Инна Тронина

Их «заказали» в кафе

Пролог

Старшинов полежал в постели, чутко прислушиваясь. И когда мимо двери в спальню прошуршали шаги старшего сына, резко сел и замер. Он не знал, что именно сейчас следует делать. Времени оставалось мало, от силы пять минут. Впрочем, жена могла вернуться с кухни и раньше. На её половине широкой кровати валялся лёгкий душистый халатик, поблёскивала упаковка из-под новых колготок, таинственно мерцало синтетическое бельё, подаренное им год назад ей на день рождения.

Елена никогда надолго не оставляла вещи в беспорядке — муж мог проснуться и всё это увидеть. Значит, усадив сыновей завтракать, Лена вернётся, чтобы наскоро прибраться. И тогда у Старшинова в это утро ничего не выйдет. А позже может не хватить решимости.

А что, если перенести всё на вечер, когда никого не будет дома? Сегодня воскресенье, и Стёпка уезжает на пикник в лес. Лена собиралась на день рождения к сестре. К радости Старшинова, там решили устроить девичник, и на его прибытии не настаивали. Старший сын Михаил, который сегодня ночевал у родителей в Химках, уедет в Москву. Он уже несколько лет жил у тёщи, а в Химках появлялся редко и обязательно после долгих уговоров.

Старшинов поспешно спустил ноги на ковёр, встал. Одёрнул измятую пижаму, пригладил редкие, всклокоченные, с обильной проседью волосы. На секунду задержался перед трельяжем и удивился собственному спокойствию. Ему совершенно не хотелось есть, несмотря на то, что с кухни плыли запахи яичницы, жареной курицы и кофе. Курицу Лена готовила для Стёпкиного пикника, но Старшинов всегда мог попросить поджарить ему кусочек постной говядины.

Лена предлагала всё это ещё вчера, но он отказался. Лишь бы парни ничего не узнали! Они молодые и здоровые, им жить и жить, но уже без отца. Старшинов не то чтобы боялся, но опасался — вдруг пацаны собьются с пути, попадут в дурную компанию, свяжутся с проститутками, опозорят семью перед соседями и друзьями. Стыдно будет людям в глаза взглянуть, если такое произойдёт.

Но парни не подкачали — выучились, теперь работают. Мишка им с Леной уже внука родил, и Стёпка скоро женится. Вот, вышел из ванной после душа, отправился на кухню. Надо бы ополоснуться, но нельзя. Вчера был в бане, надел всё чистое, побрился. Нет, в пижаме всё-таки неудобно — надо взять спортивный костюм, который всегда висел в шкафу. Старшинов надевал его в основном для утренних пробежек и прогулок с овчаром.

«Теперь, Джек, нам уже не трусить по дорожкам парка, не ездить на рыбалку и на дачу, — подумал Старшинов. — Мы даже не простимся. Долгие проводы — лишние слёзы, да и ни к чему эти нежности. Провинился — отвечай. Жалеть тебя, Гаврила, никто не должен. Ты уходишь, как малодушная мразь, но признаться во всём Лене всё равно никогда не решишься…»

Старшинов переоделся, застегнул куртку на «молнию», осторожно выглянул из спальни. Лена гремела посудой и ничего не слышала. Восемь двадцать утра. Старшинов никогда по выходным так рано не вставал. За те четверть века, что существовала их семья, Елена Николаевна изучила твёрдые, неизменные привычки мужа.

Моложавая кокетливая закройщица ему ни разу не изменила, даже не дала повода усомниться в своей верности, а ведь Гавриил Степанович был её на одиннадцать лет старше. Из-за этого кумушки во дворе и приятели Старшинова пророчили им семейные проблемы — и ведь, накаркали, гады! Только не Леночка предала его, а он — её. Он, почти пенсионер, суровый и правильный. Высокий, чуть сутуловатый, основательный сельский мужик, которому, к удивлению, очень шла судейская мантия. Юрист с солидным стажем, неподкупный и справедливый слуга закона, любимый наставник молодёжи и последняя надежда униженных сограждан. Он совершил преступление, равного которому нет на свете, и сам приговорил себя.

Гавриил Степанович не обувался, а потому ступал неслышно, как по воздуху. Поминутно озираясь и потея от напряжения, он миновал коридорчик, закрыл за собой дверь общей комнаты, где семья собиралась за столом по праздникам. Тогда на диване спали гости, то и дело наезжавшие к хлебосольной Лене. Но этим утром здесь тоже было пусто, чисто и прохладно.

Лоджия выходила на запад, и солнце появлялось в комнате ближе к вечеру. Старшинов повернул ручку двери, плечом вперёд протиснулся в узкую щель и несколько секунд любовался голубым весенним небом. Подумал, что уже скоро любимые его майские праздники и день рождения супруги.

Деревья окутались зелёной дымкой, из-под земли лезла молодая трава. Он послушал чириканье воробьёв, а потом неторопливо нагнулся, будто хотел достать из ящика инструмент. Но не поднял крышку, а придвинул ящик поближе к ограде. Поставил на крышку ногу в носке, проверяя, прочно ли стоит ящик на скользкой плитке пола лоджии. Потом, крякнув, оттолкнулся левой ногой, вздёрнул своё тело на полметра вверх. Покачался, балансируя руками, и удивился своей внезапной неловкости — его спортивной форме завидовали и куда более молодые коллеги.

Всё-таки странно, подумал Старшинов. Я же человек, я хочу жить, хочу дышать. Хочу, но не могу. Не имею права после того, что произошло по моей вине…

Перед Старшиновым распахнулась бездна. Он застывшим взглядом провожал маленькие, будто игрушечные, автомобильчики, которые снова по залитому утренним солнцем проспекту. Зря он не принял стопку-другую — легче было бы сделать последний шаг. Но судья тотчас же грубо оборвал цепочку малодушных мыслей. Нет, сучок, ты должен умереть в здравом уме и твёрдой памяти, даже в малом не облегчая свою участь. Тебе предстоит в полном сознании пролететь все двенадцать этажей и удариться о землю.

Старшинов перекинул ногу через ограду, сел на неё верхом. Всё-таки он отвернулся от зияющей справа пустоты. Взглянул налево, на застеклённую дверь, и вздрогнул, увидев морду Джека. Пёс открыл дверь в гостиную, подбежал к выходу на лоджию, встал на задние лапы и завыл, заскулил, моментально поняв всё.

Люди завтракали, разговаривали, смеялись, не подозревая, что сейчас случится. Думали о пикниках и именинах. А вот пёс успел застать хозяина живым. Он налегал на дверь и скулил, даже стонал; потом хрипло залаял. Гавриил Степанович услышал лай и понял, что жена и сыновья сейчас прибегут сюда.

Растерянно и жалко улыбнувшись собаке, Старшиной зажмурился. Перенёс через барьер вторую, внезапно одеревеневшую ногу. Держась сведёнными судорогой руками за последнюю свою опору, он сполз пониже, набрал в грудь воздух, на мгновение замер. И, внезапно, всё вспомнив, возненавидев себя, шагнул вперёд.

Судья ещё успел порадоваться тому, что нашёл в себе силы выполнить намеченное, преодолеть свой страх и воздать себе по заслугам…

* * *

Кирилл Железнов, покачиваясь и тяжело дыша, подошёл к камину и пошире расставил ноги. Но всё равно не удержал равновесие и уронил на пол только что наколотые дрова, которые с грохотом разлетелись по комнате. Кирилл бросился было их подбирать, но быстро сник, махнул рукой. Не поднимаясь с пола, протянул широкую ладонь, взял с сервировочного столика бутылку «Кристалла», припал к горлышку. Когда оторвался, почувствовал, что тоска ослабла, и ухмыльнулся сквозь слёзы.

Кирилл укладывал особым образом дрова, а после, священнодействуя, растапливал камин. Но хмельное сознание то и дело мутилось, дробилось и уводило мысли в прошлое, которое уже никогда не вернётся. Урони он вот так охапку двор раньше, задержись в сарае на час, напейся, как свинья, Верка прибежала бы выяснять, что стряслось. А он обнял бы жену за талию, уткнулся бы лицом в её круглый живот. И стали бы они целоваться, как сумасшедшие, хохоча до упаду.

А чего не подурачиться законным супругам, когда между ними любовь? Они ждут наследника. Их дом на балтийском побережье — полная чаша. Печник-ас нарасхват у клиентов. Все они не бедные, и поэтому Железнов сумел купить аж две машины, построить дом с черепичной крышей. Тогда, при Верке, было хозяйство — корова, птица, кролики. Даже, помнится, угрей пробовали разводить.

А теперь сараюшки стоят пустые. Рубить живность рука не поднялась — всех продал, а после загнал и джип «Ниссан». Выпил по этому поводу в одиночку бутылку смирновской водки. Остался у него «Опель», который теперь перейдёт к старшему брату. Сегодня Кирилл оформил дарственную. Вырученные за джип и живность деньги положил на два счёта — матери и сына Павла, от первого брака. Пашка вместе с Юлией, бывшей женой, жил в Питере. А вот Верке уже ничего не достанется — их месяц назад развели. Впрочем, ей ничего и не нужно. Верка осталась под Саратовом, у родителей, и хочет забыть благоверного, как жуткий сон.

В камине загудело ровное пламя, и Кирилл с величайшим трудом поднялся на ноги. Дотащился до кресла, покрытого медвежьей шкурой. Тяжело опустился в густую шерсть и подумал, что Верка, может быть, ещё вернётся. Они даже внешне схожи — оба высокие, плотные, светловолосые и голубоглазые. Значит, и сын, который должен был родиться в августе, как раз в эти дни, не мог быть другим. Только вот у Верки соломенная коса до пояса, а у Кирилла кудряшки торчат во все стороны. И никакой гребень их не берёт. Усы у него смешные, как зубная щётка. Верке усы очень нравились, и она часто повторяла, что помрёт с тоски без Кирюшки. Умоляла никогда её не бросать. Получается. Врала, потому что сама его бросила.

Три месяца знать о себе не даёт, не приехала даже оформить развод. И плевать ей, что Кирюшка совершенно спился. Давно уже не обедал, и ходит по посёлку оборванцем. Должна ведь баба понимать, что не ей одной тошно. У мужа тоже сердце болит. С каждым днём ему всё труднее вставать, садиться в машину, ехать на работу, а там — месить раствор и класть кирпичи. Силы покуда имеются, но жить не хочется, — вот в чём проблема. Ни деньги, ни детки-печки, ни водка не милы Железнову.

Сперва, когда Верка уехала, он пробовал приводить в дом компании. Но после всё само собой рухнуло, да и мужики стали сторониться. Не явно, конечно, — выдумывали всякие отговорки, лишь бы поменьше общаться с Кирюхой. А вот клиенты, как и прежде, приглашали на работу. Обращались с печником так, будто в семье у него всё нормально. Но Кирилл по глазам видел, что помнят все про них с Веркой, и сам старался поскорее свалить.

Он приезжал к себе домой, колол дрова, растапливал камин. Очень много пил и собирался продавать коттедж, который не оправдал его надежд. Верка визжала от восторга, впервые обходя комнаты, поднимаясь по лесенке на второй этаж, обследуя мансарду. Прикидывала, куда лучше поставить детскую кроватку. Воображала, как затопает по ступенькам и коридорчикам их Кирилл Кириллович…

Железнов очень хотел заплакать, но не мог и только икал. Если первая жена Юлия узнает, чем у них кончилось дело, запляшет от радости. Предупреждала ведь, кричала сквозь слёзы, что счастья им не видать. И, ведьма, оказалась права!..

Железнов мешал угли кочергой, курил одну сигарету за другой. И всё чаще позёвывал — сказывалась накопившаяся усталость. Водка брала его не каждый день, а вот сегодня, на удачу, сморила. И Кирилл точно знал, что нынешней ночью выспится. Жаль, что работы много перед осенью — люди ремонтируют старые печи и кладут новые. А то поехал бы в Великие Луки к матери и тётке — те давно звали.

Маманя, конечно, начнёт пилить, ругать за то, что и со второй бабой не ужился. Первый развод сына она перенесла тяжело. Просила ради Пашки сохранить семью. Да и Юлия до последнего дня не соглашалась расстаться — скандалила, ползала на коленях, а после снова начинала проклинать Кирилла с Веркой. А вот мать новую невестку приняла, полюбила и всё просила сына от Верки не гулять, беречь её, раз уж так повезло.

Железнов держался подолгу, но всё же срывался, когда уезжал в Питер к сыну. И боялся, что Верка всё узнает про его девочек. Шлюхи гроздьями висели на Железнове, особенно когда он надевал малиновый пиджак и в ресторане вальяжно доставал сотовый телефон. Ему, дураку, это льстило. Но, вернувшись ранним летом из такой вот весёлой поездки, Кирилл нашёл свой дом пустым. Вера избавилась от долгожданного младенца и бросила мужа, отрезав все пути к примирению. Железнов долго не верил в этот кошмар, но потом понял, что иначе жена и не могла поступить…

За окнами посвистывал ветер, шумело море. Кирилл то клевал носом, то в испуге просыпался, вздрагивал. Слушал скрип яблонь в саду и пытался вытрясти хоть ещё одну каплю из давно опустевшей бутылки. Железнова бил озноб — не спасали ни медвежья шкура, ни свитер, ни плед.

Он встал и закрыл вьюшку. Мучительно было чувствовать и понимать, как вместе с печным теплом уходит жизнь не только из опустевшего дома, но и из его тела — молодого, крепкого, сильного. Ему всего тридцать семь. Нужно пережить то, что произошло, и как-то существовать дальше. Всё-таки стоит пренебречь заработком и навестить родню. Наверное, выход найдётся. А сейчас он должен пересилить себя и встать. Подняться в спальню, потому что у камина оставаться нельзя.

Да неужели он так нажрался, что не может вернуться к входной двери, запереть её на ночь? Завтра утром обещала приехать новая заказчица. На её машине они отправятся в очередную виллу, где Железнову предстоит сложить две печки. Он выполнит эту работу и непременно съездит в Великие Луки. А сейчас надо встряхнуться, разлепить веки, из последних сил рвануться и выплыть со дна сладкого, коварного озера. Если не взять себя в руки теперь, всё кончится очень быстро…

А. может, пусть закончится?.. Разве не мечтает любой человек о такой смерти — лёгкой, не страшной? Насколько лучше она отвратительной, пустой жизни, в которой уже никогда не будет ни жены, ни детей, ни работы в охотку? Прежнего не вернёшь, а другого не нужно. Он, Кирилл Железнов, не хочет чадить, слабеть, дрожать и ждать неизбежного — изо дня в день, из года в год. «Надо уйти молодым и здоровым», — думал печник и улыбался во сне. Он сам не верил в то, что вскоре наступит конец. Играл в жмурки с судьбой и убеждал себя в том, что непременно выиграет.

Он уже чувствовал болезненное постукивание в висках, накатывающуюся изнутри тошноту. Но упрямо сидел в кресле перед потухшим камином, словно хотел таким образом искупить вину перед Веркой, наказать себя, вымолить прощение за свой грех. И упоённо представлял, как потекут горячие слёзы по круглому любимому личику, как забьётся о стол гладко причёсанная голова, как зашепчут слова любви искусанные губы. А он, обновлённый и нездешний, откуда-то издалека всё это услышит, увидит и возрадуется…

* * *

Евгению Субочу казалось, что за ним постоянно следят. Он то и дело оглядывался на редких уже в ночную пору пассажиров метро. Наверное, эти скромно одетые люди с грустными лицами действительно исподтишка рассматривали холёного господина в длинном кашемировом пальто и белом кашне. Было странно, что он вообще оказался в московской подземке. Весь вид Субоча говорил о том, что место ему в дорогой иномарке, вполне возможно, что и с мигалкой. Сам Евгений прекрасно понимал, что ведёт себя, по меньшей мере, странно, но ничего с собой поделать не мог.

Сегодня вечером он уехал из своего офиса на служебной машине, но у станции метро «Планерная» попросил остановить лимузин, отослал водителя и спустился в метро. Шокировав своим видом контролёров и дежурную по станции, он сошёл на перрон, шагнул в вагон поезда. Добрался до «Пушкинской», пересел на «Тверской» в первый же подвернувшийся состав. Евгений не понимал, зачем поступает так, а не иначе. У него не было конкретной цели. Нужно было добраться до любой конечной станции, выйти в «спальном» районе, где никогда до этого не был и потому не может встретить знакомых.

Подошедший поезд шёл до «Красногвардейской». Субоч почти вбежал в вагон, упал на сидение. Ещё раз огляделся, мысленно проклиная пассажиров за их дурацкое любопытство. Высокий стройный джентльмен при часах от Картье, в бумажнике которого лежали среди прочих две золотые кредитные карты, странно смотрелся в обществе измотанных жизнью тёток и припозднившихся работяг. А после взрывов домов в Печатниках и на Каширском шоссе москвичи боялись всего необычного.

Надо поменьше обращать на них внимание, подумал Субоч. И всё само собой утрясётся. Стоило, конечно, переодеться перед поездкой, но не сообразил, в чём теперь и каялся. Думал только о том, чтобы не забыть разрешение на пистолет. Без этого документа можно было раньше времени нарваться на неприятности и не сделать самого главного, ради чего и предпринималось безумное на первый взгляд путешествие.

По трансляции объявили, что поезд прибыл на конечную станцию, и попросили не забывать в вагонах свои вещи. У Субоча с собой не было даже кейса. Зонт он оставил в офисе, поэтому пришлось выйти под дождь с непокрытой головой.

Евгений прошёл мимо торговых палаток, стараясь не обращать на себя внимания бандитствующих подростков. Потом замедлил шаг и прикинул, где же он волею случая оказался. Юг Москвы, абсолютно не знакомые места. То, что нужно — не будет лишних эмоций. За пустырём мерцают огнями дома, вокруг сгущается осенний влажный сумрак.

Разъезжают туда-сюда милицейские машины, прогуливаются пешие стражи порядка с собаками на поводках. Значит, в здесь переполох. Не нужно было так далеко тащиться. Удобнее оказалось всё сделать в офисе, дождавшись, пока сотрудники разойдутся по домам. Впрочем, возвращаться глупо — надо действовать по первоначальному плану.

В нагрудном кармане заверещал мобильник. Евгений с досадой вытащил его и остановился, прикрывая трубку ладонью.

— Анжела, ты?

Меньше всего он хотел сейчас разговаривать именно с женой. Идиот, не отключил телефон, теперь придётся врать.

— Женя, ты когда домой придёшь?

Капризный голосок молодой женщины, которой очень повезло в жизни, раньше даже нравился Субочу. Он считал Анжелу красивой и сексуальной. Претензии и прихоти супруги всегда по-хорошему возбуждали Евгения, но теперь она вызывала такое же отвращение, как и весь остальной мир.

— Сегодня буду попозже, — неожиданно хрипло, невнятно отозвался Субоч и испугался. Анжела, услышав этот пьяный голос, вполне могла заподозрить неладное. — Займись чем-нибудь пока. В клуб, например, поезжай.

— Какой клуб, Женя?! К нам же Арнольд обещал завернуть! Стол накрыт, я жду при полном параде. Но нет ни тебя, ни Арнольда. Ты что, до потери пульса доработался? Или на корпоративе перебрал?..

Анжела привыкла получать всё и сразу, а потому не терпела ни малейшей заминки в исполнении своих желаний.

— Помню, что Арнольд обещал заскочить. — Субоч лихорадочно соображал, как тут можно выпутаться. — Но когда возникли проблемы на работе, я с ним договорился о более поздней встрече. Накладка пустяковая, и я быстро обернусь. Без меня не обойтись никак, понимаешь?

Евгений непроизвольно хихикнул. Анжела тихо ахнула.

— Я ведь не принадлежу себе, птичка. Это ты можешь делать всё, что пожелаешь. А я вынужден считаться с реальностью…

— Женя, да что с тобой?! — Анжела всхлипнула. — Где ты?..

— Со мной ничего, просто много дел. Извини.

Субоч отключил телефон, потому что проходящий милиционер подозрительно на него покосился. Потом быстро зашагал по скользкой от дождя тропинке к жилому массиву, стараясь забыть и об Анжеле, и о своём заместителе Арнольде Тураеве, с которым он, естественно, ни о каком переносе встречи не договаривался.

Просто нужно было именно сейчас что-то наплести жене. А когда обман всплывёт, Евгению будет уже всё равно. И поищут они его, точно! Ведь никому и в голову не взбредёт, куда отправился генеральный директор крупнейшего совместного предприятия, успешно функционирующего на базе международного аэропорта.

Но Тураев-то как раз особенно переживать не должен — в свои двадцать семь лет он унаследует пост Субоча в фирме; о лучшей карьере и мечтать не надо. Ещё, чего доброго, заподозрят Арнольда во всём, испортят ему жизнь. Слишком уж выгодно парню то, что вот-вот произойдёт…

Субочу повезло, потому что в первом же дворе никого не было. Оставшиеся на ночь дежурные укрылись от дождя в подъездах, а дверь в подвал запереть позабыли. Конечно, там могут быть люди, с которыми придётся долго объясняться. Но рискнуть стоит. В конце концов, у Евгения с собой только пистолет, и нет никакой взрывчатки.

Как называется эта улица, он не знал и не хотел знать. Думал лишь о полученном позавчера письме, состоящем из одной фразы, как телеграмма. Письме анонимном, потому что под такими посланиями не подписываются. Кому-то очень хотелось, чтобы процветающий делец как можно скорее узнал о своей беде и принял меры.

Евгений мог бы ещё долго ни о чём не подозревать и жить спокойно, но ему не дали укрыться за стеной счастливого неведения. До сегодняшнего дня ещё оставалась надежда на то, что автор письма лжёт. Но несколько часов назад Евгений Субоч узнал, что всё написанное — правда. Узнал и принял последнее в жизни решение.

Подвал, как ни странно, оказался пустым и ужасающе тёмным. Евгений включил захваченный из офиса фонарик, закрыл за собой тяжёлую дверь и осмотрелся. Он всё ещё был готов к обороне, но кругом стояла тишина — до звона в ушах. Световой круг скользил по трубам, по каким-то мешкам и ящикам, кучам песка, которым дворники зимой посыпали лёд.

Субоча затошнило от амбре из мочи, плесени и растворителя. Он прошёл вперёд и загремел сваленными в кучу лопатами и швабрами. С лязгом покатилось ведро, и Евгений замер, стараясь дышать через раз. Кажется, во дворе беседовала компания, и люди вполне могли спуститься сюда. Где-то в дальнем углу мяукала кошка, почуявшая чужака.

Светя себе под ноги, Евгений добрался до закутка почище. Уже не жалея пальто, он сел на бумажный тюк. Приладил фонарик так, чтобы свет падал на колени. Надел дорогие изящные очки — тоже от Картье, как и часы. Наверное, всем этим добром в скором времени поживятся дворники или бомжи. Но ему будет уже фиолетово — в гробу карманов нет.

Лишь бы не подвёл крутой пистолет, купленный ещё в прошлом году, — «Беретта 92F», — и не пришлось бы после страдать, оставшись инвалидом. Анжела его, само собой, бросит, хотя неизвестно, кто из них виноват в случившемся. И другим калека будет не нужен. Его расположения ищут, пока он удачлив и богат, а потом друзья с партнёрами узнают о его беде и покинут.

Странно, ведь Евгений всегда считал себя сильным, выдержанным и оптимистичным человеком, но сейчас он не находил в себе сил бороться. Наверное, потому, что был реалистом и понимал — в этой войне не победить. Враги наконец-то попали в «десятку», и Субоч мысленно поздравил их с заслуженным успехом.

Убедившись, что пистолет готов к стрельбе, Субоч снял очки, сунул их в позолоченный футляр. Погасил уже не нужный фонарик — в кромешной тьме легче было действовать. Зря не оставил в фирме фотографии, где он запечатлён с женой и коллегами. Захватил их случайно, не подумав, но в его состоянии трудно быть собранным.

Евгений старался не думать о том, кого оставлял на этом свете. Им будет лучше, они избавятся от мучений, надежд и разочарований. Родителям и жене Субоч не раз говорил, что его могут застрелить. Они, кажется, давно свыклись с этой мыслью. Но всё получилось иначе, и их единственный сын, успешный муж, не дождался чужой пули.

Крепко прижав дуло пистолета к правому виску, он попытался вспомнить молитву, но не смог. Начав мысленно просить у Бога и людей прощения за свой отвратительный поступок, Евгений сбился, грязно выругался и нажал на спусковой крючок.

Глава 1

— Я всегда удивлялся, что можно иметь коллекцию редких трубок и не пользоваться ими!

Александр Голланд в который уже раз оглядывал красиво расположенные на подставке экземпляры. Он осторожно взял футляр, открыл его и полюбовался жемчужиной коллекции — трубкой «Данхилл», каких в мире насчитывалось совсем немного. — Хотя бы этой…

— Курение трубки требует много времени и душевных сил. А я нигде не могу сосредоточиться — ни дома, ни на службе.

Артур Тураев, не поднимая головы с подушки, лениво покосился на гостившего у него уже третий день калининградского друга.

— Теперь вот начну потихоньку втягиваться. Возможно, мне придётся взять пример с Шерлока Холмса или комиссара Мегре. Великий сыщик немыслим без трубки.

— Да хватит, всё уладится!

Голланд, высокий и худой, торчал посреди комнаты, как башенный кран. По привычке, он был возбуждён, весел и полон самых разных идей, до реализации которых, впрочем, дело доходило крайне редко. Загорелое, угловатое, то свирепое, то добродушное его лицо, обветренное на морском берегу, всегда напоминало иллюстрации к произведениям Жюля Верна. Сходство с отважными путешественниками усиливала короткая аккуратная бородка.

— Уладится, если улаживать. — Артур лежал расслабленно, словно тряпичная кукла, и с интересом смотрел в потолок. — А я не хочу.

— Начальство не переборешь, — предупредил Александр.

Он не знал, как лучше поступить — остаться с другом или, наоборот, уйти.

— Я просто уволюсь. — Тураев, кажется, не испытывал ни малейшего сожаления. — Столько, сколько я получаю там, можно заработать частным извозом. А ради морального удовлетворения оперативники уже давно не пашут. Отгуляю отпуск, а тем временем шум поутихнет. Если сможем разрешить проблемы мирно, то отлично. Нет — и не нужно. Я уж точно не пропаду. Но извиняться перед барыгами, ворами, которых на полжизни нужно посадить, я не стану. И ни одного своего слова назад не возьму. Сразу надо предупреждать, что для тех правонарушителей, которые работают под милицейской «крышей», писан отдельный закон. И ставить им на лоб соответствующее клеймо — чтобы не вышло ошибки…

— А ты что, этого не знал? — вздохнул Голланд, пощипывая бородку. — Всё-таки подумай на досуге, не перейдёшь ли в нашу фирму. Твой покорный слуга, между прочим, имеет право самостоятельно укомплектовывать штат службы безопасности. И я хоть завтра скажу, что нуждаюсь в усилении кадров. Из Москвы, сразу предупреждаю, выписываться не нужно.

— Ладно, подумаю.

Тураев откровенно зевнул. Он лежал поверх пледа в джинсах и водолазке. Веки его слипались, и очень хотелось тишины. Артур был полной противоположностью Александру — невысокий, смуглый брюнет с покатыми плечами. На серьёзном бледном лице его ярко выделялись большие карие глаза.

— Ты куда-то собрался?

— Да, на «Горбушку» хотел съездить, — смутился Голланд. — А что?

— Да ничего, собственно. Надолго меня покидаешь?

— Наверное, надолго. Мне оттуда к Верке Железновой завернуть нужно…

— Впервые слышу. Кто такая?

Артур слегка оживился, протянул руку и взял с журнального столика пачку «Парламента», зажигалку. Потом бросил сигареты Голланду, и тот поспешно закурил.

— Да печник у нас в Пруссии был.

Светло-серые глаза Голланда, его пепельные волосы напоминали Тураеву море и дюны Балтики.

— Ровно месяц назад, двадцатого августа, угорел по пьянке насмерть. Верка — его бывшая жена. В этом году развелись, и она к своим, под Саратов, уехала. А Кирилл стал совсем по-чёрному бухать. Прикинь, до чего мужика тоска довела! Мастер-ас, очередь к нему на год вперёд стояла. А вьюшку захлопнул гораздо раньше, чем нужно было. Уснул в кресле перед камином и не проснулся. Рядом пустую бутылку из-под «Кристалла» нашли, и в заначке ещё три такие же. Он и мне французский камин сложил. Теперь мы с женой, как начинаем топить, по Кирюхе горюем…

— Вера сейчас в Москве?

Тураев затягивался, думал о своём и вместе с тем внимательно слушал Голланда.

— Да. Вообще-то она в Балаково родилась. В настоящее время гостит у знакомых. Я специально подгадал свой визит, чтобы с ней встретиться. После того, как Кирюху похоронили, брат его дом загнал. Кое-какие вещички остались, и я хочу их Верке передать. — Голланд грустно улыбнулся. — Верка в Бирюлёво остановилась, далеко отсюда. Но что делать — придётся пилить. Может, «тачку» возьму. — Голланд потушил сигарету и встал.

— Ключи от джипа лежат в кармане куртки, — всё так же рассеянно, словно между прочим, сообщил Тураев. — А сам он стоит у подъезда. Надеюсь, найдёшь. Только поосторожнее, не гони. Жалко батин подарок.

— Нет вопросов! — Голланд заторопился. — Мы всё понимаем, игрушку твою побережём. Но ты-то как без колёс?

— А я никуда сегодня не собираюсь. Наоборот, Арнольд обещал заскочить. Возьми нормального коньяка по дороге. Не думаю, чтобы ты до вечера прокатался.

Тураев уселся на тахте по-турецки и взял пепельницу в левую руку.

— Посмотришь, какой теперь мой братан. Недавно стал главой очень крупной фирмы, и теперь сам не знает, что ему с этим богатством делать. Даже нашей матери и своему папеньке ничего ещё не говорил. Боится, что они умрут со страху. Отказаться от престола жалко — когда ещё представится такой шанс?..

— И как же его угораздило?

Александр вышел в прихожую, скинул шлёпанцы и стал надевать ботинки.

— Шеф на днях погиб, вчера похоронили. И никто из влиятельных лиц в их фирме не высказался против назначения Арнольда генеральным директором.

— Шефа замочили? — Голланд взял с вешалки кожаную куртку.

— Похоже, что он сам руки на себя наложил. Правда, никакой записки не оставил, и даже с женой не объяснился. Уехал в Зябликово, причём на метро. Было это поздно вечером. Спустился в подвал, который почему-то не заперли, и там застрелился. Пистолет нашли рядом с телом. Экспертиза доказала, что всё именно так и произошло. Отпечатки пальцев на «беретте», следы пороха на коже рук и около раны. У баллистиков никаких вопросов — самоубийство.

Тураев слез с тахты, подошёл к окну, послушал, как барабанит по подоконнику дождь.

— Но дела в фирме шли нормально, личных проблем у шефа не было. Брат теряется в догадках, а его между тем начинают подозревать.

— В чём?! — удивился Голланд, нахлобучивая на макушку кепку.

— Слишком всё удачно вышло для Арнольда. Никто вслух не высказывается, но за глаза шепчутся. Оборотная сторона шального везения — мол, само собой так получиться не может.

— Получиться можем по-всякому. — Голланд взял из внутреннего кармана куртки Тураева брелок с ключами. — Артур, не беспокойся, всё будет нормалёк. Да, а чем братишка в фирме занимался? Я ведь его ещё студентом помню, Ноликом…

— Обслуживание пассажиров в аэропортах, организация продажи товаров за рубежом, курьерская экспресс-служба, продажа авиабилетов. Шеф, его фамилия Субоч, раньше преподавал у Арнольда в институте и заметил способного студента. Не просто так, конечно. Мой отчим, отец Нолика, знал Субоча ещё по работе в Мосгорисполкоме.

— Ясно. — Голланд поднял с пола туго набитую спортивную сумку. — Ну, я побежал. А ты что будешь делать?

— В потолок плевать, — усмехнулся Тураев, копаясь в видеотеке.

Пультом дистанционного управления он включил «двойку», намереваясь уже в который раз посмотреть свой любимый фильм «Ворошиловский стрелок».

— Ты там как следует дверью хлопни, а то иногда замок заедает, — предупредил он Голланда, удобно устраиваясь в кресле.

* * *

— Познакомься, Анжела! Этой мой старший брат Артур — я тебе о нём много рассказывал.

Арнольд Тураев, посторонившись, пропустил в дверь молодую женщину — невысокую, хрупкую, печальную, но одетую оригинально и дорого.

На Анжеле было чёрное пальто, похожее на халат, поверх которого она набросила палантин из шуршащего, тоже чёрного, шёлка. Юбка едва прикрывала колени, обтянутые переливающимися колготками, а тонкие шпильки осенних сапожек делали стройные ноги ещё длиннее. Судя по всему, неожиданно овдовевшей Анжеле было трудно не рыдать в присутствии посторонних. Но она привыкла держать марку и старалась ступать красиво, небрежно, то и дело встряхивая волосами.

— Добрый день!

Анжела, напряжённо улыбаясь сквозь не просохшие слёзы, сняла лайковые перчатки угольного цвета и протянула Артуру маленькую душистую руку.

— А вы ведь совершенно не похожи…

— У нас только мать общая, а отцы разные, — пояснил Артур, принимая пожатие. — Разве Нолик… то есть Арнольд вам не говорил?

— Нет, я впервые слышу.

Анжела, привыкшая к роскоши, оглядывала прихожую трёхкомнатной квартиры с явным недоумением. Вероятно, её уже давно не водили в нормальные дома.

— У вас одна фамилия, поэтому я думала, что вы родные…

— Это мамина фамилия.

Арнольд старался не встречаться с осатанелым взглядом старшего брата, прекрасно понимая, что допустил непростительную ошибку. Он договорился с Артуром о встрече, и брат ждал Арнольда одного. Поэтому и встретил его по-родственному, по-домашнему — в джинсах, водолазке и кожаных шлёпанцах. А Арнольд пригласил к себе в компанию настоящую светскую львицу, перед свиданием с которой следовало посетить салон красоты.

— Очень оригинально, — одобрила Анжела, на секунду забывшая о цели своего визита.

А Артур про себя материл Нолика на все лады, понимая, что бежать в спальню и переодеваться сейчас уже неудобно. Нолик заделал брату крупную подлянку, выставил его перед дамой в дурацком виде, причём сам того не желая. Гораздо выигрышнее Артур смотрелся бы сейчас в милицейской форме или в итальянской «тройке» табачного цвета, но пришлось примириться с неизбежным.

— Я могу раздеться?

— Зачем вы спрашиваете?

Артур провёл ладонями по щекам, благодаря судьбу за то, что после ухода Голланда всё-таки побрился.

— Арнольд, помоги Анжеле, а я сварю кофе. Извините, но больше ничего в доме нет.

— У него всегда так!

Арнольд ловко принял на вытянутые руки сброшенное Анжелой пальто, пристроил его за раздвижными дверями зеркального шкафа. Потом снял своё — длинное, кашемировое, как у покойного шефа, но не тёмное, а светло-бордовое. По случаю траура в фирме Арнольд надел чёрный костюм.

Анжела была в маленьком платье того же цвета, с глубоким каре. На лицо она положила скромный макияж.

Мой брат питается или в ресторанах, или у приятелей, иногда заскакивает в круглосуточные магазины. Бывает, и у мамы поужинает. Правда, ей хочется, чтобы старший сын заглядывал почаще. Вы поняли намёк, король Артур? Его так ещё в школе прозвали, — пояснил Арнольд удивлённой Анжеле.

— Понял. Наверное, завтра к ней заеду.

Артур поставил кофейник на плиту, добавил песок в сахарницу и пожалел, что не удосужился купить в супермаркете печенье или зефир. Настроение его безнадёжно испортилось. По сравнению с Арнольдом, плечистым арийцем, вежливым и учтивым, он выглядел торговцем с оптового рынка. Разговоры о его бытовой неустроенности тоже не добавляли оптимизма.

— Артур, неужели вы холостой?

Анжела широко распахнула голубые глаза под низкими чёрными бровями. Тураев понял, что, против ожидания, понравился ей. Наверное, Анжела Субоч оценивала мужчин не только по росту.

— Разведён, — коротко ответил Тураев-старший, давая понять, что к лёгкому трёпу о самом себе не расположен. — Арнольд, проводи гостью в залу. Я скоро к вам присоединюсь. Извините ещё раз.

Анжела моментально всё поняла, и Арнольд захлопотал вокруг неё, стараясь сгладить возникшую неловкость. Он принялся двигать кресла, чтобы удобнее устроить вдову своего шефа. Зажигал то торшер, то люстру, одновременно заслоняя спиной пепельницу с окурками и смахивая в карман колбасные шкурки, давно засохшие на тарелках. Арнольд однажды предложил прислать к брату на квартиру домработницу и оплатить её труд из своих средств, но получил резкий отказ и больше инициативу не проявлял.

Артур тем временем наскоро перемывал под краном чашки из своего лучшего сервиза, оставшегося с благословенных времён. Тогда друзья плыли косяком на любое его семейное торжество, не зная, чем ублажить хозяина, что ему подарить. Шесть-семь лет назад и Анжела бы вела себя по-другому. Но те благословенные времена никогда уже не вернутся, и нужно просто забыть о них.

Бывшая жена Марина поняла это раньше других, едва высокопоставленный свёкор угодил в следственный изолятор. И постаралась исправить собственную ошибку, допущенную два года назад. Тогда Марина из кожи вон лезла, чтобы обратить на себя внимание «звёздного мальчика». Даже потеряла с ним девственность до свадьбы, имея пятнадцать лет от роду. Не знавший тогда столь оглушительного успеха Арнольд спокойно и неторопливо делал карьеру, тем более что отец удержался на плаву и во всём помогал отпрыску.

— Угощайтесь!

Тураев вкатил в залу сервировочный столик, переставил чашечки поближе к гостям и сел в третье, придвинутое к столику кресло.

— Благодарю.

Анжела не стала отказываться от угощения. Она понимала, что явилась не на званый обед. К тому же, сейчас она была просительницей и не имела права оценивать внешность и состоятельность хозяина. Она нуждалась в нём, а не он в ней. Нельзя было допустить ни малейшего прокола, общаясь с этим молодым человеком — гордым, самолюбивым, ранимым.

— Мы ненадолго, — успокоил Арнольд, осторожно отпивая горячий кофе.

Артур молча кивнул, принимая реплику к сведению.

— У нас очень деликатное дело, — поддержала его Анжела. — В связи с гибелью моего мужа у Арнольда возникли проблемы. И у меня тоже. Мы оба хотим, чтобы к делу подошли неформально, с душой. Одним словом, нам нужен именно такой человек, как вы…

— Какой именно?

Артур пока ничего не понимал. Он просто наблюдал за грациозными движениями гостьи и боролся с желанием запустить пальцы в её пышные золотистые волосы. Комплексами вдовушка не страдала, и у Евгения Субоча явно были проблемы с её верностью. Поборов глупый порыв, Артур принял позу внимательного слушателя.

— Вы ведь юрист, выпускник МГУ, майор милиции, сотрудник МУРа. Кроме уголовного мира и милицейской работы, вы знаете бомонд, правда ведь? Вы вхожи в такие сферы, куда многим путь закрыт…

Анжела старалась говорить деловито и бесстрастно, но голос её то и дело срывался, а губы начинали дрожать.

— Не сердитесь на Арнольда. Он рассказывал мне о вас ещё до того, как всё случилось. И я поняла, что могу предложить вам очень выгодный контракт. Вы ведь сейчас находитесь в отпуске, поэтому можете выполнять частные заказы без риска заработать служебные неприятности…

— Мокрый воды не боится. Служебные неприятности я себе уже заработал.

Артур, взглянув на брата, заметил, что тот потеет от волнения и горячего кофе. Потом мило улыбнулся Анжеле.

— Я не спрашиваю, какие именно неприятности.

Госпожа Субоч пила кофе мелкими глоточками, видимо, не испытывая дискомфорта из-за отсутствия сладостей, фруктов и коньяка. По её мнению, деловые переговоры должны были происходить именно так.

— Я только прошу пойти нам навстречу и хотя бы, выслушав, дать совет. А мы с Арнольдом, со своей стороны, обещаем приличное вознаграждение. Если он вам брат, то помогать мне вы не обязаны, и нашей фирме тоже. И потому прошу вас не отказываться…

— А я и не отказываюсь, — пожал плечами Тураев.

— От чего? — запнулась Анжела, и её лицо покрылось пятнами.

— От гонорара. И от работы, разумеется.

Артур отодвинул пустую чашку и закурил свой любимый «Парламент». Арнольд немедленно последовал примеру старшего брата, и Анжела, поколебавшись, достала пачку дамских сигарет с ментолом.

— Ой, как я рада!

Вдова Субоча едва не захлопала в ладоши, но вовремя опомнилась. Арнольд облегчённо вздохнул, выпуская дым из ноздрей.

— Следователь, закрывший дело Евгения, формально прав. Экспертиза подтвердила самоубийство, а разбираться в причинах, побудивших мужа так поступить, милиция не обязана.

— Вообще-то, доведение до самоубийства — это тоже статья. Ну ладно, не будем цепляться к мелочам. Вы хотите, чтобы в этом разобрался я? — уточнил Артур.

Он восхищался игрой граней бриллианта, оправленного в платину, который украшал нежный пальчик Анжелы. И думал, что «бабки» во время отпуска может срубить приличные. Только бы завтра поспать денёк, а со среды можно заняться неожиданно подвалившей халтурой.

Молодец Нолик, не оставляет непутёвого братца в беде, ищет для него клиентов. Только бы успеть управиться до конца отпуска, но это уже как повезёт.

— Сделайте одолжение!

Анжела смотрела Артуру прямо в глаза, тяжело дышала и ёжилась, словно собираясь прыгнуть в прорубь.

— Арнольд хочет раз и навсегда доказать окружающим, что не виновен в гибели Евгения. Я в этом твёрдо уверена, поэтому говорю об этом в его присутствии. Чтобы руководить Жениной фирмой, Арнольд должен оставить в прошлом все подозрения и недомолвки. Да, ему повезло. Повезло крупно. Но такова, значит, его судьба. Искать в любом поступке криминал — постыдно, недостойно, просто глупо. Но пока не выяснилась истинная причина самоубийства Евгения, люди вольны думать всё, что угодно. Меня эти перешёптывания за спиной огорчают ничуть не меньше, чем Арнольда. Лично мне очень хочется узнать, почему мой муж решил уйти из жизни. Я готова понести любые расходы, создать вам самые лучшие условия для работы, если только это будет в моих силах. В любое время для и ночи вы сможете обратиться ко мне с какой угодно просьбой. Единственное, чего я боюсь, — огласка. Евгений был, как вы понимаете, не последним человеком в мире бизнеса. Вновь выяснившиеся обстоятельства могут серьёзно повредить репутации фирмы. Мы ведь работаем с массой иностранных партнёров, а они очень чувствительны даже к самым малейшим сомнениям в порядочности тех, с кем имеют дело. За рубежом пока ещё ничего не знают — ни про самоубийство, ни про тот подвал, где это произошло…

— Огласки не будет.

Артур встал из-за столика, вышел из залы и почти сразу же вернулся с ноутбуком в руках. Поставил компьютер на колени и выжидательно взглянул на Анжелу.

— Я согласен выполнить вашу просьбу при условии, что у вас не останется тайн от меня. Вы должны отвечать на любые мои вопросы, не умалчивая даже о самом интимном, не ссылаясь на обязательства перед кем бы то ни было. Врач часто делает больно, но делает это во спасение. Не скрою, что вам предстоит перетерпеть страдания. А когда узнаете всё о муже, то в чём-то разочаруетесь, изменитесь, сделаете выводы. И выводы эти не всегда будут разумными, своевременными. Только на таких условиях я согласен с вами сотрудничать, иначе игра не стоит свеч.

Артуру очень хотелось, чтобы Анжела приняла его условия, но внешне он демонстрировал полное безразличие и к гостям, и к их проблемам. Он курил уже третью сигарету, глядя на забрызганное дождём окно.

Анжела Субоч ничего не сказала, лишь опустила слипшиеся от краски и слёз ресницы. Арнольд Тураев крепко и благодарно пожал под столом руку старшего брата.

* * *

— Вы не поверите, но я даже не знала, что у Жени есть оружие! — Анжела растерянно улыбнулась.

Артур, разглядывая паркет, думал о несостоявшейся уборке. Он никогда не приглашал посторонних для хозяйственных дел и находил в домашней работе удовольствие. Арнольд сидел, вытянув длинные ноги до середины комнаты, и любовался мягким блеском своих туфлей. Стенные часы только что пробили три, и у соседей за стеной заорало радио.

— Скорее всего, он держал пистолет в сейфе, в офисе…

— А ты знал? — Артур повернулся к Арнольду. Тот вздрогнул.

— Евгений как-то раз обронил ненароком, что хотел бы на всякий случай иметь под рукой пистолет. Кажется, ему в ту пору угрожали, и нужно было как-то защищаться. Но о том, что шеф приобрёл именно «Беретту-92F», я не подозревал. Разрешение у него, как оказалось, было.

— А зачем иметь лишние проблемы?

Артур время от времени заносил данные в ноутбук. И думал о том, что скоро придёт Голланд, привезёт коньяк, от чего пейзаж на столе оживится.

— Оружие престижное, стоит на чёрном рынке около тысячи долларов. Завозится в страну не партиями, а поштучно. Имея такой ствол на руках, надо думать и о том, чтобы его не потерять…

— Больше всего меня потрясло, что Евгений перед смертью повёл себя так странно… Он отправился в такое место, где, скорее всего, никогда в жизни не бывал. Оставил свою машину на стоянке в «Шереметьево», сел в служебную. Но у станции метро «Планерная» из автомобиля вышел, водителя отослал. Получается, муж проехал через всю Москву и поднялся наверх на «Красногвардейской»…

Анжела вертела то перстень с бриллиантом, то обручальное кольцо на левой луке. И обращалась будто бы не к Артуру и Арнольду, а к самому Евгению Субочу, так жестоко обошедшемуся с ней.

— Мы с ним женаты пять лет, но на моей памяти Женя никогда не пользовался подземкой.

— У вас, конечно, и своя машина есть? — поинтересовался Артур.

— Да, у меня «Форд-Фиеста». Она в ту ночь стояла в нашем гараже, в Мнёвниках. Я говорила с водителем уже после всего, но ему Евгений тоже ничего не сказал. Странная какая-то прихоть — тащиться под проливным дождём через пустырь. У него были пятна грязи на брюках, на ботинках — комья глины и извёстки. А ведь раньше муж и пылинки на своём костюме не терпел. Почему именно этот подвал? И как можно было уйти из жизни посреди полного благополучия, в сорок два года?! Даже записки никакой не оставил, ничего не объяснил! Незадолго до того, как он… застрелился… мы говорили по мобильному. — Анжела переглянулась с Арнольдом. — Я только что приехала с Николиной Горы, с дачи, и хотела узнать, когда муж вернётся домой…

— Тем вечером я собирался к ним в Мнёвники, — вставил Арнольд.

— Да, был такой уговор. Евгений мне солгал. Сказал, что по согласованию с Арнольдом перенёс время встречи. Сослался на какие-то неотложные дела. Но Арнольд сказал, что никаких изменений не было. Евгений говорил со мной грубо, даже издевательски, с огромной неохотой, словно хотел оскорбить и поскорее отделаться. Арнольд, между прочим, не знал ни о каком форс-мажоре…

— Такие случаи раньше бывали? Ваш муж задерживался надолго после окончания рабочего дня? Часто ли он грубил вам и лгал? Или подобное произошло тем вечером впервые? — перебил Артур.

— Именно так Женя никогда себя не вёл, — твёрдо сказала Анжела.

— Утром того дня вы с ним виделись?

— Нет, я ведь была на даче. Уехала примерно за сутки до того, как всё произошло, то есть пятнадцатого сентября вечером. Мы созванивались ещё один раз, но тогда я ничего подозрительного не заметила. — Анжела не отводила глаз, смотрела прямо в зрачки Артура, чтобы тот не сомневался в её искренности. — Мне кажется, что-то произошло позже.

— Арнольд, а ты шестнадцатого числа своего шефа видел? — Артур пока не строил никаких догадок и просто собирал данные.

— Нет, поэтому мы и хотели встретиться вечером. Но вот пятнадцатого утром мы перебросились несколькими фразами в его кабинете. И я хочу тебе возразить, Анжела. Уже тогда шеф был чем-то расстроен. В таком состоянии я его никогда не видел. Когда я вошёл в его кабинет, Евгений жёг в пепельнице какую-то бумагу. Увидел меня, смутился и спрятал пепельницу в ящик стола. — Арнольд гладил Анжелу по руке, понимая, что вдове очень тяжело. — Было такое впечатление, что он совершает что-то недозволенное…

— У тебя есть на сей счёт соображения? — вклинился Артур.

— Ровным счётом никаких, хотя я знаю состояние дел фирмы во всех тонкостях. По крайней мере, ни с какими реальными проблемами самоубийство шефа связано быть не может. Он старался не впутываться в сомнительные проекты и в откровенные махинации.

— Скорее всего, он получил от кого-то письмо, причём такого содержания, что сразу же решил это послание уничтожить. Похоже даже не на угрозу, а на компромат. Пепел исчез?

Артур помассировал пальцами веки — глаза уставали от работы на компьютере.

— Да, когда я занял его кабинет, пепельница оказалась чистой. — Арнольд развёл руками, будто извиняясь за что-то.

— Что же касается подвала… — Артур отставил ноутбук и налил себе остывшего кофе. — Просто дверь там оказалась открытой. Другие подвалы были заперты — вот и всё. Вероятно, Евгений хотел, чтобы его не нашли как можно дольше. Так оно и вышло бы, но сейчас, после взрывов, чердачные и подвальные помещения постоянно проверяются. Жильцам с первого этажа показалось, что под полом кто-то ходит, и они вызвали милицию. Если бы не тревожная обстановка в Москве, лежать бы телу господина Субоча в подвале ещё неизвестно сколько времени. Кроме того, в незнакомой, непривычной обстановке легче расставаться с жизнью. Вид привычных улиц и домов, прочие милые мелочи удерживают человека от рокового шага. Бывает так, ничего не соображают в состоянии аффекта и просто бегут, куда придётся. Анжела, вы лучше всех знаете своего мужа, и Арнольд хорошо с ним знаком. Были у Субоча проблемы в последнее время? Если да, то насколько серьёзные, и в чём они заключались? Жаль, что не сохранилась та бумага, да чего уж теперь… Придётся обходиться без неё. Сохранись бумага — никакого расследования не потребовалось бы. Самоубийство напрямую связано с тем письмом или документом. На мой взгляд, это — наиболее логичная версия.

— Очень вероятно. — Арнольд, похрустывая широкими плечами под пиджаком, разминал спину. — На шефе лица не было…

— Итак, Евгений Субоч имел врагов? — прямо спросил Артур.

— Имел, как и всякий деловой человек. Более того, он не раз говорил, что количество врагов прямо пропорционально числу заслуг, — не сдержалась и всхлипнула Анжела. — Если быть до конца откровенной, то и я, и родители Евгения были готовы к этому… Только такого поворота событий мы не ждали. Готовились к трагедии иного рода…

— К чему именно вы готовились? — удивился Артур.

— К убийству. К теракту, например. Но то, что он сам…

— Значит, Субоч имел основания опасаться за свою жизнь? Или это — чисто женская логика, игра эмоций и обыкновенный невроз?

— Шеф почти каждый день провозглашал с пафосом, что убить его можно, а вот запугать — никогда, — вставил Арнольд, сцепляя на коленях чистые длинные пальцы. В этот момент он был очень похож на врача. — Действительно, Евгений умел держать себя на уровне. Анжела подтвердит, что он никогда не грузил семью своими проблемами.

— Имя хотя бы одного недоброжелателя вы можете назвать?

Артур обращался сразу к обоим своим гостям, но больше к Арнольду, потому что с женой фирмач мог и не поделиться.

— Был один тип, — неуверенно начала Анжела, но вспомнила данное Артуру обещание и заговорила громче: — Я не одобряла Женину дружбу с этим Крыгиным! Но муж почему-то считал его неплохим парнем. Арнольд, наверное, пересекался с Крыгиным в офисе фирмы, но основные контакты происходили на нашей даче. Женя считал, что сейчас каждый крутится, как может, и скелеты в шкафах есть у всех. Кроме того, мужа с Лёшей Крыгиным познакомил его зять, муж Варвары…

— Это дочь шефа от первого брака, — пояснил Арнольд.

— Да-да! — Хорошенькое личико Анжелы неприязненно скривилось. — Женя чувствовал себя виноватым перед дочерью и во всём ей потакал. Когда, вняв моим уговорам, он наконец-то решил избавиться от Крыгина, Варя закатила истерику. Орала по телефону, как резаная, обвиняла отца в том, что он брезгует ею и её друзьями…

— А сам Крыгин был заинтересован в дружбе с вашим мужем?

— Не то слово! — Анжела тряхнула головой, и в её ушах сверкнули два алмазных сердечка. — Он же из брюк выпрыгивал, пытаясь угодить Евгению. Постоянно давил на Варю и её мужа, чтобы они выступали на его стороне. Варю-то завести просто — нужно только вовремя ей напомнить, что богатый и симпатичный отец сбежал от её матери к молодой стерве. Я у него раньше была секретаршей, — призналась Анжела, снова закуривая. — Крыгин эксплуатировал самые низменные чувства Варвары, и с крайней жестокостью растравлял её душевные раны.

— Давно ли вы в последний раз видели Крыгина? — Артур закончил печатать и поднял глаза. — И когда с ним встречался ваш муж?

— Насчёт Жени я не в курсе. А наше последнее свидание произошло три-четыре месяца назад. В тот день между моим мужем и Крыгиным произошла перепалка, едва не закончившаяся дракой. Телохранителям даже пришлось их разнимать. С тех пор я ничего об Алексее не слышала, Евгения не спрашивала, и он первым не начинал разговор. К тому же Варя и её муж Борис надолго уехали в Испанию, и Крыгин лишился рычага давления на Евгения.

— Я о Крыгине тоже слышал, — неожиданно оживился Арнольд.

До этого он сонно поглядывал на часы, высчитывая, сколько ещё времени они могут пробыть в обществе сводного брата. Молодой директор фирмы очень торопился, но не решался прямо об этом заявить.

— Евгений как-то вскользь обронил, что впутываться в Лёшкину авантюру не желает. Насколько мне известно, Крыгин был тесно связан с бандитами, обворовывающими музеи, картинные галереи, частных коллекционеров. Ещё чаще они нападали на библиотеки и архивы, которые хуже всего защищены. Правда, года четыре назад эти ребята обчистили даже дворец «Монплезир» в Петергофе. Они делают деньги на тех ценностях, которые многие поколения собирали веками. И потому ещё более отвратительны, чем обыкновенные грабители валюток и банков. Иконы, древние монеты, манускрипты, редкие книги, картины — вот их профиль. Материальный ущерб для страны — десятки, даже сотни миллионов долларов. О моральном, духовном я уже не говорю. Шефу, особенно под конец, о Крыгине даже вспомнить было противно. Но ради дочери он сдерживал себя…

Арнольд подождал, пока брат закончит нажимать клавиши ноутбука. Потом заговорил снова.

— А суть конфликта состояла в том, что Крыгин передал Субочу желание своих хозяев продать за рубежом украденные ценности на весьма выгодных условиях. Ведь наша фирма в числе прочего занимается реализацией российских товаров за границей. Крыгин предлагал за большие деньги превратить её в канал сбыта антиквариата на Запад. Шеф не хотел рисковать репутацией «Аэросервиса», несмотря на то, что предложение выглядело очень заманчиво. Через «Шереметьево-2» из России убывает множество дипломатов, багаж которых не досматривается. У Субоча были отличные возможности завербовать некоторых из них для работы в интересах группировки. А дипломаты — люди ушлые. Многие являются кадровыми разведчиками, а потому ловко водят за нос таможню и полицию. Дошло до того, что шефу предлагали торговать краденым прямо в аэропорту, открыв фешенебельный магазин и обеспечив себе спокойную жизнь путём подкупа милицейского начальства. Об этом можно рассказывать долго, но, надеюсь, ты уже понял суть дела, — заключил Арнольд. — Анжела, нам пора.

— Мы, наверное, злоупотребили терпением Артура, — лучезарно улыбнулась вдова, но глаза её смотрели тоскливо. — Вот моя визитная карточка. Здесь вы найдёте все без исключения номера телефонов, по которым можно связаться со мной…

— Минуточку! — Артур хотел удостовериться в правильности своей догадки. — Получается, Субоч отказался работать на бандитов? И его за это обещали ликвидировать — как несговорчивого коммерсанта и просто как ненужно свидетеля? Но его не убили. Он застрелился сам, уничтожив перед этим какую-то бумагу. Таким образом, на сегодня мы сформулировали условие задачи, которую предстоит решить.

— В тот день, когда произошла ссора на даче, Крыгин вопил, что Жене недолго осталось ходить по земле, — вспомнила Анжела. — Но, насколько я знаю супруга, он стал бы жить просто назло этим мерзавцам.

— Очень ценное дополнение. — Артур поднялся, давая понять гостям, что отпускает их. — Арнольд, вы на служебной машине?

— Да, но за рулём — я сам.

Братишка, склонив напомаженную голову с безукоризненным пробором, взял Анжелу под руку и повёл в прихожую. Артур, между прочим, подумал, что холостой братец вполне может заменить Субоча не только в кресле директора фирмы, но вслух ничего не сказал и вышел провожать гостей.

Наблюдая через окно за тем, как со двора выезжает чёрный представительский лимузин, Артур барабанил пальцами по стеклу и думал, что именно сейчас ему по-настоящему захотелось раскурить трубку «Данхилл».

* * *

— Тебя только за смертью посылать, — зевая, проворчал Тураев, отпирая дверь и впуская в квартиру мокрого, озябшего Голланда. — По правде говоря, я уже мысленно попрощался с джипом.

— Обижаешь!

Александр, сняв куртку и кепку, достал из той самой спортивной сумки бутылку коньяка «Хеннеси» и довольно улыбнулся.

— О-о, здорово! — Артур повернул бутылку в руках. — Но гости уже три часа как ушли, так что придётся нам распивать коньяк вдвоём.

— Всегда можно найти третьего, — успокоил Голланд, причёсываясь перед зеркалом и раздувая ноздри. — Да, кстати, что за гости? Ты ждал одного Нолика. А тут, похоже, была дама, пользующаяся духами «Опиум». Жаль, что ты принял её не на уровне.

— Это ещё как сказать! Смотря, что этой даме было от меня нужно, — заметил Тураев, полоща под струёй воды душистый лимон. — А что касается третьего, то в этом деле нам с тобой в этом деле помощники не нужны.

— Мне нечего возразить!

Александр вымыл в ванной руки, вернулся на кухню, где принялся выкладывать из сумки пакеты и банки.

— Вот, взял по дороге. С тобой же от голода подохнуть можно. Но, как я помню, ты всю жизнь был малоежкой.

— Каждому своё.

Тураев оглядывал всё это гастрономическое великолепие, но думал о другом. Уже в который раз за день поставив на плиту кофейник, он уселся верхом на табуретку.

— Сань, ты ведь к женщине отправился с визитом. Неужели она не приняла тебя, как полагается? Надо было цветы купить, конфеты. Еще шампанское или что она там любит. А взамен получил бы роскошный стол, уют и ласку. Или я не права?

— Конечно, не прав!

Голланд отхватил ножом чуть ли не половину батона, разрезал его на две половины, щедро намазал маслом и начинил кусками жирной ветчины.

— Я же говорил, что мы встретились на станции метро, говорили максимум полчаса. А всё остальное время я провёл в поездках по любимым с юности местам. Приятно рассекать по Москве на джипе «Мерседес-Гелендваген». Никогда этой моделью не управлял — мечта! Знал, что тебе не до меня, и возвращаться не спешил.

Голланд жевал так жадно, что Тураеву даже стало смешно. Сам он хотел только кофе.

— Понятно.

Артур внимательно наблюдал за приятелем и видел, что тот сильно расстроен и только пытается бодриться.

— Просто интересно, почему вы так быстро расстались с Верой. Не о чем было поговорить после долгой разлуки?

— Если есть желание поболтать, темы всегда сыщутся. С Кирюхой Железновым я познакомился несколько лет назад, и Верку сегодня тоже не впервые увидел.

Голланд прикончил бутерброд и открыл бутылку минеральной воды. Коньяк он пока не трогал.

— Но она, судя по всему, не чаяла, как от меня избавиться. Вещи, которые я привёз, взяла, но с явной неохотой. Да и вообще, ты бы её видел!

Голланд опрокинул в рот стакан минералки, отчего-то поморщился и с вожделением уставился на бутылку «Хеннеси».

— Была дебелая высокая дама, кровь с молоком. А к сегодняшнему дню от прежней Верки осталась даже не половина, а одна треть. Раньше носила косу ниже пояса, а теперь ходит с короткой стрижкой. Да и та — с проплешинами… Голос тихий и тусклый, взгляд отрешённый. Это у Верки-то, певуньи и плясуньи! Полная отстранённость от всего сущего, как у смертельно больной. И эти перемены произошли всего за четыре месяца! Самое главное, что я не понимаю, почему Верка так ненавидит покойного мужа. Даже после того, как Кирюха погиб, не смягчилась. Да, бывало, ходил налево. У нас все мужики срываются, особенно если без жён в город попадают. Но чтобы из-за этого делать аборт на большом сроке, подавать на развод, да ещё потом проклинать уже мёртвого супруга — такого сроду не бывало! Интересно, что гулял Кирюха всегда, а взбесилась Верка только этой весной…

— Как я устал от этих ваших загадок! Давай ужинать.

Артур снял кофейник с конфорки, налил кофе в две чашки. И подумал, что ночью точно не заснёт.

— Тут такое дело… — Голланд споро делал бутерброды, стараясь не смотреть на Тураева. — Тебе легче всё провернуть. У тебя официальные «корочки», и вопросов не будет. А мне, частнику, за каждый чих приходится баксы выкладывать. Я чувствую себя в долгу перед Железновым, хотя ничего ему не обещал. И если Кирилл действительно покончил с собой, я обязан выяснить, кто в этом виновен. Верка, скорее всего, что-то знает, но откровенничать со мной не хочет.

— Как сформулировали причину смерти? — обречённо спросил Тураев, понимая, что отказать Саньке Голланду не сможет.

— Несчастный случай. Отравление угарным газом в состоянии алкогольного опьянения. Окись углерода, СО, забирает кислород из крови и тем самым губит организм. Никаких вопросов у следователей не было. А у меня один возник — несчастный ли это случай? Мне кажется, что имело место или самоубийство, или убийство.

— Этот-то кому нужен?! — изумился Артур, взъерошил пальцами чёрные жёсткие волосы. — Я понимаю, что застрелившийся шеф Арнольда — величина, влиятельный деятель бизнеса. От него многое зависело. А печник? Кирпич, что ли, из трубы камина выпал? Из-за чего могли начаться разборки? Кому он всерьёз мешал жить? Мне кажется, что всё гораздо проще. Жена ушла, мужик спился. В таком состоянии, да ещё в депрессии, можно угореть. Или сгореть, заснув с сигаретой в зубах. И никакого криминала. Шесть лет назад я едва не стал жертвой такого вот одинокого безнадёжного запоя. Но у меня сгорели только одеяло и подушка — даже пожарных не вызывал.

Тураеву не терпелось остаться в одиночестве и всё хорошенько обдумать. В то же время он не мог позволить себе обидеть давнего друга и дорогого гостя.

— Я тебя о многом не попрошу. — Голланд понял, что перешёл границы дозволенного и нагрузил Артура сверх меры. — Пробить два телефончика можешь? Скорее всего, они питерские, но на всякий случай проверь и Москву. Мне Кирюхину записную книжку отдали. Там куча номеров, но семизначных — только два. Вот они.

Александр достал из бумажника листок, положил перед Тураевым. Тот мельком взглянул и еле заметным кивком дал понять, что номера проверит.

— Железнов когда-нибудь бывал в Москве? Имел здесь знакомых?

— По-моему, нет. Главный упор делай на Питер. Я хотел сегодня показать их Верке — вдруг что-то знает? Не вышло.

— Ничего, если питерские — тоже пробьём. Сам что думаешь?

— Один-то номер, наверное, Юлии, первой жены Кирилла. Они с сыном Павлом живут в Гавани Васильевского острова. А вот насчёт другого — полный мрак. Судя по всему, номерок из того же района. Как только ты начисто исключишь Москву, я займусь Питером. Не возражаешь, если мы сейчас поджарим яичницу с луком?

— Буду только рад. Ты надеешься найти разгадку в этих телефонах?

— Найти — не найти, а приблизиться к ней надеюсь.

Александр занялся приготовлением своего любимого блюда. Артур сидел неподвижно.

— Когда ты в последний раз видел Кирилла живым?

— Да в тот же день, двадцатого августа. Он как раз моей соседке «голландку» сложил. Мы присутствовали на празднике по этому случаю. Уже сильно набравшийся Кирюха торжественно зажигал дрова. А утром двадцать первого числа из соседнего посёлка явилась следующая заказчица. Я ведь говорил, что график у Железнова был, как у премьер-министра. Той мадам потребовался камин в английском стиле, и она собиралась с утра закупить материалы для нового шедевра. Дверь в дом Железнова была открыта. Клиентка вошла и чуть не упала в обморок. Кирюха сидел в кресле перед своим шикарным камином, в коричневых изразцах и барельефах. Сидит, значит, мужик в кресле, а лицо у него синее, перекошенное. На подбородке пена, и сам весь в дерьме.

Голланд два раза сглотнул комок, но справиться с эмоциями не смог.

— Налицо все признаки отравления, в камине — остывшие угли. Знаешь, те, на которых синие язычки танцуют. Клиентка сразу же милицию вызвала, да и самой медицинская помощь потребовалась. Сильнейший стресс — сам понимаешь…

— Я сразу могу сказать, что Вера ни в чём не виновата, — без тени сомнения заявил Артур. — Не знаю, почему она так относится к бывшему мужу, что послужило причиной ухудшения её здоровья, но подозревать её нет никаких оснований. Ты говорил, что на разводе настаивала Вера? Если бы она хотела прикончить мужа из корыстных побуждений, разводиться перед этим не следовало. Или надо было делить совместно нажитое имущество. А тот вариант, что имеет место быть, самый невыгодный для дамы. Теперь она ни на что не имеет права. И, судя по всему, никакими правами не интересуется. Не появись ты в Москве, Вера никогда не побеспокоила бы тебя. Думаю, что и с семьёй Железнова она не пытается связаться.

— Да, действительно, не пытается, — задумчиво согласился Голланд. — Но ты рассматриваешь корыстный мотив. А если не из корысти?.. Всякое ведь бывает между супругами…

— Ты думаешь, из ревности? Это могло произойти тогда, весной, но не после официального развода. Ведь, как я понял, по-серьёзному никакой новой женщины у Железнова не было. К кому же ревновать?..

— Пока ни фига не понимаю, — признался обескураженный Голланд. — После развода с Юлией Кирилл обещал заботиться о Пашке вплоть до совершеннолетия. И Верка против поездок мужа в Питер не возражала. Сначала они жили в так называемом «гражданском браке», но год назад расписались и обвенчались. С тех пор Кирюха побывал у сына раза три. В мае этого года он опять отправился на праздники к Пашке, и Верка ожидала его с нетерпением. Весь посёлок завидовал счастью Железновых. И, видно, кто-то навёл порчу. Кирюха ещё не вернулся, а Верка вдруг экстренно легла в больницу на аборт. На шестом-то месяце! Более того, немедленно подала на развод и уехала в Саратов. Процесс проходил без её участия. Она не могла больше видеть Кирюху. Три месяца он прожил без жены, и всё время пил. И я, признаюсь, сколько ни пытался, так и не смог вытрясти из него, что же между ними произошло. Потом долго рылся в его вещах, нашёл вот эту книжечку…

Зазвонил телефон. Артур вышел в переднюю и снял трубку.

— Слушаю! Какой Степан? Ах, Старшинов? Да, я помню. Завтра Гавриилу Степановичу исполнилось бы шестьдесят. Я непременно приеду в Химки. Тем более что Елена Николаевна этого хочет. К десяти утра? Обязательно. Как там у вас жизнь? Я понимаю, что ничего хорошего. Но все остальные-то здоровы? Ну и прекрасно. Договорились. Адрес я помню. Что-нибудь из Москвы привезти нужно? Нет? Тогда до встречи. Обязательно поговорим. Нет, ты мне не помешал, не волнуйся. Спокойной ночи!

Артур положил трубку, постоял немного у телефона и вернулся на кухню, где Голланд раскладывал по тарелкам яичницу.

— Саня, завтра квартира на целый день в твоём распоряжении. Можешь развлекаться и принимать гостей. Только, пожалуйста, не ломайте мебель…

— А что случилось? — У Голланда даже задёргалась борода.

— Конкретно сейчас — ничего. Но в конце апреля трагически погиб, выпав с лоджии своей квартиры в Химках, мой добрый гений Гавриил Степанович Старшинов. Я у него в суде проходил практику. А в девяносто третьем он подобрал меня, уволенного, брошенного, прокажённого. Он единственный из всех не побоялся помочь мне. Там, в Химках, я и переждал тяжёлые времена. И поэтому я должен завтра почтить его память. Сразу предупреждаю, что в Химках я проведу целый день…

* * *

— Вон там и нашли батю. На газоне, — тихо, почти шёпотом, сказал Степан Старшинов.

Это был симпатичный чернявый парень в зелёной замшевой куртке на «молнии» и в очень мятых, добела вываренных джинсах. Он нравился Тураеву, потому что был без заносов, смотрел всегда прямо, открыто и даже слегка вызывающе. А правильными чертами лица, честным взглядом и белозубой улыбкой Степан напоминал плакатного передовика производства советских времён.

Семья и гости уже побывали на кладбище, возложили на могилу цветы. Теперь возвращались домой пешком, мимо гаражей и бетонных заборов, огибая глубокие, рябые от сильного ветра лужи. От Степана пахло цитрусовым одеколоном и дорогими сигаретами. Для сына, недавно потерявшего любимого отца, он выглядел неприлично благополучным. Работал всё там же, в ателье по ремонту бытовой техники. Недавно всё-таки они с невестой подали в ЗАГС заявление и намеревались жениться на ноябрьские праздники.

— Неужели ни ты, ни Елена Николаевна не заметили его подавленного состояния? Не поверю в то, что судья Старшинов вот так просто встал поутру, вышел на лоджию и прыгнул вниз. Он же не накурившийся шмали подросток, чтобы лишать себя жизни, повинуясь минутному порыву. И записку не оставил, что совсем уже на него не похоже…

Артур, в свободном белом плаще и чёрном, в тонкую полоску, костюме, выглядел сейчас гораздо старше своих тридцати лет, и Степан даже робел перед ним.

— Мы с батей несколько дней перед тем не пересекались. Он из суда поздно возвращался, смурной и неразговорчивый. Я старался перед ним не мелькать. Не знаю, откровенничал ли он с матерью, но уж так повелось, что от нас с Михаилом все семейные заморочки они скрывали. Правда, кое-что мы всё равно узнавали.

— И славно, что узнавали, а то я не решаюсь говорить на эту тему с Еленой Николаевной, — признался Тураев. — Можешь вспомнить, как всё произошло тем утром?

— Конечно, могу. Такое не забывается… Между прочим, несколько лет назад батя рассказывал жуткую историю. Тринадцатилетний парень сиганул с двенадцатого этажа, чтобы не ставить горчичники. Я тогда особого значения не придал. В суде рассматриваются всякие дела, и батя иногда делился впечатлениями. А двадцать пятого апреля я собирался на пикник. Предупредил мать, сам встал пораньше, а батю решил не тревожить. Умылся, сел завтракать. Нас было трое — я, мама и брат. Батя по воскресеньям любил понежиться, и мы к завтраку его не ждали. Вдруг звонок в дверь. Открываем, а там участковый наш, дворник и парочка старух-соседок. Гавриил Степанович, говорят, из окна выпал, скончался уже, лежит на травке. Блин, вспомнить жутко!..

— Я знаю, что твой отец на психиатрическом учёте не состоял и алкоголем не злоупотреблял.

Артур шёл чуть впереди, глубоко засунув руки в карманы плаща, глядя себе под ноги и сильно сутулясь.

— А на службе у него не было неприятностей? Подходил пенсионный возраст, и в связи с этим…

— Батя не собирался и после шестидесяти уходить, — заверил Степан. — Да, вот ещё вспомнил! Когда мы были на кухне, гостиной залаял наш Джек. Сначала просто скулил, потом несколько раз гавкнул. Но я решил, что пёс просто хочет гулять. Мать пообещала вывести его через полчаса. Потом-то до меня дошло, что Джек видел, как батя готовится к прыжку, и что-то, наверное, понял. Но слишком всё неожиданно произошло…

— Больше ничего не добавишь? — Артур был явно разочарован.

— Добавлю, что батя, пусть и не ходил к невропатологу, но в последнее время начал откалывать номера…

Степан понимал, что о покойнике нельзя говорить плохо, но, в то же время, хотел помочь Артуру в расследовании.

— Он много скандалил, несколько раз замахнулся на маму, чего раньше никогда себе не позволял. Часто я видел, как мама плачет. Но она всегда отвечала, что простудилась. Врачи говорили — мужской климакс, эндокринная импотенция. Это всё я уже от брата узнал. Он беседовал с андрологом, который батю лечил. Батя и хотел бы успокоиться, да не мог.

— Такое рано или поздно случается с каждым, но Гавриил Степанович сексуальным фанатом и не был никогда. Он действительно так страдал?

— Против правды не попрёшь, — грустно признался Степан, замедляя шаг.

Они брели по проспекту, на котором стоял дом Старшиновых, и вскоре оказались около того газона. Артур нёс под мышкой две красные гвоздики, чтобы оставить их там, под лоджией. Двенадцатый этаж. Шансов выжить у Старшинова не оставалось. Но Артуру всё равно казалось, что лично он не успел, опоздал.

— Получается, мать с отцом часто ссорились?

— Она сама-то почти помешалась, а нас берегла. Батя ревновал мать к каждому столбу, а потом каялся и зарекался до следующего раза. Нанял вдруг какого-то грёбаного детектива, чтобы тот за матерью следил, проверял её на верность. Возражал против того, чтобы к нам приезжали гости. С неохотой отпускал мать из дома. «Бабок» извёл на это уйму…

— Интересно, каким же образом проверяют на верность? — усмехнулся Артур, заметно падая духом.

Третье расследование он уже не потянет. Кажется, в смерти судьи не криминала, но Стёпа думает иначе.

— На улице следят, мужиков подсылают. Якобы те запали с первого взгляда и решили признаться женщине в любви. Огромные букеты покупали на батины деньги. А мать в ателье работала, еле живая приползала. Какие там измены! Мы с Мишкой с пупа рвались, убеждая батю, что он не прав. Мать за всю свою жизнь ни с одним мужиком, кроме нас троих, толком не поболтала…

— Значит, на комплименты она не покупалась?

— Посылала их по известному адресу. Какие поклонники — она бабушка уже! Когда авантюра раскрылась, мать пригрозила бате разводом. Он испугался и с тех пор стал лучше себя контролировать.

— А Михаил где работает?

Тураев свернул с тротуара на газон. Цепляясь полами плаща за кусты, подошёл поближе к стене дома и положил на пожухлую траву два цветка. Ему казалось, что летние грозы и осенние ливни ещё не смыли с этого кошмарного места кровь Старшинова.

— Пашет во французском ресторане — он повар. Сутки работает, сутки в себя приходит. У них там потогонная система.

— Степан, давай ещё погуляем! — предложил Тураев, снова выходя на тротуар. — Не сахарные мы, правда ведь? На худой конец сгодится кафе пореспектабельнее.

— Бар неподалёку имеется, можно писка взять, — согласился Степан.

Ему не хотелось слушать рыдания матери и неискренние злорадные причитания старух-соседок.

— Там нам не помешают.

— Договорились. Значит, ты узнал какие-то секреты? Так вот, меня интересует, были ли у твоего отца серьёзные враги.

— Да. Но, в принципе, они никогда не могли вынудить батю покончить с собой, — уверенно сказал Степан. — Он был крепким мужиком. Убить — да, любого можно застать врасплох. Но чтобы так…

— Ты сам сказал, что отец в последнее время сильно нервничал. Всякое в жизни случается, а издёрганные люди очень восприимчивы к несущественным на первый взгляд посторонним неприятностям. Зря он не лечился. Конечно.

Степан то и дело отвечал на приветствия встречных прохожих. Те, в свою очередь, с интересом косились на его спутника. Артура всеобщее внимание не радовало и не раздражало. Он просто отметил про себя, что семья Старшиновых пользуется здесь уважением.

— Да лечился он, лечился, вот в чём дело! К урологу-андрологу в Москву ездил. Да ещё к колдунам всяким, целителям, которые его, наверное, в конце концов, и достали. Такие могут внушить, что нужно прыгнуть с лоджии. И человек, даже очень волевой, прыгнет!

Степан скрипнул зубами, и Артур понял, как больно ему говорить обо всём этом.

— Гавриил Степанович обращался к колдунам?! — Тураев даже остановился. — Он же коммунистом оставался до последнего!..

— Тогда это уже не имело значения. — Степан сплюнул сквозь зубы, будто выстрелил. — Не вылезал он от них до самого полёта. Батя уверял, что колдуны помогают ему вновь обрести себя, делают различные заговоры. Снятие «синдрома неудачника», кода на одиночество и на смерть, коррекция критических ситуаций, увеличение сексуальной энергетики. Какие-то секс-духи батя покупал в салоне. Короче, код на смерть с него явно не сняли, а вот потенцию здорово повысили. Последняя из колдуний, Карина, которая занималась решением сложных семейных и любовных проблем, стала его любовницей. Вот об этом-то мы с Мишкой и узнали против отцовской воли. Сошлись они с Кариной всерьёз.

— Ничего себе! — Тураев был готов услышать всё, что угодно, но только не это. — Ладно, пусть так. Значит, думаешь, его убрала Карина?

— Да что я думать могу? — замялся Степан.

Между прочим, он мотнул головой в сторону пивного бара. Автомобилей на проспекте почти не было, и они перешли дорогу наискосок.

— Я — монтажник, брат — повар. Мы не в состоянии разобраться в случившемся с батей. А мама ночами не спит, хочет убедиться, что батя не оказался жертвой покушения. Якобы его закодировали там, в салоне, в чьих-то преступных интересах, причём сделала это именно Карина. А как докажешь?

— Получается, мать знает, что отец изменял ей с колдуньей?

— Нет. Об измене батя случайно с Мишкой пооткровенничал. А я с Кариной пару-тройку раз по телефону говорил. Она звонила к нам домой и напоминала, что бате нужно пожаловать на очередной сеанс. А я наблюдал за ним и видел, что он во время разговора с Кариной преображается. На глазах молодел, прямо-таки искрился страстью, как под высоковольтным напряжением. Когда мать лезла в бутылку, отвечал, что лечится для её же блага.

Степан тёр ладонью щёку и морщился, словно у него болел зуб. Они с Тураевым стояли у дверей бара и жадно курили.

— Ты думаешь, что я здесь смогу помочь? — удивился Тураев.

— Если ты не сможешь, то у других тем более ничего не выйдет. Короче, я себя исказнил за пассивность. Нужно было мне с предком поговорить по душам. А матери не стоило вспоминать их скандалы двадцатилетней давности, бабку нашу по отцу костерить и всех её родственников. Мог батя и очухаться, не прыгать с лоджии. Похоже, он просто не верил в то, что нужен нам. В кругу семьи он мучился от одиночества.

— Карина — настоящее имя этой колдуньи? — обречённо вздохнул Тураев.

— Понятия не имею. Но адрес её салона могу дать.

— Непременно. А ты знаешь кого-нибудь из отцовских недоброжелателей по имени? Говоришь, что такие были…

— Да бандита батя пару лет назад окунул, — неохотно, обдумывая каждое слово, отозвался Степан. — Прикинь, за нужный приговор батя мог срубить сто тонн «зелёных»! Да лучше бы взял, поборник справедливости! Всё равно того козла отпустили, Грошев его фамилия. Зовут Геннадием, отчества не знаю. А судили его за кучу разных подвигов, в том числе за похищения и убийства людей. И братки его пахану под стать. Ты бы фейс его видел! — По щекам Степана катались желваки, а глаза смотрели сухо, режуще. — Грозил батю раздавить, как таракана. Мать уверена, что это — его работа. Но, мне кажется, виновата депрессия.

— Пойдём, пива попьём…

Тураеву надоело мокнуть под дождём, да ещё в дорогом белом плаще. Все слова уже сказаны, обещание помочь дано. Остаётся только отметить начало третьего частного расследования. Жаль, что платным остаётся только дело Субоча, но лично перед Старшиновым Артур в долгу. И нужно теперь этот долг платить, не считаясь ни с чем, в том числе и собственными силами, временем.

При жизни Старшинову ничего не было нужно от Артура Тураева, и только теперь представилась возможность отблагодарить навсегда ушедшего доброго человека за спасённые шесть лет назад жизнь и честь…

Глава 2

— Вы обещали отвечать на все мои вопросы, какими бы бестактными они ни казались, — напомнил Тураев, и Анжела Субоч с готовностью кивнула. — Вы прожили с Евгением Григорьевичем пять лет. Он изменял вам?

Вдова тихо ахнула, прикрыв хорошенький ротик ладонью, и на её пальце опять сверкнуло кольцо, явно выкупленное у Гохрана. За воротом тёмно-синего шерстяного жакета Тураев различил массивный золотой крест в цветной эмали. На красивые колени Анжелы он старался не смотреть, чтобы не разволноваться. Ещё более короткая, чем в первый раз, юбка сыграла с Тураевым злую шутку, и он тихо злился. От волос Анжелы пахло инжиром, и в зрачках её дрожало осеннее солнце.

— Не могу сказать наверняка, но думаю, что да. Весь последний год у меня болело сердце. Начались мучительные приступы удушья. Но я старательно делала вид, что ничего не замечаю. Мирилась с неизбежным, молила Бога, чтобы он дал мне силы терпеть и прощать. Кем бы я была без Жени? И потому я жертвовала ради его спокойствия всем, чем могла.

— Ясно. — Тураев старался формулировать вопросы и реплики как можно более деликатно. — Скажите, а на чём основывались ваши предположения относительно измены? Только ли на чувстве безотчётной тревоги? Или существовали и более веские причины для беспокойства? Вы видели мужа с какой-то женщиной? Она звонила к нему домой? Или до вас дошли соответствующие сплетни? Вспомните, это действительно очень важно.

— Если вы попросили о встрече со мной, чтобы задать этот вопрос, то извольте. Летом я ездила отдыхать на Мальдивы со своей старшей сестрой и её сыном. Евгений с нами выбраться не смог. Когда я вернулась, его лома не застала. В аэропорту нас встречал Вадим, его водитель. Чтобы убить время до возвращения мужа, я затеяла уборку в нашей спальне. И под подушкой обнаружила упаковку презервативов, а ещё три упаковки — в ящике письменного стола. Мы с ним такими не пользовались. Это американские «Сейфетекс» и английские «Дюрекс». Мы же всегда предпочитали японские «Симплекс» или «Консепаарс». Как видите, я с вами откровенна.

— И очень хорошо.

Артур всё-таки надел «тройку» табачного цвета и туфли на внушительных каблуках. Он был доволен собой, вёл себя раскованно, уверенно, совсем не так, как при первой встрече с Анжелой Субоч.

— Других весомых улик не было?

— Нет, больше ничего особенного. Теперь-то мне, честно говоря, всё равно, была у Евгения женщина или нет. Пусть бы он целый гарем держал, лишь бы жил… — вздохнула Анжела, глубже забираясь в кресло.

Она комкала в руках синие перчатки, подобранные под цвет костюма.

— Вот уже две недели, как я, проснувшись утром, привыкаю к своему вдовству. Это получается у меня только вечером. А ночью, под действием снотворных, я обо всём забываю. И мука начинается снова…

— Где мужа похоронили? — зачем-то спросил Тураев.

Он пригласил Анжелу к себе домой, намереваясь предложить ей поехать в Мнёвники, на месте осмотреть квартиру, а особенно — домашний кабинет Субоча.

— Сумели договориться о местечке на Ваганьковском. Пришлось отдать немалые деньги. Где-то у колумбария нашли участок, который мне, кстати, не очень и приглянулся. Но всё-таки престижно, не стыдно людям показать. — Эта мужественная красотка ещё думала о престиже. — Артур, у меня есть предложение. Если вы располагаете временем, можем проехать к нам на квартиру. Там сейчас никого нет. И вы осмотрите сейф Евгения…

Анжела будто бы прочитала мысли Тураева, избавив его от необходимости просить. Ознакомиться с бумагами покойного Субоча Артур хотел сейчас же.

— Я примерно знаю, где Женя хранил ключ, хотя наверняка утверждать не могу. Всё равно надо разгрести его барахло. Вдруг что-нибудь да отыщется? — Анжела встала с кресла, и Артур вскочил на ноги. — К сожалению, большая часть документации осталась в фирме. Но Арнольд в любой момент может предоставить вам бумаги. Короче, проблем не будет. — Анжела быстрым и одновременно плавным движением поправила перед зеркалом причёску. — У меня внизу «Вольво» с водителем.

Лимузин стремительно и мягко мчал их по залитой ярким осенним солнцем Москве. Управлял «Вольво-9000» весьма хлипкий мужичок с седыми висками и военной выправкой. За всё время пути водитель и оба его пассажира не произнесли ни слова. Каждый думал о своём. Вадим следил за дорогой, Анжела и Артур спокойно ждали того момента, когда, оставшись наедине, они смогут поговорить без помех.

Вадим остался в машине, а Анжела повела Тураева в шикарный холл, устланный коврами. Они проследовали мимо пальм в кадках, мордатого охранника и сухой, как коряга, консьержки; свернули к просторному, украшенному зеркалами и полированным деревом лифту.

Сильно же должно было припечь господина Субоча, думал Артур, если он, наплевав на сладкую жизнь, выстрелил себе в висок. И вряд ли дело здесь было только в том, что жена приревновала его к любовнице, или вор Лёшка Крыгин пригрозил расправой. Будь Евгений Субоч до такой степени нервным, он не сколотил бы своего состояния. Хотя, конечно, случается всякое…

— Прошу вас!

Анжела, набрав код, распахнула перед гостем сейфовую дверь, которую, оказывается, не смог бы пробить и снаряд. Артур старался не глазеть по сторонам, как в музее, хотя такое желание у него было. По тому, как обставлена и содержится квартира, можно многое сказать о её хозяине.

— Туфли можете не снимать — здесь каждый день производится влажная уборка. Что вас интересует в первую очередь?

— Сейф, как я понимаю, находится в кабинете вашего мужа? — Артур не захватил из дома плащ, поэтому отпала необходимость раздеваться. — Хотелось бы получить ключи и осмотреть его содержимое. Это много времени не займёт.

Артур не утерпел и оглядел себя в зеркале. Волосы лежали безупречно, а вот костюм сидел неважно — морщинились брюки.

— Минуточку подождите здесь.

Анжела убежала по длинному и широкому коридору. Артур стал прогуливаться взад-вперёд, осматривая дубовые двери, позолоченные ручки, узорчатый паркет, который отражал в себе мебель, словно свежезалитый лёд. В холле, куда Артур забрёл ненароком, было спокойно, тихо и уютно — диван, два кресла светлой кожи и восьмиугольный журнальный столик с пепельницей посередине.

Артур подошёл к зеркальным окнам, отодвинул шёлковые, как взбитая морская пена, занавески. Хотел осмотреть окрестности элитного дома с высоты шестого этажа, но послышались быстрые шаги. Под аркой, ведущей в длинный коридор, появилась Анжела, уже переодевшаяся в бархатный, чёрный с золотом халат до пола и запеленавшая голову лиловой чалмой. Выглядела она жалко и растерянно, а, встретившись глазами с Тураевым, смущённо развела руками.

— Артур, я нигде не смогла найти этот ключ! Думала, что он в библиотеке, в шкафчике, или в ящике письменного стола. Позвонила в фирму Арнольду — он там всё проверил и тоже ничего не обнаружил…

— Вам предъявляли вещи мужа, которые были при нём в момент самоубийства?

Артур особенно не удивился — он ждал подобного развития событий.

— Да, я их получила под расписку. Но именно этого ключа там не было. Мне принесли другие ключи — от квартиры, дачного дома, машины, двух гаражей. Разумеется, ещё от кабинета в фирме и нескольких сейфов, которые мы с Арнольдом уже проверили. Если вас интересует, что именно там лежало, брат расскажет. Но, по-моему, свет на случившееся с Евгением эти бумаги не проливают. Обычная деловая корреспонденция… Да, кстати, как насчёт того, чтобы выпить «Мартини» с оливками? — гостеприимно улыбнулась Анжела, и светлые глаза её под тяжёлыми веками блеснули жизнью. — А я тем временем, как следует, поищу ключи. Повспоминаю, подумаю…

— Нет, благодарю вас. Я приехал сюда работать. — Тураев не любил срываться куда-то понапрасну. — Хочу предложить вам свой вариант. Только если он абсолютно неприемлем, поступим по вашему сценарию. Кроме нас двоих в квартире никого нет?

— Я же сказала — ни одной живой души! Разве что кошка, — Анжела решила быть откровенной до конца. — Уборщица придёт позже. А вы чего-то опасаетесь? — В голосе Анжелы мелькнула тревога.

— Да нет — кого мне опасаться? Просто, если мы одни, больше ни у кого не нужно спрашивать разрешения. Я хочу «медвежатника» позвать, чтобы нам не искать ключи и не терять драгоценное время. — Тураев заметил, что хозяйка вздрогнула и напряглась. — Вы не бойтесь. Это классный специалист, и ваш сейф не испортит. Он их по пять-семь на дню вскрывает. Работает на МВД, ФСБ, армию, администраторов самого высокого рангов. Если вы не возражаете, я позвоню ему немедленно, и сейф будет открыт в течение получаса. За плату, конечно, но вам она по средствам.

— Конечно, заплачу. Не в этом дело! — спохватилась Анжела, поняв, что ведёт себя неподобающе. — Я никогда с «медвежатниками» дела не имела, и не знаю, как отнёсся бы к этому Евгений. Но для того, чтобы узнать его тайну, я вынуждена согласиться. Только пусть ваш умелец работает аккуратнее — муж очень этим сейфом дорожил.

— Даже если он что-то и повредит, то потом исправит.

Тураев понял, что вдова Субоча созрела. Скорее всего, она подозревает, что в домашнем «Айко» хранятся важные или ценные материалы, и сгорает от желания поскорее открыть дверцу.

— Мне нужен телефон.

— А ваш специалист скоро приедет? — Анжела вынула из кармана халата изящную «трубочку». — А то я могу послать за ним машину.

— У него своя «девятка», это не проблема. Другое дело, что мастер может быть в данный момент занят. Тогда, с вашего позволения, придётся подождать. Константин Николаевич никогда не пользуется чужими инструментами и машинами — у него правило такое. Единственное, что нужно будет сделать, — встретить его у подъезда и провести через пост охраны.

* * *

Кабинет Евгения Субоча оказался не таким просторным, как ожидал Тураев, но стильным, обставленным с безупречным вкусом, напичканным всевозможной оргтехникой. Компьютеров здесь оказалось даже два — стационарный и ноутбук на прибранном, без единой пылинки, столе.

Во время работы Константин Николаевич попросил посторонних удалиться, как делал это везде и всегда. А после, зажав в зубах папиросу, принялся за дело. На окружающее великолепие он не обращал никакого внимания. Не отвлекал аса от работы и огромный цветной портрет хозяина, прислонённый к корзине белых хризантем. Тураев насчитал там шестнадцать цветков — четырежды четыре, роковое число, обозначающее самое ужасное на свете горе. Единственное, что не давало «медвежатнику» покоя, — стакан водки, по обычаю прикрытый кусочком хлеба.

Перехватив алчущий взор, Артур понял, что Константин Николаевич скоро сорвётся в запой. Судя по всему, «медвежатник» собирался на недельку-другую выпасть из зоны досягаемости и оставить клиентов наедине с их проблемами. Но им с Анжелой повезло — сегодняшний день относился к светлому промежутку. Несмотря на то, что мастер уже начал ерепениться по пустякам, покрикивать безо всякого повода и через слово материться при даме, он был ещё в состоянии работать.

Тураев считал, что специалист такого уровня может позволить себе маленькие слабости. Его прощали даже чины с большими звёздами и снова вызывали к себе, а после щедро расплачивались.

— Принимайте работу! — крикнул «медвежатник» через двадцать минут. Тураев, перехватив восхищённый взгляд Анжелы, вошёл в кабинет первым. — Тут наборный замок — надо было сразу предупреждать. Тогда бы быстрее получилось. Ну, я пошёл!

Константин Николаевич, как всегда, торопился. В то же время он жаждал похвал, которые и услышал от Анжелы, впорхнувшей в кабинет с несколькими крупными купюрами на ладони.

— Артур, проводи меня.

— Не ворчи, — попросил Тураев, похлопывая «медвежатника» по спине и взглядом извиняясь перед Анжелой, которая только что вытащила из-под дивана насмерть перепуганную красную персидскую кошку.

— Я быстро.

Потом Тураев долго копался в письмах, счетах и прочих документах. Раскрывал и закрывал разноцветные, но одинаково аккуратные папки, тетради, альбомы. А в затылок ему глядел Евгений Субоч, и оттого становилось стыдно. Светловолосый, почти без бровей, с поросячьими ресницами, покойник не нравился Артуру внешне. По крайней мере, здесь он вышел неважно. Но что-то в его взгляде и посадке головы на длинной, с выпирающим кадыком шее, заставляло признать за ним способность руководить большим коллективом и право распоряжаться судьбами многих людей.

Артур взял в руки визитницу с многочисленными карточками. Обречённо раскрыл её, намереваясь нудно и внимательно перебирать визитки, выспрашивая у Анжелы, кем были люди, вручившие их Субочу.

Он рассыпал карточки по столу и сразу же заметил среди них маленькую фотографию девушки лет двадцати, одетой в белый, связанный «косами», свитер, который очень шёл к её тёмным волосам и глазам. Тонкие брови вразлёт, прямой, несколько великоватый нос, пухлые губы, продолговатое личико — прелесть! Пробор, как у провинциальной отличницы, и пытливый, даже дерзкий взгляд.

Отложив фотографию в сторону, Тураев принялся сортировать визитки, и внезапно увидел среди них водительское удостоверение с фотографией той же девушки. Артур мысленно воздал хвалу «медвежатнику» и подумал, что за такой улов можно заплатить и по двойному тарифу. Скорее всего, именно с этой особой Субоч изменял Анжеле, и теперь можно будет быстро установить её личность.

Имшенник Илона Юрьевна, родилась 13 августа 1979 года в Харькове. Значит, отправилась в своё время покорять столицу России и преуспела в этом. Ведь не на рынке у Киевского вокзала торгует, а на законных основаниях проживает в Москве; более того — раскатывает в собственном лимузине.

Удостоверение выдано в марте этого года сроком на десять лет. Великолепно! Нужно показать эту миленькую мордашку хозяйке. Пусть скажет всё, что думает по данному вопросу.

— Вы что-то интересное нашли?

Анжела, всё с той же кошкой на руках, явно нервничая, но из последних сил бодрясь, вошла в кабинет. Свободной рукой она заменила сгоревшую свечку у портрета мужа, поправила образок, перед которым молилась каждый день, упрашивая небеса простить грешника.

— Очень даже интересное. — Тураев глубоко вздохнул, как-то сразу ощутив навалившуюся усталость. — Честно сказать, не ожидал, что нарвусь на такие улики. Вы потом сами посмотрите бумаги, но меня больше всего заинтересовали вот эти «корочки». И я хочу, чтобы вы внимательно посмотрели на лицо этой девушки. Оно вам знакомо? Её имя — Илона Имшенник — вы слышали когда-нибудь?

— Это — бывшая секретарша Евгения. Уволилась несколько месяцев назад. — Анжела кусала губы, и пальцы её дрожали. — А как это оказалось здесь? Права мужа тогда остались в фирме.

— Как я понял, у вас имеется автомобиль марки «Форд-Фиеста». Муж ездил на «Вольво-9000», который сейчас стоит во дворе. Подумайте хорошенько и вспомните, не упоминал ли Евгений о какой-нибудь машине, которая внезапно появилась у него. Или хотя бы разок переночевала в вашем гараже? Время возьмём, например, такое — последние две недели перед самоубийством.

— Новая машина? — Анжела спустила кошка на ковёр, прикрыла глаза, страдальчески наморщила лоб. — Да, совсем недавно Женя пригнал в гараж тёмно-вишнёвую «Киа-Капитале». Потом автомобиль исчез. Было это за неделю до его гибели. Я мужа в связи с этим случаем не беспокоила. Его дела меня не касаются. И сам он с объяснениями не лез.

— Я позвоню Арнольду и узнаю адрес Илоны Имшенник. — Артур снова взялся за трубку. — Если она никуда не переехала, мы сможем встретиться. В числе прочего я хочу спросить Илону о вишнёвой «Киа-Капитале». Мне интересно, почему Евгений Григорьевич изъял у девушки права.

— Мне выйти? — упавшим голосом спросила Анжела.

— Как хотите. У меня от вас секретов нет. — Тураев набрал номер брата и тотчас же спросил: — Арнольд? Да, я. Всё нормально, только несколько вопросов нужно обсудить.

— Пожалуйста. Я всегда готов. — Арнольд был, как всегда, ровен и вежлив. — Что конкретно тебя интересует?

— Работала ли в вашей фирме девушка по имени Илона Имшенник?

— Да, она полтора года была у шефа секретаршей. В июне внезапно уволилась, не объяснив причины. Место было тёплое, и получала Илона неплохо. Тебе про неё Анжела рассказала? — удивился Арнольд.

— Её домашний адрес можешь дать? — Артур проигнорировал последний вопрос младшего брата. — Поторопись — мне позарез нужна Илона.

— Момент!

Арнольд куда-то в сторону сказал несколько слов, и через полминуты продиктовал адрес.

Потом немного помялся и предупредил:

— Слушай, ей не очень-то доверять можно. Она на шефа зла.

— За что? — Вот это Артур никак не ожидал услышать.

— Я не совсем в курсе. Между ними произошёл… Ну, скандал, что ли.

Арнольд всегда смущался, когда приходилось обсуждать посторонних, но утаить от брата столь важное обстоятельство не мог.

— Евгений Григорьевич сильно поссорился с Илоной.

— И когда этот скандал имел место?

Артур проводил взглядом Анжелу, всё-таки вышедшую из кабинета. И понял, что если она и не знала об Илоне наверняка, то уж точно догадывалась.

— Это случилось как бы в два этапа. Сначала шеф взбесился, когда Илона неожиданно покинула нас. А потом, незадолго до гибели, он снова вспомнил о секретарше. Отзывался о ней очень неприязненно. Жалел, что вообще с ней связался. И поэтому рассчитывать на объективность Илоны, особенно учитывая её склочный характер, нельзя. Ты прямо сейчас хочешь ехать в Строгино?

Арнольд понимал, что брат всё равно организует эту встречу, раз уж заговор об Илоне Имшенник.

— Тогда скажи Анжеле — пусть попросит Вадима подкинуть тебя.

— Разумеется. — Артура охватил такой азарт, что он даже заплясал на месте. — Пока, Арнольд, вечером созвонимся.

— Всего хорошего, — сдержанно попрощался брат.

Значит, Субоч поссорился с секретаршей три месяца назад, но машину забрал у неё только накануне самоубийства. Судя по всему, права для Илоны оформлял тоже он. Одна фотография из оставленных Илоной оказалась лишней, завалялась в визитнице, и уж никак не должна была попадаться на глаза Анжеле. Вполне вероятно, что Илона вообще не оканчивала курсы, и Евгений презентовал ей эти права вместе с машиной. В противном случае он вряд ли смог бы отобрать и «Киа», и документы, даже разорвав отношения с их владелицей.

— Действительно, там произошёл конфликт.

Анжела стояла в дверях и смотрела на Артура сухими воспалёнными глазами. Уже привыкший к их влажному, призывному блеску Тураев даже вздрогнул.

— Как раз в то время, когда у нас появилась машина, Евгений распорядился не пускать Илону даже на порог. Почему-то упоминал об уголовном деле, которое можно возбудить против неё. Вроде бы при увольнении из фирмы она прихватила большую сумму денег.

— Вы — превосходная клиентка. — Артур положил в карман пиджака водительское удостоверение Имшенник, а остальные документы оставил грудой на столе. — Сейчас попрошу вас отправить Вадима со мной в Строгино, к Илоне. А часиков в пять послезавтра я вам позвоню и расскажу, чем закончилась наша встреча. Вас такой вариант устраивает?

— Пока ничего против не имею, — пожала плечами Анжела. — Но, если возникнут сложности, я дам знать, и мы скорректируем планы. Пойдёмте, я провожу вас…

* * *

Всё-таки Субоч очень не хотел, чтобы Анжела открыла сейф и увидела фотографию Илоны; потому он и спрятал ключ. Мог, разумеется, снимки и уничтожить, но не дошли руки — слишком много накопилось проблем. Нужно попросить Анжелу на всякий случай как следует поискать ключи, которые теперь уже не нужны.

Едва «Вольво», сверкая длинным внушительным кузовом, въехала в нужный двор, к ней кинулась возбуждённая толпа, состоящая в основном из старух, одетых и причёсанных весьма своеобразно. Спортивные брюки в их туалетах соседствовали с драповыми пальто, замшевые короткие юбки — с вытертыми плюшевыми жакетками. Свои неряшливые седые волосы бабушки заплели в косы длиной до пояса, затянули в хвосты, завили в трубочки, разбросанные по плечам. Почти каждая бабка нацепила на голову накладной бант-заколку, хотя половина компании опиралась на палки.

Артур, оставив водителя за рулём, вышел и немедленно оказался в гуще облепившей лимузин толпы. Почему старухи были так радостно возбуждены и принаряжены, он узнал в следующий момент.

— Вы с телевидения? Сказали ведь, что в четыре приедут!

Старшая в этой стае, толстая и голосистая бабуля, волнами распространяла вокруг себя запах валерьянки — на радость окрестным кошкам. Она высматривала кого-то рядом с Тураевым — скорее всего, оператора.

— Разве решили не снимать? Мы-то с девочками, видите, приоделись. Готовились, всю ночь не спали. А ваше начальство «добро» не дало? Да, понятно, мы — люди маленькие…

— Начальство? — Артур в первый момент даже растерялся. — А что здесь должны снимать? — И сунул руку во внутренний карман за «корочками».

— Снимать должны наших мужчин, которые поздно вечером задержали хулигана. Дежурили-то из-за взрывов, а прикатил какой-то подонок на мотоцикле. И поджёг «Волгу», машину Терентьевых. Наши мужчины схватили его, связали и сдали в милицию. А «Волгу» потушили, — тараторила другая бабушка, кожаной куртке и вельветовых брюках. — Оказалось, что бандит этот с Таманской улицы. С Терентьевым за домино поругались, вот он и отомстил…

— Сам начальник Управления мужикам руки пожал! — гордо сказала толстуха. — Хотели по телику показать. Герои-то наши уже по рюмашке-другой тяпнули. Сейчас позову их — пускай интервью дают…

— Я не с телевидения, а тоже из милиции.

Тураев наконец-то дождался краткой паузы в болтовне старушек. Он раскрыл своё удостоверение и сунул под нос толстухе.

— Дело очень срочное. У меня преступник не пойман в вашем доме, так что прошу внимания!..

Старухи притихли и вытянули дряблые шеи. Они таращились на лимузин и не верили своим глазам. Да и трудно было вообразить, что за последнее время родная милиция так разбогатела.

— Кого ищете-то? — деловито осведомилась толстуха.

Артур улыбнулся, вообразив, как она хватает преступника за шиворот и вытаскивает его из квартиры на лестницу.

— Я тут всех знаю, лучше участкового доложу. А девочки мне помогут. Верно говорю?

«Девочки» согласно закивали, радуясь новому развлечению. До приезда господ с телевидения оставалось минут сорок, и за это время Тураев должен был собрать исчерпывающие данные на бывшую секретаршу Субоча. Пока Артуру везло, и он пользовался форой.

— Имшенник Илона проживает в вашем доме, во втором корпусе, в пятнадцатой квартире…

Артур покосился на остающегося в салоне водителя и увидел, что тот преспокойно слушает плейер, совершенно не интересуясь происходящим во дворе.

— Илона? Шлюха-то эта? — Толстая тётка всплеснула руками. — Дня два уже из дома не выходит! А машина, её, иномарка, ещё раньше пропала. И гаража, «ракушки», гляжу, нету. С квартиры вроде бы не съезжала. А что она натворила? Мы так и думали, что добром тут не кончится… Я живу в четырнадцатой квартире, напротив, через площадку, всё вижу и слышу. У неё в Москве регистрация временная, сама с Украины…

Дворовая начальница, польщённая пристальным вниманием молодого симпатичного мужчины, да ещё прибывшего на богатом автомобиле, готова была выскочить из юбки. Старушки откровенно гордились своей товаркой, смело беседующей с представителем власти.

— Она уже около двух лет здесь живёт. Сперва мужиков разных себе на квартиру водила. Музыка так грохотала, что приходилось через день милицию вызывать. А после остепенилась, поступила куда-то на службу. Несколько раз её привозил расфуфыренный хлыщ на машине. На такой же, как ваша, точь-в-точь. А весной, глядим, у неё уже и своя машина появилась, цвета спелой вишни. А на сидении — шкура белого медведя. Руль янтарём украшен! Не такая большая, как эта, но тоже симпатичная. Подол у Илонки всегда под самую задницу. Цацки все дорогие, не бижутерия. Хлыщ денег не жалел, хотя сам бы женатый…

— Откуда вы знаете? — Тураеву не терпелось поскорее войти в дом.

— Так разве ж обручальное кольцо не видно? — встряла в разговор бабушка в спортивных брюках и потрескавшихся лакированных туфлях. — Хлыщ-то этот белявый такой, ресницы поросячьи. А плащ у него — цвета морской волны, заграничный. Кашне — чистый шёлк. Вежливый хлыщ-то, хоть и коммерсант. Дверь подержал, пока я проходила. Тут кольцо и заметила…

— Понятно.

Тураев посмотрел на часы. До предполагаемого визита телевизионщиков оставалось двадцать пять минут, и следовало поторопиться.

— Меня кто-нибудь проводит до квартиры Илоны?

— Да вот, Лукинична.

Толстуха указала на пенсионерку, безразлично курившую в сторонке. Одета Лукинична была лучше всех — в чёрную бархатную юбку и серый велюровый пиджак. Только кривые, опутанные венами ноги под капроновыми чулками и высокие каблуки старомодных туфлей сильно портили картину.

— Что Илона наделала-то? Украла где-то или подралась?

— Тайна следствия. Не имею права разглашать, — произнёс Тураев магические слова, и его оставили в покое.

На ступеньках в самом подъезде резались в карты все тёплые компании мужчин-пенсионеров. При появлении Лукиничны с Артуром они проворно спрятали свои монтировки. Лукинична кивнула им, давая отбой, и дедушки, сменив гнев на милость, расступились.

— Четвёртый этаж у неё. Вызовем лифт, а то ноги болят, — сказала Лукинична.

Артур, вынужденный согласиться, быстренько подсчитал, сколько драгоценных минут он потеряет в ожидании.

— Каблуки замучили меня, а ведь к такому костюму какую попало обувь не наденешь. Туфли ещё со стариком моим покупали, а он умер в восемьдесят третьем году. Пятьдесят восемь ему было — до пенсии не дожил. Облавы в бане испугался…

Лукинична шумно дышала, привалившись к стене кабины, а Тураев прикидывал, что он скажет Илоне Имшенник, когда та откроет дверь. В чём можно обвинить девушку, если она сама — жертва? Шеф на её желание уйти с работы отреагировал безобразной сценой. Да ещё отнял автомобиль и права, учинив, по сути, произвол. Наверное, следует сообщить о самоубийстве Субоча и поинтересоваться, из-за чего произошла ссора.

Не всякая женщина готова делиться своими сердечными делами с первым встречным. Но если душа жаждет мести, Илона может пооткровенничать. А вдруг она уже знает о трагедии? Надо сформулировать цель визита так, чтобы Илона, не задав лишних вопросов, сама рассказала как можно больше. Правда, бывало и так, что покинутые дамы, узнав о смерти возлюбленных, начинали не ликовать, а каяться. Они выдирали собственные волосы клочьями и плохо понимали, о чём их спрашивают.

— Прибыли! — торжественно провозгласила Лукинична. — Вот пятнадцатая квартира. А здесь наша Марья Васильевна живёт…

Тураев между делом оценил материальное положение соседей. В пятнадцатой квартире дверь железная, под лакированной вагонкой. А в четырнадцатой — деревянная, обитая потёртой кожей и дерматином. Если Илона не захочет открыть дверь, Тураев не сможет заставить её сделать это.

— Тихо что-то… — Лукинична прислушалась. — А то у неё постоянно компании гудели. Последний раз позавчера Марья жаловалась. И вот третий день — тишина. Даже радио на кухне не играет.

— Сейчас проверим.

Тураев позвонил, утопив кнопку, похожую на квадратную льдинку. Прозвучала заливистая трель, но в квартире никто не шевельнулся. Тураев повторил попытку и получил тот же результат. Звонок лишь немного всколыхнул мёртвую тишину. Да, именно мёртвую, потому что за годы службы Артур научился кожей чувствовать ЭТО безмолвие.

— Нету её дома. Видать, в загуле.

Лукинична почесала пальцем подбородок, заросший седыми кустиками, и дыхнула на Тураева дешёвым табаком.

— Вы номер телефона нам оставьте. Когда Илонка промелькнёт, мы известим. Что сто раз ездить — далеко ведь…

— Одну минуту!

Артур, не отметая сходу предложение старухи, всё же нажал на ручку двери, одновременно поворачивая её.

— Ого, да здесь открыто! Может, Илона с бодуна крепко спит?

— Кто её знает! — Лукинична от изумления приоткрыла рот. — Вот, не догадалась-то дверь проверить! Вы в квартиру пойдёте или нет?

— Пойду. — Тураев пожалел, что не захватил оружие. — Часто пьяная компания дрыхнет и не слышит звонков, особенно если детки употребляют не только водку, но и «травку». Мы с вами вполне можем застать парочку в постели, но это ещё ничего. Хуже, если в квартире отдыхают крутые ребята, и у каждого под подушкой — пистолет. По закону полагается брать двух понятых, но я не хочу раньше времени понимать шум. — Артур не мог признаться в том, что действует вообще самовольно. — Как ваше имя?

— Анна Лукинична Вьюшина, — с готовностью представилась старуха.

— Анна Лукинична, мы с вами тихонечко туда зайдём и посмотрим, что там происходит. В зависимости от результата будем действовать. Согласны? Если возникнет конфликт, скажем, что они не заперли дверь и лишь чудом не были ограблены.

— Идёмте! — без раздумий согласилась Вьюшина.

Тураев шагнул через порог первый. Старуха боком пролезла за ним. Уже не обращая на неё внимания, Артур начал осмотр.

На кухне беспорядок, в мойке — гора посуды. В закопчённую мятую кастрюлю звонко капает вода. В полумраке Тураев наступил на нубуковые чёрные босоножки и раздражённо дёрнул щекой. Судя по всему, Илона была дома, потому что её осенний, нежно-кораллового цвета плащ висел на плечиках. На подзеркальнике стояла овальная жёсткая сумочка, отделанная металлом под серебро. Домашних тапок Тураев не нашёл. Значит, они на ногах хозяйки, которая находится где-то рядом и, наверное, слышит, что они вошли в квартиру. А, может, уже и не слышит?..

Присев на корточки, Тураев различил на полу прихожей офисный телефон «Панасоник», консервную банку с окурками и пластиковый цветной мешок с оторванной ручкой, из которого воняло гниющими очистками. Банка из-под обувного крема «Киви» загремела под ногами у Анны Лукиничны. Старушка испугалась и отпрянула назад.

Убедившись, что в прихожей, оранжевой от стандартных «кирпичей», ничего интересного нет, Артур осмотрел туалет, ванную и кладовку. Его не покидало ощущение, что в квартире кто-то есть кроме них с Вьюшиной, и в то же время комнаты пусты.

Старушка вдруг, не дождавшись, когда Артур займётся комнатами, заглянула в одну из них; и отшатнулась назад, замахала руками. Выпученные от ужаса её глаза утратили цвет и выражение. Через секунду из них исчезли последние проблески мысли.

— Что там?.. — Артур выскочил из ванной и, подхватив Вьюшину, не дал ей упасть на пол прихожей. — Нельзя так заходить — это опасно!

Лукинична ничего не говорила, только широко раскрывала рот и тряслась, как под током. И вдруг напряглась, собрала последние силы, рванулась из рук Тураева. Скинула туфли и в одних чулках ринулась вон, пытаясь закричать. Но голос пропал, и оттого Вьюшина пришла в её большее смятение.

Артур, наоборот, шагнул в комнату и тут же вытащил платок, зажал нос — здесь особенно чувствовался отвратительный сладковатый запах. У майора не было времени догонять и успокаивать Лукиничну — это должны были сделать врачи, которых он собирался сейчас же вызвать. Стоящий на полу телефон оказался кстати.

Комнату заливал пронзительный солнечный свет. Косые тени от мебели прочертили пол, затянутый голландским паласом бурого цвета. Широченная тахта, не прибранная, отодвинутая от стены, была буквально завалена изысканным нижним бельём и предметами косметики. Здесь же кучами громоздились футляры с видеокассетами и компакт-дисками. Вся аппаратура была дорогая и престижная — значит, Илона в средствах себя не стесняла. Модные журналы стопочкой, компьютер, фен с движущимися «пальчиками», пачка женских прокладок «Олвейз», одноразовый шприц. Кололась она, что ли? Очень даже может быть. Только где тело, вот вопрос?..

Живых цветов в комнате не было. Одни искусственные — в вазах, расставленные по всей комнате. Египетский светильник на хрустальной ножке, раскрытый футляр маникюрного набора, разлитый на полированном столике лак. Контактные линзы в специальном растворе. Если имело место ограбление, почему не взяли часики с настоящими бриллиантами? Судя по всему, это тоже подарок Евгения Субоча.

Другие драгоценности, сверкающие среди трусиков и кисточек, также не тронули. Нужно ещё проверить содержимое мебельной стенки, напоминающей средневековый замок. Если оттуда также не взяли дорогие вещи, то это точно не гоп-стоп; даже для отвода глаз ничего не прихватили. Тураев понял, что опоздал, и действовал машинально, нехотя.

Подойдя к серванту, Артур увидел там целый иконостас — образа крошечные и огромные, в дорогих окладах, распятия под колпачками. Проститутки и бандиты очень часто бывают набожными, подумал Артур и открыл шкаф.

Там гудели осенние мухи. Под вешалкой сидела, скорчившись в последней судороге, темноволосая молодая женщина. На ней было только кремового цвета бюстье, и золотой крестик на груди. Длинную тонкую шею перетягивал ремень, другой конец которого был завязан замысловатым узором на перекладине. Пальцы покойницы с невероятно длинными, чуть загнутыми на концах ногтями, уже тронутые склизкой зеленью, впились в бёдра, будто Илона пыталась за что-то ухватиться и задержаться на этом свете. Лица несчастной Артур не видел, но уже точно знал — это и есть бывшая секретарша Субоча.

Свою тайну Евгений и Илона унесли туда, откуда ещё никто не вернулся. Мужчина ушёл добровольно. Женщина — после отчаянного сопротивления; разгром в комнате не оставлял на сей счёт никаких сомнений. Похоже, что Субоча загнали в угол, и другого выхода он не нашёл. Пусть шеф и секретарша поссорились, пусть Субоч не выдержал свалившихся на него бед. Но зачем уничтожать Илону уже после того, как не стало её любовника? Евгения нет в живых, ему уже не могут докучать её истерики и возможный шантаж. Сделать это могли только те, кто боялся, что Илона заговорит. Раз это не сам Субоч, значит, имеются и другие, которые предпочли оперативно перерезать все нити.

Тураев поспешно вышел в коридор, присел на корточки у телефонного аппарата и подумал, что прибывшим наконец-то телевизионщикам крупно повезло. Вместо одного они смогут снять целых два интересных сюжета.

* * *

— У моей сестры Антонины было четверо детей. Илонка — самая старшая. Она рано поняла, что за всё надо платить. Приехала ко мне в Москву. Сперва по-честному заработать хотела — не вышло…

Арнольд Тураев чувствовал себя неловко в собственном кабинете, не знал, куда девать глаза и руки. Он никогда не любил копаться в чужом грязном белье, и сейчас делал это ради Артура и Анжелы. Его старший брат, цепной пёс и преданный слуга закона, безжалостно дожимал родную тётку Илоны Имшенник — пышногрудую, но невысокую ростом Светлану Ивановну Мартыненко.

— Что значит «по-честному»? — сухо спросил Артур, против воли вспоминая раздувшийся труп в шкафу.

Светлана Ивановна, кажется, до конца не поверила, что племянницы больше нет, и испуганно таращилась на погоны Артура. Сегодня он для пущей важности надел форму.

— Я её поначалу в ведомственный детский садик устроила, нянечкой. Когда исполнилось восемнадцать, Илона перешла в воспитательницы. Она симпатичная была, весёлая, и времени на детишек не задела. Работа нравилась, только денег совершенно не хватало. Даже себя в Москве не могла содержать, а ведь нужно было ещё слать переводы в Харьков.

Светлана стыдливо посмотрела на Арнольда, который ей очень нравился. А перед братом его Мартыненко робела, словно кролик перед удавом, и старалась не смотреть в его тёмные, почти не мигающие глаза.

— Она была замужем? — продолжал Артур нервный и долгий допрос.

— Да. Но попался сущий забулдыга, как со многими бывает. Тунеядец и лоботряс. Сергеем Аверьяновым его звали, и квартиру в Строгино они вместе сняли. Когда сыну их, тоже Серёже, было пять месяцев, параша выкинул его в окно, с четвёртого этажа. Мальчишка плакал и мешал ему смотреть футбол. Ну, посадили ирода этого, но ребёнка-то не спасли. Илонка чуть с ума не сошла, а что делать? Полы потом мыла в разных фирмах, в палатке торговала, работала диспетчером на домашнем телефоне. Илонка была откровенна со мной, — продолжала Светлана, не зная, как расположить к себе строгого молодого майора. — Докатилась до последней точки, решила на панель пойти. Меня просила матери ничего не говорить. А Тоня недоумевала, откуда у Илоны вдруг деньги появились. А какое право я имею препятствовать, если сама родному человеку ничем не могу помочь? Молчала, потом наврала сестре, что моя подруга Илоне нашла хорошее местечко. А на самом деле рекомендовала её сутенёру «девочкой по вызову»…

— Илоне ещё повезло, — заметил Артур, искривив рот. — Могла бы и орально-автомобильным сексом обойтись. Несмотря на огромное количество сутенёров и «мамок» каждый может бедняжку прибить на месте, и ничего ему не будет. А я думал, что Илона «бордельщица».

— Она поначалу и была «салонной», но не избранной, а на потоке. — Мартыненко проявила хорошее знание иерархии интимного бизнеса. — Потом перешла в кафе официанткой. Там этим же занималась, но под крепкой крышей. Опекал их милицейский полковник, который раньше боролся с проституцией и знал вопрос со всех сторон. Сейчас делится доходами с бывшими сослуживцами, и те его не трогают. От них же узнаёт о грядущих неприятностях и принимает меры. Но этот ещё неплохой — вот предыдущий «сутик» у Илонки был наркоман, она его до припадка боялась. Бил её смертным боем, вся в синяках приползала. Потом сама колоться начала. А как иначе жить-то?

Светлана несколько раз всхлипнула, доставая из сумочки платок. Вытерла глаза и высморкалась.

— Но вдруг Илонке повезло — богатый клиент взял в фирму секретаршей. Машину подарил, квартиру стал оплачивать. Больше ничего не обещал — был женатый.

Тётка Илоны не понимала, где находится. Её привёз в офис «Аэросервиса» водитель Арнольда Тураева. Передал на словах, что речь пойдёт о племяннице Илоне, которую Светлана не видела уже несколько месяцев. И только здесь, в директорском кабинете, Мартыненко узнала о трагической гибели девушки. Артур внимательно наблюдал за реакцией этого Колобка в пальто из тиснёной кожи и уловил странную эмоциональную смесь — испуга, раскаяния и облегчения.

Итак, причиной ссор Субоча и Илоны не могло быть её прошлое — всё было известно с самого начала. Может быть, секретарша действительно присвоила казённые деньги, и Евгений потребовал с неё автомобиль в качестве компенсации? Тогда вряд ли тётка об этом знает — нужно обращаться к подружкам погибшей.

— Светлана Ивановна, а с кем Илона дружила?

Артуру уже надоело любоваться распаренной плачем физиономией Мартыненко и слушать её тоскливое поскуливание. — Можете назвать имена?

— Ой, да вряд ли! Мы с Илоной давно не беседовали «за жизнь». И кого она водила к себе в Строгино, не знаю. Бригада у них была = распалась. Лялька Никольская поехала путанить в Бахрейн и угодила там в тюрьму. Сонька Богачёва, студентка театрального, осела в Германии, нашла там пожилого спонсора. Сашка Чесновецкая совершенно спилась и угодила в психушку — она из Белоруссии приехала. Кафе их, я уже говорила, под ментовской «крышей», и проблем с регистрацией у девчонок не было. Порвать документ или не обратить на него внимания милиционер уже не смел. Но и «субботники» устраивались регулярно. Говорила я Илонке, что погибнет она во цвете лет, да всё без толку! «Ничего страшного, тётечка. На «субботнике» водку наливают без ограничений, и закуски вдоволь!» А после, когда Илона в гору пошла, я и вовсе молчала в тряпочку. Норковая шуба, вечерние платья. Про мелочь всякую и не говорю. И вдруг она уволилась из той фирмы, опять пустилась во все тяжкие. Я пробовала ей звонить, но она вообще трубку не брала или орала, как бешеная, что не имеет времени на разговоры. А четыре дня назад мне сон плохой приснился. Будто идём мы с Илонкой по улице, и вдруг она исчезает. Я так и знала, что беда будет. Ждала уже…

Мартыненко махнула рукой и отвернулась к окну, забранному вертикальными жалюзи.

— Я сначала решил, что она тоже… как шеф, — тихо сказал Арнольд. — Илона всегда была неуравновешенной особой. Говорила, что самый высший кайф — когда затягиваешь петлю на шее, начинаешь задыхаться, а после всё-таки вырываешься и постепенно приходишь в себя…

— Самоубийство исключено, — тоже вполголоса ответил Артур. — Механическая асфиксия. Смерть наступила примерно за сорок восемь часов до того, как я обнаружил тело. Соседи подтверждают, что как раз в это время в последний раз слышали за стеной шум и музыку. Светлана Ивановна, значит, вы не можете сказать, из-за чего Илона решила расстаться со своим благодетелем?

Артур заметил, что Мартыненко нервничает — порывается что-то сказать и вновь закрывает рот.

— Илона хотела, чего уж тут скрывать, начальника своего от жены увести. А Анжелика, супруга-то его, пригрозила, что прикончит их обоих, если только он посмеет подать на развод. Я вот и думаю… Ведь сперва он погиб, а потом — Илона. От бабы всякого жди — они в лютости своей любого мужика за пояс заткнут. — Светлана ещё раз высморкалась.

— Разберёмся, — равнодушно уронил Артур, между прочим, подумав, что эту версию тоже стоит отработать.

Ведь бывало и так — преступники обращались в милицию за помощью, разыгрывая неутешное горе с целью отвести от себя подозрения. Но Анжела Субоч как раз особенно не лицедействовала — меняла наряды, кокетничала, поправляла причёску и макияж. Плакала скорее по обязанности. О муже говорила без боли, без тоски. Больше всего Артура покоробила фраза о том, что похоронить Евгения на Ваганьковском кладбище она пожелала только из-за престижа.

— Да, ещё вспомнила! — Светлана даже подпрыгнула в кресле. — Илона говорила, что хозяева того кафе, где она работала, сотрудничали с КГБ…

— С ФСБ, — зачем-то поправил Артур. — Но не важно.

— Да-да! Они чекистам какую-то очень важную информацию поставляли, и милиции был дан окончательный приказ их не трогать. Наоборот, требовалось во всём содействовать. Племянница-то не могла всё мне выкладывать. Вдруг она с ними запуталась, и её убрали?

— Что ж, вы нам очень помогли!

Артур встал из-за стола брата, протянул Светлане Мартыненко руку, и та бережно пожала её.

— Вот вам моя визитка. Если вспомните ещё что-то интересное, звоните. Домой вас отвезут.

Артур знал, что брат тут же даст распоряжение водителю. Сам он собирался вернуться на своём джипе.

* * *

Несмотря на то, что Тураев родился и всю жизнь прожил в Москве, а в свои лучшие годы объездил полмира, он любил Санкт-Петербург. Любил хотя бы потому, что в тихом по сравнению с разудалой столицей, сумрачном и таинственном городе ему лучше думалось. Именно в кратковременном уединении, в полноценном отдыхе от всех привычных и бесконечных дел нуждался сейчас Артур Тураев.

Никаких особых занятий в этой поездке, кроме работы с телефонными номерами, он не планировал. В первый же день выяснил, что один из них принадлежит Юлии Железновой, горничной из гостиницы Морского порта, проживающей на проспекте КИМа. Сегодня с утра Артур занялся другим номером и уже в полдень вышел из метро на станции «Приморская» и, на ходу закурив, отправился к мосту через речку Смоленку.

В голове у Тураева царил непривычный сумбур, потому что, как оказалось, первоначальные его догадки не имели ничего общего с реальностью. Телефон квартиры, которая тоже находилась в Гавани Васильевского острова, числился за семидесятилетней старушкой, которая проживала там одна. Следовательно, он не мог принадлежать предполагаемой возлюбленной Кирилла Железнова. До сегодняшнего утра Тураев думал, что именно к этой диве приревновала печника его жена Вера.

Конечно, у старушки могли быть дети и внуки, зарегистрированные в другом месте, и эту версию следовало тоже проверить. Рассудив, что без личной встречи не обойтись, Артур позвонил Галине Васильевне Сафоновой и попросил о свидании. Хозяйка всполошилась, и Артуру пришлось долго её успокаивать, уверяя, что лично к ней у московской милиции никаких претензий нет.

Пенсионерка оказалась красивой гладкой дамой, выглядевшей лет на десять младше своего возраста. Как и условились, она ждала Артура у крыльца дома, чтобы провести его по сложной системе лесенок и балкончиков к себе на второй этаж. Улица Беринга была пуста, лишь летали под порывистым ветром жёлтые листья, и изредка проскакивали легковушки.

С аккуратной укладкой на каштановых волосах, с ярко накрашенными губами, в пёстром кардигане, накинутом поверх строгого чёрного платья с кружевным воротничком, эта женщина производила самое приятное впечатление.

— Здравствуйте!

Галина Васильевна радостно заулыбалась, прищурив зеленоватые хитрые глаза, и почему-то Артур сразу подумал, что она была поварихой.

— А я уж беспокоиться начала — не заблудились бы тут у нас…

— Да я ведь не из деревни Чмаровки приехал! — в тон ей отшутился Тураев. — Разберёмся как-нибудь.

Похоже, здесь проблем не будет — тётеньке скучно, и она с удовольствием скоротает в обществе Артура часок-другой. Он приехал не для допроса под протокол, а для задушевной беседы, во время которых и раскрывались самые страшные тайны.

— Тогда пойдёмте — дверь-то открытая!

Артур уже знал, что пустым от Сафоновой он не уйдёт, и потому пока осматривался по сторонам. Удивляла странная конфигурация этого дома — чтобы попасть на лестницу и подняться по двум маршам, нужно было перейти по балкончику из одного подъезда в другой, а потом вернуться назад.

— Вот, тут я и живу! — Галина Васильевна, пропустив гостя вперёд, закрыла дверь на два замка. — Куртку вешайте в шкаф, тапочки берите под стулом — и сразу в комнату…

Артур проделал это всё в недоумении — ведь Галина Васильевна даже не спросила удостоверение и спокойно провела в квартиру постороннего человека, который только на словах назвался сотрудником Московского уголовного розыска.

— Вот мои документы.

Тураев, устроившись на диване, оглядел набитую антиквариатом комнату и подумал, что половину барахла он бы точно сразу же выкинул — никаких особо ценных экземпляров здесь не было.

— Вы уж, пожалуйста, в следующий раз не будьте так доверчивы. Хорошо, что я — действительно майор милиции…

— А у меня глаз намётан! — махнула рукой Сафонова, присаживаясь за квадратный стол под люстрой и плавленого хрусталя с искусственными свечами. — Я всю жизнь по столовым да ресторанам — стольких людей повидала! Приличного человека от уголовника всегда отличить смогу…

— Значит, и я не ошибся? Вы по профессии повар?

Артур решил сразу не переходить к интересующему его делу и побольше узнать о хозяйке.

— Почему-то сразу это заметно.

— Толстая, вот и заметно! — расхохоталась Сафонова. — А чего мне, в балете танцевать? Какая есть — такая и есть. Не каждая баба в шестьдесят лет ещё замуж выйдет — а я вот вышла! Три фамилии в жизни носила — Лагода, Коновалова и теперь вот Сафонова, по Николаю. Правда, умер он уже три года назад… Кушать хотите? — В ней властно разговорил профессионал.

— Нет, спасибо. — Тураев не собирался ни обедать, ни выпивать. — Я задам всего несколько вопросов и долгу вас не задержу.

— А хоть на целый день оставайтесь — времени у меня вагон! Наработалась в жизни досыта — пора и отдохнуть. А вы худой очень, и под глазами тени. Куда жена смотрит?

Галине Васильевне, судя по всему, очень хотелось о ком-то позаботиться. Вероятно, у неё есть сын, и об этом тоже нужно спросить.

— Разведённый я, Галина Васильевна, — с притворной грустью сообщил Тураев. — Некому и приглядеть за мной. А вы давно здесь живёте?

— В этой квартире — девять лет. А в доме — считайте, все двадцать.

— Не понял. — Артур ничего не собирался записывать — он просто расслабился на диване и слушал. — Уточните, пожалуйста.

— Нам от гостиницы «Европейской», где я поваром была, в этом доме квартиры давали. Мне с сыном — однокомнатную, представляете? А он взрослый уже, и стыдно нам обоим. Он и сейчас тут живёт, точно надо мной, только на пятом этаже. А здесь Николаша мой покойный получил площадь, со своей предыдущей супругой. Она его на десять лет старше была и умерла в девяностом. Тогда же мы и поженились. Сжалился Господь — теперь у нас с сыном по квартире, и мы друг другу не мешаем. Ну, так что вас интересует в жизни моей занюханной? — Несмотря на показную браваду, Сафонова всё-таки грустила.

— Галина Васильевна, а вы в прошлом году всё время находились здесь? Не выезжали на дачу, в тур куда-нибудь? Может быть, сдавали квартиру, тем более что у вас ещё одна тут есть?

Тураев про себя ответил, что насчёт сына тоже догадался правильно.

— Постарайтесь вспомнить, это очень важно. Сразу скажу, что тему уплаты налогов затрагивать не будем, так что можете говорить откровенно.

— Сдавала девушке одной, по рекомендации. К сестре в Курскую область уезжала на лето, а бросить квартиру боялась — обнесут ещё. На сына-то надежда плохая — он тут нечасто бывает, всё по бабам живёт. У него и ключа нет — не доверяю ему. Больше сорока лет, а в голове ветер свищет…

— Вы знаете человека по имени Кирилл Железнов?

Тураев внимательно следил за реакцией хозяйки, но ничего подозрительного не заметил.

— Нет, не знаю. Никогда про такого не слышала. — Сафонова удивлённо посмотрела на Артура. — А кто это?

— В его записной книжке обнаружен номер вашего телефона. А вы утверждаете, что это имя вам не знакомо. Может быть, с Железновым общался ваш сын? У него есть семья?

— Говорю же — обалдуй сущий. Всё для него сделала, квартиру эту вот для себя с боем вырвала у Николашиного сына и внучек, лишь бы только своему чаду потрафить. Мой Серёга развёлся в молодости, потом ещё раз, где-то двое детей без отца и без бабушки растут. А я тут сижу, как одинокая рябина… Не знаю ничего про его друзей нынешних, но вряд ли. Тогда он дал бы свой номер.

— Тогда каким образом этот номер попал к Железнову? — настойчиво поинтересовался Тураев. — Поверьте, я задаю эти вопросы не из праздного любопытства. Мне нужно знать, какое отношение этот человек имеет к вам, вот и всё.

Галина Васильевна внимательно посмотрела на молодого мужчину в замшевой куртке цвета охры, в такт каким-то своим мыслям покачала головой. Потом, внезапно догадавшись, ударила кулаком по столу.

— Ой, дурёха я! Это же, наверное, Валькин ухажёр! Она и дала ему номер…

— Вот видите — всё и выяснилось! — У Артура заметно посветлело на душе. — А когда вы ей квартиру сдавали?

— На всё лето уезжала — с июня по сентябрь. После деревни ещё в Курске самом у крестницы гостила…

— Вы говорите, Валя? Как её фамилия?

— Черенкова. Я её паспорт вдоль и поперёк проверила — не сомневайтесь. Перед тем, как вселилась, всю подноготную мне выложила. Приехала-то от вас, из Москвы, а родилась в Гатчине. Хорошая девушка — вежливая, симпатичная. Квартиру мне вылизала — сроду здесь так чисто не было. Даже потолки побелила.

— Галина Васильевна, такой нескромный вопрос… Вам не показалось, что эта милая Валя занимается проституцией? Или такой вариант начисто исключается?

— Да сейчас порядочных-то и не найдёшь! — махнула рукой хозяйка. — Как собаки — сбежались-разбежались… Чем занимается, не говорила, да я особенно и не спрашивала. Платила исправно, за телефон сама рассчитывалась. Мне никаких долгов не оставила. — Лицо хозяйки слегка помрачнело, стало не таким гладким. — Только вот кондомы завалились за диван. Я их выбросить хотела, но потом думаю — может, Серёгиным девкам пригодятся? Сунула куда-то и забыла. Конечно, мужчин она здесь принимала, это уж без вопросов. Но, говорю, перед отъездом такую чистоту навела — залюбуешься! Претензий у меня к ней нет, одним словом. А что ухажёру номер телефона дала — так и ладно. Позвонит — скажу, что Валя уехала.

— Не позвонит он, Галина Васильевна. Скончался в августе месяце.

Тураев увидел, как не то, что страх, а какой-то мертвящий ужас гипсом заливает лицо Сафоновой.

— Нет-нет, к вам это никакого отношения не имеет! Ну что же такие люди нервные — ведь не тридцать седьмой год! Я только хочу узнать, каким образом Валентина Черенкова на вас вышла. Говорите, по рекомендации? По чьей? Можете имя назвать?

— Да тут она и живёт, в этом доме. К себе поселить не могла — семья у неё. А я как раз плакалась, что некому жильё посторожить.

— Ладно, имя вы назовёте после. А сейчас я хотел бы взглянуть на те самые кондомы, которые Валя у вас забыла. Это в принципе возможно или надо долго искать?

— Кажется, в сервант сунула, в коробку… Минуточку. — Сафонова, кряхтя, низко нагнулась, достала несколько картонок. — А какой-то из этих. Вы уж подождите, пока я пороюсь тут — если бы знала, приготовилась, достала бы…

Хозяйка надела очки и принялась шуршать упаковками.

— Ничего, время терпит.

Артур рассеянно слушал крики чаек за окнами — совсем рядом плескался хмурый Финский залив.

— Ну, вот они, а то я уж испугалась… Думала, пропали, выкинула, не подумавши! Два пакетика, как и нашла их. Держите.

— Огромное вам спасибо! Можно их забрать?

Артур рассматривал упаковки и никак не мог поверить своим глазам. Те же марки, что нашла Анжела Субоч под подушкой и в ящике письменного стола своего мужа — «Сейфетекс» и «Дюрекс»! Конечно, это ещё ни о чём не говорит, и у разных женщин вполне могли быть одинаковые пристрастия. И всё же, всё же…

— Галина Васильевна, вы — идеальный свидетель! С прошлого года сохранили такую важную улику! Теперь, будьте добры, ответьте ещё на пару вопросов. Валя Черенкова оставляла вам номер телефона или адрес?

— Нет. А зачем? Надо будет — сюда позвонит. Она уехала и всё.

— Сколько ей лет? — Артур спрятал упаковки в карман куртки. — И как именно она выглядела?

— В ту пору ей было двадцать. Она русая, светлая. Волосы на прямой пробор, немного волнистые. Лицо круглое, губы тонковатые. Глаза серые, вроде. Брови тонкие, дугами, и румянец во всю щёку. Может, наведённый. Я, конечно, не проверяла. Бывало, хвост носила, а то и по плечам волосы распускала. Сама она пухленькая и невысокая, меньше меня ростом. Одевалась скромно, в джинсы с курткой или в платье простенькое…

Тураев между делом отмёл предположение, что Илона Имшенник и Валя Черенкова — одно и то же лицо. Конечно, женщина может изменить внешность, получить фальшивый паспорт, но кое-какие параметры коррекции всё же не подлежат. Невысокая, круглолицая, полненькая Валя Черенкова никак не могла быть вылеплена из долговязой, худой, бледной Илоны Имшенник. И губы у украинки пухлые, как назло…

— Благодарю вас, Галина Васильевна, и прошу прощения за украденное время. — Тураев достал ещё одну визитку. — Вот, здесь все мои телефоны. Обращаю ваше внимание на то, что номера московские. Набирать нужно через год 095. Здесь же имеется и домашний адрес. Если вспомните о Черенковой ещё что-нибудь, или она сама вдруг объявится, дайте мне знать. Все расходы обязательно возмещу. А теперь назовите мне имя соседки, которая посоветовала вам сдать квартиру Вале Черенковой, и я пойду. Провожать не надо — я всё запомнил, и выберусь сам…

* * *

Сосед Тураева давно сидел сны, а сам Артур из последних сил заставлял себя лежать неподвижно. Думал о Субоче, о его жене и любовнице, о Железнове и Черенковой. О Голланде, которому пока нечего рассказать. А ведь пахал, как Карло. С Васильевского острова Артур отправился на Петроградскую сторону, в гостиницу Дворца молодёжи, где остановился по приезде в Питер. Поставил перед собой телефон и обзвонил местных коллег. Через полчаса он знал о Валентине Петровне Черенковой если не всё, то очень много.

В кейсе Тураева лежала даже её фотография, добытая в частном приюте, основанном финской воспитательницей. В приюте Валя жила целый год. Тураев уже знал, что прямо с Ленинградского вокзала поедет на станцию метро «Авиамоторная», найдёт расположенный неподалёку от Рогожского кладбища Упорный переулок. Там Валентина, по сведениям приютских подружек, в последний раз сняла квартиру — кажется, даже двухкомнатную.

Родилась Валентина Черенкова двадцать один год назад в Гатчине. Шестнадцати лет сбежала из дома от родителей-алкоголиков, осела в Питере. Ничем, кроме панельной проституции, заработать на жизнь девушка не могла. Приходилось и воровать, и просить милостыню, и ошиваться на подхвате у рыночных торговок. В день, когда ей стукнуло девятнадцать, Валентину напоили до чёртиков, потом избили, изнасиловали в очередь и бросили умирать на морозе. На Валино счастье, в этом доме прорвало трубу парового отопления. Сантехники спустились в подвал и обнаружили там лужу крови. Вызванные милиционеры разыскали между гаражами Валентину и отправили её в больницу. Сообщили и родителям в Гатчину, но те не проявили к судьбе дочери никакого интереса.

В палату к Черенковой неожиданно явились незнакомые девочки из финского приюта и после выписки забрали её к себе, избавив от страданий. Дома у Вали остались две сестрёнки, и она, скучая, возилась с младшими постояльцами приюта — бродяжками, воровками, хулиганками. Затравленные, злобные, хитрые, безразличные ко всему зверёныши оживали, смягчались, изъявляли желание завязать и исправиться.

Раньше, обнаружив такие способности, Валя могла бы рассчитывать на учёбу и работу. Ныне же перспектив у девушки не было никаких, а в финскую семью её было уже не устроить. Она закончила девять классов в Гатчине, и потому могла, подменяя репетиторов, сама заниматься с девчонками, многие из которых не умели ни читать, ни писать. В финском приюте эти жертвы обстоятельств и собственной глупости отдыхали, отъедались, учились жить по-человечески.

Тураева провели по приюту, и ему там понравилось. Евроремонт, гостиная, комнаты на двоих — всё располагало к тому, чтобы безболезненно распрощаться со страшным прошлым. Но, как оказалось, Вале вдруг наскучило быть нянькой. Природа взяла своё, и в летнем трудовом лагере она сошлась с парнем по имени Денис. С ним Валя и убежала в Москву, где надолго затерялась.

В последний раз она навещала свой приют прошлой осенью, привозила подарки девочкам. Была довольная, нарядная — вся в дорогой коже, в золотых цацках, и французской косметики полная сумочка. Призналась, что Денис её бросил, а возвращаться в приют было стыдно. Пришлось путанить, сидеть в «обезьянниках» и молотить с мусорами за каждый чих. Но один из них, Валерий, оказался душевным, пристроил Валю к бесподобной «мамке», в которую она прямо-таки влюбилась.

— Кормилица наша, никаких с ней проблем! Мы в безопасности, и при «капусте». Я даже две квартиры могу сразу снимать!

— Может, говорила, и замуж выйду!

Таня, лучшая Валина подруга, рассудительный и хозяйственный человечек, по-быстрому организовала для гостя кофе и дала больше всех показаний. От этого рыжего, веснушчатого даже осенью солнышка, удалось узнать московский адрес Черенковой.

— Она на Упорном переулке живёт, флэт клёвый нашла. А здесь остановилась в Гавани, мы несколько раз по телефону поболтали. Но часто не встречались — у Вальки в Питере свои дела были. Всё обещала познакомить с женихом, а сама исчезла с концами, даже не попрощалась. И всё, глухо. А мы ведь и с Новым годом её поздравляли, и с днём рождения седьмого февраля. На Вальку не похоже, чтобы она могла нас позабыть. Девчонки волнуются, и воспитатели тоже — не случилось бы чего…

На свидание с Илоной Имшенник Артур уже опоздал, и поэтому сейчас не был уверен в том, что сумеет встретиться с Валентиной Черенковой. А так много общего было у этих двух девчонок — многодетная семья, трудное детство, незавидный промысел. А после — отличная «крыша», опекаемая милицией. Таня сообщила, что Валентина числилась официанткой в многоцелевом кафе. Там можно было и вкусно пообедать, и девочку по желанию снять — из числа хорошеньких официанток. Тураев ещё не знал наверняка, но уже подозревал. Что Валя и Илона работали в одном заведении.

На Ленинградском вокзале, куда «Стрела» прибыла точно по расписанию, пришлось предъявить удостоверение. Каждый приходящий в Москву поезд встречали бдительные милиционеры и производили выборочный шмон. Невысокий, чернявый, со вкусом прикинутый и заросший щетиной Артур сразу же привлёк их внимание, но его пришлось отпустить.

Москва купалась в тумане. Листья облепили мокрые тротуары. После бессонной ночи хотелось быстрее принять прохладный душ и сварить себе кофе по-турецки, но Тураев решил не менять свои планы.

Около нужного дома, как назло, что-то ремонтировали. Кругом громоздились строительные леса, стояли мешки и вёдра. Задним ходом ездили грузовики, припорошенные известью, будто снегом. Перепрыгивая через мутные лужи, Артур добрался до домика салатного цвета, тоже недавно отштукатуренного, трёхэтажного, с маленькими окошками.

Около подъезда, как и везде в Москве, кучковались старухи — на сей раз без бантиков, наоборот, в зимних пальто и тёплых платках; одна была даже в шубе. Кодовому замку они явно не доверяли и придирчиво оглядывали каждого, кто проходил мимо, и демонстрировали неусыпную бдительность.

— Вы к кому, молодой человек? — слабеньким голоском крикнула одна из них, едва Артур замедлил шаг и сверился с номером дома.

— К Валентине Черенковой, — спокойно ответил он, подходя поближе.

— Так она ж погибла! — испугалась другая пенсионерка, гораздо моложе первой.

В отличие от прочих добровольных сторожей столичных подъездов, она была ярко накрашена. Густо-бордовые волосы её были забраны в тугой валик на затылке.

— Вы разве не знаете?

— Когда погибла?..

Тураев особенно не удивился. Такой вариант он рассматривал ещё в поезде как один из наиболее вероятных.

— Да на Крещение ещё. Только Валюша бабку из церкви привела…

Все разом обступили Тураева и взволнованно, наперебой, принялись рассказывать. Он слушал, глядя на решётоку переговорного устройства, и ни о чём не думал.

— Любовь-то Геркулесова в квартиру её пустила прошлой осенью. Даже лицензию получила у начальства, чтобы к пенсии прибавка была. Сама Геркулесова не ходила почти, ей наши жильцы на Курском вокзале постояльцев искали. Бывало, что и на Комсомольскую ездили, — обстоятельно докладывала накрашенная тётка. — А с октября, если не ошибаюсь, пустила она Валюшку Черенкову. Девчонка за старухой ухаживала, как родная внучка. В магазин бегала, готовила, стирала. За это Геркулесова денег мало с неё брала. Счастливая такая Люба была! Как в рай, говорит, попала. Она же одинокая. Семьи никогда не имела. А перед смертью узнала, что такое тепло и уют. Еле-еле на костылях, сердешная, ползала…

— А в ночь на двадцатое января этого года в квартире у неё пожар случился. Потом ремонт пришлось делать с пескоструйным насосом. Комнаты выгорели полностью. Пожарные нашли даже не тела, а головешки. Не поймёшь, где кто. За казённый счёт их схоронили. Родственников-то у Валюши тоже не было. Мы могилку-то навещаем на Домодедовском кладбище. — Женщина в шубе жалостливо покачала головой. — Боимся, что затеряется…

— Валентина зажиточная была? — поинтересовался Тураев.

— Вы, получается, давно с ней не виделись? — определила накрашенная. — Может, раньше у неё что-то и было, но когда сюда приехала, уже не блистала. Пила сильно. Мужиков в квартиру водила, каждый день новых. Они и Геркулесовой наливали. Гудели ночами, негров из них половина. Весь дом знал, что Любаша плохо кончит. Но, с другой стороны, как жить горемыке? Кроме того, что ноги отнялись, ещё и ослепла вконец. А тут всё же люди в доме, уход хороший. Есть кому стакан воды подать…

— Не знаю, что случилось у них тем вечером, — зачастила старушка, почти целиком закутанная в клетчатый плед, — но думаю, что Любаша решила сама плиту зажечь. Не видела толком конфорку, а полезла… Какое-то время прошло, и газ взорвался. Халат на Любаше вспыхнул. Такое уже не раз бывало, но Валюшка тушила. А тут она спала и даже не встала. Так и нашли её на диване в комнате… А вы кем ей приходитесь?

— Да так, знакомый. — Тураев решил не представляться по всей форме. — Простите, что побеспокоил. Всего доброго. — И, не оглядываясь, пошёл по Упорному переулку к метро.

Скорее всего, Кирилл Железнов во время одной из поездок в Питер познакомился с Валей Черенковой. Бывал на квартире в Гавани, которую та снимала. Вера же, узнав о внезапно вспыхнувшей страсти любимого мужа, сильно разозлилась. Даже сделала аборт, чтобы разорвать нить, связывающую её с изменником. У беременных женщин бывают разные причуды. Вера вполне могла возненавидеть Кирилла и перенести часть эмоций на его ребёнка. Ярость была так сильна, что Вера до сих пор, даже зная о трагической гибели бывшего мужа, не может его простить. Но всё-таки страдает, иначе не похудела бы так, не подурнела. Голланд знал Железнову раньше, и ему можно верить.

А печник не смог существовать без супруги, стал много пить. И в итоге то ли покончил с собой, то ли стал жертвой несчастного случая. Пассия его, также опустившаяся, веселилась в сомнительных компаниях и погибла вместе со своей квартирной хозяйкой. Артур не знал, станет ли легче от этого страдающей в Саратове Вере, и будет ли Саня Голланд извещать её об этом. Пусть решает сам…

Спускаясь на платформу станции метро «Авиамоторная», Тураев думал уже о другом. О том, что любовницы печника Железнова и бизнесмена Субоча, кажется, работали в одном заведении. И, вполне возможно, были между собой знакомы.

* * *

— Что, мужик, гадать идёшь? — недоверчиво усмехнулся двухметровый детина в камуфляже, когда Артур взялся за ручку стальной двери.

— Хочу снять синдром неудачника, — объяснил Тураев охраннику и взглянул на него так, что тот поперхнулся.

— Не похож ты на неудачника. Ладно, проходи.

И охранник с лязгом отворил дверь. Даже без предъявления удостоверения он понял, что заедаться не стоит, и лучше пропустить гостя в салон.

Тураеву показалось, что в тесном коридоре старой московской коммуналки пахнет лилиями, хотя самих цветов не было видно. Кроме трепещущего пламени свечей и стен, исписанных магическими знаками, Артур ничего не мог различить. Из-за стены доносились звуки скрипки, а в спину дул тёплый сухой ветер, совсем не похожий на пронизывающий, уличный. Создавалось впечатление, что и ветер здесь тоже чёрного цвета.

В старом доме это был второй подъезд. Артур припарковал свой джип в соседнем переулке, чтобы не привлекать к нему ненужное внимание. Где-то над его головой зазвенел колокольчик, и через несколько секунд тяжёлые створки разомкнулись, расползлись в стороны. Первое, что заметил Артур в просторном, тоже мрачном помещении, были королевские лилии Регале, плавающие в хрустальном сосуде. Невероятно нежные, девственно-белые цветы казались не настоящими.

Ни связок сушёных мышей, ни пауков в банках Артур не увидел. И не бурлил в холле котёл с вонючим варевом. В световом круге за офисным столом, перед таким же, как у Тураева, компьютером сидела полная брюнетка с плотоядно-красными губами — блестящими, будто смазанными маслом.

Мадам старательно изображала вампиршу — насинила веки, приклеила длинные жёсткие ресницы, нарисовала несколько родинок, раздобыла кровавые накладные ногти невероятной длины. Оделась она в бархатный костюм, к лацкану антрацитового жакета приколола бриллиантовую брошь. Теми же камнями колоритная тётушка украсила мясистые мочки ушей и два из десяти пальцев.

Она как раз закончила говорить по мобильнику и дежурно улыбнулась Тураеву, наклонив тщательно причёсанную голову.

— Добрый вечер! — поздоровалась она, ласково жмурясь. — Что вас интересует в нашем салоне, молодой человек? На мой взгляд, с вами всё в порядке, и в помощи магов вы не нуждаетесь. Ваш энергетический потенциал столь высок, что другим людям рядом с вами быть непросто…

— Как раз по этому поводу я и хочу поговорить с Кариной. — Артур понял, что тётя эта совсем не дура. — Такую проблему можно решить?

— Разумеется, можно! — расцвела мадам, и вертящееся кресло скрипнуло под её литым задом. — Я вас запишу на следующий вторник. Какое время вас устроит с восемнадцати до двадцати одного часа?

— А раньше нельзя? — разочарованно спросил Тураев.

— К сожалению, нет. — Она развела руками. — Очень много желающих. Карина — потомственный маг, лучше всех в Москве снимает порчу. Люди приводят друзей, родственников, знакомых. У нас здесь в некоторые дни бывает до ста человек. А вы всё-таки впервые пришли и без рекомендации. Очень сочувствую, но… — Женщина развела руками. — Ничем не могу помочь.

— Мне нужно срочно видеть Карину! — совершенно иным, официальным тоном произнёс Артур, чеканя каждое слово.

Он тут же достал удостоверение, раскрыл его и сунул под нос перепуганной администраторше.

— Минуточку, минуточку! — забормотала она, уводя свой взгляд в сторону. От её сытого самодовольства не осталось и следа. — У Карины сейчас посетитель. Она уже долго работает… Сейчас позову. Садитесь, пожалуйста. — Мадам придвинула массивное кожаное кресло.

Потом она торопливо пересекла холл, и её каблучки застучали по паркету. Артур развалился в кресле, вытянул ноги и стал ждать, готовясь к непростой беседе с Кариной. Кроме того, его донимало чисто человеческое любопытство — очень уж хотелось узнать, с кем суровый, неприступный, идейный судья Старшинов изменил любимой супруге.

По коридору быстро прошли уже два человека, и вслед за вальяжной полной администраторшей в холл вошла совсем молодая девица высокого роста, в длинной чёрной мантии и шапке-таблетке с перекинутой через плечо кисточкой.

Раздёрганная чёлка, густые красивые брови, глаза насыщенного коричневого цвета, профессиональный макияж. Ровные белые зубы, причём, похоже, свои… Ничего киска, Старшинову могла приглянуться. На лице — маска видимой строгости, которая, по разумению Карины, должна была интриговать доверчивых посетителей. На ногтях — тёмно-вишнёвый лак, и все пальцы унизаны старинными перстнями. Тураев не считал всех астрологов и магов шарлатанами, но этой соплюхе свои проблемы никогда бы не доверил. Правда, потенцию она восстанавливала, как оказалось, покруче любой виагры…

— Вы меня спрашивали? — хрипловатым контральто осведомилась Карина, и Артур физически ощутил исходящие от неё флюиды ужаса. — Вы из милиции?

— Вот моё удостоверение. — Тураев ещё раз продемонстрировал красную книжечку.

На лбу у Карины выступила испарина, и Артур даже удивился. Чего она так боится? Неужели действительно причастна к гибели Старшинова? Но каким же образом она заставила собранного, волевого человека покончить с собой? Загипнотизировала? Подмешала снадобье в пищу или вино? И по чьему заданию, интересно, действовала эта сучка?

— Я сейчас отпущу клиента и вернусь, — мёртвым голосом произнесла Карина. — Зачем ему ждать, правильно? Одну-две минуты…

— Поторопитесь, пожалуйста.

Артур не очень-то доверял ей и в то же время не имел оснований жёстко контролировать действия колдуньи. Он явился не для официального допроса, а для разговора, не имея на сей счёт никаких распоряжений, и потому не лез на рожон.

Скорее всего, думал Тураев, она удерёт — в старых домах всегда имеются чёрные ходы. Но даже если Карина сейчас исчезнет, Тураев убедится наверняка — она виновна, причастна, осведомлена. Личность установить — не проблема, и давно уже пора это сделать. И выяснить, чем этот салон занимается помимо указанного в рекламе. Как ни крути, а визит этот был нужен…

— Конечно-конечно!

Карина попыталась улыбнуться, но зрачки её, расширенные и сероватые, свидетельствовали о полуобморочном состоянии. Кончиком языка колдунья облизала покрытые несмываемой помадой губы.

Она почти бегом кинулась по коридору, и вскоре мимо Артура прошагал длинный прыщавый парень. «Интересно, от чего его здесь заговаривали?» — подумал Артур, усмехаясь. Клиент откровенно осмотрел его, пожал плечами, кивнул на прощание Тураеву с администраторшей и потянул на себя начищенное медное кольцо, заменявшее ручку кованой двери.

Тураев ожидал, что следом за посетителем выйдет и сама Карина, но она не вернулась ни через две, ни через пять минут. Тураеву неожиданно стало весело — так и есть, сбежала! Ничего лучше не придумала. Неужели надеется, что милиция её не отыщет? Да у Артура с этого самого момента доказательств её вины, пусть косвенных, стало куда больше, чем было прежде.

А вот в нормальной спокойной беседе вряд ли удалось бы расколоть колдунью по всей форме. Ну, ходил к ней стареющий дядечка-судья, лечился от импотенции и депрессии. И что с того? Не она же его с лоджии сбрасывала, правда? Само собой, будь дядечка нормальный, он сюда не обратился бы. А раз у него не все дома, мог выпрыгнуть из окна. Пусть психиатры разбираются, отчего да почему. А Карина делала доброе дело — снимала с него порчу, возвращала мужскую силу…

Артур ещё некоторое время наблюдал за элитарными золотыми рыбками в огромном аквариуме, изучал непременные образа на стенах, но, в конце концов, обратился к застывшей, как истукан, администраторше.

— Как вас зовут? — От звука его голоса женщина вздрогнула.

— Лилия Олеговна.

Толстуха потирала пухлые ладони одна о другую, будто мыла руки или согревала их. Наверное, потому она и любила именно эти цветы — всё-таки тёзки.

— Лилия Олеговна, проводите меня в кабинет Карины. Боюсь, не случилось бы чего.

В чаду свечей и курительных палочек Артуру сделалось тошно. Впечатление усиливали тёмные скорбные лица, пристально глядящие со стен. Он вспоминал, что недавно видел такие же в квартире Анжелы Субоч, в серванте Илоны Имшенник. Да, ещё в приюте, где раньше жила Валя Черенкова…

Когда они с Лилией Олеговной шли по коридору к двустворчатой резной двери, Артур уже представлял, что увидит там. Администраторша семенила рядом и пыталась заглянуть ему в лицо. Наверное, пыталась понять, в каком расположении духа находится майор милиции и что он будет с ними делать.

— Карина, можно? — спросила Лилия Олеговна, постучавшись, но никто не отозвался.

Женщина повторила и вопрос, и стук; потом растерянно взглянула на Тураева.

— Разрешите!

Артур толкнул средневековую дверь плечом, и створка неохотно отошла вглубь комнаты. Лилия шагнула за ним.

Карина сидела в громадном кресле за столом, под распятием, и смотрела на них, но уже ничего не видела. Профессия привила Тураеву массу полезных привычек. Он научился чувствовать почти по-собачьи, и поэтому мгновенно уловил миндальный запах. Подойдя поближе, он развернул старинную лампу, осветил лицо Карины и увидел на её губах крохотные ранки, из которых уже не сочилась сукровица.

Колдунья ушла из жизни, как положено, приняв яд — неумело раскусила ампулу с цианистым калием. Сделала это практически сразу же после того, как кабинет покинул прыщавый юноша. Вот этого Артур от Карины никак не ожидал…

— Что?! Что случилось?!!

Лилия Олеговна хлопала глазами и, забыв о приличиях, дёргала Артура за рукав белого плаща.

— Успокойтесь, — тихо попросил он. — И не кричите — по крайней мере, пока. Всё-таки она вам не дочь и не мать.

Тураев взял Карину за запястье, убедился, что пульса нет, и на всякий случай проверил сонные артерии. Впрочем, это было лишнее — резиновая гибкость руки обмануть не могла. Ничего более не объясняя администраторше, он взял с другого кресла какую-то чёрную тряпку и набросил её Карине на голову, поверх шапочки, прикрывая лицо.

— А-а-а-а-а!

Лилия Олеговна, не вняв просьбе Артура, пронзительно закричала, повернулась и, спотыкаясь. Побежала вон — совсем как Анна Лукинична Вьюшина в Строгино. Поняв, что коллег придётся вызывать ему самому. Артур вышел, плотно прикрыл дверь и направился в холл, где был телефон. На душе у него было легко и пусто — только почему-то захотелось чипсов с пивом.

Невероятно длинный день, начавшийся в Упорном переулке, заканчивался на Новослободской. Он вместил в себя столько, сколько иной раз не вмещали недели и месяцы. Лилия Олеговна навзрыд ревела за своим столом, уже не обращая внимания на майора Тураева, который, ни слова не говоря, поднял трубку и набрал нужный номер.

После того, как уже третья любовница покончившего с собой человека ушла вслед за ним, Артур окончательно убедился — девицы подчиняются командам из единого центра. Центра, которому чем-то очень помешали Евгений Субоч, Кирилл Железнов и Гавриил Старшинов.

Глава 3

— Скорее всего, самоубийство Гавриила Степановича действительно обусловлено его связью с Кариной, которую в действительности звали Натальей. Наталья Борисовна Швец, семьдесят седьмого года рождения. Бывшая массажистка, приехала в Москву из Волгограда. Позавчера вечером она покончила жизнь самоубийством, приняв цианистый калий. По этой причине мне не удалось поговорить с ней, но эта беседа и не имела бы серьёзного значения…

Тураев и братья Старшиновы сидели в баре при Теннисном центре, отыграв каждый по два гейма и приняв душ. Четвёртый парень из их компании, поняв, что он здесь лишний, деликатно удалился под благовидным предлогом. Собравшиеся за крайним столиком говорили тихо, почти шёпотом, хотя в эти утренние часы бар был практически пуст.

Первым сюда начал заезжать Михаил Старшинов, который никак не мог отстать от теперешней моды на теннис, и приучил младшего брата. Тураев несколько лет занимался на «Динамо» и ещё не потерял форму.

Миша и Стёпа были очень похожи на свою мать, а от отца унаследовали только высокий рост и сухощавую фигуру. Гавриил Степанович приехал в столицу из Вологды, а его будущая супруга Лена Дроздецкая родилась в Чернигове. Оттуда и привезла она яркую южную красоту.

— Неужели колдовка траванулась только потому, что ты пожаловал?

Степан даже забыл про фирменный коктейль. Михаил сосредоточенно тянул его через соломинку, а Артур уже прикончил свою порцию.

— Наталья Швец, похоже, кому-то дала слово крепко хранить тайну. Наверное, на такой случай у них был предусмотрен вариант с цианистым калием. Лучше всего молчат именно мёртвые. В связи с этим я признаю на девяносто девять процентов ошибочной первоначальную, чисто бытовую версию. Поначалу я думал, что ваш отец свёл счёты с жизнью из-за семейных неурядиц и неприятностей со здоровьем.

Артур знаком попросил принести ещё одну порцию безалкогольного коктейля. Все трое были в ослепительно-белых футболках и шортах, с влажными волосами и не просохшими лицами. Какие-то девицы, расположившиеся около стойки, попытались привлечь внимание симпатичных молодых мужчин, но не преуспели в этом и принялись истерически хохотать.

— Но не сама же Карина, то есть Наталья… Зачем ей? — Степан ничего не понимал. — А, с другой стороны, очень похоже на правду.

— Скорее всего, красавица была лишь орудием в чьих-то руках, — согласился Тураев. — Степан назвал имя человека, у которого были счёты с судьёй. Не берусь утверждать, что именно он стал заказчиком, но это вполне возможно. Следует собрать о нём как можно больше сведений, и сделать это не так уж трудно. Ничего больше на данный момент сообщить не могу. — И Артур взялся за бокал.

Лежащий на столике мобильник проиграл мелодию «К Элизе» Бетховена — значит, кому-то потребовалось срочно связаться с Тураевым.

— Извините. — Он взял трубку. — Слушаю вас.

— Артур, здравствуйте!

Анжела Субоч говорила невнятно, гнусаво — кажется, она плакала. На сей раз рыдала по-настоящему, захлёбываясь слезами. Голос её прерывался и угасал, сменяясь бульканьем. — Приезжайте немедленно, я скажу вам очень важную вещь. Кажется, всё прояснилось…

— Где вы? В Мнёвниках? — Артур уже вставал из-за стола.

— Да, да! Я встречу вас у входа. Дорогой мой, умоляю, не задерживайтесь! Может быть, за вами прислать машину?

— Нет, сегодня я на колёсах. Сейчас же выезжаю.

Тураев ободряюще, но слегка кривовато улыбнулся братьям Старшиновым.

— Это моя знакомая. У неё, похоже, большие проблемы. А вам я обязательно позвоню, как только появятся новости.

Через сорок минут он уже шёл навстречу Анжеле Субоч. Да, это была всё та же стройная ухоженная дама, но всё-таки казалось, что она постарела лет на десять. Сладкой, пасмурной, влажно-томительной осени Анжела не видела: она смотрела в одну точку и плакала.

Плакала она без перерывов, теперь уже и без всхлипываний — слёзы просто текли по лицу, как дождевые капли по стеклу. Тураев мог поклясться, что самоубийство мужа не вызвало у Анжелы и сотой доли нынешних эмоций. Тогда она выглядела молоденькой и даже слишком кокетливой, жеманной. Теперь же Анжела позабыла о макияже и одежде. Тёмная шаль, светлый плащ, случайно надетые туфли с тремя ремешками, на тонких каблуках. И застывшее, будто гипсовое, лицо.

— Пойдёмте скорее в квартиру… О, Господи!

Анжела, ещё недавно сдержанная и церемонная, прямо при охраннике и консьержке разрыдалась в голос. Пока поднимались в лифте, она ничего не рассказывала. Только тряслась, как в лихорадке, и почему-то старалась отодвинуться от Тураева. А он не находил в своей внешности никаких изъянов. Наоборот, после тенниса и душа Артур стал прежним — успешным и желанным.

Отвернувшись и закрыв лицо великолепной цыганской шалью с кистями и люрексом, Анжела втиснулась в угол кабины и стояла там до тех пор, пока лифт не поднялся к холлу и не открыл двери. Анжела вышла на подгибающихся ногах, сгорбленная и жалкая, как старуха.

Она привела Тураева в свою спальню с немецким гарнитуром «Румба», упала на широкую постель прямо в плаще и в туфлях. Артур с любопытством разглядывал японский веер над изголовьем, свечу в подсвечнике на тумбочке, пальму в кадке, шкаф с двумя овальными зеркалами, туалетный столик с флакончиками и тюбиками. Шаги заглушал плотный толстый палас, похожий на английскую лужайку. На пуфик у трельяжа Тураев и сел, сняв плащ, свернув его и положив себе на колени.

— Анжелика Станиславовна, я ничего не понимаю…

Она не ответила. Упираясь кулаками в пуховые шёлковые подушки, с невероятным трудом поднялась и дёрнула шнурок, спуская шторы на окно. Потом зажгла маленькую хрустальную люстру под потолком и лишь после этого скинула платок, стянула плащ.

Анжела была в синем боди и коротенькой юбчонке, по фактуре схожей с её ласковыми колготками. Волосы она на сей раз не навивала и не укладывала; даже, как показалось Тураеву, и не расчёсывала. Насмерть перепуганная кошка, чувствуя настроение хозяйки, заползла под кровать и боялась даже высунуть оттуда нос.

Артур поднялся с пуфика, подошёл к постели, присел на краешек и протянул руку, но дотронуться до себя Анжела не дала. С дикой силой она рванулась прочь, полоснув Тураева безумным взглядом.

— Анжела, мне некогда, — устало сказал Артур. — Скажите внятно, для чего я вам так срочно потребовался, иначе встреча не имеет смысла.

— В косметической клинике с меня потребовали справку… Дайте закурить, пожалуйста!

Тураев достал из кармана пиджака пачку «Парламента», зажигалку, и Анжела жадно затянулась. Правда, до этого долго не могла поймать язычок пламени на кончик прыгающей в пальцах сигареты.

— Так вот, перед небольшой операцией я сдавала анализы, в том числе и кровь на ВИЧ-инфекцию. Короче, сегодня я узнала, что больна СПИДом. Не просто инфицирована, а именно больна. — Анжела тряхнула свалявшимися волосами. — Так что отойдите подальше, Артур, я вас умоляю!

— Это точно? — зачем-то переспросил Тураев.

А в следующий момент вспомнил, что ещё при первой встрече в его квартире сильнейшее поначалу влечение к молодой красивой вдове сменилось безотчётной брезгливостью…

— Точно.

Анжела, кажется, успокоилась, но для этого ей потребовалась ещё одна сигарета.

— Теперь я понимаю, почему Евгений так не хотел, чтобы я делала эту операцию. Уверял, что и без этого я для него — лучшая женщина на свете, и не нужно доводить до скучного идеала симпатичную живую мордашку. Он ведь знал, что в клинике с меня спросят результаты анализа крови, и потому возражал. Он заразил меня! Законный супруг! Со дня нашего венчания других мужчин у меня не было — прошу поверить на слово, клянусь Богом! Такой же анализ год назад показал, что я здорова. С тех пор я не сдавала кровь, не кололась одним шприцем с наркоманами. Медики использовали только одноразовый инструментарий, когда я посещала стоматолога. Я не делала абсолютно ничего, опасного для здоровья, но всё равно заболела.

— Когда у вас с ним происходили эти размолвки?

Тураев, ничуть не боясь заразы, всё-таки подошёл к окну, пытаясь поймать очень важную мысль. Но та, сверкнув молнией, погасла.

— Относительно операции? Да совсем незадолго до его самоубийства. Примерно тогда же, когда в гараже появилась «Киа-Капитале». Значит, Евгений уже всё знал или догадывался. Он изменял мне — я вам рассказывала про презервативы. Они, как видите, не помогли. Скорее всего, Женька заразился от той шлюхи, которая удавилась в шкафу, и передал эту гадость мне. Врачи сказали, что меня подвёл иммунитет. Я ведь болела воспалением лёгких, долго не могла правиться…

— Это только одна из версий, — вяло перебил Тураев, прекрасно понимая, что так, скорее всего, дело и обстояло.

Субоч перед тем, как отправиться на метро в Зябликово, сжёг в пепельнице какую-то бумагу. Скорее всего, это было заключение медиков о его страшной болезни. Хотя, конечно, бумага могла и не иметь отношения к несчастью. В любом случае, благодаря Анжеле Субоч расследование сегодня здорово продвинулось, но самой вдове от этого легче не стало.

— Кстати, Илона Имшенник не вешалась в шкафу. Экспертиза установила, что её убили. В комнате царил разгром — девушка до последнего боролась за жизнь.

— Это не имеет значения — по крайней мере, для меня. Вернее, я неточно выразилась. То, что она после всего боролась за жизнь, вызывает ещё большее омерзение. Я сейчас с вами расплачусь, Артур. Вы невероятно много сделали для того, чтобы установить истину. Арнольд Альбертович принял живое участие в моей судьбе, помог ответить на многие трудные вопросы. Я не знаю, кто прикончил Илону, и меня это абсолютно не интересует. Известно только, что в течение примерно года Евгений нагло и цинично изменял мне с ней, а сам требовал каких-то дурацких клятв в верности. Он засыпал Илону подарками, в том числе презентовал ей «Киа-Капитале». И отобрал «тачку» сразу же после увольнения Илоны из фирмы. Тогда, наверное, он уже знал про СПИД, и догадывался, откуда это у него. Муж ушёл как трус, как предатель. Оставил меня больную, без вины виноватую. Он очень ревновал меня. Был уверен, что я имею кого-то на стороне и потому могу погрешить на себя. Но Евгений ошибался. Странно, но я была верна ему. Хотя, что в этом странного? Я перебесилась в ранней юности, но тогда ничего со мной не произошло. В день свадьбы мы с Евгением перед иконами поклялись, что в нашей семье измен не будет. Я свою клятву сдержала. А вот он — нет…

Анжела смотрела на Артура как тогда, в дверях его комнаты — воспалёнными, сухими глазами.

— У вас те презервативы, случайно, не сохранились?

Тураев ожидал, что такой вопрос больно ранит Анжелу, и не ошибся.

— Зачем вам это?! — Она вздрогнула, закрыла лицо руками.

— Поверьте, они мне очень нужны.

Артуру захотелось побыстрее остаться одному, но было подлостью покинуть Анжелу сейчас.

— Я их выкинула в мусоропровод в тот же день.

— Очень жаль. — Тураев встретился с изумлённым взглядом Анжелы. — Честно говоря, мне было бы легче считать, что Илона Имшенник покончила с собой. Таким образом, замкнулся бы круг ваших внутрисемейных проблем. Действительно, Евгений мог заразиться СПИДом от своей секретарши, узнать об этом и здорово разозлиться. Илона к тому времени уже уволилась из фирмы. Но Субоч нашёл её, отобрал машину, документы на неё, права. Через несколько дней он застрелился, уничтожив какую-то бумагу. Но уже после этого его бывшая секретарша погибла отнюдь не добровольно. Но кому это было нужно?..

Артур вспоминал слова Светланы Мартыненко относительно угроз жены Субоча, и Анжела будто бы прочитала его мысли. Горько усмехнувшись, она накинула шаль на плечи.

— Во всяком случае, не мне. К сожалению, я всегда и во всём ограничивалась чисто бабской болтовнёй. Много говорила и мало делала. Переживала, что уродилась такой рохлей и не могу постоять за себя, за своё семейное счастье.

— А я ничего подобного и не говорил, — мягко заметил Артур. — Просто я хочу разобраться, кому помешала Илона уже после того, как её шефа не стало. Из квартиры не пропало ни одной ценной вещи — значит, банальное ограбление исключается. Если девушка болела СПИДом, а это должна подтвердить экспертиза, ей оставалось жить не так уж много. Значит, тому, кто за ней стоял, стал опасен осведомлённый свидетель. Конечно, всё может быть не так, и гибель Илоны не связана с её взаимоотношениями с вашим супругом, — поспешил Артур сгладить впечатление от собственных слов.

Но бытовая версия трагедии Субочей таяла, как снег под весенним солнцем. Сначала Евгений только подозревал, что болен. Потом, видимо, получил квалифицированное подтверждение. И, в конце концов, одним выстрелом решил все вопросы. Но вряд ли он оставил кому-то распоряжение исключительно в отместку ликвидировать Илону. Будучи человеком рациональным и трезвомыслящим, он лично понимал, что и сам виноват в случившемся. Сознавал, что гибель бывшей секретарши не излечит его жену. Значит, Илону уничтожил тот, кто боялся её откровений в милиции и в прокуратуре. То, что с секретаршей погибшего бизнесмена рано или поздно захотят побеседовать, ни у кого не вызывало сомнений.

А ведь о чём-то похожем думал Артур в Теннисном клубе, сидя за столиком с братьями Старшиновыми. Опять не выходила замкнутая система, потому что только из-за претензий вдовы Гавриила Степановича Наталья Швец никогда не приняла бы яд. Её тоже убрали, вынудив раздавить зубами ампулу с цианистым калием. В противном случае, вероятно, пообещали куда более жуткую смерть. Девочки-шлюхи не умеют хранить секреты и потом подлежат безусловному уничтожению.

Вполне вероятно, что Илона Имшенник не пожелала кончать с собой, и ей помогли. А раз есть предположение, что Илона и Валентина пригрелись под одной «крышей», и обе погибли при загадочных обстоятельствах, то несложно предположить серию. Надо только выяснить, не имела ли отношение к тому же самому кафе Наталья Швец. На это особенно много времени не уйдёт, потому что адрес гостеприимного заведения Артур уже знал. Светлана Мартыненко после некоторого замешательства согласилась показать ему знаменитую кафушку.

У Субоча, Железнова и Старшинова были враги. В каждом случае, по крайней мере, одно имя всплывало сразу. Лёша Крыгин и его хозяева-бандиты имели к Евгению Субочу претензии в связи с его отказом сбывать за границей и в России краденый антиквариат. Бывшая жена Кирилла Железнова Юлия, по словам Голланда, поклялась любой ценой разрушить его новую семью. Осуждённый Гавриилом Степановичем авторитет Грошев объявил желание размазать по стене чересчур принципиального слугу закона. И если первая жертва пошла на суицид, узнав о позорной и неизлечимой болезни, почему бы и двум другим не убить себя по той же причине?..

Тураев не слышал, что ему говорила Анжела. Может быть, просила уйти. В спальне не было часов, и Артур не мог понять, сколько времени просидел здесь. Скорчившись на пуфике, он смотрел в одну точку, боясь упустить медленно выползавшую из глубин мозга догадку.

Надо проконсультироваться с экспертами и узнать, можно ли наверняка установить наличие вируса СПИДа в организме уже похороненного Евгения Субоча. Эксгумация, конечно, нежелательна, но ради установления истины, с согласия Анжелы, можно пойти и на это.

Лучше всего было бы разыскать лечебное учреждение, где предпринимателю поставили роковой диагноз, и получить официальный документ. Тело Илоны Имшенник находится в морге. Тётка ждёт, когда прибудут родители, пожелавшие увезти дочку на родину. Эксперты сейчас работают с трупом Натальи Швец, отец и брат которой завтра прилетают из Волгограда. Валентина Черенкова для экспертизы, к сожалению, потеряна. Покой Старшинова и Железнова тоже не хочется тревожить. Лучше сейчас вплотную заняться борделем.

А что он докажет, даже если все перечисленные лица окажутся инфицированными или больными? Три проститутки где-то подклеили СПИД, наградили клиентов, а те психанули и покончили с собой. Самоубийцей впоследствии оказалась лишь одна из девиц, другую удавили, а третья стала жертвой несчастного случая на съёмной квартире.

Кстати, факт демонстративного ухода в мир иной Натальи Швец тоже ни о чём не говорит. Лилия Олеговна вряд ли скажет больше, чем при первом допросе; её могли и не посвящать в тёмные дела. Наталья приняла имя предыдущей целительницы, которая, подкопив деньжат, внезапно уехала на жительство в Штаты.

— Анжела, вы сказали всё, что хотели? — Артур медленно поднялся, надел плащ. — В некоторых случаях главное — выговориться…

— А чем делу-то поможешь? — горько усмехнулась Анжела и тоже встала. — Постарайтесь забыть мою истерику — это больше не повториться. Главное, так обидно — хуже смерти! Я отдам вам деньги и попрошу охранника выпустить вас из дома. — Кутаясь в шаль, Анжела прошла к двери и обернулась. — Я сначала была потрясена случившимся, но сейчас уже начала привыкать к своему новому положению. Рано или поздно об этом узнает весь столичный бомонд, и я стану отверженной. А вы молодец — смотрите на меня так, будто ничего не произошло. Да, ещё об одном я хочу сказать обязательно… — Анжела внимательно взглянула Артуру в глаза, и он не отвёл взгляд. — Вы можете не волноваться за здоровье Арнольда Альбертовича. Мы не подарили друг другу ни одного поцелуя. Признаться, раньше я об этом даже жалела. А сейчас очень, очень рада. Поверьте!

— Благодарю вас.

Тураев кивнул и вышел из спальни следом за Анжелой, от всей души радуясь за Нолика. Ещё не покинув квартиру Субочей, он уже начал строить планы на завтрашний день.

* * *

На обочине Ленинградского шоссе, неподалёку от Кольцевой дороги, Тураев обратил внимание на девчонку-подростка, возникшую будто бы из-под земли. Он проводил в аэропорт Голланда и возвращался в Москву, думая о том, что так по-идиотски отпуск никогда ещё не проводил.

Тихий сиреневый вечер настраивал на лирический лад. Артур окончательно решил завтра, в воскресенье, поехать в область, побродить по лесу, посидеть у реки, выпив бутылочку пива под жареный пирожок. И, пусть на несколько часов, но забыть обо всех этих самоубийцах, проститутках, скорбящих родственниках и обо всём прочем, что отравляло жизнь. Артур любил осень и не мог допустить, чтобы эта прекрасная пора промелькнула, как мираж, и вернулась лишь через год.

Девчонка, одетая в грязную, потерявшую естественный голубой цвет джинсу, показалась Артуру знакомой и в то же время сильно изменившейся. Прямые, совершенно белые волосы до плеч, хайратник — кожаный ремешок на лбу, обилие фенечек и дешёвые перстни на пальцах указывали на определённый стиль жизни юного существа. Правда, романтическую картину несколько портил фингал под левым глазом. Тураев, который около года поработал в подразделении по борьбе с наркотиками, привычно установил у девчонки страсть к марихуане — по броскому украшению красно-жёлто-зелёного цвета, висящему на шее.

Отпетое дитя жаждало остановить именно его тёмно-алый джип «Мерседес-Гелендваген», а на все остальные «тачки» не обращало никакого внимания. Доселе гуляющая где-то в стороне от дороги по мятой траве, она вдруг бросилась почти под колёса джипа с такой решимостью, что Тураеву пришлось резко тормозить.

— Здрасьте, товарищ капитан! — широко улыбнулась девчонка. — Не узнаёте? Я — Инга Кулешова с Рязанского проспекта. Вы три года назад моих предков сажали. Я сейчас с бабкой живу…

— Да, твоих родителей трудно забыть! — Тураев открыл дверцу. — Но мы долго не виделись — с тех пор я стал майором. Куда тебя подвезти? Или здесь повспоминаем минувшие дни?

— До Нового Арбата, если можно. Не думайте, я чистенькая, только вчера в баньке была. А что прикид такой, так это — дело принципа.

Инга не соврала — её волосы действительно пахли шампунем. Усевшись рядом с Тураевым, она приосанилась, задрала вздёрнутый на кончике нос и приняла вид пресыщенной жизнью бездельницы. Но уже через минуту сунула замёрзшие ладони под мышки и засопела.

— Вижу, дома ты не часто бываешь.

Артур чувствовал, что Инга хочет с ним пообщаться, но ей требуется время, чтобы собраться с духом. В те годы, когда капитан Тураев сделал всё, чтобы изолировать от общества супругов Кулешовых, джип уже существовал, поэтому Инга и запомнила его. Номер, правда, изменился, но девчонка ориентировалась по внешнему виду — таких автомобилей в Москве было не так уж много.

— Да бабка тоже закладывает. Я две недели дома не появлялась, — беспечно отозвалась Инга. — Живу у друзей. Сейчас на Хлебном клёвая компания собралась, и меня пригласили. А вам ведь по пути, правда?

— Правда. Вообще-то ты слишком много про меня знаешь, — с шутливой угрозой в голосе заметил Тураев. — Надо бы тобой заняться.

— Если бы вы тогда мной не занялись, родаки до сих пор бы меня за пузырь педофилам продавали. Впрочем, я уже перекинулась бы! — Плутоватая рожица Инги стала серьёзной.

Артура передёрнуло от воспоминаний — ничего более омерзительного в своей богатой практике он не встречал. Когда еле живую девчонку осмотрели гинекологи, они ахнули и сразу же отправили её на операционный стол. У бедняжки оказались повреждены не только наружные и внутренние половые органы, но и кишечник, и мочевой пузырь.

Прижатая к стенке мамаша, пересыпая тирады матюгами, орала, что её десятилетняя дочка сама с удовольствием всем давала. Тураев взбесился и едва не пристрелил негодяйку прямо на месте из табельного оружия. А после выложился до конца и добился справедливости — по крайней мере, Кулешовым в их камерах устроили «прописку» по полной программе. А после Ингины «родаки» поехали в колонии, получив каждый по максимальному сроку.

— В приют не пробовала устроиться?

Артур вспомнил питерское прибежище Вали Черенковой и решил, что Инге оно подошло бы.

— Жила там, потом смылась. Это же перевалочная база. Немного побудешь — и опять к своим отправляют. А в квартире у бабки гудят каждый день. Я даже собиралась «золотой укол» сделать, с крыши прыгнуть и умереть в полёте — кайф! Ничего не получилось…

— Выдрал бы тебя. Да неохота руки пачкать! — с неожиданной злостью сказал Тураев. — С бабкой твоей я поговорю завтра же. Если надо будет — и её посажу. Не в зону, так в ПНИ поедет — я тебе обещаю. А сейчас, конечно, укуриваетесь в никакую? И вам хорошо?

— Не жалуюсь, — коротко ответила Инга. — У нас на Прибрежном хаза. Хорошие ребята собираются…

— В школу ходишь? — Тураев притормозил у светофора.

— Не-е, выгнали. В «дабле», в туалете то есть, травкой торговала. Сто баксов забашляла и попалась. Но меня Вичка Сизова привела к своим, — добросовестно рассказывала Инга, играя голубыми бусинами глаз.

Похоже, её уже накрыло, но способность общаться пока сохранялась. Артур взял тайм-аут, чтобы пересмотреть свои планы на сегодня и на завтра. Джип стремительно и мягко нёс их по Ленинградскому проспекту. На улице быстро темнело — Тураев включил фары и свет в салоне. Инга невозмутимо жевала резинку, выдувая изо рта пузыри.

— Какая Вичка? — обречённо вздохнул Тураев.

— Сизова — самая лучшая моя подруга! Из-за меня с матерью поругалась. А ведь доме «тигрового» окраса жила, в министерском, на Рублёвке! Там, где при входе «ксивы» в развёрнутом виде требуют. Раз мне на день рождения подарила коробку конфет, так мать её ночью разбудила, на пол швырнула, и в лицо — ногой!.. Даже мои предки до того не доходили… Три раза, представляете?.. Ей потом нос оперировали. И не такая ведь мать, как моя, голимая. В «тачке» с мигалкой ездила! Потом её в дурдом забрали, в белой горячке. И чего квасила, в натуре, если на флэте полный кайф? — Инга по-взрослому пожала плечами. — А Вичка сбежала от неё — тоже по компашкам кантуется. Вены резала, и с тех пор вспоминает, какая кровь красивая! В кайф смотреть, как течёт. Вичка, пока при «бабках» была, многих кормила. А потом совсем зависла. И из института тоже ушла. В коммерческом училась — в Эколого-политологическом. Теперь путанит — куда денешься… Однажды сказала, что СПИД подхватила. Но потом оказалось, что гепатит С. — Инга отлично разбиралась в их с друзьями скорбных делах. — Тоже параша, ещё быстрее можно в небо улететь. Мы у «нарков» тусуемся, — продолжала Инга, зачарованно разглядывая мерцающий салон джипа. — За «дозу» у них там всё можно — хоть насовсем оставайся.

— И дальше так собираетесь? — приторно-ласково спросил Артур.

— А чё? Знаем, что передохнем, как крысы. Судьба такая. А на фиг жить? Это же кайф мазохиста — ни дома, ни семьи, любить некого. Мы ведь дерьмо. Хорошие люди гибнут… — Инга запрокинула голову, и её соломенные волосы рассыпались по спинке сидения. — У меня такая проблема — Вичке доза нужна до зарезу, ломка начинается. Вчера героин нюхали и проблевались на славу. Может, на Хлебном трамал продадут или «колёса». — Инга Кулешова откровенничала с майором милиции, как с родным по духу «торчком», и это приводило Артура в ярость. — Жаль, одно дело не выгорело…

Артур боролся с желанием увезти Ингу к себе на квартиру, приковать наручниками к батарее, чтобы не сбежала, и проверить «клёвую компанию» на Хлебном. Но, сделав несколько дыхательных упражнений, он справился с собой и решил действовать более разумно. Самое главное — вновь устроить Кулешову в приют, показать невропатологу и наркологу, провести лечение, и на это время изолировать слабоумную бабку-алкоголичку.

Больше ничего, к сожалению, он сделать не мог. Колонии Макаренко уже давно не существовало, а ребятам нравилась безбашенная жизнь. И потому, скорее всего, Инга через некоторое время опять удерёт из приюта.

— Какое дело должно выгореть?

Джип миновал площадь у Белорусского вокзала и ехал теперь по Грузинскому валу.

— Вичке клёвые «бабки» предложили, когда думали, что у неё СПИД. Надо было переспать с разными мужиками и их насмерть заразить. После дали отбой — не подошла.

— И кто же ей такое предлагал? — ровным голосом просил Артур.

— Не знаю, — честно призналась Инга. — Надо у Вички спросить.

— А сколько предлагали — она не поделилась?

Тураев закурил, управляя одной рукой. Упражнения по системе йогов уже не помогали.

— Пять тонн баксов. Но хороший киллер на порядок дороже стоит, — рассудительно заявила Инга. — Когда человек узнает, что он болен, то долго не живёт, летит с катушек. Многие, у кого СПИД, так зарабатывают. Платят после того, как клиент заразится. Вичка трёх таких знает, но мне не говорила, как их зовут…

Они уже приехали на Хлебный переулок, но из джипа не выходили. Сидели и смотрели на приборную доску, слушали шорох припустившего дождя. Артур держал за руку эту милую, бесшабашную, несмотря на все несчастья и пороки, девчонку. Окна нежно светили в старый арбатский дворик, и трудно было себе представить, что где-то неподалёку веселится орава наркоманов.

— А где можно найти Вику? — вполголоса спросил Тураев.

— Она в «трубе» у «Художественного» тусуется или у Стены Цоя. Раньше на Поклонке на роликах каталась, но теперь завязала. Её трясёт всю, свалится сразу же. Но если вам очень нужно, я в «Эйдос» её приведу, на Чистые пруды. А то в «трубе» достанут, потусоваться не дадут. Я знаю, что вы меня тогда спасли, и Вичку спасите, а? — Инга заговорила с неожиданной страстью. — Клёвая девчонка загибается, а её маменьке по барабану. Замуж бы её выдать за нормального парня…

— Больную-то гепатитом С? — усмехнулся Артур. — Вряд ли найдутся желающие. Впрочем, люди попадаются всякие. Она совершеннолетняя? Имеет право самостоятельно принимать решения?

— Ей девятнадцать почти. В этом плане всё о'кей.

— Тогда завтра в шесть часов вечера веди её в «Эйдос». Раньше она вряд ли сможет двигать ногами.

Артур всё это время сомневался, правильно ли он поступает, и приходил к выводу, что иначе нельзя. Вику Сизову следовало разыскать как можно скорее.

— Спасибочко!

Инга открыла со своей стороны дверцу джипа, выскочила под ливень, даже не натянув куртку на голову, отбежала немного в сторону и послала Тураеву воздушный поцелуй. — Я люблю вас!..

* * *

— Как темно… Темно, а всё видно. Небо красное, а звёздочки белые-белые! И трамвайные рельсы уходят в преисподнюю. Я опоздала туда. Я сегодня опоздала. Я не помню, что хотела сказать. Мне не поймать мысли — они утекают сквозь извилины. Почему здесь «тачка» в комнате? Она ездит вокруг тахты. Пусть уедет, я прошу, пусть уедет! Кто поёт песенку? Мне всё мерещится? Помогите, я умираю…

Если бы не желание узнать имя того мерзавца, который агитировал Вику заражать людей СПИДом за долларовый гонорар, Артур давно ушёл бы из этой кошмарной вонючей дыры. Уже третьи сутки он передвигался ощупью в полумраке. Плотные шторы закрывали все четыре окна квартиры, так как Виктория Сизова не выносила солнечного света. На беду, в Москве стояла тихая, сухая, какая-то праздничная погода. Особенно буйство октября было заметно здесь, на Прибрежном проспекте у Химкинского водохранилища. В этот точечный дом Артур приехал с Чистых прудов вместе с Ингой Кулешовой, так как в назначенный час Вика не появилась у магазина «Эйдос».

— Она поклялась переломаться и завязать. — объяснила Инга, сплёвывая в ближайшую урну. — Нужно ехать туда, где мы с вами встретились…

Ехать пришлось долго. Хмурая Инга показывала дорогу, а Тураев думал, что зря впутывается в столь сомнительное мероприятие. До сих пор расследование было культурным и чистым. Теперь же пришла пора окунуться в дерьмо, за которым обязательно последует кровь, потому что на кончике пера этих ублюдков не вычислить.

Артур специально оделся во всё чёрное — он знал, что наркоманы обожают этот цвет скорби и грязи. И не прогадал, потому что к сегодняшнему дню его одежду насквозь пропитал паршивый, сладковатый, похожий на трупный, запах. Он сидел на полу рядом с Викиной тахтой и думал о том, что сегодня должен позвонить Голланд, а захватить сюда мобилу вовремя не пришло в голову.

Собирался ведь просто съездить на Чистые пруды и вскоре вернуться на Пресню. А получилось совсем иначе, и Тураев впервые за много лет порадовался, что дома его никто не ждёт.

— Вика, ты же обещала всё мне рассказать, — терпеливо уговаривал Артур это существо, корчащееся на смятой постели, но Вика смотрела теми же безумными глазами, что и три дня назад.

Она была похожа на падаль, в которую колдун-вуду вдохнул жизнь. Светло-коричневая, гладко блестящая кожа, вокруг глаз чёрные круги, прилипшие к мокрой от пота голове ошмётки волос. В таком обществе Артуру совершенно не хотелось есть, а попить он всё же выскакивал. Заваривал то кофе, то крепкий чай, и даже изредка позволял себе коньяк.

— Достань трамал, будь человеком!

Виктория повторяла эту фразу ежеминутно, и Тураев ждал, когда кто-нибудь из отправленных в аптеки и к барыгам «торчков» раздобудет легендарным анальгетик. Но пока что никому из них не повезло — одного накрыли на Лубянке в момент приобретения с рук, другого взяли в аптеке с фальшивым рецептом, кого-то подвёл поставщик. А отдуваться за всех приходилось Тураеву как самому заинтересованному лицу.

Инга, разумеется, не сообщила «клёвой компании», что новый их знакомый работает в милиции, и ребятушки с радостью перевалили на него все заботы по выведению Вики из ломки. Та, вероятно, тоже просекла свою выгоду, и потому не спешила произвести заветные слова. Артур ждал их и мечтал о том, как, добившись желаемого, он прыгнет за руль джипа и помчится в ближайшую сауну, чтобы как следует пропотеть и очиститься.

— Вика, я достану тебе трамал, как обещал. Ты только ответь на один вопрос, и я сразу же поеду. Всё в твоих руках, понимаешь? Не бойся, я никуда не исчезну. Чем хочешь тебе поклянусь…

Сизова молчала, перекатываясь по тахте, закручивая вокруг тела одеяло и простыню. Подушка превратилась в жалкий вонючий комок, а потом и вовсе завалилась за тахту. Где спал он сам, Артур не помнил. Кажется, на кресле-кровати, без белья, сунув под голову кожаный валик с дивана, стоявшего в соседней комнате.

А в перерывах между уговорами он занимался гимнастикой, медитацией, вставал под ледяной душ и заклинал самого себя терпеть. Теперь он прекрасно понимал Викину мать, которая била её ногами в лицо. Но у него не было выбора — требовалось вырвать у вонючки нужное имя. Иначе для чего же пришлось столько времени пробыть с ней рядом?

И ведь сам виноват, если разобраться. Никто уже не просил его продолжать расследование, не платил, не торопил. Но Тураев уже не мог остановиться. Он шёл по следу, не поднимая головы, и сам был пленником своего азарта. Уже в который раз, выкурив подряд три сигареты и поставив в мойку чашку из-под кофе, Артур подошёл к своей мучительнице, наклонился над ней, массируя дергающуюся от злости щёку. Вика лежала с закрытыми глазами, кусая зелёные губы, и тихонько стонала.

— Вика, я ухожу, но никакого трамала тебе не будет. Более того, сегодня же ваш притон заметут и компанию накроют. По два грамма героина в карман — и с лёгким сердцем в «обезьянник». Понятно излагаю?

Артур смотрел на жалкое трясущееся тельце и думал, что сначала молодые идиоты ищут дозу, а потом — трамал, и на это уходит вся их жизнь. Ведь Ингу ждёт то же самое, чёрт возьми! А как их вылечишь, если запрещено частным образом снимать ломки и выводить из зависимости? В стационарах же барыги — свои люди, и раздают пациентам наркоту едва ли не в открытую. В крайнем случае, сунут в йогурт или в середину яблока. И — привет, пошло по новой…

Слёзы потекли в Викин открытый рот; её опять начало крутить. Артуру пришлось на себе тащить поганку в туалет, смотреть на то, на что он уже давно устал смотреть. И прикидывать, где можно достать трамал — на Никольской, на Птичьем, на Лужниковском?..

— Дай клофелина, — попросила Сизова, открывая какие-то мучнистые глаза. — Дай, дай, дай!!! — заорала она во всё горло.

Артур сокрушительным ударом свалил её на пол, прижал к паркету, еле справляясь с желанием придушить эту пакость на месте. Она должна была выдать свою тайну, а умереть после, и тогда не пришлось бы бежать за трамалом.

— Ты боишься его — я понимаю! — Артур уловил в зрачках Вики проблески мысли. — Но мы сейчас вдвоём. Потом приедет «скорая»…

— «Скорая» нарков не берёт. — Вика взяла его запястье противными липкими пальцами. — Только если кома, тогда… Если скажу, дашь трамал?

— Обязательно. — Тураев уже ни на что не надеялся.

— Побожись, — просипела Вика, закатывая глаза. — А то не поверю.

— Выбор у тебя невелик. Или отвечаешь мне, или все нарки узнают, что ты их сдала ментовке. И барыги по твоей вине под статью пойдут.

— Не надо… — шёпотом попросила Сизова.

Она морщила разбитый лоб, пускала мутную слюну и с удивлением смотрела на заросшего парня в чёрных джинсах и таком же джемпере, который сидел рядом с ней на полу.

— Ещё раз — кто тебе предлагал за деньги заражать людей СПИДом?

— Магомед Гаджиев, — всхлипнула Вика.

Артур почувствовал, как его лицо расплывается в кривой пиратской усмешке. Почему пришлось выкинуть три дня из своей не такой уж долгой жизни, чтобы услышать это имя?

— Кто такой? — не сбавлял напора Тураев.

— Сутик. Любовник Кобылянской…

Вику потянуло в сон. Артур поднял её на руки, отнёс в постель и, между прочим, подумал, что уставшие от их возни соседи могут вызвать милицию; тогда ещё одного скандала по месту службы не избежать. Интересно, какое будет лицо у полковника, когда он узнает, что майор Тураев проводит отпуск среди тряпья, вони, шприцев и таблеток? Кажется, Инга говорила, что в этом доме есть газовое оружие и куча литературы о грибах и галлюциногенах.

— Кобылянская? — Артур обрадовался, что ему удалось добить не одно, а два имени. Неплохой бонус за такие страдания! — Как её зовут? Чем она занимается? Быстро!

— «Мамка», Кормилица наша. Серафима Ивановна — врач, трамал достаёт для девочек. Раньше и мне обещала… — Вика совсем отключилась и заговорила быстро, невнятно, всхрапывая между словами. — Она прогнала меня, а Илону оставила. Я такое про них знаю, что жить меня они не оставят. Я скрылась на эту квартиру… Илона — лимита, из Харькова. Её ещё на стрите клиент заразил. Она долго скрывала всё это…

— Илона из Харькова? Её фамилия — Имшенник? — Наконец-то Тураев был вознаграждён за труды. — Вы с ней хорошо знакомы?

— Да, Имшенник… — Вика уже забыла, о чём говорила с Артуром. Бормотала, как в бреду, хотя сама была ледяная. — Она не повесилась — её убили… Магомеда очень боялась. Мы все боялись, потому что он мочит без разговоров. Всем грозил рты заткнуть. За Илоной уже ментовка пошла, и её убрали. И сюда придут — всё равно от них не спрятаться…

— Спи. — И Тураев укрыл страдалицу пледом. — Спи и ничего не бойся. Я поехал за трамалом…

* * *

Артур припарковал свой джип за два квартала от Никольской и пошёл медленно, приволакивая ноги, чтобы сойти за наркомана. После трёх ночей, проведённых в притоне, это получалось у него великолепно. Одного опасался сейчас майор милиции Тураев — встречи с коллегами при отсутствии удостоверения.

Артур похудел килограммов на пять, лицо его приняло сероватый оттенок, трёхдневная щетина дополняла эту картину маслом. В глубоко запавших глазах появилась вселенская тоска, которую не могло прогнать даже яркое полуденное солнышко.

Точно такие же тени в чёрном скитались по Никольской и около Центральной аптеки. Тураев без особого труда влился в ряды страждущих. Не просиди он трое суток в квартире на Прибрежном, бывалые люди, возможно, не доверились бы ему. А кое-какие завсегдатаи даже опознали бы в нём беспощадного и коварного врага. Но сегодня Артур исполнял роль, как ему казалось, на твёрдую четвёрку с плюсом.

— Хачик, тебе чего надо?

Тощий измождённый юноша ростом под два метра неслышно подошёл сзади. Скорее всего, никакого подвоха он не почуял.

— Трамал! — неожиданно хриплым, чужим голосом, да ещё с сильным акцентом, отозвался Тураев.

— Найдём.

Юноша пошёл впереди. Артур направился следом, моля судьбу лишь о том, чтобы не нагрянула милиция и всё не испортила. Странно, почему сегодня утром именно отсюда Вике не доставили трамал?

— Облава была. — Юноша будто бы подслушал его мысли. — Пойдём в кафе, там спокойнее.

Они расслабленно брели по Никольской, глядя в разные стороны. Невнятно бормоча каждый себе под нос, условились о цене и ввалились в закусочную.

— Сиди здесь — я мигом. — Длинный словно сквозь землю провалился.

Тураев, встав так, чтобы его лицо никто не рассмотрел, принялся изучать обстановку. Ничего принципиально нового он здесь не обнаружил. Потрёпанные типы за столиками доверительно о чём-то беседовали и, на первый взгляд, не нервничали. Деньги, взятые из Викиного кошелька, Тураев отдал вперёд и теперь ждал, вернётся ли глистообразный барыга с трамалом.

Он вернулся — правда, через полчаса. Поманил Артура на улицу, придержал дверь и между делом опустил в карман засаленной куртки клиента бумажный кулёк с полосатыми бело-красными пилюлями.

Поскольку деньги уже были заплачены. Артур вразвалочку побрёл по Никольской обратно, любуясь видом Кремлёвских звёзд на фоне густо-синего неба и радуясь собственному шальному везению. Сегодня пронесло, облава прошла раньше, и драться с нарками за вожделенный трамал не пришлось. Но, самое главное, судьба послала ему неожиданную встречу с Ингой Кулешовой, без которой вряд ли удалось бы так быстро узнать имена Гаджиева и Кобылянской.

Вика Сизова, безусловно, завтра забудет, с кем провела эти три дня. Невысокий молодой мужчина в чёрном с многодневной смоляной щетиной на щеках и подбородке покажется ей просто очередным глюком. Откуда взялся вполне реальный трамал, Вика размышлять не станет. И никакого преступления в данный момент майор Тураев не совершает — ведь не дозу несёт, а лекарство, облегчающее адские страдания…

На коронах и крыльях вознесённых над Красной площадью двуглавых орлов танцевали золотые блики. Артур надел очки — заболели глаза, как у заправского наркомана. Только сейчас сообразив, как легко на самом деле «зависнуть», он попытался сбросить с себя одурь, выйти из нирваны — ведь через минуту-другую нужно было садиться за руль.

— Товарищ майор! — тихонько окликнули его из-за спины. — Достали?! Ну, вы — гений! Никто ведь не смог за неделю!..

— Инга? — Вот уж не ожидал её сейчас здесь встретить! — Случайно мимо шла?

— Ага, шла. Мы с вами почему-то всё время пересекаемся. — Девчонка выглядела, как обычно, и опять прятала глаза. — Решила вас подождать, а заодно «тачку» постеречь. Тут ведь всякое бывает. А трамал я отвезу Вичке сама. Вам, наверное, некогда.

— Садись, вместе поедем. — Тураев, несмотря на вполне искреннее расположение к нему маленькой бродяжки, не очень-то ей доверял. Инга вполне могла слопать трамал сама или загнать его другим наркоманам по двойной цене. — Забирайся. — И Артур распахнул переднюю дверцу.

— Вы — прелесть! — Инга охотно уселась рядом, прикрыла ладонью лицо от солнца. — Вы ведь Вичке обещали помочь. Вдруг она переломается. А потом опять?.. И я соскочить хочу. Говорят. На анаше и джин-тонике можно перетянуть, а после спортом заняться. Как вы думаете? — Инга ждала от Тураева квалифицированного совета.

— Я вас обеих наркологу покажу, он неплохо кодирует. А насчёт спорта осторожнее — может сердце не выдержать. И печень обязательно проверить нужно — на неё слишком большая нагрузка. Но это потом, когда у меня время будет. Надеюсь, мы с тобой и в третий раз встретимся…

Откровения наркоманки к делу не пришьёшь, думал Тураев, и нужно добывать более высокие доказательства. Все предположения о намеренном заражении граждан СПИДом и гепатитом грамотный адвокат разнесёт в черепки. Ужасно, что проститутки делали это не по собственной инициативе, разозлившись на весь белый свет, а по заказу и за плату. В том, что Кобылянскую и Гаджиева обслуживают лучшие защитники Москвы, у Тураева сомнений не было.

Ингу в качестве свидетеля тоже не привлечёшь — несовершеннолетняя и тоже не в ладах с законом. А те три красавицы — Имшенник, Черенкова и Швец — умолкли навсегда. Кстати, ещё нужно доказать, что две последние работали именно в этом кафе. Здесь потребуется агентура, и агентура надёжная. Необходимо внедрить в притон своего человека. И первым делом выяснить, все ли три погибшие девушки там подвизались. Если предположение подтвердится, картина сложится чёткая, ясная, даже примитивная.

Интересно, только эти три девчонки были ВИЧ-киллерами или в этом кафе есть и живые, опасные пока для окружающих? Скорее всего, есть, если этих вот так запросто уничтожают. В кадрах, значит, недостатка нет. И потому, даже выйдя на службу, нужно в свободное время заниматься этим делом. И как можно скорее узнать, кого же ещё используют в качестве биологического оружия, а потом обезвредить убийц.

Инга сидела рядом с Тураевым и молчала. Скорее бы завершить все дела на Прибрежном, вернуться домой и проверить автоответчик. И. если за эти три дня до него пробовал дозвониться Голланд, срочно связаться с ним.

Чтобы внедрить в кафушку человека, а перед этим его всесторонне подготовить, потребуется много времени. Вот если бы найти подход к кому-нибудь из уже работающих в этой фирме!.. Тураев всегда умел виртуозно играть на струнах забубённых душ, и сейчас думал о том, как быстрее собрать исчерпывающий материал на Гаджиева, Кобылянскую, их покровителя-мента и обслугу, без которой ни одно подобное заведение не обходится. Плохо, конечно, если они нанесут удар первыми, не дав застать себя врасплох, — тогда кровавый пар засвищет до небес.

— Вылезай. — Артур остановил джип во дворе дома на Прибрежном. — Передай Вике трамал и ещё раз скажи, чтобы она не боялась. Я вас не оставлю один, поняла? Мы с Викой в расчёте. Она была умницей.

— Вау!

Инга Кулешова, не привыкшая к нормальным человеческим словам, смутилась и густо покраснела. Потопталась около джипа, кусая губы, потом повернулась, сунула пакетик с трамалом в карман куртки и рысью побежала к подъезду.

* * *

— Я тебе за это время раз десять набрал! — Саня Голланд говорил сердито и одновременно радостно. — Где хоть шлялся? Бабу нашёл?

— Видел бы ты эту бабу!

Тураев хотел поскорее побриться и ополоснуться, а потом уже ехать в сауну. Но прежде всего он должен был обменяться соображениями с Голландом, и ради этого терпел неудобства.

В комнаты он после всего заходить брезговал, устроился в ванной на бортике и старался не смотреть в зеркало — больно уж страшная, заросшая, совершенно дикая рожа моргала оттуда налитыми кровью глазами. — Как, Неля выяснила насчёт Железновых?

— Да. И наши предположения, к сожалению, подтвердились.

Голланд закашлялся, скрывая неловкость, потому что вынужден был по междугородней связи говорить о сокровенном. Его жена Неля, главврач одной из поселковых больниц, по мнению Тураева, вполне могла оказать необходимую услугу следствию. И Артур не ошибся.

— В мае Вера после длительного перерыва посетила женскую консультацию, где у неё, как положено, взяли кровь на СПИД. Результат буквально потряс медиков. У ещё недавно совершенно здоровой женщины болезнь зашла слишком далеко. Будущий ребёнок вряд ли имел шансы родиться здоровым. Неля говорит, что некоторые беременные всё равно сохраняют ребёнка, надеясь на чудо. Но Вера сразу же решила сделать аборт на сроке около шести месяцев. Вернее, это называется «искусственные роды». Возможно, к доводам докторов присоединилось желание немедленно порвать с мужем — ведь заразу Верка могла подцепить только от него. Она долго терпела питерские загулы благоверного и, как оказалось, напрасно…

— Ты в Саратов звонил? — перебил Тураев, закуривая трубку.

Ему казалось, что целой пачки сигарет не хватит для того, чтобы успокоиться и обдумать вновь полученные сведения.

— Звонил. У Веры тяжёлое воспаление лёгких — иммунитет ни к чёрту. В общем, теперь я понял, почему она так ужасно выглядит. И ненависть к мужу тоже получила объяснение, — вздохнул Голланд и снова раскашлялся.

— А насчёт самого Железнова Неля выяснила? Он был болен? — Артур, держа трубку за чашку, выдохнул дым в зеркало.

— И он был болен, разумеется. Медики, конечно, хранили тайну, насколько могли, но в сельской местности слухи распространяются с огромной скоростью. Кирюху не обижали, но сторонились его, и он это видел. Жизнь для мужика потеряла всякий смысл. Одним словом, спасибо тебе. Теперь всё ясно, вопросов нет.

Голланд некоторое время молчал, и Артур не торопил его, хотя счётчик стремительно накручивал деньги.

— И какой я, к барану, глава службы безопасности, если сам не смог догадаться? Ты всё же подумай — может, к нам махнёшь после отпуска? Напишешь там, у себя, рапорт — и вперёд…

— Я ещё ничего не решил. — Тураеву не хотелось сейчас думать ни о чём, кроме самого насущного. — А протокол осмотра тела Железнова тебе удалось добыть? Ты говорил, у тебя приятелей много в ментовке, в том числе и среди судмедэкспертов. Или не вышло?

— Почему же не вышло? — обиделся Голланд. — Причина смерти та, о которой я тебе говорил. На первый взгляд никакого криминала. Очень большая вероятность того, что Кирилл действительно покончил жизнь самоубийством. И выбрал тот способ, в котором как профессионал был уверен. Осмотр трупа особых сенсаций не принёс, разве что был обнаружен шрам на левом запястье в виде косого креста. Появился он, судя по всему, недавно, потому что раньше ничего подобного я у Кирилла не видел.

— Спасибо тебе, Саня.

Тураев ощутил неодолимое желание поскорее закончить разговор и как следует подумать над тем, что он имеет на сегодняшний день. Кроме того. Артур не привык так долго разгуливать с заросшей физиономией.

— Неле привет и большое спасибо! Жду вас обоих в гости. Тебе перезвоню сегодня к вечеру. Ты дома будешь или в фирме?

— Кто его знает! Скорее всего, поеду на службу, так что скидывайся на мобилу. — Голланд явно ожидал более долгой беседы и бурной реакции на свои слова. — У тебя какие-то срочные дела возникли на горизонте?

— У меня все дела срочные. Извини, Саня, если я тебя чем-то нечаянно обидел.

И Тураев положил трубку, не дослушав Голланда. Через секунду он пожалел об этом, но понадеялся, что Александр тоже ни один год отработал в розыске и потому должен его понять.

Артур не ночевал в собственной квартире трое суток, а выглядела она уже нежилой и запылённой, несмотря на погожий день. Нужно было пройтись по трём комнатам пылесосом, а по верхам мебели — влажной тряпкой. Но начинать уборку прямо сейчас Артур не хотел. Усевшись за компьютер, он защёлкал клавишами, бессознательно шевеля губами.

— Шрам на левом запястье в виде косого креста… Шрам… на левом запястье… Я, наверное, что-то не понял сразу. Почему у всех этот крест? Нет только сведений по Черенковой. Но можно предположить, что такой был и у неё. Старшинов и Швец, Субоч и Имшенник — все имели соответствующие шрамы именно на левом запястье. А раз такой же обнаружился и у Железнова, значит, и Черенкова общей участи не избежала…

Тураев вытер вспотевший лоб рукавом, откинулся на спинку вертящегося кресла и тупо уставился на чёрные ровные строчки, прочертившие голубой дисплей. Ему за короткий срок удалось добыть результаты осмотра практически всех тел, в результате чего и была обнаружена деталь, объединяющая эти разрозненные, казалось бы, дела в одну серию.

Неужели Вика Сизова всё придумала, или ей показалось это в наркотическом дурмане? И речь идёт не о заражении СПИДом по заказу, а о деятельности какой-то новой секты? Из всех погибших Тураев был лично знаком только с судьёй Старшиновым и очень удивлялся, как здравомыслящий и психически устойчивый человек, юрист старой закалки, мог связаться с сомнительными типами, по которым горько рыдала тюрьма.

Вероятнее всего, Старшинов влюбился в Наташу Швец, называющую себя колдуньей Кариной. Она и затянула без пяти минут пенсионера в какую-то подростковую авантюру. Теперь уже не узнаешь деталей, потому что все они дружно умерли. Правда, случилось это не одновременно, а в течение полугода, но это — не такой уж долгий срок.

Если речь действительно идёт о секте, то могло иметь место ритуальное действо, жертвоприношение, попадающее совсем под другую статью Уголовного Кодекса. Кстати, СПИДом они могли заразиться не в результате злого умысла, а просто потому, что делали вот эти надрезы — одним и тем же ножиком. Странный какой-то состав у этой группы, но всякое бывает. Нужно опираться только на факты.

Тураев встал из-за стола, вернулся в ванную. Достав из навесного шкафчика опасную бритву, тюбики с пеной и кремом, принялся намыливать лицо. Пена мягкими хлопьями шлёпалась в раковину. Нужно ещё связаться с врачом, который оставил сообщение на автоответчике. Заведующий анонимным кабинетом, который осуществлял обследование граждан в том числе и на ВИЧ-инфекцию, не проигнорировал просьбу помочь следствию — правда, тоже анонимно.

Артур надеялся, что показания этого человека дадут возможность лучше разобраться хотя бы в истории самоубийства Евгения Субоча. Относительно всех остальных фигурантов Артур имел данные, подтверждающие его собственные догадки. Илона Имшенник, Наталья швец и супруги Железновы действительно были больны СПИДом. Осталось справиться только относительно Субоча и Старшинова. С первым, похоже, всё должно было проясниться уже сегодня.

Осмотр тела Евгения показал, что незадолго до гибели у него был произведён забор крови из вены. Экспертиза установила более-менее точный срок — около двух суток назад. Получается, что свой диагноз Субоч узнал или подтвердил непосредственно перед самоубийством и сразу же принял роковое решение. Арнольд Тураев, бывший на тот момент вице-президентом фирмы, знал о пристрастиях шефа. И ещё о том, что все обследования в подобных деликатных случаях тот проходил в анонимных кабинетах.

Четырнадцатого сентября шеф на своей машине прямо из офиса выезжал в Москву — возможно, как раз по этому делу. Скорее всего, Артуру пришлось бы долго искать тот самый анонимный кабинет, но новая секретарша Субоча, вернее, уже Арнольда, вспомнила, что когда заподозрила у себя хламидоз, Евгений Григорьевич дал ей один адресочек. По нему-то обратился Артур, не особенно надеясь на успех.

Вбив в кожу лица мятный, приятно пахнущий гель, Тураев вернулся в самую маленькую комнату, лёг на тахту и вновь взялся за телефон. Страшные воспоминания о притоне у Химкинского водохранилища понемногу уходили, а после бритья желание немедленно ехать в сауну притупилось.

Надо ещё раз спросить родственников покойных, хотя бы Старшиновых и Анжелу Субоч, не посещали ли те сборища каких-либо сект. Сами они могут и не вспомнить о странных привязанностях безвременно ушедших дорогих людей, но на прямой вопрос будут вынуждены дать прямой ответ.

Правда, насчёт Старшинова неизвестно, болел ли он СПИДом, был ли инфицирован, и это пока является существенным недостатком всей теории. Можно подозревать кого угодно и в чём угодно, но для отработки различных версий необходимо иметь точные сведения. Разумеется, если Гавриил Степанович узнал о страшном диагнозе, он должен был где-то проверяться. Но сначала — Субоч…

Артур набрал взятый у брата номер и, слушая длинные гудки, вспоминал имя-отчество того самого врача. Игорь Алексеевич — всё верно.

— Добрый день, вас беспокоит майор Тураев. К сожалению, меня несколько дней не было дома, но теперь я готов с вами пообщаться.

Когда раздался весёлый, предупредительный, преисполненный готовности помочь голос врача, Артур решил, что, скорее всего, здесь заминок не будет.

— И что же вас интересует? — осведомился Игорь Алексеевич.

— Кабинет анонимной диагностики, которым вы заведуете, осуществляет анализ крови на СПИД? — на всякий случай уточнил Тураев.

Говорил он с закрытыми глазами — мешало яркое солнце, и хотелось спать.

— Так точно! С этим у нас всё о'кей — ничего противозаконного. — Врач всё же чуточку встревожился. — Все документы в порядке, никаких претензий до сих пор не было.

— Я не сомневаюсь, — успокоил Артур. — И спросить хочу о другом. Сразу предупреждаю, что человек, о котором пойдёт речь, уже больше месяца как мёртв. И потому вы свободны от любых обязательств перед ним.

— Ой-ой-ой, какая жалость! У нас не принято спрашивать имена пациентов, потому я не понимаю, кто именно вам нужен, — посетовал Игорь Алексеевич. — Человек вправе назваться вымышленной фамилией, он может вообще ничего о себе не говорить. Тем более у нас не предъявляют никаких документов — всё основано на взаимном доверии. Но если вас интересует кто-то из обращавшихся к нам, постараюсь вспомнить. Когда это было? — В голосе доктора звучало искреннее участие.

— Четырнадцатого сентября сего года. Он приезжал к вам днём.

— Так, минутку. — Доктор, видимо, включил компьютер. — Четырнадцатого, во вторник, у нас было семь человек. На СПИД из них проверялись трое. Как конкретно выглядел человек, который вас интересует? Ведь это был день моего рождения. Вам повезло — я помню его почти по минутам.

— Высокий блондин, сорок два года, мог быть в длинном кашемировом тёмном пальто и белом кашне. Из особых примет — крестообразный шрам на левом запястье, — подчеркнул Тураев на всякий случай.

— Да-да, я помню, помню! — подтвердил Игорь Алексеевич. — Он был… как бы это сказать… немного не в себе. Приехал на представительской «Вольво», но выглядел растерянным, подавленным, даже униженным. Просил срочно определить, болен ли он СПИДом…

— И что выяснилось? — перебил Тураев.

— Да, он был, к огромному сожалению, болен. Результатов ждал в моём кабинете, потому что не хотел «светиться» в коридоре.

— Вы давали ему на руки письменное заключение? Каким образом оформлялись результаты анализов? Или их сообщали устно?

— Мы всегда говорим лишь одно слово — «да» или «нет», а справок никаких не пишем. Лечение, если требуется, также происходит анонимно. Скажу сразу, что я долго говорил с ним, предлагал принять все необходимые меры, максимально затормозить развитие болезни. Это было ему определённо по средствам. Но он, выслушав меня, молча встал и ушёл. — Игорь Алексеевич разволновался, заговорил сбивчиво и горячо. — Вот и всё, собственно. Я не мог его остановить. Вы говорите, он погиб?

— Да, застрелился, — вздохнул Тураев.

Значит, справки не было, и Субоч сжёг другую бумагу. Но какую?..

— У меня в тот момент мелькнуло нехорошее предчувствие. Ни у кого подобный диагноз радости не вызывает, но чтобы сразу кончать с собой!.. Как правило, люди умоляют спасти их, продлить жизнь, насколько это возможно…

— Благодарю вас, Игорь Алексеевич! — Артур сел на тахте, уже зная, чей номер наберёт немного погодя. — Если будет нужно, вы подтвердите свои показания, в том числе и письменно?

— О чём речь! — Доктор ничуть не смутился. — Конечно же!

— Тогда всего доброго. — Артур в несколько мгновений дополнил ранее построенную схему.

— До свидания, — грустно попрощался Игорь Алексеевич.

Итак, остаётся Старшинов, наставник и благодетель, несчастный пожилой любовник заражённой СПИДом шлюхи. Он покончил с собой в апреле, а когда узнал о своей болезни? Сколько времени обдумывал роковой шаг?..

Тураев быстро нажал семь кнопок, мечтая лишь о том, чтобы к телефону подошёл Степан. Но трубку взяла Елена Николаевна.

— Приветствую вас! — Артур старался говорить бодро.

— Здравствуйте, — безучастно отозвалась Старшинова.

— Вы, я думаю, в курсе наших со Степаном начинаний. Или он вам не рассказывал о частном расследовании, которое я веду?

— Как же, много говорил. Но вы ведь всё уже закончили, — удивилась Елена Николаевна, оживая. — Разве ещё остаются вопросы?

— Всё на самом деле только начинается. А вопрос лично к вам всего один. Когда и при каких обстоятельствах незадолго до гибели Гавриил Степанович мог сдавать кровь на анализ? Вам, наверное, сложно вот так, сразу, ответить?

— В марте он лежал в больнице — беспокоила язва желудка. Там, вероятно, Гавриил и сдавал кровь. Вернулся злой, нелюдимый, отрешённый. Я с трудом его узнавала. А почему вы об этом спрашиваете?

— Разрешите, я потом всё объясню. Сейчас мне некогда.

Тураев не находил в себе сил для того, чтобы выложить всё начистоту давно знакомой и уважаемой даме. Вдова Старшинова могла и не выдержать нового удара.

— Вы знали меня студентом. Елена Николаевна, и можете мне верить. Это очень важно, необходимо для того, чтобы выяснить всю, подчёркиваю, ВСЮ правду относительно случившегося с Гавриилом Степановичем. Боюсь, что допустил неточность, но вам придётся ответить ещё на один вопрос. Заметили ли вы крестообразный шрам на левом запястье вашего мужа?

— Да. Гавриил повредил руку, когда ремонтировал дачный домик, — не удивилась вопросу Елена Николаевна.

— Когда конкретно это случилось? Вы сами видели, как он поранил руку, или знаете о случившемся с его слов?

— Нет, я там не присутствовала. — Старшинова немного помолчала, припоминая. — Было это ещё прошлой осенью — если не ошибаюсь, в октябре. Гавриил вернулся с дачи, а рука вымазана йодом. У него частенько оставались ссадины, и я особенно не забеспокоилась.

— Простите меня за назойливость, даже за наглость… Вы начисто исключаете участие мужа в деятельности какой-либо секты? — Артур старался говорить как можно мягче.

— Что вы! Ни в коем случае! Гавриил долгое время оставался убеждённым коммунистом, вы и сами знаете. А после пришёл к Православию — их семья была очень набожной. — Вдова горестно вздохнула. — Это, к сожалению, не помешало ему совершить один из самых тяжких грехов. Нет, никакой секты! Исключено!

— Тогда больше вопросов не имею. — Артур даже вспотел от этого разговора. — Всего доброго, Елена Николаевна.

— Обязательно приезжайте к нам, Артур! — Старшинова тоже куда-то спешила. — Сейчас с Джеком нашим к врачу иду. Запаршивел совсем, на прогулках не отходит от того места, куда упал хозяин…

— Постарайтесь спасти его, — глухо попросил Тураев.

Он вернулся за письменный стол, дополнил обширную таблицу данных по всем трём делам и подумал, что до сих пор Фортуна была благосклонна к поборнику справедливости. Удостоверение давало возможность получать интересующие сведения, не объясняя причин интереса к ним. Так же должно случиться и сегодня в Химках — в больнице, где Старшинов лечил свою язву.

Насчёт Субоча Игорь Алексеевич ошибиться не мог, думал Артур, надевая поверх чёрного свитера кожаную куртку и пряча во внутренний её карман красную книжечку. Военврач, полковник медицинской службы, ударившийся в отставке в прибыльный бизнес, должен обладать цепкой памятью на лица. Тем более что в тот день ему действительно стукнуло шестьдесят пять, и потому роковой для Евгения Субоча вторник должен был в любом случае выделяться из череды серых будней.

Тураев закрыл дверь квартиры, через три ступеньки сбежал во двор, где под осенним солнцем сверкал его гранёный джип. Подумал, что по дороге обязательно нужно заправиться, а, вернувшись домой, ещё раз позвонить в Калининград Александру Голланду. Без помощи продвинутого друга Артур, задумавший грандиозный проект, обойтись не мог.

Глава 4

Валентин Еропкин уселся на смятой постели только с пятой попытки. Вцепившись в спинку кровати, он подтянул жилистое, облепленное взмокшей от пота майкой и сатиновыми трусами тело к изголовью. На тумбочке жена оставила блюдо с одним сырым яйцом, рюмочкой уксуса, солонкой, перечницей и стаканом, в котором всё это добро предстояло смешать. Средство от похмелья Валентин всегда готовил лично и выпивал его залпом. Из всех рецептов он предпочитал именно этот.

Еропкин сидел, спустив на коврик босые ноги, всклокоченный и заспанный. Болтал вилкой в стакане и с ужасом думал о том, что вечером должен, полностью протрезвев, явиться на работу, сесть за руль иномарки, каждую ночь развозившей девочек по клиентам.

Вчера они с Тамарой справили «стеклянную» свадьбу — пятнадцать лет совместной жизни; по этому случаю шеф разрешил одну ночь пропустить. Правда, потом Валентин должен был отработать в двойном размере — таков был внутренний устав. Никто в их фирме даром отгулы не давал, но это ничего, важно — вчера удалось освободиться.

Гостей собралось человек двадцать. На всю ораву пришлось по ящику водки и пива, не считая кислятины для дам. Ели-пили, пели-танцевали, рычали в дыму и в чаду, падая головами в тарелки. Валентин боялся, что кого-нибудь нелёгкая занесёт в кладовку, но потом сознание отлетело совершенно, и прийти в себя удалось спустя несколько часов — под ватным одеялом, куда Еропкина запихала уставшая от безудержного веселья Тамара. Она раздела мужа, как это бывало не раз, оставила его приходить в себя на их постели, а сама отправилась спать в залу, оставив открытыми все форточки.

Закончив взбивать в стакане пену, Валентин опрокинул содержимое в рот, крякнул и вытер губы ладонью. Нужно было как-то приводить себя в порядок — например, во второй раз идти в баню или, на худой конец, вставать под контрастный душ. А лучше всего выползти на снег, запихать его за шиворот, вымыть рожу, зачерпнув горстью из сугроба.

Но при мысли о том, что из-за этого придётся разгибать спину, выпрямлять дрожащие ноги, тащиться до шкафа, стискивая в ладонях больно пульсирующую голову, Валентин тихо стонал и ругался сквозь зубы. Всё равно нужно какую-то одежонку напялить и хотя бы пунктирно сориентироваться в пространстве. Нет, ни о каком походе во двор не может быть и речи. Лучше всего выпирать аспирин — всегда помогало…

Аромат вянущих хризантем мешался с запахом подгорелого жира с кухни, отчего Еропкина то и дело начинали мучить приступы тошноты. Как всегда в эти тяжкие минуты, Валентин вспоминал росистое утро в родной Кашире, орущего петуха на заборе, огромный, наполненный сладостными ожиданиями и открытиями мир детства.

Жил ведь когда-то с родителями в деревянном домишке на окраине подмосковного городка похожий на резвую обезьянку мальчуган. О будущем не думал — надеялся на «авось». Был таким, как все, звёзд с неба не хватал. Мечтал, как и многие в их дворе, только о московской прописке. Лелея в душе самые радужные надежды, шестнадцать лет назад подался в столицу. Устроился на ЗИЛ токарем, и в Парке Горького, как это бывает только в кинофильмах, встретил Тамару — ткачиху с Трехгорки.

Жили они в разных общагах, потом получили комнату в коммуналке. А после рождения двойни — квартиру здесь, в Солнцево. Валюн хоть и выпивал по праздникам, мужик был работящий и основательный. Жильё содержал в полном порядке, да ещё и участок они взяли. Там тоже дом построили, огородишко развели, насадили яблонек да вишенок.

Но на заводе вдруг всё пошло прахом. Валюн попёр против начальства, когда стали задерживать зарплату, и с ЗИЛа вылетел. Супругу и двоих пацанов нужно было кормить, и по протекции приятеля он устроился на останкинский мясокомбинат. Счастье вновь улыбнулось Еропкиным — удалось сыновей устроить в Суворовское училище, и в доме появились деньги.

Валентин всё же нашёл в себе силы дотащиться до кладовки. Потихоньку прикрыл дверцу, проверил ружьишко — всё в порядке. Промасленная тряпка не развёрнута, рогожка перевязана верёвочкой, сверху навален разный хлам. Только если знать, где искать, можно обнаружить. Но кто знает, кроме самого Валюна?

Тамарка со страху бы умерла, но ей и невдомёк — она в этот ящик не лазает. А в ящике целый склад — патроны, несколько толовых шашек, финка. Для ходки в зону вполне хватит, особенно теперь, когда по всем подвалам ищут гексоген. Но тот приятель, что на мясокомбинат устроил, год назад попался дуриком при гаишном шмоне. Нашли в его багажнике обрез с патронами, кое-что ещё в погребе, и упекли на восемь лет.

Валюн понятия не имел, что конкретно натворил его бывший кореш, но поддался на уговоры и спрятал часть арсенала у себя, чтобы тому ещё больше не навесили. Теперь лучше всего отвезти всю эту гадость в лес на машине и закопать, или в реке утопить, потому что надоело трястись днём и ночью. Доказывай потом в ментовке, что приятель отдал на хранение. Скажут, что все так врут, а сами пособничают бандитам и террористам.

— Валь, есть будешь? — крикнула с кухни Тамара. — Я картошки пожарила.

— Да нет, мутит. Огурчика если только… — Еропкин, похрустывая огурцом, вернулся в спальню, рухнул поверх одеяла.

А, с другой стороны, нехорошо без спросу выкидывать добро. Ведь если бы не тот друг-благодетель, не попал бы Еропкин на нынешнее денежное место. Раньше в водителях у известного сутенёра Магомеда Гаджиева числился именно Васька Перов. И как-то невзначай, незадолго до ареста, обмолвился он в присутствии хозяина насчёт Еропкина. Мол, он в Кашире баранку крутил и был на хорошем счету.

После того, как Ваську забрали, Гаджиев разыскал Валюна и предложил ему уволиться с мясокомбината. Еропкин так и сделал, о чём ещё ни разу не пожалел. Работа чистая. Зарплата приличная, можно себе ни в чём не отказывать. Тамарка повеселела, снова почувствовала себя человеком, хозяйкой в доме. И мальчишек приодела — не хуже других…

В дверь позвонили, и Еропкин вздрогнул — кого ещё несёт? Новым гостям он не был рад, ещё не отдохнул от вчерашних. И потому надеялся, что это к Томке забежала соседка за луковицей или щепоткой соли. Но в прихожей забубнил мужской голос, вроде бы даже знакомый, только Валюн никак не мог понять, чей именно. Простучали шаги по коридорчику, дверь распахнулась, и в проёме возник плотный высокий парень с чёрными усами подковой — их участковый, старший лейтенант Оноприйчук. Из-за его мощного плеча с погоном выглядывала перепуганная Тамара.

— Ну, що, Валюн? Здоровеньки булы!

Лёня Оноприйчук сиял, как медный самовар, а у Еропкина сразу же отнялись ноги. Он живо представил чулан, металлический ящик, его содержимое — и окончательно пал духом. Так и знал, что этим кончится! Побывал всё-таки кто-то из гостей в кладовке, доложил участковому, и тот заявился с утра пораньше.

— Здорово, командир! — угрюмо отозвался Еропкин.

— Ну и що ж ты такий смурный? Я чуял, погудели вы вчера — на весь дом. Соседи три раза в милицию звонили! Ты що ж порядок нарушаешь?

— Ну, виноват, если было чего!..

Еропкин был готов заплатить какой угодно штраф, лишь бы Оноприйчук поскорее убрался из квартиры.

— Виноват, виноват! Придётся и отвечать, — добродушно сказал участковый. — Собирайся-ка, Валентин, поедем к нам. Тут недалече, ты знаешь…

— Куда, командир? — Еропкин не сразу понял. — Зачем ещё?

— Та документы оформить треба! — объяснил Оноприйчук. — Протокол якись составим, щоб не шумел по ночам. В три часа кончил плясать!.. Одевайся, я отвернусь.

— Я не баба, чтоб отворачиваться.

Еропкин, преодолевая головокружение, роняя то брюки, то рубашку, принялся одеваться. Тамара, всхлипывая и шёпотом причитая, отправилась домывать оставшуюся со вчерашнего вечера посуду. Оноприйчук неторопливо прохаживался по комнате, время от времени поглядывая в окно, нюхал хризантемы и явно демонстрировал своё расположение к Валентину.

А тот, в свою очередь, никак не мог сообразить, когда именно приезжала милиция, и сетовал на собственную невоздержанность к спиртному. Лишь бы поскорее закончить формальности и не опоздать в кафе! В двадцать два часа он обязан выехать с девочками по первым трём адресам…

Еропкин, качаясь, натянул куртку, а кепку забыл на подзеркальнике. Неловко обнял Тамару, поцеловал её в щёку, будто покидал квартиру надолго, а то и навсегда. Оноприйчук, проходя мимо двери в кладовку, толкнул её плечом, и у Еропкина сердце замерло на несколько секунд. А потом застучало неровно, с каким-то жутким фырканьем.

У подъезда стоял «козлик» с гербом Москвы на дверцах, а вокруг топтались старухи. Наверное, они и вызывали ночью милицию, потому что появление Еропкина в сопровождении участкового встретили одобрительными возгласами. Валюну было все равно. Он радовался, что Леонид всё-таки не зашёл в кладовку, и глубоко дышал, стараясь проветрить мозги. Первый октябрьский снег буквально на глазах таял, превращался в грязную кашу, а низкое солнце светило в больные после вчерашнего перепоя глаза.

Оноприйчук сам сел за руль, а Еропкин привычно забрался за решётку. Автомобиль лихо вылетел на проспект, разбрызгивая лужи. Что-то было не так во всём происходящем, и Валентин никак не мог сообразить, что именно. Он качался из стороны в сторону, обхватив голову ледяными ладонями, а лицо его горело, как в лихорадке.

Отделение милиции помешалось на первом этаже точечного дома; теперь оно называли отделом. Леонид ловко втиснул машину на забитую транспортом стоянку, пригласил Еропкина на выход и быстро провёл его по узким коридорчикам, мимо дежурного и нескольких плотно закрытых дверей. Самую последнюю он открыл своим ключом и посторонился, пропуская Валентина в кабинет. Тот шагнул через порог и оторопел — в запертом кабинете находился человек, и человек этот ждал именно его, Валентина Еропкина.

Щупловатый на вид мужик лет тридцати, одетый в серо-голубую «тройку» полосочкой, смотрел на Еропкина особенными, похожими на пистолетные дула глазами. В глянцево-чёрных его волосах выделялся ровный пробор, а щеки поблёскивали под лампами дневного света — на них начинала отрастать непобедимая щетина.

— Вот, доставил, товарищ майор! — отрапортовал Оноприйчук.

— Молодец. — Майор придирчиво оглядел Валентина. — Думаю, что мы через час освободим помещение. Может быть, даже и раньше. Но пока мы здесь, сделай так, чтобы нас не беспокоили.

— Есть, товарищ майор!

Оноприйчук вытянулся, но больше в шутку. Потом он, захлопнув дверь, повернул ключ в скважине и тяжело затопал по коридору. Валентин Еропкин и Артур Тураев остались наедине.

* * *

— Магомед-Али Гаджиев родом из Новолакского района. Из того самого, где бои недавно были. Это в Дагестане, и все его охранники оттуда…

Еропкин то и дело смотрелся в висящее напротив овальное зеркало. И видел своё лицо, заросшее и распухшее, которое сегодня особенно напоминало морду шимпанзе. Экстравагантная внешность гаджиевского водителя привлекла внимание Тураева ещё две недели назад, когда он начал лично выпасать обслуживающий персонал того самого кафе.

Установив личность и домашний адрес примерного труженика баранки. Артур связался с местным отделом милиции и настоятельно попросил раздобыть на него более-менее значимый компромат.

— И много у него охранников? — перебил Артур, оживляясь.

— Человек пятнадцать. По крайней мере, стольких я видел, — испуганно ответил Валентин, прекрасно понимая, что в такие подробности вдаваться не стоило. — После того, как чеченцев вышибли из района, дагестанцы выданное для самообороны оружие обратно не сдали. Все они числились ополченцами и защитниками родного очага. Но у него не только автоматы — есть вещи серьёзнее, в том числе много разной взрывчатки. Это же каспийская икорная мафия, а с ними всегда были шутки плохи. Их любимое дело — дома взрывать…

— И как же ты, скромный токарь, с такими бандитами познакомился? — усмехнулся Тураев, протягивая Еропкину пачку «Парламента». — Угощайся.

— Спасибо! — Валентину действительно очень хотелось курить.

Артур уже дал понять, что знает всё о содержимом кладовки, и потому в целях собственной безопасности Еропкин должен помочь родной милиции. В противном случае будет возбуждено уголовное дело, и Гаджиев адвокатов для ничтожного водилы нанимать не станет. Найдёт другого, как нашёл после ареста Василия Перова. А того сам же и подставил, приказав перевезти оружие с квартиры на квартиру. Найденные обрез Гаджиев своим не признал и всё свалил на Василия. Так получится теперь и с Валентином…

— Васька-то Перов, который сейчас чалится, мне и раньше был знакомым. Он тоже из Каширы, на мясокомбинате осел ещё при Советской власти. Ну и меня туда же устроил, когда с ЗИЛа попёрли. А Магомед кончал техникум пищевой промышленности, был Васькиным однокашником. Там они скорешились. А уже после Васька Маге всё про меня рассказал. Но сам я только возил их, ей-Богу, ни в каких злодеяниях не участвовал. Ружьишко и всё прочее — не знаю чьи — Васьки или Магомеда. Каюсь, что не сдал их вовремя милиции. Но Магу-то я тоже боюсь, вот в чём дело! Два сына у меня…

— Значит, Гаджиев имеет многочисленную, хорошо вооружённую охрану, состоящую преимущественно из земляков, — подвёл предварительный итог Тураев. — А в настоящий момент он только икрой занимается или ещё чем-нибудь? Говори, не бойся. Здесь нас никто не слышит. И все думают, что тебя забрали в отдел за ночной дебош. Кстати, то же самое ты и после должен говорить всем. Мол, за пьянку погорел, и точка.

— Да, понял! — Еропкин обрадовался, что не придётся придумывать легенду самому. Здорово всё устроил этот майор. — А Магомед стал ворочать делами покруче икры. Вместе с тремя своими братьями организовал несколько точек общепита. Но персонал из них на самом деле выезжает по вызовам или принимает клиентов прямо там. И девочки, и мальчики — понятно? Кроме этих кафушек, есть клубы по интересам, бани, парикмахерские, массажные салоны. Даже поликлиники… гомеопатические, вроде… Кабинеты восточной медицины. Да, тренажёрные залы и плавательные бассейны Мага тоже держит. И все, кто там работает, на самом деле проститутки. Но проблем с регистрацией у них нет. Менты, извините, у Гаджиева тоже в доле. И они с Кормилицей свой бизнес расширяют…

Ещё хорошо, что те две шлюхи работали именно в кафе, а то век было бы не объединить их преступления в серию. Только вот вопрос, в одном ли, потому что уютных забегаловок, оказывается, имеется несколько. Насчёт Наталии Швец пока одни вопросы, и нужно для начала показать её фотографию Еропкину.

Артур думал об этом, а сам внимательно слушал водителя и готовился к самому главному, ради чего, собственно, и устроил весь этот спектакль с использованием участкового. Получить исчерпывающие сведения о Гаджиеве можно было и по другим каналам, но так выходило и дешевле, и быстрее.

— Сперва Мага набирал несовершеннолетних девок для обучения модельному ремеслу. Обещал райскую житуху за границей, — продолжал Еропкин, прикуривая одну сигарету от другой.

Несмотря на то, что он возил по вызовам девочек Гаджиева и имел за это не хилое вознаграждение, баловаться «Парламентом» ему не приходилось.

— Но попадали они там прямиком в публичные дома, и редко кому удавалось вырваться. Мага имел с этого жирный навар — русские девки нынче в моде. Но потом-то он покровителей во власти завёл, и в милиции тоже, когда с Маниловым Валерой познакомился. Тот выход имеет и на чиновников, и на всяких коммерсантов. «Папиков» в саунах и бассейнах девочки с распростёртыми объятиями принимали. Когда Мага сошёлся с Кормилицей, они модельный бизнес совершенно забросили, стали в открытую рекламировать интимные услуги. Изысканный и незабываемый досуг! — Валентин оскалил крепкие желтоватые зубы. — Выбор утех всё время пополнялся. Специально командировочных отправляли перенимать опыт за рубежом. Но доходы перекрывали расходы…

— И сколько Гаджиев берёт за сеанс? — поинтересовался Тураев.

— От десяти до пятнадцати тысяч баксов в сутки. А если по часам, то пропорционально, — еле выговорил последнее слово Валюн.

— Что же это за ударницы такие? — У Тураева даже задёргалась бровь.

— Красотки все обалденные, и без комплексов. — Похоже, Валентин даже гордился этим. — Обслуживают членов правительственных делегаций, но сами не имеют даже десятой доли тех денег. Всё идёт Гаджиеву, Манилову и Кормилице!

Залысины Валюна вспотели, и редкие вьющиеся волосы прилипли к мокрому выпуклому лбу. Табачный дым валил у него уже из ушей. Пытаясь расположить к себе Тураева, Валентин говорил даже о том, о чём под страхом смерти обещал молчать.

— «Крыша» у них не только ментовская. Руководители нефтегазовой отрасли благоволят к их бизнесу, из всяких министерств и ведомств наведываются «папики». Один раз Магу накрыли, а через день выпустили — за недоказанностью. С ними связываться уже никто не решается, от греха подальше. А девочки себе не принадлежат, даже когда отдыхают. Почти все они иногородние, живут на съёмных квартирах, где установлена всякая прослушка. В Москву без разрешения Кормилицы ни одна выйти не смеет…

А уж тем более они не могут, подумал Артур, устраиваться на работу в Шереметьевскую фирму или в салон магии, а также ездить в Петербург. Значит, всё это было сделано с ведома Кормилицы или Гаджиева. Только ведь предположения к делу не пришьёшь — нужно получить достоверные факты.

Тураев смотрел на зарешеченное окно, слушал матерок, перемежавшийся взрывами хохота. Парни в серой форме обсуждали подробности какой-то крутой ночной операции, проведённой в этом районе по наводке. Потом Артур протянул руку и на всякий случай задёрнул шторы — привык нацело никому не доверять. Еропкина он уже считал агентом, потому что отвертеться от компромата водила не мог.

— Мага-то знает, что за ним следят, но не боится.

Еропкин немного освоился в кабинете и осмелел. От него нестерпимо разило перегаром, но форточку Артур не открывал. Их разговор в таком случае могли подслушать. А это уже ставило под удар всю операцию.

— Влиятельные клиенты мешают — раз. Не нарыли, наверное, достаточно улик — два. На элитных квартирах наши птички министров принимают, а диспетчеры ведут учёт всех, кто там бывает, на компьютере. Если банк данных в милицию попадёт, то потом по телику можно будет сериал смотреть типа министра в бане или приключений человека, похожего на Генерального прокурора. Так что высшие офицеры силовых структур предпочитают Магомеда не трогать. Кому нужны грандиозные скандалы? Слушай, начальник, мне бы водички попить!

Еропкин облизал пересохшие губы. Тураев встал, налил в стакан воду из электрического чайника, потому что графина в кабинете не оказалось. Валентин жадно выпил и смущённо улыбнулся. — Добавочки бы, а, начальник? С бодуна я.

— Оно и видно, — заметил Тураев, выливая из чайника всю воду до капли.

Он думал о том, что позавидовать положению Валентина сложно. Не хочется подвергать смертельной опасности этого неотёсанного, но очень даже неплохого мужика, только другого выхода нет. Еропкин идеально подходит на роль агента.

— Давай дальше. Меня теперь интересует личность твоей хозяйки, Кормилицы, в миру Серафимы Кобылянской. Что о ней можешь сказать? Не обижает она тебя?

Валентин на какое-то время задумался, а Артур пытался побороть желание оставить бедолагу в покое. Да, умелый и циничный шантаж заставит водителя действовать в интересах милиции, и глупо не схватить сейчас за хвост Жар-Птицу. Но в случае провала Еропкина ждёт даже не изгнание с тёплого местечка, не мордобой, а нечто куда более страшное. И не только его одного — Тамаре с сыновьями тоже достанется.

— Ничего худого не скажу, — наконец решился на откровения Валюн.

Артуру показалось, что Кормилицу водила боится куда больше, чем Гаджиева.

— Платит без дураков, надуть не пытается. Я смог и мебель импортную купить для трёх своих комнат, и «Форд-Сьерру» поставить в «ракушку». Но всё это добро можно враз потерять, если Симе что-то не понравится. С Магой договориться просто — он в морду даст и простит, а эта… Но можно ведь на рожон и не переть. Тогда будешь, как сыр в масле… Нашим девкам все московские путаны завидуют. Кормилица ведь — примерная христианка, на храмы жертвует, старикам помогает, детишкам. Бездомному зверью целый отель выстроила. Ведь «мамки» такие бывают, что хуже эсесовцев. Просто так девчонок бьют, морят голодом, ни за что не отвечают. Кормилица же о кадрах заботится — ради забавы никого не мучает, а только за провинности…

Еропкин говорил быстро, словно выдавал давным-давно выученный текст, а от прежнего живого интереса в его голосе ничего не осталось. Получается, Гаджиев и Кобылянская для водилы — не одно и то же? Если за Магомедом он согласился бы наблюдать, то страх перед Кормилицей может пересилить нежелание идти под суд.

— Она всем нам на день рождения подарки дарит, устраивает застолье в кафе. У кого что с родными — отпустит с работы, деньгами поможет. Мою Томку устроила в классную клинику операцию на венах делать, а сама даже не видела её никогда. Любая наша «бабочка» за Кормилицу глотку перегрызёт. Ни одну ещё не оставила в «обезьяннике» — всегда вытащит и штраф заплатит, если надо. Ни «субботников» у нас в привычном смысле, ни выселений из Москвы, ни приводов за просроченную регистрацию. Все заморочки с начальством Сима берёт на себя, обеспечивает крутую охрану. Клиенты наших девочек напрягать боятся — не то, что у других…

Под Еропкиным жалобно скрипнул казённый стул. Артур, по обыкновению кривовато усмехаясь, выслушивал эти святочные сказки.

— К тому же дочку она недавно потеряла, Катюшку. Они с бой-френдом этой зимой насмерть замёрзли в Царицынском парке. Секту какую-то посещали, дуроломы, ну и устроили себе конец света…

При этих словах Еропкина в зрачках Артура дрогнули крохотные зеркальные точки, но он промолчал.

— Теперь Сима Машутке и младшему, Ваньке, новую гувернантку взяла. И приказала, чтобы та ни на шаг от детей не отходила. Ирина-то не только наш филфак закончила, но ещё и в Штатах училась. Пять языков, говорят, знает. Кормилица её озолотила, души в ней не чает. Дружит только с ней по-настоящему…

— А в данный момент где находится Кобылянская? — спросил Тураев.

— С младшим в Италию уехала. Вернее, в Сан-Марино, в Католику, — проявил совершенно потрясающие познания Валентин. — Вернётся через три дня. А Мария в Москве осталась, с Ириной. Ей в школу надо ходить.

— Лично тебе приходилось возить Кормилицу куда-нибудь?

Артура ничуть не тронули горестные откровения водителя, но личность любимой гувернантки очень заинтересовала. Второй агент не помешает, и нужно взять эту учёную Ирину в разработку.

— Или у неё другой шофёр?

— Теперь придётся, — вздохнул Еропкин, глядя в пол. — Не зря в армии два года баранку крутил…

— Вот и отлично. Значит, её машину ты сможешь поставить на прослушивание.

Тураев говорил так, словно Еропкин уже дал согласие сотрудничать. Тот разинул рот, будучи не в силах издать хотя бы один звук, да так и застыл.

— Валентин Дмитриевич, мы же с тобой люди умные. Вот на этой шашке, — Тураев приподнял газету на одном из столов, и Еропкин с ужасом увидел под ней брикетик тола, — твои отпечатки пальцев. Я и так делаю тебе снисхождение. Но, если будешь задирать хвост, передумаю. Прямо отсюда поедем к тебе на квартиру, захватив понятых, и составим протокол об изъятии оружия и боеприпасов. А ты знаешь, какое время на дворе? Могут тебя и за террориста принять, верно? Вчера, пока ты с гостями гулял на «стеклянной» свадьбе, наш человек эту шашку из твоей кладовки забрал. Я всё сделал для того, чтобы твой привод в милицию выглядел естественно, обыкновенно, и не привлёк внимания. Я обеспечил тебе правдоподобную, надёжную легенду. Если Гаджиев и Кобылянская тебе доверяют, и ты вхож во все помещения фирмы, установить там микрофоны для тебя труда не составит. Никаких особых навыков для этого не требуется. Нужно только не попасться во время установки, но это уже зависит от тебя самого. Да, а почему тебе теперь придётся возить Кормилицу? — резко изменил тему Артур.

— Его водила трагически погиб. Сын этого мужика работает на КамАЗе дальнобойщиком. Ни копейки от отца не брал, сам хотел свою семью содержать. Но перед рейсом пришлось кое-какой ремонт делать, и потому пригласил батю в консультанты. Мужики торопились, как следует, стопорное кольцо не закрепили и стали колесо накачивать. Пружина слетела со скоростью пули и ударила отца в висок. Позавчера похоронили.

— А сын не пострадал?

Артур даже утратил безразличие ко всему, что напрямую не касалось дела. Еропкин затравленно смотрел на него.

— Да нет, в порядке, разве что умом тронулся маленько. Только что с батей разговаривал, и вдруг тот в луже крови валяется, и мозги — по асфальту… Гаджиев мне позвонил и велел на «шестисотый» пересесть с «Ауди». Это для меня повышение.

— Всё складывается так, как нужно, — удовлетворённо констатировал Тураев. — Да, Валентин Дмитриевич, для сведения… Деваться тебе некуда ещё и потому, что склад в твоём чулане — это только один из эпизодов. Можно придраться ещё и к тому, что ты работаешь в публичном доме. А такие заведения, к счастью, ещё не разрешены законом. И третье — несмотря на наличие высоких покровителей, империя Гаджиева всё-таки уязвима. Любой омоновский рейд в кафушку может выявить там много интересного, в том числе «стволы» и наркотики. Выставить тебя наводчиком особого труда не составит. Так что отбрось все сомнения и делай только то, что тебе прикажу я. Должен был понимать, в какое пекло суёшь голову, когда с мясокомбината переходил к Гаджиеву, и поэтому поздно сопли распускать. Завтра, когда закончишь смену, Оноприйчук тебя опять сюда привезёт, якобы из-за тех же жалоб. Я научу тебя обращаться с аппаратурой. Время от времени под тем или иным предлогом мы станем встречаться. Ты на словах передашь, что удалось увидеть непосредственно в кафе или на других объектах, принадлежащих Гаджиеву. Я укажу точки на планах офисов Магомеда и Серафимы, и именно туда ты должен будешь посадить «жучки». Валентин Дмитриевич, ты — мужик сообразительный; сделаешь всё, как надо. Раз пошёл на повышение, значит, вне подозрений, и всё будет нормально. Или у вас там жёсткий режим, работают камеры слежения прямо в кабинетах, и каждый день ищут микрофоны?

— Да нет, я пока не слыхал об этом. Мага всё никак не соберётся закупить. Говорит, дорого…

— Вот и ошибается!

Артур закинул ногу на ногу, обернулся к двери. Он понимал, что ребятам негде приткнуться, но разговор не заканчивал, потому что каждое слово было сейчас на вес золота.

— Кроме того, ещё один передатчик ты будешь постоянно носить на себе, а выглядеть он будет по-разному. Например, как пряжка, пуговицы, запонка или булавка для галстука. Чтобы не вызвать подозрений, эти аксессуары ты станешь периодически менять. Обыски у вас там бывают при выходе и входе? — Сам Тураев таких данных не имел и поэтому сомневался.

— Я не на зоне, чтобы меня шмонать! — разозлился Еропкин. — Ушёл бы сразу, ни на какие «бабки» не польстился. Я гордый, начальник!

— Я жалую гордых, — одобрил Тураев. — И потому доверяю тебе. Один из передатчиков будет вмонтирован в любимую видеокассету Гаджиева, и ты должен будешь незаметно поменять одну на другую. Смотрит Мага порнушку, или кассета валяется просто так, а разговоры передаются на приёмник. Получается полный охват — и в офисе, и в автомобиле осуществляется прослушивание. Кроме того, ты будешь внимательно следить, кто посещает Гаджиева и Кобылянскую. Сумеешь узнать тему из разговоров — честь тебе и хвала. Ну а если случится беда — семья без помощи не останется. — От этих слов Еропкин вздрогнул. — Работать ты будешь не только за страх, но и за совесть. Да, посмотри-ка на этих красоток, — предложил Тураев, словно не замечая состояния своего визави. Он достал из кожаной папки три снимка и рассыпал на диване. — Знаешь кого-нибудь из них?

— Они же умерли все! — Валентин сложил снимки веером, как карты. — Илона, вот эта, в нашей кафушке работала официанткой. Часто посетителей обслуживала голышом — в одном фартучке. Вроде наставницы у молодёжи была, обучала премудростям разврата. Ей шею свернули в сентябре ещё. У нас говорят, что жених её прикончил, оператор с колонки «Бритиш Петролеум». Якобы за то, что она его СПИДом заразила. Напился, как я вчера, и дал волю чувствам. Скрылся куда-то из города, и до сих пор найти его не могут. Натка Швец в другом месте трудилась — в салоне восточной медицины. Красивая, стерва, была! Как хочешь, могла клиента ублажить. Ни на одной крутой порнокассете того не увидишь, что она вытворяла. Почему-то яд приняла. Она в последнее время заговаривалась, вроде даже в психушке сидела, так что наши особенно не удивились. Вообразила, что она колдунья, подпитывается божественной энергией из космоса. Каким-то особенным тайским массажем владела — к ней клиенты стояли в очередь получать удовольствие. Валька Черенкова, тёзка, всё мягкие игрушки шила. Просто так дарила тем, у кого дети. Пироги любила печь…

Еропкин смахнул слезу. Как показалось Артуру, он был искренен.

— Блин, они мне пор ночам часто снятся, особенно Валька. Не будь женат, предложение бы ей сделал. Её один раз маньяк караулил у кафушки, кислотой облить хотел, так пришлось везти её к себе на квартиру. Жила неделю в Солнцеве, пока того козла не задержали. Но всё-таки Валька совершенно случайно нарвалась. Жила на съёмной квартире у старой психички, и та сослепу взорвала газ. Начался пожар, и обе они сгорели. «Тёлки» долго-то не живут…

В дверь постучали. Мягкий ноющий голос Оноприйчука вкрадчиво произнёс:

— Товарищ майор, скоро? Меня зараз хлопцы прибьют, що им нияк у кабинет нэ зайты! Полуторы годыны размовляете…

— Всё, на сегодня закончили! — Тураев встал с диванчика. Еропкин тоже вскочил, застегнул куртку. — Завтра встречаемся, как договорились. Пойдёшь домой пешком, а я проверю, нет ли за тобой наблюдения. И если ничего подозрительного не замечу, Леонид завтра за тобой заедет. Да, и ещё… — Артур подошёл к Валентину, взял двумя пальцами за застёжку, заглянул в глаза и попросил: — Никому ничего не говори. Даже жене, ясно? Пусть она будет в неведении для своего же блага. Ты меня здесь не видел и препирался только с Леонидом. Я отдам тебе деньги, которые придётся для виду выложить в виде штрафа. И последнее. Запомни мой рецепт от похмелья. Очень действенный, я на себе проверял, когда нужно было моментально прийти в норму. Две столовые ложки касторового масла смешать со стаканом горячего молока, следка остудить и медленно выпить. Поможет — если, конечно, выдержишь…

* * *

— Нора, ты всё так же молода и прелестна! Выглядишь не матерью своего сына, а его женой! Или младшей сестрой! Голубоглазая газель, вечная школьница, совершенно не похожая на своих ровесниц… Утончённая натура, изысканная музыкантша, хранительница очага, блоковская прекрасная дама, чудом оказавшаяся в нашем суровом мире. Пьём за Нору Мансуровну Тураеву, потому что это и её праздник! Когда тридцать один год назад юная хрупкая студентка Консерватории произвела на свет сына, она ещё не знала, что триумфально завоюет столицу. Она вышла за комсомольского функционера, который много лет спустя стал одним из руководителей государства. Второй её супруг — работник Мосгорисполкома, ныне не последний человек в городской мэрии. Но ещё не вечер, Норочка! Ты ещё так молода! Вполне возможно, что ты ещё станешь королевой, повелительницей какой-нибудь счастливой страны!

— Нет-нет-нет! — перебил витиеватый тост, произносимый одним из гостей, Альберт Александрович Говешев. — Я никому не отдам Нору! Я буду владеть этим сокровищем один и чувствовать себя самым богатым человеком на свете. О, Создатель, за что ты дал мне столько счастья?!

Сидя рядом со своим сыном Арнольдом, он, не отрываясь, смотрел на жену — тонкую, гибкую, в чёрном гипюровом платье, усыпанном блёстками и стеклярусом. Она танцевала вальс со старшим сыном Артуром, которому сегодня исполнился тридцать один год. И улыбалась только ему, словно прося прощения за то, что живёт в другой семье.

Альберту казалось, что такой Нора была всегда. Такой же останется и до самой его смерти, потому что над ней не властно время. Не может быть, что ей пятьдесят! Нет, не может! Густые каштановые волосы, затмевающие любой парик, молодёжная чёлка, длинные голубые глаза. Смуглое гладкое лицо, тонкие чёрные брови. И грусть, боль, недоумение во взгляде. Руки на клавиатуре рояля, распухшие от бесконечной стирки.

Та девушка в гипюровом платье, чем-то похожем на нынешнее, аккомпанировала давно забытой певице. Альберт Говешев весь вечер смотрел только на пианистку, не слыша старинных романсов. Через день он уже знал, что за роялем сидела уроженка Казани Нора Тураева, студентка четвёртого курса Консерватории.

Говешев сбился со счёта, пытаясь понять, скольких гостей пригласила Нора на «день варенья» своего первенца, хотя ради душевного спокойствия жены готов был понести и не такие расходы. Праздник нужен был ей, а не Артуру. Тот почти не пил, а это означало, что виновник торжества вот-вот уйдёт по-английски.

Отпустив разгорячённую танцем мать, Артур взял с овального металлического блюда шампур с нанизанными на него сочными кусками осетрины и принялся за еду, думая о чём-то своём. Говешев старался не встречаться взглядом с пасынком, чтобы не чувствовать себя виноватым перед ним.

Видит Бог, думал Альберт Александрович, отца которого на самом деле звали Шандором, я сделал для него всё, что мог. Угождал ему куда больше, чем родному сыну Нолику, а благодарности не видел никакой. Нора переживает, что её старшенький никому не нужен. А я думаю, что это ему не нужен никто. Артура угнетает безудержное веселье. Его тошнит от заздравных речей и рек шампанского.

Он хочет сбежать из-за заваленного снедью стола и раствориться с дворах, в подворотнях, в тумане, затопившем поздней осенью московские улицы. Он вполне мог бы и не работать в милиции. Отчим предлагал замолвить словечко в мэрии, но инициатива была вежливо отклонена. Значит, такая жизнь его устраивает. Пусть так и живёт.

Заиграла новая мелодия. Весь зал затанцевал, в том числе и Арнольд. Нора вытащила его за руку из-за стола, понимая, что Артуру не до собственного дня рождения. Этот ресторан их семья уже давно выбрала для проведения домашних торжеств, но Артура Нора завлекла сюда впервые. Весь вечер предлагала ему разные кушанья, включая фирменное заливное «Крутицкое подворье». Нолик тоже лез вон из кожи, стараясь умилостивить любимого брата. Ну, а Говешев раздражался всё сильнее и сильнее.

Он жевал вареники с грибами, запивал их белым вином и вспоминал свой первый откровенный разговор с пленительной пианисткой. Оказалось, что обитает она не на облаке, а в общежитии Консерватории. Она развелась с мужем, от которого остался трёхлетний сын Артур. Ребёнок не вылезает из круглосуточного детского садика, а перед тем чуть ли не от рождения посещал ясли.

Бывший муж Норы тоже жил в общежитии, только в ДАСе. Вероятно, невозможность съехаться и загубила брак. Впоследствии отец Артура уехал к себе на родину и женился на соседской дочке, которая очень нравилась его матери. Нора же первой свекрови по вкусу не пришлась. Зато мать Говешева уважала её безмерно. И она, и сам Альберт сделали всё для того, чтобы печальная красавица оттаяла душой и вновь научилась смеяться.

Через девять месяцев после свадьбы у них родился общий ребёнок, розовый голубоглазый Арнольд, очень похожий на своего деда, убитого повстанцами в пятьдесят шестом году. Вдову и сына Шандора срочно вывезли в Москву, где они и остались навсегда, и даже сменили фамилию.

После рождения Арнольда Нора окончательно почувствовала себя счастливой. И все серьёзные достижения, все успехи, которых добился Альберт Говешев, были заслугой Норочки. Она была той самой женщиной, ради которой стоило совершать подвиги. Арнольд отца всегда тоже только радовал.

А вот из-за Артура Нора пролила море слёз. Одно время он пропадал в казино, разъезжал по закрытым клубам, где был тогда дорогим гостем. Женился на несовершеннолетней вертихвостке, которая любила не своего жениха, а его в те времена могущественного отца. Когда карьера последнего резко оборвалась, Марина схватила в охапку двухлетнего Амира и увезла его в Германию, к новому папе. А Нора до сих пор не может смириться с потерей единственного внука, плачет и просит отыскать малыша. Правда, теперь уже парень не малыш — ему девятый год, учится в школе. Но Артура, похоже, не интересует и родной сын, чего уж говорить о других?..

Говешев заметил, что Артур посмотрел на наручные часы, промокнул губы салфеткой, встал из-за стола и направился к выходу. По дороге вдруг резко повернулся, отыскал глазами отчима, шагнул к нему. Наверное, почувствовал, что тот о нём думает, и решил выяснить отношения. Всё-таки Артур — очень неприятный мужик. Непреклонный, как запертая бронированная дверь. И не поймёшь, как к нему подступиться, чем привязать к себе. До сих пор называет отчима на «вы» и по имени-отчеству, будто и не прошло двадцать восемь лет. Нора умоляла сына признать Говешева отцом — ни в какую. Он, мол, не тот ласковый телёнок, который сосёт двух тятек разом…

— Альберт Александрович, мне срочно нужно уйти. Примерно на два часа.

Артур присел рядом с отчимом на стул Арнольда. Ну вот, опять!

— Ты даже в такой день не хочешь побыть с матерью? — прошипел Говешев, яростно комкая под столом салфетку. — Я уже не говорю обо всех остальных! Но мама-то ночей не спала, готовилась, наряжалась! Когда она увидит, что тебя нет, ей с сердцем плохо станет…

— Служба. — Артур даже не моргнул глазом. — Когда кончится танец, скажите, что я обязательно позвоню ей сегодня.

И, поднявшись, вышел из зала, оставив Говешева колотиться от злости. Вечер был испорчен — в который уже раз…

Все цветы и подарки полетели псу под хвост — именинник не обратил на них никакого внимания. Он просто отбыл в ресторане положенное время и не пожелал продлить его ни на минуту.

Артур взял в гардеробе кожаное пальто, надел его поверх праздничного костюма и поспешно покинул ресторан. Через двадцать минут, по сведениям Еропкина, в офис Гаджиева должен был приехать важный клиент. К сожалению, Магомед и его собеседник не знали о торжестве Тураева, и их нельзя было попросить перенести встречу на более удобное время.

* * *

Артур закрутил руль вправо, и напичканная электроникой «Тойота-Королла» въехала в полутёмный двор, засыпанный гниющей листвой вперемешку с тающим снегом. Ещё раз сверился с часами и надел наушники, не опасаясь, что будет замечен с улицы — стёкла в автомобиле были густо тонированы.

Первый сеанс прослушивания получился неудачный, потому что машина угодила в глухую пробку. Артур не смог сосредоточиться и потому не усвоил больше половины текста. Водилы темпераментно выражали свои эмоции, вокруг газили выхлопные трубы. Свистел ветер, и валил снег. Было похоже, что зима обрушилась на экваториальную Африку, а не на Москву — так растерялись и гаишники, и коммунальные службы.

А вот теперь ему удалось устроиться в очень удобном месте на Самотёке, где без проблем можно было простоять и час, и два, вникая в суть разговора. Саня Голланд предоставил великолепную аппаратуру; кроме того, пригнал автомобиль, предназначенный именно для прослушивания закрытых помещений. Валентин установил микрофоны во всех точках, указанных Тураевым, и теперь всё зависело лишь от счастливого случая.

— Ну, проходи, дорогой, садись! — раздался в наушниках голос Гаджиева.

Лёгкий акцент и гортанные нотки подтвердили догадку Артура — так мог говорить только прославленный московский сутик. — Как поживаешь, Казанок?

— Да ничего поживаю, — ответил глухой бас.

Артур ещё перед началом сеанса включил магнитофон, надеясь потом прослушать запись столько раз, сколько потребуется. Сейчас девятнадцать десять, и впереди ещё целая ночь. Интересно, кто такой этот Казанок?..

— Я твою просьбу выполнил или нет? — немного погодя просил Магомед под выразительное бульканье.

Похоже, они знакомы давно и не впервые вместе выпивают. Нужно потом уточнить всё у Еропкина.

— Да, понимаешь ли, не знаю пока, — задумчиво жуя, ответил Казанок. — А мне чисто конкретно нужно, чтобы она влипла. Надо для верности ещё разок повторить. Прикинь, я заплачу, сколько скажешь…

— Мне-то что! Сколько раз дашь «бабки», столько раз я твоей Ксении пришлю хорошего мальчика. Она же у тебя на это дело слаба?..

Мага захихикал. Невидимый Казанок заржал, как жеребец.

— Не то слово, блин! Врачи говорят, что у неё эта… ну, нимфомания, что ли. И всё будет без подозрений, понял? Хоть третий, хоть пятый раз посылай человечка — она проглотит. Я-то любил её сперва. Прикинь, ей двадцать четыре, а мне сорок шесть. Пацана родила, всё чин чинарём. Потом надоело, как это у меня всегда бывает. И я ей, похоже, надоел, но не мои «бабки». Чужие мы друг другу, Мага. Давно уже чужие…

— Знаю я, Казанок, всё знаю, — успокоил Гаджиев. — Пей вот ещё.

— Добрый ты человек! — Кажется, Казанка уже развезло. — Ты мне помоги, блин, а я за тебя век свечки буду ставить, хоть ты и нехристь. Я ведь тебе не говорил раньше, для чего это мне нужно. Теперь скажу. Шестой раз хочу жениться, прикинь, Мага! Ты знаешь, я прижимистый, но ради такой партии готов раскошелиться. Всё равно внакладе не останусь. Она — испанка, точнее, потомица креолов, живёт на Канарах. Мечта, а не женщина, и вилла — ого-го! Согласна обвенчаться со мной, а мне всё равно нужно валить из Эрэфии. Так Ксенька, сучка, развод не даёт! И хочет похерить всё моё счастье. Я за это ей глотку зубами порву!..

— Пей лучше, — остудил пыл Казанка Гаджиев. — Зубами рвать не нужно — заразишься. Кто тебя заставит с больной-то жить? Никто. Разведут, как цуцики.

— Тогда-то конечно, никто меня не обяжет жить с больной СПИДом. Лишь бы зацепило её, лярву, лишь бы получилось у нас! Я послезавтра в Испанию уезжаю, Ксенька одна остаётся. Начнёт заведения обзванивать…

— И очень хорошо, что начнёт! — обрадовался Гаджиев. — Мне сразу же из диспетчерской стукнут, и я вышлю к ней мальчика.

— Хотел развестись, как положено, через суд. Не разводят! Ребёнку трёх лет нет! Не разводят, и всё тут! Я ей громадные алименты предлагал — не берёт. Говорил в суде, что маньячка она, и даже со своим компьютером занимается сексом. Какой-то специальный костюм надевает и начинает клавишами щёлкать. Получает американские журналы. А судья говорит: «Раз она не согласна, ничего не выйдет. Работать на компьютере в нашей стране никому не запрещено». Как я за дверь, так у неё мужик новый…

— Будет ей мужик! Утешься, Казанок. Только о сыне-то ты подумал? — Мага даже забеспокоился. — Он ведь от матери заразиться может.

— Да она к пацану давно не прикасается. Он с няньками и охранниками всё время. Мать его мастурбирует, пьёт или в постели кувыркается. Бабка в религию вдарилась, хочет в монастырь уйти. Никому до него дела нет. Ксеньке бы на мировую решиться, уголки сгладить. Я бы, может, и простил, сам не без греха. Так нет — заводит меня и заводит! Мол, всё равно я ей ничего не сделаю. Киллера нанять побоюсь, потому что сразу же на меня и подумают. А вот так, по-тихому, всё у нас получится. Мне конфликты с законом не нужны. Я только-только легализовался.

— Она сейчас где живёт? — деловито спросил Гаджиев.

— Да на Фонвизина я ей квартиру купил. Пусть туда трахальщиков водит, а не в мою спальню. Короче, положись на меня во всём. Что надо будет — сделаю. А сына с собой возьму, в Испанию. Там ему лучше будет…

Артур снял наушники, зная, что шесть магнитофонов фиксируют всё происходящее на объектах империи Гаджиева. Санька Голланд арендовал суперавтомобиль у частных московских охранников, которые раньше работали в КГБ, и передал на две недели в распоряжение Тураева. По истечении этого срока аренду можно было продлить, правда, уже за двойную цену. Артур пока надеялся управиться к назначенной дате. Нужно будет сегодня забрать две кассеты и ночью их прослушать.

— Это я удачно зашёл! Со второй попытки такая запись… — пробормотал Тураев, вытирая платком вспотевший от напряжения лоб. — Прямо-таки подарочек на день рождения! Лучше и не бывает…

Надо срочно установить личность Казанка, узнать домашний адрес его жены Ксении и осторожно предупредить её о грозящей опасности. К сожалению, Казанок просил Гаджиева повторить попытку; значит, по крайней мере, один сеанс уже имел место. И, вполне возможно, ужасный замысел осуществился. Молодая женщина, которая не желала жать мужу развод и тем самым препятствовала выгодному для него браку, уже может быть инфицирована вирусом иммунодефицита. И никто не докажет вину её супруга, тем более что Ксения славится неразборчивостью в интимной жизни.

Вполне вероятно, что несчастная действительно больна. Она используется для самоудовлетворения компьютер, влезает в теледилдонический костюм, и её гениталии совпадают со всеми эрото-сенсорными интерфейсами. Затем нужно набрать специальный код и погрузиться в океан оргазма. Артур знал о таком способе получения сексуального удовлетворения, но никогда не видел людей, в реальности пользующихся услугами компьютера.

Интересно бы встретиться с этой Ксенией, подумал он. Встретиться и посоветовать ей впредь доверяться только умной машине, а не вызванному по телефону мальчику. Скорее всего, у посланника Маги с собой не будет вообще никаких презервативов — эротоманки их на дух не выносят.

Итак, женщину зовут Ксения, ей двадцать четыре года. У неё есть сын примерно двух с половиной лет. Проживают они на улице Фонвизина, скорее всего, в элитном доме. Это уже что-то, хотя дополнительные сведения не помешали бы. Прекрасно, если она носит фамилию мужа; тогда слово «Казанок» вполне может служить ориентиром.

Тураев уже вышел на службу и, несмотря на заедающую текучку, вполне мог оперативно вычислить Ксению. Без этого не спасти человека и не собрать необходимое количество улик против Гаджиева и Кобылянской. И если оставить этих упырей на свободе, они и дальше будут практиковать бизнес на крови и неизлечимой заразе.

Ведь точно так же кто-то заказывал Гавриила Степановича Старшинова, и Гаджиев обещал прислать к нему нужную девочку. Врачи в больнице подтвердили, что поставили судье страшный диагноз, но он тогда прореагировал очень вяло. Наверное, не осознал до конца, что с ним произошло. Верил, надеялся, думал, что ошибка…

Артур Тураев обязан сполна воздать убийцам человека, который единственный поддержал его, понял, помог, не предал. Протянул руку именно тогда, когда это было нужно почти уже сломленному напастями юноше, а не спустя шесть лет. Он не устраивал шумных торжеств по поводу некруглой даты, не подменял содержание формой и не ждал благодарности. Гавриилу Степановичу было всё равно, кто отец Артура Тураева и где он в настоящий момент находится, в чём его обвиняют. Судью не интересовало, какие неприятности грозят ему из-за нежелательных контактов с бывшими практикантами. Только его голос и слышался тогда в телефонной трубке, а отчим и даже мать в девяносто третьем избегали Артура. Правда, Арнольд тайком набирал номер сводного брата и шёпотом пытался его подбодрить.

Сжимая зубы до скрипа, Тураев вспоминал грузную фигуру Говешева, его прозрачные голубые глаза и отмассированное лицо. Трепетный взгляд матери, которая вечно чувствовала себя виноватой. Но иначе жить не могла…

Майор накрыл ладонью трубку мобильного телефона, не находя в себе сил позвонить в ресторан и услышать голос отчима. Все шесть магнитофонов крутили кассеты, фиксируя каждое слово тех, кого Артур должен был обезвредить ещё в этом году. За всё оставалось полтора месяца. Чтобы впредь себя уважать, майор Тураев должен был сделать это.

Артур завёл мотор и вывел «Тойоту» из тёмного глухого дворика, уже точно зная, что завтра с утра начнёт искать Ксению. А сегодня нужно вернуться на собственный праздник. Вернуться потому, что его отсутствие сильно огорчит Нолика.

* * *

— И мне, и маме в страшном сне не могло присниться, что я стану женой бандита и убийцы…

Ксения Казанцева повела оголёнными плечами, перечерченными бархатными лямочками. Эти же лямочки рисовали трогательный косой крестик на её хрупкой персиковой спинке.

Жена матёрого уголовника была так прелестна, что Тураеву стало стыдно говорить с ней на неприятные темы. Но пришлось, потому что именно для этого Артур и пожаловал в её дом. На то, чтобы найти эту большеглазую нимфетку с короткой спортивной стрижкой, ушло два дня. Уже сутки мужа Ксении не было в Москве, и поэтому Артур явился в квартиру на улице Фонвизина, не таясь.

Артура этот мешочек с косточками абсолютно не возбуждал. Было похоже, что Ксения, в соответствии с нынешней модой, просто изображает из себя секс-бомбу, да заодно злит стареющего супруга, находя в этом острое удовольствие. Злит, не осознавая, что роет себе могилу.

— И вы говорите об этом мне, майору милиции? — Артур покачал головой, демонстрируя недоверие к громким словам Ксении. — Я ведь и посадить его могу. Или Казанцев уже свой срок отмотал?

— Дураков нет срока мотать. — Ксения подлила в чашечки кофе. — У них группировки на счету пятьдесят три разбойных нападения. Братва его по тогдашней семьдесят седьмой статье пошла, за бандитизм, а Мишка как-то сумел выкрутиться. Кореша его отбывают пожизненное и «двадцатку», а он с дагестанцами связался здесь. Остепенился, купил какие-то прибыльные акции, занялся коммерцией. Правда, в чём её суть, Мишка мне не говорит.

Ксения откинулась на спинку кресла, полюбовалась своим отражением в зеркальном подвесном потолке. Она почти утонула в пухлом огромном кресле, обтянутом кремового цвета кожей. Торчали лишь худые колени и тонкие руки, унизанные серебряными браслетами.

— А как вас угораздило на него выйти? \ Артура начинал раздражать оценивающий взгляд миниатюрной кокоточки. Он приехал сюда из своего кабинета на Петровке и выглядел неважно — коричневый недорогой костюм, неяркий узкий галстук, помятое лицо, припухшие веки. Тураев не ставил своей задачей произвести на Ксению благоприятное впечатление. Он должен был просто предупредить её о грозящей опасности.

— Неужели других не нашлось?

— Романтика, мать её! — звонко расхохоталась Ксения. — Я ведь школу с золотой медалью окончила и МИФИ почти на одни «отлично». Мама главным бухгалтером работала на предприятии военно-промышленного комплекса. Всё было так скучно, правильно и размеренно, что я взбунтовалась и решила отведать другой жизни. Бывшая паинька смогла обратить на себя внимание человека, от которого стонал весь Ростов. И какое-то время я даже была счастлива. Обожаю своего сына, только не имею времени на то, чтобы стирать за ним штанишки и читать ему на ночь сказки.

Ксения лукаво опустила ресницы. За окном, убранным похожей на знамя бархатной шторой, падал снег.

— Может быть, я повела себя неправильно. Из-за отсутствия материнской ласки ребёнок страдает энурезом, подвержен приступам внезапной ярости. Он кусается, щиплется, бьёт посуду. Моя мать попала в лапы монашкам, которые требуют от неё продать квартиру на Юго-Западе, а деньги отдать в обитель. Мой благоверный Казанцев завёл себе кралю в Испании, дочку русского эмигранта и креолки. Уверяет, что хочет на ней жениться. Я ещё не созрела для того, чтобы дать развод…

— А лучше бы дать, — негромко, но твёрдо сказал Тураев.

— Как?.. — Казанцева запнулась. — Почему лучше дать?

— Потому что таким образом разлюбившего мужчину не удержать, поверьте мне. Если ему есть, куда уйти, но всё равно уйдёт. А вот спровоцировать его на необдуманные, роковые решения — пара пустяков. Я, собственно. У вас именно по этому поводу.

— Вы сказали, что хотите сообщить мне важную новость, — вспомнила Ксения.

Огромные синие глаза её теперь смотрели испуганно. Маленькая грудь под лифом вечернего платья билась толчками.

— Мне что-то угрожает?

— Да, вы подвергаетесь серьёзной опасности, — печально согласился Артур.

— Думаете, что Казанцев убьёт меня? — Ксения мило втянула щёчки. — Ни в коем случае! Он не пойдёт на конфликт с законом, иначе его надолго посадят. Он вынужден терпеть все мои выходки, понимая, что не имеет возможности безнаказанно избавиться от меня. Я благодарна вам за заботу и участие, но вы неправы…

— Нет, я прав.

Тураев допил кофе, придвинул поближе пепельницу и закурил. Ксения, беззвучно шевеля губами, смотрела на него и ждала.

— Я прав, потому что убить можно по-разному. Да и зачем убивать мгновенно, когда можно растянуть муки жертвы на дни, месяцы, годы? В принципе, Казанцеву не нужна ваша смерть. Ему нужно получить от вас развод. Если вы не соглашаетесь по-доброму, то против вашей воли.

— То есть?.. — Ксения оторопела. — У нас маленький ребёнок, и по закону без моего согласия его отец не может оформить развод!

— Но никто не может заставить его жить с женщиной, больной СПИДом или хотя бы ВИЧ-инфицированной, — возразил Тураев, сбивая с сигареты пепел.

— Но я… Я же здорова! — Ксения ничего не понимала. — Откуда вы взяли, что у меня СПИД? Это какое-то недоразумение!

— Вы уверены в том, что здоровы? — Тураев примирительно улыбнулся, протянул руку и коснулся холодных пальцев Ксении. — Если это так, превосходно. Я очень рад, что вашему мужу пока не удалось сделать то, что он задумал. Но он, по моим сведениям, склонен повторять попытки до тех пор, пока не добьётся своего. Михаил Казанцев согласен понести любые расходы ради того, чтобы стать свободным, а он не привык тратить деньги зря. Думаю, что вы знаете это лучше меня, Ксения.

— Но чего, чего он хочет добиться?! — Молодая женщина ничего не понимала и от того боялась ещё больше. — За что платит? И кому?..

— Он платит за то, чтобы вас заразили СПИДом. Прошу вас выслушать меня спокойно и впоследствии вести себя благоразумно. — Тураев взял руки Казанцевой в свои, сильно сжал их, пытаясь успокоить её, унять нервную дрожь.

— Получив подобную информацию, я не мог скрывать её от вас. Чтобы избежать опасности, нужно знать о ней, не правда ли? Следует представлять, откуда исходит угроза, чтобы не подставлять себя под удар. Вы знаете человека по имени Магомед Гаджиев?

— Да, знаю. Он неоднократно бывал у нас дома, помогал Михаилу налаживать бизнес. Вы думаете, что он мог сделать мне плохое?

Казанцева позвякивала длинными серьгами, и над узкими её плечиками качались серебряные цепочки с жемчужинами на концах.

— Думаю, что мог. Ваш муж заплатил Гаджиеву за то, чтобы он обеспечил вам контакт с мужчиной, больным СПИДом. Вы ведь знаете, что Магомед Гаджиев — влиятельный и богатый сутенёр? Глава мощной интим-империи, имеющей в своём распоряжении множество проституток и жиголо. Вы даже не догадывались об этом и сейчас мне не верите?..

— Для меня это новость! — Губы Ксении посерели под помадой.

— Но вы же не станете отрицать, что пользовались услугами заведений подобного рода? Мы сейчас не будем давать оценку этому факту, а просто признаем или опровергнем его. Итак?..

— Да, действительно, я категорическая противница Домостроя и ханжества!

Ксения вызывающе тряхнула стрижкой. Лиф её платья сполз ещё ниже, максимально обнажив почти не заметную грудку. Маленькие ножки, остренькие каблучки, длинные ногти фиолетового цвета — всё выражало желание любить свободно, ни в чём себя не ограничивая.

— Казанцев взял в жёны девушку, которая слишком долго гнула спину над учебниками. Он обещал сделать меня другой — раскованной и желанной…

— Это — ваше право. И ваши с ним проблемы.

Тураев вспомнил, что ему нужно возвращаться на службу. Через сорок минут приедет важный свидетель. Дело, по которому он должен дать показания, стоит на особом контроле у начальства. Начальство же Тураева ещё не до конца простило, и поэтому будет особенно придираться. Но нет ничего строже и действенней контроля собственной совести. И потому душа Артура, где бы ни находился он сам, всегда рвалась к другим свидетелям. Тем, которые помогут ему утопить Кобылянскую и Гаджиева.

— С любовницей Маги, надеюсь, вы знакомы?

— С Симой? — Ксения подняла брови. — Пару раз она к нам приезжала. Только не сюда, а в центр — на Воздвиженку.

Тураев тяжело вздохнул, понимая, каково Ксении будет в следующую минуту услышать правду о своих добрых друзьях и пусть о постылом, но законном муже. В почти пустой комнате со сводчатыми окнами и подвесными потолками они оба терялись, чувствовали себя маленькими и одинокими, какими, в сущности, и были на самом деле.

— Я прошу вас больше не вызывать из, скажем так, центров досуга временных партнёров. Все эти диспетчерские под контролем Магомеда Гаджиева. Вы можете мне верить или не верить, но лично у меня нет никаких оснований мешать вам весело проводить время. Я только хочу, чтобы вы были живы и здоровы. Получив ваш вызов, Мага вышлет к вам мужчину, больного СПИДом. Это он обещал вашему супругу Михаилу Казанцеву при личной встрече три дня назад. Не спрашивайте, каким образом я узнал об этом; просто примите информацию к сведению. Даже если вы при контактах с «мальчиком по вызову» будете использовать презерватив, привезённый им с собой, риск заражения не уменьшится. В империи Гаджиева разработаны специальные «резинки», которые свободно пропускают вирус СПИДа, а носят их в упаковках от ненадёжных изделий «Сейфетекс» и «Дюрекс».

— Господи! — Ксения низко согнулась над ковром, прикрыв пухлые губки ладошкой. — Я ведь уже… ко мне приезжал один… Когда Казанцев был в Аргентине. Привёз чемодан всякого серебра… Я звонила в центр досуга, и оттуда прислали этакого красавчика — ну вылитый Сильвестр Сталлоне! Мы с ним три дня подряд из постели не вылезали. И он предлагал как раз эти… которые вы назвали. А я сказала, что никаких не надо. По-моему, секс с «резинкой» не имеет никакого смысла. Всё равно, что натянуть презерватив на язык, когда вкушаешь тонкие яства. Парень лучше меня самой знал, что мне нужно. Вы думаете, он был болен?

— Не думаю, а знаю наверняка. Вы после того, как встречались с ним, сдавали кровь на анализ? — Артур старался не замечать отчаянного взгляда нимфетки. — Если нет, то на каком основании считаете себя здоровой? Вам нужно срочно провериться в анонимном кабинете.

— Я после этого не проверялась. — Глаза Казанцевой остекленели. — Не проверялась потому, что не с панели мальчиков подбирала и не из ресторана домой приводила. Я пользовалась услугами солидных заведений, где регулярно проводится медицинский осмотр. И ни разу, слышите, ни разу я не подцепила от них даже триппера!

— Триппер вы не подцепите и сейчас. Какой в нём смысл, раз он излечим? А вот СПИД или тяжёлая форма гепатита — это как раз то, что нужно Казанцеву. Тогда его уже никакой суд не заставит жить с вами. А платить алименты для него — не проблема. Так что, милая Ксения, вам нужно было сразу же согласиться взять отступные и отпустить мужа на все четыре стороны. Счастье, если первая попытка не удалась.

— И Магомед вот так, запросто пошёл на это?!

Ксению колотила истерика. По щекам, размазывая грим, текли слёзы, похожие на ртуть.

— Он мать родную заразит, если ему за это заплатят.

Артур вспомнил о горке кассет, лежащих дома в сейфе. Нужно будет прослушать все, причём очень внимательно. Вдруг где-нибудь в машине тогда же велись переговоры с другим клиентом, и делала это Кормилица? И смертельная опасность нависла ещё над одним, ни о чём не подозревающим человеком?

Но действовать нужно с максимальной осторожностью, чтобы в кафе не заподозрили неладное. Если вдруг сразу несколько потенциальных жертв откажутся от услуг заведений Гаджиева, он забьёт тревогу.

— И что же мне делать? — пролепетала Ксения, кусая костяшки пальцев. — Вдруг я уже заразилась? Как мне поступить?

— В первую очередь быть благоразумной и не показывать вида. Михаил ни в коем случае не должен догадаться о том, что вас предупредили о его намерениях. Если вы окажетесь здоровы, отлично. Тогда проблем никаких не будет. Вы просто дадите Казанцеву развод, и пусть он убирается из страны. Причин желать вам зла у него больше не останется.

— И его никто не накажет? — всхлипнула Ксения.

— Это не так просто сделать, к сожалению. Вы же знаете, что ваш муж обзавёлся влиятельными покровителями, а о Магомеде нечего и говорить. Его девочки и мальчики обслуживают практически всю сексуально раскрепощённую элиту. Гаджиев обладает обширным банком данных относительно пристрастий сильных мира сего, поэтому тронуть его без последствий практически невозможно. Если Казанцев обратится к нему за помощью, не бесплатной, разумеется, то Магомед охотно продаст ему какую-нибудь кассету. И с помощью шантажа Казанцев сможет уйти от ответственности.

— Но если я… заболела… Тогда что?

Ксения попыталась подняться, но колени её подогнулись. Упав в кресло, она ударила кулачками по подлокотникам.

— Всё равно молчите о том, что я здесь был и всё вам сказал. Но развода Казанцеву не давайте, потому что всё уже совершилось. Наоборот, нужно всячески препятствовать его отъезду в Испанию. Через некоторое время я найду возможность встретиться с вами и обсудить ситуацию. Но пока ваша задача — пройти обследование и сообщить результаты на мой пейджер. Просто «да» или «нет». Исходя из этого, я буду строить планы на дальнейшее.

— Хорошо, я так и поступлю, — покорно кивнула Ксения.

— А сейчас мне нужно идти.

Тураев неохотно расстался с мягким креслом. Пошевеливая под пиджаком затёкшими плечами, он поднял глаза и встретился взглядом с Ксенией, которая плакала и улыбалась сквозь слёзы.

— Не надо так переживать. Может, всё ещё обойдётся.

Артур направился к выходу из гулкой, почти нежилой комнаты. Интерьер оживлял огромный ковёр на полу, в центре которого разместились два кресла и журнальный столик. Под потолком мерцали подвески хрустальной люстры.

— Когда вы позвонили мне утром и сказали, что нужно встретиться, я испугалась. Решила, что милиция опять заинтересовалась Казанцевым, и нужно будет рассказывать о нём…

Ксения набросила на плечи серебристое лисье боа, украшенное по краям кончиками хвостиков.

— Но вы предупредили, что речь идёт именно о моей безопасности. Промелькнула мысль, что Казанцев всё-таки решил меня заказать. Но даже в страшном сне мне не приснилось бы, что он хочет заразить меня СПИДом. И. самое главное, что Магомед и Сима помогают ему в этом. Пусть я мерзкая и порочная баба, но я старалась лояльно относиться к людям и доверять им. Я никогда не предавала друзей. А сейчас поняла, что истинный мой друг — только вы. Спасибо вам за всё…

Казанцева взяла Тураева за локоть, и он не нашёл в себе сил воспротивиться.

— Мужественный, добрый человек, будьте счастливы! Вы очень рискуете, спасая меня, но всё-таки делаете это. Я думала, таких людей уже давно нет, и очень рада, что смогла встретить хотя бы одного настоящего мужчину. Я, которая перетрахалась с доброй сотней мужиков!.. Простите, что говорю вам об этом… Разрешите проводить вас хотя бы до дверей квартиры. Только дотуда, потому что на улице нам нельзя появляться вместе…

* * *

Ксения надела вечернее платье — с длинным рукавом, из мягкого чёрного полиэстера, с серебряным поясом. Сняла привезённые из Аргентины украшения и надела платиновые с бриллиантами. Она тщательно подбирала макияж под вечерний туалет, и сейчас была довольна собой.

Загадочно улыбаясь, она вдела в мочки ушей серьги, застегнула колье, сунула палец в кольцо. Обручальное кольцо сняла, бросила на туалетный столик и вышла из спальни, прихватив с собой маленькую лакированную сумочку. В такой вечер она хотела быть нарядной, а длинный рукав платья помогал скрывать забинтованный локоть. Из прокола уже несколько часов понемногу сочилась кровь. Кровь, которая теперь была хуже яда.

Еле удерживаясь на высоченных каблуках, пошатываясь от усталости и волнения, Ксения взяла трубку телефона и попросила передать на пейджер Артура только одно слово — «да». Потом, не отходя от приземистого гранитного столика, набрала ещё один номер, и на губах её опять заиграла напряжённая, будто приклеенная улыбка.

— Добрый вечер, слушаю вас! — раздался медовый голос диспетчера.

— Я хочу сделать заказ, — спокойно сказала Ксения.

Она словно просила прислать из ресторана обед в судках или привезти новомодную модель тренажёра. Ксения боялась только, что нужного человека именно сегодня не окажется на месте.

— Слушаю вас, пожалуйста! — обрадовалась невидимая дама.

— Два месяца назад я пользовалась услугами вашего салона, и осталась очень довольна. Сегодня я опять одна, мне скучно. И я очень хочу снова видеть того самого мужчину, который был тогда со мной. Он назвался Сергеем, но я не знаю, настоящее ли это имя.

— Да-да, Сергей у нас один. Мускулистый красивый брюнет с волосами до плеч, не так ли? Он как раз вернулся из Австралии, и сейчас свободен. Ваш адрес, пожалуйста. — Слова диспетчера неприятно щекотали уши Ксении.

Она продиктовала адрес, одновременно поправляя перед зеркалом причёску. Понятно, почему Сергей оказался свободен — он специально ждал, когда жертва изъявит желание развлечься. К другим его не посылали, он сидел наготове, чтобы в любой момент броситься выполнять приказ Гаджиева.

— Он будет у вас через полчаса! — радостно пообещала трубка.

— Я жду.

Казанцева отошла от столика и вернулась в спальню. Плакать ей уже не хотелось, а сидеть просто так не было сил. Скоро эта жизнь закончится, и начнётся другая. А, может, она уже закончилась? После того, как Ксения узнала результаты анализа, она стала воспринимать мир по-иному.

Казанцева уже точно знала, как поступит. Сделает намеченное, не советуясь даже с Артуром Тураевым. Своим поступком она спутает планы майора, подведёт его. Но даже мысль о бездействии, о бесплодном ожидании у телефона казалась сейчас невыносимой. Никто не может решать за человека, что ему делать после того, как он узнал свой приговор. Ксюша ни словом не обмолвится о визите Тураева. Она даст надвигающемуся безумию сломать себя, а. по сути, спасти. Ксения не уйдёт из жизни, но перестанет существовать.

Ей было жалко сына, который и так рос агрессивным, плаксивым и туповатым одновременно. По ночам малыш внезапно садился в кроватке и, не открывая глаз, громко кричал, а после падал обратно в постель и забывался до утра. Ни нянька, ни сама Ксения в такие минуты не могли разбудить ребёнка и спросить, что случилось. Никита находился как будто в ступоре.

На его глазах няньки совокуплялись с охранниками, а бабушка шепталась с чёрными страшными монахинями. Никита терялся в огромной пустой квартире. Он почти не видел своего отца, а когда Казанцев всё-таки приезжал, разъярённый и пьяный, прятался в дальний угол детской. Мальчик не скучал по своей матери, почти не знал её. Что ж, может быть, так и лучше. Ксения надеялась, что бабушка очнётся и возьмёт на себя ответственность за судьбу единственного внука.

Нет, не о такой жизни мечтала Ксюша Каврайская, когда, повинуясь воле матери и голосу собственного честолюбия, упрямо шла к вершинам, завоёвывая одну позицию за другой. Потом взыграл молодой задор, победило желание хоть одним глазком заглянуть в мир красивой жизни. Стать женой настоящего бандита Ксения согласилась, не задумываясь. Ей надоело быть маменькиной дочкой, читать стишки, стоя на стуле перед гостями, говорить и думать только об оценках и испрашивать разрешение прийти домой после девяти вечера.

Наслушавшись романтических блатных песен, Ксюша Каврайская захотела стать верной и преданной подругой главаря преступной группировки. Помешавшаяся с горя мать уже четвёртый год замаливала грехи дочери, а Ксения смеялась над её слезами. И даже потом, демонстративно изменяя Михаилу Казанцеву, Ксения продолжала если не любить, то уважать мужа, боялась его потерять.

В какой-то степени Казанок заменил ей рано умершего отца, был той стеной, за которой хрупкая Ксения укрывалась от жизненных невзгод. Но она не учла того, что главарь банды, привыкший любой ценой добиваться своего, не пощадит и законную супругу. Казанок всегда уничтожал тех, кто ему мешал.

Впервые Ксения, ожидая в гости мужчину, не накрывала стол. Она не расставляла вазы с цветами, не прихорашивалась перед зеркалом, доводя причёску, макияж и туалет до совершенства. Она просто сидела на краешке постели, следила за позолоченными стрелками часов и ждала, когда истечёт указанное время.

Только бы ничего не заподозрили, прислали бы своего заразного, как наметили, как обещали Казанцеву! Кстати, сам Михаил должен прилететь из Мадрида сегодня ночью — если, конечно, ничего не случится. А немножко опоздает — тоже перетерпим. Раньше срока он вряд ли явится.

Ксения вставила сигарету в мундштук, зажала зубами холодный янтарь, который сегодня почему-то никак не нагревался. Чиркнула зажигалкой, закурила, одновременно отводя штору. Только бы никто не позвонил сейчас, как это часто бывало! Ксения обожала весёлые компании и не отвадила за всю жизнь ни одной подружки. Впрочем, если ей не судьба сегодня перейти Рубикон, кто-нибудь будет проезжать мимо и завернёт на платную стоянку у их дома…

Ухоженный дворик белел далеко внизу, и Ксения не смогла сразу определить марку машины, остановившейся у шлагбаума стоянки. Кажется, это был «Крайслер-Соротога» тёмного цвета. В прошлый раз Сергей приезжал на белой «Ауди». Ксения, выпуская дым из ноздрей, прищурилась, пытаясь разглядеть человека, вылезавшего из «Крайслера».

Это действительно был тот, кого и хотела видеть Ксения Казанцева. В модных джинсах и короткой обливной куртке, с хвостом на затылке, в тонированных очках, он стоял, как манекен, около автомобиля, и тоже курил. Перед встречей оба волновались и старались успокоить нервы.

Приехавший в «Крайслере» мужчина отбросил окурок в сугроб, подошёл к наглухо запертой двери подъезда и нажал клавишу, на которой был выбит номер квартиры Ксении. Тотчас же в прихожей загудел зуммер, и хозяйка, потушив сигарету, сняла трубку домофона.

— Привет! — Она говорила весело, даже взволнованно. — Ты приехал?

— Что за вопрос? Приехал, конечно. Ты меня встретишь?

Молодой красавец надел маску вежливого, предупредительного и одновременно уверенного в себе поклонника богатой дамы. Тогда, два месяца назад, Ксения Казанцева встречала его у дверей и за руку вела к кабине лифта.

— Сейчас я дверь открою. Поднимайся сам. Путь свободен!

Ксения, не дослушав, нажатием кнопки на трубке открыла входную дверь, потом отворила ещё две — в квартиру. Убежала в спальню, взяла маленькую сумочку и достала оттуда изящный женский пистолет. В сущности, ничего страшного она не сделает. Раз Сергей болен СПИДом, он всё равно долго не проживёт.

Гость прошёл мимо извещённой о его визите консьержки, шагнул в лифт, нажал нужную кнопку. Что-то в поведении Ксении показалось ему странным. Нежелание выходить навстречу дорогому гостю, злорадные нотки в голосе, даже плохо скрываемая неприязнь. Но молодые хорошенькие сучки часто капризничают — многих это возбуждает перед трахом.

Он вышел из лифта на мягкий ковёр, неслышно приблизился к полуоткрытой бронированной двери в квартиру Казанцевых. Странно, что Ксения не встретила его на пороге — лишь пугающе темнела щель. Значит, и в прихожей нет света. Может быть, лучше уйти? Чёрт с ней, с этой шлюхой, своя жизнь дороже. Раньше времени подставляться дураков нет.

— Серёженька! — нежно позвали его из-за двери. — Ты здесь?

— Здесь. А ты где?

Красавец встревоженно огляделся. С улицы в холл проникал свет фонарей, и его тень шевелилась на стене. Сергей попятился к лифту, потому что дверь еле слышно скрипнула. Парня охватила непонятная паника, и он собрался бежать.

— Стой! — Ксения стояла в проёме дверей, наставив на Сергея пистолет. — Быстро заходи в квартиру, потому что равно не смоешься. Тебя послали убить меня, — продолжала она уже в передней, куда онемевший от испуга мачо зашёл и даже прикрыл за собой двери. — Знай, что ты выполнил задание. Сегодня я узнала, что больна. Но ты не успеешь получить плату за моё горе, прогулять «баксы» со своими дружками. Я прикончу тебя, а потом пристрелю и Казанцева, чтобы он не торжествовал надо мной! Он даже не узнает, что я заражена СПИДом. Жаль, что я не могу добраться до Гаджиева и Кормилицы, но рано или поздно они тоже получат своё. Мне кажется, они заражали людей уже не единожды. И у них есть враги, которые пойдут на всё, чтобы отомстить. Но вот вы, вы двое, будете здесь лежать рядышком. Слышишь, дерьмо? Казанцев вернётся через несколько часов, и я дождусь его… Мне не будет скучно с тобой, правда, Серёженька? Вернее, с твоим остывающим трупом…

— Успокойся, киска, перестань! Ты много «вдела» сегодня, правда ведь? Или ты уже шмыгаловом балуешься? А чёрный юмор у тебя отличный, даже не ожидал.

Сергей улыбнулся, сверкнув крупными белоснежными зубами в полумраке просторной прихожей. Рука же его тянулась к бронзовому подсвечнику и пальцы уже почти обхватили чеканную ножку. Ксения, не опуская пистолета, попятилась к распахнутой двери в гостиную. Маленькое гладкое личико её исказила гримаса ярости.

— Дорогая, опусти «дуру», а то и впрямь выстрелишь. Ведь когда в себя придёшь, здорово испугаешься. Дай мне уйти, и я никому ничего не скажу. То, что ты вольтанулась, останется между нами. СПИДом ты и должна была заразиться, рыбка моя. Иначе кончить у тебя шансов не было. Но тебе легче винить в этом не себя, а кого-то подлого и жестокого. Ты хочешь казаться самой себе чистенькой, вонючая шлюха. Теперь тебе, видимо, нечего терять. Ты рехнулась, когда пришла расплата за грехи. Хочешь взять на тот свет меня и Казанцева, потому что не желаешь подыхать одна!..

Мускулистый юноша, схватив подсвечник с резного бюро, швырнул им в Ксению, а сам рванулся из квартиры в холл. Он был уверен, что спасётся, выиграет хотя бы несколько секунд у бьющейся в истерике нимфетки. Подсвечник попал Ксении в плечо. Она вскрикнула и непроизвольно нажала на спусковой крючок.

Выстрела Ксения не услышала, но Сергей, словно споткнувшись о сбившийся ковёр, резко остановился, постоял секунду, коротко прохрипел что-то бессвязное и рухнул вниз лицом. Он не добежал до лифта, но вытянутая вперёд рука костяшками пальцев коснулась его сомкнутых дверей.

Молодая женщина положила пистолет на бюро, провела ладонью по мокрому лбу, сама не веря в то, что сотворила. Надеясь, что Сергей всего лишь ранен, она наклонилась к распростёртому на ковре телу, потом встала на колени. Ещё минуту назад она люто ненавидела Сергея; теперь же ей хотелось, чтобы жиголо остался в живых. Остался, несмотря на то, что добровольно пошёл на гнусное преступление и после ни в чём не собирался каяться.

Но пуля, пущенная нетвёрдой рукой человека, до сих пор стрелявшего только по мишени, попала под левую лопатку негодяя и принесла ему мгновенную, незаслуженно лёгкую смерть. Под головой у Сергея растеклась лужа крови, а пульс Ксения, сколько ни старалась, прощупать не могла. Видимо, ей повезло, как часто случает с новичками. Но должен быть этой ночью и второй опыт. Ксения Казанцева понимала, что пойдёт до конца и выполнит задуманное, раз уже всё равно стала убийцей.

Поражаясь собственному спокойствию, молодая женщина принесла из спальни бархатное покрывало и набросила на тело, которое когда-то исступлённо ласкала. Убрать его из холла, хотя бы вытащить волоком, Ксения не могла — труп атлета был слишком тяжёл для её тонких рук.

* * *

— Я удивляюсь, что до сих пор не зашёл разговор об Арнольде Тураеве, — сказала, задумчиво глядя в окно, миловидная кареглазая шатенка.

Высокая, стройная, доброжелательно-спокойная, она стояла у окна и смотрела на слякотную мокрую улицу. По каким-то неуловимым признакам в ней сразу угадывался врач, хотя вместо халата на шатенке был дорогой брючный костюм розово-песочного цвета. Причёска с раздёрганной чёлкой и пышным хвостом сзади молодила женщину и придавала всему её облику невинность и трогательность. Чистое, почти без косметики, её лицо светилось уютом и материнской любовью к людям. Эта женщина как будто держала у груди долгожданного младенца и вся растворялась в нём.

— А какой может быть о нём разговор? — удивился сидящий за полукруглым столом для переговоров смуглый горбоносый брюнет лет сорока.

Пышная шевелюра и короткая бородка придавали ему флибустьерское очарование. Правда, тон его костюма был подобран не совсем удачно — бутылочного цвета шерсть делала оливковое лицо мужчины зеленоватым. В шикарном офисе Магомед Гаджиев и Серафима Кобылянская были одни, но рядом, в приёмной, с утра гомонили охранники. Их гортанные выкрики и сочный хохот то и дело прерывались телефонными звонками.

— Странно, если у Крыгина получилось договориться с этим маменькиным сынком, — пожала плечами Серафима. — Кажется, предыдущий шеф был куда более подходящим для них, но и его пришлось убрать. Субоч никогда не отягощал себя нравственными терзаниями и был готов на многое. После того, как он застрелился, я ожидала, что потребуется избавиться и от Арнольда Альбертовича. Правда, отец его — не последний чин в мэрии, а сводный брат — майор милиции, — размышляла Серафима, присаживаясь за тот же полукруглый столик. — Вероятно, сейчас его трогать опасно. Нужно попробовать договориться. Ни Арнольду, ни Лёше Крыгину нельзя делать резких шагов. Приличный мальчик ещё не забыл похороны Субоча, а потому вряд ли захочет повторять его ошибки. А для Крыгина и его людей опасно убирать второго подряд директора фирмы. Конечно, если Тураев не поймёт, чего от него хотят, придётся пойти ва-банк. Из-за глупости директоров «Аэросервиса» Лёша Крыгин и те, кто за ним стоит, несут большие убытки.

— Наверное, так оно и есть. — Гаджиев покрутил на длинном тонком пальце массивный золотой перстень. — Но это — не наше дело, Сима. Закажут — выполним. Не закажут — не выполним. Всё очень просто. Зачем бежать впереди паровоза, если у нас и без того хватает проблем? Кстати, Серёжа Вербицкий не звонил тебе сегодня? Вчера Ксенька захотела побарахтаться с ним в постельке, позвонила в «Лотос» и попросила персонально Серёженьку. Я дал ему приказ немедленно выехать и сделать всё, что она попросит. Но пока он на связь не выходил.

— Продолжает удовлетворять изощрённые сексуальные потребности Ксюточки, — усмехнулась Серафима. — Она ненасытна, как диабетик.

— Между прочим, Казанок из Мадрида уже должен вернуться. И тоже пока молчит. Может, застал Серёгу в постели любимой жены? — Гаджиев блеснул чёрными, как угли, глазами. — Или вылет задержали — такое тоже случается…

— Надеюсь, что Казанок Серёжу не убьёт из ревности, — сам же оплачивал его услуги. Но хотя бы для вида должен в морду дать, чтобы Ксения не заподозрила их в сговоре.

Серафима внимательно рассматривала свой французский маникюр. Обрезанные в виде лопаточек её ногти были покрыты белым, похожим на эмаль, лаком.

— Я велела Серёже вести себя естественно, но особо сильного сопротивления Казанку не оказывать…

Дверь неожиданно распахнулась, и в кабинет вбежал высокий юноша с осиной талией, лицом похожий на Магомеда. Ни слова не говоря, он бросился к стоящему в углу телевизору, нажал на кнопку пульта.

— Отец, посмотри, только что начали передавать! — Юноша, казалось, даже не замечал Серафиму. — Криминальная хроника! Я включил от балды, а там про Казанка! Его убили утром! Вот, смотри, и Серёгу тоже!..

— Погоди… Кто убил?..

В речи Гаджиева внезапно прорезался сильный акцент. Ему было бы легче перейти на родной язык, но в присутствии Серафимы он не мог так поступить.

— Чего, обоих замочили?!

— Слушай лучше, — бесстрастно прервала его Серафима, поднимаясь со стула и подходя поближе к телевизору. — Да, это они. И оба мертвы.

На экране суетились милиционеры, люди в штатском, не нужные здесь медики. Все ходили по холлу, перешагивая через скорчившееся тело Вербицкого, а в спальне осматривали труп грузного мужчины. По массивной голове, седым кудряшкам, золотым зубам, поблёскивающим между приоткрытыми толстыми губами, все узнали Михаила Казанцева. Он лежал на полу спальни, в своём длинном чёрном пальто и белом шарфе, густо залитым кровью. Ксения сидела на пуфике у туалетного столика, сжавшись в комочек под норковой шубой — её трясло.

Камера оператора скользила по стенам богато убранной спальни Казанцевых, задерживаясь на позолоченных украшениях дверных ручек и кроватных спинок. А за окном летел всё тот же мокрый снег, что и здесь, в центре Москвы.

— Вдова Михаила Казанцева Ксения призналась в убийстве мужа и своего знакомого Сергея Вербицкого, — говорил за кадром репортёр.

Его равнодушный, даже весёлый голос раздражал прильнувших к телевизору больше всего.

— Скажите, Ксения, почему вы это сделали? — В кадре появился микрофон.

Осунувшееся личико Ксении исказилось судорогой.

— Они обе предали меня, — хрипло сказала молодая вдова и замолчала.

— И этого достаточно для убийства? — удивился репортёр.

— Да. Они обрекли меня на гибель! — всё тем же бесстрастным голосом отозвалась Ксения. — Это был адекватный ответ.

— Каким образом они обрекли вас на гибель?! — изумился репортёр.

— Я отказываюсь отвечать на этот вопрос, — прошептала Ксения. Её кожа не отличалась по цвету от голубоватых фарфоровых тарелок, украшающих стены комнаты. — Скажу только, что они вступили в сговор против меня.

Кобылянская и Гаджиев переглянулись, и по их спинам пробежали мурашки. Получается, Ксения про всё узнала, и теперь может дать соответствующие показания. Но откуда?! Раскололся Казанок? Зачем ему это потребовалось? Неужели перепился до того, что подставил всю контору? Раньше он даже во время семейных скандалов умел держать себя в руках, никогда не болтал лишнего…

— Можете рассказать, как всё произошло? — продолжал допытываться репортёр.

Ксения сняла бриллиантовые серьги и сжала их в кулаке.

— Я позвонила Вербицкому и попросила его приехать. Выясняя отношения, мы поссорились. Вербицкий запустил в меня подсвечником, и я нечаянно выстрелила в него. Я ничуть не сожалею, что всё так вышло. Я и прежде хотела его убить. И мужа тоже, потому что не смогла бы его простить.

— Неужели Серёга?.. — пробормотала Кобылянская, кусая губы. — О чём она его спрашивала, теперь уже не узнаешь. Но он, видимо, подтвердил…

— Ваш муж прилетел из Мадрида ночью, домой приехал рано утром. Вы, дожидаясь его, уже задумали убийство?

— Да, но мне пришлось ждать его пять часов. Когда муж вошёл в квартиру, я притаилась в спальне. Вот здесь! — Ксения обвела взглядом комнату. — Он вошёл, позвал меня. Я расплакалась, вскочила с постели. Пистолет был под подушкой, и я три раза выстрелила мужу в грудь. Я хотела многое ему сказать, но не смогла произнести ни слова.

— Судя по всему, вы — очень меткий стрелок, — сказал репортёр. — И давно у вас в доме находилось оружие?

— Охотничьих ружей у нас было три, а этот пистолет муж подарил мне в прошлом году. Стрелок я никакой, — призналась Ксения. — Совсем немного позанималась в тире. Первый выстрел, в Вербицкого, я сделала во многом случайно. Брошенный им подсвечник больно ударил меня по руке, ну и… А в Казанцева пришлось выстрелить целых три раза. Один — в трёх метров, а два — в упор! — Ксения уже не ёжилась, а вызывающе смотрела в камеру. — И я ни о чём не жалею! Я ещё раз сделала бы то же самое!

— У вас есть дети? — укоризненно спросил репортёр.

— Нашему с Казанцевым сыну Никите два года и семь месяцев.

— А что вы скажете сыну, когда он вырастет и спросит, где его папа? — продолжал репортёр душеспасительную беседу.

— Если доживу до тех пор, что маловероятно, то скажу так: «Твой папа был подлецом и бандитом…»

На экране появились мрачные дядьки, заворачивающие в чёрную плёнку тело Вербицкого. Казанцев так и лежал на персидском ковре, белея подошвами дорогих туфлей. Потом оператор переместился во двор и запечатлел стоянку, на которой рядом скучали занесённые снегом «шестисотый» Казанцева и «Крайслер-Соротога», в котором вчера Сергей Вербицкий отправился на свой последний в жизни вызов.

Носилки с чёрным пластиковым пакетом задвинули в машину «скорой». Потом подогнали вторую такую же и погрузили Казанцева. Сюжет закончился тем, что два милиционера провели по двору Ксению — отрешённую, задумчивую, без шапки, в норковой шубе до пят.

— Ну и что ты скажешь? — Серафима выключила телевизор. — А, Магомед?..

— Надир, выйти! — приказал Гаджиев. Юноша безмолвно повиновался. — А что я могу сказать? Говорил я Казанку, чтобы свою бабу в оборот взял. А он всё хвастался, что она у него молодая и привлекательная, да так её все хотят, а он ею по праву обладает. Лестно, говорил, ощущать, что в твоей коллекции есть такая жемчужина. Змею пригрел…

— Да я не о том! — поморщилась Серафима, усаживаясь в вертящееся кресло.

Чтобы успокоить нервы, она несколько раз крутанулась то в одну, то в другую сторону.

— Мёртвых не поднимешь, а до Ксюточки нам сейчас не добраться. Надо думать самим, Мага. И думать над одним вопросом — каким образом она узнала о «заказе» Казанка? Давай действовать методом исключения, — с ходу предложила она, и Гаджиев молча кивнул. — Вы были во время переговоров одни? Вас никто не мог слышать?

— Одни были — я специально в приёмную вышел и посмотрел. Думал, вдруг секретарша там или кто-то из охраны? А потом дверь запер, да ещё и музычку включил…

— Ваша встреча имела место шестнадцатого ноября в семь часов вечера, — продолжала размышлять Серафима. — После первой попытки Казанка Ксюша ни о чём не догадывалась. Но в промежутке между днём вашей встречи с Казанком и вчерашним вечером она сумела пронюхать о планах своего благоверного. Жаль, конечно, что в эти дни за ней не наблюдали. Но Казанок об этом не просил, а сами мы не имели права устанавливать слежку. Если бы мы знали, с кем Ксюша встречалась за последние дни, то смогли бы вычислить канал утечки за одну минуту. Но довольно горевать, попробуем сообразить. Сам Казанок не мог рассказать ей об этом…

— Да что он, больной?! — опешил Гаджиев. — Такого не могло случиться никогда. Для чего он «бабки» платил, если она всё узнает?

— О тебе речи нет, — ласково улыбнулась другу Серафима. — Не сердись, Мага, я пошутила. Но если не вы, то должен быть кто-то ещё. В момент вашего разговора приёмная была пуста. Просто так вас подслушать нельзя. Но есть и другая возможность засечь тему разговоров. Надеюсь, ты меня уже понял.

— Какая возможность?

Гаджиев был так потрясён, что на какое-то время разучился логически мыслить. Он думал только о том, что сказать, если их с Серафимой припечатают на основании показаний Ксении Казанцевой. Она, наверное, всё-таки заразилась, раз всплеск эмоций оказался таким сильным. Получается, заказ Казанка они выполнили…

— Установить подслушивающее устройство, — не моргнув глазом, объяснила Серафима. — По-моему, Магомед, пора пройтись по офису со сканером. По крайней мере, для того, чтобы больше таких казусов не случалось. Мне не очень-то уютно здесь обсуждать важные вопросы, когда поблизости, возможно, стоит «жучок». Давай-ка не ленись!

Кормилица встала с вертящегося кресла, подошла к Гаджиеву сзади и положила руки ему на плечи.

— Позови Вову Ященко, пусть этим займётся. Все служебные помещения нужно обследовать самым тщательным образом. По крайней мере, для того, чтобы спать спокойно. Давненько ты этого не делал. И вот — результат. Да, Магомед, нужно и «тачки» проверить, все без исключения. Но особенно твою и мою!

Серафима видела, что Гаджиев медлит, и потому, встав рядом с креслом шефа на колени, склонила голову на его плечо.

— Дурачок, если Ксюша сейчас даст показания, мы ещё сможем отмазаться. Но если такая история повторится, или кому-то удастся записать наши разговоры, может запахнуть палёным. На высоких покровителей надейся, Мага, а сам не плошай. Они ведь тоже могут нас кинуть в самый ответственный момент. Так позовёшь Ященко?

— Ладно, позову. — Гаджиев взял трубку «соты», набрал номер. — Володя, зайди, дело есть. Как можно быстрее. Ну, порядок! Жду.

— Умница! — Кобылянская с жаром поцеловала любовника в губы. — Вот таким я тебя обожаю! Вот такой ты для меня дороже всех на свете…

Магомед на поцелуй ответил, и к тому времени, когда в дверь постучали, они с Серафимой уже забыли о том, что вызвали шефа службы безопасности. Мгновенно разжав объятия, Кобылянская поправила одежду, причёску, и села за стол напротив Гаджиева, приняв вид измотанной бесконечными авралами бизнес-вумен.

— Заходи! — разрешил Гаджиев, поспешно причёсываясь и прикалывая булавкой галстук к рубашке. — Быстрее, Володя, дело очень срочное.

Начальник службы безопасности интим-империи Магомеда Гаджиева, бывший майор госбезопасности Владимир Ященко — худощавый, лысоватый мужчина, безукоризненно одетый, сверкая модными очками, вошёл в кабинет, отодвинул стул и сел за стол для переговоров рядом с Серафимой.

* * *

— Валюшка, береги себя. Мне так тревожно сегодня…

Тамара Еропкина обняла мужа на пороге, поцеловала его в лоб и перекрестила. Тонкая, черноволосая, с длинными восточными глазами, она прильнула к груди рослого Валентина, словно ища у него защиты.

— Да глупости всё это, перестань.

Еропкин старался не замечать сверкающих Тамариных слёз, её губ, щедро накрашенных алой помадой. Он достал носовой платок и вытер лоб. Следы помады были похожи на кровь.

— С чего ты взяла, что я в опасности? Сколько уж по ночам езжу!

— Да не в том дело, Валюшка.

Тамара взяла руку мужа и прижала её к своей груди. Под полосатым халатом тяжело билось сердце.

— Почему тебя сегодня вызывают на работу днём, если ты должен ехать вечером?

— Сима же сказала — напарник ногу сломал. — Еропкин намотал на шею шарф, взял с вешалки кепку. — Выпей валерьянки — ты просто устала. Сначала наш семейный юбилей, потом у пацанов день рождения, и всё на тебе…

— Ой! — Тамара испуганно прикрыла рот кончиками пальцев. — Ты напомнил про юбилей, и как-то всплыло… Когда тебя в милицию забрали, Магомед звонил. Вот так же хотел, чтобы ты приехал пораньше. Просил тебя позвать, а я ответила — забрали, мол, в милицию…

— Могла бы сказать, что просто дома нет! — буркнул Еропкин. — То-то я заметил, что они с Симой стали от меня прятать ключи. И проверят, трезвый ли я выезжаю по адресам. Так мне и места лишиться недолго…

— Валь, не ругайся! — Тамара поправила мужу шарф и кепку, застегнула кнопки на куртке. — Я же ему всё объяснила. Мол, соседи у нас ненормальные. У всех старческий маразм. После девяти вечера по квартире ходить страшно — в пол палкой стучат. Магомед всё понял и ничуть не рассердился. А что ключи прячет, так это тебе просто кажется.

— Кажется!

Еропкин почувствовал, как немеют его губы. Тамара ничего не знала о задании, выполняемом Валентином, и не должна была знать. Но Серафиме, если она что-то относительно водителя заподозрит, будет вполне достаточно наивной откровенности Тамары. Забрали водилу в милицию, а потом вдруг произошла утечка информации из самого сердца интим-империи.

Юная супруга авторитета Казанцева узнала что-то такое про своего законного, психанула и застрелила его. Да ещё и Серёгу Вербицкого, выпускника Энергетического института, который был оформлен в кафе барменом. Еропкин так и не смог просечь суть дела, но сегодня утром, когда увидел в криминальной хронике сюжет про Казанцева, остолбенел.

Он заранее предупредил Тураева о том, что шестнадцатого ноября в семь вечера к Гаджиеву приедет Казанцев. Безусловно, майор прослушал их трёп и сделал выводы. Речь там шла, разумеется, о Ксении. Ей надо было всё рассказать — факт. Что с ней собирались делать? Мочить? Вероятно. И майор поставил Ксению с курс дела.

Они с Казанком жили плохо, изменяли друг другу напропалую, не стыдясь малолетнего сына. Вроде бы молодуха препятствовала выгодному браку авторитета с испанкой. Казанок слюни пускать не привык, и поэтому решил расправиться с женой. Но неужели Гаджиев послал киллером Серёжку Вербицкого? Он хоть анаболиками и накололся, накачался на тренажёрах, в деле ничего не стоит. Вот и закончилось всё так, как и должно было закончиться.

А под утро вернулся из-за границы Казанок, куда он отбывал для обеспечения алиби, и тоже получил три пули. Девчонку понять можно — не всякий сдержится, увидев перед собой киллера, а уж, тем более, заказчика…

— Валь, ты с работы позвони, всё ли в порядке, — попросила Тамара.

— Ладно, позвоню, только погодя. Пока.

Еропкин вышел из квартиры на лестничную площадку, подвернул правую ногу. Закусил губу, охнул и, не оглядываясь, захромал к лифту. Между прочим, подумал, что это — плохая примета, но постарался избавиться от дурацких мыслей.

Он вывел на Первую Карпатскую улицу свой «Форд-Сьерру», включил автомагнитолу, бездумно послушал лёгкую музыку и сводку новостей, но сразу же всё позабыл. Когда стоял у светофора, яростно растирал больную ногу, а потом снова хватался за руль, убеждая себя быть спокойным.

«У меня нет другого выхода, — твердил сам себе Еропкин. — Я не мог не поставить эти грёбаные микрофоны, потому что мне светил срок. Светил наверняка, а тут, может, всё ещё обойдётся…»

«Форд» повернул с Садового кольца в один из переулков. Валентин увидел около стоянки автомобилей всех водителей, которые обслуживали заведения, принадлежащие Магомеду Гаджиеву. Иномарки набились в переулок, закрыли проход. Старухи, опираясь на палки, скрипучими голосами проклинали и стыдили водил, грозили перебить им стёкла. Значит, речь идёт не о сломанной ноге напарника, тем более что напарник этот преспокойно курит около своего «Опеля»…

Так. Понятно. Водил вызвали вместе с другой обслугой. И, скорее всего, потому, что обнаружили «жучки» в офисах и в машинах…

Еропкин зарулил на парковку, остановил свой «Форд» и вышел, жадно глотнув морозный воздух. Сзади мягко затормозила «Мазда-Фамилия», за рулём которой сидел водитель, обслуживающий салон восточной медицины.

— Привет, Валюн! — Вновь прибывший, щёлкнув замком, открыл дверцу, протянул Еропкину руку. — Слыхал, что делается? Меня из бани вытащили…

— А чего? — Валентин слышал свой голос, будто со стороны.

— Да «жучки» нашли в центральном офисе где — четыре штуки, и в «тачках» Маги с Симой — по одному. Ещё где-то, вроде бы, не понял. Теперь вот весь персонал собрали — Ященко на детекторе лжи будет нас проверять. Это уж наверняка, датчики не обманешь. И быстро отстреляться можно. Присоски поставят на разные места, пару вопросиков зададут — и порядок! Там, если правду скажешь, зелёная лампочка загорается, а соврёшь — красная. К примеру, спросят: «Ты ставил микрофоны?» Я говорю: «Нет». Загорается зелёная лампочка, и меня отпускают. Никаких утюгов на живот — всё интеллигентно… Валюн, стой, ты куда?! Да погоди же, я анекдот рассказать хотел!..

Боковым зрением Валентин увидел, как из дверей центрального офиса вышел Ященко в наброшенном на плечи пальто, окинул собравшихся цепким взглядом. Еропкин понял, что у него остаётся всего несколько секунд, чтобы снова сесть за руль и завести двигатель. Конечно, будет погоня, и сбежать от Ященко не удастся — и не таких ловил бывший чекист. Но лучше, врезавшись в столб, мгновенно погибнуть, чем потом, попавшись на этом проклятом детекторе, держать ответ перед Магомедом и Серафимой. Можно только догадываться, какую казнь они придумают для изменника, нарушившего данную при поступлении на службу клятву верности…

— Эй, Валюн, ты куда намылился? — окликнул Еропкина тот самый сменщик, который якобы сломал ногу. — Ты давай, это, не балуй! Стой!

Еропкин, кажется, прокусил язык — по подбородку потекла кровь. Утюг, может, на задницу и не поставят, но тем или иным способом вытянут из него имя Артура Тураева. Пусть Валюн, придурок, подставился сам, но другого он ни при каких условиях не заложит. Ещё есть время вырваться отсюда. Мало, но есть. Нужно только сейчас всё рассчитать правильно…

Валентин прыгнул за руль, захлопнул дверцу, включил зажигание. «Форд», сбив ограждение парковки, проехал по тротуару, распугивая переходов. Тут же ему наперерез из кустов выехала тёмно-фиолетовая «БМВ». Вовремя её заметив, Еропкин вильнул, чуть не сбил очередную бабульку, которая, пронзительно заверещав, уселась в сугроб. «Форд» на приличной скорости пересёк двор и вернул в соседний переулок, где засады не было. Видимо, от фраера Еропкина никто такого яростного сопротивления не ждал.

Садовое кольцо осталось позади, и «Форд» поехал по Долгоруковской. «БМВ» шла следом, пока не предпринимая никаких попыток блокировать машину Еропкина. Скорее всего, по мобиле преследователи связались с какими-то другими людьми, которые должны были встретить беглеца ближе к окраине города. В центре устраивать свалку не хотели. Еропкин, в свою очередь, тоже не мог обратиться в милицию. То, что его преследуют, нужно было ещё доказать, но такими доказательствами Валентин не располагал. Он только знал, что уже выдал себя, и дороги назад нет. С другими водилами теперь можно не возиться — всё и так ясно.

Облизывая пересохшие губы, то и дело вытирая блестящий от проливного пота лоб, Еропкин вёл «Форд» к станции метро «Новослободская». Он уже видел нескольких гаишников, обгоняла «Форд» и патрульная машина, но обратиться к стражам порядка не было возможности. Те, в «бумере», оружия с собой сейчас не имеют, и уличить их в чём-то будет невозможно. Преследователей отпустят, и они всё равно доберутся до отступника. Пусть не сегодня, пусть через неделю или месяц, когда всё уляжется. Но доберутся, а до этого придётся жить в постоянном страхе.

Тамарку жаль, думал Валентин, проезжая Савеловский вокзал. Всё будет, как прежде. Закончился день, наступит вечер, а она одна-одинёшенька будет сидеть на кухоньке. Вряд кусок ей полезет в горло, и не включит она маленький телевизор, бормотание которого сопровождало все их трапезы. Тамарка будет сидеть за столом, курить, метаться по квартире, хвататься за телефонную трубку.

А потом ей позвонят и скажут, что с мужем случилась беда. Только бы сразу погибнуть, не остаться инвалидом, не сделаться обузой, которую Тамарке уже не потянуть. Жаль только, что он не сможет всё объяснить жене. Доказать, что не оставалось у него, придурка, другого выхода. Только бы не пришлось семье отвечать за проступки Валюна перед Магомедом и Симой! Должны же хозяева понять, что водила, даже если и спелся с легавыми, с женой на эту тему не откровенничал…

По обеим сторонам Дмитровского шоссе мелькали дома и деревья. Валентин увеличивал скорость, совершенно обезумев, и не представлял, что из создавшегося положения может быть какой-то иной выход, кроме панического бегства. Он жал на акселератор, оглядываясь, втягивая голову в плечи, словно ожидая выстрела в спину. Из-под колёс во все стороны летела снежно-соляная каша. Прохожие, обрызганные Еропкиным, грозили вслед «Форду» кулаками, и Валентин чувствовал, что окончательно теряет рассудок.

Ему казалось, что страшный сон вот-вот кончится, Тамарка разбудит его, и окажется, что на самом деле ничего не произошло. Они с женой в спальне, лежат под одним огромным ватным одеялом, кругом тихо и тепло. Валентин старался шире открыть глаза и проснуться, но понимал, что это невозможно. Всё происходит наяву, и спасения нет.

Серебристый «Форд-Сьерра» уже летел, как стрела. «Бумер» также увеличивал скорость. Светофоры на пути следования ни разу не включили красный. Получалось так, что они давали зелёную улицу и Еропкину, и его преследователям. Обе машины мчались по Дмитровскому шоссе к Кольцевой. И где-то в Бескудниково наперерез «Форду» выехал джип «Шевроле».

Непослушными руками Еропкин развернул руль влево, выехал на полосу встречного движения, чудом не зацепив рейсовый автобус. «Форд-Сьерру» закрутило на мокром асфальте, юзом протащило ещё несколько метров. Последнее, что увидел расширенными от ужаса глазами Еропкин, был фонарный столб. Люди шарахались во все стороны, падали, кричали, а неуправляемый «Форд» тащило к тому самому месту, где для Еропкина всё должно было закончиться. Раздался глухой удар. Столб наклонился, и перед глазами Валентина всё померкло. От смерти его спасли исправно сработавшие подушки безопасности, но он узнал об этом нескоро.

Не сказав друг другу ни слова, Гаджиев, Серафима и их водитель выяснили отношения, и Тамаре действительно позвонили ранним вечером. Позвонили и сказали, что с её мужем Валентином Дмитриевичем Еропкиным случилось несчастье. Он тяжело ранен и находится в реанимации «Склифа», потому что произошла автоавария.

Глава 5

В этом зале все люди были чем-то похожи друг на друга — кожаные жилеты, белые одноразовые носки, пронумерованные клубные кроссовки. Ирина Рыцарева привычно переоделась, закрутила на затылке косу, взяла шары, изготовленные классным мастером с учётом её роста и веса, а также привычек и особенностей поведения в игре.

Сначала она не могла сбить ни одной кегли. Потом всё чаще слышала желанное слово инструктора «Страйк!», что означало «Сбито!» Некоторое время спустя Ирина уяснила, что целиться нужно в главную кеглю справа, то есть в «карман». Она научилась получать удовольствие от катания шара по дорожкам, искренне радоваться полученным результатам.

Ирина приходила играть утром, когда дорожка стоила дешевле всего, и познакомилась уже со многими завсегдатаями — спортсменами, студентами, зажиточными домохозяйками. Ночью же, в пору пьянок, гулянок и драк, играла в боулинг мать Маши и Вани Кобылянских Серафима, несколько месяцев назад взявшая Ирину в гувернантки. Серафима поставила Ирине удар, что не получалось даже у бывалого инструктора. Семикилограммовый шар Ирина катала легко, пританцовывая в ритме «экстрим».

Сегодня Ирина приехала сюда лишь для того, чтобы не быть утром дома и не общаться с матерью-психопаткой. Понимая, что суббота в очередной раз начнётся с битья бутылок в мойке, а закончится воплями на лестничной площадке, Ирина ещё затемно, на цыпочках прокравшись к двери, выскользнула из квартиры и направилась в боулинг-клуб.

Но полностью переключиться на игру не могла, то и дело мысленно возвращаясь к страшной аварии на Дмитровском шоссе. Тогда лучший водитель фирмы её хозяйки Валентин Еропкин получил тяжёлую травму головы и полностью потерял способность говорить — у него оказался повреждён речевой центр. Ирина Еропкина хорошо знала — он часто возил детей с гувернанткой по Москве и области. Знала и искренне жалела этого неуклюжего, некрасивого, но очень доброго мужика.

В зале погас свет, включились галогенные лампы. Края каждой дорожки обозначились бегущими огнями. Тамтамы начали отбивать чёткий ритм, который постепенно нарастал, заставляя игроков непроизвольно танцевать. В таком состоянии удавалось чаще попадать в цель, меньше оставалось «рогов», то есть не упавших после первого удара кеглей.

Ирина играла на четвёртом дорожке, а на пятой катал шары доселе не знакомый парень, вернее, молодой мужчина. В отличие от других представителей сильного пола он вёл себя тихо — не орал, не дурачился, не пил пиво пополам с водкой и не швырял в кегли кроссовками или сумкой из-под шара.

Несмотря на то, что в этом клубе он был новичком, Ирин сосед владел навыками игры в боулинг и принадлежал к бомонду. Он знал, как вести себя в подобном заведении, а окружающая публика не вызывала у него ни интереса, ни раздражения. Это была его жизнь, и другой. Похоже, парень не знал.

Когда получив отличный результат, молчаливый игрок попросил принести из бара текилу с лимоном и солью, как обычно поступали корейцы, Ирина совершенно заинтересовалась им. Корейцем её сосед по дорожке не был — его глаза, большие, почти круглые, выдавали европейское происхождение. Всё же остальное — жёсткие чёрные волосы, смуглая кожа, невысокий рост, худощавое телосложение — делало его похожим на гостя с дальнего-дальнего Востока. Но когда незнакомец сделал заказ, Ирина услышала, что говорит он без акцента.

Через некоторое время Ира поняла, что сегодня уже в кегли не попадёт, и нужно уходить. Таинственный игрок откровенно интересовался ею, и в то же время прямо не смотрел на неё, не подмигивал, не делал никаких знаков. Он даже не пытался привлечь к себе внимание объекта страсти. В то же время Ирина чувствовала его желание заговорить и не знала, как вести себя в этой ситуации. Чтобы покончить с наваждением, она завершила игру и, попрощавшись со всеми, отправилась в раздевалку.

Осторожно глянув через плечо, она вздрогнула — тот человек, непринуждённо оставив игру, проследовал за ней. Всё-таки оплаченный час прошёл, и триста рублей были потрачены не зря. Ирина натягивала джинсы и свитер, застёгивала модельные сапожки на высоких каблуках, совершенно излишних при её росте. Ей было приятно развлекаться, как настоящей светской даме, в модных боулинг-клубах и на теннисных кортах.

Положив в корзину казённые кроссовки и форму, Ирина распустила по плечам длинные волосы, похожие на светло-русый водопад. Вытащила из футляра другие очки, от которых глаза делались ярко-голубыми, и вышла на парковку, где её дожидался маленький, но удобный «Пежо».

Ирина отлично знала, что при своей модельной стати она броско выглядит в американском лисьем полушубке и отделанной атласом чалме. Перед тем, как покинуть клуб, она подкрасила губы перед огромным, во всю стену, зеркалом. Тамтамы уже смолкли, и из зала доносилась приятная музыка. Ирина пожалела, что не пошла сегодня в бар, но возвращаться туда уже не захотела.

Плохо понимая, что будет делать дальше, когда впереди такой длинный, скучный день, она обметала свою любимую машину цветной метёлкой. Жаль, что Серафима с детьми уехала на выходные в Финляндию, а гувернантку не взяла с собой — решила дать ей отдохнуть. Ирина же чувствовала, что после происшествия с Еропкиным хозяйка перестала доверять прислуге.

Кругом шептались, что Еропкин установил в кабинетах и в автомобилях подслушивающие устройства, но по чьему именно заданию, никто не знал. Странно, что Валентин вообще отважился на это — он получал хорошие деньги, имел семью и был своей участью вполне доволен.

То, что у реанимационной палаты, где лежал Валентин, сразу поставили охрану, подтверждало версию о причастности к неприятной истории официальных правоохранительных структур, которые опасались за жизнь своего агента. Серафима не могла понять одного — кто и когда завербовал Валентина, и почему тот всё-таки согласился поставить «жучки».

Ира закончила обметать лобовое текло своей машины и увидела рядом алый джип «Мерседес-Гелендваген», почему-то очень знакомый. Да, сегодня утром он уже был тут, на парковке, и тогда уже Ирина подумала, что машину эту видела и раньше. Кажется, ещё в студенческие годы, лет семь назад.

Что-то связанное с Университетом, с морозной зимой, с Татьяниным днём, началом долгожданных каникул и дружеской пирушкой однокурсников, наконец-то сдавших зимнюю сессию, всплыло в её памяти и тут же угасло. А джип этот был предметом зависти многих парней, которых знала Ира Валитова. Говорили, что иномарка принадлежит студенту юрфака, сыну известного политика от предыдущего брака.

Парень этот как раз оканчивал пятый курс, но уже имел трёхкомнатную квартиру в центре Москвы, где проживал с юной женой-блондинкой и крохотным сыном. Свободные вечера он коротал в казино, обежал изысканно «клубиться» и проводить каникулы на Красном море или даже в Новой Зеландии.

— Вас, случайно, не Ириной зовут? — услышала она довольно-таки банальный вопрос.

И только потом поняла, в чём тут фишка — её имя верно назвал тот самый мужчина, который катал шары рядом на дорожке. Он как раз появился из-за стеклянных дверей боулинг-клуба, достал из кармана кожаного пальто брелок с ключами и открыл дверцу алого джипа. Наверное, это другая машина, только похожая на ту. Или случилось чудо, и через несколько лет произошла встреча с обласканным судьбой юристом.

— Да, а в чём дело? Мы разве знакомы? — Рыцарева изо всех сил пыталась казаться равнодушной.

И в то же время она чувствовала, что этот день уже точно не будет таким, как другие. Произойдёт нечто очень важное, которое изменит всю её жизнь. С преувеличенным вниманием Ирина разглядывала разноцветную метёлку, боясь, что волшебство рассеется, как дым.

— Помните «Татьянин день» в МГУ? — Брюнет в кожаном пальто смотрел на Иру с надеждой. — Речь ректора, концерт, дискотеку? Мы даже танцевали с вами, не так ли? Меня зовут Артур Тураев, я учился на юрфаке…

Ирина едва не выронила щётку, близоруко прищурилась, потом радостно улыбнулась. Точно, именно так и звали того самого «звёздного мальчика», одного благосклонного взора которого домогался весь Университет. Но от прежнего высокомерного спокойствия не осталось и следа. Тураев повзрослел и погрустнел, у глаз появились морщинки, голос стал вкрадчивее и ласковее.

— А я играю и думаю — где-то вас видела! — Ирина протянула руку. — Вот уж не ждала встречи через столько лет! Вы впервые здесь? Я ведь почти каждую неделю приезжаю, но вас никогда не замечала…

— Да, я раньше посещал другой клуб. — Артур осмотрел Ирину, её машину. Потом спросил: — Вы спешите по делам? Тогда не стану задерживать.

— Да какие там дела! — Рыцарева горестно вздохнула, плотнее завернулась в полушубок. — Каждый уик-энд не знаю, куда себя девать. Это вы, наверное, очень занятый господин. И тогда ведь нас своим присутствием не баловали. Вы нам казались таким взрослым, опытным…

— Весь мой тогдашний опыт гроша ломаного не стоил, — признался Артур, закидывая спортивную сумку на заднее сидение джипа. — Мне казалось, что мир у моих ног, но всё хорошее быстро кончается. Жаловаться на нынешнюю жизнь грех, но и похвастаться особенно нечем. Точно так же, как и вы, по выходным не знаю, куда поехать, с кем поговорить. Нет, конечно, выбор велик, а Москва — город не маленький. Но хочется ведь душевного, непринуждённого общения…

— А семья, друзья? — изумилась Ирина.

Она никак не ожидала встретить в престижном клубе товарища по несчастью, да ещё давно знакомого. Невероятно, но пресыщенный красивой жизнью Артур обратил тогда внимание на никому не известную филологиню. На её невыразительной физиономии выделялись разве что очки с толстыми стёклами.

— Вашу жену Мариной зовут, правда? И мальчик у вас был, я помню.

— Они и сейчас есть, но живут в Германии, — неохотно ответил Артур, прикидывая, созрела ли гувернантка Кобылянской для того, чтобы поехать к нему домой. Появляться в её обществе на людях, особенно после истории с Валентином Еропкиным, он не хотел. — Мы развелись в девяносто третьем.

— Ой, какая жалость! — Ирина искренне опечалилась. Как многие женщины, она любила слушать пленительные сказки о чужом счастье и тем самым восполнять отсутствие своего собственного. — Она вышла замуж?

— Да, за немецкого финансиста. Пишет своей матери, что очень довольна. И новый папа моего Амира любит, как родного.

— Ну а вы?.. — Рыцарева помялась, кусая губы. — Неужели не попробовали ещё раз попытать счастья? Или стали женоненавистником? Безусловно, отдельные люди способны на подлость, но нельзя из-за них делать своим врагом весь род человеческий. Я уверена, что претендентки были.

— Были-то были, — согласился Тураев, — только нужно спросить и меня.

Он не помнил, танцевал ли в действительности с очкастой девицей с филфака, сказал наобум. И, оказалось, попал в точку. Они тряслись на дискотеке всю ночь, и Артур успел подёргаться в обществе по крайней мере двадцати девчонок, одной из которых и оказалась Ирина.

Ему опять повезло — у майора милиции и гувернантки детей Кормилицы оказалась одна и та же альма-матер. Услышав от Валентина Еропкина имя Ирины Рыцаревой, Артур через некоторое время изучил её биографию вдоль и поперёк. На основании добытых сведений он и выстроил линию поведения.

— Но ведь плохо жить в одиночестве, — посочувствовала Ирина.

— Гораздо хуже жить с чужим человеком. Как говорится, ты не один и не вдвоём. — Посмотрев на высоченные каблуки Ирины, Тураев понял, что можно приступать к следующему этапу операции. Сделав свой голос робким, он спросил: — Вы не обидитесь?

— Смотря на что! — Ирина игриво повела глазами.

— Если уж встретились два одиночества, то почему бы им не развлечь друг друга? Мы свободны, впереди целый день. Наши возможности не ограничены. Я готов выполнить любое ваше желание. Хотите пообедать в ресторане?

— Что вы! — Ирина замахала руками. — Нужно домой заезжать, переодеваться. Вы даже нее представляете, какая у меня ужасная мама! Она немедленно закатит скандал, и тогда я уже никуда не поеду. Лучше всего было бы посидеть здесь, в баре, или поехать в какой-нибудь парк. Там в забегаловках кормят без церемоний. Я часто катаюсь за лыжах и пользуюсь гостеприимством тамошних точек общепита.

— Честно говоря, я думал, что дело обстоит серьёзнее! — рассмеялся Артур. — Мама — это не муж и не любовник. Она всегда простит.

— Вы не знаете мою маму! — вздохнула Ирина, лихорадочно соображая, какую культурную программу предложить Артуру.

Судьба послала ей шанс хотя бы сегодняшний день провести в приличном и желанном обществе, и этот шанс ни в коем случае нельзя упускать.

— Когда мне исполнилось двадцать пять, она собиралась выдать меня замуж за нашего водопроводчика-забулдыгу, лишь бы я не считалась старой девой. А через год развела меня с мужем-художником. Саша просто не смог выносить ежедневные безобразные сцены. Когда мама написала заявление в милицию с жалобой на то, что Саша её избил, он не выдержал и ушёл. А мне пришлось остаться с ней…

— История грустная, но банальная. Мои родители развелись потому, что бабушка по отцу хотела видеть в своих невестках безгласное существо, а не амбициозную пианистку. Что поделаешь, Ира! Родителям никогда не угодишь. Им всегда кажется, что ребёнок дёшево себя продаёт, — посетовал Тураев. — Но если дело действительно обстоит так серьёзно, позвольте пригласить вас ко мне домой. Купим по дороге продукты, вино и всё остальное, что может понадобиться для счастья. Вы ничего не имеете против?

— Вы так богаты, что можете купить всё? — хихикнула Ирина и пару раз хлопнула в ладоши. — Если не секрет, кем вы работаете?

— Я адвокат, — соврал Тураев. — Имею частную практику. А вы?

— Пришлось устроиться гувернанткой к детишкам одной преуспевающей дамы. — Ирина немного стеснялась своей нынешней профессии. — Обидно сознавать, что учить пять языков и ездить на стажировку в Соединённые Штаты нужно было ради того, чтобы стать обыкновенной прислугой. Пусть и с изыском…

— Ладно, не будем о грустном, — перебил Артур. — Если вы принимаете моё предложение, то садитесь за руль своей прелестной крошки «Пежо» и поезжайте следом за мной. Я живу, к сожалению, не так уж близко, на Красной Пресне. Надеюсь, бензина у вас хватит.

— Я заправилась по дороге в клуб, — успокоила Ирина.

— Значит, вы согласны? — обрадовался Тураев. — Тогда вперёд! Я сделаю всё для того, чтобы этот вечер прошёл для вас интересно. Приятно встретить свою молодость, верно? Уверяю, вы не пожалеете, что согласились…

— Думаю, что не пожалею, Артур.

Ирина еле сдерживала дрожь в запястьях и коленях. Волнение душило её, сердце выпрыгивало из груди.

— Я понимаю, что поступаю, как последняя идиотка. Но уж больно не хочется лететь под материнское крыло!..

— Вы говорите глупости, Ира, но милые глупости. — Артур смахнул с волос снежинки, открыл дверцу джипа и сел за руль. — Не отставайте.

— Постараюсь, — неожиданно хрипло сказала Ирина.

Через некоторое время алый джип выехал со стоянки. За ним, как привязанная, следовала тёмно-розовая «Пежо». Около первой же станции метро Артур затормозил, притёр «Мерс» к обочине, и удивлённая Ирина тоже остановилась. А в следующую секунду её сердце облилось тёплой кровью от бурной радости. Она увидела, что Тураев покупает розы.

Расплатившись, Артур вернулся к машинам и вручил онемевшей от восторга Ирине пять чайных, с оранжевыми прожилками, роз в подарочной упаковке, молча улыбнулся и снова сел за руль джипа.

* * *

На обоях трепетал от сквозняка сушёными крылышками баттерфляй-гарден — самая настоящая выставка всевозможных бабочек, которых ловили, сушили и приклеивали к стенкам несколько поколений семейства Говешей. Когда Отцу Нолика стало негде размещать новые поступления, брат уговорил Артура забрать кое-какие экспонаты к себе и украсить ими спальню.

Ирина полдня восхищалась потрясающими узорами на крыльях существ, к которым хозяин квартиры всегда был равнодушен. А вот гипсовые маски всё же пришлось снять — Ирина заявила, что в присутствии белеющих среди ночного мрака ликов смерти она ни за что не заснёт.

Гувернантка Кобылянской свалилась в объятия Артура, как перезрелая груша, едва выпив бокал шампанского. И ему ничего не оставалось делать, кроме как принять этот бесценный дар. В противном случае Ирина ушла бы обиженная, и время, затраченное на подготовку операции, оказалось бы потраченным впустую.

Впрочем, Тураеву не пришлось долго бороться с собой. Впервые за долгое время у него осталась на ночь молодая симпатичная женщина с русалочьими волосами, которой кроме тепла и участия от Артура ничего не было нужно. Весь день Ира готовила, стирала и убирала, будучи не в силах дождаться их единственного и неповторимого вечера. Перед тем, как сесть за стол, уставленный закусками и вазами с фруктами, она всё-таки позвонила перепуганной матери и сообщила, что заночует у подруги.

Тураев лежал рядом с Ириной под атласным простёганным одеялом, слушал её сонное дыхание и не шевелился. Боясь разбудить любовницу, глядя в потолок и борясь с желанием закурить, Артур удивлённо думал о том, что полиглотка и умница оказалась столь же доступной, как бесшабашная пэтэушница, к которой он, школьник, когда-то бегал из приличного и богатого дома Говешева. Похоже, что Ира действительно очень одинока, хотя постоянно вращается в обществе, увлечённо работает и живёт вместе с матерью.

Ирина улыбалась во сне, и Артур чувствовал, как напряжение, стиснувшее её сердце, ослабевает. Горький аромат духов властно вытеснял из спальни запах табака и убежавшего на конфорку турецкого кофе.

— Который час? — прошептала Ирина, открывая глаза. И словно в ответ напольные часы пробили три раза. — Неужели? Почти утро…

— Нет, ещё ночь. — Тураев всё-таки освободил руку и помассировал её. — Спи, я сейчас вернусь. — И сел в постели, нашаривая где-то в ногах халат. Ему хотелось побыть одному и всё обдумать.

— Не уходи!

Ирина, перекатившись на живот, отыскала в складках шёлкового синего постельного белья руку Артура, прижала его ладонь к своим губам и всхлипнула.

— Я не понимаю, как всё случилось! Ведь сутки назад я лежала без сна на старенькой тахте. Давно могла купить новый диван, даже целую спальню, а зачем?.. Мужчина в моём доме не появится уже никогда — это точно. Для меня одной сойдёт и ветхая мебель. Я одеваюсь только потому, что должна хорошо выглядеть на работе, но на самом деле не выношу роскошь. Не будь необходимости держать марку, опустилась бы в два счёта. Для себя я не буду ни краситься, ни причёсываться. И вдруг — о, сказка! Появился ты и подарил мне розы. Шампанское, наше чудесное пиршество, возможность сделать тебе приятное, помочь по хозяйству… Я понимаю, что женщины у тебя были, есть и будут. Каждая сделает что-то в этой квартире, оставив память о себе. Я уйду вечером и не вернусь никогда. Исчезну из твоей жизни — обещаю! Но ещё несколько часов, умоляю, побудь со мной! Теперь мне будет достаточно прийти в боулинг-клуб для того, чтобы снова стать счастливой. Всё там будет напоминать о тебе. Я понимаю, что ты не можешь любить меня, и это нечаянное приключение забудешь очень быстро. Но я-то буду этим жить, понимаешь? Давай расстанемся ровно через сутки после того, как встретились… Нет, я ведь собиралась уйти вечером, значит, получится больше суток… Господи, какую чушь я говорю, но молчать не могу! Время, проведённое рядом с тобой, для меня священно. Даже если мне суждено всю жизнь прожить с сумасшедшей мамой, без всяких перспектив, я не погибну…

— Будет так, как ты хочешь. — Артур надел халат, перетянул его поясом. — Я покурю, если позволишь. — И направился к двери.

— Постой! — Ирина сорвалась с постели, принялась в темноте искать разбросанную по креслам и стульям одежду. — Я тоже закурю.

— Отлично. Значит, мы поймём друг друга. — Артур не хотелось обижать это несчастное существо. — Пойдём. Можем выпить кофе. Я часто по ночам вот так сижу на кухне и думаю. Только не нужно суетиться — я всё сделаю сам.

Потом они долго сидели за столом, курили, пили кофе и слушали, как за окном посвистывает ветер. Ночью разыгралась пурга, и уютный светлый мирок казался таким надёжным и желанным убежищем.

— Понимаешь, со мной никогда такого не было. Меня словно затягивает в омут. И в постели, и сейчас, когда я смотрю в твои глаза. С Сашкой этого не получалось. Он хороший мужик был, добрый, пусть и пьяница. Общаться с ним было интересно, даже весело. Но он — обыкновенный, таких много. А ты — эксклюзивный экземпляр, штучный. Я чувствую, как почва уходит из-под ног, и повисаю в трясине…

Ирина то и дело отводила от щёк волосы, а они скользили обратно, рассыпались по плечам, шуршали по шёлку халата.

— Можно быть пробивной и хваткой, можно добиться очень многого, как моя хозяйка. Глядя на неё, я ощущаю себя ничтожеством. Но, ни за какие деньги она не может купить себе любовь. Связалась с кавказцем, который и в подмётки ей не годится. У него от силы среднее образование, а Серафима Ивановна — врач-хирург. У неё истинно мужской характер. В бизнесе она смогла играть по правилам, установленным для сильного пола. Но даже она не раз признавалась мне на девичниках, что воет ночами от тоски. Порой ей становится отвратительным собственный успех. Из-за того, что хронически отсутствовала дома, она лишилась старшей дочери. Девушка покончила с собой, как ей приказали в тоталитарной секте. Ещё раньше от Серафимы ушёл муж…

Тураев молча курил, пил кофе, гладил Ирины волосы. А сам про себя повторял одно слово — врач… Врач! Это — её идея. Использовать биологических киллеров не пришло бы в голову никакому Маге Гаджиеву. На кассетах не оказалось интересных для Тураева переговоров, кроме беседы Магомеда с Казанцевым. Но перед тем как «жучки» были обнаружены, Кобылянская и Гаджиев говорили об Арнольде.

Пока его не «заказали», но вполне могут, если с ним не удастся столковаться. Нолик никогда не пойдёт на то, чтобы работать в интересах бандитов, промышляющих торговлей антиквариатов. Чтобы его спасти, нужно поскорее уничтожить эту банду.

Ирино лицо осунулось, чётче выступили скулы, и Артуру стало жаль случайную подружку. Она ведь не догадывается, что нужна ему только как гувернантка детей Кобылянской. Майору Тураеву требуется знать о своём противнике как можно больше, чтобы найти слабое место в обороне этой умнейшей стервы. Он совершает сложный манёвр, заходя с тыла, и при этом ранит душу тонкого, страдающего человека.

— Ушёл муж?.. — переспросил Артур, наливая себе ещё кофе.

— Да. Он держал несколько ателье. Антон Кобылянский преуспел и решил, что ему всё дозволено. Он завёл любовницу, а когда Серафима предъявила по этому поводу претензии, просто сбежал из семьи. Отнял у жены квартиру и машину. Она осталась с двумя дочками. Через некоторое время выяснилось, что будет и третий ребёнок. Кобылянский сказал, что проблемы бывшей супруги его не волнуют. Ваня родился у бедной женщины…

Ирина сцепила пальцы под подбородком, сияющими глазами глядя на Артура. Она чувствовала, что ему интересно слушать про Кобылянскую, но не знала, почему именно.

— Некоторое время Серафима жила у отца, Ивана Илларионовича Шлыкова, в дальнем Подмосковье. Бывший муж получал удовольствие, лишая её и жилья, и денег, и работы по специальности. Когда Ванечка был грудной, Серафиме пришлось кормить ещё и сына эмиссара колумбийской наркомафии в России. Он отмывал здесь деньги, скупая недвижимость на курортах Кавказа и Крыма. Поэтому её и прозвали Кормилицей. Ради троих детей приходилось браться за любую работу. Сима была, как и я, гувернанткой, но не сложилось. Самолюбие не позволило терпеливо сносить нападки родителей и капризы недорослей. Может, потому она меня так понимает, не разрешает своим детям выходить за рамки. Челночный бизнес тоже не заладился, и в результате остались только долги. Когда Симу поставили на счётчик, она ещё раз попыталась обратиться к Кобылянскому, а тот спустил на неё собаку. Это было в дачном элитном посёлке, где Антон проживал с новой женой. Гаджиев проезжал мимо на джипе, выскочил и пристрелил мастино-неаполитано. Так они и познакомились с Серафимой. Потом начали совместный бизнес. Организовали несколько кафе, ещё какие-то заведения. Я не вникаю в хозяйские дела — мне с детьми забот хватает. Гаджиев заплатил все её долги. Сима сделала пластическую операцию — собака здорово попортила ей лицо. Я понимаю, что она благодарна Магомеду, но не любит его. И до сих пор переживает, что первая её любовь, Антон, так поступил. Хотя его уже и нет на свете…

— Нет? — Тураев, доселе слушавший спокойно, встрепенулся.

— Он умер от какой-то особой, очень опасной формы гепатита. Кстати, заразил и свою жену. Не секрет, что Кобылянский любил с шиком провести время. Видимо, одна из многочисленных любовниц наградила его, кроме всего прочего, ещё и этой гадостью. До тех пор он был здоров, как бык, к врачам не обращался, кровь не переливал. Сима считает, что его наказал Бог. — Ирина положила Артуру голову на плечо, потёрлась щекой об его щёку. — Я всё это говорю для того, чтобы ты понял, как редко женщинам выпадает счастье. И не судил меня слишком строго…

— А когда умер Антон Кобылянский? — неожиданно сухо, официально спросил Тураев.

Ирина опрокинула на скатерть чашечку кофе. На счастье, оставался только осадок, который и брызнул веером. Она столкнулась с совершенно другим взглядом — настырным, давящим. В зрачках Тураева горели две электрические точки. Но через миг наваждение исчезло — перед Ириной снова сидел прежний Артур.

— В прошлом году осенью. Всё произошло так быстро… А жена его жива, но еле-еле. Ей пересадили печень, но началась реакция отторжения. По всем прикидкам ей мало осталось. Это всё ужасно, ужасно… — Ирина встала с табуретки, села к Артуру на колени, обвила его шею руками. — Пойдём, пойдём отсюда! Я хочу в постель, в тепло. Я не могу больше терять эти драгоценные минуты, зная, что они не повторятся. Я надоела тебе, понимаю. Повесилась на шею, как последняя шлюха. Я противна сама себе, потому что невольно воображаю себя твоей женой. Мне кажется, я смогла бы. Я так мало тебя знаю, но всё равно чувствую, что мы похожи. Признаюсь тебе, что ненавижу Марину за её предательство. Лично я ни за что не поступила бы так. Она не понимала своего счастья, а я понимаю, и мечтаю немного подлечить тебя. Пусть главное для мужчин — работа, но всё-таки их дома должны ждать. Ждать и любить, создавать условия для этой самой работы. Мы не зря встретились вчера — это какая-то мистика. Я в студенческие годы даже не мечтала обратить на себя твое внимание. Гадкий утёнок в очках не имел права претендовать на это. Весь наш курс, самые красивые девчонки, были влюблены в тебя. А достался ты мне. Судьба для чего-то свела нас. Или ты не согласен?

Фарфоровые щёки Ирины робко порозовели. Глаза без очков казались огромными, кукольными. Впечатление усиливали длинные, будто приклеенные, ресницы. Сейчас при всём желании её нельзя было назвать гадким утёнком.

— Я согласен. Это вышло отнюдь не случайно.

Тураев говорил правду. Разве можно назвать случайной встречу, к которой он тщательно готовился целых три недели? Встречу, итогом которой стало решение — нужно действовать через семью Антона Кобылянского или его несчастной супруги. Без разговора с Ириной Рыцаревой Артур никогда не узнал бы о том, что случилось с Серафимой и её мужем, и что в результате изощрённой мести отвергнутой жены пострадала её соперница. Своё первое убийство Кормилица совершила совершенно бескорыстно…

Поняв, чего от него ждёт Ирина, Артур встал с табуретки и медленно, глядя ей в глаза, развязал пояс халата. Ирина, оторопев поначалу, поднялась и сделала то же самое. Лёгкий шёлк соскользнул на пол, и Ирина осталась стоять в ярком электрическом свете, обнажённая, беззащитная, как белая берёзка в степи. Длинные ноги, сильные плечи пловчихи и по-детски открытый взгляд моментально возбудили Тураева, и его халат мягко упал на Иринин.

На этот раз они не ушли в спальню. Всё произошло здесь же, на кухне, в ослепительном свете лампы, кофейных парах и табачном дыму.

* * *

Высокий худой старик поправил тёплую шапочку на подстриженной ёжиком голове, пощипал седые усы и, поближе придвинувшись к камину, помешал угли короткой тяжёлой кочергой. Печь в мраморных плитах, украшенная скульптурами, давно не согревала его, но старик каждый вечер растапливал камин. Делал это для того, чтобы хоть чем-нибудь заняться.

Сегодня он ужинал в круглом здании ресторана «Шахерезада», похожем на распустившийся цветок. Сердцевиной его была зеркальная эстрада, а лепестками — четыре разноцветных сектора. Сидя за своим столиком, старик смотрел, как танцуют молодые, и вспоминал свою обожаемую внучку Полину, которую похоронил десять дней назад.

Она просила дедушку не плакать, поминать её спокойно, без надрыва. Например, ходить в «Шахерезаду», на Новый Арбат, где они по торжественным дням ужинали с мужем Антоном. Персидские и индийские миниатюры на стенах, тёмно-красные, в золотых звёздах, стулья, уют и покой, салат с артишоками и креветки по-царски — всё это появилось в Полининой жизни вместе с Антоном Кобылянским, хозяином нескольких дорогих ателье.

В одно из них поступила работать приёмщицей заказов Полина Шугалей, и ей посчастливилось обратить на себя внимание господина Кобылянского. Далее произошло невероятное — Антон не только сделал Полину своей любовницей; он развёлся с женой, оставил двух дочерей. И даже беременность бывшей супруги мальчиком не поколебала решимости быть с Полиной.

Разбивая кочергой угли, старик думал о том, что жить в этом доме не сможет. Унаследовав виллу от скончавшегося в прошлом году супруга, Полина незадолго до собственной кончины подарила её дедушке. Он и бабка вырастили девчонку, которая стала не нужна родителям.

Отец и мать Полины здравствовали поныне, но старик Шугалей не сообщил им о трагедии. Понимал, что для двух самых близких людей Поленька скончалась уже давно, а вот на наследство они набросятся, как голодные звери. Внучка сумела стать богатой женщиной без чьей-либо помощи; наоборот, старалась больше отдавать, чем брать.

Старики не могли и помыслить, что им придётся жить в престижном посёлке на Рублёво-Успенском шоссе под охраной, ездить на «Ауди» с водителем. Поленька ушла от них, оставив несметное богатство, а дедушка с бабушкой предпочли бы жить в панельном доме и ездить на метро, но каждый день видеть внучку рядом, значить, что она жива и здорова.

Неприметная с виду, но светящаяся изнутри, жертвенная и отзывчивая, Поленька так и не привыкла к своему новому статусу. А когда узнала, что тяжело больна, посетовала на самое себя. Увела, мол, отца от детей, за то и страдает. Старики же считали, что Полинка зря смотрела сквозь пальцы на бесконечные загулы мужа, который в результате заразился неизлечимой болезнью. Погубил себя, да заодно ни в чём не повинную жену.

Их обоих не спасла пересадка печени. На две операции ушло очень много средств, но дед жалел не десятки тысяч долларов, а людей. Они не заслужили такой жестокой кары. Жён и детей бросают многие, но почему-то не умирают через год после этого. Тем более что первая жена Антона далеко не бедствует — рассекает на дорогой иномарке в обнимку с увешанным золотом кавказцем. Дочка Кобылянского Машенька учится в элитарном лицее «Ступени». Правда, Катериной, старшей, случилось несчастье. Она ушла из дома в шестнадцать лет, но не от бедности; скорее, наоборот, зажралась. Вступила в какую-то секту, ожидавшую в августе этого года конца света. Солнечное затмение прошло в августе, всё осталось по-прежнему, а десятки зомбированных детей и подростков, причём из богатых семей, наложили на себя руки.

Полинка и в этом видела свой грех, не знала, как искупить его. Она оправдывала всех, кроме самой себя. Но кто-то злой и жестокий там, наверху, не оценил искреннего самобичевания, не принял его и послал кару…

Очень страшно сознавать, что враг твой всемогущ и невидим — Бог, судьба, Провидение. Когда имеешь противника в плоти, его всегда можно убить. Старик отдал бы все случайно обретённые деньги за возможность отомстить. Но кому мстить сейчас, когда никто, вроде, и не виноват? Внезапно уверовавшая жена считала, что они, подлые черви, не смеют противиться воле Господа. А Шугалей не мог найти утешение в церкви. Наоборот, когда он находился там, выстаивая службы, к горлу подступал ком, и хотелось выть от непрекращающейся, выматывающей душевной боли.

Он так просил у небес для внучки здоровья, потом — просто жизни, но ничего не выпросил. И замкнулся в горькой, недоумённой обиде.

— А если бы Антон не к Полинке, а к другой ушёл, с ней то же самое случилось бы? Или всем дозволено то, что нам заказано?..

Шугалей дремал в кресле, и перед мутнеющим взором его плясало пламя. Оно то вытягивалось вверх, к дымоходу, то стреляло искрами, то расцветало оранжевым лотосом — как там, в ресторане, на стенках.

Внезапно старику почудилось, что из пламени выросла зыбкая человеческая фигура. Шугалей отчётливо разглядел лицо — незнакомое, но притягательное. Он не испугался, даже не удивился, понимая, что просто видит сон. Старуха в больнице с сердцем, слегла после похорон внучки. Он дома один, да ещё в ресторане выпил больше, чем можно. Вот и мерещится всякое…

Огненный человек пропал, и Шугалей открыл глаза. Всё оставалось по-прежнему, и в то же время комната стала другой. В одном из окон открылась форточка, и по гостиной загулял сквозняк, полетела снежная крупа.

Шугалею стало страшно от мысли о том, что придётся подняться в спальню, лечь в ледяную постель, которую он не в силах согреть даже электрический плед. А с портрета на него будет смотреть Полина, о чём-то немо умоляя. В гробу она лежала с полуприкрытыми глазами и, сколько ни бились в морге, сомкнуть веки не смогли. «Врага своего высматривает», — шептались кладбищенские старухи, когда Полину привезли отпевать. Значит, есть этот враг, есть! Нужно только узнать его имя…

Внезапно тишину разорвал телефонный звонок, и старик даже сразу не поверил, что слышит его. Ни разу за эти десять дней не ожил телефон, потому что детские Полинины друзья ничего не знали об её кончине, а люди из высшего общества не находили в безутешных родственниках Кобылянских ничего для себя интересного. Скорее всего, ошиблись номером, или старуха решила узнать, как там дед без неё коротает зимний вечер.

— Слушаю! — Старик прокашлялся, прикрывая ладонью трубку.

— Шугалей Пётр Павлович? — спросил незнакомый мужской голос.

— Он самый. С кем имею честь? — Старик пока ничего не понимал.

— Я из милиции, майор Тураев. Моя фамилия вам ни о чём не скажет. Но о внучке Полине вы, надеюсь, хотите поговорить?

— О Полине?.. — Шугалей схватился за сердце — грудь пронзила острая боль. — Из милиции?.. Что вы знаете о ней?! Как мы сможем встретиться?..

— Я могу подъехать к вам тотчас же. Вы только предупредите охрану, чтобы меня пропустили. Дело очень срочное, хотя Полине уже ничем не поможешь. Но, в отличие от многих, я верю, что мёртвые слышат истину. И надеюсь, что вы найдёте в себе силы принять меня.

— Конечно, я готов немедленно встретиться!

Пётр Павлович не верил своим ушам. Он только что думал о внучке, о её неведомой тайне, которую, казалось, уже не узнать. И вдруг такая удача! Невероятно!

— Я сейчас нахожусь в Москве, — сказал Тураев, прервав бессвязные восклицания безутешного старика. — Через час буду у вас. Лучше всего, если вы встретите меня у въезда в посёлок.

— Договорились! — Шугалей не раздумывал ни секунды. — Я сделаю всё, что вы просите. Простите, как ваше имя?

— Меня зовут Артур, — запоздало представила Тураев. — И давайте без церемоний, дело не в именах и званиях. Мы должны побеседовать вдумчиво и серьёзно, как люди, озабоченные одной и той же проблемой. Проблемой поиски справедливости в этой жизни…

— Милый мой, приезжайте скорее! — почти простонал Пётр Павлович. — Я не знаю, как проживу этот час. Скажите только, не совершила ли Полина что-то противозаконное? Не её муж, а именно она!..

— Полина Кобылянская скончалась, вообще не сделав ничего дурного. Мне кажется, что она даже ни о ком не подумала плохо. И потому особенно обидно, что она так дорого заплатила по чужим счетам. — Тураев помолчал, слушая тяжёлое дыхание старика в трубке. — Вы удивлены? Да, я знаю о вашей внучке гораздо больше, чем вы думаете. Она меня интересует ещё и потому, что стала первой жертвой в череде многих. Вернее, второй, потому что первым стал её муж Антон.

— Если бы вы только знали, как я хочу вас увидеть!

Шугалей заплакал. Он плохо помнил, как положил трубку и чем занимался в этот бесконечный час.

— Ну, когда же, когда?.. — бормотал он, хромая по лесенкам и коридорчикам особняка, разыскивая полушубок, шапку и валенки.

И только выйдя на крыльцо, вспомнил, что не предупредил охрану о позднем визите своего гостя. Чувствуя, как больно бьётся в теле каждая жилка, он вернулся к телефону, набрал нужный номер и стал ждать, когда полусонный дежурный возьмёт трубку.

Кажется, этот человек сказал, что приедет на джипе «Мерседес» красного цвета и назвал номер, который Пётр Павлович не потрудился записать. Но ничего страшного, он же лично встретит джип у милицейского пикета. Зимней ночью не так уж много автомобилей въезжает в их посёлок, и потому вряд ли произойдёт ошибка. Лишь бы ничего не случилось по дороге с этим неведомым, но уже таким дорогим человеком, которого Пётр Павлович Шугалей ждал сейчас, как Мессию. Ждал, словно этот разговор мог воскресить внучку…

Старик задул свечи в шандалах, запахнул полушубок и вышел во двор. За позеленевшей решёткой камина, которую в последний раз чистили ещё при жизни Полины, медленно остывали угли.

* * *

Виктор Потёмкин сидел у раскалённой плиты и смотрел, как Юлия жарит блины. Его любимые, пшеничные, с припёком из рыбы и репчатого лука; лучшей закуски и придумать было нельзя. Потёмкин жадно втягивал ноздрями вкусный запах и боролся с желанием поддать пышке Юле под тугой зад, откровенно обтянутый ядовито-фиолетовыми лосинами.

Ему казалось, что при глубоком вздохе Юлькины штаны обязательно лопнут, но этого почему-то не происходило. Шевелилась Юлия медленно, роняла то нож, то сковородку. Время от времени брала бутылку с домашней бражкой и припадала к горлышку.

— Чо возишься, оголодал? — Юлия Железнова досадливо дёрнула плечом. — Кебаб разогреть? А? Ну чего молчишь-то, заснул?

— Не надо, мутит меня от него уже. Второй месяц одни кебабы жаришь.

Потёмкин с трудом поднялся, оттолкнул ногой скамейку. Надел поверх тельника баранью душегрейку, сунул ноги в валенки.

— С блинами управляйся лучше…

— Да уж управлюсь! Смотри, к соседям не ходи водку жрать, а то обратно не пущу! — пригрозила Юлия, подкидывая на сковородке готовый блин.

— Так уж и не пустишь… — проворчал Потёмкин, прекрасно понимая, что хозяйка дачи в Горской не шутит.

Юлия, в отличие от прочих баб, никогда не бросала слова на ветер. Потёмкин знал, на что способна его нынешняя пассия, потому что именно он помогал найти человека, готового осуществить мечту Юлии. Человека этого звали Магомед-Али Гаджиев.

— Под забором будешь дрыхнуть, — беззлобно огрызнулась Железнова.

— Ладно, помолчи.

Потёмкин старался вести себя по-мужски, независимо, хотя не ручался ни за что. Юлия в любой момент могла прогнать его отсюда, донести на него в ментовку, привести нового хахаля, а то и просто сгубить Потёмкина, как своего бывшего законного супруга.

Она всё время помнит, что Виктор в курсе её преступления, и потому чувствует исходящую от него страшную угрозу. Виктор подозревал, что Юлия когда-нибудь его отравит, и потому частенько заставлял её пробовать пищу, первой пить из бутылки. Она усмехалась, но пробовала и выпивала, потому что не хотела раньше времени провоцировать скандал.

Виктор несколько лет назад жил под Москвой и входил в известную коптевскую группировку, контролировавшую центр столицы. Одно время они работали вместе с долгопрудненскими, занимались боксом в одном спортзале. Потёмкин, будучи мастером спорта, неоднократно выезжал на разборки в интересах и тех, и других.

После случайной и досадной перестрелки с рубоповцами у Коптевских бань шесть лет назад арестовали лидеров бригады. Вместе с ними попал и Виктор Потёмкин по кличке Квадрат. Причастность авторитетов к банде доказать тогда не удалось, но Виктора осудили — на нём и ещё нескольких «быках» отыгрались за всех.

Но старые связи сохранились. То один, то другой знакомый помогал выжить, подкидывал деньги, устраивал на работу. Потом, правда, Потёмкин впадал в запой, будучи не в силах выносить жестокие головные боли, и скатывался на дно. Продавал те вещи, которые покупал в лучшие времена, коротал ночи у случайных подружек.

Потёмкин закурил короткую трубку, набитую табаком с марихуаной, присел на корточки у поленницы и задумался. Он пытался понять, что же делать дальше, потому что Юлия Железнова вызывала у него всё меньше доверия. Может, шлёпнуть её, не дожидаясь, пока она нападёт первая? Но в зону идти нет здоровья, а, значит, такой вариант отпадает. Хочется спокойно пожить где-нибудь на берегу Финского залива, помолчать, посидеть у печки, поразмышлять о жизни.

Может, сделать с Юлькой то, что она сотворила со своим Кирюхой? Обратиться к Гаджиеву и попросить по старой дружбе подослать к этой блядище спидоносца? Это ведь не будет преступлением, думал Потёмкин. Она понесёт заслуженное наказание, задастая сука. Сама людей не жалеет, так зачем жалеть её?..

Магомеда Гаджиева Виктор знал давно, уже лет десять. Каким-то образом кавказец помог бригадиру с получением площади под строительство нескольких вещевых рынков, а после изменил профиль работы и занялся интим-бизнесом. Но старых друзей не забывал, по первому требованию присылал к ним на гулянки лучших красоток, шикарно принимал их на загородных виллах, называя дорогими гостями. И однажды, изрядно набравшись, поведал Потёмкину о новом способе сведения счётов с врагами.

Виктор прошёлся по двору, подставив распахнутую грудь метелице. Ночь была безлунная, какая-то мутная, дурная. Все звуки пропадали в ней, как в вате. Такая же хмарь была, когда Гаджиев рассказывал Потёмкину и двум своим «закадычным» о том, как можно ликвидировать намеченное лицо втихую, не подставляясь и ничем не рискуя. За умеренную плату он готов всё это организовать.

Отходы и брак в любом производстве неизбежны. Девочки и мальчики заражаются разными болезнями, в том числе и неизлечимыми. Раньше Мага таких просто прогонял, а после того, как познакомился с Серафимой, изменил отношение к несчастным. Они могут ещё послужить, принести доход и лишь потом исчезнуть навсегда.

Виктор выколотил трубку о бетонный столбик забора, и уже в который раз проклял тот день, когда, остановившись в гостинице Морского порта, познакомился с Юлией Железновой. Она жила с сыном на проспекте КИМа, куда и привела Потёмкина спустя неделю после первой встречи.

— Никто ведь не подумает, что человека загасили специально. Несчастный случай — и все дела. Так что даже минимального риска нет! — вдохновенно ораторствовал Потёмкин, выпив на пару с Юлией три бутылки водки.

Она слушала, подперев щёку кулаком, и кивала, как заведённая. Потом, немного помявшись, спросила:

— Слушай, Витёк, а твой Магомед может таким образом одного козла припечатать? Вдруг для тебя по дружбе скидку сделает?

— Какого козла?! — опешил Потёмкин.

Он не ожидал, что занимательный трёп произведёт на Юлия такое сильное впечатление.

— Благоверного моего бывшего. Он печник у меня, золотые руки… Квартиру вот эту построил, кооперативную. Жили мы с ним, как люди, а однажды отправился Кирюха в Калининград на заработки. Познакомился с почтальонкой тамошней, спутался с ней. А после приехал и заявил с порога — разводимся! Жить он без этой лярвы не может. У нас сын, а ему хоть бы хны! Алименты, говорит, платить буду, а на остальное не претендуй. Присушила его эта ведьма, что ли? Я в ногах у Кирюхи валялась — не сжалился. Возненавидела я после этого и его, и её. Витёк, если ты хоть капельку любишь меня, поговори с Магомедом. Он добрый, поможет, я знаю. Кирилл оскорбил меня ни за что, и пусть ему тоже счастья не будет. Я жить, дышать не могу, когда вспоминаю, что где-то мой мужик чужую бабу трахает. Ночи напролёт реву я, Витёк…

Вот так же она и меня заделает, распалял сам себя Потемкин. Я ведь много знаю. Кирюха угорел, а разве печник может угореть случайно? Наверное, жизнь ему действительно не мила стала. Жена его, Юлия говорила, быстро угасает у своей родни в Саратове. Ребёнка она потеряла, потом долго пневмонией болела. Теперь гной в лёгких у неё, и никак не вылечить. У больных СПИДом всегда так. Что здоровому по барабану, то для них — хана.

Виктор сунул трубку в карман брюк, подумал и зашёл в сарай. Пока там Юлька с блинами валандается, нужно дров наколоть на завтра. Как ни крути, а утром, с бодуна, не то, что дрова колоть — в нужник сходить не всегда получается. Треснутая голова разболится, так вообще придётся «скорую» вызывать. А Юльке на работу надо, в гостиницу. Парень один у неё живёт на Голодае, навещать его нужно. От подростка всего жди, может и квартиру спалить, и себе свернуть шею по пьяни.

Потёмкин хотел зажечь фонарь, но в это время ему на плечи свалилось чьё-то тяжёлое тело. Рот моментально заткнули кляпом, руки завернули назад и сковали наручниками. На голову набросили то ли куртку, то ли мешок. Потом подхватили и поволокли по грязи, по опилкам в огород, к соседскому забору.

Виктор сообразил, что нападавших вроде бы двое, и действуют они профессионально, грамотно. На простых хулиганов не похожи. Не желая получать ни по голове, ни по почкам, Виктор во всём повиновался своим похитителям, усердно перебирал ногами и старался не спотыкаться.

— Нагни голову и ползи вперёд, — негромко скомандовал один из похитителей.

По голосу Потёмкин определил, что он молодой и достаточно интеллигентный мужик. В голосе не было злобы — человек будто бы желал разрешить дело полюбовно. Потёмкин хотел того же.

Второй нападавший помог Виктору забраться в машину, которая немедленно сорвалась с места и понеслась по ухабам. Украденный старался дышать глубоко и ровно, уже понимая, что ничего плохого ему не сделают. Убить можно было и там, в огороде, а требовать с Юлии за него выкуп дураков не найдётся. Перед коптевскими или долгопрудненскими он чист, нынешних их проблем на дух не знает. От дел давно отошёл, никакого влияния не имеет, мешать никому не может.

Наконец, машина затормозила, и мешок сдёрнули с головы. Потёмкин втянул носом воздух и понял, что его привезли на берег Финского залива. Скорее всего, это пляж, сейчас заснеженный и пустынный.

— Виктор Викторович, давай пообщаемся без эксцессов, — предложил сидящий рядом с ним человек в кожаном пальто.

В руке, обтянутой такой же блестящей перчаткой, он держал пистолет. За рулём громоздился детина в камуфляже и кепке с тремя пуговичками на тулье.

— Что ж, давайте.

Потёмкин пошевелил затёкшими руками. Он сидел, выставив вперёд квадратный подбородок, из-за которого и получил свою кличку, двигал кадыком. Похищенный не спрашивал у похитителей, кто они, понимая, что, коли захотят, скажут сами. А если нет, двинут рукояткой «дуры» по макушке, чего ему уже не пережить. Оставалось только слушать и ждать, надеясь на лучшее.

— То, что Мага Гаджиев — твой друг, не будешь отрицать? — спросил первый, в кожаном пальто.

От него пахло дорогим табаком и туалетной водой. На руке у него Потёмкин заметил «ролексовские» часы. Парень этот мог быть и бандитом, и частным сыщиком, и сотрудником органов. В последнем, правда, Виктор усомнился — прикид у незнакомца был дорогой. Значит, интересуются Гаджиевым. Это плохо, потому что не отвечать нельзя, но и отвечать опасно. Если Магомед узнает, он не простит.

— Да что ж тут отрицать? Лет десять назад скорешились.

— Мужа Железновой ты ему заказывал? — спокойно спросил «кожаный».

— Я не заказывал. Только свёл Юльку с Магомедом, — уточнил Виктор.

— Значит, договаривалась обо всём она? — продолжал «кожаный».

— Да, она. Специально ездила в Москву, — подтвердил Потёмкин.

— Кто исполнял заказ, знаешь? — Парень в коже надвинул на лоб шляпу, чтобы пленник не рассмотрел его лицо.

— «Тёлка» одна из кафе Магомеда. Валька, кажется, её звали. Она сама из Питера, потому и послали её сюда познакомиться с Железновым. Он до бабец был сам не свой, особенно когда жена залетела.

— А ты знаешь что-нибудь про другие подобные заказы? — продолжал первый похититель.

Второй пока хранил молчание, наблюдая за пляжем. Но в эту мозглую пору, да ещё в кромешной тьме, сюда не забегали даже собаки.

— А на кой хрен мне чужие проблемы, когда от своих трясусь постоянно? Грех на душе тяжкий — ведь не только Железнов, но и его жена пострадала. Слухи доходят, что она при смерти — слишком быстро всё получилось. По пьяни согласился помочь Юльке отомстить, а теперь каюсь. И ей, вижу, обрыдло на меня любоваться…

Потёмкин пока не понимал, что конкретно нужно от него этим двоим ребятам. Похоже, они в курсе дел Гаджиева, и даже не подвергают сомнению факты преднамеренного заражения людей СПИДом по заказу. Значит, имели место и другие случаи. Видно, Магомеду понравилось начинание, и он поставил дело на широкую ногу.

Но кто вывел на него, Виктора, этих пацанов? Может, опять Юлькины пакости? Или Валька-шлюха настучала? Не похоже, чтобы подлянку заделал сама Мага. А другие не знают о том, что Кирилл Железнов заболел не случайно. Потёмкин постарался, чтобы посвящённых в тайну было как можно меньше.

— Да, Виктор, ты для неё — опасный свидетель, — согласился «кожаный». — Кроме того, ты — посредник, который свёл заказчика и организатора преступления, есть Железнову и Гаджиева. Так что срок тебе светит, и немалый.

Глаз говорящего Потёмкин не мог различить под тенью от полей шляпы, но голос его, по первому впечатлению мягкий, негромкий, обладал каким-то странным, парализующим действием.

— Не бойся, о Гаджиеве я ничего выпытывать не стану, потому что сам знаю больше твоего. А ты, Виктор, прямо сейчас отсюда позвонишь в Москву, Магомеду, по мобиле. И скажешь, что нашёл ему ещё одного клиента.

— Это как?.. — опешил Потёмкин, ожидавший совсем иного развития событий.

— Так. Выводил на него Юлию Железнову, выведешь и Володю Скалкина. Познакомьтесь.

«Кожаный» кивнул в сторону детины в кепочке. Тот церемонно наклонил голову, дрогнув узкими остренькими усиками. Словно и не прыгал на шею Потёмкина в сарае, не надевал на него наручники, не волок к машине. На бандита Скалкин не походил, больше напоминал щипача или карточного шулера. Им тоже кто-то может изрядно насолить. Получается, ребята просто хотели выйти на Магу и сделать заказ.

— Очень приятно, — пробормотал Виктор, которому в этот момент расстёгивали наручники. Затёкшими пальцами он сжал трубку мобильника.

— Только, пожалуйста, без глупостей и разных «маяков». В твоих интересах делать так, как скажу я, и не нарываться на неприятности. — Парень в коже похлопал Потёмкина по плечу. — Я знаю, что человек ты больной и пьющий. Тебе осталось мало, так проживи хоть последние годы по-человечески. А Магомеда не бойся — ничего плохого он тебе не сделает. Заляжешь недельки на две на дно, а там проблема решится сама.

От невозмутимой и какой-то запредельной наглости собеседника Потёмкин онемел и только крепче стиснул трубку. Он готов был позвонить кому угодно, лишь бы поскорее оказаться на свободе. Откуда «кожаный» знал, что Потёмкину осталось мало жить? Может, решил его сегодня не выпускать из машины, чиркнуть ножичком по горлу да бросить на берегу залива? Нет, он про какие-то две недели говорил, даже про годы…

— Чего сказать-то? — бормотнул Виктор, тыкая в кнопки грязным пальцем.

— Имеется клиент, хочет проучить обидчика. Но проучить тихо, без шума и пыли. Когда Гаджиев может принять милейшего юношу Володю Скалкина, за которого ты ручаешься? Если станет отказываться, попробуй его уговорить, вы же кореша. Вот в таком роде.

— Понял. — Потёмкин старался не думать о том, что совершает. Важно выскочить сейчас, а потом будет видно. — Это кто? — спросил он, услышав в трубке юношеский басок. — А-а, Надир! Как там отец, не спит ещё? Да, это Виктор из Питера. Очень важное дело к папе твоему…

— Сейчас передам отцу трубку, — сказал Надир.

Что-то зашуршало, и оттуда, издалека, послышалась музыка, раздались пьяные голоса. Счастливчик Мага, подумал Потёмкин. Гужуется, гудит с дружками, а здесь под дулом сижу. Гаджиеву, небось, и в страшном сне не приснится, в какую передрягу я влип…

— Привет, Витёк! — радостно закричал Гаджиев. — Какие проблемы?!

— Магомед, Юлька тебе кланяется. Помнишь её?

— Ну, как не помнить?! — Мага был пьян в сосиску и очень весел.

— Помнишь, как ты ей помог? — осторожно спросил Виктор.

— Я люблю людям помогать, — важно сказал Гаджиев. — Чего не помочь, если просят? А для тебя я готов на всё, Витёк. Чего нужно, говори!

— Да вот, нашёлся у нас в Питере человечек. Просит о том же, о чём и Юлька тогда… Ему нужно срочно это сделать. Короче, я за него ручаюсь. Это мой друг — в одной фирме пашем.

— Только ради нашей дружбы, Витёк, — понизил голос Гаджиев. — А то у нас сейчас с этим огромные проблемы. На «единицу» нас поставили, а кто — не знаем. Если «цветные», совсем плохо.

— Мага, так встречаться можно и не в офисе. Выбери чистую хазу или просто по стриту с ним погуляй. Он «бабки» хорошие предлагает.

Потёмкин обрадовался, что ему, вроде бы, удалось договориться с Гаджиевым и таким образом исполнить приказ похитителей. Магомед, несмотря на то, что помещения его фирмы поставили на прослушку менты, всё же не решился отказать старому корешу.

— Послезавтра пусть в офис ко мне приезжает к трём часам дня, — промямлил Магомед, из головы которого в момент вылетел весь хмель. — Как он выглядит, чтобы ни с кем не спутать?

— Высокий, плотный, светлый шатен, глаза серые. Усики у него. Короче, узнаешь. Володя Скалкин его зовут. Очень пацана припёрло — с лица сошёл.

— А откуда он узнал, что надо ко мне обратиться? Ты наплёл?

Гаджиев всё ещё сомневался, стоит ли ввязываться в новое рискованное мероприятие; но брать назад обещание, данное другу, он считал позором.

— Да Юлька, падла, ему где-то проболталась, а я сдуру подтвердил. Но ты не сомневайся — всё путём будет. — Потёмкин ощущал дуло пистолета у своего виска и старался на совесть. — Договорились, брат?

— Сказал же, — вяло отозвался Магомед. — Язык бы твоей Юльке вытащить клещами…

— Давно пора! — с чувством согласился Виктор. — Ну, пока, что ли? Серафиме привет передай обязательно. Я отпашу, если потребуется.

— Да что ты теперь можешь, калека? — Магомед тяжело вздохнул. — Бывай. Но чтобы этот раз был последним, да? Больше таким не занимаюсь.

— Будет последним, брат! — У Потёмкина пересохло в горле. — Спасибо тебе, в который раз выручаешь сироту. Дай Аллах тебе здоровья!

Тураев, молча вынул из руки Потёмкина трубку, криво усмехнулся. Гаджиев, похоже, проглотил наживку. Скалкин завёл мотор, и машина медленно поехала по пляжу, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Ты действительно сирота? — немного погодя спросил Артур.

— В детдоме вырос. Нашли меня в потёмках, в вокзальном сортире под Москвой. Мужика того звали Витькой, и мне то же имя дал, отчество — по нему же. Фамилию присвоили знаменитую. Когда родился, сам толком не знаю. Говорили, что в июле мне месяца два было. Ну, может, полтора. С самого начала, короче, не повезло. Может, раньше как-то по-другому звали, но записки при мне никакой не было…

— Чтобы повезло на сей раз, сиди тихо, — приказал Артур, скептически оглядывая бараний тулуп и тельняшку Виктора. — Не вздумай перезвонить Маге и сказать, что говорил не по своей воле. Если попробуешь уехать из дома Железновой к ближайшему телефону или её пошлёшь, сразу же приедет милиция. Понял? Найдут пару-тройку весов героина, бокс конопли, кислоту и филки. И будешь ты долго, но безуспешно доказывать, что не являешься драгдилером. Биография у тебя сложная, так что благоразумнее будет молчать. Ты своё дело сделал, а остальное — наша забота. Володя, вот его дом…

— Так я могу идти? — опешил Потёмкин, когда машина остановилась.

— Иди. — Артур достал пачку сигарет, надорвал её и протянул Скалкину, потом достал штучку себе и чиркнул зажигалкой. — Помни, что я тебе сказал. Прими к сведению, что дом взят под круглосуточное наблюдение. Предупреждаю, чтобы у тебя не возникло никаких соблазнов. Ну и всё, на сегодня хватит…

Тогда я пошёл. — Виктор всё ещё не верил в своё освобождение.

Он с трудом выбрался из чёрной длинной машины, марку которой с перепугу, да ещё в темноте, не смог установить. И бросился бежать к калитке на призывный свет окошек Юлиного домишки, где так вкусно пахло блинами…

* * *

— За домом действительно наблюдают? — удивился Скалкин.

Некоторое время они с Тураевым сидели в машине, курили и смотрели, как по занавескам мечутся громадные тени. Наверное, Юлия потребовала с сердечного друга отчёт о том, где он провёл полтора часа.

— Была нужда! — Тураев снял шляпу и стащил с шеи кашне. — Чистый блеф всегда бывает лучше реального действия. Пусть пугается каждой тени — тогда меньше вероятности, что стукнет Гаджиеву. Да, кстати, Володя, — Артур взял от заднего стекла пепельницу, постучал об её край сигаретой, — у тебя ещё есть время подумать. Тогда заставлю Потёмкина дать отбой и разработаю новый сценарий. Ведь всякое может случиться, а у тебя семья, двое детей. И Пётр Павлович неизвестно как всё переживёт. У него ведь было только двое внуков — ты и Полина…

— Вот потому я и согласился работать с тобой и сыном судьи Старшинова. Передумать не имею права, потому что отмстить за Полину просто обязан. Дед почти безумный. Он понимает, что никому до нашего горя дела нет. И вдруг нашлись люди, которые оказались нашими товарищами по несчастью. Все мы будем работать не за деньги, а за идею. Ты правильно придумал, Артур. Жажда воздаяния сильнее материальных стимулов. Тот, кто хочет рассчитаться за загубленных родственников, согласится умереть и тем самым приблизить вас расплаты.

Скалкин стащил кепку, закрыл ею лицо, и Артур увидел, как дрожат его пальцы.

— Жена не знает о моих планах. Дети маленькие ещё, им всё равно ничего не объяснить. Может быть, только потом, если всё закончится удачно, я признаюсь. На сегодняшний день в курсе только дед. Когда он узнал, что болезнь и смерть Полины не были случайны, то чуть не угодил в дурдом. Рассказывал мне всякие страшилки — якобы перед твоим приездом ему приснился огненный человек в камине, у которого было твоё лицо. А ведь вы ещё не были знакомы…

— Интересно. — Тураев и сам окончательно не решил, стоит ли посылать Скалкина к Гаджиеву и Кобылянской. — Всякое, конечно, бывает.

— Артур, ты стал для него и Богом, и Дьяволом. Он боится тебя и одновременно обожает. Ты разрешил одну его насущную проблему, но привнёс другую. Дед узнал, что Полинка с мужем стали жертвами не слепого случая, не господа Бога, а именно репальной банды, на которую нет управы. Он, бывший геолог, спортсмен, охотник, мужик-кормилец, не может спросить за причинённое горе. Дед сам хотел идти вместо меня в банду, но в то же время понимал, что его могут знать в лицо. Он ведь всё время жил в Москве с Полиной. А я из Питера, в столице глаза не мозолил. Даже если Гаджиев и Кобылянская в курсе того, что у Полины имеется кузен, то никаких данных на меня они не получат. Кроме того, я прошёл Афганистан, знаю, что такое война. Когда дед заявил, что возьмёт охотничье ружье и пристрелит Гаджиева, как когда-то медведя. Я пообещал ему помочь тебе в борьбе с этой бандой. И отыграть назад уже не могу, да и не хочу.

— Это будет надёжнее, чем поход на Магу с ружьём, — согласился Артур. — Надеюсь, что Степан не передумает, и у нас всё получится.

— За два оставшихся дня я постараюсь получше вжиться в роль. — Скалкин откинулся на спинку водительского сидения, стиснул руль длинными жёсткими пальцами.

Тураев знал, что двоюродный брат Полины Шугалей ныне работает в системе МЧС, и надеялся на него. Кроме Володи Скалкина и Степана Старшинова в его распоряжении были деньги, полученные от Анжелы Субоч, и несколько бывалых «челноков», с которыми Тураев договорился сам.

Кроме того, Тураев располагал аппаратурой, предоставленной Голландом и не задействованной во время первой попытки взять под наблюдение группировку Гаджиева. Сохранилась и машина, начинённая электроникой, с помощью которой Артур собирался контролировать информацию, поступающую через микрофоны.

— Ну, добро.

Артур ещё раз посмотрел на окна Железновой. Тени уже не метались по шторам, и в двух из трёх окошек погас свет.

— Спать легли, голубчики. Володя, поехали в город, поздно уже. Ещё раз всё повторим, а в воскресенье вечером мы должны выехать в Москву. Меня от служебной текучки никто не освобождал, так что руководить операцией придётся по вечерам и по ночам. Мое начальство ни о чём не знает.

— И правильно, что не знает. У Гаджиева везде «кроты», которые сразу же доложили бы ему о предстоящей операции! — горячо сказал Скалкин, проявив недюжинное знание оперативного жаргона. — А как тебе удалось на Потёмкина выйти? Случайно или нет?

— Вообще-то случайно. Я поднял в компьютерах всё, что было там на дружков Гаджиева, и среди прочих увидел фамилию Потёмкина. Между делом вспомнил, что такую же фамилию носит сожитель Юлии Железновой. Дама эта подозревается в гнуснейшем преступлении, для которого даже ревность не может служить оправданием. Кроме всего прочего, Юлия одно время занималась незаконной скупкой золота у граждан, так что досье на неё в полном порядке. Ещё некоторое время спустя я выяснил, что Потёмкин может сослужить неоценимую службу. Во-первых, подтвердить мои подозрения относительно Юлии. Во-вторых, поручиться за тебя перед Гаджиевым и тем самым усыпить его бдительность. Как видишь, я не ошибся.

— Не сглазить ты! — Скалкин осторожно вёл машину по узкой улице посёлка. Из-за заборов сонно потявкивали собаки. — Его рожа лично у меня доверия не вызывает. Ведь наблюдения-то на самом деле нет, и он может…

— Не может. — Тураев говорил так уверенно, что Скалкин успокоился.

«Хонда» Владимира неслась по ночному шоссе, и её кузов обтекал молочно-белый туман. Где-то рядом постукивала колёсами припозднившаяся электричка, и почему-то очень громко гудели провода.

— Не может, — повторил Тураев, хотя Скалкин его уже ни о чём не спрашивал. — Потёмкин нарушил завет старых рецидивистов: «Не коси под дурака. Лучше просидеть на зоне десять лет, чем в психушке — год». Вот за этот год его и сломали, причём навсегда. И ради того, чтобы снова не оказаться в тюрьме или в лечебнице, он будет работать на нас. Гаджиев может его только убить, но это ещё не самое страшное. Больше всего Виктор Потёмкин боится оказаться там, откуда он с таким трудом вырвался. Там, где Виктор провёл полтора года, выжить очень трудно, особенно если в действительности ты не идиот. Ты заметил, что у Потёмкина в тридцать восемь лет остался всего один зуб? Он давно уже дрожащая тварь, хоть и пытается это скрыть. Ещё в детстве он попал на учёт к психиатру, и вся его дальнейшая жизнь прошла под знаком неполноценности. Занятия спортом, участие в коптевской группировке, разгульная жизнь — всё это было призвано в помощь. Потёмкин самоутверждался, находясь в одной стае с сильными, как ему казалось, мужиками. Но потом сильные мужики предали, и он остался в одиночестве. Сначала среди зэков, потом среди параноиков, шизофреников, дебилов и кретинов. Ни одна зона не видела таких кошмаров, как тогдашний «спец». Потому что сидят там не люди, а некая биомасса, лишённая разума…

Артур говорил это даже не Володе, а самому себе, тихо и задумчиво, как будто размышлял вслух.

— И мне кажется, что такая же биомасса без разума и чувств, без чести и совести противостоит нам сейчас. Будь моя воля, я отправил всю группировку Маги на «спец». Им нужно вколоть сильнейшие нейролептики и заставить после этого смотреть кинофильм с оптимистичным сюжетом. Одурманенный мозг искривляет образы, и больные видят запредельные ужасы. Но при этом люди не могут ни вскочить, ни убежать. Я уверен, что точно так же чувствовали себя жертвы этого дикого эксперимента со СПИДом. Они не могли убежать и спастись. Несчастные жаждали смерти, которая единственная способна была прекратить их страдания. А в то время, когда они мучились, понимая, что выхода нет, эти упыри жрали, пили, танцевали, прожигая деньги, полученные за чужую смерть…

Глава 6

Скалкин отпустил такси и мельком взглянул в витрину ближайшего магазина, пытаясь определить, как он выглядит со стороны. Напомаженная и аккуратно причёсанная голова пахла чем-то приторно-сладким. Наспех купленная длинная, чёрная с блеском, кашемировая куртка, перечерченная «молниями», стесняла движения. Холодные для этой погоды туфли скользили по наледи, и от этого Володе делалось не по себе. Он перестал узнавать и воспринимать себя, и только чувство долга перед дедушкой, жажда мести, воспоминания о двоюродной сестрёнке придавали ему силы.

Он представлял сейчас Полину особенно ярко и жалел её. Двоих детей имел Пётр Павлович Шугалей; родные брат с сестрой получились совершенно разными. Старшая дочка Шугалеев Елизавета, мать Владимира, была женщиной умной, тонкой, образованной и работящей. Она уехала в Ленинград к мужу-моряку и всю жизнь посвятила семье. Младшенький Вадик неудачно женился, а после развода привёз к родителям и навсегда оставил у них дочь Полину. Бывшая его супруга заботиться о ребёнке категорически отказалась по причине непреодолимой тяги к бутылке и собутыльникам.

Тихая, забитая девочка долго оттаивала душой. Жила то у Шугалеев в Москве, то у Скалкиных в Кронштадте. И никто тогда не мог представить, что благодаря своему золотому характеру Полина добьётся того, чего очень и очень многие не могли взять наглым нахрапом. Она оказалась единственной наследницей солидного состояния, которое завещала деду, взяв с него слово передать имущество Скалкиным, но никак не родителям, которые должны были вот-вот объявиться и начать качать права. О том, что их дочка-первенец ушла из жизни в двадцать три года, предки ничуть не сожалели…

Скалкин позвонил около полупрозрачной и в то же время очень прочной двери, которая подмигивала разноцветными огоньками, как новогодняя ёлка. Заходить нужно было именно отсюда, а не через подъезд для посетителей. Такую привилегию имели только гости Магомеда и Серафимы.

Видимо, его изучили не только через «глазок», но и с помощью камеры, потому что прошло довольно-таки много времени. Наконец из банальной решёточки прозвучал металлический, как у робота, голос.

— Фамилия, имя, отчество? Откуда прибыли?

— Скалкин Владимир Борисович из Санкт-Петербурга, — отрапортовал гость, удивлённый столь странным приёмом.

Впрочем, после истории с передатчиками, установленными водителем Еропкиным, хозяева начали дополнительно подстраховываться. Ещё, чего доброго, детектор лжи подключат или введут «сыворотку правды». Спросят, работает ли он на ментовку… Нет, скорее всего, до этого дело не дойдёт. Гаджиев не знает, кто именно насадил тех «жучков» — это вполне могла сделать и конкурирующая «братва».

Что касается самого Валентина Еропкина, то он не мог расколоться при всём желании — функции речевого центра, повреждённого в результате черепно-мозговой травмы, до сих пор не восстановились. Попавший в страшную автокатастрофу водитель лежит, не шевелясь, и только моргает глазами. Автомобиль и прочая аппаратура для прослушивания формально числятся за Голландом, которому вся эта техника потребовалась якобы для операции в Калининграде. Скалкин знал всё это от Артура Тураева и потому вполне сносно ориентировался в обстановке.

Дверь, щёлкнув замком, отворилась. Мордатый охранник ещё раз осмотрел гостя, отступил с дороги и пропустил его в тёмный коридорчик, устланный голландским паласом «Цветущий луг». Скалкин поскрёб подошвами о металлический коврик, лежащий у порога, и снял огромную стильную кепку.

— Идите за мной, — приказал охранник.

Он повернулся через левое плечо, как на плацу, и зашагал по коридору, клацая пряжками и цепочками, в изобилии присутствующими на камуфляже. Скалкин не испытывал страха, наоборот, ему было очень интересно увидеть осиное гнездо бандитов, с которыми вскоре предстояло сойтись в смертельной схватке.

Но прошли они не в сводчатое мрачное подземелье, а в миленькое кафе на десять столиков, каждый из которых был отгорожен от других матовой стенкой. Звучала приятная музыка, у стойки бара сидели на высоких табуретках длинноногие красотки. Скалкин, между прочим, подумал — а сколько среди них больных СПИДом и гепатитом? Нет, это не те. Тех, скорее всего, в общий зал не выпускают.

Охранник подвёл Скалкина к сидящей за крайним столиком женщине лет тридцати пяти — симпатичной, ухоженной, но уже увядающей. Лицо женщины было тщательно нарисовано на персиковой грунтовке, а волосы небрежно и в то же время элегантно разбросаны по плечам. На мочках ушей и на пальцах вкрадчиво мерцали драгоценные камни, а стройную фигуру облегало узкое трикотажное платье кораллового цвета.

В левой руке женщина держала мобильник, правую она положила на трубку стационарного «Панасоника». Говорила с двумя собеседниками сразу, попеременно делая голос повелительным, покровительственным, угодливым и даже ноющим.

— Макс, ты лучше с женой помирись, а сюда не ходи. Потом жалеть будешь, что семью разрушил. В твоей ситуации надо домой возвращаться. Я по своему опыту знаю, что такое развод и последующее одиночество. Хочешь проучить жену? Боюсь, себя накажешь в первую очередь…

— Вот я вас и прошу меры принять! — Женщина говорила теперь с кем-то по мобильному. — Я вам плачу, и вы должны обеспечивать безопасность нашего заведения. Барыги в открытую «экстази» толкают прямо у порога. Смотрю, и «торчки» уже подгребают. Мне такая слава не нужна…

Скалкину женщина указала на стульчик за тем же столиком. Володя сел, расстегнув куртку, и стал наблюдать за очаровательной хозяйкой кафе. Попытался вдолбить себе в голову, что это и есть та зловещая Кормилица, которая погубила Полину. На секунду Скалкину показалось, что он ошибся адресом.

— Извините, срочные дела! — Женщина подкупающе улыбнулась Скалкину, по-быстрому завершив оба разговора. — Я Серафима. Слышали обо мне?

— Да, Виктор упоминал о вас, — осторожно признался Скалкин.

— Вы только что из Петербурга? — заботливо поинтересовалась Кормилица. — Пиво с креветками будете? Или подавать полный обед?

— Благодарю вас, я сыт. Не хочу никого затруднять, — замялся Скалкин, понимая, что Кормилице для чего-то нужно выиграть время.

Наверное, надо было согласиться. Но кто знает, что они подмешают в пиво? В зале парочки исполняли медленный танец, причём среди натуралов развлекались две лесбийские пары; геев Скалкин не заметил. Вдалеке слышался мужской голос, отправляющий Катю, Лену и Настю на Садовую-Кудринскую улицу. В другом углу зала дама бальзаковского возраста требовала подать им со снятым жиголо ликёр «Алмаз».

Скалкину показалось, что Серафима нажала под столом какую-то кнопку. Стараясь не демонстрировать особого интереса к происходящему, Володя покосился на стену за спиной Кормилицы и увидел в виньетках обоев глазок скрытой камеры. Для чего-то решили передать на сторону его изображение. Значит, до конца не доверяют, но это ещё ничего не значит. Возможно, Сима просто подстраховывается.

Подошла девчонка в лимонно-жёлтом мини, на первый взгляд обычная студентка. Её отрешённый взгляд Скалкину не понравился. В глазах жрицы любви стояла старческая муть, хотя на вид девке было лет восемнадцать.

— Серафима Ивановна, вас Валерий зовёт, — равнодушно сказала она.

— Иди, Оленька, я сейчас. — Кормилица встала, обдав гостя запахом крепких, приторно-сладких духов. — Извините. Одну минуту.

От роскоши, музыки, сигаретного дыма и обилия самых невероятных туалетов Скалкина затошнило. Больше всего ему хотелось выпить полведра простой колодезной воды, но такую экзотику в кафе не подавали.

Скалкин старался не думать, о чём сейчас говорит Кормилица с Валерой, скорее всего. Маниловым, о котором он тоже слышал от Тураева. Как бы там ни было, но в милиции и в агентуре Скалкин не числился, и Манилов опознать его не сможет.

— День сегодня какой-то сумасшедший, — призналась Серафима, снова присаживаясь напротив Володи.

По выражению её лица гость понял, что по крайней мере на данный момент ему ничто не угрожает.

— Проблемы с нашими мальчиками. «Бандосы» грабанули прямо на съёмной квартире. — Серафима особенно не стеснялась. — Пойдёмте, Володя, Магомед вас ждёт.

Они деликатно протиснулись между дёргающимися в танце девочками и их клиентами, зашли в маленькую дверцу у стойки бара. Кормилица совершенно естественно провела гостя через рамку металлоискателя. Ничего не объясняя, она включила какую-то аппаратуру, и раздался сигнал, похожий на пароходный гудок.

— Весь металл сюда, пожалуйста! — велела Кормилица, сверкнув ровными белыми зубами.

И почему-то именно сейчас Володя понял покойного Антона, бросившего эту суперволевую мадам. Да, конечно, с кроткой Полинкой ему было легче.

— Поймите меня правильно — мы вынуждены осуществлять проверки. Магомед пережил несколько покушений и теперь не может положиться даже на рекомендации своих друзей. Если есть при себе диктофон или иная аппаратура такого рода, сдайте её в мой сейф.

— Нет. Вот всё, что в карманах.

Скалкин, мысленно воздав Артуру хвалу за предусмотрительность, вытащил зажигалку, расчёску, носовой платок и пачку сигарет. Звенел, похоже, брелок с несколькими ключами. А ведь он хотел нацепить микрофон, замаскированный под булавку на галстуке, но Артур категорически запретил делать это.

— Диктофон мне без надобности — я не журналист.

— Я предупреждаю чисто на всякий случай. — Серафима заперла все вещи Скалкина в сейф. — Идёмте. Я оставлю вас с Магомедом и вернусь к девочкам. У нас небольшой сабантуй, да ещё и «летучка». Всегда совещания в это время — вечером очень много работы бывает.

Кормилица отодвинула бархатные зелёные шторы, без стука распахнула двери и привела Скалкина в кабинет Гаджиева, обставленный с восточной роскошью.

— Привет!

Брюнет в синем пиджаке с тремя рядами золотых пуговиц приподнялся за столом и протянул руку. При этом они обменялись взглядами с Серафимой, и Скалкин понял, что женщина дала «добро».

— Сима, ты предложила Володе покушать? — осведомился Гаджиев.

— Он сказал, что сыт, — сокрушённо пожала плечами Кормилица.

— Тогда можно переходить к делу.

Магомед дождался, когда Серафима покинет их, и с видимым облегчением улыбнулся, показав совершенно не нужную золотую фиксу. Сахарный оскал горца привёл Володю в искреннее восхищение, и он на минуту забыл, что именно эти люди убили его сестру.

— Чего тебе нужно, браток?

— Виктор Викторович говорил, что вы можете это устроить, — изобразил страдающую невинность Скалкин. — Я понимаю, что поступаю подло, но иного выхода у меня нет. По закону решить накопившиеся проблемы невозможно.

— Валяй, — разрешил Гаджиев, нервно щёлкнув пальцами. — Но короче.

— Коротко об этом не расскажешь, но всё-таки я постараюсь. — Скалкин нервно проглотил комок, что выглядело вполне естественно. — Был у меня друг. Занимался бизнесом, неплохо зарабатывал. Двухкомнатную квартиру незадолго до гибели купил на Земском переулке, на Долгом озере. Полы тёплые, евростандарт и всё такое. Он в подробности не вдавался, но вскользь обронил, что взял деньги в долг у одного «челночного» бригадира. А тут, сами понимаете, семнадцатое августа. Деньги пропали, а «челнок» требует отдать их всего за месяц. Четыреста «тонн» баксов — не баран чихнул. «Бабки», говорит, не мои, а воровские, и с меня их требуют тоже. А когда ссужал, ни о чём таком не предупредил. Друган мой собрался новую квартиру продать, машину, попросить у знакомых. Проклинал себя за то, что в тот дурацкий проект ввязался. А тех, кто его на это дело подбил, будто бы корова слизала. Остался тет-а-тет с бандюками…

— И чего дальше было? — с интересом спросил Гаджиев, закуривая сигару.

Скалкин достал из кармана упаковку реланиума, бросил в рот две штуки и, не запивая, проглотил. Сделал он это не только потому, что так полагалось по сценарию. Нервы прямо-таки ныли от напряжения и требовали лекарства. Ведь ещё неизвестно, предупредил ли Потёмкин Гаджиева о том, что к нему пожалует подставной, и началась игра в тёмную.

Магомед вот так послушает-послушает, да и вызовет своих амбалов, которые приступят ко второму отделению концерта по заявкам трудящихся…

— Он говорил, что прямо накануне дефолта партнёры с деньгами смылись — те ничего не слушали. Привезли на виллу в осиновой роще, завели в подвал, поставили к стенке. Ну и давай из ТТ палить поверх головы! А у парня сердце ни к чёрту. Начался приступ, а его ещё в одну комнату стащили. Там сидит существо, уже на человека не похожее. Связанное по рукам и ногам, истыканное ножом и избитое до зелёного цвета. Просит только об одном — чтобы кончили его. Другану моему говорят: «И тебя такое ждёт». Ну, он в тот же вечер оформил на братву всё, что у него было. Вернее, на их специального человека, преуспевающего юриста. Семья без кола и двора осталась, жена беременная. А парень той же ночью получил обширный инфаркт и скончался в машине «скорой»…

— Дело обычное, — лениво изрёк Магомед. — Долги отдавать нужно.

— Потом-то выяснилось, что никаких воров не было. Просто «челнок» блефовал по-крупному. Устроили они другану моему своеобразный лохотрон с подставой. Одни играли нечистоплотных партнёров, другие — воров. А «челнок» выполнял роль посредника. Деньги от них никуда не ушли, понимаете? Это всё одна группировка. Те, кто якобы сбежал, вернули денежки в общую кассу, да ещё получили всё имущество моего кореша. Кроме того, спровадили его на тот свет. Вот я и задумал такую месть, чтобы с ними без милиции разобраться…

— И что за месть получается? — Гаджиев долго держал во рту сигарный дым, но, когда говорил, выдохнул его. — Я пока что-то не секу.

— Мне удалось узнать, что вся эта банда колется. Собираются на вечеринки и пускают шприц по кругу. И если хотя бы один из них подцепит СПИД или гепатит, то непременно заразит других. Теперь понимаете?

— Теперь понимаю. — Магомед пососал сигару. — Ну что ж… Раз за тебя Витёк просит, пойду навстречу. Но нашамкал что-то, я по телефону не понял. Вы в какой фирме вместе пашете?

— Он сторожем на автостоянке подрабатывает, а я там торгую на рынке. Он про Юльку рассказал, а я подумал — может, и у меня получится?

Скалкин знал, что весь этот разговор фиксируется с помощью наружного микрофона направленного действия. По колебаниям оконного стекла считывается речь говорящих в кабинете — специально оснащённая «Тойота-Королла» стоит в переулке неподалёку.

Пока Тураев должен быть доволен — всё идёт по плану. Легенду сочиняли они вдвоём, стараясь сделать её как можно более правдоподобной. Такой случай действительно имел место в Питере, и было это совсем недавно.

— Ради Витьки делаю скидку, — расщедрился Гаджиев. — Двадцать «тонн» гринов, меньше никак.

— Найду для такого случая, — невозмутимо отозвался Скалкин, несмотря на то, что его губы онемели.

Придётся загнать кое-что из имущества покойной Полины, потому что таких денег ни у него, ни у Артура нет — по крайней мере, свободных. Но дед согласится — ему ничего не жалко для возмездия.

— И правильно! — разулыбался Магомед. — Сколько их там всего? Пятеро? Больше? Всех сделать за двадцать «тонн» — сказка!

— Их там семеро, — уточнил Скалкин. — Действительно, меньше трёх «тонн» на брата. Главное, чтобы «челнока» зацепило побыстрее.

— Думаешь, не будет возможности повторить попытку? — насторожился Магомед. — Тут, дорогой, раз на раз не приходится.

— Нет, наверное, можно будет повторить. Но, чтобы не возникло подозрений, надо это дело провернуть в Китае. Разумеется, дополнительные расходы я возмещу. Бригадир этот сам не свой до «Тёлок». Перетрахал всех мало-мальски симпатичных девах и тёток в своей группе, которая в Китай за шмотками ездит. Если увидит новенькую, сразу же к себе позовёт. Особенно нравятся ему блондинки с карими глазами и тёмными бровями. Стройная должна быть, невысокого поста, но и не худая. Если такая у вас имеется, я её оплачу. Фотку «челнока» привёз, все данные на него — тоже.

— Отдашь, когда будешь расплачиваться, — выдохнул дым Магомед. — Завтра здесь же выберешь ту, которая лучше всего подойдёт. Но ведь её готовить надо — тоже время потратим. Кое-что, Вован, ты должен будешь сделать сам. Сочинить девчонке «легенду» и внедрить её к «челнокам»…

— Об этом я уже позаботился.

Скалкин в точности выполнял указания Тураева, который будто бы заранее знал, о чём станет говорить Магомед.

— В той группе все друг дружку знают — сорок раз вместе в Китай ездили. Но одна из девчонок заболела и пока не может таскать баулы. Можно сделать так… — Володя облизал губы и набрал в грудь побольше воздуха. — Чтобы ваша мисс не надрывалась, мы к ней «фонарика» приставим. Это на жаргоне «челноков» — помощник. Они полетят вместе — заодно и страховка надёжная. «Фонарик» — тоже мой человек. Все тюки он возьмёт на себя. Девочке останется только одно дело — переспать с начальником группы. Это и есть тот козёл, о котором я говорил. Так что не беспокойтесь — готовиться долго не нужно. Если девочка окажется неопытной в «челночных» делах — ерунда. Она ведь только начинает. Имеет загранпаспорт — совсем здорово; в Китай официально можно попасть только в качестве туристов. И разберись потом, от кого бригадир во время «ходки» заразился. Когда он про это узнает, все его дружки уже будут носить в себе ВИЧ-инфекцию…

— Не ори, Вован!

Гаджиев посмотрел на окно, на дверь, прислушался. Но вокруг было тихо, лишь в ресторане звучал фокстрот, и топали ноги.

— Значит, так. Все расходы на перелёт — твои. Сразу предупреждаю, что с первого раза может ничего не получиться. Но девочка постарается на совесть, чего бы ей это ни стоило.

— Ваши условия принимаю полностью, — поспешно заверил Скалкин. — Я им беру билеты до Благовещенска. В составе группы они должны будут на катерах переправляться на китайскую сторону, в Хэйхэ. Чтобы всё выглядело натурально, парочка не должна выделяться из массы других «кирпичей». Как вести себя в Китае, вашей девочке объяснят. Потом они вернутся в Благовещенск, в гостиницу, и девочку обязательно позовут к бригадиру. Все бабы у них заезжены, как лошади, а эта будет в диковинку. Если «ходка» получится удачной, её станут обмывать.

— Паспорта у наших «тёлок» есть, — стал размышлять вслух Магомед. — И любая поедет туда, куда прикажут. Да, как зовут бригадира?

— Костя. Константин Краснянский, — быстро вспомнил Володя.

— А этого… «фонарика»?

— Марат Чигиринов. Он из Подмосковья, но сейчас живёт в Питере.

— Приятеля как звали, который умер? — продолжал допрос Магомед.

— Мстислав Березин, — спокойно ответил Скалкин.

Артур предполагал, что на слово Гаджиев может и не поверить, и всю историю прокачает через Манилова. Тураев пообещал Володе, что всё будет в ажуре, и в кафе никогда не узнают о подставе.

Гаджиев ничего не записывал — все слова и движения оставались на плёнках. Скалкину хотелось как можно скорее выбраться из кафе, вернуться в гостиницу, принять контрастный душ и отдышаться. Рисковавший много раз в жизни, он никогда не переживал подобного напряжения — и душевного, и физического.

— Иди пока! — приказал Магомед, вытирая цветастым платком мокрый от пота смуглый лоб. Видимо, ему этот разговор тоже дался нелегко. — Завтра в это же время подъедешь. Тогда скажу, согласен ли. Надо проверить кое-что, обдумать, посоветоваться. — Гаджиев не обращал внимания на трели лежащего перед ним мобильника.

— Да, конечно, с кондачка такие дела не решаются, — кивнул Скалкин.

Гаджиев позвонил, и тотчас же в кабинете появился тот самый охранник, который встречал Владимира у порога. Хозяин и гость встали со своих мест, шагнули друг к другу и попрощались за руку.

— До завтра! — добродушно улыбнулся Гаджиев.

— До встречи! — поклонился Скалкин.

Он точно знал, что человек по имени Мстислав Березин действительно скончался в Петербурге пять месяцев назад, и было ему тридцать три года. Причиной смерти стал инфаркт миокарда, и умер Березин в автомобиле «скорой». Он возглавлял салон, торгующий разнообразной бытовой техникой. А о том, что с ним случилось в Осиновой Роще и возили ли его туда в действительности, уже не узнаешь.

Под именем бригадира «челноков» Константина Краснянского выступал во время будущей поездки Степан Старшинов; сам Костя на это время надёжно укрылся в Подмосковье. Но любая проверка покажет, что человек по фамилии Краснянский действительно существует и руководит бригадой из десяти бабёнок-лошадок. Марат Чигиринов был прописан в Чехове, но лететь в Благовещенск не собирался. Под его именем будущую киллершу намеревался сопровождать сам Артур Тураев.

Едва Скалкин в сопровождении охранника вышел, Гаджиев открыл маленькую дверцу у себя за спиной. В кабинет вбежал высокий суетливый мужчина с редкими седеющими волосами и плутоватыми глазками. Одет он был в полувоенный френч и в галифе, и при этом чётко печатал шаг. Усевшись на стул, с которого недавно встал Скалкин, он уставился на Гаджиева. Свет люстры отражался в лакированных голенищах его сапог.

— Всё слышал, Валера?

Магомед снял пиджак и повесил его на спинку кресла. Потом открыл маленький, похожий на холодильник сейф, взял поднос из чернёного серебра. На нём стояла бутылка коньяка «Абсолют-Курант», а рядом — две стопочки. Тут же лежали ножик и пузатый лимон.

— Вот всё это и проверь до пятнадцати часов завтрашнего дня. Узнай наверняка, существуют ли такие люди в природе и чем на самом деле занимаются. Валера, ты сам понимаешь, что я Оленькой просто так рискнуть не могу. Единственная у нас осталась в этом весе, и ту Сима после прошлого раза хотела списать. Но тогда всё прошло гладко, и я решил Ольгу помиловать. Она ещё, возможно, заработает для нас десяток-другой «тонн» баксов, и только после этого исчезнет. Но я должен быть уверен, что на этот раз мы не окажемся в пролёте. Больше всего на свете, Валера, я ненавижу проигрывать спор бабам.

— Всё сделаем, Магомед, как ты хочешь, — флегматично ответил Манилов и принялся, не дыша, резать лимон на тонкие кружочки.

Гаджиев разлил коньяк.

* * *

Теплоход пересёк Амур и пристал к причалу у таможни. «Челноки» привычно выстроились в шеренгу по двое. Точно так же поступили и новички — Ольга Луговцова и её «фонарь» Марат Чигиринов.

Маленькие люди в зелёной форме занимались оформлением очередной туристической группы, почти всех членов которой они давно уже знали в лицо. Удивлённо глядя на Ольгу и Марта, китайцы проставляли в документах печати. Кто-то из другой группы «руссо туристо» поинтересовался, почему сегодня с ними нет Краснянского. Чей-то хриплый голос сообщил, что Костя приболел, но завтра будет. В конце концов, таможенники завершили свою работу и выпустили прибывших к выхожду, в лапы «помогаек».

— Отшивай их и не слушай, что будут орать! — прошипел Марат на ухо Ольге, которая испуганно стрельнула на него глазами-вишнями.

От выходок «помогаек» страдали даже привычные ко всему «кирпичи»; Ольга же просто впала в транс и, смущённо улыбаясь, отводила в сторону маленькие жёлтые ручонки, которые со всех сторон протягивали свои визитки.

— Я не «кирпич», я — «фонарь»! И она — «фонарь»! Все пошли вон!

Марат схватил Ольгу за руку и потащил прочь, к пустырю, посреди которого словно из ничего вырастал высоченный небоскрёб.

— Помога-а-ай! — доносилось сзади, и вопли эти перемешивались с отборным русским матом.

Стараясь не отставать от группы, Ольга и Марат быстро шли по захламлённой площади барахолке, где им предстояло отовариться. В отсутствие Краснянского группу вела дородная тётка Лидия, которая перед отбытием из Благовещенска объясняла новеньким правила поведения на китайском берегу.

— От нас ни на шаг не отходить. Делать всё то же, что и мы. Ушами не хлопать, а то и денег лишитесь, и в тюрьму сядете. «Помогаек» гоните в шею, если хотите вернуться вовремя и с товаром. Это — шпана, хулиганы, жулики. Обдерут вас, как липку, а потом ещё и полицейского приведут. Скажут, что вы им должны. Чтобы вас в тюрьму не забрали, всем нам придётся скидываться и платить. Они с «Триадой» все повязаны, с ихней мафией, и ничего не боятся. Даже женщину ударить могут. Правда, при мужиках, может, поостерегутся. Да, ещё! «Помогайки» положены только «кирпичам». А «фонарикам», подручным — нет. Если что, говорите «я — фонарь»! Тогда отстанут, скорее всего…

— Господи, за что же эта мука?..

Ольга, обливаясь потом, потащила указанный пожилым китайцем баул. Марат немедленно подхватил его и, опоясав брезентовыми ремнями, взвалил на плечи.

— Погоди, я тоже возьму что-нибудь! — засуетилась Ольга. — Ты ведь такой маленький, худенький! Надорвёшься! Давай, я хоть упакую шмотки, можно?

На обочине дороги под порывами сухого ветра «челноки» забывали товар в баулы. Делали они это сноровисто и бы шутя. Только Ольга кусала губы и плакала, а Марат, заменяя «помогайку», волок по земле два громадных тюка для пожилых коллег.

Вокруг сновали китайцы и орали мяукающими голосами, тыкая пальцами в тюки и коробки. Один из них едва не снял с Ольги браслет, который она побоялась оставить в гостинице на российском берегу. Марат молча двинул ему под дых.

— Вот так и попадает товар на наши рынки, — вздохнула Лидия. Вытирая мокрый лоб рукавом куртки. — Небось, не нравится, Олька? Не поедешь больше? И не надо. Ты молодая и красивая, другую работу найдёшь. Мы-то, старые клячи, никому уже не нужны. Если замёрзли, пошли в центр, посмотрите там матрёшек и часики разные. А мы для вас рикшу найдём…

— Ужас, в зоне такого не было! — простонала Ольга, едва они укрылись в здании торгового центра.

Серое небо, бурая земля, красные флаги и жёлтые лица перемешались перед её глазами. Ольга покачнулась и инстинктивно схватилась рукой за голый манекен. Марат ловко поддержал несчастную, и Ольга сдавленно что-то пробормотала.

— Ты что, сидела? — спокойно спросил Марат, нарочито выставив вперёд обмётанный густой смоляной щетиной подбородок.

Глаз своего «фонарика» Ольга под огромной кепкой не видела. Одеты они были примерно одинаково — в клетчатые куртки и потёртые джинсы; только девушка натянула на голову вязаную шапочку с длинной кисточкой.

— Было дело по молодости, — замялась Ольга, откровенно сожалея, что брякнула лишнее. — Ой, Лида велорикшу пригнала! Как интересно! Я никогда раньше живых рикш не видела. Сейчас погрузимся…

— А за что срок мотала? — тихо, но настойчиво спросил Марат.

Лида и седая, но очень энергичная женщина-велорикша его не интересовали.

Ольга заправила волосы по шапочку и всхлипнула.

— Мои грёбаные предки на «Шарике» работали, жили в семейной общаге. Я — москвичка в первом поколении. Ещё были брат с сестрой, все жрать хотели. Я воровала вещи из раздевалок в поликлиниках и в школах. Попалась и получила два года. Освободиться удалось через полтора. Ой, Лидусенька, скоро домой поедем? — Ольга с преувеличенной радостью бросилась навстречу бригадирше.

— Идите, грузитесь, на таможню пора! — скомандовала Лидия, отдуваясь и обмахиваясь шарфом. — А тебя. Ольга, бригадир по приезде к себе приглашает. Познакомиться хочет. Говорит, что за хорошенькая деваха появилась? Надо выпить за знакомство! — Лидия заметила, что Ольга побледнела, вся подобралась, напряглась. — Не вздумай отказаться, — прошептала она девушке на ухо. — Не дашь ему — со свету сживёт.

— Я уже думала, что он меня не заметит, — призналась Ольга Марату, когда «челноки», закончив погрузку, потрусили по пустырю вслед за велорикшей. Свободных мест в тележке не осталось — всё заняли двухсоткилограммовые тюки и сумки. — Для чего же тогда страдала? Нет, вроде, зацепился…

— Да ты любого мужика зацепишь! — польстил Ольге Марат, поддерживая её под локоть. — Только не вздумай тряхнуть стариной. Здесь за воровство спокойно замочить могут, сразу предупреждаю.

— Меня не за тем посылали, — огрызнулась Ольга.

Пот ручьями лил по её лицу. Глаза смотрели не по возрасту тускло, тяжело.

— Лусский девуска холосий! — Потрёпанный и пьяный китаец схватил Ольгу за рукав. — Сколька тебе лет?

— Ей двадцать два, но она — моя жена, — сказал Марат очень вежливо.

— Залка. А я зениться хотела на нём! — Китаец понуро отстал.

— Ну, пошли, муженёк, грузиться! — расхохоталась Лидия, хватая их за плечи.

Велорикша давно доставил товар на причал, и их тюки летели на палубу теплохода. Ольге было уже всё равно, где стоять и сидеть, а ведь ещё предстояло идти на свидание в гостиничный номер к бригадиру. Сам, козёл вонючий, в Китай не поехал, отправил баб и девчонок; а после всего с одной из них собрался трахаться. Утешало только одно — бригадир об этом интиме будет вспоминать со слезами, пока не сдохнет.

Свинцовые воды необычайно широкого, величественного Амура, розовый закат и какой-то необыкновенный ветер, от которого приятно защипало щёки, навевали на Марата романтические воспоминания.

Они с Ольгой стояли на корне теплохода, смотрели на удаляющийся китайский берег, и Ольгин «фонарик» неожиданно произнёс:

— «У высоких берегов Амура часовые Родины стоят!» Совсем как в песне…

— Чего? — Луговцова страдальчески взглянула на него.

— Песня такая есть. «Три танкиста» называется. Никогда не слышала?

— Вроде, припоминаю. — Ольга думала совершенно с другом, и разговоры её сейчас только раздражали. — А город этот, Хейхэ, где мы были, на месте мазанок построили лет за десять. До экономического бума здесь была просто деревня. А теперь? На русских костях и деньках наживаются, сволочи! Никогда раньше не думала, как это унизительно. До самой смерти не забуду… — Ольга сжала грязные кулачки и скрипнула зубами.

— Ты же не «челнок» на самом деле. Скоро дома будешь, — успокоил Марат, вглядываясь вдаль и стараясь запомнить этот вечер навсегда.

— Ой, гляжу, придётся нам полночи коротать на тюках!

Лида, перешагивая через горы мешков и баулов, обходя спящих на них вповалку «челноков», подобралась к опекаемым ею новичкам.

— Таможня сегодня зверствует, задержали контрабандистов. В пластиковой таре технический спирт ввозят под видом водки, а потом наши мужики им травятся. Но всё равно возят и будут возить, потому что больше людям заработать не на чем. А за спирт стабильно платят, не то, что за наши тапочки да совочки. Мы, может, ни копейки за всё это не получим, если наше руководство с таможней не утрясёт. Заявят, что мы положенные пятьдесят килограммов на рыло не себе везём, а на продажу. И возьмут пошлину, которая в десять раз больше заработка. Чтобы таможня «не замечала», мы ей тоже платим…

Ольга тупо смотрела на воду, на расходящиеся за теплоходом волны и думала о том, что нужно изменить заранее составленный на сегодня план. Луч с российской пограничной вышки скользнул по воде Амура и ударил в больные глаза девушки, которая поспешно прикрылась рукой.

А за кормой, на покинутом ими берегу, разлилось море огней — там осталась чужая страна, о которой Ольга точно не сможет вспомнить без содрогания. И чтобы не попасть туда вновь, выполнить задание Магомеда с первого раза, она должна собрать волю в кулак и окончательно подавить страх.

* * *

Милый Маратик отправился в свой номер спать, пожелав Ольге спокойной ночи. Вернее, нужно было пожелать спокойного утра, потому что таможню они прошли в третьем часу, еле держась на ногах от усталости и выпитого в дружной компании коллег по «челночному» бизнесу. Ольга не помнила, что нацарапала в декларации. Ярость переполняла её и заставляла сердце бешено прыгать в изболевшейся груди.

И всё-таки Оля Луговцова оставалась женщиной, которая привыкла быть чистой и красивой. Шатаясь и хватаясь за стены ванной комнаты, она приняла душ. Сложила грязное бельё в тазик и сунула в него карманную стиральную машинку — два пластиковых диска с вибратором. Конечно, вода была чуть тёплой, но стирального порошка Оля не пожалела.

Запустив процесс стирки, она вернулась в комнату — готовиться к ответственной встрече. Она должна была произвести на Краснянского приятное впечатление и развлекать его до тех пор, пока он не уснёт.

Запахнув махровый халат, Оля вытащила из шкафа свою сумку. С омерзением вытряхнула на пол таракана и обнаружила, что специальные презервативы пропали. Так и знала, когда прошлым утром забирала в поездку браслет, что оставлять ценности здесь нельзя. Проверили даже отдельный номер, ценой невероятных усилий выбитый Маратом для Ольги. Сам он жил в четырёхместной комнате. Но для женщины, по его мнению, комфорт значил куда больше, чем для мужика. Что ж, всё правильно. Теперь совесть точно не будет мучить. Другого выхода, кроме придуманного Ольгой на палубе теплохода, не оставалось.

Лишь бы шприц был на месте! Он не оставался в сумке, а был зашит под подкладку куртки. Шприц не пропал, несмотря на то, что китайцы между делом обшарили все Олины карманы. Марат предупреждал, чтобы она не воровала, а обчистили именно её. Обчистили, лучезарно улыбаясь — сделали, как последнего лоха.

Ольга слила в ванну мыльную воду, снова наполнила таз и включила машинку, хотя прополаскивать полагалось вручную. Пока нужно высушить бельё, а после приняться за джинсы и водолазку. Но это днём — перед отлётом в Москву. Или подождать до дома? Отсюда точно привезёшь тараканов или какую-нибудь экзотику похуже, так что надо перестирать всё в гостинице.

Она сушила перед зеркалом пепельные длинные волосы, по очереди обдувая пряди горячим воздухом из фена. Гостиница не спала круглые сутки, и сейчас на всех этажах пили, ели, орали, дрались, трахались и подсчитывали доходы-расходы. Несколько горничных собирались попить чайку и громко хохотали, повизгивая, как поросята.

Надо обязательно рассказать Магомеду и Серафиме обо всех этих кошмарах; может, пожалеют и заплатят побольше. Ни одной девчонке из их кафе не доводилось работать в таких условиях.

Когда Ольга меняла в тазике воду, в дверь постучали. Плотнее завернувшись в халат и затянув широкий пояс, она на цыпочках приблизилась к косяку и спросила, жалея, что в двери нет глазка:

— Кто?

— Оля, меня тётя Лида прислала. Просила сказать, что Костя тебя ждёт! — отбарабанил писклявый девчоночий голосок. — Помнишь, он приглашал?..

— Помню, конечно. Скажи, что скоро буду.

Тон Оли стал приторно-сладким. Она уже не по приказу, не за деньги, а из чувства мести за свои вчерашние мытарства хотела поскорее встретиться с Краснянским и за несколько минут сделать его инвалидом. Но Костя ничего не заметит, ибо будет спать сном праведника.

Она ещё успела развесить бельё, надеть другой комплект и накраситься. С собой в Благовещенск Луговцова взяла синий шёлковый костюм — брюки и блузон с жилетом, в котором было очень много маленьких карманчиков. В один из них Оля положила шприц, в другой — большую ампулу. Повертевшись перед зеркалом, она осталась довольна собой, но всё-таки поправила контурным карандашом рисунок губ. Уходя, она порадовалась своей предусмотрительности и расторопности — в гостинице отключили воду.

Интересно, почему только «резинки» взяли, думала Ольга, закрывая дверь номера на ключ. Впрочем, нужно ещё раз как следует проверить вещи, а потом уже рассуждать. «Бугор» Краснянский, проснувшись, найдёт своё имущество в полном порядке. Внезапную сонливость спишет на перепой и полученное удовольствие. Ничего, конечно же, не заподозрит, так что утром можно не дёргаться. Расхолаживаться, впрочем, тоже не следует…

Ольга, сопровождаемая девочкой-худышкой, которая вчера тоже была со всеми в Китае, поднялась на третий этаж, где было и чище, и светлее. Подумала, что уже утро, часов шесть, и времени остаётся мало. К тому же она не спала целые сутки. Дура, зря не вколола стимулятор!..

Девочка постучала, и тотчас же из-за двери донеслось:

— Заходи! — Голос был молодой, приятный баритончик.

— Идите, а мне туда нельзя! — Худышка будто провалилась сквозь пол.

Ольга нажала на ручку, отворила дверь и увидела за прилично сервированным столом брюнета лет двадцати пяти в густо-вишнёвом пиджаке.

— О-о, какие мы нарядные! Для меня, что ли? — Он осклабился.

— Для вас. — Ольга стояла на пороге тесного грязноватого номера прекрасная, как нимфа.

Краснянский даже притих, созерцая это чудо. Привыкший к скорым и грубым совокуплениям, которые не предполагали долгих ухаживаний, он растерялся и встал навстречу своей рабыне, чего раньше никогда не делал.

Костя откашлялся и спросил:

— Откуда костюмчик с наворотами? Неужели с собой привезла?

— Нет. Здесь, у китайцев, для себя купила, — бойко ответила Оля. — Раз вы в кашемире, мне неудобно приходить сюда в рабочей одежде.

Она в мгновение ока стала здесь хозяйкой, и Краснянский засуетился, плохо представляя, как нужно обращаться с этой дивой.

— Проходи, садись за стол. Вот, лимонный ликёрчик для тебя. А мне — водка «Смирнофф». Если хочешь, пошлю за коньяком. Выпьем за знакомство, за будущую работу…

— Не нужно коньяка, — милостиво разрешила Ольга, присаживаясь слева от Краснянского.

По правую его руку стояла магнитола, которую Ольга сразу не заметила. План, намеченный на теплоходе, претворялся в жизнь с невообразимой лёгкостью, и удача начинала кружить голову.

— Откуда вы знаете, что мой любимый ликёр — «Лимонный»? Я ведь не курю и потому могу сполна наслаждаться вкусом даже десертных ликёров, не говоря уже о крепких.

— Не куришь?! — удивился, Костя, разливая напитки по стопочкам. — А чего же ты у нас делать будешь тогда? Бабы здесь, как коровы, траханные-перетраханные. Неужели другой работы в Москве не нашла? Из тебя бы продавщица для бутика получилась нормальная…

— Связей нет, денег нет. Не берут. — Ольга взяла двумя пальцами рюмку с ликёром и зевнула. — Больше суток не спала, прямо с ног валюсь. Включите музычку для тонуса, пожалуйста. Мне всё равно, какую.

— Один момент!

Краснянский поставил стопку с водкой на стол. Повернулся к магнитоле, и через мгновение запела Натали: «Ветер с моря дул, ветер с моря дул, нагонял беду, нагонял беду…»

— Так нормально?

— Ну, вы прямо молодец! — звонко расхохоталась Оля. — Обожаю Натали!

— За нашу встречу! — напыщенно произнёс Константин и залпом выпил водку.

Ольга смаковала ликёр, настороженно наблюдая за бригадиром.

— Чёрт, и я сегодня дурной какой-то, на таможне забодали. Бакшиш здоровый положить пришлось, иначе бы ни копейки не осталось…

Краснянского повело на сторону, и он побелевшими от напряжения пальцами вцепился в стол.

— О-льга-а… — прорычал он, будучи уже не в силах открыть глаза.

Луговцова спокойно допила ликёр, подхватила враз отяжелевшего бригадира и опустила его на пол. Посуда не зазвенела, бутылки не разбились — всё получилось тихо и буднично.

Девушка проверила, плотно ли задёрнуты шторы на окне, потом сбегала к двери и щёлкнула замком. Теперь ей уже никто не мог помешать. И горничные, и «челноки» знают, что Ольга отправилась развлекаться к Краснянскому и её не хватятся в течение двух-трёх часов. А уж Марат-то сам в курсе дела и тем более мешать не станет. Магнитолу она, подумав, выключила.

Потом Ольга вытащила из карманчика упаковку со стерильным шприцем и гигиеническую салфетку, которой старательно вытерла свою руку. Выпустила из игры фонтанчик прозрачной жидкости, воткнула её в протёртое место на руке, нажала на поршень. И через некоторое время, закусив губу, начала набирать в шприц свою кровь.

Тёмно-красная жидкость прибывала с трудом, пенясь и тихонько булькая, но Оля всё-таки сумела получить столько крови, сколько было нужно. Шприц сконструировала сама Кормилица, и он всегда действовал безотказно. Этот раз тоже исключением не стал.

Еле удерживая сознание, Ольга наклонилась над крепко спящим бригадиром, задрала штанину на его правой ноге — здесь он укол, возможно, и вовсе не заметит. Прицелилась и уже хотела вонзить иглу, как вдруг за её спиной что-то скрипнуло. Ольга оглянулась и замерла — из раскрытого шкафа беззвучно выпрыгнул какой-то очень знакомый мужчина. В руке он держал раскрытое удостоверение, где была наклеена фотография. Это лицо Оля видела совсем недавно, буквально только что. И в то же время знала, что встречается с этим человеком впервые. И почему он в шкафу?..

— Не двигаться, всем оставаться на своих местах! — сказал он и сунул красную книжечку Ольге под нос. — Московский уголовный розыск, майор Тураев. До сих пор вы знали меня как Марата Чигиринова. Очень прошу вас вести себя спокойно. Тогда всё будет хорошо.

Ольга так и держала шприц в руке — бросать его на пол уже не было смысла — ведь туда набрана её кровь. И от отпечатков пальцев тоже не откажешься. Значит, это была ловушка? И Марат, которого на самом деле зовут Артур, здесь её не охранял, а выпасал, чтобы в нужный момент схватить на месте преступления?..

Тураев выдернул из кармана куртки свисток, открыл дверь, дунул в него, и тотчас же в номер ворвались два милиционера, Лидия и ещё один «челнок» Коля. Последних пригласили, видимо, в качестве понятых. Оба были одетые и совершенно трезвые, как будто заранее знали, что придётся присутствовать при задержании. Последней в номер вбежала, задыхаясь, девица в белом халате и сразу склонилась над распростёртым на полу Краснянским.

— Осторожнее, шприц не заденьте, — предупредил Артур, пряча удостоверение в карман. — В нём — кровь больной СПИДом женщины. Вот этой самой — Ольги Андриановны Луговцовой. А Степан Гавриилович Старшинов, который согласился поработать во время этой поездки бригадиром, нуждается в срочной медицинской помощи. Скорее всего, Ольга Андриановна использовала клофелин. Возможно, и какой-то другой лекарственный препарат. Именно за это она отбывала наказание, а вовсе не за кражу носильных вещей из раздевалок в поликлиниках и школах. Клофелинщица по кличке Лужёная широко известна в определённых кругах. Странно, что Кормилица приняла её к себе в кафе — она ведь до сих пор предпочитала несудимых…

* * *

— Меня послал Магомед!

Ольга обеими руками держала стакан, то и дело отпивая из него тёплую кипячёную воду. Совсем недавно её привели в сознание, сунув под нос склянку с нашатырным спиртом — от переутомления и нервного потрясения задержанная упала в обморок.

— Серафима Ивановна ничего не знала. Всё то, о чём вы говорите, делали Гаджиев и Манилов…

Старшинова на носилках перетащили в медпункт. Сейчас с ним занималась спешно вызванная в гостиницу бригада «скорой помощи» — Луговцова на клофелин не поскупилась. Правда, Тураев за Степана особенно не беспокоился — знал, что в конечном итоге всё будет в порядке. Счастье, что Ольга не успела уколоть его заражённой иглой — иначе в семье Старшиновых случилась бы ещё одна трагедия.

Мать Степана Елена оказалась инфицированной, но сыновья пока не пострадали. Не хватало ещё, чтобы ради поимки этой сучки Степа пожертвовал здоровьем и жизнью! Но всё уже позади, и можно расслабиться.

— И давно они этим занимаются? — осведомился Тураев.

— Я точно не знаю. Но когда меня приняли в кафе, уже посылали больных к определённым людям. А потом больные пропадали.

Ольга сидела напротив Артура на утлой гостиничной койке, сгорбленная и несчастная. Она была всё в том же шёлковом костюме, но уже измятом и испачканном, как будто Ольгу валяли по полу и вытирали ноги об её одежду. Пепельные волосы повисли сосульками. Французская дорогая косметика, раскиснув от слёз, изуродовала симпатичное личико.

Тураев только побрился, но создавалось впечатление, что он снял грим — от Марата Чигиринова не осталось и следа. Теперь Луговцова поняла, почему её «фонарик» прятал глаза под козырьком кепки — такой взгляд, цепкий и холодный, мог быть только у мента или у бандита. Простой инженеришка из подмосковного городка Чехова не мог смотреть, проникая какой-то невидимой, парализующей энергией в душу и в сердце.

— Ты много знаешь таких случаев? Имена пострадавших можешь назвать?

— Про Вальку Черенкову из Питера слухи ходили. Её туда к клиенту отправляли. Потом у Вальки на съёмной квартире в Крещение компашка собралась. Вальку замочили и старуху-хозяйку тоже. Чтобы скрыть следы, квартиру подожгли. Я тогда подумала, что и со мной так же будет…

— Уже не будет, — утешил Луговцову Тураев. — Ты под нашей защитой. Поэтому ничего не бойся и рассказывай про всех.

— Илона Имшенник в нашем клубе работала. Её ещё осенью задушили. Перед этим напоили, как следует. Ей какого-то дядю крутого заказали. Он застрелился, когда узнал, что болен. А Валькин от того же самого насмерть угорел. Бармена нашего, Серёжку Вербицкого, клиентка застрелила на вызове. Как раз та, заказанная. Но у нас все думали, что это Магомед ликвидировал его как свидетеля. Кстати, я от него и заразилась, — стыдливо потупилась Оля. — В Южную Корею вместе ездили, в тур. Вербицкий мне даже помолвочное кольцо подарил.

Ольга показала золотую проволочку с микроскопическим бриллиантиком на безымянном пальце правой руки.

— Ну, и до кучи презентовал ВИЧ-инфекцию. Когда я об этом узнала, он привёл меня в то кафе, где сам работал. Не бросил, хотя я этого ждала. Замолвил словечко, и меня оформили официанткой. По документам все мы были здоровы, имели санкнижки. Но на самом деле о моей болезни в заведении знали. А куда мне было податься? Он спидных люди шарахаются, вы знаете. Выбирать не приходилось. Кто пригреет, к тем и ластимся…

Артур поднялся со стула, подошёл к окну, за которым пронзительно голубело чужое небо. «Челноки» уже таскали тюки на китайском берегу Амура, словно ночью в гостинице ничего не произошло. О том, что Ольга Луговцова задержана, в Москве ещё не знали — там крепко спали. Разница во времени угнетала и Ольгу, и Артура. Оба едва сдерживали зевоту.

— Наталью Швец знаешь? — спросил майор немного погодя.

— Естественно. Она в Волгограде массажисткой работала, потом прикатила в Москву. Устроилась в эротический салон, где всем телом елозила по клиентам. Один из них снял Наташку на ночь, как водится. Оказалось, был заразный. Кормилица её тоже приютила. Не гнать же, говорила, несчастных, они тоже кушать хотят. Устроила её в свой салон восточной медицины. Потом сказали, что Наташка покончила с собой — вроде бы траванулась. Почему это произошло, никто толком не знает. Она незадолго перед тем от нас в гадалки ушла…

— Кого ещё можешь вспомнить?

Артур расхаживал по номеру, и Оля неотступно следила за ним, широко распахнул глаза-вишни. Всё-таки они ещё вчера вместе страдали в шумном китайском городе, и там были друг другу как родные. К тому же Оля прекрасно знала, что на воле ей не жить. Задание не выполнила, к тому же знает очень много — тянуть с ликвидацией Магомед не станет.

— Я сама на дело ходила, — чуть помедлив, призналась Луговцова.

— И осталась в живых?! — изумился Тураев. — Ну, Ольга, придётся тебе в любом случае от нас ни на шаг не отходить. Сейчас ты позвонишь в Москву и скажешь, что задание выполнено. Раньше времени беспокоиться Гаджиеву ни к чему, а то возьмёт и сбежит. Найти-то его мы найдём, но слишком много времени потеряем. Прежде всего, ответь — на какое дело ходила и когда.

Артур закурил длинную тонкую трубку — один из экспонатов своей коллекции. Хотел предложить Оле сигареты, но та замотала головой.

— Не куришь? Молодец, завидую.

— Раньше смолила, потом врачи запретили. Пообещали, что из-за этого дольше проживу. А Валька Черенкова, когда её негр заразил, так и не смогла бросить. И Илона с Натальей — то же самое…

Ольга взяла с кровати казённое одеяло и закуталась в него, забыв о своём прекрасном костюме.

— А на дело я ещё той весной ходила, в девяносто восьмом. Страшные люди Магомед и Валерий, ничего святого для них нет. Манилов раньше работал в милиции и занимался борьбой с проституцией. А на самом деле вымогал взятки с «мамок» и «сутиков». Поделил все тротуары на своей территории. За право встать, к примеру, на Тверской требовал жирный кусок. А если не платили, сразу автобус с омоновцами пригонял, и никакой работы всё равно не получалось. Всю ночь девчонки писали объяснительные, а потом ещё на «субботниках» внеплановых молотили. Поэтому с Валерой никто не хотел связываться.

Оля прищуренными глазами следила за струйкой дыма, текущей из трубки Тураева, и тихонечко лязгала зубами от озноба.

— Много разных пакостей делал Валера. Бывало, что по его просьбе Мага убийц к неугодным посылал. За Кольцевой, у нас шептались, целое кладбище есть. Но я его показать не могу. Наверное, кто-то лучше знает, где именно они трупы зарывали. Только я знаю наверняка, что это — не сказки, а правда.

— Но ты можешь сказать, кого заразила по приказу Манилова, — сказал Артур, выбивая трубку в немытую пепельницу из толстого стекла. — Говори, не бойся. А я за тебя похлопочу — даю слово офицера. Как серьёзно больная получишь скидки и льготы. Даже явку с повинной могу оформить — для меня это не проблема. Тогда дадут меньше, сама понимаешь. Но ты, Оля, должна быть во всём откровенна, не утаивать ни единой мелочи…

— Был такой большой милицейский начальник. Валера не мог так просто его достать. Именно он выгнал «Маню» из органов, оказался более принципиальным, чем остальные. Добился того, что «Маню» уволили и отдали под суд. Правда, суд ничего толком доказать не сумел, но в органах Валеру не восстановили. Магомед его пригрел по старой памяти. Но Валера не привык оставлять за собой долги.

Ольга налила ещё воды в свой стакан, выпила, облизала губы. Крылья её носа посинели, дыхание стало поверхностным, сиплым. Судя по всему, сердце девушки начало пошаливать.

— Я не знаю, кто из них это придумал. Гаджиев в кабинете был один, но я уверена, что «Маня» за стеной его слушал. Магомед объяснил, что у того неуступчивого начальника имеется единственный любимый сын. Жена родила его, а потом больше не смогла иметь детей. Они трясутся над парнем, ни в чём ему не отказывают. От армии освободили, в элитный ВУЗ устроили, теперь невесту ищут. Мать все кандидатуры отвергает с порога. А пока суд да дело, ребёночек пристрастился к красивой жизни. Шатался по барам, снимал хорошеньких девочек. Особенно нравились ему «тёлки» моего типа. И Магомед приказал мне сделать юношу больным. Я сделала…

Ольга протянула руку, чтобы поставить стакан на тумбочку, и Тураев увидел на её левом запястье точно такой же шрам, как у тех, погибших. Раньше Луговцова прятала таинственный косой крест под браслетом.

— Оля, откуда это у тебя? — Артур покосился на шрам. — В вашем кафе у всех такие, что ли? Своеобразный ритуал посвящения?

— Да нет, это как раз с тех пор остался. Мы трахались со специальными резинками, которые пропускают вирус. Но, чтобы зацепить наверняка, провоцировали клятву кровью. Думаю, что Илона, Валька и Наташка тоже так делали. Половым путём может ещё и не передаться, и слабо взять. Кровь в кровь — удобнее всего и надёжнее. С сыном того мента я познакомилась в «Метле» на Новом Арбате. Походили с ним, несколько ночей провели. Я всё сделала для того, чтобы он увлёкся. И устроила, когда пацан дозрел, пьяную сцену ревности. Мол, видела тебя с другой, а ты всё пургу метёшь про любовь! Он оправдывается, мямлит что-то, типа — я весь твой, чем угодно поклянусь. Вот тут я и предложила поклясться кровью. А мужики, когда набухаются, любят покуражиться, в том числе и над собой. Мой-то засомневался. А я ему: «Ты сопля или кто? Боишься пальчик порезать ради любви?» А он расщедрился и надрезал вену. Я тоже — крест-накрест. И мы обменялись кровью. А через полгода Манилов сказал, что тот начальник получил инфаркт. Узнал всю правду про сына… У того вдруг с ногами что-то случилось. Началась гангрена, пришлось обе до колена отнять. А папенька не умер, недавно вышел на службу. И я боюсь, что меня теперь в тюрьме убьют…

Ольга носовым платком, испачканным тушью и помадой, вытерла распухшие от плача, но всё равно прекрасные глаза.

— Ты мне только фамилию начальника скажи, и всё. Потом я тебя к следователю отведу, уже в Москве, подпишешь протокол. Бей на то, что тебя запугали, грозили уничтожить семью. Да и сама знаешь…

— И уничтожили бы — за ними не заржавеет, — согласилась Ольга.

— Скажи, кто это? — попросил Артур.

Он подошёл к кровати, присел на краешек и нагнулся к Ольге. Одними губами она прошептала фамилию. И Тураев понял, что притону Гаджиева пришёл конец. Прочитав показания Луговцовой, тот человек сделает всё, чтобы размазать мерзавцев по стенке.

Нужно только как можно скорее вернуться в Москву, зафиксировать должны образом показания Ольги Луговцовой и в понедельник утром добиться встречи с отцом того несчастного парня. Генерал-лейтенант обязательно примет майора, потому что речь идёт о самом дорогом для него и любимом.

Кассеты с записями переговоров в офисе лучше на некоторое время припрятать, потому что мероприятия проводились самовольно, без санкции прокуратуры. Только в крайнем случае можно, в подтверждение показаний Ксении Казанцевой, прокрутить разговор её ныне покойного мужа с Гаджиевым. И, самое главное, надо выяснить, кто располагает данными о кладбище у Кольцевой автодороги.

— От кого ты слышала, что трупы закапывались у МКАД? — Артур уже точно знал, что станет делать дальше. — Можешь имя назвать?

— Сын Магомеда Надир круто вдел и похвастался, что его отец может любого замочить, тела потом не найдёшь. Другие «даги» намекали на то же самое, если кто-то пытался хвост задрать… — Ольга уже почти спала. — Вербицкий Серёга упоминал о многих погибших, только у него не спросишь.

— Ничего, обойдёмся без него.

Артур против воли воображал, ЧТО будет найдено в заведениях Гаджиева и Кобылянской при проведении обширного молниеносного рейда, и рот его кривился. Тогда уже доказывать ничего не придётся. И, самое главное, у начальства с Житной и Петровки уже не появится желание выгораживать своего бывшего коллегу. Скорбящий отец в силу своего служебного положения имеет возможность пресечь любые подобные поползновения на корню. Его вряд ли удастся закупать, подкупить или уговорить…

— Ольга, проснись!

Артур потряс задержанную за плечо. Девушка, успевшая прилечь и забыться, села в постели, протирая кулаками слипающиеся глаза.

— Сейчас мы позвоним в Москву, а потом ты отдохнёшь. У тебя для этого будет часов пять, а после едем в аэропорт…

В дверь постучали три раза подряд, и Оля замерла под одеялом.

— Войдите!

Тураев поправил галстук перед высоким зеркалом, разгладил пальцами воротничок рубашки — явиться в гости мог кто угодно.

Но ввалился старшина Фёдоров, один из тез милиционеров, которые рано утром брали с поличным Ольгу Луговцову, и вытянулся перед майором.

— Степану Гаврилычу получше стало. Он ещё в медпункте. Просит вас спуститься к нему.

— Обязательно.

Тураев надел под пиджак джемпер. Гостиницу плохо протапливали, и из широких щелей в оконных рамах дуло.

— Идите.

— Я с вами! — Луговцова вскочила с постели, метнулась к зеркалу, в ванную, обратно. — Возьмите меня к нему, пожалуйста! Очень вас прошу!

— Зачем? — удивился Тураев. — Ты могла бы в это время поспать.

— Раз это не Краснянский, и не было ничего, и всё выдумали… — Ольга прижала руки к груди. — Получается, что я причинила вред невиновному человеку. И я хочу попросить прощения за то, что сделала.

— Попросить прощения, конечно, нужно. — Тураев благодушно смотрел на Олю, и та позволила себе улыбнуться. — Но всё-таки не стоит так страдать. Ведь Степан знал, на что шёл. Теперь я могу сказать, что он — сын человека, которого заразила СПИДом Наталья Швец. У него свой счёт к Гаджиеву. Его отец, судья, был вынужден покончить с собой, потому что не вынес позора. Это тот самый человек, который бросился с лоджии в Химках…

* * *

Стараясь не натыкаться на мебель, Ирина Рыцарева прошла по мягким половичкам, устилающим пол детской трёхлетнего Вани Кобылянского. Белоголовый щекастый карапуз ещё спал за сеткой кроватки, отвернувшись к стене, оклеенной разноцветными бумажными квадратами. Интерьер детской для младшего брата придумывали старшие дочери Серафимы Катя и Маша — тогда Ирина не работала в этой семье.

Сейчас Маша занималась любимым делом — запекала в духовке на противне бананы по сальвадорскому рецепту. Ирина ей в этом помогала, потому что хозяйка запрещала оставлять шестнадцатилетнюю девушку одну. После того, как не стало грустной и задумчивой Кати, Кобылянская панически боялась лишиться и второй дочки. Потому-то она и не давила на Марию, позволяла ей прогуливать лицей, а приготовление уроков переложила на плечи гувернантки.

То и дело наступая на игрушки, раскиданные по полу, Ирина подошла к кроватке, наклонилась. Ванюшка не хныкал, как ей сначала показалось. Он спал, чинно подложив ладошку под толстую щёку. А Ирина смотрела на него какими-то иными глазами — счастливыми, влажными, сентиментальными.

Сколько лет она молча жалела, что в её постылом доме нет тёплого и светлого уголка, где валяются погремушки и детское бельишко, а посреди всего этого забавного беспорядка не чмокает в безмятежном сне розовыми губами пахнущее молоком родное существо…

— Спит! — облегчённо прошептала Ирина и отодвинула штору на окне.

Синий стеклянный рассвет вставал над Москвой; начинался новый день. Восемнадцатый день без Артура Тураева, который обещал стать ещё более мучительным и сладким, чем семнадцатый. Кажется, сбылось заветное желание Ирины, и она боялась даже мыслями спугнуть своё счастье. Через несколько дней она окончательно убедится в этом.

Артур не приходил к Ирине, не звонил и никак иначе не давал о себе знать. Но хотелось верить, что их встреча впереди. Не может же всё закончиться, едва начавшись, и они ещё будут вместе…

Ирина вышла из детской в гостиную, находящуюся в полном распоряжении Маши и Вани. Здесь дети принимали своих друзей, справляли праздники, смотрели огромный японский телевизор и развлекались всевозможными способами под бдительным присмотром гувернантки.

Готовить уроки Маша предпочитала в своей комнате, где на столе лежала раскрытая тетрадь с написанным вчера сочинением. Ирина должна была проверить текст, найти ошибки, исправить их и предложить Маше всё заново переписать. Если же девочка не захочет утруждать себя нудным и неинтересным делом, нужно дождаться возвращения Серафимы и пожаловаться. В таких случаях Маша нехотя плелась к письменному столу и принималась за работу. Кстати, сочинение на свободную тему за Машу писала Ирина. Хозяйская дочка не сумела с первого раза даже скопировать текст без помарок.

Гувернантка долго смотрела на портрет серьёзной и удивительно красивой девочки — причёсанной на прямой пробор, с прозрачным чистым личиком. По периметру портрет украшали белые розы, и под ними всё время горела церковная свеча. Катя Кобылянская казалась Ирине куда более способной и развитой, чем Маша, круто завитая и густо накрашенная. Хохотушка с вздёрнутым носиком, бесшабашная и озорная, она сейчас хлопотала на кухне, изображая из себя хозяйку.

А Ирина, войдя в просторную кухню, обставленную престижнейшим гарнитуром «Стелла-Роза», вдруг остро почувствовала, что покой этой семьи скоро канет в вечность. И виновата в этом будет именно она, гувернантка. Безотчётная тоска свела скулы и зажала дыхание — будто чья-то огромная рука с липкой холодной ладонью схватила ха лицо и за горло.

— Ира, попробуй! — щебетала Маша, суетясь вокруг гувернантки. — Смотри, как надо! Соль, перец, тёртый сыр, сухари… Только честно скажи, вкусно или нет. Мне это очень важно… Ира, да что ты какая-то стала?.. Ничего не слышишь! Влюбилась, что ли?

— Откуда ты знаешь? — испугалась Ирина, роняя на пол вилку.

— Мама сказала, — бесхитростно сообщила Маша. — Никогда она не думала, что Ирина способна совершенно потерять голову. Прямо как подменили человека! Всё у неё из рук валится, ничего она не помнит. На стены натыкается, отвечает невпопад. Мама хотела бы познакомиться с твоим парнем. Ей не всё равно, кому отдать в жёны Иринушку!

— Да что ты болтаешь, в какие жёны! Я же замужем за Сашей Рыцаревым.

Ирина попыталась обратить всё в шутку. Но вдруг вспомнила, что произошло в ту ночь на кухне, и опустила глаза в тарелку. Лицо её горело, по шее ползли пятна.

— Кроме того, я имею право на личную жизнь во внеслужебное время. Да, я познакомилась с очень интересным человеком, но он уже не парень. Был женат, развёлся. Я, к сожалению, тоже поругалась с Сашей. Что за мещанское представление о любви, Машутка? — Ирина надсадно закашлялась.

Она жевала промасленные бананы с перцем и не чувствовала вкуса. Маша весело уплетала свою стряпню, сверкая глазами и искрясь совсем ещё детским оптимизмом. В муаровых лосинах и чёрной длинной футболке, вся увешанная фенечками и амулетами, она была прелестна и свежа.

— Если мама ещё раз об этом заговорит, скажи ей, что всё несерьёзно…

Где-то далеко, в спальне Серафимы, зазвонил телефон. Маша насторожилась — в это время обычно объявлялся водитель микроавтобуса, который отвозил учеников в лицей. Значит, нужно срочно придумать предлог, чтобы и на сей раз отвертеться от занятий. А мать сейчас дома, и она вполне может буквально вытолкать Машу на уроки. Когда Серафиму будили, настроение у неё резко портилось.

Девочка сорвалась с места, оставив гувернантку пить кофе в одиночестве, на цыпочках подкралась к дверям материнской спальни, приоткрыла створку, еле касаясь кончиками пальцев ребристого цветного стекла.

Серафима уже стояла посередине спальни, стены которой были обиты фиолетово-коричневым шёлком — под цвет гарнитура. Плотные шторы закрывали сплошное зеркальное стекло и дивную панораму с высотным домом вдалеке. Кормилица была одета в боди из плотного трикотажа, пеньюар и обута в атласные туфельки, похожие на балетные. Длинные волосы небрежными локонами рассыпались по плечам и спине. Маша, между прочим, подумала, что её мать ещё молодая и исключительно красивая.

— Да, слушаю! — сказала Серафима.

Маша испуганно сжалась за дверью. Конечно, сейчас явится с кухни Ирина и громогласно заявит, что подслушивать стыдно. И всё-таки девочка никак не могла уйти. Она заметила, как за один миг изменилось лицо матери. Из розового, чуть припухшего со сна, оно превратилось в худое и серое. Звонили не из лицея, но легче Маше не стало. Она видела, что мать близка к обмороку, и с огромным трудом держится на ногах.

— Когда это случилось? — чужим голосом спросила Серафима.

Она смотрела прямо на дверь, но не замечала широкую щель, из которой торчал любопытный Машин нос. Вокруг всё оставалось, как прежде, и в то же время уже произошла катастрофа.

— Их арестовали? Ну, задержали, какая разница! Одновременно по всем адресам? И многих забрали? Тридцать два человека? Ничего себе!.. — Серафима говорила всё тише, отводя упавшие на лоб волосы. — Обо мне речь шла? Не знаешь? Продолжается обыск? Да, безусловно, они приедут и ко мне. Значит, нужно уходить. Дело, похоже, серьёзное, раз «крыша» не помешала. Да неужели?! Ольга раскололась?! Я же говорила Маге, мудаку! Я ему полтора года говорила, чтобы избавился от неё! Но теперь уже поздно плакаться, нужно принимать меры. Спасибо, что позвонил, Ахмед. И ты постарайся уйти из Москвы, сейчас же! Обо мне не беспокойся, я сама позабочусь в лучшем виде. Всё, пока, Ахмед…

Маша отскочила от двери, бросилась в кухню, где Ирина уже включила посудомоечную машину. Увидев перепуганную воспитанницу, гувернантка вздрогнула.

— Ира, там что-то стряслось… Ну, у мамы и Магомеда! — задыхаясь, сообщила девочка. — Мама сказала, что нам нужно уезжать отсюда! Ахмед звонил, брат Магомеда, я знаю его. Он тоже хочет бежать…

По коридору прошуршали шаги, и в кухню вошла Кобылянская — неузнаваемо изменившаяся, с отрешённым взглядом. Она передвигалась неуверенно, как слепая, шарила ладонями по стенам; но всё же старалась оставаться собой.

Ирина выключила машину и опустила руки. Она поняла, что предчувствие её не обмануло, и страшное произошло. Маша жалко улыбалась, пытаясь хотя бы таким образом подбодрить мать.

— Иринушка, к сожалению, я вынуждена с сегодняшнего дня вас уволить. — Серафима говорила чётко, отрывисто, но на гувернантку не смотрела.

Рыцарева почувствовала, как в глазах закипают слёзы, и начинает истерически дёргаться верхняя губа — совсем как у матери-психопатки. До обидного мало проработала она в этом доме, у милой приветливой хозяйки, которая уже стала ей подругой, наставницей, идеалом! Всё закончилось неожиданно, резко, страшно. Теперь снова придётся искать работу, унижаться, бегать по офисам, покупать газеты с объявлениями и просыпаться по утрам в лютой тоске.

Каким глупым, никчёмным показалось теперь Ирине любовное приключение! Об Артуре Тураеве теперь не хотелось и вспоминать…

— Расчёт вы получите немедленно, выходное пособие в размере двухмесячного оклада — тоже. Думаю, что на первое время вам хватит. Я была очень довольна вашей работой. Но, к сожалению, у меня нет времени писать рекомендательное письмо. Вместе с детьми я срочно покидаю Москву…

— А можно мне узнать, что именно произошло?

Рыцарева почувствовала, что у неё отказывают ноги. Потом она вообще перестала понимать, каким чудом ещё стоит, не падает, даже может сделать несколько шагов. Кажется, её поддерживала Маша — бледная, вспотевшая, оглушённая.

— Я стала жертвой чудовищной провокации. Меня и моего компаньона Магомеда Гаджиева оклеветали. Рано утром в несколько наших кафе, в медицинские салоны, в спортивные центры ввалились омоновцы. Всех, кто там был, положили на пол. Ахмед сказал, что искали оружие и наркотики. Вы сами знаете, как это происходит в таких случаях. Чтобы не подвергать опасности детей, я должна немедленно вывезти их из Москвы. Потому я и отказываюсь от ваших услуг. Отказываюсь с величайшим сожалением, поверьте. Потом я вернусь и стану добиваться справедливости, но дети должны исчезнуть. Маша, буди Ванечку. Мы сейчас спускаемся и садимся в машину. Пойдёмте, Иринушка, я отдам вам деньги. Потом вы быстро соберёте вещи и покинете этот дом. Для вас лучше всего будет отсидеться на даче. Не думаю, чтобы вы потребовались им даже как свидетель. Но если такое случится, скажите всё, что считаете нужным. Мне от вас скрывать нечего. Я бывала с вами откровенна, говорила о себе много такого, что чужим людям не говорят. Вы знаете мою биографию и можете судить, кем я была на самом деле. К сожалению, в наше время успеха не прощают, особенно женщинам. Я чувствовала, что вы немного завидовали мне, считали сильной и умной. Так вот, Иринушка, вы ошиблись, и, причём, в главном. Теперь вы поймёте, что лучше всего не высовываться, бегать по жизни серенькой мышкой…

— Простите, простите меня! — рыдала Ирина, принимая из рук хозяйки пачки денег и укладывая их в свою сумочку.

Она не интересовалась сейчас, сколько именно ей заплатила Серафима. Понимала только, что должна в чём-то повиниться, хоть и не предполагала, что на самом деле происходит в фирме. Скорее всего, на Симу кто-то капнул в милицию, и там приняли меры.

— За что простить? — удивилась Кобылянская, обнимая верную свою гувернантку. — Вы же ни в чём не виноваты. Как раз вы — ни в чём!

Маша уже тащила за руку из детской заспанного ревущего Ваньку, которого мать с сестрой тут же бросились одевать. Сима упрашивала Иру уйти от греха подальше, та мотала головой и твердила, что пусть их арестуют вместе. То и дело в квартире звенели телефоны, верещали мобильники. Но Кормилица не отзывалась. Она только вздрагивала от каждого сигнала, как он удара, и Ирина до слёз жалела её.

Путаясь длинными ногами в полах песцовой шубы, в последний момент, прихватив сумочку с деньгами, Ирина выскочила из квартиры, точно зная, что никогда больше сюда не вернётся. Старый добрый уклад рухнул, разбился, и его осколки разлетелись по заснеженному двору. Тяжело дыша, Ирина стояла на скользкой дорожке, а кругом было хрустальное морозное утро. В двадцатидвухэтажном элитном доме прошли лучшие дни её жизни, а впереди зияла бездна.

Маша уже ни о чём не спрашивала. Она прижимала к себе перепуганного брата, а её мать и уже уволенная гувернантка, скользя и падая, спешили к гаражам, где стояли «Хонда» Серафимы и Иринина «Пежо». Женщины должны были сесть в автомобили и разъехаться навсегда. Девочка же думала о том, что так и не убрала со стола посуду. И, главное, Маша Кобылянская не успела угостить мать приготовленными по-сальвадорски бананами.

Глава 7

Артуру снился Сеул и, конкретно, самый страшный в мире аттракцион. Немногие наяву решались прокатиться на карусели, ничем не защищённые сидения которой располагались на высоте восьмидесяти метров от земли. До этой высоты диск с сидениями поднимался, медленно вращаясь вокруг столба, а после со скоростью сто километров в час летел вниз.

Тураев тогда решился и до сих пор считал, что может всё, раз не спасовал на головокружительной высоте. Он даже не почувствовал тошнотворного желания зажмуриться, чтобы не видеть Сеул со всеми его небоскрёбами и мостами.

Когда диск рухнул, Артур проснулся и долго не мог понять, где находится. С трудом вспомнил, что вчера к нему приезжали мать и Арнольд, пытались вылечить его от гриппа, предлагали попеременно то мёд, то лимон, то чеснок. Охая и упрекая старшего сына в равнодушии к собственному здоровью. Нора Тураева бегала по квартире, расставляя привезённые в машине горшки с миртом, лианами и аспарагусом; она считала, что эти растения убивают болезнетворных микробов.

В одну из комнат была водружена герань, поглощающая сырость, и сейчас Тураев чувствовал её сильный, неприятный запах. Из-за этого казалось, что он ночует не у себя дома, а в гостях у какой-то старухи. Кроме того, мать развесила на кухне пучки мяты, её же наложила и в чай, который они втроём пили целый вечер. Ночью Нора удалилась с чувством исполненного долга.

Арнольд предположил, что брат привёз вирус с дальнего Востока, и сообщил об отъезде Анжелы Субоч на лечение за границу. Артур слушал невнимательно, потому что думал о других, новых делах, навалившихся на него после выходных.

Вчера простивший строптивца полковник вызвал его и вручил ещё одно дело, возбуждённое против ревнивца. «Новый русский» убил жену, а потом — сына и тёщу; последних он не пожелал оставить в качестве свидетелей. Шум получился на весь город, и теперь лучшему сыщику отдела предстояло обнаружить скрывшегося из Москвы душегуба.

После того, как высокое начальство лично выразило полковнику по телефону благодарность за работу по делу Гаджиева и Манилова и особо отметило заслуги майора Тураева, он вспоминал свои прошлые претензии к Артуру со страхом. Шеф старался замять скандал трёхмесячной давности и даже пошёл на признание собственной неправоты. Правда, потом попросил Артура не зазнаваться и впредь работать ещё лучше.

О Маге, Валере и их людях можно было не беспокоиться. Оскорблённый отец, облечённый властью над ними, не допустит ни спуска дела на тормозах, ни освобождения под подписку или под залог. Ни, в конечном итоге, оправдательного приговора.

Верхушка банды и рядовые её члены своё получат, думал Тураев, нежась под одеялом и потирая скрипучую щетину на щеках. Против них есть улики. Они дают показания, понимая всю бесперспективность запирательства. Но даже сейчас, через несколько дней после той достопамятной операции с участием ОМОНа, не удалось накопать хоть что-нибудь на Серафиму Кобылянскую.

В её кабинете, расположенном в кафе, не обнаружили ничего криминального. Из своей квартиры Серафима скрылась в неизвестном направлении вместе с сыном, дочерью и гувернанткой. Потом гувернантка нашлась — на даче, в Пушкинском районе. Двадцативосьмилетняя Ирина Умидовна Рыцарева пила в зимнем домике своего отца-полковника запоем, клятвенно уверяя, что о местонахождении бывшей хозяйки ничего не знает. Мать её, Альфия Сафаевна Валитова, очень похожая на пациентку психиатрической больницы, орала на сыщиков благим матом и угрожала повеситься, если хотя бы один мент ещё раз посмеет нарушить её драгоценный покой.

А ведь знает Ирина всё, но не сдаёт Кормилицу, как и остальные. Теперь уже Серафима Кобылянская не страшна никому, но её чары продолжают гипнотически действовать и на мужчин, и на женщин. Магомед-Али Гаджиев и Валерий Манилов признали факты убийств, обещали показать места захоронений трупов своих врагов и конкурентов, но Симу не приплели ни к одному эпизоду.

Даже многочисленные кассеты с компроматом не помогли Тураеву за что-нибудь зацепиться. Оставался лишь разговор об Арнольде, причём разговор весьма откровенный. Но в этом случае Артур должен был заявить о незаконном прослушивании в офисе и в автомобилях, предъявить кассеты с записью переговоров. Обо всём этом начальство пока ничего не знало, и Артур старался сохранять тайну до последнего.

Он работал по делу кафе в свободное время, оставляя себе всего четыре часа на сон. И откровенно опасался того, что правда выплывет наружу. По легенде, начало откровениям положила Ольга Луговцова, которую замучила совесть. Она вышла на Артура и призналась в том, что должна намеренно заразить СПИДом одного мужчину, на которого ей указал знаменитый сутенёр Гаджиев.

И только после этого Тураев заменил бригадира «челноков» Краснянского своим человеком. Ольга для усыпления бдительности Магомеда должна была поехать в Благовещенск и якобы осуществить задуманное. Раньше времени факт признания раскрывать было нельзя, потому что Луговцову могли убрать.

Отец первой Ольгиной жертвы, того самого юноши, лишившегося ног, до последнего времени даже не подозревал, что случившееся стало расплатой за проявленную принципиальность. Он даже сожалел, что так сурово поступил в своё время с Маниловым.

Нужно найти Кобылянскую, думал Тураев, с сожалением вылезая из постели и направляясь под душ. Правда, из-за болезни он решил не делать контрастный, а ограничиться горячим. Вместо кофе Артур выпил крепкий чай с мёдом. В голове сам собой возник план действий на сегодня, и Артур уже твёрдо знал, что иначе провести эту среду он не сможет. Надо только предупредить полковника. Тот, помня о расположении к Артуру начальства с большими звёздами на погонах, возражать не станет.

В идеале требуется доставить на Петровку Серафиму собственной персоной и проводить её к «следаку», который зафиксирует показания по всем правилам. Но как расколоть Кормилицу, если ни один подельник не свидетельствует против неё, а сама она тем более имеет право молчать? По дороге нужно подумать. Вспомнить, что слышал от Ирины Рыцаревой, которая, получается, лишилась теперь всего. Ведь Кобылянская — живой человек, а не робот и не инопланетянка. Есть и у неё в душе чувствительные струны, до которых непременно нужно дотронуться. До сих пор, при общении с другими людьми, Артуру это удавалось.

Он поставил чайник, надел свитер и тёплые брюки, ничуть не сомневаясь, что разрешение на поездку в область будет получено. Название глухой деревеньки у самой границы с Ярославщиной Тураев узнал от Ирины и с тех пор не забывал. Другой вопрос, стоит ли вот так, сразу, срываться, когда температура ползёт вверх, а каждый удар сердца больно отдаётся в голове.

Артур немного поразмыслил, пока брился, и решил, что стоит. Потом можно свалиться и потерять время. Он не назвал ту деревеньку ни следователю, ни своему полковнику, ни даже отцу покалеченного парня, считая, что имеет право поговорить с Кормилицей первым и наедине. Поговорить и убедить её дать признательные показания, облегчив тем самым свою участь. Сохранить себя ради двоих детей, которым нужна мать. Искупить малую толику своей вины перед теми, кто не сделал ей ничего плохого, даже не знал об её существовании — Субочем, Железновым, Старшиновым и их несчастными жёнами.

Серафима должна покаяться перед своей приятельницей Ксенией Казанцевой, которая в изоляторе ждёт психиатрической экспертизы. Осознать ту простую истину, что за свои искренние и нежные чувства к Полине Шугалей Антон Кобылянский не обязан был расплачиваться жизнью. Необходимо заставить Кормилицу не только признаться в содеянном, но и пожалеть о том, что так случилось. Иначе, выйдя из тюрьмы, она примется за старое.

Сейчас ей тридцать восемь, дадут лет десять. Могут скостить срок как матери маленького ребёнка, освободить условно-досрочно. Но даже если она отмотает срок полностью, ей будет всего сорок восемь, и Кормилица сможет натворить новых бед. Надо сделать так, чтобы Серафима Ивановна, отбывая в колонии положенные по закону годы, думала не о мести, а об искуплении.

Даже заражённые СПИДом проститутки имели право дожить спокойно свой век, а не быть уничтоженными походя. Все эти люди, живые и мёртвые, взывали к справедливости. И он, Артур Тураев, просто обязан был их услышать. К тому времени, когда истечёт десятидневный срок с момента задержания Гаджиева и компании, Серафима Кобылянская должна дать собственные показания, тем самым замкнув круг. Ни один из причастных к спланированным в уютном кафе преступлениям не должен уйти от ответственности перед законом и перед собственной совестью. Кобылянская просто обязана осудить сама себя.

Ни о Владимире Скалкине, ни о Петре Павловиче Шугалее, ни об Александре Голланде и прочих, кто так или иначе содействовал несанкционированному расследованию, Артур не хотел говорить своему официальному руководителю. Все имена должны быть произнесены именно Серафимой Кобылянской, и главная задача на сегодняшний или ближайшие дни — добиться этого.

Артур ещё раз заварил чай, принёс на кухню мобильник и набрал номер полковника. Он ждал соединения и смотрел, как по запотевшим стёклам ползут струйки воды. Пахло мятой и ещё какой-то душистой травой. Казалось, что всё происходит в деревенской избе, где рядом, в сарае, шуршит сухое сено. В такой же, как та, у границы с Ярославской областью, где сейчас, скорее всего, находится Кормилица.

— Александр Георгиевич, здравия желаю!

Тураев услышал в трубке глухой голос шефа и обрадовался, что застал его с первого звонка.

— Приветствую, Артур Русланович!

Полковник теперь вроде даже побаивался Тураева, считая его личность непредсказуемой и опасной. Он не знал, что в следующий момент выкинет слишком инициативный и энергичный сотрудник, но с некоторых пор уже не имел права его сдерживать.

— Я хотел бы прямо сейчас съездить в область к отцу Кобылянской, Ивану Шлыкову. У меня есть подозрения, что она скрывается именно там.

— Один поедешь? — изумился полковник. — По-моему, это очень опасно. Кто знает, все ли их «пацаны» взяты под стражу?

— Может, и не все, — согласился Тураев. — Но вдруг её там нет, а к старику ввалится группа захвата? Мы попадём в дурацкое положение. Нужно сперва проверить, прав ли я.

— Что ж, езжай, майор. Только поосторожней там, мало ли чего от Кормилицы можно ожидать… На своей машине будешь?

— Да, на джипе. С оружием, так что не беспокойтесь. Я сделаю всё для того, чтобы избежать неприятностей. Вы меня знаете.

— Да, я тебя слишком хорошо знаю! Где конкретно находится деревня?

— За Сергиевым Посадом, в районе восьмидесятого километра. На всякий случай оставлю вам координаты и прихвачу рацию. Поскольку я там не был, точно описать маршрут не могу, но в любом случае постараюсь сориентировать вас правильно. Признаюсь, мне очень хочется поехать к Кобылянской с ребятами, но всё-таки лучше будет, если она увидит меня одного. И в тот момент, когда меньше всего ожидает этого. Разумеется, я умолчу о том, что совсем один…

Тураев долго сдерживался, но всё же раскашлялся, отвернувшись от трубки.

— Ты что, заболел? — догадался полковник. — Тогда вряд ли стоит тащиться по морозу к чёрту на кулички. Лучше вызвать врача и лежать в постели. Говорят, что в Западной Европе ходит страшный грипп. Провоцирует тяжёлые осложнения, если не соблюдать режим. Давай-ка отбой, нечего надрываться и брать на себя чужие обязанности! Формально на тебе этого дела никогда и не было. Скажи «следаку», что знаешь, и ступай отлёживаться. Ты мне здоровый после праздников нужен.

— К «следаку» я заверну, но только после того, как вернусь из области. Навещу и его, и вас, не заезжая домой. Очень бы хотелось привезти к нему и Кобылянскую, но сомневаюсь, что у меня с первого раза это получится…

* * *

— Симка с детишками уехала в Ярославскую область, в Никольский монастырь, — охотно объяснил круглолицый румяный старик с седым пухом на голове.

Иван Илларионович Шлыков вышел на крыльцо своего крепкого пятистенка в накинутом на плечи ослепительно-белом длинном полушубке. Заприметив у калитки пунцовый джип, он ничуть не удивился, приняв Артура за кого-то из людей Гаджиева.

— Она частенько туда деньги посылала, на церковные праздники гостила у монахинь. Катюшку, внучку мою, хотела на время оставить там. Думала, что сёстры воздействуют на девчонку, образумят её. Катюшка из-за своего парня с сектой связалась. Но из этой затеи ничего не получилось, и внучка в итоге сгинула. Да вы заезжайте, мил человек!

Шлыков быстро спустился, почти сбежал с высокого крыльца. Приминая искристый снег подшитыми валенками, пошёл открывать воротца.

— Она по крайне мере к вечеру-то должна вернуться. Сима и Машутка там поработать хотели, сёстрам подсобить. Ну и помолиться, конечно, нужно, душой очиститься. У Симки неприятности какие-то в городе, она неделю назад сама не своя с детьми примчалась. Сказала, что в глуши отсидеться хочет, ребятишек уберечь от разных напастей. За эти дни пришла в себя — в баньке попарилась, воздухом вдоволь надышалась. Видите, как у нас здесь хорошо?

Под нежно-голубым, высоким даже в конце декабря небом, горбились заснеженные крыши изб, и над трубами вертикально вверх поднимались дымки. За воротами хлева замычала корова, проблеяли две овцы. За полем темнел лес, насквозь пронизанный солнцем.

— Очень чисто у вас здесь, стерильно. И тихо. — Артур говорил искренне, жадно вдыхая морозный воздух. — Никогда в жизни не видел такой белизны.

— Вот я и говорю, что другим человеком становишься вдали от мирской суеты.

Довольный Иван Илларионович махал лопатой, разбрасывая в стороны снег, чтобы удобнее было открыть калитку.

— Заезжайте, поставим машину в гараж. Моя «Нива» там — вдвоём им веселее будет.

Шлыков, навесив замок на воротца, помог загнать джип в небольшой, но с любовью оборудованный гараж. Махнул рукой, приглашая следовать в дом, ничего не опасаясь и даже радуясь. Видимо, старик привык к визитам молодых людей на иномарках, и потому даже не насторожился, не спросил, по какому делу пожаловал Тураев. Возможно, Серафима не предупредила отца о том, что её может разыскивать милиция, или Шлыков представлял себе стражей порядка как-то иначе.

Вся веранда была увешана связками белых грибов и лука; в шкафчиках и на полках стояли банки с вареньем и яблочными компотами. Шлыков мотнул головой в сторону вешалки, а сам принес в горницу кипящий самовар. Тураев посмотрел на это доселе незнакомое чудо с большим интересом.

— Снимайте дублёнку, садитесь. Шапку — на полочку, вот так! Ничего, там чисто. Это бобёр у вас, я вижу. А шарф белый лучше на подушки положить. «Зубровочку» не привезли на сей раз? А то Симка всем рассказала, что я её жалую, и тащили ребята чуть ли не каждый день. Я выпивать не успевал. Но ничего, я вам наливочку свою поставлю, из черноплодной рябины. Самогон-то вы, конечно, не пьёте. И на закуску найдёт что-нибудь. Вы уж не обижайте старика. Стукнемся стаканами, чаи погоняем, а там и Сима прикатит. За разговорами-то время быстро пролетит…

Шлыков кромсал хлеб и колбасу, выставлял на стол квашеную капусту в миске, солёные помидоры, ещё какие-то кушанья, за которыми специально лазал в погреб. А Артур, наблюдая за хлопотами крепкого зеленоглазого мужичка, недоумевал, как же вполне нормальный, даже симпатичный отец мог вырастить и воспитать такое чудовище, как Кормилица.

— Грибочков ещё маринованных, а? И картошечки сварю обязательно. Все Симины парни обожают простую пищу. Натуральную, безо всяких закидонов. Устрицами-миногами они в Москве объелись, а вот стопарик опрокинуть под солёный грибочек или огурчик — самое то! Вы уж извините, что долго копаюсь. Гостей я сегодня не ждал. Согрейтесь покуда, поближе к печке садитесь. Из Москвы долго ехали? Устали, наверное?

В клетке, подвешенной к потолку, рассыпал колена кенар. Всё правильно — хозяин, когда не гостят у него дочь и внуки, имеет много свободного времени для обучения этой маленькой лимонно-жёлтой птички. Наверное, Серафимин подарок — певец такого класса тянет самое меньшее на пятьсот баксов.

— Ну вот, выпьем за знакомство! Как ваше имя-отчество? — Шлыков только сейчас вспомнил, что гость ему не представился.

— Зовите просто Артуром, Иван Илларионович. — Тураев немного разомлел в тепле и довольстве, и потому усиленно соображал, с чего начать.

— Красивое имя, редкое! У Симки-то всё Магометы да Ахметы, — посетовал Шлыков. — Твоё здоровье, Артур! — И опрокинул стакан.

— А теперь за ваше здоровье выпьем, — предложил Тураев, вновь наполняя стакан хозяина. — Я-то за рулём, мне увлекаться нельзя.

— Понятно, понятно!

Шлыков ещё больше разрумянился. Он любовно гладил рыжего толстого кота, прыгнувшего на лавку.

— Я тебе с собой дам и бутылку, и закуску. В Москве такого не найдешь.

Женщина всегда жертва, даже если она убийца. Эту фразу, вычитанную когда-то в газете, Тураев вспоминал часто. Отцвёл твой сад, Кормилица. Когда-то твоему симпатичному папаше придётся об этом узнать. Наверное, ему суждено взять на себя заботы о внуках. Только вот справится ли? Если женат, то, наверное, да.

Артур не знал, в каких условиях росла Серафима. И когда она впервые задумалась о том, чтобы взять своё, пренебрегая моралью и законом. В любом случае отец должен был вовремя заметить и пресечь подобные поползновения. Но Иван Илларионович в это время или рыбачил, или огородничал, или плотничал. Или учил красиво петь какую-нибудь другую птичку…

— Грибы Серафима Ивановна мариновала? — задал первый пришедший в голову вопрос Тураев. Ему нужно было вывести беседу в определённое русло.

— Да, она мастерица на такие дела. А рыбу вялит так, что всех соседей завидки берут! — похвастал Шлыков, горделиво поднимая подбородок. На его переносице выступили мелкие бисеринки пота. — Одно время только тем и жили, когда Симку муж бросил. Я даже выходил на шоссе боровиками торговать. А жена моя Надежда, ныне покойница, вовсе жутким делом занималась. Приводила в порядок очень грязные квартиры. И ещё такие, где находились разложившиеся трупы, не к столу будет сказано. Все службы брезговали, а Надежда за какую-никакую плату мыла, скребла всё это. Потом-то Симка в гору пошла, стала нам помогать. Машину мне купила, а Надежду в хорошую клинику отвезла. Но от рака и там не лечат. Надежда Симке заменила мать, и та ей до конца была благодарна.

Шлыков встал из-за стола и принялся ухватом вытаскивать из русской печки чугунок с картошкой. Тураев в это время старался рассмотреть фотографии в застеклённой раме на стене, но не мог — очень слезились глаза.

— Ты, наверное, и не знаешь про нашу с дочкой беду. Симка не любила об этом рассказывать. И Надежда, царствие ей небесное, старалась не вспоминать. Ты ешь, ешь картошку. Она рассыпчатая, с нашего огорода.

— А что случилось с её родной матерью? — заинтересовался Тураев.

— Надежда в пятьдесят девятом родила мне сына, Тольку. Он сейчас в Сибири живёт с семьей, редко меня навещает. Закрутилась с мальцом, как водится. А я, буйная головушка, налево пошёл. Надежда всегда хиловатая была. А я — здоровый, молодой, кровь играет… Спутался с соседской дочкой Римкой Красотиной. Действительно, красотка, всем на зависть! Симка вся в неё, прямо копия.

Шлыков от выпитого разоткровенничался. Тураев, забыв об угощении, внимательно его слушал. Соскучившийся в деревенской глуши дед не мог нарадоваться на своего гостя.

— Я тогда, как назло, пасеку держал. Сейчас поймёшь, почему так говорю. В шестьдесят первом, на Святки, родила Римка от меня девку. Назвала Серафимой в память своей матери. Она сиротой росла, Римка-то. И оказалась у неё судьба горемычная! Полгода только младенцу исполнилось, как Римка погибла. Угощалась моим мёдом и проглотила пчелу. Дело вечером было, в сумерках, прямо на моей пасеке. Пчела возьми и ужаль Римку в глотку! Там распухло всё, и она задохнулась. Я даже фершала позвать не успел. Что же делать? Я к Надежде на карачках приполз. Она ведь всё о Римке знала и переживала очень. Говорю: «Не могу свою дочку бросить, хоть режь!» Надька ночь думала, а утром объявила решение. Сказала: «Берём Симу себе!» И с тех пор я ни на кого, кроме Надьки, не смотрел. Вырастила она Симку с Толькой, ничем сына не выделяя. Серафима не так давно правду узнала, когда Надежда заболела. Сама решила признаться, я не неволил. Мы в эту деревню перебрались из-под Киржача, потому и соседи не могли ничего нашептать ей. Не представляю, что бы мы без Симки делали, как существовали! Только в Красноярске свою семью еле кормит, нам помочь не может. Вот такие дела… — Шлыков выпил третий стакан наливки, не побрезговал и самогоном.

А Тураев словно открывал для себя Кормилицу с другой стороны, старался понять её. Люди были добры к девочке, мачеха стала ей матерью. И не могли в этой деревеньке научить Симу за деньги убивать, не могли! Но что-то произошло, и наступил перелом. Надо только понять, что именно.

— Мы с Надеждой в лепёшку разбились, чтобы Симка в люди вышла. Закончила школу, поступила в медицинский. Обещала жениха с московской пропиской найти, чтобы в деревню не возвращаться. И. представь, нашла! Антошка Кобылянский в Текстильном учился на инженерно-экономическом, а Серафима поступила в Сеченовку. Ей тогда девятнадцать лет было, ему — двадцать один. Около года прожили, и Катюшка родилась. Машка — после неё через полтора года. Так и росли сестрички вдвоём.

Иван Илларионович махнул рукой, выпил ещё стакан самогона и закусил солёным огурцом.

— Симка стала хирургом. Говорили, что у неё мужская хватка. Самые сложные операции делала наравне с маститыми. А Антон на паях с несколькими своими приятелями завладел сперва одним ателье, потом — ещё двумя. Поставили дело так, что быстро разбогатели. Только их с Симкой жизнь стала налаживаться, даже в Париж съездили, как Антоха другую нашёл! Девчонка у него в ателье работала. Маленькая. Тощая, некрасивая… — Шлыков обмакнул картофелину в солонку. — Говорю так не потому, что Симкин отец. Кто хочешь подтвердит, что их никак нельзя сравнить, пусть соперница и на пятнадцать лет моложе. Антон сбежал из дома к этой свиристелке. Знал ведь, что Симка беременная, и будет у неё мальчишка. Раньше всё сына хотел, а тогда… Сказал, что ему чихать и на жену, и на детей. Надежда так горевала, что совсем слегла. Ванюшку Сима родила здесь, в избе, с повитухой. Сама в проруби купалась, и там же младенца окрестили. Это она уже потом с Магометом познакомилась, а поначалу пришлось кормить ребёнка какого-то иностранного богатея. Каждый день к нему на виллу ездила, вместе с Ванюшкой, и до ночи там оставалась. Девочки с нами были. Вы знаете, что Антон собаками её травил? — Шлыков привстал за столом, выглянул в окно. — А-а, вон Серафима идёт! Раньше вернулась, чем обещала. Вроде, одна. Значит, Машку с Ванькой у сестёр оставила…

— Про собак я слышал, Иван Илларионович, — негромко произнёс Тураев, наблюдая через полузамёрзшее окно за Серафимой.

Кормилица села за руль и задним ходом загнала свой автомобиль в гараж. Сейчас она увидит чужой джип и очень удивится. А, может быть, она уже знает номер машины Артура Тураева и располагает описанием её внешнего вида. Но в любом случае сбежать Кобылянская уже не сможет.

— Про собак слышал… — повторил Тураев, глядя, как Серафима гладит и треплет по холке здоровенного цепного пса. — Но многое другое стало для меня откровением. Я хочу сказать, зачем к вам приехал…

— Вот сейчас и скажете! — Шлыков заспешил навстречу дочери.

— Пап, ты дома? — раздался голос из сеней. Артур до сих пор слышал его только на кассете. Теперь, вживую, он показался майору более мягким и певучим. Впрочем, сейчас Сима говорила с отцом. — У нас гости, да?

— Да, вот, приехал к тебе молодой человек! — Шлыков отступил и указал на сидящего за столом Артура. — Часа два тебя дожидается.

— Здравствуйте, — наклонил голову Тураев, поднимаясь с лавки и одновременно доставая удостоверение из внутреннего кармана пиджака.

Кобылянская молчала, но по её оторопевшему лицу, по расширенным зрачкам, по тому, как она невольно подалась к дверям, словно собираясь бежать, Иван Илларионович увидел, что невысокий молодой брюнет в толстом свитере, пупырчатом пиджаке и унтах его дочери не знаком. По крайней мере, Сима не считает его своим добрым гостем.

* * *

— А я-то наболтал вам всякого! — смутился Шлыков, когда Артур представился по всей форме. — Вы уж простите, товарищ майор, старого дурака!

— Мне нужно было сразу предъявить «корочки», но вид здешних пейзажей совершенно очаровывает и лишает возможности рассуждать здраво.

Артур смотрел всё это время на румяное, невероятно красивое лицо преступницы, и любовался им. Ещё никогда Тураев не видел Кобылянскую так близко, не слышал её дыхания, не наблюдал за тем, как дрожат её пальцы.

— Не нужно беспокоиться. Я просто хочу задать Серафиме Ивановне несколько вопросов. Очень благодарен за угощение, Иван Илларионович. Надеюсь, я вас не утомил.

— Что вы, что вы! — протестующе замахал руками Шляков. — Идите в горницу и говорите, сколько нужно. А я пока посуду помою. Симка, детишки в обители остались? Не просились домой?

— Я решила, что там им будет лучше. И не ошиблась, как видно.

Серафима была потрясена до глубины души. Она считала глухую деревню в дальнем Подмосковье надёжным убежищем и не ожидала, что милиция так быстро её здесь отыщет. Это место было известно лишь самым близким людям, и теперь Кормилица пыталась сообразить, кто же её предал.

— Ну и ладно! — добродушно сказал Шлыков. — А вы проходите вон в ту дверь, — обратился он к Тураеву. — Я мешать не стану.

— Прошу вас, — сухо пригласила Серафима и толкнула плечом створку.

Артур, войдя, огляделся и не нашёл вокруг ничего примечательного. На ружьё, висящее над оттоманкой, конечно же, имеется разрешение. От однообразия и пристойности сводило скулы — кровать с горой подушек, детская старомодная кроватка с сеткой, сундук под чистыми разноцветными половичками. А та мебелишка, что в дальнем углу, кажется, зовётся комодом. Слишком много кружевных салфеточек и простеньких ковриков. На окошках — ситцевые занавески, как в фильмах про колхозы и войну.

И среди всего этого — статная высокая женщина в изумрудно-зелёном пушистом свитере и белых валенках с оригинальными кожаными заплатами. Лисью шапку и богатый, вышитый по подолу дублёный полушубок Кормилица оставила в той комнате, где Артур выпивал с её наивным отцом.

— Присаживайтесь! — Серафима указала на оттоманку.

— Благодарю вас. — Тураев дождался, когда хозяйка устроится напротив, на скрипучем стуле с выцветшей обивкой.

— Слушаю очень внимательно. — Кормилица смотрела на неожиданного гостя с неприязнью и вызовом. — Ваш визит связан с делом Гаджиевым?

— Безусловно. — Тураев старался вести себя спокойно. Пока ему это удавалось. — Я хочу задать вам несколько вопросов — без протокола.

— Разумеется! — кивнула Кобылянская. — Получи вы на меня хоть что-нибудь, сюда завалился бы взвод в масках и с автоматами. Значит, вам не удалось приплести меня ко всему тому, что, вероятно, имело место, то есть к противозаконным деяниям моего друга Магомеда Гаджиева. Так вот, он — мужчина, горец. Он согласен нести наказание. Но это ещё не значит, что его женщина должна быть ещё и подельницей. Никогда ни Магомед, ни кто-либо другой из моих компаньонов и служащих не подтвердят, что я в чём-то виновна. Если, разумеется, с ними будут обращаться гуманно, — усмехнулась Серафима, сцепив пальцы на колене.

Артур понимал, для чего она это делает — дрожь не должна была выдавать волнение бандерши. Здесь не помешал бы широко применявшийся в интим-империи Гаджиева детектор лжи, но майор Тураев не мог и мечтать об использовании этого достижения науки и техники. Кормилица ещё не созрела, а у него совершенно нет улик.

Предъявить плёнку с записью разговора об Арнольде он не может — адвокаты Кормилицы непременно уцепятся за то, что прослушивание офиса велось незаконно. Да и не очень качественная получилась та запись. Серафима вправе заявить, что голос женщины на плёнке лишь отдалённо напоминает её собственный. Кроме того, следствию и суду укажут на личную заинтересованность майора Тураева в этом деле — ведь речь идёт об его единоутробном брате. Он может быть пристрастен, и потому полного доверия не заслуживает. Догадки к делу не пришьёшь, а все оставшиеся в живых свидетели показывают только на Гаджиева и Манилова.

Те, в свою очередь, с пеной у рта отрицают участие Серафимы в их преступлениях. Артур и сам мог бы усомниться в осведомлённости Кобылянской относительно преднамеренного заражения людей СПИДом и гепатитом, если бы не имел прямых улик, которые, к сожалению. Не мог предъявить следствию.

— На Петровке их не пытают, — усмехнулся Тураев. — И о себе они всё рассказывают, заметьте, совершенно добровольно. Но почему вы решили, что против вас тоже что-то можно сказать? Я хотел побеседовать с вами лишь как с сожительницей Магомеда-Али Гаджиева. Вернее, скорее как с гражданской женой, хотя этот термин здесь неуместен. Или вы всё-таки что-то за собой знаете? — шутливо осведомился Тураев.

— Тогда зачем же вы так тщательно обыскивали мой кабинет в кафе? — медово улыбнулась Кормилица. — Соседи по городской квартире рассказали, как резали автогеном дверь и простукивали даже стены детской. К простой сожительнице такого интереса быть не может, верно ведь?

— Ну, почему не может? Ваш друг вполне мог попросить спрятать у себя какие-либо вещи, деньги, драгоценности, даже оружие и наркотики. Тогда вас можно было привлечь как соучастницу. Но это всё теория, Серафима Ивановна, потому что при обыске у вас ничего не обнаружили. Ни в городской квартире, ни в кафе, ни на рублёвской даче. Сама по себе связь с подозреваемым в преступлениях гражданином уголовной ответственности не влечёт. Я охотно верю, что вы ничего о бизнесе и прочих делах Гаджиева не знали. Тогда почему неделю назад вы поспешно скрылись из Москвы? Между прочим, хочу отметить, что ваши информаторы работают оперативно и грамотно. Ну а теперь прошу ответить на мой вопрос.

— Да, мне брат Магомеда действительно позвонил. Сказал, что наши заведения окружили люди в масках, там идёт обыск. Якобы бы нашли оружие и наркотики. Ну, во-первых, я вполне допускаю, что Магомед может впутаться в какую-нибудь сомнительную историю, — играя пленительными карими глазами, объясняла Серафима. — Но я же ничего не могла поделать. Кавказцы к женщинам относятся своеобразно. Очень ими интересуются, даже любят, но совершенно не прислушиваются к их мнению. А, во-вторых, какая мать не постарается увезти детей подальше от дома, где вот-вот может начаться обыск? Я уже потеряла старшую дочку и поэтому не хочу подвергать опасности младших. И я не ошиблась — обыск состоялся. Не хватало того, чтобы это произошло при детях! Ваня и так заикается.

— Когда хозяйка квартиры буквально бежит из города, согласитесь, возникают некоторые подозрения. Но всё уже позади, Серафима Ивановна. И я от лица своих коллег приношу извинения за причинённое беспокойство. Это же хотели сделать и в прокуратуре, но вы не явились по повестке. Я узнал адрес вашего отца и решил, что вы можете гостить у него. И приехал сюда…

— Только для того, чтобы выразить сожаление и попросить прощения? — улыбнулась Серафима, украсив щёки ямочками.

Её грудь всё сильнее и чаще вздымалась под свитером, а горло дёргалось. Значит, волнуется, и во рту у неё пересыхает, догадался Тураев. Не хватает только испарины для полной картины сильного душевного смятения.

— Нет, не только. Я хочу узнать, при каких обстоятельствах вы познакомились с Магомедом Гаджиевым. Вашим законным супругом был другой человек.

— Человек!.. — Кобылянская прищурилась, и щека её задёргалась от тика. — К сожалению, да, был, но это не человек и даже не животное. Теперь его, к счастью, нет. Нет на свете.

Серафима посветлела лицом. Так бывало на памяти Артура и раньше, когда люди говорили о чём-то для себя приятном.

— Нет и той, на которую он променял меня. Ради этой… мамзель… он бросил двоих детей и третьего, ещё не родившегося. Может, Катюша не ушла бы от мира, не наложила бы на себя руки, но этот подонок, отец родной, нанёс ей незаживающую рану. Она его любила больше, чем Машута, а Ванечка его вообще не знал. Гаджиев спас мне жизнь, пристрелив из пистолета собаку Кобылянского. Между прочим, пёс был порода «мастино-неаполитано». Кобылянский натравил его на кормящую женщину, мать своих детей. Вы об этом знаете?

Серафима подняла чёлку, показала заметные шрамы на лбу, на скуле, на шее.

— Под одеждой ещё больше, можете мне поверить. Надо мной долго трудились израильские пластические хирурги — одни из лучших в мире. Без их помощи я до сих пор не могла бы выйти на улицу. В Израиль меня возил Магомед. Что бы он ни натворил, я благодарна ему до конца жизни. Кобылянский был уверен в своей безнаказанности. Не думал, что поплатится за издевательства надо мной и детьми. Но Бог покарал его. Он заболел гепатитом В в очень тяжёлой форме. А Кобылянский так хотел жить! Пересадил печень, но ничего не вышло. С его новой женой случилось то же самое…

— Они заболели вот так, сразу оба?

Артур был потрясён спокойствием Кормилицы. Она говорила о своих жертвах с гордостью и одновременно с ненавистью, даже сейчас их не простив. Конечно, исполнителей первого заказа уже нет в живых, потому она так откровенна. Никаких доказательств вины Серафимы Артуру уже не добыть.

— А что вас так удивляет? — Серафима стрельнула глазами, но лицо её оставалось неподвижным, как маска. — Кобылянский блядун был ещё тот, я из-за его баб наревелась в подушку вдоволь. Или Полина Вадимовна его заразила? Я удивляюсь не тому, что муж ушёл от меня. Я была в шоке, когда узнала, к кому именно. Ни кожи, ни рожи. Маленькая, страшненькая, размазанная по асфальту сопля. И, сразу видно, больная. Я её Эдерой прозвала — очень похожа. Смотрели итальянский сериал? Там главная героиня заболевает как раз гепатитом…

— Моя мать смотрела, — машинально ответил Артур, думая о другом.

А, может, дело так и обстояло? Откуда он вообще взял, что новобрачных отправила на тот свет именно Серафима? Нужно проверить, наблюдалась ли Полина Вадимовна Шугалей у врачей по поводу каких-либо заболеваний печени, не перенесла ли желтуху. Но связи покойного Антона Фёдоровича Кобылянского отследить невозможно. Действительно, эта версия со всех сторон уязвима. Кстати, остальные тоже.

— Серафима Ивановна, но вы же не станете отрицать, что радуетесь гибели Антона и Полины? Что вы очень хотели этого? Гаджиев дал вам много. Вы стали одной из самых богатых и влиятельных дам Москвы. В своём роде, конечно. И всё равно переживали?

— Мужчине не понять, что такое бабья ревность, — вздохнула Серафима. — Да, я не скрываю того, что счастлива. Но это — моральная категория. За такое нельзя судить. И если женщина говорит, что простила сбежавшего мужа вместе с его новой пассией, она или идиотка, или лгунья. За исключением тех случаев, конечно, когда мужике ей и так осточертел. От меня отказались. Меня променяли на какую-то, извините, мразь, на безличность и ничтожество! Я «спасибо» сказать должна? И за мастино тоже простить! В вас бы эти клыки вонзились… Полина, между прочим, была в доме, добрая душенька! Но не выскочила, не схватила мужа за руки, не повисла у него на плечах, когда мастино мне чуть сонную артерию не перегрыз… Но возмездие свершилось. Они не зажили в холе и довольстве там, где должна была жить я с детьми. Пусть теперь лежат в одной могиле — я не возражаю.

— Если всё было так, как вы сказали, состава преступления я не вижу. Даже людей, давших клятву Гиппократа, не судят за это.

Тураев вспоминал убитого горем старика Шугалея, растерянного и недоумевающего Володю Скалкина. Может, он обманул их, пусть невольно? И Полина действительно стала жертвой злого рока? Без признания Серафимы не обойтись, но сама она никогда не расколется. Не для того выстраивала глубоко эшелонированную оборону, осторожничала и оглядывалась, говорила шёпотом и делала намёки.

— А у вас есть доказательства, что всё это было не так? — ухмыльнулась Кобылянская. — Шугалеи наговорят, только слушайте! Как же! Бледная спирохета подклеила выгодного мужа, и вдруг такой облом…

— Давайте оставим этот разговор, — перебил Артур, поняв, что тут всё глухо, как в танке.

Уже вечереет, пока доберёшься до Москвы, стемнеет совсем. А ведь ещё надо ехать на Петровку, как обещал полковнику. Правда, в том же разговоре Артур его предупредил, что на успех с первого визита не надеется.

— Вам известны такие имена — Илона Имшенник, Наталья Швец, Валентина Черенкова, Сергей Вербицкий, Ольга Луговцова?

Артур не ожидал, что Кормилица станет отрицать факт знакомства с перечисленными гражданами. Он собирался задать ей совершенно другой вопрос.

— Да, они работали у меня в кафе. Наташа Швец, правда, была массажисткой в салоне восточной медицины. К сожалению, все, кроме Ольги, погибли. Погибли по-разному, но одинаково трагически. Вы, наверное, знаете, как всё произошло.

Серафима изо всех сил пыталась, сохраняя внешнее спокойствие, проникнуть в душу Артура и понять, что он успел выяснить.

— У Вали Черенковой на съёмной квартире произошёл несчастный случай. Старушка-хозяйка небрежно обращалась с газом и спичками. Илона? Не знаю точно, что там произошло. Сначала заподозрили самоубийство. Потом склонились к версии ограбления и насильственной смерти потерпевшей. За её гостей я не могу отвечать, верно? А мои официантки жили обеспеченно, что вполне могло привлечь разного рода шушеру. Серёжа Вербицкий был застрелен своей подругой — кстати, моей знакомой. Этот сюжет прошёл в сводке криминальной хроники. Но какие могут быть претензии лично ко мне? Все они — взрослые люди. Времена сейчас сами знаете, какие. Наташа Швец, кажется, из-за несчастной любви отравилась. Она была мне знакома хуже, чем остальные. Оля Луговцова арестована, да? Вроде бы она явилась с повинной и сообщила, что Магомед склонял её к противозаконным действиям. Но я про их дела ничего не знаю. Вот и всё, собственно. — Сима широко развела руками.

— Я понял.

Тураев, глядя в глаза Кормилице, задал главный на сегодняшний день вопрос. Имена потерпевших он называть не стал, предполагая, что Кобылянская, скорее всего, их и не знала, потому что переговоры всегда вёл Мага. Допустим, про Субоча она говорила с сожителем, но фамилии Старшинова и Железнова могла сейчас услышать впервые.

— А как вы объясните тот факт, что Имшенник, Швец, Луговцова и Вербицкий были больны СПИДом? Не просто ВИЧ-инфицированны, а именно больны! Насчёт Черенковой утверждать не могу, но предполагаю, что это относится и к ней. Всё-таки в кафе и медицинских салонах должны работать здоровые люди…

— Они просто числились официантками и массажистками, но на самом деле выполняли иные обязанности. Отвечали по телефону, делали уборку помещений, выезжали с разными поручениями в город, в область. А если они в свободное время и предавались любовным утехам, я не могла с этим ничего поделать. Кто-то заразился, да? — Кобылянская перекинула косу через плечо. Артур кивнул, соглашаясь. — Очень жаль, но это — на их совести. Я не могла отказать несчастным, отвергнутым обществом. Одно дело — Антон и Полина. Другое — беспомощные существа, которым нужно дать возможность по-человечески прожить оставшееся время. Не кастрировать де их, правильно? Поймите, мне их жаль! Когда у меня родился Ванечка, я кормила ещё двух мальчиков. Одного — за деньги, потому что осталась без гроша. Другого — просто так. Я была не женщиной, а молочной фермой. Ребёнок потерял мать сразу после рождения, и я с его бабушки денег не брала. Если не верите, спросите у неё. Бабушка живёт в этой вот деревне. Не хотелось бы хвастаться, но я помогла этому же малышу совсем недавно. Он — молочный брат моего сына, и потому не безразличен мне. Мальчик попал двумя пальцами, средним и указательным, в электромясорубку. Правая рука, не шуточки, поэтому бабушка попросила у меня денег на операцию. Ему пересадили пальчики с ножек — с каждой взяли по одному. Теперь кажется, что всё так и было. На руке пальцы гораздо лучше снабжаются кровью и потому растут быстрее. Когда моя приёмная мать Надежда Пантелеевна умирала, она завещала заботиться о тех стариках, которые по разным причинам остались одни. Между прочим, мы с Магомедом помогали домам престарелых в Подмосковье. В этом году на свои средства построили великолепно оснащённый мини-пансионат. Гостинцы я им посылаю в праздники, особенно на Рождество и Пасху. Куличи сама пеку особым способом, из муки высшего сорта. Под моим патронажем находится приют для девочек, забеременевших по дурости. Они там рожают и живут вместе с малышами. Я говорю всё это для того, чтобы вы поняли, почему я не прогоняла ВИЧ-инфицированных людей. И ещё для того, чтобы вы были снисходительны к Магомеду. Всех его проблем я, к сожалению, не знаю. Но для меня он всегда делал только хорошее. И для многих других…

— У вас, получается, совсем нет грехов? — улыбнулся Тураев.

— Почему же? Безгрешен только Господь Бог. Но мои грехи, надеюсь, не перевешивают моих добродетелей. — Серафима вдруг стала совсем другой — жёсткой и властной. — У вас есть ещё ко мне вопросы?

— Нет.

Тураев не хотел просить градусник и демонстрировать свою немочь. Но чувствовал, что температура у него никак не меньше тридцати восьми. А ведь нужно ещё возвращаться в Москву. Даже если в пути ничего не произойдёт, самочувствие ухудшится.

Получается, что вся работа по Кормилице пошла псу под хвост. Он не может ухватить преступницу за скользкие жабры, и это при том, что она, несомненно, виновна. Сима говорила о Нолике, младшем любимом братишке, как о вещи, которую в любой момент можно выбросить или уничтожить. Говорила она, а закон нарушал, оказывается, Артур, потому что узнал об этом. А ведь не поставь тогда Валя Еропкин «жучки», Тураев мог бы и поверить в исключительно благородные намерения доктора Кобылянской…

— Тогда разрешите мне поужинать! — властно сказала Серафима.

Она окончательно убедилась в том, что никаких доказательств у майора Тураева нет, или что он по неизвестным причинам не решается их предъявить.

— Я долго была в дороге, проголодалась и устала. — Кормилица поднялась со стула и направилась к двери.

— Да-да, конечно! Извините.

Артур тоже встал и почувствовал, как отяжелели ноги. Не будь хозяином этой гостеприимной избушки отец Кобылянской, Артур заночевал бы здесь, а утром тронулся в путь.

— Но я оставлю вам свою визитку на всякий случай. Если вы захотите связаться со мной, тут есть номера телефонов и пейджера. Всегда буду рад ещё раз встретиться с вами, Серафима Ивановна…

— Надеюсь, что это мне не потребуется!

Серафима небрежно взяла визитку со стола, мельком взглянула на неё и вышла в горницу. Невероятным, звериным чутьём врач-хирург Кобылянская почувствовала, что майору Тураеву очень плохо, и воля его слабеет.

— Папа, Артур Русланович уезжает. Проводи его, пожалуйста, а я на стол соберу.

— Сейчас, сейчас!

Шлыков, виновато отводя глаза, вошёл с веранды, где расставлял в шкафу посуду и подметал пол. Он понял, что между дочерью и гостем произошёл крайне неприятный разговор, и потому старался всё уладить, тем более что молодой человек ему очень понравился.

— Сейчас я гараж отопру и помогу машину вывести. Погодите чуток!

— Я никуда не тороплюсь, — успокоил старика Тураев.

Иван Илларионович убежал во двор, а Артур медленно надел дублёнку, шарф, шапку, продолжая неотрывно смотреть на Серафиму. Женщина неопределённо улыбалась, но глаза её были пусты.

— Пойдём, мил человек, — виновато пригласил Артура Шлыков, заглянувший со двора. От него вкусно пахло морозцем и ржаным хлебом.

— До свидания! — сказал Тураев, обернувшись с порога.

— Счастливого пути, — пожелала Серафима.

Голос её неожиданно дрогнул, и из ровного, бесстрастного, вдруг сделался на какую-то секунду хриплым. Кобылянская мгновенно поняла свою оплошность и снова скривила губы. У её зеркальных карих глаз не собирались морщинки, лишь приподнимались круглые чёрные брови.

Когда Иван Илларионович, проводив гостя, вернулся в избу, он увидел на клеёнке, покрывавшей стол, клочки очень белой глянцевой бумаги. В жизни не встречавшийся с такой роскошью старик зажёг лампочку, нацепил на нос очки и увидел на клочках буквы и цифры.

И вдруг сильно вздрогнул, чуть не выронив лампу, — на одном из обрывков было напечатано имя его сегодняшнего гостя. На другом, немного погодя, Шлыков обнаружил и фамилию. В помойное ведро обрывки визитки не попали только потому, что оно было вынесено хозяином в сугроб — проветриться.

Серафима возилась у печки, готовила себе то ли поздний обед, то ли ранний ужин, гремела заслонкой и звенела тарелками. А Шлыков, поставив лампу на стол, аккуратно сложил обрывки в небольшую карточку без виньеток и прочих украшений, прочитал всё, что на ней было написано.

Потом, кряхтя, полез в облупившуюся тумбочку, достал пузырёк клея с розовым резиновым наконечником и обрывок кальки. В верхнем ящике нашарил ножницы, потом подкрутил фитиль керосиновой лампы и принялся за работу.

* * *

Кормилица разорвала визитку, когда Артур уже отвернулся, но ещё мог слышать треск бумаги. Она могла сделать это позже, но решила продемонстрировать презрение к менту, закрепить свою победу над ним. Преступница находилась под защитой закона, который запрещал без санкции прокуратуры прослушивать её переговоры с подельниками, даже если речь шла о новых, только планируемых убийствах.

Тураев был обязан сделать вид, что поверил. И отступить, положившись на мастерство следователей, ведущих допросы арестованных членов банды. Но раз они до сих пор не повесили на Кормилицу ни одного эпизода, значит, в кафе обо всём договорились заранее и выработали линию защиты.

Тураев слёг с тяжелейшим гриппом, как только вернулся из деревни. На Петровку он позвонил из дома и сказал, что пока ничем порадовать начальство не может, после чего рухнул поверх одеяла и сразу же заснул.

А проснулся, вернее, очнулся только утром и увидел над собой перепуганное лицо матери, которую привёз на машине Арнольд. Они оба долго звонили сначала по телефону, потом — в дверь. В конце концов, Нолик достал брелок с запасными ключами. Оказывается, ночью здесь была «неотложка», делали какие-то уколы, но забрать Артура в больницу не предлагали. Сказали, что парень он здоровый, и выкарабкается сам.

— И правильно! — Нора намочила сложенный вчетверо кусок марли в воде с уксусом и положила его на горячий лоб сына. — Хуже всего оказаться на Новый год в больнице! Потом уже всю жизнь нее правишься, я это точно знаю. Наш администратор, энергичная женщина, прекрасный человек, заболела воспалением лёгких. А родные о примете не знали и отправили её по «скорой». С тех пор она каждый Новый год встречала в палате, а недавно скончалась от рака лёгких. Так что лежи целую неделю, сынок, и не вздумай бежать на работу. В бреду ты всё время бормочешь о несовершенных законах. И ещё о том, что признаком лжи является ассиметрия лица допрашиваемого. Между прочим, твоему отцу я позвонила и сказала, что ты тяжело болен. Он и его брат обещали завтра заглянуть…

— Ты бы хоть со мной посоветовалась! — задыхаясь от кашля, просипел Артур, представив, как ужасно он выглядит.

Он был с отцом в странных отношениях — тёплых, сердечных и в то же время официальных. А уж перед своим дядей-поэтом и вовсе стыдно было показаться с помятой рожей и красными кроличьими глазами.

— У них перед праздником куча своих дел…

— Никаких дел! — отрезала очаровательная Нора и поставила на тумбочку рядом с изголовьем сына кружку брусничного отвара. — Встреча с родным человеком благополучно отразится на твоём организме. И дядюшке не мешает чаще видеться с племянником. Если тебе трудно, я помогу привести в порядок лицо и одежду, сделаю влажную уборку. Альберт Александрович согласился с тем, чтобы я прожила здесь неделю. Арнольд по горло занять на работе — в конце года аврал. А я свободна.

После Нового года нужно будет добиться приёма у того самого начальника с большими звёздами и попросить помощи в борьбе против Кобылянской. Придётся признать факт незаконного прослушивания и повиниться, указав на то, что без этих, с позволения сказать, недозволенных методов было бы не вычислить людей, искалечивших его сына.

Даже в детстве Артур не любил жаловаться старшим, но в данном случае другого выхода не видел. И, попивая «Боржоми» в ожидании дорогих родственников, он уже прикидывал, что скажет генерал-лейтенанту, о чём промолчит, на какие чувствительные точки нажмёт. Даже когда прибыли отец с дядюшкой, Тураев отвечал им машинально, улыбался рассеянно, на привезённые фрукты смотрел, не видя их, а слышал только лёгкий треск разрываемой бумаги.

Гости всё это отметили, списали на постгриппозное состояние и через полчаса откланялись. Больной погасил свет и остался один. Голова разрывалась и отказывалась соображать, диван уплывал из-под Артура, и он качался в воздухе, еле сдерживая тошноту. В очередной раз, теряя сознание, Тураев решил когда-нибудь позвонить отцу и попросить прощения за то, что так неласково его встретил.

Всё-таки должна же быть на свете справедливость, думал Артур, наблюдая, как за окном летит чистый-чистый снег. Если людей можно подкупить, запугать или обмануть, то тот, другой суд, звону злата недоступен. Всё мерзкое нутро Кормилицы, скрутившей мужиков в бараний рог, оттуда видно насквозь. Она такая же букашка, как все остальные, ничто в масштабах пространства и времени. Так или иначе, но она ответит за всё…

Тураев только что побрился и поставил чайник — уже целую неделю он хотел только пить. Потом долго сидел на кухне, курил и думал, уместно ли сейчас позвонить отцу на мобильный и объяснить, почему всё так по-дурацки вышло. Заодно нужно поздравить родителя с наступающим Новым годом — ведь сегодня тридцатое декабря.

Чайник закипел. Не успел Тураев выключить конфорку, как в дверь позвонили. Кнопку держали и не отпускали, из-за чего в больную голову словно вонзили дрель и принялись сверлить мозг насквозь. Это мог быть кто угодно — мать, брат, ребята из отдела. Но Артур отчётливо сознавал, что тот, стоящий за дверью, пришёл сюда впервые. Оставив на столе пачку чая «Сэр Кент», Тураев накинул на плечи дублёную душегрейку, привезённую матерью, и вышел в переднюю.

Звонок надрывался. Хрипел, ненадолго замолкал, чтобы тут же залиться снова. Такой манеры оповещать о своём приходе Тураев не знал ни за кем из своих знакомых и родных. Артур посмотрел в «глазок» и, потрясённый, на миг закрыл глаза, но видение не пропадало. На лестничной площадке стоял Иван Илларионович Шлыков в лёгкой эластичной курточке и ондатровой шапке. Заросший серебряной щетиной подбородок старика подпирал высокий ворот тёплого пушистого свитера.

Не говоря ни слова, волнуясь и пытаясь понять, что произошло, Артур защёлкал сейфовыми замками. Адрес был на визитной карточке, оставленной восемь дней назад в доме Кормилицы и разорванной ею же ещё в присутствии Артура. Получается, Шлыков сумел прочесть то, что осталось на клочках. Скорее всего, он сложил или даже склеил визитку.

Когда дверь открылась, Иван Илларионович несколько секунд смотрел в похудевшее бледное лицо Артура, на его душегрейку и домашнюю фланелевую ковбойку, на спортивные брюки и кожаные тапочки. Потом шагнул через порог, резко подогнул ноги и рухнул на колени; запрокинул голову, молитвенно сложил руки, захлёбываясь слезами.

— Иван Илларионович, да что с вами?! — Тураев попытался поднять гостя с колен, но от слабости не смог и присел рядом с ним на корточки. — Что случилось?! Да ответьте же!..

— Симка… Симка помирает! — Из глубоких провалов на лице Шлыкова текли мутные слёзы. — Она попросила меня поехать к вам… чтобы простили её. Уж за что, не знаю, вам виднее. Разговор у вас с ней плохой вышел. Она поняла всё и просит приехать к нам. Боится помереть и не покаяться. Вы уж уважьте старика… У меня «Нива» внизу, отвезу вас в деревню. Симка без вас наказала не ворочаться!..

Шлыков говорил быстро, глотал слова, время от времени подвывал, и Артур пока ничего не понимал. С Серафимой случилось какое-то несчастье. И дело, похоже, обстоит очень плохо. На сей раз Тураев верил словам Шлыкова нацело — так сыграть было невозможно. Иван Илларионович бился в истерике, и Артур удивился, что в таком состоянии он вёл машину семьдесят с лишним километров.

— Да встаньте же вы, наконец! — Тураев всё-таки поднял старика на ноги, стянул с него шапку, проводил на кухню. — Вам нужно горячего чаю выпить и валерьянки. Может быть, я найду сердечные капли. Минутку…

— Чаю выпью, а капель не надо. Я здоровый, мне всего шестьдесят пять. В моём роду по девяносто годов жили, а прадед года до сотни не дотянул. Я мальчишка ещё.

Шлыков немного успокоился, заговор более связно. Он сидел, прикрыв воспалённые глаза большой шершавой рукой, — не мог видеть яркий свет люстры. Артур налил чаю гостю и себе, сел напротив. Иван Илларионович шумно отхлебнул из кружки.

— Что случилось с Серафимой? — спросил Тураев немного погодя.

— Костью подавилась, когда щи ела. От мяса кость была. Я сам рубил, да, видно, плохо получилось. Мать её Римма на моих руках умирала. Билась в судорогах, и лицо было синее. Теперь вот Симка концы отдаёт. Температура такая высокая, что градусника вот-вот не хватит. То горит вся, то в пот её шибает. Грудь у неё болит, и спина тоже. Голоса уже нет — еле шепчет. И всё про вас, про вас. Бог её наказал за то, что обидела тогда человека. И много ещё зла сделала в жизни. Она ведь доктор, понимает, что с ней творится. Говорит, что спасти уже не успеют. Машка, внучка, с ней там сидит. И моя соседка — Нина Поликарповна. «Скорую» я уже вызвал из правления, так не едет ни хрена по морозу в деревню! И Симка не хочет в больницу, пока перед вами не повинится. Мил человек, двое детишек у бабы! Спасать её нужно! Пусть обидела она тебя. Пусть нагрешила. Я уж не знаю, не ведаю, в чём там суть… Но сделай ты что-нибудь! Умный ведь человек, учёный, сразу видно. Пожалей отца — я-то перед тобой неповинен. Если у тебя батька есть, вспомни о нём… Люблю я Симу, больше сына люблю. Она ведь всю мою жизнь рядом. Я не могу без неё. Не поднять мне внуков, не осилить, а отца нет у них. Да и вряд ли он помог бы, честно говоря. Нешто и впрямь ничего нельзя сделать? В Москве силы медицинские, сама Симка говорила. Институт Скорой помощи… Туда её надо! Может, операцию сделают. Не гони меня, мил человек!..

— Когда она подавилась?

Артур встал и собрался идти переодеваться. От слабости не осталось и следа, сознание прояснилось.

— Позавчера. Во вторник, значит, за обедом. Скоро так всё случилось. Я думал — простыла. Малиной её напоил, хоть и знал, что подавилось. Всякое бывает, а она — доктор. Думал, сделала что-то, и кость прошла. Кашлять, вроде, Симка перестала. И вдруг температура подскочила, и грудь всю разрывает. Постель под ней хоть выжимай. А после снова всё высыхает от жара. Она бредит, молитвы шепчет. А когда приходит в память, просить вас привезти побыстрее. Вроде как если она повинится, то будет жить. Знал бы, ни за что не уговорил бы её покушать щей. Она же с лица сошла, переживала сильно после того, как вы уехали. И в тот день обедать не хотела, а я настоял. Мясца нарубил и сварил щи…

— Да чего же два дня-то тянули?! — Артур быстро пошёл к двери, с порога обернулся. — Ну, вы — ладно, не специалист. Но Серафима Ивановна — врач! Она должна понимать, чем рискует. Это опаснейшее заболевание, вызванное травмой пищевода. Называется оно медиастинит…

— Вот-вот, она тоже так сказала! Хотела ту кость хлебом протолкнуть, воду пила, просила по спине её поколотить. Мы с Марией уж так старались, но всё равно ничего не получилось. Потом, вроде, колоть перестало. Думали, прошло в желудок. И вдруг Симка как давай задыхаться! Я смотрю на неё и вижу Римку — одно в одно. Они же похожие, как двойняшки. Симка вколола себе лекарства какие-то, вроде полегчало. А снова ей стало худо ночью. Сначала в горячечном бреду бормотала что-то, а вчера вечером попросила раненько утром в Москву ехать, к вам. Я соседку кликнул и затемно ещё тронулся. Внучку одну с ней оставить побоялся. Симка-то в тот день к обеду от Ирины приехала, воспитательницы своих детишек. Вся расстроенная такая, смурная, по избе из угла в угол ходила. Ирина-то запила, у себя на даче сейчас чертей гоняет. Симка ей от места отказала, деньги выдала под расчёт. Ирина и давай коньяк закладывать! Вроде, даже вешаться хотела, но сорвалась с верёвки. Мать у ней чокнутая тоже. Её в психбольницу забрали, а Ирину оставили дома. Она всё время плачет, и Сима тоже. Легла носом в стенку, когда от Иры-то вернулась. Мне бы в покое дочку оставить. А я всё: «Поешь щец да поешь!» Вот и поела, голубка моя… Ну совсем как с Риммой приключилось. И всё я виноват — с мёдом этим и со щами…

— Ни в чём вы не виноваты!

Тураев, услышав про Ирину, всполошился не на шутку. Выпускница МГУ, образованная женщина, знает пять языков… Чёрт, в голове не укладывается! Никогда бы не подумал, что она так предана Кормилице! Были другие возможности узнать об Антоне Кобылянском. Или Ирине было так дорого место гувернантки в этом доме? Вроде бы, с хозяйкой дружили, доверяли друг другу свои тайны…

Неужели Ирина догадалась, кем на самом деле был её случайный любовник? Что именно из-за него рухнуло благополучие Серафимы, а, значит, и её собственное? Что Артур Тураев имеет прямое отношение к операции, положившей конец интим-империи Магомеда Гаджиева? Что Ирина интересовала его только как источник необходимой информации, а не как женщина и однокашница?

Как бы с ней чего-нибудь не приключилось, да ещё в счастливые предновогодние деньки! Перед этой тонкой, деликатной и очень несчастной женщиной он будет виноват до конца дней, и потому должен попросить у неё прощения.

Но сначала нужно вытащить с того света Кормилицу, пусть даже потом её придётся отдать под суд. Ради двоих детей, которые ни в чём не виноваты, это необходимо сделать. Тогда они будут ждать свою мать. Наплевать, что ждать из зоны. Они не останутся круглыми сиротами, и это — главное. Артур не надеялся на помощь Провидения, но понимал, что должен воспользоваться случаем и получить нужные показания. Теперь Серафима Кобылянская лгать не станет — она стоит на пороге Вечности.

— Так вы согласные поехать со мной? — робко спросил Шлыков.

— Естественно. — Артур торопливо допил чай. — Подождите минут двадцать, я оденусь и соберусь в дорогу. Не кончил ещё грипповать, поэтому не планировал надолго уезжать из дома. Но, с другой стороны, это даже хорошо. Раз я числюсь на больничном, мне не нужно отпрашиваться у начальства…

* * *

Только подъезжая к деревне, Артур вспомнил, что сегодня днём должен был идти к врачу. Припишут теперь нарушение режима и применят какие-нибудь санкции… А какие, собственно? Выпишут на работу? Скажут, что если он может гонять в область, то от Пресни до Петровки как-нибудь дотащится? Ну и ладно. В январе первая декада сплошь состоит из праздников и выходных.

Правда, в наказание могут навесить дежурств больше, чем положено. Опять сошлются на то, что майор Тураев не имеет семьи, на ёлки и прогулки водить детей не нужно, так что пусть войдёт в положение занятых по дому сотрудников. Читать газеты, смотреть «видак» и думать о жизни можно и на дежурстве, когда кругом тихо и несуетно.

Артуру показалось, что он приехал в гости к давно знакомым людям, и дворик этот видел десятки раз. Только никогда раньше не создавалось впечатление, что сверкающий снег и небо с просинью как бы затянуты чёрной вуалью. Огромная лохматая собака у будки лежала носом вниз и на появление хозяина с гостем никак не отреагировала. Протяжно мычала в хлеву корова, не вовремя кукарекал петух.

«Ниву» Шлыкова пришлось вести Артуру, потому что старик обратную дорогу мог и не выдержать. Он устроился сзади и, пока ехали, горячо шептал молитвы мученице Серафиме. А потом вдруг начинал материться, грозя кулаком кому-то наверху. После этого затихал, прикрывая лицо шапкой, и Артур боялся, как бы старик сам не умер.

Когда «Нива» остановилась у калитки, Шлыков будто проснулся. Он с трудом выбрался наружу, открыл воротца и жестом пригласил Артура проехать. Потом, укрепив створку засовом, тяжело протопал к гаражу.

С крыльца соскочила свеженькая симпатичная девушка с вздёрнутым носиком и восточными глазами, тоже в валенках и в полушубке. Шерстяной серый платок сбился на затылок, и на тёмных кудряшках блестели капельки растаявшего снега. Увидев во дворе «Ниву», она бросилась к Шлыкову, обхватила его за плечи и заплакала. Старик поперхнулся.

— Марийка, чего ты? Померла, что ль?.. Не дождалась?!

Тураев вышел из машины и молча остановился около безутешных деда и внучки, понимая, что может опять оказаться бессильным. Только неделю назад его задачей было разоблачить Кормилицу, а сейчас он больше всего на свете хотел её спасти.

— Нет ещё, но она почти не шевелится уже. Только потеет всё время, а когда приходит в себя, никого не узнаёт. И всё про какие-то чёрные глаза бормочет, которые перед ней уже много дней…

Девочка оторвала зарёванное личико от груди деда, посмотрела на Артура и осеклась. Потом снова зарыдала, увлекая Шлыкова к крылечку.

— Пойдёмте скорее, её же в больницу нужно отвезти! У нас же есть две машины…

— Скорее, скорее! — как заведённый бормотал её дед.

На веранде их поджидал понурый рыжий кот, который всё-таки встал и вяло потёрла о валенки хозяина. Скрипнула дверь, и из комнаты вышла маленькая сгорбленная старушонки с металлическим частоколом во рту.

— За батюшкой побегу, — просто сказала она, набрасывая на редкие седые волосы пуховый платок. — Не выживет — точно говорю! В Рождественский пост мясо ела, видано ли? Вот и наказал Господь!

— Ей батюшка разрешил! — пролепетала Маша. — Когда мама от Ирины приехала, то приболела. А больным можно мясо, правда ведь? А на Новый год батюшка разрешил кекс испечь и простенькую шарлотку. А разговляться уже на Рождество…

— Если бы это был самый тяжкий её грех!

Тураев понимал, что зря теряет время. Пока они здесь препираются, Серафима может умереть.

— Лучше вам никуда не бегать, потому что больную мы повезём в Москву. Зря только побеспокоите батюшку, Нина Поликарповна.

И, не обращая внимания на пронзительно-недоверчивый взгляд старухи, он прошёл в горницу. В прошлый раз там пахло совсем не так. Тогда пресный пар от картошечки, аромат вкусных разносолов и чайный дух смешался с запахами снега и сена. Теперь изба походила на сельскую больницу, потому что провоняла лекарствами, потом и, кажется, гноем.

Тураев вспомнил, как сам, глядя на градусник, показывающий температуру сорок и пять десятых градуса, еле-еле удерживая сознание, думал о неминуемом торжестве справедливости. Думал, но до конца не верил, что так может произойти, тем более с Кормилицей. Она казалась неуязвимой и всемогущей. Даже врать умела так, будто говорила чистую правду. Кажется, Кормилица всё предусмотрела, выстраивая линию защиты, но не учла того, что в жизни всегда есть место случаю.

— Туда, туда проходите! — суетился Шлыков за спиной Тураева, настырно стаскивая с него дублёнку.

Артур молча отдал ему и шапку, вложив в неё шарф, и вошёл в спаленку Серафимы. Кобылянская лежала на растерзанной постели, под двумя шубами, и её растрёпанная голова скатилась с подушки. Дышала она часто и тяжело, глядя широко раскрытыми глазами в потолок. Когда вошёл Тураев, больная даже не шевельнулась.

Он остановился у двери и кашлянул.

— Приехали…

Серафима еле говорила, то и дело, срываясь на болезненный кашель и облизывая растрескавшиеся губы. Это была совсем другая женщина, лишь отдалённо напоминавшая ту, властную и прекрасную.

— Здравствуйте, Серафима Ивановна, — вполголоса произнёс Тураев.

— Мне уже не здравствовать. Можно обмануть кого угодно, только не специалиста. Я могла поехать в город сразу же, как только поняла, что начинается медиастинит. Но я не имела на это права…

— Ерунда! — резко оборвал Тураев. — У каждого есть право на жизнь.

— Я хотела тихо умереть и унести все грехи с собой. Но отец зачем-то привёз из Никольского монастыря Машу. И она закричала: «Мамочка, не умирай!» Без дочери мне было бы легче уйти, а ради неё и Вани я решила жить. Я поняла, что вы один можете даровать мне спасение и прощение.

— Это, к сожалению, не в моей власти, — возразил Тураев, присаживаясь на стул рядом с постелью. На тот самый, где во время их первого разговора сидела Кормилица. — Я могу только попытаться спасти, сохранить вашу жизнь. Но простить вас я не в силах.

— Воля ваша. — Серафима почти шептала, снова сотрясаясь от озноба. — Вы хотели узнать о том, чем я занималась в кафе. Я знаю, что это так. Ирины Рыцарева, гувернантка, пригласила меня к себе на дачу и рассказала, как вы познакомились с ней в боулинг-клубе. После совместно проведённой ночи Ирина буквально помешалась на вас. Она распахнула перед вами душу, выложила всё про себя и про меня. И про Антона, моего бывшего супруга. Про Полину Шугалей, которая как раз в те дни скончалась. Вы не можете считать себя святым, Артур. Безнравственно использовать несчастную женщину в служебных целях, походя получая удовольствие в постели. Она ведь не шлюха. Вы у неё только второй мужчина в жизни. Она потеряла девственность в двадцать шесть лет, после свадьбы. И потому не может воспринимать ту ночь как привычное развлечение. Ей очень трудно жить на свете, потому что душа её тонка и ранима. А жизнь у Иры сложилась непросто. Она не виновата в том, что её отцом оказался не муж её матери, а их сосед-латыш. Все они жили в военном городке, в одной коридорной системе. Полковник Валитов, чью фамилию она носила до брака, лишил девушку наследства, отказался от неё, передав всё старшей, родной своей дочери. Мамаша, которая была во всём виновата, окончательно спятила и превратила жизнь дочери в кромешный ад. Да, Ира знала, что вам придётся расстаться, но не думала, что вы такой жестокий и чёрствый. Она намеренно хотела завести ребёнка, и тест показал, что это ей удалось. Она уже носит вашего младенца, Артур, но больше не собирается его рожать. Когда вызвала меня к себе на дачу, просила срочно устроить её на аборт…

Серафима отдохнула, тяжело дыша и кусая потрескавшиеся губы.

— Ира много выпила за последнее время, поэтому ребёнок может родиться больным. Да, я стерва и дрянь, но и вы не лучше… Вполне возможно, что Ирку вы погубили, свели с ума. Жить она больше не хочет, всё потеряло для неё смысл. Ребёнок должен был внести свежую струю в её беспросветное существование. Ира сказала, что хотела родить дочку Симочку. Что она влюбилась в меня, потому что не знала материнской ласки. А получилось так, что Ира предала меня и загубила своё будущее. Когда вы окликнули её у боулинг-клуба, подарили ей розы, завлекли в постель, Ира почувствовала себя человеком, желанной женщиной, будущей матерью. А оказалось…

Серафима опять долго и внимательно смотрела на Тураева, а он не знал, что делать, как себя вести. В голове всё перемешалось, а тело ломило от слабости.

— Я не знаю, как она выйдет из положения. Помочь своей гувернантке я уже не в силах. Ира исповедовалась передо мной три часа подряд. Говорила, что в ту ночь её насторожил какой-то штрих в вашем поведении. И вспомнила ваш жёсткий, настырный взгляд, который ей удалось перехватить в тот момент, когда речь зашла об Антоне. А вы, чтобы отвлечь её внимание, бросились с новой силой демонстрировать свои сексуальные таланты. Пренебрегая правилами приличия, потеряв всякий стыд, Ира рассказывала, что вы вытворяли в кухне на полу. Я её не узнавала… Тогда Ира не поняла, почему история бывшего мужа её хозяйки так заинтересовала случайного партнёра. А когда до неё дошла страшная правда, позвала меня и покаялась во всём. Она винит одну себя, хотя вы и без гувернантки нашли бы способ подобраться ко мне. Вы прёте, как бульдозер, и вас не остановить. На службе вы такой же, как и в постели. Натура не расщепима, так ведь?

Серафима попыталась улыбнуться, но только дёрнула воспалёнными губами. От жара она была возбуждена, говорила много, сбивчиво, страстно.

— Ирина горюет из-за того, что стала игрушкой в ваших руках. Несмотря на образование и природный ум, она оказалась дурочкой, лохом. И всё ждала вас. Ждала того, кому перестала быть нужной. Пожалейте её, Артур. Даже если я не выживу, навестите Иру. Ей очень плохо сейчас, а поделиться не с кем. Она может повторить суицид…

Кобылянская выбилась из сил и надолго замолчала. Нужно было скорее везти её в институт Склифосовского, где лучше всего делали операции на пищеводе, но перед этим следовало связаться с клиникой. Тураев знал, что другого выхода нет, и тамошние доктора уголовному розыску не откажут. Но сначала Артур должен был получить подписанные Кобылянской бесценные показания, ради которых он первый раз приезжал в деревню.

— Ира ничего не знала о том, чем я занимаюсь. Она считала меня приличным человеком, знающим врачом, который сумел многого добиться в жизни. Она может не пережить страшного разочарования в людях…

— Обещаю непременно поехать к ней. Сегодня или завтра, как получится.

Тураев достал из внутреннего кармана пиджака несколько сложенных вчетверо листков белой бумаги, а из нагрудного — шариковую ручку.

— Сейчас, Серафима Ивановна, я очень быстро запишу ваши показания, и вы завизируете каждый лист. Я не следователь, но в форс-мажорных обстоятельствах могу выполнять его функции. Не знаю, примет моё начальство эти записи или нет, сочтёт ли правомерным этот допрос, но я всё-таки дам вам возможность облегчить душу. И мы сразу же, не дожидаясь «скорой», поедем в Москву. Вы согласны рассказать всё?

— Для того я и попросила отца позвать вас…

Кобылянская изо всех сил стискивала зубы, чтобы они не клацали от изнуряющего озноба. Казалось, что под больной ходуном ходит широкая кровать. В стоящем на тумбочке стакане позвякивала чайная ложечка.

— Пишите всё, что я скажу. Итак, впервые я намеренно заразила смертельно опасной болезнью своего бывшего мужа Антона Фёдоровича Кобылянского. Предположительно от него заразилась моя счастливая соперница. Антон действительно причинил мне много горя. Я не преувеличивала в нашем первом разговоре степень перенесённых мною страданий. Была и травля собакой, и издевательства надо мной, над детьми, и всё прочее. Я не раскаиваюсь именно в этом поступке. Зная о страсти Антона с женскому полу, я устроила его знакомство с больной гепатитом В женщиной. Мой бывший довольно-таки долго с ней встречался. Признайтесь, что молодожён мог вести себя более осмотрительно, — ведь дома ждала ангел Полинушка. Женщину эту звали Яна Крикун. Её уже нет в живых. В начале этого года Яна скончалась от передозировки героина. Она была наркоманкой, и к её кончине я не имею отношения. Мой замысел удался, и Кобылянский заболел. Заболел он гораздо тяжелее, чем Яна. По этому эпизоду у меня сожаления нет. Есть по другим, когда страдали люди, ничего плохого мне не сделавшие. Их было пять человек, если не считать жён. Я хочу заявить, что идея принадлежала именно мне, а не Магомеду. Как медик я могла прогнозировать те или иные последствия своих действий. Гаджиев долго не понимал, в чём заключается суть моего ноу-хау, и уступил мне не сразу. Только после того, как я усомнилась в его любви ко мне и в мужском благородстве. Я не пытаюсь его выгородить, просто хочу, чтобы вы знали правду. Магомед обещал, в случае чего, взять вину на себя, и обещание своё сдержал. Я не приписываю себе чужие грехи, мне бы за собственные ответить…

Тураев старался записывать как можно скорее, применял все навыки, полученные за годы работы в милиции и в суде. Ещё неделю назад он торжествовал бы, волновался, выслушивая признания Кормилицы. Теперь же Артур думал только о том, чтобы поскорее приехать в Москву и доставить Серафиму живой…

— Когда беременную женщину, да ещё с двумя детьми на руках, муж бросает на произвол судьбы, она сходит с ума. Заглянув в бездну нищеты, я ужаснулась и решила, что никогда больше бедствовать не стану. Любой ценой я добьюсь того, чтобы дочери и сын жили в достатке, получили хорошее образование, зацепились в этой жизни. У Магомеда пятеро детей, и он понимал мои чувства. Зря, конечно, я связалась с этой заразой. Могла безбедно жить и на доходы с принадлежащих Гаджиеву заведений. Пусть интим-бизнес тоже не ахти что, но всё-таки дело не мокрое. Но Валера, который нас «крышевал», очень просил проучить большого начальника, который уволил его из милиции. Формально начальник был прав — Валера брал дань за каждый квадратный метр тротуара Тверской и окрестностей. Но Магомед очень просил за своего друга. Я не сразу решилась, но потом сдалась. Ведь если я смогла пойти на это от ревности и отчаяния, то почему не признать за другими право на месть? Я уже знала, что одна из официанток, Оля Луговцова, больна СПИДом. Она была любовницей Сергея Вербицкого, который погиб в ноябре. Я сделала так, что Оля познакомилась с сыном этого начальника. Его зацепило сильно. Кроме всего прочего, у парня обострился диабет, началась гангрена нижних конечностей, которые пришлось ампутировать. После этого случая я, Гаджиев и Манилов стали заложниками друг друга. Каждый из нас боялся, что остальные двое, обладая такой информацией, обязательно заложат его, если им не угодить. А заказчиков, желающих совершить тихую, незаметную и надёжную ликвидацию, становилось всё больше. Правда, мы не всем шли навстречу, а только приближённым, проверенным…

Серафима закашлялась, и Артуру пришлось встать, налить в стакан воды и поднести ей. Больная глотала с трудом, морщась от боли, а после долго лежала молча, глядя в дощатый потолок и собираясь с силами.

— Честно говоря, я хотела, чтобы Ольги не стало. Как оказалось, не ошибалась, потому что именно она и сдала нас. Магомед почему-то пожалел её, хотя между ними никогда ничего не было. Просто дело не получило огласки. Болезнь молодого балбеса не связали с чьими-то происками. Нужды в ликвидации исполнителя не возникло. Но Ольга всегда казалась мне бомбой замедленного действия. Всё верно, женское сердце — вещун…

— Значит, вы заразили пятерых, не считая бывшего мужа? Тураев поднял глаза от своих листков. — Первым был сын милицейского генерала. Кто стал вторым?

— Племянницу Магомеда изнасиловал в Москве высокопоставленный подонок. Просто схватили девчонку на улице, возвращаясь из ресторана. Увезли на дачу и долго трахали. Двух козлов удалось упрятать за решётку, а главный отделался лёгким испугом. Пришлось и ему прислать красотку, которую он проглотил, как рыба наживку. Узнал о ВИЧ-презенте, вскрыл себе вены, напустив предварительно в ванну горячей воды. Мою девушку звали Таня Тимошенко. Она погибла в автокатастрофе.

— Случайно или нет? — Тураев перестал записывать.

— Я просто ненавязчиво пожелала, чтобы Таня замолчала навсегда. Организовал всё Магомед. Сделать это было просто — Таня обожала лихачить.

— Серафима Ивановна, а вам знакома такая фамилия — Старшинов?

Артур давно хотел задать этот вопрос и, наконец, выбрал момент.

— Нет. Вернее, Магомед что-то говорил… но я точно не знаю, кто это…

— Судья из Химок, — напомнил Артур. — Гавриил Степанович его звали.

— Если с ним что-то подобное произошло, и у вас есть такие данные, то… — Серафима страдальчески смотрела на Артура огромными, уже нездешними глазами. — Это мог организовать Мага без моего ведома. Мог, между прочим, и Валера. Будь я в курсе, обязательно призналась бы сейчас. Кто из наших с ним общался?

— Наталья Швец, насколько мне известно. Сначала она работала массажисткой в салоне восточной медицины. А после — в Центре магии или как там это называется. Числилась колдуньей Кариной. Покончила жизнь самоубийством, приняв цианистый калий. Случилось это в тот момент, когда я находился рядом, в коридоре. В прошлом разговоре вы подтвердили, что знаете её. Правда, хуже, чем остальных девушек. Самоубийство вы связали с несчастной любовью Наташи.

— Так мне сказал Магомед, а я не вникала в подробности. Возможно, судью кто-то заказал нашим мужчинам. У них были свои знакомые, с которыми я не контачила. И Магомед мог отправить Наташу на дело самостоятельно.

— Хорошо, я спрошу у него после праздников, — пообещал Артур. — Но лично вам фамилия Грошев ни о чём не говорит?

— Это известный химкинский «авторитет», приятель Маги. Так что вполне может быть… Если судья чем-то не угодил Грошеву, он способен обратиться за помощью к Гаджиеву. Но наверняка не могу утверждать.

Дверь приоткрылась, в горенку заглянул Иван Илларионович, хотел что-то сказать, но махнул рукой и скрылся. Он просто желал убедиться в том, что его дочь жива.

— Значит, Старшинова вы даже не посчитали? — онемевшими губами спросил Артур. Его пальцы, сжимающие шариковую ручку, дрогнули. — Между прочим, этот человек выбросился с двенадцатого этажа. Только потому, что не принял взятку и не оправдал Грошева, как тот требовал. Наталью Швец Магомед, скорее всего, запугал. Вручил ампулу и приказал пустить её в дело, если вдруг запахнет жареным. Наталья знала, что ей всё равно не жить, и потому нет смысла продлевать страдания. Её ждала участь Вали Черенковой или Илоны Имшенник. Думаю, что и с Сергеем Вербицким хотели расправиться, но не успели. Ксения Казанцева сделала это за Гаджиева.

— Вы всё знаете, Артур. Я восхищаюсь вами…

Серафима протяжно вздохнула и запрокинула голову — видимо, так ей легче было говорить.

— Валю Черенкову Гаджиев действительно послал в Питер, и я об этом знала. Витя Потёмкин, давний дружок, попросил помочь его подруге Юлии решить проблемы с бывшим муженьком и его кралей. Я поняла Юлию, как никто другой, и согласилась выделить девочку. Юлию так же, как и меня, бросил законный супруг, но только с одним мальчиком. Жил с новой женой в Калининградской области. Они ждали ребёнка. Валя Черенкова получила инструкции — где можно познакомиться с Кириллом Железновым, как его завлечь. Довольно долго она за ним охотилась, и всё же добилась своего. Опять всё получилось, как по нотам. Кирилл заболел, заразил жену. Ей пришлось прервать беременность на большом сроке, чего женщина простить не смогла. Они расстались. Вскоре Железнов, крепко выпив, покончил с собой. Он уже знал, что болен, и не видел своего будущего. Жена его в Саратове не вылезает из больницы. У неё тяжёлая форма пневмонии…

— А об Евгении Субоче что вы можете сказать?

Артур то и дело поглядывал на часы, понимая, что упускает драгоценное время. Допрос можно было вести и в машине, но не хотелось делать это в присутствии Шлыкова.

— Переговоры с Алексеем Крыгиным вели мы оба — я и Мага. Кстати, антиквары единственные заплатили много. Остальные ссылались на давнюю дружбу и просили сделать скидку. В том числе и Миша Казанцев, чья жена застрелила Вербицкого. Откуда-то узнала о намерениях благоверного, за что и угостила его тремя маслинами. Ксюша всегда успешно эпатировала публику, но такого я даже от неё не ожидала. Казанцев хотел выгодно жениться в Испании, а Ксюша не давала развод. И он решился на крайнюю меру — решил заразить супругу СПИДом, чтобы на этом основании их развели. Но Ксюша оказалась проворнее и прикончила его. Хотя сама была виновата не меньше — изменяла Мишке под каждым кустом…

Артур слабо улыбнулся, вспоминая свидание с бледненькой, стриженой под Гавроша нимфеткой в синем, сильно открытом платье. Куколка едва не загубила всю операцию. Самое главное, что в конечном счёте по её вине пострадал агент Тураева, втянутый им в рискованное дело при помощи шантажа и угроз, — Валентин Еропкин. И всё же Артур не мог долго сердиться на Ксюшу.

— Я прикидывала, откуда Ксения могла это узнать. То ли Мишка Казанцев раскололся, то ли Серёжка Вербицкий. Теперь их уже ни о чём не спросишь, а Ксения находится в институте Сербского на экспертизе. Дурку включила. — Кормилица выпростала из-под одеяла враз похудевшие руки, стиснула их на груди. — А Женя Субоч мешал группе антикваров. Кстати, в настоящее время им тем более не по нраву ваш брат Арнольд. Я предупреждаю вас потому, что не хочу ему зла. Теперь, когда нашим способом расправы уже не воспользоваться, антиквары, в частности, Крыгин, могут нанять обыкновенного киллера, чтобы посадить в это кресло своего человека. Директор фирмы «Аэросервис» должен быть для них стопроцентным верняком.

— Спасибо, Серафима Ивановна! — Слова Кормилицы, относящиеся к Нолику, Артур в протокол не внёс. — Илону Имшенник в секретарши к Субочу устроили с вашего ведома? Этим занимался Гаджиев?

— Нет, это работа антикваров, действовавших через Манилова. Окончательный диагноз Субоч узнал за сутки до того, как застрелился. Чтобы поторопить события и быстрее избавиться от Евгения, Крыгин и компания послали ему письмо. Мол, господин хороший, вы больны СПИДом, и через несколько дней об этом узнают в фирме. А немного погодя — и во всей Москве, и за границей. Видимо, это его и сразило окончательно…

— Вот какую бумагу он сжёг в пепельнице! — Артур произнёс это одними губами. — И Нолик заметил, умница… Последний вопрос, Серафима Ивановна. Прошу вас собраться с силами и ответить. Илона Имшенник и Валентина Черенкова уничтожены по вашему приказу?

— Перед девочками я никогда своей вины не искуплю, даже если сейчас подохну в мучениях. Да, пожар в Валиной квартире устроили мои ребята. Потом всё свалили на старуху-хозяйку, которая была не при чём. Пожар получился сильный, тела обгорели, и криминалисты ничего толком не поняли. То же самое произошло и с Илоной. Только решили не поджигать, чтобы не вызвать подозрений. Ни в коем случае не должна была просматриваться серия. Точно так же, как и к Валюшке, к Илоне пришла тёплая компания давно знакомых ребят, которые имели соответствующее задание. В нашей среде приказы не обсуждают.

Серафима совершенно выбилась из сил. Она лежала с закрытыми глазами, дышала тяжело, толчками, и теряла последние проблески сознания. Кормилица облегчила душу, и теперь отлетала в небытие. Надо было торопиться.

— Вы сообщили обо всех эпизодах? — дрогнувшим голосом спросил Тураев, понимая, что ведёт себя отвратительно.

С умирающим человеком, пусть даже и убийцей, так обращаться нельзя. Тем более что за дверью, в большой выстуженной горнице, сидят отец и дочь Серафимы, которым нет дела до преступлений больной. Они хотят только одного — чтобы Кормилица выжила. О том, что ей в любом случае грозит тюрьма, они даже не подозревают.

— Только о тех, где всё получилось. — Кобылянская еле расклеила спёкшиеся губы. — Были ещё попытки, но там сорвалось. На последнего, Володю, я сразу подумала, что он — подстава. Но доказательств у меня не было. И Манилов тоже не смог разоблачить его. Мага, как дурак, отправил на задание Ольгу. Ту, которая много знала. А я была за то, чтобы завязать с этим. После того, как обнаружила шест ь «жучков» в офисах и в «тачках», решила — легавые сели на хвост. Теперь понимаю, что это сделали вы, и Володя — ваш. У него была безупречная легенда. Что ж, профессионалу проиграть не стыдно. Думаю, вам хватит и этих признаний. Мне очень плохо, Артур. Боюсь, что до «Склифа» меня не довезут. Сердце не справляется, слабеет. Давайте скорее бумагу, я подпишу всё. И скажите Валерию с Магомедом, что я разрешила им отвечать на любой вопрос. Дословно пароль такой: «Пускайте весь товар на распродажу». Всё равно уже не выскочить. Нужно подчиняться обстоятельствам…

— Серафима Ивановна, вы только что сделали самое главное дело в своей жизни. Ваше раскаяние подкреплено конкретным поступком, и он вам зачтётся. Можете удержать ручку?

Артур вложил её в липкие слабые пальцы Кобылянской и по очереди подсунул листочки, положив их на какую-то толстую книгу. Потом он увидел, что это была Библия.

Спрятав исписанные листы во внутренний карман пиджака, Артур открыл дверь в горницу. Между прочим, он подумал, что на свой страх и риск снимет три копии с этого поистине бесценного документа — для Анжелы Субоч, Саши Голланда и Стёпы Старшинова. Для тех людей, которые первые пришли к нему со своими бедами. Кормилица текст не перечитывала. Артур мог написать всё, что угодно, но ей было уже всё равно.

— Что там?!

Маша молнией метнулась навстречу. Шлыкова с ней не было, равно как и его шапки с тулупом. Дед куда-то ушёл.

— Сейчас поедем в Москву. — Артур говорил уверенно, даже весело, и девочка заметно приободрилась. — Где Иван Илларионович?

— Пошёл в правление машину просить. У них всего один «рафик», на нём удобнее будет маму везти. В «Ниву» все не поместимся.

— Это верно, — согласился Тураев. — Не мешало бы привести парочку крепких мужиков. Но, думаю, дедушка и сам догадается. А носилки сделаем из простыней и брезента. У такого хорошего хозяина проблем с этим быть не должно. Можешь пока пойти к маме и побыть с ней, а я попробую по мобиле связаться с больницей. Надо, чтобы нас там уже ждали. — Тураев взял Машу за обе руки, заглянул в её мокрые глаза и сказал: — Всё будет хорошо, Марья Антоновна!

— Будет?.. — пролепетала девочка, которую впервые в жизни назвали по имени-отчеству. Потом повернулась и убежала к Серафиме.

Артур заметил, что на дворе уже смеркается. Он достал «трубу», вышел на крыльцо и набрал номер. Ещё не услышав ответа, он заметил, как вспыхнул глубокий снег под светом автомобильных фар. К воротцам подъехал облупившийся бело-жёлтый «рафик».

Микроавтобус остановился, передняя дверца открылась, и из салона выбрался взмокший, уже почти безумный Иван Илларионович Шлыков. Он отчаянно замахал Артуру обеими руками, и тот ободряюще улыбнулся, чтобы успокоить ставшего уже почти родным старика.

* * *

— Там, под Киржачём, старики говорили, что на Красотиных проклятье лежит. С каких пор так повелось, никто толком не знал. Но все в этой семье или погибали, или умирали молодыми. Удивительная красота дала фамилию роду, но счастье обходило их стороной. Римкину мать волк задрал у колодца, скальп снял. Серафима Красотина истекла кровью, а дома двухлетняя Римка оставалась с бабкой старенькой, по отцу. Таких-то справных, работящих девок никто в жёны брать не хотел. Они во все семьи несчастье приносили. Слухи ходили, что давным-давно первая девица на деревне Евдокия Красотина дьяволу душу продала. Стала ведьмой после того, как любимый обесчестил её, а в жёны взял другую. Прожила она сто лет — во злобе, во грехе…

Шлыков нахохлился, как воробей, на жёстком больничном стуле. Артур слушал, а сам думал о том, что его сейчас везде ищут. Глубокая ночь, дома телефон не отвечает, мобильник в деревне забарахлил, связываться со «Склифом» пришлось по рации. Нужно будет найти здесь аппарат и позвонить хотя бы матери, иначе она сойдёт с ума.

— А теперь, мил человек, и в этой деревне о нас дурная слава пойдёт. Не обижайся, но Нина Поликарповна уже по улице кинулась с воплем. Дескать, за грешницей Симкой сам нечистый пожаловал, душу её в ад забирать. Маленький такой, юркий, черноглазый. Отговаривал за батюшкой бежать. Клянётся, что ноги сами понесли её вон из шлыковского дома. И больше никогда она проклятого порога не переступит…

— Сколько она классов окончила, интересно?

На Тураева навалилась такая сильная истома, что он захотел прилечь тут же, на диванчике.

— Так семь классов и техникум ещё, она хвасталась. Монтажницей на заводе в Москве работала. Не помню только, на каком именно. В столице сорок лет прожила, а в родную деревню перебралась недавно. Когда на пенсию выгнали, продала квартиру и вернулась. Денежки в банк положила, так год назад все подчистую пропали…

— Я вам больше скажу, Иван Илларионович. Если покопаться в её биографии, можно найти там активную комсомольскую работу и, соответственно, притеснения верующих. А теперь срочно нужно найти виноватого — и за давнее, и за недавнее прошлое.

Артур встал с диванчика и посмотрел на неподвижную Машу. Девочка что-то непрерывно шептала, опустив жёсткие длинные ресницы.

— Марья, это самая лучшая клиника в Москве. Пока нас не поставили перед фактом, надо верить в лучшее. Как только Серафима Ивановна подавилась костью, она должна была ехать сюда. Удалили бы без проблем. У них в ординаторской целый музей инородных тел, начиная с пуговиц и кончая флаконами из-под дезодорантов. Я ещё умолчал о том, что больная — сама врач, иначе её коллеги попадали бы в обморок. Довести себя до такого состояния нужно ещё постараться…

— Мы все просили, она сама не соглашалась! Дедушка сразу же побежал машину выбивать. А мама — ни в какую! — Маша снова захныкала.

— Чего уж теперь говорить! — Артур проверил, на месте ли сигареты и зажигалка. — Ей делают операцию на пищеводе, и я попросил одну из медсестёр по мере возможности нас информировать. Сорок минут назад Серафима Ивановна находилась ещё в «нестерильном» коридоре, где больных готовят к операции. Сегодня предпраздничный день, и бригада врачей должна собраться ночью, подъехать сюда, подготовиться к операции. Резекцию даже в «Склифе» делают редко, и потому бригада специалистов только одна. Мне сейчас нужно позвонить. Может, ещё раз сестричку увижу. Она дежурит с четырёх дня до восьми утра. Когда Люда сменится, она передаст нашу просьбу напарнице. Медики знают, что отец и дочь Кобылянской находятся здесь и ждут результата. Крепитесь. — И Тураев направился по коридору к выходу на лестницу.

Несмотря на глухое время, в коридоре, освещённом ночными синеватыми лампами, было довольно много народу — перевязанные громилы на костылях и каталках, их родные и близкие, врачи со «скорых» и прочая возбуждённая публика.

— Разрешите! — Артур достал удостоверение, показал его собравшимся и вошёл в кабинет дежурного врача. Уже знакомый ему доктор поднял ошалелые глаза и заморгал. — Мне нужно срочно от вас позвонить.

— Пожалуйста!

Хирург двинул по столу телефонный аппарат. Его медсестра, та самая эффектная блондинка Людочка, помогала раздеться сильно избитому татуированному мужику. Заметив Тураева, она кивнула, прикрыв чрезмерно накрашенными ресницами голубые глаза.

— Благодарю.

Тураев сел спиной к кушетке, демонстрируя полное безразличие к происходящему в кабинете. Он набрал номер своей пресненской квартиры, и тотчас же трубку схватила мать.

— Алло! — Нора говорила сквозь слёзы. — Кто это?

— Мама, это я! Звоню из «Склифа»… — начал Артур и тут жде понял, что выразился не совсем удачно.

Мать обмерла от ужаса.

— В «Склифе»?! Что с тобой стряслось?.. Куда ты пропал?! Я с самого утра трезвонила, ты не отвечал… Я приехала — тебя нет. Весь день тебя разыскивала — по больницам, по моргам. Само собой, сначала я набирала на Петровку, в поликлинику, и ещё не знаю куда!..

— Мама, со мной ничего не произошло. В «Склифе» оперируют женщину, которую я привёз из области. Она в тяжелейшем состоянии, и пока ситуация с ней не прояснится, я не могу отсюда уехать. Теперь ты знаешь, что жив-здоров, и можешь спокойно спать. Если нужно, успокой всех остальных. Сколько времени продлится операция, я точно не знаю. Но до Нового года, думаю, она закончится…

— Что за женщина?! Я ничего не понимаю! — закричала Нора, характерно взвизгивая на концах фраз. — Неужели ты был в области? Твоя машина осталась в гараже, и я чуть с ума не сошла! Ты ведь только-только после гриппа встал!..

— Мам, ты же знаешь, какая у меня работа. Кстати, передай Нолику, что я имею для него важные новости. Когда освобожусь, обо всём поговорим. Ну, пока, целую! Телефон нужен доктору.

И Артур положил трубку, хотя мог бы говорить и дальше. В данный момент врач осматривал больного, и Людочка помогала ему, подавая какие-то инструменты. Но мать могла закатить истерику, и потому Артур решил откланяться.

Он вышел в коридор, потом — на пандус, куда как раз въехала очередная машина «скорой». Высотное здание было ярко освещено — даже ночью в нём кипела жизнь. И Артур понял, как много на земле страданий и крови. Забывать об этом нельзя, и нужно обязательно поговорить с Арнольдом об его уходе с поста директора фирмы. Можно потерять в деньгах, поступиться престижем, но сохранить собственную жизнь.

Он понимал, что рискует получить осложнение, потому что стоит на ветру, под снегом, без пальто и шапки. Но всё же курил, тупо глядя в одну точку. И представлял, что сейчас происходит в операционной. Ещё никогда не доводилось ему вот так, ночью, у больницы, ждать известий от медиков, даже когда Марина рожала Амира.

Шестнадцатилетнюю роженицу устроили на кесарево в «Кремлёвку», а совсем молодой отец не беспокоился за жену, развлекался на очередной вечеринке. А вот сейчас преступница, лютый его враг, убийца судьи Старшинова, занимала все мысли и заставляла страдать. Артур не хотел, чтобы Серафима скрылась от него навсегда. Но сейчас не во власти майора милиции было задержать её — этим занимались хирурги.

Тураев даже не воображал, а ясно видел, как склонившиеся над столом врачи блестящими крючками копаются в огромной ране. Пищевод — один из самых труднодоступных органов. Нужно разрезать ткани, раздвигать рёбра, отодвигать, причём на длительное время, лёгкие, сердце и желудок.

Зачем она тянула так долго? Неужели надеялась страданиями искупить вину? Погибших не вернёшь, а собственные дети могут остаться сиротами. Ведь не во всех случаях пищевод удаётся достать, и тогда последствия бывают совсем печальные. Операция идёт второй час, и сколько будет продолжаться ещё, никому не известно.

Сима была хорошей матерью — это видно по реакции Маши на всё происходящее. Иван Илларионович не чаял души в дочери, и его нынешняя скорбь неподдельна. Похоже, Сима любила Антона Кобылянского. Когда уходит постылый муж, женщины не бьются в конвульсиях. Серафима сумела покорить сердце гувернантки своих детей, чего практически никогда не бывает. И Ирина Рыцарева жалела не столько тёплое местечко, сколько лично Кормилицу. Ни один из членов группировки, включая кавказцев-охранников, ни одна проститутка из кафе не сказали о ней худого слова. И даже несчастный Валентин Еропкин ждал подвоха от кого угодно, но только не от Кормилицы.

И всё-таки Серафима Кобылянская была убийцей — жестокой, беспощадной, умелой. Она, врач, нарушила клятву Гиппократа, и вместо жизни несла людям смерть. В её кафе, как чашку горячего шоколада, можно было заказать чужую болезнь и гибель. Она была не только бандершей, верховодившей в трудном коллективе отвязных мужских особей. Серафима, подобно сицилийскому главарю мафии, отдельных приказом позволяла говорить своим «браткам», и они ей подчинялись.

Атаманша, мозг преступной группировки, генератор интриг и насилия. Непререкаемый авторитет, звериная интуиция и непобедимое обаяние — это всё было при ней. Серафиме невероятно везло, но и пострадала она в итоге так, как другим и не снилось. Если останется жить, будет инвалидом, потому что без нормального пищевода человек обходиться не может.

Она смогла стать лидером в мире, где всех и каждого рвут зубами. А пала жертвой эмоций, свойственных каждой женщине. Но все мужики, даже южане, забывали про её пол, когда нужно было пробить очередное дело, спланировать комбинацию на грани фола.

Простой и симпатичный Иван Илларионович Шлыков породил этого гения зла, которому Артур едва не проиграл по всем статьям. И, похоже, в отличие от многих банд, в этой денежки тратили не только на жратву, выпивку, камешки, тряпки и наркотики. Потом, скорее всего, придётся долго и нудно разбираться, сколько разнообразной собственности висит на каждом из членов группировки, где стоит недвижимость и куда запрятана движимость.

На несовершеннолетних детей Серафима переписывать имущество вряд ли станет, законного мужа у неё нет, равно как и матери. Со Шлыковым, скорее всего, она эту тему обсудить не успела. Сима не подозревала, что провал так близок, и потому не хотела беспокоить честного отца.

Кормилица ответит за всё, если выживет, думал Артур; он прикуривал уже пятую сигарету. Несмотря на чистосердечное признание, на раскаяние, тяжкий недуг и наличие двоих детей она получит срок. Серафима прекрасно понимала, что делала, когда наводила террор не непокорных, на тех, кто пытался препятствовать её деятельности в сфере интим-сервиса. Женские приказы, потрясающие своей жестокостью, не отменят ни рассудок, ни страх, ни жалость. И Антон Кобылянский должен был понимать, что ТАКАЯ жена никогда не смирится с потерей.

Муж просто обязан был всецело принадлежать ей, либо не принадлежать уже никому. Антон погиб, потому что не понял этого. Полученные в Сеченовке знания Симочка Шлыкова применяла так, как считала наиболее выгодным для себя в сложившейся ситуации. Она стала Доктором-Смертью. Искупить грехи ей довелось именно в стенах самой знаменитой клиники Москвы…

Артур выбросил в урну окурок, повернулся и пошёл в коридор. Едва не столкнулся с врачами, которые приехали на «скорой» вместе с недостреленным в разборке «братком». Люда уже бежала ему навстречу, и по её лицу Тураев видел, что всё, кажется, обошлось.

— Куда вы так надолго пропали? Ищу вас по всем коридорам, а мне уже скоро сменяться!

Людочка обиженно надула розовые перламутровые губки, а у Тураева не хватило сил на то, чтобы извиниться за причинённые неудобства. Он стоял, опустив голову, и никак не мог взглянуть на сестричку.

— Всё закончилось полчаса назад. Я папе и дочке сказала, что резекция прошла успешно. Скоро к ним спустится доктор и всё объяснит, как положено. Машенька плачет, хочет маму увидеть хоть на секундочку, но ведь никак нельзя! Тем более что ей другую операцию делают сейчас, на шее. Нужно вывести из желудка трубочку, через которую больная будет некоторое время пить и кушать. Потом ей вошьют трансплантат — фрагмент толстого кишечника. К сожалению, очень поздно её привезли — пищевод было уже не спасти. Начался сепсис. Ещё немного — и никто бы не смог помочь. Но в данный момент доктора делают всё, что возможно, и даже больше. Введут антибиотики и посмотрят, что получится. Там работы ещё часа на два, но вряд ли произойдут какие-то существенные изменения. После Нового года пусть родственники ещё раз подъедут, и тогда уже можно будет делать прогнозы. А пока вот так дела обстоят…

— Людочка, вы — прелесть!

Артур неожиданно для себя взял пахнущую лекарствами руку сестрички и поцеловал её. Люда покраснела под румянами, но руку не отняла и не запротестовала. Этой милой, тщательно причёсанной даже на дежурстве блондиночке, лучше не знать о том, что милицейский майор спасал умирающую женщину для суда. Пусть думает, что на свете ещё есть место подлинным чувствам. И вспоминает потом, как оперативник полночи курил на морозе, переживал за совершенно чужую тётку по фамилии Кобылянская…

Артур прошёл назад по коридору, перевёл дух и только сейчас взглянул на часы. Восемь утра. Люди уже начинают праздновать наступление двухтысячного года, и поток раненых будет только возрастать. Тураев посмотрел на снующих мимо медиков и стонущих больных добродушно, расслабленно, как человек, до конца выполнивший свой долг. Свою клятву, что дал полтора месяца назад, в день рождения.

Банда Гаджиева-Кобылянской прекратила своё существование ещё в девяносто девятом, в кровавом и безжалостном двадцатом веке. Веку этому оставалось жить ровно год. Хотелось верить в то, что дальше всё будет по-другому, но почему-то не верилось…

А теперь можно вспомнить и о себе — о недавно перенесённом гриппе, о стремительно приближающейся новогодней ночи, которую нужно с кем-то провести, потому что готовить всё дома уже нет времени. Но к матери ехать — себе дороже, особенно после её вчерашних и сегодняшних страданий.

Слушать всю ночь нотации отчима и при этом фальшиво улыбаться не было ни сил, ни желания. Лучше было бы встретиться с отцом и поговорить с ним. Но сейчас звонить рано, лучше подождать часика два и попросить о встрече, потому что уже невероятно долго они не оставались наедине — без дяди, сводных брата и сестры, без прочих родственников с той или иной стороны.

Но когда Тураев увидел сидящих на диванчике Шлыкова с Машей, решил не оставлять их одних и неслышно подошёл. Нужно всё-таки проявить терпение и дождаться окончания операции. Необходимо переговорить с хирургом, потому что деревенский старик и девочка-подросток вряд ли сумеют что-нибудь понять, особенно после страшной бессонной ночи.

А после того, как Серафиму отвезут в реанимационную палату, и хирурги отправятся в протокольную комнату записывать ход операции, Артур должен будет подъехать на Петровку и доложить о вчерашней незапланированной командировке в область. Он обязан предъявить начальству протокол допроса Кобылянской, вернее, не допроса даже, а монолога, исповеди, на которую ещё совсем недавно трудно было рассчитывать. Тураев добился того, чего хотел, и именно со второго раза. Теперь делом этой группировки пусть занимаются другие.

— Люда всё вам сказала? — Тураев сел, как и прежде, рядом со Шлыковым. — Часа два ещё придётся подождать, а потом определяться. Я могу отвезти вас на проспект Вернадского, в квартиру Серафимы. Встретите там Новый год в комфорте. Устраивает такой вариант? — Артур с трудом сдерживал зевоту.

Между прочим, он подумал, что можно вечером просто завалиться спать и тем самым сделать себе царский подарок.

— Да нет, мил человек. Мы уж в свою деревню поедем. — Иван Илларионович пожевал губами и хлопнул себя по колену широкой шершавой ладонью. — Скотина там брошена, птица. Корова не доена, собака и кот голодные. Опять же печку топить надо, и в баньку не успеем уже. Так что дождёмся мы с Марийкой, когда Симку со стола снимут, да и тронемся потихоньку. Мужики обещали в полдень сюда автобус подогнать. А там уж я на «Ниве» своей в Никольский монастырь за Ванюшкой съезжу. Из Москвы телеграмму Тольке в Красноярск отобью. Они с Аней, снохой моей, ещё месяц назад в гости собирались. Брат покуда не знает, что приключилось с Серафимой. А ведь они вместе росли и дружили очень…

Эпилог

Артур шёл по Петровке к Пассажу, плохо соображая, куда и зачем спешит. Плотная, возбуждённая, праздничная толпа крутила его, как щепку в бурном потоке. А он никак не мог понять, о чём так громко и радостно говорят люди. Некоторые обнимались и целовались у всех на виду, и Тураев чувствовал, что улица уже стала другой.

Огни, витрины, ёлки, гирлянды сбивали с мысли. Тураев поморщился, сунул руку во внутренний карман дублёнки и нащупал там три копии показаний Кобылянской, только что отснятые на ксероксе. Одну он вручит Арнольду — или сегодня вечером, или завтра утром. А брат расскажет обо всём Анжеле Субоч, когда та после лечения вернётся из-за границы.

Опаснейшую банду удалось ликвидировать всего за три месяца малыми силами, благодаря лишь умелой работе с «источниками». Да ещё и взяли их без единого выстрела, не пролив ни капли крови. Но Тураев знал, что шальное везение всегда кратковременно, а Фортуна переменчива. Вполне возможно, что следующие дела потребуют куда больше жертв, а поработать придётся не только головой и ногами.

Но это случится уже в будущем году, а пока майор Тураев был если не счастлив, то очень доволен. Жаль только Валентина Еропкина, который так пострадал из-за несдержанности Ксении Казанцевой. Но всё-таки Валюн недавно произнёс первое после аварии слово, вызвав у жены Тамары бурный восторг. Все говорят о том, что Тураев взял банду голыми руками, а о пожертвовавшем собой агенте знает только участковый Оноприйчук из Солнцева. Но ведь так и должно быть — «источники» нужно беречь, потому что огласка для них почти всегда означает гибель.

Артуру хотелось побыть среди людей, вдохнуть зимнего, морозного, новогоднего воздуха. И осознать, что именно такой праздник бывает раз в тысячу лет. И ему, и всем тем, кто хохочет сейчас на улице, выпала великая честь увидеть, как сменяются эпохи. Тураев знал, что век и тысячелетие закончатся только через год, но праздновать хотелось уже сейчас.

— Привет!

Кто-то догнал его, схватил за плечо, и Тураев обернулся. Он никак не мог узнать коротко стриженую блондинку, высокую и худощавую, со впалыми щеками. Дорогая норковая шуба, метущая подолом тротуар, очки в оправе от Картье, заманчиво поблёскивающие в полумраке мешали Артуру сосредоточиться. По лицу женщины бегали отсветы мигающей в витрине ёлочной гирлянды и размывали черты.

— Я за тобой иду от проходной, между прочим, а ты и ухом не ведёшь! Неужели не узнаёшь меня? Серьёзно?! Или просто придуриваешься?

Блондинка попыталась надуть тонкие, ярко накрашенные губы, а Артур никак не мог взять в толк, почему он должен замечать эту особу. Маленькой рукой в кожаной перчатке она взъерошила волосы, на которых таяли снежинки, и к Тураеву вернулась память.

— Марина?.. Откуда ты здесь? — Ему было неприятно видеть эту тень прошлого. — Зачем я тебе потребовался?

— Всё злишься? — Марина бесцеремонно взяла его под руку и пошла рядом, как тогда, давно. — Да, признаюсь, я ошиблась, струсила, предала тебя. С этим не поспоришь. Но ведь и меня можно понять. Я в первую очередь спасала нашего сына. Теперь раскаиваюсь, признаю, что была дурой. Артурчик, продемонстрируй благородство, вспомни, что повинную голову меч не сечёт. С Хельмутом Вигманом, моим нынешним мужем, я развожусь и возвращаюсь в Москву. Мы уже объяснились, так что обратной дороги у меня нет. Но я и не хочу там оставаться — Германия не подходит для русских. Я там в последние годы тихо загибалась и вспоминала тебя каждый день. Хельмут даже любовью занимается от сих до сих по расписанию. А ты… И моложе, и привлекательнее, и как мужчина на несколько порядков выше! Я только сегодня решилась встретиться с тобой, хотя прилетела неделю назад. Мы с Амиром прибыли из Франкфурта-на-Майне двадцать четвёртого числа. И чего всем нужно в этой Европе, не понимаю! Серость и скука. Каждый день одно и то же. А мне всегда хотелось чего-то остренького, когда вечером не имеешь понятия, где проснёшься утром. Артур, короче, примешь нас у себя?

— Нет, Марина, не приму.

Тураев удивлялся, как он мог раньше жить с этой женщиной. Она была совершенно чужая. Очень громко говорила, резко пахла вульгарными духами, да и улыбалась, как ресторанная потаскуха.

— С меня довольно того, минувшего. Новых проблем мне не нужно. Остренького ты шесть лет назад что-то не захотела, верно? А сегодня, к бабке не ходи, у господина Вигмана начались неприятности. Будешь возражать?

— Да, сложности в банке, где он работает. Хельмута подозревают в финансовых махинациях, в отмывании денег… Дело получило огласку в тамошней прессе. Мне просто расстаться с херром Вигманом — у нас ведь нет общих детей. А с тобой — сын, наш Амир, который стал уже совсем большой. Ты его никогда не узнаешь! Очень просился сюда со мной, но я решила свести вас попозже, а сперва всё подготовить. Свекровь сказала, что ты на службе…

Марина называла Нору свекровью, как будто ничего не произошло. Она расстегнула ридикюль и достала полароидный снимок, на котором Артур увидел белокурого, совсем немецкого мальчика лет восьми, очень похожего на Марину. Незнакомый ребёнок, которому совсем не шло его восточное имя, смотрел на отца прозрачными голубыми глазами и не вызывал в душе никаких чувств.

А тот Амир был маленький, чёрненький, пухлый и неуклюжий, как медвежонок. Кошмарной осенней ночью Марина буквально выкрала его из квартиры Норы Тураевой и вывезла в Германию к Хельмуту Вигману, с которым вскоре обвенчалась по лютеранскому обряду. Простодушный немец был уверен в том, что спасает женщину с ребёнком от репрессий, которые угрожают им в России.

Но почему Марина решила объявиться именно сегодня? Потому что перед Новым годом принято всех прощать? Или по какой-то другой причине? Марина, урождённая Бревнова, впоследствии Тураева, а теперь фрау Вигман ничего не делала просто так. Значит, она сочла, что союз с Артуром для неё больше не опасен. Более того, выгоден. И она вела себя так, словно была во всём права; по крайней мере, ни в чём не виновата.

Преступница Серафима Кобылянская называла себя мразью и сволочью, каялась и просила прощения. Считала, что заслуживает мучений и смерти. Законопослушная душечка Мариночка даже не подозревала, что шесть лет и три месяца назад совершила смердящую подлость…

— Я завтра заеду к сыну. Ты у родителей остановилась?

Тураева подмывало освободить руку, оттолкнуть бывшую жену, и он сдерживался из последних сил.

— Да, у них… Но почему завтра? — Марина дрожащими пальцами сунула снимок обратно в ридикюль. — Амир так хотел встретить Новый год со своим родным отцом! Он сидит и ждёт, когда я тебя приведу. Не отыгрывайся хоть на ребёнке!

Марина наконец-то выпустила рукав Артура и отступила на шаг. Тотчас же в спину её врезался очкастый пожилой дядька с ёлкой на плече.

— Свекровь сказала, что ты не женился, хотя бабы на тебе виснут. Значит, всё-таки что-то остаётся в твоём сердце. Например, воспоминания, ассоциации, сны. Ты вполне можешь сегодня уделить внимание нам с Амиром.

— Нет, не могу. У меня своя жизнь и свои планы на праздничный вечер. Официально я не женат, но подруга у меня есть. Она от меня беременна, и мы договорились отпраздновать вместе. А сын, который не видел меня целых шесть лет, подождёт один день. Тем более что он меня и не знает — до сих пор ты препятствовала нашим встречам. А сейчас, извини, мне пора. Я и так опаздываю. — Артур выразительно посмотрел на часы.

— Как её зовут? — Марина кусала губы, из последних сил сдерживая слёзы.

— Ира. — Артур отвечал просто, по-домашнему, без вызова.

— Она лучше меня? — Марина часто задышала. — Моложе?

— Лучше, но по возрасту старше. Впрочем, какое это имеет значение? — Тураев вдруг широко улыбнулся, повергнув Марину в шок. — С наступающим тебя! Обдумай всё хорошенько и вернись к Хельмуту. Лучше него всё равно никого не найдёшь. Поверь мне, я знаю.

— А ты постарел! — мстительно сказала Марина.

Ей хотелось закричать на всю улицу, дать бывшему супругу пощёчину, вцепиться длинными ногтями ему в глаза, в горло. Но она всё же старалась выглядеть респектабельной, воспитанной и независимой.

Тураев, против ожидания, ничуть не обиделся.

— Ты тоже не помолодела. Ничто не вечно под Луной, как говорится. Передай Амиру, что я люблю его и крепко целую. Завтра обязательно заеду. И всем твоим привет. Надеюсь, бывшие тесть и тёща пребывают в добром здравии?

Марина вскрикнула, как раненый зверь, повернулась к Артуру спиной, закрыла лицо руками. А потом бросилась бежать по Петровке, путаясь в полах шубы. Она ни разу не обернулась — значит, поверила ему и потеряла самообладание.

Тураев с минуту смотрел ей вслед, но в сполохах праздничных огней видел другое лицо. Ирина Рыцарева что-то говорила, но её низкого голоса и медленной речи Артур почему-то не слышал. Только видел синеватый передний зуб, который раньше раздражал его. Теперь же Ирина показалась ему неожиданно родной, близкой, всё понимающей и незаслуженно обиженной.

Артур чувствовал, что бывшая гувернантка детей Кормилицы любит его и до сих пор ждёт. Мать её в психиатрической больнице, подруга и благодетельница — в реанимации «Склифа». И всё это случилось по вине майора Тураева. Из-за него Ирина осталась одна. Нет, не одна, а на втором месяце беременности. Ей очень плохо сейчас, и потому надо ехать туда, на Багратионовский. Вряд ли Ирина сегодня позовёт к себе друзей или родственников. Они от горьких дум не отвлекут и тоску не развеют.

Все остальные в эту ночь обойдутся без Артура, а Ирина — нет. Нужно доказать этой женщине, что она для него — не только источник информации о Кобылянской. Зря Ирка так много пьёт — надо думать не только о себе, но и о будущем ребёнке. Наверное, Ирина твёрдо решила сделать аборт. Может быть, она прогонит Артура сегодня, и будет права, потому что он поступил подло.

Но надо всё же попытаться встретиться с Ирой, позвонить ей из таксофона, причём как можно скорее. Сейчас Артур уже не может искать её общества из корысти — только по зову души. Помня, что его верный мобильник сломался, Тураев быстро пошёл, почти побежал к станции метро «Театральная», откуда можно было без проблем позвонить Ирине…

2000 год, Санкт-Петербург

Изменения в текст внесены в 2016 году, пос. Смолячково, С.-Пб.

Необходимые пояснения к тексту

ВЕС ГЕРОИНА — грамм героина.

БОКС — упаковка конопли, завёрнутая в бумагу, эквивалентная коробку спичек.

КИСЛОТА — синтетический наркотик «ЛСД».

ФИЛКИ — деньги.

ДРАГДИЛЕР — продавец наркотиков.

(Продолжение см. «Миллениум»)

Content

Инна Тронина
Их «заказали» в кафе

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог

Необходимые пояснения к тексту