AlmaZa

ТИГРИНЫЙ ЛОГ

Посвящение:

Читателям, которые ещё не считают, что автор исписался. Тем, кто не считает глубокие мысли скукой, а тщательно расписанный сюжет — тоской

Последнее воспоминание, ставшее первым впечатлением

Переулок будто вывалялся в угле, таким он был темным и черным. Ощущение, что идёшь по печной трубе, которую не чистили уже много-много лет. И даже дымком потягивает, но это жгут первые опавшие листья. Начало учебного года, всего второй день, а я уже валюсь с ног от уроков и дополнительных занятий с репетиторами. Последний класс, нужно усердно трудиться, ведь я хочу поступить в хороший столичный вуз, выбраться из своего пригорода, в котором тащишься с холма и на холм, ежедневно — дома раскинулись на разных высотах, это не очень удобно, тем более что улочки узкие, и по большей части на них катаются одни велосипеды, а не машины. Об общественном транспорте и говорить не приходится, в нём тут вроде как нет смысла.

Я жила на вершине холма, видневшегося впереди, за которым начинались более высокие горы провинции Кёнсан-Намдо; одну из них, самую высокую, Каясан, было видно из моего окна. Каменистая, залегающая, как позвоночник динозавра, она внушала почтение, но и почему-то ужасно старила мою душу. Мне казалось, что я так и застряну навсегда в этой провинции, привязанная к своим корням, тянущим вниз, что всё древнее, включая стариков нашего поселка, останется моим единственным впечатлением и воспоминанием. Поэтому, каждое утро, выглядывая в окно после пробуждения, я обещала горе, что однажды её брошу.

Последние два фонаря, что ещё вчера светились возле нерабочей колонки, сегодня почему-то потухли, — так бывает, что пока идешь, фонарь успевает потухнуть и зажечься несколько раз, но вот этим вечером обратный процесс не спешил, — и через рельсы придётся переходить на ощупь. Уверена, местные жители уже и не помнят, зачем тут лежат эти руины железной дороги, наверное, ею пользовались где-нибудь во времена войны, полвека назад. Теперь это очередной реликт, внушающий мне мысли о побеге. Ну как можно жить в подобном месте, где каждая обочина, каждый ветхий куст хотели бы перенестись подальше отсюда? Дорогу мне перебежала кошка неизвестного цвета. Если бы тень мелькнула медленнее, я бы приняла её за ежа — глаз выколи, ничего не видно. Поправив рюкзак на плече, я пошагала к подножью холма — по кратчайшему пути к себе домой, по пологому пустырю, поросшему травой. По обходной улице, где ещё был открыт одинокий магазин, мне идти не хотелось, слишком долго, а время понадобится на домашнее задание, и поспать бы подольше… позади меня шаркнул гравий. Я угадала этот звук, потому что сама по нему шла только что. Мелкие камни хрустели под ногами, как давящееся стекло. Обернувшись, я смогла увидеть только далекий фонарь за складским бараком, от которого отошла уже не меньше, чем метров на двести. Может, это всё та же кошка? Или собака. В разной живности тут нет недостатка, это не Сеул.

Бросив думать о шуме, — и помимо забот хватало, особенно в виде никак не увязывавшихся в мозгу химических формул, — я побрела дальше. Рюкзак попытался сползти опять и я, взявшись за лямку и едва услышав повторившийся шорох, совсем близко, почувствовала, как за мой же рюкзак меня потянули обратно. По первому же инстинктивному желанию, я разверзла рот для громчайшего крика, но доля секунды моего визга закончилась на губах кого-то, кого я совершенно не видела. Широко распахнутые глаза не помогали мне, непроглядно узревшие только темно-темно синий мрак. Всё моё существо, оказавшееся захваченным в чьи-то руки, тут же сочинило, что меня нагнал стареющий маньяк, лет сорока минимум, выпивающий и неопрятный, отчего позывы тошноты пробудились вперед, чем я сделала первый вздох после затянувшегося поцелуя. В нос ударил приятный запах сладкой мяты.

— Пусти меня! — громко воскликнула я и, мне показалось, что испугала напавшего. Он заткнул рот мне ладонью и потянул вниз, к земле. Истошно вопя в его крепкие пальцы, я изо всех сил пыталась сопротивляться. Рюкзак теперь только мешал, сковывая движения и давя на спину, так что, сражаясь с незнакомцем, я скинула его с себя и начала пихаться всеми частями тела. Невидимый напавший отпустил мои губы и опять впился в них своими. Сладость и приятный вкус проникли в меня, я никогда не целовалась раньше. Попросту не с кем было, кроме глупых одноклассников, которые по стандартной схеме зреют дольше, чем девчонки. Да и другая причина была — я являлась первой дурнушкой среди ровесниц. Нескладная, неотесанная, не умеющая одеваться и, исходя из вышеперечисленного, вести себя с парнями и строить им глазки, я давно поняла, что не сделаю успехов на личном фронте, поэтому лучше заниматься учебой и мечтать о блестящих перспективах в ней и последующей работе. Я не надеялась, что на меня когда-нибудь кто-нибудь хотя бы взглянет с интересом, и тут такое…

Я была испугана и наполовину скована страхом, а наполовину не управляла собой и мгновениями молотила по тому, чьи очертания различала с трудом. Его язык разомкнул мой рот и вошел в него с осторожной нежностью, несмотря на мои продолжающиеся попытки отбиваться. Я попыталась даже сказать что-то, но выходило мычание.

— Тише, пожалуйста, тише, — еле-еле слышно различила я над ухом, когда он оторвался. Голос его был слаб, будто он боялся, что я запомню его. — Я не буду делать больно…

Застыв на мгновение, я поверила его обещанию.

— Пожалуйста… — опять прошептал он, выдохнув мне в висок и поцеловав его.

Незнакомец не бил меня и ничего не делал, кроме того, что целовал и обнимал так сильно, словно я была его давней возлюбленной. Те ощущения, которые позволялись мне, подсказывали, что он в два раза моложе того возраста, которым я наградила его изначально. Ему лет двадцать, больше-меньше на пару годков, точно не скажу.

— Мне нужно последнее воспоминание… — сказал он вдруг, замерев между поцелуями и, наградив ещё одним, самым жгучим и затяжным, отпустил меня. Потеряв ощущение скованности, я очутилась в ночном мраке одна. Некоторое время приходя в сознание, почти покинувшее меня от страха, я не услышала даже, в какой стороне исчез напавший на меня. Он просто канул, как сквозь землю, оставив растрепанную, немножечко подранную и трясущуюся меня за заброшенными рельсами, возле дикорастущей малины, с которой я в детстве ела красно-розовые, но не очень сочные ягоды. Приподнявшись на четвереньки, я напрягла слух и сжалась, опять шлепнувшись на задницу и подтянув колени к подбородку.

Я перепугалась и всё ещё переваривала случившееся, окончившееся без потерь и чего-либо плохого, что я могла ждать. Не знаю, ангел-хранитель или счастливая звезда, но кто-то спас меня, и вместо насилия, которое могли учинить над одинокой школьницей в поздний час в одиноком месте, надо мной всего лишь совершили акт первого поцелуя. Но кто? И почему я? Он выслеживал меня? Вряд ли, разве, если бы он хорошенько разглядел меня, то польстился бы? Разве при свете поцеловал бы меня точно так же, как в этой тьме кромешной? Замотав головой, я оглядывалась вокруг, но темнота не рассеялась и, появись он вновь, я опять не замечу его заранее. Нужно убираться отсюда, пока не произошло что-нибудь худшее, пока не повторилось… Повторилось… разве это было неприятно? Я тронула губы, чуть припухшие и сохранившие остатки его привкуса. Какой он? Дрожащими руками я дотянулась до рюкзака, украшенного мною значками и цепочками. Я достала из него мобильный телефон, где был непринятый от мамы. Стоял вибро-звонок, чтобы не отвлекаться во время занятий, и я не слышала, как она звонила.

Я встала на ноги, оправляя юбку и блузку. Сотни, тысячи женщин бывали изнасилованы, и я, в какой-то момент подумавшая, что попаду в их ряды, отделалась легким испугом и поцелуями с неизвестным. Мой насильник, — обзову его так ради того, чтобы обозначить, что пострадала некоторая часть моего достоинства и моей чести, — даже не был жесток. Он просто был, как будто и не был. Какая причина заставила его это сделать? Тайных поклонников я у себя предположить не могла, сумасшедших у нас в пригороде не было. Сбежавший маньяк? Нет, не похоже это было на маньяка, не владеющего собой. Скорее кто-то, кто очень хотел девушки, и вдруг подвернулась я. «Мне нужно последнее воспоминание» — сказал он, и жалость с примесью грусти закружились возле моего сердца. Почему последнее? Зачем оно ему? А вдруг это был смертельно больной юноша, сбежавший из больницы и… Я должна узнать, кто это был! Должна!

Я включила в телефоне фонарик и посветила вокруг, чтобы убедиться, что ничего не обронила. Коленки были в пыли, и я достала платок, слюнявя его и оттирая себя. Грязь на блузке спрячу под застегнутым пиджаком, чтобы не говорить родителям о странном происшествии. Они надумают лишнего и поведут меня к гинекологу. Кто поверит, что среди ночи взрослые парни отпускают пойманных дурочек, ничего не получив? Кто угодно, поглядев на меня, кроме моих родителей, для которых, единственных, я была красавица-дочка. Многие дети верят подобным заверениям мам и пап, но меня природа наградила, вместо чего-либо более полезного, объективностью.

Упихивая платок обратно, я светила на карманы рюкзака, когда заметила, что к моим побрякушкам привязалось что-то ещё, что-то, чего у меня раньше не было. Я потянула за ромбовидный плотный лоскут и обнаружила, что это оторвавшаяся нашивка, какие носят на форме, школьной, студенческой или военной. Но она была не моей. Она, судя по всему, зацепилась во время моей борьбы с черной тенью и он лишился её, сам того не заметив. Проведя большим пальцем по оборванным ниткам, я развернула своеобразный шеврон к себе лицом. На меня взглянуло изображение полосатого хищника, подписанное по каёмке «Тигриный лог». Я вспыхнула, сжав находку. Тигриный лог! Моя голова невольно устремилась в сторону Каясан — той горы, что возвышалась за холмом. У её подножья раскинулся один из знаменитых, древнейших буддийских храмов в нашей стране — Хэинса. Туда постоянно валили паломники и туристы, но нас это не касалось, ведь высокую гору было отсюда лишь видно, на самом деле нас разделяли километры… Однако все местные знали, что при храме, вернее, относясь к нему, но гораздо выше по горе, на труднодоступном пласте, защемленном, подобно каньону, есть закрытая школа-монастырь для юношей, и называлась она «Тигриный лог». Храм процветал, а вот монастырь и его учение пришли в упадок ещё лет десять назад. Когда-то я даже видела учеников оттуда, будучи совсем маленькой девочкой, но уже не один год как о них ничего не слышно. Остались ли они ещё там? Тигриный лог… Боясь потерять единственную улику от того, кто меня героически и внезапно поцеловал, я направилась домой. Оставалось минут пять ходьбы, которую я не успела завершить вовремя.

Никакой домашней работы сделано не было, и я не выспалась. Лёжа на спине, я не сомкнула глаз и всё представляла себе неразгаданного юношу и представляла. Первые два урока, просидев как в тумане, я прижимала руку к карману, в которой припрятала то, по чему могла хоть как-то найти похитителя моего покоя. Как я дошла до школы, как собралась с утра? Я смутно стала воспринимать происходящее. Когда я пришла ночью, дома все ложились спать, и я незамеченной дошла до спальни. Но что теперь? Я не могла думать ни о чем, кроме как о таинственном парне с оторвавшимся от рукава знаком буддийского монастыря. Я ничего о нем не знала, и он не сделал ничего сверхъестественного. И всё-таки… всё-таки любопытно посмотреть в глаза человеку, который это сделал. Просто взглянуть на него, чтобы понять, испытываю я равнодушие, ненависть, симпатию, отвращение, презрение? Но неужели же он монах? Это было нелепо и претенциозно. Я включила компьютер, как только оказалась дома, чтобы узнать что-нибудь о «Тигрином логе».

Это было самым непопулярным, что я могла спросить у интернета и поисковиков в нем. На данное словосочетание мне выдало единственную статью, и то на экскурсионном сайте храма Хэинса: «Тигриный лог — буддийская школа боевых искусств, в своё время имевшая расцвет, но теперь находящаяся на стадии закрытия. С самого момента её основания в неё принимались только мужчины, дававшие обет безбрачия. Они должны были жить аскетической жизнью, познавать мудрость искусства боя, буддизма и никогда не покидать стен монастыря, если только их не призывал государь на защиту родины. Умелые воины, они сыграли свою роль в истории нашей страны. Но устаревший по современным меркам устав и крайняя строгость монастырских правил свели на нет приток новобранцев. На данный момент монастырь собирались ликвидировать, но спонсорские деньги поклонников этого места открыли возможность для поступления двадцати неофитов из разорившихся семей и мальчиков-сирот, и после небольшого ремонта, монастырь ожидает маленькое возрождение». Я посмотрела на дату обновления — статистика выдана летом. Итак, в Тигрином логе живет двадцать молодых людей, каждый из которых потенциально может быть тем, кого я хотела узнать в лицо. Все они прибыли недавно, не в силах поступить в университеты, которые не могут оплачивать, не имеющие будущего, всё что они могли — это стать монахами-аскетами, взамен чего обретут кров и пищу. И, учитывая, что мы живем не в эпоху Чосон, и войн не предвидится, вряд ли президент позовет их в армию, а это значит, что они попали за стены монастыря навсегда. «Мне нужно последнее воспоминание» — сказал он, давший мне самое первое, как-то связанное с мужчинами. И его голос, ускользающий и непонятный, всё ещё щекотал мой слух.

Я полистала картинки с борцами-буддистами. Выдавало совершенно различные типажи, от лысых тайцев в оранжевых одеждах, до японских ниндзя в черном. Какими могут быть монахи-воины двадцать первого века? Способными к слепому вожделению — вот что безусловно. Перед тем, как забыть о мирской жизни, молодой человек захотел поцеловать девушку. Его романтизм, который я сама только что сочинила, покорил меня до глубины души. Он стал рыцарем, которого я встретила и тут же потеряла. Всё ещё лазая в интернете, я остановила перед собой картинку из фильма «Воин Пэк ТонСу». Длинноволосые и с мечами, суровыми лицами и стальными нервами — настоящие мужчины, какие перевелись в молодом поколении. Такие ли они там, на одной из высот Каясан? Смогу ли я с ним встретиться или туда нельзя входить так же, как выходить оттуда? Завтра был выходной в школе, и я целеустремленно полезла узнавать расписание автобусов до Хэинса. Оттуда по тропе вверх, около часа пешком, кажется — отец когда-то рассказывал, как гулял там в молодости с друзьями, — и я предстану перед тем, кто нарушил мой скромный быт провинциалки, переставшей хотеть быстрее уехать в Сеул или ещё куда-нибудь, к шумной суете мегаполисов, где любят лишь эффектных, ярких и выделяющихся, а такую, как меня, могут заметить только здесь, в Тигрином логе, безысходность которого толкает на отчаянные поступки.

Монастырь

Выбрав не самый ранний рейс, чуть за полдень я была у Хэинса. Спрятавшийся в зелени храмовый комплекс в дюжину зданий, как озорник вздернул к небу углы своих серых крыш, припекаясь на солнце. От выметенных тропинок немного парило жаром, и я, поинтересовавшись у бродивших служителей, где тропа к Тигриному логу, была награждена удивленным молчанием. Не понимая, почему со мной не заговорили, я искала более разговорчивых людей, пока не добилась хоть чего-то от подметавшего двор возле главной постройки мужчины, усмешки и комментария: «Зачем это девочке? Это же мужская обитель!». Покружив ещё минут пятнадцать по территории, я вернулась к нему и настойчиво попросила указать мне направление к этой предназначенной сугубо для сильного пола цитадели. Дворник поднял погрубевший коричневый палец и ткнул им туда, где поднимался склон самой крутой и высокой горы.

— А я там не заблужусь? — поинтересовалась я, определяясь хоть с каким-то ориентиром.

— Путь один, — так же немногословно заключил рабочий и, подняв передо мной пыль резкими движениями метлы, обозначил окончание аудиенции.

Путь был один, но он не уточнил, что головоломный, ногивывихивающий и подвергающий жизнь ежесекундной опасности. Если это была единственная дорога к Тигриному логу, то я засомневалась, что в нем недавно появились обитатели. Тропа была не хоженой лет двести! Заросшая репейником, колючими кустарниками и цепляющейся травой по пояс, она вилась под приличным углом вверх, не подразумевая хотя бы подобия ступенек или указателей. Я шла наугад, придерживаясь установки «прямо» и интуитивно предполагая, где можно разместить монастырь, для чего иногда задирала голову и рассматривала отдаленные виды. К слишком просматриваемым пространствам я не двигалась, как и к чересчур рубленым, скалистым. Где-то в таком же лесу, как тот, что вокруг Хэинса, только выше и надежнее сокрытый, живет своей тихой жизнью монастырь. Обдирая ладони и коленки, поскольку не раз упала на те и другие, я карабкалась среди зарослей и каменистых насыпей, молясь о том, чтобы тут не водились ядовитые змеи. Или хотя бы не набросились на меня, поскольку из курса краеведения в младшей школе я точно знала, что змеи тут есть.

Со времен молодости моего отца явно что-то изменилось. Или он был куда более крепок и шустер, чем я. Прошло намного больше часа, когда я оказалась перед старинными воротами, возвышающимися в два моих роста. Не выглядящие ветхими, они выдавали свою допотопность скорее стилем и формой, которая была отлично реконструирована и подлатана, отливая на солнце новенькими металлическими заклепками, гвоздями и болтами. Петлями, наверное, тоже бы сияли, но они мудро вделались со стороны жилой части, так, чтобы с них невозможно было снять дверцы — обдуманная страховка прошлых времен, когда могли ждать нападений и штурма. Стены из валунов, столь же высокие, как и ворота, заканчивались черепичными козырьками, но между ними оставались проёмы. По ту сторону вдоль стен должно быть обходной коридор. Хотелось бы мне увидеть изнутри, что там и как. Но в округе, утонувшей в горной глуши и прохладе деревьев — тут было куда свежее, чем внизу, — не слышно было ни звука. Монастырь казался вымершим. Не хватало стервятников над головой и покаркивания ворон. Вообще, всей атмосфере больше бы пошли руины, разруха и истлевающие доспехи, будто когда-то тут прошёл великий бой, и с тех пор место осталось нетронутым. В этой недоступности, в этом одиночестве следы недавнего строительства резали глаз киношностью. Но достаточно любоваться, пора было переходить к действиям. И я постучала в маленькую калитку, вставленную незаметно в ворота. По толстому дереву мои удары почти не раздались. Набравшись смелости, я постучала ещё раз. Потом ещё, сильнее и громче, пока, напугав меня, резко не отворилось окошко в этой калитке, которое я бы и не заметила, не растворись оно. Перекрытое вертикально тремя прутьями, квадратная прорезь нарисовала мне узкие недовольные глаза под черными бровями. Отпрянув невольно назад, я ждала, что у меня спросят. Ничего не спросив, недовольные глаза закрыли окошко.

— Кхм… — растерялась я, запоздало подумав, что можно было бы и самой задать вопрос. Время шло, но возвращаться ко мне никто не собирался. Я постучала опять. И ещё. Я настолько некрасива, чтобы так испугать бедного монаха? Испуганным он не выглядел, да и я не была настолько Квазимодо. Костяшки пальцев начали краснеть. — Простите! Извините, могу я только спросить вас?

Окошко опять резко распахнулось. Всё тот же взгляд.

— Извините, я хотела спросить… можно? — смотря на меня, не моргая, он не исчезал не прощаясь, как в первый раз, и это, судя по всему, было позволение продолжать. — Мне нужен один молодой человек… он у вас тут учится… или служит… или работает, я не знаю, как правильнее назвать. У вас же тут есть молодые люди?

Моргнул. Помолчал. Захлопнул окошко. Плечи мои опустились, ощутив рюкзак, полупустой, с бутылкой воды, мобильным и закусками, чтобы не проголодаться за день. Руки обвисли и я повернулась спиной к воротам, оглядев небольшую вытоптанную площадку. Справа возлежал булыжник, подходящий как раз для того, чтобы паломник присел на него, развернув узелок с едой, поставил рядом посох и передохнул. Какое изумительное гостеприимство в святом месте! Я опустилась, поправив свою юбку, и достала расписание автобусов, распечатанное дома. Отлично, вот и выяснила, кто сорвал мой первый поцелуй! Два часа пути в одну сторону и никакого результата. Чудеснейшая прогулка с максимальной затратой сил и минимальной отдачей равной нулю.

Расправив сложенную дважды бумажку, я повела пальцем; так, ближайший автобус обратно, будет… будет… будет завтра. Не поняла. Я же смотрела вчера и… и спутала день! Более поздние маршруты были по будням, а сегодня выходной, и автобусы от Хэинса уже не пойдут, даже если я скачусь отсюда за полчаса. Что же делать? Ловить такси? Тут вряд ли ездят часто машины. Вызвать? Для начала надо предупредить маму, что я могу оказаться дома очень поздно, я ведь соврала ей, что пошла гулять с подругами, а сама унеслась в такую даль. Боковым зрением я увидела движение и оторвалась от своих мыслей. Открывшаяся калитка выпустила лысого невысокого старика, зашагавшего ко мне. Подскочив, я почтительно склонила спину и, не разгибая её, уставилась на его босые морщинистые ноги, выглядывающие из-под длинных темно-серых, синеватых одежд.

— Прошу простить брата привратника, дитя моё, — теплый и располагающий голос позволил мне поднять взгляд. Рукой дедушка позволил мне выпрямиться. — Он монах Тигриного лога, и ему нельзя говорить с женщинами, даже столь юными. Возможно, ты не знаешь о наших строгих запретах…

— Простите, я не знала, что нельзя даже говорить… — опять поклонилась я, боясь оскорбить чем-то по очередному незнанию обитателей загадочного места. — Но я знаю, что туда нельзя девушкам.

— Что же ты хотела? — улыбался спокойно старик, засунув в противоположные широкие рукава свои ладони, где они и потерялись.

— Я… — засуетившись, я перекрутила на одной лямке вперед рюкзак, расстегнув боковой карман и изъяв из него потерянную неизвестным юношей нашивку. — Мне нужно найти одного человека, только и всего.

Настоятель, которым являлся, по-видимому, мой пожилой собеседник, чуть посерьёзнел, узнав знамя своего монастыря. Подойдя ближе, он внимательно вгляделся в вышитый ромб в моей руке.

— Откуда это у тебя?

— Я объясню, если вы поможете найти его владельца, — пообещала я. Старик нахмурился, не оценив моей просьбы. — Прошу вас! Мне очень нужно знать, кто был тот парень, что вчера ночью спускался отсюда.

— Почему он сорвал её?

— Он не срывал, а оторвал, случайно! И я не видела его лица… — покраснев, вспомнила я всё, что произошло тогда.

— Чем же тебя так заинтересовал тот растяпа, что ты преодолела Кошачью тропу?

— Он… — я помедлила, признаваться или нет? Всё-таки, с буддистами лучше быть честной, они люди веры и религии, зачем врать? — Он поцеловал меня и, кажется, тоже меня не видел.

— Оскверненный монах, — прищурился настоятель и обернулся через плечо, окинув взором стены. — Никто не признается в этом поступке, девочка, а насилу пытать у нас не принято. Никто не признается, потому что за это будет исключен. А исключенным никому не хочется быть.

— Но как же?..

— И я не могу оставить подобного ученика здесь, — кряхтя, дедушка завел руки за спину. — А как узнать? Вчерашней ночью была ежегодная традиция Распахнутых врат. По обычаю, на третий день после посвящения, когда наши новички узнают все тяготы монастырской жизни и знакомятся с ними лицом к лицу, мы даём последнюю возможность передумать и уйти. Просто открываем эти ворота на всю ночь и, если юноша понимает, что не выдержит трудности аскета, которым должен стать, то имеет права без объяснений и упреков уйти. Никто не следит за входом от заката до рассвета, но если порог переступлен, то обратно уже заходить нельзя. Никто раньше не пользовался этим, чтобы сходить куда-то, сделать свои дела и вернуться обратно.

Я замолчала, не зная, стоит ли продолжать свой поиск, если это приведет к изгнанию моего светлого рыцаря из обители. Сжав ткань с изображением тигра, я потупилась.

— И как ты надеялась его узнать, если не видела лица? — проникнувшись моей растерянностью, полюбопытствовал старик. Я выдала то, с чем и пришла:

— Но ведь он же потерял нашивку с рукава…

— Уже вчера днем я не видел ни одного, у кого бы её недоставало, — настоятель задумчиво покивал самому себе. — Когда-то здесь было более пяти сотен воинов. В прачечной хранится достаточно таких вышивок, чтобы незаметно заменить пропажу. А так как своей одеждой мальчики занимаются сами, то никто не выведает, кто же пришил себе вчера новую. Они совершенно одинаковые.

— Мальчики? — глупо потерялась я.

— Нашивки, — улыбнулся старик. — Итак, ты никак не опознаешь монаха, что нарушил правило.

— Я могла бы… я думаю, что узнала бы его, если бы обмолвилась хоть словом.

— Но им нельзя говорить с девушками, — напомнили мне, и я превратилась в красного рака. Захотелось попятиться отсюда бочком, как он. — Что же будем делать? Я тоже желаю узнать ослушавшегося.

— А внутрь мне заходить никак-никак нельзя? — стесняясь, промямлила я, заглядывая за спину дедушки.

— Да, женщинам запрещено проходить внутрь, — я начала огорчаться, но он добавил: — Но в истории бывали и исключения, когда у нас просили защиты, крова или больные и немощные, которым некуда было деться, оказывались у порога. Таких мы принимали, кем бы они ни были.

— Как же больные и немощные залазили в эту недоступную чащу? — сорвалось у меня. Одышка от лихого подъема долго мучила меня, прежде чем я стала ломиться в монастырь. Настоятель критически приподнял одну седую бровь, задумавшись, кажется, глубже, чем даже я. Давно ли он совершал подъем и спуск, чтобы оценить масштаб трагедии? — Автобусы от храма сегодня больше не пойдут, и я прошу у вас крова. Пожалуйста, не оставите ли вы меня на ночь?

— При храме Хэинса есть гостевая для пилигримов, — развел руками старик. — Там ты можешь переночевать.

— Если я попытаюсь сейчас спуститься, то сломаю ногу и точно окажусь больной у порога, — кажется, я сама ответила себе на вопрос. Заинтригованные юношами или знавшие их до того, как они обратились в монахи, девушки притаскивались сюда и прикидывались болящими, чтобы попасть внутрь. Или я буду первой негодяйкой?

Настоятель впился в меня глазами и замолчал как-то по-особенному. Я боялась нарушить его немые размышления. Кто знает, о чем он думает? По крайней мере, это первый человек за полдня в этих местах, что соизволил растолковать мне что-то и сообщить, и обошелся по-человечески.

— Ты должна будешь оставить телефон у брата-привратника, — вдруг сказал он. — Я дам тебе взглянуть издали на посвященных, а ты станешь такой незаметной и тихой, что никто, кроме меня и нашего верного стража не узнает о твоём присутствии. Завтра утром ты отправишься домой.

— О, спасибо, спасибо огромное! Я только позвоню маме и предупрежу, что вернусь утром… — горячо поблагодарила я уже удаляющийся силуэт лысого учителя, или директора, кем бы он ни считался в этой школе боевых искусств. Калитка осталась приоткрытой и я, закончив звонок, побежала к ней. С той стороны, придерживая дверцу, стоял высокий часовой, возвышавшийся надо мной, словно башня. Его лицо было закрыто черным платком, как у африканских бедуинов, и сверху накрыто так же, так что оставались одни те черные глаза, которые до сих пор не могли заговорить со мной, но смотрели пристально и зорко. Я окинула его с головы до ног. На поясе висел японский меч, и одет он снизу был в нечто среднее между юбкой и шароварами со складками впереди, посередине. Кажется, эта самурайская одёжа называлась хакама.

— Ну, привет, принц Персии, — кивнула я ему, пройдя мимо под его неотступно следующим за мной взором. Больно уж он похож был на персонажа компьютерной игры. Он указал мне рукой туда, куда ушел настоятель и я, оторвав от него глаза, поспешила дальше.

Привратник

За высоким забором иногда можно обнаружить совершенно непредсказуемые вещи. Я не удосужилась пройтись вдоль стены с улицы и не измерила её протяженности, но сюрприз был и не в том, — а скорее не только в том, — что внутренние угодья монастыря простерлись на не одну сотню метров, а в том, что ограждение шло лишь с одной стороны, выгибаясь дугой, на одном из загибов упираясь в растущую ввысь Каясан. Противоположный край заканчивался обрывом. Вертикальная скала такой высоты, что кружилась голова, не нуждалась в защитных постройках; забраться смог бы и не каждый профессиональный альпинист, да и отсюда по ней сбежать никто не смог, хотя бы и имел подготовку и снасти. А между той опасной горной трещиной и каменной стеной, сооруженной руками людей, тянулись разнообразные строения, образовывающие каскад прямоугольных двориков. Самый нижний, тот, что у обрыва, от ворот было почти не видно, но когда я прошла за настоятелем и поднялась по дощатым ступенькам, посеревшим от веками ступавших по ним подошв, и оттого будто присыпанных пеплом, на второй этаж чего-то похожего на башню, то из узенького окошка мне открылся полный вид, и там, далеко внизу, я разглядела крошечные фигурки учеников, в белых тобоках*. Кроме светлых пятнышек с темными головами, размеренно и синхронно меняющих позиции в четырех неравных по количеству этих мутных пятен рядах, мне ничего было не разглядеть.

— Присядь, — велел мне старик, указав на циновку перед едва возвышающимся над полом столиком, гладким скорее от запользованности, чем от лакировки, которая отсутствовала, давным-давно облупившись. Я послушалась, подобрав под себя ноги и расставшись с наблюдением за далекими человечками. Настоятель с непредсказуемой для его лет ловкостью сел напротив. — Можешь называть меня учитель Хенсок.

Кивнув, я перевела взгляд на простую керамическую посуду обычного глиняного цвета. Набор инструментов был один, значит, эта комната только его. Но шкафы с книгами и тощая подушка в углу подсказывали, что учитель Хенсок совмещает здесь и кабинет, и спальню.

— Я пятьдесят семь лет в монастыре, — зачем-то поведал он мне и подергал за шнурок неподалеку от себя. — Пришёл в него одиннадцатилетним мальчишкой. И за все эти годы я впервые сталкиваюсь с тем, чтобы кто-то так нагло использовал возможность Распахнутых врат! Я возмущен, — закончил он без единого всплеска, с доброжелательной улыбкой на губах. В дверях появился брат-привратник. Ясно, шнурок — это звонок, который тут даже не слышен. — Пожалуйста, поставь там вскипятиться чаю, ладно?

Поклонившись, монах вышел спиной, прикрыв за собой.

— Он точно не немой? — поинтересовалась я.

— Нет, просто при тебе не скажет и слова. Это один из лучших послушников, для него любая клятва нерушима, поэтому именно ему мы доверили охранять себя.

— Он один это делает? — изумилась я.

— Пока что в большем мы не нуждались, — Хенсок жестом указал мне на две чашечки на полке, которую я и не приметила в начале, как бы намекнув, чтобы их поставила перед нами я. Выполнив это, я села обратно. Окна удачно затенялись выступающей крышей и, несмотря на голые деревянные стены, щербатые и не крашенные, создавался музейный уют беседки, в которой когда-нибудь мог бы отдыхать янбан**, философствуя о великих проблемах, одна из которых повлияла на ход событий в целом королевстве. — Когда новобранцы немного поднатореют, то их можно будет ставить на дежурства у ворот. Когда-то это было почетно, а теперь — скучно и нежелательно, ведь сторож спит тревожно, или не спит совсем, и живет один в маленькой будке у самой калитки.

— Прям Гарри Поттер, — хмыкнула я и, поняв, что дедушка ничего такого не знает, смолкла. До Хогвартса этому заведению было далеко, и письму с приглашением сюда мало бы кто обрадовался, предпочтя подстрелить сову на подлёте.

— Мне жаль, что я не могу позволить тебе посмотреть на мальчишек и указать на виновника, вызвавшего в твоей душе переполох, — я зарделась, поняв, что проницательность учителя распространяется дальше, чем знание современного кинематографа, которое в быту и вовсе ни к чему, когда обладаешь более нужным знанием. — Лицо, как ты говоришь, не видела, а разговаривать они с тобой не станут, как и этот, — мотнул головой на бербера-цербера Хенсок. — А кто заговорит — того отсюда выпроводим, а идти большинству из них совершенно некуда.

— А вы не можете разрешить им со мной поговорить? — наклонилась я, разве что не заискивая откровенно.

— Автор устава не я, — шире улыбнулся он мне. — Табу есть табу.

— Но вы же со мной говорите!

— Это позволено только тем, кто достиг третьего тана*** и выше, поэтому с тобой здесь могут говорить только три человека: я, преподаватель борьбы и преподаватель философии. Мы три последних монаха, что достигли здесь высокого мастерства, и так давно никто не приходил в нашу цитадель, что только в этом году появилась возможность передать свои знания, если мы успеем…

— Да, я прочитала, что вам выделили деньги на двадцать учеников, ради возрождения и спасения от закрытия.

— Это вряд ли поможет, — наставник вздохнул. Привратник внёс чугунный чайник, от которого веяло тем, что о него можно обжечься. Я невольно отстранилась плечом, пока он его ставил на стол. Тихо, как тень, опять ушел. — Дать-то дали, но мы не набрали и двадцати — одно место осталось свободным. Никому из молодых не хочется пропасть навсегда в этих горах, как бы ни был доблестен и светел подобный выбор.

Слушая его монотонные стариковские жалобы, я кивала им в темп, пока сама же разливала нам чай в лучших традициях церемонии. Когда-то бабушка научила меня, как правильно держать руки, чайник, изгибать запястья, ставить чашки, и вообще производить всю эту процедуру. Разлив заваренный напиток, я вдруг выпрямилась и, озаренная услышанным, воззрилась на учителя Хенсока.

— Простите, вы сказали, что двадцатого юношу не нашли?

— Да, я так сказал, — оторвался он глазами от моих рук, пододвигающих чашечки.

— А деньги на это место выделены? — уточнила я.

— Да, наш учитель философии, по совместительству секретарь и эконом, щепетильно следит за средствами в бюджете монастыря. Возможно, они пригодятся когда-нибудь и последний ученик найдется.

— Можно я буду этим учеником?! — выпалила я, поднявшись. Хенсок вовремя остановился, не донеся чай к губам. Его лицо вытянулось, впервые избавившись от улыбки.

— Дитя моё, сядь, это невозможно, — собрался он и смог заговорить со мной дальше, как с разумным существом. Хотя просьба моя твердила не в мою пользу о моём умственном состоянии, и могла бы заставить его послать меня прочь.

— Вы не дослушали! — села я, но не угомонилась. — Я ведь могу переодеться в мальчика, постричься и жить тут, среди них, тогда они смогут говорить со мной и…

— Вот же фантазерка! — оборвал меня Хенсок. — Ты не понимаешь, что лопочешь. На словах тебе кажется всё простой забавой, но в первую очередь — это ещё одно осквернение монастыря!

— Чем?!

— Женщина не может быть ученицей! Это запрещено! Нет! — сурово отрезал старик. — Ты и сейчас-то находишься здесь под весьма сомнительным предлогом…

— Но ведь никто же не узнает, что я девушка…

— Оттуда всё видно! — указал он пальцем в небо. — Ничего не скроешь!

— Хорошо, но… не обязательно учеником… неужели тут никто никогда не нуждался в услугах женщины? — поняв, какую неловкость сформулировала, я поспешила выкрутиться: — Готовка, стирка, шитьё, уборка?

— Это всё делают сами монахи.

— Ну а вы? — я ткнула на стол. — Вам чай приносит привратник, а кто готовит? Он же? Пусть юноши и способны сами привести себя в порядок, но монастырю явно не хватает рабочих рук, — я сделала подобный вывод не только из наблюдения за бытом настоятеля, но и пока шла сюда. Было достаточно неприбранно и вообще, пахло необжитостью и запустением.

Хенсок уставился на меня выцветшими с годами глазами, однако не потерявшими ясности и хитринки, притаившейся за ширмой черных зрачков. Он смотрел на моё лицо не так, как минуту назад, называя в мыслях безумной. Создалось впечатление, что он примерял к моему лицу новую прическу и соотносил мою внешность с мужской — поверят ли? Этот дедушка определенно мне нравился, была в нем чертовщинка, готовая рисковать и окунаться в авантюры.

— Вообще-то, у нас нет повара, и с этим самые большие трудности… Он ушел весной, вместе с последним наёмным тружеником, который занимался самой простой работой: уборкой, мытьём и приведением в порядок неиспользуемых комнат, — грустно признал он без энтузиазма. — Из монахов выбрать некого, а тот оклад, что мы можем предложить, никого не привлекает, тем более, взрослых мужчин, которым придется жить здесь постоянно, чтобы готовить на двадцать три человека… ты умеешь готовить?

— И очень неплохо! И посуду мыть могу, и убираться, и выполнять все поручения, только, пожалуйста, дайте мне пожить здесь и найти того, кто поцеловал меня! — азарт захватил, и я уже не могла отступить. Для меня, некрасивой девочки, это был не только шанс найти того, кто польстился на замухрышку в темноте, но и провести время в компании достаточного количества молодых людей, о которых я в своей обычной жизни и мечтать не могу, потому что не привлекаю их внимание. Добивая аргументами, я заверила: — И платить мне не надо! Достаточно того содержания, что выделено на двадцатого ученика…

— И ты готова сменить облик и жить среди двух десятков грубых ребят в тяжелых, армейских условиях? Поверь, тут всё совсем не просто и наш режим — крайне суров. Нет, о чем я спрашиваю? Это ерунда и святотатство, такого быть не может! — Хенсок опустошил одним глотком чашку и стал подниматься, придерживаясь за спину. Я тоже встала.

— Пожалуйста! Чем это будет святотатство? Я же не стану учеником, которым по уставу не может быть женщина. А разве в уставе написано, что женщина не может быть здесь прислугой?

— Но они будут говорить с тобой! Все! — напомнил наставник, подойдя к окошку и посмотрев туда, где шла тренировка. Я осторожно подкралась туда же.

— Думая, что я тоже мальчик.

— Но я-то буду знать!

— А вот сейчас вы знаете, что один из них целовал девушку в ночь Раскрытых врат и, по всем законам, его тут быть уже не должно. А если он поступит так ещё раз, воспользовавшись традицией в следующем году? Деревья гниют с корней, и если один ученик низшей степени позволяет себе такое…

— Деревья может и с корней, — через плечо покосился на меня Хенсок. — А рыба — с головы. И если я, хранитель вверенного мне судьбой дома, совершу такое… что начнется дальше?

— Но ведь никто не узнает. У нас всё получится, — захватила я его в сообщники, обозначив «у нас». Дедушка смотрел на меня с мукой и разрывающимися принципами.

— Ты мне нравишься, — опять улыбнулся он. — Но тобой движет влюбленность. А разве я могу поощрять такое в монастыре, где кроме как о долге и силе духа никто думать не должен?

— Клянусь, как только я узнаю то, что нам с вами интересно, я уйду, не нарушив покой этого места.

— Я не могу на это вот так решиться, — на шорох, мы обернулись и увидели опять у двери стража с закрытым лицом. Взглядом он спрашивал, нужен ли для чего-то ещё. Наставник понял его и так. — Нет, ты можешь запирать всё на ночь и идти на покой. Сними уже форму, не пугай нашу гостью. Сегодняшнее дежурство закончено.

Послушно подняв руки, привратник где-то на затылке отстегнул крепления и, дернув за ткань, открыл лицо молодого человека лет двадцати пяти. Темная густая челка упала на глаза, и он тряхнул ей в сторону. В дополнение к глубоким глазам, его красивые черты заставили меня вздрогнуть от восхищения.

— Сегодня я тебе не отвечу, — сказал Хенсок мне и рукой указал к выходу. — Ступай, только незаметно, в выделенную комнату. Лео, пожалуйста, проводи её.

Склонив голову, немой спутник пропустил меня вперед, сторонясь, чтобы не коснуться, и повел вдоль стены в отдаленные помещения, где до завтра меня бы никто не увидел.

Я поднялась за названным Лео по лестнице в конце окружной стены. Она вела на ярус выше, к галерее, одной стороной словно ушедшей в гору. По другую сторону шла колоннада и перила. Эта открытая проходная находилась на той же высоте, что и крыша башни, из которой я только что вышла. Отсюда монастырь выглядел не только разбросанными клетками площадок, но и лабиринтом возвышений и спадов, между которыми теснились домики и строения в один, два и даже три этажа. Трёхэтажным, видимо, был буддийский храм, и стоял он чуть в стороне, чтобы здесь, где всегда обитали управляющие, всегда можно было выглянуть наружу и проследить за порядком, и обзор бы ничего не перекрыло. Я невольно встала у парапета и, опершись на него, прищурилась, всматриваясь туда, где шевелились белоснежные тобоки.

— И долго они занимаются борьбой? — спросила я, но от продолжающейся тишины успела вновь задуматься о своём, вспомнить, что о чем-то спрашивала и, очнувшись, обернуться. — Много часов в день?

Лео смотрел на меня с замученной усталостью. Я сообразила, в чем дело, едва не позабыв.

— А, прости… ты же не можешь… — я отвернулась обратно, любуясь пейзажем, сравнений с которым не выдерживало ничто ранее виденое мною в жизни. Каясан было видно из моего окна, но видно ли отсюда моё окно? Или это другая сторона горы? Какой здесь свежий и чистый воздух! Как непередаваемо золотятся первые желтые листья на первозданных деревьях, обладающих особой магией в том, что росли тут всегда, никем не высаживались и не подравнивались. Природу тут не трогали, сопутствуя ей и гармонично с ней уживаясь. Раздалось два тихих стука откуда-то с пола. Я обернулась. Лео, не имеющий права обратиться ко мне, коротко топнул дважды ногой, чтобы привлечь моё внимание и мотнул головой в сторону череды дверей. — Идем, извини.

Открыв дверь, в которой даже замка не было, он развернулся и тут же пошагал обратно.

— Эй, постой! — он встал и обернулся. — А если мне что-то понадобится?

Он безучастно смотрел своими говорящими, но черт знает что говорящими, глазами. Они были выразительными, но я не была телепатом, чтобы читать в таких случаях дословно. Вздохнув, он указал на входные ворота и ушел. Это было предложением найти его, если что, или убираться прочь, если захочу чего-то? Обидеться было трудно, поскольку любое предположение приходилось относить лишь насчет своего воображения. Но мой телефон остался у него и, хоти не хоти, а ещё разок, но нам придётся объясниться, пусть даже жестами. Войдя в предложенную мне спальню, я не удивилась, что не нашла там ничего, кроме лежанки из бамбуковых подстилок, совершенно плоской подушки (но хотя бы в чистой наволочке), тумбочки и лампочки над головой. Надо же, тут было электричество! Эврика! Но не было даже щеколды на двери, чтобы запереться. Должно ли это пугать девушку, оставшуюся на ночь в обществе двадцати трех мужчин, из которых лишь два знают о том, что она здесь, один из них не скажет ей и слова, а второй уже в том возрасте, когда ничего не надо? Наверное, мне стоит расслабиться.

Не знаю, сколько было времени, но разбудили меня просьбы проснуться. Я узнала голос учителя Хенсока и открыла глаза. В мою келью слабо проникал свет из-за его спины. После раннего ужина, принесенного мне Лео, я вырубилась часов в десять-одиннадцать, зачитавшись единственной книгой, найденной в верхнем ящике тумбочки. О Трипитака Кореана, священных текстах, хранившихся в Хэинса. Я, вообще-то, была христианкой, но моя религиозность заканчивалась там, где начинались уверения в «непреложной истине» и всемогуществе Бога, чьего присутствия я не ощущала во всех несправедливостях мира, коих было куда больше, чем справедливостей. В общем-то, я и была-то христианкой лишь в том, что орущим младенцем меня покрестили родители. Так что я без зазрения совести углубилась в буддистское произведение, относясь к нему, как к светскому философскому труду.

— Дитя моё, ты проснулось? — я потерла глаза, приподнявшись на руке.

— Который час?

— Скоро пять, — веки тут же широко распахнулись.

— Ого, так рано?!

— Мы всегда здесь поднимаемся рано, — немного напугал меня наставник. Я всё ещё думала о том, чтобы поселиться здесь, и подъем в пять утра был весомой информацией, чтобы тщательнее оценить свою готовность. — Рассвет несёт ясность и большую мудрость, чем путающий мысли сумрак. Скажи, ты по-прежнему хочешь остаться в Тигрином логе, переодевшись мальчиком?

— Я? Да, да, конечно! — сев, подтянула я на себя тонкое покрывальце, хотя и не раздевалась перед сном.

— И ты приложишь все усилия, чтобы никто не узнал о том, кто ты есть на самом деле и не выдашь себя?

— Я буду очень стараться…

— И ты понимаешь, что никаких послаблений тебе не будет? Придётся работать, и работать тяжело, и видеть вещи, которые, возможно, ещё не видели твои невинные девичьи глаза.

— Я понимаю… — терялась я, но не сдавалась. Моё убеждение в том, что я должна это сделать, лишь крепло.

— Я принял решение, что позволю тебе остаться с нами, — встал Хенсок, сидевший до этого возле меня. Уже сверху он сказал: — До того момента, когда ты узнаешь, кто же оказался клятвопреступником в нашей обители. А сейчас, собирайся домой и возвращайся завтра, с самыми необходимыми вещами и в новом облике… ты уж постарайся. И никому, никому не говори, где ты!

Подскочив, как ужаленная, я принялась благодарить дедушку, по непонятной причине пошедшего мне навстречу. Ему так хотелось узнать слабака среди учеников? Что ж, я не должна была волноваться за причины, когда они стали моей опорой и привели к цели. Оставалось одно: вернуться домой и как-то объяснить семье, что я уезжаю на неизвестный срок куда-то… неизвестно куда и зачем. Но всё это казалось такой мелочью по сравнению с тем, что уже завтра я вернусь сюда, и руки мои будут почти развязаны. Притворяясь юношей, я рассмотрю всех учеников и точно выясню, кто из них был тот незнакомец, той ночью, с теми сладкими мятными губами… О, Боже мой! Выбегая, я махнула рукой Лео, стоявшему у калитки с опять закрытым лицом. Его острые глаза проводили меня за порог.

Примечание к части * тобок — костюм, предназначенный для занятий тхэквондо или хапкидо, брюки и куртка из легкого полотна

** янбан — корейский феодал, наследственный дворянин, может быть даже военный высокопоставленный человек, как полководец.

*** тан — корейское наименование японского «дан», ступеней мастерства в боевых искусствах. Первый тан соответствует белому поясу, десятый — черному. Таны — уровни мастеров (учителей), до них ученики должны пройти степени «кып» (корейское наименование японского «кю»), только в обратной последовательности, от 12 или 10 к первому. После первого кып ученик становится учителем и получает первый тан.

5 сентября

Решение нашлось, как и всё невозможное, само собой, внезапно и откуда не ждали. Я едва успела привести себя в порядок дома перед школой, как поспешила на первый урок, но всё равно немного опоздала. Это было впервые в моей жизни, и учитель, знавший мою добросовестность, сдержанно удивленный, позволил мне пройти и сесть. А вот перед третьим уроком я и наткнулась на настоящий информационный клад, который спасал меня, пока я ломала голову, что же делать с родителями, ведь если сбежать из дома без объяснений, рано или поздно за мной отправятся на поиски, обнаружат мой след, теряющийся в Тигрином логе, и позор на мою причёсанную в косу дурную башку обеспечен.

Итак, из услышанного от девчонки из параллельного класса — лучшей ученицы школы, в то время как я была на втором месте, — явствовало, что по результату набранных ею баллов, субсидирование района выделило деньги на то, чтобы такая вот умная и пригожая девочка отправилась в подготовительный кемпинг для абитуриентов, где будущие студенты обеспечиваются сверх необходимого для занятий. Место было желанным, и она своего добилась. Рассказывала она это уже прощаясь с друзьями и подругами — вечером грозил отъезд. Разнообразные кусочки мозаики притесались друг к другу в красивый витраж перед моим мысленным взором. Я подошла к ней и уточнила, как и откуда она уезжает. Не очень поздно, родители подвезут до поезда на машине. Попросившись, чтобы меня подкинули до Хэинса — это было по пути, с небольшим отклонением, я направилась к классной руководительнице. Её любимица за особые успехи по её предмету, я объяснила, как опечалена тем, что всего лишь на втором месте по успеваемости, из-за чего не могу отправиться в кемпинг. Но я узнала, что если самим оплатить проживание (сочиняла на ходу и, от безумной охоты того, чтобы истинные мои желания сбылись, достаточно правдоподобно), то мне позволят там прожить те три с небольшим месяца до Нового года, что охватывают запланированную программу. Мои родители накопили денег и согласны вложить в меня, чтобы я отправилась тоже. Могу ли я обрадовать их тем, что уважаемая сонбэ* отпустит меня, позволяя пройти школьные азы там? Поверив мне без единого сомнения, учительница написала записку, адресованную моей матери, благодаря её за чудесно воспитанную дочь и заверяя, что никаких беспокойств моя отлучка не вызовет, ведь я, бесспорно, буду усиленно стараться в кемпинге.

По пути из школы я зашла в парикмахерскую. Карманные деньги, сэкономленные на всяких мелочах, в которых я никогда не нуждалась, — в отличие от ровесниц, я спокойно могла не купить модный чехол для телефона, милый брелок или новый диск, предпочитая тратиться при нужде, а при её отсутствии не тратиться вовсе, — я потратила на то, чтобы меня обкромсали под мальчишку. Когда мастер бросил в сторону мою отрезанную косу, я улыбнулась без разочарования. Даже со своими «прекрасными» волосами (хоть что-то же во мне должно было быть женственно притягательным? Ну, теперь вот не было) я не пользовалась у молодых людей популярностью, так что и жалеть не о чем. Последний уровень, труднейший квэст с непоборимыми соперниками в конце — родителями, предстал за финишной прямой, маяча нелегкой беседой, а на неё оставалось не так уж и много времени. Надо было успеть собрать необходимое и добежать до машины родителей «леди номер один» нашей школы, чтобы меня подвезли к храму, обращающемуся в заветную мечту, словно в его закулисье не вино превращалась в кровь, а исполнялись любые желания, стоило загадать их под бой колокола, как под бой курантов. Впрочем, что это я, в буддистских храмах ведь всё совершенно иначе, а как именно — мне лишь предстояло узнать, поселившись в настоящем монастыре. Интересно, если бы я сказала маме и отцу «я ухожу в монастырь», мне бы позволили это сделать? Если не уточнять, что он мужской, разумеется.

— О боже, твои волосы! — встретило меня на пороге и, пользуясь тем, что сразу же сбила всех с толку, я умело ввинтила выдумку о том, что мы — я и «ещё одна там», — выиграли путевки в подготовительный кемпинг неподалеку от Пусана, на берегу Западного прохода Корейского пролива (фантазия моя продолжала фонтанировать), куда съезжается самая лучшая, элитная молодёжь со всей страны, и учится, учится, учится, не жизнь, а сказка в общем…

Зная мои стремления и намерения, с которыми отец и мать давно смирились, и даже которым приучили себя радоваться, родители вздыхали параллельно тому, как я бросала в огромный рюкзак свои вещи, и среди них были тетради и учебники, что подтверждало правдивость выдумки. Но я ведь собиралась прогулять три месяца занятий, а школу мне потом как-то заканчивать надо будет. Потом, когда я найду своего неизвестного, невидимого в ночи целовальщика… Не вчитываясь в записку от учительницы, мама сунула её в карман — план прокатил без запинок, и я, дрожа в душе и волнуясь на каждом слове, как бы не разоблачили и не поставили препоны, была изумлена и ошарашена тем, как соскользнула, словно по ледяной горке, с нашего поселка и, без препон и разборок, уже ехала на заднем сиденье автомобиля, в котором и приходила в себя от шока и удачи, сопутствовавшей мне сегодня. Воистину, Тигриный лог манит меня так сильно, что, не иначе, подговорил судьбу, выведшую меня из затруднительной ситуации.

До монастыря я добралась уже на закате. Тяжелый рюкзак, да плюс к нему сумка с книгами в руке, задержали меня в пути, который опять продлился столько же, сколько и в прошлый раз, хотя я и знала теперь куда иду. Без поклажи я бы закарабкалась шустрее. Ну да ладно, главное — цель достигнута. Мой кулак был увереннее и сразу загромыхал во всю мощь. Без предварительного разглядывания через окошко, мне открыли калитку. Верный страж на своём посту. Его глаза, не от мира сего, да к тому же почему-то моментами пугающие, нельзя спутать ни с кем, пусть закрыто лицо.

— Привет, Лео! — вежливо поздоровалась я, улыбаясь, чтобы расположить его. Изменившаяся, со стрижкой, и пыхтящая от веса стопки книг, я гадала, заговорит со мной при новых обстоятельствах? Он отошел, будто перестав меня видеть, и даже не попытался помочь донести груз. Пройдя его, я выдохнула и, пока он запирался на ночь: — Ты не джентльмен, Саб-Зиро**…

Слышал он или нет — я не знаю, но внимания мне не оказывал никакого. Я поинтересовалась, где учитель Хенсок, и мне указали всё на ту же башню.

— Можно туда? — на всякий случай уточнила я. Тишина. — Ну, я пойду…

Поставив сумку и подтянув джинсы, я взяла её опять и потащилась к покоям настоятеля, где зажегся свет в окне, пока я приближалась. Дедушка сидел в позе лотоса и словно знал, что я приду именно сейчас. Проведя единственной свободной рукой по лбу и не найдя там пота, я остановилась и поклонилась. Хенсок выжидающе глядел на меня.

— Добрый вечер, — неловко опустив свои вещи, не решилась приближаться я без разрешения.

— Всё-таки нашла способ прийти? — улыбнулся он, прищурившись, совсем как вредные старикашки из какого-нибудь комедийного анимэ. Вот так вот, значит? Он сомневался? Или надеялся, что я не вернусь? Или проверял меня?

— Нашла, — кивнула я. Подумав, что смелость города берет, я указала на волосы. — Как я? Опацанилась?

— Очень похоже, — Хенсок медленно поднялся и стал подходить сам. — Я приготовил тебе в той комнате, где ты ночевала, монастырскую одежду. Хакама и свободную рубашку. Сильно её затягивать на себе не будешь.

— Да не бойтесь, меня мало что может выдать… — покраснела я, говоря о своей маленькой груди, которая и так-то не выпирала, а то из-под свободной рубашки! Её и прятать особенно не придётся. — Лео со мной всё ещё не говорит…

— Он уже и не будет. Пока не получит подобающий тан, а это не раньше, чем через лет семь-восемь упорного труда, то есть, когда тебя тут уже не будет, — наставник встал так, что его спина отгородила меня от окна. Страховался, чтобы пока я не совсем ещё превратилась в мальчика, меня не увидели? — Учителя тоже не должны знать, что ты девчонка, ни мастер Хан, ни мастер Ли, ясно?

— Да! — как боящийся провиниться рядовой протрубила я.

— Они никогда не потерпят такого издевательства над вековыми правилами… не оговорись при них, и не разденься случайно. Ведь баня у нас одна.

— Баня?! — пропищала я, упустив такую деталь общежития, как помыв.

— Да, раз в неделю мы топим банную печь и пропариваемся, помимо этого только ежедневные обливания и обтирания холодной водой, — остриженные волосы на затылке зашевелились, поднимаясь дыбом. — Водопровода здесь нет, только горный источник и три колодца на территории. Для любых — любых, — потребностей, воду нужно брать оттуда и носить в ведрах, — я сглотнула слюну. А вчера он мне этого рассказать не мог? — Подъём, как ты уже поняла, наверное, в пять утра. У тебя будет в половину, чтобы успела подготовить столовую. Отбой — как закончишь все свои дела. С расписанием братьев твоё никак не сходится и единственное, что от тебя требуется, это приходя в как можно меньшее соприкосновение и контакты, выяснить, кто же нарушил клятву. Ясно?

— Да! — переживания достигали предела, кажется, я только в эту минуту осознавала, подо что подписываюсь, и что меня ждет. Событие той ночи, когда был сорван первый поцелуй, отошли на задний план и на какой-то период забылись. Проскочили мысли вроде «что я здесь делаю?!», «зачем я здесь?!». Но тут же теплый взгляд настоятеля начал расставлять всё по своим местам.

— Ты придумала себе мужское имя? — а вот в этом угадал. Я сочиняла и вертела все варианты, пока поднималась по Каясан, и чем-то себя занять нужно было.

— Хо, — утвердила я, не мешкая.

— Хо? — переспросил Хенсок, повторив ещё раз это имя. Если читать китайский иероглиф «тигр», то именно так он и будет звучать. Я посчитала, что это отличный псевдоним, так соотносящийся с топонимом. Ну и, да, опасной тигрицей себя воображать никто не запрещал. Кто знает, подучусь у аборигенов боевых искусств, и буду когда-нибудь супер-боец, настоящая хищница. — Что ж, Хо, — дедушка, вздохнув, положил руку мне на плечо, и я не расхрабрилась спросить, нарушает он тем клятву или ему можно? — Иди, переодевайся, и я представлю тебя братьям.

Заветный миг, казавшийся мне издалека волшебным, который сразу же, вспышкой и лучом из расступающихся туч, откроет истину, указав на того, кто меня поцеловал. Я узнаю его с первого взгляда. По осанке, по стану, по форме головы, по носу, по запаху, по всему… чего не видела и что не уловила. Только мята и тихий-тихий шепот, который одинаков у всех парней при таких децибелах. И вот передо мной двор, наполненный девятнадцатью юношами, не бритыми наголо, как принято у буддистов, в неприметной спортивной форме, такие разные и такие неузнаваемые и не запоминаемые с одного взора, что голова даёт сбой, и я теряюсь, трясясь под плечом учителя Хенсока. Два преподавателя, понятия не имеющие, кто я на самом деле, стоят в одну линию с нами, чуть поодаль. А юные монахи — фронтально к нам, лицами. Бегая глазами по ним и вообще, ища, как себя успокоить, я замечаю слева, каскада на два выше, за парапетом другой площадки Лео, снявшего маскировку. Темная немая тень, знающая мою тайну, и оттого давящая на меня своим присутствием.

— Братья! — обращается настоятель ко всем. — Познакомьтесь и примите нового члена братства, поспособствующего нам с вами в ведении хозяйства нашей обители. Хо, — представляет он меня, а у меня всё как в тумане. Лица монахов путаются и мешаются, я не могу понять, кто из них милее, симпатичнее и похож на человека, способного на тот поступок. Чего я ждала, что у него на лбу будет написано? Хенсок говорит что-то ещё, объясняя моё положение среди них, и ему лишь кивают. Создаётся впечатление, что все такие же, как и Лео. Но это всего лишь монастырь, в котором не принято, как в школьных классах, выкрикивать из-за парты и озвучивать своё мнение, делать замечания и кидать комментарии. Учителей слушают безропотно, не перебивая. Настоятель заканчивает вопросом, на котором я очнулась, хорошенько разглядев всех девятнадцать и ничего для себя не поняв, не почувствовав никаких подсказок от женской интуиции. Дело — труба. — Кто сегодня дневал на кухне в обед?

— Я, учитель Хенсок! — поднял резко руку парень, что стоял с открытым ртом всё это время, будто речь дедушки была впечатляющей до невозможности.

— Хорошо, Ви, — наставник поманил его к нам. — Проводи, пожалуйста, брата Хо на кухню, и помоги освоиться, покажи, что там как.

— Да, учитель, — поклонившись, названный подошел ко мне и, уже готов был идти в указанное помещение, когда к нам подскочил ещё один «брат», поинтересовавшийся у Хенсока:

— Я обещал помочь Ви перед ужином, можно я пойду с ними? — посмотрев на меня и на них, настоятель, сужая глаза в щелочки, всё-таки дал добро и пошел, обсуждая что-то с мастером Ханом и мастером Ли. Догнавший нас, не успела я и оглянуться, тронул меня за плечо, привлекая внимание. Осознавая святотатство и клятвопреступление, совершаемое посредством меня, из-за чего сознание вдруг пронзил жгучий, щиплющийся стыд, я притормозила. Остальные монахи разбредались со двора в разные стороны, а я стояла с двумя отделившимися. — Меня Шуга зовут.

— Очень приятно, — поклонилась я. Когда в последний раз ко мне обращались молодые люди? В середине прошлого учебного года. Наглый одноклассник просил списать. Я пыталась сейчас задушить панику. Я не знала, о чем говорят мужчины! О чем с ними говорить? Как вести себя? — Какие у вас имена странные…

— Это выдуманные никнеймы, — шепотом, наклонившись вперед, поведал Шуга, неожиданно подмигнув. Ого, а монахи и так умеют? С исчезновением из поля зрения преподавателей, он превратился в обычного молодого человека, какой мог бы пройти мимо по улице. — Так положено здесь, мы же оставляем за порогом своё прошлое, да, Ви?

— По-моему, мы там и будущее своё оставили.

— Да ладно! Я не парюсь, — Шуга, ловко пройдясь по бордюру, спрыгнул с него и, оказавшись первым у двери, распахнул её, галантно согнувшись и приглашая внутрь закрученной рукой. — Прошу в лучшее место этого захолустья! Царство еды, и, внимание — самое ужасное, — отсутствия мяса!

— Мясо… — тоскливо покачал головой Ви, зайдя первым. Я вошла между ними.

— Вас не кормят мясом?! — удивилась я.

— Не положено. Это растлевает душу и размягчает тело, — пояснил Шуга, усевшись за ближний к печам стол. — Зелень, овощи, молоко, всё, что можно сделать из молока, из зелени и овощей, всё это вперемешку, крупы, вода, хлеб. Сбалансированный и целительный для воина рацион, который, я так понял, ты нам будешь готовить.

— Да, я буду и поваром тоже… — не зная, с чего начать, подошла я к глиняным махинам, возле которых, подбоченясь, стояли мешки с зерном, мукой, сетки с луком и картофелем. — А откуда здесь еда?

— Большая часть — тутошнего производства, — Шуга был разговорчивым, и я не представляла, как он выдерживает ритм монастырской жизни. Его просто-таки распирало поговорить и подвигаться, что было заметно по его плутающим по столешнице рукам и дергающимся под ней ногам. — Тут и сад, и огород, и мы всё сами должны сеять и пахать… в перерывах между учебой. Но кое-что и подвозят…

— Подвозят? — недоверчиво хмыкнула я. — По Кошачьей тропе?

— А черт его знает, как сюда это приволакивают, — рассуждал Шуга, пока Ви показывал, где брать розжиг и дрова для печи, чтобы начинать готовку. Ой-ой-ой, как всё запущенно! Я попала на тысячу лет назад. — Может, Лео на себе прёт?

— Он с вами общается? — невольно разобрало меня любопытство.

— Редко, — почти хором поведали парни. Шуга продолжал: — Он не очень людимый, а иногда, бывает, вроде бы начнет с нами болтать, даже развеселится, и тут раз — конец. Что его прервало, что не понравилось? Хрен знает, да только рядом стоять аж страшно становится. Ну, мы и расходимся, — словно очнувшись, Шуга вылупил глаза и посмотрел на меня. — Только ты это… не будешь же доносить нашим пенькам, что я тут не по уставу разговариваю и вообще?.. Я надеюсь, ты свой парень у нас будешь.

— Я не собираюсь никому ни о чем говорить, — размерено прошептала я. Меня и вообще-то одно только волновало, и пока один из вас не признается, что выходил в День Распахнутых врат, я могу быть вам лучшим соратником.

— Получается, ты тут не навсегда? — обернулся Ви, достав овощи и сунув их мне, чтобы я начала чистить и резать.

— Да, временная подработка… — закивала я, оглядываясь, где сполоснуть кабачки и капусту?

— Ах да, мы ж воды не набрали! — поднялся Шуга, угадав мой жест. — Идём, продемонстрируем кухонный колодец, — поравнявшись со мной, он заметил, что я по сравнению с ними щуплее, худее и миниатюрнее. Это неизбежно при сравнении девушки и молодых людей. — Кто ж тебя взял-то, горемычного? Под коромыслом не сломайся.

Засмеявшись, они с Ви пошагали со мной рядом, явно не намереваясь оказывать посильную помощь. Если это всегда будет так и я тут задержусь надолго, то Тигриный лог выпустит из своих пенат девочку, ставшую очень сильной и крепкой, хотя она всего лишь искала похитителя своего покоя.

Примечание к части *сонбэ — учитель, наставник, уважительное обращение к старшему

** персонаж игры и фильма Мортал Комбат с закрытым лицом

5 сентября. Вечер

Руки свело от усталости и пальцы не желали гнуться в суставах после того, как я приготовила овощи на столько персон. Конечно, я умела готовить, но не в промышленных масштабах. Технология не меняется, в зависимости от этого, но затрата личной теплоэнергии — в разы. К завершению шинковки спина тоже заболела. Забывшись, я сделала всю работу стоя, горбясь над столом, и лишь потом подумала, что можно было устроиться поудобнее. Как я и предполагала, тащить воду от колодца, хоть и не далеко отставленного от кухни, до неё самой, мне никто не собирался помогать (как и во всем остальном). Но вёдер там было вдоволь, и когда я между делом бросила «жаль у меня всего две руки», Ви сделал одну ходку, как-то машинально втянувшись в занятие зачерпывания из колодца и таскания, а вот Шуга шагал рядом туда-сюда и говорил, говорил, говорил… Видимо, для того и просился к кому-нибудь в помощники, чтобы ничего не делать. Хороший ход. Я, тем временем, истребляла из себя мысли, что я девочка. Если так думать — то так и буду себя вести. Если бы я попросила помочь нести ведра — это уже было бы подозрительно. Но как вести себя иначе? Наблюдать своих вынужденных братьев и отзеркаливать? Я совсем для другого их разглядываю. Вот, например, пока Ви и Шуга вертелись рядом, я примеряла на них образ невидимого рыцаря, атаковавшего меня у железной дороги. Ви вполне мог бы подойти, потому что, когда не задумывался и не приобретал на лице очертания галчонка, ловящего ртом муху, имел признаки смышлености и романтизма — исключительно по чертам. Шугу я отмела сразу. Такой тарахтун, балабол и лентяй никогда не провернёт тайком, под покровом ночи, дельце, да к тому же с такой высокой целью, как последнее воспоминание в виде поцелуя. В первую очередь ему лень будет спускаться с Каясан и забираться обратно. Уже это, казалось, сдерживает его от побега. Впрочем, по его же словам, он ни о чем не жалел и не хотел отсюда уходить. А раз не хотел, то вряд ли и жаждал зацепиться каким-то увлекательным фрагментом по ту сторону стены. Нет, это не Шуга.

Ви показал мне гонг, в который я должна буду бить, когда заканчиваю колдовать на кухне. На завтрак, на обед, на ужин. Три раза в день. Желательно успевать в одно и то же время. Когда именно? Парни подвели меня к точке, между двумя рядами столов и, указав в оконце над входом, сообщили: луч солнца, упавший через него вон на тот угол, говорит о том, что завтрак уже должен быть готов; тень, разделившая ровно на пополам проход в полдень, сообщит об обеде, а сейчас, ужин начинается, когда яркая звезда станет четко посередине этого окошка. В пасмурную погоду — действуй вслепую, по ощущениям, но если напутаешь, получишь нагоняй от мастера Хана. Парочка посмеялась, явно зная, как наказывает мастер Хан и даже, в какой-то мере, желая мне этого из природной мужской жестокости и страсти к зрелищам. Когда световой день сильно изменится по времени, ближе к зимнему солнцестоянию, настоятель обещал дать другие ориентиры. Какие — они сами ещё не знали. Готовая хвататься за голову от сложностей, я пошла к гонгу, взяв металлический молоточек. Звезда стояла ровно посередине смотрового проёма.

Лео вошёл бесшумно и, взяв две тарелки с едой — себе и учителю Хенсоку, удалился из столовой, ни на кого не посмотрев. Я как раз накладывала последние порции. Преподаватели Ли и Хан сидели ближе всего к печи, одни за столом, почти ничего не говорящие, молча поглощающие еду с видом заправских аскетов. Каждый монах подходил ко мне и моему чану, пахнущему достаточно ароматно и пригоже и, беря миску, шептал благодарность и отступал на своё место. Я соскребла со дна остатки себе — рассчитала почти один в один, всё-таки глазомер, способности по математике и владение кулинарией при совмещении дают хорошие результаты, — и замерла с тарелкой, не зная, куда податься. Подняв несмело глаза, которыми только что прощупывала всякого, кто подходил за пищей, я натолкнулась на Шугу. Он приподнял руку, косясь на мастеров — они не смотрели на него, — и поманил к столу, за которым сидел с Ви и ещё двумя молодыми людьми. Выбора не было, больше я никого не знала.

— Приятного аппетита, — задыхаясь от волнения и едва слышимая, промямлила я и опустилась рядом с Шугой.

— Неплохо справился, съедобно, — шепнул он мне, уминая за обе щеки вприкуску с ломтём хлеба.

— Ну, не мясо, но, надеюсь, вкусно, — улыбнулась я, заковыряв палочками. Что-то мне самой в моей манере показалось излишне женственным, и я налегла агрессивнее, как должны есть оголодавшие от расхода организмом сил на рост и познавательные действия молодые ученики. Двое напротив как-то странно на меня глянули, смутив. Но если я зальюсь краской — будет чересчур для парня среди парней, а как могу не залиться, если припрет? Это неуправляемый физиологический процесс.

— Ты уже наслышан, что тут без мяса страдают? — поинтересовался сидящий передо мной, могущий быть обаятельным, если бы не какие-то детали в поведении, пришедшиеся не по мне. Он жестикулировал так, что создавалось ощущение развязности. Я кивнула. — А я наоборот люблю так питаться. Я вообще в еде не привередливый. Кстати, меня Джей-Хоуп зовут.

— И он единственное травоядное нашей компании, — наклонился его сосед, выше других моих знакомых, с очень пухлой нижней губой и чуть менее выделяющейся верхней. Я несколько секунд наблюдала за этими губами и думала о них. Как бы они целовались? Все юноши говорили так, чтобы ни звука не долетело до наставников. Это было не сложно, под хоровое стуканье ложек, шуршание палочек, подобное стрекоту цикад, шумное втягивание в себя овощей и жевание, но их манера еле слышно шептать составляла искусство, вырабатываемое изо дня в день по причине присутствия «начальства». — Я Рэпмон.

— Рэпмон? — взметнула я брови вверх. Всё понимала до этих пор: Сахарок, парня с именем в одну букву, и даже Джей-Надежду, но Рэпмон?! С почти прекрасным знанием английского, я не могла не переводить эти клички, да и они, современные типы, не могли придумывать это, не зная истинного смысла.

— Он мечтал стать знаменитым рэпером, — пояснил мне Шуга, — Но угодил сюда, вот невезение, правда?

— Ещё как посмотреть, — заметил Джей-Хоуп, доев первым. — Знаменитости живут в напряженном режиме, не имеют частной жизни, трудятся с зари до зари… считай, он получил всё то же самое.

— Ну да, только вместо репа читаю буддистские трактаты, — хмыкнул Рэпмон. — А так прям один в один. Фанаты, я не вижу ваших рук?! — приподнял он голову и оглядел столовую. Я улыбнулась с небольшим сожалением. Да, все они пришли сюда вынуждено, по каким-то обстоятельствам, но совершенно не теряли задора и вели себя позитивно. Я стала примерять образ поцеловавшего меня на Джей-Хоупа и Рэпмона. По моим представлениям подходили оба. Мечтавший о славе и поклонницах так точно не мог бы избежать соблазна женским полом. А травоядное? С этим сложнее. Если он на убитое и поданное мясо не претендует, то куда до живого и бегающего?

— А ещё он единственный, пришедший сюда по собственному желанию, — вдруг разоблачил добровольного вегетарианца Ви, медленно ковыряясь в созданном мной блюде. Неохотно, как ребенок в детсаду, которому не хочется делать что-то, что придется делать, как только он докушает. Я изумленно посмотрела на Джей-Хоупа. Нет, с такими заморочками не ему было ловить девиц в темных переулках. Или это что было? «А пойду-ка я навсегда в монастырь! Только перед этим накосячу по полной». Очень странная была бы психология, ну очень.

— Да, я мог бы этого и не делать, — пожал плечами он и хотел было что-то уточнить, но поднявшиеся учителя, Хан и Ли, обронили, проходя мимо, что ждут через десять минут всех на тренировочной площадке. Ясно, на трапезу отведено не больше пятнадцати минут в среднем. И она легкая, быстро усваивающаяся, чтобы почти сразу после неё можно было продолжать занятия, спортивную подготовку, закалку, не заработав заворот кишок, изжогу и тому подобного.

Как только старшие вышли, в помещении поднялись тона, стало громче, шумнее, вольготнее, будто не два мужчины вышло, а пол-армии ушло на фронт, оставив запасные батальоны. Я посмотрела на стол, стоявший диагонально от нас. Там сидел парень, привлекший моё внимание ещё на площадке, где меня представляли. Статный, переросший не всех, но многих. Он перемалывал во рту еду безукоризненно белоснежными и ровными зубами, улыбаясь, как мог бы голливудский киноактер жевать жвачку. Обаяние перекидывалось через проход, и в таких, как он, вообще запросто влюбляются с первого взгляда. Я засмотрелась на него, он заболтался с теми, что сидели ко мне затылками.

— Джеро, пошли! — потянул его поднявшийся сосед, ниже ростом, но с нервными и хищными чертами. Их рисунок не предвещал спокойствия и доброжелательности. Въедливые глаза, узкие губы, весь какой-то… словно вцепившийся во что-то, как запасливая крыса.

— Идём, — встал тот и плавно растворился в выходе. Я только и вздохнула его спине, когда почувствовала на своём плече руку. Это был Шуга.

— Ну, Хо, удачного помыва посуды за стадом поросят! — Столовая за минуту опустела. На столах стояли грязные тарелки и кружки из-под простой воды. Их можно было бы и не мыть, но я никогда ничего не делала, спустя рукава. Положено, так положено. Но так хотелось пойти за всеми, посмотреть, чем они будут заниматься. Даже поучаствовать, возможно. Жаль, что женщинам нельзя быть ученицами Тигриного лога.

Ополоснув последнюю кружку, я взялась за огромный чан, чья чистота пригодится мне рано утром, когда я буду сонной и вялой, но уже надо будет наворачивать какую-нибудь кашу в этом котле. Локоть неохотно сгибался при движении тряпкой по чугунной поверхности. Зевнув, я всё ещё прокручивала перед собой увиденные лица, узнанное о них… кто же? Кто? Тот, с кем я уже пообщалась, или тот, с кем ещё и словом не обмолвилась? Сбоку от меня тихо приземлилась на стол посуда. Подскочив от неожиданности, я обернулась, обронив с испугу импровизированную мочалку. Неуловимо появившийся, Лео вернул утварь, взятую во время ужина. Уже вымытую. Протянул мне свернутую в трубочку маленькую бумажку. У меня замерло сердце. Неужели он решился начать общаться со мной? Только вместо слов, которые запрещены, подаёт мне любовные записочки. А он тот ещё!.. Разворачивая листок, я тут же погрустнела: «Дитя моё! За час до сна монахи любят пить женьшеневый, особый чай. Завари его, прежде чем идти на покой. Рецепт этого чая даст тебе Лео. Хранитель обители Хенсок». Я подняла взгляд и, знающий видимо, о чем говорил текст, Лео протянул вторую бумажку.

— Вы очень любезны, Энакин Скайуокер, — приняла я её, и не ожидая уже реакции. Сейчас у него был взгляд глубоководной рыбы — насквозь. — Впрочем, вряд ли ты знаешь, кто это…

Я растянула рецепт перед глазами и приятно удивилась, что Хенсок не пожалел сил подписать, в какой полке и каком закутке брать нужные травы. Лео обошел меня и завозился в печи. Надоевшее мне ощущение присутствия обиженного смертельно на меня человека вызвало желание ответить тем же. Я принялась игнорировать стража, как и он меня. Дотягиваясь до верхних полок, изучая банки и связки-веники с засушенными колосиками, цветочками и метелками горных растений, я сверялась с их описаниями Хенсока, попеременно отщипывая меру и бросая в здоровенный чайник. Бак для кипячения воды ждал, когда я двину его на огонь, но там ещё стоял Лео, и я отложила это действие на конец. Женьшень я знала сама, поэтому добавила его последним, найдя без указок. Итак, больше занять себя нечем, придётся обратиться к печи. Развернувшись, я подошла, показывая, что мне нужно продолжать дела. Отвечать на поступки такими же поступками получалось неосознанно. Вместо слов я уже невольно хотела изображать всё жестами. Лео, даже краем глаза не посмотрев на меня, выудил из пламени положенную туда им же кочергу. Раскаленная до красна, она осталась черной на самом кончике, за который и взялся Лео. Я всё равно была уверена, что это жутко горячо, и остановила дыхание, переживая, как бы от его ладони не пошел пар. Но он, как будто до неизвестного количества лет здесь целое столетие пробыл йогом в Гималаях, спокойно держал кочергу, разворачиваясь ко мне. Она была алой и светилась, как лазерный меч из Звездных войн. Лазерный красный меч Дарт Вейдера, которым и стал Энакин Скайуокер. Я округлила глаза, когда молодой человек махнул ей, как оружием и только тогда посмотрел на меня.

— Ты знаешь, кто это… — исправила я себя, извиняясь интонацией за то, что подтрунивала над привратником. Лео бросил кочергу в старое ведро с грязной водой из-под посуды, что я перемыла и, слабо-слабо улыбнувшись, кивнул и пошел прочь. Невероятный чудак!

Завершив всё, что было мне поручено и предписано, я вышла из прогретого зала, по сравнению с температурой которого на дворе оказалось более чем прохладно. Зябко потерев плечи, я оглядела округу, где не горел ни один фонарь. Только далекая лампочка в каком-то окне, неподалеку от стены. Дежурный свет или комната стража? Нужно было бы идти к себе и, позанимавшись по учебникам, ложиться спать, но любопытство повело меня к краю этого уровня высоты, с которого открывался вид на нижние. Удивительная тишина стояла во всём монастыре, и только отдаленное журчание воды, такое мелодичное, что по одному звуку представлялась её кристальность, мягко звенело со стороны возвышающейся Каясан. Днём я его не слышала, несмотря на цельный покой, царящий тут, но, недаром говорится, что ночью даже природа засыпает, а когда она спит, то можно услышать вкрадчивое дыхание неба — так когда-то говорила моя бабушка. Я подошла к перегородке и, несмотря на то, что чернота поглотила все раскинувшиеся дорожки и площадки, сровняв по темноте с обрывом вдалеке, я почувствовала шевеление людей внизу. Но никаких подробностей разобрать было невозможно. Спуститься на одну лестницу и приглядеться? Я отправилась было к ней, но вдруг столкнулась с Хенсоком.

— Не стоит, — выставил он руку передо мной, всё ещё улыбаясь.

— Я заварила чай, как вы и просили. Он остывает, — поклонилась я, отчитываясь.

— Горячие напитки, как и горячительные, вредны для желудка и характера, — доверительно изрек настоятель.

— Они что, занимаются в полной темноте? — не выдержала я, не пытаясь больше тонко намекать, что надо бы позвать ребят на чаепитие, чтобы поболтать, отдохнуть и прийти в состояние нирваны перед сном.

— Да, это важная часть обучения в Тигрином логе, — Хенсок развернулся к перилам и встал рядом со мной. Я, конечно, вернулась в прежнее положение, но лучше видеть не стала. Ощущение, что тех, внизу, накрыли черным колпаком. А он-то, старик, будто в телевизор глядел. — Хищники видят ночью, как и днем. Настоящий воин — хищник. Он должен различить врага везде, всегда, а вот враг его видеть не должен. Мальчикам необходимо познать в совершенстве бой в ночи, погружаться во тьму, чтобы подружиться с ней, изучить её и приноровиться к ней. Кроме того, глаза их станут более зрячими…

— Разве это не глупо? — пожала я плечами, развивая мысль: — Я прочла, что раньше вот таких «тигров» призывал король для защиты государства, но если сейчас нет войн и они тут навечно — для чего это всё?

— Нет ничего более постоянного, чем временное. Нет ничего более проходящего, чем вечное, — Хенсок, мне показалось, был в очень хорошем расположении духа. Впрочем, в плохом я его пока не видела. — Войны были и есть всегда, как всегда было и будет добро и зло. Войны, пускай невидимые, идут повсюду.

— Невидимые войны? — опустила я брови, нагнав морщин на переносицу. Либо он слишком мудр, либо я тупа. Рассматривается одновременная верность обоих вариантов.

— Хо, тебе надо выспаться, потому что завтра день будет более тяжелым, ведь работать придется с самого утра, — посоветовал Хенсок, не придав значения моему вопросительному возгласу.

— Да, вы правы… — я не уставала кланяться при каждой встречи с ним и прощании и, уже дошагав до лестницы вверх, оглянулась. — А сколько здесь лет живет Лео?

— Одиннадцать. Он приехал сюда из другого монастыря совсем юным подростком.

— То есть, он не знает другой жизни, кроме подобной? И это ведь псевдоним, верно?

— Никто не имеет права лезть в жизнь брата, которая была у него до ухода в монастырь, — посуровел Хенсок, отбив желание спрашивать о чем-то ещё. — Прошлое стерто, и не все любят его. Кто-то приходит сам, отрекаясь от прежнего. Добрых снов, Хо!

— Доброй ночи, учитель Хенсок! — пожелала я тоже и, задумчивая, побрела к себе. Я пережила первый, неполный день в Тигрином логе, и это уже было за гранью моих возможностей. Так я думала раньше. Но это случилось! Меня не разоблачили, никто не распознал во мне девушки. Видно, мои угловатость и неотесанность замечательно прятали половые признаки, так что никто из парней не задал и вопроса. Да и откуда бы им быть такими опытными, чтобы сразу догадываться? В самом деле, были ли среди них опытные? Осталась ли у кого-то за стеной девушка, любовь, интересная история? Я вспомнила, что Джей-Хоуп не дорассказал о том, почему мог не приходить сюда. Завтра обязательно попрошу о продолжении.

6 сентября

Горный будильник ввёл меня в прострацию не во время пробуждения, а минуты две спустя, после осмысления, что я услышала. Кукареканье петуха. Осознав присутствие неподалёку деревенской атрибутики, я села и потерла глаза. В окно уже заворачивало, паркуя не разогретые лучи, солнце. Сколько же времени? Телефон у меня забрали, наручных часов не было. Оставалось надеяться, что я не проспала, а потому поспешила подняться и одеться. На выходе из своей кельи я увидела идущего в сторону грубого бельведера, служившего проходом к лестнице, Хенсока. Заметив меня, он остановился и стал ждать. Я спустилась до него и пожелала доброго дня.

— Я рад, Хо, что ты реагируешь на позывные природы. А я уж было хотел будить тебя.

— Значит, я вовремя? А вы давно поднялись? — У меня закралась мысль, что он вообще не ложился. Кто его знает, этого прожженного воина и отшельника?

— Нет, тоже только что. Я всю жизнь сплю не больше четырех-пяти часов, мне хватает, — улыбнувшись, он пошагал в том же направлении, куда и мне надо было. — У нас здесь небольшое хозяйство… козы, две коровы. Птицы. За ними ухаживаю исключительно я, а для этого надо жить по их ритму.

— Вы сами?!

— А кому же ещё? — настоятель добродушно хохотнул. — Не думаешь же ты, что существует какая-то надменность или недостойность для монахов? А я ведь тоже всего лишь монах, пусть и получивший какие-то степени и заслуги. Нет, всю работу необходимо делать самому, ведь без труда человек впадает в леность и болеет душой и телом, — мы шли ниже и ниже, от пласта к пласту, пока не остановились на распутье, где мне было направо, к кухне, а Хенсоку налево, к живности, которую следовало накормить и оприходовать. — Жаль, что ты пришёл к нам осенью, когда предстоит лишь собирать урожай. Летом и весной было очень тяжело управляться вчетвером с нашим садом и посадками, как мы мечтали о помощнике! — Я возликовала, что не притащилась сюда парой месяцев раньше. Собирать не так уж накладно, в отличие от прополки, обкапывания, полива и кто знает чего ещё! — Ну, ступай!

Я поморосила к очагу, как настоящая женщина, исполняющая своё предназначение и, подумав об этом, одернула себя. Я мужик! Лучшие повара — мужчины, поэтому я и готовлю. Застав меня в разгар творческого экстаза — я варила пустую овсяную кашу на воде, как и положено, сама грызя яблоко, — вошёл Лео с ведром парного молока. Памятуя о том, что он способен рефлексировать, я перестала хрустеть и улыбнулась ему. Он тут же стал смотреть в какие угодно стороны, кроме моей, пока не подошёл и не положил на стол очередную записку. Я как-то с первого раза усвоила, что он не только не болтун, но и не графоман, так что всего лишь работает голубем любви — между мной и учителем Хенсоком. Прелесть. Я развернула бумажку и ознакомилась с очередными инструкциями: молоко для изготовления творога, парням не давать, если хочу — могу полакомиться сама, а так же лук с чесноком в пищу не совать — негативно влияет на дух, сии амариллисовые* про запас, для лекарств и настоек, если вдруг что. Постскриптумом рецепт цампы — ячменного подобия хлеба (так вот, чем я вчера давилась?). Пеки, учись, развлекайся! В самом деле, вчерашнее предупреждение было не лишним. Сегодня я, как белка в колесе, свалюсь от усталости ещё до обеда.

Осознав, что связала себя невидимыми узами обязательств, и такими темпами не сдвинусь с места по дальнейшему изучению оставшихся учеников, за завтраком я опять подсела к Шуге, всё в ту же компанию. Лео опять унёс две порции, и снова за главных сидели господа Хан и Ли, с отстраненными лицами прихлёбывая кашу и чуть теплый зелёный чай. Какое счастье, что я могу питаться немного иначе! Только не при всех, разумеется.

— Ну как тебе тут, Хо, осваиваешься? — поинтересовался Рэпмон. Я кивнула.

— Думал, всё будет хуже, но пока что силы есть — всё вполне терпимо, — стараясь не забываться и говорить о себе, как о молодом человеке, вступила я охотно в разговор и обратилась к Джей-Хоупу: — Знаю, тут не принято спрашивать о прошлом, но ты вчера сказал, что мог бы и не приходить сюда?

— Не то чтобы непринято, просто считается неэтичным лезть в душу монаху, — я собралась извиниться и отозвать вопрос, но он скорчил успокаивающую гримасу. — Но мы друг с другом тут все уже поделились своими биографиями, как иначе можно подружиться и о чем говорить?

— А монахам не положено много болтать, — заметил Ви, заткнув себе поплотнее едой рот после произнесенного.

— Мы и не собираемся рушить имидж и выносить сор из избы, но Хо-то с нами обитать неизвестно сколько! — Шуга похлопал меня быстро по плечу. Я третий раз за сутки попросила божество (наверное, Будду?), которому служат адепты Тигриного лога простить Шуге его неугомонные руки. Не ведает, что грешит, и я не товарищ ему, а коварная змея, забравшаяся в святой мирок.

— Так вот, — вытерев большим пальцем уголки губ, поведал Джей-Хоуп. — У меня состоятельные родители, и они пророчили мне блестящее будущее, заранее купленное их деньгами. Отец и думать не хотел, чтобы я не пошёл по его стопам и не продолжил династию ювелиров. А мне как-то всегда хотелось свободы, а не носиться с эскизами и партнерами, дрожа за вложения и при поставках необработанных камней — не переплатили ли? Не обманули с качеством? Отец такой жадный человек… я с детства за ним наблюдал и понял, что боюсь уподобиться ему, в прямом смысле угодив в золотую клетку. И, не поверишь, после всех их ограничений, созданных для меня, чтобы я стал достойным и идеальным, Тигриный лог мне рай земной! Я тут дышу куда свободнее, чем за стеной.

— Как же он тебя отпустил сюда? — удивилась я, представляя, что где-то в Сеуле или Пусане, или другом крупном городе, у этого парня огромная квартира, машины, фамильные бриллианты, предназначенные для его будущей невесты из семьи такого же уровня. А он здесь, и отринул всё без угрызений совести и сомнений.

— Я сбежал — друзья помогли, — хмыкнул Джей-Хоуп, и принялся быстрее доедать, потому что разболтался и отстал от окружающих. Прервавшись на мгновение, всё-таки докинул: — С которыми он мне не давал общаться, потому что «не твоего круга эти проходимцы!». Вот такие они, богатые папы…

Преподаватели, не изменяя себе, поднялись первыми и пошли наружу, дав десять минут юношам. Я опять скосила глаза на красивого парня по имени Джеро. Он в нашу сторону и не смотрел, весело начав обсуждать что-то с друзьями. Мой взгляд не остановился на достигнутом и поплыл по всем. Через проход от нас тоже было два симпатичных парня за столиком. Но зная закон жизни «вместо благ слови тумак», я сомневалась, что целовал меня кто-то из наиболее мне приглянувшихся. Стоило, наверное, найти самого отвратительного и делать ставку на него. Чтобы потом, если что, обрадоваться любому исходу. Сутулясь в оливкового цвета рубашке, заткнутой за оби** и заправленной в хакама, я вычерпала остатки овсянки, когда Шуга, перегнувшись через меня, заголосил соседнему столику:

— Эй, дети, быстро доели, а то опоздаете! — пихнув меня локтем в бок, сосед уточнил на ухо, но громко, во всеуслышание: — Хорошо быть одним из самых старших, а? Командуй, повелевай, — Я распахнула веки до предела. Шуга из самых старших? Вот бы никогда не подумала! Из-за своего шалопаистого характера он казался мне разве что не младше меня.

— Вообще-то, в нашем братстве равенство и повелевает на добровольной основе духовный авторитет — учителя, — поднялся жгучий брюнет из дальнего угла и подошёл к нам, говоря строго, но миролюбиво.

— Ага, на добровольно-принудительной, — шутливо огрызнулся Шуга и указал мне ладонью на подошедшего. — И не поспоришь, потому что это самый старший. Знакомься — Пигун.

— Очень приятно, — промямлила я, застеснявшись привлеченного ко мне внимания. Казалось, теперь все девятнадцать смотрят только на меня. «Дети» тоже покинули скамьи и заборчиком выстроились за спиной старшего. Половина из них на детей совсем не тянула, даже более чем.

— Кстати, мы же ещё не знакомились, — протянул мне руку парень среднего роста, крепкий и с бессовестно страстными черными глазами. В них просто-таки вся его ещё не вызревшая, но бурлящая гормонами мужская искусительность торчала. Таким нельзя уходить в монахи, точно нельзя! Я замешкалась, понимая, что рука моя может меня выдать, как и само рукопожатие. — Чимин.

— Ну что ты! Нам теперь вот так положено знакомиться! — спас меня на вид самый юный мальчишка, поклонившись в мою сторону со сложенными перед собой ладонями. — Спасибо за вкусную еду, брат. Меня зовут Яно.

— Нет, ну ты посмотри — образец буддиста за неделю! — прыснул Шуга и, скривив рот, пошевелил его уголком, выдавая мне: — Притворяется! Тот ещё шельмец…

— Мы сейчас опоздаем на занятие! — напомнил им ещё один и быстро, между делом, бросил мне, уходя: — Чонгук.

— А я Атом, — поклонился четвертый из-за их столика и они, вразброд, а не как должны бы были дисциплинированные воины — стройными рядами, выпихнулись во двор. Мне предстояло опять перемывать посуду. В этой раннеутренней кутерьме я вообще не могла сообразить, что к чему. Старше, младше, поток новых имён, переглядок, шуток, фраз и информации… Если так пойдёт дальше, то я никогда не разберусь, кто же покушался на цветок моих невинных губ. Останется только одно: втираясь в доверие, вести по очереди с каждым доверительные беседы и вытягивать, что он делал в ночь Распахнутых врат. А как долго люди заслуживают доверие? Казалось, что парни между собой уже достаточно близки, хотя знакомы всего каких-то семь дней. Мужская дружба, как утверждается, крепче, и мужчины честнее в принципе, хотя бы из-за отсутствия женской изворотливости. Но бывают, разумеется, и такие типы, которые обманывают. Чаще всего это бабники. Наверное, их и называют так не по тому, что им нравятся все девушки подряд, а потому что ведут себя, как бабы — лукавят, лицемерят и хитрят. Были ли здесь подобные типы? Если нет женщин, то незачем и лгать, верно? Я должна очень, очень постараться не провалить свою миссию.

Дотерев тарелки и столы за всеми, я заодно подмела столовую, после чего помыла пол до свежего сияния многовековых каменных плиток. Хотя они и без того были предельно чистыми — перед входом все снимали сандалии, в которых ходили только от здания к зданию. Потирая поясницу, я выползла на солнышко, к той балюстраде, от которой вчера ничегошеньки не было видно. Сегодня обзор на тренировку был, как на ладони. Девятнадцать человек в своих белых костюмах, повторяя за мастером Ханом, простаивая по несколько минут в одной позе, меняли их таким образом, чтобы даже переход из одного положения в другое был определенным и синхронным. В прозрачной дымке высокогорного утра, пронизанного фантичными шорохами там и тут опадающей листвы, я залюбовалась этим изящным действом, заключавшем начальные этапы будущих трудных боёв. Они ведь будут оттачивать драки?

— Нравится? — Я вздрогнула, обернувшись к подошедшему мастеру Ли. Взрослые мужчины более проницательны, не лучше ли онеметь или ретироваться? Он поднял подбородок в сторону занимающихся. — Аннун соги — одна из основных стоек. Ей учатся лет с восьми-девяти, а этим в среднем по восемнадцать-двадцать. Самому младшему семнадцать, а старшим двадцать три. Хотя Чимин и Сандо занимались с детства и неплохо подготовлены. Пигун, Джей-Хоуп и Джеро тоже владеют азами боя. Но всё-таки учить быть самыми непобедимыми и умелыми… поздновато, но ничего. Усиленными и настойчивыми тренировками они добьются нужного результата.

— У них вся жизнь впереди для этого, — философски поддакнула я. — И всё время отпущено на это.

— Ты прав, Хо, — учитель покивал и повернулся ко мне. — А ты к нам как, надолго?

— Как пойдёт… — покряхтела я в кулак, прочистив осипшее от волнения горло. Как только разоблачу одного тут, прихвачу его с собой, чтоб знал, как клятвы нарушать, так на чемодан и «let my people go!» напела я в голове. — До Нового года точно.

— Это же треть года, друг мой! — покровительственно заулыбался мастер Ли. — Ты знаешь основы буддизма?

— Весьма смутно, учитель…

— Тогда нечего просиживать тут просто так! В святом месте надо и духовно питаться, очищаться. Я попрошу наставника разрешить тебе посещать чтения и молитвы вместе с остальными. Ты обязательно побываешь на моих уроках! — не успела я и слова вставить, как возник Хенсок, к которому слету обратился мужчина: — А я как раз хотел идти к вам! У меня есть разговор… просьба, предложение.

— Хорошо, хорошо, — придержал его речь рукой Хенсок и велел мне: — Возьми метлу и, будь добр, приберись на трёх верхних площадках. Листва падает, и откуда только всё время пыль берётся? Да, и, пожалуйста, возьми стопку вещей у меня в комнате. Постирай, хорошо?

Опускаясь на землю с мечтательной передышки, я подумала, что не хватало ещё в этом всём угодить на чтения Трипитак и зубреж Благородных Истин. Когда я школьную-то программу тогда пройду? «Когда-нибудь никогда» — как сказал вчера Шуга о том, что хотел бы выпить вина за обедом, пока я таскала воду.

Лео, как скульптура из черного мрамора, стоял навытяжку у калитки, завернутый в свою повязку на лице, пока я начала мести от ворот, надеясь, что успею завершить уборку к тому моменту, когда надо будет идти готовить обед.

— Погода сегодня — чудо! — потянулась я, прежде чем надолго скрючиться с метлой и мусорными мешками. Потёк как бы монолог. От ощущения безумия не сильно спасало наличие ещё кого-то, всё равно я главным образом говорила сама с собой. — А куда потом мешки девать? Сюда же не приезжает коммунальная служба… — я пытливо посмотрела на Лео. Он неохотно ткнул мне на сараюшку, которая прикидывалась хозблоком. — А оттуда куда? Помои исчезают с помощью божьей? — Лео отвернулся. — Нет, ну не волшебная же палочка его удаляет? Кто оттуда его выносит? — Лео повернулся. — Да не пялься ж ты, как без пяти минут говядина. Хотя, и та мычит, ведомая на убой, — я махнула на него, вернувшись к уборке. Когда я начинала говорить, как моя покойная бабушка — это тревожная симптоматика. Я человек сдержанный, но вот эти правила!.. и этот молчальник!.. и это отсутствие ответов!.. Закружи меня кадриль! Поубивала бы сочинителя устава. Нет, может, тысячелетие назад это было актуально по каким-то причинам, демографический бум, поголовный разврат, что-то, что кричало бы о нужде в запрете общения между мужчинами и женщинами, но сейчас что? Я подняла голову к Лео. — Сюда кто-то заходит за мусором? — Не выдержав моей приставучести, он покачал головой. — Ты выходишь, чтобы отнести его? — Он опять покачал головой. Перебрав оставшиеся возможности, я выдала: — Кто-то подходит к воротам и ты выносишь ему его? — Лео кивнул. — Служители Хэинса, да? — Дарт Вейдер заключительно кивнул и отвернулся. — Вот видишь, можешь же… чего ломаться? У вас там как написано? Что разговаривать нельзя? С жестами-то вроде проблем нет, — За бестолковыми приставаниями к привратнику работа спорилась, и я не замечала, как быстро и качественно мету. — А ты сам буддист? Ой, зря я тогда про говядину-то… это же священное животное, да? А почему ты не ходишь со всеми на занятия? Или уже перерос этих первоклашек? Ты хорошо дерешься? — Но черепашка закрылась в панцире и больше со мной никто на контакт не шел. Лимит исчерпан. Наверное, у этого индивида с кивками, как в аптеке с дефицитным лекарством. Взвешивает по сотым миллиграммов и выдаёт. — Лео! Ну, Лео? — Уперся в окошко в калитке так, будто под ним, как Гаутама под фикусовым деревом (черт возьми, зря я тогда читала местную сектантскую литературу — запомнилось же!), обретет просветление. — Леонардо! — исковеркала я его имя, но и это не помогло. — Да Винчи, блин… — пора было переходить на уровень ниже.

В обед над моим ухом опять жужжал Шуга. Несмотря на то, что они с того момента, как мы в шестом часу утра расстались, «следовали невыносимо суровым аскетическим путём воинов», вид их был бодрее, чем мой. Ничего, зато я ела лучше, чем они. Впрочем, может потому и утомлялась быстрее? Голодный желудок-то легче, а тут впору залечь на лавочке и поспать.

— А почему ты называешь их детьми, я же младше Чимина? — ни к чему так опомнился Ви, ввернув к слову шестичасовой давности. Шуга замер, резко стрельнув в него взором своих маленьких, но цепких глаз.

— И почему я только сейчас об этом узнаю? — К счастью, мастера как раз вышли за порог, поэтому Шуга поднялся и, прихватив под одну руку Ви, в другую взял его тарелку и перетащил всё на стол через проход. — Так, Чимин, иди, садись с нами. Рокировка.

— Да перестань ты! — отмахнулся тот. Мне приятно было на него смотреть, только я боялась попадать взглядом во взгляд. Как-то всё вспыхивало в груди и животе, и скамья подо мной теряла устойчивость.

— Рокировка, так рокировка, — повысил голос из угла Пигун, смеясь. — Почему вас там сидит пятеро, когда нас тут трое? Давай Хо сюда, мы с ним ещё не познакомились нормально!

— Не-не-не! — перекрыл меня Шуга собой. — Он наш! Мне нужны связи в дольнем мире. И человек ответственный за еду мне тут тоже необходим.

— Как тебе не стыдно, ты должен был избавиться от всех желаний и эгоизма ещё на подступах к Каясан! — продолжал увещевать его старший, похохатывая с двумя товарищами, которые мне ещё не представлялись.

— Так быстро ничего не бывает, — понарошку раздосадовано покаялся Шуга. — Годок-другой и я буду совсем новый, обновленный, эдакий бодхисатва*** Юнги. Ой! — назвал он своё настоящее имя и сел, притихнув.

— Кстати, а почему ты Сахар? — шепотом полюбопытствовала я. Едва присмиревший, он вмиг оживился.

— Не сахар, а сахарный! — подмигнул он мне. — Девушки прозвали… я и не стал сочинять новое. Тем более нам с моим сахарным это очень льстит. Да сегодня ж банный день, ко всем бедам! Увидишь, мне есть чем хвастаться.

Подавившись водой, я едва не захлебнулась, выплюнув глоток на стол и в свою пустую тарелку. Пытаясь извлечь из себя остатки воды, с красным лицом и слезящимися глазами, я молилась о том, чтобы баня не была принудительным мероприятием. И о том, чтобы боженька опять простил Шугу, начавшего хлопать меня по спине. Когда-нибудь он из-за меня пройдёт все буддийские круги ада!

Примечание к части *Амариллисовые — семейство однодольных растений, к которому принадлежат чеснок и лук

** оби — пояс в японской одежде

*** бодхисатва — достигший просветления в буддизме, но не ушедший в нирвану, чтобы помочь другим избавиться от страданий. По грубой аналогии с христианством — святой человек.

6 сентября. Вечер

Расправившись с посудой, я в тот же миг побежала к Хенсоку, просить спасти и помиловать. Приподнимая длинную юбку — гибрид со штанами, — я перескакивала через ступеньку, шлёпая по пяткам подошвами и взмывая, как мифический дракончик, поизмельчавший в условиях современной экологии, к башне в которой обитал наставник. Пыхтя у порога, я постучала о косяк, поскольку двери в его комнате не было.

— Что случилось, Хо? — узнал он меня, наверное, по характерным звукам тяжелого дыхания, и я вошла, скинув обувь ещё внизу. — Ты всё постирал?

— Нет, простите, — вспомнила я, что оставила взятую стопку нетронутой и поклонилась. Спина уже начинала ныть. — Учитель Хенсок, сегодня вечером баня…

— Ты хочешь помыться? — улыбнулся он добросердечно по виду. По смыслу — бессердечно.

— Да, но не одновременно со всеми. Нас ведь не загонят всех? Это не какая-то особая церемония?

— Нет, конечно же, — успокоил он меня и я выдохнула. — Ты не обязан идти с ними. Все пойдут после ужина, а ты, пока помоешь посуду и постираешь, наконец, положенное — задержишься. Сходишь после всех.

— О, спасибо, учитель! — поблагодарила я, но меня ждало ещё и огорчение. Он поднялся.

— Подойди сюда, — позвал он меня к окошку, к которому придвинулся и сам. Я неловко приблизилась. — Видишь вон то здание? Слева от пагоды. Через минут десять все пойдут туда заниматься. Пойдёшь с ними.

— Мастер Ли уговорил вас?! — огорошенная, вознегодовала я.

— Мне эта мысль показалась замечательной, — продолжая безмятежно щуриться с довольно растянутыми губами, дедушка отошёл от окна. — Разве не поспособствует это тому, для чего ты здесь?

— Да, наверное… А почему вы не спрашиваете, как продвигаются мои дела и продвигаются ли?

— А разве ты сама не скажешь, когда что-то изменится? — лукаво подчеркнул он, изменив и обращение ко мне по половой принадлежности. Скажу, конечно же, скажу. Если удача когда-нибудь посетит меня.

Пропуская своих учеников внутрь, мастер Ли стоял у входа и, заметив меня, осчастливился всем лицом.

— Ну вот, совсем другое дело! Проходи, проходи… — гостеприимно введя меня в зал, где на квадратных циновках рассаживались монастырские братья, он щедро повел рукой. — Садись, где тебе будет удобнее.

На меня стали обращаться взгляды. Парни начали понимать, что я не просто тут под ногами мешаюсь, а пришла на равных правах на урок. Я искала, куда бы присесть, чтобы не с Шугой. Он будет отвлекать, отвлекаться, не управлять руками, и вообще смущать меня после того, что сказал во время обеда. Ища отзывчивость в чьём-нибудь взоре, я столкнулась глазами с Джеро. Он их тут же отвел, но да всё равно — я хочу сесть рядом! Пока я вычислю неведомого незнакомца, что плохого в том, что я пообтираюсь неподалеку от красивого молодого человека, к которому не подступилась бы и на километр в своей обычной жизни? Улыбаясь, я расстелилась слева от него, подобрав под себя ноги тем же образом, что все. Мастер Ли поднес мне досочку на которую следовало класть бумагу при занятиях, саму бумагу и письменные принадлежности. Среди них была и тонкая кисть с маленькой чернильницей. Каллиграфия? О нет.

— С этого дня, пока он живёт здесь, Хо будет просвещаться с нами, братья, — встав перед всеми и сделавшись строже, объяснил учитель. — Поэтому прошу мне позволить отступление и поведать Хо то, что вы все уже знаете, — мужчина наклонил голову ко мне. — Тигриный лог — это место, которое совмещает в себе простоту буддийского монастыря и суровость школы боевых искусств. Тут не увидеть оранжевых роб, тут можно есть после полудня, что не позволено обычным монахам, потому что у нас слишком много физических нагрузок, и мы не можем соблюдать все посты, принятые в стандартных уставах. У нас много того, чего не встретить нигде, впрочем, каждая община, где бы она ни находилась — уникальна, обладает своими правилами и традициями, прилагающимися к общепринятым нормам. В нашей, помимо того, что юноши должны стать первоклассными воинами, они должны стать мудрыми и очищенными. Только светлый духом воин обретает лучшее умение. А для этого нужна философия, нужны медитация и молитвы. За всё это — теоретическую часть, — отвечаю здесь я, поэтому при любых вопросах каждый может подойти ко мне и задать вопрос. Я ваш учитель, но отнюдь не надзиратель, а потому я никого ни к чему не принуждаю, но лишь даю советы. Если что-то становится непонятным или сомнительным — обращайся ко мне, Хо, не стесняясь.

— Но как сказал Будда: «Сомнение — путь к осознанию!» — поднял вверх указательный палец Шуга, недолго сумев не привлекать к себе внимания. Мастер Ли благосклонно на него посмотрел и продолжил говорить вступительную речь для меня. Я догадалась, что он лояльный гуру и создаёт на своих уроках домашнюю и комфортную для восприятия атмосферу. Значит тот, из-за кого все притихают в столовой — это мастер Хан. А может и просто в монастырях положено есть молча, чего я ещё ни разу не наблюдала.

Оглядевшись, я не нашла Лео. Он точно уже всё знает и не нуждается в лекциях, ведь он несколько старше других, да и столько лет живет здесь! Учитель закончил вступительную часть, и тут голос подал Чимин, кивнув на меня:

— А на тренировки Хо будет с нами ходить?

— Я не знаю, это должен решать мастер Хан, — ответил мужчина.

— Это было бы неплохо, а то у нас один вечно непарный получается, при разучивании захватов и когда мы переходим непосредственно к борьбе, — заметил юноша. Я вцепилась в дощечку, как в спасательный круг. Что?! Ещё этого не хватало, не смейте меня приобщать к своим сражениям! Вы меня пришибете там насмерть! Да и время, не отнимайте у меня время на подготовку к школе, в которую я вернусь!

— Не думаю, что это хорошая идея… — приступила я к возражениям.

— Чур он будет мой партнер! — перекричал меня Шуга. — Он такой дохлый, что я его всегда буду побеждать, а для меня, как для начинающего, очень важно прежде всего самоутвердиться и поверить в себя.

— Я не…! — попыталась вклиниться я, но заговорил Пигун:

— Нельзя издеваться над новичками, я возьму Хо под свою опеку.

— Так, братья, — похлопал в ладоши мастер Ли. — Давайте перейдём к сутрам, а всё остальное — потом!

— А сутру, которая Кама, мы будем изучать? — хмыкнул заинтересованно сосед Джеро, с которым они всегда держались рядом и соседствовали за столом в трапезной.

— Хансоль, тебе это уже не пригодится, — посмеялся Джеро, тряхнув челкой. Не придавая значения их замечаниям, учитель принялся за наставления и красноречивые рассказы буддийской мудрости, и, что удивительно, без одергиваний и указок, все сами пришли в состояние покоя и увлеклись записями и слушанием. Я осторожно посмотрела через Джеро, за его спину. Кто это у нас тут интересовался Камасутрой? Потенциальный желающий «того самого»? Хансоль говорите? К нему тоже надо приглядеться. Да что там, пока что тут мало к кому не надо приглядываться!

Перестирав вещи настоятеля, для чего ушла пораньше из «аудитории», оставив монахов на молитву, я едва приступила к готовке еды, когда бросила взгляд в проём над входом и увидела посередине ту самую звезду. Как?! Не может быть, я же успевала… нет, вчера явно было позже, когда она встала в центр. Да и небо было темнее. Что не так? Я видела эту звезду в другое время — могла спорить! Решив не самовольничать, я отложила готовку и направилась за разъяснениями к Хенсоку, но нужно было торопиться, и я вылетела во двор достаточно быстро, столкнувшись с одним из парней. Он обычно сидел вместе с Пигуном, и мне ещё не был представлен. Неся в руках толстую старинную книгу, он направлялся в сторону библиотеки, о которой я знала, но в которой тут ещё не бывала — некогда.

— Прости… — поправила я рубашку, покосившуюся от удара. — Прости… я не знаю, как тебя зовут.

— Джин, — представился он, перехватив книгу в одну руку, а вторую прижав к груди, обозначая искреннее приветствие. — Куда так спешишь? Чуть не сшиб меня с ног.

Ну, это было преувеличением. Ему ничего не сделалось от моего налета, а вот меня чуть не отнесло обратно. Он был выше и, как мужчина, сильнее. Туловище невызревшей девушки вряд ли причинило ему много вреда.

— Звезда! — указала я на небо. — Я хотела… ла… ладно, в общем, — чуть не проболтавшись и исправив оговорку на заикание, выправила я. — Мне надо к наставнику.

— А, ты тоже заметил, что она никуда не движется и всегда там? — Джин хохотнул, понимающе покачав головой. — Учитель Хенсок невозможный человек! Мне пришлось на второй день готовить ужин, пока тебя не было и мы химичили сами. Он сообщил мне о знаке, но я обратил внимание, что она где была — там и есть. Выяснилось, что он проверяет этим наблюдательность. А звезда эта — Царица неба*, из созвездия Колесницы**. Она стоит в одной точке.

— Но как же распознавать время, когда нужно звать на ужин? — изумилась я.

— А как ты додумался до того, что что-то не так со звездой?

— Так небо светлее… — растерялась я.

— Ну вот, видишь. Ты всё-таки каким-то чутьём понимаешь, когда рано, а когда — пора, — Джин вместе со мной задрал лицо и засмотрелся на Царицу неба. — Этому и пытается научить нас Хенсок — чувствовать и понимать. Да и мастера тоже. Они всегда говорят, что не познав себя — не познаешь ничего. Знание есть в нас и иногда нужно раскрыть его, прислушаться, и истина у тебя в руках.

— Интересно… — задумалась я. Ох уж эти преподаватели, хитрые старикашки и прочие превратности судьбы! В покрывающемся сумерками дворике, расстеленном под настоящим горным небом, отличающимся от того, что мы видим снизу, мы с Джином постояли ещё немного, беседуя о тонкостях этого мира, в который пытался проникнуть человеческий разум. — И всё же, я с трудом верю, что хоть одно учение, будь оно философским или религиозным, способно дать людям какую-то высшую мудрость. Я скептик.

— Ты думаешь мы тут все подвижники искренние? — Джин заговорщически прошептал: — Почти все тут от безысходности, вот и всё. Но, ты знаешь, лично я постепенно вхожу во вкус. Буддизм говорит: нельзя укрыть три вещи — солнце, луну и истину. В этом есть что-то очень правильное. О том, что всё очевидное — очень просто, и единственное, чем не надо заниматься — это усложнять это простое, чтобы не застило ничего и не загораживало то самое явное.

Мои щеки невольно налились румянцем. Истина была в том, что я девушка. Это тоже никак нельзя укрыть? Ладно новобранцы, но мастера, вбивающие себе подобное годами, разве они не разоблачат меня? Разве не увидят?

— Так, мне надо возвращаться обратно, а я ещё не вернул трактат на место, — извиняясь, тронулся дальше Джин. — Приготовь нам что-нибудь повкуснее, куропаток там, или сочную отбивную, — пошутив, побрел он, а я вернулась внутрь. Он был таким милым… нет, если я буду называть у себя в голове ребят «милыми», то очень скоро поведу себя неподобающим образом. А как воспринимать иначе вежливого и рассудительного парня, который растолковал мне всё, уделил несколько минут, да ещё и обладал чувством юмора? Какое счастье, что хотя бы в бане я их не увижу, а то вдруг нашла бы и иные, запретные достоинства, о которых раньше и думать боялась, а тут вынуждена смиряться с их реальной близостью.

Осторожно прокравшись к душевым, за которыми, на основательном фундаменте из нетесаных валунов, устроилась баня, я дождалась, чтобы все вышли, пересчитав по пальцам каждого, чтобы наверняка. С полотенцем и запасным бельём, я тихонько забралась по четырём ступенькам и, отодвинув дверцу, скинув сандалии, на цыпочках устремилась к нагретой воде. Этого мне не хватало тут больше всего — нормальных условий для содержания себя в гигиенической чистоте. Я не была закаленным монахом и не собиралась им становиться, поэтому обтирание ледяной, колодезной водой, даже если она постоит немного и подогреется до прохладной комнатной температуры, казалось пыткой. Я умывалась и чистила ей зубы, но большее терпела с трудом. А на кухне, где доступ к печке и можно было бы помыться, слишком опасно — вдруг кто зайдет? Тут ведь нигде нет замков, а то и дверей! Кроме главного — на воротах, где Лео не лает, не кусает, но всё равно никого не пускает. В общем, возвращаясь к главной проблеме — нигде не скрыться. В свою комнату я не натаскаюсь воды, разве что для совсем скромного обмывания, но всё это совсем не то. Бедные мальчишки, как они обливаются каждое утро в этих душевых?

Скинув серо-сизый халат-кимоно мужского покроя, я встала под душ с горячей водой и, пустив её тонкой струёй, чтобы не быстро кончилась, принялась натираться захваченным мылом, сдерживаясь, чтобы не напевать от удовольствия. О, благо горячей воды, тебе можно поклоняться! Я всего-то два дня была без него, а после этого придётся неделю. Жуть! Выключив воду, я намылилась с головой, хорошенько потирая все части тела и, закрыв веки, опять несильно ввернула воду, начав смывать с себя скудную пенку (мыло тут было не парфюмерное, а чуть ли не хозяйственное, из пахучих трав). Со стороны входа послышался легкий топот, отдаленный… Я замерла, почти ахнув. Что это ещё? Пусть тут и одна скудная лампочка, но даже при таком свете бабу от мужика отличишь. Я застыла, покрываясь гусиной кожей и трясясь от ужаса. Шаги приближались и, кажется, вот-вот мне настанет конец. Кто бы это ни был, я не только вылечу отсюда, разоблаченная, но подставлю Хенсока и, не в последнюю очередь, испытаю позор, явившись голой перед очами некоего мужчины. Всё-таки я ещё была девушкой при чести, а тут такое… Шаги были уже за поворотом, совсем рядом, оставалось кому-то выйти из коридора в помещение с душевыми, когда…

— Сандо! — послышался голос от входа. Слабый и неуверенный голос, как будто боящийся сам себя. Кто бы это мог быть? Я такого ещё не слышала тут. Очень странный мужской альт, иначе не назвать.

— Да?

— Идём, позанимаемся.

— Прямо сейчас? — говорили два совершенно неизвестных мне человека. Вернее, я слышала уже от кого-то про кого-то, кто Сандо, но что и кто это — без понятия. Так что, что за люди были за углом, я не могла и представить. Радовало только одно, обладатель мужского, но немужественного голоса спас своими внезапными желаниями мою задницу.

— Да, ты же просил меня. У меня есть время сейчас. — есть время? Это кто тут такой занятой? Я прикрыла рот ладонью, чтобы не сопеть и не хмыкать.

— Я сейчас подойду…

— А что ты тут забыл? Не мылся?

— Нет, я мылся, просто увидел свет… думал, тут кто-то есть… — кто-то, кто отвлек Сандо от вторжения, подошёл до угла, у которого стоял тот и я, с вящим ужасом наблюдая, как высовывается из-за угла рука, вжалась в стену. Но длины руки хватило, чтобы не высунулся её хозяин. Она дотянулась до выключателя и, щелкнув им, погасила лампочку над моей головой.

— Кто-то забыл его погасить, — ответили ему и четыре ноги отступили к выходу, оставив меня в предынфарктном одиночестве. Трясясь, я опустилась на корточки. Я вовремя успела выключить воду, иначе бы сюда зашли, чтобы ещё и её завинтить. Боже, как же тут трудно! Одно мгновение и полметра отделяли меня от провала. А как можно быть осторожнее? Я и так предельно настороже. Спасибо тебе человек, что меня спас!

Домывшись в темноте, я решила, что теперь-то уж точно все заняты, а кто-нибудь, устав за день, уже и спит. Я была взбудоражена и нервничала от происшедшего, мне нужно было успокоиться, и я пошла в глубину термы — там стояли две деревянных бочки, полных ещё теплой воды. В них, после омовения, окунались все. Вода пахла древесиной, чем-то вроде можжевельника, и горечью полыни. Что-то полезное и целительное добавляли в эти старинные ванны. Я забралась в одну из них, чтобы полежать и расслабиться. Тут свет можно было включать смелее — не было ни одного окна. Притопив себя по самую шею, я попыталась расслабиться, откинув голову назад. В мутноватой от добавленных настоев глубине тело было совсем невидно. Приятное чувство невесомости. Глаза сами смыкались.

— О, Хо, ты тут! — выпучив глаза, я опустилась в воду до самых губ, не соображая, что происходит. Передо мной стоял Ви, в таком же точно халате, каком я пришла сюда. — Вымотался за день? Мне так не хотелось тут со всеми плескаться, что решил посидеть в ванной позже. Ну, мы друг другу не помешаем, да?

И скинув с плеч халат, под которым был совершенно нагим, он стал забираться в соседнюю с моей бочку.

Примечание к части * Полярная звезда не меняет своего положения на небосводе

** Малая медведица, как и все звезды и созвездия, на Востоке имеет разнообразные названия, но отличные от принятых на Западе, вышедших из греческой мифологии. Я выбрала данное название, но оно не является единственно верным.

С 6-го на 7-ое, включительно

Я не успела зажмуриться и чуть не захлебнулась водой, но от возможности стать утопленницей меня спасла мысль о том, что найдут голую девушку и я, пусть посмертно, буду разоблачена. Непозволительно! Поднявшись над водой почти до ключиц, я уставилась в стену напротив себя. Ви забрался в бочку и, когда плеск затих, я поняла, что он улегся и откинулся так же, как тут откидывалась я. Перед глазами стояло то, чего прежде я никогда в натуральном виде не видела. Вернее, не стояло, а висело, покачивалось и безбожно болталось. Черт, мои глаза! Сомкнув веки, я потерла их, боясь смотреть в сторону Ви, моего первого визуального мужчины — надо признать, что в этом плане он мою девственность забрал. Сначала кто-то поцелуй, теперь это — что дальше? Я не могу выбраться, пока он здесь, но и ждать, когда начнет выбираться он… ладно, на этот раз я отвернусь вовремя! В любом случае я не могу уходить первой. Как долго он собирается тут купаться? Глаза мои скосились налево. Парень положил затылок на задний бортик и, закрыв неоскверненные, в отличие от моих, очи, безмятежно лежал в воде. Руки его были на поверхности по сторонам, тоже лежали на краях бочки. А если он так уснет? Если захрапит, то можно попытаться аккуратно вылезти первой… а он возьми, да проснись, что тогда? Если не поворачиваться передом и успеть выбежать спиной, по спине он поймет, девушка я или молодой человек? Загадка… Я бы сама поняла? Нет, что за несусветица, я же не буду светить голым задом перед мужчиной! Я сюда пришла найти того, кто сорвал мой поцелуй, а не продолжить то, что за ним может следовать, распускаясь и порочась перед двумя десятками аскетов. Конечно, скорее всего, это безопасно — их сдержит устав, надсмотр учителей, осознание святости места. Да кого я обманываю? Ничего их не держит, судя по тому, кто сбегал в поселок ради того, чтобы поцеловаться. Как признал Джин, они тут все не от искренней веры в Будду. Если задуматься, то разоблачать в себе женщину тут просто-таки опасно, ведь за поступки этой оравы вынужденных сидеть взаперти юношей никто ответственности не несёт.

— Ты не хочешь спать? — отвлёк меня голос Ви. Я обернулась.

— Что? — чего это он, выгоняет меня?

— Ну, ты весь день так пахал, я думал, ты раньше ложишься спать, — Да, именно это я не отказалась бы сделать, если бы ты не припер меня здесь своим появлением!

— Отсюда прямо спать и пойду, — пробубнила я над водой.

— Свистни, когда соберёшься уходить, а то я могу уснуть, ладно? — попросил меня Ви, и я готова была замолотить пятками по дну, скрипя зубами. — Тут так хорошо, что никуда идти не хочется. В комнатах наверняка ещё гомозятся.

— Ты что, не любишь ничьё общество? — заметила я его склонность к уединению. Ви открыл веки и приблизился к краю, положив подбородок на бортик. Мы были похожи на два поплавка, ждущих, у кого первого клюнет, чтобы можно было сматывать удочку. Но у меня раньше, чем у Ви, не клюнет точно.

— Не то чтобы не люблю, — поморщил он нос и собрал губы недовольной синусоидой. — Я не привык ещё к такому. Я обычно один… мне так проще.

— Почему? — похлопала я непонимающе ресницами. Мне казалось, что все парни — компанейские личности по своей природе, но Ви отличался, и это было заметно и без его признания.

— Обычно я не люблю о себе говорить или отбалтываюсь, — он потряс головой, стряхивая капли с намокших кончиков волос. — Но тут вроде как нельзя врать, и надо быть честным. Тебе правда интересно?

— Да, серьёзно! — мне интересно всё, что поможет узнать вас получше, и вычислить виновника. И отправить тебя отсюда скорее спать. Пора же уже, пора!

— Я вырос в детском доме… трудно передать, как там обстоят дела, если не был там сам. Не скажу, что это совсем плохое место… но там никто никому не нужен. Там все друг другу чужие. Сначала дети, даже самые маленькие, соревнуются между собой в пригожести, чтобы их усыновили первыми. Учатся врать чуть ли не с пеленок, чтобы лицемерить перед потенциальными мамами и папами. А когда никто не смотрит, все ведут себя, как хотят… — Ви вздохнул. — Не буду внедрять тебя в подробности того, как себя ведут беспризорники, где на десяток один воспитатель… В общем, мне никогда неинтересно было рисоваться и участвовать в их состязаниях. Я сбегал с уроков и бунтовал против заведенных правил. Не буйно, скорее просто уходил от всего, что связывало бы меня с этим убогим и тошным сообществом брошенных. Я никогда не хотел определять себя, как брошенного, и сочинял для себя, что на самом деле у меня есть семья, но временно они живут отдельно. Плюс ко всему, у меня врожденная безграмотность, — Ви грустно улыбнулся. — Если бы специально кто-то занимался, наверное, можно было бы её преодолеть, но чуть больше сил ни на кого там не затрачивалось. В итоге я писать почти не научился. Когда пришло время получать паспорт, я поставил галочку, потому что не мог написать своего имени… надо мной всегда смеялись из-за этого, в классе, и даже учителя подтрунивали, что я бездарь. И когда в паспортном столе мужик пошутил, что я ставлю галочку от тупости, я сказал, что это буква Ви, и меня так и зовут. Вот ко мне эта "Ви" и прицепилась, и даже пригодилась, раз тут надо было менять имя… — он посмотрел на меня и испугано приподнял лицо. — Хо, ты чего, ревёшь что ли?

— Кто — я?! — испугалась я не меньше, не уследив за своими эмоциями и растрогавшись от печальной судьбы Ви. Выжав из себя улыбку, я замотала головой. — Нет, это вода с челки падает, ты чего?

— Да ревёшь ты! — засмеялся он, брызнув на меня с мокрой руки. — Ты чего такой слюнтяй? Сам что ли отказник? Я так и подумал, что у тебя жизнь неблагополучная, потому что за те гроши, что тут, наверняка, платят, нормальный школьник бы не стал вкалывать и дворы мести. Всё совсем плохо у тебя, да?

— Ну да… неважно так, — вопреки тому, что тут нельзя врать, солгала я.

— Ничего, тут зато всё по-доброму, — Ви отплыл на противоположный конец и опять положил руки по сторонам от себя. Как хорошо, что ванны не прозрачные! — Я когда поговорил с учителем Хенсоком первый раз, сразу же решил, что приду сюда и тут останусь. Он классный старик, да? Душевный такой. Я с ним себя ощущаю его родным внуком. Да он со всеми так, как со своими детьми.

— Да, он здоровский, — подтвердила я, подумав, что, возможно, история Ви ещё не самая драматичная, которую мне доведётся тут услышать. Даже богатенький наследник Джей-Хоуп вызывал чувство сострадания, и никто не был счастлив за стеной, в прежней жизни, иначе бы и не пришёл сюда. — А как же ты пишешь на уроках мастера Ли?

— С трудом, — расплылся во все зубы юноша, напомнив какого-то взлохмаченного промокшего котёнка или лисенка из давнего диснеевского мультика. Пока он говорил или улыбался, то хотя бы переставал быть галкой. Кстати, когда он сказал, что вместо подписи у него именно она, я подумала, что это знак свыше. — Но мастер Ли занимается со мной дополнительно. Думаю, что всё-таки смогу овладеть этим ремеслом. Хотя тут это уже не важно, правда? Нам не поступать в универы, не устраиваться на офисные работы. Здесь мы можем быть такими, какие есть.

Кивнув, я разочарованно пронаблюдала, как он опять закрыл глаза и попытался дремать. Из-за угла внезапно вылетел Шуга. Да что ж за вечер сегодня такой? А то и ночь уже… Я опять максимально погрузилась в воду. Только ты не лезь в ванную, умоляю, не лезь! Парень был одет в уличную одежду и приближаться к нам не собирался. Счастье!

— Чего сидите, лягушки? — поставив руки в бока, он обратился к Ви: — Я тебя потерял! Ты спать идёшь? А то погашу свет, ты потом сшибёшь чего-нибудь в темноте и меня разбудишь.

— Блин, иду я! — упершись о края, Ви вырвался с плеском из воды, но я уже успела предугадать маневр и увлеклась якобы изучением своих пальцев. По шлёпанью влаги о деревянный пол определился его уход из помещения. Я подняла глаза и встретилась взглядом с Шугой.

— Замотал тебя наставник? Даже мыться ночами приходится, да?

— Ничего страшного, — натянуто выговорила я.

— Ладно, спокойной ночи! Я пойду, а то уже с ног падаю.

— Спокойной ночи… — прислушавшись, чтобы шаги наверняка растворились на горизонте, я поспешила выпрыгнуть и понеслась к халату. Впредь я буду просить Хенсока постоять на шухере! И пусть попробует отказаться!

Утром я петухов не услышала и проспала. Разбудил меня наставник, к счастью, не слишком поздно, так что я, не отдохнувшая толком, принялась собираться на кухню. Хенсок стоял поодаль и следил, как я торопливо завязываю оби.

— Хо, я предупреждал, что легко не будет…

— Я знаю, да, мне очень стыдно! Пожалуйста, простите, этого не повторится…

— Хо, если ты не выдерживаешь, то я ведь не держу тебя здесь силой.

— Простите! — справилась я с поясом и подошла к дедушке. — Я сейчас принесу вашу выстиранную одежду, она сушится возле душевых, на веревках.

— Не надо, мне её уже принесли мальчики, — он улыбался, и от этого я ощущала себя ещё более виноватой. Лучше бы поругался на меня. Я такая растяпа и неумеха! — Почему ты проспал?

— Я… мне пришлось задержаться в бане вчера, — покраснела я. Хенсок обратился во внимание, напрягая морщинистый лоб. — В общем, я не могла выйти, пока оттуда все не ушли, чтобы никто не увидел меня…

— И тебя не увидели? — насторожился он.

— Нет, всё обошлось, — успокоив учителя, я вернула ему на лицо лукавую улыбочку. Он как будто ждал от меня какого-то продолжения. — Правда, всё в порядке.

— Хорошо, — как-то загадочно, чуть ли не нараспев вымолвил он. — Идём.

Мы спустились до становящегося обычным места разлуки. Навстречу шел один из адептов, которого я ещё не знала. Интересно, не этот ли Сандо? И не этот ли его вчера отвлёк?

— Учитель Хенсок, я к вам, — поклонился он, и по голосу я поняла, что вчера не он был в бане. Если бы кто-нибудь из них заговорил шепотом, с взволнованным придыханием! Вот тогда бы я заодно и попыталась угадать самое главное.

— Да-да, Ходжун, я помню. Сопроводи меня только сперва до наших милых козочек, — похлопав парня по плечу, сказал старик, и я пронаблюдала, как он, в сопровождении юноши, удаляется по своим хозяйственным делам. Солнце яркими всполохами кралось по отвесным склонам, пробуждая горы, и в тонкой трели какой-то птички разворачивался, подобно книге шепчущейся страницами, очередной сентябрьский день. Печка и плита ждали меня и, в отличие от вчера, когда приятно было встать первой и ходить здесь, в не нарушаемом покое, сегодня я частично ненавидела дрыхнущих учеников, из-за которых спала каких-то четыре часа! Для меня это не норма. Не норма!

Поклёвывая носом, я слушала мастера Ли, держа спину из предпоследних сил. Для подачи последних оставался Джеро по правую руку. Во что бы я ни была переодета, а упасть лицом в чернила при видном молодом человеке не хотелось. Завтрак прошёл в каком-то таком же сонном бреду, так что смущающие меня теперь до немоготы Шуга и Ви пронеслись где-то около незамеченными, пока я крепилась, дабы не спать. Удивительно, что еду приготовила правильно! Но так обычно и бывает, что толком не выспавшись, сразу после пробуждения, когда надо что-то делать, ты вроде бы полна бодрости какое-то время, но когда повод шевелиться заканчивается, рубит, как топором осину.

— … наблюдательность людей почти безгранична, — вещал мастер Ли. — С помощью неё и логики можно открыть совершенно любые вещи. Египетские жрецы, за несколько веков до христианской эры (я говорю так для вашего, дети мои, удобства, пока вы не освоились с храмовым порядком), даже до рождения принца Гаутамы, установили, что Земля круглая, просто наблюдая за тенью, отбрасываемой предметами ближе к экватору, и дальше от него. Никакой техники, никаких научных и космических аппаратов. Только разум и зрение. И вот — правда перед нами. Известный всему миру философ Кант (не надо удивленных взглядов — и мне тоже, представьте себе, известный) без современных телескопов и компьютеров с максимальной точностью рассчитывал объемы и размеры далёких планет, скорость их вращения, пользуясь наблюдениями и умозаключениями. Как вы уже поняли, сегодня я расскажу вам о том, насколько ценной является наблюдательность, и как правильно её использовать. Итак, с помощью неё мы узнали, что Земля шарообразна, чуть приплющена на полюсах под эллипс, а сутки на Сатурне длятся десять с половиной часов, а так же, к примеру, что на тело, погруженное в жидкость, действует выталкивающая сила, равная весу жидкости, вытесненной телом (Хансоль, Шуга, похихикаете потом)…

Я несколько отвлеклась от их смешков, неизвестно по какому поводу вызванных, и чуть не задумалась над этим самым законом Архимеда, пройденным давным-давно в школе. Нет, я думала не о нём, а о своих злоключениях в ванне. Щеки разгорались, и шею невольно обездвиживала мышечная свая, чтобы она не повернула голову на Ви и не вспомнила о том, чего нагляделась. Но мастер Ли продолжал:

— Что же мы получаем от всех этих знаний, полученных с помощью наблюдений? Какую пользу имеем, кто мне ответит? Ну, смелее! Шуга, ты, может быть, хочешь сказать?

— Эм… ну… — растерялся он, готовый городить что угодно, лишь бы не по делу. — Я думаю, что теперь мы знаем, что до краёв наливать нельзя, иначе расплескается, — половина юношей согнулись, сдерживая смех. Я улыбнулась, подставив к губам кулак. Неугомонный Сахарный! Кто о чем, как говорится… черт, а я, как вшивый, всё о бане думаю. Чем он там хотел похвалиться? А если бы он был вместо Ви?

— Я понял тебя, — весело подхватил мастер Ли. — Кто-нибудь ещё озвучит своё мнение? Пигун?

— Я думаю, что все эти знания привели к прогрессу и важным научным открытиям.

— А конкретнее? Биджу? — я оглянулась на кудреватого светловолосого парня, грызшего карандаш и убравшего его ото рта, когда назвали его имя.

— Ну… законы физики, геометрия, химия и всякое такое помогло человеку улететь в космос и клонировать овец.

— Есть ещё гипотезы? — руку поднял самый младший, как мне стало известно за завтраком в процессе спора между нашим и соседним столиком. — Да, Чонгук?

— Я считаю, что ничего это всё нам не дало и нафиг подобные знания не нужны, мастер Ли.

— Вот! — щелкнул он пальцами и широко заулыбался. — Молодец! Именно так считаю и я, так же думал мой учитель, и его учитель, наверное, тоже так рассуждал. Ни к чему нам вся эта ерунда в результате оказалась. Да, мы взмыли в космос на ракетах, разрывая озоновый слой и нарушая баланс планеты, портя экологию, тратя бесчисленные средства и усилия ради того, чтобы один космонавт посетил вакуум и, не редко, там сгорел. Мы научились клонировать овец и создавать зародыши в пробирках, выведя неведомые ранее вирусы, деградируя и разучаясь, в конце концов, как древние римляне, размножаться самостоятельно, создавая роботов и недочеловеков, вместо того, чтобы жить по законам природы, давшей нам жизнь. Мы пытаемся создать собственные законы, чтобы доказать, что хозяева — мы, люди. И опорой этому ставим логику и наблюдательность. Подводим итог: как же надо использовать наблюдательность правильно?

— Может, ну её? — негромко предположил Шуга, понадеявшись, что методика полного отрицания Чонгука "канает".

— Нет, не совсем, — мастер Ли скрепил руки перед собой и стал оглядывать каждого, по рядам, не упуская из вида никого. — Наблюдательность нужно использовать по делу, только так, чтобы это относилось исключительно к твоей собственной жизни, защищало её, спасало, оберегало, улучшало, без каких-либо последствий для других. В крайнем случае, с печальными последствиями для врага. Наблюдать надо, в первую очередь, за собой. Соотносить себя с этим миром и искать гармонию. Как? Наблюдать за очевидным, что уже сейчас как-то влияет на нашу жизнь, ведь, согласитесь, шарообразная форма Земли не поможет нам развести огонь и приготовить обед? Наблюдать нужно мало за чем, но очень внимательно. Особенно это касается воинов, которыми вы становитесь. Уверен, скоро мастер Хан продемонстрирует вам, до чего можно развить внимательность и, исходя из неё, реакцию. Любой обитатель Тигриного лога, получавший когда-либо первый дан, умел смотреть в глубину вещей, видеть суть, видеть всё, даже во мраке ночи, — заслушавшись его, парни притихли, кажется, загоревшись желанием получить этот самый первый дан.

— А как быстро его можно получить? — наивно поинтересовался Рэпмон.

— Спроси у Лео, — улыбнулся мастер Ли. — Он здесь больше десяти лет. Первый дан он получит до Нового года. Если пройдёт испытание…

— Испытание? — ахнул Яно.

— Да, но о нем вам думать рано, так что вернёмся к сутрам… молчи, Хансоль, прошу тебя! — учитель тряхнул плечами и, прежде чем продолжил, задержал на мне странный взгляд. Мне показалось, что он читает мои мысли, и я поспешила опустить глаза. У него-то дан явно намного выше первого. Стало быть, он видит суть, видит всё… и крошечную девичью грудь под рубашкой, возможно, видит тоже.

7 сентября

Между занятиями — хотя они таковыми в моём понимании переставали быть, скорее любопытные дискуссии с мудрым наставником, — и медитациями, необходимыми будущим воинам для развития умений сосредоточения и концентрации, мастер Ли давал пять минут размяться, в которые я и уходила готовить обед. Погода стояла ещё чудесная, и молодые люди тоже предпочитали выйти из-под скатов крыш, подставив лику солнца свои, поэтому мы оказались во дворе все вместе, и когда я уже направилась в сторону кухни, передо мной возник учитель Хан, мужчина лет около тридцати пяти, моложе, чем учитель Ли, но с куда более суровым соколиным лицом. Иногда создавалось ощущение, что он в вечном поиске жертвы, в которую можно было бы вцепиться когтями лап настоящего хищника. Но ногти у него были аккуратные, а руки красивые, хотя и сбитые от многочисленных тренировок и вечных отработок ударов. Я застыла перед ним, ещё ни разу не имевшая возможности обратиться к нему. Повода не было.

— В бане не спущена вода из ванн, и не прибрано в душевых, — без приветствий высказал мне он и, глядя в глаза, добавил: — Это должен делать ты. Займись этим, пожалуйста.

— Как только приготовлю обед, — поклонилась я, почему-то задрожав. Так резко и непримиримо со мной тут ещё не разговаривали. — Я не знал, простите.

— Теперь знаешь, — видя, что я продолжаю смотреть на него, как зашуганная (не в смысле Шугой замученная, а испуганная, будто загнанная в угол) мышь, он недовольно добавил, словно каждое слово стоило ему усилий и его раздражало, что надо произносить лишние объяснения: — Это всё.

— Мастер Хан! — остановил его Чимин, поскольку он тут же пошёл на разворот туда, откуда и явился. Очень внезапный и резкий тип. — Скажите, а можно Хо иногда будет с нами тренироваться? Когда спарринги, для четности. Можно?

Я с мольбой посмотрела на Чимина, чтобы он отозвал просьбу, но тот меня не видел. Перед ним был, видимо, его кумир — мастер Хан. Раз юноша занимался борьбой с детства, то, конечно, его влечет ко всем этим делам. А вот мне только спаррингов с ними не хватало… баня-то одна чего стоит! Маленькая неудача и спарюсь прямо там, не по своему желанию. Впрочем, может, отсутствие красоты меня спасёт и буддийские монахи разборчивые эстеты?

— А у него есть на это время? — в третьем лице обо мне спросил у Чимина учитель.

— А мы ему поможем с его делами, если что, — высунулся Шуга. Вот спасибо, знаю я твою помощь! — Так что время найдется.

— А сам ты что думаешь? — обернулся ко мне мастер Хан, и я не знала, радоваться его вниманию, или огорчаться.

— Я не хочу, учитель, — опять согнулась я.

— Не думаю, что будущие воины должны тренироваться на мирянах! — сделал шаг вперед смуглый черноволосый юноша, напоминающий настоящего закаленного, хоть и юного, бойца. У него были выточенные ветрами черты морского разбойника — я себе как-то так представляла героев приключенческих книг о молодых пиратах, — и глаза сверкали подозрительностью, достойной ниндзя. Он меня выгородить пытается, или я ему не по нраву, как партнер?

— Ты не хочешь, чтобы он дрался с вами, Сандо? — не дрогнул и бровью мастер Хан, хотя я не представляла, как можно говорить таким тоном, никак не выражая удивления во всём другом. Сандо. Ага, так вот, кто вчера чуть не спалил меня в душе? Вот ты какой, цветочек аленький… Я сразу же вспомнила, что именно о нем с Чимином учитель Ли сказал, что они уже достаточно хороши в боях.

— Не хочу. — храбро признал он в лицо мужчине, на меня даже не покосившись. По-моему, я ему не нравлюсь.

— Что ж, — сэнсэй* опять посмотрел на меня. — Ты не хочешь тренироваться, он не хочет с тобой тренироваться. Вы, кажется, забыли оба, что в буддизме нет места желаниям, и тем более их не должно быть у воинов и монахов! Есть долг, необходимость и обязанность делать то, что требуется. Ещё раз услышу от вас ваши "хочухи", оба пойдёте молиться на гору, на сутки. Без еды, — владея каждым своим жестом и никогда не делая лишних движений, мастер Хан и сейчас, не указывая пальцем и даже не вихляя подбородком, указал на меня только своей речью: — После обеда, с завтрашнего дня, будешь приходить на площадку и заниматься.

— Но… — но он меня уже не слушал, растворяясь в лабиринтах лестничек, балюстрад, переломов стен множества построек нашего кампуса.

— Нет места желаниям… пусть он это моему стояку с утра скажет! — пожаловался Рэпмон, цокнув языком и, на призыв учителя Ли, адепты потянулись обратно в залу, чтобы отвлечься от суеты и избавиться от того самого, что только что озвучилось проблемой, с которой согласилось большинство. Получится ли у них?

Во время обеда было тише, чем обычно. Похоже, многих напрягло появление мастера Хана перед медитацией и теперь никому не хотелось лишний раз привлекать его внимание. Круг моих интересов всё ширился, и я с любопытством разглядывала почти каждого. Мне показалось, что я поймала на себе взгляд Сандо, но он отвернулся, лишь я начала замечать это. Джин из своего угла улыбнулся мне, и я смутилась. Они-то по-дружески все смотрят, ничего не подразумевая, а я вспоминаю о том, что девчонка, краснею и выгляжу, наверное, как дура, с довольным и пылающим овалом лица.

Поскорее расправившись с едой, я перемыла посуду и поспешила в термы, где, оказывается, должна была всё убрать ещё вчера. Вот почему предполагается, что все моются одновременно — чтобы потом сразу навести порядок. А я и сама задержала процесс, и Ви притащился. И вот, я уже на четвереньках, надев забавные деревянные наколенники, изнутри обитые мягкой тканью, драю полы, баки, вычерпываю остатки воды и промываю бочки, чтобы в следующий раз всё заполнилось новой водой. На плохо гнущихся ногах, я покинула царство Гигиены лишь часа через два. Всё было бы куда быстрее, будь тут водопровод, а не колодцы. Ну ведь есть же электричество! Зачем в остальном такие трудности? Доплетаясь до трапезной я вдруг подумала, что сегодня не видела Лео, и порции забирал не он, а Ходжун, с которым Хенсок бродил с утра. Что же с нашим привратником? Я даже заволновалась, но, к счастью, все эти мысли возникли именно от того, что я увидела идущего мимо Ходжуна, и я могла сразу же задать все вопросы.

— А где Лео? — остановилась я и остановила тем собеседника.

— Сегодня же суббота, — добродушно поведал мне парень. Да, это многое мне объяснило! Разумеется, все Лео по субботам отсутствуют. Он заметил моё непонимание и спохватился. — А, ты же с нами только три дня… У него как бы выходной. Ну как выходной… у него уже "свой путь воина". Он уходит выше, на Каясан. Готовится к посвящению.

— К тому испытанию, о котором говорил мастер Ли?

— Да, только я сам о нём ничего не знаю.

— А как же ворота? — Мало кому захочется влезать сюда. И ворам-то взять нечего, так что в целом охранник, может, и не нужен. Но вот желающие сбежать… кто знает? Не выйдут ли они?

— По субботам ворота никогда не открываются, — Ходжун пожал плечами. — Тоже какой-то древний обычай, я не знаю, откуда он пошел, но Лео отдаёт ключи наставнику, и они заперты до завтрашнего утра.

— Что бы ни случилось?

— Наверное… тебе помочь с чем-нибудь? — любезно предложил он.

— Нет-нет, спасибо, я справляюсь, — Что за вечная гордость? А скорее нежелание, чтобы Хенсок узнал, что я не в силах управиться одна. Нет, помощники мне не нужны. Как бы ни хотелось ещё пару рук для готовки ужина. Но до него ещё есть время, так что я уложусь. — А почему ты не на тренировке?

— Я пропускаю некоторые… — Ходжун потер переносицу и, заведя руки за спину, опустил взгляд. — У меня плохое зрение, и вояка из меня в связи с этим ужасный. Но учитель Хенсок говорит, что зрение можно немного поправить, показывает мне всякие приёмы для этого и упражнения. И учит ориентироваться слухом и чутьём так, чтобы они могли заменять зрение. Чтобы я не был хуже прочих в драке.

— Вот оно что, — От сочувствия ко всем этим юношам у меня когда-нибудь разорвётся сердце. У кого только чего тут ни припасено в шкафу скелетом. — Ты так неважно видишь?

— Ну, вот ты на расстоянии метра у меня и то расплываешься, — улыбнувшись, он занес ногу для дальнейшего пути. — Так что, сам понимаешь, ни меткости, ни точности мне пока не приобрести. Ладно, пойду я. Силовые упражнения никто не отменял.

Да уж. Я посмотрела ему вслед. Есть только один плюс, и то лишь для меня. Он будет последним, кто разглядит во мне девушку, просто потому что вряд ли что-то разглядит. Войдя на кухню, я опустилась на скамью у печки. Сейчас соберусь с силами и возьмусь за готовку. Было бы побольше энергии, я бы утолила своё любопытство и слазила на гору, посмотреть, что же такое в одиночестве делает Лео? Это, действительно, интриговало. Все занятия были на виду, а этот ассасин с макушки до пяток окутан завесой тайны. Как-нибудь я обязательно погляжу на него, но только не в этот раз. В данный момент надо немного отдохнуть, и потом браться за ужин… чуть позже… я же уложусь? Уложусь… и я улеглась, не заметив, как уснула.

С тяжелой и мутной головой, я поднялась со скамьи. Плечо ныло от того, что пролежало на твердой доске… сколько же оно на ней пролежало? Я подскочила и кинулась к проёму над входом, увидела посередине звезду, тут же вспомнила, что это ни о чем не говорит, посмотрела на цвет неба и поняла, что времени уже черт знает сколько, но явно больше, чем требуется. Ужин! О боже, о, великий Будда, о, справедливый Хенсок, который пожалеет, что пустил меня сюда, и о, мастер Хан, который распнёт меня на воротах. Если ему Лео разрешит, конечно, гадить на своей территории. Схватившись за хворост и угли, и начав топить печь, я кашеварила так быстро, как только умела, но, когда уже бежала к гонгу, всё равно догадывалась, что закончила всё с отчаянным запозданием.

Ребята принеслись быстро, сдерживаясь, чтобы не вести себя как школьники, пихаясь и припрыгивая на ходу. Раздав всем порции, я начала накладывать себе, когда вошёл учитель Хан. Мастер Ли уже был здесь. Преподаватель же боевых искусств, вместо того, чтобы пройти за свой столик, задержался передо мной. Под его взглядом я вжала голову в плечи. Миска с рисом затряслась с ладонях. За его спиной воцарилась полная немота. Я не успела ни у кого спросить, как долго они ждали ужина?

— Поставь, — велел мне мастер Хан и я послушно опустила тарелку. Сказать что-либо не давал пугливый язык. — Ты опоздал с ужином почти на час. Ты знаешь об этом?

— Простите, учитель…

— Намеренно или случайно — значения не имеет. Конечный итог плох, и необдуманность не служит оправданием. Я не спрашиваю тебя, почему так произошло. Но если бы в твоей голове всё было на своих местах, то такого бы не случилось. А виноват, несомненно, только ты. Тебе никто не мешал, и обстоятельства складывались удачно для того, чтобы ты просто приготовил еду вовремя, — мастер Хан перевёл дыхание. Все молчали. — Дисциплина — важнейшая деталь жизни как духовной, так и военной. Её нарушения я здесь не потерплю.

Он медленно вытянул из-за спины короткую боевую палку — он всегда ходил с каким-нибудь оружием, иногда даже с пугающим хлыстом, скрученным на поясе. Когда мне показалось, что он обрушит на меня серию ударов, я почти присела за стол, который разделял нас, но мужчина лишь приложил палку к миске с моей порцией и, толкая её, отодвинул на край стола.

— Сегодня ты не будешь есть за свою оплошность. Ступай к себе и до завтрака не приходи на кухню. Посуду вымоешь утром. Монаху я поверил бы на слово, что он не притронется к еде, но ты всего лишь временный помощник, поэтому я прослежу, чтобы ты довел наказание до конца.

Дрожа и понимая, что произошло, радуясь, что не избита и не выброшена прочь, я тут же осознала, насколько унижена и опозорена. Возможно, всё было не так плохо, будь я парнем, но для девчонки быть выруганной при таком количестве ребят, да ещё получить наказание… Выйдя из-за стола и обойдя учителя, под столькими парами глаз, я по проходу направилась в свою комнату, наращивая скорость, боясь, что кто-нибудь заметит набежавшие слёзы.

Образовавшееся время я могла бы использовать для того, чтобы взяться за учебники, но я была не в состоянии. Слёзы стыда застилали мне глаза. Я хотела есть и пить, а пить тоже, судя по всему, можно даже не пытаться. Я не спущусь ни к одному колодцу, ожидая, что столкнусь где-нибудь с мастером Ханом и он опять убьёт меня одним своим взглядом. Я могла бы пожаловаться Хенсоку, или попросить у него милости, но этого я делать не буду. Так он ещё раз убедится, что я слабачка. То, что он узнает о случившемся и так ясно, но пусть хотя бы не от меня. И пусть знает, что я не прошу послаблений, а готова терпеть всё, что будет предложено.

Дверь в мою комнатушку раскрылась и я, ожидая увидеть Хенсока — единственного, кто заглядывал сюда, чуть не подскочила, обнаружив Чимина. А постучать?! Ах ну да, зачем парню, пришедшему к парню, стучать? Я вытерла рукавами глаза и встала с кровати. Юноша держал миску с рисом и стакан воды.

— Ты что, плачешь что ли? — Почему они меня вечно за этим ловят? Сначала Ви, теперь этот! Так не пойдёт. Чимин поставил еду на тумбочку. — Ты чего? Чонгук младше тебя, и то не хнычет никогда, прекращай это. Ты просто впервые отведал люлей от нашего Хана.

— Я… я… да пофиг, — бравировала я, хлюпнув носом. — Ты хотел что-то?

— Я тебе поесть принёс. Подумал, что, может, это я зря к тебе внимание учителя привлёк… может, он бы спустил это дело, если бы ты не оказался теперь и его учеником тоже?

— Не важно, не надо, — я указала на принесенную пищу. — Я не буду, раз так велено.

— Не обижайся на мастера Хана, ладно? Он нормальный мужик так-то.

— Я пока не заметил, — посмурнела я. Чимин пожал плечами и, подойдя, приобнял меня за моё, потрепав. Мне чуть не поплохело. Ещё один рукастый? Да что ж это за братание такое? Хотя, чему я удивляюсь? Это я была в школе нелюдимой, а вокруг даже девчонки вечно друг на друге висели и обнимались. Молодым людям тоже свойственно вести себя подобным образом без задних мыслей.

— Расслабься, всё нормально. Без воспитательных методов иначе мы тут все распустимся и делать ничего не будем, уже за один порядок стоит говорить "спасибо" именно мастеру Хану. Его и боятся, и уважают.

— У них с мастером Ли просто-таки образовательная программа "кнутом и пряником", — улыбнулась, наконец, я.

— Похоже на то, — кивнул Чимин. — А как иначе? Мы должны тут испытывать всё. И ты, пока с нами, тоже.

— Я знаю, я не жалуюсь, — опустила я взор. Когда ж он руку с меня снимет? Я не могу сказать, что мне неприятно, но это как-то… тет-а-тет, почти ночью, в моей спальне. А мне его глаза и так покоя не дают, бесовские, игривые. Вдруг я что-то почувствовала и резко подняла голову. Что это? Запах сладкой мяты? Стараясь делать это незаметно, я обернулась к Чимину и втянула носом воздух поглубже. Да-да, это идёт от его дыхания… он дышит той самой мятой, которую обычно оставляют послевкусием леденцы или жвачки. Неужели… это… он? Как убедиться? Как спросить? Если я сейчас поцелую его сама — это будет фиаско умалишенного, притворявшегося нормальным. Придётся либо раскрыть в себе девушку, либо назваться парнем с не теми наклонностями. При обоих исходах меня отсюда выпрут.

— Что? — посмотрел на меня Чимин, заметив, что я вытянулась. Я опомнилась и опустилась с носков на пятки.

— Нет-нет, ничего, — он выпустил меня и пошёл к двери. — Можешь забрать еду, я не буду всё равно. Я стойкий.

— Ну, раз стойкий, то испытывай себя соблазном, — подмигнул он, и воображение моё с риса тут же соскочило на другие соблазны, где Чимин целует меня, жарко обняв в ночи, и шепчет приятные слова. О-о, зря он ещё и так прекрасно улыбается! — Спокойной ночи, Хо! Сопли тут не распускай, а то ты мне моего младшего братишку напомнил.

— У тебя есть младший брат? — машинально повторила я, чтобы задержать его подольше и полюбоваться им.

— Да, остался дома, — Чимин немного померк, обратившись в задумчивость. — Я скучаю по нему… Чтобы защищать его от обидчиков я в шесть лет упросил отвести меня на каратэ и тхэквондо. Мне так нравилось о нём заботиться… Но у родителей не было денег, чтобы дать достойную жизнь сразу двоим. Я ушёл ради него. Он способный мальчишка и добьётся большего, чем мог бы я. Спокойной ночи, — остановил сам себя Чимин, повторив, и вышел.

Вышел, оставив меня в полной растерянности глотать исчезающий аромат воспоминания и переполняться тоской от очередной невесёлой судьбы. Но его поступок был самоотверженным и благородным. Если это он украл мой первый поцелуй, то мне не жалко — это был настоящий герой и рыцарь!

Примечание к части * Сэнсэй — уважаемая персона, учитель по-японски

8 сентября

От нервно-физического истощения я вырубилась, едва хотела подумать о Чимине и прошедшем дне. Но плоская подушка и далеко не мягкий матрас затянули до самого утра. Благо, что внутренняя мысль билась громко и подала сигнал вставать ещё до петухов. Или я просто, наконец, легла раньше и выспалась? Как бы то ни было, кукареканье неслось, когда я уже шла по галерее. Монастырь плыл в тумане. Мне пришлось задержаться на высоте этого обзорного пункта, чтобы отойти от этого удивительного зрелища; острокупольная пагода, погрузившаяся в молочную дымку, и грудящиеся ниже коричнево-серые крыши, тянущиеся из этого кипенного облака. Влажная тишина и святость первозданности. Зашагав дальше, я будто исцелялась, подпитываясь морально от окружающих, похожих на иллюзорные грёзы, пейзажей, забывая вчерашние неприятности и намереваясь впредь быть сильнее, терпеливее, выдержаннее и терпимее. Я близка к разгадке. Я сближусь с Чимином, поговорю с ним как-нибудь о Распахнутых вратах, его желаниях и мечтах. О нём.

Кухня встретила меня подметённой и прибранной. Посуда, чистая и аккуратно расставленная, стояла на своих местах. Что ещё за домовой? Кто из ребят сделал это после ужина? Кто-то потратил на это свои силы… но кто? Я вовремя заметила, что печка растоплена, и не обожглась, схватившись бы за плиту, и нужно только подкинуть топливо. Кто-то сделал это всё только что! Ради того, чтобы облегчить мои муки, проснулся в такую рань и пришёл сюда, чтобы я не перетрудилась? Черт возьми, кому бы это было нужно? Сбитая с толку, но приятно польщённая, словно нашедшая на подушке у изголовья душистый букет цветов, я принялась за стряпню. Вдохновение накатило, но рамки буддийской диеты не давали развернуться. Я бы им целый пир накрыла, если бы не ограничения. Но благодаря подъёму ни свет ни заря, я выиграла полчаса и употребила его на то, чтобы украсить каждую порцию каши фигурно вырезанными овощами. И у аскетов должны быть маленькие радости. Во входе образовался Лео с ведром молока. Облизывая палец от приставших мельчайших кусочков нарезанной зелени, я обрадовано ему махнула другой рукой.

— Доброе утро! Это не ты печку с утра разжег? — дойдя до меня и поставив пятилитровый железный сосуд под стол, Лео выпрямился и покачал головой. — А кто, не знаешь?

Он опять посимулировал отрицательные ответы и собрался уходить, когда я заметила краем глаза, что рука, которую он убирает от ручки ведра, сильно разодрана и поцарапана.

— О боже! — ахнула я и невольно протянула ладонь, как бы призывая его остановиться, чтобы перевязать ссадины. Однако брат-привратник забрал свою руку так быстро, что вспышка молнии во время грозы показалась бы по сравнению с этим затянувшимся рекламным роликом. — Да я же помочь хочу! — он задом отступил на шаг. — Что? Вам и дотрагиваться до девушек нельзя? — я неосознанно сделала шаг следом, но не успела даже моргнуть, как стоявшая прислоненной к стене метла, схваченная Лео, вдруг оказалась в его руках и уперлась мне в грудь, не давая продвинуться ни на сантиметр вперед. — Кхм… что за агрессия, Зорро? Я думала, ты защитник слабых и борец за справедливость, а не психованный ветеран вьетнамской войны.

Лео опустил черенок метлы и, вытянувшись осанкой, чудесным образом совмещающей в себе напряжённость струны и расслабленность сытого гепарда, ткнул пальцем себе в грудь, потом на меня и закончил жестом дорожного регулировщика "стоп", явив мне грубую натруженную ладонь.

— Да поняла я уже… — вздохнула я, глядя на него, как на отказывающегося выздоравливать пациента клиники. Не погруженная в монастырскую жизнь от всего сердца, я совершенно не понимала, как можно с такой серьёзностью соблюдать глупейшие правила, от которых ничего не зависит? Это такое ретро! И я бы ещё поняла фанатизм в подобном деле от старикашек, приближающихся к последнему пути в крематорий, но от молодого и красивого парня?! Он сам понимает, что у него может быть другая жизнь, интересы, развлечения? Он знает, что такое веселье и развлечения? — Ты уходил на Каясан, я слышала? Что ты там такое делаешь?

Развернувшись спиной, Лео пошёл прочь.

— Очень вежливо! — крикнула я ему вслед. — Я всего лишь спросила! — он скрылся из моего поля зрения. — Куда пошёл-то? Завтрак же всё равно уже! Да что же это за чудо-юдо такое… — Горевать над очередным игнорированием было некогда, и я пошла лупить по гонгу.

Я успела расставить тарелки по всем местам, прежде чем мои питомцы набежали на зов. Взглянув на свою порцию, мастер Хан издали, сидя за своим столиком, взглянул на меня так многозначительно, будто получил валентинку. Отведя взор, я поудобнее утроилась рядом с Шугой. Тот тоже залип на произведение под названием "лотос" из редиса, огурца и капусты.

— У нас что, праздник? — полюбопытствовал он.

— Нет, настроение хорошее, — улыбнулась я, взявшись за пищу. Ви с хирургической сноровкой извлек украшение-цветок палочками, поразглядывав его с минуту, и только тогда принялся есть.

— А ты дизайнер, — хмыкнул Джей-Хоуп, съев без прелюдий мою ручную работу. — На кого собираешься поступать после школы? — я была единственной, кому тут можно было задать такой вопрос. Ни у кого здесь никаких образований, кроме монастырского воспитания, не будет.

— Я хотел пойти в инженерный… или на химика. Но химия мне трудновато даётся. Кстати, из вас никто сегодня до меня сюда не приходил?

— Раньше тебя? — Рэпмон выпучил глаза с насмешкой. — Попробуй меня растолкай хоть на мгновение раньше положенного. Я и так-то просыпаюсь только под душем от холодной воды, а путь от кровати до туда не помню.

— Не, не были, а что? — ответил Шуга за себя и за Ви, в перерыве между кашей и зеленым тонизирующим чаем опять заковырявшим мой цветок. Ну, в смысле не совсем мой цветок… то есть лотос… господи, я недели не живу с этим стадом, а ни мысли не могу подумать о них мимо каких-то межполовых взаимоотношений. Все ассоциации в результате сводятся к тому, что я девочка, а они — мальчики. Это потому что я всегда была некрасивой, никем незамеченной и тут подсознательно отрываюсь в обществе сплошных мужчин без единой конкурентки?

— Да так. Кто-то помыл за меня посуду, — сообщила я. Не Хенсок же? А кому ещё делать поблажки, если не тому, кто знает о моей тайне? О ней ведь никто больше не знает? Лео, но он открестился (хотя открещиваются христиане, а он буддист. Что же он сделал? Отбуддился? Отчакрился? Отасанился? Как всё сложно в этой обители!).

— Барабашка, — с видом постановки диагноза закивал Ви, взявшись за чашку.

— Не иначе! — тихо ахнул Шуга, прикрыв рот ладонью и показно поозиравшись. — Призраки Тигриного лога!

— Да ну вас! — проворчала я, уткнувшись в стол.

— А что, ты разве не знаешь легенду?.. — загадочно пошевелил пальцами мой неугомонный сосед, делая вид, что насылает заклятье в неизвестном направлении.

— Какую ещё легенду? Хватит прикалываться, — я ждала, когда же уже уйдут учителя. Присутствие Хана сковывало до неимоверности, так что я даже не рассматривала никого за соседними столиками.

— Это не прикол, Джей, скажи?

— Да, нам мастер Ли рассказывал, когда мы приехали и знакомились с местностью, — подтвердил тот. — О духах-тиграх, в которых превращаются лучшие монахи-воины, — поведанное более серьёзным наследником ювелирной компании вызвало большее доверие, и я прислушалась. — Если хочешь, спроси у него.

— Расскажи ты, — попросила я, не желая занимать время, хоть и доброго, преподавателя. Они с мастером Ханом как раз прошествовали из столовой. Как приятно, что они едят быстрее молодёжи!

— Знаешь миф о Тангуне? Основателе Древнего Чосона? — я кивнула, как и всякая патриотичная кореянка знающая истоки своего государства. Владыка Неба Хванин отпустил своего сына Хвануна повелевать людьми, и тот снизошёл на землю со своими тремя тысячами приближенных. Но жили в одной пещере медведь и тигр, захотевшие стать людьми и молившие Хвануна превратить их. Тот дал им по ветке полыни и двадцать долек чеснока, велев продержаться на них сто дней, не выходя из пещеры, и тогда их желание исполнится. Тигр на двадцать первый день не выдержал и вышел, оставшись тигром, а медведица была превращена в прекрасную женщину, которая потом родила от Хвануна сына — Тангуна, ставшего первым, якобы историческим, королём*. — Так вот, здесь, на Каясан, есть дальнейшая интерпретация мифа с продолжением**: Тигр, не ставший человеком, ушёл на эту гору. Раскаиваясь в том, что не выдержал, он решил самостоятельно попытаться стать человеком с помощью обрядов, тренировок и учения. И ему удалось достичь этого, и даже большего. Теперь он мог обращаться то человеком, то вновь тигром. Он стал великим и непобедимым воином, но однажды полюбил какую-то красотку, которая испугалась его звериного обличья и попросила никогда больше не становиться животным…

— Ничего она не понимала в сексе, — заметил Рэпмон. — Обычно девчонкам нравятся мужчины, превращающиеся в животных. Если не в пьяную свинью, конечно.

— Продолжай, — попросила я Джей-Хоупа, недовольная, что перебили, когда так увлекла повесть.

— Ну вот. Он никогда больше не стал тигром, не открыв и своим ученикам, как можно было бы перевоплотиться. Но тоскуя с каждым днём о своей истиной сущности, тигр так и умер от тоски, и не помогли слёзы этой капризной дуры, заставившей его отказаться от себя…

— Не надо было быть подкаблучником, — прокомментировал Рэпмон.

— Так и чего дальше-то? — уже не я, а Шуга пристроился локтем на стол и подпер щеку.

— Ты ж с нами был… — удивился Джей-Хоуп.

— А я не слушал. Жги дальше, — подтолкнул он рассказчика.

— Короче. После смерти он вновь стал тигром. Только скорее его призраком. И тогда его ученики, узнав, что он бродит в этих горах, потянулись сюда, жаждая обучиться мастерству непобедимого боя — мастерству тигра. Они и основали этот монастырь. И если кто-то достигает в бою тех же высот, что тот легендарный тигр, то становится после смерти очередным четвероногим духом.

— Так этот монастырь старше храма Хэинса? — удивилась я.

— Ага, и всего буддизма вместе взятого! — засмеялся свободно Рэпмон, пользуясь отсутствием учителей. — Дурень, это ж миф! Тигриному логу веков пять, не больше, я думаю.

— А мастер Ли говорит, что он старше Хэинса, — заметил Ви.

— Каждый кулик хвалит своё болото, — парировал тот, поднявшись. — Идёмте, разомнёмся под нежным руководством мастера Хана.

— Я подтянусь через пять минут! — встал Шуга и посмотрел на меня. — Пошли, помоем посуду вместе. Я же обещал помочь, чтобы у тебя были силы и время для тренировок.

Обалдев от аттракциона невиданной щедрости, я на этот раз не отказалась от дополнительной силы. Пора бы ему и воду потаскать, а не языком чесать сутки напролёт. Собирая со столов кружки и миски, мы управились в момент и, когда мы быстро сходили на колодец и принялись за мытьё, я вдруг заметила, что когда Шуга молчит, то становится совсем далеким от вида болтуна и весельчака. Не выдержав, я вновь полезла не в своё дело:

— А почему ты пришёл в обитель?

— По малолетке загремел, — ляпнул Шуга и, тут же вернув на губы улыбку, заразительно захохотал. — Шучу! Думаю, что если бы я загремел по малолетке, то Лог меня бы не скоро увидел. Да и я уже совершеннолетний, так что детской исправительной колонии меня не видать. А вообще-то я забияка, и удивительно, как до сих пор не вляпался ни в какую историю. Наверное, потому что драться толком не умею. Ну, ничего, тут научат, правда? И я буду… — поставив тарелку на стол, он задрал одну ногу цаплей, а руки поднял над головой, преобразовав пальцы в щепотки, изображая позу из какого-то стиля кунг-фу. — Настоящий летящий дракон!

— И кого ты будешь побеждать со всеми этими умениями? — засмеялась я, но остановила себя, поняв, что смех мой разоблачающе-женский. Шуга на меня даже косо зыркнул.

— Ты прав… с супер-способностями и мега-умениями я буду до конца дней мыть посуду и наши туалеты, потому что ты уйдешь, и делать это вновь придётся нам, — вернулся он к ополаскиванию чашек. — Но! Зато после смерти я превращусь в дух тигра. Если постараюсь. Невероятно стимулирующая награда, верно? — опять посмеялся он и, поставив последнюю чашку, побежал догонять братьев. Покоренная его оптимизмом и задором, уже забыв о том, что он только что был рядом, я поняла, что он так и не поделился тем, из-за чего оказался в монастыре. Меньше всего я знала о парне, с которым больше всего общалась.

— Надеюсь, ты не забыл, что через двадцать минут вместе со всеми должен присутствовать на площадке, — я поперхнулась куском цампы от обращения ко мне мастера Хана, остановившегося у столика перед тем, как уйти с обеда. — Возьми тобок в кладовой рядом с прачечной и приходи.

После очередной увлекательной лекции у учителя Ли, мне не тянулось испортить всё впечатление на уроке этого мужчины, но выбора не было. Была лишь проблема — я не могу переодеваться со всеми. К счастью, пока что этого не должно было случиться. У всех юношей тобоки уже лежали в их комнатах, и они после обеда переоблачались там, и шли на тренировку. Я же могла натянуть на себя костюм прямо в кладовой. Которая, едрит-Мадрид, не имела замка, защелки, щеколды, цепочки, веревочки с крючочком, чтобы перестраховаться от вторжения. Призывая удачу, в полумраке каморки со старинными многополочными шкафами, напичканными разной одеждой и её деталями, я сумела превратиться в начинающего борца и явилась на площадку, куда подтягивались остальные. Мастер Хан стоял перед всеми, скрестив руки на груди и ожидая, когда же двадцать человек распределятся по просторному прямоугольному дворику. Я не успела пересчитать по головам, но сэнсэй был острее глазом и поднял руку, призывая ко вниманию. Стало быть, пришли все.

— Сегодня мы будем оттачивать боковые удары ведущей рукой, — я посмотрела на оказавшегося рядом Джина, в поисках ответа, которая рука "ведущая"? Джин сосредоточился на фигуре мастера и не отвлекался. Голос подать страшно, задать вопрос Хану — тоже. За-ши-бись. — Это будут разнообразные хуки, высокие, средние и низкие. Для этого вы поделитесь на пары. Хо!

Я вздрогнула, встав по стойке смирно.

— Иди в пару к Чонгуку. Он самый младший, возможно, как у совсем неподготовленного, у тебя будет шанс быть на равных, — вспомнив, кто из всех Чонгук, я проморосила до него, затормозив рядом.

— Я, может, младший, но не самый слабый, — как-то подозрительно подчеркнул юноша.

— Ничего, мы попробуем разные комбинации. — небрежно бросил учитель Хан и начал давать указания, что делать. Да-а, мы попробуем разные комбинации. Где тут Хансоль-фанат-сутр? Он вам предложит комбинации по ситуации. Хотя где его сутре Кама до размаха "одна женщина и девятнадцать мужчин"! Такую позицию там не нашлись бы и как назвать. Боже мой, что я несу, о чем думаю? Мастер Хан, ребята, вы же не понимаете, что я девушка! Как вы хотите меня загнуть вместе со всеми? Нет, хорошо, что вы не понимаете, что я девушка. И дальше не понимайте. Но как же быть?! Если перейдём к захватам, то будь я хоть трижды плоская, как селедка (а я не настолько плоская), всё почувствуется через ткань. — Левые встают в позиции обороняющихся.

Чонгук сообразил быстрее, кто левый, а кто правый, и встал в защитную стойку. Ага, это я сейчас бить буду? Учитель Хан продемонстрировал, медленно и точно, как наносить удар. Дав возможность всем попробовать повторить, он показал ещё пару раз, после чего дал разнарядку попробовать напасть на партнера. Не представляя, как можно броситься на человека с кулаками, я несмело изобразила удар на Чонгуке. Тот широко заулыбался.

— Да смелее ты! Я увернусь. Давай. — я повторила чуть быстрее, но всё так же боясь причинить ему вред. — Что ты как девчонка руками машешь? Налетай на меня, а то я сам ничему не научусь!

Переборов страх, подстегнутая сравнением с девчонкой — оскорбление, честное слово! — я собрала силы в руку и замахнулась на Чонгука, ударив. Он увернулся и я, потеряв равновесие, пролетела дальше. Размах был взят сильнее нужного… Время было отпущено на то, чтобы мы самостоятельно испытывали этот хук.

— Быстрее и мощнее! — посоветовал Чонгук, приманивая меня призывающим жестом соперника. — Не смотри туда, куда собираешься бить. Смотри мне в глаза, иначе удар предсказуем. Ты такой медлительный, что и так ясно, куда ты ударишь и можно покурить, пока придётся отбиваться.

Разозлившись, я налетела на него вновь. Легко вильнув в бок, Чонгук перехватил мою руку и, вывернув за спину, положил меня на своё колено, придавив вывернутую руку между ним и спиной. Было больно, но я сжала зубы. Парень навис сверху, ухмыльнувшись.

— Либо начинай драться, либо иди в пару к другому, — но мне было не до драки. От его дыхания повеяло мятой и мне чуть не стало дурно. Нет, нет, нет! Они не могут все так пахнуть! Не могут! В чем подвох? Почему? Я ведь не готовлю им ничего мятного… почему?! Я смотрела в глаза Чонгука с безнадежностью окончательно проигравшего, но он, иронизируя над моим поверженным видом, понятия не имел, что в моей голове.

Примечание к части * описан реальный корейский миф о происхождении Древнего Чосона, а не выдумка автора

** а далее уже сугубо авторская выдумка

8 сентября. Вечер

Ещё пять попыток ударить Чонгука закончились безрезультатно, а уже пора было оттачивать следующий хук. Мастер Хан крикнул мне, чтобы я перешла к Яно. И теперь нападать должны были на меня. Тихо попросив юношу не слишком усердствовать, я была им понята, но всё равно едва уворачивалась от атак. Открытие, сделанное в борьбе с Чонгуком, всё ещё не давало покоя. А если все парни рано или поздно пропахнут этой мятой, есть ли у меня шанс узнать о герое темной ночи как-либо иначе, кроме как спросив напрямую? После Яно, по велению учителя, я перешла к Атому, и так, с каждым новым маневром, я перебиралась по всем по очереди (эх, пошла по рукам бывшая приличная девчонка!), кроме лучших бойцов — Чимина и Сандо, дравшихся исключительно друг с другом, и Пигуна с Джей-Хоупом, достаточно подготовленных, чтобы размениваться на такого детсадовца, как я. В результате мне даже удалось вдарить Шуге, не то несерьёзно дерущемуся, не то намеренно подыгравшему, чтобы валяться на земле, хоть я и била не с той силой, которая лишила бы его равновесия. Когда на меня набросился Ходжун, то смогла увернуться я, не приложив особого труда. Без очков он чувствовал себя неуверенно и бил абы как, так что я понимала, насколько ему стыдно и неприятно должно быть приходится. С другими ребятами ведь он мигом окажется вечно побеждаемым, а со мной так… просто бессмысленная возня.

В конце концов, передо мной предстал Джеро, и я обомлела. Я была в стойке защищающегося — её я успела освоить за смену дюжины партнеров, и этот прекрасный высокий монах должен был попробовать меня ударить. Вообще-то он тоже был из тех, кто занимался тхэквондо или айкидо, или каратэ до Тигриного лога, но ему не нашлось достойного соперника, и я попала под расклад для испытания "истинного умения". Что ж, издалека смотреть на объект интереса приятно, но не так, как очутиться прямо напротив и заслужить его взгляд, направленный исключительно на меня. Пришла пора высокого хука, и он должен замахнуться мне в челюсть. Памятуя о совете Чонгука, я смотрела в глаза противнику, чтобы не быть предсказуемой. Да и в целом невозможно было туда не смотреть — очень уж они мне нравились, как и их обладатель. И вот, ответственный момент… Всё, что я помню потом — это голубое небо надо мной. Не знаю, засмотрелась я так глупо на этого красавца или этот красавец был настолько ловок, но я поняла, что удар достиг цели по ноющему ощущению на челюсти. Над моей головой первым наклонился Шуга. За ним тут же возник Чимин. Оба почти одновременно спросили "ты в порядке?". Третьим возник мастер Хан.

— Хо, как ты? — я кивнула, приложив ладонь к подбородку. Аж в ушах прозвенело, когда я отлетела на спину. — Джеро, что ж ты его так приложил?

— Простите, я не рассчитал, наверное. Я не знал, что он такой чахлик, — они все разошлись и надо мной возник сам он. Этикет тренировок — исправляет косяк накосячивший. Джеро подал мне руку и я, несмело за неё взявшись, была поднята на ноги. — Извини, ты не в обиде?

— Нет, норма, — убедившись, что кости целы, и я могу открывать рот, показала я большой палец вверх. — Но можно я сегодня больше не буду заниматься?

— Продолжайте оттачивать то, что и было. Джеро, подожди немного, — попросил его мастер Хан и, положив руку мне на плечо (аха-ха, ты проклят, несчастный!), отвёл меня в сторонку. — Хо, я вижу, что тебе рано участвовать в спаррингах, но для количества ты нужен. Давай сделаем так: в паре ты всегда будешь с Шугой, Ходжуном или кем-нибудь из младших, но, помимо этого, займёшься силовыми упражнениями.

— Силовыми?! — ужаснувшись, попятилась бы я, если бы меня не придерживал учитель.

— Да, заниматься совершенствованием своего тела, работать с грузами, бить боксерскую грушу. То есть, проходить и индивидуальную программу подготовки. Без неё ты ничего не сможешь на площадке…

— Но я же всего лишь работник по хозяйству! — мастер Хан нахмурил брови, и я предвкусила, что мои споры заткнут мне в одно место и всё равно сделать придётся так, как скажут.

— Я видел расчетные книги у наставника Ли, Хо. Ты числишься здесь учеником и живёшь на иждивении обители, а не получаешь деньги за должность дворника или повара, — Я сглотнула слюну. Если мужчина и не умел смотреть сквозь одежду и видеть истину, то был крайне наблюдательным и делающим верные выводы. — Я не спрашиваю тебя и Хенсока, почему ты, взятый учеником, являешься прислугой. На то ваша воля, и в чужие дела буддистам лезть не пристало. Однако мой долг, как учителя, выпустить тебя из Тигриного лога получившим то, что получают здесь ученики, а не посудомойки.

Не найдя аргументов против, я снова закивала. Но когда мне заниматься вашей гимнастикой? Я батрачу, как ишак, с рассвета до заката, а мне ещё нужно время на чтение учебников! За последние дни я видела их всего один раз. Один учебник один раз. Прочла одну страницу и уснула.

— Завтра утром вместо тебя будет кто-нибудь другой дежурный по кухне, — выдал мужчина.

— Но ведь мои обязанности…

— В Тигрином логе все братья равны, — прервал меня он. — Тут нет тех обязанностей, которые на себя не мог бы взять кто-то другой. Да, если что-то поручено кому-то, то оно должно быть выполнено, но если обстоятельства требуют иного, то ищется замена. Ты думаешь, когда не было учеников, я не готовил и не убирал? Хо, у нас нет господ и рабов. Мы живём единой жизнью, и трудимся на благо её, — Не зная, чем ещё апеллировать, я вздохнула. — Чимин встаёт раньше всех и занимается в спортивном зале. Я предупрежу его, и ты придёшь к нему туда до завтрака, чтобы он объяснил тебе азы самоподготовки. А теперь ступай. И не задерживайся сегодня с ужином.

И я не задержалась. Раздав всем тарелки с традиционным вечерним рисом, горстью орехов и сушеных фруктов, уставшая от перестирывания половины тобоков перед тем, как принялась за готовку, я присела на своё место и взялась за палочки. Вдруг, с левой стороны, где был проход, меня что-то толкнуло в бедро и я, толкнув справа Шугу, съехала в его сторону. Это был Чонгук, посмотревший, что учителя Хан и Ли увлеченно о чем-то заговорили, и перебравшийся со скамьи на скамью. Вправо с нашей лавки слетел Ви, успевший прихватить миску и, чтобы его не увидели преподаватели, пригнувшись, перебежавший на место напротив, к Джей-Хоупу и Рэпмону. Я толкнула Шугу ещё, чтоб подвинулся для равномерности и Чонгук уселся удобнее. За нашим столиком теперь было шестеро человек.

— Ну, как тебе первый урок? Мощно тебя тюкнули?

— Жить буду, — с унынием проскрипела я, не найдя зеркала ни в одном из помещений и лишь представляя фиолетовый синяк на лице. Если так пойдёт и дальше, то я погибну раньше, чем чего-либо здесь добьюсь, а потому не пора ли переходить к основному? — А почему от тебя мятой пахнет? Я же не готовлю с ней ничего.

— А, это… — Чонгук поджал губы, словно застуканный и, расцепив их, осторожно прошептал. — Это контрабанда. Джеро привёз с собой кучу жвачек, когда поступил. Ну, а тут же не обыскивают и не отнимают. Вот он и угостил, и мы хомячим, время от времени. Пока не кончатся.

— То есть, совершенно все? — с забившимся бешено сердцем, после того, как почти отказалось биться, уточнила я.

— Ну да, наверное, он же всех угощал, — не видя ничего необычного в этом факте, пожал плечами самый младший. Ох ты ж мать моя женщина! (Да и я тоже, не забыть бы об этом здесь со временем) Всех! Всех! И Ви, и Хансоля, и Сандо, и Чимина, и Шугу… Последний ткнул меня локтем в бок.

— А тебе что, не нравится этот запах? Аллергия?

— Да нет, просто удивился, — отвертелась я, ломающая голову над тем, что делать дальше? Каков план действий? По каким признакам я ещё могла бы распознать рыцаря Ордена Первого Поцелуя? Не знаю, что на меня нашло, но я выбрала методику наводящих вопросов. — А вам нельзя девушек касаться и разговаривать с ними, да?

— Как сказали — нельзя, — подтвердил Ви.

— До третьего тана, — дополнил Джей-Хоуп.

— До второго пришествия, ёпте, — выругался Шуга безбожно в святых чертогах, недовольно сгримасничав. — Где ты их тут найдёшь со своим третьим таном? Есть он, нет его — разговаривать не с кем, трогать некого.

— Не надо о девушках, я сейчас заплачу, — уперся лбом в ладони Рэпмон, понуро опустив голову. Он стал похож на большого печального сенбернара, но, как бы ни было жестоко, представить его со слезами на глазах было смешно. — Девушки, девушки! Хочу девушек…

— А после третьего тана что? — отвлеклась я от него, как обычно, ради разумного и адекватного обращаясь к Джею.

— А после можно разговаривать и трогать — без заинтересованности и шальных мыслишек, — ухмыльнулся парень. Итак, мастер Хан не проклят после того, как клал на меня руку? Печально. — То есть, помочь при болезни, случайно коснуться, дать совет, объяснить что-то и тому подобное.

— Но тебе-то что, — с неприкрытой завистью впился в меня глазами Шуга. — Ты выйдешь отсюда, и делай что хочешь, а мы тут великомученики и невольные праведники.

— Почему невольные? Мы же сами выбрали свой путь, — подал голос Ви. Каждый раз, как он его подавал, я пока ещё удивлялась и вглядывалась в него некоторое время. Не только потому, что он говорит не так уж часто, но и потому, что он обладал странным для себя низким голосом, на первый взгляд никак не сочетавшимся с его милой внешностью чудаковато-очаровательного парнишки. Курил он в детдоме что ли?

— Кто и сам, — повесил нос Чонгук. — А мои родители привезли меня в Хэинса с сумкой, сказали, что тут объяснят, куда идти дальше и, не дожидаясь, найду я или нет пункт назначения, уехали, — раскрыв рот, я ошалело воззрилась на него. Что же это за отец с матерью такие?! Он утвердительно мотнул мне головой. — Да-да, так и сделали. Я третий по старшинству в семье, а после меня ещё пятеро. Мы жили тесно и очень бедно. Родителям некогда было жалеть о том, что одним станет меньше. Выбор пал на меня, потому что старшая школа и подготовка к экзаменам и поступлению куда-нибудь требуют средств. Ну, и потому что младше сюда не брали.

— Кстати, а почему? — обратилась я ко всем. — Ведь преподаватели же сами жалуются, что в таком возрасте трудно начинать обучать бою. Не проще ли бы было набрать мальчиков лет десяти?

— Нет, — моргнул Рэпмон так, словно вышел из параллельного мира, в котором занимался чем-то с девушками, о которых мечтал. С возвращением за наш столик! — Хенсок сказал, что мелких не набрали из-за отсутствия персонала: некому готовить, стирать, и так далее. Ведь малышня сама себя не обслужит. А мы самостоятельные, и способны совмещать учебу и самообеспечение. Если бы ты появился раньше, не исключено, что контингент был бы совсем иной в Тигрином логе, — В который раз, я похвалила себя за то, что реинкарнировалась в Хо очень вовремя.

— Ага, и мне бы некуда было прийти, потому что меня бы не взяли? — испугался Ви. Мастера Хан и Ли вышли из столовой, как всегда образовав этим необозримые горизонты пространства для свободы и кислорода. Меньше народа, как говорится… — Хо, спасибо, что не нашёл это место раньше! От души вот тебе человеческое спасибо!

Мы с ним понимающе посмотрели друг на друга. Меня тоже так-то всё устраивало, если не отмутузят до инвалидности. И главный подозреваемый в моём темнеющем и сомнительном будущем поднялся со своей скамьи и подошёл к нам, нависнув своим высоким станом.

— Вы тут почкованием делитесь что ли? — хмыкнул он, глядя, как мы набились, как скворцы на электрических проводах. Джеро посмотрел на меня. — Ну, как ты?

— Да всё в порядке, — чувствуя скорее вежливость, а не заботу, отозвалась я. Хансоль тут же догнал своего друга и встал рядом.

— Джеро, как обычно, не рассчитал с размахом?

— Широкой души человек, — захохотал Шуга. — Размах так размах!

— Что, уже ещё кого-то калечил? — полюбопытствовала я.

— Нет, у него просто всегда всё вот так, с плеча рубит, — хмыкнул Хансоль, неспокойно переставляя руки то на бока, то на бедра, то скрещивая на груди, то потирая перед собой. Я даже увлеклась наблюдением за ними. Почему-то складывалось ощущение, что если Шуга не следит за касаниями по простоте, то Хансоль, наоборот, мог бы шарить руками очень продуманно и целенаправленно, как профессиональный вор-карманник. Надо бы подальше от него держаться. — Ты не знаешь, как Джеро тут оказался? — я покачала головой, и он бросил Джеро: — Расскажи ему!

— Да ну, я уже рассказывал вам.

— Нет, правда, — попросила я. Хотелось знать, как попадают в аскетическое логово шикарные парни, которым в пору хоть на сцену, хоть в телевизор. — Расскажи, пожалуйста.

— Ну… — без охоты начал Джеро, но тотчас привычно включил природную рисовку. Эффектный, черт, и знает об этом. — Жили мы с отцом себе скромно, никого не трогали. Я учился в школе. В меня влюбилась одна девчонка, начала за мной бегать. Но мне она совершено не нравилась. В общем, я год где-то пытался объяснить ей, что не хочу иметь с ней ничего общего. В результате она всё равно этого не поняла. Позвав меня к себе домой, якобы попрощаться, потому что переезжает, она начала на меня бросаться и рвать на себе одежду…

— Да-да, и "вдруг стою я голый, изнасилованный", — скептично монотонно протянул Рэпмон.

— Можешь не верить, — отвел от него глаза Джеро, не желая никому ничего доказывать. Я ему верила. По нему видно, что бросаться на девушек и домогаться их первым — не в его характере. И нет такой нужды. — Между нами ничего не произошло. Она инсценировала, что я её изнасиловал, и вернулся домой её папаша. А он был большая шишка в Сеуле и олигарх. Короче, он сказал мне, что либо я на ней женюсь, либо он отправит меня в монастырь, где я не увижу больше никогда другой девушки. Передо мной встал выбор, — Джеро широко расплылся самолюбивой и гордой улыбкой. — И вот, господа, я перед вами!

— Уж я бы лучше побыл мужем дочери олигарха, — прагматично заявил Шуга и в зрачках его будто побежали нули, потом колесо рулетки, потом стопки фишек, джекпот и груда пачек денег незримо выросла возле его височной области.

— Ты лучше голодай, чем что попало есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало, — процитировал Джеро Омара Хаяма, всплеснув одной бровью. — Меня воспитывали по-другому, Шуга.

— В отличие от как? Меня вообще не воспитывали, — засмеялся тот и встал, намереваясь уходить.

— А всё же баба, какая-никакая, и в Африке баба, — поднялся и Рэпмон. — Иногда ощущение складывается, что я не выдержу и сбегу отсюда.

— Это спермотоксикоз, — понимающе, но чуть язвительно озвучил Хансоль. — Думаю, тебя не надо учить, как с этим бороться? — теперь встала и я. Пора идти мыть посуду, если они все поели. В этих мужских разговорах моим ушам не место. Не хватало ещё слушать, как они там с чем борются! Страдания по женщинам и так выслушивались мною с натяжкой. При каждом слове казалось, что они что-то знают, или на что-то намекают, или что если меня разоблачат, то кто знает, что со мной сделают? Лучше всего, чтобы сразу же выгнали. А что касается моих поисков, пока что Рэпмон идеально подходил для того, кто способен был совершить проступок в ночь Распахнутых врат.

Джин подошёл ко мне, когда все уходили, и вызвался вечерним помощником. Я не отказалась, отругав себя за то, что превращаюсь в девушку, не умеющую говорить "нет". До добра в таком обществе это не доведет. Спокойный и уравновешенный, молодой человек не спеша носил ведра с водой и тер тарелки, не пытаясь от этого отделаться за пять минут, в отличие от Шуги. Закончив, он тщательно вытирал руки о полотенце.

— У меня есть ещё минут пятнадцать, тебе помочь с какими-нибудь другими делами? — мой взор упал на его пальцы правой руки, и я заметила, что они немного искривленные. Джин проследил за направлением моей мысли и, в отличие от Лео, не стал ничего отдёргивать. — А, ты на это обратил внимание? Да, мне их сломали как-то… вроде восстановились, но остались слегка изгибистыми, — посмеялся он над собой. — Так что с делами?

— Больше ничего не нужно, спасибо! — поблагодарила я и, поставив табуретку, полезла за травами для ночного чая. Какая я становлюсь наблюдательная! Смущает другое: не становятся ли такими же наблюдательными юноши? Я вижу их ссадины, царапины, перемены настроения, а что видят они? Что они думают глядя на меня? Но, как утверждается психологами, самая распространенная ошибка людей, это приписывать окружающим чрезмерную догадливость, из-за которой мы сами же чаще и сыплемся, раскрываясь и неудачно обманывая. Есть и обратная сторона: мы считаем себя умнее других, и не замечаем, когда откровенно перебарщиваем.

Подо мной что-то хрустнуло и, когда моя рука была у последнего пучка, я вдруг стала оседать вниз, падая с подломленного табурета. Вскрикнув, я разжала пальцы, державшие почти полный состав варева, и замахала руками в воздухе, безнадежно пытаясь сохранять равновесие, но вопреки этому падая, падая, падая…

— Хорошо, что не успел далеко уйти, — поймал меня Джин, и как-то очень не по-мужски, одну руку поддев под спину, которой я легла на внутреннюю часть его локтевого сгиба, а другой подхватив чуть ниже. Испуганная тем, что чуть не расшиблась, я скукожилась в его руках, захлопав веками, и всё ещё не осмыслив, что спасена и в порядке. Поскольку я не шевелилась, Джин тоже не выпускал меня, следя, когда я приду в себя. Его глаза пошли по мне гулять и, опустившись ниже, посмотрели на его же руку на моём плече. Сжав её и разжав пару раз, он опять посмотрел мне в лицо, о чем-то задумавшись. Видя, что я оттаиваю, он быстро поставил меня на ноги и отступил, совсем как Лео на его месте утром. — Да, что-то ты совсем щупленький… — с интонацией самоубеждения бросил Джин и, подхватив с территории катастрофы сломанный табурет, зашагал к выходу. — Я починю. Спокойной ночи!

О чем он подумал? Что заметил? Неужели разоблачил меня? Грудь? Он обратил внимание, что она выпирает? Но она же не выпирала вроде… Что ж это он?

Добравшись позже до своей комнаты, я открыла тетрадку, где на последнем развороте записала все девятнадцать имён адептов Тигриного лога. На странице напротив я провела линию посередине и надписала первую колонку "главные подозреваемые", а вторую "точно нет". В первую я записала Рэпмона под номером один. Во вторую, вздыхая, кряхтя и ахая, внесла имя Джеро. Парень, который не стал размениваться даже на состоятельную столичную девицу, никогда не поцелует неизвестно кого в темноте "ради последнего воспоминания". Нет, к сожалению, этот от романтики очень далек. В общем-то, как и Рэпмон, но Рэпмон мог сказать какую угодно романтику, чтобы успокоить девушку, которую хотелось полапать напоследок. Над остальными пока рассуждать не хотелось. На заре меня ждало свидание с Чимином в спортзале, и я торопилась быстрее уснуть, чтобы это свершилось.

9 сентября

Спортивный зал требовалось ещё отыскать. Монастырские угодья были велики, а полностью я их ещё ни разу не обходила. Заранее надо было прогуляться, а не плутать с утра. Но я хотя бы знала, в какую сторону идти. Длинные одноэтажные корпуса с раздвижными дверьми и открытыми террасами, обрамленными редкой колоннадой, выглядели совершенно одинаково, создавая лабиринты из проходов и двориков, путая тем и сбивая тех, кто забрался в них впервые. Стены из деревянных панелей, на некоторых из которых застыли в охрово-голубо-зелёных красках различные пейзажи, были без окон, и внутрь не заглянешь, хотя кое-где над входом имелись таблички с китайскими иероглифами. Например, библиотека и школьная зала были подписаны. Но тут я никогда не была по главной причине: где-то здесь кельи монахов, в максимально удаленном от гостевых комнат углу. Здесь проходит половина их времени, варится мужской быт, и совать сюда нос для меня было небезопасно даже морально. Чего ни услышишь и ни насмотришься! Но как же отличить спортзал? Ага, вот летние душевые справа, дальше уже должны быть только здания общежития. Значит мне налево… Подойдя поближе к баракообразному протянувшемуся вдаль дому, я заметила, что изнутри доносится характерное постукивание. Если все ещё спят, а Чимин встаёт раньше всех, то это не может быть никто, кроме него! Я потянула дверь, чтобы она отъехала, впуская меня.

В полутемном помещении, пустом и прохладном, по углам валялись скрученные и не скрученные маты. Разный гимнастический инвентарь, балки, козлы, висящие на крючках скакалки, свисающие с потолка канаты и кольца. Всё напоминало школьную физкультуру, только были и отличия. Муляжное оружие для новичков, палки, мягкие нунчаки, и, разумеется, боксерские груши. И перед одной из них я увидела Чимина, после чего забыла осматриваться и обо всем на свете забыла тоже. Раздевшись по пояс, в одних белых штанах от тобока, парень упражнялся с тяжелым неживым соперником, набитым песком. Перемотанные для сохранности руки стукали, глухим и утопающим бумом одаряя зал, напряженное тело, уже вспотевшее, танцевало легкими невысокими подпрыгиваниями по половицам. Не оборачиваясь, я завела за спину руку, чтобы закрыть за собой и откинуться, для продолжения наблюдения за бесподобным зрелищем, но Чимин заметил меня и остановился.

— А, Хо! Доброе утро, мастер Хан сказал мне, что ты придёшь. Иди сюда, — я послушно подошла, с удовольствием оказавшись рядом с обнаженным торсом Чимина, по центру груди которого сбежала капля. Живот тренированный и, не успевший расслабиться, двигался при дыхании четырьмя верхними кубиками. — Ну что, начнём с разминки?

Я кивнула, уже одетая в спортивную форму. Обычно люди переодеваются на месте, но я не могла себе такого позволить. Встав рядом с юношей, я принялась повторять за ним движения. Это был разогрев. Он показывал, как разогревать мышцы, как правильно тянуться и растягиваться, чтобы стать эластичнее. И всё это нужно было повторять каждый день. Несмотря на первоначальную прохладу, я согрелась и предположила, что скоро станет жарко. Не только от зарядки, но и внутренних настроений.

— Главное, когда разогреваешься, не сковывайся, расслабься, — Чимин поставил ноги на ширину плеч, а ими кругообразно поводил, потрясая руками. — Видишь, спина прямая, но не напряженная. Не перегружай себя. Воин не должен уставать, а чтобы не уставать, не нужно расходовать силы напрасно. А они уходят от напряжения. Повторяй.

Поставив ноги так же, я выпрямила спину и глубоко вдохнула, едва не выпятив грудь колесом. Опомнившись, я чуть ссутулилась обратно. Чимин цокнул языком и, выйдя из позы, обошел меня сзади. Я почувствовала его руки у себя на плечах. Большие пальцы уперлись по сторонам от позвоночника и чуть надавили.

— Расслабься вот здесь, прекрати сжиматься, — массажем это было не назвать, он просто пытался поставить меня, как надо, но щёки заалели, и я едва не затряслась. Однако он был сзади, и теперь грудь можно было выпятить — не увидит. — Вот так-то лучше. А теперь руки вот так, — он взялся за мои предплечья и приподнял их, фиксируя, как нужно. Этим он словно обхватил меня в объятья, о которых не могло быть и речи, если думать, что это две особи мужского пола. Всё ещё стоя за моей спиной, не обращая ни на что внимание, он комментировал каждый жест, буквально говоря у меня над ухом. По телу побежали мурашки, добежали до боков и вызвали щекотку, от которой я чуть качнулась вперед. — Да стой ты ровно, Хо! — теряя самообладание, я попыталась не двигаться и опять одеревенела. — Ты что, не выспался?

— Нет, всё в порядке, прости. Может, лучше грушу будем лупить? — отстранилась я, шагнув вперед, и развернулась. Невыносимо ощущать жар его обнаженной груди через тонкий хлопок моей рубашки. Чимин мне нравился, и я стала понимать, что больше, чем допустимо. Образовывать щели для эротизма в нашем общении запрещено! Но как их заделать, если он полураздет, а я — девушка?

— Рано тебе ещё до груши, малой. Давай-ка на турниках позанимаемся, — мы подошли к двум высоким перекладинам, явно не рассчитанных на рост невысоких отшельников. Я была выше метра шестидесяти, средний рост. Но большинство ребят имели около метра восьмидесяти, кто-то выше, кто-то ниже. В любом случае, арки спланированы так, чтобы висеть и не касаться земли в отдалении сантиметров двадцати-тридцати. Не дотягивалась я, в общем. Оттолкнувшись ногами, мой утренний тренер ловко зацепился и повис, подав пример. Подпрыгнув пару раз, я поняла, что даже дотронувшись до перекладины, всё равно не зацеплюсь. Оглядевшись, я не нашла табурета, чтобы себе помочь. Парень посмотрел на меня сверху вниз.

— Чимин… — неловко закусив губу, я ткнула вверх на неподатливое снаряжение. — Не поможешь?

— Ну ты даёшь, — отпустился он и приземлился. — Кстати, можешь звать меня просто Мин.

Подхватив меня за талию, он без особого труда приподнял меня, и я ухватилась, наконец. Руки вспотели от волнения и скользили. Надо было тоже перемотать их, как-то не подумалось… Интересно, я долго так продержусь?

— Подтягивайся, — велел Чимин. Подтягиваться?! Округлив глаза, я напрягла все свои силы и, надрывно тужась, достигла лбом палки между ладоней, после чего рухнула к ногам молодого человека. — Ты чего такой дрищ?

— Я не дрищ! — обиженно встала я, отряхиваясь. — Просто никогда не увлекался спортом.

— Нельзя же себя так запускать, ты мужик или нет? — А если нет, то что? Я подула на остриженную по-мужски челку и не стала сообщать достоверную информацию. — Никуда не годится, Хо!

Заставив меня лечь и отжиматься, для чего сам сделал то же самое, уча, как это происходит, Чимин поднялся и стал разматывать руки. Мы тут не меньше получаса уже возились, а до меня сколько он тут был — неизвестно, пора и отдохнуть. Но не мне, судя по всему, ведь он не давал разнарядки останавливаться.

— Ночью Накта пытался сбежать, представляешь? — Всё, что я знала о Накте, это что он один из самых высоких, угрюмых и не очень, на мой взгляд, симпатичных юношей. Мне с ним поболтать ни разу не довелось за всё это время. Но я всё равно не смогла продолжать отжимания, пораженная этой новостью.

— Как это? Почему? — лежа перевалилась я на спину. Чимин скрутил специальный бинт с костяшек пальцев и держал его в кулаке. Всё такой же полуголый и влажный, резко изредка дергающий головой в сторону, чтобы стряхнуть со лба мокрые волосы. Подув себе на грудь от личного жара, он пожал плечами.

— Сказал, что не думал, что будет так тяжело и плохо тут, не выдержал. Слабак.

— А почему же бегство не удалось? — радуясь, что Чимин не заставляет возвращаться к упражнениям, я села.

— А ты пробовал пройти мимо Лео? — улыбнулся парень. — Я нет, но сомневаюсь, что это возможно для кого-либо из нас. Даже мастер Хан говорит, что Лео вскоре догонит его по способностям, а уж мастер Хан — тот ещё зверюга.

— И что теперь будет с Нактой?

— Хан хотел наказать его как-нибудь, но мастер Ли увел его с собой. Сказал, что тем, кому тут трудно, надо делать послабления, а отягчать нужно тех, кому слишком просто. Как бы проверяя край для каждого… чудаки, да?

— Да уж… постой, то есть, если захочется отсюда уйти кому-либо из вас, то это невозможно? А как же ночь Распахнутых врат? — Я сказала это просто так, память выдала к слову, но сама моментально разрумянилась и поняла, что следовало бы задать вопрос несколько иначе, чтобы подойти ближе к важному для меня. Чимин взглянул мне в глаза, задумавшись немного, и потом ответив:

— Это для новичков, не прошедших посвящение. Возможность передумать. Когда ты уже монах, то даже если убежишь — тебя обязаны поймать и выдать Тигриному логу.

— Боже, тюрьма настоящая… — накрыло меня первое чувство разочарования этим местом. — И даже правительство ничего не может сделать? Почему оно в сговоре с настоятелем?

— Скорее они "в деле" с уставом монастыря, — игривость на губах Чимина внушила мне надежду, что не всё так плохо. Он сам явно воспринимал происходящее с долей положительной адекватности и в полном здравом смысле. — Я не знаю подробностей и в чем именно закавыка договора "Тигриный лог — Правительство", но зачем-то они союзничают, воспитывая тут бойцов.

— Ага, которых никогда не выпускают, — я поднялась и в голову мне, как будто я ударилась о потолок при подъёме, стукнуло озарение. — Подожди, Мин… я ведь живу недалеко, у подножья Каясан. Я помню, лет десять-пятнадцать назад, в поселке были ученики… адепты… новенькие для посвящения, — я со страхом посмотрела в глаза Чимину. Ему, кажется, тоже стало неуютно. Был ли среди них тогда Лео? Если бы я так хорошо помнила! — Куда они делись?

— Ты думаешь, их сталкивают с обрыва? — хмыкнул парень, но не очень естественно. По-моему, тревога закралась не только в меня. — Или отдают на съедение духу тигра?

— Мин, это не смешно. Куда деваются люди?

— Я не знаю, но мы с тобой явно сейчас напридумываем небылиц, — отмахнулся он. — Тебе могло показаться, и либо то были ученики какой-нибудь школы, либо все те ребята сбежали в ту же ночь Распахнутых врат, — Вообще-то это был вариант. Не все такие, как в этот раз, попавшие в безвыходное положение. Хотя, и Накта сдулся. — Ладно, мне ещё ополоснуться надо. Давай, заканчивай с отжиманиями, и увидимся за завтраком.

Взяв рубашку, перекинутую на козлах, Чимин вышел, а я, не оставляя мысль о происходящем и происходившем, с трудом выжала из себя ещё пять отжимов, после чего, поправив волосы дрожащими от непривычных потуг руками, пошла вон. Но едва распахнув дверь, передвижение моё закончилось. Я совсем забыла, что спортзал находится напротив душевых и в этот час, именно в эту минуту, стройный ряд парней, нагих не только до пояса, но и ниже, обливался холодной водой с головы до пят. Распахнув рот, в каких-то двадцати пяти метрах от них, в прямой и открытой перспективе и ощущения первого ряда на стадионе, я ошалело захлопала губами, как недомороженный карась в кухонной раковине, не успевая осознать, кто именно передо мной, кого я увидела и ЧТО Я УВИДЕЛА. Я думала, что после Ви меня ничего не удивит, но целый колбасный ряд того, что я лицезрела у Ви — это перебор даже для моей неслабой и почти созревшей психики. Внезапно всё померкло и стройные тела Рэпмона, Джей-Хоупа, Ходжуна, Кидо, Пигуна и Чонгука скрылись с моих глаз. Если бы это продлилось дольше, я бы разобрала и остальных, кого успела исследовать более нужного. Отходя от стресса, я отступила назад и обнаружила стоявшего прямо передо мной Лео, своими широкими плечами перегородившего весь вид. Ещё не упрятанное лицо смотрело на меня с едким прищуром, предупреждающе о чем-то шепчущем, но, как обычно, немым. Не отходя в сторону, он кивнул мне на лестницу, ведущую на верхние дворы, к спасению от развратного представления. Я осторожно тронулась и Лео, как тень, вторя моим шагам и работая перегородкой, пошел по левую руку от меня, на расстоянии достаточном для того, чтобы выйти к столовой, не коснувшись глазами ни одной бесштанной задницы. Поднявшись на два уровня выше, я остановилась и посмотрела Лео в глаза, однако, он не спешил предоставлять мне их для просмотра и увел в бок.

— Спасибо, что выручил, — понимая, что пытаться жать руку или что-то в этом духе бесполезно, я попыталась вложить весь размер благодарности в тон фразы. Лео никак не среагировал, словно выполнил долг, а не сделал что-то от души. А может, его Хенсок и послал? — Тебя отправил ко мне настоятель?

Молчание, ресницы в пол, руки зашли за спину.

— Просто кивни или покачай головой — тебя Хенсок отправил? — чуть громче произнесла я, будто он был плохо слышащим. Лео слегка поморщил нос, показывая, что не глухой. Но ответа так и не дал. — Ладно, всё равно спасибо, — я подняла ногу, но поставила обратно. — Кстати, когда ты много лет назад сюда приехал, тут были другие ученики? Вместе с тобой? — Теперь он посмотрел мне в глаза. Настороженно и опять прищурив их. — Ведь были, да? Я знаю, что были. — Лео не отводил от меня глаз, и в этом таинственном и скрытном взоре я нашла поводы для бредовых фантазий, воображая Хенсока маньяком, приносящим мальчиков в жертву. Хан и Ли были его пособники, а Накту мы уже не увидим, потому что его сожрали под ближайшим священным каштаном, приправленного соевым соусом, как пибимпап*. — Лео, я всё равно узнаю! Сколько вас было? — Лениво и как бы украдкой, он поднял четыре пальца. — И куда они делись? Хорошо, неправильный вопрос, потому что ты кроме "да" и "нет" мне ничего не выразишь. Их убили? — округлив глаза, молодой человек подавил улыбку, беззвучно засмеявшись в неё и стыдливо отвернувшись. Он даже не хочет, чтобы видели, как он смеётся! И над чем? Что кого-то могли грохнуть? Или это настолько невозможно, потому ему и смешно? На верхней лестнице показался Хенсок, которого я давненько не видела. И он шел к нам. Лео тотчас приосанился и, махнув неопределенно подбородком — наверное это прощание, — пошел в сторону того, разминувшись с ним и пойдя дальше, к воротам. Дедушка дошел до меня.

— Доброе утро, Хо! Всё в порядке?

— Нет, не в порядке учитель Хенсок! — негодующе надулась я. — Куда делись ещё три парня, которые много лет назад пришли сюда с Лео? — Он не удивился и продолжал спокойно смотреть. — Куда?

— Один из них ушёл в ночь Распахнутых ворот, — ответил он мне. — Он не стал посвящаться.

— А ещё два? — гнула своё я.

— Хо, ты хочешь знать то, что тебе не положено, — мягко попытался осадить меня наставник.

— Я просто хочу знать, что с ребятами ничего не случится! Я… я переживаю за них! — воскликнула я. Старик покачал седо-лысоватой головой.

— Неужели ты думаешь, что кто-то погибает в Тигрином логе?

— А что ещё думать, если уйти отсюда невозможно? Я слышала о Накте.

— Если тебя это успокоит — никто не погибает, — посчитал ненужным растолковывать что-то на замечание о Накте и прочих странных мелочах Хенсок. А он не такой уж и добряк, этот дедуля, каким казался в начале. Я ошибалась?

— Но что тогда? — настоятель, видно наобщавшись с Лео, не выдал ни слова, тяжело вздохнув. — Подождите… не хотите же вы сказать, что… не превращаются же они в тигров? В духов? Вы станете меня уверять в подобной мистической ерунде? — Легенда о первом Тигре хорошо отложилась в моих подсобках мозга, но, как любой житель двадцать первого века, я относилась к такому с почтением, любопытством, и полным неверием.

— Хо, по-моему, свободное время плохо на тебя действует, и ты забиваешь свой чистый дух глупостями, — заметил Хенсок. По монастырю разнёсся бой гонга, и я поняла, что пора идти на завтрак, куда пошёл и сам настоятель.

Не знаю, для чего он присутствовал во время трапезы, возможно, чтобы ребята не набросились с расспросами, насмешками или третированием Накты, которого я всё-таки увидела вновь. Он был цел и невредим. Было как-то тихо, и Шуга не пытался говорить до самого ухода "старейшин". Как выяснилось, это ему пришлось сегодня подняться пораньше и накрывать на столы.

— Хо, ты филонишь, где тебя носило, и почему в кулинара превратился я? — громко возмутился он, едва братство обители очутилось без присмотра.

— Я его тренирую дополнительно, — услышал через проход Мин и растолковал ему.

— Уже в специалисты записался? — бросил с другого столика Чимину Сандо. Их взгляды схлестнулись. Так-так, борьба за первенство, вот у нас тут что прорисовывается.

— Меня попросили — я выполняю, — отражая спокойствием язвительность вымолвил он.

— Посуду что, тоже мне мыть? — недовольно поинтересовался Шуга.

— Нет, посуду мы помоем, — возник рядом со мной Джин, тепло улыбаясь. — Мы же вчера ловко управились, правда? Я помогу Хо, если он обещает пойти со мной в библиотеку и помочь прибраться там. Мастер Ли просил.

— Ладно… — растерялась я, памятуя о том, с каким выражением вышел вчера отсюда Джин. Он казался чем-то выведенным из строя, но это прошло, судя по всему. — Ты починил табурет?

— Да, один гвоздь осталось вбить. Принесу к обеду.

— Отлично, — я поднялась и собрала тарелки у тех, кто доел с нашего столика, в том числе свою. Ви, как обычно, ковырялся дольше всех. Краем глаз я заметила, как Накта поспешил уйти среди первых. Некоторое время ему будет неуютно за своё неудавшееся своеобразное предательство, но ничего. Всё обойдется, я надеялась. Ведь не падают же, в самом деле, с обрыва неугодные монахи?

Джин натаскал воду в два раза быстрее вчерашнего, не успела я и за ведра взяться. Вообще он был преисполненный энтузиазма и какой-то… на подъеме, что называется. Плечом к плечу со мной моя кружки, он разговорился, хотя меня отвлекало кажущееся нарушение личного пространства. Или мне его просто не хватает после всех злоключений утра? Из своей обычной компании для совместных трапез, я не видела до сих пор мужского достоинства только у Шуги. А потому с тремя остальными язык говорить не всегда поворачивался, и рядом с ними становилось тесно, будто все мои мысли копошились возле их интимных мест. Где-то так всё и было, собственно. Силён шок, ничего не сказать.

— А у тебя есть братья или сестры? — спросил Джин.

— Нет, только двоюродные. Я один в семье, — отодвинувшись на пару сантиметров от плеча помощника, удовлетворила я его любопытство. Мне почудилось, или я уже отодвигалась?

— А почему ты решил прийти именно сюда? Как-то странно, чтобы родители не прокормили одного ребенка.

— Ну… — Ещё никто не интересовался мной так подробно здесь. Я и не удосужилась сочинить лжи. — Я же местный, а работы тут вообще мало. У нас бедная семья, и дополнительные деньги не помешают. А ты?

— У меня старший брат, — Джин повесил полотенце, о которое вытер руки и оперся о стол, закончив работу. — Что касается моего прихода сюда… Мой брат связался с плохой компанией, и задолжал им огромную кучу денег. У нас с матерью не было такой суммы, чтобы выплатить им за него, я только начинал свою карьеру тогда… В общем, они уговорили меня, — Джин с грустной усмешкой опять показал на свои переломанные пальцы. Боже, его пытали?! — Уговорили отработать за него, потому что если бы я этого не сделал, то они бы с ним расквитались. Нужно было распространять наркотики, шестерить этим бандюкам. Бить людей, грабить… — моя мимика не могла отразить всего удивления, которое вызвало во мне сказанное. Джин никак не вязался ни с чем таким, он был добрый и внимательный, и представить его преступником и хулиганом — что-то невозможное. — Я отработал сполна, но, знаешь, домой вернуться не смог. Я никогда не был жестоким человеком, и быть порядочным гражданином казалось таким правильным… после всего сделанного я немного сломался. Изменился. Мне самому захотелось уйти в какое-то удаленное место, не видеть всего, что творится в мире, эту грязь и несправедливость. Захотелось духовно очиститься, что ли, поэтому я избрал монастырь с самым жестким уставом из имеющихся. Без обратного пути. Со своей девушкой я расстался ещё за год до этого, меня ничто больше не держало… а у тебя были девушки когда-нибудь, Хо?

— Что? — подскочила я от неожиданности. — Нет, не было. Не пришлось как-то… Не до этого было.

— Я понял, — улыбнулся он, остановив мой поток оправданий. Я-то пытаюсь быстро собрать в голове картину, что мой персонаж должен встречаться с девушками и интересоваться ими, а Джин, наверное, насмехается, что я неопытный девственник. Да, и это тоже, в принципе. — Идём в библиотеку, приберемся, сколько успеем.

Подтолкнув меня вперед себя, опуская руку, он невзначай скользнул ей по моему бедру. Вспыхнув от легкого касания, я обернулась через плечо на милое и располагающее лицо Джина, несмотря на свою вкрадчивость, образованность и тактичность, очень мужественное и притягательное. Он определенно был из тех, кто привлекал меня в этой цитадели загадок, дисциплины, мудрости и воздержания. А потому, хорошей ли было мыслью идти с ним вдвоем в одинокую библиотеку, где кроме нас никого не будет? Да что может произойти? Мы же два парня!

Примечание к части * Пибимпап — одно из традиционных корейских блюд

С 9-ое на 10-ое, включительно

В библиотеке, действительно, всё обошлось, хотя Джин продолжал вести себя подозрительно. Складывалось впечатление, что он замечает странности во мне, я замечаю замечательность в нём, но оба мы делаем вид, что так и надо. Пока сам осторожно перекладывал с полок фолианты, чтобы протереть пыльные углы, парень приставил лестницу к шкафам и предложил протирать верхи мне, объяснив это тем, что если он будет падать, то я его не спасу, а если я грохнусь, как вчера, то легко буду пойман. То есть, поймана. Ну, для меня поймана, для него — пойман. Я поддалась такому раскладу, но пару раз, поглядывая вниз, находила Джина за изучением меня. Он улыбался и отводил глаза, но всё во мне кричало о том, что на меня смотрят так, будто я в короткой юбке, под которую пытаются заглянуть. Понял он или не понял? Если понял, то почему не говорит? Если не понял, а я спрошу его об этом, то сама же всё и испорчу. Вот дилемма!

После обеда меня ждал другой ужас, под известным всем женщинам названием. Ежемесячные проблемы никто не отменял. Чтобы никак не оставлять следов, я и без того не брала с собой никаких прокладок и тампонов, решив использовать способ молодости наших бабушек — чистый лоскут ткани, сложенный в несколько раз, который требовалось ежевечерне стирать и использовать вновь. Да, только нормально мыться при этом тоже надо было! А тут баня раз в неделю и ледяная вода всё оставшееся время. И если бы не начались дурацкие занятия, в которые меня приписали, я бы была спокойнее, в хакама никогда ничего не заметится, но в белоснежных тобоках?! За что всё это на мою голову? Я помрачнела и не вступала в болтовню ребят ни за обедом, ни за ужином. И прислушиваться было не к чему — они увлеченно распинались по поводу последней лекции учителя Ли о карме и анатмаваде, отрицанию существования души в учении Будды. О последнем ничего не поняло большинство, в том числе и я, поэтому дебаты походили на что-то вроде "- А почему круглый? — Потому что оранжевый".

С трудом выдержав последнюю за день трапезу, и прибравшись до утра, я стала планировать внеочередной банный день лично для себя. Протопить общую помывочную незаметно не получится, натаскать воды сюда, нагреть и устроиться с тазиками? Я знала, что некоторые могут среди ночи прийти зачерпнуть чаю или просто попить воды, что уж говорить о непозднем вечере? Тащить воду в свою комнату? Это тяжело, но и туда могут зайти без спроса. В общем, рисковое мероприятие, как ни крути, а ведь мне всего лишь нужно привести себя в порядок! Доломав голову этим ребусом до предела, я решилась на самое безумное, что могло бы вообще залезть в мои извилины. Я пошла к единственному человеку, которого могла бы попросить о помощи, и это оказался даже не Хенсок. Я постучалась в сторожку Лео у калитки. Вернее, занесла руку, чтобы постучать, но он предупредил это и открыл вперед, встав на три ступеньки выше и глядя на меня с нескрываемы любопытством. Совсем как домашний питомец, который ничего не может сказать, но всё понимает. Почесав лоб, собравшись с духом, я произнесла:

— Мне нужна твоя помощь. Я умоляю тебя мне не отказывать, — Лео слегка приподнял брови. — Я хочу помыться. Ты не мог бы посторожить, чтобы никто не вошел?

Затея ему не понравилась. Интерес с лица сошел и он, недовольный, покачал головой.

— Прошу тебя! Просто постой рядом и не пускай никого! Войди в моё положение, я скоро чесаться начну. Ты сам же моешься? — Лео опять сыграл в памятник. Здорово. — Нет, правда, я не видела, чтобы ты ходил в баню, где ты моешься? — Привратник указал пальцем на гору. По выдоху было слышно, что он немного злится. — Ты ходишь к источнику? Там же вода — лёд! Тебе нормально? — Судя по равнодушию в глазах и собравшимся в закупорку губам, ему глубоко безразлично, что холод, что зной. — А вот мне не нормально! Я не готова околеть, я не буддистский анахорет*! Я понимаю, ты всю жизнь в таких местах, и, наверное, не знаешь, но девочки немного отличаются от мальчиков, и иногда им просто необходимо нормально помыться! — Лео отступил, похоже испугавшись, что я начну объяснять ему различия между полами. Я не собиралась, но он уже протянул руку, чтобы закрыться от меня. — Стой, стой! Ну ладно тебе, не злись, Бэтмен. Хотя я понятия не имею на что, но если что — извини. Но, в конце концов, какая разница, где тебе стоять? У этих ворот или какой-то двери? — Лео погрозил мне пальцем, ткнул на ворота, потом куда-то вниз, в сторону общежитий, потом на себя и, наконец, прорезал ребром ладони воздух, наложив вето на уход с этой точки. — А, поняла, после случая с Нактой, ты боишься, что ещё кто-то попытается ночью выбежать? Ну да, согласна. Ответственный пост, — Монах покивал и, надеясь, что я ухожу, опять взялся за ручку двери. — А если я приду к тебе сюда с водой и корытом, ты позволишь быстро ополоснуться в твоей каморке? — Немой Лео онемел от моей наглости. И это было так явно, что аж слышно в подавленном насилу возмущении. Глаза его округлились, что делали так редко, что я не вспомнила, видела ли их такими уже? — А что? Ты всё равно у калитки стоишь. И тебе никуда не надо будет уходить! Ну как, идёт? — Он покачал, потряс просто-таки головой, быстро-быстро, отгоняя саму мысль о подобном. — Слушай, тебя учат человечности? Наверняка ведь знаешь, что животных обижать нельзя? Так вот, сейчас я — животное, нуждающееся в помощи. Мне нужно помыться, всего-то! Разве я много прошу? — Упоминание о животных как-то целительно подействовало на него, и Лео смягчился, опустив плечи. — Идёт? — Обреченно выдохнув, он развел руками. Я довольно расплылась во все зубы. — Ты золото! Зафиксируйся, я мигом! — Хотела добавить "не болтай тут об этом много никому", но решила, что сарказм может испортить пойманную тонкую нить взаимопонимания.

Не доводя воду до кипения, я взялась за два горячих ведра, прицепив их к коромыслу, и потащилась наверх, осторожничая, чтобы не быть никем замеченной. Температура воды не вызывала опасения, что при опрокидывании ошпарит ноги, и я благополучно доползла до вершины монастырской усадьбы. Лео стоял у калитки и ждал. Я остановилась перед ним и опустила ведра, вытерев лицо. Тяжковато носиться вечно с этим грузом на палке, лежащей на плечах, хотя немного легче, чем в первый день.

— Спасибо, что разрешил, — улыбнулась я. Лео, пристально разглядывая моё лицо, провёл ладонью по своему подбородку и кивнул мне. Напрягшись, я тотчас сообразила. — Ты спрашиваешь, откуда у меня синяк на лице? — Он кивнул. Моё тщеславие потешилось. Волнуется, противный. — Ещё с утра хотел спросить, да? — кокетливо поплыла я, но Лео закатил глаза, отворачиваясь. — Ладно, ладно тебе! Случайно мне заехали на тренировке. Я же теперь тоже "боец". Возможно, получу награду, как хороший ученик. Посмертно. — привратник не оценил моих хохм и вздохнул, как вздыхают родители, не способные переубедить в безнадежности затеи своих детей. — Не надо вот этого скептицизма! Ты вообще знаешь, почему я тут? Хенсок говорил? — парень поднял ладонь, как бы призывая избавить его от подробностей. — Хорошо, тогда я ушла мыться… если шухер — крикни. Не мне, но хотя бы просто крикни.

Войдя в его утлое жилище, я не обнаружила в нем ничего интересного. Всё было так же сдержанно, пустынно и неуютно, как в моей гостевой комнате. Пока грелась вода, я принесла сюда корыто и черпак, и теперь проволокла их в дальний угол. Взявшись за пояс, чтобы начать раздеваться, я покосилась на дверь. И здесь нет замка. Но почему я даже не думаю, что Лео может зайти? Несмотря на свою странность, он вызывал абсолютнейшее доверие. Дав самой себе приказ стартовать, я быстро скинула рубашку и юбку-брюки, после чего встала в корыто и начала обмываться. О, горячая вода! Подарок небес, лучшее изобретение природы. Что я буду делать, когда придут холода? Я ведь до декабря здесь, если раньше не узнаю, кто поцеловал меня. Но пока что-то не предвидится быстрого разоблачения. Раздался скрип, и я, перепугавшись, села на корточки и прикрылась руками, как только могла. Но это всего лишь был сквозняк, открывший плохо прикрытую мною дверь. На верхней ступеньке, спиной ко мне, опершись на боевую палку, сидел Лео. Его согбенная черная тень напоминала горгулью с Нотр-Дама, только если брать Квазимодо и Эсмеральду, то первый скорее я. Я чрезмерно самокритична, но это то немногое, что меня жутко красит, как и всех людей, которые не выделываются, пусть и имеют хоть малюсенькие достоинства. Но распахнувшаяся дверь как-то не позволяла раскрепоститься и спокойно мыться дальше.

— Лео, не прихлопнешь дверь? — попросила я, размышляя о том, обернется он или нет? По моим догадкам не должен был, да и… почему я считаю, что не постесняюсь, если он это сделает? Он как-то настольно неземной, что отвергается, как потенциальная угроза для стыдливости и чести. Он какой-то ангел, а они бесполые. Нет, сомнений в его мужественности не было, да только куда-то она в слишком мирных целях направлялась.

Лео лишь поднял голову, выпрямившись, но продолжая сидеть задом. Даже в профиль не покосился.

— Пожалуйста, закроешь? — ещё раз попросила я. Приподняв палку правой рукой, он поднял её через плечо и, не глядя, толкнул ею дверь, тщательно нажав и захлопнув. Так и знала, что избежит любого конфуза. Тихо-тихо я шепнула себе под нос: — Рафики**, блин…

Завершив свои процедуры, я хорошенько вытерлась и, выключив свет и взяв корыто с грязной водой, вышла из отшельничьей конуры Лео. Он сидел всё так же, не сдвинувшись ни на миллиметр.

— Спасибо ещё раз. Извини за беспокойство. — Я стояла над его плечом и он, подняв голову, искоса взглянул на меня снизу. В темноте ночи я очень слабо его видела, а отсвет от полнеющей луны падал не ярко, но достаточно для того, чтобы блеснули его глаза и посеребрилась смуглая кожа, казавшаяся сейчас очень светлой. — Можно я приду завтра ещё раз? Знаю, это наглость, но… я что угодно сделаю взамен. Что ты хочешь? — Задержав на мне взгляд на полминуты, Лео взялся за палку обеими руками и, на притоптанном песке перед своими ногами что-то вывел, после чего опять отвернулся. Удивленная, откровенно огорошенная, я присела, чтобы разглядеть, на что отважился мой милый немой друг, ведь ему же нельзя никак ввязываться в разговоры с дамами. Я едва не легла на землю, чтобы прочесть. Это он видит во мраке, судя по всему, а я нет. Разбирая по буквам, я машинально прошевелила губами: "Нельзя хотеть". Слова мастера Хана. Основа буддизма. У меня больно стукнуло сердце. Сейчас это показалось не добровольным достижением, а ужасной духовной травмой. Не найдясь, что сказать и исчерпав весь свой юмор на сегодня, ставший неуместным после надписи Лео, я пошла к себе, слыша, как он подошвой затирает надпись.

Только вновь представший перед моими глазами торс Чимина с утра заставил отвлечься от мыслей о Лео, таком сильном, таком одиноком, таком отрешенном и нестерпимо загадочном. Очередное занятие было предоставлено мне на пятьдесят процентов в собственное распоряжение. Я почти запомнила, как надо разминаться, и только иногда уточняла что-либо у своего юного наставника. Потягиваясь, наклоняясь и разогревая мышцы, я каждую минуту посматривала на Чимина, как он боролся с грушей, как умело лупил её, как переходил на "бой с тенью" — схватку с воображаемым противником на пустом пятачке зала. Его ловкие удары и увороты, блоки и свинги не могли не приводить в восторг, так что хотелось быть зрительницей, а не участницей, но чтобы иметь право смотреть, приходилось делать. Турник я должна была рано или поздно одолеть сама, не знаю уж, каким образом, но скорее всего прыжки мои плохи и надо заставить себя сделать их выше. Однако заметив моё направление, Мин быстро подошел ко мне и опять подкинул до перекладины. Я сжала зубы и упорно пыталась подтянуться.

— Тянись-тянись, — улыбнулся молодой человек снизу. — Каждый мужчина должен уметь постоять за себя, и без силы тут никуда. Ловкость не спасёт. Хотя ты и не ловкий, — по-доброму подшутил он. И что ж он мне всё про мужчину-то? Издевается что ли? Я опять свалилась с турника ему под ноги.

— Слушай, а почему Сандо не занимается дополнительно по утрам? Мне показалось, что он претендует как бы на самого крутого парня среди вас, — Чимин безразлично пожал плечами.

— Он занимается по ночам. У него своя методика. Мне он не очень нравится, да и он сам мало кому тут нравится.

— У него тоже есть "история" до Тигриного лога? — полюбопытствовала я.

— Да кто его знает? Он ни с кем особенно не делится. Единственный, кто находит с ним общий язык — Пигун, но старший брат очень терпеливый человек. Нам всем пока далеко до такой выдержки, — я вновь вспомнила Лео.

— Вы все должны избавиться от желаний? — пролепетала я. Чимин усмехнулся.

— Рэпмон не верит в возможность подобной затеи. Говорит, что если они хотят от нас абулии***, то на входе надо было кастрировать. Наверное, рано или поздно его начнёт бить Хан, потому что он и не собирается меняться, — юноша посмеялся громче. — У него как ближе к ночи, так все разговоры об одном… А если монастырь его не перевоспитает, то он перевоспитает монастырь. Веришь ли, но его пошлота заразна. Особенно когда они на пару с Шугой заводят пластинку. Их послушаешь — на стены лезть хочется.

— Накта их наслушался? — хмыкнула я.

— Да нет, мне кажется, его Сандо довёл подколами. Он любого доведет. А впрочем, Накте самому какая-то блажь в голову ударила, он сам по себе не очень уверенный и постоянный товарищ, — Мин опомнился, что заболтался и, возвращаясь к своим упражнениям, велел мне продолжать качать руки, взяв небольшие гантели. Ну да, а то мне вёдер с водой ежедневно мало! Но надо, так надо.

Наученная горьким опытом, я вышла из тренировочного зала с опущенной головой и взглядом, насмерть приклеенным к досочному настилу. Не будет же Лео всегда выручать меня. До ушей доносились звуки хлещущей из бочек накаченной прямо из колодцев воды, хохот и вскрики. Конечно же, громче всех был Шуга, чей голос можно было различить из тысячи. Странно, что его до сих пор не попытались угомонить, привив ему большее соответствие буддисту. Возможно, Чимин прав, и однажды им всем мастер Хан просто надаёт плетью. А мне? Я поёжилась. Не хотелось бы. Гонг призвал всех на завтрак, едва я успела сменить спортивный костюм на обыденный. Ввалившись в столовую со всеми, я изумилась тому, что с едой нас ждал сам учитель Ли. Ничего себе! Сегодня вкушение святой пищи, созданной руками благословенного монаха какого-то там тана?

— Дети мои, — улыбнулся он, видя всеобщее замешательство. Даже Хан, казалось, стоял рядом с "коллегой" добрее обычного. — У меня для вас две новости.

— Плохая и очень плохая? — предположил Шуга. Джей-Хоуп отвесил ему затрещину, шикнув.

— Не знаю, имеют ли они какой-либо окрас, — милостиво уточнил учитель. — Завтра Чусок****, если вы помните. А если не помнили, то теперь знаете. И завтра не будет никаких тренировок и занятий.

— Ура! — не выдержал Ви, крикнув у меня над ухом. Никто ещё не сел, не взяв тарелок. Все так и столпились в проходе, ожидая конца обращения. Джей-Хоуп подарил подзатыльник другой рукой. Рэпмон стукнул по затылку его. На удивленно-недовольный взгляд вечно озабоченный приятель активно проартикулировал "всем, так всем", за что схватил от Джина.

— Да, вместо этого мы все идём на гору, — совсем не воодушевляющее, как Дамблдор перед Министерством магии, или чем там в фильме, развел руками Ли. — В монастырские сады и поля, собирать урожай.

— Еба-ать… — прошептал Шуга еле слышно.

— А там не бегает голых садовых нимф? — так же неуловимо прошелестел Рэпмон.

— Ага, дикие тигрицы, — подмигнул ему Чимин. Мастер Ли подозвал очередь с тарелками за порциями каши. Шумно толкаясь в ней, разговоры продолжались, и преподаватели, похоже, дали спустить пыл от радости или, наоборот, огорчения, своим подопечным, не приструнивая их.

— А что, овцеёбы бывают, будет первый тигроёб, — пожал плечами Шуга.

— Съеденный заживо при попытке сексуального контакта, — давился издевкой Джей-Хоуп.

— Прекратите вы такие разговоры! — грозно воззрился на ребят Джин, но на него не обратили внимание.

— Не, ну с овцами известное дело в мире, — проигнорировал и его, и насмешки над собой Рэпмон. — Но тут даже в этом не повезло. У нас только коровы и козы.

— А какая разница между козами и овцами? — задался философским вопросом Ви, и, должна заметить, что зря он задался им вслух, потому что лицо Рэпмона как бы сказало "действительно, какая разница?". Впечатление, что в этом монастыре жители не ведут себя, как в школе, которое создалось в первые дни моего прихода, развеивалось. Я стала понимать, что то была непривычка, и молодые люди обживались, а более-менее обжившись, их развозило, и они уже чувствовали себя, как дома. Не все, разумеется, а те, что были понаглее, или изначально не имели дома, а потому и устраивались везде, как могли.

— Хо, а не хочешь посидеть сегодня с нами? — остановил меня Джин, когда я уже почти села на своё место. Их было трое, за тем столиком, и изначально было бы логичнее, если бы я садилась туда, но… но почему он предлагает мне это сейчас? Потому что мы вроде бы сдружились? Я посмотрела на Шугу, который смотрел на меня, ожидая моих действий. Отказать было неудобно.

— Хорошо, давай позавтракаю с вами, — кивнула я, и отправилась за ним. Да быть не может, чтобы он не просек, что я баба. Почему иначе ведёт себя так? Черт, но если просек, то конец? Он же расскажет всем? Или что? Будет шантажировать? Чем? Джин, твою мать, что тебе надо? Сев с ним бок о бок, я взялась за палочки и обернулась на него. Лучезарно улыбнувшись, Джин пожелал мне приятного аппетита и завел интеллигентную, в отличие от моего предыдущего столика, беседу. Ещё пара таких улыбок, и я спрошу его в лоб, что он от меня хочет. И объясню, если что, что хотеть — нельзя!

Примечание к части * анахорет — отшельник, удалившийся от общества по религиозным соображениям человек.

** обезьяна из мультика "Король лев", не разлучавшаяся с посохом, которым и дралась, и гадала и что только не делала.

*** абулия — патологическое отсутствие желаний, стремлений и побуждений к какой-либо деятельности

**** Чусок — праздник сбора урожая в Южной Корее. Празднуется каждый год в разные дни, в зависимости от лунного календаря

10 сентября

Теперь я познакомилась и с третьим парнем за их столом — Дженисси. Это был неприметный ничем образчик студента-троечника. Он жил в одной комнате с Сандо и, как выяснилось, второй человек после Пигуна, который не сторонился того и нормально с ним общался. Что касается самого Сандо, мне казалось, что затылком я иногда вижу его ненавидящий взгляд, но не успела поделиться этим подозрением, как узнала, что подобное ощущают многие. Возможно, тот вовсе не испытывает неприязнь к людям, но само собой источает злобу из черных разбойничьих глаз. Если бы кто-нибудь знал, почему он пришёл в Тигриный лог, можно было бы попытаться его понять, но причин его появления не знал и Дженисси, его сосед по обитанию.

Мы с Джином опять мыли посуду вместе, что и радовало меня — воду таскал он, и огорчало — поводов к подобному альтруизму до сих пор не выявлено. В какой-то момент, когда мы замолчали, закончив с утварью, я подняла взор и опять увидела, как он на меня смотрит. Не выдержав, я всплеснула руками.

— Ты ничего не хочешь мне сказать?! — кулаки уперлись в бока, и я не собиралась уходить с места, пока он не объяснится. И я очень надеялась, что найдется какое-нибудь нормальное оправдание всему.

— А ты мне? — спокойно и приглушенно спросил Джин. Я прозорливо прищурилась.

— Вопросом на вопрос отвечать неприлично, — я повела себя, как девчонка, и фразу сказала именно такую, какую пацан пацану не скажет. И после этого я сомневаюсь, что могу быть разоблаченной?

— Прости, но мне, действительно, кажется, что ты должен мне сказать что-нибудь вперед, — уже слишком намекающе изогнул бровь парень, озарившись коварной полуулыбкой.

— Мне тебе нечего сказать, — заволновавшись, отвернулась я.

— Тогда и мне нечего, — промолвил он. — Я никому ничего не хочу сказать, Хо, — с ударением на имени заметил он и направился к выходу. — Если ты сам не говоришь.

Это было более чем говоряще. Он всё понял, но намерен прикрывать меня? Почему? По доброте душевной? Как я могла проколоться так перед ним? Что меня выдало? Да всё, всё меня выдало! Опытный молодой человек, который имел дело с женщинами, уж наверное отличит юношу от девчонки. В дверях Джин едва не столкнулся с Шугой, который почему-то влетел на кухню, вместо того, чтобы готовиться к тренировке. Он приблизился ко мне.

— Хо, ты осторожнее с Джином, — я округлила глаза, развернувшись к нему.

— А что такое?

— Мне не нравится, как он на тебя смотрит. Нет, ну правда, не сочти больной фантазией. Я всё понимаю, но закрытое мужское общество со строгим воздержанием, как бы тут голубизной не потянуло, — сморщил нос Шуга, помахав перед ним, чтобы избавиться от несуществующей вони.

— Не сочиняй! Ты что! Джин нормальный! — завозмущалась я. Если он и глазел на меня, то совсем по другим причинам. Мой говорливый приятель уверено покачал головой.

— Говорю тебе, он чудно как-то к тебе прилепился. Вот чего ему приспичило с тобой завтракать?

— Мы с ним просто дружим… как с Ви, как с тобой…

— Вот не надо, я на твою жопу не смотрю, когда ты мимо проходишь! — гневно прошептал Шуга мне в лицо. Я зарделась. Неужели Джин так заметно мною заинтересовался? Или это заметно лишь Сахарному, потому что он вечно рядом со мной, да и вообще, внимательный малый. — Дружба дружбой, а кто знает его темные мыслишки. Он старше и сильнее тебя, бедолаги, заморгаешься в бане и с мылом-то тебя…

— Шуга, хватит, хватит! — остановила я его искреннюю заботу и волнение. Он так переживал за мою сохранность, что я улыбнулась вместо того, чтобы встревожиться вместе с ним. — Ничего не случится, но спасибо.

— Ладно, я побежал… будь бдительнее, Хо! Это хоть и монастырь, но понабрали сюда пади ж разбери какой сброд.

Многозначительно похлопав меня по плечу — я уже привыкла к этому, черт с ним, лишь бы мальчик после этого был здоров и не разражен громом, — Шуга убежал. Да, адептами стали совершенно разные молодые мужчины с разными условиями, поставившими их в такое положение, и ты, Шуга, почему-то тоже не хотел мне говорить, как и почему пришёл сюда. А если я спрошу настойчивее?

Учитель Ли, будто прочитав утром мои мысли, начал свою проповедь — образно назову это так, — с риторического вопроса, почему же обещанный строжайший устав никак не вводится в действие и вся невыносимость Тигриного лога пока заключается лишь в тяжелых телесных закалках, набитом до предела графике, выматывающем режиме и обучению весьма трудным вещам. Но никаких поруганий за лишние слова, жесты или поступки нет.

— Будда говорил, среди прочего, — поведал мужчина, — Что никто не должен принимать его учение на веру или из уважения к кому-то, или, подавно, не должно оно навязываться силой. Все вы знаете, что многие религии именно так и достигают распространенности — кровавыми войнами во имя веры, как ислам и христианство позже. Но буддизм — это другое. Будда просил принимать его учение лишь тогда, когда каждый сам для себя докажет его истинность, опробует его, убедится в том, что оно право. Именно поэтому вам предоставлена возможность увидеть и узнать, что такое праведный буддизм, но никто не заставит повторять вас те догмы, к которым не лежит ваше сердце. В некоторых монастырях Индии или Камбоджи монахи даже курят, потому что Будда не говорил, что этого нельзя делать. Мы здесь это запрещаем лишь по причине того, что это вредно для здоровья, а воин должен быть крепким.

— А секс не вредит здоровью, мастер Ли, — поднял руку Хансоль, усмехаясь. — Как вы обоснуете его запрет?

— Иногда я не понимаю, зачем ты сюда пришел? — нахмурился без ярости преподаватель.

— Я искал бордель и спутал двери, я не очень умный, — пошутил Хансоль и они с Джеро разразились смехом, подхваченным за ними и некоторыми другими учениками. Я вспомнила эту сетевую шутку о том, как человечек шел к холодильнику и попал на какой-то там круг Ада, и тоже захихикала в ладонь.

— А вопрос-то по делу был, мастер Ли, — поднял руку и Рэпмон. — Почему нельзя-то тогда?

— Потому что плотская любовь — это мужская слабость. Я же рассказывал вам легенду о Тигре?..

— Не, там была любовь сердешная, — махнул ладонью Шуга, прислонившись к стенке и задумавшись о чем-то. — Вот из-за неё он и разнюнился. А секс бы ему так не повредил.

— В той любви женщина проявила свою эгоистичную сторону, заставив ради неё совершить отречение, — напомнил учитель. — Любая любовь не достигающая равновесия приводит к страданиям, потому что кто-то один отдаёт больше и становится жертвой, убыточным подателем чувств. Плотская любовь втягивает людей в эти страдания, застит взор страстью, а потому её нужно избегать, пока не обретёшь любовь духовную. Будда учит, как конфуцианство, или Аристотель на Западе, срединному пути, золотой середине. Он отрицает крайний аскетизм и отрицает сибаритство. Человек не должен истощать себя и доводить до полного равнодушия ко всему, но и не должен стремиться попробовать всё, окунуться в мир удовольствий, из которых уже не выбраться.

— Простите, учитель Ли! — подала голос я несмело. Он повернулся ко мне. — Но как же не остаться полностью равнодушным, если нужно искоренить из себя все желания?

— Эгоистичные желания, главным образом. Но в целом ты заметил верно. Как же? Это сложно, но ведь всегда знать во всем меру и не переступать черту — не есть ли самое невыполнимое? Если ты увидишь бездомного ребенка или щенка, разве тебе не станет их жалко? Конечно же, ты им поможешь. Кто-то назовет это "захотелось помочь", но! Ведь помогая поддавшись импульсу, мы на самом деле не задумываемся о том, желание это наше или нет. Мы соболезнуем, переживаем и идем на выручку. Порой бывает так, что мы помогаем не нравящимся нам людям, нашим врагам, понимая, что не хотим этого, и всё-таки человечность и что-то, что выше нас, заставляет протягивать руку помощи. Таким образом, мы не остаёмся равнодушными, хотя это никак не связано с нашими желаниями. И это лишь один из примеров. Я могу привести ещё, если осталось непонятным…

— Всё очень понятно, — заверил Рэпмон. — Я могу без желания переспать с какой-нибудь очень некрасивой женщиной? — зал полёг от гогота, вызванного его вечной проблемой. Я со звонким хлопком приложила ладонь ко лбу. Нет, его темперамент уляжется спать когда-нибудь? К тому же, в пределах его досягаемости есть одна такая, некрасивая. Не узнал бы он… — А что? — возмутился Репмон непониманию товарищей. — Это тоже жест сочувствия. Может, на неё раньше вообще никто внимания не обращал? А тут я!.. — урок был почти сорван.

Во время спарринга, к которому меня опять приобщили на площадке, я делилась между Ходжуном, Атомом и Яно, но когда Джин предложил позаниматься с ним, и я на мгновение замешкалась, Шуга опять был тут, как тут. Со зверством зыркнув на Джина, в чем вылилось такое презрение, что и не передать, он отвоевал меня себе в противники и уже не отпускал до конца упражнений, прошептав мне на ухо "я же говорил, видишь?". Я не знала, как объяснить эту ситуацию, чтобы из-за меня не начали плохо думать о Джине, при этом не разоблачившись самой. Наверное, действительно, мне стоит держаться подальше ото всех, кто как-то проявит внимание, потому что это приведет к сближению, а сближение явит мою истинную сущность.

Сандо с Чимином дрались в стороне, иногда поощряемые Ханом к куда более сложным элементам боя, чем все мы. На них смотреть было одно удовольствие, точно так же, как и наблюдать за любым гением в своём деле. А для меня они были именно ими, легкие, ловкие, быстрые, сильные, непробиваемые. Сколько раз они падали — я бы уже рассыпалась, но они поднимались и махались вновь. Если они сражаются так, то что же способны творить сам Хан и Лео? Я бы с удовольствием посмотрела на искусство столь высокого уровня. Вслед за мыслями, мой взгляд поднялся на верхние каскады, и я увидела там того, о ком вспомнила. С черной повязкой на лице, он возвышался над просторами, следя за тем, как мы занимаемся. Когда он закрывался этим платком, то несмотря на всё моё расположение к нему, я начинала ощущать страх. Что-то было в этом образе, что давало мне понять: ты ничего о нем не знаешь, он чужой и неизведанный, он опасный и он воин-монах до мозга костей, а ты пытаешься дружить с ним и доверять, как глухонемой подружке. Но его красивые черты, умеющие так обуздывать эмоции и прелестно меняться, когда они всё же прорывались, совершенно ломали всю эту надстройку неприступной холодности. И к ночи я всё равно пойду к нему помыться ещё раз! Я не могу завтра идти на весь день в сады, леса, поля среди толпы парней не помывшись. Нет, у меня не было никаких особых планов, но разве не естественное для девушки желание — быть чистой? Ах да, я же должна избавиться от желаний. Так, стоп. Я не должна. Я не ученик. Я не стану буддисткой. Моё "я" останется при мне в том виде, которым сюда и заявилось. Если сможет когда-нибудь забыть непредвиденно-увиденные картины межножной мужской анатомии.

За ужином я не пошла больше за столик к старшим братьям, и Джин оглянулся на меня из своего угла как будто бы с огорчением. Что он думал, что мне нравится слушать речи Рэпмона, от которых отвалятся уши любой благовоспитанной девочки? О нем же, дураке, забочусь. Шуга его уже в содомиты записывает, пока он разглядывает во мне женщину. Пусть подумает над своим поведением.

— Вон, гляди, пылкий взор кинул опять, — шепнул мне Шуга с откровенной гадливостью. Я не стала смотреть, зная, о чем он, и промолчала, чтобы не обострять, но мой товарищ поднял неприглядную тему за нашим столиком. — Вот вы, пацаны, как к гомосексуализму относитесь?

Джей-Хоуп едва не поперхнулся, пока Ви вгрызался в ломоть дайкона*, предавшись размышлениям.

— Монастырская жизнь, она многогранная, — Рэпмон поэтично воззрился в потолок. — Сначала ты гомосексуализм не приемлешь, через год ты к нему, возможно, терпим. А через два настроен положительно.

— Не подходи ко мне через два года, — подвинул к себе поближе тарелку Ви и сдвинулся к краю скамьи.

— Да шучу я! — обиделся Рэпмон, не найдя тех, кто вовремя бы поддержал юмор. — Что вы, поверили, в самом деле?

— А кто тебя знает? — улыбнулся Джей-Хоуп. — Вдруг ты просто не определился, в активные или пассивные…

— Посильные, бля! — мирно разозлился тот и заткнулся, заковыряв рис. Ну вот, Шуга задал вопрос неописуемой актуальности. Теперь на этом заострится внимание, и если Джин не угомонится, то меня раскроют. Что ж с ним делать?

В сторожке Лео не горело света, когда я подтащилась к нему с бессменным корытом, но услышав моё шарканье ног, тот вышел навстречу, спустился по ступенькам и отошел к калитке, показывая, чтобы я пользовалась его комнатой, лишь бы к нему лишний раз не лезла. Не заводя никаких разговоров, я пошла за водой, думая о том, как же выяснить с Джином всё, о чем мы с ним молчим друг перед другом? Как сложно с этими мужчинами! Сегодня было очень много дел по хозяйству, но я никого не просила о помощи и Ходжуна, предложившего её, тоже отослала. Хватит мне этих, готовых подсобить. Так что ополоснуться я добралась почти к полуночи. К счастью, Чимин заскочил на кухню и предупредил, что с утра мы не занимаемся, и завтракать не будем, а вместо этого, взяв с собой провиант, полезем в гору, где и поедим, и поработаем. А это лишних полчаса сна. Праздник! Я никогда ещё так не отмечала Чусок, хоть и знала, что это день сбора урожая. Однако непосредственно собирать на него ничего не приходилось.

Прикрыв дверь надежнее, чем вчера, я знала, что Лео сел точно так же снаружи. Развязав пояс, я забралась в деревянный большой таз, сложив сменные вещи рядышком, и начала обливаться нагретой водой. Если привыкнуть и приноровиться, то жизнь тут не так и плоха. Шло бы всё стабильно, я бы горя не знала, но вот, вылупился из скорлупы неведения Джин, а что будет завтра? А после? Кто ещё начнет прозревать и догадываться? Я должна найти ответ на свой главный вопрос до того, как вылечу отсюда, вырванная из-под маски некоего "Хо". Мне послышался стук.

Я поднялась, прислушавшись. Что это? От Лео не исходило ни звука. Тишина в момент напугала, но я знала, что даже если позову его, то он не откликнется. Стук повторился, и я стала подозревать, что это стук в ворота. Из закутка привратника это отлично должно быть слышно.

— Лео! — шепотом позвала я. Разумеется, никакого ответа. Меня обуял страх. Ночью, в комнате брата-монаха, возле самого выхода из монастыря, голая… Мне почти привиделась историческая сцена осады подобного братства. Сейчас через стену перелетит первая зажженная стрела, за ней посыплется целое море таких и обученные ниндзя начнут перепрыгивать во внутренний двор, перебрасывая канаты-кошки и вырезая всех защитников Тигриного лога. — Лео!

— Лео, открой! — раздался мужской голос по ту сторону калитки и я, немного успокоившись, что это кто-то свой, схватила рабочий халат, служивший мне обыденно-ночной одеждой, и приложила его к груди. Калитка не издала ни звука, но, судя по всему, раскрылась. — Привет, чего так долго?

Кто-то, какой-то неизвестный заговорил с Лео, поздоровавшись, и я услышала змеиный неразборчивый шепот — это отвечал Лео этому человеку. Меня затрясло, так как они были сразу за дверью.

— Что? Говори громче, я ничего не разобрал, — хохотнул незнакомец, и его шаги пронеслись по ступенькам.

— Стой! — только и услышала я восклик не умеющего для меня разговаривать привратника, как дверь распахнулась и, поскольку я-то свет включила, чтобы нормально мыться, образовавшийся на пороге молодой человек, примерно одних лет с Лео, застыл, воззрившись на меня, стоявшую по колено в воде и прикрывающуюся одеждой.

— О! — ахнул он, отшатнувшись назад. Я успела увидеть длинный черный плащ, который он готовился снять с себя, заходя. Под ним всё тоже было черным, но совершенно не буддийским. Кожаные штаны, черная рубашка, заправленная за пояс с золотой пряжкой. И ослепительная улыбка на лице, последовавшая за первым удивлением. Как только я всё это ухватила глазами, Лео потянул его назад и, поменявшись с ним местами, закрыл меня собой, вытолкав неизвестного и закрыв за ними дверь. Уже за ней, удаляясь, прозвучал игривый голос того: — А у тебя изменились привычки, одинокий волк. Ты водишь к себе девиц?..

Лео что-то заворчал неслышно в ответ, и я, пользуясь передышкой, быстро долила на себя воду, ополоснулась и, одевшись как можно скорее, вышла из сторожки. Чернота, тишь, пустота. Куда они делись? Кто это был? Зачем он пришёл и откуда? Меня всё ещё трясло, но я хотела выяснить, кто застиг меня врасплох и какие от этого будут последствия? Вернувшись за корытом с отходной водой, я вышла с ним и спустилась на землю. Лео показался со стороны башни настоятеля. Я поставила ношу, выйдя вперед, преградой для привратника.

— Кто это был? — Лео попытался обойти меня. — Скажи мне! Он доложит обо мне? Куда он делся? Он к Хенсоку? Кто он? Лео! — тот, как обычно, не желал отвечать, но у меня накопилось слишком много вопросов. Загадочности уже перебор и скоро моя голова от неё лопнет. — Лео, хватит так вести себя со мной, пожалуйста! Мне больше не у кого спросить! — не пропуская его к калитке, я недолго с этим справлялась, и он всё-таки шустро дернулся в бок и стал обходить меня. Сражаясь за свои права, я выкинула руку в сторону и схватила Лео за запястье. Всё произошло в миг. Он испугано обернулся и дернул свою руку с такой силой, что я полетела на него носом. Он отступил назад, но когда понял, что я падаю лицом вниз, успел наклониться и поймать меня за шкирку. Чуть не встретившись с землёй, я повисла над ней в сантиметре и, выдохнув, была положена на неё. Поняв, что погорячилась, тронув без спроса Лео, я подняла глаза. Рассматривая своё запястье, ощутившее хватку моих пальцев, он мотал головой, что-то бормоча губами. Ладонь его задрожала, и он посмотрел на меня. Стиснув зубы, он опустил брови и, обижено и расстроено сомкнув уста, задергал желваками. Тяжело дыша и едва выговаривая, он осмелился:

— Никогда. Так. Не делай. Больше. — вспылив длиной хакама, Лео развернулся и ушел к себе в комнату, захлопнув за собой. Никогда я ещё таким его не видела и не могла поверить, что он что-то сказал. И сказал он это тем самым голосом, который спас меня в бане от Сандо. Он и впрямь ангел, мой личный ангел хранитель! Только я оскорбила и осквернила его своей неучтивостью. Я должна извиниться… нет, вряд ли он сейчас захочет меня видеть. Он впустил кого-то в монастырь, хотя делал это всегда неохотно, да и без разрешения Хенсока не мог своевольничать. Хенсок! Вот туда-то я и направлюсь, чтобы узнать отгадку.

Однако когда я подошла к башне, то обнаружила запертую дверь. ЗАПЕРТУЮ ДВЕРЬ! Здесь, где не было никогда замков. Наверху слабо горел свет, но я не могла стучать и требовать объяснений, привлекая всеобщее внимание. Кто бы ни был тот парень, что пришёл сюда, он у настоятеля, а тот вроде как не позволит раскрыть меня. Я умру до утра от всей этой неразберихи, но, кажется, выхода никакого нет, кроме как лечь спать и вернуться к секретам завтра.

Примечание к части * китайская редька, которую едят в Азии.

11 сентября. Чусок

Обозрев с террасы владения монастыря, я убедилась, что проснулась рано и учитель Ли ещё не собирает нас идти в гору. Отлично, у меня есть время сходить к Лео и извиниться. Его голос всю ночь звучал в моих ушах. Он совершенно не подходил к его высокому росту, широченным плечам и непроницаемой наружности берсерка, способного перед боем ввести себя в исступление. Это был вкрадчивый, высокий и мягкий голос серого кардинала, способного плести козни за спинами и интриговать, но я сомневалась, что Лео опустится когда-либо до лжи и обмана. Поднимаясь по лестнице вверх, я приметила тень у калитки. Ага, уже обвязался своей маскировкой. Интересно, он хотя бы кивнёт мне сегодня или больше не станет со мной связываться за вчерашнее?

— Доброе утро, Лео, — я встала перед ним. Он посмотрел на меня. — Я хотела поговорить о вчерашнем. Для начала извини, что я коснулась тебя и… — Я посмотрела в глаза над повязкой и отступила. Но это же… не Лео! Испугано затрясясь, я пошатнулась назад. — Ты не Лео… где он? — неизвестный приложил указательный палец к губам сквозь ткань, рекомендуя мне молчать. Опасные незнакомые очи прищурились. — Что происходит? Куда делся наш привратник? Я… боже! — запаниковав, я хотела развернуться и убежать, потому что меня охватил ужас. Как давно днем здесь бывает кто-то помимо Лео? Как часто я не обращала на это внимание? И куда делся мой наконец заговоривший страж? Мой разворот был остановлен и, как и вчера, схваченная за шкирку, я была подтащена к калитке. — Отпусти! — взвизгнула я. Дверца открылась и меня швырнули в неё не очень ласково. Меня выгоняют из Тигриного лога, потому что я узнала больше положенного?! Привратник переступил порог следом и прикрыл за нами вход. Гадая, что меня ждёт дальше, я перестраховалась, отойдя на пару метров. Подняв руку, он опустил вниз лицевое прикрытие и я, как и подозревала, увидела вчерашнего гостя.

— Будь так добра, не шуми, иначе я вынужден буду тебя выдворить отсюда навечно, — предупредил парень.

— Я только хочу знать, где Лео и что с ним?

— Он в пагоде, молится. Как я только что понял, из-за того, что ты вчера его коснулась. Пока он не посчитает себя достаточно очистившимся, он не выйдет.

— Я хотела попросить прощения за это… я случайно, — покраснела я, поняв, как серьёзно всё воспринимает Лео. — Но кто ты такой и почему стоишь на его месте? Ты же не монах…

— Я был им, — сообщил мне молодой человек.

— Разве отсюда уходят? Ты… — до меня стало доходить, хотя это противоречило многому, что я тут слышала. — Ты один из тех, кто пришёл сюда одиннадцать лет назад?

— Да, именно тогда это и было, — улыбнулся он.

— Почему ты так спокойно со мной разговариваешь? Вам же нельзя.

— В монастыре нельзя, но я же не там, — указав взглядом на ворота за своей спиной, съёрничал он. А этот ничего так, борзый и смелый, в отличие от правильного Лео.

— Но по какому праву ты из него ушёл?

— Этого не положено знать тем, кто не подошел к решающему моменту.

— Какому ещё моменту? Я никуда подходить не собираюсь, я не ученик даже, ты же видел… знаешь… учитель Хенсок тебе разве не сказал обо мне? Ты меня не выдашь?

— Он объяснил. Не выдам, — успокоил меня он. — Не бойся, я уйду этой же ночью.

— Куда?!

— Куда ноги поведут, — хмыкнул он.

— Как же так, — растерялась я окончательно, опустив взгляд. — Ведь нельзя же уходить из монастыря, все там навечно, оттуда сбежать невозможно и… и вдруг ты… свободный и довольный жизнью.

— Всё не всегда так, — приблизился он ко мне, наклонившись немного, — Как рассказывают и говорят. Слова направляют судьбу, но определяют её поступки.

— Кем же ты теперь являешься, если больше не монах, но так спокойно сюда приходишь?

— Я… воин, назовем это так, — подняв заслон на лицо, он подмигнул мне. — Воин добра и света. Идём обратно.

— Подожди… у тебя уже есть тан, не так ли?

— Да, первый. Я получил его год назад здесь. Теперь я пришел за вторым. Я получу его от мастера Хана, пока никого не будет в монастыре.

— Значит, ты дерешься лучше, чем Лео? — удивилась я. Парень покачал головой.

— Лео должен был получить первый тан ещё два года назад, но он уступил свою очередь дважды. Он не хочет уходить отсюда, и теперь, когда не получить его он уже не может, я не знаю, как он поступит…

— Он обязан будет уйти?! — первым делом огорчилась я, лишь потом поняв, что мне должно быть всё равно. Ведь и я сама уйду отсюда через три месяца как максимум.

— Никто его не выгонит, конечно… но… не знаю, посмотрим, — пожал плечами тот, кто, судя по всему, полжизни провел с Лео плечом к плечу и был его близким другом. Это вызывало невольное уважение и доверие.

— Почему он такой? — шепотом спросила я. Передо мной развели руками и жестом же пригласили вернуться в пенаты Тигриного лога. До конца так ни в чем и не разобравшись, я пошла туда, где намечен был сбор идущих на полевые работы. Умно придумано, уводить каждый год новеньких на праздник, чтобы они не видели прихода "ветеранов" монастыря и не узнали, что отсюда уходят, становясь какими-то странствующими борцами. Зачем обманывают адептов? Для чего все эти сложности? Я не могла поделиться ни с кем из мальчишек, ведь это не моя тайна, а своя у меня имелась, и я не в силах ничего требовать от наставников, потому что у них против меня тоже козырь был. Постараться не вмешиваться больше никуда и заниматься своим расследованием? Не знаю, смогу ли я теперь не видеть параллельной игры управляющих монастырем, и смогу ли не волноваться за судьбу Лео. Проходя по дворикам, я осторожно подошла к пагоде. В темноте внутренней залы виднелся согнувшийся на полу силуэт, опустившийся лбом до пола и замерший, будто гипсовое изваяние. Несёт покаяние за то, что его задела одна глупая девчонка. Если бы я знала… прости меня Лео, ещё раз прости.

Подъём на Каясан в рассветный час наполнял душу необычайным счастьем и гармонией. Выпущенные через неприметную калитку позади библиотеки, мы — все ученики, — гуськом шли, а местами карабкались, за учителем Ли. Держа в руках корзины, а за плечами прикрепив специальные рюкзаки, которые должны будут наполниться спелыми яблоками, два десятка молодых под предводительством одного возрастного мастера бодро двигались по склону, заросшему дроком. Травянистые проплешины образовывали небольшие круги среди не дремучего, солнечного леса, ведущего к яблоневому саду. Более густой лес оставался в стороне, где рос до скальной обрывистости, превращаясь в естественную преграду для тех, кто хотел бы как-нибудь сбежать. Интересно, кто-нибудь ещё лелеет такие мысли? Если бы они знали, что однажды смогут просто уйти, получив первый тан… я не могла не думать об этом.

— А есть сразу то, что мы будем собирать, можно? — обратился к учителю Ви, шагающий рядом со мной. Мужчина приостановился, обернулся, и кивнул. Юноша обрадовано продолжил путь.

— А надкусывать и класть в корзину? — засмеялся Шуга. По всем чувствовалось, что выход куда-то вовне стен расслабил и воодушевил. Хотя я не понимала, чем может не нравиться в самом Тигрином логе? Территория просторная, большая, свежий воздух и полно занятий, которые там можно найти. Впрочем, я не жила здесь с ощущением конечности своего жизненного пути, поэтому понять не могла. А если бы постаралась представить? Остаться тут навсегда, рядом с Чимином, Лео, Джином, Ви, Джеро. Да рай земной! Ах да, я же девушка, а им-то конечно, никакого веселья в таком обществе. Но именно на своём месте я бы осталась тут на сколько угодно. Только… теперь я знала, что и они тут будут не всегда. И первым, возможно, уйдет Лео. Прожив тут одну неделю, я уже не могла представить без него обитель. Куда он пойдёт? Он знает свои обязанности, погружен в свою святость и свои усердные занятия, но совершенно не приспособлен к реальному миру. Мне кажется, что спустись он с Каясан, и его собьёт первая же машина или он упадет в обморок от городского шума. Нет, ему туда нельзя.

— Итак, — остановился мастер Ли на возвышенности. Повсюду неровными рядами красовались яблони, насыщенной зеленью нависая над головами и бесполезно пряча за листьями круглые желтые, желто-розовые и ярко-красные плоды, за которыми мы сюда и пришли. — Десять человек пойдут со мной приводить в порядок поле, а десять останутся собирать яблоки. Собранное стаскивайте к краю, вон туда, где стога сена. Там есть ещё корзины, если понадобятся. А мы потом вернёмся к вам, и все вместе будем спускать урожай вниз.

Работа под открытым солнцем, конечно, была куда тяжелее, чем лазание за яблочками в приятном теньке. Ли увел с собой Сандо, Пигуна, Джеро, Чимина, Джей-Хоупа, Рэпмона, Хансоля, Кидо, Чонгука и Атома, оставив меня и других тут, в более комфортных условиях. Мастер по умолчанию относился ко мне снисходительно. Почему бы это? Всё-таки он прославлял точную наблюдательность, так что мог и раскусить меня, как Джин. Чем он хуже Джина? Ничем. Напротив, должен быть ещё смышленее в сотни раз.

В саду мы нашли полезные для сбора инструменты: палки-трезубцы, сделанные так, что яблоко ложилось как раз посередине зубьев, лестницы, рогатины и крюки для подтягивания веток. Аромат спелости и сочности окутывал, стоило забраться повыше и окружить себя тяжелыми от созревшего груза ветками. Клонящиеся вниз, они просили быстрее высвободить их, и я с удовольствием принялась за дело. Каждый выбрал себе по дереву на плантации и плотно им занялся. Доносившиеся крики от Шуги сообщили мне, что он устроил с Ви дуэль на скорость, кто оберет свою яблоню первым. Я спешить не хотела. Мне нравилась размеренность, с которой можно было складывать каждый фрукт в корзину, спускаться по лестнице, брать следующую и вновь возвращаться к сбору. Казавшаяся бесконечной роща утягивала каждого сборщика в свою сторону, после того, как он обирал одно дерево и переходил к другому. Я тоже не заметила, как оголила от яблок первое, переставила стремянку ко второму, а потом уже и лишала обузы третье. Спустившись в очередной раз, чтобы передвинуть раскладные ступеньки дальше, я обнаружила Джина, оприходовавшего соседнюю яблоню с моей. Поймав мой взгляд, он опять просиял.

— Джин, — взяла я себя в руки и решила, что дальше так продолжаться не может. — Не надо так делать.

— Как? — обеспокоенно перестал он улыбаться.

— Ходить рядом со мной повсюду, приближаться, — я попыталась выразить на лице недовольство.

— Но что в этом такого? Мы все здесь всегда поблизости друг от друга.

— Некоторым так не кажется, — я подошла к нему, глядя, как ментор. — Твои взгляды на меня, знаешь ли, говорят не о том, о чем надо. Нас скоро запишут в педики.

— В педики?! — открыл рот Джин, не ожидая подобной развязки. Мы постояли, уставившись один на другого. Парень выдохнул, придя в себя. — Ладно, по-моему, пришло время поговорить по душам.

— Я тоже так считаю. Я скажу тебе, как обстоят дела, если ты поклянешься ответить мне честно на единственный вопрос, — Джин утвердительно качнул головой:

— Клянусь и обещаю сказать всё, что ты захочешь услышать. У меня нет секретов.

— Я девушка, — поставила точку я. Но на самом деле это был скорее пролог, вступление к целой эпопее.

— Это я понял, — вновь наползла улыбка на его губы.

— А теперь вопрос: ты выходил из монастыря в ночь Распахнутых врат? — мои глаза застыли в ожидании на нем.

— Я? Нет, не выходил. В неё же уходят те, кто передумал, а я, как ты видишь, здесь, — я сделала шумное "тпру", опустив руки по бокам. — А в чем дело?

— Дело в той причине, по которой я здесь.

— Признаться, она меня крайне интригует, — заверил Джин, посмотрев между стволами деревьев, чтобы никого не было в пределах досягаемости. Убедившись, что нас не подслушивают, он вернулся к животрепещущему: — Сначала я подумал, что тобой пытаются проверить всех нас, насколько мы прозорливы и внимательны. Но затем понаблюдал за Ханом. Он делает такие вещи, которые откровенно подставляют. Если бы он участвовал в заговоре, то старался бы отводить тебя от разоблачения. Я отмел теорию о том, что все учителя в курсе. Но без ведома Хенсока ты бы ведь не провернула это, верно? Значит, знает как минимум он. Я угадал?

— Ты совершенно прав во всем, Джин, — открыла я для себя приятные стороны разумности и смышлености моего разоблачителя. — Ли и Хан не в курсе, а вот Хенсок меня и пустил… видишь ли, в ночь Распахнутых врат кто-то их монахов выходил отсюда, но вернулся.

— А как ты с этим связана?

— Ну… — начала нагреваться я, несмотря на прохладу. Кожа покрылась красными пятнами от волнения и смущения. — Этот кто-то темной ночью настиг меня, когда я возвращалась с учебы домой. Он поцеловал меня и скрылся, но случайно у него оторвалась нашивка монастыря с рубашки. И я пришла узнать сюда, кто это был… что ж, ты уже второй, которого я должна отмести наверняка. Впрочем, нет, третий. Ходжун тоже не сумел бы провернуть это в темноте. Осталось шестнадцать подозреваемых.

— Мне жаль, что это был не я. — прямо сказал Джин. Я стала пунцовой.

— Тогда, наверное, тебе не хотелось целоваться так, как тому, кто ради этого вынесся отсюда, — нервно хихикнула я, подумав о Рэпмоне. С этого станется.

— Если мне не хотелось тогда, это не значит, что я не хочу поцеловать тебя сейчас, — я не успела заметить, как прижалась спиной к стволу, а Джин стоял так тесно, что его рубашка едва не касалась моей. Его рука легла возле моего лица, а взгляды наши встретились.

— Тебе так кажется, потому что у вас тут нет никаких других вариантов, — обомлев, пролепетала я. — Я очень непритягательная, так что вряд ли ты искренне хочешь…

— Кто тебе сказал, что ты непритягательная? — он насупил брови, не отстраняясь и не передумывая со своими желаниями. — Ты симпатичная, Хо, даже если бы у меня был выбор из многих.

— Джин, стесняюсь напомнить, — сглотнув слюну, покосилась я на его руку, пригвоздившую меня с одной стороны, — Хотеть тебе ничего нельзя, поскольку ты остаёшься братом монастыря.

— Зачем же Хенсок допустил к нам женщину, если признает это недопустимым? Я считаю недостаточным основанием поиск какого-то нарушителя. Настоятель храбрый человек и в первую очередь спросил бы нас всех об этом. Разве так не было бы правильнее? Но он позволяет находиться среди нас девушке, хотя это запрещено.

— Но я же тут не как девушка, — Оправдание было вялое и неуверенное, но что-то же надо сказать, чтобы не позволить отношениям выйти за рамки? Я внимательнее вгляделась в Джина. Он думает, я не хочу что ли, чтобы он меня поцеловал? Да со мной никто этого не делал, кроме неизвестного в ту ночь. Я бы с настоящим блаженством подставила губы и ощутила вкус губ Джина, если бы это всё не было осквернением норм, традиций и духа Тигриного лога. Духа незримого Тигра. Лео, что ты со мной делаешь, я рассуждаю, как монашка! — Кстати, если ты это сделаешь, то тоже должен будешь покинуть обитель. За преступление морального закона.

— Хорошо, — Джин оттолкнулся и отдалился от меня. Мне стало спокойнее, но грустнее. — Возможно, пока что для меня это убедительный довод. Но если я не смогу совладать со своей симпатией… и начну чувствовать что-то более сильное… Один поцелуй мне станет дороже.

Взяв свою корзину, он схватил стремянку и пошел прочь, подальше от меня. Это сейчас требовалось нам обоим. Так будет лучше. Но я нравилась ему! Для меня это было как дождь зимой — такое возможно, но крайне редко случается. Я огляделась, убедившись, что никакого Шуги рядом не проскочило, и полезла на свои ветки, ожидающие в очереди. Что-то точное было в словах Джина. Вычислить с помощью меня клятвопреступника мелко для Хенсока. Он бы самостоятельно мог проделать какие-нибудь допросы и вывести на чистую воду нерадивого ученика. Зачем же я? Как-то странно он за ночь надумал тогда меня оставить. Для того ли, для чего я пришла сама? Мне в мозг воткнулись слова незнакомца, вставшего на пост привратника с утра: "Всё не всегда так, как рассказывают и говорят". Да это не тигриный, а змеиный лог какой-то! Неумолимо потянуло сбежать из сада и вернуться вниз, чтобы поговорить ещё с этим "возвращенцем". Он получит второй тан и опять окажется на воле. Лео мне пытать самой уже не хотелось. Ладно бы что-то, а то из-за меня он сам себя наказывает. Что за человек! Может до Хана докопаться? Но он не знает, кто я, и я не могу болтать при нем всё, что знаю. Остаётся только Хенсок, но его словам мне верилось всё меньше. Что он проворачивает в своём монастыре и зачем? Как огромный паук, сидит тут и плетет, а мы все — мошки и мухи, попадающие на паутину. Но некоторым удаётся вырваться после достижения определенной планки. Почему же Лео не хочет уйти? Что ему тут так любо? Ещё один день проходил, а загадки не уменьшались, и вместо одной своей, я приобрела ещё несколько.

С 11-ое на 12-ое, включительно

Как вьючные животные, мы тяжело и осторожно спускались вниз, таща на спинах и в руках столько, сколько в силах были унести. Это было лихо, но я терпела. В целом я приободрилась прожитым днем. Обед на поляне, прошедший без мастера Хана очень весело и открыто, понравился всем. Мы смеялись, делясь хлебом, рисом и водой, говорили почти обо всем на свете, не стесняясь учителя Ли, который смотрел на нас, как на своих детей. Я любовалась Джеро, хотя и разуверилась в том, что целовал меня он, пыталась не смотреть на Джина и он тоже, кажется, внял моим просьбам, не концентрируясь на моей персоне; я переглядывалась с Чимином, который по-дружески обсуждал, как завтра будем оттачивать мои физические навыки. Но я смотрела на него не как подруга, а как влюбленная девица. Да что там — эта девица тут была влюблена в половину, наверное, не по склонности (я была, наоборот, очень ограничена и постоянна в привязанностях до сего момента), а от самих сложившихся обстоятельств, обрушивших бесподобный шанс на мою среднестатистическую голову.

Потом мы продолжили сбор урожая и трудились до предвестия заката, когда наставник дал знак складываться. И вот, вымотанные, но довольные, мы вновь вернулись в монастырь, где нам позволили возиться с ужином хоть всем вместе, чем шумно воспользовалась вся толпа, наедаясь больше обычного, наворачивая побольше орехов и кипятя чай погорячее. На яблоки ни у кого глаза не смотрели, ими все облопались через край. А предстояло ещё нарезать эту груду для сушки и расфасовать по здоровенным поддонам. Работы было невпроворот, и все девятнадцать юношей, плюс я, уселись в столовой с ножами и тазами для обработки добычи. Праздник продолжался, и никто не торопил учеников возвращаться в обычные рамки.

— Давайте каждый расскажет что-нибудь о себе? — вдруг предложил Пигун, стругая яблоки ровными дольками. У него хорошо получалось управляться с ножом. — Мне кажется, что когда живём вместе, то должны постепенно родниться и открываться перед всеми, не быть замкнутыми.

— А чего рассказывать? — вздохнул Биджу. — Нам же положено забыть о прошлом…

— Да ладно тебе! — наплевательски прыснул Яно. — Ну, кто, в самом деле, выбросил из памяти то, что было за стенами? Учитель же сказал, что нужно принимать только искренне, и пока мы не забыли о том, кто мы, и как жили, судя по всему, мы смело можем говорить об этом.

— И всё равно у меня нет никаких интересных историй, — пожал плечами Атом. Они с Яно прибыли из одного детского дома, я знала это. Им положено было оставаться там ещё год или два, но муниципальное заведение предпочло снять с себя ответственность за неугомонных мальчишек, и тем облегчить себе финансовые траты. Их прислали сюда без повода, чтобы жили не тужили.

— А давайте по кругу задавать любые вопросы, и все по очереди будут так же отвечать. Только чур правду! — предложил Хансоль, сверкнув глазами.

— Я не буду в этом участвовать. — грубо отрезал Сандо. На него покосились, вроде бы с недовольством, но никто ничего не сказал. Многие его, мне мерещилось, побаивались, а Мин, которому было по барабану до заскоков брюнета, по складу своему не умел конфликтовать и указывать.

— Брось, это отличная затея! — обратился к нему Дженисси. Я и ещё несколько человек затаились, не смея предположить, пойдет ли Сандо на компромисс?

— Но если вопрос мне не понравится — я отвечать не стану, — опустил он глаза к яблокам и продолжил их энергично, нервно резать. В его пальцах ломтики фруктов выглядели раскромсанным на части врагом.

— Я начну первым! — поднял руки вверх в ажиотаже Рэпмон. — Когда у вас последний раз был секс?

— Сам первый и отвечай, — усмехнулся Хансоль, откинувшись спиной к столу. Вальяжная поза на скамье уподобила его сытому сиамскому коту. Не глядя, он крошил яблоки на поднос и иногда вгрызался в опиленную сердцевину. Всё-таки очень уж ловкие у него руки.

— Эх, бесконечно давно! — загоревал сочинитель вопроса. — За месяц до прихода сюда.

— Полгода назад, — признался сидящий следующим Джей-Хоуп.

— Так же, — выдохнул Пигун.

— А у меня никогда не было… — слегка порозовел Чонгук, вжав шею в плечи.

— В этом нет ничего плохого и стыдного, — заверил Джин, видя, как неловко было признаться парню. Вне очереди, он добавил: — У меня был около года назад…

— А онанизм считается? — разрядил атмосферу Шуга.

— Нет, мы говорим о фьють-фьють, — насвистел Рэпмон, изобразив насаживание невидимого предмета на промежность. — С живой, не резиновой, представительницей хомо сапиенс.

— Тогда месяца четыре назад, — после него сидел Кидо, и когда все взоры перешли на него он, затаившись и обведя всех стеклянными глазами, вдруг положил из рук занятие и, встав, вышел вон. В полной тишине, мы все проводили его из трапезной.

— Дурак ты, Рэпмон, со своими вопросами! — бросил Джеро, нарушив первым повисшее молчание.

— А что я такого сказал-то?!

— Думать надо! Я сам только недавно узнал, почему он пришёл сюда.

— Так, а мне подавно откуда было знать? — извиняясь, беззлобный Рэпмон замолк, выпятив нижнюю губу вперед.

— А что такое-то у него? — раздались любопытные голоса там и тут.

— Трагичная история, — откинув назад волосы, Джеро нахмурил лоб. — У него родители разбились, когда ему было лет шестнадцать. Некому было его содержать, и он бросил школу, чтобы работать. Потом встретился с девушкой, любовь-морковь, и всё такое. Стали с ней жить у него. Она тоже сирота что ли была… Потом выяснилось, что она заболела тяжело. Рак. Ну и нужны были деньги… Он квартиру продал и всё отнёс в клинику. Но её всё равно не спасли. Вот он и не знал, куда податься, пока сюда не набрел, — как только Джеро завершил краткий рассказ, у всех нас кончились слова. Драмы тут у всех бывали, но чтоб такое… Кидо явно испытал больше всех остальных, и, отдавая дань его многострадальности, мы некоторое время резали яблоки, погруженные в свои думы. Я про себя вычеркнула Кидо из подозреваемых, силясь не разрыдаться. Никогда парню такой судьбы не понадобится целовать незнакомок по ночам.

— А вы когда-нибудь влюблялись? — вдруг, от кого не ждали романтики, опрокинул вопрос Шуга. Я удивленно на него взглянула, когда он, по правилам, первым же сказал: — Я нет.

— Я в двенадцать лет, — увлеченно предавшись смутным воспоминаниям, блаженно заулыбался Ви. — Но это продлилось меньше года. Она присваивала себе больше конфет, и я назвал её жадиной.

— Да не так! По-серьёзному же, ну! — исправил изначальную задачу Шуга.

— Тогда нет.

— Нет, — произнес Чимин, и я попыталась понять себя, как отнеслась к этому заявлению? Хотела бы я, чтобы он знал, что такое любовь? Или отсутствие опыта ещё прекраснее? Он совсем как я, неопытный.

— Хоть мне и не нравится этот вопрос, — просочились сквозь зубы звуки из Сандо грудным тембром. — Но да.

Сегодня явно был вечер открытий. Добрый Чимин не влюблялся, а этот злобный птеродактиль — да? Это что-то из ряда вон. И в кого же? В отражение в зеркале? Когда очередь дошла до меня, я тоже призналась, что влюбленной не бывала. Больше половины придерживались того же. Среди немногих испытавших чувства был Джин, который, мельком посмотрев на меня, взялся задать следующий вопрос. Я почти подумала, что с его стороны возникнет подвох, но Джин — вот же воплощение благородства! — взял на себя ту роль, которую, возможно, не осмелилась бы взять я, хотя именно мне это и было нужно.

— А когда вы последний раз целовались? — обвел взглядом присутствующих парень, получив мой, полный признательности. Спасибо! Ведь они должны отвечать честно, и сейчас будет тот ответственный миг…

— Когда секс, когда поцелуй. Что, больше спросить не о чем? — вспылил, не выдержав, Сандо. — Озабоченные идиоты.

— Если не нравится вопрос — не отвечай, — покривился лицом Хансоль, пока тот его не видел. Я мысленно отбила ему пятернёй за дразнилки Сандо за его спиной. По голосу же кривляний Хансоля было не распознать.

— И не буду, потому что это чушь собачья.

— Ну, задай свой! — развел руками Джин, бросив маленький вызов. Сандо встал, как недавно Кидо, только, помешкав, вдруг остро-хищнечески оскалился и сел на место.

— Вы когда-нибудь убивали? — впился он черными очами поочередно в каждого. Я едва не покрылась холодным потом, когда они коснулись меня. Никто не спешил отвечать вперед самого Сандо. Он усмехнулся. — Я не думаю, что вы жаждете услышать мой ответ, потому что он будет утвердительным. А если не захотите слушать подробности, то вам придётся просить об этом дольше, чем сейчас о том, чтобы я стал отвечать на вашу хрень! Мне всё ещё отвечать на вопросы? — Дженисси приподнялся и дотянулся до его плеча, похлопав по нему. Я думала, что он сейчас улетит куда-нибудь, но его благосклонно не тронули.

— Всё-всё, мы закончили игру, — заверил юноша. Пигун негодующе качнул подбородком. Ему хотелось бы перевоспитать этого взрывного отморозка, но он понятия не имел как. Я пообещала себе, что буду держаться подальше от этого создания, которое чуть не застукало меня в бане. Что бы он сделал со мной, обнаружь там голую? Если ему убивать приходилось, то что говорить об элементарном насилии? Болтовня бесповоротно закончилась.

Когда я смогла выскользнуть из трапезной, было достаточно поздно, и на посту у калитки, куда я заглянула по пути, не было никого. Ушёл ли тот парень? У себя ли Лео? Уставшая и сильно замученная, я плюхнулась спать, сквозь сон полубредя, между прокручиванием признаний юношей и их поведением, реакцией на вопросы-ответы, о школьных учебниках, о которых не вспоминала давненько, но надо бы, надо бы…

Встав с первыми петухами, я решила успеть до свидания с Чимином побывать у Хенсока и поговорить с ним. Это займет не больше десяти минут, и пусть попробует опять спрятаться за закрытой дверью! Но башня была открыта и я, постучав сначала в самом низу, поднялась по ступенькам, предупредив о себе и перед последним поворотом.

— Проходи, Хо! — позволил мне добродушный настоятель. Я вошла, разутая, и встала перед ним, поклонившись.

— Прошу прощения за нескромность, но я пришла узнать правду, потому что не в силах уже жить в неведении.

— Я догадываюсь, что тебя интересует, — Хенсок поднялся и привычно подошел к окну с обзором.

— Вы расскажете? — я поозиралась вокруг. — Вчерашний гость ушёл?

— Хонбин? — настоятель медленно повернул ко мне лицо, улыбнувшись. — Да, ночью. Очень хороший мальчик.

— Он получил второй тан? — адресованный мне ответ был утвердительным. — Как же так, вы говорили, что до третьего тана нельзя говорить с женщинами, что его можно получить не раньше тридцати лет, что отсюда никогда не выходят…

— Если плохо стараться, то третий тан, как и первый, действительно, заполучить трудно, — Хенсок кивнул в сторону построек внизу. Намек на общежитие. — С усердием большинства и нулевой изначальной подготовкой им не видать первого тана раньше тридцати, а если они не загорятся желанием совершенствоваться и не отдадутся делу с головой, то могут и никогда его не увидеть, навсегда оставшись с первым кып, до которого максимум дойдут. Ученические статусы растут за прилежание и успешное выполнение норм, но получать высшие степени дано не каждому.

— Но как же с уходом отсюда? Вы говорили, и я читала… — Я прочла тогда на сайте, что воины из Тигриного лога призывались королями на службу государству, чтобы служить родине. Только никаких войн и сражений не велось, поэтому я посмеялась, что не видать монахам славных подвигов. Но ведь позже сам же Хенсок сообщил мне о "невидимых войнах", которые идут всегда! Я не придала этому особого значения. Старик последил перемены на моём лице и расплылся шире. — Так… их всё-таки призывает государство для каких-то особенных назначений? Почему же вы не скажете ребятам, что их ждет предназначение? Уверена, они бы с большим энтузиазмом взялись за тренировки.

— Зачем? Чтобы заниматься ради того, чтобы получить свободу? — резонно заметил Хенсок. — Не лучший стимул для бойца, попытаться стать лучшим, чтобы избавиться от всего этого. Нет, Хо, я прошу тебя не говорить никому об истинных условиях. Только среди смирившихся в безвозвратности и безысходности, вопреки кажущейся ненужности развивающегося мастерства мы найдём тех, кто от чистого сердца способен стать великим воином. Тогда эти люди будут прилагать все усилия бескорыстно, бесцельно, но потому наиболее правильно. А если они узнают о том, что дослужившийся получит вольную — выслужиться попытаются все, после чего уйдут не преданными делу воинами, а обрадованные тому, что вырвались. И больше мы их не увидим.

— Или доведёте бедных учеников до такого состояния, как Лео, который жизни не видит без этого места и ногами упирается, лишь бы остаться! — возмутилась я за оскверненного мной привратника.

— Хонбин и Лео пришли в один год, и мы воспитывали их одинаково. Ты считаешь, что это мы его довели? — вставил пику Хенсок. Я померкла, поджав губы. Значит, Лео такой сам по себе? Но что же с ним такое? Лезть в прошлое монаха нельзя, да-да, и я не могу приставать к нему, чтобы снова ненароком не задеть чувствительную душу аскета.

— А вы его отпустите?

— Если он захочет уйти — пожалуйста, — настоятель заложил руки за спину, выдержав паузу. — Но, скорее всего, он пожелает остаться здесь учителем. Мастеру Хану лет через десять-пятнадцать потребуется замена. Лео лучшая кандидатура для подобной должности. К тому же, Тигриный лог его дом и он искренне любит его.

— А что касается меня? — Хенсок непонимающе глянул, не предполагая, что я уже сменила тему и ища, что я хочу услышать от него по поводу моей жизни в монастыре. Я дополнила: — Почему, всё-таки, вы меня оставили? Я размышляла над этим и решила, что только ради разоблачения мелкого хулигана — это не то. В чём заключается в реальности смысл моего нахождения здесь?

— Я расскажу тебе немного истории*, - с готовностью откликнулся Хенсок, да не в ту степь. История мне сейчас зачем? — Как ты знаешь, провинция наша — Кёнсан-Намдо, стелется на землях, которые раньше принадлежали королевству Силла. Ты помнишь о периоде Трёх королевств? Когурё, Пэкче и Силла. Они воевали с Китаем и друг с другом, но, в конце концов, объединились под властью последнего — Силла, ставшего самым сильным из-за своей удаленности от Китая. Именно в нём, в шестом веке, в правление Чинхын-вана, люди, управляющие королевством, задумались о том, что мало достойных воинов и, ещё меньше тех, кто способен быть их предводителем. Возникла нужда в подготовленных юношах, которые умели бы постоять за себя и страну. Легенда говорит**, что были найдены две необычайно красивые и умные девушки, которыми проверялось благородство бойцов. Каждая из них собрала триста дружинников, талантливых, способных и красивых, но, ревнуя к красоте друг друга — а, возможно, и к какому-нибудь молодому человеку, которого не смогли поделить, — вскоре одна убила другую, а её саму казнили. Стало ясно, что женщины, несмотря на то, что они лучшая проверка на доблесть, верность и героизм мужчин, лишние в военном деле. И должность вот таких отборщиц, названных тогда вонхва — "источник цветов", упразднили, едва она появилась. На их место пришли мужчины-наставники, в основном святые и непогрешимые люди. Буддийским монахом Вонгваном, уже в правление следующего короля, был дан устав, соответствующий не только буддийским, но и конфуцианским истинам. Из аристократических семей продолжали набирать юношей по красоте, талантам и задаткам, в эту элитную армию, которую прозвали хваранами***. Их обучали не только искусству боя, но приучали к нерушимости закона чести, а, одним из самых главных пунктов было правило: не убивать без смысла, до последнего пытаясь решать всё бескровно. Юношей даже учили петь, играть на музыкальных инструментах и слагать стихи. Хвараны перестали существовать вместе с падением королевства Силла в девятом веке. Хотя само это название сохранилось чуть ли не до девятнадцатого века, но им называли странствующих актеров, шаманов и разный нерабочий бродячий сброд.

Я внимательно выслушала всё это, пытаясь выудить что-то ценное для себя. Хенсок замолчал, но никакой выведенной морали басни я не нашла.

— И… это ответ на мой вопрос? — похлопала я ресницами.

— Это наша, корейская история. Разве не интересно? — авантюрно всплеснул руками дедушка.

— Хвараны — это прототип ваших учеников? — предположила я.

— Прямую преемственность найти невозможно. О них слишком мало известно и многие сведения расходятся.

— А легенда о хваранах как-то сводится с легендой о Тигре-основателе?

— Знаешь, Хо, — почесав нос, настоятель отвел взор к горизонту, обнимая им затягивающееся серым небо. — Разница между этими двумя мифами более чем в две тысячи лет, но, когда кто-то утверждает, что одно бесследно исчезло и на его месте родилось совершенно новое, нельзя этому слепо верить. Ничто не рождается из пустоты, не так ли? Всё, совершенно всё приходит в упадок, после того, как имеет расцвет. Но по истечении столетий новый подъём после упадка может казаться рождением, и кто-то берется начинать свежий отсчет, изобретая красивую сказку о появлении вновь и вновь, — я была рада, что зашла к Хенсоку. Наконец-то, я немного избавилась от ощущения, что он старый прохиндей, лжец и шарлатан. Его ссылка на древность укрепила статус солидности Тигриного лога. Всё-таки, он очень старинный и несущий непередаваемый налёт времени. Меня озарило, пока я переваривала легенды:

— Не вели ли вы к тому, что я — вонхва? — я сама себе не поверила, произнеся это, потому что в рассказе о девушках сносочкой проскочило, что они были умницы и красавицы.

— Вонхва такие же полуреальные персонажи, как и хвараны, — улыбнулся Хенсок. — Кто-то считает, что они были тоже воительницами, ведь в те времена женщины могли сражаться почти наравне с мужчинами, многие верят в демократизм тех веков. Есть и другое мнение, что вонхва были кисэн****, завлекавшими благородных юношей в школы искусств. Как ты считаешь, относишься ли ты к тому или иному? — замолкнув, я должна была признать, что ни туда, ни сюда себя присовокупить не могу. Что боец, что кисэн из меня как из мандрила профессор. — Ступай к Чимину, Хо. Ты должен продолжать занятия.

Примечание к части * далее Хенсок приводит реальные исторические факты Южной Кореи, выдуманные не автором этого произведения, а взятые из исторических источников

** легенда передана почти верно, с небольшими отклонениями по желанию автора этого произведения

*** хвараны — "цветочные мужи" в переводе с корейского. Тоже не выдумка автора

**** — корейское подобие гейш, девушки, развлекавшие мужчин песнями и танцами с возможным, но необязательным, интимным продолжением

12 сентября

Ровно неделя исполнилась с того момента, как я сюда проникла. Несмотря на то, что всё временами устаканивалось и шло гладко, я недоумевала, как до сих пор держусь здесь. Напрыгавшись на скакалках с Чимином и выполнив до и после этого всё, что он советовал и рекомендовал, я всё равно не зацепилась за турник, так что он опять подкинул меня до него. И на нём я всё ещё не подтягивалась. Но я должна была этого добиться! Когда же? Сколько времени потребуется, чтобы достичь результата, равного хотя бы самому слабому ученику-мальчишке? Качая руки и пресс, не переставая заглядываться на Мина, я надеялась, что этот миг настанет раньше, чем моя смерть. Когда я первый раз не смогла нормально согнуться пополам — руки за голову, ноги вдоль пола, как полагается, Чимин сел на корточки и взял меня за икры, чтобы я поднимала половину тела, а не складывалась, как раскладушка. Лучше бы он этого не делал. Напрячь живот стало ещё труднее. Засмеявшись надо мной, он ткнул пальцем в моё брюхо через рубашку.

— Эх ты, смотри, как должно быть, — и без того топлес, что делало концентрацию моего внимания узкоспециализированной, похвастался он своими твердыми, подрумяненными до золотистости на солнце квадратурами. Видеть-то я вижу. Даже потрогала бы с радостью, да ты меня не поймёшь, брат во Будде, будь он не ладен, Будда этот. Хотя, что с него взять? Мог ли он знать, что его учение попытаются донести таким миловидным парням.

Еле живая, завершившая, как обычно, разминку позже своего тренера, я выползла из спортзала с опущенными вниз глазами, и стукнулась лбом о кого-то. Кого-то совершенно голого, в чью грудь уперлась моя голова, так что взгляд мой как раз оказался на том, чего избегал. И как бы быстро я не отвела его, распрямившись в спине, но не увидеть эрегированный фаллос хорошей длины было невозможно. С выступившими бессознательно слезами, я посмотрела на Рэпмона, который потянулся передо мной, с полотенцем, перекинутым через плечо, зевая похлопав ладонью по открытому рту, после чего опустил руки и одной из них почесал бок.

— Доброе утро, Хо! Отзанимался? — меня не хватило даже на то, чтобы кивнуть. Я незаметно пыталась ретироваться, чтобы не увидеть и тех, кто уже мылся за его спиной. — А я чуть не проспал. Вот хоть бы одна сволочь разбудила, а?

— Будешь знать, как полночи байки травить! — засмеялся со стороны душевых Джей-Хоуп. — Давай быстрее, а то на завтрак опоздаешь!

— Иду! А ты уже ополоснулся? — обратился ко мне Рэпмон, разлепляя сонные глаза, но я уже была на лестнице где-то возле верхних платформ. Если бы не ворота, я бы, наверное, уже переплывала Тихий океан на плоту, гребя одиноким веслом сквозь бури и штормы, такую скорость мне сообщил испуг от так близко увиденного того, что в таком состоянии я ещё не видела. Это было… не то что необычно, это почему-то меня испугало. Черт возьми, это вот этим парни занимаются сексом? Я фыркала и чесалась, словно скидывая с себя блох, пока переодевалась из тобока и думала об этом. Не то что бы я ханжа и не подразумеваю, что когда-нибудь выйду замуж и столкнусь с чем-то подобным, но… но нельзя же вот так без подготовки, перед завтраком (тоже мне, аперитив), совать под нос анатомические части.

Услышав гонг, я сбежала с верхней галереи, но остановилась. Блин, как сесть с ними всеми рядом? У них же всех вот это всё в штанах, регулярно вот такое вот большое и грозное… и Рэпмон напротив. Я сбегу отсюда, точно сбегу! Нет, не сбегу. Лео поймает. Лео! Я обернулась к калитке, возле которой виднелась его спина. Его ли? Тот, Хонбин, ушел же вроде? Интересно, а проведя всю жизнь тут, не испытывает ли Лео реакции, подобной моей, от голой, допустим, женской груди? Мне особенно шокировать его нечем, но чисто ради любопытства… Боже, что я думаю? Не буду же я раздеваться перед ним в целях научного эксперимента! Осторожно подходя, я не осталась незамеченной. Стражник повернулся, и я увидела глаза Лео. Взяв свой боевой шест, он сразу же выставил его вперед, не позволяя мне подойти. А я-то думала, что мы друзья, болтун ты мой ненаглядный.

— Я не собираюсь подходить, — подняла я руки, словно мне автомат в грудь уперся. — Я пришла извиниться. Ты злишься на меня, да? Обижаешься? — Лео покачал головой. — Точно? — он легонько пихнул меня палкой, призывая отчаливать. Я таким образом соломинкой в детстве дохлых жуков проверяла на предмет жив-нежив. — Ладно-ладно! Мир, значит? Ну, ещё раз просто кивни, и я пойду. Честное слово, один кивок. Ты простил меня? Прости, пожалуйста. — Лео, шумно выдохнув, прикрыл веки и глубоким кивком запечатлел прощение. — Спасибо. Ты очень добрый, правда. Не наказывай себя больше из-за меня, это же несправедливо. Ты же был не виноват, это всё я, — привратник тронулся с места сам, пойдя в сторону столовой. Я засеменила следом. — Теперь ты ещё и тот, с кем я могу говорить об узнанных секретах. О том, что отсюда можно уйти, получив тан. Почему ты не хочешь уйти отсюда? — Лео молчал, быстро перебирая ногами по ступенькам и не глядя на меня. — А, да, я обещала отстать. — я замолчала и мы вдвоем вошли в трапезную, куда уже подтянулось большинство.

— Лео, ты позанимаешься со мной ночью? — из ниоткуда выплыл вдруг Сандо. Я инстинктивно завела себя за плечо своего Саб-Зиро. Там было уютнее в присутствии этого бандюгана. Он получил положительный ответ. Мне хотелось упросить Лео не заниматься с ним. Ещё чего! Велика честь. — Во сколько мне подходить?

— Часов в одиннадцать, — посомневавшись, явно переступая себя, промямлил Лео еле слышно и рывком сорвался за порциями для себя и Хенсока. Во второй раз — другого слова не найти — офигев от его "меццо-сопрано", я добрела до лавочки, забыв о Рэпмоне, пока не натолкнулась на него глазами. Это не Рэпмон — это Рэпмонстр! Отныне и присно, харе Кришна. То есть, аминь. Я скоро точно чокнусь в этом Логе.

— Ну как, не пристаёт к тебе больше этот? — на ухо поинтересовался Шуга.

— Да он и не приставал, хватит надумывать, — любезно улыбнулась я.

— Завтра банька. Счастье! — молитвенно свел ладони Ви и, расцепив их, взялся за еду. Как? Уже? Опять? Баня… это было здорово, но так опасно! Сходить в неё для меня, как на американских горках прокатиться. И хочется, и колется. Ко всем проблемам, завтра была пятница тринадцатое. Что-то мне не нравилось это совпадение. Не ходить? Тогда самой надо помыться где-нибудь сегодня, но Лео уже ангажировали. Нет, потерплю до завтра и как-нибудь уж выкручусь. В прошлый раз же вывернулась. Я покосилась на Джина. Ага, этот-то теперь всё равно знает мою тайну. Попользовать его, как часового? Нет, он не так надежен, как Лео. Желание меня поцеловать, насколько бы искренним оно не было, заставляло избегать соблазнов.

Тема соблазнов вообще в этот день перла из-за всех поворотов (не думать о Рэпмонстре, не думать!), начиная с обтекаемых историй Хенсока о вонхва, девушках, проверявших воинов на пригодность, и заканчивая лекцией мастера Ли, поведавшего нам о просветлении Гаутамы, как его пытался искусить демон Мара, чтобы тот вышел из-под своего дерева. Но Будда Шакьямуни* не поддался и достиг успеха, раскрыв все загадки мироздания. Кстати, Хенсок мне не уточнил, каким образом вонхва отбирали новобранцев-то? Или он сам не знал? С таким умным видом рассказывал всё, будто чуть ли не свидетелем событий был, а чуть попросишь подробностей — не ведомо, неизвестно, не доказано, затерялось в веках. Хитропопый старикан.

— Демон Мара, — трактовал учитель. — Конечно же, не реальное существо, как какой-нибудь змий или гигантский червяк. Это аллегория на наши же пороки и слабости. Чаще всего, считается, он насылает видение в виде прекрасных женщин, которые соблазняют пытающегося причаститься к истине…

— И Будда не поддался?! — заголосил Рэпмон так, что я чуть не испугалась, потому что он был как раз диагонально за моим плечом. Парень шмякнул о пол карандаш. — Всё, я не могу продолжать постигать учение мужика, которого я перестал уважать!

— Дитя моё, но ведь не на каждую же женщину нужно кидаться! — как можно спокойнее постарался объяснить Ли. — У принца была жена, и он вовсе не хранил целибат. Речь идёт о порочных соблазнах…

— Да я бы и полчаса ровно не просидел, — пригорюнился он, не убедившись в правильности поступков Будды в связи с наличием у него брачных уз.

— Ну, если на помойке себя нашел, то конечно, — хмыкнул Джеро. — Тебе вообще ровно куда тыкаться?

— Мальчики, ребята! — впервые обеспокоился мастер, призывая их к прекращению дебатов. По-моему, уровень тестостерона поднимался, и физические упражнения выматывали не всех. — Давайте отнесёмся серьёзно к этому аспекту философии. Всё не так поверхностно и суть не в количестве и качестве женщин, а в том, что вокруг полно вещей, ради которых мы готовы разменяться, потому что они кажутся более притягательными и приносящими удовольствие. Но в результате мы заходим в тупик, а вернуться к началу уже не можем, а ведь не уйди оттуда, можно было бы достичь куда большего. Соблазняют не только женщины, но и деньги, власть, известность, хвала, алкоголь. Представим, что мы стоим посередине подъема на гору…

— Каясан, — вставил Шуга.

— Какую угодно. Абстрактную, — учитель Ли вернул своё терпение и опять монотонно завел сказ: — Мы хотим выпить воды, а она есть в двух местах, у подножья и на вершине. Конечно же, проще спуститься и испить внизу, чем забираться наверх. Но наверху начало, источник. Вода куда чище, вкуснее и прозрачнее. А внизу лишь то, что стекло через весь склон, с примесями, грязью и мутью. Казалось бы, вода и там, и там, и одна легче достижима. И большинство, действительно, устремится к ней. Мы же здесь должны понимать, что трудный путь чаще верен и приводит к тому, что нужно.

— А вот красивые девушки, учитель, обычно наоборот труднодостижимы, — заметил Хансоль. — Хотя соблазн от них и исходит. Как же так? Дурнушки всегда податливы, — я нахмурилась, зарекаясь дать себя хотя бы коснуться. Ишь ты, податливы мы! Да я, знаешь ли, не для того тут бицепсы качаю.

— Не все девушки одинаковы, — не согласился с ним Джин. — Бывают и красавицы распутные, и даже немало таких. Бывают и не очень приметные девушки, к которым не подступиться.

— Разумеется, — кивнул мастер Ли. — Дело ведь в том, что у неё внутри. Внешность обманчива, и тут исходным аргументом как раз является то, насколько это неправедное искушение, а насколько высокое чувство…

— Да что мы об этом говорим? — всплеснул руками Рэпмон. — Всё равно торчим тут без девчонок. И никогда их не увидим. Где ты, демон Мара, ау? Я готов быть тобой проверенным.

— Ну, в том и радость, — хохотнул Шуга. — Хотя б поговорить.

Я ушла в свои мысли. Значит, соблазнами проверяться должны, да? Очень интересно, не для того ли я тут. Но если подумать, то какой я соблазн? Неужели красивее девушки не нашлось, чтобы занять моё место? А, может, в этом и всё дело? Кроме меня ни одна не согласилась рисковать честью в такой компании и в таких условиях. Я одна недоразвитая. Ещё и работаю, и сама скрываюсь, чтобы не причинять никому проблем. Да мне за вредность надо давать не только молоко, но и Шато-Марго десятилетней выдержки. Хотя бы пяти.

— Есть хорошая фраза, — услышала я опять Джина. — Нужно любить так, чтобы пройти мимо тысячи лучших, и не оглянуться. Для меня это эталонный афоризм о том, как избегать искушений.

— Хороший пример, — покивал преподаватель.

— Конечно не обернешься, — чирикал по краю листка Сандо бесчернильным пером, занявшись этим для того, чтобы не поднимать взгляд на тех, кто вокруг. — Потому что когда любишь, то этот человек и есть самый лучший.

— Вот именно, — снова оценил Ли. — Так и нужно относиться ко всему, что выбираешь. Выбирать от всего сердца и не изменять своему выбору. Ради друзей быть готовым на всё, ради цели — тоже, только она должна быть благородной. Никакого эгоизма, полное самоотречение и готовность к самопожертвованию.

— Красиво звучит, — пробормотал Джеро.

— А ты сделай так, — услышал его мужчина. — Чтобы красивый звук стал красивым поступком, а красивые поступки сложились в прекрасную историю жизни. Приглядись, в этом мире от нас зависит гораздо больше, чем мы думаем.

Никто, кроме меня, не понял, насколько верны эти слова. К ним никто не прислушался всерьёз, и только я думала о том, что любой из учеников, если отринет пассивность и займётся собой, встав на путь воина, станет силен, свободен и счастлив, как тот Хонбин, лицо которого не напоминало замученного отшельника. А вот Лео напоминал какого-то обреченного узника, но и это был самостоятельный выбор. Непобедимый и устрашающий Лео боялся внешнего мира и не хотел с ним сталкиваться. Почему же?

Территория монастыря погрузилась во мрак. Начались ежевечерние занятия в темноте. Я заметила, что туда, впервые, прошёл Ходжун. Почти у каждого были какие-то индивидуальные занятия в улавливаемые свободные минуты между общими тренировками. Пока я потела с Чимином (ой что я представила, подумав об этом…), Ходжун ходил к Хенсоку и, кажется, махинации настоятеля возымели действие. Я видела как-то пару дней назад, как парень натягивал лук в тире, куда мы ещё ни разу не ходили, а его вот пустили. Неужели возможно через слух и осязание научиться видеть всё не менее четко? Завершив дела на кухне, я спустилась к храму и нижним дворам, где должна была прибраться внутри построек. Площадки подмету завтра, посветлу. По соседству, снаружи, ощущалось присутствие воинов. Но сегодня было видно ещё хуже обычного. Небо заволокли тучи, погода приближалась осенняя. Как бы дождь не пошел. Звезд и луны уже не показывалось и даже не просвечивало. Увлекшись мытьём полов, я не знаю, во сколько освободилась, но когда вышла и двинулась на ощупь, заново привыкая к темноте, то вдруг налетела на что-то, вскрикнув от внезапности. Эффект неожиданности. Так-то я не верю, что тут обитают чудовища. Разве что… да, обитают, и одно из них стояло передо мной.

— Ты что, слепой? — блеснули глаза Сандо.

— Извини, — отступила я.

— И вякаешь, как девчонка! Ты себя слышал? Сопляк! — уже проходя дальше, он что-то надумал и вернулся. Его кривая ухмылка побелела в ночи. — Как же ты мне не нравишься… как тебя сюда пустили? Зачем? Неужели не видно, что ты не пригоден? Для чего на тебя тратят силы? Только унитазы драить и годишься, — Сандо резко оказался возле меня и, схватив меня за грудки, без труда приподнял одной рукой. Рубашка затрещала на спине, и я испугалась, как бы не остаться без неё. Как бы он не опустил руку чуть ниже и не почувствовал ненужное.

— Пусти!

— А ты вырвись, боец! — усмехаясь, он бросил меня на землю, но наклонился и поднял вновь, теперь уже двумя руками. — Что ж ты ноешь? Может, поплачешь ещё? Не нравится, что держат — высвободись.

— Сандо! — сбоку появился Джин. — Отпусти его.

— А то что? — равнодушно приподнял тот бровь. Я немного прозрела и уже видела некоторые детали.

— Я просто прошу тебя его выпустить. Он тебе ничего не сделал.

— Он — нет, а вот тебя что-то слишком много в последнее время! — как обычно дерзко и яростно выговорил парень.

— Послушай, ты! — я не успела заметить, как Джин кинулся вперед и Сандо, тоже не ожидавший этого, оказался схваченным за шею и пригвожденным к стене. Меня он, естественно, выпустил, ошалевший от подобного нахальства. Я отскочила, наблюдая, как Джин держит этого кровожадного типа. — Ты спросил, приходилось ли кому-нибудь убивать? Ты не соизволил выслушать ответы. А я тебе тоже скажу: приходилось. И если ты не заткнешь свою гордыню и свои понты себе в зад, мне придётся сделать это ещё раз.

— Ты мне угрожаешь? — приходил в себя Сандо. Я же наоборот, ушам своим не верила, не узнавая Джина в его припадке праведного гнева. Но он не успел ничего сказать. Сандо схватил его за руку и, выкрутив её, выпростался из хватки, подкосив Джина. Тот умудрился не упасть и, отбившись, оттолкнул Сандо. Опасный брюнет наскочил на него опять, ударив в челюсть. Я едва не закричала от образовавшейся драки. Броситься разнимать? Да меня там убьют! Парни без лишних восклицаний принялись лупить друг друга, шурша в темноте и мутузясь. Что им будет за драку? Поднять тревогу? Кого позвать? Мастеров? Я обернулась, готовясь побежать за помощью, но с лестницы, опередив меня, шмыгнула тень и, безошибочно сунув руку в клубок дерущихся, изъяла оттуда Сандо. Тяжело дыша, тот ещё пытался махаться, пока не понял, что перед ним Лео.

— Что произошло? — спросил у него привратник.

— Я заступился за Хо, — не дал ему оправдаться Джин. — Он налетел на него без повода.

— Я его не трогал! — прорычал Сандо. — Я просто пошутил над ним, но зла причинять не собирался…

— Если это повторится ещё раз, — ледяным звоном пролепетал на одном дыхании Лео, глядя в глаза разбойнику. — Наш урок будет последним. Больше я тебя натаскивать не буду.

— Лео, прошу! — засуетился Сандо. Кажется, для него это было серьёзным наказанием. — Пожалуйста, я ничего не сделал… я не собирался никого бить и не я начал…

Лео развернулся и пошёл прочь, беззвучно перепрыгивая через ступеньку. Сандо поспешил за ним, замаливать грехи и своё отвратительное поведение. Я посмотрела на Джина. Похоже, у него была разбита губа.

— Спасибо…

— Не за что, — отвесил он мне легкий поклон и удалился в сторону общежитий. Подняв взор к небесам, я поблагодарила кого-нибудь там, кто услышит первым и кто к этому реально причастен, за то, что исход благополучный. Итак, Джину тоже пришлось кого-то убить ради того, чтобы вытащить брата? Я представляю, как это может подкосить. Или даже не представляю… В любом случае, мне нужно быть внимательнее к тем, кто меня окружает и узнать о них больше. Потому что многие достойны уважения и восхищения, а я… я демон Мара, которого нужно выдержать и проигнорировать, чтобы получить первый тан и свободу. Так что ли, учитель Хенсок?

Примечание к части * Шакьямуни — принц Гаутама, основатель буддизма, в отличие от Будды Майтрейи — ожидаемого Будды, который должен однажды снизойти для дальнейшего спасения людей

13 сентября. Пятница

Пока я беспокойно спала после урегулированного конфликта, повода для которого я так и не разгадала, дождь всё-таки прошёл. Несильный, краткий, как стенография нескольких абзацев, пришибивший пыль, всего-то. После завтрака я побрела выметать дворики, обычной манерой начиная сверху. Работать метлой было труднее, чем в прошлый раз; подмокшие опавшие листья, потерявшие свою огненную яркость, прилипали к земле и не отлетали в кучу, так что приходилось их подтыкать ногой и совком, бурые и рвущиеся, а не рассыпающиеся с хрустом. Под предлогом дел, после тренировки с Чимином я вышла из спортзала одновременно с ним, чтобы успеть раствориться до того, как парни выйдут на обливание. Я не готова выдержать вчерашнее зрелище вновь так быстро, мой аккумулятор терпения ещё не подзарядился, мои очи не очистились от скверны и вообще, не пристроиться ли к следующей ходке Лео в пагоду? Пара часов в коленопреклоненной позе, а лучше в падмасане*, чтоб наверняка, и я аки новорожденный агнец.

Лео заботливо очищал мандарин на ступеньках своей светлицы, словно это могло причинить боль оранжевому шарику. Они оба на меня не смотрели (ещё немного буддизма, и я уверую в то, что живо всё на свете). Остановившись передохнуть, я подошла к привратнику.

— Ты вовремя вчера подоспел, — меня игнорировали, я и не сомневалась. — Этот Сандо — тухлый тип, ты не помогай ему, зачем? Он же нас всех вырежет как-нибудь ночью потемнее. Я бы на твоём месте ему люлей надавала. Ты же можешь? Можешь! — Лео принялся отламывать по дольке и медленно-медленно жевать. Редко где найдешь человека, который так хорошо умеет слушать! Из него вышел бы идеальный муж, жаль, что он насчет этого никак. — Ты знал, что он убил кого-то до монастыря? — два глаза быстренько меня осветили сердитостью и опять отошли к мандарину. — Нет, ты не обязан, конечно, всё знать, но после Дарт Вейдера я представления не имею, чего от тебя ждать. Откуда ты, правда, знаешь Звездные войны? — Лео добрался до половины, растягивая удовольствие вкушения пищи, если он умеет получать удовольствие и позволяет себе это. А, я опять задала вопрос, на который ни "да", ни "нет" не прокатят. — Слушай, я вот что подумала, — не задевая его, я села на ступеньки рядом, хотя он предусмотрительно отодвинулся, как бы невзначай. Ага. — Ты извини, если вдруг за больное трону, но, ты молчишь, потому что голоса стесняешься? — монах воззрился на меня, замерев, перестав даже двигать челюстью. Смотрел где-то с минуту. Равнодушно проглотил ломтик и отвернулся опять. — Нет, ты подумал неверно, мне нравится твой голос, он милый и приятный, я просто подумала, вдруг он тебе самому не нравится? А что? Я вижу, что ты безумно самокритичный. Кстати, если взять твои неправомерные покаяния, то давай согласимся, что в них никакого смысла. Я просто хотела тоже лоб порасшибать вместе с тобой… — Лео покосился на меня более нервенно, чем в предыдущий раз. — Да, а ты думал? Я тоже умею каяться. Так вот, я подумала о том, как это нужно делать. Ну, вот сидишь ты в храме на холодном полу, студишь почки, теряешь время. Что от этого, твоя душа лучше становится? А, ты, наверное, и в существование души не веришь. Как оно там… анатмавада! Во, я даже запомнила что-то, смысла чего не поняла, — Лео доел фрукт и, подняв кожуру, уложенную кучкой, сжал её в ладони, слушая меня. — Тебе интересно? Тогда я дорасскажу о своих выводах. Если тебе совестно от чего-то, стыдно и ты раскаиваешься, то какая разница, где ты при этом и в какой позе? Согласись? Незачем истреблять свою физическую оболочку за то, что совершено, в общем-то, умом. Тело — это проводник, а злодеяния-то появляются в голове. Если ты не пожалел о содеянном, то торчать в храме — лицемерие, а если пожалел, то какая разница, у себя в комнате ты это осознаёшь, в туалете или перед статуей Будды? Или для этого надо сосредоточиться в одиночестве и хлестать себя страданиями до морального изнеможения? А как же тогда избавление о них? Нет, исправлять свою греховность надо благими поступками, а не таким битьём баклуш в пустую, — Зорро с любопытством прищурил глаза и вопросительно кивнул мне, мол, какими поступками? — А я откуда знаю? Но всё должно уравновешиваться. Обокрал кого-то — одари кого-то, ударил кого-то — испытай боль сам, убил кого-то — роди кого-то, — я засмеялась от своей генерации бредовых идей. — Нет, это как-то слишком, тут надо ещё подумать над этой системой, — посмотрев на Лео, я заметила, что он подавляет улыбку. — Я не сказала тебе спасибо за прошлый раз в бане. Я не знала, что это ты меня выручил. Ты ведь знал, что я там, да? — он поднялся и пошёл к мешку с мусором, в который выкинул всё из руки. Вздохнув, я поднялась и вернулась к уборке. Я бы поделилась с ним тем, что Джин знает, что я девушка, но если тот знает это и продолжает говорить со мной, то он нарушает завет и обязан уйти отсюда. А с принципиальностью Лео ему такое доверить нельзя. Увидев, как мы беседуем с Джином, он выдворит его из Тигриного лога, а мне сейчас меньше всего хотелось бы лишиться поддержки моего первого разоблачителя. Ой, не к добру я сказала "первого". Пусть уж он остаётся единственным. — А ты не мог бы вечером опять приглядеть, чтобы никто меня не застукал в бане? — Лео обернулся и, покачав головой, ушёл в башню настоятеля. Ла-адно, обойдусь без помощников. Зазнайка ты, брат-привратник!

Моя тарелка опустилась рядом с тарелкой Джина. Да, этот столик я выбрала в обед, улыбнувшись Пигуну и Дженисси и стараясь не думать, что возникает за моей спиной в мыслях Шуги. Но там был Рэпмон, отдых от достоинств которого ещё не закончился, а здесь мне нужно было кое о чем перетереть.

— Джин, я могу просить тебя об одолжении? — шепотом наклонилась к нему я. Он, похоже, сам не ожидал, что я возобновлю наши шушуканья по уголкам.

— Проси, я постараюсь помочь, — подставил он своё ухо.

— Ты мог бы, когда все помоются, поохранять меня в бане? — парень обернулся ко мне, сдвинув нижнюю челюсть чуть в бок и стиснув зубы. Он прикидывал что-то. — Это же не сложно?

— Хо, — начал он таким тоном, что я угадала прелюдию отказа. — Я, конечно, имею выдержку, но не надо думать, что смогу стоять спиной к двери, за которой моется голая девушка. Раз я вытерплю, два, но не бесконечно. Ты что, хочешь испытывать предел моих возможностей?

— Кстати и об этом, — убедившись, что Пигун и Дженисси трындят о своём, я продолжила: — Клянусь, я не знаю до конца, ради чего Хенсок позволил мне остаться. Я сама стала думать, что он выводит меня на роль какой-то искусительницы. Но зачем бы?

— Проверить, кто способен отречься от всего и не среагировать на соблазн? Хм, я с готовностью принимаю такую версию. Это было бы обоснованно и похоже на правду.

— Но раз так, то почему он не нашел специальную девушку? Я совершенно случайно набрела сюда, и если бы не пришла, то никакого испытания в моём лице не было.

— Случайно, говоришь? — Джин приложил руку к подбородку. Я с сестринской любовью посмотрела на его искривленные пальцы. Захотелось взять их и погладить, исправить его прошлое, порадовать чем-то, и это несмотря на то, что он, в общем-то, не выглядел каким-то грустным или несчастным. — А что, если кто-то специально был выпущен, чтобы поцеловать девушку и заманить её к нам?

— Что?! — мне не приходило этого в голову раньше. Я была уверена, что слепой случай навел на меня незнакомца… но он так нелепо ещё и нашивку потерял! Только теперь всё предстало передо мной совершенной ловушкой. Я попала в западню и организатор её Хенсок. Стоило ему поверить, как в очередной раз всё коту под хвост! — Джин, а ведь ты прав. Это всё подозрительно… но кто настолько ловок и кому бы учителя доверили миссию, когда большинство — неразумные мальчишки! Да и Хан явно не подозревает, а будь я тут преднамеренно, он бы знал…

— Я всего лишь предположил, ведь нельзя же исключить и такого варианта, — я кивнула. Чему-чему, а наблюдательности Джин тут обучался на пятерочку. Голова у него соображала куда лучше моей и видела то, что нужно. — Одними из первых сюда прибыли Шуга и Джей-Хоуп. Попробуй узнать у них, не договаривался ли наставник с кем-нибудь из учеников о чем-нибудь наедине? Впрочем, я бы и с них самих спросил, потому что один скрывает, как сюда попал, а другой… другого я вообще никак не могу понять. Джей-Хоуп такой прямолинейный, объективный, никуда не лезет, во всем присутствует и остаётся в тени. Иногда мне кажется, что он лучший типаж для шпиона.

— Джей-Хоуп? — я хмыкнула. — Ты шутишь? Нет, он участливый и хороший. И откуда у тебя мысли о том, что среди нас обязательно есть какой-то шпион?

— Потому что я пришел сюда прямо из преступной группировки, — напомнил Джин. — И я кое-что понимаю в схемах любого микро-общества. Сразу видно, где всё без затей, а где проходит невидимая линия закулисья. И я её ощущаю.

— Может это Сандо? Он явно не пришей кобыле хвост…

— Так, всё, мы с тобой уже уверовали во Вселенский заговор, — захохотал Джин, заметив, что двое напротив закончили разговоры и сделал вид, что мы обсуждали что-то смешное. Он заговорил громче, чтобы слышали за столиком все, а может и дальше. Учителя как раз вышли на улицу. — Мастер Ли обещал поведать о тантрах, представляете? Хансоль, ты дашь нам послушать такую лекцию, или мы будем говорить только о тантрическом сексе?

— Да! — поддержал тот со своей скамьи. — И пока мастер Ли не научит при помощи медитации переноситься в любое место и овладевать там женщиной на расстоянии, я от него не отстану!

Я подперла кулаком щеку. Они думают, что мастер Ли сам умеет что-то подобное? Они бы ещё Лео попросили преподать риторику и ораторское искусство.

С верхних площадок я следила, когда все ребята намоются и покинут баню. Изображая занятость пустыми делами, я старалась не попадаться на глаза, чтобы не спросили, почему я не принимаю душ вместе со всеми? Заштопав чуть надорвавшуюся по шву рубашку, пострадавшую из-за Сандо, я вертелась там и тут, то протирая что-то, то таская с умным видом. Пока все девятнадцать, со смехом, шутками и удовлетворенными восклицаниями не вывалили наружу и не пошли в общежитие. Многие даже не одевались, довольствовавшись обмотанным вокруг бёдер полотенцем. Не совсем нагишом, к счастью! Я присела ярусом выше за перилами и выжидала в темном уголке, поодаль. Меня не видно, а они — как на ладони. Вот высокий Джеро, походка вразвалочку, весь лоснится своей красотой и не идёт, а гарцует, как молодой жеребец, вот Чимин, которого к моим мучениям я и по утрам таким вижу, вот Джин, уже в штанах и рубашке, завязывает пояс, хотя мог бы дойти до своей комнаты и без него. Будто подозревает, что мои взгляды плутают рядом. Хотя Рэпмон выходит не ню, я всё равно отвожу глаза. Следом маршируют Ви и Шуга. Неизменно держатся рядом, такие симпатичные в этих полотенцах, юные и озорные. Сандо вышагивает одним из последних, с такой осанкой, что похож на крадущегося вора. Так, вот ещё двое, ещё, ещё один… я пересчитала в голове по именам всех и осторожно принялась спускаться. Прижимая к груди большое полотенце, мыло и шампунь, я протиснулась вдоль стен до входа в баню. Может, повесить табличку "на ремонте"? Или ещё что-нибудь, чтоб любопытные не лезли. Да где там, отбить у этих парней интерес! Они ж и через "не лезть — убьёт!" заглянут.

Душевые были сделаны очень неудобно — без полок и крючков, что некуда положить одежду. Сначала шла раздевалка, где оставлялись вещи, а потом уже коридор до "парилки" с бочками, в которых мы с Ви отмокали в прошлый раз. Коридор никак не отделялся от душевых, он был проходной через открытую комнату, вдоль стены которой и висели краны и шланги с лейками. Никаких кабинок, никаких заслонов и перегородок. Как хочешь, так и выкручивайся. Естественно, изгаляться незачем, когда ты парень среди своих собратьев. Но мне придётся выживать в армейских условиях. Разутая, я высунулась на улицу и окинула взором перспективы. Никого. Свет включать не буду. Если меня не берут на ночные тренировки, то я вдоволь научусь видеть во мраке мытьём во тьме кромешной. Да и что тут видеть? Три себя и ладно. Главное не задерживаться на этот раз и ретироваться при малейшем шорохе. В ванной покайфую, когда уговорю Лео или Джина постоять на шухере. Если это реально. Угу, и спинку мне потереть. Лео мне её почешет граблями, или приложит по ней своей палкой. Хорошо если не тем мечом, который я регулярно видела на его поясе в дневное время. А если им, то пусть хотя бы плашмя.

Принятие душа заняло у меня каких-то десять-пятнадцать минут. Не растягивая остроту ощущений, между наслаждением и опасностью быть разоблаченной, — ах, ну что за мелодраматичная ситуация! — я закрутила краны, сходила к бакам и чанам, из которых вытащила пробки спустить воду по трубам, идущим к обрыву (промою их и полы завтра, сейчас не до того) и, на ощупь, вышла в прихожую. Туда, где оставляла свои вещи. На скамьи падал смутный свет со двора и поддувало ночным ветерком. Но одежды моей на месте не было. Что за черт?! Я же оставляла её здесь! Кто её взял?! Как посмел? Зачем? Почему я не услышала? Потому что вода лилась и шумела, естественно, и если кто-то хотел забрать мои пожитки и приходил осторожно, то я никак не могла этого заметить. Я тут же подумала о Сандо. И как мне теперь быть? Даже полотенца не оставили, негодяи, кто бы это ни был! Я не могу выйти голой отсюда и пройти через монастырь, а, значит, не могу отсюда выйти совсем. Но зачем это сдалось кому-то, если он не знает, что я девчонка? Ради издевки? Это точно Сандо. Черт, черт, черт! Как мне выбираться отсюда? Со двора тянуло холодком, и я вернулась к душевым погреться. Потоптавшись во влажном и пока ещё нагретом помещении, я проклинала всех, кто даже трусов здесь своих не забыл. Меня бы выручило, что угодно. И звать на помощь не выйдет. Кричать чуть ли ни с самого низа на самый верх "Лео!" — это и в анекдоте смешно не будет. Джин со всеми, и чтобы привлечь его внимание, надо пробраться в самую гущу событий. Я высунула нос из проёма, на котором тоже не висело двери, и даже петель не было. Какой горе-архитектор сочинил баню без двери? Извращенец несчастный!

По лесенке справа двигалась какая-то тень. Испугавшись, что кто-то сейчас придёт сюда, я сжалась и собралась отступить, спрятавшись в какой-нибудь шкафчик, если влезу, что вряд ли, но вовремя разобрала очертания Джина. Спаситель! Он явно направлялся в мою сторону, но подойдя метров за десять застопорился, нерешительно вглядываясь в черную прорву входа и окна, не излучающие света.

— Эй! Пс-с! — тихо позвала я. Джин навострил уши, удивившись, и сделал ещё шаги. — Стой, подожди, не подходи!

— Хо, что случилось? — услышал он озабоченность в моем голосе.

— У меня кто-то вещи спер! Кто-то забрал их, пока я мылась!

— Тебя видели? Ты видела, кто это был? — разговаривал он со мной, имея возможность видеть только белеющее лицо, высовывающееся из-за угла. Я потрясла головой.

— Я ничего не видела и меня, наверное, тоже. Но кому бы это было надо? Меня разоблачили?

— Вряд ли, скорее кто-то решил подшутить, — парень задумчиво встал, руки в бока и взор в землю. — Я вернулся проверить, что у тебя всё удачно завершилось, но без проблем ты не умеешь, — заботливо и умилительно заметил он. — Не девчонка, а беда. Тебе принести вещи?

— Если тебе не трудно, пожалуйста. — мы с ним одновременно задрали головы выше той лестницы, с которой появился он. Оттуда доносились чьи-то голоса и хихиканье. — Сюда кто-то идет!

— Ныряй обратно в баню! — запереживал вместе со мной Джин. О моей сохранности пекся, или для личного удовольствия не желал лишаться девушки в пределах досягаемости?

— Там негде спрятаться! Я даже воду в ванных уже слила! — запищала я еле слышно, предчувствуя приближение апокалипсиса. — Джин, что делать?! Я успею прошмыгнуть мимо тебя?

— Каким образом? — нервно обвел он рукой открытую площадку, второй путь с которой был на другом конце, и пока я добегу до него, те, что идут к лестнице, тридцать три раза меня рассмотрят. Как и Джин. Позор! Пока я теряла самообладание и, почти, сознание, молодой человек вдруг сорвал с себя рубашку, и, не обращая внимания на мои выставленные вперед руки, чтобы он не подходил, быстро переместился ко мне, набрасывая на мои плечи прикрытие, сам тем временем оставаясь по пояс раздетым. Отступавшая от него, я по инерции дошла до упора спиной в раздевалке. Джин закрыл меня собой от входа, расставив руки по сторонам. Я прижала его рубашку к своей груди, и мы замерли в темноте, интуитивно догадываясь, где глаза друг друга и смотря в них, хотя ничего было не видно.

И вот совсем рядом раздалась болтовня Шуги и Ви. Какого лешего они притопали сюда?!

— …да ладно, а я люблю сидеть в ванной! — разглагольствовал младший.

— Ну, если водичка ещё не остыла, то я тоже не откажусь посидеть, — согласился с ним Шуга и, щелкнув включателем с краю, зажег над нашими с Джином головами свет. Все разговоры тут же прекратились.

Я не могу себе представить, как это выглядело со стороны. Для них, которые думали, что я — мальчик. Я была прижата спиной к шкафчикам, прикрывающаяся рубашкой Джина от ключиц до… едва доходящей до прикрытия неприличных мест, в общем. Джин смыкался надо мной, как хищная птица с широким размахом крыльев. Я дрожала и испуганно посмотрела через его плечо на вошедших, а Джин не отходил, чтобы меня было как можно меньше видно.

— Ах вы… пидорасы! — крикнул Шуга, неприязненно, обидно, морщась и с таким отвращением посмотрев на Джина, что мне стало до слез обидно за него. Ви рядом отвесил челюсть, обратившись в статую.

— Шуга, это не то!.. — громко заверила я, но он уже не слушал. Подлетев к Джину, он дернул его за плечо и, развернув на себя, с разворота вмазал ему по лицу, и без того разбитое вчера Сандо. Да что ж такое! — Стой! — проорала я. — Шуга, не трогай его!

— Соблазняешь малолетку, гомосек? — яростно хотел броситься на него Шуга снова, но Джин отпихнул его, предотвратив удар. Я слышала, как на занятиях он сообщил Хану, что случайно ударился, не выдав Сандо. Что он будет выдумывать теперь? Шуга ткнул в меня пальцем. — А ты защищаешь его? Всё, уже нашли друг друга, любовнички? Вы мне противны оба! Уроды! — сплюнув на пол, молодой человек резко развернулся и выбежал, задев плечо Ви, так и стоявшего с открытым ртом и не проронившим ни слова о нас с Джином.

— Шуга, стой! — чуть не побежала следом я, вовремя вспомнив, что спереди-то я держу кое-какое прикрытие, а сзади у меня — ничего. — Шуга!

— Вы чё… геи? — тряхнув головой, оттаял Ви, захлопав глазами. Руки его так и болтались плетьми по бокам, а потерянный взгляд переводился с меня на Джина. Джин опустил глаза, поджав губы. Что он мог сказать, не разоблачив меня? Он спас меня вчера и попытался спасти вновь, разве я могла оставить его опозоренным? Набрав полную грудь воздуха, я опустила руки с рубашкой в сторону, представ перед Ви в первозданной красе. Почувствовав, что я сделала, Джин вздрогнул и, подняв голову, усилием воли остался ко мне в профиль.

— Сами вы геи! — сдерживаясь, чтобы не захныкать, но дрожа от озноба, бросила я Ви. — Я девчонка!

Отворив свой рот до предела, Ви округлил глаза, полезшие из орбит. После секундного шока, едва не закатив их и не грохнувшись на пол, юноша попятился к скамье задом и шлепнулся на неё. Отлично, перед одним я Джина отмазала. А дальше-то что делать?!

Примечание к части * падмасана — поза лотоса

С 13-ое на 14-ое, включительно

Боясь, как бы шок Ви не перешёл в анафилактический, я прикрылась обратно, отойдя подальше.

— Ты… ты… — поднял он на меня палец и затыкал не только местоимением, но и им.

— Да, она девушка, — подтвердил Джин, сев рядом с ним и похлопав по плечу, пробуждая от наваждения.

— Но ведь… но… нельзя же! — посмотрев на соседа, он искал ответа у него, потом опять у меня. И снова у него.

— Так вышло, Ви, всё очень запутано, — я бы развела руками, если бы имела возможность. — Поверь, я тут не беззаконно. Настоятель знает, кто я, и он разрешил мне пожить тут, если вы — ученики, не узнаете правды.

— Но я теперь знаю! — он опять уставился на Джина. — И ты знал? Ты не педик?

— Да пошли вы с Шугой со своими фантазиями! — не выдержал, наконец, молодой человек. — Да, я догадался, и пытался помочь ей… от вас, дураков, прикрыть…

— Ты же меня голым видела! — дошло до Ви и он схватился за сердце. Щеки его разрисовались красными кругами.

— А ты только что меня! — парировала я, всё ещё стыдясь своего поступка. — Ничья? — Парень задумался, поразмышлял, опустил руку и, утвердительно кивнув, выдал:

— Ну так ладно тогда, — покусав губу, он нерешительно на меня посмотрел. — И зачем ты тут? — вопрос на засыпку. Ему я не могу сказать про целовальщика, потому что не убедилась, что это был не он. И Ви я не доверяла на все сто, как Джину. Спросить в лоб о ночи Распахнутых врат не годится. Очень к месту подвернулась наша теория заговора.

— Я толком не знаю, похоже, что Хенсок с моей помощью устраивает какое-то испытание для всех…

— Может, кто первый угадает? — Ви оживился. — Так если я пойду и скажу, что знаю о тебе — я выиграл?

— Хрена лысого ты выиграл, — осадил его обратно Джин, едва не подпрыгнувшего. — Если ты ему это скажешь, то Хо уйдёт отсюда, а она должна остаться. Скорее, нам нужно, даже узнав, не обращать на это внимание, сколько сможем. Что-то вроде избегания соблазнов, понимаешь?

— Да чем соблазняться-то? Там даже не двоечка, — захихикал Ви и получил затрещину от приятеля. — Извини.

— Ничего, я восторгов и не ждала, — насупилась я. Сколько не смиряйся, всё равно я по половому признаку женщина, которой хотелось бы комплиментов и приятных слов, а не насмешек. Но я знала, куда иду. Джин наградил меня успокаивающим взглядом, в котором читалось, что я более чем годна для употребления. Спасибо. — Ты никому не расскажешь? Пожалуйста.

— Если не надо, то не расскажу. Только я же не могу вести себя, как раньше. Всё равно станет понятно, что что-то не то, — заранее предупредил Ви о том, что не знаток работы под прикрытием и конспирации. — Выходит, теперь, когда я знаю, что ты девушка, я с тобой не могу говорить? Этого ведь нельзя до третьего тана…

— Я же с ней говорю, и ещё не умер, — состроил гримасу недоразумения Джин.

— Может, ты вылететь не боишься? А я не хочу, мне тут нравится. — Ви разрывало чувство собственного уюта, долга, и дружеского расположения ко мне. Он затер ладонями коленки, засучив пятками по полу. — Что ж делать-то?

— С Шугой надо поговорить, — вспомнила я. Разболтал ли он в общежитии о том, что увидел?

— Ты и ему скажешь, что не парень? — предположил Джин мой следующий ход.

— А как ещё быть? Убеждать его, что мы не геи без всяких доказательств?

— Да, с ним не прокатит, — закивал Ви. — У него ж личная травма…

— Какая травма? — повернулись мы оба на него. Юноша запнулся.

— Ну, не знаю, имею ли я право говорить… он со мной поделился, потому что мы как бы лучшими друзьями стали. В общем, бесполезно с ним говорить на эту тему, он и слушать не станет, если не узнает, что ты девчонка.

— Да что с ним произошло-то? — я сосредоточилась на волнующем факте из биографии Шуги. Только это оторвало мои бегающие глаза и мысли от голых плеч Джина, на одном из которых был шрам. Это сделало его ещё мужественнее в моих глазах, и я боялась, что первой нарушительницей всех на свете правил тут стану сама. Но задетая Ви тема давно интриговала меня. — Как Шуга попал сюда?

— Только не говорите никому, ладно? И ему не скажите, — я закивала. Джин дал слово. В его слове я не сомневалась. Мне тоже трепаться было некому. Не с Лео же лясы точить. — Он приехал из провинции в Сеул, чтобы заработать денег и добиться в жизни больших высот, вот… — Ви был не лучший рассказчик. С паузами и заминками, он подбирал нужное выражение мыслей, чтобы донести до нас всё верно. — Мыкался по разным работам, пока не пришёл устраиваться в один клуб… очень солидный, где ему предложили приличную зарплату, хотя работать надо было всего лишь официантом. Директор сказал, что он ему понравился, поэтому берёт без рекомендаций и опыта… короче, месяца три всё шло нормально. Клиентки и постоянные посетительницы оставляли ему большие чаевые за красивые глаза, знакомства с кучей девчонок, деньги появились… пока однажды директор не позвал его к себе и не объяснил, что так и так. Либо он… ну, вы поняли. Либо пусть валит. Сказал, что если Шуга согласится, то станет администратором и вообще, полный карьерный рост и золотые горы. Разумеется, Шуга не согласился, кинул ему на стол поднос и сказал, что уходит. Директор якобы одумался, начал извиняться, попросил остаться ещё, обещал, что такого больше не повторится и тема закрыта. Но этот старый педрила явно запал, — меня корёжило от представления всего, что рассказывал Ви, и тошнота подкрадывалась к горлу. Джин тоже сидел, не дыша. Лицо было непроницаемым, но догадаться о его состоянии не трудно. — Через пару недель директор опять позвал его к себе в кабинет. Шуга заподозрил неладное, но пошёл. А там уже было два телохранителя и этот похотливый урод… Шуга сказал, что сам не помнит, каким усилием вырвался от них. Наверное, когда люди испуганы до края у них прибавляется дури. Он выпрыгнул из окна — был второй этаж, и бежал всю ночь, не зная, где спрятаться, где остановиться. Этот мужик очень влиятельный воротила, а Шуга напоследок заехал ему в глаз… неприятности ждали страшные. Его и самого избили, и он ногу вывихнул, когда выпрыгивал… короче, измятого и обессиленного, его подобрали буддийские монахи где-то, вылечили, пригрели. Но когда выяснилось, что Шугу всё ещё ищет тот тип, они сказали, что не рискнут оставить его у себя. И когда ночью подъехало две машины вышибал, монахи дали ему денег на дорогу, выпустили через задний выход и сообщили адрес Тигриного лога. Посоветовали укрыться здесь, если у него нет никаких связей и защитников… и вот, он добрался сюда.

Я некоторое время отходила от рассказа Ви. Господи, позитивный и болтливый Шуга, который пережил весь этот ужас! Теперь понятно, почему он не хотел говорить о прошлом, почему так остро относился к теме нетрадиционной ориентации. Я бы на его месте уже с ума сошла.

— И надо же так было совпасть, что он пришёл сюда к набору новых учеников, — ни к чему так заметил Джин.

— Нет, на самом деле, он тут немного раньше, — открыл ещё один секрет Ви. Так, а мою-то тайну он после этого хранить сможет? Думаю, сможет, просто сейчас у него ещё какое-то состояние невесомости в связи с произошедшим, да и со мной он с первой встречи нашёл контакт. Не думаю, что кроме меня и Шуги у него тут есть такие же близкие друзья. — Шуга признался, что пришёл за полтора месяца до нас.

— Он тут так давно?! — мы с Джином переглянулись. Вероятность заговора увеличивалась. Я полюбопытствовала: — И что же тот старый козёл? Не нашёл его тут? Или бросил поиски?

— Нашёл, — история становилась всё увлекательнее. — Но это тоже было до того, как мы пришли сюда все… Шуга сказал, что к воротам приперлось две дюжины из охраны его бывшего директора. Они потребовали выдать его им. Сначала с ними попытался говорить мастер Ли, но когда понял, что мозгов там не много и сила понимает только силу, он уговорил бандитов сразиться в честном бою за Шугу, и позвал Хана с Лео, — Ви впервые за свою говорильню улыбнулся. — Короче, больше те ребята не возвращались. Сеульские монахи подсказали хорошее место, чтобы залечь на дно. Так что Шуга теперь отсюда ни ногой. Такого ощущения безопасности как здесь — нигде не найдешь!

— Если ты не девчонка, конечно, — с сарказмом отметила я.

— Нет, отчего же? Если мы должны быть благородными и служить на защите слабых, то ты можешь не переживать, — Ви взмахнул рукой, как волшебной палочкой. — Я к тебе приставать не буду.

— Тогда, будь добр, окажи первую любезность? — обратился к нему Джин. — Принеси из кладовой одежду для Хо, потому что её кто-то забрал. А я пока посторожу, чтобы никто опять не пришел.

Когда я влезла в свежие вещи и вернула Джину его рубашку — с легким разочарованием лишаясь вида его широких плеч, — мы пожелали Ви спокойной ночи, а я уговорила Джина пойти на кухню, к аптечке, чтобы приложить что-нибудь к его разбитой губе и посиневшему подбородку. Я ощущала себя обязанной перед ним до гроба. Подписался на хранителя юной дурочки и теперь ото всех получает. И виновата всегда я. Он пытался отказываться и заверял, что с ним ничего страшного, но когда всё-таки уломался, я вдруг поняла, что подвергла его очередному соблазну. Я плохая, плохая! Как смею навязывать своё общество монахам, знающим, кто я? Однако мы уже были в трапезной, сидели на лавке неподалеку от входа, и я подавала ему смоченный компресс, который он приложил к той стороне лица, что была с другой стороны от меня.

— Я даже не знаю, как отблагодарить тебя, — не выдержав, и взяв его за свободную руку, я пожала её. Джин бросил взгляд на наши пальцы, но не отдернулся. Я не могла заставить себя не касаться его, а ему это явно нравилось. Но по своей инициативе он подобного сделать не мог. Он отвернулся в противоположную сторону, делая вид, что вообще не участвует в нашем держании за ручку. А у меня складывалось ощущение, что у меня впервые в жизни появился парень. Он всегда был рядом, приободрял меня, поддерживал, интересовался мной. Ну и что из того, что отношения исключительно платонические?

— К сожалению, та благодарность, какую я бы хотел, не вписывается в контекст монастырской жизни, — хмыкнул Джин, высвободив свою руку лишь для того, чтобы положить сверху моей. По-мужски. Он сжал мои пальцы крепче. — Ты читала историю Абеляра и Элоизы?

— Нет, а что там? — придвинулась я чуть ближе. Как же мне было хорошо в такой компании!

— Кхм… если коротко, то о том, как не надо поддаваться страсти, когда ты духовное лицо, — я отодвинулась, поняв намек. — Его оскопили за то, что он совратил свою ученицу, хотя всё было взаимно.

Я закашлялась. Ужас какой. Но в Тигрином же таких наказаний не бывает? Или бывает? Голос Лео подозрителен, конечно, но… о чем я вообще думаю?

— Я смотрела фильм "Ледяной цветок", — впервые призналась кому-то в этом я. Родители бы мне надавали рекомендаций и нравоучений за просмотр таких киношек, но любопытство было выше, поэтому глядела тайком, ночью. — Там главного героя тоже кастрировали. Хотя он был воин.

— Вот видишь, не туда потянувшийся мужской половой орган ни в одном случае ещё не признан правильно поступившим, — Джин отпустил мою руку и сложил свои на коленях, теребя компресс. Ну почему, почему не он поцеловал меня тогда? Я знаю, что он не может этого сделать теперь. А если я сама?.. По-моему, я невольно превращаюсь в демона Мара, но что-то заставило меня вытянуть шею и потянуться к щеке Джина, пока он не смотрел. Я всего лишь поцелую его по-дружески, легко и невесомо… меня остановила боль на хребте.

— Ай! — согнулась я и обернулась. Привлеченный возгласом Джин посмотрел на меня, но поскольку я выкрутила шею, то тоже посмотрел назад. С непроницаемым видом там стоял Лео, опустив боевую палку, как посох злого мага. Он смотрел на Джина и, еле слышно прошептал:

— Поздно. Пора спать.

— Да, конечно, — скоро поднялся парень и, махнув мне рукой, вышел из кухни. Он даже не успел заметить, что меня огрел этот мандрил! Так всё быстро произошло. Растерянная, я испугалась того, что видел Лео. Как он поступит? Потащит меня к Хенсоку отчитываться? Привратник развернулся и тоже пошел вон.

— Эй, погоди! — он остановился, не оглядываясь. Я обежала его и воззрилась снизу вверх. Что ж он здоровый-то такой? Как на постаменте, и я рядом букашка настоящая. — Ты чего это? Я же просто хотела чмокнуть его в щеку, по-дружески, в знак благодарности. Он же вчера выручил меня, — Лео покривил губы, словно с сумасшедшей разговаривал. — Да, ты хорошо заметил, парни парней так не благодарят, твоя правда. Я больше не буду, честно-честно. Ты не скажешь Хенсоку? Ты мне не веришь… — сделала вывод я из его отведенных глаз. — Но тебя же я больше не трогаю! Когда я знаю, что нельзя — то не делаю этого. Я послушная. В целом, — опять вспомнилось, что я смотрела взрослое кино без разрешения, да и вообще обманула родителей, находясь здесь. Я о-очень честный человек, да. Лео тронулся дальше. Я побрела следом, просто для того, чтобы проследить, куда он идет. Он ушел к себе в будку, не к Хенсоку. И на том спасибо, спать буду спокойно.

Приглядевшись к поведению Чимина, я подвела итог: Шуга не устроил переполоха в общежитии. Надо было догадаться, что если для него, пережившего грязные домогательства и едва избежавшего кошмара, это такая больная тема, то он прикусит язык и замкнётся. Подтверждение этому я встретила за завтраком. Когда я подошла с тарелкой к своему обычному месту, Шуга демонстративно расселся так, чтобы я не уместилась. Понимая его чувства, я застыла, не зная, что предпринять. Соболезнующий ситуации Ви наклонился к другу:

— Подвинься, ладно тебе, — молча, без объяснений, взяв еду, Шуга поднялся и, толкнув меня, ушёл за столик к Сандо. Я выкатила глаза. Большей подлости и представить себе нельзя! Ещё не хватало образования коалиции против меня. И ладно бы только меня, но и Джина! Я села, не найдя сил в ногах уйти за столик к Джину. Мы должны прекратить с ним свои амуры, разумеется. Уже и Лео заметил. Я должна сделать всё, чтобы из-за меня никто не пострадал и все, кто хочет тут остаться — остались.

— Ты объяснил ему? — шепнула я Ви.

— Он ничего не хочет слушать, — покачал он головой.

— Ну, как-то невзначай бы… ну сам скажи ему, кто я! — Джей-Хоуп, тщательно пережевывая завтрак, вперился в нас глазами. Я вспомнила предположение Джина и отстранилась от Ви, но тот закончил:

— Я едва назвал ваши имена, как он заткнул уши и, произнеся "фу бля", отвернулся и уснул.

— Засада… — затрудненный вздох вылетел из моей груди.

— Хо, — обратился ко мне Джей-Хоуп, когда его рот перестал быть набитым. — А ты ведь собирался поступать в какой-нибудь вуз, да? Ты если определишься куда, скажи мне. У меня полно связей осталось за пределами монастыря. Я тебе рекомендацию напишу, возьмут без вопросов.

— Спасибо, — слабо улыбнулась я. И призналась им и себе в том, о чем стала думать последние дня два: — Но глядя на вашу жизнь, я что-то совсем растерялся. Мне понравились боевые искусства, мне понравилось уединение этих мест… мне нравится слушать мастера Ли. Если я не влюблюсь в Тигриный лог, — а вообще-то его обитателей, пронеслось в голове. — То поеду поступать, а так…

— Давай-давай, оставайся с нами, — порекомендовал Рэпмон. — Больше мучеников — легче терпеть. А то ещё поедешь в Пусан или Сеул, тёлок щупать, а мы тут сиди. Нечего, обрекайся на тлен вместе с суровыми буддистами!

— Меня не очень мучат те проблемы, о которых ты говоришь, признаться честно, — не выдержала я. А если и мучают, то прямо противоположные. Одна из тех самых тёлок — я, и когда Чимин придерживает меня во время тренировок или помогает с растяжкой, придерживая за ноги или руки, я понимаю, чего была лишена все школьные годы. Элементарного мальчишеского внимания. А теперь уже и мужского. И у меня дух спирало, когда меня касались Чимин или Джин. Это хорошо ещё Джеро отшиб желание одним ударом, и я теперь любовалась им исключительно издалека.

— Вот! — щелкнул пальцами Рэпмон. — Пришёл бы я сюда девственником, тоже бы не хандрил! Нафига попробовал?

Понимая, что не смогу долго находиться в натянутых отношениях с кем-то, кто всё время рядом, я попыталась найти возможность заговорить с Шугой, но он избегал меня, и очень успешно. Перед занятиями у мастера Ли, я подошла к мужчине и попросила меня от них сегодня избавить. Я не могла сидеть в помещении, где меня буравят глазами, принимая за абы что! Но учителю я сказала, что плохо себя чувствую.

— Хорошо, Хо, ты можешь отдохнуть, — улыбнулся мне мастер Ли. — Ты много трудишься и заслужил отдых.

— Спасибо за разрешение, — поклонилась я.

— Тебе требуются какие-то лекарства? — озаботился он.

— Нет, скорее просто немного покоя.

— О, нет ничего целительнее молитвы и умиротворения, — мужчина поднял ладони к небу. — Гармония с природой даёт всё нужное, а те, кто достигли нирваны истинно здоровы и счастливы.

— Надеюсь, вы не о ней сегодня будете говорить? Я хотел бы узнать, как её достигнуть, — мастер улыбнулся шире.

— Я приберегу эту лекцию до того урока, когда соберутся все. А ты ступай, очищай дух. Иногда все болезни именно от его помутнения. Нет в мыслях ненужного — нет плохого самочувствия! — пожелав мне всяческих божественных благословений, мужчина плавно побрел к школьной зале. К чему это он про ненужное в мыслях? К тому, что у меня лишнее слюновыделение на Чимина и Джина? Кого тут вообще проверяют — их мною или меня ими?! Я же ничего такого не сделала… кроме как начала забываться, что я парень! Парень! И не имею права смотреть на остальных с влюбленностью. Но как же избавиться от этого? В самом деле, искушения и воображение — до параноидальности прилипчивые штуки, от которых не отряхнёшься просто так. Вот как заставить себя не думать о губах Чимина и его красивом плоском животе? Медитацией? Где тут знаток самоистезаний с целью стать святым? Я вспомнила, что сегодня суббота. Лео же ушёл совершать свои таинства "пути воина"! То, что меня так заинтересовало, то, после чего он пришел подранный. Что же он там делает? У меня впереди выкроилось больше двух часов свободы. Почему бы не воспользоваться шансом и не сходить посмотреть? Научусь у этого настоящего джедая очистке духа. Подтянув пояс, я направилась к калитке, ведущей в гору, откуда шел путь к источнику. Лео вроде бы уходил куда-то туда…

14 сентября

Мнимая больная покарабкалась по тропе, которая поначалу не напоминала Кошачью, приведшую меня в сам монастырь. Но только до развилки, где путь налево вел в сады, которые мы весело и успешно обобрали. Направо была не похожая на хоженую узкая полоска дорожки, чей вид вызывал в памяти глубоко вспаханную грядку, с той разницей, что шла она не горизонтально, а под углом в сорок пять градусов, а местами и резче. И вела куда-то к тому самому дремучему лесу, что я разглядела во время сбора урожая. Посередине между яблонями и тем древесным массивом разостлались аллеи хурмы, которую мастер Ли пообещал нас повести рвать в начале октября — она ещё не созрела. За ней, отгораживая от леса, был протянут плетень, назначение которого я не понимала. Кто ж придёт с той стороны воровать, если туда не проберешься никак иначе, если не через монастырь? Впрочем, всё тут было такое древнее и давно установленное, что я не могла гарантировать, что первые адепты не застали мамонтов, палеолит и деформацию земной коры, образовывавшей тогда хребет Каясан, и тогда, выходит, вершина ещё находилась где-нибудь на тысячу метров ниже. М-да, фантазия от бодрящего воздуха развивается отлично, а последние десять дней моей жизни очень способствуют физическому здоровью и душевному расстройству. Поскальзываясь на непросохших в тени кочках, смоченных недавнишним дождем, я упорно поднималась вверх. Чем выше я забиралась, тем иллюстрированнее приходило осознание, почему наша страна зовется страной Утренней свежести. Дело шло к полудню, но поэтичность и озерная прохлада ранней осени переливались под утонченно-желтым солнцем, не слепящим, а играющим на засыпающей в блекло-багряные цвета зелени. Красота и простота, сопутствуя друг другу, срастались воедино в нетронутых эскизах темной хвои и светлой по сравнению с ней листвы.

Местами я бралась руками за выступы отвесных осыпавшихся подъемов, чтобы не свалиться, хваталась за ветки и подтягивалась, продолжая путь, опиралась о гору, протискиваясь мимо кустарников. Тянет же этого чудака в чащу! Что он тут нашёл? Мёдом ему тут намазано? Хотя нет, зачем ему вкусное и приятное? Наверное, где-то здесь розгами, подержанными в соленой воде, по спине бьют. Откуда иначе ссадины? Но мои руки уже тоже их наполучали, даже от хлестких веток, через которые продраться было не так-то просто. Я уверилась, что кроме Лео сюда никто не ходит. Проходись по этой тропе чаще, чем раз в неделю один человек, идти было бы хоть немного легче.

Странствующий из других областей ветер, приносящий ароматы пряных трав и прелой почвы, резвился на очередной высоте, которую я осилила. Где-то рядом послышался шум падающей воды. Ага, источник! К монастырю он стекал журчащими ручейками, здесь же издавал более внушительные звуки. Я подошла к краю выступа оголенной каменистой глины. С него виднелась та самая вода, падающая невысоким водопадом метра в три высотой и образовывающая под ним запруду, кристально чистую и такую ледяную, что даже с этой самой высоты веяло морозностью. Это вот в этом моется Лео? Морж. Но сейчас его тут не было. Куда же он подевался? Спускаться отсюда каким образом дальше я не видела, если не нырять вниз головой. Искать ещё где-то? Я могла и заблудиться, да и не успеть вернуться обратно к обеду, ведь только в один конец шла полчаса, не меньше. Развернувшись, я опять вскрикнула — надо отвыкать от этой привычки и научиться себя сдерживать! — передо мной стоял Лео. Как он подкрался так неслышно? Его глаза зажглись недовольством в своей непроглядной раскосой темноте.

— Привет, — шаркнула я ногой. Хотелось отступить от этого хладнокровного изваяния, но позади обрыв, и надо не забыть об этом. Как неудобно-то выходит. Не я его нашла, а он меня. Ничего подозрительного в его облике не было, одет как всегда, держится как всегда. Зачем сюда пришел? Не ясно. — Ты, наверное, хочешь спросить, что я тут делаю? — привычным образом принялась я разговаривать с его молчанием. — Ну… знаешь, я ничего умного в оправдание себе не заготовила, надеясь, что не ты меня застанешь врасплох, поэтому скажу, как есть: меня разобрало любопытство и я решила пройтись, посмотреть, как ты совершенствуешь своё мастерство воина, — Лео поджал губы, сощурившись сильнее. — Это плохо, по-твоему? — глаза сузились ещё. — Совсем плохо? — он скрестил руки на груди. — Ладно, мне лучше уйти, да? Ты всё равно не покажешь, чем развлекаешься? — привратник отступил, открывая мне обратную дорогу. А мне не так-то и хотелось уходить. — А вообще-то, мне учитель Ли посоветовал поискать гармонию с природой, поэтому я о тебе и вспомнила. Знаешь, я сегодня устала от того, как приходится осторожничать в монастыре и попросила пару часов отгула. Согласись, невыносимо всегда держать себя в узде и помнить о чем-то? Мне кажется, ты должен понимать меня, ты же нелюдимый товарищ, — Лео отвернулся в профиль, разглядывая стволы ближайших сосен. — Как тебе удаётся быть таким невозмутимым? Нет, я завидую твоему самообладанию. Хотя по шее ты мне зачем-то дал, — уголки его рта поднялись вверх. Таращится, скотина. — Ах ну да, конечно, в воспитательных целях. Серьёзно, научи меня быть такой же непробиваемой? Ты же с Сандо занимаешься. Дай и мне пару уроков, — Лео покачал головой, опять насупившись и заковыряв пальцем кору. — Не надо говорить, что тебе некогда, и ты тщательно готовишься к получению первого тана! Я знаю, что ты его уже два года как формально получил, только не хочешь почему-то по факту этого, — он развернулся ко мне, застыв. — Да, не один ты самый умный. Хотя ты умнее меня — не спорю, я имею уважение к старшим и блюду заветы конфуцианства. Почему ты не хочешь уйти отсюда? Тебе не интересен мир? — Лео покачал головой. — Ты же его толком не видел! Ты столько лет в Тигрином логе! Ты гулял когда-нибудь по ночному городу? — Лео неловко пожал плечами, не то не зная, что ответить, не то не помня, было ли что-то такое у него в прошлом. — А катался на колесе обозрения? А в море плавал? А в метро спускался? — он задумчиво хлопал глазами, глядя на меня. — Вот! Видишь! Я всё это получила, когда с родителями ездила на каникулы, в столицу, или там куда-нибудь отдохнуть… я знаю, что есть куча занятных вещей, ради которых стоит отсюда вылезти, и у тебя есть эта возможность! Что ж ты вцепился-то в монастырь? — Лео опустил глаза к земле. — Тем более, я понимаю ребят, которым отсюда опасно выйти, потому что они не смогут за себя постоять, но ты! Ты же Супермен, Лео! — чуть не потянулась я хлопнуть его по плечу, но вовремя одумалась, отведя руку. Он никак не реагировал на мои уговоры, и отдачи было ноль. С радио полемизировать было бы эффективнее. — Что ж, хорошо. Не буду мешать, — дернулась я было вперед, но на этот раз меня взяла настоящая оторопь. Позади Лео, буквально в десяти шагах, из зарослей папоротника, появился настоящий, живой тигр. Приняв увиденное за наваждение, я провела перед собой рукой, но оно не исчезло. Огромный, двухметровый в длину, полосатый тигр приближался к нам. — Л-Лео! О боже! — в панике отступив назад, я всё-таки забылась от испуга, что позади меня пропасть и, поскольку мой немой друг, обладающий молниеносной реакцией, имел побочную установку "не трогать обладательниц влагалища", я не была им поймана и полетела вниз, проорав, как перед смертью.

Хлебнув ледяной воды и больно о неё ударившись, я замахала руками, и хотя умела плавать, ноги свело судорогами от холода. Верно говорят, что чаще тонут отличные пловцы. Я стала захлебываться, бесполезно загребая ладонями, но от этого погружая себя в заводь всё глубже. Пока не почувствовала на своей шкирке хватку, которая выдернула меня на поверхность и не подтащила к берегу. Отплёвываясь и трясясь, я перевалилась на четвереньки и, кашляя, приходила в себя, видя, как по бокам с меня капает вода. Открыв рот, я глотала в легкие жизнь, показавшуюся мне покидающей меня. Ошарашенные глаза приподнялись в сторону. Рядом сидел такой же мокрый Лео, смотрящий на меня, но трущий правую ладонь о штанину и что-то бормочущий себе под нос. Ясно, оттирает руку, которая коснулась меня, чтобы спасти меня от смерти.

— Ты… ты знал, что тут есть тигр? — осипшим голосом поинтересовалась я. Лео кивнул, отчего его мокрая челка раскидала несколько брызг, и, остановив нервную руку, поднял её и начал зажимать пальцы, один, два, три… — Несколько тигров?! — привратник вновь утвердительно подал знак. — И… и они тебя до сих пор не сожрали? — парень непонимающе передернулся, мол, а с чего бы им его жрать? Ну да, он же вегетарианец, сам, наверное, уже фотосинтезирующее соцветие, а тиграм нужно мясо. Как же! — Лео, это же опасно… они же… — я выдохлась и пересела на задницу, подставив лицо солнцу, пробившемуся в этот укромный горный закуток. До сих пор не верилось, что я увидела здоровенного хищника вне зоопарка и не погибла от такой встречи. — Это что, духи умерших воинов? — озарила меня догадка. Нам же рассказывали о легенде! Лео усмехнулся. Моя глупость отвлекла его от озабоченности оскверненной частью тела. Он помотал головой. — Но если это не волшебные тигры, а настоящие, как ты всё-таки бродишь среди них и остаешься уцелевшим? — Разомкнув уста, он чуть начал подавать звуки, но одумался. Поднял руку, что-то хотел изобразить на пальцах, не нашелся как и прекратил все попытки, скуксившись и обездвижившись. — Так, хватит! Во-первых, что жестами, что словами — тож на тож! Во-вторых, по сути, ты уже обладатель чуть ли ни второго тана, и твоё упирательство от него этого не меняет, в-третьих, мы за границами стен монастыря. Ты можешь уже сказать мне что-нибудь нормально? Хенсок тебя не выгонит, не только потому, что не узнает, но и потому, мне кажется, что он позволил бы это… он ведь сам пустил меня к вам, не так ли?

Лео подтянул колени и, положив на них переплетённые пальцы, уставился в эту композицию. Думает. Я заняла выжидательную позицию.

— Это плохо, — как будто бы сам себе сказал тихо Лео. Такой взрослый и сильный, а иногда ведет себя, как ребенок!

— Нет в этом ничего плохого, это предрассудки! И вообще, правила существуют, чтобы их нарушать, — пошутила я. В своей обычной жизни я так не думала, но тут так и тянуло совершать что-то из ряда вон. Возможно, я воспринимала своё нахождение здесь, как приключение. Некрасиво было подводить к такой же точке зрения и остальных, которым здесь жить и для которых путь воина-буддиста что-то куда более серьёзное.

— Так нельзя говорить, — Лео подскочил на ноги и, плевав на то, что там холодно, а он одет, полез в прудик. — Я не должен говорить с тобой, не должен! Не должен!

— Да прекрати истерировать! — он зашел по пояс и молитвенно сложил перед собой ладони, закрыв глаза. У него яйца от холода не зазвенят? Снова стал актуальным вопрос об их наличии, хотя я почти перестала обращать внимание на звучание его голоса. Я подошла к краю берега. У меня был тремор от мокрой одежды и нервов. Зубы постукивали. — Лео, ты не делаешь ничего плохого! Я в Тигрином логе с позволения, я считаюсь на данный период времени парнем и… и я не выберусь отсюда, если ты меня не проводишь, потому что подозреваю, что меня эти животные слопают, в отличие от тебя, не так ли?

Лео открыл глаза и посмотрел на меня. Что ему дороже — немедленное искупление или помощь ближнему? Не верю, что после стольких лет муштры он продолжает быть эгоистом. Вера оправдалась, и он принялся выбираться, лягушонок мой болотный.

— Спасибо, — промямлила я, пропуская его вперед. Он двинулся к скале, с которой тёк водопад. Никогда бы не разглядела там гладких и скользких ступенек, ведущих наверх! Пуд соли съешь, пока всё познаешь в округе. — Значит, руки тебе расцарапали тогда тигры? — Лео остановился, смущенно улыбнувшись. Опять его веселила моя недотепистость. — Что?

— Я играл с тигренком, — опустил взор Лео, еле-еле став румяным. Этот цвет и розовым даже не назвать — так, скорее с прозеленью, бедра испуганной нимфы, как это называют знатоки, — но хоть какое-то изменение на его лице. И это признание в своём маленьком, странном, невообразимом досуге, умилило меня до фейерверков в душе, размахом с празднование китайского нового года в Шанхае. — Со взрослым тигром лучше не играть, они раздирают руку до кости.

— Оу… — поняла я свой косяк. Ну да, предполагать, что с гигантской зверюгой можно покувыркаться на полянке как-то наивно. Внезапно меня прошиб озноб. Мы начали подъем, и Лео был совсем рядом, подстраховывал сзади, чтобы я не покатилась вниз, смирившись, что меня, возможно, придётся касаться, ради того, чтобы спасать. И, поскольку я и его для себя иногда обозначала большой зверюгой, то идея о кувыркании на полянке пришлась некстати. Откуда-то полезло сожаление, что я не обнаружила его тут раздетым, не увидела тренирующимся с мечом, не смогла разговорить и вытащить из его ракушки. В самом деле, он ведь не немая подружка, а мужчина! Взрослый мужчина, играющий с тигренком, но боящийся заговорить с девушкой. Упасть не встать. Мы выбрались на верх без эксцессов, и я на миг задержалась отдышаться. Лео был невозмутим, не устал и не запыхался. Его вновь отстранившееся ото всего лицо овевалось лесным сквозняком, шевелящим влажную челку. Моё первое впечатление о том, что он неимоверно красив, утвердилось в десятикратном размере. Поспешно отведя взгляд, я дала себе ментальный пинок. Хватит! Ты парень, Хо! Парень! Ты не жениха себе искать сюда пришла, а разоблачить похитителя первого поцелуя, чтобы спать спокойно, ибо любопытство твоё безгранично, а разум, как выясняется, ограничен до неприличия. Да-да, именно на неприличиях он и ограничивается. А вообще — это всё Рэпмон! Нечего было показывать мне то, увидев что, я теперь с каждым днем становлюсь всё извращеннее и пошлее. Я ведь была порядочной девочкой, настроенной на учебу и получение высшего образования! Мозги, соберитесь! Зачем мне все эти драки, все эти тайны и эти парни? Может, затем, что подобного у меня никогда уже не будет, да и ни у кого? Ведь я оказалась на своём нынешнем месте по необъяснимому стечению обстоятельств. Лео зашагал дальше, и я поспешила за ним, чтобы не отстать и не быть обглоданной до костей.

Он проводил меня до развилки, от которой до калитки оставалось всего ничего, и ушел обратно. Я теперь не задавалась вопросом, зачем между садом и лесом забор. Не всякий адепт сможет договориться с тиграми гор, чтобы они изволили их не кушать. Как их выдрессировал Лео? Или он мог победить их силой? Я когда-то натыкалась на форумные споры в интернете о том, могут ли люди без оружия одолеть подобного зверя. Всё, как обычно, сводилось к области мифов, якобы единственные, кто и могли — это великие каратисты или мастера ушу, но свидетельств и достоверных подтверждений тому не было. Да, с ножом, очень сильный мужчина, мог бы и разделаться, при невероятной сноровке и ловкости, но голыми руками? Лео же не убивал их, а мирно сосуществовал. Маугли, ёлки-палки! Если выпускники Тигриного лога (я начала переосмысливать название по полной) приобретают такие способности, то техника здешних учителей чудо — не меньше. И этому обучались такие типы, как Сандо! Вот же вырвется отсюда исчадие ада…

В обед Шуга сразу подсел к этому самому невыносимому типу, и мне захотелось подойти и заявить на всю столовую о том, кто я, и как он ошибается. Но экспрессии хватило только чтобы молча подсесть к Ви и воззриться на него бульдожьими глазами. Он покачал головой. Никак. Сахарного придётся замасливать по первоначальному плану — закрытым показом ленты "В буддизме только юноши". Где бы его ещё встретить-то тет-а-тет?

Когда мы выстроились для тренировки спаррингом, то Шуга, едва появился Хан, попросил его бессменно сделать ему партнером Ви. Обычно ведь я занималась по очереди почти с каждым. Отношение становилось всё невыносимее. Долго так не продлится и, судя по презрительному взгляду Сандо на меня, тот заметил разлад в нашей кучке слабаков. Учитель обозрел нас всех перед тем, как начать. Его пронзительные глаза остановились на Джине.

— Опять упал? — его рот криво улыбнулся подыгрывающей иронией.

— Так точно, мастер! — по-военному сделал шаг вперед Джин, отчитался, и встал на место.

— С твоей рассеянностью тебе впору дополнительные задания давать, — прокомментировал Хан, но никаких распоряжений не последовало. По-моему, он всё прекрасно понял, но не собирался встревать пока в разборки молодняка. И всё же он заговорил на эту тему, не называя имен и не конкретизируя: — Я хочу напомнить всем вам, что мы — братство. У нас нет иерархии, у нас нет предводителей и подчиненных. Мы проповедуем лишь уважение к возрасту и мудрости, на основе которых, добровольно, выстраиваем своё поведение. Ни сила, ни ловкость, ни хитрость не дают никаких прав считать себя выше и, тем более, восхваляться этим. Амбициям, самомнению и желанию быть лучшим не место среди нас. То, что должно служить главным стимулом — это стать надежным защитником братьев, служить истине, охранять слабых и тех, кто сам за себя постоять не может. Только с такой позиции вы должны приобретать мощь, чтобы использовать её во благо. Всеобщее, а не своё собственное. Вы — ничто. Каждый из вас — ничто. Отдельно взятый. Гиллель, мудрец из Вавилонии, говорил так: "Если ты не за себя, то кто же за тебя? Но если ты только за себя — зачем ты?", — Хан сегодня был в решительном и грозном настроении, но мне это понравилось. Не знаю, что его вдохновило, но он фонтанировал вбиванием в юные головы хороших законов жизни. — Тот, кто старается только для себя самого — обречен на поражение. Он будет одинок всегда, а одиночество ломает сильнее, чем удары мечом. Одинокого не нужно избивать — оставь его самого с собой, и он погибнет самостоятельно. Считаешь себя самодостаточным? Вспомни, что даже для того, чтобы ты родился, твоим родителям пришлось объединиться. Никто не должен отгораживаться от братьев, ущемлять их интересы или считать, что кто-то другой хуже него. Да, мастер Ли обучает вас буддизму, религиозной философии, которая направлена на индивидуальное совершенствование и избавление от страданий такими путями, которые очень ограничивают альтруизм и вспоможение близким. Но не стоит забывать, что мы не только буддийский монастырь, но и школа боевых искусств, впитавшая в себя совершенно другие идеи, разнообразные и противоречащие словам Будды. Мы место, где встречаются противоречия. На протяжении истории нашего государства гонения терпели то конфуцианцы, то буддисты. Ученые, чтящие труды Конфуция, отправлялись в ссылки и казнились, потом наступал период притеснений буддийских монастырей. Однажды их даже закрыли совершенно все. В другие века велись споры между военными и духовными лицами, и возвышались то одни, то другие. Но на протяжении всех этих столетий, мы были единственным заведением, которое не переставало функционировать. Военные не закрывали нас, потому что мы поставляли первоклассных воинов, буддисты не трогали, потому что мы чтим их заповеди. Ни одна партия, захватывавшая власть, не сумела обосновать причин для того, чтобы истребить нас, да и не желала этого делать, потому что каждый думал, что мы именно то, что ему нужно. Нет, мы не сборище лицемеров. Мы те, кто может всё, но только благодаря тому, что мы — единое целое, объединяющее таких разных вас, которые укрепляются за счет поддержки рядом стоящего, — мастер Хан замолк, приглядываясь и изучая произведенное на нас впечатление. Я очень впечатлилась и, признаться, готова была рвать на себе волосы, потому что не относилась к этому единству. — Это было краткое объяснение к тому, — вздохнув, безмятежно приподнял брови учитель, — Почему я выдеру, как Сидорову козу, того, кто будет корчить из себя умника и выделываться. Перейдём к занятиям, драгоценные чада!

— Я фанатею с этого чувака, — услышала я шепот Шуги с придыханием, соскучившись по его неуёмному балабольству, которое не слышала всего-то день. Но без него было непривычно грустно. Рэпмон, к которому обращались эти слова, отозвался, что его фанатизм пока ограничивается страхом и желанием не попадаться на глаза мастеру Хану.

— Хо, — привлек моё внимание Атом, с которым я встала в пару. — Слушай, извини за вчерашнее…

— А что такое? — недопоняла я.

— Ну… это мы с Яно решили подшутить, — встав в стартовую стойку, объяснял он. — Мы спрятали твою одежду…

— Ах вы! — дошло до меня и, поскольку атакующей назначалась я, разозлившись за подобную незрелую выходку, я занесла руку для удара и с такой яростью залепила ей вперед, что мальчишка не успел увернуться, как схватил по лицу и повалился назад. Вздрогнув от содеянного и посмотрев на свой кулак, я охнула и опустилась на колени рядом с ним, трясущим головой от неожиданности. — Прости, Атом, прости пожалуйста… — видимо я стала ворковать как типичная девочка, потому что когда подняла глаза, то увидела сморщившегося Шугу. Он опять принял мои естественные повадки за нездоровые для парня. Я поспешила подняться, отряхивая штаны от песка. Чимин, стоявший подальше, поднял большой палец, оценив мои успехи. Надо же, и в правду, наши с ним старания не прошли даром! Я улыбнулась ему, окрыленная тем, что завоевала свою первую маленькую победу.

С 14-ое на 15-ое, включительно

Прослышав о моём успехе, учитель Ли догадался, что я "выздоровела" и назначил ответственной и за ужин, и за завтрак. Я могла утром позаниматься с Чимином, но меньше обычного. Почему-то я не расстроилась от такой нагрузки "успей везде". Стало ощущаться, что чем больше делаю, тем сильнее становлюсь. Не только физически — это был более медленный процесс, но и морально. С трудностями сталкиваться было проще, когда сталкиваешься с ними постоянно. Размышляя над этим, я собирала тарелки со столов, готовясь идти за водой. После ведер и гири поднимать не надо, руки и плечи крепчают день ото дня.

— Ну что, Накта, — похлопал товарища по спине Пигун, когда все толпились у выхода. — Не так плохо-то жить на горе, оказывается? — Видимо они о чем-то говорили во время ужина. Пытавшийся сбежать в последнее время выглядел оживленнее. Наверное понял, что многие не собираются его корить или издеваться, а, напротив, оказали поддержку. Накта что-то пробормотал под нос, а вот во всеуслышание раздался язвительный голос Шуги:

— На любой горе неплохо жить, если она не горбатая*, - я сжала пальцы на посуде, чтобы не выронить её. Я стояла спиной, но понимала, в чей огород камень. Парни заржали, но я могла спорить, что смеха Джина там не было. Плевать на себя, но если Шуга начнет всё-таки из ненависти болтать и опорочит моего преданного друга, то я ему устрою! Получит у меня похлеще, чем Атом.

Но пока я кипучую энергию направила на уборку. Перемыв всё, я взялась за подметание пола, затем сходила к хозяйственным постройкам и сараям, где держались наши животные. Хенсок доверил мне следить за чистотой в загонах и постоянным наличием воды в кормушках. И если доливать воду не трудно, то вычищать грязь за животными — это дело кропотливое, и особенно негативно влияющее на меня тем, что от одежды и волос потом несло козьим духом, а мыться, как обычно, нормально негде. Очередной хитрый ход настоятеля. С таким амбре меня непременно будут сторониться все ребята.

Заодно вымыв и все близлежащие дорожки, очистив их от палой листвы, часа через два беготни я вернулась на кухню для последнего дела за день: заваривания традиционного чая. Злоба на Шугу всё ещё не прошла, и я крошила в чайник траву так, словно каждой веточке отрывала голову. В дверях кто-то нарисовался, и я боковым зрением заметила, что это Джин. Мне было неудобно перед ним за пострадавшую из-за меня репутацию, но словами тут не поможешь. Расправляясь с сушеными цветочками, я не оборачивалась, хотя он шел ко мне. Или к печке? Он зашел мне за спину и молча остановился там. Вдруг, обогнув меня справа, его рука очутилась перед моей грудью, держа маленький букет полевых (или горных?) цветов. Я выпучила глаза, выронив из пальцев свои лекарственные травки. Вытянувшись так, чтобы не задеть Джина ни спиной, ни рукой его руку, я нагнала на себя недовольный вид:

— Ты с ума сошел?! — он держал маленькие милые цветочки, не убирая их. — Сейчас только осталось, чтобы кроме Шуги кто-нибудь зашёл, и всё окончательно станет ужасно.

— Не обращай на Шугу внимания. Ты же знаешь, у него личное, — Джин не убирал руку, и мне не осталось ничего, кроме как перехватить букетик и замереть с ним. Ладони молодого человека легли по сторонам от меня на стол и теперь мне вообще было не шевельнутся, чтобы не тронуть его.

— Мне никогда раньше парни не дарили цветов… — тихо призналась я, глядя на то, что держала, как на чудо.

— Ну, поскольку я тоже не имею права на такие поступки, то это растение со знахарского огородика мастера Ли. Он велел мне нарвать его как-нибудь и отнести сюда сушиться, поскольку это лучшее средство от простуды, а впереди сырой и холодный сезон. Будем считать, что это деловой презент, — рано обрадовавшись, я поникла плечами. Джин хорошо всё обставил, но вот оно как дело обстоит… — Первый раз цветы должен дарить тот, кто сможет быть твоим парнем. Буддийский монах не создан для романтики. Я хотел отвлечь тебя от всего. Я же вижу, что ты переживаешь.

— Прости, что неверно истолковала, — когда ж он отодвинется? Я поёжилась от его близкого присутствия. — Пожалуйста, не стой рядом, от меня пасёт, как от уборной. Я ходила вычищать за козами…

— Ты думаешь испугать меня натуральным здоровым деревенским запахом? — Джин улыбнулся у меня над ухом. — Мы тут вроде не в аристократов превращаемся, а в людей, которые должны трезво смотреть на мир, принимая его со всеми возможными подробностями и находя в каждой мелочи что-то особенное и ценное.

— Или не смотреть на него вообще, — хмыкнула я. Придется подыгрывать и поддерживать убеждение, что в застенки все попали навсегда.

— Да-да, и ничего не хотеть, — руки Джина сдвинулись немного к центру, задев мои бока. Его губы почти дотянулись до кончика моего уха. — Я каждый день перед сном напоминаю себе, что не хочу тебя поцеловать, не хочу на тебя смотреть, не хочу подойти к тебе и с тобой поговорить. Не хочу прийти к тебе ночью в комнату, не хочу откинуть одеяло и забраться под него, не хочу найти тебя там без одежды, не хочу захватить всю в свои руки, не хочу избавить от целомудрия. Ничего этого я не хочу, говорю я себе.

Задрожав мелкой и быстрой дрожью, я вновь ухватилась за травы для чая и методично продолжила их швырять в чайник, пытаясь управлять своими губами правильно, чтобы они произнесли нужные слова:

— И я очень надеюсь, что ты убедил себя в этом. И вообще — я ничего не слышала!

— Не волнуйся, я умею держать себя в руках, — Джин отстранился, и я потеряла с ним тепловую связь. — Но ведь братья должны быть честны друг перед другом. Я посчитал правильным открыть тебе свои мысли. Никаких действий за ними не последует, не бойся. Извини, если показался грубым, — отойдя в бок, он посмотрел на меня. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи! — буркнула я, но осмелилась взглянуть лишь на его спину, когда он уже почти ушел. Никогда до этого мне не говорили ничего подобного, не делали никаких признаний. Никто не видел во мне настолько желанную девушку! И почему это наконец случилось именно здесь, где даже мечтам о личной жизни не место? Нет, зачем я сама себя-то обманываю? Джин сможет выйти отсюда, когда получит первый тан… это через сколько? Лет через пять, семь, десять? Может намекнуть ему, чтобы усерднее занимался и окончил курсы молодого бойца досрочно? А то первым получит свободу Сандо, а насчет него у меня никаких планов не имеется, так что пусть тут сидит. Ну, даже если Джину потребуется семь лет… пять лет я как раз отучусь в университете, а потом ещё два года всем буду говорить, что жду парня из армии. А? Выход. О чем я вообще? Я что, серьёзно хочу встречаться с Джином? Серьёзно ли я этого хочу? Во-первых, я не буддийский монах, чтобы не иметь права хотеть, поэтому хочу и много чего. А во-вторых, черт возьми, а кто бы на моём месте не захотел быть девушкой этого невозможно интеллигентного, мужественного, красивого и храброго адепта? За стеной я что-то таких не наблюдала, а потому оставить такого мужчину в пожизненных аскетах для беспрерывных тренировок и молитв я считаю преступлением. Но ведь он пришёл сюда добровольно… а если он не захочет уходить, как Лео? О нет, недопустимо разводить здесь эти клинические случаи. Демон Мара я или тварь дрожащая? Не знаю, какие идеи у Хенсока по мою душу, но раз он ими со мной не делится, то я могу двигаться в самостоятельно выбранном направлении!

Превозмогая откуда-то взявшуюся с подъемом головную боль, я явилась на занятия с Чимином. Ещё раз похвалив меня за вчерашнее достижение, он решил, что меня уже можно допустить к груше. Достаточно тяжелой, висящей с потолка, а не такой, которая крепилась к полу и отвечала на удары взаимностью. Улыбнувшись, парень заметил, что вряд ли я сумею вовремя уворачиваться от этой штуки. Я согласилась, тем более что состояние было немного разбитым и непроснувшимся. Но я упорно принялась лупить ничего мне не сделавший предмет, намереваясь достичь новых высот в борьбе. Чем я хуже других? Тем более что если я не стану отставать от мальчишек, то и подозрений о половой принадлежности будет меньше. Я билась так, что аж вспотела. Увлекшаяся, я была выведена из схватки с грушей предложением Чимина раздеться, если мне жарко. Скрывая растерянность, я извинилась, но мне пора было идти завтрак готовить. Так-так, вот этих моментов неловкости тоже следует избегать.

Сверля затылок Шуги взглядом, я слегка толкнула Ви в бок, привлекая внимание, чтобы он оторвался от смакования самой заурядной каши. Юноша дернулся, будто не сразу поняв, кто источник беспокойства и лишь потом взглянул на меня. Я подтянулась к нему, чтобы не слышали товарищи напротив.

— Ты можешь перед уроком мастера Ли заманить Шугу в библиотеку? Мне это всё надоело, надо с ним поговорить.

— Я постараюсь…

— Очень тебя прошу, всеми правдами и неправдами приведи его туда! Я буду ждать, хорошо? — Ви кивнул и задрал голову выше меня. Заметив, что на нас наползла тень, я обернулась и увидела Лео, который взял две порции и остановился возле меня. Не понимая, почему он так смотрит, в упор и с важной миной, я застыла. Он мотнул мне головой на выход и устремился прочь из столовой.

— Чего это он? — удивился Ви. Я туго соображала, что это был призыв к действию и, пока произносила "не знаю", опомнилась, что надо идти за ним. Оставив недоеденный завтрак, я побежала за привратником, который, не останавливаясь, пёр к башне настоятеля. Ой-ой, что он там от меня хочет? Расскажет о проделках с Джином? А если он и накануне всё видел? Хоть бы нет! Я не переживу, если из-за меня опять достанется кому-то.

Я взбежала следом по лестнице, едва успев скинуть сандалии, как это сделал Лео, и предстала перед Хенсоком. Маугли поставил тарелки на столик и встал рядом с ним. Мне забавно было наблюдать образовавшуюся картинку, потому что казалось, что эта здоровая детина ищет от меня защиты за плечом этого низкорослого старика. От меня! За щуплым дедушкой! Лео, ну ты совсем что ли?

— Хо, — обратился Хенсок ко мне. — Лео сказал, что ты вчера нарушила его уединение, пойдя в лес…

— Ябеда! — ахнула я, воззрившись на молодого человека. Он оскорблено наполнил легкие кислородом и не дышал.

— В этом нет ничего страшного, — улыбнулся настоятель. — Он сказал об этом мне, поскольку не может попросить сам тебя так больше не делать. А именно этого он просил, — я опустила глаза, жалея о том, что не подумала о подобном исходе. — Но видимо он забыл, — продолжил непредсказуемо Хенсок, развернувшись к Лео. — Что в лес имеет право ходить каждый, просто не каждый может, потому что это опасно. Да, сын мой, твоё уединение ни есть правильное поведение, ты же знаешь, что братья не должны закрываться друг от друга, не должны иметь тайн, не должны вести жизнь, отдельную от общины. То, что требуется тебе для совершенствования — ты получаешь в достатке, но ты усердствуешь излишне, отгораживаясь от монастырских жителей. Это плохо. Пока ты здесь, ты должен быть более общительным и внимательным.

— Но она девочка! — будто стыдясь этих слов и того, что я это о себе узнаю, согнулся Лео, чтобы прошептать это Хенсоку чуть ли ни в ухо.

— Она считается на данный момент адептом. Это не только моё решение, так пожелали мастера Хан и Ли.

— Но они не знают, что она девочка! — упорствовал Лео.

— А не знание не освобождает от ответственности, — ехидно прищурился Хенсок и указал на меня ладонью. — И разве она в этом виновата? Она просилась в прислужницы, а её приобщили к занятиям. Значит, такова воля судьбы. Значит, ты должен делиться с ним — а сейчас она именно он, — всем, как и с другими братьями.

— С девочкой?! — заклинило Лео. Мне казалось, у него нервный тик появится. Я предпочла не вмешиваться.

— Ты видишь в нем женщину? — не убирал руку с моего направления Хенсок. Не двигаясь, Лео стрельнул в меня взглядом и поспешил замотать головой.

— Нет, учитель.

— А в чем тогда проблема?

— Он — она, — пытаясь добиться чего-то, безнадежно простонал Лео, угаснув на последнем звуке и затихнув. Довели беднягу, и без того лишенного дара аргументирования. А тут заставили что-то доказать одному чрезмерно мудрому деду и одной особе с перебором наглости.

— Лео, я понимаю, что ты вырос с другими ребятами, которые были твоими лучшими друзьями, но они ушли, чтобы выполнять свой долг, истинный долг, подразумеваемый Тигриным логом, а ты тяжело сходишься с новыми людьми, но раз ты выбрал здесь остаться, и остаешься пока что, то постарайся — я не настаиваю, я прошу, — быть терпимее к новеньким. И к Хо тоже. Если он захочет сходить в лес ещё, пусть предупредит и возьми его с собой сразу. А то вдруг с ним беда случится? Кто будет виноват? Я не прошу тебя с ним разговаривать, но приглядывать ты можешь?

— Я приглядываю, учитель, — смиренно опустил голову Лео. Так-то, ябеда!

— Ступай, мой мальчик, и не волнуйся ни о чем. За твой светлый дух я все грехи беру на себя, — явно расстроенный, молодой человек буквально вылетел наружу, обойдя меня как можно дальше. Я проводила его взглядом. — Вот что с ним делать? — Хенсок развел руками, найдя во мне благодарного слушателя. — Он уже давно мог бы быть свободным ото всего, но специально остаётся и не желает приспосабливаться к внешнему миру. Это большая потеря для общества… он настоящий воин, самый лучший, самый честный и справедливый. А справедливых людей мало за стеной, правда? — Хенсок сел за столик. — Вот растяпа! Завтрак свой забыл…

— Почему его тигры не трогают? — поинтересовалась я.

— У него редкий дар, — взялся за палочки настоятель. — Он разговаривает с ними. Не в смысле как-то по-человечески, а просто вливается "в волну". И так не только с тиграми. Он заклинает змей, грызунов… у него даже сокол ручной был в детстве. Лео уникальный мальчик. Отнеси ему тарелку, пожалуйста.

В будку стучать не пришлось. Привратник привычно сидел на ступеньках с серьёзнейшим видом и, опершись на палку, смотрел в одну точку. Я поставила еду рядом с ним и встала в шаге от него. Сказать что-нибудь приободряющее? Или лучше убраться побыстрее? Лео поднял на меня глаза. Даже когда он был зол, это было как-то по-доброму. Взор был чистый и ясный, и злоба всегда походила на обиду, а не на искреннюю ярость. Хенсок считал, что его место за воротами, и он предназначен для помощи людям. Но почему мне казалось, что ему самому надо помочь? Он хочет жить здесь. В этом нет ничего плохого, если за этим не кроется какой-то страх или что-то очень личное.

— Ешь, пока не остыло, — разбавила я молчание. Лео мельком взглянул на миску и, прислонив посох к стене, подтянул её себе на колени. Какой исполнительный. — Я тебя раздражаю? — Он покачал головой. — Ты боишься нарушить какой-нибудь завет, потому что Хенсок воспользуется этим, чтобы отправить тебя в вольное плавание? — опустив брови, Лео витиевато помотал головой. И согласие, и не полностью угаданный смысл. — А почему бы нет? Видел Хонбина? По-моему, ему понравилось шататься по свету. Ты с ним говорил о том, как ему там живется? — Лео кивнул. — Вот, ты не будешь там одинок. У тебя там как минимум два друга. И сюда всегда сумеешь вернуться. Ну, не уговорила? — в шутку поинтересовалась я. Ага, такая мастерица убеждения. За две минуты сделала то, что Хенсок не осиливает который год.

— Люди… — остановившись с кашей, промолвил Лео. — Они жестокие… Они глупые, — его лицо покривилось, словно непосредственно сейчас он испытывал страдание. — Я не хочу быть, как они, — он опять посмотрел на меня, но на этот раз в глазах его что-то загорелось. — Я не хочу убивать. Но если я уйду отсюда… — он отвернулся, склонившись к еде.

Его слова не выходили у меня из головы. Я понимаю, что обученные боевому искусству не в цирке работать будут, а в каких-нибудь спецотрядах. Но я почему-то всё равно представляла благороднее их миссии, или никак не представляла, и только сейчас поняла, что воины Тигриного лога — это что-то вроде наёмных убийц, работающих на государство. Или на кого? На Хенсока? Но ему-то некого и незачем убивать. Да кто вы такие, ребята? По пути в библиотеку я встретила Джина, что было логично, поскольку они с Ходжуном самые образовывающиеся и читающие братья монастыря. Попросив незаметно постоять на входе, если Шуга попытается убежать не выслушав меня, я вошла внутрь и стала ждать. До урока оставалось минут пятнадцать, так что если у Ви выйдет заманить сюда нашего введенного в заблуждение товарища, то это будет скоро. Сев за стол, на котором лежала раскрытой старинная книга о приемах и ударах в самые болевые точки, я не успела углубиться в строки, когда появились те, кто мне и был нужен.

— …Какую ещё книгу, Ви? — размахивая руками вошел Шуга, шествуя впереди. Заметив меня, он остановился. — О, извините, не будем отвлекать. Зайдём позже! — он издевательски поклонился и попятился, но стукнулся о Ви, не сдвинувшегося с места. Пришлось распрямиться и обернуться. — Ты чего? Пошли отсюда.

— Шуга, ты должен поговорить с ней, — нелепо бросил Ви. Сахарный обернулся на меня.

— Понял? Он тебя уже в женском роде называет!

— Естественно, потому что я девушка, — не откладывая, заявила я, поднявшись и подойдя к ним.

— Меня не интересует, кто из вас с Джином кого шпилит, — скукожил лицо в сухой инжир Шуга, брезгливо помахав на меня руками. — Хотя о том, что ты пассив — как-то невольно догадываешься.

— Да я настоящая девушка! — гаркнула я. Джин вошёл на повысившиеся тона голосов.

— Тише вы! Сейчас полмонастыря узнают, — Шуга испугано воззрился на присоединившегося.

— Что-то мне это не нравится… что происходит?

— Да баба она! — крикнул ему в ухо Ви, ткнув на меня пальцем. Шуга подскочил и ошалело, по-совиному вылупился на меня. Я скрестила руки на груди, недовольно поджав губы.

— Да ладно? — недоверчиво окинул он меня взглядом.

— Это правда. Я девушка.

— Я не верю… — Шуга отлип от Ви, осмелившись приблизиться ко мне. — В каком месте-то? Пацан пацаном. Что за розыгрыш? Решили обдурить меня?

— Ты слепой на оба глаза? — устало оперся на дверной косяк Джин.

— А что я должен видеть? — Шуга развернулся ко мне. — Покажи грудь, если ты девушка. Она же у тебя есть?

— Есть, но… — я покраснела.

— Да есть она у неё, но смотреть особо не на что, — захихикал Ви и предусмотрительно отпрыгнул от Джина, уже начавшего делать шаги в его сторону. — Молчу-молчу!

— Ну, покажи, что есть, — встал в позу напротив меня Шуга. Затеребив запах рубашки, я залилась краской ниже шеи.

— Хо, ты не обязана ему этого доказывать! — предупредил Джин, готовый, по-моему, наконец-то ответить ударом за тот удар, который несправедливо получил позавчера.

— Но если он не верит?

— Да он шантажист хренов! — с угрозой подошел к парню мой друг.

— Так, если нет доказательств, то я пошел, — поднял руки Шуга, как бы умывая их.

— Стой! — мне нужно было, чтобы он поверил, но почему же я должна пережить столько срама в этом монастыре? — Джин, отвернись, пожалуйста.

— Э-э… это называется "впредь не будешь самым умным"? Все посмотрят на твою грудь, потому что не видят в тебе девушки, а я её не увижу, потому что догадался сам? — я с мольбой воззрилась на него. Несильно разгневавшись, он отвернулся спиной. Схватив за края рубашку, я закрыла глаза и дернула их, после чего, едва выдержав две секунды, запахнула обратно. Трясясь от позора, я приоткрыла один глаз. Шуга стоял с отвисшей челюстью и не мог сказать ни слова. Ви подпер двумя пальцами подбородок и рассматривал меня, как полотно знаменитого художника.

— А знаешь, спустя два дня и при другом освещении, они как будто бы немного больше, — Джин не выдержал и, развернувшись, дал ему пинка. — Что? Это же не обидно! Я в хорошем смысле.

— Пресвятый Будда, — выдохнул Шуга, отодрав челюсть от пола. — Я чувствую себя маленьким щенком.

— Хочется скулить и лаять? — тщательно запихивала я рубашку за пояс.

— Нет, готов обоссаться от радости, — сорвавшись с места, он налетел на меня и схватил в объятья. — Хо! Ты… Хо! — стиснув меня и закружив, Шуга едва не снес мною стол. Он нервно и счастливо хохотал, не собираясь меня отпускать. — Девушка! Девчонка! Женщина!

— Эй, эй, нам нельзя трогать всё вышеперечисленное! — напомнил из-за плеча Ви.

— В состоянии аффекта позволительно всё! — проревел Шуга и, наконец, поставил меня на ноги, не убирая ладоней с плеч. — Ну надо же, а! Что ж ты молчала раньше?

— Ты слушать не хотел!

— Да нет, ещё раньше. Могла бы сразу сказать… ой, сколько я всего при тебе нагородил! — он опять притянул меня к себе и стал обнимать, похлопывая по спине. — Приятно-то как… девушка, а не педик!

— Так, ну хватит, — подошел Джин и расцепил нас.

— Всё-всё, я прекратил, — отстранился, чтобы разглядывать меня внимательнее, Шуга. — Девушка… так… — он подмигнул Джину. — Значит, вы по-нормальному шпилитесь, да?

Подумав секунду, мой благородный защитник занес кулак и приложил бедного юношу за глупый вопрос. Ну и за те сутки с лишним насмешек, что нам пришлось пережить. Почувствовав нашу реабилитацию завершенной, я принялась за оставшиеся пять минут до урока объяснять лежачему, как всё так вышло, и уговаривать никому не говорить ни слова.

Примечание к части * "Горбатая гора" — фильм о гомосексуальных отношениях

15 сентября

Когда вошел наш квартет, я победно поглядела на Сандо, ожидавшего, наверное, что мы разругались навечно. Он бросил на нас взгляд, но в нем ничего не выразилось. Иногда этот парень был просто нечитабелен. Мы сели поближе друг к другу, приготовившись впитывать речи мастера Ли.

— Раз сегодня присутствуют все, — пересчитал нас, видимо, мужчина. — То я поведаю о том, о чем меня уже не раз спрашивали…

— Тантрический секс? — обрадовался Хансоль.

— Нет, я расскажу о нирване. Во всех направлениях буддизма, и даже индуизма, есть свои понятия данного явления. Но доподлинно мы никогда не узнаем, что же такое постиг и ощутил Будда, поскольку, общепризнанно, состояние нирваны неописуемо, и лишь постигаемо. Если его и пытаются объяснить, то через отрицание, то есть, говоря "это не это, и не это, и не то", но что же тогда это такое? Как стремиться к чему-то, если не ведать о нем ничего? И всё же зацепки есть. Будда, достигнув нирваны, вошел в некое ощущение столь глубокого покоя, что, познав истину и всю тайну мироздания, перестал думать и беспокоиться. Поэтому, в каком-то смысле, нирвана — это отсутствие мыслей…

— Так, если башкой шарахнуться обо что-нибудь, чтоб мозги отшибло, — предложил Чонгук. — Примерно то же самое?

— Хорошо, что ты задал подобный вопрос, — мастер Ли подошёл к доске и начертил вертикаль. — Это путь просветления, снизу вверх, на который может встать любой человек, определившись с практикой, которую он проповедует. Путь просветления есть во всех религиях: буддизме, христианстве, исламе, кришнаитстве и чём угодно ещё. Просто разные названия и способы. В любом случае это подразумевает посвящение себя духовным упражнениям для достижения самосовершенствования, — Ли отчертил самый низ горизонтальной полосой и верхушку таким же образом. — Но есть две крайности, которые, как и многие противоположности, не только притягиваются, но и удивительно схожи. Вот этот уровень, за нижней чертой — это слепая вера и бездумное осуществление каких-либо ритуалов, это исходная точка, но туда же можно упасть, если деградируешь, возвращаясь в темный инфантилизм. Здесь обычно пребывают люди, склонные к фанатизму, не способные анализировать, признавать ошибки и смотреть шире, чем они привыкли. В любой конфессии такие есть. Если вы спросите их, почему верно то или иное утверждение, которого они придерживаются, они не найдутся что ответить, кроме как "так написано там-то", и сошлются на святую книгу или давно умершего авторитета. Это не делает человека духовнее или чище других, и уж тем более правым он от этого не становится. Он ничего не понимает, он не осознал и не способен будет применить знания уместно и актуально, поскольку не понимает их. Совсем иначе дело обстоит с людьми, которые прошли весь этот путь, — учитель Ли провел пальцем через всю вертикальную линию. — Сквозь сомнения, мучительный выбор, поиск доказательств, самостоятельное изучение, исследования и превозмогая трудности, набираясь опыта и открывая для себя жизнь, человек вскарабкивается на вершину и тогда становится просветленным. А не сдавшись от собственного скудоумия, махнув рукой и приняв всё на веру, лишь бы причислить себя к религиозному типу, с богатым внутренним миром, — мужчина изобразил падение под нарисованный им плинтус. — Вот тут, Чонгук, находятся, как ты сказал, шарахнутые головой. Но мы постараемся сделать из вас здоровых ребят, а не фанатиков…

— А из нирваны возвращаются? — поинтересовался Ходжун.

— Разумеется, это же не смертельно, — улыбнулся учитель. — Будда вернулся, чтобы открыть всем то, что узнал. И много было святых людей, которые достигли её, но вернулись ради блага людей, чтобы подтянуть их до своего уровня. Для этого требуется самоотверженность, ибо кто добровольно согласится выйти из состояния блаженства и покоя?

— Нирвана, выходит, что-то вроде сна? — задумался Джей-Хоуп.

— Не совсем… но у меня есть хорошее сравнение, на что это похоже, — заинтриговал наставник, обращаясь к нам. — Попробуете угадать?

— На галлюцинации? — почесал затылок Шуга. Ли покачал головой.

— На опьянение? — развел руками Дженниси.

— На оргазм? — выдал Рэпмон.

— Хоть ты и назвал не угадывая, а просто то, о чем всё время думаешь, — выдохнул мастер. — Всё же ты угадал. Вот именно что, нирвана похожа на оргазм, но не в самый пиковый момент, а в тот, когда накатывает радость удовлетворения. Тот, кто испытывал это хоть раз, знает, что думать о чем-либо в такой миг невозможно.

— Поняли? — обернулся к аудитории Джеро. — Девственникам придётся верить на слово и умереть в неведении.

— Я категорически не согласен, — огорчился Яно. — Можно было ж и предупреждать, что надо с опытом приходить!

— Эдак я каждое утро в туалете в нирвану ухожу, — закинул руки за голову Рэпмон, расплывшись.

— Не стоит путать семяизвержение с настоящим оргазмом, — обрезал ему крылья учитель, и парень был сильно озадачен, открыв, что это разные вещи. — Невинным людям, действительно, куда труднее понять многие аспекты, но это не значит, что они не способны к чему-то вовсе.

— Ага, устами младенцев же глаголет истина! — вспомнил Чимин.

— И происходит это примерно так же, как с верным предположением Рэпмона, — пошутил учитель. — По наивности делаются смелые предположения, которые часто попадают в цель. Но случайно угадать и знать наверняка — разное.

— А я всё о нирване думаю… — не отвлекся упомянутый от незавершенной дилеммы. — Говорят, что свиньи оргазм до тридцати минут испытывают, а тут, выходит, есть возможность впасть в вечный оргазм! — Рэпмон прикрыл глаза от воображаемых удовольствий. — Нет, для этого точно нужна женщина. Без этого не светит.

Молча потешаясь над его не проходящей проблемой, я отвлеклась глазами от мастера и встретилась ими с глазами Джина, смотрящими на меня. Мы оба сейчас думаем об одном и том же? У него-то была девушка и ему известно, о чем тут только что говорилось. А я? Разумеется, никогда ничего такого не испытывала. Что за блеск во взгляде, Джин? Предложение просветить? Я спешно отвернулась. Он обещал бездействовать, буду доверять ему. Взгляд упал на Чимина, который внимательно слушал учителя дальше. Владение боевыми искусствами подразумевает, что парень специалист и в других телесных техниках? Не знаю, как много тут желающих дорваться до нирваны, но у меня для себя вариантов много, с кем хотелось бы её впервые достичь.

После обеда я стала понимать, откуда головная боль. Даром купание в ледяном источнике не прошло и, кажется, я простудилась. И всё же отлеживаться было некогда, да и жаловаться на неважное самочувствие я не собиралась. Аутотренинг — великое изобретение! Если внушать себе, что всё хорошо, то всё будет хорошо. Набрав ведро воды, я побрела чистить спортзал, который нужно было бы заодно и проветрить, поскольку от занятий в закрытом помещении воздух становился спертым и неприятным. Ещё бы, когда почти два десятка прытких жеребцов там скачет и потеет! Я едва распахнула дверь, как спугнула Сандо, которого застала в неимоверно сложном крутящемся прыжке, при этом играющимся с нунчаками вокруг себя. Застыв во входе, я не знала, бежать или решиться войти. Он приземлился и посмотрел на меня. Тоже раздевшийся по пояс, он покривил рот в злой насмешке и, вертя нунчаки спутниками по своей орбите, медленно пошел ко мне сам. Я уговорила себя не сматываться.

— Обслуживание номеров? — сыронизировал он. Я не выдержала его черного взора и опустила свой, которым зацепила красный рубец у него по низу левой груди. А вдруг ему не понравится, что я это увидела? Я подняла глаза назад. — Что? Заметил это? — он сам оглядел себя и презрительно фыркнул. — Да, недорезали меня немного. Я живучая оказалась тварь. К сожалению.

— Я случайно посмотрел, — пробормотала я.

— А разве я что-то сказал против? — Сандо перекинул нунчаки через плечо, и они повисли на цепочке. — Всё полы драишь… а размяться со мной не хочешь?

— Нет, — честный отказ бережёт зубы, ребра и прочее.

— Трусишь?

— Конечно, потому что ты меня просто изобьёшь. Зачем я буду тренироваться с тем, чьего уровня не достиг?

— С Чимином же по утрам трудишься…

— Он не был изначально настроен против меня, — набралась я смелости и заявила об этом.

— Но преподаватели же сказали, что мы должны заткнуть себе свои мнения в задницу и не делать разницы, и не ориентироваться по своим предпочтениям, не хотеть, не противиться долгу, — он обошел вокруг меня и остановился.

— И чего это ты такой послушный стал?

— Мне не нужны неприятности. Я не хочу отсюда вылететь, — Сандо наклонился ко мне и опасным шепотом, приподняв бровь, поведал: — Пока я сам не посчитаю нужным отсюда уйти.

— Кто бы тебе дал это сделать? — прыснула я. Ага, мимо Лео уже пытались и изнутри и внутрь. Все остались, где и были, а то ишь, умный нашелся. Давай-давай.

— А я и не собираюсь уходить раньше, чем сумею преодолеть любые преграды, — скинув оружие с плеча и повесив его на крючок, Сандо взял свою рубашку и пошёл к двери. — Не буду мешать, менеджер по уборке помещений.

Мастер Хан пришёл точно по времени, когда мы его ждали. На этот раз остановив взгляд на Шуге, под чьим глазом наливался пурпуром синяк, он с сарказмом качнул головой и произнес "ну-ну" без послесловий. Сахарный попросил производить рокировки, как раньше, мотивировав тем, что всё время будучи в спарринге с Ви он ничему не научится.

— Надо было думать об этом раньше, — отрезал учитель и обратился ко всем: — Я вообще не понимаю, что это такое? То капризничаете, как девчонки, то нервничаете, как они же! Вон, посмотрите на Хо! — я вздрогнула, не ожидая, что меня упомянут. — Он не обязан с вами заниматься, а не жалуется. И сколько всего выполняет? А послабее многих из вас! Образчик врожденного мужества. Берите пример, — я выдохнула, убедившись, что ничего сенсационного и разоблачающего не прозвучало. Учитель встал так, чтобы его всем было видно, на небольшое возвышение у края площадки. — Хочу предупредить, что первого октября мы проведем что-то вроде досрочного экзамена для Чимина и Сандо, — теперь от неожиданности вытянулись они. — По уровню подготовки в боевых искусствах вы уже заслуживаете четвертый кып. Получение его будет зависеть от того, как вы сдадите теорию мастеру Ли, — кто-то в нашей толпе присвистнул. Шутка ли, перемахнуть сразу пять ученических разрядов! Я скрипнула зубами. Ох уж этот Сандо! — Джеро, Пигун и Джей-Хоуп будут сдавать экзамен на шестой кып. Остальные автоматически получат девятый перед новым годом, — он почти спустился, но вдруг затормозил. — Ах да, и ещё. Чимин и Сандо, когда вы пройдёте экзамен, а я надеюсь, что вы сможете это сделать, один из вас станет заменять Лео, как брат-привратник. Лео нужно готовиться к своему посвящению, так что имейте в виду, что пост получит тот, кто лучше справится, — Мои глаза испуганно округлились. О нет, только не это! Ещё не хватало, чтоб на ворота встал этот разбойник, который замышляет свой побег в каком-то там будущем, когда сам решит, что его время настало. Если он и будет привратником, тогда его никто и не остановит! Должно ли меня это волновать? Меня, скорее всего, тогда уже здесь не будет. Да, но этот прирожденный уголовник вырвется на волю и будет бегать со своим ястребиным взглядом и нунчаками по свету! Чимин, крутись как хочешь, но лучшим должен оказаться ты!

И прежде чем начать боевые учения, я по привычке задрала голову, где увидела уходящую тень безмолвного Лео. Конечно, он слышал о том, какие тут планы. Он и без этого знал о них. Но ему они причиняли боль. У меня сжалось сердце (от историй местных обитателей оно у меня и так уже болело аритмией и тахикардией). Что я могу сделать для тебя, мой суровый, но добрый друг? Помочь остаться здесь или помочь адаптироваться за стеной? Если я в течение месяца узнаю, кто поцеловал меня, то имею возможность покинуть Тигриный лог одновременно с ним, если он решится на это. Поеду в Сеул, поступать куда-нибудь, захвачу с собой неплохого такого защитника, который наваляет всем, кто меня попробует обидеть. Размечталась. Для этого его ещё приручить надо. Приручить… что ж я о нем, как о звере? Диком, одиноком и несчастном звере. Нет, Лео, я не могу тебя оставить таким, какой ты есть! Мне это не нравится, определенно не нравится. Люди должны становиться счастливыми, познавать нирвану, так сказать… научить Лео окунаться в нирвану? Меня бы кто научил. Снова эти мысли! Рэпмон, я ненавижу тебя всей своей остаточной нравственностью. Ещё одна пошлость с твоей стороны и…

— Ай блин, я яйца потянул! — крикнул он в этот момент, размахавшись ногой в драке с Джей-Хоупом. Бог с тобой, Рэпмон. Наказания находят тебя сами. На то мы и так высоко, поближе к небесам, которые наказывают святотатцев.

Ужин снова стал прежним. Трёп Шуги, неуместные замечания Ви, невозможность с моей стороны смотреть на Рэпмона, который для меня олицетворял собой всю первобытную неприкрытую мужскую варварскую сущность. Своеобразный фаллический символ, обличенный в форму обаятельного молодого человека. Безобидный в плане агрессии, но тот ещё короед мозга, постепенно лишающегося целомудренности, донесенной мною почти до выпуска из школы. Дать ему сандаликом по ушам что ли хоть раз, когда он свою белиберду несёт? И как это обосновать?

— Вот кому-то всё, а кому-то ничего, — досадовал тем временем он. — Мы худо-бедно за три месяца дотащимся до девятой ступени, а кто-то за месяц до четвертой! В таких темпах раз-раз, через год первый тан, через два третий, и заблудись какая-нибудь монашенка в здешних горах, им её и потрогать можно будет…

— Кто тебе мешает? — не выдержала я. — Занимайся усерднее, тоже быстрее всего добьёшься.

— Моё сердоболие как-то плачевно заканчивается, — прокряхтел он. Так вот из-за чего он растянулся днем? Хотел успеть, да опоздал? Я подавила улыбку, чтобы не обидеть его.

— Ты просто перестань о девушках думать, — посоветовал Ви.

— У тебя самого получается?

— Лучше, чем ты можешь представить, — загадочно хихикнул в тарелку юноша, и я так поняла, что это было как-то связано со мной. Шуга по-братски приобнял меня за шею, захватив под локоть:

— У нас вообще с этим проблем нет, да, Хо?

— Абсолютно, — подтвердила я, вежливо высвобождаясь.

— Да ну я не знаю, вы какие-то не такие! — сдался Рэпмон.

— Слушай, стояк поутру у большинства! — развернулся к нему Джей-Хоуп. — Но ноешь ты один! И без тебя тошно, прекращай, а? А то мы тебе темную устроим.

— Не правда, Хансоль тоже жалуется! — тут же нашёл себе союзника парень. Я чихнула и потерла нос. Не хватало расклеиться окончательно! Закаляться, закаляться и ещё раз закаляться! — Ты чего, заболел?

— Немного…

— Тебе нужен постельный режим, — похлопал по плечу меня Шуга. О, по этому я тоже уже соскучилась! — Мы с Ви посуду помоем, а ты иди, отдыхай.

— Да водой холодной надо облиться, делов-то! — выдал рецепт Рэпмон.

— Спасибо, именно так я и простудился, — хмыкнула я, вернувшись памятью на мгновение в короткий полёт с возвышенности в пруд, охраняемый тиграми. Чтобы приучить Лео к людскому обществу, пожалуй, надо как можно чаще мешать ему уединяться. Хм, не этого ли хочет от меня Хенсок? Он как-то ловко отразил претензии Лео и обернул их против него же. Не с моей ли помощью он желает выковырнуть его отсюда? Для этого я здесь? Или всё-таки для всех учеников без исключения?

Я не поддалась уговорам пойти отдыхать, но Шуга с Ви всё равно остались, чтобы помочь мне. Проболтавшийся однажды о своём имени Юнги сегодня вообще напоминал мне хвост, выросший у меня в первой половине дня. Извиняясь за то, что был со мной груб, он угрюмо поведал мне свою историю, но даже более сжато и скупо, чем это сделал Ви. Переглянувшись с последним, я выслушала её, как в первый раз, хотя неприязнь и сожаление и изображать не пришлось. На моём лице сами собой рождались эмоции, хоть сто раз я слушай такое.

— Поэтому я так и реагировал, — заключил Шуга и добавил, что несмотря на отдаляющееся прошлое, оно не становится пока менее болезненным. Он упомянул и о том, сколько находится здесь в реальности. — Так что, я торчу в Тигрином с середины лета. А ничего держусь, да? С ума не сошел, как некоторые. Нет, тут прикольно, когда есть, с чем сравнивать.

— А передумать мыслей не было? — исподтишка попыталась я подкрасться к волнующему меня вопросу. Чихнув в промежутке, я закончила: — В ночь Распахнутых врат, допустим, уйти?

— Не, ты что! — не думая отмахнулся Шуга, и это выглядело правдоподобно. Итак, вычеркивать ещё одного подозреваемого? — Я за порог и носа не высуну. Мало ли… к тому же, откровенность за откровенность, — понизил тон друг, приблизившись ко мне. — Я-то тут не самый ранний, — насторожившись, я подключила все рецепторы внимания. — Когда я добрался сюда, Джей-Хоуп уже обитал в монастыре. А с каких именно пор — я не знаю, он мне не ответил. Так что если кому и засиделось… — Шуга пожал плечами. Джей-Хоуп в Логе больше двух месяцев?! Но сколько именно? И почему не сказал об этом? Да с чего бы было об этом говорить… Выходит, Джин был прав? Этот парень подозрителен… но как-то подозрителен становится и Джин. Откуда он такой смышленый? Наблюдательность? Опыт? Раньше я думала, что спокойнее среди умных людей, но посмотрев на своих легкомысленных и бесхитростных приятелей — Ви и Шугу, поняла, что при них чувствую себя уютнее, в отличие от тех неразгаданных одаренных, скрывающих неизвестно что.

16 сентября

Подкинув меня на турник, Чимин замер, ожидая результата. И хотя в организме моём была слабость и, пожалуй, не маленькая температура, я напрягла все свои силы и подтянулась один раз, умудрившись не упасть после этого, а продолжать висеть. Выжав улыбку, я опустила взгляд на своего молодого дрессировщика.

— Отлично! Ты очень стараешься, и всё получается, — Чимин оценивающе меня оглядел. — По-моему, ты даже грудь накачал, — я поспешила расцепить пальцы и плюхнуться на землю, чтобы рубашка не облепляла моё тело. Нечего меня внимательно изучать, а то обнаружит, что моя мускулатура имеет несвойственное мужчинам происхождение.

— Тебе кажется.

— Да нет, ты крепчаешь, — Мин похлопал меня по спине и, нахмурив брови, бесцеремонно, как друг с другом, приложил ладонь ко лбу, пощупал лимфоузлы на шее. — Да ты заболел! У тебя спина мокрая и весь горячий. Хватит на сегодня. Иди, отдыхай.

— Нет, я должен продолжить! — упорно выставила я ногу, намереваясь остаться. — Мне всё равно ещё завтрак готовить.

— Малой, я сам приготовлю, ступай. Не хватало осложнений. Я даже не знаю, есть ли тут кому лечить? Мастер Ли всё-таки не врач, а просто всезнающий человек…

— Ничего, я не собираюсь сильно хворать. И тебе лучше не отвлекаться от занятий. За плитой другие постоят.

— Ты так переживаешь за мои успехи? — удивился Чимин. В другой раз я бы искренне призналась, что да, ты очень симпатичный, и твои бойкие глаза и пухлые губы кружат мою голову, заставляя восхищаться и желать всяческих побед, а в заговоре с небольшой лихорадкой они вообще в силах уложить меня на матрас перед тобой, но после вчерашнего были и другие причины.

— Я не хочу, чтобы привратником стал Сандо.

— Да брось, если он выиграет, то ничего страшного, — беспечно не придал этому значения юноша. Кому как. А я считаю, что подобная должность не предназначена для тех, кто может бросить её в любой момент. Чимин куда надежнее, хотя достойную замену Лео представить трудно. Все ещё так мало подготовлены. Куда им быть стражами монастыря, когда они сами себе защитой до конца быть не в силах?

Однако я мерила свои возможности обманным мерилом и, продержавшись кое-как на всех уроках и дожив до позднего вечера, на кухне осела на скамейку, едва дождавшись, когда все уйдут. Духота от печки и скопление запахов подтачивали, усугубляя простуду. Надо прибрать за всеми, но сил не осталось никаких. Ноги дрожали, руки тоже, в глазах плавали круги. Стоило захватить с собой какие-нибудь таблетки, или найду и здесь? Вряд ли. Разве что целебные травки для отваров. Кстати, надо попробовать поэкспериментировать с теми, что нарвал Джин. Опираясь о стены и стол, я добралась до них и поставила кипятиться воду. Я не слягу, я не хочу! У меня и так мало времени для пребывания в Тигрином логе, разве могу я раскидываться хоть одним днем? В столовую вошёл Джей-Хоуп. Наблюдая краем глаза, что ему надо, я достала травы и приготовила их к заливанию кипятком в большой глиняной кружке, чтобы себе заварить.

— Ты как? — подошёл он ко мне, рассматривая, чем я занимаюсь. — Ты за ужином был белый, как полотно. Тебе дурно?

— Я прибаливаю, но ничего страшного, — заверила я, хотя отпустись от столешницы, и скачусь на пол.

— Что-то не похоже. Если хочешь, я за тебя всё доделаю.

— Не надо, правда, — на секунду в глазах всё потемнело, так что я закрыла их и потрясла головой. Как я дойду до своей комнаты по темной территории монастыря, если и при свете уже мутнеет зрение?

— Ага, я вижу! — недоверчиво хмыкнул Джей-Хоуп. — Я скажу Хенсоку, что ты заболел, и ты получишь разрешение отлежаться от вышестоящих, если тебя это беспокоит.

— Не стоит затруднять никого! — хотела остановить его жестом я, сделала шаг от стола и как раз стала заваливаться вниз. Ноги, держите меня! Что ж такое! Джей-Хоуп поддержал меня под плечо. Это место проклято, то Джин ловит с табуретки, то Джей. Надо мелом обвести и аварийный сигнал выставить.

— Ну всё, перебор с самоуверенностью, — пошутил он. — Пошли.

— У меня тут зелье в процессе, я не могу отойти… — заартачилась я. Не слушая, парень подхватил меня на руки, безвольным грузом упавшую в них. Я бы хотела воспротивиться, но тело обвисло плетью, лоб покрылся испариной, прошиб озноб.

— Будет ещё какой-то сопляк со мной спорить, — перекинув меня поудобнее и повыше, он зашагал на выход. — Мы должны следить за ближним и заботиться друг о друге, ведь так? Никто тебя не накажет за один выходной.

— Не сильно-то ты меня и старше, — туманно попричитала я, не решившись отбиться. У мужчины на руках я тоже впервые? Тигриный лог, давай договоримся, я находясь в тебе не испробую впервые вообще всё, что только можно.

Во дворе на нас наткнулся Шуга, несущийся с озабоченным видом в сторону трапезной. Тоже проведать шел?

— Что случилось?! — увидев полуобморочную меня на руках товарища, испугался он. — Куда ты е…е… его тащишь?

— К нему в комнату. Посмотри, до чего он себя довел! Трудоголик хренов.

— Правильно-правильно! Неси. Позвать мастера Ли?

— Не надо! — возмутилась тихо я. Ещё не хватало, чтобы меня кто-нибудь осмотреть попытался. — Шуга, там вода на огне, глянь, чтоб не выкипела…

— Да отвлекись ты уже от дел! — прошел несколько метров с нами он, после чего послушался и ушел выполнять мою просьбу. Джей-Хоуп, поднатужившись, затащил меня на самый вверх к моим апартаментам и, уложив поверх одеяла, пообещал вскоре вернуться, после того, как предупредит наставника. Кивнув ему, я облизнула горячие губы, и, заметить не успела, как провалилась в сон.

Холодное прикосновение к лицу заставило открыть глаза. Рядом с моей постелью сидел Хенсок и протирал мне лоб и щеки мокрым полотенцем. Это было приятно. Вместо верхнего света на тумбочке рядом горела высокая толстая свеча.

— Как ты, Хо?

— Да ничего…

— Я хотел спросить. Никто по-прежнему не знает, что ты девушка? — Направление мысли директора монастыря мне было неведомо. К чему он это и отчего? Догадался о чем-то? Узнал? Я не намеревалась выдавать своих друзей даже в полубреду.

— Н-нет, учитель Хенсок, — Больные — самые честные люди! Им нельзя не верить. — Никто не раскрыл меня.

— Что ж, — успокоился дедушка, похоже, надеявшийся на этот ответ. — Хорошо. Тогда я пришлю сидеть с тобой Лео. Ухаживать может только тот, кто знает твой секрет. — Я будто налилась свежей энергией, приподнявшись немного.

— Ухаживать за мной? Лео?! Вы шутите? Я же… это как-то неудобно…

— Настоящий монах, как врач и священник — он не должен смущать! И смущаться, — поднял палец Хенсок, поднявшись с ним одновременно. — К тому же, ученику любого уровня позволено касаться болящих, немощных и нуждающихся в помощи. С этим проблем не будет.

— Учитель Хенсок! — оперлась я на локти, не дав ему быстренько выйти. — Мне кажется, или вы навязываете Лео моё общество? Признайтесь уже, правда. Я тут для того, чтобы он сбежал отсюда, устав от меня?

— Кто тебе подал такую мысль? — улыбнулся старик, якобы удивившись моему предположению.

— Сама додумалась. Это ведь так?

— Я тебя ему вовсе не навязываю. Если тебе неприятно его общество, я могу продолжать сидеть с тобой сам, но, думал, тебе интереснее с молодым человеком, а не древним старцем…

— Вы лгун и обманщик! — обвинила я его, опять теряя силы и упав на подушку. Он привычно не обижался, потешаясь надо мной, как над развлечением собственного производства. — Как вы только стали наставником Тигриного лога?!

— Вот так и стал, — прозвучавшим эхом из преисподней смешком в воспаленном простудой сознании среагировал Хенсок и исчез. Коварный старикашка! Хотелось устроить тебе взбучку, но если ты старался для того, чтобы наладить жизнь Лео, то я тебе прощаю. И да, с ним мне будет приятнее. Или с Чимином, или Джином, и Джеро, и Джей-Хоупом… я вновь вырубилась, утомляемая нависающей из всех углов темнотой.

Заелозив по кушетке от жары и скинув с себя одеяло, я ощущала, как голова не в силах приподняться и болезнь всё ещё бродит во мне. Веки налились свинцом, горло саднило и ломило кости, как всегда, когда температура тела скачет туда-сюда. Превозмогая себя, я приоткрыла глаза. Глядя на основание свечи, рядом сидел Лео. Я даже не слышала, когда он появился. Сколько времени прошло? Уже поздняя ночь? Заметив моё пробуждение, он снял у меня со лба нагревшееся полотенце и, намочив его в тазу, отжал и положил обратно.

— Спасибо, — прошептала я. — Есть что-нибудь попить? — он взял со стола чашку с какой-то пахучей жижей и подал мне. Не слишком осторожничая, я взяла чашку из его пальцев, касаясь их, но он даже не дернулся. Выполняющий обязанность няньки, Лео не нарушал никаких законов и был спокоен. Я тоже расслабилась благодаря этому. Выходит, пока я разваливаюсь, то могу позволить себе лишнего? То есть, большего… А нет, лучше лишнего. Как сказал Шуга, в состоянии аффекта можно всё! — Мне так плохо… — закатила я глаза, сделав несколько глотков. Лео забрал чашку. — Я вся горю… у меня сильный жар? — парень посмотрел на меня, оценивающе и робко. Щеки у меня точно пылали, но как ещё он мог это определить? Градусников не виднелось. — Потрогай мой лоб, на нем жарить яичницу можно, да? — занеся руку, Лео с остановками и подвисанием, как инсталляция программы, приближал её к моему лицу. Чтобы не смущать его, я прикрыла веки. Давай, хикикомори, решайся! Если Хенсок позволил мне обитать в монастыре взамен на услугу по твоему растлению, я не могу его подвести. Полотенце исчезло, и на лоб опустилась такая же холодная рука. Я открыла глаза, не сильно их тараща. Всё-таки почти умираю, надо вызвать жалость угасающим видом. — Ну, как? — Лео пожал плечами, словно извиняясь. — Ты не умеешь определять температуру? — слишком бодро изумилась я и, скрашивая эффект, закашлялась, чихнув для убедительности. Не к месту захотелось смеяться. — Потрогай ещё. Сейчас лоб только нагреется немного после полотенца.

— У меня руки были в холодной воде, — опустил глаза Лео, поднеся сжатые кулаки к губам и дыхнув на них. — Поэтому… я всё чувствую горячее.

— Тогда померяй старым бабушкиным способом, — Я с собой сюда принесла все ретро-знания, на все случаи жизни. И они пригождались. Привратник непонимающе на меня воззрился. — Ну, как мамы и папы всегда проверяют? — лихорадка на меня определенно влияла и без подыгровки. Я поперла в наглость. — Губами ко лбу. — испугавшись, что ужасну его своим предложением, я покряхтела и уронила голову. — А если у меня уже все сорок градусов? Надо что-то предпринять… как же жарко! — спихнула я одеяло в ноги и развалилась звездочкой в хакама и рубашке. Если бы я была красива или знала о каких-то своих физических достоинствах, может, я бы попыталась приобщить Лео к тому, что общение с женщинами приятно, попыталась бы влюбить его в себя — а почему бы нет? — но такая, какая я была, неопытная и неинтересная, я могла лишь по-дружески снимать с него психологическую блокаду предубеждений. Знать бы ещё, чем они вызваны. — Не хотела бы я тут откинуть копыта, — я опять открыла глаза и посмотрела на сиделку. — Хотя бы потому, что мои родители умрут от стыда, когда узнают, откуда доставили мой труп, — я не слишком говорлива для больной? Но не язык же у меня болит! Всё нормально. — А твои родители знают, где ты? — Лео отвел от меня глаза и покачал головой. — Прости, я даже не поинтересовалась сначала, есть ли они у тебя. Они живы? — Лео пожал плечами, выказывая полную неосведомленность на сей счет. Бедняга! Ещё одна сирота. — Ты вырос в детском доме? — парень стал напрягаться и сутулиться. На лицо набежала тень и я поняла, что вот-вот он вернётся в состояние "ничего не вижу, ничего не слышу". Надо срочно исправляться. — Я вся пропотела насквозь, мне бы рубашку сменить… не подашь свежую одежду? — кивнула я на тумбочку. На этот раз всё было правдой. Я спиной чувствовала, как прилипаю к простыне, и дальше спать в таком виде, конечно, нельзя. Лео достал ночной халат и протянул мне. Я взяла его в руки и стала садиться. Итак, надо снять с себя рубашку, под которой ничего нет, и хакама, под которой одни трусы. Лео сидит на стуле, куда его посадил Хенсок и не думает о том, что мне будет неудобно. Попросить его отвернуться — сконфузить его и напомнить лишний раз, что я девушка, от которой надо дистанцироваться. Ну почему у меня не прекрасная пышная грудь и не шикарные округлые бедра, чтобы с чувством собственного достоинства продемонстрировать это всё, как бы невзначай, противоположному полу? А, гори всё синим пламенем! Без предупреждений и лишних разговоров, я распахнула рубашку и, стянув её за рукава, сцепив свои зубы, чтобы не щуриться от стыда (впрочем, мои маленькие сиськи тут не увидит скоро только Ходжун, и то по причине плохого зрения, а не отсутствия возможности), протянула Лео, чтобы он откинул её подальше. Глядя мимо меня, он выпучил глаза и, молчаливо давясь своими размышлениями, монах принял всученную ему тряпку, но так с ней и застыл. Я накинула на себя халат и, запахнув на груди, вытащила из-под него хакама. — Я подумала, что раз ты не видишь во мне женщины, как признался настоятелю, то нет смысла просить тебя отвернуться, да? — задним числом поинтересовалась я. Лео всё ещё сидел, как обмороженный. — Мы же братья. Ты мальчик, я мальчик…

— Нет, ты не мальчик, — еле выговорил Лео.

— Тогда ты обманул учителя Хенсока? — возмущенно ахнула я. Молодой человек вытянулся, замотав головой и наконец-то взглянув на меня.

— Нет, я сказал правду! Я стараюсь не видеть в тебе женщину… нельзя же… так надо… и я стараюсь! — Лео поднялся, зайдя за стул, чтобы что-то разделяло нас. По-моему, он сильно нервничал, хотя по лицу было не сказать. — Я очень давно не видел женщин. Поэтому мне трудно привыкнуть… я не знаю, как себя вести. Нельзя же…

— Лео, я тебя прекрасно понимаю! — подложив подушку под спину, уселась я поудобнее. Не знаю, что за гадость я выпила, но в чистой одежде и после неё мне немного полегчало. — Я тоже никогда почти не общалась с мужчинами, кроме своего папы. Я представления не имела, о чем говорить с ребятами и как, когда пришла сюда… и я тоже стараюсь! Пока что получается, кажется. И тебе нужно порепетировать на мне. Если ты всё-таки уйдешь отсюда…

— Это всё равно, — сел Лео обратно, схватившись ладонями за свои колени. — Уйду или нет… Женщины пугают…

— Пугают?! — чуть не захохотала я, но сдержалась. — Да они слабее тебя в сотни раз. Что они тебе сделают? — Лео замолчал. Он, надо признать, разболтался и превзошел себя, прыгнул выше головы. Столько со мной обсудить! Но теперь заряд кончился, и он уткнулся лицом вниз. Я сползла с подушки, положив её на место. Как жаль, что я ничего о нем не знаю, поэтому вечно касаюсь чего-то, что заставляет его уходить в себя. Лео взял полотенце и опустил его в тазик, принявшись выжимать, чтобы вернуть на мою голову. Воспользовавшись моментом, я хитро прищурила глаза, наблюдая за опустившимися в холодную воду руками. — Потрогай сначала мой лоб, — я затрепетала, не зная, пошлет он меня, что было невообразимо, в принципе, или исполнит то, на что я намекала? Подержав полотенце в пальцах, Лео загнано поозирался по сторонам и, отправив его плавать в тазу, оперся ладонью о кровать, склонившись надо мной. Я услышала, как бешено застучало моё сердце. Чего это оно? Лео навис надо мной в каких-то сантиметрах. Перестав дышать, он смотрел на меня сверху вниз, как охотник, не решившийся убить в лесу Белоснежку. — Дети тебя не пугают? — шепотом спросила я. В глазах Лео треснул лёд. Губы дрогнули. — Представь, что я маленький ребенок. Родители всегда целуют детей перед сном в лоб. Ясно? — убедительно поведала я. Перекинув по другую сторону от меня вторую руку, Лео стал сгибать обе в локтях, опускаясь. Меня обуяла дрожь, но уже не от простуды. Я силилась не закрыть веки. Я не хочу пропустить такой момент! Веки закрыл Лео и в тот же миг его уста приникли к моему лбу. Затаив дыхание, я вдруг поняла, что хочу протянуть руки и обнять его. Это что за фантазия горячечной больной? Лео отстранился обратно, посмотрев на меня.

— Он горячий, — изрек он и дернул головой к выходу. Я проследила за его движением и обнаружила в дверях Джина. Приехали. Мы тут это… в дочки-матери играем. В больницу. Ветеринарную. Джин!

— Я узнал, что ты заболел, Хо. — осторожно произнес растерявшийся парень. Я ведь не говорила ему, что Лео в курсе, кто я! Но теперь это очевидно, не так ли? Или теперь Джин начнёт бегать с криками "гомосек", только уже за Лео? Беспощадный мужской мир.

— Да, я простыл, — словно оправдываясь за своё состояние, пошевелилась я.

— Нужно что-нибудь? — обратился он к Лео. Привратник встал ко мне спиной, и я не видела его лица, но стойка его была грозная. — Я мог бы присмотреть за ним, если хочешь…

— Не нужно. Я справляюсь. — отрезал Лео.

— А как же ворота?

— В сторожке ночует мастер Хан, — спасибо, Хенсок, что не отправил того врачевать меня! Однако, он заменил САМИМ ХАНОМ привратника, чтобы Лео посидел со мной? Высоко же настоятель ценит возможную пользу от Лео для общества, если идёт на такое.

— Всё в порядке, Джин, спасибо, — деланно слабеющим голосом поблагодарила его я. Чувствую, когда я встану на ноги, мне придётся объяснить, что за поцелуйчики у меня с Саб-Зиро. И если бы всамделишно! А то так… притянуто за уши в познавательных целях.

— Что ж, я зайду проведать с утра, — сообщил Джин и, поклонившись, вышел прочь. На его лице заиграла не обида, но самая что ни на есть ревность! Эй, юноша, буддистским монахам разве позволительно это чувство? Не сомневаюсь, ревновать он тоже не хочет, как и всё прочее, перечисленное мне как-то возле печки. Но как приятно осознавать, что я настолько не безразлична хоть кому-то! Я покосилась на Лео. Тот непроницаемо развернулся ко мне. Он-то мне по шее дал, чтобы не целовала Джина, а его застали за тем, что он сам же меня чмокнул. Нет в жизни справедливости, и побеждает, как обычно, сильнейший.

17 и 18 сентября

Розоватое солнце проникло в небольшое оконце моей спальни. Мне легче дышалось и самочувствие заметно улучшилось. Всё-таки сон — одно из самых действенных исцеляющих средств. Лео сидел на стуле, всё том же и всё так же, не спал и ждал моего пробуждения. Я слабо улыбнулась ему.

— Тебе лучше? — поинтересовался он своим голосом, именно сейчас вдвойне уместным. Прозвучи грубый мужской бас, я бы посчитала его испортившим всю прелесть невесомости раннего часа. Но слова, произнесенные этой знакомой высотой мягко вылились на слух.

— Да, значительно. — подтвердила я и парень поднялся. Быстро дотянувшись до моего лба ладонью, он пощупал его.

— Температуры почти не осталось. Я отойду ненадолго, хорошо? — попросил он у меня разрешения. Это же надо! Лео, ну до чего ты безвольный. Неправильно всё это. Нельзя подавлять в людях желания настолько, чтобы они становились исполнителями. При этом ведь он не перестал чувствовать и желать, я уверена. Но вопреки себе он делает всё, что ему велит Хенсок. И если ему прикажут покинуть монастырь, то он и это сделает, но жить вне его не сможет. Я кивнула ему, разрешив оставить меня на некоторое время. Ночная бурная деятельность оставила во мне след приставучего стыда. Зачем я так нахальничала с Лео? При свете дня многие вещи, без задних мыслей совершаемые по ночам, кажутся какими-то не такими, требующими забыть их поскорее.

Я лежала на боку и размышляла обо всём, что творилось со мной, пока уж выдалась минута без трудов и забот. Шорох чьих-то шагов остановился с той стороны, у входа.

— Тук-тук? — узнала я Джина и крикнула, разрешив ему войти. Хорошо, что он навестил меня, когда мы можем остаться один на один. Парень прошёл к стулу, освобожденному моей сиделкой. — Я присяду?

— Конечно, — одарила я его приветливостью и подтянулась на подушке.

— Как твоё самочувствие?

— Думаю, что смогу встать и… — размечталась я, но была остановлена замахавшим в противопоставление мне Джином.

— Нет уж, лежи, пока никаких симптомов не останется! Шуга с Ви едва не поругались со мной из-за того, чтобы это они тебе принесли завтрак, а не я, — улыбнувшись, я представила эту картину и засмеялась. Глаза молодого человека, переливаясь солнечными зайчиками, остановились на моём лице. — Ты очаровала наших ребят…

— Мы просто с ними друзья! — не согласилась я. — Ви, по-моему, даже не особенно осознаёт, что что-то в отношениях должно меняться от того, что я какого-то другого пола.

— А… — Джин наклонился, опершись на свои ноги. — Лео знает, что ты девушка, да? — я знала, что он не обойдет этой темы. И он, конечно же, не стал оттягивать, чтобы скорее разобраться во всем.

— Да, он знает, — не стала кривить душой я.

— Почему ты хочешь сбить с пути истинного именно этого святого человека? — без сарказма, говоря как о ком-то, к кому проявляют жалость, спросил Джин. Я задумалась, начать ли возмущаться теперь, отпираясь? — Это ведь не он сам решил поцеловать тебя, не так ли?

— Ты слышал? — нахмурилась я.

— Нет, догадался. — поджал губы Джин. Ему не понравилась моя роль.

— Ты слишком подозрителен с вечным угадыванием всего и везде! — придралась я лишь бы к чему-нибудь, чтобы выбить его из колеи и не быть по сравнению с ним ущербной в умственных способностях.

— Я просто имею опыт жизни. Да и насчет Лео не трудно угадывать, что он ноль в инициативе любого характера, — Джин недовольно перевел дыхание. — Ты не ответила, для чего тебе это было нужно? Проверяй на слабости новобранцев, но Лео?!

— Ты не понимаешь! — растормошилась я, затрепав одеяло в кулаках. — Не знаю, так это или нет, но я подозреваю, что Хенсок в планах по проверке учитывает и Лео, — я замолчала. Все дальнейшие объяснения шли через упоминание о том, что рано или поздно все покинут Тигриный лог, а об этом я Джину сообщить не могу.

— Я считаю, что это жестоко, — нравоучительно покачал головой парень. — Я слышал, что он с детства тут. Он ничего не понимает в людях и хитростях. Ты осознаёшь, что это просто обведение вокруг пальца невинного и наивного? Всё равно что отобрать игрушку у слепого ребенка, который не в силах постоять за себя. Это неприятно. Хенсок не должен сочинять подобных задач.

— Не делай таких сравнений! — я насупилась, сжавшись в комок и подтянув колени под подбородок. — Мне и так совестно! Лео… он сложный, да. И я уверена, что слишком ранимый. Но он должен перестать таким быть. Он взрослый. Ему надо вырасти и познакомиться с жизнью. Я не говорю, что каким-то жестоким образом… разве я что-то плохое сделала?!

— А ты не подумала, что будет, если он в тебя влюбится? — прищурился Джин. Не подумала ли я? Ночью мне казалась заманчивой подобная перспектива. Под пристальным и осуждающим взглядом друга — нет. — Тебе нужно будет уйти, а он тут страдать останется? Да он станет самым несчастным созданием на свете!

— Ну, во-первых, в меня не так-то просто влюбиться, — свела на шутку я свой недоделанный грех. — А, во-вторых, ты ревнуешь что ли? Я что, только тебя совращать должна?

— Я не ревную, — уверено и истово заявил Джин, после чего сплавился, приподняв один уголок губ. — Да, наверное, все мои признания с частицей "не" надо воспринимать так, будто бы её нет, — я так и знала. За честность ему отдельное уважение. — И я думал, что ты не удостоверилась на сто процентов в своей миссии. А если ты не должна никого соблазнять, Хо? — я выпятила нижнюю губу, натянув её на верхнюю и разведя руками с поднятыми вверх ладонями. Всё своё неведение я этим жестом выдала, постаравшись изобразить это с юмором, чтобы никаких претензий ко мне не было. Джин заулыбался. — Я хотел бы узнать твоё настоящее имя. Ты не против?

— Когда буду уходить отсюда, — поспешила отказаться я от такого обмена любезностями. — Вдруг ты забудешься и назовешь меня по нему? Лучше я буду только Хо. — Со стороны входа опять затопотали чьи-то ноги и в проём ворвались Чимин с Чонгуком. С полотенцами через шею, взлохмаченные, они бесцеремонно подошли к кровати.

— Как себя чувствует мой ученик? — он потрепал меня по волосам, по-доброму искрясь зарядом энергии.

— Уже лучше, спасибо за беспокойство.

— Вот, другого юниора подтягивал, чтобы времени не терять, — указал он на спутника. Чонгук довольно закивал.

— Ага, а то вдруг я отстану в развитии? — поставив руки в боки, младший не вызывал подобных опасений. У него были хорошие задатки от природы. Он грозил вымахать не маленького роста, широкоплечим и крепким.

— Правильно-правильно, — покивала я им. — Только меня сильно не обгоните. А то потом ни с кем не справлюсь.

— Ничего, мы с тобой потом все позанимаемся! — пожав мне руку, Чимин потянул за собой на выход Чонгука. Как же я не люблю болеть! Я тоже хочу скакать по монастырю, как молодая кобылица, совершенствуясь. Время посещений было в разгаре, и двое выходящих разминулись с двумя входящими. Шуга и Ви, держа в руках миски с едой, внеслись, как целый отряд. Сунув одну тарелку Джину, а другую мне, парни расселись на моей кровати. Один у изголовья, а другой в ногах, потеснив меня к стенке. Вложив палочки мне в пальцы, они щебетали о том, как за завтраком без меня было бы скучно. Ну да, а два дня намеренно избегать меня было весело? Я не была злопамятной и не стала упрекать Шугу перебежничеством в стан Сандо.

Когда мы разболтались и принялись обсуждать, какими занятиями в Тигрином логе можно себя занимать, когда выдаётся свободное время, вернулся Лео. Если бы я не застыла, глядя на него, ребята его бы и не заметили. Он был неслышим и неприметен. Но теперь все обернулись.

— Проходи, мы как раз строим планы на будущее! — позвал его Шуга, чавкая с полным ртом.

— Я зайду позже, — попятился он.

— Нет-нет, правда! — остановила я его. Лишившись друзей, с которыми вырос, он имеет право на замену, пусть даже в лице таких никчемных нас. Скучает ли он по Хонбину и ещё одному парню, что покинули цитадель? Конечно же, да. Разве может быть иначе? — Мы гадали о местных обычаях и, кстати, я поняла, что ты нам только и можешь о них поведать, — любопытно приподняв брови, Лео вошел ещё на шаг. — Тут отмечается Рождество?

— Рождество? — повторил он, моргнув глазами. — Нет, это же христианский праздник…

— Блин, без такого события навечно останемся! — огорчился Ви, раскрыв рот, так что каша едва не вытекла обратно, но он успел с хлюпом втянуть её назад и запхать палочками без остатка. — Я обожаю Рождество с детства! Одна отрада была в детдоме, — Останусь ли я до него? Я бы хотела остаться и устроить что-нибудь для всех, потому что подозревала, что кроме женщины никому не надо будет всей зимней кутерьмы, украшений и поддержания веры в чудеса. Будет ли на Новый год Лео ещё здесь?

— А мы по-тихому, для себя отметим, — заговорщицки прошептал Шуга и обратился к привратнику: — Ты нас не сдашь? Тогда возьмём с собой, наряжать ель и кидаться снежками, — замешкавшийся монах, хотел что-то сказать, но смутившись нашей кучки, всё-таки покачал сам себе головой и вышел. А хоть когда-нибудь у него были игрушки, подарки? Я расстроено проводила его взглядом. Джин во многом прав, конечно, и я не имею права ломать его устоявшуюся жизнь, коверкать его поведение, вторгаться со своими выходками. Но разве не должен каждый человек в этом мире испытать что-нибудь очень теплое и нежное, просто чтобы узнать, что оно бывает, и тогда уже выбирать. Мне повезло, я родилась в хорошей семье и мало чего была лишена до того, как вошла в ворота Тигриного лога. Единственное, чего у меня не было — это симпатии парней, но я приобрела её, променяв все свои комфортные условия и привязанности за порогом монастыря. Сразу всего не бывает. Приходится лишаться одного, чтобы приобретать другое.

Уже на следующий день всё вернулось на круги своя. Я быстро и окончательно оклемалась, яро настроенная наверстать упущенное, пусть даже этого было немного. В спортзал я заявилась раньше Чимина и, перевязав ладони эластичным бинтом, чтобы не скользили, прямиком набросилась на турник и, — о радость! — допрыгнула до него, зацепившись и подтянувшись. И хотя к дальнейшим финтам и акробатике на нем я была не готова, он сослужил мне службу измерителя моих продвижений. Подготовка не стояла на месте. Однажды я не просто подтянусь на нем десяток раз, но и стану побеждать какого-нибудь ученика.

Мин вошёл и, не сразу заметив меня, принялся разматывать принесенный в карманах бинт, после чего обратил на меня взор и поздоровался. Из общежития он пришёл сразу, как есть, в одних штанах. Общежитие по-прежнему оставалось единственным местом, где я не побывала. Женское чутьё подсказывало, что туда соваться не стоит, да и мужской дух отшибал желание лезть, куда не следует.

На улице пока ещё распалялись померанцевые лучи, дававшие остывать горам только после заката, и осень не спешила вступать в свои права. Разогревшись, мы с Чимином принялись оттачивать уже некоторые приёмы боя.

— Не смотри, куда бьёшь! — напомнил он мне, уворачиваясь. — И никогда не планируй бить в ту точку, которую приметила на теле врага. Бей сквозь неё! Так удар будет сильнее. Представляй, что истинная твоя цель за противником. Тогда рука не будет останавливаться раньше, смягчая удар. Тем более, что ловкий противник в большинстве случаев будет успевать отодвигаться, и тебе лучше пробивать дальше, — я исполнила выпад по его совету, но меня излишне занесло. — Нет, слишком медленно возвращаешься в исходную позицию! Ты подставляешь себя. Нужно делать выпад, не уводясь за ним, и тут же возвращаться на место. Не открывайся для ответного удара! — Чимин подошел к груше, прибитой к полу, и продемонстрировал мне технику в нескольких видах, отпрыгивая и группируясь с очень высокой скоростью. Остановившись, он вернулся ко мне. — Атаки не должны быть только атаками. В первую очередь они — провокации. Ты провоцируешь противника открыться. Не пробив защиту, ты ничего не добьёшься. Значит, ты должен избавиться от его защиты. И другого способа, кроме как обманными маневрами выманивать его из-за щита своих рук и ног, пока не придумали.

— Я думал, мы учимся честному бою, — помахавшись с Чимином, отвлеклась я, чтобы отдышаться.

— Честный бой — это глупость, — подождал меня молодой человек. — Несмотря на то, что я сам люблю прямоту, всё-таки нужно признать и принять, что бой, сам по себе, это не лирика и не дружеская возня. В настоящем бою сходишься только с тем, кого нужно повергнуть. С тем, кого надо обезвредить или ликвидировать. Разве до сантиментов с такими людьми? Их нужно уработать любыми действиями.

— Нас учат быть жестокими, — заметила я. Мне хотелось, чтобы никому и никогда не пригодились все эти уроки, чтобы занятия тхэквондо и другими видами ушу навсегда остались составляющими пути самосовершенствования, не подразумевающего насилия и смертей. Пусть это будет простой зарядкой, и даже если ребята покинут Тигриный лог через годы, пусть они не столкнутся с надобностью применять своё отточенное мастерство! А ведь именно для этого Хенсок пытался выгнать отсюда Лео. Как он сказал мне тогда, что ему придётся убивать… он не хочет становиться беспощадным убийцей. Но, с другой стороны, разве без него мир намного лучше и спокойнее? Такие, как Лео, по крайней мере, совершат преступления во имя справедливости. Ведь так? Я по-прежнему не знала наверняка, что, кто, зачем, когда и ради чего. Мои мысли привычно заплутали в дебрях загадок монастыря и Мин, схватив меня за руку, потянул на себя, перехватил за плечо и, перекинув, опрокинул на спину.

— Никогда не думай о посторонних вещах во время боя! — назидательно ткнул он мне в нос пальцем и подмигнул. — Останешься проигравшим. Или мертвым.

— Это всего лишь репетиция! Когда перед тобой реальный враг, вряд ли отвлечешься, — оправдалась я.

— Концентрация внимания должна присутствовать всегда, — пригвоздил меня к полу Чимин, чтобы я почувствовала, что значит быть поверженной. Я попыталась подняться, но он, вредничая, не дал мне этого сделать, упершись ладонями в мои плечи. — А надо было быть осторожнее! — засмеявшись, он передвинул ладони с плеч на грудь, вжав меня и оседлав сверху. Я стала наливаться краской, понимая, что он по-дружески издевается надо мной, но с моей точки зрения это всё выглядит… излишне интимно это всё выглядит. Я поспешила схватить его за запястья и постараться убрать его руки, но сдвинуть их было не в моих силах. Потешаясь надо мной, Чимин собрался уже было вставать, когда внезапно уставился на свои пальцы. Потом на меня. Потом опять на свои пальцы. Слегка сжав их, он мрачнел и темнел, теряя обычный задор, так что я, воспользовавшись его смятением, наконец-то его с себя скинула. Подскочив на ноги, я оправила рубашку и отошла, решая, что уходить самое время. Мин всё ещё странно озирался на свои ладони, косясь на меня.

— Что-то случилось? — догадываясь о причине его волнения, бросила я.

— Да нет… так, показалось, — попытался сам себя убедить Чимин, потрясая головой.

— Ладно, тогда я пойду, — быстрее стала удаляться я. — Готовить завтрак…

— Да, конечно, там и увидимся! — неубедительно принимая свой обычный милый вид, махнул Мин, хотя когда я выходила из спортзала, то видела, что он всё ещё обвиняет в обманных ощущениях рук на моей груди свои натруженные мозоли и бинты, и неудачный лунный день, и левую ногу, с которой встал. Мне совсем ни к чему ещё один обитатель Лога, который узнает, кто я! Трое из девятнадцати — это и так более, чем достаточно! А ведь я едва две недели тут нахожусь. Что ж, за три месяца мою тайну узнают вообще все? Да в принципе, если отношение останется, как у Ви и Шуги, мне не жалко, лишь бы помогло дорыться до целовальщика и остаться здесь. Но если все, или хотя бы несколько, начнут ухлестывать, подобно Джину, то я сбегу сама. Я же не каменная, не деревянная, и даже не полиуретановая, пенопластовая и пластиковая! Я тоже могу дать слабину и поддаться чему-нибудь, чему совсем не место под сенью священных павильонов и пагоды, глядящей через дверь золотой статуей Будды. Что мне останется? Я даже не могу, подобно Лео, нырнуть в ледяной источник, потому что он помолится, и успокоится, а я потом сопли лечи. Нет, нужна более действенная медитация без побочных эффектов.

Лео вносил ведро молока в кухню, когда я вошла туда же. Завидев меня, привратник поспешил к выходу, но я занимала большую часть проёма, так что обойти меня не коснувшись было нельзя. А болезнь моя кончилась, так что я опять пала в касту неприкасаемых.

— Доброе утро, — поздоровалась я с ним, и он лишь кивком подтвердил взаимность приветствия. С тех пор, как я засветила перед ним всем, на что решилась, Лео опять застегнулся на все свои застежки души и шастал в невидимом скафандре предубеждений, став чуть ли не таким же букой, как в первый день нашего знакомства. Я же по здравому рассуждению пришла к тому, что он всё-таки взрослый парень, и это мне его стыдиться положено, а не ему меня, как то происходит на данный момент. Попытаться избавить его от комплексов? — Можно я с тобой в субботу опять пойду в лес? — Лео повторил ажурный кивок, вынужденный просьбой Хенсока, а не собственным почином. — А со мной тоже заниматься ты можешь? Как с Сандо?

— Ему надо, — напрягся Лео, пробормотав на минимальной громкости. — А тебе зачем?

— Тоже хочу быть сильным воином.

— Нет, — развернувшись бочком, прошмыгнул мимо меня Лео наружу. Вот же изворотливый угорь! Ладно, хотя бы слова из него вылетать стали чаще. Дело за малым — прикосновения. Их нормальные люди не избегают, если они не навязчивые и не несут сексуального подтекста. А мои-то уж точно не несут. Я прикрыла глаза и, словно воочию, увидела наклоняющегося ко мне Лео, ощутила его губы на своём лбу. Веки раскрылись и ресницы дрогнули. Это… это было не очень бесполо по-ангельски, как мне сначала виделось всё, что относилось к брату-привратнику. Вот я и вернулась к тому, что я сама вечно не удержусь от соблазнов. Но только не Лео, не эта наивная субстанция из силы и полной неосведомленности в жизни. Джин прав, я должна помочь ему как друг, а не как девушка. Потому что что-то мне подсказывало, что иначе процесс возрождения будет болезненным не только для него, но и для меня, втянувшейся в этот неблагодарный альтруизм.

19 и 20 сентября

Я мела двор напротив храма. Безветренный воздух оранжево укутывал меня остаточными запахами из столовой. Сразу после еды никого не заставляли совершать физические нагрузки, но поскольку я быстро расправилась со всем, то вышла лениво махать метлой, тем более что в такую погоду на улице было приятно находиться. С каждым днем путающаяся всё больше, я задавалась уже двумя вопросами, как только выдавалась минута покоя: кто же поцеловал меня, заманив сюда, и что я на самом деле должна сделать в Тигрином логе? У Хенсока искать ответы бесполезно, он путает меня ещё больше, желая, чтобы я умнела сама, но каким образом? Может, потому все молятся, что это как-то прочищает мысли? Стоило попробовать, наверное, и я, сняв шлепанцы у деревянного настила, предваряющего вход в пагоду под козырьком, длящимся вдоль всей стены, прислонила метлу к тонкой стенке и шагнула внутрь.

Начищенный мною же пол сиял так, что можно в свадебном платье перекатываться — не испачкаешься. Но кажется у индусов белый — траурный цвет. Как всё не однозначно в этом мире! Я вроде бы девочка, а вот сейчас посмотреть — мальчик. Хотя Лео упорно не принимает меня в свои ряды. Прямо по центру, на нефритовом, ступенчатом постаменте, сидел в своей привычной позе Будда. Типичные арийские черты и выражение полудремы. Нет, этому божеству точно не до нас, смертных. Он уже в нирване, кайфует. Чем мог — помог, как говорится. Одна рука на колене, другая на икре. Перед носом курятся благовония. Мастер Ли за этим следит, и за тем, чтобы на плоском медном подносе лежали орехи и рис. По бокам висели цветочные гирлянды, а кроме этого изнутри залу украшали лишь орнаменты и резьба, такие же позолоченные, как и сам Будда. Или он полностью из золота? Он немногим меньше меня. Владеет ли монастырь подобным богатством? Я ничего, кроме этой статуи, тянущего на ценность, не видела.

Взяв с краю коврик, я пошла поближе к "алтарю", и только тогда заметила за колонной Рэпмона, подобравшего под себя ноги, сложившего перед собой ладони и ушедшего в себя. Удивившись его нахождению здесь, я постаралась не тревожить его и присела в паре метров. Итак, о чем будем молиться? О ниспослании подсказок? О помощи себе? Пока я гнездилась, Рэпмон ощутил постороннего и открыл глаза, обернувшись ко мне.

— Тоже пришёл помолиться?

— Ага… — смятение окончательно сбило меня. Я не умею участвовать в ритуалах, где людей больше, чем я одна.

— И я вот… но не очень-то помогает, — он опустил ладони на колени. — Или я молиться не умею?

— Я тоже не особенно, — вздохнула я. Что ж, не так стыдно понять, что буддист из меня ни к черту. — Я и христианином-то молитв не знаю. А ты?

— А у меня, в общем-то, буддийская семья, — Рэпмон вытянул из-под себя ноги со стоном облегчения и пошевелил голыми пальцами, которые затекли под задницей. — Но я никогда не думал, что придётся так тесно заняться религией.

— А зачем ты сюда пришёл? — поразилась я на его счет в очередной раз. Он так страдал по женщинам и своей несостоявшейся карьере рэпера, что не приходилось сомневаться — у него многое удавалось в жизни мирянина. К чему было бросать всё и забираться на Каясан?

— Меня отец отправил, — потер он шею. — Я… знаешь, ошибки молодости, — он покосился на Будду, как на тюремного надзирателя: — Ничего, если мы тут поболтаем? — не получив запрета, Рэпмон развернулся ко мне. — Хорошая у меня была жизнь, молодость, развлечения, забавы. Родители денег давали на мои увлечения. Я хотел быть рэпером, увлекался хип-хопом, все дела. А потом… ну, знаешь, попробовать всё хочется. Девчонки, сигареты, выпивка. И кажешься себе таким крутым. Я попробовал травку. А потом мы с друзьями чего-нибудь более лихое захотели. Нашли, купили. С этим меня отец и поймал. И сказал — всё, хватит. Никаких тебе денег, развлечений. Ничего, — Рэпмон с ностальгией посмотрел Будде в глаза, словно это тот у него отнял всё причитающееся. — Он у меня очень верующий и честный человек, мой отец. И мать его поддержала. Сказали, лучше монахом, чем наркоманом. Да я и не собирался, в общем-то, наркоманом становиться… побаловался разок, называется. Хотя, кто знает? Не засунь они меня сюда — что бы из меня вышло? Компания-то у меня была та ещё… мало кто работал. Все такие "творческие", лишь бы бухать да шляться по заведениям, похожим на притон. Никто трудностей не знал, все балованные, и для того, чтобы иметь право называть себя взрослыми и бывалыми, непременно надо было нахватать проблем и попробовать, как можно больше, — я с сожалением слушала Рэпмона. Но я была рада, что хоть кто-то попал сюда по собственной глупости, не терзая моё сердце жалостью. — И вот теперь я тут. Но что-то не ощущаю себя готовым принять всё это.

— Мне кажется, это место благотворно влияет на всех, — сказала я, как думала. — Ты привыкнешь.

— Легко тебе говорить, — откинулся он назад и лег на спину, уставившись в потолок. — Ты не навечно в Логе.

— Если тебе так тяжело… почему не попытаешься уйти? — снова принялась я за свои разведческие штучки.

— Ну нет, — парень заложил руки под затылок и мне захотелось последовать его примеру. Я тоже растянулась на коврике. — Я не считаю себя таким слабаком, чтобы сдаться. Один раз я уже разочаровал родителей. Теперь я должен выдержать то, что они для меня определили. Я ведь сам виноват, — это прекрасно, что и он понимал это.

— То есть, сбегать в твоих намерениях никогда не было?

— Пока что нет, — заверил Рэпмон. Он не походил на человека, способного умело лукавить. Я пока что взяла на веру его слова. — Но без секса, правда, мне очень тяжко. А ты чего пришёл биться тут лбом? Тоже припекло, наконец?

— Если честно… — я вспомнила торс Чимина, улыбку Джеро, шепот Джина над ухом и легкий поцелуй Лео. — Да, припекает понемногу. И я не понимаю, почему. Я никогда не хотел ничего такого. Почему именно здесь?!

— Созрел, видать! — засмеялся Рэпмон и, поднявшись, выставил назад руки подпорками. Не хватало побережья ему под ноги, и точь-в-точь загорающий. — А вообще, я рассуждаю так: если в момент опасности и близости смерти людей тянет размножаться, потому что они чувствуют потребность продолжить свой род, то и в таких ситуациях, когда обречен навсегда остаться без семьи и детей, нападает тот же самый инстинкт. Организм будто чует, что всё, потомства не будет, и требует, возмущается, — мне очень хотелось бы его успокоить на этот счет, но я смолчала. К счастью, хотя бы для себя знаю, что я-то не закодирована от потомства. — А ещё! Ещё на контрасте всё куда острее. В Тигрином повсюду такая святость, такие наставники, такая обстановка… всё поёт об одиночестве, отшельничестве и стерильности духа. Как не вылезать порокам? Может, это они так покидают нас? Всё, что пряталось и таилось, как демоны и бесы, шипя и растворяясь, освобождают наше сознание, — я разделяла эту теорию и активно закивала, что заметил Рэпмон. — Что? Что-то такое ощущаешь, да?

— Похоже… самые простые вещи кажутся эротичными. Это ненормально!

— Подрочи — отпустит немного, — дал мне дельный, по его мнению, совет парень.

— Да как-то это… неприлично, — заметила я. Вот ещё онанизму мне не хватало тут научиться!

— Фи! — прыснул озабоченный адепт. — Ладно девственник, но чтоб ни разу рукой даже не попробовать?!

— Никогда, — гордо я села и выпрямила спину.

— Да это даже вредно, сдерживать себя так, — Рэпмон стукнул себя по груди. — Это же приятно, разрядиться. Конечно, не то что с настоящей девушкой… Нет, тебе точно надо попробовать. Учиться особенно нечему. Вверх-вниз рукой, вверх-вниз, — он изобразил это движение и у меня вспыхнули уши. Надо уходить отсюда. — Хансоль вот нашёл в библиотеке трактат по тантрам и принялся осваивать более совершенные методики. Но я представить не могу, что можно изобрести помимо руки. Ну на левую сменить с правой… невозможно же кончить не касаясь? Как ты думаешь?

— Понятия не имею, — подскочила я и, не объясняя, побежала к метле. Не то у меня состояние, чтобы углубляться в разговорчики такого характера.

Журавли прилетали на зимовье в наши края, но не на горы, а пролетая дальше, к морю, где будет тепло, много рыбы и не выпадет снег. А здесь, на Каясан, похолодает, пусть даже и не так быстро, как на севере страны. И всё же кречет птиц в вышине заставил меня усесться за лавочку возле парапета и задрать голову. Перелётные птицы — это моя вторая печаль, после моего неменяющегося вида из окна спальни, с которым я прожила восемнадцать с лишним лет. Тот, кто имеет крылья, перемещается с такой легкостью, без чемоданов и не задерживаясь. Захотелось, вспорхнул и полетел. Сколько всего повидают! А с высоты обзор — истинное великолепие, не сомневаюсь. Но есть и такие птицы (которые не пингвины), что хоть и имеют и крылья, и перья, но всё равно всю жизнь толкутся на одном пяточке. Голуби, воробьи, сороки — разве бросают они края, где родились? Им ничто не мешает взмыть ввысь и одолеть сотни километров, но они клюют крошки и семечки в кормушках, год за годом, не решаясь на риск и дальние странствия. Почему? Что их держит? Люди тоже делятся на домоседов и тех, кто не в силах усидеть. Я опустила глаза к стене, видневшейся из-за неосыпавшихся кустов хризантем. Сторожки отсюда не видно, но Лео в ней в этот час, или где-то у ворот. Он точно вот такой снегирь или синичка; нашёл вырезанный на дереве домик и угнездился в нем. И хорошо ему, и большего не надо. С другой стороны, разве плохо, что человек умеет довольствоваться малым? Я вот не умею. Сегодня опять пятница и мне нужна горячая ванна, комфорт душа, а после предыдущей баньки я уже ну никак не была готова к риску.

Шуга обнаружил меня и мою чудесную остановку на скамейке в трудовом буднем дне и плюхнулся рядом, также откинувшись на спинку и прищурив без того узкие очи на солнце.

— Загораешь?

— Думы думаю, — потянулась я нехотя. После передышки ещё ужин готовить.

— О чем? Если не секрет, — добавил товарищ то, что не добавлял раньше, когда считал меня пацаном. Отныне же внедрение в женские печали только с позволения. Вежливость и джентльменство, блин.

— Я хочу сегодня помыться после всех, — я оторвала затылок от спинки и впилась глазами в Шугу. — Вы с Ви могли бы покараулить меня? Раз вы знаете, кто я.

— Могли бы, конечно, — сразу согласился он и широко заулыбался. — Можем даже компанию составить, а?

— Вот этого не надо! — назидательно возвысила я указательный палец перед его носом. — Или ты всё ещё желаешь мне показать что-то, чем хвалился?

— Ой, мне так неудобно, — подрастерял авантюрные ноты Шуга. — Я ж не знал, кто ты… такого начередил! Нагородил.

— Тем более, Ви уже составлял мне компанию, — вспомнила я и зарделась. Две недели спустя это было забавно, но сколько страха я натерпелась тогда! Сердце готово было оборваться.

— И как он только не просек, что с девчонкой рядом сидел? Охламон! — подытожил Шуга и, задумав что-то, опять развеселился. — И всё-таки было бы прикольно. Все моются, и тут ты входишь! Я бы многое отдал, чтоб посмотреть на эти лица. Ну, ты входишь, то есть, голая, чтоб понятно было, кто тут кто.

— Шуга, не фантазируй, пожалуйста, на меня такие сценарии, — попросила я, прочитав на его хитрой мордочке лишнее.

— Не-не-не, я ж так, как забаву, в теории. Так-то конечно, я даже представить не могу, как себя поведут некоторые, — юноша скрестил руки на груди и поудобнее устроился. — Тот же Рэпмон. Его навряд ли от тебя оттащишь при таких делах. А Хансоль? Нет, им и говорить нельзя. А то изнасилуют ещё! — запугивающее покосился на меня Шуга. Я вздрогнула. Как будто и без него подобных кошмаров не мерещилось! Да и… ладно бы назвал в главных действующих преступниках кого-нибудь, кому бы я может и сама, это самое… что за глупости!

— Но ты же меня защитишь? Заступишься, если кто-то полезет? — опомнилась я.

— Это смотря кого больше будет: нападающих, или обороняющих? — парень похлопал меня по плечу, далеко не успокаивая речами. — Что ж я, враг себе? Я тоже присоединюсь.

— Да ну тебя! — убрала я от себя его руку и отодвинулась.

— Да шучу я, успокойся! Меня, конечно, отпиздят, такие как Сандо, но заступиться — дело святое! Монашеское, — сорвав сухую травинку и сунув её меж зубов, Шуга опять развалился как-то так, что стал впритык ко мне. — Хотя Сандо не будет участвовать в насилии. Мне так кажется.

— Да прям, ага! — не согласилась я. — Он же монстр. Маньяк! Ты видел его глаза бешенные? И вообще, ты с ним успел пообщаться. Понял, почему он такой дикий?

— Неа, — Шуга пожал плечами. — Не очень-то он и дикий. Нервный немного. Но это армейское, скорее всего.

— Он в армии служил? — удивилась я.

— Да, все два года, как положено, — покивал друг. — Это единственное, что я о нем узнал. Но, ты знаешь, армейская подготовка — это даже не хождение в школу дзюдо какого-нибудь. Он реально кремень, о колено не переломишь.

— Хреново, — прокомментировала я, памятуя о том, что Чимина он победить не должен. Ви шёл откуда-то снизу, и присоединился к нам третьим, увидев, как мы безмятежно нежимся, ничего не делая, и не сумев пройти мимо.

— Лодыри, чего разлеглись? — как я и говорила, ему было ровно, что у меня в штанах. Только напрочь не думая о моём поле у него выходило меня не выдавать. Для двух параллельных интриг в прямолинейном сознании не было пространства. Но это мне порой нравилось.

— Обсуждаем, что пойдём мы с тобой сегодня стеречь Хо в баню.

— А зачем? — искренне полюбопытствовал Ви, сев между мной и Шугой.

— Спинку ей потереть! — произнес старший и уставился на младшего. Тот некоторое время не двигался, осознавая, после чего, медленно и басисто протянул:

— А-а! — понял ли он, в чем суть проблемы, я не догадалась. Уточнить нюансы не дал подошедший к нам Джин. Посмотрев на сиденье, на котором не уместится четвертая попа, он с некоторым сожалением остался стоять перед нами.

— Что, вылез из читальни, червячок? — зевнул Шуга. — И как тебя хватает лопатить столько книг? Скука!

— Знания лишними не бывают, пригодятся, — улыбнулся молодой человек.

— Вот именно, — поддержала я его. Где там мои школьные учебники? Я в них в этом месяце ещё хоть страницу осилю?

— Вам бы тоже не помешало почитать хоть что-нибудь, — Джин кивнул Ви. — Тебя искал мастер Ли, ты вроде с ним должен был позаниматься письменностью?

— А да, точно! — поднялся юноша, одернув рубашку. — Шуга, пошли, поддержишь меня морально?

— Ещё чего! — встретившись со взглядом Джина, он всё же поднялся. — Ла-адно, чирикайте, соловушки, — зайдя за спину приятеля, он обхватил себя руками, изображая объятья и, пока я на него смотрела, изобразил поцелуи, намекая, что между мной и Джином существует недозволенная связь. Я огляделась в поиске какого-нибудь булыжника, но ничего такого не нашла, чтобы запустить в него. Джин опустился рядом.

— Что с тобой?

— Они меня дразнят! — пожаловалась я, недовольно отвернувшись от соседа.

— Дай им пенделя, они не посмеют дать сдачи, а посмеют, так не мужики они после этого.

— Вариант, — слабо улыбнулась я, вернув лицо к нему. — Но я не могу их обижать. Они добрые. В отличие от тебя, они согласились меня постеречь, не переживая за свою выдержку.

— Ну вот! — взмахнул он руками, и я тотчас поняла, почему он за свою переживал. Я вела с ним себя совсем иначе, нежели с ними. Пыталась кокетничать и была девушкой, в то время как с Шугой и Ви я вела себя, как с настоящими братьями. — Хорошо, я обещаю смирно стоять у входа и ждать, никого не пропуская внутрь.

— Поздно, у меня уже есть два охранника, — показала я язык и самодовольно вздернула нос.

— А банщик не нужен? — повел бровью Джин, закинув руку на спинку лавочки, прямо над моими плечами.

— Б-банщик? — переспросила я.

— Намылить, хорошенько потереть мочалкой…

— Перестань, ты же знаешь!.. — начала я и запнулась. Я представила, как буду сидеть в огромной деревянной бочке и туда, совершенно обнаженный, заберется Джин. У меня задрожали колени. — Ты ведь тогда точно не удержишься.

— Если ты скажешь "нет" — удержусь, — сказал Джин на той границе шепота, когда в мужском голосе появляются хрипатые оттенки. Я отвернулась к земле, от греха подальше.

— А устав монастыря тебе всегда говорит "нет". Помни об этом.

— Помню. Ты же знаешь, что бы было, если бы я забыл, — он забрал себе свою руку, раскинувшуюся возле моей спины, и я выдохнула с облегчением и огорчением одновременно. — Ты же видишь, что я даже не трогаю тебя, как бы мне этого ни хотелось.

— И не трогай, Джин, — развернувшись к нему лицом в лицо, я так резко приблизилась, что едва не задела его щеку подлетевшей прядью остриженных волос. — Потому что моя выдержка куда хуже. И если я чего-то захочу, мне это не запрещается, и попробуй тогда остановить нас обоих! — высказав ему это всё, я поднялась и пошла на кухню. Бытие мое становится невыносимее час от часа.

20 и 21 сентября

Как обычно прячась неподалеку от бани со всеми принадлежностями для приведения себя в порядок, я ожидала окончания общественных процедур. Шатаясь без дела среди кустов и деревьев, я не хотела бы быть замеченной учителями. Хорошо, что те сами моются отдельно, не пользуясь благами цивилизации, а то бы давно приметили моё отсутствие и поинтересовались, почему я не вместе со всеми? Из-за темного угла я выглянула в сторону входа. Оттуда принялись выходить парни. За дни житья здесь мне и самой стало казаться, что зрение становится четче и лучше. Редкое использование искусственного освещения, отсутствие компьютера, здоровая пища — да я скоро буду зоркой, как орёл! Первым сегодня вышел Сандо. Уже спускаясь по ступенькам из предбанника, он обматывал подтянутые бедра полотенцем. Смуглый и жилистый, он даже показался мне не отталкивающим, а заслуживающим более похвальных описаний. Дикая мужественность украшала, когда он не пытался сжечь меня одним взглядом. Чтобы не увидеть лишнего у других, я занырнула за стенку.

— Хо! — позвал меня знакомый голос Шуги. — Ты тут?

— Здесь! — позвала я, высунув нос. Друг спешил ко мне, довольный и чистый, укутанный в халат.

— Иди, все вышли, Ви стоит на входе.

— Спасибо! — я быстро пронеслась вдоль постройки и заскочила в прихожую, миновав Ви. Скинув шлепанцы, я обернулась. — Вы же постоите? Никуда не уйдёте?

— Мы же обещали! — огорчился Шуга недоверию.

— А можно я пока в ванне посижу? — посмотрел на нас Ви. Товарищ покачал ему головой. — Ладно, — и он уселся на верхнюю ступеньку. Погасив свет в раздевалке, я принялась за третий экстремальный заход: раздеться, помыться, одеться, оставшись неразоблаченной.

Первая часть удалась на славу, и я открыла кран, пустив на себя поток теплой воды. Намыливая ладони, я погружала себя в пену, запах которой постепенно вызывал всё большую симпатию. Без всяких отдушек и парфюмерных добавок, здоровый дух леса и земли.

— Эй, да подожди же! — услышала я вдруг со стороны входа сквозь шум воды и замерла. Это кого-то пытался остановить Шуга. — Ну, стой, Ходжун!

— Да я очки у ванной забыл, чего ты? — голоса были уже у порога душевых.

— Я сам тебе принесу!

— Спасибо, но я в состоянии сделать это сам… — непонимающе ответил юноша. Я вжалась в стенку, не представляя, что будет, если сейчас войдёт очередной незваный гость. Опять раскрытие моей тайны?

— А вдруг ты поскользнешься? Ты же без очков плохо видишь? Не надо рисковать собой, — убеждал его Шуга, не пуская ко мне. В проходе нарисовалась спина Ви, загородившего дорогу.

— Да дайте пройти! Вот два дурака! — отпихнул беззлобно Ходжун приятеля, залетевшего в комнату и я, научившись не визжать по пустякам, успела лишь встать спиной к ворвавшимся. Спереди на прикрытие всего всё равно рук не хватит. Не знаю, стал ли смотреть на меня Ви, но подозреваю, что нет. — Тут ещё кто-то? — поинтересовался Ходжун. Я обернулась через плечо. Он щурился, как крот.

— Д-да… я ещё не домылся.

— А, Хо! — махнув мне, он прошагал насквозь, как и намеревался, чтобы забрать свои очки. Неужели не увидел? Неужели ничего не заметил?! Ви подлетел ко мне и, шепча, указал в сторону парной:

— Извини, мы правда его пытались остановить, но он вроде ничего не увидел, да? — прикрывая себя руками, я развернулась к одетому юноше, который говорил мне всё, глядя в лицо, и не отдавая отчет о создавшейся обстановке. Покашляв, я кивнула ему на выход.

— Ви, вообще-то, я голая. Ты не мог бы уйти отсюда?

— А-а! — протянул он, опомнившись и, не опуская глаз, побрел на выход. Замерев, я проследила, как из тупиковой комнаты прошествовал Ходжун, потирая запотевшие стекла и не спеша натягивать их на нос.

— Уф, нашёл! Думал, совсем слепой останусь, — объяснил он мне, задержавшись на пороге и, улыбнувшись, покинул помещение. Почему-то уже даже не трясясь, я вернулась к душу и продолжила мыться. Это просто невиданное везение! А если бы вошёл Сандо или Хансоль? Эти вряд ли такие растяпы. Да и с ними бы Шуга с Ви тоже не справились. Надо было всё-таки согласиться на поддержку со стороны Джина.

Вытершись, я оделась и вышла из бани. Шуга и Ви сидели на лесенке с немного виноватым видом.

— Всё обошлось? — заметив меня, поднялся старший.

— Да, повезло на этот раз, — выдохнула я после нового приключения всё того же характера. — Ходжун очень плохо видит. Только это и спасло.

— Извини, — поугрюмел Шуга. Я похлопала его по плечу, возвращая его привычку.

— Ничего, вы же не должны были в драку лезть. Да и… я сама пришла сюда, так что это мои проблемы. И если проколюсь, то вылечу отсюда, как того и заслуживаю, — я опустилась между ними на ступеньку и Шуга тоже сел обратно. Ви повернулся ко мне:

— Я не хочу, чтобы ты вылетела. С тобой весело.

— С тобой тоже, — улыбнулась я ему, положив руку на спину.

— Да, Хо, ты уж будь добра, продержись в монастыре подольше, — Шуга взял мою руку и пожал её. — Я не хочу так быстро лишиться общества последней женщины в своей жизни.

— Девушки! — шепотом поправил Ви.

— Не умничай! — огрызнулся Шуга и подмигнул мне. — Тем более, это вопрос минуты… при желании-то…

— Это что за намеки? — опустила я грозно брови. Парень не стал уточнять очевидное, пикантно разомлев рядом.

— Не возьмусь утверждать со знанием дела, — прокомментировал Ви. — Но минуты, по-моему, маловато.

— Вот именно! — скорчила комичную моську я, дразня Шугу, и поднялась. — Не сильное должно быть желание для такого. Я в кино видела — всё дольше минуты длится!

— Засранцы! Я же образно сказал… я могу и дольше! — оскорбился он, начав сочинять что-то о том, как бы он мог, и городить пошлятину совершенно в духе молодого парня, но я, зажав уши и смеясь, убежала от них, чтобы не погружаться в теорию, когда не собираюсь переходить к практике. Мне надо было пойти и предупредить Чимина о том, что я не приду на занятия, поскольку с раннего же утра запланировала поход вместе с Лео.

Все адепты уже ушли в общежитие, и чтобы перемолвиться словцом с Чимином, туда-то я и отправилась, хотя обещала себе не посещать этот уголок живой природы. Но что я там такого увижу, чего ещё не видела? Длинное подобие казармы пролегло в отдаленной части, близкой к обрыву. У него был второй этаж, но учеников было недостаточно для всех комнат. Ещё два или три корпуса общежитий вообще стояли пустыми. Я поднялась на веранду, из которой двери в ряд вели в двухместные "номера" ребят. В каком из них искать Чимина? Придется начать с первого же. Завалиться, как и те, кто не знает, что я девушка ко мне — без стука? Ну нет, я всё-таки воспитанный якобы мальчик. Постучав в первую же дверь, я не успела опустить руку, как она открылась, и передо мной предстал удивленный Джин. За ним, нагой, переодевался в ночное Пигун, так что мои губы не успели и слова сказать, как Джин выпихнулся оттуда и прикрыл за собой, чтобы я не пялилась на непотребства.

— Ты чего тут делаешь?

— Я… искала Чимина, — уже быстрее приходя в себя ото всякого, произнесла я. — По поводу занятий надо.

— Ты бы осторожнее, — Джин указал дальше. — Третья дверь отсюда. И лучше по общежитию не шатайся.

— И без тебя знаю! — недовольная его излишней заботой, вспылила я и пошла стучаться дальше. Его взгляд всё ещё плутал по моей спине. Но я не стала оглядываться. Мне открыл Чонгук. Спрашивать "кто там?" было не модно. Да и бессмысленно, если так подумать. Мальчишка пропустил меня внутрь. Мин лежал на кровати в одних трусах. Они с Чонгуком болтали о чем-то, но были прерваны мной.

Стараясь не выдавать смущенным взором свою сущность, я попыталась держаться прямо, будто другой полуголый парень для меня ничего нового. Но это было чем-то новым! И не пялиться на выложенный плиточками пресс Чимина, оканчивающийся у резинки боксеров, было трудно. У меня даже правая рука зачесалась. Друг может попросить у друга потрогать его упругий живот? Нет, это не нормально!

— Я зашл… зашёл, чтобы предупредить, — запнулась я, мельком зыркнув на накаченные ноги и подняв глаза по крепкой груди, перепрыгнув область ниже и около паховой. — Я завтра не смогу позаниматься. Дела. Не теряй меня.

— Ладно, — Чимин поднялся и подошел ко мне. Зря он это. — С Чонгуком позанимаюсь, да? — тот кивнул, обрадовавшись возможности, и плюхнулся на свою кровать, достав какую-то книжицу. — Опять учителя нагрузили?

— Да нет… с Лео надо кое-что сделать, — Надо кое-что сделать с Лео… мозг, ты осторожнее с формулировками, а то воображение подхватывает на лету, как золотистый ретривер фрисби, и треплет, как флюгер ураганным ветром.

— Неужели он и с тобой взялся заниматься?! — ахнул Мин.

— Вроде того… — не вдавалась я в подробности.

— Надо же. Как ты с ним общий язык-то нашел?

— Хенсок замолвил словечко, — облизнув губы и проглотив клокочущую в горле слюну, я опять разрядила глазное напряжение быстрым обзором живота Чимина и вернулась к его лицу. — Кроме меня мало найдется людей, согласных на всю эту работу за копейки… он дорожит мной, вот и угождает иногда, — на моё счастье Мин не смотрел на меня с какими-либо предубеждениями и, похоже, "показавшееся" в то утро было им принято за обман чувств, так что девушкой я для него не стала.

— Ну да, ты работник на вес золота! — без иронии заметил парень. — Весь монастырь обхаживаешь. Это труднее, чем учеба. Так ещё и учиться с нами вздумал. Береги себя, а то опять ещё заболеешь! Не хватало…

Пообещав внимательнее относиться к своему здоровью, я вышла. Да-да, как раз снова приближалась суббота, и я на те же грабли, в тот же лес… но теперь я хотя бы примерно знаю, что там ожидать, и не должна налететь на неприятности. Подымающегося вверх, я увидела Сандо и, заметив в его руке боевую палку, почти запаниковала. Куда он направляется? Что происходит? Испуганная, я остановила себя, чтобы не поднять тревогу и тихонько побежала следом. Дежурное освещение было погашено. Поздний час, все ложились спать. Нет, этому неймется! Уже сбежать решил? Не слишком ли быстро? Умудряясь не шуршать и не привлекать внимание, я остановилась перед последним пролётом, шмыгнув в кусты и это было вовремя — Сандо оглянулся. Не найдя ничего подозрительного, он подошёл к будке Лео. Я приподняла голову. Над воротами горела единственная поблизости лампочка, но я и так бы различила их силуэты. Ночь была лунная и серебристой лазурью покрывала предметы.

— Не рано переходить на оружие? — обратился к нему Лео, берясь за свой посох. Когда он говорил не со мной, и считал, что меня в пределах досягаемости нет, то он звучал громче и увереннее, хотя и не намного.

— Чем раньше, тем лучше. Я хочу уметь владеть всем в совершенстве, — бросил Сандо, закрутив палкой перед собой так, что не возникало сомнений — он уже натренирован обращению с этим.

— Совершенство недостижимо, — промолвил Лео и, отойдя на некоторое расстояние, ловко разбежался (я никогда не видела его в такой скорости, таким внезапным и шустрым!) и, оттолкнувшись палкой, как прыгун с шестом, запрыгнул на вершину стены, Как он это сделал? Она высоченная! Но его ноги, горизонтально, пока руки опирались о палку, забрались туда, и всё тело вспорхнуло следом. Я будто посмотрела сцену из китайского уся*. Зачарованная им, я просмотрела, как туда же забрался Сандо. Воспользовался ли он этим же методом?

— Поэтому ты не хочешь получить первый тан? — я открыла рот. Он знает?! Но моё подозрение тут же развеялось. — Я же чувствую, что твоё мастерство куда выше. Почему ты до сих пор не учитель?

— Я не чувствую себя достойным обучать, — их нахождение стало дальше и разговор потому улавливался мною едва-едва. Пришлось подкрасться ближе, рискуя быть обнаруженной, но они принялись лупиться палками, так что этот звук прикрыл моё приближение. Их фехтование звонким, как бамбук, оружием, гипнотизировало и восторгало. Я никогда не видела ничего подобного вживую. Но ощущалось, что Лео сдерживается, давая фору Сандо. Тот часто не поспевал и падал. Странно вообще, что они выбрали линию стены для тренировки. Чтобы развивать акробатику?

— Почему? Ты великолепный боец! Ты должен обучать! — заверил Сандо, и я даже мысленно снизошла до того, чтобы погладить его по голове. Да, Лео у нас хороший. Учись и бери пример!

— Я не достоин, — с упором произнес Лео, завалив соперника на спину и прижав к полу палкой. Он действительно так думал, или отвечал так, чтобы не распинаться насчет истинных причин? Если в его голове по-настоящему засела такая низкая самооценка, то я знаю, что попытаюсь вылечить завтра в числе прочего. Убедившись, что Сандо не на разбойничий путь встал этой ночью, я отправилась спокойно спать.

Калитка отворилась с тихим блеянием металлической петли, и я отметила для себя, что надо бы смазать. Лео пропустил меня вперёд, но когда я прошла, то обогнал и пошел первым. Возле выхода с территории Тигриного лога я его и нашла, не найдя в сторожке и у ворот, которые были заперты. Прогулявшись до Хенсока, я получила направление сюда. Что ж, Лео ждал и не забыл, что не отказался взять меня с собой.

— В монастыре есть техническое масло? — поинтересовалась я. Если он со мной попробует не говорить о делах, я ему дам пенделя, как советовал Джин. И пусть попробует ответить! Я девочка.

— Есть, в сарае напротив моей комнаты, — промямлил Лео тихо. Ты спас себя от моего целительного пинка, милейший! Он избавляет от молчанки, надменности, тугоумия и прочего, сопутствующего. Впрочем, учитывая реакцию привратника, разве успела бы я донести свою ногу до его зада?

— А мы к тиграм идём?

— Мы их можем встретить, — так-так, два вопроса подряд не были проигнорированы! Никак Хенсок накануне проработал клиента. Мне нравится. Меньше похоже на прогулку с выдуманным другом-призраком.

— Ты меня не отдашь им на съедение? — похихикала я. Тишина. Тьфу ты, сглазила. — Я сама к ним не полезу, конечно. И обижать не буду. Я люблю животных. Ты тоже, как я поняла. А кто больше всего нравится? — Он приостановился. Обернулся. Пожал плечами. Пошёл дальше. — Ну да, они все замечательные и такие хорошенькие. Хотя у меня дома нет никакого домашнего питомца. Я пыталась уговорить родителей на кошку, но они пока говорят "нет". Если я поеду в Сеул и поступлю в университет, и получу студенческую комнату, то заведу себе котенка… Хотя не разрешат ведь в общаге, да? Вот блин, я что, до старости останусь без какой-нибудь зверушки? — я поскользнулась там, где едва удержалась в прошлый раз и, поскольку трещала и не смотрела под ноги, упала вперед, грохнувшись на колени. Лео остановился и обернулся. Я больно ушиблась, но не была маленькой девочкой, чтобы заплакать. Он внимательно всматривался в меня, будто ждал жалобы или чего-то ещё. Поджав губы, я поднялась и отряхнула ладони о штанины. — Не стоит беспокойства! Если я провалюсь в ущелье какое-нибудь, ты можешь не обращать внимания и двигаться дальше. Тебе ж всё равно, — злобно блеснула я глазами и шагнула, но Лео не двинулся дальше. Молодой человек посмотрел свысока на моё надутое выражение лица.

— Прости, я задумался и не успел поймать тебя…

— Когда я падала в пруд, ты успел бы, но не стал ловить, потому что тебе нельзя! — напомнила я, скорчив мину. — Ты думаешь только о своих челобитьях и очищениях, а рядом хоть трава не расти и корчись, умирая!

— Неправда, — замотал головой Лео.

— Да какой ты монах после этого, если ничего плохого не сделавшие тебе люди не вызывают у тебя малейшей жалости? Святостью тут и не пахнет… — Лео вдруг схватил меня за руку. Я замолчала, посмотрев на это. Он тоже опустил глаза, но лишь сильнее сжал пальцы на моей ладони.

— Я не люблю людей, и… и такие как ты меня пугают, — сказал он. Такие как я? Бабы, что ли? — Но ты не совсем такая, — медленно добавлял Лео к своему повествованию. Опять укол в адрес моих маленьких грудей? — Учитель Хенсок не берёт сюда плохих людей, поэтому о здешних людях я переживаю, — признался он, выжав из себя эту фразу.

— Лео, — подступила я к нему впритык, едва дотянувшись до груди. — Ты тоже человек. Хороший человек. И тебе нужно больше жить среди себе подобных, а не уединяться с тиграми и прочими.

— Идём, — прекратил он наш диалог и, не разжимая руки, потащил меня за собой, не давая отставать и падать. Удивляясь, что он так долго терпит прикосновение, я тем временем втягивалась в него и втягивалась. Пусть это было резковато и грубо, как он быстро шагал, тягая меня за собой, но я была рада, что он снизошел до этого, и торопилась поспевать.

Мы вновь оказались у источника. Только на этот раз зашли с другой стороны, оттуда, откуда лился водопад. Спрыгнув вниз, Лео развернулся и вытянул в мою сторону руки. Шокированная тем, что он подумал обо мне и предлагает спуститься таким образом, я не стала затягивать и соскочила следом, упав прямо в его ладони. Подхватив меня подмышки, монах поставил меня на ноги и, убедившись, что я стою, отпустил и отошёл.

— Отлично, мы на месте? — огляделась я.

— Иногда я хожу дальше… — Лео указал за водопад, на возвышение, с которого мы слезли. — Там Змеиная долина…

— Змеиная?! — окаменела я от ужаса.

— Да, их там очень много, — подтвердил парень.

— Вот туда я точно не полезу, — я села на траву, которую примяла неделю назад, вытащенная из воды и чуть не утонувшая. — А тебя и они не кусают, да?

— Мы дружим, — слегка замявшись, превратился он в привычный столб, ничего не делая и просто стоя.

— И… что ты обычно делаешь у источника? — продолжила я беседу. Сегодня у меня был рядом почти нормальный человек! Если не принимать во внимание, что Лео очень мало нормальный. То в целом всё просто и весело.

— Моюсь в нем… — напомнил он. Точно, он же говорил, что ходит сюда за этим.

— А-а… ну… — разведя руками, я подбирала лучшие слова для поступившей темы. — Можешь делать вид, что меня тут нет. Занимайся своими делами, пожалуйста.

— А ты будешь смотреть? — с каким-то непонятным окрасом в голосе полюбопытствовал Лео.

— Нет-нет! Я отвернусь, правда. — крутанувшись на заднице, я явила ему спину. — Прошу, не стесняйся. Я же не девушка, помнишь? К тому же, я же тебя не постеснялась, правда? Истинные братья во Будде друг друга не смущаются, — за мной начал раздаваться шелест одежды. Черт! Он раздевается?! — Не смущаются, и не видят друг в друге противоположный пол, верно? — хакама точно упала на траву! Я слышу это! СЛЫШУ! Лео, ты испытываешь моё терпение? Дура, сама предложила ему. — О чем я говорила? Ах да, о том, что мы на данный момент братья. Конечно, мы должны относиться друг к другу по-родственному, — что я несу?! Что за бред льётся из меня рекой? Сзади меня голый Лео, и моё любопытство сейчас проглотит меня заживо. У меня даже живот заурчал. Забеременеть мне было неоткуда, но от любопытства я готова родить, настолько это раздирающее чувство. У меня даже подбородок дергаться стал. Раздался легкий плеск воды. Ну нет, всё! Я обернулась, осторожно, через плечо, и увидела, что погрузившись по пояс, Лео не то идёт по дну, не то плывет к падающей струе, ледяной, как айсберг. Но у него даже мурашек на коже не выступило. Его широкие и гладкие плечи выступали над водной гладью, продолжаясь длинными и мускулистыми руками. А спина! Я никогда не видела настолько проработанной и точеной спины. Даже у Чимина. И какая мужественная шея! Её я и раньше видела, но в совокупности с этим всем… с его ростом, с его размахом плеч, и длинной ямкой позвоночника, уходящей вниз, под воду… — Ты точно не застудишься? — сорвалось у меня, и я отвернулась. Я же обещала не смотреть!

— Эта вода не даёт заболеть чистым духом, — сказал позади Лео и я уже официально обернулась. Он встал перед водопадом и смотрел на меня. Да не води ты руками перед собой! Это заставляет твою накаченную грудь играть мышцами. Что он только что сказал? А, намек, что я упала в источник с грешными мыслями? Тогда упади я в него сейчас — он меня выплюнет, и доставать не надо. Я подползла к краю берега, покосившись на сложенные кучкой вещи Лео. Аккуратист!

— По-твоему, я думала о чем-то плохом?

— Не обязательно. Ты была напугана, — спокойно сказал Лео. — Страх тоже засоряет дух. Нельзя бояться.

— А какие эмоции его не засоряют?

— Блаженство, — скромно улыбнулся привратник.

— Это как? Нирвана? — Мастер Ли монотонно забормотал в подсознании.

— Наверное… — Лео пожал плечами. — Я не достиг её. Она… это путь недеяния. Недеяние — отсутствие любых беспокойств, а любая эмоция — это беспокойство, отхождение от первоначальной безмятежности. Гармонии.

— Если ты так хорошо учился, — хитро прищурилась я, подложив скрещенные пальцы под подбородок и растянувшись на газоне. — То может быть помнишь, с чем мастер Ли сравнил нирвану? — Или он только для нас такие сравнения проводил? Лео напряг память, но подумав немного, покачал головой. — Он сказал, — озвучила я. — Что это похоже на оргазм. Не просто покой, но и ощущение полного удовлетворения. Учитывая, что ты вечно спокойный, как удав, нирваны ты не можешь достичь из-за неудовлетворенности. Ты чувствуешь себя удовлетворенным?

— Не знаю, — растерялся Лео, опустив глаза.

— Ну как это? Чтобы быть удовлетворенным, нужно получить всё, что хотелось… а, я же забыла. Ты ничего не хочешь, потому что ничего нельзя, — я пронзительно впилась в него глазами. — Или всё-таки желание чего-нибудь не переборолось?

— Не знаю, — повторил он, начав тереть плечи, ополаскиваясь. Спросить его о сексуальном желании и женщинах невозможно. Если он почему-то боится моих компаньонок по половым признакам, то об этом и речи идти не может. Но неужели он совершенно подавлен из-за какого-то давнего происшествия сексуально? Даже как Рэпмон вверх-вниз не делает? Я бегала по нему глазами, следя за каждым движением и приходя в восторг от фактуры. До чего удачная особь! И как себя ведет? Безобразие.

— Лео… а почему ты боишься женщин? — он мельком посмотрел на меня, но ничего не сказал. — Я догадываюсь, что это личное, но… может, скажешь? — он отвернулся спиной и тщательно стал её тереть. — А я тебе о себе всё расскажу взамен! Правда, мне и рассказывать нечего… — вздохнула я. Лео повернулся, поджав губы и, подняв руку, указательным пальцем попросил меня отвернуться, чтобы дать ему нормально вымыться. Откровения вновь закончились. Но дело тронулось и движется, и пусть не семимильными шагами — лишь бы успеть до того момента, когда придётся уйти отсюда. И увести с собой Лео!

Примечание к части * жанр китайского фэнтези (кино, комиксы), демонстрирующий главным образом единоборства в утрированном до невозможного виде.

1 октября

Я сидела между Ви и Шугой на длинной лавке у площадки, посыпанной песком для мягкости. Сегодня был день икс — первое октября, когда Чимин и Сандо получили четвертый кып и прикрепили к своим нарукавным нашивкам по четыре полоски. Джеро, Пигун и Джей-Хоуп по шесть. Они все справились с экзаменами успешно, и оставалось главное: битва за должность привратника. Я сама бы подумала, что называть это "битвой" утрированно, если бы не увидела приготовления. Они, Сандо и Чимин, действительно, должны были подраться за это.

— Ставки делать будем? — достал из кармана орехи Шуга и, протянув нам их на ладони, стал хрустеть ими.

— Ещё не хватало. Это не по уставу, — заметила я.

Мне удалось прожить последние десять дней без приключений, и не хотелось ввязываться во что-то бы то ни было сомнительное, чтобы не зачухать карму. Не скажу, что это было сложно — не подставиться ни разу, в отличие от предыдущих недель, — скорее везение проснулось и опекало меня лучше, чем в начале. Но его отсутствие проявилось в другой сфере моего пребывания в Тигрином логе: не возникало больше поводов отлынивать от обязанностей, и все эти полторы недели я трудилась, не покладая рук. Ребятам тоже постепенно набавляли нагрузки. Им урезали время для прогулок после обеда и променада после завтрака, они меньше шастали по библиотекам и классам. Оставшиеся теплые дни парни тренировались на улице, в спарринге, отдельно, качаясь в спортзале и поднимаясь в гору (в сторону сада, а не любимого убежища Лео) с дополнительными грузами, бегали по утрам, закаляли выносливость и развивали все возможные способности: быстроту, реакцию, бдительность, сдержанность. Я видела, как мастер Хан бросал колоду карт сбоку от ученика и, не позволяя ему смотреть на неё, боковым зрением, требовал уловить все перевернувшиеся карты и запомнить их. Поначалу почти все, кроме Сандо и Джей-Хоупа, вертели головой, не в силах превозмочь себя, потому что боковым зрением что-то четко видеть — крайне сложно, тем более пролетающее мимо за две секунды. Потом Пигун и Чимин перестали крутиться, а за ними, один за другим, другие монахи приучали себя к выдержке. Подчас мне было завидно, что они научатся такому, и обидно, что меня не брали на совершенно все таинства. Поэтому каждую ночь, перед сном, вместо своей школьной литературы, я сама стала дополнительно извращаться над собой. То с метлой, вместо боевой палки, то просто учась различать что-либо в темноте, то отжимаясь до изнеможения. Лишь после того, как ощущала, что причастилась к общему монашескому духу, я засыпала. Особенно удовлетворенно, когда удавалось подглядеть за ночными турнирами Лео и Сандо, с которых я пыталась копировать технику боя с отсутствующим у меня соперником. Кое-что я испробовала в полудни, когда мы занимались парами, и трижды у меня вышло неплохо одолеть сначала Ви, потом Атома, а затем и Шугу. Но насчет Шуги я до сих пор сомневаюсь. По-моему он поддался. Чимин вот был честен, потому что до сих пор не распознал во мне запретный плод (а судя по Лео, он не для всех сладок). К слову о нём…

— И вообще, что бы мы поставили? — очнулся, как всегда немного запоздало, Ви. — У адептов нет собственности, и деньги нам запрещено даже трогать.

— Хо могла бы поставить один поцелуй, — наклонился к нам и прошептал Шуга еле слышно.

— Иди ты! — проворчала я, отобрав у него половину орехов и уставившись перед собой.

Так, вернусь к своим баранам… вернее, моему тигру. После купания в источнике, он оделся и попросил меня всё же покинуть его уединение. Я не стала спорить. Для него это был рекорд по нахождению в моём обществе, тем более на этот раз голый был он, а не я. Без спроса взяв за руку, он довел до калитки ту, что ему доверили, и ушел обратно. В следующую субботу всё повторилось. Я напросилась на ещё один поход, потому что после нашего "свидания" поговорить с ним никак не улучался момент. И я снова воспользовалась покровительством Хенсока, чтобы пошевелить немой монумент. Да он и не был теперь совсем уж немым. Молчун — да, но не безъязычный, как при нашем знакомстве. Но и вторая суббота не многое мне дала. По-прежнему взятая за руку и затащенная на гору, я рассуждала о прелестях мирской жизни и обо всем на свете, в основном сама с собой. Лео только слушал, после чего, уже без предупреждения, вёл меня к калитке. Тигры нам так и не встретились, а в Лео он так и не проснулся. Ну, зверь, я имею в виду, здоровый хищник, жаждущий кутить, буйствовать и зажигать. Что насчет его реальных когтисто-клыкастых друзей, наверное, он позвонил им и предупредил. У него никак роман с тигрицей, если девушки ему не по нраву.

Как детсадовский ребенок, которому не хватало только варежек на резиночках, висящих с рукавов, я дважды вернулась без конкретного результата, ведомая за ручку. Чего я жду от Лео? Что он за месяц запляшет вместе со мной ламбаду, потому что я скажу, что жить нужно в кайф? Хенсок его в этом не убедил, так куда мне-то? Не знаю, но я буду пытаться. Ведь начал же он со мной разговаривать? Это большое достижение. Он, боящийся касаний, брал мою ладонь и не отпускал, пока не отводил в безопасное место. Лео… я не могла не наблюдать за ним, как только он попадался на глаза, за этим одиноким рыцарем в пустыне чуждого ему поколения. Учителя старше, мы младше. Хонбин и второй товарищ бродят невесть где. Что ему остаётся? Правильно, идти за ними! Но он как младшая сестра в семье, в которой старшие дети вышли замуж и поженились, а она, не найдя жениха, понимает, что тоже должна покинуть отчий дом, её тяготит продолжать прежнюю жизнь без прежних участников, но податься-то некуда. Как сказала бы моя бабушка "баба ему хорошая нужна!". Со стариками не поспоришь.

— Поцелуй в щеку могла бы и поставить, — вздохнул Шуга.

— Я не буду спорить, я просто болею за Чимина, — я машинально огляделась, как смотрят люди, желающие взять что-нибудь в руки. Но пипидастр, лайстиков и плакатов-растяжек "Чимин чемпион!" не было. — А ты за своего дружка болей. Посмотрим, что он сможет.

— Сандо мне не дружок! — отрекся Шуга от своего двухдневного помешательства со сменой столика. — Я буду болеть за Хана.

— Он же не участвует? — не уловив шутки, переспросил Ви. Я улыбнулась, чуть не сказав, что тогда я за Лео.

Не знаю, понимал ли Лео, что до него пытаются донести, но я его понимала с каждым часом всё лучше. Скованность из-за своего секрета и осторожность загоняли меня вовнутрь себя, и в Тигрином логе я сама стала превращаться в отшельницу. В принципе, мне это было свойственно и в школе. Я не очень компанейская и шумная. Но тут это складывалось по-особому. Я уходила в мысли всё чаще, потому что не могла поделиться ни с кем тем, о чем думала. А думать я стала на более серьёзные темы, чем раньше. Лео тоже сторонится всех, потому что имеет какой-то секрет? Но какой? Известен ли он Хенсоку? Нет, не хватало мне уподобиться местным молчальникам! Я что-то делаю не так. Знать бы, как надо на самом деле. Зачем я занималась дополнительно химией и математикой? Нужно было психологией.

— Эй, лица попроще, а то как на премьере блокбастера, — присел рядом с Ви Джин, подколов нас и подоспев к началу состязания из своей библиотеки.

Джин держался от меня на почтительном расстоянии. Нет, я ему не разонравилась — это читалось по глазам, и я его не испугала, но моё смелое высказывание ему в лоб заставило его взять себя в руки и охолонуться. Он понимал, как и я, что если мы позволим немного сблизиться друг с другом, то это будет очень опасно. Такие понятия, как "невинный поцелуй" не для монастыря. И он, даже не подсмотренный и не увиденный никем, останется клеймом на наших губах. А вообще-то грех совершается в голове, разве нет? Если в ней мы уже сотни раз представили себе это, то зачем лицемерие в реальности? Ради приличия?

— Если монахам ничего нельзя иметь в собственности, мы, выходит, и сами себе не хозяева? — озадачилась вдруг я.

— Это ты отмазываешься от ставки на себя? — прошептал мне в ухо Шуга, что я вздрогнула.

— Ты не монах — ты себе хозяин, — отреагировал Джеро из-за его плеча. Хотя любовный пыл сентября сошел с меня немного, я бы всё равно не отказалась посидеть рядом с ним, а не отделяемая товарищами. Но они свято верили, что берегут меня и хранят от лишних напастей, ведущих к разоблачению.

— Трагедия не в этом! — патетически возвел ладони к небу Рэпмон, услышав с краю мой вопрос. — Ладно бы нельзя иметь собственность, а то просто нельзя иметь! Ну вы поняли, о чем я…

— От тебя другого и не ждали, — засмеялся Хансоль, сидящий между ним и Джеро. — Покажи руки? Мозоли лопнули или уже одеревенели?

— А сам-то, а? — срикошетил Рэпмон.

— Неужели нельзя просто понять, что отныне все ваши плотские утехи — не для нас? — осадил их Джеро. — Всё, конец бабам, конец сексу. Зарубите это себе на носу и направьте энергию в нужное русло.

— Спустить в источник, что ли? — главные пошляки Тигриного лога заржали в унисон. Джеро закатил глаза.

Слева и справа, синхронно, появились Чимин и Сандо. Они были раздеты по пояс, но температура воздуха не превышала градусов шестнадцати. Я запахнула рубашку поплотнее. Зябко на них смотреть, пускай им и станет вот-вот жарко. Со стороны Чимина встал к границе площадки мастер Хан, а со стороны Сандо вдруг явился Лео. Он заменяет тренера, или как это воспринимать? Две школы боевых искусств? Мне думается, что у них одинаковая тактика, только длительность опыта разная. В центр ступил мастер Ли — судья боя, самый справедливый (после Хенсока, конечно же) человек в обители.

— Что ж, не будем оттягивать момент, — произнес он. — Нам нужен ещё один брат-привратник из нового набора учеников, поэтому попробуем выяснить, кто же из них готов занять место… прошу! — он подозвал руками обоих парней, и они подошли к середине. — Никаких запрещенных приёмов, никакого песка в глаза, никаких оскорблений и обид после, когда один из вас проиграет. Всё ясно? — ребята кивнули и Ли, махнув ладонью ребром, отступил назад. Я замерла, волнуясь и беспокоясь о том, что сейчас будет.

Все незадействованные молодые люди тоже напряглись. Это чувствовалось. Вытянув шеи, подавшись вперед корпусами, они следили за каждым жестом своих друзей. За Чимина, конечно же, болело больше. С ним общались, дружили, он охотно учил всех тому, что умел, никогда ни в чем не отказывал и — лично для меня весомый аргумент, — красиво улыбался и имел деструктивные для моей степенности мышцы живота, ног и рук. Сандо же держался обособленно, на равных говорил с единицами, рвался вверх при помощи Лео, стремясь выскочить из толпы.

Двое встали друг напротив друга, босые, и, поклонившись, приняли боевые, стартовые стойки. Началась игра. Я надеялась, что в её рамках всё и останется. Чимин и Сандо, на расстоянии метра, перетаптывались мелкими шажками, рисуя на песке узоры неровных кругов, переплетающихся, как олимпийские кольца, рассыпающиеся и скрепляющиеся чертой шаркающих ступней. С согнутыми в локтях руками, они выставляли вперед ведущую сторону. Оба были правши, и им должно будет комфортно состязаться. Кое-кто из адептов был левшой, и их ставили в пару. Единственным амбидекстером был даже не Хан, а Лео. Ему было всё равно, какой рукой биться, я видела это в полутьме, когда Сандо постоянно проигрывал. Старший монах с легкостью перекидывал палку или нунчаки в другую руку или, если ронял одной, подбирал другой и управлялся с той же легкостью и с тем же мастерством. Поймав себя на том, что увела глаза следом за мыслью — на Лео, я вернулась к зрелищу. Сандо атаковал первым, подначивая Чимина скорее ввязаться в борьбу. Тот не поддавался, старательнее изучая маневры Сандо. Забрав свои смоляные волосы в хвост, он был точь-в-точь коршун, разрезом глаз, бровями в разлет и смуглотой. Чимин уклонился от очередного выпада. Пляска воинов рукопашного боя раньше казалась мне скучной и бессмысленной. Я не любила фильмы с драками и не ценила красоты построения всей этой системы, направленной на то, чтобы победить. Судя по лицам соревнующихся, Чимин собирался победить в той самой игре, которой я прозвала турнир, а Сандо всегда смотрел так, что не возникало сомнений: в течение часа он убьёт кого-то ради неведомой высшей цели.

Мин, наконец, освоившись, пошел в атаку. Зарядив хук, он тут же получил ответный маневр, но ушел от него и ловко вернулся в изначальную позицию. Затем не прошли два апперкота. Иногда это срабатывало, ряд однотипных ударов, потому что противник ждет разнообразия и не представляет, что его просто попытаются отлупасить. Хитрые бойцы порой могут перехитрить сами себя, рассчитывая на сложный бой, а взамен получая прямые, но нокаутирующие. Но Чимин не мог так просто дотянуться до Сандо. Юркий и изворотливый, как гадюка, служивый прогибался и выгибался от непредсказуемых ударов, отвечая тем же, но не мог зацепить противника и он. Борьба продолжалась.

— А если честно, я не знаю, на кого поставил бы, если б было что, — оценил расстановку сил Шуга, понаблюдав.

— Я думаю, что победит Сандо, — я грозно бросила взор на произнесшего это Джина, но потом вспомнила, что он махался с ним всерьёз, и у него есть причина предполагать такое. Хоть бы он ошибался!

Сандо с разворота ударил Мина в плечо, и тот, упав, подскочил на ноги. Я ахнула, опомнившись и поозиравшись — не заметил ли кто этого проблеска женственности? Но я зря переживала. Мужчины впились глазами в боевик онлайн. Чимин опять пошел в атаку и всё-таки умудрился поддать в челюсть Сандо. Тотчас оклемавшись и тряхнув головой, он попер на Мина, совершая броски и прыжки, слева направо, справа налево. Чимин отогнал его от себя немного, но в целом сдал позиции. Но и подведенный к углу, он всё-таки задевал Сандо чаще, чем тот его. Хуже было другое: Сандо словно не чувствовал ничего. Он настолько презрел боль и внедрил в себя сопротивление, что они обволокли его непробиваемостью. Он опять ударил Мина ногой по ногам так, что тот рухнул. Сдержав восклицание, я встала, прижав руки к груди. Не трогай моего милого тренера, кровожадная особь! Я ощутила на плече руку и, обернувшись, заметила привставшего Джина, дотянувшегося через Ви, чтобы успокоить меня и усадить на место. Я села.

Молниеносно рванув мимо Сандо, Чимин оказался за его спиной и, не став толкать в неё, дождался, когда к нему повернутся. Соперник обернулся, и они продолжали финтить. Кое-как вернувшись к середине площадки, они оказались там, где и встретились. Сандо, утерев лоб, не расслаблялся ни на миг. Вообще-то мастер Хан говорил, что сильное напряжение изматывает, поэтому нельзя натягивать нервы без дела. Смена напряжения и расслабления, поочередно, лучшее для боя. Но в то время как один сжался до сгустка злобы, другой, похоже, и не думал переусердствовать. Нет, он не относился к бою спустя рукава, но Чимин не хотел понять, что для Сандо всё серьёзно. Последний подкосил его в очередной раз и, не теряя времени, выстрелив кулаком вперед, уложил Чимина на бок и захватил его руку. Попытавшись вырваться, Мин понял, что захват слишком удачен, и из него не вырваться никак, если не покусать и не забить соперника по очень болевым местам. Он попробовал щадящую методику, но удары ногами из лежачего положения не могли повергнуть Сандо. Брюнет заломил его руку за спину и ткнул лицом в землю. Я едва не подскочила с криком "хватит!", когда это произнес мастер Ли. Чимин сразу же оказался на свободе и Сандо отошел от него. Вспотевшие и немного уставшие, они выдохнули. Мастер Ли поднял руки, призывая всеобщее внимание.

— При свидетелях, на глазах у всех и без каких-либо подвохов, я должен законспектировать победу Сандо, — услышав своё имя, он безразлично опустил глаза к земле, хотя я ждала самодовольной ухмылки и расплескивания тщеславия. Нагнувшись к Чимину, Сандо подал ему руку и помог подняться. Они похлопали друг друга по плечам. — Таким образом, должность привратника…

— Учитель! — поднялся Джей-Хоуп, и все посмотрели на него, ещё не отойдя от сражения, как будто бы титры не пошли, а в кинозале кто-то посмел зашуметь.

— Да?

— А могу я попробовать посостязаться за должность привратника? — неожиданно попросил он. Удивленный шепоток прошелся по обеим лавочкам.

— Ты? Но это несправедливо, ведь ты ученик уровнем ниже…

— Но всё же, я хочу попробовать, — настоял он. — Я стану привратником, если сумею победить? — вот теперь на лицо Сандо наползло то, чего я ждала во вторую очередь. Сарказм. Наставник Ли покосился на Хана.

— Это возможно?

— Почему бы нет? — пожал плечами тот. — Он добровольно хочет испытать себя. Если он проиграет, то ничего не потеряет, лишь приобретет опыт, а если выиграет… Сандо, если тебя одолеет низший ученик, то ты упадешь на один кып, а он поднимется. Ты готов на это или не согласишься?

Сандо оценивающе посмотрел на Джей-Хоупа, уже одной ногой вылезшего на арену.

— Я согласен, — кивнул он и, попятившись, осмотрел нового соперника. Я разрывалась от противоречивых чувств по поводу того, что избиение младенцев ещё не окончено. Если лучший, как я думала, Чимин, не смог побороть его, то куда же кому-то менее умелому?

Новые антагонисты встретились в центре. Приняв изначальную стойку, они начали перетаптываться, как делали это Сандо и Чимин полчаса назад. Джей-Хоуп остался в рубашке, хотя это делало его уязвимее. За одежду ухватиться куда проще, чтобы опрокинуть человека. Воспользуется ли этим Сандо? Но новый раунд игры, как и первый, двигался честно. Почему я ждала какой-то пакости от Сандо, а он ничего такого не выкидывал? Он что, правда, только меня возненавидел? Ох уж моя везучесть!

— А вот сейчас я наверняк за Сандо, — хмыкнул Шуга.

— Погоди, это ещё Хенсок не спустился, чтобы всем навалять, — поглумился тихо Рэпмон, но между Сандо и Джеем развернулась такая нешуточная драка, что он замолчал, как и все.

Перешагивание ног, перехваты руками, их молниеносное махание и глухие стуки о тело, то одно, то другое, заставили в какой-то миг мастера Хана, совсем как в боксе, развести парней в стороны и дать отмашку заново. Они ринулись с пылом, крутясь вокруг друг друга и, иногда казалось, касаясь земли изредка, так часто они сменяли места положения и пытались сшибить один другого. Сандо врезал Джею по лицу, но тот, как и атаковавший, умело вернулся в строй и продолжил дуэль на кулаках. Я смотрела на них и не могла поверить, что это тот самый Джей-Хоуп, который каждый день ест напротив меня и тренируется с Пигуном или Джеро, подразумевая, что имеет какие-то там задатки. Да они были не какими-нибудь там! Он совершенно не уступал Сандо, а под конец стало походить на то, что он его превосходит. В общем-то, финал всё и выявил. Джей-Хоуп сбил с ног соперника и, не желая причинять лишние ушибы, сковал его мертвой хваткой, не давая возможности выкрутиться и продолжить. Было ясно, что из такого захвата не столько сложно выйти, сколько невозможно.

— Достаточно! — вновь поднял руки учитель Ли. Джей-Хоуп расцепил руки и Сандо тут же выскочил из них, бешено глядя вокруг и осознавая, что произошло. — Мы все всё видели и поэтому, при свидетелях, в честном бою и при равных условиях, Джей-Хоуп победил! — не дожидаясь дальнейшего, Сандо, вспылив песком под ногами, вынесся прочь с площадки. Учителя проводили его молчаливым укором. Ли вернулся к триумфатору. — Мальчик мой, ты вырвал должность брата-привратника для себя. Поздравляю!

Все поднялись и, со свистками, улюлюканьем и массовым ликованием, подались поздравлять Джей-Хоупа, даже Чимин, не испытывавший, похоже, совершенно никакой обиды. Он искренне протянул руку другу. У меня был в душе настоящий праздник. Сандо не получил желаемого! Утерли же ему нос, наконец-то! Он не будет привратником и, раз Джей-Хоуп его одолел, то мимо него он не пройдёт. Улыбаясь, я готова была петь и веселиться, но вдруг заметила, что Лео, не присоединившись ко всем, обошёл площадку по краешку и, с задумчивым видом, окрашенным печалью неизвестного ранее оттенка, побрел туда же, куда ушёл Сандо. Что это, расстройство, что плохо научал? Но он же не виноват! Это нерадивый ученик! Я не верила, что у Лео пострадало самолюбие. Как можно ранить то, чего нет? Было ощущение, что он сопереживает и соболезнует в чем-то Сандо. Не выдержав, я тихонько двинулась следом.

1 октября. Вечер

Отсутствие темноты мешало мне быть совсем незаметной, чего очень бы хотелось сейчас. Сандо шёл в сторону обрыва, и я подумала, уж не решился ли он покончить с собой от ущемленной гордости? Может, Лео потому за ним и двинулся, что рассудил его направление так же? Он же не должен выпускать людей из монастыря, значит улететь — тоже попытка бегства, и она должна быть предотвращена.

Хотя я тщательно и регулярно мела дорожки, сухие листья то и дело вновь падали на них, и идти не шурша было крайне сложно. Я аккуратничала и перебиралась с точки на точку на цыпочках, прилично отставая. С этими двумя шутки плохи. Их зрение, внимательность и слух были на порядок выше, чем у остальных, кроме преподавателей. И Джей-Хоупа, как выяснилось. Всё-таки он оказался со скелетом в шкафу! Джин был прав. Откуда вдруг в нем пробилось такое мастерство боя? Загадка. Если только он здесь не очень и очень давно. Но зачем скрывать это от других учеников? Разве они тут не поборники правды? Судя по Хенсоку — нет.

Я приметила для себя раскидистое дерево, которое ещё не оголило свои ветки и обладало толстым стволом. Добежав до него, я присела и, на корточках, стала подкрадываться по кустам туда, куда звуки дойдут. Сандо остановился у обрыва, не став прыгать с него. Сжав кулаки, он смотрел вдаль, куда-то, в края, видимые с этой огромной высоты. Руки его тряслись от напряжения. Как же его задел проигрыш! Лео неспешно подошел к нему и встал тенью. Я затаила дыхание. Эти двое для меня были противоположностями в плане олицетворения добра и зла.

— Что случилось, Сандо? — спросил Лео. Его тоже умеет что-то волновать? Неужели не покривил душой, когда сказал, что переживает за обитателей Тигриного лога? Брюнет, не оборачиваясь, покачал головой и сел, как я, на корточки, схватившись за неё.

— Я никогда не стану бойцом должного уровня! Я не научусь… даже Джей-Хоуп поборол меня!

— Джей-Хоуп вовсе не слаб, как ты думаешь, — опустил ему на плечо ладонь Лео. — Нет ничего позорного в том, чтобы проиграть ему.

— Да гори синим пламенем позор и всё с ним вместе! — Сандо подскочил, развернувшись к своему дополнительному учителю. — Я… я боюсь потерять много времени. Мне нужно научиться скорее…

— Тебя ждёт что-то за стеной… — проницательно заметил привратник.

— Ты меня не выпустишь, я знаю, — хмыкнул тот, но не скептично, а уважительно. — Но я готов биться до смерти, если понадобится, чтобы меня выпустили. Когда я научусь тому, что мне нужно.

— Ты зол на кого-то — это плохо. Злоба не должна руководить твоими поступками.

— Мной руководит жажда мести, а не злоба! — Сандо прыснул ядовитым смехом. — Тебе, наверное, никогда никому не хотелось отомстить, раз ты говоришь такое! Есть вещи, Лео, которые невозможно оставить в себе и простить, и не поможет ни ваш буддизм, ни дзен, ничто! Разве что вены себе вскрыть.

— Время меняет всё, — не теряя спокойствия, заметил тот. — Кто считает иначе — подождал слишком мало.

— Пустые слова! — Сандо вдруг схватил Лео за грудки, глядя прямо ему в глаза. Ростом он был ниже, но вид внушительный, так что не казалось совсем смешным подобное выделывание. — Он убил её прямо на моих глазах, понимаешь? Избивал, пока она не умерла, а мне его охрана оставила вот это, — он ткнул на шрам, который я видела у него под грудью. — И я не смог ничего сделать, потому что истекал кровью в углу! Мне нужно было бы умереть, но я выжил, и раз так, то выжил не для того, чтобы забыть! Я отомщу за неё! Я сдеру с него всю кожу по лоскутку, а обнажающееся мясо буду отрезать, поджаривать, и заставлять его жрать! И когда я это сделаю, я могу сюда вернуться. Мне всё равно. Хоть с моста брошусь. Но ЭТО я должен сделать! Я не хочу позволить ему прожить ещё десяток счастливых лет. Он должен сдохнуть в муках, и как можно скорее.

Лео осторожно взял его за руки и отвел их с запахнутой внахлест своей рубашки.

— Сандо, если ты думаешь, что я не могу тебя понять, — тише и тише говорил монах, начиная шептать что-то собеседнику, так что я поняла, что сейчас он может рассказать что-нибудь о себе, и этого я не могу позволить своему любопытству прослушать! Но с моего места ничего не было слышно, и я, попытавшись приблизиться ещё, упала коленкой на сухие обломки ветвей. Хруст раздался на всё пространство вокруг и оба парня обернулись. Сжавшись в кустах, я поняла, что если приглядываться, то с той стороны видно, наверное, что кто-то сидит. — Кто здесь? — окликнул Лео. Набравшись смелости и сгорая от стыда, я поднялась, показавшись перед ними.

— Ты?! — округлил глаза Сандо, сверкнув белками, контрастирующими с его черными глазами и смуглым лицом. Я стала перебирать пальцы, сцепив их перед собой. Что я должна была сказать? Я смотрела на Сандо по-другому. Не знаю, кого именно кто-то там у него убил, возлюбленную, сестру или мать, но я переосмыслила его поведение и не могла отвечать, как раньше. Я не хотела грубить и хамить ему, но продолжала побаиваться его неадекватных выходок. — Какого черта ты тут делаешь?! — он обошел Лео и двинулся ко мне, но тот поймал его за плечо.

— Зачем ты подслушивал? — обратился не грозный, но скверно настроенный голос Лео, не одобрившего мой шпионаж, который был очевиден. О, пресвятые угодники, он умеет держать язык за зубами? Я была уверена, что если бы он и обратился ко мне, то в женском роде. Но нет, он понял и сумел исполнить всё правильно. Что заставило его умалчивать, верность Хенсоку или расположение ко мне?

— Я переживал за Сандо и пошёл убедиться, что он ничего с собой не сделает…

— Ты? Переживал за меня?! — хохотнул Сандо, покривив ртом. — Какие мы чувствительные. Однако во время боя ты болел за Чимина. Что за перемена симпатий?

— Да, я хотел его победы, но это не значит, что я не могу заботиться и о других.

— Не надо прикрывать тупое подслушивание благородными целями! — ткнул в меня на расстоянии пальцем Сандо. — Погрел уши? Получил, чего хотел? Проваливай, иначе я тебе сам задницу надеру!

— Подслушивать не хорошо, — подтвердил Лео, но не перестал придерживать особо прыткого. — Но ты не должен его трогать, ясно? Сандо, я ничем не смогу тебе помочь, если ты будешь устраивать склоки и драться с братьями. Это ещё хуже. Обещай мне, что Хо ты не тронешь?

Поджав губы и покосившись на меня с презрением и ненавистью, Сандо сделал шаг назад, отступив.

— Обещаю, — немного успокоившись, кивнул он. У меня камень с души упал, и я слегка осмелела.

— А разве секретничать и держать тайны от братьев — не против монастырского устава? Нам всем, и мне, и вам в том числе, говорили наставники, что мы не должны отдаляться от остальных, скрытничать и замыкаться от общины. А вы оба постоянно сторонитесь людей и шушукаетесь! Это неприятно и неправильно! — высказала я. Лео колко впился в меня глазами. Мне показалось, что внутренним слухом я слышу шипение. По-моему, он пытался общаться со мной, как с животным — телепатически. Но он сказал и вслух:

— Никто не имеет право требовать полной честности, не будучи честен сам, — я заткнулась. Как тонко он мне намекнул, что я девочка, о чем не должен знать ни один монах. И покуда они этого не знают, я не узнаю их тайны. Бартер. — Монастырская жизнь подразумевает отсутствие тайн во время проживания здесь, — обращался он дальше как будто бы к Сандо, чтобы не слишком много общаться со мной. Но направлено нравоучение было, конечно же, мне. — То, что осталось за воротами — единственная собственность монахов, которую они могут носить с собой или похоронить, но другие не смеют лезть в ту жизнь, что была у нас до Тигриного лога, — Лео отпустил Сандо и, отправляясь восвояси, остановился рядом со мной, кинув холодный взгляд сверху вниз: — Никто не должен ворошить прошлое монаха, которое было у него до Тигриного лога. Никогда.

Я не выдержала его глубинного упрека этих слов, опустив глаза. Лео ушел. Он запрещал мне совершать поползновения в его сторону, это было ясно. Он не собирался делиться своими трудностями, не собирался рассказывать о себе. Он понимал, что я пыталась вытащить наружу его страхи и фобии, и он отказался пойти навстречу. Я была готова сдаться и опустить руки. Сандо задумался о чем-то, глядя на всё это.

— Мне очень жаль… — промямлила я.

— О, спасибо! Сейчас приложу твою жалость к себе, как подорожник к коленке, и все мои проблемы рассосутся. Так ты это видишь? — сыронизировал он. Умеет заткнуть за пояс. Я совсем повесила нос. — Засунь себе свою жалость, сам знаешь куда, будь другом. Раз уж мне не дают её поколотить, то накажи себя сам.

— Я не намерен отрицать, что всё слышал, поэтому позволю себе заметить: если ты ненавидишь одного, то другие ни при чем. Хватит бросаться на всех! — Сандо подошел ко мне и я, отодвигаясь, чуть не завалилась в кусты, о которые зацепилась. Но он лишь скрестил руки на голой груди, сузив глаза и этими нервными щелками разглядывая меня.

— Ты не можешь меня понять. Ни меня, ни Лео, ни многих здесь. Ты типичный везунчик по жизни, с которым никогда ничего не случается и он суётся в чужие дела потому, что самому по себе ему скучно. Ты можешь просто жить припеваючи, достаточно просто и стабильно, или добиться чего-нибудь — не важно. Но судьба милостива к тебе. Ты не сирота, у тебя никогда не сгорит дом, ты не лишишься работы, если сам не захочешь уйти, у тебя машина не переедет любимую собаку и даже твои близкие, если и умрут, то в глубокой старости, как то и положено. Когда взамен бабушкам и дедушкам у тебя будут внуки, а взамен маме и папе будут дети. И всё бы ничего, если бы ты тусовался со своими такими же. Но нет — тебе надо лезть к таким, как мы — большинство здесь. Ущербные, ущемленные, пострадавшие, мучающиеся. Ты предлагаешь тут свою жалость, забывая, что никогда не испытывал даже подобных страданий. Да, ты можешь жалеть — это что-то вроде умиления с подсознательным уточнением "слава богу, что не со мной такое стряслось". Но соболезновать и сочувствовать — ты не можешь. Для этого надо пережить. Для этого надо испытать. А ты никогда ничего такого не испытаешь. У тебя душа маленькая, у тебя жилы тонкие и умишко слабый. Это как мужикам никогда не понять материнского чувства, потому что мы не можем рожать. Вот и ты такой — ты не можешь родить ничего интересного в своей собственной судьбе, так не забавляйся чужими драмами, ища себе развлечений! Я ясно выразился? — я не ожидала от Сандо такой отповеди. Моя шея вжалась в плечи, и я заставила себя кивнуть, после чего он развернулся и удалился. От его отрезвляющих, прямых и мощных, как его же удары, слов, у меня дыхательные пути пошли спазмами. Понимая, что не могу больше сдерживаться, я заплакала, осев на траву, редко постланную пожухлыми листочками. Он всё-таки сумел надрать мне задницу, хоть и ментально. Я чувствовала себя неправой и лицемерной, пустой и никчемной. Что я делала? Он был прав, даже не подозревая, насколько. Я жила спокойно и благополучно, кручинясь только тем, что унылое бытие не сыплет на голову приключениями. Я мечтала — у меня было время мечтать! — о столице, о перспективах. Я занималась тем, чем хотела — дополнительные занятия, иногда прогулки, выходные с родителями, семьёй. Праздники со смехом и весельем. А тут ещё незнакомец поцеловал! Вдохновленная, я понеслась на гору, чтобы найти романтического рыцаря и добилась того, чтобы поселиться в мужской школе боевых искусств, куда до этого не меньше века не ступала нога ни одной женщины. Да, я была удачливой, Сандо прав. Я даже не была из бедной семьи, как рассказывала тут многим. Я пришла сюда со своей корыстной целью, пытаюсь подружиться, любопытствую, влюбляюсь. Но я ищу парня, который меня поцеловал, не поняв его состояния в ночь Распахнутых врат! Не понимая состояния всех здесь находящихся. Они-то пришли не приключения искать. Отверженные, никому не нужные, брошенные, сломленные, убитые горем и болью, они зацепились хоть где-то, пытаясь вытравить из себя страдания. Они создают тут новый мирок для того, чтобы продолжать как-то жить дальше, потому что других вариантов у них почти нет. И сейчас мне горько и мерзко от того, что я не умею страдать, что я никогда не страдала. Даже несчастной любви не испытывала. Да, Сандо, ты верно заметил. Я как здоровый атлет, присевший на койку умирающего от лейкемии. Могу пустить слезу, подержать за руку, сказать приободряющие слова, подсознательно думая "слава богу, не со мной такое!", но это не спасет жизнь, не снимет муки больного. Он умрет через несколько дней, а я буду жить дальше, со временем забыв о несчастном. Вот что такое жалость таких, как я.

Уже задыхаясь от слез, я пыталась негромко заходиться ими, разбиваясь на осколки от отсутствия умения сопережить, а не пустословить, и тряслась, когда почувствовала, что кто-то обнял меня за плечи. Подняв красные и мокрые глаза, я обнаружила Джина. Он присел рядом и, положив на меня ладони, притянул к себе.

— Хо, что с тобой?

— Я отвратительная… — хлюпая носом и потому говоря так, будто он заложен, пожаловалась я. — Я недостойна этого места… я зря пришла сюда!

— Ну-ну, ты чего? — прижал он меня к себе крепче. — Зря ничего не бывает. Ты благотворно влияешь на Шугу и Ви. И испытываешь мою выдержку. Я буду самый закаленный монах Тигриного.

— Это не смешно, Джин! — я посмотрела в его мудрые не по годам очи. — А то тебе так мало испытаний досталось? — Я взяла его руку и подняла её, расположив между нашими взглядами. Искривленные пальцы говорили сами за себя. — Как я смею после этого ещё усложнять тебе жизнь? Потому что мне приятно, что я тебе нравлюсь?! Потому что я настолько беззаботна, что думаю о красивых мальчиках, а не о том, что творится в их душе?

— Чего же ты хочешь? — посерьёзнел Джин, опустив свои покалеченные пальцы и взяв ими мою руку.

— Я хочу абсурдного! — усмехнулась я, предугадывая, что сейчас скажу. — Я хочу научиться страдать в месте, где люди избавляются от страданий! Если бы я могла взять боль хоть одного мальчишки на себя, хотя бы половину… но я только готовлю им покушать и мою полы. Это они и сами могут, а вот забыться и стать счастливыми — как?!

— Знаешь, на каком-то языке — не помню на каком, признание в любви звучит как "я разделю твою боль", — мы многозначительно посмотрели друг на друга. — Возможно, что страданию учатся через любовь.

— Я поняла, только что поняла ту лекцию учителя Ли, когда он говорил, что низ и верх лестницы самосовершенствования очень похожи. Смотри, — я немного успокоилась, собравшись, чтобы объяснить свою идею. — Нирвана — это избавление от страданий, полное блаженство. Вот посмотри на меня. Со мной никогда в жизни ничего не случалось, я жила тихо, мирно, без потрясений и обид, без врагов и потерь. У меня не было страданий, но разве я в нирване? Я похожа на счастливую и блаженную? Нет! Я в том самом низу, который не вдумывающийся дурак принял бы за верх, расценив по внешнему сходству.

— Ты вдумывающаяся и не дурочка, раз понимаешь это — уже положительные выводы, — отметил Джин.

— Да подожди ты! — не смогла не улыбнуться я сквозь слезы его улыбке. — Пойми, что для пути наверх я должна приобрести их, и лишь потом избавиться. Иначе так и останусь внизу, ничего не понимающей разиней.

— Хо, ты не монашка, зачем тебе всё это? Это ведь духовный путь, опомнись! — пощелкал он звучно передо мной.

— Да, но… я не знаю! Я живу здесь, и надеюсь прожить ещё два месяца… я должна разделять с ребятами всё, а не только труды… — я опять вспомнила Сандо, но на этот раз не разрыдалась. — Только они не спешат со мной делиться ничем, и, возможно, справедливо. Я не могу им помочь, даже понять их толком не могу!

— Но ты хочешь — и это самое главное, — Джин вытер тыльной стороной ладони мои щеки и погладил меня по голове. — Хо, ты добрая и отзывчивая, и если тебе не пришлось окунуться во всю тяжесть и грязь жизни, то это не твоя вина, и не недостаток. Ты не виновата, что страдают другие. Этот мир устроен не тобой, и нечего брать на себя чужой груз.

— Да, только я ещё и хотеть ничего не должна, — пасмурно пригорюнилась я. Джин плюхнулся рядом и прижал к своей груди, опекая и успокаивая. И снова — разве не я должна служить опорой? Ему досталось от судьбы больше, чем мне, а ещё меня и приободряют! — Нет, Джин, не спорь. Пока я здесь — я монах, и должна выполнять всё то же самое, что и вы.

— Например, обливаться холодной водой с нами по утрам? Приходи, но тебе не понравится. А вот нам — очень.

— Ты всё сводишь на юмор…

— Иногда по-другому и не выживешь, — повторив то, что однажды увидел, а возможно и самостоятельно, без ассоциаций дойдя до этого, Джин поцеловал меня в лоб и, отстранившись, поднялся на ноги. — Давай-ка, вставай. Ужин надо готовить. Нечего нюни разводить. Как девчонка, — он подал мне руку. Посомневавшись немного, я протянула свою и встала с помощью парня. Отряхнув меня от сора, он развернул меня в сторону кухни и, вдруг, шлепнул по заднице. Ахнув, я почти обернулась, но он остановил меня, взяв за талию и шепнув на ухо: — Пострадать всегда успеешь, Хо.

2 октября

Ужин посвятили чествованию Джей-Хоупа. Все удивлялись ему и, будто видя впервые, спрашивали, когда он так успел натренироваться. Второй раз за всё время в течение трапезы возникла свободная обстановка, потому что учителя забрали свои порции и ушли есть куда-то к себе, позволяя ученикам обсудить всё, как им хочется, ведь другого момента у них могло не представиться — график с каждым днем забивался всё жестче. Джей-Хоуп с правдоподобным незнанием пожимал плечами, и я видела все ужимки неопытного счастливчика, потому что он сидел передо мной за столом. Но я уже не верила в то, что являлось взору. Надо быть наблюдательнее и смотреть глубже. Джин обладал этим умением, и предугадывал в Джее подвох.

Шуга озорно кричал "вина за наш столик!", но поскольку единственным официантом, который мог бы появиться, была я, то пришлось ответить ему, что положено только чаю, на что он, не сдаваясь, попросил хотя бы забродившего компота. Рэпмон восхищался соседом, пересказывая увиденное так, как это выглядело со стороны, перемежая речистость слэнговыми "экшен", "фаталити" и бранной разновидностью слова "конец", и, кажется, впервые за месяц я слышала от него более-менее связную речь без сексуальных добавок и упоминания немоготы, с которой он проживает. А я сидела и думала, как же сблизиться с Джей-Хоупом, чтобы разгадать его загадку? Перед тем, как все вышли из столовой, к нему подошел Сандо и протянул руку, при всех поздравив его с победой. Они обменялись рукопожатиями, и у меня немного отлегло от сердца, хотя когда Сандо приблизился, я едва не шмыгнула под стол, чтобы заплестись портянкой на ногах Ви и Шуги и остаться незамеченной.

Чимин входил в зал для тренировок, когда подоспела и я, поэтому мы вошли одновременно. Как и вчера, он не выглядел удрученным и не расстраивался от того, что проиграл. В результате-то, он не потерял свой кып, а Сандо упал на один разряд. Но и это вряд ли как-то влияло на Чимина. Ещё сутки назад я бы сокрушалась и задала вопрос Мину: "Ну как же так, почему ты не уделал соперника? Почему не поборол?", но нынче всё переменилось, и я не стремилась злорадствовать в сторону того, кто хоть и не был мне слишком приятен, всё же вызвал раскаяние и желание понять. А как много людей нам кажутся неприятными и не способными для нормального общения, хотя мы всего лишь не прилагаем труда узнать о них побольше! Можно постоянно делить окружение на интровертов и экстравертов, на меланхоликов и сангвиников, на знаки огня, воды, земли и воздуха, можно приписывать им ещё какие-нибудь характеристики, известные в психологии, нарекая одни положительными, а другие отрицательными, но правда в другом. В том, что совершенно разные люди — открытый Шуга, спокойный Джин, молчаливый Ви, агрессивный Сандо и шарахающийся от многих Лео, все они имеют свои истории, накладывающие отпечаток, законный, закабаливший в определенные рамки его носителя, истории, о которых они не обязаны докладывать первому встречному, потому что это тяжело. Тяжело открываться регулярно, не зная, на кого ты наткнешься, на того, кто захочет понять, или на того, кто захочет просто послушать, чтобы как-то убить время. А слушатели, как и рассказчики, настолько же разные. Вот Чимин. Его история одна из первых, что покорила меня и заставила в душе сжаться, но, одна за другой, мне открылись и иные, какие-то более трагичные, какие-то менее, и после этого я не всегда ведь думала о том, что Мин пожертвовал собой ради младшего брата. Я не держала это в голове, когда занималась с ним, когда он улыбался и, подавно, обнажался передо мной. А он-то не переставал думать о семье, о брате, о том, чего лишился, когда пришел сюда. Вот в чем смысл. Вот что такое понять, а не просто узнать. Понять — это каждую минуту ощущать рядом с человеком то, что чувствует и он, не нуждаясь в напоминаниях и особых случаях для сопереживания.

— Сегодня жаркий день будет, наверное, — разговаривал Чимин, подготовившись к разминке. — Солнце яркое вышло.

— Хорошо бы, если дождя ещё не будет, — я начала с главного и, допрыгнув до турника, подтянулась дважды. Мои успехи пока что остановились на этом. — Мастер Ли сказал, что в субботу мы идём собирать хурму? Не хотелось бы шлепать по грязи. Пусть погода подержится ясной!

— Да, я тоже не люблю слякоть, — он встал рядом, совершая разогрев и растяжение. Мы замолкали на тех движениях, которые требовали правильного дыхания. — Не знаю, правильно ли, что Хан доверяет мне тренировать тебя, Чонгука… я ведь не самый лучший боец…

— Ты переживаешь из-за вчерашнего? — поспешила осведомиться я. С виду он держался молодцом, но что внутри ведь не просветишь рентгеном. Я уже приучала себя, что преждевременные выводы — всегда неуместны.

— Только из-за того, что не хочу быть плохим наставником, а бой на это намекнул, — хохотнул Чимин, укоряя себя. — Нет, лично за себя мне не обидно. Я знал, что Сандо более напорист и крепок. Он суровее меня заточен.

— Он стал лучше, потому что занимается с Лео, — это не было секретом в Тигрином логе, просто я одна из первых, кто узнала, а поскольку Сандо не объявлял о своём досуге, то их уроки с привратником выплыли не так давно. — Естественно, что поднатореешь в любом деле, если со специалистом советуешься. А ты мучаешься с нами — несмышленышами. Конечно, откуда закалиться так же, как ему?

— Ладно, что уж говорить об этом, — Чимин выпятил грудь колесом, потянувшись, и принялся лупасить грушу. — Я всё равно пока не могу выработать автоматизмом некоторые особенно болевые приёмы. Это кажется мне чересчур… Я всегда держу в голове, какой вред причиняю человеку, чтобы не покалечить его, а Хан ругает меня за это, говорит, что я так не стану воином, ведь воин бьётся насмерть. Именно так выглядит техника Сандо. И я не понимаю, почему я должен делать свой дух добрее и лучше, слушая Ли, а потом перестраиваться до крайней жестокости. Зачем она мне?

Я остановилась возле своей груши, поменьше размером, весящую также не столько, сколько та, что дубасил Мин. Как ему объяснить, что ему это пригодится? Да, он считает ненужным иметь хладнокровие, граничащее с бездушием, потому что не в курсе, что не навсегда здесь. А уйдя из монастыря, у него будут совсем другие задачи. Я о них тоже толком не знала, но догадывалась, и это объясняло мне многое. Делиться этим всем я ни с кем не могу. Как обычно, остаётся переводить тему.

— А что это за болевые приёмы? — Мне-то, как девочке, они пригодятся для самозащиты. Не силой, так хитростью.

— Ну, из разряда запрещенных в честном бою, — Чимин вернулся ко мне и, пригласив к сотрудничеству жестом, поставил меня перед собой. — Например, нельзя бить острой конечностью — локтем или костяшками пальцев, в висок, — он медленно продемонстрировал мне замах, выход из него и конечное соприкосновение. — Нельзя кусаться и хватать за волосы, хотя Хан говорит, что если иных возможностей не осталось, то можно всё, — он хотел отойти, но вспомнил: — А, ну и главное! — засмеявшись, он подошел ко мне и, так же медленно, продемонстрировал сгиб колена и отправку его в промежность. Взяв меня за плечи, он, играясь, наклонил и довел удар до конца. То есть, это не было ударом, просто исполнение траектории в замедленном варианте. Отпустив меня, Чимин вдруг резко отступил и уставился мне ниже пояса. Я недоумевающее проследила за направлением его взгляда.

— Что? — Он молчал. Посмотрел на своё колено, потом опять туда, где бывает ширинка. И до меня начало доходить. Я-то уже вжилась в роль мальчика! Вожусь тут со всеми, касаюсь, но другой-то парень почувствует даже коленом, что у другого отсутствуют бубенцы, которые должны были прозвенеть. Заливаясь красным от ушей к носу, я выжидающе воззрилась на Чимина. Он рассеяно почесал лоб указательным пальцем и заводил им, точно боясь остановить, указывая на какую-то определенную точку.

— Прости, но… пф! — выплеснул из себя вздох юноша, теперь потерев лобовую долю и улыбаясь самому себе. — Да нет… ну… — опустив глаза, он опять поднял их на меня. Завернул улыбку назад. — Не посчитай меня ненормальным… ну просто, бывает, иногда бред в голову приходит. Ты не мог бы раздеться до пояса?

— Что?! — поняла ход его мыслей я, но он-то сам в них ещё не уверился! У меня был шанс замести следы. Но как им воспользоваться. — Зачем ещё? — напустила я на себя раздражение. — Мне прохладно.

— Я… я не могу объяснить. Ненадолго. Сними рубашку и тут же одень обратно. — он следил за моими руками, скомкавшими запахнутые края, спустившимися к оби. Нет, сколько можно? Я уже троим монахам грудь показала, ты-то куда, Мин? Я думала, ты приличный. Но даже не стеснение останавливало меня. Что уж там — я первая стриптизерша горной долины, но это ведь покончит с конспирацией. Как будем выкручиваться?

— Я не буду раздеваться, что за ерунда? — усмехнулась я, попытавшись угомонить Чимина презрительным и осуждающим взглядом. Он подошел на шаг ближе.

— Это же не трудно… почему ты так упираешься? — Я вспомнила Шугу:

— Потому что считаю твой интерес нездоровым.

— Да не в этом дело, пойми… — вдруг сделав выпад, он поймал меня за предплечье и, выжав из меня взвизг, дотянулся до груди и положил на неё руку, после чего, сжав на ней пальцы, округлил глаза и оттолкнул меня. Оскорбленная нахальством, я сильнее стянула на себе рубашку и развернулась к нему полубоком. — Ты… ты девушка?

— Я послушник монастыря! — Чимин поводил из стороны в сторону головой, плавно, развеивая мираж. Протерев ладонями лицо, он опустил руки на бедра, выставив локти в бока, и тяжело выдохнул.

— Вот так-так… — глядя на меня в упор, он ошарашено изучал мою фигуру, которую заново для себя открыл. — Девушка… Хо! В уме не укладывается…

— Тогда сделаем вид, что ничего подобного! — попросила я его. Он невербально изобразил отказ.

— Как ты пробралась сюда? Нет, подожди! — выставил он руку, словно озарившись. — Я же не должен тебя трогать! Не должен говорить с тобой! За это же изгнание из монастыря… о боже! — сокрушаясь, он опять провел по лицу руками, будто проверял, насколько качественно побрился.

— Мин, всё не так плохо и я могу всё объяснить…

— Нет-нет-нет! — он заткнул уши, но сразу же освободил их. — Я не слышу её, поэтому не отвечу. Я не могу, это запрещено. Устав требует, чтобы я не видел женщин в упор до третьего тана.

— Мин, да послушай же! — парень заходил по залу, стараясь не смотреть на меня. Он стал похожим на волка в клетке. — Я вовсе не без спроса здесь! Я получила разрешение, и потому в таком виде, среди вас…

— Разрешение? — Чимин обернулся, но по всему ощущалось, что в нем настоящая буря. Его метает из огня да в полымя, потому что мозг не подсказывает, как верно выйти из ситуации. — Учителя знают? Мне нужно спросить у них, как быть… — он двинулся на выход, но я кинулась наперерез.

— Нет, не учителя! Пожалуйста, они не знают! Меня пустил пожить здесь настоятель. Хенсок. Если ты хочешь спросить кого-то, то спроси его.

— Наставника Хенсока? — Чимин, ничего не понимая и по-прежнему приходя в себя от того, что "малой", мелкий, за которым его поставили приглядывать — девчонка, закусал губы. Я растянулась в дверном проёме, настроившись использовать любой болевой приём, если он попытается раструбить о моём секрете. — Что ж, идем к нему.

Мы предстали перед Хенсоком, которого нашли возле коз, сидящего на переносной скамеечке. В башне его не было, поэтому мы синхронно вспомнили, где он гуляет в этот час. Он доил последнюю козу. Милейшее времяпрепровождение.

— Доброе утро, учитель, — поклонился ему Чимин. Я повторила поклон, стоя за его плечом.

— Доброе утро, дети мои, — развернувшись к нам, он выпрямил спину с внимательным видом. — Что-то случилось?

— Учитель… — Мин, посомневавшись, покосился на меня и, решившись, изрек: — Хо — девушка. Вы знали?

— Я? — переспросил он, словно можно было спрашивать кого-то ещё. Впрочем, имена коз я никогда не слышала. Может, одно из животных звалось Учитель, потому что именно на них Хенсок и посмотрел, прежде чем ответить. Я почему-то переживала из-за того, что он может сказать. До этого он вроде придерживался линии защиты подсудимой "внедрившегося вражеского агента Хо", но до конца же нельзя быть уверенной в этом старом прохиндее. — Я знал.

— Но почему?.. — запутавшийся и недоумевающий, Чимин, по-моему, поймал мою волну вечно трепещущих, ломающих голову от загадок, не соображающих в лабиринтах монастырских перипетий.

— Почему она девушка? — изумился дедушка. Нет, ну он, конечно, дураком прикидывается на кино-премию.

— Нет, что она здесь делает? — О, отлично, Мин, этот вопрос меня и саму волновал! С точки зрения Хенсока.

— Готовит, моет посуду, стирает… да много чего, разве ты не замечал?

— Я… — юноша впервые столкнулся с таким настоятелем, каким его знала я — хитрым и умеющим проклёвывать плешь бессмыслицей. — Замечал, разумеется. Но почему вы взяли на эту должность девушку, а не мужчину? Это же мужская обитель!

— Но брать в прислужницы женщин не запрещено, — как ни в чем не бывало, подтвердил старик то, что я уже открыла в одну из наших первых бесед. — Если тебя беспокоит, почему она переодета в юношу, так это для вашего же спокойствия и её блага. Чтобы вы не отвлекались от духовного поиска и развития, не увлекались ненужным вам.

— Но я теперь всё знаю! Как мне быть? — Чимина искренне коробило нарушение правил. Он был предельно честным и порядочным, из тех добрых героев, которые грозятся стать неинтересными, потому что от прямоты и вечной правды их поступки предсказуемы на двадцать лет вперед.

— А что должно измениться? — прищурился, будто подслеповато, Хенсок.

— Мы же не должны говорить с ней, так? И трогать её нельзя, а мастер Хан назначает Хо… её, то есть, нам в пары.

— Что ж, если ты считаешь для себя это недопустимым, то ты можешь не говорить с Хо и отказаться от участия в спаррингах с ней. Но это её выдаст для остальных. Ты расскажешь всем о том, что узнал?

— Это не моё дело, я не стану оповещать о том, что является секретом Хо, — вытянулся он по струнке, помотав головой.

— Но твои действия её выдадут, если ты попытаешься вести себя, соответственно уставу, — напомнил Хенсок. У Чимина едва ли не пошел пар из ушей. Он пришёл посоветоваться с настоятелем, но тот заставил его думать самому.

— Так… хорошо, но если я не буду соответствовать уставу — разве меня не прогонят отсюда? Я не хочу покидать Тигриный лог… я полюбил его… и… и вы же знаете, учитель! Куда мне уходить?

— То есть, ты ставишь своё благополучие превыше её? — мы с Чимином непонимающе переглянулись. — Ты не знаешь, почему она работает у нас, почему пришла сюда. Возможно, ей тоже некуда идти, а мы, как монастырь, обязаны принимать страждущих. Но ты, чтобы не потерять место, выдашь её всем своим поведением и своими повадками, из-за чего ей придётся уйти, потому что быть девушкой среди множества мужчин, знающих о том, кто ты — это непристойно, — У меня загорелись кончики ушей. Да, около того где-то мы с Джином и плаваем, у непристойностей. Да и Шуга… — И может окончиться плачевно для неё, так что лучше сразу уходить. А ведь она юная девчушка. Кому легче будет выжить за стеной, ей или тебе?

— Мне, учитель, — безропотно признал Чимин.

— Так что же? Ты спросил меня, как тебе быть, но я хочу, чтобы ты самостоятельно сейчас решил. Как тебе быть?

— Я не выдам её учитель, даже если вы прогоните меня из монастыря, — опустив брови, смирился Мин, предвкушая, как его пошлют собирать свой скромный скарб. — Может, мне лучше сразу уйти? Потому что я заговорю с ней в любую минуту, и это будет нарушением…

— Ступайте и продолжайте заниматься своими делами, как делали это прежде, — благословляющим жестом отпустил нас Хенсок, прервав парня. — Я не выгоню тебя за то, что ты принял благородное решение и готов пожертвовать собой, — "он уже собой однажды пожертвовал!" — подумала я о младшем брате того. И настоятель знал это не хуже меня. Пока договаривались предыдущие фразы, я готова была броситься в ноги Хенсоку и просить, чтобы выгнали меня вместо Чимина. Я поверила в то, что дедушка по-фарисейски расставит все точки над i и вышвырнет незаслужившего наказание. Но он, как всегда, провел и без суда присяжных достойное заседание.

— И я… могу говорить с ней, всё зная? — уточнил ещё раз Мин.

— Можешь, — развернулся к козе Хенсок, завершая свой утренний труд.

— И касаться?

— Ты можешь делать с ней всё, в рамках приличий и обучения, — покосился на него старик. — И не больше. Вот за большее — проводы за ворота. Грехи монахов даже в умах недопустимее, чем маленькие нарушения в быту.

На этой строчке, как по заказу, нарисовался Лео, придя за ведром с молоком. Чимин посмотрел на него, на меня, на нашего директора, и попытался раскусить, участвует ли третий в заговоре. Я молчала.

— Ты можешь идти, мой мальчик, — обратился Хенсок к Мину и тот, так и не догрызя до сердцевины плод энигмы с ключом от неё в косточке, в подвешенном состоянии вышел из хлева. Лео повторил движение глаз ушедшего: посмотрел ему в спину, потом на меня, потом на лысовато-седовласого старейшину. Ясно, что войдя на пикантном "грехи монахов даже в умах…" нельзя не задаться вопросом, что тут происходило? Хотя, я по себе сужу. Может у нашего брата-привратника и любопытство отшиблено вместе с разговорчивостью? После вчерашнего, когда он отчитал меня, пусть и косвенно, не хотелось лезть и выяснять. Позже. Когда отойду от шикарных впечатлений от его нравоучения в совокупности с теми, что произнес Сандо. Моё-то любопытство при мне!

Но Лео ничего не спрашивал. Он просто стоял и ждал, когда Хенсок велит ему забрать ведро. Так, а я-то почему до сих пор здесь? Я же готовлю завтрак!

— Учитель, я пойду…

— Да-да, подожди, пойдете с Лео вместе, вам всё равно по пути, — через минуту управившись с козой, он отпустил нас восвояси и мы, немые и угрюмые, потащились в сторону кухни.

— Лео… — начала я, приволакиваясь рядом. Он не тормозил и не оглядывался на меня. — А Джей-Хоуп, ставший формально привратником, он будет нас охранять? Или только в том случае, если ты уйдешь?

— Он примется за свои обязанности с этой субботы, — скупо вымолвил молодой человек.

— Но в субботу же сбор хурмы? — он пожал плечами. — Ты пойдёшь с нами? Вместо него?

— Вряд ли.

— Подожди-подожди. Уж не хочешь ли ты сказать, что в субботу ты… уйдешь? — почему-то меня испугала эта мысль. Что бы ни творилось этот месяц в Логе, как бы себя кто ни вел, я всегда знала, что где-то рядом есть Лео, и если что — он подоспеет вовремя, уладит конфликты, его можно позвать и он — Черный плащ! — придёт на помощь. Не потому, что он был круче Хана — я не эксперт, судить в этой области, — а потому, что знал, кто я, и с ним можно быть откровенной. Он затянул с молчанием, и я занервничала. — Ведь не уйдёшь же? Лео!

— Мне показалось, — остановился он и, не глядя на меня, а куда-то в бок, робко и чуть неспокойно. — Что ты хочешь, чтобы я ушел, — Я открыла рот. Да ты ж мой проницательный! Возьми с полки пирожок. Но почему я одновременно с этим поняла, что не хочу его ухода именно сейчас? Я-то ещё здесь. И пусть Хенсок "нанял" меня для вытравливания этого вцепившегося в Каясан зверя, но я пришла сюда за разоблачением нарушителя моего покоя, и мне нужен комфорт и безопасность, которые мне создаёт именно этот аскет-отшельник.

— Мне… не столь важно, уйдешь ты или нет, — слукавила я, подойдя к нему ближе. Он держал тяжелое ведро на вытянутой вниз руке, но, похоже, его это ничуть не тяготило. — Я просто хочу немного растормошить тебя. Ты… слишком в себе. Грустный и несчастный. А разве веселье плохо для буддиста?

— Я не несчастный, — ещё печальнее произнес Лео. Да, именно таким тоном об этом сообщают! Нет, я бы даже не назвала это печалью. Это глубокий и неискоренимый флегматизм, безветрие на эмоциональных полях, неурожай гормонов счастья. Да и некоторых других, судя по всему.

— Тогда почему ты не бываешь весёлым?

— Бываю.

— Я не видела, — упрямо скрестила я руки на груди. Лео развернулся и пошел дальше. Надо было ожидать. Не спорить же он будет. Это невиданная экзотика для нашего тигролюба. Он закончил путь, как обычно, у печки, возле которой развернулся, тряхнув густой челкой темно-блестящих волос. Когда она падала ему на глаза, они выглядели немного загнанными и плутающими. Лео одернул рукава, мелко суетясь вокруг оси, будто подготавливаясь к чему-то. Так водят задом кошки перед прыжком. И вот, оно созрело:

— Жизнь не состоит из одного смеха. — выскоблил изнутри себя монах, тотчас придя в смятение, что меня надо обойти и выйти отсюда, но я предусмотрительно перекрыла собой весь промежуток между столом и печью.

— Из одного него — нет, но это не значит, что он в ней должен отсутствовать! Чего плохого в том, чтобы расслабиться и пошутить с друзьями? Ты с твоими прежними приятелями болтал, бегал, играл? — молчание. — Ты же запросто можешь сдружиться с кем-то из новичков! Вот, Сандо… Конечно, он тоже не тот, кто склонен к юмору…

— Иногда… — тихо пролепетал Лео. Я моментально заткнулась, чтобы не разрушить эту попытку. — Иногда… самую большую боль… причиняют те, кто много смеётся, — Лео посмотрел мне в глаза. Когда он говорил особенно неслышно, его губы сводились в маленький кружочек, почти не размыкаясь. От волнения, он облизал губы, и я почему-то сфокусировала своё внимание на этом. — За своим смехом не видно чужих слёз, — спрятав взгляд и ссутулившись, он шаркнул ногой, намекая, чтобы я отошла. — Поэтому я стараюсь не смеяться.

Меня поразило это признание. От затянувшегося родничка до пяточных чакр (и ладно, что таких нет в природе). Просто через всё моё тело прошёл разряд, очередное открытие, принявшееся меня засасывать в пучину восторга этим созданием. Я вновь осознала, что причина идёт откуда-то из раннего детства и прежней жизни, до монастыря, но он говорил и о другом. Он не смеётся, понимая, что на душе многих мальчишек тяжесть и горечь. Он не смеётся, чтобы не оскорбить чужого горя. Он не смеётся, не только потому, что кто-то жестокий, видимо, много смеялся над ним когда-то, но и потому, что ему не хочется быть жестоким самому. "За своим смехом не видно чужих слез" — повторила я про себя и отошла, выпустив Лео. Я подумала, что если бы перед нами была вода, а не пол, он бы по ней пошел*.

Примечание к части * аллюзия на библейский фрагмент о том, что Иисус ходил по воде. Хо имеет ввиду повышенную святость Лео

2 октября. Вечер

Чимин подошёл ко мне после ужина, когда я осталась одна у умывальника, над которым терла тарелки. Под ним стоял большой чан, в который стекала грязная вода. Тяжелый, его тоже потом нужно было выносить и выливать.

— Хо, я хотел извиниться, — уперев палец в стол, завертел он им, скосив взгляд к нему же. Стесняется. А я сильно удивилась. Во-первых, я вообще не думала, что он всё-таки станет говорить со мной с этих пор. Во-вторых:

— За что?

— Не знаю, но вдруг было что-то, — Мин взял возле раковины ложку и вертел её в руке, чтобы заняться чем-то. — Я же не знал, что ты… я не делал ничего такого, что тебя обидело?

— Нет, всё в порядке, — улыбнулась я смущенно.

— Я тебя ничем не оскорбил?

— Нет, совершенно, — успокоила я его, даже не пытаясь вспомнить. Он не тот человек, который может нанести моральный вред. Да и абсолютно голым я его не видела, в отличие от многих, так что если моя психика и скрипела, съезжая, то не по его вине точно.

— А я… нигде, случайно, не попадался тебе на глаза…

— Мин, всё в полном порядке! — заверила я его, стряхнув воду с рук и поставив их на бока. — Я знала, на что иду, приходя сюда, так что, если бы что и случилось — это было бы на моей совести.

— Не думаю, ведь мы могли бы быть внимательнее, — парень посмотрел на выход. — И до сих пор никто не догадался! — Задумавшись, стоит ли говорить о том, что кто-то кроме него раскрыл мою тайну, я решила, что он заслужил это, и ему так самому будет спокойнее.

— Вообще-то, Ви и Шуга осведомлены.

— Правда?! — мой расчет был верным, и он слегка расслабился. — Ну да, логично, они ведь всегда рядом с тобой… ты им сама сказала, или они додумались?

— Скажем так: обстоятельства вынудили оповестить, иначе они всё равно бы узнали, — скорчила я посрамленную рожицу. Чимин дружелюбно и понимающе расплылся, обнажив белоснежные зубы.

— Я до сих пор смотрю на тебя и не могу понять, почему не увидел девушки? Прости, если это невежливо с моей стороны… наверное, неприятно, что никто даже не заметил? — он предотвратил мой ответ, забирая вопрос обратно. — Нет, глупость спросил, ведь тебе же и не нужно было разоблачения. Я совсем дурак. Ты говорила нам, что вынуждена работать из-за нехватки средств, а я сегодня перед Хенсоком… — но по-настоящему мерзко за продолжающуюся с моей стороны ложь было мне.

— Мин, ты не обязан был зацикливаться на мне и подозревать подвох, да и… — в столовую вошёл Шуга. Лёгок на помине. Не придавая значения тому, что рядом со мной кто-то ещё, считающий лишь нас двоих в этот момент связанными тайной, Юнги подошёл ко мне и ткнул на застопорившуюся работу.

— Помочь быстренько? — Чимин прищурился, пихнув его в плечо.

— Так вот почему ты такой добрый и милый стал? Ах ты лицемерная морда! — поймав его за отворот, младший, но более сильный, захватил Шугу и затрепал по волосам, лохматя.

— Эй, что происходит?! О чем ты?

— Мин теперь тоже знает, кто я, — призналась я, и тот вырвался, скорее отпущенный, чем справившийся.

— Кто ты? Да я сам до конца не знаю, кто ты! — хмыкнул мой друг. — Кроме половой принадлежности, — он обратился к Чимину. — Что, тоже где-то что-то попалил, да? Ну, какой вид выдало тебе?

— Шуга! — зарделась я. Мин дал ему легкого пинка.

— С ума сошёл? Я… — видимо, он опомнился, что утром ухватил меня за грудь, и запнулся. Потом до него дошла формулировка Юнги через "тоже". — Постой, а ты подглядывал за Хо, поэтому узнал?!

— Нет, я просто потребовал доказательств в качестве компенсации за то, что меня водили за нос.

— И ты перед ним разделась? — озадаченно, сбитый с толку, вылупился на меня Чимин. Почему я не проваливаюсь под землю? Это было бы так кстати! А, проглоти меня бездна, честность — так во всем.

— Немного… чтобы убедить его…

— Но Хенсок сказал, что большее — недопустимо! — парень поочередно обозрел нас. — Шуга, только не скажи, что ты не верил? Ты просто хотел поглазеть, так?

— История умалчивает, и прошлое оставляет массу белых пятен, — обреченно опустил он ресницы, зачерпнув в глиняной вазочке орехов и сунув в рот. Я успела шлепнуть его по руке.

— Массу белых пятен оставляет другое! — раздалось от входа, где показался Рэпмон. Я испугалась, что он слышал что-то ещё, но нет. Ему явно попало в уши лишь ничего не значащее. Подойдя к нашему трио, он хотел прислониться к печке, но та была раскалена. Обжегшись и отдернув руку, он нецензурно на словах накидал блинов и отошёл на шаг. — К счастью, у нас спортивная форма белая, а то б как маляры ходили с вами…

— Ты чего пришёл? — поглядывая на меня и, по-новому, понимая, каково мне слышать всю эту пошлотень, Чимин стал притаптывать ногой. — Прекрати говорить о своей первопричинной проблеме!

— Я сублимирую! Если я ещё и говорить об этом перестану, я скукожусь в позе эмбриона среди ступ покойных брахмапутр…

— Бодхисатв, — поправил Шуга.

— Да знаю я! Я за вами пришёл. Тренировка, между прочим. Где вы шляетесь?

— Помогали Хо, — хором заявили Мин и Юнги, после чего многозначительно переглянулись.

— Сам справится, пошли! — подхватил он их и поволок к площадке.

Сил на физические упражнения не было, и я не побрела во двор с чем-нибудь вроде палки, а растянулась перед сном на жесткой постели, раскрыв учебник по химии. Третий или четвертый раз за месяц. Спать хотелось не сильно, но постепенно усталость брала своё. На описаниях и параграфах сосредоточиться было тяжко. Второй день я думала о том, а не напрасно ли забралась сюда? Сначала Сандо, сегодня случай с Мином. А если бы его выгнали из-за меня? Я бы себе этого не простила. А если в следующий раз всё так гладко не проскочит и Хенсок всё-таки выдворит кого-то? Ходжуна, Пигуна, Чонгука, Атома — кого угодно! Мальчишки не должны пострадать потому, что однажды удовлетворить любопытство мне стало дороже всего. Да и сколько я упустила времени учебы! Когда я наверстаю всё? Может, пора уже обойти ребят с прямым опросом, кто посмел целоваться в ночь Распахнутых врат? Очень многие были вычеркнуты мною из подозреваемых. Я открыла тетрадь, что разлиновала в первые дни и прочитала имена тех, кто точно не подозревался: Кидо, Джеро, Джин, Рэпмон, Ви, Шуга, Ходжун, Сандо. Восемь человек. Остаются одиннадцать. Надо ли говорить о том, что Лео тоже вне подозрений? Поэтому его изначально и не считаю. Джей-Хоуп… очень подозрителен, и без поцелуев. Он превращался в героя моих предсонных мечтаний. Что-то слишком много о нём думалось. Кто он, что скрывает и скрывает ли?

— Тук-тук, — услышала я знакомую просьбу о разрешении войти.

— Входи, Джин! — подтянулась я к подушке и подтянула на себя одеяло, хотя была в добротной такой пижамке, со штанишками до щиколоток и рукавами три четверти. Он переступил порог и, взяв стул с краю, подставил его поближе к моему ложу, усевшись.

— Ты весь день выглядела очень напряженной и грустной. У тебя всё хорошо? — всё-таки, он очень проницательный и чуткий. Я удивлялась его способности видеть главное и вовремя.

— Да как сказать… Чимин теперь тоже знает, что я девушка, — ох ты, а я тому забыла сообщить о Джине! Почему у меня вылетело это из головы? Потому что мы пытались убеждать себя с ним, что мы ничего не знаем?

— Вот как? — взгляд остановился на моём лице. — Увидел что-то?

— На тренировке стало ясно… на ощупь, — зажглись мои щеки и стали гореть.

— На ощупь? — повторил Джин. Брови его подскочили до середины лба. — Эти смотрят, этот щупает… Хо, сотри мне память, я как-нибудь переиначу твоё разоблачение для себя, — я засмеялась.

— Если ты забудешь всё, то забудешь и то, что надо промолчать, когда мой пол станет очевидным, и не откроешь меня по-другому. Ты же не сдержишься и поведешь себя так же.

— Открыть тебя по-другому? — одна его бровь опустилась, а другая так и осталась в игривом наклоне. — Мне нравится формулировка. И да, я напишу себе памятку "молчи, сдерживайся, прикинься котиком".

— Котиком? — непонимающе веселилась я.

— Ну да, их обычно гладят, пускают везде, и на постель…

— Джин! — шикнула я, прекратив смех.

— Что? Я сказал "на", а не "в".

— Какая разница! — одернула его я, опять нахмурившись. Вряд ли есть какая-то опасность находиться с ним здесь наедине, но одно то, что мы так близко друг к другу и без свидетелей — это наводит не на те мысли.

— Извини, я всего лишь хотел отвлечь тебя от того, чем ты грузишься. Я же вижу, что ты сама не своя со вчерашнего дня. Что ты там вбила себе в голову? Рассказывай.

— Чимина из-за меня чуть не выгнали! — сокрушенно сказала я и поведала, как всё утром случилось. Джин внимательно выслушал, не перебивая и не пытаясь острить по поводу и без того глупых моментов. А как бы он поступил на месте Мина, если бы был в такой же ситуации и так же воспитан? — Исходя из этого… я задумалась, а не лишняя ли я здесь? Я всем всё усложняю. Тем, кому и так нелегко.

— Хо, ты просто готова сдаться, не выдерживая.

— Не правда! — возмутилась я. — Дело же не во мне, а в ребятах — всех вас!

— А что мы? Мне с тобой тут гораздо лучше. Спроси Шугу и Ви, уверен, они скажут то же. — и спрашивать не надо, они мне уже говорили. — Ты с чего-то вздумала разделить совершенно все тяготы, но, поскольку на тебя не обрушилась вселенская тоска, то подумала, что не вписываешься в наш контингент? Ты всё ещё хочешь пострадать за правое дело?

— Возможно. Может быть, тогда бы я ощутила себя здесь гармонирующей и сочетающейся деталью, — уже мало что соображая повела я плечами.

— Ты хочешь страдать, как мы? Хорошо, я могу это устроить, — вдруг оживился Джин. Меня это даже немного напугало. Он взял у меня из рук книжку и отложил на столик. — Всё ещё хочешь?

— Что ты собираешься сделать? — насторожилась я.

— Ты мне не доверяешь? — хитро заиграл его взгляд.

— Я всего-то хочу узнать, что ты замыслил.

— Страдания, равные нашим. Исполняю твоё желание, — Джин потянул за одеяло. — Убери. Как тебе легче будет их принять, стоя или лёжа?

— Сидя? — предположила я и свесила ноги. — Но в чем суть?

— Суть в том, — молодой человек подсел ко мне, оказавшись рядом. — Что самой главной мукой большинства является отсутствие женщин. Отсутствие женщин — это неудовлетворенность. Неудовлетворенность — это дикое вожделение, без возможности его утолить. Ты когда-нибудь испытывала подобное? — я открыла было рот. — Конечно же, нет. Невинные девушки потому и невинны, что не испытывали предела искушений.

— И… — шумно задышав, потому что Джин плавным движением убрал локон мне за ухо, задев висок, я сжалась. — Ты хочешь искусить меня? По-моему, я говорила тебе, что лучше не стоит, поскольку я могу захотеть чего-нибудь не того.

— А мне это и нужно, — прошептал Джин рядом с моей щекой и его слова забрались в мою ушную раковину. — Только ты будешь, как и мы. Сама держать себя в руках. Сдерживаться. Бесконечно сдерживаться, Хо, как бы сильно не хотелось, — положив ладонь мне на колено, он провел ею вверх, до сгиба, и поднял на бедренную косточку, выпиравшую из-за моей задержавшейся подростковой худобы сквозь штаны. — Ты не думай, — продолжал он говорить не мне, а в меня, своим приглушившимся голосом, — Что раз мы несчастные, то безгрешные… неопытных среди нас не так много… я старше тебя настолько, что мои действия можно назвать растлением, а не соблазнением…

— Всего-то лет пять, — задрожала я, чувствуя, как его рука зашла под рубашку и коснулась моей спины. — Джин, но ты ведь ничего не сделаешь, правда?

— Ничего. Мне нельзя. — провел он носом по моей шее и мне стало трудно дышать. — Тебе же кажется, что если человек страдает, то всё — надо ему мир под ноги положить. А ты не думала, что даже страдающий может заставить страдать других? Хотя бы тем, что не умеет справиться со своей болью. А это слабость. А слабость не заслуживает жалости, если она добровольная. Упасть и ныть может всякий, чтобы требовать себе всю жизнь снисхождения… но я ухожу от темы, не так ли? — Одной рукой он выводил круги вдоль моего позвоночника. Я выгнулась, и в то же время он положил теперь другую руку на моё колено. Мышцы ног превратились в натянутые бельевые веревки. Выпростав кисть из-под рубашки, Джин провел кончиками пальцев по линии роста волос, ниже, слегка потянул за воротничок и, отведя его, коснулся кожи под ключицей. Его губы не отводились от моего профиля, так, что его дыхание щекотало и щекотало ухо. Но это что-то иное, не щекотка. Оно отдаётся по всему телу, но обладает другим эффектом. Мне не хочется смеяться. Мне хочется дрожать и съёживаться в клубок, так, чтобы мурашки, забегавшие по телу, нашли себе стойло и успокоились. — Я ведь не делаю ничего, что не позволено. Даже если бы ты была моим монастырским братом, я бы мог размять тебе плечи после тренировки. Я бы мог сделать тебе расслабляющий массаж… Я не касаюсь тебя губами и там, где не положено касаться, — Джин перевел ладонь с колена на живот, чуть надавив. — Не думаю, что если бы мы были за стеной, я бы оставил руку здесь, а не ниже.

— Подозреваю, за стеной ты вёл себя вообще не так, как здесь, со мной, — боялась я посмотреть на него, чтобы первой не спровоцировать поцелуй. Ведь его губы всё ещё около щеки.

— Я вёл себя не совсем так с девушками. Но в целом я не актёр, чтобы менять лица.

— Я бы хотела узнать, как ты обходился с ними… поил их вином, чтобы они расслабились? — вздрогнула я от того, что его пальцы на сантиметр забрались под пояс пижамных штанов сзади и тронули копчик.

— Специально я никого не спаивал, чтобы развести на что-то. Бывало, выпивали за что-нибудь, — Джин выставил два пальца ножками и побрел ими по пуговицам рубашки, вверх. — Но тебя бы я поить не стал точно. Не в первый раз. Чтобы ты нетрезво восприняла происходящее? Нет, такие моменты надо чувствовать полностью. Отсюда, — он остановился под левой грудью, подогнув один палец, и ткнул на сердце. — Досюда, — рука резко опустилась и, не соприкоснувшись, указала мне между ног. Мне показалось, что у меня даже пятки поджариваются. Я попыталась отодвинуться, но Джин, поймав меня за плечи, уложил на спину, на постель. Я ойкнула, а он навис надо мной. Совсем близко. Такой надежный и одновременно опасный. Или всё-таки только опасный? Его глаза блестели так, как блестели они у тигра, вышедшего из кустов. — Очень жаль, что запрещены даже поцелуи… — Джин скользнул щекой по щеке, издав перемешанный со стоном вздох. Стон впился мне прямо между ребер, под диафрагму, в солнечное сплетение. Отдался везде. — Ты бы хотела попробовать это? — я загнано покосилась на него. — Со мной, — уточнил он. Я сглотнула слюну. — Я про поцелуй, Хо.

— Я… я… у меня путаются мысли! — уперлась я ему в плечи, попытавшись снять с себя. Но он и не лежал на мне. Он держался на руках в позе отжимающегося.

— Это хорошо. Значит, мы на верном пути, — произнеся это, Джин опустил свои бедра на мои. — Во время спаррингов всякое ведь бывает. В какие узлы только не заплетешься… — он пошевелил устами по уху: — Давай попробуем финальный трюк? — я непонимающе воззрилась на него. Удерживаясь на одной руке, Джин провел второй по моему боку и положил её на бедро. — Разведи ноги.

— Что?! — подпрыгнула бы я, если бы не мешало его тело.

— Эй, эй! — усмехнулся Джин моей панике. — Мы оба одеты. Чего ты боишься? Представь, что ты выполняешь захват. Не бойся, я ничего не сделаю, — он вернул руку вверх. — Видишь? Никуда не заберусь.

— Л-ладно… — приказала я своим нервам распуститься и, ослабив ноги, чуть развела их. Джин, одним коленом, расставив их шире, после моего небольшого сопротивления, примкнул бедрами ещё теснее и ниже. Почувствовав сквозь свои пижамные штаны и его тобок кое-что очень подозрительное и твердое, я опустила взгляд вниз, но наши груди почти смыкались и сквозь них ничего не было видно. Парень сделал мягкое движение вверх вниз, как бы скользя по мне, покачиваясь. Повторил его. Во мне запылал пожар. Если существовали какие-то рецепторы на моём теле, то они увеличились в два раза и заискрились. Внизу живота образовывались скручивающие позывы, отголоски которых шли по ногам. — Джин… — он посмотрел мне в глаза, такой близкий, такой умелый, такой порочный в эту минуту, что страх девственницы казался крохотным спутником огромного светила под названием "страсть", и она затмевала остальное. — Джин, пожалуйста, не продолжай, — проскулила я под ним.

— Но ты бы хотела, чтобы я продолжил? — он вдавил в меня бедра, и его естество уперлось мне туда, куда я сама протягивала руки только в душе. Только в гигиенических целях. Спасите мою душу!

— Я не должна ничего хотеть, — повторила я чьи-то знакомые слова.

— Один поцелуй? — Джин опять провел носом по моему подбородку. — Можно в шею… несколько поцелуев… и мои руки будут держать тебя, а не матрас. Сильно, прижав к себе.

— Да! — закрыв глаза, закивала я. — Да, я хочу одного поцелуя! Нет, не одного. Я… я хочу, чтобы ты нормально поцеловал меня. И пусть даже ты не был тем, кто поймал меня в ночь Распахнутых врат, я хочу узнать, как это делаешь именно ты! — Распахнув веки, я замерла, ожидая реакции. Поморщившись, Джин оттолкнулся и сполз с меня. Я спружинила и тоже села. Что такое? Поправив штаны в районе паха, парень помахал на себя, подгоняя кислород.

— Вот теперь ты нас почти понимаешь, — мученически потряс он одной ногой, отзывая прилив крови в другие конечности. — Ты хотела узнать, что мы испытываем, страдая? Урок первый: попробуй быстро уснуть в таком состоянии, — я опомнилась, только сейчас воспроизведя начало беседы. Боже, он же возбуждал меня для меня же! Чтобы я выбросила из головы всяческие думы о том, что не могу понять товарищей из Лога. То есть, он, конечно, посмеялся надо мной, но и сам, судя по его заметной гимнастике, пострадал.

— А ты-то как? — беспокойно оглядела я его, хотя у самой было желание повторить его действия. Или как минимум попрыгать рядом. Или почесать кое-где. Или не только почесать. О чем я думаю?!

— Да уж как-нибудь… по заветам нашего Рэп-пророка, — вытянув руки и хрустнув пальцами, Джин отчалил и, уже на пороге, бесовски бессовестно обернулся через плечо: — Спокойной ночи, Хо!

Спокойной ночи! Ха! Щелкнув светом, я откинулась на подушку. Чертов Джин! Перед глазами стоял его дерзкий взгляд, его манящие губы. Я вспомнила шрам на плече, который видела у него в бане. Провести бы по нему пальцем… Я всё ещё ощущала его плоть между своих ног и, когда сводила их, чувствовала, что между ними надо что-то проложить. Я запихала между колен одеяло и перевернулась на бок. Он даже не поцеловал меня! Один поцелуй. "Если нельзя, но очень хочется, то можно!" — говорила мне бабушка, и если это слышала мама, то поднимался крик, чему та учит ребенка?

Когда горячий воздух вырывался из его рта на мою шею, у меня пульс зашкаливал. А мы почти ничего не сделали. Что же бывает, когда люди идут дальше? Что бывает во время секса? Какие ощущения? Каково будет, когда мужская рука коснется меня ТАМ? Зачем, зачем я разрешила Джину продемонстрировать мне их страдания? Я перевернулась на другой бок, закрутившись в одеяле, как в коконе. Они — взрослые парни, — что, на самом деле, каждую ночь вот так изводятся? Моя рука потянулась вниз… это нельзя было назвать зудом… но интерес просыпался, а что если?.. Боже, я же в монастыре! Почесав себя под коленкой, я перевалилась на спину. Ну, спасибо, Джин. По крайней мере, я на все сто поняла одного обитателя — Рэпмона!

3 октября

Ещё сверху я увидела, что Чимин не входил в зал, а стоял у двери и ждал меня. Что-то опять приключилось? Я подошла к нему, пожелав доброго дня. Я старалась вести себя, как ни в чем не бывало. Удастся ли? Если мне поможет вторая сторона, то вполне.

— Хо, я должен был поговорить об этом вчера, но растерялся, — он держался замкнутой позы, но это могло означать не отторжение, а его внутренние сомнения. — Как мы теперь будем тренироваться?

— Что значит "как"? — опять удивил он меня.

— Я не могу поднимать руку на женщину, — твердо сказал он, оттолкнувшись от стенки и встав ровно. — Я не представляю, как кувыркать тебя на матрасах. Это… не подумай, что мне неприятно или я… мне приятно… черт! — Чимин стукнул себя по лбу. — Чем больше я говорю, тем глупее выходит! В общем, Хо, я не знаю, как вести себя, чтобы не вышло ничего непотребного. Ты же девочка, а я… я не привык иметь с вами дело. — перенял он мою привычку превращаться в спелый томат.

— Веди себя, как и раньше, пожалуйста, — подняв руку и переборов неосознанное сопротивление, я опустила её и похлопала его по плечу. — Всё будет в порядке.

— Ты странная, — доверившись моим словам, Мин открыл передо мной дверь и запустил внутрь. Начинается. Джентльменство Джина заводило его в отряд геев глазами Шуги, а если подобные штуки кто-нибудь увидит? Джин! Не думать о нем. Не думать!

— Странная? Разве? В чем?

— Я имею в виду относительно других девушек… я с такими никогда не общался. Ты никогда не жалуешься, не капризничаешь, не хнычешь и не затыкаешь наших мальчишек, когда они хамят. Ты очень терпеливая. Поэтому я и не мог подозревать, что ты — это ты.

— Хорошо вжилась в роль, — улыбнулась я, пока мы наматывали бинты на кулаки.

— Вряд ли. Роли исполняются быстро, а потом антракт. Или передышка между съемками. Ты же живешь с нами постоянно. Уже целый месяц! И ничем не выдала себя.

— Вначале бывало, мы просто мало тогда общались, — я отправилась к турнику. Чимин меня больше к нему не подбрасывал, так как я справлялась сама. А если бы пришлось? Размер его смущения снова зашкаливал бы. — Я чуть не произносила слова в женском роде, и взвизгивала, когда пугалась чего-нибудь.

— Сейчас ты бесстрашнее, видимо, — пошутил он, замолотив грушу, не только руками, но и ногами, с разворота. Он очень быстро размялся, перейдя к делу. Неужели всё-таки надумал ожесточиться по заветам Сандо и совету Хана?

— Закалилась, — согласилась я и, подпрыгнув, стала подтягиваться. Раз, два… ну же, ну! Ещё немножко… три! Уф! Я свалилась на пол. — Ура, новый рекорд!

— Поздравляю, — Чимин обернулся, хотя пытался уделять мне поменьше внимания. — И куда только потом отсюда выйдет такая сильная девочка? Тебя все ребята бояться будут.

— Вряд ли… не думаю, что добьюсь таких серьёзных результатов, — взгрустнула я, и, чтобы не мучить товарища, взялась за подготовку самостоятельно. Пусть пообвыкнется, что рядом вертится представительница слабой половины человечества. Да и мне после "сказки на ночь" лучше не приближаться к парням некоторое время. Особенно если они разденутся топлесс. Джин, ну что ты со мной сделал?

— У тебя заношенный вид, — пихнул меня Шуга локтем за завтраком. — Круги под глазами. Опять заданиями завалили?

— Да нет, не спалось, — витиевато покачала я головой, закопавшись в каше палочками и поняв, что спутала их с ложкой.

— Ты мне всё больше напоминаешь анекдот про ворону.

— Какую ещё ворону? — стряхнула я с себя вялую дрему.

— Ебанутую, — засмеялся Шуга. Ви укоризненно цокнул языком, мол, куда ты со своей бранью?

— Что ещё за анекдот? — вклинился Рэпмон. — Рассказывай, я не слышал такого.

— Ну… он длинный. Я сокращу, ладно? — Юнги развернулся ко всем. — Собрались птицы на юг лететь, а к ним ворона пристраивается. Они ей: "Ты куда? Мы далеко летим, ты не справишься!", а она им "Я сильная, я смелая, я справлюсь!". Ну, уговорила, в общем, полетела с ними. Летят-летят. Сделали остановку. Смотрят, ворона устаёт, отстаёт, но держится. Они ей "Ворона, может, обратно вернешься? Пока не поздно", а она "Я сильная, я смелая, я справлюсь!". Ну, отдохнули, летят дальше. Опять перевалочный пункт, ворона чуть живая. Птицы ей "Ворона, ну зря же ввязалась!", а она опять за своё "сильная!", "смелая!". Короче, долетают в итоге до места назначения, смотрят, вороны нет! Думали уже, что подохла где-нибудь, и вдруг, на последнем издыхании, едва махая крыльями, появляется ворона и, валясь от усталости, плюхается пузом к верху. Язык на бок, глаза ошалевшие. И говорит: "Я сильная, я смелая! Но ебанута-а-я-а!", — Рэпмон залился смехом, Ви захихикал, Джей-Хоуп улыбнулся, как и я. Что ж, Шуга, как обычно, зрит в корень. Я ощущала себя именно такой вороной. Не белой — я хорошо слилась с коллективом, а именно ебанутой, прости Будда.

Перед уроком мастера Ли, который я тоже должна была посетить, я направлялась мыть пол в библиотеке. Многие мальчишки, от тоски или искренних позывов, родившихся в них, стали туда регулярно захаживать, интересоваться, так что обросшее пылью и запахом ветхости и старины строение ожило, и регулярно пачкалось десятком ног. В этом муравейнике давненько не было такого переполоха и количества жильцов, так что работа моя не иссякала и хорошо, если не увеличивалась. Из моих пальцев кто-то выхватил ведро с водой. Задумавшаяся, я вышла из мглистых размышлений и увидела рядом Джина, понесшего ношу вместо меня.

— Как дела? — с беззлобной издевкой спросил он.

— Видимо хуже, чем у тебя, — недовольная, отошла я на полметра, чтобы не соприкасаться при ходьбе и даже швабру перехватила в ту руку, что была к нему ближе. — Лучше не приближайся ко мне. А то опять начнется… я понимаю, что ты намеренно это делал, но я всё поняла, спасибо!

— Если у тебя всё закончилось и начинается только при приближении, то урок прошёл в пустую, — Джин вежливо пропускал меня на лестницах вперед. О чем я и думала с утра! — Нам, страдальцам, присутствие не нужно, чтобы изводиться и мечтать о невозможном. Знаешь, сколько раз в сутки мужчины думают о занятиях любовью?

— Вы вообще не должны о них думать здесь, — шагала я по тропинке, смотря под ноги.

— Мы стараемся. Но так быстро ни от чего не избавляются, — подмигнул он мне, прежде чем войти. — Даже от меня.

— Джин, тебе проще, ты… вы… мужчины умеете спускать пар, в общем. Я знаю уже.

— Женщинам это тоже никто не запрещал, — мы встали на входе. — Но я бы не хотел, чтобы ты этому училась. Оставь одинокое натирание мозолей парням. Ты вскоре покинешь Лог, заживешь нормальной жизнью. Впрочем, я не считаю здешнее существование совсем уж ненормальным…

— А ты бы не хотел уйти отсюда? — вдруг спросила я. Зачем я это сделала? На что надеялась? Джин потер шею, подбирая ответ и разбираясь сам в себе. Неужели и у него были сомнения?

— Нет, не хотел бы, — выдал он. Потраченное на раздумья время показало, что он ляпнул не от балды, а всё взвесив. А задержался с оглашением только потому, что пытался угадать мою реакцию. — Я верю в то, что ничто не случайно. Всё, что случалось со мной, привело сюда. Я добровольно и по желанию пришел в монастырь. А мужчины не должны отказываться от слов и изменять… ни себе, ни кому-либо ещё. Ответственность за совершенное — самое яркое доказательство преданности своим принципам, — Джин сменил серьёзность на легкомысленность. — А ты бы хотела, чтобы я тоже ушел из Тигриного? — И это я тоже недавно где-то слышала.

— Нет! — ответила я так быстро, что выдала своё желание сильнее, чем вчера другое своё желание прямыми заявлениями. Ещё месяц пребывания в обители с вечерами, подобными вчерашнему, и я за него замуж захочу. То есть, захочу совсем другого, но девчонки ведь мечтают о более интимном через брак. Для нас в период юности это неразделимые вещи, в отличие от старших и опытных подруг, которые разделяют не только понятия "муж" и "любовник", но даже "секс" и "знакомство", не всегда сопровождающими друг друга. Но это в крайних ситуациях приобретенного цинизма и морального падения.

За одним из читальных столов сидел Хансоль, корпя над какой-то потрепанной книжкой. До него её листало не одно поколение учеников. Я набросила тряпку на швабру, предварительно намочив в поставленном Джином ведре, и принялась мыть из дальнего угла. Старший парень склонился к читающему, не спеша уходить отсюда. Что это, мы не хотим оставлять меня наедине с другим? Да не кинусь я ни на кого. А Хансоль не кинется, потому что не знает, кто я.

— Что ты так подобострастно изучаешь?

— Да тантры всё! — юноша шмякнул обложкой о столешницу. Может, она потрепанная и из-за частоты такой реакции на неё. — Я ожидал совершенно другого… я думал, что тантризм — это достижение бесконтактного оргазма.

— И? — заинтересовался Джин.

— Хули б там! — Хансоль испугано огляделся, и, не обнаружив никого, кроме меня, порадовался, что выразился не при учителях. — Представляете, оказывается, тантрическое искусство вообще направлено не на удовольствие!

— Как так? — Джин посмотрел на распахнувшийся форзац, пролистал его и убедился в названии книги. Плэйбоя контрабандой спрятано не было.

— Да! Оно учит праведной радости! В исконном восточном понимании. Это на Западе позже извратили и принялись распространять учение, как вариацию более ярких наслаждений и изощренных секс-практик. А на Востоке это не то! Более того, сакральный тантризм оправдывает секс для монахов. Прикиньте? — Я напряженно обернулась, почувствовав на себе взгляд. Угадала. Джин заинтриговано слушал, не сводя с меня глаз. Поясница вспотела. Не стоит, наверное, вставать в наклонную позу, потирая пол, особенно задом к тому, кто знает, что у меня под штанами.

— Поподробнее, пожалуйста, — попросил Джин товарища.

— Всё достаточно просто, когда перелопатишь десяток монографий, — Хансоль откинулся на спинку удобного стула. — Неудовлетворенность отвлекает и вызывает резонанс в теле, отвлекает от пути к просветлению, поэтому, считают тантристы — их законность в буддизме признают не все, — секс должен присутствовать в жизни, только не как пошлое и бездушное дополнение, а как составляющая, помогающая достигать нирваны. Секс должен становиться духовным, только при наличии любви к нему можно переходить. Более того — он помогает её достигать! Двое постепенно сближаются, открываясь друг перед другом, настраиваясь на один биоритм. Сначала просто раздеваются вместе, смотря друг на друга, могут касаться, постепенно, когда ощущается сроднение, продолжается наращивание интимности. Но конечная цель — не в оргазме, а в том, чтобы доставить его второй половине. Сечешь?

— Мне нравится, продолжай. — я предостерегающе выпучила на него глаза, чтобы он не увлекался тонкостями сомнительной мудрости, но Джин, так же, над головой Хансоля, приподнял один уголок рта. Это как бы сказало мне "Ты лучше тоже послушай, мало ли…".

— В общем, тантра — это искоренение эгоизма через секс. Ты должен раствориться в партнере, думать о нем, заботиться о нем, сделать всё, чтобы испытать радость от его наслаждения, и он должен быть озабочен тем же самым. Нам должно быть приятно, что мы приносим удовольствие. Забыв о себе, о своих потребностях. Полностью подчиняясь задаче осчастливить ту, которую мы имеем. В итоге можно научиться контролировать семяизвержение до такой степени, что его не будет происходить, а оргазм — будет! Я фигею! — Хансоль послюнявил пальцы и докопался до какой-то страницы, бегая глазами, чтобы запоминать и цитировать. — Вот, таким образом эякуляция мужчины вменяется в вину женщине, которая не была внимательна и не заметила той грани, которую не следовало переходить. Ох, я представляю глаза и лицо любой девчонки, которой я бы как-нибудь сказал: "Что ты наделала! Я из-за тебя кончил!". И смех, и грех…

— Теперь тебе, конечно, с непросветленными связываться нельзя, — похлопал его по плечу Джин. — А то не оценят твоего ювелирного искусства и не поймут благих намерений.

— Ага, а есть с кем связываться вообще? С козами? — хмыкнул Хансоль. — Беда-то в том, что тут ни одной бабы…

— Да… — протянул Джин, опять встретившись со мной взором. — Даже на складе не завалялось, и на заказ не привезут.

— Так что, требовать разрешить нам просвящаться посредством танризма — смысла нет. Да и, кто знает, может тут-то его и отрицают и не проповедуют? Это то ответвление восточных философий, которое осуждается многими гуру.

Однако в Джине выбилась искра любопытства и, что-то подсказывало мне, просто так он это не оставит. В чем я убедилась буквально через час, когда мы внимали учителю Ли.

— …наша жизнь, — привычно доносил до нас свет добра и правды мужчина. — Это настоящее чудо! Невозможно не восхищаться этим явлением, нашей планетой, природой, если задуматься, как много неохватываемой пустоты и мертвости во Вселенной. Вакуум, бесчисленные погасшие звезды, ненаселенные планеты и другие, горячие или холодные настолько, что не пригодны для жизни. Ежесекундно погибают тысячи звезд, сгорают, крушатся кометы. Да и на Земле. Сколько болезней, войн, преступлений! Казалось бы, смерти куда больше, чем жизни, но она не побеждает. Зачем спрашивать, почему и для чего, когда сам по себе этот факт поражает и удивляет. Можно озариться лишь одной мыслью: если вопреки всему, огромным, масштабным процессам, непобедимым вирусам и атомному оружию, или чему-то более мощному, иноземному, мы живы и движемся, то разве это просто так? Разве объяснить такое удивительное сопротивление маленького Земного шара космическому хаосу? — задние ряды позевывали, не будучи приверженцами абстрактных материй. Мастер Ли заметил это. — Возьмем конкретно наше пребывание здесь. Вы прожили тут некоторое время. Уверен, многие освоились и, возможно, начали воспринимать Тигриный лог, как свой дом. Каждый рано или поздно нашёл или найдёт своё место, начнёт выполнять свою функцию, трудиться и обучаться, рассуждая, что вот, я становлюсь лучше и совершенствуюсь, мне тут будет хорошо и, в общем-то, не так-то и плохо провести мои года в этом захолустье. Не так ли? Вас посещают мысли о том, кто вы теперь и для чего? Если так, то я немного удовлетворю ваше любопытство, — я навострила уши. Уж не о том ли, что они могут уйти в будущем, заговорит учитель? — Вы здесь не для себя. Если вы пришли сюда потому, что не могли найти себя в мире, а тут достигли годного комфорта, то я вас разочарую: ваши уроки, занятия, подготовки, государственные дотации, выделяемые на адептов, вовсе не для того, чтобы вам хорошо жилось и вы занимались самосовершенствованием для красоты. В вас вкладываются силы для того, чтобы вы делали этот мир лучше. Каждый из вас должен вытачивать из себя образец, близкий к идеалу, не для того, чтобы осознавать это и гордиться этим, а для того, чтобы ближнему, другу, брату, было с тобой лучше. Каждое ваше действие, поступок, мысли, должны направляться на то, чтобы помогать другим, чтобы озарять бренную землю чистотой, умом, непреходящей честью, возрождать эти качества в мужчинах, коими вы и являетесь!

— Ну, это как посмотреть, — вздохнул невинный Чонгук.

— Мужчина измеряется не сексуальными подвигами, — посмотрел на него благожелательно Ли. — Мужчина — это храбрость, сила, направляемая мудростью, ответственность и защита слабых. Это тот, кто сумеет различить плохое и хорошее и принять правильную сторону.

— А женщины что, различать плохое и хорошее не должны? — хохотнул Пигун.

— Если они начнут это различать, то для чего мы? — улыбнулся Ли. — Мы должны опекать их, направлять и лелеять, потому что кроме нас некому делать жизнь безопаснее, ведь тот, кто обладает силой — агрессор. Чаще всего это так, потому что сила — активный элемент. Её нет в состоянии покоя, её можно только проявить, и проявляется она в приложении. А те, у кого её много, но не обладают знаниями и пониманием, выплескивают её безобразно и разрушительно, вместо того, чтобы созидать. Мужчина — защитник, но когда мы получаем под своё крыло кого-то, мы получаем над ним власть, а власть — портит, и очень просто превратиться из доблестного защитника в злобного тирана. Чтобы этого не случилось, мы должны следить за собой. Есть небольшая притча на эту тему. Мать сказала ребенку, что он всегда должен помогать другим. Тогда он спросил, а что будут делать другие? Она ответила, что также, помогать другим, а те ещё кому-то, и так далее. Тогда ребенок подумал и сказал: "А не проще ли помогать самому себе, чтобы не обременять других и не доставлять лишних хлопот?". В этой притче ярко выражено то, как можно изменить мир, начав с себя и то, для чего самосовершенствоваться — от этого зависит всё человечество! От каждого, — лекции Ли часто перекликались с нравоучениями Хана. Прожив много лет вместе, несомненно, они разделяли какие-то общие взгляды. Но разделяли ли они интриганство Хенсока? — Но на этом всё не заканчивается. Мы помогаем самому себе, чтобы не причинять хлопот другим, но если они есть у других — мы должны помочь. Это святой долг.

— Можно спросить, мастер Ли? — поднял руку Джин. Я не стала оборачиваться, узнав по голосу.

— Конечно, сын мой?

— Я хотел спросить по поводу тантризма…

— И ты, Брут? — лукаво сощурился учитель, покосившись на Хансоля и Рэпмона. Хансоль поднял ладони, показывая, что не служил зачинщиком на этот раз. — Я слушаю тебя.

— В рамках того буддизма, который изучаем мы, тантризм запрещен или допустим? — я вспомнила канун и вспыхнула.

— Я монах, отказавшийся от воинства по причине серьёзной травмы, помешавшей мне продолжать физические занятия, хотя когда-то и неплохо дрался, — вступил мужчина. — И тот буддизм, который толкую я, разрешает многое из тантрических практик и, более того, многое я бы рекомендовал, при других обстоятельствах, — Что-то мне стало ещё неспокойнее. Джин, не принимай это близко к сердцу, не надо! Что мы с тобой будем творить, если в Логе окажется возможным секс? Ты хоть осознаёшь? Но я буду сопротивляться. Буду! — Но вы — воины. Воинам данной обители запрещено участвовать в сексуальных сношениях, — я выдохнула. — В общем-то, даже самоудовлетворение не приветствуется…

— Пф, да вы издеваетесь! — взметнул руками Рэпмон, так что с его доски, лежащей на коленях, вместе с ней самой, улетело перо, бумаги, разлились чернила. — О, прошу прощения, я уберу, — поднялся он и начал гомозиться с приведением всего в порядок. На его штанах расползлось черное пятно. А он боялся за белые! Судьба шутит с нами. Ребята засмеялись над казусом.

— А у меня тогда один вопрос, — поднял руку Хансоль. — Как переквалифицироваться из воина в монахи?

— Прокачайся до двадцатого уровня, собирай дроп, побеждай монстров, пройди следующую локацию, а вообще-то при регистрации персонажа надо было лучше думать, — развеселился над ним Джеро.

— Монахом можно стать в любой момент, — спокойно ответил Ли. Я испугалась новых витков рассуждений Джина. Он случаем не соберется переметнуться? — Только вам придётся покинуть Тигриный лог, поскольку это школа боевых искусств. — И снова облегчение! — Монахи отправляются в другую обитель. Я-то стал им вынужденно, хотя у меня уже был восьмой тан… — парни уважительно затянули "о-о!".

— А к чему вы вначале говорили о жизни? — вклинился Чонгук. — О том, что надо восхищаться ей и о её победе над смертью. Я не совсем уловил перехода к нашему быту…

— А, да! Спасибо, Чонгук, — отметил его внимательность учитель. — Я говорил это к тому, что многие, на мой взгляд, воспринимают монастырь, как свой крест и наказание, которое должны понести, — Как он угадал? Мне стало не по себе. Он всё-таки умеет читать мысли? Но он прежде меня смотрел на Кидо и Сандо, хмурых и молчаливых, как обычно. — Но наше место создано не для самоистязаний и очищающих мук. Мы не как некоторые христианские монастыри, в которых самобичевание и вечное раскаяние — суть пребывания в них. В буддизме жизнь — священное таинство. Оно первостепенно. Нирвана, духовные пути и всё остальное — это лишь её аспекты. Без жизни нет ничего и прерывая карму, череду перерождений, идет стремление не умереть навсегда, а выйти из порочного круга страданий, чтобы зажить счастливо. Из-за того, что жизнь священна, секс и считается незапрещенным, ведь он порождает её, он даёт новую жизнь, и ему поклоняются в ряде буддийских учений и практик, как в том же тантризме. Но потому он и запрещён лично вам. Секс — священный ритуал, и непосвященные и не очистившиеся к нему не имеют права причащаться. Но раньше бывало, что самым просветленным воинам это, наконец, дозволялось.

— Да-да, лет в шестьдесят, когда уже не надо… — проворчал Рэпмон, перепачкав все руки в чернилах, в попытках оттереться, но, немного подумав, улучшился в настроении. — Самым просветленным? То есть, если я стану лучшим учеником, то мне приведут сюда гетеру? Да, да, да?

Рэпмон, я разделяю теперь твою озабоченность (не так сильно, но всё же), но, поверь, ты сам сможешь добраться до гетер, если постараешься. А я… я вот уже была в окружении прекрасных вариантов. Но насколько я была "нечистой", если на продолжающиеся ободряющие слова мастера Ли, направленные на то, чтобы доказать нам — этот мир прекрасен, я реагировала не иначе, как думая о соитиях и физических контактах. С первым, кто просветлится, ага. Да тут самый святой Лео, ему, наверное, уже можно. Да только зачем святым людям разрешение на секс? Я задумалась. Лео ведь тоже когда-то обучался у Ли? Он же должен был прослушать курс продвинутого буддизма? Он что же, и про тантризм в курсе? Меня не на шутку взволновал этот вопрос. По непонятной причине, мне больше всего захотелось обсудить эти темы именно с привратником. Он, разумеется, откажется говорить, но попытка не пытка. А не собирается ли он в монахи? Да нет, если он под любым предлогом не хочет покидать Тигриный, то куда ему…

Едва досидев до конца, прежде, чем пойти готовить обед, я бегом побежала вверх. Остолбенев от зрелища распахнутой калитки, я заставила себя пойти дальше и, подкравшись к выходу, выглянула в него. Метрах в двух, около того валуна, на котором я когда-то ждала, впустят ли меня, Лео сидел на корточках и кормил какую-то бездомную кошку, неизвестно как и зачем забравшуюся сюда. Хотя я была тихой, он всё равно обернулся, машинально подняв посох с земли и поднимаясь сам.

— Какая прелесть! — указала я на животное, улыбаясь. — Местная? — Лео покачал головой. — Как её сюда занесло?

— Приходят иногда снизу, — из Хэинса или поселка видимо. По другую сторону подножья горы были ещё какие-то деревеньки, в которых у меня жили дальние родственники.

— А я-то думала, — наступила я на порог. — Что Кошачья тропа прозвана так из-за трудной преодолимости. А она всего лишь действительно кошачья! — Лео посмотрел прощально на кошку и двинулся ко мне. Я отступила, вернувшись на территорию монастыря. Удивительно, взрослый парень, распоряжающийся сохранностью целого монастыря, сильный, с ключом от замка, выходит только на несколько шагов, как цепью прикованный, и добровольно возвращается обратно, хотя целая отара парней мечтает выйти погулять хоть на денек. — Лео, я хотела спросить… — стоя рядом, опять нависая ростом, он посмотрел на меня, и весь мой энтузиазм куда-то улетучился. Да как я его спрошу о тантре? О сексе? Вот так слету? Чего я вообще принеслась сюда, дурная? Потому что Джин "взбодрил" и я не знаю, куда выплеснуть энергию? — Хотела спросить, — повторила я. Лео выжидающе чуть наклонился. "Не было ли у вас когда-нибудь желания побаловаться тантризмом?". Я ополоумела. Я думаю только о своих проблемах, удовлетворяю своё любопытство, а где же тут участие и попытка помогать? — У тебя есть предпочтения в еде? — Лео, наверное, ожидал от меня опять каких-то очень личных вопросов, поэтому от этого даже повторил:

— В еде?

— Ну да, сладкое, соленое… может, приготовить тебе что-нибудь особенное? Я хорошо готовлю. — Что я несу? Но идея была хороша. Порадовать его чем-нибудь. Вызвать хоть микроскопическую радость милым сюрпризом. Мы же все должны делать жизнь друг друга лучше, а за жизнь Лео, судя по всему, кроме Хенсока никто все эти годы не брался. — Ты любишь сладости?

— Я плохо помню их вкус.

— Я уж испугалась, что ты никогда их не пробовал. Пирожные, пирог… я могу испечь!

— Но рацион монахов должен быть прост…

— Он же будет не из мяса! Значит, ничего запрещенного, — Лео непонимающе, как на чудачку, косился на меня, закрывая щеколду и присаживаясь на ступеньки рядом с калиткой.

— Мне нравились пироги с изюмом, — заметил привратник. Я не решилась присесть к нему и слушала стоя. На его губах расцвела крошечная улыбка. Ух ты! Никак солнечное затмение грядёт? Но я была рада. — Учитель Хенсок как-то попытался приготовить их, лет десять назад, но у него всё сгорело, — Лео улыбнулся и глазами тоже. У меня едва слезы счастья не навернулись от этого зрелища. — Но мы с друзьями всё равно их съели.

— Я приготовлю их, — пообещала я почему-то задрожавшим голосом. — У меня не сгорят.

3 октября. Вечер

Муки, изюма, сахара и остального нашлось вдоволь, стоило получше поковыряться в закромах и подсобках кухни. Я дождалась, когда ребята поедят последний раз за день и удалятся, чтобы без лишних подозрений начать готовку. Вдруг учителя полезут с вопросами? Любопытных мне в царстве кулинарии не надо. Познавание тантризма и дискутирование о нём как-то свелось к выпечке и бонусным плюшкам для привратника. Кто из нас это сделал? Меня саму переключило или Лео на меня так влияет? Но серьёзно, ведь невозможно же думать ни о чем таком запретном, когда хотя бы стоишь с ним рядом. Когда говоришь с ним. Однако у источника, раздетый до пояса, видимый мною подробно со спины и мельком спереди, он не соответствовал образу святого. Он был мужчиной. Созревшим, развитым, сильным, разумным. И снова полезли мысли о том, что ниже пояса у него может быть не всё ладно… и, несмотря на то, что я думаю об этом фактически в целях медицинских и альтруистических, они — мысли, — всё равно превращаются в пошлость. В рассуждение о том, что да как. Спишем на влияние Джина и освободим совесть. Нет, это не честно! Я должна нести ответственность за всё сама. Если я такая эротизированная, то следует покаяться и работать над собой. Не только физически, с Чимином. Наверное, пора присоединяться к Рэпмону в храме.

Два вездесущих носа всё-таки материализовались в столовой, притянувшись на запах. Ви и Шуга прошли по главному проходу прямо до меня, когда я выкладывала пирожки с противня на круглый поднос. Получилось больше, чем на одного человека, но я всё равно предназначала это исключительно для Лео.

— Что за чудесные ароматы? — их взгляды нашли излучателей желудочных феромонов. — Ух ты! Что за праздник? — Сахарный протянул руку к дымящимся изделиям, но я перехватила её и отодвинула.

— Это не вам.

— Не нам? А кто тут ещё есть? — изумился он. Я замялась. Не говорить же о моём истинном намерении? Они знают, что я девочка, неправильно поймут, начнут дразнить, и ладно бы меня, а то, не дай Дух Тигра, самого Лео.

— Это Хенсоку, — свалила я всё на директора. Будет знать, как плести своё кружево из чужих недоумений. Вот такой вот ты теперь сластолюбивый алчный старик в глазах обитателей монастыря. Обращайся, и не так репутацию подмочу. Но решимость мою сокрушили глаза Ви, молча любовавшегося пирогами и не произносящего ни звука. — Ладно, возьмите, но только по одному!

— Можно? — широко улыбнулся в секунду Ви и схватил верхний. Шуга последовал его примеру, но есть, в отличие от товарища, не спешил. — Нам в детском доме давали пироги с разными начинками. По праздникам. Я любил пытаться угадать, с чем достанется, — он, довольный и забывшийся в упоении вкушения кондитерки, жевал пирог, пока Юнги только принялся за дегустацию. Сточив один кусок, он выплюнул изюмину.

— Тесто класс, а это я не люблю.

— Не нравится — не ешь! — отодвинула я от них опять поднос, показно взяв ещё пирог и сунув в руку Ви. Тот с благодарностью его принял и захомячил полные щеки.

— Нравится! — возмутился Шуга, не рассчитавший мою реакцию на своё естественное поведение. — Ну, ты чего? Хо, ты круто готовишь. Ты ж вообще на все руки! Идеальная жена, честное слово! Кстати, давай ты будешь моя монастырская жена? — я посмотрела на него взглядом сонной коровы, которую заставляют что-то делать: "Ага, счаз-з-з!". — А что? Это ни к чему не обязывает. Мы ментально будем выполнять супружеский долг, я тебе буду помогать по хозяйству, ты меня будешь вкусно кормить вне очереди, — что-то хотевший сказать Ви постучал его по плечу, из-за забитого рта не могущий вставиться сразу. Шуга помахал на него рукой. — Да-да, брат, про тебя не забудем, усыновим, и тоже хавчик достанется, — Ви удовлетворенно закивал. — Ладно, хочешь, можешь супружеский долг не отдавать, я всё понимаю. У нас будет духовный брак по расчету.

— Ничего более противоречивого я ещё не слышала, — Логика абсурда. Духовный расчет. Только Шуга мог такое сочинить. — Нет, спасибо, но женой я твоей не буду.

— А-а, — протянул заговорщически Юнги, подмаргивая мне левым глазом. — Уже застолбили, да? Джин не велит?

— Да при чем тут Джин?! — вспыхнула я до затылка. Да при всём он. Везде, постоянно, целый день. А как сегодня я буду засыпать? Придется телесно упражняться до полного изнеможения.

— Ну, брось, я же вижу, что он не перестал на тебя зырить, как раньше, — Шуга мягко попихал меня локтем в бок. — Ты если решишься на что, подумай хорошенько. Разврату в монастыре не место, если уж давать — то одному. А я предлагаю серьёзные, как минимум товарищеские, отношения.

— Знаешь что!.. — подняла палец я и, поскольку сама не знала что, опустила его обратно, взяла поднос и, распихав ребят, попылила к выходу. Поживший в столице и повидавший пороки похуже, чем я могла представить, Шуга к разврату относил даже не секс, а его неупорядоченность. Сколько людей — столько мнений! Но мне нужно уже заиметь своё, а не пришвартовываться от гавани к гавани, спрашивая, куда плыть дальше. Пора завести собственный компас.

Услышав мои шаги по ступенькам, Лео открыл дверь своей коморки, уронившей скудный свет на притоптанную площадку перед ней. Он уже снял свой платок, закрывавший лицо (он носил его не постоянно, только когда вытягивался по стойке смирно перед калиткой, когда же становилось ясно, что посетителей не будет — он раскрывался). Я подошла к лесенке, на которой он обычно сидел и, не забираясь на неё, приподняла и протянула вперед то, что приготовила. Лео опустил глаза на пироги. Потом посмотрел мне на лицо.

— Это тебе. Как и обещала, — я застыла, как язычница перед устрашающим идолом, которому кидали подношения: примет, не примет? Или опять приносить в жертву несчастных девственниц, чтоб угомонился? Ха, ну, это не про Лео, конечно. Этого не успокаивать надо, а пытаться раззадорить. — Держи. — Привратник изучающе воззрился на меня. — Что? Ты хочешь узнать почему? Или зачем? Мог бы и спросить, если есть вопросы, но раз молчишь, скажу сама: делаю тебе приятно. Без корысти и задних мыслей. От чистого сердца. Хотя утверждать не возьмусь, что оно у меня чистое. Скорее всего, не такое, как твоё. Моё как минимум немного замызганное, но пироги тебе пекла почти по-буддистски, с молитвами и мыслями, избавленными от скверны, — мамочки, какая наглая ложь! — Да и мастер Ли надоумил сегодня на лекции. Говорит, что надо друг ради друга жить, а то мы не удаёмся, как венец ученической эволюции.

— Спасибо, — остановил мой поток слов Лео и взял пирог. Я выдохнула. Пароль введен верно. — А ты?

— Я? — сектор-приз! Вопрос от Лео. Вопрос — это интерес. Интерес — это активность. Активность — это шаг из растительного мира в мир животных. А там и из зоопарка на волю. — Люблю ли я пироги с изюмом? — молодой человек, уже откусив, помотал головой и сел на верхнюю ступеньку.

— Ты поела? — До меня дошло, что я даже не попробовала, что вышло, настолько была уверена в своём творчестве. Аккуратно придерживая поднос, я опустилась рядом с Лео, положила блюдо себе на колени и принялась трапезничать. А что, недурственно вышло, как и ожидалось.

— Тебе нравится? — он кивнул, тщательно пережевывая, откусывая понемногу, жуя так, словно расщеплял каждый миллиметр теста на атомы. Могу ли я воспринимать это как "смакует"? — Я сама всеядная, но от выпечки не могу отказаться особенно. К счастью, я не толстею, как многие девчонки. Я бы сказала — не в коня корм. Наверное, с энергией сгорает. Вообще никуда не откладывает. Но это минус, нейтрализующий указанный выше плюс. Хотя отсутствие ярко выраженных форм помогает мне прикидываться мальчиком. А это опять плюс, — я поела молча полпирога, чтобы не плеваться крошками. Не этично. Сделала паузу. — А ты бы распознал во мне девушку, если бы не знал? — Лео пожал плечами. — Сколько лет ты не видел женщин? — Его челюсть прекратила свою работу. Он задумался. Взгляд остановился на щелке между землёй и воротами. Проглотил.

— Одиннадцать, кажется.

— Одиннадцать лет! Обалдеть! — фальшиво присвистнула я. Не умела этого делать, как надо. — За такое время забудешь, как они выглядят, а ты их пугаешься до сих пор! Я же не страшная? — испугавшись, что могу услышать от Лео неприятную правду, я поспешила добавить. — В смысле, не пугаю? Я не про оценку своей внешности.

— Не пугаешь, — сказал он. Меня это должно было удовлетворить. Но не удовлетворило. Разбалованная вниманием Джина, я бы не отказалась от комплимента или признания какого-нибудь достоинства. Но заслужить от Лео "не пугаешь" — это уже ого-го! Это вам не вице-мисс Вселенная. Я Лео не пугаю, шутка ли? Когда я доедала второй пирог, он подходил к концу первого. Хотелось потрещать ещё о чем-нибудь. Идти спать пока не тянуло.

— Завтра банный день, — принялась я, как акын*, замечать очевидное. — Видишь, я уже много дней не пристаю к тебе, чтобы ты покараулил и постерег меня.

— Всё будет в порядке. — заметил Лео.

— Откуда такая уверенность? — прищурилась я. — Ты приглядываешь за мной и без просьб?

— За тобой приглядывают. — спокойно промолвил он. Мне стало неловко. Он что же… видел, что Шуга и Ви стоят на шухере? Ай-яй-яй, что же делать? Это ведь означает, что он понял, что Шуга и Ви знают о моей половой принадлежности! Он донесет Хенсоку? Хану? Кому? Уже донес, но почему-то те пока молчат? Думают, когда лучше выгнать? Надеются, что сама уйду?

— Ты… про ребят? — Лео кивнул. — Ты знаешь, что они стерегут меня у бани?

— Видел.

— А… — почему я так элементарно этого не предусмотрела? Разумеется, что страж монастыря бродит везде и следит за всем. Как он мог проглядеть двоих пацанов у дверей, когда внутри моется девочка? Никак, поэтому и не проглядел. — Значит, ты теперь в курсе, что эти двое осведомлены…

— Трое, — уточнил Лео. Я распахнула глаза шире.

— Что?! — он поднял три пальца свободной руки, не отвлекаясь от вкушения пищи. — Ты… о ком третьем идет речь?

— Джин, — спокойно выдал монах-воин. Мне едва не поплохело. Как много он видел и знает здесь?

— Он меня не караулит…

— Он смотрит, — Лео стрельнул зрачками в уголки глаз, в мою сторону, но тотчас же отвел их, наверное, чтобы самому не делать того, о чем говорит. — Не как на остальных, — А нет, так бы он не смог. Он на всех смотрит одинаково, этот одинокий ручной тигр. Мурчать не умеет, но хотя бы когти не выпускает.

— Я не знала, что ты такой проницательный, — и наблюдательный! Но что дальше? Донос? Проводы из-за меня этих троих? — Ты… расскажешь об этом учителю Хенсоку? Ты пожалуешься, что они общаются со мной, хотя и знают о том, кто я такая? — он покачал головой. — Почему? — Лео не отвечал. — Почему ты решил не выдавать нас? — тишина. — Да ответь же! Как иначе я пойму, что это правда? Ты же всегда всё настоятелю говоришь, разве нет? Почему же оставишь тайну неприкосновенной?

— Нельзя делать другим плохо, — молодой человек покончил с первым пирогом и посмотрел на поднос на моих коленях, будто примериваясь, влезет второй или нет? — Если я скажу — их выгонят. Им будет плохо. Не так плохо, как оттого, что они нарушают устав.

— А я думала, что ты чтишь его так, что трава не расти — надо соблюдать, — изумилась я. — разве правила и законы монастыря для тебя не первостепенны?

— Для меня — да, — Лео всё-таки взял добавку и завертел её в ладонях. Они ещё были теплыми, мои пироги. — Но соблюдение устава — личное дело каждого.

— А Хенсок чесал мне о сакраментальности и осквернении монастыря нарушениями… он тот ещё лицедей, да? — парень нахмурился. — Прости, я знаю, что ты его любишь. Я не в обидном смысле. Он добрый, но иногда врет, да? — "иногда" я сказала, чтобы пощадить чувствительность Лео. Выражаясь языком моего окружения, такого, как Рэпмон, Дженисси, Гон, наш старейшина не временами приукрашивал, а беспробудно пиздел. Они это говорили не применительно о нем, но я не знала на данный момент никого, к кому бы это подошло больше. Милейший дедушка. — Ладно, если ты обещаешь, что никому не скажешь, то я спокойна. Ты вроде не пошел по стопам Хенсока и достаточно надежный в плане информации товарищ. Ты умеешь обманывать? — это был трудный вопрос. Он ел и молчал, молчал и ел. Помочь ему с формулировкой? — Если ты просто никому не говоришь и скрываешь что-то — это не ложь, это укрывательство. Дозирование правды. А врать тебе приходилось? Вот взять и в глаза сказать что-то несуществующее? — Лео пожал плечами. Иногда мне хотелось повесить на них тяжелое коромысло, чтоб они не имели возможности подниматься и опускаться, и тогда ему пришлось бы рефлектировать иначе. Словами, например. — По-твоему, ложь — грех? — Пожал плечами. Я сейчас закиплю или взорвусь! Лео не вызывал никаких гневных эмоций или недовольств, но его поведение… так хотелось с ним что-нибудь сделать! Подрихтовать, отшлифовать, отредактировать. — Ты не можешь даже определиться, что грех, а что нет? По каким принципам ты вообще живешь? — сгорбившись почти на корточках, вгрызаясь зубами в тесто, он перестал на меня реагировать. Устал от меня, ясно. Или очень сильно загрузился. Я встала и опустила поднос с остальным рядом с ним. — Ладно, спокойной ночи. Не буду тебя больше тревожить своими досужими вопросами. И… не думала, что скажу это, но… спасибо за молчание.

Вздохнув, я развернулась и пошла к себе, когда услышала за спиной тихое, мелодичное и вкрадчивое:

— Спасибо… спасибо за доброту, — я обернулась и Лео, смотревший до этого на уровне моей головы, резко опустил взор, уткнувшись им в свои босые ступни в сандалиях. Окончание его фразы развеялось шепотом по вершинам гор: — Не думал, что скажу это… девушке.

Тоска, трепетность и подтекст сказанного ненадолго захватили меня. Пока я отдавалась упражнениям перед сном, я думала только о Лео, гадая, что же, что такое произошло с ним в детстве? Даже если это было не столь страшное, конечно, ребенку это всё запомнится в десятки раз хуже, чем есть. И это что-то было связано с женщиной или женщинами, а кто оставляет более сильный след, нежели мать? Он сказал тогда, что даже не знает, живы или мертвы его родители. И они не знают, что он в Тигрином логе. Несомненно, это были недостойные люди. И тот, что довел мальчика до такого состояния, что даже к двадцати пяти годам он не способен оклематься, должен быть самым мерзким и отвратительным на свете!

Но когда голова моя коснулась подушки, горизонтальное положение совершило трансформацию сознания. Перед глазами снова был Джин, но, в отличие от вчера, только воображаемый. Хорошо, что он не пришел сейчас. Не знаю, до чего бы я дошла, что бы позволила и чему сопротивлялась. Поворочавшись минут пятнадцать, я опять окончила путешествие на спине. Нет, плохо, что он не пришел. Какого черта он не пришел?! Я хочу, чтобы Джин пришел. Нежно обнял меня. Нет, не нежно. Крепко. Нет, не надо. Я поцеловать его хочу! Как много "хочу" в моих мыслях. Лео был прав — хотеть нельзя! От одного желания рождаются другие, как в принципе домино, стоит пасть перед одним соблазном и поддаёшься всем. Да и смысл воздерживаться от остальных, если уже дал слабину? Есть, есть смысл! Если падаешь, то лучше невысоко, чтобы подвернуть ногу и достаточно, а не в глубокое ущелье, чтобы расшибиться насмерть. И всё-таки, на лопатках лучше не лежать. Это возбуждает (а что меня не возбуждало сегодня?). Пассивное положение женщины под мужчиной, снизу. Да, наверное, это лучше всего для первого раза. Я что, уже продумываю свой первый раз? Нет, мадмуазель, зарубите себе на носу, выбейте на лбу и вырежьте на стене возле кровати, что никто из адептов первым у вас не будет. И ничего связанного с постелью у вас здесь не будет! Только сон, здоровый и сон.

Грезя Джином, я кое-как уснула.

Примечание к части

* акын — поэт-импровизатор у тюркских народов, про которых говорят "что вижу — то пою"

4 октября

После зарядки с Чимином, я направлялась по своим обычным делам уборщицы, поломойки, кухарки и прочего в одном лице. Багряная осень всё сильнее одолевала растительность и, хотя зелени ещё сохранялось порядочно, всё-таки красно-желтые краски создавали удивительную пестроту и разнообразие. Я шла мимо учительского домика, в котором мне никогда не приходилось ещё убираться. Хан и Ли убирались у себя сами, их спальни были на втором этаже милейшей избушки в китайском стиле, с драконьими головами на углах крыши, через рты которых с неё стекала вода после дождя. Дверь на первом этаже была открыта. Протереть у них там, раз уж я с ведром и водой? Я поднялась на порог и, скинув обувку, окликнула:

— Можно? — эха не было, поскольку помещения были узкими и не созданными для гулкой акустики. Впереди наверх вела резко наклонная лестница. Направо была ещё дверца. Я потянула за ручку. — Есть кто-нибудь?

Небольшая комната вдоль стен заполнилась шкафами, и лишь вдоль одной разместился массивный стол из какой-то драгоценной древесины, темный, ухоженный, как будто его полировали ежемесячно. Что-то вроде секретера с выдвижными ящиками. Я поставила ведро и шагнула внутрь. Меня заинтересовало содержимое полок: кубки, медали, различные статуэтки и награды. Они сияли и превращали несколько квадратных метров в музей. Чьё это всё? Мастеров? Разумеется, в молодости они уходили отсюда, после получения первого тана. Я как-то не думала об этом раньше. Некоторые премии выглядели старее, у каких-то на подставке было написано "Первое место в соревнованиях по тхэквондо", "Первое место чемпионата школ боевых искусств по каратэ", по тайскому боксу, по различным видам ушу. Наград было множество! Некоторые именные мне ничего не сказали, хотя одна табличка выдавала, как владельца, некоего человека по фамилии Хан, но я не знала, настоящая она у нашего учителя или тоже псевдоним? В углу стояла бива. Я и не знала, что в монастыре кто-то увлекается музыкой! Казалось бы, для нашего воинственного нрава это чуждый элемент.

На столе лежал бархатный футляр. Он напоминал тубус, скрещенный с чехлом скрипки. Нет, он был ровный и без изгибов, но очень изящный. Заинтригованная, подошла и провела по нему рукой. Что внутри? Меч, оружие? Или всё-таки очередной музыкальный инструмент? Или медаль на муаровой ленте? Что уж там — орден! Взявшись обеими ладонями, я щелкнула застежками и открыла его. Внутри, на атласной сине-бирюзовой подкладке, лежал черный кожаный пояс. Бляха была выгравирована в виде золотой тигриной морды. Чьё это, опять же? Оно, по-видимому, положено сюда недавно, и предназначается для ношения, не так ли? Я огляделась ещё раз. Один шкаф был закрытым и глухим, как платяной. Сунуться туда? На канапе посередине комнаты ютилась темно-синяя спортивная сумка с белыми полосками. Как причудливо и крикливо смотрится среди остального "Адидас". Сумка?! Кто-то куда-то собирается? Два окна на перпендикулярных стенах скрещивали лучи солнца над ней. Я задумалась, но воспитания хватало, чтобы не лезть внутрь.

— Хо?! — вздрогнув, я обернулась и увидела Хана. Он выглядел не очень довольным. — Что ты тут делаешь?

— Я убирался… зашел спросить, нужно ли вымыть тут, но никого не было… — я заметила краем глаза, что он держит в руке черные кожаные штаны. Наподобие были на Хонбине. Мужчина обошел меня и наспех запихал их в сумку.

— Я поднялся вверх на минуту. Тебе не положено находиться здесь, — чувствовалось, что он хотел бы закрыть спиной всё имеющееся в шкафах, эти сокровища, но не мог. Он бросил на меня вопрошающий взгляд: "Что ты понял? Что увидел? О чем думаешь?". Я не стала томить учителя:

— Не волнуйтесь, я не собираюсь рассказывать ни о чем остальным ребятам. Я видел Хонбина… Уважаемый Хенсок знает, что я знаю о выходе адептов из монастыря после первого тана. Но я ещё никому не проболтался, — Хан прищурился, не выдав удивления и подозрений. Он взвешивал информацию.

— Ты же понимаешь, что так надо для них? Для их правильного развития и очищения.

— Я понимаю, мастер. Я могила, честное слово, — горячо заверила я, чтобы не вляпаться в очередные неприятности из-за своего любопытства. Вот зачем я сюда приперлась? — Вы… покидаете Тигриный лог? — дошла до меня картина сборов. Неужели он и сейчас спокойно может выходить? А кто ему что скажет, в самом деле.

— На три дня, — нехотя признал Хан. — Для всех мальчишек я ушел на Каясан. Просветляться. Ясно? — я активно закивала. — Завтра моего отсутствия не заметят, потому что вы с мастером Ли будете обирать хурму. А на двое оставшихся суток меня заменит Лео. Потренирует вас. — О! А это мне даже нравится.

— А это ваш пояс? — указала я пальцем и мы посмотрели на раскрытый футляр. Хан посомневался, но ответил:

— Он ждёт Лео. Если ты видел Хонбина, то, верно, знаешь, что он ему уступил место? Теперь у того второй тан, а у Лео ещё нет и первого. Хотя по уровню уже весь третий. Я бы даже не стал принимать у него экзамен, просто отдал ему его. Но Лео не пойдёт на обход принятых норм и нарушения церемоний. Тем более, в присутствии стольких учеников. Они должны верить, что всё так, как мы говорим. До поры до времени.

— Когда он должен получить его? — ёкнуло моё сердце. Неумолимый момент близился. Расстанемся ли мы с ним после него? Или уговорить его уйти из монастыря так и не удастся?

— Пятнадцатого ноября, — Хан поозирался на награды, встряхнул сумку, вжикнув молнией. — Посмотрим, что будет. В любом случае, Джей-Хоуп ещё не совсем готов стать привратником вместо него. А Чимина надо ломать для дальнейшего обучения. С его мягкотелостью он ни черта не поймет в этой жизни.

— Зачем ломать? — испугалась я. — Он такой добрый!

— Добрым надо быть с добрыми, Хо, — хмыкнул Хан. Всё-таки, мужчины слегка за тридцать обладают особенным шармом. Я ему очень симпатизировала, когда становился чуть непринужденным. Я представила его в том кожаном облачении, каком видела Хонбина. Импозантно. — Пусть вторую щеку подставляют христиане. Мы учимся отвечать взаимностью, а тех, кто смеет бить первым и без причины, надо ставить на место раз и навсегда. Если ты всё знаешь, то должен понимать, что в дальнейшем, вне монастыря, парням пригодятся и иные качества, а не только буддийские спокойствие и невозмутимость.

— А… что же они делают там, за стеной? — решилась спросить я. — Работают в спецслужбе на государство? — Хан загадочно улыбнулся, закрыв пояс с тигриным изображением и убрав его на одну из верхних полок. — Куда идете вы?

— Есть кое-какие дела.

— Спасение мира и несение возмездия во имя Будды? — почесала я лоб, наблюдая, как он обошел меня и остановился у двери. Ага, не выгоняет, значит, позволяет остаться.

— Да, мир, борьба со злом, помощь людям. Супружеский и отцовский долг, — я открыла рот, выпучив глаза. — Помой тут получше, и не разбей ничего, вытирая пыль, ладно? И не забудь закрыть за собой поплотнее дверь. — Хан вышел.

Как можно было остаться безмятежной после таких прямых намеков Хана? Он же не пошутил? Нет, он не такая личность, которая юморит без дела. У него жена и дети! А он тут толпу мальчишек дрессирует месяцами, безвылазно. Он же не пропадал за это время? Нет, он ежедневно был в обители. Значит, кратковременный отпуск? Выходит, у него где-то есть дом, который он не видит большую часть времени, и его там не видят, скучают, наверное. Моё отношение к Хану превращалось в такое же, какое было у Шуги — я фанатела с этого чувака, как сказал мой друг. Если Лео получит тан, то сможет быть учителем и заменить Хана, если останется. И тогда тот уйдёт к семье, оставив ремесло в надежных руках. Но тогда не сложится и не изменится жизнь у Лео. Какой замкнутый круг! С ролью привратника-то вроде разобрались… стоп, но это же означает, что Джей-Хоуп должен знать об уходах и приходах кого-либо?! Как поставить на ворота человека, который не в курсе правил игры? Попался хоть в чем-то, приятель. Сидишь в столовой, прикидываешься порядочным напротив меня, а сам тот ещё лазутчик. Надо бы с ним поговорить начистоту как-нибудь.

К слову о чистоте, вечер подкрался быстро, и меня снова ждало рисковое предприятие "прими ванну незаметно". В последний раз всё прошло более чем гладко, так что выставленный дозор из Шуги и Ви максимально надежно держал пост, а я, ополоснувшись, млела в здоровенном чане с душистой водой. Я пообещала им управиться за двадцать-тридцать минут, и старалась уложиться в этот отрезок, но как же не хотелось так скоро лишать себя удовольствия, позволенного единственный день в неделю! Из-за угла высунулись глаза Шуги.

— Хо, нам с Ви нужно отойти ненадолго. Мастер Ли позвал зачем-то, — не заходя в помывочную, он скромно ждал ответа, глядя мне на лицо. Всё остальное у меня было под водой. При всём желании, больше разглядывать нечего.

— Это обязательно? — всполошилась я.

— Ну… иначе бы не звал, я думаю, — улыбнулся Шуга. — И тут Джин. Он предлагает постоять вместо нас. Ты ему доверяешь или прогнать его взашей?

— Джин? — я насторожилась. Сегодня мне удавалось не оставаться с ним наедине, хотя он и не стремился к этому. Оставить его сторожить меня? — Только недолго пропадайте, ладно? Мне без вас страшно…

— Хорошо, — польщенный тем, что служит охраной слабой девочки, расплылся шире Шуга и юркнул обратно. Беззаботное плескание в бочке кончилось. Я не могла расслабиться так, как ещё минуту назад. Ко всем проблемам, Джин вошел в комнату, вместо того, чтобы стоять перед раздевалкой.

— Что там происходит? — опустила брови я низко-низко, как тучи перед грозой. — А если кто-то войдёт?

— Никто не войдет, — махнул через плечо парень и подошел к бортику моей ванны, наклонившись и опершись на неё. — Учитель Ли собрал всех, чтобы рассказать о планах на завтра, а поскольку я перед этим возился с ним в библиотеке, то он посвятил меня в детали раньше. Я отпросился от присутствия на общем совещании, поскольку уже в курсе всего.

— Какой предусмотрительный… — Я согнула колени, поджав их к груди, и положила на них руки. Хотя глубины не были сильно прозрачными, я предпочитала укрыться от этих карих беззастенчивых глаз.

— Всего лишь прагматичный. Зачем слушать дважды, когда понял с первого? — Джин окунул кончики пальцев, намочив их. — Что насчет продолжить делить страдания с ближними?

— О чем ты? Не хочешь же ты сказать, что полезешь в ванн… — Джин взялся за пояс и развязал его. — Джин! — сорвалось воплем его имя, и мои глазные яблоки полезли из орбит. — Что ты делаешь?! Завяжи обратно! — Он спустил рубашку с плеч, и они вновь обнажились передо мной с тем самым шрамом, который я мечтала потрогать. — Оденься сейчас же! — язык говорил одно, но, не зная, послушается Джин меня или нет, я спешила насладиться увиденным, сладко поедая глазами его упругое тело. — Не смей забираться сюда, не то я закричу!

— И кому будет хуже? — улыбнулся молодой человек.

— Это нечестно… — простонала я, надеясь, что это была лишь угроза и он пугал меня, и не примется оголяться ниже.

— Я не собираюсь тебя насиловать и лезть, куда не надо, чего ты боишься? — хмыкнул он. — Вообще-то, ребята тоже тут по нескольку моются. По пять человек влезает в чан, и домогательствами это не считается, — он всё-таки взялся за верх хакама. — Ну же, я просто потру тебе спину. — Он воззрился мне в глаза, и я прижалась к краю тем, что он собрался тереть. Голая я, голый Джин. Мы в ванной… мечта, шоколадно-медовый сон, недопустимый, вкусный и запретный.

— В любой момент войдёт кто угодно, — И ведь Лео! Он следит! Он всё знает и видит! — Тебе лучше уйти. Выйти.

— Я сумею спрятать все твои тайны, ты же знаешь, — Джин опять наклонился вперед, и теперь его руки было видно, как они напрягаются, прорисовываясь мышцами, как твердеют от упора на них плечи. — Я не позволю себе ничего лишнего, Хо. Но неужели тебе не хочется, чтобы я посидел рядом? — Я закрыла лицо ладонями. Оно загорелось. Это было стыдно, но я хотела. Не знаю, возможно ли передать все мои терзания последних двух ночей. Облегчит или отяготит мне состояние повторение наших тактильных уловок, граничащих с противозаконием? Джин заговорил тихо, обращаясь к не знающей, как быть, прячущейся за своими руками юной дурочке. — Я не собираюсь шокировать тебя ничем… прикрой глаза, сиди и не двигайся, — я зажмурила веки так сильно, как только могла. У меня не хватило воли прогнать его. Я была поддающейся разврату легкомысленной девкой! Почему я не выпроваживаю его? Почему не могу прекратить всё это? Почему я так сильно хочу, чтобы он коснулся меня и, рано или поздно, поцеловал? Он был первым, кто увидел во мне симпатичную девушку и, помимо этого, сам был великолепен. Как тут не сойти с ума? Послышался плеск воды, и я почувствовала её колыхание всем телом. Джин взял меня за запястья и потянул за них в стороны. — Можешь открыть глаза, ты не увидишь ничего лишнего.

Я развела руки и посмотрела на него. Он сидел напротив меня, так же погрузившись в воду. У противоположного борта, успев отвести свои руки, выведшие меня из укрытия.

— Мои очи не так уж невинны, — призналась я. — Монастырь явил мне многое… во всем разнообразии, — Джин коротко посмеялся, а меня потряхивало. Никогда не думала, что ванну могут принимать кто-то кроме супругов. Хотя даже для них это очень интимно и не всякие пары, уверена, в своей жизни принимали ванную вместе. Я нервно дернула подбородком. — Не хватает свечей и шампанского.

— Да, не очень романтично, — согласился парень. — Двигайся сюда.

— Куда? — ахнула я, обхватив колени крепче.

— Поворачивайся спиной, я же обещал потереть спину. Не более того.

— Джин… — он поманил меня рукой, булькая ею, когда доставал и опускал её. Да что уж теперь. Мы сидим в метре друг от друга, совершенно без всего, испытываем неподдельный интерес к сидящему напротив и я ломаюсь, не желая приближаться? Осторожно развернувшись под водой, я подалась назад, к монаху. Монахом-то его называть неудобно! Разве они такие? Я ощутила на плечах его сильные ладони и он, потянув, придвинул меня ещё ближе. До последнего сантиметра, после которого я бы копчиком уперлась известно во что. От его касания прошибло током. Дотянувшись до мочалки и окунув её в ванную, он мягко приложил её к моему загривку.

— Хо, расслабься, пожалуйста. Я не кусаюсь, — я постаралась выпрямить спину. Всё равно он там сзади не увидит мою грудь, которая тут, спереди. Его губы опять образовались возле моих чувствительных ушей. — То есть, ради тебя и нашего спокойствия не кусаюсь, по указу монастыря. А вообще-то могу.

— Ты задался целью убить меня сексуальным перенапряжением? — решительно поставила я вопрос ребром.

— Если от этого умирают, то мы умрем вместе. — Его ласковые движения проводили по лопаткам и спине мочалкой. Она скользила по коже, а я думала, что лучше бы это была непосредственно его рука. — Да и… я приятно удивлен, что ты из тех девственниц, которые умеют загораться желанием, — дыхание сжигало до пепла моё самообладание, оно сквозило по щеке и шее, сзади, и душа получала любовную простуду. — Кому-то повезет… ты будешь прекрасной женщиной, Хо.

— Шуга обещает, — стараясь раскрепоститься, захихикала я. — Что когда я с кем-нибудь пересплю, то у меня увеличится грудь. Конечно, он себя предлагает, но мне сейчас ни к чему сиськи на размер больше… — Джин провел мочалкой по моему плечу, едва не задев то, о чем говорилось. Я опустила взгляд и увидела, что мои соски затвердели. Смущение заковало меня в железную клетку, лишающую способности двигаться.

— Я, конечно, не видел её, — шепнул Джин сзади. — Но не сомневаюсь, что меня бы всё устроило.

— Тебе нравятся худенькие? Я в твоём вкусе? — поинтересовалась я. — Твоя бывшая девушка… я похожа на неё?

— Похожа? — Джин опять повеселился. — Она была ниже, но значительно полнее. Значительно, — сделал акцент он. Он встречался с толстушкой?! Любитель изысков и крайностей. — Я не смотрю на внешность, мне интереснее человек изнутри. Его мысли, сердце. Красота в нас. И любое прекрасное лицо можно испортить глупостью, злобой, жадностью, эгоизмом. А ты… ты настоящее украшение, — взяв меня за плечи, он поцеловал меня в затылок. В пределах братско-сестренских отношений. Его длинные ноги, пролегавшие по бокам от меня, согнулись, и его колени оказались на поверхности, под моими руками. Подумав, я опустила на них ладони и провела вниз и назад, по направлению к его бедрам, жилистым, тренированным, гладким… под водой всё ощущалось иначе, острее, чем в кровати. Я не стала доводить руки до конца. Подняла одну и, заведя назад, тронула пальцем шрам. Он почти не отличался на ощупь, едва-едва выступая, сизо-розовый.

— Сначала я думала, что в Тигриный лог собрали самых негодных ребят со всей страны, тех, кто никуда не сошел и был полным нулем, — Я скользнула по его руке, мимо локтя, дошла до кисти и вложила свою ладошку в его, которую он перевернул мне навстречу. Переплетя пальцы, он приподнял их и, нежно погладив мою руку, стал перебирать пальчики. — Но теперь мне кажется, что сюда собрали самых лучших. И где вас таких только нашли? Особенно тебя.

— Я нашелся сам, — напомнил Джин и, захватив меня в объятья, прижал спиной к своей груди. Мне стало всё равно на то, что я ощущаю задницей и на то, что это что-то требовательно возбуждено и угрожающе упирается в меня. Я уже видела, как это выглядит у мальчиков, и, пусть они отличаются в мелочах, ничего такого страшного в них нет, этих мужских членах. Особенно, когда мужчина владеет собой. Вот я, по-моему, собой уже не владела вовсе. Поэтому я обернулась через плечо и, прикрыв глаза, потянулась губами к губам Джина. Потянулась, и не дотянулась. — Нет, — я открыла глаза. Он отвел лицо. Меня вмиг обуяла ярость и я, высвободившись из его рук, отплыла на другой край. — Пожалуйста, не смотри на меня так… ты не понимаешь, что поцелуй — это воронка, из него уже не выкарабкаться. Если я начну целовать тебя… мне лучше сразу собирать чемоданы. Я не выдержу больше, Хо. Нет. Твои губы… знаешь, я могу спорить, что если я овладею ими, то я не остановлюсь, пока не овладею тобой полностью. Поэтому не надо, — я всё ещё была зла, пыхтя и обижаясь. Я хотела его! Не зная, что конкретно принесет мне секс, я желала испытать его с Джином. — Пожалуйста, закрой глаза, я вылезу, — я исполнила его просьбу и даже больше — отвернулась. Плеск закончился и, подождав немного, я вернула взгляд на место.

— И не думай ко мне больше подходить! — За меня говорила досада. Я понимала его, и всё знала, о правилах и устоях, но мне так хотелось одного единственного поцелуя!

— Ты права, — кивнул он. А это поразило меня ещё больнее. Как, он больше не подойдёт? Я же не для этого сказала! — Это всё становится слишком опасно. Мы заигрались… нет, я заигрался. Прости. Нет, я не играл вовсе, а хотел испытать себя… или оправдывался испытанием, чтобы поддаваться искушению? — Я ловила прощально его обнаженный торс, постепенно закрывающийся под одеждой. — После таких забав ночи бесконечно долгие. Раньше, когда мне нравилась какая-то девушка и я, ещё не добившись её, строил планы перед сном на день грядущий, как же завоевать её, получить взаимность. А теперь я гадаю, как же мне превозмочь себя, чтобы не строить планов, чтобы ничего не делать. Как не пытаться очаровывать тебя, а смириться с тем, что ничего не изменится? Что ты не должна в меня влюбляться? И мои попытки ходить вокруг да около никому легче не делают.

— Да, будет лучше всё прекратить, — подтвердила я, чтобы не выглядеть брошенной. Господи, брошенной! Будто я встречалась с кем-то. Будто могла хотя бы надеяться на что-то в этом логове замурованных страстей. — Станем держаться подальше друг от друга.

— Зачем же так радикально? — печально, но с нотой самоиронии, сказал Джин. Он успел подпоясаться, когда влетел Шуга. Увидев его, он затормозил. За его плечом застопорился Ви.

— А, ты тут! — Сахарный обратился ко мне: — Не приставал?

— Что ты! Я ему явно безразлична, — скорчив надменное лицо, погрузилась я выше ключиц. Джин бросил на меня недовольный взгляд, говорящий "ну зачем ты так?". Да, зачем я так? Я обещала себе делать всё, чтобы не причинять лишние хлопоты и страдания, но я желала любви и внимания от того, кто не имел права пока их дарить. Вспомнив о Хане, я на мгновение прокрутила перед взором целую жизнь: дождусь Джина, выйду за него замуж, он будет приходить ко мне и нашим детям с Каясан. Идиллия. Нет — утопия.

— Ну и отлично, мне больше достанется, — попихал локтем Шуга товарища. — И да, мастер Ли сказал, что в гору мы пойдём через час.

— В ночь?! — удивилась я. Ви беспрестанно кивал на все слова Шуги, как бы подтверждая достоверность.

— Да, заночуем там, а завтра весь день будем рвать урожай. Красота! Ночевка на горе — это же обалденно! — у Ви голова не отвалится? Откликом на мои мысли его кивки сократили частоту.

— Но мы же шею сломим, пока туда в темноте заберемся! — приблизилась я к бортику. Странно, что я перестала обращать внимание на своё ню в присутствии парней. Или только этих парней? Или Тигриный мне напрочь отшибет все моральные устои?

— Может, в этом умысел? — засмеялся Шуга. — Кто выживет, того будут кормить дальше.

— Это просто очередное задание для выполнения, — разъяснил, выдавая свою версию, Джин. — Мы же должны видеть в темноте. Вот он и посмотрит, как мы вскарабкаемся к рощам.

— Ночь под звездным небом, — вздохнул Ви, посмотрев на потолок. — Романтика!

— Какая романтика без девчонок? — скрестил руки на груди Шуга, забывшись и, моментально вспомнив обо мне, похлопал себя по губам. — Извини, с небольшим кусочком романтики. Эх, шальная юность, костер, гитара, походы… тряхнем стариной!

— Ты думаешь, тут есть гитара? — задался дилеммой Ви.

— Думаю? Я даже знаю, кто на ней играет! — Шуга прыснул превосходством. — Всё равно не угадаете: Лео!

Лео?! Осев на дно, я удержалась за бортики. Лео играющий на гитаре. Одного представления этой картины мне хватило для того, чтобы понять, насколько сексуальным может быть мужчина, держащий сей музыкальный инструмент в руках. Так вот, кто тут увлекается музыкой. Раздери меня тысяча демонов, этот привратник непредсказуем!

— А разве он пойдет с нами? — уточнила я. Видимо мой повышенный интерес отразился на лице, потому что когда я очнулась от фантазий и посмотрела на Джина, тот, словно пытаясь прочесть мои мысли, качнул головой о чем-то.

— Идёт. Джей-Хоуп заступит на место привратника после полуночи, — как-то вылетело из головы, что мы обсуждали это за обедом. — Так что, запасаемся хлебушком и палочками, чтобы жарить на огне.

Палочками… жарить… Плюхнув руками по воде, я не выдержала:

— Вы не могли бы выйти, наконец-то? Или я навечно застряла в этой бочке? — повинуясь, троица покинула баню, дав мне завершить кажущуюся такой простой процедуру, каждый раз обращающуюся в настоящее сражение за честь и сохранение достоинства.

Ночь с 4-ое на 5-ое октября

Завязав ремнями за спиной плотные подстилки и шерстяные одеяла, взяв в руки корзины для завтрашнего дня, мы выстроились путанной цепочкой, приготовившись следовать за наставником. Рядом со мной Пигун и Дженисси спорили о том, как же всё-таки вернее называть Ли и Хана, "мастер" или "учитель"? Эрудированный и подкованный Пигун заключил, что правильнее было бы "гуру", поскольку "учитель" — это тот, кто делится знаниями, а "мастер" — кто делится умениями. И лишь гуру понятие всеохватывающее. Шуга лузгал справа добытые на кухне "по блату", через меня, семечки, в ожидании, когда процессия тронется. Сторонясь Джина, который и сам встал подальше, я высматривала Лео. Неужели всё-таки идёт с нами? На Джина я уже не злилась. Я понимала, что тоже должна предпринимать определенные шаги, чтобы скрашивать наши общие мучения, вызванные моим нелегальным вторжением. Без меня он бы жил-поживал, горя не знал в монастыре, но завелся раздражитель, красная тряпка для быка. А разве быкам объяснишь, что не надо бросаться на неё? Способен ли разум превозмочь инстинкты?

— Звезды очень красивые, — заметил Ви. Почему-то его часто тянуло закидывать голову и разглядывать высоту. Обнаруживалась склонность к мечтаниям и отстраненности от земного быта.

— Угу-мс, — сплюнул Шуга шелуху на тропинку. Я стукнула его в плечо.

— Эй, я тут мету через день, между прочим! Можно не сорить?

— Боже, ты как техничка из моей средней школы, — ссыпал он остатки семечек в карман и отряхнул ладони.

— А кто-нибудь знает что-нибудь про созвездия? — поинтересовался Ви. Я вспомнила о нашем первом столкновении с Джином, приведшем к дальнейшим странным взаимоотношениям. Я была сбита с толку странным поведением не двигавшейся с места звезды и налетела на него, спеша к настоятелю. Возможно, он знал ещё что-нибудь интересное. Я покосилась на него, но он промолчал, хотя наверняка слышал вопрос Ви.

— Я знаю только легенду о небесной Ткачихе, — откликнулся Чонгук. — Только я не знаю, где на небе находятся Вега и Альтаир… мастер Ли, их видно сейчас?

— Нет, мой мальчик, — невольно преподаватель оказался в центре всех нас, пока мы перетаптывались и ждали отправки в путь. — Они видны летом, в июле.

— А что за легенда? — приблизился незнающий Атом. Ли дал слово Чонгуку и тот, пытаясь быть максимально красноречивым, выудил из закромов памяти всё, что мог.

— Альтаир, которого в китайской мифологии называют Ню-Лан, был сиротой, как и мы. Жил со старшим братом, у которого была злобная жена. И вот, она выгнала его из дома, дав единственную корову, чтобы пасти и как-то попытаться выжить, — мальчишка немножко замешкался, припоминая рассказ лучше. Наверняка ребенком ему читала эти истории мать. Жаль, что в результате его родители так поступили с ним и он, имеющий их, стал подкидышем Тигриного лога, где отцами всем одинаково были наставники. — Он дошел однажды до Серебряной реки, у которой нашел принцессу Чжи-Нюй. По-моему, она была дочерью Небесного Повелителя. Они полюбили друг друга, у них там двое детей родилось… но её отец разозлился, что она связалась с никчемным, земным и нищим парнем, и забрал её обратно на небо, чтобы они никогда больше не увиделись. Однако они так страдали, и Чжи-Нюй так горевала, что он, её отец, смилостивился, и разрешил им видеться раз в год, проходя по Млечному Пути. Хотя я слышал вариант, что они встречаются раз в семь лет, а Млечный Путь тогда называют Мостом Сорок и Галок, которые специально слетаются, чтобы образовать его и по нему влюбленные встретились.

— Очень душещипательно, очень! — оценил Шуга без единой эмоции на лице, изобразив собирание невидимых слез в образованный ладонью черпак. Я обернулась, чтобы что-то сказать ему по поводу того, что всё более чем трогательно и вызывает горечь от перетекшей в бесконечную разлуку страсть, но обнаружила подошедшего Лео, едва не испугавшись от неожиданности. Когда он успел подкрасться?

— Да раз в семь лет ещё цветочки, чем никогда больше в жизни, — вздохнул Рэпмон и молодые люди активно заобсуждали легенду, найдя в ней что-то о себе. Не лирику и любовь, конечно, а сиротливость и обреченность главного персонажа, которому ещё и дети на голову свалились, а то так трудно жилось! А эта Чжи-Нюй, гулящая и избалованная девица, унеслась в свой небесный дворец, как будто так уж и не могла сбежать от грозного прародителя! В общем, интерпретации любовных историй мужчинами — это полная профанация всего возвышенного, что в них имеется.

— Ты знаешь эту легенду? — шепотом полюбопытствовала я у Лео, чтобы не привлекать внимания. Он кивнул. — Печальная, да? Не видеть того, кого любишь, так долго… даже год слишком долго, а если семь, на самом деле? — Я вновь подумала о Хане. Как редко он видится с семьёй? И если у мальчишек есть возможность однажды выйти отсюда, как часто они должны возвращаться сюда? Раз в год? Должны ли, или Хонбин просто захотел получить второй тан именно здесь? Наверное, в Тигрином логе, как в очень качественной школе боевых искусств, почетно повысить свой уровень. Ведь в монастыре учили абсолютно всему! Разве что не сверхспособностям. А так, даже видению в темноте. Ах да! — Лео, слушай, — развернулась к нему я. — Я же не ходила на ночные тренировки… как я пойду в гору? Я ничего не увижу. Есть какой-нибудь способ быстро сориентироваться, когда слеп, как новорожденный котенок? — Лео, вместо ответа, поднял свою правую руку, и, задумавшись о чем-то, словно изучая линии ладони, повертел её, показав мне.

— Это будет нормально, если я возьму тебя за руку? — О, я как-то не подумала об этом! Он ведь именно так и водил меня вверх, на Каясан. А он не забыл. А суббота вот-вот наступит, после полуночи, поэтому он и нашел единственно пригодный выход. Но он верно заметил, что если мы возьмёмся за руки, то перед общим взором это будет чудно.

— Это нормально, но не в этот раз, — специально начала я с одобрения. Кто его знает, скажи ему "не нормально" и он больше в жизни руки не протянет, смутится и забьётся в ракушку из угнетенности и тяготящего прошлого, не отпускающего Лео от себя.

— О, старший брат! — заметил его и Шуга, дослушав все подробности трагедии Веги и Альтаира. — Ты дрынчалку с собой, случайно, не возьмёшь? — Лео нахмурил лоб, соображая. — Ну, гитару!

— Гитару? — удивился привратник. — Зачем?

— Хурму на варенье перетирать на струнах! — засмеялся Шуга. — Ну, для чего с собой гитары берут? Играть на ней, музыку извлекать посредством совокупления рук с инструментом.

— Разве праздник? — Лео поглядел на близстоящих, ища ответа. Но я и Ви не могли добавить ничего, кроме того, что тоже хотим музыки. Растерянный Лео выпрямился и обратился к учителю. — Мастер Ли, братья просят взять гитару. Могу я принести её?

— Гитару? — оживился мужчина и заулыбался. — Отличная идея! Почему бы нет? Будь добр, сходи за ней. А мы уж пойдем, дольше тянуть не за чем, если все собрались и готовы.

— О, я кое-что забыл сделать на кухне! — достаточно громко воскликнула я, чтобы оповестить об этом всех. Идея ворвалась внезапно. Если мы с Лео отстанем, то он запросто может взять меня за руку и заволочь на вершину в непроглядном мраке. — Учитель, я догоню тоже, хорошо? — Ли дал разрешение, попросив Лео проследить, чтобы со мной ничего не стало и я, разворачиваясь за Саб-Зиро, встретилась взглядом с глазами Джина. Он посмотрел на меня первый раз после бани, и его глаза выражали что-то едкое и значительное, будто он обо мне знал нечто большее, чем я сама о себе могла знать. Отвернувшись, я посеменила за Лео и его размашистыми неслышными шагами. — Я ничего не забыла на кухне, это чтоб с тобой потом пойти, — пояснила я ему. Он не реагировал, идя целенаправленно. — Чтобы ты придержал меня без посторонних глаз. Ты же придержишь? — механически кивнув, он достиг одного из хозяйственных помещений неподалеку от своей коморки возле калитки. Я заметила у той тень Джей-Хоупа, но сейчас было не до него.

Открыв дверь, Лео в полутьмах нашел висящую на гвозде гитару, и, сняв её оттуда, перекинул через плечо. Я только теперь заметила, что он без спального снаряжения.

— А почему ты без одеяла? Без всего? Ты уйдёшь обратно? — молодой человек покачал головой. — Но как же ты будешь спать? Ты же почки застудишь! Или ещё чего…

— Я не мерзну, — отверг моё неутешительное предсказание он. Одна его нога ступила на землю, намереваясь уже спешить за остальными. Я не отошла с его дороги.

— Подожди, пусть уйдут чуть подальше, а то мало ли, кто-то приотстанет и заметит нас… — Лео задержался, послушно застыв на месте. Я поглядывала на гриф, торчавший из-за его спины. — А петь ты умеешь? — помявшись, он кивнул. — Серьёзно?! Ух ты! А споёшь нам? — Голова потряслась, растрепав челку. Парень поднял руку и уложил её ровно, как и было, чтобы не лезла в глаза. — Почему? Ты же говорил, что не стесняешься своего голоса, значит, мог бы и исполнить песню-другую, — Лео настойчиво покачал головой. — Ладно. А ты тут научился играть? — невнятное движение плечами. Коромысло, где моё коромысло! — Я узнала, что у Хана есть семья, — сменила я тему, раз предыдущая не пошла. Лео был в этом вопросе прост, как букварь. Если замолкает об одном, то это не значит, что он обиделся и перестал общаться. Это значит, что не может найти нужных слов, зайдя в тупик. Надо заходить с тыла и выводить на беседу иначе. — Давно она у него? — Пожал плечами. Ну, конечно, это не его дело и он не сплетник. Хорошо, эта попытка тоже провальная. — А ты, если выйдешь отсюда, можешь жениться? — Лео поднял взгляд, и, казалось, превратился в истукана. — Ты же знаешь, что такое жениться? — я вспомнила, что собиралась спросить его о тантрах. А с данного вопроса даже приличнее получается подкрасться. — Ты же должен знать хоть что-то о… ну… об отношениях мужчин и женщин?

— Ты не должна говорить со мной о таком, — внезапно оборвал намечающиеся откровения Лео. — Я мужчина, — О, радостное признание! Хорошо, друг мой, что ты в курсе. — А ты незамужняя девушка.

— Ты так строго воспитан, — не удержалась я от скрытого сарказма. — Что плохого в простом разговоре?

— Слово — это мысль, — заметил Лео. — О чем ты думаешь, если говоришь такое? — я покраснела. Поймал с поличным, поганец. Да, именно об этом последние дня два я и думаю.

— Я? — нет уж, не признаюсь в своей порочности и не подпишусь под тем, что я демон Мара. — О тантризме, котором рассказывал мастер Ли. Между прочим, он свободно говорил о таких вещах!.. Почему я не могу подумать о том, чему меня учат? Что святотатственного в моих мыслях, если они зародились после официальной лекции?

— Он не знал, что в классе есть девочка, — пробубнил под нос Лео. Ах ты изворотливый уж! С ним просто так не попререкаешься. Он молчит, видимо, для того, чтобы копить поддевки и мудрость, и уметь вворачивать фразочки так, чтобы обезвреживать противника. Не только своей палкой. Или это я такая неопытная в спорах?

— То есть, по-твоему, подобным знанием должны владеть только мужчины? А женщины — нет? — Лео притих. Мы стояли напротив друг друга и время текло. — Ответь, пожалуйста, мне принципиально узнать твоё мнение на сей счет, — но он продолжал думать. — Да скажи, как есть! Я ничего не знаю толком о мужчинах и мне интересно умозаключение одного из них. Просвети меня, должна я набираться жизненного опыта или нет?

— Женщины… женщина… — созрев, начал Лео. Поправил ремень от гитары на плече. Перенес вес тела с одной ноги на другую. — Она должна узнать это от одного мужчины. А до этого знать не должна. — Моралист хренов! Очень любопытно, а на свой пол его нравственность распространяется?

— А мужчины будут гулять напропалую? Или как?

— Люди… нет, — стер начало речи Лео, помахав перед собой рукой. Приступил к изложению иначе: — Важно хранить верность. Кто бы ты ни был, — я открыла рот, не в силах прекратить череду вопросов, но парень опередил меня: — Идём.

Не оставалось ничего, как прибиться сзади и не отставать, чтобы не погибнуть на подступах к рощам, не быть съеденной тиграми, укушенной змеями, не сорваться в пропасть и не сломать себе какую-нибудь кость. Но когда мы вышли за территорию монастыря и прошли немного, я поняла, что даже ладонь Лео, сжимающая мою, не сильно мне помогает. Я прицепила корзину к своему хребту, чтобы балансировать свободной рукой, но ноги всё равно наступали куда-то, где глаза не различали поверхности, срезанная или ровная, гладкая или бугристая? Есть ли камни или корневища? Я не распознавала ничего, замедляя наше передвижение до метра в минуту. Лео терпеливо ждал и страховал, пока я, как слепая, нащупывала ступней впереди себя пространство, и потом уже ставила ногу. Когда я спотыкалась, то заваливалась вперед, хватаясь за его предплечье и обвисая на нем. Было неудобно, но имелся ли иной выход? У него правая рука, пока мы доберемся до верха, вытянется на несколько сантиметров. Очередной раз поймав меня, Лео остановился.

— Возьми гитару, — снял он её с себя и протянул мне. Я непонимающе вылупила глаза. А то мне так легко идется?

— Ты шутишь? — не верила я, что он нагрузит меня ещё больше. Месть за что-то? Но я всё-таки взяла её, продела через голову ремень и перекинула назад, ко всей своей ноше.

— Забирайся, — присел Лео передо мной, развернувшись задом. Рассудок отказал мне на целую вечность, как мне показалось. Сжав челюсть, чтобы она не отвалилась, я стояла и смотрела на светлеющую рубашку привратника, подставившего спину, чтобы я залезла на неё и поехала, как на какой-то рикше.

— Я… я не очень легенькая, — предупредила я, всё ещё сомневаясь, что решусь забраться на эти натруженные плечи. Эти идеально широкие и сильные плечи, которые я лишь издали видела в источнике. Я никогда не думала, что коснусь их, пускай и через одежду. Лео не поднимался и ждал. — Ну ладно… — коли сам предлагает, почему бы нет? Или ему просто надоело, что я несносная обуза, занимающая так много времени? Он с легкостью карабкался по склону, так что на своей спине ему придется терпеть меня меньше, чем висящей на руке.

Наклонившись, я поправила свой груз, чтобы не спадал вперед и, обвив шею Лео, стараясь сделать это как можно более свободно, занесла свои ноги вокруг его поясницы. Заведя назад руки, парень подхватил меня под бедра и, подкинув повыше, поднялся. Я ощутила грудью его мощную спину, выручавшую и прикрывавшую меня с самого моего появления здесь. Лео уверенно двинулся вперед, видя, как кошка, а я могла расслабиться и не пытаться угадывать преграды и ловушки из булыжников или путающихся под ногами вьющихся, стелящихся трав. Единственное, что занимало моё внимание — это затылок Лео прямо у моего лица, его льющиеся волосы и ощущение надежного сцепления рук под собой. Дурманящий тонкий запах мужчины пробивался в ноздри, но я не могла не дышать, чтобы избегать его. Он был сродни тому, что я чувствовала, когда пользовалась местным мылом, сваренным из целого соцветья лесных и горных растений, но приплюсовывалось и что-то уникальное, личный запах, который есть у каждого человека, и этот аромат взбудоражил меня. Я испугалась, что чаще забившееся сердце забарабанит прямо ему в лопатки и тщетно попыталась угомонить свой неподкупный орган.

Обычно я пытаюсь как-то разрядить обстановку, находясь рядом с Лео, но в этот миг не нашла ни одного подходящего звука. Благодарить рано, болтать в пустую — обременять сильнее. Впрочем, в нем не чувствовалось напряжения. Я была худоватой, но не миниатюрной, и всё же Лео нес меня, не превозмогая себя. Ни разу не оступившись, не ошибившись и не сбившись, он дотащил меня до той точки, с которой завиднелся разводимый опередившими нас ребятами костёр. Свет мог вспыхнуть ярче в любой момент, да и уже давал примерные ориентиры, так что Лео остановился и спустил меня на землю. Я слезла, чувствуя, как руки неохотно выпустили редкого зверя, добровольно давшегося во временное владение.

— Спасибо… — еле выдавила я и, поскольку никакой заминки не произошло и Лео, сняв с меня гитару, двинулся к остальным, я пошла туда же.

Подложив под себя скрученные одеяла, ребята расселись вокруг огня. Я оказалась между Шугой и Лео. Прямо напротив меня расположился Чимин, но едва взоры собирались встретиться, он отводил свой и занимал себя разговором с кем-нибудь, неестественно улыбаясь. Всё ещё стеснялся меня и не мог за три дня научиться раскрепощенному общению с девчонкой. И боялся выдать, наверное. Джин сидел возле учителя, но я делала всё возможное, чтобы не коситься туда. Почему-то была уверена, что он неодобрительно относится к соседствованию с Лео. О чем он может думать? Чем угрожает мне наш несчастный голкипер, не пропустивший в свои ворота пока ничего лишнего, кроме меня? Есть ли смысл ревновать меня к бедняге, который дожил до четверти века и верит в то, что девушки узнавать о сексе должны от мужей? Я хоть и невинная школьница, но здраво осознавала конъюнктуру современного общества. А, ну да, откуда мог её знать он, живущий больше десяти лет в монастыре! Может, Джин считает, что моё естество пробудилось настолько, что начнет искать себе услад любой ценой? Опять же, причем тут Лео? Глаза скосились к привратнику, положившему гитару на колени и крутящему рычажки на колковой коробке, чтобы настроить звучание. Прядка упала на висок и всполохи огня, играющие у всех на коже, оттенили его профиль, вычертив постоянно сомкнутые губы, за исключением редких моментов, когда он говорил что-то. Линия подбородка золотилась, переходя в мужественную шею, видневшуюся до самых ключиц в распахе рубашки. Длинные пальцы, повертев натяжки струн, перебирали их, перехватывая лады. Я поймала себя на том, что забыла, о чем рассуждала, пока не начала разглядывать его. Недаром изгибы гитары сравнивают с женской фигурой. Она очень вписывалась в руки Лео, ласково и трепетно налаживающие её. Когда левая опять принималась подкручивать ту или иную струну, правая ложилась на корпус, как на бедро любовницы перед половым актом.

— Я тоже умею играть, — заметил Рэпмон, не претендуя на выступление перед всеми. — Хотя больше люблю читать рэп.

— А мне гитара напоминает женщину, — повторил мои мысли вслух Хансоль. Но всё пошло куда хуже и гораздо дальше. — Сверху тискаешь и жмешь, снизу быстренько теребишь…

— Хансоль! — хором гаркнули на него Чимин, Джин и Шуга. Он замолк, не ожидая такой бурной реакции. Лео отвел правую руку от струн, услышав его трактовку игры на гитаре. Прикинул что-то, извиняющимся взглядом посмотрел на свою деревянную акустическую подругу, и вернул пальцы на место. Плавно и украдкой, он стал наигрывать мелодию, очень красивую и невеселую. Без слов — если это была песня, — я не могла понять, насколько она печальна, но от некоторых аккордов душа вздрагивала.

— Похоже на колыбельную, — зевнул Джеро. — Мне такую в детстве мама напевала, или что-то вроде.

— Это колыбельная? — спросил Чонгук у Лео. Тот покачал головой.

— А мне не пели колыбельных, — я посмотрела на Ви, сказавшего это. Даже когда он рассказал мне о себе впервые, я не видела его таким надломленным. Влага на его глазах обратилась в слезы в моём горле. Господи, да как же можно рожать детей и оставлять их где-то?! Я заочно ненавидела всех, кто сделал жизнь моих монастырских братишек несчастной. Мальчишка никогда не видел собственной мамы и не знал, что это такое — её любовь и внимание. Каково ему было слушать о том, что кто-то вдоволь имел их? Шуга положил ладонь ему на плечо.

— Мне тоже, — вдруг произнес Лео. Я развернула голову к нему, но он смотрел на Ви и вымолвил это с единственной целью — поддержать того. — Но прекрасные сны снятся и без них.

— Верно! И чудовища без них всё равно из-под кровати не выползают! — заметил Шуга, подхватывая позитивный настрой. Я, кстати, до сих пор не знала, детдомовский он или домашний?

— Сыграй что-нибудь веселое, а? — попросил Дженисси. Лео ударил по струнам, покончив этим с грустью и, быстро перебрав их в духе фламенко (у меня даже кровь нагрелась от этого звука), посмотрел на просителя:

— Что именно сыграть?

— Что-нибудь о любви! — хлопнул в ладоши Яно. Наивный и не отягченный ничем, кроме непристроенности, которая разрешилась с его приездом сюда, он не заметил неподвижного взгляда Кидо и дикого взгляда Сандо. Последний не стал молчать и парировал:

— Что угодно, только не о любви!

— А о чем тогда вообще можно спеть? — хмыкнул Хансоль. — Детские песни о ромашках и букашках? Кто пишет композиции о чем-то, кроме любви? Ну, да, есть, наверное, и о природе, но мы вроде как тут не камланием занимаемся. А то сейчас зарядим о радуге, осенней поре красы увяданья, и тому подобном, так дождь себе на голову вызовем. Нет уж, давайте что-то более существенное забацаем.

— Я знаю песню о дружбе, — произнес Лео. Парни притихли, укрощенные его неписанным авторитетом. Да и говорил он всегда достаточно негромко, так что если кто-то хотел что-то уловить, то должен был молчать. Я бросила взгляд на мастера Ли. Незаметно улыбаясь, он не вмешивался в общение ребят и никак не проявлял себя. Похоже, ему нравилась непринужденность, в которой они перебирали песни, ему нравилось, что они сближаются и становятся всё более открытыми друг с другом.

Шуга принялся упрашивать именно спеть песню о дружбе. Он хотел услышать слова, поскольку ему пришелся по вкусу мотив. Один за другим, все парни стали просить Лео спеть и я, помня, что он упрямо не хотел этого делать, всё-таки присоединила свой голос к их и, когда мы всей толпой, как свора некормленых цыплят, набросились на него с уговорами, он стыдливо сдался и, когда все замерли, благоговея перед непредвиденным моментом, разомкнул уста и запел. Сидящая рядом, я была повержена с первой же строчки. Я никогда не думала, что внутри этого отшельника и молчуна прячется такой красивый и правильно поставленный голос. Он… он лился и заполонял сознание. Да, он был высоким, этот голос, но это принималось за необычность в диалогах, а в музыкальном исполнении было великолепно. И текст, который ложился на музыку, был простым, и одновременно прочувствованным. В нём говорилось, что чтобы ни происходило с нами, рядом всегда есть друзья. Когда всё плохо и судьба сбрасывает нас в пропасть — нам помогают подняться друзья, когда мы забираемся на вершину — они помогают не упасть. Когда неудачи преследуют и одолевают болезни, только друзья не покидают и идут рядом. Когда у тебя нет родных, братьев и сестер, родителей и даже домашнего питомца — друзья становятся твоей семьёй. Когда всё кажется бессмысленным, нужно помнить о друзьях, ведь если ты не помнишь о них, значит, ты не умеешь дружить. Я была готова признать, что эта песня всё-таки немного детская, если бы не безумно приятная лиричная музыка и последняя строка, сказавшая, что когда ты умираешь, не нашедший любви, ты не должен беспокоиться о том, что будет после смерти, ведь друзья никогда не бросят тебя и либо догонят, либо уже ждут там. Последний аккорд прозвучал и, собравшиеся вокруг костра, парни зааплодировали.

— Чья это песня? — в шуме их восторгов, я подтянулась к Лео.

— Её сочинил Хонбин, — тихо и осторожно ответил он. Вот как! Тот обаятельный юноша ещё и стихоплет?

— Она замечательная… Вы, наверное, были очень хорошими друзьями? — сделала вывод я. Он кивнул. Что ж, а на этом можно было бы всё и построить, чтобы вытянуть его из Лога. Неужели он не хочет выйти отсюда, чтобы встретиться с теми, с кем провел полжизни плечо к плечу? — Ты знаешь, где они, чем занимаются? — Лео кивнул. Вот как? То есть, связь с внешним миром имеется. Через Хана? Или по ночам посетители приходят сюда чаще, чем я знаю? Болтовня между монахами распространилась тотально, и нас с Лео, если говорить не повышая тона, уже не слышали. — Ты не хочешь заниматься тем же, чем они? Они ведь убивают, да? — он никак не стал подавать вида, что уловил вопрос. — А другими делами ты не имеешь права заняться, если выйдешь отсюда? — Безразличие, игнор, сообщение прочитано, но абонент был в сети пятнадцать минут назад. Ничего нового. — Ты предположил тогда, что я хочу, наверное, чтобы ты ушел отсюда, — я вздохнула и, выпрямив затекшие в одной позе ноги, шепнула Лео близко-близко к уху: — Я не хочу, чтобы ты ушел, пока я здесь. Мне без тебя будет очень-очень плохо. Потому что ты и мне друг тоже, — я быстро пожала ему руку, лежавшую на гитаре, пока никто не смотрел. — А друзей не бросают, правда?

Когда пришло время укладываться, а это произошло не раньше, чем далеко за полночь, я принялась расстилать свою подстилку, но Лео положил на неё свою ладонь, не дав продолжить.

— В чем дело? — приподняла я брови. За спиной уже сопел Ви, и мне не хотелось разбудить его перешептыванием.

— Это неправильно, — выдал молодой человек.

— Что? — прошелестела я. Мы едва слышали друг друга, шевеля губами, чтобы никто не вторгся в тайные переговоры.

— Спать среди них. Для тебя. — я оглядела тлеющие угли, на которых Шуга вдоволь нажарился хлеба и, удовлетворенный, заворачивался в одеяло возле Ви и Рэпмона. От этих переливающихся рубинов золы шел жар, обещающий по чуть-чуть подогревать нас до восхода солнца. Да и, чем кучнее, тем теплее, от дыхания и естественного обогрева тел.

— Что в этом такого? Я же лягу отдельно!

— Вон там! — указал Лео в сторону, где я точно не соприкоснусь ни с кем во сне.

— Там холодно! Я околею! — я подползла, чтобы жаловаться ему прямо в лицо. — Ничего не случится! Они воспринимают меня, как своего собрата.

— Не все. — Да, Джин. Но не полезет же он ночью через всех и при всех?

— Слушай, Игнатий Лойола*, я не лягу спать у черта на куличиках, потому что это, по-твоему, морально соответствует облику обители. Мне важнее моя задница, которая, если я её застужу, доставит мне кучу хлопот с врачами и лишит возможности обзавестись детьми, — Лео утихомирился, сев и задумавшись. — Не знаю, как ты относишься к детям, но я хорошо, и в планах на них надеюсь, так что я сплю тут!

— Я люблю детей, — прошептал Лео. Мне показалось, хоть я и ничего не видела в темноте кромешной, что он озарился полуулыбкой. Дети и животные — вот всё, что его радует. О ком-нибудь другом я бы сказала что-то нехорошее через педо- и зоо-, но не в эту сторону. Он их реально любил и умилялся, как и положено взрослому и превосходящему человеку относиться к тому, кто слабее и беззащитнее. Что-то внутри меня подсказало, что он невольно тянется быть героем, какого ему не хватало в своём детстве. — Я посторожу, — решил для себя он.

— То есть, не будешь спать? — распрямив до конца одеяло, прекратила я своё занятие. Он ничего не ответил, но я поняла, что именно таковым было его решение. — С ума сошел? Лео, меня никто не тронет! — но он уже обосновался в позе наблюдателя, приготовившись следить за порядком до утра. — Ложись спать! — без толку. — Ляг, кому говорю? Ты хочешь, чтобы я испытывала угрызения совести? — Шуга заворочался в метре от меня. Не хватало ещё, чтобы кто-то услышал наши трения! Я поднялась и, взявшись за угол подстилки, потянула её по земле в сторону. Лео пошел за мной.

— Куда ты?

— Как ты и хотел, буду дрыхнуть в недосягаемости, чтобы ты смог спокойно поспать!

— Тебе будет холодно!

— Ой, кого это у нас тут это заволновало? — я тащилась и тащилась куда-то, обходя стволы деревьев и подыскивая место поровнее. Ничего не видно, но уже без разницы, очень уж хотелось спать.

— Вернись к костру, — исправился Лео. Он готов был не спать, чтобы мне было тепло. Я готова была мерзнуть, чтобы он поспал. Ишь какие альтруисты собрались! Я остановилась, отпустив покрывало и принявшись укладываться.

— И не подумаю.

— Не надо простужаться, — мне показалось, что он едва не сказал "я не хочу, чтобы ты простудилась", но он избегал глагола "хотеть" в своей речи. Кривим душой, товарищ. Если думаешь таким образом, не лучше ли так и говорить?

— Пусть теперь твоя совесть мучается, а не моя, — поерничала я, ложась.

— Дети же… — повторил мою причинно-следственную связку Лео, но таким непередаваемым драматичным тенором, будто я взбалмошная жена, подавшая на развод и оставляющая мужа и выводок. Позабавившись этой ассоциацией, я не удержалась, и подколола его ещё и по-другому:

— И не проси, прямо сейчас мы их делать не будем, — он не оценил юмора, вкопавшись рядом. Я села, укрывшись одеялом. — Что, всё равно спать не будешь? Ты решил завести меня в тупик?

— Встань с земли, пожалуйста.

— Извини, но я хочу спать, — завалившись на бок, я закрыла глаза и подложила сложенные ладони под щеку. Будет очень обидно, если я, в самом деле, подхвачу воспаление чего-нибудь, но как же не показать характер-то! Это просто необходимо в моём возрасте, а то о чем буду жалеть лет в тридцать, сокрушаясь о загубленном здоровье?

— Возьми… — я обернулась, приподнявшись на локте, и увидела, что Лео протягивает свою рубашку, сняв её и оставшись без всего сверху.

— Ты нормальный?! — ахнула я. В отдалении от остальных, можно было позволить себе эмоции.

— Подстели, чтобы не холодно…

— Знаешь что?! — отведя его руку с рубашкой, тяжело задышала я. Хватит с меня этих таких разных, но одинаково непонятных и мучающих меня парней! Всё, довольно, я разделяю ваши страдания! Более чем! И полуголый Лео рядом со мной — вышка. Терпение лопнуло. — Хочешь меня согреть? Ложись рядом и грей! Ты же только в себе уверен, что не допустишь никаких нарушений, так? Вот и докажи мне, что так хорошо владеешь собой! — подтверждая свою решимость, я откинула одеяло и мотнула головой на место рядом. Было очень жаль, что сквозь мрак я не видела выражения его лица, но для себя я нарисовала что-то из серии "опешил". Шуга бы произнес через детородный орган это состояние, но я за месяц ещё не дошла до полного омужания. Подождав немного и ничего не дождавшись, я поняла, что мне повезло, если у Лео не случилось инсульта. Вот это я на него налетела! Нельзя так было… как же быть? А если он после этого откажется со мной общаться напрочь? Ужасный из меня психотерапевт. Четыре недели вытягивать за уши из болота травмированную личность, и одним ударом затолкать обратно! Одеяло пошевелилось, и я чуть не подпрыгнула. Натянувшись на мне, оно явно накрыло кого-то за моей спиной, очень близко… тесно… Я… "опешила". Всё через те же матерные буквы. Только теперь заглавные. Лео приподнял меня и, подсунув подо мной ногу и руку, чтобы оторвать меня от холодной земли, заботливо поддел одеяло. Не скажу, что было удобно, но не осталось и малейшей прохлады. Мне было жарко! Горели щеки, спина, плечи, грудь. Меня будто подожгли. Понимая, что меня касается обнаженный торс Лео, я прикусила язык, приводя себя в здравомыслие. Это так интимно! Джин находился рядом минуты, и уходил, чтобы не зайти слишком далеко, а Лео предлагал уснуть вот так? Э-э, я же сама предложила это! Я прислушалась к ощущениям. А у Лео случайно там ничего не вздыбится? Почему он делает это? Я и ему понравилась? Не пёкся же он так сильно о моём потомстве? Далось оно ему…

— Лео, — шепнула я, боясь вертеть лицом. — Почему ты… сделал это?

— Друзей не бросают, — убежденно произнес он и, прижав меня сильнее, незаметно засопел. Я тоже была уставшей, но, несмотря на это, полежала ещё некоторое время без сна. Ничего себе дружба. Между мужчиной и женщиной. Исполняется впервые. И долго ли продержится?

Примечание к части * святой, основатель ордена иезуитов, отличающихся крайней строгостью и жесточайшей дисциплиной

5 октября

Я вся зашевелилась, хотя не подавала сигналов своему телу делать этого. Я ещё была где-то во снах, которые тут же полетели в бездонную закручивающуюся трубу, как Алиса в страну чудес. На дне её, черной точкой, они забылись и вылетели из головы, а я открыла глаза. Я не сразу опомнилась, как заснула и с кем. Лео! Это шевелился он, а поскольку я наполовину спала на нём, то и проснулась сама. Наверное, он отлежал руку и ногу, поэтому пытается избавиться от меня. Резко развернувшись, я едва не ударилась лбом о его нос. Подняла глаза. Он замер. Видно было, что парень только продрался сквозь ночную дрему, но уже не сонный. Вот так быстро и сразу.

— Мешаю? — смущенно поинтересовалась я. Он покачал головой.

— Я пытался разбудить тебя, — сообщил Лео. Я посмотрела на небо. Едва начало светлеть, и не показывало солнца, потому что затянулось тучами. На щеках я ощутила мокрые крапинки. Неужели будет дождь?

— Пора вставать?

— Просто… надо укрыться, иначе промокнешь, — я села, и одеяло съехало. Лео тоже сел. Я потянулась, робко зевнув. Он не поглядывал на меня, сцепив руки на коленях, укрытых тем же покрывалом, что и мои. Похожий на львёнка, у которого ещё не до конца распушилась грива, такой взлохмаченный с утра. Улыбнувшись, я протянула к нему руку, но он дернулся. Я подержала ладонь и, не убрав, медленно продолжила движение, приложив его челку. Скуксившись, он понял, что я делаю и осторожно расслабился. — Я не смог накрыть тебя ничем… ничего не было. От дождя.

— Ну да, невозможно быть сверху и снизу одновременно! — засмеялась я. Зябко, трава мокрая, от измороси и росы. Я поёжилась. Какие-то ночные птицы, тревожившие покой, когда мы укладывались, молчали. По горам разлилась туманная тишина, боявшаяся оступиться на палую листву и изранить ею себя. Кроны деревьев хурмы над нами ждали своего часа, когда обкрадут их, своровав спелые оранжевые жемчужины? — Я бы ещё полежала…

— Надо вернуться, — возразил мне Лео. — Другие увидят… не стоит.

— Да, конечно. Ты прав. Ты… точно сам не замерз? — он помотал головой. — Что ж… спасибо. Спасибо, что заботишься обо мне. Я бы хотела как-то отблагодарить тебя, — мы поднялись, и я начала складывать свои тряпичные пожитки. — Но я не очень представляю, как сделать тебе приятно, — он и сам пожал плечами. — Тебе же что-то должно быть приятно? — опять уклончивый кивок. — С едой более-менее разобрались. Ну, а кроме? Например, многие парни любят массаж, — Лео поморщился, ссутулив плечи так, будто уворачивался от пролетающего мимо мяча при игре в вышибалы. Да, это не про него. Он не любит, когда его трогают. — Я впервые встречаю кого-то такого… без вкусов и интересов, без своих предпочтений, эгоистично возглавляющих все остальные жизненные установки. Сейчас вся молодёжь основывает своё поведение на "я хочу" и "мне нравится", и когда у ребят или девчонок это не совпадает с кем-то, они отказываются от друзей и плюют на чужие потребности, говоря "не сошлись интересы". А ты… нет, у меня даже слов нет описать! Я просто не представляю, что творится в твоей голове.

— Это взаимно, — смущенно улыбнулся Лео. Я застыла. Это я-то непредсказуемая? Это мои мысли трудно угадать? А кто поймал меня на том, что я рассуждаю о взаимоотношениях между полами? Но дальше я задаваться вопросами уже не могла. Я ловила улыбку Лео, аппликацией отпечатывая её на стенки памяти. Это слишком редкий кадр, чтобы отвлекаться. Удивительно, но эта волшебная, труднодобываемая, как артефакт, улыбка, в отличие от улыбок других людей, когда возникала, стягивала губы, а не растягивала. Приподнимались самые уголки рта, а губы собирались вместе, стыдясь занять слишком много места на лице. Всё в этом человеке было непередаваемо.

— Так… как сделать тебе приятно?

— Не нужно.

— Нужно! — скрутив подстилку и одеяло, я сунула рулон подмышку.

— Я же не ради чего-то что-то делаю, а просто…

— Просто? — прищурилась я. Скажи, что я тебе нравлюсь, а? Что ты считаешь меня милой, хорошей, доброй.

— Просто, — искренне кивнул Лео. Энтузиазм затрещал, порванный посередине.

— Как так? Так не бывает, — изумилась я, встав, по грудь ему, напористо задрав голову и нагло изучая его впритык. Может, хоть вблизи разгляжу в нем разгадку ребуса, под личиной привратника Тигриного лога? — У всего есть причина. Знаешь, люди говорят "за так и прыщ не вскочит". Причина есть у всего!

— Да? — вопросительно взглянул на меня Лео, и я перестала быть в этом уверена.

— Я так считала… раньше… а ты думаешь, что можно делать что-то вообще безосновательно?

— Достаточно понимать, что это правильно, — пожал плечами Лео. — И делать так.

— Но как узнать, что правильно?! — пристала я к нему. Почему для меня всё было так сложно, а ему весь мир открылся, как на ладони. Нам нет, а ему — да! Он точно не просветился тишком под священным баньяном?

— Узнать? Разве мы не рождаемся с ощущением этого? — Ясно, парень не встречался с психами, преступниками и идиотами, раз верит в одаренность всех людей при рождении. Я хотела начать толковать своё, но, в кои-то веки, он не дал мне встрять и сам продолжал: — Кому-то плохо — надо помочь. Разве этому надо учиться? Кому-то холодно — надо греть. Разве это непонятно? Кто-то плачет — надо успокоить. Неужели внутри ничто не скажет тебе, что так надо сделать? — оцепеневшая, я слушала эти элементарные истины и захотела остаться здесь навсегда. Здесь, где всё так, как он говорит, где не нужны лишние объяснения, химические формулы и английский, чтобы стать хорошей. Здесь, где быть хорошей — это быть человечной, а не успешной, это быть справедливой, а не умеющей найти для себя выгоду, это быть готовой к самопожертвованию, а не идти по головам, чтобы добиваться своего. Я хочу раствориться в Тигрином логе, слиться с ним, дышать им, в ритм с природой, а не похотью человечества, не имеющего границ своих желаний.

— Лео… почему, если все понимают, что так правильно… почему так мало людей поступает подобным образом?

— У них нет сил, — не думая, ответил он мне. Я едва выдержала его взгляд, черный, палящий и агатовый, твердый, как скальная порода. Только в этих глазах, да в росте и ширине плеч отражалась та сила, которая таилась в Лео. — Сильными надо становиться. Никто не силён при рождении. Каждый ребенок слаб. Но чтобы стать сильным — надо трудиться. Никто не трудится над собой. И остаются слабыми. Слабый не в состоянии быть правильным. Он трусит.

А я? Трусиха? Мне захотелось проанализировать себя с этой точки зрения, спросить у Лео, как у оракула, что я делаю верно, а что нет. И как мне стать такой же сильной, как он?

— Я хочу научиться у тебя быть правильной, — призналась я и улыбнулась. — Как большой старший брат, опекающий меня, ты же не откажешь? А я буду твоей младшей сестрой… — вспыхнув, парень резко дернул челюстью и, сделав глубокий вдох, словно испугавшись чего-то, ничего не говоря, сорвался с места и пошёл прочь. Причем в другую сторону от общей стоянки. — Лео? Лео! — крикнула я ему, но он не остановился. Какая муха его укусила? Что я сделала не так? Это отказ возиться со мной? Опять я остаюсь без возможности понять, чего делать не надо.

Стараясь не замечать парней, отошедших от пепелища на пару метров, чтобы сходить "по-маленькому", я осторожно кинула свои вещи неподалеку от Шуги, ещё спавшего с открытым ртом на спине, разметав руки-ноги еловой веткой. Прочавкавший какие-то невразумительные слоги Ви, в позе эмбриона, выглядел более живым, чем плашмя вырубившийся Рэпмон. Из признаков жизни в нем был резко дыбящийся холмик, где ширинка. Я отвела глаза. Вот оно, мужское общество во всей красе. Стояки по утрам… А был ли он у Лео? Почему я не обратила на это внимания? Я не была прижата к нему настолько тесно, и не додумалась притиснуться специально. Почему я опять думаю о нем в таком пошлом контексте? Лео слишком хорош и идеален для всей этой земной бытовухи. Интересно, никто не заметил наше с ним отсутствие? Вроде бы большинство ещё спит…

— Как прошла ночь? — раздался над ухом голос Джина и я, подскочив, услышала сдержанный стон. Развернувшись, я поняла, что ударила затылком ему в нос.

— О! Прости! — с сожалением поморщилась я, представляя, как это больно. Но, хотя бы, не разбила в кровь.

— Ничего, это не самое ужасное, что ты со мной делаешь, — сквозь шипение улыбнулся он и, убедившись, что искры из глаз не посыпались, убрал руку от носа.

— Что ужасного я тебе делаю? — всё ещё уходя от ответа на первый вопрос, поставила я руки в бока. Мы говорили шепотом, отодвинувшись на несколько шагов ото спящих.

— Невольно, разумеется, — заверил Джин. — И, думаю, ты знаешь это и сама. Так, что у вас с Лео? Я видел, как вы ушли ночью, когда догорел костер. Он знает, что ты девушка, и всё равно позволяет себе что-то?

— То-то и оно, что он ничего себе не позволяет! — гордясь за него, выпятила я грудь колесом. — Он опекает меня и защищает от вас. И что за допрос? Ты мне не жених.

— В силу обстоятельств, я не могу им быть. Монахам ведь нельзя иметь…

— … никого и ничего! И никакой собственности, — опередила я его, сверкнув взором. Не намекала ли я этой расплывчатой фразой, отгораживающей меня от собственничества Джина, что я тут в групповом владении, а не частном? Нет, вроде прилично выразилась.

— Пройдёмся? — указал Джин на глубину рощи. — Не хочу, чтобы кто-нибудь услышал лишнее.

— А я не хочу, чтобы кто-нибудь позволил себе лишнее, поэтому не пойду туда.

— Хо, обещаю вести себя хорошо, — сделал он безобидное выражение лица и, помявшись, я сдалась и пошла подальше, где нас могли спрятать нагруженные плодами деревья, где нашу беседу укроет собой расстояние и шорохи поднявшейся с солнцем Каясан. Дождь не разразился и, покрапав не более получаса, иссяк, успев, однако, намочить листву и создать холодную влажность в воздухе. Даже хурма висела омытая и скользкая. — Послушай, я вовсе не желаю причинять тебе неприятности или страдания. Я пытался отвлечь тебя от того, что ты надумала себе. И увлекся, — мы остановились у ствола, разделенные им, положившие по ладони на его бока, не соприкасаясь между собой. — Будь моя воля, я не доставлял бы тебе ничего, кроме наслаждения, — его пальцы, подкравшись, дотронулись до кончиков моих. — Но скажи, прошу, скажи, как я могу это сделать, не нарушив данные мной обеты? Как я могу дать тебе всё, чего ты хочешь, не став клятвопреступником? — Джин смотрел мне прямо в глаза, и я снова стала терять самообладание. Оно тлело, как лучина, сгорало, как фитиль, а на конце его бомба, и надо бы наступить на него прежде, чем огонек доберется до пороха. — Я не говорю о своих желаниях, не сравниваю, чьи сильнее. Я хочу тебя и это уже то, что не позволено, но ты не послушница Тигриного. Ты имеешь право на всё, на что имеет право обычная девушка, и я мучим тем, что не позволяю себе откликаться на это… — я вошла в роль Лео. Я не знала, что сказать, молчала и прислоняла голову к стволу, рядом с нашими руками. Не хватало вырезать на коре сердечко с первыми буквами наших имен внутри. Джин тоже приблизил своё лицо. — Если ты думаешь, что для меня это так — ерунда, то я могу сказать одно: я вошёл сюда с намерением остаться навсегда, зная, на что иду, спокойный и с полным штилем в душе. Я не был влюблен и забыл о прежних страстях. Я подготовился к тому, на что рассчитывал. Но я не рассчитывал найти здесь тебя. Но нашел. И, раз уж судьба заготовила такой подарок, я благодарен ей за него. И… ты уйдёшь отсюда, не знаю, когда, в какой момент, но ты оставишь это место, Хо, а я здесь останусь. А ты останешься последней, которая очутилась в моём сердце. После тебя не будет других, — я сдержала ухмылку. Зная Хенсока… скольких он способен запустить сюда после меня? — Да, у меня уже была первая девушка, вторая… и ты не единственная, в которую я влюблялся. Но ты та, чей образ завершит всё, что виделось мне в жизни. Стираясь из памяти, лица уйдут, одно за другим, но твоё будет держаться в ней до последнего. А я… я не претендую быть твоим первым, — Джин опустил глаза. Этот факт его явно печалил. — Но могу ли я сделать что-то, чтобы тоже остаться в твоей памяти? Чтобы иметь возможность надеяться, что та, о которой я буду вспоминать дольше всех, забыла меня не сразу выйдя за ворота?

— Я похожа на такую легкомысленную девушку? — засмеялись мои глаза.

— Ну, учитывая твою интрижку с Лео… — он сказал шутя, и я тоже, играясь, стукнула по нему ладонью.

— Твоя ревность невыносима!

— Такой уж я, — Джин взял мою руку в свои пальцы, и поднес было к губам, но задумался. Поцелуй погиб в мире идей, так из него и не выйдя. — Я не могу видеть как та, что мне нравится, делит своё общество с другим. Даже если это такой невинный агнец, как Лео. Тем более, я его таковым не считаю.

— И зря! — хотела начать заверять я, но Джин приложил палец к моим губам.

— Не хочу говорить ни о ком, кроме тебя, — он взял обе мои ладони в обе свои. — Кажется, моя влюбленность подкрадывается к той стадии, когда один поцелуй становится дороже всего, — его губы медленно и неотвратимо приближались. — Ты спрашивала, нравятся ли именно такие девушки? Да, я люблю естественных, которые не портят себя косметикой, не выряжаются, как куклы, не кривят ноги на каблуках, не клеят километровые ногти, но, Хо, даже если твои ненакрашенные ресницы покроются тушью, а невинные губы помадой, даже если ты наденешь вульгарное платье и отрастут твои волосы… — Джин поднес губы к моему уху и выдохнул: — Я всего лишь влюблюсь в тебя снова.

— Джин! — отстранилась я, когда его уста, достигнув кожи, скользнули по щеке по направлению к моим. Кто-то должен был прекратить это, и теперь это была я. Несмотря на то, что колени опять дрожали, руки тянулись обнять его, а тело жаждало быть прижатым к телу напротив. — Нет! — он не получит муки совести по моей вине. Он останется верным заветам и уставу. С моей стороны было нечестно всё это, я-то знала, что могу всего лишь подождать его несколько лет, а для него отказ сокрушал вечность. Он застыл. Спустя минуту плавно отодвинулся.

— Месть? — поинтересовался он.

— Нет, я вовсе не злюсь за баню, — покачала я головой. — Я всего лишь храню твою честь, — он поднял взгляд, и мы улыбнулись этому выражению. — Ты мою, я твою. Обмен любезностями.

— Моя воля — твоя бы долго не сохранилась, — откровенно заверил он. — Я не пытаюсь корчить из себя постельного героя и не стану заверять, что щелкаю такие дела, как орехи. Возможно, я бы здорово нервничал и вообще бы всё испортил, — Джин, хмыкнув, закусил губу, прикинул что-то, отпустил её. — Но, черт возьми, мне так хочется доставить тебе удовольствие и увидеть, какая ты в процессе, в этом всём… и без всего, — я положила ладонь ему на рот. Этот молодой мужчина умел закружить голову одними словами. Пока он говорил, моя правая нога уже советовалась с левой, как быстро разъезжаться и закидываться на плечи оратора. И мозг, мой рассудительный мозг отличницы, кажется, вступает в их заговор и делает ставки на собственный проигрыш.

— Я понимаю, что мы не на территории монастыря, а на землях, принадлежащих ему, — я убрала руку, оглядевшись. — Но давай вернёмся к остальным и будем собирать хурму? Иначе мы потеряем в этой роще больше, чем найдём.

Как и на Чусок, рассыпавшись по саду, с корзинами, лестницами и палками-трезубцами, кто где, мы собирали урожай. Многие принимались за очередные соревнования и состязания на скорость и количество, а я отбрела подальше, чтобы иметь возможность думать о своём, не сталкиваться лишний раз с Джином и нашими общими переживаниями. Что мне было делать? Как быть? Я совершенно запуталась во взаимоотношениях с некоторыми… Надо бы ещё найти попозже Лео и выяснить, что с ним утром приключилось? Чимин стыдливо околачивается, не смея лишний раз перемолвиться словом. Всё прекрасно только с Ви и Шугой, спасибо им за них!

Хурма не очень удобное дерево для сбора. Оно почти полностью осыпается листвой к моменту созревания самих ягод и стоит голое, как новогодняя ёлка, которую забыли вынести, в феврале — на ней остаются только шары. Приставив лестницу к стволу, я добиралась максимально высоко, помогала себе инструментами, но до макушек всё равно не могла дотянуться, поэтому залазила выше, карабкалась по веткам и, обчищая всё до последнего плода, переходила дальше. Праздничная нарядность рощи постепенно сходила на нет, серея и серея с каждым обобранным деревом. Сучья были скользкими, и макушки я достигала с великими трудностями. Но работу я выполняла добросовестно, поэтому не могла махнуть рукой на недоработку. Это и привело меня на вершину одного из деревьев, когда подо мной подломилась ветка. Вскрикнув, я едва успела ухватиться за ближайшую, не очень толстую палку, не до конца ещё мною проштудированную, но и она не обещала держать меня долго. Подо мной раскрылась пасть приличной высоты. Ногами встать некуда — ветки в принципе тощеваты и переломятся. Мне стало страшно, что я сейчас полечу туда и расшибусь, хоть и не смертельно, но с возможностью что-то сломать. Как назло, сук сломался у одного из самых взрослых и вымахавших древ. Я подверглась катастрофе на уровне третьего этажа. Что остаётся? Рисковать целостностью конечностей? Или признать, что я слабая девочка?

— Помогите! — крикнула я, пожалев, что удалялась от остальных целенаправленно. Услышит ли меня кто-то теперь? Горные просторы неплохо разнесли мой глас вопиющего. Я повторила призыв и напрягла руки. Как хорошо, что я тренировалась с Чимином! Они держали меня и, хотя начинали дрожать и терять заряд сил, всё-таки могли повисеть немного. Откуда-то неподалеку выбежал Рэпмон, услышавший, похоже, что кто-то зовёт. Он непонимающе оглядывался по сторонам. — Я здесь! — окликнула я его и он задрал голову.

— Ого! Хо! — изумился он, найдя меня присоединившейся к хурме и ожидающей, когда кто-то снимет созревшую ягодку с ветки. Нет, всё было не так весело и оптимистично, как я себя успокаивала. — Ты чего там?

— Я сейчас упаду! Прошу тебя, поймай меня! — прохрипела я, пыжась и тужась продержаться ещё мгновения.

— Что?! А я смогу?! — поставил он недособранную корзину на землю. Я вцепилась в ветку из последних сил. Вслед за поднятыми руками, рубашка вылезла из-за пояса и свободно колыхалась на мне.

— Придётся! — рявкнула я, не в состоянии удерживаться дольше и разомкнула пальцы. — А-а-а!

Бросившийся под падающую меня, Рэпмон, едва не зашибленный сильнее, чем я, упал с ног, но всё-таки поймал несостоявшуюся жертву несчастного рока. Шлёпнувшись на него сверху, я закрыла глаза, боясь поверить, что не переломила шею и прислушиваясь к себе: всё цело?

— Фух… — выдохнул подо мной парень. Я открыла веки. — Слезай, ты меня придавил, как слон! — приходя в себя, я оперлась о застланную листвой почву руками по сторонам от Рэпмона и, когда начала подниматься, поняла, что распоясавшаяся рубашка распахнулась и открыла то, что было сокрыто ею. Ахнув, я подскочила быстрее, запахнувшись, но было поздно. Поднимавшийся Рэпмон тоже всё увидел. Его глаза так и застыли там, где я наспех всё прикрыла и защитила руками. — Ты… это были сиськи? — он посмотрел мне в глаза. В них нельзя было найти ничего, кроме паники и вопроса "где тут можно выйти в окно?" — Ты девка?! — дошло до него и он, длинноногий, успел поймать меня, попытавшуюся смотаться, и прижать к стволу дерева, которое меня скинуло. — Реально что ли? — его рука беспардонно опустилась мне между ног и, не нащупав сквозь штаны ничего, что опровергло бы наличие груди, поднялась и придавила меня сильнее. Я уперлась в него, пытаясь отпихнуть. — Женщина! — обескуражено и благоговеющее проорал, как орангутанг в брачный сезон, Рэпмон и впился в мои губы поцелуем.

Не знавшая, как уклониться от Джина, засматривавшаяся на Джеро и Чимина, восхищающаяся Лео, вот так просто и в секунду я была окончательно опорочена Рэпмоном, о котором никогда бы не подумала, как о потенциальном партнере и шок, вызванный его поступком, лишил меня ненадолго сопротивления. Его губы успели жадно растревожить мои, пройтись по ним горячим и влажным языком, попытаться ворваться внутрь. Тогда-то я и разморозилась, начав брыкаться и отталкивать его от себя. Но схватка была неравной. Руки Рэпмона уже шарили по моим бедрам, забирались под рубашку, сминали бока и требовали доступа к груди. Как только я ловила его за запястья в одном месте, он уже был в другом. В живот стало упираться что-то знакомо-ликующее, нашедшее, наконец, то, что искало. И вот, когда моя рубашка почти распахнулась с применением силы (я всё ещё не могла закричать, потому что не увернулась от поцелуя, не желавшего прекращаться), Рэпмон вдруг исчез и я, радуясь свободе и хватая её ртом и носом, увидела откинувшего его Чимина.

— Оставь её! Ты рехнулся?! — гаркнул он. Вновь сводя края рубашки, я шмыгнула ему за спину и, выглядывая из-за плеча заступника, мандражировала, не веря в счастливое спасение.

— Её? — Рэпмон посмотрел на меня, ставшую ещё интереснее из-за увеличившейся недостижимости. — Ты знал? — подумав о чем-то с переключившимся на Чимина вниманием, он подлетел к нему и рванул на нем рубашку, разведя в разные стороны. — Так… ну хоть ты настоящий парень, — успокоено выдохнул он. Чимин был немного сбит с толку тем, что тоже подвергся небольшому нападению.

— Господи, конечно я парень! Мы сотни раз мылись вместе, ты дебил?

— Да я и с Хо мылся, но он — девка! — ткнул он в меня и загрузился. — Постой… ты никогда не мылся с нами!

— Логично, я же девушка! — высунулась из-за плеча друга я. Из-за спины Рэпмона выбежали Шуга и Ви.

— Что за шум? — Сахарный оценил на глаз сцену и критически что-то сообразил. — Я так понимаю…

— О! — развернулся к ним Рэпмон и, не дав тому сказать, принялся поочередно распахивать на них рубашки, хватая за грудки. И если Шуга, приняв стойку, попытался боксировать, прежде, чем позволил себя обнажить, то Ви флегматично проследил, как его наполовину раздели, опустив нос себе на грудь и подняв его обратно к Рэпмону, как бы спрашивая "а зачем это было сделано?". — Так, ага… и эти пацаны. В ком ещё засада?

— Да успокойся ты! — продолжая прикрывать меня, бросил ему Чимин. — Она единственная девушка, прекрати лапать всех подряд.

— Черт, ты узнал? — обеспокоился Юнги.

— Я видел сиськи! — как о восстании Лазаря из могилы сообщил Рэпмон.

— А Джин опять просмотрел, — захихикал Ви. Шуга двинул ему в бок.

— Как? Вообще все, кроме меня, знали? — молодой человек оскорблено погрозил нам пальцем. — Ещё друзьями звались!

— Знают далеко не все! — поспешила вставить я. — И, пожалуйста, не говори никому, кроме присутствующих и Джина.

— А что мне за это будет? — с коммерческим подходом феодальной формации, когда плату дают натурой, поднял брови Рэпмон.

— Хватит тебе и того, что ты сделал! — осуждающе сказал Чимин. — Уже за это тебя должны выгнать из монастыря!

— А что он сделал? — полюбопытствовал Шуга.

— Он поцеловал её!

— Он поцеловал её! — раскрыл рот Ви, повторив за Мином и вытаращив глаза.

— И если ты расскажешь, что я девушка, то я расскажу, что ты сделал! — выдала я шантаж, выделываясь в укрытии спины товарища.

— Да держите меня семеро, даже если я буду молчать — я же тебя где-нибудь нечаянно трахну! — сокрушаясь, развел руками Рэпмон.

— Тогда тебя трахнет Джин, — похлопал его по плечу Шуга. — А потом Чим. Ну и я поглумлюсь немного над трупом.

— Блин, вы мужики вообще? — оглядел их обескураженный новый посвященный в наши ряды носителей тайны. — Вы сами что ли не хотите? — Чимин и Шуга молча переглянулись, Ви отрицательно закачал головой, не сомневаясь и секунды. Но пока качалась его голова, он пронаблюдал, что приятели не отрицают возможных желаний и, постепенно переставая отрицать сам, Ви остановил голову, задумавшись, а не кивать ли надо было?

— Да причем здесь то, что мы хотим! — первым выкрутился Юнги. — Это запрещено в монастыре! Запрещено!

— А нафига тогда тут она? — нашим любимым вопросом задался Рэпмон. — Давить на больную мозоль?

— Не исключено, — протянула я. Никто из ребят тоже не выдал ничего дельного и, после короткой перепалки, мы разобрались в том, что никто не знает, зачем я здесь.

— То есть вариант, что для секса, отметать совсем нельзя? — настойчиво талдычил Рэпмон.

— Да какой секс! — не выдержал Шуга. — Она девственница!

— Хорошо, значит, я первый, — занял очередь правоверный. Истовый фанат религии Хансоля и бога Оргазма. Талончик выдать, или я должна запомнить по именам, в каком порядке принимать?

— Нет, мы не можем с ней спать, — железно произнес Ви. — Она же наш брат.

— Сестра, так-то, — поправил Сахарный.

— Одна суть — инцест какой-то выйдет. — остальные трое промолчали. Такой расклад в последнюю очередь пришел бы им в голову, однако для Ви на все сто попытки трогать меня были извращением.

— В общем, — подняв свою корзину, вышла я, наконец, из-за Чимина. — Пожалуйста, Рэпмон, не говори никому… и давайте собирать хурму!

— Да, давайте! — оживились все, кроме Рэпмона. Он погрустнел и, отойдя от произведенного мною на него эффекта, остыл немного и взял себя в руки. По крайней мере в глазах пропал сигнальный огонек "цель найдена, препятствий не вижу". Препятствия были. Целых три, и два в уме. Это успокаивало меня.

Взявшись за свои корзины, Мин, Шуга и Ви поплелись обирать деревья, соседствующие тому, которое выбрала я. Молчаливые стражи порядка. Ребята, иногда я люблю вас так сильно, что мне хочется зацеловать вас самой!

Конец 5-го и 6-ое октября

Спустив урожай с горы, мы перетаскивали его на кухню, горбатясь до темноты, не только с переноской, но и обработкой принесенного, после чего, освободившаяся, я побежала к вратам, но нашла там Джей-Хоупа.

— А Лео не возвращался? — поинтересовалась я.

— Ещё нет. Что-то нужно? — озаботился заместитель привратника. Или уже полноправный привратник, делящий должность на равных?

— Нет-нет, ничего такого, — собравшись было уходить, я остановилась. Когда ещё представится шанс разузнать у Джея наедине всё, что он скрывает? — Но у меня и к тебе есть дело.

— Ко мне? — удивился парень, опершись о балку, на которой держалась ближайшая к нам створка ворот.

— Даже не дело… скорее разговор, — как лучше было подойти к волнующему меня? Так, чтобы он не выкрутился и не юлил, а если солгал бы, то я догадалась. Не честность ли лучшее оружие против обмана? — Ты же не вместе со всеми пришёл, да? Как давно ты уже здесь? — Джей-Хоуп заинтригованно на меня воззрился. Я посчитала, что сейчас он накинется с допросом, вроде "кто тебе доложил?", "Шуга разболтал?". Но парень молниеносно взял себя в руки, хотя секунду назревало что-то такое, предвещающее спесивый обрыв диалога.

— Для чего тебе это нужно знать? — Где-то на горизонте отсалютовала зарница. Низкие облака так и ходили весь день по небу над нами. В воздухе пахло дождём, но его самого не было.

— Потому что мне не нравится, что в монастыре, где всех призывают к искренности, те, кто должен подавать пример для подражания, сами не соблюдают своих указаний, — мы с ним протяжно переглянулись. — Хенсок вовсе не ортодоксальных буддистов тут взращивает. И ты, стоя у калитки, не можешь не знать, где мастер Хан? — Джей растянул полуулыбку на бок.

— Ты излишне наблюдательный. Учитель Ли слишком быстро обучил тебя.

— Так что насчет твоего пребывания здесь?

— Уже год и два месяца, — признал молодой человек то, что я, в общем-то, подозревала.

— И рассказ про отца и ювелирное наследие — сказка?

— Нет, всё так и есть, — не переставая дружелюбно улыбаться, он повел плечами. — Перемещение во времени ситуации её никак не меняет. И, если тебя интересует ещё что-то, то да, я занимаюсь восточными единоборствами давно.

— Я так и думал. Ты знаешь всё о Тигрином логе? — распирало меня. Хоть кто-нибудь объяснит коварные планы Хенсока, если таковые имеются? А обо мне Джей-Хоупу рассказали?

— Больше, чем остальные, но не стал бы говорить, что всё. Об отсутствии Хана я знаю. Ты не болтун, я надеюсь?

— Я никому не сказал и не собираюсь. Но ты же тогда и знаешь, куда он ушел? А это значит, что знаешь о будущем монахов… — взгляды переплелись сражающими кобрами. Кто кому больше выдаст, да и в целом, что можно произнести, чтобы не ляпнуть лишнего и как вперед узнать, идет ли речь об известном обоим факте, или только одному?

— Ты о возможности уйти отсюда, не так ли? — помог мне Джей.

— Да, о том, что отсюда уходят после первого тана. И могут завести семью. Это как-то не по-монашески.

— Я знаю об этом, но, пожалуйста, не оповещай об этом больше никого. Так надо. Ребята должны научиться стремиться к чему-то бескорыстно, а не для того, чтобы побыстрее убраться отсюда. Подобная информация всё испортит. На тебя можно рассчитывать?

— Я знаю об этом не первый день, и до сих пор никому не сказал. Не волнуйся. А… как же ты узнал о Тигрином, если пришел сюда до набора адептов? Я так понял, что тут не было средств на содержание никого, кроме обслуживающих себя учителей.

— Всё верно. Я узнал об этом месте от друзей. Помнишь, я говорил, что отец не давал мне общаться с теми, кого считал недостойными нашего уровня? Но это были мои лучшие друзья… Ради сохранения дружбы и общего дела я предпочел уйти сюда.

— Почему же они сами не пришли сюда с тобой?!

— У них другая миссия.

— Какая ещё миссия? Что они делают? Что ты будешь делать, когда покинешь Лог? — посыпалось из меня, как из решета. Заулыбавшись шире, парень остановил меня маханием ладоней.

— Всё-всё-всё, Хо, это тебе уже не нужно. Ты не монах, тебе незачем забивать себе этим голову. Иди, отдыхай.

— Но Джей! — заупрямившись, не отошла я. — Это нечестно! Я волнуюсь за товарищей. Почему я не могу знать?

— Ну… — протянул он и, наклонившись, как-то странно подмигнул мне. — Между тобой и монахами есть принципиальная разница, — холод прошелся по коже. — Ты узнал последнее вперед первого, — хохотнул он, заставив меня расслабиться. Я чуть было не подумала, что он намекает на мою принадлежность к другому полу! Но речь шла не о том. Смирившись, что ничего из него не вытяну, я отправилась спать. "Между тобой и монахами есть принципиальная разница" — почему, всё же, кажется, что он произнес это с большим смыслом, чем требовалось?

Однообразие каши надоедало, и последние три утра я старалась готовить её как-нибудь иначе, то добавляя сухофрукты, то смешивая крупы. Это заметно срабатывало на подсознании ребят. Вместо понурых лиц, ковыряющих одно и то же в тарелке за завтраком, они, не задумываясь, видя разное содержимое, не так пропитывались идеей безысходности и неизменности своего существования, и выдавали бодрые выражения. Это не относилось к таким, как Сандо, но остальные, многие из них, были детьми в душе, и порадовать их можно даже видом конфеты.

Лео пришел за порциями себе и Хенсоку, ловко шныряя по проходу. Ага, вернулся, голубчик! К слову о тех, кого сложно радовать. Как же это сделать? Следя за ним глазами, я сунула ложку в рот и, задумавшись, облизывала её.

— Великий Будда, ты так сексуально ешь, что у меня встал, — поспешно вытащив ложку, я воззрилась обезумевшим взором на Рэпмона. Шуга пнул его под столом. Тот опомнился, прикусив язык и покраснев. Батюшки! Не думала, что этот человек умеет краснеть. Джей-Хоуп, взяв свою миску, отодвинулся от соседа подальше на скамейке.

— Ты что, и впрямь решил пересмотреть своё отношение к гомосексуализму?

— А что? Все мы люди, — виновато растерялся Рэпмон, но потом, сообразив, что можно выкрутиться как-то ещё, засмеялся над Джеем. — Что ты так серьёзно всё воспринимаешь? Шутка же!

— За такие шутки в зубах бывают промежутки, — напомнил Шуга, ненавистнически прищурившись в его сторону. — Давай-ка, свали из-за нашего столика, поменяйся на Чимина! В темпе, в темпе!

— Отстань, — бросив шустрый страдальческий взгляд в мою сторону, согнулся над едой Рэпмон. — Я отсюда никуда.

— А вы заметили, что мастера Хана нет? — отвлек нас от неловкой темы Ви, поглядев через плечо на учительский столик. Там одиноко сидел Ли. Мы с Джей-Хоупом подняли исподлобья глаза, посмотрев друг на друга. — Не заболел?

— Он ушёл на Каясан, — как о чем-то само собой разумеющемся, сообщил новый привратник. — Что-то там для приближения к просветлению. Наверное, ритуальные очищения в источнике. Он предупредил меня рано утром.

— А-а, вот оно что, — закивал Ви. Эх, как не стыдно обманывать эти юные создания? Хана уже больше суток тут нет.

— То-то завтрак такой оживленный, — огляделся Шуга. — Без него дисциплина резко падает. А мне спокойнее, когда он на месте, — Я рада, что друг не знает, что Хан вообще черт знает где, и случись что, прибежать быстро не сможет. Но ведь есть ещё Лео. Как ни странно, мой внутренний покой охраняло именно его присутствие.

После обеда об уходе на пару дней Хана знали уже все. Никто не усомнился в том, что учитель самосовершенствуется поблизости, за стеной. Наставникам доверяли беспрекословно, и я не знала, хорошо это или плохо? Не будет ли крушением авторитетов осознание через несколько лет, что им врали эти самые святые люди? Или прокатит такое модное "не врали, а недоговаривали"?

Я пришла на дневные спарринги, как и полагалось, а на месте преподавателя возвышался Лео. Он и в самом деле заменяет Хана! Он никогда не занимался с нами, и только иногда я видела его присматривающую фигуру на верхних террасах. Мой интерес к упражнениям усилился вдвое. Я хотела заниматься борьбой именно так, как понимал её Лео. Что-то из его души отражалось на всех его поступках, а она была прозрачно-чистой, что придавало его умениям особый резон, нечто красиво-правильное.

— Хо, — обратился он ко мне при всех, и я чуть не грохнулась в обморок. Что такое? Я же не успела провиниться на ровном месте? — Джей-Хоуп сегодня привратник, поэтому ты нечетный. Ты участвовал по необходимости, по разумению мастера Хана. Я освобождаю тебя от этого.

— Что?! — напыжилась я. Как это — освобождает? Я чуть не начала припираться с ним через всю площадку, но, осмыслив ситуацию, мелкими шажками подбежала к нему и, встав рядом, зашептала: — Но мне нравится учиться!

— Нет, — покачал головой Лео. — Они не должны трогать тебя.

— Но уже столько раз трогали! Какая уж теперь-то разница? — закатила я глаза, негодуя. Монах поджал губы, непонимающе меня оглядев. Подумал хорошенько. Несмело и мрачно произнес:

— Тебе всё равно, сколько тебя трогают? — он опустил взгляд и, мне показалось, чтобы скрыть осуждение в нем. Да в нем опять моралист проклюнулся! Что ж ты будешь делать! Если я скажу, что да, он меня за профурсетку какую-то примет и начнет околачивать посохом? Аж неудобно стало, что до этих пор мне было всё равно во время тренировок, что меня касаются парни. Для меня это не значило ничего, кроме товарищеских касаний. Может, сказать Лео, что он ведь и сам меня уже спокойно трогает? Нет, он воспримет это, как упрек и напоминание, что так делать не надо. Да и что он имел в виду под "сколько"? Количество персон или раз, или времени, сколько это длится?

— Нет, не всё равно, — пришлось немного соврать мне.

— Тогда иди, — ребята ждали за моей спиной начала урока, пока я оспаривала своё право на обучение. Но с Лео спорить было не очень легко, и на это мог уйти час, не меньше. А это нехорошо, отнимать у людей время. Скорчив злое лицо, чтобы показать, как я не рада его самоуправству, я проворчала:

— Напыщенный индюк, пользующийся властью! — и, развернувшись, пошла прочь.

Я не смогла потратить образовавшееся свободное время на изучение учебников. Раздираемая праведным гневом, я сказала себе, что гневаюсь на Лео, и ярость ушла сама собой. На него сердиться — невыполнимая задача. Он ничего не делает из вредности или во вред. Понимая всё очень нравственно и критично, он старается приводить устройство обители, по возможности, в соответствие с этим неписанным порядком. Подремав немного у себя в келье, я выбралась наружу и, пошастав по территории, нашла беседку неподалеку от храма. Это была крыша на шести колоннах с лавочками под ней, ничего больше. Снизу доносились неразборчивые звуки спаррингов, а в остальном царил покой и тишина. Крылья вспорхнувшей неподалеку птицы, хлопая, как вытряхиваемая простынь, привлекли на миг внимание. Снова тишина. Если не вслушиваться, то голоса и шум движений ребят сливаются в ту же массу музыки природы гор. Они здесь раздаются из века в век, с незапамятных времен, соединившись с этим местом, не нарушая баланса естественной жизни Каясан. Наверное, и они являются звеном круговорота, как восход и заход солнца, как приход весны и осени. А меня вытолкнули за борт. Или я и не плыла вместе со всеми? Я же девочка. Как досадно, что я не могу так же запросто и на равных жить с ними, исполняя тот же долг, имея те же права. Обязательно появятся такие казусы, как с Рэпмоном, или такие пикантные отношения, как с Джином. Только ли их это вина? Причина, конечно же, и во мне тоже. С Джином я могла бы повести себя иначе в какой-то момент, обозначив твердые границы дружбы, но я не сделала этого, и завязла куда-то мимо. Как же мне стать частью этого мира, который так завораживает?

— Ты такая недовольная ушла с площадки, — я обернулась, и увидела вошедшего под крышу Чимина.

— Закончили?

— Да. Тебе так нравится искусство борьбы? — он присел с противоположного края.

— Я только тут увлеклась этим, но — да, — вздохнув о пропущенном, я постаралась примириться с таким раскладом. — Чем больше я наблюдаю за вашими умениями, тем сильнее хочу овладеть мастерством, хотя бы примерным. Подражать вам и Лео, Хану… это так здорово, владеть своим телом в совершенстве, обладать силой, ловкостью, выносливостью. Разумеется, когда это всё прикладывается к мудрости и знаниям.

— Этого мы ещё и сами не приобрели, — засмеялся Чимин.

— Ничего, всё приложится, — небеса, наконец, истончились, и из их прорех закапала вода. — Даже удивительно, что иногда о чем-то не думаешь, не знаешь, не интересуешься, а потом, волей судьбы, сталкиваешься с ним, и осознаёшь, что это чуть ли не твоё предназначение. Серьёзно, я всё чаще подумываю именно так о тхэквондо и прочих драках. Если бы я не пришла сюда, то доучилась бы в школе, поступила на какого-нибудь биотехнолога… не узнав! Не изведав! А сейчас я не мыслю жизни без разминки по утрам, без зарядок и тренировок. И понимаю, что ничего, из ранее изучаемого мной никогда не вызывало такой захватывающей страсти! А я имела все шансы пропустить главное, да и сейчас имею, поскольку не знаю, как связать свою жизнь с борьбой, ведь в Тигрином меня никто навсегда не оставит, я же не могу стать монахом…

— Ты сможешь записаться на любые курсы ушу. Или поступить в светскую школу боевых искусств, такие есть, — успокоил меня Чимин, а сам, мечтательно посмотрев на расходящийся дождь, взгрустнул: — А что, если кто-то из тех, кто поселился здесь, по призванию, наоборот, какой-нибудь биотехнолог? А он ведь себя уже не попробует в этом, не узнает, что для него было бы лучшим, — Мин вздохнул. — Ты заставила меня задуматься. Я столько не попробовал, прежде, чем очутиться здесь! Но уже вряд ли узнаю, заточен ли я для чего-то ещё… я с детства никогда не увлекался ничем, кроме рукопашного боя, каратэ. А оказавшись замкнутым в своих же собственных интересах, понял, что был слишком узколобым. Почему нельзя было попробовать всего понемногу?

Перебегая по дорожкам и прикрываясь руками от дождя, к нам присоединились Ви и Шуга, прервав доверительную беседу-откровение.

— Не пристаёт? — механически спросил у меня Юнги, удостоверяясь в обстановке, что она не накалена и не вышла из-под контроля. Я иронично оглядела разделявшие меня и Чимина три-четыре метра. Ещё надо было что-то говорить?

— Нет, не пристаёт.

— Я что, дурной, по-твоему? — оскорбился парень, посмотрев на товарища. — Я понимаю, что ты Сахарный, но не растаешь, если промокнешь, чего вы принеслись сюда?

— А ты сам чего? — подозрительным прищуром наградил его Шуга.

— Ничего, — непробиваемо огрызнулся Мин.

— Вот и мы просто…

— Я люблю грозу, — сбил всех с толку Ви, присев рядом со мной и слегка высунувшись из-под крыши. — Хоть бы была!

Я последовала его примеру. Тучи копились, темнели и опускались. Непогода в горах, я слышала, что-то экстремальное, потому что любой раскат звучит в десятки раз громче, а небо намного ближе. Мне тоже нравилась гроза, так что, разделяя энтузиазм Ви, я уставилась на горизонт и там, будто по заказу, сверкнула первая молния.

Перед ужином я обнаружила то, о чем почти забыла. Девичьи проблемы! Ну да, прошел же почти месяц, а я и думать перестала, что они объявятся у меня — монаха и брата Тигриного лога. Но нет, природа поспешила напомнить, что многое во мне "принципиально разнится" с ребятами. Сменив белый тобок на темную хакама и рубашку, я видела, как за дверями разошелся настоящий ливень, поднялся ветер и, потемневший воздух и померкший вечер, одолеваемы мокрыми вихрями и мощными потоками, сгибающими кроны деревьев и стучащими по крышам и любым поверхностям. Мастер Ли организовал всех адептов, чтобы закрыть все публичные помещения на внешние засовы: библиотеку, храм, школьный класс, спортзал и другое. Они носились по территории и закрепляли двери, хлипкие окна, убирали с улицы всё, что кто-либо забыл, чтобы не унесло и не смыло. Двойные, вечно распахнутые двери столовой закрыли, чтобы не хлестало внутрь водой и ветром, оставив одну наполовину распахнутой, припертой тяжелым булыжником. Все занятия на дворе были отменены и, к обычному часу, когда я прозвонила в гонг, монастырь собрался на последнюю за день трапезу. Удивив всех, пришёл Хенсок. Естественно, при таком урагане даже Лео не донесет ему покушать, не расплескав, поэтому и сам остался есть в компании. Они уселись с мастером Ли.

— Интересно, бедного Хана там не накроет? — озаботился Шуга судьбой кумира.

— Он могучий воин, он со всем справится, — заверила я его, переглядываясь с Джей-Хоупом. Тот улыбнулся моим словам. Было что-то сегодня особенно уютное среди нас. За стенами ухала стихия, загнавшая всех сюда, и мы походили не на скучных учеников, давно знавших друг друга, а на случайных путников, укрывшихся на время в высокогорной гостинице. Тянуло рассесться у огонька, попивая горячий — горячий! — чай или кофе, которых тут знать не знали, рассказывать истории. Но такую идиллию быстро испортит Сандо, зуб даю. Ему лучше будет стоять под пронизывающими струями, бьющими по лицу, чем душевно поточить лясы с людьми. Над головами прогрохотал гром, оглушающе накрывший вершины.

— Класс! — задрал голову к потолку Ви, распахнув рот от восторга.

— Воду таскать явно не надо будет, — пошутил Шуга. — Можно высовывать руку с тарелкой, и готово!

Я ждала, когда доест Лео, чтобы подойти к нему и извиниться, что обозвалась днем. В результате, его освобождение и на завтра тоже мне очень кстати, с моими-то регулами, мать их за ногу. Нет, к концу пребывания я точно застрадаю кастрационным комплексом!

— А ты и завтра привратник? — полюбопытствовала я заодно у Джей-Хоупа.

— Да, и, возможно, послезавтра. Вдруг погода не успокоится и помешает Хану спуститься вниз? — мы оба поняли, что речь идёт о "подняться вверх".

— То есть, у калитки живешь ты? — дошло до меня. — А где же Лео обитает?

— А он куда-то вниз уходит, к обрыву, не знаю, — пожал плечами парень. В этот момент Лео поднялся, отставив тарелку и, поскольку ходил достаточно быстро, то не оставил мне времени подумать. Я поднялась и поспешила за ним, нагнав его на пороге. Краем глаза я заметила пасмурное лицо Джина. Он опять думает не то о нас с Саб-Зиро!

— Лео, погоди, — но он успел перешагнуть границу трапезной, оказавшись на улице. Ветер выл, дождь лил, как из ведра и хуже, и я, чтобы не образовывать сквозняк, вышла за молодым человеком, закрыв за собой дверь. — Прости, что обозвалась! Я не хотела, я была расстроена из-за того, что ты не стал учить и меня, — он понимающе кивнул, непроницаемо терпя текущие по лицу капли. — Завтра я тоже свободна? — он подал знак, что "да". — Спасибо, это вовремя, потому что у меня тут женские проблемы… в общем, я опять хотела попросить тебя помочь мне помыться лишний раз, ты поможешь?

— Всё верно, — сам с собой в чем-то согласился Лео, не удивляясь моей просьбе. — Почти месяц же прошел, — он прищурился, убедившись в каком-то подсчете. Он что, уже ждал от меня этого прошения? Он что, поэтому и выпроводил меня с занятий?!

— Ты… ты хочешь сказать, что предугадывал мои ближайшие действия? — он промолчал, не реагируя. — Ты что, знаешь, когда у меня месячные, лучше, чем я? — Мои брови залезли под челку, натянув глаза до предела. Сверкнула молния, и я подпрыгнула от неожиданности, уже почти полностью промокшая. Лео не шелохнулся.

— У девочек же так. Разве нет? — почесал он шею, смущенно уточнив у меня. Да, именно, всё так, но…

— Ты-то откуда знаешь? Откуда ты знаешь что-либо о женской физиологии?

— Тебе лучше вернуться. Ты замерзнешь и простудишься, — указал мне Лео на покинутый нами домик позади меня.

— Не простужусь! У печки погреюсь. Ты можешь ответить мне? — Он замолк. — Ты же сказал, что много лет не видел женщин… ты соврал? Скажи честно, Хенсок уже пускал кого-то из девушек до меня? — Лео потряс головой, удивившись моему предположению. — Но ведь не в книжках же ты об этом узнал?! Ты не любитель книг, и я не верю, что ты лазил в них изучать женскую анатомию.

— У меня было много сестер, — быстро произнес Лео, как можно неразборчивее, проглотив эти слова, и, заволновавшись, развернулся и пошел вон. Что это? Он сказал что-то о том, что было до монастыря?! Сестры? Так… вот почему он среагировал внезапно и странно в роще хурмы? Но почему именно? Что с ними случилось? Почему он покинул их? Я побежала было следом, но опомнилась, что мне мыть посуду, убираться. Парни стали выходить по одному и по два из столовой. Перенеся мысленно допрос на следующий раз, я побрела обратно.

В ночь на 7-ое октября

Приостановив Чимина на выходе, я объявила ему, что завтра с утра не приду, и, выпустив всех остальных, застряла в проходе с Джином, оставшимся последним.

— Я хотел задержаться, — он стрельнул глазами назад. — Но там Хенсок сидит, и почему-то не уходит.

— Вот как… — я посторонилась, чтобы выпустить друга и вошла. Старик сидел всё там же, похлебывая самовольно налитый себе чай. Давненько я не общалась с ним, а он явно для этого здесь медлит. Я начала собирать посуду, не придавая значения его присутствию. Перенося стопками тарелки и чашки, я постепенно собрала их все, и не убранным держался лишь тот столик, за которым восседал настоятель. Я подошла к нему с подносом.

— Как у тебя дела, Хо? — отвлекся он от своих дум, косо на меня посмотрев.

— Спасибо, всё нормально…

— Ты не узнал, что тебе было нужно? — я покачала головой. — А я узнал, — он расплылся, убив меня наповал этим заявлением. Глотнув воздуха, я положила поднос на стол и плюхнулась напротив него.

— Что?! Как?!

— Да, бедный мальчик пришёл ко мне сам, покаялся, что совершил проступок — уходил в ночь Распахнутых врат и сказал, что, наверное, не заслуживает оставаться тут. Но я его простил и оставил, потому что он набрался храбрости признать вину. Он был честен.

— И кто же это?! — подскочила я, опять села.

— А я не скажу, — присосался к чашке вредный старикашка. Я стукнула кулаком по столешнице и, осознавая, что это всё значит, притихла, пригорюнившись.

— Так… я должна уйти теперь? — Мне стало страшно. Я не готова! Нет, только не сейчас. Я не хочу уходить!

— Нет, зачем же? Ты же ещё не узнала, что хотела.

— Но вы… послушайте, что вы творите? Зачем это всё? Я что, действительно, нужна вам, чтобы выпроводить отсюда Лео? Или соблазнить кого-то?

— Кто тебе сказал такое? — подался назад Хенсок, презрительно обдав мои подозрения скукожившейся гримасой.

— Зачем говорить? Вы ведете себя, как сводник. Думаете, это незаметно? — пошла на откровенность я.

— Ты сейчас очень похожа на свою бабушку, — тепло улыбнулся дедушка.

— Да откуда вам знать!.. Минуточку, — я замерла, успокоившись. — Вы знаете мою бабушку?

— Пришлось быть знакомым, — вернулся он к чаю. У меня не нашлось слов. Бабушка никогда не говорила о знакомствах с монахами. Я никогда не слышала от неё ни слова о Тигрином логе. А она была очень разговорчивой. Почему-то я сразу поняла, что речь идёт о матери моей матери, которая жила тут, а не о матери отца, которая жила в другой провинции.

— И… давно вы её знаете?

— Уже лет сорок, — Хенсок предался воспоминаниям, положив ладони на колени. — Когда я получил свой первый тан, я вышел на волю, так сказать и, разумеется, первым делом оказался в поселке внизу. Она встретилась мне в первый же день. Фактически, она была первой, кого я увидел вне стен монастыря. Никогда не забуду ту встречу. Знаешь, в молодости так много всего происходит, но в итоге, когда мы оборачиваемся, то понимаем, что значимых моментов было от силы десяток, — по его интонации, цвету потеплевших глаз, я стала догадываться о большем.

— Вы… были влюблены в мою бабушку?

— Был… и она в меня тоже, — Хенсок особым весельем, с печатью грусти, сдобрил свой рассказ. — Но я поставил долг превыше личной жизни. Я был лучшим учеником тогдашнего мастера. Мне все пророчили, что я должен стать учителем, а потом и настоятелем…

— Но вы же могли и сочетать это! — изумившись до глубины души открытию, затрясла я головой. — Я знаю о Хане! Вы имеете право заводить семью, разве нет?

— Имеем, — старик печально пожал плечами. — Но меня больше пяти лет не было в этих местах. Мне нужно было решать важные вопросы. Я уехал не предупредив. Я не мог сказать, куда и зачем уезжаю. Это запрещено по правилам, ради самих же людей, которых информация может поставить в опасное положение. А когда вернулся, она была замужем за твоим дедушкой. Да и… так, наверное, лучше. Ей не надо ждать меня месяцами, как супруге Хана, не надо волноваться и не спать ночами, как женам других… — Несмотря на удивление от узнаваемого, потрясшего меня до основ сознания, я ощущала себя обманутой до предела. Я считала себя привязанной к Лео, считала, что должна как-то влиять на него, всех адептов, оказывать исподтишка женское влияние, но это оказалось мифом. Я сама сочинила его, соткав выдумку из подозрений, а подозрения вызвались нездоровой мнительностью. Вот и всё. Никакой миссии у меня тут нет, никаких тайн и секретов древней цитадели, и я даже не вонхва.

— Так вы впустили меня… потому что поняли, чья я внучка?

— Я не мог отказать тебе. И, знаешь, когда я смотрю на тебя, то вспоминаю молодость.

— Вы больше не любили других женщин? — тихо спросила я.

— Никогда.

Столовая онемела, как пустой сосуд, заткнутый пробкой, внутри которого всё замерло. А снаружи продолжал стучать ливень, грохотать гром. Лампочки на потолке моргнули от перепада или потому, что ветер дернул провода. Всё стало каким-то тускло-желтым, землисто-деревянным. Да, я ещё не узнала то, что мне было нужно, но мой покой давно забрали совершенно другие вещи. Тот, кто первым меня поцеловал, казался мне месяц назад единственным в мире парнем, обратившим на меня внимание. А теперь был Джин. И даже Рэпмон. И необыкновенный Лео, о котором я не могу не думать, Шуга и Ви, о которых не могу не волноваться, и Чимин, с которым расставаться тоже не хотелось бы. Я хотела остаться здесь уже по другим причинам, нежели тем, что привели меня сюда.

— Значит, я не должна мотивировать Лео уходить? — ещё раз уточнила я. А вдруг Хенсок опять обманывает?

— Он и так уйдет, — спокойно ответил настоятель. Я вытаращила глаза. — Его друзья хотели уйти отсюда, поэтому он пропустил их вперед и остался, потому что был нужен здесь и сам уходить хотел меньше других. Нас было так мало, и потерять такого одаренного ученика, всё равно что окончательно умертвить монастырь. Без него всё пришло бы в окончательный упадок. Куда было старику с двумя взрослыми мужчинами справиться с такими владениями? Но теперь есть Джей-Хоуп, и столько адептов…

— Но он же не хочет уходить! — продолжала я о Лео.

— Чувство долга в Лео всегда было сильнее, чем собственные желания. Он сделает так, как надо, — Значит, от меня здесь вообще ничего не было нужно! Я просто туристка, случайно забравшаяся туда, куда экскурсий обычно не водят. Вернее, кое-какой прок от меня был: я кухарка, посудомойка, менеджер по уборке помещений. Всё как-то померкло, потеряло значимость. Я устало повесила нос.

— Я привыкла к здешним урокам, и влюбилась в занятия боевыми искусствами. Если бы я могла пробыть здесь подольше… — с другой стороны, без Лео мне тут будет неуютно. Не полная картина. Много друзей, Ви, Джин, Шуга, а без прежнего привратника Тигриный лог потеряет своё лицо, то, с которым я его узнала.

— К сожалению, ты не можешь стать монахиней и выучиться у нас, как другие. Это золотое правило: только мужчины.

— Я понимаю. Но никем другим я себя не мыслю, — опершись локтями на стол, я обхватила виски. — Я потеряла всякий интерес к школьным предметам, к химии, информатике… всё такая ерунда! Всё пустое, всё ненужное. У меня словно третий глаз открылся. Я вижу, что важно в жизни, а что служит её прожиганию, трате времени вслепую.

— Я смогу дать тебе рекомендательное письмо, если ты, в правду, этого хочешь, — Я одухотворенно посмотрела на Хенсока. Он улыбнулся и кивнул. — Один из моих бывших учеников… он был дружен с мастером Ли, они почти ровесники. Так вот, он занимает хорошую должность в Сеуле. Если ты хочешь, ты можешь поступить в полицейскую академию, тебя возьмут. У них постоянные тренировки, стрельбы, слеты и занятия спортом. Если это то, чего ты хочешь, то ты продолжишь совершенствоваться…

— И кем я буду? Патрульным? — нахмурилась я. Перспектива-то неплохая, избавляющая от зубрежки точных наук, но быть скучным копом? Пф!

— Если хорошо себя проявишь, то пойдёшь в спецотдел, борьба с преступным миром, — я оживилась. Всё-таки я была права! Вот куда деваются ребята отсюда. У них там уже заготовлены места. Они становятся борцами за добро, работают на государство. И я буду вместе с ними! О да, кажется, именно этого я и хочу, сомнений почти не осталось.

— Я… я буду благодарна, если вы поможете мне с этим. Но моя подготовка пока не на должном уровне…

— У тебя ещё два месяца. Учись, занимайся, готовься, — Хенсок поднялся, поставив свою чашку на мой поднос.

— Учитель, — он не двинулся, ожидая моих вопросов. — Лео сказал, что у него было много сестер… ему ведь есть, куда пойти отсюда? Его ждет семья?

— Надо же, — настоятель сел обратно. — Он никогда никому не говорил о том, что у него было до Тигриного лога. Он рассказал о своём детстве один-единственный раз, мне. После года пребывания здесь в абсолютном молчании, — я почувствовала некую гордость за то, что сумела из него вытянуть это. Или за то, что он осмелился мне добровольно сказать что-то сам. — Хотя, возможно, он сообщал о чем-то Хонбину. Он же его лучший друг.

— Так что с его семьёй? — настаивала я, ощутив в себе какой-то странный шик, привнесенный извне, как когда товар дорожает не по собственной ценности, а благодаря добротной рекламе. Спасибо бабушке за хорошие связи, оказывается, сама по себе я ничего не стоила. Только при её помощи я пробралась в мужской монастырь, но это укрепило меня настолько, что мне прощались многие недочеты. — Клянусь, я не расскажу Лео, что знаю о нем что-то.

— То, что у него есть, можно назвать никем, — Хенсок посмотрел мне в глаза, следя за реакцией. — Я не должен открывать чужие тайны души, но, думаю, это будет на пользу вам обоим, если ты не подашь вида, что всё знаешь, — Я собралась с духом, торжествуя, что меня запускают в круг доверия. И я докажу, что заслуживаю этого. — Лео родился и вырос в публичном доме. То, что он называет сестрами — работницы этого заведения.

Я полетела вниз с торжественного трона, на который взгромоздилась. Он треснул подо мной, треснул и пол под ним, треснуло что-то во мне, не ожидавшей узнать что-то такое… что-то, одной фразой облившее меня грязью, которая никак не роднилась с Лео, этим ангелом во плоти, чистейшим существом из всех, которых я знала. И дальше, весь рассказ Хенсока вырастал театральными декорациями, представал передо мной сюжетом, прорисованным в деталях, а не словами. Я не слышала повествовательного голоса старика, я видела, будто вживую, маленького мальчика, от которого одна из проституток не смогла избавиться абортом, поэтому он появился на свет. Никому не нужный, мешающий, лишний. Но даже у шлюх бывают чувства, и она не отдала его в детский дом, оставив при себе. Которая из них была его матерью — Лео так и не узнал. Ребенок снижает стоимость услуг, ведь по нему видно, что она уже не молода, что далеко не свежа. Их было несколько, постоянно живущих в этом борделе, где не было места мальчику, и ему приходилось обитать то на кухне, со старой кухаркой, то ютиться на улице, если было тепло. С самых малых лет, когда он мог стоять, только держась за бортик детской кроватки, он понял, что ему нельзя плакать. Потому что когда он плакал и звал кого-нибудь, вносилась содержательница публичного дома и выносила кроватку на улицу, в любую погоду, чтобы он не пугал клиентов своим плачем. Поняв, что слёзы приводят к тому, что он оказывается на холоде, под дождем или под палящим солнцем, Лео разучился плакать и звать маму. Да и вообще, это слово он быстро потерял из лексикона. Наверное, он забыл его, едва научившись произносить.

Та же содержательница борделя, когда он подрос (лет до пяти — это уже посчиталось достаточным для относительной самостоятельности!), решила, что он должен как-то отрабатывать своё пропитание. Он стал убираться, помогать на кухне. По мере взросления обязанности прирастали. Он отправлялся в магазин, приносил продукты. Его посылали в аптеку за презервативами и, поскольку все аптекарши улицы знали сиротливого ребенка, всё свободное время бегавшего с собаками и кошками по району, а иногда и спавшего с ними где-нибудь на траве, то их ему продавали. Его отправляли за тампонами и противозачаточными. Он делал всё, чтобы не кричала полная и вечно злая от недомоганий начальница его сестер. Сестры относились к нему хорошо. Некоторые были особенно ласковы и могли повозиться с ним, когда не были заняты. Но что такое жизнь проституток? До рассвета они обслуживают клиентов, пируя с ними, а потом спят до полудня. После полудня у них болит голова, и они пытаются прийти в себя к ночи. Сколько раз Лео звали принести вина прямо на эти попойки, превращавшиеся в оргии! И он видел то, чего не должен видеть ребенок его возраста. Ему было страшно, неприятно, противно и гадко, а потом… потом он привык и смирился и, заходя в зал, где размякшие и хмельные клиенты тискали шлюх, проходил до стола, ставил новую бутылку и уходил, стараясь не поднимать глаз. Выпившие мужчины часто смеялись над ним, что он затесался в такое место, что мальчишка, наверное, хотел бы и сам попробовать утех? Но чем больше таких вопросов и насмешек было, тем дальше хотелось ему бежать. Интуитивно он догадывался, что кто-то, одна из этих полуголых женщин с раскрасневшимся лицом, его мать. Но когда один заядлый посетитель, коммерсант, поинтересовался, уж не сын ли это чей, все дружно захохотали, отнекиваясь, выставляя невозможным подобный факт. Иногда, когда он попадался под ноги агрессивным клиентам, его били, могли дать оплеуху, если он вошел убраться в комнату, когда оттуда ещё не ушли. Чтобы угождать своим дарителям, несущим деньги, проститутки смеялись, не пытаясь защищать ребенка, и только в их глазах мелькала бездеятельная жалость. Лео терпел и всё понимал.

А потом к ним заглянул директор цирка и, обслуженный сполна, выйдя покурить на крыльцо, заметил, как мальчик играет с собакой — своим лучшим другом, и та его беспрекословно слушается. Попросив показать что-нибудь ещё, он обнаружил, что ребенок находит общий язык с животными и их даже не нужно дрессировать. Моментально сообразив, какие это несет выгоды, мужчина просчитал в мозгу все подробности удивительных номеров с различными тварями божьими и, не оттягивая, пошел к содержательнице и выкупил у неё за неплохие деньги юного даровитого актера. Лео было почти десять, когда он покинул место, в котором родился. Провожая его, работницы самой древней в мире профессии желали ему удачи и считали, что он добьётся успеха, и его ждет лучшая жизнь.

Но лучшей жизни не вышло. Циркач-предприниматель вовсе не собирался тратиться на приемыша, на котором хотел только зарабатывать. Лео спал в клетках с хищниками, заодно убирал и вычищал их — и зверей и клетки. На арене он творил чудеса, смело гладя львов, заставляя птиц кружиться вокруг и садиться ему на руки, змеи ползали по нужным путям, а пудели и дворняги танцевали вместе с ним то, что он показывал. Шоу приносило отличный доход, из которого Лео причитались завтрак, обед и ужин. Никто не давал ему ни воны. За два года он с этой цирковой труппой объехал всю страну, не сильно изменив своё существование по сравнению с тем, что было прежде. Но он уже не был совсем несмышленым младенцем, поэтому, когда однажды о чем-то попросил директора — Лео и сам не помнит, чего он хотел, выходного или немного денег? — тот наорал на него, обозвав нахаленком и куда более грубыми словами. А когда попытался поднять руку на мальчика, на него бросилась собака, самая старая и любимая собака Лео. Отбив своего человеческого друга, она поплатилась жизнью. Разгневанный директор достал пистолет (у типов, хоть как-то связанных с бизнесом, удивительным образом появляется оружие, даже если в нем нет надобности) и застрелил пса на месте за то, что тот его хорошенько искусал. Посмотрев на это и не успев ничего сделать, Лео по-прежнему не заплакал и только спросил:

— Как вы могли убить её?

— А что я, буддист что ли, чтобы не сметь этого сделать? — хмыкнув, он ушел.

Той же ночью похоронив верного друга за вагонами цирка, Лео молча ушел из него, спрашивая прохожих, где живут буддисты, которые не убивают животных. Не зная, кто это такие, они казались ему самыми лучшими на свете людьми, добрыми, благородными. Место обитания буддистов виделось ему раем земным. Бредя день за днем, и иногда получая примерные указания, где ближайший буддийский монастырь, Лео достиг одного из них, молча войдя и, увидев странных людей в оранжевых одеждах. Уточнив, буддисты ли они и получив утвердительный ответ, мальчишка остался там, замкнувшись в себе и радуясь, что нашел место, где нет никакого насилия, никакой злобы, ничего, кроме скромных монахов, медитирующих и посещающих свою школу, куда и ему не запрещали приходить. Не дожидаясь указаний, он стал работать там, хватался за всё, что попадалось, выполнял, слушался, обретал покой. Именно там его и нашёл один из учеников Тигриного лога, странствующий после получения первого тана. Это был мастер Хан. Увидев подростка недюжинной силы, ловкого, примерного и плечистого, выносливого и отлично физически развитого, он спросил, что он здесь делает? Получив невразумительные ответы от обитателей, Хан понаблюдал за ним пару дней и подошёл к нему, натиравшему огромный медный чан, в котором варился перед тем обед монахов.

— Мне сказали, что ты любишь животных? — Лео неловко кивнул. — А что ты ещё любишь? — он пожал плечами. — Тебе здесь нравится? — снова осторожный кивок. — Ты хочешь быть буддистом? — мальчик охотно закивал. — А хочешь быть таким буддистом, который будет помогать другим? Очень сильным и умелым, спасающим слабых. Очень могучим! Ты будешь иметь возможность делать мир лучше, — неизвестно как, но Хан прочитал во встреченном юнце добро и его искренние желания. Подумав, Лео кивнул. — Пойдёшь со мной? Я знаю такое место, где не бывает ничего плохого. Там царит покой, тихо и радостно.

— А вы не обманываете? — спросил Лео. Наивное существо обожглось о директора цирка, рассказывавшего сладкие басни перед тем, как увести его с собой.

— Я обманываю только тогда, когда от этого зависит что-то важное, друг мой. И для того, чтобы сделать чью-нибудь жизнь чуточку счастливее. А сейчас я предлагаю тебе пожить там, где я прожил десять лет, и если тебе там не понравится, то в любой момент вернешься обратно, идет? — Хан протянул ему руку. Никто никогда не протягивал ему руку до этого. Сглотнув слюну, Лео вытер грязную ладонь о поношенную рубашку и принял рукопожатие Хана. Так он и оказался в Тигрином логе, где Хенсок постарался сделать всё возможное, чтобы парень пришел в себя и научился видеть в судьбе не только плохое, а душу и нежность — не только в животных.

— Когда он понял, что я желаю ему только добра, то стал ходить за мной хвостиком поначалу… — продолжал Хенсок вспоминать уже то, что было здесь, на Каясан. Я подскочила, очнувшись от словно просмотренного фильма жизни, чужой жизни Лео, которая стала частью меня. Нет, она всё-таки не чужая, потому что сам Лео не был мне чужим.

— Хватит! — не владея собой, крикнула я, и поняла, что лицо моё залито слезами, что я не держу себя в руках от немой истерики, постигшей меня из-за глубокого осознания того что произошло с Лео и КАКИМ было его детство. Вернее, детства у него не было. А был кошмар, пропасть, дрянь, навязанная глупой гулящей женщиной, не пощадившей его и не попытавшейся сделать его жизнь сносной. Лучше бы он был отдан в приют, в самом деле! — Хватит… — смирнее попросила я и, неуправляемая, развернулась к выходу, забыв о посуде, о Хенсоке, обо всём. Я выбежала на улицу. Там всё ещё резвилась буря. Едва обсохшая, я опять стала промокать до нитки. Потерявшись на миг, я огляделась. Мне необходим Лео! Он нужен мне, чтобы убедиться, что он в порядке, что он улыбается. Что всё, услышанное мною — это прошлое, настолько далекое, что уже не трогает его, стерлось из памяти. Но разве возможно такое? Как он боялся моих касаний! Дело было не в запрете монастыря касаться женщин, или не только в нем. Разумеется, когда ты знал их, только как отвратительные инструменты утоления страсти, видел с раздвинутыми ногами и не знаю как ещё в том возрасте, когда положено учить алфавит. Кому будет приятно общество женщин после этого? Вот почему он их боялся. Вот почему знал о них так много. Всё, что он делал, обрело смысл и объяснение.

Я помчалась вниз сквозь непроглядную завесу ливня. Что там говорил кто-то? Джей-Хоуп, кажется. Что Лео внизу, где-то за ступами. Не разбирая ступенек, я спрыгивала по лестницам, поскользнулась и полетела с одной из них вниз, успев подставить ладони. Не сильно ушибившись, я продолжала плакать, но не разбирала, где слезы, а где капли дождя. Было так темно, что хоть глаз выколи. Я пронеслась мимо храма, запертого школьного класса, спотыкалась о дорожные плитки, умудрялась удержаться, бежала, бежала. Обогнув общежитие, в котором парни закрылись от непогоды, я вышла на конечную перед обрывом поляну, на которой возвышались каменные мертвые ступы. Для меня они ничего не значили, всего лишь непонятные строения, мешающие видеть, что за ними. Не сорваться бы с обрыва, идущему вдоль них! Стараясь держаться подальше, я разглядывала, где тут может приютиться какая-нибудь избушка? Вода лила с меня потоками. Она была холодной, но я не придавала значения, изнутри меня жег жар, жар ненависти, презрения, жажды мщения моральным уродам, бродящим по земле. Вдалеке завиднелось что-то угловатое, черное. Сверкнула молния и я разобрала силуэт утлого домишки. Дальше ото всех забраться было уже невозможно.

Хлюпая сандалиями в грязи, выгваздав подол хакама, я прорывалась сквозь ветер и сражалась с ливнем, особо яро обозлившимся на меня и решившим размочить меня между могилами бодхисатв. Возможно, я не та персона, что имеет право тревожить их покой на ночь глядя. Но я достигла цели и, положив ладонь на дверь, собрала её в кулак и замолотила со всей силой, чтобы продраться через шумовую завесу грозы. Дверь быстро открылась, предварительно озарившись светом в узкой щели под ней. На пороге предстал Лео, удивленно обнаруживший меня в таком месте, в такой час. Мокрая, как смотавшаяся с тонущего корабля крыса, дрожащая и давящая стенания, я буквально прыгнула внутрь, обхватив Лео вокруг талии, уткнувшись в его грудь носом и зарыдав. Меня били рыдания, и я тряслась от них, не в состоянии что-то с этим сделать.

— Ты… тебя обидел кто-то? — взволновано спросил Лео. Я не могла ответить, меня душили слезы. — Кто что сделал? Тебя кто-то тронул? От кого ты бежишь?

— Мне… мне плохо! — прорвалось из меня. Я крепче сомкнула его в своих объятьях. Он не отпихивался, видя мою невменяемость. — Мне очень плохо, Лео! Я так хочу, чтобы всё в этом мире было иначе…

Я почувствовала руку на своей голове. Проведя по ней, ладонь погладила мой затылок. Ощущая себя кошкой, которую Лео подобрал на улице, и собирается накормить, я почувствовала себя немного лучше.

— Я закрою дверь? — это была просьба отпустить его. Одумавшись, я разомкнула руки и дала ему зайти себе за спину, чтобы запереть дверь, которая металась от порывов ветра, забрасывая внутрь влагу. Я обернулась. Подо мной образовывалась лужа. Мы посмотрели друг на друга. Лео отвел глаза сверху и опустил их до низа, глядя, как темнеет деревянный пол подо мной.

— Прости…

— Ничего, — Лео обошел меня и снял полотенце с крючка рядом с узкой кроватью. Протянув его мне, он тихо вымолвил: — Тебе надо выговориться?

— Нет, мне нужно присутствие кого-то, кто всё обо мне знает. Даже не так. Мне нужен друг, — уточнила я, понимая теперь, что в сестры напрашиваться — дурацкая затея. Я приняла полотенце и принялась вытирать лицо и сушить волосы. — Я не могу сейчас остаться в одиночестве. Мне страшно.

— Из-за грозы? — невинно предположил Лео. — Если ты боишься её, то оставайся, — я не успела сказать, к счастью, что обожаю это погодное явление, поэтому привратник, чутко среагировавший на слово "друг", отзывчиво предложил мне всё, что мог. Я удовлетворенно кивнула. Выходить и лезть вверх по тому бедламу, что творится снаружи, желания не было. Пусть поутихнет, а то, чего доброго, я сверну себе шею. — Тебе надо переодеться, а то заболеешь.

Я посмотрела на Лео, на котором отпечаталась намокшим узором моя хватка, как второй пояс на длинном ночном халате. Сама я была без единого сухого сантиметра, и теперь, избавившаяся от внутренних отрицательных страстей, я ощутила холод. Домик не обзавелся отоплением или обогревателем, так что с холодами тут определенно станет невыносимо. Да и сейчас уже сделалось не слишком комфортно.

— А тут есть сменная одежда? — я посмотрела на шкаф и прикроватную тумбочку. Многометрового гардероба спрятать негде. Лео подошел к шкафу и достал из него свою форму привратника.

— Только это, — он положил вещи на постель. Ага, а вот переодеться-то негде. Комната всего одна, без разделителей и ширм. Если я долго буду думать, то Лео, чего доброго, попрется на улицу, дабы не смущать. Но я же уже оголялась при нем, чего я рисуюсь? Стиснув зубы, я принялась развязывать пояс и раздеваться. Молодой человек опустил глаза — это единственное, что он мог сделать.

— Спасибо, — я надела его рубашку и она оказалась настолько велика, что я утонула в ней, как китайский фонарь в ночном небе. Хакама уже и натягивать не стоит. — Спасибо, что позволил остаться. — Лео кивнул, приняв благодарность и не поворачиваясь. Он сел на кровать, сцепив перед собой руки и уставившись на них. Я приблизилась и, посомневавшись, опустилась рядом. Глядя на него, будучи вблизи, я осушила свои слезы. Но терзающее желание сделать его счастливым меня не оставило. — Можно я возьму тебя за руку? — Лео выпрямился, уставившись на меня. Посмотрел на свою ладонь, повертел её перед собой. Наверное, прикидывал, что в этом нет надобности, искал оправдание для этого. Не знаю, что он там решил, но в результате протянул её мне. Я схватила её, скрестив пальцы, свои и его. Моя ладонь была намного меньше его. — Ты такой большой… это здорово.

— Почему? — напряг брови Лео.

— Ну, это говорит о силе, о том, что ты сможешь защитить. Да и вообще, девчонки любят высоких и крупных ребят. Это красиво, им это нравится, — парень приподнял наши держащиеся руки и стал разглядывать их. Мне хотелось хвалить его, убеждать, что он самый лучший, что он самый нужный, необходимый, замечательный. — И вообще, фигура у тебя — идеальная! — произнесла я то, что пришло в голову. — Хотя кубики я не видела так хорошо, как кубики Чимина. Может, в них и уступаешь, — пошутила я, зардевшись. Что я несу? Как обычно, пытаясь разрядить обстановку, напрягаю её сильнее. Лео опустил взгляд к своему животу. Он-то смотрел на него, а я невольно бросила взор ниже. Там тоже было кое-что, о чем я у него ничего не знала. Но вряд ли попытки узнать воспримутся с радостью парнем, у которого было такое детство. Я опять вспомнила обо всем и помрачнела. Лео замер, недвижимый, словно я его на цепь посадила, а не за руку взяла. И она грозила ударить током, если он шевельнется. — Это как бы был намек, что ты мог бы показать мне свои кубики, — не к месту уточнила я. Молодой человек, расправив плечи, опять уставился на меня.

— Тебе нравится смотреть на такое? — О-о, опять эта тонкая грань, за которую он хочет меня выпихнуть, чтобы предать анафеме.

— Нет-нет! — заверила я. — Мне… мне нравится смотреть на тебя, — я вспыхнула, сказав правду. Он стянул губы в узел, задумавшись. Моя рука стала покрываться мурашками. Если бы он её не держал, я бы тронула его плечо, провела по спине. Почему меня так тянет к нему прижаться и обнять? Что за параноидальные тенденции?

— Это неправильно, — заключив что-то там для себя, выдал он.

— Пусть так. Но в этом нет ничего плохого, — твердо поставила я точку. — Люди рождаются голыми, и в их наготе нет греха, иначе природа бы сочинила нас уже со штанами. Тебе неприятно было, когда я разделась? — пошла я напролом. Участившееся дыхание выдало усиленную работу мозга Лео. Пропустив часть ответа, он выдал:

— … но это неправильно.

— Что я раздевалась перед тобой? Или что?

— Что я видел это, ты же не какая-нибудь… — Лео запнулся. Я поняла, о ком он, о чем он. Но он не знал, что я теперь читаю между строк. Как он был мил в этой растерянности! Как он забегал глазами, ища подходящее оправдание!

— Я спрашивала о твоих ощущениях, — прекратила я его метания. — Я тебе неприятна? — То, что он меня не боится, мы разобрались. Но мне очень нужно знать, как он ко мне относится. Я хочу, чтобы он признал во мне не просто какую-то девчонку, а приятную, потому что… потому что я влюбляюсь в него?! Мои глаза ошалело взглянули на него. Я… влюблена… в Лео?! Разве можно? Разве позволительно? Барабанная дробь… и очень уместно было бы, чтоб в этот момент он третий раз изрек "это неправильно!". Похоже, я относилась к нему примерно так же, как Ви ко мне, только вдруг… или не вдруг? Вроде что-то такое уже теплилось во мне, иначе, почему так больно стало от его боли? Почему я неслась, сломя голову, в ночи, сюда? Лео покачал головой. Это означало, что я ему не противна. — Тогда… тогда… — теперь гипервентиляция пошла у меня. Стыд. Срам. Но я скажу это. Кто-то же должен это сделать в его жизни! Он выйдет через месяц из Тигриного и окажется перед лицом неизвестности. Я должна, должна! — Тогда поцелуй меня, пожалуйста, — не вырвав руки, Лео так дернулся, что дернул и меня. Он непонимающе вглядывался в меня. — Пожалуйста, не думай, что это как-то… плохо, неправильно. Я… я не просто так этого хочу. И да, я хочу этого, — призналась я нам обоим.

— Я… — еле выговорил Лео, ослабив пальцы и осторожно забрав руку. — Я… ты… — Не стал бы он заикой по моей вине! — Ты сказала, что мы друзья… как ты… зачем? Как мы можем…

— Ты никогда не целовался до этого, я знаю, — я положила ладонь ему на плечо. О-о, это ощущение, даже сквозь ткань… черт возьми, у меня сумасшествие, прогрессирующие.

— Д-дело не в том, — залился краской Лео. Его лицо водилось из стороны в сторону, как в преддверии припадка. — Я… я тебя старше на семь лет… я тебя должен беречь. Хенсок… он доверяет мне, а я… а мы… а ты…

— Я сама это сделаю, ладно? — остановила я его невразумительное сопротивление. Лео остолбенел. Я сделала легкое движение вперед. Он отклонился назад. Я придвинулась ещё. Он отодвинулся до предела и прижался спиной к стене. Настигая его, я подтянулась следом. Он замотал головой.

— Не надо… это монастырь, Хо! — я остановилась. Он, кажется, впервые назвал меня по имени. Хоть и не родному, взятому на время. Но он произнес его! — Не надо осквернять… — Что я делаю? Лезу на невинного парня с покореженной душой и израненным сознанием, хочу от него взаимности на только что открывшиеся чувства. — Не надо… — спокойнее выдохнул он, видя, что я прекратила поползновения. Садясь туда, где сидела, я ощутила хватку на запястье и, дернутая, налетела обратно, на Лео. Это он вернул меня к себе. Нервно облизав губы, он неожиданно шепнул: — Я сам.

7 октября

Услышанное показалось мне плодом моего воображения. Я бы продолжала верить в иллюзорность полуночной яви, если бы наглядное доказательство не зиждилось передо мной, на кровати. Почти подо мной, потому что я уперлась одной рукой об одеяло по другую сторону Лео, когда он дернул меня. Какое-то странное нависание над ним, приблизившим ко мне своё лицо. И теперь наши лица рядом, взгляды совсем близко. И эти его тигровые глаза, как черно-кофейный бархат с отливами золотого, разводами отражающими солнце. Но солнца не было, оно зашло несколько часов назад. Этот свет был присущ глазам привратника, и лишь немного подпитывался горемычной лампочкой над головами. Мои легкие перекрыли путь воздуху, чтобы он не вихрился и не сдунул призрачный одуванчик смелости Лео. "Я сам" — сказал он и я ждала. Он подвинул лицо ещё немного, коснувшись носом носа, и крайне смутился этого, отодвинувшись на тот же сантиметр. Слегка наклонив голову, он попытался приблизить его иначе, но нос всё равно оставался там же. Он наклонился на другой бок. Проблема была нерешаемой. Мои зрачки впритык следили за его перемещениями, а парень не знал, куда деть взор, потому что смотреть на губы казалось ему неприличным. И он пытался смотреть на себя, а не на меня — это читалось по глазам, — но данное исхищрение осуществлению не поддавалось.

— Я закрою глаза, — сказала я, подозревая, что это облегчит его попытки. Лео кивнул, и я по кадыку видела, как сошла изо рта собравшаяся от перенапряжения слюна. Веки сомкнулись. Мне стало страшно. Ну же, решайся! Но это как прятаться от погони и бандитов с помощью закрытия глаз. Если что-то коснется, когда окунулся в темноту, то ощутишь в десятикратном размере. Я сжала кулаки, чтобы не рыпаться, если что-то произойдёт. Суставы пальцев захрустели. На губы легло осторожное касание. Да, да! Да! Ну же, Лео! Он надавил чуть сильнее. Он совершенно не шевелил ими, просто приложив уста к устам. Никогда не целовался до этого… а я-то уже да! Едва сдерживаясь, чтобы не накинуться в ответ, я чуть приоткрыла рот. На миллиметр, просто расслабила его. Губы Лео снялись с места и, не далеко отойдя, перешли чуть левее. Какой же он нерешительный! После бесцеремонного лобзания Рэпмоном эти трогательные полеты возле моих губ показались детсадовскими играми.

— Это не то… — произнес Лео, и я открыла глаза. Он отстранился, отвернувшись в профиль. О чем он? Глаза его потеряли ту вибрирующую неуверенность, что была минуту назад. Он посуровел и стиснул челюсть, из робкого мальчишки превратившись в мужчину-воина. Того, каким я его узнала, стоящим на страже крепости, непробиваемого, пугающего и волевого. Ему не понравилось? Не оправдались ожидания? Неужели и он ждал чего-то?

— Что именно? — стушевалась я, вернувшись туда, где сидела прежде. Он покачал головой, как бы говоря "не имеет значения". — Лео, что не то? Договори до конца. Прошу.

— Не то, чем я должен заниматься, — молодой человек обернул ко мне лицо. Обрадоваться или огорчиться?

— А с чего ты взял, что ты должен заниматься чем-то одним? Вот Хан…

— Учитель позволил себе стать слабее, — Лео смотрел прямо, но видел что-то другое, о чем думал. А думал он о том, что понял из недоговоренного мною. Да, о семье и отношениях. Он всегда знал, что знаю и я. Слежка с высоты даёт отличные результаты. — Он сам признал это однажды: "Я защищал тех, кто нуждался в этом, как велел долг. А теперь чувства велят мне защищать в первую очередь тех, о ком я волнуюсь. И это перечит долгу справедливости". Такими были его слова. Хо, я не позволю произойти тому же, — он посмотрел на меня так, как никогда не смотрел. Такой взгляд был лишь однажды, не совсем такой, наподобие, когда он говорил, что не хочет убивать. Но время ухода отсюда близилось, и неотвратимость грядущих убийств заселялась за радужкой глаз, точа клинки из распакованных чемоданов.

— Как… как это связано с тем, что ты мог бы просто смелее поцеловать меня?

— Поцелуй не то, что дарят всем подряд, — Пристыжено вжав голову в плечи, я побоялась рассуждать с ним на эту тему. Я готова соглашаться со всеми его формулировками, я буду протоколировать его речи, и учить наизусть. — За ним тянется душа. А если не тянется, то он… товар. Тогда за него надо платить.

— Если ты думаешь, что я без души!.. — горячо принялась оправдываться я.

— Нет, я вижу, что ты… ты не умеешь без души, — он слабо улыбнулся, покосившись на меня. — Это я — я не должен… — господи, как связно и долго он говорит сегодня! Он на всё отвечает, ко всему находит объяснения. Неужели попытка поцелуя так встряхнула его? А вот из меня, напротив, сделала косноязычную. Что опять он не должен? Он целовал меня без души? Он ничего ко мне не испытывает? Почему не договорил в тысячный раз? Лео, скажи же ты, что ты обо мне думаешь, скажи прямо! После того, что я открыла в себе относительно тебя, мне это жизненно важно.

— Ты так серьёзен всегда, — я чуть ни сказала "так серьёзно относишься к мелочам!", но вовремя сообразила, что это обозначило бы моё отношение к поцелую, как к безделушке. — Хотя… я и думать не могла, что ты попытаешься сам…

— Мне скоро покидать монастырь, — Лео дернул бровью, как будто отгоняя этим лезущие подстрекательства со стороны. — Мне показалось, что надо попробовать нарушить… самому… ведь за стеной придётся, постоянно. Изменить всё. Самому. И чтобы не ты. Ты не должна.

— Я тоже уйду ещё до Нового года. Да и я-то клятв не давала… почему нельзя было положить грех на мои чакры?

— Дело не только в этом, — парень пожал плечами. — Мастер Ли всегда учил, что мужчина… он направляет. Он знает, как надо, — я тут же вспомнила недавнишнюю лекцию, когда Пигун уточнил, а не должны ли женщины обладать теми же знаниями? — Сохранять вашу непорочность… если мы не будем беречь её, откуда ей взяться у женщин? — над крышей громыхнул оглушающий раскат и лампочка, потрещав и прочертившись накаленной фосфорицирующей нитью, отключилась. Оборвало провод. Комната погрузилась в полнейший мрак.

— Ну вот! — вздохнула я. Ничегошеньки не видно. Мне. Моему соседу, не сомневаюсь, видно всё, после десяти лет упражнений в этом Шаолине. — И надолго это?

— Пока не починим, — голос в темноте. Когда не видишь его, звучит как-то несусветно, потустороннее. Будто принадлежит не тому, кого надо представлять. Коварнее, злее… Сейчас, думая о том, что рассказал Хенсок, я понимала, откуда в его интонациях проскальзывает яд или что-то в этом роде. Это как нервное расстройство — человек не отвечает за него. Сознательный Лео был добр и умудрен, тянулся к хорошему, и бескорыстному спасению мира, но где-то под коркой, загнанный (а то и порожденный) толпой жестоких людей, сидел маленький демон с гениальной памятью, плачущий от того, что ему не дают выбраться наружу и расправить крылья. Или же он и сам научился прощать? Возможно, этот демон уже давно стал ангелом, и страдает не от неудовлетворенной мести, а от болящих ран, которые не то что подлечить некому, а о которых некому даже пожалиться. — Завтра, — заключил Лео и поднялся. — Пора спать.

— А ты?..

— На полу, — понял с полуслова. Стихия не утихала и, конечно же, уходить отсюда куда-то кому-то накладно.

— Нет, — кровать была узкой, но я прибилась к самой стенке. — Разреши, сегодня снова… спать вместе. Можно? — он замер, не шевелясь. — Мы спали под деревьями хурмы, и это было нормально, правда? Мне… было спокойно и тепло. Пожалуйста, повтори это ещё раз, — я забралась под одеяло, как тогда откинув угол. — Пожалуйста.

Посомневавшись, Лео поставил колено на постель, замахнувшись на исполнение просьбы. У меня к этому времени кое-что перед глазами прояснилось. Его силуэт я разбирала безошибочно, хотя совершенно ничего не давало и малейших отблесков. Дернув за пояс, парень спустил с плеч халат. В моём зобу дыхание сперло. Ну почему я не вижу подробностей! Да и черт с ними, он собирается лечь рядом со мной в одних трусах! Вот это я понимаю — с душой поступок. Я тряслась, видя, как он приближается и ложится рядом, настолько не умещаясь на этом аскетическом ложе, что придавил меня бедром, и я втемяшилась в стенку. Плевать. Испытываемые эмоции не были страхом, любопытством, восторгом от новизны. Это была влюбленность, всегда заставляющая трепетать в тот миг, когда объект любви находится рядом. И он был очень рядом.

Я перевалилась на бок, экономя пространство, к нему лицом. Лео тоже развернулся ко мне, хотя его лицо было выше, подбородок над моей челкой. Руки девать было некуда, и как только он положил свою на меня, я обнаглела и забралась своей ему на талию. Бросив взор вниз, я обнаружила, что мои ноги заканчиваются едва ли не на полметра раньше его. Какие они у него длинные… ну да, с таким-то ростом. Мне хотелось заговорить о чувствах, спросить, могу ли надеяться на то, что стану для него больше, чем другом. И вообще, вся эта ситуация с поцелуем для меня была смазана и оборвана, а не закончена. Я пошла абстрактным путем с привлечением аллегорий.

— Когда ты выйдешь отсюда… куда ты пойдёшь? — он поелозил на подушке. Ха-ха, ты загнан в тупик и тебе придется продолжать разговаривать, потому что: — Лео, я не вижу твоих сигналов, не мог бы словами?

— Я не могу сказать.

— Потому что не знаешь? — не поверила я, и не напрасно.

— Потому что не могу, — осторожно, я притискивалась к нему плотнее, медленно, как удав опутывает спящего.

— А я могла бы пойти с тобой? — Вот это глупость! Именно её называют непроходимой. Но когда я обнимаю Лео, как-то не выходит в топ здравомыслие, оставаясь в конце хит-парада.

— Нет. Хо… когда покинешь Тигриный лог… ты должна забыть это всё.

— А если я не хочу? — Предсказуемо. Он скажет, что хотеть нельзя.

— Не нужно потакать своим желаниям. — ну или так.

— У меня всё равно не получится… я буду вспоминать всё, ребят, настоятеля, учителей. Тебя, такого доброго. Я никогда не видела подобных людей.

— Это будет правдой только в твоём воспоминании, — я застыла. Что-то холодное опять заструилось в его голосе. — Только здесь можно позволить себе добро. Только здесь мы все такие, какими надо быть всем и везде, — Лео просунул вторую руку мне под голову, решившись. До этого неудобно сгибал под собой. Теперь ладонь коснулась моей макушки и погладила её, перебирая волосы. Я не вижу его глаз, интересно, куда он смотрит? — Мир за стеной требует перемен, борьбы, жестокости. Там никто не будет прежним, — я вспомнила слова Хана о том, что надо ломать Чимина. Вот так же добровольно сломается и Лео, переступив порог монастыря. Они учат ребят хорошему, милосердию, справедливости и благородству, но при этом заставляют не терять звериной жестокости, обучают уметь управлять ей. Целенаправленное зло во имя добра, и чтобы порционно, не больше позволенного. Мне думается, что это безумно тяжело, вбить себе в сознание всепрощение и помощь человечеству, а потом, держа эту мысль, убивать, не переходя грань дозволенного, убивать только лишних. Но кто определит этих лишних? Для этого и столько лет обучения, чтобы сами распознавали, что хорошо, а что плохо. — Спокойной ночи, Хо.

— Доброй ночи, — уткнулась я в Лео, всё ещё думая. На моём лбу запечатлелся поцелуй. Приятно польщенная, я заметила про себя, что по ночам он куда смелее. Темнота благотворно влияет на скромников. По себе знаю.

Я надеялась и с утра испытать все прелести дружеских объятий, с блаженством воспроизводя минуты пробуждения на горе перед внутренним взором, но Лео опередил меня, и когда я проснулась, его рядом уже не было. Как он так незаметно выбрался? Черепашка ниндзя. И снова упущен момент, который так будоражил — страдает ли он по утрам тем, чем страдает большинство, и особенно Рэпмон? Лео был в одних трусах, а я дрыхла, как ограбленный под клофелином! Именно ограбленной я себя и чувствовала. Он украл у меня зрелище, пару мгновений приятностей, и насыщение любопытства. Потянувшись и поправив на себе его рубашку (ой, подождите, что это у нас тут? Я проснулась в рубашке Лео! Это можно посчитать как состоявшийся половой акт? Дорогой, тащи мне кофе! Видел бы Джин…), я спустила ноги с постели и обнаружила накрахмаленную стопочку свежей одежды для себя. Не завтрак в кровать, но уже ого-го!

Не спеша лишать себя тепла вещи Лео — мне было дорого это ощущение, — я открыла дверь и высунулась. Именно так в кинематографе принято показывать самых красивых и сексуальных персонажей, так, как увидела я Лео. Даже все эффекты были соблюдены, рожденные моим воображением: замедленность, искрящиеся блестяшки в воздухе, ароматный теплый порыв ветра. Молодой человек стоял спиной ко мне, в одной хакама. Его широкая спина, голая и широкоплечая, играла скульптурными изгибами, когда он опускал и поднимал руки, засвечиваемый рассветными лучами. Его тело купалось в расплавленном золоте солнца и слегка колышущиеся на неощутимом сквозняке прядки пропускали его через себя. Он развешивал на бельевых веревках мою одежду, выстиранную и отжатую сильными руками. Я никогда не видела мужчин, занимающихся подобным.

— Я принес тебе во что одеться, — над плечом бросил он, не отвлекаясь.

— Я видела, — только и смогла произнести я. — Ты постирал всё вместо меня! Мне неудобно…

— Ничего, — отмахнулся он, расправив мою хакама и закончив.

— А ведь это я собиралась сделать тебе что-то приятное. Теперь я вовсе в неоплатном долгу. Напечь тебе булочек с хурмой? — оживилась я, вспомнив хоть что-то, что могу сделать для него. Лео сморщил нос, тут же разгладив и заулыбавшись.

— Мы переели с Хонбином её в своё время. Хурмы было так много. Нас от одного её вида подташнивает, — я засмеялась. Да уж, представляю попавших сюда мальчишек, из тех условий, в которых они были до этого. И вдруг запустили козла в огород. Они, наверное, полрощи на двоих или троих зажевали. — Ты достаточно делаешь для всех нас.

— Не думаю, — погрустнела я. После вчерашних откровений и не надеюсь, что я вообще делаю тут что-то значительное или полезное. Всем хочется верить в свою незаменимость, а тут выяснилось, что с моей ролью разнорабочей справится любая наёмная тётка. Всего-то чисти, три, готовь… — Завтрак! О боже, там же ещё посуду мыть! — снизошло на меня озарение и, быстро вернувшись в комнату и впрыгнув в чистое, я понеслась наверх, с сожалением прощаясь, мысленно, с обнаженным Лео.

Ступеньки всё ещё были скользкими, но хотя бы освещенными. Хорошо, что я успела подмести их все, и на них не лежала разбухающая липкая листва, на которой навернуться тоже было раз плюнуть. Возле школьного класса раздавался непривычный для раннего утра в монастыре шум. Приближаясь, я заметила, что Сандо и Пигун сидят на крыше, занимаясь чем-то, Шуга суетится внизу, с ним Чонгук, а Джин служит проводником между ними на лестнице, перехватывая и подавая какие-то предметы. Мастер Ли стоял на земле, руководя каким-то процессом. Заметив меня и мой удивленный взгляд, он указал пальцем на трудящихся:

— Буря сломала ночью ветку, и она упала на кровлю, проломив её. Вот, латаем, — ветки уже не было, конечно. Убрали, чтобы не мешала чинить покрытие. Увидевший меня Джин, извинившись и попросив подождать его, спустился с лестницы и подошел, не приближаясь близко под надзирательским взглядом Шуги.

— Доброе утро, Хо, — его глаза смотрели так, будто хотели выдавить что-то. Он не был зол, нет. Скорее раздосадован или что-то вроде этого.

— Доброе… — промямлила я.

— Я волновался за тебя ночью, — сказал он, и я поняла, откуда вся эта мимика. — Хотел убедиться, что ветер не вынес твою дверь, но она была распахнута. Испугавшись, я вошел, и обнаружил, что тебя там нет…

— Я… — пойманная с поличным, я заставляла себя произнести правду, но это было трудно.

— Была у Лео, я знаю, — произнес Джин. Покраснев, я не выдерживала его взгляда.

— Ты, наверное, думаешь что-то не то…

— Я думаю, что был прав на его счет. Он не такой уж тихоня-привратник.

— Ты ничего не знаешь о нём, — вступилась я, чем выдала свои чувства. Другие, может, и не заметили бы, а вот для Джина моя фраза была говорящей.

— Я знаю, что он позволяет себе то, что запрещено монахам. И он это должен знать лучше, чем мы.

— Это не он, а я, — опять защитила я его репутацию, на этот раз посмотрев в глаза другу.

— Ты? — усмехнувшись, Джин наклонился ко мне, чтобы тише обсуждать наши дела. — Ты, Хо? Хочешь заставить меня поверить, что девочка, которая дрожит от одного мужского касания и, считай, никогда не целовалась, сама пристаёт к двадцати пяти летнему парню? — Ну, похоже, всё так и было, Джин. Расстроить тебя подтверждением? Лео куда невиннее меня, но я не скажу этого вслух. Я не хочу обсуждать Лео ни с кем. Всё, что я раздобыла, что касается его, только моё. Но как я оправдаю своё поведение, свои домогательства? — Он тебе так нравится? — Задал вопрос Джин. Вот так запросто. Я такая прозрачная, что едва осознанное мною сразу торчит из всех щелей?

— Мне нужно готовить завтрак, извини, — не ответив, я втопила и, вприпрыжку, унеслась на кухню.

8 и 9 октября

Хан вернулся на следующий день, но показался мне каким-то бледным, а не отдохнувшим. После кристального воздуха гор зачах в городской загазованности? У меня тоже голова закружится, когда я отсюда уйду. По многим причинам. А, может, в семье Хана неприятности? Что, если жена попросила поменять работу? Хорошо, здесь монахи не навечно — это выяснили, но тот путь, на который они встанут, могут ли они сойти с него, отказаться? Если их воспитают до упорства Лео, несомненно, они сами никогда не захотят изменить долгу. Долг, долг, долг! Как я устала от этого слова, лишенного свободной воли, истребляющего удовольствия и противостоящего радостям. И постоянно держащим в напряжении, что ты обязан действовать, ведь быть в долгу означает надобность отдавать его. А размер данного займа никто не оговорил, вот и выходит, что это кувшин без дна, в который можно сыпать до самой смерти, да так и не наполнить его. Что за тяжкая доля…

Однако спарринги и тренировки продолжал вести Лео. На третий день изгнания меня с урока физкультуры он разрешил мне вернуться и присоединиться к остальным, чему я была неимоверно рада. Но поскольку пары мне всё равно не было, то к группе пришлось присоединиться самому Лео, показывающему приёмы со всеми поочередно. Разминки по утрам с Чимином тоже возобновились. После ураганной ночи всё улеглось, как будто произошедшее в душах также было всего лишь непогодой, после которой вернулось солнце, но только кое-что неопределенное, что-то смутное и абстрактное где-то между некоторыми из нас, как кровля школьного класса, поломалось и требовало не то починки, не то выброса, окончательно износившееся и непригодное. На дворе, тем временем, наоборот похолодало, и солнце уменьшило отрезки прогулок между облаков. Внизу, у подножья Каясан, ещё золотая осень, и мои одноклассницы ходят в школу в белых блузках с коротким рукавом, а мы тут живем в условиях более суровых. На будущее надо привыкать и к такому.

Мои омовения под присмотром Лео усложнились тем, что он жил эти дни не в сторожке, а пока дотащишь теплую воду в его логово, половина расплескается, а половина остынет. В моей комнате — кто угодно надумает заглянуть, а Лео на пороге вызовет подозрения. Но я всё равно попросила его помочь мне как-то и, немногословный и вновь отстраненный, он предложил посторожить меня в бане. Два вечера подряд, после всех дел, мы натаскивали туда воды и я, не волнуясь совершенно под его охраной, приводила себя в порядок.

На этом наше общение фактически иссякло. Он будто почувствовал, что я начала испытывать к нему что-то помимо дружбы и забрал свои слова обратно. Не в смысле, что обещал что-то и изменил решение, а забрал все-все свои слова под замок из губ, как и в первые дни сентября. Кажется, он думал (не безосновательно), что я продолжу пытаться с ним сближаться. Не за себя же он боялся? Если Джину предпочтительнее было держаться подальше от меня, чтобы не терять самообладания, то Лео таких опасений не вызывал. Он не испытает соблазн, а если и испытает, то это никак не выразится, не вырвется наружу. Он пережует его внутри, изживет молча и там же и похоронит. Да и глупости всё это. Лео выше соблазнов, искушать его бессмысленно. Сколько времени я уже пытаюсь растормошить его? Сколько барьеров преодолела? Научила его говорить со мной, разрешать касаться себя, разделась перед ним, он сам раздевался передо мной, что-то открывал о себе, делился мыслями, слушал меня, смотрел на меня и… и никогда не выступал инициатором продолжения этого общения. По своей доброте он превозмогает себя и откликается на всё, помогает, если нужно, терпит, если чего-то хочу я. Но захотел ли он чего-то сам? Я надеялась на это и не желала этого. Ради собственного удовлетворения и самолюбия, конечно, приятно было бы, если парень подобного склада, наконец, ожил, влюбился, заинтересовался. Но ради высших целей, категориями которых тут все мыслят, стоило оставить Лео таким, какой он есть. Много ли ещё людей, подобных ему? Ни одного. Зачем же лишать мир мужчины, способного сделать его лучше? Зачем превращать его в среднестатистического самца? Для моего личного счастья? Что моя любовь по сравнению с масштабом чего-то, затевающегося в Тигрином логе! Я не знала об этом до конца, но догадывалась, что речь о сотнях и тысячах жизней, а не одной моей. Будь здесь у меня подруга или подруги, и поделись я с ними тем, что согласна отказаться от влюбленности и попыток завоевать взаимность великолепного парня по причине того, что ему надо стать Суперменом, они бы меня не поняли. А кто бы понял? Для этого надо было прожить этот месяц со мной, видеть этих мальчишек, выслушать их истории, проникнуться каждой из них. Для этого надо было не просто послушать лекции Ли, а впитать их душой, чтобы избавиться от своего эго, ощутить себя крупинкой и составляющей общего порядка, который поддерживается самоотречением. Так что же я, восхищающаяся Лео потому, что он напрочь лишен заботы о себе и готов к самопожертвованию, должна научить его эгоизму? Самолюбованию? Счастью — да, но каким образом? "Думай о себе, забудь, чему тебя учили десять лет!" — так? Да таких юношей, думающих о себе, каждый первый. Превратить в очередного нарцисса привратника? Он нашел своё счастье в здешней непорочности, в безгрешности и чистоте, он сделал свой собственный выбор. Не сказать, что потому что не знал иного, скорее напротив — он слишком рано и много узнал совершенно всё. Так чем его осчастливить более, чем сделал это Хенсок, дав кров, еду, заботу и спокойствие? Да и выяснилось, что не мною он вовсе пытался вытравить Лео, тот сам готов удалиться за ворота. Как же я запуталась в этом всём из-за того, что обнаружила какие-то чувства к нему. Моя влюбленность — я могу гарантировать, что она навсегда? Могу отвечать за её нерушимость? Или, едва почувствовав, что мне будет приятно, обрати на меня внимание Лео, я стану пытаться переменить течение всей его жизни? Конечно, глупо верить, что это получится, крайне самонадеянно. Но представим на минуту, что это вышло. Лео полюбил меня, плюнул на пресловутый долг, забыл об уставе, заповедях, воспитании. Во-первых, это уже будет другой Лео. Он так и сказал, что то, какой он здесь — останется лишь в моих воспоминаниях. Что бы ни произошло вне стен, будет другим. Да и я там буду другой. Поступлю в университет, пусть даже полицейскую академию. Я тоже буду служить человечеству и добру. Борьба со злом. Это манит, тем более примером моих временных братьев. Все они однажды окажутся снаружи, и пускай не запрещено обзаводиться семьёй и возлюбленными, всё же нелегко совмещать полную отдачу себя другим и жизнь в своё удовольствие, с теми, кого любишь, кем дорожишь. Могла бы я рисковать собой, зная, что дома ждут дети и возлюбленный? Это неразрешимый вопрос, но сразу же становится очевидно, что при наличии ценного груза дилемма появляется, а когда груза нет — нет и дилеммы.

Вечером я шла менять постельное бельё в башню к Хенсоку. Из прачечной, прогулочным шагом, я топала погруженная в свои мысли, которых становилось всё больше. Когда на меня наворчал Сандо, рядом появился Джин и вытащил меня из той ямы, в которую меня загнало осознание собственной непричастности, а теперь я в овражке бесполезности, а протянуть руку некому. Джин отдалился и более не пытался искать встреч наедине, свиданий. Он свободно общался, улыбался мне и даже уделял внимание, но не было ничего из того, что было раньше.

Поднявшись по лестнице, я вызвала какой-то переполох, словно перед моим появлением занимались чем-то неприличным. Хенсок встретил меня стоя, а за его спиной, правым боком ко мне, напряженно держался мастер Хан.

— А, это ты, мой мальчик, — улыбнулся настоятель, посмотрев на стопку из простыни, наволочки и покрывала на моих руках. — Всё нормально, он в курсе, — сказал дедушка учителю, но тот и без того расслабился, разглядев меня.

— Я знаю, — сухо изрек он и развернулся прямо. Его левое плечо было оголено и, почти на сгибе, над подмышкой, багровела темная метина. Округлив глаза, я поняла, что это пулевое ранение. Как бы ни фальшиво их изображали в фильмах-блокбастерах, но достаточно характерно, чтобы распознать, не видя до того вживую.

— О боже, что с вами?! — ахнула я, обеспокоившись о мужчине.

— Ничего страшного, — отверг он моё волнение выражением лица и сел за столик, на котором я увидела бутыльки и бинт. Старик перевязывал его, приглядывая за раной, чтобы не загноилась и заживала ровно. Так вот почему Лео продолжал занимать его место! Хан был травмирован где-то… разве не к семье он уезжал?

— Я думал, — положив принесенное на стул, промолвила я, — Что вы уходили отдыхать… к родным…

— Я отдохнул немного, — натянуто улыбнулся Хан. — Но заглянул на обратном пути по делам, — и тут на меня снизошло озарение. Ведь эти дела ждут всех выпускников! Каждый из них имеет возможность поймать пулю?! А если он не будет так везуч и угодит под более меткий выстрел? И Лео… он первым из всех попадёт под угрозу, потому что выходит уже скоро. А Хонбин? Он где-то уже рискует и сражается. А я? Полиция всегда в опасности, борясь с преступностью, а туда меня и направляет случай. Носить оружие, уметь с ним обращаться, биться до конца. То, о чем я думала — о жертвенности и опасности, неприкрыто предстало передо мной в образе Хана. Но я не усомнилась в том, что хочу заниматься тем же — я запереживала о ребятах. Я не хочу, чтобы кто-то из них погиб! Не хочу им боли и ран!

— Это… это слишком! — эмоции накатили внезапно, и по-девичьи, я не совладела со своими чувствами. Слезы подкрались к глазам. — Вы для этого готовите адептов? На убой? О, это жестоко! Они же не знают…

— Хо, всё в порядке, — подошел ко мне Хенсок, положив ладонь на плечо. Он бросил мастеру: — Я скоро вернусь, подожди, — и повел меня к лестнице, а потом по ней, вниз. Ошеломленная и плаксивая, я не сопротивлялась, когда мы оказались у двери под лестницей. Никогда не обращала на неё внимания, думала, что там нечто вроде подвала в сырых камнях — фундаменте башни. Старик достал ключ откуда-то с пояса и, повернув его в замочной скважине, запустил меня во внезапно обнаружившуюся комнатенку.

Но что это?! Я проскочила сквозь временной портал? Вокруг были предметы, о существовании которых я стала забывать, проживая в обители, и возникло ощущение, что меня запустили из прошлого в будущее. Возле стенки стояло мягкое потертое кресло, тумбочка из ДСП, фотографии в рамках и, в центре, телевизор! Я забыла реветь, увидев его.

— Он уже не работает, к сожалению, — пояснил Хенсок. — Сломался лет пять назад, — осматриваясь вокруг, я искала хоть что-нибудь, что напомнило бы мне, что я в древнем монастыре. Но раритетами тут были только мы, два человека в старинных традиционных одеждах. — Я купил его для Лео, надеясь развеселить как-то и адаптировать. Показывал ему добрые фильмы, мультики. Ну, не только ему, но и другим мальчишкам, — до меня доходило, откуда Лео знает о Звездных Воинах и прочем. Да у него тут не так уж и плохо жизнь складывалась! — Трудным был их класс, если можно было так назвать эту троицу. Хонбин быстрее акклиматизировался, а с этими двумя повозиться пришлось, чтобы поверили во что-то хорошее, раскрылись, — Мои глаза устремились к снимкам. Большинство черно-белые, жуткое ретро. Хенсок заметил моё любопытство и встал рядом. — Хотя для Лео добро на экране осталось добром на экране. Он очень тонко чувствует искусственность и не доверяет постановочным вещам. Ложь для него, мне думается, самая очевидная штука на свете, — я слушала, но в то же время жадно разглядывала фотокарточки. На некоторых я нашла Хенсока двадцатилетней, тридцатилетней давности (не так уж и плох он был, бабуля, у тебя есть вкус), а на двух обнаружила учителя Ли, ещё довольно молодого, в окружении таких же крепких парней. Один из них был удивительно хорош собой, увидь я сейчас такого — влюбилась бы, возможно. Тонкие черты, хищные глаза, красивые брови вразлет, как будто бы всё лицо говорило "я тебя съем", по-мужски, тихим баритоном говорило.

— Это выпуск мастера Ли? — ткнула я пальцем не касаясь.

— Да, он со своим лучшим другом и его братом, — Хенсок, стеля на губах приятную улыбку, с радужными воспоминаниями подключился к обзору, но именно этот снимок зацепил меня, и я не отходила дальше. — Он был превосходным учеником, талантливейшим бойцом, — указал мне дедушка на того типа, что заинтересовал меня. Сейчас ему, должно быть, лет сорок, как и Ли. Но юность его была сочной. Таких красивых разве что нарисовать можно, в жизни они не существуют. Исключение — Лео… Вторя моим мыслям, Хенсок продолжал: — Нынче только Хана и Лео можно с ним в ряд поставить. На каждое поколение приходится одно дарование. А, бывает, поколение и без дарований… Ли был вторым после него. Возможно, стал бы с годами первым, но травма…

— Его тоже подстрелили, так? — догадалась я, кинув взор на Хенсока. Тот понурил голову, признавая.

— Они бились за правое дело… кто-то всегда страдает в таких случаях.

— А его друг? С ним всё в порядке?

— Он положил главную основу всему. Он возродил извечное дело тех, кто веками обучался здесь, постигая искусство войны и истинный путь воина добра. Но всё ещё очень зыбко… мало людей, мало возможностей… — я никак не отходила от фотографии, как поклонник Моны Лизы, попавший в Лувр. Какой же взгляд у этого мужчины!

— А почему мастер Ли не завел семью? Почему предпочел стать учителем?

— Они любили одну девушку, — Хенсок говорил, разумеется, всё ещё о том друге. — И она выбрала этого, — что ж, я бы сделала тот же самый выбор. Какие мы женщины предсказуемые, а? Ведемся на обложку, продаёмся за красивые глаза. — А мы тут, так повелось, видимо, все однолюбы… — Хенсок потыкал пальцем в красавца. — Обещал прислать мне в ученики сына, но у него родилась единственная дочь. Вот невезение! Нет, конечно, девочка тоже хорошо, но нам бы больше пригодился мальчик…

— Кажется, теперь у вас их целая толпа, — отвлекшись окончательно от шока, вызванного ранением Хана, хихикнула я. Все эти истории прошлого поглощали, затягивали, заставляли сопереживать чужим жизням, жизням людей, которых я и не знала. — И я боюсь за них… я не хочу, чтобы с ними происходили несчастья, когда они выйдут отсюда.

— Всё будет зависеть от их умелости, ведь быть побежденным врагом вовсе не обязательно. Если нас будет много, однажды, когда-нибудь, вероятно, мы победим.

— Мне кажется, преступность всегда будет появляться, — замешкавшись после произнесенного, я в нем усомнилась. — Если вы против неё боретесь, конечно.

— Зло существует всегда, ты права. Поэтому всегда существуем мы, — Хенсок указал на самый старый снимок, смахивающий на дагерротип. Двух мужчин на нём я впервые видела. — Это мои учителя. Они пережили японскую колонизацию*, а потом и обе войны**, как и всё поколение моих родителей. Даже если бы они не были воинами, они бы оказались среди убийств и насилия, среди которых тогда оказалась вся страна. Только оказались бы неумелыми и неподготовленными. Их выпуск был большим, очень большим. Ещё в начале прошлого века тут училось больше сотни монахов. Но ценой своих жизней они спасли тысячи людей. И в результате их осталось всего двое… двое на весь монастырь, который пришлось восстанавливать и искать в него учеников, — фотография сразу же показалась мне драматичнее. Скольких они потеряли! — А что бы было, если бы не существовало таких мужчин? Что бы было, если каждый думал о собственной сохранности и грелся дома у калорифера, попивая чай? — Хенсок хмыкнул. — Я знаю, ты думаешь о том, что подобное нашему существование безрадостно и ведёт к чему-то трагичному. Но при правильном мужском воспитании счастье приносит осознание, что ты сделал всё возможное для других. Благополучие людей — это и есть награда для себя. Разве учитель Ли не читал вам ещё подобной лекции?

— Читал, — вспомнила я. Да-да, опять всё то же самое, что жертвовать собой — приятно, что главное — помогать другим, забывая о себе. В самом деле, если забыть о себе, то будет спокойнее со многих сторон. — Учитель Хенсок, а вы… вы можете сказать, что счастливы здесь? Вы говорили о моей бабушке…

— Если бы я женился на ней, то постоянно понимал бы, что она в тревоге и незнании, что она волнуется и переживает. Я не дал бы ЕЙ счастья. А с твоим дедом она его обрела. И когда я думаю о том, что жизнь её прошла легче, спокойнее и веселее, то да, я ощущаю счастье. Счастье от того, что она счастлива, — Да, я не могла поспорить, моя бабуля всегда была задорной, радостной, вряд ли тоскующей о былом и горюющей о молодости и неиспользованных шансах, и с дедушкой прожила душа в душу. Он скончался года три назад, и она сильно по нему скучала до сих пор.

— Значит, — улыбнулась я. — Это всё-таки вы дали ей счастье. Уйдя на Каясан, вы дали ей другую судьбу.

— Возможно, — скромно пожал он плечами и направился на выход, увлекая и меня из этого хранилища памяти. — Впрочем, я немного фаталист и, думаю, что другую судьбу дать нельзя. Она даётся такая, какая есть, при рождении. Моя решила, что я нужен здесь, — я вышла из башни, не собираясь подниматься наверх вновь. Бельё я принесла, а расстраиваться от вида покалеченного Хана лишний раз не хочется.

— Я бы многое отдала, чтобы знать, где нужна я, — остановилась я на пороге. Хенсок тепло улыбнулся.

— Мне кажется, важнее кому, а не где, — похлопав меня по плечу, он пошел на второй этаж.

Почитав учебники, я легла раньше обычного, но уснуть так и не получалось. Шепот пожухлых трав и листьев, тревожимых октябрьским ветром, фоном украшал мои думы о жизни. Создавалась какая-то депрессивная обстановка одинокого человека средних лет, такой отброшенной на бордюр событий я себя чувствовала, ненайденной, не нашедшей саму себя. Но мне только восемнадцать! Я успею определиться, многое испытать… но всё это будет мелким и дешевым, если не станет связанным с Тигриным логом.

Какая-то тень шевельнулась у моей двери, и она открылась. Я дернулась, садясь.

— Кто здесь? — тень остановилась, не ожидав, что я могу не спать. Когда же я начну видеть в темноте?! — Зажги свет!

Тень вытянула удлиненную часть себя, коснувшись ею выключателя. Лампочка загорелась, и я увидела Рэпмона. Мне стало не по себе. Он убрал руку от тумблера.

— Ты чего тут? — насторожилась я.

— Да поговорить… — неловко замялся он.

— А днем не мог?

— Да времени не было… а при других боюсь лишнего ляпнуть. Я не мастер шифровок, — он указал на стул. — Можно сесть? — прищурившись, я измерила расстояние. Зная неукротимое либидо товарища, не хочу находиться в пределах опасной досягаемости. Нужно пространство про запас.

— Только стул не двигай. Пусть там и стоит. — он уселся, как проситель к важному чиновнику, или призывник на медкомиссии, не знаю, кто себя ведет более неуверенно.

— Я хотел прощения попросить. Ну, как перед девочкой, — пробубнил он. Явно не привык извиняться.

— Как перед девочкой? Это как? — приподнялась я на подушке, ощутив превосходство. По тону было ясно, что сегодня угрозы он не излучает.

— За всякое, в смысле… что тебе невольно пришлось видеть и слышать, — он даже глаз не поднимал, крутил большими пальцами, скрестив все остальные, и пялился на них. — И что накинулся на тебя. Затмение какое-то нашло. Это было так неожиданно! Найти тут девушку… Я очень возбудимый, поэтому так…

— Ничего, я забыла, — отмахнулась я, радуясь, что он осознал неправоту.

— Правда? — уточнил он, вознеся брови на середину лба. Такой умильный, ямочки на щеках прорисовались.

— Ага.

— Тогда это… — он поднес ко рту кулак и прочистил горло, поелозил на стуле. Осторожно перевёл на меня грустные и вкрадчивые глаза. — Может, замутим?

— Чего?! — ахнула я, округлив свои. — Ты в своём уме? Это запрещено, вообще-то.

— А мы тайно, никто не узнает, — заверил парень, словно это что-то меняло для Будды или другого какого-нибудь нашего верховного управляющего. А если его не было, то для нашей совести это тоже сомнительно.

— Рэпмон! — грозно прикрикнула я, вразумляя. Дверь опять открылась и, держась за ручку, на пороге очутился Джин. Молча, он оглядел обстановку. Посмотрел на товарища, на меня, изучил наши лица, позы, местонахождение.

— Всё в порядке? — спросил он у меня.

— Да, всё хорошо, — я не стала обманчиво улыбаться и кивнула на Рэпмона. — Ему не спится и он решил поболтать, но мы уже поговорили, так что можешь забрать его в общежитие.

— Пошли, — позвал его Джин и молодой человек, медленно и неохотно, поднялся.

— Ну, попытка не пытка, — сказал он непонятную для Джина фразу и пошаркал на выход. Там он обернулся ко мне: — Но ты имей в виду. Если что. — и вышел, оставив шлейф недооцененного очарования.

— О чем он? — Мне не хотелось углубляться перед сном в перипетии отношений с братьями.

— Да так, ни о чем, — я опустила подушку на место и легла, уставившись в потолок. — Спасибо, что зашел. Ты хотел что-то, или так?

— Показался подозрительным свет в твоём окне в столь поздний час. Ничего больше, — он начал делать шаг назад, чтобы выйти спиной, прикрыв за собой. Я резко приподнялась, опершись на локоть.

— А ты чего сам не спишь?

— Голова спать мешает, — многозначительной полуулыбкой ответил Джин.

— Я вот тоже… ворочалась… думала о всяком. А ты о чем?

— Ну уж нет, я усвоил урок, что моя прямота до добра не доводит, — каким-то заиндевелым смехом кратко посмеялся он. — Промолчу на этот раз.

— А как же быть во всём честным? — повела бровью я. — Ты придерживался этого правила.

— А я и не намерен тебе врать. Но молчать тоже не запрещалось, — Джин отвесил головой поклон. — Спокойной ночи!

Ишь ты! Галантный кавалер. Говорил, что я ему нравлюсь, а сам не попытался задержаться подольше, поговорить со мной, приблизиться… Но если я ему разонравилась, то что он делал под моими окнами? Эти мужчины — все мужчины, — загадка! Пожелав ему того же, я отвернулась от входа. По крайней мере, за мной всегда приглядывают. Можно спать.

Примечание к части *С 1910 года по 1945 год Корея была колонией Японии.

** имеется в виду Вторая мировая и Корейская война 1950–1953 гг., окончившаяся делением на Северную и Южную.

10 октября

— У нас какой-то столик избранных, — изрек Шуга, задержавшись возле меня после обеда, когда остальные уже вышли из трапезной. — Ты оказалась девочкой, Джей-Хоуп лучшим учеником, Ви сам по себе объект забавный. Я… ну тоже понятно. За столиком избранных случайно не оказываются. По фэн-шую сели, поймали положительные влияния. Вот думаю, от Рэпмона ждать талантов, или он забрел по недоразумению к даровитым?

— Вы все здесь уникальные и даровитые, — обошла я его с последней стопкой посуды и, поставив возле раковины, принялась за мытьё. — Каждый человек, по сути, неповторим.

— То есть, ты хочешь сказать, что мы вчетвером не избранные? — прищурился друг. — Я так не играю.

— Шуга, ты должен избавиться от самомнения. Чем ты на уроках слушаешь? — укорила я его.

— Нормально я слушаю! Все братья равны, мы все не должны друг перед другом выделываться — и я не выделываюсь, заметь, при ком-либо — мы все заботимся об общине, а не о себе. Но ты представь, живём мы тут такие, экологически чистые, невинные, прекрасные, почти ниндзя, всё умеем, всё можем, мудрые, как бабуины. Как можно при этом думать, что мы равны с кем-то там, внизу, не из монастыря? Жалкими греховодниками и блудодеями с подножья Каясан!

— Шуга, — сунула я ему тарелку, чтобы не стоял без дела. — Никакой гордыни тут! Самоотречение — вот что нужно.

— Да шучу я, — засмеялся он, послушно принявшись помогать. — А с этим самоотречением трёхнуться впору. Ну как можно совершенно избавиться от собственных желаний и хотелок? Я пытаюсь, правда. Но нельзя же из мыслей, привыкших формулировать предложения через "хочу", искоренить это слово? Это как разучиться думать совсем, только при этом я всё-таки должен вроде как умнеть, а не тупеть.

— А вот если ты будешь думать отстраненно, а не о себе, то и слова "хочу" не будет, — посоветовала я. Мне кажется, что у Лео именно так и выходит. Уверена, когда он молчит, весь в тишине, то в его голове не плавает таких банальностей, как "что бы покушать?", "чем я займусь вечером?", "ох уж этот новый набор адептов — совсем желторотые придурки!".

— Думать отстраненно? Ну ты загибаешь, — ушел в себя Юнги, видимо, ища нечто подобное. Абстрактное. Но долго не выдержал. — Нет, ну ты представь. Вот смотришь на картину — пейзаж, натюрморт, портрет. Конкретика. Как бы видна идея художника, ясен предмет изображения и адекватно понимаешь, что он хотел изобразить то, что нарисовал, пусть даже не идеально это удалось. А теперь вспомни каляканье этих… которые не академисты. Пикассо, Дали, ну, упоротые дядьки, в общем. Они уж точно думали отвлеченно. Как думали — так и рисовали. Но это ж психоз. Я понимаю, что от гениальности до безумия один шаг, но в этих случаях они эту грань перешагнули семимильным шагом. Я бы не хотел полететь следом, да и коноплю мастер Ли тут не выращивает, чтоб так мозги промыло.

— Да я же не говорю, что нужно думать вообще о чем-то неестественном и несуществующем…

— А как тогда? — заодно уже что-то сунул в рот Шуга с рабочего стола и зажевал.

— Всего лишь не о себе! О других. О братьях и их тревогах. А они будут думать о тебе.

— Ага, дождёшься, — взъерепенено замер Сахарный с раздутыми едой щеками, тыкнув в меня глазами. — Сплю и вижу, как Сандо заботливо поправляет на мне одеялко, когда я его ночью сброшу.

— Сандо с обрыва?

— Одеялко с жопки.

— Что ты сразу в крайности? — вот умеет он привести довод, чтобы спор окончился абсурдом. — И вообще. Возьми и сделай всё, чтобы Сандо научился по-человечески ко всем относиться.

— А чего сразу я?!

— Да не только ты! Мы все постараемся… Ох, Шуга, ну почему мужчины такие непонятливые эгоисты?

— Мы? Да я… — обиделся, похоже, на это он. Но не глубоко, конечно, а как повод повозмущаться и подольше потоптаться на кухне. — Вот ради тебя я хоть что, потому что ты добрая и… И потому что я мальчик, ты девочка, я должен помогать более слабым, а не таким же, как я сам.

— Более слабая тебя вчера на спарринге на лопатки кинула, ничего? — с апломбом припомнила я. Товарищ улыбнулся. Мы за это после ужина и чаю выпили, подогретого сильнее обычного. Шикуем.

— Да мне даже приятно было.

В дверях образовался Хенсок. Разгулялся в последние дни — везде топчется, будто шаманит что-то. Добродушно, с оттенком хитрого умысла, щерясь, он прямо подошел к нам.

— Ну, как дела, ребята? — встряв между нами, любопытно наблюдал за нашей деятельностью Хенсок.

— Всё хорошо, директор, — отчитался Шуга, вызвав на лице того ещё более широкую дугу.

— А где ваш вечный третий? — это он о Ви, разумеется.

— С мастером Ли занимается.

— А-а!.. — протянул старик. Чего ему надо? Как будто бы ничего. Но просто так у него не бывает, я заучила. — А я вот решил в последний раз в году козочек выпасти. Пока ещё кое-какая травка осталась. Хо, надо бы, пока их не будет в хлеву, вычистить его хорошенько.

— Ладно, — приняла я к сведению. Вот оно что, пришёл дать очередное задание. Я не против, занимая руки, освобождаю голову от ассортимента риторических заморочек.

— Но ты один не справишься, поэтому я пойду ещё Джеро позову, — мы с Шугой переглянулись, без задних мыслей. Просто показался странным выбор, но Хенсок не оттягивая обосновал: — Надменный мальчик, надо как-то сбивать спесь, а что работает лучше, чем подметание какашек, правда? — Юнги прыснул смехом, чуть не подавившись.

— Учитель, а вы коварный, — выдавил он, успокаиваясь.

— Всё для его же блага, — по-стариковски, как болванчик, закачал головой дедушка, хотя я знала, что он куда бодрее и сильнее, чем прикидывается. Опять что-то разыгрывает для профилактики. — Вдвоём справитесь?

— А вы всех надменных принимаете? — обратился к нему Шуга. — Возьмите им в компанию Сандо, а?

— Эй! — возмущенно пихнула я его в бок.

— Сандо? — оценил Хенсок. — В самом деле, ему тоже полезно.

— Ну, спасибо! — сгримасничала я Шуге. Он легкомысленно пожал плечами, делая вид, что не при чем. Ничего веселого. Не ему же теперь идти в подобную компанию, изверг.

Со щеткой, ведром, шваброй и сменными тряпками, я столкнулась с Сандо ещё на пути к сараям. Он тоже нес ведро воды и щетку, и очень нелюбезно на меня взглянул, поняв, что у нас с ним одно направление.

— Куда это ты? — грубо бросил он.

— Туда же, куда и ты — убирать за козами, — не было сил и желания перенимать его манеру и заводить грызню.

— Но Хенсок меня и Джеро снял с занятий для этого… — Сдерживая желание плечом выбить меня с тропинки, уронив на газон и ликвидировав, прозвенел сквозь зубы Сандо.

— Ты думаешь, я сам напросился на эту работу? Что сказал настоятель — то и делаю. Какие претензии?

— Никаких, — поставил обманчивый штамп парень. Так уж и никаких! Он готов придираться ко всему, язвить и злить без повода, лишь бы как-то вытравливать из себя застоявшуюся ярость.

— Врать нехорошо, — спокойно выдохнула я. Он убийственно на меня покосился. — Если есть, что сказать — говори. Выслушаю, как в прошлый раз.

— Ты в исповедники записался? — хмыкнул он.

— Нет, но тебе не помешало бы записаться в исповедуемые, — мы дошли до деревянной изгороди по пояс, отделявшей притвор хозяйственной постройки от двора. Молодой человек ухнул принесенное на землю. Ведро задребезжало.

— Ты мне ещё советы давать будешь? Не много на себя берешь?

— А ты? Взял на себя роль крутого, который может надрать мне задницу? — Что-то я начала разговаривать, как ребята. Ещё немного общажной жизни, и я выйду отсюда, матерясь как сапожник.

— Если бы не Лео, я бы так и сделал. Ты бесишь своей вездесущностью! Да ещё с видом эдакого умника.

— То есть, ты реально не осознаёшь, что выглядишь примерно так же со стороны? — не испугавшись на этот раз и доверяя авторитету Лео, вперила я руки в бока. — Или ты и сам себя бесишь?

— Может, и бешу, — сбился гонор Сандо и он, отведя глаза, присел, чтобы поднять щетку. Уже почти разозлившаяся на него, я опомнилась. Я не могу сердиться на него за то, что жизнь окунула его в трагедию, лишившую всё смысла, сбившую его с ног. Как нельзя было злиться на Ви за то, что он не умел писать до стольких лет, как нельзя злиться на Ходжуна, что он плохо видит. Они такие, они не виноваты в том, что имеют недостатки. Мы все их имеем. Вот у Сандо основной изъян — агрессивность. Я тоже не сахар. Сахар у нас только Сахарный. И тот не без перца с солью.

— Прости, я не хотел хамить, — извинилась я же перед ним, совершенно обезоружив парня. Нет, не совсем. У него в сапоге остался запасной ножичек, и он попытался в последний раз:

— А я хотел. Доволен?

— А я что? Я рад, если ты рад. Я о себе не думаю, — повторила я сентенцию местных старейшин и принялась мочить тряпку, чтобы накрутить её на швабру.

— Тоже мне, апостол, — Сандо притих, поглядывая, как я смиренно занимаюсь своим делом. Его всё ещё распирало, но, чувствуя подсознательно, что я не поддамся на провокации, брюнет прижал себе хвост. — Я, что ли, о себе думаю? Да плевать я на себя хотел…

— Осталось только перестать на других плевать, — мелодично пропела я между тем, взявшись за уборку.

— Опять за своё? — начал наливаться он гневом, но тут, вовремя, до нас добрался Джеро, как всегда освещающий прекрасной улыбкой любой тенистый закоулок. Вальяжной походкой франта, он определенно напрашивался на внедрение себя в навозные кучи, просто чтобы посмотреть, каково ему будет.

— О, отряд колхозников уже в сборе? — поставив ведро, он закатывал рукава, поглядывая на пробивающиеся солнечные лучи. Словно знал, как выигрышно под ними смотрится его сексапильное лицо. — Вот и добрались до нас все нюансы армейской жизни. Хорошо, что не сортиры. Хорошо, что не своими зубными щетками.

— Вряд ли ты в должной мере представляешь, что такое быт в армии, — проворчал Сандо.

— А ты представляешь? — беззаботно полюбопытствовал Джеро. Ему не ответили. Пиратская личность самого жестокосердного нашего брата лишь сильнее заскребла щеткой по плиткам.

— Почему бы не ответить, если тебя спросили? — как можно ласковее постаралась облечь я замечание в форму кратчайшей просьбы. Челом бью, Ваша Светлость. Сандо зыркнул так, что в ушах повторилось "вездесущий!".

— Я же служил, — профырчал он, как застоявшийся конь в стойле.

— А, да-да, точно, — закивал Джеро, опускаясь на колени и присоединяясь к нам. — И как оно? Хуже или лучше, чем тут?

— Одинаково, — ответил молодой человек так, чтобы быстрее отвязаться от нас. Но я твердо решила начать пробивать брешь в этой смуглой крепости. Не верю, что в нем не осталось ничего хорошего. Феникс вообще из пепла возрождается, неужели живого человека к жизни не вернём?

— Ты там начал учиться драться? — Сандо сделал глубокий вдох. Чтобы не послать меня, судя по всему.

— Нет, я с подросткового возраста увлекался.

— А ещё чем-нибудь увлекался?

— Нет.

— Как, а девчонками? — засмеялся Джеро. Сандо остановился. Мне стало страшно. Если зарядят драку — я не помощник в разведении и умиротворении. Я увидела, как сжались на деревянном основании щетки его пальцы, как задергались желваки. Вспомнил ли он о Лео или уговорил себя без внешних причин, но он просто промолчал, развернувшись на корточках от нас в другую сторону. Джеро вопросительно кивнул мне. Я показала тряской руки и корча рожицы, что тема щепетильная, и не надо её касаться… — Ты чего напыжился-то? Нормальный вопрос, а ты надулся, как будто тебя девушка из армии не дождалась, — хохотнул красавец. Я не рискнула вмешиваться. Мы исчерпываем лимит выдержки безумного зверя.

— Не дождалась, — вдруг произнес он откуда-то из недр себя, едва слышимый нами, обращающийся к ветрам и духам, к звездам, невидимым днем, но незримо плывущим по небу, и, возможно, к той самой. К ней, которая предала.

— Извини, — помявшись, произнес Джеро, посерьёзнев. — Я не знал.

Но нам больше ничего не добавили. Кого же тогда убили на его глазах? Я заблудилась в неясных деталях прошлого Сандо, но точно знала, что там ничего приятного не осталось. Он ещё и несчастную любовь пережил! Или это можно назвать изменой? Решено, я никогда не буду на него больше злиться. Сверху донеслось шлепанье чьих-то пяток о подошвы сандалий. Я подняла лицо и увидела спешащего Ви. Чего он забыл в козьих домиках? Тоже послали избавляться от бестолковых для монастыря лишних личностных качеств? Да у Ви не было их, ни гордости, ни спеси, ни амбиций или хотя бы задиристости.

— Хо, Хо! — бежал он, вытянув что-то перед собой. Я разогнулась, понимая, что он торопится ко мне. — Хо!

— Что случилось? — опершись на черенок, я дождалась, когда он подлетит ко мне, растягивающий между прямыми руками какую-то бумажку. Белый ровный листок.

— Я спросил, где ты, и нашел тебя, потому что хотел показать, — он развернул ко мне лист. — Смотри!

На нём, гладко, тонко, изящно, без клякс, не размазано и не криво, каллиграфией были выведены три слога: Ким Тэхён. Я непонимающе воззрилась на него.

— Что это?

— Моё имя! Я сам написал! — Ви затряс передо мной письменным доказательством, игнорируя ещё двух присутствующих. — Красиво, да? Я могу теперь нормально подписываться! Класс! — опять развернув к себе, он залюбовался вычерченными буквами. Согласна, почерк вышел на славу. — Вот как я теперь умею!

— Пфф! — закатил глаза Джеро. Похоже, он не выдерживает долго оставаться без внимания. — Тоже мне, велика заслуга. Это умеют все, поучись чему ещё, — оскорбившись за моего милого друга и заметив налегающую на его лицо тень, я поспешила вставиться, чтобы веселье Ви не улетучилось.

— Ви сам может кое-чему научить многих из нас, — топнув ногой, я прищурилась, как мать-кошка, свысока, угрожающе. — Например, радоваться за других, чего кое-кто не умеет, как я погляжу, — Джеро поджал губы, но взгляда не отвел. Я сама отвела его, переметнув на Сандо, обернувшегося через плечо. — Или просто радоваться. Чему угодно. Мелочам. Дождю. Грозе. Радоваться жизни, вопреки всему. Чего тоже некоторым не хватает. Правда, Ви? — тот прослушал половину сказанного мной, ещё не отлипнув от первого шедевра, но, когда я обратилась к нему, не сомневаясь, закивал. Я положила руку ему на спину, дружелюбно погладив: — Ты молодец!

— Ладно, я тогда побегу обратно… а то занятия. Я на минутку отпросился, до тебя сгонять.

— Беги, — улыбнулась я, смотря вслед уносящемуся мальчишке, моему неповторимому галчонку, за несколько мгновений сумевшему поднять мне настроение под потолок. — После ужина отметим! Я испеку булок с марципаном, хочешь? — вдогонку крикнула я. Ви затормозил и, довольно похлопав в ладоши и подпрыгнув, продолжил путь.

— Он такой непосредственный, — подытожил Джеро.

— Он замечательный, — отрезала я.

— Странный, но позитивный.

— И это несмотря на то, — рассуждала я для ещё одной пары ушей, делающей вид, что все вокруг испарились. — Что судьба его нисколько не легче, чем у других. Ви — настоящее чудо! — я вернулась к мытью настила, вновь начав уходить в свои мысли, когда голос Джеро потревожил покой:

— А… булками с марципаном угощают только делающих успехи в прописях, или другие могут присоединиться? — Не надеясь, что когда-нибудь услышу от этого самодостаточного пижона подобный тон — вежливый, не возвышающийся, тон, говорящего на равных, я некоторое время всматривалась в него, убеждаясь, что не галлюцинации. И не фонограмма, запущенная поверх неродного изображения. Проморгавшись, я улыбнулась.

— Конечно же, присоединиться могут все. Сандо? — Осмелев, опять вспомнила я о нем, предлагая также поучаствовать в намечающемся пиршестве, и заметила, что пока мы терли один угол на двоих, он уже отчистил половину площади. Откликнувшись, он поднялся и резко подошел ко мне. Первым желанием было пуститься наутёк. Оно не исполнилось мной по причине остолбенелости от страха. Сандо выхватил швабру у меня из рук, без предупреждений и такта.

— Идите оба на спарринги. Я закончу, — На наши недоверчивые взгляды, он шваркнул тяжело слова: — С вами только времени больше уйдёт! Болтаете много…

Отступая вместе с Джеро, не споря с самым дерзким на районе, я послала мысленно сообщение Хенсоку: "Ваш рецепт, как и многие другие, начал работать. Козьи какашки — настоящая панацея!"

10 октября. Поздний вечер

Джей-Хоуп возвратился на сутки с небольшим с поста, вернув его старшему и опытному брату-привратнику, и подоспел вовремя: я как раз вынимала из очага булки на противнях, расставляя на рабочем дубовом столе. Я огласила после ужина, когда вышли наставники, всем, что хочу устроить маленькое пиршество по случаю успехов, которые мы сделали за то время, что прожили в Тигрином логе. У всех они были разными, но были. Я не знала никого, кто ни стал бы хоть чуточку лучше. Так что угощение приготовилось для нашей оравы, без исключений, но когда мы собрались, то двоих я всё же не досчиталась. Сандо и Джин. Ладно, с первым всё ясно, но второй где?

Убедившись, что всем нравится моя стряпня, я задумала разнести выпечку лично тем, кто не соизволил придти.

— Ты прям кондитер, — похвалил меня Джеро. — Очень вкусно!

— Спасибо…

— Вспомнился анекдот! — объявил Хансоль, щелкнув пальцами и присев на крайний стол. — "Девушка, а у вас булки сладкие? — А у меня и между булок не кисло!". — Шуга заржал, как обезумевший хорек, Чимин попросил Хансоля рассказывать что-нибудь более приличное. Монастырь, всё-таки. Младшие захихикали солидарно ушлым старшим. Я поймала на себе взгляд Рэпмона. Сделалось неуютно.

— А всё-таки… отлично мы тут живем! — философски приправил Пигун одобрением вечер, превратившийся почти в семейный, и задумался о чем-то. Ребята ненадолго замолчали. Кажется, постепенно все приходили к тем же выводам.

— Я и сам не знаю, что бы сейчас делал вне стен, — подтвердил Дженисси. — В Тигрином как-то всё осмысленно.

— Я иногда скучаю по тому, что было, — честно признался Чонгук, дожевав булку. — Но тут нравится всё больше.

— Ещё бы женщин сюда — и рай! — мечтательно замурчал Хансоль.

— Если сюда добавить женщин, то будет поселение размножающихся сектантов, а не школа боевых искусств, — все повернули головы к входу, обнаружив там мастера Хана, бесшумной походкой продолжавшего приближаться. — Что это вы тут собрались? Готовите бунт и революцию?

— Нет, вы что! — подобострастно подскочил к нему Шуга. — У нас скромные посиделки. В сближающих и морализаторских целях. Продленка, скажем так.

— Ладно. Тогда не обращайте на меня внимания. Я всего лишь проверяю, чтобы всё было в порядке, — оглядел он одеревеневших парней. Я протянула ему быстрее тарелку, на которую отложила часть марципанов.

— Угощайтесь, — с признательностью приняв один и попробовав, он сдержанно улыбнулся и вышел.

— Явка провалена, партию предлагаю распустить, — драматично покачал головой Джей-Хоуп. — О наших гастрономических предпочтениях узнало правительство.

— Может, сменим штаб-квартиру и в следующий раз встретимся с пивком в бане? — засмеялся Дженисси.

— Где ты пиво возьмешь? — простонали некоторые в разочаровании.

— А баня уже завтра… — произнес Рэпмон, опять покосившись на меня. Схватив блюдо с наготовленным, я шмыгнула между всеми, стремясь на выход.

— Пойду, угощу… Хенсока! — брякнула я первое, что пришло в голову, лишь бы уйти. Когда я прекращу смущаться и думать о том, на что намекают взгляды тех, кто знает мою сущность?

А подкормить-то тех, кто не пришел, тоже было неплохой идеей и, чтобы не плутать в долгих поисках монахов, о нахождении которых я не знала, я пошла к тому, кто был точно там, где его и следовало искать. Лео. Конечно же, он у ворот. И не откажется поесть что-то вкусное, и без того десять лет был на однотипной пище и кашке, как в доме престарелых. И хурмы в булках нет — всё, как надо. Я быстро забралась на три лестничных пролета выше, прошлась по дорожке, одолела ступеньки ещё одного и предстала перед калиткой. Дежурная лампочка над коморкой привратника горела, но его снаружи не было.

— Лео? — позвала я. Без стука заглядывать не буду, а стучать обожду. Странно, я почти забыла привычку давать ему прозвища, вдруг поймав себя на том, что говорю только его имя. Совершенно не тянуло называть его смешно или дразня. Лео стал тем, о ком я не могла думать несерьёзно. О ком я не могла не думать. Три последних дня я только и пытаюсь, что занимать себя чем-то, чтобы никоим образом не дорассуждаться до того, что мои чувства к нему всё-таки сильны, что они требуют выхода наружу и что Лео самому необходимо что-либо любовного характера. Я не та, кому принимать решения, что ему нужно! А что до моих чувств, то когда я не приближаюсь к нему, то вполне способна забыться и даже немного заглядываться на Чимина, или Джеро. Тогда что же я делаю здесь, воспользовавшись первой же отговоркой, чтобы навестить его?

Со стены что-то соскочило, черное в тени, как пантера, шелестящее без лишнего грохота и топота. Вздрогнув, я подумала было, что вернулся Хонбин, или всё-таки случилось то нападение врагов, о котором мне тогда со страха померещилось в воображении. Но когда на землю опустился ещё один темный силуэт, проясняющийся на свету, я поняла, что Лео с Сандо занимались на ней, и я прервала их тренировку. Сандо остановился позади привратника, недовольно на меня глядя, а Лео подошёл, спрашивая глазами, что было нужно?

— Я напек вот… — растерялась я, едва не сказав о себе в женском роде. Как вести себя с Лео я более-менее уловила, как не нарваться на неприятности с Сандо тоже, но как совмещать это одновременно — ума не приложу! — Угощайтесь, пока они не остыли. Так вкуснее.

— Это могло и подождать! — разве что не прорычал Сандо. Лео, не оборачиваясь, поднял руку до уровня своего лица, подавая сигнал замолчать назад. Молодой человек нервно и энергично задергал ногой, будто притопывая, скрестив руки на груди, в ожидании, когда я дам продолжать обучаться.

— Спасибо, — поблагодарил Лео, чуть поклонившись, как он всегда делал перед приёмом пищи. Если сидел, то кивал головой, словно здороваясь с тем, что собрался съесть. Он развернулся к Сандо. — Возьми себе, пожалуйста.

— Я не хочу, — борясь с собой, повел он носом.

— Хо старался для всех. Ты специально обижаешь его? — с нажимом сказал Лео.

— Нет, просто не хочу, — заметив, что я открываю рот, Сандо не выдержал: — Только не начинайте снова заводить шарманку о запретах на желания и не желания! Если я сыт, а мне предлагают ещё и ещё, я должен, не считаясь с собой, лопнуть от обжорства? Чтобы угодить правилам монастыря? Что за бред?! — Лео задумался, что передалось по воздуху и мне. В самом деле, иногда ведь есть ситуации, когда нельзя не опереться на свои ощущения. И как быть с уставом?

— Надо искать компромисс, — изрек Лео, застыв с булкой в руке и глядя на остальные, в тарелке.

— Всем никогда не угодишь! — с уверенностью прыснул Сандо, подойдя к нам и с превосходством посмотрев на наши отяготившиеся дилеммой лица. — Мы же не деньги, чтобы всем нравиться!

— Мне не нравятся деньги, — шах от Лео. Сандо, ваш ход. Я сдержала улыбку, увидев, как сбился с апломба монах.

— Это образное выражение, — подставляя арьергард на передовую, начал капитулировать парень.

— Деньги любят плохие люди, — заметила я и, видимо, вновь хватила лишка. Глаза Сандо ощутимо обожгли меня. Я слышала скрип зубов, и он уже почти попер на меня, но в свободной руке Лео оказалась палка, и он выставил её перед буйным юношей шлагбаумом.

— Не кипятись, — посоветовал привратник.

— Пусть никогда так больше не говорит! — прошипел Сандо.

— А что он сказал не так? — Лео посмотрел на него. — Разве любить мертвую бумагу — хорошо? Я видел многих людей, которые ради денег шли на всё. Никто из них не был хорошим. В чем мы не правы, Сандо? Объясни нам.

— Вы… деньги… просто… — он тяжело дышал, плутая взглядом по песчаной площадке перед воротами. — Хотеть красиво жить — это нормально! Это здоровое стремление: иметь комфорт, блага, дом, машину… что плохого в человеке, который тянется ко всему этому?

— Ты нам и скажи, — протянув булку в руку Сандо, Лео придержал его, закачавшегося от эмоций и каких-то воспоминаний. Усадив парня на свою излюбленную ступеньку, он присел рядом. — Если ты знал такого человека, но оказался здесь, несчастным, значит, такие люди не умеют дарить счастье? — предположил Лео. Меня поразило, что он, неопытный в общении, сам страдалец с недолеченной душой, пытается врачевать чужую боль. Даже имея собственную злосчастную участь, он забыл о себе, не требуя ни жалости, ни помощи, ни поблажек. Он пытался спасти утопающего.

— Она умела его дарить, — еле слышно вымолвил Сандо. У меня затряслись руки, державшие тарелку. Слезы неспешно подкрадывались от одного тембра его голоса. — Не её вина была в том, что я нищий… что мне нечего было ей дать… зачем было ждать меня, когда к ней, самой красивой девушке в округе, посватался миллионер? Я не виню её. Никогда не обвинял в этом. Ни к чему таким, как она, связываться с такими, как я…

— Выбирать по богатству — последнее дело, — со своей женской точки зрения прямо сказала я. Среди девушек, благородных и романтичных, принято осуждать меркантильных дамочек за натуральное продажное блядство! Не только мужчины клеймят шлюхами охочих до финансов особ. — Она должна была любить тебя любым!

— Она и любила! — чуть не подскочил Сандо, но Лео осадил его за плечо. — Но только дура пошла бы замуж за кого-то без гроша в кармане. А она была и красивой, и умной… — По-моему, он просто идеализировал ту, в которую был слепо влюблен. И страсть к которой не отпустила до сих пор. Но говоря о ней в прошедшем времени, он выдавал, что её… уже нет? Потому что с таким пылом вряд ли говорят о вычеркнутых из сердца людях.

— Это… это за неё ты хочешь отомстить? — робко спросила я. Пальцы Лео сжались на его плече. Судорожно мечущиеся на колене пальцы руки смуглого брюнета вцепились в булку, которую держала другая и начали её безбожно сминать, не осознавая своих действий. Рвущаяся и крошащаяся, она комками падала на землю. Его темно-розовые губы разомкнулись:

— Он был ужасный ревнивец… — сухо, ошпариваясь о каждый слог, отмеривая слова, как пароли разведчика, как вынужденные признания на допросе после пыток, Сандо перевернул мешок души, развязав. И оттуда вываливались разрозненные откровения. — Лучше неё не было, конечно, как не ревновать! Ей хотелось роскоши, она имела на неё право… бриллианту — достойную оправу. Олигарх, бизнесмен… Они и месяца не прожили, как он начал поднимать на неё руку… я не знал… не знал об этом. Иначе сразу бы… всё равно, что потом. Убил бы его, гада. Но она молчала… стыдно… не дождалась же… как позвонить? Глупая… я же всё понял… Полгода прошло… набралась смелости. — ему не хватало только покачиваться. Смирительной рубашкой работал Лео. Глаза безумные, но от умалишенного отличали остекленевшие слезы, осмысленные мужские невыразимые слезы, каких у психов быть не может. — У нас же с ней не было ничего до того, как я ушел в армию… так, встречались… говорила: вернёшься, поженимся. Вернулся… замужем уже. И вот — позвонила. Плачет… плохо ей с ним. А он не отпускает. Собственник… Люблю, говорит. Мне. Про меня. Давай встретимся. Пригласил… пришла… — Сандо напряг брови до такой степени, что они могли выпрыгнуть со лба, две черные молнии гнева. Вены выступили на висках. Горячую кровь не остудишь до самой смерти. — А на второй раз, когда опять встретились… он выследил. Охранял её, как пёс. Ворвался со своими телохранителями — шавками своими… и на меня — ноль… нет бы, как мужик… нет… на неё бросился… я на него… а их там — десяток… и он её бьёт, бьёт… — он вдруг застыл. Обездвижился. Превратился в каменного ангела, которые меня всегда пугали на надгробиях. Эпитафия любви с пустыми мраморными глазами. Сандо закончил рассказ так ровно, словно всё читал по листку. Эмоциональных сил не хватило, чтобы переживать это в тысячный раз до конца — в себе, вслух, возможно, впервые. — Сколько там было крика… я разметал половину этих ублюдков, но они вставили мне нож под сердце и отбросили к стенке. Перед тем, как померкло всё передо мной, я увидел её остановившиеся глаза на окровавленном лице… очнулся, к сожалению, живой. В больнице.

Молчание. Где-то в горах тревожно воскликнула что-то птица, о чем-то своём, или подхватывая подслушанную историю? Тишина Тигриного лога отсекла нас троих от целой Вселенной. Лео, с неузнанной матерью-проституткой и загубленным детством, Сандо, с неверной возлюбленной, загубленной тираном-мужем, и я. Обычная, ничем не примечательная девочка, которой хочется разорваться между ними, не зная, кого сильнее утешать? Как им помочь? Как? Сандо опустил глаза и заметил, что превратил марципан в бублик с потрепанными краями. Отломив кусочек, он быстро закинул его в рот, лишь бы избавиться от монолитности нашего сидения.

— Его посадили? — потребовала я логического завершения.

— Нет, — хмыкнул рассказчик, саркастически и жестоко улыбнувшись. — С его-то деньгами? Его даже не обвинили. Он накатал заявление, что это я с ней сделал… а потом пытался покончить с собой. Пришёл в больницу и сказал… не он, его юрист, что если я выкарабкаюсь и попытаюсь заговорить, то сам окажусь за решеткой, а если промолчу, то дело замнут. Мне нечего было противопоставить… и я знаю, что никто бы мне не помог… он слишком влиятельный человек. И я должен сам… суметь… убить его.

— Некоторых, всё-таки, нужно убивать. — Я распахнула рот. Это сказал Лео! Лео! Он признал, что убивать нужно?! Он же не хотел… он боялся стать машиной убийства! Но в его интонации не было обреченности. Сейчас он сказал это хладнокровно. Рассказ произвел на него сильное впечатление, если он так всё заключил. Привратник поднялся. — Давай продолжим занятие, нам многое предстоит разучить, — Лео обратился ко мне: — Оставь тарелку здесь, ладно? — блекло улыбнувшись (совести не хватало сиять широко), я кивнула и, взяв немного выпечки с собой, пошла искать Джина.

Меня шатало, не хуже, чем Сандо. Он выговорился и, не знаю, насколько полегчало ему, да и полегчало ли, но меня опять придавило ко дну. Как ужасны были его муки! Я бы не вынесла подобного, я бы сломалась, объявила бы голодную забастовку и умерла в клинике, следом за возлюбленным. А он оклемался, поднялся, и нашёл силы идти к цели, сложной, но стоящей. Таких уродов, как его личный враг, надо изживать со света и, осмысляя роль Сандо с тех пор, как он потерял Её, я поняла, насколько благородна его миссия, насколько достойно его праведное зло. Что-то подсказывало мне, что когда Лео произнес "нужно убивать", он вспомнил о директоре цирка, застрелившем его любимого четвероногого друга. Найдет ли он его, спустя столько лет? Жив ли тот ещё? Вот чего боялся Сандо: опоздать. Ему ждать куда дольше, чем один месяц до выпуска.

Блуждая по монастырю, я заметила огонек в оконце библиотеки и, предчувствуя, что найду там того, кого ищу, постаралась отвлечься. Ноги сами пошли быстрее. Дверь без сопротивлений поддалась, приглашая меня в книжный уют. За одним из читальных столов сидел Джин, листая какой-то фолиант под лампой. Он поднял взгляд. Я преодолела расстояние, разделяющее нас, ещё быстрее, и скоро положила угощенье рядом с его рукой, придерживавшей страницы.

— Ты не пришёл в столовую… я хотела, чтоб ты поел свежими, — оправдала я своё появление.

— Спасибо, мне очень приятно, — улыбнулся он и, посмотрев на результат моего труда, вернул взор к строчкам. Нет, ну это уже нахальство! Где мой прежний ухажер?

— Почему ты не пришёл? — облокотилась я на тот же стол.

— Читал, — не прерывая чтения, сказал Джин.

— Ты обещал не врать, — по-детски наивно состроив глазки, укорила я. Парень посмотрел на меня исподлобья.

— Я правда был здесь. И читал. Пытался читать.

— А причина?

— Неугасимое стремление к самообразованию, — я опустила глаза к его чтиву, и начала вслух, с того места, где над основным текстом страницы, по ходу всего издания, повторяется надпись, напоминающая о названии:

— "История зо… — Дальше не видно из-за его руки. Он ловко захлопнул книжку, тертую и старую, в кожаном переплете. Сунул её в ящик стола. — Что-то интересное или очень-очень взрослое?

— Ничего особенного. Нудная научная писанина.

— Так, даже не попробуешь? — Ткнула я на марципаны. Неужели он так обиделся на меня из-за Лео? Я не хочу сказать, что нет повода… но ведь Джин же мне не парень! Я могу хотеть поцеловать другого. Но я и Джина хочу поцеловать… я слишком распутна для этого места. А после повести Сандо… Я вовсе не поцелуя хочу. Не только его. Я хочу, чтобы и меня кто-то вот так же полюбил. Беззаветно, утопично, сказочно. От и до. Сам оправдывая недостатки, вгрызаясь в каждую мелочь, связанную с чувством, сгоряча, навсегда полюбил. Чтоб знать — умру, и не буду забыта, всё равно со мной в сердце останется. Я влюбилась в Сандо, как в возлюбленного. Я мечтала о таком же, но на его святую любовь посягать и не думала.

— Прости, да, конечно, — стряхнул с себя какую-то пелену Джин и принялся есть. Я села рядом.

— Я буду более честна, и скажу, что думаю. Мне не хватает нашей дружбы, — вздохнула я. Он дожевал. Проглотил.

— Я не переставал быть тебе другом, — посмотрев на меня, он завлекающе блеснул зрачками. — Стало быть, тебе не хватает чего-то другого…

— О чем ты?! — пихнула я его в плечо. Он засмеялся.

— Судя по реакции, ты поняла, о чем.

— И вовсе нет! Не надо мне другого…

— Хорошо, потому что близится полнолуние, во мне скоро проснется похотливый оборотень, и мне будет не до игры "дойди до грани", — Я скукожилась, подозрительно на него косясь.

— А сейчас с тобой что? Нашёл запасы брома? Передозировка?

— Нет, сейчас я проводил эксперимент, — Джин развернулся ко мне. — На тему: девочкам нравится бегать за теми, кто не обращает на них внимания, — я поалела, как арбуз, и ударила его ещё раз.

— Ах ты! Жулик!

— Я бы недолго выдержал, но ты сдалась первой. Извини, я всего лишь хотел убедиться.

— В чем? Что меня заденет твоё новоявленное равнодушие?

— Что у нас с Лео равные шансы, если я буду таким же загадочным и неприступным. Но, увы, я не такой невинный, и слишком пошл для светского общества нашего микрополиса. Не настолько, как Рэпмон и Хансоль, но уж куда порочнее большей половины, — я пристыжено заковыряла облупляющийся лак со столешницы.

— Я не буду больше ходить за Лео, — Всерьёз ли я собиралась дать это обещание? Или мысли вслух, не подкрепленные пока уверенностью? — Он… он, действительно, слишком чист и невинен. Даже по сравнению со мной! Да, он мне очень понравился… но я не смею больше соваться к нему… — Джин настойчиво на меня смотрел, словно ожидая чего-то. — Да не было между нами ничего! Даже поцелуя, — или он был? Как его считать, если я осталась неудовлетворенной? И Лео не хотел, чтобы он произошел. Стало быть — не было? — В данном случае мне тоже пришлось бы действовать самой, а я в поцелуях не мастерица, — я ехидно изобразила вредную мордашку. — Ты же не учишь меня целоваться!

— А ты хотела, чтобы я научил тебя целоваться для Лео? — обалдел от разоблаченной логикой наглости Джин. — Вот уж нет, спасибо. Теперь я тебя точно целовать не буду.

— А то собирался! — скучающе цокнула я языком.

— Нет, естественно.

— Тогда и говорить не о чем, — скрестила я руки на груди и откинулась на спинку. Джин уставился перед собой, в сторону окна. Я испепеляла его спину. — Но просьба научить целоваться — это просьба о помощи, значит, откликаясь на неё, как бы нехотя, ты исполняешь долг заботы о ближнем, а не грешишь. А монахи, как люди, несущие добро…

Джин моментально развернулся и, схватив меня за подбородок и пригвоздив к стулу, впился в мои губы, нёсшие ахинею с умыслом уговорить его, сподобить на что-то подобное в отдаленном будущем, забронировать досуг на выходные через лет пять. Я тотчас закрыла глаза, не веря, что это происходит и памятуя, что это может смутить и воспрепятствовать, но Джин как-то так налетел на меня, что смутиться не осталось времени, и носы не помешали. Ничего не мешало. Даже его сильные руки, зафиксировавшие моё лицо. Одна ладонь погладила щеку, опустившись, проведя по шее и, зайдя сзади, надавила на затылок, глубже вводя меня в поцелуй. Это было совсем не по-монашески. Мы оба только что заработали билеты на вылет. И я, и он. Но целовать друг друга в эту минуту стало первостепенно для нас. Оно — из ниоткуда взявшееся вожделение, повелевало, указывало и сталкивало. Губы Джина завладели моими и его язык, украдкой — не напугать бы — проник в рот, доказав, что ему было, чему учить. Я вцепилась в его плечи, притянув к себе. Трепещущая, покрывшаяся мурашками и почти плачущая, я затолкала парня от себя. Он поддался.

— Нет, Джин, нет! — замотала я головой. Его уста всё ещё были в сантиметре от моих. — Мы сгорим в аду!

— Мы скажем чертям, что это было нехотя. В образовательных целях, — шепнул он, окончательно отстранившись.

11 октября

Я не помню, пожелала ли спокойной ночи, попрощалась ли или сказала вообще что-либо, но из библиотеки я выбежала в ту же минуту. Не разбирая в темноте ничего и скорее интуитивно не столкнув ни единого предмета и не ушибившись, я достигла постели и упала в неё. Щеки горели, руки тряслись. Я никогда не приносила никаких клятв и не была нарушительницей правил, но всё во мне, каждая клетка ощущала, что совершила нечто страшное. И, хуже того, если бы моё тело осталось там, то натворило бы ещё больших бед. Зачем я пошла к Джину? Зачем я довела его до этого? Мне было стыдно и зазорно, особенно за слова, озвучившие мои мысли. Я должна была держать язык за зубами! К чему были эти незрелые игры с огнём? Счастье, что Джин ещё порядочный парень… Сон не шёл, будто в каждом углу уже ждал котёл или раскаленная сковорода, на которую меня хочет закинуть нечистая за прелюбодеяния. Нет, поцелуй — это не грех, убеждала я себя. Это не страшно. Да, но не в этом месте… не в монастыре! Не с монахом, которому запрещено — пока что — касаться женщин. Я преступница… покаяться Хенсоку? Не могу, это не только моя тайна, и неизвестно, как он расценит ситуацию относительно Джина.

На тренировку с Чимином я пришла совсем разбитая. Сосредоточиться никак не получалось, и когда я ударила грушу, растущую из пола на пружинящей ножке, то получила от неё болезненный удар сдачи. Расстраиваясь ли из-за этого или из-за совокупности всех неприятностей, я присела на мат, делая передышку. Вид у меня был удрученный и слезливый. Впервые за долгое время заниматься не тянуло.

— Сильно стукнуло? — прекратил и Мин молотить свою здоровенную подвесную соперницу, подойдя ко мне.

— Ничего, жить буду, — подтянула я колени к подбородку и старалась никак не выдать, что душа страдает. Я всё равно не смогу объяснить другу, в чем моя тоска. Не тоска даже, а раскаяние.

— Точно? — он присел рядом. Я кивнула, но вставать и возвращаться к тренировке не спешила. — Ты устала.

— Не от физических нагрузок, — посмотрев на него, я мотнула головой. — Я зря пришла сюда… это плохо.

— С чего ты так решила? — удивившийся Чимин всматривался в моё лицо, говоря утешающим тоном. — Разве кто-то что-то против сказал? К тебе Рэпмон приставал?

— Нет, — невольно улыбнулась я. При всех сложных ситуация на него все готовы возложить любые грехи. А он не такой уж и злодей. Даже напротив, мне кажется, что Рэпмон один из самых добрых здесь, только слишком поддающийся слабостям и страстям. А я? Точно такая же. — Никто ко мне не приставал… — произнесла я и поняла, что это было правдой. К Джину пристала я, и он ответил, хотя много раз предупреждал, что спровоцировать его нетрудно. Я не пощадила его мужской нервной системы, дав волю своей. Он был честен, а я ломалась и уверяла, что не совершу недозволительное, а в результате выступила катализатором преступления.

— Это хорошо, — наивно принял Чимин заверение. — Но если бы больше ребят узнало, кто ты, наверняка бы начали…

— Нет, вряд ли, — похлопала я его по колену и поднялась. — Я не красавица, чтобы привлекать внимание, — парень встал следом. Потерев ладонями по бедрам, он несмело поднял руку и указал на мои волосы.

— А… ты до монастыря тоже с короткой стрижкой ходила?

— Нет, у меня была длинная коса, — я очертила пальцем по талии, докуда она доходила. — Где-то такая…

— Вау!.. — Мин оглядел меня слева и справа. — Я иногда пытаюсь представить тебя… в женском платье, как девочку. Мне кажется, ты симпатичная. Особенно если бы были длинные волосы…

— Лучше не представляй меня девочкой! — выставила я ладони вперед. — Давай заниматься дальше.

— Прости, я не хотел тебя обидеть… тебя это обидело? — взволновался юноша.

— Нет, всего лишь не считай меня симпатичной и привлекательной, вот и всё.

— Ладно, я… всего лишь сказал, как думал, — смутившись, Чимин замолчал и отошел. Я посмотрела ему в спину и выдохнула. Где вы были, рыцари, считающие меня годной, до того, как я пришла сюда? Возможно, тогда я сюда бы и не пришла. Трусливым лучом просветления на меня тускло снизошло, что, не приди я сюда, никогда бы не почувствовала себя настолько женщиной. Надо же, почувствовать себя женщиной можно, оказывается, только прикинувшись мужчиной! Или очутившись в окружении настоящих мужчин?

За завтраком я не смотрела на столик старших. Не учителей, а Пигуна, Дженисси и Джина. Нет, конечно, играть в молчанку бесконечно мы не будем и сторониться друг друга не вариант, но дальнейшее развитие событий мне пока не представлялось. Стать парой мы никак не можем. Отрицать возможность поцелуев глупо, когда прецедент создан, а продолжать их — бессовестное, грязное дело.

— Хо, раз пошла такая пьянка, — шепнул мне на ухо Шуга. — Ты тут в закромах не видела консервов или вяленого мяса? Давай снова устроим запрещенную вечеринку?

— К сожалению, ничего такого, — пожала я плечами. — Но можно осторожно пробраться в курятник… и сварить яйцо!

— О! — ахнул Юнги, прищурив глаза, как разоблачитель. — Да ты крэйзи!

— И не такое могу, — подмигнула я, поднимая своё настроение общением с товарищем.

— А товар как… качественный? — заговорщически придвинулся он ко мне. — Граммов сто мне бы хватило.

— Что вы там всё время шушукаетесь? — вклинился Рэпмон. — Больше двух говорят мне.

— А ты научись по губам читать, — улыбнулся Джей-Хоуп, твердя ему, но глядя на меня. — И проблем не возникнет.

— Ты… умеешь… читать по губам? — испугалась я. Мы же постоянно тут секретничаем при нем! Матерь Будды!

— С чего ты взял? Я озвучил выход для Рэпмона, — безмятежно сказал он и продолжил завтрак. Отвлекшись от него, я заметила, что мимо нас проходят Лео и Хенсок. Взяв порцию, первый пошел прочь, к сторожевому посту, а настоятель уселся с мастерами. Нет, он точно кружит не к добру. Может, к дождю, хотя бы?

Когда все поели и стали выходить, старик подошел ко мне и, поймав мой взгляд, произнес:

— Можно тебя ненадолго? — покосившись на задержавшегося на скамейке Ви, я подчинилась и пошла следом. Пусть и произнесенное вежливым тоном, это было приказом, как мне показалось. Любопытство не одолевало, вопреки обыкновению, и даже когда мы вышли из столовой, я шла чуть позади молча. Но когда мы приблизились к башне, и я увидела, что у входа нас ждет Джин, колени стали подкашиваться. Я воззрилась в затылок Хенсока, не предвещая для себя ничего хорошего. Вот нам и пришлось столкнуться, гораздо быстрее, чем мы успели подготовиться. — Поднимайтесь, — пригласил нас обоих учитель и сам поднялся по ступенькам в свою комнату. Мы, поглядывая друг на друга, встали у входа. Хенсок дошел до окна и замер возле него, углубившись в раздумья. Потом, будто вспомнив о нас, повернулся. — Подойдите поближе, — десницей указал он на точку в центре помещения. Мы послушались. — Итак, я знаю, что произошло накануне.

Умение держать себя в руках у Джина поразительное, в отличие от моего. Я ошарашено вылупила глаза, готовая пасть в ноги настоятелю и извиняться, а молодой человек лишь спросил:

— О чем именно?

— О нарушении устава, естественно, — Хенсок впервые не был дружелюбен. Он был строг. Не зол, но охлажден настолько, что мне сделалось дурно до головокружения. Я ущипнула себя, чтобы не упасть.

— Вот как, — тихо вымолвил Джин.

— Но откуда? Кто сказал вам? — растерялась я. Мы были совсем одни в библиотеке! Я повернулась к другу: — Ты?

— Я ничего не говорил, — по его опущенным к полу глазам было видно, что он изумлен не меньше, но не хочет выглядеть глупо, допытываясь до неважных мелочей. А я и так была не в лучшем виде, и мнение обо мне у настоятеля, конечно же, сложилось ужасное. Мне терять уже нечего.

— Откуда вы знаете?!

— Разве это имеет значение? — Хенсок сомкнул руки за спиной. Вздохнул. — Джин, должен ли я напоминать о том, что происходит после таких проступков? Или ты в курсе?

— Я должен уйти, — стиснув кулаки, поджал губы парень. Я открыла рот, глубоко вдыхая воздух и собираясь вставиться. Что? О чем они?! Почему уйти? Есть же какие-то иные возможности?

— Я рад, что мне не пришлось говорить этого тебе, — кивнул Хенсок.

— Стойте! — воскликнула я. Утро было для меня таким туманным и плывучим, что я, несобранная, вынуждена была экстренно собраться с мыслями сейчас, вброшенная во внезапно нарисовавшиеся неприятности. Не так, совсем не так я представляла наши с Джином последующие отношения, которые при данных обстоятельствах… заканчиваются. — Почему он должен уйти? Если вы видели… или вам сказали… или вы просто знаете… вы должны знать, что виновата во всём я! Я заставила его нарушить устав! Джин не хотел! Он не виноват!

— Это так? — задал ему вопрос Хенсок.

— Это я поцеловал её, учитель, — не поднимая век, из-под которых тонкая прорезь глаз буравила доски пола, сказал он.

— Нет! Это я сделала! Я! — крикнула дура, которая не отвечает за свои поступки и не понимает, к чему они могут привести. О чем эта глупая школьница думала ещё вчера?! О чем?!

— Неправда, — спокойно опроверг Джин. — Клянусь, что вчера вечером я был инициатором нарушения устава. Хо не виновата, потому что она невинная девочка и никогда бы не поступила так. Я… не выдержал и оказался слаб.

— Ты осознавал, что совершаешь преступление в монастыре? — уточнил Хенсок.

— Да, учитель, — Джин нахмурил брови, но губы печальным лукавством изогнулись. — Хотя в тот момент, когда всё происходило, я уже ничего не осознавал.

— Что же заставило тебя преступить табу? — я дрожала и, не владея собой, позволила двум соленым слезам выбиться из глаз и потечь по щекам. Думай же, голова, думай! Какие доводы защитят Джина и оправдают? Меня-то ладно, лишь бы с ним ничего не сделалось. Он ведь пришел сюда добровольно, он хотел жить здесь! Он останется здесь! Но что для этого сделать мне? Хенсок ожидал от него очередного ответа.

— Я люблю её, — негромко сказал Джин и я, вздрогнув, обернулась к нему.

— Что? — скрипом вышло из моего горла.

— Любовь… — задумчиво повторил Хенсок, разведя руками. — Ничего не скажешь — благородная цель! Поцеловать девушку, которую любишь, в стенах монастыря… очень романтично, — старик, по-моему, вернул своё озорство. Но настолько ли, чтобы быть готовым к прощению? — Но больше похоже на неукротимую страсть, а страсть — совсем другого характера чувство, сын мой. Однако кто из нас может точно сказать, одно это или другое? Любовь взывает к пониманию, а страсть к негодованию, потому что она — слабость. И для воина поддаваться мимолетным искушениям низко, недостойно. Если ты не смог устоять, ты уже не будешь воином, но если ты научился любить, то ты будешь куда лучшим воином, чем другие, кто этого не умеет… И всё же оплошность остаётся оплошностью.

— Я понимаю, учитель, — Джин всё ещё не смотрел на меня, стараясь не реагировать на моё близкое нахождение.

— В таком случае, до заката ты должен покинуть монастырь, мальчик мой, — вынес приговор Хенсок. Вскрикнув, я сделала шаг вперед, потом обратно к Джину, и снова рыпнулась к дедушке. Я не знала, кого останавливать и умолять.

— Хорошо, — склонил голову молодой человек и принялся отступать спиной.

— Джин! Подожди… — но он, не слушая, развернулся и исчез на лестнице. Я развернулась к настоятелю. — Вы не можете выгнать его вот так… это несправедливо! Это незаслуженно! — всхлипывала я.

— Это адекватно тому, что он сделал, — сурово возразил Хенсок.

— Тогда и меня выгоняйте! Я же не сопротивлялась… я напросилась на это! Я… я демон Мара, да! Что я тут вообще делаю? Я сбиваю с пути истинного адептов, они не могут расплачиваться за мою безалаберность!

— Демон Мара искушал и Будду. И Иисус был в пустыне искушаем Дьяволом. Но ни один не поддался и выдержал, — Хенсок отвернулся к окну вновь, устремив взор вдаль. — Дело не в том, кто соблазняет, а в том, насколько силен соблазняемый, — пока я мотала головой, не соглашаясь, он изрек: — Ты не монах Тигриного лога, и сама, добровольно, можешь уйти в любой день. В любой час, — Хенсок посмотрел на меня, прямо и беспрекословно. — Только это будет раз и навсегда. Обратно ты уже никогда не войдёшь, Хо.

Давя безжизненное рыдание, я шмыгнула носом. Я могу уйти, когда захочу, да. У меня приоритет перед остальными, я свободна и не прикреплена к этому месту, о чем очень жалею весь последний месяц с тех пор, как привыкла к здешнему обитанию. Но оно было с Джином… он был всегда рядом, заступался, защищал, помогал и поддерживал. В отличие ото всех остальных, о которых вечно хотелось позаботиться мне, Джин был тем, что излучал силу и спокойствие. И Хенсок говорит, что он недостаточно силен?!

— Вы неправы, — горько упрекнула я старика. — Джин сильнее многих… половина мальчишек здесь разбита и сломана своими судьбами, а он… он пережил многое, но не стал беспросветным страдальцем. Он стал выше проблем и научился быть счастливым даже после разочарований. Он поддался соблазну не по слабости, а сознательно…

— Я разве сказал, что он слаб? — Хенсок заблестел знакомой мне улыбочкой. — Я сказал, что дело в том, насколько силен соблазняемый, — он приблизился ко мне на пару шагов. — Разумеется, не пробуя и не прикасаясь к порочному, легко быть святым, не так ли? А вот попробовав удовольствие не утонуть в нем — это совсем другое. Здесь нужно не меньше выдержки. Не поддаться искушениям Дьявола — это не значит, что ты победил его. Это не значит не перейти на его сторону. Есть одна притча о том, как священник и… жрица любви, — тактично обозвал проститутку Хенсок, — Умерев, попали в рай и ад. Но в ад попал священник, а она — в рай. Они изумились, обнаружив такое положение вещей, и попросили объяснить им это. Дело оказалось в том, что всю свою жизнь, не пробуя ничего греховного, священник, живя напротив публичного дома, мечтал отведать любовных утех, мечтал о той жизни, которую ведут те мужчины, что заходят в двери на противоположной стороне улицы. Похоть отвлекала его от молитв и часто он ловил себя на том, что завидует распутникам. В то же время, купающаяся в вине и разврате жрица любви, даже во время исполнения своего ремесла, каялась и стыдилась того, как зарабатывает на жизнь. Она плакала, когда оставалась в одиночестве, о том, что никогда не будет достойна ничего святого и восхищалась священником напротив. Она признавала свою порочность и желала искупить её хоть как-нибудь, а священник гордился своей святостью и считал, что его поведение — верх совершенства, — Хенсок возвел свои глаза на моё лицо, ища, поняла ли я его сказ? — Не всё однозначно в этом мире, Хо.

— Так, вы простите Джина? — Я уловила именно такие перспективы в басне.

— Лично я на него и не обижался, — хохотнул Хенсок. — Но из монастыря он всё равно уйдёт.

— Почему? — вот теперь я точно не поняла, к чему было рассказанное эзоповым языком нравоучение.

— Потому что, — потрепав за щеку, настоятель похлопал меня по голове. Слезы высохли от его милой фамильярности. — Ступай, тебе ещё мыть за всеми посуду.

— Но…

— Ступай! — велел Хенсок и, взяв какую-то книгу с полки, уселся за стол.

Но я пошла не на кухню, а к общежитию, где надеялась найти Джина. Все ребята были на занятиях, так что ни на кого лишнего не наткнусь. Вспомнив дверь его комнаты, я отворила её без стука. Не до официоза было, честно слово! Парень складывал хакама по всем правилам, складочка к складке, уже переодевшись в голубые джинсы. Наверху болталась расстегнутая монастырская рубашка, незаправленная ни во что, концами едва не достигавшая колен. Заметив меня, Джин прекратил свои сборы и, выпрямившись, упер руки в бока. Мы посмотрели в глаза друг другу.

— Ты вот так просто уйдешь? — почесав шею, волнуясь, переступила я порог.

— Я нарушил закон Тигриного лога, Хо. Что я должен, по-твоему, делать? Ждать, когда меня выпрут силой?

— Ты мог бы попытаться объясниться с Хенсоком ещё раз… он вовсе не жаждет выкинуть тебя отсюда поскорее.

— Мне стыдно уже за то, что я не исповедался ему сам, — серьёзно отсек Джин мои аргументы. — Не знаю, как он узнал. Это, в самом деле, не важно. Но я поступил бессовестно. Тут не место людям, которые неисправимо следуют тому поведению, которым обладали за стеной. Скрытность, похоть, ложь… С тех пор, как я понял, что ты девушка, моя голова забилась совершенно не тем. Учеба стала фоном, в то время как должна была быть основным.

— Ты… то, что ты сказал в башне…

— Да, это так, — отвернулся он и поднял с пола черный просторный рюкзак, плюхнув его на кровать. С ним, наверное, Джин пришел сюда в конце августа.

— Я… не могу с уверенностью ответить тем же, — смущенно отозвалась я. — Но не бросай меня здесь. Мне будет плохо без тебя… одиноко.

— Пошли со мной, — развернувшись, подошел ко мне Джин и взял за плечи. Я распахнула глаза. — Уйдём вместе, Хо? Да, ты не узнала, кто поцеловал тебя тогда, но… какое это значение имеет, скажи? Ты считала себя осчастливленной тем неизвестным, думая, что никому не нравишься? Это полная ерунда! Ты прекрасна, ты восхитительна, ты соблазнительна, и тот первый поцелуй украдкой — его всё равно что не было! — Джин притянул меня ближе к себе, проведя по щеке рукой, бегая взглядом по растерянности на моём лице. — Я поцеловал тебя, и не жалею об этом, даже если цена такова… я поцелую тебя ещё тысячу раз, даже если за это меня сейчас пристрелят. Хо…

— Куда мы пойдем? Я ещё школьница! — опомнилась я, заслушавшаяся его словами.

— Но я-то взрослый парень, — напомнил он. — Пока ты доучишься, я как раз вернусь на работу, обоснуюсь… ты поступишь в университет, будешь учиться. Я работать. Ну и что, что это вне Тигриного лога. Там тоже есть жизнь. Мы отвыкли от неё немного, но всё вернется на круги своя…

— О чем ты говоришь? — покраснела я. — Ты работать, я учиться… из-за одного поцелуя ты вовсе не обязан меня содержать всю оставшуюся жизнь.

— Я говорил не о содержании, — Джин приподнял мой подбородок, погладив его большим пальцем. — Я говорю о том, что мы сможем быть вместе. Что я женюсь на тебе… — я отстранилась, испугавшись громкого слова. Он немного и сам замешкался, увидев что-то неоднозначное в моей реакции. — Что? Неужели ты думала, что я несерьёзно отношусь к тебе или не готов отвечать за свои поступки?

— Нет, просто… просто это неожиданно, — образовавшийся ком не дал вслух порассуждать на заданную тему. Я впала в прострацию. Выйти замуж за Джина… сколько раз я думала об этом, мечтала! Как я тогда грезила, что буду ждать его отпусков с Каясан! И вот, даже ждать не надо… он свободен, как и я, уходит отсюда… И он сам предлагает мне всё заветное, отвечая моим желаниям. Так быстро, так легко. Всего лишь покинуть Тигриный лог, навсегда уйти с гор. Оставить Шугу и Ви, ставших мне такими друзьями, каких у меня и подруг-то никогда не было! Оставить бесценные лекции мастера Ли, подобных которым я вряд ли найду даже на философском факультете. Оставить обучение под руководством мастера Хана, аналога которому не создали в светских боевых школах. Оставить тайное место, о котором не найти ни в одной энциклопедии всей правды. Оставить Сандо таким, какой он есть, не доказав ему, что жизнь продолжается и он ещё способен полюбить заново. Оставить Хенсока с его секретами и удивительными воспоминаниями — я готова слушать их вечно! Оставить Лео.

Лео. Эти три буквы начинали и замыкали круг моего пребывания здесь. Пусть я так и не нашла подтверждений тому, что я нужна была здесь для чего-то, связанного с ним, но что-то в душе мне говорило, что эти глаза, первые, которые я увидела в монастыре, должны быть и последними. Впрочем, уйди я сегодня с Джином, именно они проводят меня за калитку… проводят, думая о чем? О том, насколько я была лицемерна, когда просила поцеловать меня? Придётся сказать ему, почему так происходит. Не узнал ли он уже?! Лео… даже если я оставлю тебя, то ты не оставишь меня, засев в голове, воспоминаниях, немым укором живя в сердце, что я не проводила тебя отсюда, что я ушла отсюда не с тобой. Но ему-то это вовсе не нужно. Он отправится по своему пути, пятнадцатого ноября. И если я останусь, то целый месяц ещё буду с ним… Лео!

— Ты не хочешь уходить со мной? — настороженно сказал Джин.

— Хочу, но… — я не знала, что из всех причин озвучить. Наверное, надо было все. Хватит быть неоткровенной. — Ребята… если я покину своё место, на их плечи ляжет в два раза больше забот. И Ви так привык ко мне, что я не в силах его огорчить…

— И ты так привыкла к кое-кому, что не можешь уйти, — Джин улыбнулся, отведя взор. — Я подумал вчера, а что, если придётся уйти отсюда? Это не было планированием и прогнозированием, скорее оглядкой на всякие возможности… Я сомневался, захочешь ли ты быть со мной… — он посмотрел на меня. — Мои сомнения не были лишены оснований.

— Мне просто нужно подумать! — коря себя за то, что не могу в момент определиться, я присела на кровать Пигуна. — Я… всё слишком внезапно. Ещё с утра я не знала, как заговорить с тобой после случившегося, а теперь ты предлагаешь уйти с тобой и пожениться. Если я правильно поняла?

— Ты правильно меня поняла, — кивнул Джин, продолжив укладываться. Укладывать было нечего: запасная футболка, какая-то книга, носки, бельё. Я не могла смотреть на это без разрывающей грудь грусти. Какой выбор я не сделай, всё равно мне будет больно, всё равно уже будет не то.

— Хенсок сказал уйти тебе до заката. Задержись до него, пожалуйста, — Джин застегнул рюкзак и встал ровно, спиной ко мне. Мне хотелось подойти и обнять его, но если я опять почувствую силу влечения, упругость его тела под своими пальцами, окунусь в ощущение надежности рядом с ним, то я точно позабуду обо всем, что привязывает меня. Это будет не объективным выбором. Хотя, я уже не знаю, как стать честнее самой перед собой? — Мне нужно подумать.

— Я задержусь до обеда, — сказал Джин и сел напротив меня. — Не думай, что мне самому легко уходить.

11 октября. До обеда

Где было искать ответ и подсказки, кроме как не внутри себя? Но там опустился такой мрак, что ничего не разглядеть. Моё сердце рвалось ко всем, а, значит, ни к кому? Нет, это не всегда верная аксиома. Меня тянуло именно ко всем, мы были связаны этим местом, превращены в братство, не кровное, но духовное. Я прикипела к Тигриному логу. Значит ли это, что я не привязалась к людям? Нет, неверно. Всё было сплоченным в идеальную панораму, где каждый составляет фрагмент общего пазла, незаменимый. Убери — дырка, и другую деталь туда не влепишь. И пусть я сама смотрела на всё как будто со стороны, всё же мне дорога была целостность. Прежде, чем решаться на что-то самой, я решила, что должна сказать обо всём своим друзьям.

Адепты занимались в спортивном зале. В этот час Хан обучал их владению оружием, что позволялось им с недавних пор. Подходя к вытянутой постройке, я была опережена и дверь открылась изнутри. Учитель, поддерживая Чонгука, вывел его на веранду. Мальчишка прихрамывал.

— Что случилось? — испугалась я. Чонгук, морща нос, всё-таки улыбался.

— Вывихнул связки…

— Сначала научись уворачиваться, а потом нам тут фуэте показывай! — проворчал мастер Хан, обратившись после ко мне: — Хо, ему надо будет пару дней полежать, не тревожа ногу. Я его сейчас отведу в комнату, а ты принесешь ему обед и ужин, ладно?

— Я… но… — не слушая меня, учитель повел пострадавшего ученика дальше. Хлопая ртом, я пыталась возразить, но не стала пока. Принести ему обед! А если меня уже не будет здесь к этому времени? Кто его принесет? Да кто угодно! Чимин, который с ним живет. Никаких проблем без меня не выйдет.

Пользуясь тем, что внутри образовался перерыв, я сунулась туда. Все должны были заниматься с бутафорскими мечами, но, когда вышел мужчина, ребята накинулись на ощупывание нунчаков, боевых палок, плетей. Хансоль забавлялся, щелкая черным кожаным кнутом, и воровато отбросил его, краем глаза заметив мою тень. Но убедившись, что я не учитель, он подобрал его и закрутил им в воздухе снова. Я нашла Шугу и Ви.

— Эй! Пс! — они обернулись ко мне, и я поманила их пальцем. — Подойдите сюда! Разговор есть… — Пока я ожидала их приближения, встретилась взглядом с Сандо. Он тут же отвел свой, опершись на меч и утерев пот со лба тыльной стороной ладони. Не рад, что посвятил меня в свою тайну.

— Что случилось? — первым подбежал Шуга. Ви, неотступно следуя за ним, положил подбородок ему на плечо, через него уставившись на меня.

— Выйдем, — потянув за рукава, я вывела их во двор, задвинув дверцу. Никто не должен нас слышать, не хочу. — Я… хочу уйти отсюда сегодня, — не делая никаких поправок, сносок и объяснений, я желала узнать, что они скажут именно об этом факте. Шуга, кажется, не совсем понял, что я сказала, а Ви, изумленно взмахнув ресницами, обомлел:

— Сегодня?! Но почему? — я не продумала оправдания для них, а потому пошла начистоту:

— Я нарушила заповедь монастыря.

— Ты? Боже мой, — очнулся Шуга, потрясся головой. — Так ты не шутишь? Ты собралась уходить?

— Ты этого, правда, хочешь? — уточнил Ви.

— Не то чтобы… нет, мне нравится в обители. Но я не могу остаться, — повесила я нос.

— Что ж ты такого сделала? — Юнги осторожно прищурился, как умел только он, оставляя пристальный взор на месте, пока лицо отводилось в полупрофиль и чуть задиралось вверх. Получалось и забавно и коварно одновременно. — Ты что, без меня ходила охотиться на кур и пришибла одну?

— Нет, ты что! — возмутилась было я, но не сдержала нервный смешок. От острот друга невозможно не расслабиться хоть на секунду. — Я даже не могу сказать, что-то хуже или лучше я сделала…

— Плюнула в общий чан с завтраком? — предположил Ви. Мы с Шугой скептично покачали ему головами. — А я любил так делать в детдоме, если на кухню пробирался. Но меня-то, в отличие от тебя, за этим не ловили.

— Да не на этом меня поймали! — ещё раз сообщила ему я.

— Так в чем дело-то тогда? — не выдержал Сахарный.

— Джин… — слилась я с закатными алыми красками, хотя до них было ещё далеко. К счастью. Я успею подумать… задержать Джина, побеседовать с Хенсоком подольше. Я что-нибудь изменю!

— Он тебя таки отшпилил?! — ахнул Шуга.

— Да нет же! — ещё сильнее, чем он, запричитала я. — Мы всего лишь поцеловались… и об этом узнал настоятель.

— И… за это выгоняет вас? — недоверчиво успокоился парень.

— Не нас — его! Мне он позволяет остаться, а ему — нет! Где справедливость?! — я заметила, что была бы рада, если бы меня выгнали тоже. Это избавило бы меня от нужды решать самой. Судьба так распорядилась. Вот и всё. А эта возможность самостоятельно определиться! Мука, пытка. Зачем она мне? Кто-нибудь, скажите, как мне быть?

— Если тебя не выгоняют, почему ты уходишь? — спросил Ви.

— Потому что… Джина выпроваживают из-за меня. Как я могу остаться? Это нечестно!

— Почему из-за тебя? — хмыкнул Юнги. — Он что, сам не хотел тебя целовать? Сомневаюсь. Сам поцеловал, значит и виноват сам. Ты тут при чем?

— Всё не так просто, — я опустилась на корточки. Силы иссякали стремительно. — Я спровоцировала его! Разве не могла я не приближаться к нему? Знала ведь, что нравлюсь ему… зачем я это сделала?

— Слушай, а ведь тебя и Рэпмон поцеловал, а его не выгоняют. Как так? — нахмурился Юнги, присев рядом.

— Об этом неизвестно Хенсоку. А о нас он узнал…

— А если мы все тебя поцелуем и об этом расскажем — нас всех выгонят? Зачем тогда было набирать адептов и девочку? — пожал он плечами. — Жаловались, что им не хватает учеников, и на тебе, так разбрасываться! Не понять мне.

— Не уходи, Хо, — по другую сторону пристроился Ви, жалобно глядя своими очаровательными глазами из-под косой челки. — Как мы тут без тебя?

— Да, ты ж наш лучик света в царстве брутальности, потных мужиков и матершины, — положил мне руку на плечо Шуга. Я попыталась им улыбнуться, но вышло нефотогенично, так что отказалась от затеи.

— Это подло по отношению к Джину. Если мы накосячили оба, то оба и понесем наказание.

— Если тебя под это не подписали — не парься! — Сахарный легонько поколыхал меня, чтобы взбодрить. — Он взрослый парень, не пропадёт! Он рассказывал тебе о себе? Вроде мне упоминал, что ему есть куда идти, и приход сюда совершенно не от безысходности, а от идейных установок.

— Да, всё так, но… — я зарылась в ладонях. Почему ни одна мысль не доводится мной до конца? Почему я на каждое утверждение нахожу противоположение? Тезис — антитезис. Так я могу рассуждать вечно, а времени в обрез, до обеда. Из-за поворота показался возвращающийся Хан. Мальчишки поднялись и я, медленнее, тоже.

— Всё, перемена закончена, заходим, — бойко подступил он, подтолкнув моих товарищей в зал. Быстро глянув на меня, он сам почти вошел, но, заметив что-то интересное для себя, задержался. — У тебя всё нормально?

— Да, спасибо, — обманывая, принялась отворачиваться я. Хан бесцеремонно поймал меня за подбородок и развернул к себе, заставив смотреть в глаза. Он был не так высок, как Лео, но смотрела я всё равно снизу вверх.

— Ну-ка, нечего замалчивать. Что у тебя стряслось? — я не решалась открыть рта. Наставник не знал, что я девочка, и мои причины покажутся более чем странными. Но он был догадливее, чем я предполагала. — Я не досчитался на уроке Джина и заглянул к нему. Он собирает вещи по распоряжению Хенсока. Ты из-за него расстроен? Вы были хорошими друзьями, как я мог заметить.

— Я хочу уйти вместе с ним, — брякнула я. В конце концов, почему лучший друг не имеет права испытывать такого желания? Это здоровая мужская дружба, ничего более. Да и если уходить, какая разница, узнает всё Хан или нет?

— Разделить участь брата… хвалю, — Хан, придерживая дверь, чтобы никто не ворвался в наш диалог, заговорил доверительнее: — Но за стеной вы вряд ли продолжите тот же образ жизни. Выйти, чтобы пойти разными дорогами?

— Кто знает, — витиевато сказала я.

— Но ты-то в курсе, что он, рано или поздно, вышел бы отсюда. Чему огорчаешься сейчас? От неожиданности? — я сделала неопределенный жест. — Я не знаю, что стряслось, но при обычных обстоятельствах он вышел бы отсюда года через три, может, чуть раньше или позже. А ты уходишь отсюда до нового года, насколько я знаю? Скажи, он бы пошёл за тобой до собственного выпуска? — я посмотрела в умные и бесстрашные карие очи мастера Хана. Пошёл бы за мной он? Джин сам говорил, что намерен остаться в Тигрином логе, и не случись вчерашнего казуса, он бы не покинул монастырь вместе со мной. Или что-то вчера изменилось? Или его поцелуй был решением, выбором в мою пользу в ущерб буддизму? — Мне думается, что он отслужил бы долгу до конца, и тогда бы с тобой встретился.

— Но он не знает, что выход отсюда возможен в естественном порядке, — а что, если порыв Джина был порывом отчаяния? Если он подставил себя, чтобы выбраться отсюда и быть со мной? Тогда отказ уходить с ним вдвойне презренен. — Учитель, скажите, что правильно для меня? — взмолилась я. Мне нужно спасение в каком-то мудром совете. Я не справлюсь сама, не смогу!

— Для тебя? — мастер Хан ухмыльнулся. — Сожалею, но я обучаю людей тому, как поступать вопреки собственной выгоде, — проведя пальцем по щербине на деревянной стене, мужчина убрал от неё руку. — Для меня, наверное, было бы правильнее находиться сейчас рядом с женой и детьми, которые успевают забывать, как я выгляжу. Я эгоистично ухватился за две любимые вещи сразу: женщину и предназначение. И теперь пытаюсь удовлетворять обеих, — повернувшись ко мне, он сделал разворот на полкруга, обозрев площадку до душевых, воздев взор выше, на горы за крышами, сияющие под солнцем. Когда Хан говорил вот так, то казался мне верхом морально-эстетического совершенства. — Но и они понимают мои потребности. И если я не ушёл отсюда ради жены, то это не значит, что я поступаю плохо. Это значит, что я не поступаюсь чем-то, что выше моей собственной жизни. И её благ. Наших благ.

— Если бы я был учеником — мне тоже было бы понятно с целями…

— Я уже говорил тебе, что именно им ты тут и числишься? Так, будь добр, Хо, заверши свой долг до конца, а потом выделывайся с подвигами, — натянуто улыбнувшись, Хан покинул меня, вернувшись к занятию борьбой. Я осталась одна, под изогнутым козырьком, скрывающим меня от утренних золотых бликов, замерших не пропущенными на границе с тенью. Прохладно-щиплющий воздух омывал лицо. Недожженная куча осеннего мусора ждала своего часа ярусом выше, у задней части бани. Посуда на кухне. Уборка в зале. Чонгук с постельным режимом. Замкнутый Лео, не совсем готовый к жизни во внешнем мире. Завершить свой долг? В чем он заключается? В услугах горничной? Ради этого убить надежду Джина, что он мне дорог? Но он мне, действительно, дорог. А Ви попросил не уходить… и Шуга считал, что я не обязана бросаться вон за содеянное. Но они мало понимали пока в законах монастыря. А лучший законник — Хенсок, не спешил растолковывать истинный смысл всего.

Я вернулась к комнате Джина, но боялась в неё войти. Боялась увидеть его глаза, боялась заговорить с ним. Мне хотелось бы услышать мнение какой-нибудь незаинтересованной стороны, но где её взять? Я положила ладонь на потертую шероховатую деревянную дверь. Он за ней. Ждет меня, моего решения, моих слов, которые я не могу произнести. Я ненавижу себя. Дверь открылась сама, и Джин чуть не сшиб меня, направляясь куда-то.

— О!.. — только и выдал он, застыв. Я отступила на шаг. Мы неловко помялись. — И давно ты тут?

— Не очень. Ты куда-то шел?

— Хотел попрощаться с учителем Ли. Но это подождет. Проходи, — отошел Джин, впуская меня.

— Не знаю, стоит ли…

— Ты не надумала уходить, да? — не знаю, что было на его лице, когда он это произнес. Я не смотрела, мне достаточно было его голоса, от которого хотелось броситься с обрыва.

— Если я не уйду, мне будет очень плохо, — призналась я. Не буду смотреть на него, не буду! Это терзает, режет, пилит. На нём уже была белая футболка и наручные часы на запястье, и джинсы облегали ноги, и вырез уголком обнажал ключицы, и низ футболки чуть загнулся слева, так и тянется поправить. — Но я не уйду, ты прав, — сказала я. Тишина. Лучше бы сказал что-нибудь. Что угодно. — Не потому, что люблю кого-то здесь больше тебя, — Искренне заверила я. Неизвестно, если бы уходил сейчас Лео, ушла бы я с ним или Джин заставил бы задержаться на месяц? — А потому что надо доводить дела до конца.

— Ты всё ещё ищешь парня, что заманил тебя сюда? — он говорил в переносном смысле, конечно. Не специально заманил, а вообще, открыл мне эту Шамбалу*.

— Не только… Ви просит не уходить, Шуга тоже, Чонгук вывихнул лодыжку…

— Я видел, — кивнул Джин. Как же отвратительно, тошно от того, что он не жалуется на меня, не предъявляет претензий! Не говорит гадости (да разве можно было ждать такого от Джина?). Скажи же, что ты был лучшего обо мне мнения и теперь я в твоих глазах — ничто! — Опять ты работаешь для всех утешительницей и ангелом милосердия, — молодой человек коснулся кончиками пальцев моего виска, робко поправил челку, убрал руку.

— Я хотела бы быть утешительницей и для тебя… — я подняла взор, заметила, что он спешит перебить меня, и не дала этого сделать. — Я не ради красного словца это говорю! Джин… мы ведь не навечно прощаемся. Я в любом случае уйду отсюда не позже, чем в декабре. Если ты, действительно, любишь меня, что значат эти два месяца? А если за это время ты найдешь другую, то я всё правильно сделала, и Хенсок был прав — это всего лишь страсть.

— Что ж, если я нуждаюсь в проверке, — Джин коротко посмеялся. — Пусть это будет проверкой. Всякая разлука — тест на крепость. Согласен, пусть будет так. Я приеду сюда, в поселок у подножья Каясан, перед самым Новым годом. Ты наверняка уже будешь дома.

— А если нет? Или я захочу найти тебя раньше?

— Ким Сокджин, — протянул он мне ладонь, представляясь, будто знакомясь впервые. Я несмело её приняла, а он нежно пожал мою. — Я живу в Аньяне**. Адрес я запишу.

— Сокджин… — повторила я, смакуя настоящее имя. — Ты не сильно проявил фантазию, беря псевдоним.

— Ты же знаешь, я не люблю обманывать, — улыбнулся Джин. — Тем более, я не собирался отрекаться от прошлого и начинать жизнь заново. Я хотел переосмыслить прежнее и изменить себя, исцелить, хоть немного, равновесие в себе и вокруг. Ну, не получилось, — я виновато насупилась, на что он тронул кончик моего носа. — Перестань. Как ты и сказала: мы прощаемся не навечно. Давай посидим на дорожку, и я пойду прощаться с ребятами…

— Джин! — не выдержав, я заплакала и кинулась обнять его. Растопырив руки от внезапности, он осторожно опустил их на меня и прижал к себе. Я уткнулась ему в грудь. Даже сменив обличье на обычного мирского парня, он оставался несравненным. Я не знаю, есть ли такие ещё на земле, или и этого не существует и за стеной он, как всякое волшебство, исчезнет без следа? Лео говорит, что никто, выйдя отсюда, не останется таким же, каким был в Тигрином. А Джин? Я не верила, что в нем что-то будет иначе. Он слишком постоянен и определен. Или полтора месяца, что я его знаю — не показатель? Многие люди открываются лишь через годы… Не хочу думать о том времени, в котором ничего может не вернуться. Наверняка так и будет, ничто не повторяется. Но пока он ещё здесь, со мной. Мои всхлипы тонули на белой футболке. Он поцеловал меня в макушку, гладя по спине. — Джин, я безвольная юная дура! Я хочу уйти с тобой, но мне только восемнадцать… и почему в таком возрасте кажется, что определяясь с чем-то окончательно, совершаешь ошибку? Почему я боюсь уйти с тобой, решив тем свою судьбу окончательно? Ведь здесь… здесь я ещё свободна. Мне страшно, что это держит меня, а не забота о ребятах. Хотя и о них я очень волнуюсь… но я волнуюсь и за себя, которая выйдет отсюда. Что с ней будет?

— Ты права, — прошептал Джин, продолжая обнимать меня в ответ, но слегка отстранившись, чтобы смотреть в глаза. — Я не имею права так рано лишать тебя юности. Это эгоистично было, захотеть тебя в своё владение. Ты, конечно же, должна думать и о себе тоже.

— Нас другому учат! — возразила я.

— Другому учат мужчин, Хо, — подмигнул Джин. — А ты о себе думать можешь.

— Не хочу быть эгоисткой! — я судорожно подобрала рыдания по мере возможностей. — Забери меня с собой.

— Силой?

— Я не буду сопротивляться, — теснее приникла к нему я. Не отпущу. Не могу. Стоило попытаться выбрать Тигриный лог, как потеря Джина становится в сто раз горше.

— Ты будешь всю оставшуюся жизнь жалеть, что не провела здесь ещё месяц, — предрек молодой человек. Значимо вздохнул. — Я зря позвал тебя с собой. Я должен был подумать о том, как тяжело тебе дастся выбор. Опрокинул на тебя сразу столько всего… — мне вспомнился Сандо со своей возлюбленной, которую оправдывал, даже когда уже нельзя было, когда всем очевидно, что она отвратительная стерва, а он пресмыкается. И Джин сейчас видит во мне только хорошее, когда пора оттолкнуть и сказать — незрелая, капризная и себялюбивая бестолочь!

— Нужно ещё поговорить с Хенсоком. Вдруг он передумал? — перевела я разговор.

— Не стоит. Уже бесполезно. Я провинился, и с этими всеми ощущениями остаться здесь — тяжело.

— Я сама скоро уйду — полегчает.

— Без тебя? Вряд ли. Без тебя тем более, зачем оставаться?

— Не надо, замолчи, — попросила я, силясь не думать о вечере, в котором уже не будет его. Ким Сокджин, мы расстаёмся ненадолго. — Давай помолчим.

Секунды потекли быстрее потока горного ручья, минуты превратились в мгновения и, не знаю, прошло полчаса или час, но мальчишки стали возвращаться с занятий и нам пришлось разомкнуть руки. Джин пошёл прощаться с Чонгуком, потом с мастером Ли, а затем, оповестив всех, что уходит, но не назвав причин, собрал всю нашу братию у ворот. Разумеется, пришлось уточнить, что это изгнание, а не добровольный уход. Хансоль не сдержал любопытства и спросил, за что его так? Но Джин не ответил. Другие лезть не стали. Полукругом выстроившись на площадке, мы провожали одного из нас. Одного из лучших. Пигун, сдружившийся с соседом по комнате и столику, был очень расстроен, но прятал это за суровым непроницаемым лицом. Все жали руки. Даже Сандо, больше всех конфликтовавший с Джином, молча протянул свою. Меня от провала спасло то, что Ви плакал тоже. Утирая горючие слезы, он протянул свою ладонь и, пожав, кинулся по-братски обнять уходящего. Шуга стоял красный, но мужественно сдерживающийся. Я выла в унисон с Ви, боясь последнего касания, последнего взгляда.

Джей-Хоуп, потряся ладонь Джина, приободряюще похлопал его по плечу.

— Ну, с возвращением на волю? В чем-то завидую, — он улыбнулся, стараясь не поддерживать унылые тенденции общины. Учителя и Хенсок, которых Джин поблагодарил за всё, что они для него сделали, что дали ему, стояли позади нас. — Да, и если вдруг что… ну, мало ли, в жизни всякое бывает, — Джей-Хоуп достал из кармана бумажку и сунул в руку Джину. — Любые проблемы: с работой, благоустройством, деньгами, жильём, рэкетом, здоровьем звони сюда. Мои друзья, которые остались там, за стеной, отличные ребята. Ни в чем не откажут хорошему человеку. Только не стесняйся. Скажешь от… — он наклонился и, судя по всему, назвал своё настоящее имя. — Удачи, Джин!

— Спасибо, — сказал он и перешел ко мне. Я мутно видела его сквозь слезы, пытаясь сморгнуть их, но наползали новые. Он сам взял мою руку и постарался пожать не как женскую. — До свидания, Хо.

— Д-до… свидания, — заикаясь и слабо ворочая непослушным языком, ответила я. Не броситься на него при всех, не броситься! Или уж броситься и уходить. Уходить с ним. Ещё не поздно.

— Перед Новым годом, — тихо напомнил Джин. — Если не забудешь этого типа. До встречи!

Круто развернувшись и поправив на плече рюкзак, он несколькими шагами преодолел пространство и я, невольно потянувшаяся следом, встретилась взглядом с Лео, который открывал щеколду калитки. Он открывал её Джину, а смотрел на меня. Вот оно, непреодолимое препятствие. Если бы сегодня дежурным был Джей-Хоуп! Я бы пробежала, вынеслась, махнув монастырю рукой — именно это я вот-вот готова была сделать. Но почему на воротах именно Лео? Дверца раскрылась и Джин, не оборачиваясь, переступил порог.

— Джин! — крикнула я и, рванув вперед, добежала до калитки, но она в тот же миг захлопнулась быстрой сильной рукой. Я уткнулась в неё взглядом, прошла по ней выше, по плечу, к лицу Лео. Он в привычной немоте смотрел на меня, не дав выскочить за территорию Лога. Слезы текли по моим щекам. — Проводить его… — дрожащим альтом вымолвила я. Лео покачал головой. А ведь Хенсок сказал, что я могу выйти в любой момент… почему же привратник не выпустил? Я обернулась на настоятеля, но того, как и учителей, уже не было. Только расходящиеся с хмурым видом ученики. Ви сидел на корточках и беззвучно плакал, а слезы темными точками падали на песок. Шуга успокаивал его, похлопывая по спине. Я обернулась к Лео: — А если я хочу выйти прямо сейчас? — он опять покачал головой. — Насовсем! Не прогуляться, а выйти и уйти. Хенсок обещал, что я могу! — Лео кивнул. — Тогда в чем дело?! Почему ты не выпускаешь меня? — застыл и молчит. Здравствуйте снова, где сели, там и слезли. — А если я захочу уйти вечером? — Лео покачал головой. — Да в чем дело?! Я всё-таки не могу уйти? — Лео кивнул. — Почему?!

— Я решил за тебя, — пролепетал монах, не глядя на меня. — Чтобы ты не думала, что был выбор.

— Что? — полезли глаза на лоб. Ничего не поняла. Ещё раз, пожалуйста. — У меня не было выбора?

Щелкнув замком на цепочке, держащей щеколду, Лео отошел от меня и скрылся в своих хоромах. Чтобы я не думала, что был выбор… о чем он? И вот, по крупицам, проясняясь, передо мной разложились его слова, собравшись в совпавший по вертикалям и горизонталям кроссворд. Он решил за меня, чтобы освободить мою совесть. Чтобы я знала, что хотела уйти с Джином, но пришлось остаться. Я не смогла уйти — Лео не дал бы, даже вопреки велению Хенсока. Он явился именно тем спасением, о котором я молила с тех пор, как узнала, что Джина изгоняют. Он взял на себя решение, почувствовав, что мне так будет легче. Но это же фальшь! Будь дверь открыта, да, я бы выбежала за Джином… но разве я не приняла перед тем вердикт, что остаюсь здесь? Видимо, не приняла, раз поспешила за Джином. Но Лео не дал. Задачу, заданную Джином, разрубил одним щелчком щеколды. Тиран. Я благодарю тебя, за это. Я не могу понять, зачем тебе это. Откуда он знал о разрывающей меня альтернативе?

— Ну, ты как? — подошел ко мне Шуга. Ви плелся за ним, шмыгая носом в платок.

— Жива, — промямлив, обошла я их. Хотелось осмыслить. Побыть одной.

— Компания нужна? — чувствуя что-то, уточнил Юнги. Я покачала головой и, совершенно забыв о том, что ничего сегодня не делала из обязанностей, медленно, походкой сомнамбулы, двинулась к храму. Утреннее солнце скрылось за тучами, и, хотя двери были распахнуты, внутрь не попадало достаточно дневного света. Но свечи у статуи Будды горели, создавая атмосферу мистической инициации. Взяв коврик, я подтащила его почти к самому изображению божества. Вернее, конечно же, это не было богом. Буддизм — религия без бога. Будда — это некий миссия, пророк, которому поклоняются, уважая его открытие, сделанное для человечества. И я, поклоняясь, опустилась на коврик, посмотрела некоторое время на золотого идола, прилегла на бок, не отводя глаз от множества огоньков. Растворяя в них мысли, я постепенно ушла в себя и, всё ещё не отпустив Джина в душе и сердце, лежала и лежала, думая о том, как жить здесь дальше, и для чего.

Примечание к части * Ша́мбала — мифическая страна в Тибете или иных окрестных регионах Азии

**город неподалеку от Сеула

11 октября. Обед и после

Пламя свечей сливалось в мерцающий хоровод факельного шествия, не грея, удаляясь под обманом зрения. Я так глубоко ушла в свои раздумья, что восковые стражи покоя Будды, оплавляющиеся от своего же жара, будто отплывали дальше и дальше. И всё-таки всё находилось на тех же местах, что и было, когда я улеглась здесь. Было бы хорошо почувствовать хоть какое-то тепло, хотя бы и этих огоньков, но подняться и протянуть руку не было желания. Вообще никаких желаний не было, кроме как искупить свою вину перед Джином за то, что всё так завершилось. А ещё мне хотелось избавиться от горечи в груди. Чего-то всё же хотелось.

Я очнулась из этой дремы от голосов, прорвавшихся сквозь пелену моей мысли. Подмерзшая, на коврике, одурманенная немного запахами сандала, гвоздики и каких-то ещё благовоний, я услышала, что возле храма кто-то ходит и переговаривается.

— Она тут! — услышала я шепот Рэпмона кому-то в сторону, но продолжила лежать, не поворачиваясь. Если я подам признаки жизни, то придется разговаривать, подняться… нет сил. Однако шаги приближались, не намереваясь оставлять моё одиночество нетронутым. За мной, нависая сверху, кто-то встал. Хотели убедиться, что я не откинулась? По шевелению грудной клетки видно, что я дышу, можете расслабиться и идти по своим делам. Шуршание одежды сказало мне, что кто-то присел рядом. — Ви, Чимин, Шуга и я беспокоились, потеряв тебя, — это Рэпмон, любитель попытаться обрести ответы на вопросы в храме. Шушуканье в отдалении выдало трех названных, оставшихся на пороге. — Ты это… есть-то пойдешь? — молодой человек устроился на краю коврика и обратился к другим: — Идите! Сейчас догоним! — после некоторых колебаний и пререканий товарищи покинули нас. — Так что?

— Я задерживаю обед, — вспомнила я, но не шелохнулась.

— Да мы уже его приготовили, — Рэпмон вздохнул, не зная, с какой стороны ко мне зайти, чтобы я оживилась. — Ты главное поднимись и иди кушать.

— Я даже гонг не слышала…

— Мы ещё и не долбили в него.

— Не хочу есть, — честно сказала я. В рот ничего не полезет, даже если почую аромат еды.

— Надо, — повторил парень указание всех родителей в мире. Я промолчала. Он опять шумно вздохнул, чтобы я не забывала о его присутствии. — Ну, чего ты, Хо… давай уж раз ты у нас мальчик, то и крепись, как мальчик. Всем грустно, но мы ж не куксимся по углам.

— Джин ушел из-за меня, — Поправив затекшие ладони под щекой, я отвела взгляд от священного огня. И у него есть душа. В Тигрином логе я стала замечать, глядя на живой огонь, которого почти не видим в повседневных делах модернизированного мира, что он похож на вечно танцующий дух. Горит и радуется, пока не погаснет — умрет. Есть в этом что-то божественное. Лучше буду смотреть на подножье алтаря, ещё ниже, к плинтусу, где мой уровень.

— Почему это?

— Мы с ним поцеловались, — признала я. Так всё равно на всё стало… и врать надоело. Соберись сюда сейчас все адепты, я бы призналась в том, кто я. Рэпмон помолчал, и вдруг, бодро и возмущенно подскочил.

— Но я же тоже тебя поцеловал! А я ещё здесь. Это несправедливо! Тем более, если тебе так дорог Джин… я пойду и скажу Хенсоку, чтобы выгнали меня, вместо него! Во всем признаюсь! — вот это заставило и меня, наконец, приподняться. Сев, я едва успела развернуться и схватить его за ногу, за штанину, поскольку он уже собрался уходить.

— Стой! Ты чего? Тебя выгонят не вместо, а в том числе! — он посмотрел на меня сверху вниз. Я задрала голову и умоляюще на него воззрилась.

— Ну и ладно, зато всё будет честно! Мы одинаково провинились, почему нести наказание должен только он?

— Рэпмон, не заставляй меня страдать ещё больше! — дернула я его, чтобы он сел обратно. Но его было не просто сбить с ног. — Я не переживу, если ещё хоть один человек уйдет отсюда из-за меня!

Я тянула его на себя. Он не двигался. Мы смотрели друг на друга. Покусав нижнюю пухлую губу крепкими белоснежными зубами, Рэпмон неохотно опустился, строго опустив брови.

— Я не думаю, что ты так уж виновата в уходе Джина. Если бы меня тогда засекли и выгнали, разве ты была бы виновата? Ведь это я тебя поцеловал.

— Но с Джином — это моя провокация, — уже даже не краснея, а бледнея от стыда покаялась я.

— Да ты ещё и провокаторша? — улыбнулся монах. На щеках прочертились две ямочки. — Вот уж не думал.

— Это ужасно…

— Ну, и что? Что дальше-то? Ты будешь сидеть в этой пагоде, пока не покинешь монастырь? Или пока не умрешь с голода? — пожав плечами, я уставилась в пол. Откуда мне знать? Не многие знают, почему ушёл Джин, так что осуждающие взгляды я ловить не буду. А вот странное поведение точно заметят. — Давай-ка, пошли в столовую.

— Не могу… нет, мне надо побыть одной…

— "Я девочка, я хочу страдать!", — пропищал Рэпмон, закатив глаза и издеваясь над женской манерой. — Так что ли? — Он завел руку, собираясь приобнять меня за плечо, но не довел её до конца. — Можно? — спросил он разрешения. Я, подавленная и безвольная, кивнула. Он положил ладонь мне на плечо, усевшись впритык, но ничего такого пошлого, с подтекстом, я в нем не заметила. — Ух ты, впервые обнимаю девушку, как друга, — расплылся он. — Ты открываешь во мне новые грани, — Тепло, хоть какое-то, которого я хотела, снизошло. Мне было приятно, что меня не оставили одну, хотя я и рвалась к уединению. Положив голову на плечо Рэпмона, я едва не всхлипнула. — Пока ты тут маятой страдаешь, там полмонастыря плюётся на нашу стряпню. Ну, наша Хо вернется к нам или нет? — он потряс меня, чтобы я откликнулась. Не выдержав, мои мышцы расслабились и без моего участия выдали улыбку. — Так-то лучше, — встав, парень поднял меня за подмышки. — Нечего нас сиротами оставлять.

— Чонгук! — вспомнила я и, попытавшись собраться, отряхнулась, скрутила коврик, вернула его на место и, в компании Рэпмона, добралась до столовой.

Не поев, я сразу же взяла тарелки на поднос и, провожаемая взглядами с моего столика, ушла к мальчишке, заботу о котором препоручил мне мастер Хан. Война войной, а время обеда, как говорят военные. И, раз я почти что ученик школы боевых искусств, где долг стоит на первом месте, то это и моим девизом должно быть. Сокрушаться можно сколько угодно, когда обстоятельства позволяют, но когда есть дела, их требуется закончить, прежде чем заниматься мытарством. Чонгук лежал с вытянутой ногой, высунутой из-под одеяла и перебинтованной эластичным бинтом. Он читал трактат "Искусство войны" китайского военачальника Сунь Цзы.

— Доставка пиццы! — заставила я себя улыбнуться, чтобы не носить с собой тягостной атмосферы. Мальчишка отвлекся, отложив чтиво и встретив меня взглядом.

— Так уж и пиццы? — хмыкнул он, недоверчиво поглядев на тарелку.

— Ладно, прости, но это всего лишь обычная похлебка и рис, — присела я на табурет и протянула ему поднос. Приняв, он поставил его себе на колени. — Какие умные книжки тебя интересуют!

— Да нет, — отодвинул он её ещё дальше, чтобы не заляпать едой. — Это я не был на лекции учителя Ли, и он принес мне кое-что из того, что я пропустил. Интересно сегодня было?

— Я тоже не ходил, — призналась я.

— А ты чего? Занят был? — Я отвела глаза, перед которым вдруг возникло воспоминание о том, как я выбежала, ничего не понимающая и потерянная, из-за яркой звезды на небе, и столкнулась с Джином. И вот, подо мной ломается табурет, и он ловит меня, спасая от падения. А потом мы убираемся в библиотеке, где он то и дело касается меня, словно невзначай, и признаётся в саду, что всё обо мне угадал, и прижимает меня, перепуганную, в бане, чтобы Шуга и Ви не увидели, обнаженную… дрожащая и взбудораженная, я вижу, как он раздевается, чтобы залезть ко мне в бочку, и наши мокрые руки переплетаются, и его ноги под водой скользят по моим… цветная лента снов, светлых видений, как фотоальбом со снимками, где запечатлелось самое счастливое и важное.

— Да, занят, — кивнула я.

— Жалко, ладно, тогда Чимина спрошу, он мне расскажет, о чем шла речь, — захлюпал Чонгук с ложкой первое блюдо.

— А о чем это "Искусство войны"? Разве там не тактика и стратегия? — решила я ещё некоторое время составить ему компанию. — Зачем они нам?

— Не, там не только это, — отвлекся Чонгук, облизнув губы, отломил кусочек цампы, прожевал. — Вообще есть философские мысли, применимые и к обычной жизни. Автор пишет, что любое сражение, даже выигранное, требует затрат и расхода чего-либо, поэтому истинный победитель тот, кто избежал столкновения, поборов врага до конфликта, не вступая в него. В общем, надо избегать насилия до последнего. Это плохо.

— Хорошая книга, — согласилась я.

— Да, правильная такая в целом, соответствует настроению, которое нам проповедуют, — опустошив одну миску, он подвинул вторую, с рисом и овощами. — Но, с другой стороны, есть рассуждения, что коли ввязался, то все средства хороши. Особенно обман.

— Разве нас не честности тут учат? — удивилась я.

— Так нас учат быть честными с кем? Со своими, — Чонгук замер, задумавшись. — В этом и вся сложность. Быть умелым вруном, но при этом не скрывать правды от близких. Это не только боевое, это и актерское мастерство какое-то, потому что, по сути, нужно уметь быть разным. Или совмещать несовместимое.

— Например, воин-монах? — подсказала я. Мальчишка кивнул. "Или мальчик-девочка" — подумалось мне. Быть откровенной со своими… мы все тут братья, должна ли я принять в круг доверия всех? Ведь даже открывшись Рэпмону, который вызывал опасения, я только выиграла. Да, он накинулся на меня с неожиданности, но теперь он всего лишь ещё один мой друг, который поддержал меня. Как угадать, кому доверять можно, а кому нет? По логике, здесь, в Тигрином, мне все должны быть родными людьми. Чем больше я с ними общалась и узнавала систему преподавания Хенсока, тем больше понимала, что случайных и подлых людей сюда бы никто не взял, а если в них и было что-то такое, то оно искореняется. Да и в ком бы ни искоренилось, поживи они с нами, в наших условиях?

— Спасибо, — доев, вернул мне Чонгук пустую посуду. — Спасибо, что заботишься обо мне, старший брат.

— Не за что, — улыбнулась я его дружеским, буквально семейным словам.

Выйдя задом, чтобы прикрыть за собой дверь, я стукнулась тем же, чем и выпятилась вперед, обо что-то. Вернее, о кого-то. Развернувшись, я обнаружила недовольного Сандо, которого и толкнула-то не сильно. Но его черный взгляд уже метал молнии, испепелял и ненавидел. А я-то надеялась, что бешенство лечится.

— Всё прислуживаешь, коротышка? — скрестил он руки на груди, не отходя.

— Не так уж я и мелок, — ладно б ещё Лео так сказал, но Сандо был выше меня сантиметров на десять, может быть. В плечах шире, конечно, и крепче, но что обзываться-то сразу?

— Что, ушёл твой друг закадычный? — мне захотелось дать ему по лицу. Какое право он имеет говорить о Джине?! И пусть агрессия между ними сошла на нет под конец, но со мной, видимо, примиряться не спешили. И я бы разгорячилась, поддавшись злобному тону, но вспомнила, что обещала себе не сердиться на Сандо.

— Слушай, мне жаль, что у тебя всё так вышло…

— Не нужна мне жалость! — прорычал он, убрав насмешливость и заменив её на неприкрытую ярость. — Я рассказал не для того, чтобы ты слезу пустил и попытался меня понять… всё равно не поймешь! И вообще, черт меня дернул за язык. Не за чем тебе знать всё это! Забудь, понял?

— Я могу не напоминать тебе, но сам склерозом не страдаю, — огрызнулась я. Хорошо, что надо было держать поднос, иначе бы руки выдали мои нервы, теребя что-нибудь или стискивая.

— А чем ты страдаешь? — Сандо оглядел меня, презрительно, с ног до головы. Задержал взгляд возле пояса, вернул к глазам. — Видимо, маленьким размером члена, что терпишь унижения и то, что приходится за всеми прибирать? Нет, кроме шуток, я не видел тебя с нами в бане… всё так плохо?

— Настолько, что моего члена не разглядеть даже с микроскопом, — спокойно парировала я, ничуть не задетая. Он удивился. В рядах мужчин оскорбление было нанесено смертельное, но… я же не из их рядов.

— Вот как? И что же, вечером тебя опять не ждать? Будешь прятать свою срамоту от посторонних глаз?

— Буду, — пихнув его плечом, я прошла мимо. Господи, сегодня же баня! В самом деле. Джин, на кого ты меня оставил? Сандо замолчал. Орать в спину, как на базаре — это не его. Пойти, найти Лео, и попросить помочь в сто какой-то там раз, что я уже со счета сбилась, сколько эксплуатировала его доброту. Нет, я почему-то не могу пока представить, как к нему подойду. После того, как он захлопнул передо мной калитку, взяв на себя решение… я его не понимала, просто не понимала! Что ему нужно? О чем он думает? Он самый загадочный человек, каких я встречала.

И час икс после ужина всё-таки наступил. Неведомым образом, в число моей свиты вошел Рэпмон, и, без объяснений и уточнений, притусовался к нам четвертым, будто так всегда и было и должно быть отныне. Пообещав позвать меня, когда баня освободится, и посторожить, он, Шуга и Ви ушли мыться сами, со всеми. За вторую половину дня, в делах и заботах, я и забыла о стычке с Сандо, но вот, стоя у боковой стены наших терм, держа полотенце, я задумалась, как быстро эта бандитская остроскулая морда поймет, что к чему? Или жажда мести так застилает ему глаза, что он в упор ничего не увидит, даже если я скажу ему открытым текстом?

Я ждала и ждала, начав притопывать, потому что опускалась ночная прохлада, при которой стоять без движения было сложно. Что-то мои ребята задерживаются дольше обычного. Столько мне ещё ждать не приходилось. А ведь после этого ещё и убирать там за всеми! Я не видела в этом ничего позорного, даже будь парнем. Не знаю, чем пытался уколоть Сандо, но содержать чистоту и порядок — достойное занятие.

— Эй, Хо! — наконец-то, раздался голос Шуги. Я высунулась из-за угла. Он, Рэпмон и Ви подбежали ко мне.

— Ну, что? — рвалась я под душ, но Сахарный не отошел, уступая путь в царство горячей воды.

— У нас проблемы, — покривил он лицо.

— Что ещё?

— Там Сандо. Он не хочет уходить, — сказал Ви.

— Что?! — ахнула я. Этого ещё не хватало. Вот неймется же этой сволочи! — Что он там делает?

— Ничего, сидит в ванной и нагло лыбится, — развел руками Шуга.

— Черт! — выругалась я.

— Хочешь, мы его вытащим оттуда и выкинем, — предложил Рэпмон. Я покосилась на него без надежды. Даже втроём они вряд ли одолеют этого хлыща. У него мастерства боя на пятерых хватит.

— Нет, не надо устраивать никаких шумных разборок, — покачала я головой, готовясь проститься с долгожданной (в течение целой недели!) процедурой. — Как-нибудь в другой раз тогда.

— Вот он всегда всё портит, — выдохнул Ви. — Что за день сегодня такой! Одни проблемы… — я остановилась, хотя уже уходила. А, в самом деле, если я оставлю всё как есть, то Сандо так и будет выделываться, и выйдет победителем. Он наверняка ведь просёк, что я моюсь после всех, стесняясь кого-то или чего-то (ждёт от меня мужских дефектов? О да, у меня есть один, кошмарный — влагалище, и два поменьше, в области груди). И вот он решил испытать меня, будучи уверенным в том, что я его испугаюсь и не полезу спорить и отвоёвывать теплое местечко в чане. А я нынче очень ко времени задумалась над тем, что надо быть предельно честной, тем более, все мы тут братья.

— Знаете что? Идёмте, — развернулась я, обойдя трех товарищей, немало их тем изумив. Дойдя до лестницы, я поднялась на порог бани и обернулась к ним: — Подождите здесь, ладно?

— Ты чего надумала сделать? — прищурился Юнги.

— Всего лишь посмотрю, насколько Сандо смелый и непробиваемый. Настолько ли, как хочет казаться?

— Может, мы с тобой войдём? — предложил Рэпмон.

— Нет, стойте здесь, — я повернулась внутрь и вдохнула полные легкие, настраиваясь на победу.

— Осторожнее там… — прошептал Ви в спину. — И удачи!

Сняв сандалии, я шагнула в баню. Упорным и размашистым шагом пройдя мимо душевых, я остановилась на границе последней комнаты, где стояло два деревянных бака, имитирующих ванны. Свет горел. Итак, внутри наш неугомонный мистер Зло? Ладно же. Я вышла из-за угла, стараясь выглядеть невозмутимой.

— О, кого я вижу! — прозвучало почти тотчас. Я повернула голову на звук. Сандо сидел в бочке, как в джакузи, раскинув руки на поверхности, положив их на бортики. Его черные мокрые волосы, как смола, спускались до плеч. Обычно он забирал их в хвост, приобретая облик настоящего варвара-кочевника. По смуглым плечам расселись бисером поблескивающие капли. — Надумал всё-таки?

— Надумал, — воззрившись ему в глаза, и не отводя их, я перекинула полотенце через бортик соседней бочки. Поднесла к этой, в которой сидел он, невысокую стремянку, сколоченную по типу трехуровневого стульчика, не раскладывающуюся. По ней удобно забираться в эти высокие ванны. — Надеюсь, не против, если я составлю тебе компанию? — спросила я у него. Сандо сделал приглашающий жест, криво ухмыльнувшись.

Я развязала пояс-оби, сложила его в несколько раз, повесила рядом с полотенцем. Парню было видно меня только выше талии. Что ж, тогда начну со штанов. Я стянула их, оставшись в трусах. Так далеко я ещё не заходила… тем более в подобных условиях, с человеком, с которым я не только не была другом, но даже немного враждовала. Пусть же знает, что всё это время тягался с девчонкой! Кому будет стыднее, а? Я резко опустила нижнее бельё и вышла из него. Выпрямилась. Сандо с любопытством наблюдал за моими телодвижениями, не догадываясь, что происходит за бортом. Взявшись за края рубашки, под которой я носила плотную утягивающую майку, я развела их и, резко скинув с себя рубашку, отбросила её. Надменная ухмылка Сандо, сопровождавшая его разглядывание, продержалась ещё секунд десять, пока его глаза, соскочив ниже моего лица, вдруг не уставились на майку. Недопонимая чего-то, он напряг брови. Я взялась за низ последнего прикрытия и, дернув его через голову, стала подниматься по лесенке. Ухмылка Сандо, тая, отступая, прячась, растворилась совсем, когда я, добравшись до верхней площадки, предстала перед ним, совершенно нагая, от середины икр и выше, до самой макушки.

— Я рада, что ты разрешил, — приподняв ногу, чтобы переступить последний предел, я перенесла её в воду и, опустив ступню на дно, забралась, не торопясь, словно мне было не стыдно, в чан полностью, устроившись напротив Сандо. Его лицо, потерявшее обычный оттенок загара до бледно-серого, стоило того, чтобы показать полный стриптиз. С остекленевшим взглядом и плотно сжатыми губами, он, по-моему, героически умер, вцепившись в края ванной, и только судорожно трепещущая венка на шее выдавала, что сердце у него ещё бьётся.

Окончание 11 октября и утро 12-го

Внешне по мне никак не было видно, что я перепугана и посрамлена. Но когда я угнездилась под водой, оставив над ней только ключицы и всё, что выше, словно гора с плеч упала. Сандо всё так же не шевелился, смотря на меня в упор. Наверное, сопоставлял образ парня и девушки, которой я вдруг оказалась, убеждался, что это не фокус и не розыгрыш. Его ястребиный взор не двигался, но, глядя в одну точку, охватил всё, что можно было, не сомневаюсь. С его-то внимательностью и реакцией. Приятное влажное тепло охватило мои мышцы и я, не зная, как себя вести дальше, провела мокрыми ладонями по плечам, непринужденно изображая завсегдатая сауны. Руки Сандо, сползая с бортиков, оправились от паралича, спустились вниз и утонули. Напротив остался бронзовый бюст, забывший, как моргать.

— Я тебя не сильно стесняю? — с ехидством поинтересовалась я и веки Сандо, наконец, хлопнули.

— Ты… и… — Посмотрев на водную гладь, под которой спряталось моё тело, он выдал себя, что думал об увиденном, но что сказать не знал. — И… м-да… — кхыкнул Сандо, поперхнувшись. Дернул бровью, отвел глаза. Посмотрел на меня ещё раз. Я отвечала ему наивно распахнутым взором.

— Что-то не так?

— Что-то?! — подавившись нервным смешком, молодой человек вытащил руку из-под воды. От неё отлетели брызги и он, вздрогнув от них, убрал её обратно. Наверное, хотел ткнуть на меня, но вспомнил, что это некрасиво, да и излишне. Или побоялся на расстоянии попасть туда, о чем монахам и мечтать-то запрещалось. — Нет, всё в полном порядке, — заставил себя сказать он.

— Я показала свои размеры, которые так не давали тебе покоя, — добивать, так до конца, пока он не отошел, чтобы впредь запомнил, с кем имеет дело. — Что насчет твоих? Похвастаешься? — Сандо загнанно покосился на меня. — Ну же? Если ты пытался обидеть мальчишку тем, что у него маленький член, значит, подразумевал, что у тебя больше. Давай, вставай, показывай.

— Я не буду при тебе вставать, — потеряв голос, округлил глаза парень.

— Всё так плохо? — вернула я ему его вопрос. Стиснув зубы, Сандо наклонил лицо вперед, чтобы скрыть глаза.

— Ты девушка, тебе нечего делать в одной ванне с мужчиной. — Его Лео точно только бою учит? Почему мне послышалось влияние нашего святого?

— Ну, так встань и уйди, — откинулась я поудобнее, побултыхав ногами в глубинах.

— Ты… если тебя это не шокирует, — взялся он за бортик, но не встал, даже не приподнялся. — Если ты отвернешься…

— Ты шутишь? Я не упущу возможности убедиться, что ты доминируешь не напрасно, — скрестив руки на груди, которую не было видно, я вздернула нос, поощряя его выбираться отсюда. Сандо отпустился и сел на место.

— Хватит так смотреть. У меня всё нормально с… с… нормально всё! Просто ты немного не то, что я ожидал… да что там, я ничего не ожидал, — выдохнул, как после рюмки спирта, молодой человек и тряхнул головой. Я, пообвыкнувшись с ситуацией, разглядывала его внимательнее, всего такого золотисто-коричневого, подтянутого, жилистого и рельефного на стройном и поджаром теле, где каждый сантиметр был проработан и утрамбован, чтобы все части этой системы были максимально выносливы, сильны, ловки. Внешне он был превосходен, нечего и говорить.

— Ты стесняешься произнести слово "член"? — уточнила я, поперев в наглую, и тем больше мне нравилось расходиться, что Сандо тушевался и мешкался, уподоблялся щенку, в которого вдруг превратился кусачий доберман. Ещё месяц назад я и сама никогда не произнесла этого слова, да и нынче, в других обстоятельствах, не стала бы похваляться тем, что смело его говорю. Но потравить Сандо необходимо.

— Я не думаю, что это подходящее слово для ушей девушки, — он дернул челюстью, но на вопрос осмелился: — Ты же… ещё девушка?

— Это имеет большое значение? — как же все парни любят знать, девственница перед ними или нет! Ну ладно кто-то, но тебе-то, Ромео, на что? Люби свою покойницу, я тебе не могу быть интересна, так и любопытство укроти.

— Всего лишь хочу знать, насколько откровенно я могу себя вести.

— За полтора месяца жизни здесь я насмотрелась всякого, и твоей голой задницы в том числе, так что вряд ли ты сумеешь травмировать мою психику.

— А вот ты мою почти смогла, — хрипато выдавил Сандо и мы посмотрели друг другу в глаза. Сказав это, он сам смутился, что признал мощность эффекта, произведенного моим появлением. Приятно польщенная его чистосердечным, я дрогнула и улыбнулась. Заметив мою улыбку и переваривая произошедшее и свои фразы, Сандо вдруг отзеркалил её и, не выдержав, засмеялся. Не веря своим глазам и ушам, наблюдая его необоснованное веселье, я заразилась им и, похихикивая, смотрела, как он заходится смехом, вытирая уголки глаз от выступивших слез. Хохоча, мы не могли успокоиться минут пять, после чего он, первым взяв себя в руки, постепенно стих и произнес: — Я не знаю, что со мной. Я себя таким идиотом почувствовал… и это всё… нет, правда, это было сильной встряской.

— Надеюсь на это. Хотелось бы, чтобы ты почувствовал не меньший дискомфорт, чем причинял мне всё это время.

— Я не думал, что ты девушка…

— Разве это многое меняет?

— С парнями можно вести себя совершенно иначе, зачем цацкаться? — пожал плечами Сандо. — Я едва не избил тебя…

— А то бы ты не поднял руку на надоевшую девчонку? — монах поджег меня загоревшимся взором.

— Никогда.

— Стало быть, ты ненавидишь не целый свет, и хоть что-то сдерживающее твою ярость в тебе ещё осталось.

— Не надо начинать корчить из себя психолога, — оклемавшись, Сандо возвращался в свою обычную личину. Жаль. — То, что ты девушка, не даёт тебе каких-то особых прав по залезанию мне в душу, окей?

— Может, мне на это даёт право что-нибудь другое? — прищурилась я, не собираясь позволять ему дерзить. — Если уж мы в столь интимной обстановке…

— Нет, — отрезал он.

— В этом все мужчины, — хмыкнула я, подтянув ноги, и коленки показались над уровнем моря. — В душ к ним можно, а в душу — нельзя. Было бы лучше, если бы ты отнесся к прошлому, как к прошедшему…

— Для меня ещё ничего не закончилось, — напомнил он, подавшись вперед. — Пока что это не прошлое. Оно живет во мне, идет рядом, держит за руку и тянет. Как оно может быть прошедшим, если я до сих пор всё чувствую? — парень отстранился назад. — Не знаю, что ты пытаешься сделать своим нахождением здесь, но меня ты к жизни не вернешь.

— Кстати, ты даже не спросил, что я тут делаю и зачем, и как всё так вышло, — привыкнув к обычному выяснению тонкостей всеми, кто посвящался в мою тайну, задумалась я.

— Мне это неинтересно, — поморщил носом Сандо.

— А ты… не расскажешь никому, кто я? — мне уже было почти без разницы, но хотелось знать, как он поступит.

— Последнее, о чем я заговорю с кем-нибудь в монастыре — это ты.

— Хам! — не притворяясь больше, ответила я так, как ответила бы вне стен.

— Я не имел в виду что-то обидное! — замахал он рукой, услышав себя со стороны. — Я подразумевал, что не скажу никому. Прости.

— Что?! — от неожиданности едва не обратилась амфибией я, скользнув на пятой точке, но приподнявшись обратно. Он извинился! Сандо проявил вежливость! Он сказал "прости"! Мне не показалось?! Но нельзя акцентировать на этом, иначе он опять передумает, решив, что его имидж подмочен. Надо заметить, что на этот раз подмочены мы оба.

— Что? — не понял он моего удивления.

— Ничего, — быстро переключилась я. — Не верю своему счастью, что ты не проболтаешься.

— Да, не проболтаюсь, только вылезь, наконец, а? — попросил он, указывая на выход.

— Вообще-то, мне тоже неловко. Я не стриптизерша-профессионалка. Я порядочная девушка! — утвердила я. Сандо посмотрел на полотенце, которое я повесила на соседнюю бочку. До него было не дотянуться, если не вылезти. Мы встретились взглядами там, а потом и друг на друге.

— Ты предлагаешь мне тебя утопить, если ты отворачиваться не хочешь? — сурово изрек молодой человек.

— Господи, ну что такого позорного в этом? Тем более, если ты утверждаешь, что с размером у тебя нормально.

— Я тебя сейчас насилу отсюда вышвырну, — начал злиться он, и я искренне не понимала, почему он так комплексует? Обычно мужчины не подвержены таким паникам, им всё нипочем. Если у них не кривой… или что там ещё может быть? Моя фантазия отказывала, не вдохновленная мозгом, не очень информированным об анатомии мужчин.

— Ты сказал, что не поднимешь руку на девушку! — возвела я восклицательным знаком перст.

— Принуждение и побои — разные вещи, — крадучись, стал приближаться он под водой. Сглотнув слюну, я вжалась в стенку. Эдак меня и принуждать не придётся, я сама вылечу отсюда, как с батута.

— Не приближайся! — предупредила я.

— Вылезай, — поставил он условие, остановившись на полпути.

— Я всё равно не понимаю, почему это должна делать я, но ладно, — приготовилась я вставать, когда послышался топот шести ног и в помещение, начинающее остывать, влетело трио, оставленное мною на карауле.

— Ну охуеть! — без прелюдий брякнул Шуга, увидев нас вдвоем в ванной. — Мы там уже переживаем, что тебя этот маньяк задушил и насилует…

— В обратном порядке, — поправил его над ухом Рэпмон.

— Да какая разница! Главное, что она цела, но в каком виде мы их находим, однако! — Ви принялся раздеваться, чтобы посидеть во второй ванне. Юнги, покосившись на эту немую сцену, махнул рукой и не стал останавливать друга.

— Если вы её не заберете, я её серьёзно задушу, — попросил их Сандо, не удивившись тому, что они обо мне всё знают.

— Сидит с барышней плавает, и ещё жалуется! — посетовал Рэпмон. — Если тебе не нравится, давай поменяемся местами? Выбирайся, я сяду…

— Да пошел ты! — гаркнул на него Сандо и тот замер, не решившись двигаться по намеченному плану. От выкрика Ви приостановился, посмотрел на шумевшего и, покачав головой, доразделся и залез в бочку. Хотя я его и не смущала, но всё равно отвернулась. — Вы вообще понимаете, кто она? Куда ты сядешь? Чтоб она видела всю эту порнографию? А ты, — он воззрился на Шугу. — Материшься при ней. Ты за своим охульником следить не в состоянии?! — тот пристыжено вжал голову в плечи:

— Я от эмоций…

— Ты не баба, чтоб не владеть эмоциями…

— Кто это у нас говорит? — пробубнила я, укоряя Сандо, хотя, признаюсь, неблагодарно, ведь он сейчас за меня вступался. Он осекся и, зыркнув на меня, вернулся к Рэпмону и Юнги.

— Подайте ей полотенце, чего стоите? — они оба тут же подорвались к нему и, чуть не порвав напополам, схватили за разные концы. Но Сахарный отвоевал его быстрее и, юрко забравшись по стремянке, вывесил его перед собой, предлагая мне встать и сразу же нырнуть в укрытие. И я второй раз почти поднялась, когда, незамеченный в этой суете, в баню вошёл мастер Хан. Пискнув, я опустилась обратно, по самый подбородок. Шуга чуть не свалился, но успел спрыгнуть. Рэпмон замер навытяжку. Учитель оглядел нас всех недовольным взглядом.

— Вы плесенью от сырости ещё не покрылись? — бросил он мне, Сандо и Ви. — Жабры не выросли? Сколько времени можно сидеть тут? Занятия в темноте начались, между прочим. Если кого-то ещё волнует обучение.

— Мы сейчас будем, — виновато склонил голову Сандо. Ви принялся вылезать.

— Я подожду, — спокойно сложил руки перед собой Хан, видя, что один мальчишка выбирается, а другой так и не сдвинулся. Моему соседу по купанию, по-моему, стало дурно, такое у него было лицо. — Ну, ты идешь?

— Мне нужно договорить с Хо… — не поднимая глаз, произнес он.

— Потом договоришь. Идём. — мужчина настойчиво указал на выход. Сандо, прилипший к ванной, окрасился багрянцем. Мастер Хан подошёл впритык к баку с водой. Я сгруппировалась, чтобы он ничего не разглядел сквозь воду. Но он говорил с Сандо, не слишком уделяя мне внимание. — Хорошо, можешь догнать нас позже, — учитель оттолкнулся от бортика и, позвав кивком Ви, Шугу и Рэпмона, закончил: — Хотя эрекция, дорогой друг, не то, чего стоит стыдиться мужчине. Это здоровое функционирование организма, — если бы Сандо мог, он бы убил Хана в этот момент. Я видела желание уничтожить разоблачителя, зажегшееся в его глазах. Желваки дергались, ноздри раздувались, губы поджались в толщину бумажного листа. Мои глаза ошалело увеличились. Так вот в чем дело! Мне даже в голову это не пришло. Ви и Рэпмон удалились вслед за мастером, а Шуга, опять поднявшись по ступенькам, раскрыл передо мной полотенце. Не собираясь добивать своего оппонента, я скорее выпрыгнула и завернулась в ткань. На этот раз Сандо отвел взгляд, зная, что может увидеть. Неужели он… захотел меня, увидев голой? Или у мужчин рефлекс срабатывает вне зависимости от того, нравится им картинка или нет, достаточно понимания, что перед ними противоположный пол? Взявшись за руку Юнги, чтобы не поскользнуться мокрыми ногами, я спустилась на пол и, когда товарищ побрел прочь, притормозила и обернулась к Сандо.

— Знаешь, если ты не хочешь возвращаться к жизни, похоже, жизнь возвращается к тебе сама, — я хотела коварно улыбнуться, но он так резко сиганул вперед, обдав меня потоком брызг, что я даже взвизгнула. Это как идти мимо псарни, в которой собаки за оградой клеток клацают зубастыми пастями. Они бросаются на разделяющую сетку и ты, хотя и знаешь, что они не выберутся, всё равно отскакиваешь, пугаясь. Так и сейчас. Сандо остался внутри, но напугал меня, чего и добивался. Видя, как я прикрылась рукой, он расплылся в улыбке. Шуга внесся обратно, услышав мой визг, но Сандо не было до него дела, он бросил мне:

— Не выделывайся со мной, женщина! Если я не изобью тебя, это не значит, что я не найду, что с тобой сделать! — укутав меня своей рукой, Сахарный повел меня в раздевалку. Я успела только нагнуться за вещами и поспешила удалиться. Не зря ли я открылась Сандо? Да, он никому не скажет, но… что сделает сам?

После тренировки с Чимином я пошла на кухню. Я помнила, что суббота, и обычно мы с Лео ходим подышать высокогорным воздухом, но сегодня я не могла туда пойти. Я не вышла через одну калитку с Джином, тогда не выйду и через другую с Лео. Для меня это было каким-то предательством. Почему я должна была всем своим поведением доказывать, что Джин не заслуживал того, чтобы с ним ушли? Это не так. Я вообще не знаю, есть ли парень лучше, чем он, но вот как монах он оказался не очень. По моей вине. Не будь меня — Джин продолжал бы свой путь, который выбрал. Как только я прекращала заниматься чем-либо, я тотчас вспоминала о Джине и не могла уже думать ни о чем больше. Если так пойдёт и дальше, я стану упрашивать Лео выпустить меня.

А пока на моё спасение была огромная кастрюля, ожидающая, чтобы в ней появилась еда, печь, ждущая, когда её растопят, и рабочий стол, на котором пора трудиться. Руки заняты, но мысли свободны — плохо. Вот борьба — совсем другое, там нельзя не сосредотачиваться на том, что делаешь, а готовка для меня процесс механизированный. Я могу крошить, жарить, парить и тереть, не следя за действиями. В дверях появился контур, тихо, но я заметила и покосилась туда. Лео. Удивление подбросило мои брови выше на лоб. Он подошёл, сутулясь и не поднимая взгляда, озираясь по продуктам, которые я разложила на столе.

— Не идёшь? — еле слышно спросил он.

— Куда? А! — тотчас спохватилась я. Если он до сих пор не ушел в гору, значит, ждал у калитки, я не пришла, и он побрёл искать, не случилось ли со мной что? И нашел тут, возящуюся с завтраком, а не с ним. — Нет, извини, что не предупредила… Я… не могу сегодня.

— Ты сердишься на меня? — встал рядом он, достав руку из-за спины и заводив пальцами по стопке тарелок, как будто пересчитывал документы в архивах, или искал по корешкам нужную букву алфавита.

— За что? Нет, ничего подобного, — я поняла, что он о принятом за меня решении. — Я могу только поблагодарить. Хотя не понимаю, откуда ты узнал о моём внутреннем сражении с самой собой? — он не стал отвечать. Предоставил моим домыслам. Но и не уходит. — Только… почему ты решил именно так? — не отрываясь от того, чтобы насыпать крупу в воду, ставить кастрюлю на огонь, размышляла я. — Зачем я здесь? Нет, серьёзно, по твоему мнению, какой во мне здесь смысл? — Лео поднял лицо и, побегав своими загадочными восточными глазами по всему, что только могло оттянуть перемещение взгляда на меня, закончил немой пересчет всё-таки на мне.

— А какой смысл в тебе там? — и тут же отвел глаза обратно, облизнув губы и шаркнув ногой. Гениально. Я бы не додумалась подойти к вопросу с такой позиции. Теперь притихла я, глубоко задумавшись.

— То есть, во мне нигде нет смысла?

— Нет, напротив, — Лео возвел взор к потолку. Стойка футболиста, слушающего гимн своей страны. Какой он всё-таки интересный. — Смысл везде одинаков… какая разница, в монастыре или школе? Ты несешь свой, определенный смысл, где бы ты ни оказалась. Он заключается в том, чтобы жить, — он опустил подбородок и пожал плечами. — Только жить нужно правильно, и именно этому учит Тигриный лог.

— Хочешь сказать, что я должна закончить обучение этому здесь? — я грустно ухмыльнулась. — Я всё равно не смогу, потому что уйду через месяц-два. Да и, почему именно я? Почему тогда не набрать равное мальчикам количество девочек и не воспитывать их так же? Почему допущена лишь случайно забредшая сюда старшеклассница?

— Случайно ничего не происходит, — заметил Лео. Я насторожилась. Не хочет ли он сказать, что меня всё-таки заманил поцелуем кто-то специально подосланный? — Нас всех ведет судьба.

— Судьба… вот как, — повторила я смиренно, и пошутила: — А я думала, что имя этому "учитель Хенсок".

— Он просветленный. Ему виднее, куда указывает предназначение, — с верой в произнесенное закивал Лео и стал отступать. — Если ты не идёшь, то я пойду… мне пора.

— Хорошо. Осторожнее там. С тиграми. — улыбнулась я. Он тоже.

— И ты. Осторожнее, — Лео замялся, но добавил: — Люди тоже хищники. Куда более опасные.

И вышел. Что ж, приятно, что он подошел первым и сломал начавшую возникать преграду. Но отчего он предостерег меня? От наших ребят? Или он опять видел всё, и знает, что я промаршировала в баню к Сандо? И что он об этом думает? А что я сама об этом думаю? Начался новый день после очень, очень трудного дня, и пыл после агонии у меня утихал, и голова бралась за ум, так что втолкни меня сейчас в комнату, где сидит обнаженный Сандо в бочке, я бы выбежала с криками, но вчера было совсем другое настроение. У меня оно регулярно разное, как и у всех девочек, а вот здешние парни в этом плане постоянны, уж кто какой есть — тот так себя и ведет. И как себя теперь будет вести Сандо? Я доготавливала завтрак, предвкушая грядущие перемены в своём существовании.

15 и 16 октября

Сезон дождей не обходит стороной и святые места. Тигриный лог поливался небесами по два-три раза в день короткими внезапными порывами, а вчера была гроза. На всякий случай мы подготовились к такой же буре, как в прошлый раз, но её не случилось. Над вершинами нависли туманные облака, окрутившие их и скрывающие горные пики, так что становилось похоже, будто их облетают призраки драконов, особенно когда белеющие, истощенные тучи растягивались полосатыми клоками, и тянущийся конец уподоблялся хвосту. Если прорывались лучи солнца, то Каясан превращалась в сказочный мир. Я забиралась на верхнюю площадку и смотрела, как замурзанный слякотью и ветром монастырь начинает поблескивать ярко желтым, отражавшимся в лужах или каплях, тысячами, миллионами повисших на ветвях, крышах. Потом, из ниоткуда, приплетались розоватые блики, как дыхание иного измерения, просачивающееся чародейством в земную обитель. Я до сих пор иногда ждала, не обратится ли тут что-нибудь в магию, потому что если не заниматься бытовыми и людскими делами, и остановиться, задумываясь о красоте окружающего места, о том, какова его духовная составляющая, то не верилось, что границы его задач заканчиваются во вполне объяснимом и обычном подготовлении воинов. Что-то ещё было в этом всём, что-то неуловимое, чище первого, только что выпавшего снега, прячущего под собой опасность. Опасность, от которой воины Лога должны защищать, но они же и будут излучать её, выйдя отсюда.

Думать об их выходе-уходе приходилось всё чаще, когда я наблюдала за опустевшим пятым столиком. После изгнания Джина за ним осталось двое, Пигун и Дженисси, и теперь, поскольку последний был соседом Сандо по комнате, то он подсел пятым к нему же за столик, а Пигун, пользуясь отсутствием Джей-Хоупа, присоединялся то к нам, то к столику Джеро и Хансоля. И та пустота в углу выжимала мне на глаза слезы, едва сдерживаемые, чтобы нормально поесть. Как хорошо, что я не должна оставаться здесь на годы, чтобы не видеть, как шумная и веселая столовая пустеет, как освобождаются места, как покидают Тигриный лог его обитатели. Я покосилась на учительский столик. Лео ел вместе с Ханом и Ли. Когда он учился, получается, что вообще тут всего три монаха было? Но исходя из рассказа Хенсока, Хан тогда ещё не был учителем, он был таким, каков сейчас Хонбин, воином, начавшим странствие и свой путь. Тогда должны были быть ещё какие-то люди? Хан же не совсем один был в своём выпуске?

— Что-то от тебя давно о сексе не слышно, — обратился Пигун к Рэпмону, благочестиво поедающему фасолевый гарнир. — Ты не заболел?

— Нет, ну… я это, — не поднимая глаз, он закрутил палочкой в тарелке, сочиняя. — Медитирую. Просветляюсь. Мантры всякие читаю. Очень помогает. Очень.

— Да у него просто засох и отвалился, — засмеялся Шуга.

— Да заткнись ты! — обижено прикрикнул Рэпмон. — Типун тебе на язык!

На его повышенный тон, распрямив спину и расправив плечи, на той скамье, что была позади них с Пигуном, развернулся Сандо, мимолетно встретившись со мной взглядом.

— Чего шумишь?

— Ничего, — пробормотал парень и углубился в трапезу.

— Всё нормально, Сандо, — похлопал его по предплечью Пигун. Самый старший, он редко вызывал у нашего агрессора приступы желания вмазать, так что не боялся потрогать там, где написано "высокое напряжение, убьёт". И молнию на лбу нарисовать, чтоб не подходили. Хотя это уже какой-то Гарри Поттер будет, а до его доброты Сандо очень и очень далеко. Я бы сказала, что от Гарри в нем только одна седьмая Волана-де-Морта. — Мы подняли больную для нас всех здесь тему, вернее я. Ничего страшного.

— А вы её не поднимайте, будьте так любезны, — прищурившись, прожег брюнет нас всех глазами.

— А она сама собой поднимается, разве нет, Сандо? — захихикал Шуга, вспомнив пятницу, и готов был уже засмеяться громче, но молодой человек, к которому он обратился, едва не опрокинув лавку, на которой сидел (благо, что на ней сидело ещё двое), задребезжав миской и чашкой, подскочил и подлетел с моей стороны к нам. Сахарный сидел посередине, между мной и Ви, и именно это, мне кажется, не дало въехать ему по лицу слета.

— Самый умный? — прорычал Сандо гортанно. Откуда-то из груди клокотало шипение, будто в ней расположился ад со сковородками, на которых поджаривали остатки грешников. — Пошли-ка, выйдем.

Я вцепилась в руку Юнги. Он и сам зажался между нами, но взгляда не отводил, и я боялась, что не захочет показаться трусом, встанет и пойдёт, и Сандо размажет его по дорожке.

— Не надо никуда ходить, — попросила я, выведя плечо вперед, чтобы закрыть Шугу.

— А ты не вмешивайся, — быстро пробормотал он, не посмотрев на меня. Незаметно поднявшийся из-за учительского столика, рядом внезапно нарисовался Лео.

— В чем дело, Сандо?

— Ни в чем, разговариваем, — активизировал выдержку парень, чтобы не сорваться при своём учителе.

— Ты грубо разговариваешь, — заметил Лео. — Это твои братья. Почему ты встал, недоев?

— Прости, — опустил глаза Сандо. Он настолько самостоятелен в своих обидах, что даже никогда не жалуется на то, что послужило причиной перемен настроения.

— Это неуважение к мастерам. Ты поднялся, не дождавшись их. Без причины, — предупредил Лео, что всякая ерунда, связанная с гневом и неуправляемыми эмоциями, оправданием не считается. Сандо пристыжено замолчал. Лео взял его под локоть и повел за дверь. Все с любопытством посмотрели вслед, и только я, не выдержав, согнувшись, чтобы не оскорбить возвышающейся головой обед учителей, поморосила следом.

Они остановились на углу, но не успели ничего сказать, когда их догнала я. Оба встретили меня не очень приветливо.

— Лео, пожалуйста, не наказывай его никак, — сразу же попросила я. Сандо удивленно на меня взглянул. Я обратилась к нему: — А ты не трогай Шугу! Он излишне болтливый, но не со зла же.

— Вот чтобы не болтал, болталку ему оторвать и нужно! — бросил он яростно.

— Ты никогда не должен ругаться с братьями, — произнес Лео. — Ваша дружба должна быть нерушимой. В братстве нет места ссорам и ненависти. Мы должны быть готовы жизнь отдать друг за друга…

— А с сестринством как быть? — хмыкнул Сандо и Лео, остановив поучительную речь, подозрительно на него уставился. — Да, я знаю, кто такая Хо, нечего так смотреть, ты и сам знаешь! Это понятно по твоему поведению. Ты с самого начала знал, да? Она была тогда в бане… я же понял, что там кто-то есть, но ты не дал мне войти и убедиться. Ты охраняешь её, потому что она девушка. К слову сказать, не очень-то честно со стороны монастыря подкладывать такую свинью в мужское общежитие.

— Во-первых, спасибо за свинью, а во-вторых, меня под вас не подкладывали, — скрестила я руки на груди, передернув его слова, чтобы он угомонился. Когда на него наезжаешь, как я заметила, он, в принципе, чаще оправдывается, чем продолжает лезть в бутылку. Хотя это стало прокатывать только при условии, что он знает, что я девочка. Будь я мальчиком, уже получила бы в нос кулаком.

— Я не это имел в виду! — Сандо вернулся к Лео: — Зачем говорить о каких-то высших ценностях и прикидываться честнейшими и невинными аскетами, когда вы проворачиваете такие номера, а? — он всё ещё не интересовался, зачем это сделано, почему я тут. Его не устраивал сам факт, и причины могли быть любыми, они для Сандо не оправдают поступка. Его мужское миропонимание заполнялось жаждой мести, решительными действиями и прямотой, раздваивающейся на секреты только при одном случае — личная жизнь, а в остальном всё должно быть открыто, неприкрыто и откровенно. Поэтому-то его и поразило обнаружение обмана нашими главарями.

— Так надо, — прошептал Лео, и по его тону мне показалось, что он и сам до сих пор не знает, надо кому и для чего? С тех пор, как я попыталась сказать ему о причине своего появления, а он не захотел слушать, я не говорила с ним о договоре между собой и Хенсоком. Но говорил ли с ним Лео об этом сам? Вроде у них со стариком доверительные отношения, почему бы и нет?

Традиционно, наши разборки прервал учитель Хан. Рок сгустился над Сандо, заранее посмотревшего на мужчину так, словно ждал подвох. Тот подошел и оглядел нас взглядом медика.

— И снова, Сандо, ты продолжаешь привлекать к себе внимание, — вздохнул он. — Не слишком ли ты проблемный ученик? — я вздрогнула, побоявшись, что его захотят выгнать. И хотя я не питала к нему и сотой части тех чувств, что испытывала к Джину, я приготовилась валяться в ногах у всех учителей и Хенсока, чтобы парня не выгнали. Всё, хватит! Прекратите этот беспредел! — Я предлагаю вот что, — вступил Хан, ещё сильнее натянув мои нервы. — Лео, по ночам ты будешь заниматься с Чимином. С Сандо пока достаточно.

— Что? Нет, нет, пожалуйста! — затряс головой он, получив самое нежелательное наказание. Всё его пребывание здесь было основано на улучшении боевых навыков.

— Не волнуйся, ты не останешься без дополнительных уроков, — Хан посмотрел на меня, успокоившуюся, что Сандо не пойдёт паковать вещи. — Ты заменишь Чимина и по утрам будешь тренировать Хо.

— Что?! — ещё сильнее возмутился молодой человек. — Мастер, вы шутите? Я не преподаватель, я не умею учить… я сам хочу учиться, мастер Хан!

— Обсуждение закончено. Если из-за тебя снова возникнут неприятности, то ты будешь отстранен и от общих спаррингов, — мы с Сандо загнанно друг на друга посмотрели. Вот вам и доброе утро отныне. — Идём, Лео, мы не доели.

На уроке мастера Ли я никак не могла сосредоточиться. Мне постоянно мерещилось, что в левый бок колет взгляд Сандо, сидевшего где-то там позади. Мало мне было проблем, теперь ещё и это. Он утверждал, что бить женщин не станет, но чего ждать от него на разминках? Подстроит несчастный случай, как пить дать. Скажет, что я случайно не вписалась в дверь и поскользнулась, улетев с обрыва. Всего-то сто метров промаха. Джин, где же Джин, кто приглядит за мной? Как он там? Что он делает сейчас за стеной? Приехал домой, обустраивается, акклиматизируется к возвращению в жизнь. Хотя то, что осталось во внешнем пространстве, представлялось мне теперь сном, чем-то фальшивым, где все играют временные роли, и только здесь вечность, что-то постоянное, во что можно погрузиться и испытать жизнь настоящую. Вот, опять я не об уроке думаю, и лекцию не слышу.

После обеда, в короткий перерыв между непрекращающейся занятостью, Чимин собрался к калитке, чтобы посидеть с Джей-Хоупом и тому не было бы скучно. Прознав об этом, Шуга тут же сагитировал меня, Ви и Рэпмона и мы дружным квинтетом пришли повеселить его, потому что должность привратника весьма и весьма тяжела не столько физически, сколько постоянным уединением, что выдержит психологически не каждый. Лео отдельный случай, ведь он предпочитает одиночество шумным компаниям, ему наоборот легче вдали. А кто из учеников добровольно бы обрек себя на отшельничество? Джей-Хоуп держался спокойно, но, я догадывалась, он прошёл какую-то подготовку, да и вообще вынослив более, чем показывает.

— А где пирожки? — расплылся Джей-Хоуп, встретив нас. Мы расселись по ступенькам, на которых я любила потолковать о том, о сем с предыдущим стражем ворот. — Хо, когда следующая вечеринка?

— Никаких вечеринок в ближайшее время! И так сбиваю вас с верного пути, — улыбнулась я.

— Да ладно, просто разнообразишь наш досуг, — подмигнул Юнги. Рэпмон с Чимином переглянулись. Один пойманный на том, что сбивается с пути совсем не желудком, а другой поймавший его на этом.

— Не уходи подольше, а? — пожелал Джей-Хоуп. — Встретим Новый год. Будет здорово, уверен.

— Я бы с радостью, — теперь меня тянула не только школа. Я не могу не вернуться до Нового года. Джин. — Но никак не получится. В поселке я оставил много незаконченных дел. Хотя бы образование.

— Я буду плакать, когда ты уйдешь, — посмотрел на меня Ви. Он мог бы и не говорить, я догадывалась, и это разрывало мне сердце. Ну, что мне его, с собой взять что ли? Остаться я никак-никак не могу.

— Ну да, раз ты тут не навсегда, в отличие от нас, — Джей-Хоуп, как сообщник, стрельнул в меня глазами, поведя бровью. — То тебе надо поступать в университет.

— Я решил, что пойду в полицейскую академию, — поделилась я планами.

— Вау! — удивился Мин. — Ты же вроде на другую специальность собирался?

— Передумал. Хочу защищать людей, когда выйду отсюда. Вдохновился вашим примером. В смысле, — принялась исправляться я, опять пригвожденная взглядом Джей-Хоупа. — Продолжить обучение боевым искусствам.

— Ты это… не того самое для этого? — недостаточно конкретно сформулировал Рэпмон возражение. Мы все ожидали от него разъяснений, чего это я "того самое". — Ну, не слабоват?

— Твоё место на кухне, он хочет сказать, — засмеялся Сахарный, похлопав меня по плечу.

— А, ну да, конечно! Нет уж, я разовью в себе и другой талант. Ничего, подкачаюсь, я ведь делаю успехи, правда, Мин?

— Ещё какие! — подтвердил товарищ.

— А вы, — оглядел присутствующих Джей-Хоуп. — Давайте представим, что появилась бы возможность уйти отсюда. Чем бы вы занялись там, в своей прежней жизни?

— Да что говорить о нереальном, — грустно опустил голову Рэпмон.

— А всё-таки? Пофантазируй, — настойчиво попросил Джей.

— У него фантазии не в ту сторону работают, — подколол Шуга, и сам же задумался.

— Я бы женился, — вдруг сказал Ви. Я открыла рот, повернувшись к нему. От кого я это слышу?!

— Да ладно?! — не выдержали и я, и Юнги.

— Ага, — закивал он. — Мы бы усыновили кого-нибудь. Я бы забрал нескольких детей из приютов. Столько, сколько смог бы прокормить.

— А… работать-то ты бы кем стал? — напомнил Джей-Хоуп о том, что деньги берутся не с потолка.

— Не знаю… я теперь умею хорошо писать. Я бы тоже, для начала, наверное, отучился… только я не знаю, на кого.

— Драки не привлекают? — подыграла я привратнику, перехватывая эстафету.

— Не знаю, — повторил Ви. — Если я буду отлично это делать, то почему бы нет? Но просто вот бить кого-то и получать за это награду? Нет, я бы не смог. Если бы можно было так, чтобы защищать слабых, вот как ты в полиции будешь, и за это чтоб зарплата, то тогда можно.

— А ты, Рэпмон? Чем бы занялся? — Джей-Хоуп перевел взгляд на следующего.

— Я бы взялся за ум и помогал отцу с бизнесом, — уставившись в землю, он стал вспоминать о прошлом и, возможно, раскаиваться и жалеть о том, как вел себя, когда был свободен и неприкаян. — А часть денег отдавал бы на благотворительность. И Тигриному логу бы заплатил, чтобы побольше мест для адептов было, — Рэпмон улыбнулся, покорив меня теплотой этой улыбки. — А то чего так мало пацанов умнеет? Пусть хоть полсотни тут поживет. Но драки точно не моё. Я рад, что учусь им и кое-что уже умею, но это так… для развития своего и пользы окружающим.

— Чимин? — вывел его из транса слушателя Джей-Хоуп, что тот аж выпрямился, опершись о колени вытянутыми руками. Повозив по ним ладонями, парень тряхнул челкой.

— Я с детства мечтал стать бойцом, но не думал, что буду воином… конечно, можно выполнить долг родине, сходить в армию, но военным я бы не стал. Я бы так и так продолжал заниматься боевыми искусствами, только на это не проживешь, поэтому пришлось бы искать ещё какую-то работу… мне нужно помогать родителям и младшему брату.

— А я, если бы вышел отсюда, — вальяжно развалился Шуга, задрав голову к небу. — Всё равно вернулся бы обратно.

— Серьёзно? — удивились мы с Джеем.

— Абсолютно. Я хочу тут жить всегда. Лет через пятьдесят займу место Хенсока и буду издеваться над новобранцами. Красота! Такие, как Сандо, у меня будут на вечной гауптвахте или картошку чистить ведрами.

— У тебя неправильная тактика воспитания, — покачала я головой. — А где пряник после кнута? Да и к тому же, Сандо не заслуживает такого отношения. Его можно и нужно понять.

— Ты заступаешься за этого террориста? — ахнул он, приподнявшись на локтях. Я успела в обед рассказать о том, с кем я теперь буду заниматься, и предупредила Мина об изменениях. — Ты, вообще, на чьей стороне?

— В Тигрином нет разных сторон, Шуга, — я поднялась, отряхнув хакама. Пора возвращаться к обязанностям уборщицы. — Мы все здесь равны, мы все здесь в одинаковом положении.

— Изыди, человек с промытыми мозгами, ты как сектант, — шутливо перекрестился от меня Юнги. — Любовь к ближнему, подставь вторую щеку… хотя нет, это ж христианство. Чего ты нам ещё проповедовать будешь?

— Ничего помимо того, что говорит мастер Ли, — вздохнула я. Почему как только делаешься добрее и пытаешься стать терпеливым, вокруг это воспринимается ненормально? Но я не хочу возвращаться к прежнему темпу и нервозности, я хочу остаться такой, какой становлюсь и какой стану.

И вот настало утро. Оно не могло задержаться где-нибудь подольше? Из постели я выбралась особенно нехотя. Нехотя оделась, нехотя обулась. Вяло выбравшись из комнаты, я так же побрела по ступенькам, ища глазами крюк, за который можно было бы зацепиться. Вот неплохая лужа, был бы якорь — бросила бы. Сандо не расстроится, если я не приду в спортзал. Поздороваться что ли с Джей-Хоупом? Задержаться у калитки, поболтать. Так, ладно, соберись! Хо, ты не тряпка, ты боец, ты ученик великого монастыря. Настолько великого, что о его существовании мало кто знает. Оно и лучше. Я добралась через силу до нужного уровня и, шурша плечом по стене, как нерадивый школьник, который прогуливает, плелась последние шаги. Внутри слышалось движение, донесся стук по груше. Ага, уже там. Взявшись за дверь, я потянула её, сдвигая. Сандо остановился, в белых штанах от тобока, обнаженный по пояс и уже вспотевший, от усилия в занятиях и гнева, предполагаю. Чимин, как узнал, что я девочка, раздеваться перестал, как бы ни бывало жарко, а этот явно не брал в расчет подобные нюансы. Он старался игнорировать мою женскую сущность, чтобы как-то забылся казус с его эрекцией. Это мои домыслы, возможно, в его голове всё звучит по-другому. Например: "Убить негодяя, убить негодяя, убить, убить, о, девочка какая-то, убить негодяя, убить, убить негодяя".

— Доброе утро, — прошла я на несколько шагов и застыла, ожидая ответа.

— Ну, — без приветствия, развел Сандо руками. — И что вы обычно с Чимином тут делаете?

— То же, что и все другие адепты на спаррингах. — "Спариваемся" — едва не пошутила я, но сдержалась.

— И он, конечно же, тоже знает, кто ты? — я кивнула. Ну, точно, про спаривание стоило пошутить, очень к слову. — И всё равно тебя тут лупит?

— Он меня ни разу не ударял. Он останавливается вовремя, — похвалила я друга в его отсутствие.

— М-да, не серьёзные это тренировки, когда вынужден всё время сдерживаться. Понятно, почему он так медленно повышает свой уровень. Теперь ещё и я должен ползти по этому пандусу для инвалидов, — Сандо обнял одной рукой грушу, другую уперев в бок и разглядывая меня. Это как человеку, никогда не евшему устриц, принести их: даже не знаешь, за что взяться для начала.

— Не нравится — не делай этого.

— Я ходил к Хану вечером, пытался его уговорить вернуть всё на свои места. Он ни в какую.

— Тогда просто разминайся там сам по себе, а я буду тут, сама по себе, — предложила я.

— Ты здесь не для того, чтобы изучать искусство боя, так? Тебе всё равно на подготовку и технику.

— Сначала это было так, — остановилась я под турником, приготовившись уже запрыгнуть.

— А потом захотелось тоже научиться? — я обернулась, пытаясь не глазеть на его шрам под сердцем. У него был ещё один, нефизический, который нельзя увидеть, но тоже на сердце. И я о нем знала. Не могла не думать об этом, даже подняв глаза к его издевательской ухмылочке.

— Захотелось.

— Стадный инстинкт, — бросил он, разворачиваясь к груше. Набрав легкие воздуха, я быстро пересекла разделяющее нас расстояние и вкопалась перед ним. Он ошарашено качнулся назад.

— Это у меня-то стадный инстинкт? Не хочешь поговорить о по-настоящему стадном, а? — Сандо расширил черные очи, не понимая, о чем я? — О девочках, которым дороже бабло и дорогие шмотки, вместо любви? О дурах, которые удавятся за последнюю модель айфона, потому что у других есть, а у неё нет!

— Замолчи…

— …о тех, которые разрушат чужую жизнь тем, что стадом бегут за деньгами и комфортом, живут инстинктами и не включают голову и не имеют души, чтобы почувствовать хоть что-то и подумать о ком-то, кроме себя!

— Замолчи, я сказал! — гаркнул Сандо, но я не сдамся. Я не замолчу. Пусть слушает и хлебает то, что заслужил! Своей глупостью. Потому что любить нужно достойных и да, пусть сердцу не прикажешь, и он ошибся, но сейчас, когда её уже нет в живых, почему нельзя понять, какой она была? Почему нельзя дать шанс какой-нибудь скромной и доброй девушке где-нибудь далеко отсюда, которая полюбит его по-настоящему?

— Тошнит от вас, таких вот идиотов! — выплюнула я, и поняла, что в этот момент извергаю и свою обиду. Такими, как его покойная возлюбленная, у меня была большая часть одноклассниц, и у них были поклонники, парни, за ними ухаживали и сыпали валентинками на День всех влюбленных. А у меня никогда этого не было, просто потому, что я была не такой. Потому что меня не интересовали тусовки, деньги, шмотки и разукраска индейца, чтобы поймать себе жениха получше. — Вы влюбляетесь в картинки, вы цените тех, которых можно купить! Почему? Потому что это престижно, или потому что для этого не нужно ничего с собой делать? Достаточно денег заработать и всё, и можно оставаться злобным, тупым, эгоистичным ублюдком!

— Да ты!.. Да что ты вообще?!. — Сандо задыхался от негодования, и мы так подняли тона, что я, опомнившись, побоялась, что нас услышат снаружи. Мы орали друг на друга, как ненормальные. Это должно было рано или поздно случиться, с такой-то неприязнью. — Если на тебя не обращают внимания, то нечего завидовать красивым девушкам! Ты поэтому пришла сюда? Чтобы потереться среди кучи парней, потому что иначе не получается?

— Ах ты!.. — занесла я руку для пощечины, но передумала. Нет уж, он меня не бьёт, и я не буду. Справедливость. Оскорблю его посильнее, и хватит. — Если я такая ужасная, то что это у тебя эрекция возникла, не подскажешь?

— Подскажу! — крикнул он мне в лицо. — Он встал дыбом от ужаса!

— Засранец! — прошипела я и, попытавшись ударить его, замахала руками, но он уворачивался так быстро, что ни один мой удар не достигал цели. Я подключила ноги, чтобы свалить его, сбить, но ничего не получалось, он просто отступал, или перепрыгивал, или юрко вертелся вокруг, почти не уставая, а я, бросаясь на него забыла о словесной грызне и мечтала только о том, чтобы отлупить его. — Ненавижу! — добавила я, горячась, и продолжила, настигая его, но никак ничего не добиваясь. Сандо, наслаждаясь превосходством, постепенно заулыбался и, в результате, охамел и вообще остановился. Я замолотила его со всех своих сил, попадая в грудь, плечи, живот, который он напряг, сделав почти каменным. К тому моменту я почти выдохлась и, хотя мне казалось, что я бью сильно, силы были на исходе. — Козёл! Засранец! — успокаиваясь, стукнула я его ещё, и ещё, пока он уже не поймал меня за запястья и не развел руки, угомонив. Задыхаясь от одышки, я замерла в засадной позе, прожигая его взором. Он, сдерживая надменную улыбку, безмятежно приподнял брови.

— Это всё, что ты можешь? — я не отвечала, пыхтя и вырываясь. И чем больше я вырывалась, тем сильнее Сандо радовался тому, что это у меня не получается. — Вот видишь, мне тебя бить незачем, ты себя о меня сама избила, — я попыталась наступить ему на ногу, но он и это предвидел и вовремя отдернул её. — Что это с тобой? А как же сдерживать ярость? Кто тут у нас пытался быть психологом? Как же доброта, всепрощение? Почему ты злишься, Хо? Это же нельзя. Раз легко советовать быть сдержанным, стало быть, и следовать своим советам легко, нет?

— Я убью тебя когда-нибудь, — прошептала я ему снизу вверх, не давая обещание или клянясь, что так и сделаю, а от обиды, что ничего другого не остаётся, как угрожать и ждать справедливого будущего.

— Только в своём воображении. Силенок не хватит, — он отпустил меня, оттолкнув, и я отступила на два метра. — Что ж, по крайней мере, если я буду доводить тебя по утрам, то приобрету хорошую практику по защите и уворотам. Ты не совсем бесполезна, женщина. — он повернулся спиной, чтобы размотать кулаки от бинтов.

— А вот ты, видимо, уже совсем бесполезен, — подлетела я и, вспомнив о запрещенных приёмах, сбила его с ног, вмазав по болевым точкам. Сандо повалился вперед, на расстеленный мат, но не успел подняться, лишь перекатившись на спину, как я запрыгнула сверху и прижала его к полу, чтобы он не встал. Я понимала, что у меня не хватит мощи удержать его за руки, поэтому подняла свои, показывая, что прекращаю сражение. Сандо замер, уже едва не сбросив меня с себя. — Не нужно доводить меня, можно договориться о том, чтобы взаимно приносить друг другу пользу.

— Как это по-женски, — хмыкнул он, пропустив мимо ушей предложение. — Зайти со спины и победить подлостью.

— Женоненавистник!

— Меня бесишь исключительно ты, — схватив меня за талию, он скинул меня на мат рядом и, оседлав сверху, скрестил руки на груди, с презрением показывая, что для него это всё детская возня. — Что используешь в следующий раз? Зубы, ногти? Вцепишься мне в волосы? Вмажешь промеж ног?

Дверь распахнулась и на пороге образовался Чимин, там же впав в ступор.

— Я… зашел посмотреть… как у вас идут дела… — я покраснела, лёжа под Сандо, хотя поза-то в общем, была вполне соответствующая занятиям. Всего лишь проигрыш, завал на лопатки. — Что… что ты делаешь с ним? — вознегодовал Мин, заспешив к нам, отойдя от зрелища.

— С ней, ты хотел сказать? — хмыкнул Сандо и, встав, поднял меня, потянув за руки. — Убиваю, не видно, что ли? Ты же на крики прибежал, не иначе?

— Всё в порядке, — заверила я товарища, придержав за предплечье.

— Он тебя не обижает?

— Нет, совершенно, — покосилась я на отходящего Сандо, разыгравшегося в войнушку и дразняще поморщившего нос из-за плеча Чимина. Я стиснула зубы. Он у меня получит. — Он отлично учит. Просто отлично!

Обойдя их, я вышла из спортзала. Главное, как обычно, успеть покинуть этот дворик до того, как начнутся утренние обмывания. Я целенаправленно достигла учительского домика и, помня о предыдущем опыте, предупредительно постучала. Меня не заставили ждать и, в течение минуты, дверь открыл тот, кто мне и был нужен.

— Доброе утро, мастер Хан.

— Доброе, Хо, — затягивая пояс, изумленно оглядел он меня. — Что-то случилось?

— Нет, я хотел спросить. Во время урока мастера Ли, у вас есть свободное время? Вы незаняты?

— Нет, в принципе, ничего важного…

— Можно я буду заниматься с вами этот час дополнительно? — мужчина подивился ещё больше.

— Ты хочешь заниматься сверх нужного?

— Да, именно этого я хочу.

— Кхм, — мастер Хан, запутано оглядевшись, провел рукой по волосам, откинув их со лба и, собравшись с мыслями, окрасился неким озорством, наклонившись ко мне для шепота: — Мне, право, неловко выполнять твою просьбу.

— Почему?

— Как бы тебе объяснить… — улыбнувшись улыбкой, свойственной зрелым мужчинам, попавшим в неудобное положение, не имеющей ничего общего со стыдом, но схожей с признанием неумения найти выход, Хан промолвил: — Моя совесть говорит мне, что моей жене лучше не знать, с кем я провожу индивидуальные занятия, — покрывшись алым цветом, я осознала, на что он намекнул.

— Вы… вы… и как давно?..

— Не придавай этому большого значения, — попросил Хан. — Я подучу тебя, если ты хочешь, — и закрыл дверь. С одной стороны, проблем меньше… учитель знает, кто я, и не выгоняет меня, и сам молчит. Что ж, думаю, Ли тогда тоже в курсе. От кого я продолжаю прятаться? Самое страшное, что можно было представить, Сандо и Рэпмон, уже осведомлены. Сандо! Стиснув кулаки, я решила последовать совету Хана, и не придавать большого значения разоблачению. Куда важнее было надрать задницу Сандо, пока я не ушла отсюда.

18 октября

Два утра подряд прошли однотипно; я приходила в спортзал, не здоровалась, подходила к Сандо и пыталась до него добраться в честном бою. Он позволял мне дергаться и выделываться — по-другому мои бессмысленные и тщетные потуги обозвать и нельзя, — пока не начинали иссякать мои силы. Тогда парень хватал меня и опрокидывал на мат, без лишних слов (да что там, вообще без единого слова за всю разминку) показывая, что урок окончен. С Чимином мы никогда не доходили до того, чтобы тренировка превращалась в драку. Сдерживался и он, и я. Но здесь было совсем другое. Я ни в чем себе не отказывала и упражнялась во всю меру, через меру, без меры. Однако для Сандо это было ничего, поэтому мои старания не увенчивались успехом.

Пока все корпели над философией и просветлением под чутким руководством мастера Ли, я вкушала знания от Хана, исключительно практические, поскольку теории в борьбе было минимум, и она озвучивалась лишь поправками и пояснениями. В целом, её уже все знали, поскольку в искусстве воина держать в голове нужно минимум, а вот владеть телом предпочтительно в совершенстве. Именно в этом и заключается сложность и основа воинского умения, в том, чтобы знание и ум растеклись по мышцам, укоренились в руках и ногах, в жилах и костях, чтобы они решали сами, думали сами и знали, что делать, при любых обстоятельствах. Умелый организм — это мыслящий организм, полностью, каждой частью. Всё муштруется до автоматизма. Только так можно одновременно планировать атаку, отражать нападения, замечать приближение одновременных опасностей, ориентироваться в пространстве с погрешностью в полмиллиметра. Мастер Хан демонстрировал, как удар страшной силы он может остановить впритык к врагу, даже если тот был в движении. Управлять собой, владеть собой в любых условиях, уметь прекратить бой при смене ситуации. Это и физическая, и моральная закалка. Если ты зол, гневлив или раздосадован, из-за чего теряешь бдительность, ты не станешь идеальной машиной войны. Или справедливости, как предпочитал говорить Хан.

— Взгляд человека охватывает сто восемьдесят градусов, — рассказывал мне Хан то, что я пропустила на общих занятиях, к которым когда-то ещё не была допущена. — В то время как полный охват состоит из трехсот шестидесяти градусов. Поэтому мы никогда не видим, что происходит за спиной, — мужчина указал на небо. — Днем можно видеть тени. Они ложатся по земле, продолжая людей, и выдают их место нахождения. Никогда не заходи со спины, если твоя тень идет вперед. Сделай всё, чтобы враг был к солнцу лицом. Сама же не забывай смотреть на землю. Не все звуки подвластны слуху, они бывают слишком тихими. Но нет ничего невидимого из материального. Кроме прозрачного стекла, — Хан улыбнулся, — Но нападения стекла бояться не стоит.

Впитывая все его поучения, я хотела бы записывать и конспектировать, но была занята одновременными упражнениями и практиками. Прыжки, изгибы, финты и удалые развороты, казавшиеся мне поначалу не подвластными, но затем ставшие удаваться. За несколько недель моя растяжка и пластичность увеличились, и новые навыки приобретались с большей легкостью.

— Но ты можешь и сама стать тенью, — Хан зашел за мою спину. Я слышала только голос, но не видела его. — Достаточно приобрести скорость и ловкость. Это ничего сложного, всего лишь раскрытие подлинного потенциала возможностей. Они почти безграничны. Да, мы не можем летать, например, — я попыталась обернуться, но не увидела мужчину. Он же стоял сзади? Я закончила оборот, но его не оказалось позади. Голос раздался из-за спины опять. — Но в пределах отведенной человеку земли, с её притяжением, он способен творить что угодно, — я резко развернулась назад, но Хана опять позади не оказалось. Где он?! Мы стояли посередине небольшой площадки, освещенной предполуденным светилом, и его голос находился совсем рядом. Я стала кружиться вокруг оси, не находя его, но слыша, пока не остановилась.

— Как вы это делаете? — всплеснула я руками.

— Посмотри вниз, — я опустила взгляд и увидела темный силуэт тени под ногами. Да, он был здесь, не исчез. Но уворачивался с такой быстротой, что угнаться было невозможно. Для меня. — Если научиться определяться в пространстве безошибочно, то ты становишься не более чем тенью. Невидимка, которой не существует, — я обернулась в последний раз, боясь опять его не застать, но Хан стоял и улыбался, не двигаясь больше. — Мастерство сражения — это не просто сила и желание победить. Это готовность сделать невозможное. Конечно, тебе это всё не пригодится, — учитель пожал плечами, — Но раз ты попросила преподать тебе уроки, то я преподам всё, что даю и другим ученикам.

Я благодарно кивнула, и мы продолжили занятие.

После обеда мне нужно было поговорить с Лео. Сегодня была пятница, Сандо обо мне всё знал, я уже ни на кого не надеялась и испытывала страх по поводу своей безопасности в бане. Не хотелось подставлять своих друзей. Если Сандо что-то взбредет в голову, то они с ним не совладают. Только Лео сдерживает его, и я попрошу, чтобы он посторожил. Тем более что он больше не караулит калитку. Да, но где его искать, в таком случае? Я с тоской посмотрела на ворота, у которых скучал Джей-Хоуп. Теперь даже издалека я видела, что привратник другой, хоть и закрыто лицо. Плечи, осанка, рост, повадки и неуловимые жесты — я заучила всё. Нужно было подойти к Лео сразу после обеда, но я забылась и принялась мыть посуду, и вот, ищи его. Наверное, он в своей хижине отшельника, что за ступами. Место, идущее вдоль обрыва, живописное и захватывающее дух своей опасностью. Периферия монастыря.

Я обошла надгробия, безымянные и не похожие на могилы, и, озираясь на провал в пропасть, брела к едва различимой на фоне скального скоса избушке. За обрывом, где-то далеко-далеко, до горизонта, стелились холмы, выше и ниже, как сооруженные кротами на полях бугорки. Уже не зеленые, но ещё и не однотонно серые или белоснежные, аляпистые, такие скромные и непривлекательные с нашей высоты. Нет, они красивы и создают чудесную панораму, но мне совсем не хочется спускать к ним, возвращаясь с высот на уровень поселка, рек и прямых дорог. Это как сойти с трона, став дервишем. Именно так и сделал Будда, пробыв сыном правителя и, отказавшись от богатств и благополучия, уйдя к странствованию и нищете. В Тигрином логе не было богатств, и никто не обладал властью; даже Хенсок, казалось, пользуется не ей, а правом сторожить устав, который нельзя нарушать. Почему же мне взбрело в голову, что все живущие здесь куда значимее тех, что живут внизу? Я привыкла к ним, полюбила их. Сроднилась.

На мой стук в дверь никто не ответил. Зная Лео, я и не ждала устного ответа, но он бы тотчас открыл, явив себя посетителю. Чтобы убедиться в своей правоте, я распахнула дверь сама и удостоверилась, что внутри никого. Но где же он? Я поплелась обратно. Как удобно было, когда он был зафиксирован у входа в обитель! В любое время дня и ночи. Помимо прочего, и это тоже создавало в его образе что-то надежное, постоянное, на что можно положиться. А теперь, что в поле ветер. Эх, загулял мой Саб-Зиро. И это он ещё за порог не вышел! Я застыла, выбравшись с окраины, где царили древние захоронения. Я вдруг представила, что выйдя за порог, Лео сменит одежду на обычную, современную, в какой я его никогда не видела. Джинсы, рубашка, куртка. Уедет куда-то, будет бродить по улицам, на него будут оборачиваться девчонки (разве можно не обернуться на такое внешнее превосходство?), те, что посмелее, попытаются познакомиться, начнут шутить над ним или смеяться, видя, какой он смущающийся и сторонящийся всех. Хотелось буквально сказать себе "да ну нет, бред какой-то", потому что Лео вне стен Тигриного не вписывался ни в одну модель поведения, ни в одну концепцию мира. Каково ему там будет? Заведет ли он там личную жизнь когда-либо? Почему меня это так взволновало? Потому что тут, нравился он мне или нет, влюблена я в него или… да? Неважно, я знаю, что он принадлежит монастырю, долгу, Хенсоку, чему-нибудь ещё, чему угодно и, в крайнем, но весьма желанном случае, мне тоже. Как единственной девушке, что тут вообще может быть. А через месяц, даже меньше, когда он уйдет, у него останется только долг. И найдется что-то новое. Не может не найтись, если сам Лео искать и не будет. Такова нынешняя жизнь, что его найдут. Найдет. Какая-то там, которую я беспочвенно возненавидела, на ровном месте, прервав поиск Лео. Да где же он? Я сдвинулась с места.

И с чего это всё снизошло на меня сейчас? Впрочем, мысли всегда приходят неожиданно и без приглашения, их родина никому не известна. Возможно, сегодня был первый день, что я не провожу в ежечасных воспоминаниях о Джине. Уже почти неделю я не видела его, а после его ухода жизнь, вопреки моим ожиданиям, не замедлила свой бег, а, наоборот, огорошила меня Сандо и уроками Хана, на которые я набилась. И дел прибавилось, ведь прибраться в библиотеке мастер Ли посылал раньше Джина, одного или со мной. Но осталась только я. Немного помогал Хансоль, тоже любитель поискать в книгах интересное. Но, что-то подсказывало, он ищет не то интересное, что искал там Джин. А вот, кстати, и сам этот юноша, с Джеро сидят в беседке, где когда-то мы, нашей компанией, рассматривали приближение грозы. Я притормозила возле них.

— Вы не видели Лео?

— Лео? — Джеро передернул плечами, выказывая неосведомленность. Хансоль расплылся, закинув ногу на ногу.

— То-то я гляжу, ходишь, как заблудившийся в нашей эфебии*, думаю, потерял что-то что ли? А ты целого Лео потерял! — коротко хохотнув, он указал пальцем на башню настоятеля. — Последний раз я видел его в той стороне.

— Спасибо, — полупоклоном поблагодарив его, я отправилась туда, куда меня направили.

Что ж, даже если я не найду его у Хенсока, то и с Хенсоком поговорю. О разном. Давно с ним доверительно не болтали.

Постучав по входной балке, я громко объявила о себе и, скинув сандалии, поднялась по лестнице на второй этаж. Старик сидел на своём привычном месте за низким столиком, и Лео тоже был здесь, напротив него.

— Разрешите? — не переступала я границы комнаты, выглядывая из-за угла.

— Очень кстати! — объявил Хенсок, обрадовавшись. Лео, сутулясь, неловко покосился на меня и отвернулся к опустевшим чашкам между ними. — Проходи, Хо, проходи…

Я вошла, чувствуя, что как будто бы речь перед моим появлением шла обо мне. Это не мания величия и я, отнюдь, редко считаю, что заслуживаю чьего-то внимания, но лицо Лео выдавало что-то такое.

— Итак, повторишь то, что ты только что сказал? — поинтересовался у него Хенсок. Молодой человек замялся ещё сильнее, запрятав ладони между колен, утопив их в хакама. Он дернул головой, не поднимая взгляда. — Хорошо, можно я скажу сам, если ты не против? — Лео извлек из себя какой-то неуверенный, но благоволящий жест. Я, недопонимая, осторожно приблизилась и села на стул у стенки. Хенсок обратился ко мне: — Как ты знаешь, этот юноша должен получить первый тан и покинуть Тигриный лог. Он уже давно должен это сделать, но упорно сопротивлялся, — настоятель вздохнул. — И вот, когда вроде бы всё уже разрешилось и мы назначили церемонию на пятнадцатое ноября, церемонию, после которой в тот же, или на следующий, день, Лео должен выйти во внешний мир… он говорит мне… что он говорит мне? — настойчиво наклонился вперед Хенсок, желая подцепить взгляд Лео и уставиться в него.

— Что я не уйду… — уступая его напору, тихо пробормотал парень под нос. — Не уйду, пока Хо останется здесь…

— Слышала? — посмотрел на меня Хенсок. Нельзя было сказать, что он разозлился. Скорее, что он изображает злость, пыхтя в обе ноздри и ненавистнически щурясь. Я округлила глаза, показывая откровенно, что не просила ни о чем таком и для меня самой это внезапность. Я воззрилась на Лео.

— Но почему?.. — Мне было странно, интересно и удивительно, что привратник желает зацепиться таким образом. Я полюбопытствовала, но сама уже знала ответ: он нашел хоть какую-то причину, чтобы задержаться. Он будет упираться всеми частями тела, чтобы подольше остаться в месте, которое стало ему домом.

— Он считает, что должен охранять тебя, потому что наши мальчики ещё недостаточно воспитались, — озвучил Хенсок, понимая, что от Лео мы долго будем ждать объяснений. Он добавил своих умозаключений, подтверждавших мои: — Опять нашел способ, чтобы не уходить. Вот изворотлив, уж!

— Я не… — открыл рот Лео, но Хенсок поднял руку, и в его глазах уже тайно плясало веселье.

— Не надо мне больше ничего говорить! Я наслушался, — он откинулся, напоследок изображая негодование и свирепость. — Ступай, мне нужно кое-что сказать Хо.

Послушно поднявшись, монах поклонился и, зыркнув на меня искрометно, вышел вон. Я подозрительно проводила его спину и обернулась к дедушке.

— О чем вы хотите поговорить со мной? — насторожившись, я ждала очередных интриг.

— Да ни о чем, — отмахнулся он, спокойно вздохнув. — Пусть пойдет, проветрится, подумает. То, что он хотел сказать, он должен сказать тебе, а не нам обоим.

— И что же это?

— Как у тебя дела, нормально? — оживился Хенсок, сбив меня с толку и сев ровнее, положив локти на столешницу.

— Да, спасибо. Никто не обижает.

— Самое главное, — удовлетворенно кивнул он. — Ну, а ты?

— Не обижаю ли кого-нибудь я? — саркастически улыбнувшись, я пожала плечами. — Как я могу это сделать?

— Обыкновенно, — Хенсок пододвинул чайник и молчаливо спросил, не хочу ли я. Получив отказ, он подлил только себе. — Девушки умеют обижать юношей. Вот Чимин. Мне кажется, ты ему нравишься. Но ты не обращаешь на него внимания. Разве это не обидно?

— Я? — распахнула я глаза. Что за открытия? — Вовсе нет, мы дружим, и заботимся друг о друге… — я покраснела.

— В любом случае, ты и не обязана отвечать симпатией всем, кому ты нравишься, — кинув кусочек коричневого сахара, Хенсок размешал его. — Другой вопрос, кто нравится тебе?

— Мне? — я заёрзала на стуле. — Не начинайте эту тему, я и так чувствую себя, если не демоном Мара, то Евой, из-за которой Джин вкусил запретный плод, — погрустнев, я опустила взгляд к полу.

— Не будем лукавить, он вкусил его на несколько лет раньше, ещё до тебя, — захихикал старик. Я сконфужено вцепилась в брючины спортивного костюма и затеребила их. Да, я была бы у него не первой девушкой, что же теперь? Не считать наши отношения, толком и не состоявшиеся, чистыми и непорочными? — Адам и Ева были невинными и незнающими в раю, — зафилософствовал Хенсок. — Змей уговорил её попробовать с древа знания, а она сподвигла на это Адама. Единственный, кто знал, чем всё обернется и чего всё это стоит, был змей, уже искушенный в подобных делах. Кстати, он явно был мужского пола, — наставник подмигнул мне. — Тебе не кажется, что роль Адама в этой пьесе принадлежит не Джину? А вот змей… истинные происки дьявольской сущности: заставить согрешить так, чтобы казаться второстепенным виновником по сравнению с Евой. Ну, не великолепная ли хитрость?

— Не пытайтесь выдать Джина за коварного совратителя, — замахала я руками. — Я в это не поверю.

— Я не утверждаю, я лишь говорю о том, что Джин не был невинен, как первые люди, но и не был пресыщен, как Будда, когда решил отречься от желаний, — Хенсок развел ладони, поставив чашечку. — Для каждого уровня познания есть свой предел. Безгранична только глупость, — мы помолчали. Как обычно, меня запутывало больше, чем распутывало всё, что говорил старик. — Да и я не бог, чтобы выгонять из рая, — улыбнулся он. — Да и монастырь не рай. Рай в душе, потому что он идеален, а идеалы всегда только внутри, в мечтах… люди уходят оттуда сами, разочаровываясь, переставая верить, надеяться… — он замолчал опять. Иногда мне становилось неясно, плутает он в своих монологах в силу возраста и его неудержимости к бессвязным формулировкам, или осознано, создавая словесные головоломки, чтобы всякий искал в них ответ сам? — Ладно, иди, не буду тебя больше задерживать.

— Хорошо, — я поднялась, несмелой походкой пойдя на выход. Лучше было и не пытаться анализировать всё сказанное мне. Лео верил в то, что Хенсоку виднее, куда идти и каким путем следовать.

Спустившись по ступенькам, я обнаружила Лео на дорожке возле башни. Замерев, потому что тут же попала под его взгляд, я поежилась и, стряхнув с себя оцепенение, подошла к нему.

— Ты хотел ещё поговорить с учителем?

— Нет, — он покачал головой в довесок, чтоб точно понятно, что "нет". — С тобой.

— Со мной? — как все хотят со мной поговорить! А результат, наверняка, будет одинаков. Я опять ничего не пойму. Лео ведь тоже не Цицерон, чтобы изъясниться четко и ясно. — Я слушаю, — и он онемел. Не навсегда точно, но я надеялась, что и не на слишком долгий срок. Опять накрапывал дождь, и затягивать уличную беседу не хотелось. — Ну?

— Я… — подстегнул себя монах. Мы давненько затяжно не полемизировали, и он, похоже, отучался быстро это делать. — Я не… не ищу повод, чтобы не уйти, — он поднял взгляд, но всё равно создавалось ощущение, что он прячется под бровями и в любой момент закроет веки, чтобы оказаться "в домике". — Долг прежде всего. Надо уйти, и я уйду.

— Зачем же ты остаёшься, пока я здесь? — уточнила я, вглядываясь в него. Попытавшись не сгибаться слишком сильно, он сцепил руки перед собой, на уровне груди, и затер ладонью кулак. Потом поменял их, продолжая крутить, как шарниром.

— Потому что… потому что ты… ты здесь, — руки расцепились и повисли по бокам, так резко, что я вильнула корпусом назад и обратно. — Я волнуюсь.

— За меня? — приятное тепло от удивления полилось по крови, побежало по коже мурашками. Он волнуется! Он кивнул. — Но что здесь такого может произойти? Меня никто не обидит, не ударит. Почти все стали моими друзьями.

— Я останусь, пока ты здесь, — упорно повторил он. Лицо его приобрело каменность, губы отвердели в непривычном для него выражении решительности.

— То есть, я буду виной тому, что ты не выполняешь долг? — я вспомнила, что Хенсок явно желал вытравить Лео отсюда побыстрее, и подключал меня к своему плану (всё равно думаю, что так и было), а теперь, получается, я его, наоборот, задерживаю? — Учитель меня возненавидит, если из-за меня всё останется на своих местах.

— Ты знаешь выход, — вдруг бросил зоркий взгляд Лео мне в глаза и сразу же отвел его. Фраза началась как вопрос, но кончилась, как утверждение.

— Уйти одновременно с тобой? — логично предположила я, догадавшись, что к этому всё и свелось. На лице бывшего привратника отразилось облегчение, что я угадала. — Одновременно, или вместе? — Не знаю зачем уточнила я.

— Со мной некуда идти, — отверг это предположение Лео и, отступив, завел руки чуть назад, словно готовясь на взлет. — Просто… девушке не место среди мужчин. Лучше уходи, — сказав это, он моментально сорвался и, разве что не вспылив, растаял в направлении ступ. Что это было? Забота, беспокойство или… ревность?

Примечание к части *Эфебия — государственная организация в Древней Греции для подготовки свободнорожденных юношей к военной и гражданской службе

Ещё немного 18 октября

Пока никуда не ушла, я быстро возвратилась на второй этаж и наткнулась на ожидающий взгляд Хенсока. Он знал, что я приду обратно? Опустевшая чашка была поставлена на стол, и он отвел от неё руку.

— Я заберу посуду? Помыть, — оправдала я для начала своё появление.

— Пожалуйста, — откинулся назад старик, наблюдая за мной. Я не стала испытывать себя, сражаясь с ним взглядами, опустила свой к посуде, и только тогда заговорила:

— Вы ведь очень хотите, чтобы Лео ушел отсюда, да?

— Видит Всевышний — кем бы он ни был, — по своей воле я никуда бы его не отпустил. Этот мальчик слишком дорог мне, — я не выдержала и подняла глаза, чтобы не только чувствовать, но и смотреть на искренность, льющуюся в голосе и отражающуюся на лице. — Каждый ученик, который проводит здесь длительное время, становится мне родным, как моим собственным сыном… Ты знаешь, своих детей у меня нет, но, открою тебе секрет, многие люди, не имеющие собственных детей, относятся к чужим с куда большей любовью, чем тем подарили бы родные родители. Я волнуюсь и переживаю за каждого мальчика, чья судьба когда-либо была мне вверена, но Лео — особый случай. Мне кажется, ты должна меня понимать без лишних объяснений.

— Я понимаю, — составив чашки на поднос, я оставила его стоять на столе и присела. Разговор был не из мимолетных и поверхностных, он требовал опереться телесно. — Однако Лео всё равно уходит…

— Как и все, рано или поздно, — Хенсок погладил столешницу, будто сметая крошки, и развел руками. — Какую бы боль ни испытывало моё сердце, я служу долгу, я служу высшей цели. Все они — ученики, монахи, все мы здесь служим или будем служить ей. Если раз дать слабину — всё пойдёт насмарку. И Лео тот, чей вклад в мир за стеной трудно переоценить. С его чистым духом и физической силой, с его уникальными способностями, он незаменим для защиты наших интересов.

— Ваших интересов? — побоялась я, что слышу о чем-то корыстном, но напрасно.

— Да, в наших интересах сделать мир немного лучше, добрее и порядочнее. И именно за это я боролся, и буду бороться до конца. Мне всё равно, если кто-то посчитает, что я много беру на себя, что решаю, что правильно, а что нет, как должно быть, а как быть не должно… Я никогда не просил ничего для себя, не искал для себя, я делал всё для блага людей вокруг. Не того блага, которое они сами себе сочинили, что оно им необходимо: пресыщаться и тонуть в роскоши, а того, которое заведено истинной мудростью. Это не мною придумано. Я получил завет и наказ от своего учителя, он от своего, и так по цепочке до времен, которые теряются в забытых далеких веках. Мы зовёмся буддийским монастырем, но, как ты, скорее всего, заметила, многое противоречит истинно буддийским установкам. Наше понятие справедливости так же не является каким-то буддийским, оно вообще не принадлежит никакой религии, нации, расе, особой касте. Мы никому ничего не навязываем и не пытаемся установить мировой порядок или господство. Мир прекрасен своим несовершенством, потому что благодаря этому в нем всегда есть чем себя занять, а бездеятельность первый путь к пороку. Но баланс и гармония должны существовать. Сильные должны быть наделены и умом, умные порядочностью, богатые щедростью, слабые защитниками, мужчины женщинами. И те, и другие для этого должны стремиться к развитию собственных достоинств.

— И как, по-вашему, должна вести себя достойная женщина? — полюбопытствовала я.

— Откуда мне знать? — вспыхнул Хенсок, и я не поняла на этот раз, было это комедиантством, или нет. — Я воспитываю мальчиков, а в девочках я ничего не понимаю. Какими должны быть женщины? Ну, наверное, противоположным тому, какими являются мужчины.

— Слабыми, глупыми, трусливыми и жадными? — предположила я, зная установки для настоящих мужчин, которые прививают учителя адептам.

— Ты всё сводишь к крайностям! — взметнул руки Хенсок и опустил их под стол, на колени. — Да и, я же сказал, что ничего в этом не понимаю. Вопрос не ко мне. Я знаю наверняка только одно.

— Что же? — видя, что настоятель не торопится с продолжением, пошевелила его я.

— Дарить сердце нескольким невозможно, поэтому больше всего я ругаю и презираю в мужчинах качества распутства и неопределенности. Если ты не можешь выбрать одну женщину и хранить ей верность, то о каком постоянстве в делах с тобой можно говорить? О какой верности долгу? Мужчина либо однолюб, либо подлец, — я внимательно замерла, видя, что это не конец. А концовка предназначалась именно мне, бойко отчеканенная Хенсоком: — То же самое касается женщин. Вот всё, что я знаю о требованиях к ним.

Он смотрел мне в глаза. Чем дольше это длилось, тем сильнее наливались мои щеки жаром, мне становилось стыдно и неловко. Подарить сердце только одному, иначе… если парень при неразборчивости связей — подлец, то я представляю, какой эпитет подобрал Хенсок для дам.

— Не все способны любить всю жизнь одного человека, — пробормотала я.

— Я не говорил о всей жизни, я говорил о единовременности. — уточнил дедушка, ещё хитрее прищурившись. Плечи мои невольно приподнялись, стремясь к мочкам ушей. — Конечно, любовь может пройти, не всем дана сила духа на столь крепкое чувство, что оно заполнило бы жизнь от и до. Да и не всем везет найти того, на кого стоило бы положить свою жизнь. Это не шутка, полюбить раз и навсегда. Но если никого не любишь, или неуверен, то нельзя тонуть во лжи, тешить кого-то надеждами, бежать за двумя зайцами, обманывать другого и обманываться самому, — мне казалось, что он хоть и говорил в мужском роде, предназначал это послание мне. Джин и Лео, Лео или Джин? Так что же, Хо? Джин или Лео? Кто тебе нравится больше? За кем ты пойдешь отсюда? Вот что я слышала в словах Хенсока. — Ты согласна? — как бы подтверждая мои мысли, спросил он. Поджав губы, я опустила глаза. Что я могу ответить? Да, согласна, я тоже хочу, чтобы парень, которого выберу, любил меня одну и больше никого, не засматривался на других, и, конечно, не выполняй он этих условий, я буду ревновать, злиться, и считать его недостаточно любящим. Но разве при этом я задумалась сейчас над своим поведением? Вернее, сейчас-то, под руководством Хенсока, задумалась, а где была до этого? Витала в облаках? Я смотрела на Лео, на Джина, на Чимина и Джеро, я думала о них, обмозговывая, кто лучше, кто больше нравится и чем нравится вообще. Разве это ни есть уже признак морального распутства? Я пришла сюда узнать о том, кто украл мой первый поцелуй, всего-то. Узнать для того, чтобы, возможно, полюбить этого юношу и жить с ним до конца дней своих долго и счастливо — так я видела эту ситуацию, когда вошла в Тигриный лог. А что же вместо этого? Я поцеловалась уже и с Джином, и с Рэпмоном (пусть и не по своей воле), едва не сподобила на это Лео (или всё же сподобила?), пересмотрела половину адептов голыми, себя показала немало кому (пусть и то, и другое без желания, по необходимости). И всё несется дальше, такое интересное, увлекательное, и я не останавливаюсь, а слежу за событиями и радостно в них участвую, потому что это разнообразит мою жизнь и приносит удовольствие, пусть не без переживаний и с тревогами, но всё же. Просто потому, что я не имею смелости сделать то, чему учатся адепты: определиться. Им внушают эту мысль о постоянстве во всем, о том, что ты должен знать четко, чего хочешь и к чему стремишься, не ради себя, а ради как можно большего блага для как можно большего количества людей. Итак, возвращаясь к моему выбору: Джин, Лео, или узнать, кто поцеловал меня? Начнем с последнего. Это даст мне удовлетворение, но ничего больше. Да и кроме меня никому ничего не даст. С этого пути — пути разгадки и опознания, — меня сбили двое других, Джин и Лео. Что было бы, если я ушла с Джином? Возможно, я стала бы с ним счастлива. Это всего лишь возможность, но с большой вероятностью. Я сделала бы то, что нужно для меня самой. А теперь последнее — Лео. Он нужен и мне, и миру, людям. Но из-за одной меня он задерживается здесь. Если я уйду с ним, это будет не для меня, потому что с собой он никого не зовет. "Со мной некуда идти" — только что сказал он. Некуда, но есть зачем. И я нужна ему, для того, чтобы он адаптировался и не растерялся, хотя бы тут, пока мы ещё под одной крышей — образно выражаясь, — я могу сделать что-то для Лео, чтобы он возвращал добро, а не был одиноким и с прорвой потаённого зла. Разве не может оно однажды прорваться? Его нужно исчерпать. Если я выберу то, что ничего не принесет мне, но принесет пользу другим, это будет значить, что Тигриный лог научил меня главному.

— Я всё поняла, — произнесла я несмело, но, набравшись храбрости в голосе, добавила: — Я уйду пятнадцатого, не переживайте.

Второй раз покинув башню, я остановилась под козырьком, не выходя из-под него, поскольку уже пошел несильный дождь. Нужно сначала определиться, куда идти, и добраться перебежками, но рассуждать так трудно! Я согласилась уйти в день посвящения Лео в категорию сэнсэев, чтобы он покинул Тигриный лог, или потому что определилась с тем, кому отдала предпочтение? Я не могу сказать, что Хенсок оказывал на меня сильное давление, он просто хотел, чтобы я определилась. Мне кажется, что хотел. Он смотрел на меня с такой отеческой жалостью, когда я уходила. Я ручаюсь, что знаю, о чем он думал. Бедная некрасивая девочка, попала в гущу парней, разнообразие, ассортимент и выбор, никуда не денутся, становятся лучше день ото дня, смотри, влюбляйся, флиртуй, ощущай себя первой красавицей за счет того, что ни одну другую девчонку они не увидят. Снесло крышу, эйфория, радость. Но так нельзя. Жизнь ребят направлялась в другое русло, им внушали постоянство и аскетизм, а мне среди них захотелось всего и сразу. Некоторым из них тоже захотелось хотя бы чего-нибудь. И тем сильнее, что это было нельзя. Запретный плод… Джин был прав, Лео меня манил по этой же самой причине. Он такой отстраненный и далекий, даже когда близко, недостижимый. Вот я и запала на него. Нет, не запала. Я влюбилась, крепко влюбилась, я чувствую это где-то в себе. Но Джин… эти двое как будто воздействовали на две разные части меня. Один будоражил душу, другой тело. Но стоило Джину уйти, пробудив во мне раскаяние, как душа рванула за ним. А когда Лео приближается, или я вижу его в источнике, или когда он обнимал меня теми ночами — то моё тело не молчит и здесь. Черт возьми, это просто неразрешимая задача! Но пятнадцатого ноября я обязана покинуть Тигриный лог, потому что дальше так тянуться не может. Чем дальше я забираюсь и привыкаю, тем тяжелее будет уходить. Но на самом деле я с большей отдачей должна научиться делать что-либо, не ради себя.

Выдохнув, я вышла из-под укрытия и пошла в сторону кухни, неся перед собой поднос с чашками. Обман — это плохо, а я вот уже полтора месяца вожу за нос половину жителей монастыря. Надо будет открыться им перед прощальным поклоном. На дорожке впереди нарисовался отчетливый образ Сандо. Вот несет его нелегкая! Я посмотрела по сторонам, где за невысоким бордюром растеклась грязь. Ливни и слякоть размочили почву, и вне дорожек земля влажно хлюпала, превратившись в месиво. Я замерла, видя, что молодой человек прошел то место, где мы могли бы с ним разминуться. И что он хочет? Чтобы я сошла в грязь, уступая ему? Или терлась о него, умещаясь на тропке? Подойдя, он остановился, глядя как будто насквозь. Мы всё ещё не разговаривали. Кто же первым начнет? Я демонстративно оглядела ещё раз невозможность обхода по чистому и сухому.

— Джентльменства я и не ждала, — произнесла я будто сама себе. Он молчал. Перенес вес тела с одной ноги на другую. Скрестил руки на груди. Выдохнул. — Что, гордость не позволяет уступить дорогу? — У меня было не то настроение, чтобы опять задираться с ним. Я только решила, что буду доброй и милосердной, старающейся для других, а не для себя. Да и разве я не обещала уже себе, что не буду злиться на Сандо? Что стерплю его любым? Это трудновыполнимая задача, и я сорвалась, но не стоит ли попробовать ещё раз? — Ну и ладно, — спокойно сказала я и, занеся ногу, перенесла её через бордюр и вмазала в жижу земли, по щиколотку испачкавшись в холодной грязи. Сандо, видя, что я делаю, успел только открыть рот, но когда понеслись звуки, было поздно — я уже стояла не на дорожке.

— Эй, что ты делаешь?! Хо! — он протянул руку, подхватив меня под локоть и потянув обратно. — Я бы отошел, чего ты туда полезла?

— Я думала, не отойдешь, — уперлась я, отодвинувшись. Он всё равно поймал мой локоть и подергал на себя.

— Я же не обязан всё по щелчку делать! — вернул он свою обычную яростность, пристыженный, что выказал беспокойство по поводу того, что я поступила так, как должен был он — мужчина.

— Нет, тебе просто непременно нужно свой характер показать, — заметила я. Он фыркнул, потянул меня ещё, я рыпнулась и, не устояв, поскользнулась и выронила чашки с подноса, съехавшие и полетевшие вниз. Ближайшей свободной рукой Сандо успел поймать одну, а вторая грохнулась вдребезги о дорожную плитку.

— Черт! — выругался он, опустив глаза к произошедшей мини-катастрофе и не глядя на меня. Я заметила, что он излучает вину, её тонко сочащиеся признаки. Посмотрела на осколки. Я ещё и посуду разбила! Из-за всего, что пришлось пережить в последнее время, духовной тяжести и накапливающейся со временем физической усталости, вид этой расколотой чашки так ударил меня под дых, что мои губы, когда я опустилась, чтобы собрать кусочки, затряслись, предвещая молчаливые слезы. Всё у меня рушится, всё ломается, ничего не клеится, выходит не так. Я ничего не знаю, не умею. — Я не хотел, — Сандо присел напротив и стал помогать собирать осколки. — Извини, — тихо-тихо сказал он, но я уже не удивилась. Мне было приятно, что он всё больше научается по-человечески общаться, но сейчас это не помогло мне. Мокрая от дождя, я сидела и, думая о своём, плакала над разбитой чашкой. Но дело было вовсе не в ней. — Ты чего, ревешь что ли? — заметил Сандо и замер. Я сложила всё на поднос, куда он поставил и пойманную, уцелевшую кружку. — Да вылезь ты из грязи! — схватив за подмышки, парень выдернул меня и перекинул на дорожку. Как была, на корточках, я приземлилась на новое место. — Ты из-за такой ерунды реветь вздумала? — я не отвечала, осторожно поднявшись с подносом и теперь стараясь следить за ним. Сандо, кажется, понял, что дело вовсе не в этом. Задумался. Блуждающими глазами он искал приюта, чтобы не смотреть на моё расстроенное лицо. Удерживая равновесие, он забрался на тонкий бордюр и освободил проход. — Иди. Стой! — я едва шагнула, как он ступил обратно, указывая мне на мою ладонь. — Ты об осколок порезалась… — я взглянула на капли крови, слабо сочащиеся по пальцам, держащим поднос.

— Ничего страшного, на кухне есть аптечка, — произнесла я и зашагала дальше. Но Сандо, почему-то, не ушел, а привязался следом. Быстро нагнав меня, он вырвал поднос, ничего не сокрушив и умудрившись перехватить влажную скользкую ношу, не добив посуду на ней.

— Я донесу, пошли, — недоверчиво взглянув на него, я поплелась следом. Он покосился через плечо. — Чего ты так смотришь? Призрак отца Гамлета увидела?

— Нет, просто ты переигрываешь. Не пойму, с какой целью.

— Ну, ты же не ожидала джентльменства. А я люблю делать то, чего от меня не ожидают, — хмыкнул он, дойдя со мной до столовой и войдя внутрь, где можно было начать сушиться.

— А, то есть, тобой легко манипулировать, если всегда просить обратное тому, что на самом деле требуется? — он прищурился, посмотрев на меня. Я отвела взгляд и полезла за бинтом и спиртовой настойкой, чтобы обработать порез.

— Я не веду себя по определенной схеме. В данный момент захотелось именно так, — Я раскрыла перед собой ладонь и увидела, что её рассекло диагонально по всей ширине. Я была так огорчена, что даже не почувствовала. Досада иногда такой же анальгетик, как горе или счастье.

— Опять ты со своим "захотелось", — посетовала я. — Ты когда-нибудь научишься следовать правилам монастыря?

— Зачем? Ты же знаешь, что я смотаюсь отсюда, когда возьму то, что мне нужно, — я никак не могла приладить одной рукой повязку на другой и Сандо, цокнув языком, выхватил у меня бинт. — Дай сюда, деревня.

— Сам ты! — проворчала я и тут же присмирела. Он ловко обмотал мою руку и, наклонившись, зубами надорвал край перевязи, чтобы оторвать от остального бинта и завязать узелок. — Знаешь, в тебе много хорошего.

— И что же? — ухмыльнулся Сандо, заканчивая медпомощь.

— Всё, что настоящее. Что ты не пытаешься прятать под искусственным собой. Тем, каким ты не являешься.

— Не умничай, ради Бога! — свел он брови к носу и отступил на шаг, уперев руки в бока. — Всё.

— Спасибо… — расслабляясь, что как-то реабилитировался за свою причинность в разбитии чашки, Сандо стал коситься на выход и явно готовился к побегу. А я вспомнила о том, ради чего, собственно, искала Лео, да совсем забыла повод, сбитая настоятелем. — Слушай, сегодня же баня…

— И?

— Ты ведь не будешь мне пакостить? Занимать чан или до ночи мыться в душе, чтобы я не зашла…

— А разве тебя это остановит? — хохотнул он. Я хитровато улыбнулась, пойманная на том, что преград для меня существует всё меньше.

— И всё-таки. Я могу надеяться, что с твоей стороны не возникнет препон?

— Я помешал тебе, потому что не знал, кто ты, — Сандо с достоинством приподнял подбородок. — С женщинами я не воюю. Если хочешь, могу посторожить вместо твоих Дон Кихотов, они всё равно ни на что не годятся.

— Не говори так, ребята очень хорошие, — тут же вступилась за них я.

— Возможно, они очень хороши. Для цирка. Но тут как-то пока не проявились.

— Не зли меня, а то я полезу в драку, — глупо предупредила я. — Хочешь, обижай меня, но не их!

— Никогда не вступайся за мужчин — это унизительно для них. Пусть лучше хоть раз будут биты, чем спасены девушкой, — выдал свою версию правильности Сандо. Я задумалась над его справедливой жестокостью и граничащей с беспределом грубостью. Было в нем что-то от рыцарства, только совсем не такого, которое было в Чимине. Это как черное и белое. Почему-то принято считать, что черное — это тьма и зло, но есть любители черного, которые считают, что именно оно несет чистоту и благородство. Белое легко замарать, а черное уже некуда, оно может лишь светлеть.

— Не вижу ничего плохого в том, чтобы быть спасенным девушкой. Обстоятельства бывают разные.

— Не буду спорить, — пожал плечами он.

— Это ты-то? — подивилась я.

— Я сегодня ломаю шаблоны, да? — дерзко возвел одну бровь вверх Сандо и опустил её. — Ладно, не стану больше шокировать, пойду… — не успел он отойти, как в трапезную вошел Чимин с Чонгуком. Когда у тех или иных ребят появлялось свободное время, они регулярно приходили сюда, посидеть и поговорить. Для уличных беседок становилось холодновато, библиотека не привлекала мужчин в принципе, а кухня, где тепло от печи и еда (хотя бы её запах) — это всегда подходящая обстановка.

Чимин тотчас заметил нас, что мы вдвоем и о чем-то серьёзно разговаривали. Его зоркие глаза отметили и мою перебинтованную руку, белеющую издалека.

— Хо, что с тобой? Поранился? — вынужден был он держать маскировку при Чонгуке. Младший сел подальше от двери, чтобы не дуло. — Всё в порядке? — уточнил Мин, зыркнув на Сандо. Тот и ответил вместо меня:

— Нет, не в порядке! Ты никак не даёшь мне его прикончить и появляешься, когда я вот-вот осуществлю задуманное, — хмыкнув, он резко вышел вон. Я посмотрела ему в спину и подумала о том, что его возлюбленная покойница — не хорошо о мертвых плохо, но это невозможно не подумать — была круглой дурой. Земля ей пухом. Отличный парень свободен для чего-то более стоящего.

Конец 18-го октября и 19-ое

Оставив на свой страх и риск за стражу Шугу, Рэпмона и Ви, я вошла в баню и, не собираясь ни о чем волноваться принципиально, не спеша и вальяжно мылась, сначала под душем, потом в бочке, потом спустила там воду и вновь ополоснулась в душевых, после чего, протерев тряпкой везде, где вдруг могла остаться влага, я вытерлась достаточно жестким полотенцем, тщательнее некуда, чтобы не простудиться, выйдя на прохладную октябрьскую погоду, и прошествовала к двери, оправдав поверье, что с нами случается что-либо, когда мы боимся, что это что-то случится. А не боимся — так всё в порядке, никаких эксцессов.

К своему изумлению, из оставленных мною охранников там остался только Шуга. Сидевший на ступеньках, он отделялся от Сандо наличием Лео. Все трое угнездились на крылечке и о чем-то говорили до того, как появилась я. Что за странная компания? Могла биться о заклад, сидеть на лестнице организовал всех Лео. Это было его привычкой, в чем-то выдававшей его натуру: он никогда не хочет возвышаться и опускаться, вечно садится на среднюю ступеньку, как бы крича о своей жизненной позиции "долой иерархию". Или какое-либо движение долой, ведь лестницы обычно служат для того, чтобы идти куда-то, а он на них сидит. Все трое обернулись, услышав мои шаги. Я робко замерла, проведя глазами по всем. Это как в той загадке, как перевезти через реку в лодке волка, капусту и козу, чтобы никто не слопал ничего, при условии, что одновременно плыть в ней могут только двое. Так вот, если бы Сандо пришёл, а Шуга сидел бы один, они бы подрались. Если бы Сандо пришёл, когда их тут было трое, он бы не остался. Значит, он пришёл после Лео. Лео пришёл до него и зачем-то приютился рядом с Сахарным.

— А где ребята? — единственное, что нашлась спросить я у Юнги.

— Мы отправили их кипятить чай, как раз после баньки попьём, — объяснил он. Вообще-то, это была моя обязанность, греть вечерний чай. Но раз они решили за меня это сделать, то ладно.

— О чем щебечете? — распихала я Шугу и Лео и уселась между ними, видя, что они не собираются расходиться, не закончив какой-то разговор. Явно мужской. Сандо в других бы участвовать не стал.

— Да так, о разном, — расплывчато отболтался мой закадычный друг.

— О женщинах, — смело сознался мой непримиримый оппонент. Серьёзно? И Лео поддерживает эту беседу?

— Ну да, о чем ещё говорить, при данных условиях, — подтвердил Шуга, запоздало сознавшись и как-то оправдываясь, что тема была именно такова, заковырял подобранной веткой по вязкой земле под ногами. — Женщины вообще мужская слабость. Единственная достойная слабость.

— Женщины? — хмыкнула Сандо. — Ой, мы ещё и бабники!

— Я не бабник! — огрызнулся Шуга. — А вообще-то, что плохого, если мне нравятся девушки?

— Я хотела тебя попросить кое о чем днем, — шепотом обратилась я к Лео под перепалкой левого и правого. Мы сидели посередине, разделяя их, и при старшем монахе, вот-вот готовившимся стать учителем, они не позволяли себе излишне петушиться и делать лишние движения — тут же отхватят посохом по хребту. Палка стояла прислоненной к перилам, но окажется на их спинах быстрее, чем они успеют бранно выругаться. — Но забыла.

— О чем? — не поворачиваясь ко мне, глядя вперед, спросил Лео.

— Ты и без просьбы это сделал. Я хотела, чтоб ты посторожил меня.

— Лучше быть бабником, чем геем, так-то, — задиристо пыхтел Шуга.

— Лучше быть импотентом, чем пихать во что попало! — парировал Сандо. Лео явил мне затылок, судя по всему взглядом напомнив, при ком тот говорит. Парень притих.

— Если тебя не интересуют женщины, то не выдавай это за истину! — бросил Юнги, и я больно пихнула его локтем в бок. Он не знал истории Сандо, не знал его трагедии, потому и горячился.

— Перестаньте, — негромко попросил их Лео. — Поговорите об этом отдельно.

— Да я с ним вообще без свидетелей разговаривать не буду! — внес поправку Сахарный и обратился к бывшему привратнику: — Рассуди нас! Разве плохо быть падким на женщин? — я застыла, боясь издать хоть звук. Зная трудное отношение Лео с противоположным полом… что он ответит? Молодой человек мялся, прикидывая что-то и перебирая пальцами пальцы. Сандо тоже вытянулся, внимая.

— Конечно, к ним нужно хорошо относиться, — мне показалось, что он сам себя убеждает, повторяя то, что повторял про себя тысячи раз. Лео облизнул губы и тряхнул головой, убирая челку с глаз. — Для воина этого достаточно.

— Ну ё-моё! — всплеснул руками Шуга. — Мы ж не о нас конкретно. А в целом, если бы мы были не монахами.

— Брось, вас не должно это волновать, — погладила я его по плечу, угоманивая. Не надо трогать прошлое Лео и тот опыт, что у него был с женщинами до обители. Если он вспомнит о своих "сестрах", то опять побежит прятаться или отмачиваться в ледяном источнике. — По крайней мере, до тех пор, пока на Тигриный лог не нападёт десант амазонок на грифонах. Вот тогда и задумаешься.

— Я понял примерный шанс заполучить в своей жизни женщину, спасибо, — устало вздохнул друг.

— И вообще-то, у воинов не должно быть слабостей, — поднялся Сандо, устремив свой смуглый профиль куда-то в темноту. Лео поднялся тоже, первым делом захватив палку.

— Хочешь сказать, что у тебя их нет? — прищурился Сахарный.

— А вдруг? — покривил рот брюнет.

— Братьям нельзя врать, — вмешался Лео, как всплывающая подсказка при обучении новой программе компьютера. Сандо недовольно повернул к нам лицо.

— Хорошо, одна слабость у меня есть, — выжал он. Казалось, даже Лео стало интересно. Впрочем, если он слушал, то всегда приобретал выражение судьбоносной заинтересованности. — Я не могу видеть, как плачут девушки.

— Не верь клятвам наркомана, слезам шлюхи и улыбке прокурора, — процитировал Шуга подхваченную где-то криминальную мудрость. Не сомневаюсь, что все три категории встречались ему на жизненном пути.

— Неважно, кто она, хоть бы и шлюха, — отмахнулся Сандо от поправки. — Вопрос доверия второстепенен. Если мужчина перестаёт реагировать на женские слезы — его можно выбрасывать.

— Я бы сказал, если мужчина просто перестаёт реагировать на женщину — его можно выбрасывать, — хихикнул Шуга. Я зачарованно посмотрела на Сандо. Что ж, по всем критериям его выбрасывать не за что. Все реакции здоровы и функционируют. А что насчет Лео? Выросший среди проституток, мне кажется, он придерживался той же позиции, которую озвучил Шуга. Он не верил женским слезам. Но когда я прибежала к нему тогда, ночью, в бурю, он приютил меня и волновался, не обижена ли я кем-либо. Что до второго рефлекса — мне до сих пор не удалось его выявить.

— Мне надо заниматься с Чимином, — прервал словесные баталии Лео и ступил в сторону. — Я пойду.

— Лео! — задержала его я. Он, наконец, посмотрел на меня. Впервые после того мгновения днем, когда посоветовал мне уходить. Я же ещё не сообщила ему о своем решении! — Завтра суббота, — он понял, о чем я говорю. Застыл. Выжидающе воззрился. — Ты идешь? — он кивнул. — Как обычно? — ещё кивок. — Я приду. — начавшее менять выражение лицо быстро отвернулось и он умчал в сторону ворот, где продолжал тренировки в ночи, теперь уже с другим учеником. Я развернулась к Сандо. — Так что у нас с тобой с утра разминка отменяется. Отдохнешь от меня.

— На том свете отдохнем, — резко дернулся он и, пошевелив желваками, пошел прочь.

— А… — хотела добавить я что-нибудь, но его и след простыл. — Как всегда предельно вежлив…

— А что это у вас с Лео, свидание? — улыбнулся Шуга, тут же отвлекшись от Сандо и забыв о нем.

— Ага, практики камасутры, — развернувшись к лестнице, ведущей к верхним площадкам, мы с ним зашагали в сторону кухни. Там приветливо горел свет.

— И кто кого учит? — поподмигивал он мне, намекая на нескромные обстоятельства, разыгравшиеся в его воображении. Я закатила глаза.

— Ну не я же!

— Как, Джин тебя не научил? — засмеялся Сахарный и, получив от меня затрещину, быстрее побежал вперед, убегая от меня, твердо намеревавшейся настучать ему за крамольные мысли. Которые отражали мои потаенные желания. — У тебя уже рука тяжелая стала, не дерись! — защищаясь, весело просил Шуга, не особенно-то и уворачиваясь.

Ещё от калитки я на глаз прикинула глобальность препятствия и сомнительность затеи — подъем в гору развезло после дождей и, без того пропащий для обывателей, он превратился в тропу смерти. Не в прямом смысле, конечно, потому что улететь с неё никуда не улетишь — обрыв в другой стороне, но пока вскарабкаешься — полжизни убьёшь точно. Лео заметил мой скептический взгляд.

— Я уже и забыла, как туда трудно забираться, — прокомментировала я.

— Поднять тебя? — бескорыстно и просто предложил Лео. Я округлила очи. На спине что ли? Как тогда? Я не садистка. Хотя, не спорю, повторить тот раз мне бы хотелось. Непередаваемое чувство, когда тебя несет такой сильный мужчина.

— Нет-нет, я постараюсь сама, — я протянула ему руку, отвыкшая от того, как мы с ним вот так ходили, поэтому моя ладонь вспотела, когда он взялся за неё. Мне стало неловко от этого. Захотелось вырвать её и вытереть, а потом уже вернуть, но молодой человек не обращал внимания и вел меня вперед и вперед. — Ты опять будешь соваться в источник? — спросила я. Лео кивнул. — Не слишком ли холодно для этого? — он покачал головой. — Воздух не теплее десяти градусов!

— Я и зимой тоже… — замедлился, чтобы обернуться и уточнить Лео, и опять пошел в прежнем темпе. Я плелась сзади, держась за него.

— Какой же ты непробиваемый! — подивилась я в тысячный раз. — А зимы тут очень морозные? — если грязь затрудняет существование, то как быть с оледенением? И снегом всё заваливает, метет, вьюжит. Не знаю, чего в этом больше мне видится, красоты или невыносимости? Лео остановился, забравшись на выпирающий обломок земли, и развернулся, посмотрев над моей головой вдаль, обнимая взглядом просторы до горизонта. Вершины Каясан, оказавшиеся за его спиной, превратились в розовеющие лотосы с нераспустившимися бутонами. Утренний ветер потрепал его волосы. — О чем ты задумался? — неужели не может вспомнить, как тут бывает зимой?

— О том, что не увижу этот декабрь в Тигрином логе, — честно сказал Лео и я поняла, что видела в его взгляде. Он запечатлевал. Впитывал в себя каждый уголок родного края (который и родным-то ему не был), испещренный мелочами и деталями, несущими с собой воспоминания о счастливых и безмятежных годах возрождения и освобождения, спасения от ужасов реальной жизни. К которой надо возвращаться. У меня защемило сердце.

— Кстати, я тоже, — вспомнила я о том, что касалось и его. Он опустил взор на меня. Приподнял брови. — Да, я уйду с тобой пятнадцатого ноября. Не стану задерживаться.

— Ты этого хочешь? — серьёзно спросил Лео. — Или потому что так… потому что… потому что сказал я и Хенсок? — поджав губы, я задумалась над ответом. Да, это вы двое натолкнули меня на эту мысль. Но и что с этого? Никакие идеи не берутся с потолка, все появляются в результате каких-то рассуждений, ассоциаций. Итак, мне подкинули материал для обмозговывания, и я пришла к выводу, что надо уйти с Лео. Почему? Только потому, что так надо? Да, я пыталась найти тот вариант, который будет наиболее полезен для всех и менее эгоистичен. Менее эгоистичен? Это уйти-то с Лео? Разве не его я хотела бы выбрать даже вопреки всем условностям и условиям? Я смотрела снизу на его точеный подбородок, кошачьи глаза и женственно прекрасные губы, так близко, что убеждение в собственной незаинтересованности таяло. Я обмерла от его красоты и не думала, что соберись покинуть он монастырь внезапно, без предупреждений, не дав мне времени подумать, я бы растерялась и осталась. За таким можно уйти и по наитию, за зовом души. Это был тот парень, о котором можно лишь мечтать, такой идеальный, никак не выцарапываемый из мира фантазий, словно скребешь по экрану телевизора, на котором показывают выдуманного персонажа, сыгранного загримированным до безупречности актером. А его не существует. Но Лео есть. Он передо мной. Очнувшись от наваждения, я потрясла головой, уловив ненормальность. Он спросил "ты этого хочешь"?! Лео произнес слово "хочешь"? Он употребил запрещенный глагол? Это впервые, разве нет?

— Разве можно хотеть? — несмело улыбнулась я.

— Тебе — да, — не растерялся Лео. А он становится опасным! Слишком быстро соображает, а я всё хуже. Закон энергии, ничего не уходит никуда и не приходит из ниоткуда.

— Замечательно, — оттягивала я момент ответа, собираясь с силами. — Я уж думала, что во всем стала учеником, и должна соответствовать по всем пунктам.

— Не может так быть, — помотал головой Лео. — Ты девочка, — о, я уже забыла эту его милую присказку! Действительно, девочка. Без Джина я и об этом подзабыла. А вот теперь мне зря напомнили об этом.

— Тогда ты знаешь, чего я хочу, — посмотрела я ему в глаза. Его кадык приподнялся и опустился, сказав мне, что Лео сглотнул слюну. Волнуется? С чего бы? В его черно-бархатных зеницах, застывших в раскосом узком разрезе, почему-то вспыхнул сигнал "Помогите!". Мне так показалось.

— Ты… о том же… о чем тогда? — уточнил он. Я выразила просьбу конкретизировать движением надбровных дуг. — Тогда, в шторм, — пояснил Лео.

— Да, о том же, — я не смогла заставить себя произнести "поцелуй" вслух. Тогда было поздно, эмоции, темно, всё способствовало откровенности. А в шестом часу утра вещи видятся иначе. Делаются иначе. Чувствуются иначе. Лео замолк, завернувшись вовнутрь себя. Что его терзало? Он собирался уходить отсюда, он пережил первый стресс попытки поцелуя со мной, он готовился и к куда более плохим явлениям вне стен Тигриного. Не должен его пугать простой поцелуй! Как он тогда убивать будет? Да, связи нет, глупое оправдание того, что я хочу его поцеловать. Я ищу этому благородное предназначение. Нет его. Только моё невинное желание. Или не такое уж и невинное. Я посмотрела вниз, за свою спину, где светлеющей лентой вилась каменная изгородь территории Лога. — Мы ведь не в монастыре сейчас, так? Чисто теоретически, — Лео воззрился на меня, вслушиваясь. — Да и физически не там. — он посмотрел на наши держащиеся руки, которые не разомкнулись, хоть мы и топтались на месте.

— Не в нем, — подтвердил он. Мы встретились глазами. Теперь стало влажно у меня во рту. Я судорожно сглотнула. Я почувствовала, как за мою руку тянут и, поддаваясь силе, приподнялась на тот же выступ, на котором стоял Лео. Почти уткнулась в его грудь носом, и чтобы избежать этого, задрала голову. Его обнаженная шея совсем рядом. Пульс на ней. Смотри ему в глаза, Хо! — Ты хотела уйти с Джином, — вдруг сказал он. Даже я забыла сейчас об этом! А он помнил, и выражал все свои недобрые мысли по этому поводу в таинственном прищуре.

— Я чувствовала свою вину. И чувствую. Он не должен был уходить, — быстро вымолвила я, стараясь скорее отделаться от этой темы, которая причиняет мне боль и кажется неуместной при Лео.

— Он звал тебя с собой? — угадал бывший привратник. Я опустила лицо, задев лбом воротник его рубашки. Кивнула, задев его тем ещё дважды, при движении головой вверх и вниз.

— Но уже тогда, когда он предложил мне уйти с ним… я не захотела. Его предложение и радовало и пугало меня.

— Предложение? — переспросил Лео. Почему бы ни быть искренней и не сказать правду?

— Он заикнулся о планах на будущее. Семье, замужестве… я испугалась и подумала, что не хочу этого. А потом испугалась, что прощаюсь с ним навсегда — а он очень хороший парень, — и бросилась к калитке.

— Ты не хочешь семью? — недоверчиво и со странной озадаченностью полюбопытствовал Лео. Это не укладывалось, видимо, с его образом девочки. Все девочки хотят замуж. Наверняка, даже его сестры-шлюхи болтали о подобном, о том, как было бы здорово выйти замуж и больше не торговать собой.

— Хочу, но не так рано… я так много узнала здесь! Тигриный лог открыл мне целый мир, который я не видела и не замечала, который я хочу увидеть и узнать получше, прежде чем решиться на что-то окончательное.

— Да, ты ещё маленькая, чтобы определиться с чем-то, — категорично отметил Лео. Спасибо, что не сказал "глупая".

— А ты?.. Никогда не поменяешь… ремесло?

— Нет, — спокойно произнес он и это короткое "нет" петроглифом выбилось на утесах гор. Это было незыблемо. Если Лео решил что-то, то так будет отныне и присно. — Это невозможно.

— Как сказать… ты же знаешь о Хане, да?

— Я не вправе осуждать, — скромно понурился парень. — Он мой учитель и куда мудрее… но я бы не стал так делать. У него дети. Детям нужен отец. И мать. Двое родителей. По-другому дети не будут счастливыми, — я была полностью согласна с его умозаключениями. — Мы в ответе за тех, кто на нас надеется. Кому мы подарили надежду. Я знаю, что не отрекусь от долга, поэтому не заведу семьи и детей. Я не сделаю их счастливыми. Не надо браться за то, что сделаешь плохо, — Лео выдохся, договорив всё это. А вот не думаю, что детей бы он плохо сделал, честно слово! Но я не знала, что сказать. Я хотела семью в отдаленном будущем, а он отказывался от этого насовсем. Если бы была возможность стать его спутницей… смогла бы я отказаться от своих женских мечтаний ради него? Или я смогла бы разубедить его, что дети от него непременно станут несчастными? Я понимаю, что он вспоминает своё детство и горюет заранее о таких же, кто будет лишен любви и внимания. Пусть даже у него и была какая-то мать в пределах досягаемости, кто-то из проституток, но отца у него не было. Скорее всего, мальчик рос с уверенностью в том, что будь у него отец — жизнь сложилась бы по-другому. Папа бы всё поправил, спас его. Все папы для малышни супер-герои. Поэтому так высок был для Лео авторитет Хенсока и мастеров. Эти мужчины действенно, на самом деле, изменили его судьбу к лучшему, противопоставив себя злодеям — клиентам путан и директору цирка.

— Значит ли это, что ты хочешь остаться… монахом навсегда? — попыталась я яснее выразиться, но, похоже, не вышло. Жаль, я так удачно подобрала обозначение с нужной смысловой нагрузкой, а Лео не уловил.

— Монахом?

— Ну… отрекшимся от личной жизни, — подсказала я, но выражение его лица всё ещё не расслаблялось, пытаясь понять меня. — Ну, не иметь никаких отношений с девушками! — пришлось пойти напролом мне.

— Я… — то ли он понял, или нет, но девушек воспринял, как пол в целом. — Я навещу сестер, когда выйду отсюда.

— Да я не о сестрах!.. — я заткнулась. Минуточку. Сестер? Он-то думает, что я не знаю! А он не умеет врать. Поэтому прямо заявил, что покинув монастырь попрется в бордель. К проституткам. Жест истинного аскета. Нет, серьёзно, он хочет наведаться к тем самым и найти родственников, или испытать первый опыт со шлюхами? — Лео! — задохнулась я от надуманного, возмутилась ему, и не могла ничего сказать, чтобы не выдать своего информатора. Нечестно по отношению к Хенсоку, да и Лео будет неприятно, что я выудила о его прошлом всё-всё-всё. Но мысль о том, что мой чистый и непорочный Саб-Зиро пойдёт вкушать всего и сразу к порочным продажным женщинам ввергла меня не то что в трепет — в вящий ужас! Это недопустимо! Вандализм! Меня даже не поцелует, а их… их… фу ты ну ты! — Лео! — громко повторила я. Он внимательно на меня смотрел. — Поцелуй меня! — моргнув, он крепче сжал мою ладонь в своей. — Пожалуйста, — добавила я. Его грудь приподнялась от вздоха, напоминающего подготовку, попытку решиться. — Я сама не дотянусь, — совсем тихо закончила я и смутилась. Губы Лео дрогнули от полуулыбки. Он наклонился. Ближе. Ближе. Ближе. Я не закрыла глаза, смотрела, как он прислоняется, миллиметр за миллиметром. Он тоже не смыкал век. Чуть наклонил голову сразу. Носы не стукнулись. Его губы тронули мои. Вот теперь можно: я прикрыла глаза. Лео замер, словно поцелуй нес тот же эффект, что взгляд Горгоны. Я осторожно подняла свободную руку и, занеся её ему за шею, чуть приобняла и надавила. Смелее, продолжай, прошу! Я… я люблю тебя, Лео! Но я не могу сказать этого. Занята поцелуем, да. Вздрогнул ли он или нормально воспринял мой жест — понятия не имею, меня настолько колошматило саму, что я плохо чувствовала его реакцию. Но его губы плотнее прижались к моим. Теперь, когда они так тесно встретились… следует ли повторить то, чему научилась я? Спасибо юным учителям-добровольцам. Давя на губы Лео, я слегка приоткрыла свои. Не испугается? Не оттолкнет? Уста мягко раздвинулись и, едва захватив мои, остановились. Монах отстранился, выпрямившись. Я распахнула глаза, ожидая, что последует дальше. Он молчал. Ветер обвевал наши лица. Солнце поднималось всё выше, а мы стояли на месте. — Если тебе хоть немного понравилось… если тебе приятно хоть каплю, — заставляя себя говорить, чтобы не угнетаться под запутанностью наших мыслей и домыслов, забормотала я, отведя взгляд к рассвету. — Повтори это ещё раз. — и закрыла глаза. Всё, мой напор иссяк. Мне стыдно. Я принялась за старое — домогаюсь святого человека. Но он не собирается оставаться святым! Он осознано пойдет на то, чтобы развратиться, так почему бы не влезть немного до того, как это произошло?

Мои губы вдруг избавились от одиночества. К ним снова присоединились вторые. И сразу сами раскрылись. Не бесстыдно и нахрапом, но увереннее, чем даже попыталась это изобразить я. Лео разомкнул мой рот и, поочередно, поцеловал сначала верхнюю, потом нижнюю губу, втянув её в себя. Он выронил мою ладонь и, когда я почти повесила свои руки вдоль боков, его руки очутились на моей талии. Пальцы сжались на мне, крепче. Ещё. Я вытянулась, выгнула спину от мощной хватки, вцепившейся в меня, как коршун в несомую к гнезду добычу. Терпя переизбыток вложенных сил — нервничая, Лео явно не рассчитывал, — я подняла руки и обхватила ими его шею. Гори всё огнем! Я сейчас умру от происходящего. Я не верю, просто не верю… голова перестаёт думать, ноги подкашиваются… Лео вновь оторвался первым. Но рук не убрал, лишь чуть-чуть ослабив плен.

— Можно… можно я сразу провожу тебя обратно? — задыхаясь, но твердо спросил Лео.

— Что-то случилось? — нахмурилась я. Всё так хорошо шло… в чем же дело?

— Мне нужно идти…

— Пошли вместе, мы же и собирались к источнику! — напомнила я.

— Мне нужно одному, — напрягся мой непредсказуемый друг. Я насторожилась ещё сильнее.

— Я что-то сделала не так? Обидела? Оскорбила?

— Идем, — чтобы я не спорила, он взял меня за руку и повел вниз.

— Но я не хочу! — Лео резко затормозил и обернулся ко мне. Его взгляд был молящим, растерянным.

— И… и я… я не должен хотеть! Нельзя пока ещё! — неспокойным и высоким голосом пролепетал он, потянув меня дальше. Двинувшись следом, я всё поняла. Не должен хотеть, но вдруг захотел. Лео… возбудился. Онемевшая, как пленница на рынке рабов, я шла, бессознательно перебирая ногами. Вот тень соблазна коснулась и того, кто был чужд страстей. Не знаю, к худу или добру, но я была рада. Особенно тому, что Лео хоть как-то дал знать, что я ему не безразлична.

19-ое октября

Я ходила по монастырю, как пришибленная. Мне всё ещё не верилось, что Лео смог ощутить что-то ко мне, как к девушке. Ни заботу, ни жалость, ни ответственность, ни даже дружескую привязанность, а самое настоящее возбуждение. Если я правильно всё поняла, конечно. Напрямую его спросить было некогда, он быстро унесся (нет, это не верно характеризует его манеру, скорее, удалился размашистым шагом, без проволочек и сомнений) к источнику, проводив меня до калитки, что лишь подтверждало мои догадки. Неужели он займется там тем самым, что проповедовал Рэпмон? Для меня были несочетаемы Лео и какого-либо рода разврат, какие-то телесные удовольствия. Я не могла поверить, что он примется спускать пар. Даже представлять это для меня кощунственно. Да и… не могла я представить это толком, потому что не видела никогда, как это происходит. И не хотела видеть! Хватит с меня того, что я лицезрела всё это время тут и там в Тигрином, то по ошибке, то ненароком, то случайно обнаженные части тела мужчин, которые разве что пощупать не хватало для полного комплекта опытности.

— Ты ж собиралась до обеда уйти? — на завтраке удивился моему присутствию Юнги. Когда я вернулась, еду уже приготовил Ви, так что оставалось только сесть и кушать.

— Планы немного поменялись, — растягивая слоги, проговорила я, никак не в состоянии отойти от осознания, что Лео… тоже мужчина. Нет, бесспорно, я это понимала и знала. Но вот так убедиться… нет, я ещё не до конца убедилась, но поняла… черт возьми! Лео, выйди из моей головы! Почему тебя в ней так много? Даже возникающая тишина в ней — это твоё молчание. Не слишком ли ты заставил меня полюбить себя? Не слишком ли было то, что ты не прикладывал к этому никаких усилий? Это ведь не было любовью с первого взгляда, когда я увидела только его глаза, в окошке калитки. Но какие это были глаза! Вспомнив тот миг, я прикрыла веки, и по затылку прошлись мурашки. Кажется, я была обречена ещё тогда. А когда он снял повязку с лица, тряхнув впервые передо мной своей челкой — конец всему настал окончательно. Но всё его поведение, весь его образ запрещали даже думать о том, что на него можно смотреть иначе, как на монаха. А если бы я раньше поняла, что с ним что-то возможно, влюбилась бы я в Джина? Нет, кто сказал мне, что с Лео что-то возможно? Он отказывается от заведения семьи, от детей… разве это то, что выберет нормальная девушка? Нормальная… но если я поступлю в полицейскую академию, чтобы бороться со злом, то разве сама не откажусь от обычной жизни? Когда я покину Тигриный лог, я упаду в вакуум. Я не буду знать вообще, что делать и как жить дальше. Я хочу остаться здесь, но без Лео мне тут делать нечего, не хочется ничего делать здесь без него. Время, почему ты беспощадно движешься вперед?

Убравшись на кухне и завершив все дела, я отправилась спать, но, проходя мимо библиотеки, заметила свет в окнах. Кому там не спится? Раньше я предположила бы наверняка… Вытянувшись на цыпочках, я поняла, что стою слишком низко, и не могу заглянуть туда. Надо приподняться по лестнице. С какого бы ракурса удобнее заглянуть? Шагнув на несколько ступенек, я всё равно ничего не разглядела. Надо подойти ближе. Интересно, когда мы сидели в библиотеке с Джином… и поцеловались… мог ли кто-то вот так же смотреть? Я встала на площадке и, пройдясь ещё немного, нащупала точку, с которой виднелся тот стол, за которым мы тогда сидели. Сейчас там склонилась голова Хансоля. Ага, всё ищет ответы на вопрос, как удовлетворить себя без женщины? Я огляделась вокруг. Если кто-то заметил, что произошло тогда, то он и рассказал Хенсоку… но кто бы мог быть таким сплетником? Мои друзья бы этого не сделали, другие бы, как минимум, удивились, что парень целуется с парнем, и подняли шумиху. Я надумываю себе лишнего. Никто ничего не видел. Настоятель просто очень умный человек. Или был здесь сам. Одно я могу знать точно: подглядывал не Ходжун. Этот и с двух метров бы нас не различил, чего стоило тогдашнее его появление в бане! Я тронулась с места и вошла в библиотеку. С тех пор, как ушел Джин, я не заходила сюда в позднее время. Хансоль поднял глаза, оторвавшись от книжки.

— А, Хо! Это ты? — и тут же снова вернулся к чтению.

— Что на этот раз изучаешь? — я подошла, но садиться не стала.

— Историю Кореи периода Второй мировой войны, — что-то показалось мне странным в его голосе. Чуть наклонившись, я осторожно заглянула в его лицо, которое он опускал всё ниже, не хотя, чтобы кто-то его увидел.

— Всё в порядке? — обеспокоенно спросила я. Он несмело обернулся ко мне. На его глазах стояли слезы. Они не текли, но тем были болезненнее. Я впервые не видела на лице Хансоля привычной нагловатой ухмылочки и взгляда исподтишка. Что это с ним такое?

— Я бы сказал, что ничего, — он ткнул в раскрытый разворот. — Но дело в этой истории. Это ужасно!

— Боже, ты так впечатлился книгой? — обалдев дальше некуда, я всё-таки опустилась на соседний стул.

— Это… это не то слово! — с распахнутыми глазами, весь горящий изнутри, Хансоль затряс перед собой документальным произведением. — Меня ничто так никогда за душу не брало…

— Я… — "думала, что тантры тебя вдохновляют больше", но не стала ёрничать в такой момент откровения. Если парня пробрало до слез, то неуместно вспоминать о разврате и сексе. — Что именно там пишут?

— Мастер Ли посоветовал отдельные главы, — хлюпнув по-мужски носом, он протер внешние уголки глаз тыльной стороной ладони. — О чонсиндэ*, о том, что с ними делали, как они погибали… — Хансоль задрожал, переводя дыхание. — Почти полторы сотни тысяч женщин и девушек! Господи, да что ж за зверства! — отодвинув книжку, он уперся лбом в руки. — Воины Тигриного были мобилизованы во время войны… они клали свои жизни, чтобы спасать не только родину, но и женщин от подобной участи… тут говорится об этом, как погибло несколько десятков наших монахов, — он так тепло произнес "наших", что я поняла: процесс самоидентификации завершился. — Я… я читаю про это и сам хочу быть там, убивать этих негодяев, которые использовали тысячи несчастных на тяжелых работах, а потом ещё и насиловали! — мне казалось, что он сейчас начнет кулаки кусать, но парень держался. — Я бы их на куски резал. Как можно?! — Хансоль воззрился на меня, словно ища ответа. Я не знала, как так можно. Я тоже девочка, и мне чужда агрессия, похоть… ну, то есть не совсем, но в масштабах мужчин — чужды. — Я второй день пытаюсь дочитать, но духу не хватает. Тяжело, — мы замолчали, уставившись на строчки-буквы на чуть пожелтевших листках. Зачем мастер Ли сунул именно это Хансолю? Что за катарсис? — Знаешь, я даже о желании потрахаться забыл, — тотчас выдал он мне разгадку тайных замыслов учителя. — Я просто не могу думать о девушках, как об исключительно сексуальных объектах, после такого… автор, гад, как будто смаковал все эти изуверства. Зачем так подробно писать? Я хотел узнать судьбу наших воинов-защитников, а тут всеми кошмарами наружу… я боюсь, что пойду спать, и мне это всё приснится.

— Я не знал, что ты такой впечатлительный, — силилась улыбнуться я, но Хансоль даже не смотрел на меня. У него перед глазами всё ещё бегали сцены войны, с её неотвратимыми последствиями и побочными эффектами.

— Да я и сам не думал… бедные девчонки, — задумавшись, он упер локоть в стол и опер щеку на край ладони. — А ведь в мире повсюду происходит подобное. Пусть не в таких размахах, как в те годы… но сколько тварей на свете, а? И всё просто потому, что нам — мужикам, — хочется куда-то всунуть свой хер… жесть. Вот мы говнюки.

— Мда, — только и выдала я.

— Ты тоже, между прочим, — вспомнил обо мне Хансоль и осуждающе на меня покосился. — Небось непозволительные мыслишки-то посещают голову?

— Я…

— Меня вот посещали, до вчерашнего дня, — юноша захлопнул книжку и стукнул по ней. — Будь она неладна! Хватит на сегодня, пора идти спать.

— Хансоль, а как ты оказался в монастыре? — поинтересовалась я. Мне то и дело казалось, что есть в нем что-то подловатое, низменное, но после данной картины, всё плохое, что казалось относительно него, улетучилось.

— Я? — молодой человек пожал плечами. — Да меня знакомый коп поймал с поличным, когда я обчистил одного мужика. Он мне сказал, если ещё раз меня увидит, то посадит за решетку. Пожалел. А как мне было прокормиться, если не воровать? Я спросил его, что ж мне делать, чтобы не попадаться ему больше? Он отправил меня сюда. Вернее, посоветовал, я и поехал.

— Но почему ты воровал? — специализация, в которой он сознался, объясняла мне его вечно настороженный взгляд, вечную осанку "на шухере" и жульнические повадки, движения рук. — Почему ты не устроился на нормальную работу?

— А куда возьмут без образования-то? — Хансоль непринужденно хмыкнул. Его уже не расстраивало прошлое, и он говорил о нем без сожалений. — Мне четырнадцать лет было, когда мать вышла замуж второй раз. Отец умер рано, а отчиму я не нравился. Мы с ним всё время тявкались, ну он и сказал ей, либо я, либо этот молокосос. Она меня на улицу и выперла. Мне как-то не хотелось идти к родне какой-нибудь, да и свобода в какой-то мере даже понравилась. Никто не загоняет спать, когда поздно, никто не контролирует. Я познакомился с другими беспризорниками, хулиганами всякими. Школу, естественно, бросил. Ну, а как ещё было находить деньги, если ничего не умеешь и работать не хочешь? Я стал карманником, — Хансоль передернул плечами. — А годы утекли, как сквозь песок вода. Время потеряно, никуда уже не поступишь, не устроишься, даже если передумал и решил начать заново… вернее, можно бы было постараться, но разве хочется? Я и продолжал красть, да воровать. Вот и попался. Я не горжусь, что так жил. Но и не жалею. Весело было, — вспомнив о чем-то, возможно, о передрягах, в которые попадал вместе с дворовыми друзьями, или о каких-нибудь девчонках, которым потом покупал подарки на ворованные деньги, Хансоль приятно улыбнулся. — Но сейчас лучше, — он посмотрел на меня. — Ну, а ты?

— А я… — начал было говорить мой язык, но мозг пошел другим путем. Он сказал мне "братьям врать нехорошо", и это был вкрадчивый и мелодичный голос Лео. — А я девушка, Хансоль. — он непонимающе уставился на моё лицо. Ждал дополнений, объяснений. Я замолкла.

— Шутишь? — стараясь продолжать улыбаться, прищурился он.

— Нет, но… не проси меня только раздеться. Я, правда, девчонка, — прокашлявшись, я поправила воротник рубашки. Надоело уже светить всем перед всеми. — Вспомни, что никогда не видел меня с вами в бане, и поймешь, что всё так, как я говорю, — Хансоль слегка выдвинулся на стуле из-за стола, чтобы оглядеть меня с расстояния. Его глаза прошлись от ступней до макушки.

— Вполне похоже на то, — тихо прошептал он, не переставая меня изучать. — Но это не объясняет твоего нахождения здесь. Скорее, это намекает на то, что тебя тут быть не должно вообще.

— Так вышло… — я хотела опять уйти от ответа, но что-то пробило меня в этот час на правду, искренность ли Хансоля или его душевные метаморфозы, или изменения в наших с Лео отношениях (да каких отношениях? Нет ничего между нами, не мечтай, Хо!). — В общем, скажи мне, ты выходил из монастыря в ночь Распахнутых врат?

— За ворота? — подивился юноша моей выдумке. — Если бы я вышел, то, наверное, не был бы сейчас тут. Разве нет? Я думал, что они распахиваются для тех, кто передумал быть монахом. А я не передумал. Я не хочу в тюрьму, — хохотнул Хансоль, но его кривенькая и ироничная ухмылка сказала, что это уже не единственная причина. Он и без угроз извне не хочет покидать Тигриный лог.

— Так, значит, ты не выходил?

— Да нет же! А в чем дело? — насупился он. Похоже, моя половая принадлежность не произвела на него впечатление. Впечатления от читаемой книги были куда сильнее и он ещё копошился в них, найдя край клубка, ведущего к почтительному и уважительному отношению к женщинам. Мастер Ли, вы такой же гений, как Хан и Хенсок.

— Один из учеников… в ту ночь, когда врата открылись… он выходил отсюда, но вернулся обратно, — я следила за реакцией Хансоля, но она ничего не выдавала. Он не врал, я думаю. — Я не видела его лица, он накинулся на меня в темноте и поцеловал. Мне стало интересно, кто это сделал, и я пришла сюда.

— Если ты не видела его лица, то как поняла, что он монах Лога?

— Он потерял нашивку с рукава, — я ткнула на наши, с тиграми, показывая, о чем идет речь. — И вот, прошло уже почти два месяца, а я так и не выяснила, кто это был.

— Ты пришла сюда разоблачить парня, поцеловавшего тебя? — приподнялись брови Хансоля. — Ну ты ненормальная! Правду говорят, что любопытство и женщины — синонимы. А ты не подумала, что тебе будет некомфортно, трудно?..

— Я думала, но решила, что докопаюсь до истины.

— Истина… — парень почесал затылок. — Я даже предположить не могу, как тебе помочь… В ночь Распахнутых врат я, по-моему, спал крепким сном… хотя погоди-ка! — Хансоль оживился и хлопнул в ладоши. — Я встал тогда в туалет. В ту ночь многие засиделись допоздна, всё говорили о будущем и безвозвратности решения. И я вышел во двор и увидел, как Джей-Хоуп поднимается вверх. Ещё удивился, что он там забыл? — я замерла, переваривая полученную информацию. Джей-Хоуп. Этот самый подозрительный из всех послушник. Этот серый кардинал. И вот новый факт, говорящий о том, что он не так прост. Я давно это поняла. И Джин это понял. Новый привратник знает что-то, чего не знают другие адепты. Он из стаи учителей, и он не отпирался от того, что знает больше прочих. Если он тут год и два месяца, то за это время можно было набраться много чего.

— Спасибо, Хансоль, — поднялась я. Он направил меня туда, куда давно надо было давить. Подозрение, что меня специально сюда заманили, взыграло с невиданной силой. Парень тоже встал. — Ты никому не скажешь о моей тайне? — он уже приготовился обещать что-то, как я поспешила добавить: — Кроме Рэпмона, Шуги, Ви, Чимина, настоятеля, Хана, Лео и Сандо. Они уже в курсе.

— О, да тут, я смотрю, не так много непосвященных, — блеснул зрачками Хансоль. Я очень удачно сообщила свой секрет, именно тогда, когда главный оставшийся похотливый самец святой обители был эмоционально нейтрализован и выбит из седла. — Не скажу, не переживай.

Он вышел вместе со мной, но пошел вниз, к общежитию, а я вверх. Только не к себе в келью, а к калитке, где должен был дежурить Джей-Хоуп. Ну, негодник, я доберусь до тебя! Под ночной лампочкой над входом, искомый мною стоял, опершись на шест с себя ростом, и позевывал. Отлично, не спит, и не надо стучаться.

— Доброй ночи, — подошла я к нему, зацепив сандалией в темноте лужу и намочив ногу. Блин.

— Доброй, Хо, — поприветствовал он меня, хотя в течение дня мы мельком виделись. Я вкопалась перед ним, вперив в него настырный и обвиняющий взгляд. Он его заметил. — Я так понимаю, ты по какому-то делу?

— Да, ты угадал, я по делу. Личного характера.

— Вот как? — Джей-Хоуп заинтриговано облизнулся. — И какие же у монахов могут быть личные дела? Если мы даже имуществом владеть не можем.

— Послушай, я знаю, что ты тут больше года. Я знаю, что ты знаешь многое, что скрывают от адептов, — принялась я за импровизированный пролог. — Я так же помню, что ты признался в один вечер, что секс у тебя был полгода назад, хотя ты тут, напомню, больше года…

— Твоя память делает тебе честь, — настороженно подобрался, выпрямившись, страж ворот.

— Но мне это всё не так важно, если ты мне скажешь честно одну единственную вещь.

— Честность не моя сильная сторона, — полуулыбкой весеннего кота смутил меня Джей-Хоуп. Да он и впрямь, если не лицедей, то отличный имитатор. Можно ли ему верить?

— Всего один ответ, Джей. Я очень тебя прошу! — взмолилась я. Скоро уходить (двадцать пять дней, четыре с небольшим недели, виделись мне летящим мгновением), а я так и не узнала до сих пор, кто сорвал мой первый поцелуй. Я уже готова пойти на любые провокации и сомнительные мероприятия, чтобы вычислить нерадивого преступника.

— Хорошо. Что угодно для… юной леди, — откровеннее расплылся Джей-Хоуп, подняв левую ногу на первую ступеньку. Я поперхнулась прохладным воздухом. Он… знает? Мои глаза спросили за меня. — Да, я в курсе. Не нервничай. Как давно? Неважно. Я ведь не выдал тебя и не скомпрометировал. Так что, давай, приходи в себя и задавай свой вопрос.

— Почему… почему ты признался, что знаешь, только сейчас? — оттянула я главное, чего требовало моё любопытство.

— Потому что чувствую, что твой вопрос будет как-то связан с твоей сущностью, и облегчил тебе задачу, чтобы ты спросила прямо и без экивоков. Разве я ошибся? — я помотала головой. — Ну, так спрашивай.

— Это ты выходил в ночь Распахнутых врат из Тигриного лога? — отчеканила я такую заученную фразу.

— Нет, — усмехнулся Джей-Хоуп, опустив взгляд и тут же подняв его, чтобы я не подумала, что он смеётся надо мной. Но у него, видимо, само по себе было хорошим настроение. — Я не покидал монастыря с тех пор, как набрали новичков. Но, поскольку я давно готовился стать привратником, я приглядывал за ними, даже когда действующий привратник — Лео, по традиции ушел с поста, чтобы не смутить того, кто вдруг захочет уйти.

— Так ты…

— Да, я видел и знаю, кто выходил отсюда, — Джей-Хоуп спокойно повел одной рукой, другой придерживая грузный посох. — И знаю, что этот кто-то поцеловал тебя.

— Откуда?! — ахнула я.

— Земля слухами полнится, — пожал он плечами. Кто мог ему сказать? Если он не выходил, то свидетелем поцелуя быть не мог. Знали об этом Хенсок, да Джин. Ну, и теперь Хансоль. Но от последнего он узнать бы не успел. Джин бы не разболтал, а вот настоятель… вот же старый прохиндей!

— Может, ты ещё и знаешь, из-за чего Джина выгнали? — запыхтела я, уязвленная, что меня вновь водят за нос, только вокруг чего — никак не пойму.

— В отличие от тебя — знаю, — поглумился он, присаживаясь на лестницу Лео.

— В отличие от меня? Вообще-то, я была причиной его ухода. Мы поцеловались и…

— И именно я рассказал об этом Хенсоку, — посмотрел мне в глаза Джей-Хоуп. Я онемела. Рот парализовало, щеки словно глиной облепили и их стянуло. Что? Что?! — Да, я видел вас в библиотеке.

— Но… но… — руки тряслись, сопротивлялись тяге, чтобы не отлупить его. Я-то думала, что тут братство, где не стучат друг на друга! — Как ты мог? Джей, почему ты это сделал? Почему ты не доложил Хенсоку о побеге в ночь Распахнутых врат, а об этом донес? Чем тебе не угодил Джин?! — плаксивость закарабкалась по горлу вверх. Опять нервные слезы раскаяния.

— Мне? Мне он более чем симпатичен, а поцелуй нужен был для отвода глаз, — я окончательно запуталась, замолчав. — Как я уже сказал, в отличие от тебя я знаю настоящую причину его ухода, — Джей-Хоуп подошел ко мне впритык, встав. Мне почему-то стало рядом с ним страшновато, будто он мог причинить вред и нес угрозу. — Мне было всё равно, чем вы там занимались. Я не слежу за личной моралью учеников, это в компетенции учителей. Я слежу за сохранностью Тигриного лога и его тайн. И когда я вошел после вас в библиотеку и увидел, что читал Джин, я понял, что он узнал больше положенного, — у меня в памяти возникла книга, название которой я так и не смогла прочесть. Я о ней совершенно забыла. Не придала ей значения. Я попятилась, но Джей-Хоуп поймал меня за плечо. — Надеюсь, это избавит тебя от угрызений совести? Джин ушел по своей вине, а не по твоей. Если бы он не залез туда, куда ему рано было залезать, он бы остался. Но узнавать информацию, которая подаётся только при приближении к первому тану — никому не положено.

— Что… о чем было в той книге? — заикаясь, проблеяла я.

— О том, кем становятся монахи, выходя отсюда, — окольными путями прошелся Джей-Хоуп. — И раз он узнал о том, кем станет, то ему придётся стать этим кем-то досрочно, — ища моральной опоры, я постаралась сообразить, что всё это значило, но в голове уже ничего не сходилось. Кем он станет? О чем он узнал? Найти ту книгу? Я не виновата в уходе Джина… я не знала, расстраиваться, радоваться или что делать вообще? — Иди спать, Хо, — посоветовал мне привратник, похлопав по плечу. — Не уподобляйся чужой глупости: никогда не лезь туда, куда не надо.

Примечание к части * чонсиндэ — "отряды несгибаемых" (пер. с кор. яз.), организованные японскими оккупантами из корейских женщин, которых отправляли на фронт якобы для работ прачками, санитарками и т. п., но на деле, помимо этой дневной работы, женщины превращались ночью в проституток, которых насиловало до 60 человек за ночь

20 октября

То, что тяготило меня поначалу, переставало терзать и превращалось в привычку, о которой я не думала, не замечала её; я не могла делиться ни с кем здесь большинством информации, которую получала от того или иного жителя Тигриного лога. Я не была болтуньей и за стенами монастыря, но в нем постигала искусство молчания вдоль и поперек, открывая в нем многоликие грани самосовершенствования и глубины мысли. Когда не выбрасываешь её из себя, она растет и крепнет, становясь богаче и плодороднее. Так и всё, что оставалось обмозговываться внутри меня, копилось и переосмыслялось многократно, так что я успевала ежедневно побывать философом почти всех направлений человеческих концепций и мировоззрений. С утра первым возможным собеседником сделался Сандо, что ещё больше отодвинуло вероятность проболтаться о тайнах обители, ведь беседовать с Сандо — это отдельный вид пытки через унижение и моральное иглоукалывание. Но он был не озлоблен на этот раз, и мы даже поздоровались. По глазам читалось, что думы его далеки от меня и, может он устал препираться, а может готовил новую колкость, но тренировка прошла, как по маслу, хотя завершилась традиционно — меня скинули на мат и я, соглашаясь с предсказуемым поражением, ушла без обязательной гнусной мины на лице.

Хотя я и быстро уснула, но и перед сном, и сразу после пробуждения рассуждала о том, что поведал мне Джей-Хоуп. Я не была виновницей выдворения Джина. Он сам залез в табуированные дали. Знал ли он о том, что читает запретное? А ведь Хенсок намекал мне, кто является змеем в райском саду… а что, если Джин даже знал, что его могут выгнать после обнаружения "зацензуренной" литературы и поцеловал меня, потому что "а, была не была, всё равно уходить"? Нет, этот парень со мной бы так не поступил. А вот почему настоятель не признался, по какой причине ушел ученик? Зачем ему было дурить меня? Нет, иногда безусловно кажется, что Хенсок творит необоснованные махинации в своих владениях ради чистейшей забавы, но в глубине души я не могла в это поверить. Он вряд ли что-то делает просто так. И для этого мне нужно с ним поговорить. Однажды, когда я разгадаю все тайны Тигриного лога (я надеюсь, что это случится), и стану умной-преумной, то откажусь от разговоров с Хенсоком, как от способа узнавания чего-либо, потому что, чем дольше здесь нахожусь, тем сильнее убеждаюсь, ни к каким окончательным ответам и разгадкам это не ведет. Это лишь заставляет усиленнее думать и мытарствовать.

На завтраке мне неприятно отметилось отсутствие Лео. Разве он не должен был вернуться ночью? Или хотя бы под утро? Обычно после субботы он всегда являлся на завтрак. Что же случилось? Я серьёзно обеспокоилась, но от паники меня спасало спокойствие кушающих мастеров. Случись что с Лео, они бы знали и вели себя иначе. Почему он не пришел? Из-за поцелуя? Не хочет меня видеть? Но мне почудилось, что он был не против всего… раскаивается, что не сдержался? Когда же ты перестанешь быть к себе таким строгим, мой прекрасный нерастленный эдельвейс?

— Чего это у тебя аппетит пропал? — заметил Шуга, что я почти не поела. Я опомнилась, что надо именно этим и заняться, а не витать в пространствах, находящихся на несуществующих осях координат.

— Я просто задумалась, — оправдалась я, принимаясь за наваристую кашу на молоке. С сокращением солнечного дня при приближении зимы, Хенсок дал добро на обновление рациона, поскольку многие запреты в еде компенсируются с лихвой благотворно влияющими на обмен веществ лучами солнечного света, а когда они убывают, то добирать стоит непосредственно в источнике сил и энергии. А растущим и закаляющимся организмам надо крепнуть, а не истощаться. Перед тем, как я приготовила первый раз трансформированное меню, я выслушала ёмкую лекцию от старика, как, что и когда полезно употреблять. Если я не выйду отсюда воином, то опытным диетологом точно стану.

— О чем? — полюбопытствовал Тэхён. И что я должна ему ответить? Да вот, недосовратила нашего бывшего привратника, теперь не знаю, стыдиться этого или продолжать напирать. А кроме как грубо напирать я ничего и не умею больше, поскольку обольстительница из меня, как из сумоистки гейша.

— Потом скажу, ладно? Мне надо будет с вами поговорить, — вспомнила я и о том, что не оповестила своих друзей о точной дате ухода отсюда. Надо бы предупредить их, подготовить. Конечно, есть и такие, как Сандо, которые облегченно вздохнут от того, что я ушла, но приобретенные товарищи, смею надеяться, погрустят обо мне хоть день.

— Ты хочешь рассказать нам о темном пятне в своей биографии? — дьявольски приподнял бровь Шуга, приняв такую же, дьявольскую, интонацию. — О том, что до монастыря творила бесчинства и баловалась киднеппингом*?

— Это очень развратный термин? Я боюсь представить, что означает это слово.

— Даже я не знаю, как баловаться киднеппингом, — расстроено заметил Рэпмон. — А я думал, что знаю почти все варианты сексуальных изощрений.

— Вообще-то, это кража людей, — Шуга осуждающе покачал головой, глядя на меня. — От него я ожидал, но откуда у тебя все мысли в ту степь понеслись?

— Но ты употребил его в таком контексте… — покраснела я, ещё ниже опустив лицо к тарелке.

— А на что вы все подумали? — недоумевающее захлопал глазами Ви. Нет, я объяснять отказываюсь. Есть добровольные желающие? Рэпмон, стесняясь меня, замолчал, давая слово Юнги.

— Ну… да незачем оно тебе, братишка, — похлопал его по спине друг, и мы закончили завтрак.

Я пошла прямиком в башню, где, в который раз, хотела высказать всё настоятелю. Постучав и разувшись, я, с его позволения, ступила в "кабинет директора". Но каким бы коварным и загадочным мне ни казался Хенсок, у меня никогда не создавалось ощущения скованности или страха перед ним. Он располагал к откровениям и выкладыванию из души всего, что там завалялось.

— Доброе утро, Хо! — улыбался он мне приветливо.

— Доброе утро, учитель! Я сяду? — попросила я, указывая на циновку напротив него, через стол. Он кивнул, прищурившись от широкой улыбки. — Почему вы обманули меня, сказав, что Джин ушел из-за поцелуя?

— Я так сказал? — тут же округлил он глаза. Я запнулась, судорожно воспроизводя выговор Хенсока в тот час, когда он призвал нас с Джином сюда же. Он говорил о нарушении устава и что тот должен уйти, поскольку переступил табу, но тут я начала тянуть одеяло на себя и Джин произнес, что поцеловал меня. Хенсок ни словом не заикнулся об этом, похоже, позвав меня в свидетели просто для того, чтобы мы сами запутались. Понурив голову, я поджала губы. — Так, говорил или не говорил? — поинтересовался невинно старик.

— Не отрицайте, что хотели заставить меня думать, что дело в этом! — отважилась я. — Зачем вам нужен был укор моей совести? Зачем мне чувствовать себя виноватой, если моя роль в событиях минимальна?

— Иногда полезно подумать о своем поведении и окинуть себя взглядом со стороны, — развел руками Хенсок и пододвинул к моему краю стола грязную посуду, чтобы я её не забыла забрать, когда буду уходить.

— Но почему такими радикальными мерами? Нельзя было сказать как-нибудь мягко…

— Если мягко стукнуть пустым мешком, чтобы предупредить о вхождении на запретную территорию, то человек не остановится, а вот если ударить дубиной, то вряд ли повторит попытку, — наставник пожал плечами. — Мягкость, может быть, хороша, как педагогический способ, где-нибудь в школах благородных девиц. Но я же признался тебе, что умею воспитывать только мальчиков, а их нужно образумливать жестко.

— Так, и… перед чем именно вы хотели меня остановить? Можете, хоть раз, сказать прямо, чтобы я поняла, а не додумывала? — почти сердилась я, но сдерживалась.

— Мне показалось, что ты излишне легкомысленна в общении с нашими юношами.

— Я?! — краска залила не только лицо, но шею и грудь. Пристыженно сжавшись, я стала вспоминать обо всем, что позволяла себе. Раздевалась, целовалась, флиртовала — но последнее только с Джином! И немного с Лео. Но может ли считаться с Лео, если он не понимает флирта и воспринимает его как женское поведение в целом, отличное от мужского, к которому нужно относиться спокойно, поскольку оно таково и всё. — Простите…

— Тебе не за что извиняться, — благосклонно махнул Хенсок. — Ты молодая и неопытная. Почему бы тебе и не поддаваться юному задору и шепоту природы? Я не являюсь ортодоксальным моралистом или ханжой, но, как и говорил тебе, люблю в людях постоянство… и пока ты здесь, я хотел бы видеть в тебе это качество. Если же ты сможешь вынести его с собой и за ворота, я буду счастлив, — я посмотрела в его глаза. Возможно ли, что он где-то глубоко-глубоко, тайно не до конца простил мою бабушку, что она не дождалась его? Не хочет ли он поэтому, чтобы я не повторила подобного и была верна единожды выбранному?

— Что же будет с Джином?

— А что с ним должно быть? — удивился Хенсок. — Вернется к прежней жизни, обустроится…

— Прежней? — свела я брови на переносице. — Он работал на бандитов под давлением и шантажом, прежде чем решился уйти в монастырь. Он занимался грязными делами, которые ему были не по нраву. Чтобы оттереться от этого, он выбрал путь духовного очищения. А вы, вместо того, чтобы простить какие-то мелочи, помочь ему с этим, выкинули его отсюда туда, откуда он ушел.

— Хо, — вздохнул дедушка, сухими натруженными пальцами поправив рубашку. — Тигриный лог — это не только школа боевых искусств. Когда-то, когда адептов и монахов было сотни, возможно, что ими занимались поверхностно. Но я стараюсь обращать внимание на индивидуальность каждого, пришедшего сюда. Потому что им нужна помощь. Не только материальная, чтобы было, что есть, и где спать. Но и духовная. Ты сама всё видишь, зачем тебе говорить? Каждый ученик, придя сюда, был потерянным, страдал или был напуган, не мог найти себя или был угнетаем. Они все хоть с небольшими, но внутренними травмами. Я пытаюсь лечить их… — и у вас с мастерами это успешно получается, должна заметить! — Если сказать или намекнуть на это, то представь, как неприятно станет у них на душе? Лечить! Меня самого передергивает, стоит подумать, что моё любимое, родное священное место уподобится больнице. Не дай Творец психиатрической. Я и ассоциации со школой не очень рад, но всё же лучше, чем клиника, не правда ли? Но, всё-таки, мы монастырь, храм душ. А душа — это птица, и ей нужна клетка до тех пор, пока её крылья слабы и не могут вознести её ввысь, где она полетит дальше. А теперь, скажи мне, когда Джин поцеловал тебя, разве был он похож на того, кого нужно продолжать выхаживать? — Понимающая истинность его слов, я предпочла промолчать. — Здоровая птица, не выпущенная из оков, заболеет заново, — он почему-то захихикал и, попытавшись успокоиться, не сразу сумел это сделать. Мне пришлось подождать, пока иссякнет его веселье. — Прости, придумалась взрослая шутка о том, чем заболеет передержанный в клетке птах.

— И вы выгнали Джина потому, что он не нуждался больше в Тигрином логе? — недоверчиво изрекла я. А как же книга? А как же приобретенные нелегально знания?

— В том числе, — кивнул Хенсок. Что ж, я не могла не согласиться, что, в отличие от остальных мальчишек, нашедших тут долгожданный приют и влюбившихся в эти места, Джин влюбился скорее в меня и его стены монастыря начинали тяготить. Именно как здорового и способного на подвиги мужчину. Лучше не думать об этом. Иначе начну скучать, и тоже потянет на подвиги. Хм, кстати о них.

— Вы не знаете, где Лео? — поднялась я, складывая посуду (хоть бы в этот раз не разбить её!) и отвечая на чаяния настоятеля тем, что интересовалась его любимым воспитанником. Хенсок не желал во мне легкомысленности, но не желал её для того, чтобы я выбрала Лео, что бы он ни говорил или, наоборот, ни замалчивал. Джин и без того несломленный и сильный парень. Ему не составит труда найти девушку. Так думал настоятель и, похоже, начинала думать я, глотая обиду, что пока я здесь, это вполне может произойти. Но разве, пока он там, я не целуюсь с Лео? Признак растленности моей натуры. Когда я успела стать такой? Ах, кружащий горный воздух, что ты делаешь с моими мозгами? Выветриваешь из них серое вещество. А где проживает нравственность человека? В душе или разуме?

— В храме, — выдал мне секретную локацию Саб-Зиро Хенсок и я, едва не отнеся ответ к своим последним мыслям и запутавшись на мгновение, поторопилась сразу после уразумения с уходом из башни; поспешно отнесла посуду, чтобы поскорее найти Лео. Не знаю, надо или нет обсуждать с парнями то, что между тобой и ими произошло, но мне казалось, что обсудить поцелуй есть смысл. Не в том плане "ну, как, понравилось?" или "что насчет повторить?", а в том, как это отразится на наших отношениях. То есть, следует ли нам избегать друг друга или наоборот? То есть, не лучше ли прямолинейнее вести себя и, раз уж скоро мы отсюда уходим, может… В общем, да, что насчет повторить? И понравилось ли ему? Зачем сочинять красивые и интеллигентные поводы, если честность не менее достойна, и помогает признать, что да — я всего лишь плотски тянусь к самому прекрасному и необыкновенному, благородному, сильному и невинному молодому человеку, которого встречала на своём пути. Я бы хотела тянуться и духовно, но я не представляла, как мы с ним можем раствориться друг в друге, разделить интересы (когда их у него, судя по всему, нет, кроме игрищ с тигрицами по субботам, к которым я, глупая земная девица, рано или поздно могла бы начать ревновать), открыть друг другу души и болтать часы напролёт, когда Лео и два слова-то без желания произносит, накрепко прячет в себе всё своё и понять его я совершенно не в состоянии. Что остаётся при таком раскладе? Восхищаться внешним и только мечтать о том, что где-то в этом всём есть и нечто возвышенное.

Лео сидел немного левее от центра перед статуей Будды, где когда-то чистил чакры Рэпмон. Я знала, что не могу войти так, чтобы он не услышал и не заметил. Он чувствует, что появился кто-то, и, скорее всего, даже чувствует кто именно. Но монах не шелохнулся, пребывая в молитвенной позе и — это я увидела, когда подошла совсем близко, — с закрытыми глазами. О чем он молится? О чем просит, за что благодарит? Как я могу говорить о любви, взаимной или безответной — неважно, когда представления не имею о том, что происходит внутри него. Мне неловко было его тревожить, но ждать неизвестно сколько, когда он закончит, тоже трудно.

— Лео… — позвала я. Изваяние каменного стража. Одно из мифических божеств, что сохранилось в Гималаях или на Тибете. Непоколебимое, таинственное, безответное. Даже ухом не повел. — Можно поговорить? — шепотом сипела я сбоку, боясь, что он пошлет меня. Но почти двухмесячный опыт общения с ним доказывал, что посылать он не умеет. Так что рисковать стоит. — Лео, я хотела бы извиниться… — За что? Что я несу? Вовсе не хотела. Извиняться надо, когда знаешь, что обидел, а я понятия не имею, что чувствует брат-монах. Вряд ли он оскорбился, потому что для оскорбленности нужно обладать гонором и чувством собственного достоинства. Они у Лео были в зачаточном состоянии, воспитанные самоотреченностью и смирением. Нет амбиций — нет обид. — Поговори со мной, пожалуйста. Бог вечный, с ним всегда успеешь, — тихо попросила я ещё раз. Глаза Лео открылись, и он медленно повернул лицо ко мне, опустив ладони на колени. Как же плавно и изящно он это сделал! Как в фантастических фильмах, где кто-то очнулся после десятилетий простоя, или заморозки, робот или сверхсоздание, и ещё не знает, как именно себя вести, как владеть своим телом. — Спасибо, — поблагодарила я за оказанное внимание. — Ты сердишься на меня? — он помотал головой. — А почему завтракать не пришёл? — Как можно меньше общих вопросов! Чтоб нельзя было "да", "нет". Пусть словами говорит, длинными и развернутыми предложениями.

— Нужно было подумать, — чуть невнятно произнес он.

— О чем? — совсем как Ви утром повела себя я.

— Обо всем… — попытался уйти от конкретики Лео.

— Сразу обо всем думать невозможно. Надо поэтапно. О чем ты думал именно сейчас? — попыталась я помочь ему. Молодой человек задумчиво опустил глаза к полу, стал водить ими по нему. Медленно поднял руку и медленно же заправил челку на висок, чтобы не мешала взору. — Ты стесняешься меня всё ещё? — Ноги затекали на корточках, но я не хотела менять позу, чтобы не спугнуть Лео. Проведенная параллель с птицами вклинилась в воображение, и такими мне и виделись некоторые местные жители. Кто-то, как Джеро, павлином (а они, кстати, не летают, так что пусть и не выпендриваются), кто-то галчонком (это я придумала ещё до Хенсока), кто-то попугайчиком, а кто-то черным лебедем. Я бы сказала, что таких тут два. Один хотел бы умереть вместе со своей погибшей самкой, но не вышло, а другой влюблен в Каясан, и желает хранить ей свою лебединую верность. Лео двусмысленно кивнул. Я хотела прокомментировать это, но он заговорил:

— Я знаю, что не должен испытывать перед тобой стыда. От него нужно избавиться, — убежденно произнеся это, Лео выпрямил спину, посмотрев перед собой, чуть вправо, на Будду. — Но как сделать так, чтобы избавиться от своего стыда, не тронув твою стыдливость? — он повернул лицо ко мне. — Девушки должны быть застенчивыми. Не истребляй в себе этого, — Это было упреком за то, что я разделась, когда болела. И, наверное, ещё за что-нибудь.

— Если бы меня слишком сильно всё смущало, я бы тут не продержалась столько времени.

— Я понимаю, — Ещё бы! Кто, как не ты? Ты так же, как я, прожил среди противоположного пола, пытаясь подстроиться под него и не замечать различий, чтобы не испытывать крайних неудобств. Но ты был ребенком, а потому остался всё тем же невинным мальчиком, которому голые и развратные женщины стали не нормой, а дефектом. — Хо, — Я внимательно на него воззрилась. — У монахов не может быть ничего своего.

— Я знаю. К чему ты это? — Не хотелось бы, чтобы мысль осталась не раскрытой. Зачем-то же он начал это?

— Совсем ничего. И девушек, — Он впился в мои глаза своими с таким неистовством, что я разозлилась на себя, что не могу понять его без слов. Он ведь что-то шепчет своими красноречивыми глазищами. — Но если я целовал тебя, то ты моя? — вопросительно и робко пригнулся он. Будто сам опешил от своего вопроса. Я чуть не отвесила челюсть.

— Я… ну… — Боже, он, действительно, воспринимает поцелуй, как обряд венчания? Странно, но в отличие от предложения Джина пожениться, это меня совсем не пугает. — Выходит, что так. Мы же уходим пятнадцатого, так что…

— Но тут ещё жить двадцать пять дней! — сокрушился Лео, взволновано поведя плечами. — Я не имею право всё это время считать что-то своим. Нельзя, — замотал он головой усерднее, чем когда-либо. — Нельзя.

— Так не считай! — предложила я. В чем, собственно, проблема? — Почему обязательно так думать? Мы можем всё оставить, как раньше. Никаких обязательств, — Я с ума сошла? Предлагаю святому человеку отношения без обязательств. Куда я скатываюсь? Парень, давай целоваться и обжиматься по углам, только никаких претензий друг к другу! Ты принадлежишь себе, я себе.

— А ты… ты… — сглотнув, Лео облизнул губы. Мне дико захотелось поцеловать их снова. Когда-нибудь настанет такой момент, что он сделает это сам? Без просьб и подсказок. — Ты будешь тогда ещё с кем-то целоваться? — У меня аж в ребрах защемило. Это было одновременно так сурово и мило, что сперло дыхание. Поэтому он считает, что надо окрестить меня своей? Чтобы я по другим не бегала? Это слежка за моим нравственным обликом или мужское собственничество?

— Нет, откуда такие мысли? — От верблюда, Хо! Не он ли видел, как я тянулась к Джину, и огрел меня палкой, чтобы не блудодействовала? А сколько всего ещё он видел?

— И ещё, — продолжил он. Что ж, как я и научила, он поэтапно решил выложить всё, что накипело. С одним он кое-как разобрался, пришла очередь следующего. Он стал мрачнее и собраннее. Не было неуверенности, только что раскрашивавшей его иконный лик. — После ухода отсюда… после пятнадцатого… мы не сможем быть… вместе, — загнанно покосившись на меня, он извинялся взглядом не за то, что сказал это, а за то, что это было фактом, его собственным решением. Откуда-то из глубины груди во мне забурлили слезы. Показалось, что плакать собралось сердце, а не глаза. Я хотела что-то ответить, открыла рот, но закрыла его опять. Почему он так решил?

— Я не нравлюсь тебе? — осмелилась спросить я. Если ответит утвердительно, я пойду к обрыву. Нет, не прыгать вниз. Кричать на весь мир, что ненавижу его и несправедливость. Что я нашла идеального мужчину, отказалась ради него от другого (отказалась же?), не менее прекрасного, но чуть менее идеального парня, а он…

— Если бы не нравилась, то я бы решил иначе, — Какая глупость! Что за парадокс?! Неадекватная логика!

— Врать нельзя, а ты обманываешь меня, — губы затряслись, и я, дрожа ими, наблюдала, как расплывается силуэт Лео перед глазами от влаги на них. — Если не нравлюсь, то так и скажи.

— Если бы я не дорожил тобой, то взял бы с собой, — твердо опроверг мою претензию бывший привратник. — Но я никогда не возьму тебя в новую жизнь, где нет места покою и безопасности.

— Мне всё равно! Я готова терпеть что угодно! Я ведь тоже учусь драться, и смогу за себя постоять…

— Нет, — оборвал меня Лео. Я открыла рот. — Нет, — повторил он.

— Тут нам быть вместе нельзя, после выхода ты не хочешь… что же, мы… мы не имеем права на то, чтобы… чтобы… — Любить друг друга. Быть вместе. Это так громко, так значимо. Я никогда не объяснялась в любви, никогда не знала ничего такого огромного и сильного. Поверит ли Лео в то, что я выдержу любые испытания рядом с ним, если я признаюсь ему в любви? А насколько меня самой-то хватит? Хенсок был прав, что любовь проверяется временем, и если не выдерживает проверки, то это пагубная страсть. Я могу навязаться к Лео в компанию и не выдержать, чем разочарую его и причиню боль. Ведь он для себя выбора не видит. Это его долг, цель всей жизни, дело всей жизни.

— У воина на первом месте обязанности, — помог мне Лео избавиться от необходимости закончить как-то свою отповедь. — А потом уже права.

— Но Хан…

— Я не Хан, — он поднялся и подал мне руку, чтобы я тоже встала, поправил выгнувшийся отворот моей рубашки, пригладив его. — Не сиди на холодном. Вредно, — молча опустив голову, он побрел прочь из храма. Я, глядя в его спину, наконец, позволила скупым слезам потечь по щекам. Почему я влюбилась именно в него? Может, было бы лучше, если бы я вернулась домой и, отыскав Джина, сделала всё, чтобы забыть Лео? Но, что-то подсказывало мне, забыть его когда-либо стало для меня невозможным.

Примечание к части * киднеппинг — похищение людей для различных преступных целей.

21 октября

Устав от бессмысленной молотьбы по Сандо, его твердокаменному торсу, упругорезиновому телу, я остановилась и, вздохнув, сама плюхнулась на матрас. Безысходность и одновыходность — через знакомую калитку, пятнадцатого числа, — по-прежнему мучили меня. Тем сильнее, после вчерашнего разговора с Лео. Я была настолько выбита из колеи, что, всячески увиливая, ушла от разговора с ребятами в течение дня. Придётся поговорить сегодня. Если всё это заварилось Хенсоком, то мне хочется знать, какую цель это преследовало? Напрямую он никогда не ответит. Вначале, я так поняла, Лео действительно не собирался уходить отсюда всеми правдами и неправдами, и моё нахождение здесь всё-таки сподвигло его на изменение решения. Но если когда-нибудь, за пределами Лога, с ним что-нибудь случится, я не прощу себе, что стала причиной его прощания с монастырём. Тут он всегда бы был в безопасности. Да, я думала о нем одном, а не о той пользе, которую он может принести десяткам, сотням людей. Мне это всё неважно, главное — он! Как ни пыталась впитать в себя человеколюбие, я не могла поставить выше благополучия друзей и близких преобладающее количество каких-то там личностей, на которых мне было… положить.

— Выдохлась? — встал надо мной Сандо, пытаясь выглядеть как никогда презрительно и хладнокровно.

— Немного, — честно сказала я.

— Зачем я только трачу силы на ту, из которой ничего не выйдет? — я подняла на него глаза.

— А кто тебе сказал, что это нужно мне? Возможно, именно ты должен чему-то научиться, тренируя меня.

— Опять за своё? — хмыкнул он и, сменив позу на более простую, постарался не кривить надменно губы при разговоре. — И чему же? Джентльменству, риторике, высокому слогу и терпеливости?

— Правильному распределению своей злости, устраивающей кризисы в обители в связи с её перепроизводством, — блеснула я ученым оборотом фразы и мимолетно, где-то на микрон секунды, подумала о школе и скором возвращении в неё. Сандо помолчал, переваривая, что я ему сказала.

— Я знаю, куда её направить. Не ошибусь, когда выйду отсюда.

— Тогда не расплёскивай, пока не донес, — отвернувшись, я уставилась в пол, вернувшись мыслями к Лео и своим житейским проблемам. Я буду очень сильно скучать по всему здесь. Даже по перепалкам с Сандо.

— У тебя… за стеной были какие-то неприятности? — опершись о гимнастический поручень, тише спросил парень. В нем проснулось любопытство? Раньше ему было всё равно, отчего я тут и почему.

— Нет, выговорив когда-то, что я не знаю никаких трагедий и не понимаю никого из вас, ты был прав, — снова не стала увиливать я. — Дома у меня всё хорошо. Мама и папа, которые меня любят, замечательная бабушка, своя комната и горячая, вкусная еда три раза в день, приготовленная по-домашнему.

— Я не имел в виду, что желаю тебе страданий, — поправил те свои слова уточнением Сандо. — Правда, я рад, что ты здесь не по таким же причинам, что большинство из нас, — я кивнула, показывая, что приняла к сведению. — И… твои родители знают, где ты и что делаешь? — озарился он, удивленно приподняв брови.

— Нет, — пробормотала я, смутившись.

— И до сих пор не подали в розыск?

— В среднем раз в неделю я беру у учителя Хенсока свой мобильный, и звоню домой, чтобы наврать им, что я в кемпинге для абитуриентов. У нас из школы отправили туда бесплатно одну девчонку… я сочинила, что отправили двух, — Сандо оценивающе меня разглядывал. — Да, вот такая я лгунья. О том, что обманывать нехорошо, я всегда знала, но прониклась этим лишь в Тигрином логе. С каждым днем ложь, как явление, кажется мне всё отвратительнее…

— А умалчивание ты за обман не считаешь? — я непонимающе покосилась на него. — Ну, половина монастыря всё ещё не знает, что ты девушка.

— Я хочу рассказать всем… я настраиваюсь, чтобы быть готовой, — заверила я. — Ты ведь тоже никому о себе ничего не рассказываешь. Поэтому, наверное, молчание, да, это не ложь. Это что-то другое.

— Моё прошлое не делает никакой погоды для братьев. Согласись, твой секрет обладает большей специфичностью, — усмехнулся он. Я не смогла сдержать улыбки. Иногда, но очень-очень редко, он был приятно сносен в общении. — Так что, продолжать будем, или ты обленилась?

— Я морально устала, — попросила я пощады.

— Это и называется "облениться", — но Сандо не стал настаивать и плюхнулся рядом. — Девочка, твои переживания, судя по всему, так ничтожны и пусты, что они не стоят того, чтобы прекращать занятия.

— Почему ты избегаешь того, чтобы называть меня по имени? — не выдержала я. Что это за вечное "женщина", "девочка" и тому подобное?

— Потому что я не знаю твоего настоящего имени. Я что, дурак, чтобы думать, что тебя зовут мужским именем Хо?

— Но я же тебя называю Сандо! Мы все тут с псевдонимами, — наехала на него я.

— А вот и нет, это мой величайший обман! — он ещё раз бандитски ухмыльнулся. — Мне сказали, что надо сменить имя, и я сделал вид, что сменил. Я не откажусь от себя настоящего, пока не исполню возмездие… Меня, на самом деле, так и зовут. Хенсок не заглядывал в паспорт, когда принимал меня сюда, — Я задумалась о том, а как же, в самом деле, правительство субсидирует монастырь, пополняя его финансы, если ученики не проходят регистрацию? Странно как-то, что правительство не требует отчета за все двадцать мест, которые оно проплатило. Ведь и у меня документов не требовали. — Так, в связи с чем твоя печаль-тоска? — не умея быть любезным и доброжелательным слушателем, Сандо постарался спросить меня хотя бы без агрессии. — Надоела вся эта возня, работа в поте лица, стесняющие обстоятельства от присутствия мужиков и однообразие замкнутого пространства?

— Можешь не верить, но всё это мне безумно нравится, — выпрямив спину, я покраснела и замахала руками перед Сандо. — То есть, не всё, а всё кроме стесняющих обстоятельств!

— Ну да, конечно, скажи, что тебе неприятно, как вокруг тебя стайкой вьются эти олухи? Вижу я и их лица, и твоё.

— Я… я не ради этого здесь и не ищу поклонников, — поспешно заверила я. — И вообще — у меня есть любимый человек, — брякнула я, чтобы привести неопровержимые доказательства тому, что не кокетничаю со своими друзьями, но произнесенное услышалось и мною самой. У меня есть любимый человек. Всё-таки любимый. Я люблю его.

— И как твой парень, интересно, посмотрит на то, когда узнает, где ты пропадала всё это время? — осуждающе сдвинул брови друг к другу Сандо.

— Я не говорила, что у меня есть парень, — прошептала я. — Я сказала, что люблю одного…

— О!.. — многозначительно обронил брюнет и, наверное, какое-то время вспоминал свою любовь. Мне показалось, что мы сделались друг другу ближе. Кажется, я приближалась к тому же образу, когда любишь кого-то, с кем быть никак не сможешь. — И… ты пришла сюда, сбегая от безответной любви?

— Я… ну… так вышло, что… — я посмотрела в его глаза. Почти черные, какие-то драконо-волчьи. Я знаю, что он жесток и несгибаем, отчаян и иногда не управляем, но в чем сомневаться не приходилось также, что он честен и заслуживает доверия. Я не собираюсь врать и ему. Пусть знает обо мне всё. Он не использует полученные сведения против меня, не его метод. — Я нашла безответную любовь здесь, — мысль на его лице так стремительно поскакала галопом, что одной из них, мне кажется, было волнение по поводу того, уж не в него ли я влюбилась? Но эту идею Сандо быстро стер, перейдя на молчаливое прощупывание других кандидатов.

— Один из твоих дружков? Шуга? Ви? — предположил вслух он. Подобравшись и наполнив легкие воздухом, я сказала:

— Лео. — Сандо замолк. Я вместе с ним. Мы отвернулись и уставились в пол перед нами. Свежелакированные доски, какими они были в начале сентября, уже потерлись местами от двух десятков пар подошв. И от частого мытья, которое я добросовестно выполняла.

— Эко тебя… — наконец, саркастично выдал Сандо и, после того, как он это произнес, я почувствовала, что на душе стало немного легче. Я выговорилась хоть кому-то. Хоть кто-то знает о моих чувствах, кто сам умеет любить и кто страдал от подобных обстоятельств. — Безнадега, да? — спросил он у меня. Из всех адептов только он хорошо знал, каков Лео. Потому что он восхищался им и интересовался. Он стремился подражать, наверное, тоже в тайне мечтал узнать разгадку поведения бывшего привратника.

— Лео никогда не нарушит устав, ты знаешь это, — он кивнул. Я завздыхала, раз от разу тяжелее. — Сандо, что делать в такой ситуации? Скажи, можно ли изменить хоть что-то?

— Ты спрашиваешь это у человека, который и не надеется когда-либо измениться? — парень повел плечами. — Понимаешь… девочка, — с издевкой бросив на меня взгляд, пронаблюдал он, как я поджала губы. Ну-ну, глумись. — Настоящий мужчина принимает решение однажды, хорошо обдумав и всё взвесив. Именно тогда он и должен принять его, когда очень хорошо подумал и, осознав предел своих возможностей, взял волю в кулак и поступил определенным образом. А если он начинает метаться и сомневаться — это не мужчина, это тряпка. Сомневаешься? Посиди, молча обдумай, пойми себя, а потом уже канифоль мозги окружающим. Только так. А отказываться от решенного и терзаться, раскаиваться… глупо. Сделал — неси ответственность. Вот и всё. Не жди и от Лео другого, — Сандо соболезнующе на меня воззрился. — Если я правильно его понимаю, то он именно таков. Он самый упорный из всех здесь. Наверное, за это ты его и полюбила. И ты хочешь что-то изменить? Если что-то изменится, скорее всего, ты разочаруешься.

— Я не согласна… а если решение было принято неправильное? Если появляются новые факты, откровения, если мужчина поймет, что поспешил, не зная чего-то?.. — мне не нравился скептицизм в глазах Сандо. Но он нарастал. — Что? Неужели это подсудное дело — смягчиться и передумать?

— Если передумать так просто, почему бы тебе не передумать и не перестать любить Лео? — ехидно хмыкнул Сандо.

— Но это чувства, а не решение…

— А ты считаешь, что решения принимаются без чувств? Может, ты думаешь, что у Лео нет их? — Есть. Огромные, красочные и многогранные, спрятанные в его большом и безупречном сердце.

— А если бы в тебя влюбилась какая-то девушка? — пойду таким путем. Мне нужны примеры, наглядные и показательные. — Что бы ты ей сказал?

— Я бы не стал даже связываться, — отрезал Сандо, посерьёзнев. Мне кажется, его напугала возможность того, что кто-то привяжется к нему. Он не хотел никого вокруг себя, чтобы лезли и мешали. И ещё он не хотел причинять боль невинным, а так и выйдет, потому что он считает, что никого счастливым уже не сделает.

— А если бы она не отвязывалась? Если бы она влюбилась так, что ходила бы по пятам, грустно смотрела, ждала и верила, — я вцепилась взглядом в его рот, из которого ждала ответа. Я видела его улыбку от силы два-три раза за семь недель, но она стоит того, чтобы её дождаться, редкая, как и всё чудесное.

— Я бы попробовал поговорить и объяснил ей, что это бесполезно и ей лучше не тратить время, — Надо же, практически наш с Лео сценарий! Достойный ученик.

— А если бы и это не помогло?

— Вот ты приставучая! — Сандо устало развел руками. — Попытался бы не показываться ей на глаза, держался бы подальше, переехал, не знаю! Сама представь, если у тебя заведется обожатель, который тебе к черту не сдался?

— Нет, а ты представь, что она тебе нравится…

— Это невозможно, — поднялся он, поправив тобок. Какое счастье, что немного похолодало, и он не ходит полуобнаженным! Лучше бы в таком виде бродил Лео.

— Я попросила представить. Почему бы и нет? — я тоже встала, но Сандо, не желая продолжать заведенную тему, направился к выходу.

— Тренировка закончена. Я под душ, — отодвинув дверь, он вышел, впустив в гулкую просторную залу поток сквозняка. До меня долетел аромат осенней прелости и утренней влаги. Неужели существует на свете тип мужчин, которые любят раз и навсегда? Хенсок, Сандо, мастер Ли… и если Лео из их породы, то ведь никакую женщину он ещё не любил? Страшно ею не оказаться. Нельзя же считать монастырь его любовью? Это несерьёзно. Вернее, серьёзно, но неестественно. Любить родину и какое-то место может всякий, сочетая это с любовью к противоположному полу. Так должно быть. Как бы хотелось оказаться в числе избранных, которых любят эти мужчины! Один из них.

Настроившись оповестить товарищей о ноябрьских событиях, я села рядом с Рэпмоном, потому что никто не занял место Джей-Хоупа, и я посчитала логичным, что мы рассядемся по двое на лавке, а не трое с одной стороны, и один с другой. Ладно, кому я лапшу вешаю? Я села лицом к учительскому столику, ведь с ними сидел Лео. Наблюдать, как он вежливо обращается с едой и вдумчиво кушает — лучше любого шоу и фильма. Это завораживает.

— Э-э, что за движуха?! — приосанился Шуга, заметив моё дезертирство. С тех пор, как перестала в столовой иногда сидеть рядом с Джином, я больше никуда не садилась, кроме своего места.

— А ты что-то против имеешь? — ответил Рэпмон вперед меня. И как-то любвеобильно на меня поглядел.

— Без задних мыслей, пожалуйста, — осадила я его. — Я села соответственно геометрической пропорциональности.

— Наконец-то мне удобно с тобой говорить, — обрадовался Ви. — А не через Шугу перегибаться.

— Что-то ты не жаловался на то, что я создаю тебе помехи? — обиделся парень на намек, что он мешался.

— Я до этого не задумывался, что вот так удобнее, — пожал плечами его сосед и принялся доедать обед.

— Да ты раньше не особенно-то и к разговорам тянулся, — продолжил возмущаться Сахарный.

— А я, может, потому и не тянулся, что неудобно было.

— Ребята, — прервала я их и наклонилась над столом. — Вы не могли бы прийти в беседку после обеда, перед занятиями? Я же хотела вам кое-что сказать…

— Неужели мы этого дождемся? — закатил глаза Юнги и возвел вверх сложенные ладони. Опустил всё обратно и посмотрел на меня в упор: — Учти, если ты скажешь, что беременна, я тебя отругаю.

— Да ты с ума сошел?! — прошипела я, продолжая так же яростно и тихо: — Не было у меня ничего с Джином! Не было! Ясно? И ни с кем не было!

— Но мы тебе поможем воспитать ребенка, если что, — заключил Ви, видимо, не проведя логическую цепочку между отсутствием секса в моей жизни и возможностью зачать детей.

— Ладно-ладно, я же пошутил! — выставил перед собой защитно руки Шуга. Учителя поднялись и пошли на выход. За ними последовал и Лео. Я проводила его влюбленными глазами. Адепты потихоньку тоже стали заканчивать и подниматься с мест. Я остановила Чимина, вставшего в проход рядом со мной и выпускавшего Чонгука.

— Мин, — он посмотрел на меня. Я пальцем поманила его, чтобы нагнулся. Хоть он и не был настолько близким другом, как Юнги и Тэхён, я всё же считала его из "своего" кружка, поэтому присовокупила к встрече: — Ты не мог бы минут через пятнадцать прийти в беседку?

— Хорошо, — согласился он без лишних вопросов и, допив содержимое чашки одним глотком, вышел.

— Так-так-так, собирают всех, кто видел твою грудь? — прищурился Сахарный. — Нас ждет наказание и порка?

— Чимин не видел! — гордо уточнила я, униженно скрыв, что он её, вообще-то, облапал.

Помыв посуду целым квартетом, мы управились быстро, но, несмотря на то, что явились в беседку раньше ожидаемого, уже нашли там Чимина. Сидевший на жердочке, он смотрел на наше приближение. Ви тут же запрыгнул на ограждение рядом с ним, и они напомнили воробьёв на проводах. Прикинувший как разместиться Шуга, последовал их примеру и передо мной выстроился греческий театр. Только Рэпмон растеряно смотрел, куда ему себя деть и, отойдя от меня, просто облокотился на перила.

— Ну, толкай речь, вождь! — расплылся Сахарный. Мне стало жутко. Я никогда не любила выступать перед кем-то, даже перед маленькой аудиторией. Тем более, когда собираешься произнести чуть ли не прощальные слова. Но тянуть некогда, им скоро заниматься, поэтому я покашляла в кулак.

— В общем, я решила, что раз мы давно общаемся, и вы всё обо мне знаете, и мы друзья, то вы должны узнать о том… — на меня заинтриговано смотрело восемь глаз. — Вы же знаете, что я уйду из Тигриного лога… скоро уйду… в общем, — повторила я это мусорное введение. — Я уйду пятнадцатого ноября. Вот, — первым, что я заметила, была сползшая с лица Юнги улыбка. Рэпмон задумчиво продолжал стоять. Брови Мина взметнулись вверх. На Ви я посмотрела последним. Темнея и мрачнея, он плавно стекал с перекладины, на которую сел и, когда обвалился с неё, бросился вперед и обнял меня с размаху.

— Почему так скоро?! — воскликнул он мне почти в ухо и, сжав крепче, уткнулся мне куда-то туда же, в волосы, и замер. Я приобняла его, похлопав по спине.

— Впереди почти месяц… ну и, я всё равно ушла бы рано или поздно. Так получается, что выпало на это число.

— Жалко, — негромко сказал Чимин.

— Но почему именно пятнадцатого? — поднялся Шуга и, отлепив от меня Ви, завел его себе за плечо, хотя протянутые руки того ещё минуту висели в воздухе, желая вернуться к объятьям. Самым добрым, невинным и теплым братским объятьям, о которых я только могла мечтать. — Мы же планировали встретить тут Рождество! А Новый год? Хо, почему ты уходишь? Это добровольно или тебя Хенсок гонит? Так мы ему бунт устроим!

— Нет-нет, меня никто не гонит! — заверила я. — Это… моё решение.

— Это из-за Джина? — тише спросил Шуга. Я покачала головой. — Тогда почему? Почему так быстро, Хо?!

— Так надо… я когда-нибудь расскажу вам, — ляпнула я и только после поняла, что подразумеваю, что они же уйдут отсюда в свой срок, тогда увидимся и поболтаем. Но Шуга не уловил истинного подтекста.

— Ты будешь возвращаться и заглядывать к нам?

— Если привратник пустит, — хмыкнула я. Договорюсь ли я с Джей-Хоупом? Могу ли его считать другом? — Я, конечно, с радостью бы вас навещала…

— Но Новый год! Без тебя! — глаза Ви уже были влажными и нижняя губа подрагивала. Да что ж такое! Я сама сейчас разревусь, хотя уходить мне даже не завтра.

— Ви, пойми, у меня ведь дела там есть… мне школу надо закончить… а я почти не занималась несколько недель!

— Да, у тебя там есть своя семья, — проговорил он с детской обидой. — А я думал, что ты — наша семья…

— Это так и останется!

— Нет, не останется, — потряс головой Ви и, отвернувшись в профиль, замолчал. Я поняла, что нанесла ему болезненную рану. Он знал, что мне нужно уйти однажды, но до конца верил, что я останусь с ними. Он хотел этого. Он привязался ко мне, как и я к нему. По моим щекам потекли слезы.

— Блин, ты её до слез довел! — выговорил ему Шуга, приобняв меня. — Чего ты нагнетаешь? Хо тоже хотела бы тут жить, но её тут никто не оставит из учителей! Это мы навсегда в монастыре, а ей надо не упустить момент, когда обустраивают жизнь.

— Тебе бы надо наверстать хоть немного из школьной программы, — внес рациональное предложение Чимин. — Если ты вот так, не готовясь, вернешься туда, то у тебя будет жуткая неуспеваемость…

— Что поделать…

— Зачем ты вообще приходила сюда? — пылко бросил на меня взгляд Ви. Я не видела его в гневе прежде. Но это был гнев. Он злился на меня, злился, видя во мне мать, которая его когда-то бросила. Он чуть ли не ненавидел в моём лице всех бессовестных женщин. Всех, кто предал доверие. Он сжал кулаки.

— Ви, не надо так… — попытался осадить его Шуга, но тот дернул подбородком.

— Нет, зачем ты приходила? — посмотрев на всех ребят поочередно, почувствовав, как пересохло горло, я, вытерев тыльной стороной ладони щеки, набралась храбрости:

— Один из вас… один из учеников Тигриного лога… в ночь Распахнутых врат… выходил отсюда. Он поцеловал в полной темноте девушку. Этой девушкой была я, — я хотела продолжить, объясняя, почему же пришла сюда и зачем мне так понадобилось имя юноши, но мои глаза встретились с глазами Чимина, которые, расширившись до предела, не моргали. Он осторожно опустил одну за другой ноги на пол и, открыв рот, приподнял руку, в несмелом жесте указывая на меня. Мне ничего не надо было говорить. Я всё поняла. Я поняла, кто это был. И у меня перехватило дыхание. Тот, чей поцелуй я сочла бы за честь, тот, кого я первым поставила в ряд своих героев…

— Интересно, кто бы это мог быть? — почесал затылок Шуга и всех нас окликнул с дорожки голос Хана.

— Эй, все на тренировку! Почему я должен собирать всех поштучно? Вы расписание до сих пор не выучили?

Немым криком обмениваясь с Чимином, мы, едва пересилив себя, чтобы отвернуться друг от друга, побрели на занятие. Почему оно так не вовремя? Я должна поговорить с ним! Господи, неизвестный целовальщик… Чимин. Небеса услышали мои молитвы и сделали им того, о ком я могла разве что мечтать. Но в тот момент, когда мечтать я стала о Лео, безумно его полюбив.

21 октября, вторая половина дня

После спаррингов, когда я, отдыхиваясь, поглядывала на Чимина (получая ответные взгляды, полные той самой оборвавшейся недоговоренности) и вытирала вспотевшее лицо полотенцем, предвкушая, как вот-вот получу возможность поговорить с ним, я была послана подошедшим мастером Ханом в прачечную, чтобы перестирать там некоторые вещи. Пытаясь глазами зацепить следом за собой Мина, я была понята, и он, о чем-то перебросившись словами с Чонгуком и Пигуном, потихоньку ретировался, ступая за мной. Я поднималась по лестнице и боковым зрением видела, что он, выдерживая дистанцию, не теряет мысли и направления. Распахнув дверь прачечной, я вошла в затемненное помещение, где хранилась на полках одежда. Никаких личных шкафчиков, как в школах, всё одинаковое и общее. И уже давно обнаруженный мною ящичек с запасными нашивками. Там же лежали старомодные пуговицы для верхних курток, которые носятся в монастыре зимой. Рядом большая коробка с новыми оби, если прежние окончательно заносятся, сотрутся и порвутся. Обувные тумбы, выдвижные ящики с портянками и нижним бельём. И ничего из того, что я видела в комнате под спальнями мастеров — кожаные пояса с тяжелыми бляхами, современные куртки. Никаких намеков на перемены в будущем на территории, доступной ребятам.

Перед комнатой, где это всё лежало, была прихожая, в которой стояли баки для стирки и низкая плоская плита с отверстием для дров под металлической поверхностью, служащей для нагрева воды. В ней я и задержалась.

— Это была ты! — вошел Чимин. Я повернулась к нему.

— Это был ты! — повторила я, и мы некоторое время смотрели друг другу в глаза без каких-либо фраз. Что за чувства мы испытывали? Претензии? Огорчение? Упрек? О разочаровании речи не шло. С моей стороны. Но вдруг он думал, что поцеловал кого-то получше? Желая узнать, кто это сделал, я не задумывалась, а хотел ли узнать неизвестный лицо той, которую встретил ночью.

— Почему ты не сказала? Когда я узнал, что ты — не мальчишка.

— Я тогда растерялась! — запуталась я, вспоминая, а, в самом деле, почему? Мин всегда вызывал доверие. — Это во-первых. А во-вторых, Хенсок начал за меня придумывать причины моего нахождения здесь…

— Так он знает, почему ты тут в действительности? — удивился парень. Он единственный, наверное, который до конца не осознаёт интриганства настоятеля, и обмана учителей, которым тоже есть, что о себе рассказать, как и обо всём укладе обители в целом.

— Знает. Он и впустил меня сюда, только чтобы узнать, кто же нарушил устав…

— Но я же давно ему признался в том, что совершил! — непонимающе опустил взор Чимин, бродя им бесцельно вокруг. В помещении пахло лавандой и мандариновыми корками, спасающими ткань одежд от моли, а ещё влажным деревом, почти как в бане. Вопросы, которыми мы задавались с Мином, были одни и те же. — Если он знает, то почему позволил тебе продолжать тут оставаться?

— Если бы я знала! Мне кажется, он просто не способен никого выгнать…

— А Джин? — я запнулась. Как могла я забыть об этом? Я готова была начать рассуждать, что тот монах, а я лишь гостья, и меня не за что наказывать, а законы гостеприимства предполагают иное. — За что его прогнали? Я выходил из Тигриного лога! Что ещё страшнее он мог совершить тут? Нагрубить мастерам? Да никогда, это же Джин! — я не решилась даже пытаться говорить правду сейчас. Сообщить о поцелуе — это завести в тупик Мина, ведь он проделал то же самое, и получил прощение. Да и я знала, что поцелуй не был истиной причиной. Истиная причина — знания, полученные раньше времени, не может быть открыта мною Чимину. Я не могу вмешиваться в течение обучения адептов. К тому же, Хенсок и здесь всё выставил двояко…

— Джину нужно было уйти, — в результате выдала я. — Его не выгоняли.

— Он ушел добровольно? — всё больше изумлялся друг.

— Можно сказать и так, — Джин не оказывал сопротивления, а потому я честна.

За спиной Чимина я увидела появившегося в проходе Лео. Так бесшумно, что парень его и не заметил, а я заметила, только потому, что смотрела в ту сторону.

— Всё в порядке? — произнес бывший привратник, заставив Мина вздрогнуть и обернуться.

— Да, всё хорошо, — замявшись, запутавшись, как и я, посторонился он, думая, что Лео зашел взять что-то. Но он не двигался, только озирался, то на меня, то на молодого человека, поочередно.

— Мы разговариваем, — уточнила я. Это было маленьким намеком на то, что нам надо договорить, но Лео не сдвинулся, изучая глазами присутствующих в полумраке. Мин понял, что он не уйдёт, чего-то хотя здесь.

— Ладно, потом договорим, — кивнул мне он и, обойдя возвышавшегося стройной горой Лео, скрылся из вида. Я посмотрела на спугнувшего наши откровения. Недвижимый, немой, внимательно прищурившийся.

— Ты что-то хотел? — он покачал головой. — Тебе что-то нужно здесь и мне выйти? — опять отрицание. — Ты меня искал? — он пожал плечами. Я устало выдохнула. — Если у тебя никаких дел, то помоги мне стирать, что ли… — развернулась я к грубо сколоченным деревянным столам, на которых стояли две корзины с грязными спортивными костюмами. Лео подошел ко мне. — Мне кажется, ты мощная рабочая сила, и глупо растрачивать потенциал на сидение по субботам в ледяном источнике, — я почему-то была зла на него за вчерашний разговор. Он отшил меня. Отказал мне. Вроде бы шел навстречу, а потом передумал. Захотелось опять поддевать его и трунить, как в первые дни знакомства.

— Осталось три субботы, — изрек Лео. Мои руки невольно замерли, как и вся я. — Не будет больше источника.

— Всё в мире меняется, — переборола я себя, чтобы, как обычно, преисполнившись жалости, не начать с ним сюсюкать и, с нежностью в сердце, не думать о нем. Разве он думает о моих чувствах? Он считает, что для меня будет лучше и безопаснее, если мы расстанемся за воротами, но меня спросить не надо? Или он прикрывает благородством безразличие ко мне? Я ему не нравлюсь, вот и всё. Он опять молчал. — Ты можешь сказать нормально, зачем пришел? — не выдержала я. — Если я тебе не симпатична, то зачем проводить со мной время?

— Я увидел… что вы вошли вдвоем сюда, — потупился Лео, не шевелясь.

— И что? Подумал, что займемся чем-то запретным? Спасибо за такое мнение обо мне! — что ж, если бы он знал обо мне совсем всё, то оно было бы и заслуженным. Но отстаивать свою честь святая обязанность невинной девушки.

— Мне стало неприятно, — совсем тихо прошептал он. Я набралась смелости посмотреть на него. Не зря ли? От одного его вида у меня мурашки по коже, чувствую себя маленькой и беззащитной, которой хочется нырнуть в его объятья. Пальцы сжались в кулаки. Неужели те две ночи, когда мы спали вместе, никогда не повторятся?

— От чего именно? — закралось подозрение, что в нем все-таки живет ревность, но я не могла свести в одно Лео и это явление. Ревность. Нет, это невозможно. Он поджал губы. — Что люди разговаривают в прачечной? Или что мальчик и девочка под одной крышей? Или что я натолкну Чимина на грех своей половой принадлежностью? — тишина. — Какого черта разыгрывать что-то, если я не нужна тебе? Я не нужна тебе, и ты вчера об этом дал знать! Ай! — Лео пригвоздил меня к столу, расставив руки по сторонам и впившись взглядом сверху вниз. — Лео… — ошалело прошептала я, с удивлением глядя на его пылающие глаза.

— Всё пошло не так, неправильно, — он облизнулся. У меня пересохло во рту. — Не надо было нарушать устав… я не должен был даже говорить с тобой, — шептал он, и я не смела выдохнуть. — Тебя нельзя было трогать, потому что нельзя… нельзя хотеть, позволять себе неуместные мысли… а теперь я не знаю, что делать! Я не могу ничего делать из того, что меня тянет делать… Мне должно быть всё равно на то, что ты общаешься с другими. Но мне не всё равно. Это запрещено. Но я не выдержал стоять и смотреть, — трясущиеся руки мои осторожно легли на локтевые изгибы Лео. Он настырно смотрел на меня, не то желая продолжать монолог, не то ожидая ответа. Я настолько была повержена его признаниями и действиями, что с трудом собирала мысли в кучу. — Я уже не различаю, где выполняю долг, а где даю волю эгоизму. Эгоизму! Зачем ты подарила мне его? Нет, ты не виновата… Он, наверное, был во мне… если бы не был, то и не появился бы! — Лео отступил и, положив ладони на стену, уперся в неё лбом. Я опустила ему руку на плечо.

— Прости… Лео, прости, пожалуйста, что я появилась тут и всё спутала… я сама, возможно, жалею, что пришла сюда, — он болезненно посмотрел на меня через плечо. — Нет, не потому, что мне здесь плохо. Так хорошо, как здесь, мне никода не было и, я боюсь, что никогда уже не будет. Поэтому я и думаю, что лучше было бы не знать Тигриного лога. Не знать тебя. Потому что понимать, что ты никогда меня не выберешь, очень тяжело. Но и заставить тебя изменить долгу я не могу, — Лео медленно обернулся и, опершись спиной на стену, взял мою руку, которая лежала на нём. Утонувшая в его большой ладони, моя ощутила грубость его кожи, силу его пальцев. — Я ничто, по сравнению с вашей миссией. Я не понимаю толком, какой, но если вы сделаете мир лучше, то я добровольно уступаю.

— Если… если бы я знал, как можно совместить и долг, и тебя, — мы встретились глазами. — Я бы выбрал это.

— Я готова ждать, сколько потребуется, — внезапно сказала я. Вот она, всплыла, верная Чунчхян*, тайно живущая в душе каждой девушки и мечтающая реализовать себя. Именно поэтому так много женщин любят военных, солдат, моряков. Не для того, чтобы быть рядом, а чтобы героически ждать и доказывать всем, какие они замечательные. Впрочем, бывают и такие, как покойница Сандо. Экзамен не сдан, пройдите на утилизацию. А надо было думать.

— Я не возложу на тебя такую долю, — помотал он головой. — Ты можешь не дождаться. Некого будет… Это не один из вариантов. Это частое окончание, — мои губы стали принимать горестный изгиб. — И я буду трусом. Если думать, что где-то ждут… не пойдешь вперед. Задумаешься. Остановишь себя, чтобы сохраниться для кого-то… так нельзя.

— Ты всё равно должен беречь себя!

— Нет, не должен, — строго выговорив, Лео взял вторую мою руку. — Я защищающий, а не защищающийся. — мне хотелось отговаривать, уговаривать поступать иначе, приводить какие-то доводы ему, что можно и иначе, но любимый мой аргумент "а мастер Хан!" он уже давно откинул, а больше ничего весомого у меня не было в запасе. После продолжительного молчания, во время которого я плавно забрала свои руки, чтобы обнять деликатно Лео (и он не сопротивлялся), я произнесла:

— Я не буду больше оставаться с кем бы то ни было наедине.

— Забудь, я не должен был так себя вести…

— Нет, так и будет. Я хочу, чтобы ты поверил в мою серьёзность… — я смущенно опустила взгляд. — Что ты мне очень нравишься. Это всё не баловство, поэтому ты не должен испытывать угрызения совести, ведь даже учителя говорят, что если дело в светлых чувствах, то всё позволительно.

— Монахам всё равно нельзя входить в общение с девушками, — упрямо напомнил он.

— А монахам-воинам? — улыбнулась я. — Вы же не радикальные буддисты, вам не предписан целибат до конца жизни, — вдруг меня озарило любопытство, наведшее на крамольную мысль. — А как женятся по буддийским обрядам? — Лео удивленно приподнял брови, едва видимые под густой челкой. Его ладони лежали на моей талии. Пожалуйста, не заходите сюда никто ближайшие столетия. Не спугивайте мой рай. — Для этого нужен какой-то священник?

— Нет, достаточно настоятеля монастыря, — растеряно припоминал бывший привратник.

— Хенсок имеет такое право? — кивок. И храм тут есть. Я чуть вслух не произнесла "давай обвенчаемся!". Он же пугался за нравственную сторону вопроса. Он же говорил, что девушке всё можно только после замужества. Так почему бы не решить проблему раз и навсегда? Но это не я должна предлагать. Лео, пойми мои мысли! Озвучь их! Но он молчал и ждал продолжения. Что, опять я должна всё первая говорить, да? — Я бы хотела за тебя замуж. — Второй раз за всё это время я ввела Лео в шок. Намек на брачную церемонию ничего ему не сказал, и прямое заявление обескуражило его. — Чтобы ты не думал, что любая связь между нами — порочная. Тогда ведь всё будет правильно?

— Но… это невозможно! — опять закачал он головой. — Я не буду привязывать тебя к себе… я же сказал, что…

— Ты не хочешь? — я набралась наглости и фактически сделала предложение парню, своей первой любви, а он и тут пошел напопятную. Он боится не только за меня, что я овдовею, и тому подобное, но и за свою моральную устойчивость. Семья делает слабым. Но почему Хан не похож на слабого? Он мало любит жену? Не думаю. Мне кажется, он наоборот преисполнен двойной ответственности, и обладает удвоенной мужественностью. — Ты не хочешь, — повторила я уже без вопроса. — Да действительно, зачем связывать себя с какой-то первой попавшейся девчонкой, когда ты вот-вот выйдешь за ворота, и там перед тобой откроется целый мир, море женщин, из которых можно будет выбрать любую, а можно будет и не выбирать. Менять их, хоть каждый день.

— Не говори так. Ты же знаешь, я для другого выхожу из монастыря.

— Одно другому не мешает, — цинично сказала я. Он приподнял моё лицо за подбородок, говоря, как маленькому ребенку, в глаза, мягким шепотом:

— Невозможно, — он взял мою руку и положил себе на грудь. — В каком-то смысле я беру тебя с собой, — он поправил ладонь, подведя к области сердца. — Вот здесь, — на мои глаза стали наворачиваться слезы. Я захотела кричать о своих чувствах, прижимать его к себе, никуда не отпускать и бесконечно целовать. Но едва я попыталась открыть рот, как он приложил к нему палец. — Не надо. Слишком много уже слов. Мы так много говорим, что перестаём слышать друг друга, — прижав к себе, Лео погладил меня по голове. Уткнувшись в его широкую грудь, я закрыла глаза. Хочу прожить так остаток жизни. Ничего не меняя, ни на миллиметр. Как часто происходят с нами вот такие минуты, когда мы абсолютно счастливы? Если не думать о будущем. Если о нем не думать, то вообще каждое мгновение становится чуточку счастливее, без неуверенности и предвкушений злого рока, ожидания потерь. Как не умеем мы ценить и задерживать хорошие мгновения! В данном случае — это не в моей власти.

Через некоторое время Лео осторожно высвободился и, наградив меня извиняющейся, чуть тоскливой, но искренней улыбкой, ушел. Мне ещё предстояла борьба с грязной одеждой, стирка, а там и готовка ужина.

— Ну что, как будем разоблачать того, кто тебя поцеловал? — поинтересовался за вечерней трапезой Шуга. Я и забыла уже, что объявила об этом своим друзьям!

— Я разберусь с этим, — не желая раскрывать перед всеми преступление Чимина, пыталась я вырваться из власти воспоминаний о недавнем. Я и Лео, в прачечной. В тот эмоциональный момент мне казалось всё так невинно. А теперь мне вспомнился фильм, который мы как-то обсудили с Джином, "Ледяной цветок". Какая там была сцена среди библиотечных пергаментов и фолиантов! Я стала мечтать о такой же. Пусть даже среди грязного белья. Грязному делу грязное место. Нет, разве может быть что-либо с Лео грязным? Не верю.

— Хо, а Мин ведь дело сказал, тебе бы надо к школе подготовиться, — посоветовал Рэпмон.

— Да, я знаю, но… — неохотно вышла я из мира фантазий.

— Я почти в совершенстве владею английским. Хочешь помогу? — предложил он.

— О, я была бы тебе очень благодарна!

— Кто б сомневался, что ты языком хорошо владеешь, — засмеялся Юнги. Я посмотрела на Ви, сидевшего рядом с ним. Он всё ещё не улыбался, дулся и ковырялся в тарелке, не поднимая на меня глаз. — А Пигун шарит в математических науках, как я слышал. Можно и его подключить. Мы тебя быстро подтянем!

— Ви, — позвала я товарища. Он прекратил жевать. — Ты обижаешься на меня?

— Нет, — брякнул он.

— Я же вижу, что обижаешься.

— Да, обижаюсь, — признал он. Податливое существо. Чем он особенно притягивает, так это неумелостью не только врать, но и умалчивать. А умалчиванием здесь страдало большинство адептов.

— Прости меня, — мучась перед ним раскаянием, попросила я.

— Нет, — сильнее нахмурился он. Шуга пихнул его в бок, но Тэхён не среагировал.

— Пожалуйста. Я очень виновата, что не могу остаться дольше… но я, правда, вернусь, если меня пустят сюда ещё.

— А если нет? — посмотрел на меня Ви.

— Я обещаю, что мы увидимся, — продолжая скрывать главный секрет их судьбы, изрекла я. Если Джей-Хоуп не пустит меня сюда, то ребята рано или поздно выйдут, и, если ещё будут помнить обо мне, навестят.

— Тогда ладно, — сдался Ви.

— Прощаешь? — он кивнул. Я смогла, наконец, улыбнуться и отвлеклась от него, глянув на учительский столик. Наши с Лео взгляды встретились. Он тоже смотрел на меня. Я не знала, прятать улыбку или нет? Ещё подумает лишнего… сижу тут такая довольная, среди кучки молодых мужчин. Но Лео едва заметно улыбнулся в ответ. Я разрумянилась. Ну вот, любовь в студенческой столовке…

— Так что, заниматься будем? — обратился ко мне Рэпмон. Я не сразу, по привычке, поняла, что он о приличном. Пришлось оторвать глаза от Лео. Я одобрительно мотнула головой. — Отлично, соберемся вечером в библиотеке, а?

Пошли обсуждения того, как будет здорово вспомнить то, чему и парни когда-то учились в школах. Шуга с радостью отметил, что рад, что здесь не надо учить иностранный, геометрию, информатику и подобную чушь. Он никогда не тянулся к ненужным знаниям. Что ж, возможно, заняв голову необходимым, я отвлекусь от своих любовных горестей, от своей первой трагедии любви. Возможно, я смогу оставить её платонической, эту любовь, не наседая на Лео. И если она выдержит испытания, то когда-нибудь, потом, может быть… однажды. Он вернется, как когда-то вернулся Хенсок. Но я не выйду замуж, как бабушка, а дождусь.

Примечание к части * Чунчхян — героиня народных корейских сказаний о девушке, которая выдержала разлуку и мучения, но не изменила и дождалась своего возлюбленного

25 и 26 октября

После ухода Джина из Тигриного лога в библиотеке мало кто бывал. Опомнившись о том, что он сунул загадочную книгу в ящик стола, я, прежде чем пойти на первое занятие с ребятами, обещавшими помочь мне готовиться к возвращению в школу, побрела на розыски коварного объекта. От греха подальше, надо убрать эту Темную Библию с глаз остальных адептов, чтоб уберечь обитель от очередных репрессий. Но ящик был пуст, хотя о себе я точно помнила — в нем я не убиралась. Мог ли залезть Хансоль? Кого пора спасать? Чей любопытный нос залез в этот справочник демонологии и вызовет вот-вот Сатану, то есть, приказ Хенсока покинуть монастырь? Но, под предлогом мойки полов в общежитии (куда раньше я почти не совалась), я оглядела все комнаты и не нашла утерянной книги. Занимаясь с Рэпмоном и Пигуном, с радостью согласившимся помочь по моей с Шугой просьбе, я оглядывалась, как на спиритическом сеансе, не объявится ли вдруг на столе то, о чем я думаю? "История чего-то там" не появлялась. Я решительно прошарила шкафы, где все остальные работы и монографии были расположены строго по порядку: либо по тематике, либо по году издания. У той "истории" обложка была потрепанной, и я предусмотрительно, особо внимательно, изучила полки, где стояли произведения примерно такого же вида подержанности. Но снова было пусто. Что за домовые тут правят? А что, если Джин унес её с собой?.. Зачем бы ему это было нужно? Если он не станет воином, то к чему какая-то память об этом месте? Или взял, как сувенир? Что ж, я и сама многое отсюда хотела бы вынести. Вплоть до совершенно всего. Но самое ценное, всё-таки, останется в душе. Именно знаниями и тем, что я поняла для себя, буду я дорожить. И дружбой, и любовью…

На третий вечер к нам подтянулся Дженисси, как выяснилось, вполне разбиравшийся в химии. Мне пришлось забыть о той самостоятельной воинской подготовке, которой я посвящала время перед сном. Теперь я горбилась над учебниками, принесенными с собой, решала примеры, писала фразы на английском, и мои молодые учителя — о таких в школе можно было бы только мечтать, — проверяли и поправляли меня. Двое из них до сих пор не знали, что я девочка, а Репмон мужественно держался и не выдавал меня ничем, не оговаривался и не употреблял подозрительных формулировок. И, что было приятно лично мне, совершенно не говорил пошлости и брань.

Пятничный обряд исполнялся неукоснительно. При любой доле риска и уровне надежности, вот уже пол-осени как, я пробираюсь в баню и привожу себя в порядок. А с холодами не только моюсь, но и греюсь. Наладившиеся максимально отношения с Сандо привели к тому, что утром он поинтересовался, не посторожить ли меня? И когда я ответила, что если он не будет раскидывать Шугу и Ви, то они вполне справятся, соизволил промолчать и не съязвить в ответ. Мне показалось даже, что он, впервые за всё то время, что я его знаю, был спокоен и не дергался.

Домывшись и высохнув, пока прибиралась в бане и спускала воду перед уходом, я оделась и вышла на крыльцо, где терпеливо шептались, дожидаясь меня, Тэхён и Юнги. Я подняла лицо вверх, куда смотрели и они, водя пальцами по черному звездному небу. Меж губ дыхание вырвалось легким парком. Подмораживало.

— Вы астрономией увлеклись? — полюбопытствовала я.

— Нет, выйди из-под козырька, — потянул меня за штанину Ви. Я спустилась на две ступеньки. — Смотри, какая луна желтая! — И правда, мне открылся вид на пока ещё не круглое око ночи, обычно серебрящееся, но в этот раз сияющее, как золотая монета.

— Вау! — не сдержалась я, невольно скопировав друга, который любовался всегда в своем роде — с распахнутым ртом.

— На Хэллоуин, должно быть, полнолуние будет, — заметил Шуга. — Как устрашающе!

— В буддизме нет Хэллоуина, — оповестила я его, не желая разочаровывать, но факт был фактом.

— Это они зря, большое упущение, — посетовал он. — Но всё равно можно попугать кого-нибудь.

— Надеюсь, это буду не я, — покосившись на Шугу, я сошла на землю с лестницы. — Ну, что, пить чай и учиться? Кстати, вы могли бы раньше ложиться спать, а не вольными слушателями захаживать в библиотеку.

— А мы, может, тоже умнеть хотим, — сразу же защитился Сахарный.

— Но вам это не пригодится. Лучше бы ты мастера Ли внимательнее слушал. Кстати, я давно не была на его лекциях, по которым скучаю. О чем он вам там рассказывает?

— Да так, нравственность нам всё прививает, высокие материи, выхолащивает…

— Мне понравилось про Вечность, — подперев подбородок кулаком, Ви всё ещё смотрел на небо.

— Про Вечность? — уточнила я. Юнги традиционно воззрился так, словно впервые слышал что-то подобное. Нет, ну он точно спит на уроках! Как не стыдно?

— Да, он рассуждал… я не говорю "утверждал", потому что мне никогда не думается, что он настаивает на чем-либо, — заметил Ви. — Он всегда именно "рассуждает" и хочет, чтобы мы это делали вместе с ним. Так вот. Он рассуждал, что у каждого человека есть неосознанное стремление обессмертиться. А что такое бессмертие? Это пребывание в вечности. Никто не знает, существует ли душа и попадаем ли мы куда-то после смерти, но зато есть два физических способа оставить после себя след: потомство и творчество. Материальные и духовные детища… Он выдвинул теорию, что к размножению тянет вовсе не инстинкт, а именно то сокрытое желание зацепиться на Земле, укрепиться. То же самое с огромным количеством людей, которые не согласны заниматься обыденными делами. Они хотят именно творить, создавать шедевры, выражаясь в этом, чтобы даже через века о них вспоминали остальные. И ведь правда, в основном, если человек творческий, то он одинок, и не размножается, а если хорошо размножается — то не творческий.

— А-а, — припомнил Шуга. — Да, это одна из тех проповедей, что взорвала мне мозг.

— А мне интересно, — присела я между ними. — Продолжай, Ви.

— Там особенно нечего продолжать, — махнул он рукой, опустив взгляд от бескрайнего и божественного, к бренному и простому — к нам, — Смысл в том, что в погоне за вечностью мы теряем своё, пусть короткое, но лично наше время. Амбиции и эгоцентризм разрушают счастье, направляя наши усилия на недостижимое или на необходимое, с нашей точки зрения, хотя на самом деле необходимым может являться что-то совершенно другое. Что-то, чего не заметит никто в мире кроме тебя самого, но что принесет тебе счастье.

— Да ты почти наизусть что ли это вызубрил? — удивился Сахарный.

— Я законспектировал и потом перечитал, — Ви довольно расплылся. — Я уже быстро пишу. Мне нравится писать.

— Я заметил, ты теперь везде чиркаешь, всю бумагу изведешь скоро. А вообще, мне запомнилась только одна из финальных фраз. Она была красивая. Мастер Ли сказал: "Это нам нужна вечность, а вечности мы не нужны".

— Пессимистично, — опустила я уголки губ вниз.

— Вовсе нет! — усмехнулся Шуга. — Это слова о том, чтобы мы спустились с небес на землю, и посмотрели вокруг. Возможно, мы увидим кого-нибудь более близкого, кому мы нужны, в отличие от вечности, — легко щелкнув меня по носу, он поднялся и потянул меня за руку, заставляя встать. — Иди, теплее оденься и приходи на кухню. А то воздух почти морозный, а ты из ванны!

Я побежала по лестницам рысцой, действительно ощущая легкое покалывание холода. Как жаль, что пропускаю обучение у мастера Ли каждый божий день! Но я сама выбрала строевую подготовку у Хана. За последнюю неделю я стала значительно умелее. Иногда, разминаясь утром и тренируясь с Сандо, невольно ощущалось, как прибавились силы и ловкость, с каким изяществом я могу выполнить какой-нибудь финт, раньше не дававшийся мне и близко. Я была довольна этими своими успехами. У калитки, над которой горела дежурная лампочка и на которую я всегда бросала взгляд, по старой памяти надеясь увидеть Лео, мне заметилась тень. То есть, одна там была законная, тень Джей-Хоупа, и я бы назвала это явным отчетливым силуэтом, а вот второе — то было черной неразборчивой тенью. И, поскольку я патологически уверовала в бесконечные заговоры здесь, обманы и интриги, то испугалась, уж не проведут ли меня и не уйдет ли Лео раньше положенного? Да и его самого кто предугадает? Притормаживая, я сменила направление и пошла к воротам. Может это и не моё дело, но я должна убедиться, что никто не уходит и не приходит. Тигриный лог стал моим домом, а любой человек хочет знать, кто в его доме присутствует, а кто отсутствует. Меня засекли издалека и, когда Джей-Хоуп уже хотел выйти вперед, прикрывая кого-то, он был остановлен чьей-то рукой.

— Кого я вижу? Она всё ещё здесь? Неужели держится? — я вышла из темноты и, приблизившись, опознала Хонбина. Вот так встреча! Ему, судя по всему, как прошедшему монастырскую школу, мрак не помешал разглядеть меня в темноте и издали. Всё так же одетый в черное, он выступил вперед, играя ямочками на щеках и аморальным блеском глаз. Он точно тут воспитывался?

— Вечер добрый, — поздоровалась я. — Держусь, как видишь. А ты тут что делаешь? Неужели так быстро за третьим таном пришел? — Хонбин хохотнул, переглянувшись с Джеем, мол, а девчонка-то в теме. Он кивнул на руки привратника, и я посмотрела в них, держащие мобильный телефон и толстую пачку денег. — Что это?

— Наркотики покупаю, а ты думала? Тут только яблочки и хурму выращивают? Чуть подальше маковая плантация. Хенсок у нас дилер номер один, ради чего ещё на эту гору попрешь в холод и темноту, если не за дозой?

— Чего? — распахнула глаза я, отвесив челюсть.

— Глухим песню дважды не включают, чего, чего, — отмахнулся от меня Хонбин и развернулся к Хоупу. — В общем, привет учителям, остаться не смогу, надо быстрее назад возвращаться.

— Совсем засада?

— Временами не без этого.

— Кому эти деньги? — недоумевала я, приходя в себя от острых шуток выпускника обители. — Ты что, выплачиваешь теперь долги за обучение? Или это дань всемогущему Хану*?

— Это для Лео, — серьёзно посмотрел он на меня. — Не знаю, в курсе ли ты, но он уходит отсюда скоро. Ему нужно будет связаться с… со мной. Ну и как-то обеспечить себя первое время. Голуби, к сожалению, не так надежны в доставке, как я.

Передо мной, а скорее подо мной, разверзлась пропасть. Всё предстало наглядно. Уход Лео, неотвратимый, скорый, совсем близкий. Его миссия, эти их мужские дела, в которые мне нет допуска… телефон и деньги… это никак не вяжется с образом монаха, каким я его знаю. Он хоть умеет пользоваться какими-либо гаджетами? А делать покупки в магазине? Вы что, смеётесь? Неужели его никто не встретит? Не проводит куда-нибудь… он просто выйдет отсюда в… никуда? Мне сделалось страшно. Пришедший парень уже исчезал за порогом калитки.

— Хонбин! — крикнула я. Он остановился. — Можно поговорить с тобой?

— Ну, выйди на чуток, — улыбнулся он, закончив пересечение границ Тигриного. — Не будем нарушать устав. Ох, как я отвык от этой фразы. Ностальгия… — я пошла за ним и, поглядев, как терпеливо Джей-Хоуп остался у сторожки, вышла на небольшую площадку, где когда-то ждала… где Лео кормил заплутавшую кошку. Как это было недавно… как это было давно.

— Хонбин, скажи… то, что вы делаете… очень опасно? — он продолжал улыбаться, хотя его лицо было видно уже не так подробно. Свет лампочки нас почти не достиг, а луна скорее обманывала зрение, чем помогала ему.

— А что в этом мире совершенно безопасно, скажи мне?

— Проживание в Тигрином логе?

— Вижу, ты прониклась, — он похлопал меня по плечу. — А знаешь, почему в нем так хорошо и спокойно?

— Почему? — напряглась я, навострив уши. Дважды прозванной глухой быть не хочу.

— Потому что такие как Лео, как Хан и я снаружи, а не прячемся в его стенах. И чтобы таких мест, как это, было больше, нужно больше таких, как мы. Математика, прямо пропорциональная зависимость.

— Чтобы было больше таких, как вы, таким как вы нужно беречь себя, — сквозь зубы сказала я, стараясь не очень явно показывать, что переживаю за Лео, и по каким именно причинам.

— Это уж как получается, — пожал плечами Хонбин. — Всего не предусмотришь, везде не подстелешь.

— А можно тебя спросить? О личном… — покраснела я, но этого было не видно.

— Хм, ну попробуй. Надеюсь, тебя на вопрос навело не про "подстелешь"?

— Прекрати шутить! Я серьёзно, — Хенсок говорил, что троица, включая Лео, была трудной, но если Лео труден из-за замкнутости, то с Хонбином, наверное, сладу не было от неугомонности. — У тебя есть девушка?

— А я почти угадал, — подмигнул он и, как я и просила, стер улыбку с губ. — Нет, нету.

— То есть… вы за стенами монастыря продолжаете воздерживаться и ведете праведный образ жизни?

— Подожди, ты спрашивала не про воздержание, а про девушку. Девушки у меня нет. Если ты об отношениях, — я закатила глаза к луне. Ну ясно. С этого станется. Нет, его точно Хан ремнем не дошлепал. И Хенсок не дотюкал мозг, и Ли плохо воздействовал.

— А как же быть однолюбом? А как же…

— Слушай, мне пора идти, правда, — он похлопал передо мной извиняющимися глазами. — Я не говорю прощай, я говорю до свидания… всякое бывает!

И крутой спуск с Каясан спрятал его во тьме. Оставшись одна, я поежилась, только теперь вспомнив о холоде. Развернувшись, я шагнула в калитку, тут же окунувшись в уют и защищенность толстых стен. Странно, всего два метра от ворот, а было ощущение, что я попала в дикий и неизведанный мир, где за каждым кустом опасность и враги. Парк юрского периода. Разве что в мистику я не верила, а то бы воображение добавило оборотней и нечисти.

— Вы мне тут дом свиданий не устраивайте, — с иронией сказал Джей, закрывая толстый засов на двери.

— Это говорит монах, который полгода назад где-то перехватил секса? — прищурилась я.

— Ну, перехватил и перехватил, что теперь, до гроба попрекать? — просяще воззрился он.

— Всего-то до середины ноября, — хмыкнула я, вдруг поняв, что буду переживать даже о судьбе Джей-Хоупа. Я не хочу, чтобы ни он, ни кто-либо ещё отсюда пострадал когда-либо. — Уйду, тогда избавишься от подколов.

— Да мне не в тягость, — заулыбался он. — Но, как говорится, кинь камень тот, кто сам без греха.

— Засранец, — дружелюбно проворчала я. — Ну, целовалась и целовалась, что теперь, вечно в укор ставить?

— Потерпишь до пятнадцатого ноября, — парировал привратник.

Спустившись по каменистой тропе, в конце которой Лео обычно ловил меня и ставил на ноги, мы оказались у запруды источника. Занятия накануне плохо шли, в голове ничего не укладывалось после того, как Хонбин продемонстрировал своим появлением подкрадывающийся миг расставания. Каждая извилина теперь думала только об одном: после этой останется лишь две субботы, второго и девятого чисел. Только в эти дни мы с Лео проводим максимально много времени вместе. Несколько часов, он идет рядом, слушает меня, иногда отвечает, он держит меня, подхватывает, подстраховывает. Раннее утро сковывает дыхание морозом. Вокруг уже почти всё опало, поблекло. Последняя часть осени перед тем, как выпадет снег и начнется зима. Зима, которую не увидит здесь Лео, отчего он и горевал. И эту трагедию я разделяла. Пусть я даже и попытаюсь прийти сюда на Рождество… если осилю заиндевевшую и покрытую льдом Кошачью тропу. Но Его здесь не будет.

— Ты, наверное, уже знаешь, что вчера Хонбин приходил? — Раньше, когда было теплее, я садилась на траву. Теперь я стелила на холодную землю захваченный с собой плед, сложенный в несколько раз. Лео кивнул и добавил:

— Ты всегда знаешь, что происходит в Логе…

— Это не от чрезмерной внимательности, — искренне покаялась я. — Мне просто везет быть в нужное время в нужном месте. Ты умеешь пользоваться сотовым? — задала я вопрос о своих опасениях. Опять кивок. — Тебе приходилось звонить куда-нибудь?

— Звонить — нет, но пользоваться умею, — уточнил он и посмотрел на меня, ожидая, когда я отвернусь, чтобы он разделся и забрался в воду. Я отвела взгляд.

— Я бы хотела иметь твой номер… чтобы могла позвонить и спросить, как у тебя дела, узнать, что с тобой всё в порядке. Поздравлять с праздниками… это ведь позволительно? Или нет? Я могла бы оставить тебе свой номер… — привычно бормотала я и себе и ему, но в ответ тишина и я, не выдержав уговора, потихоньку, приподняла взгляд, как раз на том месте, когда Лео, уже совершенно без всего, стоя ко мне задом, входил в ледяной источник. Щеки вспыхнули огнем. Голый… совершенно голый! Почему я себе это позволила? Он ведь доверился мне. Но всего две субботы… неясное будущее, расставание… я хочу смотреть и запомнить! Он вошел по грудь и я, видя что он чуть поворачивается, опять спешно отвернулась. О чем я там говорила? — Так что насчет поменять за. ж… по… поменяться номерами, — собралась я с мыслями и сделала приличный вид: — Можно поворачиваться?

— Можно, — разрешил Лео. Я поближе подтащила своё сидение к краю водоема и села.

— Ты оставишь свои координаты?

— Нет, — он покачал головой. — Нельзя, пойми, пожалуйста.

— Нельзя, нельзя, нельзя! — громче повторила я, как вызов крикнув горе, и голос отдался эхом. — Как много всего, чего нельзя, и как мало можно! Я считаю, что нельзя выполнять долг без перерыва. В любой профессии бывают отпуска и даже на пенсию потом выходят… почему у тебя не должно быть момента, когда позволено всё? Ну, пусть не всё, но больше обычного. Хоть немножечко, но для себя пожить нужно.

— Но… — Лео оглядывался, водя ладонями по поверхности водной глади. — Разве делать для других — это не для себя?

— Ты становишься счастливым, когда помогаешь кому-то? — У него даже глаза слегка посветлели. Он плавно кивнул.

— А я вхожу в число тех, кому ты должен помогать? — он насторожено впился в меня глазами. — Моё счастье, если оно зависит от чего-то, зависящего от тебя, оно стоит того, чтобы ты как-то поспособствовал ему? Если я не буду счастлива, когда ты пропадешь из моей жизни, Лео… если моё счастье заключается в том, чтобы остаться рядом с тобой?

— Не говори так! — остановил он меня, замерев. — Ты не знаешь, что говоришь. Я же объяснял тебе…

— Что будет опасно, и ты не подвергнешь меня этому? Ты думаешь испугать меня? Или не веришь в мою решительность? Или ты думаешь, что я демон Мара, который просто пристаёт к тебе, чтобы нащупать слабые места, а потом отстанет, когда собьёт тебя с пути истинного? — Я поднялась и, решительно желающая доказать Лео, что люблю его (произнести язык не поворачивался, да и, надо по его же методике, меньше слов, и доказывать поступками), принялась развязывать пояс. Глаза монаха медленно расширились, следя за моими руками. Пальцы ловко откинули оби и принялись стягивать с себя хакама.

— Что ты делаешь? — изумленный, как ребенок, прошелестел тенор Лео.

— Ты говорил, что если сунуться в источник с нехорошими мыслями, то заболеешь. Вот и посмотрим, какие у меня мысли и чего они стоят.

— Вода холодная! — выставил вперед ладони молодой человек, пытаясь остановить меня. — Ты… ты ведь не закаленная. Ты не можешь сюда забраться…

— Почему же? Могу, — одежда разлетелась прочь, и Лео опустил глаза, хватая воду в кулаки, но она выскальзывала.

— Я… я же говорил, что ты должна быть стыдливой, — с каплей осуждения взмолился он, но переживал сейчас не за мой моральный облик, а за то, что переворачивается внутри него.

— А ты должен избавляться от стыда, — напомнила я, подойдя к краю и пощупав кончиком большого пальца ноги температуру источника. Лед. Будда, помоги мне пройти это испытание! Я же ради благого дела. То есть, светлого чувства. Затаив дыхание и стиснув зубы, я ринулась вперед, пронзаемая иглами холода. Мороз сковывал и обжигал.

— Пожалуйста, не делай этого! — повторял Лео. — Ты заболеешь!

— Ничего, вылечите ещё раз, — едва смогла произнести я, потому что посиневшие губы отказывались подчиняться, не дрожа. Я закрыла глаза, потому что так показалось немного легче. Воды уже по пояс, по нижние ребра, выше… В легких закончился кислород. Дышать, не забывать дышать! Как же холодно… ещё чуть-чуть… Вместо ледяной воды моей груди коснулась теплая грудь Лео. Я открыла глаза. Он подплыл ко мне и, встав передо мной, прижал к себе, пытаясь и вытолкнуть назад и согреть одновременно.

— Сумасшедшая! Куда ты лезешь? — грозно и одновременно мягко отчитал меня он. Я вцепилась в него, обняв вокруг торса и трясясь. Ни одно слово не получалось выговорить. Челюсть свело. Но я терпеливая, я добьюсь своего. Я уперлась, чтобы он не сдвигал меня с места. — Хо, прекрати упираться! — я уткнулась носом в его грудь. Как он держится здесь? Как умудряется быть таким безмятежным? Он же не просто окунулся и вылез, он торчит тут по полчаса! А то и больше. Плавает, моется. — Хо, вылезай!

— Нет! — Интересно, я задницу себе не отморожу? Ноги вот начинает сводить судорогой. Но их я хотя бы ещё чувствую, и это успокаивает. Лео оторвал меня ото дна и, подхватив на руки, потащил прочь из источника. — Эй! Верни меня на место! Ты ещё не убедился, насколько серьёзно я настроена! — он молча нес меня, а мне хотелось сопротивляться и колотить по нему, и я бы сделала это, разогнись в должной мере мои скрюченные от холода руки и ноги. Лео вынес меня на берег, и только на поверхности я стала осознавать, что мы оба абсолютно голые. Вот уж впрямь, Адам и Ева. Положив меня на свои вещи, он присел на корточки, умудряясь двигаться так, и располагаться относительно меня так, чтобы я ничего лишнего не увидела. Дотянувшись до пледа длинной рукой, он встряхнул его и укутал меня в него от шеи до пяток. Сам даже не шелохнулся. Что в воде, что на воздухе, не мерзнет. Стуча зубами, я стала чувствовать, как кровь опять разгоняется по венам. Сквозь теплую и плотную ткань, он опять прижал меня к себе. Я положила нос на его плечо, медленно и верно согреваясь, пока его большие ладони поглаживали мою спину. Когда-то ко мне в ванную забрался Джин, а сегодня я сама сыграла его роль. Только в этот раз целью были вовсе не сексуальные удовольствия. Я и не думала о них, а уж Лео — подавно. — Если ты себя не будешь беречь, — прошептала я ему в ухо, — То и я не буду, понял? — отстранив от себя, монах взял меня за плечи и посмотрел в мои глаза. Они горели настоящим убеждением и правдой. Что сказала — тому и быть. Он перенес ладони на лицо, обхватив его и продолжая воспитательно на меня глазеть. Долгий свет назидания сменился вспышкой отчаяния и потух, оставив темноту вожделения в черноте его очей. Лео коснулся моих губ поцелуем и, крепко обнимая, невольно толкнул меня назад своим напором. Упав на спину, я утянула его за собой, не разорвав поцелуя, и оказалась под ним. Испугавшись позы, Лео прекратил целоваться сам. Мы посмотрели друг на друга. Он сверху. Обнаженные плечи, соблазнительные ключицы, коснуться этого всего… Но, завернутая в кокон пледа, я была не очень подвижна. — Наконец-то, — промямлила я ошарашено-радостная. — Ты поцеловал меня…

— Разве это первый раз? — не понял моей очарованности Лео.

— Я имею в виду… без моих просьб. Сам. — Он провел пальцами по моей щеке, в который раз глядя на меня, как будто впервые видел. Поцеловал висок, ближе к внешнему уголку глаза. Мне уже было жарко, и я забыла про то, что пять минут назад едва не умерла от холода. Он ещё плутал губами возле моего лица, когда я поймала их своими и призвала вернуться к так хорошо начатому. Лео продолжал поцелуй, осторожно лаская уста, не решаясь ввести в дело язык, как то было с… да не важно! Какая разница, как целовали меня другие, когда именно эти поцелуи лишают меня дара речи и заставляют терять контроль над собой.

— И всё равно это плохо, — оторвавшись, изрек он над моим ухом.

— Это было замечательно, — исправила его я.

— Пусть мы не на территории монастыря, но я всё ещё монах, — поелозив от неудобства скомкавшейся подо мной его одежды, я ощутила, что сверху в меня упирается нечто, не могущее быть локтем и коленом, слишком уж посередине оно находилось. О! О-о… Неужели… Лео?.. Мысли тут же закружили каруселью, и я нервно облизнула губы.

— Без обмундирования монаха, мне кажется, — сделав паузу, чтобы убедиться, что чувствую то, что чувствую, я закончила: — Ты всего лишь мужчина, Лео. А мужчине подобное скорее в плюс.

Примечание к части * игра слов. Хан не только фамилия мастера, но и во многих азиатских странах титул правителя.

27 октября

Я усердно шинковала капусту и морковь, готовя обед и думая о том, как вчера закончилась очередная суббота с Лео. Именно та половина дня с ним, потому что без него ещё прошло полдня субботы. Стоило мне заговорить о сокровенном, о приближенном — ближе некуда — к совокуплению, как он отстранился и, ловко, как дикий Маугли, развернулся спиной, прижав ноги к груди и уставившись в сторону источника. Я подсела к нему сзади и, разведя руки, укрытые пледом, создававшим эффект крыльев, обняла его голую спину, пышущую силой, прекрасную в своей искусной лепке мышц, с бороздкой позвоночника, разделяющей широту крепкого тела посередине. Лео не воспротивился, терпеливо приняв моё кроткое, но возбужденное дыхание за плечом.

— Что опять произошло? — поинтересовалась я у него.

— Это слишком…

— Слишком для чего? — Если бы я не сидела на его одежде, он бы оделся и попытался спровадить меня, но в данном случае всё было не так-то просто. И себя одеть, и меня, и всё это надо сделать как-то так, чтобы ничем не осквернить глаза и не обесчестить руки. Видимо такова задумка Лео.

— Я нарушил многое. Но не пойду на святотатство. И тебя к нему толкать не стану, — он обернулся через плечо туда, где было моё лицо. — Ты ведь и сама не пошла бы на это, правда? — хотел он уверовать в мою невинность. Была ли готова я ему здесь отдаться? Мне нужно подумать об этом подробнее, но для его спокойствия отвечу сразу:

— Нет, конечно, нет, — Так пошла бы или не пошла? Если бы он развернул меня из пледа и дал коснуться кое-чему меня напрямую, я бы испытала страх неизведанного, но, боясь спугнуть Лео, не стала бы противиться, не стала бы противиться ничему, что он захотел бы от меня. Приняла бы это с радостью, получила бы удовольствие, о чем дали мне понять стесненные обстоятельствами ласки Джина. Мне бы понравилось. Но Лео не продолжил, ничего не сделал, совладал с собой, ни на миг не забывая о том, где он, кто он, что он должен делать, а чего не должен. Неподалеку от его босых подошв лежали мелкие камешки, и любой другой парень, да и я, стали бы их нервно хватать и бросать в воду, заряжая так, чтобы он отскочил хоть разок, прыгнул, а потом уже утонул. Но Лео никогда не нарушит покой святого источника такой глупой забавой. — Тебе неприятно то, что ты захотел?.. — робко предположила я.

— Там, где я родился, — тихо сказал он и я вздрогнула. — Говорили так: "Желание способно поднять ураган, который сметет на своём пути всё", — я затаилась, ожидая продолжения и переваривая. Не сомневаюсь, что проститутки развивали в себе именно это мастерство — пробуждения желания, и тем сильнее оно должно было быть, чем больше они хотели получить от клиента денег. Да и вообще, многие такие женщины всеми правдами и неправдами ублажают мужчин и сводят их с ума, в надежде стать неповторимой, чтобы прекратить работать, чтобы на ней женились, забрали из этого вертепа. — Я обучен для того, чтобы разрушать, — выговорил Лео и договорил: — Но обучен также и тому, ЧТО нужно разрушать, а что созидать. И сейчас не тот случай, когда урагану позволено подняться, — я чуть не пошутила, что кое-что уже поднялось, и назад пятками не ходят, но прикусила язык. Он хотел, чтобы я была невинна. Чтобы берегла себя и дорожила своей честью. Как дорожат своею честью воины, хоть для них она и заключается в другом. — Оденься, пожалуйста. Я отведу тебя назад.

— Я не хочу! Я хочу провести с тобой как можно больше времени! Прежде чем… прежде чем мы уйдем и…

— Время нужно тратить не на себя, — заметил он на моё рассуждение о том, что совместный досуг был бы лучшим решением. — Время нужно тратить с умом.

— И что же ты предлагаешь?

— Не ходи со мной оставшиеся субботы. Пожалуйста, не ходи! — вопреки своим словам, он сжал мою ладонь своей, прижав к телу. В этом выразилась вся противоречивость его внутренней борьбы, его желание следовать избранному пути и зудящее желание попробовать то, что подавалось в моём лице. Он отталкивал меня от себя, чтобы стало легче двигаться по направлению к цели, к судьбе воина, но тут же показывал, что я тоже нужна и важна ему. Хотелось верить в это. Но удовлетворит ли меня вторая роль? На первом будет его стезя карателя, мессии или кого там ещё, а я, как Пенелопа… Рубанув ножом, я чуть не порезала себе палец, хмурясь и вымещая злость на остатке моркови. Рядом с разделочной доской приземлился кулак, и я вздрогнула, подняв глаза.

— Да-да, я к тебе обращаюсь, — стоял у стола Сандо, недовольный тем, что я что-то прослушала. — И какой ты после этого ученик Тигриного лога? По тебе можно танком проехать, ты и не заметишь. Хотя должна слышать приближение кого-либо за километр.

— Я задумалась, — перебирая утреннюю тренировку в мыслях, я силилась вспомнить, не напортачила ли, что он пришел ко мне на кухню? Чем-то провинилась?

— Вообще-то, помимо владения телом, истинный воин владеет и разумом. Трезвость ума. Поэтому, наверное, сюда берут только мужчин, — Сандо ехидно улыбнулся. — Девушки ведь пустые мечтательницы и совершенно не умеют сосредотачиваться.

— Я сосредоточусь на твоей тарелке, когда буду сыпать туда перец и класть васаби, — пробурчала я в ответ.

— Да, именно как завхоз ты мне и нужна, кстати. — проигнорировал парень мой выпад, как настоящий самурай.

— Какой ещё завхоз? — сгребла я с доски в котел овощи, поглядывая на него.

— Ну, ты же владеешь доступом к пищевым запасам и знаешь, что тут есть, а чего нет.

— И что тебе нужно? — мне вспомнился Хонбин. — Наркотиков не держим, в достатке только сухофрукты и крупы.

— Мне нужен алкоголь, — я ошалело уставилась на Сандо. Он безмятежно уточнил: — Можно чистый спирт. Я разведу.

— Ты решил спиться? Тут и близко нет подобного.

— Это не для удовольствия, а в лечебных целях. Я прошу тебя, — пересилив себя, снизошел он до просьбы, как однажды снизошел до извинений. Хоть бы зафиксировался в этой оседлавшей его вежливости! — Добудь, и чем больше, тем лучше.

— Да откуда мне взять?.. — подумав о Хенсоке, я притормозила. А кто знает? От старика можно ожидать чего угодно. Вдруг и бутылочку вина припас? — Что собрался лечить? Свою душу?

— Мою не надо, — покривился Сандо на бок спесивой улыбкой. — Я не хрупкий мальчик, как-нибудь перебьюсь.

— А чью же?

— Кидо, — сказал он, опустив взгляд и подтянув губы в узкую нить. — Ты же слышала его историю…

— Да, у него никого не осталось. Я знаю.

— Я хотел расшевелить его хоть немного, — плечи передернулись, как перезаряд автомата. — Вышла небольшая драка… То есть, я думал, что мы подеремся и ему полегчает. Ему же надо как-то выйти из своей ракушки. Заговорить с кем-нибудь. Но он даже сопротивляться не стал. Просто дал себя бить… — Сандо сердито и грозно свел черные брови. Было ощущение, что он собой недоволен в большей степени, чем тем, кто терпел удары. — Остаётся одно средство, которым пользуются все нормальные люди — напиться, забыться, выплакаться, и начать жизнь заново.

— Ты волнуешься о братьях, — с восхищением украдкой заметила я. Сандо встряхнулся, словно думал, что один, а тут вдруг оказалась я.

— В общем, найди, пожалуйста, литра два. Чего-нибудь покрепче, — оттолкнувшись от столешницы, он быстро протараторил: — Я буду очень благодарен.

Посмотрев вслед, я подумала о том, что уйду в тот момент, когда даже с Сандо отношения наладились, когда все ребята станут спокойнее, радостнее, одухотвореннее. Почему я должна буду покинуть Лог именно тогда, когда он наполнится счастьем? И будто в ответ всплыл в голове голос Хенсока о птице, которой залечили крылья. В клетке она заболеет снова. Выпустит ли он всех своих птенцов досрочно? Или выздоровевшей птицей в какой-то мере была я? Да, возможно, полная трудностей, склок и выяснений жизнь в монастыре не даёт мне расслабляться, праздно шататься и страдать ерундой, как другой девчонке в моём возрасте, благодаря этому всему я взрослею, осознаю, думаю и пытаюсь умнеть и просветляться. А когда всё наладится, чем займусь тут я? Рутиной, готовкой и уборкой, которые и так присутствуют; но сейчас они подкрашены какой-то невидимой и неясной целью, неочевидной, что приходится догадываться, но это и придаёт мне заряд энергии, толкает вперед, заставляет исполнять долг с энтузиазмом, а не ждать окончания, считая часы. Считать часы до выхода отсюда, лишенные по субботам моей главной награды. Лео, кому ты делаешь легче и лучше? Неужели тебе проще уходить одному, неужели ты умудряешься там ни о чем не думать? Неужели Сандо прав, и истинный воин владеет даже мыслями. Он подчинил себе всего себя, и если я не мельтешу перед глазами, то и думать обо мне не стоит. Вот бы и мне научиться такому! Но я всего лишь девочка, которая не умеет сосредотачиваться… Взявшись за маленький острый ножик, я посмотрела на черри и зелень. Ладно, васаби и острый перец отменяются, кое-кто заслужил бонуса.

Поднявшись на второй этаж башни и огласив криком о своём приближении заранее, я затормозила перед настоятелем, который отложил книжку и воззрился на меня, улыбаясь.

— Пока у меня доготавливается обед, я к вам быстро с прошением, — я поклонилась, обозначив запятую в обращении. — Не найдется ли в обители выпить? Я имею в виду спиртное. И если нет, то дастся ли мне возможность выйти на полдня и сбегать до магазина?

— Должен ли я спрашивать для чего это? — вопреки обычной выдержке старика, его брови всё-таки заметно поднялись, выдавая изумление.

— Для целительного эликсира, учитель, — расплылась я. Тоже что ли поговорить загадками и запудрить ему мозги? Не в моих интересах, ведь мне же от него что-то нужно, а не ему от меня.

— И на сколько персон эликсир? — принялся вставать Хенсок, расправляя хакама.

— На одну. Но очень надо. Кажется, не все души можно вылечить словами и нравоучениями, — посерьёзнела я.

— Кидо? — прозорливо угадал дедушка. Я кивнула. — Идем.

Он опять нашел где-то в складках связку ключей, и мы спустились в ту самую комнату, где я чувствовала себя путешественницей во времени. С не меньшим интересом, чем в первый раз, я стала озираться и разглядывать фотографии. А снимок Лео здесь появится? Хонбина пока не видно. Хенсок подошел к шкафчику, совсем не похожему на сервант, наклонился, открыл нижние полки и явил моим привыкшим к шоку глазам мини-бар. Всё-таки ход мыслей моих был верен. Чтоб у настоятеля-то, да не было чего-то подобного? Он принялся выставлять бутылки соджу на журнальный столик. Когда "батарея" достигла шести, он обернулся:

— Хватит?

— Ну… наверное. Я не знаю, сколько нужно. Тут два литра будет? — ссылаясь на опыт Сандо, уточнила я.

— Тут три. Шесть по ноль пять, — как бывалый бармен, провел рукой по крышечкам Хенсок.

— В самый раз, я думаю, — подождав благословляющего сигнала, я принялась собирать бутылки, обнимая их у груди. Как бы так ещё припрятать пока, чтобы адепты не заметили и не увидели меня с этим.

— Смотрите только, чтобы мастера не увидели! — назидательно посоветовал мне в спину Хенсок.

— Вы ещё скажите, что они не знают о вашем загашнике? — на выходе хмыкнула я весело.

— Знают, но вдруг захотят присоединиться? — захихикал "директор" монастыря и, выйдя за мной, принялся закрывать тайную комнату под лестницей. Не успев сделать и шага на тропинку, я лоб в лоб столкнулась с Лео, подстраховав ценную ношу от падения. Он смущенно посмотрел мне в лицо, но когда его взгляд опустился и увидел, что я несу (а на этикетках без прикрас было подписано "соджу"), то тут же вернулся обратно, уже более озадаченный и непонимающий.

— Да-да, спиваюсь потихоньку, — пробормотала я, не в силах предположить, какие мысли рождаются в его мозгу.

— Зачем это? — не стал отходить он, чтобы пропустить меня.

— Разбиваешь мне сердце, пойду топить горе, — попыталась я обойти его, но он не дал, шагнув туда же. Какие мы настырные сегодня! Не хочу я ему говорить о том, для чего это на самом деле. Поймет ли он методику Сандо, которую я, не будучи пьющей, поняла?

— Хо? — настойчиво спросил он, не веря, видимо, в то, что в меня столько влезет, или что Хенсок дал бы мне такое количество спиртного для такого повода, как несчастная любовь. А ведь так оно и было. Только у Кидо всё куда трагичнее. Правду говорят, что пока живы — надежда есть, и нет её лишь когда забирает смерть.

— Греться буду! Между прочим, в комнатах нет отопления, а я не закаленный монах, и одеяла мне мало, — зыркнув на него исподлобья, я тихо подытожила: — Да и ты греть не приходишь.

— В хозблоке есть калориферы… — сделал вид, что не услышал меня Лео, указав пальцем на постройку.

— У меня обед из-за тебя сгорит! — пихнув его плечом, прошла всё-таки я и, не оглядываясь, достигла столовой, где скрыла в ведре под рабочим столом выпивку и принялась заканчивать готовку.

Украсив ярко и оригинально каждую порцию, я пробила в гонг и смотрела, как ребята, по одному, по два и по три входят в зал и, беря тарелки, рассаживаются по местам. Кто-то обращал внимание на содержимое, кто-то нет, разговорившись с товарищем. Я посмотрела на Кидо. Он молча взял своё и неспешно побрел за столик. Он постоянно такой, уже два месяца. Мне всегда было тягостно на него смотреть, поэтому я старалась как можно меньше соприкасаться с ним глазами. Я понятия не имела, как помогать таким людям и что я могу сделать, потому что фактически так и считала, что сделать ничего нельзя. Но Сандо, сложный случай, с таким трудом приходящий в адекватное состояние, вдруг взялся за это сам. Почувствовал родственный диагноз? Когда он подошел ко мне за тарелкой и заглянул в неё, то не удержался от усмешки и замечания:

— Праздник что ли?

— Да, потому что я достала, что тебе нужно, — За спиной Сандо нарисовался Шуга, но увидев, что тот не отходит, не решился беспокоить его и встал в очередь.

— Так быстро? — поразился он. — Я знал, что ты способна проворачивать темные делишки, — шепнул он. — Спасибо, — и отошёл, разминувшись в проходе с Сахарным, с которым обменялись "любезными" взглядами. Юнги подошел следующим и, опустив глаза на тарелку, выдал:

— Что это? Праздник?

— Мужчины, какие же вы все одинаковые! — закатила я глаза, подув на челку. Надо бы подстричься. Мы тут, конечно, все лохматые ходим, в меру, но меня длинные волосы делают слишком похожей на того, кем я являюсь.

— Уверяю тебя, не во всём, — подмигнув более чем многозначительно, Шуга напомнил мне о том, чем хвастался ещё в самом начале нашего знакомства. И как-то не довелось мне до сих пор, при всех экстремальных ситуациях, штурмах, обстрелах, спецоперациях и казусах, полюбоваться обещанным. Раздав всё и всем, я уселась на своё место рядом с Рэпмоном. Тот с довольным выражением разглядывал свой обед.

— Вот мастерица-то! Из тебя хорошая жена выйдет, — на приглушенных тонах говорил он, чтобы не слышали соседние столики. Шуга замер, взявшись за палочки.

— Не тебе только, так что слюной не капай.

— А я и не о себе! — спрятал улыбку он. — Я вообще раньше думал, что семейная жизнь — это скука ужасная. Ничего прикольного в этом нет, бытовуха. А сейчас почему-то ощутил, что это приятно. Приходить домой, а тебе еду с душой кто-то приготовил. Кто-то ждет, кто-то о тебе беспокоится…

— Хо беспокоится обо всех нас, — гордо приосанился Ви. Я согласилась кивком головы. Я начинаю беспокоиться о них настолько, что не представляю, как переживу, если увижу кого-то, как Хана, с пулевым ранением или ножевым, пострадавшим, ушедшим отсюда в никуда. Куда-то. Останься я здесь навсегда, и моё сердце разорвется от того, как они, один за другим, уходят из Тигриного лога, чтобы защищать, чтобы убивать. Но никто не застрахован от опасности. Учитель Хенсок, как ты умудряешься быть спокойным, выпустив из-под опеки стольких своих детей?

Ночь на 28-ое октября, включительно

Выжидая, когда все доедят и начнут уходить, Сандо сидел на месте. Я собирала тарелки со столов и он, проводив взглядом последнего постороннего, поднялся, помогая мне для того, чтобы оказаться рядом и заговорить.

— Ну что, где контрабанда, девочка?

— Вон там, под столом, — кивнула я, с грудой мисок и стаканов на подносе отправляясь к раковине.

— Вино? — уточнил он.

— Соджу. Три литра, — с округлившимися глазами выдохнув "ого!" и молодецки присвистнув, Сандо проводил меня до этого самого стола, под которым затаился запас.

— Так уж и быть, не буду спрашивать, как у тебя это получилось, — заглянул он, убеждаясь, что всё так, как есть.

— Я всё равно бы не поверила твоему любопытству. Где ты собираешься с ним напиться? — ополаскивая в тазу посуду чуть подогретой водой, заранее поставленной в печь и нагревшейся за время ужина, поглядывала я на брюнета.

— Не знаю, надо найти где-нибудь уголок… может, в беседке?

— Нет, там постоянно народ мимо ходит.

— В библиотеке? — явно не считая заветным хранилище мудрости, спокойно готов был осквернить его Сандо.

— Вообще-то, — пристыженная, что надо признаться в этом именно ему, прошептала я, — Там ребята… занимаются со мной уроками… готовят к возвращению в школу. По часу-полтора перед сном.

— Вот как? — удивился он. — Хочешь быть не только сильной, но и умной?

— Хочу не хочу, а надо. А что, если здесь? Столовая будет свободна после питья чая. В самом деле, не в общежитии же вам выпивать? Разве что вы пьяные тихие и не буйные…

— За себя я отвечаю, — уверено произнес Сандо. — Я хмелею, но владею собой. А вот как насчет Кидо — не знаю. Может ты и права, и надо прийти сюда. Главное, чтобы Дженисси не увидел.

— А что такое? — слив первую порцию грязной воды, зачерпнула я заново, и принялась тереть оставшиеся тарелки.

— У него проблемы с этим были до монастыря. Любил выпить. От скуки и отсутствия смысла в жизни. Вот и пришел сюда, чтобы не было ни скуки, ни того, что можно было бы в себя залить, и чтобы какая-нибудь цель появилась, — я мало общалась с Дженисси, и только сейчас узнала, почему он здесь. Вот как. Добрый и отзывчивый парень, обладающий знаниями и умом, имел вот такой изъян. Почему не бывает людей без пороков, без плохих склонностей? Или бывают? Лео же.

— Он занимается со мной химией, не волнуйся, — успокоила я. — Задержу его подольше, попрошу, чтобы разъяснил подробнее, чем обычно.

— Тогда, кажется, всё должно получиться, — Сандо начал разворачиваться, но встал обратно. — Так… в плату за услугу… Как я могу отблагодарить тебя?

— Мне ничего не нужно, — тотчас отрезала я.

— Уговор дороже денег. Я же обещал. Помочь тебе с чем-нибудь? — злясь, что я заславляю его настаивать на альтруизме, притопнул ногой парень. Энергию девать некуда?

— Я со всем справляюсь. Правда, не надо, — заглянула я в его непроглядные черные глаза. Скудные лампочки на потолке столовой не помогали развеять этот мрак.

— Ты хочешь оставить меня своим должником до того момента, когда я отсюда выйду? — хмуро оперся он напрягшимися пальцами о столешницу. Коричнево-золотистые от загара и черной работы, уже без брезгливости выполняемой всеми адептами, они торопливо и беззвучно забарабанили по дереву. Приятно было поговорить с человеком, который знал, что уйдет отсюда! И это не я ему проболталась. И это не из устава он узнал, а просто сам решил, что уйдет отсюда тогда, когда ему станет нужно, и говорил об этом при мне не стесняясь.

— Нет… ладно! Сделай одолжение, называй меня по имени, пусть оно и ненастоящее.

— Всего-то? — не вдохновился Сандо моей ценой за выполненное поручение. Я кивнула. — Давай я лучше нормально тебя потренирую утром? — я скептически повела носом:

— Ты это должен и без дополнительных просьб делать, по поручению Хана! А вместо этого работаешь грушей для битья, и я учусь лишь нападать, а не драться.

— Но не могу же я тебя отлупить! — оттолкнулся парень, опять собравшись уходить. Нам с ним не так-то просто прийти к компромиссам, слишком разные характеры. У него всегда такой был? Или после трагедии сделался? Если всегда, то в какой-то степени можно понять, почему девушка не дождалась из армии. Кто же в здравом уме решится соединить свою жизнь с таким бешеным темпераментом? Это как построить дом на вулкане. Нужно обладать ангельским терпением, а скорее нервной системой примитивнее, чем у гидры, чтобы не рефлексировать и не обращать внимания на постоянные выпады и дерганье. — Ладно, утром посмотрим, — проговорил он и ушел на ночные занятия.

С Рэпмоном, Пигуном и Дженисси мы прощались около полуночи. Ви и Шуга ушли спать несколько раньше, доверив меня старшим братьям. Я и сама им доверяла, даже Рэпмону, переставшему вызывать опасения домогательствами. Они ушли из его головы. Не знаю, надолго ли, но относительно меня насовсем, я думаю. Наверное, присмотрелся и, растеряв радость от обнаружения девушки, понял, что я не в его вкусе. Или Тигриный лог потихоньку образумил его.

Задержав, как и обещала, Дженисси, я промучила его лишними вопросами и просьбами дополнительно порешать задачи ещё полчаса, после чего, выйдя вместе с ним из библиотеки, потушив там свет и прикрыв дверь, убедилась, что он направился прямо в общежитие, не сворачивая. Интересно, как идут дела у Сандо? Сможет ли он разговорить Кидо и помочь тому облегчить душу? Что-то мне не верилось в то, что наш задира хороший психолог. Но, может, врачом поработает непосредственно соджу? Любопытство подталкивало пойти и посмотреть, хотя бы заглянуть краем глаза и удостовериться, что разговор у них клеится. И всё же это нехорошо — вмешиваться. И подслушивать. Ведь я могу невольно услышать что-нибудь из откровений, не предназначавшихся для моих ушей.

Я ушла в свою келью и улеглась спать. Было действительно холодно, и обогреватель — отличная идея, но когда я уже забралась под одеяло, то никакие силы не могли заставить меня вылезти из-под него и, уставшую, пойти куда-то снова. Да, я тренировалась с остальными учениками, но закалкой не занималась. Я не обливалась холодной водой по утрам, а от источника у меня свело даже кости и корни зубов. Какая мне зима на Каясан? Я уже нашла столько оправданий тому, что вынуждена уйти… Временами выходило смиряться с этой мыслью, и иногда я даже понимала, что могу не выдержать суровых условий трех снежных месяцев и морозов, и сорвусь или сбегу добровольно. Легкий шорох заставил перевернуться на другой бок и посмотреть на вход. Странно, но я уловила весьма отдаленный звук. Неужели я всё-таки приобретаю внимательность, которой должны обладать воины? После упрека Сандо я весь день концентрируюсь и культивирую в себе сверхспособности, которых нет и в помине.

Шаги усилились и, после легкой заминки, дверь приоткрылась. На удивление себе, в темной-темной темноте я немного прозрела и различила контуры Лео. Это спасло меня от напряжения и испуга, но не уберегло от изумления.

— Лео? — вслух спросила я, чтобы избавиться от ощущения наваждения.

— Да…

— Ты чего здесь? — окончательно передумала я спать от его шепота.

— Я думал… — он сделал несколько шагов внутрь. — Включить свет?

— Не надо, а то кто-нибудь заметит и прибежит выяснять, всё ли в порядке, — я улыбнулась, вспоминая, как следил за моими окнами Джин. Такой верной охраны у меня больше нет, но любознательных и не угомонившихся в монастыре всё равно хватает. Если Шуга пойдёт в туалет и увидит, что я не сплю, он обязательно заглянет лишний раз пожелать спокойной ночи. Хотя туалет совершенно в другую сторону… Но тут как-то умудряются плутать когда не надо, кто не надо, где не надо. Не говоря уже о Джей-Хоупе, который совсем близко тут, на посту, и своим зорким взглядом держит под контролем всю обитель. Нет, правда, он меня пугает своей досужестью. Если Хенсок всё откуда-то знает, то я представляю себе, что от каких-то индивидуальных посланий через космос, или божественные откровения. А когда всё знает Джей, то я ощущаю, будто он невидимкой присутствует в каждом углу. И с такой фобией мне как-то даже мыться становится тревожно. — Так, о чем ты думал?

— О том, что ты сказала… что холодно…

— И ты принес калорифер? — хмыкнула я, видя, что в руках у него ничего нет, и на пороге он ничего не оставил. Лео застопорился. Иронию он пока что слабо понимал, но, вопреки своим давним убеждениям, что чувство юмора в мужчине одно из главных качеств, я считала, что это придаёт ему особое свойство. Без глупых шуточек, которые так любят парни, без подколов, без сарказма, без всего того, что рано или поздно приводит к обману, я могла быть уверена, что всё, что говорит Лео, всегда честно, серьёзно, достоверно и неизменно для него. Это приятно, говорить с человеком, чьи слова точно передают его мысли, потому что большинство людей сейчас этим похвастать не могут. — Забудь. Я как-нибудь проживу оставшиеся дни без него.

— Ты нормально себя чувствуешь… после… того, как залезла в воду? — беспокойно спросил Лео, топчась на месте.

— Да, всё в порядке. Видимо, в этот раз грешных мыслей не было, — я поманила его рукой. — Подойди сюда, чего ты со мной с противоположного конца комнаты разговариваешь?

— Держу дистанцию.

— Зачем? — понимая, всё равно задала вопрос я.

— Ты знаешь, — не дал ввести себя в заблуждение Лео. Но всё равно подошел, запоздало среагировав на мою просьбу.

— Знаю… но мне несмотря ни на что это кажется лишним. Разве в голове ты можешь держать дистанцию? Ты можешь вообще не показываться мне на глаза, но я не могу не думать о тебе. Так какой толк в твоём отсутствии? А у тебя по-другому? Скажи, ты умеешь не думать о том, о чем не надо? Я хотела бы этому научиться, — Лео взялся за табурет, чтобы пододвинуть его к кровати и сесть, но я схватила его за другую руку, что была ближе ко мне, и потянула, усадив на постель. Подчиняясь, он безвольно уселся возле меня.

— Наверное, тоже не умею, — признался он. — Иначе бы не пришел сюда.

— Разве это не чувство ответственности, жалости, заботы привело тебя сюда?

— Люди… обычно, когда им чего-то нельзя, — Ой не люблю я, когда Лео начинает про "нельзя", зачастую это заканчивается быстрым прощанием и продолжительным молчанием. Да и без этого, когда я смотрю на этого молодого мужчину, а на нем будто табличка висит "нельзя", мне делается дурно. Я хочу встречаться с ним, спокойно быть в него влюбленной и надеяться на что-то, а не биться головой о дверь с надписью "закрыто". — Они оправдывают себя в глазах других, и своих, называя свои желания более благородными поводами, — Лео с возвышенной тоской посмотрел на меня. — Я не буду поддерживать ложь. Мне нельзя хотеть, но пришёл я сюда, потому… потому что хотел прийти. И как не пытался себя убедить, что тому есть другие причины, я не смог найти их.

— Лео… — выдохнула я, взяв его за руку. Он сжал её крепче.

— Я должен был принести тебе калорифер. Но не сделал этого, — его голос стал совсем глухим и тонущим в ночной тишине. — Потому что хочу греть тебя сам, — Сам, сам, сам! Как я любила, когда с его уст слетало это слово! Оно переламывало его обреченность, податливость и вечное бездумное следование внешним обстоятельствам. Он тут же проявлялся таким, каким был, со своими желаниями, со своими мыслями, он становился собой, таким, каким станет окончательно, когда выйдет за ворота.

Севшая, я бросилась обнимать его, прижимаясь крепче и крепче. Почему он захотел греть меня? Ему понравилось ощущение соприкасания, когда он вытащил меня из источника? Я в тот момент ничего толком не понимала, но ведь для него это было впервые тогда, держать голую девушку, и самому в то же время быть без одежды. И сейчас… Он обхватил меня сильными руками, стиснув до разумного предела. К чему это всё приведет? Зачем это всё? Страшно поверить в то, что "мы" — я и Лео — возможны, что вне Тигриного лога нас ждут отношения. А если нет? Нечего думать о будущем! Сейчас, он со мной сейчас, пришел, хотел, думал обо мне, как и я, не смог перебороть тяги. Я затащила его под одеяло, подвинувшись к самой стенке. Тесно, почти неудобно, но так замечательно! И очень, очень тепло. Обвивая руками его твердое и невинное тело, я даже не лезла с поцелуями. Знала, что он не дастся в пределах монастыря. Но и того, что я имела, мне было достаточно. Его плечо вместо подушки, его дыхание у виска, чувство надежности от его присутствия.

— Наставники были правы… — прошептал Лео.

— В чем именно?

— В истине. Главной.

— Буддийской? — уточнила я и он кивнул.

— Желания приносят страдания. Когда ничего не хочешь — спокойнее, — выдохнул он. Я не стала вдаваться в подробности, но подозревала, что он говорит о совокупности проснувшихся в нем желаний. Ему было тяжело хотеть быть со мной морально, зная, что это запрещено, а ещё ему были тяжелы физические побочные явления от желаний, которые я опять отдаленно почувствовала. Он думает мне легко? Я бы всё, что имею, отдала, чтобы он лег не рядом, а сверху, чтобы раздел меня, разделся сам. Сам. Сделал всё. До конца. Господи, откуда в святом месте такие мысли? Нельзя, нельзя! Это я себе говорю? Я запуталась!

— Может, плохо только от неудовлетворенных желаний? — не стала и я юлить, ходить вокруг да около.

— Нет, от любых, — он посмотрел на потолок. — А что после их удовлетворения? Новые желания. И так по кругу. Это бесконечная череда желаний, которые не иссякнут, стоит их допустить, стоит попытаться удовлетворить их. Эту цепь и учит разрывать Будда, — я помнила, что этому настойчиво учил мастер Ли. Именно в этом заключалось воспитание буддистов, так они становились более храбрыми, с самоотдачей, не отвлекающимися на сторонее. Смогла бы я переубедить Лео, который одиннадцать лет впитывал в себя эту философию, вжился в это душой, как в веру? Он добровольно избрал такое мировоззрение. Нет, я не должна была вмешиваться в его духовный поиск, хоть и понимала, что это делает нас смотрящими на вещи по-разному. Я не могла бы согласиться никогда, наверное, что хотеть что-либо вредно. Если ничего не хотеть — зачем жить? Выполняя долг? Да, для других, не для себя. Но если никто ничего не хочет и все выполняют долг, то кому на кой черт вообще сдалось выполнение обязательств? Давайте дружно ждать конца света и не рыпаться. Нет, я хочу, хочу хотеть и буду хотеть. Я обняла Лео крепче.

— Если такая ночь, как сегодня, перейдет в бесконечную череду подобных ночей, — сонно пробормотала я. — Пожалуй, я буду хотеть усиленнее, чтобы наверняка заслужить это буддийское проклятье кармы, — через несколько секунд я почувствовала, не глядя, что Лео улыбнулся и, закрывая глаза, поцеловал мои волосы.

Он ушёл до того, как мне нужно было вставать на занятия с Сандо. Но я не смогла уснуть ещё раз и лежала, разглядывая те точки на потолке, на которые ночью смотрел он. Стало холоднее, будто вместо Лео меня обняла прохлада. Произошедшее… Вроде бы ничего и не случилось. Никаких продвижений в интимную область, мы вовсе не договорились о чем-то. Мы просто провели время вместе, касаясь скорее дружески, чем как мужчина с женщиной могли бы касаться друг друга. Но как хорошо было на душе! Пересилив себя, я выбралась из постели и, сменив ночное на спортивное, умывшись, пошла в тренировочный зал. Кажется, я впервые пришла раньше Сандо. Поскольку его ещё не было, я принялась разогреваться самостоятельно, повисев на турнике, подтянувшись, проверив растяжку, отжавшись несколько раз. Посмотрев на вход, где не отодвигалась никак дверь, я пошла к боксерской груше. Лупя её, я пыталась не думать о том, что будет дальше между мной и Лео. Избавляясь от этих мыслей, я невольно подцепила другие. Сандо! Почему его нет так долго? Он же собирался выпить вместе с Кидо… а что если их застали учителя? А если они опять подрались? А если он подрался ещё с кем-то? А если начал колобродить, забрел куда-нибудь, вышел из калитки и нарвался на тигров, или упал с обрыва?! Волнение взяло верх и я, плюнув на разминку, направилась на выход. Он же вроде в одной комнате с Дженисси живет? Но тому же нельзя было знать о наличии спиртного… неужели он не понял бы по запаху от Сандо, что к чему? Как-то мы об этом не подумали… Я пошла по деревянной обводной террасе и вышла к корпусу общежития, забравшись на его крыльцо. Так-с, где тут у нас их комната? Что ж вы все со стороны такие одинаковые! Я уже почти постучала в ближайшую, как открылась другая, в которой когда-то жил Джин, а теперь остался Пигун. Именно он оттуда и высунулся и, увидев меня, обрадовано пожелал доброго утра.

— Взаимно, — кивнула я, видя, что он зовет меня подойти. Я приблизилась. — Да?

— Я собирался пойти и предупредить тебя, хорошо, что ты сам пришел, — он потянул за плечо и ткнул внутрь. — Кажется, сегодня у тебя не будет занятий с Сандо, — я сунула нос внутрь и увидела, что на кровати, которую когда-то занимал Джин, лежит мой пропавший тренер и при звуке наших голосов начинает угрюмо стонать. Пигун понизил тон и прошептал мне на ухо: — Пришел под утро, сказав, что не может идти к себе… Я впустил, уложил.

— Хорошо, — успокоено кивнула я, обрадованная, что Сандо даже "на бровях" подумал о том, о чем я задумалась лишь пять минут назад. Он не пошел в комнату к Дженисси. Так же тихо, чтобы не тревожить мученика добрых намерений, я обрисовала Пигуну в двух словах, что мы провернули и откуда этот перегар, как от ликеро-водочного завода. — Ты уж извини, что так вышло…

— Оторвите мне кто-нибудь голову! — воскликнул Сандо, не открывая глаз и кладя ладонь на лоб. — Как же она раскалывается…

— Может тебе воды принести? — громче заговорила я, подойдя к постели. Парень вздрогнул, не ожидая услышать меня и, разомкнув веки, негодующе посмотрел из-под пальцев.

— Сколько время?

— Неважно, тренировку пропустим, — успокоила я, улыбнувшись. Он был такой беззащитный и разваливающийся, что хотелось обнять, понимая, что сейчас никакой опасности он не излучает. Да и вообще он прокололся насчет злобности. Внутри он белый и пушистый. Пигун ушел, не мешая нам беседовать.

— Чего ты радуешься? Моим страданиям? — морщась от мигрени, проворчал Сандо.

— Нет, просто довольна новому дню, жизни… вас никто не засек с Кидо?

— Нет. Только Лео заходил, но он вряд ли побежит стучать.

— Лео вас видел?! — удивилась я, передумав быстро уходить. Что же, он заглянул в столовую по пути ко мне?

— Да, и, по-моему, я ему нахамил, — Сандо покосился на меня.

— Что ты ему сказал? — придя ко мне, Лео не выглядел обиженным или расстроенным.

— Да так… спросил, чего он мается и шастает среди ночи, он не стал отвечать… — я замерла, предвкушая, как услышу о какой-нибудь грубости, и представила, как Сандо хватал его спьяну за грудки и тряс, а Лео терпеливо выносил это. — Ну и мне пришла в голову мысль, что прежде невозмутимый монах не мог без причины превратиться в неприкаянного лунатика, — молодой человек похлопал меня по руке. — Вспомнив о твоих словах, я посоветовал ему выпить с нами и решиться на что-нибудь правильное, если без ста грамм не хватает дерзости.

— И он выпил?! — округлились мои глаза. От Лео не пахло, да и…

— Нет, не стал. Поднялся и ушел. Видимо, я резко это сказал… Будь я трезвым, никогда бы не полез советовать что-то ему… вот дернуло меня! — так вот, кто определил окончательное направление бывшего привратника? Усомнившись в его храбрости и, как более опытный в любовных делах, Сандо едва не поставил под сомнение его мужественность и Лео, наконец, решился дойти до меня? Я улыбнулась ещё шире.

— Спасибо.

— Сейчас-то за что? — прокряхтел смуглокожий адепт, тяжело вздыхая.

— Просто так. За хорошее поведение, за Кидо… кстати, с ним всё в порядке? Получилось что-нибудь?

— Не знаю, посмотрим, когда проспится… я отнес его ночью в комнату и больше не видел, — я поднялась и пошла к двери, остановившись на пороге.

— Я принесу тебе воды, — выходя, я обернулась. — Раз нормальная обещанная тренировка провалилась, то ты всё ещё мой должник, — Но это я, кажется, твоя должница, Сандо. Только ты не представляешь, как осчастливил меня!

Конец октября

В тот же день, несмотря на то, что Сандо и Кидо более-менее оклемались, поднялись к завтраку и после него стойко пошли на занятия единоборствами, я видела, что им, мягко говоря, хреново. Но мужская гордость разве могла позволить пожаловаться? Я незаметно подошла к Хану и, объяснив гуманный поступок одного ученика ради другого, попросила дать ребятам отгул под благовидным предлогом, чтобы это смотрелось не как снисхождение, а как спонтанное задание. Мастер смилостивился и отправил их прибираться в библиотеке. Там они, по крайней мере, могли полдня медленно ползать, прилечь на скамью, задремать, без свидетелей и лишних глаз, захватив с собой прохладной воды, чтобы увлажнять пересыхающее горло. В ту же ночь, когда все дела были завершены и я, не зная, ждать ли чего-либо, сидела в кровати в темноте и всё-таки увидела Лео, входящего ко мне в комнатушку, я поняла, что оставшееся время в Тигрином логе будет по-настоящему счастливым. Пусть и скрашенным легкими мазками неведомого, грядущего размашистыми шагами неразгаданного будущего, но всё-таки именно таким, о каком я могла бы мечтать. Каждую ночь быть рядом с Лео, чувствовать его тело сквозь одежду, иметь возможность обнимать его, слышать дыхание и говорить с ним перед сном. Говорить с Лео… когда-то уже одно это казалось невозможным. Как много вещей кажется нам невозможным только потому, что не достаёт упорства, не хватает сил или мы не верим в собственные, а они есть. И спящий возле меня немой, неприкасаемый когда-то привратник доказательство тому.

Тридцать первого числа, перед ужином, я с Шугой, Чимином, Рэпмоном и Ви, захватившим в нашу компанию Чонгука, готовились к отмечанию Хэллоуина, по настоянию большинства из нашей компании. Поскольку я всё равно собиралась рассказать о своей половой принадлежности всем адептам, а при тех, кто пока был не в курсе, общаться со мной моим товарищам приходилось постоянно придерживая языки, то я не стала оттягивать и сейчас же, при них всех, призналась и Чонгуку в том, кто я есть. Некоторое время посидев в бессловесном шоке, он стал глядеть на друзей, ища признаки розыгрыша, но все были серьёзны, я не забирала своих слов назад и, в результате, всё ещё притихший, но оживающий и косящийся на меня по-новому, мальчишка присоединился к украшению столовой соответственно празднику. Ветки-гербарии, подсушенные хризантемы, рябина, венки из хвойных веток, фонарики, вырезанные из апельсинов и подсвечники из гибких прутьев и соломы — в ход шло всё, что могло помочь создать привычную для этого дня атмосферу. Убираемая в дальний угол метла заняла почетные передовые позиции.

— Интересно, нас учителя не высекут? — забравшись на табурет и подвесив к потолочной балке фонарик, хмыкнул Шуга, после чего спрыгнул. — Это всё-таки буддистское место, а мы тут какой-то шабаш устраиваем.

— Сами виноваты, — Рэпмон, вырезая из картона летучих мышей, черепа и пауков, подмигнул мне. — Они же нам сюда ведьмочку запустили, так что не им жаловаться.

— Я похожа на ведьму? — отваливающиеся от перетирания на терке двух огромных тыкв руки опустились. Я себя, конечно, давненько в зеркало не видела, поскольку оно отсутствовало здесь, как понятие, и моё размытое отражение лишь изредка темнело в водах вёдер или бочки в бане, но я надеялась, что со мной всё не стало совсем плохо.

— Я сказал "ведьмочку", — учтиво поправил парень. — Это совсем другое.

— И вообще, это очень сексуальный образ, — убедительно покивал Шуга, подойдя ко мне и оценивающе оглядывая с головы до ног. — Чулки в крупную сетку, черные. Растрепанные волосы, и ты на метле, без всего…

— Перестань смущать Хо, — легонько толкнул его Чимин, видя, что я краснею.

— И как я раньше не замечал, что вы вот так общаетесь? — оглядел нас Чонгук, нанизывающий на веревочки фигурки, выходящие из-под рук Рэпмона.

— А мы хорошо маскировались! — вздернул нос Юнги. Я принялась замешивать тесто для кексов. Я знала один изумительный рецепт, но думалось, что из настоящей печи, а не из обычной духовки, он выйдет просто волшебным! Пусть я скоро уйду, но ребятам оставлю как можно больше хороших воспоминаний, впечатлений, знаний о жизни. Например, что существуют вот такие обалденно вкусные тыквенные кексы. Сахарный, как бы невзначай, подошел совсем близко, подавая мне то одно, то другое, и как-то оказавшись у самого моего уха, не привлекши к этому внимания. — Я видел вчера… к тебе ночью Лео заходил? — шепотом спросил он. Я застыла. Осторожно посмотрела на него, ища в лице то, как он к этому отнесся? Лицо Шуги не выражало ничего, кроме извечной хитрости и его фирменного взгляда "без мыла в любое место".

— А что ты делал неподалеку от моего жилища?

— С Джей-Хоупом ходил болтать, — надо же, когда они успели сдружиться? А впрочем, что это я, ведь Шуга был тут самым долгожителем вместе с ним. — Так, он долго у тебя оставался? — у меня огнем полыхнули уши и щеки. Я отвела взгляд. — Вы что — шпилитесь? — не веря сам в это предположение, хохотнул Юнги. Он не мог не поинтересоваться насчет этого. Не имея собственной личной жизни в пределах обители, молодой человек находил любой повод для подобной догадки относительно других. Эдакий сорт сублимации. Я хотела громко возмутиться, но поскольку громко — это привлечь к разборкам остальных, а тихо — слова не выразят всех эмоций, я застопорилась. — Нет, в Лео я не подозреваю никаких пошлых мыслишек, — Сахарный попихал меня локтем в бок. — Но ты-то, я заметил, немного разботвилась в нашем обществе.

— Мы не шпилимся! — прошипела я и, подумав, воззрилась на него с небывалой наглостью. — Мы спим с ним.

— Чего?! — округлил глаза Шуга, ахнув. Я стукнула его, шикнув "тише!". Он послушался: — Чего?

— Что слышал. Он меня греет, потому что мне холодно. И больше ничего.

— И даже не раздеваетесь? — не веря слуху, проморгался Юнги.

— Нет.

— А почему меня не попросила тебя погреть? — затеплилось расстройство в его выражении.

— Тебя? — я задумалась, признаваться ли в том, что влюблена, или обреку себя на подначивания и смешки все оставшиеся две недели. Лучше отшучусь сразу. — Боюсь твоего сахарного конца. Вдруг он опасный?

— Мой-то? — ошибочно чуть не обиделся Шуга, но пораскинув мозгами пришел к выводу, что для мужчины это скорее комплимент и приосанился. — Да тут у всех, можно сказать, не обезвреженные… а с Лео что… что-то не так?

— Всё с ним в порядке, — брякнула я, тотчас поняв, что выдала знание более глубокое, чем пролеживание рядом подразумевало бы.

— Ага, то есть, шалим понемногу? — расплылся Юнги. — Ладно, я его даже зауважал сильнее…

— Чего вы там шепчетесь? — окликнул нас Рэпмон.

— Ничего… спорим о том, класть ли корицу, — выкрутилась я, поглядывая на товарища, заговорщически замолкшего.

— Нет, корица с тыквой не сочетается, — деловито покачал головой Ви. Улыбнувшись, я вернулась к выпечке.

Покоя мне не давало последнее здесь, пожалуй, дело. Я не могла уйти не удостоверившись, что адепты будут дружны между собой, не будет склок, драк, стычек, агрессии со стороны Сандо. Входя на ужин, все спотыкались будто о растянутую леску, рассматривая наш праздничный антураж. Дженисси по старой привычке перекрестился, отшатнувшись от свисающих страшилок. Смешение всех религий, умозрений и воспитаний сошлись на ста квадратных метрах. На них прошла большая часть двух моих последних месяцев…

— Это что такое? — сдвинул брови Хан. Поскольку мне тут не жить, я смело взяла удар на себя:

— Мы решили немного развеяться после праведных трудов. Просто украсили зал.

— Ты же знаешь, что этого праздника в буддизме не существует? — я кивнула. Поняв, что не отступлюсь, или не желая спорить с женщиной, мастер Хан опустил плечи и пошел за учительский столик: — Я тебя отправлю на исправления в какой-нибудь другой монастырь. Построже.

— В женский, — засмеялся Сандо, пройдя до скамьи и усаживаясь, глядя мне в глаза. Все, кто не знал, кто такая Хо, одобряюще развеселились.

— Пусть меня туда с собой возьмёт, в женский-то, — плотоядно прищурился Хансоль. — Я с удовольствием перевоспитаюсь в окружении прекрасных дам.

— Прекрасные? В монастыре? — прыснул Джеро. — Будь они прекрасные, они бы туда не ушли, поверь мне, — Хансоль бросил быстрый взгляд на меня. Да-да, всё правильно, прекрасные в монастырь не уходят. Даже мужской. Будь я красива, нашла бы парня вне стен и не побежала бы за целовальщиком сломя голову на гору.

— Решение уйти от мира принимается по внутренним убеждениям, — сказал Хансоль твердо. — Не имеет значения, как выглядит человек… или ты у нас урод? — поставил он в тупик товарища. Джеро задумался. Он всегда и до сих пор считал себя природным явлением высшего класса. Дай в его руки теорию эволюции, он бы причислил себя к произошедшим от Аполлона, а других от обезьян. Рассуждая, многие люди приписывают кому-то качества, которые говорят против самого говорящего, но редко кто это замечает.

— Бывают и исключения, — вынуждено согласился парень.

— И если где-то в монастырях скрываются красивые женщины, — поднял указательный палец Рэпмон. — Их оттуда надо украсть. Чего добру пропадать? — на этих его словах в трапезную вошел Лео, не особенно придавая значения декорациям, но замечая их мимолетными взглядами. Да, добру в застенках пропадать не пристало. Вот это вот надо красть и утаскивать отсюда. Осталось недолго. Но, к сожалению, не получится поместить этот шедевр ни в музей, ни в частную коллекцию. Он будет свободен и не променяет обязательства перед человечеством на какой-нибудь узкоспециализированный, единичный долг, вроде супружеского.

— Давайте есть? — угомонил всех мастер Хан и сел. — Приятного аппетита.

Придержав Сандо за рукав, я не дала ему выйти из зала. Он вопросительно мотнул подбородком.

— Мы с ребятами хотим ночью собраться, поболтать, "отметить" поеданием вкусностей несуществующее торжество, не хочешь с нами?

— Я? — хмыкнул он. Я активно закивала. — Ты смеёшься? Что мне с вами делать?

— Дружить? — приподняла я брови, и лоб Сандо украсился двумя складками удивления.

— Дружить? — повторил он. — С вами? Ты считаешь, что у нас найдутся общие темы?

— И Кидо с собой возьми, — не ответила я на его вопрос. А потом нашлась, что следует сказать: — Мы все люди, все живем в одинаковых условиях. У всех — хорошо, у всех, кроме меня, — за спиной есть драмы и переживания. Почему же мы разные? У нас всё общее, а поскольку частное иметь монахам запрещено, выходит, что принадлежит им только что-то вечное, темы их должны волновать высокие, духовные, божественные. А они для всех одинаковы.

— Ты прекрасно знаешь, какая тема меня волнует. Единственная, — посмурнел он. Я отодвинула его с прохода в угол, чтобы не мешать выходить другим и пошептаться незаметно.

— Ты собираешься сбежать отсюда однажды, да, но… тебе не нужно будет этого делать, — Сандо ошарашено воззрился на меня, скрестив руки на груди. — Да, это так. Я не должна тебе говорить, но убедилась, что ты честный парень, который не предаст, не проболтается и не выдаст, — его изумление ещё усилилось. — Тебе не нужно бежать отсюда, потому что через некоторое время тебя так и так выпустят. По всем правилам монастыря. — Запрет на эту информацию относился к тем, кто должен был уверовать в своё окончательное пребывание здесь, чтобы перестали ставить цели, средством которых было бы самосовершенствование. Самосовершенствование должно было быть самоцелью, но с Сандо это не сработает даже через пять, через десять лет. Поэтому я подумала и определилась, с кем могу поделиться тайной. — После достижения первого тана монахи уходят отсюда… — я задвинула его в угол ещё сильнее. В столовой задержались Чимин и Чонгук, заговорившиеся о чем-то за столиком, и Шуга с Ви, вставшие рядом с ними. — Они… становятся кем-то. Поступают в какие-то правительственные спецотряды — не знаю! Джин узнал об этом и его выгнали, потому что монахом запрещено знать о том, что они не навсегда здесь. А ты себя и без этого не рассматриваешь, как постояльца на век, — Сандо глубоко переваривал поступившие известия.

— И… к чему ты это сейчас говоришь?

— К тому, что ты уйдешь отсюда не один, — я обернулась, осторожно указав на друзей. — Они все рано или поздно окажутся вне стен Тигриного лога. Все будут выполнять задания, станут воинами. Только задания эти будут не по собственному почину, не то, что им захочется делать, а то, что прикажут. Посмотри на них, Сандо. Многие не так умелы, не так сильны духом, как ты. Но они твои братья… им нужно будет крепкое плечо, им нужна будет поддержка. Может быть, они и не нужны будут тебе, но ты им будешь нужен. Более опытный товарищ. Возможно, наставник.

— Я не собираюсь быть воспитателем детского сада! — огрызнулся он, но что-то в его глазах переменилось.

— Ты не тот, кто боится ответственности. И они вовсе не дети. По крайней мере, отсюда они выйдут повзрослевшими.

— Но… я достигну первого тана года через полтора-два, как максимум, — трезво оценивая возможности, пожал плечами Сандо. — Ты хочешь сказать, что я так быстро смогу выйти отсюда?

— Именно. Скорее всего, Джей-Хоуп или Чимин достигнут подходящего уровня мастерства одновременно с тобой. Лео должен был уйти давно, но он не хотел покидать обитель. Однако пятнадцатого числа ему придется, наконец, уйти.

— В один день с тобой? — брюнет загадочно улыбнулся. Да что все сегодня меня сводят с Лео! Нет, я и сама это делаю, но нынче день откровений. — И кем же станешь ты, когда уйдешь отсюда? Женщина-кошка, спутница Бэтмена?

— Очень смешно, — погрустнела я. Прям на больную мозоль, что в спутницы меня никто не берет. — Я сама ещё не знаю, что будет точно, когда я выйду… и не переводи тему! Сандо, я очень хочу, чтобы ты нашел общий язык с ребятами. Знаю, я не авторитет и не та, кого ты стал бы слушать, но я прошу тебя об этом.

Помолчав, он скорбно вздохнул и, обойдя меня, вышел из столовой. Я не стала говорить то, что очевидно задело бы его и вызвало на жаркую полемику, что ему мы тоже нужны. Уверена, каждый волк-одиночка, ушедший ото всех, сделал это не потому, что наслаждается одиночеством, а потому, что не нашлось того, кто полюбил бы его. Как друга, как брата, как хорошего человека. По всем этим параметрам я была готова любить Сандо.

Не знаю, как ему это удалось, но Шуга взбаламутил нас и уговорил залезть на верхний ярус пагоды. Ночью! На небе округлилась желтая луна, завораживая и пугая одновременно, но на неё нигде не было нормального обзора, и тогда вспомнилась высота, на которую вела винтовая лестница неподалеку от золотой статуи Будды Гаутамы. Чимин и я пытались отговорить Сахарного от этой затеи, но он не поддался, Рэпмон его поддержал, Ви пошел следом и вот, мы торчим под самой крышей, выпуская пар изо рта и любуясь восхитительным видом и вниз, и вверх. Никакой мешающей облачности, только несколько тающих полос сборились на сине-черном небе, и свет луны, холодный и серый, тек по ним, будто прокладывая путь для колесниц невидимых духов. Существуют ли они на самом деле? Хэллоуин вышел из языческой традиции Запада, где эту ночь считают мистической, в которую открываются ворота из потустороннего мира, и все мертвые, нечисть, могут вырваться и покружить над землей, на земле. Когда я только пришла сюда, на меня обрушили массу легенд и историй о монастыре. О духах тигров, в которых превращаются выдающиеся монахи… вот так оправдывают для новичков исчезновение вышедших отсюда? Лео станет духом для каждого адепта, пока они не узнают, что и сами могут выйти, вернуться в ту жизнь, которую вели до поступления сюда. Про него родится миф, как и про тех, что уже вышли из Лога. Только я не стану духом, потому что изначально не была учеником. Не могу им быть. А жаль.

— И сейчас бы какое-нибудь привидение такое вж-ж-ж по небу мимо нас! — опершись на перила, мечтательно провел пальцем по воздуху дугу Ви. — Прикольно бы было.

— Да меня бы инфаркт хватил, — воспротивилась я осуществлению такого в реальность.

— Разве воины не должны быть бесстрашными? — улыбнулся Рэпмон.

— Бесстрашным можно быть перед врагом, которого знаешь, как побороть, — заметила я. — А как бороться с чем-то бестелесным? Молитвами?

— Если не знаешь, как бороться, тем более, чего бояться? — махнул рукой Чимин. — Отважно умирать тоже надо уметь.

— Вы такие позитивные, просто зашибись, — укорил нас Шуга. — Можно насладиться этой ночью без загробных речей?

— Но это актуально, — вставил Ви.

— Мне думается наоборот. Это не праздник мертвых. Это праздник оживающих. Они ведь имеют возможность вернуться ненадолго в реальный мир! — Юнги вспомнил то, о чем я только что думала. О духах тигров. — Как вы думаете, они бродят среди нас сегодня?

— Если и бродят, то в какой-нибудь буддийский праздник. Это ж не их день, ты путаешь, — поправил Рэпмон.

— Да? — я стояла между Шугой и Чимином, видела их профили, целеустремленные, задумчивые, вдохновленные. Мы притихли. Свеже-морозный воздух забирался под воротники, окутывал, но не туманно, а прозрачно. Что-то космическое было вокруг, что-то бесконечное, что-то застывшее во времени, или скорее что-то такое, что отменило его, остановив всякое движение. Я залюбовалась луной. Она была такая объемная и крупная, что верилось, что её можно взять и посадить на руку. Мелкие звезды совершенно потерялись на её фоне. Ощущение преклонения перед чем-то непостижимым охватило всех нас, пока не послышались шаги оттуда, откуда мы пришли. Мы напряглись, ожидая, что придёт Ли или Хан, и разгонят нас. Но из тени показался Сандо, а следом за ним и Кидо. Шуга недовольно выпятил грудь, и начал было произносить грубый вопрос, но я положила ладонь на него.

— Это я их позвала, — шепнула я и подвинулась, освобождая место между собой и Чимином. — Проходите, — мои товарищи насторожено всматривались в появившихся. Сандо неуютно подошел ко мне и встал рядом, стараясь не смотреть на остальных.

— Ну… и как тут? — он взглянул на горизонт. — Вы бы ещё придумали, куда забраться!

— Если не нравится… — я наступила Юнги на ногу, заставив замолчать.

— Но отсюда же потрясающий вид, правда? — спросила я у Кидо, якобы ища подтверждения. Он скупо кивнул и, уставившись на луну, скромно улыбнулся. Я незаметно опустила руку и пожала ладонь Сандо. Он едва не выдал меня, дернувшись, но остановился. — Спасибо! — губами поблагодарила я, не произнеся этого голосом. Вечно недовольный собой, парень отвернулся к открывающейся панораме. Он внял моей просьбе. Он пришел, присоединился к нам. Он позаботится о младших и неопытных. Я знала, теперь знала, что так он и сделает. Я могу уходить со спокойной душой. Мне есть на кого оставить своих "питомцев".

— А вот и перевалило за полночь! — указал Ви на какую-то звезду, научившись ориентироваться по ним. Я посмотрела на неё, въявь ощутив, как наступил ноябрь. Подкрался, выталкивая часы и минуты моего пребывания здесь. Но те две недели, что оставались, я знала, будут спокойными и радостными. В месте, где я нашла друзей, самых лучших, о каких можно мечтать, преданных и достойных. В месте, где я нашла первую любовь, полюбила мужчину, равных которому вряд ли смогу найти. Я посмотрела на Каясан, возвышавшуюся по левое плечо от меня черным угловатым силуэтом. Ты узнала все мои секреты, гора, которую было всегда видно из моего домашнего окна, но твои я никому не расскажу, будь спокойна. Я так мечтала убраться от тебя подальше, чтобы не видеть больше, чтобы изменить жизнь, сделать её шумной, интересной, в каком-нибудь мегаполисе… не знаю, может быть, когда выйду отсюда, к тому всё и придёт, но сейчас я поняла, насколько ошибалась в своих желаниях, насколько не ценила по-настоящему бесценное. Прости меня, Каясан, что была к тебе несправедлива. И спасибо за то, что подарила мне эти два месяца. Я никогда их не забуду.

Примечание к части следующая глава последняя

15 ноября

Вчера… ещё вчера у меня было завтра. А сегодня нет ничего, кроме того, что передо мной, прямо сейчас, ускользает, мчится, растворяется, а мне даже схватить его не за что. Настоящее, которое так пугало, когда было будущим, а теперь перепрыгивало в прошлое. Пятнадцать дней пролетели, как один, и тем быстрее они неслись, чем больше мне хотелось упираться пятками в землю, чтобы как-то закрепиться, остановиться, удержать. Но разве возможно удержать нечто подобное? Я пыталась не думать о том, что вот-вот, ещё немного — и всё, потому что это приносило мучения. Но лучше бы было постоянно думать о том, что рано или поздно всё кончится, чем встретить этот момент — последний. Последнее присутствие в раю. Так ли себя чувствовали Адам и Ева, изгнанные из Эдема? Но они уходили за проступок, а я за собой никакой вины не чувствовала. То, что запрещалось, как могла, я не допускала. И да, я уходила не одна, со своим Адамом, и это успокаивало меня до такой степени, что я почти ни о чем не жалела. Если бы я осталась тут насовсем, как долго бы оставалось ощущение рая? Оно бы иссякло к весне, к лету, как максимум. Тигриный лог прекрасен со своими запретами и строгостями (которыми можно умудриться пренебречь или обратить их в нечто совершенно неожиданное), но жить в них всю жизнь — очень тяжело. Тем более молодой девушке. Я бы с годами старалась соответствовать и нарушать всё меньше, ожесточилась, стала бы хладнокровнее. И всё превратилось бы во что-то другое… обитание здесь стало бы лодкой, которую я бы подталкивала к какой-то цели, гребла изо всех сил, озираясь в поиске чего-то более интересного, разнообразного, а так, зная о конечной остановке, я целью имела само пребывание здесь. Всё было идеально. А ещё… раем это было потому, что таковым считал монастырь Лео. Без Лео нет мне рая на Каясан. Всё складывается, как надо.

Так сказала себе я, складывая рюкзак. Всё уже было в нем, и, завершив свой последний обед и помыв посуду, я пришла в комнату, завершить сборы. Накануне, во время ужина, я попросила минуту внимания и, при всех, четко и окончательно призналась, что я девушка. Мало кто ещё не знал об этом, и даже на лице мастера Ли я не увидела изумления. Все страхи, подозрения, опаски, с чем я пришла сюда и жила продолжительное время, всё не оправдалось и осталось в прошлом. Ни один молодой человек не причинил мне вреда. Джеро подошел и извинился за тот свой самый первый удар, за то, что все тренировки после этого не пытался быть мягче и осторожнее. Я заверила его, что всё так и должно было быть, что всё в порядке, ведь он не знал, но он всё равно почувствовал себя неуютно. Завалить Сандо мне так ни разу и не пришлось, но за день до дня ухода, утром, на разминке, он предложил мне поддаться, чтобы я не терзалась оставшуюся жизнь от того, что не смогла его побороть.

— Нет уж, когда-нибудь я всё равно это сделаю, — не согласилась я на поддавки.

— Ты думаешь, что мы ещё встретимся? — стрельнул черной бровью Сандо.

— Вообще-то, ты всё ещё мой должник, — заявила я, протянув руку, чтобы он помог мне подняться. С улыбкой, он поставил меня на ноги и похлопал по плечу.

— Негодяйка. Но даже через сто лет ты меня не одолеешь, — "Посмотрим" — подумала я. Атома, Яно, Накту и Шугу мне регулярно удавалось побеждать, Ви, Гона и Дженисси пореже, с остальными намечались здоровые тенденции к успеху, так что, если я не брошу занятия и пойду "в бой", то всё возможно.

Я прижала одежду книгами и застегнула рюкзак. Уже переоделась в школьную форму, в которой пришла сюда. Монастырское облачение лежало стопкой на кровати, и даже по всем правилам сложенная хакама, складка к складке; я научилась аккуратно и без задержек сворачивать её так, чтобы не мялась и долго хранилась. Слезы так и лезли на глаза. Как же тяжело уходить! Но я вернусь. Обязательно. Хотя бы на Рождество. Я обещала Юнги и Тэхёну. Напеку горячих пирожков, накуплю подарков, поднимусь сюда, пусть даже будет метель, снегопад и гололедица.

— Готова? — я обернулась, увидев Хенсока в дверях. Надо же, он пришел попрощаться отдельно! Я думала, что увижу его теперь только у ворот. Вчера я заходила к нему в башню, обсудить уход. Но всё перешло на чаепитие и воспоминания. Мы поговорили о моей бабушке, он рассказывал о своих выпустившихся учениках, без имен и конкретики, просто о судьбах и случаях, о мужестве и предназначении. В результате, ничего конструктивного решено не было. — Я принес то, что обещал.

— Что это? — я взяла в руки двойной листок, который он протянул мне.

— Рекомендация для поступления в полицейскую академию. Там написано к кому обратиться. Если ты, выйдя отсюда, пойдешь заниматься боевыми искусствами и подготовишься ещё в течение полугода, то тебя возьмут без вопросов.

— Я обязательно так и сделаю, — поклонилась я. — Спасибо за всё, учитель Хенсок.

— Тебе спасибо, Хо, — улыбнулся он.

— А мне за что?

— За то, что облегчала жизнь мальчишкам, — он развернулся к выходу, говоря в ту сторону, потому что говорил о монастыре, и акцентировал на этом. — За то, что всё было так, как было.

— А… скажите… вы ответите мне хотя бы сейчас? — он поглядел на меня. — Вы действительно впустили меня без каких-либо причин? Без тайных миссий и загадок? Просто потому, что я внучка вашей первой любви или что-то ещё повлияло? Правда, мне интересно.

— Я не сомневаюсь, — хитро расплылся старик. Если он не ответит что-нибудь вразумительное, я шлепну его по лысовато-седой голове без зазрений совести! — А как ты сама считаешь? Ты нужна была здесь для чего-нибудь?

— Не возьмусь судить… — растерянно пожала я плечами.

— А тебе здесь нужно было что-нибудь?

— Мне? — я не смогла мысленным взором ухватить всю ту пользу, которую принес мне горный монастырь. Было так много всего… мудрости, света, веры, надежды, любви, добра… То, что дал мне Тигриный лог, не уместить в сокровищницы нескольких дворцов, но я хотела надеяться, что моя душа достаточно вместительна и из неё не повываливается всё в ближайшее же время. Я хотела бы сохранить всё до старости, прожить с этими открытиями, откровениями, приобретениями. — Мне был необходим Тигриный лог, — честно изрекла я.

— Так разве могут отказывать святые люди страждующим? — хихикнул настоятель.

— Это вы-то тут святые? — поддержала я его веселье. — Ну нет, в святость буддийских монахов я больше не верю.

— Мы больше воины, чем монахи.

— У вас на всё найдется оправдание… — я погладила ремешки рюкзака, не решаясь их закидывать на плечи. — Значит, я не была нужна здесь? Это всё для моего образования сделано?

— Хо, — вздохнул Хенсок и подошел ко мне, по-отечески взяв за руку. — Неужели ты не поняла, что ничего в этом мире не бывает безответным? Если ты научилась чему-то в обители, значит, ты и её чему-то научила. Нельзя взять, не отдав, даже если это незаметно, не видно, и кажется, что сделано, потрачено в пустую. Ты принесла столько блага нам всем, сколько мы смогли тебе дать. Мне из моего окна всё было видно. Я не следил, но видел, как меняются те, кто меняться не собирался. И менялись в лучшую сторону. Ты искала какого-то подвоха или авантюрного предназначения, это свойственно юности, хотеть чего-то захватывающего и приключенческого. Но иногда самое безумное приключение — это поиск покоя. И тот благодетель, кто способен подарить его.

— А Лео? — мне казалось, что его я, напротив, растревожила.

— А что Лео? — приподнялись дряблые веки Хенсока, открывая выцветающие с возрастом глаза.

— Зачем… Вы сводили меня с ним. Это факт. Это тоже для покоя? Мне кажется, что Лео лишь растерялся, помучился понапрасну, и до сих пор в его сердце неопределенность. Он не знает, как поступить окончательно…

— Он знает, — пресек мою догадку настоятель. — Он поступит так, как считает нужным. А любовь… разве она лишняя? — хмыкнул Хенсок. Он говорит о любви, подаренной мною Лео, или… он считает наше чувство взаимным? — В самые тяжелые моменты, которые были в моей молодости, когда я сражался, попадал под обстрел, бывал ранен… знаешь, почему я спасался и выживал? — он проницательно посмотрел на меня. Я сглотнула ком в горле. — Потому что я любил. Потому что мне было, ради чего спасаться и выживать, — он провел шершавой ладонью по моей щеке, оттянув миг проливания слез, а они уже вот-вот-вот подступали к глазам. — И пусть любовь не сбылась в том виде, в каком я её видел в двадцать пять лет. Я её понял, я её ощутил. Мне было, что подарить другим, о чем рассказать, чем поделиться. Ты думаешь, что содержать вот эту территорию, распоряжаться ею, можно без любви? Нет, Хо. Без любви в этом мире и дождя бы с неба не пролилось, — он вздохнул ещё раз, затяжно, шумно. — Пусть Лео сомневался какое-то время здесь, пусть он сомневается пока… эти сомнения ерунда по сравнению с тем, когда он задастся вопросом, а для чего и кого он всё это делает? А такое время настаёт, почти каждый воин однажды спрашивает себя "зачем?". И вот тогда, Хо, тогда он вспомнит о тебе. И сомнений у него не останется, — кивнув в знак того, что закончил, Хенсок шагнул к двери. — Я буду ждать у ворот, вместе со всеми… За месяц проводы второго человека отсюда, — он поспешил отвести лицо в сторону. — Поэтому я изначально был против набирать так много адептов. Эти расставания меня доконают!

Я улыбнулась ворчащему старику, столкнувшемуся в проходе с Шугой и Ви. Уступив ему дорогу, они внедрились в мою покидаемую келью.

— Помочь донести вещи пришли, — оправдался Сахарный, взяв мой рюкзак. Ви взял пакет с неуместившимися учебниками. — Это всё?

— А ты видел, чтобы я платья каждый день меняла? — он извиняющимися глазенками посмотрел на меня со вселенской тоской. — Не смотри так! Я сейчас заплачу! — Мне пришлось помахать на свои глаза ладонями, чтобы подсушить их. Тэхен поставил пакет и бросился меня обнимать.

— Хо! — сжал он меня крепко, чуть приподняв. — Как мы без тебя, а? Кому я буду хвалиться своими успехами в учебе? А кто нас будет вкусно кормить? Кто вообще с нами будет? Хо, без тебя всё не то будет!

— Тэхён… — тихо назвала я его по имени, погладив по спине. — Мы не прощаемся. Правда-правда.

— И вообще, отойди, моя очередь! — отлепил его от меня Шуга и приник сам, обняв, впервые, не очень по-братски, а как-то так тепло и по-мужски. — Я буду скучать, Хо!

— Я тоже, Юнги. Я буду постоянно вспоминать вас.

— Вспоминать мало, — серьёзно сказал он и, сменив тон на шутливый, отстранился. — Представляй меня обнаженным перед сном что ли.

— Да иди ты! — засмеялась я, шмыгая носом при подавлении хлюпаний и толкнув его в плечо. Они опять подняли мои вещи, и пошли со мной к воротам.

Там уже были все, и мастера, и адепты. Мои шаги замедлялись по мере приближения. Я не увидела среди остальных Лео. Я догадывалась, что он не может открыто уйти со мной, но… где он? Я посмотрела с тревогой на Хенсока, стоявшего первым. Остановилась у него. Он слегка наклонился.

— Уже за калиткой, — поняв мой истерично завопивший взгляд, успокоил он. Я расслабилась. Уже там, ждет меня… Боже! Я вышла в центр полукруга, образованного учениками. Один за другим, они подходили, жали мне руки, желали удачи. Пигун и Дженисси желали успехов в учебе и изъявляли надежду, что их помощь пригодилась. Атом и Яно извинились, что однажды стащили мою одежду ради потехи.

— Осторожнее там, за колючей провлокой, — подмигнул Хансоль. — Там много таких, как я. Только ещё не просветленных и озабоченных.

— А ты не озабоченный, что ли? — пихнул его Джеро.

— Озабоченный. Но просветленный же, — он улыбнулся мне. — Береги себя.

— Постараюсь, — я протянула руку Джеро. Всё равно трудно было не полюбоваться им в последний раз. Красавец парень. Успокаивает, что однажды он всё-таки выйдет отсюда, только став ещё лучше, благороднее. — А ты будь проще, ладно? Мало ли, какие подвохи вроде меня тут ещё окажутся, — засмеялась я, видя, как он озирается на товарищей.

— Да уж я понял, что по внешности судить совершенно лишнее, — озарился он роскошной косой ухмылкой. — Никогда бы не подумал, что ты девчонка.

— Главное всегда скрыто от взгляда, — перехватил мою руку Чимин. — Оно поддаётся только чувствам, — мы посмотрели друг другу в глаза. — Прости, если что не так было…

— Спасибо тебе за то, что было так, — посомневавшись, я набралась храбрости и, прикрыв веки, чмокнула его в щеку. Парни загалдели, аплодируя, что Мин удостоился чего-то особенного, словно невинный поцелуй в щеку был чем-то из ряда вон. Он покраснел. — Ничего не бывает зря, если сделано без злого умысла. Ошибки добрых людей судьба исправит сама. В лучшем виде, — мы неловко приобнялись и я пошла прощаться дальше, обменявшись пошлыми шутками с Рэпмоном и выслушав комплименты своим ногам, поскольку он впервые видит меня в юбке, и дошла до Сандо. Мы застыли друг напротив друга.

— Ну… что ж, до свидания, — развел руками он. — Даже не знаю, что сказать напоследок.

— Неважно, — махнула я рукой и, переборов себя, обняла его тоже. Сандо застыл. Я тихо пробормотала: — Ты же знаешь, что ещё будешь иметь возможность сказать мне что-нибудь.

— Знаю, — он положил ладони мне на плечи. — Цени то, что есть, Хо. Никогда не опускай рук.

— Ты тоже.

— Ты спросила меня как-то, — я задержалась, едва не собравшись уже высвободиться из его рук. — Что бы я сделал, если бы меня полюбила какая-нибудь девушка. И попросила представить, что она бы мне понравилась, — я вспомнила то утро и свои вопросы. Сандо поманил меня и прошептал в ухо: — Я бы попробовал обрести в этом смысл жизни. И положил бы свою жизнь на то, чтобы она стала счастливой, раз уж я не могу, — округлив глаза, я отстранилась, отодвинутая его ладонями. — Спасибо и до свидания!

Без желания отойдя от него — могла ли я когда-то подумать, что буду грустить по Сандо, его присутствию, его голосу и манерам? — я дошла до Шуги и Ви, снова обняв их. Мы обхватили друг друга, встав вот так, втроём, и я, наконец, заплакала. Это было слишком печально, однозначно, конечно. Целая эпоха заканчивалась. Мне казалось, что я пробыла тут несколько счастливых лет, а не недель.

— До свидания, ребята! — пыталась я заставить себя отпустить их, но круг никак не размыкался. По обычаю, пришлось вмешаться Хану, чтобы что-либо сдвинулось с места.

— Хо, надеюсь, мне не придётся когда-нибудь испытать за тебя стыд, — строго, как пацану, выговорил он мне.

— Я буду стараться, мастер! — приложила я ребро ладони ко лбу, будто уже устроилась в какие-то войска. — Обещаю взять какую-нибудь награду в женских соревнованиях по каратэ или тхэквондо, — намекнула я о его "музее", куда привозились почетные грамоты, медали и кубки выпускниками. Если я займу достойную ячейку среди борцов, то отдам дань своему первому учителю на этом поприще.

— Вообще-то, я надеялся, что ты угомонишься и станешь доброй женой для какого-нибудь хорошего человека, — вздохнул он. Я покачала головой.

— Никак нет, мастер. Ближайшие лет пять-шесть мне абсолютно не до этого, — Хенсок сказал, что пропал на пять лет, и бабушка его не дождалась. Если мы сейчас выйдем с Лео и он упылит в неизвестном направлении, то пять-шесть лет это тот минимум, который я буду его ждать. Так что, о чем вы, мастер Хан? Ко мне подошел Ли.

— Не знаю, пригодятся ли тебе буддийские истины в миру, — начал он, протягивая мне сверток с чем-то. Я не решилась открывать подарок при всех, тем более он был маленький, и я могла выронить его трясущимися руками. — Но вспоминай о моих уроках, хоть иногда.

— Обязательно! — он поддержал меня за локоть, доверительно поведав шепотом:

— Это подарила мне однажды девушка, которую я любил. Она выбрала моего друга, но на прощание дала кулон… я сказал, что мне не нужно от неё ничего, раз у меня нет её самой. И тогда она сказала, что я могу передарить его любой, первой же, что мне встретится, ведь встретить другую так просто, и я тогда забуду о своей большой любви, — мастер Ли пожал плечами. — Прошло больше двадцати лет, и, поскольку я сомневаюсь, что встречу какую-нибудь ещё особу женского пола, считаю, что это должно быть твоим.

— Я не могу… — опомнилась я, готовясь отдать данное обратно.

— Можешь, — сжал он свой кулак на моём. — Он приносит удачу, правда, — я вспомнила фотографию того его друга в тайной комнате Хенсока. Как же трудны и невыносимы людские судьбы… Больше двадцати лет… любить одну… не дождаться… и уже ничего не ждать… я стиснула зубы. У нас с Лео всё обязано быть иначе!

— Спасибо, — проговорила я и, как Джин, развернувшись, не оглядываясь, пошла к калитке. Но у неё не выдержала, обернулась и, плача беззвучно, замахала всем обеими руками. Ви пытался улыбаться, а Шуга, не выдержав, отвернул лицо, наверное, чтобы я не видела, как ему плохо. Я снова обратилась к калитке. У неё, взявшись за щеколду, стоял Джей-Хоуп, с бессменной солнечной улыбкой, затмевающей горный рассвет.

— Удачи, амазонка! Меньше приключений на задницу.

— Как?! — притормозила я возле него. — А мне телефон своих друзей не дашь?

— С твоим умением внедряться туда, куда не надо, ты на них и без этого рано или поздно напорешься, — засмеялся Хоуп, похлопав меня по спине. — Увидишь Хонбина — всякое может быть, кто знает? — сделай вид, что ты с ним не знакома. Не компрометируй наших, окей?

— Окей, — повторила я и, вставшая перед дверцей, наблюдала, как она отворяется. Вот и всё. Раз, два, три. Вдох. Шаг через порог. Потеря ориентиров на целую минуту, вспышка света. Как будто бы другой воздух, другое всё. Дверь за спиной закрылась. Я судорожно обернулась. Да, закрыто. Развернулась обратно и вздрогнула в первый момент. На том валуне, где я ждала в сентябре, что мне откроют, сидела черная тень. Было ещё светло и я, моргнув, поняла, что это Лео. Но у меня не хватило слов, чтобы описать самой себе то, каким я его увидела. Заметив моё появление, он стал подниматься, разгибаясь во весь свой огромный рост, расправляя свои широкие плечи. Плечи, в черной кожаной куртке с поднятым от ветра воротником, длинные ноги в кожаных черных штанах, и тот самый ремень, что я видела когда-то… на бляхе золотая морда тигра. Под курткой черная водолазка, на ногах черные лакированные ботинки. Это… это был одновременно тот же самый и совершенно другой Лео. Это было непередаваемо, чуждо, странно. Сверхъестественно, из другого измерения, существо из других материй. Лео в черной кожаной одежде… Вот и начиналось то, о чем он предупреждал. Ничего вне Лога уже не будет таким, каким было внутри. Никакого скромного монаха в поношенных одеждах, никакого босого аскета. Высокий, статный, шикарный молодой человек. И он протягивает мне руку, что даже не верится. Это возможно?

— Давай, я понесу вещи, — подходит он и у немой от волнения, ошарашенной, забирает пакет и рюкзак. Только его высокий приглушенный голос выдаёт в нем то, что я с ним знакома. — Идём? — кивает этот парень из мира грез на склон и трогается. Я бреду за ним. На Кошачью тропу, и по ней, вниз, туда, где простерся обычный земной мир. Туда, где я не была два с лишним месяца, а он одиннадцать лет. Мы инопланетяне, потерявшиеся случайно в этом суровом бытие.

Долго и в тишине мы идём, идём, идём. Достигнув Хэинса делаем передышку. Хотя я почти не устала. Лео смотрит на меня, убеждаясь, что я в порядке, но не находится, что сказать. Я тоже не знаю, о чем сейчас можно говорить. Оглядевшись, мы бредем к автобусной остановке. На этой стороне автобусы ходят до моего поселка. Если перейти на ту, то до ближайшего крупного города. Хенсок вернул мне мобильный, но я не звонила семье и не предупреждала, что возвращаюсь. Сюрприз будет. А куда направится Лео? Кто его ждет и где? Надо бы задать все эти вопросы вслух. Он достаёт свой телефон и копается в нем. Это сбивает меня с мысли. Повозив пальцем по сенсорному экрану — господи, уляжется ли когда-либо у меня в голове эта картина? Лео и современная техника, фантастика! — он поднимает голову, смотрит на меня. Вечно сутулые плечи так и не распрямились.

— Ты где живешь? — он хочет проводить? Я показываю на указатель.

— Вон там. Не очень далеко.

— Там есть гостиница? — вдруг спрашивает он. Я всё ещё, как во сне. Хлопаю глазами и трясу головой.

— Нет, зачем тебе? Нужно где-то остановиться? Тебе некуда поехать сейчас?

— Нет, мне есть, но… — Лео ещё раз смотрит на указатель. — А в другую сторону? Там есть гостиницы?

— Да, в городе есть, — точно знала я. Как-то приезжали родственники и там останавливались.

— Поедешь со мной? — я едва не села на землю. Если бы было что-то в руках, то выронила бы. Но всё, что моё, нес Лео, он и придерживал сейчас поставленный на землю пакет. Мой рюкзак легко болтался на его плече.

— К-куда? Совсем? — не то испугано, не то откровенно радуясь заикнулась я.

— Нет… в гостиницу, — Лео воззрился на меня так, что душа задохнулась. Узкие черные глаза ждут, жаждут. — Я могу явиться туда, куда мне нужно, завтра вечером… ты хочешь… провести ещё ночь вместе? Я отвезу тебя потом до дома.

— Ещё… ночь? — восхищенно, но недоверчиво переспросила я. Лео кивнул. — Ночь… в которую всё можно?

— Ну… — он обозрел округу. — Я же больше не монах. И мы не в Тигрином логе.

— Я… я… — опять волнение заставило меня заикаться. Автобус стал притормаживать по ту сторону дороги. Лео дернулся, не дождавшись моей формулировки.

— Так что? Едем? — поднял он пакет и остановился. Думать долго некогда. Автобус вот-вот встанет, на минуту-две, и тронется. Я сделала робкий шаг. Лео подумал, что мне нужны какие-то убедительные доводы, хотя я просто умирала от счастья, поэтому не владела собой. — У меня есть деньги, только я не знаю местности… ты сможешь найти, где нам переночевать? — я усиленно закивала и, переборов дрожь и эмоциональные тиски, вприпрыжку побежала к общественному транспорту, улыбаясь, как ненормальная. Лео пошел за мной. Мы ехали в гостиницу…

Пока мы ехали, заняв последние сиденья перевозчика междугороднего сообщения, я видела, как Лео укладывает по карманам бумажник и документы. И паспорта у него было два. Странно… он что, секретный агент? Но голова моя шла кругом, и я не могла задать ни одного разумного вопроса. Когда Лео уселся, обустроившись, он взял меня за руку. Я принялась рассказывать о том, что мы проезжали, сколько раз я тут бывала, что в округе есть интересного. Если бы родители знали, что я творю! Одно дело мужской монастырь, но нестись в прямо противоположном дому направлении со взрослым парнем, отозвавшись на предложение провести одну ночь? Хо, да ты ненормальная… тьфу ты, надо отвыкать от этого имени! Пора возвращаться к своему, родному.

— А… Лео, это ведь не настоящее твоё имя? — он согласно кивнул. — А как тебя зовут на самом деле? — по-моему, я имею право знать правдивую информацию о мужчине, которому решила подарить свою невинность?

— Тэгун, — без утаек огласил он, но брови его нахмурились. — Но я не люблю, когда меня так называют. Так меня звали только в детстве…

— Ты расскажешь мне когда-нибудь, каким оно у тебя было?

— В нем не было ничего примечательного, — сжав мои пальцы, отвернулся он к окну.

— Ладно… слушай, у меня ощущение, что ты в один миг переменился, стоило тебе переступить порог монастыря.

— Так должно быть, — он вернул взор ко мне. — Я пытаюсь измениться. Это нужно. Я не смогу жить здесь таким, каким позволял себе быть там. Да, я много лет провел иначе, но я помню, какие законы правят здесь… именно из-за них мне неприятно было сюда возвращаться, — но в его лице проскальзывали любопытство, заинтересованность, что-то совсем юное. Какой бы неприязни не возникало от вида шумной трассы, несущихся автомобилей и квадратных однотипных домов, всё-таки сменить обстановку поначалу интересно всем. Одиннадцать лет! Столько всего изменилось вокруг. Я положила голову ему на плечо, уставшая от всего, что произошло за этот день. Ночью я почти не спала. Лео не пришел впервые за почти дцадцать ночей. Я готовилась уходить морально, а он и физически. Я знала, что почти сутки он провел с мастером Ханом и мастером Ли, формально сдавая экзамен на первый тан. На самом деле, я уверена, они давали ему наказы, объясняли, что к чему, как только он покинет обитель. Чтобы не уснуть, я развернула сверток, врученный мастером Ли. Похожий на символику спортивной одежды Puma, на шуршащей бумаге лежал золотой тигр. Или тигрица? Я заулыбалась, разглядывая его.

— Тигр? — обратил внимание и Лео. — Ты в честь него взяла себе псевдоним?

— Да, это первое, что пришло в голову, и звучало по-мужски, — умилившись кулону, убрала я его подальше, чтобы не потерять. — Не находишь, что это как-то судьбоносно? Ты лев, я тигр.

— А тебя-то на самом деле как зовут? — опомнился Лео, до сих пор не имея представления обо мне настоящей. Он чтил устав и не лез в мою жизнь, которая была до монастыря. Но теперь-то можно всё.

— Рэй.

— Рэй? — повторил он, и в его устах это прозвучало как звериный рык, с красивым раскатистым "р". — Мне нравится.

— Я рада, — хохотнула я, опять устроившись на его плече поудобнее. — Толкни, когда мы приедем, ладно?

Зарегистрировав апартаменты на один из его паспортов, нам выдали ключ, назвав этаж и номер. Войдя в лифт, мы поехали вверх. А я ведь несовершеннолетняя! Да Лео пошел против закона, едва выбравшись из святого места. Как он собирается работать на правительство? Хулиган. Примерный, показательный, идеальный буддист без сучка без задоринки стремительно становился парнем с нормальными привычками, даже немного порочными. Грехопадение во всей красе. И я первая, кто совершит с ним это… меня начало потряхивать. Я ведь ничего не знаю, не умею! Хоть бы спросить у кого… Джин, Джин! Так, какого черта? Джина нам сейчас не надо. Но ведь и Лео никогда прежде… Что делать? О боже, что делать?! Внешне я была совершено непроницаема. Мягкие полы, застланные ковролином, топили в себе наши шаги. Я шла позади, поглядывая налево и направо. Лео достиг нужной двери и, проведя электронной карточкой, отошел, пропуская меня внутрь. Я едва не расплосталась наполовину в коридоре, наполовину в комнате. Ноги подкашивались. Я так ждала этого момента… Ждал ли его Лео? Я посмотрела на него. Тоже невозмутим на лицо, но взгляд немного загнанный. Он снял куртку и повесил на крючок в прихожей. Я невольно отошла от него на полметра, непривычного, всего в черном. Он словно ещё вырос в этом наряде, хоть и снял ботинки. И я разулась, последовав его примеру.

— Хочешь чего-нибудь есть? — по-джентльменски поинтересовался молодой человек, и у меня создалось ощущение, что о программе поведения при данных обстоятельствах он у кого-то консультировался. Пока мы плутали на такси по городу, он с кем-то переписывался смсками. Уж не с Хонбином ли в качестве советчика?

— Попозже можно будет заказать ужин в номер, — предложила я. В мечтах уже проносилась сцена, заимствованная из какого-то фильма, как двое, после жаркой любви, сидят и лопают в кровати, по пояс под одеялом, и заодно смотрят что-то по телевизору.

— Тогда… можно предоставить это тебе? Я не очень пока понимаю в таких вещах, — смущенно опустил взгляд Лео.

— Конечно. А я пока… в душ схожу, — отступала я трусливо, понимая, что нужно как-то перейти к главному, но представления не имея, как это делается. А по нормальным душу и ванне я на самом деле соскучилась. — Я быстро. Нет, лучше ты сначала, — толкнула я Лео к санузлу, удивившегося, будто он не предполагал между нами то, что безоговорочно предполагала я. Мне нужно немного прийти в себя. Если это возможно. Он послушно ушел, не закрывшись. Пещерный мой человечек, сколько времени ему понадобится на то, чтобы привыкнуть к существованию замков? На охранный пост такого точно не поставишь. Хотя, глядя на его мощь и боевое умение, хочется заметить, что проблемы скорее появятся у тех, кто попытается что-то у него украсть или просто проникнуть туда, где он не запрется.

Я прошла в комнату и села на кровать. Она была одна, широкая. Напротив неё, как и хотелось, на стене висела здоровенная плазма. Но я не стала её включать. Вода зашумела за стенкой. Я откинулась на спину, слушая звуки. Совсем не такие, как от падающей воды источника, не его мелодичное хрустальное журчание чего-то первородного, живительного, даже не плеск воды в образованной им запруде. От покрывала пахло чистотой и ароматным ополаскивателем, какой-нибудь "лес после дождя" или "влажные тропики", хотя это и не благоухание травы, шелестящей от ветра, или только что опавшей листвы, шуршащей под головой, но всё равно очень приятно. Всё вокруг было свежим, чистым, светлым. По-людски стерильным. Не таким свежим, чистым и светлым, как на Каясан. Это было два разных полюса одного и того же. Две тождественных разницы. Даже солнце, наверное, здесь и там разное. Хотя за окном близился ранний осенний закат, как и там в это время. Я не стала занавешиваться и включать верхний свет. Так лучше. Вообще я отвыкла, жутко отвыкла от всего искусственного, электронного, громкого. Громче приказов Хана я с лета ничего не слышала, и в моих ушах резонировали все посторонние звуки. Их было вокруг слишком много. Совершенно не тянуло к прежней подростковой привычке — слушать музыку в наушниках, беспрерывно, что бы ни делала. Закрываться завесой выдуманных звуков, шумов, их набора, отрывающего от реальности. Надо чем-то занять себя в ожидании… хотя бы руки, которые начертили вокруг меня и по мне всевозможные рисунки абстракции, узоры авангардизма, сплели невидимую паутину. Искали чего-то из недавнишних ощущений. Свободы, невинности и защищенности? Одергивая юбку, я подумала, что её вообще не мешало бы снять… или раздеться в ванной? Так-то мне не привыкать голышом мимо мужчин ходить, но в Тигрином логе… там всё было иначе. Там можно было сидеть голышом друг напротив друга и дружить. Понимать, что ничего в этом нет развратного, и ни к чему это не должно прийти. А тут — другое дело. В двухместном номере гостиницы нет адептов, тут лишь мужчина и женщина. Те же самые, что и там, но другие. Всё другое. Хуже или лучше? Не так. Я теряюсь, не очень понимаю себя и происходящее. Вода выключилась, и я села, ожидая появления Лео.

Только в кожаных штанах, по пояс голый, тряся мокрой челкой, как зверь, выпрыгнувший из озера, он даже не вытирался полотенцем. Просто вышел, обтекая. Капли бежали по его телу, падая с прядей волос и струясь вниз. Эйфория. От одного взгляда. От искрометной мысли о нем. Я встала, крадучись приблизилась, обогнула его, при этом не проронив ни слова, и глядя ему в глаза. Он с высоты наблюдал за моим передвижением. Не комментируя больше ничего, я зашла в ванную и, тоже не закрывшись, но намеренно, блаженно растеклась под душем, приводя себя в порядок и тщательнейше выполняя обряд мытья, без которого было так тяжело. Это единственное, что сильнее всего смущало меня в монастыре — отсутствие гигиенического комфорта. Пора было вспоминать, как крутить краны, как щедро намыливаться, купаться в пене, пахнуть чем-то более элегантным и изящным, чем то суровое мыло из отваров полыни, розмарина, чабреца, не знаю даже чего, и дегтя. С другой стороны, я уже скучала по тому запаху, неповторимо естественному, природному, дикому. Запах Лео, мужчины из леса, или с горы. Первобытного, первозданного. Моего. Теперь его аромат сменится на дезодоранты и одеколоны. Боже мой…

Он сидел на кровати ровно там, где до этого сидела я. Опершись локтями о колени, он уткнулся носом в сложенные ладони, положив подбородок на оттопыренные к лицу большие пальцы. Я завернулась в полотенце, ничего не надев под него. Нерешительно подошла к нему и встала перед ним. Лео окинул меня острооким взглядом, изучающим, несмелым, но и не робким. Протянув руку, я положила её на его руки. Он разомкнул их и впустил мою ладонь в бутон своих. Молчун, не умеющий красиво говорить что-то девушкам, Лео не облегчал нашей ситуации, да и я была в этом деле совершенный профан. Но нужны ли слова или можно обойтись без них? Я развела его руки и, закидывая ноги на кровать, одну за другой, забралась на него, сев лицом к лицу.

— Хо… то есть, Рэй, — исправился Лео, боясь коснуться моей влажной кожи, боясь почувствовать сквозь штаны, областью ширинки, отсутствие чего-либо под тканью, в которую я завернулась. Я хорошо чувствовала плотью холод его металлической пряжки. Морда тигра, стесняюсь сказать, куда уперлась на данный момент. — Ты не должна… я не для этого позвал тебя с собой ещё на ночь.

— Я и не по долгу это делаю! — осела я, расслабив до этого струной вытянувшуюся спину. Пальцы тронули челку Лео, прошлись дальше по волосам, погладили их, ещё не высохшие. — Я хочу этого.

— Я не буду лишать тебя девственности, — отрезал он.

— Что?! — возмущение вылилось из меня неудержимо. — Почему?!

— Потому что… ты не такая, — "Такая-такая!" — вспомнился мне один из анекдотов Шуги, но я не стала озвучивать его.

— Ты опять про женитьбу? Брак? А я говорила, что нам нужно было обвенчаться ещё в храме Лога!

— Рэй! — взял меня за локти Лео, строго посмотрев в глаза. Я опустила ладони на его голые плечи. — Я завтра уйду… должен уйти. Я покину тебя, и не знаю, насколько. Возможно, мы никогда больше не увидимся…

— Не говори так! — ахнула я. Внутри всё передернуло, защемило. Легкие оледенило от его слов, дыхание ожгло.

— Это факт, Рэй! Так может случиться, как бы я ни пытался противостоять этому. И я не хочу забрать у тебя что-то ценное, не имея возможности отдать сполна…

— Лео, пожалуйста…

— Нет, Рэй, нет! — покачал он головой, положив палец на мои губы. — Будет только хуже. Я знаю, как умеют любить женщины. Я видел это, слишком хорошо. Как они ждут, отдавшись, что кто-то вернется, а он больше не появляется. Я не хочу быть обманщиком, даже невольным. Не хочу быть предателем надежд, Рэй, поэтому я не буду давать их тебе, — он так часто стал повторять моё имя, будто вбивал его в себя, делал татуировку на душе, чтобы запомнить, чтобы навсегда сохранить, носить с собой за пазухой. — Я просто хочу пробыть с тобой ещё один день, не усложняя.

— Всё и так слишком сложно, — тухла и меркла моя интонация. Он провел ласково пальцами по моей щеке. — Всё уже слишком глубоко во мне, Лео. И если во мне хоть немного побудет что-то ещё от тебя, это ничего не изменит, потому что ты весь во мне, — и, повторяя его жест, я положила его ладонь на свою грудь, где сердце. — Ты вот тут полностью.

Мы замолчали, глядя в глаза друг другу. Там не было похоти, не было греха, не было ничего, кроме такой возвышенной любви, что все мои телесные ощущения на минуту исчезли. Уместно ли перейти к сексу на прощание в отношениях, которые умудрились остаться платоническими и неопошленными в наш век грязи, доступности и быстрого удовлетворения? Лео нежно положил руки на мою талию и прижал к себе.

— Давай там и останемся? — положил он, отзеркалив, мою ладонь на свою грудь. — Я увижу много отвратительного, и узнаю много приятного. Но в череде лиц, событий, потерь и приобретений, ты останешься единственной. Такой. Только ты, — Мой ангел, мой небожитель и идеал. Лео. Разве ты прав? Мы должны остаться друг для друга нетронутыми творениями на пьедесталах? Смогу ли найти кого-то другого для чего-то физического, да и захочу ли? Я просто хочу навечно принадлежать тебе. Не покидай меня, пожалуйста.

Он стиснул меня в объятьях и поцеловал. Закрыв глаза, я погрузилась в поцелуй какой-то иной страсти, не человеческой, но и не животной. Она обитала словно на высших уровнях, там, где нельзя опорочить и испортить. Наши губы нашли друг друга и не хотели размыкаться, они соединялись вновь и вновь, а когда расходились, то спешно целовали лица, веки, скулы, линию подбородка. Я упала на откинувшегося Лео, но через некоторое время оказалась под ним. Солнце село и в номере почти не осталось никакого света. Полотенце распустилось и, раскрывшись, спало с меня, расплоставшись вокруг. Не осталось почти никаких преград. Мы сплетались в заботливом обнажении, скользя ладонями друг по другу, и я, почему-то роняя слезы, прижималась к невинному телу Лео. Он тоже избавился от остатков одежды. Мы вновь слились в объятьях, трепетных, то сильных, то слабеющих, но не перед обстоятельствами, а от переизбытка любви, по сравнению с которой они недостаточно крепко скрепляли нас. Он не входил в меня, но этого было и не нужно. Соприкосновение голых тел, которые могли наслаждаться друг другом или, скорее, позволять через себя душам любить друг друга. Скомкав под собой покрывало, мы скинули его на пол, не прекращая стремиться навстречу, грудь к груди, рука к руке, уста к устам. Его губы прошлись по шее, ниже, поцеловали ямочку между ключицами. Он стал спускаться ниже, между грудями, целуя каждый сантиметр кожи, впитывая её в себя. Лео коснулся живота и я выгнулась, придерживаемая за бедра его руками. Закрыв глаза, я извергла стон. Завершив путь поцелуев в самом низу, Лео вернулся к моим губам и впился в них. В темноте, я посмотрела на него. Кажется, уроки тантр не прошли его стороной. Его руки, оставшиеся внизу, легли между моих ног. Задрожав, я положила свою на его возбужденный член. Это было самое откровенное касание, которое я позволяла себе до этих пор. Вонзившись поцелуем в мой рот, он продолжал ласкать меня, а я его. Мы не хотели доходить до такой грани, но это было неуправляемо. Внутренние голоса сказали за нас. Мы слишком хотели друг друга, слишком любили… один раз ничего бы не дал нам, не насытил нас. То, что мы делали, тоже было сексом, в какой-то степени… это было уже за той чертой, перед которой хотелось притормозить, зацепившись за "нельзя" и "когда-нибудь потом". Но мы владели своей волей лишь на половину. Она была подчинена инстинкту. Возможно, не основному, к размножению, а инстинкту любить и быть любимыми. Он сжал меня ещё крепче, посадив на себя, но не насадив. Выдыхая и вдыхая дыхание друг друга, наши тени кусали нежно губы. Его семя излилось на мою руку, и я замерла, ощутив это новое, неожиданное…

— Прости… — прошептал Лео, пытаясь выбраться из-под меня, чтобы пойти в ванную.

— Ничего, я помню учебник, так любимый Хансолем, — улыбнулась я, уступая ему путь и следуя за ним, чтобы сунуть ладонь под кран. — Оргазм мужчины — вина женщины, не уследившей за партнером…

Улыбнувшись тоже, Лео посмотрел на меня. Лишили ли мы друг друга девственности? Я думаю, что да, хоть никаких проникновений и не было. В эту ночь руки Лео тоже довели меня до экстаза, и не раз. Мы были первыми. Он у меня, а я у него. В эту ночь, когда мы, изведав всё возможное, что позволяли наши юношеские мечты о близости, не пропустившие нас вот так сразу во взрослый мир, Лео всё-таки рассказал мне о своём детстве. Гораздо подробнее, чем это сделал Хенсок. Я слушала и, онемев, плакала на его груди, хоть и знала уже большую часть из произошедшего. И слушая это, я понимала всё больше, почему он отказался спать со мной. Для него именно это было особенным в женщине. Её честь, возможность боготворить её не трогая. Ему было важно вывести ту, что он любит, из ряда тех, с которыми можно банально совокупляться. Такие не могли приносить счастье, такие были не для него, а для удовольствий. А удовольствие — понятие куда ниже счастья, беднее, блёклее. И в эту ночь я была абсолютно счастлива.

Как и обещал, он доехал со мной почти до самого моего дома. До моей улицы. Мы остановились попрощаться немного поодаль. Ему уже кто-то названивал с утра, торопя или призывая к чему-то. Он приглушенно и коротко переговаривался, обещая прибыть вскоре. Прощальный поцелуй был долгим, но всей его долготы не хватило, чтобы мне стало достаточно. Я не то что неохотно, я через себя размыкала руки и отпускала Лео, смотря, как его черная фигура уходит под осенней изморосью в даль. Уходит неизвестно куда и неизвестно насколько. Болезненное чувство, что он не вернётся, ненадолго затмило мой разум. Он исчезал за поворотом, ловя попутку, и я, прорываясь, как плотина, зарыдала, прижав ладонь ко рту. Последнее, что было у меня от Тигриного лога, ушло. Я взялась за подвеску в кармане пиджака, боясь, что всё совершенно обратится в сон. Но нет, у меня были кое-какие материальные доказательства. Но зачем они мне? Я никому никогда не расскажу о том, что было. Я просто буду ждать, что однажды это всё ко мне вернётся. Однажды раздастся стук в дверь, и я увижу узкие пронзительные глаза, которые без слов скажут мне: "Твоя судьба предрешена".

ЭпиЛог

Свободно побывать внутри Лога мне довелось ещё лишь однажды, на то самое Рождество, в которое я обещала ребятам посетить их. С гостинцами, подарками и вкусностями, я забралась на Каясан, оледеневшую, неприступную и как будто бы враждебную. Это было тяжело, но поскольку я не забросила самостоятельную физическую подготовку и записалась на курсы тхэквондо в городе, куда ездила пару раз в неделю, то путь оказался мне под силу. Обветренной сосулькой оказавшись перед воротами, я постучалась в монастырь и мне открыл Джей-Хоуп. Я и не надеялась на то, что будет другой привратник… Я не решилась спросить о том, другом, потому что знала, что прошло слишком мало времени, и если он ушел, то раньше, чем через год, как Хонбин, не вернется.

То празднование в кругу близких и верных товарищей стало последним ярким и веселым воспоминанием о месте, в котором я прожила два с лишним незабываемых месяца. Хенсок позволил мне остаться на ночь в моей комнате и я уехала на следующее утро, второй раз попрощавшись с Ви, Шугой и другими, но уже с меньшим количеством слез. Мне казалось, что теперь будет просто видеться с ними, навещать их. Или они навестят меня, когда выйдут оттуда.

Что касается Джина… Я написала ему вечером того же дня, в который растворился на моей улице Лео. Написала о том, что люблю Лео, и буду всегда ждать его, именно его, поэтому встреча, которую мы планировали, необязательна. Наверное, честнее было бы сказать это всё в глаза, посмотреть ещё хоть раз друг на друга, но не думаю, что Джину бы этого хотелось, учитывая несомую информацию, да и меня не тянуло подвергать себя такой муке, когда отказываешь, бросаешь, отвергаешь. Впрочем, может Джин уже и забыл, сам передумал, не захотел меня видеть. В любом случае, ответа на моё письмо не пришло.

Поступив после школы в полицейскую академию, я полностью отдалась обучению и подготовке себя к службе на благо родины. Я не пропускала занятий, я брала дополнительные уроки боя, практиковалась столько, сколько могла, пока не заканчивались силы. А со временем организм становился всё выносливее. Усталость наступала все медленнее, закаленность и выдержка увеличивались. Я стала побеждать парней-однокурсников, выходила победительницей даже более опытных. Меня назначали ответственной за практику, на втором курсе я уже тренировала новичков, вспоминая, как меня гонял Чимин. Но окружающие юноши, молодые люди и мужчины совершенно не привлекали меня и среди них я не чувствовала себя так, как чувствовала в Тигрином логе. Там были другие парни, особенные. Они не просто умели драться и занимались борьбой. Они наполнялись добром, у них были красивые души. Никто из них, узнав, что я девушка (ладно, Рэпмон однажды), не пытался домогаться меня. Они относились ко мне с трепетом, тактом и пониманием. А ребята с которыми я училась… они пытались клеиться, ухаживать, приставать, намекать на что-то, отчего становились мне только дальше и непригляднее.

На Чусок я уехала из Сеула, чтобы посетить родной поселок, но прежде чем навестить семью, я снова карабкалась по Кошачьей тропе. Она далась мне легко, будто сзади меня подталкивали, а спереди тянули. Полная вдохновения, ожиданий и предвкушения воссоединения с друзьями, я натолкнулась на слегка посуровевшего Хоупа, который не пустил меня на порог, объяснив это набором нескольких новеньких, которые не должны знать, что сюда пускают девушек и не должны увидеть меня хотя бы и краем глаза. Волосы у меня отросли, и я была одета так, что понятно, какого я пола, так что, конечно, светиться в монастыре мне теперь не пристало. Попросив подождать меня на вечном, никуда не девающемся валуне, он сходил за моими лучшими соратниками, но пришлось подождать, пока у тех кончатся занятия у мастера Хана. Я знала, что это такое, так что терпеливо ждала, чтобы встретиться на несколько минут. Если меня теперь не впустят в обитель, то ночевать мне негде и надо возвращаться вниз, пока не ушел последний автобус. Уходя, я как бы невзначай спросила у Хоупа, не возвращался ли Лео, на что тот покачал головой и закрыл калитку. Но домой я не отправилась. Помня, что Хонбин повышал свой тан именно на Чусок, я простояла до самого рассвета у окончания Кошачьей тропы, надеясь, что кто-нибудь появится. Но никого так и не появилось. Вместо последнего автобуса, я отчалила на первом, давя разочарование и держась, чтобы не плакать. Это всего лишь первая попытка! В другой раз мы не разминёмся. Мы снова увидимся там же, где и впервые. Ладно, пусть в другом, любом другом месте, лишь бы увидеться!

На следующий год я приехала в ноябре, не надеясь на Чусок и выбрав другую дату. На удивление, привратником уже был Чимин. Нарушая все запреты и правила, он осторожно пригласил меня в сторожку, оглядываясь, чтобы никто из новобранцев, которых я не знала, никогда не видела и не увижу, наверное, не заметил инородное вторжение. Дождавшись обеденного гонга, я осталась на некоторое время одна, рассматривая ничем не изменившуюсь комнатушку, где когда-то тайком принимала ванную, под кротким присмотром Лео, боящегося повернуться лицом. Где он сейчас? Что делает? Забыл ли меня? Всё так же предан делу? Испытал что-то с другими девушками, влюбился? Счастлив? Здоров? Вздыхая, я распахнула объятья отобедавшим Ви, Шуге и Рэпмону, которых привел ненадолго из столовой Чимин. Они всё так же учились, занимались, совершенствовались, просветлялись. Они ничуть не изменились, а вот я видимо да, потому что в глазах Шуги отражалась дружеская симпатия с уклоном в мужскую, затаённую, чего раньше не было. Робко потрогав меня за забранные в хвост волосы, он словно узнавал меня и не узнавал.

— А покрасилась ты зачем? — рассматривая меня, дожевывал Ви принесенные мной пирожки. С мясом. Да, я нелегальный поставщик запрещенных товаров. Но радость товарищей дороже. Да и знаю я местные запреты…

— Ну… я же Тигр. Они должны быть такого цвета, — улыбнулась я. Это меня ещё в парикмахерской отговорили делать черные полосы, чтобы меня не принимали за ненормальную косплейщицу чего-нибудь там. Интересно, адепты всё ещё не в курсе, что отсюда можно уйти однажды? Я решила прикинуться незнающей сама: — А где Джей-Хоуп?

— В начале года получил первый тан, — пожал плечами Шуга. — Оказывается, после этого все должны набраться опыта в другом монастыре… Как и Лео, наверное, пашет где-то на другой горе, — "Ну да, горе" — пронеслось в моих мыслях. Стало быть, следующим отсюда вылетает Чимин? Привратником всегда ставят лучшего ученика. Минуточку, но где же?.. Не успела я додумать, как болтливый Юнги поведал сам: — Сандо вместе с ним ушел, кстати. Поздравь, мы избавились от бомбы замедленного действия.

— Вы так и не подружились? — расстроилась я.

— Да шучу я, — похлопал меня легонько по плечу Сахарный. — Мы не праздновали его уход. Нормальный он парень оказался, новенькие сопляки вообще его обожали. Вот тебе и суровый терминатор, — внутри меня забилась тревога. Исполнил ли Сандо то, что хотел? Сумел ли выйти сухим из воды? А если с ним уже что-то случилось? А если его посадили, убили, искалечили? Сердце болезненно трепыхалось. А Джей-Хоуп? Где он теперь и чем занимается? Эти вопросы, порождающиеся тут, они всегда остаются без ответа и только увеличиваются.

— А Лео… не возвращался? — осторожно полюбопытствовала я.

— Заглядывал… в ноябре прошлого года, кажется, да? — уточнил Чимин у ребят. Грудь сковало болью. Я разминулась с ним в полтора месяца. А ведь могла бы… в этом году я пришла именно в ноябре, словно угадав что-то. Сегодня было пятнадцатое. — Хенсок ещё сказал, что это его день рождения…

— Какого числа это было?! — ахнула я, поняв, что до сих пор понятия не имела, в какой день родился Лео. Я идиотка! Я не спросила его даже о главном дне, в который он появился на свет.

— Десятого, по-моему, — вспомнил Рэпмон. Все четверо на меня посмотрели с плохо прикрытой жалостью. Все понимали или знали, что я до сих пор влюблена и сохну, как подрубленное дерево. Они догадались о моих чувствах, тут нечего было и думать. Лео был заглавной темой для меня и ушли мы вместе… Черт возьми, за пять дней до того, как мы ушли отсюда с ним, у него был день рождения, а я и в ус не дула! Дура… — Но он не захотел с нами отметить. Сказал, что никогда не отмечает.

Я уже не могла соображать толком ничего. Нужно было возвращаться вниз, уезжать отсюда…в этом году снова звезды не сошлись… Поблагодарив Чимина за то, что оказался благосклонным охранником, я уже уходила, когда он приостановил меня и предупредил, что скорее всего следующей осенью привратником уже будет один из тех монахов, которых я не знаю, и если я надумаю прийти, то лучше просить о встрече с Хенсоком, и не выдавать всего того, что меня связывало с Тигриным логом. Понимающе кивнув, я пообещала так и сделать и, едва не забыв, передала ему конверт с письмом.

— Если Лео заглянет к вам… отдай ему, пожалуйста, — попросила я и Чимин взял послание, сказав, что если Лео не появится до тех пор, пока привратник ещё он, то передаст следующему.

На третий год я поднялась на Каясан уже не ожидая ничего. Не зная, к чему приду, я постучала в калитку и увидела совершенно чужие и незнакомые глаза. Попросив позвать настоятеля, я замерла, догадываясь, что новый привратник пошел за ним, хотя беззвучных шагов и не было слышно. Ни учеба, ни столичная жизнь не перебили моих воспоминаний, моей любви к Тигриному логу. Ничто не стало мне более желанным, чем посещение этого укромного уголка земного шара, где чувствуешь счастье и покой. Хотя бы раз в год я ощущала нужду поклониться этим воротам и воспроизвести в памяти своих друзей. Хотя у меня и появились близкие подруги в Сеуле, с которыми я была неразлучна и проводила всё свободное время, всё-таки даже им я не проболталась о приключении, произошедшем со мной и удаляющимся по шкале времени в прошлое. Это что-то из области сновидений, о которых бесполезно рассказывать. Их достаточно держать при себе, наслаждаться тонким ощущением того, что это принадлежит тебе.

Хенсок вышел спустя минут десять, и мне показалось, что он немного сдал. Ему было под семьдесят лет, но задор в его лице никуда не подевался. Отойдя на расстояние и убедившись, что очередной привратник прикрыл дверь и не подсматривает, он отечески обнял меня, справившись о моих делах и жизни. Вытирая уголки глаз, я заверила, что всё прекрасно, лучше некуда, только вот…

— Думаю, что ты пришла ради одного, — достав из своих складок хакама сложенный лист, он вложил его мне в руку. — Прости, Хо, что не могу больше принять тебя, как тогда… Дважды в одну реку не войти, не так ли?

— Я всё понимаю, — заверила я. — Да и не по мне уже было бы пережить подобное второй раз, — старик потрогал мои плечи и одобряющее закивал.

— А мне кажется, что ты теперь бы раскидывала наших адептов только так!

— Дело ведь не в этом, — записка жгла мне руку, и хотелось скорее остаться с ней наедине. — Морально…

— Я понимаю, Хо, — Хенсок развел руками, не то извиняясь за что-то, не то просто так, философским жестом неохватности бытия. — Не обижайся, но я не буду звать никого из твоих знакомых.

— Но с ними всё в порядке? — обеспокоенно приподнялись мои брови.

— Не волнуйся, всё хорошо. Но у них занятия, и я не хочу, чтобы новобранцы заподозрили что-то… Новый мальчик, — Хенсок посмотрел через плечо, намекая на привратника. — Невозможно же мимо него устроить тебе свидание с ними.

— Да, я как-то не подумала, простите…

— Да прибудет с тобой благословение, Хо, — пожал он мою свободную руку, угадывая моё нетерпение. — Я не жалею, что тогда впустил тебя. Только будь счастлива, моя девочка.

— Спасибо, учитель Хенсок, — поклонилась я ему и, проводя глазами, уселась на большой камень, дрожащими пальцами разворачивая потертый лист.

На шесть страниц моих душевных излияний, заверений в вечной любви, во всепоглащающей любви, обещаний ждать, надеяться, верить, терпеть, на рассказы о том, как я живу, что важного и интересного со мной было, на вопросы о нем, десятки взволнованных и переживающих вопросов, меня ждало несколько строк, выведенных ровным и скромным почерком, полностью соответствующим характеру Лео. Буквы были немного заниженные, сутулые, будто разговаривали шепотом: "Я не могу рассказать о себе так же, как ты, без утайки. Но со мной всё в порядке. Меня делает счастливым и несчастливым то, что ты до сих пор думаешь обо мне. Я не должен был привязывать и привязываться настолько. Ничего не зная о собственном завтра, не хочу, чтобы твоё завтра было таким же шатким. Я не напишу ничего из своих мыслей, потому что ты должна забыть меня, а потому они тебе и не нужны. Не потому что мне так хочется, а потому что так нужно. Я не напишу ничего, что заставит тебя волноваться. Ты не должна волноваться. Спасибо. За всё. Не нужно ждать. Если чему-то суждено случиться — оно случится". Это вроде как был конец, но после отступа была приписка: "Любовь — это ахиллесова пята, которой не должно быть у воина. Избавь от неё. Сделай меня неуязвимым и бесстрашным". И больше ничего… Никаких признаний, просьб, знаков. Он будто пытался каждой фразой отрубить меня от себя. Он просил забыть, но в его письме не было равнодушия, в нём была мука. Я чувствовала, что он не забыл и не забудет сам. Любовь может быть уязвимым местом, только если любишь сам. Именно это я прочла в строках Лео. Он любил, иначе бы написал честно, как он и где. Но он отгораживал меня от переживаний о себе. Тщательно спрятав листок бумаги, я уткнулась в ладони, пыхтя, сопя и скрипя, но не плача.

Единственный, кто нашел меня сам, выйдя из Лога, был Шуга. Однажды открыв дверь общежития, я не поверила своим глазам, увидев Юнги с рюкзаком за плечом, в обтягивающей джинсе и черной футболке. Я готовилась к экзаменам и была одна в комнате. Вообще-то, это было девичье общежитие и сюда не пускали молодых людей…

— Как ты попал сюда? — после визга и долгих объятий, оторвалась я от него.

— Что ж я, в женскую общагу не попаду? — усмехнулся он многозначительно. Мне показалось, что он переобщался с Хансолем после моего ухода.

— Но… ты… как ты нашел меня? Почему здесь? — не укладывалось у меня в голове происходящее.

— Кто ищет, тот всегда найдет, — Шуга плюхнулся на мою кровать, откинулся, опершись на руки, огляделся. Помолчав, он посмотрел на меня: — Ты ведь знала, что мы не в другой монастырь потом пёхаем совершенствоваться, да?

— Да, — неловко призналась я, выдержав паузу. Мне было неудобно, что друг разоблачил мой длительный обман. Прошло почти четыре года! — Я не могла разглашать тайну…

— Да я знаю, — облегчил он мне состояние веселым смешком. — Я просто уточнил.

— Как Ви?

— Тоже скоро по миру пойдёт, — притоптывал Юнги ногой в такт какой-то мелодии, ещё звучавшей в его голове, после того, как он вытащил наушники. Они ещё висели каплями по бокам от шеи.

— Вы так хорошо научились драться?

— Хочешь проверить? — подмигнул он. Я покачала головой, переживая, что он кинется выделываться тут и мы разнесем скромную обстановку и пожитки двух студенток. — Тогда поверь на слово.

— Как учителя? Как Хенсок?

— А! — деловито махнул Шуга. — Всё такой же старый хитрый перец, что с ним станется. У Хана появился помощник, так что, у новых поколений вскоре будет другой учитель, — прочитав на моём лице фестиваль эмоций, друг скорее договорил: — Нет, это не Лео. Лео всего раз за последний год появлялся.

— С ним всё было хорошо? — пытаясь не паниковать и сдерживаться, собранно изрекла я.

— На вид вроде да… Он же не из тех, кто всё о себе выложит. Я не могу знать подробности.

— Шуга, меня всегда волновало это, но, кажется, кроме тебя я не могу спросить больше ни у кого, — посмотрев ему в глаза, я поинтересовалась: — Куда ты отправляешься дальше? Что вы делаете, когда покидаете Лог?

— Я не могу сказать тебе… — посмотрев на подписанную учебную сумку, Юнги с превосходством добавил: — Ким Рэй.

— И ты туда же! — всплеснула я руками. — Я считала, что мы друзья!

— Мы друзья, — он поднялся и, задумчиво задержав язык в уголке рта, облизнулся и произнес: — Но ты ведь тоже от нас много секретов хранила.

— Я когда-нибудь сойду с ума от всей этой таинственности!

— Не парься, — старым проверенным жестом он похлопал меня по плечу. — Просто знай… мы все в одной упряжке. Как и ты, мы делаем правое дело.

— Я догадываюсь. Ты что, уходишь? Уже?

— Правое дело не ждет, — он затормозил на пороге. — Кстати… — развернув свои руки к себе ладонями и поднеся их к груди, он изобразил бюстгальтер размера третьего. — Я же тебе говорил, что они подрастут. Всё сбылось!

— Шуга! — покраснев, прикрыла я себя, хотя была в рубашке. — Ну ты!.. — смеясь, он пропал за углом, заставляя меня думать, что его, как и остальных, я рискую никогда уже не увидеть.

Четвертый год был последним, когда я поднялась на Каясан. Я долго стучала в калитку, в ворота, кричала, призывая Хенсока или брата-привратника, но не последовало никакой реакции. Никто не отворил даже узкого окошка, которое обычно приоткрывалось, чтобы рассмотреть незваного гостя. Тишина парила над каменными стенами, как и тогда, когда я впервые поднялась сюда. Я ждала на этот раз больше часа, разглядывая странную белую ленту, повязанную на декоративном затворе ворот. Приблизившись, я увидела что-то вроде подсохшего венка, к которому она крепилась. Что-то дернулось в душе от вида этого странного украшения, вовсе ненужного монастырю. Он казался вымершим и это пугало. Неужели там совсем никого? Или они настолько не хотят никого видеть? Что случилось? Рискнуть перебраться через ограждение? Нарушить покой тех, кто меня даже не знает. Кто остался внутри из моих прежних знакомых? Только учителя? А что если Хенсок… он ведь уже был стар… О боже! Понимая, что если в Тигрином логе соблюдается траур по настоятелю, то влезть туда через стену будет верхом неприличия, я спустилась к Хэинса, став бродить между постройками храма в нервной задумчивости. Я не могла представить Лог без настоятеля. Именно этого настоятеля. Даже если его заменит мастер Ли — это будет уже не то. Но белая лента… Белый — цвет скорби в буддизме.

Завидев уборщика, подметающего дворы, я напряглась и узнала его. Именно он указал мне направление к Кошачьей тропе четыре года назад! Вежливо подойдя с поклоном, я решила обратиться к нему и на этот раз.

— Простите за беспокойство… вы не подскажете, что случилось в Тигрином логе? — медленно разогнувшись и посмотрев на меня словно насквозь, лысый служитель храма поправил оранжевую одежку. — Там никто не открывает.

— А что девушке нужно в мужском монастыре? — он совсем не изменился.

— Я хотела видеть настоятеля Хенсока… по делу, — услышав, что я знаю имя, мужчина немного раскрылся.

— Его нет сейчас там. Настоятель впервые за много лет покинул обитель. А монахи без него не имеют права отворять кому-либо, — Прямо как детишки из сказок, которых мать оставляет дома одних!

— Вот как… и скоро он вернётся?

— Думаю, через пару дней, — Через пару дней у меня уже закончатся короткие каникулы. Я не смогу вернуться ещё раз.

— А в связи с чем такое грандиозное событие? Хенсок оставил послушников одних…

— Погиб кто-то из воинов монастыря, — не успел ещё договорить дворник, как ему пришлось ловить меня, чтобы я не упала. Бледность накрыла моё лицо маской, от губ отлила кровь. — С вами всё в порядке?

— Простите, — прислонилась я к лавочке рядом, слыша, как заплясало в огонии сердце. В ушах стучало давление, давя изнутри гудом и боем, подобным старинным часам. — Как… как погиб?

— Несчастный случай, наверное, — отвел глаза мужчина, и я поняла, что он знает многое о Тигрином логе.

— Кто… именно? — спину обдало потом и я лишь после произнесенного поняла, что не хочу слышать ответа. Кто бы это ни был — не хочу! Но было поздно.

— Хенсок сказал, что его лучший ученик… иначе бы он не уехал отсюда, я думаю.

Забыв о том, куда шла, откуда и зачем, что разговаривала с кем-то, я обошла лавочку и упала на неё. Лучший ученик… лучший ученик… лучший ученик… Да мало ли кто это мог быть, Хо! То есть, Рэй, я Рэй. Голова заболела невыносимо. Мастер Хан… он был лучшим воином, учителем. Он был учеником Хенсока. Ведь более молодые не могут считаться его учениками, их учили другие учителя. Да, ученик самого Хенсока не имеет никакого отношения к тем ребятам, которых я знаю. В конце концов, Джей-Хоуп был великолепным адептом… Господи, я что, всерьёз расставляю парней по приоритету, кого менее жалко?! Они все были моими друзьями, их всех жалко, любого, но лучшего… Лучшего я не могу потерять. Утерев вспотевший лоб, я достала из сумки блокнот и ручку, наспех написав записку Лео, что если он жив и с ним всё в порядке, то пусть даст о себе знать, пусть появится, напишет, позвонит — что угодно! Только пусть позволит мне думать, что сейчас речь не о нем.

Преодолев ещё раз Кошачью тропу, я вставила сложенный листок в дверцу калитки и буквально побежала оттуда сломя голову, не в силах больше видеть венок с белой лентой, бросающейся в глаза, как обрывок тобока. Записка, воткнутая в щель, напомнила о стене плача, где записки подавались Богу — безответно. Я бежала, пока не оказалась у дороги и, поймав редкую попутку, поехала к себе домой, молясь, чтобы смерть Лео была моим больным воображением и речь о ком-то совсем другом. Я загадала, что подожду ещё, когда он закончит свои походы по свету, когда накажет всё зло, убьёт всех негодяев, пусть и не хотел убивать. Подожду и дождусь его возвращения. Но на Каясан я больше не поднимусь… Там не осталось никого, кто ждал бы меня и был бы мне рад. И там остался проклятый венок, чей унылый и загробный вид снился мне в кошмарах после этого.

Дома я читала и перечитывала единственное письмо от Лео, боясь размочить его слезами, а потому держа на почтительном расстоянии от лица. Я не верила, что это последние слова, которые я услышу от него. Я не верила, что мы никогда больше не встретимся. Я не собиралась встречать больше никого другого, и если ко мне не придёт он, то я всеми правдами и неправдами заставлю Хенсока взять меня обратно в Тигриный лог, где я и закончу свои дни. Но Лео был бы против, чтобы я поступила так… если он где-то погиб (нет, не он! Я не буду так думать, не буду! Но разве возможно избавиться от этой мысли?), то это было ради счастья людей… ради того, чтобы другие жили нормальной жизнью. Как он пёкся о том, чтобы у меня когда-нибудь появились дети… он любил детей, животных, всё, что стоило защищать, что не могло постоять за себя само. А я просто растопчу эту жертву и сделаю напрасным то, что он лишил нас с ним взаимного счастья и любви. Нет, это всё глупости. Я не предам память Лео. Да какую память! Он жив! Чувствуя, как разболелась к утру, я предпочла немедленно собраться и уехать в Сеул, чтобы не смотреть за окно и не видеть изломанного хребта Каясан.

Прошло пять, шесть и семь лет с тех пор, как я вышла из калитки Тигриного лога. Вспоминая о легенде про Небесную Ткачиху, я скрещивала пальцы и надеялась на число семь. Ведь раз в семь лет на Млечном пути встречаются даже разлученные волей богов возлюбленные. Раз в семь лет происходит даже невозможное и Лео, бродивший по свету и не возвращавшийся столько лет, мог бы и вернуться, чтобы успокоить меня, до сих пор верящую, что вот-вот его увижу, выглядывавшую его силуэт в толпах людей в Сеуле, во всех местах, где я бывала, в каждом прохожем. Но и спустя семь лет от него не пришло никакого известия. Спустя семь лет мне вдруг встретился другой, кто-то, кто впервые за всё это время заставил меня подумать о самом себе, а не о Лео.

Давно закончив учебу и работая в отряде специального назначения, который посылали в горячие точки, на самые тяжелые задания, я стала взрослой и самостоятельной девушкой. Я принадлежала самой себе и ощущала, как юность проходит, и из неё я с восторгом вспоминаю только десять недель счастья. Проходит не только юность, но и моя жизнь. Она идёт, а я стою на месте, застыв в ожидании чего-то, чему, возможно, никогда не быть. Но у меня было желание жить, и нужно было себя заставить делать это, не забывая прошлое, но отпустив его. Отпустив как можно дальше, чтобы оно было звездой-подсказкой на небе, а не мертвым грузом кандалов на ногах. Всё это время будучи сильной и терпеливой, мне захотелось стать слабой, рассыпаться, чтобы собраться заново. Наблюдая когда-то за моими попытками стать крепче, Сандо сказал, что сильных мужчин любят, а сильных женщин жалеют, потому что за силой женщина не прячет ничего, кроме обид, горечи и желания найти того, от кого не захочется обороняться. Он был очень умён, наш Сандо.

Прося прощения у Лео за то, что не дождалась его, я повесила кулон мастера Ли на шею, собираясь на первое за семь лет свидание. Я впервые согласилась встретиться с кем-то, и всё равно меня охватывала неприязнь к самой себе, что Лео ведь… он может узнать… ему это не понравится… Я мечтала о том, чтобы на выходе из квартиры по моему хребту ударила палка, запретившая мне пойти туда, куда я собралась. Но меня настиг только удар собственной совести. Прости, Лео. Это должен был быть ты сегодня. Подождать меня хотя бы пять минут внизу у подъезда, после того, как я ждала тебя семь лет. Но сегодня это не ты.

Спустившись из дома на улицу, я остановилась. Мой новый кавалер обожал мотоциклы, любил скорость, публику, умел соблазнять, красиво говорить, вешать лапшу на уши и, я думаю, обманывать, хотя я отлично видела, где он был искренен, а где нет. Он был полной противоположностью Лео, но с другой стороны… Сидя на своём байке, он ждал меня, чтобы прокатиться по городу. В кожаных штанах и такой же куртке, весь в черном. Заметив меня, он откинул визор со шлема и в этой прорези, прячущей остальное лицо, открылись узкие и красивые глаза, готовые пойти на риск и получить награду. Они были готовы любить и дарить любовь. Что-то из закромов памяти врезалось и смешалось между собой. Улыбнувшись, я подошла и перекинула ногу через сиденье. Я тоже слишком долго копила в себе любовь, которую жаждала подарить достойному. Я хотела любви. Хотя бы раз испытать её полностью. Пусть не навсегда, но на всю катушку, до конца. "Если чему-то суждено случиться — оно случится" — шепнул мне внутренний голос, который принадлежал не мне. Мой молчаливый ангел так и остался бесплотным ангелом-хранителем. Спасибо за всё. Если я смогу любить и быть счастливой, то только благодаря тебе, бессменный для меня привратник Тигриного лога, дух тигра, Лео. Ты научил меня жить.

От автора

Вот теперь эта история досказана.

Спасибо всем, кто уделил внимание этому произведению, кто читал, ставил лайки и комментировал! Кто прочувствовал, понял и разделил эмоционально переживания произведения — тому двойное спасибо! Я буду рада отзывам, реакции и обсуждению. Без всего этого работы "макси" дописать мучительно трудно, а в продолжении иногда не видишь необходимости. Только читатель дарит вдохновение, и только ради него я пишу и пытаюсь совершенствоваться.

Присутствие и участие — лучшая благодарность для автора.

Буду рада видеть всех, кому понравилось моё творчество, в чтении и других работ.

Низкий поклон. От всего сердца.

AlmaZa

Content

AlmaZa
ТИГРИНЫЙ ЛОГ

Посвящение:

Последнее воспоминание, ставшее первым впечатлением

Монастырь

Привратник

5 сентября

5 сентября. Вечер

6 сентября

6 сентября. Вечер

С 6-го на 7-ое, включительно

7 сентября

8 сентября

8 сентября. Вечер

9 сентября

С 9-ое на 10-ое, включительно

10 сентября

11 сентября. Чусок

С 11-ое на 12-ое, включительно

12 сентября

13 сентября. Пятница

С 13-ое на 14-ое, включительно

14 сентября

С 14-ое на 15-ое, включительно

15 сентября

16 сентября

17 и 18 сентября

19 и 20 сентября

20 и 21 сентября

1 октября

1 октября. Вечер

2 октября

2 октября. Вечер

3 октября

3 октября. Вечер

4 октября

Ночь с 4-ое на 5-ое октября

5 октября

Конец 5-го и 6-ое октября

В ночь на 7-ое октября

7 октября

8 и 9 октября

10 октября

10 октября. Поздний вечер

11 октября

11 октября. До обеда

11 октября. Обед и после

Окончание 11 октября и утро 12-го

15 и 16 октября

18 октября

Ещё немного 18 октября

Конец 18-го октября и 19-ое

19-ое октября

20 октября

21 октября

21 октября, вторая половина дня

25 и 26 октября

27 октября

Ночь на 28-ое октября, включительно

Конец октября

15 ноября

ЭпиЛог

От автора