Мордехай Рихлер

В этом году в Иерусалиме

Эссе

Как после Бэтмена и Дж. Э. Генти я открыл для себя роман «На Западном фронте без перемен»

Пер. О. Качанова

В мальчишеские годы я читать не любил. К книгам меня подтолкнули девушки, вернее, их отсутствие. В тринадцать лет я, усыпанный прыщами недомерок, девушек ужасно стеснялся. По моим наблюдениям, их привлекали либо просто высокие парни, либо наши школьные баскетболисты, либо на крайний случай ухажеры, которые уже брились. Поскольку я не подходил ни под одну из этих категорий, я придумал хитрый ход. Решил сделаться личностью и таким образом выделиться из толпы. Обзавелся для форсу трубкой и следил за тем, чтобы везде и всюду, вплоть до школьных спортивных матчей, меня видели с каким-нибудь толстым заумным томом вроде «Очерков истории цивилизации» Герберта Уэллса, «Охотников за микробами» Поля де Крюи и «Взгляда…» Джона Гантера изнутри того или иного континента[1]. Эти головоломные труды я за три цента в день брал в местной платной библиотеке — она располагалась напротив кегельбана, в котором я четыре вечера в неделю собирал и расставлял по местам сбитые игроками кегли.

Бог мой, мне уже никогда не будет тринадцать! Девушки моих грез вплывали в кегельбан в духах, помаде, облегающих свитерах и нейлоновых чулках, за ручку с баскетбольными парнями. При виде меня они подталкивали друг друга в бок и насмешливо хихикали: «Всё читаешь?» — даже если я в тот момент устанавливал кегли.

Две дамы, владелицы платной библиотеки, вероятно удивленные моими запросами, не оставляли попыток переключить меня на художественную литературу.

— Предпочитаю факты. Все эти россказни такая скучища! — досадливо отмахивался я трубкой.

Я уже знал, чего стоят романы. В школе я прочел «Скарамуша» Рафаэля Сабатини, «Остров сокровищ», кое-что из Эллери Куина и пару завиральных эпопей Дж. А. Генти[2]. Еще раньше мною были освоены комиксы о Супермене, Капитане Марвеле, Бэтмене, а также — в целях самообразования — то ли «Библия в комиксах», то ли «Античная литература в картинках». Сокровища эти я приобретал, так сказать, из-под полы. Их передавали из рук в руки на темных уличных перекрестках. Это был контрабандный товар. Наш самиздат. Дело в том, что в 1943 году важные олухи в Оттаве сочли американские книжки комиксов бесполезной для военного времени забавой, пустой тратой канадского доллара. В общем, мы на нашем «внутреннем фронте» принуждены были довольствоваться невзрачными черно-белыми комиксами местного изготовления, что сильно подрывало наш патриотизм.

Я убедился в том, что романы — вымышленные бредни, не настолько, конечно, безнадежные, как стихи, но все же. Наш школьный преподаватель, пламенный шотландец, имел глупость попытаться привить нам любовь к поэзии. Однажды он, прошедший Первую мировую, рассказал нам, как на Сомме, во время ночных артиллерийских обстрелов, укреплял на своей стальной каске свечу и читал в окопах томики стихов. Его рассказ не тронул наши заскорузлые души. Более того, за спиной этого достойнейшего человека мы подмигивали друг другу с понимающим видом. Дескать, неудивительно, что такой ездит на стареньком «остине» и служит школьным учителишкой.

Мои тетки, как пирожки, глотали исторические романы. Отец собирал журналы «Блэк маск» и «Тру детектив». Мать читала все подряд на еврейскую тему, отдавая предпочтение Исроэлу-Иешуа Зингеру и Шолому Ашу, хотя так никогда и не простила последнему его «Человека из Назарета», не говоря уж о «Марии» и «Апостоле»[3]. Старший брат утайкой хранил под матрацем в нашей общей с ним спальне роман «Топпер отправляется в путь»[4]; он уверял, что разместил книгу на пружинах особым образом и, если в его отсутствие она сдвинется хоть на миллиметр, он сразу про это узнает и вздует меня по первое число.

Я слег с какой-то, точно не помню, совершенно детской болезнью, что, впрочем, не помешало мне поставить ее в вину тем девушкам в облегающих свитерах, которые по-прежнему меня игнорировали. Ничего, они еще поплачут у моего гроба, в котором будем лежать мы — я и моя трубка. Спохватятся: «Ах, какой он был умный!» — но уже будет поздно.

Тетки, которые все еще держали меня за ребенка, подсовывали тупые книжки, в которых животные разговаривали. Мрак. Кроме того, книги, прямо к нам на дом, приносили дамы из платной библиотеки. Вот это было в тему. Сплошные факты. Я ознакомился с сокровенными подробностями детства Теодора Герцля и узнал все о «Бразилии вчера, сегодня, завтра». А однажды они принесли роман — Эрих Мария Ремарк, «На Западном фронте без перемен». На суперобложке был нарисован солдат, и на нем, вне всякого сомнения, была немецкая каска. Что за дурацкая шутка, подумал я.

Шел тысяча девятьсот сорок четвертый год, и я истово желал каждому немцу на земном шаре мучительной смерти. Высадка войск во Франции еще не началась, но я ликовал при каждом наступлении русских, каждой бомбежке немецких городов и следил по карте, пришпиленной над кроватью, за продвижением канадских войск по италийскому «сапогу». На нашей улице уже были погибшие. Дядя Изи Дрэпера. Старший брат Харви Кугельмасса. Парень, который собирался жениться на Гите Гольцман.

Два дня я не мог заставиться себя притронуться к книге. Я не подозревал о том, что это бомба замедленного действия и что она вот-вот рванет. Лишь бы не читать роман, вдобавок написанный немцем, я слушал днем по радио мыльные оперы — «Мамашу Перкинс», «Семейку Пеппера Янга»[5]. Основал новую баскетбольную лигу для пока не бреющихся коротышек и назначил самого себя ее председателем — честь, которой не удостаивался ни один канадец. Роясь в кипах старой отцовской «Попьюлар меканикс», я всерьез загорелся желанием построить космический корабль и улететь на Марс, где меня все станут обожать, особенно девушки. В конце концов, со скуки, я принялся за Ремарка. Я и не помышлял, что какой-то роман, история постороннего, чужого человека, может таить в себе такую опасность, что она полностью перетряхнет мою жизнь, заставит пересмотреть многие устоявшиеся представления и задуматься. О немцах. О своем полнейшем невежестве относительно существующего миропорядка. О романах.

В 1944 году, тринадцатилетний и пока что не испорченный академическим курсом критики и литературного мастерства, я затруднился бы определить, является роман Ремарка: а) бытописательским, б) символическим, в) психологическим либо д) новаторским. Я даже не смог бы сказать, хорошо или дурно он написан. Я вообще не ощутил, что он «написан». История разворачивалась как бы сама собой. Теперь-то я, конечно, понимаю, что такое ненарочитое повествование зачастую есть искусство высшего порядка. И дается непросто. Однако в те годы подобных тонкостей я не различал.

Не имел я понятия и о том, что «На Западном фронте без перемен» относится к жанру военной прозы. Ни Стендаля, ни Толстого, ни Крейна[6] с Хемингуэем я еще не прочел. И даже о них не слышал. Зато я твердо знал вот что: через каких-нибудь двадцать, максимум тридцать страниц я, люто ненавидевший немцев, уже отождествлял себя с врагом — девятнадцатилетним Паулем Боймером, заброшенным в кровавые окопы Первой мировой вместе со своими школьными товарищами — Мюллером, Кеммерихом и Йозефом Бемом, не хотевшим идти воевать, но одним из первых угодившим под пулю. И, словно этого ему показалось мало, автор, заставив меня полюбить Пауля и отчаянно желать ему уцелеть, раздавил меня чудовищными заключительными абзацами:

Он был убит в октябре 1918 года, в один из тех дней, когда на всем фронте было так тихо и спокойно, что военные сводки состояли из одной только фразы: «На Западном фронте без перемен».

Он упал лицом вперед и лежал в позе спящего. Когда его перевернули, стало видно, что он, должно быть, недолго мучился, — на лице у него было такое спокойное выражение, словно он был даже доволен тем, что все кончилось именно так[7].

Кинорежиссеры, насколько я знал по опыту, никогда не отваживались на такой предательский финал. Сколь кровавым ни было бы сражение, сколь долго ни преследовали бы героя напасти, все равно Эррол Флин, Роберт Тейлор и даже Хамфри Богарт оставались в живых и возвращались домой к Энн Шеридан, Лане Тернер или, если играли чувствительного типа, к Лоретте Янг. В расход шли только характерные актеры, обычно из числа болельщиков «Бруклин доджерс»[8], — Джордж Тобиас, Уильям Бендикс, Дейн Кларк и им подобные.

Случайно окунувшись в серьезную литературу, я боялся погружаться дальше. Слишком глубоко. Кто его знает.

Было в романе еще кое-что, один незначительный эпизод, вполне заурядный для взрослого читателя, но меня — тринадцатилетнего подростка, впервые в жизни столкнувшегося с серьезным романом, — стыдно признаться, просто сокрушивший.

Назначенный охранять деревню, которую пришлось оставить из-за сильного обстрела противника, Катчинский, редкостный проныра, неожиданно обнаруживает молочных поросят и картошку с морковкой; этих припасов с лихвой хватит на всех его восьмерых товарищей.

Поросята заколоты. Это дело взял на себя Кат. К жаркому мы хотим испечь картофельные оладьи. Но у нас нет терок для картошки. Однако и тут мы скоро находим выход из положения: берем крышки от жестяных банок, пробиваем в них гвоздем множество дырок, и терки готовы. Трое из нас надевают плотные перчатки, чтобы не расцарапать пальцы, двое других чистят картошку, и дело спорится.

Возмутил — нет, оскорбил — меня тот факт, что Пауль Боймер жарит свои любимые картофельные оладьи — латкес, которые я тоже обожал и всегда считал блюдом сугубо еврейским и, уж конечно, не германского происхождения. Что, спрашивается, знал я в то время? Ничего. Иными словами, по-настоящему мое образование, моя пожизненная страсть к литературе начались с пустякового открытия, что латкес евреи придумали не сами, а позаимствовали у немцев и теперь этот вкус объединяет наши народы, несмотря ни на что.

Мне стало проще обожать немецкого солдата Пауля Боймера, когда от своих библиотекарш я узнал о том, что Гитлер, придя к власти в 1932 году, сжег все книги Ремарка, а в 1938-м и вовсе лишил его гражданства. Должно быть, Гитлер догадался, насколько опасны бывают иные романы, — я же постиг эту истину в тринадцать лет. Он их жег, а я пожирал. Отныне я читал за завтраком, в трамваях, пропуская нужную остановку, с фонариком в кровати. И это сыграло со мной злую шутку. Впервые в жизни я осознал, что живу на обочине мира, что рожден в обычной рабочей семье, в заштатной стране, далекой от светочей культуры — Лондона, Парижа, Нью-Йорка. В этом был виноват, разумеется, не я, а мои безалаберные родители. И вот теперь мне открылось, что за пределами улицы Св. Урбана в Монреале существует большой мир, и этот мир может стать моим, хоть я — к отчаянию матушки — уродился левшой, ставил локти на стол и опять не выбился в первые ученики.

В мечтах о rive gauche[9] я купил голубой берет, правда, осмеливался надевать его только дома, когда все уходили. Подумывал завести мундштук, но не хватило духу. Зато когда в следующий раз я повел Голди Циммерман в центральный кинотеатр и потом к Динти Муру есть поджаренные сэндвичи с помидорами, то предложил вместо молочных коктейлей заказать по бокалу vin ordinaire[10]. «Ты что, спятил?» — спросила она.

За ужином, под перебранку родителей, погрязших в заботах, которые для людей вроде меня были слишком приземленными — что делать, если Дворкин снова поднимет плату за жилье, как наскрести взнос за университет для моего брата, — я, сидя вместе с родными, но страшно от них далекий, впервые с блаженством впивался в строки: «Все счастливые семьи счастливы одинаково, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

Эрих Мария Ремарк родился в 1897 году[11] в Вестфалии, в семье выходцев из Франции. На войну он попал прямо со школьной скамьи, восемнадцатилетним. Получил пять ранений. Потерял всех друзей. После войны некоторое время преподавал в школе, работал резчиком по камню, тестировал новые образцы шин и служил редактором газеты «Спортбильд»[12]. Его первый[13]роман, In Westen Nicht Neues, отвергли несколько издателей, и лишь в 1928 году его купило берлинское «Ульштайн». В Германии было продано 1 200 000 экземпляров романа, он был переведен на 29 языков и разошелся по всему миру тиражом в 4 миллиона. Обозреватель «Манчестер гардиан» назвал его величайшим произведением на военную тему из всех когда-либо написанных, а критик из лондонской «Таймс» отметил в нем «признаки гениальности, которая не ведает государственных границ». Роман трижды экранизировали — в первый раз это, совершенно незабываемо, сделал Льюис Майлстоун в 1930 году. Его версия, в которой Пауля Боймера сыграл Лью Эйрз, получила приз Академии за лучший фильм и лучшую режиссуру.

Вторую мировую войну Эрих Мария Ремарк пережил в США, затем перебрался в Швейцарию и к моменту своей смерти в 1970 году написал еще девять романов, но ни один из них так и не достиг уровня «На Западном фронте без перемен», который по сю пору остается ярким портретом потерянного поколения.

«На Западном фронте без перемен» некогда произвел на меня такое громадное впечатление, что и в 1986 году я открыл его с трепетом и волнением. Но и на этот раз я не сумел отнестись к нему объективно. Его страницы вновь уносили меня на улицу Св. Урбана, в спаленку с потрескавшимся потолком и раскаленным обогревателем, где за стенкой скребется мышь, за окнами на веревках сушатся заледеневшие простыни, а меня, неискушенного и неприкаянного безусого подростка тринадцати лет, терзают муки пубертата.

За утекшие годы роман во многом утратил свою остроту, впрочем, и я подрастерял душевную непорочность. Некогда я радостно выкладывал по три цента в день за любой роман и то удовольствие, которое он мог мне подарить; сегодня издатели имеют глупость платить мне самому за возможность самовыражаться. Не представляю, что теперешний я, толстяк средних лет, сумел бы донести до тогдашнего голодного тринадцатилетнего подростка; да, впрочем, это и не важно. С другой стороны, он вообще хоть что-нибудь понимал? Он и «Анну Каренину»-то взял наобум, в пику одной из библиотекарш, имевшей неосторожность заметить: «Может, с Толстым вам, юноша, стоит пару годков повременить?» Он презирал отца за то, что тот не пропускает ни одного выпуска «Блэк маск», а теперь эти журналы стали коллекционной редкостью и темой бесчисленного количества литературных эссе.

Суперобложка первого издания «На Западном фронте без перемен» 1929 года предупреждает читателя о том, что книга «содержит эпизоды насилия» и «своей откровенностью может ранить особо чувствительные натуры». Д-р Генри Сейдел Кэнби[14] в своем обзоре лучших книг за май 1929-го предостерегает: роман «щедро сдобрен грубыми выражениями, неизбежными в условиях войны». С тех пор многое изменилось. В наши дни, когда опубликованы романы «Нагие и мертвые», «Отныне и во веки веков» и «Уловка-22»[15], не говоря о ворохе произведений, посвященных войне во Вьетнаме, читатели не только не будут потрясены, а, напротив, их позабавят деликатность романа, отсутствие обстоятельных сексуальных сцен и неправдоподобно вежливые диалоги, которые ведут парни в окопах. Ужас, правда, все равно ощущается. Несмолкаемые артиллерийские обстрелы. Газовые атаки на рассвете. Приемы штыкового боя:

Когда колешь штыком, он часто застревает; чтобы его вытащить, нужно с силой упереться ногой в живот противника, а тем временем тебя самого свободно могут угостить штыком. К тому же он иногда еще и обламывается.

И, конечно, крысы. Разъевшиеся, жирные крысы.

У них омерзительные, злющие, безусые морды, и уже один вид их длинных, голых хвостов вызывает тошноту.

Их, как видно, мучит голод. Почти у каждого из нас они обглодали его порцию хлеба. Кропп крепко завязал свой хлеб в плащ-палатку и положил его под голову, но все равно не может спать, так как крысы бегают по его лицу, стараясь добраться до хлеба. Детеринг решил схитрить: он прицепил к потолку кусок тонкой проволоки и повесил на нее узелок с хлебом. Однажды ночью он включил свой карманный фонарик и увидел, что проволока раскачивается. Верхом на узелке сидела жирная крыса.

В романе есть еще ряд пронзительных моментов — сцены в окопах и эпизод, когда Пауль Боймер, девятнадцатилетний старик, приезжает в отпуск домой, а там по-прежнему донельзя напыщенные школьные учителя несут всю ту же бездумно-трескучую чушь о том, какая это честь для молодежи сражаться за Родину и снискать славу в боях. Несколькими искусными штрихами Ремарк создает выпуклые характеры. Вот Химмельштос — прежде почтальон, а ныне свихнувшийся солдафон. Тьяден, угодивший на передовую из деревни. Школьный учитель Канторек. Главный враг на фронте не «лягушатники» и не «лимонники»[16], а безумие войны. Не Пауль Боймер, а война, по сути, — центральный герой произведения. В кратком вступлении к роману Ремарк написал: «Эта книга не является ни обвинением, ни исповедью, ни, меньше всего, приключенческой повестью, ибо война отнюдь не приключение для тех, кто сталкивается с ней лицом к лицу. Это только попытка рассказать о поколении, которое погубила война, о тех, кто стал ее жертвой, даже если спасся от снарядов».

Со времен Первой мировой войны нам пришлось столкнуть с еще большими ужасами. Холокост, Хиросима, угроза ядерной войны. Люди, убиваемые по разнарядке, города, по чьему-то приказу стертые с лица земли. Но все это не умаляет мощи романа «На Западном фронте без перемен»; он выдержит любое испытание временем благодаря своему гуманизму, честности, отсутствию всякой сентиментальности и фальши. Эта книга заслуженно стоит в коротком ряду лучших произведений о Первой мировой войне, вместе с романами «Со всем этим покончено» Роберта Грейвса[17] и «Прощай, оружие!» Эрнеста Хэмингуэя.

Второзаконие

Пер. О. Качанова

Тору мне и еще семерым строптивцам учитель по имени, допустим, мистер Фейнберг в буквальном смысле слова вдалбливал; происходило это в нашем хедере — затхлой задней комнатке в синагоге «Молодой Израиль». Если я чего-то не понимал или бывал застукан за чтением очередного детективчика Эллери Куина[18] либо, к примеру, свежего выпуска монреальской «Геральд», украдкой, под партой, раскрытого на спортивных полосах, мистер Фейнберг лупил меня ребром линейки по пальцам, а иной раз хватал за ухо и крепко его выкручивал. Впрочем, запах из его рта был страшнее любых побоев. Занятия мистера Фейнберга мы посещали после уроков в обычной школе и делали это из-под палки — тем временем другие мальчики, которым не посчастливилось родиться в таких хороших семьях, гоняли в уличный хоккей, сражались в снукер или просто околачивались без дела, дымя сигаретами «Таррет» по центу за штуку.

Родители экономили на всем, чтобы скопить денег, поместить нас в хедер и таким образом дать «приличное еврейское образование». Нам надлежало изучить нормы и строго их придерживаться, с тем чтобы, повзрослев, суметь заполучить девушку из столь же уважаемой, но желательно более преуспевающей семьи. Догадывайся они о том, что в этой затхлой задней комнатушке нас пичкали поэзией и драмой и, кажется, даже привили к ним вкус, они бы так не радовались.

Годы спустя, когда мой двоюродный брат Фишл записался на курс сравнительного религиоведения в Макгиллском университете[19], его мать отнеслась к этому вполне спокойно. «Вечно тебе кажется, — сказала она, — что где-то трава зеленее».

Однажды я, вернувшись домой, спросил у отца: а как это дядя Шона О’Брайена, который учитель, говорит, что предание о Всемирном потопе есть не только у евреев, что этот миф встречается у многих народов. Это вправду сказка? Миф? А мы учили это на занятиях по Хумашу[20]. Отец был краток. «Я больше не разрешаю тебе играть с Шоном О’Брайеном», — сказал он.

Мистер Фейнберг неустанно твердил о чести, которая нас ждет после церемонии бар мицвы: на субботней службе выкликнут твое имя и доверят прочесть предложение из Пятикнижия, — но лично меня это не слишком вдохновляло. Я уже знал всю подноготную этого мероприятия. Участники «Молодого Израиля» делали взнос на алию — все, начиная с самого состоятельного, нотариуса и члена городского совета, «Дядюшки» Мойше Такифмана, по прозвищу Такифман Двенадцать-Пятьдесят, который всякий раз громко провозглашал «Двадцать пять!»; одним из последних подтягивался мой отец с его двумя долларами. Отец, однако, обнаружил, что постоянные члены общества специально преувеличивают свои взносы, дабы заставить чужаков активнее раскошеливаться за честь читать Тору. «Свои» же участники потом втихомолку платили только половину от заявленной суммы.

Зевая, потягиваясь, пиная друг друга под длинным столом, мы считали минуты до окончания хедера. Бедный мистер Фейнберг, которому надлежало вбить в наши головы хоть немного знаний, пытался завладеть вниманием аудитории с помощью хасидских притч. Пленительных притч Бааль-Шем-Това, Менахем-Мендла из Витебска, Дов-Бера из Межерича. Однажды он рассказал нам о легендарном Любавичском Ребе, уникуме, цитирующем Тору наизусть с любого места. Если, как говорил мистер Фейнберг, проткнуть булавкой любую страницу — хоть на сорок восемь страниц, хоть на шестьдесят семь — Ребе, покачавшись в задумчивости, с точностью называет слово, на которое указал булавочный кончик. Только представьте!

Увы, нас, зеленых юнцов, больше впечатляли подвиги Мориса «Ракеты» Ришара и Джонни Греко, местного боксера второго полусреднего веса, который в то время выступал в главных поединках на Мэдисон-сквер-гарден. И все же хасидские предания мистера Фейнберга были нам милее рассудочных затертых фраз нового «современного» раввина синагоги «Молодой Израиль», который пользовался огромной популярностью у дам-попечительниц, чего нельзя было сказать о мужчинах. По воскресеньям отцам предписывалось посещать с сыновьями завтраки, где им рассказывали о книгах Шолома Аша и Бадда Шульберга, порочащих наш народ. Блестящий раввин Блум, болельщик «Бруклин доджерс», не носивший даже бороды, попробовал подмазаться к «ребяткам», как он их называл. Не устроить ли на этот Пурим вместо танцев Сэди Хокинс[21] бал в честь царицы Эсфири и конкурс красоты? Он также пробовал взывать к нашему разуму. Свинина, говорил он, была запрещена потому, что быстро портилась на ханаанской жаре, сынам Израилевым было предписано носить шляпы, чтобы уберечься от солнечного удара, и так далее. И вся магия вдруг ушла. Все сразу сузилось до возможности выбора между заповедями вселяющего ужас Иеговы, мстящего до десятого колена, и «Десятью правилами гигиены», разработанными Детским Красным Крестом[22]. Мы вяло, без энтузиазма препирались. Значит, теперь, когда у нас есть холодильники, разрешается есть бекон? Какой, скажите на милость, солнечный удар в таком кошмарном климате? И, если задуматься, откуда Каин взял себе жену?

Вырвавшись из хедера, мы хватали санки и мчались по улице к супермаркету Штейнберга в надежде заработать четверть доллара, помогая дамам доставить покупки до дома. Стоя в снегу и зябко постукивая ногой о ногу, мы перекидывались глупыми школьными шуточками на библейскую тему.

— Почему Господь так разозлился на Моисея?

— Потому что Господь сказал ему «ступай вперед», а он подумал «не твой черед» — и проиграл гонку.

Другая хохма была про то, что якобы изначально было пятьдесят заповедей. Господь предлагал их египтянам, аморреям, хананеям и сирийцам, но те от сделки благоразумно отказались. Тогда приковылял Моисей, отец наш, и предложил оставить с десяток, не больше; так их нам и всучили.

Ибо ты народ святый у Господа, Бога твоего: тебя избрал Господь, Бог твой, чтобы ты был собственным Его народом из всех народов, которые на земле[23].

Во Второзаконии, последней части Пятикнижия, представляющей собой все то же десятословие, только с комментариями, сынам Израилевым — потомкам злого рода — открывается берег Иордана в земле Моавитской. После сорока лет скитаний по пустыне они готовятся, наконец, войти в Обетованную землю, текущую молоком и медом. Чтобы подбодрить их, Моисей вспоминает, как разбили они Сигона, царя Есевонского, и Ога, царя Васанского, истребляя всякий город с мужчинами, женщинами и детьми. Или, выражаясь стерилизованным языком нынешних вояк, восстановили порядок среди местного населения.

Прежде чем перейти Иордан, израильтяне вынуждены еще раз прослушать законы Моисея. Снова звучит инструкция: забивать камнями лжепророков и сновидцев, до смерти. Поэты, создавшие Пятикнижие — величайшие поэты всех времен, — открыто призывают к расправе над возможными конкурентами. Иными словами, даже непревзойденным творцам свойственно сомневаться в своих силах и чернить товарищей по цеху.

Однако столь же суровое наказание назначено непокорным сыновьям, прелюбодеям и невестам, не прошедшим пробу на непорочность.

То отроковицу пусть приведут к дверям дома отца ее, и жители города ее побьют ее камнями до смерти, ибо она сделала срамное дело среди Израиля, блудодействовав в доме отца своего; и [так] истреби зло из среды себя[24].

В довершение прочего, о чем нам напоминали такие абсолютно не схожие духовные лидеры, как Джерри Фалуэлл[25], аятолла Хомейни и Любавичский Ребе из синагоги «770» на Истерн-Парквей, пресекалось любое сочувствие по отношению к секс-меньшинствам.

На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок пред Господом Богом твоим всякий, делающий сие[26].

С вашего позволения, я ненадолго отвлекусь и расскажу историю из биографии Ивлина Во. Как пишет ее автор, Кристофер Сайкс, во время Второй мировой войны Во и Рэндолф Черчилль в составе британской миссии десантировались в Югославии, чтобы помочь маршалу Тито. Рэндолф говорил без умолку, чем страшно раздражал Во. И тут Во обнаружил, что Рэндолф не читал Ветхий Завет. В надежде хоть ненадолго заставить его замолчать Во посулил пять фунтов стерлингов, если тот немедленно восполнит этот пробел. Но, едва добравшись до середины, Рэндолф с шумом захлопнул книгу и воскликнул: «Я и не знал, что Бог такой паршивец!»

Я люблю рассказывать эту забавную историю, но только не в самолете, на высоте десяти с половиной тысяч метров, потому как до сих пор, в силу своего воспитания, побаиваюсь. Побаиваюсь; и, впервые украдкой попробовав бекон, трусил сильнее, чем после первой затяжки марихуаной, которая, кстати, Второзаконием почему-то не запрещается, в отличие от мяса орла, грифа, совы, страуса, лебедя и пеликана.

Мои дети свободны от подобных предрассудков. Они воспитаны иначе. По глупости своей мы пожалели их и не отдали в хедер, ограничив общим образованием. Я о’кей, ты о‘кей; никаких комплексов, но и магии тоже никакой, и это грустно. Зато сейчас, когда вся наша семья сидит в Песах за праздничным столом, их переполняет жажда знаний. Они задают не четыре вопроса, а куда больше. Так что я теперь сам стал мистером Фейнбергом.

Но вернемся к Рэндолфу: его высказывание относительно Иеговы, богохульное, разумеется, и чересчур дерзкое, все же небезосновательно. Однако, по правде говоря, во Второзаконии Бог позволяет Себе вольности похлеще доктора Рут[27] — здесь Он вполне снисходительный, не грозный.

Если кто взял жену недавно, то пусть не идет на войну, и ничего не должно возлагать на него; пусть он остается свободен в доме своем в продолжение одного года и увеселяет жену свою, которую взял[28].

Очевидно, библейские призывники не удирали от армейской службы в Стокгольм или Торонто, а просто по-быстрому подыскивали себе жену, возможно даже не слишком привередничая насчет доказательств ее целомудрия. Заметьте, Иегова, изрядный стратег, не хотел видеть на поле боя ни уклонистов, ни трусов.

И еще объявят надзиратели народу, и скажут: кто боязлив и малодушен, тот пусть идет и возвратится в дом свой, дабы он не сделал робкими сердца братьев его, как его сердце[29].

Пятикнижие, как ни одна другая из когда-либо написанных книг, требует от читателя личного участия. Что вы в ней найдете, зависит от глубины вашего восприятия. Здесь есть и миф, и драма, и поэзия. Но если кому-то нужно подтверждение порочных наклонностей евреев, то там найдутся и они, драгоценные для каждого антисемита строчки.

Иноземцу отдавай в рост, а брату твоему не отдавай в рост[30].

Поэтичность Второзакония сильно скрадывается заунывной долбежкой правил, правил и еще раз правил, подкрепляемой угрозами Бога, который явно придирается к народу, который избрал, чтобы он был собственным Его народом. Действительно, даже когда они вот-вот должны достичь Обетованной земли, Бога в самый последний момент терзают сомнения. А может, сыны Израилевы все же не заслуживают клочка земли в свободное пользование? А вдруг, если размыслить здраво, Он ткнул пальцем не в ту горстку людей?

Снова и снова твердит Моисей своим людям о многочисленных милостях Господних, о том, как Он вывел их из Египта рукою крепкою и мыщцею высокою. Припоминает все их чудовищные прегрешения. Заверяет, что в Обетованной земле будет

благословен плод чрева твоего, и плод земли твоей, и плод скота твоего, и плод твоих волов, и плод овец твоих[31].

Наконец, придя в ярость, разражается гневной тирадой в адрес недостойной общины Израильской:

Ибо я знаю, что по смерти моей вы развратитесь и уклонитесь от пути, который я завещал вам, и в последствие времени постигнут вас бедствия за то, что вы будете делать зло пред очами Господа [Бога], раздражая Его делами рук своих[32].

Как-то раз ввечеру я, освободившись из хедера мистера Фейнберга, перешел Парк-авеню и тихо просочился в магазин Кресге[33]. Стащил кое-что по мелочи и попался. Управляющий, шотландец-пресвитерианин, привел меня в свой кабинет. Он не сердился, но распекал меня ради моего же блага. «Не ожидал такого поведения от еврейского паренька, — говорил он. — Твой народ трудолюбив и законопослушен. Я восхищаюсь вами, потому что вы всегда превыше всего ставите образование, трезвость и семью».

Всё так, но каким образом приобрели мы эту репутацию и этот уклад?

Наши прародители, собравшиеся в земле Моавитской, у Иордана, были горсткой неотесанных мужланов, простецкими ребятами, любящими покутить, пораспутничать, стянуть что плохо лежит, помахать кулаками и пограбить города. Кому об этом было известно лучше, чем Моисею? И он, на пороге смерти, предостерегает свою паству, суля проклятие всякому, кто собьет с пути слепого, передвинет межу ближнего своего, обидит вдову или сироту, за деньги прольет кровь невинного человека, ляжет с женою отца своего, или сестрами своими, или скотом.

Моисей, Моисей.

Он служил поистине великому Богу, Богу сильному и грозному, но и беспощадному вне всякой меры. Второзаконие завершается одним из ключевых моментов Пятикнижия — смертью Моисея, Моше-рабейну. Он был ста двадцати лет, когда умер он, но зрение его не притупилось, и крепость в нем не истощилась.

Известно, что ровно до ста двадцати лет дожили лишь пять законоучителей Израилевых: Моисей, Гилель, рабби Йоханан бен Закай, рабби Йеуда а-Наси и рабби Акива. Но только о Моисее было сказано:

И не было более у Израиля пророка такого, как Моисей, которого Господь знал лицем к лицу…[34]

Моисей происходил из колена Левия и был рожден в рабстве; Мариам положила его в осмоленную корзину из тростника и оставила у воды; дочь фараона нашла младенца и воспитала при дворе. Моисей, который превратил свой жезл в змею, а воды Нила в кровь, рассек Красное море и провел свой народ по суше среди волн, извлек воду из скалы, в гневе разбил скрижали и сорок лет скитался по пустыне, не был допущен в Обетованную землю, ибо раз или два его угораздило усомниться.

И сказал ему Господь: вот земля, о которой Я клялся Аврааму, Исааку и Иакову, говоря: «семени твоему дам ее»; Я дал тебе увидеть ее глазами твоими, но в нее ты не войдешь[35].

Вместо этого он умер на горе и приобщился к народу своему, и никто не знает место погребения его до сего дня. Но прежде, однако, как утверждают авторы Второзакония, Господь явился в скинии, в столпе облачном, и сказал Моисею:

Вот, ты почиешь с отцами твоими, и станет народ сей блудно ходить вслед чужих богов той земли, в которую он вступает, и оставит Меня, и нарушит завет Мой, который Я поставил с ним; и возгорится гнев Мой на него в тот день, и Я оставлю их и сокрою лице Мое от них, и он истреблен будет, и постигнут его многие бедствия и скорби[36].

Что ни говорите, Бог сдержал Свое слово. По крайней мере, так я сказал Орнштейну в нашу последнюю встречу, когда мы разговорились о незапамятных днях, проведенных в затхлой задней комнатке в синагоге «Молодой Израиль». Орнштейн любил изводить мистера Фейнберга. «Если, — сказал он однажды, — как тут написано, Господь, Бог ваш, Он Бог богов и Владыка владык, значит, другие боги все-таки существуют. Например, Зевс. Как вы считаете?»

Орнштейн давно порвал с коммунистической партией, но, как прежде, противоборствует любым религиозным суевериям, любым формам племенного обособления. Он стал довольно известным ученым и вечно либо летит на какую-нибудь важную международную конференцию в Токио, Лондон или Милан, либо оттуда возвращается. В прошлом году он впервые попал в Иерусалим и посетил Стену Плача. «И знаешь что? — сказал он. — Я разрыдался. Стоял и обливался слезами».

Улица Св. Урбана: тогда и теперь

Пер. Л. Беспалова

Плохие новости. Закрывают среднюю школу «Барон Бинг»[37]. Нашу школу. Я имею в виду легендарную монреальскую школу, открытую в 1921 году, донельзя смахивающую на работный дом Викторианской эпохи. Что касается архитектуры — потеря невелика (здание это редкого уродства), а вот что касается чувств… это особь статья. Если битву при Ватерлоо выковали на спортивных площадках Итона, то норов убывающей год от году еврейской общины Монреаля был выкован в затхлых классах этого большого краснокирпичного здания.

Фемистокл, Фермопилы,

X^2, Y^2, H_2S0_4!

Пелопоннес идет войной,

Раз, два, три, четыре!

Мы за Бинг! Бинг! Бинг!

Стоим горой!

Сегодня еврейской общине в Монреале не дают житья дурные предчувствия. Никто не берет аренду на долгий срок, каждая семья готовит — мало ли что — свой план спасения. Как бы то ни было, когда-то все мы учились в СШББ. И все нам было по плечу. Сентябрь 1944-го. Наши старшие и родные, и двоюродные братья освобождали Голландию, канадская армия шла на прорыв линии Гитлера[38], а мы — всего-навсего прыщавые недоросли — стояли в шеренгах в спортивном зале СШББ, в пусть и лоснящихся, зато свеженаглаженных брюках. Мы были новенькие. Шалые подростки тринадцати лет, окрыляемые надеждой. «Полагаем, большинство из вас, — говорили нам, — рассчитывает через четыре года поступить в Макгиллский университет. Раз так, вам придется налечь на учебу. Чтобы попасть в Макгилл, на вступительных экзаменах необходимо набрать шестьдесят пять процентов, но евреям — не меньше семидесяти пяти».

«Барон Бинг» закрывают, потому что в ней осталось всего четыреста пять учеников, по преимуществу из греческих семей, а ведь когда-то эти классы сотрясала энергия тысячи юных честолюбцев. Бесшабашные, напористые мальчишки и девчонки год за годом показывали на выпускных экзаменах наивысшие результаты в провинции Квебек.

ББ стоит на улице Св. Урбана, в самом сердце бурлящего жизнью еврейского квартала Монреаля. В мое время улица Св. Урбана занимала нижнюю ступеньку лестницы, по которой все мы рвались подняться. Впрочем, нет, улица Св. Урбана занимала не нижнюю ступеньку, ниже ее была Кларк: на Кларк не было даже задних дворов, мусор там выбрасывали на улицу. У самого входа в дом. Прямо за Кларк тянулась пресловутая Главная, точнее, бульвар Св. Лаврентия. «Кулинария» Левитта. «Котлетная» Мойше. «Булочная» Ричстоуна. Издательство газеты «Канадиэн джуиш игл»[39]. «Канада», где за четвертак можно было посмотреть три фильма зараз. Правда, порой во время сеанса тебя покусывали за щиколотки серые скользкие тварюги. В «Рокси» и «Кристал-пэлэс» показывали всего два фильма, зато сеанс включал и шоу — жалкий парад раздобревших стриптизерш.

— А ну-ка, ребятки, быстренько наденьте очки, — призывал конферансье, — красотки грядут!

За стиляжными брючатами, модными коками и бесплатными рекламными календарями автозапчастей, на которых красовались длинноногие девчонки в задранных порывом ветра платьях, приходилось отправляться на Главную — куда ж еще. Если календарь был стоящий, то «блузка рельефно обрисовывала девичьи соски», как писали в лучших из тех рассказов, что печатал «Тру детектив»[40].

Мир наш в основном ограничивался пятью улицами, расположенными между Парк-авеню и Главной: улицами Жанны Манс, Эспленейд, Уэверли, Св. Урбана и Кларк. Подтянувшись что есть силы на предпоследней ступеньке — улице Св. Урбана, — можно было разглядеть поверх разделяющей нас Парк-авеню благословенный Утремон с его обсаженными деревьями улицами и парками, катками и (О, Боже!) цокольными этажами с шикарной меблировкой. Утремон, где девчонки носили не блескучие платьишки из уцененки с яркими — вырвиглаз — ракушечными бусами, а наряды, купленные в настоящих магазинах, с ниткой жемчуга, да, да, и жемчуг этот купили аж у Биркса[41], а не стибрили с развалов в Кресге, а утремонские папаши в тройках и щегольских шляпах продавали недвижимость, или свитера, или страховки, или (он тогда был в новинку) пластик. Учились играть в гольф. Им ничего не стоило проехаться в Нью-Йорк, чтобы «сходить на пару-тройку шоу», или снять на лето коттедж в Сент-Агат-де-Мон на берегу озера. Они приобретали для детей серию «Книги знаний» — их выставляли на видном месте в застекленных книжных шкафах. «Кингс-роу» или «Навеки Амбер»[42] — напротив, прятали в нижние ящики письменного стола. Под замок.

Утремон — предмет наших вожделений — не переставал нас изумлять. Там наши ровесники не болтались по табачным лавкам или бильярдным, у них были свои комнаты. Игровые залы в цокольных этажах. Столы для пинг-понга. В ванных комнатах были горячие полотенцесушители. Буквально в каждой кухне — миксер. И не какой-то там ледник, а холодильник. В школе у меня был приятель из Утремона. Так его мать носила пенсне, а чтобы открывать дверь и отвечать на телефонные звонки они держали горничную.

Столпившись у телефона, мы названивали им, только, чтобы услышать, как горничная прощебечет: «Вы позвонили в резиденцию Фейгельбаумов».

Отцы же с улицы Св. Урбана работали закройщиками, гладильщиками или мусорщиками, после работы расходились по квартирам, где и горячей воды-то не было, садились ужинать в длинном не первой свежести исподнем, за столом стригли ногти. Матери организовывали благотворительные базары, вырученные на них деньги шли Еврейскому национальному фонду, люто соперничали за места в попечительских комитетах талмуд-торы или «Фольксшуле», обеих приходских школ. Тетки наведывались к нам, запасшись лотерейными билетами по десять центов за штуку. Выигрыш — RCA Victor radio[43]. Выигрыш — трехтомная «История евреев» с футляром в придачу. Дамы, все как одна, обожали «Синюю птицу счастья»[44] Яна Пирса (он был из наших) и вечно крутили эту пластинку.

Мы отдавали предпочтение «Звездной пыли» Арти Шоу[45]: под нее можно было танцевать, обнявшись, или любое буги-вуги — тут уж можно было откалывать разные коленца. В мои обязанности входило после ужина, перед тем как заложить на ночь уголь в топку, отсеять золу, так что из сарая я выходил, до времени поседев. Я посещал приходскую школу (учил там английский, иврит, французский), после школы три дня в неделю корпел в задней комнате синагоги «Молодой Израиль» над Талмудом под руководством мистера Ялофского.

— Если человек падает с крыши восьмиэтажного дома, а четырьмя этажами ниже другой человек высунет из окна меч и меч вонзится в первого, виноват ли второй в убийстве? Или нет?

— Рабби Менаше спрашивает: он упал с крыши или его столкнули?

— Рабби Йегуда спрашивает: не разорвалось ли у него сердце до того, как в него вонзился меч?

— Приходятся ли эти двое друг другу родственниками?

— Врагами?

— Друзьями?

— Меч просто торчал из окна или его вонзили в падающего?

— Умер бы тот человек, упав с крыши, и так?

Нам бы их заботы. На коленях под партой мы, с риском получить взбучку от мистера Ялофского, прятали развернутую на спортивной странице «Геральд». А заботило нас, детей нового мира, вот что: займет ли Ударная тройка (Морис «Ракета» Ришар, Элмер Лач, Ту Блейк[46]) первое-второе-третье место по числу заброшенных шайб и расколошматят ли «Монреаль канадиэн» грозных торонтских «Мэпл ливз» в финальных играх на Кубок Стэнли?

Наши родители рассчитывали, что мы, та еще бражка, но как-никак первое поколение, родившееся в Канаде, прорвемся в Макгилл, университет при этом они понимали вовсе не так, как кардинал Ньюман[47]: они смотрели на него как на тали, которые вознесут нас в благословенный Утремон. Многие из нас, не все, разумеется, пробрались не только в Утремон — Утремон оказался не более чем пересадочной станцией, — а в некогда judenfrei[48] Маунт-Ройял и даже Уэстмаунт[49]. Повыше Бульвара.

Полное счастье, что да, то да, но чего оно стоило.

En route[50] Шнейдер, англизируясь, превращался в Тейлора, Паттершнит в Паттерсона, Крашинский в Кейна. Детей называли уже не Гиршлами или Муттелями, Малками или Циппорами, а Стюартами, Байронами, Мелиндами или Ванессами. После школы они больше не играли в камешки под винтовыми лестницами: девчонок в лифчиках-нулевках, купленных аж в Нью-Йорке, возили в мамочкином «мерседесе» к пластическим хирургам — подправлять носы, в балетные школы, к ортодонтам. Мальчишки больше не подрабатывали после школы в аптеке разноской лекарств, чтобы купить себе велосипед, а брали уроки тенниса: на них можно было завести нужные знакомства.

Ну а потом наш исходный рубеж стал (вот уж чего не ожидали, того не ожидали) модным. И кое-кто из детей, неблагодарных всезнаек, вытесняя новых его обитателей — греков, итальянцев, португальцев, — вернулся на улицу Св. Урбана в паршивые жалкие квартирёшки без горячей воды. На улицу Св. Урбана, где распускали слухи, что они курят марихуану и кувыркаются с девчонками на своих замызганных простынях, даже не стянув ковбойских сапожек, а в окнах выставляют не фикусы, как заведено было в добрые старые времена, а возмутительные плакаты. Эти канающие под бедняков ребятишки в дизайнерских джинсах борются против атомных электростанций, кислотных дождей и герпеса, за выращенные без удобрений овощи, качественные многократные оргазмы и Parti Québécois[51].

— Parti Québécois?

— Вы угнетали французов, — поучали они дедов, которые гнули спины над швейными машинками, еле-еле сводя концы с концами, отцов, которые еще не забыли, как им приходилось отбиваться от вооруженных обрезками свинцовых труб сторонников Адриана Аркана[52].

— Пора бы вам уподобиться настоящим Québécois, — поучали они.

— Это что же — мне в мои годы пристраститься к шоколадным тортам с кремом, сахарным пирогам и жареной картошке с уксусом?[53]

— Говоришь, как расист.

— Послушай, малый, я же не требую, чтобы они постились со мной на Йом Кипур, ну а раз так, и я не обязан ходить с ними на парад в День Иоанна Крестителя[54].

Красные дни календаря на улице Св. Урбана.

Регулярно раз в месяц, зажав в ладошке четвертак, я отправлялся в парикмахерскую на углу Парк-авеню и Лорье и со временем привык, как это ни унизительно, что Mo приступая к стрижке, клал на подлокотник кресла доску, чтобы поднять меня повыше. Но в тот счастливый день Mo только мотнул головой и буркнул: «Садись». Доску класть не стал. Я подрос и теперь мог — не хуже других — сидеть в кресле. Стал по мерками улицы Св. Урбана мужчиной. С того дня мне все по плечу.

А в еще один счастливый день я, на этот раз в «Барон Бинг», дозрел политически.

Старший сын Рамсея Макдональда[55] Малкольм, британский министр по делам колоний, пришел поприветствовать нас в спортивный зал, но те из нас, кто были членами Рабочей сионистской партии, наотрез отказались встать и пропеть «Боже, храни короля». Враждебное молчание — вот что встретило Макдональда. О чем говорить: этот гад перекрыл иммиграцию в Палестину. Дырявые посудины, битком набитые еле-еле душа в теле узниками концлагерей, которым посчастливилось выжить, поворачивали восвояси или отводили в Кипр.

На улице Св. Урбана мы были строго ортодоксальными, убежденными членами Рабочей сионистской партии или пламенными коммунистами. Были у нас и свои гомосексуалисты, во всяком случае, они сходили за таковых, а именно юнцы, которые читали стихи и курили сигареты с пробковыми фильтрами, была у нас и своя, по крайней мере одна, насколько мне известно, профессиональная проститутка, но, разумеется, никто ни за что на свете не признался бы, что он член Консервативной партии.

Попытки коммунистической агитации на улице Св. Урбана порой принимали странный оборот.

Один мой родственник, в ту пору коммунистический смутьян, ныне компьютерный специалист, ходил от двери к двери, уговаривая голосовать за члена парламента от Лейбористско-прогрессивной партии Фреда Роза[56]. И вот, когда он, стоя на крылечке одного симпатизирующего, как он полагал, коммунистам дома, разглагольствовал о Марксе, Энгельсе и плачевном положении рабочих в Монреале, разгневанная домохозяйка оборвала его на полуслове.

— Может, вы и правду говорите, — не могла не признать она, — но уж вы как хотите, а на этот раз я за него голосовать не буду.

— Это почему же?

— В прошлом апреле его племянница выходила замуж, так на церемонию нас пригласили, а в ресторан — нет. Пошел он куда подальше.

Последний мой год в СШББ я вечерами работал в кегельбане на Парк-авеню — расставлял кегли. Через год, поступив в колледж сэра Джорджа Уильямса, я подыскал работу — писать репортажи для «Монреаль геральд» о всяких мероприятиях в нашем колледже, платили там пословно. Кегельбан платил за десять кеглей три цента, «Геральд» — за десять слов всего два, но высокооплачиваемой работе в кегельбане я, не постояв за ценой, предпочел «Геральд», надо думать, по причине скороспелого увлечения словесностью.

Улица Св. Урбана.

Как и многим бывшим ученикам моего поколения, мне случается шататься по проулкам, где мы играли в хоккей, проулкам, по-прежнему заваленным кучами мусора и дырявыми матрасами, из которых торчат пучки конского волоса. Я неизменно останавливаюсь у бейгельной на Св. Виатёр неподалеку от Парк-авеню. В соответствии с положением о роли французского языка (указ 101) она теперь называется «La Maison du Bagel. Boulangerie»[57]. АМИ[58] на Маунт-Ройял, где мы боксировали в надежде заработать «Золотые перчатки», превратился в «Pavillon Mont-Royal Université de Montréal»[59]. Моя прежняя приходская школа — талмуд-тора, где мы когда-то с грехом пополам осваивали ивритскую грамматику, к счастью, не совсем утратила связь с Сионом. Теперь это École Primaire Nazareth[60]. Всего за квартал, на Лорье, магазинчик Стюарта «Бисквиты», где за два цента давали целый пакет бисквитного лома, — он все еще там. Но табачная и бутербродная лавка Шахтера прямо напротив, в которой вечно торчал мой отец, превратилась в антикварный магазин, где вас обдерут, как липку, и где — хочется думать — всё еще ведут баталии тени былых игроков в кункен. Лорье, что над Парк-авеню, уже не жалкая улочка с лавчонками, где торгуют велосипедами и запчастями. Теперь — это улица изысканных ресторанчиков, бутиков, магазинов деликатесов и книжных магазинов. Господи ты Боже мой, в наши дни всего за два квартала от Св. Виатёр с ее райского вкуса горячими бейглами, и Mehadrin’s Marché de Viand Kosher[61] можно полакомиться горячими круассанами и эспрессо.

Парикмахерскую Джека и Mo, где можно было попутно поставить два доллара на лошадь, вытеснило отделение Banque Nationale de Grèce[62], куда вкладывать капиталы более надежно. На Парк-авеню не найти синагогу «Молодой Израиль». «Риджент-тиэтр» — там я высидел на балконе по меньшей мере четыре сеанса по два фильма в каждом, прежде чем набрался смелости (потихоньку, потихоньку) положить руку на костлявые плечи Ривы Танненбаум, когда же я решился поцеловать ее в щеку, сердце мое бешено колотилось, — вот где началось мое падение в пучину неслыханного разврата, «Риджент-тиэтр» превратился в «Le Пилотку», теперь там показывают завлекательные ножки во «Всестороннем ознакомлении со взлетами и падениями производства чулок и подвязок». «Риальто» на углу Бернарда, тоже стал порнозаведением, тут вам продемонстрируют забористые штучки в греческом вкусе. А на знакомом отрезке Парк-авеню — где наши матери в былые времена долго приценивались к разрозненным чашкам и блюдцам, улице, где пределом греховности было по-быстрому пролистать у газетной стойки на углу последний номер «Эсквайра» в надежде поглядеть на Варгасову красотку[63], — теперь царит кромешное непотребство. Там, где девчонка, выйдя погулять в свитере в облипку, выставлявшем напоказ, чем ее одарила природа, повергала в шок всю округу, теперь можно заскочить, как в «Тайны суперсекса» с их danseuses nues[64], так и в «Экспосекс» — в обоих заведениях вам еще подадут и гамбургеры на обед. В придачу, так они говорят. Но при всем при том Парк-авеню все еще улица хасидских раввинов и их потомства. Прямо за углом Парк-авеню, на Жанне Манс, укоренились могутные последователи Сатмарского Ребе[65], неподалеку от них поселились многочисленные приверженцы Любавичского Ребе. Мальчишки в кипах, с пейсами поют хором:

Мы соблюдаем строгий кашрут,

А про трефное пусть нам не врут:

Вредно оно для души и для тела,

Его еврею кушать не дело.

Те, кто вырос на Св. Урбана, наведавшись в свой старый квартал, непременно заскочат к «Виленскому» на углу Кларк и Фэрмаунт — полакомиться его фирменным блюдом. А его фирменное блюдо, чтоб вы знали, это ассорти из разных салями, запеченных во вкуснющей булочке. Запивать ее принято домодельной вишневой газировкой прямо у сатуратора.

«Виленским», который обслуживал наш квартал с 1931 года, теперь правит Mo, сын первого владельца. Всю Вторую мировую войну мы кучковались у сатуратора, спорили о политике так, что пух и перья летели. Должны ли союзники открыть второй фронт сейчас, чтобы ослабить натиск немцев на русских, но при этом рисковать жизнями многих юнцов с улицы Св. Урбана, которые пошли в армию?

Постаревшие ребята с улицы Св. Урбана, сорок лет спустя столкнувшись в «Виленском», все еще толкуют о политике, но уже не о войне по ту сторону океана, а о здешнем бедствии — Parti Québécois. Ребята, с которыми я рос — они успели стать отцами и теперь их интересует не какой счет, а какой у них уровень холестерина, — растекаются по углам и перешептываются:

— Ну а ты не собираешься уехать из Монреаля?

— Что ты мне предлагаешь? Драпануть в Торонто, обзаводиться там новыми друзьями, в моем-то возрасте?

В розни между англичанами и французами евреи, такое у них ощущение, очутились в Монреале между двух огней.

— Послушай, — сказал мне старый друг, — я вовсе не думаю, что Parti Québécois — антисемитская партия. Ты только посмотри на лица в первом ряду Ассамблеи, там каждый — ума палата. Они же что-то вроде сионистов у себя на родине. Я вполне понимаю, что им нужно. Головой понимаю. Но знаешь, что я здесь, — он похлопал себя по пузу, — что я нутром чую? Если они получат, что хотят… кто будет виноват — мы, кто ж еще.

Ну а теперь и улица Св. Урбана, и Главная, и Парк-авеню перешли к итальянцам, грекам, португальцам, иммигрировавшим по большей части после Второй мировой войны, и в нахрапистости они евреям былых времен не уступят.

Вот, к примеру, старый проныра Джимми Эссарис. Видный брюнет под пятьдесят с жгучими черными глазами. Джимми родился в фермерской деревеньке в окрестностях Афин, в Канаду приехал в 1951 году без гроша в кармане, ходил взад-вперед по улицам, стучался во все двери, пока наконец не устроился мыть посуду в греческую забегаловку в пригороде Лашина. Ни по-английски, ни по-французски он ни бе ни ме, но уже через пять месяцев дорос до бармена, убедил хозяина торговать круглосуточно и тем самым утроить выручку. Джимми проработал в той забегаловке три года и в 1954-м уже получал сто долларов в неделю.

— Не пойми меня неправильно, — сказал мне Джимми, — тогда это были ого-го какие деньги.

Годом позже Джимми уволился и приобрел ресторан у греческой четы в летах. Они просили за ресторан четыре тысячи долларов, Джимми предложил три — все, что он скопил.

— И вы их возьмете, — сказал он им, — потому что вы — греки и я грек, ну а нет, я открою ресторан по соседству. — Я выложил деньги на прилавок, и старикан дрогнул. — И нотариуса тоже оплатишь ты, — так я ему сказал, — добавил Джимми. — В скором времени дела у меня пошли лучше не надо, я заколачивал по двести долларов в неделю чистыми, но ресторанчик их мне не подошел — маловат, в нем не развернешься, ну я и продал его за девять тысяч. На дворе 1955-й, я уже завел автомобильчик, он мне встал в триста долларов. И вот как-то под вечер звонит мне одна девчонка и говорит: хочу, мол, съездить в Монреаль, кино посмотреть. А я до тех пор так и не расчухал, что это за Монреаль такой. Но раз ей загорелось в Монреаль, едем в Монреаль. А припарковаться я никак не могу. Здесь не могу, там не могу. И хочешь не хочешь пришлось мне ехать на парковку. А старикан, тамошний служитель, и говорит мне — парковка доллар. Доллар за парковку. Ну я чинно, благородно даю ему доллар, а сам тем временем считаю, сколько на парковке машин. И меня точно обухом по голове ударило. Я сажусь на поребрик и думаю: это ж какие дела тут можно проворачивать. Доллар за парковку, и ни тебе сэндвичей черт-те с чем не надо варганить, ни посуду мыть. И что там за кино, я не вижу: не о кино у меня мысли. И я говорю девчонке: плачу тебе двадцать пять долларов в неделю, только найди мне парковку.

В начале 1956-го Джимми нашел парковку в центре, на Стэнли-стрит, и арендовал ее за семьсот пятьдесят долларов в месяц. Но не успел он подписать договор с владельцем, как служитель парковки ему и говорит: «Ну ты и простофиля, за два года эта парковка четыре раза переходила из рук в руки, ты будешь пятый, кто ее арендовал».

— В первый вечер я заработал двадцать долларов, во второй восемнадцать. Множу на тридцать, и что же: выходит, мне даже мои семьсот пятьдесят не отбить. Тогда подумал я, подумал, да и позвал копа со Стэнли-стрит выпить со мной кофе и говорю ему: не пойми меня неправильно, но я хочу поделиться с тобой своим горем. Я бедный греческий парень. У меня ни гроша за душой. Мне нужна помощь. Выписывай им штрафы. Нагони на них страху. Не могу, говорит он. Но мы сдружились, близко сдружились, и он говорит: я тебе помогу. Словом, в первый же вечер я огреб сто долларов. Деваться-то им некуда. А через две недели на моей парковке яблоку негде упасть. И деньги сами плывут мне в руки.

Сегодня у Джимми Эссариса пятьдесят парковок в Монреале, Квебек-сити и Торонто, на него работают триста человек, валовая выручка у него двенадцать миллионов долларов.

— Я против сепаратизма, — говорит он, — но я отсюда — ни ногой. Придется драться, буду драться. Без английского нам никак. Все дела делаются на английском, и им придется это скушать. Но меня огорчит, если мои дети не будут говорить и по-французски. Бедные греки с улицы Св. Урбана не знают покоя. Они работают в поте лица. Бежали сюда в надежде на тихую жизнь, а теперь и здесь начались раздоры, это ж ужас что такое. В Греции с 1939-го по 1951-й мы хлебнули лиха. А Левек[66], он так руководит экономикой, что все разорятся и предприятия одно за другим позакрываются.

Жизнь моего отца

Пер. Л. Беспалова

После похорон отца мне отдали его талит, молитвенник и (О, Господи) папку с письмами, которые я писал ему, когда жил за границей, а также копии написанных под копирку — он их сохранял — его писем ко мне.

28 декабря 1959 г.

Дорогой сын, на прошлой неделе я выиграл в кегли большую кошерную индейку, мне удалось сделать тройной страйк[67] за неделю. Как так получилось, сам не понимаю, похоже, раз в жизни повезло. Ну а может, дело в том, что другие были слишком уж уверены в себе, ведь все они играют лучше меня.

28 февраля 1963 г.

Месяц выдался холодный, и работать на улице стало трудно, практически невозможно. Да уж! Туго пришлось. Придумал ли ты название для своего последнего романа? Как тебе такое: Пока пети-мети нас не разлучат.

Его письмо от 28 февраля 1963 года, как и многие другие письма того года, начиналось так: «Спасибо за чек». К этому времени мы описали полный круг. Сначала отец посылал чеки мне. В унаследованной мной папке хранились оплаченные чеки примерно с начала 1945 года, с тех пор, как брак моих родителей был расторгнут, на двадцать восемь долларов помесячно на содержание детей. Счет от пятнадцатого января 1948 года за портативную машинку «Ройял», мою первую машинку, — подарок ко дню рождения. А вот и счет компании «Бонд клозес»[68] от 21 августа 1959 года — канун моего отъезда в Европу — за 1 пальто дор. мод.[69] на сорок шесть долларов сорок девять центов.

Мои ранние письма к отцу — сейчас я читаю их с чувством мучительного стыда, — как правило, начинаются с просьбы прислать деньги. Да нет, какой там просьбы — с требования. А вот и телеграмма, о которой мне хотелось бы забыть.

11 марта 1951 г.

Требуется немедленно выслать чек Мадрид переслать спальные вагоны Кука Алькала номер 23 Мадрид на мели Мордехай.

Требуется, как же.

Унаследовал я также и стамеску сантиметров тридцать длиной, его стамеску, — ее я держу на почетном месте в моей мастерской. На дубовой рукоятке отец залихватски вывел оранжевым мелом:

ИНСТРУМЕНТ М. А. РИХЛЕРА

РИХЛЕР, ИЗДЕЛИЯ ИЗ ПОДДЕЛЬНОГО КАМНЯ

1922

Де Ла Рош-стрит

НЕЗАДАЧА

Отцу тогда исполнилось двадцать лет, он был моложе, чем мой старший сын сейчас. Он был первенцем, старшим из четырнадцати детей. Несомненно, в тот год, как и в каждый год своей жизни, в Песах он, приодевшись, восседал за семейным столом и возглашал: «Рабами мы были в Египте, и Господь Бог вывел нас оттуда рукою крепкою и мышцей простертой…»

Но в ту пору, в 1922 году, копаясь в холодрыгу на отцовской свалке на монреальской улице Де Ла Рош, мой отец — до него еще не дошло, что его освободили, — все еще пытался делать кирпичи при нехватке соломы[70].

Моше Ицхак Рихлер.

Нехватка соломы, НЕЗАДАЧА — в этом вся история его жизни. Оба его брака не заладились. С моим старшим братом он был только что не на ножах. Мальчишкой я очень осложнял его жизнь. Ничуть его не уважал. Позже в синагоге совершенно незнакомые ему люди из тех, кто любит совать нос не в свои дела, корили его за мои романы. Я возвожу напраслину на евреев, говорили они. Если представить, что существует дар, обратный дару царя Мидаса, отец был наделен им сполна. Все грошовые акции рудников, приобретенные отцом, падали в цене. Он постоянно проигрывал в кункен. Когда его младшие, более рисковые братья, как родные, так и двоюродные, начали преуспевать, он уверял мою мать:

— Чем выше взлетят, тем больнее упадут.

Мать, буравя отца презрительным взглядом, смеялась ему в лицо:

— Ты — самый старший, ну и кто ты такой?

Никто.

После того как его брак с моей матерью распался, он перебрался в съемную комнату. Потрясенный, униженный. Рогоносец улицы Св. Урбана. Он завел франтовскую соломенную шляпу. Спортивную куртку. Лосьон после бритья. Тогда-то я и обнаружил в бардачке его «шевроле» бутылку ржаного виски. У моего отца. Ржаное виски.

— Для чего это? — удивился я.

— Для femmes[71]. — Он подмигнул. — Это их распаляет.

Я запомнил его коренастым коротышкой с лоснящейся лысой головой и большими оттопыренными ушами. Рихлеровскими ушами. Моими ушами. Вот он сидит вечером за кухонным столом в длинном зимнем исподнем и перед тем, как перевернуть страницу «Нью-Йорк дейли миррор», слюнит палец и перво-наперво читает Уолтера Уинчелла[72]. Кто-кто, а Уинчелл знает, что к чему. Он буквально пожирал «Попьюлар меканикс», «Док Сэвидж» и «Блэк маск»[73]. Ну а для пополнения образования — «Ридерс дайджест». Мама, напротив, читала Китса и Шелли, «Кингс-роу», «Землю»[74]. Проказы отца ее не забавляли. Жестяное черное пятно на новом вязаном покрывале. Шерстяная мышка в холодильнике. Кныш, тайком начиненный ватой. Да и его шутки тоже были не в ее вкусе.

— Знаешь, почему, прежде чем съесть крутое яйцо, мы окунаем его в соленую воду?

— He-а, пап. Почему?

— Чтобы мы не забывали: когда евреи переходили Красное море, яйца они уж точно намочили.

В субботу поутру мы с братом сопровождали его в синагогу «Молодой Израиль» на Парк-авеню, рядом со Св. Виатёр. Мне, как младшему — до бар мицвы я еще не дорос, — было позволительно носить вещи в субботу. Вот я и нес лиловый бархатный мешочек с молитвенными шалями. Отец, которому многословные речи раввина претили, норовил до того, как раввин начнет разглагольствовать, улизнуть в заднюю комнату и там посудачить с другими мужчинами.

— В Японии, — сказал как-то отец, — есть такой обычай, ему уже не один век: перед тем как человек начнет речь, ему в руки дают кубики льда. Он может трепать языком только до тех пор, пока лед не растает. Что бы и нашему раввину такой предел поставить.

Он был плотного сложения, грузный. Но на свадебных фотографиях — я увидел их лишь после его смерти — молодой человек, которому предстояло стать моим отцом, был таким же тощим, как и я когда-то, его испуганные карие глаза за стеклами очков в роговой оправе не улыбались. Гарольд Ллойд[75]. Ему разрешили по-быстрому клюнуть крошку-другую с мирского стола, но ясно дали понять, чтобы на место за столом он не рассчитывал.

Мой отец никогда не видел Парижа. Никогда не читал Йейтса[76]. Никогда не загуливал допоздна и не напивался вдрабадан с друзьями. Никогда не улетал, если заблагорассудится, в Нью-Йорк. Никогда не переворачивался на другой бок и не засыпал, когда пора было идти на работу. Никогда не влюблялся без памяти. На что он надеялся? Чего хотел? Понятия не имею — разве что мира и покоя, но их в его жизни, можно сказать, и не было. Насколько мне известно, он никогда не шел на риск, никогда не артачился. Мне почти не довелось видеть, как он гневается, лишь раз рассердившись, он урезонил родича, расхваставшегося тем, как успешно он вкладывает деньги в недвижимость, сказав:

— Знаешь, сколько человеку земли надо? Вот и у тебя когда-нибудь будет всего два метра.

Предвосхищая Банкера Ханта[77], он надумал копить в своей съемной комнате американские серебряные монеты. Синий дорожный сундук полнился аккуратными столбиками серебряных долларов, четвертаков, десятицентовиков. Но задолго до того, как они вздорожали, ему пришлось сбыть их по номинальной цене.

— Я опять пролетел, — сказал он смущенно.

Он взялся спекулировать на почтовых марках. Когда он умер в возрасте шестидесяти пяти лет, я обнаружил, что в сороковых он купил где-то в городе участок за тысячу двести долларов. Однако в 1967-м — при том, что цены на землю вздули и только последний дурак не греб деньги лопатой, — стоимость отцовского участка упала до девятиста долларов. Нельзя не признать, что при таких обстоятельствах это надо уметь.

Я был обуреваем страстями, отцу они были неведомы. Я мечтал о лаврах, он даже не вступал в соревнование. Вместе с тем мой отец, как и я, был писателем. Летописцем. Он вел дневник, куда заносил шифром собственного изобретения все обиды, оскорбления, предательства, семейные свары, неоплаченные долги.

Братья и сестры, бывало, подтрунивали над ним:

— Ой, ну ты нас и напугал! Смотри, я просто дрожу от страха!

Однако, когда его начал пожирать рак, они всполошились, засуетились: «Что будет с Мойшиным дневником?»

Мне был нужен его дневник. Очень нужен! Мне казалось: вот оно, мое наследство. Я надеялся: дневник откроет мне то, что отец по скрытности характера утаил. Но его вдова, дама жесткая, не пустила меня в ту комнату — она всегда была заперта, — где он хранил свои бумаги. Она сделала лишь одно исключение:

— Я возвращу твоей матери ее любовные письма. Те, которые он тогда нашел. Ты знаешь, те, от беженца.

Письма начала сороковых — моя мать тогда стала сдавать беженцам нашу гостевую комнату. Беженцев, немецких и австрийских евреев, Англия интернировала как граждан враждебного государства в 1939-м, вскоре после начала войны. Год спустя их на пароходе отправили в Канаду вместе с первыми немецкими и итальянскими военнопленными. По прибытии в Квебек армейский майор, препоручая их канадской охране, сказал:

— Здесь есть немецкие офицеры, это отличные парни, есть и итальянцы, они вам неприятностей не доставят, а вон там, — он махнул рукой на беженцев, — отбросы Европы.

Беженцев интернировали в лагеря, но в 1941-м их одного за другим стали освобождать. Мой отец — а он за всю жизнь не встретил человека, перед которым мог бы заноситься, — ожидал, что это будет темнота с пейсами. Запуганные наивняки из штетла, для которых он прямо-таки кудесник. Кудесник, овладевший тайнами канадской жизни. А вышло все наоборот: они смотрели на него свысока. Кто он такой — мусорщик, недоумок. Беженцы, оказывается, говорили лучше нас не только по-английски, но и по-немецки и по-французски. Они то и дело — и это после того, что с ними творили немцы, — норовили ввернуть цитатку из этого сукина сына Гете. «Это ж надо», — говорил отец. Мало того, они еще распевали оперные арии в ванной. Они не смеялись до упаду над шутками «Фиббера Макги и Молли»[78], не интересовались стриптизерками, трясшими буферами на сцене «Гэйети», не рвались освоить правила игры в кункен по четверти цента за очко. Мама была от них без ума.

Отец боялся своего отца. Боялся и моей несчастной матери, которая, когда мне шел четырнадцатый, а брату девятнадцатый год, потребовала, чтобы их брак расторгли. Боялся он и своей второй жены. Боялся он, увы, даже меня в мои подростковые годы. Я ездил в трамвае по субботам. Ел бекон. А вот Мозеса Айзека Рихлера не боялся никто. Слишком он был смирный.

Рихлеры были неколебимыми ортодоксами, последователями Любавичского Ребе, и на том стояли. Поэтому, когда моя мать стала угрожать разводом — неслыханный в ту пору скандал, — стаи раввинов в развевающихся черных габардиновых сюртуках слетелись в нашу квартиру без горячей воды на улице Св. Урбана урезонивать мать. Ей, однако, уже давно опостылел заключенный по сговору брак, и она — наконец-то влюбившись — гнула свою линию. С нее довольно. Раввины только вздохнули, когда отец щелкнул подтяжками и, раскачиваясь на каблуках, высказался — выложил, что его больше всего удручало в браке. Когда он, соснув днем в субботу, просыпался, ему не подавали чаю.

— А я лично, когда просыпаюсь, люблю выпить стаканчик чайку с лимоном.

В конце концов развод все же не состоялся. Вместо этого брак был аннулирован. Тут следует объяснить, что в провинции Квебек в то время на развод требовалось получить согласие парламента. Процедура это долгая и дорогостоящая. Юрист, друг семьи, нашел лазейку. Он просил аннулировать брак. Моя мать, поведал он суду, вышла замуж без согласия своего отца, будучи к тому же несовершеннолетней. Он выиграл дело. Формально — бахвалился я, бывало, в колледже — я байстрюк.

В будни отец каждое утро вставал в шесть, надевал тфилин, читал утренние молитвы и вел свой грузовик в зимнюю темень к семейной свалке по соседству с портом. Он работал у моего гневливого, необузданного деда и чванного младшего брата. Дед взял в партнеры дядю Солли — тот окончил среднюю школу, — а не своего первенца, моего отца. Отец был всего-навсего наемным работником, работал за жалованье, мать это бесило. Все его младшие братья, чтобы освободиться от власти деспота-отца, завели свой бизнес, но отец был слишком опаслив и их примеру не последовал.

— Вот наступят тяжелые времена, они как пить дать вернутся. Я еще не забыл депрессию. Это было что-то!

— Расскажи мне про депрессию, — просил я.

Но отец никогда ни про что не рассказывал. Ни про свое детство. Ни про свои чувства. Ни про свои мечты. Про секс он впервые упомянул при мне, лишь когда мне уже шел двадцатый год и я уезжал в Париж — попытаться стать писателем. Стоял в пальто дор. мод. с портативной «Ройял» в руке.

— Ты знаешь, что такое гондон. Приспичит — а мне ли тебя не знать — имей гондон наготове. И не женись там. Ради пары нейлоновых чулок и канадского паспорта они на все пойдут.

Хорошо бы. Но отец считал, что только псих может поехать в Европу. Кладбище евреев. Континент, где одни развалины да древности. Невзирая на это, он одолжил мне свой синий сундук и каждый месяц высылал пятьдесят долларов на жизнь. А два года спустя, когда я оказался у разбитого корыта, он, ни словом не упрекнув, отправил мне деньги на обратный билет. Я сказал ему, что назвал роман, который написал в Европе, «Акробаты», и он с ходу предложил мне начать название второго романа с «Б», третьего с «В» и т. д. — чем не бренд. В итоге он пришел к выводу, что писать книги не так уж и глупо. В «Лайфе» он прочел, что Микки Спиллейн[79], а кто он такой — всего-навсего гой — огреб кучу денег. Оскорбленный в лучших чувствах, я в сердцах стал растолковывать ему, что я не какой-нибудь Микки Спиллейн, я — серьезный писатель.

— И что?

— Я пишу, чтобы избыть свои наваждения.

— Ишь ты! — Он вздохнул и наконец-то потеплел ко мне: понял — вот оно, еще одно поколение неудачников в нашей семье.

Даже в детстве он редко меня поучал.

— Не срами меня. Не впутывайся ни в какие истории.

Я срамил его. Во что только не впутывался.

В начале сороковых мой дед с отцовской стороны снял дом на улице Св. Урбана, прямо напротив нас, десять из его четырнадцати детей еще не обзавелись своими семьями и жили с ним. С его младшим сыном, моим дядей Янкелем, всего тремя годами старше меня, мы в ту пору были еще друзья — не разлей вода. Но как бы мы ни колобродили после школы, на закате мы кровь из носу должны были явиться на вечернюю молитву в затхлый галицианерский шул за углом, куда, надо сказать, я не очень-то рвался. Как-то вечером, увлекшись химическими опытами в нашей «лаборатории», устроенной в дедовом подвале, мы не явились в шул. Вернувшись оттуда, дед, разъяренный, с налившимся кровью лицом, налетел на нас. Он расколошматил все до одной наши пробирки и реторты, даже дорогой нам перегонный аппарат и тот не пощадил — шваркнул о каменную стену. Янкель просил прощения, я — нет. Через несколько дней я затеял драку с Янкелем, набросился на него, подбил ему глаз. Но Янкель наябедничал деду. Я был призван в дедов кабинет, там он вытащил ремень из брюк и выпорол меня.

Я в долгу не остался.

Я уличил деда — он обвесил пьяного ирландского разносчика. И это мой дед, блюститель заветов. Преисполнившись презрением, я, ликуя, побежал к отцу: сообщить, что дед надувала и ханжа.

— Много ты понимаешь, — насыпался на меня отец.

— Ничего не понимаю.

— Они все, как один, антисемиты.

Дед переехал на улицу Жанны Манс, за несколько кварталов от нас, и по воскресеньям вся семья должна была являться к нему. Дети, внуки. В Хануку самая суровая из моих теток занимала пост в прихожей, усаживалась за ломберный столик, заваленный играми — один год парчези, другой снейкс энд лэддерс[80]. Когда очередной внук проходил мимо стола, ему вручалась соответствующая игра.

— Счастливой Хануки.

Дед умел обращаться разве что с младенцами — терся бородой-лопатой об их щечки, пока они не начинали пищать. Подкидывал их на колене. Но мне уже шел тринадцатый год, и я повадился разгуливать по улице Св. Урбана с непокрытой головой, ездить по субботам на трамвае. В следующее воскресенье, когда мы с отцом отправились на улицу Жанны Манс, он попросил меня не срамить его, хоть в этот раз вести себя прилично, потом сунул мне ермолку:

— Туда нельзя прийти с непокрытой головой. Надень.

— Мои принципы это не позволяют. Я атеист.

— Ты о чем?

— О Чарльзе Дарвине, — я только что прочел очерк в «Коронете»[81], — ты что, не слышал о нем?

— А ну, надень ермолку, — сказал он, — не то я урежу твои карманные деньги.

— Ладно, ладно.

— Так вот, всезнайка, еврейские дети произошли не от обезьян.

— Когда у меня будут дети, я не буду на них давить.

Я сказал это, пробуя почву. Искоса поглядывая на отца. Дело в том, что я родился с неопустившимся яичком. И мой брат, как-то застигнув меня нагишом в ванной, расхохотался и стал уверять меня, что я не то что детей не смогу иметь, трахаться и то не смогу.

— С одним яичком, — сказал он, — тебе и трухать слабо.

Отец на эту приманку не клюнул.

Ему хватало своих забот. Моя мать. Беженец в гостевой комнате. Его отец.

— Как войдешь, зейде спросит тебя, что из Торы ты читал вчера в шуле. — И сказал, какую главу надо назвать. — Понял?

— Я его не боюсь.

Дед — глаза его полыхали — залег в засаде в гостиной. Перед судьями — а в судьи подалась чуть не вся семья — он разоблачил меня как нарушителя субботы. Он же шабес гой, подзуживал деда Янкель. Дед ухватил меня за ухо, надавал пощечин и буквально вышвырнул из дому. Я перебежал через дорогу, потоптался напротив дедова дома: думал, отец будет меня искать, но, когда он в конце концов вышел, выслушав уничижительную нотацию, уже в свой адрес, он только и сказал:

— Так тебе и надо.

— Нечего сказать, отец называется.

Тут-то я и заработал еще одну пощечину.

— Послушай меня, пойди к зейде, извинись, как человек.

— Черта с два.

Больше я с дедом никогда не разговаривал.

Но когда он меньше чем через год после того, как брак моих родителей аннулировали, умер, моя мать настояла, чтобы я пошел на похороны: этого требовали приличия. Когда я явился в дом на улице Жанны Манс, гроб уже стоял в гостиной, вокруг него толпились дядья и тетки. Дядя Солли оттеснил меня в угол.

— Вот и ты, — сказал он.

— Ну и что?

— Ты ускорил его смерть, ты даже не поговорил с ним, а ведь он все эти месяцы проболел.

— Я в его смерти не виноват.

— Тебя, умник, он назвал в завещании первым.

— Вот как.

— Ты — плохой еврей, и он написал, чтоб ты не смел прикасаться к его гробу. Так сказано в его завещании. Так что к его гробу не приближайся.

Я обратился к отцу. Помоги мне, помоги. Но он пошевелил бровями и ретировался.

Вот почему многое в отце если не выводило меня из терпения, то ставило в тупик.

Все эти годы им помыкал отец, его пилила моя мать, над ним подтрунивали (пусть и любя) братья и родичи, все более и более преуспевавшие, — не клокотало ли у него все внутри, не лелеял ли он планы свести с ними счеты в дневнике? Или это его и впрямь нисколько не задевало — настолько он был незлобивый. Вообще-то, возможна еще одна версия, но о ней мне даже думать не хочется. Что, если он был вовсе не незлобивый, а просто трусоватый? Как и я. Кто, как не я, готов ехать черт-те куда, лишь бы избежать ссоры. Кто, как не я, не забывает обид, держит их в памяти, переиначивает и, зашифровав, причем мой шифр разгадать легче, чем отцовский, в итоге обнародует. Питает ими свои вымыслы.

Загадка в загадке.

Отца привезли в Монреаль в младенчестве, его отец бежал из Галиции. Погромы. Буйствующие казаки. Вместе с тем, если не считать стриптиза, из всех видов театрального искусства отец получал наслаждение только от хора донских казаков, ежегодное выступление которого в театре Св. Дениса мы с ним никогда не пропускали. Отец топал в такт их застольным, их походным песням, глаза его загорались, когда он смотрел, как эти чудища, мучители его отца, ходят колесом, выделывают кренделя. И это Мозес Айзек Рихлер, никогда не бывавший в походах, никогда не напивавшийся и не ходивший колесом.

Семейная жизнь его явно не радовала. Ни моя мать, ни мой брат, ни я. По воскресеньям он, как правило, норовил с утра пораньше в одиночку улизнуть из нашей квартиры, где горячей воды и той не было, в какой-нибудь центральный кинотеатр, начинал он с «Принсесса» — тот открывался первым, оттуда перебирался в «Кэпитол» или «Пэлэс», затем в «Лоу». И возвращался домой уже затемно с помутневшими глазами, но довольный. К моему удивлению, он зорко следил за ошибками постановщиков. Обнаружив ошибку, он только что не прыгал от радости. Как-то раз он, к примеру, сказал:

— Нет, ты только послушай, Кларк Гейбл — он сидит в редакции газеты и говорит Клодетт Кольбер[82], что через час статья будет готова. И вот она возвращается, предполагается, что прошел час, а стрелки настенных часов не сдвинулись с места. Ни на сантиметр.

Другой раз он подметил вот что:

— Пустыня, Франчот Тоун[83] сидит в танке и — хочешь верь, хочешь нет — кричит: «Ребята, вперед! В атаку!» И они идут в атаку. Но если приглядеться, топливный расходомер показывает, что бак пуст. Не заправлен. Усек?

«Лучшие годы нашей жизни»[84] его потрясли.

— Там есть сцена, где Фредерик Марч[85] рыгает. Пьет с перепоя алька-зельцер или что-то в этом роде и — как рыгнет! Прямо на экране. Нет, ты представляешь!

Моя мать мне рассказывала, и не раз (не дай Бог я забуду): в ночь, когда я родился, отец вместо того, чтобы подождать в больнице и узнать, как она и кто у него — сын или дочь, — отправился в кино. Что за фильм тогда шел, вот что интересно.

Отец не мечтал об Италии, о крае, где лимоны зреют[86]. Он никогда не ходил гулять за город. Не читал романы, если только это был не один из моих — тут уж куда денешься, — и то потому, что его ими вечно шпыняли. Верхом блаженства для него были субботние представления в театре «Гэйети». Мой отец и один-другой из его младших, еще не женатых братьев занимали центральные места в первом ряду. А на сцене — Персик, Анн Кюри или легендарная Лили Сен-Сир. Мой отец самозабвенно, с пересохшим горлом смотрел во все глаза на недосягаемую Лили, изображавшую в ходившем волнами свете совокупление с лебедем, а потом трусил под снегом домой, сидел на кухне один-одинешенек, пил горячее молоко с мацой и отправлялся спать.

У нас с отцом случались стычки, и нешуточные. Вскоре после того, как брак моих родителей аннулировали, я подрался с отцом. Мы отходили друг друга. Два года не разговаривали. Потом помирились, встречались раз в неделю, но никаких разговоров не вели, играли в кункен по четверти цента за очко. Отец — такое у меня родилось подозрение — не был скрытным. Он не понимал жизни. Ему было нечего сказать.

В 1954-м, через некоторое время после моего возвращения в Европу, где я застрял на двадцать без малого лет, я женился в Лондоне на шиксе. Отец написал мне возмущенное письмо. Мы снова разошлись. Но мой брак кончился разводом, и отец торжествовал:

— Говорил же я тебе: смешанные браки хорошо не кончаются.

— Пап, твой первый брак тоже плохо кончился, а мама — дочь раввина.

— Что ты понимаешь!

— Ничего. — Я обнял его.

Когда я женился снова, на этот раз бесповоротно, но опять на шиксе, он не пришел в восторг, но и не роптал. После стольких пропащих лет к этому времени мы наконец подружились. Отец стал мне сыном. Когда-то он посылал мне деньги в Париж. Теперь, так как дедова свалка прекратила свое существование, я каждый месяц посылал ему чек в Монреаль. Наезжая домой, водил его в рестораны. Покупал ему всякие разносолы. Если он вел меня в воскресенье на сборище рихлеровского клана, он не забывал прихватить с собой шотландское виски, предварительно перелив его в бутылку из-под «Севен-ап».

— Там тебе нечего будет выпить, а я тебя знаю.

— Это, пап, ты здорово придумал.

В шестидесятые я как-то ненадолго прилетел в Монреаль. Мои издатели сняли для меня номер в отеле «Ритц-Карлтон»[87]. И я пригласил отца в отель — выпить со мной.

— Знаешь, — сказал он, садясь за столик, — мне шестьдесят два, а я здесь в первый раз в жизни. В смысле внутри. Так вот он какой — «Ритц».

— Это же всего-навсего бар. — Я смутился.

— Что тут полагается заказывать?

— Что хочешь, пап.

— Ржаное виски с имбирным элем. Это будет прилично?

— Разумеется.

Что от него осталось — неразгаданные тайны. Чувство жалости. Анекдоты — я буду наводить на них лоск.

Моя жена, гордая мать, показала отцу нашего первенца — ему исполнилась неделя от роду, и он вопил-надрывался — со словами:

— Правда, он похож на Мордехая?

— Ребенок, он ребенок и есть, — сказал отец, по-видимому вполне безразлично.

Спустя несколько лет отец, приходя к нам, раздавал детям шоколадки.

— Ты кого больше любишь, — допытывался он, — папу или маму?

В середине шестидесятых я пригласил отца в Лондон, оплатил его перелет. Он прилетел с женой. Вместо того чтобы улизнуть с ним в «Уиндмилл»[88], «Реймондс-ревю бар» или в другое заведение со стриптизом, я — дурак, он и есть дурак — купил билеты в театр. Мы повели отца с женой на «За рамками»[89].

— Как тебе? — спросил я после спектакля.

— Подтанцовки не хватает.

Когда его в последний раз оперировали — у него был рак, — я прилетел в Монреаль, пообещал: как только он встанет, поеду с ним в Катскиллы. В «Гроссингер». С остановкой в Нью-Йорке — сходим на кое-какие шоу. Я вернулся в Лондон, и каждый раз, когда я звонил, его врач советовал мне подождать с приездом. Я ждал. Отец умер. В следующий раз я прилетел в Монреаль похоронить его.

Германия, 1978

Пер. Л. Беспалова

Мне позвонил чиновник из Министерства иностранных дел в Оттаве и сообщил: конечно же, во Франкфурте меня встретят.

— Отлично, — сказал я.

— Как вас узнают?

— Что ж, — дерзнул ответить я, — я могу — как положено — надеть желтую повязку.

Мой ответ его не рассмешил.

Было это в ноябре 1978-го, Министерство иностранных дел направило меня в Германию. Летел я туда внедрять канадскую культуру, мне предстояло прочесть лекции в семи университетах — шести западногерманских и одном австрийском. Возможности съездить в Германию я обрадовался и в то же время был настороже. До этого мне случилось дважды побывать в Германии. В первый раз в 1955-м — тогда я полгода прожил в Мюнхене, где мой в ту пору лучший друг, чокнутый немецкий джазмен, играл в одном оркестре в Швабинге: Fusswarmers[90] с Оакум-стрит. Во второй раз я посетил Германию проездом из Лондона, направлялся с Флоренс и трехлетним Дэниелем в Рим — провести там зиму.

В 1955-м немецкие города, разрушенные бомбардировками союзников, все еще восстанавливали. Мюнхен днем и ночью сотрясал грохот пневматических сверл. Невозмутимые, целеустремленные немцы — не то что их британские коллеги — никогда не прерывали работу, чтобы попить чайку. Или забастовать. Немецкая девушка, которую я пригласил поужинать, рассказала мне, как их с братом заставили вступить в гитлерюгенд.

— Не могу вам передать, что это было за кошмарное время, — сказала она.

— Я, знаете ли, еврей.

— По вам никогда не скажешь, — удивилась она.

Четыре года спустя мы с Флоренс вынуждены были признать, что и Рейн, и замки, выступающие из мглы, — само очарование, в деревенских гостиницах, где мы останавливались, супы были выше всяких похвал, а их хозяева неизменно милы с Дэниелем. Сердца наши умягчились. Но вот как-то вечером, когда мы ужинали в на редкость gemütlich Gasthaus[91], за соседней дверью грянули песню. Официант открыл двойные двери, ведущие в отдельный кабинет, и нашим глазам предстало сборище старых вояк. Эти раздобревшие, благодушные, с виду степенные деревенские жители пели «Хорста Бесселя»:

Знамена ввысь! В шеренгах плотных, слитых

СА идут спокойны и тверды…[92]

Во Франкфурте меня встретил канадский чиновник Арт Рейнер, небрежно одетый житель Виннипега средних лет. Я сразу расположился к нему. Мы откочевали в бар: до поезда на Трир, где мне предстояло читать первую лекцию, осталось два часа и их предстояло как-то убить.

— Воевали? — спросил я.

— Я попал в плен в битве за Дьепп[93].

— А разве на вас не надели наручники?

— Ну да, на какое-то время и наручники надели, и в кандалы заковали. Я провел в плену два года.

— В таком случае какого черта вы тут?

— А что, страна как страна. Есть хорошие люди, есть и плохие.

Глянув на счет, я от удивления присвистнул.

— Вы увидите — здесь все очень дорого. У немцев, у японцев — вот у кого сейчас денег навалом. Дикость какая-то.

По дороге в Трир, на родину Карла Маркса, мне предстояло сделать пересадку в Кобленце, куда в декабре 1944-го Гитлер стянул танковые войска для операции, известной как Битва в Арденнах. Эта операция имела целью разрезать Третью армию США и оттеснить канадцев и англичан к бельгийско-голландской границе. Руководил этим последним отчаянным ударом в числе прочих генерал СС Зепп Дитрих[94] — впоследствии его приговорили к двадцати пяти годам тюрьмы за резню американских солдат, последовавшую за операцией. Мой друг Джон Дуги участвовал в этой битве. По дороге к фронту, рассказывал Джон, им то и дело попадались трупы американских солдат, во множестве лежавшие по обочинам дорог, у одних были отрублены ноги, у других вспороты животы, а в это же время мимо них в лагерь военнопленных за линией фронта вели колонны немцев. Разъяренный солдат разбил одному из немцев лицо прикладом винтовки.

— До этого времени мы не испытывали к ним ненависти, — рассказывал Джон, — но война, как мы считали, была практически выиграна. Так к чему эта напрасная бойня? Нас обуяла ярость, мы налетели на немцев, дубасили их винтовками.

В Трире — он раскинулся в долине Мозеля — сохранились лучшие памятники римской эпохи в Германии. И сегодня, когда река мелеет, профессора и студенты процеживают ил в поисках монет, ваз и прочих артефактов. Поздно вечером я зарегистрировался в отеле «Вайнхоф Петрисберг», взиравшем с высокого горного склона на город и реку.

После проведенного в пути дня мне захотелось помыться, но мыла в ванной, к моему удивлению, не нашлось.

— Ну да, вы же иностранец, — сказала хозяйка гостиницы. — Немецкие отели мылом не обеспечивают.

Все же она принесла мне брусочек мыла величиной со спичечный коробок. Оно и понятно, почему у них нехватка мыла, подумал я: жир, вытапливаемый из евреев — главный источник, — иссяк.

Не в силах заснуть, я стал читать «Интернэшнл геральд трибюн» и в ней обнаружил доказательства — требовались ли они? — что в убийстве шести миллионов повинны не одни немцы. Седьмого ноября в Гааге Вим Аантьес[95], парламентский лидер голландской правящей партии Христианско-демократический призыв, подал в отставку: причиной ее послужил доклад, доказывавший, что во время оккупации Нидерландов он состоял в СС.

Репортер разыскал Луи Даркье де Пеллепуа в Мадриде, где тот проживал в роскошных апартаментах. Восьмидесятилетний Даркье, приговоренный французским судом in absentia[96] к смерти, в войну был уполномоченным правительства Виши по еврейским делам. Нам пришлось депортировать французских евреев, разъяснил он репортеру, чтобы «очистить страну от этих чужаков, этих полукровок, этих миллионов людей без гражданства, этих людей, навлекших на нас всяческие бедствия. Евреям была нужна война, и они втянули нас в войну. Нам пришлось как можно скорее очистить от них страну». Когда Даркье указали на то, что в газовых печах Аушвица погиб миллион евреев, Даркье ответил: «Евреям лишь бы привлечь к себе внимание — на что только они не идут ради этого. Да, они (немцы) применяли газ, но газом они истребляли вшей. Когда евреи прибывали в лагерь, им, перед тем как принять душ, приказывали раздеться — как же иначе? Их одежду тем временем дезинфицировали. А после войны евреи повсюду распространяли фотографии, на которых были сняты груды одежды… и скулили: „Смотрите, это исподнее наших убитых собратьев“».

Я был не первым жителем Квебека, которого пригласили читать лекции в Трире. Моим предтечей был министр поддержания и развития культуры Камилл Лорен, он поведал студентам, что из всех жителей Северной Америки лишь квебекцы сохраняют связь с европейской культурой. Я отметил, что в библиотеке квебекской литературы, которую Лорен преподнес в дар университету, не было как книг Хью Макленнана, Ирвинга Лейтона, Мэвис Талант, Леонарда Коэна[97], так и моих. В новом Квебеке, каким он мыслился Лорену, безусловно, должны были быть исключительно ein Volk, ein Kultur[98].

После лекции мой радушный хозяин, профессор Циркер, пригласил меня посетить музей, где мне показали собрание средневековых рукописей, какому можно было только позавидовать. После чего нас провели в другой зал, где куратор специально для меня разложил на длинном столе еврейские артефакты. Пока мы разглядывали документы, относящиеся к раннему Средневековью, я цинично предположил, что после 1933 года никаких еврейских документов у них быть не может. Однако я недооценил куратора. Он подвел меня к плакату, доводившему до сведения граждан Нюрнбергские законы от 15 сентября 1935 года, по которым евреи лишались немецкого гражданства, а браки между евреями и арийцами запрещались. А затем показал мне фолиант, где содержались еврейские удостоверения личности. Фотографии, отпечатки пальцев, основные сведения.

— Обратите внимание на этого бедолагу, — сказал куратор, — он надел медаль, полученную в Первую мировую войну: наверное, думал, что это ему поможет.

В конце концов мы подошли к стопке разлинованных страниц из ученических тетрадок — на них печатали имена и адреса трирских евреев. Все имена были перечеркнуты по линейке красными чернилами, затем следовали примечания полицейских. После первых имен стояло — «ПУНКТ НАЗНАЧЕНИЯ ЛОДЗЬ» — эвфемизм Аушвица, далее и того проще — «ПУНКТ НАЗНАЧЕНИЯ НЕИЗВЕСТЕН».

Заметив, что мне в лицо кинулась кровь, куратор сказал:

— Кое-кому, знаете ли, удалось бежать во Францию.

— Кое-кому?

— Единицам.

Меж тем у большинства трирских евреев надгробий нет, лишь красная черта, перечеркивавшая их имена в полицейских тетрадках, — вот что от них осталось. Только черта — и в конце душ с «циклоном Б».

— Добро пожаловать в Оттаву-на-Рейне, — так приветствовал меня сотрудник канадского посольства Пол Адамс, когда я сошел с поезда в Бонне.

Студенты, которым я читал лекции, оказались восприимчивыми и умными, многие из них свободно изъяснялись на трех языках. После лекции ко мне подошел симпатичный паренек. Он успел побывать и в Америке, и в России.

— Куда б я ни поехал, — сказал он, — ко мне сплошь и рядом относятся враждебно. В прошлом моей вины нет. Я хочу гордиться тем, что я немец. Что мне делать?

Я не питал к нему вражды, но у меня перед глазами все еще стояли написанные огненными буквами имена на трирских тетрадных листках, и мне — ничего не попишешь — пришлось рассказать ему об этом.

Лекцию я читал 9 ноября, в годовщину Kristallnacht[99], Ночи разбитых витрин. Сорок лет тому назад 7 ноября семнадцатилетний паренек, беженец из Германии[100], застрелил третьего секретаря немецкого посольства в Париже. Два дня спустя в Германии загорелись синагоги. Зеркальные витрины более чем семи с половиной тысяч магазинов, принадлежащих евреям, были разбиты, магазины разграблены. Евреев избивали, насиловали, убивали. Половые связи с евреями были запрещены, те, кто насиловал евреек, исключались из партии, но к тем, кто всего-навсего убивал, претензий не было. Страховые выплаты, причитающиеся евреям, конфисковали, евреев принудили заплатить за разорение своей же собственности. На них — на всех коллективно — наложили штраф в миллиард марок за — как сформулировал Геринг — «чудовищные преступления».

В 1938 году в Германии жили семьсот тысяч евреев. Сорок лет спустя в Германии насчитывалось двадцать семь тысяч евреев, зато злодеяния Хрустальной ночи были публично признаны. По всей Германии 9 ноября 1978 года был объявлен днем памяти. Канцлер Хельмут Шмидт[101], выступая в синагоге, построенной на месте сожженной в 1938-м, сказал, что мы все еще не нашли слова, которые выразили бы наши стыд и горечь, не нашли мы и объяснение этому бедствию. Канцлер назвал Хрустальную ночь «станцией по дороге в ад».

Флоренс присоединилась ко мне в Бонне, и назавтра мы отправились в Кельн. Кельн был практически разрушен бомбардировками, и, как и в других стертых с лица земли немецких городах, на месте руин поспешно возводились серые бетонные коробки многоквартирных домов, функциональных, но унылых. К счастью, старый квартал, прилегающий к собору, в основном уцелел. После лекции наш хозяин, доктор Паше, повел нас обедать в пивной бар в старом квартале. На меня тут же пахнуло чем-то знакомым, и вот — откуда ни возьмись — и они. Мимо нас проплыл, балансируя подносом, плотный официант в синем переднике, на подносе высилась горка картофельных оладий моего детства.

— Смотри-ка, — сказал я Флоренс, у меня уже текли слюнки, — латкес.

— Вы имеете в виду Reibenkuchen? — сказал доктор Паше.

— Да ну?

— Это традиционное блюдо кельнской кухни.

Как кельнской, так и бабушкиной кухни.

Еврейская и немецкая история переплелись не только в Холокост. Если я кое-как понимаю по-немецки, так это потому, что в моей памяти застряли слова, усвоенные в детстве из идиша. Немцы называют клецки Knödel, мы называем их кнейдл.

Доктор Паше сообщил нам, что в Германии миллион безработных и что сегодняшнее поколение студентов тяготеет к консерватизму. И хотя в стипендиях, предназначенных для учебы в Америке, недостатка нет, найти желающих воспользоваться ими все труднее. Молодых людей интересует работа с благоприятной пенсионной программой, и они опасаются, что пропусти они хоть год их — того и гляди обойдут.

Прочтя лекцию три раза за четыре дня, я на уик-энд сбежал с Флоренс в пресловутый Баден-Баден. Баден-Баденский курорт в долине реки Оос там, где к Рейну по склонам спускается Шварцвальд, славится — и по праву — горячими источниками и великолепным казино. Вслед за Достоевским, Ницше, Бисмарком, Наполеоном III, королевой Викторией, нередко проводившими тут лето, мы расхаживали по прославленной Лихтенталер-аллее, вдоль которой росли дубы, посаженные аж в 1655 году, — аллея пролегала через разбитый на английский манер сад с его магнолиями, гинкго, тюльпановыми деревьями и серебристыми кленами. Но едва мы покинули сад, где царствовал покой, как нас снова настигло недавнее прошлое, от которого не скрыться. Объявление на церковной ограде оповещало о проповеди в память Хрустальной ночи. Рядом была выставка фотографий, сделанных в Баден-Бадене в ночь с 9 на го ноября 1938 года и после нее. На них офицеры били в синагоге священную утварь, из окон синагоги рвались клубы дыма. Евреев с поднятыми над головой руками гнали по главной улице города.

Утро у нас прошло в поисках дома № 2 по Бадерштрассе, пансиона, где летом 1867 года жил Достоевский с беременной женой. Дом мы нашли, но таблички на нем не было: черная неблагодарность, по-моему, учитывая, сколько денег Достоевский просадил здесь на игорных столах.

В понедельник я читал лекцию в Майнце. Всю оставшуюся неделю мы, похоже, только и делали, что неслись с вокзала или на вокзал: мне предстояло выступить еще три раза — в Эрлангене, Аугсбурге и Вене. Наблюдения, сценки запечатлевались на лету. Каждую складочку, каждую трещинку в горах засадили виноградом — ни одну не сочли ни слишком мелкой, ни слишком трудно доступной. Проплывая верх и вниз по Рейну, мы, глядя на недавние постройки, убедились, что бомбардировки Второй мировой войны разрушили чуть не все. Германию сравняли с землей. Но хоть во мне и заговорила жалость, грузовые составы делали свое дело. Вновь и вновь мы то проплывали мимо медленно ползущих грузовых составов, то наблюдали, как товарные вагоны переводят в депо. Многие вагоны казались допотопными — не исключено, что их использовали и в сороковые. Предварительно, конечно же, отдраив после того, как в них увозили евреев в печи Аушвица. При виде этих товарных вагонов меня снова обуяла ярость.

И все же — все же — повсюду нас принимали невероятно любезно. Профессора были — само радушие. Студенты, с которыми я знакомился, были симпатичные как на подбор. И в душе моей был разброд: я то жалел о разрушениях, в некоторых случаях явно необоснованных, то жалел, что разрушений мало.

В Вене, когда я бродил по роскошному Volksgarten[102], где нас со всех сторон обступали остатки имперской роскоши, сопровождающий меня канадский чиновник указал на балкон Хофбурга[103], с которого Гитлер провозгласил аншлюс, аннексию Австрии.

— Сотни тысяч венцев стеклись сюда послушать Гитлера, — сказал он. — Теснотища была — не пошевелиться. Толпа надрывала глотки от восторга. А сегодня — вот ведь чудеса: хоть всю Вену опроси, ни один не признается, что был здесь.

Общаясь в Германии с людьми лет пятидесяти и старше, я испытывал некоторое напряжение. Даже если мы болтали о политике за рюмкой коньяка или занимались сравнительным анализом разных культур на чинных ужинах, я ловил себя на том, что мне не дает покоя вопрос: а где ты был, господин хороший, в Хрустальную ночь? Где ты был, когда твоих еврейских соседей гнали к ПУНКТУ НЕИЗВЕСТНОГО НАЗНАЧЕНИЯ? Не исключено, что ты был слишком цивилизован, чтобы участвовать в погроме непосредственно. Возможно, ты даже не одобрял его. Но как тебе удалось заглушить их крики? Что, твой отец закрыл ставни? Твоя мать завела патефон? Где вы были, подонки?

Промозглой, туманной ночью, когда мы ожидали очередного поезда на вокзальной платформе, невдалеке показалась компания подвыпивших юнцов. В каких-то нелепых шапках, красных куртках, они выписывали кренделя и орали песни. Я ухватился за ручку одного из наших чемоданов — изготовился, если понадобится, дать отпор. И тут, когда наш поезд наконец подошел, я разобрал, что они поют. Они пели вовсе не «Хорст Вессель», а «Мы все живем на желтой подлодке»[104].

Холокост и после Холокоста

Пер. Л. Беспалова

К немцам я все еще испытываю антипатию. Меня не удручает разрушение Кельна, хоть в том и не было военной надобности. Я радуюсь каждому сбитому немецкому «старфайтеру». Ни одно общественное событие не захватило меня больше, чем охота на Адольфа Эйхмана. Возведение Берлинской стены меня не трогает.

Теперь, поставив точки над «и», с вашего позволения сообщу также, что уже некоторое время читаю воспоминания о Варшавском гетто, Терезинском Paradies[105]-гетто в Чехословакии, Треблинке и Яновском концлагере близ Львова в Польше. Сколько лет прошло, а они все еще вселяют ужас, вызывают ярость — и переваривать их можно лишь малыми дозами.

Взять хотя бы «Скрижали агонии», Варшавский дневник Хаима А. Каплана. Там время, когда немецкие солдаты рыскали по улицам, хватали, избивали евреев, сгоняли девушек для своих грязных забав, разбивали головы детей о фонарные столбы, после того как «окончательное решение» еврейского вопроса в 1942 году вступило в силу и judenrat, пресловутое еврейское «самоуправление», подотчетное нацистам, заставили — для начала — поставлять по 6000 евреев в день для депортации на Восток, вскоре вспоминалось, как славные деньки, деньки разгульного ухарства, что-то вроде странной войны[106].

Адам Черняков, президент Варшавского judenrat’a, не захотел подписать приказ о депортации — предпочел отравиться. К сожалению, его место не замедлил занять другой. «Депортация дошла до предела, — писал Каплан (действительность оказалась страшнее) 29 июля 1942 года. — С каждым днем число депортированных увеличивается. Нацисты довольны работой еврейской полиции… Эти уголовники — порождение уголовного judenrat’a. Яблоко от яблони недалеко падает. Своими злодеяниями они поганят имя польского еврейства…» Другие, прежде всего герои — мужчины и женщины, — доблестно поднявшие позже обреченное на поражение восстание, прославили тот же самый народ, прославили в веках.

Бесстрашный и пунктуальный Каплан не был писателем, писал он коряво, живую речь передать не умел, ярких подробностей не подмечал, но, как ни странно, это придает его дневнику особую ценность. Там, где искусство было бы не к месту, да и вызывало бы недоверие, дневнику ошеломленного, потрясенного человека веришь полностью. В Варшавском гетто, судя по всему, всегда кишели слухи, слухи обнадеживающие. Муссолини убит. У Гитлера инфаркт. Рузвельт вступает в войну, чтобы защитить евреев. Но ходили и другие слухи — о лагерях смерти, о массовых убийствах, о газовых камерах, только этим слухам мало кто верил.

Терезин, пересылочное гетто для евреев Моравии и Богемии, — о чем говорить — это же совсем другое дело. Немного статистики. Из ста двадцати пяти тысяч с лишним евреев, втиснутых в гарнизонный городок, где могли разместиться всего семь тысяч, тридцать пять тысяч даже не успели перевезти в лагерь уничтожения: они умерли от недоедания и болезней. «В то время, когда евреи в Терезине, — сказал Геббельс, — посиживают в кафе, попивают кофе, лакомятся пирожными и танцуют, нашим солдатам, защищающим отечество, приходится нести все тяготы войны, терпеть бедствия и лишения».

В Яновском концлагере близ Львова еще до того, как заработали газовые камеры, что ни день расстреливали евреев, построив их на краю вырытых ими же братских могил. Позже, когда военная удача изменила Германии, эсэсовцы предусмотрительно раскопали могилы и сожгли улики. Леон Уэллс — его заставили разрывать могилы в составе одной из похоронных бригад — в своей книге «Дорога на Яновский» пишет, что вытаскивать тела крючьями приходилось с большой осторожностью: они настолько разложились, что то и дело распадались надвое. Затем трупы складывали пирамидами по две тысячи в каждой и сжигали. Кости, не поддавшиеся огню, пропускали через дробилку. После чего другой отряд — немцы в шутку прозвали его die Goldsuchern von Alaska[107] — просеивал пепел в поисках золота.

Я мог бы длить и длить этот перечень злодеяний: ему нет конца и даже спустя столько лет в него невозможно поверить, однако, когда оглядываешься назад, задаешься другими вопросами. Встает, к примеру, вопрос о Хороших Немцах. К 1966 году, спустя всего лишь два десятка лет после Холокоста, откуда ни возьмись объявился Хороший Немец. Бравые генералы — они или участвовали в заговоре против Гитлера в 1944-м, или так преклонялись перед культурой, что просто не решились разрушить Париж, — не замедлили заполонить экраны наших кинотеатров. Не забыты и лихие luftwaffe[108] — они во время битвы за Англию были неизменно безупречны, и рыцарственные капитаны подводных лодок — они, подорвав вражеское судно, неизменно всплывали на поверхность и подбирали уцелевших. И вот что примечательно: этих молодчаг, а играли их такие актеры, как Марлон Брандо, Курт Юргенс[109] и Питер О’Тул, роднит одно — все они антифашисты. По правде говоря, глядя из нашего беспристрастного далека, просто-таки диву даешься, каким образом, если в немецких вооруженных силах служило столько антифашистов, гитлеровцы ухитрились для начала прийти к власти — удержать ее — вести войну — и лишь чудом не выиграть ее. Тем не менее не могу не признать, что в этих вымышленных немцев можно поверить, а в тех — их было много — реальных, которые знали о концлагерях, и в тех — их было поменьше, — которые в них работали, поверить невозможно.

Даже фотографиям Варшавского гетто в «Побори смерть, Память»[110] я верю с трудом. Немецкие солдаты — наглые бугаи, каждый с ружьем наизготове, — ведут изнуренных оборвашек школьного возраста к железнодорожному вагону, который увезет их в газовую камеру. Куда их повезут, дети не знают. Они поют.

На другой фотографии немецкие солдаты, ухмыляясь до ушей, измываются над бородатыми евреями. Там же запечатлены и замерзшие трупы неимоверно изможденных евреев, валяющиеся на мостовой. Все это уму непостижимо. Куда проще — тут и на собственный жизненный опыт можно опереться — сопоставить себя с неколебимым сыном Эйхмана, заявившим журналистам: «Я от своего отца не отрекусь», чем с теми евреями с раздутыми животами и вытаращенными от ужаса глазами. И кстати, раз уж о том зашла речь, почему они не сопротивлялись?

Удивление вызывает другое: как много евреев сопротивлялось. К тому времени, когда евреев стали свозить в лагеря смерти, они были так подорваны телесно и духовно, их так откровенно предал и отверг весь мир (собратья интернационалисты-социалисты, Папа, Англия, Америка), что смерть, должно быть, виделась им избавлением. Нельзя забывать и о том, что еще до войны многие из наиболее прозорливых немецких и польских евреев, ясно видя, какая опасность надвигается, уехали — кто в Палестину, кто в Англию, кто в Америку, — поэтому, когда началась война и евреев стали сгонять в гетто, среди них почти не оказалось тех, кто по праву мог бы их возглавить. Те же, кто их возглавлял — а тех был излишек, — вели себя, как уже заметили Хаим Каплан и Ханна Арендт[111], низко. И все же евреи сопротивлялись, однако подавить их было легче легкого, к тому же мало кого из мировых лидеров заботило, как обходятся со «своими» евреями немцы, что тех и удивляло, и развязывало им руки.

Если еврей в Варшавском гетто решался ответить немецкому солдату ударом на удар, а то и застрелить его, а такой случай занес в свой дневник Каплан уже в начале оккупации, на следующее же утро устраивали облаву, и сто непричастных человек, включая женщин и детей, всячески мучили и убивали. Если еврею удавалось убежать из концлагеря — так двое бежали из Яновского, — в отместку убивали его, и не только его, семью. Вместе с тем едва стало очевидно, что убьют всех без исключения, евреи подняли сопротивление в Варшаве и много где еще.

И до чего ж это было трудно, немыслимо трудно. Еврейским партизанам — в отличие от французских или итальянских — население не благоволило и поддержки им не оказывало. Напротив. Героям Варшавского гетто польское подполье кое-чем помогало — подкидывало винтовки и боеприпасы, но тем, кто убегал из гетто в лес и сколачивал там партизанские отряды, приходилось отбиваться не только от немцев. С одной стороны, их выслеживали польские партизаны-антисемиты, с другой — украинские партизаны-фашисты.

Так что не надо спрашивать, почему сопротивление было малочисленным. Надо спросить, как Хаим Каплан в «Скрижалях агонии» 12 апреля 1940 года: «Отомстит ли мир за невинно пролитую кровь? Сомневаюсь. Жертвы злодеяний, совершенных на наших глазах, вопиют из-под земли: „Отомсти за меня“. Но где он, ревностный мститель? Почему день „отмщенья и воздаянья“[112] для убийц не настал? И не говори мне в ответ пустые слова — я не стану тебя слушать. Подумай, прежде чем ответить!»

Каплан не выжил. Он, как предполагают, погиб в первые месяцы 1943 года. Леон Уэллс — ему удалось выжить — пишет, что после войны мысль об отмщении мало-помалу умерла в нем. «Можно ли жить, отвергая мир?»

Эли Визель — ему тоже удалось пережить Холокост, — большой талант, автор «Ночи», вернулся в Германию через семнадцать лет после Холокоста и, к своему огорчению, обнаружил, что ненависть к немцам в нем угасла. Он писал в «Комментари»[113]: «Все же, пусть во время моей поездки в Германию ненависть оставила меня, и сегодня все мое существо протестует против забвения, против замалчивания. Каждый еврей в глубине души должен сохранить ненависть — здоровую, мужественную ненависть — к тому, что олицетворяет Немец, и к тому, что в нем неизбывно. В ином случае он предаст мертвых».

Что до меня, то я верю: есть такие места, посетить которые — твой долг, словом, Геенна так же непреложна, как и небесные сферы, вот почему я посетил не только Иерусалим, но и Германию.

В первый же мой день в Мюнхене в 1955-м приятель назначил мне встречу в Американском армейском клубе, прежде там помещался гитлеровский Haus der Kunst[114]. В вестибюле я наткнулся на картонную в натуральную величину фигуру вахлака, в руках он держал плакат, оповещавший, что в пятницу здесь состоится «Потрясный оперный концерт». Над справочным бюро висело другое объявление — я привел его в моем романе «Всадник с улицы Св. Урбана». Оно рекламировало субботние развлечения. Солдат уведомляли, что ровно в 14.00 в близлежащее Дахау отправится автобус: «ЗАХВАТИТЕ ФОТОАППАРАТЫ! ПОСЕТИТЕ ЗАМОК И КРЕПОСТЬ».

В 1963 году я снова поехал в Германию, на этот раз с целью написать очерк о базе Канадских военно-воздушных сил, расположенной на окраине Баден-Бадена. Молодые, явно провинциальные, школьные учителя из Канады, прикомандированные к базе, наперебой заверяли меня, что немцы «уж такие славные, просто слов нет». До чего современные, до чего опрятные. «Нам много чему следовало бы у них поучиться, — сказала мне учительница биологии. — Они умеют жить».

Завтра вечером я отправился в Общественный центр, смешался с толпой недорослей, пришедших на танцы.

— Что вы повидали в Европе? — спросил я.

— Венецию.

— Бой быков в Барселоне.

— Дахау.

Дахау. Парнишке было всего четырнадцать. Родители, рассказал он, повезли его в Дахау, когда ему исполнилось двенадцать. Оказалось — что меня немало удивило, — в Дахау возили чуть не всех ребят.

— Вы знаете, что раньше было в Дахау? — спросил я.

— Там людей наказывали.

— He-а. Типа того, что уничтожали.

— Да нет. Там их вешали. Газовые камеры не использовались.

— Кто тебе это сказал? — спросил я.

— Немцы.

Я спросил: не наводит ли Дахау на них жуть.

— С чего бы, лагерь же сейчас не работает.

— Ну да, он же работал только в войну. В войну там пытали.

— Почему?

— Ну, пленных захватили слишком много, часть их пришлось убить.

— Евреи были против Гитлера, вот их и пришлось уничтожить.

— Что еще скажете? — полюбопытствовал я.

— Малоподходящее местечко для развлекательных туров, — сказал один паренек.

Малоподходящее, что и говорить, но, если его подать как следует, туры окупятся.

Казалось бы, после газовых камер тем шести миллионам евреев уже ничто не может причинить боль, их страданиям положен конец, но нет: их постигло то, чего никак нельзя было ожидать, — посмертное глумление. Холокост породил исполненные гнева произведения таких несомненно серьезных писателей, как, к примеру, Бруно Беттельгейм, Ханна Арендт и Элиас Канетти[115], и в то же время Холокост привел к одному из гнусных эпизодов в издательском деле и киноиндустрии: спекуляции на теме геноцида.

Все эти годы на нас обрушивался поток вроде бы приличных, но на самом деле бьющих на дешевый эффект эротических фильмов о гитлеровской шайке, бесконечное количество смакующих непристойности статеек о концлагерях в мужских журналах, низкопробных книжонок об эсэсовских борделях. Более приличный, но не менее пакостный вид продукции такого рода — документальный роман средней руки о Холокосте. Леона Юриса, скажем, о Варшавском гетто. А в 1964-м вышел еще один роман на этот раз более искушенного писателя о становлении нацизма в Германии и о Париже во время оккупации — «Бесконечность зеркал» Ричарда Кондона.

При том, что кое-какие из лучших фильмов, назовем хотя бы «Il Vitelloni»[116] Феллини, уподобляются романам, все больше бестселлеров уподобляются фильмам. Я вовсе не считаю, что их пишут в видах продать права на экранизацию, нет, их пишут сразу как сценарии фильмов. Приемы одни и те же. Недалек, к примеру, день, когда Леон Юрис, если критики разнесут его очередной роман в пух и прах, держа магнитофон у всех на виду, сошлется на то, что лучшие сцены его романа остались на полу монтажной. Тем временем появился эффектный документальный роман мистера Кондона — ни дать ни взять кинохроника, перемежающаяся многолюдными сценами.

«Бесконечность зеркал» начинается довольно невинно вроде бы как роман, но роман этот такого рода, что вместо того, чтобы его рецензировать, подмывает проверять его достоверность. Для затравки мистер Кондон сообщает, что отдал этому роману три года жизни, проштудировал множество книг, затем перечисляет, как делается в титрах фильмов, примерно сорок шесть источников, которые пошли на создание романа. Еврейскую истории он вдумчиво осваивал по, как я полагаю, «Основам иудаизма» Милтона Стейнберга, «Во что веруют евреи» раввина Филиппа С. Бернстейна и т. д.; жизнь концлагеря изучал по «Поведению людей в концлагере» доктора Эли А. Коэна, великолепные особняки по описаниям (Сачеверелла) Ситуэлла[117] в его «Прекрасных особняках Европы»; с беседами Эйхмана он, скорее всего, знакомился благодаря любезности этого прославленного мастера «дополнительного диалога» Ханны Арендт. Откуда почерпнуты сведения о костюмах, в титрах не указано.

Начальные страницы романа — действие в нем разворачивается в 1932 году в Париже — перегружены документальными подробностями. Только вместо «опознавательных» кадров, нас оповещают (и я не сомневаюсь, что мистер Кондон как нельзя более точен) о том, что «на днях учреждена Национальная лотерея; Мальро получил Гонкуровскую премию, Мориак[118] стал членом Академии, Шанель выпустила первую партию духов под маркой своего дома моды…». А вот и типичные образчики диалогов, тоже, очевидно, воссозданных по первоисточникам:

— Миссис Муди, вы видели эту американскую теннисистку?

— Это вы о Хелен Уиллс?

— Вы там были?

— Нет.

(Пропустите девять строк).

— Дивная выставка ню в Гранд-Палэ.

— Вчера вечером мы ходили на монпарнасское шоу в Салон де Тюильри. Очень недурственно.

Вдобавок в «Бесконечности зеркал» «динамичный», как говорят киношники сюжет, а в придачу — в избытке вольных сцен. Фабула в принципе вполне сгодилась бы для вестерна или триллера, только тут материалом для нее послужил Холокост. Роман — если вкратце — рассказывает о судьбе Полы Бернхайм, дочери французского еврея, величайшего актера своего времени. Пола выходит замуж за немца, штабного офицера Вееле, рослого блондинистого красавца. Они уезжают в предвоенный Берлин, там развратный эсэсовский офицер, втайне вожделеющий евреек, пытается изнасиловать Полу, в войну он снова сталкивается с ней в Париже, куда Пола бежала с сыном. В Париже этот эсэсовец в ходе ночной эсэсовской razzia[119] хватает Полиного сына (он — наполовину еврей). Мальчик погибает. Пола и Вееле мстят эсэсовцу — избивают его и бросают в поезд, идущий в Дахау. И только тут Пола «осознает», что тоже стала чудовищем.

Однако такое конспективное изложение не воздает должное разбросанным попутно массовым сценам и беспардонному сочинительству. В повествовании дважды появляется Гитлер собственной персоной. Один раз, чтобы вынести Вееле благодарность за проявленную воинскую доблесть, но гораздо более эффектно на балу в Берлине, куда он «приходит в отменно сшитом вечернем костюме» и прямиком устремляется к Поле — поцеловать ей руку. «Моя дорогая, могу ли я иметь удовольствие пожелать вам доброго вечера?» Оказывается, Гитлер тоже питает слабость к еврейкам, но Пола в порядке компенсации за то, что дала Гитлеру поцеловать руку, лягает «эту жуткую бабищу Геббельса». Геринг и Эйхман — как же без него — тоже задействованы, потому что едва сюжет начинает разворачиваться, хроника подлинных событий и вымышленные герои — их пока что держали врозь — перемешиваются, и в результате автору перестаешь верить.

Притом нельзя не признать, что «Бесконечность зеркал» весьма читабельна и богата романтическими деталями из жизни высшего общества. Что мистеру Кондону удалось, так это подать приход Гитлера к власти гламурно и сексуально. Наличествует в романе и побочная линия комического толка о приключения тайных агентов, выдержанная в лучших традициях английского кино. Так что я в претензии к мистеру Кондону главным образом не за то, что он написал плохой роман, а за то, что он написал роман аморальный.

С тех пор как вышли «Бесконечность зеркал» и другие романы средней руки, эксплуатирующие тему Холокоста, наметился новый поворот в этой теме. Шестидневная война 1967-го. Метаморфоза. Евреев или, во всяком случае, израильтян уподобляют нацистам.

В 1970-м выпуск периодического информационного бюллетеня «Евреи Восточной Европы», издающегося Эммануэлем Литвиновым[120], был целиком отдан под карикатуры из советских газет — в них сионизм уравнивают с фашизмом и уподобляют «змею, нацелившемуся проглотить весь мир». В очень характерной карикатуре — в данном случае перепечатанной русским журналом из «Берлинер цайтунг»[121] — Даян, нависший над пустыней, одной рукой вцепился в Газу, другую запустил в Иерусалим, его науськивает заляпанный кровью оборванный Гитлер: «Даян, ты — способный ученик». В тех случаях, когда Израиль олицетворяет не одноглазый генерал, он предстает в образе пузатого, злобного солдата с крючковатым носом. Цель таких карикатур куда как ясна: возбудить гнев человеколюбивых левых и устыдить евреев, однако в моем случае эти карикатуры не сработали. По правде говоря, я был польщен. Подумать только — при нашей-то истории — это хрупкое ребро, исторгнутое из тела Аравии, вселяет страх, поэтому сначала я от души порадовался и, лишь пораскинув умом, возмутился тем, что нас так не понимают.

И опять же легковесная карикатура Хорнера[122] в «Нью стейтсмене» от 17 апреля 1970 года взбесила меня лишь по зрелом размышлении — на ней бедный старик египтянин, опершись на палку, беспомощно взирает на приближающиеся бомбардировщики, а позади него у палаток сгрудились женщины и дети. Подпись к карикатуре вопрошает: «Кто же теперь еврей?» И вот что я вам скажу: если альтернатива такова, я за то, чтобы на этот раз у нас были бомбардировщики, а у них палки, хотя бы потому, что так можно с некоторой долей уверенности надеяться — если нам понадобится разрушить железные дороги, ведущие в лагеря смерти, бомбардировщиков нам хватит.

Да-да, снова шесть миллионов.

Я охотно верю, что неевреям, не говоря уж об изгнанных арабах, а перед ними есть за что держать ответ, так же опостылели разговоры о шести миллионах, как мне разговоры о том, что все чернокожие по определению люди прекрасной души и что они были бы очень рады, если бы на эту тему наложили запрет, но факт есть факт — шесть миллионов погибли. И от этого не уйти. Однако должен признать, что кое-какие из наиболее сомнительных дел, совершаемых в память о них, стоят у меня поперек горла. Когда они были живы, им нигде не было места, но теперь, когда их убили, с их горя стали собирать урожай, объявлять себя их наследниками. В 1960-м в Монреале я слышал, как небогатого ума раввин, уговаривая евреев своего пригородного прихода жертвовать на банкетный зал при синагоге, взывал к памяти шести миллионов. Спустя несколько лет в Лидсе, куда я поехал по заданию «Санди таймc», мне попалась на глаза передовица в «Джуиш газетт», направленная против смешанных браков, заканчивалась она так: «Изверг Гитлер приложил все силы, чтобы стереть еврейский народ с лица земли. И если не остеречься, мы, по всей видимости, завершим за него эту задачу»; как будто женитьбу на йоркширской шиксе можно приравнять к путешествию в газовую камеру.

А не так давно шесть миллионов призвал на помощь Джеймс Болдуин[123]. Болдуин адресовал открытое письмо «моей сестре мисс Анджеле Дэвис[124]», в нем он писал: «Ты нескончаемо одинока — одинока так же, как еврейская домохозяйка в вагоне, направляющемся в Дахау…»

Сопоставление, увы, истеричное, возмутительное и до крайности неточное. В силу чего оно сослужило мисс Дэвис — а я не исключаю, что ее обвинили облыжно, — плохую службу. Еврейские домохозяйки, которых везли в Дахау, были отнюдь не одиноки, напротив, их сотнями заталкивали в наглухо законопаченные вагоны, и они стояли там впритык друг к другу со своими детьми много дней кряду, изнывая от жажды и дыша запахом собственных испражнений. И на станции их не приветствовали ни фоторепортеры, ни активисты. И «Ньюсуик»[125] не посвящал им главный материал номера. И не светил им также прогремевший во всем мире процесс, на котором присутствовали бы — или не присутствовали — советские наблюдатели. И о них не кричали бы заголовки всех газет, как в случае мисс Анджелы Дэвис, по той вполне понятной причине, что в отправке еврейских домохозяек в газовую камеру ничего необычного не было. И имен их никто не знал, лишь номера.

Номера эти вроде бы отчасти оплачены. Потому что израильское правительство, испытывающее жестокую нужду в деньгах, приняло (увы, никак не к чести его) компенсацию за погибших, оценив их поголовно. Какая, хотел бы я знать, prix fixe[126] мальчику, утопленному в нечистотах, и во что встанет счет за младенца, сваренного в жире, вытопленном из его родителей?

И вот что еще.

Задним числом легко оценить все, так сказать, здраво, и в конце концов мы пришли вот к какому выводу: если евреи в массовом порядке повлеклись на смерть, не иначе как тут (с точки зрения психологии) не обошлось без какого-то умысла с их стороны, а раз так, в их гибели никто не виноват. Или наоборот, сами они и виноваты. Ушлые евреи, вознамерившись во что бы то ни стало покончить с собой, чтобы уйти из жизни, использовали немцев в своих целях: обвели их вокруг пальца. А немцев — теперь-то нам это ясно — предали Чемберлен, Папа, Рузвельт и бессердечные политиканы, которые в желании заполучить тот самый пресловутый фунт мяса не пошли в 1944-м на капитуляцию на условиях противника. А ведь в таком случае немецкое сопротивление, то бишь сотня аристократов и генералов, было бы спасено. Циник мог бы на это сказать: если таков масштаб немецкого сопротивления, притом весьма запоздалого, значит, оно было неизмеримо меньшим, чем еврейское сопротивление в Варшаве, Белостоке, Гродно, Треблинке, Собиборе и даже Аушвице. «Существуют подлинные документы, свидетельства очевидцев, — пишет Эли Визель, — и они рассказывают, как воевали эти бедные сорвиголовы, когда их читаешь, не знаешь — ликовать ли от восторга или рыдать от ярости. И удивляешься: как они — эти оголодавшие юнцы, эти загнанные мужчины, эти замордованные женщины, — как они решились, как они смогли с оружием в руках выступить против нацистской армии… Мы говорим: с оружием в руках. С каким таким оружием? Да у них его можно сказать, что и не было. За один-единственный револьвер им приходилось платить чистым золотом».

Да-да, понимаем — что ж мы не понимаем? — для немца участвовать в Сопротивлении в военное время означало стать изменником. Евреям не приходилось брать такой грех на душу.

О чем говорить, широта нашей души сегодня такова, что даже телевизионные сериалы начали освещать эту тему более глубоко. «Не менее захватывающий, пользующийся еще большим успехом во всем мире сериал, — оповещает „Гид квалифицированного зрителя“ к телепрограмме на неделю в одном из последних номеров „Санди таймc“[127], — „Охота на человека“ (Ай-ти-ви[128]). Его также отличает неожиданное решение заезженных тем: сержант абвера[129] в нем — не приевшийся злодей, а симпатяга; бежавший из лагеря офицер британских ВВС — истерик и разгильдяй; участница Сопротивления — наполовину еврейка — шлюшка».

А почему бы и нет? Это же свежий подход. Все равно как исполнение Шекспира нагишом.

Теперь еврейское наследие не ограничивается Талмудом, с одной стороны, и — пусть себе Лесли Фидлер[130] (притом что в прозорливости ему не откажешь) шутит сколько влезет — гефилте фиш, с другой стороны. Теперь у нас есть еще и Холокост: Холокост — вот стержень самой серьезной послевоенной еврейской литературы. Холокост — вот что объединяет Маламуда и Беллоу: «Мастер» Маламуда — серьезный нравственный шаг, Беллоу продолжает писать роман о размышлениях и самооправданиях выживших. И это роднит их обоих с Исааком Башевисом Зингером, который унес с собой Варшаву такой, какой сохранил в памяти, и с документальным рассказом о Катастрофе, в особенности с «Истреблением европейских евреев» Рауля Хильберга, и в итоге со свидетельствами Эли Визеля. Роман Эли Визеля «Ночь» о его опыте выживания в Бухенвальде, на мой взгляд, и есть та книга о Холокосте, прочитать которую должен каждый, вместе с тем к другим книгам Визеля у меня сложное отношение. Возможно, беда в том, что бремя его опыта и нашей вины непереносимо, и это чрезвычайно повредило ему, как писателю. Что я имею в виду: хвалить его стиль, его мастерство, значило бы умалить его, да и вообще совсем не о том речь. По правде говоря, когда Визель отклоняется от своего непосредственного опыта, опыта штетла, лагерей смерти и т. д., когда он пускает в ход воображение — вольность, вполне позволительная нашему брату писателю, — меня берет досада. Возможно, я несправедлив, и тем не менее это так.

Когда Герцог[131] вспоминает своего сломленного жизнью отца, вот какие мысли посещают его:

«Эту историю Герцогов, думал он сейчас, я выслушивал, наверно, раз десять в год. Иногда рассказывала мама, иногда он сам. Так что науку беды мы проходили всерьез. Тот крик души для меня и сейчас не пустой звук. Он теснит грудь, перехватывает горло. Хочется открыть рот и выпустить его наружу. Но все это древнее — да-да, это еврейские древности, идущие от Библии, от библейского понимания личного опыта и судьбы. То, что принесла война, упразднило папины претензии на исключительность его страданий. Были приняты куда более жесткие критерии, в очередной раз окончательные критерии, безразличные к личностям. Усердно и даже радостно излился человеческий дух в этот параграф разрушительной программы. Стоит ли помнить эти частные истории, старые были про старые времена. Я помню. Обязан. А кто еще — кому это важно? Миллионы, сонмища людей погибают в ужасных муках. Духовное же страдание им ныне заказано. Личность хороша лишь для юмористической разрядки».

Мистер Сэм

Пер. О. Качанова

Массовая миграция восточноевропейских евреев в Северную Америку, де голдене медина — «золотую землю», началась в 1881–1882 годы в ответ на прокатившуюся по России волну погромов. Поток эмигрантов усилился в 1891 году, когда евреев выгнали из Москвы и других крупных городов, а в 1903-м, после резни в Кишиневе, городе на юге России, когда сорок девять евреев были убиты и около пятисот покалечены, началось паническое бегство.

Герои — вот mot juste[132] для этих почти нищих, грубоватых, но энергичных мигрантов из черты оседлости, этих неотесанных евреев из штетлов, которые на сломе веков плыли третьим классом в «Америку, Америку». Самые творчески одаренные из этих вдохновенных авантюристов основали Ар-си-эй и Си-би-эс[133] (Дэвид Сарнофф, Уильям Пейли) и в буквальном смысле слова изобрели Голливуд: Шмуэль Гелбфиш, он же Сэм Голдфиш, прославившийся под именем Сэмюэла Голдвина; Льюис В. Железник (позже ставший Селзником); Уильям Фокс (бывший Фукс); Луис Б. Майер, неудавшийся наркодилер из Нью-Брансуика; Адольф Цукор; Гарри Кон, создавший «Коламбию пикчерз». Еще одно дитя гетто, Сэмюэл Ньюхауз, впоследствии вырос в гиганта международного издательского дела, а Елена Рубинштейн дала начало огромной косметической империи.

Не могу не поделиться своей любимейшей историей, которую мне поведал хранитель галереи Бивербрук в Фредериктоне.

Елена Рубинштейн заказала Грэхему Сазерленду свой портрет, однако была так разочарована далеко не комплиментарным результатом, что отказалась за него платить. Годы спустя на одном из приемов к ней подошел лорд Бивербрук.

— Я приобрел у Сазерленда ваш портрет, — сказал он.

Елена пришла в ярость.

— Но ведь я велела ему его уничтожить! Что вы сделали с портретом? — накинулась на него она.

— Выставил у себя в галерее в Фредериктоне, Нью-Брансуик.

— А, тогда ладно, — сказала она с облегчением. — По сути, это одно и то же.

В прежние времена шанс убежать от съемных квартирок и каторжного труда имел прежде всего тот, кто мог писать легкую популярную музыку (Ирвинг Берлин, Джордж Гершвин) или же выступать на эстраде (Эл Джолсон, Джордж Бернс, Эдди Кантор, Фанни Брайс, Братья Маркс, Джек Бенни и другие) либо на ринге. Кстати, мы можем похвастаться целым рядом легендарных борцов, чьи имена до сих пор памятны знатокам и ценителям: Абрахам Аттел по прозвищу Еврейчик, Рубен Гольдштейн по прозвищу Руби, Драгоценность Гетто, Макси Розенблюм, которого все звали Макси Шмяк-Шмяк, включенный в Зал боксерской славы Бенни Леонард и великолепный Барни Росс. Вдобавок большинство этих молодчиков рвались мутузиться на Мэдисон-сквер-гарденс под крылышком у Джо Джейкобса, «Мускулистого Юсселя»[134], а зрелищность этих схваток оценивал в «Ринге» реб Нат Флейшер[135]. Должен, однако, по совести признаться, что в моей всеобъемлющей «Энциклопедии еврейских спортсменов» (думается, это единственный сборник атлетических достижений, в котором есть раздел, посвященный шахматам) еврейство «Сумасбродного Макси», Максимилиана Адальберта Бэра, поставлено под сомнение:

Темное прошлое у Макса Бэра и его брата Бадди, тоже тяжеловеса. Дед Бэров по отцовской линии был евреем родом из Эльзас-Лотарингии, но их отец, похоже, не придерживался веры, а у матери были шотландско-ирландские корни. Однако Макс все равно выходил на ринг в трусах со Звездой Давида и называл себя евреем. Тем не менее многие считали, что он делает это в целях саморекламы.

На долю тех, кто не умел сладко петь и задорно танцевать и не мог похвастаться убойным хуком левой, оставались альтернативные способы выкарабкаться из нищеты: профессиональный игорный бизнес (великолепный Арнольд Ротштейн, который якобы подкупил игроков «Чикаго блэк сокс», чтобы те во время чемпионата США по бейсболу в 1919 году дали себя обыграть, и послужил Фицджеральду в «Великом Гэтсби» прототипом Мейера Вулфшима) или организованная преступность (Кровавый Цыган, Малыш Твист, Квелый Бенни, Мейер Лански, Голландец Шульц, Псих Сигель, Штукарь Гордон, Долговязый Цвильман, Якоб Гузик по кличке Грязный Палец, Mo Далиц, Соломон Вайссман по прозванию Головоломщик и Макс Хофф по кличке Бо-бо, а также славные «Еврейские морячки» и миляги из «Багровой банды»). Позже возникло бутлегерство — междисциплинарная сфера деятельности, которая в годы «сухого закона» свела вместе энергичных канадских поставщиков и американских уголовников на благо честных, но истомленных жаждой обывателей. Позже моим друзьям-коммунистам этот, как ни крути, союз показался неопровержимым доказательством еще одной максимы Карла Маркса: под сумеречным покровом капитализма предприниматели и преступники сливаются воедино. Разумеется, закон Волстеда, положивший в 1919 году начало «сухому закону» в Америке, был чудовищной глупостью, потачкой суровым аграрным пуританам; и сейчас, в ретроспективе, преступные заговорщики кажутся чуть ли не народными благодетелями, если вообще не исполнителями мицвот.

Еврейское слово «мицвот» — это множественное число от «мицвы», понятия, которое означает всякое доброе дело, угодное Богу. «Сефер га-мицвот» включает в себя 613 надлежащих мицвот, главная из которых — «плодитесь и размножайтесь». В «Радостях идиша» Лео Ростен пишет, что в «Книге мицвот» величайшего философа XII века Моше Маймонида доказывается, будто человек, который совершает хотя бы одну мицву из 613, заслуживает спасения души, что, однако, тут же нивелируется уточнением: «Но только если он делает это не из корысти, не для того, чтобы вызвать расположение, а всецело из любви и во имя нее».

Даже если допустить, что бутлегеры и вправду самоотверженно трудились на благо общества, делали они это, безусловно, ради собственной поживы. А среди многочисленных дельцов, погревших руки на этом бизнесе, как евреев, так и гоев (Гарри Хэтча из «Корби дистиллерз», «Сигрем», не говоря уж о тех двоюродных дедах, винокурах-кальвинистах с Шотландского нагорья, которые точно знали, куда идет их спирт), не было никого удачливее братьев Бронфман и их свойственника Барни Аарона.

Этого Барни Аарона, кстати, не следует путать с его полным тезкой Барни Аароном по прозванию Звезда Ист-Энда, лондонского рыботорговца, а с 1819 года — профессионального боксера, про которого была сложена народная баллада:

Ликуют по Англии всей

Развалы с тряпьем и хоромы:

Чего не сказал Моисей,

Доскажет кулак Аарона!

Барни Аарон! Наш Барни Аарон!

Во всех синагогах раввины,

Бородками мелко тряся,

В восторге твердят его имя,

Победы его вознося!

Барни Аарон! Наш Барни Аарон![136]

Свой капитал, один из крупнейших в Северной Америке, Бронфманы сколотили на бутлегерстве. Вместо того чтобы напрочь отрицать или хотя бы вяло открещиваться от грязного происхождения семейных миллиардов, Сэм, а теперь и его потомки почему-то сгорают от стыда. А зря. Ибо в действительности вред, который причинили обществу разудалые Эйб, Гарри, Сэм и Аллан, не идет ни в какое сравнение с тем, что вытворяли Дж. П. Морган, Джон Д. Рокфеллер и другие бароны-разбойники. Бронфманы не нанимали за гроши иммигрантов, чтобы те, рискуя жизнью, спускались в смертельно опасные шахты. Не мухлевали на фондовой бирже, разоряя мелких инвесторов, не натравливали во время забастовок на рабочих своих фабрик отпетых головорезов. А они все равно вымарывают да подчищают раннюю страницу своей истории, единственное в ней яркое пятно, надеясь вычистить ее до сияющей белизны и сделаться, так сказать, безупречными канадцами.

Самая внятная биография Сэма, под названием «Династия Бронфманов», выпущена Джеймсом X. Греем и Питером С. Ньюманом, а самый сомнительный его портрет, слащавый и бессодержательный, «принадлежит перу» Сэди Рознер-Бронфман, вдовы Сэма, которая в 1982 году частным образом выпустила собственные воспоминания. «Он был истинным канадцем, преданным своей стране и в годы войны, и в мирное время, и снискал большой почет как в своем отечестве, так и за рубежом, — писала Сэди в своей книге, в которой не было ни слова о бутлегерстве и том унизительном социальном барьере, которым от Бронфманов отгородилось неописуемо провинциальное высшее общество Монреаля. — Но когда рабочий день заканчивался и Сэм возвращался домой, он становился просто моим милым, моим дорогим муженьком».

Сочинение Грея и Ньюмана настолько удручило Бронфманов, что они решили прибегнуть к заказным биографиям. Книга первого из приглашенных авторов, Теренса Робертсона, была признана недостаточно исчерпывающей и отвергнута. Второй кандидат, бывший редактор канадской версии «Тайм» Джон Скотт, проработал несколько лет и получил отставку. Наконец Бронфманы нашли себе одного ручного университетского преподавателя, который и выдал им полнозвучный гимн под названием «Мистер Сэм: жизнь и времена Сэмюэля Бронфмана», в котором ему удалось, по сути, невозможное — превратить флибустьера и сквернослова в чинного зануду. С другой стороны, изголодавшийся Сэм, посвятивший свои закатные годы прославлению себя любыми доступными способами, был, конечно же, доволен.

Но вот какой парадокс.

Жестокие убийцы Псих Сигель и Голландец Шульц вошли в американскую мифологию, незаслуженно удостоившись фильмов, в которых не побрезговали сыграть блестящие звезды (Уоррен Битти, Дастин Хоффман), безо всяких вредных последствий для своих наследников, буде таковые у них имелись. А наследникам Сэма, лишь чуть оступившегося во времена «сухого закона», а потом сумевшего-таки отряхнуть грязь с ботинок и создать колоссальную ликеро-водочную империю, пришлось раскошеливаться на политкорректный панегирик.

«Мое участие в этом деле началось весной 1987 года, — написал Майкл Р. Маррус, — с беседы с Чарльзом Бронфманом в Монреале. Два года спустя я приступил к написанию этой книги при поддержке компании „Сигрем“ на условиях невмешательства со стороны заказчиков. С момента первых обсуждений и до настоящего времени у нас царит абсолютное согласие по одному принципиальному вопросу: мне предоставлена полная свобода в отборе материала и его изложении…»

Чепуха и самообман. Подписавшись на такую сделку и зная, как обидчивы Бронфманы, профессору Маррусу нужно было быть идиотом — каковым он, безусловно, не является, — чтобы не понимать, что такая работа по умолчанию предусматривает цензуру, и единственный здесь путь к публикации — ни шагу в сторону. Более того, профессор Маррус производит впечатление достаточно мозговитого человека, понимающего, что любая биография миллиардера, проплаченная семьей с темным прошлым, бесповоротно скомпрометирована еще прежде, чем дописана первая фраза. Заметьте, за много лет до него куда лучший писатель, А. М. Клейн[137], был приглашен Сэмом на позорную должность поэта-лауреата при его персоне. Унижая себя и свой сумрачный талант, Клейн сложил не одну рифмованную осанну. Взять, к примеру, корявый акростих, написанный к 4 марта 1941 года, пятидесятилетнему юбилею исправившегося бутлегера, и преподнесенный ему на банкете среди застольных славословий. Первая строфа звучала так:

Сердце твое отзывчиво, ум широк —

Это тебе и в людей подарило веру.

Мощью и мыслью ты весь, как живой пророк.

Юный мальчишка с тобой не сравнится мерой

Энтузиазма. Заступник и филантроп,

Лучшим из лучших ты будешь всегда примером[138].

Клейн, практикующий юрист и редактор «Кэнэдиан джуиш кроникл», социалист с выраженными политическими амбициями, был завербован Бронфманом в 1939 году и вплоть до 1948-го трудился на полставки за 3000 долларов плюс еще 1000 на возмещение расходов. Взамен этого поэт по условиям договора, как писал профессор Маррус, обязан был выдавать на-гора речи, годовые отчеты компании, «поздравления к дням рождения и юбилеям друзей и родственников Сэма и даже, весьма вероятно, составлять послания сугубо личного характера, включая длинное письмо к сыну Чарльзу по случаю его бар мицвы». Сэма А. М. Клейн именовал «маэстро» и в 1957 году, уже страдая душевным расстройством, которое в итоге и сведет его в могилу, тем не менее кинулся по зову патрона разрабатывать для него фамильный герб. И, вместо того чтобы посмеяться над такой диковинной причудой, наставлял геральдиста: «В идеале герб должен символизировать человечество всего земного шара, объединяемое, с одной стороны, дружбой, а с другой — верностью закону». Клейну пришлось также строчить докучливые письма, когда Сэм вознамерился занять кресло в Сенате. Поэт, романист, специалист по творчеству Джойса получил за свой труд награду — разовые чаевые. И в ответ рассыпался в благодарностях. 24 марта 1941 года он написал Сэму:

Хочу… еще раз выразить признательность за то, что вы сделали для меня на прошлой неделе, и за то, как вы это сделали. Должен сказать, что, когда вы позвонили мне, я как раз добрался до сложенного чека и утратил присущее мне красноречие: язык молчал, говорило одно только сердце. Ваше любезное письмо, полученное мною, разумеется, еще прежде в тот день, уже само по себе стало для меня счастьем и наградой; и я сказал своим собеседникам: «Меня переполняет ликование». Но и тогда я был полон решимости ответить спесивым отказом, однако вы поступили так мило, прислав письмо отдельно от чека, что совершенно меня обезоружили. Более того, я содрогаюсь при мысли о том, что случилось бы, приди я тем вечером домой и признайся жене в своем «живодерстве» (супруга моя любит столь образные выражения). Так что спасибо вам и от моей жены, и от сына, а больше всего от меня самого.

Где-то там, в горах и туманах Бессарабии, исконной родины Бронфманов, издавна должен был скрываться подпольный самогонный цех, или деревенская таверна, или и то и другое разом, принадлежащие этой семье, которая вообще-то владела табачной фермой. На идише «Бронфман» означает «самогонщик», а ведь в те дни евреям, проживающим в черте оседлости, было принято давать фамилии по их роду занятий. Как бы там ни было, в 1889 году Иехиэль Бронфман, тридцати семи лет от роду, вместе с женой Миндой и их тремя детьми отплыл из Одессы (портового города, давшего миру великого Исаака Бабеля) в голдене медина. Иехиэль явно не бедствовал, так как вместе в ним в путь отправились раввин (с женой и двумя детьми), а также, если верить Питеру Ньюману, горничная и слуга. Но адские зимние холода и жизнь в лачуге из дерна на новозарождающейся ферме в Уапелле (Манитоба) быстро истощили карман Иехиэля. Несгибаемый патриарх семьи Бронфман, о котором почти ничего не известно, был вынужден продавать дрова и торговать вразнос мороженой рыбой, чтобы прокормить своих отпрысков, среди которых был теперь и Сэм. В 1892 году Иехиэль, в буквальном смысле слова на своем горбу, сумел перевезти домочадцев в полноценный дом в Брэндоне, а еще через одиннадцать лет семья купила свой первый отель в Эмерсоне (Манитоба). Затем был приобретен «Балморал» в Йорктоне (Саскачеван), где пятнадцатилетний Сэм бегал мальчиком на посылках, а заодно оттачивал мастерство за биллиардным столом. Дела в отелях у Эйба, хронического игрока, Гарри и Барни Аарона шли недурно (в 1905 году комнаты стоили по доллару за ночь, а «деловых путешественников обслуживали особо»), так что в 1912 году и ушлому двадцатитрехлетнему Сэму купили отельчик — «Белл», в Виннипеге. Много лет спустя, аж в 1951 году, какой-то мелкотравчатый жулик, давая показания Комитету по борьбе с организованной преступностью в бытность его управления сенатором Эстесом Кефовером, неожиданно заявил, что отели Бронфманов на железной дороге в Прериях были не чем иным, как сетью борделей. История эта всплыла, когда Сэм уже доживал свой век, и он возразил на это: «Даже если и так, на Западе им не было равных».

Этот ловкий ответный выпад, так и дышащий двусмысленностью, демонстрирует еще и слепую любовь членов семьи Бронфман к благопристойности. Почти каждая колкость Сэма из тех, что приводит профессор Маррус, сопровождается ссылкой на ее источник — незалитованную биографию пера Теренса Робертсона, которая, видимо, была, с точки зрения заказчиков, вдобавок и чересчур живой.

Сэм уже три года владел отелем «Белл», когда у братьев Бронфман случилось первое озарение. В 1915 году Гарри познакомился в Виннипеге с одним сынком раввина, изобретшим «лечебное» вино, и тут же, вместе с Барни Аароном, вошел с ним в долю и принялся торговать напитком в иссушенном Саскачеване. Затем наступили чудные годы, когда подобные нектары, лучше Мильтона оправдывающие поступки Господа в отношении людей, были доступны исключительно в аптеках, где продавались под развеселыми названиями — «Лекарство от печени и почек», «Глоток бодрости», «Зигзаг», «Микстура от кашля „Баю-бай“», «Тоник из сарсапарели».

Свой ухабистый путь в канадскую мифологию Бронфманы начали позже, в 1919 году, когда в США был введен «сухой закон». Они были самыми активными из всех бутлегеров и владели на границе Саскачевана половиной из двадцати с лишним лавочек по экспорту алкоголя. Со складов для нерастаможенного товара в Сент-Джоне и Галифаксе они отгружали полные шхуны спиртного, которые по документам якобы направлялись на Кубу, в Нассау или Гондурас. На бутылки, разлитые из одного бочонка, клеились разные этикетки — «Джони Уолкер» (sic), «Хэй энд Хэй» (sic) и, пожалуй, самая подкупающая — «Глен Девитт»[139].

Об этих золотых для Бронфманов временах осторожный профессор Маррус пишет: «Судя по всему, Бронфманы, по крайней мере Сэм, сторонились личного общения с крупными американскими бутлегерами. Много лет спустя Сэм рассказывал, что советовал брату держаться подальше от криминальных элементов. Сам же он возделывал американскую ниву через своего агента, бывшего бармена из Виннипега…» Маррус предпринимает и другие попытки облагородить ход событий: «10 марта Сэм принял участие в так называемом „съезде независимых бутлегеров“ в Сиэтле…» (курсив мой). А вот Стивен Бирмингем в книге «Мы: достижения восточноевропейских евреев в Америке» писал: «Сэм Бронфман прибыл из Канады и подкупил [Мейера] Лански роскошными обедами. В ответ Лански презентовал ему билеты на „эпохальную битву“ 1923 года между тяжеловесами Джеком Демпси и Луисом Анхелем Фирпо. Сделка совершилась, Лански с Бронфманом вошли в долю и сотрудничали до самой отмены „сухого закона“ и даже после». Про подаренные билеты на этот матч рассказывал в интервью «Торонто стар» и Роберт Лейси, автор издания «Маленький человек: Мейер Лански и гангстерский мир». «Откуда мне это известно? От вдовы Лански». Однако Лейси отметил: «Бронфманы — канадцы, они умели видеть очевидное. Они не нарушали закона напрямую, а извлекали выгоду из пристрастий американцев по ту сторону границы, продавая им свой спирт через Лански». Бирмингем тоже писал: «Больше всего Лански восхитил тот факт, что с точки зрения канадских законов к Бронфману было не подкопаться… В действительности, власти Оттавы поощряли продажу алкоголя в Соединенные Штаты, возмещая экспортерам налог в девять долларов за галлон, которым облагалось все спиртное, продаваемое на территории Канады».

При нечаянном содействии Джо Рейнфилда, влиятельного бутлегера из Нью-Джерси, Сэм наладил канал связи и с Эбнером Цвильманом из Ньюарка по прозвищу Долговязый, любовником Джин Харлоу и членом «Большой шестерки», куда входили Лански, Фрэнк Костелло, Псих Сигель, Джо Адонис и Чарльз Лучано по кличке Счастливчик. Марк Стюарт в своей биографии Цвильмана под названием «Гангстер номер два» приводил слова Рейнфилда о том, что он «ужасно сглупил, когда отправил [Долговязого] в Монреаль к Сэму Бронфману. Теперь они, конечно, спелись».

А брат Рейнфилда, Али, вроде бы сказал: «Сэм от него в полном восторге. В прошлый раз все уши мне прожужжал, какой Долговязый обходительный, какой у него умный вид. „Даже и не подумаешь, что он был штаркером [вышибалой], — толковал мне Сэм. — И голова у него на плечах“, — твердил. Казалось, он того и гляди отдаст за Долговязого одну из своих дочек».

Въедливый профессор Маррус в своей биографии тоже приводит это высказывание, но изымает последнее предложение, должно быть, из соображений экономии. Скорее искусный адвокат, чем биограф, он продолжает изворачиваться: «Общение Сэма с криминальными авторитетами в эпоху „сухого закона“ осуществляется всегда следующим образом: на какой-нибудь встрече кто-то кому-то что-то сказал — и завязалась ниточка; напрямую никаких контактов не возникает, не говоря уж о тесных взаимоотношениях». И вот еще: «Сотрудничая с Джо Рейнфилдом, Сэму, возможно, приходилось время от времени контактировать с отдельными высокопоставленными бутлегерами-американцами, в том числе, вероятно, Долговязым Цвильманом, но далее этих эпизодических случаев дело вряд ли заходило». Иными словами, Сэм в глаза не видел своих клиентов. Возможно, он даже не подозревал, кто они такие.

Бутлегерство принесло братьям Бронфман не только миллионы, но и неприятности. Осенью 1922 года в их экспортной лавке в Бьенфэ (Саскачеван) был застрелен Пол Матофф, муж одной из их сестер, и ходили слухи, что вообще-то покушались на Гарри Бронфмана. Потом приключился эпизод с Сирилом Ноулзом. Чурбан Ноулз, инспектор по сбору таможенных и акцизных пошлин, мечтавший засадить Бронфманов за решетку, арестовал в Реджайне трех поставщиков-контрабандистов и конфисковал у них автомобили. Пойманные указали на Гарри, свою «крышу». Припертый Ноулзом к стенке, Гарри предложил ему 3000 долларов откупных, тот без раздумий отказался. Гарри отрицал свою вину, неубедительно отбрехиваясь, что произошло недоразумение. После этого правдолюб Ноулз был вызван в Оттаву, где прождал два часа под дверью в кабинет Преподобного Жака Бюро, министра таможенной службы, пока тот шушукался с Сэмом и Алланом; позже Бюро был вынужден с позором уйти в отставку, но предварительно, по данным Питера Ньюмана, уничтожил девять шкафов с компроматом. Наконец Ноулза пригласили в кабинет Бюро, где ему было объявлено, что он превысил полномочия и в Реджайну больше не вернется. «Безусловно, Бронфманы нажали на кое-какие рычаги, — написал профессор Маррус, — [но] имела ли место взятка? Ноулз считал, что да, но никаких конкретных доказательств так и не было обнаружено». Видно, Бюро забыл выдать Бронфманам кассовый чек.

В лихие времена «сухого закона» американские бутлегеры затаривались в одной из экспортных лавочек Сэма, а затем на своих «шестых хадсонах» везли груз проселочными дорогами, таща за собой метровые цепи, чтобы взвивающаяся столбом пыль заслоняла их от погони. В книге профессора Марруса меня раздражает вовсе не стиль письма, он внятен и не отягощен расхожими фразами, а усердие, с каким он растягивает этот трюк на семьдесят лет. Сэм Бронфман, совершеннейший граубер (неотесанный мужлан), родился в Канаде. Один из немногих. Ошибка профессора Марруса, таким образом, состоит в том, что, потакая причудам семейки старого пирата, он втискивает бурные контрабандные годы в сотню из 470 страниц своей книги, а дальше «Мистер Сэм» вырождается в традиционную историю делового успеха, с упором на благотворительную деятельность Сэма и его помощь еврейской общине. Хотя, справедливости ради, следует отметить, что кое-где на этих страницах всплывают, для противовеса, намеки на жалкие светские потуги Сэма, его неуемную жажду почестей и восхвалений.

В позднейшие годы Мейер Лански явственно завидовал двум своим бывшим поставщикам-бутлегерам, Сэму Бронфману и Льюису Розенштейлу, которые успешно выплыли из мутных вод «сухого закона» и заделались законопослушными магнатами ликеро-водочной промышленности. «Почему как „гангстер“ — так сразу Лански, — вопрошал он, — а не Бронфманы или Розенштейлы?»

Ответ, по крайней мере в случае с Сэмом, заключался в том, что он был заметно умнее Лански, что этот неприкаянный человек, всегда, по словам его любимого поэта Теннисона, был готов «ухватить удачу за подол». А еще Сэм, безусловно, стремился к респектабельности ради своих детей, хотя им оказалось далеко до успехов отпрысков другого исправившегося бутлегера, одиозного Джо Кеннеди.

Поначалу Сэм подавал надежды как вполне безобидный враль, нахально, правда, без особого успеха карабкающийся по социальной лестнице.

В 1921 году, пишет Маррус, «сионистский лидер Хаим Вейцман ездил по Канаде и Соединенным Штатам в поисках сторонников еврейской колонизации Палестины. <…> Сэм впоследствии заявлял, что познакомился с Вейцманом в Монреале и за обстоятельными беседами на насущные сионистские темы укатил с ним на поезде до самого Виннипега». Если и был такой эпизод, то у Вейцмана он в памяти не отложился, ибо в исчерпывающей биографии первого израильского президента, написанной Норманом Роузом, Сэм не удостоен даже примечания. Однако профессор Маррус откопал-таки одного Бронфмана в бумагах Вейцмана — в письме от 18 марта 1927 года упоминается Сэмов младший брат: «Аллан спрашивает у сионистского лидера совета, приобретать ли долю в „Коммершиал солвентс корпорейшн“, фирме, владеющей лицензией на химические патенты Вейцмана».

Сэм перебрался в Монреаль в 1924-м и спустя четыре года свил в районе Уэстмаунт, в особняке по адресу: Бельведер-роуд, 15, родовое гнездо. И хотя он уже тогда был богат, это далось ему очень не просто, ведь он был пришлый чужак в стане «белых людей», запятнанный вдвойне — не только бутлегер, но и еврей. Тем более что это было время разгула антисемитизма в Канаде.

Джон Букен, 1-й лорд Твидсмьюир Элсфилдский, который в 1935 году сделается генерал-губернатором страны, уже написал шпионский детектив «Тридцать девять шагов», в котором отважный хороший разведчик объясняет главному герою Ричарду Ханнею, что за каждой подпольной финансовой организацией скрывается «хилый еврейчик с землистым лицом и цепким взглядом в инвалидной коляске». Р. Б. Беннет, который в 1930 году станет премьер-министром, в свою бытность в Саскачеване горячо поддерживал дикий лозунг куклуксклановцев: «Один флаг, один язык, одна система образования, одна национальность, одна религия». А в 1935 году Беннет сдаст свой пост Макензи Кингу[140], приходившему в ужас при мысли о том, что прилегающие к его кингсмерскому поместью земли могут попасть в лапы евреев.

В двадцатые и тридцатые годы религиозная нетерпимость наблюдалась в Канаде повсеместно, но особенно она свирепствовала в Квебеке. Там какой-нибудь Национальный союз «заднескамеечников» мог на законодательном собрании провинции встать и безнаказанно процитировать «Протоколы сионских мудрецов». А в Монреале аббат Гру, каноник Эмиль Шартье, ректор Монреальского университета, кардинал Вилльнев и прочие клирики позволяли себе исподтишка пинать евреев и превозносить фашизм, выплескивая свой доморощенный расизм со страниц «Ле Девуар», «Л’аксьон католик», «Ле Патриот» и других печатных изданий. А профессор Маррус о том, что происходило тогда в Монреале, похоже, ничего не знает, поскольку пишет: «…в [городе]… царила атмосфера этнической терпимости, так что и евреи, и представители других национальных меньшинств чувствовали себя там, как дома».

В ответ на остракизм со стороны привилегированного белого сословия и франкоязычной части общества, на изгнание из престижных клубов деловой элиты («Маунт-Ройял», «Маунт-Стивен», «Сен-Дени») Сэм превратил себя в пародию на шотландского лэрда. Эта вдохновенная бессарабская деревенщина, это дитя из дерновой лачуги в прериях решило, что его истинная родина не земли за чертой оседлости, а Шотландское нагорье. Взамен Стены Плача — Каллоден; и, разумеется, романы сэра Вальтера Скотта, которые больше коррелируют с его происхождением, нежели рассказы Шолома-Алейхема. Возвращаясь домой из Лондона или Шотландии, куда он ездил в надежде втереться в общество ликеро-водочных баронов, сквернослов и донельзя простецкий парень Сэм взял моду кстати и некстати украшать речь изысканными «Неужто?» и «Прошу покорно!». В фамильном особняке на Бельведер-роуд появились рыцарские латы. Семейного шофера переодели в темно-синюю униформу — двубортный пиджак, бриджи и сапоги. Дворецкий Йенсен был из ветеранов датской королевской гвардии. Бедняга Сэм ел дома непременно в пиджаке и того же требовал от сыновей. Штаб-квартира «Дистиллерз корпорейшн», которую он выстроил себе на Пиль-стрит, напротив некогда фешенебельного отеля «Маунт-Рояль», представляла собой уменьшенную копию шотландского замка XVI века, с бойницами, башенками и зубчатыми подъемными решетками. Профессор Маррус только и отваживается, что привести отзыв одного «недружелюбного критика» (не назвав его по имени) о виде сего сооружения: «…помесь тюдоровского стиля и готики в их худших проявлениях плюс ранний Диснейленд». Из примечаний к этой главе «Мистера Сэма», однако, выясняется, что «недружелюбный критик» есть не кто иной, как Теренс Робертсон, автор отвергнутой Бронфманом биографии, из которой Маррус позаимствовал еще примерно две дюжины живеньких цитат.

Вот что рассказала профессору Маррусу Филлис Ламберт, дочь Бронфмана, об их первых годах на Бельведер-роуд: «Существовала постоянная дихотомия между нашим еврейским воспитанием и образом жизни высшего класса… словно бы скопированным с обычаев британского двора. В няньках и гувернантках у нас ходили датчанки, канадки, француженки, которые только и делали, что отмеряли нам порции рыбьего жира и ежедневных наказаний (обычно шлепков), раз в неделю пичкали магнезией, кормили вываренной едой, следили за нашей опрятностью и делали за нас уроки».

Избегаемый гоями, которым он, в меру своего ограниченного понимания, стремился подражать, Сэм, в свою очередь, сторонился евреев с улицы Св. Урбана.

Менее обеспеченные евреи и иммигранты из Восточной Европы, наводнившие Монреаль в 1920-е годы, находились сугубо за пределами социального круга Бронфманов, и при встрече с ними Сэм порой испытывал смятение.

«Их громкие голоса, манера размахивать руками во время разговора вызывали у него чувство неловкости, — вспоминала Филлис. — „Просто чудовищно, омерзительно“, — говорил он, проезжая с детьми через еврейские кварталы по пути в загородный дом в Сент-Маргерит и из машины наблюдая за евреями, отдыхающими у себя на крылечках. Ему казалось, что так себя вести „для наших людей просто чудовищно, омерзительно“».

«Постепенно он усвоил себе роль категоричного главы семейства, который несет бремя ответственности не только за своих домочадцев и широкий круг родственников, — замечает Филлис, — <…> но и за поведение „наших евреев“».

Прикажи Сэм на улице Св. Урбана шоферу притормозить, прислушайся он к тому, о чем говорят эти горластые, размахивающие руками евреи, он, безусловно, обнаружил бы среди них и мелких торговцев, готовых ухватиться за любой подвернувшийся шанс, и тех, кто, подобно ему, жаждал наживы и социального успеха, однако большинство людей с пеной у рта обсуждали каких-то личностей и идеи, которые не вписывались в его примитивное представление о благах, даруемых нам этим миром. Между тем на крылечках, в числе прочего, спорили о преимуществах школ Гиллеля и Шамая[141], обсуждали московские показательные процессы, влияние Рамбама на Данте, бейсбольную стойку Мела Отта, взгляды Толстого на образование и войну, Троцкого, шансы Хэнка Гринберга обогнать по хоумранам Бейба Рута[142], обоснованность кафкианского взгляда на мир, Великого инквизитора у Достоевского, переход Малера в христианство, толкования рабби Акивы[143] и многое другое. А еще, узнай евреи с улицы Св. Урбана о том, что Бронфман набивается им в главы семейства, они были бы искренне изумлены. Сэма обычно считали простом (дремучим, необразованным) и чуточку гонифом. Но были и такие, кто, страшно его понося, так же страшно лопался от зависти к его богатству. Как бы там ни было, в 1939 году — несмотря на негодование многих сионистски настроенных лейбористов — Сэм был избран главой Канадского еврейского конгресса. Моше Дикштейн и прочие до обидного наивные социалисты руководствовались тем соображением, что Бронфман хоть и темный человек, зато обладает большим экономическим влиянием, которое позволит ему активно отстаивать в Оттаве интересы еврейства, над которым сейчас нависла опасность. Голосовали за Элияху, который возопиет к небесам, а получили Дядю Тома, который потом станет пресмыкаться перед теми, кто его уже отверг. Из этого проходимца, закаленного в войнах «сухого закона», который раньше, когда на кону стояли деньги, впадал в беспрецедентное неистовство: ругался, как портовый грузчик, срывал со стен телефонные аппараты, — получился неожиданно робкий глава нации, который был способен разве что поскуливать в защиту своего народа. Принимая высокий пост, Сэм обратился к делегатам со словами: «Если очертить круг целей и тем данного конгресса, то наша задача заключается в том, чтобы сделать наш народ лучше… Конгресс должен позаботиться о том, чтобы евреи были достойными членами тех сообществ, в которых они здесь живут, и своим поведением смогли заслужить уважение сограждан — сограждан нееврейской национальности. Ведь для этого нам достаточно всего лишь как следует поработать над собой».

Позже вместо того, чтобы осудить постыдную иммиграционную политику Оттавы, которая отказывалась пускать еврейских беженцев в практически пустую страну, Сэм продолжал подлизываться и лебезить. «Канадские евреи — прежде всего канадцы, — заявил он, словно это когда-нибудь было иначе. И добавил: — Если составить список стран и наций, которые с равной справедливостью относятся ко всем этническим группам в составе своего населения, то первенство здесь будет принадлежать Британской империи».

Еврейские лидеры, боровшиеся за то, чтобы беженцев пускали в Палестину, которая была тогда под мандатом Великобритании, пришли в ярость, зато Сэма, который всегда руководствовался только собственными интересами, расхвалили и в монреальской «Стар», и в «Газетт». «Стар» написала, что Бронфман «высоко оценил британские свободы и те привилегии, которыми наслаждается под британским флагом еврейский народ». А «Газетт» отметила, что «по мнению Бронфмана, многие сейчас почему-то склонны принимать все как само собой разумеющееся».

Публичные заявления Сэма не всегда были напыщенными, задним числом нельзя не признать, что порой он, сам того не желая, сильно смешил публику. Выступая в поддержку облигаций военного займа, он сказал, что Канада должна стремиться «выстроить на экономическом фронте линию Мажино[144] против нацистских варваров». Впрочем, Сола Хейза, исполнительного директора Канадского еврейского конгресса, это беспокоило. Годы спустя он назвал Сэма «законченным карьеристом с непомерной тягой к публичной известности». Однако необходимо упомянуть, что Сэм еще и покровительствовал литераторам. С его подачи Стивен Ликок[145] в 1941 году написал популяризаторскую книгу «Канада: основы будущего», которую взялся распространять «Сигрем», правда вытравив из нее ряд высказываний Ликока — например, о том, что после войны Канаде надо быть начеку и не допустить нашествия «оборванцев из не спасшихся европейских стран», то есть иммигрантов. Дарственные экземпляры ликоковской «Канады» бы направлены Его королевскому величеству Георгу VI, Хайле Селассие, Джеку Бенни[146] и маршалу Иосифу Сталину — каждый с сочиненным А. М. Клейном рукописным посвящением и подписью Сэма. Посвящение Сталину гласило:

«Маршалу Иосифу Сталину,

великому вождю великого народа,

беспощадному на поле боя

и дальновидному в тылу,

чей молот громит фашизм,

а серп пожинает свободу,

с почтением преподношу

сей труд по истории его соседа и союзника».

В 1948 году, когда Монреальский университет присудил Сэму, явно в благодарность за щедрое пожертвование, почетную степень и монсеньор Оливье Моро в своей речи подчеркнул готовность «библейского народа» к «взаимопомощи», которая сочетается в нем с «выдающейся деловой хваткой», Сэму в ответ на эту последнюю реплику следовало бы схватить свой свиток да и отходить беспардонного клирика по заднице, но он, конечно, этого не сделал. Он еще семь лет назад обнаружил ненасытную страсть к почестям и чествованиям. Профессор Маррус пишет:

…Сэм получал наслаждение от ритуальных похвал и восторгов в свой адрес на корпоративных вечеринках и торжествах, проводившихся в «Сигреме» на регулярной основе. В марте 1941 года в честь пятидесятилетия Сэма компания устроила ему одно из самых его первых и сложнопостановочных празднеств, безо всяких скидок на экономию военного времени. Юбилейные банкеты в пятнадцати городах посетили свыше 4000 сотрудников империи «Сигрем». Через три для после званых обедов в «Ватерлоо» и на вилле «Ла Салль плантс» в Канаде Сэм, восседая во главе стола в Звездном зале отеля «Уолдорф»[147] на очередном торжественном мероприятии, обратился посредством «революционной телефонной связи» с приветствием к многотысячной американской аудитории. «Каждого из вас я считаю членом нашей большой семьи, важным участником нашего общего дела», — с неподдельным чувством сказал в тот вечер Сэм своим подчиненным, прибегнув к одному из своих излюбленных метафорических образов компании.

К 1948 году Сэм сделался «общепризнанным лидером канадской еврейской общины». Однако это утверждение профессора Марруса можно отнести и к главному раввину, и к еще одному-двум общественным деятелям. Действительно, тогда, как и сейчас, Канадский еврейский конгресс воплощает мнение чуть большего количества евреев, чем Любавичский Ребе или Лига по защите еврейского народа, но удивительно, что Маррус разделяет нелепое заблуждение, будто существует некое гомогенное еврейское сообщество, говорящее чьим-то одним голосом.

Во всяком случае, в начале 1949 года прихожане Канадского еврейского конгресса разочаровали Сэма, не устроив салюта или чего-то в этом роде в честь его десятой годовщины на посту председателя. Не беда. На его шестидесятилетие «Сигрем» закатил в «Уолдорфе» сногсшибательный банкет, на который пришли две тысячи его почитателей, хотя буквально накануне его имя прополоскал на допросе у сенатора Кефовера в Комитете по борьбе с организованной преступностью некий Братец Руткин, прежний подельник Сэма, имевший на него зуб.

Руткин: У них была целая куча отельчиков. Хотите получше про все разузнать, спросите у Канадской горной полиции, они расскажут, ну, и самому можно дотумкать.

Кефовер: Это было что-то вроде турбаз вдоль южной границы? Такого рода были эти отели?

Руткин: Не знаю я, что за турбазы такие, только читал я про них вот что: люди спали там по-быстрому и комнатки сдавались по нескольку раз за ночь.

Кефовер: Поясню, что я не хочу огульно чернить все турбазы, но некоторые из них действительно промышляют делами подобного рода.

Фрэнк Костелло заявил комитету:

— Пусть отдельно внесут в протокол, что я закупал товар в Нью-Йорке, когда у Бронфмана, когда еще у кого, а если Бронфман сплавлял его другим, то покупал уже у них.

В 1953 году Сэм и Сэди получили приглашение на коронацию Елизаветы II. Кресла в Вестминстерском аббатстве им достались аккурат за колонной, но они сумели перекупить более удобные места. Видимо, блеск королевского двора озарил Сэма новыми идеями. Приблизительно в это время он стал именовать себя «царем иудейским», нимало не задумываясь о том, чем закончилась история последнего еврея, который так себя называл.

Высшей гойской честью, которую жаждал Сэм и которую многократно пытался выбить с помощью денег, было сомнительное по своей выгоде назначение — должность сенатора. Но в этом так называемом еврейском кресле в Сенате Сэму и его наследникам было отказано, причем каждый раз оно ускользало к их подпевалам, тоже отчаянно за него сражавшимся: в первый раз это был Лэз Филлипс, а во второй — одышливый Лео Кольбер. Жаль, что канадский истеблишмент проявил такую придирчивость, потому как Сэм был человеком более толковым и достойным, чем многие болваны из числа сенатских заседателей, да и для Канады сделал больше многих. В отличие от большинства сегодняшних предпринимателей, канючащих отмену торговых пошлин, Сэм сумел пробиться в высшую лигу и сколотить всемирную корпорацию по продаже спиртного. Все, к чему он прикасался, превращалось в золото. В 1963 году он купил нефтяную компанию «Техас Пасифик» за 50 миллионов долларов, а в 1980-м его наследники выручили за нее 2,3 миллиарда. Не следует забывать и о том, что Сэм выделял миллионы на нужды евреев как в своей стране, так и в Израиле плюс подкармливал Макгиллский и Монреальский университеты и другие учебные заведения. В преклонные годы в облике и манерах этого старого пирата появилось даже что-то трогательное. Казалось, теперь для прежнего нахрапистого выскочки, некогда облагораживавшего свою речь выражениями «Неужто?» и «Прошу покорно!», не было занятия любезнее, чем собраться со старыми приятелями и попеть идишские песни.

В 1971 году в честь 80-летия Сэма был организован целый ряд мероприятий, в том числе вечер «Беспечные девяностые»[148] в синагоге Шар Хашамаим. Приветствия и поздравительные телеграммы от известных людей шли со всех уголков мира. Юбиляру вручили особую памятную медаль. А за обедом на две с половиной сотни персон Сэди поднялась и с чувством пропела мужу «их песню»:

Крошка моя,

Я скажу не тая:

На Земле нет прекрасней тебя.

Крошка моя,

Мне тебя не забыть,

Ведь ты сердце смогла пробудить.

Крошка моя,

Когда ты обнимаешь меня,

Я без крыльев уже в раю,

Я смотрю на тебя — и парю,

Крошка моя.

Вскоре после этого, 10 июля того же года, Сэм Бронфман, один из самых успешных магнатов, когда-либо взращенных этой страной, умер у себя дома, неопровержимо доказав, что, вопреки распространенному мнению, жить стоит и без того, чтобы изучать жизнь[149].

Райхманны

Пер. О. Качанова

В 1980-е годы, пору своего безмятежного благоденствия, ультраортодоксы братья Райхманн — во главе с безгранично самоуверенным Полом, чье мнение некогда считалось истиной в последней инстанции, — сумели общими усилиями снести на черный день золотое яичко стоимостью почти 10 миллиардов долларов. Единоличные владельцы крупнейшей в истории западного мира компании по торговле недвижимостью, они входили в десятку самых богатых семей мира, немного уступая британским монархам, и то только потому, что у тех была фора по времени. Но и тогда, как сообщает Антони Бьянко в своей книге «Райхманны: семья, вера, богатство и империя „Олимпия энд Йорк“», чуть не все они предпочитали скромно жить в облюбованных ортодоксальными евреями пригородах далеко не модного Торонто. Завершив строительство в Торонто 72-этажного «Ферст канэдиэн плейс»[150], они перебрались в Нью-Йорк и возвели там Всемирный финансовый центр, а затем заложили свои детища, рискнув всем ради грандиозной идеи, опередившей свое время, — многомиллиардного проекта Кэнэри-Уорф[151], под который был отведен район заброшенных доков на Темзе.

Выпускники ешивы, братья Райхманн были легендарными фигурами. Слово их почиталось крепче стали. Они везде и всюду носили ермолки, ели только кошерное мясо без спаек и, невзирая на значительные убытки, останавливали все строительные работы на время шабата и еврейских религиозных праздников, которых набегало 64–65 дней в году. Поговаривали, что озадаченные брокеры-пресвитерианцы в Торонто корпели в обеденный перерыв над Талмудом, надеясь раскусить секрет Райхманнов. (Например, в 1977 году братья приобрели восемь нью-йоркских небоскребов всего за 46 миллионов долларов. Через десять лет эти здания оценивались уже в 3 миллиарда.)

Секрет у них действительно имелся. Если они и нарушали библейский запрет, позволяя себе усиленно кадить и Богу, и Маммоне, то происходило это не без попустительства со стороны Главного Архитектора, который некогда в два счета расправился с не понравившейся Ему Вавилонской башней. В 1980-х Пол признался одному их молодому родственнику, Моррису Бренику: «Мои первые накопления преумножились стократно, но я тут ни при чем. Такой успех даровал мне Господь, на то была Его воля».

Семейное богатство Райхманнов зародилось из простого яйца. Много лет назад, в 1920-х годах в венгерском Беледе, Самуэль Райхманн подмял под себя почти весь яичный рынок и вел торговлю с Австрией, Германией, Англией. Занятно, что рьяный ортодокс Самуэль, проклинавший безбожный коммунизм, своим начальным капиталом оказался обязан не милости Всевышнего, а большевикам и порожденной ими сумятице. Традиционно яичный рынок контролировали русские экспортеры, но из-за войны и революции им стало не до того. И Самуэль занял опустевшую нишу.

До наступления Великой депрессии Самуэль был по-настоящему богатым человеком, однако ему хватило прозорливости в начале 1930-х покинуть Венгрию и пуститься со своими домашними в странствия, которые в 1940 году привели их в Международную зону Танжер; там история Райхманна несколько затуманивается. Уже имея опыт ведения международных валютных сделок, Самуэль стал менялой и так азартно играл на рынке, что, по слухам, за девять лет нажил 20 миллионов долларов. Его имя засветилось в ряде предварительных отчетов Управления стратегических служб[152], его подозревали в торговых сделках с немцами, но это были непроверенные данные. Антони Бьянко сомневается в достоверности этих обвинений, но допускает, что Самуэль вел кое-какие дела с пресловутым Альбертом Греблером, которого союзники внесли в «черный список» пособников нацистской Германии. «Нечестивый союз Райхманна с Альбертом Греблером продолжался почти до конца 1950-х, — пишет он, — хотя финансовое благополучие его рода давно уже было прочно и стабильно».

Внутрисемейными делами Райхманнов в Танжере заправляла Рене, глава рода; с помощью дочери Евы она подкупала франкистских чинуш и добывала охранные визы для евреев из оккупированного Будапешта, сумев спасти, таким образом, несколько тысяч жизней. Еще Рене, под эгидой испанского Красного Креста, десятками тысяч посылала продуктовые посылки узникам Освенцима и других концлагерей. Эти цифры не укладываются в голове. Не упомню, чтобы Примо Леви или Эли Визель[153] хоть где-то написали: «Ура, сегодня четверг, и, значит, сегодня милашки из СС будут раздавать посылки с едой от Рене Райхманн». Однажды, когда паковались посылки, в перерыве, один молодой сефард удрученно спросил у миссис Райхманн:

— Зачем все это? Вы правда думаете, что немцы передадут ваши посылки евреям?

Миссис Райхманн ответила:

— Если хотя бы один еврей ест шоколад, мне и то радость.

И вот почти полвека спустя Исаак Клейн[154], проведший последние месяцы войны в трудовом лагере в Кауферинге, припомнил, что им действительно пришла продуктовая посылка и, возможно, она была из Танжера. А другие посылки, сказал он, были розданы в лагере женщинам.

Пол неусыпно стоял на страже материнской чести — помнится, он даже подал иск за клевету на журнал «Торонто лайф», который опубликовал статью о Райхманнах, содержавшую инсинуации касательно их жизни в Танжере (журнал принес извинения, и примирение было достигнуто без суда). Однако в другом случае он позволил себе довольно неоднозначно высказаться о властной натуре матери, неожиданно выказав при этом чувство юмора. Когда Самуэля не стало, «Олимпию энд Йорк» возглавила Рене. Через несколько лет после ее смерти в 1990 году Пол рассказал, как однажды в лондонский офис «Олимпии энд Йорк» заглянул принц Чарльз, посмотреть макет Кэнэри-Уорф.

— Насколько я понимаю, компанией руководит ваша мать, — сказал он. — Как вам вместе работается?

Пол не сказал, что он ответил принцу, вместо этого он обронил:

— Согласитесь, у него такая же проблема.

В середине 1950-х годов Райхманны, отягощенные якобы 30 миллионами наличности, променяли сладкую танжерскую негу на канадскую тундру и осели в Монреале и в Торонто, где они основали компании по производству напольной и настенной керамической плитки. («Олимпия энд Йорк» будет создана лишь в 1964 году.) Эдуард, старший из братьев, самый из них колоритный и наименее успешный, выбрал Монреаль, но так и не сумел понять belle province[155]. Купив в 1961 году у лорда Пилкингтона канадское подразделение «Пилкингтон гласс», он, чтобы не дразнить франко-канадских сепаратистов, которые с каждым днем все громче заявляли о себе, решил его переименовать. И нарек его «Мэпл лиф керамик»[156] не подумав о том, что теперь тычет в лицо этим самым сепаратистам символом, который красуется на флаге ненавистных им завоевателей.

(Не берусь судить о том, насколько точна райхманнская летопись м-ра Бьянко касательно танжерского, нью-йоркского и лондонского периодов, но мне всегда импонировали его непредубежденность и похвальная осведомленность в нюансах еврейской религии. Однако страницы, посвященные Канаде, пестрят ляпами, как мелкими, так и серьезными. Монреаль отнюдь не «сепаратистская столица Канады»; в действительности на референдуме 1995 года город проголосовал против независимости, и это, кажется, грозит войти у него в привычку. В середине 1950-х монреальские евреи не проживали «по обе стороны» бульвара Сан-Лоран (а не Сент-Лоренс, как написал Бьянко), а перебрались в пригороды Кот-Сан-Люк, Хэмпстед и Вилль-Сан-Лоран. Фамилия нашего бывшего посла в Вашингтоне Аллана Э. Готлиба пишется не с двумя, а с одним «т». Монреальские евреи не только не поддерживали «максимально деликатно» устремления французских канадцев, но и опасались нового приступа национализма, поскольку всегда были связаны с англоговорящей частью населения. Они тысячами покидали город, а те из них, которые не уехали, оставались стойкими приверженцами федерализма. И в Канаде нет «национал-социалистической партии», это название навсегда и страшно связано с Германией. У наших социал-демократов — Новая демократическая партия [НДП].)

Щедрость Райхманнов в отношении собратьев-ультраортодоксов не знала границ. Они выделяли сотни миллионов на ешивы в Израиле, Канаде, Соединенных Штатах. Однако, когда в 1985 году при покупке «Галф Канэда»[157] за 2,8 миллиарда долларов им удалось воспользоваться хитрой лазейкой в налоговом законодательстве (которую в честь одной чикагской стриптизерши прозвали «Египетской пышечкой»), канадцы в массе своей не нашли в себе сил ими восхититься. Налоговая льгота, сохранившая Райхманнам 500 миллионов долларов, стала предметом парламентских прений. Заместитель министра финансов в правительстве тори Маршалл «Микки» Коэн, который провел эту «полюбовную сделку», через два месяца поступил к Райхманнам на работу. Вопрос, являлись ли эти временные совпадения, пишет м-р Бьянко, «примером простодушия или макиавеллиевским расчетом, остается открытым. …Коэн и Райхманн не потрудились хотя бы сделать вид, что выступают в этом конфликте по разные стороны баррикад».

Антони Бьянко — ведущий автор «Бизнес уик», посвятил работе над книгой «Райхманны» четыре года. Известный нелюдим Пол Райхманн дал ему пять обстоятельных интервью, помогали и другие члены фамилии, однако в итоге вышло отнюдь не житие святых, на которое, возможно, надеялась эта ранимая семейка. Если некогда слово Райхманнов считалось крепче стали, пишет м-р Бьянко, то, когда их империя рухнула, перестала котироваться даже подпись Пола. «Отчаянно пытаясь спасти „Олимпию энд Йорк“ от банкротства и одновременно сохранить лидирующую позицию в компании, Райхманн так беззастенчиво вилял и выкручивался, что это оскорбило многих, включая ценнейших сотрудников „Олимпии энд Йорк“».

«Райхманны» — ладно скроенное исследование, которое расскажет вам все, что пожелаете, и еще немного, об этой семье и ее многоходовых комбинациях с недвижимостью, однако Пол Райхманн, человек контрастов, останется для вас загадкой. В 1993 году он потерял Кэнэри-Уорф и крупнейшие семейные холдинги по добыче природных ресурсов; это банкротство стало самым масштабным в истории Канады. Затем, в 1995 году, он сумел вернуться в свой проект, — правда, на этот раз ему удалось урвать всего пять процентов. Заканчивает м-р Бьянко на довольно приподнятой ноте. У Пола Райхманна, говорит он, «кажется, есть изрядный шанс войти в историю не как Человек, профукавший 10 миллиардов долларов, а как Человек, профукавший 10 миллиардов долларов и изменивший облик Лондона».

Менкен[158]

Пер. Л. Беспалова

Старый анекдот.

Еврейский юнец, вознамерившийся стать телеведущим, берет уроки у лучшего преподавателя риторики, которого только можно нанять за деньги. Видный, безукоризненно вылощенный, он сражает гарвардских профессоров политологии остротой ума, однако его отвергают одна за другой все компании — Си-би-эс, Эн-би-си и Эй-би-си[159].

— Но почему? — в отчаянии вопрошает его мать.

— П-п-потому что они в-в-в-все, к-к-как один, ант-т-т-ис-с-с-семит-т-т-ты.

Я привел этот анекдот с длинной бородой лишь для того, чтобы стало ясно: мне не по душе те евреи, которые сваливают свои неудачи на дискриминацию. Также те, кто записывает в расисты всех, кого шокирует жестоковыйность одного израильского правительства за другим. А также и те, кто вечно взывает к памяти шести миллионов, тем самым умаляя Холокост. При всем при том подлинные антисемиты время от времени объявляются там, где их меньше всего ожидаешь обнаружить, и это приводит на ум прискорбный случай моего героя Г. Л. Менкена.

Менкен, по праву самый почитаемый из иконоборцев, беспощадно клеймивший американскую, как он ее окрестил, «дуржуазию», судя по «Дневнику Г. Л. Менкена», изданному Чарльзом А. Фехером[160], на поверку сам выказал себя дураком, глубоко увязшим в предубеждениях против черных и евреев. «Цветным женщинам, — утверждает он, — недоступно ни благоразумие, ни здравомыслие, им никакими силами не втемяшить их в голову. По сути своей они дети, и жизненные испытания, даже самые суровые, ничему их не учат». В другом месте Менкен пишет, что «жуткие жидки» — ребята не промах, и это лучшее, что он может о них сказать.

Бедняга Хэнк. Еще в 1931-м его некогда Judenfrei улица в Балтиморе оказалась под угрозой. Их квартал, роптал он в дневнике, стремительно приходит в упадок. «Негры к нам пока еще не вторгаются, — писал он, — но соседи мои день ото дня становятся все беднее… В 1528-й дом, где прежде жили Шленсы, вселились какие-то евреи и теперь там кишмя кишит шваль». А спустя десять лет Менкена подвел Синклер Льюис[161]: последней его подругой оказалась «молодая еврейка, горделиво именующая себя Марселлой Пауэрс, при этом совершенная пустышка. Собой она недурна, но явно безмозглая». Далее, в 1942 году историк Сэмюэл Элиот Моррисон[162] — он в ту пору читал лекции в Джонсе Хопкинсе — сказал Менкену, что среди его студентов много евреев, но способностями большинство из них не блещет.

Одна из наиболее оскорбительных записей в его дневнике сделана 2 декабря 1943 года — в то время, когда европейских евреев планомерно уничтожали, — в ней говорится о выборах человека по фамилии Винтер, «вполне импозантного», в Мэрилэндский клуб, после чего новый член снял комнату в клубе и, похоже, стал торчать там с утра до вечера. «И вот как-то, — пишет Менкен, — он принимал в клубе пожилого джентльмена несомненно еврейской внешности, и кто-то из членов справился, кто его гость. Оказалось, что это его отец».

Тут-то и обнаружилось, что настоящая фамилия Винтера — Винтернитц и что он приходится братом этому ловкому жидку доктору Милтону Винтернитцу, декану Йельского медицинского института. Когда Винтеру-Винтернитцу предъявили уличающие свидетельства, он поступил, как должно. А именно — тут же отказался от членства в клубе.

Менкен пишет: «…правление клуба не возражало против того, чтобы один из членов время от времени приглашал какого-то еврея пообедать в клубе, но исключительно из посторонних, никоим образом не жителя нашего города. Помнится, когда-то в членах клуба числился то один, то другой еврей, практика эта прекратилась на Джейкобе Ульмане[163]. Ульман был женат на христианке, правнучке Томаса Джефферсона[164], и с балтиморскими евреями почти не якшался. Когда Ульман умер, правление постановило: впредь представителей избранного народа в клуб не принимать. Другого приемлемого еврея в Балтиморе, по-видимому, не нашлось».

Оправдывая эти дикие предубеждения Уильям Манчестер[165], которого Менкен в 1947 году привлек к работе в «Балтимор ивнинг ньюс», в своем письме в «Нью-Йорк таймс бук ревью» писал: «Я провел с Менкеном тысячи и тысячи часов и никогда не слышал, чтобы он оскорбительно отзывался о евреях или чернокожих». Более того, утверждает Манчестер, Менкен не допускал расовых выпадов — это теперь они запретны и даже неприличны — и в частной жизни еще в те времена, когда образованные люди как только не честили евреев и какие только шутки в их адрес не отпускали. Менкен, возражает далее его противникам Манчестер, жертва поколенческого шовинизма, то есть привычки судить прошлое по меркам нынешнего времени. «Если поколенческий шовинизм станет для нас догмой, многие герои, в том числе и герои либеральные, умалятся в наших глазах. Антисемитизм того рода, с которым мы сталкиваемся в дневниках Менкена где только не встретишь: к примеру, в ранних письмах Элеоноры Рузвельт и Эдлая Стивенсона»[166].

Такого же типа выказывания встретишь и в письмах Гарри Трумэна к его жене Бесс, в переписке Эрнеста Хемингуэя, в стихах T. С. Элиота и Эзры Паунда[167], а также в дневниках Вирджинии Вулф, которая была замужем за евреем. Вирджиния Вулф недолюбливала свою золовку Флору и в дневнике писала: «Не нравятся мне еврейские голоса, не нравится и еврейский смех».

Считать, что Менкену, да и другим талантливым людям антисемитизм можно простить, так как в образованном обществе того времени он был не только повсеместно распространен, но и в моде, все равно как откидные сиденья в автомобилях или фокстрот, до крайности глупо. То, что допустимо на стенах общественных уборных или в среде «дуржуазии», не терпимо у людей, слывущих утонченными. Словом, да, их умаляет то, что они настолько явно не сумели подняться над прискорбными предрассудками своего времени.

К предубеждению Менкена против евреев, оттого что он прекрасно знал что почем, но, что важно, а что нет, ему было невдомек, невозможно относиться без иронии. Как свидетельствует его полный недоброжелательства дневник, Менкен и сам неотступно думал о деньгах. Возьмем, к примеру, хотя бы запись от 22 сентября 1932 года: «За последние десять-двенадцать лет он (Синклер Льюис) заработал больше шестисот тысяч долларов, ну и что в итоге: у него всего-то и есть, что усадьба в Вермонте, а за нее и пятнадцати тысяч не выручишь. От аванса в тридцать тысяч долларов, полученного за „Энн Виккерс“… ничего не осталось. Он пытался продать права на экранизацию… но пока что безуспешно. Евреи предлагали ему тридцать тысяч, но он меньше чем на пятьдесят не согласен».

В другом месте мы читаем, что болезнь Зельды Фицджеральд стоила Скотту бешеных денег: «ему пришлось корпеть над рассказами для „Сатердей ивнинг пост“… Он сказал мне, что (издатель „Пост“ Джордж Хорас) Лоример убавил его гонорар с четырех до трех тысяч пятисот за рассказ». Добравшись до 10 января 1935 года, мы узнаем, что поэту и составителю антологий Луису Унтермейеру[168] платят по сто долларов за лекцию. «Иногда гонорар доходит до ста двадцати пяти долларов, впрочем, чаще ему приходится довольствоваться семьюдесятью пятью долларами».

Еще одна запись финансового толка, непредумышленно уморительная, связана с Драйзером, антисемитом, как и Менкен. Судя по всему, Драйзер жаловался Менкену на издательство «Ливерайт», где постоянно печатался; издательством этим тогда «управлял еврей по фамилии Пелл, свинья, по словам Драйзера, каких мало». В том же году Драйзер получил сто тысяч от другого еврея, Джесса Ласки[169], за право экранизировать «Американскую трагедию». Менкен пишет: «После того как Ласки купил права, Уилл X. Хейс[170] (из киноцензуры) запретил экранизацию, и сценарий положили на полку. Когда кино освоило звук, Ласки снял сценарий с полки и в конце концов уговорил Хейса дать разрешение на съемки. Однако Драйзер, узнав об этом, потребовал дополнительно выплатить ему шестьдесят тысяч долларов. Требования свои он мотивировал тем, что продал права на движущиеся картинки, а не на говорящие. Драйзер сказал, что Ласки взвился, но деньги все же заплатил».

Или, говоря без обиняков, антисемит Драйзер ухитрился, как говорится, пережидить жида.

Самое остроумное высказывание в дневнике принадлежит отнюдь не Менкену, а юристу Мурфилду Стори[171]. Как-то разговор зашел об Уильяме Рэндолфе Хёрсте[172], и Стори сказал: «Хёрст женился на проститутке и постепенно опустил ее до своего уровня».

При всех моих претензиях к Менкену читать и его, и о нем упоительно. Один рассказ о нем мне особенно нравится: как-то Менкен сидел в новостном отделе «Ивнинг сан». Какой-то репортер обратился к нему с вопросом: «Кто такой фон Клейст?»

— Китайский спаситель, — выпалил Менкен.

Лански

Пер. О. Качанова

Думается мне, самый живучий из популярных легендарных персонажей в Америке все же не ковбой, а гангстер. Однако, как ни удивительно, в «Оксфордском словаре английского языка» 1961 года издания существительное «гангстер» отсутствует: после «гангсмена» (портового грузчика) идет сразу «гангтайд» (три дня между Пасхой и Вознесением). Эрик Партридж в «Истоках»[173]относит это слово к древнеанглийскому «гангсвег», что значит «исчезновение», уход, а потом вдруг увязает в дебрях аббревиатур. В конце концов я отыскал гангстера в приложении к «Оксфордскому…» за 1972 год, в томе от А до Е. Считается, что впервые данное слово было употреблено в 1896 году в «Ивнинг диспатч» в Колумбусе, Огайо: «Этот гангстер может сколько угодно фокусничать с ящиком для бюллетеней, но в один прекрасный день этот последний с ним поквитается: возьмет да и отправит пинком в сточную канаву». До 1925 года, утверждает «Словарь американского сленга», слово «гангстер» служило для обозначения не преступника, а политика.

В реальной жизни я с гангстерами почти не сталкивался. В 1934 году в нашем еврейском районе в Монреале случились гангстерские разборки: Макса Фейгенбаума по прозвищу Король Севера застрелили у его дома 4510 по Эспланаде, — но следующей расправы с еврейским бандитом пришлось ждать еще двенадцать лет, когда настал черед «лощеного франта» Гарри Дэвиса — поговаривали, что он был пособником Пинхаса Брехера из бруклинской «Корпорации „Убийство“»,[174] как прозвали ее с подачи Гарри Фини из «Нью-Йорк уорлд телеграм».

В общем, подобно большинству людей моего поколения, в вопросах гангстерского этикета я был вынужден полагаться на киногероев — например, на Пола Муни из «Лица со шрамом»[175]. В основном доверие вызывали у меня актеры «Уорнер Бразерс» из знаменитой обоймы тридцатых-сороковых годов: Эдвард Г. Робинсон, тянущийся к револьверу в «Маленьком Цезаре», Джон Гарфилд, Хамфри Богарт в роли Сэма Спейда[176] и, конечно, Петер Лорре и Сидни Гринстрит. А какие завидные подружки и спутницы перепадали этим головорезам: Мэри Астор, Ида Лупино, Клер Тревор, Джоан Блонделл, Энн Шеридан, Барбара Стэнвик! Но главное, в те дни играл несравненный Джеймс Кэгни[177] — помните, как выразительно его герой передергивал плечами?

В «Ангелах с грязными лицами» Кэгни незабываем. Бездельник и убийца, он тем не менее герой в глазах неприкаянных трущобных херувимов с сияющими юными личиками — их играют Лео Горси и «Ребята из тупика»[178]: Бим, Ханки, Пэтси и Краб. Такое положение дел не может не огорчать Пэта О’Брайена, друга детства Кэгни, который стал священником и служит в этом квартале. Когда Кэгни логичным образом заканчивает свой путь на электрическом стуле, его юные почитатели не сомневаются в том, что он твердой поступью «пройдет последнюю милю» и умрет величаво, как герой. Но тут вмешивается О’Брайен. И по его просьбе Кэгни прикидывается жалким трусом, которого тянут к стулу, а он пищит и отчаянно вырывается. К счастью, это самопожертвование (самое благородное со времен Сидни Картона[179], сложившего голову на плахе в «Повести о двух городах») спасло Бима, Ханки, Пэтси и Краба. Отшатнувшись от гангстерской романтики, они выросли и, скорее всего, стали специалистами по спекулятивным облигациям или оборонными подрядчиками Пентагона, а может, основали ссудосберегательные ассоциации.

Сейчас на смену прославленной «Уорнер бразерс» пришло второе поколение гангстерских фильмов, которые расплодились после огромного успеха первых серий «Крестного отца». Дастин Хофман сыграл Голландца Шульца в «Билли Батгейте», а Психа Сигеля воплотил на экране Уоррен Битти. О гангстерском образе жизни мы по-прежнему узнаем из фильмов, и было занятно прочесть в увлекательной биографии Роберта Лейси «Маленький человек: Мейер Лански и гангстерский мир», что и сами гангстеры обращались к Голливуду за подсказками насчет стиля и выправки. «Сезон 1946-го в „Колониал инн“ ознаменовался серией сюрпризов. Кинозвезда Джордж Рафт прибыл во [Флориду], чтобы пообщаться с Бенни [Психом] Сигелем и прочей компанией, и [агент по рекламе] рассчитывал, что актер почерпнет у прототипов своих героев-гангстеров много нового. В действительности вышло наоборот. Это гангстеры пытались перенять у Рафта буквально все: выспрашивали имя его портного и обувщика, который шьет его элегантные туфли ручной работы».

В очаровательной сцене, представленной на завершающих страницах этой на редкость добросовестной биографии, мистер Лейси живописует, как однажды, в 1981 году, Мейер Лански, которому на тот момент исполнилось семьдесят девять, в компании двух десятков уцелевших дружков уселся перед телевизором у себя в Майами, чтобы посмотреть начало «Гангстерских хроник» — мини-сериала Эн-би-си о жизни Счастливчика Лучано, Психа Сигеля и Мейера Лански. Винсент Ало, он же Джимми Синеглазка, огорчился, увидев на экране Сигеля, при пулемете, во главе автоколонны с контрабандной выпивкой из Канады.

— Еврейский мальчик, — сказал он, — за баранку грузовика сам не садится, когда занимается такими делами.

Другой из их компании в тот вечер — Бенни Сигельбаум — хотел подать в суд на Эн-би-си за то, что они изобразили Психа Сигеля тупым и жестоким отморозком.

— А за что тут подавать в суд? — спросил Лански. — В жизни он был еще хуже.

Женщины были в восторге от красавца актера, игравшего Лучано, который в годы своего расцвета пытался создать общенациональную сеть организованной проституции: «Как Эй-энд-Пи»[180].

Лански не шибко верил в так называемое Общество почета.

— Уж такие они такие почтенные, — сказал он как-то раз, — что в мафии никто никому не доверяет.

Случалось, он выдавал убойные реплики.

— Если даже Сократ с Платоном затруднялись дать определение морали, — сказал он однажды, вспоминая о тех днях, когда во времена правления Батисты владел на Кубе роскошнейшим казино, — как могут люди вот так запросто приходить и заявлять, что игорный бизнес аморален?

В другой раз, в разговоре с Фрэнком Костелло[181], выразившим опасение, что всех игроков принимают за гангстеров и бандитов, Лански его успокоил:

— Да не переживай ты. Так всегда бывает. Посмотри на Асторов и Вандербильтов, на всю эту элитную публику. Они были завзятыми ворюгами — а теперь вон куда вознеслись! Это просто вопрос времени.

В одной из многочисленных — и неожиданно забавных — историй, рассыпанных по тексту «Маленького человека», мистер Лейси рассказывает, что, когда фэбээровцы в 1962 году поставили «жучка» в номере Лански в нью-йоркском отеле «Волни», ничего криминального им подслушать не удалось. Зато они изучили вкусы своего подопечного: маца, сардины, сладкое желе, ирландское рагу, ветчина, а на закуску некий исторический труд, учебник по грамматике и сборник цитат французских мыслителей. Телетайп фэбээровцев зафиксировал слова Лански: «Это то, что нужно необразованному человеку, чтобы не запутаться».

Еще чуткие ищейки из ФБР на долгие годы запомнили pensées[182] Лански: «Бывают люди, которым не дано стать хорошими. В каждом человеке есть четверть добра. Остальные три четверти — зло. Нелегкая это битва, трое на одного».

Биография мистера Лейси одновременно и развенчивает, и подтверждает различные мифы о гангстерах. Лански никогда не говорил об организованной преступности: «Мы крупнее, чем сталелитейная промышленность США» — эту фразу ему в 1967 году приписал журнал «Лайф». Так что Хайман Рот, его альтер эго во второй части «Крестного отца», был не прав.

Однако мне приятно сообщить, что по крайней мере у некоторых воров имелось представление о честности. Гангстеры охотно заключали сделки с Лански, так как он не жадничал и не подставлял партнеров. Он гордился тем, что и во Флориде, и на Кубе завзятые игроки без опаски играли за его столами.

— Любой, кто приходил в мое казино, — говаривал Лански, — знал, что если он и проиграл, то не потому, что его надули.

Псих Сигель и Джо Адонис, подельники Лански в сороковых годах, гордились сотрудничеством с таким интеллектуалом.

— Мейер-то! — сказал однажды кто-то из них. — Прикинь? Член клуба книжных новинок месяца!

На склоне лет Лански стал завидовать знаменитым винокурам, в особенности Сэму Бронфману и Луису Розенсталю с его «Шенли», заложившим семейное богатство на прочном фундаменте бутлегерства. Некогда, во времена «сухого закона», они снабжали его запретным пойлом, а ныне превратились в респектабельных бизнесменов. Сам же мистер Лански отнюдь не был финансовым гением. Он терял деньги почти на всех своих легальных авантюрах и не избавился вовремя от акций нефтяных месторождений. И когда этот человек, которого называли «председателем правления преступного мира» и которому одно время приписывали капитал в 300 миллионов долларов, умер, его жене и детям досталось меньше миллиона на четверых, как уверяет мистер Лейси на основании «источников, заслуживающих максимального доверия».

Когда Фидель Кастро отобрал у Лански шикарный отель «Ривьера» в Гаване, маленький человек прогорел приблизительно на девять миллионов долларов.

— Не ждите большого наследства, — предупредил дядя Джейк свою племянницу и двух племянников, младший из которых окончил Вест-Пойнт[183]. — Если вашего папашу сегодня подстрелят, он банкрот.

Поразительно, но в алфавитном указателе превосходной, хотя и, на мой взгляд, чересчур привередливой книги Ирвинга Хоу «Мир наших отцов» Мейера Лански нет, равно как нет ни единого упоминания о Малыше Твисте, Большом Джеке Зелиге, Кровавом Цыгане, Квелом Бенни, Штукаре Гордоне, Психе Сигеле, Голландце Шульце, Филиппе Коволике по прозвищу Клёцка, Маленьком Хайми Хольце и других громилах из Ист-Энда, шайке бандитов с самыми цветистыми именами со времен «Ньюгейтского вестника»[184]. Не в укор мистеру Хоу будет сказано, но историю еврейского наследия в Америке должен был бы вершить писатель уровня Исаака Бабеля.

В его отсутствие и ввиду нежелания мистера Хоу «позорить» нас перед соседями-гоями мне пришлось довольствоваться «Взлетом и падением еврейского гангстерства в Америке» Альберта Фрида, а также другими трудами, стиль которых зачастую вызывает не предусмотренные автором приступы веселья. Взять хотя бы сочинение Марка Стюарта «Гангстер № 2. Долговязый Цвильман, родоначальник организованной преступности» с приснопамятным описанием закулисной встречи главного героя с юной Джин Харлоу[185]: «Ее большие соски, казалось, протыкали насквозь дешевую ткань [ее полупрозрачного наряда], словно тщась вдохнуть глоток свежего воздуха».

Мейер Лански появился на свет под именем Мейер Сухомлянский[186], и произошло это приблизительно в 1902 году в Гродно, на границе России и Польши. В городе проживало сорок тысяч душ, семьдесят процентов населения составляли евреи, и до 1911 года, когда он с родными вслед за отцом уехал в Бруклин, он посещал хедер — еврейскую школу. В 1914 году семейство Лански переселилось на Гранд-стрит в Манхэттене, и Мейер пошел в школу «Эдьюкейшнл альянс». В то время там учились будущий основатель Эн-би-си Дэвид Сарнофф, Эдди Кантор, Ян Пирс, раввин Гиллель Силвер[187] и Луис Дж. Лефковиц, впоследствии занявший пост генерального прокурора штата Нью-Йорк.

Знакомство с Психом Сигелем и Сальваторе Луканией, он же Счастливчик Лучано, Лански свел еще в детстве. А уже юношей, встав на преступный путь, он повстречался с легендарным Арнольдом Ротштейном по прозвищу Мозг, который был для ганстеров-неофитов вроде духовного наставника. В число его воспитанников, помимо Лански, входили Лучано, Джек Даймонд по прозвищу Ноги, Голландец Шульц, Долговязый Цвильман и Франческо Кастилья, позже ставший Фрэнком Костелло.

Во время ежедневных встреч со своими пособниками в кошерном ресторане Ратнера на Дэланси-стрит Лански курил одну сигарету за другой и выпивал бессчетное количество чашек кофе. Вскоре он со своей первой женой поселился в «Маджестике», том же жилом комплексе в Верхнем Вест-Сайде, что и Уолтер Уинчелл. В разгар тридцатых годов он перебрался от Ратнера в «Норз-грилль» при «Уолдорф-Астории», где снимали апартаменты Лучано и Сигель.

Начав с нескольких казино в Саратога-Спрингз, штат Нью-Йорк, он в два счета открыл игорные заведения повсюду, от Флориды и Лас-Вегаса до Гаваны. Его пытался упечь за решетку Томас Дьюи, а потом, с тем же успехом, Эстес Кефовер[188]. Каждый раз, как Лански удавалось вывернуться из лап прокуроров, слава его росла. Лански оставался недосягаемым. Но когда он состарился и захворал, его депортировали из Израиля, и это Несмотря на то, что во время Войны за независимость он открыто помогал Израилю деньгами и оружием. С другой стороны, Лански сподобился увидеть, как последний из его предполагаемых обвинителей, генеральный прокурор США Джон Н. Митчелл[189], угодил за решетку. Это, должно быть, порадовало семидесятипятилетнего старика, который каждый день прогуливался с собакой по Коллинз-авеню в Майами, то останавливаясь возле «Вулфи» поболтать со старыми дружками, то заглядывая в кафе при гостинице «Сингапур». По словам агента ФРБ в Майами, «он хвалился, что перепьет всех нас и хохотал при этом так, что того и гляди отдаст концы».

Под конец жизни этот бывший пособник профессиональных убийц чувствовал бы себя вполне в своей тарелке на съезде республиканцев. Его внук вспоминал, как однажды на Саус-Бич Лански увидел грязного, обросшего автостопщика.

— Дедуля опустил окно, — рассказывал Мейер II, — и крикнул: подстригись да помойся, тогда, может, я тебя и подвезу.

В середине семидесятых, пишет мистер Лейси, когда былое богатство и могущество канули в прошлое, Лански «не брезговал получать пенсионное пособие. Как член Американской ассоциации пенсионеров он получал ежемесячник „Модерн мэтьюрити“ — с рецептами полезных блюд из отрубей, рекламой книг с крупным шрифтом и скидками в сети гостиниц „Холидей инн“».

Мейер Лански умер от рака в Майами, в госпитале «Маунт Синай», 15 января 1983 года. Последние словами, которые сумела разобрать его вторая жена Тедди, были: «Отпусти меня! Отпусти!»

Голдвин

Пер. О. Качанова

В наши дни независимый продюсер в Беверли-Хиллз не может — Боже упаси! — на глазах у всех вот так запросто, пешком, спуститься с дачи на холмах, чтобы провести деловую встречу в «Поло лаундж» или пообедать в «Спаго». Бодрые утренние прогулки преданы забвению, звездные персоны передвигаются исключительно посредством «роллс-ройсов», «мерседесов» и «ягуаров». Но первый независимый продюсер, этот мастодонт, выпустивший первую полнометражную голливудскую картину, ходил пешком. Шмуэль Гелбфиш, он же Сэм Голдфиш, прославившийся под именем Сэмюэла Голдвина. В 1895 году этот высокий, худой, как щепка, шестнадцатилетний паренек, первенец в семье евреев-хасидов, фактически без гроша в кармане прошел почти пятьсот километров от Варшавы до Одера, переправился на ту сторону, после чего прошагал еще триста километров до Гамбурга, где добрый перчаточник по фамилии Либглид ссудил ему восемнадцать шиллингов на поезд до лондонского парохода.

Оказавшись в Англии, Шмуэль дотопал до Бирмингема, откуда в 1898 году отплыл третьим классом в Галифакс, Новая Шотландия, а осел в Гловерсвилле, штат Нью-Йорк, где поступил на работу раскройщиком перчаток. Лишь через год Голдфиш, который всю жизнь был страстным игроком, плутовал и в покер, и в крокет, освоился на новом месте настолько, что мог поставить два доллара на победу Гарварда в футбольном матче против Йеля. Еще он усвоил прописные истины вроде «Поспешишь — людей насмешишь» или «Кто рано встает, тому Бог подает» — и до конца дней уснащал ими свою речь. Далее, в 1923 году, позаимствовав окончание фамилии у бывшего партнера, он переродился в Голдвина, ибо судья Лернед Хэнд[190] постановил: «Человек, который создал сам себя, имеет право создать себе и имя».

Сэмюэл Голдвин был нахрапистым сквернословом и большим жизнелюбом, неверным супругом и никудышным отцом. И в то же время он принадлежал к совершенно поразительному поколению гениальных наглецов, шагнувших из штетлов в большой мир, чтобы сделаться в нем чуть ли не королями. Они пользовались моментом. Изобретали Голливуд. «Между 1880-м и 1910-м, — пишет А. Скотт Берг в увлекательнейшей биографии „Голдвин“, — Восточную Европу, толкая перед собой тележки с пожитками, покинули полтора миллиона евреев. В одном только 1880 году семья Луиса Б. Майера уехала из Демре, что под литовским городом Вильно[191]; Льюис Железник (позже ставший Селзником)[192]бежал из Киева; Уильям Фокс (бывший Фукс)[193]эмигрировал из венгерской Тулчевы; семья Уорнеров[194] сорвалась из польского Краснашильца, на границе с Россией; Адольф Цукор[195] покинул Риксе в Венгрии, а Карл Леммле[196] — Вюртемберг в Германии — всем этим авантюристам, проживавшим в радиусе восьми сотен километров от Варшавы, было ровным счетом нечего терять».

Каждому — своя эврика.

Однажды Голдвин — ему уже стукнуло тридцать четыре, и он был лучшим коммивояжером элитной перчаточной фирмы — выскользнул из торговой конторы на Пятой авеню и направился к театру «Геральд сквер» на 34-й улице, чтобы посмотреть «киношку». Он увидел, как ковбой Брончо Билли[197] на полном скаку запрыгивает в мчащийся поезд, а спустя несколько месяцев и сам оказался в седле. Он вошел в долю со своим шурином Джесси Ласки, бывшим эстрадным импресарио, и нанял Сесиля Б. де Милля[198] переработать прогремевшую несколько сезонов назад пьесу «Муж индианки» и представить ее экранную версию. Де Милль должен был снимать в Флэгстаффе, Аризона, но место ему не приглянулось, и он проследовал поездом дальше на запад, откуда телеграфировал Ласки: «ФЛЭГСТАФФ НЕ ПОДХОДИТ. Я В КАЛИФОРНИИ. ПОДТВЕРДИТЕ ПОЛНОМОЧИЯ СНЯТЬ АМБАР ЗА 75 $ В МЕСЯЦ В ГОРОДКЕ ПОД НАЗВАНИЕМ ГОЛЛИВУД. ПРИВЕТ СЭМУ».

Когда Голдвин просмотрел отснятый материал для фильма, который потом станет голливудской легендой и его собственным первым успехом, он пришел в ужас от освещения. Зрители не смогут разглядеть происходящее на экране.

— Объясните им, что это рембрандтовский свет, — сказал де Милль.

— За рембрандтовский свет, — ответил Голдвин, — я возьму с них вдвойне.

Его короткий брак с Бланш Ласки с треском рухнул в 1915 году, оставив после себя неприкаянного ребенка по имени Рут, и Голдвин, который всю свою долгую жизнь напропалую крутил романы, приобрел репутацию бабника. Продюсер, проводивший кастинг на кушетке. Прототип Айвора Лльюэлина в романе Вудхауза «Везет же этим Бодкинам!».

Первым голливудским магнатам — а они чуть ли не все евреи — приходилось несладко. Раввин Эдгар Ф. Магнин, семьдесят лет надзиравший за духовной жизнью ешивы Беверли-Хиллз — места, где «Вэрайэти»[199] имел больший вес, чем Талмуд, а за тайными откровениями чаще обращались не к Раши[200], а к Луэлле Парсонс[201], — однажды сказал: «Эти мужчины зарабатывали огромные деньги, но все равно ощущали себя горсткой Богом проклятых евреев… Секс со смазливыми гойками давал им, пусть всего на несколько минут, возможность думать: „И я наполовину гой“. Неудивительно, что из прекрасных, как богини, шике они делали себе кумиров». Одна из них, Мэри Пикфорд, так никогда и не позволила своему мужу Дугласу Фэрбенксу забыть о его еврейском происхождении. Случись ему вступиться за кого-либо из киномагнатов, она тут же его осаживала: «Это в тебе говорит еврей». А Голдвина звала Шейлоком[202].

«Выскочки»-магнаты не только англизировали свои имена. Жена одного из них, по словам Берга, чтобы осветлить волосы своей дочери, мыла их смесью лимона и яиц, а кожу терла хлоркой. У второй, долгоиграющей, жены Голдвина, Фрэнсис Говард, стройной рыжеволосой уроженки Небраски и римской католички, мать была настолько рафинированной, что не могла даже произнести слово «еврей». А говорила: «Уроженцы Востока». Фрэнсис покрикивала на разбушевавшегося супруга на идише: «Шмуэль, швейг!» («Цыц!»). Единственного их сына она крестила, а когда в 1938 году выяснилось, что в глазах всего остального мира она — еврейка, была, если верить Сэму Голдвину-младшему, мягко говоря, обескуражена[203].

Потом, в 1940 году, Джозеф П. Кеннеди, вернувшийся живым после лондонского блица, обрушился за обедом на полсотни негласных голливудских воротил, среди которых был и Голдвин.

— Хватит уже снимать антифашистские картины, — заявил он, — и выпячивать на экране «хороших простых парней» в пику «плохим диктаторам».

Магнатам бы схватить что потяжелее да стукнуть Кеннеди по голове, а они молча сидели и слушали. Кеннеди меж тем договорился до того, что вообще войну развязали евреи. Однако, по его наблюдениям, Гитлер любит смотреть фильмы и, вероятно, разрешит Америке продолжать их снимать, «надо только убрать из титров эти еврейские фамилии».

С другой стороны, еврейство давало свои преимущества. Не имея доступа в самые привилегированные клубы Лос-Анджелеса, магнаты основали собственный — Хиллкрест и вскоре начали качать деньги из полей для гольфа. Через много лет Голдвин покинет это укромное сборище и станет во главе Объединенного еврейского благотворительного фонда. Он был рьяным сторонником Израиля, но, когда Эдвард Г. Робинсон[204] обратился к нему за помощью в создании израильской киноиндустрии, пришел в замешательство.

— Бог мой, — сказал он, — от еврейских жуликов и в Голливуде-то не продохнуть.

Возможно, он имел в виду пресловутого Гарри Кона, владельца «Коламбии пикчерз». После смерти Кона в 1958 году кто-то из прихожан синагоги на Уилшир-бульваре[205] попросил раввина Магнина сказать об усопшем что-нибудь хорошее. Раввин задумался и наконец произнес: «Он умер».

Ох уж этот Голливуд.

Посетив в 1927 году премьерный показ первой звуковой кинокартины «Певец джаза», Фрэнсис Голдвин назвала этот вечер «главным событием в истории культуры с тех пор, как Мартин Лютер прибил к двери церкви свои тезисы». Что ж, у каждого своя точка зрения, только с этой оказались не видны такие культурные букашки, как Эйнштейн, царапающий в своем блокноте Е = mс^2, Фрейд, размышляющий над нашими сновидениями, и Маркс, зарабатывающий себе в Британском музее геморрой, за который мы с вами до сих пор расплачиваемся.

Э. Скотт Берг щедро пересыпал свою биографию голдвинизмами. Да, с топотом выбегая с одного из продюсерских собраний, Сэмюэл действительно крикнул: «Включите меня в список исключенных!» Вспоминая о чудовищной финансовой яме, заявил: «Я был на грани сиротства». Он хотел снимать вестерн «О-го-го!»[206] в Аризоне, так как, «когда понадобятся индейцы, их можно будет взять прямо на месте из резервуара». А в пылу ссоры с Джоэлом Маккри[207] на картине «Эти трое» высказался: «С вами, звездами, у меня хлопот больше, чем у Муссолини — с Утопией»[208]. Гершвина и Джорджа Баланчина, приглашенных к нему домой на совещание, он встретил в халате, крикнув им с лестницы: «Парни, подождите, я сейчас спущусь. И тогда мы обсудим все интимности». Услышав от редактора сценарного отдела студии о том, что «Лисички»[209] — весьма стоящая пьеса, он выпалил: «Плевать, сколько она стоит. Покупайте!» А однажды пригласил кого-то к себе домой посмотреть его «Тужур-Лотрека».

Голдвин всегда запускал в производство ровно столько картин, сколько мог лично проконтролировать (среди его работ — «Муж индианки», две версии «Стеллы Даллас», мюзиклы Эдди Кантора, «Грозовой перевал», «Лисички», «Гордость янки», «Лучшие годы нашей жизни», «Вступайте в ряды армии», «Парни и девчонки»), ибо еще в бытность свою продавцом перчаток усвоил принцип «лучше меньше, да лучше». Он сотрудничал с талантливейшими людьми своего времени: де Миллем, Уильямом Уайлером (многократно), Билли Уайлдером, Греггом Толандом, Беном Хектом и Чарльзом Макартуром, Робертом Шервудом и бессмертным Басби Беркли[210]. Самый первый свой контракт, сроком на пять лет, он заключил с Мейбл Норман, которая ушла от Мака Сеннета. В последующие годы на Голдвина работали по контракту Рональд Колман (один из немногих актеров немого кино, успешно перешедший в звуковые фильмы), Эдди Кантор, желчный Гэри Купер (его возмущало качество навязываемых сценариев), Дэвид Нивен, Дэна Эндрюс и Дэнни Кей[211]. Однако поиски второй Гарбо увенчались лишь прочно забытой ныне Вильмой Банки и Анной Стен[212], про которую он любил говорить, что у нее «лицо свинкса».

С большим трудом Голдвину удалось залучить Лоуренса Оливье в картину, которую он неизменно именовал «Грузовой перевал» и снимать которую должны были оператор Грегг Толанд и режиссер Уильям Уайлер. Оливье терпеть не мог свою напарницу Мерл Оберон[213], считая ее «подстилкой [Александра] Корды». Неприязнь была взаимной. Оберон часто жаловалась, что во время эмоциональных сцен Оливье брызжет слюной ей в лицо. Оливье вопил: «Ты, шлюшка-дилетантка, подумаешь, слюна! Актеры мы или не актеры?»

Спустя три недели после начала съемок группа безнадежно выбилась из графика, и на площадку заявился Голдвин.

— Уилли, — сказал он Уайлеру, — если этот… этот актер собирается и дальше так играть, я закрываю картину. Посмотри на его уродскую физиономию. Вид непотребный, игра дрянная — неестественная, пресная… Так дело не пойдет; если он не выправится, я закрою картину.

— Хорошо, мистер Голдвин, — ответил Уайлер, и с того самого момента Оливье, как сам позже признавал, «слушался и повиновался».

Голдвин был безобразным отцом: то забрасывал свою дочь Рут сентиментальными письмами, то нещадно ею пренебрегал. Сэмми-младший не мог припомнить, чтобы они хоть раз обедали или ужинали всей семьей в их элегантной столовой. Он всегда ел на кухне, в компании кухарки. Незадолго до окончания школы-интерната отец написал ему: «Твое образование так много для меня значит, ведь ты мой единственный сын и я так сильно тебя люблю», — но на церемонию выпуска, конечно, не явился. «И пусть меня нет рядом, — продолжал он, — но сердцем я с тобой и молюсь за тебя».

Вожделенный приз Академии Голдвин все же получил — в 1947 году, за фильм «Лучшие годы нашей жизни». После церемонии Фрэнсис застала его в гостиной: он сидел на оттоманке и, поникнув головой, рыдал, прижимая «Оскар» к груди.

Он дожил до девяноста четырех лет, и последние годы был прикован к постели в доме на Лорел-лейн. За три года до его кончины, в 1971 году, немощного киномагната навестил президент Ричард Никсон.

Вот как описывает это Берг: «Он приехал, чтобы вручить Сэмюэлю Голдвину медаль Свободы, высшую национальную награду для гражданских лиц. Прежде чем повесить медаль на шею Голдвину, президент произнес речь, и выспренние фразы о нравственной пользе фильмов Голдвина зародили в Сэмюэле-младшем подозрения. Слова президента сильно смахивали на его же старую речь во славу покойного Уолта Диснея — судя по всему, Никсон просто раньше времени принялся за предвыборную кампанию и хотел заручиться поддержкой деятелей киноиндустрии. Голдвин слушал, его голова тряслась и падала на грудь. Затем он вскинул голову и потянул президента за полу пиджака. Наклонившись, президент расслышал шепот: „Хотите править Калифорнией — не позволяйте себе халтурить так, как сейчас“.

Президент отпрянул, после чего поспешно свернул церемонию и вышел. В холле Никсон спросил: „Вы слышали, что сказал ваш отец?“ Сэмми слышал, но, не желая смущать гостя, отрицательно покачал головой. Президент облегченно выдохнул. „Он сказал, — прогрохотал Никсон, — ступай и покажи всем этим негодяям!“».

К счастью, в своей захватывающей, насыщенной забавными эпизодами биографии Э. Скотт Берг меньше всего склонен кого-либо осуждать и не грешит излишним психологизмом. Ему достало здравого смысла поверить в историю тощего паренька, прошагавшего восемьсот километров с гаком, чтобы обрести свободу, славу и удачу. Эта история о человеке корыстном и тем не менее грандиозном расскажет об Америке, Америке больше, чем любой фильм из когда-либо созданных самим Голдвином.

Бегельман

Пер. О. Качанова

Один из самых колоритных скандалов в среде голливудских воротил — позже описанный Дэвидом Макклинтоком в жанре высокой драмы «Акт эксгибиционизма. Подлинная история, развернувшаяся в Голливуде и на Уолл-стрит» — начинался довольно безобидно. 25 февраля 1977 года секретарша вручила оскароносному Клиффу Робертсону[214] уведомление из Федеральной налоговой службы, согласно которому в прошедшем году компания «Коламбия пикчерз» выплатила ему 10 тысяч долларов. Денег этих он, увы, не получал. Однако чек на 10 тысяч долларов, выписанный на имя Клиффа Робертсона, действительно существовал и был обналичен в банке «Уэллс Фарго» в Беверли-Хиллз. Это не фальшивка, заявил полиции недрогнувший глава студии Дэвид Бегельман, а небольшое финансовое недоразумение, не извольте беспокоиться. Бухгалтеру же Робертсона было сказано: «Мы провели самое тщательное расследование и установили, что деньги каким-то образом похитил один молодой сотрудник, работавший на студии прошлым летом».

Коллеги же Дэвида под предводительством все более свирепеющего президента и главного управляющего студии Алана Хиршфилда не сомневались: почерк на чеке — Бегельмана. Припертый к стенке, Бегельман сказал: «Жизнью своего ребенка клянусь, что это не мой почерк и что я не делал ничего дурного, такого, что заслуживало бы внимания полицейского управления Беверли-Хиллз».

После чего обнаружился еще один подозрительный чек, на этот раз на сумму 35 тысяч долларов, который был выписан на имя некоего Чоута и обналичен в бухгалтерии по личному указанию Бегельмана.

Некогда Бегельман был самым востребованным агентом в городе, представлял интересы Пола Ньюмана, Стива Маккуина, Роберта Редфорда и (да, да) Клиффа Робертсона, а также Барбры Стрейзанд и Джуди Гарланд. Бегельман, по словам Макклинтока, буквально по дням прослеживающего эту заварушку в верхах «Коламбии», стыдился того, что он родом из Бронкса. Он всегда безукоризненно одевался и любил представляться выпускником Йельской школы права, что было враньем.

— Если поискать, может, и еще что всплывет? — спросил у него один из членов правления студии. — Другие чеки, поддельные контракты?

— Нет.

И тут обнаружилась третья недостача, новый чек с поддельной передаточной подписью Бегельмана, на этот раз на 25 тысяч долларов. Он был выписан на имя Пьера Гроло, метрдотеля «Ma мезон», что, невзирая на расплывчатые этические принципы Бегельмана, позволяло счесть его — так, по крайней мере, полагал он сам — умопомрачительно щедрым на чаевые посетителем. К несчастью, Гроло денег не видел. Обеспокоенные нависшей над, как ни крути, публичной акционерной компанией угрозой вмешательства со стороны Комиссии по ценным бумагам и биржам, члены правления приступили к допросу, и Бегельман сломался.

— Знаю, — рыдал он, — я вас обманул, но вы не можете лишить меня всего. Тогда мне конец, и как человеку, и как мужу, и как отцу… Заклинаю, не губите меня.

И Бегельман выдвинул изящное психологическое оправдание своим поступкам, научное объяснение, впоследствии поднятое на щит не кем иным, как «звездным психиатром» доктором Джаддом Мармором.

— У меня страсть к саморазрушению. Низкая самооценка. Вот почему я так поступал. Я хотел наказать себя, растоптать, уничтожить.

Члены правления «Коламбии» мотались то в Нью-Йорк, то в Лос-Анджелес и отчаянно ругались между собой. Алан Хиршфилд, при поддержке президента Лео Яффе, работавшего на студии с 1930 года, настаивал на увольнении Бегельмана. Но Герберт Аллен и Мэтью Розенхаус, крупнейшие акционеры компании, не менее упорно не желали расставаться с Бегельманом, которому, по их мнению, «Коламбия» была обязана своим спасением: именно он приобрел для них «Водителя такси» и отстоял нашумевший хит «Близкие контакты третьей степени».

Затем обнаружился еще один подложный чек Бегельмана, на этот раз всего на 5 тысяч долларов, выписанный режиссеру Марти Ритту, но, черт возьми, в Голливуде каждый знал, что Ритт — сценарист. Вскрылись посторонние издержки — то 6 тысяч долларов на неустановленные цели, то 4145 долларов на свадебное путешествие Бегельмана на Французскую Ривьеру, оформленное как деловая поездка.

Бегельмана уволили, то есть так думал порой нерешительный, часто колеблющийся Хиршфилд, но раздосадованный совет директоров не спешил с обещанным пресс-релизом. По мнению Дэна Мелника, начальника производства «Коламбии», у студии возникли проблемы.

— Верховодить прессой — задача не простая. У нас нет никого, кто умел бы успешно лавировать в этой мутной водичке. (Курсив мой.)

В декабре Хиршфилд, чей авторитет в компании сильно пошатнулся, а отношения со скользким типом Гербертом Алленом и скорым на сентиментальную слезу Розенхаусом обострились, сдался и согласился вернуть Бегельмана.

Снова поднимаясь на лифте в свой офис, Бегельман, не лишенный чувства юмора, охотно перекидывался шуточками со старыми коллегами.

— Как, — спросил он, — поступило бы с Бегельманом правительство Польши?

— Так же, как «Коламбия пикчерз», — парировал кто-то.

— Похоже, что впредь «как „Коламбия пикчерз“» будет означать «под дельным, ну или поддельным, управлением Дэвида Бегельмана», — сказал другой.

Бегельман, как пишет Макклинток, покатился со смеху, искренне польщенный шутками на свой счет. Попытаюсь тоже внести вклад — расскажу одну веселую историю, которую Макклинток, возможно, не слышал; не исключено, что она апокрифическая, однако, до сих пор циркулирует в кулуарах.

Вроде бы, еще в те времена, когда Бегельман был агентом, подыскивавшим работу своим подопечным актерам, и на пару с Фредди Филдсом управлял «Криейтив менеджмент ассосиэйшн», его сынишка подошел к нему и спросил:

— Папа, а что такое честность?

Усадив его к себе на колени, Бегельман ответил:

— Сейчас объясню, сынок. Вот я агент Пола Ньюмана. Я подписываю для него контракт на съемки за миллион долларов, а он за это присылает мне чек на сто тысяч. Это не честность, это причитающиеся мне комиссионные. Однако спустя месяц — вот чудеса! — Ньюман все забывает и присылает мне еще один чек на сто тысяч. Так вот, честность, сынок, не в том, вернуть или не вернуть второй чек Полу Ньюману, а в том, сказать ли о нем Фредди Филдсу?

Бегельман вернулся к своим обязанностям, но это (как и предсказывал Хиршфилд) вызвало бурю общественного негодования и потому продлилось крайне недолго. Ради сохранения и так уже запятнанной репутации компании решено было отправить Бегельмана в отставку. И вот в воскресенье 5 февраля в укромном, с глухими стенами, зале заседаний совета директоров «Коламбии» по адресу Пятая авеню, 711, Алан Хиршфилд предложил жалкому, едва не плачущему Бегельману стандартную голливудскую «премию для казнокрада» — контракт со студией в качестве независимого продюсера. Бегельман изучил условия и фыркнул, сочтя их неудовлетворительными.

— Я услышал тебя, Алан, но сейчас я могу согласиться только на полную выплату по действующему контракту плюс договор о независимом продюсировании, соответствующий моему рангу и вкладу в индустрию, — не меньше. Алан, я разорен. И если я еще не сошел с ума и не сунул себе в рот пистолет, так это потому, что надеюсь на такое финансовое соглашение, которое поможет мне выстоять и даст гарантии на будущее.

Хиршфилд, чьи дни в компании тоже были сочтены, втихомолку кинулся искать на студию покупателей. «Тайм», «Филипп Моррис», британский финансист Джимми Голдсмит. Все впустую. Спустя пять месяцев члены совета директоров «Коламбии» проголосовали пять против двух за расторжение контракта с Хиршфилдом, Лео Яффе назвал это увольнение «катастрофой и позором для студии».

Бегельман перебрался в «Метро-Голдвин-Майер» и выпустил ряд фильмов, которые с треском провалились в прокате. Когда эта студия с ним рассталась, он получил приглашение от еще одной продюсерской компании. Алан Хиршфилд занял место директора и главного управляющего студии «Двадцатый век Фокс».

«Главная особенность Беверли-Хиллз, Калифорния, — пишет в „Акте эксгибиционизма“ Макклинток, — не столько в его известных жителях и шикарных домах, сколько, безусловно, в кое-каких статистических данных. В Беверли-Хиллз, населенном пункте площадью менее шестнадцати квадратных километров, с населением немногим более тридцати тысяч человек, из которых лишь двадцать тысяч могут — по возрасту — голосовать, — работают 35 банков, 20 ссудо-сберегательных ассоциаций, 711 юристов, 299 салонов красоты, 651 доктор и психоаналитик, 761 садовник. В банках и ссудо-сберегательных кассах хранятся вклады на сумму свыше 7 миллиардов долларов».

В этом климате воровство не считается аномалией, отнюдь, это освященное веками забавное правило игры. Одна из лучших историй на эту тему, которые я знаю, — о любимце публики, престарелом герое многочисленных вестернов Джоэле Маккри.

Рассказывают, будто несколько лет тому назад на пороге у Маккри возник его молодой кузен, новоиспеченный бухгалтер, искавший работу. Маккри как раз он-то и был нужен. В последних двух вестернах старик снялся за проценты от прибыли и теперь подозревал, что его облапошивают. Не проверит ли кузен гроссбухи? Кузен проверил, после чего Маккри позвонил студийному главе и пригласил вместе пообедать. Студийный глава согласился. Как-никак Маккри — один из прославленных ветеранов Голливуда. За обедом Маккри признался, что, по его ощущениям, не получил законной доли прибыли от двух своих последних картин, снятых на студии. Не может быть, возразил насмерть перепуганный глава.

— Например, — пошел на штурм Маккри, — в сметах обоих фильмов есть статья расходов на цветную пленку — 280 тысяч долларов.

— Ах, это, — ответил глава. — Понимаете ли, современные лаборатории так небрежно работают. Не подумайте, что я хвастаюсь, но мы добиваемся наилучшего качества цвета и на меньшее не согласны.

— Все так, — сухо сказал Маккри, — только фильмы были черно-белые.

Студийный глава и глазом не моргнул.

— Что ж, — сказал он, — зайдите ко мне в офис, я выпишу вам чек на 250 тысяч долларов, и будем считать, что мы в расчете за оба фильма.

Если и можно найти хоть какое-то оправдание Бегельману, то лишь потому, что в Беверли-Хиллз искусство обмана ценится даже выше, чем умение мастерски играть в теннис. Начнем с того, что ушлые продюсеры вносят в смету любую производственную мелочь, множество вещей, среди которых — счет за шиншилловую шубку для жены, новая отделка «гнездышка» для любовницы в Малибу и крикотерапия[215]для сына. Если и после этого фильм умудряется показывать прибыль, посылают за волшебниками. Открою тайну: настоящие кудесники в Беверли-Хиллз не так называемые «творческие личности», а студийные бухгалтеры. Дайте им картину стоимостью 10 миллионов, которая принесла еще 80 миллионов сверху, киньте в придачу пару фломастеров, и они докажут, что те олухи, которые его срежиссировали, сыграли в нем, написали сценарий, не могут претендовать ни на какую прибыль. С другой стороны, среди так называемого «творческого» люда тоже достаточно жуликов, в связи с чем мне вспомнилась еще одна голливудская байка.

Однажды, после массовых увольнений среди управленцев головной студии, пришедшая к власти новая кучка бандитов обнаружила, что тупоумный троюродный брат бывшего студийного главы принят на должность сценариста за 10 «штук» в неделю, а контракт истекает только через год. Уж они его и шпыняли. И отобрали рабочий телефон. Не помогло, и тогда они вынесли его рабочий стол. Поменяли замки в кабинете. Но он не уходил, понимая, что больше его никуда не возьмут. Наконец глава студии вызвал его к себе, протянул разноцветную фуражку и нелепую курточку и сказал:

— Хорошо, Гарри, если ты так хочешь остаться, вот тебе форма, будешь водить экскурсии по студии.

— О’кей, — сказал Гарри и взял фуражку.

Прошло три месяца, и на студию с Востока приехали банкиры, проверить, как идут дела. Они устроили своим женам прогулку по студии, а сопровождал их наш отставной сценарист. Когда экскурсия завершилась, один из банкиров протянул Гарри двадцать долларов — чаевые.

— Нет-нет, — запротестовал тот. — Я не беру вознаграждения.

— Да брось ты, — сказал банкир. — Какого черта? Сколько платят гиду?

— Мне? Десять тысяч долларов в неделю.

Потрясенные банкиры ринулись в канцелярию, и вскоре полетели новые головы.

Финансовые хищения в Голливуде ранжируются от безобидной мелочевки до масштабных махинаций. Если вдруг в кадре отчетливо читается марка какого-либо автомобиля, название фотокамеры или даже прохладительного напитка, душу можно прозакладывать, что продюсер на этом хорошо погрел руки. Люди, которые зарабатывают по миллиону на производстве любого фильма, не постесняются включить в производственную смету бар мицву своего сына или, как в случае с Бегельманом, собственный медовый месяц. Однако и в Голливуде кое-что считается моветоном. Пределы все же существуют. «Этот человек подделал чеки, — написал Эндрю Тобиас[216] в „Эсквайре“. — И не один раз, в пьяном угаре, а как минимум трижды».

«Акт эксгибиционизма» порой чрезмерно перегружен документальными подробностями, так, например, Макклинток пишет: «Дэвид [Бегельман] и Рэй [Старк][217] решили прогуляться. Они прошлись по Парк-авеню, с Парк-авеню свернули на Пятьдесят шестую, с Пятьдесят шестой — на Лексингтон, по Лексингтон добрались до Пятьдесят седьмой, с Пятьдесят седьмой вышли обратно на Парк-авеню и с Парк-авеню снова на Пятьдесят шестую — и так семь или восемь кругов по всему кварталу». Время от времени его заносит в художественность, и тогда он выдает за факты собственные домыслы, например: «Впоследствии он [Хиршфилд], однако, глубоко пожалел о том, что произошло в ту пятницу, и отныне будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь». В отдельных случаях, впрочем довольно малочисленных, хромает язык: «Она заподозревала, что…» Невзирая на эти несущественные придирки, Дэвид Макклинток написал восхитительную книгу о Голливуде, тактичную и умную. Я знаю кое-кого из героев этой книги, и все они единодушно ее хвалят.

В конечном счете, учитывая, что Голливуд — такое место, в котором единственная нерушимая заповедь — строка «Итого» в годовом отчете, вполне может оказаться, что Бегельман, надув «Коламбию» почти на 100 тысяч долларов, при этом сберег для нее миллионы. Он выступил против покупки «Энни»[218]. Как пишет Макклинток, он был президентом студии «той осенью, когда шли переговоры насчет „Энни“, он возражал против этой сделки и, вероятно, сумел отговорить от нее Хиршфилда».

Что ж, посмотрим.

Вуди

Пер. О. Качанова

Это эссе было впервые опубликовано в журнале «Плейбой» (декабрь, 1991), задолго до того, как скандал в личной жизни Вуди Аллена вызвал ажиотаж в СМИ. Я принципиально не стал ничего добавлять. Личная жизнь Вуди Аллена касается только его самого.

К настоящему моменту Вуди Аллен пережил, по моим подсчетам, не менее шестнадцати полновесных исследований и кипы критических заметок в самых разных изданиях — от «Пипл» и «Нью-Йорк ревью оф букс» до «Вест Вирджиния филолоджикал пейпес». За прошедшие годы он подвергался обвинениям в «доморощенном экзистенциализме», «неспособности выйти за круг ценностей Джона Уэйна[219]», в штамповке «фильмов о никчемных, зацикленных на себе героях, которых он вроде как критикует», в использовании комбинированных съемок для «создания вымышленного прошлого». Ему также вменяют в вину, что он, бессовестный негодяй, в жизни вовсе не «сгусток нервов», «заячья душа» и «близорукая серая мышь», какими изображает себя на экране. Вовсе даже наоборот. Поговаривают, что Вуди лишь прикидывается шлемилем. А настоящий Вуди образца 1991 года на самом-то деле успел обзавестись двухуровневым пентхаусом на Пятой авеню, с огромными, от пола до потолка, панорамными окнами, из которых открывается вид на весь Манхэттен; выкупил четыре места в первом ряду на все матчи «Никса»[220]; разъезжает по городу на собственном «роллс-ройсе», частенько захаживает в ресторан «У Элейн»[221], и даже его вечно мятые шмотки — от самого Ральфа Лорена.

Позор, позор.

Однако при этом стоит учесть, что с 1968 по 1990 год Вуди Аллен написал и снял запредельное количество фильмов (двадцать один!) и в большинстве из них сыграл. И фильмы эти, как правило, отличались чрезвычайным остроумием, свежим юмором, самобытностью, а порой и вдохновенностью.

В «Ханне и ее сестрах» мучимый страхом смерти телепродюсер Микки Сакс, которого играет сам Вуди Аллен, в поисках ответа на Главные Вопросы ненадолго обращается к католической церкви. Мы наблюдаем за тем, как он пытается излить душу священнику, а затем разглядывает витрину церковной книжной лавки. После этого мы переносимся в его квартиру и видим крупный план — лицо Сакса, выкладывающего на стол содержимое бумажного пакета. Сначала появляется рамка с изображением Христа в терновом венце, за ней следует распятие, а поверх всего ложится буханка «Чудо-хлеба» в нарезке[222] — задорный еврейский ответ сторонним духовным влияниям. На языке киношных теоретиков это называется «визуальным высказыванием».

Один из самых удачных фильмов Вуди Аллена, «Ханна и ее сестры», снят отдельными кусками (авторский юмор встык с ангстом персонажей), которые в финальных сценах обеда в честь Дня благодарения складываются в цельное полотно. По-своему это передышка от действительности, правда жизни, принесенная на алтарь благолепия, чтобы зритель мог выйти из кинотеатра в хорошем расположении духа, а не с тяжелым сердцем, полным горечи узнавания. И все потому, что муж Ханны (Майкл Кейн), который воспылал страстью к одной из ее сестер и завел с ней шашни, неожиданно, на пустом месте, мирится с женой. А Микки Сакс, первый муж Ханны, из своих сложносочиненных треволнений вдруг выруливает на прямую дорожку к счастливому браку с другой ее сестрицей, самой пустопорожней. Под занавес и вовсе наступает апофеоз восторгов: жена говорит Саксу, до этого момента якобы стерильному, что ждет от него ребенка. Радость того не знает границ. Однако намного вероятнее, что не уверенный в себе Микки Сакс, каким нам его показали, в жизни отреагировал бы иначе. Он счел бы, что жена ему изменила.

Несмотря на все недочеты «Ханны», спешу тут же добавить, что Вуди Аллен не создал ни единой картины, которая оскорбляла бы умного зрителя. Интересны даже его провалы, пусть и довольно значительные. Действительно, разве может быть «доморощенным экзистенциалистом» тот, кому приписывают такое высказывание: «Я не хочу достичь бессмертия с помощью своих работ. Я хочу быть бессмертным сам по себе».

Не могу сказать, что осилил все книги о творчестве Вуди Аллена или хотя бы большинство из них, однако я мужественно одолел одну из самых претенциозных его биографий — «Вуди Аллен» пера Нэнси Погель, откуда почерпнул как минимум парочку забористых фраз, способных расцветить газетные анонсы его следующей «киношки» вместо уже приевшихся двух «одобрений» Сискела и Эберта[223].

1. В фильмах Аллена «разворачивается борьба между вымыслом и реализмом, между иллюзионизмом и антииллюзионизмом».

2. «Всеобъемлющей основой для восприятия глубоко содержательных, насыщенных аллюзиями фильмов Аллена может служить учение Михаила Бакунина[224] об интертекстуальности и диалогическом понимании».

Помимо продемонстрированных талантов писателя и стилиста, Нэнси Погель обладает впечатляющим резюме, в котором имеют место должность профессора Американской Мысли и языка и преподавание в рамках Тематической кино-образовательной программы в Университете штата Мичиган. Последняя деятельность д-ра Погель, которая представляется мне чем-то вроде повышенной в статусе работы киномеханика, разверзает между нашими с ней поколениями непреодолимую пропасть. Если мы студентами хотели посмотреть фильм (тематический, диалогический, вымышленный — неважно), мы сбегали с семинара по Спинозе или «Путям развития мультикультурализма в Канаде». Легкое ощущение вины придавало, конечно, этим дневным самоволкам особую сладость. Никогда не забуду, как улизнул с введения в психологию и отправился на «Счастливую любовь», кинокартину с братьями Маркс. Сделаю небольшое отступление. Двадцать два года тому назад, в 1972 году, на Каннском фестивале я завтракал отеле «Карлтон» в большой компании, в которой были Граучо[225] и Энтони Берджесс[226]. Искрометный Граучо оделил присутствующих сигарами «Монтекристо», но Берджесс, в отличие от всех, свою не раскурил, а сунул в карман рубашки. Граучо надулся.

— Вы что, не станете курить? — поинтересовался он.

— Оставлю в качестве сувенира, — сказал Берджесс и пересказал сцену из «Счастливой любви», которую просто обожал: — Харпо стоит, прислонясь к кирпичной стене, а вы, проходя мимо, спрашиваете: «Ты что, стенку подпираешь, чтобы не упала?». Он кивает, потом отходит, и стена падает.

— И вы это помните? — Граучо был потрясен.

— Еще бы.

— Бог мой, лично я не помню ни одной из своих бывших жен, а у меня их было целых три.

Кто-то из сидящих за столом спросил Граучо, что он думает о сегодняшних комиках, и тот ответил, что единственный, на кого стоит тратить время, Вуди Аллен.

Несколькими годами ранее мой друг увидел Вуди Аллена в шоу Джонни Карсона[227]: «Карсон трепался с каким-то эстрадным сатириком, щуплым коротышкой, я и знать не знал, кто он такой, и тот ему сообщил, что недавно женился и переехал в съемный загородный коттедж. И показал Карсону фотографии дома и супруги. „Моя жена, — сказал он, — та, что с модной кровлей, с „грибком“ на голове“. С тех пор я преданный поклонник Вуди Аллена».

Вуди Аллен, урожденный Аллен Стюарт Кёнигсберг, родился в 1935 году на Флэтбуш-авеню[228], в семье Мартина и Нетти, помешанных, как он скажет позже, «на Боге и коврах». Мартин работал то ювелиром-гравером, то сортировщиком яиц, то таксистом, то барменом в «Ревю Сэмми» в дешевом квартале Манхэттена. Нетти трудилась бухгалтером в бруклинском цветочном магазине. Кёнигсберги были ревностными иудаистами, и это само собой подразумевало, что Вуди после уроков в общеобразовательной школе № 99 должен был посещать и еврейскую школу — хедер; именно там, изучая Талмуд, он получил прививку к абсурду:

Янни вошел в трактир и попросил воды; ему принесли. Он заметил, что женщины при этом что-то бормотали, и выплеснул часть воды из кружки — по полу заструились змеи. Он сказал женщинам: «Я попил вашей воды, а теперь вы попейте моей». Он заставил выпить воды одну из женщин, и она превратилась в осла. Он сел на нее и поехал на рынок. Прибежали ее товарки и сняли заклятье, так что все увидели, что он восседает верхом на женщине.

Отголоском этих штудий стала, конечно, состряпанная позже Вуди Алленом для «Нью-Йоркера» пародия «Хасидские притчи с руководством по их истолкованию, составленным выдающимся ученым», из которой мне хочется привести один рассказ: «Некий человек приехал в Хелм, желая задать вопрос рабби Бен Каддишу, святейшему среди раввинов девятнадцатого столетия и, возможно, величайшему нуднику Средневековья.

— Рабби, — спросил этот человек, — где я смогу обрести покой?

Великий хасид оглядел его со всех сторон и сказал:

— Обернись-ка, что это у тебя за спиной?

Человек этот обернулся, и тогда рабби Бен Каддиш как даст ему по затылку подсвечником.

— Хватит с тебя покоя или еще добавить? — усмехнулся рабби, поправляя ермолку»[229].

У Вуди Аллена в комментарии к этой притче выдающийся ученый спрашивает, зачем было тому человеку приезжать в Хелм и отвлекать рабби Бена Каддиша. «Или у рабби своих забот не хватало? Сказать по правде, рабби в это время по уши увяз в карточных долгах, да еще некая мадам Гехт судилась с ним насчет отцовства ее ребенка. И все же основная суть притчи состоит в том, что человек этот не нашел себе лучшего занятия, чем разъезжать по стране и действовать людям на нервы. За это рабби и проломил ему голову, что, согласно Торе, является одним из наиболее тонких способов проявления заботы о ближнем. В другой версии этой притчи разгневанный рабби потом еще вспрыгнул на распростертое тело того человека и острым стило начертал на его носу всю историю Руфи».

После выхода «Хасидских притч» «Нью-Йоркер» завалили письмами с обвинениями в антисемитизме, а Вуди Аллена заклеймили «евреем-самоненавистником»; таким образом, он оказался в пресловутой литературной шайке, в которой — по мнению некоторых — обретаются Филип Рот, Стэнли Элкин и много кто еще, всех не перечислишь.

Несколько лет спустя после публикации в «Нью-Йоркере» Вуди Аллен на страницах «Тиккуна», критического еврейского журнала о политике, культуре и обществе, выходящего два раза в месяц, заметил: «В последнее время меня все чаще называют евреем-самоненавистником, и это правда, но вовсе не из-за моего вероисповедания, а потому, что я действительно еврей и себя недолюбливаю — по совершенно иным причинам, от отражения в зеркале по утрам до топографического кретинизма».

Последовал вполне предсказуемый ответ от разгневанной читательницы: «Вы заявляете, что не любите себя не из-за того, что вы еврей. Прекрасно. Но тогда зачем буквально в каждом своем фильме вы играете роль еврея, который иронизирует над собой и себя унижает? Утверждая, что ваше „вероисповедание“ здесь ни при чем, вы обманываете себя и своих зрителей».

Если эта разгневанная читательница «Тиккуна» имела в виду в числе прочих картину «Ханна и ее сестры», то тут она, конечно, заблуждалась. Аллен в образе мнительного еврея Микки Сакса далек от самоиронии и самоуничижения, напротив, он совершеннейший милашка. На деле если что и можно вменить Вуди Аллену, так это его порой злоупотребление обаянием, обезоруживающе откровенная потребность в любви. Возьмем тот же «Тиккун». Тут вам и еврейская вина перед жертвами Холокоста («…во время Второй мировой я был ребенком и жил в Америке… и у меня всегда была сытная еда — и мясо с картошкой, и сладкое…»), и размышления о женах Лота и Иова, и рассказ о его разногласиях с Израилем, побудивших его выступить в «Нью-Йорк таймс» с полемичной статьей, в которой он заявлял о том, что «не одобряет обычая израильских солдат ходить по квартирам и в целях борьбы с интифадой ломать руки всем палестинцам». О том, что он за «большую гибкость в переговорах о спорной территории и за мирное решение конфликта». Однако его материал был неискренне озаглавлен как «Случайные соображения второстепенного ума», и это название, откровенно рассчитанное на читательское опровержение, — дескать, нет, первостепенного! — мне претит. Честно, Вуди.

Публикация в «Тиккуне» породила и такое замечание некоего раввина Джека Д. Шпиро из Норфолка, Виргиния: «Единственное, что в статье Вуди Аллена „Случайные соображения второстепенного ума“ оправданно, так это название». Будь раввин Шпиро пообразованнее, он бы разглядел в Вуди ученика Маймонида[230](пропущенного через С. Дж. Перельмана[231]) — философа двенадцатого века, автора «Путеводителя растерянных», в котором он писал, в чем-то предвосхищая тему «Преступлений и проступков»:

Люди часто думают, что зло в мире многочисленнее добра; на эту тему у многих народов сложены пословицы и песни. Говорят, что добро встречается редко, тогда как зло бесчисленно и бесконечно. Не только простые люди разделяют это заблуждение, но и многие из тех, кто считает себя мудрецами. Аль-Рази[232] написал известную книгу «О метафизике». Среди многих прочих безумных и вздорных вещей она содержит мысль, им самим же и придуманную, о том, что в мире зла больше, чем добра. Дескать, если счастье человека и его удовольствие во времена благоденствия сравнить с сыплющимися на него несчастьями — горестями, болями, увечьями, параличом конечностей, страхами, тревогами и трудностями, то существование покажется человеку сущим наказанием и огромным для него злом.

Другой биограф Вуди Аллена, французский кинокритик Роберт Бенаюн, однажды спросил у него: «Что вы думаете о еврейской комедии, замешанной на страхе, задиристости, преувеличениях и самооправдании?»

Тот ответил: «Да, я вырос в сугубо еврейском квартале, однако мне ни разу не доводилось сталкиваться с проявлениями антисемитизма, меня не шпыняли в школе, не задирали на улице, пускали всюду, куда мне хотелось попасть, в отличие от Граучо Маркса с его известной байкой про то, как его принимали в клуб. И я всегда удивляюсь, когда меня называют еврейским сатириком. На сто моих шуток, может, и попадается одна про евреев; это как приправа к пище, но люди все равно говорят: ты только и шутишь, что про евреев».

Так вот, летом 1956 года Вуди, двадцати одного года от роду, действительно выступал на базе отдыха в Поконосе (место называлось Тамимент, и до Аллена там побывали Дэнни Кей, Сид Сизар, Имоджен Кока, Карл Райнер, Мел Брукс и Нил Саймон[233]), но никто не смог бы обвинить его в переизбытке сугубо еврейских шуток, которые, кстати, рассказчики всегда дополняют многозначительным подмигиванием зрителям-соплеменникам. Он с очевидностью выше подобных штучек. При этом можно с уверенностью утверждать, что на всем, что делает Вуди Аллен, лежит отпечаток его личного опыта еврея, родившегося и выросшего в крупном американском мегаполисе, например, это заметно по самым беллетристическим его фильмам — «Энни Холл», «Ханна и ее сестры», «Преступления и проступки». Более того, тот нелепый и трогательный недотепа, которого он сыграл во многих своих картинах, написанных и снятых до 1991 года, явно не учился в Эндовере и Гротоне, а оттуда не поступил в Йель с его «Черепом и костями»[234] и не содержал парусную яхту, чтобы было удобно добираться до летней дачи на побережье штата Мэн. И конечно, триумфально еврейская тема прозвучала в «Гибели Эдипа»[235], созданной Вуди Алленом для трилогии «Нью-йоркские истории»; две другие части сняли Мартин Скорсезе и Френсис Форд Коппола. Весь этот уморительно смешной фильм вертится вокруг властной еврейской мамочки, которая своей любовью буквально душит сына и третирует его невесту-шиксу в исполнении Миа Фэрроу. Ее сын Шелдон Миллз (Вуди Аллен) — затюканный, безответный юрист. Однажды Шелдон и его девушка приглашают мамулю на выступление фокусника, во время которого она исчезает в волшебном китайском ящике, но лишь затем, чтобы тут же огромной тенью воспарить в небо над Манхэттеном и громогласно наставлять сыночка всякий раз, когда тот осмелится высунуть нос из дому. В «Гибели Эдипа» есть как минимум один неподражаемый эпизод. Когда фокусник на сцене протыкает китайский ящик мечом, чтобы доказать, что мамочка Шелдона, вошедшая в него мгновение назад, действительно исчезла… мы видим Шелдона, его на глазах преображающееся лицо, которое буквально озаряется радостью, и понимаем: вот он — момент истины для еврейского сына. «В Израиле, — сказал Вуди Аллен Эрику Лэксу, — этот фильм найдет горячий отклик. Это будут израильские „Унесенные ветром“».

В 1952 году Аллен Стюарт Кёнигсберг, рядовой 16-летний ученик старших классов Мидвудской средней школы в Бруклине, наново народился на свет под именем Вуди Аллена и стал пописывать шутки для Ника Кенни, Эрла Уилсона[236] и других авторов газетных колонок. «Прилагаю, — писал он то одному, то другому, — к рассмотрению несколько реприз на условиях полнейшей эксклюзивности». Эти юношеские опусы, которые ему впоследствии простятся, варьировались от «Именно падших женщин чаще всего и подбирают» до «Вуди Аллен хвастается, что ему подфартило: он загнал с молотка свое парковочное место в центре города». Довольно скоро он покончил с рассылкой в газеты бесплатных образчиков юмора, обзавелся агентом и стал за деньги писать остроты для Гая Ломбардо, Сэмми Кея и Артура Мюррея[237]. Оттуда было рукой подать до «Агентства Уильяма Морриса»[238], где он придумывал пародии для Бадди Хэккетта, Герба Шрайнера и Питера Линда Хейза[239]. С 1953 года он, в компании Ларри Гелбарта[240], Мела Брукса и других, уже писал сценарии для легендарных телевыпусков Сида Сизара — за 1500 долларов в неделю. Через пять лет он ушел из «Уильяма Морриса» и начал сотрудничать с Джеком Роллинзом и Чарльзом Джоффом, неизменными продюсерами всех его фильмов. В мире, в котором преданность не в чести, а «близкая» дружба обычно завершается вместе со съемками, тот факт, что Вуди Аллен не бросил своих деловых партнеров, поверивших в него, когда он был молодым и никому не известным, говорит о многом. Вообразите, этим предприимчивым ребятам удается добыть для Вуди Аллена совершенно уникальный контракт с «Орион пикчерз». Чтобы не выбиться из бюджета, Вуди Аллен контролирует каждый этап создания фильма — подбирает костюмы, подыскивает актеров. Известно, что за свою работу режиссером, сценаристом и актером он получает сущие копейки, но это скромное вознаграждение сдабривается солидным процентом от кассовых сборов. Таким образом, Вуди Аллен, наравне с теми безумцами, которые пишут книги и работают в театре, полагается только на самого себя, довольствуясь авторскими отчислениями и не требуя авансом неприличных семизначных сумм.

Именно прозорливые Роллинз и Джофф первыми убедили Вуди Аллена стать исполнителем его собственных произведений и подкармливали многогранного, но почти патологически застенчивого эстрадника на протяжении нескольких худосочных лет. Вуди — а он рискнул променять 1700 долларов в неделю, которые получал в качестве комедийного сценариста, на скудные исполнительские 75 долларов — всегда с благодарностью отзывался о Морте Сале[241], первом из волны «умных» сатириков, который в 1953 году ворвался на сцену «Хангри ай» в Сан-Франциско и очистил клубы от буржуазных толстосумов. За революционным прорывом Сала, потрясавшего со сцены зажатой в кулаке газетой, возникли Николс и Мей, Шелли Берман, Ленни Брюс[242], а тут подоспел и Вуди с его знаменитым скетчем про костюмированную вечеринку, на которую он якобы заявился с живым лосем, но первое место досталось не лосю, а супругам Беркович в наряде лося.

Недавно я пересмотрел первый фильм Вуди Аллена, который тот написал (в соавторстве с Микки Роузом), снял в качестве режиссера и в котором исполнил главную роль, — «Хватай деньги и беги». Там он играет незадачливого вора Вергилия Старквелла, тоже до невозможности забавного, особенно в той памятной сцене, где Вергилий приходит в банк и подает кассиру записку на отрывном листке.

Кассир. Что это здесь написано?

Вергилий. Эээ… А вы разве не умеете читать?

Кассир. Эээ… Я что-то не разобрал. Что значит «сохраляйте спокойствие»?

Вергилий. Нет, там написано: «Пожалуйста, положите пятьдесят тысяч долларов в эту сумку и сохраняйте спокойствие».

Кассир. Здесь же ясно сказано: «Сохраляйте спокойствие».

Вергилий (читает записку). Хм… «У меня в кармане пушка».

Кассир. Здесь написано «нушка», а не «пушка».

Вергилий (вместе с кассиром внимательно изучает записку). Нет, это… это «пушка».

Вергилий Старквелл кажется мне первым, пробным шагом Вуди Аллена на пути к характеру, впоследствии отточенному в «Энни Холл» и других фильмах и наиболее полно раскрывшемуся в «Ханне и ее сестрах». Правда, лично мне трудно поверить, что его герой — мямля и неудачник, не способный найти себе ни девушки, ни работы, — слишком уж Вуди остроумен, слишком оригинален и потому малоубедителен в этой роли. Однако, поразмыслив, стоит признать, что эта небольшая натяжка — ничто по сравнению с тем удовольствием, которое на протяжении стольких лет доставляет нам его комедиантство.

Лучшие сатирические отрывки Вуди Аллена, написанные им между 1966 и 1980 годом, собраны в три тома: «Сводя счеты», «Без перьев» и «Побочные эффекты». Один из самых обворожительных рассказов — «Случай с Кугельмасом», в котором разочарованному жизнью профессору колледжа волшебник по имени Великий Перский посулил «встречу с любой из женщин, созданных величайшими авторами на свете»[243]. Кугельмас выбирает мадам Бовари и регулярно совершает рейды в мир флоберовского романа, так что вскоре «в классах и аудиториях по всей стране ученики спрашивали своих преподавателей: „А кто этот персонаж на сотой странице? Лысый еврей, целующий мадам Бовари?“». Дальше эта выдумка развивается в «Пурпурной розе Каира», где блистательный киногерой времен Великой депрессии сходит с экрана, чтобы признаться в любви затрапезной домохозяйке Миа Фэрроу. Аллен, освоивший магические трюки еще бруклинским мальчишкой, заигрывает с этой фантазией в еще одном своем, очень неровном, фильме «Алиса» о замужней богачке из Нью-Йорка, ублажающей себя походами по магазинам и салонам красоты, которая обращается за помощью к китайскому целителю, а тот потчует ее одурманивающими травами. Местами это довольно смешное кино, но встречается в нем и такой низкопробный юмор, который сгодился бы, скорее, для «Порки»[244]. Возьмем, к примеру, ту сцену, когда Джо Мантенья, вместе с Миа Фэрроу покурив какую-то траву и тоже сделавшись невидимкой, забирается в примерочную кабинку универмага поглазеть на красотку-модель, примеряющую наряды.

В разговоре со своим биографом Эриком Лэксом Вуди Аллен сказал, что «отчаянно мечтает снять детектив, посвященный расследованию убийства», но боится, ведь это так избито. «Меня раздирают сомнения, — сказал он, — мне кажется, у меня бы вышел ужасно смешной комедийный детектив, и зрители бы от души веселились, позабыв обо всем на свете. Но никак не могу себя заставить. В этом и состоит мой внутренний конфликт. Конфликт между тем, кто я есть на самом деле, и тем, каким бы мне по-настоящему хотелось быть. Всю свою жизнь я стараюсь нырнуть поглубже, заглянуть в бездну, при этом лучше всего мне удаются поверхностные безделицы. На мелководье мне спокойнее». И прибавил со смешком: «По сути, я мелкий человек».

По-моему, Аллен здесь, как и с названием своего эссе для «Тиккуна» — «Случайные соображения второстепенного ума», напрашивается на комплимент. Его никак не спутаешь с Достоевским, но и мелким человеком не сочтешь. Вообще-то он один из одареннейших кинодеятелей современности и отличается редкой плодовитостью и неизбывным стремлением к совершенству, тогда как достигнуть его возможно лишь тем, кто имеет куда более скромные художественные амбиции. Поаплодируем Вуди.

Катскиллы[245]

Пер. Л. Беспалова

Любой рассказ о Катскиллах — хочешь не хочешь — следует начать с «Гроссингера». С большого «Г». По обе стороны шоссе, ведущего из Нью-Йорка в округ Салливан — это два часа езды на север, — тебя осаждают рекламные щиты. «ХОТИТЕ ВИДЕТЬ ДЖЕРРИ ЛЬЮИСА[246] — ТОГДА ВАМ В „БРАУНЗ“». «ПЕРЕБИРАЙТЕСЬ В „ФЛЕТЧЕР“», «Я НАШЛА МУЖА В „УИНДЕРМИ-РЕ“», «В „РЭЛИ“ ЛЕД ЛЕДЯНЕЕ, ШУТКИ СМЕШНЕЕ, ГОСТЯМ ВЕСЕЛЕЕ». Рекламные щиты в «борщковом поясе»[247] испещряют перечни преимуществ разных отелей, каждый утверждает, что у него лучшее поле для гольфа, закрытый и открытый бассейны оборудованы по последнему слову техники и самый звездный парад звезд. В прогалинах между рекламными щитами глазу не на чем остановиться. Кустарники, невысокие взгорки. Но вот наконец и рекламный щит «Гроссингера». И на нем sotto voce[248] — «У „Гроссингера“ есть всё» — и только.

«В один августовский день 1914 года, и день этот вошел в историю, — таков зачин брошюрки, изданной в честь полувекового юбилея „Гроссингера“, — в Европе началась война. Ее огонь опалил Европу… А в один летний день того же года в городе Свободы[249] открылся небольшой пансион». Зелиг и Малке Гроссингер переоборудовали фермерский дом под пансион на девять человек, по девять долларов в неделю с головы… Возможность подышать свежим воздухом для фабричных рабочих, передохнуть для обитателей многоквартирных домов. Теперь «Гроссингер» раскинулся на полтысячи гектаров и может вместить полторы тысячи гостей. Инвестиции в него достигают пятнадцати миллионов долларов. Но процитируем еще раз юбилейную брошюрку: «Величие любого свершения не измеряется материальной стороной дела. Тадж-Махал стоил немыслимых денег, но несравненную красоту мавзолея определяют не деньги».

На первый взгляд «Гроссингер» смахивает на кибуц в его идеальном воплощении. Хотя арабов тут нет, но у каждых ворот по охраннику. Есть у «Гроссингера» и собственное водоснабжение, и главное здание, — в их случае местного разлива тюдоровского[250] стиля с венецианскими окнами, — и разбросанные неподалеку домики, поименованные в честь бессмертных героев первой алии Катскиллов, таких, как Эдди Кантор и Милтон Берл[251].

Я зарегистрировался в отеле в пятницу летним утром и, пересекая террасу по пути к своему номеру, наткнулся на форум «Не для эфира», он был в разгаре. Среди первых достославных ораторов форума — за что, как писали в одном журнале, мы должны быть благодарны Дженни Гроссингер[252], благоговеющей перед ученостью, — значились и Макс Лернер, и Норман Казенс[253]. На этот раз лекцию читал гипнотизер Нэт Флейшер, штатный лектор «Гроссингера», он покусился решить вопрос: «МОЖНО ЛИ СОХРАНИТЬ ЛЮБОВЬ В БРАКЕ?»

— У меня ученая степень по психологии, — сообщил мне Флейшер, — а сейчас я работаю над докторской диссертацией.

— В каком университете?

— Не хотелось бы говорить.

На террасе собралось примерно сто пятьдесят человек, изготовившихся задергать лектора вопросами. Они только и ждали удобного момента, чтобы наброситься на него. Жующие сигары господа в длинных шортах и дамы с припасенным на всякий случай «Нью-Йорк постом» на коленях.

— Мужчины достигают своего апогея в двадцать пять лет, — вопил в микрофон Флейшер, — а дамы гораздо позже и позиций не сдают, тогда как мужчины катятся вниз.

Кто-то из мужчин шикнул, кто-то загоготал, зато женская половина аудитории бурно зааплодировала.

— Вы думаете, — продолжал Флейшер, — что любовь ребенка к матери в природе вещей, так нет же.

Один из мужчин, прикрывшись сработанным из фольги отражателем, задремал. Его соседка обмахивалась «Из России с любовью»[254].

— Что нам нужно, — продолжал Флейшер, — чтобы не сойти с ума. ВСЕМ НАМ. Даже в шестьдесят, даже в семьдесят. ЛЮБОВЬ. Капелька любви. Если вы женаты двадцать пять лет, это еще не основание относиться к жене кое-как… Ее надо беречь.

Тут вскочила утыканная бигуди дама:

— Я замужем уже двадцать девять лет, и муж вовсе не относится ко мне кое-как.

Ее сообщение взбудоражило иссохшего мужчину в заднем ряду. Вместо того чтобы присоединиться к бурным аплодисментам, он вскочил и уставился на даму.

— Хотел бы я посмотреть на ее муженька, — сказал он, садясь, и добавил: — На этого шмока[255].

На вечер была назначена встреча одиночек, но перспективы ее радужными никак не назовешь. Язвительный субъект, подсевший ко мне в баре, сказал:

— Ну, не знаю. Я плавал утром. Плавал днем — в закрытом, в открытом бассейне — бог ты мой, где они только таких набрали? Когда же красотки-то приедут?

Перед ужином я решил прогуляться. Все пять здешних вестибюлей обшиты сосновыми панелями, и оно бы и хорошо, если бы повсюду, где только можно, не натыкали пластиковых растений. В лавчонке у олимпийских размеров открытого бассейна продают пластиковую кукурузу, в главном здании в сувенирной лавчонке «Mon ami»[256] и «Всякой всячине» можно запастись пластиковым виноградом. Среди тех, чьи фотографии украшают Стену Славы, кардинал Спеллман, Йоги Берра, Ирвинг Берлин, губернаторы Гарриман и Рокфеллер, Ральф Банч, Зиро Мостель и Герман Вук[257]. От закрытого бассейна на удивление простого дизайна все еще несет дезинфекцией, совсем как от самого современного бассейна моего детства в «Y». Я поспешил уйти от бассейна куда подальше. У «Гроссингера» собственное почтовое отделение, он имеет право клеймить своим штемпелем — «„Гроссингер“, Нью-Йорк» — почтовые отправления. Имеется тут и Гроссингеровское озеро — «для умиротворенного слияния душ», поле для гольфа с восемнадцатью лунками, конюшни, открытый каток с искусственным льдом, лыжня и горка для тобоггана, «Оздоровительный клуб для него и для нее» и, конечно же, взлетно-посадочная полоса — взлетное поле Дженни Гроссингер — по соседству с комплексом.

К ужину дамы преобразились. На смену бигуди пришли норковые палантины.

— Еврейское защитное покрытие — так назвал эти палантины, впрочем вполне благодушно, один из гостей, с той самоиронией, которая искупает «Гроссингера», и отчего, к слову сказать, писать о «Гроссингере» — занятие крайне щекотливое.

Полагаю проще всего — вдобавок известные основания на то есть — представить Катскиллы в карикатурном виде. В виде Диснейленда с кнышами. В конце концов, куда ни кинь взгляд — в глаза бросается нечто несуразное. В «Конкорде», к примеру, венецианские окна огромного зала выходят на парковку. Есть тут и номера аж с двумя ванными комнатами. (Это такой трюк. Люди на это клюют. Есть о чем порассказать.) Все самые крупные отели завели сейчас закрытые катки, как объяснила мне дама, управляющая «Лорелз»: наши гости не хотят кататься на воздухе — там слишком холодно. Озера, надо признать, пока еще не залили бетоном, чтобы возвести на их месте искусственные бассейны с очисткой, но за этим единственным исключением предназначение всех новаций — оградить гостей от природы. К примеру, в большинстве крупных отелей домики, расположенные на их территории, соединены с главным зданием системой застекленных, а то и подземных переходов, чтобы, невзирая на расходы, уберечь гостей от отнюдь не сурового климата Катскиллов.

К чему я веду, а к тому, что нет ничего легче, даже не слишком утруждая себя отбором деталей, представить и «Гроссингера», и Катскиллы, и людей, которые туда ездят, в гротескном виде. Но этот соблазн преодолеваешь, так как Катскиллы не сводятся к гротеску. С другой стороны — что есть, то есть — впечатление округ Салливан производит нелепое, и посмотри я на это сквозь пальцы а взамен превознеси, к примеру, слезливую «задушевность» Дженни Гроссингер или ее же «традиционное благоговение» перед псевдоученостью, я проявил бы толерантность, а что это как не либерализм самого неблаговидного толка.

И вот еще что. Архетипический гость «Гроссингера» принадлежит к тому классу американцев, который чаще всего служит мишенью для нападок. Даже когда «Комментари» выдвигает еще один отряд новеллистов, нерегулярные войска «Партизан ривью»[258] залегают в кустах, держа штыки наизготове. Сол Беллоу смотрит в оба, Альфред Кейзин[259] осмысляет, Норман Мейлер навастривает нож, и кто знает, какие мины закладывает следующее поколение еврейских писателей в эту самую минуту. Существовала ли когда-нибудь группа, которую так преследовали бы начисто лишенные сантиментов отряды хроникеров? Так терзали бы моралисты? Так стыдили бы за то, что они сумели разбогатеть? До них писали о люфтменчах, неимущих мечтателях — портных, закройщиках, бакалейщиках, столь любимых Бернардом Маламудом. После них один за другим явились самонадеянные университетские юнцы Филипа Рота, американцы, которым случилось расти в еврейских семьях, но вот к вклинившемуся между ними поколению — этой не слишком обаятельной ершистой компашке, — выкарабкавшемуся вместе с остальным средним классом Америки из Депрессии в благополучие, к нему еврейские писатели расположены меньше всего. В пьесах Клиффорда Одетса они представали поганцами. Сборщиками квартплаты. Затем их разделал под орех Джером Вайдман, а там явились Ирвинг Шоу и Бадд Шульберг[260]. По правде говоря, за все это время на их защиту встал один Герман Вук, из всего арсенала вооруженный лишь рогаткой клише. Ну а это не защита, а один конфуз.

И вот они в «Гроссингере», вот они — пожива для сатириков. Манна небесная для социологов. Вот они — еле-еле душа в теле, а все равно хорохорятся, их мучают изжога, последствия раковых операций, бесконечные кампании по сбору средств на помощь Израилю, засидевшиеся в девках дочери, сыновья, отправившиеся помогать неграм одержать верх в Миссисипи. «Гроссингер» — это их мечта об изобилии, воплощенная в жизнь, но если вам она кажется смешной, карикатурно преувеличенной, то и завсегдатаи видят ее такой же. По правде говоря, как бы я ни язвил касательно норковых палантинов и сватовства, они уже осмеяны, и не раз, заезжими комиками или гостями. Более того, если бы чистый душой гой рискнул хотя бы подумать о таких шутках, которые в ходу в «Гроссингере», не то что произнести их прилюдно, на него обрушился бы гнев Антидиффамационной лиги Бней Брит.

У «Гроссингера» гостям подают традиционные блюда, но в переизбытке, а ведь многим из них в детстве не доводилось есть досыта. Наезжают сюда также ведущие телевизионные комики — только здесь их настоящая публика. И они это ценят. Тут они демонстрируют настоящее остроумие: ведь по телевизору они вынуждены отпускать пресные шуточки, потому что изюминка, характерная для еврейского юмора, повышению рейтинга Нильсена[261] не способствует.

То ли дело «Старая песочница», как окрестила «Гроссингер» одна катскиллская реклама. Но лучше, чем рекламщик отеля и загородного клуба Кутшера, как ни тщись, не скажешь: «Вам бы и райские кущи не понравились — там же негде поиграть в гольф. Зато у Кутшера…» Здесь вам подадут столько кнышей, сколько влезет, в «Браунз» их сделают еще вкуснее, переименовав в «Roulade[262] из свежей куриной печенки». В том же духе наш старый знакомый куриный супчик с локшен в другом меню возродится как «куриный бульон с тонкой вермишелью».

Еда у «Гроссингера» — а ничего лучше я в Катскиллах не едал — превкусная, если вы любите кошерную кухню. Однако войти в просторную столовую, где одновременно можно накормить тысяча шестьсот человек, суровое испытание для одиночек.

— Мужчины постарше хотят сидеть за одним столом с молоденькими, — сообщил мне метрдотель Дэвид Гейвел, — девушки — с импозантными мужчинами. Им нужно запастись свиданиями на Нью-Йорк впрок — там-то они торчат всю неделю одни-одинешеньки. А у них, сами понимаете, в распоряжении всего два дня, вот они и торопятся, а что им остается? Как поедят, тут же требуют их пересадить. А мужчины, те сплошь и рядом жалуются: «Девушка, даже когда разговаривает со мной, строит глазки через мое плечо зубному врачу за соседним столом. С какой стати я буду назначать ей свидание, если она смотрит по сторонам?»

Я заглянул в местную газетку «Тэтлер»[263], валявшуюся на моем столе — она издается ежедневно, — и увидел, что ротатор волшебно преображает болезненно застенчивую вековуху в «блистательную, обворожительную» Барбару, плоскую, как доска девицу в «забавницу-резвушку» Иду, а добродушную квашню в «исполненную обаяния Мириам, из-за за которой вы просто не сможете пройти мимо стола 20F». Отметил я также, что среди прочих у «Гроссингера» побывали Пэдди Чаевски и Пол Гэллико[264]. Одно время издателем «Тэтлера» был Дор Шари, а Шелли Уинтерс, Бетти Гарретт и Роберт Альда[265] в нем сотрудничали. И сейчас студенты со всей Америки борются за место в отеле. За неделю здесь можно заработать сто пятьдесят долларов, и как говорят в «Гроссингере»: «Не скупись, на следующий год помощник официанта окончит университет и, глядишь, будет пользовать тебя от язвы». Моими соседями за столом оказались два застарелых холостяка, отроковица с кокетливой тетушкой и обвешанная украшениями вдовушка за шестьдесят.

— Просто больно смотреть, сколько еды пропадает, — сказала вдовушка, — это же преступление. Моего бы песика сюда — то-то бы он порадовался.

— А где он?

— Умер. — Она похлопала накладными ресницами, а в это время, перекрывая треск, из громкоговорителя донеслось объявление о вечере для одиночек:

— Напоминаем, исключительно для одиночек.

Отроковица адресовалась к тетушке:

— Опять будешь танцевать с Рэем?

— Почему бы и нет? Он дивно танцует.

— Кто бы спорил. Только он фейгеле.

Гомосексуалист.

— Видите вон ту девицу в мексиканского производства индейской шали? Так вот, она сказала своей мамаше: «Пойду на вечер одиночек, Если не вернусь до утра, считай, что я обручилась». Это ж надо быть такой оптимисткой!

Народу вечер одиночек собрал мало. Полный провал. Холостяк заскакивал в зал, выругавшись себе под нос, корчил рожу и был таков, а за компанию с ним линял и еще какой-нибудь холостяк. Разодетые в пух и прах дамы оставались в одиночестве — их обихаживали штатные служители: по очереди кружил то парикмахер, то танцмейстер в расчете на скорое воздаяние в своей профессиональной роли. Язвительный субъект, мой давешний приятель, снова занял место у стойки.

— Послушайте, — обратился он к одному из служителей, — где вы таких образин раздобыли? Вы что, договорились с Нью-Йорк-сити, чтобы они посылали к вам всех вековух?

Служитель поведал мне — с придыханием, — что в этом самом баре Эдди Кантор открыл Эдди Фишера[266], тогда никто о нем и слыхом не слыхал, он пел себе с оркестром, только и всего.

— Если бы мне в то время сказали, что Элизабет Тейлор подпустит Фишера к себе на пушечный выстрел… — От переизбытка чувства он запнулся. — Остальное, — сказал он, — достояние истории.

На террасу начали стекаться дамы, за ними волоклись мужья, теперь палантины, перебросив через руку, несли они. В Эстрадном театре только что закончилось очередное пятничное «Звездное ревю».

— Как вам ревю? — спросил кто-то.

— Хорошо идет под гефилте фиш.

Вот луч прожектора высветил Прентиса Миннера-четвертого. Миннер, одаренный, воинствующий негр, начал с зовущей на бой песни о гражданских свободах. Он спел: «От Сан-Франциско до острова Нью-Йорк — это твоя земля и моя»[267].

— А «Седраха»[268] вы знаете? — крикнул кто-то из зала.

— А «Старину Реку»?[269]

— А как насчет «Цу на, цу на»?[270]

Миннер пошел на компромисс. Он спел «Цу на, цу на», но с новыми словами, словами от КОР[271].

Служитель покинул меня, подсел к моему приятелю из бара.

— Нехорошо это, сесть за стол и с ходу сказать даме, что она…э-э… в теле: ведь вы видите ее впервые. Это некультурно. — И сообщил, что тому снова придется пересесть.

— Ладно, будь по-вашему. Ну я люблю женщин. Что я теперь, поганец, что ли?

Я пораньше отправился к себе в номер, запасшись гроссингеровскими списками данных. Чтобы наполнить открытый бассейн, читал я, требуется два с половиной миллиона литров воды, Тони и Люсиль[272] познакомили Америку с мамбо. Генри Кэбот Лодж[273] посетил «Гроссингер», оказал, как говорится, честь. Так же, как и Роберт Кеннеди. Мог бы я тут якшаться и с бароном Эдмоном де Ротшильдом и Рокки Марсиано[274]. Первым «Гроссингер» поименовал «Линди при кущах» Деймон Раньон[275]. Девять чемпионов мира по боксу тренировались здесь перед матчем на титул. Барни Росс — а он первым из ортодоксальных евреев стал чемпионом в легком весе — неукоснительно избегал бурных развлечений, которым в 1934 году предавались все. Чего никак не скажешь об этом гое Ингмаре Йоханссоне, последнем из чемпионов, тренировавшихся в «Гроссингере».

Поутру я удержался от искушения — отказался от запеченной в фольге картошки, которой соблазняли тех, кто рано встает, пренебрег и селедкой, как печеной, так и жареной, вафлями, арбузом, черной смородиной, клубникой, бубликом с копченой лососиной и гренками. Довольствовался апельсиновым соком, кофе и выскользнул наружу — покурить по-быстрому. В шабат курить в столовой и главном вестибюле, начиная с захода солнца в пятницу и до заката в субботу, запрещается. Лу Гольдштейн, распорядитель дневных программ, вел на террасе изобретенную им игру «Саймон говорит», уже завоевавшую известность. На террасе собрались по меньшей мере сотня азартных игроков и вдвое больше придирчивых зрителей.

— Саймон говорит: поднимите руки. Саймон говорит: а теперь — наклон от талии вперед. От талии, дама. И это, по-вашему, талия? Ой! И это, по-вашему, поклон? Как вас зовут?

— М-м, — не разжимая губ.

— Отлично. Саймон говорит: как вас зовут?

— Сильвия.

— Ничего не скажешь, прекрасное еврейское имечко. Ну и имена теперь дают. Дезире. Дрексель. Вы откуда?

— Из Филадельфии.

— Выбывайте из игры.

Один из зрителей, приложив руку ко рту рупором, выкрикнул:

— Расскажите тот анекдот про двух гоев.

— Мы таких слов не употребляем. К «Гроссингеру» приезжают люди разных вероисповеданий. Кого только, да будет вам известно, у нас нет. Ну же, ну, дамочка. Садитесь. Мы уже оценили ваш наряд. В прошлом году одна дамочка тоже вот так тут стояла, а я и спроси ее: что вы думаете о сексе? А она мне: секс, ничего не скажешь, отличный универмаг[276].

Гольдштейн сказал, что у него есть объявление для мужчин: сейчас начнутся соревнования по метанию подков, но метать подковы охотников не нашлось.

— Слушайте сюда, — сказал он, — у «Гроссингера» вас не утруждают. Подкову метнете вы, но подбирать ее будет служитель. И метать ее опять же нужно не вверх, а вниз. Ну что, атлеты, за мной.

Я не последовал за ним, решил посмотреть, как косметолог учит дам искусству макияжа. Для демонстрации потребовался волонтер, вперед вышла дородная матрона, косметолог помог ей подняться на возвышение.

— Я знаю, — начал он, — что кое-кого из вас беспокоят мимические морщины у рта. Что ж, вот эта мазилка, если ее правильно наложить, заполнит все углубления… Вот так, теперь вы видите, какая разница между правой и левой стороной лица?

— Нет.

— Уверен, что дамы в первых четырех рядах ее заметили.

У «Гроссингера» есть все — в том числе и легенда. Легенда о Дженни[277], «ЖИВОМ СИМВОЛЕ „ОТЕЛЯ С ДУШОЙ“», как не устают напоминать заголовки «Гроссингер ньюс». Куда ни кинь глазом — фотографии Дженни с разнообразными знаменитостями. «Наша эмблема, — сообщает гроссингеровский проспект, — прославленная улыбка нашей дорогой Дженни». Романтизированный, но вполне дюжинный портрет Дженни маслом украшает главный вестибюль. Имеется и песня «Дженни», Дженни участвовала в программе «Это твоя жизнь»[278] — событие настолько эпохальное, что в ненастные дни гостей иногда ублажают, показывая им запись программы. Но Дженни — теперь ей за семьдесят — уже не под силу благословлять всех новобрачных, приезжающих в отель. Не может она и так часто, как прежде, «безмятежно скользить» по огромной столовой, поэтому многие ее функции теперь перешли к даме помоложе, миссис Сильвии Джейкобс: она ведает отношениями с гостями и на ее устах неизменно играет улыбка.

— Дженни, — поведала она мне, — любит всех людей, независимо от расы, цвета или вероисповедания. Что по прозорливости, что по обаянию ей нет равных. Она — воплощение грации и благородства больших аристократок.

Дженни лично выбрала миссис Джейкобс замещать ее в роли хозяйки здешних мест.

— Бог, я думаю, наделяет людей разными талантами, дары это богоданные, голос, к примеру, — сказала миссис Джейкобс. — Так вот я рождена для гостиничного дела. За последние полвека я лучше всех воплощаю идеи Дженни Гроссингер. Меня здесь отождествляют с ней — какое вам еще нужно доказательство.

На всякий случай — буде дальнейшие доказательства все же потребуются — миссис Джейкобс предъявила письма гостей, возносящие ее таланты свахи, ее умение поднять настроение гостей. Вы, свидетельствует одно из писем, это что-то сверхъестественное. У вас прямо-таки атомная энергия.

— На нас работают наши традиции, — сказала миссис Джейкобс, — не говоря уж о дивной природе и прекрасных видах, а они здесь в изобилии. Так что мы отлично обходимся без Милтона Берла. В «Гроссингере» всего за семьдесят пять долларов в неделю любая стенографистка может запросто общаться с миллионером. И этой стороне нашей деятельности мы, знаете ли, придаем большое значение.

— Много к вам поступает жалоб от гостей? — справился я.

Миссис Джейкобс одарила меня чарующей улыбкой.

— Жалоба, — сказала она, — для нас — не проблема, а вызов. Я благодарю тех, кто жалуется.

Миссис Джейкобс устроила для меня экскурсию по дому Дженни, коттеджу «Радость», — он находится по соседству с Миллионерским коттеджем и напротив Папиного. На рояле стоит подписанная фотография Хаима Вейцмана, первого израильского президента, на столике рядом — фотография Джека Бенни, тоже с автографом. Одну стену с пола до потолка покрывают почетные грамоты и т. д. Адреса и дипломы, аттестующие Дженни «Женщиной года», включая и диплом — «Самая благородная женщина года» от Балтиморского общества помощи благородным женщинам. Имелся тут и диплом от журнала «Уиздом»[279], удостоившего Дженни титула Человека чести.

— Дженни, — поведала мне миссис Джейкобс, — на редкость скромна. Не было случая, чтобы она не уделила час в день изучению какого-нибудь предмета, а перед женщинами, у которых есть степень, она прямо-таки благоговеет…

У самой Дженни всего одна степень — почетного доктора гуманитарных наук, присужденная ей в 1959 году Уилберфорским университетом штата Огайо[280].

— Я никогда не видела, чтобы Дженни была так растроганна, как в тот день, когда ей присуждали степень, — поделилась со мной миссис Джейкобс.

Миссис Джейкобс поднесла мне коробочку печенья, чтобы я подкрепился, пока доберусь «дотуда» — «дортен» на идише, — в «Конкорд». Если Дженни Гроссингер — доктор Швейцер Катскиллов, то Артура Винарика можно считать их доктором Стрейнджлавом[281]. Винарик, в прошлом парикмахер, заработав состояние на тонике для укладки волос «Джерис», в 1935 году приобрел «Конкорд» за десять тысяч долларов и остается его водителем и вдохновителем и поныне. Ему за семьдесят. В первую нашу встречу я сморозил глупость, спросив Винарика: доводилось ли ему бывать на роскошных курортах?

— Гаражи с драпри — вот что это такое, — отрезал Винарик. — Склады.

Нашу беседу прервал гость в бейсболке и вздетых на нее темных очках.

— В чем дело, Винарик, неужели вы построили всего одно новое здание в этом году?

— Три.

Одно из них просто-таки двор Короля Артура, где «вас ждет волнующее рандеву в снегах… где каждый мужчина чувствует себя Галахэдом или Ланселотом, а каждая девица — Гвиневерой или прекрасной Элайн»[282]. Винарик — он одержимый строитель — как-то спросил комика Зиро Мостеля:

— Ну и что мне еще сделать? И чего еще тут не хватает?

— Застекленных джунглей, Артур. Чтобы охотиться на тигров в оранжерее. В шабат охотники надевали бы ермолки.

Однако вряд ли вероятно, чтобы хоть кто-то в «Конкорде» носил кипу: ведь переместиться из «Гроссингера» — дортен — означает перемахнуть через одно поколение евреев, а именно сменить хаймише (уютное), пусть и утопающее в патоке пристанище на хром и бетон. Обходительным и по должности человеколюбивым сотрудникам одного отеля далеко до компьютерной четкости служителей другого. Для «Конкорда», к примеру, одиночки тоже больное место, но здесь, по-моему, не лезут из кожи вон, чтобы пересадить их получше. Одиночки и брачные пары, молодые и старые обозначаются на карте военных действий в столовой разноцветными булавками.

«Конкорд» — самый большой и шикарный из Катскиллских отелей. «Сейчас, — написал на днях Уолтер Уинчелл, — он приносит тридцать миллионов в год». Фантастическое место. Роскошный лайнер, навечно поставленный в сухой док. Высотой в девять этажей, с огромным вестибюлем, плавно изогнутой лестницей, крытой красным ковром, с бесконечными коридорами, ведущими туда, сюда и куда только не, «Конкорд» легко управляется с двумя с половиной тысячами гостей, которые — как пить дать — отлично управляются с девятью тысячами латкес и десятью тоннами мяса ежедневно. С потолка главного вестибюля свисают затейливые люстры. Самый большой из здешних ночных клубов — «Имперский зал» вмещает две с половиной тысячи человек. Однако пытаться описать «Конкорд» в точных цифрах небезопасно. Потому что не успел я зарегистрироваться, как взамен главной столовой возникла еще более пространная, и не исключено, что со времени моего отъезда открылось еще пять соединенных между собой конференц-залов, а их, в свою очередь, переоборудовали в закрытый весенний тренировочный лагерь для «Метс»[283]. Тут нет ничего невозможного.

— Много лет назад, — поведал мне здешний служитель, — какой-то гость сказал Винарику: и это вы называете зал, да у меня дома уборная почище вашего зала. Винарик признал правоту гостя и — и давай строить. «У нас они за городом будут жить, как в городе, — возвестил он. — Как нам к этому подойти? Солнце — ну что солнце? — где его нет. А раз так, что нам предпринять?»

А предприняли они вот что: завели три поля для гольфа, последнее с восемнадцатью лунками, наняли пять оркестров, выступать в ночной клуб приглашали исключительно знаменитостей (Милтона Берла, Сэмми Дэвиса-младшего, Джуди Гарленд, Джимми Дуранте[284] и т. д.), поместили в один из вестибюлей штатного графолога (Ларри Хилтона не нужно представлять, всем известны его исполненные юмора Наглядные лекции…), в другом — перед хранилищем — на надувной подушке величаво восседал охранник с револьвером и патронташем, наняли как можно больше спасателей, распорядителем водного спорта поставили Бастера Крэбба[285] («По сравнению с этим великолепным открытым бассейном, — написал недавно Крэбб, — все другие бассейны смахивают на те лужицы, куда я водил бултыхаться Джейн и обезьяшек…»), купили машину, первую в Катскиллах, чтобы покрывать лыжню искусственным, разноцветным снегом («От цветного снега нам пришлось отказаться: у некоторых гостей он вызывал аллергию»), в нижнем вестибюле соорудили сводчатую торговую галерею, прозванную Малой Пятой авеню.

Мак Кинсбраннер, приветливый менеджер «Конкорда», устроил мне экскурсию, начал он ее с торговой галереи. Там я прочел объявление:

НЕ ЗАРЫВАЙ СВОИХ ТАЛАНТОВ

Создай картину сам!

В нашей арт-крафт студии

ты сможешь написать картину маслом

размером 12 х 17

всего за 50 центов

не вызывающими аллергии красками.

За следующей дверью Тони и Маршия сулили: зайдите к нам и по выходе вам не будет равных в твисте, боссанове, пачанге или ча-ча-ча.

— У нас в эту минуту ведется строительство стоимостью в пять миллионов долларов. Люди больше не ездят в горы отдыхать, — сказал Кинсбраннер, — туммель — вот что им нужно.

«Туммель» на идише означает «шум», и остривших без передыху катскиллских комиков прежних времен называли «туммлеры», буквально «шумовики».

— Прежде мы, знаете ли, много занимались ритмической гимнастикой, теперь — нет. К нам теперь приезжают люди постарше. Гольф — это да, но… словом, я вам скажу, кого мы обслуживаем в этих отелях, пищеголиков — так я их окрестил. Как бы там ни было, я вел занятия — я о гимнастике говорю, — и вот показываю я одно упражнение, «велосипед» называется, оно для толстяков, да вы знаете: крутите ноги туда-сюда, туда-сюда, и вдруг трах-бах — у нее живот лопается, кишки наружу. Дама в теле. Вот так вот — прямо-таки наружу. Прибыли за год как не бывало, гимнастике — конец.

Мы пошли посмотреть оздоровительный клуб. ЧЕРЕЗ ЭТОТ ПОРТАЛ, гласило объявление, ПРОХОДЯТ САМЫЕ ЧИСТЫЕ ЛЮДИ В МИРЕ.

— Это объявление распорядился повесить я, — сказал Кинсбраннер, — прежде я был школьным учителем.

Другое объявление гласило:

ФЕХТУЙ УДОВОЛЬСТВИЯ РАДИ

Мсье Октав Понше

Осанка, изящество, подтянутость

тебе обеспечены.

В клубе для одиночек Кинсбраннер сказал:

— Что и говорить, с ними хлопот полон рот. Если одинокая дамочка никого здесь не заарканит, по возвращении в Нью-Йорк она говорит, что у нас плохо кормят. Не скажет же она, что на нее никто не польстился. Поэтому я всегда им говорю: что бы вам приехать в прошлый уикэнд. Уф!

«Конкорд», да и большинство катскиллских отелей не в сезон принимают всевозможные конференции. Пока я жил в отеле, здесь гуляла компания страховых агентов практически из всех штатов с женами. Их девиз гласил:

НЕ ВСЕ ТО ЗОЛОТО,

ЧТО БЛЕСТИТ,

ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ

СТРАХОВЫХ ВЫПЛАТ.

Группы, представляющие разные регионы, надели маскарадные костюмы и так проследовали в столовую на ужин. Мужчины нацепили картонные усы и лихо заломленные панамы, их жены робко виляли бедрами в гавайских юбках. Войдя в столовую, они тут же выстроились в ряд и грянули зажигательную песню своей компании на мотив «Мэкки-ножа» из «Трехгрошовой оперы» Бертольда Брехта и Курта Вейля[286]. Начиналась она так: «Джек Риган, вместе с тобой мы идем за фирму в бой…» Затем они склонили головы — молились за компанию; пока пели американский гимн, держали зажженные бенгальские огни.

«Конкорд» огражден проволочным забором. В его штате тридцать охранников. Но Мак Кинсбраннер, к примеру, не против того, чтобы по воскресеньям посторонних пускали бродить по отелю.

— Многим из них, — сказал он, — «Конкорд» еще не по карману. Наши гости выбились в люди, так им, знаете ли, хочется это показать. Хочется, чтобы видели: они могут себе позволить наш отель. Ну так пусть себе всякий, кому заблагорассудится, приходит и смотрит. У них будет к чему стремиться, чего добиваться.

До «Конкорда» не дотянуться ни одному из кохалейн[287] (буквально: готовь сам), поселков бунгало, которые и поныне существуют в округе Салливан. Таких, как «Номера Ицика», или «Bon Repos»[288], или «Коттеджи Альтмана». «Коттеджами Альтмана» управляет Эфраим Вейссе — само обаяние — беженец, переживший четыре концлагеря.

— В Катскиллах если и есть что хорошее, — сказал Эфраим, — так только воздух. Бизнес? Какой, к черту, бизнес. Эти бунгало мне нужны как дырка в голове. — Он пожал плечами, усмехнулся. — Я пережил Гитлера, переживу и Катскиллы.

Другие большие отели, не такие популярные, как «Гроссингер» или «Конкорд», стали специализироваться. У «Рэли», к примеру, пять оркестров, он равняется на молодые пары. НАСЛАДИТЕСЬ «LA DOLCE VITA» (Сладкой жизнью) в «РЭЛИ» — так «Рэли» рекламирует себя.

— У нас останавливается отвязная молодежь, — сказал мне владелец «Рэли».

«Браунз», не уступающий «Рэли» в пышности, скорее отель семейного типа. Когда-то у них в штате состоял Джерри Льюис, и он до сих пор фигурирует во всех их объявлениях. Они придают большое значение рекламе. Здесь играют не в «Саймон говорит» или другие вариации этой игры, а в «„Браунз“ говорит». В ту самую минуту, когда я вошел в вестибюль, один из сотрудников отеля развлекал группку дам.

— Наша игра, — выкрикивал он, — называется не бинго. «Браунз» — вот как она называется. Кто выигрывает, кричит «Браунз».

Миссис Браун сообщила мне, что в ее отеле останавливались многие выдающиеся люди: «В том числе Джейн Мэнсфилд и мистер Хаггерти»[289].

Берни Миллер, здешний штатный туммлер, повел меня посмотреть предмет их особой гордости — «Театр-клуб Джерри Льюиса».

— Многие из звезд первой величины вылупились здесь, — поведал он мне.

Из всех отелей, которые я посетил в Катскиллах, только «Лорелз» не держит кошерной кухни, к тому же и впрямь построен на берегу озера. Озера Сакетт. Но — вот ведь какая странность — ни в столовой, ни в спальнях самых дорогих номеров окна не выходят на озеро, и, как и в других крупных отелях, в «Лорелз» имеются и закрытый, и открытый бассейны, катки, оздоровительные клубы и один-другой ночной клуб.

— Люди больше не хотят развлекаться сами, — сказала мне Арлин Деймен, молодая дама, управляющая отелем на пару с мужем, — прежде молодежь купалась по ночам, теперь не то — они опасаются испортить прическу. Посмотреть на них — и не подумаешь, что они приехали в горы.

И в завершение две запавших в память картинки жизни Катскиллов (округ Салливан).

Покидая «Лорелз», я — правда-правда — увидел, как молодая пара загорает под соллюксом у подогретого закрытого бассейна, при том, что день был теплый, в самый раз для купанья в озере за окном.

В «Браунз», где «ЕСТЬ ВСЕ И ДАЖЕ БОЛЬШЕ», гости, и таких немало, презрев здешние — а каких тут только нет — развлечения, засели на террасе с видом на автостраду: смотрели на пролетавшие мимо машины, на входящих и выходящих. Судя по всему, для них по-прежнему нет ничего привлекательнее крылечка при условии, что прохожие понимают: и отель, и все в нем вам по карману и сидите вы здесь по доброй воле.

В этом году в Иерусалиме

Пер. Л. Беспалова

Израильский дневник, 31 марта 1962 года.

За окном благодать — солнце, синь; лондонское, насквозь отсыревшее небо и пронизывающую до костей мокрядь я оставил всего восемь часов назад, так что настроение у меня было лучше некуда. Пригородный автобус на Тель-Авив, «фольксваген», вел корпулентный еврей из Эфиопии.

— Ну и как вам Израиль, нравится? — с ходу спросил он.

— Я только что приехал, — ответил я.

Другой пассажир, зубатый американский паренек, сказал:

— Я здесь уже три дня. Завтра уезжаю. Вечером пойду на «Завтрак у Тиффани»[290].

— И вы ехали в такую даль, чтобы посмотреть кино? — спросил я.

— Хороший же фильм. И потом, у меня кругосветка.

По Алленби-роуд туда-сюда сновали парни и девушки в форме, ребята с приклеенными к уху транзисторами, продавцы лотерейных билетов,

юнцы в вязаных кипах, прикрепленных к волосам заколками. На углу Бен-Иегуды парень, привалясь к «эм-джи»[291], поплевывал маковыми зернышками. Иссохшие уличные торговцы, продавцы соков и бейглов, на мой взгляд, походили на арабов. На самом деле в большинстве своем они были выходцами из Северной Африки. Мимо меня, бренча браслетами, проследовали две американки в очках с затейливой оправой и пестрых юбках.

— Сэди, ты уже слышала, как они говорят?

— Нет.

— Хочешь верь, хочешь нет, а говорят они лучше нас. Ну прямо как англичане.

Ашкеназский ресторан, куда я зашел, был таким же, как все рестораны такого типа. Залитые вином льняные скатерти, зубочистки в рюмках, неизменный старик официант с кислой миной, вылезшим из брюк подолом рубахи, еле передвигающий ноги, набившие живот мужчины, рассеянно ковыряющие в зубах.

— Садитесь, — предложил мне кто-то.

Оказалось, мистер Берман — при перелете из Лондона он сидел прямо передо мной.

— Первый раз в Израиле?

— Да-да, — пылко откликнулся я.

— Все города, знаете ли, на одно лицо. Главная улица… отели, рестораны… И каждый так и норовит тебя надуть. Здешние, они надувалы из надувал. Я торгую спортивными товарами. Продаю ружья, спальные мешки, палатки. — Он хихикнул, обтер ложку о край скатерти и налег на клубнику в сметане. — Чтоб я провел ночь в спальном мешке — так нет. У людей мозги набекрень. И что — мне плохо?

Мистер Берман сообщил, что завтра уезжает в Токио.

— Девчонки в Токио — первый класс. Уродины все, как одна, но к этому можно привыкнуть. Привыкнуть? Да, а что? Они не знают, как тебя ублажить.

Билл Арад, мой израильский знакомец, повел меня в «Калифорнию», излюбленное кафе молодых журналистов и художников. Я сказал, что собираюсь разыскать Ури Авнери, редактора «А-Олам а-зе».

— Он — циник, — сказал Арад. — Умный, но безответственный. Из всего, что он будет вам рассказывать об Израиле, ничему не верьте.

Арад познакомил меня с другим журналистом. Шломо.

— А вы и вправду зоветесь Мордехаем в Канаде? — спросил Шломо так, словно это чуть ли не подвиг.

— Но меня так зовут, — сказал я, чувствуя себя идиотом.

— Правда? В Канаде? Вот это здорово!

На автобусной остановке я наткнулся на давешнего зубатого американского парнишку.

— Ну и как вам фильм? — спросил я.

— Сила. У меня, знаете ли, кругосветка.

— Вы мне уже сказали.

— Завтра в три часа дня уезжаю в Бомбей.

Ну и что идет в Бомбее? Но вопроса этого я ему не задал. Сказал только: «Развлекайтесь».

— Да я там только переночую.

До полуночи было еще далеко, и я решил гульнуть в Джет-клубе «Авиа-отеля». — он был открыт всю ночь. Тамошний бармен оказался художником и поклонником Ури Авнери.

— Правительство охотнее повесило бы Авнери, чем Эйхмана. Шимон Перес его не переносит.

Переса, в ту пору помощника министра обороны, Авнери задевал чаще других. Именно «А-Олам а-зе» («Этот мир») обнародовал, что португальцы воюют в Анголе пушками израильского производства. Бармена это удручало: теперь на Ближнем Востоке Израиль стали отождествлять с репрессивными колониальными режимами.

— Ури, — сказал он, — единственный из наших журналистов, у кого хватило духу ратовать за независимый Алжир. Остальные газеты стояли за за то, чтобы Франция Алжир не отпустила.

Бармен уверял меня, что Израиль держит культурного атташе в Стокгольме исключительно для того, чтобы он выхлопотал Агнону Нобелевскую премию.

— Бубер получил бы ее в прошлом году, — сказал он, — если б Хаммаршельд[292] — он его переводил — не погиб.

У каждой страны свои культурные проблемы. Возвратясь в номер, я прочел в «Геральд трибюн», что Чикаго обставил Монреаль в третьем матче полуфинала Кубка Стэнли[293]. Микита забил четыре гола. Белево — ни одного.

Жарища стояла невыносимая. Я решил принять ванну, но, прочитав плакатик над раковиной, воздержался.

ПОМОГИ ОРОШАТЬ НЕГЕВ!

СБЕРЕГАЙ ВОДУ!

Общественный комитет за экономию воды

Я не мог заснуть — до того был взбудоражен: я в Израиле. Эрец-Исраэль. Туристический проспект «Путеводитель по Израилю» и тот был написан с характерной задушевностью: «Если вам, Боже упаси, понадобится врачебная помощь, вам ничего не стоит получить ее…» Всю мою жизнь я стремился в Израиль — и по той или иной причине поездка срывалась. В 1936-м — мне тогда шел шестой год — мой дед по материнской линии, хасидский раввин, купил участок земли в Святом Иерусалиме. По его замыслу вся наша семья должна была уехать в Израиль. Он умер, и мы не уехали. Еще в средней школе я вступил в «А-Боним», сионистское молодежное движение рабочего толка. По пятницам мы вечерами слушали пламенные речи о том, как восстановить плодородие почвы, смотрели фильмы, восхваляющие жизнь в кибуцах, отплясывали хору, пока у нас не начинали гудеть ноги. В субботу поутру мы обзванивали квартиру за квартирой, собирали деньги в «Еврейский национальный фонд», потрясали кружками перед выдернутыми из постели заспанными хозяевами, требовали — с полным сознанием своего права — жертвовать четвертаки, десятицентовики, пятицентовики, чтобы помочь возродить пустыню в Эрец. Наш хор пел душещипательные песни на посвященных сбору средств митингах. Летом мы отправлялись в кишащую комарами Лаврентийскую долину, где был наш лагерь, снова слушали речи, учили иврит и, за неимением арабов, следили — не появятся ли в окрестностях подозрительные франкоканадцы.

Когда в Израиле после 14 мая 1948 года, вслед за объявлением независимости, начались бои, я прибавил себе годы и вступил в Канадскую резервную армию, думая — вот это финт: пройти подготовку в канадской армии, чтобы воевать с англичанами в Эрец. Но в конце концов все же предпочел закончить среднюю школу.

Мое отношение к Израилю, если воплотить его в один образ, лучше всего передал бы кадр кинохроники, запечатлевший приезд Бен-Гуриона в Канаду. На нем этот жестоковыйный кряж из польских евреев обходит почетный караул Канадских гвардейских гренадеров. Гвардейцы стоят навытяжку, седые космы Бен-Гуриона едва доходят им до груди. Дорожу я этой фотографией из-за неимоверного удовлетворения, которое она мне доставляет.

На следующее утро мы поехали в Тель-Авив. Продвижение наше сильно замедляли запряженные осликами повозки, мотоциклы, везшие тележки, — они петляли по улицам, по обе стороны которых тянулись механические мастерские и свалки, где громоздились ржавые колеса и драные покрывала, очень бережно починенные. Жара стояла удушающая. Горожане в большинстве своем были одеты — как я счел, весьма разумно — крайне вольно. Все, только не хасиды, те держались за костюмы, более соответствующие их восточноевропейскому происхождению: штраймели, сюртуки и шерстяные кофты плотной вязки. Под сенью городской синагоги прохлаждались нищие. Тут же сидели калеки — один засучил брючину так, чтобы выставить протез напоказ, у другого было изуродовано лицо.

Я остановился у кафе на улице Ахад а-Ама. Ахад а-Ам (Из народа) — псевдоним Ашера Гинзбурга, самобытного сионистского мыслителя. В Тель-Авиве он поселился уже в преклонном возрасте, улицу, на которой он жил, назвали его именем, и на ней, когда он днем отдыхал, даже перекрывали движение. Ахад а-Ам умер в 1927-м, и сегодня на улице его имени идет бойкая торговля. Внезапно меня затянула в свой водоворот толпа продавцов газет, они выкрикивали: «Маарив! Маарив!» Я купил «Джерузалем пост»[294], где мое внимание сразу привлекло обведенное рамкой объявление на первой странице:

Мы потеряли нашу гордость и славу

Ниссима Беньямина Фану,

Главного раввина города Хайфы

и окрестностей,

призвал к Себе Господь.

Погребальная процессия

отправится из больницы Ротшильда (Хайфа)

в 11 часов 1 апреля 1962 года

СКОРБЯЩАЯ СЕМЬЯ

Некогда одержимые русские и польские евреи, поставившие себе цель поселиться в Палестине, составляли основное еврейское население. Нынче стоит приехать какой-нибудь группе иммигрантов, и Израиль тут же сталкивается с очередной проблемой. К примеру, общепризнанно, что многие евреи из Восточной Европы стремились не так уехать в Израиль, как из своих коммунистических стран. Нередко для них Израиль всего лишь перевалочный пункт на пути к их заветной мечте — Америке. За последние годы расовый состав страны резко изменился. Сегодня курды, североафриканцы, йеменцы, которые были вынуждены покинуть свои страны — или, если принять точку зрения арабов, поддались на уговоры сионистских агентов, — составляют более трети населения, многие из них буквально враз перенеслись — «на орлиных крыльях», как гласит йеменское пророчество, — из одной эры в другую. Восточные евреи — самая сложная проблема Израиля. Одни из них не знают никакого ремесла. Другие вскоре ожесточаются. Ведь чуть не все высокие посты в стране — и это факт — занимают евреи из западных стран. Они и менеджеры, и администраторы, и государственные чиновники. Курды, марокканцы и йеменцы в большинстве своем становятся рабочими, армейскими сержантами и мелкими служащими. Армия, перемешивая молодежь из разных стран в одних подразделениях, надеется таким образом преодолеть взаимную подозрительность и предубежденность, однако в Израиле уже назревают расовые противоречия.

По дороге в музей «Хаганы»[295] мы с Арадом обсуждали эту проблему.

— Я даю деньги на музей, — сказал он. — А раз так, что бы нам не заглянуть в него.

Как и большинство людей его поколения, Арад сначала — во Вторую мировую войну — воевал бок о бок с англичанами, затем — в израильскую Войну за независимость — против них. В музее была выставлена форма Орда Уингейта[296]. Было тут и множество хитроумных приспособлений, в которых во время осады втайне доставляли оружие в Иерусалим: кислородный баллон — в нем помещалось три винтовки, бойлер — в него входил пулемет, всевозможные, вполне невинные на первый взгляд, сельскохозяйственные орудия — в них во всех хоронили оружие, там же я впервые увидел «давидку».

Когда иерусалимцы совсем пали духом, так как бомбардировки участились до того, что на город каждые две минуты падало по снаряду, а ответить на обстрелы было нечем, молодой инженер, Давид Лейбович, изобрел самодельное орудие, которое прозвали «давидкой». Дов Джозеф в «Верном городе»[297] пишет: «В основе своей это что-то вроде миномета, состоящего из гладкоствольной трубы диаметром девять сантиметров. Стреляла она снарядами, начиненными гвоздями и разным металлическим хламом, снаряды разрывались — что очень существенно — со страшным шумом и грохотом. Арабов это пугало пуще всего. Шума взрыва они боялись, пожалуй, не меньше, чем осколков, а в жителей Иерусалима, когда начинался настоящий артиллерийский обстрел, это вселяло бодрость».

В воскресенье я переехал в «Гарден-отель» в Рамат-Авиве[298]. По пути к своему бунгало я миновал бассейн, у которого загорали обезножевшие за день туристы на возрасте.

— Я сегодня видела в Иерусалиме ребятишек — вот бедняги так бедняги. У них носового платка и того нет. И что — мне их прогонять? Они все время чихают, кашляют, сморкаются.

Старик турист оторвался от карт, посмотрел на меня из-под козырька бейсболки, сказал, что купил на завтра тур в Эйлат, и вернулся к игре.

— Если у вас склонность к запорам, — втолковывал ему мистер Гинзбург, — здешняя вода вам в самый раз, нет, так вас, извините за выражение, пронесет.

Мистер Гинзбург накидывался с расспросами на всех вновь прибывших постояльцев отеля. Отгоняя мух свернутой в трубочку газетой, он рассматривал пальцы ног, то, подгибая их, то, расправляя, и говорил:

— Ну и откуда же вы? Ах так… И на сколько приехали? Понятно… А подольше пожить не удастся?… Скажите, мистер Рихлер, вы же прилетели на одном из наших самолетов, как он? Впечатлил вас?

— Это же «Боинг 707 S». Американского производства.

— А летчики? А?… Эта страна просто чудо… Так? Если я чем и недоволен, так это хозяевами отеля, они мухлюют. Я был тут семь лет назад, и за это время они очень, очень многого достигли… Я не миллионер, мистер Рихлер, но и не бедняк. Трачу? Так это деньги моих детей… Я что — хочу быть богаче всех на кладбище? Чем меньше оставишь детям, пусть они будут здоровые, тем меньше у них будет причин ссориться. Ну так что, мистер Рихлер, нравится вам здесь?

Днем, сидя в уличном кафе на Дизенгоф-стрит, я видел, как безумный юнец громко читает ивритский молитвенник. По улице фланировали щеголеватые офицеры и девушки в форме. Пожилой хасид ходил от столика к столику — продавал пластмассовые расчески, зубные щетки и всяческие принадлежности культа. Позже ко мне присоединился Билл Арад. Он рассказал, как на кибуцы повлияло процветание. Когда-то в кибуцах с таким пылом спорили, не будет ли буржуазным разложением заменить в общей столовой скамейки на стулья, что пух и перья летели. Нынче кибуцники ужинают каждый у себя. Кибуцное движение угасает, новые кибуцы практически не открываются.

Мы с Арадом перекочевали в «Калифорнию» и там познакомились с двумя молодыми архитекторами. Один из них сказал, что считает процесс Эйхмана ошибкой.

— Он тянулся и тянулся без конца, это измельчило тему.

— Нам такой процесс был необходим — надо же на чем-то воспитывать молодежь. Они ничего и никого не уважают. Им не понятно, почему европейские евреи не взбунтовались.

— Мы, здешние, мы — совсем другие евреи, — сказал второй архитектор, — а как по-вашему?

Когда мы проехали Рамлу, наш автобус сбавил скорость, стал петлять вверх-вниз, вверх-вниз по голым, плотно возделанным горам. По склонам были там и сям разбросаны старые арабские деревни, они казались такой же естественной частью пейзажа, как выветренные скалы. У поворотов узких крутых дорог лежали выпотрошенные корпуса бронемашин. На обгоревшем шасси висел увядший венок; то и дело встречались сложенные из камней пирамидки, обозначающие место, где водитель не смог выскочить из машины и умер мучительной смертью. Эти останки, раскиданные вдоль дороги, — памятник тем, кто погиб, прорывая блокаду Иерусалима в апреле 1948 года, когда арабы захватили важнейшие пункты Баб-эль-Вада и Кастеля: древний римский лагерь и замок крестоносцев, господствующие над ближними подступами к городу.

К Еврейскому университету я подъехал на такси. По дороге мы миновали квартал тюремных зданий.

— Сегодня он там, — сказал шофер.

— Кто?

— Эйхман, кто ж еще.

Сопровождаемый Ицхоком, служащим юридической конторы, — он только что отбыл положенный месяц в армии на иерусалимской границе, — я вскарабкался по каменистому холму и попал в заброшенный двор, где израильтяне и иорданцы залегали в ста метрах друг от друга, забаррикадировавшись мешками с песком.

— Когда я служил здесь, — сказал Ицхок, — мы переговаривались и перебрасывались фруктами.

С наблюдательного поста в Рамат-Хене Ицхок показал мне гору Сион, дорогу на Вифлеем, гору, где, как предполагают, находится могила Соломона, и в отдалении — палимый солнцем Иерусалим.

В вестибюле «Гарден-отеля» меня подкарауливал мистер Гинзбург.

— Скажите, мистер Рихлер, разве это дело — сколько денег я на эту страну отдал… да и поездка сюда мне тоже не в одну тысячу обошлась… разве это дело — драть с меня лишку, когда я хочу выпить чашку чая после обеда?

Я заверил его, что владельцы гостиниц везде одним миром мазаны. И в Италии с него тоже содрали бы лишку за чашку чая.

— Италия, — сказал он гадливо.

Я рассказал Ури Авнеру про мистера Гинзбурга.

— Он чувствует, что в Израиле ему не рады.

И вот что мне ответил Авнери:

— Американские туристы на возрасте, закоренелые сионисты старого закала, хотят, чтобы Израиль был эдемом, никак не меньше, и недостатки в нем недопустимы. Для них — это рай земной, он должен быть кристально чист, и никакие местные свары не должны его замутнять. Такие старики руку бы отдали за Израиль. Переселяться сюда они не хотят, что да, то да, зато дают деньги. Они в некотором роде опора израильской экономики.

— Тем не менее они видят, что многие израильтяне настроены антиеврейски. Большинство израильтян считают: раз эти ваши туристы преклонных лет живут за границей, они так отмазываются. Приезжают сюда, восторгаются — надо же еврейская полиция, еврейская армия, а раз так, пусть их раскошеливаются.

Контору Авнери дважды взрывали. Его избивали. Он рассказал, что в его еженедельнике «А-Олам а-зе» треть объема они отдают под материалы о сексе и всяческие сенсации, треть — под статьи в духе «Тайма» и треть — в стиле «Экспресс»[299].

— Наш журнал — единственное по-настоящему оппозиционное издание.

Когда «А-Олам а-зе» обнародовал, что в военных действиях в Анголе применяется оружие израильского производства, правительство объявило его информацию ложной. Авнери тем не менее не отступался, и другим, более почтенным изданиям, волей-неволей пришлось заняться собственным расследованием. И что же — расследование показало, что в Анголе и впрямь использовалось оружие израильского производства.

— Тогда правительство, — рассказывал Авнери, — оправдалось тем, что орудие продали немцам, а где и как будут его использовать, оно и понятия не имело. Что правда, то правда. Но оно прекрасно знало — и это тоже правда, — что израильское оружие Германии решительно ни к чему. Немцы приобретают его для показухи — искупают свою вину… А рисковать, продавая свое оружие для грязных колониальных войн, не хотят — не такие они дураки. Словом, — заключил Авнери, — мы снова сели в лужу, притом дважды.

Мы проехали мимо дома Бен-Гуриона. Бен-Гурион, в ту пору еще премьер-министр, жил на три дома. В официальной резиденции в Иерусалиме, в собственном доме в Тель-Авиве и в своем загородном убежище в пустыне.

— Он терпеть не может жить в пустыне, — сказал Авнери, — но он как никто чувствует, чего от него ждут. Если ему предстоит дать интервью американскому телевидению, он за полчаса до прибытия телевизионщиков летит на геликоптере в пустыню. А через полчаса после того, как телевизионщики отбудут, возвращается в Тель-Авив. — О Бен-Гурионе Авнери говорил с большим теплом. — Как политику ему здесь нет равных.

Израильская экономика и реальность, убеждал меня Авнери, никак не соотносятся между собой. Без постоянной помощи зарубежных сионистов, международных займов и немецких репараций она существовать не может. Израиль с завидной настойчивостью ведет себя так, словно он не ближневосточная страна. Корчит из себя западную державу. Что происходит в Александрии или Бейруте, хоть до них рукой подать, евреев не интересует, зато они то и дело мчат в Нью-Йорк или Лондон, где их чествуют в еврейских общинах, как героев… С самого начала, еще со времен первых поселенцев, никаких попыток как-то приноровиться к арабам не предпринималось.

Закончил Авнери так:

— Мне, знаете ли, здесь нравится. — И засмеялся над собой. — В Лондоне, где вы живете, все уже как сложилось, так сложилось. А здесь еще неизвестно, как и что будет.

У Хадеры, опаленного солнцем промышленного городка на прибрежной равнине, есть редкое для Израиля отличие: он, как о том свидетельствуют путеводители, не «представляет интереса для туристов». Город — он всего в часе езды от Тель-Авива по прибрежной полосе — стоит на песчаных дюнах. Там живет мой родственник Шмуль.

Шмуля я не видел лет двадцать с гаком, с поры нашей монреальской юности. Мастерская Шмуля — «Хадерская слесарня» — была закрыта. Дома его тоже не оказалось. Но Сара, его жена, впустила меня в квартиру. Сара родом из Нью-Йорка. Они с Шмулем держат строго ортодоксальный дом. Познакомились они несколько лет назад в кибуце, потом снова встретились в Нью-Йорке, там же поженились, родили ребенка. В Нью-Йорке Шмуль освоил слесарное дело, купил в кредит оборудование, вернулся в Израиль и поселился с семьей в Хадере. Я расспросил Сару о встреченных мной на улице марокканских евреях.

— Проблема? Когда черные и белые живут бок о бок, проблем не избежать. Они чуть что хватаются за нож… А хуже всех те, что с Атласских гор. Они же попали сюда прямиком из пещер.

Сара пошла к соседу: позвонить еще одному моему родственнику Бенджи — он преподавал неподалеку, в Пардес-Хане. В последний раз я видел Бенджи восемь лет назад на его бар мицве. С тех пор он вытянулся, теперь это худощавый, застенчивый юноша. В вязаной кипе, держащейся на голове заколкой, с бородой. Бенджи объяснил, почему он уехал из Канады:

— Я бы всегда думал, что однажды мне придется уехать, всем евреям придется уехать. Это не наша страна.

Бенджи повел меня в винный магазин, я купил там бутылку коньяка — отнести к Шмулю. Бенджи вмешался в мой разговор с продавцом.

— Коньяк кошерный? — строго спросил он.

— Не волнуйся, — отрезал продавец, — конечно, кошерный, какой еще?

Ортодоксальных евреев в Израиле недолюбливают. Считают их пережитком гетто. Я спросил Бенджи, влияет ли, по его мнению, религиозная община на секулярную жизнь страны непропорционально ее численности.

— В другой стране церковь была бы отделена от государства, но это — Израиль. Если разрешить гражданские браки, со временем у нас образуются две нации.

Сара, как многие американцы и канадцы, которых я тут повстречал, несколько кичится тем, что переехала в Израиль.

— Не забудь: нас ничто не вынуждало сюда переехать. В отличие от европейских евреев.

Мой родственник Шмуль отказался от фамилии Гершкович. Вслед за многими иммигрантами изменил фамилию на израильский манер. Стал Шмулем Шимшони.

Когда я впервые приехал в Хадеру, — рассказывал он, — местные решили, что я спятил. Город, говорили они, вот уже сорок лет обходится без слесаря, с чего бы вдруг он нам понадобился? Ну а потом — как не помочь новому человеку — то один, то другой порылся-порылся у себя на чердаке и, конечно же, нашел что починить. Первый мой клиент принес старый чемодан, ключ от которого потерялся бог знает когда, и спросил — смогу ли я открыть его и сделать к нему ключ. Я смог, чем немало его удивил. Чтобы расплатиться со мной, ему даже пришлось сходить домой за деньгами. Мы здесь руководствуемся правилом: живи и давай жить другим. Если ты не стервец, тебе каждый поможет.

Я вернулся в Иерусалим в пятницу, влился в аудиторию в две сотни человек, собравшихся послушать лекцию И. Фреймана и присоединиться к поездке в Меа Шарим, организованной синагогой. Наша, по преимуществу американская, группа состояла из размалеванных дам не первой молодости и их не выпускающих изо рта сигар мужей, обвешанных фотокамерами, экспонометрами, светофильтрами и биноклями. Фрейман, стараясь перекричать бренчание браслетов и щелканье фотоаппаратов, напомнил, что в древности священники и левиты, облачившись в белые одеяния, совершали паломничество в Иерусалим в это же время, между Пуримом и Песахом. Традиция посещать Иерусалим накануне шабата восходит ко времени Храма Соломона.

В Меа Шеариме говорят исключительно на идише: иврит, священный язык, предназначен лишь для молитв. Набожные иерусалимские евреи прежде жили в Старом городе поблизости от Стены Плача, но после войны 1948 года их вытеснили за пределы Старого города, в Меа Шеарим. Наибольшим влиянием здесь пользуются выходцы из Польши, но есть и другие влиятельные группы выходцев из Ирана, Йемена и Северной Африки. Между ними жестокое соперничество. Йеменцы не желают есть мясо животных, забитых польскими хасидами, и наоборот. Все группы ожидают прихода Мессии, и, казалось бы, это могло их объединить, так нет же, и это — лишь повод для раздоров. Йеменцы уверены: Мессия — темнокожий еврей; поляки утверждают, что он — и сомнений в этом у них нет, — конечно же, светлокожий, как и они. Согласны евреи Меа Шеарима только в одном: все они, без исключения, не признают государство Израиль. В пышущей злобой проповеди — других он не произносит — раввин Биньямин Мендельсон сказал: «Сионисты и националисты — вот кто ответственен за Холокост. Сионисты — вот из-за кого Мессия не пришел к нам, а ведь Он спас бы еврейство».

После лекции мистера Фреймана мы сели в автобус и вскоре углубились в узкие, убогие улочки Меа Шеарима. День был на редкость знойный. Одни жители квартала провожали нашу группу погасшими глазами, другие, завидя нас, захлопывали двери. Понять их можно. То и дело кто-нибудь из туристов останавливался, толчком открывал дверь в чей-то дом и звал жену:

— Сильвия, смотри-ка, не так уж и плохо им живется.

Человек в заношенной пижаме сидел на камне у своего дома и что-то бубнил себе под нос. Другой — он был пободрее, — перебегая с улицу на улицу, дул в рог — возвещал наступление шабата. Дама из нашей группы, толстуха в солнцезащитных очках, толканув гида пухлым локтем, указала на смуглую девчушку, играющую в сквере.

— И это — еврейский ребенок? — вопросила она.

— Ну и что? — сказал гид. — Она из Ирана.

— Как это мило, правда, Ирвинг?

Ирвинг остановился, послал девчушке улыбку, отчего она попятилась, и сказал:

— Шабат шалом.

Когда мы пробирались по очередному извилистому тесному проулку, один из туристов сказал жене:

— Ручаюсь, участок здесь не купишь ни за какие деньги.

— А на кой он сдался? — ответила она.

В маленькой сырой синагоге над Священным ковчегом неоновыми лампочками было выведено имя Божье. В йеменском шуле, последнем, который мы посетили, гид объявил:

— В этой синагоге к вам выйдет раввин и благословит всех без исключения.

К нам вышел дряхлый старец в феске и промямлил молитву.

— Вот вас и благословили, — сказал гид — Кто хочет пожать раввину руку, подходите, не стесняйтесь. И еще одно: не кидайтесь к автобусам. Места всем хватит.

Товия Шлонски, молодой преподаватель Еврейского университета, сказал мне, что он большой поклонник Беллоу, Маламуда, Рота.

— К сожалению здесь их мало читают. — Он смущенно засмеялся: — Молодежь думает, что они так и не вышли из гетто.

Товия зашел за мной в субботу днем, повел меня к своим знакомым — молодой паре, которая только что построила дом в Абу-Торе, на границе с Иорданией, из их дома открывался вид на арабскую деревню на горном склоне и стены Старого города. Сидя на террасе, попивая кофе по-турецки, мы слышали, как по другую сторону границы арабов созывают на молитву.

— По ночам мы слышим их барабаны, — сказала Мириам. — Дети частенько забредают к арабам. Арабы их никогда не обижают. Угощают, дают сласти, привечают и возвращают домой. Но стоит перейти границу взрослому, его избивают. И не то чтобы просто так, — добавила она, — а с целью выудить какую-нибудь информацию.

Мириам, как и большинство встреченных мной интеллигентов, хотела большей взаимосвязи с арабами. Ей недоставало прежних соседей-мусульман, и она сожалела, что Иерусалим не стал международным городом.

Мимо нас с бодрой песней промаршировала группа ребят в голубых панамах, шейных платках, шортах, с рюкзаками.

— Вы только подумайте, как нам повезло с видом, — сказала Мириам. — От нас виден и Старый город, и арабы… а бедные арабы вот что они видят, — и она указала на промаршировавших мимо ребят, — и больше ничего.

— Я строю лучший в Израиле отель, — сказал Рафаэль Элан, — самый большой в пустыне. В Беэр-Шеве, назову его «Приют в пустыне». У нас и площадка для гольфа будет, и горячие источники — все чин чином. Я даже организовал тайное международное общество — «Сыны пустыни».

Коренастому, нахрапистому Элану под сорок. Для своего проекта он получил финансовую поддержку канадского и американского капитала.

— И это отнюдь не благотворительность, бизнес чистой воды. Изволь приносить прибыль, а нет — прости-прощай.

В понедельник рано поутру Элан заехал за мной на американском микроавтобусе, чтобы отвезти меня в Беэр-Шеву. С собой он взял подполковника ВВС Мишу Керена и двух работников отеля, неких миссис Рафаэли и мистера Гордона. Всего в получасе езды от Тель-Авива потянулась полоса буйной зеленой растительности.

— Когда я летал над этими местами в сорок восьмом — сорок девятом, — сказал Керен, — здесь было трудно ориентироваться. Куда ни глянь — пустыня. Теперь все вокруг зелено.

Элан, под завязку набитый статистическими данными, не закрывая рта, рассказывал про ирригацию, мелиорацию, урожаи. Меня он утомил, но нельзя не признать, что достижения и впрямь впечатляли, а уж когда мы углубились в пустыню и я увидел, какая чахлая там растительность, тем более.

— Вы и понятия не имеете, до чего же радостно, — сказал Керен, — видеть, как дети и женщины вольготно ходят вдоль шоссе.

До Синайской кампании, рассказывал Керен, такое было немыслимо: на жителей этих территорий постоянно нападали федаины[300].

Мы въехали в горы, тут обитали племена шейха Сулеймана, их лагерь растянулся на километры, там-сям чернели пятна длинных низких палаток из овечьих шкур. Сулейман, глава бедуинов, в войну вел себя по отношению к Израилю лояльно, за что и был вознагражден: получил трактора, наделы государственных земель, прочее вспомоществование и вместе с тем стал объектом дежурных шуток. Бедуинские земли по одну сторону шоссе по сравнению с полями кибуцников по другую его сторону выглядели так, словно их спалила засуха.

— Бедуины, — рассказывал Элан, — не желают заниматься ирригацией: она же окупается лишь спустя годы. Они не вкладывают деньги в землю, предпочитают зарывать их в землю в кувшинах. — Мы врезались глубже в пустынные места песчаных бурь, выносливых кустарников и дюн. — Тут будет наша житница. Тут наша страна шире всего.

В окрестностях Беэр-Шевы Элан резко затормозил. Прикрывая лицо — ветер нес песок, — я разглядывал огромный дом у шоссе, выросший в пустыне.

— Вот и он, — сказал Элан. — Попозже мы соорудим самую большую вывеску в Израиле, ее будет видно за много километров.

В машине, припаркованной рядом с нашей, дремал шофер. Прораб показывал гостиницу пожилой американской чете.

— Опять акционеров принесла нелегкая, — буркнул Элан.

Однако едва мы поравнялись с доктором и миссис Эдельсон, он рассиялся в улыбке:

— Привет.

— Ничего не скажешь, впечатляющее детище.

— Вы видели что-нибудь подобное в Израиле?

— Впечатляющее детище, ничего не скажешь.

— Наш отель, что по качеству строительства, что по инвестированию, самый современный в Израиле, — сказал Элан. — Лучший.

Мы укрылись от ветра в заваленный досками, трубами и глиной отсек, которому предстояло стать столовой.

— Тут будет широкая подвесная лестница, другой такой в Израиле не найти.

Доктор Эдельсон подошел к краю площадки, посмотрел вниз.

— Я вижу, вы можете продать все, что угодно, — сказала миссис Эдельсон. — Но ваше детище и впрямь впечатляет, как по-твоему, Генри?

— Я же не чужое, свое детище продаю.

— Не волнуйтесь. У нас говорят «На следующий год в Иерусалиме». Ну а мы будем говорить: «На следующий год в „Приюте“», верно Генри?

Обходя нашлепки мокрого цемента и торчащие гвозди, Элан провел нас в недостроенный номер люкс.

— Шалом, шалом, — тепло приветствовал рабочих мистер Эдельсон. И повернулся к Элану: — А они здесь вроде бы с прохладцей работают, нет?

Миссис Эдельсон остановилась перед карандашным ню на филенке двери в ванную, насупилась.

— Надо надеяться, — сказала она, — это можно стереть?..

— Конечно, конечно, а теперь не хотите ли посмотреть крышу? — Ведя нас опять же через мусорные завалы в другое крыло отеля, Элан говорил: — Второе крыло мы собирались построить не раньше чем года через два, но спрос на номера оказался такой большой…

— Генри, ты слышишь?

— … что мы решили — если строить, так строить с размахом, иначе оглянуться не успеешь, как через дорогу откроют еще один отель.

Мы спустились вниз.

— У входа поставлю швейцара с длинной саблей. На официанток надену покрывала.

Элан показал нам недостроенный номер люкс — «Для шейхов».

— Знаете, какая там будет табличка: «Зарезервировано для доктора и миссис Эдельсон».

— Желаете зарезервировать номер? Обратитесь к миссис Рафаэли.

— Да-да… м-м, а сколько, когда вы откроетесь, будет стоить номер для акционеров?

— Акционерам мы предоставляем кредит на месяц. Не хотите ли посмотреть наши кухни?

— Мы хотим посмотреть все-все. Только вот… м-м, а сколько все же вы будете брать с акционеров?

Доктор Эдельсон сделал вид, что заводит фотоаппарат.

— В штатах, — не отступалась миссис Эдельсон, — если акционер привозит с собой гостя, так он раз в месяц может за него не платить. И это, знаете ли, очень приятно. Способствует взаимному расположению.

Наконец Элан увел Эдельсонов к их машине.

— Ну что ж, мистер Элан, я уверена, что к открытию вы распорядитесь расстелить для нас красный ковер, верно я говорю?

— Еще бы!

— В следующем году в «Приюте».

В Беэр-Шеве мы сделали остановку — решили пообедать в румынском ресторане. Подполковник Керен — во Вторую мировую войну он воевал в ВВС Красной армии — рассказал, что в юности в бытность его в России он особо не сознавал свое еврейство и значения ему не придавал.

— А когда вернулся с войны, обнаружил, что всю мою семью убили. То там, то сям возникали вспышки антисемитизма, это отравляло жизнь. И я решил уехать. В Израиле тем не менее я очутился случайно. С таким же успехом мог бы попасть и в Америку. Но приехал сюда — и здесь мне хорошо. Не то что в России. Сионистом меня назвать нельзя, но мне здесь хорошо.

Я расспросил Керена про арабов.

— У Израиля в самом широком месте нет и сорока километров. И дело обстоит так: или мы живем на этой земле, или нас столкнут в море. Так что мы поневоле должны драться до последнего, и пусть они зарубят это себе на носу. — Притом судьба беженцев в Газе его тревожит. — Как они живут — это же ужас что такое. Но у нас всего тридцать два километра в ширину, а дальше — море. Почему бы Насеру[301] им не помочь? Мы нашим беженцам помогаем. Вы же видели, какие дома мы для них строим.

Мистеру Гордону и миссис Рафаэли не давали покоя другие проблемы.

— Нанять официантов будет нелегко, — сказала миссис Рафаэли.

Я спросил почему.

— Евреи в официанты не идут. В метрдотели — пожалуйста.

— Разве что йеменцев нанять, — предположила миссис Рафаэли.

— Хлопот не оберешься.

Наконец мы отправились в путь. Когда мы снова миновали лагерь шейха Сулеймана, Элан сказал:

— А я с Сулейманом вот о чем договорился. Вечерами буду устраивать вылазки «Сынов пустыни» в его лагерь. Пусть поглядят на бедуинские пляски, поедят в палатках, словом — все по полной программе. Одна закавыка — лагерь в двух шагах. Придется дать кругаля: пусть «Сыны» думают, что до лагеря — путь не близкий.

Возвращаясь в Тель-Авив, мы проехали через Ришон ле-Цион, первое сельскохозяйственное поселение в Израиле, основанное в конце девятнадцатого века билуйцами[302].

— Мой дед из билуйцев, — сказал Элан.

— Наш Элан, он все равно как потомки тех, что с «Мэйфлауэра»[303], — сказал мистер Гордон.

Нам пришлось сбавить скорость, а на подъезде к растянувшемуся на многие километры, сверкающему огнями Тель-Авиву мы и вовсе поползли.

— Ну и ну, — сказала миссис Рафаэли, — я еще помню, когда весь Тель-Авив умещался на одной улочке.

— Даже когда я приехал сюда впервые, — сказал Элан, — что мы такое были — всего-навсего семья. А сегодня мы — нация.

В Израиле я привольнее всего чувствовал себя в Тель-Авиве. Он далеко не так красив, как Хайфа. Не окружен историческим ореолом, как Иерусалим. Тель-Авив — грязный, неряшливый средиземноморский городишко, зато другого места, где жизнь бы так била ключом, в Израиле не найти.

Как-то вечерком через пару месяцев после моего приезда в Израиль меня пригласили на обед в честь прославленного театрального режиссера левых взглядов из Лондона и посла Ганы. С самого начала расовые отношения свернули куда-то не туда — режиссер со слезами на глазах сказал послу: «Ваши люди — прирожденные актеры», а уж после того, как режиссер попросил посла «спеть для нас», и вовсе разладились.

Я поспешил удалиться в другую комнату и там столкнулся с Мигдалом. Мигдал, худощавый северянин за шестьдесят, происходил из французско-еврейской семьи. Он окончил «Эколь политекник»[304], стал инженером и впервые попал в Палестину в двадцатых годах в составе Иностранного легиона. В Палестине он познакомился с молодой канадкой, женился на ней, ушел из легиона и вскоре сумел занять пост инженера-консультанта и представителя английских фирм в Палестине, Трансиордании и Сирии. Мигдал говорит равно свободно на французском, английском, иврите и четырех арабских языках. В 1939-м он вернулся во Францию, воевал сперва во французской, потом — уже в чине полковника — в английской армии. А позже в осаду Иерусалима возглавлял оборону одного из секторов города.

Мигдал, как выяснилось, относится к американским евреям еще хуже, чем большинство знакомых мне израильтян.

— Эта страна, — сказал он, — своей защитой Иерусалима возродила гордость евреев, а потом променяла ее на помощь американских евреев. Мы вполне обошлись бы без этого шикарного Еврейского университета, и без уродливого здания раввината в Иерусалиме тоже можно прожить. Подождали бы еще лет десять и построили их, когда нам это будет по средствам.

Хасидов из Меа Шеарима Мигдал от души презирает.

— Едва арабы напали, как они лапки кверху и выкинули белый флаг. Мы здесь совсем другие евреи, вы в этом еще убедитесь. Мы ни перед кем не пресмыкаемся.

— Я не для того приехал в Израиль, — сказал я, — чтобы слушать навязшие в зубах антисемитские речи. Канадские евреи, когда пришло время воевать, тоже ни перед кем не пресмыкались.

— У евреев есть только два пути, — сказал Мигдал, — ассимилироваться или уехать в Израиль. Других нет.

Я спросил Мигдала, не противоречит ли, по его мнению, концепция национального государства со всем, что из нее вытекает, исконной еврейской традиции?

— Если вы хотите сказать, — ответил Мигдал, — что мы здесь скомпрометировали наши, чтоб их, еврейские души, я с вами соглашусь. Это государство идет на разного рода сделки, лжет, мошенничает, как и всякое другое. Но мы возродили в евреях гордость. Игра стоила свеч.

Мистер Гинзбург вернулся. Он отлучался на пару дней — ездил в Хайфу.

— Ну что, мистер Рихлер, ходим туда-сюда, смотрим то-ce. Израиль — это что-то, а?

— Мистер Гинзбург, — сказал я, — здесь нас окружают антисемиты.

— A-а. Рихлер, вы таки пьете лишку?

— Да. Пусть так, тем не менее нас окружают антисемиты. Читали Кестлера?[305]

— Кого?

— «Слепящую тьму». Когда Рубашов сидит в тюрьме, его водят взад-вперед по двору, это у них такая прогулка, и сумасшедший — он идет следом за Рубашовым, — тоже старый большевик, все твердит: «В социалистической стране такое никогда не могло случиться». И у Рубашова не хватает духа сказать ему, что они в России.

— Очень интересно. Но этот… этот Кестлер, он коммунист?

— Он торговал лимонадом здесь, в Тель-Авиве.

— Это дело другое. Это все меняет.

По примеру туристов, которые приехали увидеть рай земной без малейшего изъяна, без свар и склок, я как можно реже выходил из отеля — в изнеможении лежал у бассейна. В полудреме слушал голоса:

— Если я пошлю письмо моему Стюарту в Торонто, надо еще написать — в Канаду?

— Вы что сегодня наденете — платье с короткими или с длинными рукавами?

И из другого скопления шезлонгов:

— Знаете, сколько продержался бы такой отель в Майами?

— Что-что?

— Шесть дней, а потом с треском обанкротился. Сегодня официант даже не подал мне стакан воды к обеду.

Эти люди — не удивительно, что они пребывали в раздражении: как-никак непривычные кровати, тряские дороги, взвинчивающие цены турагенты, незнакомая еда, — эти люди, явно удрученные тем, что в Израиле их встречают не с цветами, а с презрением, сделали, внезапно осознал я, больше конкретного добра, чем я за всю свою жизнь. Они могли быть и докучными, и вульгарными, и неотесанными, но само существование Израиля со всеми его недочетами говорило об их щедрости. Свидетельства ее я видел повсюду. Больницы, фабрики, леса, библиотеки, школы — все было оплачено как даяниями из жестянок в бакалеях на углу, так и весомыми суммами, опрометчиво пожертвованными в пьянящей атмосфере загородного клуба.

Товия Шлонски как-то сказал мне:

— Чего бы им не жертвовать на Израиль? Денежки-то у них так и так неправедные.

Ну а если неправедные, с какой стати вы их берете? Праведные они там или неправедные, это еще не резон, чтобы жертвовать на Израиль. Каковы бы ни были мотивы жертвователей — уступили ли они давлению общины, возжаждали ли престижа или налоговых поблажек, — результат один; а ведь с таким же успехом они могли эти деньги прокутить.

Один старый поселенец сказал мне:

— Мы что, обязаны американским евреям за их помощь — еще чего. Это плата за кровь. Мы здесь рискуем жизнью. Они не едут сюда, чувствуют свою вину — вот и откупаются.

— Англосаксы здесь очень нужны, — заявил мистер Хайфетц на ежегодном обеде «Ассоциации американцев и канадцев в Израиле» в отеле «Шератон».

И вот вам еще один, причем не самый вызывающий, парадокс израильской жизни: иммигрантов из Канады, Англии и США, нередко покинувших свои страны, так как англосаксы давали им понять, что их присутствие нежелательно, в Израиле словно бы в насмешку называют англосаксами. Поселенцы из Канады и Америки вправе сохранить свое гражданство — и обычно так и поступают, — а значит, как подопрет, у них будет лазейка, и это настраивает остальных израильтян против них. К канадцам и американцам и впрямь относятся с недоверием. Слишком многие из них, убоявшись трудностей, возвращаются восвояси.

Как-то я посетил Мерри Гринфилда, директора «Ассоциации американцев и канадцев в Израиле». Гринфилд — вулкан энергии тридцати шести лет — приехал в Израиль в 1947-м, чтобы вступить в «Хагану», а сейчас, помимо работы в «Ассоциации», он управляет двумя художественными галереями плюс к тому неутомимо торгует недвижимостью.

— Половина канадцев и американцев, приехавших в Израиль, бегут отсюда через два-три года, — сказал он. — Ну а стоит им задержаться, и они на крючке. Почему они бегут? Они думали, что здесь они будут с утра до вечера собирать апельсины и отплясывать хору. Они отправляются в кибуцы и хотят, едва соберут бушель, водить хороводы вокруг дерева. И еще одна причина, почему многие из них возвращаются восвояси, если говорить начистоту: по преимуществу они выходцы из обеспеченных семей, а здесь уровень их жизни существенно ниже. Смириться с этим могут не все. Ну и немало и тех, кто тоскует по родственникам. По мамочке.

За последние годы алия из Канады и США поредела, это уже не поток, а тонкий ручеек, она исчисляется сотнями.

— Я — крупная рыба в мелком пруду, — сказал Гринфилд, — и мне это по душе. Понимаете, здешние газеты печатают мои фотографии, меня все знают. И занимаюсь я не какой-нибудь ерундой. А кто меня знает в Америке? Кому я там нужен?

Гринфилд вместе с другими англосаксонскими поселенцами, включая Меира Левина[306], пытался основать в Тель-Авиве реформистскую синагогу: его единомышленников тревожили антиамериканские настроения израильтян.

— Опасность, что мы станем не средоточием иудаизма, а независимым нееврейским государством, каких много, все еще не исключается.

В художественной галерее Гринфилда в отеле «Шератон» мы столкнулись с легендарным братом Джоном, калифорнийским миллионером, владельцем огромной скотоводческой фермы, урановых рудников и химических заводов. Брат Джон был из тех христиан, прилежных читателей Библии, которые рвались принять участие в возрождении Святой земли.

Брат Джон — наследник традиции, уходящей аж в девятнадцатый век. В 1844-м Америка послала первых поселенцев в Палестину, аккредитовав мистера Уордена Крессена в качестве американского консула при турецком дворе и «Всей Святой земле». Крессен поселился в окрестностях Иерусалима, а через год принял иудаизм и стал Михаэлем Боазом Израэлем. В 1847-м Израэль основал сельскохозяйственную колонию «Господень виноградник» в окрестностях Иерусалима. Оперируя библейским текстами и руководствуясь своим фермерским опытом, Израэль печатал проспекты и подыскивал добровольцев для осуществления своего плана. За четыре года к нему присоединились двести американцев, из них пятьдесят два — евреи, остальные — перешедшие в иудаизм и протестанты. Колонии, появившейся до времени, не суждено было выжить, зато традиция жива и поныне.

Брат Джон, самый обаятельный из магнатов, поставил себе задачу — пополнять зоопарки Святой земли; раз-два в год он прилетает в Израиль и привозит в дар жирафа, а то и слона. Он уже вбухал тысячи и тысячи в невообразимые израильские инвестиции, но не пал духом.

— Я только что получил мой первый дивиденд в Израиле.

Ревностный читатель Библии, он вложил деньги в новый химический завод потому лишь, что Моисей, как ему помнится, сказал: «Иудея получит из земли этой богатство». Брат Джон постучал тростью с золотым набалдашником по стулу, помахал перед нами акционерным сертификатом:

— И так оно и вышло.

Мы с Гринфилдом откочевали в Маккавейский зал «Шератона», там квартет наяривал ча-ча-ча.

— Что-то мы в последнее время слишком уж разгулялись. Без всяких на то оснований. Но этой безумной стране везет. Когда стали иссякать поступления от еврейских благотворителей, начала платить репарации Германия.

— А что будет, когда и репарации кончатся?

— Очередное чудо, не иначе. Спросите брата Джона.

Во время короткого перелета в Эйлат сперва мы увидели отвоеванную у пустыни зеленую возделанную полосу, затем Беэр-Шеву. А вот между Беэр-Шевой и Эйлатом не увидели ничего, кроме песка и камней. Негев. Безрадостный призрачный пейзаж — дюны, рыжие холмы, оплетенные пересохшими руслами рек. Перед самым Эйлатом — Беэр-Ора с ее рудниками, где еще во времена царя Соломона добывали медь.

Отелем «Эйлат» управлял молодой канадец тридцати одного года Харви Гудман — он вырос на Кларк-стрит, за углом которой находился и мой дом. Гудман переехал в Израиль десять лет назад.

— Все евреи должны приехать сюда. Нас везде ненавидят.

Я запротестовал.

— Это вы бросьте. Разве вам может быть хорошо в Канаде — с ними-то? Они нас не хотят. Мне лично при них не по себе. Чтоб им.

— А вам не интересно, что и как сейчас на Кларк-стрит? Не хотели бы там побывать?

— В этом гетто? С еврейскими мамочками. Ну уж нет.

Бледный, согбенный старик опасливо приближался к нашему столу. До Песаха оставался один день, старик был представителем раввината: его направили проследить, как в отеле блюдется кашрут.

— Он мне нужен, как собаке пятая нога, — сказал Гудман. — Утопил бы его с дорогой душой. Эти подлюги, что наезжают сюда из Америки, дома о кашруте и думать позабыли, а приедут в Святую землю — подавай им кашрут, мы должны блюсти его за них.

Я пошел посмотреть, как дочерна загорелые рыбаки тянут тяжелые сети, полные пеламиды. Рыба ловила воздух, билась. Море вспенилось, быстро покраснело от крови.

Барменом в отеле «Эйлат» был еврей из Танжера.

— Я тут как-то обслуживал одного испанца, — сказал он. — Богатый. Так он мне сказал, что у себя в Мадриде был антисемитом. Я не верил, говорит, что евреи могут создать свою страну, дай, думаю, посмотрю сам, что тут и как. И вот теперь я увидел эту страну, говорит, и это чудо что такое. Ничуть не удивлюсь, если через пять лет у вас будет атомная бомба, а через десять весь Ближний Восток будет ваш. Вот только вы не евреи, вы другие. Вы сражались за свою страну, проливали за нее кровь, вы ни перед кем не отступали. А испанские евреи сражаться будут разве что за свои семьи и свой бизнес. Вы здесь другие, так он сказал, — повторил бармен с гордостью.

Во всех израильских барах, где я побывал, мне не довелось встретить ни одного пьяного, вот почему встреча с осоловелым Бернардом была чем-то из ряда вон. Мы, к сожалению, не поладили. Бернард хлопнул меня по спине, заказал нам еще по одной и сказал:

— Ничего личного, но я привык говорить напрямик. Не люблю канадцев… Канада — страна и большая, и маленькая, не больше Лихтенштейна. Вы поняли, о чем я?

— Понял. Гудман тоже не любит Канаду. И его там ненавидят.

— Знаете, почему я здесь живу?

— Не трудитесь объяснять. Потому что вы — еврей нового типа. — И я вызверился на бармена.

— Я — не Толстой, не Иисус Христос, — сказал Бернард. — Я — вонючий еврей, и мне нравится, как я пахну.

— А по-моему вы пахнете, как рыбак, паршивый рыбак.

Бернард снова хватил меня по спине.

— Я — еврей, — прорычал он. — Как Фрейд. Как Эйнштейн.

— Как бы не так. Вы не такой еврей, как Фрейд, и не такой рыбак, как святой Петр. А самый что ни на есть обычный рыбак.

— Всегда не любил канадцев.

— Ну и что, а я — канадец. Как Морис Ришар.

— Вы — вонючий еврей. Точно так же, как и я.

— Я — канадский еврей. А это значит, что я буду сражаться за свою семью и свой бизнес, будь он у меня, но не за свою страну.

— Я не говорю, что тот испанец прав, — сказал бармен. — Просто я здесь работаю.

— Так вот, скажите своему испанскому дружку-богатею, что евреи в Канаде не только за свою страну сражались, кое-кто из них сражался и за Испанию.

— Вы — ассимилятор, — сказал Бернард.

— По правде говоря, я — один из сионских мудрецов.

Закончил я этот крайне неудачный вечер в «Конце света», одном из ночных клубов Эйлата. До моего прихода туда привезли полный автобус шведов. Они потягивали пиво, а тем временем двое молодых израильских исполнителей народных песен в йеменских рубахах пели на иврите «Уведи меня назад туда, где течет Красная река»…[307]

Англосаксонский кибуц «Гешер-а-Зив»[308] раскинулся в предгорьях Галилеи, километрах в двух от Средиземного моря, в восьми от ливанской границы. В противоположном Эйлату конце страны. Перед тем как улететь в Эйлат, я договорился с таксистом, что по моем возвращении в Тель-Авив он встретит меня в аэропорту и отвезет в кибуц за сто тридцать километров: поездка приходилась на канун Песаха, а в Израиле перед Песахом такое же столпотворение, как в Канаде перед Рождеством.

— Сколько вы хотите? — спросил я водителя.

— Мы что, жениться собираемся? Нам что, раввин нужен? Вот завтра и договоримся о цене.

Мы договорились здесь и сейчас за пятьдесят израильских фунтов, то есть примерно за семнадцать долларов.

— В Канаде, — сказал водитель, когда мы назавтра утром отправились в путь, — у вас наверняка свой самолет.

— К сожалению, нет.

— Но у многих канадцев свои самолеты. — Он был обескуражен. — Скажем, у одного из десяти.

— Даже не у одного из десяти тысяч.

— Вы что, думаете, я с вас больше возьму?

Ездил он — что здесь в порядке вещей — на старом раздолбанном «де сото» с дребезжащими окнами и помятыми крыльями.

— По уровню несчастных случаев на дороге, — похвастался он, — мы на втором месте в мире после Японии.

Я присвистнул — был впечатлен.

— И при том, — добавил он, — учтите, что у нас пьяные за руль не садятся. Ну а в Канаде у вас наверняка «ягуар»?

— В Канаде я когда-то водил такси. Как вы.

— Можно я буду по дороге подхватывать пассажиров? Я бы с вами делился.

— Нет.

«Гешер-а-Зив» на первый взгляд смахивал на летний лагерь в Лаврентийских горах. Главная столовая, административные и общественные здания, тенистые дорожки, ведущие к домикам. Кибуц в 1949 году построили на месте старого лагеря отдыха английской армии члены «А-Боним», приехавшие из Канады и США, вместе с сорока сабрами. Меня повели в дом канадской семьи Меира и Деборы Шлоссберг, где мне оказали радушный прием. Распорядительная Дебора, мать троих мальчишек, носила брюки и мужские ботинки. Меир — он заведовал индюшачьей фермой — вернулся домой, еле волоча ноги.

— На седер ожидается больше сотни гостей, — сказал он.

В Песах мы празднуем наше освобождение из Египта. На седере отец семьи читает вслух из «Агады», начинает он так: «Мы были рабами в Египте…» Младший член семьи — таков обычай — задает четыре вопроса, и первый из них: «Чем отличается эта ночь от всех остальных ночей?» Кибуцники уже не один год экспериментируют — пытаются ввести более воинственный вариант «Агады», в вариант этот включены новые израильские песни и кое-какие события недавней истории. Но с течением времени кибуцникам этот вариант стал нравиться все меньше, и мало-помалу они возвратились к традиционной «Агаде».

Седер в «Гешер-а-Зиве» замечательно вел Билл Кофски из Монреаля. После трапезы сделали перерыв на час — это дало возможность уложить детей спать и убрать со стола. Меня пригласила к себе на кофе с пирожными американская чета. Жена Давида сказала:

— Есть вещи, которые нельзя осовременить. И знаете, чего мне здесь недостает? Отцовских шуток.

Давид и его жена трудились, не зная отдыха. Я спросил: не досадуют ли они на наезжающих нахлебников вроде меня.

— Да нет, если они не снимают кино в столовой, мы ничего против них не имеем. Мы им что — обезьяны в зоопарке?

Билл Кофски, сдержанный, умный, ему хорошо за тридцать, — старожил «Гешер-а-Зива», он здесь с 1949-го, с основания кибуца. Жена у него американка, у них двое детей. В «Гешер-а-Зиве» дети живут вместе с родителями — это серьезное отступление от традиционного распорядка кибуцной жизни, за их опытом пристально следят другие кибуцы.

— Первоначально, — сказал Кофски, — считалось, что мы должны создать нового человека для нового общества, а раз так, детей необходимо обособить от родителей: ведь у тех ментальность людей, выросших в гетто. Мы могли бы, сами того не желая, испортить детей. Лучше предоставить их воспитание учителям. Тем не менее почему-то, — сказал Кофски, подкидывая сидящего на его коленях ребенка, — ничего из этого не вышло. Другие кибуцы хотели бы последовать нашему примеру, но им потребовалось бы пристроить дополнительные комнаты, а деньги не всегда удается выкроить.

Сто двадцать основателей «Гешер-а-Зива» первый год ютились в палатках. На другой год — им все еще приходилось расчищать поля, так что ни о каком доходе и речи быть не могло, — они переселились во времянки, а еще через год заняли деньги и построили настоящие дома.

— И это положило начало нашим финансовым трудностям, — сказала Дебора. — Мы до сих пор выплачиваем проценты за наши дома.

Когда молодому, еще не зарекомендовавшему себя кибуцу требовался заем, они вынуждены были обращаться на черный рынок, а там деньги давали под высокий процент, вплоть до тридцати процентов в год. Займом на строительство домов дело не ограничилось, понадобились деньги на покупку оборудования, на страхование на случай неурожая.

— В итоге, — сказал Кофски, — теперь мы пятую часть дня работаем на проценты.

Имеются у «Гешер-а-Зива» и другие существенные трудности, кроме процентов.

— Во-первых, — сказал Кофски, — большая текучесть людей. Скажем, приезжает к нам новичок с женой, с детьми, ну мы, глядишь, и домик для него построим, а уж детей его наверняка будем и одевать, и учить. Раньше чем через полгода ничего путного от новичка в поле ожидать не приходится, и эти полгода не работает и другой парень, тот, кто должен его натаскать. Ну ладно. А пройдет полгода, глядишь, этот парень возьми да и вернись в Канаду или переберись в город… Или, скажем, мы решим заняться хлопком. Выучим парня, и вот он уже дока в этом деле, а через год он смылся — и мы со своим хлопком пролетаем.

Даже та модифицированная версия социализма, которая практикуется в кибуце, обходится недешево. Так как, во всяком случае в теории, все члены кибуца равны, на посты, связанные с властными полномочиями (секретарь, надзиратель на ферме), они выбираются на ограниченный срок. Предполагается, что эта система предотвращает разделение кибуца на два класса — работников и начальников.

— Однако результат, — сказал Кофски, — не оправдал наших ожиданий. На обучение секретаря нужно полгода, и что же: проходит год и нате вам — обучай следующего. Производительность падает. Вдобавок, невзирая на наши усилия, на более важных и ответственных постах оказываются все те же люди.

Как и многим другим кибуцам, «Гешер-а-Зиву» не удалось хорошо заработать сельским хозяйством: оно слишком зависит от дешевой рабочей силы во время сбора урожая, поэтому кибуц стал изыскивать возможность заработать промышленным производством, а порой и нанимать работников, что является безусловным отступлением от кибуцных устоев. Один из англосаксонских кибуцев «Урим» завел фабрику, изготовляющую ножи. «Гешер-а-Зив» намеревается наладить производство индюшачьих сосисок и вдобавок строит отель для туристов — ОТДОХНИТЕ НЕОБЫЧНО: ПОЗНАКОМТЕСЬ С ЖИЗНЬЮ КИБУЦА — и возлагает на него большие надежды.

Удручает кибуцников и то, что авторитет их упал.

— Раньше, — рассказывала Дебора, — мы могли пойти в город, как есть, люди нам завидовали, гордились нами, показывали друг другу: «Вон кибуцник идет…» Не то что сегодня. Сегодня на нас смотрят как на чудаков. И перед выходом в город мы хочешь не хочешь, а принаряжаемся, наводим марафет.

Кофски сказал:

— Прежде нас считали элитой; сегодня — деревенщиной. Вы, говорят горожане, сбросили с плеч свои заботы-хлопоты. Вы работаете по восемь часов в день, вас и кормят, и беспокоиться вам не о чем, за вас другие беспокоятся.

Жизнь в кибуце, где пытаются свести концы с концами, чаще всего вполне спартанская. Хаверим работают, не покладая рук. У их ферм, помимо повседневных задач, есть и дальний прицел. Обычно их основывают в малонаселенных районах, где стратегические интересы Израиля требуют новых поселений.

Канада, которую Кофски покинул, нимало его не интересует.

— Что там в Монреале? Разросся, наверное, только и всего. Так и так все мои друзья в Израиле. Вы небось считаете нас шовинистами. Нас интересует, что происходит в нашей стране, и мы хотим знать о ней буквально все. И как называются разные цветы и птицы, и ее историю.

На следующий день после седера в «Гешер-а-Зиве» праздновали Омер Хаверим[309], гости и дети забрались на разукрашенные цветами трактора и по рытвинам и ухабам стали объезжать одно за другим поля «Гешер-а-Зива». Группа горланила зажигательные песни, мы катили по пшеничным и хлопковым полям, банановым плантациям, мимо мастерских и кладбища и в конце концов остановились на поле, где со всеми полагающимися ритуалами сжали первый сноп пшеницы. Торжества эти, увы, носили натужно фольклорный привкус. Визитеры, молодежная группа «А-Боним», американцы в йеменских рубашках, построили помост и сплясали на нем танец урожая под аккомпанемент одной-единственной флейты. Эти селянские потуги никак не сочетались с майками Сиракузского университета и шортами, в которых ходили остальные ребята, а также с жужжанием кинокамер: они без передыха снимали друг друга.

В «Гешер-а-Зиве» никто не считал, что туристский отель, строительство которого близилось к завершению, — предвестник разложения.

— Мы — курьез. Почему бы людям не посмотреть, как мы живем?

Двое ребят жили в соседней с нами комнате. Один из них, двадцати двух лет, отказался от американского гражданства, стал израильтянином.

— Почему? Да потому, что я — еврей. Мне хорошо здесь с моими братьями йеменцами. С иракскими и африканскими евреями у меня больше общего, чем с ирландцами из моего родного города.

— Почему в таком случае вы не поселились в йеменском кибуце?

— То, что я осел здесь, получилось как-то само собой. Кроме того, у йеменцев практически нет кибуцев. Йеменцам надо, чтобы у них в карманах позвякивали денежки.

В Израиле повсюду, куда бы меня ни занесло, я расспрашивал про арабов.

Харви Гудман, администратор отеля «Эйлат», сказал:

— Одно из двух. Или мы будем проводить по отношению к арабам более просвещенную политику, или начнем войну и проучим их. В следующий раз мы могли бы захватить Каир, привести к власти произраильское правительство и снова убраться восвояси. Вы же знаете, они нас ненавидят. Они сидят по деревням у приемников, слушают пышущие злобой передачи из Каира. Забрасывают камнями полицейские машины, до того зарвались — израильские флаги срывают. — Гудман объяснил, как он понимает более просвещенную политику: — Надо воспитывать их. Их можно интегрировать в наше общество, внушить им, что быть арабом в Израиле не так уж плохо.

— Или евреем в Канаде? — спросил я.

— Нет, сэр. Никак нет. В Канаде еврей всегда еврей. Вы же знаете, вообще-то никаких таких «арабов», в сущности, нет. Что, скажите, общего у каирского араба с иракским бедуином?

— А что общего у меня с йеменским евреем?

— Иерусалим. Все арабы — мусульмане, больше их ничто не связывает. Послушайте, американцы, стоит им только захотеть, в любой момент могут заставить арабов подписать с нами мирный договор. Так нет же. Вашингтонское нефтяное лобби нас предало.

— А почему сами арабы не хотят мира?

— Потому что они хотят разжигать воинственные настроения в своих странах — так они отвлекают людей от их бедственного положения.

Билл Кофски сказал:

— С арабами — беда, они не хотят вписаться в общество. Живут особняком. Держатся своих соплеменников и своих территорий. И еще одно: они не считают нашу страну своей.

На берегу Средиземного моря, у подножья «Гешер-а-Зива» раскинулась заброшенная арабская деревушка Азив. В войну рыбаки бежали из Азива. Сейчас здесь поселился предприимчивый молодой израильтянин, он построил музей, отель, на который возлагает большие надежды, открыл ночной клуб. Азив упоминается в Ветхом Завете, арабские рыбаки жили здесь и в те времена. Бродя две тысячи лет спустя по этим руинам, поневоле ощущаешь свою вину. Эта земля принадлежала также и арабам.

Все арабские поселения, в которых я побывал в Израиле, отличали рахитичные дети и трахомные старики, сплошная темнота и нищета. Взять, к примеру, Акко. Акко — некогда финикийский порт, позже знаменитую крепость крестоносцев — с моря ограждает стена и высоченные укрепления. Босоногая детвора шныряет по осыпающимся крепостным валам, жилистые старики удят рыбу с каменных ступеней. Правда, изредка, к моему удивлению, натыкаешься на прохладный, прелестный скверик с фонтаном посреди, но в основном город представляет собой путаницу вонючих, тесных улочек. Ослики, куры и прочая живность сонно бродят по базарной площади среди лабиринта прилавков. Босоногие мальцы вольготно носятся по кучам гниющих отбросов и испражнений. Товары у местных торговцев самые что ни на есть жалкие. Ржавые допотопные замки, линялые бумажные платья, стоптанные, подобранные на помойке башмаки. И повсюду — мухи.

Билл Кофски жителям Акко особо не сочувствует.

— Вы что, думаете, они бедные? Да у них собственность везде и повсюду. И денег навалом.

Сувенирная лавка в Назарете, куда я зашел, торговала обычными подделками, водой из Источника Марии[310] и т. д. Предприимчивый араб, владелец лавки, продавал вместе с тем и мешочки с землей: на одной их половине стояла надпись: «Святая земля, Назарет», и под надписью был изображен крест; на другой с надписью: «Святая земля, Израиль» — красовалась голубая звезда Давида. Я рассмеялся. Рассмеялся и араб. И этим ушлым, не верящим ни в чох, ни в сон арабом я завершил свой круг на израильской земле. Умение этого араба выживать и самоочевидный юмор показались мне по сути своей глубинно еврейскими, куда более еврейскими, чем сабры. С ним я мог себя сопоставить.

Юрист, с которым я познакомился в Иерусалиме, сказал мне, что служил в Газе в 1956-м, когда ее захватил Израиль.

— Не забывайте, они живут в Газе уже четырнадцать лет. За это время одни умерли, других беженцами никак не назовешь. Они родились в Газе, а Израиль в глаза не видели. Говорят, их миллион, но на самом деле их гораздо меньше. Когда человек умирает, его продовольственные карточки не возвращают, продолжают получать его рацион.

— Но если евреи вправе вернуться «домой» спустя две тысячи лет, тогда почему бы и сыну арабского беженца не считаться палестинцем?

— Правда ваша. Условия в их лагерях незавидные. Впрочем, в Дахау мне довелось жить в условиях и похуже.

Примечания

1

Американский публицист Джон Гантер в 1940-1950-х гг. прославился серией социополитических очерков с серийным названием — «США: взгляд изнутри», «Африка: взгляд изнутри» и т. п. (Здесь и далее — прим. перев.).

2

Джордж Альфред Генти (1832–1902) — английский писатель, журналист и путешественник, в конце XIX в. считался одним из самых популярных авторов историко-приключенческого жанра.

3

«Человек из Назарета», «Апостол» и «Мария» — трилогия Шолома Аша, посвященная табуированной в еврейской литературе теме возникновения христианства. После выхода трилогии и ее восторженного приема у протестантов Америки еврейское сообщество объявило Ашу бойкот.

4

«Топпер отправляется в путь» — юмористический роман Джеймса Торна Смита-мл. (1892–1934), содержащий пикантные сцены и снабженный соответствующими иллюстрациями.

5

«Мамаша Перкинс» — один из самых плодовитых и долгоиграющих мыльных радиосериалов, шел на американских радиоканалах с 1933 по 1960 г. «Семейка Пеппера Янга» (1932–1959 гг.) — популярный дневной американский радиосериал.

6

Стивен Крейн (1871–1900) — американский прозаик, поэт, журналист. Его выдающийся роман о Гражданской войне «Алый знак доблести» во многом перекликается с мыслями о войне, высказанными Л. Толстым.

7

Здесь и далее цитаты из романа даны в пер. Ю. Афонькина.

8

«Бруклин доджерс» — бейсбольная команда.

9

Левый берег (фр.) — название парижских кварталов к югу от Сены, которые традиционно являются местом обитания богемы, художников, писателей и интеллектуалов.

10

Столовое вино (фр.).

11

Ремарк родился 22 мая 1898 г.

12

Настоящее название газеты — «Sport im Bild».

13

До «На Западном фронте без перемен» Ремарк написал еще два романа — «Мансарда снов» и «Станция на горизонте».

14

Генри Сейдел Кэнби (1878–1961) — известный критик и редактор, профессор Йельского университета.

15

«Нагие и мертвые» (1948) — роман американского писателя Нормана Кингсли Мейлера. «Отныне и во веки веков» (1951) — роман американского писателя Джеймса Джонса, на русском языке публиковался под названием «Отсюда — и в вечность». «Уловка-22» (1961) — роман американского писателя Джозефа Хеллера.

16

«Лимонники» — презрительное прозвище английских солдат, особенно моряков. Возникло в середине XIX в. из-за того, что в рацион английских войск входил сок лимона или лайма — как средство борьбы с цингой.

17

Роберт Грейвс (1895–1985) — британский поэт, романист, критик и ученый.

18

Эллери Куин — псевдоним американских авторов детективной прозы Фредерика Даннея и Манфреда Ли, а также главный герой ряда их произведений.

19

Макгиллский университет — старейший университет Канады, основан в 1821 г., назван в честь своего основателя Джеймса Макгилла.

20

Хумаш — Пятикнижие.

21

Танцы Сэди Хокинс — неформальный танцевальный вечер для старших школьников и студентов колледжей. По традиции на этот вечер не юноши приглашают девушек, а наоборот.

22

Полное название — Госпиталь Детского Красного креста для инвалидов. Находится в Калгари (Канада).

23

Второзаконие 7:6.

24

Второзаконие 22:21.

25

Джерри Лэймон Фалуэлл (1933–2007) — известный в США баптистский пастор и телепроповедник.

26

Второзаконие 22:5.

27

Псевдоним Рут Вестхаймер (р. 1928) — американского сексопатолога, ведущей теле- и радиопередач, автора множества книг. В 1980-х гг. ее шоу «Сексуальные разговоры» пользовались широкой популярностью в США. Стиль ведения передачи был подчеркнуто вежливым, откровенным и отличался тонким юмором.

28

Второзаконие 24:5.

29

Второзаконие 20:8.

30

Второзаконие 23:20.

31

Второзаконие 28:4.

32

Второзаконие 31:29.

33

Сеть дешевых розничных магазинов, основанная Себастьяном Кресге (1867–1966).

34

Второзаконие 34:10.

35

Второзаконие 34:4.

36

Второзаконие 31:16.

37

Средняя школа Барона Бинга названа в честь Джулиана Хедуорта Бинга, с 1921 по 1926 г. генерал-губернатора Канады. С 20-х по конец 50-х гг. XX в. в ней учились преимущественно ребята из еврейских семей с невысокими доходами. Из нее вышли видные ученые (в том числе нобелевские лауреаты), деятели искусств, предприниматели. Описана в произведениях многих писателей.

38

Линия Гитлера — линия немецкой обороны в Центральной Италии. Соединенные силы 8-й Британской армии, 1-й Канадской пехотной дивизии и 2-го Польского корпуса прорвали ее не в сентябре, а 25 мая 1944 г.

39

Точнее, «Канадиэн игл» — ежедневная еврейская газета, основанная в 1907 г. с целью помочь иммигрантам найти себя в новой жизни.

40

«Тру детектив» — журнал, публиковавший детективные рассказы, рассказы об известных преступниках и т. д. Основан в 1924 г. Пользовался огромной популярностью.

41

Ювелирные магазины фирмы «Биркс энд Мэйор».

42

«Кингс-роу» (1940) — нашумевший в свое время роман американского писателя Хайнриха Хауэра Белламэна (1882–1945) о полной тайн и преступлений жизни американского городка в конце XIX в. «Навеки Амбер» (1944) — популярный роман Кэтлин Виндзор о любовных приключениях красавицы авантюристки при дворе Карла II.

43

RCA Victor Radio — настольный ламповый приемник, выпускавшийся Радиокорпорацией Америки.

44

«Синяя птица счастья» (музыка Шандора Хармати, слова Эдварда Хеймана) в исполнении лирического тенора Яна Пирса (Джейкоба Пинкуса Перельмута) (1904–1984), американского оперного певца, была записана в 1936 г. и издана огромными тиражами.

45

«Звездная пыль» — одна из самых популярных пластинок оркестра Арти Шоу (Артура Джейкоба Аршавского) (1910–2004), американского джазиста («Короля кларнета»), композитора и руководителя оркестра.

46

Морис «Ракета» Ришар, Элмер Лач, Гектор «Ту» Блейк по прозвищу Ударная тройка, — знаменитые хоккеисты, играли за команду «Монреаль канадиэн».

47

Джон Генри Ньюман (1801–1890) — английский религиозный и общественный деятель, писатель. Один из основателей и ректор дублинского Католического университета. Его лекции и эссе с размышлениями о роли университетов собраны в книге «Идея университета» (1873). Ньюман считал, что задача университета — развивать ум, а не снабжать практическими знаниями.

48

Свободный от евреев (нем.) — термин, употреблявшийся нацистским режимом. Обозначал Европу, освободившуюся от евреев путем «окончательного решения» еврейского вопроса.

49

Маунт-Ройял, Уэстмаунт — городки на островке посреди Монреаля, где в основном живут представители высшего слоя среднего класса.

50

По пути (фр.).

51

Квебекская партия (фр.) — политическая партия, выступавшая за предоставление суверенитета провинции Квебек, предоставление французскому языку в Квебеке статуса государственного и т. д. Образована в 1968 г. на ассамблее, в результате которой два движения — Движение за суверенитет и Национальное объединение — слились в Квебекскую партию.

52

Адриан Аркан (1899–1967) — журналист, демагог, последователь Гитлера, издавал газеты фашистского толка, возглавлял различные партии франко-канадских националистов.

53

Блюда национальной кухни квебекских франкофонов.

54

День Иоанна Крестителя (24 июня) — национальный праздник провинции Квебек. В этот день устраивают парад, играют уличные оркестры и т. д.

55

Рамсей Макдональд (1866–1937) — английский государственный и политический деятель, один из основателей и лидеров Лейбористской партии.

56

Фред Роз (Фред Розенберг) (1907–1983) — канадский политический деятель, профсоюзный организатор, коммунист. Евреи в большинстве своем голосовали за Роза. В 1947 г. Роза арестовали за шпионаж в пользу иностранного государства, Роз свою вину отрицал.

57

Буквально «Дом бейгла. Булочная» (фр.).

58

АМИ — Ассоциация молодых иудеев, так первоначально называлась международная еврейская неполитическая организация. Ныне Северо-Американская ассоциация местных еврейских центров, в которой состоит свыше двухсот объединений. Организовывает досуг и обучение молодежи, содержит общежития, клубы, гостиницы и т. д.

59

Павильон Мон-Руаяль Монреальского университета (фр.).

60

Начальная Назаретская школа (фр.).

61

Рынок кошерного мяса Мехадрина (фр.).

62

Национальный банк Греции (фр.).

63

Красотки, которых писал для разных журналов Альберто Варгас (1896–1983), американский художник родом из Перу. Его рисунки пользовались огромным успехом у солдат во время Второй мировой войны.

64

Голыми танцовщицами (фр.).

65

Рабби Йоэйль Тейтельбаум (1887–1979) — основатель сатмарского хасидизма, получившего распространение среди венгерских и румынских евреев, переживших Холокост.

66

Рене Левек (1922–1987) — лидер Квебекской партии с 1968 по 1985 г., в 1976 г. образовал правительство провинции Квебек, стал премьером Квебека, после чего многие англофоны стали переезжать в Торонто, начался экономический спад, и в 1984 г. Левеку пришлось уйти.

67

Страйк — удар, когда игрок разом выбивает все десять кеглей.

68

«Бонд клозес» — фирма готового платья для представителей среднего класса.

69

Дор. мод. — дорожная модель.

70

Исход 5:7-13. Фараон повелел не давать евреям соломы, но требовать, чтобы кирпичей они делали столько же.

71

Здесь — дамочки (фр.).

72

Уолтер Уинчелл (1897–1972) — журналист, радиокомментатор. Считается отцом светской хроники, писал также о политике и экономике.

73

«Попьюлар меканикс» — журнал, посвященный науке и технике, в нем также печатались статьи об автомобилях, ремонте дома и т. д. Выходил с 1902 г. «Док Сэвидж» — желтый журнал, целиком посвященный приключениям храброго молодца Дока Сэвиджа. Выходил с 1933 по 1949 г. «Блэк маск» — низкопробный журнал, разные выпуски которого были отданы криминальной, детективной, оккультной и т. д. литературе. Выходил с 1920 по 1950 г.

74

«Земля» (1931) — эпический роман о жизни китайской семьи (Пулицеровская премия 1932 г.) американской писательницы Перл Бак (1892–1973). Нобелевская премия 1938 г.

75

Гарольд Ллойд (1893–1971) — американский актер немого кино, комик, создал образ наивного, трусливого простака.

76

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) — ирландский поэт и драматург. Нобелевский лауреат (1923).

77

Нельсон Банкер Хант (р. 1926) — американский предприниматель, в 70-е гг. начал скупать серебро, к 1980 г. повысив его цену вдвое. Но 26 марта 1980 г. в так называемый «Серебряный вторник» цена серебра резко упала, и Хант понес огромные убытки.

78

«Фиббер Макги и Молли» — комическая радиопередача, выходила с 1936 по 1952 г.

79

Микки Спиллейн (1918–2006) — американский писатель, автор «крутых» детективов, многие из которых стали бестселлерами.

80

Парчези, снейкс энд лэддерс — настольные игры.

81

«Коронет» — американский журнал, издавался с 1936 по 1971 г. В нем печатались самые разные материалы, от популярных статей на разные научные темы до биографий кинозвезд и т. д.

82

Клодетт Кольбер (1903–1996) — американская актриса, одна из самых знаменитых кинозвезд тридцатых годов XX в.

83

Франчот Тоун (1905–1968) — американский актер театра, кино, телевидения.

84

«Лучшие годы нашей жизни» (1946) — фильм американского режиссера Уильяма Уайлера, рассказывающий о трудных судьбах демобилизованных солдат (премия «Оскар»).

85

Фредерик Марч (1897–1975) — американский киноактер. За роль в фильме «Лучшие годы нашей жизни» получил премию «Оскар».19

86

Неточная цитата из Г. Гейне.

87

«Ритц-Карлтон» — один из самых дорогих отелей Монреаля.

88

«Уиндмилл» — известный лондонский мюзик-холл. Закрыт в 1964 г.

89

«За рамками» — передовое для своего времени сатирическое театральное обозрение, в нем высмеивались Черчилль, Макмиллан и т. д.

90

Буквально — электрогрелки для ног (нем.).

91

Уютная гостиница (нем.).

92

Песня на стихи нацистского активиста Хорста Весселя (1907–1930), с 1929 г. ставшая гимном СА (штурмовиков), а потом и национал-социалистической немецкой рабочей партии. Ее принято называть по имени автора текста. Перевод Ю. Нестеренко.

93

Битва за Дьепп — закончившаяся неудачей попытка союзников освободить оккупированный нацистской Германией порт Дьепп (19 августа 1942 г.).

94

Йозеф Зепп Дитрих (1892–1966) — до 1929 г. шофер и охранник Гитлера, пошел на повышение после Ночи длинных ножей.

95

Вим Аантьес (р. 1923) в войну состоял в СС, за что был арестован и посажен в тюрьму; позже утверждал, что вскоре служить в СС отказался. В 1977 г. ему предложили пост министра юстиции.

96

Без личного присутствия (лат.).

97

Англоязычные канадские писатели.

98

Один народ, одна культура (нем.) — перифраз одного из основных гитлеровских лозунгов: «Один народ, один рейх, один фюрер».

99

Хрустальная ночь (нем.). В ночь с 9 на 10 ноября 1938 г. по всей Германии прошли первые массовые погромы.

100

Это был польский еврей Гершель Грюншпан.

101

Хельмут Шмидт (р. 1918) — немецкий политический деятель, канцлер Западной Германии с 1974 по 1982 г.

102

Народный парк (нем.) — старинный парк, разбит в 1820 г.

103

Хофбург — большой комплекс зданий самых разных архитектурных стилей на месте средневекового замка, от которого сохранилась только часовня.

104

«Мы все живем на желтой подлодке» — слова одной из самых популярных песен «Биттлз». Существует несколько переводов песни, в том числе перевод И. Бродского.

105

Здесь — райском (нем.).

106

Странная война — так называли период Второй мировой войны с сентября 1939 г. до мая 1940 г.

107

Золотоискатели Аляски (нем.).

108

Здесь — летчики (нем.).

109

Курт Юргенс (1915–1982) — немецкий актер и режиссер.

110

«Побори смерть, Память» — альбом фотографий сделанных в 1939~1945 гг. Издан к двадцатилетней годовщине восстания в Варшавском гетто.

111

Ханна Арендт (1906–1950) — философ и политолог, родилась в Германии, в 1933 эмигрировала. С 1941 г. в США.

112

Второзаконие 32:35.

113

«Комментари» — журнал, основанный Американским еврейским комитетом в 1945 г. Журнал публикует материалы на темы политики, иудаизма, о социальных и культурных проблемах.

114

Дом искусств (нем.).

115

Бруно Беттельгейм (1903–1990) — американский психолог и писатель, родился в Австрии. В 1938 г. попал в концлагерь, в 1939 г. освободился и уехал в США. Элиас Канетти (1905–1994) — австрийский писатель. Лауреат Нобелевской премии 1981 г.

116

«Маменькины сынки» (ит.) — фильм 1953 г.

117

Сачеверелл Ситуэлл (1897–1988) — английский поэт, историк искусств, автор нескольких книг об архитектуре Англии и Европы.

118

Андрэ Мальро (1901–1976) — французский писатель.

Франсуа Мориак (1885–1970) — французский писатель, лауреат Нобелевской премии 1952 г.

119

Налет (нем.).

120

Эммануэль Литвинов — английский поэт, писатель и журналист.

121

«Берлинер цайтунг» — ежедневная газета, издававшаяся в ГДР с 1945 г.

122

Гарри Хорнер (1910–1994) — американский карикатурист.

123

Джеймс Болдуин (1924–1987) — негритянский писатель США.

124

Анджела Дэвис (р. 1944) — участница антивоенного движения и движения чернокожих Америки. В 1970 г. была арестована по обвинению в «соучастии в убийстве». С 1973 г. член ЦК Коммунистической партии США.

125

«Ньюсуик» — еженедельный журнал новостей и обозрений правого толка.

126

Твердая цена (фр.).

127

«Санди таймс» — влиятельная воскресная газете консервативного направления.

128

Ай-ти-ви — «Независимое телевидение», одна из самых крупных телевизионных компаний Великобритании.

129

Абвер — орган военной разведки и контрразведки Германии с 1919 по 1944 г.

130

Лесли Фидлер (1917–2003) — американский критик и писатель. В своей книге «В ожидании конца. Кризис в американской культуре и портрет американской литературы XX века» (1964) писал: «…для демократической Америки… еврейская культура состоит из гефилте фиш и Натали Вуд, еврейского ученого и шлемиля».

131

Герцог — герой романа Сола Беллоу «Герцог» (1961). Отрывок из романа приводится в переводе В. Харитонова.

132

Точное слово (фр.).

133

Ар-си-эй — Американская радиовещательная корпорация. Си-би-эс — одна из трех крупнейших телерадиовещательных компаний США.

134

Джо Б. Джейкобс (1897–1940) — спортивный менеджер, под чьим началом выступали многие выдающиеся боксеры.

135

Натаниэл Стенли Флейшер (1887–1972) — американский автор и составитель энциклопедий, писавший о боксе. С1922 по 1972 г. выпускал тематический журнал «Ринг».

136

Перевод Дмитрия Воеводы.

137

Абрахам Мозес Клейн (1909–1972) — канадский поэт, писатель, журналист, юрист. Назван «одним из величайших поэтов и ярким представителем еврейской культуры в Канаде». Леонард Коэн посвятил ему элегическую балладу «Наставник», а Мордехай Рихлер вывел его в романе «Здесь был Соломон Гурский» под именем Л. Б. Бергера.

138

Перевод Дмитрия Воеводы.

139

Настоящие названия напитков звучат как «Джонни Уокер», «Хэйг энд Хэйг» и «Гленливет».

140

Уильям Лайон Макензи Кинг (1874–1950) — десятый премьер-министр Канады, занимавший эту должность с перерывами на протяжении 21 года.

141

Гиллель и Шамай — мудрецы и законоучители, жившие в I в. н. э. и основавшие каждый свою школу, приверженцы которых впоследствии соперничали между собой.

142

Генри Бенджамин «Хэнк» Гринберг (1911–1986) — легендарный американский бейсболист, еврей.

Бейб Рут (1895–1948) — профессиональный бейсболист, прозванный «Султаном удара».

143

Рабби Акива (ок. 50-135) — один из величайших законоучителей и основоположников раввинистического иудаизма, систематизатор Галахи.

144

Линия Мажино — система французских укреплений, построенная в 1929–1934 гг. на границе с Германией, которую немцы при наступлении в 1940 г. просто обошли с севера.

145

Стивен Батлер Ликок (1869–1944) — канадский экономист и писатель, автор абсурдистских, юмористических и сатирических произведений.

146

Джек Бенни (урожд. Бенджамин Кубельский, 1894–1974) — американский комедийный актер эстрады, кино, радио и телевидения.

147

«Уолдорф-Астория» — роскошный отель в Нью-Йорке.

148

«Беспечные девяностые» — ностальгическое название 90-х гг. XIX в., приобретшее популярность в период Великой депрессии.

149

Полемика с высказыванием Сократа: «Не стоит жить, если не изучать жизнь».

150

«Фёрст канэдиэн плейс» — самый высокий в Канаде небоскреб (298 м), расположен в деловом районе Торонто. В нем находятся головные офисы многих финансовых учреждений, в том числе Банка Монреаля. В момент своей постройки в 1975 г. был первым по высоте зданием в Чикаго и Нью-Йорке и шестым во всем мире.

151

Кэнэри-уорф — деловой квартал в восточной части Лондона, главный конкурент исторического финансового и делового центра города — лондонского Сити. Здесь находятся три самых высоких здания Великобритании.

152

Управление стратегических служб — первая объединенная разведывательная служба США, созданная во время Второй мировой войны; впоследствии на ее основе было сформировано ЦРУ.

153

Примо Леви (1919–1987) — итальянский поэт, прозаик, эссеист, переводчик, автор книги об Освенциме «Человек ли это?».

Эли Визель (р. 1928) — еврейский, французский и американский писатель, журналист, общественный деятель, автор многих книг о Холокосте, лауреат Нобелевской премии мира 1986 г.

154

Исаак Клейн (1905–1979) — раввин, кодификатор Галахи, важный деятель консервативного иудаизма.

155

Прекрасная провинция (фр.) — общепринятое название канадской провинции Квебек, самым крупным городом которой является Монреаль.

156

«Керамическая фирма „Кленовый лист“» (англ.).

157

«Галф Канэда» — компания по добыче природного газа в шельфе у берегов Канады.

158

Генри Луис Менкен (1880–1956) — журналист, критик, лингвист. Оказал огромное влияние на литературную жизнь США первой половины XX века.

159

Эн-би-си — одна из трех крупнейших вещательных корпораций в США. Эй-би-си — национальная телекомпания.

160

Чарльз А. Фехер (1917–2012) — американский писатель и издатель. Известны прежде всего его работы о Г. Л. Менкене.

161

Синклер Льюис (1885–1951) — американский писатель. Первым из американцев получил Нобелевскую премию по литературе (1930).

162

Сэмюэл Элиот Моррисон (1887–1976) — американский контр-адмирал, за свои исторические труды получил две премии Пулицера.

163

Джейкоб Ульман — судья Верховного суда штата в Балтиморе.

164

Томас Джефферсон (1743–1826) — третий президент США (1801–1809), автор проекта Декларации независимости США.

165

Уильям Реймонд Манчестер (1922–2004) — американский писатель, написал книгу о Г. Л. Менкене «Нарушитель спокойствия» (1951), скандально известную книгу об убийстве Джона Кеннеди «Смерть президента» (1967).

166

Элеонора Рузвельт (1884–1962) — журналистка и публицист, общественная деятельница, жена президента Ф. Д. Рузвельта.

Эдлай Юинг Стивенсон (1900–1965) — политический деятель Демократической партии. Автор ряда книг.

167

Томас Стернз Элиот (1888–1965) — англо-американский поэт. Лауреат Нобелевской премии (1948).

Эзра Лумис Паунд (1855–1972) — американский поэт. В 1924–1945 гг. жил в Италии, сотрудничал с Муссолини.

168

Луис Унтермейер (1885–1977) — критик и издатель, поэт-лауреат. Придерживался левых взглядов, во время маккартизма был внесен в черные списки.

169

Джесс Ласки (1880–1958) — голливудский продюсер. Один из основателей «Парамаунта».

170

Уильям (Уилл) Харрисон Хейс (1879–1954) — политический деятель, первый президент Американской ассоциации продюсеров и кинопромышленников. Инициатор принятия кинематографического кодекса (так называемого «кодекса Хейса»), запрещавшего показ откровенных любовных сцен, употребление нецензурных слов и т. д. Кодекс действовал с 1934 по 1966 г.

171

Мурфилд Стори (1845–1929) — американский юрист, публицист, борец за гражданские права.

172

Уильям Рэндолф Хёрст (1863–1951) — издатель, газетный магнат, один из зачинателей американской «желтой» прессы.

173

Эрик Ханивуд Партридж (1894–1979) — новозеландский и британский составитель словарей английского языка, главным образом словарей сленга. Полное название упоминаемой работы — «Истоки. Краткий этимологический словарь современного английского языка» (1958).

174

«Корпорация „Убийство“» — банда гангстеров, занимавшихся убийствами по поручению Синдиката, комиссии пяти крупнейших нью-йоркских мафиози.

175

«Лицо со шрамом» — фильм 1932 г., по которому в 1983 г. был снят римейк с Аль Пачино.

176

Сэм Спейд — частный детектив, главный герой «Мальтийского сокола» и ряда других произведений американского писателя Дэшила Хэммета (1894–1961).

177

Джеймс Фрэнсис Кэгни-мл. (1899–1986) — американский актер. По мнению, Американского института киноискусства, входит в десятку величайших актеров в истории Голливуда.

178

«Ребята из тупика» — группа молодых актеров, получившая свое название по пьесе американского драматурга Сидни Кингсли (урожд. Сидни Киршнера, 1906–1995) «Тупик» о жизни обитателей трущоб. С 1937 г. работали в кино.

179

Сидни Картон — герой «Повести о двух городах» Ч. Диккенса. Циничный и вечно пьяный поверенный лондонского адвоката, Сидни Картон восходит на плаху вместо мужа женщины, которую тайно и беззаветно любил долгие годы.

180

Эй-энд-Пи (официальное название — «Объединенная Атлантико-Тихоокеанская чайная компания», основана в 1859 г.) — легендарная американская сеть супермаркетов и ликеро-водочных магазинов.

181

Фрэнк Костелло (урожд. Франческо Кастилья, 1891–1973) — итальянец, один из самых могущественных и влиятельных боссов американской мафии по прозвищу «премьер-министр преступного мира».

182

Изречения (фр.).

183

Вест-Пойнт (Военная академия США) — высшее федеральное военное учебное заведение армии США.

184

«Ньюгейтский вестник», с подзаголовком «Реестр казненных преступников», выпускался в Англии в XVIII и XIX в. Изначально в нем печатался только ежемесячный список казненных из числа узников Ньюгейтской тюрьмы, позже к нему стали присовокупляться и жизнеописания самых отъявленных злодеев.

185

Джин Харлоу (урожд. Харлин Харлоу Карпентер, 1911–1937) — американская актриса, кинозвезда 1930-х гг.

186

По другим данным, его настоящая фамилия была Шушлановский.

187

Эдди Кантор (урожд. Эдвард Израэл Ицковиц, 1892–1964) — американский комедийный актер, танцор, певец и автор песен.

Силвер Абба Гиллель (1893–1963) — реформистский раввин и сионистский лидер в США, много сделавший для основания государства Израиль.

188

Томас Эдмунд Дьюи (1902–1971) — 51-й губернатор штата Нью-Йорк.

Эстес Кефовер (1903–1963) — американский сенатор, в 1950–1951 гг. возглавлял комитет по борьбе с организованной преступностью.

189

Джон Ньютон Митчелл (1913–1988) — генеральный прокурор США в 1969–1972 гг., ближайший соратник президента Ричарда Никсона. В 1977 г. был на 19 месяцев заключен в тюрьму из-за причастности к уотергейтскому скандалу.

190

Лернед Хэнд (1872–1961) — известный американский судья.

191

Легендарный американский кинопродюсер Луис Барт Майер (урожд. Лазарь Меир, 1882–1957) родился в поселке городского типа Дымер в Вышгородском районе Киевской области.

192

Льюис Селзник (урожд. Лазарь Железник, 1872–1933) — американский кинопромышленник, продюсер, отец знаменитого кинопродюсера Дэвида Селзника («Унесенные ветром»).

193

Уильям Фокс (1879–1952) — американский кинопродюсер.

194

Четыре брата Уорнера — Гарри (Гирш, 1881–1958), Альберт (Аарон, 1883–1967), Сэм (Шмуэль, 1887–1927) и Джек (Ицхак, 1892–1978) — впоследствии основали компанию «Уорнер бразерс энтертейнмент», которая в настоящее время является одним из крупнейших концернов по производству фильмов и телесериалов. Настоящая фамилия братьев — Вонсколасер.

195

Адольф Цукор (Кьюкор) (1873–1976) — создатель американской кинокомпании «Парамаунт пикчерз».

196

Карл Леммле (1867–1939) — американский режиссер, основатель кинокомпании «Юниверсал студиос».

197

Брончо Билли (урожд. Макс Аронсон, 1880–1971) — американский актер, сценарист, кинорежиссер и кинопродюсер, первая звезда вестернов.

198

Сесиль Блаунт де Милль (1881–1959) — американский кинорежиссер, продюсер, один из основателей киностудии «Парамаунт пикчерз». Мастер зрелищных картин с масштабными батальными сценами и роскошными интерьерами.

199

«Вэрайэти» — ведущий американский еженедельник, освещающий события в мире шоу-бизнеса. Выходит с 1905 г.

200

Раши (1040–1105) — крупнейший средневековый комментатор Талмуда и один из классических комментаторов Танаха; духовный вождь и общественный деятель еврейства Северной Франции.

201

Луэлла Парсонс (1881–1972) — американская актриса и влиятельная светская колумнистка, порушившая немало актерских карьер.

202

До Голливуда война докатилась только через два года после ее начала. С 1942 г. студии работали под надзором всевидящего ока Отдела военной информации и подчинялись, например, таким директивам: «Предположим, идет любовная сцена в кафе. И девушка могла бы сказать парню: „Мне не полную ложку сахара, а половину. Это патриотично, и для фигуры полезно“». Потом студии и вовсе посадили на голодный паек. Отдел по снабжению ограничивал количество пуль и холостых зарядов на съемочной площадке. Злодеям в вестернах приходилось падать после первого же выстрела. Грабителям банков запрещалось давить на газ, чтобы не подавать дурной пример неэкономной эксплуатации шин. Если и раньше люди, бежавшие от Гитлера, считались вражеским элементом и подлежали регистрации, то теперь Томасу Манну приходилось уходить с ужина у Олдоса Хаксли до восьми вечера, когда начинался комендантский час. — Прим. автора.

203

Стоит отметить, что Сесиль Б. де Милль, вообще-то обычно всецело поглощенный кинематографом, тоже не удержался от антисемитских выпадов.

Во время «охоты на ведьм», устроенной Маккарти, де Милль, которому традиционно противостояли Джозеф Л. Манкевич («Письмо трем женам», «Все о Еве») и еще тринадцать деятелей кино, написал от имени Американской гильдии кинорежиссеров письмо руководству студии — в нем он обличал коллег, не подписавших «присягу на верность правительству». Адресуясь к взбудораженному собранию членов гильдии, он назвал приблизительно двадцать пять режиссеров. «Я оглашу, — сказал он, — имена сторонников мистера Манкевича». И стал зачитывать свой список, издевательски произнося фамилии на еврейский лад: «Вилли Вайлер».

На де Милля со всех сторон зашикали. Билли Уайлдер встал и сказал: «Я уловил вашу интонацию. Я сижу в первом ряду потому, что оглох на одно ухо после бомбежки Берлина, выполняя боевое задание, и мне надоело, что меня называют коммунистом просто потому, что я, было дело, принадлежал к одной организации левого толка». — Прим. автора.

204

Эдвард Г. Робинсон (урожд. Эмануэль Голденберг, 1893–1973) — американский актер.

205

На Уилшир-бульваре расположена старейшая в Лос-Анджелесе реформистская синагога Бней-Брит, основанная в 1862 г.

206

В русском переводе фильм получил название «Вупи!».

207

Джоэл Маккри (1905–1990) — американский актер.

208

Имеется в виду Эфиопия, которую Муссолини завоевал в 1936 г., когда и создавался фильм.

209

«Лисички» — пьеса Лиллиан Хеллман (1939).

210

Уильям Уайлер (1902–1981) — американский продюсер, сценарист, один из самых успешных режиссеров в истории Голливуда.

Грегг Толанд (1904–1948) — американский кинооператор, известен своими достижениями в работе со светом, глубинной мизансценой.

Бен Хект (1894–1964) — первый американский сценарист, удостоенный премии «Оскара».

Чарльз Макартур (1895–1956) — американский сценарист, режиссер, продюсер.

Роберт Эммет Шервуд (1896–1955) — американский драматург, сценарист, писатель, журналист, историк.

Басби Беркли (урожд. Уильям Гинос Беркли, 1895–1976) — американский режиссер, постановщик мюзиклов.

211

Мейбл Норман (1892–1930) — американская актриса, звезда немого кино, пародировавшая в своем творчестве образ молодой энергичной американки.

Мак Сеннет (1880–1960) — американский кинорежиссер, продюсер, работал в жанре эксцентрической комедии.

Дэвид Нивен (1910–1983) — английский киноактер шотландского происхождения, специализировавшийся на ролях аристократов.

Карвер Дэна Эндрюс (1909–1992) — американский актер.

Дэнни Кей (1913–1987) — известный американский комедийный актер, певец и танцор.

212

Вильма Банки (1898–1991) — американская актриса немого кино, уроженка Венгрии.

Анна Стен (урожд. Стенская, 1908–1994) — советская, а затем немецкая и американская актриса.

213

Мерл Оберон (1911–1979) — британская актриса родом из Индии, номинантка на «Оскар».

214

Клиффорд «Клифф» Паркер Робертсон III (1923–2011) — американский актер, обладатель премии «Оскар» за главную роль в фильме «Чарли».

215

Крикотерапия — психотерапевтический метод лечения неврозов с помощью крика, «первородного вопля», через который изживается первородная травма пациента, полученная им при переходе из уютной материнской утробы в негостеприимный внешний мир.

216

Эндрю Тобиас (р. 1947) — признанный авторитет в области персональных финансов, автор нескольких книг.

217

Рэй Старк (1914–2004) — американский продюсер, обладатель премии «Оскар».

218

«Энни» (1982) — американский семейный мюзикл режиссера Джона Хьюстона, снятый по комиксу «Маленькая сиротка Энни» Гарольда Грея и брод-вейской постановке Томаса Михана.

219

Джон Уэйн (урожд. Мэрион Роберт Моррисон, 1907–1979) — знаменитый американский актер, «король вестерна», считался образцом добродетельного среднестатистического американца.

220

«Никс» (полное название — «Нью-Йорк Никербокерс») — профессиональный баскетбольный клуб.

221

«У Элейн» — знаменитый нью-йоркский ресторан, на протяжении нескольких десятилетий был излюбленным местом встреч писателей, актеров, режиссеров, художников, музыкантов. Закрыт в 2011 г. в связи со смертью его владелицы, в прошлом актрисы, Элейн Кауфман.

222

В фильме персонаж Вуди Аллена выкладывает на стол предметы в следующем порядке: распятие, Евангелие, рамка с изображением Христа в терновом венце, буханка «Чудо-хлеба» и банка майонеза «Хеллманнз».

223

Джин Сискел и Роджер Эберт — ведущие популярной американской телепрограммы «Сискел, Эберт и кино» (с 1975 г.), посвященной критическому разбору новинок кино. Фильмы оценивались с помощью больших пальцев — поднятый вверх означал «отлично», указывающий вниз — «плохо». Соответственно, два «одобрения» ведущих — высшая оценка создателям фильма. После смерти Сискела его место в 2000 г. занял Ричард Роупер, и шоу стало называться «Эберт и Роупер».

224

Имеется в виду Михаил Бахтин (1895–1973) — русский филолог, философ, историк культуры.

225

Джулиус Генри «Граучо» Маркс (1890–1977) — американский актер, участник популярного комедийного квинтета «Братья Маркс», специализировавшегося на «комедии абсурда» — с драками, пощечинами, флиртом и «метанием тортов». Упоминаемый ниже Харпо Маркс (урожд. Адольф, с 1933 г. — Артур, 1893–1964) — еще один из братьев Маркс, исполнитель главной роли в фильме «Счастливая любовь».

226

Энтони Берджесс (1917–1993) — английский писатель, литературовед, переводчик, журналист и композитор.

227

Джонни Карсон (1925–2005) — ведущий американского «Вечернего шоу Джонни Карсона», в котором исполнял комедийные номера и общался со знаменитостями.

228

Флэтбуш-авеню — улица в Бруклине, одном из районов Нью-Йорка.

229

Здесь и далее цитаты из «Хасидских притч» Вуди Аллена приводятся в переводе С. Ильина.

230

Маймонид (р. ок. 1110 г., умер между 1165 и 1170 г.) — крупнейший раввинистический авторитет и кодификатор Алахи, философ, ученый и врач; самый прославленный ученый послеталмудической эпохи. Известен также под именем Рамбам (акроним от словосочетания «рабейну Моше бен Маймон»).

231

С. Дж. Перельман (Сидни Джозеф Перельман, 1904–1979) — американский сатирик и сценарист, многолетний автор «Нью-Йоркера».

232

Вероятнее всего, имеется в виду Фахр аль-Дин аль-Рази (1149–1209) — суннитский имам, выдающийся мусульманский теолог и философ, автор трудов по медицине, астрологии, физике, литературе, истории и праву. Известен также под именем Фахруддин Рази.

233

Сид Сизар (р. 1922) — американский сатирик и писатель, ведущий популярных телесериалов 1950-х гг. «Самое лучшее шоу» и «Час с Сизаром».

Имоджен Кока (1908–2001) — американская комедиантка, наиболее известная по выступлению в шоу «Самое лучшее шоу», обладательница многих премий, сыгравшая важную роль в становлении многих женщин-сатириков.

Карл Райнер (р. 1922) — американский актер, режиссер, продюсер, сценарист, писатель и сатирик, обладатель премии «Грэмми», девятикратный обладатель премии «Эмми».

Мел Брукс (р. 1926) — американский кинорежиссер, актер и продюсер, известный своими кинопародиями и фильмами-фарсами.

Марвин Нил Саймон (р. 1927) — американский драматург и сценарист, обладатель многочисленных премий.

234

«Череп и кости» — старейшее тайное общество студентов Йельского университета (Нью-Хейвен), доступное лишь представителям элиты, выходцам из самых богатых и влиятельных семей США.

235

По-английски этот фильм называется «Oedipus Wreck», где wreck («гибель, крушение, крах») перекликается с латинским rex («царь»). Из-за непереводимой игры слов фильм выходил в России в разных переводах — «Гибель Эдипа», «Проделки Эдипа», «Новый Эдип», «Эдипов комплекс», «Кошмарная мамочка».

236

Николас (Ник) Алоизиус Кенни (1895–1975) — автор газетных колонок в нескольких журналах, поэт и сочинитель песен.

Эрл Уилсон (урожд. Харви Эрл Уилсон, 1907–1987) — американский журналист по прозвищу Полночный Эрл, светский репортер и автор колонки «Прошлой ночью с Эрлом Уилсоном», которая печаталась в ряде крупных газет.

237

Гай Альберт Ломбардо (1902–1977) — канадско-американский джазовый музыкант, аранжировщик и композитор; пластинки его оркестра расходились огромными тиражами.

Сэмми Кей (урожд. Самуэль Зарнокей-мл., 1910–1987) — американский автор песен и руководитель джазового оркестра.

Артур Мюррей (урожд. Артур Мозес Тайхман, 1895–1991) — автор модных танцев, создавший обучающую телепередачу и целую империю танцевальных студий.

238

«Агентство Уильяма Морриса» (с 1898 г.) — крупнейшее в мире агентство по работе с талантами. В настоящее время известно под названием WME.

239

Бадди Хэккетт (урожд. Леонард Хэкер, 1924–2003) — американский комедийный актер.

Герберт «Герб» Артур Шрайнер (1918–1970) — американский юморист, радио- и телеведущий.

Питер Линд Хейз (урожд. Джозеф Конрад Линд, 1915–1998) — американский актер, ведущий авторских телешоу, автор музыки к фильмам.

240

Ларри Симон Гелбарт (1928–2009) — драматург, автор сценариев для кино и телевидения, актер, режиссер, продюсер.

241

Мортон Лайон «Морт» Сал (р. 1927) — канадско-американский сатирик и актер. Морт Сал шутил на злободневные темы, чаще всего политические, и черпал вдохновение в газетных заголовках. На сцене он появлялся с зажатым в кулаке свежим выпуском газеты.

242

Майк Николс (урожд. Михаил Пешковский, р. 1931) — американский режиссер театра и кино, писатель и продюсер. Один из немногих обладателей всех главных наград американской индустрии развлечений: «Оскара», «Золотого глобуса», «Грэмми», «Эмми» и «Тони». В конце 1950-х гг. вместе со своей женой Элейн Мей выступал в клубах с комическими и музыкальными номерами.

Шелдон «Шелли» Берман (р. 1925) — американский сатирик, актер, писатель, поэт, лектор и преподаватель.

Ленни Брюс (урожд. Леонард Альфред Шнайдер, 1925–1966) — американский сатирик, мастер юмористической импровизации, автор книг, статей и пластинок. После смерти приобрел культовую популярность, особенно в среде рок-музыкантов.

243

Здесь и далее цитаты из рассказа В. Аллена «Случай с Кугельмасом» приводятся в переводе О. Дормана.

244

«Порки» (1954) — американская подростковая комедия, изобилующая шутками ниже пояса (детям до 16 лет вход воспрещен). В 1983 и 1985 гг. было снято два продолжения.

245

Катскиллы — горный хребет в юго-восточной части штата Нью-Йорк, излюбленное место отдыха нью-йоркских евреев, горнолыжный курорт. В нем расположено множество гостиничных комплексов. Один из самых популярных — гроссингеровский. В 80-е курорт пришел в упадок, но сейчас возрождается.

246

Джерри Ли Льюис (р. 1926) — американский актер, писатель, режиссер кино, певец.

247

«Борщковый пояс» — так прозвали сеть отелей, пансионатов, меблированных комнат в Катскиллских горах, где отдыхают преимущественно евреи. Назван по популярному у здешних отдыхающих свекольному супу — борщок.

248

Здесь: сдержанно (ит.).

249

Гроссингеровский комплекс расположен неподалеку от города Либерти (Свобода).

250

Тюдор — стиль английской архитектуры эпохи Тюдоров (конец XV — начало XVII века).

251

Милтон Берл (1908–2002) — комедийный актер, стал первой звездой телевидения. В 1948 г. телешоу М. Берла было самым популярным часом теленедели.

252

Дженни Гроссингер (1892–1972) — дочь основателей «Гроссингера».

253

Макс Лернер (1902–1992) — американский политолог, педагог, публицист.

Норман Казенс (1915–1990) — американский политолог, журналист и писатель, активно боролся за запрещение атомного оружия.

254

«Из России с любовью» — один из романов Яна Флеминга о Джеймсе Бонде.

255

Здесь: недоделанный (идиш).

256

Мой друг (фр.).

257

Фрэнсис Джозеф Спеллман (1889–1967) — один из самых влиятельных прелатов католической церкви в США. В 1953 г. поддерживал «расследование антиамериканской деятельности» под руководством Маккарти, позднее участие США во войне во Вьетнаме.

Йоги Берра (р. 1925) — американский бейсболист. Играл в составе «Нью-Йорк янкиз» Считался лучшим игроком Американской лиги в 1951,1954 и 1955 гг.

Ирвинг Берлин (1888–1989) — американский композитор, автор эстрадных песен, мюзиклов, музыки к кинофильмам.

Уильям Аверелл Гарриман (1891–1986) — государственный и политический деятель, дипломат. Губернатор штата Нью-Йорк с 1955 по 1958 г.

Нелсон Олдрич Рокфеллер (1908–1979) — государственный и политический деятель, лидер либерального крыла Республиканской партии. С 1958 по 1973 г. — губернатор штата Нью-Йорк.

Ральф Банч (1904–1971) — английский социолог и дипломат, лауреат Нобелевской премии мира 1950 г.

Зиро Мостель (1915–1977) — знаменитый бродвейский актер.

Герман Вук (р. 1915) — популярный американский писатель и драматург.

258

«Партизан ривью» — политический и литературный ежеквартальный журнал антисталинистского направления. Многие из его знаменитых авторов были детьми еврейских иммигрантов. Существовал с 1934 по 2003 г.

259

Алфред Кейзин (1915–1998) — американский критик, профессор.

260

Клиффорд Одетс (1906–1963) — американский драматург, в тридцатые годы большой популярностью пользовались его пьесы, где состоятельные люди представлялись угнетателями.

Джером Вайдман (1913–1998) — американский писатель, автор многих романов и сборников рассказов, в основном из жизни американских евреев среднего класса.

Бадд Шульберг (1914–2009) — американский писатель. Особо известен один из его романов — «Что движет Сэмми?» — о еврее, беспринципно прокладывающем себе дорогу.

261

Рейтинг Нильсена — рейтинг относительной популярности коммерческих телевизионных программ в США.

262

Зразы (фр.).

263

Болтун, сплетник (англ.)

264

Пэдди Чаевски (1923–1981) — американский драматург, сценарист. Написал сценарии к фильмам «Марти», «Телесеть» и др.

Пол Гэллико (1887–1976) — американский писатель.

265

Дор Шари (1905–1980) — американский режиссер, писатель и продюсер.

Шелли Уинтерс (наст, имя Шелли Шрифт, 1920–2006) — американская актриса кино, театра и телевидения. Дебютировала в «борщковом поясе». Много играла в мюзиклах.

Бетти Гарретт (1919–2011) — американская актриса и певица.

Роберт Альда (1914–1986) — американский актер, певец, танцор, много играл в водевилях.

266

Эдди Фишер (1928–2010) — американский эстрадный певец и актер. В 1959 г. женился на Элизабет Тейлор.

267

Одна из самых известных песен в Америке. Ее автор, композитор и певец Вуди Гатри (1912–1967), придерживался леворадикальных взглядов.

268

«Седрах» — популярная в 60-е гг. песня (слова и музыка Брука Бентона,1931–1988). Речь в ней идет о Седрахе, Мисахе и Авденаго (Книга пророка Даниила 3,12–30), которые отказались поклоняться золотому тельцу, за что были брошены в раскаленную печь, но не сгорели.

269

«Старина Река» (Old Man River) — песня о тяготах жизни негров из мюзикла «Плавучий театр» (музыка Джерома Керна, слова Оскара Хаммерштейна) по роману популярной американской писательницы Эдны Фербер.

270

«Цу на, цу на» (Выходите, выходите, пожалуйста) (ивр.) — песня, написанная Иссахаром Майроном (урожд. Стефаном Мичровски), польским эмигрантом, и Йехиелем Хагизом.

271

КОР — Конгресс расового равенства — общественная организация афроамериканцев, основанная в 1942 г. Выступала за права американских негров на самоуправление в тех районах, где они преобладают.

272

Тони и Люсиль — знаменитая танцевальная пара. В «Гроссингере» давала уроки танцев гостям, вела танцевальные вечера. Такие пары работали во всех крупных отелях.

273

Генри Кэбот Лодж (1850–1924) — американский политический и государственный деятель, дипломат.

274

Роки Марсиано (1923–1969) — боксер, чемпион мира 1952 г. Защитил этот титул шесть раз.

275

«Линди» — нью-йоркский ресторан еврейской кухни. Служит местом встреч театральных деятелей. Своего рода неофициальная театральная биржа Нью-Йорка.

Деймон Раньон (1884–1946) — американский журналист и писатель. Красочно описывал Нью-Йорк и его обитателей от актеров до гангстеров.

276

Имеется в виду дорогой нью-йоркский универмаг «Сакс».

277

Дженни — имеется в виду Дженни Гроссингер.

278

«Это твоя жизнь» — телевизионная программа о жизненном пути чем-либо известного человека. В программу приглашаются его коллеги, знакомые и т. д.

279

«Уиздом» («Мудрость») (англ.) — журнал, посвященный астрологии, целительству и т. д.

280

Уилберфорский университет — старейший частный афроамериканский университет.

281

Доктор Стрейнждлав — персонаж черной комедии американского режиссера и продюсера Стэнли Кубрика (1928–1999) «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал волноваться и полюбил атомную бомбу» (1963), бывший нацист, обезумевший человеконенавистник, замышляющий уничтожить чуть не все человечество.

282

Король Артур, Галахэд, Ланселот, Гвиневера, Элайн — герои многочисленных легенд, сказаний и романов о рыцарях Круглого стола. Галахэд и Ланселот — самые доблестные из рыцарей Круглого стола, Гвиневера и Элайн — образцы женственности.

283

«Метс» — нью-йоркская бейсбольная команда.

284

Сэмми Дэвис-младший (1925–1990) — американский танцор и певец, теле- и кинозвезда.

Джуди Гарленд (1922–1969) — певица и актриса театра, кинозвезда. Пела в кабаре, выступала с концертами.

Джимми Дуранте (1893–1980) — певец, пианист, киноактер.

285

Бастер Крэбб (1908–1983) — спортсмен, олимпийский чемпион по плаванию, киноактер, один из исполнителей роли Тарзана.

286

Курт Вейль (1900–1950) — немецкий композитор, в 1935 г. эмигрировал в США.

287

Комната или бунгало с кухонькой (идиш).

288

Буквально — приятный отдых (фр.).

289

Джейн Мэнсфилд (1933–1967) — американская актриса театра и кино, сексапильная блондинка.

Дон Хаггерти (1914–1988) — американский киноактер, много играл во второразрядных фильмах, главным образом крутых детективов и гангстеров.

290

«Завтрак у Тиффани» (1961) — фильм режиссера Блейка Эдвардса по одноименной повести Трумэна Капоте. Одри Хепберн исполнила в нем одну из лучших своих ролей.

291

«Эм-джи» — марка легкового автомобиля.

292

Шмуэль Йосеф Агнон (1888–1970) — израильский писатель. Нобелевская премия 1966 г.

Мартин (Мордехай) Бубер (1878–1965) — еврейский религиозный философ и писатель.

Даг Яльмар Хаммаршельд (1905–1961) — генеральный секретарь ООН (с 1953 г.), Нобелевская премия мира 1961 г.

293

Кубок Стэнли — кубок, приобретенный в 1893 г. лордом Стэнли для вручения лучшей хоккейной команде. С 1926 г. кубок вручает Национальная хоккейная лига.

294

«Маарив» — ежедневная вечерняя газета, издается в Тель-Авиве на иврите.

«Джерузалем пост» — ежедневная газета, издается в Иерусалиме на английском.

295

«Хагана» — еврейское ополчение в Палестине, с 1921 по 1948 г. боролось против англичан.

296

Орд Чарльз Уингейт (1903–1944) — британский офицер. В 1936 г. его направили в Израиль, где он проникся симпатией к идее построения еврейского государства и организовал из членов «Хаганы» специальные ночные подразделения, призванные давать отпор погромщикам и бандитам. Это не понравилось британским властям, и в 1940 г. его отозвали в Англию. Однако с началом Второй мировой войны Уингейт возвратился в Судан и сражался с итальянскими силами в Эфиопии. Уингейт погиб в автокатастрофе. Имя Уингейта носят спортивный центр близ Нетании, молодежная деревня и сосновый лес в Гильбоа.

297

«Верный город» — книга израильского юриста и государственного деятеля Дова Джозефа (1899–1980), рассказывающая практически в форме дневника об осаде Иерусалима.

298

Рамат-Авив — район Тель-Авива.

299

«Тайм» — американский еженедельный общественно-политический журнал, до 1964 г., то есть во время написания этого эссе, был известен своими прореспубликанскими взглядами. «Экспресс» — французский общественно-политический журнал либерального направления.

300

Синайская кампания (29.10-5.11.1956) — в ответ на вылазки федаинов (египетских диверсантов), убивавших мирных жителей, израильские войска атаковали позиции египетской армии на Синайском полуострове и заняли Синайский полуостров. В 1957 г. израильские войска ушли с Синайского полуострова, оставив за собой лишь отрезок от Эйлата до Шарм-эль-Шейха.

301

Гамаль Абдель Насер (1918–1970) — с 1956 по 1970 г. президент Египта.

302

Билуйцы — группа молодых российских евреев, отправившихся после погромов 1881–1882 гг. в Палестину.

303

«Мэйфлауэр» — английское судно, на котором первые юг поселенца — в Америке их называют Отцами-основателями — пересекли Атлантический океан (1620).

304

«Эколь политекник» — институт для подготовки инженеров, символ прогресса французской индустрии. Его окончили многие знаменитые физики и политические деятели.

305

Артур Кестлер (1905–1983) — английский писатель, журналист. Вступил в Коммунистическую партию Германии в 1931 г. Вышел из партии в 1938 г. Автор многих книг, в том числе романа «Слепящая тьма» (1941) о Большом терроре в СССР.

306

Меир Левин (1905–1981) — американский писатель, автор романа-эпопеи «Поселенцы» (1972) о жизни еврейской семьи, бежавшей из царской России в Палестину, автобиографии «В поисках» (1950), романов «Старые дружки» (1937) и др. Способствовал переводу «Дневника» Анны Франк на английский и его распространению в мире.

307

Ковбойская песня.

308

«Мост сияния» (иврит).

309

Буквально Урожай товарищей (иврит) — праздник урожая в кибуце.

310

Источник Марии — этот источник, по преданию, забил во время встречи Марии и Елизаветы после Благовещения.

Content

Мордехай Рихлер
В этом году в Иерусалиме
Эссе

Как после Бэтмена и Дж. Э. Генти я открыл для себя роман «На Западном фронте без перемен» Пер. О. Качанова

Второзаконие Пер. О. Качанова

Улица Св. Урбана: тогда и теперь Пер. Л. Беспалова

Жизнь моего отца Пер. Л. Беспалова

Германия, 1978 Пер. Л. Беспалова

Холокост и после Холокоста Пер. Л. Беспалова

Мистер Сэм Пер. О. Качанова

Райхманны Пер. О. Качанова

Менкен Пер. Л. Беспалова

Лански Пер. О. Качанова

Голдвин Пер. О. Качанова

Бегельман Пер. О. Качанова

Вуди Пер. О. Качанова

Катскиллы Пер. Л. Беспалова

В этом году в Иерусалиме Пер. Л. Беспалова

Примечания