Инна Тронина

Закадычные

Глава 1

На этот раз Оксане не повезло. В купе «Красной стрелы» оказались одни старушки, которые всю дорогу, старательно изображая из себя интеллигенток, выпендривались друг перед другом. Они сыпали именами писателей, композиторов и художников. Причём тон их был покровительственно-небрежным, словно все знаменитости в детстве гуляли с этими бабушками за ручку. До трёх часов ночи, уже лёжа в постелях, петербурженки пели арии и читали стихи, въедливо обсуждали новинки прозаиков, визгливо ругали нынешних бездарных поэтов. Старушки договорились вместе ходить на выставки; а напоследок высказали всё, что думали, о зажравшихся москвичах. На то, что к презренному сословию относилась их молодая попутчица, они не обращали никакого внимания.

А ведь Оксана покорно забралась на верхнюю полку, хотя имела билет на нижнее место. Она честно искала в других купе желающих поменяться местами с третьей соседкой, но не нашла, и те очень обиделись. Пришлось помогать самой худенькой из попутчиц взгромоздиться наверх, а перед тем ещё возвращать проводнику четыре пустых стакана из-под чая — у бабушек болели ноги. Правда, это не помешало им совсем недавно повеселиться на карнавале по случаю Дня города, а после навестить в столице дальних родственников. Назавтра они, новой компанией, собирались поминать Пушкина. Обсудив последние питерские новости, бабушки со снисходительным сожалением уставились на молчаливую девушку, которая, конечно же, ни бельмеса не понимала в их умных беседах, и отошли ко сну.

Как только поезд прибыл в Питер, Оксана, подхватив дорожную сумку, бросилась вон из купе, даже не обернувшись, не простившись с возмущёнными её невоспитанностью старушками. С раннего утра ей пришлось курить в тамбуре, чтобы снова не выслушивать откровения соседок. Те были уже, как родные, и не замолкали ни на секунду.

Оксана ехала в Петербург не развлекаться, а работать, и поэтому не собиралась сдавать этим мымрам экзамен на право называться цивилизованным человеком. Ей не исполнилось и двадцати шести, а она уже была вице-президентом солидной частной охранно-розыскной фирмы, заканчивала обучение на пятом курсе университета. А отставная билетёрша из Мариинского театра, библиотекарша из «Публички» и бывшая учительница русского языка и литературы в средней школе откровенно презирали её, считая дурой, неучем и шлюхой. Бабульки не знали, что делать со своей длинной жизнью. Им было мучительно нечем заняться, и потому каждая выпросила у родственников деньги на поездку в Москву или хотя бы на обратный билет.

А Оксане пришлось выкраивать несколько часов, чтобы отметить день рождения дочери — Октябрине исполнилось семь лет. Потом Оксана умчалась в командировку — сначала в Киев, где жили родные, а после — в Петербург. В центральном офисе их агентства ей, вероятно, и придётся жить. Сколько дней продлится командировка, неясно. Дело, несмотря на кажущуюся банальность, может оказаться неожиданно сложным. Да и основание для поездки выглядит достаточно хлипко.

Оксана даже не знала, пожелают ли клиенты заключить с ней договор, но на всякий случай положила в сумку чистые бланки с печатями. Она и вырвалась из Москвы только потому, что уж очень просил об этом закадычный друг Руслан Величко, обучавшийся в Ломоносовском морском колледже. Руслана Оксана знала седьмой год, любила его и старалась по возможности помочь парню.

Питерское несчастье случилось полгода назад, и поначалу милиция работала интенсивно. Но со временем её пыл погас, и стражи порядка всё чаще отделывались дежурными фразами, отписками, туманными обещаниями. А горе потерпевших становилось всё более мучительным, безнадёжным, серым, как плотный осенний туман.

Руслан переживал трагедию семьи Максимовых, как свою собственную, потому что успел привязаться к этим людям. В Москве мальчишку никто не ждал. Его молодая красавица-мать ушла из жизни в ноябре прошлого года. Её часто колотили сердечные приступы, но причиной смерти стало самоубийство. Некоторые эксперты, впрочем, склонялись к версии несчастного случая. В очередной раз наглотавшись антидепрессантов, она шагнула в пустоту с лоджии своей квартиры. Отчим, профессор-экономист Олег Павлович через три месяца после этого ушёл к своей давней любовнице, а совсем недавно расписался с ней.

Руслан во всём винил себя — не придал значения словам матери о том, что она умрёт, если сын уедет от неё. А Руслан решил пойти по стопам деда, моряка-подводника, контр-адмирала Ваганова; Татьяна же была резко против. После недавней аварии на «Курске» она и слышать не хотела ни о каких лодках, а когда сын всё-таки настоял на своём, окончательно сорвалась. Стала искать утешения у сомнительных целителей, которые, в итоге, и спровоцировали роковой приступ…

Глава семьи Максимовых, долгие годы служивший бок о бок с Василием Петровичем Вагановым, пригрел Руслана в полном смысле этого слова. В увольнительные парень приезжал из колледжа к ним. Валентина Матвеевна опекала его — кормила, обстирывала, жалела. Понимала, как тяжело сиротинушке жить на белом свете. Сама воспитывалась в детдоме, а совсем недавно, потеряв невестку, приняла в дом внучку Алину. Взяла под крыло и её, и Руслана, а вскоре погибла. Была задушена в собственной квартире неизвестным ублюдком, который ещё и ограбил жертву. Унёс из тайника все сбережения семьи — около пятнадцати тысяч долларов. Напуганная дефолтом Валентина побоялась доверить их банку.

Но безутешный вдовец Владимир Игнатьевич уже не вспоминал о деньгах, несмотря на то, что средства были последние, невосполнимые. Он жаждал только одного — найти убийцу своей жены, с которой они ни разу не изменили друг другу. И это несмотря на частые отлучки главы семьи, на дальние походы, на тяжёлую, почти фронтовую жизнь.

В темноте и холоде заполярного гарнизона они растили сына, мечтали вернуться в Ленинград. И мечта сбылась, только недолго пришлось им копаться на грядках и ходить по грибы, наслаждаясь честно заслуженным отдыхом. И если у капитана первого ранга в отставке, каперанга, как называл он себя, ещё находились силы жить и дышать, то только для того, чтобы увидеть убийцу и плюнуть ему в лицо. К сожалению, ничего другого морской волк Максимов сделать с негодяем не мог — не имел права по закону.

Оксана вышла на перрон Московского вокзала. Он был мокрый то ли от дождя, то ли от утренней росы. Здесь, в центре города, около загазованного Невского, сильно пахло сиренью, свежей листвой, вспаханной землёй. Оксана подумала, что этот год будет урожайный, раз в начале лета столько солнца, земли и влаги.

— Привет! Ты чего, не узнаёшь меня?

Руслан Величко, как и обещал, сумел вырваться из колледжа. Он хотел лично познакомить Алину Максимову с московской сыщицей. Чтобы не привлекать к себе ненужное внимание, Руслан переоделся в гражданское. На этот случай он хранил у Максимовых чёрные джинсы, спортивную куртку, линялую лиловую майку и бейсболку. Непривычно короткая стрижка делала его взрослым и незнакомым.

Оксана заметила, что со времени их последнего свидания парень возмужал, голос его стал грубее, а в тёмных глазах появилась взрослая озабоченность, даже печаль. Вот уже семь месяцев Руслан мог надеяться только на себя, да ещё на Максимовых, потому что Владимир Игнатьевич глубоко почитал его деда.

Рядом с Русланом стояла девчонка в полиэстровом бело-синем полосатом платье, туго обтягивающем почти бесплотную фигурку. Туфли с мощной платформой неважно смотрелись на тонких, уже загорелых ногах; ей пошла бы более изящная обувь. Чёрные прямые волосы до плеч, подстриженные в стиле «каре», продолговатые карие глаза, закруглённый носик и розовая помада на пухлых губах — всё это мигом заметила Оксана и улыбнулась девчонке.

Приветствия, знакомство, разговоры о личном — всё это заняло совсем мало времени, и Руслан тут же взял быка за рога.

— Я в увольнении до двух, а у Алины консультации перед экзаменом. Надо быстрее ехать домой, и по дороге мы тебе всё объясним. Я адресок следователя дам, и телефончик её домашний…

Алина Максимова молча пошла рядом с Оксаной по перрону. Право говорить с сыщицей она уступила Руслану, который больше всего боялся вопросов о матери, о семье. Но Оксана и без того знала, что живётся мальчишке несладко. Если даже у Оксаны при воспоминании о безвременной кончине Тани Величко болезненно сжимается сердце, то можно представить, что чувствует Руська; он так любил свою мать! Ей только исполнилось тридцать пять. Оксана в жизни не встречала такого приятного, культурного и в то же время сложного человека.

Да и Алине не стоит лишний раз бередить душу. Как говорил Руслан, её мать в августе прошлого года уехала из посёлка при военно-морской базе в свой родной Волгоград, но там не появилась и бесследно пропала. До сих пор о ней не поступало никаких сведений. Оксана знала всё от Руслана — он отправил в Москву длинное письмо. Очень просил разобраться в причинах гибели Алининой бабушки, потому что милиция явно потеряла интерес к очередному «глухарю». Ради справедливости, Руслан отметил, что сначала менты многих задержали по подозрению в совершении преступления, но потом всех пришлось отпустить из-за недостатка улик.

— Мы сейчас куда?

Оксана хотела сразу же войти в курс дела. Руслана и Алину требовалось отвлечь от горьких раздумий, и Оксана решила добиться этого путём их вовлечения в процесс расследования. В основном, конечно, вопросы были адресованы Алине, потому что именно она обнаружила Валентину Матвеевну мёртвой в тот декабрьский день. Из письма Руслана Оксана знала суть дела, но подробностей там не было. Руслан считал, что Оксана и сама сумеет получить нужные показания.

— Здесь недалеко. На четвёртой остановке выходим. Станция «Лесная», там Алина живёт. Если хочешь, можешь у них остановиться. — Видимо, Руслан обсудил этот вопрос с хозяевами квартиры. — Тебе удобнее будет, чем в Лахте. Парголовская улица совсем рядом с метро, а так тебе придётся на дорогу много времени тратить…

— Сколько у вас комнат?

Оксана остановилась в центре громадного зала — точно такого же, как на Ленинградском вокзале Москвы — около бюста Петра Первого. Почему-то вход с платформ перекрыли, и им предстояло идти к метро в обход.

— Три. Две смежные, одна отдельная. Там вас и поселим! — энергично заявила Алина.

Наверное, Руслан заставил её поверить во всемогущество рыжеволосой молодой женщины, приехавшей из Москвы, чтобы помочь им. Алине в Оксане нравилось всё, а особенно — стильный, табачного цвета, брючный костюм и модные туфли на широком резном каблуке.

Оксана вела себя уверенно, говорила бодро и весело; и потому казалось, что она обязательно найдёт убийцу. Москвичка словно прочитала её мысли и не на шутку испугалась — а вдруг не получится? Тогда у худенькой девчушки пропадёт последняя надежда на милость судьбы…

— Я подумаю. — Оксана лихорадочно соображала, как вести себя дальше. — А народу сколько? Я вас не стесню?

— Нет, мы поместимся! — горячо заверила Алина. — Дедушка и папа пока поживут вместе. Ничего страшного, лишь бы вам подошло!

— Тебе жетон или карту взять? — Руслан пропустил дам в дверь, вошёл сам. — У тебя же милицейской ксивы нет?

— Нет, конечно, всё за свои кровные, — вздохнула Оксана. — Бери пока жетон, а потом посмотрим.

Она уже решила принять предложение Максимовых. Преимущество налицо — можно будет постоянно находиться в контакте с членами семьи погибшей, всё время видеть перед собой место происшествия. Кроме того, появится возможность пообщаться с соседями, в среде которых вращалась Валентина Матвеевна. И, наконец, всегда полезно дышать тем воздухом, ходить по тем улицам. В лахтинском офисе, конечно, можно жить, но придётся много времени тратить на дорогу и телефонные переговоры с Максимовыми. О гостинице и заикаться нечего — в лучшем случае, соседи спать не дадут. Длинноногую рыжую бестию всегда принимали за дорогую проститутку и начинали предлагать своё общество. В такой обстановке нельзя сосредоточиться, а это для сыщика самое главное.

Сначала нужно собрать факты, а потом поработать над ними; и лучше всего делать это не под телефонный перезвон и треск выламываемой двери. Скорее всего, Максимовы договор заключат, раз проявляют сильную заинтересованность и приглашают к себе жить.

— Хорошо, Алина, я остановлюсь у вас. Сколько жетон стоит?

— Пять рублей, — буркнул Руслан. — Вот, держи, я впрок купил.

— Получи. — Оксана, преодолевая сопротивление, сунула ему монету. — И не плати больше за меня, а то потом трудно будет составлять отчёт по командировке. Сейчас и начнём, чего тянуть!..

Они вошли на эскалатор, и Оксана приступила к работе.

— Алина, я понимаю, каково тебе всё это вспоминать. Но раз я приехала, придётся давать показания, иначе я не смогу нормально работать. Попробуй восстановить картину случившегося в тот день.

— Естественно, я всё расскажу! — Алина закусила губу, но всё-таки коротко, стыдливо всхлипнула. — Я столько раз говорила это под протокол! И Милявской в прокуратуре, и ментам. Полный шиш. Хуже уже не будет.

— Милявская — следователь? Ты про неё говорил? — обернулась Оксана к Руслану. Тот молча кивнул. — Адрес и телефон у тебя с собой? — Не успела она окончить фразу, как Руслан достал из кармана куртки визитку. — Галина Семёновна её звать? Живёт на Большом Сампсоньевском? Хорошо бы не в прокуратуре с ней встретиться…

— Это недалеко от них. — Руслан покосился на Алину. — Столкуетесь.

— Надеюсь. Алина расскажет, как всё было в тот день? Со всеми подробностями, какие только сможет вспомнить. Протокол я не составляю, не тороплю, не давлю. Просто слушаю. Итак?..

Они стояли в толпе на перроне, и щёки обдувал пресный сухой ветерок. Вот-вот к станции «Площадь Восстания» должен был подойти поезд — свет его прожекторов позолотил чёрный зев туннеля.

Здесь, на станции пересадки, вышло много народу, и освободился целый диванчик в углу вагона. Все трое немедленно уселись туда, не обращая внимания на толстых тёток с тележками, сошедших с пригородных электричек. Оксана пыталась прогнать подальше предательский страх — а стоит ли браться? Не отказаться ли сейчас, пока Максимовы не втянулись в процесс? Да, они утратили последнюю надежду на милицию и прокуратуру, и потому готовы выполнять все прихоти частной сыщицы. Но раз не вышло у тех, то почему Оксана смеет надеяться на успех? А вдруг на сей раз в Питере ждёт позорное фиаско? И перед Руськой стыдно — он так её уважает…

Но Алина уже заговорила, стараясь перекричать грохот поезда; он искажал, заглушал слова. И. хотя нужды в этом не было, Оксана по привычке проверяла «хвост».

— Тринадцатого декабря была среда…

Сидящая в центре Алина почти прижалась губами к Оксаниному уху. Руслан делал вид, что изучает рекламу магазина «Три толстяка» и лекарственного средства для улучшения зрения. Но и он на всякий случай проверял, не проявляет ли кто-нибудь нездоровый интерес к их маленькой компании.

— У нас в девятом классе уроки поздно закончились. А я ещё после гриппа вышла, надо было въезжать во многие темы. С девчонками поболтали на крылечке. Школа к дому близко, один квартал всего. Погода была дурацкая — зима, темно, а снега нет…

— Ты в той школе первый год училась? — перебила Оксана. Доставать блокнот не стала, понадеявшись на память. — Подруги уже появились?

— Да. Меня а августе папа привёз к бабушке с дедом. Когда мама… — Алина запнулась. — А до этого училась там, в гарнизоне. Короче, в папино положение вошли, приняли по месту жительства дедушки. Здесь, конечно, лучше. Хотя бы не такой хлев, как в посёлке. Я подружилась с двумя девчонками, и с ними в тот день была.

— Имена ты назовёшь после, — решила Оксана. — Их тоже проверить надо.

— Зачем? — удивилась Алина. — Они и дома у нас никогда не были!

— На всякий случай. Значит, ты не сразу пошла из школы домой, а погуляла с подругами. И сколько времени вы на это потратили?

— Полчаса. Ну, может, минут сорок. Мы часто к «Лесной» ходили — за семечками, за жвачкой, кое-кто за сигаретами. Тогда там маленький рынок был; весной его убрали. И масса ларьков, палаток, прилавков — сами увидите, когда приедем. В подземном переходе целый комплекс, несколько круглосуточных магазинов. Короче, время клёво можно провести, и практически всё купить. А в тот день меня бабушка загрузила под завязку. После нас с дедом она сама гриппом заболела, на улицу выйти не могла. Папа в гарнизоне, а дедушка к приятелю на «золотую» свадьбу пошёл. Тот, кажется, тоже с ним и дедом Руслана на подлодке ходил. Бабушка тоже собиралась, но у неё вдруг поднялась температура. Дед хотел уже позвонить, отказаться, но она рогом упёрлась. Иди, говорит, а то неудобно. Мы с Булавиными столько лет вместе лямку тянули! Уже и подарок купили, и хризантемы лиловые. А Евгении, золотой юбилярше, передай, что я навещу её, как только встану. Чайку вместе хотели попить…

Алина охрипла, закашлялась. Руслан украдкой сунул ей в руку носовой платок. Поезд остановился у станции «Площадь Ленина», и практически все пассажиры вывалились на платформу. Значит, проехали Финляндский вокзал. Оксана знала питерское метро чуть похуже московского и, между прочим, вела совершенно ненужные сейчас наблюдения.

— Короче, дед уехал, как он говорит, в половине третьего. А в три Булавины начинали свадьбу справлять. Они живут недалеко от нас, на улице Комсомола. Я вернулась в четыре. За сметаной зашла, за хлебом, за спичками. Да, ещё в щи томат купила. Во дворе с девчонками постояли, покурили…

— Ты куришь? — Оксана не выражала тоном ни интереса, ни осуждения.

— Если только за компанию, — уклончиво ответила Алина.

— Ладно, не моё дело. Я и сама курю, — успокоила её Оксана. — Вы, пока во дворе стояли, ничего подозрительного не заметили? Например, посторонние люди во дворе не появлялись? Машины, которых раньше не было, с улицы не заезжали? Вот такого рода факты меня интересуют…

— Нет, мы не заметили никого.

Алина отвечала на подобный вопрос не впервые, и потому всё многократно обдумала.

— Мы бы и подольше простояли, но на улице хрень какая-то была. Туман, грязь, выхлопами воняет. По-моему, во дворе вообще никто не появлялся. А машины… Машины как бы все наши, новых не заметила. После того, как всё случилось, торгашей с рынка затаскали; думали, что они. Но потом и это сорвалось…

— Ты точно вернулась в четыре? Или уже с минутами?

Оксане уже надоело различать слова в лязгающем грохоте, но ехать и молчать было глупо.

— Ну, может, десять минут пятого. Я тогда на часы не смотрела. Поднимаюсь по лестнице и представляю уже, как бабуля выделываться начнёт. Если бы знать!..

Алина вытянула на середину вагона тонкие смуглые ноги в тяжеленной обуви. Интересно, чьи это босоножки — её или мамины? Да и платье, вроде, не по нынешней моде. Живёт девочка-подросток без женской заботы, без присмотра, и всякое может с ней случиться.

Оксана вспомнила, как в восемнадцать лет сама осталась круглой сиротой. Да ещё и беременная, да ещё с тремя младшими на руках!.. Алине всё же лучше, у неё есть отец и дед. Есть надёжный друг Руслан Величко, который и сейчас, прислушиваясь к разговору, переживает за неё.

— Если бы знать! — повторила Алина, смаргивая слёзы с ресниц. Вытерла глаза платком Руслана, и на запястье звякнул простенький цепочечный браслет. — Я так думала… А её уже не было!..

— Приехали! — объявил Руслан, когда вагон остановился у очередной станции, и мигнули плафоны под потолком. — Здесь выходят все. Дальше идёт размыв на линии, но нам это по барабану.

Они медленно шли к эскалатору, ожидая, когда плотная толпа рассосётся, и можно будет без проблем подняться наверх.

— Если твой дед ушёл из дома в половине третьего, а ты вернулась в начале пятого, прошло меньше двух часов. Эксперты установили примерное время смерти?

— Врачи сказали, что около трёх — в начале четвёртого. Точнее было не определить. У неё ведь сильный жар был, — сразу же ответил Руслан. — Я, как только смог, сразу же к ним приехал. Бегал на сотое почтовое отделение, по той же улице, — телеграмму Леониду дал.

— Леонид — это мой папа, — объяснила Алина. — Он тогда из-за мамы очень переживал. Она ведь с концами исчезла. А тут ещё бабушка… Короче, я дверь открыла и слышу — собака воет. Наша Грета. Я сразу же подумала, что плохое случилось. Грета наша весёлая, очень спокойная чёрная пуделиха. Я всегда с ней гуляла, но в тот день дед обещал сводить её пораньше, ещё до гостей. Очень уж мучиться она не должна была. И чтобы так выть!.. С надрывом, прямо-таки со слезами, с визгом, как от боли.

— Дверь открывалась нормально, как всегда? Ключ поворачивался свободно? Ничего не мешало? А, может, наоборот, дверь не была заперта?

Стоя на эскалаторе, Оксана наклонилась к Алине. Совсем скоро они должны были оказаться в квартире, где всё и произошло.

— Совершенно нормально. Меня уже про это спрашивали. Никаких опилок, царапин, железок в замке. Дверь у нас с секретом — чтобы запереть, нужно кнопку нажать под ручкой. Все нажато было, как обычно.

— Интересно. — Оксана сошла с эскалатора и пошла на выход вместе с толпой.

У остановки людской поток разделялся. Кто-то оставался ждать автобус или троллейбус, кто-то отправлялся обследовать те самые лотки и палатки, о которых упоминала Алина. Здесь тоже пахло сиренью. Шумели под порывами ветра кусты, хлопали полосатые тенты над столиками. Торговля шла точно так же, как и в Москве; Оксане показалось, что она никуда и не уезжала.

Широкая, больше похожая на проспект, улица, с высотным зданием вдалеке, тоже напоминала столичную. И народу тут было по-московски много — приходилось проталкиваться, огрызаться, наступать на чьи-то ноги и беречь свои. Толпа втискивалась в транспорт, чтобы ехать дальше, на отрезанную размывом Гражданку.

На какое-то время Оксана отвлеклась, но быстро вернулась к разговору.

— Выходит, кнопка была нажата?

— Да. Потому что, если не нажать, дверь не запрётся. Это не французский замок, где достаточно дверью просто хлопнуть…

— Получается, что уходящий из квартиры знал про эту кнопку, — пробормотала Оксана. — Ты услышала вой собаки. Что дальше?

— Ну, и я, короче, вбежала — света нигде нет. А бабушка всегда торшер оставляла или бра. Она могла и заснуть, болела всё-таки. Но почему Грета воет? Я как-то не верила, что бабушка может умереть. Ну, грипп и всё такое, так ведь температура-то у неё была всего тридцать восемь. Я кричу: «Бабуль!» Никто не отвечает. А Грета скребётся в ванной. Услышала, что я пришла, заскулила. Я свет в прихожей зажгла, смотрю — дверь в ванную заперта на наружную задвижку. Они у нас не только внутри, но и со стороны коридора. Дед приделал, когда у них до Греты «кавказец» жил, Цезарь. Его надо было запирать, когда гости приходили. А Грету мы туда никогда не заталкивали, она ведь безобидная, добрая. Прыгала всегда вокруг соседей, лапы им на плечи ставила. Очень любила играть. А сейчас грустная такая ходит — вы сами увидите. Короче, открываю дверь в ванную, и Грета вылетает оттуда; чуть меня не повалила. И сразу в комнату… Я сумку на пол поставила и за ней — прямо в куртке и в сапогах. Зажгла люстру, все плафоны. Сперва мне казалось, что бабушка спит. Самое главное, что на ограбление совсем не похоже. Там вещи по комнате раскиданы, всё перевёрнуто, а тут — полный порядок. Мебель на своих местах, ни один пузырёк с лекарством не опрокинут. Бабушка лежит на диване под одеялом. И на лбу — компресс…

Алина не сдержалась и заплакала. Оксана её не успокаивала, понимая, что это бесполезно. Да и как запретить человеку страдать?

— Она была почти с головой одеялом покрыта. Я подумала, что замёрзла, знобит. Грета тут же к ней кинулась, зубами, лапами одеяло стащила. Я стою столбом, ничего не понимаю. Бабушка-то проснуться должна, раз свет кругом, шум. А она молчит, не двигается. А когда одеяло свалилось, и компресс тоже, я заорала от ужаса. Соседи рассказывали, что тот дикий вопль только и слышали, а до тех пор — ничего. Их тоже Милявская допрашивала, а ещё раньше из двадцатого отдела милиции приезжали. Никаких криков в квартире не было, стулья не падали. Вроде бы, тихонько разговаривали. Может, телик работал. Я сразу же увидела. Что у бабушки всё лицо синее, а на шее — пояс от халата, её же собственного. Кончик языка прикушен, один глаз широко открыт, а другой — чуть-чуть. Руки связаны спереди шарфом, которым она утром горло замотала. Это мамин шарф был, папа привёз с Севера. Тёплый, пушистый… Но теперь мы к нему не прикасаемся, боимся. И выбросить жалко — очень хороший мохер, мама сама вязала. У меня почти такой же есть.

Они уже пришли во двор дома Максимовых и стояли возле подъезда. Хрущёвская пятиэтажка отличалась от прочих тем, что была как бы покрыта бронзовой чешуёй. Оглядевшись по сторонам, Оксана заметила, что здесь все дома такие же. Ничего подобного она ни в Москве, ни в других городах не видела.

Двор Оксане понравился — много зелени, тихо, несмотря на близость крупной магистрали, станции метро и торговых рядов. Та же сирень, клёны, акации, есть даже дубок. Всё цветёт, пахнет, наливается соками, как бывает только ранним летом. И всё же полгода назад именно здесь произошло убийство, тем более ужасное, что раскрыть его не удалось до сих пор. Значит, преступник тщательно подготовился, удачно замёл следы. И не понёс наказания! Ходит по земле, может быть, совсем рядом. Ведь дверь не была взломана, а после совершения убийства и кражи закрыта с помощью кнопочки. Залётные грабители так не поступают, да и шума от них куда больше. Скорее всего, Максимова открыла дверь сама…

— Я, когда немножко в себя пришла, сразу же про деньги вспомнила, — продолжала Алина шёпотом, чтобы не услышали соседи.

С утра во дворе было много народу, в основном пенсионеры, да ещё одна женщина с коляской. Все они с любопытством смотрели на незнакомую высокую девушку в модном костюме, с дорожной сумкой через плечо. Их так и подмывало узнать у Алины, кто же это такая, но прямо спросить они стеснялись. Сидели и перешёптывались, строя всевозможные догадки и пожимая плечами.

— Баксы в тайнике хранились, и его не найти просто так. Нужно отодвигать тумбочку, знать, на какую плашку нажать. Я сама не сразу запомнила. Там сучок был, чтобы не спутать. Тут обернулась — тумбочка на месте стоит. Всё равно решила проверить, только бы на бабушку не смотреть!..

Алина сжала кулачки, стараясь не плакать в присутствии чужого человека. Руслан мрачно смотрел на любопытных соседей, всем своим видом давая понять, что лишние вопросы здесь неуместны.

— Потом меня менты ругали… Трогать же ничего нельзя. А в тайнике пусто было. Дедушка на него очень надеялся. Думал, что в других местах воры найдут деньги, а там — нет. Если не знать про укрытие, ни за что не догадаться! Ещё шкатулка в доме была, на простой замочек закрывалась. Ключ бабушка где-то прятала, я даже не знаю. Там её украшения хранились, и мамины тоже. Бабуля говорила, что мне всё останется… Алина махнула рукой, словно с кем-то спорила. — А вот со шкатулки замок был сбит! И внутри — тоже ничего! Все бусы, серёжки, кольца спёрли! На них-то наплевать, конечно, хоть мы и не миллиардеры. Но бабушка-то!.. Нет её больше! И ни одного отпечатка не нашли! Сколько драгоценностей было, я точно не знаю. Папа с дедушкой под протокол говорили. А в тайнике точно пятнадцать тысяч баксов — за дачу, за машину… Хотели нашу квартиру с доплатой на четырехкомнатную поменять. Чтобы всем вместе жить, когда папа со службы уволится. Бабушка с дедом продали всё, что могли. Дед раньше много получал, пока в отставку не вышел…

— Пойдёмте в квартиру, — предложил Руслан.

Он раньше других увидел, что приближается пожилая, но ещё весьма привлекательная особа в пиджаке, отделанном чёрным бархатом, и в слишком узкой для её плотного тела юбке. Песочного цвета волосы были уложены одной эффектной волной, коралловые губы приветливо улыбались. Глаза прятались за огромными линзами солнцезащитных очков «стрекоза». У ног женщины вертелась белоснежная болонка, которая тут же, заметив маленькую компанию, стала напрашиваться на угощение. Не добившись желаемого сразу, болонка затанцевала на задних лапках.

— Мне на консультацию к двенадцати! — звонко хлопнула себя по лбу Алина. — И Руське пора переодеваться. Опоздаешь из увольнения — нарядами замордуют. Пойдёмте…

— Доброе утро, Алиночка! — пропела женщина в жакете и сладко улыбнулась. — У вас гости? Русика я знаю…

— А это — Оксана, мамина родственница из Волгограда, — быстро сказала Алина.

Оксана поняла, что Максимовы уже придумали легенду, не желая оповещать весь дом о прибытии московской сыщицы.

— На неделю в гости приехала. Никогда раньше в Питере не бывала.

— Вам у нас понравится! — радушно пообещала толстуха. — Меня зовут Елена Николаевна, мы с Алиной соседи. На одной лестнице живём…

— Очень приятно познакомиться! — раскланялась Оксана. — Какой пёсик славненький! Мальчик или девочка?

Елена Николаевна не успела ответить. Болонка задрала ногу и описала стену как раз около парадного.

— Как видите, мальчик! — рассмеялась хозяйка. — Зовут Томас. Ну, не будем вам мешать. Пойдём, Томми, пусть ребятишки поболтают. — Она хотела ещё о чём-то спросить, но передумала.

— Пронесло, блин! — пробормотал Руслан, открывая дверь. — Давайте, шевелитесь, а то действительно опоздаем. Больше Алина ничего рассказать не может. Разве что как деду звонила — туда, в гости. Дальше милиция приехала, Милявская из прокуратуры. У неё подробности узнаешь; она обещала поделиться информацией. И Леонида с Владимиром Игнатьевичем поспрашиваешь. Они тебя ждут, хотят позавтракать вместе.

Поднявшись на третий этаж, они подошли к окну и увидели, как Елена Николаевна, прижав к себе Томаса, на всех парах спешит к трясущимся от нетерпения соседкам. Судя по всему, она жаждала поделиться добытыми сведениями, и бабульки жадными глазами смотрели на счастливицу.

— Что в Москве, что в Питере — одна деревня! — зло сказал Руслан, плюнул в открытое окно и первым поднялся к квартире Максимовых.

* * *

Стоящий в углу транзистор голосом Тани Булановой тихонько пел «Серебристый тополь», и от грустной песни собравшиеся за столом окончательно приуныли. Даже коралловый попугай, купленный два месяца назад на день рождения Алины, повесил пёрышки и перестал раскачиваться в кольце. Его хозяйка убежала на консультацию в школу, Руслан уехал в училище, и Оксану принимали только Владимир Игнатьевич с Леонидом.

Оба по такому случаю надели парадную форму, и Оксана даже слегка смутилась. За столом, уставленным салатами, соленьями и бутербродами со всевозможной икрой, сидели два капитана в чёрных с золотом кителях. У одного на погонах было три звезды, а у другого — одна, и у каждого — по два просвета. Леонид уже открыл высокую прозрачную бутылку водки. Позади остались три тоста, в том числе и за тех, кто в море. Сегодня Оксана впервые узнала, что в этом случае чокаться ни в коем случае нельзя. В море — не обязательно в плавании; так говорят и о погибших.

— А вот это — мамочке, — буднично сказал Владимир Игнатьевич.

Он вылез из-за стола, неловко поднялся и, покачиваясь, пошёл к большому фотопортрету, установленному на комоде. Оксане показалось, что глава семьи «поддал» ещё до её приезда, потому что бывалого человека с трёх небольших рюмок так развезти не могло.

— Выпей с нами, Валюшка! — Максимов поднял со стакана кусочек хлеба и наполнил его почти до краёв. — Верим, что Оксана Валерьевна сможет разобраться во всём. А ты порадуешься… — Максимов заплакал, уткнувшись лбом в портрет.

— Пожалуйста, не стесняйтесь, — говорил между тем Леонид Владимирович, широким взмахом руки обводя выставленные припасы. — Вы же, наверное, не завтракали. Поезд рано приходит. Без пяти восемь, кажется?

— Да, мы точно по расписанию прибыли.

Оксана действительно хотела есть, но набивать брюхо на виду у двух несчастных мужиков стеснялась. Интересно, кто им всё это приготовил? Не может быть, что сами. Наверное, соседок попросили. Впрочем, встречаются мужчины, помешанные на кулинарии.

— Это ещё ничего. Я вот из Мурманска двенадцатым поездом в половине шестого утра приехал. — Леонид говорил, а сам смотрел на отца. Тот застыл, согнувшись, и плечи его вздрагивали. — Батя, картошка стынет!

— А?! — встрепенулся отец. — Да-да, иду. Иду, сынок.

И так же неуверенно, дрожа всем телом, вернулся на своё место. Долго хлопал по столу, как слепой, будучи не в силах найти нож и вилку.

Оксана, устроив подбородок на кулаках, изучала лицо Валентины Матвеевны. И не находила в нём деталей, за которые можно было бы уцепиться. Она никогда не обратила бы внимания на такую женщину в транспорте или в магазине. Максимову трудно было нарисовать; о ней, наверное, и рассказать-то толком нечего. Вся биография уместится в трёх-четырёх строчках. Типичная офицерская жена, придаток бравого подводника. А поди ж ты — какую заслужила любовь! Муж с лица сошёл, еле передвигается после нервного потрясения, плохо слышит, то и дело отключается. А случись несчастье с ней, красавицей и умницей Оксаной Бабенко, — и не найдётся мужчины, который бы так страдал.

Владимир Игнатьевич был сухопар, подтянут, несмотря на ужасное душевное состояние; коротко подстрижен. Раньше, наверное, он часто улыбался, шутил. А сейчас его тонковатые губы лишь вздрагивали, но никак не могли сложиться должным образом. И тогда каперанг закрывал рот большой ладонью. У него были прозрачные светло-серые глаза, еле заметные брови, прямой нос, мощный подбородок. Примерно таким Оксана и представляла себе друга контр-адмирала Василия Ваганова, дедушки Руслана.

А вот Леонид пощёл в мать — тёмный шатен с карими глазами и с усами подковой. Уже лысеющий и от того ещё более грустный. Казалось, он думает свою тайную думу, и вспоминает не столько о матери, сколько о ком-то другом. Ах, да, у него без вести пропала жена. В один год две таких потери на одну семью…

— Високосный год, — будто угадал её мысли Владимир Игнатьевич. — Поневоле поверишь в разную чертовщину. Да ещё эти три нуля на конце — нечасто такое бывает! А Валюшка последнее время в церковь зачастила. Без «Отче наш» не выходила из дома. Особенно после того, как сноха пропала. Лампадка в углу горела, иконы висели. Я всё потом поснимал. Зачем они, раз не сберегли? Я никогда бы не подумал, что мать уверует. Комсомолочка была заводная, весёлая — всегда в гуще событий. Очень гордилась, что родилась седьмого ноября. До всех ей дело было. Она в бухгалтерии нашего училища работала, а жила в общежитии. В детдоме обещали ей комнату. Дали потом на Петроградской, когда мы поженились. На Ординарной улице…

— Батя, давай сначала с формальностями закончим, — прервал монолог отца Леонид. — Оксана, мы с вами заключим договор. Хоть от моего имени, хоть от батиного. Когда Руслан предложил обратиться к вам, мы долго думали. Сами понимаете, после того, что случилось, с деньгами у нас негусто. Ваша контора частная, благотворительностью не занимается. Но потом всё же решили извернуться и сумму выкроить. Чтобы упырей этих наказали по заслугам, и матери спокойно лежалось на Ковалёвском кладбище. А батя пусть без таблеток начнёт засыпать и не сопьётся вконец, пока я буду в гарнизоне дела передавать. Бесплатный сыск, мне кажется, всё равно, что бесплатная медицина. — Леонид горестно махнул рукой. — Оксана, вы курите?

— Да, могу угостить «Мальборо-лайт». — Оксана полезла в свою сумку и достала начатую пачку, — Или вас они не устраивают?

— Нам бы чего покрепче, — улыбнулся Леонид. — Мы с батей трубки смолим. Сейчас будем заниматься договором?

— Давайте сделаем так. — Оксана умело закурила от протянутой Леонидом зажигалки. — Договор оформим задним числом, в зависимости от результата. Если мне удастся выполнить заказ в полном объёме, то есть вернуть вам деньги, вы и заплатите сполна. В том случае, если я только лишь назову имя убийцы или убийц, вы платите половину от суммы, сообщённой вам в телефонном разговоре. Гостиничные услуги, расходы на питание, телефонные переговоры будут учтены при расчётах. Если мне не удастся найти преступника, ваши издержки окажутся минимальными. Но совсем обойтись без затрат, поймите, невозможно — по нашему уставу не положено.

— Согласен, — коротко сказал Леонид, про себя прикидывая, где ему взять тысячу долларов — минимальную плату, за которую работал сотрудник агентства такого ранга. Но потом решил пока об этом не думать и принялся за еду. Перекурив, Оксана решила попробовать рябиновую настойку. Владимир Игнатьевич допил остатки водки и закусил малосольным огурчиком.

Транзистор пел «Как упоительны в России вечера», а с портрета на собравшихся смотрела Валентина Матвеевна Максимова. Взгляд её похожих на каштаны глаз был живым, беспокойным, и Оксане стало неловко. Их в комнате явно было не трое, а четверо. Вернее, даже пятеро вместе с попугаем. В прихожей, на коврике, лежала безучастная ко всему Грета, которая даже не взяла от Оксаны заготовленный леденец. Конфета валялась на плетёной циновке рядом с миской.

Валентина, прежде чем идти фотографироваться, посетила парикмахерскую, сделала свежий перманент, старательно накрасила глаза, брови и губы. Отгладила обшитый кружевом воротничок и тёмное строгое платье. И к её наряду, как заметила Оксана, очень шли две белые гвоздики, стоящие рядом в вазе.

— Скажите, а у Валентины Матвеевны были враги? Или, скажем так, явные недоброжелатели? — Оксана никогда ещё не допрашивала потерпевших, одновременно жуя бутерброд с кетой. — Я знаю, вы не раз отвечали на этот вопрос, но вынуждена повторить его. Ей никто не угрожал?

— Вы что?! Конечно, никто! — Владимир Игнатьевич даже обиделся. — Не спорю, бывало, что цапались с соседками из-за пустяков, дулись, сплетничали. Детишек гоняли, которые стены разрисовывали. Но с кем такого не бывает? А чтобы убить… Нет, мы с такими не водились. И Алине запретили всякую шушеру в дом приглашать.

— Значит, Валентина Матвеевна была осторожна? Не могла открыть дверь первому попавшемуся? — Оксана проглотила кусочек студня и едва не поперхнулась. — Как сказала Алина, дверь не была взломана. Значит, потерпевшая сама впустила убийцу. Такое в принципе возможно?

— Нет, мать впускала только знакомых, — сказал Леонид, который уже устал от этих вопросов. — Я и в милиции, и в прокуратуре заявлял со всей ответственностью, что она кому попало дверь не открывала. Телевизор смотрела, знала, чем это может закончиться. Особенно придирчивой стала, когда продали дачу и машину. Хотели сигнализацию ставить, уже обратились в милицию. Но потом отказались — зачем теперь?

— А если телеграмму, например, принесут? Она тоже не открыла бы? — Оксана хотела окончательно прояснить этот вопрос.

Леонид молчал, только смотрел на портрет, будто по лицу матери мог узнать, как всё произошло на самом деле.

— У Валюшки почтальонка была знакомая. Отделение-то рядом, — живо возразил Максимов-старший. — Я и в милиции то же самое говорил. А уж если новенький кто придёт, она попросит телеграмму вскрыть и прочесть через дверь. Да никогда Валюшку на такую дешёвку не возьмёшь! Мы с ней много раз обсуждали, как себя вести. Она не кумушка какая-то любопытная… Строго-настрого наказал, чтобы никаким попрошайкам не открывала! Даже агитаторов вон гнала, не то, что всяких подозрительных! К тому же она в тот день больная лежала. Когда жар, не очень-то к двери побегаешь!

— Зря только время потеряли! — зло сказал Леонид.

Он открыл бутылку портвейна и наполнил свою рюмку. Потом вспомнил про других.

— Оксана, батя, как вы? Нет? Ну и ладно…

Леонид выпил и как-то враз захмелел. Оксана, в отличие от сотрудников официальных структур, не была ограничена инструкциями и не вела протоколов. Допрашивать могла и пьяных, и наколотых; с такими легче было работать. Потеряв контроль над собой, они могли выболтать лишнюю информацию, которую в нормальном состоянии непременно утаили бы.

— Разных хватали по этому делу. Но мать никогда такую гопоту не пустила бы на порог! Следователь, Галина Семёновна, лучше всё расскажет. У неё в деле документы подшиты. Ханыга у нас в третьем парадном живёт, два раза сидел. Его схватили, в «Кресты» окунули и три месяца разрабатывали. Под конец он все теракты на Северном Кавказе готов был на себя взять, не то, что убийство матери. Привезли сюда на следственный эксперимент, а он в квартире совершенно не ориентируется. И где конкретно взял деньги, вспомнить не может. Сперва говорит — под бельём. Потом передумал. Вспомнил, что, вроде, в помойном ведре. Короче, кривлялся до тех пор, пока у Милявской терпение не лопнуло. Пришлось отпускать мужика и сразу же класть в больницу с обострением туберкулёза лёгких. А настоящий убийца только посмеивается где-то, козёл!

Леонид треснул по столу кулаком с выколотым якорем. Мокрые усы его тряслись, глаза горели.

— Оксана, я тебе заплачу, хоть ливер наружу выверну… Найди его! Найди и отдай мне, чтобы я своими руками глотку ему порвал! И пусть судят меня потом, пусть сажают! Мне по барабану…

— Да полно, Лёня, дочка у тебя без матери!

Владимир Игнатьевич обнял сына за плечи, навалился на него всем телом. В открытую форточку ворвался тёплый летний ветер; затрепетали шторы и гардины. Отец и сын Максимовы, как по команде, сняли кители и остались в кремового цвета рубашках с погонами и галстуками. Оксана, глядя на них, тоже стянула жакет. Решила, что потом нужно будет принять душ и одеться полегче.

— Лёнька, куда ж Алина без тебя? Хватит, что посадят его. Меня-то, старого, на кого покидаешь? Мама бы не похвалила за такое!..

— Насчёт тех, кого подозревали в убийстве, я поговорю со следователем Милявской, — поспешила успокоить обоих Оксана. — Но есть вопросы, на которые можете ответить только вы. Не обижайтесь, если некоторые из них покажутся дерзкими и нескромными. Сами-то вы кого-нибудь подозреваете? Это останется между нами, обещаю.

— Нет. Так мы отвечали в милиции, ответим и здесь.

Леонид опять полез за трубкой и кожаным мешочком, в котором хранил табак. То же сделал его отец. Оксана достала новую сигарету, и все трое закурили. Собака на подстилке зашевелилась, чихнула; потом нехотя поднялась и убежала на кухню. Во дворе кричали дети — кажется, они играли в футбол.

— А из ваших родственников или друзей никто не имел конфликта с законом? — Оксана уловила в мимике хозяев раздражение и поспешила объяснить: — Я не милиция, скрывать ничего не буду. Сразу скажу, на чём основаны мои подозрения. Человек, который всё совершил, был хорошо знаком Валентине Матвеевне — это раз. Он знал, где находится тайник, — два. Был знаком с устройством замка на входной двери — три. Знал, что жертва в тот момент будет одна. Владимир Игнатьевич ушёл до вечера, а Алина ещё не должна была вернуться из школы. Это в-четвёртых. Ни у кого в доме он не вызвал подозрения — в-пятых. Безусловно, случайным человеком он оказаться не может. Не так уж много существует на свете людей, удовлетворяющих этим требованиям. Поэтому я интересуюсь родными и знакомыми. Кто-то из них мог привести сюда грабителей и выступить в качестве наживки. Но поскольку Валентина Матвеевна знала этого человека и могла его изобличить, её убили. Обыкновенным гастролёрам достаточно было просто связать её или запереть в ванной, вместе с Гретой. Никакого сопротивления пожилая больная женщина им оказать не могла. — Оксана несколько раз глубоко затянулась, тяжело вздохнула. — Только не скрывайте от меня ничего, иначе я не смогу выполнить ваш заказ. Постарайтесь понять…

— Безусловно, мы должны отвечать на все вопросы, — согласился Леонид.

Пот каплями выступил у него на лбу, ручьями тёк по щекам. Зрачки расширились, как от сильной боли.

— И мы ответим. Никто из наших родственников и друзей закона не нарушал. Конечно, стопроцентно ручаться ни за кого нельзя, но мы с батей таких сведений не имеем. Круг маминых знакомых был ограничен. Я имею в виду тех, кто ходил в гости. Три-четыре человека, но все они — порядочные люди. К тому же в возрасте. Мать давно их знала, работали на одном предприятии. Что касается бати, то он общается, как правило, с сослуживцами, живущими в Питере. А вы знаете, как проверяются люди в подводном флоте. Если уж человек там проявил себя с лучшей стороны, и батя счёл нужным поддерживать с ним отношения, то и теперь он вряд ли станет совершать преступление.

— Оксана Валерьевна, я вам всю правду скажу, — надтреснутым, усталым голосом заговорил Владимир Игнатьевич. — Отец мой на Путиловском, то есть на Кировском заводе работал, и дед тоже. Там целая династия была; из поколения в поколение передавали секреты мастерства. Кузнецами были Максимовы. Равных себе не знали. Папаша мой под Ленинградом погиб в сорок первом. Мне за три недели до начала войны десять лет стукнуло, тоже в воскресенье. Так он всему двору таз мороженого выставил! Мать ткачихой была, умерла в блокаду. Меня в Нахимовское училище отдали. У Валюшки та же самая история почти. Она из Старой Деревни, дом стоял у Большой Невки, окнами на Каменный остров. Ей четвёртый год шёл, когда отца забрали на финскую, откуда он не вернулся. А мать девятнадцатого сентября, тоже в сорок первом, при бомбёжке погибла. Они на рынок с Валюшкой пошли и не успели в бомбоубежище. Обе в госпиталь попали, но Валька выжила, а её мамка — нет… Звали её Людмила Леонтьевна Горбунова. Такую же фамилию в девичестве носила и Валентина. Оба мы детдомовские, и понимали друг друга, как никто. Ни один из нас не мог, в случае чего, к маме с папой бежать и плакаться. Ни тёщи, ни свекрови, ни золовок, ни невесток. Были с ней, как две половинки. А теперь я обрубком остался. Знали мы, что никого у нас нет, и потому сохраняли семью, как могли. Я на Тихом океане служил, немного побыл в Севастополе, а задержался на Севере — вплоть до выхода в отставку. Лёнька наш во Владивостоке родился. Очень трудная жизнь была, чего греха таить. Многие бабы не выдерживали. А я всегда знал, что тыл мой крепок. В автономках не просыпался от страшных снов — будто жена с другим… А наши ребята седели на глазах от таких подозрений. Часто оказывалось, что и не беспочвенных. Доходило до того, что специально на кривых, косых, хромых женились, чтобы никто не польстился. Только вот я да Василий Петрович Ваганов, мой командир, всегда знали, что измены не будет. Валюшка с его Ириной Кирилловной очень дружила. Но та давно ушла, не пережила смерти мужа. Так что, Оксана Валерьевна, семья наша без червоточины. Кто без греха, мелкие проступки бывают у каждого. Но на убийство пойти — легче сразу застрелиться.

— Понятно.

Оксана посмотрела на часы. Поспать в поезде не удалось, и потому кратковременный отдых не помешал бы. Закрыв глаза и расслабившись, можно переварить полученную информацию, а уж потом поискать встречи со следователем Милявской. Узнать бы, что та думает по поводу случившегося, сделать выписки… Надо ли будет платить за такую любезность, Оксана не знала.

За время работы в частном сыске она встречала разных служителей закона. Кое-кто охотно позволял даже фотографировать справки и протоколы допросов, другие разрешали лишь пролистывать дела. Попадались и те, кто отвергал такую возможность прямо с порога. К какому типу принадлежит Милявская, Оксане только предстояло узнать. Но до тех пор она должна спросить у Максимовых ещё об одном человеке, который мог быть причастен к убийству.

— Леонид Владимирович, — осторожно начала она, разглядывая свои длинные, покрытые розовым лаком, ногти, — я вот что хотела ещё узнать… Насчёт вашей жены. Как её имя?

— Зоя.

Леонид смотрел в свою тарелку, где горкой валялись рыбьи кости, скомканные салфетки и лавровые листочки, оставшиеся от приправы.

— Вы не могли бы рассказать поподробнее, как она пропала. Я не стала спрашивать Алину о матери, но вы ведь мужчина, сможете на эту тему говорить без слёз. Меня Зоя интересует только потому, что исчезнувший человек способен на многое, сами понимаете. Если она жива…

— Мы к экстрасенсу ходили — Алина настояла. — Леонид выглядел немного смущенным. — Родители её в Волгограде, они ведь тоже ничего не знают. Вчетвером и отправились под Новый год. К тому времени пятый месяц никаких вестей… Экстрасенс сказал, что Зоя мертва и находится глубоко под водой. Нина Александровна, её мать, сразу же зарыдала. Убили, говорит, а тело в реку или в пруд кинули. Но ведь слова экстрасенса к делу не пришьёшь. И раз тело не найдено, она считается пропавшей без вести. Этот экстрасенс странные манипуляции производил. Держал в руках Зоины вещи, даже прядку её волос. Долго смотрел на её фотографии. Но я не верю, что Зоя могла, будучи живой, ни разу не объявиться, Алину бросить. Характер у неё взбалмошный был, но не до такой же степени. Даже не из-за экстрасенса… сам чувствую, что её нет. Только вот где, как это случилось — не понимаю. Зоя обожала свою дочку и никогда не предала бы её.

— Я вашу жену не знаю. Судить, на что она способна, не могу. — Оксана старалась говорить вкрадчиво, мягко. — Мёртвой её не видели. Она исчезла при странных обстоятельствах. При каких именно? Когда?

— В августе прошлого года Зоя сказала, что получила письмо от своих стариков из Волгограда. Мол, отец плох, в больнице, операцию ему сделали. Надо срочно денька на три выехать, помочь матери на первых порах, пока младшая сестрёнка не приедет. Алина тогда там же, в Волжском, на каникулах жила. Зоя по ней соскучилась. Я, естественно, возражать не стал. Сам письмо не читал, но поверил; тесть язвой желудка давно уже мучился. Девятого августа она уехала из посёлка при военно-морской базе. Больше я её не видел. Ждал, что позвонит, скажет, как добралась. Зоя молчала, но я не волновался. Думал, что закрутилась в больнице, и не до меня ей. И вдруг рано утром двенадцатого августа звонит тёща, просит Зою к трубочке. Я чуть не грохнулся с кровати. Говорю: «Нина Александровна, она же к вам поехала! Девятого была в Мурманске, а оттуда собиралась домой. У вас что, погода нелётная? У нас-то всё нормально. Не три же дня ей в аэропорту сидеть…» Тёща моментально в слёзы: «Я ничего не знаю! Где моя дочь?!» Я челюсть отвесил: «А разве Евгений Борисович не болен?» А она: «Лёня, да ты чего?! У него, тьфу-тьфу, всё в порядке! Я просто по бабским делам хотела с дочкой поболтать!» И ревёт, и ревёт… Сразу же: «Что-то случилось!» А я не знаю, что думать. Путь от нас до Волгограда неблизкий, мягко говоря. Когда, где именно с ней случилось несчастье? И туда ли Зоя ехала? Зачем в таком случае врала мне?..

— Я пойду, с вашего позволения. С Гретой погуляю, — неожиданно очнулся Владимир Игнатьевич. — Вы уж наедине потолкуйте. Не буду смущать. — Максимов-старший шутливо отдал честь и вышел из комнаты.

Оксана внимательно посмотрела ему вслед, потом перевела взгляд на сразу же постаревшего Леонида. Та-ак, интересно! Что-то они скрывают. Но что? Имеет это отношение к гибели Валентины или нет? А если имеет, то зачем же было тратить деньги, вызывать частного сыщика, морочить людям головы? Не хотят выдавать невестку — и флаг им в руки; розыск практически прекратился. А коли решили действовать по закону, нужно объяснить всё в милиции, и в прокуратуре — следователю.

А почему бы не рассмотреть такой вариант? Зоя на самом деле жива, а среди экстрасенсов попадается немало шарлатанов. Может, с ним была договорённость — чтобы запутать следы. Если Зоя сбежала с другим мужиком, никто не гарантирует, что она не попадёт в лапы уголовника. К примеру, её новый возлюбленный имеет криминальные наклонности. А Зоя явно Леониду изменяла, раз обманула и его, и родителей. Даже о дочери забыла, которая истаяла от горя! Ничего себе, мамочка…

Допустим, Зое с её любовником потребовались деньги, а взять негде. Что они станут делать? Зоя знает про тайник свёкра и свекрови. Они приезжают в Питер, идут на Парголовскую улицу. Зоя звонит в дверь. Вполне вероятно, что у неё был и ключ, но даже если не было, обрадованная Валентина Матвеевна открыла. А дальше — дело техники. Но какой же стервой надо быть, чтобы после этого спокойно удалиться, зная, что твоя дочка придёт из школы и всё это увидит! А не задержись Алина с подружками на рынке — что бы Зоя стала делать? Девочка — не собака, в ванную её просто так не закроешь. Неужели тоже позволила бы убить? Кошмар какой-то, даже думать не хочется! А думать надо, для того и приехала сюда.

— Леонид, я понимаю, как вам тяжело. И подозрения в голову лезут разные…

Оксана пошевелила лопатками, стараясь отклеить от тела промокшую блузку. Надо бы открыть дверь на балкон, но ведь третий этаж — могут и во дворе, и на других балконах услышать обрывки разговора. Хрущоба, стенки тонкие, для сплетниц прямо подарок.

— Ваш отец правильно сделал, что оставил нас наедине. Скажите откровенно, что думаете по этому поводу. Зоя виновна?

— Зоя?.. — Леонид взглянул на Оксану безумными глазами. — В чём именно?..

— В смерти вашей матери, — без обиняков заявила Оксана.

— Почему?! Она пропала к тому времени четыре месяца назад…

— Но ведь вы её не хоронили, Лёня! — отбросила церемонии Оксана. — Могла и объявиться. Она знала про тайник?

— Знала. Но при ней таких денег там никогда не держали. Сумма в пятнадцать тысяч баксов появилась после того, как я решил переезжать.

— Ключ от этой квартиры у неё был?

— Насколько я знаю, не было. Тогда это была чужая квартира.

— Ладно, это не проблема. Свекровь могла ей отворить. Лёня, поймите, я не для своего удовольствия выясняю обстоятельства. Для вас, для отца, для Алины. Согласитесь, что ваша жена была не до конца честна перед вами. Соберись она действительно в Волгоград, тёща знала бы об этом. И Зоя солгала вам. Значит, ехала не к родителям. А уж если она способна так издеваться над мужем, над дочкой, над родителями… Не может быть, что вы не размышляли над этим в течение прошедших десяти месяцев. Женщина, мать семейства, вот так просто взяла и сбежала! Она была вам верна, Леонид? — Оксана в упор посмотрела на Максимова.

— Нет, — выдавил он с таким трудом, как будто поднимал в это время двухсоткилограммовую штангу. — Зоя мне изменяла. Её имя переводится с древнегреческого как «жизнь». Вся моя жизнь была озарена и оплёвана именно ею. Да что я говорю — Зоя и была всей моей жизнью…

— Вы допускаете, что Зоя сбежала с ним? Вы знаете, кто её любовник? И если знаете, то ответьте, мог ли он в принципе пойти на ограбление с убийством? Только отвечайте правду, не пытаясь ему таким образом отомстить!

— Да, я знаю. — Леонид вцепился пальцами в растрёпанные волосы. — И уверяю вас… Вы на ложном пути, Оксана! Такое полностью исключено. Если Зоя сейчас с ним… то, получается, экстрасенс прав. Она действительно глубоко под водой, и вовсе не в пруду или в реке. Не хочу верить, не могу, что такое может быть. Они оба мертвы, вот уже почти десять месяцев. Судьба соединила их навечно. Они ведь земляки, в одном дворе росли…

— Итак, вы точно знаете, что тот человек мёртв? И в декабре прошлого года никак не мог ничего совершить? Вы отвечаете за свои слова?

Оксана понимала, что всю правду Леонид ей не скажет. Но удалось выяснить главное — Зоя изменяла мужу. Скорее всего, то внезапное исчезновение было связано с тайным романом Зои. Тело её не нашли. Но насчёт своего соперника Леонид говорит уверенно — погиб как раз в те дни. Получается, в трагический момент Зоя вполне могла находиться рядом с другом, но нелегально, неучтённо, что ли.

«Если она сейчас с ним… то действительно глубоко под водой…» Тело того человека тоже не найдено, но Леонид уверен, что он погиб. Вероятно, произошла катастрофа на воде, и люди утонули. И если с ними на судне находилась сбежавшая из дома Зоя, её тоже больше нет.

— Отвечаю. — Леонид выпил ещё полстакана портвейна. — И заявляю — моя жена, плохая или хорошая, к убийству моей матери не причастна. А уж тем более её… друг. Да нет, Зойка не решилась бы на преступление. Она была темпераментной, романтичной, вспыльчивой. И сумасшедшей матерью… Обожала Алинку, обшивала её, обвязывала, баловала. Она не собиралась губить семью. Её измены не носили принципиального характера. Зоя ни за что не оставила бы дочку надолго. Будь живая, погуляла бы и вернулась.

— Вы так спокойно об этом говорите! — поразилась Оксана. — Знаю, кто её любовник. Погуляла бы и вернулась. Но разбираться в ваших отношениях — не моя задача. Я только хочу знать, какой была мать Алины.

— В комнате, где вы будете жить, висит много её фотографий. Вы увидите, как Алина похожа на свою мать. Несколько снимков сделаны на пляже в Калининградской области, на Балтийском море, где мы проводили медовый месяц. Зое было восемнадцать. Я девятью годами старше. Мать с отцом торопили меня, но я решил жениться только по любви. Поехал на экскурсию в Волгоград. В тот год, в мае, отмечалось сорокалетие Победы. Нас поселили в гостинице, где Зоя работала — официанткой, в ресторане. Она не красавица, конечно, но… Какая-то бешеная энергия от неё исходила; тянуло к ней непреодолимо. Я больше ни о чём думать не мог, кроме как о том, чтобы затащить эту девчонку в койку. Никогда со мной такого не бывало… Мне чудилось, что рядом с ней я стану другим, что именно её я и ждал до сих пор. К тому же Зоя так ловко управлялась с подносами и тарелками, изящно двигалась, ослепительно улыбалась. А как она танцевала! Была в ресторане всеобщей любимицей, ей делали предложение многие. Но у меня нашлось несколько козырей — симпатичный, неженатый, ленинградец, да ещё капитан-лейтенант. Я рассчитал верно — Зоя Новицкая благосклонно приняла мои ухаживания. На Мамаев курган мы стали ходить вдвоём. Я навсегда откололся от туристической группы. Знаете такую песню — «Пахнет летом, пахнет мятой, и над Волгой расстилается туман…»? Это в точности про нас. Из-за Зои я полюбил этот странный город, который единственной улицей тянется вдоль берега Волги. Меня восхищало всё, даже овраг, прорезавший степь, подбирающийся к домам. Я трепетал при виде каменных фигур в мемориальном комплексе, немел, созерцаю Родину-Мать. Но вместо неё мне мерещилась Зоя. Через два дня после первой прогулки мы посидели уже в другом ресторане, пришли в её пустую квартирку. Мы поставили пластинку на проигрыватель, начали танцевать, а очнулись уже в постели. Разумеется, я был у Зойки далеко не первым, но и не претендовал на невинность. Такой огненной девчонке трудно себя соблюсти. Я попросил её только об одном — чтобы при мне такого не было. А прошлое не исправить, да мне и не нужно. Она обещала. И слово держала, хоть и трудно было. Зоя ведь по Зодиаку — Скорпион, а они все такие. Привязала меня жена к себе намертво. Когда делал предложение, еле языком ворочал. Боялся, что она откажется. Родителям незадолго до свадьбы признался, думал, что мама отговаривать будет. Но Зоя и к ней подход нашла. Она всем могла понравиться, если хотела. Батя даже принялся за ней ухаживать, но мама не ревновала. Она мудрой женщиной была…

Леонид в душе ругал себя за пьяную откровенность, но остановиться не мог.

— В Волгограде и поженились, по месту её жительства. На Мамаевом кургане возложили цветы. Нас даже для какой-то газеты сфотографировали как самую эффектную пару. А потом отбыли в Калининград, где я тогда служил. Как и положено, через девять месяцев родилась дочка. Меня тогда в городе не было. Вернулся из похода, а Алина уже смышлёная, своих узнаёт. А меня испугалась и заревела. Но потом мы крепко подружились. Честно говоря, я за Зоей не замечал ничего порочащего; со всеми авантюрами она действительно завязала. И держала слово до тех пор, пока мы не прибыли к последнему месту службы, в Заполярье. Там встретила своего соседа по дому в Волгограде. У него жена, разумеется, двое взрослых детей. Но разве это Зойку остановит? Вскоре то один, то другой доброхот начал мне сперва намекать, а потом уж и впрямую говорить… Но я знал, что развестись с Зоей ни за что не смогу. Сдохну без неё, понимаете? Терпел. Долго терпел. Вспоминал, как все эти годы Зоя верно ждала меня на берегу, никого к себе не подпускала. А ведь мужики к ней липли, и натура просила приключений. Зоя изводила себя вынужденным постом, но ни разу не сорвалась. Работала всё время в магазинах — сначала продавцом, а потом и директором. Дом содержала великолепно. Я надеялся, что когда-нибудь всё закончится, и мы будем вместе. Но КАК закончится…Теперь уже некому мстить. Хуже того, что случилось, быть не может. И давайте, Оксана, закончим этот никчёмный разговор. Эта страница моей жизни перевёрнута. Мне страшно было подумать, что Зоя кому-то другому достанется. А на такой исход я согласен. Их нет, я живу. Значит, я прав. И больше мне ничего не нужно. Только одно — найти убийцу матери. Будьте уверены, что я расплачусь с вами.

— Я в этом и так уверена. — Оксана с трудом, чувствуя непреодолимую тяжесть в теле, поднялась из-за стола. — Простите, что задержала вас, заставила вновь пережить неприятности. Лично к вам больше вопросов нет. Сегодня же я попробую связаться с Милявской, но до тех пор мне надо освежиться и отдохнуть.

— Я вам покажу, где ванная. И провожу в комнату. — Леонид оживился, поняв, что пытка закончилась. — Мне нужно уехать немного погодя, а батя на кладбище собрался. Он туда ездит чуть ли не каждый день. Не знаю, когда вернётся Алина, но пока квартира остаётся в вашем распоряжении. Можете осмотреть комнаты. Мамин диван вон там, за дверью стоял, где и теперь. Могу продемонстрировать тайник, который сейчас пустует. Окажу любую помощь, если потребуется.

— Спасибо. — Оксана чувствовала перед Максимовыми непонятную вину. — Я постараюсь особенно вас не стеснять.

— Пойдёмте!

Леонид распахнул дверь в третью комнату. Там стояла подростковая стенка, напротив неё — квадратная тахта с подушками. Ковёр на полу, бра, видеодвойка, фотографии каких-то рок-групп, гитара на стене. Индейские маски, фенечки, ползучие цветы, спускающиеся с потолка. Письменный стол был пуст — все учебники и тетради Алина отсюда убрала. А вот фотографии на полках остались, и Оксана сразу же направилась к ним.

Цветной портрет смуглой брюнетки в пёстром бикини выглядел взятым из мексиканского сериала. Море, песок, сосны на заднем плане. А на переднем — юная новобрачная, поднявшая счастливое лицо к солнцу. Руки её вскинуты вверх, и это даёт возможность полюбоваться гибким, грациозным телом. Да, Алина очень похожа на свою мать, но в девчонке нет вкрадчивой нежности, не окутывает её аура любовной истомы. Около портрета не было ни водки, ни цветов, но Оксана точно знала, чувствовала, что этой знойной женщины больше нет на свете.

Зоя завораживала своей непохожестью на других, нездешним блеском чёрных глаз, лучезарным оптимизмом. Вот она на Мамаевом кургане, рядом с молодым улыбающимся Леонидом, в свадебном платье модели «Анжелика», кринолин которого подчёркивает осиную талию невесты. Диадема из бижутерии сияет на сплошной массе смоляных волос, как алмазная. А в букете розовых роз чётко виден каждый лепесточек. На другом снимке Зоя кормит грудью младенца; лицо её сияет умиротворённой, спокойной уверенностью в своём и дочкином счастливом будущем. На третьем снимке Зоя, в широкополой шляпе и в ботфортах, ведёт в первый класс перепуганную маленькую Алину.

Ей было бы сейчас всего тридцать четыре, но никогда уже не будет. Женщина с жемчужными зубами и огненным взором, одна улыбка которой, наверное, заставляла таять лёд, бесследно исчезла, ушла в небытие, оставив мужа с дочерью. Унесла с собой свою тайну, свою любовь, которая оказалась сильнее чувства долга.

К щекам Оксаны прилила кровь, лоб вспотел, и ладони стали липкими. Скорее всего, это ложный след. Блудница не есть убийца, и слишком многих баб пришлось бы привлечь по этой статье. Изменять мужу и навести бандитов на квартиру свекрови — далеко не одно и то же…

Оксана поставила сумку на стул, подошла к секретеру и очень долго разглядывала фотопортреты женщины, похожей не древнюю египтянку. Зоя жаждала именно любви, а не денег. Она способна была подарить жизнь, но принести смерть не могла. Зоя ни в чём не виновата; она пала жертвой жестокой судьбы. А настоящий убийца, возможно, очень хочет сделать её крайней.

У Оксаны не было обязанности подтверждать свои выводы документально. Она мысленно оправдала Зою и, ни перед кем не отчитываясь, решила поискать другую тропинку. Ту, которая действительно приведёт к цели.

Когда они с Леонидом вышли из большой комнаты, он выключил транзистор; а сейчас Оксана снова услышала музыку. Выглянула из комнаты и увидела Лёню, который сидел за неприбранным столом, нагнувшись над маленькой магнитолой. Оксана прислушалась и узнала песню — группа «Наутилус Помпилиус» — «Я хочу быть с тобой»…

* * *

Только что прошёл короткий бурный дождь, и снова засияло солнце. Начало июня в Питере радовало Оксану не только пышной зеленью, буйным цветением природы. Она подолгу не ложилась, любуясь жемчужно-серым небом, тёмными кронами деревьев и полупрозрачным кругом луны, висевшей над двором.

Открыв окно, Оксана жадно дышала солёным морским воздухом и вспоминала, как семь лет назад такой же ночью родила дочку. Это случилось в Лахте — не так уж далеко отсюда. Тогда тоже шумела гроза, и оглушительно орали чайки; и над городом поднималось красноватое, будто заспанное солнце.

Через семь лет всё будет так же, как теперь. Природа живёт по своим законам, более мудрым и гуманным, чем человеческие. Совсем ещё недавно ходили по земле Валентина Матвеевна Максимова и её невестка Зоя Евгеньевна. И где они? Почему не видят белые ночи, не радуются солнцу? Вот так жил-жил — и нет тебя…

Направляясь вечером к Милявской, Оксана надела джинсы, лёгкую майку и кожаный пиджак. Много одежды из Москвы не взяла, но не устояла перед искушением показать людям свои возможности и чувство прекрасного. Сильный ветер бил в лицо, трепал за спиной рыжие вьющиеся волосы и бодрил, поднимал настроение.

Оксана выбралась из царства ларьков и палаток, пошла к высотному зданию. Алина сказала, что оно расположено на площади Климова. Чтобы попасть к дому Милявской, нужно, не переходя проспект, повернуть направо. По пути будут кондитерская фабрика, кинотеатр, ещё несколько домов. И, дойдя на узкой улочки с гордым названием Земледельческая, нужно ещё раз повернуть направо. Сейчас половина шестого. Галина Семёновна обещала ждать Оксану, начиная с шести вечера.

Вот она, легендарная Выборгская сторона, думала Оксана, шагая по тротуару и цепким взглядом окидывая окрестности. Если бы не чужие громоздкие трамваи, её можно было бы перепутать с Пресней. Похоже, со следователем Милявской можно будет найти общий язык. Никогда не подумаешь, разговаривая с ней по телефону, что женщина эта двадцать лет как должна быть на пенсии. В прокуратуре её авторитет непререкаем, но нестандартный подход к делу многим начальникам действует на нервы. В любом случае побеседовать стоит. И сама Милявская призналась, что ещё не работала на пару с частным сыщиком.

— Никогда не поздно познавать мир! — удовлетворённо сказала Галина Семёновна. — Приходите, Оксана, кофе попьём. Я постараюсь помочь вам. Впрочем, а вдруг это вы мне поможете…

— А неприятностей не будет? — осторожно поинтересовалась Оксана. — Вдруг узнают в прокуратуре? Скажут, что вы права не имели…

— Ох, девочка, не смешите меня! — пропела Галина Семёновна в трубку. — Да кого я могу бояться в семьдесят пять лет? Дальше того света не сошлют, а мне так и так уже пора готовиться. Приходите.

— Зачем вы так о себе? — Оксана не оценила мрачного юмора. — И без того слишком много происходит трагедий. Я обязательно приду!

Оксана запомнила адрес и без труда нашла пятиэтажку из серого кирпича, пристроенную к куда более новому дому. В тенистом дворике прохаживалась маленькая старушка с пенно-белыми кудряшками и через тёмные очки то и дело поглядывала в сторону проспекта. Едва увидев Оксану, старушка сразу же засеменила ей навстречу. Это и была Галина Семёновна Милявская. Она не утерпела, спустилась, чтобы встретить гостью у подъезда.

Летнее платье в рассыпанный по чёрному фону белый крупный горошек, белые босоножки на платформе, гранатовый браслет, соломенная шляпка — всё это придавало колорит облику заслуженного следователя. Оксана вспомнила своих недавних попутчиц и решила, что эта пожилая дама совсем не такая. В её глазах светился ум, а душа до преклонных лет оставалась юной.

— Вы — Оксана Бабенко? — громко спросила Милявская.

Наверное, она не очень хорошо слышала, и поэтому старалась говорить чётко, внятно.

— Да, я, Галина Семёновна.

Оксана по привычке проверила, крутится ли рядом кто-то подозрительный. Но по двору расхаживали только вороны, а в лужах купались радостные воробьи.

— Я вас такой и представляла. Успешная, красивая, продвинутая молодая особа, одетая «от кутюр». Поднимемся ко мне, попьём кофе с ореховым тортом. Вы не думайте, я далеко не всех приглашаю домой. Таких случаев единицы.

Оксана, обрадованная приятной встречей, уже хотела спросить, по каким параметрам следователь подбирает гостей, но постеснялась. Милявская бесцеремонно схватила гостью под руку и повела её к подъезду, а сама продолжала говорить, горестно качая головой.

— Значит, вы работаете в интересах Максимовых? Да-да, кошмар! Несчастное семейство, сколько горя за один год на них свалилось! На Алиночку смотреть жутко. Она сейчас экзамены сдаёт, а приглядеть-то некому. Что мужчины могут? Отец между гарнизоном и домом разрывается. Дед, боюсь, сопьётся совершенно. А ведь какой был молодец! И, пожалуйста, деградирует на глазах. Вот моя дверь, сейчас достану ключ. Вы не удивляйтесь тому, что в комнатах запустение. Я живу одна, вся в допросах, протоколах, экспертизах. Видно, такая судьба мне предначертана. А вы, шикарная, зачем свой век заедаете? — Милявская пропустила гостью в прихожую. — Не жалеете ещё, что связались с этой мутотенью?

— Я люблю свою работу.

Оксана огляделась. Прихожая обставлена добротно, но старомодно, и явно ждёт ремонта. Но если старушка живёт одна, да ещё целыми днями пропадает на службе, ожидания эти напрасны. Гардероб красного дерева, полка, пуфик, коврик — всё из далёкого прошлого; кое-что можно дорого продать.

— Люблю, — повторила Оксана, — иначе давно бросила бы. Я не представляю себя никем другим.

— А ещё говорят, что молодёжь нынче пошла беспринципная да ленивая! — возмутилась Милявская из-за дверцы стенного шкафа. — Вот вам тапочки, дорогуша. Дверь в ванную прямо. Полотенце чистое висит рядом с раковиной. Кстати, второй раз в жизни вижу благополучного молодого человека, который сознательно идёт на жертвы. Как мне кажется, пассионарии есть в каждом поколении, но их крайне мало. Как раньше, так и теперь люди в основном серые, обыкновенные, недалёкие. Это враньё, что прежде кругом были одни герои, а сейчас — сплошь вырожденцы…

— А кто был первый? — Оксана переобулась и пошла в ванную

— В прошлом году совершенно случайно повстречалась с майором милиции, с Петровки, между прочим. Респектабельный, образованный, настоящий светский лев. Был вхож в бомонд, имел перспективы, связи. Ездил на «Гелендвагене». Кстати, у вас авто какой марки?

— «Ауди-Кватро», — ответила Оксана, намыливая руки.

— Вот видите! Казалось бы, вы оба — типичные представители так называемой «золотой молодёжи», для которой нет ничего святого. Но ошибочно думать, что настоящая, не сусальная святость — это обязательно тюря, лохмотья и крест на пузе. Для меня свят тот, кто сознательно, имея выбор, во имя своих убеждений пошёл на жертвы и лишения. Тот человек, о котором я говорю, потерял всё — репутацию, имущество, свободу. Формально он — преступник, потому что лично застрелил двух главарей опаснейшей банды и их охранника. Но иначе было никак не остановить этих нелюдей, и майор сделал свой выбор. По должности я обязана осуждать его, но сердцу не прикажешь. Он получил за это не орден, как было бы на войне, а десять лет строгого режима. Я ночами не сплю, потому что ничем не могу помочь. Выжил бы только! Вернулся бы! — Милявская тяжело вздохнула. — Проходите, и сразу за стол! Торт уже нарезан, кофе сварен, а больше ничего я приготовить не успела. Но о деле можно поговорить и так, верно? Я выложу свои факты, вы — свои. Устраивает?

— Конечно, я на любые ваши условия согласна! — горячо заверила Оксана. — И на такое даже не рассчитывала. Много времени у вас не отниму…

— Вы моё время не отнимаете. Я вам его сама отдаю. Считаю свинством не помочь коллеге, да и сама горю желанием раскрыть убийство Максимовой. Сколько людей прошло передо мной, а эту семью особенно жаль! — Галина Семёновна быстро разложила куски торта по тарелочкам, разлила кофе. — Я искренне заинтересована в том, чтобы преступники понесли наказание. Вынуждена признать, что официальные структуры оказались бессильны. Мне абсолютно безразлично, кто именно добьётся успеха. Если этим человеком окажетесь вы, я стану горячей поклонницей частного сыска. Вы не стеснены нашими инструкциями, можете действовать по своему усмотрению. Не оглядываетесь постоянно на начальство, не дрожите перед прокурорами и генералами. Но и у меня есть права, которых недостаёт вам. Нам необходимо действовать вместе. Не забывайте о кофе, остынет!

— Спасибо, всё очень вкусно.

Оксане было неловко обсуждать трагедию Максимовых, попивая кофе с тортом, но она понимала и Милявскую. Бывалые врачи часто обедают, не обращая внимания на лежащий тут же труп; так и следователь давно уже не подбирает темы разговоров к тому или иному занятию.

— Итак, что мы имеем?

Милявская невозмутимо наслаждалась вкусом торта, который таял во рту. Но в глазах её стояла боль.

— Убита женщина, пенсионерка, тридцать шестого года рождения. Не судима, характеристики со всех сторон положительные. Жена капитана первого ранга в отставке. Мать единственного взрослого сына, тоже моряка-подводника. Бабушка пятнадцатилетней внучки. Её невестка в прошлом году пропала без вести, до настоящего времени местонахождение неизвестно. Вы про это, конечно, знаете. Ни у кого из членов семьи, включая и внучку-подростка, нет никаких подозрительных знакомых. Родные и близкие абсолютно никого не подозревают. Гражданка Максимова была задушена поясом от собственного халата. Судмедэксперты тщательно обследовали тело. Женщина могла показать тайник под пытками — такое частенько бывает. Но нет — ни ожогов, ни синяков, ни порезов. Даже отпечатков пальцев изверги не оставили. Чтобы намеренно искать этот тайник, надо знать, что в семье есть серьёзные деньги. Максимовы эту тайну не разглашали. Отец и сын вообще ни с кем не делились планами — даже с близкими друзьями. Алина утверждает, что её одноклассники никакого отношения к преступлению иметь не могут. Про деньги они тоже не знали, да и домой к Алине не заходили; именно потому, что боялись Валентину Матвеевну. К сожалению, покойную уже ни о чём не спросишь. А ведь вполне вероятно, что именно она наболтала лишнее. Нельзя сказать, что у неё душа была нараспашку, но с некоторыми соседями она поддерживала достаточно близкие отношения. Все они на пенсии, в биографиях тоже никакого криминала; дальше заниматься ими я просто не имею права. На какое-то время заинтересовалась пропавшей невесткой Максимовых — Зоей, — продолжала Милявская, вновь наполняя чашки. — Берите, берите тортик! Не стесняйтесь. Если что останется, завтра на работу отнесу, угощу наших девочек. Да, так вот, — Леонид Максимов показался мне человеком, которого сильно ударила судьба. Уязвлена его мужская гордость. Растоптано страстное, болезненное чувство к жене. Любовная зависимость — так, кажется, это называется. Зоя ему изменяла, а он готов был всё прощать. Мне не удалось разговорить Леонида до конца, но главное я поняла. Зоя и раньше под разными предлогами исчезала на несколько дней из дома, чтобы побыть со своим любовником. И в этот раз солгала, сказав, что едет к родителям. Но произошло несчастье, и тот человек погиб. Скорее всего, нет в живых и Зои. По каким-то личным причинам Леонид не раскрывает имя соперника. Его, конечно, можно понять, но скрытность всегда настораживает. Когда я объяснила это Леониду, он ответил: «Это имя стало широко известным, и я не хочу проблем». А потом вообще замолчал, и мне пришлось откланяться.

— Галина Семёновна, мне он всё то же самое сказал. Не хочет углубляться в подробности, хотя сам в курсе дела. Но нам-то с вами обстоятельства гибели Зои ни к чему. Важно знать одно — то, что она не причастна к убийству свекрови. Солидная сумма в тайнике появилась уже после Зоиного исчезновения. Даже если она жива, то не могла знать о планах Леонида и его родителей. Своих сватов Максимовы не информировали о намерении поменять квартиру с доплатой. Мне кажется, эта линия тупиковая.

— Мне тоже, — просто ответила Милявская. — Да, вот ещё что. Владимир Игнатьевич на всякий случай переписал номера всех купюр, и после похищения денег передал перечень лично мне. Обычные уголовники попались бы немедленно. Чтобы прогулять доллары, их нужно обменять. Зачем «чистить» квартиру, идти на «мокрое», а после не иметь возможности воспользоваться добычей? Тем не менее, факт — до сих пор ни одна из купюр в обменники не попала. Если бы грабители обратились к частным, нелегальным менялам, те всё равно отнесли бы валюту в банк; или запутались бы в сеть их клиенты. Я очень надеялась выйти на преступников таким образом, но ничего не получилось.

Милявская открыла балконную дверь, чтобы впустить в душную комнату вечерний прохладный воздух. Окно выходило на узкую улочку, а совсем рядом находился большой парк. Оксану раздражало, что как раз в той стороне разорались вороны, но, увлечённая разговором, она позабыла о гадких птицах. Достигнув полного взаимопонимания со следователем, Оксана не хотела терять набранным темп, и потому первая нарушила молчание.

— Похитители могли знать, что номера купюр переписаны. — Оксана налила себе третью чашку кофе. — И приняли меры. Мы же не знаем всех их возможностей. Но в таком случае они тем более не могли быть случайными людьми в доме Максимовых.

— Любители лёгких денег просто нашли бы другой способ срубить куш, — согласилась Милявская. — Пока запишем это в загадки и продолжим. Вкратце расскажу, кто привлекался по этому делу, а после был исключён из списка подозреваемых. Все они для Максимовых посторонние. Вам рассказывали про их соседа Ахмирова, вора-рецидивиста, которого по подозрению в убийстве На несколько месяцев посадили в «Кресты»? А он так и не смог внятно сказать, где взял деньги, сколько их там было. Потом запамятовал, что речь идёт о долларах, говорил о рублях. Когда его спросили, что взял из квартиры кроме денег, не смог ответить. Он ничего не знал про шкатулку с драгоценностями! Одним словом, пришлось его освободить. Лично я приложила для этого все силы. Мне не нужно просто поставить галочку и объявить убийство раскрытым. Необходимо наказать негодяя! За полгода в подозреваемых перебывали многие. Например, аферисты Быков, Преснов и Савельев, которые использовали рекламные газеты, выманивали деньги, изображая продавцов иномарок, ювелирных изделий, дорогих шуб, даже загородной недвижимости. Максимова могла их пригласить только в связи с покупкой городской квартиры, а этим ребята не промышляли. Кроме того, покупать жильё втайне от мужа потерпевшая не собиралась, да ещё во время болезни… Нет! Кстати, эти трое «мокрухой» никогда не грешили. Цыганок задерживали, которые гастролировали тринадцатого декабря в этом доме. Ходили по лестницам, звонили в квартиры, просили напоить их детишек. Цыганки заявили, что именно эту дверь им не хотели открывать. «Очень сердитая тётка там была. Кричала на нас, грозилась милицию вызвать!» — процитировала Милявская показания цыганки. — Это лишний раз подтверждает, что Максимова была очень строгая. Да и не в правилах цыган убивать ограбленных.

— Зря их трясли, факт, — согласилась Оксана. — А остальные?

— Да ни один из подозреваемых не был убийцей! — Глаза Милявской стали совсем круглыми, как у куклы. — Ахмиров принципиально не «мочил». Насчёт цыганок мы говорили. Взяли ещё группу подростков, промышлявшую кражей автомагнитол и передних панелей от них. Двенадцатого декабря юные «нарки» обчистили аж три машины у «Лесной». Но с какой стати Максимова пустит этих чудищ к себе в квартиру? Проститутку уличную задержали, которая в день убийства грелась у батареи в этом подъезде. Даже пришлось пообщаться со «смотрящими», которые всегда всё знают. Они совершенно не в курсе. Значит, «братва» не замешана. Я им верю. Чтобы отмазаться, они сдали бы виновного, имей такую возможность. Это всё несерьёзно… — Милявская побренчала в чашке старинной позолоченной ложечкой. — Да, ещё одно. Близкий друг семьи Максимовых по фамилии Андросов заметил незадолго до предполагаемого времени убийства здоровенного детину, курившего у лестничного окошка. Рассматривать его побоялся, прошёл мимо. То ли пьяный был, то ли обкуренный — непонятно.

— И его Максимова не впустит, — пожала плечами Оксана.

Она промокнула губы салфеткой и принялась изучать многочисленные комнатные цветы в расписных горшках. Судя по всему, Галина Семёновна не имела дачного участка и изливала свою нежность на хлорофитумы, герани и бегонии. Оксана заметила и цветущее «восковое дерево», о котором давно мечтала. Вспомнила свою московскую квартиру, где цветы росли в прозрачных горшках, в гидрогеле, похожем на груду из кусочков цветного холодца или фруктового желе. Из подвесных ваз с «ушами» ниспадали модные в этом сезоне ампильные растения. Оксана решила перед уходом, набравшись смелости, попросить у хозяйки отросток хойи.

— Да, безусловно.

Милявская тоже любовалась своими цветами. Особенно ей нравилась китайская роза, которая сейчас тоже цвела. Наверное, Галина Семёновна не поскупится — она тётка добрая. И подарит московской гостье ещё и розочку, которой в коллекции Оксаны тоже не было.

— Такому типу, как наколотый громила, Валентина дверь не откроет. Но попытаемся понять, как могли развиваться события. Потерпевшая задушена фланелевым поясом от халата, а её руки связаны мохеровым шарфом. На голенях обнаружены характерные кровоподтёки прижизненного происхождения. Значит, в момент убийства кто-то крепко держал жертву за ноги. Одновременно душить и держать убийца не мог. Значит, их там было как минимум двое. Здоровенный мужик поступил бы иначе — дал чем-нибудь тяжёлым по голове или пырнул ножом. Все соседи клятвенно уверяли, что в момент убийства на лестнице и в квартире было тихо. Следов борьбы не обнаружено, в жилище — идеальный порядок. Можно себе представить, что пьяный или обкуренный амбал за собой всё уберёт, да ещё бережно накроет труп одеялом?

— Действительно, нелепо, — покачала головой Оксана. — Мне тоже кажется, что убийц было несколько. И большой силой они не обладали, раз не могли справиться с одной пожилой женщиной. Потребовалось связать ей руки, да ещё держать за ноги. Но, прикончив Максимову, они не стали метаться по квартире, вышвыривая на пол вещи и круша посуду. Они спокойно забрались в тайник и унесли деньги. Шкатулку взломали, потому что не нашли ключа; узнать у Максимовой было уже нельзя. Мне кажется, что потерпевшая сама впустила убийц в квартиру. И искать нужно среди её знакомых, на первый взгляд не вызывающих подозрений. Валентину застали врасплох, это точно.

— Тайник аккуратно замаскирован. Кнопку на двери нажали. Стал бы пьяный мужик так утруждаться! Да он бы весь дом перевернул… Я бывала в квартирах, которые наркоманы грабили. — Милявская подставила лицо ветерку. — Тот самый сосед, Андросов, предположил, что бандит мог ворваться в дом на плечах хозяйки. Но я отказалась от такой версии. Потерпевшая в тот день из дома не выходила, была в халате и тапочках. Кроме того, Валя слыла дамой решительной, голосистой, и просто так не далась бы. В любом случае соседи должны были услышать шум борьбы.

Оксана встала из-за стола и стала ходить по комнате, обставленной антикварной мебелью. Она хотела бы рассмотреть висящие на стенах картины, но мешал важный разговор. Строить логическую цепочку было не менее увлекательно, и Оксана вернулась за стол.

— Надо спросить у мужа и сына насчёт тех людей, кого Валентина точно могла впустить без боязни. Думаю, что круг таких лиц ограничен. И тогда уже можно будет проверить каждого. Тут два варианта. Или эти люди откуда-то приехали, или они жили совсем рядом. Домашние упоминали о тёплой компании соседей, в которую входила и Валентина.

— Оксаночка, я вот о чём подумала… Только сейчас пришло в голову. — Милявская прижала ладонь ко лбу, будто стараясь удержать мысль. — В числе прочих отрабатывалась версия, что в квартире орудовал маньяк или душевнобольной. Есть такие вурдалаки, одержимые манией убийства всего живого. Но они, как правило, не берут деньги и ценности. Кроме того, такой тип непременно убил бы и собаку. Вы видели Грету?

— Да, милейшее существо. Только, похоже, она болеет или тоскует.

Оксана вспомнила, что только на третий день пребывания в доме Максимовых она заставила собаку взять конфетку и съесть её.

— Но животное всего-навсего заперли в ванной. Лая её соседи тоже не слышали. Грету каким-то образом обездвижили. Возможно, усыпили или связали. Но главное — пощадили. Почему? Потому, что, по мнению убийц, она не сможет свидетельствовать против них. Получается, главной целью нападения на квартиру были деньги, а хозяйка уничтожена лишь как опасный свидетель. Принимая решение сохранить жизнь собаке, они были и правы, и не правы. Пуделя в суд не вызовешь и под протокол не допросишь. Но он может дать знать, если поблизости окажется кто-то из убийц. Кстати, я потребовала присутствия собаки при следственных экспериментах. Животное не опознало преступника ни в Ахмирове, ни в остальных подозреваемых. Грета всех их видела впервые! Даже при появлении «крутых» мальчиков с «Лесной» Грета оставалась спокойной. Конечно, мне пришлось представить и другие доказательства невиновности подозреваемых, но лично для меня это было основным. Собака, тоскующая по хозяйке, не может забыть тех… Классический пример — Динго из книги Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан».

— Да, конечно! — Оксана не понимала, как сама до сих пор не додумалась до этого. — Значит, я спрашиваю семью о близких друзьях Валентины. И, главное, не стала ли с тех пор собака как-то иначе относиться к некоторым из них. Может, кто-то после убийства перестал появляться у Максимовых? Конечно, сам факт разрыва отношений ещё не говорит о причастности к убийству, но проверить стоит.

— Всё правильно!

Милявская торжественно подняла палец кверху, сверкнув рубином на тонком золотом колечке.

— Вдумчиво поспрашивайте и сами понаблюдайте за собачкой. Я бы посоветовала вам походить на прогулки с Гретой. Понаблюдать, как животное реагирует при встрече с жильцами этого дома. Если появится кто-то, причинивший ей неприятности, собака тут же обозначит своё отношение. Да, неприятности не обязательно связаны с гибелью хозяйки, но в любом случае следует обратить внимание. Через несколько дней мы встретимся, и вы поделитесь впечатлениями. А я тем временем буду проверять знакомых семейства, имена которых назовут муж и сын. Мы с вами, с общего согласия, взяли за основу версию, согласно которой Валентина погибла от рук своих хороших друзей. Вот их нам следует вычислить, и быстрее.

— Так и сделаем, Галина Семёновна! — Оксана решительно шагнула к двери. — Спасибо за угощение. Я больше не смею занимать ваше время.

— Что вы, девочка моя! — всполошилась хозяйка. — Очень приятно было с вами познакомиться. Я так надеялась, что мы ещё посидим! Поговорим уже не о работе, а о жизни, о хобби; вспомним разные истории. Ведь я так одинока в этом мире! Муж давно умер, детей нет. Только приятельницы и коллеги и работе… Но я обожаю общаться с молодёжью. Эти контакты вносят в мою жизнь свежую струю, придают силы, убавляют годы…

— Обязательно посидим, Галина Семёновна, — пообещала Оксана. — Но только после того, как найдём убийц. Чтобы мысли всё время не перескакивали на дело Максимовых, и мы действительно смогли хорошо провести время. А сейчас я хочу поскорее вернуться на Парголовскую — в девять вечера Алина всегда выгуливает Грету.

— Горите нетерпением? — рассмеялась Милявская. — Да вы настоящий работоголик! Думаете, что вечером в их двор зайдёт много народу? Правда, белые ночи стоят, всё возможно. Но ведь мы можем ошибиться и зря потратить время. Не увлекайтесь именно этой версией.

— Ничего. В таком случае я просто подышу свежим воздухом, — беспечно махнула рукой Оксана. — Я вам очень благодарна за помощь, за предоставленные сведения. Надеюсь, что мы ещё раз встретимся, а пока мне нужно бежать.

— Не смею задерживать, — обречённо сказала Милявская. — Я провожу вас.

— Нет-нет, я и так здорово вас нагрузила! — испугалась Оксана. — Не беспокойтесь, дорогу я найду. Можно позвонить вам завтра в это время?

— О чём речь? Всегда буду рада. И запомните, Оксана, что обещали пусть на один вечер подарить мне молодость!

— Я вам не только молодость подарю, — многозначительно понизила голос Оксана. — О гонораре договоримся немного погодя. Надеюсь, вы не пожалеете, что стали сотрудничать со мной.

— Перестаньте! — проворчала Галина Семёновна. — Заплатить могут многие, а вот сделать один из оставшихся вечеров по-настоящему счастливым дано единицам. И вы принадлежите к их числу, к замечательному типу молодых людей. Когда я гляжу на вас, верю, что у страны есть будущее. Берегите себя. И удачи вам!

— До свидания! — крикнула Оксана уже с лестницы и через две ступеньки понеслась вниз, так как действительно торопилась.

Отростки цветов она решила попросить немного погодя. Увлечённая новой идеей, Оксана едва не забыла схватить с подзеркальника в прихожей Галины Семёновны свою модную сумку.

* * *

Оксана вновь шла той же дорогой и с удивлением думала, что отсутствовала всего около трёх часов. Почему-то ей показалась необыкновенно долгой разлука с домом Максимовых, с площадью у станции метро, с тихим зелёным двором. Жизнь кипела ключом у палаток и столиков. Торговля, вроде, и не собиралась сворачиваться, и к остановкам маршрутных такси тянулись длинные очереди.

Похаживали туда-сюда бритые мальчики в тренировочных костюмах с обнимку со своими размалёванными девочками. Те и другие сосали из банок или из тёмных бутылок холодное пиво. Но Оксана была твёрдо уверена в том, что они или им подобные никакого отношения к убийству Валентины Максимовой не имеют.

Почему-то в милиции решили, что злодей должен иметь отношение к преступному миру. И быть молодым, в крайнем случае, среднего возраста. То ли это вор-рецидивист тридцати пяти лет от роду, то ли наркоман, таскающий из машин магнитолы, которому едва исполнилось шестнадцать.

Под сложившийся образ подходили цыгане и проститутки, аферисты и рэкетиры. Кто угодно, но только не тот, оборвавший жизнь жены каперанга. Все подозреваемые были для строгой, приличной женщины враждебными и чужими. А ТОТ считался своим.

Значит, он был не из «блатных». К тому же лет ему было гораздо больше, чем самому старшему из подозреваемых. Потому Максимова и открыла ему дверь, потому он и был в курсе всех её домашних дел! Знал, куда и как надолго ушёл Владимир Игнатьевич. Слышал, что Алина уже выписалась в школу после болезни; а по окончании уроков пойдет по магазинам. Об этом ему могла сказать сама Валентина.

Он был осведомлён насчёт тайника и секретов входной двери. Он сумел всё сделать тихо, не оставив следов, не возбудив подозрения у бдительных соседей. Он не истратил ни цента из тех долларов, потому что знал — их номера переписаны. Любой другой грабитель тут же попался бы, пожелав сбыть или обмыть добычу. Работал не пьяница, не наркоман, не обычный «домушник». По ту сторону невидимой линии фронта затаился расчётливый, хладнокровный, предусмотрительный негодяй, который просто хочет выждать.

И выжидает уже полгода, зная, что его продолжают искать. И именно то, что убийца осведомлён о планах Максимовых, подтверждает версию. Он запросто общается с мужем и сыном жертвы. Возможно, что он знаком и с Алиной. Девочка, ничего не подозревая, делится с ним сокровенным. Преступник имеет возможность держать руку на пульсе расследования, и потому до сих пор неуловим.

Оксана свернула во двор. К ней тут же бросилась, виляя хвостом, Грета. Собака за эти дни привязалась к симпатичной гостье своих хозяев, охотно брала у неё конфетки. И сейчас запрыгала вокруг, то и дело вставая на задние лапы, пытаясь лизнуть в щёку. Оксана нашарила в кармане пиджака завалявшийся леденец, развернула и угостила Грету. Двор был пуст, только Алина сгорбилась на скамейке. Не обращая никакого внимания на собаку, она мрачно докуривала сигарету. И когда Оксана, улыбаясь, подошла, девчонка даже не шелохнулась.

Алина была в расклёшенной замшевой юбке, застёгнутой спереди на пуговицы, и в растянутом свитере, наспех надетом поверх футболки. Пока Оксана пила с Милявской кофе, прошла сильная гроза; несколько похолодало, и на город спустилась сырость. Деревья во дворе то и дело сгибались под порывами западного ветра, осыпая Оксану с Алиной холодными брызгами. На лавочке было неуютно, поэтому старухи сидели дома.

— Привет, подруга! — сказала Оксана, сообразив, что Алина погружена в себя и ничего вокруг не видит. — Что с тобой? Экзамен не сдала?

Алина вздрогнула, взглянула из-под иссиня-чёрной чёлки на Оксану. И та увидела заплаканное личико, размазанную помаду, распухший нос.

— Да нет, сдала физику на четвёрку. Всё нормально.

— Тогда чего ревёшь? Личные проблемы? — Оксана, не пожалев модных брюк, уселась рядом. — Я в твои дела не лезу, просто интересно.

— Личные, да, личные!

Алина впилась в ладони покрытыми белым лаком ногтями. Этот цвет очень шёл к её смуглой коже.

— Руслан обидел? — попробовала догадаться Оксана.

— Да ты что! -

Теперь они были на «ты». Инициативу проявила Оксана, и Алина охотно согласилась.

— Руслан меня едва не облизывает. Понимает, как мне хреново. Если у него проблемы, он со мной делится. Я — с ним. Больше никому мы не нужны.

— Перестань, в самом деле! — возмутилась Оксана. — У тебя отец, дедушка. У Руслана дела похуже. Ты ведь знаешь, что у него папа неродной?

— Он говорил, — кивнула Алина, яростно накручивая на палец кожаный ремешок от амулета. — Рассказывал, что мать родила его от другого, когда они с Олегом уже в браке жили. Отчим всю жизнь про это помнил, но называл Руслана своим сыном. И лично его ни в чём не упрекал. А матери сцены устраивал, конечно. Она допереживалась известно до чего. Татьяна Васильевна, Руслан говорит, очень страдала. Но ребёнок-то здесь причём? Не он же изменил. Так и я…

Алина всхлипнула. Подбежавшая Грета принялась, повизгивая, слизывать слёзы со щёк хозяйки.

— А что ты? Почему возник этот вопрос? — Оксана наморщила лоб.

— Отец меня не любит, — неожиданно сухо и деловито сказала Алина. — Мать ведь гуляла в гарнизоне. Но только в последнее время. У неё такой любовник был — вау! Каперанг и муж главы администрации посёлка. И внешне — ну просто картинка! И папа начал вообще подозревать… Ты, говорит, копия Зоя, и я ничего не могу понять…

— Ах, вот оно что! — Оксана, наконец, связала концы с концами. — Леонид Владимирович думает, что ты не его дочка?

— Да. Он как бы и не скрывает. Сегодня деду опять сказал, что пока съезжаться с ним не будет, подождёт. Раз деньги украли, придётся ему сюда вселяться. А у него там, в посёлке, баба имеется. У неё в прошлом году муж погиб, ей материальную помощь дали, обещали квартиру в Питере. Вот я и думаю, что папа решил с ней… А я мешаю, алименты надо ещё три года платить. Поживи, говорит, у деда, тебе тут лучше будет. Конечно, тут лучше! — Алина достала из сумочки пачку «лёгких» сигарет. — Хочешь?

— Давай.

Оксана понимала, что заброшенного подростка воспитывать поздно, да и ни к чему. Алина достала газовую зажигалку, прикурила и отдала её Оксане.

— Расскажи мне всё. Легче будет, я знаю.

— Мама без вести пропала, через полгода её можно признать погибшей. Но пока у отца не получается, хотя в августе будет год. Без свидетельства о смерти он не может жениться. Правда, многие сейчас просто сожительствуют, и он с той тёткой — тоже. Я её знаю. Мы там все между собой знакомы — чуть ли не свечки друг другу держали. Но он после с ней сошёлся, когда мама уже… — Алина закрыла лицо руками. — Так бы соседки ей всё доложили. Там тундра — не спрячешься. Всё на виду.

— И ты знаешь, с кем мать встречалась? Правильно я поняла?

— Да ты чего?! Весь посёлок знал. В той семье такие скандалы были — под окна сбегались слушать. Соседи от замочных скважин не отходили. Они с мамой земляки, в Волгограде в одном дворе жили. Когда встретились, не могли наговориться. Папочка мне тут и заявляет: «Откуда я знаю, может так быть, что Зоя в Калининграде какого-нибудь друга детства встретила!» Но я-то виновата разве? — сквозь слёзы пролепетала Алина. — От кого я, какая разница? Ну, сбегала мама из дома, жила у своего каперанга в каюте, так меня же не спрашивала! Я сердцем чувствую, что её нет больше. И отца около себя не держу. Хочешь уйти к другой — уходи, но не выпендривайся!

— В таком случаев надо провести экспертизу, — решила Оксана, погасив окурок о скамейку. — Оба сдадите кровь, а потом получите заключение. Надо вопрос решить, иначе вы с папой с ума сойдёте. Не все же такие либералы, как отчим Руслана.

— А ты знаешь, сколько всё это стоит? — насмешливо осведомилась Алина. — Нам что, «бабки» девать некуда? Мы ещё за бабулины похороны не расплатились. А деду в сердечный санаторий ехать нужно…

— Если я найду деньги, у вас будут средства. Ты и так настрадалась сверх меры, Алинка. Я ведь сама сирота с восемнадцати лет, поэтому понимаю тебя и жалею. Держи платок.

Оксана достала свой, упакованный в целлофан. Купила его на вокзале, когда уезжала в командировку.

— Не обижайся на отца, его тоже можно понять. Он твою мать любил, как сумасшедший, был ею болен. Это вроде как наркомания, но только наркотик — Зоя. И при такой зависимости знать, что она — с другим… Ладно, я тебе ещё пару вопросов задам. По нашему делу. Ладно?

— Задавай, — невнятно, сквозь платок, разрешила Алина.

— Вспомни, не начала ли Грета…

Оксана поглаживала собаку и вдруг заметила, что та напряглась. Обычно весёлая и ласковая, Грета глухо заворчала, вздёрнув верхнюю губу. И тут же залилась бешеным лаем, рванула с места. Алина едва успела поймать псину за ошейник. Оксана подняла задние ноги Греты, чтобы та не имела опоры.

— Ты что, балда?!

Алина не могла справиться с обезумевшей собакой. Та лаяла до рвоты, кидалась к асфальтированной дорожке, по которой шли два благообразных пенсионера. Оксана радостно вздрогнула, но тут же поняла, что эти люди не могут быть ни грабителями, ни убийцами.

Высокий старик в очках с толстыми стёклами покраснел так, что его глаза казались белыми. Тяжёлый шаг, вислый, раздвоенный на кончике нос, оттопыренная нижняя губа, красивой формы лоб — всё это придавало старику высокомерный вид. Его руки и ноги показались Оксане непропорционально маленькими, как и голова.

Но, несмотря на мелкие недостатки во внешности, старик выглядел образованным, воспитанным, даже благородным. На его светло-сером пиджаке Оксана заметила несколько рядов орденских планок; с другой стороны он приколол какие-то значки и медальки. На первый взгляд старику было лет семьдесят пять — волосы на затылке уже пожелтели, а кожа лица и рук покрылась коричневыми пятнышками.

Под руку его держала жена — неописуемой толщины дама, ростом едва до плеча мужу, с выкрашенной в тон «махагон» завивкой. Широченное шёлковое платье в крупных маках едва не лопалось на груди. Женщина двигалась толчками, припадая на одну, изуродованную болезнью ногу и опираясь на палку. Ортопедическая обувь мало ей помогала, и женщина явно мучилась, стараясь поспеть за мужем. Тот тоже носил трость, но, похоже, больше для красоты.

Высокий худой муж и низенькая полная жена всем своим видом олицетворяли достойную старость, закат прожитой жизни — нелёгкой, но честной. Ерунда какая-то, надо будет рассказать эту историю Галине Семёновне и вместе с ней посмеяться над наивностью их предположений. Мало ли почему собака может не выносить того или иного человека? Часто животных раздражают хромые и горбатые, а толстуха как раз увечная — вот и всё! Или дедуля Грете хвост в дверях прищемил, ногой пнул — такие обычно собак не любят.

— Алина, кто это?

Оксана, кое-как успокоив Грету, мотнула головой в сторону подъезда, за дверью которого скрылись супруги. По той же дорожке прошла компания хохочущих пацанов — они направлялись в ночной клуб. Грета не обратила на них никакого внимания. В обратном направлении проследовали распаренные мужики из Батенинских бань — собака проигнорировала и их.

— Ваши соседи, ты должна знать…

— Это Андросовы, Юрий Сергеевич и Тамара Филипповна. — Алина думала о своём, поэтому и отозвалась не сразу.

— Андросовы?

Оксана вроде бы уже слышала сегодня эту фамилию. Да, Милявская говорила о показаниях соседа Максимовых. Наверное, это тот человек, который в день убийства заметил на лестнице подозрительного громилу. Но почему-то собака кидается именно на него…

— Да. Они часто к нам ходили, при бабушке ещё. И Елена Николаевна в этой компании была. Помнишь, с болонкой? С Томми?

— Да, помню.

Оксана представила моложавую пенсионерку с песочной волной волос. Обычная компания пожилых людей, когда на одного мужчину приходится три женщины.

— Как её фамилия?

— Потапова, — всё так же неохотно ответила Алина.

— И как компания проводила время? — Оксана на всякий случай решила поподробнее узнать о соседях. — Да брось, Алина, всё у вас с папой будет хорошо! Вы оба сейчас нервные, и поэтому сшибаетесь.

— Да как обычно. Часто в гости ходили, все в одном парадном жили. Чаще собирались у бабушки. А она довольна была — люди её уважают, ценят её кухню и компанию. Дед ворчал, но терпел. Лишать бабушку общества Юрика было самоубийственно. Папа рассказывал, что она не только на свой день рождения, но и на дедушкин Андросова приглашала. Иначе отказывалась справлять, готовить…

— Да почему же? — перебила Оксана. — Так дружили?

— Они так и звали друг друга — закадычные. — Алина поёжилась от вечерней стыни. — Эти трое не только на праздники, но и просто так приходили. Даже не звонили, не предупреждали. Юрий Сергеевич любил чайку у бабушки попить. Пока она жива была, чуть ли не каждый день забегал. И чаще всего без жены, один. Она много болеет, неделями с постели не встаёт. Иногда так ноги сводит, что кричит — у нас слышно. Он в дверь позвонит, а бабушка открывать несётся. Рот до ушей, глаза прямо сияют. Сразу ведёт его на кухню, а он ручки потирает. «Ну-с, Валюнчик, родная моя, что у нас сегодня к чаю? Пирожков не испекла? Тогда, может, блинцов со сгущёночкой?» — Алина горестно усмехнулась. — Деда Андросов уже достал. Тот на уши вставал, а сказать ничего не мог. Сразу: «Солдафон, сундук, и сына такого же мне воспитал! Никакой духовности, черви вы, черви земляные! В запасе пять слов, да и те из уставов! А Юрик Шопена любит, умеет красиво ухаживать! Сразу видно, что «голубая кровь»! Пока у деда с бабушкой дача была, Андросовы и Потапова туда каждую пятницу приезжали. На клубнику, на яблоки. А ведь у Юрия Сергеевича свой участок был, но он туда никого не приглашал. То дом не достроить, то воду в колодце кто-то испортил, то вся рассада помёрзла. Говорил, что одному не справиться, а Тамара Филипповна не может помочь. Собирался участок продавать. В конце концов, и продал недавно. Они все на одном предприятии работали. Андросов был этим… профсоюзным боссом. Бабушка говорила, что все бабы у них по нему сохли. Раньше он такой спортивный был, в джинсах и футболке ходил гулять. На стадионе «Климовец» всё время играл в городки. Жалели Юрия Сергеевича из-за того, что его жена никак умереть не может и дать ему возможность жениться на здоровой. А Тамара Филипповна двадцать пять лет болеет, и до сих пор живая. Молоко бесплатное, кефир ему отдавали. Он брал — для Томочки…

— Все эти женщины замуж за него собирались? — усмехнулась Оксана.

— А ты думала! Та же Елена Николаевна — первая в очереди. Видела, какой она марафет наводит? И каждый день так, всё время Юрика ублажает. Они так его и называли — Юрик, Юронька. Дед назло прозвал его Дуриком. Однажды, перед бабушкиным днём рождения, дед ей говорит: «Мать, тебе твой Дурик звонил. Интересовался, в каком часу собираемся за столом. Я сперва решил, что тебя какая-то бабка ищет — голосок такой писклявый!» Бабушка руки в боки: «Да тебе бы, дуболом, хоть стомиллионную его ума!» И опять скандал… В последний день рождения ей шестьдесят четыре стукнуло. А Юрик и цветов не купил, подарка не принёс. Весь вечер стихи по бумажке читал, а тётки млели. Говорит, что сам сочинил. Я бабушку спросила, чем ей так Юрий Сергеевич нравится. А она: «С ним, как с женщиной, запросто болтать можно. Водку он не жрёт, пиво воблой не зажёвывает, матом не ругается. Сладкоежка наш Юрик. Чай любит с конфетами, с мармеладом, с пирожками. И всегда у него ласковое обращение — родная, дорогая, ненаглядная. Только от него такие слова и услышала. Когда говоришь с ним, будто розы нюхаешь. А другие мужики как рот разинут — как носом ткнут в вонючую портянку…» — Алина встала со скамейки. — Пойдём домой, холодно.

— Сейчас пойдём.

Оксана нахмурилась, ещё не понимая, что ей не понравилось в словах Алины. Всякие старички попадаются, есть среди них и обабившиеся. Лично она неприязненно относилась к мужчинам-сладкоежкам — в их характере было много низкого, мелкого, подлого. Но, в данном случае, пристрастия Андросова роли не играли. Просто он понял, что женщинам нужно, и начал изображать из себя душечку, обожателя всего человечества. Жена больна, а есть у кого-то надо — то у Максимовой, то у Потаповой. Последней он ещё и авансов надавал, чтобы она из кожи вон вылезла. Беспроблемное существование в атмосфере всеобщего поклонения — кто откажется?

— Пойдём, — повторила Оксана. — Только ещё несколько слов ты мне скажешь. Сама понимаешь, здесь говорить безопаснее. Как вся компания восприняла убийство Валентины Матвеевны?

— Ну, это да!

Алина тряхнула головой. Глаза её сузились и полоснули Оксану, как бритва.

— Елена Николаевна в могилу прыгала, ей «скорую» вызывали. Юрий Сергеевич вытирал слёзы и говорил красивые речи. От имени коллектива их предприятия заклинал родную милицию найти убийцу. Дед-то как памятник стоял, был в шоке, а Юрик на правах мужа принимал соболезнования. Тамара Филипповна за два дня до того опять в больницу угодила. Потапова уже совсем собралась с Андросовым в ЗАГС, так нет, выжила тётя Тома…

— А друзья твоей бабушки никого не подозревают?

Оксана только сейчас почувствовала, что продрогла до костей. А вот Грета очень радовалась долгой прогулке и, забыв о недавнем срыве, весело бегала под клёнами.

— Андросов что-то про незнакомого мужика говорил, который на нашей площадке ошивался. Он и раньше воров боялся, две железные двери поставил и решётки на окна. Потапова никого не заметила, несмотря на то, что два раза в магазин выходила.

— Алина, тебе не кажется это странным? — Оксана заговорила тихо, но возбуждённо, и девочка встрепенулась. — Андросовы часто бывали у вас дома. Значит, Грета их знала? Почему она так себя ведёт?

— Сама не врубаюсь. Раньше этого и не было вообще. Когда Андросов чай пил, Грета около него крутилась, сладкие кусочки выпрашивала. Я уже здесь жила, сто раз это видела. И жена его жалела, что больные они, не могут такую чудную собачку завести.

— Алина, а сейчас к вам Андросовы ходят? А Потапова?

Оксана закусила губу, не решаясь даже мысленно высказать подозрение.

— Нет, не ходят. А зачем? Они знают, что дед был против этих посиделок. И не будем мы жарить им блины со сгущёночкой!

— Ты не помнишь, когда именно Грета стала кидаться на Андросовых? Это ведь сегодня не впервые случилось? Кстати, как она относится к Потаповой? Ты не обратила внимание?

— И на неё лает.

Алина заправила волосы за уши. Оксана, глядя на неё, опять подумала — как же была хорошо в молодости Зоя Максимова! И погибла-то рано… Лишь бы с Алиной ничего не случилось сейчас.

— Кстати, началось это как раз тогда. На поминках, когда все собрались, Грета набросилась на Андросова и чуть не укусила. Пришлось её в ванную запереть, так там весь вечер выла.

— А что ещё ты про Юрия Сергеевича слышала? — Оксана взяла девочку под руку. — Пойдём, погуляем немного по двору. Я не хочу выспрашивать у твоего дела — сама понимаешь.

— Почти ничего. Он с юга откуда-то, кажется, из Ставропольского края. Ему семьдесят четыре года. Бабуля часто деду орала: «Да что ты в жизни нюхал? Что там твоя дурацкая лодочка? А вот Юрик в гестапо сидел за то, что был подпольщиком!» Дед, конечно же, опять съязвил: «А твой Дурик там всех эсесовцев обнюхал!» И снова скандал на полночи. Надоели они мне до чёртиков. Что ещё знаю? Вроде его, Андросова, расстрелять хотели, да наши пришли. Он был на фронте, потом служил на Дальнем Востоке. «Я поняла, что моя жизнь прошла зря. Ты всегда обращался со мной, как с матросом-первогодком. Не говорил, а отдавал команды!» Бабушка прямо зверела, когда дед об Андросове плохо отзывался. — Алина обняла себя за плечи, опустила голову. — При мне они, само собой, замолкали. Всё, что рассказала, случайно услышала. Тамара у Андросова вторая жена, а первая в другом городе осталась…

— Понятно. — Оксане вдруг стало жарко. Ослепительная догадка прорезала мозг, как молния. — Алина, на похоронах бабушки фотосъёмка велась?

— И на камеру снимали! У нас видеотека есть, и папа её пополняет. Традиция такая — все важные события снимать. Тогда тоже… — Алина взяла Грету на поводок и направилась к парадному. — Оксана, дед психовать будет! Он же ненормальный после всего. Бывает, по улицам бегает в трениках и в тельняшке, меня ищет…

— Идём. — Оксана обняла Алину за плечи, шепнула ей на ухо: — Ты дашь мне на ночь видак и эту кассету? Только деду ничего не говори.

— Да, пожалуйста! — Алина оживилась, потому что допрос кончился.

Они не успели войти в подъезд. В проёме две появился Владимир Игнатьевич в тельняшке, спортивных брюках и домашних тапках. Увидев внучку и Оксану, он всплеснул руками и бросился к ним. Не говоря ни слова, принялся обнимать их, тискать, целовать. Оксана от неожиданности онемела, а Алина гладила всклокоченные волосы деда, вытирала ему слёзы.

— Живы! Ух, ты, мать честная, живы! А я уж думал… Вы куда пропали, девчонки?! В милицию звонить хотел, в больницы! — Максимов счастливо рассмеялся, поняв, наконец, что на сей раз никто не погиб и не пропал. — Идёмте ужинать, анчутки! Я картошки наварил, рыбы нажарил. Варенье клубничное открыл, ещё с дачи. Валя в прошлом году варила…

— Деда, дьявольский год закончился, — шутливо говорила ему Алина, а сама тоже чуть не рыдала. — Теперь всё будет хорошо…

Девушки с обеих сторон взяли Владимира Игнатьевича под руки, и повели к подъезду. Грета, звонко лая, скакала вокруг. А Оксана думала, что стоит найти убийцу хотя бы для того, что этот человек вновь стал самим собой. Чтобы капитан первого ранга Максимов опять увидел солнце. Он обязательно должен пережить этот кошмар, прорваться, всплыть и вдохнуть полной грудью…

Глава 2

— Вы уже десять дней здесь, — пожалела Оксану Галина Семёновна, закрывая окно в своём кабинете и набрасывая поверх пушистого джемпера оренбургский платок. — Без дочки не скучаете? Звоните ей?

— Конечно, звоню в пансион. Договорилась с Максимовыми, что все счета оплачу. — Оксана, тоже дрожащая от холода, грела руки у электрокамина. — Она постоянно просит приехать побыстрее. Уже первый класс закончила — там же, в Центре индивидуального развития. В июле хотим поехать на море. Пока ещё не решили, куда именно; мысли заняты другим. Вы просмотрели плёнку с записью похорон Максимовой?

— Естественно. Много раз отматывала назад, анализировала увиденное. Нет, безобразие какое! Середина июня, а не одного летнего дня! Если вам в ваши двадцать пять холодно, то представьте, каково мне, старухе! Так ждала тепла и солнышка… Ужас! — Галина Семёновна села за свой стол. — Перед тем, как явится Потапова, мы успеем согреться чайком.

— Вы вызвали Потапову? — удивилась Оксана.

Пока они на трамвае ехали в прокуратуру, Галина Семёновна ни словом об этом не обмолвилась.

— Да, на три часа дня. Вы мне передали кассету, рассказали о разговоре с Алиной, а после я долго думала. И пришла к выводу, что причина неприязни собаки к этим людям какая-то другая…

— Кстати, Алина сегодня вспомнила, как Андросов однажды пытался ударить Грету кирпичом по голове. Она весной ещё, на прогулке, забежала за угол дома. И когда Алина повернула туда же, увидела Юрия Сергеевича. Он замахнулся на Грету куском кирпича, но потом сделал вид, что просто убрал кирпич с подоконника первого этажа. Выбросил его в кусты и так заболтал Алину, что она всё забыла. И только сегодня всплыло…

— Девочке могло и показаться, — покачала головой Милявская. — Видимо, привязанность бабушки к этому человеку раздражала Алину. Она переживала из-за деда. Тем более что её мать тоже изменяла отцу. Алина боялась, что и с более старшими членами семьи случится нечто подобное. А так… Фронтовик, орденоносец, да ещё в оккупации пострадал от фашистов. Человек, с шестнадцати лет включившийся в подпольную работу, вряд ли скурвится к старости. Он же сидел в тюрьме, подвергался пыткам. Лишь чудом не был расстрелян. На всякий случай я разослала запросы, но вы ведь знаете, как туго поворачиваются шестерни нашей бюрократической машины. Конечно, ждать ответов в бездействии я не собираюсь, — лукаво добавила Галина Семёновна. — Вы при просмотре кассеты заметили, как зло Потапова глядит на Андросова?

— Да, верно! — Оксана и сама хотела обратить внимание следователя на этот факт. — Алина говорила, что Елена Николаевна в Андросова влюблена, замуж за него собирается. А тут не скажешь, что эта женщина сгорает от страсти…

— Страсть бывает разная. От любви до ненависти — один шаг. И, возможно, в тот момент в душе Потаповой победила ненависть. Заметили, что во время произнесения Андросовым траурной речи Потапову всю перекосило? А уже потом она принялась голосить, кидаться к разрытой могиле, виснуть на руках других провожающих. То ли это — слишком демонстративное выражение горя, то ли плач по чему-то другому. В таком состоянии женщина становится лёгкой добычей опытного психолога. Может, Андросов отказал ей, или случилось ещё что-то, взбесившее Елену Николаевну.

— В глазах Потаповой не горе, а злоба! — горячо сказала Оксана. — Я за свою жизнь успела побывать на многих похоронах. И знаю, как там себя ведут люди. Так вот, ничего подобного я не могу припомнить. Потапова ревёт, а глаза у неё сухие. И криком она хочет заглушить не жалость, а отчаяние. Просто подвернулся удобный случай, что устроить истерику, не вызвав подозрений. Только… — Оксана вдруг запнулась. — Полгода ведь прошло. Вдруг они уже помирились? У баб это просто — то пошёл вон, то жить без тебя не могу. Наверное, опять от Юрика без ума.

— Да, может быть. Но раз тогда Андросов ей чем-то не угодил, зацепочка есть. В её взгляде сверкала даже не злость, а ярость! — воскликнула Милявская. — Поскольку эмоции так ярко проявились во время похорон, они были свежие. А с чего бы один член компании так возненавидел второго после убийства третьего?

— Пока не соображаю, — честно призналась Оксана. — А вы как думаете?

— Я тоже ещё ничего не думаю, — успокоила её Милявская. — И. дабы не гадать на кофейной гуще, я решила вызвать на откровенность Потапову. Для успеха данного мероприятия я все дни работала с агентурой. Не удивляйтесь!

Галина Семёновна легко поднялась, взяла с тумбочки чайник и выбежала в коридор. Сегодня в прокуратуре, несмотря на полную погоду, царило летнее пятничное затишье. Все, кто смог, улизнули пораньше. Свидетелей и потерпевших на это время старались повестками не вызывать. Сотрудники выполняли только срочную работу, от которой было невозможно отвертеться.

А вот у Милявской как раз начиналась страда; она слыла оригиналкой, выделялась из общей массы. К тому же спешить Галине Семёновне было некуда, и на дежурствах она всегда подменяла коллег. Милявская вернулась в кабинет, поставила чайник на тумбочку и воткнула штепсель в розетку. Потом села за свой стол, положила руки на пухлую картонную папку. Оксана, устроившись напротив, ждала продолжения.

— Да-да, не удивляйтесь, у меня имеется сеть, опутывающая весь район. В каждом дворе сидит бабулька, которая чем-то мне обязана. У одной сын попался на краже или торговле наркотиками, другая сама не в ладах с законом. Бывает, что принципиальные гражданки сотрудничают не за страх, а за совесть. Но деньги я им никогда не плачу, — угадала мысли Оксаны Галина Семёновна. — Лишних у меня нет, а родное начальство таких расходов не предусматривает. К тому же многие, если за информацию платить, будут нести всякую чепуху, только бы подзаработать. Разумеется, все сведения я тщательно проверяю, исключаю доносы из вредности. На всякий случай, за лжесвидетельство обещаю привлечь к уголовной ответственности. Пока действует. Может, потому, что мои агенты — пожилые люди, панически боящиеся суда и тюрьмы. Так сказать, жертвы культа личности…

— И ваша агентура работала по Андросову? — оживилась Оксана.

— Точнее, по Потаповой. Как раз на Парголовской у меня имеется шустрая дворничиха, которая неудачно подралась с сожителем. По пьянке, как водится. В ход пошли ножи, вилки и табуретки. Трудно было определить, кто прав, а кто виноват. Но у дворничихи сын-инвалид, передвигается только на коляске. Короче, я закрыла уголовное дело, уговорила их помириться и всё забыть. Ведь тяжких телесных повреждений они друг другу не нанесли. Вот Тоня и отрабатывает. Понимает, кому обязана свободой. — Галина Семёновна с улыбкой слушала клёкот чайника. — Итак, Антонина сообщила мне очень интересные сведения. Во многом они совпадают с показаниями Алины Максимовой. В той их части, где говорилось о желании Потаповой стать женой Андросова. Действительно — одинокая пенсионерка, бездетная вдова только и живёт этой мыслью. Она уже находится в том возрасте, когда человек элементарно боится остаться в одиночестве. Это я знаю по себе, пусть и старше Потаповой на десять лет. Но всё равно… -

Милявская на секунду закрыла глаза. Потом опомнилась и выключила чайник.

— Ведь можно заболеть, слечь, и некому будет даже хлеба принести. Вполне вероятно не проснуться утром; и будешь разлагаться под одеялом, пока соседи не почувствуют запах. А ведь многие сейчас на дачах… да и просто тяжело на закате жизни сознавать, что рядом никого нет. Я спасаюсь работой, а Потапова уже несколько лет на пенсии. Их предприятие лихорадит; кто её туда возьмёт? Вам этого не понять, у вас совершенно иное мироощущение.

Милявская за разговором заварила чай. Она завораживала Оксану не только мудрым смыслом слов, но и приятным грудным голосом.

— В моём доме известная учёная жила, доктор технических наук. Занималась абразивными материалами, царила в своём институте, как богиня на Олимпе. Казнила и миловала только по собственной прихоти. Была самоуверенная, безжалостная, высокомерная. А как лишилась мужа, так и повесилась. С ума сошла потому, сто ей пришлось самой вести домашнее хозяйство. Она даже не знала, где помещается наша булочная. Потом поругалась с водопроводчиком и совершила суицид. С работы её к тому времени уволили. А ведь это было в семьдесят девятом, в застое и покое! А уж теперь-то… — Милявская махнула рукой. — Страшное это дело — одинокая старость. Именно её панически боится Потапова. Конечно, Андросову семьдесят пять в сентябре стукнет, но всё же человек рядом дышит. К тому же он — отец троих детей. Они будут приезжать в гости, присматривать за стариками. Деньги опять же…

— У Андросовых есть дети? — почему-то удивилась Оксана. — А внуки?

— И внуки! Юрий Сергеевич был женат дважды. Тоня говорила, что первая, Надя, умерла. Но они давно развелись. Там двое детей было. Сын Серёжа ещё молодым вены порезал, и спасти его не смогли. До этого он успел срок отбыть за кражу. Дочь Александра в Костроме учительствует; у неё двое сыновей. С этой супругой тоже — сын и дочка. И у каждого — по одному отпрыску. Сын женился на москвичке, потом они развелись и квартиру разменяли. Младшая дочь вышла замуж в Балашиху. И интересную вещь мне Тоня сказала… — Милявская подвинула поближе к Оксане чашку и сахарницу. — Когда Тоня с Тамарой говорили о несчастном Серёже, Андросова уронила фразу: «В отца пошёл…» А потом прикусила язык. Сколько Тоня ни настаивала, ничего добиться не смогла.

Милявская смаковала чай, положив в рот кусочек рафинада. Оксана щедро кинула себе два куска.

— Что мог вор и пьяница унаследовать от героического отца? Насколько я знаю, Андросов вообще в рот не берёт, и раньше замечен не был. Фронтовик, подпольщик, безупречная личность. Говорят, что он стихи пишет. Иностранные языки самостоятельно учит, историей и философией увлекается. Женщины, разинув рты, его слушают — набираются ума. Комар носа не подточит.

— Действительно, странно.

Оксана наслаждалась душистым горячим чаем и чувствовала, как кровь начинает быстрее двигаться по жилам.

— И главное, — продолжала Милявская, поглядывая на часы, — что на Ставрополье у Тамары Филипповны есть сестра. Пятью годами её моложе, зовут Екатерина. Они похожи, как две капли воды. Екатерина Филипповна давно вдовствует, но тоже имеет виды на зятя. Тамара вот-вот ноги протянет — по крайней мере, многие так считают. А её сестрица хочет в Питере пожить — ей уже трудно управляться с курями-гусями. Андросов всем своим воздыхательницам категорически заявил, что о расторжении брака не может быть и речи. Они умиляются: «Ах, какой порядочный, чистый человек! Не то, что другие стервецы! Только жене матку удалят, а они в реанимационную палату документы для развода приносят…»

— Потапова про Екатерину знает? — поинтересовалась Оксана.

— Тоня говорит, что, вроде, нет. Юрию Сергеевичу невыгодно настраивать против себя такую активную особу. Кроме того, он не очень-то жаждет привозить из станицы свояченицу. У той ведь тоже дети и внуки. Они могут права на наследство предъявить, если оно станет общим. А у Потаповой — никого. С ней спокойнее. Понимаете, Оксана, куда нужно бить?

— Признаться, не совсем. — Оксана мысленно проклинала собственную тупость. — И. боюсь, до трёх часов догадаться не успею.

— И не нужно. Я вам сама скажу. Когда через десять минут сюда явится Елена Николаевна, я как бы невзначай намекну, что Андросов остановил выбор на Екатерине Филипповне. Вот и поглядим, что будет дальше.

— Грандиозно! — восхитилась Оксана, моментально проникшаяся чувствами обманутой женщины. — Если она действительно столько времени ждала, нервы могут не выдержать. И всё плохое, что знает об Андросове, она вывалит вам. Так сказать, отомстит доступными средствами…

— Примерно так.

Милявская быстро убрала со стола, накрасила губы, припудрила нос. Потом взяла чашки и унесла их мать. Оксана, тоже прихорашиваясь перед зеркалом, сгорала от нетерпения. Вернувшись, Галина Семёновна продолжала.

— Я вызвала Потапову повесткой совершенно по другому поводу. На Кантемировской улице на углу с Парголовской позавчера имела место поножовщина. Из винного магазина мужики поговорить вышли. Двое пострадавших, все в крови, вломились в круглосуточную аптеку «Доктор». А у Потаповой окна выходят в ту сторону. К тому же она по вечерам гуляет с болонкой. Вот я и хочу узнать, не видела ли она чего.

— Здорово вы придумали! — одобрила Оксана. — А я тут буду сидеть? Она же меня знает. Алина всем во дворе сказала, что я — родственница Зои Евгеньевны из Волгограда. Алине пришлось со мной ликбез провести — я ведь там никогда в жизни не бывала.

— Не беда. У меня в углу, есть чуланчик. Вёдра, тряпки, швабры там хранятся. Уборщицам удобно — я ведь и рано утром тут сижу, и поздно вечером. В то же время посторонний не взломает замок, не залезет. Ничего, вы стройная, поместитесь. Одно ведро на другое поставим, а вы — рядышком. Только уж постарайтесь не чихать, не кашлять и не шевелиться, а то всё насмарку пойдёт. Стойте и слушайте, а я постараюсь управиться побыстрее.

— Где ваш чулан? — Оксану увлекла новая авантюра. — Хочу заранее ознакомиться, а то пять минут всего осталось. Только бы раньше не пришла, а то таких любопытных баб всегда не вовремя приносит…

— За вешалкой откройте дверь! — скомандовала Милявская, прибираясь на столе.

Она заперла папки в сейф, освободила стекло, под которым оказались записки и календарики.

— Открыли? Видите два ведра?

— Вижу.

Оксана быстренько поставила вёдра одно на другое. В верхнее уложила свёрнутые тряпки из мешковины и банки с порошком. В другой угол задвинула швабру и встала, прижавшись спиной к стене; перевела дыхание.

— Сойдёт, Галина Семёновна, закрывайте! Ой, я тут не задохнусь? А-а, есть дырки наверху. Тогда порядок!

— Закрываю. — Милявская захлопнула дверцу и задвинула щеколду.

Они как в воду глядели, потому что немедленно раздался стук в дверь.

— Войдите! — властно, в одну секунду сменив тон, произнесла Милявская.

Оксана услышала, как со скрипом открылась дверь.

Знакомый голос спросил, заикаясь от волнения:

— М-можно? Я Потапова. М-меня на с-сегодня вызвали, в-вот повестка. Что случилось? Это какая-то ошибка!

Елена Николаевна была в экстравагантном костюме — красном с чёрными полосками. В её лакированных туфлях отражалось выглянувшее из-за туч солнце. В кабинете запахло крепкими горькими духами и лаком для волос.

— Проходите, прошу вас! И повестку — мне на стол. Паспорт не забыли? Отлично, давайте его сюда. Не волнуйтесь, я вас долго не задержу. Дело касается массовой драки, случившейся позавчера около вашего дома. Я опросила некоторых свидетелей. Они предположили, что и вы могли оказаться рядом. Вас видели тогда в аптеке «Доктор», у метро.

— Нет, я ничего не знаю.

Потапова успокоилась и прекратила заикаться. Она с интересом смотрела на знакомую женщину-следователя, которая допрашивала всю компанию после убийства Вали Максимовой. Галина Семёновна печатала на машинке «Любава», то и дело заглядывая в паспорт.

— Вообще ничем не можете помочь? — огорчилась Галина Семёновна. — Пожалуйста, вспомните, где вы были позавчера вечером?

— Дома. Может, смотрела телевизор и не расслышала. У нас всякие кабаки рядом, бани, даже есть ночной клуб. Так что целыми ночами подонки орут и хохочут. С Томми я погуляла раньше, когда ещё было тихо. Вот тогда я и зашла в аптеку — за йодом и активированным углем…

Милявская добросовестно занесла показания в протокол, вытащила бланк из каретки.

— Жаль, жаль, Елена Николаевна, что всё так получилось! Прочтите и распишитесь. Да, может быть, вы подскажете, к кому можно обратиться из ваших соседей? Всегда так получается — на улице не протолкнуться, а как свидетели нужны, будто бы никого рядом не было. Понимаете, нам нужно опознать хулиганов. Один из пострадавших находится в критическом состоянии, другой тоже тяжело ранен. Сами понимаете, насколько дело серьёзное. А ваш дом стоит в таком месте, что нельзя не заметить потасовку. Ночи нынче белые, всё видно. У кого из ваших знакомых окна выходят в ту сторону?

Потапова подписала протокол, перевела дух и стала вспоминать. Милявская на секунду отвлеклась и подумала о спрятанной в шкафу Оксане. А после с удивлением обнаружила, что на улице вовсю светит солнце. Наверное, там уже тело, а здесь, в кабинете, настоящий ледник.

— У Андросовых окна на запад. Они подо мной живут. Остальные по дачам разъехались. Разве ещё Кораблёвы с первого этажа могли видеть. — Гладкое, отмассированное лицо Потаповой порозовело. — Андросовы ещё не уехали, у них на понедельник билеты. Можете спросить, если успеете…

— Андросовы? — обрадованно перебила Милявская. — Да, правильно, они же на «Лесной» жили!

— Кто?.. — Потапова вздрогнула так, словно её ударили хлыстом.

— Юрий Сергеевич и Тамара Филипповна! В декабре я была у вас на убийстве, но к ним в квартиру заходил мой напарник. Тогда я поскользнулась на ступеньках в подземном переходе, подвернула ногу. Это они и есть?..

Милявская играла уверенно, естественно, как профессиональная актриса. И Оксана, отлично всё слышавшая из шкафчика, на какое-то время даже позабыла о своём неудобном положении. Она жалела только о том, что не может видеть круглое накрашенное лицо Елены Николаевны.

— Да, Юрий Сергеевич… — растерялась вызванная свидетельница. — А вы разве знакомы? Юрик ничего о вас нам не говорил!

— Я не столько его, сколько супругу знаю, Тамару Филипповну. Мы в санатории, в Зеленогорске вместе отдыхали. Она уже давно больна — сердце, астма, тромбофлебит… Как она сейчас?

— Да ничего, вроде. Тоже в Ставропольский край едет, — онемевшими губами ответила Потапова. — Действительно, со здоровьицем у неё неважно. Волнуюсь, как там жару перенесёт. Но и одну Томочку не оставишь.

— Как я рада! — Милявская облегчённо вздохнула. — А я уж подумала, что Юрий Сергеевич на родину жениться едет. Ведь он жене поклялся, что, если той не станет, только Катюшу возьмёт. То, что они вместе нажили, в семье должно и остаться. Тем более что сёстры ещё и внешне очень похожи… Тома так спокойно говорила об этом! Родственники — они всегда надёжнее. Их лучше знаешь, в них уверен. Они семье зла не сделают.

Потапова замерла с раскрытым ртом, сразу же поверив так хорошо осведомлённой женщине-следователю. Действительно, Тамара Филипповна подолгу отдыхала на Карельском перешейке, и в одном из многочисленных санаториев вполне могла познакомиться с Галиной Семёновной. Ну, а после, как водится, обменялись адресами, делились сокровенным. Значит, Андросов обещал жене, что заменит её, в случае чего, только сестра…

Всё рухнуло. И дело даже не в обещании, потому что Юрик вполне мог просто успокаивать супругу. Но он совершил поступок, который подводил под слова Милявской вполне реальную базу. Елена Николаевна глухо застонала, почувствовав, что больше не сможет вздохнуть. И проклятое жаркое солнце, наконец-то выглянувшее из-за туч, моментально выжало из пор капли липкого пота. В висках застучало, перед глазами вспыхнули зелёно-огненные зигзаги, и Елена Николаевна опустила веки.

— Я так и знала! Чуяло моё сердце… — произнесла она с огромным трудом, как будто у неё отнялся язык.

— Что?.. Что вы сказали? — Милявская, выскочив из-за стола, захлопотала вокруг вызванной. — О чём знали? Елена Николаевна, вам плохо? Я только лишь обрадовалась, что о знакомых услышала. Открыть окошко? Воротник расстегните, у вас блузка тесная. Может, воды вам налить?

Потапова мотала головой, изо всех сил сдерживая невыносимую тошноту. Только то, что она находилась в прокуратуре, в официальном и грозном учреждении, мешало завыть по-бабьи. Заголосить во всю мочь, ибо давно шевелившееся в душе подозрение превратилось в реальность.

Женщина-то почти незнакомая, ей всё равно, на ком из них женится Юрик. И раз она так говорит, значит, Андросов все эти годы врал. Пользовался всевозможными услугами, обедал и ужинал в кухоньке Елены Николаевны; приносил стирать, шить и штопать бельё, ссылаясь на болезнь жены. Елена Николаевна всё делала для него с радостью, согретая мечтами о близком их счастье. А оказалось, что Юрий пользовался ею, как прислугой и кухаркой. Но в дом решил привести совсем другую бабу, которая и пальцем ради него не шевелила все эти годы…

А ведь Елена ходила на демонстрации в любую погоду, чтобы не портить показатели активному общественнику Андросову. Позволяла затыкать собой дыры в совхозе и на овощебазе. Добросовестно каталась на лыжах зимой и плавала в Финском заливе летом. Ползала по стадиону с санитарной сумкой через плечо — на занятиях по гражданской обороне. Ленинские субботники превращались для Потаповой в праздники, которых она ждала с замиранием сердца. Елена не желала ничего, кроме возможности помахать метлой или граблями бок о бок с Юриком — так звали профсоюзного босса почти все женщины с их оборонного предприятия. Вернее, Андросов-то не работал; он только подбадривал их, ласково называя каждую по имени. И все они были для Юрия Сергеевича родными-ненаглядными.

— Не подведите, девочки! Поднажмите, дорогие! Вот так, молодчины, весь отдел вывозите! Ну, так держать, а я побежал, через пять минут в профкоме заседание. К обеду освобожусь, вместе перекусим.

Тогда Потаповой казалось, что Юрик действительно разрывается на части, самоотверженно деля себя между важной работой и ими, дорогими своими девочками. Среди которых Лена — главная, верная, незаменимая. А сегодня дурман долгих лет разом испарился, и перед больными глазами будто повернулся волшебный кристалл. Откуда она взяла, что Юрику приятно её общество, что он хочет быть с ней вместе? Кроме слов — ничего. Одни обещания, не подкреплённые реальными делами.

Неужели ей, пожилой уже бабе, можно заморочить голову, как девчушке-школьнице? Оказалось, что можно. Никакой жизненный опыт не помог Елене Николаевне, когда подкатила поздняя любовь. К мужу, который утонул на подлёдной рыбалке, Лена не испытывала ничего подобного. Они прожили всего пять лет. Вышла Лена за Сашу только потому, что подружки сыграли свадьбы раньше, а ей не хотелось отставать.

А после её жизнь согревало огромное, всепоглощающее чувство к Андросову. Мысли о фатальном родстве их душ, о единении помыслов и поступков помогали коротать вечера и ночи, выздоравливать после инфаркта и тяжелейшего воспаления лёгких. Как она могла умереть, если на земле оставался милый Юрик? Нужно было, во что бы то ни стало, дождаться великого дня, когда их торжественно объявят мужем и женой.

Не только душа, но и плоть её стремилась к человеку, которого Елена считала божьим подарком себе, недостойной. И вот наконец-то настал день великого откровения. Будто злой колдун дотронулся до алой розы, напоенной кровью её любящего сердца, и роза превратилась в жабу. До какого же предела самоослепления дошла она, если полгода назад ради Юрика согласилась пойти на преступление! Две приличные женщины, никого за всю жизнь пальцем не тронувшие, очертя голову бросились ради лопоухого сутулого старика в ту бездну, из которой нет возврата. И одной из них, Тамаре Филипповне, давно пора было подумать о душе…

Чем же он брал их всех? Донжуаном в привычном смысле слова Андросов никогда не был. Он не водил женщин по ресторанам, не дарил им роскошных букетов, не пытался завлечь кого-то из них в постель. Юрик называл себя поклонником платонической любви, и за это бабы обожали его ещё больше. Андросов просто говорил. Говорил без умолку своим тонким, слегка простуженным голосом; а Елена Николаевна называла его «серебряным тенором». И они, ушлые тётки, верили всему сказанному.

Воображали, как шестнадцатилетний Юрик расклеивал листовки и пробирался сквозь немецкие посты с донесениями для подпольщиков. Рыдали, представляя, как избивали его в ставропольском гестапо; как ждал он, молоденький, расстрела. От души радовались, когда Андросов в красках живописал чудесное освобождение у самого края страшного рва, когда стоял босой на снегу. Сокрушённо качали головами, вникая в подробности жизни Андросова на Дальнем Востоке. И тяготы его военной службы становились их тяготами. Дружно клеймили изменницу Надю, которая не смогла соблюсти себя во время длительных отлучек вечно занятого мужа. Сокрушались, что старший сын пошёл не в отца, осрамил всю фамилию; видно, нагадила материнская кровь.

Прихлёбывая чай с зефиром, Юрий Сергеевич вспоминал свои профсоюзные поездки в бывшие соцстраны, в каждой из которых он мог общаться на родном языке принимающей стороны. Он был полиглотом, музыкантом, героем, организатором — он был всем.

И Валя Максимова, ревниво наблюдая, как Юрик уписывает приготовленный Леной сметанный торт, жаловалась на свою судьбу. На кошмарную жизнь в Гремихе, когда потеряла сразу двух девочек, поскользнувшись на улице в пургу. После тех преждевременных родов забеременеть так и не удалось. А о том, что существуют другие мужчины, узнала лишь сейчас. И поняла, что совершенно не любит своего Володьку…

Всё это было. А кончилось даже не сегодня, а шесть месяцев и два дня назад, когда Юрий Сергеевич счёл себя вправе отнять у одной из своих поклонниц самое дорогое, что у неё оставалось.

Елена Николаевна увидела, как свет меркнет перед её глазами. Она схватилась за стол Милявской, откинулась назад и в ту же секунду потеряла сознание. Не подхвати её Галина Семёновна, упала бы затылком на пол, потому что на некоторое время перестала существовать, чувствовать, страдать.

И последней мыслью Елены Потаповой была одна — не умереть сейчас! Ни в коем случае не допустить, чтобы мерзавец ушёл от ответа. Отныне её возвращала к жизни не любовь, а ненависть. Желание не воссоединиться с любимым, а погубить его. Андросов не должен был достаться другой женщине, продолжать существовать, как ни в чём не бывало. И даже ради того, чтобы дать показания против Андросова, Елена должна была жить.

Милявская осторожно опустила грузное тело на диван, растерянно огляделась и кинулась к шкафу. Когда она отодвинула щеколду, перепуганная Оксана спрыгнула с низенькой полочки, на которой стояли вёдра.

— Бегите, пока она не видит! Погуляйте поблизости и будьте наготове. А я врача вызову. Похоже, мы чуток перестарались! — горестно пробормотала Милявская, набирая номер поликлиники.

Мельком взглянув на старушку, Оксана подумала, что та не в первый раз приглашает сюда медиков…

* * *

Елена Николаевна боязливо подняла веки и поняла, что лежит в том же кабинете следователя. Она почувствовала под головой свёрнутую шерстяную кофту Милявской, потрогала продавленный кожаный диван и слабо улыбнулась. Кроме самой Галины Семёновны в кабинете находилась медсестра, которая как раз заканчивала укладывать свой чемоданчик.

— Ещё раз давление померим, — ласково сказала она, наклоняясь к Потаповой. — Вам лучше? Говорить можете?

— Простите меня, — только и смогла произнести Елена Николаевна.

Она нашла глазами следователя; и пока медсестра измеряла ей давление, заискивающе смотрела на Галину Семёновну.

— Сто пятьдесят на девяносто. Отлично. — Медсестра сняла с руки Потаповой манжетку. — А ведь было-то двести шестьдесят на сто тридцать! Я уже хотела «скорую» вызывать, но решила попробовать магнезию. В туалет не хотите сходить?

— А, знаете, хочу! — Потапова смущённо потупилась. — Мне можно встать? Это не опасно?

— Нет, уже не опасно! — радостно вмешалась Милявская. — Света отлично делает магнезию. Это ведь исключительно сложный укол, требующий подлинного искусства. Вы как йод переносите?

— Нормально, — всё тем же чужим голосом ответила Потапова.

— Света вам «сеточку» сделала на месте укола, так что не волнуйтесь, всё рассосётся. Сколько раз она меня спасала, особенно в жару! Светик, отведёшь женщину в туалет? — Милявская потёрла сухие ладошки.

— Обязательно.

Медсестра помогла больной подняться. Елена чувствовала боль в правой ягодице, некоторое онемение ноги. Все пуговицы и крючки на одежде оказались расстёгнуты, и Милявской пришлось помочь вызванной свидетельнице привести себя в порядок.

— Света из районной поликлиники прибежала. Ладно, что там сейчас больных мало. Правда, ей нужно возвращаться. А нам придётся разруливать ситуацию. Может, позвонить вам домой? Пусть придут сюда, встретят. До чего же «неотложка» сволочная — нет машин, и всё! Ждите, пока освободятся. Света, как всегда, выручила…

— У меня дома никого нет, только собачка. Пойдёмте. — Елена Николаевна взяла под руку медсестру. — Я вернусь сама. Мне нужно поговорить с вами. — Она выразительно посмотрела на следователя.

Пока Потапова отсутствовала, Галина Семёновна выглянула в окно и увидела Оксану, которая ела мороженое, разгуливая в дворике прокуратуры; она никак не могла размять затёкшие ноги. Милявская на всякий случай задёрнула штору, подошла к тумбочке и налила чаю в чистую фаянсовую кружку.

Елена Николаевна, шаркая, вошла в кабинет. В туалете она ополоснула лицо над раковиной, но заниматься своей внешность уже не было сил. Да и для кого теперь краситься, наряжаться? Дура, надо было жить в своё удовольствие, сохранить участок близ Хэппоярви, доставшийся от родителей покойного мужа. Нет, всё продала; деньги истратила на наряды, на качественный парфюм. Каждую неделю в парикмахерскую бегала, благо она возле дома. Добегалась. Получила. ОН получит тоже. За всё сразу, изменник…

— Вот, выпейте. Вам сейчас чайку нужно глотнуть. Диабета нет? — Милявская придвинула сахарницу. — Успокойтесь. Всё будет хорошо.

— Диабета нет.

Елена Николаевна вспомнила, как выспрашивала у знакомых рецепты тортов, пирожных, всяких коврижек и «шарлоток», чтобы порадовать Юрика. Ну, похлебает он теперь баланды, подонок! И пусть Катерина Филипповна передачки ему носит. Или Томочка, если с горя не загнётся. Её-то вряд ли посадят, учтут состояние здоровья. Кроме того, вроде, на мужа доносить не обязательно. А надо бы всех судить, если по справедливости.

— Но хорошо мне уже никогда не будет. Жизнь моя кончена. Терять нечего. А вы сегодня были добры ко мне. Я без вас умерла бы, наверное…

— Что вы, что вы! — замахала руками Милявская. — В нашем возрасте со всеми бывает. Я сама виновата, взволновала вас дурацкими вопросами про Андросовых. Не думала, что так близко к сердцу примете. Простите!

— Не за что мне вас прощать.

Потапова смотрела на следователя, а видела перед собой другое лицо. Этому старику так шла его лысина! Он не спал ночами от переживаний, когда кто-то из них болел, но лекарство из аптеки не принёс ни разу.

— Вы ведь вели дело об убийстве Валентины Максимовой? И даже допрашивали меня во дворе. Помните? Тогда же, зимой…

— Разумеется, помню!

Милявская чувствовала, что рано отпустила Свету, и ей самой может потребоваться помощь. В семьдесят пять лет даже положительные эмоции вредны. Сердце барабанило так, что подпрыгивал стол. Неужели сейчас всё кончится? И ещё один «глухарь» с плеч долой? Ветеран сыска заслужил эту удачу…

Елена Николаевна залпом выпила весь чай из кружки, шмыгнула носом и улыбнулась дрожащими искусанными губами.

— За вашу доброту и я вам добром заплачу. Чистосердечное признание сделаю, прошу это учесть. Валю убили мы с Андросовым. Точнее, её убивал Юрий Сергеевич, а мы с Тамарой при этом присутствовали.

Кабинет затопила тишина; лишь слышалось противное жужжание мухи под потолком. Две пожилые женщины смотрели друг другу в глаза, и ни одна не решалась нарушить гробовое молчание. Что-то говорить нужно было как раз следователю. А она никак не могла поверить, что «висяк» шестимесячной давности растаял, как туман под лучами утреннего солнца.

Безмолвие изнуряло Потапову. Она сказала главные слова, которые бились в душе все эти полгода, и теперь желала определённости. В тот декабрьский день, тёмный и бесснежный, она стала сообщницей убийцы. И разозлилась на Андросова вовсе не потому, что тот задушил Валентину.

Настоящее раскаяние пришло сейчас — оно произросло опять-таки на почве эгоизма. Елена Николаевна Потапова сознавалась в тяжком преступлении не из желания помочь следователю или в малой степени искупить тяжкий грех. Таким образом, она хотела отомстить Андросову за всё, и не скрывала этого.

— Вы… Вы мне не верите? — испугалась Потапова, отчаявшись дождаться от Милявской хоть какой-то реакции. — Это правда! Клянусь вам — правда!

— Вы отдаёте себе отчёт в том, что говорите? — раздельно спросила Галина Семёновна. — Может, вам надо всё-таки отлежаться?

— Я не сумасшедшая, товарищ следователь! — запальчиво крикнула Потапова. — Я говорю в здравом уме и твёрдой памяти. И тогда, в декабре, я была вменяема. Просто любила его, старая дура! Если вы в своей жизни испытывали к кому-то сильное чувство, то поймёте…Конечно, вы скажете, что любовь возвышает, а не унижает, подвигает только на добрые дела. Но нет! Наверное, на добрые, если добр тот, кого любят. А если он мерзавец, то и тень его становится мерзкой. А я была именно такой тенью. Куда он, туда и я. Конечно, уже не в том возрасте находилась, когда прощается наивность. Житейская мудрость, рассудок и всё такое… Но я готова была сделать для него всё. Я пыталась доказать Андросову, что вернее меня помощницы он не найдёт. Я желала связать его и себя кровью. Надеялась, что в этом случае он не посмеет жениться ни на ком другом. Потому что я знаю про него самое сокровенное…

— Он бы мог вас просто убить, — надтреснутым голосом перебила Милявская. — И очень хорошо, что вы до сих пор живы. Такие люди не останавливаются ни перед чем. Раз он не пощадил Максимову, расправился бы и с вами. Вы ходили по краю пропасти, и лишь чудом не упали в неё.

— Мне всё равно! — с тем же ожесточением отозвалась Потапова. — Собаку мою возьмёт приятельница, Томми ей очень нравится. А больше у меня никого нет. И теперь уже никогда не будет. Если только Андросов получит своё, я согласна умереть.

— Перестаньте! — хлопнула ладонью по столу Милявская. — В сущности, мне всё равно, чем руководствуется соучастник, давая показания против организатора преступления. Мне нужно только, чтобы его слова были правдивыми. Хотите отомстить — мстите. Но показания ваши должны быть чёткими, ясными, без выдумки и преувеличения. Если Андросов действительно убил Максимову с целью грабежа, и вы опишете, как это произошло, поучаствуете в следственном эксперименте, то сполна воздадите ему за всё. Значит, вы любили Андросова?

— Мало сказать — любила. Он был для меня всем. Можно водички? — Во рту у Потаповой опять пересохло. — Я сама налью.

— Наливайте из чайника, сколько вам нужно, — разрешила Милявская. — Итак, вы хотите сделать чистосердечное призвание. Я оформляю вам явку с повинной. Разумеется, это зачтётся на суде. Елена Николаевна, вы понимаете, что я буду вынуждена взять вас под стражу? Несмотря на то, что твёрдо знаю — вы больше никого не убьёте. Но таков порядок. Немедленно возбуждается уголовное дело, избирается соответствующая мера пресечения. Возможно, потом я смогу вас отпустить под подписку о невыезде, учитывая возраст и состояние здоровья. Но суд всё равно будет, будет и срок. Какой — сейчас сказать не могу. Не хочу врать. Но пока Андросов на свободе, для вашей же безопасности я задержу вас на трое суток. Если за это время не удастся взять его, то на десять. Раз сейчас вы болеете, поместим вас в стационар; там вам будет лучше.

Но рядом будут дежурить милиционеры — без этого не обойтись.

— Мне абсолютно безразлично, — ровным, безжизненным голосом повторила Потапова. — Я сама не хочу видеть свою квартиру, этот дом, где я любила. Каждая трещина на асфальте будет напоминать о моём позоре. Лучше срочно сменить обстановку. Осудят — пусть! Но я буду знать, что Андросов, как говорится, «пойдёт паровозом». Поеду в колонию. Долго там всё равно не выдержу, да и не надо. Случится амнистия — вернусь. Но обязательно покину тот дом, район, может быть, даже город. Третьего июня мне исполнилось шестьдесят пять. Мама моя прожила почти до восьмидесяти. Отец погиб на войне, поэтому трудно отмерить его век. Десять лет у меня, возможно, впереди ещё есть. Кстати, на этих же днях исполняется тридцать лет с тех пор, как мы познакомились с Андросовым. В отделе гуляли сотрудники — мне как раз стукнуло тридцать пять. И интеллигентный, породистый, как мне тогда показалось, председатель профкома вручал мне казённые пионы. И в этот раз ничего не принёс. О подарке и речи не было. «Не дорог подарок — дорога любовь», — всегда говорил Андросов. Если честно, до сегодняшнего дня он сам казался мне подарком. В семьдесят первом году я безнадёжно влюбилась. Я решила добиться Андросова во что бы то ни стало. По жизни я волевая, настырная. Несмотря на то, что не имела никаких условий дома, окончила институт, получила квартиру, много лет работала ведущим инженером. А Андросов устроился к нам сначала освобождённым секретарём парткома, а после ушёл в профком. Можете себе представить — ради него я вступила в КПСС! И в последние годы мы хранили партбилеты. Он говорил: «Как в оккупации, когда за это вешали!» Неужели он действительно был партизаном, мразь такая?!

Потапова налила себе ещё воды. Но руки дрожали, и половину она пролила за воротник. По лицу её катился пот, нос блестел, белки небольших светлых глаз сделались ярко-розовыми.

— А я ведь специально в этот дом переехала. Двухкомнатную квартиру на однокомнатную меняла. В доплате здорово потеряла, лишь бы с ним рядом жить! Мы на Гражданке, на улице Бутлерова с мужем и свекровью получили «распашонку». Потом ещё раз сменялись — нужна была доплата. Но муж утонул, свекровь умерла, и я осталась одна. В течение нескольких лет я встречалась с мужчинами, но отвергала их одного за другим. До тех пор, пока не увидела Юрика. Его образ был для меня факелом, сердцем Данко, невесть ещё чем. Я уж такой человек! Если люблю — горы сверну ради него. Но если пойму, что в самом главном я ошиблась, и человек не соответствует собственному образу, то всё! Всё, понимаете?!

Потапова смотрела жестокими, стальными глазами, в которых уже не было ни капли солёной влаги. Губы, с которых давно стёрлась морковная помада, вытянулись в ровную тонкую линию.

— Свой характер я изменить не могла. Мне нужен был кумир. Жизнь ведь так скучна, так сера! Пишите протокол, Галина Семёновна. Я не лгу сейчас, но я и не каюсь. Странно, но Валя не приснилась мне ни разу. Не являлась призраком, не душила, не грозила. И до сих пор у меня нет жалости к ней, желания искупить вину. О ней я думаю в последнюю очередь. Сейчас для меня Валя — просто орудие мести. Но говорите, что вам всё равно. Лишь бы раскрыть преступление…

— Да, в принципе, всё равно. — Галина Семёновна вставила в каретку пишущей машинки новый бланк. — Кому принадлежала идея повершить ограбление?

— Андросову. Задумал ещё осенью, когда сын Максимовых Леонид решил перебираться из Мурманской области к родителям. Андросов ждал, когда они продадут дачу и машину. Валентина от нас секретов не держала. Мы всё знали про их семейные дела. Когда Володи не было дома, Валя показала нам, где находится тайник, как найти нужную плашку. Мы ведь все были закадычными, — усмехнулась Потапова. — Доверяли друг другу на сто процентов. Валя думала. Что скорее её родной сын наведёт воров на квартиру, но чтобы Юрик!.. Невестка у неё шлюхой была, потом бесследно исчезла. Андросов считал, что на Зою в первую очередь падёт подозрение. Могла ведь дружков каких-нибудь навести — про тайник-то знала… Вроде бы, в милиции так и решили. Дали ориентировку на Максимову Зою Евгеньевну, шестьдесят шестого года рождения. Юрик только руки потирал. Зоя ведь до сих пор не объявилась, на неё удобно вешать всех собак. Он понимал, что догадаются…

— Догадаются о чём? — уточнила Милявская, сдвинув очки на лоб.

— О том, что свой убил и ограбил. А чтобы навязчиво на неё не показывать, Юрик придумал про громилу, который курил в тот день на лестнице. У нас есть такой сосед, но он не убивал.

— Дальше, пожалуйста, — попросила Милявская.

Она опять вспомнила об Оксане, но решила не отвлекаться. Умная, практичная девушка всегда найдёт, чем заняться. К тому же она понимает, как сложно бывает вести допрос, и не всегда возможно сделать перерыв для отдыха.

— Андросову были нужны двадцать тысяч долларов. Он собирался съезжаться с сыном от Тамары, Игорем, который живёт в Москве. Тот ведь тоже запойный пьяница, всё спустил. Остался в «однушке» почти без мебели. Вот папочка и решил доплатить, поселиться вместе с отпрыском. Мне обещал… что вместе поедем в Москву; ему только нужно там устроиться. А Томы к тому времени уже не станет. Я жила мечтой о будущем счастье в столице. Своих таких денег у него не было. Андросов всегда был прижимистым, копил, но реформы всё съели. Правда, дачу в Борисовой Гриве он загнал за пять тысяч баксов, добавил этим пятнадцать. Андросов говорил, что сделка на мази; есть прекрасный вариант. Он должен был спасать сына, чтобы тот окончательно не скатился. Старшего-то, Сергея, Юрик уже потерял.

— Убийство с целью ограбления по предварительному сговору, совершённое группой лиц, — подвела предварительный итог Милявская. — И как именно всё произошло тринадцатого декабря двухтысячного года?

Потапова подняла глаза к потолку, добросовестно припоминая. Милявская пошевелила пальцами, потому что их внезапно свела судорога — ревматизм дал о себе знать. Сказывалась прохладная, сырая погода. Никаких эмоций Галина Семёновна не испытывала; думала только о том, как быстрее взять Андросова. Пятница, вечер. В милиции, конечно, полтора человека. Но кое-кого можно мобилизовать, если постараться. Нужно только поторопиться, а то останется один дежурный.

— Валентина с Володей собирались пойти в гости. Сначала он грипповал, из дома не выходил. Ну, а к тринадцатому, вроде, очухался. Так вот невезенье — Валя утром не встала! Заразилась от мужа и от внучки, когда ухаживала за ними. Девочка уже в школу выписалась. Она в девятом классе, уроков много. Домой чаще всего приходит после четырёх. Андросов поначалу хотел просто открыть квартиру, когда дома никого не будет, и взять доллары из тайника. Уже с ключей слепки сделал; Валя от него ничего не прятала. Так ведь по закону подлости дома всё время кто-то был! В тайнике уже пятнадцать тысяч, а никак не выбрать момент. Юрику ждать надоело, да и москвич торопил. Грозил с другими обменяться, если не получит задаток. Тех денег, что у Андросова уже были, на предоплату не хватало. И Юрику пришло в голову действовать по-другому. Нужно было ведь ещё подождать, пока шум уляжется. Окончательный расчёт наметили на начало июля…

— И вы, взрослая, даже пожилая женщина, как уличная шпана, пошли с ним на дело? Только ради любви? — недоверчиво спросила Милявская.

— Конечно, не только… Вечером одиннадцатого декабря Андросов ужинал у меня. Помню, свежую курочку запекла в духовке — он любит. И Юрик всеми угодниками поклялся, что женится только на мне. Потому и деньги мне на хранение не отдал, даже частью их не поделился. «Зачем, Ленусик, тебе рисковать? Всё равно у нас скоро будет общее хозяйство, а тебе спокойнее. Как устрою дела в Москве, так и вызову тебя. А Томе, врачи говорят, совсем мало осталось…» Ведь за помощь в опасном деле в долю надо брать. Будь я чужой, потребовала бы оплаты. Или отказалась бы, что скорее всего. А тут… Даже не знаю, что случилось. Ощутила азарт; какую-то пьяную, буйную удаль. В наше время о совести только перед телекамерами и вспоминают. И причём каждый раз те, кто о ней на самом деле давно забыл. На Валентину меня давно зло разбирало. Всю жизнь с настоящим мужиком прожила, который много получал. Да ещё так любил её! Не дрался, не гулял, и в старости остался с ней. Сына родила и вырастила. Внучка, считайте, уже взрослая. Почему ей всё, а я вековухой должна жить? Несправедливо Создатель блага делит между нами, грешными. Она только бухгалтерские курсы за плечами имела, а всю жизнь прожила, как за каменной стеной. На нашем предприятии в бухгалтерии и работала. Всегда золото на ней, модные тряпки. На курорты могла ездить, целое лето в отпуске сидеть за свой счёт. Сын уже большой был, и она жила в своё удовольствие. Красную рыбку на работу носила, икру в банках. Другие дефициты. Конфеты с ликёром, например. Сейчас смешно, а тогда бабы от зависти выли. Везло ей больше, чем остальным. И всё не так, всем недовольна! Тоже в Андросова влюбилась… Ей-то Юрик на что, интересно? Володька пылинки с неё сдувал, всю ответственность брал на себя. За ту скинутую двойню в Гремихе виноватым чувствует себя до сих пор. Не жила она, видите ли! Мне бы так не жить… Одним словом, я согласилась. Но сама не убивала, поверьте. Просто ненавязчиво поспрашивала о планах на тринадцатое и узнала, что в половине третьего Володя уходит праздновать золотую свадьбу друга. До вечера его не будет. Алина после школы должна в магазины идти за продуктами. Выбрали такое время, когда девочка ещё на занятиях была. Валентина нам открыла. Конечно, могли и ключом воспользоваться, но вдруг соседи увидят? И кто знает, может, там у неё сидят гости? Короче, провела она нас в комнату, как всегда. Андросов и Тамару Филипповну привлёк тоже. Пока мы нейтрализуем Валю и достаём деньги, Тома должна была следить, что делается во дворе и на лестнице. Андросов велел мне пирожок испечь, туда снотворного намешать. Думал, что Валя заснёт, и можно будет легко с ней справиться. Ведь взбалмошная такая была, активная, да ещё муж её всяким приёмчикам обучил. Могла заорать и всё испортить…

— Снотворное не подействовало? — не переставая печатать, спросила Милявская. Она уже переменила страницу, работая, как заправская машинистка.

— Валя сказала, что есть не хочет, тошнит её. Но всё же кусочек попробовала. Потом мы этот пирог уничтожили. Унесли его из квартиры, чтобы улики не оставлять. Он был с повидлом, мой коронный. Валя прилегла на диван, начала болтать со мной и Тамарой. Мы ей предложили поспать. А она, наверное, от жара, вся такая возбуждённая… Сняла пояс с халата, бросила его на спинку стула. Я с ней разговариваю, а сама на часы смотрю. Они уже три раза пробили, и дальше время побежало. Валя за лоб схватилась и говорит: «Никогда раньше меня так бой не раздражал! Прямо по мозгам, по нервам…» Я успокаиваю, говорю, что это от гриппа. Всегда так бывает, а потом проходит. Вижу. Андросов занервничал. Надо ведь до прихода внучки успеть всё закончить, не попасться никому не глаза. Юрик кушак незаметно взял, подошёл сзади и накинул Валентине петлю на шею. Она и понять ничего не успела — слишком уж неожиданно всё это случилось. Он мне шипит: «Держи её!» Я навалилась на ноги, а руки Валентине кое-как Зоиным шарфом связала. Тамаре худо стало, так Андросов её по щекам отхлестал. «Иди, смотри, чтобы к двери никто незаметно не подобрался!» Она уковыляла, а сама плачет, плачет. Андросов всё с Валентиной закончил, пульс ей пощупал, и на шее тоже. Зрачки посмотрел, зеркало поднёс к губам, ещё как-то проверил. Я нервно так усмехаюсь: «А ты, оказывается, профессиональный убийца!» Юрик мне: «На войне приходилось…» Больше ничего добавить не успел, потому что собака проснулась, прибежала. Она ведь нас знала, поэтому особо не беспокоилась. А тут лаять начала. Андросов треснул её по голове пресс-папье, она взвизгнула и упала. Он животное вообще убить хотел. Надо, говорит, с сукой кончать, выдать может. А я не позволила. Сама ведь собачница, жалко. Грету ведь в суд не приведёшь, ни о чём не спросишь. А что лает на нас, так поди пойми, почему. Некогда нам было пререкаться, поэтому собаку в ванную отнесли и за задвижку заперли. Быстренько отодвинули тумбочку, достали деньги. Водворили всё на место. Я говорю: «Пошли скорее, Алина может вернуться!» А Андросов: «У них ещё драгоценности в шкатулке. Ты не знаешь, где ключ хранится? Я перекупщика нашёл, он обещал сразу деньги дать». Меня всю колотит, как в лихорадке. Никогда ведь раньше такого делать не приходилось. Валентину Андросов с головой одеялом закрыл, чтобы нас не смущала. А сам такой собранный, деловой. Нашёл шкатулку, стал замочек ломать, потому что я про ключ ничего не знала. Я его дёргаю за рукав: «Юрик, Алинка может вернуться!» Он внимательно на меня посмотрел, губу оттопырил и ответил: «Ну что ж делать… Придётся тогда и её тоже!» Мне уже совсем дурно стало, а Тома хлопнулась на стул и вообще ничего не понимает. Но как-то пронесло. Драгоценности он достал и распихал по карманам. Перед тем, как Валю душить, он перчатки надел. Всё продумал до тонкостей. Получилось так, как он хотел. На нас не подумали, начали гопников всяких тягать, а потом остановились на Зое. Где Андросов спрятал деньги, не знаю. Но раз дачи нет, значит, у себя дома. Цацки загнал перекупщику, деньги отдал москвичу, с которым собирался меняться. Купюры пока не трогал — знал, что номера переписаны. Но в Ставрополе можно было это дело провернуть. Они в понедельник уезжают, и доллары Андросов берёт с собой. Тамару оставит у родных, а сам — в Москву, уже с рублями. Окончательно расплатиться с тем мужиком. Говорил, что квартира будет в Лосинке…

— Значит, в понедельник уезжает? — отрывисто спросила Милявская. — А сейчас у нас пятница. Андросов должен быть дома?

— А куда он денется? Разве что в магазин выйдет, но ненадолго.

— Прочтите и подпишите каждую страницу, — приказала Милявская, передавая Потаповой бланки протокола. — Пометьте обязательно: «С моих слов записано верно».

Галина Семёновна наблюдала, как Потапова, надев очки, читает жирные чёрные строчки. Накануне в машинку вставили новую ленту, которая ещё не подсохла. На компьютере, как молодые коллеги, Милявская не работала — уставали глаза.

— Одного не понимаю — как такой упырь мог когда-то воевать, рисковать жизнью на подпольной работе?! Насколько я знаю, у Андросова много наград. Он их частенько надевает даже в будни, а уж в праздники-то!.. В санатории он выступал перед отдыхающими — и про войну рассказывал, и песни пел! — Милявская знала это от агента Тони, а та — от самой Тамары Филипповны.

— Его собственных наград там очень мало. В основном — юбилейные медали. Орден Отечественной войны есть, который всем ветеранам давали на сорок лет Победы.

Потапова подняла глаза от протокола и опять сжала губы, пытаясь совладать со своими эмоциями.

— Ведь на германский фронт Андросов не попал, это вы знаете? Призвали его только в конце сорок четвёртого. Пока был в учебке, война закончилась. Направили его на Дальний Восток, но там не удалось показать себя героем. Говорит, что всего один раз попал под бомбёжку. Да и то — советская авиация по ошибке накрыла их батарею. И всё, ничего больше с ним не случилось. Да, ещё грузовик, на котором ехал Андросов, перевернулся, взбираясь на сопку. Солдат, который рядом с ним сидел, получил перелом позвоночника и умер на месте. А Андросов просто улетел в грязь. И ни царапины! Этот полёт показался ему вечностью, и вся жизнь прошла перед глазами. Показалось, что всё кончено. Но нет, довелось возвратиться с войны. А вот два его брата давно уже скончались. Все их награды Юрик носил на своём пиджаке. Я тогда восхищалась его любовью к родственникам, почтением к памяти братьев. Я оправдывала каждый его проступок, искала причины, по которым он вынужден был сделать именно так. Ладно, я подписываю, не читая. Нет больше никаких сил.

Потапова поставила на каждой странице свои автографы. Потом отбросила от себя листки, отвернулась и разрыдалась. А Милявская достала из сейфа папку с делом Максимовой, вложила туда протокол и подумала, что ровно через полгода после убийства преступника удалось установить.

— Галина Семёновна, куда меня отправят? — Потапова высморкалась в платочек.

— Побудете здесь, со мной, до тех пор, пока не доставят Андросова. Но сейчас мне надо всё это организовать, а вы подождёте в другом кабинете. У нас тут очень милая девушка стажируется, выпускница юрфака — она и останется с вами. Пойдёмте, я вас провожу.

Галина Милявская взяла под руку Елену Потапову и легонько подтолкнула к двери. Та не сразу поняла, что нужно делать, но быстро опомнилась и подчинилась. Она вся дрожала и, должно быть, плохо понимала, что совсем недавно свершилось

— В любом случае ночевать вам придётся не дома.

— Найдите его, — еле слышно попросила Потапова. — Обязательно найдите! Мне так хочется верить, что у вас получится…

* * *

Оксана уже обошла все окрестные магазины, выпила бутылку кока-колы и купила в магазине «Радуга» дорогую вишнёвую помаду, а также весьма приличный тоник. Сняв куртку и закинув её за спину, Оксана шагала в прокуратуру, ругая себя за то, что не может сейчас связаться с Милявской и узнать, как там дела, долго ли ещё придётся ждать. Подходя к зданию прокуратуры, Оксана не сразу сообразила, что навстречу ей мелкими шажками семенит Галина Семёновна, и морщинистое лицо её светится от счастья.

— Потапова «чистуху» написала! — Милявская буквально повисла у Оксаны на локте. — Всё потом объясню, но сейчас нужно срочно брать Андросовых! Правда, в райотделе ребят дадут только через два часа. Кстати, милицейская версия рухнула. Они считали, что, раз Зою до сих пор не удалось найти, она с награбленными деньгами сбежала из страны. А оказалось, что легкомысленная невестка потерпевшей не виновна…

Милявская шептала, а сама косилась на милицейский «уазик» с гербами города на дверцах; в самой машине никого не было. Из районной прокуратуры выходили то ли посетители, то ли сотрудники. Но на двух женщин, старую и молодую, они не обратили никакого внимания.

— Они дома сейчас должны быть, и за два часа никуда не денутся. А раньше людей никак прислать не могут…

— Галина Семёновна, пойдёмте к вам! Я позвоню в одно место. Вернее, в два.

Окрылённая крупным успехом Оксана через две ступеньки взлетела к двери Милявской. Хозяйка кабинета подошла чуть позже. Обе они не могли скрыть нервной дрожи, словно это было первое их дело.

Как только Милявская повернула ключ в скважине, Оксана бросилась к телефону, набрала номер квартиры Максимовых. Она не знала, застанет ли кого-нибудь дома, и очень обрадовалась, когда трубку взяла Алина. Девочка, если не готовилась к экзаменам, часто уходила кататься на самокате в парк Лесотехнической Академии, чтобы ненадолго отвлечься от семейных проблем. Иногда компанию ей составлял Руслан Величко.

— Привет! — Оксана не знала, вернулась Алина с прогулки или только собирается в парк. — Дед дома?

— Нет, он за город уехал — в санаторий оформляться. А ты откуда звонишь? Я без тебя пообедала — надоело ждать.

— И правильно сделала. Слушай, ты не знаешь, Андросовы у себя?

— Когда я с консультации шла, к ним врач приехал. — Алина не удивилась вопросу, потому что Оксана на всякий случай попросила её следить за соседями. — Сейчас, слышу, Юрий Сергеевич врачиху провожает.

— Значит, он дома. Наверное, у жены опять нелады со здоровьем. Всё, Алин, спасибо. Не знаю, когда сегодня приду. Можешь и ужинать без меня. Пока. — Оксана положила трубку и повернулась к Милявской. — Андросов сейчас в квартире. К его жене только что приезжал врач из районной поликлиники. Конечно, за эти два часа он никуда не денется. Ведь надо знать, что Потапова раскололась. Но вполне может быть, что Андросов куда-то отлучится из дома. И на всякий пожарный случай надо обеспечить наблюдение. Вести его постоянно, чтобы, когда подоспеет милиция, взять его тёпленьким. Вы не возражаете?

— Что вы хотите делать? — Милявская ещё больше наморщила лоб.

— Вызвать из Лахты наших ребят, частников. Они ничего особенного делать не будут, просто понаблюдают за Андросовым, чтобы он за эти два часа никуда не провалился. Они классные «наружники», так что не упустят, не беспокойтесь. Разрешите? — Оксана опять взялась за трубку.

— Хорошо.

Галина Семёновна была рада, что сыщица включилась в операцию, и теперь ей не придётся одной отвечать за всё. Действительно, в милиции плохо представляют, кто такой Андросов. Дать ему два часа! Да он тысячу раз успеет удрать, если что-то заподозрит.

Оксана набрала знакомый номер, и после второго гудка послышался голос директора агентства Андрея Георгиевича Озирского, которого очень удачно удалось застать на рабочем месте. Насколько Оксана знала, завтра он уезжал в отпуск — к родственникам в Польшу, в Закопане. Всё складывалось как нельзя лучше.

— Слушаю!

Озирский всегда говорил как бы сквозь зубы, торопливо и фамильярно, но Оксану его тон не смутил.

— Андрей, миленький, выручай! — взмолилась она плаксиво. — Мне двое ребят сию секунду нужны на Парголовскую! Я буду их ждать на площади Климова, около завода. Необходимо «наружку» обеспечить на два часа. Клянусь, что всё будет чисто!

— А в чём дело? Кого пасём? — Озирский ничего не знал об Оксаниной работе на Максимовых; она ведь даже ещё не оформила договор. — И кто платить будет, позволь узнать?

— Всё оплатят, договор оформлю сегодня же. Андрей, люди у тебя есть? Если он смоется, много неприятностей может случиться…

— Людей высылаю. Через полчаса будут там, где ты сказала. Но кого они будут вести? — Озирский не терпел неопределённости, и Оксана об этом знала. — Я им должен дать краткую ориентировку.

— Старик, семьдесят четыре года. Высокий, худой, сутулый, в очках. Лысый. Уши сильно оттопырены. При ходьбе опирается на палку. Может быть в сером пиджаке с орденскими планками…

— Интересный объект, — ухмыльнулся директор. — Что он натворил? Нацистский преступник, что ли?

— Андрей, он убийца и грабитель! Остальное после доложу. Высылай ребят, я их сориентирую. Сделаешь? Очень срочно, честное слово!

— Сделаю. От твоих воплей все мухи передохли, не то, что я, страдалец. Только смотри, чтобы потом неприятностей не было. Старики разные бывают. Накатает «телегу» куда надо — и нет нашей конторы…

— Спасибо, Андрей, я всё учту! — Оксана положила трубку и сказала Милявской. — Порядок! Ребята будут. Бегу встречать их к Кантемировской. Далее идём на адрес и наблюдаем. Если Андросов останется в квартире, сдадим ментам, как положено. А попробует улизнуть — ребята пойдут следом. Главное — не упустить его сейчас, чтобы деньги не спрятал или сам не сбежал. А то потом ничего не докажешь…

— Бегите скорее! — Галина Семёновна моментально одобрила план Оксаны. — А я потороплю ребят из отдела. Надо же — на одной улице находимся, а будто на разных планетах. Осторожнее, девочка моя! — Милявская заметила, как загорелись болотные глаза молодой коллеги.

— Не впервой! Созвонимся, Галина Семёновна!

И Оксана выбежала из кабинета. Милявская ещё утром предупредила персонал прокуратуры о том, что гражданка Бабенко действует с её ведома и согласия. Следовательно, потому досмотрам и допросам она не подлежит.

Трамваев не было даже на горизонте, и Оксана бросилась бежать по тротуару, распугивая прохожих. Вице-президент агентства мчалась, словно сдавая кросс. Вечернее солнце било ей в глаза, а длинные волосы развевались на ветру. Теперь Оксана жалела, что на улице стало жарко — пот заливал глаза. Майка прилипла к телу, а кроссовки казались слишком тяжелыми. Впрочем, сменить всё равно было не на что.

Оксана плохо знала этот район, просто бежала по прямой. Ребята-то местные, приедут, куда сказано, и помогут. А уж директор вообще знает Питер, как свои пять пальцев; растолкует им, что и как делать.

А на той же самой улице, где находились и прокуратура, и райотдел милиции, стоял автомобиль «Мицубиси-Спейс-Вагон» цвета «вишнёвый металлик», заднее стекло которого украшала шуточная наклейка: «Атакую! Прикрой». За рулём сидел плотной брюнет в штатском и говорил по мобильному телефону, то и дело, обводя улицу беспокойными карими глазами.

— Дядя Юра, вы меня поняли? Через полтора часа к вам приедут, так что до тех пор нужно скрыться. Я помню, что вы для нашей семьи сделали — прописку, квартиру. И потому вам добра желаю. Пассия ваша «чистуху» написала. Я только и смог, что два часа для вас выговорить. Но больше никак — заподозрят, а мне тут работать. — Майор милиции Константин Эрзерумцев ещё больше понизил голос. — Вы вот что сделайте. Берите то, чего не должно оказаться дома, и выходите на Кантемировскую, угол Парголовской. Напротив вашего дома, через дорогу, у магазина «Обувь» будет стоять «Плимут-Вояджер» красного цвета. За рулём кореш, который многим мне обязан. У «тачки» зад такой пологий, типа пикапа. Отвезут вас, куда скажете. Парень этот надёжный, не сомневайтесь. А я, со своей стороны, сделаю всё, чтобы вы не пострадали. Только позаботьтесь об уликах.

— Понял. — Андросов был потрясён до глубины души, но понимал, что времени на причитания нет. — Спасибо, Костя. Сейчас соберусь.

— Дядя Юра, времени очень мало! — ещё раз предупредил Эрзерумцев и отключил связь.

Андросов тоже швырнул трубку на аппарат.

Звонок Кости застал его в ванной — Юрий Сергеевич собирался принимать душ. Он уже пустил воду, когда зазвонил телефон, разбудивший Тамару Филипповну. Она, тяжело дыша, лежала на подушках и напряжённо слушала. Но толком ничего не могла понять из скупых слов мужа. Почувствовала только, что произошло нечто ужасное, завозилась под одеялом, но не могла побороть слабость.

Выйдя из ванной, Андросов снял трубку. В тот момент он даже не подозревал, что звонок перевернёт всю его жизнь. В их квартире телефон почти не замолкал — Юрию Сергеевичу звонили сотрудники, особенно сотрудницы. Подолгу изливали ему душу, спрашивали совета, просто сплетничали. Могли побеспокоить из Совета ветеранов, из собеса, из жилконторы — да откуда угодно. Но только не из милиции! Андросов уже свыкся с мыслью о том, что подозрение в убийстве Вали Максимовой на него не падёт никогда.

— Дядя Юра, приветствую вас! — послышался в трубке голос сына его ставропольского приятеля Альберта Эрзерумцева, которого Андросов перетащил в Ленинград несколько десятков лет назад.

Когда Эрзерумцевы въехали в новую, выбитую Юрием Сергеевичем квартиру, Костику было восемь месяцев. Альберт был представлен как классный специалист, каких в Ленинграде не найти, но работать стал в том же профкоме. Три года назад Альберта не стало, Но Юрий Сергеевич поддерживал тёплые, доверительные отношения с его семьёй. Костя сделал неплохую карьеру в органах внутренних дел и часто консультировал Андросова по специфическим вопросам.

Правда, в нынешнем году Эрзерумцев звонил два-три раза, поздравлял с праздниками. Но сегодня поводов для беспокойства не было. Андросов решил, что в семье покойного товарища что-то произошло. Вот уж некстати, времени совершенно нет. Нужно собираться в дальнюю и ответственную поездку, а тут ещё и жена захворала.

— Добрый вечер, Костя, — сдержанно поздоровался Андросов, досадуя, что ему теперь будет не помыться. — Что у тебя случилось?

— Да уж не такой вечер добрый, дядя Юра! — торопливо сказал Константин. — Случилось не у меня, а у вас. Елена Николаевна «чистуху» в прокуратуре написала. И по поводу вас, разумеется. Якобы какое-то убийство вы вместе совершили зимой. Само собой, её задержали, и вас с супругой хотят забрать. Я сказал прокурорским, что люди у меня только через два часа появятся. Время для вас выгадал; вполне достаточное для того, чтобы избавиться от всего лишнего. А то и скрыться, будем уж прямо говорить. Я вам помогу, возможности имеются. Только нужно быстро шевелиться. И делать всё так, как я скажу…

Костя тараторил ещё что-то, но Андросов понял главное — Потапова сдала его. Зачем она поступила так? Ведь никаких претензий не предъявляла уже давно, с прошлой зимы. Тогда он объяснил, почему не поделился добычей, и Лена удовлетворилась. Всё поняла и простила.

Утром она была дома, звонила ему. Говорила спокойно, приветливо, как обычно. Обещала вечером забежать, принести пирогов с вареньем, попить вместе чайку. А в середине дня пропала из своей квартиры; и вот теперь, оказывается, сидит в прокуратуре. Уже успела написать чистосердечное признание.

Ерунда какая-то… Лену он знал, как облупленную. Она скорее выскажет упрёки в глаза, чем начнёт строчить доносы. И ведь себя тоже надо сдать, разве она не соображает? Ей же будет не выпрыгнуть из этого дерьма. Каким образом следователь, полоумная, суетливая старуха, заставила Лену заговорить? Ведь у неё до сих пор не было никаких доказательств. Откуда они появились сегодня?

В любом случае надо бежать. Костя к розыгрышам склонен не был, и шуток не любил. Скорее, вон отсюда, куда угодно! Конечно, можно прикинуться больным, немощным, не совсем нормальным. Заявить, что показания Потаповой — оговор на почве ревности. Да, Лена обещала, вроде бы в шутку, убить его, если он изменит. Но к кому она приревновала? И когда? Моча ей в голову ударила, что ли? Нет, пока в квартире находятся доллары, отговориться не удастся. Он не побежит. Он только спрячет подальше аккуратный пакет, завёрнутый в полиэтилен, перетянутый разноцветными резинками, и вернётся.

Тогда у Потаповой не останется никаких доказательств его вины. В прокуратуре думают, что Андросов ни о чём не подозревает. А он оказался умнее их всех. Везде расставил своих людей, да ещё не платит им при этом ни копейки. Он получил предупреждение вовремя, и потому успеет избавиться от главной улики. Возраст не позволит долго скрываться, но он выберет иную тактику. Андросов всегда не защищался, а нападал; и сейчас приложит все силы для того, чтобы избавиться от Елены с помощью милиционеров, или упрятать её в психушку. У него связи, влияние, с помощью которых можно обратить предательство Потаповой против неё же.

Ждать ей, видите ли, надоело! Тридцать лет ждала, а именно сегодня наступил предел. Вполне вероятно, что Андросов действительно женился бы на ней. Он не любил ни одной женщины, они были для него взаимозаменяемы. Лишь бы обслуживали, угождали, создавали комфорт. Ему, кроме всего прочего, было лестно, потому что всякий мужчина на восьмом десятке способен пленять дам. Ему не нужна была виагра, и о деньгах он думал с усмешкой. Вся соль была в том, что Андросов соблазнял женщин не сексом и не банковским счётом. Слабый пол обожал его совершенно бескорыстно, как ангела, даже как Бога — непорочного и идеального. И ничего с него «девочки» не требовали — только отдавали…

Другие мужики влезали в долги, преступали закон, садились в тюрьму, чтобы понравиться бабам. А Юрий Сергеевич исхитрился заставить их вкалывать на себя и при этом умирать от счастья. Он всегда был сыт, обстиран, обласкан. Подружки убирали его квартиру, мыли окна, даже делали ремонт. Роль сиделки при Тамаре с охотой брала на себя Лена Потапова.

Юрий был очень доволен таким положением дел — ведь расплачиваться приходилось только комплиментами и стихами. Кстати, стихи, опять-таки безвозмездно, писал поэт-самоучка, уволенный с их предприятия. Теперь он торговал у «Лесной» мороженым и заодно слагал поэтические послания юбилярам, молодожёнам и прочим виновникам всевозможных торжеств. Но с других он брал деньги, а Юрию Сергеевичу помогал просто по дружбе.

И, наконец, Валя Максимова полгода назад оказала ему самую главную услугу. Ценой своей жизни подарила возможность спасти сына, которого обокрала одна жена и обманула другая. Игорь уже ловил чёртиков, впадал в длительные запои, лечился в психиатрической. И только присутствие рядом отца гарантировало его излечение от алкоголизма, эффективное воздействия эсперали и гипноза. Юрий Сергеевич свой отцовский долг понимал и даже не задумывался о прочих долгах и обязанностях. Он нашёл, где взять деньги для Игоря, и взял их. Тамара, мать несчастного мальчика, которому было уже сорок пять, тем более должна была это осознавать и всемерно содействовать.

Андросов отошёл от телефона медленно; и вдруг задвигался в каком-то сумасшедшем, нечеловеческом темпе. Он натянул рубашку, брюки, переобулся. И вошёл в комнату, где его ждала ничего не понимающая супруга.

— Что случилось, папочка? — слабым голосом спросила она.

После укола, сделанного врачом, Тамара спала. А сейчас очнулась, и в её груди заклокотало. В эту пору буйного цветения каждый год у Тамары Филипповны случались обострения болезни; особенно когда начинал летать тополиный пух. А нынче пушинки затанцевали в воздухе особенно рано.

— Помылся?..

— Нет, не помылся!

Андросов бешено смотрел на жену. Времени с гулькин нос, а ей придётся всё объяснять. Да ещё каждое слово повторять по несколько раз, потому что во время приступов на Тамару нападала глухота.

— Мне нужно уехать, мама. Спрятать кое-что.

— Кто спрятался? — не могла взять в толк Тамара Филипповна

Андросов, ни слова не говоря, поставил на табуретку горшок с фикусом. Вытащил из него другой, поменьше, в котором и росло дерево. А со дна большого горшка снял глиняный кружок, достал свёрток с долларами и положил в пластиковый пакет, с которым всегда ходил в магазин.

— Папочка, ты зачем всё забираешь? — забеспокоилась жена, делая героические попытки подняться. — Мы же с собой хотели это взять. Ты здесь-то не меняй, папочка, жулики ведь кругом. Нельзя им верить.

А Андросов, в упор посмотрев на уродливое, пыхтящее существо, вдруг почувствовал непреодолимое желание избавиться от этой обузы. С дурой нельзя договориться, нельзя согласовать общую линию поведения в прокуратуре. Она обязательно ляпнет что-нибудь лишнее, поставит главу семейства под удар. Забудет придуманную легенду, запутается и, в конце концов, подтвердит показания Потаповой. Этой дряни, загубившей всё дело… Из-за своей безумной любви к собакам она упросила не кончать суку Максимовых. Уверяла, что бессловесная тварь сдать их не сумеет. Но Грета запомнила зло, и при каждом удобном случае начинала лаять на них. Тем и вызвала, наверное, подозрение Милявской. Сама старуха этого не видела, но ей могли рассказать домашние Валентины.

И, сопоставив по времени возникновение странной неприязни собаки к ним и убийство Максимовой, Милявская предположила такой вариант. Только вот почему Елена призналась? Лай собаки к делу не пришьёшь. Могла отмести все подозрения — ведь козырей у Милявской на руках до последнего времени не было; иначе Эрзерумцев сообщил бы. Как же следователю удалось найти ключик к Елене? К женщине, беззаветно его любящей? Заставить её заложить не только Юрия Сергеевича, но и себя? Уничтожить их будущее?..

— Папочка, кто это звонил? — пищала с кровати Тамара Филипповна.

Она уже села, свесила вниз ещё более опухшие синие ноги. Не глядя, принялась искать тапки и халат. — Тебе что-то про деньги сказали?..

Андросов готов был покинуть квартиру, но ведь здесь оставалась Тамара. Она никогда не блистала смекалкой, а при таком раскладе вполне могла оказаться лёгкой добычей для Милявской. Тома находится в полубессознательном состоянии и может подтвердить подозрения. Тогда уже на зловредность Потаповой в прокуратуре не сошлёшься…

Андросов неожиданно почувствовал, что люто ненавидит эту развалину. Вернее, ненавидел уже давно, но как-то неявно, подсознательно. Чувствовал, что через неё когда-нибудь придёт погибель. Не могла сдохнуть раньше; тогда Елена была бы уже его женой! И ни за что не раскололась бы в прокуратуре…

Всё дело в том, что ей нечего было терять! Надоело довольствоваться обещаниями. «Передержал», выражаясь языком фотографов, и вышел брак. Брак всей жизни. Будь следователь мужчиной, он не догадался бы сыграть на ревности. Но старуха вполне могла растравить рану в душе Елены. Она слишком много отдала, и поэтому имела право требовать взаимности.

Правда, они с Валентиной по доброй воле чуть ли не дрались за возможность стирать его бельё. Но ведь он-то поощрял эту любовь, разжигал её. Готовил себе место для отступления. Лучшей супруги, чем Лена, Юрий Сергеевич и желать не мог. Но бросить полумёртвую Тамару Филипповну было неудобно — перед детьми, перед людьми.

Теперь час пробил, и он наконец-то освободится. Надо было раньше так поступить, пусть даже вчера. Но ведь он не знал, что Лену сегодня вызовут в прокуратуру. Тут, вроде, драка была у винного магазина, и Милявская искала свидетелей — так говорили бабки на лавочке. Кажется, Елену пригласили повесткой именно в связи с этим событием. Тогда как же получилось, что она заговорила о Максимовой?

Юрий Сергеевич всегда привык поступать так, как хотел. Как было удобно именно ему. Не считался с чувствами и интересами других. Развод с обречённой женой разрушил бы его светлый образ, создал дополнительные проблемы.

Зачем столько ждал, дурак?.. Смерть Тамары Филипповны никого не удивит. Он сейчас уйдёт по делам, а когда вернётся, окажется уже вдовцом. Тома будет молчать, и тогда Лену он положить на лопатки в два счёта. Деньги в квартире не найдут, и никаких доказательств его вины не останется.

Если хозяина будущей московской квартиры установят и спросят, где Юрий Сергеевич в прошлом декабре взял средства на аванс, он сошлётся на помощь родственников. Ставропольцы — народ богатый, многие торгуют на рынках, имеют свои сады, огороды, дома. Всё будет выглядеть правдоподобно, если только не станет жены.

Тамара Филипповна не понимала, почему муж молчит, смотрит исподлобья, в упор. И вдруг он качнулся к постели, повалил больную затылком на одну подушку, а другой накрыл её лицо. От неожиданности женщина даже не смогла дёрнуться. Она скончалась мгновенно — от разрыва сердца. Её не нужно было душить, как Валентину. И ни в каких проверках факт смерти не нуждался. Раз свистящее дыхание больше не вырывается из груди Тамары, значит, всё кончено. Но минуты неумолимо утекали, как песок сквозь пальцы, и ждать Андросов больше не мог.

Он запирал дверь и ругал себя. Ведь как всё просто, как очевидно! Нельзя было тянуть после убийства Максимовой. Елена оставалась чужим человеком, не связанным семейными узами. В то же время он не заплатил ей за страшный риск ни доллара. Её нервы не выдержали; Лена почувствовала себя обманутой. А ведь она не выносила, когда её пытались надуть. Теперь Юрий Сергеевич свободен, но больше не нужен Елене Николаевне. Тамары и Валентины нет в живых. Но есть в Москве Игорь, и ради него отец должен выпутаться. О том, при каких обстоятельствах скончалась его мать, Игорёк никогда не узнает.

Андросов вышел в тенистый двор — как всегда по вечерам, туда почти не проникали солнечные лучи. Осмотрелся сквозь очки, тяжело опираясь на палку. Не заметил ничего подозрительного. И сам выглядел естественно — пенсионер идёт в булочную. А кому пойти, если жена больна? Тем более что, вернувшись, Юрий Сергеевич найдёт её бездыханной.

На скамейке, где обычно сидели бабульки, курил незнакомый парень в джинсовой жилетке. Андросов вздрогнул, но взял себя в руки. Сделал вид, что не обратил на парня никакого внимания. Нарочито тяжело дыша, опираясь на палку, вывернул из-за угла дома и вновь огляделся.

Двух часов ещё не прошло. Никаких машин, похожих на милицейские, поблизости не было. Но всё-таки в душу закралось чувство, что из своего дома он уходит навсегда.

Из фотоателье вышел ещё один молодой человек, чем-то неуловимо похожий на первого. Но этот был не в джинсовой, а в замшевой жилетке. Оба в жилетках. Ну и что? Сейчас это у молодёжи модно.

Андросов на подгибающихся ногах пересёк узкую Парголовскую улицу, направился мимо автобусной остановки сквозь плотную толчею. Он высматривал обещанную красную машину. А, вот она! Стоит у магазина «Обувь». Зачем только Костя не прислал её прямо к дому? Конечно, боится за своего кореша, а старик должен бегать туда-сюда. Но сегодня сложились такие обстоятельства, что выбирать не приходится.

Если эти мальчики из милиции, они ведут себя странно. Не пытаются его задержать, в то время как имеют полное право сделать это. Было бы очень удобно произвести захват во дворе, а они почему-то позволили выйти на людную улицу, да ещё в «час пик», и тем осложнили себе задачу. А вдруг молодые люди никакого отношения к милиции не имеют? Просто попались на глаза один за другим, и только…

Красная иномарка, припаркованная на той стороне Кантемировской, была для Андросова спасением. Зря перешёл Парголовскую, нужно возвращаться назад, к «зебре». Из отпущенных Костей двух часов прошло час двадцать. Ещё сорок минут, а за это время можно далеко уехать. С Кантемировской улицы — на Большой Сампсоньевский проспект. И дальше по прямой — вон из города. А, может, Костин кореш повезёт и не туда. Всё равно, лишь бы отсюда убраться.

Андросов остановился у цветочного киоска, а их здесь было много, целый ряд. Очки запотели, и Юрий Сергеевич снял их, чтобы протереть перед ответственным рывком. А когда, протерев, надел, то около стеклянного павильона, в самой гуще толпы, заметил рыжеволосую гостью Максимовых.

Она приехала из Волгограда, жила в их квартире дней десять. Неприятностей Андросову не доставляла, но всё-таки раздражала. Эта русалка была по-настоящему красива, но отталкивающей, холодной, зловещей красотой. И сейчас она смотрела прямо на Андросова глазами, словно затянутыми болотной тиной. Просто смотрела и не двигалась с места, а ему казалось, что чьи-то застывшие руки вот-вот стиснут горло.

Проглотив комок, Андросов заметался около павильона. Оглянулся, стараясь угадать причину своего страха, и увидел тех парней. Обоих. Они находились на приличном расстоянии друг от друга, но всё-таки шли за ним. Они могли следовать сзади и просто так…

Как светит солнце с запада, от высотки, угрожающе торчащей впереди! Как стучит в висках! Только бы добраться до красной машины!.. Это не милиция; те так долго тянуть не стали бы. И гостья Максимовых тут с какого бока? Просто нервы совсем никуда. Не каждый день убиваешь жену, с которой прожил почти пятьдесят лет. Но всё-таки Андросов наконец-то освободился.

Из красной машины выбрался двухметровый детина; оглянулся, прищурился на солнце и надел тёмные очки. Все прохожие были в таких очках и оттого казались слепыми. Андросов ещё раз посмотрел на молодых людей, потом — на рыжеволосую красотку в облегающих джинсах и чёрной майке.

Парни подошли уже совсем близко, отрезав Андросову путь к переходу. И он понял, что действовать нужно быстро. Все три человека, которых он заметил, так и не делали попыток задержать его. Но Андросов всё понял. и решил использовать последний свободный путь — через Кантемировскую, прямо к красной машине. И если эти юнцы следят за ним, можно будет ускользнуть.

Костин кореш неспроста держит машину на той полосе — хочет сходу рвануть к Лесному. Но у этих-то молокососов транспорт оставлен на Парголовской или во дворах. Пока они развернутся, пока сориентируются, упустят время. Все эти прохожие, торговцы, прилавки, стенды помешают преследованию. Лишь бы только без помех перебежать широкую автостраду, поделённую пополам зелёным, в одуванчиках, газоном. Он просто перейдёт улицу в неположенном месте. Так поступают многие. Только те молоды, а он… Хватит ли сил?

Андросов двинулся с места, как обычно, хромая и приволакивая ногу. Оксана и присланные сотрудники фирмы уже смекнули, что объект их заметил. И, скорее всего, он попытается скрыться. Как именно, они не знали, и потому тоже заволновались. Двинется ли Андросов к метро, влезет в «маршрутку» или предпримет ещё что-нибудь? Он всё время смотрит на ту сторону улицы, где стоят несколько автомобилей. Около красного «Плимут-Вояджера» курит водитель, а сам обшаривает глазами цветочный ряд. А вдруг ищет именно Андросова?

Оксана сейчас не могла переговариваться с ребятами по «трубе». Они прекрасно видели друг друга; между ними не было и двадцати метров. Обменяться мнениями преследователи Андросова не могли, но каким-то образом все трое поняли, что нужно задержать старика. Задержать, несмотря на то, что сотрудники частного агентства не имели на это полномочий. Но другого выхода они не видели. Если за Юрием Сергеевичем приехал автомобиль, если ему уже сообщили о грозящей опасности, его возможности велики.

Застать врасплох скромного пенсионера оказалось труднее, чем отпетого бандита. Официально не занимая никаких постов, Андросов сумел подчинить себе массу нужных людей, и они постараются вывести его из-под удара. Получается, что его осведомители работают в милиции или в прокуратуре. Информация попала к Юрию Сергеевичу молниеносно, и сейчас он спешит избавиться от улик. При нём пластиковая сумка, в которой, скорее всего, и находятся пятнадцать тысяч долларов…

Если Андросов скроется, найти его будет трудно. Время задержания перенесли на два часа по просьбе ментовского начальника. Неужели и он на Юрика работает?.. Если так, гаси свет. Запутает, уведёт в сторону следствие, поможет преступнику скрыться. И обязательно постарается нейтрализовать Елену Потапову. А Юрию Сергеевичу сделает документы в лучшем виде, на другое имя; и придётся гоняться за ним, пока сам не помрёт.

И потому, несмотря на грядущие проблемы, на возможное лишение лицензии, надо задержать его, не дать добраться до «Плимута». Скорее всего. Андросов хочет избавиться от денег, а потом закатить скандал. Он напишет в газету об оговоре и произволе, и дело может выгореть. Имея сообщников в милиции, можно рассчитывать и на покладистость прессы.

Юрий Сергеевич заметил, что вершины треугольника, незримо начерченного вокруг него, сближаются. Путь вперёд перекрыла девица, которую во дворе звали Оксаной. Сзади шли те два парня. Слева — цветочные ряды. И только справа, как раз в той стороне, куда ему следовало бежать, никого не было. Но юноша в замшевой жилетке мог в любой момент отрезать и этот путь. Вот, он уже взял правее, и сейчас окажется прямо за спиной, не даст сойти с тротуара…

Андросов отбросил палку и попал по ногам молодому человеку в замшевой жилетке. Тот споткнулся, потому что не ожидал от старика такой прыти. И в следующую секунду Юрий Сергеевич рванул наперерез несущимся машинам. Он выскакивал из-под колёс, не обращая внимания на ругань водителей и визг тормозов. Каким-то чудом он прополз под оградой на разделительном газоне, опять поднялся. Красный «Плимут-Вояджер» был уже близко, и Андросов утратил бдительность. Он устремился к присланному Эрзерумцевым автомобилю, не взглянув направо, потому что уже верил в спасение.

А к Лесному проспекту со стороны Кушелевской дороги на всей скорости летел синий яркий троллейбус, разрисованный всевозможной рекламой. Это была новая крепкая машина с тонированными стёклами, правда, переполненная пассажирами. Потеряв время в пробках, женщина-водитель разогналась и не сразу заметила на проезжей части высокого старика в сером пиджаке. А когда увидела его, то было уже поздно.

Резко затормозив, троллейбус всё же ударил Андросова, а после наехал на него. Люди в салоне попадали друг на друга, ничего не понимая. Усы троллейбуса слетели с проводов и закачались из стороны в сторону. Мчавшиеся в том же направлении автомобили завизжали тормозами и тут же встали, как вкопанные. Вся улица закричала одним истошным воплем.

Кореш Кости видел всё это. Он тупо смотрел на замерший, словно виноватый троллейбус; на почти потерявшую сознание женщину-водителя; на взволнованных пассажиров. Он прекрасно понимал, что старичку уже не потребуется ничья помощь, потому что угодившие под «электросарай» не выживают. Он достал «трубу» и дрожащим пальцем набрал Костин номер, чтобы сообщить о случившемся.

Понимали всё и преследователи Андросова — Оксана и два стажёра из фирмы. Один из них, Даниил Родченко, достал из кармана жилетки плоскую маленькую трубку телефона, выпустил антенну и стал мизинцем нажимать кнопки. Оксана, внезапно поняв, что всё уже закончилось, без сил опустилась на нагретую солнцем дырчатую металлическую скамейку под прозрачной крышей павильона…

* * *

— Странно, но ответ из Ставропольского края пришёл достаточно быстро. Может быть, потому, что моя сокурсница раньше работала в краевой прокуратуре. Сейчас она уже на пенсии, но связи остались.

Галина Семёновна оглядела собравшихся за овальным столом. Кроме неё Оксану провожали Владимир Игнатьевич и Алина Максимовы, а также Руслан Величко. Леонид Владимирович ещё не успел вернуться из Мурманска, где оформлял своё увольнение из флота. У него вновь появилась надежда поселиться в Петербурге, потому что похищенные деньги вернулись в семью. За эти полгода Андросов не истратил из этой суммы ни цента.

— И кто такой этот Андросов в самом деле?

Руслан впервые нарушил молчание. Он чувствовал себя героем дня, потому что предложил Максимовым вызвать Оксану Бабенко из Москвы и поручить ей розыск преступника. Они уже составили договор, подписали его, и Владимир Игнатьевич оплатил работу наличными.

Из суммы, по настоянию Исполнителя, были вычтены расходы на питание и телефонные переговоры, а также за гостиничные услуги. Проезд из Москвы и обратно, как обычно, тоже оплатил Заказчик. Возвращённая сумма стала меньше, но торжество справедливости стоило того. Отныне проблемы Андросова для них больше не существовало.

— О-о, это тип ещё тот! — протянула Милявская.

Сегодня она надела синее шёлковое платье со старинной жемчужной брошкой, будто собралась не в гости и случайным знакомым, а в обожаемый Мариинский театр. Окно было открыто; по Парголовской мела тополиная метель. Пух шарами катался по асфальту, и даже к губам сидящих за столом пристали семечки.

Оксане удалось купить билет на поезд «Афанасий Никитин», уходящий из Питера в половине одиннадцатого вечера. У неё оставалось ещё несколько часов. По взаимной договорённости решили устроить «отвальную».

— Родом он из Новоалександровского района, — начала Милявская голосом доброй сказочницы, — происходит из обрусевших греков. Многодетная семья — их было семеро. Родители — бедняки, анкета чистая, что не раз Юрика спасало. Отец перебивался случайными заработками, сильно пил. Мать вообще была немного не в себе. Ходили слухи, что она и детей-то своих плохо знает, просто считает их по головам. Так и росли они, никому не нужные, без ласки и наставлений. Кончилось тем, чем и должно было кончиться. Когда Юрию было десять лет, он влез в хату к соседям-станичникам. Дома был только трёхлетний малыш по имени Коля. Он заплакал, стал звать мать. Юра, недолго думая, заткнул ребёнку рот полотенцем. Привязал его к спинке кровати, а сам прошёлся по хате. Наелся из печки, распихал куски хлеба по карманам. Забрал золотые серёжки и колечко, а также серебряные часы. Дома положил добычу в сундук, предварительно завернув в тряпицу. Намеревался сбыть на базаре, но не успел. Хозяйка обворованной хаты пришла в поля домой, увидела своего ребёнка почти задохнувшимся. Узнаёте стиль Андросова? Не проливать ни капли крови! Крови он боялся больше всего, и в этом была его слабость.

— А его смерть была поистине ужасной! — Оксана очнулась от задумчивости. — Сперва мне показалось, что на асфальте осталась одна тень. На труп, вытащенный из-под троллейбуса, я вообще не смогла смотреть. Вертелось в голове одно — лишь бы деньги не пострадали!..

— Вернулись в целости и сохранности, — ещё раз подтвердил Максимов. Он похлопал Оксану по плечу большой ладонью: — Спасибо, дочка!

— Ребёнка удалось спасти, и он назвал своего обидчика. Долго гадали, какой же Юра обворовал хату. На Андросова подумали в последнюю очередь — ведь не слыл хулиганом. Тихий, задумчивый, симпатичный мальчик. За это его, видно, и пожалели. Похищенное женщине вернули, её ребёнок остался жив. Юра покаялся, попросил прощения. Дал честное пионерское, что больше так не будет. Соседка простила, как водится. Возможно, тогда он и пришёл к выводу, что нельзя оставлять свидетелей. Остальные шестеро детей Андросовых попрошайничали, но не воровали. А этот… О нём сохранилась на родине память, как о карманнике. Не брезговал Юрочка и бельём с верёвок. Он приручал собак, прикармливал их, те не лаяли в ответственный момент. Потом станичники видели своё барахлишко на базаре, но Юра Андросов вроде бы не имел к этому отношения. Застать его на месте преступления удалось только во время войны. За год до того глава семьи погиб. Между прочим, спьяну попал под поезд.

— Родовое проклятье, — серьёзно сказала Алина, покачав головой.

— Летом сорок второго немцы стремительно наступали. Бои шли неподалёку от их станицы. Шли беженцы, налетали «мессершмиты», оставались трупы и пожитки. Однажды ночью станичники поймали группу мародёров, набивавших мешки одеждой, ценностями, деньгами. По законам военного времени мародёров надлежало расстреливать, и двоим взрослым пустили по пуле в затылок. Андросова, как несовершеннолетнего, заперли в амбаре. Ночью станицу заняли немцы, а всё начальство перед этим сбежало. Юрика выпустили, спросили через переводчика, за что он арестован. Андросов потупил глазки и сказал: «За то, что не хотел воевать против вас…»

— Да вы что! — опешил Владимир Игнатьевич. — Он же такие песни Валюшке пел, что даже я заслушался! Про то, как был связным в партизанском отряде…

— Ему в оккупации сладко жилось на самом деле. Ни о каком сопротивлении речи не шло. Он играл в карты по-крупному. На деньги, на драгоценности, на продукты. Может, и подворовывал где-то, но это не доказано. За несколько месяцев жизни в фашистской неволе он выиграл козу, дом и массу всяких мелочей. До отвала наелся сладостями…

— Он ими до самого конца не наелся! — буркнула Алина.

— Вам виднее, деточка, — кротко согласилась Милявская. — Все, кто видел Андросова на месте преступления, погибли или пропали без вести. Когда пришли советские войска, про ту историю никто не вспоминал. Новому начальству было не до Андросова. К тому же на фронте воевали два его родных брата, чьи ордена он до последнего времени носил. Самого Юрия призвали в армию в конце сорок четвёртого. Потапова сказала правду — он действительно не попал на германский фронт. Статус ветерана заслужил в течение недолгого пребывания в районе боевых действий на Дальнем Востоке. В сорок пятом году Андросов женился на связистке, уроженке Костромы Надежде Осиповне Елизаровой. Молодую семью перебросили на Сахалин. Там родилась дочь Шура, через четыре года — сын Серёжа. Тот самый, который спился и покончил с собой. Отец был вором, и сын стал вором. Это и имела в виду Тамара Филипповна, когда разговаривала с дворничихой Тоней, — разъяснила Милявская персонально Оксане. Та понимающе кивнула. — Александра Юрьевна сейчас преподаёт математику и физику в Костроме; уже собирается на пенсию. В армии Андросов прослужил восемнадцать лет. Вступил в партию; по этой линии и пошёл. Постоянно был замом по политчасти, научился виртуозно трепаться и втираться в доверие. Очень хотел стать военным переводчиком, но задача оказалась непосильной. Институт Юрий бросил. В пятидесятом, после рождения сына, он уехал в отпуск на родину. Там встретился со старой знакомой, соседской дочкой Тамарой Курбатовой. И узнал, что за ней, хромоножкой, жертвой полиомиелита, отец даёт солидное приданое. Вернувшись в часть, заявил, что застал Надежду с любовником. Так было или нет, сейчас уже никто сказать не может. В итоге Юрий добился развода, и Надя с детьми уехала в Кострому. Тамара быстренько заняла её место. В пятьдесят шестом разрешилась сыном Игорем, в шестьдесят пером — дочкой Ириной. Именно ради того, чтобы съехаться с погибающим от алкоголя наследником, обменяться на Москву, Андросову были нужны эти деньги…

— Чтобы спасти своего сына, он убил чужую жену, мать, бабушку, — вполголоса сказала Оксана. — Эгоизм высшей марки, который должны лечить психиатры…

— Это эгоцентризм, а не психическая болезнь! — живо возразила Милявская. — Я, конечно, не специалист, но, по-моему, Юрий Сергеевич был вполне нормальный. Он полностью отдаёт… отдавал себе отчёт в собственных поступках. И никогда душевнобольной не проявит такой изобретательности, предусмотрительности, смекалки. У них всё получается небрежно. А Андросов… Разве что компьютер может так результативно просчитать варианты и выбрать самый лучший. Он ведь и меня обманул на первых порах. Меня, которая полвека в розыске! Если он и имел отклонения, но не медицинского, а нравственного характера. Считал, что вправе брать от жизни всё, и утратил чувство меры. Слишком долго люди потакали его прихотям — причём и женщины, и мужчины. В какой-то момент у Андросова сорвало крышу. За что, что люди требовали от него так мало, Юрий Сергеевич счёл их… как бы это поточнее выразиться… унтер-меншами, что ли. Недочеловеками. Пить каждый день чай у соседей — это, конечно, некрасиво, но под статью не попадает. А вот убить соседку, ограбить её квартиру — это, простите, особо тяжкое преступление. Слишком скромные запросы, ни чем не обоснованная любовь, легковерие, готовность стелиться под него сыграли с Андросовым злую шутку. И если бы только с ним! Ведь, по крайней мере, две женщины погибли. Экспертиза показала, что Тамара Андросова была задушена буквально за полчаса до того, как её муж попал под троллейбус. Скорее всего, Юрий Сергеевич сделал это перед своим побегом. Боялся оставлять свидетеля, а взять с собой не мог. Разрыв сердца произошёл, вероятно, в тот момент, когда она попыталась бороться с мужем. Но Юрий Сергеевич мёртв, и все дела с его участием подлежат закрытию. Я даже не стала говорить Ирине Юрьевне, когда та приехала на похороны, что на самом деле совершил её отец. И насчёт матери умолчала. Пусть похоронит их так, как сочтёт нужным. Дочь Андросовых хочет тела родителей кремировать, а урны забрать с собой в Балашиху, где ныне проживает.

— Ирина и у меня спрашивала, как было дело.

Оксана ничего не могла есть, хотя стол был накрыт ею же при помощи Алины. И никто из собравшихся не дотрагивался до угощений.

— Поскольку они умерли в один день, я сказала, что отец попал под троллейбус, а мать от горя скончалась. Ирина Юрьевна поверила. Я вас очень прошу, Владимир Игнатьевич, Алина, и Леониду передайте… Вы теперь знаете, кто убил Валентину Матвеевну. Убийца мёртв, он наказан самой судьбой. Деньги вам возвращены. Да, вы потеряли украшения, и тут вряд ли чем-то можно помочь. Но от того, что дети Андросовых узнают, как в реальности было дело, вам легче не станет, уверяю вас. Игорь и Ирина ни о чём не догадывались, а правда может их убить. Сделаете так, как я прошу? Будете молчать?

Оксана переводила взгляд с дедушки на внучку и обратно.

— Теперь что касается соучастниц. Тамары Филипповны тоже нет в живых. Елена Николаевна лежит в тюремной больнице. У неё всё время скачет давление. Но она сделала самое важное дело — дала признательные показания.

— Если вы об этом просите, Оксана, то мы так и сделаем, — согласился Максимов, кашляя. — Руганью Валюшку не поднимешь.

— Я, как говорится, на понт Потапову взяла. Поняла, куда бить нужно. Увидев на плёнке, где засняты похороны Валентины, Елену Николаевну, её ненавидящий взгляд, устремлённый на Андросова, я поняла, что имеет место крупная размолвка. А раз между ними есть трещинка, её и расширить можно.

Милявская вертела на пальце колечко, говорила задумчиво, как бы про себя.

— В то, что Андросов убил Валентину, я верить не хотела. Сомневалась долго, так как не знала, что его биография — блеф. Самое главное, что дети считают отца настоящим героем…

— Я слышал, они хотят продать квартиру, а деньги поделить, — вздохнул Максимов. — Да ну их, пусть разбираются сами. Об одном жалею — не выполнил обещание. Не плюнул ему, гаду, в рожу. Даже мёртвому хотел, да не получилось. Не допустили меня.

Каперанг смотрел то на портрет жены, то на компас, вмонтированный в миниатюрный штурвал. Потрогал стеклянный колпак, под которым хранился дорогой его сердцу макет подводной лодки. Ею командовал дед Руслана.

— Ох, мать, зачем же ты так?.. Ведь никого, кроме тебя, в моей жизни не было! От меня закрывала душу, а перед своим убийцей стелилась. Чем же он охмурил тебя, дурёха? Я бы постарался исправиться — ради тебя…

— Ни к чему вам исправляться! — возмутилась Милявская. — Вы такой, какой есть. И жизнь прожили более чем достойно. Поверьте, я только в прошлом году, когда произошёл весь этот кошмар с «Курском», поняла, насколько опасна и тяжела доля моряка-подводника. Просто Андросов не имел ваших задатков, не смог реализоваться на военной службе. Он пошёл другим путём. Вор обязательно должен быть психологом. Надо же соображать, идти на дело или подождать. Прикинуть, кто тебе по зубам, а от кого лучше ноги унести. Каким расчётливым надо быть, каким чувствительным! Вот Андросов и выработал тактику с учётом людской психологии. И исподволь приобрёл громадную власть, формально её не имея. Многих боссов забывают, как только они лишаются своего поста. Все подхалимы от них отворачиваются. Андросову такая участь не грозила. Он знал, что деньги и должность можно в момент потерять, поэтому не делал на них ставку. Он подкупал верных людей тем, что всегда было при нём; чего его никто и никогда не смог бы лишить. Он пользовался, главным образом, своим красноречием, враньём. А, самое главное, лестью!

Милявская подняла указательный палец, требуя особого внимания.

— О, Лесть! Это слово нужно писать с большой буквы. Для некоторых людей она по цене равна золоту, а кое-кто ставит лесть даже выше. Она правит миром, она играет судьбами, из-за неё случаются трагедии и заключаются браки. Как для наркомана доза, как для пьяницы бутылка, так для комплексанта, для ничтожества, даже если он занимает руководящее кресло, необходима порция лести. Её значение невозможно переоценить. Лесть — мощный, быстродействующий и исключительно вредный наркотик. От неё находятся в зависимости даже те, кто равнодушен к спиртному, кто в жизни не выкурил ни одной сигареты, не говоря уже о героине и кокаине. К тому же за распространение лести людей не наказывают. Напротив, льстец, ничем не рискуя, имеет очень много. Как правило, способностью льстить наделены именно те, кому Создатель не дал ни ума, ни трудолюбия, ни смелости, ни других ценных качеств. Льстецы так и проживают жизнь, не производя ничего, кроме этого вот всемогущего зелья. Для производства не нужны лаборатории, сырьё, драгдилеры и милицейская «крыша». Всё при них, всё внутри, неотъемлемо и вечно. Лестью они расплачиваются за все те блага, что на первый взгляд незаслуженно валятся на них, будто с неба. Но на самом деле для тех, кто подсел на лесть, нет ничего слаще, желанней. Такого рода наркоманы готовы простить льстецу все его грехи. Но любого праведника, не способного льстить, она возненавидят, не заметят его достоинств, придумают ему недостатки. К сожалению, «подсевших» очень много. Люди жаждут погружения в виртуальную реальность, где трусы становятся смельчаками, уроды — красавцами, дураки — гениями. И ради того, чтобы ещё раз выпить этот сладкий яд, люди идут на всё. Льстец получает безграничную власть над ними. Со стороны часто бывает непонятно, что заставляет человека делать такие глупости. Особенно если сам ты к лести равнодушен. Люди, знающие себе цену; личности, не нуждающиеся в допинге; реалисты, которые смотрят на себя и других здраво никогда не станут добычей льстеца. Но слишком мало у нас граждан с чувством собственного достоинства. Гораздо больше так называемых «гадких гусят» — обделённых, ненасытных, агрессивных. И они для льстецов — как питательный бульон для микробов. Андросов часто говорил женщинам: «Я вас всех люблю!», и это действовало на них гипнотически. Им казалось, что Юрий Сергеевич принимает их проблемы близко к сердцу, переживает за них. Конечно, такие фокусы работают не всегда. Но тех, кого его болтовня раздражала, Андросов не обрабатывал. Он всегда точно знал, кто на что способен. Когда его за два года до пенсии уволили из армии, пришлось начинать с нуля. С помощью друзей-ленинградцев, каким-то чудом ему удалось зацепиться на военном заводе. У его сослуживца брат оказался там главным инженером. Он взял Андросова парторгом, когда исполнял обязанности директора. Через некоторое время Юрик перебрался на то предприятие, где работали Елена, Валентина и другие жертвы его обаяния. Даже после ухода на пенсию Андросов оставался авторитетом, арбитром, гуру. Тамара Филипповна работать так и не смогла. Сперва получила вторую группу инвалидности, потом первую. Андросов, имея доступ к общественным деньгам, никогда не бедствовал, но и не позволял себе лишнего. Всегда знал, кому надо посодействовать, выбить квартиру, дачу или гараж, а кого можно просто погладить по плечу, чтобы добиться своего. Видимо, вашей Вале не хватало ласки. Вы любили её, Владимир Игнатьевич, сурово, молча, по-мужски. А она хотела комплиментов, дурацких нескладных стихов, жалостливых исповедей, псевдоинтеллектуального трёпа. Андросов и сыграл на этом. Женщины ведь любят ушами…

— Она заболела однажды, а я как раз со службы вернулся. Увидел её с компрессом на голове и говорю: «Ну, что с тобой? Заболела мама-кура — сорок семь температура?» Стишок такой был. Валюшка на куру обиделась. Курицей, говорит, меня считаешь?! Значит, не понимали мы друг друга…

Максимов обвёл всех светло-голубыми, совсем старческими, мутноватыми глазами.

— Вы думали, что и не должны заискивать перед женой. У вас не было в этом необходимости, — успокоила его Оксана. — Андросову, чтобы преуспеть в жизни, нужно было без устали болтать языком, трудиться над ложным образом, угождать и подстраиваться. Перед каждым человеком он представал таким, каким тот хотел его видеть. Он был и подпольщиком, и поэтом, и фронтовиком, и заботливым мужем больной жены. Знаете, почему у него это получалось, в то время как вы никогда не добились бы результата? Могу объяснить.

— Когда Валюшка его кальсоны в машине крутила, я готов был кортик со стены сорвать. А потом — то ли в себя его воткнуть, то ли в Андросова. Моё бельё она никогда не стирала с улыбкой… — пробормотал Максимов. — Она говорит: «Как тебе не стыдно ревновать? У человека жена больная. А сам стирать он не может и не хочет. Тепло женских рук должно сохраняться в белье и согревать душу…»

— Слышите меня, Владимир Игнатьевич? — настойчиво спросила Оксана. — Вы — личность. Вы — готовая картина. На вас нельзя нарисовать больше ничего. А Андросов — чистый холст, ничтожество. И он мог принимать облик самых разных людей. Таким действительно жить легче, но только до поры. И жизнь подтвердила правоту моих слов. Андросова больше нет. Для него всё кончено. Через день от него останется урна с прахом. А у вас ещё годы впереди. Сын есть, Алина вон подрастает. И правнуков дождётесь. Думайте о будущем. Вы победили зло. — Оксана посмотрела на часы и поднялась из-за стола. — Извините, но мне надо ещё заехать в Лахту. Я там долго не была, соскучилась. Хочется поболтать с ребятами, узнать новости…

— И не выпьете на посошок? — испугался Максимов. — Без вас, без товарища следователя я не победил бы. Опять женщины мужику помогли!

— Выпью, но только одну стопку, — подумав, сказала Оксана.

— А «Колье Екатерины» возьмите с собой в Москву, — засуетился Владимир Игнатьевич. — Видите — красное, полусухое! Наше, питерское, но из лучших сортов молдавского винограда. Угостите своих друзей.

— Спасибо. — Оксана сунула бутылку в дорожную сумку.

— Такси вызовешь или трамваем обойдёшься? — поинтересовался Руслан, наваливаясь на стол и позёвывая.

— Ребята обещали за мной машину прислать. Прямо со двора заберут, а потом отвезут на вокзал.

— В любом случае, мы тебя проводим! — Алина потрепала Грету по холке. — Как мне жалко, что ты уезжаешь! Если в Питере окажешься, в гости завернёшь?

— Обязательно.

Оксана взяла у Максимова стопку и высоко её подняла.

— Я пью за то, чтобы мы собрались в том же составе. Вернее, чтобы с нами был Леонид Владимирович. Чтобы исчезли дурацкие подозрения. Чтобы была окончательно реабилитирована несчастная Зоя Евгеньевна. Это мой единственный тост — за справедливость!

Все выпили, с шумом поднялись из-за стола, словно сбрасывая с плеч незримую тяжесть. Оксана была по-настоящему счастлива и беспокоилась только о том, как подаренные Галиной Семёновной веточки хойи и китайской розы, помещённые в мешочки с влажной землей, перенесут дорогу до Москвы.

Эпилог

Осенью того же года останки Зои Максимовой были найдены и опознаны. Она погибла за четыре месяца до того дня, когда было совершено убийство на Парголовской.

Генетическая экспертиза подтвердила кровное родство Леонида и Алины Максимовых.

2001 год, Санкт-Петербург

Дополнения внесены в 2016 году, пос. Смолячково, С.-Пб.

Content

Инна Тронина
Закадычные

Глава 1

Глава 2

Эпилог