из Англии, есть сведения о чём-то подобном.

— Долго ли собираетесь искать?

— Седьмицу. Возможно, дней десять. Если не возражаете, я пришлю слугу с известием, что готов к новым опытам.

— Не возражаю.

Умной отпустил Бомелия.

В разговоре что-то пошло не так. Но что?

Лекарь старательно подчёркивал, как мало интересен был для него доставленный из Европы предмет. И, тем не менее, просил его себе, для опытов.

Естественное любопытство? Или Бомелий знал о щитах Бен-Бецалеля больше, чем открыл Умному? Сколько на всю Европу было практикующих магов и алхимиков? Неужели они не интересовались деяниями друг друга?

— Пусть твои люди приглядят за Бомелькой, — сказал Умной в тот же день Грязному, заглянув в заново отстроенный после прошлогоднего пожара Разбойный приказ. — Темнит что-то царский лекарь...

— Ничего, — ухмыльнулся Грязной. — Дождусь ещё, угольков ему под пятки насыплю. Вот тогда и засветится, не хуже лампадки, прости Господи!

Вовремя остерёгся князь, ох, вовремя!

Тем же вечером Бомелий самолично, никому не доверив, поехал на Варварку, в Английское подворье. Соглядатай Грязного, мартовским кошаком шмыгнув на крышу боярского дома, чванливо нависшего над соседями, разглядел оттуда, как лекарь передаёт во внутреннем дворе подворья письмо степенному купцу, приглядывающему за погрузкой своего товара в телеги.

Торговый обоз задержали завтра поутру у городских ворот. Иноземному купчине, отведённому в сторонку, разъяснили, что проверять его товары можно по-разному. Можно всё так разворошить, что и везти дальше не потребуется — свалка, она рядом. А можно и не смотреть ничего. Если письмо Бомельки не в Англию поедет, а стрелецкому сотнику отдано будет. Мести чернокнижника купцу опасаться не стоит; с того света не мстят, как известно.

Вот и поехал к Холмогорам английский караван, так и не досмотренный у ворот Москвы. А Умной с Грязным развернули запечатанное перстнем Бомелия письмо.

Из послания Елисея Бомелия сэру Уильяму Сесилу, лично в руки, чрезвычайно важно:

«...Великому князю московитов в руки попала вещь с огромным магическим потенциалом. Страшно и подумать, что наступит с цивилизованным миром, если восточные варвары смогут понять принцип действия сего предмета.

Уничтожить либо похитить сей предмет не представляется возможным. Осмелюсь сообщить, что в Еврейском городе Праги, откуда был украден сей артефакт, должны находиться сходные предметы.

Дело настолько важно, что решил, не дожидаясь Вашего соизволения, покинуть столицу варваров. Следующее письмо надеюсь отправить уже из Богемии...»

— А ведь скрылся маг Елисей, пёс смердячий!

— Вопрос времени, — заметил на это Григорий Грязной.

И был, как часто случалось, совершенно прав.

Бомелия со слугой поймали под Псковом. Беглый царский лекарь сулил своим надсмотрщикам за освобождение большие деньги, потом пугал карами небесными, обещал напустить на них и их семьи бесов — бесполезно.

В Разбойном приказе, едва завидев строгое лицо Малюты Скуратова, Бомелий повалился на колени, начал говорить: про себя, про тех, с кем держал связь в Английском подворье, кто продавал Русь за полновесные имперские талеры.

Но что за допрос без дыбы ?

На такое зрелище пожаловал сам государь с ближними боярами.

Исхудавшее за последние дни тело бывшего лекаря растянули от каменного пола до невысокого сводчатого потолка.

Иван Васильевич ещё раз, из собственных уст Бомелия, послушал перечень шпионов и изменников, пожевал губами, пригладил бородку.

— Не врёшь ведь, Бомелька, вижу, что не врёшь... Но и всю правду не досказываешь!

Самолично опрокинув жаровню на пол, царь сапогом пододвинул пышущие жаром угли под босые пятки своего бывшего лекаря.

— Кто ещё изменник? Говори! Может, воевода Михаил Воротынский? Может — опричный боярин Умной-Колычев? Может — князь Хворостинин?

Григорий Грязной застыл с приподнятым в руке пером. Ни одно имя на допросе при государе всуе не произносилось. Кому Иван Васильевич посулил сейчас смертный приговор?

Увидев бледное лицо Василия Ивановича Умного-Колычева, Грязной понял — кому.

Не подозревая, что и сам прикоснулся к этой смертельно опасной тайне, когда искал в Твери человека с приметным перстнем-змейкой.

Потому и жив ещё был, что не подозревал.

Бомелия же насадили на стальной длинный вертел, как свиную тушу. Ещё живого, его вынесли на Поганую Лужу, к грязному берегу Алевизова рва, где загодя развели большой костёр. Глашатаи объявили на Торгу вины бывшего царского лекаря — всё больше чернокнижие да отравительство, спаси и сохрани от того и другого, Господи...

Вертел положили на большие рогули над костром. Палачи Разбойного приказа, посмеиваясь, что непривычным поварским ремеслом занялись, иногда проворачивали насаженное на вертел тело, чтобы оно равномерно прожаривалось.

Первый час казни Елисей Бомелий был в сознании. Когда же умер — не знаю. К вечеру костёр затушили, натаскав воды из рва. Тело бросили сюда же, во влажный пепел. К утру не осталось почти ничего. У собак, что побираются на рынке, ночью был славный пир.

* * *

Под Рождество, через три месяца после описанного выше, к Умному-Колычеву в хоромы пришёл Малюта Скуратов. Князь, ждавший если не ареста, так тайной смерти, решил, что настал час, предсказанный царём на пытке Бомелия.

— Проститься пришёл, — сказал нежданное Малюта. — На войну государь отправляет. Предчувствие есть, что не свидимся больше.

— Да уж, Григорий Лукьянович! Если тебя не убьют, так меня казнят, потому что много лишнего знаем, — кивнул головой Умной.

— Тяжко государю без нас будет... А, вот гляди ж ты, с нами — ещё хуже.

— Всё приходит в негодность, и нет незаменимых...

— Философия, — выцедил сквозь зубы иноземное слово Малюта.

— Жизнь, — ответил князь.

Через месяц Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, более известный как Малюта, повёл свои войска на штурм прибалтийской крепости Пайда. Уже некому было отводить от стен штурмовые лестницы, уже подались крепостные ворота. Матлота, с хоругвью в высоко поднятой руке, был хорошо виден царю, наблюдавшему за штурмом.

Ещё лучше его видел демон Риммон, ставший, после казни Бомелия, помощником нового царского лекаря.

Демон знал, насколько разной бывает человеческая радость. Вот, посмотрите, радость победителя, чистая и святая. От которой у демона в животе не просто изжога — пламя. Но есть ведь и радость мстительная, тёмная. Угодная силам нечистого.

Порадуйся, как хочется демону, царь московский! Вот и повод приспел...

— Наша берёт! — кричал Малюта с приворотной башни, откуда уже выбили ливонцев. Только неубранные трупы защитников крепости да выстрелы ручниц, изредка бахающие во внутреннем дворе, не давали забыть, что идёт бой.

За спиной Малюты приподнялось тело одного из убитых ливонцев. Закричал в ужасе стрелец, разрядил в шагающий на него труп пищаль. Ливонец дёрнулся, приняв в себя порцию свинца, сделал ещё пару шагов вперёд.

Малюта успел повернуться к неожиданному противнику, но прикрыться от удара уже не смог. Меч ударил царского палача в незащищённое горло.

И Малюта Скуратов умер.

Что, правитель московский, радостно тебе?

В Волоколамском монастыре, славном памятью настоятеля, защитника православия Иосифа Волоцкого, в соборе висела икона Божьей Матери, написанная по просьбе и на средства Григория Лукьяновича Бельского, смиренного раба Божьего. В тот зимний день она покрылась благоухающими капельками мира, драгоценного восточного масла.

— Плачет, что ли, икона-то? — шептались прихожане. — Неужели с Малютой случилось что?

Господи, помяни его в Царствии Твоём...

Как часто они собирались здесь вместе, втроём. Опричный боярин князь Умной-Колычев да дьяки Щелкалов и Грязной.

Только теперь — по разные стороны стола с допросными листами. Умной, безоружный и распоясанный, должен оговорить сам себя, раз на то воля государя.

— Неужели ничего нельзя переменить?

Григорий Грязной, простая душа, не может сдержать чувств. Андрей Щелкалов, хитрый — не зря же стал главой Посольского приказа — помалкивает, но взгляд прячет. Тоже не по себе, вестимо.

— Давно ждал этого, Григорий. Так что — лей чернила, точи перья. Будем мой смертный приговор придумывать.

— Во внутреннюю измену никто не поверит, — деловито заметил Щелкалов.

— Спасибо, — кивнул Умной. — Может, к Бомельке меня прицепить, мол, для Англии что делал?

— На Москве всем ведомо, что через тебя Бомельку спалили, — не согласился уже Грязной.

— Да что ж я, святой, что ли? Уж и греха на меня не найти?

— Крымскому царю-собаке едва дорогу на Москву не открыл, — предложил вину Щелкалов. — Воеводы Воротынский и Хворостинин насилу Девлета обратно повернули.

Где стрельцы и опричники, что под командой Умного закрыли татарам дорогу на стольный град? Разве поднимешь их из братских могил, разве расспросишь, как было на самом деле?

А воеводы промолчат. Не от трусости. Потому, что поймут, как понимал Умной, — то дело государственное.

— Царь идёт! — дьяк Разбойного приказа, низко кланяясь, уже открывал дверь в пыточную.

Иван Васильевич Грозный оглядел открывшуюся перед ним сцену. Три солидных мужа за одним столом, погруженные в решение важной проблемы. Как бы правильно отправить одного из них на плаху.

Работа.

— Сядьте, — махнул ладонью на поклоны. — И я с вами сяду... Скажи, Василий Иванович, решил уже, кому дела передавать будешь?

— Им и передам, — ответил Умной, кивнув на дьяков. — Люди достойные, понимающие.

— Правильно мыслишь. Как всегда, правильно. Бумаги все прикажи подобрать, что в архив, что — доделать. А что изустно решали и делали, не рассказывай. То наши с тобой тайны!

— Слушаюсь, государь!

Два человека знали о старшем брате царя, найденном в Твери и убитом в этом помещении. Скоро останется один, и он точно не проговорится. Сам царь.

Три человека знали, зачем послан за моря сын боярский Андрей Остафьев по прозвищу Молчан. Когда казнят Умного, кроме царя про него вспомнит лишь Григорий Грязной, а кто он? Глава Разбойного приказа. Так это на Руси — шишка, а за рубежами — пустое место. Андрею Щелкалову бы о Молчане поведать, но царский приказ запретил...

* * *

Никто из собравшихся в пыточной Разбойного приказа не знал, что ещё несколько месяцев назад, в середине лета 1572 года, Молчан получил письмо от сэра Френсиса Уолсингема. Приказ прибыть в Париж, оставив почтеннейшего доктора Ди заниматься дальнейшими картографическими изысканиями под охраной другого джентльмена. Франция готовилась к свадьбе Генриха Наваррского с прекрасной принцессой Маргаритой, и празднество назначено на день святого Варфоломея. Готовился мир католиков с гугенотами, а не просто брачная церемония... А ведь это не в интересах Англии. Поэтому в Париже главе Тайной службы её величества были нужны все люди, знающие толк в закулисных интригах.

* * *

Весна. Пробуждение природы?

Но кому-то суждено умереть именно весной.

Снова Поганая Лужа станет местом казни. Снова плотники возводили помост, приставляли лестницу для палача, его помощников и для приговорённого. Крепили колоду плахи.

Глашатаи, развернув свитки с приговором, выкрикнули на весь Торг список вин осуждённого. Князь и боярин Умной-Колычев, глядите, что за важная птица! Вор, поди, да кровопийца. И правильно, что казнят. Там, наверху, чистых нет: их всех казнить можно, даже и следствие не проводя.

Вот так гомонит Торг, весело, как воробьи на солнце.

Всадники в тёмных рясах оцепили помост. Мало их стало после битвы при Молодях. А новых людей в опричнину государь почему-то набирать запретил, да и слово само переносил теперь с трудом.

Иван Васильевич появился из Фроловских ворот; один, без свиты. Шагом подъехал к помосту, где всё уже было готово для казни, слез с коня. Молча, по-прежнему в одиночестве, поднялся по ступенькам наверх.

Раскланялся, к изумлению подтянувшихся к месту казни зрителей, с приговорённым. Встал, скрестив на груди руки, рядом с палачом.

Царь не опустил глаза, встретившись взглядом с осуждённым на смерть, только сжал губы в тонкую прямую линию.

Умной-Колычев перекрестился, поцеловал поднесённое священником распятие, поклонился притихшим зевакам. Кремлёвские вороны громко каркали в недавно зазеленевших кронах, копошились на грязных бережках Поганой Лужи в поисках вкусного.

— Прощай, государь!

Князь встал на колени, склонил голову на плаху.

Взмах топора. Стук лезвия, воткнувшегося, разрубив шею, в дерево.

Опустившись вслед за казнённым князем на колени, Иван Васильевич поднял с помоста его откатившуюся голову, ещё сочившуюся кровью.

Всхлипнул в голос.

Почувствовал, как текут по щекам на бороду непривычные слёзы.

Завыл надрывно, на весь Торг:

— Прости! Бога ради, прости!

Примечания

1

Разбойный приказ — один из органов управления Московского государства XVI—XVII вв. С 1539 г. упоминаются в актах бояре в Москве, которым разбойные дела приказаны. Неволин полагает, что это была временная комиссия, учреждённая для уничтожения разбоев, которые тогда усилились. Но так как разбои не прекращались, то временная комиссия обратилась в постоянную, и таким образом появилась разбойная изба, или разбойный приказ, который впервые упоминается в 1571 г. и с той поры непрерывно существует до XVIII в. В состав приказа входили боярин или окольничий, дворянин и два дьяка. Приказ заведовал делами о разбоях, грабежах и убийствах, а также палачами и тюрьмами. Ему были подчинены губные старосты; он заботился о поимке убийц, воров и разбойников. Ведомство разбойного приказа простиралось на всю Россию, кроме Москвы. Москва только с 1681 по 1687 г. состояла в его ведении. С 1682 г. несколько раз переименовывался, пока в 1701 г. не был расформирован.

2

Мошна — кошель, сумка в виде мешочка с завязками, обыкновенно привешивалась к поясу. В переносном значении — деньги, богатство.

3

Курбский Андрей Михайлович (1528—1583) — русский князь, государственный деятель, писатель, переводчик. Участник Казанских походов, член Избранной рады, воевода в Ливонской войне. Действуя, по его словам, из опасения «неправедной» опалы Ивана IV, в 1564 г. бежал в Литву, был членом рады Речи Посполитой. Участвовал в войне против России, что делает его предателем при любой причине бегства. Написал мемуарный памфлет «История о великом князе Московском» (1573) и 3 обличительных послания «лютому самодержцу» (составивших вместе с 2 ответами Ивана IV уникальный литературный памятник, исполненный страстной полемики о пределах царской власти и о её верности «пресветлому православию»).

4

3емские соборы — высшие сословнопредставительные учреждения с законосовещательными функциями, собрания представителей городского, областного, торгового и служилого класса, являвшиеся по призыву московского правительства для разрешения важнейших административных и политических дел в середине XVI —XVII вв. Включали членов Освящённого собора (архиепископов, епископов и других во главе с митрополитом, а с 1589 г. — с патриархом, то есть сановитого духовенства), Боярской думы и думных дьяков, «осударева двора», выборных от провинциального дворянства и верхушки горожан. За 135 лет своего существования (1549—1684) было созвано 57 соборов. До 1598 г. все соборы были совещательными, после смерти царя Фёдора Ивановича стали созываться избирательные соборы. По способу из созыва земские соборы подразделялись на созванные царём; созванные царём по инициативе «народа» (речь могла идти только о его верхушке, поскольку представителей от самого многочисленного класса — крестьян — на большинстве соборов, кроме 1613 и 1682 гг., не было); созванные сословиями или по инициативе сословий в отсутствие царя; избирательные на царство.

5

Джон Ди (1527—1608) — английский алхимик, астролог, математик и секретный агент королевы Елизаветы I. В молодости был придворным астрологом Марии I Кровавой и некоторое время провёл в тюрьме по обвинению в колдовстве. В 1555 г. был выпущен на свободу. Своими удачными предсказаниями обратил на себя внимание Елизаветы и после её воцарения стал придворным астрологом (именно по его совету был выбран подходящий день для коронации) и доверенным лицом королевы, выполнявшим её тайные поручения, как личные, так и государственного характера. Ди прославился в Англии и Европе удачными предсказаниями погоды. 1583 — 1589 гг. он провёл в странствиях по королевским дворам Европы. Императора Рудольфа II он поразил своими оккультными способностями (так, по свидетельству современников, Ди подарил императору магический камень, способный вызывать духов), но добиться поражения католической партии при дворе он не сумел. Главной целью путешествия Ди была добыча сведений о секретной переписке между папским двором и королём Филиппом II, собиравшим в это время «Непобедимую армаду» для разгрома протестантской Англии. Известно, что Ди предсказал и бурю, рассеявшую испанские корабли. Ди первый перевёл сочинения Евклида на английский язык, при его покровительстве были основаны учебные заведения.

6

Мамона, или Мамон — сирийское слово, означающее богатство или земные блага. Здесь автор персонифицирует мамону в демона или беса сребролюбия, который властвует над душами британцев. Ср.: «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будете ненавидеть, а другого любить; или одному станете усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и мамоне» (Мф. 6 — 24).

7

Митрополит Филипп (1507 — 1569), урождённый Фёдор Колычев. Принадлежал к младшей ветви боярского рода Колычевых. Сначала перебрался в Соловецкий монастырь, где был послушником, затем принял постриг с именем Филиппа и стал игуменом. И сам Колычев, и другие знатные постриженники обители употребляли все свои средства на монастырь. В 1566 г. Иван Грозный назначил его Московским митрополитом при условии, чтобы он не касался опричнины и «царского домового обихода». Однако Филипп вы ступал против опричнины, в беседах наедине с царём пытался остановить беззакония, просил за опальных. Царь стал избегать встреч с митрополитом. В ноябре 1568 г. Филипп был низложен Собором епископов, прилюдно обвинён в измене и заточен в темницу Богоявленского монастыря. Вскоре был сослан в отдалённый Отрочь Успенский монастырь, где в 1569 г. был задушен «подглавием» (подушкой) Малютой Скуратовым. В 1591 г. по просьбе братии Соловецкого монастыря мощи Филиппа были доставлены из Отроча монастыря и положены в церкви святых Зосимы и Савватия. А в 1652 г. мощи были положены в серебряную раку в Успенском соборе Кремля около иконостаса.

8

Смею заметить, что позиция автора не обязательно совпадает с позицией его героев, как положительных, так и отрицательных. (Прим. peg.).

9

Ям — старинное название почтовой станции и поселения возле неё.

10

Отрочь монастырь—по преданию, основан между 1182 и 1205 гг. отроком Григорием, которого опекал тверской князь. Григорий собрался жениться на любимой девушке, но перед их вступлением в брак она приглянулась князю, который заставил священника обвенчать с ним невесту своего воспитанника, а тот удалился от мира. Впервые монастырь упомянут летописной строкой в 1206 г. В 1238 г. его разорили татаро-монголы, но в 1265 г. он был восстановлен при князе Ярославе Ярославиче. В монастыре в XVI в. в ссылке и заточении пребывали митрополит Филипп, открыто осудивший жестокость царя Ивана Грозного, и прп. Максим Грек. Церковь Успения Божией Матери — единственная сохранившаяся постройка Тверского Отроча монастыря.

11

Ферязь — древнерусская мужская одежда из сукна, длинная, свободного покроя, застегивающаяся на пуговицы почти донизу, с длинными рукавами, без воротника. Предназначалась для ношения на улице, надевалась поверх кафтана.

12

Рында — оруженосец-телохранитель при великих князьях и царях России XVI—XVII вв. Состояли в ведении оружейничего. Рынды сопровождали царя в походах и поездках. Во время дворцовых церемоний стояли в парадных одеждах по обе стороны трона с бердышами на плечах. Набирались из юношей знатного происхождения. Во время приёма иностранных послов рынды стояли по обе стороны царского трона, с маленькими топориками; стоять по правую сторону считалось более почётным. Во время войны они всюду безотлучно следовали за государем, нося за ним оружие. У каждого рынды были по 1 —3 подрынды или податня (тоже из стольников). Главный рында пользовался правом прибавлять к своему отчеству — вич. Так как это не было чином придворным, то рынды не получали жалованья. Должность упразднена при Петре I в 1698 г.

13

У каждого времени — свой язык. Сейчас говорим «зачистить», в XVI веке — «отделать». Суть же не меняется.

14

Третьего не дано (лат.).

15

Торговое трёхмачтовое парусное судно, распространённое в XII—XVI веках в Северной Европе.

16

Представитель «нового дворянства», без длинной родословной и с капиталом, часто нажитым путём торговых операций.

17

Скифский философ. Сесил намекает на варварское происхождение Андрея.

18

Сэр — обращение к рыцарю, мы же это помним, сэры читатели? И миледи, разумеется.

19

В лист (лат.) — один из самых больших книжных форматов.

20

Что и требовалось доказать (лат.).

Content

Проклятие Ивана Грозного. Душу за Царя

1. Если бы не было негодяев...

2. Благословляю добрых на доброе...

3. Лихое дело

4. Шапка из английской шерсти

5. Кровь на Поганой Луже

6. Любовь и государственные интересы

7. Следственные дела

8. Итальянская защита

9. Кровь и трон

10. Итальянская защита — 2

1 1. Злата Прага

1 2. Трон на крови

Примечания