Инна Тронина

Кросс на 700 километров

Глава 1

— Ну и пусть! Пускай остаётся без меня, раз я ей не нужен! Со своим Юрием Ивановичем… Я ей надоел… Ей не хочется ко мне приехать, а я ночью вижу её во сне… А потом весь день реву, как придурок!.. А от валерьянки уже тошнит! Я домой хочу, ну, почему мне нельзя? Обещала после первой смены забрать, а сама наврала… Всё про новый рюкзак говорила, что покажет сразу, когда приедем!

Денис со злостью оторвал прицепившуюся к его красной футболке ветку берёзы и увидел, что руки его в смоле и грязи. Сначала он хотел забраться на сосну, но не сумел, и выбрал росшую неподалёку берёзу. Перед тем, как схватиться за ствол, он долго сидел на траве, почёсывая исцарапанные коленки. Бейсболка, надетая по лагерной моде козырьком назад, съехала на макушку. В уголках глаз Дениса, забавно опущенных и суженных, блестели злые слёзы.

Он, несмотря на неполные восемь лет, знал, что красный цвет наиболее модный в этом сезоне. И что носить всё красное могут позволить себе лишь сильные, уверенные люди без нервов. Потому и попросил мать, когда она приезжала ещё в первую смену, накупить ему побольше красного — футболок, шортов, кепок. Денис люто ненавидел своё нежное розовое личико, голубые глаза с длинными ресницами, льняные мягкие волосы, которые он пожелал остричь под ноль.

Воспалённые от слёз веки, раздутый нос и горестно изогнутые губы, безусловно, не добавляли героизма облику Дениса Оленникова. Но, к счастью, никто его сейчас не видел. Только сидела на той самой сосне ворона и с интересом наблюдала за одиноким маленьким человечком.

Денис оглянулся и увидел другую — на ветке серебристого тополя. Деревья здесь росли вперемешку — сосны, берёзы и тополя уж точно в лесу никто специально не сажал. Сейчас деревья колыхались под жарким ветром, и вороны явно были этим довольны — как будто оказались на качелях. Время от времени они принимались чистить перья мощными клювами, почёсывались ногами и вопросительно смотрели на Дениса своими умными блестящими глазами.

— Вам только очков не хватает!

Денис вспомнил, как к его деду, когда тот ещё был жив, ходил в гости пожилой музыкант, очень похожий на ворону. Он играл то ли на скрипке, то ли виолончели, и мама одно время загорелась идеей пристроить Дениса к нему в ученики. Но это было давно, ещё до того, как она собралась замуж.

— Наверное, самец.

Денис, показав язык той вороне, что сидела на сосне. Потом вспомнил, как во время недавней прогулки по лесу вожатая их отряда Алиса строго-настрого запретила называть вороном самца серой вороны. А ведь это постоянно делали и ребята, и вожатые, и даже сам директор лагеря.

Алиса Янина училась в Герценовском университете, хотела стать учительницей биологии, и потому много знала про птиц и зверей. Про жуков и бабочек, кстати, тоже. И вообще, Алиса была классная девчонка, и здорово, что именно она всё лето оставалась на отряде «Чебурашка», никуда не уезжала. Лишь бы на третью смену никого вместо себя не привела, а то попадётся мымра какая-нибудь, и совсем хреново станет. Хотя… Ведь ему-то уже всё равно. Ну, тормоз, совсем забыл, зачем пришёл сюда!

Сидя верхом на нижнем, самом толстом берёзовом суку, Денис вспоминал, как ему удалось утром стянуть у завхоза приличный кусок тонкой, но прочной верёвки. Спрятавшись в уборной, где, на счастье, как раз никого не было, он обмотал верёвку вокруг живота и прикрыл футболкой. Так и проходил полдня, даже купаться не стал, чтобы не раздеваться. И в тихий час полез под одеяло одетый. Зато не пришлось долго возиться; он только надел сандалии и на цыпочках подкрался к окну. Прутья решётки мальчишки давно уже разогнули, и потому пролезть во двор, а после юркнуть в кусты Денису удалось за пять минут.

Перед тем, как вскарабкаться на дерево, Денис размотал верёвку, которая упала к его ногам узкой стальной змейкой, поглубже нахлобучил бейсболку и принялся за дело.

Кончался июль, и в лесу уже не пели птицы. Было пыльно, жарко и тоскливо, несмотря на пронзительный солнечный свет и приятный запах разогретой сосновой смолки. Это лето выдалось почти тропическим, и даже редкие натужные грозы не приносили облегчения и прохлады. Напротив, жара делалась влажной, густой и липкой. Даже вечером, на линейке, трудно было дышать. И вожатые торопились закончить мероприятия как можно скорее.

Они разрешали всем воспитанникам, даже самым младшим, допоздна плескаться в заливе и купались сами, потому что в перегретых солнцем палатах до утра было не заснуть. Забывались и дети, и взрослые только под утро, и потому на отдых оставалось всего два-три часа. А потом в тревожные спутанные сны врывался звук горна — трубили ненавистную побудку. И всё начиналось по новой — умывание, зарядка, построение, завтрак, игры, работы по хозяйству. Дни казались бесконечными, как это дымное от горящих лесов, знойное, пронзительно-светлое лето.

— Я ей говорил, что третью смену не выдержу и умру…

Денис пытался представить свою молодую красивую мать, а перед глазами почему-то возникало круглое багровое лицо завхоза Полины Фёдоровны.

Если она раньше времени заметит, что верёвка обрезана, то обязательно побежит жаловаться. Сперва, конечно, Алисе Яниной, а потом — Никите, заведующему воспитательной частью. Может, и до директора дойдёт, она уже обещала. Но это ещё ничего. Выгонят из лагеря, и маме придётся его забрать. Но вот если к психологине Марии Константиновне по прозвищу Маркона опять отведут…

Тогда всё, лучше повеситься. Начнёт воспитывать с завтрака до обеда, только на тихий час отпустит. Взрослых, типа, надо уважать, маму любить безумно и не мешать её женскому счастью. Что такое женское счастье, Мария Константиновна мальчику не объяснила, но потребовала принять всё как данность, которую нельзя изменить.

А теперь Денис мстительно и в то же время удовлетворённо улыбался. Его уже точно никуда не вызовут и ругать больше не будут. Он твёрдо решил не мешать своей маме и её такому великому счастью.

Если мать нашла себе мужа, он уйдёт к отцу. Папа там, где небо, где облака и звёзды, думал Денис. И замирал от счастья, представляя себе эту встречу. Отца своего он не знал, видел только на фотографии, да и то в газете, потому что общих снимков у них с мамой не было.

Денис и в Питере, и здесь, в лагере, доставал снимок. И подолгу смотрел на совершенно чужого и в то же время невероятно родного человека в форме капитана первого ранга, так похожего на него. Одними губами шептал ласковые и горькие слова, рассказывая папе о своих невзгодах. И теперь понял, что не сможет больше оставаться здесь, среди равнодушных людей, пусть даже они живые. Но ведь и ТАМ, где теперь находится душа его отца, тоже что-то происходит. Наверное, папа в раю, и Денис тоже попадёт в рай, потому что он маленький и безгрешный…

Газета была сейчас с ним, в кармане шорт, и Денис погладил её сквозь ткань. Папа большой, сильный, весёлый. Он всё поймёт. Даже если заругает сначала, потом они помирятся.

Вчера Алиса сказала, что ему придётся остаться в лагере на третью, последнюю смену. Значит, и на день рождения не заберут, хоть мама и обещала. Всё про рюкзак рассказывала, мечтала, как Дениска осенью с ним в школу пойдёт. Юрий привёз, наверное, подлизаться хотел.

Рюкзака такого ни у кого во всей школе не будет — он с катафатами, то есть со специальными светящимися полосками, чтобы машина в темноте не сбила. Ещё с контейнером для завтраков, с кучей карманов внутри и снаружи. Мама про какую-то специальную спинку говорила — против сколиоза. А то врачиха сказала, что Дениска сильно сутулится, может заболеть позвоночник. Лучше бы отсюда забрала, потому что на фиг ему теперь этот рюкзак, и мешок фирменный для «сменки», и все другие подарки! У них, наверное, другой ребёнок будет, Маркона ведь говорила. Вот пусть ему и оставят…

Целое лето мама к свадьбе готовится. А свадьба будет только осенью. И что, Денис ей помешает чем-то? Он целый день во дворе; район у них зелёный, спальный, можно до ночи домой не возвращаться. А всё-таки не лагерь, и Марконы там уж точно не будет. Хотя баба Света немногим лучше, тоже шифер от неё запросто снесёт, так занудит…

Высунув язык, Денис тщательно привязал конец верёвки к суку. Другой он ещё внизу завязал петлёй. Не зная толком, как именно нужно вешаться, он старался компенсировать недостаток навыков напором воли и страсти. И, чтобы в последнюю минуту не отступить, живо воображал свой печальный праздник — в длинном деревянном корпусе, среди высоченных сосен, на берегу Финского залива.

Шаткие кровати с воющими сетками, тумбочки в облупившейся краске, ползающие по полочкам тараканы. Изрезанные ножиками перила и стены, жуткая синяя краска, которую очень уж любила Полина Фёдоровна, нагоняли тоску и заставляли чувствовать себя узником колонии для малолетних преступников. Об этом говорили даже старшие, а Денис слышал и втайне с ними соглашался. Кормили, правда, хорошо, давали фрукты и йогурты.

Поэтому Маркона всегда заводила одну и ту же песню:

— А вот мама о тебе заботится! За каждую смену по пять тысяч рублей платит! Чтобы ты отдыхал, набирался здоровья и сил. А ты всё скулишь, всё ноешь! Мешаешь самому родному на земле человеку жить полноценной жизнью! Думаешь только себе, бессовестный эгоист! Подумай о том, что твоя мама — молодая, очаровательная женщина. Ей всего двадцать семь лет. Вся жизнь впереди! Умница, красавица! Неужели, кроме тебя, у неё не должно быть никаких интересов, никаких привязанностей?! Ты просто обязан ради счастья матери перебороть свои амбиции. Принести их в жертву любви! Смириться с тем, что теперь у тебя будет новый папа, и придётся маму с ним делить. Отныне она станет жить не только для тебя одного. Вполне возможно, что у тебя скоро появятся братик или сестричка. И ты переживёшь ещё один приступ ревности, это уже понятно. Уясни себе одно, Денис, — ты пока не имеешь права ни указывать, ни настаивать на своём. Не мама у тебя в долгу, а ты у неё! Она дала тебе жизнь и сделала так много для твоего счастья!..

Денис не понимал значения многих сложных слов, да и не особенно-то хотел их понять. Он усёк главное — надо уйти. Надоело быть третьим лишним. Он мешает маме быть счастливой. Он должен, обязан, вынужден. А его запросто можно обманывать, обещать забрать после первой смены, после второй, а потом не выполнять обещания. Теперь вот, оказывается, и в день рождения, семнадцатого августа, в один из самых любимых праздников, он будет тут. Для мамы теперь этот день ничего не значит, а ведь совсем недавно вокруг Дениса вращался весь мир.

Тогда была жива крёстная, баба Наташа, мамина родная тётя. Дениса баловали, не отправляли с садиком на дачу и в лагерь. Возили к крёстной на Урал — в деревню, в тайгу. Баба Наташа была и маминой кокочкой. Потом её убил маньяк — в подъезде, у лифта. У бабы Наташи остался муж — тот самый Юрий Иванович. Он на Урале в авторитете, его там все боятся. У него куча денег. Юрий Иванович сделал маме предложение, и в сентябре, после того, как исполнится год со дня смерти бабы Наташи, они поженятся.

Но у Юрия Ивановича Денис жить ни за что не хотел. Отчим будет строгий, это точно. Говорят, что может и выпороть. А если тебя до восьми лет не пороли, то будет очень больно, страшно и, главное, обидно. Лучшее уж сейчас решить проблему, как любит говорить Маркона…

Когда Денис закончил привязывать верёвку, на окрестных деревьях сидело уже шесть ворон. В другое время Денис пуганул бы их палкой или камнем, но сегодня он был занят другим. Бейсболка его зацепилась за ветки, упала вниз, на корни. Но спрыгивать и поднимать её Денис не стал — а зачем?

Психологиня беседовала с ним три раза по два часа. И твердила всё время одно и то же — о какой-то жертве. И вчера, после третьей воспитательной беседы, Денис Оленников решил принести в жертву себя самого. Он освободит маму и исчезнет. Улетит с земли туда, в космос, и будет лёгким, невидимым. Тело-то похоронят, без вопросов, а душа будет проникать сквозь стены в дома, всё видеть и слышать.

В третьем отряде девчонки духов уже не раз вызывали по ночам. И духи приходили — двигали блюдца, задували свечки. Вот бы так к девчонкам прийти! А ещё лучше — к Марконе, чтобы завизжала на весь лагерь! Духом быть интересно, не то, что строем ходить по территории. Ну, а после смены-то куда повезут? К Юрию Ивановичу — ни за что! И у бабы Светы, маминой мамы, тоска зелёная. Лицо у неё всегда такое кислое, будто она таз лимонов съела…

Приготовив всё для самоубийства, Денис решил передохнуть, потому что утомился и вспотел. Между прочим, подумал, что подошёл бы пистолет. Бац — и всё. А так геморрой сплошной. Топиться ему не хотелось — в заливе мелко, грязно. Можно бы на лодке за буйки уплыть, но одному не отвязать, да и грести тяжело. Яда под рукой никакого нет. Из медпункта ничего не стащить. Лучше всего повеситься. Вроде никто уже не помешает.

Денис надел петлю на шею и подумал, что теперь нужно просто спрыгнуть с ветки. Верёвка, вроде, крепкая, хоть и тонкая. Он специально у завхоза спрашивал, много ли такая верёвка может выдержать. Та сказала, что много. Верёвка импортная, добротная. Только прислали мало, потому что вечно нету денег.

Сегодня ему удалось пробраться в кладовку, отрезать перочинным ножиком кусок. Всё получилось здорово. Даже лагерную собаку, лайку по кличке Рэм, отвезли к ветеринару. А то он мог залаять, когда Денис проползал под забором, чтобы убежать сюда, в лес.

За завтраком он ничего не стал есть, отдал порцию соседу по столу. Тот и так жирный, а всё время хочет добавки. Только никто не даёт, потому что, Алиса говорила, у котла кормится много всяких посторонних, кому в лагере питаться вообще не положено.

Денис представил свой стул, тарелки, ложку и вилку, стакан с компотом. Алиса, как всегда, разливает суп по тарелкам, потому что малыши могут всё опрокинуть. Кстати, Денис уже не раз объявлял голодовку, но Алиса никогда не пыталась кормить его силком и не жаловалась директору.

Когда ребята заметят, что его нет, и доложат вожатой, она подумает, будто опять убежал на станцию. Так и было после первой смены. В тот раз Дениса поймали у билетных касс. Но сегодня — ужритесь, не получится! Он обманет всех, а потом круто напугает.

Сидя верхом на ветке, с петлёй на шее, Денис блаженно улыбался, представляя, какой переполох поднимет его кончина. За всё время существования лагеря «Чайка» тут никто не умирал. Так-то всякое бывало — дрались до крови, с сотрясением мозга увозили некоторых. Последнего парня — неделю назад. Ну, кое-кого на карантин в изолятор сажали, а после родители забирали их домой.

В их отряде пацан за мячиком на крышу корпуса полез, упал и сломал ребро. Девчонку из старших змея укусила, за ней «скорая» приезжала. Клещей, впившихся в кожу, вожатые выводили постным маслом. Даже к медсестре не ходили, сами всё умели делать.

Вроде бы один чувак чуть не утонул недавно. Про это вожатые говорили, когда ругали заплывающих за буйки. Но чтобы повеситься!.. Теперь и про Дениса Оленникова будут рассказывать. И родителям тоже, между прочим. Скажут: «Не оставляйте детей на три смены, если они не хотят! У нас такой случай был. Мальчик из «Чебурашки», то есть из четырнадцатого отряда, взял и повесился с горя! И мама его так плакала, так плакала!» Вот клёво получится!

Он вообразил, как вечером, в темноте, бегут по лесу люди с фонариками. Среди них старшие ребята из лагеря. Вожатые Алиса, Никита, другие тоже. И обязательно милиционер, с овчаркой на поводке. Вот, значит, бегут они по тропинке, потому что собака взяла след. Мимо кустов, по зарослям черники, по корням, по сухим шишкам. И оказываются на поляне. Луч фонаря скользит по стволам и выхватывает из мрака висящего на ветке Дениса Оленникова…

У него аж дух захватило от восторга. Здорово все подёргаются! Особенно Мария Константиновна, которая довела его до петли. Надо было обвинить её в записке, но не получилось — блокнот кончился. Последние листы раздал пацанам на самолётики. А попросить у кого-то опасно. Вдруг следить начнут, и так уже наблюдение установили после второго побега.

Марконе объявят выговор, и Алисе тоже. Алису жалко, но ничего не поделаешь. Она тоже виновата, могла бы к Марконе его и не отправлять. Им всем лишь бы отвязаться. Вот и отвяжутся! Всех их на четыре кости поставят! Когда тело в петле снимут с берёзы, побегут в бухгалтерию, где телефон. Позвонят маме в Екатеринбург. Потом она приедет, и ей скажут: «Ваш сын ушёл. Не выдержал разлуки». Тогда-то она зарыдает! Она вообще-то часто плачет — и от горя, и от радости. Станет целовать его, обнимать. Скажет: «Прости, сыночек, прости, Денисёнок, я была неправа! Не нужен мне больше Юрий Иванович, и никто не нужен!»

А он её уже никогда не простит. Будет лежать холодный, неподвижный, с рубцом на шее — как в фильме ужасов. И никогда уже не встанет. Никогда…

Денис шмыгнул носом от жалости к себе. Прогнал мысли о ненужности столь ранней кончины. Постарался не вспоминать о земле, о червяках, которые станут его есть. На кладбище страшно, кругом кресты белеют. Тихо так, а потом вдруг начинают грачи орать. Гораздо интереснее вообразить себя в маленьком серебряном гробике. И вокруг, все в чёрном, — мама, баба Света, Юрий Иванович. И ребята со двора на Гражданке, из школы.

А вдруг в рекреации, когда учебный год начнётся, его портрет повесят? Вот атас! Кругом венки, свечки, музыка похоронная. Вот такая пусть будет у них свадьба! Живого человека замуровать на три смены! Наверное, баба Света тоже раскается. Скажет: «А он хороший был. Зря я его ругала…»

Денис помотал головой, из последних сил отгоняя видение. Московский двор на Пресне. Девочка в расшитых стеклярусом джинсах, с короткой стрижкой и большими карими глазами. Когда-нибудь и она узнает, и её мама. И закричит Оксана Валерьевна его матери: «Милка, ты одна во всём виновата! Ты — убийца!»

Он хотел вырасти. Собирался осенью пойти в третий класс. В шкафу на Гражданке висит школьная форма — зелёный пиджак, чёрные брюки. Учебники на письменном столе. Но всё это уже не потребуется. И те документы, которые мама перед отъездом ещё на первую смену сдала Алисе в коробочку, ей вернут. И все вещи вернут — одежду, полотенце, расчёски. Пусть смотрит на всё и вспоминает…

Денис ещё раз оглянулся и решил — пора! Через минуту здесь уже всё будет по-другому. Вон там муравьи, как бегали по пню, так и будут бегать, а он… Денис попытался вообразить себя в потусторонней жизни, но не смог.

Перед глазами появилась почему-то подушка в только что выглаженной наволочке, букет ромашек в квадрате пододеяльника. И длинная очередь в туалет, один на мальчиков и девочек, потому что другой сломался. Очередь не исчезнет после его гибели. Потерю одного человека трудно заметить, когда все толкаются, пинаются и лезут вперёд.

Семнадцать мальчишек и шестнадцать девчонок всегда устраивали в туалете свалку. С неё начинался день в лагере, ею же он и заканчивался. И после отбоя ещё долго летал по палатам шелестящий шёпот, а в туалете звонко капала вода. Денис радовался, что ничего этого больше не увидит и не услышит — так всё надоело.

Внезапно Денис услышал голоса. Значит, за территорию лагеря выбрался не он один. Вроде, там и мальчишки, и девчонки из старших отрядов. Могут выкатиться прямо на эту поляну, и тогда уже ничего не получится. Нужно успеть, пока компания щиплет чернику невдалеке. А вдруг их уже отправили на поиски? И не мент с собакой, а старшие ребята найдут его сейчас с петлёй на шее, а после задразнят до потери пульса. Интересно, сколько нужно провисеть, чтобы не откачали?..

Денис ещё раз посмотрел на ворон. К шести прибавилась седьмая, причём белая с розовыми лапами. Похожи, птицы всё понимали и ждали, когда душа самоубийцы покинет тело.

Он осторожно пополз по стволу вниз. Верёвка болталась рядом, цепляясь за ветки, и очень мешала. Сердце бешено колотилось, пот заливал глаза. Больше всего Денис боялся не смерти, а только того, что не успеет расстаться с опостылевшей жизнью…

Большие ребята весело похохатывали на полянке; звенели, сбиваясь на визг, девчоночьи голоса. Что-то крикнул очень знакомый мужчина. Этот развесёлый тенорок Денис много раз слышал в лагере. Но сейчас, наверное, от волнения, никак не мог его узнать.

Мальчик в последний раз взглянул в ту сторону, откуда доносились голоса. Разжал руки и ноги, которыми держался за ствол берёзы, оттолкнулся и повис над муравьиной кучей, извиваясь и хрипя. Вороны, как по команде, взмахнули крыльями и собирались уже взлететь. Но в это время ветка треснула, обломилась, и Денис рухнул прямо в муравейник.

Крона берёзы затрепетала, солнечные зайчики запрыгали по полянке. Вороны, разочарованно каркнув, взмыли в небо. Закричали какие-то другие птицы. По верхушкам деревьев промчался сухой душистый ветерок, и в следующую минуту на поляне вновь стало тихо. В мшистых канавах застыли зонтики травы, и над ними монотонно жужжали пчёлы.

И тут из-за кустов со смехом выбежали семеро загорелых подростков. Мальчишки — в полосатых, под зебру, майках — чёрно-красных и чёрно-белых, потёртых шортах и бейсболках козырьками назад. Девчонки — с алыми розами на джинсах, с широкими ремнями, украшенными разноцветными стразами. Одна, рыжая и конопатая, была в ультрамодной жилетке на шнуровке. Кое-кто из них, спасаясь от озверевшего солнца, надел тёмные очки «Маска смерти». Весёлые, измазанные в чернике, ребята не сразу сообразили, что здесь происходит. Они уставились на обломанный берёзовый сук, а потом — на лежащего в муравейнике знакомого мальчугана.

Подростки сбились в кучу и замолкли. Только одна из девчат, та самая рыжая, осмелилась приблизиться к ребёнку в красном.

Девочка склонилась над ним и закричала:

— Ой, Вован, он повесился! Иди сюда скорее, надо его к врачу! Это же Дениска из «Чебурашек»! Алиску взгреют теперь, точно! С отряда попрут!

Тот, кого девчонка называла Вованом, появился на полянке последним. Худой черноволосый парень, одетый точно так же, как и подростки, с круглыми карими глазами и «брежневскими» бровями, завязывая на голове цветастую косынку, вышел из леса. Над его красными губами, словно вывернутыми наизнанку, проступали похожие на тёмную плесень усики.

— Что такое?! — Вован оценил обстановку быстро.

Не тратя времени понапрасну, он опустился на колени прямо в муравейник, схватил услужливо поданный бритым наголо мальчишкой золингеновский нож, выкинул лезвие. Перерезал верёвку и пощупал у Дениса пульс. На всякий случай, подёргал того за руки, но потом решил, что искусственное дыхание не потребуется.

Остальные, немного отойдя от шока, загалдели, наперебой предлагая свои варианты дальнейших действий и высказывая предположения. Девчонки сверкали розово-стеклянным блеском на обведённых красным карандашом губах и томно откидывали волосы, демонстрируя ребятам красный лак на ногтях. Но тех больше интересовал Денис, на которого они, старшие, раньше не обращали внимания.

— Вован, у него кровь из носа течёт! Он живой!

— Слушай, а вдруг он шею свернул? Слышишь, как тяжело дышит?

— А вдруг руки-ноги поломал? Колено-то, блин, разодрал до кости!

— Вован, давай я в медпункт сбегаю, медсестре скажу!

— А, может, Алиску Янину позвать? Это же из её отряда…

— А Никите надо сообщить? Нет, он как бы до вечера в город уехал…

— Тихо все! — Вован, подхватив Дениса на руки, вышел на тропинку. — Ева! — Он взглянул на рыжую девчонку. — И Стас! — Вован упёрся взором в бритого мальчишку. — Бегом в лагерь! Сразу же к Татьяне, в медпункт. Алисе обязательно надо сказать, и дальнейшее обсуждать с ней. Больше никто в лагере об этом знать не должен. Нужно сперва разобраться, ясно? Чтобы никто сейчас из вас на территории не базарил!

— Ясно! — вразнобой отозвались ребята.

Ева и Стас, то и дело оглядываясь, побежали по тропинке в лагерь. Там через десять минут кончался тихий час, вскоре после него начинался полдник, и потому вожатых нужно было искать в столовой.

Остальные четверо, толкаясь и мешая друг другу, столпились вокруг своего кумира — ди-джея и одновременно механика с дискотеки Вована Азибаева. Давая ему советы, как лучше нести несчастного малыша, ребята казались сами себе умными и сильными, лобрыми и великодушными.

Происшествие с Денисом Оленниковым добавило остроты в их и без того рискованную прогулку. В это время они не имела права покидать лагерь и болтаться по лесу. То, что с ними был Вован, не могло спасти ослушников от неприятностей. Их вполне могли отправить домой, особенно попавшихся на самоволке не в первый раз. При этом деньги за неиспользованные дни родителям не возвращали, и те превращали жизнь преждевременно возвратившихся отпрысков в кромешный ад.

Вован, в свою очередь, уже воображал, какой скандал разразится сегодня вечером на планёрке. Скрывать ужасное событие не станет никто — ни он, ни ребята, ни Алиса Янина, вожатая отряда «Чебурашка». Из-за этого происшествия сегодня нормальной дискотеки не получится; возможно, и завтра тоже. Не хватало ещё, чтобы дети в выходные всё рассказали родителям! А те, ежу понятно, накатают гору жалоб и досрочно заберут своим обормотов, да ещё потребуют возврата денег. Решат, что тут над детьми издеваются, и те вешаются, как «салаги», измученные в армии «дедушками»…

Вован заглянул в лицо Денису и увидел, что тот уже пришёл в себя. Пацан всё осознал, потому сейчас и смотрел в недосягаемое небо мокрыми от слёз глазами. Он прекрасно понимал, что своего не добился, только опозорился перед всем лагерем, и теперь уж точно не сможет тут оставаться. Всего один из «Чебурашек» прославился, да и тот не по-хорошему. Его поступок ляжет несмываемым пятном на отряд и даже, наверное, на лагерь.

Вован, дабы немного успокоить страдальца, покрепче прижал его к себе, понимающе улыбнулся, вытер носовым платком кровь с рассечённой при падении нижней губы и промокнул алые ноздри Дениса. К счастью, кровь уже перестала течь.

* * *

— Это вам не лягушки в девчоночьих палатах! И не подглядывание в душевой! Это событие принципиально иного масштаба!

Мария Константиновна Бурлакова, лагерный психолог, всегда чувствовала себя главной на планёрках, которые регулярно проходили два раза в сутки — утром и вечером. И сегодня, после вечерней линейки, дискотеки и отбоя, вожатые, воспитатели и лагерная администрация собрались в библиотеке.

Мария Константиновна была старшей сестрой директора лагеря «Чайка» Алексея Константиновича, и он слушался психологиню, как родную маму. Ей было тридцать пять лет, ему — двадцать девять. Но Мария прекрасно помнила братишку в пелёнках и постоянно говорила о своей выдающейся роли в его воспитании.

Весь лагерь знал, что Алёшенька получил родовую травму, и после этого у него развилась жуткая болезнь — алалия. Вечно занятые родители не сразу обратили внимание на задержку речевого развития у младшего сына. Тревогу подняла Машутка, которой никак не удавалось научить Лёшу даже самым простым словам.

Но зато потом, когда страдальца потащили по врачам, Машута проявила себя с самой лучшей стороны. И только благодаря её активности Алексей научился как следует общаться и окончил школу, затем институт. А теперь, наконец, сел в директорское кресло, пусть только в загородном детском лагере.

Благодаря Марии брат перестал давиться даже жидкой манной кашкой, научился без припадков смотреть телевизор, нормально ходить на горшок и не уползать на четвереньках под стол при появлении незнакомых людей. Особенно часто Мария Константиновна упоминала тот факт, что лично прочитала брату около пятисот сказок, а потом подробно обсудила с ним их содержание.

Так велели делать врачи, а у родителей не хватало времени. И потому Маркона искренне считала себя непревзойдённым специалистом по психологии трудных детей. Она не поленилась закончить психологический факультет Университета, хотя уже имела педагогическое образование. И всемерно помогала любимому брату Алёшеньке воспитывать подрастающее поколение честным, трудолюбивым и послушным. Правда, ей далеко не всегда удавалось добиться нужных результатов.

Нервный издёрганный блондин с шелушащейся от солнца кожей лица, Алексей Константинович Бурлаков сидел в торце стола, полностью передав бразды правления старшей сестре. Он больше всего хотел как можно скорее завершить вечернюю планёрку и уйти из осточертевшей библиотеки, приняв хоть какое-то решение.

Алёша с раннего детства привык к действенной помощи Маши, и сейчас надеялся только на неё. Такое ужасное событие, как попытка самоубийства восьмилетнего мальчика, находящегося в данный момент под его ответственностью, требовало срочных оргвыводов. Таких, которые избавили бы от неприятностей лично директора, и не повредили его репутации, дальнейшей карьере. Не испортили имидж, не заронили в головы начальников никаких сомнений…

Ладно, что ребёнок остался жив, отделался синяками и ссадинами, не сломал ни руку, ни ногу. Но факт остаётся фактом. В лагере только об этом и говорят. А скоро — новый родительский день. И первое, чем огорошат пап и мам их оболтусы, будут рассказы о Денисе Оленникове, да ещё во всех подробностях. Обычно последствиями общения воспитанников с родителями были только рвота и понос от перекорма. А теперь, скорее всего, последуют более серьёзные неприятности…

Мария Константиновна, похоже, уже приняла решение, и потому смело смотрела на собравшихся, не испытывая никаких сомнений. Ей жутко было даже представить себе, как в подобной ситуации бедный братишка обошёлся бы без неё. Возможно, у Алёши случился бы эпилептический припадок, или снова отнялась речь. Но, к счастью, рядом была она, любящая сестра, способная найти выход из самого безнадёжного положения.

Маркона резко захлопнула окно, чтобы в библиотеке не слышали легкомысленную песенку бременских музыкантов и не отвлекались от животрепещущей темы. Но эта предосторожность всем показалась излишней. Первый в истории лагеря, пусть и неудачный, суицид прочно завладел умами и сердцами вожатых, детей, а также прочего персонала. И говорили о Денисе во всех пятнадцати отрядах.

В библиотеке же, как только Маркона захлопнула створки окна, стало, несмотря на поздний вечер, невыносимо жарко. По лицам собравшихся заструился пот. Вожатый первого, самого старшего отряда, двухметровый тяжелоатлет Боря Артемьев за спиной Марконы протянул руку и пихнул обе рамы кулаком.

Бурлакова возвышалась над длинным исцарапанным столом в позе полководца, докладывающего своему штабу план решающего сражения. Круглолицая, с обесцвеченными вьющимися волосами и победоносной полуулыбкой на ярко-розовых блестящих губах, Маркона сильно напоминала бодливую корову. Она смотрела на собравшихся то ли загадочно, то ли презрительно, как будто одна знала некую важную тайну. Карие волоокие глаза могли бы показаться красивыми, если бы не их выражение — глуповатое и заносчивое. Портил картину и широкий курносый нос, через ноздри которого, казалось, можно было увидеть мозг великого психолога.

Фигура у Марконы была хорошая — сильная, крепкая. Покатые плечи, объёмистые бёдра и ноги с тугими икрами указывали на её крестьянское происхождение и соответствующий оному склад ума. Не откажись Маркона от личной жизни в пользу брата, выйди она замуж, нарожай детей — и цены бы ей не было. Особенно где-нибудь в хлеву, на птичнике, на покосе с вилами и граблями Маня Бурлакова смотрелось бы превосходно.

Первоначально для планёрки готовились другие вопросы. Намеревались обсудить поведение детей, причём даже из младших отрядов. Только вот грехи у всех были разные. Один отряд каждую ночь занимался спиритизмом. Другой устроил массовую драку после дискотеки. В третьем девчонки исписывали тетрадки всевозможными пошлостями и гадостями про любовь, поцелуи и прочее. Пятнадцатый отряд проштрафился тоже — посреди ночи детишки носились по коридору, всех будили и просили скорчить смешную рожу.

Перед Марконой в качестве вещдоков лежали тетрадки, фотографии и записочки с признаниями в любви. Кроме того, здесь были отобранная у мальчиков колода карт и даже одна пачка презервативов, правда, не распечатанная. Её, похоже, похоже, забыли на дне рюкзака. Накопились и другие вопросы, требующие срочного решения.

— Вот, пожалуйста!

Маркона ткнула пальцем с длинным алым ногтем в вещдоки, будто не сама притащила их на планёрку. На массивном перстне ярко сверкнул рубиновый кубик.

— Всякой ерундой занимаемся, а на важные проблемы внимания не обращаем. Просто руки не доходят! Спорим, можно в жару обливать детей из шланга или нет! Сердце у нас, дураков, болит… Ах, масло не едят! Зубной пастой друг друга по ночам мажут, штаны мокрыми узлами завязывают! Всякие садистские стишки находим у них, а после ночами не спим. Жестокими вырастают потомки наши! Будем откровенны — из-за старших всё время валидол пьём. А вдруг кто-нибудь беременный или больной из лагеря вернётся?! Ящерицы всякие в коробочках, поцелуйчики, самоволочки! Вчера узнала, что бывшая наша пожатая Даша Фомина собственную мать двум своим дружкам заказала, чтобы наследство получить! И с киллерами обещала из этих денег расплатиться! Между прочим, покушение удалось, и сейчас все эти юные подонки в «Крестах» сидят! А мы ей детей доверяли, помните? Как же, в православной гимназии девочка учится — самая лучшая, самая чистая… Что, удивлены? Не ожидали? Вот и я не ожидала! Но, надеюсь, о том, что у Коврижного из пятого отряда роликовые коньки украли, вы знаете? Говорили же — не привозить дорогих вещей в лагерь, так нет! Всё родителям по барабану, лишь бы своё чадо выпендрить! Золотую цепочку у Насти Елисеевой из третьего отряда украли. Милиция приезжала, а где результаты? Хотя и насчёт драгоценностей неоднократно предупреждали. Теперь, конечно, всё померкло. «Королевские ночи», детки в белых простынях, которые в темноте по корпусам бегают… Ах, это же просто игры!

Маркона прикусила губу, словно от боли. Потом вскинула тонкие брови, выщипанные в форме идеальной полуокружности.

— Как помните, я всегда была против того, чтобы Алиса Янина оставалась вожатой в четырнадцатом отряде. Перед ней там как раз Фомина рулила — просто несчастье какое-то…Одна оказалась убийцей, а другая с малолетками справиться не может. И, в то же время, собирается быть преподавателем у куда более сложных учеников. Надо смотреть правде в глаза, Алиса!

Маркона с ядовитой вежливостью обратилась к девушке в тесных джинсах и клетчатой ковбойке, притулившейся с краю стола.

Алиса чувствовала себя сейчас почти как на скамье подсудимых и готова была выслушать любые обидные слова, какой угодно жёсткий приговор. Переступая сегодня порог библиотеки, Алиса Янина смирилась с тем, что её снимут с отряда и уже никуда не возьмут, по крайней мере, в этом сезоне. И потому думала лишь о том, как всё это рассказать матери. Ведь от неё ничего не скроешь, потому что Маркона обязательно позвонит домой и всё выложит.

— Мария Константиновна, вы тоже с Денисом разговаривали, — напомнил Никита Юрченко, заведующий воспитательной частью, для которого происшествие в отряде «Чебурашка» стало неприятным сюрпризом. — Почему одна Алиса должна отвечать за случившееся? Между прочим, она рекомендовала Людмиле Витальевне забрать сына от нас, хотя бы после второй смены. Парень два раза пытался удрать, и все прекрасно видели, что этим дело не ограничится. Между прочим, я тоже выступал за отъезд Дениса. Но именно вы утверждали, что недопустимо идти на поводу у упрямых малолеток. Что, если ему сейчас уступить, «мелкий» почувствует себя победителем, и будет в дальнейшем вертеть старшими, как ему вздумается. Вы уверены, что ребёнок — кусок пластилина, из которого можно вылепить любую фигуру. Моё мнение другое. У Дениса уже есть характер, причём весьма непростой и достаточно твёрдый. С избытком у него и хитрости, и предприимчивости. Одними нотациями положение не исправить. Ваши призывы не мешать маминому счастью Денис воспринял своеобразно. Он захотел просто исчезнуть. Решил, что никому не нужен здесь, на земле. Я слышал, что его отец погиб. И видел, как Денис подолгу смотрел на фотографию. Он меня не заметил, и я постарался поскорее уйти. Жаль, что не сообщил Людмиле Витальевне…

— Не надо всё на меня валить! — визгливо перебила Маркона.

Она взглянула в растерянные глаза директора и поняла, что надо его выручать. Но выручать так, чтобы никто, в том числе и этот слишком умный очкарик Юрченко, потом не обвинил её в желании любой ценой выгородить братца.

— Я не виновата в том, что Оленников — психически неуравновешенный, а, может, даже больной ребёнок. Он не любит свою мать, а это, извините, уже патология!

— Позвольте! — Лицо Юрченко пошло пятнами, как с ним всегда случалось от волнения. — Очень любит! Он решил умереть ради того, чтобы она была счастлива. Другое дело, что Денис разуверился в материнской любви. Похоже, что в семье он не находит ни тепла, ни участия. Бабушка могла бы забрать его, раз уж мать так увлеклась предстоящей свадьбой. У парня не осталось другого выхода — вот что страшно! Он не только не хочет быть здесь, в лагере — это ещё полбеды! Многие дети плачут и скучают, хотят домой. Но никто из них не вешается, потому что все знают — их рано или поздно заберут родители. Но Денис-то, похоже, и домой не хочет. Ему нечего ждать, нечем жить. Вы — поклонница слова «заставить». Я же уповаю на слово «убедить». Нельзя заставить любить, ненавидеть, уважать, презирать. Можно только вынудить человека изображать все эти чувства. А это, простите, не одно и то же…

— Вот и убеждайте его теперь! — Бурлакова торжествующе улыбнулась. — Но для начала покажите парня психиатру. Только если он и впрямь окажется шизофреником или кем-то в таком роде, Алиса не будет отвечать за случившееся. Отвечать станут доктора, давшие справку о том, что ребёнок здоров. И в лагере с ним обращались, как со здоровым. Но я ведь рекомендовала установить за ним наблюдение после второго побега. Все это должны помнить! А где было сегодня это наблюдение?! Почему Денис сумел стащить верёвку у завхоза? А потом ещё во время тихого часа покинул палату, перелез через забор или в подкоп проник, не знаю… И никто ничего не заметил!

— Я всю первую половину дня разбиралась с жалобами на плохое питание в лагере, — робко объяснила Алиса.

Она сидела, уронив голову на руки. И беспрестанно тёрла горячий лоб, отбрасывая в сторону прядь блестящих, иссиня-чёрных волос и покусывая нижнюю пухлую губу. Над верхней губой прилепилась бархатная пикантная родинка — знак силы духа и властного характера. Впрочем, пока этих качестве Алиса не проявляла. Наоборот, девушка, имевшая по четверти испанской и грузинской крови, слыла на редкость сдержанной и покладистой.

— Мы с диетсестрой сидели очень плотно. Соня Голубцова из моего отряда нажаловалась родителям, что её плохо кормят. Те привезли в воскресенье целую сумку провизии, запрещённой для хранения в лагере. Там паштеты были, творог, колбаса, даже пирожные. Кроме того, оказалось, что Сонечке нужны чипсы и мюсли. Вот мы и убеждали Голубцовых в том, что девочка совершенно не голодает, а просто на свежем воздухе имеет повышенный аппетит. И что все эти лимонады химических цветов для неё даже вредны. Во время обеда я демонстрировала им меню…

— Вот-вот, и всё в «Чебурашке»! — Маркона обречённо рассмеялась. — Уж, кажется, восьмилетки — какие с ними проблемы? Так нет же! Постоянно идут сигналы в областную лагерную спецкомиссию! В конце концов, вмешивается заместитель губернатора. И можно представить себе, что чувствует при этом директор лагеря! Ведь его работу на комиссии будут разбирать уже в третий раз! Сначала терзают пожарные и санэпидстанция, потом является следователь прокуратуры. Старшие дети обчистили киоск на заправке! Теперь выясняется, что малышей плохо кормят, а один из них даже пытался покончить жизнь самоубийством. И попробуй, докажи комиссии, что поступок этот вызван не дурным обращением в лагере, не голодом, не издевательствами со стороны более старших детей и персонала, а болезненным эгоизмом, желанием любой ценой получить всё и сразу. Мы не имеем права приказать Людмиле Витальевне забрать сына из лагеря, если она не желает этого делать. Конечно, и она виновата — избаловала отпрыска до крайности! Но мать ведь оплатила его пребывание! Вы что, предлагаете расписаться в собственном бессилии? Чтобы родители других детей утратили веру в наши возможности? Родители должны быть спокойны, отправляя молодняк в лагерь. Оплачивая путёвки, они оказывают доверие именно нам с вами. Демонстрируют, что мы им необходимы. Они нас кормят, в конце концов! Многие надеются на благотворное влияние коллектива — и детского, и педагогического. А мы, получается, не можем справиться с одним малолеткой, найти к нему подход. Если он, конечно, здоров…

— Лучше всего будет признать его психически больным. И для Алисы, и для всех остальных. Алиса должна помогать маме, у неё бабушка в больнице, и ей ни к чему иметь нарекания. И у Алексея Константиновича не возникнет проблем с проверяющими, — подала голос из угла элегантная блондинка.

Она только что спрятала в сумочку из мягкой кожи мобильный телефон дорогой модели и присоединилась к дискуссии. Так вольно вести себя на планёрках могла только любимица Марконы Люция Бражникова, вожатая пятнадцатого, самого младшего отряда, который назывался «Мурзилка».

Несмотря на свою достаточно скандальную репутацию, вольное поведение и неоднократные громкие разбирательства в лагерной комиссии, Люция пользовалась расположением Бурлаковой. В лагере, с лёгкой руки Алисы Яниной, Бражникову прозвали «Санта Лючия» — именно потому, что к ней не приставала никакая грязь. Маркона благополучно забывала о случаях распития спиртных напитков в вожатской комнате, курения в компании подростков на дискотеках и на пляже. Ходили слухи о том, что Люция совсем не прочь обучить любовным премудростям старших мальчиков.

Но Маркона затыкала рот всякому сомневающемуся в отличных деловых и нравственных качествах вожатой Бражниковой. Люция умела легко улаживать конфликты, виноватых делать правыми, а правых — виноватыми. Даже собственные неблаговидные поступки Люция преподносила как ошибки цветущей юности, за которые красивую девушку грех наказывать. Не только вожатые-0мужчины, но и подростки запросто называли Люцию кисулей, лапочкой и ангелочком, и она ничуть этого не стеснялась.

Она охотно демонстрировала на пляже самые откровенные бикини, а в лагере — нижнее бельё из лучших питерских бутиков. Алису, которая одевалась в основном на развале у станции метро «Удельная» и в секонд-хэндах, Люция снисходительно презирала, но при случае всегда вступалась за неимущую бедняжку. Да, конечно, ни Алиса, ни кто-либо другой из здешних вожатых не умели мастерски готовить коктейли для летней вечеринки, которые обожала Маркона, но по условиям договора от них этого и не требовали. Какой-нибудь «Мороз в джунглях» или «Тропический дайрики» помогали разрулить любую сложную ситуацию, и проверяющий всегда уезжал из «Чайки» довольный.

Ласковая, услужливая, обходительная Люция пользовалась успехом не только у тоскующих по мамам первоклашек, но и у тинэйджеров, жаждущих поделиться самым сокровенным. В отличие от суховатой, академичной Алисы Яниной, Люция Бражникова плясала на дискотеках, шепталась с девчонками о первых поцелуях, а мальчишек учила обращаться с подружками. «Болела» на матчах за футболистов и бегунов, сама великолепно плавала и прыгала с вышки в воду. Могла порекомендовать лучший крем от солнца, посоветовать фасон сумочки или узор на джинсах, придумать эксклюзивный макияж и рассказать о своих путешествиях по экзотическим странам.

Кроме того, Люция придумывала бесчисленные вопросы для викторин, сочиняла смешные стишки и пела на концертах, как настоящая поп-звезда, грациозно перемещаясь с микрофоном по сцене. Без Люции не мог обойтись в лагере никто, в том числе и Маркона, которая сейчас тепло и благодарно взглянула на свою спасительницу. Сидящий тут же Вован, который был вызван на планёрку как свидетель происшествия в лесу, плотоядно выпятил мокрые губы и осклабился. Про них с Бражниковой много судачили, но парочка давно уже научилась игнорировать мнение окружающих о себе и особенно своих близких отношений не скрывала.

— Признать человека психически больным могут только врачи, — заметил, между прочим, Никита Юрченко. — Даже если ему восемь лет.

— Ну, положим, нормальный парень вешаться не станет! — пожала загорелыми, сильно открытыми плечами «Санта Лючия». — Про него же всё известно. Склонен к побегам, к демонстративному поведению. Объявлял голодовки, ставил ультиматумы, неделями не общался со сверстниками и с взрослыми. Когда собирали лекарственные травы, спрашивал, какой из них можно отравиться насмерть. У него, вроде, и отца нет?

— Люди почкованием не размножаются, — ехидно заметила Алиса. — Отцы были у всех, без них никто не мог родиться. Не наше дело разбираться в семейных проблемах его родителей. Даже если они и не были женаты, и ребёнок стал результатом случайной связи, это ещё не повод называть его шизофреником. Подчёркиваю — даже если это было так! А, может, там имела место настоящая любовь. Да каждого копни — и везде неблагополучно! Например, мои родители развелись, когда мне исполнился год. Кажется, Боря Артемьев тоже одной мамой воспитывался. И вожатые, и дети часто происходят из неполных семей…

— У меня в отряде двое круглых сирот! — добродушно пробасил Боря. — Ничего, нормальные дети. Курят в меру и почти не выпивают. Короче, сдвигов нет.

— Алиска, не передёргивай! — Люция скривила персиковое личико, всем своим видом демонстрируя терпение и кротость. — Да, многие воспитываются только мамами. Кстати, я сама была такой до семи лет. Потом появился отчим. Но я же не вешалась из-за этого! Попереживала немного, поплакала, а после приняла случившееся как данность. И ничего, жива, как видите! Отчим подарил мне свою квартиру, а сам прописался у мамы. Но Денис-то ведёт себя совершенно неадекватно. Он не просто страдает, что было бы естественно. Он считает себя сыном погибшего героя, а ведь это ещё вилами на воде писано. Наверное, мама просто так ему карточку сунула, чтобы сынуля не комплексовал. Выбрала того, кто внешне похож на Дениса, и наврала во спасение. А он поверил и счёл себя особенным. Ребёнок афиширует своё горе. Пытается шантажом, угрозами заставить мать отказаться от брака. Если он в восемь лет такой, что с ним станет дальше? Кем он вырастет? В любом случае Дениску следует показать врачу. И уже на основании диагноза делать заключение. Матери я предлагаю пока ничего не сообщать, чтобы не волновать её попусту. Пусть спокойно готовится к свадьбе. А мы попробуем в последний раз обратиться к его чести и совести. Будущий мужчина просто обязан уважать чувства дамы, особенно своей матери. Алиса, ты не желаешь, чтобы с ним ещё раз побеседовали?

— А кто будет беседовать? Ты, что ли? — грубо ответила Янина и отвернулась к окну.

— Что за тон, Алиса?! — вспыхнула Маркона. — Люция говорит дело. И я стопроцентно с ней согласна.

— Люция всегда говорит только дело. А вы постоянно на сто процентов с ней согласны.

Алиса мрачно, тяжело смотрела из-под шелковистых, резко очерченных бровей горькими прищуренными глазами цвета крепкого кофе. Сейчас она была похожа на рассерженного юношу, и впечатление ещё более усиливал нежный пушок над её верхней губой. Алиса принципиально не пользовалась косметикой, полагая, что хороша и так.

— Люция всегда знает, ЧТО надо говорить. Но Денис из моего отряда, и общаться с ним буду я. Завтра же утром, обещаю. Ещё до того, как его покажут психиатру. А маменька его пускай покупает фату! Ребёнок лежит в изоляторе, со странгуляционной бороздой на шее! Весь в синяках и ссадинах, с кошмарными мыслями в голове! А мы думаем только о том, как избежать огласки! Как оправдаться перед специальной лагерной комиссией! Выговор важнее человеческой жизни, да? Вы что угодно можете обо мне думать, и говорить тоже, но для меня в данной ситуации важнее всего сам Денис. Если он что-то с собой сделает, уже уехав из лагеря, вы с облегчением вздохнёте. Пронесло! Вам за него не отвечать! А я себе этого никогда не прощу, никогда! Я хочу не показатели, не отчёты спасать, а мальчишку!

— Где уж нам до тебя!

Люция мотнула объёмной причёской, похожей на сноп ярко-жёлтой блестящей соломы. Сумочка Люции хорошо смотрелась с широким, украшенным серебряной фурнитурой, ремнём. Ремень плотно охватывал осиную талию и дополнял ансамбль, состоящий из крошечных шортиков и стилизованной под тельняшку безрукавки.

— Мы — формалисты и бюрократы. Для нас человеческая жизнь — ничто. А ты-то куда раньше смотрела? Почему Денису не уделяла внимания столько, сколько нужно? Третья смена уже идёт, между прочим!

— Да, я очень виновата. Нужно было раньше подумать. Но я не знала, что он решится на крайний шаг. Что он… — Алиса не договорила, встала из-за стола и тряхнула головой. — Алексей Константинович, я пока остаюсь на отряде?

Директор растерянно кивнул и только потом заметил, насколько его любимая сестра потрясена наглостью вожатой. Судорожно усмехаясь, Маркона обмахивалась веером, сделанным из любовного письма, конфискованного в первом отряде. Но молчала, понимая, что кроме Люции Бражниковой жёсткие меры в отношении Алисы Яниной не поддержит никто.

Девчонка оказалась не промах, применила верную тактику, нашла нужные слова. И спорить с ней именно сейчас не стоило. Гораздо более разумным казалось поручить ей разобраться с Денисом. Может, что-нибудь и получится, а там и до конца смены недалеко. Мальчишка должен прийти в себя до отъезда из лагеря, иначе могут быть неприятности с его матерью.

Та обвинит во всём именно их — вожатых, педагогов, старших товарищей Дениса. Сама распустила сына до безобразия, пылинки с него сдувала, исполняла каждое желание. А теперь вдруг неожиданно собралась замуж. И в лагере обязаны, видите ли, из избалованного мальчишки сделать мужчину! Много захотела, вертихвостка! Как-то надо передать Дениса родительнице с рук на руки и не допустить новых глупостей. Всё время следить за ним никаких сил и нервов не хватит. В лагере куча других детей, и каждый — не пряник. Значит, надо Дениса как-то уговорить успокоиться. И если Янина сама вызывается попробовать, почему не позволить?

Покачивая грузными бёдрами, Маркона подошла к двери, приоткрыла её и выглянула на крыльцо. В темноте белел медицинский халат. Увидев его, Маркона удовлетворённо кивнула.

— Танюша, заходи быстрее! Как он там?

— Ничего, спит. Я ему успокоительного вколола.

Медсестра Татьяна Ларина, внешне очень похожая на свою знаменитую тёзку, перекинула косу через плечо и вошла в пропахшую потом, табаком и дезодорантами библиотеку. Испуганно осмотревшись, она съёжилась.

— Вот, пожалуйста! — Маркона покровительственно похлопала сестричку по покатому узкому плечику. — Танюша уверяет, что с Денисом всё в порядке. Мальчик спит. Ты считаешь, врач не нужен?

— Денису? Нет, скорее всего. Ну, невропатолог, может быть… А так никаких серьезных травм я не обнаружила. Правда, Денис ничего не ест и не хочет со мной разговаривать. Но я и не настаиваю. Ему нужно прийти в себя, а там посмотрим. Меня больше Оля Парфёнова беспокоит из четвёртого отряда. У неё, кажется, тепловой удар…

— Это уж ты сама решай, мы не медики! — Марконе не хотелось, на ночь глядя, грузить себя и брата ещё одной проблемой. — Надо будет — вызывай врача или сразу «неотложку». — Бурлакова нежно посмотрела на перепуганного брата.

Тот не чаял, как закончить планёрку, выбраться на свежий воздух и наконец-то расслабиться. Алексей собирался сразу идти на залив и долго плавать в тёплой, как парное молоко, воде. Потом по плану было выпить ледяного пивка и закусить солёными орешками. Ну, разумеется, и поспать, сколько получится, перед новым тяжёлым днём…

У вожатых были примерно такие же желания. Одна Алиса мечтала уйти в вожатскую, где жила вдвоём с подругой Гульдар Бариевой, которая командовала тринадцатым отрядом.

— Значит, пока шума не поднимаем, — резюмировала Маркона. — Дети в таком возрасте всё забывают быстро. Володя! — Она повернулась к Азибаеву. — Я бы тебя попросила особенно не вспоминать сегодняшнее. И пускай твоя компания много не болтает. Всем вожатым отрядов принять меры к пресечению пересудов на эту тему. Ничего не было, и всё! Кончено! Алиса поговорит с мальчиком и убедит его не делать глупостей. А денька через три мы ещё раз всё обсудим. Может, не в столь широком кругу. Всё. Я закончила! — Маркона словно и не метала только что громы и молнии. — У кого-нибудь есть вопросы?

— Я тоже хочу Алисе помочь!

Гульдар, восточная красавица, смуглая с ослепительно-белыми зубами и густо подсинёнными веками, выступила вперёд. Одета она была в красный махровый топик и такую же юбку, подпоясанную шнурком с кисточками.

— Мне кажется, не нужно обвинять Дениску. Ему и так плохо. Нужно помочь ребёнку понять всё, осознать. Получается, он сам и виноват во всём. Он — шизофреник и всё такое. Не надо его крайним делать. Да, мальчик неправ. Но если его только ругать, он лучше не станет. Почему-то он боится материного замужества. Может, ему именно этот отчим не нравится. Или что-то ещё… Надо узнать у него. Легче всего сказать, что он сам плохой. А что мы знаем об отчиме? О матери Дениса? Про его семью? Ничего! А вдруг ребёнку-то и виднее? Мы же папу-то нового не видели, а судим!

— Вот и займитесь этим оба! — устало махнула рукой Маркона.

Она тоже собиралась искупаться в заливе, но прежде всего — принять таблетку от головной боли. Затянувшаяся до полуночи планёрка утомила её, но без разбирательств и оргвыводов всё равно было не обойтись. Если начальство заинтересуется, Алёша отрапортует, что вожатые постановили ребёнка на сей раз простить, и попробовать разобраться самостоятельно. А уж если у них ничего не получится, показать Дениса детскому психиатру, в крайнем случае, невропатологу.

— Ты, Гуля, из многодетной семьи, так что справишься. Все свободны! Танюша, у тебя пятерчатки нет? Или, на худой конец, цитрамона?

— Пойдёмте со мной в кабинет. Я поищу…

Таня вышла из библиотеки вместе с Марконой. Другие, шумно переговариваясь и потягиваясь, тоже двинулись к дверям. Над крыльцом горел фонарь, и вокруг него роились светящиеся мошки. Казалось, что от электрического сияния мягко серебрится воздух.

— Родителям скажем, что дети просто неправильно поняли, — говорила Маркона Люции Бражниковой — Ребёнок случайно упал с дерева…

— Надеюсь, что в изоляторе он не повесится! — весело ответила Люция. — Так что можете спать спокойно. Никаких репетиций сегодня не будет, и пьянок тоже. План мероприятий придётся обсуждать утром…

— Слышишь, как тихо? — Никита Юрченко, проходя мимо Алисы, задержался. — Из-за твоего Дениса все угомонились раньше времени. Вижу, даже у бочки не курят! — Юрченко пожал плечами, увидев, что около наполненной протухшей водой бочки никого нет. — Значит, ещё что-то может их пронять. И это отрадно!

— Поменьше бы такой отрады! — брезгливо отозвалась Алиса и посторонилась, пропуская к выходу Алексея Бурлакова. Ей хотелось прямо сейчас поговорить с Денисом, но она понимала, что это невозможно.

— Аличе! Пойдём, искупаемся? — Гульдар осторожно взяла её под руку.

— Ты иди, а я не хочу. Посижу здесь одна.

Алиса, чувствуя, что ноги непроизвольно подгибаются, опустилась на тёплую деревянную ступеньку. Гуля хотела ещё что-то сказать, потом тихонько попятилась и скрылась в темноте, понимая, что подружке сейчас не до разговоров.

И Алиса вспоминала почему-то именно вчерашнюю вечернюю линейку, построенных в шеренгу детей. И слышала звонкий голосок отрядной активистки Лины Белан, которая рапортовала, что отряд «Чебурашка» на линейку построен не полностью. Один человек отсутствует по уважительной причине — так полагалось говорить о больных. Больным по всем понятиям считался Денис Оленников…

* * *

В этот день Алиса Янина возблагодарила судьбу за то, что ей достался отряд малолеток — с ними было не так много хлопот, как со старшими. Дети ещё не начали влюбляться и сходить с ума на этой почве. Они не обсуждали в уборных свою физиологию, не курили и не пили, не пытались при каждом удобном случае удрать в самоволку, серьёзно не дрались и не воровали. Только вот жаловались родителям на лагерные строгости и пищали по вечерам, подставляя исцарапанные коленки под зелёнку.

Не случись история с Денисом Оленниковым, отряд «Чебурашка» можно было бы назвать образцовым. Он стабильно держал второе место после «Мурзилки» Люции Бражниковой, но это нужно было воспринимать как данность. Соперничать с Люцией в «Чайке» не мог никто. Бражниковский статус Примы не подвергали сомнению ни юноши, ни девушки, ни взрослые администраторы.

Во время утренней планёрки обсуждалась завтрашняя поездка младших в Зеленогорск на аттракционы. Во время подъёма Алиса сообщила приятную новость своим «чебурашкам». Попутно вожатая пригрозила оставить в лагере каждого, кто будет нарушать дисциплину. Дети восприняли предупреждение более чем серьёзно. Побудка, заправка кроватей, зарядка, завтрак и линейка прошли на радость споро и организованно. Никому не хотелось лишаться долгожданных развлечений в парке и похода в тамошнюю мороженицу. Свои обещания Алиса всегда выполняла, приучая к тому же самому и юных «чебурашек». Дети свою вожатую побаивались, уважали и любили.

Придумать занятия для маленьких было просто, и Алиса освободилась быстро. Когда дети, упоенно визжа, убежали на волейбольную площадку играть в краски. Алиса взглянула на часы. До обеда ещё оставалось время, но и дел Алиса наметила немало. Она собиралась из бухгалтерии позвонить в Питер бабушке Дениса Оленникова Светлане Лазаревне. Связываться напрямую с Екатеринбургом, где сейчас находилась мать Дениса. Алиса не хотела. Слишком дорогое получалось удовольствие, и администрация запретила междугородние переговоры.

Пусть лучше Светлана Лазаревна позвонит дочери и объяснит ей, что надо всё-таки, оторвавшись от приятных предсвадебных хлопот, вспомнить о своём ребёнке. Какой спрос может быть с вожатых и воспитателей, если самые близкие люди не проявляют интереса к переживаниям и горестям этого мальчика? Он ведь не дурак, понимает, что от него хотят избавиться. Пусть на лето, но хотят. Он вдруг ощутил себя лишним.

Денис остро воспринял охлаждение матери и пытается принять радикальные меры. Вопреки уверениям Марконы, парень имеет упрямый, твёрдый, рисковый характер. И нет никакой гарантии, что он когда-нибудь не улучит момент и не удерёт с территории, не пропадёт где-нибудь по дороге из Комарова в Питер. Вечно рядом с ним сидеть не будешь и охранника к нему не приставишь.

Отбрасывая ногами сосновые шишки, Алиса шла к медсанчасти, где до сих пор лежал Денис. Нужно было поговорить с ним перед тем, как его вернут в палату. Об этом просила и медсестра Танечка, которой требовалось срочно освободить изолятор. Двое старших мальчиков отравились курой-гриль, которую привезли в родительский день, и теперь их нужно было некоторое время продержать на койках. С Денисом же всё было в порядке, он целыми днями читал книжки и смотрел телевизор.

Медчасть размещалась в одноэтажном финском домике, под окнами которого сейчас болтались два мальчика из Алисиного отряда. Даня Бурый и Вася Белобородов. Парочка эта ничем среди сверстников не выделялась — ни умом, ни силой, ни богатыми предками, ни показной лояльностью по отношению к старшим. Мальчишки эти были просто никакие. Почувствовать себя людьми они могли лишь на фоне чужой беды. Они всегда держались вместе и искали подходящую ситуацию — драку, скандал, кражу, сплетни. В результате всегда оставались пострадавшие — деморализованные детишки, зареванные и напуганные. Они и становились добычей Дани с Васей.

Алиса особенно не удивилась, застав их под окнами санчасти, но разозлилась страшно. И впервые пожалела, что в лагере запрещено физическое воздействие на детей.

— Толстый маленький Денис на верёвочке повис! — разом заорали Даня и Вася, приподнявшись на цыпочки.

Алиса, которую маленькие негодяи ещё не заметили, увидела, как Денис отошёл от окна и скрылся в палате.

— Оба завтра в Зеленогорск не едете! — холодно сказала Алиса, выходя из-за стены и направляясь к онемевшим от ужаса мальчишкам.

— Но почему-у-у?… — заныл Бурый, моментально изменив выражение лица с глумливого на плаксивое. Вася жалобно заморгал глазами.

— Потому что вы отвратительно себя ведёте! Я предупреждала? Вы всё слышали? Два раза никогда не повторяю. Вы оба наказаны.

— А чего мы сделали? — недоумённо пробормотал Белобородов.

— Больного товарища дразните, орёте всякие глупости! Я не хочу позориться с вами с Зеленогорске. Вам было сказано: не вспоминать про то, что случилось с Денисом! Вы обещали слушаться старших. Говорили, что никаких приколов не будет. А сами…

— Мы больше не будем, — пробубнил Даня Бурый.

— Я это уже тысячу раз слышала. При мне, конечно, не будете. А тайком — обязательно. И потом — разве Денис толстый?

— Конечно, толстый! — уверенно сказал Даня. — Потому и сук сломался. Все так говорят. Спроси, кого хочешь!

— А вы не слушайте всякие гадости не повторяйте их! Хорошему бы так быстро учились!..

Алиса критически оглядывала мальчиков, стоящих перед ней. Они низко опустили головы и ковыряли затравеневшую землю носками своих кроссовок.

— Кто этот стишок сочинил? Неужели вы поэтами заделались?!

— Да нет, это большие… — неопределённо махнул рукой в сторону залива Даня.

Он всем своим видом подчёркивал, что не хочет ябедничать, да Алиса и не настаивала. Она подумала, что крепкий рослый Денис по сравнению с этими доходягами вполне может выглядеть толстым. Несмотря на то, что Даня Бурый был даже выше Оленникова ростом, из-за маленькой головки и астенического сложения здорово ему проигрывал. Даня — настоящий фитилёк, и даже загар у него сероватый. Болезненный мальчик, не мешало бы проверить его кровь и лёгкие.

А Вася — тот вовсе маленький, с синеватыми губами. И это несмотря на солнце, море, фрукты, игры на свежем воздухе. Маленькие, ничтожные людишки — видно уже сейчас. Но разве можно так думать о детях? Все они талантливы, как говорит Маркона, и каждый из них может стать гением…

— Денис не толстый, он просто плотный. Ему в «качалке» делать будет нечего. Не то, что некоторым! — Алиса ещё раз критически осмотрела юных ослушников. — Идите на площадку, к ребятам. Но в Зеленогорск всё равно не поедете. Надо хоть раз вас действительно наказать.

— Если твоё распоряжение не отменит лично Маркона! — сказал Никита Юрченко, выходя из-за угла.

Видимо, он там стоял уже давно и подслушивал воспитательную беседу, но Алиса и не собиралась ничего скрывать.

— Отменит, так я сама никуда не поеду! То я слишком мягкая, то чересчур жёсткая! Должна проявлять инициативу, но когда делаю это, получаю по рукам! За новую попытку самоубийства я отвечать не намерена. Ребёнка задразнят, и он окончательно сорвётся. А я всю жизнь волочь на себе вину не желаю. Пусть Маркона потом сама с его матерью объясняется! Расскажет, как пожалела бедных мальчиков, и они затравили её сына. Идите! — Алиса бешено взглянула на Даню с Васей, и тех как ветром сдуло.

— Ты считаешь, что Денис может опять повеситься? — испугался Юрченко. — Парень, конечно, ненадёжный. Нервный, плаксивый, эксцентричный, да ещё находящийся в глубокой депрессии. Пока изолирован от коллектива, кое-как держится. Но архаровцы уже начали всякие гадости в окно орать. Представляю, что будет в палате, когда его выставят из изолятора!

— Вот и иду его бабке звонить! — сообщила Алиса. — Может, сжалится, заберёт внука домой? Уже август, он достаточно отдохнул на природе. А ты что-то другое предлагаешь? Если не трудно, поделись.

— Да нет. Думаю, ты права.

Никита снял очки и стал их задумчиво протирать, прислушиваясь к воплям детворы, от которых в ужасе разлетались птицы. Похлопал близорукими глазами и насадил очки на нос.

— Завтра в Зеленогорск Дениса возьмёшь?

— Не знаю. Надо его самого спросить. Вдруг не захочет?

— Да, конечно, спроси. Ты в бухгалтерию? Сейчас всё бабке скажешь?

— Разумеется. Маркона, вроде, её не извещала. Придётся мне принять на себя бурю эмоций, но это не имеет значения. Важно, что ребёнок окажется дома. В случае чего, ты меня поддержишь?

— Нет вопросов! Как только с бабкой перетрёшь, сразу мне скажи. Будем решать на вечерней планёрке. Только ты зря без совета с Марконой ставишь бабку в курс, ну да ладно. Авось, обойдётся. Ей лишь бы братца из говна вытащить, и ради этого пойдёт на что угодно. Может, конечно, побазарить для порядка, но ты на это положи с прибором…

— Пускай базарит! — Алиса заметила, что Денис наблюдает за ними через окошко палаты, улыбнулась и спросила: — Хочешь завтра в Зеленогорск поехать? Сначала — в парк, потом — в мороженицу и в кино. От завтрака до ужина, без тихого часа!

— Нет! — Мальчик замотал головой и задёрнул белую занавеску.

— Плохо дело! — Юрченко помрачнел. — Парень в шоке. Наверное, насмешек боится. Тем более, ты говоришь, травля уже началась. А запреты в таком случае только разожгут азарт.

— А ты думал, я просто так пургу мету? Теперь сам видишь, в каком состоянии ребёнок. Только Марконе ведь ничего не докажешь. Это только её братец имеет право на слабость, а другие…

— Думаю, сегодня ей будет не до тебя. В первом отряде героин у трёх пацанов обнаружили. Так что придётся братана и от этой напасти спасать. — Юрченко кивнул Алисе и пошёл к волейбольной площадке.

Вожатая же заторопилась в бухгалтерию, на ходу доставая из борсетки записную книжку, в которой она когда-то на всякий случай чиркнула номер телефона городской квартиры Оленниковых. Алиса мечтала только о том, чтобы у аппарата не выстроилась очередь, как довольно-таки часто случалось. Кроме того, бухгалтер Марина Владиславовна могла закапризничать и не разрешить ещё одному человеку надоедать ей в течение ещё нескольких минут.

Впрочем, Алиса рассчитывала на некоторое снисхождение — они с бухгалтером вместе пили кофе и ходили на залив купаться. Кроме того, Марину очень интересовала история Алисиного родного дедушки по матери, ребёнком вывезенного в Ленинград из пылающей Испании. При всём этом Марина, когда находилась не в духе, закатывала истерики и разгоняла даже самых близких подружек. В каком настроении бухгалтер сегодня, Алиса не знала — они ещё не успели повидаться.

Марина Владиславовна, как и все, загорелая, но затянутая в голубой офисный костюм, аккуратно причёсанная и невероятно несчастная, растирала вьетнамским бальзамом виски и одновременно считала на калькуляторе. Сломанный компьютер стоял за её спиной монитором к стене — уже две недели мастер не мог приехать в Комарово из Зеленогорска. Перед Мариной дымилась чашка кофе. Туда она, несмотря на жару, сыпала тёртый горький шоколад. По стеклу, громко жужжа, ползала оса и, видимо, именно это заставляло бухгалтера жестоко страдать.

Алиса сразу же отметила, что аппарат свободен. Мило улыбнувшись, она поздоровалась.

— Марина Владиславовна, добрый день!

Алиса старалась говорить приветливо и спокойно. Истрёпанные нервы бухгалтера не выдерживали даже малейшего напряжения. Марину, похоже, сегодня уже успели огорчить.

— Алисочка, лапулечка, здравствуй! Хочешь кофейку? — Марина полезла за чашкой в левый нижний ящик стола. — Проклятая оса, я и так боюсь! И у меня аллергия! Если ужалит — смерть! Жнудит и жнудит, совсем голова распухла! Может, хлопнешь её?

— Зачем убивать столь совершенное существо? — Алиса открыла окно и два счёта, размахивая скоросшивателем с документами, выгнала осу на улицу. — Муху — пожалуйста. Таракана — милости просим. А осу — нет. Они полезные, уничтожают моль лучше всякого нафталина. Вот, всё тихо.

— Умница моя! Спасибо! — Страдальческие складки на ухоженном лице Марины разгладились. — За это тебе тем более полагается чашка кофе.

— Не знаю, как вы на такой жаре кофе пьёте, а я не могу. Можно в город позвонить? Только, боюсь, коротким разговор не будет.

— Говори, сколько влезет! — расщедрилась Марина. — Я выйду.

— Как хотите. — Алиса, открыв книжечку, принесла к «Панасонику» и набрала номер.

Телефон пропищал семь раз, потом послышались длинные гудки. Пропустив шесть сигналов, Алиса уже собралась дать отбой, потому что дома, похоже, у Оленниковых никого не было. Бабушка Дениса по возрасту ещё не была пенсионеркой — ей не исполнилось и пятидесяти. Когда Алиса уговаривала Людмилу Оленникову забрать сына из лагеря, речь зашла о бабушке и её нежелании сидеть с внуком.

— Да-да!

В трубке раздался очень весёлый, даже возбуждённый женский голос. В тоне говорившей сквозило густое жеманство, угадывалась наигранная любезность.

Алиса ещё никогда не разговаривала со Светланой Лазаревной, но почему-то сразу отнеслась к ней враждебно. Единственный внук едва не повесился, а бабуля играет голосом, как молоденькая. Хочет понравиться чужим в ущерб самым близким.

— Светлана Лазаревна? — на всякий случай уточнила Алиса.

— Да. А с кем я говорю? — Женщина явно ждала другого звонка.

— Это Алиса Янина, вожатая из лагеря «Чайка», где сейчас находится ваш внук Денис. Я хочу с вами посоветоваться.

— А в чём, собственно, дело? — Тон бабушки стал совсем скучным. — Он заболел?

— Хуже. Он хотел покончить с собой. — Алиса сначала не собиралась вот так рубить с плеча, но сейчас решила бабушку не щадить.

— То есть?.. Я не понимаю! Восьмилетний ребёнок кончал с собой?

— Да, он хотел повеситься. К счастью, у него это не получилось. Но мальчик в ужасном состоянии — я имею в виду настроение. После того, что произошло, ему никак нельзя оставаться в лагере. Вы понимаете, что дети — достаточно жестокий народ? Запретить им дразниться не может даже директор. Пока Денис лежит в санчасти, но завтра его выпишут. И он может повторить попытку… Кроме тоски по матери его будут травмировать напоминания об этой ужасной истории.

— Когда это случилось? — осведомилась Светлана Лазаревна.

— Пять дней назад. — Алиса облизала пересохшие губы.

— И чего вы от меня хотите? — не могла взять в толк бабуля.

— Я хочу, чтобы вы забрали внука из лагеря и связались с его матерью!

— Мила в Екатеринбурге, а я вечером уезжаю в санаторий, в Сестрорецк. Взять Дениса не могу, говорю вам сразу. Миле позвоню, но не гарантирую, что это будет сегодня. Кроме того, дочка купила ему путёвку на третью смену. Я так понимаю, что деньги в любом случае останутся у вас?

— Неужели для вас деньги важнее жизни и здоровья внука?! — ужаснулась Алиса. — Я не знаю, как поступит наша администрация. Я не уполномочена решать вопросы финансового плана. Но в любом случае ребёнок не должен подвергаться психологическому насилию. Он пробыл у нас две смены, его неоднократно обманывали. Обещали забрать, а потом оставляли. Мальчик решил, что больше не нужен своей матери. Кроме неё и вас у него никого нет, правда ведь? К кому Денис должен обращаться за помощью?

— Девушка, сколько вам лет? — строго спросила Светлана Лазаревна.

— Через месяц будет двадцать один, — ответила Алиса и продолжала, не давая собеседнице опомниться: — Сейчас вы скажете, что вам сорок девять! Что вы старше меня более чем в два раза, что я не имею права и так далее… Но я — официальное лицо. Я — вожатая отряда, к которому приписан ваш внук. Под мою ответственность его в день заезда вручила Людмила Витальевна вместе с документами. И я в настоящее время отвечаю за него. Поэтому и ставлю вас в известность о том, что Денису угрожает серьёзная опасность. Тем более страшно, что она — внутри него. И всегда будет с ним… А я ничего не смогу доказать ребёнку, если он так и будет сидеть в лагере, никому не нужный. Если он поймёт, что стоит меньше пяти тысяч рублей, заплаченных за путёвку!..

— Милая девушка, для меня он вообще ничего не стоит, — спокойно, буднично сообщила Светлана Лазаревна.

У Алисы больно сжалось сердце. Она поняла, что Денис был не так уж далёк от истины, когда счёл себя лишним на этом свете. Она вспомнила нежное личико, большие глаза со слезой, мокрые, стрелками, ресницы. И то, как он задёрнул занавеску на окне медпункта — словно навсегда отгородился от мира…

— Вы отвечаете за него по должности, так и отвечайте! — визгливо и настырно говорила между тем родная бабушка ребёнка. — Сделайте всё для того, чтобы Денис ничего подобного не мог выкинуть в дальнейшем! Хоть к своему подолу привяжите! Спросят с вас, помните об этом! Никто вас не станет освобождать от ответственности. Не мне вас учить, как воспитывать детей, как организовывать их отдых и вытирать им носы…

— Вы сказали, что Денис для вас ничего не стоит, — перебила Алиса. — Для родной бабушки! Вам до него дела нет, а мы должны отвечать?! Да, формально это так. Но после, когда мальчик вернётся из лагеря? Куда он вернётся?! Неужели вам не жаль его, Светлана Лазаревна? Как-нибудь до конца смены мы продержимся. Возможно, мне действительно придётся всё время держать Дениса за руку. Но третьей сменой жизнь не кончается. К сожалению, все права перейдут к вам, и я буду бессильна!

— Я не возьму его! — закричала Светлана Лазаревна гневно и в то же время испуганно. В голосе её Алиса различила плачущие нотки. — Я только что опомнилась после гибели мужа! Этой весной он, инвалид первой группы, задохнулся в дыму. Виталий был слепой, поэтому бросил окурок в корзину с бумагами вместо пепельницы. Квартиру только чудом не охватил пожар. Я уже давно не работаю, последние восемь лет ухаживала за мужем после аварии. С тех пор, как родился Денис, у меня не было ни одного счастливого дня. Этот ребёнок словно принёс несчастье в нашу семью. Вы спрашиваете, жалко ли мне его? А меня кто пожалеет?! Кто?!! Только дай, дай, дай! А где благодарность? Где признательность за жертвы и любовь? Когда моя дорогая доченька таскалась с моряками по гостиницам, хлопала ушами, скрывая нежелательную беременность, я была лишена права голоса. Будучи студенткой медицинского института, она не смогла решить проблему! Как вам это нравится? Она порвала со своим женихом, расстроила свадьбу, уехала в уральскую деревню рожать! Да, моя старшая сестра, покойная Наталья, очень хотела, чтобы Мила оставила этого ребёнка. Стала его крёстной, как перед тем у Милы. И делала для Дениса всё, что могла. Но в прошлом году я лишилась сестры. Два самых близких человека ушли из жизни в течение шести месяцев! Только сейчас я научилась жить без них, понимаете? Они мне по ночам снятся. А утром я просыпаюсь и сознаю, что их больше нет! Я решила хоть немного успокоиться, взяла путёвку в санаторий. Сегодня должна уехать, и уеду! У меня нет долга перед этим мальчиком! Перед ним долг у Милы, и я передам ей ваши слова. Если захочет, пусть приезжает и забирает его из лагеря. Но не я! Не я! Оставьте меня в покое! Пусть Мила живёт, как хочет. Ей всегда было наплевать на меня. Денис — её сын, а не мой. Перед дочерью я чиста. Я дала ей столько, сколько даст далеко не каждая мать. Я угробила почти десять лет возле безнадёжного инвалида! И теперь я хочу просто жить! И я не старая, я могу ещё полюбить!

— Мне всё понятно.

Алиса не питала никаких иллюзий и раньше, но теперь окончательно решила больше бабушку не уговаривать. Правда, звонок этот не был напрасным — Людмиле всё-таки сообщат о случившемся.

— Два человека снятся ночами, поэтому надо погубить третьего. Ещё два вопроса. Можно?

Алиса ожидала, что после невольно вырвавшегося упрёка Светлана Лазаревна бросит трубку, но этого не произошло.

— Вы знаете, кто отец Дениса?

— Конечно, знаю! Он погиб в позапрошлом году, — сухо ответила Светлана Лазаревна. — Что вас ещё интересует?

— Значит, действительно погиб?.. — вырвалось у Алисы.

Она до конца не верила в ту прекрасную легенду, которая гуляла по лагерю, потому что ей собственная мать много лет назад солгала во спасение. Рассказывала о геройски погибшем отце и только потом призналась, что Михаил Янин подло бросил её с крошечной дочерью. То же самое могло быть и в случае с Денисом, но, похоже, они с Люцией ошибались. Людмила ничего не наврала — действительно. Денис хранил фотографию своего отца.

— Без сомнения. Денис видел его могилу — они с Милой ходили. Кстати, это имя я впервые услышала ещё в девяносто четвёртом, задолго до того, как оно стало известно широкой публике.

— А жених вашей дочери?.. Что он из себя представляет? Почему мальчик его так боится?

Алиса не знала, имеет она право вмешиваться в чужие дела или нет, поэтому говорила неуверенно.

— Это вдовец моей сестры Натальи. Очень богатый, влиятельный человек, бывший сотрудник спецслужб. Сейчас занимается бизнесом на Урале. Я искренне рада тому, что Юра счёл возможным взять на себя ответственность за Милу и Дениса. Не знаю, к чему все эти эмоции. Мальчишка просто дурит. Привык ходить у всех по головам. Не знаю, в кого он такой уродился. То ли в своего отца, Героя России, то ли в мою сестру. Наталью Непреклонной звали в родных краях. Столько из-за этого покушений пережила! И, в конце концов, убили её. Топором, около лифта, ужас какой… Денис, конечно, балованный и своенравный, но не нужно придавать много значения его вывертам. Даст Бог, перебесится. Извините, Алиса, у меня больше нет времени! — закончила разговор Светлана Лазаревна, не очень-то церемонясь с вожатой.

— Это вы меня извините. Всего хорошего. Счастливо отдохнуть!

Алиса положила трубку «Панасоника» и вытерла рукавом ковбойки мокрый горячий лоб. Потом накрутила на палец цепочкой с медальоном-Русалкой, задумалась. Алисе казалось, что за эти полчаса она прожила ещё одну жизнь, стала другой, более взрослой и мудрой. Теперь она знала о Денисе больше, чем даже после беседы с его матерью. При этом вожатая совершенно не представляла, что ей делать дальше.

Марина Владиславовна стояла в дверях и смотрела на поникшую Алису. А та, словно забыв, что находится в чужом кабинете, не шевелилась и тупо смотрела на телефон. Многие вожатые имели мобильники и потому не пользовались добротой бухгалтера. Но Алиса в любом случае должна была сейчас поблагодарить и откланяться. В очередной раз, между прочим, она подумала, что мобильник ей пока не по карману…

Что же предпринять? Раз жених такой крутой и выгодный, Людмила с ним не расстанется. Но и Дениса сломать через колено не получится. Он может отколоть такой жуткий номер, что после этого сама жить не захочешь. Бабушка любит и жалеет только себя. Отца у ребёнка, получается, действительно нет. Ладно, пусть приедет мать, тогда и решатся многие вопросы. Не может же она начисто позабыть о сыне!

— Спасибо вам, Марина Владиславовна! — Алиса поднялась со стула и, шатаясь, вышла на крылечко.

Кажется, Марина что-то говорила ей, но Алиса не отвечала, даже не понимала смысла слов. Она думала только об Оленникове и совершенно отрешилась от своих обязанностей по отношению к другим детям, которых должна была завтра везти в Зеленогорск, а через полчаса — сажать в столовой за обед. Их как будто не существовало на свете, и Алиса с трудом заставила себя вернуться к реальности.

А лагерь «Чайка» жил обычной жизнью. На кухне поварихи обсуждали виды на урожай яблок и рецепты варенья. Из распахнутых окон пищеблока тянуло наваристым борщом. На второе, как выяснила Алиса, готовились паровые тефтели. Кажется, на десерт обещали даже машину с сахаром, ну а для начала — салат из помидоров и огурцов.

После жалобы родителей Сони Голубцовой с поваров драли три шкуры, в любой момент могла нагрянуть комиссия. Конечно, во всём винили вожатую, и поварихи дружно воротили от неё носы. Кстати, если жалобы поступали из других отрядов, такой реакции почему-то не наблюдалось. Но Алисе было наплевать на бойкот — она думала, что всё-таки делать с Денисом.

Младшие дети играли в пятнашки, старшие — в сокс. В этом году сокс-эпидемия захлестнула все окрестные лагеря. И сама Алиса до последнего времени принимала активное участие в играх с мягким мячиком, сделанным из шерстяного носка. Его нужно было подкидывать ногами, головой и спиной, но только не руками. Мячик ни в коем случае не должен был упасть на землю. Каждый такой промах воспринимался как жуткая неприятность и вызывал бурю отрицательных эмоций.

Игру в волей-сокс через сетку ввёл новый физрук Сергей Николаевич Чаркин. И, таким образом, здорово себя разгрузил. Дети ежедневно и охотно занимались физическими упражнениями, причём делали это фанатично, упорно, самозабвенно. Подкидывая разноцветные соксы головами, пятками, коленками, они крутились и кувыркались, как настоящие акробаты. Каждая команда мечтала непременно набрать по двадцать пять очков, оторвавшись на два очка от соперников.

Свои победы юные соксеры отмечали на вечерних дискотеках. Утром им приходилось давать объяснения в кабинете директора и слёзно просить прощения у Марконы. Вечером всё повторялось, и всеобщий любимец Чаркин обещал и в следующий раз умилостивить Маркону. Объяснить ей, что дети имеют право развлекаться так, как хотят, а не как положено по инструкции.

— Алис! — Вован Азибаев окликнул вожатую, когда та понуро брела к столовой. — Погоди, разговор есть. Насчёт твоего висельника…

— Выбирай выражения! — Алиса снова стала жёсткой и колючей. — Хоть ты-то не уподобляйся этим лоботрясам. Хочет, чтобы Денис повторил попытку?

— Да нет. На фиг было тогда его из петли доставать! — Вован, как всегда, был в «косынке федерала», фирменной майке, клетчатых шортах, похожих на семейные трусы, и с сумкой ди-джея на кривом плече. — Вот, Сергей Николаевич идёт. Он тебе всё скажет.

— Добрый день, Алисочка!

Круглолицый физрук сиял розовой свежей кожей. Он-то уж точно успел побриться, принять душ и оросить себя спреем. В снежно-белом спортивном костюме с жёлтыми и красными полосами и в облегчённых сетчатых кроссовках Чаркин выглядел молодцом. Кажется, в него влюбился весь лагерь, даже Маркона, хотя и скрывала это от самой себя.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич!

Алиса подумала, что может опоздать на обед, и Гульке придётся раздавать тарелочки с салатиком ещё и её отряду.

— Может, после поговорим? Мне детей кормить…

— Мы тоже идём кушать, — успокоил физрук. — А времени много я у вас не отниму. Просто хочу попробовать расшевелить вашего сложного мальчика. В сокс ему рановато играть, — физрук мотнул головой в сторону волейбольной площадки, где вожатые орали на своих подопечных, заставляя их бросить вязаные мячики и идти принимать пищу. — Но мы что-нибудь для него придумаем, проведём реабилитацию. Я готов бесплатно разработать индивидуальный комплекс упражнений. С мальчиком после перенесённого стресса необходимо грамотно позаниматься. Дениса требуется чем-то увлечь, занять интересным делом, чтобы ему расхотелось досрочно покидать лагерь. Прямо душа болит — хорошенький, здоровенький! Люция говорит — плавает прекрасно, даже учить не потребовалось. Прямо картинка! И вдруг такая неприятность…

— Его уже дразнят, — призналась Алиса. — А как с этим бороться, не знаю. Бабушка отказывается забирать Дениса домой. А до тех пор, пока приедет его мать, всякое может случиться. С Марией Константиновной у мальчика полная несовместимость. Лично я за дурацкие стишки двоих своих пацанов отругала, и решила в Зеленогорск их не брать. Но, боюсь, это не выход. Остальные могут Дениса возненавидеть…

— Вполне возможно, — согласился Чаркин. — Так поступать, Алисочка, непедагогично. Сделаем по-другому. Мы с Володей, — физрук скосил глаза на ди-джея, — у ребят в авторитете. Если скажем старшим несколько веских слов, они и сами забудут про ту историю, и младшим запретят говорить. Любая попытка дразнить Дениса будет восприниматься как западло, а не как смелость или проявление чувства юмора. Ведь вы знаете, что дети слушаются только тех, кого действительно уважают?

— Да, конечно, — согласилась Алиса. — Иначе с ними не сладить.

— Тогда так и поступим. Сегодня же поговорю с ребятами, и Володя мне поможет. А вы, Алисочка, подготовьте Дениса. Скажите, что ни дразнить, ни ругать его больше не станут. Что все здесь его любят и желают только добра. Мы ведь не одной физкультурой занимаемся. Мальчишку многому можно научить. Фотографии, например, или видеосъёмке. Есть такие способные дети, что в восемь лет овладевают технологией на должном уровне. Или к чему его там потянет, посмотрим. Денис растёт без отца, и мужской руки ему не хватает. Если ребята в отряде узнают, что он запросто общается со старшими, то изменят отношение к нему. Наоборот, зауважают, захотят сами войти в избранный круг. Толково?

— Толково! — с готовностью подтвердил Вован.

— Думаю, смысл в этом есть, — немного подумав, согласилась Алиса. — Смысл есть во всём, что поможет отвратить Дениса от суицида. Буду вам очень благодарна, если вы поговорите с ребятами. Хоть бы насмешки прекратились! Тогда я — ваша должница на всю жизнь…

— Ну, ты сказала — на всю жизнь! — заржал Вован. — Вся жизнь длинная. Тыщу раз свои долги забудешь!

— Я свои долги не забываю, — отрезала Алиса.

Она одновременно испытывала и облегчение, и какую-то странную тревогу, которой никак не могла найти объяснение.

А вдруг у мужчин действительно что-то получится? Вероятно, Денису не хватает именно таких контактов. Увлечётся он чем-нибудь, загорится и досидит смену спокойно? Ясно только то, что нотации на ребёнка не действуют, и нужно в любом случае искать новый подход.

Непременно следует всем вместе подумать, как отметить день его рождения. Так, чтобы парень позабыл о своих комплексах и страхах. Он должен поверить в то, что нужен и интересен всем. Чаркин прав. Пусть, когда вернётся к маме, бабушке и отчиму, добром вспоминает лагерь «Чайка». И эти воспоминания должны помочь Денису жить дальше. Впереди у мальчишки ещё много горестей и тревог, которые проще будет пережить, зарядившись горячей энергией любви, дружбы и заботы.

— Зажрались совсем! — сплюнула сзади Полина Фёдоровна.

Алиса вздрогнула и обернулась. Толстая и сердитая женщина-завхоз высунулась из дверей склада, вытирая косынкой красное лицо. Она давно уже вышла на пенсию, но каждый год ездила в «Чайку», прихватывая троих внуков. Один из них, Ваня Сусликов, числился в Алисином отряде и слыл тихим, послушным, даже пугливым мальчиком. Двое старших братьев Вани нарушали дисциплину наравне с остальными.

Кончив обсуждать с вахтёршей Зинаидой всевозможные способы уничтожения кротов в огороде, Полина Фёдоровна остановилась на отлове с помощью специальных приспособлений. Она всю жизнь мечтала о кротовой шубе, и вот недавно нашла скорняка. Теперь предполагалось раздобыть двести пятьдесят кротовых шкурок. Алису такие разговоры всегда приводили в ужас, и она недолюбливала завхоза.

— Выпороть его хорошенько надо было, да на денёк в чулан запереть! Как нас отцы-матери воспитывали, так и теперь надо. Дети-то другими не стали, только силу уважают и ремня боятся. Раньше-то вот ещё октябрята-пионеры были. Раскатали бы по той линии, как следует — и порядок! Вся дурь из головы в момент бы вылетела! А теперь никакого авторитета. Зализали своих паршивцев, йогуртами закормили, бананами и зефиром! Тьфу!

Полина Фёдоровна кипятилась главным образом потому, что пять дней назад не доглядела за верёвкой и едва не лишилась места в лагере, которым очень дорожила.

— Всю неделю только и разговоров, что об этом Денисе! Как барин в изоляторе живёт, целыми днями телик гоняет. Вот мы, помню, сразу после войны ездили в лагерь, — продолжала Полина Фёдоровна, плотнее запахивая синий халат вокруг необъятного торса. — Майка, трусы и панамка, почти всё время босиком. Разве так одевались, как нынче? Самое святое — пионерский галстук! Кормили так, что каждую ночь «Марш голодающих» на зубариках щелкали. Для нас поход в столовую самым большим счастьем был, а эти то суп не жрут, то масло! И всё времена тяжёлые! Мы только маршировали и песни про Сталина пели. А этим — и экскурсии, и игры всякие, и дискотеки. Цыплята жареные в передачах, апельсины, даже лапша «Доширак»!

— Полина Фёдоровна, время не остановить, — мягко заметила Алиса.

— Не остановить, как же! — Завхоз упёрлась кулаками в бока, и на руках её вздулись жилы. — Вот, вижу, грызёт тебя дума горькая… Йогурт им не персиковый подавай, а смородиновый, видите ли! Мы только и знали, что бабушкину простоквашу, в которой мухи плавали. Вынимаешь муху и ешь, не пропадать же добру! Я в лагере триста мух за один день поймала однажды. И до сих пор могу — с закрытыми глазами, наощупь. В баню нас водили не с гелями-шампунями, а с крохотным кубиком хозяйственного мыла. И два ковшика горячей воды — один на голову, второй на тело. Немудрено, что девчонки все вшивые вернулись. — Полина Фёдоровна фыркнула, сверкнув золотыми зубами. — Ну, чего стоишь? Иди, строй отряд на кормёжку. Денису в изолятор отнесу, как всегда. Гляжу на него, руки чешутся, а шлёпнуть нельзя. Распустили клопов своих!

Полина Фёдоровна ещё раз сплюнула в пыльную траву у крылечка, шмыгнула носом и широкими шагами направилась к пищеблоку. А Алиса вдруг вспомнила, что уже два дня не звонила домой, а сейчас и вовсе про это позабыла. Ей предстояло накормить свой отряд, пообедать самой и угомонить малышей на тихий час.

Пока они будут спать, вожатая должна нарисовать карикатуру на девочек, которые боятся лягушек, и отнести её редактору стенгазеты. Радовало только то, что теперь она в своих заботах о Денисе не одинока — к делу перевоспитания подключились самые авторитетные в лагере личности. И это вселяло некоторую надежду…

* * *

— Ну, Алисочка, ну, миленькая, поймай бабочку, а то я её боюсь! — визжала, накрывшись с головой одеялом, самая маленькая и робкая в отряде Лерочка Логинова. — Вдруг она кровь ночью будет пить?

— Что ты ерунду говоришь? Ночная бабочка залетела на свет, вот и всё. Сейчас я её поймаю.

Алиса, которой только что пришлось рассказывать мальчикам традиционный вечерний анекдот, запыхавшаяся и возбуждённая, вбежала в палату.

— Ни какую кровь она не пьёт. Насмотрелись страшилок по видику, теперь заснуть не можете!

Алиса схватила табуретку, вскочила на неё и принялась ловить шуршащую крылышками по стеклу серую большую бабочку-совку.

— А правда её называют «мёртвая голова»? — спросила, усевшись в постели, полненькая Соня Голубцова. — Мне дедушка говорил в прошлом году на даче…

— Возможно, кто-то её так и называет. Но ничего страшного бабочка совершить не может. Комары у вас кровь пьют — вы почему-то не орёте… Вот, всё, поймала! И выпустила в форточку, видите? Улетела. Ей тоже тут у вас не нравится.

— А ты колыбельную нам споёшь? — поинтересовалась Катя Колпакова, сворачиваясь калачиком под одеялом.

Вчера было воскресенье, родительский день. Детишек помыли, подстригли, причесали, привезли им новые ночнушки и пижамки. Поменяли и бельё на кроватях, и потому палата выглядела празднично, нарядно.

— Обязательно спою! Только к ребятам ещё разок сбегаю. — Алиса вдруг вспомнила, что не видела в палате Дениса.

Он вернулся в отряд, где, как и обещали Чаркин с Вованом, ему никто не напоминал о случае в лесу. Вроде бы, Денис два раза побывал у Чаркина. Возвращался довольный, пожёвывая резинку. Но почему же сегодня, после отбоя, его нет в палате?

— А чего ты всё к мальчишкам да к мальчишкам? Они нам в волосы репьёвые шарики пихают! — надула губки отрядная прима Эвелина Белан.

Она обладала и впрямь роскошной шевелюрой, которую с трудом брала огромная массажная щётка.

— Я им сто раз про это говорила! — отмахнулась Алиса. — Может, вы сами организуетесь и дадите отпор?

— Да-а, организуйтесь! — обиделась Лина. — А потом к Марконе вызовут! Я один раз Белобородову шарик в трусы засунула на пляже, так он…

За дверью раздался топот, и в палату без стука ворвалась ватага мальчишек. Девчонки сразу, как по команде, завизжали.

— Алиса, Денис опять пропал! Его в палате нету! — сообщил Даня Бурый.

Они с Васей, получив внушение от физрука, как будто забыли про дразнилки, и теперь готовы были сдувать со своего товарища пылинки.

— Думали, он придёт, а его до сих пор не видно!

— Когда вы его встречали в последний раз? — Алиса соскочила со стула и схватила перепуганного Даньку за плечо.

— На ужине.

Бурый мелко дрожал. Все ребята из «Чебурашки» получили негласный приказ следить за Денисом и ни в коем случае не оставлять его одного.

— Он потом к Вовану пошёл, мы и отстали…

— Но дискотеки сегодня нет. Вован говорил, что в Выборг уезжает за кассетами!

Алиса вытолкала мальчиков из девичьей палаты и сама вышла следом. Беда пришла неожиданно, и потому ударила больно, жестоко.

— А колыбельную?! — хором закричали девчонки.

— Потом! Всё потом…

Алиса понимала, что должна спешить, принимать какие-то меры. Но какие именно? До планёрки чуть меньше часа. Неужели опять будут говорить об их отряде? От Людмилы Оленниковой никаких вестей. У бабушки тоже совесть не проснулась. Алиса немного расслабилась, понадеявшись на Чаркина с Вованом. Но, выходит, зря.

Не может физрук держать у себя восьмилетку после отбоя! В любом случае Денису полагается быть в постели. Неужели опять сбежал, и на сей раз ночью?.. Надеется, что его в темноте не заметят? А вдруг ребёнок действительно психически нездоров? Если он опять смылся, Алиса первая будет настаивать на медицинском освидетельствовании. Лишь бы найти его, задержать!

Но где искать? Куда он мог направиться? Почему ему всё время удаётся беспрепятственно покинуть территорию лагеря? Наверное, где-то есть лаз. Найти бы и заколотить, так ведь никто не покажет. Допустим, Денис выбрался на волю. Куда побежал потом? Опять к той берёзе? Или на залив, к лодкам? Решил на сей раз утопиться? А что, если уже успел?! Нет, невозможно больше так жить, надо действительно запереть его в клинику! К чёртовой матери всё, надоело, не могу каждый день париться! Никаких нервов на этого клопа не хватает…

— Мальчики, идите в палату и ложитесь! — распорядилась Алиса. — Мы разберёмся сами. Надеюсь, вы будете нормальными пацанами, и в моё отсутствие девочек обижать не станете. Спасибо, что сказали про Дениса! — И Алиса, скатившись с крыльца, опрометью кинулась в вожатскую.

Луны на небе не было, только по утрам виднелся тонкий стареющий серпик. И вечер, не в пример остальным, выдался прохладный, пасмурный. Весь день на берегу орали чайки, предвещая непогоду. Здорово, что мама вчера привезла батарейки для фонарика. Теперь можно будет и в лес наведаться, там Дениса поискать.

До планёрки она должна успеть. Одна, без чьей-либо помощи. Может, забежать к Чаркину? Вдруг он в курсе? Или Вован не уехал в Выборг? Всё-таки в первую очередь следует захватить куртку и фонарик…

— Значит, яблоки режете на дольки! — послышался за углом голос одной из поварих, тёти Нины.

Она просвещала не кого-то, а самое Маркону, и Алиса искренне им позавидовала. Отгоняя от разгорячённого лица пищащих комаров, она минуту-другую собиралась с мыслями. И слушала журчащий голосок тёти Нины, которую здесь называли шеф-поваром. Она проживала в Солнечном, и имела там сад в двадцать соток, выращивала уйму овощей и фруктов.

— А дольки пропускаете через мясорубку. На кило яблок надо двести грамм сахарного песка. Всё перемешать и на десять-пятнадцать часов оставить…

Тётя Нина казалась Алисе человекоподобным роботом, который мог говорить только о еде — других интересов у поварихи не было. Кулинарную книгу и даже сверх того она знала назубок. Говорили, что у тёти Нины дома хранится целая наволочка всевозможных рецептов, собираемых в её семье ещё с царских времён. Например, она умела готовить земляничный суп и прочие изысканные блюда, которые пользовались популярностью даже на вершинах власти.

— Потом — на огонь, пять минут кипятим и заливаем в подготовленные банки. Много времени не займёт, а брату понравится…

Дальше слушать Алиса не стала. Как сумасшедшая, ворвалась в вожатскую. Гульки на месте не было — наверное, опять выслушивала излияния девчонок из своего отряда «Ну, погоди!». Десяти-двенадцатилетние барышни уже начинали влюбляться и страдать. Кроме того, Гульдар обожали и более старшие, и потому каждый вечер на неё изливалась Ниагара откровений на тему романов с местными, туристами-автомобилистами и прочими заезжими гастролёрами.

А Гуля, в свою очередь, если Алиса изъявляла желание послушать, пересказывала самое интересное, не называя имён. Иногда целыми ночами Гулька вспоминала драмы и трагедии из серии «Летом я его любила, а зимой совсем забыла». Алиса, намучившись за день с малолетками, отдыхала под повествования о несчастной любви.

Но сейчас Гуля не была нужна Алисе. Начнёт задавать вопросы, советовать, соваться под руку. Увяжется, чего доброго, в лес, искать Дениса, а время очень дорого. Почему-то Алисе именно так и казалось, когда она, распахнув створки шкафа, искала засунутую куда-то куртку. Вывалила шмотки на кровать, куртку нашла, но едва не наступила на свалившуюся со стула гитару. И тут же вылетела вон, на ходу щёлкая кнопкой фонарика.

Может, ничего ещё не случилось, и переполох подняли зря. Но всегда лучше перестраховаться. Надо всё-таки эти игры в прятки кончать. Судя по всему, Чаркин тоже не нашёл подхода к Денису, иначе зачем мальчишке приспичило переть на рожон и нарушать дисциплину? Кстати, в родительский день к Денису опять никто не приехал, но деньги на жвачку, пепси и попкорн он откуда-то взял. Неужели у Чаркина?

Выбежав за проходную, Алиса метнулась сначала в одну, потом в другую сторону; и сама понимала, что поступает глупо. Так она никогда никого не найдёт. Кричать бессмысленно — Денис всё равно не откликнется, даже если услышит. Всё-таки куда он мог направиться? На станцию, в лес, к заливу? Или куда-то ещё? Фонари в лагере только на площадках, а на аллейках и тропинках его никто не увидит. Но надо, надо искать, ибо спросят с неё!

Алиса вернулась в лагерь. Как вихрь пронеслась к домику, где жил физрук. Света в окнах не было, а когда Алиса забарабанила в дверь, никто не отозвался. Пусто и тихо было даже на танцплощадке — значит, Вован действительно уехал и ещё не вернулся. Но где же тогда Денис?!

Алисе казалось, что всё это ей снится, и нужно только ущипнуть себя за руку. Чёрное августовское небо в россыпи звёзд, голубые фонари, слабый плеск залива. И музыка в чужой вожатской, похожая на горный обвал. Может, поставить коллег в известность и заняться поисками сообща? Нет, не надо. Лучше сперва попробовать самой.

Алиса крепко зажмурила глаза, постояла, подумала. На проходной можно не спрашивать — Дениса никто легально с территории не выпустит. Куда он может пойти — с этого и надо начинать. В город решил пробраться? Но он отлично знает, что бабушки в квартире нет, мамы — тем более.

Хочет отсидеться у кого-то из питерских друзей? Возможно. Но ночью электрички не ходят, нужно дождаться утра. Лето, тепло, переночевать можно в траве, в лесу, под перевёрнутой лодкой. Но там — водоросли, сырой песок. К тому же могут обнаружить — ночью по пляжу носятся рокеры на мотоциклах, шляется всякая гопота. Денис, наверное, устроился в лесу, недалеко от того места, где собирался повеситься. Там они не раз гуляли всем отрядом. Если мальчика в лесу не окажется, надо поднимать общелагерную тревогу.

Алиса тряхнула волосами, включила фонарь и побежала по тропинке, освещая деревья и кусты. Несколько раз упала, ушибла колено, но всё-таки, прихрамывая, снова заторопилась вперёд. Она не кричала, не звала Дениса, только до рези в глазах всматривалась в темноту, сердцем чувствуя, что ребёнок находится поблизости.

И не ошиблась.

Новые импортные батарейки давали мощный луч, и в свете фонаря вдруг явственно прорисовывалась маленькая фигурка под той же самой берёзой. Денис сидел, скорчившись под деревом, закутанный в оранжевую куртку с капюшоном и поджав под себя ноги. Алиса раза два в дождливые дни видела его в этой куртке. Про себя отмечала, что сшита она из материала, который используется при производстве палаток. Наверное, хорошо защищает от дождя, ветра и холода. В такой вполне можно переночевать, как в спальном мешке, а капюшон будет вместо подушки. Скорее всего, с Урала привезли, здесь таких нет. Эксклюзивный экземпляр, сшитый по мерке Дениса.

Когда поляна внезапно осветилась так, что стала видна каждая травинка, а особенно отчётливо — поломанная ветка берёзы, Денис вздрогнул и обернулся, закрывая глаза ладошкой. Алиса тут же выключила фонарь, кинулась к мальчику. Схватила его за плечи, прижала к себе, не думая ни о наказании, ни о планёрке, ни об оставленных в палатах детях. Ни о чем, кроме того, что Денис никуда не сбежал, ничего с собой не сделал, что он жив и здоров, а это — самое главное…

Мальчик приготовился к тому, что его сейчас заругают, возможно, даже дадут по шее. Сжался так, что чуть не пропал под своей курткой целиком. Он ожидал увидеть парней-вожатых и больших ребят, а, в худшем случае, и милиционера. Когда понял, что они с Алисой на полянке вдвоём, осмелел и улыбнулся. Улыбка получилась жалкая и вымученная, но Алиса в темноте ничего не видела.

Того, что произошло потом, Денис никак не ожидал. Алиса принялась беспорядочно целовать его, гладить по голове, заглядывать в глаза и часто встряхивать, как будто пыталась привести беглеца в чувство. Потрясённый Денис не сопротивлялся, только что-то бессвязно бормотал, жмурился и весь дрожал — всё же, несмотря на куртку, он замёрз ночью в лесу.

— Ну, что ты всё время вытворяешь? Скажи, что тебе нужно! — Алиса держала его крепко-крепко, и мысленно клялась никуда больше мальчишку не отпускать.

В Денисе всё время жила какая-то трагическая тайна. И Алиса окончательно поняла это только сейчас. Опять вспоминала разговор с его бабушкой, потом — вчерашний родительский день. Если бы не угощения, полученные от Чаркина, Денис выглядел бы забытым и заброшенным.

— Что ты из меня жилы тянешь? Что хочешь доказать? Тебя опять дразнили? Скажи честно!..

— Н-нет…

Денис заикался, чего раньше с ним никогда не бывало. Даже после попытки самоубийства речь его осталась без изменений.

— Тогда что же? Подрался? Старшие обижают? Не молчи, я должна знать! Почему ты опять удрал, да ещё ночью? Снова хочешь повеситься?

— А на чём? Полина Фёдоровна от меня верёвки прячет, А брюки скрутить не получается. Я пробовал, — простодушно ответил Денис. — Но ты не бойся. Я больше убиваться не буду.

— И за это спасибо! Не врёшь? — Алиса плотнее укутала Дениса в его куртку, сверху накинула ещё и свою.

Они сидели под берёзой на полянке, тесно прижавшись друг к другу. Светящееся белое дерево склонялось над ними, трепетало листочками в темноте, что оно тоже что-то говорило — утешало, ласкало. И потому казалось, что их здесь трое, — вместе с берёзой.

— Не вру. Я убежать хотел. И опять убегу!

Денис говорил тихо, но твёрдо. Так, что Алиса сразу поверила.

— Но если ничего не произошло, почему ты решил убежать? Кстати, куда именно? Бабушка в санатории, мама на Урале. Один будешь дома жить? Не думаю, что ты собрался на необитаемый остров…

— Что я, больной? — обиделся Денис. — У друга буду жить в Питере. Я его предков знаю. Они сейчас в Турции, а его с бабкой оставили. А если она не разрешит, другие пустят. Пацанов в классе много. Я здесь всё равно не останусь, так и знай. Есть и пить ничего не буду, если меня опять в лагерь запрут. Вены себе порежу. Лучше так отпусти!

— Я не имею права отпускать тебя, Дениска. Скоро твоя мама приедет. Мы с ней договоримся, — немного приврала Алиса, лишь бы утешить Дениса. — А до тех пор ты никуда удирать не должен. Пусть всё будет по закону. Ведь тебя всё равно найдут и вернут в лагерь. Мы не имеем права отпускать тебя одного. Ты ещё маленький, понимаешь? И никак не можешь сам отсюда уехать. Не только ты — никто не может, даже из первого отряда!

— Мама опять меня оставит, — обречённо вздохнул Денис.

— Наверное, на сей раз заберёт. Только ничего больше не вздумай с собой делать. Ведь если умрёшь, то никогда больше не воскреснешь. И никому ничего не докажешь. Да, у некоторых народов принято вешаться на воротах обидчика, но не у нас. У нас враги такому исходу дела только порадуются. Никто тебя жалеть не станет. Скажут, что ты дурак или сумасшедший.

Алиса говорила нарочито грубо, понимая, что Денис больше всего на свете боится именно этого.

— Ты не станешь героем, напротив, опозоришь себя, и всё. Давай лучше вместе искать выход из положения. Честно говоря, я надеялась, что Сергей Николаевич к тебе дорожку найдёт. Другие-то от него без ума. И ты поначалу был доволен. Два раза был у него, возвращался в нормальном настроении. Говорил, что учишься фотографировать…

— Да, сначала мне нравилось, — пробубнил Денис куда-то в сторону.

Алисе приходилось сильно напрягать слух, чтобы разбирать его слова.

— А потом? Что-нибудь произошло? Почему тебе разонравилась фотография?

Алиса представляла, что ей придётся выслушать утром от Марконы, Юрченко и прочих. К началу планёрки она, конечно, опоздала, а потом и вовсе не нужно приходить. Лучше обсудить всё утром, когда люди отдохнут. Сейчас важнее всего начистоту поговорить с Денисом.

— Да не фотография… — всё так же невнятно возразил мальчик.

— А что? Вы упражнениями какими-нибудь занимались? Ты же в сокс хотел учиться играть… Он не стал тебя учить?

— Я всякое видел у Сергея Николаевича, — немного поразмыслив, сообщил Денис. — И мальчишки большие говорили…

— Что ты видел? Я никому не передам, обещаю. Но мне ты должен сказать. Физрук тебя как-то обидел? Что там произошло?

— Он меня не обидел.

Денис, наморщив лоб, добросовестно вспоминал каждое слово, чтобы угодить Алисе. Ему хотелось поделиться увиденным и услышанным с кем-то из взрослых. Но так, чтобы те при этом не отмахивались, не говорили гадости, не смеялись над ним.

Мальчика завораживала тишина ночного леса, таинственность их сокровенной беседы, безлунное небо и звёзды. Всё, что сейчас окружало их с Алисой — маленьких и таких одиноких под огромным небом. Сомнения в том, хорошо ли он поступает, по сути дела сдавая педагога вожатой, улетучились от осознания Денисом искреннего желания Алисы помочь ему, поддержать, успокоить.

Денис уже давно не видел мать, а бабушку он не хотел видеть и сейчас. И потому Алиса Янина, черноволосая порывистая девушка, похожая больше на пацана, внезапно стала для него самым близким и родным человеком. Она — живая, нежная — дышала рядом, и Денис совсем успокоился.

— Скажи толком, чем тебе не угодил Чаркин! Если не обижал, и фотография нравилась… Ты видел нехорошие дела какие-нибудь?

Алиса и сама не до конца понимала, чтоб подразумевает под словами «нехорошие дела», но предполагала, что это связано с Вованом и его дискотеками.

— Сергей Николаевич сказал, что я — типажный кадр! — Денис говорил шёпотом, но Алисе казалось, что он кричит. — Обещал для журнала и Интернета сфоткать…

— Что значит «типажный»? — не сообразила Алиса.

— Голубоглазый и светленький. Сказал, что «бабок» много даст. — Денис потянулся к Алисиному уху, прикрыв губы ладошкой, хотя рядом никого не было. — Каждую неделю обещал платить за съёмки…

— А за что деньги-то? — Алиса догадалась и похолодела. Ничего себе, физрук! — Дениска, сейчас же признавайся, что ты там вытворял! Ты раздевался перед ним? Тебя фотографировали в таком виде?! — Алиса чуть не плакала.

Не хватало ещё теперь встретить Чаркина на планёрке! Подойдёт, начнёт с улыбочкой спрашивать, как Денису нравятся его занятия. И в морду не дашь, потому что сама и будешь во всём виновата. Интересно, знает ли про это Маркона? Наверное, нет. Но какая же она в таком случае дура!..

— Надо было у джипа голым сняться, в пионерском галстуке. Пацаны снимались за четыреста рублей. Он классно платит. Мне сотняру обещал за фотку без трусов. Из других отрядов уже в фильме играли…

— А ты?! — Алиса стиснула локоть Дениса так, что мальчик вскрикнул.

— А я убежал. Не хочу без трусов, я уже большой! — буркнул Денис, отворачиваясь. — Даже в бане не стал…

— И что он при тебе снимал мальчиков… так? — ужаснулась Алиса. — И вчера, в бане, тоже? Куда родители смотрели?..

— Нет, при мне не снимали. Они на пляж ходили. Сказали, что меня убьют, если проболтаюсь. Ты ничего им не говори, ладно?

Денис умоляюще смотрел на вожатую. Теперь он пожалел о своей откровенности, но было уже поздно.

— Конечно, не скажу! — Алиса и впрямь не знала, как себя вести.

Она не имела права выдать Дениса, которому ничего хорошего в таком случае не светило. Мальчишки, уже развращённые и купленные Чаркиным, не остановятся и перед «тёмненькой». Особенно горячие головы могут и пристукнуть ребёнка потихоньку. С десяти-двенадцатилетних какой спрос? Они не подлежат даже ограниченной уголовной ответственности. Спишут на пацанву, но совершат расправу, возможно, Чаркин с Азибаевым.

Вот, значит, откуда проистекала их забота о душевном покое малютки! Вот для чего физруку потребовался симпатичный ребёнок! Гульдар рассказывала об учителях-бойлаверах, которые любили только мальчишек. Девочек в упор не видели, брезговали ими. А подростков звали играть в «Денди», поили вином, давали лёгкие наркотики. И не только лёгкие… Юрченко сообщил, что троих с героином поймали. Значит, клиентура физрука. В авторитете они с Вованом…

Откуда оба здесь взялись? Где же была бдительная моралистка Маркона? Сказать бы ей про это и посмотреть, какая будет физиономия… Нет, ни в коем случае! Чаркин выкрутится, дети ничего не подтвердят, а им с Денисом не поздоровится. Думай, думай, голова, больше думать некому! Ведь нужно возвращаться в лагерь! Странно, но Алиса не представляла себе, что бойлавер может обнаружиться в их «Чайке». Да ещё к восьмилетнему пристал, обычно их «лолиты» старше…

— Он мой портрет щёлкнул, — после непродолжительного молчания сообщил Денис. — И на пятьдесят рублей мне жвачки, шоколадок накупил. Я всё съел. — Мальчишка не знал, хорошо это или плохо. — Но я не голый был, честно! А других на камеру снимали и выкладывали в Интернет. Сергей Николаевич говорил, что я богатым буду. Когда в школу пойду, он станет за мной приезжать и увозить меня будто бы на соревнования. А на самом деле — в гостиницу. И я должен целый сериал сыграть…

При таком отношении к ребёнку, как у Оленниковых, этим и закончится. Никому, кроме педофила Чаркина, бедный Дениска не нужен. Среди таких, как он, бойлаверы и вербуют свою паству. Отца нет, матери не до него, а в тёплой компании — любовь и ласка. Да ещё деньги, пойло, вкусная еда, поездки на джипах, отели, бары, прочие прелести жизни. Сначала Денису будет стыдно, потом он себя переборет. Выбора у него, по сути, нет. Нужно к кому-то прислониться, и Чаркин охотно подставит плечо.

Людмиле надо рассказать, когда приедет, чтобы оценила ситуацию. Но получится скандал, огласка, и Чаркин всё спишет на клевету. У таких, как он, везде свои люди. Иначе не обнаглели бы до невозможности…

— Денис, а Вован там был? Ну, когда ребята голые снимались? — запинаясь, спросила Алиса. Ей хотелось прополоскать рот и вымыть руки.

— Был. И тоже с ними что-то делал, я не понял, без трусов…

Алисе показалось, что под ней колышется лесная, переплетённая корнями почва. Столько проблем разом свалилось, а помощи ни у кого не попросишь. Мама, если узнает, с ума сойдёт, потребует немедленно покинуть этот лагерь. Может, плюнуть на всё и забыть? Сами хотят дядькам задницы подставлять, пусть подставляют. Из её-то отряда к Чаркину никто не ходил. Кроме Дениса…

Забери его мать, проблемы сами решатся. Но надо эти несколько дней как-то прожить. Поддержать парня и не сорваться самой. Ведь придётся лицезреть эти две рожи и делать вид, что ничего про н их не знаешь…

— Ненавижу взрослых! — вдруг с тихой яростью произнёс Денис и снова замолк. Его тельце под двумя куртками напряглось, окаменело.

— Почему? — удивилась Алиса. — Всех взрослых? За что?

— Они всё время ругаются и врут! А сами говорят, что надо быть добрым и правдивым, — выдавил Денис сквозь зубы.

— Неужели все только врут и ругаются? И учителя? И родители твоих друзей? — Алиса до крови закусила губу, чтобы не разреветься.

— Да. Одна Оксана Валерьевна хорошая. Она и замуж не выходит.

— Кто такая Оксана Валерьевна? — машинально спросила Алиса.

— Мама моей подруги. Они в Москве живут. У Октябрины тоже папы нет, но Оксана Валерьевна сказала, что отчима ей никогда не приведёт.

— Всё, Дениска, пойдём спать. Утро вечера мудренее.

Алиса поднесла к фонарику руку с часами. Планёрка уже началась. На ней предполагалось обсудить свежую ситуация с «комнатой смеха», в которой девчонку из старших защекотали до потери сознания. Таня Ларина еле её откачала.

— Давай так решим. До приезда мамы тебе всё равно придётся жить здесь. Будем делать вид, что ничего не произошло. К Чаркину ты дольше не пойдёшь. Скажу, что ты занят в отряде. Короче, придумаю что-нибудь. На несколько дней от него отвяжешься, а после этого тебя заберут. Но сейчас не стоит обострять отношения. И голодовку объявлять ни к чему…

Внезапно совсем рядом раздался пронзительный женский вопль и тут же умолк, как будто кричащей заткнули рот. Голос показался Алисе знакомым, но опознать его сразу не получилось. Алиса оглянулась и сжала руку Дениса.

— Тише! Слышишь? Интересно, кто здесь?

Алиса едва шевелила губами, но Денис слышал её и реагировал. Он хотел ответить, но тут затрещали ломаемые ветки, потом раздалась грязная ругань. В лесу находилась одна женщина, и с ней несколько мужчин. Почти всех их Алиса знала по голосам, но от волнения никак не могла сообразить, кто же оказался на полянке вместе с ними.

Почему-то захотелось убежать — сработал самый древний человеческий инстинкт. Алиса схватила Дениса за руку и потащила его в кусты.

— Молчи, не шевелись! Замри, понял?

— Понял!

Денис совершенно не испугался. Он воспринимал происходящее как увлекательную игру, а вот Алису била крупная дрожь.

Почему женщина кричала? И кто она? Это не местные, не какая-то чужая компания. Все свои, из «Чайки». Пьяная орава болтается по лесу, возможно, с комаровскими забулдонами, как уже не раз бывало. И с ними Люция Бражникова, как водится. Надавала авансов, а платить не желает…

На полянку вышел высокий плечистый мужчина в тёмном спортивном костюме, и Алиса тотчас же узнала физрука Чаркина. Компанию Сергею Николаевичу составили Вован Азибаев, Боря Артемьев и двое незнакомых, коротко стриженых молодых людей в кожаных куртках и мешковатых брюках.

Увидев самых настоящих «братков», Алиса окончательно потеряла дар речи и застыла. Ей казалось, что кровь леденеет в жилах, а глаза превращаются в стекляшки. Денис сжимал её ладонь, будто хотел успокоить и подбодрить.

Ещё один бандит вытащил на полянку Люцию Бражникову и грубо швырнул её под берёзу. Даже в темноте Алиса увидела, что «Санта Лючия» вся в поту, синяках и крови. Боди на ней было разорвано, брюки из кисеи до половины спущены. Всегда чистые, красиво уложенные волосы безобразными сосульками свисали на лоб. Видимо, серьёзный разговор происходил в другом месте, а продолжить его почему-то решили здесь, на пропахшей черничным листом полянке.

Люция, тихо скуля, лежала на том самом месте, где только что сидели Алиса с Денисом.

— Ты бы проверил, нет ли здесь кого, — тихо сказал физрук Борису.

— Кому здесь быть-то? Дети спят давно. А потрахаться и в вожатской можно.

Боря всё-таки обошёл полянку по периметру, но в кусты не полез. Вован стоял над Люцией и тяжело, со свистом, дышал.

— Ну, чего уставился, лось сохатый? Трахай! — приказал Чаркин.

— Нет… Не могу. Не хочу! Я люблю её, Серый. Я всё понял, и она поняла. Мы искупим, отпашем. Она сгоряча ботала, век воли не видать! Не надо нам ничего. Я был против, ты знаешь. Я знал, что Романычу не понравится такой базар…

— Да, вам уже действительно ничего не будет надо, — прошипел Чаркин. — Законник грёбаный, Атосик сраный, давно ли в зоне парился? Кому обязан всем, что имеешь? Не Романычу ли? На кого вздумал хвост поднимать? Урод паршивый…

Чаркин говорил спокойно, даже весело, но Алиса цепенела от его голоса. Ладно, что Денис почти ничего не понимал, смотрел во все глаза, как на экран, где показывали интересное кино. Привыкший к подобным сценам в фильмах, мальчик не запаниковал и не стал задавать вопросы.

— Вован, ты ведь знаешь, что я гнилые зубы с корнем рву. Сколько раз уже… Чтобы другие, здоровые, не заражались. И потому пощады ни ей, ни тебе не будет. Хозяин не может более вам верить. Значит, не хочешь поиметь её напоследок? Может, ребят угостишь? Что такой сучке трах на круг? Только кайф словит перед смертью…

— Серый, она же баба! Дура! Захотела лишнего! Это же фуфло, не заложит она — самой же чалиться придётся. Люля в говне по уши! И семья у неё, дети. Двойникам по три года. Мы хозяину можем ещё послужить. Литерить будем даром. Всех загасишь, Серый, где новых верняков возьмёшь? Думаешь, мы ссучились, а они чесняками останутся? У меня на товар претензий не будет. Мне моей доли не надо. Всё бери, реализуй. «Тачку» прихвати мою — в Выборге стоит, только что растаможил. Ты же знаешь — я в законе. Я за тебя на перо пошёл…

— Знаю, было. Я-то я долг тебе отдал. Романычу представил, о шлюхе твоей позаботился. Но теперь вы с ней за грехи пострадать должны. Я не подписывался на всю жизнь тебе жопу лизать, — спокойно возразил физрук. — И так слишком много расходов через вас. Грязно работаешь, Вован, а подтирать нам приходится. И прокурору дай, и «следаку», и ментам. Мне надоело терпеть убытки и слушать угрозы. Я так и так стану твоим наследником. Как мы с тобой договаривались? Ты много наобещал, а выполнил мало. А твои услуги мне уже не требуются. Таких, как ты, я много найду. А как она — тем более! — Чаркин пнул Люцию в бок. — Только, зная о вашей участи, они будут послушными. Ладно, хватит базарить. Мне на планёрку пора. — Чаркин кивнул Боре Артемьеву.

Тот наклонился над Люцией и, схватив её своими лапищами за горло, принялся душить. Алиса из кустов видела, что Борис натянул кожаные перчатки и только потом взялся за дело. Силы были неравными, и вскоре Алиса с Денисом услышали хруст сломанных позвонков. Тут же во мраке, ещё более сгустившемся над поляной, закаркали вороны.

Алиса хотела рукой закрыть глаза Денису, чтобы он не видел происходящее, но боялась даже пошевелиться. То, что её знакомую, коллегу, с которой они ещё за ужином мило болтали о пустяках, убили, да ещё у них на глазах, да ещё по приговору милейшего преподавателя физкультуры, заставило Алису поседеть. И усугублялся кошмар тем обстоятельством, что палачом стал добродушный душа-рубаха Борька Артемьев, который, как считали в лагере, и мухи не обидел бы. Остальные незнакомцы внимательно, но невозмутимо наблюдали за происходящим. Им подобное приходилось видеть чуть ли не каждый день.

— Бери её за горло! — велел Чаркин Вовану.

Тот, сломленный и дрожащий, подчинился, надеясь покорностью умилостивить своего мучителя.

— Души! Ну! Слышишь? Сильнее! Старайся! Как будто бы ты вне себя от ярости! Как если бы она тебе изменила! Она тебя ведь подставила, Вова! Жил бы… — Чаркин глубоко, через нос, дышал. — А теперь тащи под мышки к берегу!

Полумёртвой от ужаса Алисе почудилось, что физрук просто проводит зарядку или учит детишек премудростям игры в сокс. А, может, азартно наблюдает за сражением в пионербол.

— Ты задушил её в аффекте, а теперь хочешь спрятать труп. Куда? Да под лодочку. Смотри мне, без выпендрёжа! Ребята, подстрахуйте его! — распорядился Чаркин.

Собравшиеся вокруг него молча кивнули и пошли рядом с Вованом. А тот, пыхтя и обливаясь потом, поволок потяжелевшее тело Бражниковой к берегу Финского залива.

Когда их голоса стихли, Денис шевельнулся под локтём у Алисы.

— Слушай, а они её взаправду замочили? И Вована тоже кокнут?

— Перестань… такими словами… — Алису вырвало.

Немного отдышавшись, она, всё ещё стоящая на коленях, стала придумывать какую-нибудь правдоподобную историю, объясняющую отсутствие на планёрке. По крайней мере, опоздают и Боря с физруком. Вован в библиотеке появлялся очень редко. Значит, не одна Алиса Янина проигнорировала сие сакральное мероприятие. Наверное, ей даже не влетит от Марконы. Но уж лучше бы влетело…

А после Чаркин и Артемьев явятся, как ни в чём не бывало? И тело Люции найдут местные, когда придут утром отвязывать лодки? Похоже, и Вована не помилуют, но это уже не Алисино дело. Самое главное сейчас — не дать повода заподозрить, что компанию Чаркина в лесу видели.

— Денис, сделаем так…

Алиса слышала клацанье собственных зубов. А рук и ног она вообще не чувствовала, будто в позвоночник сделали укол. И вдруг в нём сильно запульсировало, задёргалась кожа на спине и на голове. Волосы сами собой встали дыбом. Но Алиса должна была казаться спокойной, насколько позволяла ситуация, — ведь рядом был ребёнок.

— Я нашла тебя на станции. Запомнил? Ты хотел убежать в город. Я поймала тебя на платформе, как в тот раз. Ни в коем случае не говори никому ни про лес, ни про это… Иначе мы погибли! Понимаешь?

— Не тупой!

Денис, как и все дети, не воспринимал горе и смерть всерьёз. Его больше интересовало, как придётся врать Марконе и выгораживать Алису, за ещё хранить кошмарную тайну, за которую могут убить.

— Только не забудь, ладно? Я приведу тебя как будто со станции. Про Чаркина даже не упоминай. Марконе скажешь, что скучаешь, не можешь больше здесь быть. Ну, как раньше говорил. Станет ругать — плюнь на неё. Главное, чтобы нам с тобой поверили. А я тебя потом выручу. Ты чуть не сел в последнюю электричку — так и говори. И не показывай, что знаешь про Люцию и Вована…

— Усёк!

Денису теперь уже хотелось вернуться в лагерь. Отступили в далёкое прошлое собственные страдания, тоска, слёзы, попытка самоубийства и насмешки приятелей. Теперь он стал не таким, как все, а особенным, посвящённым, много повидавшим. Глупости, забивавшие головёнки сверстников, остались где-то внизу, на грешной земле. А он, Денис Оленников, воспарил под облака, неизмеримо вырос в собственных глазах.

— Если собьёшься или запутаешься, всё пропало! — Алиса хотела уже выйти из кустов, но вспомнила о главном. — В лагерь приедет милиция. Так вот, тебя допрашивать нельзя без твоей мамы, без её разрешения. Но кое-какие вопросы тебе, между прочим, могут задать. Ментам тоже говори, что был на станции. С тебя спроса нет. То, что нужно, я сама им скажу. Всё усвоил, или повторить? Это наша жизнь или смерть, помни всё время!

— Да всё, всё! Без проблем! — Денис весь светился от возбуждения.

— А теперь пошли. И смотри, при Марконе или пусть даже при Никите не подмигивай мне, не делай никаких знаков. Ты ничего про Люцию не знаешь. Мы только что вернулись со станции. Сейчас темно, и никто не может точно сказать, были мы там или нет. Веди себя спокойно. — Алиса не знала, получится ли это у неё самой. — Сейчас я уложу тебя спать, а сама всё-таки покажусь на планёрке. Доложу, что отловила тебя на платформе. Мы должны говорить одно и то же, чтобы всё выглядело правдоподобно.

— Ага!

Денис скорчил равнодушное лицо. А Алиса уже в который раз позавидовала лёгкости и непосредственности детского восприятия мира.

— Нам нужно попасть на дорогу к станции, причём незаметно. Как здорово, что нет луны!

Алиса старалась сделать голову пустой и пока не думать о пережитом. Непослушными руками она стащила с мальчика обе куртки.

— Ну, так! — Денис на четвереньках выполз из кустов.

А Алиса боялась даже взглянуть в ту сторону, где на траве, наверное, осталась кровь Люции Бражниковой. Вожатая отряда «Чебурашка» понимала, что сегодня у них с Денисом началась совершенно другая жизнь. И если ребёнок, кажется, пришёл в себя, то сама Алиса до утра, возможно, лишиться рассудка…

Глава 2

«Коль боишься поцелуя, постарайся не любить. Ведь любовь без поцелуя никогда не может быть», — прочитала Алиса на обложке толстой тетради, которую неделю назад Гуля принесла в их вожатскую.

Тетрадка была наполнена наивно-откровенными описаниями сексуальных сцен между девчонками, как правило, красивыми и добрыми, и мальчиками-юношами. У тех характеры разнились — были и рыцари, и подлецы, и откровенные злодеи. Содержала тетрадка и девичьи правила любви, которые воспитанницы лагеря по мере сил старались соблюдать.

Читая от нечего делать выстраданные постулаты, Алиса с удивлением обнаружила, что сама любовью никогда не интересовалась, несмотря на страстный «испанский» характер. И уж точно не анализировала поведение парней — как Он взглянул, куда поцеловал, в каком месте сжал руку. Алиса совершенно искренне не понимала, какая во всём этом заключается прелесть. Что может привлекать в прыщавом, не имеющем мускулатуры юнце, у которого нет ни жизненного опыта, ни знаний, ни, наконец, денег и положения в обществе?

Она подозревала девчонок в конформизме, в желании просто не отстать от других. Влюбляться обязательно нужно в двенадцать лет, в тринадцать — делать первый аборт. А после — томно курить в баре, обсуждая технику орального секса, чтобы больше не влипнуть. Все газеты и журналы были переполнены инструкциями по кувырканию в постельке; тут же помещались иллюстрации. Телик показывал то же самое. В Интернете тоже не пропихнуться. А зачем? Все всё знают. Ведь не пресёкся же до сих пор род человеческий…

Подруги в университете, коллеги-вожатые в лагере предлагали Алисе сходить к врачу и проверить гормональный фон. Крупные черты лица, порывистые движения, усики, вечные джинсы и ковбойки, неприятие изящной женской обуви и прочих милых прелестей туалета — разве так должна выглядеть современная девчонка? Её и раздеть никто никогда не захочет, разве что «голубой». Для чего ей, дурёхе, дано главное оружие, если оно до сих пор пылится в ножнах? «Ты же красавица, Кармен, должна мужиков завлекать одним своим взглядом, а сама корчишь из себя недотрогу! Так и прокукуешь в школе весь век. Увянешь, как несорванная алая роза…»

А мама радовалась, потому что не испытывала неудобств в связи с дочкиными романами, не водила её по врачам и не думала, как избавиться от будущего внука. Алиса ответственно подходила к любому шагу, и в лагерь её можно было отпустить со спокойной душой. Над ней не нависали религиозные запреты, как над Гульдар, но их вожатская оставалась, единственная в лагере, островком тишины и чистоты.

Больше ни с одной вожатой Гуля и Алиса жить не хотели. Перспектива спать под скрип расхлябанных кроватей их не привлекала, а запретить соседкам принимать бой-френдов они не могли. Так они и жили, негласно прозванные монашками, и читали откровения в тетрадках только для развлечения.

Гуля знала, что осенью выйдет замуж по сватовству, и поэтому приехала «на отряд» в последний раз. Алиса же своей судьбы не ведала и полагалась на волю Провидения. Собиралась после окончания университета преподавать в школе, но втайне грезила о научной работе и великом открытии. Идеалом для неё были супруги Пьер и Мари Кюри. Во всяком случае, семейную жизнь Алиса никогда не противопоставляла карьере. С мужем, который посягнул хотя бы на одну из её привычек, Алиса жить не собиралась — ведь её привычки не были дурными или вредными.

Так считала Алиса раньше, до вчерашнего позднего вечера. Теперь же, сидя перед зеркалом с дурацкой тетрадкой на коленях, глядя на свои виски, будто присыпанные мелом, Алиса думала, что никогда не найдёт в себе сил приблизиться к мужчине. После того, что довелось увидеть из кустов, она воспринимала любые поцелуи, объятия и всё, что за ними обычно следовало, как насилие, как убийство.

Соседки и мамины сослуживицы пеняли Лолите Эрнестовне, что зря она воспитала дочку мужененавистницей. Один подлец Мишка Янин, которому была нужна ленинградская прописка, не может олицетворять собой всё мужское население. Придравшись к тому, что Лолита родила ему дочку, а не сына, он всяческими провокациями, скандалами и, наконец, откровенной изменой довёл дело до разрыва.

Но мама не воспитывала Алису в ненависти к мужчинам. Просто она не внушала дочери мысль о непременном раннем браке как о счастье, панацее от всех бед и главном смысле жизни. Не внушала, потому что сама двадцать два года назад сделала непростительную глупость. Поверила в этот вздор, пропагандируемый официально и охотно поддерживаемый кумушками с лавочек.

Олимпийским летом Лолите Суарес было двадцать семь. Она работала инженером-технологом на абразивном заводе. Была серьёзной, задумчивой, возвышенной. Несмотря на свой южный темперамент, старалась в авантюры и склоки не ввязываться. Но всё равно на яркую красавицу наседали со всех сторон, каждый день спрашивая, скоро ли она позовёт друзей и сослуживцев на свадьбу.

Родителям было стыдно выйти во двор, потому что дочка засиделась в невестах. И они без колебаний дали согласие на прописку в трёхкомнатную квартиру командированного из Рыбинска на Лолитин завод Михаила Янина. А через два года им пришлось перебираться из просторной «сталинки», из Автово, в «хрущёвку» близ Серафимовского кладбища. Свою законную площадь Янин отсудил не торопясь, по-хозяйски. Потом умер Лолитин отец Эрнест Суарес, и Алиса с мамой и бабушкой Мананой Георгиевной остались втроём.

Сейчас бабушка в больнице, надо с ней как-нибудь забежать. Только вот когда получится такая встреча? И что ей рассказать? Бабуся ведь сразу заметит, что с внучкой случилась беда. Лишь бы седина до тех пор пропала. Неужели придётся закрашивать в двадцать-то лет?

Чтобы немного отвлечься, Алиса снова раскрыла тетрадку и принялась читать заговоры на «присуху» любимого. Когда дошла до молитвы о наслании любовной тоски: «Иди к крыльцу, к моему дворцу, к моим сеням, к моему порогу, по моим следкам. Я тебя никому не отдам. Слово, замок, язык. Аминь», её разобрал нервный смех. «Присуху» нужно было читать девять раз, выглядывая в окно, и в начале называть имя любимого вместе со словом «раб».

Алиса уже собралась ознакомиться со способом заставить любимого каждую ночь видеть себя во сне, но в это время хлопнула разболтанная дверь вожатской.

— Аличе, тебя следователь вызывает! — Гульдар вошла в комнату и села верхом на табуретку. — Хочет с тобой поговорить. Я их себе другими представляла. Такая классная тётка! Целую очередь опросила, и всё так вежливо, ласково! Менты-то уже пару раз за пивом бегали, а она работает…

— Гуль, а что в лагере говорят? Такие все тихие ходят, понурые. Вована жалеют? — Алиса еле ворочала языком.

Подруга ведь ничего не знала. Думала, что два трупа появились на берегу залива в результате любовной ссоры. Такую версию Чаркин, судя по всему, придумал уже в лесу и сумел навязать окружающим.

— Девчонки по углам шепчутся. И в тетрадки пишут слезливые истории про Люлю и Вована, — грустно сказала Гульдар. — Так я и знала, что эти дискотеки плохо кончатся! Пьют, ширяются, всякое такое… Вот и результат. Сперва её избил, потом задушил, аж шею сломал, а потом себе в живот нож всадил. Местные утром порыбачить решили… Первым нашли Вована, он на песочке лежал, лицом вниз. И вокруг — кровища! Кошмар! А Люлю собака отыскала, овчарка. Она с рыбаками пришла. Под перевёрнутой лодкой… Вся в рубцах, в синяках, оба глаза подбиты. Чего у Вована, совсем крышу снесло? Наширялся сверх меры? Или садо-мазо? Не знаю… И никто не знает ничего. Думали, что в Выборге, у него мать там живёт. Но Люля-то должна быть на вечерней планёрке… Аличе, а очнись же! Я понимаю, жутко всё это. Директор и Маркона в шоке. Спорят, нужно лагерный флаг приспускать или нет. Но «Мурзилки» к своему чёрную ленточку привязали. Плачут сидят. Боятся на улицу выходить. Пацаны из-за Вована постановили все дискотеки до конца сезона отменить. Портрет его поставили на крыльце, свечи зажгли. Хоть и дурацкая гибель, а на ребят действует… Аличе, ты слышишь меня? У тебя же порядок в отряде! Даже Маркона сегодня хвалила. Тебе ведь удалось Дениса с электрички снять!

— Да, в последний момент. Сама чуть под платформу не свалилась. Темно было.

Алиса смотрела в угол. Она не любила врать, но сейчас была вынуждена это делать. Даже Гулька не могла узнать правду.

— И нормально, чего ты! Не свалилась же! Сходи к следователю. Скажи, что как раз тогда на вокзале была. И всё! Привлекать-то некого. Менты между собой говорили. Преступник мёртв, можно дело закрывать. Все эти допросы — пустая формальность.

— Хорошо, иду. Паспорт брать? — Алиса выдвинула ящик тумбочки.

— Конечно.

Гульдар спрятала в борсетку свой, старый — ей всё равно предстояло осенью сменить фамилию. Алиса выправила себе новый паспорт перед самым отъездом в лагерь.

С малиновой книжицей в руке она вышла из вожатской. Тихий пасмурный день гармонировал с траурной атмосферой «Чайки». Настоящие чайки орали в сером небе. Вот-вот должен был пойти дождь, и кусты, как положено в августе, разом потемнели.

Из-за забора, с пляжа, доносилась песня Пугачёвой «Мадам Брошкина» — там, на воле, не знали лагерных печалей. «А я такая, блин, такая, растакая, но мой поезд ушёл…» Алиса вспомнила выдуманную историю про электричку. Следователя, наверное, обманывать нельзя. Вдруг всё откроется, и она сама станет преступницей? Но как откроется, если про них с Денисом никто ничего не знает? Даже если Чаркина всё же возьмут — за убийство или за растление малолетних — он всё равно не сдаст их, потому что это невозможно.

«Я знаю, что у неё, неё, неё душа кошкина! — доносилось с пляжа.

Почему-то Алисе стало уж совсем тоскливо и горько. «А я хорошая, мадам Брошкина!» Когда Алиса слышала эту песню, сразу вспоминала маму, её взаимоотношения с отцом, старух на скамейке в Питере. Мимо них опять придётся пройти к подъезду в Новой Деревне. Жуткое место — рядом кладбище, свалка, крысы бегают, кругом гаражи и авторемонтные мастерские. По Сестрорецкой ветке грохочут поезда, и ночью мерцают блуждающие огоньки. Потому только там и удалось найти трёхкомнатную квартиру-распашонку, чтобы поселиться вчетвером, да ещё выделить двенадцать метров в коммуналке бывшему зятю Михаилу Янину…

— Алиса идёт! Привет! — загалдели ребята, собравшиеся у входа в библиотеку.

Около дверей скучали два милиционера, которые по одному пропускали вожатых и старших воспитанников к следователю. Денис, как ни в чём не бывало, болтался тут же и жевал резинку, швырял пластмассовую тарелочку. На него никто не обращал внимания — считали маленьким, для следствия бесполезным. Заметив Алису, Денис не проявил к ней никакого интереса и снова занялся тарелочкой. Они играли с ещё одним восьмилеткой, из отряда погибшей Люции Бражниковой.

На доске объявлений висели два портрета в траурных рамках. Под ними лежали цветы — и полевые, и нарванные в парке флоксы, а также георгины и гвоздики. Кто-то принёс букет душистого табака.

Знать бы наверняка, что говорить! Ведь не с подружкой на скамеечке сейчас придётся объясняться, а со следователем, и показания занесут в протокол. Ладно, Гуля говорила, что тётка неплохая, вредничать не станет. Но, может, именно такой и нужно всё рассказать? Вдруг поверит, не отмахнётся?

Интересно, говорила она уже с Чаркиным и Артемьевым? Что они ей наплели? Нет, лучше всего молчать. Кажется, её, Алису Янину, никак не связывают со случившимся, ну и ладушки. В конце концов, Вован и Люля занимались какими-то пакостями. Получается, Азибаев сидел, а его допустили к работе с детьми. Интересно, когда же он успел отмотать срок? И за что? Совсем молодой — двадцать с небольшим, кажется, и уже…

Ах, он ведь сказал «я в законе»! Наврал, наверное, потому что воры в законе такими молодыми не бывают. Это звание ещё заслужить надо. Его должны короновать, а для этого требуется не один срок отбыть. И Люля… Тоже сидела или только что начала? И если Вован развращал мальчишек, что делала Люля? Получается, её любовные истории с подростками тоже были оплачены и засняты на видео? Может, она ещё и наркотиками торговала в лагере? Нет, не стоит вписываться в эту историю, всё равно толку не будет…

— Ваша фамилия!

Алисе загородил дорогу белобрысый парнишка в серой форме и в пилотке. На боку у него болталась резиновая дубинка, из кобуры торчала рукоятка пистолета.

Алиса, между прочим, подумала, что лучше бы не понтоваться и кобуру застегнуть. Такие отчаянные детишки есть — в момент оружие вытащат, и друг друга перестреляют. Но решила инициативу не проявлять и ментов не учить. Без неё найдутся, предупредят.

— Янина. Я — вожатая четырнадцатого отряда. Мне сказали, что нужно поговорить со следователем. Вот мой паспорт.

— Одну минуту!

Мент скрылся в библиотеке. Алиса скользнула взглядом по флагштоку и увидела, что главный флаг всё же приспустили. Эх, знали бы вы, кто такой Вован, да и Люля тоже! Не трогали бы флаг, не клали цветочки! Но всего этого никто никогда не узнает. По крайней мере, от Алисы Яниной. Она не впутается в грязную историю и не станет таскаться по судам, не подвергнет опасности себя и Дениса.

Ей нужно сдать смену и вернуться в университет. Не хватало ещё, чтобы мама и бабушка умирали со страху, когда Алису примутся вызывать то в милицию, то в суд! Ещё и угрозы начнутся, а у бабушки и без того инсульт был. Нет, никаких проблем больше! Если Чаркин с Вованом чьих-то детей развращали, пусть родители парятся. А лично Алисе они ничего плохого не сделали, и её воспитанникам тоже. К Денису Сергей Николаевич вряд ли полезет после всего — затаится, притихнет. А там дети из лагеря разъедутся. Ещё три недели — и все заморочки позади…

— Проходите!

Парень с дубинкой галантно распахнул дверь перед Алисой. Она вошла в знакомое помещение библиотеки, как в милицейский кабинет, и сразу же оробела. Ничего, вроде, вокруг не изменилось, но, в то же время, библиотека стала совершенно другой.

За столом, где обычно сидел Алексей Константинович Бурлаков, Алиса увидела полную женщину лет пятидесяти пяти, с круглым лицом, добрым и простоватым. Гуля права, Алиса тоже никогда не подумала бы, что следователь может так выглядеть. Ни кителя, ни звёзд на погонах, ни хотя бы строгого выражения лица…

Женщина широко улыбнулась ей, как старой знакомой, и около её глаз собрались сеточкой такие домашние, такие милые морщинки. Перед женщиной на столе стояла бутылка минеральной воды «Белая горка», а рядом — стакан. Алиса еле заметно улыбнулась — такую же воду пила мама, потому что давно страдала колитом.

— Здравствуйте! — сказала с порога Алиса и закашлялась.

— Добрый день! — Женщина отпила воды из стакана. — Присаживайтесь. Паспорт давайте мне! — Она протянула раскрытую ладонь.

Одета женщина-следователь была в белую, тщательно отглаженную блузку. А когда вышла из-за стола, Алиса увидела аккуратную юбку — серую, зауженную, далеко не новую. И поняла, что лишних денег у женщины нет.

— Сейчас всё запишем и поговорим немного. Меня зовут Алевтина Петровна Суслопарова. Я — следователь прокуратуры Курортного района. Хочу побеседовать с вами относительно Люции Германовны Бражниковой и Владимира Сибатовича Азибаева. — Женщина, более похожая на повариху или нянечку, чем на следователя, раскрыла паспорт и принялась переписывать данные. — Янина Алиса Михайловна… Родилась первого сентября восемьдесят первого года в Ленинграде… Где учитесь, Алиса?

— В Университете имени Герцена, на пятом курсе. — Алиса заметила, что Суслопарова не удержалась и проверила семейное положение.

Вожатая присела на краешек стула — на нём она всегда коротала осточертевшие планёрки. И стала наблюдать, как Алевтина Петровна записывает данные паспорта, домашний адрес в бланк протокола. Несколько других бланков, исписанных бисерным почерком, лежали на столе. Интересно, что ей удалось узнать про Вована и Люцию? Слухи в лагере ходили один другого круче. Теперь они, получается, подтвердились. Но ведь Вован не убивал Люлю и не кончал с собой! Их обоих уничтожили по приказу Чаркина…

— Возьмите. — Суслопарова вернула Алисе паспорт. — Давно вожатой работаете? — Она выпила ещё водички.

— Третий год. — Алиса тупо смотрела на маленькую книжицу в твёрдой обложке, на которой поблёскивал золотистым контуром двуглавый орёл.

— Всё время здесь, в «Чайке»?

Алевтина Петровна отложила ручку и скрестила руки на груди. Алиса поняла, что женщина сильно устала, ей до одури надоели бесконечные допросы, которые по инструкции нужно всё-таки провести. Кроме того, похоже, она не очень-то доверяет тем, с кем беседует. И правильно делает, по крайней мере, в случае с Алисой.

Суслопарова была курносая, уютная, располагающая к себе, и Алиса слегка расслабилась. Сразу видно, что Чаркина такая никогда не поймает. Её прислали именно потому, что дело придётся вскоре сдавать в архив. Действительно, привлекать некого. Бытовуха на любовной почве, вот и всё.

— Да, всё время здесь. — Алиса стала думать, чем займётся после тихого часа. Но, спохватившись, решила сосредоточить на допросе.

— Садитесь поудобнее, — посоветовала Суслопарова, заметив, что девушка нервничает. — И не бойтесь меня. Просто нужно опросить весь персонал лагеря, иначе я никогда не побеспокоила бы вас. Люцию Бражникову давно знаете? В каких вы были отношениях? — осведомилась Суслопарова.

— Она приехала в это лето. Получается, что знакомы мы третий месяц. Вместе сопровождали детей из города в автобусе. Наши отношения были почти официальные. Я ничего про Люцию не знаю…

Алиса вспомнила, что говорил Вован на полянке про её детей-двойняшек. О них погибшая тоже никогда не упоминала.

— А что насчёт Владимира Азибаева?

Алевтина Петровна улыбнулась, всем своим видом демонстрируя расположение к Алисе. Она соединила кончики коротких пухлых пальцев у подбородка, и на её щеках появились ямочки.

— А он в прошлом году возник.

Алиса тщательно взвешивала каждое слово. Нужно вести себя более естественно, не бояться следователя и в то же время не вызывать подозрение подчёркнутым равнодушием. Лучше всего вообразить, что ничего не знаешь и веришь подкинутой версии.

— И что, Алиса, вы можете о них сказать? Не стесняйтесь. Сообщите только то, что считаете нужным. Вы были в официальных отношениях. И всё же провели почти всё лето рядом с Бражниковой. Азибаева узнали ещё раньше…

— Мы не были близки и общались только по работе. Люция была вожатой, как и я. Она бросила Педагогический, работала вроде бы в элитном детском садике. Мы обе занимались малолетками. Но не дружили, проживали в разных комнатах. Я знаю о ней только то, что знают все. Свои проблемы она со мной не обсуждала. Вован — тем более.

Алиса сосредоточила внимание на браслетке золотых часов, впившейся в полную руку Суслопаровой. Потом взглянула на свои тонкие смуглые пальцы — они заметно дрожали.

Это плохо, по крайней мере, подозрительно. Вряд ли тётка умеет мысли читать, но на всякий случай нужно заставить себя думать о чём-то постороннем. Три золотых кольца для следователя многовато, даже если одно из них обручальное. На левой руке — вдова, что ли? И цепочка с крестом напоказ. Второй подбородок колышется над широкой грудью, а указательный палец уже упёрся в висок. Чем-то я ей интересна. Наверное, вот этими дрожащими руками. В проницательности ей не откажешь, хотя с виду — обычная пенсионерка, которая пришла летом на два месяца поработать. Кадров не хватает, вот и взяли. В сезон отпусков надо кем-то заткнуть дыру.

— Про Азибаева что можете сказать? Вы здесь часто виделись?

— Нет. Он был ди-джеем и механиком на дискотеке, а не вожатым. Так что у меня не было необходимости много с ним общаться. Восьмилетки дискотеку ещё не посещают.

Алиса заметила, что Суслопарова кивает почти после каждого её слова, но ничего не записывает. Писать нечего, это верно. Но протокол составлять всё равно придётся.

— Я тоже — не фанатка танцев. Люция просто обожала прыгать там, потому и общалась с Вованом… извините, с Азибаевым. Разумеется, мы здоровались, перебрасывались фразами, вместе сидели в столовой. Бывало, даже в сокс играли. На концертах встречались… Ну, всё в таком роде. А так про Азибаева я ничего не знаю. Он никогда не говорил о своей семье, а я не спрашивала. Люция упоминала свою маму и её нынешнего мужа. Но ничего интересного я сообщить не могу…

— Понятно! — Суслопарова не смогла сдержать разочарованный вздох, легонько постучала пальцами по столу. — Не видела, не знала, не догадывалась… Понимаю, Алиса, что вы не желаете говорить на столь деликатные темы. И всё же — какие отношения были между Бражниковой и Азибаевым? Вы же нее можете ничего не знать! Не затыкаете же вы уши, когда вокруг судачат!

— Конечно, не затыкаю! Вроде у них была любовь. Люция вообще мальчиков обожала. Разумеется, свечку я им не держала… Во всяком случае, оба вели достаточно весёлую жизнь.

— Азибаев Бражниковой когда-нибудь угрожал? — задала прямой вопрос Суслопарова. — Если, например, не ответит взаимностью или изменит, он её убьёт… Азибаев Бражникову ревновал? Она же многим авансы раздавала.

— При мне не угрожал. Но, вы понимаете, такие слова на людях не часто говорят. Насчёт ревности я не в курсе. Может, и ревновал. На дискотеках, когда люди навеселе, конфликты возникают быстро…

— Но вчера вечером дискотеки не было! — перебила Суслопарова.

— Вчера не было. Володя собирался в Выборг, за новыми кассетами. Я имею в виду другие вечера.

Алисе казалось, что до сих пор она вела себя правильно. И не соврала ни разу, потому что они с Вованом и Люцией действительно не дружили, и в их тайны Алиса посвящена не была.

— Вчера, пятого августа, вы встречались с погибшими? Как они себя вели? Обычным образом? Или нервничали? Меня вот это интересует. У них не было неприятностей по службе?

— Насколько мне известно. По службе неприятностей не было. — Алиса сама себе наскучила, но отвечать следовало именно так. — Вели они себя нормально. У меня много своих дел в отряде, и я за ними не следила. По крайней мере, мне их поведение странным не показалось.

— Да, Алиса, теперь насчёт ваших дел…

Алевтина Петровна наконец-то придвинула к себе бланк протокола, принялась заполнять строчки своим бисерным почерком. Встревоженная её словами Алиса напряглась, стиснула в ладонях паспорт, будто старалась передать ему своё волнение. Обложка тут же стала скользкой, и паспорт едва не выпал из рук.

— Где лично вы были вчера вечером, после ужина и до того, как появились в библиотеке? Насколько мне известно, вы сильно опоздали на вечернюю планёрку.

— Я была на станции. Мальчик из моего отряда уже не в первый раз пытается убежать домой. Очень скучает по маме. Вчера вечером он опять исчез, и мне пришлось искать. Я вернулась только к концу планёрки, когда нашла ребёнка и водворила его в палату.

Алиса слышала, как барабанит её сердце, и радовалась тому, что у Суслопаровой нет детектора лжи. Но, с другой стороны, она действительно разыскала Дениса и привела его в лагерь.

— Это подтвердит кто угодно, можете не сомневаться. О проблемах Оленникова в «Чайке» знает каждая собака.

— Имя и год рождения ребёнка! — потребовала Суслопарова.

— Денис Оленников, девяносто четвёртого года. Его у нас оставили на три смены, а он очень тосковал…

— Убежал вчера вечером? В темноту? — изумилась Суслопарова. Она навалилась грудью на стол, и глаза её заблестели.

— Да, ребёнок он не робкий. Днём уже пробовал удирать, его тогда задержали. Потому, возможно, постарался улизнуть ночью.

— Из вашего лагеря так просто сбежать? — удивилась Алевтина.

— У нас не тюрьма, вышек с пулемётами нет, — пожала плечами Алиса. — Для мальчишки не составляет труда вскарабкаться на забор или проползти в подкоп. Было бы желание, а способ сыщется.

— А где находились лично вы, когда Денис убежал? — не унималась Суслопарова, продолжая писать. — Кто вам сказал, что он исчез?

— Сказали другие мальчики из моего отряда. Я у девочек в палате была, укладывала их спать. У нас такой обычай есть. Я должна уделять внимание каждому ребёнку. По возможности, конечно. Но как только выяснилось, что Денис исчез, я тут же кинулась его искать…

— Одна? И никому не сообщили? — строго спросила Алевтина.

— Я поступила, конечно, неправильно. Нужно было известить начальство, — признала свою вину Алиса, чтобы задобрить следователя. — Но на это ушло бы много времени, а ребёнка надо было перехватить немедленно. Я и так успела в последний момент вытащить его из тамбура электрички, идущей в сторону города…

— Вас кто-нибудь видел на станции? — почти не разжимая губ, спросила Алевтина Петровна. Заполняя протокол, она думала о чём-то своём.

— Не знаю. Было уже темно, поздно. Я ведь не знала, что придётся искать свидетелей и доказывать своё алиби. Думала только о том, чтобы Денис не попал под поезд и не потерялся. А когда вытащила его из тамбура, уже не вспоминала ни о чём другом. — Алиса почти поверила сама себе. Это было очень правдоподобно.

— Не надо обижаться, Алиса! — запротестовала Алевтина Петровна. — Какое алиби? Какие подозрения? Нет свидетелей, и ладно. Ведь всё и так ясно, в общем-то. Вы мальчонку-то можете мне показать, которого на станции поймали?

Суслопарова улыбалась так же по-домашнему. Её мягкое, бледное лицо излучало сочувствие, даже сострадание. Алисе казалось, что следователь видит седину на её висках и жалеет… Считает, наверное, что из-за мальчика так переволновалась. Значит, вожатая переживает за детей, за своё дело.

— Можно на него глянуть?

— Вон он бегает. В тарелочку играет. — Алиса встала и подошла к окну.

Суслопарова боком выбралась из-за стола. Кривоватые больные ноги она ставила широко, носками вовнутрь. Сдёрнула со спинки стула вязаную кофту, накинула её на плечи — с залива потянуло сыростью, а печку в библиотеке не топили. Алиса обратила внимание на слишком длинные для пожилой женщины, острые, накрашенные лиловым лаком ногти Алевтины.

— Какой хорошенький парнишка! — Суслопарова просияла. Золото её зубных коронок вместе с цепочкой, серьгами и кольцами заиграло под электрическим светом. — Я сразу же на него обратила внимание. Таких в лагере редко встретишь, обычно этим детям дачи снимают. Он из какой семьи? Вы, наверное, знаете?

— Мать — врач. Бабушка и дедушка преподавали в Политехническом институте. Дед, правда, уже покойный, — профессор. Мне даже известно, что предок Оленниковых был председателем губернского суда при царе. Одним словом, интеллигенция, — улыбнулась Алиса. — Как и я сама. Судя по всему, материальных проблем у них нет. А вот психологические… Короче, мать собралась замуж, а Денис ревнует. Очень не любит будущего отчима и показывает всякие фокусы. Последний побег из их числа.

— Всё поняла! — Алевтина вернулась за стол. — Я почему так ребёнком-то заинтересовалась… В соседнем лагере жуткий случай был, на прошлой неделе выезжали. Зверски убили девятилетнего воспитанника. Подозреваемые есть, а ведь ничего не докажешь. Точно знаю, что двое видели всё, а отнекиваются, врут, изворачиваются. Трудно работать, Алисонька! — Алевтина шумно вздохнула. Завинтила ручку, сняла и спрятала в футляр очки. — И случаи просто катастрофически, и люди… Те люди, которые должны помогать милиции и следствию, живут по принципу «моя хата с краю». Боятся, а то и просто не хотят усложнять себе жизнь. Ведь свидетельские показания — едва ли не главное в нашем деле, а никто не даёт. Все требуют от нас искоренения преступности, жалуются, пишут кляузы, кричат на митингах, но с себя-то не спрашивают. Может, то, что у вас произошло, тоже кто-то видел. И молчит! Я не утверждаю, а лишь предполагаю. Да, вполне трагедия могла произойти на почве личной ссоры. Любовь-морковь, ревность-ненависть, и всё такое. А вдруг было по-другому? Преступник легко уйдёт от ответа. Спишем всё на бытовуху, а дело — в архив. Всякое бывает, но рядом-то дети! В двух лагерях убийства, а сколько их ещё может быть! Вдруг один и тот же маньяк орудует? Ничего ведь не известно! Там, где мальчонку зарезали, свидетели были! Парочка в тех местах как раз любовью занималась. Прямо в заливе, в позе поплавка. Убийство произошло там же, на пляже. И по времени совпадает. Не могли не видеть! А где гарантия, что это — не тех же рук дело? Вожатые, называется! Чему такие лбы детей научат? Я уж не говорю о том, что развратом занимаются на глазах у воспитанников, так ещё и бандитов покрывают. Гадкие, трусливые твари! Извините, зла не хватает!

Алевтина Петровна наконец-то порозовела. Голову она втянула в плечи, грудь поднималась толчками, и дрожали губы. К влажному лбу прилипли колечки спутанных волос.

— Вы очень положительная девушка, Алиса! Жаль, что не с такими, как правило, приходится иметь дело. А всё с продвинутыми, или как они там называются. Через каждое слово — английский. Говорят в нос, мозги наркотиками заморожены. Свои собственные имена забывают, представьте себе. Глаза бессмысленные, в ушах плейер, во рту — жвачка. Воспитатели! И здесь, у вас, тоже… Лишь бы сор из избы не вынести! Все рты захлопнули и сидят. Директор вообще ненормальный, слюнтяй какой-то. Без сестры показания дать не может, как маленький. Только одна забота — что скажут на лагерной комиссии. Хоть всех переубивай и перенасилуй, он будет о показателях заботиться. Ведь известно, что педофилы детишек поганят. Где-то здесь, у вас, такой орудует. А кто именно? Полнейшая неясность. Может, сейчас кто-то поблизости совершает очередное преступление, пока мы ведём пустопорожние разговоры. Изверг посмеивается, ни в одном глазу раскаяния, жалости, страха. Потому что уверен — покроют, смолчат, стерпят. Отсидится он, отдышится, и вновь за своё! Что ему ещё придёт в голову? Ведь всё останется, как есть. А те, кто знает что-то и молчит, тоже преступники! Как жить потом с этим будут, людям в глаза смотреть? Как их кошмары по ночам не одолеют? Я бы с ума сошла — такое в себе носить! А этим всё — кино, развлечение… Ладно, заговорила я вас, Алисонька. — Суслопарова придвинула протокол и ручку. — Прочтите, подпишите, и всё. Свободны. Пригласите вожатую из… — Алевтина заглянула в блокнот, — из пятого отряда. Блудова — ну и фамилия! Как её до детей допускают? — В глазах следователя блеснули слёзы.

— Да ничего она, Ленка Блудова, нормальная девчонка. Мало ли какие фамилии бывают! Не выбираешь же…

Алиса пыталась читать протокол, но строчки кривились, путались, прыгали перед глазами. Голова гудела, и под веками жгло, но заплакать никак не получалось. Только в ушах звучали слова Алевтины, и они сливались со стуком сердца и дрожью натянутых нервов…

А ведь права тётя, права, никуда не денешься! Жить с таким нельзя. Попадёшь в психушку после ночных кошмаров, потому что увиденное в лесу никогда не уйдёт из памяти. Получается, что она, Алиса Янина, покрывает убийц, насильников, растлителей малолетних, наркоторговцев! Кажется, так эта статья и называется — недонесение. Прощается только, если преступники — близкие родственники не донёсшего.

Но Чаркин и Артемьев — не родственники Алисы Яниной. Значит, снисхождения ждать нельзя. Её останавливает страх — за себя, за маму с бабушкой, за Дениса, который тоже может пострадать. Допрашивать его нельзя, вызывать в суд — тоже. Его показания ничего не значат. Но, на всякий случай, ребёнка тоже могут убрать. Чаркину это сделать — как сигарету выкурить.

Получается, что преступность питается вот этим мелким, поганым, человеческим страхом. Этой вот дрожью в коленках, желанием уползти подальше в норку, заткнуть уши, зажмурить глаза. И если так станут поступать все, бандюганы прекратят даже таиться, примутся мочить белым днём в открытую.

А вдруг кто-то вот так же откажется дать показания, если речь зайдёт об Алисиных близких? У бабушки вырвут сумочку с пенсией, маму ударят по голове в подъезде. Её, Алису, могут избить, изнасиловать, даже прикончить. Или с Денисом что-нибудь страшное произойдёт… И никто не поможет найти мерзавцев?

Тогда-то она всех осторожных осудит! Тогда-то будет проклинать их, стыдить, взрывать к чувству долга! Если не она сама, то родственники, всё равно. Но права так вести себя гражданка Янина лишится именно сейчас, здесь, в библиотеке лагеря «Чайка», когда подпишет липовый протокол и уйдёт в вожатскую. И всё, что вытворит впоследствии Чаркин со своими бритоголовыми амбалами, будет на её совести.

А ведь это обязательно случится, и очень скоро. Наказание придёт. Последует неотвратимо, и окажется катастрофическим. Может быть, то, что произошло вчера, и стало испытанием, проверкой её характера, чести и совести. Если Алиса не выдержит этот экзамен, то сама встанет в один ряд с подонками. И с ней, в свою очередь, поступят точно так же, как с ними.

У каждого свидетеля есть семья, спокойствием которой можно прикрыться, на счастье которой можно сослаться в своё оправдание. Но заблуждаются слабодушные, ибо на чужом горе благополучие не построишь. Зловещая энергия преступления, скрытого и не наказанного, не даст жить трусу, обывателю. Беда придёт в его дом, и помочь будет некому. Вокруг окажется пустота, вакуум отчаяния. И чтобы такого не случилось с её семьёй, Алиса должна снять со своей души камень…

— Алевтина Петровна, в нашей стране действует программа защиты свидетелей?

Алиса отложила протокол, набрала в лёгкие воздух, будто собиралась прыгнуть в ледяную воду.

— Да как вам сказать? Эта программа развёрнуто действует в США и Западной Европе, ещё в нескольких странах. А у нас, как всегда, нет денег. Конечно, никто свидетелю внешность и пол менять не будет. А вот паспорт новый могут выдать. Если человек имеет возможность, уезжает в другой город. На какое-то время могут дать охрану. Но ненадолго и не всем. А в чём дело, Алиса? Просто так интересуетесь? — Суслопарова взглянула на часики и заторопилась. — Почему вы не подписываете протокол? Что вам в нём не нравится? Неправильно записаны показания?

— Да нет, вы всё записали правильно. — Алисе казалось, что она видит себя со стороны, и откуда-то из угла слышит собственный голос. — Всё верно, только я говорила неправду. Я не была той ночью на станции…

— Что?!

Суслопарова вскочила из-за стола, нацепила на нос очки, приоткрыла рот. Наверное, такое в её практике случилось впервые. Человек дал ложные показания, добился того, что в них поверили, записали в протокол, а после вдруг решил сказать правду!

— А где вы были?..

— Я действительно искала убежавшего мальчика. Но было это не на станции, а в лесу.

Алиса вдруг резко, неожиданно для самой себя, разорвала протокол на мелкие клочки, не думая, что её за такое могут наказать. Суслопарова от её наглости оторопела, и Алиса продолжала, тихо и яростно, глядя следователю прямо в глаза.

— Мы с Денисом были там… и всё видели! Мы спрятались в кустах. На наших глазах была задушена Люция Бражникова. Это сделал не Азибаев, а Борис Артемьев, тоже наш вожатый, по приказу преподавателя физкультуры Чаркина. Теперь вы докажите, что ваши слова не пустые! Защитите нас с Денисом, как свидетелей. Составьте протокол. Володя Азибаев не убивал Люцию. Он отказался изнасиловать её перед смертью. Его заставили схватить уже мёртвую Люцию за горло. А потом велели тащить тело к заливу, прятать под лодку. Что случилось потом, я не знаю, не видела. Но его, говорят, нашли у воды, с ножом в животе. Азибаев умолял не убивать Люцию. Обещал Чаркину деньги, товар, машину. За что-то просил прощения. Но Чаркин не согласился, сказал, что и так всё возьмёт. Говорил, будто Вован очень ему обязан, да ещё какому-то хозяину… Кажется, его отчество — Романович. Фамилию и имя я не знаю. Не расслышала, вернее. Говорил о предательстве, о шантаже со стороны Люции. Кажется, она собиралась сдать Чаркина милиции, но в связи с чем, я не знаю. Утверждаю только одно — их обоих убили. Это — не бытовуха, не любовь и ревность…

Алиса не смогла больше говорить и разрыдалась, а Суслопарова тут же бросилась к стеклянному кувшину с водой, захлопотала около вожатой. Заойкала, обмахивать Алису папкой с документами. Потом накапала в стакан валерьянки, не пожалела и минеральной воды.

— Я вам всё скажу, как было! Да, вы можете не поверить. Я уже один раз солгала, но такими вещами не шутят. Чаркин и Азибаев совращали мальчишек. Снимали оргии на видео и фото, размещали в Интернете. Платили деньгами и наркотиками. Кормили деликатесами, поили… Не только в лагере, но и в городе тоже. Возили на джипе в какую-то гостиницу. Возможно, Люция хотела донести про это в милицию. Я не могу больше молчать! Не хочу, чтобы ещё кого-то убили. Помогите мне всё это доказать! Вы против того, что сейчас творится в стране, я вижу. Алевтина Петровна, сделайте что-нибудь! Вы — старый, опытный сотрудник. У вас другие ценности, не то, что теперь. На вас одна надежда. Пожалуйста!

Алиса с мольбой смотрела на Суслопарову, которая тоже зашмыгала носом. Потом следователь накапала валерьянки уже себе, залпом выпила, положила под язык таблетку валидола. Вытащила новый бланк, отвинтила колпачок ручки и, ещё несколько раз кивнув головой, приготовилась писать.

* * *

«Хорошая вы моя! Дорогая девочка, ангелочек… Если бы вы только знали. Как я благодарна вам за помощь! Сегодня же доложу обо всём прокурору. Сюда больше не приеду, пришлю машину. Вас отвезут в Зеленогорск. Возможно, и в Петербург. Вы повторите всё это ещё раз? Столько, сколько потребуется? Не испугаетесь? Не отступите? Смотрите, молчите, чтобы в лагере никто ничего не знал. Потихонечку уедете и вернётесь. И я сама лично сделаю всё для того, чтобы и вас, и вашу семью защитить. Мама и бабушка не пострадают, обещаю вам. А пока я должна переговорить с другими вожатыми. Мы и так слишком долго остаёмся наедине. Жаль только, что вы первый протокол порвали. Я бы его в папочку подшила, и пусть думают, чтобы вы на станции были. Так спокойнее. А настоящий протокол пока в деле фигурировать не должен. Я ведь не могу поручиться, что его не увидят сообщники Чаркина. Да-да, вполне могут быть такие люди и в милиции. Вы что, не знаете, какой там контингент? В девяностом году ещё Бакатин службу спецотбора развалил. Опытные кадры уволились. Много случайных людей поступает, почти все пьют. Купить их можно задёшево. Желторотиков много, как те, у дверей. Вместо армии идут служить, чтобы поближе к дому. За льготы, за возможность в Питере зацепиться. Но только не для того, чтобы бороться с преступностью… Сердце кровью обливается, когда видишь всё это. Уходят, уходят спецы, а замены не предвидится. Развал кругом, раздрай. Сами героином торгуют, крышуют проституток. Вдруг и в вашего Чаркина там «крыша» имеется? Вы уж поосторожнее, Алисонька. Очень я боюсь за вас…»

Алевтина Петровна Суслопарова обняла Алису за плечи, прижалась щекой к её голове, стала покачивать, как маленькую. Алиса очень удивилась, потому что официальное лицо не могло себя так вести. Интересно, почему она плачет? А если кто-то войдёт и увидит такое? Сразу заподозрят неладное. Начнутся сплетни, каждый примется высказывать свои версии, возбуждать нездоровый интерес. А надо, чтобы страсти поскорее улеглись. Как вспомнишь спецтранспорт у ворот лагеря, носилки, а на них тело, завёрнутое в чёрную плёнку… И следом — другие, такие же! А дети всё видят, потом по ночам спать не будут, особенно девчонки…

Алевтина Петровна вдруг крепко схватила Алису за горло, и руки её оказались железными, как у Терминатора, и ногти впились в кожу. Она принялась душить Алису, как Боря Люцию там, под берёзой. Лицо её сразу же сделалось слепым, жестоким. И Алиса чувствовала, что у неё, двадцатилетней спортсменки, не хватит сил справиться с пожилой женщиной. Руки не двигались, ноги отказали, и воздух почти перестал поступать в лёгкие. Ещё секунда — и нахлынет тьма. За что она хочет меня убить? Значит, сама и есть сообщница Чаркина? Зря я ей всё сказала, зря… Но теперь уже поздно, не вырвешься. И никто не войдёт, не спасёт. А как же мама с бабушкой? И что будет с Дениской? Я ведь указала на него…

Алиса проснулась и села в постели, с ужасом глядя в темноту вожатской комнаты. Ну и сон! Можно во цвете лет скончаться от разрыва сердца! Бред на почве сильного нервного потрясения. Надо успокоиться, таблетку выпить. Только где её взять? Бежать в медпункт? Так Таня уж спит, наверное. Правда, она обязана оказывать помощь нуждающимся круглосуточно.

Мало ли что может произойти с детьми, с вожатыми… Как вот сейчас, например. Сердце никак не унять, а под рукой нет ни валидола, ни корвалола. Молодые девчонки ничего подобного в своих тумбочках не держали. И озноб какой-то противный начался, голова раскалывается. Надо всё-таки в медпункт сбегать. Только придётся вылезать в окно, чтобы Гуля не услышала. А то разволнуется, побежит провожать, весь лагерь на ноги поднимет. Лучше наедине с Танечкой обсудить этот вопрос. Может, у неё и другие лекарства есть, или укол надо сделать…

Клацая зубами, Алиса выползла из-под байкового одеяла, принялась неловко натягивать футболку, куртку, джинсы. Долго возилась с носками и кроссовками, никак не могла завязать шнурки. А ведь одевалась всегда, как солдат, за сорок пять секунд.

Конечно, приснится же такое!.. Это от нервов и больше ни от чего. Сначала насмотрелась ужасов в лесу, потом пережила напряжённый допрос. Дала показания, за которые можно поплатиться жизнью. И вот теперь — устрашающие сновидения, проблемы с сердцем. Неужели навсегда? И тогда придётся бросить лёгкую атлетику, ролики, сноуборд… Нет, пройдёт, обязательно пройдёт. Нельзя поддаваться панике, но за медпомощью следует обратиться сейчас же.

Ещё раз покосившись на спящую Гулю, Алиса на цыпочках подкралась к окну. Теперь ноги были, как ватные. Здорово, что на окне нет решётки. Раньше была, но пожарные велели снять. Ругали электропроводку в вожатской, требовали заменить. Но бухгалтер так и не выкроила Полине Фёдоровне нужную сумму. Маркона орёт, где не надо, а тут и не почесалась. У неё-то проводка в полном порядке, а на других наплевать. Решётку, правда, сняли, чтобы девочки, в случае чего, могли выпрыгнуть, и на том успокоились. Вот и пришлось воспользоваться окошком, чтобы не идти мимо Гульки и не скрипеть старыми досками.

Стараясь не скрежетать рамами, Алиса открыла окно и перекинула ногу через подоконник. Оглянулась, проверила, не видит ли кто. А то ведь попробуй, докажи, что в медпункт бегала, а не на свидание. Другим-то спустят, а на неё завтра весь лагерь будет пальцами показывать.

Так и есть — под фонарём стоят какие-то трое — то ли вожатые, то ли старшие школьники. Нет, скорее всего, это не мальчишки; те всё-таки таились по углам. Не стали бы вот так, в открытую, после отбоя курить на улице. Раньше в это время вожатые ещё репетировали свои концерты, а после самые крепкие отправлялись пьянствовать с Вованом. Теперь дискотек нет, и все спят. Без Люции Бражниковой дискотеки навсегда потеряли своё очарование. По крайней мере, мероприятия уже не будут такими, как прежде.

Думая только о том, чтобы не привлечь внимание курящих, Алиса задержала дыхание и сползла с подоконника на клумбу, где отцветал душистый табак. На центральной куртине благоухала резеда. Остро пахло ещё и гниющими водорослями, свежей рыбой. Но более всего — дорогими сигаретами. Совсем пацаны зажрались, уже «Давыдофф» и «Парламент» курят… Или что-то подобное, дорогое и престижное. Ну, конечно, Чаркин по четыреста рублей даёт за сеанс. Даже на мопед, если постараться, можно скопить.

Хорошо ещё, что к медпункту нужно идти по дорожке, совсем в другую сторону. Сейчас только шмыгнуть за угол, и с приветом, никто не услышит. Если, конечно, не завалились за кустиками любители секса на природе. Впрочем, такие экстремалы предпочитали всё же покидать территорию, выбирали лес или пляж. Там спокойнее, меньше шансов попасться. Но исключать ничего нельзя, всякая пакость может приключиться, если не везёт.

А что не везёт — точно. Такое к добру не приснится. И ведь надо же — до сих пор никак не успокоиться! Пот льётся ручьями, в голове стучит. Может быть, заболела? Простудилась, когда сидела на полянке с Денисом? Раньше такого никогда не бывало. Но Танечка говорила на лекции, что стресс всегда ослабляет иммунитет. Очень может быть, что ослабил. Инфекция дремала внутри, а тут вырвалась наружу. Тогда самой придётся в изолятор ложиться, потому что нельзя подвергать риску детей.

Интересно — что тут с воспитанниками только не вытворяют, а вот чихнуть в палате категорически запрещается! Тот же Чаркин запилит. Ведь он такой аккуратист, о детишках нежно заботится…

Прижавшись спиной к дощатой стене финского домика, Алиса двинулась влево. А справа, откуда назойливо светил фонарь, стояла компания. Вот сейчас нужно свернуть за угол и пропасть в темноте. Значит, так — рамы прикрыты, но неплотно. Возвращаться тоже придётся через окно. Лишь бы эти трое до тех пор ушли, а то здорово напрягают. По силуэтам их не опознать, говорят шёпотом.

Охранников, что ли, новых наняли? Маркона собиралась, сама вчера говорила на планёрке, что нужно стеречь не только проходную и ворота, но и всю территорию. Лазы тоже приказали обнаружить и ликвидировать. «Никаких отлучек больше не допускать!» — таково было распоряжение, формально директорское. Но Юрченко намеревался съездить в охранное агентство только завтра.

Алиса наконец-то выбралась из цветов на дорожку, в два прыжка пересекла её и исчезла в кустах калины. Теперь ещё раз налево, пройти метров сто — и в медпункт. Сколько раз Танечка просила звонок поставить, чтобы в дверь не барабанили — опять денег нет! На «Вольво» для директора, небось, нашлись. У Алексея Константиновича зарплата маленькая, ему на машину не накопить, а покрасоваться в новенькой иномарке очень хочется. Сам сидит за рулём и катает безмерно счастливую Маркону. Что и говорить, жизнь удалась…

Алиса вдруг услышала сзади шаги; потом скрипнули рамы. Кажется, в их вожатской. Звякнуло стекло. Неужели Гульдар не спала, потихоньку подглядывала, а после решила вылезти следом за подружкой? Надо ей сейчас хорошую свечу вставить. Сказать, что была о ней лучшего мнения. Неужели решила выслужиться перед Марконой? Зачем, если в лагерь всё равно больше не вернётся? Сыграет свадьбу со своим Камилем, и начнётся у Гульки совсем другая жизнь. Но и Алиса сюда больше не приедет, поищет другое место. После того, что произошло, лагерь «Чайка» будет теперь являться в страшных снах ещё не один год. Тут действительно до психиатра недалеко…

Алиса оглянулась, но сзади никого не увидела. Осторожно высунулась из кустов — почти так же, как позавчера на полянке. Только сейчас рядом не было Дениса, и это успокаивало. Алиса отвечала за одну себя, и ей становилось легче.

То, что открылось её взору, заставило окаменеть. На клумбе, где она только что топталась, стояли два человека. Один поднялся на крыльцо, упёрся плечом в дверь. Там заперто изнутри, но окно-то открыто! Что мешает войти в вожатскую? Гулька… Ужас! Она там одна, спящая, беспомощная! Что же делать? Бежать, кричать, будить подругу? Попытаться помешать? Но что она одна против троих? Пока кто-то услышит, проснётся, поймёт суть дела, ей сто раз рот заткнут. Так ведь ещё одеться надо, выйти на улицу… Может, надо на проходную, к телефону рвануть? Вызывать милицию? Но пока они приедут… И захотят ли?..

Не к Гульке эти гады лезут, точно. Значит, к ней, к Алисе. Больше там никого нет. Что они собираются делать? Похитить? Избить? Прикончить? Получается, что Суслопарова не сохранила тайну даже в течение нескольких часов. Или изначально притворялась, или допустила, что протокол увидели сообщники Чаркина. Значит, про «крыши» говорят правду? Тогда помощь не придёт, и нечего звонить, ждать, надеяться…

Засунув кулак в рот, Алиса стояла в кустах, смотрела на окна вожатской. На её счастье, луны опять не было, а свет фонаря до кустов не доставал. Оделась Алиса, как нарочно, снова во всё тёмное.

Может, они проникнут в вожатскую, увидят, что Яниной в постели нет, и хоть гульке Бариевой ничего не сделают? Но она может проснуться, и тогда пострадает как свидетель. Что же делать, что?! Не стоять же столбом! В этом проклятом лагере уже ни за что нельзя поручиться. Раньше Алиса первым делом позвала бы на помощь Борьку Артемьева. Теперь она знала, что тот — сам бандит. А где гарантия, что другие чистенькие?..

Алиса вспомнила про Артемьева и тут же узнала его. Борис проверил запертую дверь и подошёл к тем двоим, сказал им что-то. Да, это ребята, из леса, которые обступили умирающую Люцию и приговорённого Вована. Но Чаркина с ними нет. Наверное, наблюдает издалека или доверяет своим амбалам. Что же они всё-таки задумали? И как поступят, когда увидят, что Алисы в вожатской нет?..

Видно, судьба её такая — смотреть из кустов на то, как совершаются преступления. И изнывать от собственного бессилия, невозможности помочь. Ещё два дня назад Алиса могла пожалеть, что у неё нет с собой мобильника. Теперь она не представляла, куда надо звонить.

Один из парней осторожно открыл рамы, поймал болтающийся на груди бинокль, но Борис что-то опять сказал ему на ухо. Парень поспешно полез в спортивную сумку, висящую на плече, достал тёмную, похожую на пивную, бутылку. Неужели решили пикник устроить под окнами? Но почему тогда смотрели в бинокль, вернее, хотели смотреть?

Перед тем, как забраться на подоконник, Алиса сунула под одеяло баул со своими вещами. Пусть Гуля думает, что подружка накрылась с головой. А то заметит, что постель пустая, разволнуется, поднимет переполох. Много раз такая хитрость удавалась ещё в детстве, когда Алиса сама жила в лагере или гостила в деревне у дальних родственников. Её укладывали спать, а она не хотела. Совала вместо себя под одеяло большую мягкую вещь, вроде валика от оттоманки, и получала желанную свободу…

Борис вернулся к двери, а незнакомец, чиркнув зажигалкой, швырнул бутылку в окно. Вот оно что! Они хотят устроить пожар… Гулька, бедная, что же с ней теперь будет?! Не её ведь хотели сжечь! О ней просто забыли. Лес рубят — щепки летят… По Алисину душу пожаловали эти выродки. Теперь уже по Алисину…

Пока они не знают, что предполагаемая жертва опять видит их со стороны, уже во второй раз. Думают, что Алиса сладко спит и не успеет проснуться. А потом куда направят стопы убийцы? К Дениске? Конечно же, к нему! Мальчик — второй свидетель, пусть ему только восемь лет. Значит, Суслопарова пообещала их защитить и сдала с потрохами. Интересно сколько она огребла за это? Или её запугали? Теперь уже неважно.

Гулька, Гуленька… Прости меня. Я не хотела! Я повинна в том, что у тебя уже никогда не будет свадьбы! Но я не могу помочь тебе, подружка моя! Только погибну сама, но тебя не спасу. И Дениску сгублю… Его обязательно нужно вытащить из постели, выдернуть с территории лагеря, где-то спрятать. Где = решим потом. Сейчас главное — добежать до палаты малышей раньше этих ублюдков, не дать им похитить или убить Дениса…

Из окна вожатской вырвался язык пламени — какого-то особого, сверкающе-голубого, как молния. Борис спокойно стоял у дверей, следил, что никто не выскочил на улицу. Но Гуля, видимо, даже не проснулась, потому что не попыталась открыть задвижку или выпрыгнуть на клумбу. Все пути к спасению оказались перекрыты. Алиса Янина, широко раскрыв рот в немом вопле, стояла в кустах. А потом помчалась прочь от пылающего домика к детским корпусам.

Она позабыла о своей немочи, о головной боли, об ознобе. Шёпотом повторяя безумные клятвы отомстить, покарать, она бежала туда, где в кроватке смирно спал Дениска. К нему вот-вот должны были явиться убийцы. Надо удирать немедленно, несмотря на то, что документов и денег больше нет. Всё осталось там, в бауле и тумбочке. Документы Дениса находятся в административном корпусе, в сейфе, под замком. Значит, они останутся в лагере. Вытащить их невозможно. Есть ли у Дениса в палате деньги, неизвестно. Но ничего, в Комарово за три года появилось много знакомых ребят, одолжат. Лишь бы незамеченными улизнуть из лагеря и где-то отсидеться до утра.

Как вихрь. Алиса пронеслась по асфальтированным дорожкам, взлетела на крыльцо детского корпуса. По правилам внутреннего распорядка она могла в любое время появляться в палатах своих подопечных. Для этого имела ключи от дверей корпуса и спален, которые на общем брелоке хранила в кармане куртки. Никакого охранника у дверей не было — значит, договор с ними никто не заключал. Но теперь и так ясно, кто курил под фонарём у вожатской…

Нужно торопиться. Разгорающийся пожар разбудит лагерь, и тогда уже будет не сбежать.

— Удираем, как будто сами совершили преступление. По крайней мере, я…

Алиса постояла немного на ступеньках, отдышалась. Потом отперла дверь в корпус. О том, как она сейчас выглядит, девушка не думала — это не имело значения. Только бы Денис сразу проснулся! Его нужно успеть одеть, вывести за проходную. Да так, что никто не заметил, — ни здесь, ни в посёлке, что ещё важнее. Алиса теперь не верила милиции, от которой, несмотря на все слухи и публикации в прессе, всё же ждала защиты. Куда бежать утром, она не представляла. Но надеялась на помощь знакомого парня, который в этом сезоне работал станционным барменом.

Нужно позабыть на время о Гульдар, о кошмаре, только что случившемся в их вожатской. Но всё равно ей чудилось, что по полу, под ногами, ползёт дым. Что на стенах пляшут отсветы огня, и издалека доносится истошный Гулькин крик. Алиса зажала уши, и ключи громыхнули в связке.

Нет-нет, все страдания потом, потому что более ни один человек не должен погибнуть по её вине. Мальчика Алисе, пусть ценой собственной жизни, нужно спасать. Она виновата. Она доверилась подлюге Суслопаровой. Раскатала губу, как последняя лохушка. Купилась на солидный возраст, на материнскую ласку, на показную душевность…

Надо было обратить внимание на другое — на то, что следователь всё время кивает, ведёт себя подобострастно, а глаза пустые. Нет, ещё раньше надо было насторожиться… Когда она проверила в паспорте страничку «Семейное положение». Зачем ей это? Сплетница, любопытная стерва! Прикидывала, небось, сколько получит за своё предательство. Проверяла, нет ли у Алисы мужа и детей, чтобы использовать их при шантаже?

Да нет, Суслопарова тогда ещё не знала, что потребуется кого-то там шантажировать. Но нездоровый интерес к чужой личной жизни говорил о ней больше, чем все эти улыбки, кивки и рассуждения о справедливости. «Добрая, отзывчивая, всегда готовая прийти на помощь!» — подумала Алиса Янина, когда следователь Суслопарова поблагодарила её за отвагу, за честность, за милосердие.

А теперь?.. Теперь, получается, своей болтливостью Алиса погубила ни в чём не повинного человека, подругу, которая даже не знала о происшедшем в лесу. Остаётся надеяться, что Гулька не успела проснуться и что-то понять. Но надо, чтобы успел проснуться Денис, иначе всё пропало. Он ребёнок смышлёный, но всё же ребёнок…

Алиса отомкнула дверь палаты, на носочках прокралась в просторное помещение, уставленное рядами маленьких кроваток. Восьмилетние мальчики спали, все в разных позах, но одинаково крепко. Алиса, дыша через раз, пробралась к постельке Дениса, в угол у окна, и присела на краешек стула.

Мальчик спал, накрывшись одеялом с головой, свернувшись калачиком — как все дети, которым не хватает любви, тепла, внимания. Алиса взглянула в окно и вздрогнула — по стеклу действительно метались отсветы огня.

— Дениска, вставай! Только тихо! Мы сейчас уезжаем. Пока ни о чём меня не спрашивай. Одевайся!

Алиса наклонилась над мальчиком и тронула его за плечо. Затравленно оглянулась и увидела, что остальные дети не зашевелились, не открыли глаза.

— Уезжаем? — Денис ничуть не удивился, увидев Алису посреди ночи в палате, чего раньше никогда не бывало. — Мама приехала?

— Нет. Но мы сейчас же должны уйти отсюда. Одевайся, я тебе помогу. Только тихо, умоляю тебя! Собирайся!

Алиса стащила с мальчика одеяло. Потом помогла ему надеть джинсы, футболку, свитер. Куртка оказалась заперта в другом шкафу, и о ней пришлось забыть. Денис, обрадованный перспективой сейчас же покинуть осточертевший лагерь, не заставил себя упрашивать. Он нырнул под кровать, достал кроссовки на липучках, проворно обулся.

— Вещи потом заберём! Пошли! — Алиса потянула его за руку. — Да, у тебя здесь деньги есть? Мои все в вожатской остались… — Вожатая не договорила.

На улице послышались крики, собачий лай. Лагерная псина всегда поднимала страшный шум. Но ещё ни разу не сумела задержать нарушителей — тех, кто самовольно лазил через забор и тех, кто тайком проникал в лагерь. А вот теперь собака могла здорово помешать.

— Денег нет…

Денис потряс в руках жестянку из-под мармелада. Она была разноцветная, красивая, пригодная для хранения всякой всячины. Он достал оттуда газетную страницу с отцовской фотографией и спрятал под свитер.

— Всё, пойдём. А что случилось-то?

— Потом объясню. Сейчас главное — убежать незаметно!

Алиса схватила мальчика за руку и вытащила его из спальни. Оба ушибли колени о кровати других детей, но не заметили этого. Над соснами и финскими домиками трепетало зарево от горящей вожатской, но около корпуса отряда «Чебурашка» никого не было. Все, кто уже успел проснуться, сбегались на пожар.

— Дениска, ты ведь знаешь, где лаз? Нам надо тайно уйти…

— Знаю! Там как раз Наташку Старикову гадюка укусила. Она думала, что это уж, и решила погладить! Дура!

Денис был в восторге от происходящего. Он понимал, что Алиса не в себе, что к ней сейчас приставать нельзя, и потому старался принести максимальную пользу.

— Нам за кухню надо, вон туда! Ничтяк, прорвёмся!

Спотыкаясь на корнях, задевая плечами стволы сосен, то и дело подворачивая ноги, они в темноте добежали до забора. Денис встал на четвереньки и принялся искать дыру. Лагерь уже проснулся. Кто-то звонил по мобильнику, вахтёр из проходной пытался вызвать пожарных по обычному телефону. Над лагерем плыл гул голосов; слышались визг, плач, причитания. Все кашляли от дыма, в том числе и Алиса с Денисом, забившиеся в дальний угол двора.

На волейбольной площадке уже работал штаб по тушению пожара своими силами и спасению тех, кто мог находиться в вожатской. Кроме Алисы и Гульдар, в этом домике проживало ещё шесть человек. Руководил штабом Сергей Николаевич Чаркин, а помогал ему Боря Артемьев.

— Предупреждала пожарная охрана насчёт проводки? И никакой реакции! — орал Чаркин на завхоза. — Под суд хотите?! В тюрьму на старости лет?!!

Полина Фёдоровна, в ночной рубашке и синем рабочем халате, хлопала глазами и молчала, только дрожала и плакала. Обычно багровое, лоснящееся её лицо, стало бугристым, свинцовым, как у вампира. Маркона, в пижаме и накинутой сверху штормовке, близоруко щурилась, глядя на пламя, на дым, на суетящихся людей. Обрушившиеся на лагерь злоключения молниеносно похоронили её надежды на успешную карьеру братика Алёши.

— Вот, нашёл! Полезай! — Обрадованный Денис снизу смотрел на свою вожатую. — Там всего один раз змея была. Ты не бойся!

— Сначала ты! И без разговоров!

Алиса сомневалась, сможет ли она пролезть в вырытый ребятами ход. Когда Денис беспрекословно выполнил её приказ, Алиса улеглась на живот и просунула в нору голову. Вот уж никогда не подумала бы, что придётся покидать «Чайку» таким образом!

— Раз прошла голова, должен пройти и весь человека. Все мы когда-то так появились на свет… — Алиса говорила это не столько Денису, сколько самой себе.

— Меня щипцами вытянули! — охотно поддержал беседу мальчишка. — Мама говорит, она сутки рожала. Мне чуть голову не оторвали. Это в деревне было…

Алисе казалось, что она действительно приходит в мир второй раз. Жизнь её зависела от этого рывка, от сноровки, от воли к победе. Крутясь, извиваясь, как та самая змея, на корнях и траве, раздирая куртку и царапая руки, шею, лицо, она всё-таки выбралась из-под забора.

Денис, вымазанный в земле, сосредоточенный и молчаливый, помогал своей вожатой. Он пыхтел, набычившись, и с его светлых волос сыпались сухие сосновые иглы. Расставив ноги и упираясь лбом в забор, Денис тащил Алису за ворот изо всех своих силёнок, подбадривал, уговаривал поднажать.

— Маленько ещё! Алис, ты ногу-то вытяни, а то не проходит! Вот так, держись за меня. Глаза не наколи, здесь ветка! Вот и клёво! Слушай, это твоя вожатская загорелась или дискотека?

— Потом объясню!

Алиса не оставила себе времени на отдых. Она немного постояла на четвереньках, переводя дыхание. Денис тем временем проверил, не потерял ли он фотографию, потуже подпоясался ремнём. Алиса вскочила, рванулась вперёд.

— Пошли отсюда! Быстро! Куда угодно, в лес… До утра. Уже недолго осталось…

— А утром куда?

Денис всё время вертел головой, оглядываясь в ту сторону, где полыхала вожатская, и слышались крики.

— На станцию. Мы в город поедем.

Алиса так и не могла выровнять дыхание, взять себя в руки. Спортсменка, здоровая девка, она чуть не плакала и с трудом переставляла ноги, не находя в себе мужества в последний раз обернуться и навсегда проститься с «Чайкой».

За деревьями мелькнул свет фар пожарной машины, завыла ненадолго примолкнувшая сирена. Алиса крепко взяла Дениса за руку и потащила в другую сторону.

— А туда в город? — не унимался мальчик. — Ко мне или к тебе?

— Там решим. Но сначала зайдём к Богдану Макарову. Нам деньги нужны, чтобы до города добраться, и вещи тёплые тоже. Одну такую ночь в лесу проведёшь, на месяц можно выйти из строя.

Дым заволок лес, и очень сильно пахло гарью. Алиса и Денис пробирались сквозь кустарники, спотыкаясь о корни, бежали по мшистым кочкам, по черничнику, по спутанной сухой траве, по канавам. Грибами не пахло — этим летом они от жары не уродились.

— А кто такой Богдан Макаров? — поинтересовался Денис.

Ему хотелось поговорить и узнать новости, особенно про пожар. Но Алиса, тяжело дыша, шла вперёд, поэтому ответила не сразу.

— Богдан? Раньше вожатым в «Чайке» был, потом стал барменом.

— Бар на станции? Клёвый, пацаны говорили!

Денис ошалел от приятных и интересных перспектив. Кроме того, он не до конца проснулся и воспринимал происходящее ирреально — как запутанный, увлекательный сон.

— Бар ночью работает? До последнего посетителя, говорят…

— И ночью тоже. — Алиса, выбравшись на полянку, рухнула в траву и устроила голову на кулаках.

Она мельком вспомнила, что одиннадцать лет назад они большой компанией заблудились в Гатчинском районе и чуть не утонули в непроходимых болотах около озера Стречно. Но всё-таки они сумела тогда выйти на юг, к реке Луге. В те дни Алиса, которой было неполных десять лет, вела себя точно так же, как Денис. Она даже нее успела испугаться, а ведь компания грибников находилась на волосок от жуткой гибели. Алиса всё это время болтала о пустяках, о школьных подружках, и не понимала, почему у взрослых перекошенные, побледневшие лица…

— Давай отдохнём, — предложил Денис, поглаживая Алису по волосам. — Тебе худо? Ты больная? Почему так быстро бежала?

— Дениска, нас хотят убить.

Алиса не стала скрывать от мальчика страшную правду. Она понимала, что осознание собственной значимости и ответственность действуют на Дениса благотворно.

— Горит наша вожатская, её специально подожгли. Гуля, судя по всему, погибла или очень сильно обгорела. Я ничего не смогла для неё сделать, и потому мне стыдно…

— Вау! — Денис аж подпрыгнул. — А почему подожгли? Из-за тебя?

— Тебе тоже угрожает опасность. Помнишь, что мы видели? Про Люцию и Вована? — Алиса до крови прокусила губу, вспомнив о Суслопаровой.

— Помню. Но я никому не говорил! — испугался Денис.

— Я знаю, что ты был молодцом. Это я дура проклятая! Рассказала следователю… Думала, что она поможет разоблачить преступников. Она поклялась сделать это, сама сдала нас с тобой. Сообщила бандитам, судя по всему, и меня решили убрать как свидетеля. Дениска, я очень за тебя испугалась, решила поскорее вытащить из лагеря. — Алиса сплюнула через плечо кровью. — Но что будет дальше, я не представляю. Я одна виновата во всём, и потому должна отвечать. Но тебя требуется куда-то пристроить, и немедленно.

— Я тебя не брошу! — быстро сказал Денис.

— Перестань! Самое страшное, что в милицию я идти боюсь. Они там все могут быть заодно. Если этот следователь на бандитов работает, кто поручится за остальных? Никому нельзя доверять. Всех можно купить. Я слышала о коррупции много раз, но считала это преувеличением. И тут поняла — нет, это правда. Так что я сначала позабочусь о тебе, а потом решу, как мне быть. У меня есть две близкие подруги. Одна — по университету, а с другой мы в фитнесс-клуб вместе ходили одно время. Но всей правды и они знать не должны. Наврём что-нибудь. Например, ты убежал из дома от родителей-пьяниц, и тебя надо приютить. Ладно, не в этом суть. Важно, что потом предпринимать… Ведь за нами всё равно погонятся, когда увидят, что ты исчез. Поймут, что я не сгорела, и всё равно достанут. А доказать я ничего не смогу. Ещё и пожар на меня повесят… — Алиса обняла Дениса, как тогда, под берёзой. — Что делать-то, а? Должен же выход быть! Вот если бы, как в детективах, существовали сыщики вроде Шерлока Холмса! Пришли бы мы к нему, рассказали всё, и он бы помог. Правда, нам нечем заплатить… — Алиса грустно улыбнулась. — И нет таких сыщиков на самом деле.

— А вот и есть! — Денис обиженно надул губы. — Оксана Валерьевна — настоящий сыщик! Она работает в сыскном агентстве.

— И где это агентство? — Алиса приподнялась на локте.

— В Москве. Но я адрес не знаю…

— Адрес Оксаны Валерьевны ты знаешь? — Алиса схватилась за слова мальчика, как утопающий за соломинку. — Или номер телефона, мобильника?

— В городе, в алфавите записан, у мамы. А так не помню. — Денис моментально загорелся новой идеей. — Ты не думай, они могут поймать бандитов! К ним приезжают разные люди, которым в милиции не помогли. Надо нам в Москву поехать и сказать, что вожатскую сожгли, что тебя убить хотели. И что мы видели про Люцию и Вована…

Денис замолчал и прислушался. Вершины деревьев шумели в ночном небе, и в разрывах облаков мигали звёзды. Полураздетые, испуганные, без денег и документов, Алиса с Денисом сидели в лесу и ждали, когда немного рассветёт. Девушка радовалась тому, что перед побегом из вожатской успела надеть часы и, значит, могла ориентировать во времени.

— Алис, они это дело обязательно возьмут…

— Дурачок! Услуги частного агентства стоят огромных денег, — печально возразила Алиса. — Никто на нас даром пахать не станет.

— Она же моя знакомая! Я говорил, что с дочкой её дружу, — деловито пояснил Денис. — Оксана Валерьевна раскрыла убийство моей крёстной, бабы Наташи. Никто не мог найти виновного, а она вычислила! Во, класс! На Урал специально ездила! Давай, расскажем ей всё!

— А как мы в Москву попадём? Билеты дорого стоят, а маме опять зарплату не дают. Она на бабушкину пенсию живёт, пока я в лагере.

Алиса сама себе казалась ничтожной, жалкой. Частные детективные агентства — не для неё, и нечего тешить себя надеждами. А вдруг Денис всё сочиняет? Дети часто выдают желаемое за действительное. Хочется ему водить знакомство с настоящим сыщиком, он и воображает, будто так и есть.

— Я знаю, где баба Света заначку прячет! — Денис, похоже, действительно собрался в Москву.

— Не хватало нам ещё ворами стать! — Алиса с трудом поднялась на ноги. Шум из лагеря на этой поляне уже не был слышен. — Идём к Богдану.

— Идём! — Денис был рад тому, что пребывание в лагере закончилось.

Впереди была совсем другая жизнь — та, о которой он денно и нощно грезил в опостылевшей спальне, на линейках, в столовой, на пляже. Он верил, что когда-нибудь вырвется на свободу, что станет жить, как хочет. И не будет больше подъёмов и отбоев, зарядок и обязательных концертов, столовских обедов, необходимости засыпать и вставать по приказу.

У Дениса, несмотря на леденящие душу признания вожатой, перехватывало дыхание от азарта, от неожиданно свалившейся на него воли. Пьянящий ночной воздух привёл мальчика в экстаз. И если Алиса Янина была на грани срыва от ужаса, думая об их общем будущем, Денис Оленников был уверен в том, что всё кончится хорошо. И Алиса, с трудом шагая немного позади него через редеющий лес, невольно проникалась этой светлой верой.

* * *

В полутёмном зале бара, под грохот музыки, симпатичный парень с круглыми карими глазами и бычьей шеей, одетый в чёрную футболку и белые брюки, стоя за барной стойкой, жонглировал бутылками, банками, бокалами, апельсинами и лимонами.

Денис, приоткрыв рот, смотрел, как работает Богдан Макаров. И втайне решал непростую задачу — не отбросить ли мечту стать автогонщиком, как Шумахер, и не выбрать ли профессию бармена. Конечно, и то, и другое не понравится маме, а особенно бабушке. Но Денис твёрдо решил насолить своему семейству. Конечно, можно заделаться бандитом — это совсем круто. Но не хотелось превращаться во врага Оксаны Валерьевны. Да и с её дочкой Октябриной тогда уж точно нельзя будет дружить.

— Знаешь, как переводится с английского слово «коктейль»? — Богдан подмигнул оторопевшему Денису и добавил шампанского в бокал с вишнёвым ликёром, джином и тоником. — Петушиный хвост! Подразумевается нечто восхитительное, нарядное и приятное. Например, тот коктейль, что я сейчас сотворяю, обожает Софи Лорен. А моя жена, — Богдан кивнул на рыжеволосую веснушчатую девчонку в белой блузке и строгой серой юбке, — изобрела свой коктейль, который называется «Виктория». Тоник, водка, лимонный сок, апельсин и клубника. Но тебе все эти прелести пока не по вкусу. Могу предложить широкий набор безалкогольных напитков, включая детское шампанское…

— Думаю, что сейчас ему больше хочется мини-пиццы и куриного шашлычка, — возразила Виктория Макарова. — Если ещё пепси-флин с ванильным мороженым. Извините, больше ничего ребёнку предложить не можем. У нас отдельного детского меню нет. Хочешь кушать? — Вика потрепала Дениса по голове.

Мальчик вопросительно взглянул на вожатую, и та кивнула, давая понять, что покушать здесь можно.

— Хочу! — радостно сказал Денис. — Пиццу и шашлык. И ванильное мороженое! — Он приосанился, как ресторанный завсегдатай.

— Богдан, я тебе деньги сразу верну! — торопливо заверила Алиса. — Вот только парня пристрою, чтобы не подвергать опасности.

— Насчёт денег не думай. Отдашь, когда сможешь. Жаль, что на дорогу до Москвы одолжить не могу. Только что ремонт заведения сделали. Скидывались, кто сколько сможет. Сама понимаешь, поиздержались здорово. Хулсы в прошлом месяце погром устроили, да и «крыша» подорожала. — Богдан украдкой взглянул на жену. — Вика беременная, понимаешь ли. Не хочу её грузить. Кручусь, как могу. Ты, Лисочка, на меня не обижайся. Одежду вам подберём какую-нибудь. Насчёт того, что происходит в «Чайке», обязательно выясню. И про пожар, и про всё другое. Но домой тебе сейчас нельзя возвращаться. Если есть друзья, о которых в лагере не знают, попробуй у них притыриться. Там, возможно, и «бабки» найдёшь. Прикинь, про кого в лагере никому не говорила. И этой… из прокуратуры. — Богдан еле удержался, чтобы не вставить ругательство. — Скорее всего, информация пошла от «следачки» и коллег-вожатых. Ну, и ребят могут потрясти, конечно. — Богдан мигнул Виктории, и та встала за стойку.

Процесс обслуживания клиентов не должен бы прерываться ни на минуту. Посетители входили и выходили. Вышибалы у порога осуществляли фейс-контроль и проверяли каждого на наличие опасных предметов — ножей и стеклянных бутылок, не говоря уже о бейсбольных битах и газовых пистолетах.

Алиса сидела спиной к двери, чтобы входящие не могли её рассмотреть. Сам Богдан, устроившись напротив, внимательно изучал лица посетителей. Он отлично знал всех вожатых из «Чайки», а также местных. И потому мог моментально заподозрить неладное.

— Я бы тебя к себе в «Репу» пригласил, — продолжал Макаров, наблюдая, как Денис уплетает пиццу. Алиса после всего случившегося совершенно не хотела есть. — Но про Вику я уже сказал. Она на пятом месяце. Не хочу, чтобы новые заморочки начались. И, главное, в лагере знают, что мы знакомы. В момент «Репу» зафиксируют. Наш флэт определённо засвеченный. Ладно, я иду работать, а ты пока рубай. Неизвестно, когда ещё придётся…

Полночный бред терзает сердце мне опять.

О, Эсмеральда, я посмел тебя желать!

Хриплый голос Квазимодо — Вячеслава Петкуна — разрывал душу. Этот сингл был суперпопулярен в «Чайке», как, впрочем, и везде. Особенно смешно было, когда Дениска Оленников своим дискантом выводил рефрен «Я душу дьяволу продам за ночь с тобой!» Мюзиклом «Нотр-Дам» бредил каждый встречный, а уж этот сингл приходилось слышать раз десять на дню. Но ни разу до сих пор музыка не производила на Алису такого впечатления.

Горбун отверженный с проклятьем на челе, Я никогда не буду счастлив на земле…

Алиса чувствовала себя отверженной, загнанной, обречённой. Все вокруг сидели весёлые, беззаботные. В основном парни с девчонками, поголовно в пирсинге от век, бровей и носов до ногтей. Мелькал иногда и водила-дальнобойщик. Бар Богдана в округе знали и любили. Правда, после истории с футбольными фанатами посетители некоторое время остерегались заходить сюда, чтобы не попасть хулсам под горячую руку. Бар понёс убытки, которые до сих пор не удалось покрыть.

Действительно, нельзя подставлять Богдана с Викой. Не хватает ещё, чтобы и они пострадали из-за своей доброты. Значит, нужно как можно скорее отсюда уходить. На билеты до Питера у Богдана денег хватит.

Два высоких табурета у стойки заняла какая-то лакированная парочка, будто бы сошедшая с обложки глянцевого журнала. Парень и девушка были высокие, безупречно совершенные, накачанные по всем правилам. Оделись они легко, будто собрались на пляж — и это ранним прохладным утром. Алиса понимала, что оба не могут не похвастаться идеально чистой, гладкой кожей, точно рассчитанными пропорциями, блестящими прямыми волосами, маникюром и педикюром. Казалось, что они вот-вот займутся любовью у всех на виду, и Алиса отвернулась.

Какие они все счастливые! Не только те, кто сейчас выпивает в баре, но и прочие граждане. Они спят, трахаются, крутят баранку, принимают душ, пьют кофе, кладут асфальт, наконец! И никого из них не хотят убить. Но особенно эти, самовлюблённые куклы! Им бы увидеть, как рядом умирают люди, как в их окошко летит бутылка с горючей смесью! Впрочем, эти наплевали бы на всё, разве что пожалели бы свои отциклёванные мордашки…

Девушка отбросила от глаз чёлку точно отработанным движением. У неё с бой-френдом в руках было по бокалу — высокому, из бесцветного стекла; верхняя часть затонирована синим. Кажется, в таких подают портвейн.

— Вот, «трубу» держи!

Богдан подошёл неслышно, и Алиса вздрогнула. Она слушала сладкий голос капитана Феба и на какое-то время отрешилась от реальности. Алиса сейчас продала бы дьяволу душу за возможность выпутаться из жуткой истории, в которую волей судьбы оказалась втянута. Хотя бы Дениса надо сбыть с рук — слишком опасная она теперь спутница.

— Только, Лисёнок, думай, как следует! Ведь неизвестно, какая это группировка, как у неё работает служба безопасности. Судя по всему, нехило, раз проявляют такую оперативность. Могут уже к утру собрать на тебя полное досье. Но несколько часов у тебя по-любому есть…

— Спасибо. — Алиса взяла мобильник, но всё-таки дослушала сингл.

На какое-то время в зале воцарилась тишина. Но потом Расторгуев запел «Давай за…», и Алиса встряхнулась. Посмотрела на Дениса, который уже расправился с мороженым и весело болтал ногами, сидя на круглой высокой табуретке.

Алиса нажала семь кнопок, плохо представляя, чем объяснит столь ранний звонок. Из всех своих подруг она выбрала лишь двух. Остальным Алиса довериться не решилась.

— Слушаю! — раздался в трубке недовольный мужской голос.

Это был отец её университетской подруги Ани Миргородской. Значит, предки в Питере, и это плохо. А ведь Анька говорила, что они собираются в Чехию. Передумали или уже вернулись?

— Вадим Сергеевич, доброе утро! Это Алиса Янина. Извините, что так рано. Мне необходимо срочно поговорить с Аней.

— Она в Крым уехала! — зло ответил отец и зевнул. — Что, подождать нельзя было? Но в любом случае она только через неделю вернётся.

— Ещё раз извините. — Алисино горло сдавило. — До свидания.

Теперь, если и Ольги Куземской дома не окажется, хоть в петлю полезай. Домой действительно нельзя — перехватят. И Богдана можно понять — ему не в кайф подвергать опасности заведение и семью.

Алиса опять набрала номер, прижала к уху маленькую трубку. Денис внимательно следил за вожатой, но ничего не говорил.

— Да! — Олюня подошла к телефону только после восьмого сигнала.

— Привет, это Аличе! Узнаёшь? — Алиса нервно хихикнула.

— Разумеется! — Олюня обрадовалась. — Ты откуда свалилась?

— Из лагеря. — Алиса, разумеется, не стала ничего уточнять. — Ты срочно нужна… Можно, приеду сейчас? Прямо утром?

— А в чём проблема? — заинтересовалась Олюня. — Просто потрепаться?

— Да нет, с этим чего спешить? Осенью в фитнесс-клубе встретились бы. Я бы туда забежала соку выпить. А так… Я буду не одна, предупреждаю.

— Ой, Аличе! — Олюня даже задохнулась. — С бой-френдом? Ты наконец-то разговелась? Хата нужна? Слушай, а он симпатичный? Вожатый из лагеря?

— Очень симпатичный, только ему восемь лет, — поспешила разочаровать подругу Алиса. — Он из моего отряда. Нам нужно пожить где-то несколько дней. У тебя можно? Мать же квартиру на лето оставила…

Алиса прекрасно знала мать Оли, деловую женщину Эльвиру Клепикову. Эльвира уже несколько раз делала то лифтинг, то липосакцию, то убирала мешки из-под глаз, и с каждым годом выглядела всё моложе. Ездила Эльвира на крутом джипе, рестораны предпочитала только экстра-класса. Дочерью почти не занималась, откупалась от неё деньгами и шмотками.

Однажды на день рождения Эльвира подарила Алисе абонемент в элитный фитнесс-клуб и очень дорогую униформу-экипировку, чтобы бедной девушке не стыдно было появиться в продвинутом заведении. Алиса, которая до этого могла позволить себе лишь танцевальную аэробику в клубе на Торжковской улице, получила возможность появляться в Гранд-Отеле «Европа».

И весь сезон она пробовала свои силы в аква-аэробике, занималась в бассейне, изучала премудрости йога-аэробики, преуспевала в занятиях с гимнастическими мячами — фитбол-аэробике. И всё это время рядом с Алисой Яниной была Оля Куземская, которая терпеливо учила подругу вести себя в обществе и не попадать постоянно впросак.

Алиса, в свою очередь, давала Эльвире консультации по оформлению огромной лоджии на предыдущей квартире. Лоджия выходила на север, цветы там росли очень плохо, и Алиса на свой страх и риск предложила посадить незабудки, душистый табак и примулу. В результате, оранжерея Эльвиры Клепиковой прославилась на весь бомонд. И Эльвира клялась, что ни один специалист не помог бы ей так, как Алисочка. Да ведь ещё и бесплатно!

Архитектор по образованию, Эльвира занималась перепланировкой и ремонтом коммуналок в центре города, в результате чего завела массу выгодных знакомств. На Олюню этим летом она оставила только что купленную квартиру у Московского проспекта — нужно было срочно вложить деньги, чтобы спасти их от инфляции.

— Я всё понимаю, но…

Оля заметно поскучнела. Перспектива принять у себя не влюблённую парочку, а какого-то малыша её разочаровала. По крайней мере, увлекательных сплетен точно не предвиделось. И отбивать, в случае чего, было некого.

— Короче, в квартире обнаружилось много недоделок. Вода и то поступает с перебоями. Престижный район, называется! Купила мама сокровище… Комиссия приезжала, составили акты. Вчера рабочих прислали, так что… Ты не обижайся, Аличе, но в квартире жить невозможно. Везде корыта с раствором стоят, арматура валяется, прочая дребедень. Не знаю, что маман скажу, когда вернётся из Англии. Покупает хату, не глядя, всё ей некогда, а мне потом заморочки! Аличе, расскажи, ну как ты там? Тяжело на отряде?

— Тяжело. Очень. Всего тебе наилучшего, Олюня. Прощай. — Алиса попыталась улыбнуться, но у неё получилась жалкая ужимка.

Вот и всё. Больше звонить некому. Если Оля, которую она давно знала, оказалась стервой, то и Анька вполне могла послать подружку подальше. Видите ли, с бой-френдом готова была принять, а потом вдруг квартира оказалась в развале…

Как жаль теперь то время, потерянное в болтовне ни о чём с этими сучками! И кому только друзья приходят на помощь, непонятно! Алису, например, только предают. Подставляют, кидают. Один Богдан оказался молодцом, да и то побаивается. Но его-то можно понять, а вот Ольгу… Она ведь ничего не знает. И про неё Алиса никому в лагере не говорила, даже Гуле. Получается, что идти им с Денисом некуда.

— Не плачь! — вдруг властно, по-взрослому, произнёс мальчик. Алиса с удивлением обнаружила, что ревёт уже в открытую. Слёзы льются, как из шланга, — по щекам, за ворот куртки, под футболку, на грудь. — Поехали к нам на Гражданку! Дома-то нет никого, а ключ у соседей.

— Нас там быстро застукают! — давясь слезами, пролепетала Алиса.

— Придумаем что-нибудь! Я там все дырки знаю. На Гражданке такая система тропинок, что чужой заблудится! — уверенно сказал Денис. — А мы по дворам проскочим. На «Удельной» надо выходить или на «Ланской».

— И от станции ещё ехать? Далеко?

Алисе было уже всё равно. Она понимала, что выбора просто нет.

— Доедем, чего… От «Удельной» — на девятом трамвае. А от «Ланской» — на шестом троллейбусе. Мы с мамой ездили так и так. Давай скорее, а то сюда из лагеря могут прийти, — забеспокоился Денис.

Увидев отчаяние вожатой, он решил принять ответственность на себя. Алиса сочувствовала ему всегда, не ругала и не дразнила. Теперь пришла пора заплатить за добро добром.

— Значит, ключ у соседей? А они сейчас дома?

— Кто-то должен быть. Бабка, девяносто лет ей, не выходит вообще. Её дочка, та в магазин может выскочить. И Маша, внучка… Ничего, не бери в голову! Они у нас цветы поливают и рыбок кормят, когда дома никого нет. — Денис сполз с высокой табуретки. — Отдохнуть тебе надо. Зелёная вся…

— Ладно, поехали. Мне всё равно. — Алиса жестом подозвала Богдана, отдала ему мобильник. — Ты обещал Денису куртку найти.

— Вика тебе всё даст, что обещали. Нашли хату? — Богдан махнул рукой жене, и та подошла.

— Да, — соврала Алиса. — Я обязательно свяжусь с тобой, как только смогу…

Она вдруг почувствовала, что поступает правильно. Нельзя оставаться у Богдана, и совершенно ни к чему было прятаться у подруг. У бывших подруг… Впрочем, Анька-то ничего не знает. Но вряд ли она захотела бы ввязываться в ситуацию, чреватую крупными неприятностями. Одно дело — покивать, поохать, слушая о чужих горестях. И совершенно другое — действительно помочь. Ну, хотя бы поселить у себя и одолжить денег, не говоря уже о более серьёзных жертвах…

Вот так всегда и получается. Когда у тебя всё в порядке, друзья нужны только для трёпа и посиделок. И для статуса, конечно. Гонишься исключительно за количеством, потому что о качестве не думаешь. «У меня много друзей!» — всегда с гордостью говорила Алиса Янина, когда первого сентября, в день её рождения, в квартире не смолкали телефонные трели. И мама с бабушкой умилялись, и дедушка Эрнесто, когда был жив. Бывало, по полкласса в гости приглашали, чтобы все соседи видели, каким Алисочка пользуется успехом.

Несмотря на внешнюю холодность. Алиса легко сходилась с людьми. Во всяком случае, проблем с общением ни в школе, ни в университете у неё не возникало. Забегали подружки из спортивной секции, какие-то случайные знакомые, в большинстве своём девчонки. Но Алиса, привыкшая к женскому обществу дома, не особенно-то тянулась к парням; правда, и не избегала их.

И именно Богдан Макаров проявил себя с лучшей стороны, а подружки пошли побоку. Даже две самые лучшие оказались не нужны. Тогда зачем же они были? Друзья познаются в беде, вот они и познались.

И Вадим Сергеевич Миргородский тоже хорош. Прекрасно знал Алису Янину, всегда ставил её дочери в пример. Расточал комплименты Лолите Эрнестовне, восхищался её красотой, тонкостью, интеллигентностью. Мама была от него без ума. Даже подозревала, что Миргородский в неё влюбился. Признавалась, что хотела бы иметь такого мужа — образованного, с положением и мозгами. А дело вот чем закончилось. Хоть бы поинтересовался, что произошло с Алисой, раз она позвонила так рано…

Все только болтают, болтают, болтают; могут и в фитнесс-клуб милостиво привести. При этом искренне считают, что именно так и должно быть. Хохотать, готовить канапе на зубочистках и фруктовый пунш из ананасового компота, как было нынешней новогодней ночью. Придумывать, как будут «призы вслепую», подвешивать на ниточках всякое барахло, завалявшееся в шкафах и кладовках, предварительно завернув его в разноцветную фольгу и гофрированную бумагу. А потом, завязав шарфиком глаза, весело срезать всякие заколки, компакт-диски, кошельки, духи. И ни думать ни о чём серьёзном, тем более трагическом. Но сегодня детство ушло. Ушло и никогда не вернётся.

Маме звонить тоже ни в коем случае нельзя. Она испугается, а помочь ничем не сможет.

— Насчёт башлей замётано? — вполголоса спросил Богдан.

— Разберёмся. — Алиса почувствовала, как Денис сжал её руку.

— Тогда пойдёмте.

Вика повернулась и скрылась за дверцей, которую Алиса только сейчас заметила. Дверца эта была, как у Папы Карло за нарисованным очагом — стилизованная под старину, из обитого железом дерева. Вероятно, дверца вела в подсобку, откуда можно было выбраться на улицу. Денис тут же нырнул вслед за Викой, а Алиса задержалась.

— Спасибо, Богдан! — Она закусила предательски дрожащие губы.

— Ничтяк! — Макаров оставался таким же весёлым, как всегда. — Звони, когда всё закончится. Приезжай. Посидим нормально, потреплемся.

— Обязательно!

Низко согнувшись, Алиса шагнула следом за Денисом. И оказалась в светлой комнате за баром, где Вика выкладывала на стол вещички, пачки печенья, аккуратно свёрнутые купюры.

— Братишки моего куртка. Настоящий деним, с капюшоном. — Вика встряхнула её в руках. — Хотели в контейнер кинуть, если по объявлению не купят, или соседям отдать. Владька из неё в одно лето вырос. Но ведь сами знаете, как сейчас. Кто с деньгами, тот брезгует. А у кого их нет, старается разжиться нахаляву. Так и лежит уже месяц. Наверное, Дениса ждала.

Вика, присев на корточки, помогла мальчику надеть куртку. Конечно, эту джинсовую тряпочку с той, оранжевой, оставшейся в лагере, было не сравнить, но сейчас годилась любая одёжка, лишь бы грела. Вика повернула Дениса одним, другим боком и осталась довольна.

— Спасибо! — Мальчик вежливо шаркнул ножкой.

— Не за что. Она тебе впору. Носи, обратно можете не отдавать. — Вика сунула Денису в карман пачку печенья. — Значит, нашли надёжное место? Осторожно, глядите в оба. Мы бы вас проводили до станции, да работы много, а сменщиков нет. Пусть поменьше людей знает о том, что вы здесь были.

Вика забавно морщила усыпанный веснушками нос, заправляя за уши рыжие кудряшки. Алиса никак не могла представить, что через пять месяцев Вика станет матерью. Помня слова Макарова, Алиса покосилась на её живот. Но Викина фигура, похоже, пока никаких изменений не претерпела, и барвумен продолжала носить высоченные каблуки.

— Ну, дорогу на станцию ты знаешь, — сказала Вика Алисе. — Дойдёте. — Она открыла дверцу и выпустила гостей в туманное утро. Алиса покосилась на своё запястье. Семь часов, седьмое августа. Ни один листик на деревьях не шелохнётся. — Счастливо вам добраться.

— А вам счастливо оставаться! И чтобы без погромов, — невесело пошутила Алиса.

Взяв Дениса за руку, она быстро пошла к станции, боясь, что откуда-нибудь выскочит машина, и их здесь увидят. Но все автомобили неслись по шоссе, не сворачивая. Многие ещё не потушили фары. Туман был как раз кстати — он скрывал беглецов, давая им зыбкое чувство защищённости.

Алиса только сейчас вспомнила, что в баре у Богдана ничего не съела, выпила только чашку кофе. Но тошнота не отступала, и ужасно хотелось пить. Мерещилось ведро чистейшей ледяной воды, сверкающей, как хрусталь. Но где здесь возьмёшь такую? Надо было у Макарова минералки попросить, но теперь возвращаться не стоит. Можно купить бутылку в ларьке. Но сейчас — в кассу, за билетами. Если только там уже не дежурит милиция… Классно мы с Денисом проводим лето, думала Алиса. Лучшего драйва не придумаешь. Кто ещё за три дня дважды чуть не погиб, а после сам ещё и скрывается?

В кассе сидела заспанная жирная тётка, которая даже не потрудилась причесаться. Обесцвеченные волосы рожками торчали надо лбом, а веки никак не желали подниматься. Наверное, потому кассирша не сразу поняла, что нужно девушке с заплаканными глазами, которая всё время оглядывалась и дрожала.

Наконец Алиса получила билеты, ещё раз осмотрелась, зажав их в кулаке. Денис топтался под расписанием, стараясь понять, когда подойдёт поезд и сделает ли он здесь остановку.

— Через десять минут! Идём скорее!

Алиса никак не могла сосредоточиться. Сначала нужно уехать отсюда. Потом — спокойно добраться до города, дождаться трамвая и приехать на Гражданку. Дойти от остановки до того дома, где живёт Денис. И на каждом этапе их могут заметить, задержать, а то и просто прикончить.

Ну, что ж, она привыкла бегать кроссы. И эта эстафета, пусть нее совсем обычная, будет преодолена. Обязательно будет, потому что по-другому нельзя. Если есть возможность чем-то помочь в поимке преступников, они используют эту возможность, и к финишу придут первыми.

Им нужно добраться до Петербурга. Это около пятидесяти километров. Потом ещё шестьсот пятьдесят — до Москвы. Итого семьсот. Кросс на семьсот километров — наверное, никто и никогда так далеко не бегал. А им с Денисом придётся, или, по крайней мере, ей. Но с кем оставить ребёнка, кому его доверить? Разве что Людмила Оленникова успеет вернуться из Екатеринбурга. А если нет? Одного парня не бросишь, даже дома. Дома тем более, потому что в лагере его адрес есть, и туда обязательно приедут.

— Алиса, вон поезд! — возбуждённо сказал Денис.

Привстав на цыпочки и сбросив капюшон, он вглядывался в туман. Светофор, мигнув, сменил красный и жёлтый сигналы на один, зелёный.

— Тише, не кричи!

Алиса и сама различила вдали точку, увеличивающуюся в размерах. В детстве ей всегда казалось, что у электрички есть лицо. Фары — глаза, на лбу — прожектор. И нос, и рот — всё, как положено. И оттого электричка воспринималась, как живая, способная являться к платформе раньше времени, если её очень попросить.

Вместе с ними на платформе оказались две женщины, наверное, дачницы, пенсионерки, одетые в куртки с чужого плеча и в резиновые сапоги. Они волокли какие-то сумки, тележки. Коробки на колёсах. Им помогали пьяненькие мужчинки, которые уже ранним утром плохо держались на ногах.

— Яблоньки на пять метров одну от другой садить полагается, это ж известно. А груши — за четыре! Обязательно надо интервал соблюдать. Вот вишням — тем и два с половиной хватит, — увлечённо говорила одна женщина другой. — Ямы-то я приготовила уже…

— Рано приготовила, Галина, — затараторила друга пенсионерка. — В сентябре надо готовить, а в октябре уж и сажать. Послезавтра суперфосфат мне привезут, а сернокислый калий и перегной у меня уже есть. Ой, Галина. Давай грузиться! — Женщина заторопилась. — Мальчики, поднимайте тележки в тамбур! Ой, не успеем! Давайте скорее, ребятушки! Вон, ещё одну коробочку! Молодцы! Умники! — Пенсионерка долго отдувалась в тамбуре, обмахиваясь платком, сдёрнутым с головы.

Алиса и Денис вскочили в другую дверь, но оказались с ними в одном вагоне. Сели на свободную скамейку, и мальчик тут же принялся глазеть в окно. А Алиса прислушивалась к разговору женщин, разместившихся через проход от них. Своим багажом дачницы заставили пол и скамейки.

«Мальчики» с сизыми носами, младшему из которых было не менее сорока, заспешили в круглосуточный ларёк пропивать заработанную сотню. Алиса успела заметить это через окно, когда электричка уже отходила от платформы.

В вагоне народу было, прожив ожидания, достаточно, но почти все дремали. Группа туристов-дикарей с гидом во главе возвращалась от финской границы. Так же как и комаровские дачницы, они были с объёмистым багажом, правда, другого содержания. Многие из туристов даже не сняли шлемы и перчатки. Палатки, спортивное снаряжение и прочие необходимые в походе вещи им полагалось таскать на горбу.

Алиса внимательно изучила попутчиков и пришла к выводу, что пока погони за ними нет. Тем не менее, она оставалась настороже.

Дачницы развязали болониевые косынки, отдышались, освоились. У одной из них волосы были собраны в кичку, у другой — коротко подстрижены и заколоты «невидимками». Чем-то они напоминали Алисе следователя Суслопарову и потому были ей противны. Только руки у этих были другие — морщинистые, с въевшейся грязью и обломанными ногтями.

Галина вытерла щёки ладонью и заговорила снова:

— Валя, ты знаешь, что у нас ночью случилось? Пионерский лагерь сгорел! — И покачала головой, словно сама себе не поверив.

— Да неужели?! — остолбенела Валентина. — Целиком, что ли? Детей-то спасли? — Она подалась вперёд, готовая слушать и реагировать.

— Нет, сгорел не целиком. Один домик — полностью, ещё один — частично. Детей, говорят, всех спасли, но жертвы есть. Одна девушка-вожатая погибла. А где другая, никто не знает…

— Труп-то нашли? — со знанием дела допытывалась Валя. Она заботливо оглядывала свой багаж, поглаживая коробки и сумки. — Как слезать-то будем? Но ничего, мы же до конечной, до Финляндского…

— Слезем, Бог даст. — Галина покачала головой. — Нет, не нашли другую-то. Куда-то пропала. Говорят, в милицию заявят, будут ловить.

— Может, она и подожгла? — предположила Валя. — А сама — в бега! Всякое бывает. Ограбят, а потом огоньку туда, чтобы следы скрыть. Если дом сгорел, не поймёшь, что там было, а чего не было. Или из-за парня какого-нибудь повздорили. Сейчас молодёжь отвязная совершенно…

Алиса опять прикусила ещё не зажившую губу, посмотрела на Дениса. Тот словно бы ничего не слышал, продолжая таращиться в окно. Надо ему мордашку вымыть, чтобы не привлекал внимание, и себя в порядок привести.

Так и знала, что будут искать! Ладно, если поворачиваться станут, как всегда. Только бы станции не перекрыли до того времени, как электричка прибудет на «Удельную»!..

— А ведь в том лагере ещё два человека на днях погибли! Девку парень прикончил из ревности, а потом пузо себе вспорол. И на следующую ночь — пожар! Что они там, все с ума посходили?.. — продолжала Галина делиться впечатлениями с товаркой.

— Вот, дожили! Ужас, ужас что творится! Детишки же там! Куда начальство смотрит? И милиция? Вот так, отправь свою кровинушку…

Стук колёс заглушил голоса дачниц, и Алиса отвернулась. Потом снова различила речь Галины.

— У соседки сын шофёром в «пожарке» работает. В лагерь они ездили…

Про Дениса тётки ничего не говорили. То ли шофёр с пожарной машины был не в курсе, то ли действительно руки до него ещё не дошли. А в восемь утра подъём. И тогда выяснится, что исчезла не только вожатая «Чебурашки», но и один из её воспитанников.

Получается, три младших отряда остались без вожатых; правда, по разным причинам. Теперь ещё и тринадцатый, «Ну, погоди!»… Придётся на срок до осени вызывать резерв, а перед этим долго и нудно объясняться с родителями и начальством. На места вожатых желающие сыщутся — всё готовое, плюс проживание за городом, да ещё какую-никакую зарплату выдадут. У кого маленькие дети, обычно стремятся «на отряд», чтобы не платить за дачу. И потому в «Чайке» часто приходится встречать карапузов едва не грудного возраста.

Правда, Алисе-то теперь всё равно, как там всё сложится. Денег никаких, конечно, не получишь. Ноги бы унести, в живых бы остаться! Одна ведь дочь у мамы, поэтому нужно себя беречь. У Гульдар осталось пять братьев и сестёр. А если бы больше никого не было у родителей?.. Всё равно — трагедия, слёз будет много. Накануне свадьбы… Гулька говорила, что предки у неё хорошие, добрые, своих детей любят и жалеют.

Наверное, многие мамы и папы уже никогда не отправят отпрысков в этот лагерь. Но найдутся другие, и всё пойдёт своим чередом. Отряд не заметит потери бойца, вернее, четверых бойцов — трёх вожатых и одного ди-джея. Ну, ещё десятка-другого воспитанников, чьи родители испугаются дурной славы «Чайки».

Сквозь запотевшее, в извилистых струйках, вагонное стекло Алиса увидела, что они подъезжают к Белоострову. Можно немного подремать, подумала она. Совсем чуть-чуть, потому что этой ночью нормально поспать не довелось. И неизвестно ещё, когда в следующий раз удастся выкроить для отдыха восемь полноценных часов.

* * *

Симпатичная гейша с выбеленным и нарумяненным лицом, в настоящем кимоно, с поясом оби отражалась в слегка тонированном зеркале. По его поверхности разлеталась стайка нарисованных журавлей. И оттого казалось, что в гостиной находятся две девушки: живая — в плоти, и её эфирный двойник, который тоже священнодействует, совершая чайную церемонию.

Зеркальным небосводом была занята целая стена гостиной, сделанной из двух комнат коммунальной квартиры, расселённой пять лет назад. Теперь жилище преобразилось до неузнаваемости. Над ним поработали архитекторы, дизайнеры и строители. Огромная квартира поражала воображение качеством евроремонта, просторами и оригинальностью обстановки.

Хозяин имел достаточно средств для того, чтобы вызвать гейшу на дом, а не самому ехать в японский ресторан. На сегодняшнее утро у него было назначено важное свидание, а изысканно попить чайку тоже хотелось; и потому выход из положения напрашивался сам собой.

Лысеющий светловолосый мужчина лет пятидесяти, с европейским румянцем на гладких щеках, с инкрустированной трубкой в зубах, одетый в длинный клетчатый халат из настоящей шотландки, сидел перед прозрачным журнальным столиком. Под халатом виднелась сорочка с галстуком. Никаких украшений мужчина не носил, разве что очень дорогие часы.

Впрочем, они выглядели настолько скромно, что не бросались в глаза и нарочито не подчёркивали достаток хозяина. Внимание привлекали стоящий на столике телефон, выполненный в виде объёмного треугольника и в то же время стилизованный под старину, и такая же пепельница, будто подобранная к аппарату.

В кармане хозяина то и дело звонил мобильник. Он выводил переливчатую нежную мелодию, больше подходящую для дамской «трубы». Тогда хозяин доставал крохотный телефончик и говорил несколько слов, а после снова погружался в созерцание гейши, которая колдовала над чаем уже почти целый час.

Хозяин не любил чайные домики ещё и за то, что туда нужно было входить, сильно нагибаясь, а делать это не хотелось. Высокий рост, плотное телосложение, статус, самолюбие — всё это не позволяло ему отвешивать японские поклоны.

А вот за остальным наблюдать нравилось — как восточная красавица растирает зелёный листовой чай «тэнча» в тончайшую пудру, засыпает её маленькими порциями в эллипсоидный специальный чайник, и после добавляет туда по каплям кипящую воду. Каждую порцию чайной пудры девушка взбивала с водой рисовой метёлочкой. Эту процедуру она повторяла до тех пор, пока чайник не наполнился. В результате чай становился похож на зелёную сметану.

Хозяин давно уже привык пить по утрам только такой чай. Угощал им своих гостей, если им в это время доводилось оказаться в квартире. Чай полагалось пить из крошечных фарфоровых чашечек мелкими глотками. Больше ничего хозяин шикарной квартиры гостям принципиально не предлагал. Отрываться по полной программе он предпочитал вечером, ночью и обязательно в ресторанах или элитных клубах. А дом хозяин желал видеть именно таким — тихим, светлым, уютным.

Он придирчиво выбирал раздвижные двери, чтобы их тон сочетался с зеркалами. На мягких подошвах он скользил по щитовому паркету, который в каждой комнате был уложен по-разному. На модном трёхуровневом потолке кругом располагались шестнадцать маленьких светильников. Их можно было зажигать и все вместе, и по отдельности. Сейчас горели только два из них, и свет отражался в поверхности журнального столика, в натёртом паркете, в инкрустированной трубке.

Изредка хозяин вынимал трубку изо рта, выбивал пепел, задумчиво смотрел на два пустых кресла. Сам он сидел на диване, который стоял таким образом, что отделял гостиную от столовой и кухни. Сейчас хозяин специально раздвинул полупрозрачные стены, чтобы во время разговора с гостями никто не мог спрятаться за ними и подслушать.

Хозяин поднялся, подошёл к одному из высоченных, под потолок, окон. Он увидел, как с улицы Марата на Разъезжую заворачивает джип «Форд-экскурсион», который он сегодня отправил в Комарово. За рулём сидел один из лучших водителей, имевшихся в распоряжении хозяина. С ним на Карельский перешеек был послан и главный телохранитель. За всё время ребята ни разу на связь не выходили — значит, съездили благополучно. Теперь вот, получается, они приехали. Гейша больше не нужна, можно отослать её восвояси. Лишние уши здесь ни к чему, даже если девка проверена.

— Благодарю вас. Ханако-сан.

Хозяин знал, что японка не настоящая, а, значит, понимает по-русски. И Ханако её звали только в ресторане. Какое имя на самом деле носила раскосая красотка, хозяина не интересовало.

Ханако-сан поклонилась и, пятясь задом, покинула гостиную. Хозяин знал, что в одиночестве ей остаться не позволят — сразу же, у дверей, гейшу примет охранник и проводит её до машины.

Попыхивая трубочкой, хозяин квартиры наблюдал, как джип остановился у поребрика. С переднего сидения слез наголо обритый охранник — плотный, основательный, в свободной рубахе и замшевом жилете. Телохранитель выглядел колоритно — смуглый, губастый, со щелястыми жёлтыми зубами и похожими на чернослив глазами. Он приводил окружающих в ужас одним своим видом. Впечатление усиливало густо заросшие волосами руки, а также бурная растительность на груди, выпирающая из-за ворота рубахи. Всё это делало охранника похожим на полузверя, от которого лучше держаться подальше.

Его звали Роберт. Он приехал из Молдавии сразу же после окончания приднестровского конфликта, то есть десять лет назад. Хозяин пригрел его, дал кров, работу и деньги. Огородил от неприятностей, связанных со зверствами в Бендерах, когда июньской ночью девяносто второго года в этом городе, расположенном на левом берегу Днестра, бесчинствовали молдавско-румынские банды.

Выбора у Роберта не было — или он должен служить хозяину, или идти в тюрьму. Убивший на своём веку очень много людей, Роберт всё же не решался поднять руку на благодетеля, понимая, что никакой выгоды он от этого не получит. Наоборот, в процессе передела сфер влияния, неизбежном после гибели главы группировки, он мог очень сильно пострадать, и уж точно ничего для себя не приобрести.

Роберт предпочитал довольствовать тем, что имел, и никогда не выходил за рамки. Впрочем, в этих самых рамках работы Роберту хватало. Он выполнял не только функции личного телохранителя хозяина, но и подрабатывал палачом — когда нужно было заставить кого-то замолчать или просто «зачистить концы». В мае он выезжал с важным заданием на Дальний Восток, где требовалось разобраться с генералом-пограничником. Генерал не захотел допускать до промыслов в тихоокеанской акватории людей хозяина, и тому это очень не понравилось.

Браконьерствовали там за деньги, причём за весьма солидные, и об этом знали все. Но генерал строго ограничил круг любителей рыбки и деликатесов. Поделил ребят на своих и чужих, и хозяин посчитал такой подход не совсем правильным. Он был согласен платить за право промысла, но на общих основаниях, а не с коэффициентом — как чужой. Закончилось всё это пожаром в квартире генерала, и тот от ожогов скончался. И теперь про него рассказывали трогательные истории — якобы боролся с рыбной мафией не на жизнь, а на смерть, не давал расхищать народное добро.

В той операции была применена бутылка со специальной, невероятно легко воспламеняющейся «голубой» смесью. Поручив любое деликатное дело Роберту, хозяин твёрдо знал, что за него можно быть спокойным. Молдаванин его ещё ни разу не подвёл.

Вслед за Робертом из джипа вылез Серёга Чаркин, сегодня какой-то неряшливый, помятый, одетый в один из фирменных спортивных костюмов. Спору нет, там, на берегу Финского залива, в таком виде разгуливать не грех. Но в центре Петербурга такой наряд выглядит неуместно. «Браток» — он и есть «браток», как его ни рихтуй.

Ладно, пусть прохожие думают, что мужчина вернулся после утренней пробежки. Не на Невском же разминаться. Вот он и сгонял на джипе до ближайшего лесочка. Кстати, Роберт должен был доставить, кроме Чаркина, ещё двоих, но им покуда предстояло посидеть в машине.

Хозяин видел, как Роберт набрал код, открыл металлическую дверь подъезда. Пропустил Чаркина вперёд, сам пошёл следом. Дверь с мелодичным звоном закрылась. Через три минуты они будут здесь.

Хозяин вернулся за журнальный столик, разлил чай по фарфоровым чашечкам, положил трубку в пепельницу. Он знал, что Чаркин не курит — бережёт здоровье, потому и не собирался выставлять перед ним сигарный ящик.

Раздался троекратный стук в дверь, и Роберт широченными плечами заслонил блестящие белоснежные створки. Каменные мышцы амбала шевелились под рубашкой, аа всегда смуглое лицо порозовело. Надышался свежим воздухом, пока выполнял задание, подумал хозяин.

— Привёз? — Он сделал вид, что не смотрел в окно.

— Да. — Роберт говорил с лёгким акцентом, но понимал всё, причём с полунамёка. — Всех троих привёз. Не волнуйтесь, съездил нормально.

— Те двое пускай подождут, а Серёгу веди ко мне.

— Сейчас. — Когда Роберт исчез, потолки сразу же стали выше.

Вместо глыбообразного охранника в проёме дверей появился круглолицый поджарый Чаркин. Правда, сегодня его небритые щёки висели складками, а лоб избороздили морщины. Такого раньше никогда не бывало — бывший волгодонский рэкетир всегда выглядел свежим и подтянутым.

— Доброе утро, Евгений Романович, — приветствовал хозяина Чаркин.

Он старался держаться независимо, но сразу было видно, что гость очень боится того, к кому наведался поутру, и готов в любой момент упасть на колени.

— Доброе ли, Сергей Николаевич? — усмехнулся хозяин. — Проходи, садись. В ногах правды нет. Ты знаешь, что в это время суток я всегда пью японский чай. Хочешь попробовать?

— Не откажусь.

Чаркину было безразлично, что пить. Есть ему не хотелось совершенно. Лучше всего было, конечно, опрокинуть стаканчик-другой очищенной водки, но Евгений Романович не предлагал, а Чаркин стеснялся попросить. Да и не для развлечений, не для дружеской беседы приехал он сюда сегодня. Его доставили к шефу практически под конвоем. Впрочем, никаких особо суровых распоряжений этот горилла Роберт от хозяина насчёт Чаркина не получал.

Гость принял чашечку, попробовал чай. Терпкий непривычный вкус слегка взбодрил Чаркина, заставил собраться с мыслями и успокоиться. Вряд ли именно сейчас шеф примет судьбоносное решение, не выслушав доводов Чаркина, а, стало быть, можно ещё побарахтаться. Главное — найти нужные слова, привести убедительные доказательства. Одним словом, где наша не пропадала…

— Ну, как чаёк? — заботливо спросил хозяин.

— Не знаю даже, что сказать. Пикантный вкус, но я предпочитаю обычный. А ещё лучше — морс, как в Сибири принято. Я там жил одно время, женился даже. Ленка потрясающе и морс, и пельмени готовит…

— Морс… — Евгений Романович прикрыл глаза. — Морс. Я его тоже люблю, но только под пельмени. Он красный, как кровь. А тесто с мясом похоже на человеческое тело. Ты ни когда об этом не задумывался? Не приходило в голову?

— Нет, что вы! — Чаркин даже поперхнулся. — Странное сравнение.

— Не приходило в голову? Вот потому и мочишь без разбору, — мягко попенял ему Евгений Романович. — Уже три дубаря висит! Красота! Причём один — совершенно посторонний. Девушка! Мы что, живодёры, Серёжа? А Вован чем перед тобой провинился, а? Ну, шлюху можно загасить на всякий случай. Но Вован — в законе, ты знаешь. Он по старым понятиям жил. А ты, розовая плесень, такой кадр ликвидировал! Его слово было, как алмаз, твёрдое. Раз осознал и сказал «отслужу», значит, отслужит. Что ты быкуешь-то почём зря, Серёжа? Надо сперва головой думать. Таких, как Вован Маленький, беречь нужно, пылинки с них сдувать. А то пробросаемся, где других возьмём? За крысятничество надо было его наказать, но не мочить. Да ладно, чего уж теперь. Не воротишь. Пожар зачем устроил? По-другому не мог разобраться с вожатой? Как её зовут-то?

— Алиса Янина, — поспешно сказал Чаркин.

Он пока не понимал, к чему клонит хозяин, но уже изрядно перепугался. Так и знал, что из-за Вована получится базар. Действительно, зря погорячился тогда в лесочке…

— Ну, вот! Алиса в стране чудес! И устроили бы ей чудеса — автомобиль бы наехал, хулиганы напали… Да что угодно. Не вчера, не сегодня, а через неделю, через две. Аля навешала бы её лапши на уши, попросила бы молчать. Девчонка ей верила, прислушалась бы. А там — несчастный случай, привычно до рвоты. И подозрений никаких. А ты что наделал?! Шум на всю округу! Сегодня я лично про пожар в лагере услышал. Пришлось дальневосточные дела бросать, новокузнецкие, подмосковные, и твоим величеством заниматься. И, что самое обидное, цели-то твой пожар не достиг! Янина пропала из лагеря?

— Да, в постели её ночью не было, хотя ребята перед тем через инфракрасную оптику проверяли. Похоже, что она одеялом с головой накрылась и спала. Девушка-то Алиса правильная, таких сейчас не найдёшь. Ночами не шастала. Вот пацаны и не заподозрили, что она вместо себя баул с вещами на постель положила, и одеялом прикрыла. А почему она так сделала, неясно. Никаких приятелей у неё в лагере не было, из местных — тоже…

— Она пропала после пожара? Или, может, до? — Евгений Романович отпил ещё чаю, с наслаждением зажмурился.

— Не знаю. Позже обнаружилась, что из четырнадцатого отряда, это младшие школьники, исчез мальчик. Я его хорошо знаю, даже… — Чаркин замешкался. — Даже работать с ним хотел, но дело не заладилось. Парень психованный оказался, и я опасался неприятностей. Он дважды пытался из лагеря убежать, пробовал повеситься. Его Вован покойный лично из петли вынимал. Теперь вот смылся опять. Сперва я внимания не обратил, потому что Денис часто демонстрировал характер. И долго не было известно, вместе они убежали или порознь. Наконец выяснилось, что вместе, и именно после пожара. Вернее, во время тушения.

— Точно?

Хозяин отставил чашечку, щёлкнул пальцами. В его голове зародился недурной план, но нужно было до конца прояснить обстановку.

— Точно. Мои люди утром оказались в баре у станции, — быстро сказал Чаркин и облизал губы, стараясь унять дрожь во всём теле.

— Твои люди не ошиблись сгоряча? — насмешливо спросил хозяин.

— Нет, эти не ошибутся. Они по фоткам опознали Алису и Дениса. Парочка беглецов рано утром пожаловала к бармену. Девушка долго беседовала с ним и его женой. Разумеется, полностью разговор расслышать не удалось. Разобрали два слова «деньги» и «Москва». Да, ещё третье — «хата». Вроде бы Алиса просила денег у бармена. Он сколько-то дал. С его мобильника было сделано два звонка. Нужно проверить через Антона, куда именно.

Чаркину немного полегчало, и он начал давать хозяину советы.

— Что нужно, я сам решу, — пресёк эти поползновения Евгений Романович. — Звонки дали результаты? — Он сложил пальцы домиком на уровне подбородка.

— Кажется, нет. Но нужно уточнить у моих ребят, они скажут.

— Москва, Москва… Да, Серёжа, ты, как странно, прав. Службе безопасности предстоит поработать. Значит, Денис и есть тот самый мальчик, который, помимо Алисы Яниной, видел, как ты… В общем, историю с Вованом и шлюхой?

— Да, тот самый. Алевтина подтвердила, что свидетелей всего двое. Один — несовершеннолетний, но всё равно представляет угрозу. Смышлён не по годам, себе на уме, от него жди всяких прибамбасов.

— Зря вы поторопились, — попенял Евгений Романович. Он закурил трубку и выпустил дым вниз, выражая неудовольствие. — Теперь Алевтина раскрыта. И, если Алису не удастся перехватить, могут начаться неприятности. Девушка-то неглупая, догадалась, из-за чего сожгли вожатскую. А, в случае провала, Алевтина перестанет быть нам полезной. Более того, начнёт представлять опасность. Ты меня понял?

— Понял, Евгений Романович. Нужно позвать ребят из милиции?

— Когда будет нужно, сам их позову, — отрезал хозяин. — Пока мне интересно, что знаешь лично ты. Кстати, фотки с собой?

— Да, конечно. Недавно снимались. В День военно-морского флота я их на пляже полароидом пощёлкал. Как чувствовал всё равно…

Чаркин нащупал под курткой борсетку, достал несколько снимков, протянул хозяину. Тот не спеша вынул фотографии, надел очки, как мирный интеллигентный человек. Было похоже, что дедушка любуется красочными изображениями детишек и внучат, недавно вернувшихся из круиза.

— Которая здесь Алиса? А Денис? Вот этот, чёрненький?

— Нет, он белявый. Верхом на турнике сидит. А это — Алиса Янина во главе своего отряда «Чебурашка». И Денис — в строю. Смотрите, тут «чебурашки» в столовой — кашу едят. Алиса с ними на берегу залива во время купания…

— Какое лицо, какая фигура! — не удержался Евгений Романович. — Не то, что здешние кривоножки… Элитная порода, ничего не скажешь. Она кто, молдаванка? Вроде, и кавказские черты просматриваются…

— Испанка на четверть. Деда в тридцатые год в Союз вывезли. Потом он тут выучился, женился на грузинке, назад в Испанию не поехал.

— Оставишь фотки мне, — приказал Евгений Романович. — Девушка серьёзная и очень неглупая, что с красавицами редко бывает. И мальчик интересный. Очень даже интересный… — Хозяин не стал объяснять, почему это так. — Кто этот бармен? Его имя? — И помассировал виски, прогоняя головную боль. Подумал, что нельзя всё-таки с утра так много курить.

— Богдан Макаров. Раньше тоже вожатым в «Чайке» работал. Живёт в Репино, с женой и матерью. Жена ждёт ребёнка. Вроде бы она дала Алисе с Денисом детские вещи и вывела их через служебный вход. После этого мои ребята наблюдение прекратили. Судя по всему, парочка отправилась на станцию.

— В Питер им нужно попасть обязательно. Из Комарова в Москву иначе не добраться. Только вопрос, на чём они поехали. Электричка, попутка, транспорт знакомых? Так или иначе, но перед отбытием в Москву они обязательно завернут к Алисе или к Денису. Скорее всего, к ней. Или к тем, кому она звонила из бара. В любом случае мне нужны их адреса. Абонентами займётся Аристов. Фотка у нас есть, за что хвалю. Это единственное, что ты сделал правильно. Теперь вот ещё что… Ты не в курсе, кто у Алисы живёт в Москве?

— Нет, она ничего не говорила.

— А другие не упоминали о чём-то таком?

— Могу поспрашивать ребят в лагере, — предложил Чаркин.

— Лагерь больше трогать не будем, — твёрдо сказал хозяин и налил себе ещё чаю. — Поступим по-другому.

— Займёмся барменом? — догадался Чаркин, моментально предположив, что из-за беременной жены Богдан Макаров будет сговорчивым.

— Ни в коем случае! Хватит с меня твоих дубарей. Больше никакого шума, всё в рамках закона. Пока посиди в библиотеке, Роберт тебя проводит. — Евгений Романович снял трубку старинного телефона и тут же услышал голос охранника. — Сергея Николаевича проводишь в библиотеку, туда же и тех двоих. С ними поговорю попозже.

Чаркин молча встал и направился к двери, думая про себя, что и в лагере, и в квартире шефа местом принятия наиважнейших решений является именно библиотека. Впрочем, эти две библиотеки совершенно не похожи одна на другую. В «Чайке» были исцарапанные стеллажи и столы, ломаная мебель, ветхая лестница-стремянка. Не на каждый стул Чаркин там решался сесть. Иногда требовалась вся его спортивная сноровка, чтобы не очутиться на полу в куче обломков.

У Евгения Романовича шкафы были новенькие, импортные, крепко закрывающиеся во избежание проникновения грязи и пыли. Корешки книг блестели позолотой из-за стекол таинственно и заманчиво. Так и хотелось взять томик, сесть в одно из кожаных кресел, зажечь неяркий торшер, стоящий около каждого из них, и углубиться в чтение. Да ещё чтобы чашечка кофе в руке… А кругом — тишина, полутьма, потому что в окнах — стеклопакеты, и закрыты они плотными зелёными шторами. К тому же выходят окна в двор-колодец.

Выпроводив Чаркина, хозяин опять снял трубку, сказал:

— Антон, зайди. — И опять подхватил чашечку с зелёным чаем.

Через десять минут дверь бесшумно раскрылась. В гостиную на ажурной, сверкающей коляске, которая ловко маневрировала с помощью многочисленных механизмов и дополнительных колёсиков, въехал подстриженный ёжиком, совершенно седой человек лет сорока. У него не было обеих ног, давным-давно ампутированных под пах, и одной, левой, руки. Но глаза смотрели остро, и загорелое энергичное лицо выражало живейший интерес ко всему, что происходило вокруг.

Инвалид первой группы, получивший на афганской войне тяжелейшее увечье и звезду Героя, Антон Аристов являлся начальником службы безопасности при группировке Евгения Романовича Зеньковича. Но никто во всём мире, кроме разве что членов группы, не подозревал, что они вообще знакомы.

Для остальных Зенькович и Аристов жили каждый своей жизнью. И, по логике вещей им просто негде было пересечься. Аристов иногда навещал многочисленные афганскаие фонды, проводил там кое-какую работу. В основном, финансового характера, потому что, уже будучи инвалидом, закончил Финэк. Зенькович же вёл серьёзные научные исследования, часто выезжал за границу, никогда не служил в армии и даже не имел знакомых военных.

— Мне нужна его голова, — частенько говаривал Зенькович про Аристова. — Рук и ног вокруг много, только свистни, а вот мозги дельные сейчас в дефиците…

Они обменялись рукопожатием и сразу же приступили к делу. Антон признавал только краткие чёткие приказы и сразу спешил их выполнить.

— Значит, так наши дела обстоят, — начал Зенькович медленно, задумчиво, потирая выпуклый лысеющий лоб. — Проблемы Серёжи Чаркина тебе известны. Теперь я боюсь, что нам не будет удачи, — погиб невинный человек. Нужно работать очень аккуратно, чтобы не засветиться окончательно. Никаких эффектных акций, никаких наездов и намёков! Слышишь, Антон? Всё должно выглядеть совершенно естественно.

— Разумеется, Евгений Романович, — сдержанно согласился Аристов. — Именно потому, что мы выглядим абсолютно естественно, мы до сих пор живы. Живы и свободны.

— Не сглазить бы! — Зенькович постучал костяшками пальцев по деревянной спинке дивана и сплюнул через левое плечо. — Значит, так. Твоя задача — найти сбежавшую этой ночью из пионерского… или как его там… лагеря «Чайка» Алису Янину, двадцати одного года, и её восьмилетнего воспитанника Дениса Оленникова. Это и есть те, кто видел, как Серёжа делал глупости. Алиса Янина лично призналась в этом Але Суслопаровой и подписала протокол.

— Зря так быстро приступили к ликвидации, — заметил Аристов. — Девочка молчала бы, надеясь на следователя. Теперь придётся с ней повозиться. И я огорчён, Евгений Романович.

— А я, думаешь, очень рад? Теперь она, обо всём догадавшись, испугалась за свою жизнь, что естественно. И сбежала, прихватив мальчика. Вроде бы они отправляются в Москву. Любой ценой нужно сделать следующее… — Евгений Романович убедился в том, что Аристов внимательно его слушает. — Але придётся как следует поработать. Не думаю, что Алиса успела рассказать о своих догадках в лагере. Пусть опросит всех вожатых, воспитанников, администрацию. Всех до последней технички! И узнает, есть ли у Яниной родственники или знакомые в Москве. На этот предмет её мать допросят в другом кабинете.

— Вы хотите объявить их в розыск? — Аристов, как всегда, оказался на высоте, и первый озвучил мысли шефа.

— Так будет лучше всего, — развёл руками Зенькович. — А что ещё можно сделать? Наших стоит использовать лишь на подхвате. Ну, и в финале, когда беглецы будут обнаружены. А так картинку нарисуем следующую. В вожатской комнате случился пожар из-за плохой электропроводки. Именно это и будет указано в акте. Погибла подруга Яниной, и та сошла с ума. Впредь всё, что будет говорить Алиса, люди воспримут как бред. В том числе и показания про Вована…

— Да, всякие бывают психозы, — согласился Антон.

Единственной рукой он поправил галстук, пробежался по пуговицам дорогого пиджака. Несмотря на тяжкое увечье, Аристов всегда одевался с иголочки, и пустые штанины аккуратно подворачивал под культяпки.

— Протокол её допроса Алевтина должна мне передать.

— Протокол здесь, в папке. — Зенькович взял сшиватель с журнального столика. — Изучишь, сделаешь выводы. Больше никаких документов, фиксирующих показания Яниной, в природе не существует. Кроме Алевтины, она ни с кем не откровенничала. Алевтина, разумеется, всё будет отрицать. И, если девушка начнёт нести околесицу, ей никто не поверит. Правда, она пообщалась с барменом в Комарово, но уже после пожара. Богдан Макаров — парень понятливый. Думаю, он тоже сочтёт слова Алисы шизой. У него молодая жена, ждут ребёнка — зачем нарываться? Ну, а потом и с ним можно вопрос решить. Только не сейчас, слышишь, Антон?!

— Всё слышу. Разберёмся. — Аристов приготовился слушать дальше.

— Алису Янину непременно нужно закрыть в психушку. А перед тем, пока её ещё не взяли, представить сумасшедшей. Пусть родители мальчика знают, что их сына похитила психически больная девушка. По крайней мере, находящаяся в невменяемом состоянии. Да и сам паренёк — тот ещё фрукт. Чаркин говорил, что он склонен к побегам, к демонстративному поведению и даже к суициду. Кстати, сейчас и пятилетние кончают с собой, так что это — не редкость. Одним словом, если парочку начнут искать, ничего удивительного не будет. Кроме того, у них не должно быть при себе никаких документов, что значительно облегчит процедуру задержания, — это с одной стороны. А с другой — затруднит, потому что они могут назваться другими именами.

— Раз фотографии есть, можно будет опознать, — вставил Аристов. — Не думаю, что детишки умеют грамотно уходить от преследования…

— Поднимем на ноги всю милицию, в том числе и линейную. И в аэропортах пускай внимательнее смотрят. Хотя без документов они вряд ли туда сунутся. Остаются поезда. Поезда под особый контроль! Девушка и мальчик!

— Это если они поедут в Москву именно сейчас. Могут немного погодя это сделать. Адреса девушки и мальчика, надеюсь, Чаркину известны?

— Да, конечно. Кроме того, из бара в Комарово Янина сделала два звонка с мобильного телефона Макарова. Нужно выяснить, куда она звонила, и те адреса взять под контроль. Постоянно вести во время наблюдения скрытую видеосъёмку. Пусть милиция разыщет их матерей, проявит максимум сочувствия и понимания. Надо убедить женщин в том, что их дети в опасности, но только потому, что сами больны. Матери ничего не должны скрывать. И пусть прикинут, к кому беглецы могут обратиться в Москве. А уж там мы постараемся перехватить деток тёпленькими и не дать Алисе пооткровенничать ещё где-то без нашего ведома.

— Понял. — Аристов отвечал чётко, по-военному. — Ориентировку на вожатую и ребёнка распространим максимально быстро. Сегодня же будут допрошены матери, если они, конечно, в городе. Но мы теряем время, Евгений Романович. Может быть, эти дети уже находятся дома и рассказывают родителям интересные вещи. Я немедленно проверю обе квартиры.

— Конечно, Антон, проверь. Но много рассказать они всё равно не успеют. Мать мальчика, Сергей говорит, сейчас на Урале. Сегодня или завтра должна вернуться в Питер. Про мать Яниной не знаю. Вот с этой квартиры и начинай. Но не мне тебя учить. По возможности, проверь всех подруг Алисы. Думаю, мать их знает. Есть ещё вариант, что Янина обратится в милицию…

— Не обратится, Евгений Романович, — перебил шефа Аристов. Только ему одному дозволялось так себя вести. — Если Янина догадалась, что Алевтина её сдала, то и других начнёт подозревать. Надо брать девушку сейчас, пока она растеряна и обескуражена. Единственный вариант — если среди её знакомых есть кто-то из органов. Те, кому Янина может спокойно довериться. Но про это тоже можно узнать у её матери.

— Что ж, Антон, тогда работай. Я постоянно на связи, буду смотреть телевизор. По возможности, конечно. Очень хочется полюбоваться этими фотками на экране.

— Буду держать вас в курсе.

И Аристов, нажав на подлокотнике кресла какие-то кнопки, быстро выкатился из гостиной. Зенькович перевёл дух, вновь поднял трубку.

— Роберт, приведи ко мне Серёгу и тез двоих.

Он ещё раз вспомнил, о чём говорил с Аристовым. Скорее всего, беглецы только-только добрались до дома. Сразу в Москву они не поедут. Должны отдохнуть, собраться, да и выспаться после такой бурной ночи им не помешает.

Дверь гостиной открылась, и на пороге показались три человека — Чаркин, а с ним парень и девушка из комаровского бара. Те самые, отлакированные, как из заграничного журнала. Только теперь они были совсем другие — одетые, серьёзные, собранные, готовые много и интенсивно работать.

— Ну, что ж, Сергей, Рустам и Анжела, садитесь. — Зенькович сделал широкий приглашающий жест рукой. — Сейчас вам придётся ехать и опознавать известных вам героев, чтобы ребята не ошиблись. Серёжа подробно объяснит вам задание, но прежде вы ещё раз повторите мне, что видели и слышали сегодня в баре, в Комарово. Роберт, — Евгений Романович щёлкнул пальцами стоящему у косяка охраннику, — я сегодня на даче буду только вечером. Мы с Чаркиным приедем в бильярд поиграть. Готовить ничего не нужно, разве что «Мохито» и мороженое «Капуччино». Пусть Тонечка позаботится. Всё остальное в клубе подадут.

— Будет сделано, Евгений Романович, — тихим хриплым голосом ответил Роберт и плотно прикрыл за собой двери.

У него, как и у хозяина, была маленькая слабость. В жаркие летние дни они любили лакомиться мороженым и щербетами. При этом совершенно не переносили пиво, а также прочие напитки, составляющие главное счастье в жизни для других мужчин. Слабость имели, но по возможности скрывали её от окружающих, не желая казаться жалкими и смешными…

* * *

— Алиса, нас по телеку показывают! — радостно закричал Денис и надул жвачку пузырём.

Он валялся на тахте, смотрел телевизор, пока Алиса пыталась помыться в ванной, наскоро подогрев огромную кастрюлю воды на плите.

Беглецы прилегли и сразу заснули, но сон получился коротким и тревожным. Несколько раз принимался звонить телефон, но ни Денис, ни Алиса не могли встать и поднять трубку. Потом в квартире наступила тишина, и они проснулись, одновременно поняв, что долго отдыхать не придётся.

Уезжая в санаторий, Светлана Лазаревна не отключила холодильник, даже оставила там кое-какую провизию. Людмила должна была вот-вот вернуться из Екатеринбурга. Обрадованный Денис тут же принялся хозяйничать, невероятно удивив Алису. Он не только зажарил глазунью из четырёх яиц, но и наделал гору бутербродов с копчёной колбасой, заварил крепкий кофе и приготовил газированную воду с сиропом.

— Я и пирожки умею лепить, — похвастался Денис, заметив восхищённый взгляд вожатой. — Даже фотка такая есть… Мне четыре года, и я разделываю тесто. Это ещё у бабы Наташи было, на Урале. Там фотка и осталась, а то бы показал. Мама-то одни быстросупы варит и растворимые каши. Ей некогда всё время, а бабушка вообще на варёной капусте сидит. Говорит, для здоровья полезно, сто лет прожить можно…

Алиса выскочила из ванной, натягивая футболку на мокрое тело. В доме, как и во всём районе, не было горячей воды. Объявление, болтающееся на двери девятиэтажки, в которой жил Денис, гласило, что воды не будет до четырнадцатого августа включительно. Но помыться перед дальней дорогой нужно было в любом случае, поэтому она пополоскались в тазиках, не особенно переживая. В лагере они привыкли и не к таким неудобствам.

— Нас?..

Алиса, откинув прядь волос от глаз, обессиленно прислонилась плечом к дверному косяку и тяжело вздохнула. Начинается. Уже началось…

— Ага, нас!

Денис сел по-турецки перед большим японским телевизором. Когда Алиса была в ванной, он щёлкнул пультом и вдруг увидел собственную фотографию. И рядом — портрет своей вожатой.

— Говорят, что мы оба спятили. — Денис, вернувшись в родные стены, почувствовал себя уверенно и спокойно.

Сейчас он сидел под ковром, на котором висели всевозможные изделия из чернёного серебра — рог для вина, кинжал, какие-то фигурки. В серванте вместе с посудой помещалась коллекция разнообразных морских и речных раковин и ракушек.

Алиса осмотрела двухкомнатную квартиру раньше, ещё перед тем, как упала на диван и погрузилась в тревожный сон. От «Удельной» они добрались без приключений, на «девятке». Алиса никогда раньше не бывала в этом районе, поэтому абсолютно здесь не ориентировалась и во всём положилась на Дениса.

А тот, вернувшись на малую родину, готов был скакать козлёночком и показывать любимой вожатой все заповедные углы. Но Алисе было не до экскурсий. Она старалась поскорее нырнуть в подъезд, и сейчас была весьма довольна, потому что оказалась в относительной безопасности за кодированной дверью кирпичной «точки» и двумя дверями квартиры.

Ключи им вручила соседская девочка в очках, которая, не переставая жевать и читать книгу, что-то буркнула Денису и ничем более не заинтересовалась. Мальчик её вежливо поблагодарил, назвав, кажется, Машей. Оленниковы жили от неё через стенку.

И вот сейчас последовал новый удар — во весь экран демонстрировались портреты, назывались имена. Комментатор бодрым голосом сообщал, что из летнего лагеря на Карельском перешейке сбежали вожатая одного отряда и её подопечный мальчик. Скорее всего, что после нервного потрясения, вызванного ночным пожаром в этом лагере, у девушки помутился рассудок. Она может сделать с ребёнком всё, что угодно, и поэтому надо срочно спасать невинную душеньку. Если кто-нибудь увидит эту парочку, пусть срочно звонит в милицию…

Того не хватало! Ведь Денис брал ключ у соседей, и девчонка видела их обоих! Она тоже может сейчас включить телевизор. Или сказать бабушке, что соседский мальчик неожиданно вернулся, и с ним — незнакомая девушка! Одна надежда на жаркое глухое время, но ведь сюжет продемонстрируют ещё не один раз! Только бы мама или кто-нибудь из знакомых не увидели! А если бабушка в больнице сейчас выбралась к телевизору? Но их, кажется, только по вечерам выпускают в холл поразвлечься…

Значит, милиция уже в курсе. Кто знает, вдруг сейчас позвонят в дверь? И не открыть нельзя. Можно затаиться, но тогда они сломают замки. И Людмила, мать Дениса, вот-вот прилетает из Екатеринбурга. А ну как Светлана Лазаревна из своего санатория пожалует? Там ведь тоже телевизор смотрят, и бабуля может наконец-то вспомнить о внуке. Нужно бежать, и как можно скорее. Успеть выскочить, пока машина розыска не заработала на полную мощность.

На экране пошёл другой сюжет, и Денис нажал на пульте красную кнопку. Телевизор умолк, и изображение пропало. Перекувырнувшись через голову, Денис вскочил с тахты и понёсся на кухню. Обессиленная Алиса поплелась за ним, машинально вытирая руки полотенцем. Они оказались в этой квартире, как в западне, и выхода вожатая не видела. Не может быть, что сюда не приедут милиционеры. В лагере есть адреса всех детей и вожатых. Конечно, и в Новой Деревне устроят засаду…

В большой комнате стоял громадный аквариум, где мирно плавали золотые рыбки с длинными роскошными хвостами. Денис пояснил, что рыбок пожелала иметь именно Светлана Лазаревна, что они успокаивали ей нервы. Кроме того, аквариум благотворно увлажнял воздух в квартире. Окна выходили на юг и восток. И, не будь на них штор в золотистую и чёрную полоску, солнце затопило бы квартиру пронзительным знойным светом. В другой комнате шторы были шёлковые, плотные, цвета морской волны, с вышивкой. Их Алиса тоже задёрнула. Ей не хотелось видеть бескрайнее небо, море зелени внизу, слышать свист стрижей.

Район не нравился Алисе, несмотря на вполне благополучный вид. Казалось, что солнце светит здесь не с той стороны, с которой должно светить в это время суток. Вроде бы, это и есть ФРГ, «Фешенебельный район Гражданки», слывший очень престижным в прежние времена. Мама и бабушка говорили о нём с придыханием, как о чём-то желанном, но недостижимом. Здесь строили кооперативные квартиры научные сотрудники отраслевых институтов, преподаватели ВУЗов, торговые работники, государственные служащие — стабильный средний класс советской эпохи. Потом многое изменилось, произошла авария в метро. Отрезанная размывом Гражданка потеряла былую привлекательность. Метро чинили до сих пор, и сроков окончания ремонта не знал никто.

Правда, на дачу отсюда можно было не ездить. Магазины Алиса видела на каждом шагу, овощами и фруктами были завалены все тротуары. Народу много, жизнь кипит, и всё равно — тоска. Страшная, щемящая, мучительная. Даже в Комарово Алиса так остро не чувствовала приближение краха. Она не до конца понимала, почему так происходит.

Праздношатающийся народ на улицах раздражал её точно так же, как запах сена и навоза, буквально пропитавший здешний воздух. Подростки разъезжали на велосипедах прямо по тротуарам, по-детски неумело виляя рулями. Невероятно много было во дворах старух с палками; некоторые опирались сразу на две.

Нигде больше, в том числе и в Новой Деревне, Алиса не видела столько инвалидов сразу. Каждая третья женщина вела за руку ребёнка с раскрытым ртом, явно умственно отсталого, и при этом ещё с любовью на него смотрела. Алисе показалось, что вся Гражданка — это огромная богадельня или психушка. Наверное, потому такое давящее поле висит над районом. Кроме того, доводил до белого каления запах пота — местные мужчины без горячей воды вообще перестали мыться.

Из многих окон грохотала музыка, но, похоже, никого кроме Алисы это не раздражало. На Гражданке словно застыло время. Каменное спокойствие. Невозмутимое деревенское существование в рамках замшелых традиций. Нарочитая доброжелательность, доводящая до истерики…

Алиса, зажав голову в ладонях, раскачивалась из стороны в сторону и думала, что сбежала бы отсюда всё равно, даже если бы их с Денисом не объявили в розыск. Чтобы здесь нормально жить, надо больше ничего никогда не видеть, нигде не бывать и всё время вариться в этом котле. Выгуливать собак на тропинках в зелёных дворах, болтая с соседками о пустяках, и караулить развешанное между деревьями бельё, чтобы не украли. Все проблемы, заботы, волнения будто бы остались за размывом линии метро. А здесь торжествовало лишь нездоровое любопытство и желание раздеть любого незнакомца догола прямо на улице.

Чёрт, надо вставать из-за письменного стола, что-то делать. Снова бежать, скорее всего. Даже неплохо, что на Гражданке так тяжело, так неприятно — не жалко покидать эту богато обставленную квартиру.

Алиса разглядывала два портрета в чёрных рамках, висящие над столом. На одном был изображён интеллигентного вида мужчина в очках, на другом — светловолосая миловидная женщина. Алисе показалось, что лица ожили и теперь внимательно наблюдают за ней, и в комнате она сейчас не одна. Их трое. Про мужчину Денис сказал — дедушка Виталий. Про женщину — крёстная, баба Наташа.

На противоположной стене Алиса заметила более весёлую картину, вернее, фотографию. За красочно оформленным столиком сидели двое мальчишек; один из них — Денис. Он — в морской фуражке, другой паренёк — в карнавальном колпаке. Оба они дули на свечки, воткнутые в громадный торт. Около каждого мальчика сидела его мать — Людмилу Алиса узнала сразу. Над столом летали разноцветные шарики, а сзади, за изгородью, виднелась гряда строго подстриженных кустов.

— Это твой день рождения? — спросила Алиса у вошедшего Дениса.

— Нет, это мы с Олегом в первый класс пошли, и нам праздник устроили. Эту лампу подарили!

Денис покрутил действительно симпатичный светильник, абажур которого представлял собой круглую голову в шляпе. Было у лампы улыбающееся лицо, и поворачивалась она в разные стороны.

— Потом мы в магазин пошли из ресторана. Нужно было кассу цифр купить, картон цветной для труда, веер с буквами и ещё чего-то…

— Ну, ладно, давай дальше что-то решать. — Алиса положила руки на плечи Дениса, довольно-таки широкие для восьмилетнего мальчишки, заглянула ему в лицо. — Нам нельзя здесь оставаться. Не хочу, чтобы нас взяли уже сегодня. И податься некуда — ты сам знаешь. Может, в милицию всё-таки заявить? Нет, ни за что! Не для того мы сбежали из лагеря. Надо нам добираться до Москвы, до твоей знакомой. Но за этим домом могут уже наблюдать — тайком, конечно. Послали кого-нибудь в штатском… Денис, ты точно знаешь, что Оксана Валерьевна сейчас в Москве?

— Они с Октябриной собирались в тур, в Тунис. Может, уже вернулись. — Денис бросился в прихожую. — Телефон поищу! — В прихожей он начал шелестеть бумагами, открывать шкафчики, выбрасывать на пол вещи. — Гляди, алфавит! — Через пять минут Денис влетел обратно в комнату. — И домашний, и рабочий, и «трубу»! Где-нибудь найдём…

— Сейчас попробуем позвонить.

Алиса ушла в большую комнату, придвинула к себе телефонный аппарат, ещё раз сверилась с алфавитом. Через несколько минут ей удалось выйти на Москву.

Домашний телефон Оксаны Валерьевны не отвечал, и после десятого гудка Алиса положила трубку. Мобильный сыщица тоже отключила — приятный женский голос сообщил, что абонент временно недоступен, и другая женщина повторила то же по-английски. Алиса решила справиться об Оксане Валерьевне в офисе агентства, но выйти на Москву больше не смогла.

Она подошла к окну, осторожно отодвинула штору. Внизу, в листве деревьев, орали вороны, щелкали галки, кудахтали голуби. Эти последние оглушительно хлопали крыльями, заставляя сердце сжиматься от страха. И звенели внизу детские голоса, от которых хотелось бежать, бежать без оглядки…

— Ну, как, не дозвонилась? — Денис поставил перед Алисой чашку газировки. — Пей, жарко очень. Только сироп кончился…

— Спасибо. Дома Оксаны Валерьевны нет, мобильный отключён. К Москве сейчас не пробиться, надо подождать и справиться в фирме. — Алиса залпом выпила газировку, и в носу защипало. — Всё равно надо смываться. Правда, многие нас уже видели. Когда мы шли от остановки, ты то и дело здоровался со встречными. Всех знаешь?

— Да, почти. Но с бабками, на всякий случай, со всеми здороваюсь, даже если и незнакомая. Они достанут потом, начнут бабе Свете ябедать. А она сразу на меня орёт. Лучше не связываться. Они тут задвинуты совсем, чтобы с ними здоровались. У нас в школе концерты бывают, мы выступаем для ветеранов. А они — для нас, под гармошку поют.

— Что поют?! — Алиса даже поперхнулась газировкой.

— Песни всякие, романсы. Ещё стихи читают и танцуют…

Телефон неожиданно зазвонил, и Денис протянул руку к трубке.

— Не подходи! — Алиса едва не выронила чашку. — Нас здесь нет! Звонок не междугородний…

— А если это мама? Она ведь должна уже вернуться… — Денис обиженно насупился.

— Зачем маме сюда звонить? Она думает, что здесь никого нет. — Алиса, вцепившись в руку Дениса, так и удерживала его у кресла до тех пор, пока телефон не смолк. — Это не мама. Это нас с тобой проверяют. Не знаю, кто именно, бандиты или милиция. Но это и не важно. Главное, что мы должны исчезнуть отсюда как можно скорее. И добраться до Москвы любой ценой…

— А нас в поезде не засекут? — встревожился Денис. — По телику-то показали, могут узнать. Начнут всякие тётки пялится!..

— Надо изменить внешность. — Алиса сказала это машинально, лишь бы не молчать. И тут же ухватилась за эту идею. — Кроме того, нужно раздобыть деньги на дорогу. Поедем на электричках, там легче смешаться с толпой. От Питера до Малой Вишеры… В общем, в сторону Москвы, насколько это возможно. А там пересядем. Я уже путешествовала автостопом, так что колёса можно найти. Лишь бы отсюда выбраться и не попасться. До Московского вокзала — на метро, от «Лесной». Ты что-то о заначке говорил?

Алиса уже отбросила всякий стыд. Не могут они оставаться чистенькими среди этой грязи. Если против них, девушки и мальчика, ведётся настоящая война, они имеют право сопротивляться всеми доступными средствами.

— Сейчас принесу, если бабка не перепрятала!

И Денис с гиканьем снова исчез в прихожей. Алиса ушла на кухню, вымыла чашку, поставила её в сушилку. Из крана тонкой струйкой текла холодная вода, пахнущая ржавчиной. Вздохнув, Алиса прошла в прихожую и увидела, как Денис, сидя на корточках перед калошницей, копается в коробочке из-под сапожного крема.

— Блин, только тысяча рублей! Но ничего, возьмём. Значит, в санаторий при «бабках» поехала. — Взрослеющий на глазах Денис уверенно свернул в трубочку две пятисотрублёвые купюры, отдал Алисе. — Держи.

— Естественно, мы потом всё ввернём! — поспешила заверить вожатая. — Теперь нам надо придумать, как выбраться из дома незамеченными. На эту тысячу нам нужно будет купить все билеты, какие потребуются, заплатить водилам, которые согласятся нас подкинуть. Да ведь ещё и в Москве нужно будет жить! Кроме Оксаны Валерьевны у тебя там нет знакомых?

— Ребята, я там тоже в школе учился. Но все на лето уехали, наверное. — Денис морщил крутой лоб и почёсывал макушку.

— Ладно, там видно будет. Может, найдём способ заработать. Вагоны вымоем, подметём где-нибудь. Станем жить, как бродяги, без документов. «Мы — люди без бумаг…» Помнишь «Нотр-Дам»? Впрочем, вокзалы уже сейчас могут быть перекрыты. Но они будут искать нас в поездах дальнего следования. А мы — на электричке…

— Если нас найдут, то почикают, — хладнокровно сказал Денис. — И в ментовке тоже. Бандюки куда хочешь проникнут.

— Кто бы спорил! — вздохнула Алиса. — В любом случае, плацкартный вагон нам не подходит. Там мы будем на виду. И, если что, с поезда не спрыгнуть. Купе нам не по карману. Так что мы верно решили…

— Собираемся? — Денис застыл в радостном нетерпении. Потом исчез в маленькой комнате и вернулся с трёхцветным школьным рюкзаком. — Это мой, старый. Чего там нужно, я не знаю. Придумай. Ты в походы ходила, а я нет.

— Собраться — не проблема. Надо сначала посмотреть, нет ли на улице кого подозрительного. Да, пока не забыла… Нам следует непременно переодеться. У твоей мамы можно шмотки одолжить? С отдачей, конечно.

— Можно! Я шкафы открою! — Денис сорвался с места.

Алиса осторожно выбралась на балкон и посмотрела вниз с девятого этажа. Около того самого магазина, мимо которого они проходили сегодня по пути с трамвайной остановки, толпился народ. Та же самая картина наблюдалась и около пункта приёма платежей «Петроэлектросбыта».

На стадионе рядом со школой несколько мальчишек гоняли мяч. Старухи, разомлевшие от жары, в застиранных ситцевых платьях, материли какого-то алкаша Володьку, который выбил глаз своей пожилой мамаше. Тут же, в колясках, орали три младенца, а их матери по-школьницки шептались между собой. Разумеется, не обошлось и без пьяных мужиков, которых на Гражданке было особенно много.

Алиса уже хотела вернуться в квартиру. Но тут к магазину подъехали на роликах двое — парень и девушка. Оба были в полной экипировке — в шлемах, в налокотниках и наколенниках. Из магазина вышли два молодых человека, и все они собрались в одну компанию. Ничего подозрительного, на первый взгляд, в этом не было. Но Алисе вдруг показалось, что первых двух она уже где-то видела. Но здесь она впервые в жизни, значит, это — не местные жители. Может быть, встречались в Комарово? Там роллеров тьма. Среди вожатых никого с Гражданки… Хотя эти могли приехать в Комарово и просто так, и к кому-то в гости.

Надо показать их Денису — может быть, узнает. Говорил же по дороге, что они все как родные в этом микрорайоне. Часто встречаются в клубах, во дворах, в магазинах. Одна большая деревня, хоть и застроена современными домами. Есть и совершенно иное, элитное жильё. Правда, иномарки в основном из серии «нужда на колёсах». И всё-таки — кто они, эти роллеры?..

Вся компания пила из банок; с большой высоты Алиса не могла различить, что именно. Но девушка вдруг сняла на секунду шлем, тряхнула головой, откидывая со лба прядь блестящих тёмных волос, и Алиса похолодела. Губы её онемели от ужаса, а колени подогнулись. Она узнала тех вылощенных посетителей из бара Богдана Макарова.

Неужели они тоже причастны к событиям в «Чайке»? Или случайно очутились здесь? Всякое в жизни бывает. Вдруг они — местные? Или к друзьям сюда наведались? На всякий случай, следует принять меры предосторожности. В такой пышной зелени целая рота ментов или бандитов может спрятаться. Похоже, влипли они с Денисом крепко. Девяносто девять процентов против одного, что парочка эта торчит у магазина не просто так. И двое других, скорее всего, тоже. Не зря ещё там, в баре, от них затошнило…

К компании приковыляла старуха — толстая, нечёсанная, в юбке горошком и в кроссовках на распухших ногах. Это было само по себе странно, потому что старухи всегда побаивались молодёжных компаний. Во всяком случае, они не решались первыми подойти и побеспокоить дюжих молодцев.

Старуха, повернувшись к дому Дениса, показала пальцем вверх. Алиса отпрянула в квартиру, прижимая локтём бешено бьющееся сердце. Да, конечно, по-другому и быть не могло!..

— Ты сама погляди, что тебе нужно! — Денис сиял, как новенький грошик. — Я парик нашёл мамин, солнечные очки тоже… Пляжный сарафан наденешь? Если с париком и очками, да ещё в шляпе, тебя никто не узнает! Ты примерь и сама увидишь! В прихожей на двери зеркало большое…

— С этим потом разберёмся. — Алиса говорила размеренно, как робот. — А ты сейчас потихоньку выползи на балкон и глянь вниз. Там, около магазина, стоит компания. Двое из них были утром в баре у Богдана. Мне кажется, что они связаны с Чаркиным. Прикинь, двоих других ты не знаешь? И кто эта старуха, которая с ними беседует? Потом — быстро сюда. Смотри, чтобы тебя не заметили. Ясно?

— Так точно! — И Денис по-пластунски пополз к двери на балкон.

Алиса присела в кресло и глубоко задумалась. Прежде всего, надо будет нарядиться по-пляжному. Сейчас, в летнюю жару, это никого не насторожит. Только вот как вытащить рюкзак? Если Дениса видели с ним в школе, могут узнать. Те же бабки всегда помнят, какие у кого вещи. А без рюкзака ехать в Москву нельзя. Деньги можно на себе спрятать, но ведь в дороге потребует и многое другое. И как вывести Дениса, который тут каждой собаке известен? Любой мальчик вызовет у соглядатаев подозрение. А уж бабульки-то моментально укажут, кого хватать.

— Да, это те, из бара! — доложил Денис, всё так же, ползком, вернувшийся с балкона. Он сидел на нагретом солнцем паркете и снизу вверх смотрел на вожатую. — А двух других я не знаю. Не местные — точно. С ними прабабка Вещего Олега. Ну, того, с которым мы на фотке. Мы и сейчас в одном классе учимся. Бабка эта вредная, и меня знает…

— Какого Вещего Олега? — удивилась Алиса. — Фамилия такая? Или кличка?

— Фамилия у него смешная, — прыснул Денис в кулак. — Задко! А Вещего Олега он на утреннике играл. Зовут его тоже Олег.

— Вы дружите? — Алиса пальцем вытерла слезу.

— Мы в первом классе сидели за одной партой. Потом нас рассадили. Вместе за пивом в «Находку» мотаемся. Один раз он прямо в шлеме с копьём припёрся! — Денис вспомнил, как это произошло, и снова рассмеялся. — Шлем у него был из картона и из фольги, а копьё — из древка от старого знамени.

— Ты что, уже пиво пьёшь? — удивилась Алиса. — Не рановато ли?

— Да нет, не рановато. Пятиклассники уже водку пьют. На переменах в «Находку» бегают и после уроков. В пиве и в водке много калорий, — повторил чужую фразу Денис. — А многие у нас голодные всё время. Компаниями скинутся — и пошли…

— Детям продают водку? — ужаснулась Алиса.

— А чего? Через нашу школу у них вся прибыль, — пожал плечами Денис.

— Может быть, ты и куришь уже? — усмехнулась Алиса.

Она больше не являлась вожатой Дениса и потому не имела права читать ему мораль.

— Ну! Мы с Вещим Олегом по штучке «Парламента» или «Давыдофф» у восьмиклассников в туалете покупали. Других не курим. У меня мама тоже курит, и баба Света никак бросить не может. Дедушка тоже, до последнего… Он и погиб так. Бросил хабарик в корзину с бумагами, и там всё загорелось. Дед почти слепой был после аварии на машине. Задохнулся от дыма — ноги-то не ходили…

— Она тебя знает, сразу же укажет. Это очень плохо.

— Чего там! — Денис внезапно оценил грозящую ему опасность и поскучнел. — Дверь-то в доме одна, никак не выскочишь. Чёрного хода нет. И через мусоропровод — высоко…

— Девятый этаж, — размышляла и Алиса. — У них всё схвачено, получается. Попали, как в мышеловку. Но ведь не бывает безвыходных положений, Дениска! Нет и быть не может! Есть только дураки, трусы и психи. А мы — не те, не другие и не третьи. Мы обязательно вырвемся, назло всем бандюганам. Допустим, я могу до неузнаваемости изменить свою внешность. Надеюсь, твоя мама меня простит, когда обо всём узнает. Не станут же они обыскивать каждого, кто входит из дома! Старухи ваши меня не знают. А вот ты… Как тебя-то вывести отсюда? И лучше нам врозь идти, так меньше подозрений вызовем. Они ведь ждут, что мы вместе будем. Как ты считаешь?

Оба некоторое время молчали. В зловещей тишине тикали настенные часы, словно напоминая о безвозвратно уходящем времени. Потом Денис вдруг двумя кулаками стукнул себя по исцарапанным коленкам.

— Блин, придумал! Мне Октябрина рассказывала! Её брат сводный на милицию работал… Он знаешь, как делал? Маскировался, переодеваясь в девчонку…

— Глупости какие! — Алиса сначала хотела отмахнуться, но запнулась. — Сколько ему лет тогда было?

— Тоже восемь, как мне! — горячо сказал Денис.

— В восемь лет работал на милицию? — усомнилась девушка.

— Вообще-то на агентство, где Оксана Валерьевна служит… Так получилось. Надо было наблюдать… Короче, его посылали. Без проблем!

— И куда он пробирался таким образом? — удивилась Алиса.

— Я не знаю. — Денис явно не хотел углубляться в эту тему. — У мамы платье есть, девчоночье. Она его носила, когда маленькая была. И панамка… Меня никто не узнает, в натуре! Вот увидишь!

— А вдруг сейчас такие платья не носят? Как бы не заподозрили! — Алиса всё прикидывала и взвешивала, но другого выхода не находила. Больше всего она боялась, что сейчас раздастся звонок в дверь. Или, того хуже, перехватят Людмилу Оленникову на подходе к дому. Людмила откроет дверь своим ключом и впустит в квартиру хоть милицию, хоть бандитов. И что тогда делать, неизвестно, особенно если в рюкзаке найдут купюры из заначки Светланы Лазаревны Оленниковой.

— Да здесь всякие приезжают в гости из других городов, обхохочешься! С бантами и в капроновых платьях! А это — летнее… Вот, гляди!

Денис выволок из глубины шкафа-купе клетчатый чемодан, достал розовое платьице из жатого сатина без рукавов, усеянное цветками и бабочками. Немного погодя, мальчик добавил к нему шляпку-панамку с пуговкой сзади. Одежда, как и предполагала Алиса, оказалась несколько старомодной, но для приехавшей из провинции девочки вполне подходила.

— У нас много иногородних летом бывает. Мы уезжаем, а они приезжают. — Денис, встряхнув платьице, деловито прикинул его на себя.

— Переодевайся быстро! — скомандовала Алиса. — И я сейчас тоже стану собираться. Да, кстати… Детское одеяльце и лента найдутся у вас?

— А зачем? — Денис, тем не менее, задумался. — Есть! Я своё отдам. А ленточку со шторы можно снять. Что ты делать хочешь?

На оригинальную идею Алису натолкнуло воспоминание о молодых матерях под балконом. А что если завернуть в одеяльце рюкзак, да и пронести его, как ребёнка? Только бы никто не привязался, не заговорил во дворе! Вряд ли вообще-то, её ведь не знают. И другого варианта побега всё равно нет; значит, надо пользоваться этим. А ещё раньше разработать два разных маршрута до станции метро «Лесная».

— Давай сюда одеяльце и ленточку. Рюкзак твой, чтобы его не узнали, завернём. К тому же дополнительная маскировка получается. Никто ведь не ждёт, что я буду с грудным ребёнком. Ты выскочишь минут через десять после меня. Наблюдать станешь с балкона, только потихоньку. Если со мной всё кончится нормально, закроешь дверь, ключ опустишь в почтовый ящик соседки. К ней не заходи, ни на что не отвлекайся. А если меня задержат, никуда не выбегай, оставайся дома и дожидайся маму. Ты маленький, тебе всё равно ничего не будет. Не пытайся мне помочь — это бесполезно. Уж если я на весь город прослыла сумасшедшей, — мстительно улыбнулась Алиса, — то и буду косить под такую.

— А если нормально сойдёт, куда потом? — Денис не хотел даже слышать о неудаче. — На метро? Но там же размыв…

— До «Лесной» отсюда идёт троллейбус, да? Вот я на него и сяду. Он по Гражданскому проспекту следует? — Алиса пыталась сообразить, как отсюда попасть на «Лесную», а перед этим — дворами пройти на остановку.

— Да, ходит, «тридцать первый» мимо Академки! Есть ещё маршрут «А», тоже нам подойдёт. Ты, как выйдешь из парадного, иди прямо, прямо… Через «Софью»…

— Что? — не поняла Алиса. — Через какую Софью?

— Это улица Софьи Ковалевской. И так пройдёшь до Гражданки. Не сверни только, а то заблудишься.

— А ты? — Алиса боялась отпускать восьмилетнего мальчика одного, но вести его с собой тоже не решалась.

— А я одной тайной дорогой добегу, она тоже на Гражданку выходит. По Карпинке, мимо леса. Мы там всё время в войну играем. Здесь аэродром в блокаду был, — горделиво сообщил Денис. — И Карпинка — это бывшая взлётная полоса. Там ещё стадион есть и спортивный дворец. Многие наши ребята ходят туда заниматься, загорают на травке… Там здоровый угол можно срезать, а потом тоже сесть на троллейбус. Ты мне денежку дай, а то ещё заберут в милицию! — Денис подпрыгивал от нетерпения, предвкушая полное опасностей путешествие. — Да ты не бойся, я сто раз там бегал! Ничтяк! И через улицу Верности тоже. Там трава высокая растёт, кусты. Никто меня не увидит. — Денис положил свой рюкзак на одеяльце. — Давай, заворачивай. Поглядим, что получится. У-у, ребёночек какой, будто настоящий!

Мальчик носился по квартире, как заведённый, хотя на сборы оставалось всё меньше времени.

— Ты всё-таки смотри на взрослых, когда будешь переходить дорогу по светофору. И в троллейбусе около тёток держись, чтобы думали, будто ты с ними.

Алиса плохо представляла, как ребёнок один проделает такой длинный путь.

— Собаки запросто перебегают. А я что, дурак? — обиделся Денис.

— Нет, ты не дурак. Ладно, хватит болтать. Будем собираться.

Алиса, как могла, завернула рюкзачок в простынку и одеяльце, перевязала ленточкой. Денис в соседней комнате стягивал с себя футболку и шорты, надевал платьице и шляпку.

Алиса застыла в недоумении, когда вместо Дениса в комнату вошла миловидная голубоглазая девочка с розовыми щёчками и ангельским выражением лица. Только бы к ней никакой педофил по дороге не пристал… то есть к нему… А так пройдёт. Бантики бы привязать, но у девочки могут быть и короткая стрижка. Здорово Денис сообразил — ни за что не догадаешься…

Внизу, у входа в магазин, всё так же тусовалась эта компания. Старухи рядом с ними менялись — не выдерживали жары, духоты. Отказывали ноги, становилось плохо с сердцем. Когда в дверях девятиэтажной кирпичной «точки» появилась длинноволосая блондинка с грудным ребёнком на руках, один из парней обратился к старухе — уже другой, худой, с торчащими изо рта железными зубами.

— А это что за краля? Видели её здесь когда-нибудь?

— Да не знаю! Понаехали тут к родственникам! — махнула рукой старуха, не проявляя к девушке никакого интереса. — Сейчас у нас много таких всяких болтается!..

Блондинка с ребёнком не спеша пошла по разбитой асфальтовой дорожке через просеку в сторону улицы Софьи Ковалевской. На всякий случай, её сфотографировали, но преследовать не стали.

А через пятнадцать минут на первом этаже опять остановился лифт. Из кабины выбежала девочка, бросила в почтовый ящик ключи. Потом на одной ножке проскакала мимо компании у магазина, юркнула в кусты.

— Вот и девчонка тоже… Не знаю такую, — пробурчала старуха, заслоняя от солнца глаза ладонью.

Девочку также сфотографировали, но интереса к ней не проявили. Тем более что из этих же дверей вывалилась шумная компания — тоже с детьми, да ещё с собакой на поводке. Всех проверить было нереально, и пускать за ними «ноги» тоже не имело смысла.

— Наверное, закрылись в квартире и ждут мать мальчишки, — вполголоса сказал Рустам другому парню.

И тотчас же в его нагрудном кармане заверещал мобильник. На связь вышел Чаркин, передающий распоряжение Аристова.

— Ну, как они там?

— Сидят дома, — уверенно сообщил Рустам.

— И пускай сидят. Готовьтесь встречать хозяйку. Она только взяла такси в «Пулково». Через часик точно будет на месте…

Глава 3

— Послушать вас, так все вы тут белые и пушистые! А копнёшь…

Усталый капитан милиции с покрасневшими глазами раздражённо заглянул в протокол допроса Лолиты Эрнестовны Суарес.

— Я с бабушкой пропавшего мальчика перед вами поговорил. Она утверждает, что из их квартиры пропала одна тысяча рублей. Деньги находились в тайнике, о котором знал внук. Получается, что он достал их и передал вашей дочери. А вы не верите, что Алиса могла заставить мальчика украсть деньги!..

— Да что вы говорите?! Никогда в жизни!

Высокая сухощавая брюнетка с разбросанными по плечам густыми волосами, как и дочь, с усиками над верхней губой, зажала в смуглом кулаке мокрый от слёз носовой платок.

С тех пор, как по телевизору увидела портрет дочери и узнала об исчезновении её из лагеря, Лолита ни на минуту не сомкнула глаз. И думала только о том, чтобы её мать и Алисина бабушка в больнице ни о чём не проведала.

— Я готова представить какие угодно доказательства, любые характеристики! Да к Алисе ни одной претензии за всю жизнь не было — от ясельной группы до университета! Поведение всегда примерное, школу окончила с золотой медалью. И сейчас идёт на «красный» диплом. Занимается спортом, имеет первый разряд по лёгкой атлетике. Ведь не может быть так, чтобы образцовый человек внезапно сделался вором. Надо же разобраться! Я не знаю, почему она… — И Лолита Эрнестовна горько заплакала.

Капитан хмуро смотрел на неё.

— Ваша дочь употребляла наркотики? — спросил он немного погодя.

Лолита от возмущения чуть не упала со стула.

— Вы намекаете, что она?.. Товарищ капитан, Алиса три года работала вожатой в летнем лагере! Практику проходила в школе! Да неужели её допустили бы до детей?! Она не курит даже, спиртного в рот не берёт. А тут — наркотики!

— Эх, мамаша! — Капитан страдальчески скривил лицо. — Знали бы вы, кого сейчас до детей допускают! И педофилов, и наркоманов, и алкашей. Работать-то некому, деньги мизерные, а персонал набирать нужно. В вашем же лагере — то убийство, то суицид, то пожар. Я уже не говорю о более мелких правонарушениях. Да что пионерлагерь! В Таманской дивизии, элитной, между прочим, десятки молодых офицеров больны шизофренией, психопатией и паранойей. Неделю назад один такой, снайпер, начал из окна своей квартиры по прохожим стрелять, гражданина в плечо ранил. Пришлось квартиру штурмом брать, с пожарной лестницы. А ведь был пай-мальчиком, очень хотел Родину защищать. В отделении у нас, в камере, вены себе перекусил; еле спасли мерзавца. А вы говорите — не допустят до детей! Обижаетесь, слёзы льёте. Факты-то говорят против вашей дочери. — Капитан покопался в бумагах, достал листочек. — Вот, показания гражданки Оленниковой, бабушки пропавшего мальчика. Кроме тысячи рублей и продуктов из дома взяты носильные вещи. Её дочь, Людмила Витальевна, слова матери подтвердила. Даже платьице её детское, которое хранилось на память, — и то унесли! Парик зачем-то прихватили, солнцезащитные очки, соломенную шляпу. Школьный рюкзак мальчика тоже отсутствует. С кровати ребёнка пропали простыня и одеяло. И, самое главное, никаких сведений о Денисе! Лолита Эрнестовна, давайте начистоту поговорим. Не надо представлять дело так, будто у вашей дочки не было недостатков. Молодёжь сейчас святым духом не питается и на БАМ не рвётся. Вас послушать, так Алиса и тени не отбрасывает. Да, я понимаю, матери часто не замечают плохого в своих детях. Особенно такие, как вы, извините… Единственная, любимая, солнышко ясное! Отца нет, да ещё бабушка трясётся над ней. А всё ли вы знали про свою Алису? Не очень-то она была с вами откровенна. Почему она не приехала домой, даже не позвонила вам? Куда-то испарилась, наплевав на мать, не поставив её в известность. Что-то не вяжется такое поведение с образом идеальной девушки. А вы другого мнения?

Лолита Эрнестовна беззвучно шевелила губами, не зная, что надо говорить, чем ещё можно помочь дочери. Она растерялась и чувствовала себя будто бы в безвоздушном пространстве. Этот трёхэтажный желтоватый домик около Муринского ручья казался ей тюрьмой, хоть она сама и попросила отвезти её в тот отдел милиции, на территории которого проживали Оленниковы.

Лолита хотела поговорить с матерью и бабушкой пропавшего мальчика, надеясь на женское взаимопонимание. Но пока приходилось отвечать на вопросы развязного капитана, еле сдерживающего зевоту, и выслушивать всякие гадости про Алису. Но, самое главное, возразить-то было нечего! Действительно, позавчера Алиса покинула лагерь, не позвонила домой и исчезла в неизвестном направлении, даже не намекнув, не подав матери никакого сигнала.

Сначала по телевизору объявили, что помешавшаяся после пожара вожатая похитила мальчика. А сегодня ко всему добавилось, что она ещё и обворовала квартиру ребёнка — взяла, помимо денег, совершенно не нужные вещи. Телевизор, магнитола, ювелирные украшения, ковры и прочие дорогие предметы не тронуты. А похищены старые тряпки, которые нельзя продать. Неужели Алиса действительно заболела после пожара? Чем? И насколько серьёзно? Может ли она отвечать за свои поступки? Не позвонить домой, ничего не сказать родным перед тем, как исчезнуть, — для этого действительно надо лишиться рассудка!..

Лолита смотрела в окно, на проносящиеся по Северному проспекту автомобили, на заросшую травой и кустами пойму Муринского ручья.

— Вы её подругам звонили?

Капитан заговорил первый, поняв, что женщина так и будет сидеть, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Да… Тем, которые сейчас в городе.

Лолита нервно забегала длинными тонкими пальцами по пуговицам полотняного пиджака. Такие же брюки обтягивали её острые коленки.

— Алиса звонила двоим, рано утром седьмого августа — Анечке Миргородской и Оле Куземской. Отцу Ани сказала, что хочет срочно с ней переговорить. Но Аня сейчас в Крыму, и Вадим Сергеевич очень удивился, что Алиса об этом не знает. Кроме того, она выдернула его из постели, а сама была как будто не в себе. Объяснять ничего не стала, да он спросонья и не спрашивал. А Оля Куземская сказала, что Алиса вместе с каким-то маленьким мальчиком хотела несколько дней пожить у неё в квартире на Московском проспекте. Но тоже толком ничего не объяснила. Сказала, что сейчас на отряде очень тяжело. И всё… Положила трубку. Оле показалось, что Алиса была чем-то невероятно взволнована. Кроме того, ожесточена. В голосе появились истерические нотки, которых раньше никогда не было. Оля так и сказала: «Лолита Эрнестовна, я теперь Алису боюсь. Мне кажется, что она меня возненавидела за отказ принять их…» А в квартире, Оля клянётся, действительно недоделки, ведутся ремонтные работы…

— Значит, собиралась пожить у подруг? — перебил капитан. Он тёр и тёр лоб ладонью, поднимал и бросал трубку звонящего телефона. — А в Москве у вас кто-нибудь проживает? Родные, знакомые, друзья?

— Никого нет. У меня была приятельница, вместе в санатории отдыхали. Но Алиса её не знает, и поехать к ней не может. А что, есть сведения, будто она направилась в Москву? — с надеждой спросила Лолита.

— Может и такое случиться. — Капитан что-то записал в блокнот. — Говорите, что ваш бывший муж — иногородний? С его родственниками дочка не общалась? Или с вашими родными из других регионов?

— С Рыбинском, откуда родом бывший муж, все контакты порваны. Ни при каких условиях Алиса к отцу не обратится! — с вызовом в голосе сказала Лолита. — Что же касается моей родни… Ну, в Гатчине есть, на Северном Кавказе, в Грузии. Правда, Алиса знакома только с гатчинской тёткой. С другой, из Георгиевска, виделась в раннем детстве. Я могу назвать их адреса. Конечно, необходимо предупредить, проверить. Ведь есть же где-то моя дочь сейчас! Не пропала же она бесследно! — Лолита снова разрыдалась, закрыв лицо узкими ладонями.

Капитан поёрзал на стуле, давая понять, что у него очень мало времени.

— Адреса — само собой. Дело не только в вашей дочке. Похищен ребёнок, который защитить себя не может. Равно как и не способен принимать осмысленные решения. Когда в последний раз вы виделись с Алисой?

— Четвёртого августа, в воскресенье. Приезжала в родительский день.

— Дочь вела себя нормально? Ни на что не жаловалась?

— Вроде нет… Про Дениса Оленникова упоминала. Он пробовал повеситься. Но, к счастью, неудачно. Алиса думала, чем помочь мальчику. Он был в сильнейшей депрессии, очень скучал по своей маме.

— Лично вы Дениса не видели? — допытывался капитан.

— Нет. — Лолита тяжело вздохнула.

— После четвёртого дочка вам не звонила? Ни домой, ни на работу?

— Да нет же, нет! Поверьте, что я ничего не знаю совершенно! Весь день на заводе, домой приползаю усталая, а ведь надо ещё к пожилой матери в больницу ехать! Алиса всё понимает, звонит не часто. Не грузит меня своим проблемами. Но я и сама догадалась бы в воскресенье, попытайся дочь скрыть какие-то серьёзные невзгоды. Только вот Денис… Я, собственно, хотела здесь встретиться с его родными. Успокоить, потому что как никто понимаю их состояние. Но, наверное, они сейчас настроены ко мне враждебно, но всём винят мою дочь. Согласитесь, для банальной воровки набор вещей странный… тех, что похищены из квартиры… Да, я понимаю — что бы ни украли, всё равно горе. Тем более, пропал ребёнок… Но, клянусь жизнью и здоровьем Алисы, я ничего не знаю! И не понимаю! Вдруг она и впрямь заболела?!

— Вы где работаете? — кашлянув, поинтересовался капитан.

— На заводе «Ильич». Я — инженер-технолог по абразивному инструменту.

— Понятно. Что ж, Лолита Эрнестовна, у меня к вам вопросов больше нет. Только адреса родственников назовите. Что касается Оленниковых, лучше пока вам с ними не встречаться. Они вряд ли обойдутся с вами корректно. А на потом условимся так. Будут у меня новости — свяжусь с вами. Вы получите какие-то сведения — милости просим. — И капитан встал из-за стола.

— Понимаю. Я всё понимаю.

Лолита слушала, как переговариваются в коридоре и на лестнице люди, пришедшие за своими паспортами. Вспомнила, как сама недавно получала паспорт в двадцать пятом отделе. Они тогда были вместе с Алисой, и не подозревали даже, что так скоро снова придётся оказаться в милиции, но уже совсем по другому поводу…

Лолита не привыкла давать показания, томиться не известностью, ловить на себе косые взгляды, в чём-то оправдывать перед людьми. Ведь её Алиса всегда была образцовой дочерью.

Она хотела ещё что-то сказать капитану, но вдруг почувствовала, что пол проваливается вниз. Она схватилась за сидение стула, выронила сумочку и мгновенно обмякла. Капитан, который в это время доставал из ящика стола пачку сигарет, едва успел подхватить женщину и уложить её на кожаный потёртый диван.

* * *

«Скорая» приехала к трёхэтажному зданию через десять минут. Граждане, столпившиеся у распахнутых окон, видели, как автомобиль затормозил у входа, еле протиснувшись между разнообразным милицейским транспортом.

Тут, в толпе получающих паспорта, находилась и Алевтина Петровна Суслопарова. Она ждала обещанной возможности встретиться со Светланой и Людмилой Оленниковыми. Сейчас «следачка», дабы скоротать время, учила паспортистку готовить в микроволновке джем из чёрной смородины. На приехавшую «скорую» Алевтина не обратила внимания — наверное, кому-то в очереди сделалось худо. И потому, как только открылась неприметная дверь одного из кабинетов, Алевтина поспешила туда.

У порога она задержалась и докончила инструктаж:

— Через пятнадцать минут джем такой получится — пальчики оближешь! Первый раз ставишь на маленькую мощность, а во второй — на среднюю…

Следователь из этого отдела, лысый пожилой мужчина в очках, ещё давно ставший инвалидом на оперативной работе, сейчас несчастный и усталый, был рад уступить место энергичной коллеге. От нервного и длительного разговора с двумя дамами, которые то ругались, то плакали, он порядком устал и потому с удовольствием поручил их Алевтине Петровне.

— Ну, как, Анатолий Семёнович? Умаялся? — Суслопарова знала этого следователя давно, поэтому и одарила самой участливой улыбкой. — Достали?

— Не то слово! Пойду теперь лекарства глотать. Смотрят на меня так, будто это я их ребёнка скоммуниздил. Сами его в лагерь на три смены закрыли, пацан едва не удавился с тоски. А теперь не могут подождать немного, пока ясность появится. И любимый он, и единственный, и нет им без него жизни. Вынь им Дениску и положь! Раньше надо было заботу о парне проявлять, не пришлось бы теперь искать его. Ведь звонила на днях вожатая бабушке, просила Дениса забрать. Так нет же! В санаторий, в Сестрорецк, поехала. Тогда ей до внука дела не было, а теперь глаза выцарапать готова. И мать тоже… — Следователь выразительно пожал плечами. — Наш контингент! Говорит, что врач, а ведь явно «бабочка ночная». Сама увидишь…

— Иди, Толенька, отдохни. Может, у меня лучше получится. — И Суслопарова, ступая мягко, неслышно, вплыла в полуоткрытую дверь.

Окна этого кабинета выходили не на Северный проспект, а в другую сторону, на запылённые кусты и забор. Здесь было очень душно, и потому похожие друг на друга женщины истекали потом и обмахивались газетами. Особенно демонстрировала страдания Светлана Лазаревна — моложавая блондинка в чёрном приталенном костюме. Суслопарова отметила элегантный покрой пиджака и юбки, красоту лёгкой ткани, серёжки с бриллиантами и какой-то оригинальный браслет из чернёного серебра.

Дочка Светланы была исключительно мила, привлекательна, и обладала модельной внешностью. Алевтина сравнила её с матерью и увидела, что у Светланы глаза серо-голубые, а у Людмилы — светло-карие в золотую точечку, доверчиво и беззащитно распахнутые навстречу собеседнику.

Её расклёшенные, тоже чёрные, брюки с разрезами по бокам и нежно-бирюзовый пиджак производили ошеломляющий эффект. Замшевые босоножки на высокой платформе лишь подчёркивало очарование ухоженных ступней с аккуратным педикюром. Там же безупречным, ненавязчивым, светлым был и маникюр. Украшения Людмила носила золотые, самой высокой пробы, но неброские, очень изящные.

Алевтина Петровна навесила на лицо самую обворожительную улыбку. И женщины, до этого момента сердитые, невольно ответили ей. Людмила откинула за спину волну каштановых волос, и на её щеках обозначились пикантные ямочки. Светлана Лазаревна щёлкнула замочком сумки и демонстративно положила под язык таблетку валидола.

Суслопарова представилась, отодвинула пишущую машинку и села за стол. В двух словах объяснила, зачем она здесь, в чём состоит её задача. И тут же, не переводя дыхания, приступила к делу.

— Я уже в курсе происшедшего с мальчиком, очень переживаю… Видела его в лагере. Прелестный малыш! Немудрено, раз мама такая красивая! Весь лагерь невольно узнал о вашей предстоящей свадьбе, Людмила Витальевна. Как, нормально всё у вас?

— Пока нормально.

Людмила опустила длинные ресницы. Она кокетничала постоянно, в том числе и с женщинами, несмотря на драматизм момента. Загадочная улыбка, лёгкая, как утреннее облачко, не сходила с её уст.

— Осенью распишемся, обвенчаемся. Всё, как положено.

— Желаю вам всего самого доброго! — расцвета Суслопарова так, будто всю жизнь маялась из-за неустроенной личной жизни Людмилы. — А я хочу снимки показать. Так вышло, что в вашем доме в тот день находился человек, за которым велось наружное наблюдение. И все люди, выходящие из дома, фиксировались на плёнку. Просмотрите эти снимки. Подумайте, не покажется ли вам кто-нибудь знакомым… Людмила, вы ведь никого не обнаружили, войдя в квартиру седьмого числа?

— Никого, представьте себе! А за мной соседки увязались, старушки. Они клятвенно уверяли, что Дениска утром вошёл в дом вместе с незнакомой высокой девушкой в джинсах. Те, кто рядом с нами живут, у кого мама ключи оставляла, тоже видели их. Во всяком случае, Маша, внучка соседская, которая с Денисом в одной школе учится, перепутать не может. Она и отдала ключи. Говорит, ничего подозрительного не заметила. Вели они себя совершенно адекватно. Потом ключи эти нашлись в соседском почтовом ящике. А у нас дома — никого! Правда, пахло кофе, и ванна была мокрая. Воду в кастрюлях грели, это ясно, у нас же горячая отключена. Покушали, потому что четырёх яиц нет, куска копчёной колбасы, хлеба… Но это — ерунда! Главное, я поняла, что лазили в тайник. Сразу же проверила — деньги пропали! Соседи клянутся, что Денис с вожатой из дома точно не выходили. По воздуху вылететь тоже не могли. Прямо мистика какая-то… Можно закурить?

Людмила достала пачку дамских сигарилл. Мать тут же взяла у неё штучку. Суслопарова отрицательно мотнула головой, отказываясь от этого удовольствия. Она и сама не курила, и другим позволяла это делать весьма неохотно — лишь бы поддержать разговор.

— Вещи из шкафов были выкинуты на пол. После тайника я проверила другие ценности, но там всё оказалось в порядке. А тут мама звонит из санатория — узнать, прилетела ли я…

— И Мила меня огорошила! — перебила дочку Светлана Лазаревна. — Говорит, что Денис был в квартире со своей вожатой, а потом они непонятным образом испарились. И ещё деньги прихватили! Вот чему детей теперь в лагерях учат! При всех своих недостатках, мой внук вором раньше не был. Вожатая эта мне звонила перед отъездом в Сестрорецк. Развязная, наглая девица. Сразу же мне не понравилась! Ещё учить начала, соплячка, мораль читать! Вопросы про нашу семью задавала, якобы из-за Дениса. Но мне и в голову не пришло, что она может быть воровкой! Ужас, во что детей вовлекают! И где теперь ребёнок? Зачем она его с собой потащила? Для того чтобы отомстить? Мол, не захотели взять из лагеря, помучайтесь теперь! Да, где те фотографии, которые нужно посмотреть?

— Пожалуйста.

Суслопарова передала Светлане Лазаревне пачку снимков. Людмила придвинулась поближе, заглянула матери через плечо.

— Так, этих никого не знаю. Наверное, в гости приехали. — Светлана Лазаревна, энергично выпуская через ноздри струйки сухого медового дыма, смотрела на изображение шумной компании с детьми и собакой. — А это наш сосед, он с моим мужем покойным в Политехе преподавал. Ещё один — ветеран войны. У него провалы в памяти, частенько свой дом найти не может. Так, ещё один мальчишкам с третьего этажа, Димой звать. Пока никого подозрительного. Эта девица за старушкой из четвёртого номера ухаживает — та ей квартиру завещала. Дальняя родственница.

Светлана Лазаревна продолжала перебирать фотографии, сопровождая свои действия комментариями. Людмила молчала. Она брала отложенные матерью снимки и внимательно их разглядывала.

— Водопроводчик из нашего ЖЭКа. Дворничиха. Эти вот недавно приехали. Ни с кем не здороваются, не разговаривают. Ничего про них не знаю. И эту девочку тоже…

Светлана Лазаревна вдруг запнулась, с недоумением глядя на снимок. Людмила тоже застыла, приоткрыв рот. Потом схватила фотографию.

— Мама, это же моё платье! И панамка! Ничего не понимаю…

— Да, действительно. — Светлана Лазаревна растерянно крутила головой. — Милины вещички хранились как память о детстве. У нас традиция такая, семейная. Вернее, так было принято в семье мужа, Виталия…

— Что?! — Суслопарова встрепенулась. — На незнакомой девочке ваши платье и панамка? А обувь? Посмотрите хорошенько.

— А сандалии… Ерунда какая-то! Сандалии Денискины! Я сама ему на лето в «Детском мире» покупала, перед отъездом в лагерь. — Людмила поднесла снимки к свету. — Лицо девочки в тени от панамки. Но мне кажется, что это… что это — Дениска! Ноги его, руки. И бегает он точно так же! Если приглядеться, то видно, что это — мальчик. Замечаете? — Мила вдруг радостно засмеялась. — Получается, что он никуда не пропадал, а просто сбежал, переодевшись девочкой. Только зачем? Он никогда так не играл. Получается трансвестизм какой-то детский. Не находите?

— Странные игры, — проворчала Светлана Лазаревна, продолжая разбирать снимки. — Теперь, по крайней мере, мы знаем, что эти вещи Денис унёс на себе. Но для чего? И куда он побежал потом? Как я понимаю, розыск пока результатов не дал. Их не сумели перехватить на вокзале?

— Если искали мальчика, а на вокзале была девочка, то не смогли, — пожала плечами Людмила.

Они с матерью уже знали от следователя, что меры к розыску предпринимались со дня побега, и видели сюжет по телевизору.

— Больше никого не узнаёте?

Суслопарова сцепила пухлые пальцы под подбородком. Она уже всё поняла и представляла, что ожидает ту компанию, которая упустила парочку из дома. Их провели, как последних лохов. Но кто мог подумать, что Алиса с Денисом окажутся такими ушлыми?

— Вот, пожалуйста! — Людмила бросила перед Алевтиной Петровной снимок, запечатлевший блондинку в пляжном сарафане, в шляпе и с грудничком на руках. — Все вещи мои! И парик, и очки. Одеяло — с кровати сына. Этой ленточкой мы в большой комнате шторы подвязывали. Получается, девушка загримировалась до неузнаваемости. Дениска, конечно, помог, порылся в шкафах. Деньги взяли, наверное, на дорогу. Значит, вожатая прячется от кого-то. Предполагает, что за ней следят. А ведь и не подумаешь никогда! Такая серьёзная девушка! Человек с двойным дном…

— Они могли увидеть по телевизору сюжет о самих себе, — объяснила Суслопарова. — И приняли меры. Ваш сынок действительно в опасности. Девушка оказалась не той, за кого её принимали. И в одеяльце, конечно, не ребёнок, а что-то другое. Девушке нужно было срочно скрыться из города. Но куда? Например, на Урал, к вашим родственникам, они не могли податься?

— Денег у них не хватит до Урала доехать! — Светлана Лазаревна нервно тасовала снимки.

— Это если у них другие деньги не появятся, — заметила Людмила. — Только зачем им ехать на Урал? С тех пор, как погибла моя тётя, которая Дениса очень любила, он охладел к тем местам. И с моим будущим мужем никак не может найти общий язык, хотя давно Юрия знает.

— А в Москве у вас никого нет? — Суслопарова внутренне напряглась, как перед прыжком в холодную воду. Но говорила естественно, словно между прочим. — Родственники, друзья, знакомые?..

— Я работала в Москве несколько месяцев, летом и осенью прошлого года. Ещё до того, как тётя погибла. Она устроила меня по знакомству в клинику пластической хирургии. — Людмила старалась вспомнить всё до мелочей, считая, что это поможет найти Дениску.

— И у вас, естественно, там остались друзья? — полу-утвердительно спросила Суслопарова. — И у ребёнка тоже? Кто они? Может быть, Дениска туда поехать надумал? Хотя всё могло иначе обстоять. Мы обязаны учитывать все возможные варианты. — Алевтина Петровна в упор смотрела на Оленниковых.

Светлана Лазаревна сидела, опустив плечи, и серёжки в её ушах мелко дрожали, вспыхивая то красными, то синими огоньками. Людмила наморщила гладкий белый лоб, пощёлкала длинными наманикюренными пальчиками.

— Друзей в Москве у него немного было. Особенно сошёлся с одной девочкой. Мы снимали квартиру в доме на Красной Пресне. Там жила и сейчас живёт Октябрина Бабенко. Ровесница Дениса, но учится в Центре индивидуального развития при Экономической академии. Это закрытое заведение с пансионом, но на выходные и праздники девочку привозят домой. Денис очень Октябриной увлёкся, прямо-таки влюбился. Может быть, потому, что её мать, Оксана, в частном сыске работает. А мальчишки на всём таком просто задвинуты. Октябрина тоже, конечно, про всякие случаи может рассказать…

— Интересно, очень интересно!

Суслопарова чуть не вскрикнула от радости. Вот, кажется, зацепка! Хозяин будет доволен. Скорее всего, Алиса поехала именно туда, к частной сыщице, чтобы рассказать ей историю про Вована и Люцию. И про пожар в вожатской, конечно.

Денис не мог не упомянуть ту девочку и её мать. Но, ни в коем случае, нельзя показать Оленниковым свою радость. Надо быть перед ними профессионально-ровной, серьёзной, заботливой. Тогда, возможно, они расскажут больше. Вся история с переодеванием, с маскарадом теперь объяснима. Может, и не Алиса это придумала, а Денис подсказал. Стоит побольше вытянуть про эту сыщицу и перекрыть все подходы к ней. Но информация не должна попасть в чужие руки и перестать быть достоянием одной только Алисы Яниной.

— Людмила Витальевна, вы эту девочку тоже знаете? И её маму?

— Да, разумеется! Оксана мне очень помогла, когда нужно было найти убийцу тёти Наташи. Ведь в милиции думали совсем на других — на цыган, с которыми тётя сражалась на Урале. Я имею в виду наркоторговцев. А оказалось, что это сделал сумасшедший по бредовой причине. Оксана тогда оказалась на высоте, и Юрий, вдовец тёти и мой будущий муж, в диком восторге от неё. Девочка тоже замечательная. Умница! Очень развитая, симпатичная, бойкая. Если честно, то в невестки я только её и хотела бы, — поделилась сокровенным Людмила. — Но мало ли чего я хочу! Они ещё малыши, и всё может измениться. Да, Алевтина Петровна, если вам нужен пресненский адрес, могу назвать. Конечно, сейчас лето. А Оксана — женщина состоятельная, обязательно увозит дочку в туры. Холит её, лелеет, трясётся над ней. Ни разу Октябрина не была в лагере, как Денис. Теперь я тоже жалею, что поступила так. Думала, парню в коллективе лучше, а я не смог уделять ему столько внимания, сколько надо. Юрий на Урале занимает высокое положение, и к свадьбе просто так, наскоро, не приготовишься. К тому же, — Людмила стыдливо потупилась, — нам часто хочется побыть наедине с женихом. А Дениска шнырял бы везде, ревновал, из вредности хулиганил…

— Это её первая свадьба, — вставила Светлана Лазаревна. Следователь — добрая, участливая, понимающая женщина — нравилась ей всё больше. — И, надеюсь, последняя. Очень хочется погулять, как положено. Жаль, Виталий не дожил! А тут вдруг Денис взбунтовался. Оказалось, что и вешался, мазурик! Где бы за маму порадоваться, он ей портит настроение. Лишь бы до осени его найти, а то весь праздник будет загублен. Лучше Юрия Мила себе всё равно никого не найдёт.

— Всё, всё будет хорошо! — горячо заверила Суслопарова. — Найдём мы вашего мальчика. Тем более что насчёт Москвы вы дали очень интересные сведения. Только уж не ругайте его очень, поймите. Разные детки бывают; одним папа нужен, другим — нет. Судя по всему, ваш Денис не бедствовал.

— Я старалась дать ему как можно больше. Но без тёти Наташи никогда не сумела бы это сделать, — честно призналась Людмила. — Она крестника своего просто обожала. Ничего для него не жалела! Ну, и избаловала, конечно. Вы сами его видели — такой парень всегда себе цену узнает. Но, понимаете, какое дело… — замялась Людмила.

Она метнула быстрый взгляд на Светлану Лазаревну и увидела, что той Алевтина Петровна тоже очень симпатична. Значит, мать не станет возражать против некоторых вольностей с Милиной стороны.

— Когда мне было четырнадцать лет, я у тёти на Урале гостила летом. Переживала последствия первой несчастной любви и очень из-за этого интересовалась будущим. Близ деревни цыганский табор стоял. И тётя Наташа самую старую, самую опытную гадалку ко мне привела. Та и руку смотрела, и карты раскидывала. Напророчила, что вообще никогда не выйду замуж…

— Да глупости всё это! Не верьте! — замахала руками Суслопарова. — Такая красавица — и замуж не выйдет! А вас это и гложет до сих пор. Вы бы в церковь сходили, помолились, покаялись — легче станет. А то бесовщина всякая жизнь отравляет. Нам, женщинам, всегда будущее хочется знать, про суженого-ряженого, вот и идём к гадалкам. А ведь для русского православного человека это — грех великий! Теперь вот и видите, что наврала она вам всё. Свадьба-то скоро.

— Не сглазить бы! — Светлана на всякий случай постучала по краю стола.

— Трудно не верить, — вздохнула Людмила. — Особенно после того, как многое уже сбылось. Первая моя свадьба расстроилась, когда заявление уже во дворце лежало, и платье было куплено. Жених приревновал к отцу Дениса. Не на пустом месте, конечно. Но других-то прощают, а Павел меня не простил. Та цыганка ещё сказала, что я без мужа рожу сына. Будет он видный, здоровый, умный. В нём — вся будущая жизнь моя, всё счастье. Предупредила: «Береги его пуще глаза. Он — опора твоя и надежда. Теперь вот боюсь — а вдруг не уберегла? Ведь тогда не было у меня никакого сына! Откуда она это узнала?..

— Мало ли, просто совпадение! — махнула рукой Суслопарова. — Любят они трезвонить про страшное, для антуража. Выбросьте всё из головы!

— А как выбросить? — спросила Людмила, и её красивое лицо исказилось мукой. — Цыганка сказала, что те, кого я любить буду по жизни, все страшной смертью умрут. Такой, что и в гробы положить будет нечего. И двое уже так именно и погибли, в том числе и отец Дениса. И что? Получается, третьего не миновать? Я так за Юрку боюсь, вы не представляете! Мой бывший жених Павел Шестаков… Мама его очень хорошо знала… Неподалёку от родного городка на железнодорожном переезде… Поезд врезался в его легковушку утром, в тумане. Шлагбаум не опустился почему-то. То ли дежурный виноват, то ли автоматика не сработала… Какие-то ошмётки спасатели потом автогеном вырезали. Теперь я живу, как во мгле. Бросаюсь то туда, то сюда. Решила перебороть судьбу и всё-таки выйти замуж. Когда Денис поднял бунт, взяла себя в руки. Сказала мысленно: «Нет, сын меня не остановит! Я докажу и себе, и другим, что многое могу решить в жизни сама». Договорились пожениться в Екатеринбурге, сразу после годовщины тётиной гибели. Всё подгадали, просчитали. Остаётся только ждать конца сентября. Может быть, я поступила жестоко по отношению к Дениске, и теперь не знаю, как быть. Мне они оба нужны — и сын, и Юрий…

— Мальчик успокоится, — уверенно сказала Суслопарова. — Особенно после того, как вновь увидит вас. И поймёт, что мама для него дороже всех на свете.

Алевтина хотела поскорее узнать московский адрес Оксаны Бабенко, но Людмила явно испытывала желание поделиться сокровенным, и её нельзя было прерывать, отталкивать.

Светлана Лазаревна плакала чистыми слезами умиления, наблюдая, как занятый человек вникает в их семейные передряги. Не ссылается на отсутствие времени, не смотрит на часы, не ёрзает на стуле, как лысый следователь, а приветливо, спокойно, заинтересованно пытается помочь им, несчастным простым людям. И ничего за это не требует…

— А, с другой стороны, я всё-таки пытаюсь отогнать дурные мысли. Ведь было и ещё одно, уж совсем нереальное предсказание. Будто я попаду в тюрьму за убийство, отсижу несколько лет. Да я крови-то боюсь, хоть и медицинский окончила. На Дениса ни разу в жизни руку не подняла. Если в чём-то и упрекали меня, так в излишней мягкости, в неспособности дать отпор, в соглашательстве. И вдруг — убийство! Может быть, непредумышленное? — Людмила всхлипнула. — Если с Денисом что-то произойдёт, никогда себе не прошу. Вдруг я его морально убила, отправив в лагерь?..

— Видите, какую чушь она вам нагородила?! Всё у них тюрьма да сума, да разные жуткие пророчества! В наше-то время не фокус, что два возлюбленных погибли. У меня вон тоже — и сын, и муж. И зять… — Суслопарова не договорила, прислушалась.

Повернулась к двери и Светлана Лазаревна, привстала на стуле Людмила. Ровный гул голосов в коридоре сменился криками и гомоном. Что-то произошло на этаже, и Алевтина выскочила из-за стола.

— Минуточку… Интересно, что стряслось? Бабулька в обморок упала?

Суслопарова приоткрыла дверь в коридор и увидела, как из дверей расположенного напротив кабинета трое мужчин, одетых в синюю форму «скорой», выносят на носилках худощавую яркую брюнетку с усиками над верхней губой. Рядом суетилась молоденькая девушка-фельдшер.

— Головой вперёд! — облегчённо вздохнула Светлана Лазаревна. Она подкралась на цыпочках и глянула через плечо следователя.

— Ерунда! — сразу же заключила Людмила. — Так называемый «белый обморок». Хотя, возможно, имеются и другие заболевания, я ведь анамнез не знаю. Иначе помощь оказали бы на месте… Нашатырь под нос — и готово, встала. Для беременности старовата, хотя сейчас и такое бывает. Лишь бы коллапс не развился, а так ничего, отойдёт…

Суслопарова стояла в проёме дверей кабинета и наблюдала, как огромная очередь расступалась, пропуская носилки. Все качали головами, скорбно морщили лица и перешёптывались, провожая несчастную. И среди народа затесался невзрачный парень, который, незаметно сделав знак Алевтине, направился следом за носилками.

Суслопарова прекрасно знала, зачем приезжала «скорая». Следователя предупредили, что такое обязательно случится. И теперь Лолита Эрнестовна Суарес, находясь под воздействием медикаментов, скрыть ничего не сможет. Если она знает, где Алиса, то всё расскажет начистоту.

Через день-другой её выпишут из больницы, но до тех пор она выложит всё, что утаила на допросе от милиционеров — и в своём районе, и здесь, на Гражданке. О том, чтобы мать вожатой эффектно потеряла сознание, позаботились ещё раньше, когда из Новой Деревни Лолита Эрнестовна собиралась ехать на Северный проспект. Она обратилась за помощью к медичке, случайно оказавшейся в коридоре отдела милиции, и вместо одной ей дали две таблетки. О том, чтобы медичка выплыла в нужное время в нужном месте. Позаботился Антон Аристов.

— Понадеемся, что всё обойдётся, — поспешила успокоить Оленниковых Суслопарова. — Пойдёмте, продолжим. Мне нужно поподробнее узнать про Оксану Бабенко. Что она за человек, каким образом пришла в частный сыск, под чьим руководством работает. Ведь в агентстве, судя по всему, должен быть директор. В общем, Милочка, вспомните про эту даму всё. Жизнь вашего сыночка зависит от того, как быстро и точно мы примем меры к розыску…

И, глядя добрыми, чистыми глазами на мать с дочерью, Суслопарова думала о том, что и их неплохо бы проверить «под химией». А вдруг они знают больше, чем сейчас здесь рассказывают? Но это зависело не от Алевтины — все решения принимал Евгений Романович Зенькович после консультации с начальником службы безопасности Антоном Аристовым.

* * *

Алисе снилось, что она снова маленькая, ей лет шесть. Она раскачивается на автомобильной покрышке, привязанной толстой верёвкой к перекладине турника. А на невысокой сосенке, которой никогда на гатчинском участке не было, сидит белка с роскошным хвостом и в лапках держит громадный орех.

Алиса захотела получше рассмотреть очаровательное животное, соскочила с камеры и проснулась. Она не сразу сообразила, почему вокруг так воняет потом и хлоркой, да ещё очень жёстко спать. Но в следующую секунду она услышала прокуренные голоса и всё вспомнила.

Дениса, на счастье, от неё не отделили, потому что специальной комнаты для детей в маловишерской милиции не было. Сунули мальчишку к бабам, во вшивую грязную компанию, потому что подсаживать его к мужикам было тем более нельзя. Среди них могли оказаться всякие, в том числе садисты и извращенцы. А бабы, решили менты, парня не обидят; так оно, в общем, и вышло. Но «обезьянник» с решётками, дом родной для прочих сидельцев, стал для Алисы замогильным кошмаром.

Где-то в дежурке радио пропищало полночь. Началась суббота, десятое августа. Трудно было представить, что ещё неделю назад Алиса Янина была приличным человеком, вожатой отряда в детском оздоровительном лагере, и кругом тоже были нормальные люди. Дома ждали мама и бабушка. И был дом — трёхкомнатная «распашонка» в Новой Деревне. Был паспорт. Были прошлое, настоящее и будущее.

А сейчас же у Алисы Яниной ничего нет, даже имени. И в милиции она назвалась Леной Воробьёвой — об этом они с Денисом условились заранее. Сам мальчик изъявил желание стать Сашей Вахмистровым. Сказал, что так звали его приятеля в детском саду на той же Гражданке.

Теперь они — бомжи, которым место среди таких же подонков. Потные, замызганные, наверное, уже и вшивые. И очень голодные, потому что последний раз ели утром в пятницу, в станционном буфете. Там их и задержали милиционеры, когда потребовали у всех присутствующих предъявить документы. Документов не оказалось почти ни у кого, и внушительную толпу с вокзала Малой Вишеры препроводили в отделение.

В рюкзаке Алиса с Денисом везли в Москву вещи, взятые из квартиры на проспекте Науки, чтобы потом вернуть их Людмиле Оленниковой. И вчера толстый милиционер, в полурасстёгнутой форменной рубашке, изнемогающий от зноя, с удивлением рассматривал сарафан, парик, очки, соломенную шляпку, детское платьице. Ничего не понял, скомкал всё и запихнул обратно в рюкзак. Взять с бродяжек было нечего, наркотиков и прочей гадости при них не нашли. Но, придравшись к отсутствию документов, их окунули в «обезьянник», да и забыли там почти на сутки.

Алиса уже мысленно распрощалась с рюкзаком, деньгами и вещами. Она думала только о том, можно ли вырваться отсюда до того момента, когда откроется страшная правда. Ведь они с Денисом опять были в своём обычном виде, и ориентировка рано или поздно должна была дойти до Малой Вишеры — райцентра в Новгородской области. Но случая убежать со вчерашнего дня так и не представилось, хотя другие товарки по несчастью сумели тем или иным образом очутиться на свободе.

Вечером баба Уля, беззубая и исключительно весёлая по причине сильного подпития, вымыла полы во всём отделении, и больше в камеру не вернулась. Она клялась, что всю жизнь вкалывала на здешнем стекольном заводе. А с мусорами поцапалась, торгуя семечками на вокзале, — не захотела платить им дань.

Была бомжиха Танька в почти дотла сожжённых джинсах — она неосторожно уснула в лесу у костра. Эту тоже куда-то забрали — то ли мести двор, то ли протирать окна и приводить в порядок милицейскую машину, заблёванную алкашами.

Две малолетние, но рослые, сносно накрашенные шлюхи отработали своё до полуночи, но неизвестно где, — то ли в дежурке, то ли в мужской камере. И тоже ушли, не сказав «до свидания».

Какое-то существо, несмотря на август, в ватнике и ушанке, так и лежало на нарах десять часов подряд. Только по тому, что его заперли в женскую камеру, можно было определить пол. А вот с возрастом вышла заминка — это личности могло быть и тридцать, и семьдесят.

В другом углу стонала и охала беременная баба — чернявая, в цветастом платье и тапочках на босу ногу. Выставив громадный живот и оскалив жёлтые зубы, она кусала угол платка и причитала на незнакомом языке. Алисе показалось, что из-под неё течёт ручей. То ли не утерпела, то ли воды отошли, не всё ли равно. Хуже уже не станет, только больше будет мух, которые и так мерно, неумолчно гудели под потолком.

Ближе всех к Алисе устроились двое — пропахшая мочой странница-монахиня в клобуке и девушка с розовыми рубцами на совершенно лысой голове. Они шептались, и девушка постоянно упоминала какого-то Валентина, которому ни за что нельзя попадаться.

— Он клеем башку мажет, и сверху надевает пластиковый пакет. Держит так до тех пор, пока волосы не засохнут. Они слипаются, и кожа начинает гноиться. А если орать будешь, лицо клеем вымажет, да ещё сожрать его заставит. Лучше уж ментам пошестерить, дешевле выйдет. Они нас не трахают, брезгуют. Им здесь задержанные каждый день полы моют. И уборщица на фиг не нужна…

Алиса за то время, что они сидели здесь, успела о многом подумать и, главное, выработать тактику поведения. Она сидела молча, глядя прямо перед собой, лишь изредка перебрасываясь словами с Денисом. Соседки по камере, которые сначала пытались завязать разговор с новенькой, быстро оставили Лену Воробьёву в покое. Поняли, что у девушки не в порядке с головой, а блаженных надо жалеть.

Её жуткие глаза смотрели с воскового худого лица, но словно бы ничего не видели, и чёрные волосы сосульками свисали на влажный лоб. Мальчик, который был с ней, не капризничал и не баловался, а только прижимал к себе висящий на шее «ксивник» с какой-то фотографией. Алиса уже знала, что это — тот самый портрет отца.

Существо в ушанке вдруг зашевелилось и на четвереньках поползло по нарам к Алисе и Денису. Мальчик ткнул вожатую кулаком в бок, предупреждая о приближении странного объекта. Возможно, ребёнку легче было переносить неволю, чем взрослым. Он только два раза попросился в туалет, а после снова устроился на нарах, положив под голову куртку.

Путешествие Денис воспринимал как экзотическую игру на выживание и поэтому старался показать себя с самой лучшей стороны. Когда нужно было идти — шёл. Нужно было бежать — бежал. Ехать два с половиной часа в прокалённой солнцем, душной электричке — ехал. А когда пришлось сидеть в камере, сидел, не доставляя Алисе никаких хлопот.

Они встретились позавчера у станции метро «Лесная» неожиданно быстро. Как только Алиса вместе с распаренной толпой вывалилась из троллейбуса, она увидела следующий, маршрута «А», который медленно полз по перегруженной транспортом Кантемировской улице. Троллейбус остановился, и оттуда выпорхнула девочка в розовом платьице и симпатичной панамке. По счастью, ребёнком никто не заинтересовался, и сам Денис удачно перешёл дорогу.

Алиса тут же утащила его в метро, и уже через полчаса они покупали билеты на Московском вокзале. Расхаживающий по залу милиционер не обратил на девочку и блондинку в соломенной шляпе никакого внимания — ориентировка была на совершенно других людей. Но всё время везти не может, и в Малой Вишере их задержали. Путешествие закончилось, едва начавшись, но Алиса не хотела в это верить.

— Лен! Ленка! — возбуждённо зашептало существо в ушанке. Голос у него оказался даже более низкий и хриплый, чем у обычного мужика.

Услышав его, ещё одна сокамерница, лежащая на спине костлявая старуха с фиолетовыми кругами у глаз, зашевелилась и застонала.

— Тебя зовут! — встрепенулся Денис.

А Алиса, назвавшаяся Еленой Воробьёвой, сразу об этом забыла, и не обратила никакого внимания на шёпот.

Она повернулась к существу в ушанке, но ничего не сказала. Чтобы отвлечься от кошмарной действительности, она принялась припоминать название станций на пути от Питера до Малой Вишеры. «Навалочная, Фарфоровская, Сортировочная, Обухово…»

Они ехали в не известность, и Денис всю дорогу развлекал вожатую пересказом книг о Гарри Поттере. Мечтал хоть на часок стать волшебником — тогда бы они сумели, моментально оказавшись в столице, разом решить все дела. И уж точно не угодили бы в эту вонючую клетку. «Славянка, Металлострой, Ижорский завод…»

— Ты чо, дурная совсем? По-русски не понимаешь? — Существо в ушанке ощерило гнилые зубы. — От него воняло так, что амбре «обезьянника» казалось дуновением душистого ветерка. — Слыхала, как французы любят развлекаться? Голую бабу сахаром обсыпают, а потом слизывают, не спеша и с удовольствием. А я вот сахару пять лет не ела! — Существо расхохоталось.

Старуха с фиолетовыми веками представила, как вкусно должно быть тому французу.

«Колпино, Поповка, Саблино…» Да когда же это кончится?! Уже всё равно, пусть отвезут обратно в Питер, пусть хоть прибьют на месте, только бы забрали отсюда! Здесь обрастаешь звериной шерстью, которая становится гуще с каждой секундой.

Куда она, вожатая, затащила ребёнка? Ради чего? Да пошла эта справедливость к дьяволу! Из-за шлюхи Люли и вора в законе Вована приличные люди должны так страдать?! Ничегошеньки себе справедливость! А мама, мамочка моя?! Она же смотрела телевизор! И ей, конечно, сейчас не дают покоя. Небось, потащили в милицию, Дениса ищут, потому что явилась его мать. Когда не надо, она всегда явится!

«Тосно-2, Тосно, Ушаки…» Я чувствую, что маме сейчас очень плохо. Наверное, она заболела. Она бредит, зовёт меня. А я, мразь и сволочь, даже не позвонила ей! Абстрактное торжество добра поставила выше личного, семейного, домашнего. Обо мне-то никто заботиться не станет! Меня сгноят здесь, в Малой Вишере. «Георгиевская, Рябово, Соколов Ручей…»

— Ленка, уступи мне пацана не денёк! Сколько хочешь за него? — продолжало приставать существо в ушанке. — Пятьдесят рублей пойдёт? А сто? Ты глухая, в натуре? Больше тебе надо? Двести, и всё! Может, ты и немая? Хороший у тебя пацан, с ним много набрать можно. Только одёжку ему сменить и сделать язву. А то и голову клеем помазать… Да ты не бойся, не бойся, потом всё заживёт!

Нет никаких сил больше! Надо во всём признаться, чтобы хоть Дениса отпустили. Чего доброго, действительно могут сделать ему язвы и хруни на голове. Кто знает, какие тут правила? Эти попрошайки могут и отнять мальчишку. Вот это будет да, хуже смерти! Будь проклят тот миг, когда я решила сотрудничать с Суслопаровой! Денис-то ничего не сболтнул, а страдает, бедняга, вместе со мной. «Болотницкая, Любань, Померанье…»

Нет, если с Денисом попробуют что-то сделать, хотя бы оторвать от меня, я буду защищать его до последнего. Не остановлюсь даже перед убийством, перед своей собственной гибелью. Для меня сейчас нет никого ближе и роднее.

Как всё тело чешется! Хочется извиваться на нарах, об стенку головой биться. Сейчас бы в ванну, в душ, хотя бы в речку или в залив! Пусть нет горячей воды, как на Гражданке… Ещё немного, и я сдамся. Каждый человек может жить так, как сам захочет. Но ЭТО не для меня и не для Дениса. Хотя бы ради него… «Трубниково, Бабино, Торфяное, Чудово…» Пока у меня ещё есть память, но её скоро не будет, потому что в «обезьяннике» людям не место. Даже настоящие обезьяны здесь передохли бы!

— А давеча убили Лёху Тощего-о! — нараспев сказала старуха с фиолетовыми веками. — Усман бритвой порезал. Клею нанюхался и пошёл опять кромсать. Без крови для него и кайфа нет. Жалко Лёху-то, добрый был, хоть и вонючий. У него от рака всё внутри сгнило…

— Усман на Валентина работает! — со знанием дела сообщило существо в ушанке. — Он сулил всю Вишеру от нас очистить. Так и почикают всех — кого раньше, кого позже. У магазина собираться уже нельзя, сказали…

Алиса не представляла себе, что это за Валентин, и какой Усман на него работает. Догадывалась только, что последний — кавказец. Подумала, что раньше очень возмутилась бы из-за намерений неведомого Валентина перерезать всех попрошаек и прочих бомжей, а теперь сама сделала бы это с огромным удовольствием.

Какое тут может быть милосердие? Какое сострадание? Они не хотят жить по-другому, а приносят только вред, вовлекая в свой поганый бизнес детей. Сколько грязи на дне, сколько заразы… И вряд ли можно даже самыми радикальными методами вычистить это дно.

«Волхово, Волхов Мост, Дубцы…» Интересно, сколько мы здесь выдержим? Эти-то хоть год, хоть пять просидят, им что… А вот с Денисом!.. Кажется, он заснул. Дети легче приспосабливаются к неудобствам. Правда, смотря какие дети. Но Дениска — молодец. Если доведётся встретиться с Людмилой, обязательно похвалю его. Пусть не позволяет отчиму обижать сына…

Эх, увидели бы нас сейчас Маркона, директор лагеря и Никита Юрченко! Вот круто! А какие здесь мухи, даже ночью жужжат! Ясно, лампочку-то не выключают. «Гряды, Большая Вишера, Малая Вишера», Всё! Станции закончились. Что же теперь-то делать? Где найти занятие на оставшуюся ночь? Не заснуть ни за что. Да и нельзя — надо охранять Дениса. Пусть хоть для него время потечёт быстрее…

В коридоре послышались тяжёлые шаги, свистящее дыхание. Алиса подняла отяжелевшие веки и увидела за решёткой того самого мента, который копался в её рюказке. Мент не спеша открыл дверь, встал на пороге, вгляделся в плотную массу задержанных.

— Воробьёва!

Он уставился на Алису с нескрываемым интересом. Сначала она не среагировала. Потом спохватилась, вздрогнула.

— Выходи! И пацана забирай, живо!

— Вставай! — Алиса чуть не назвала мальчика его настоящим именем, но вовремя прикусила язык. — Алик, просыпайся, нас вызывают…

— Чего?.. Рано ещё! — Денис хотел перевернуться на другой бок, но Алиса сильно тряхнула его за плечи.

— Отсюда никогда не рано уйти! Поднимайся!

И спихнула с колен голову ещё не до конца проснувшегося ребёнка. Потом поднялась сама, разминая затёкшие ноги. Соседки по «обезьяннику» с завистью, неприязнью и интересом оглядывали её и Дениса.

— Давай, двигай! — И мент прибавил мат. — До утра тебя ждать, что ли? Пошли! Шевели копытами, не барыня!

Как и все здесь, толстый сильно «окал». Кроме того, он был уже достаточно пьян и нетвёрдо держался на ногах. Из дежурной части доносилась музыка; гудели мужские голоса. Было похоже, что там отмечают какое-то событие. По узенькому коридору все трое вошли в дежурку, заполненную хмельными благодушными стражами порядка.

Несколько столов они сдвинули на середину кабинета, покрыли листами ватмана, приколов их кнопками. На столы поставили тарелки, бутылки, кастрюльки, стаканы. Симпатичная ярко-красная магнитола, стоящая тут же, среди стаканов, пела что-то женским гнусавым голосом, и притом почти шёпотом. Один из милиционеров, белобрысый паренёк, чем-то похожий на директора лагеря «Чайка» Алёшу Бурлакова, читал собранные в сшиватель заявления.

Внезапно он вскочил, расхохотался и заорал:

— Вот написали, а! Нет, послушайте, уржёшься! «В спиртных напитках Данилов Александр не замечен»! Мы тут на одного хулигана характеристику истребовали, и его начальство написало… Улёт полный!

— Это что! — Толстяк, сопровождавший Алису с Денисом, закашлялся, вытер мокрый лоб рукавом форменной рубашки и рухнул на стул. — Меня сегодня в магазин к вокзалу дёрнули — продавщица с мужиком, ну, «хачиком», поцапалась. И пишет заяву… — Толстяк вытащил смятый лист бумаги из ящика занятого снедью стола. — Слушайте поэму! «Гражданин требовал от меня бутылку коньяка и другие сексуальные удовольствия в извращённой форме»…

В дежурке грохнул жеребячий хохот. Алиса топталась около накрытых столов, судорожно сжимала руку Дениса и не знала, что ей сейчас нужно делать, как себя вести. Есть ей уже не хотелось, хотя ещё час назад желудок сводили голодные спазмы. Пропало даже желание напиться холодной воды из-под крана. Когда Алиса заметила в центре стола бутылки с водкой, портвейном, пивом, варёную картошку, колбасу и рыбу в томате, к горлу подступила желчь. Не хватало ещё, чтобы добрые менты принялись их угощать! А ведь, если откажешься, голову клеем вполне могут намазать, и в рот его затолкать…

На другом краю огромной «поляны» основательный жилистый мужик, тоже в форме, огромным ножом кромсал хлеб. Ломти получались толстые и неровные, но собравшихся, похоже, это мало волновало. Рядом с хлебом горой громоздился зелёный лук, поодаль Алиса увидела огурцы и помидоры. Значит, предполагалось сообразить салатик. Может, её именно за этим и вызвали — помочь в сервировке? Других-то нормальных баб в отделении нет, а самим ментам не справиться. Что ж, весьма веская причина. Что-то лежало ещё и в полиэтиленовых мешочках, и просто завёрнутое в бумагу.

Прямо напротив двери сидел молодой мужчина с очень круглым и очень весёлым лицом, остриженный по-армейски, одетый не в милицейскую форму, а в камуфляж. Короткие его волосы образовывали на лбу смешной треугольник. Нос картошкой, крупные белые зубы, блестящие глаза с озорными чёртиками, оттопыренные уши — всё говорило о дружелюбном настроении рубахи-парня. Но дружелюбие это могло обернуться большой бедой, если бы в голову душки пришла какая-то пьяная блажь.

Алиса не ручалась за себя — ведь она не была дворнягой, готовой вылизывать руки любого нового хозяина-благодетеля. То, о чём как о подарке судьбы мечтали бомжихи и проститутки, для Алисы могло обернуться трагедией.

— Ну, здравствуй, Лена! — Круглолицый как-то по-особенному сделал упор на имени. И тут же добавил: — Если ты Лена, конечно…

— Добрый вечер! — Алиса проигнорировала намёк, хотя внутренне окаменела.

— Здравствуйте! — раскланялся Денис, шаркнув ножкой.

— У меня день рождения сегодня, — доверительно сообщил круглолицый. — Разрешилась мамка ночью, поэтому праздновать начинаю рано. Давай познакомимся. Меня зовут Валентин Бакаев.

Алиса вздрогнула ещё раз. Наверное, это и есть тот самый Валентин, которого так боялись бомжихи. Значит, её за грязную бродяжку Бакаев точно не считает, а то не пригласил бы в дежурку, да ещё на день рождения. Только вот зачем пригласил? Не просто же так, отпраздновать вместе…

— Вот, ребята гуляют, — Бакаев сделал широкий жест рукой. — А девочек нет. Не послал Бог сегодня подходящих подружек. Разве что тебя, Леночка. Ты садись, садись, солнышко. И мальчик пусть тоже садится. В ментовке все сидят, ха-ха! Это братишка твой младшенький? А ведь вы совсем не похожи. Ты — южная ночь, а он — просто викинг какой-то! Ну, да ладно… Всякое в жизни случается. Хочешь выпить, Елена?

— Нет, спасибо, — сдержанно отозвалась Алиса. — А с днём рождения я вас поздравляю.

Она прекрасно понимала, что отказ выпить может разозлить Бакаева, но вливать в себя водку или портвейн не было сил. Алиса боялась, что её прямо здесь стошнит, и тогда собравшиеся взбесятся ещё больше.

— Обижаешь! — Валентин, тем не менее, продолжал улыбаться. — Не хочешь выпить за моё здоровье? Ну и фиг с тобой, нам больше достанется. Верно, орлы?

Менты дружно загалдели, стали рассаживаться вокруг стола. Толстый поторопился занять самое выгодное место — около блюда с шашлыками.

— Обижаешь, лиса Алиса! — вдруг сказал Бакаев нежно, проникновенно, и глаза его прямо-таки заискрились удалью.

Значит, в Малой Вишере уже получили ориентировку. И догадались, кто такие девушка и мальчик, задержанные без документов в вокзальном буфете.

Интересно, что они теперь станут делать? Издеваться, вымогать деньги, пытаться разобраться по сути? Денег почти не было, а те, что оставались, и так перекочевали в карман толстого. С другой стороны, так даже лучше. Не надо признаваться — главное всё равно уже выплыло. Отрицать она ничего не будет — сама хотела любой ценой вырваться из «обезьянника». Правда, теперь можно пересесть в другой, Но, по крайней мере, их увезут из Малой Вишеры. А Дениса и вовсе отправят домой — он не подлежит аресту и задержанию.

— Вот так, лисонька! — Бакаев пожал широченными плечами, и на его камуфляже скрипнули ремни. — Хитрая ты, да мы хитрее. И твой кот Базилио, то есть Денис, жидковат ещё. Я-то бродяг всяких, бомжей знаю хорошо. С закрытыми глазами, по запаху, могу отличить. Сразу видно, что вы — приличные ребята, пусть и выпачкались маленько. Разговор у вас питерский. От московского он отличается, как Солнце от Луны. Чисто слова произносите, не «акаете». Ребята-то вас случайно задержали; решили, что «нарки» заезжие. Свои-то знают, что теперь у нас на бане вместо «сена» заточку в бок схлопотать можно. И никто не узнает, где могилка твоя. Но потом поняли, что вы и вовсе странные личности. Рюкзак какой-то подозрительный, с женской и детской одежонкой. Новенькие полиэтиленовые плащи и фонарик, только отмычек не хватает. Может, вы — воры на доверие? Документов нет — уже можно задерживать, даже по новому кодексу. Не установлены личности, место жительства. Ментов боитесь, значит, что-то натворили. Верно?

Бакаев выпил ещё одну стопку водки. Алиса, обнимая Дениса за плечи, прижимала его к себе и чувствовала, как колотится детское сердечко. И её собственное билось даже в пальцах, в коленках, в позвоночнике.

— И тут из Питера приходит ориентировка — Алиса Янина и Денис Оленников! Вожатая лагеря «Чайка» и её воспитанник! Исчезли в ночь с шестого на седьмое августа. Последний раз их видели в Калининском районе того же седьмого числа. Могут направляться в сторону Москвы — всё сходится. Потом в Тосно вас заметили, вы на вокзале ночевали. Возражений нет? Что-то в одной электричке вам показалось подозрительным, и вы сошли, пересели на другую…

Да, всё так и было. Не один, а много раз сходили они с электричек, сидели в залах ожидания. От нечего делать изучали расписания движения поездов. У них было время, и потому Алиса так хорошо запомнила названия станций. Где-то контролёр взглянул подозрительно, где-то милиционеры ходили по вагонам, где-то тётки чересчур откровенно косились на них. Приходилось делать вид, что они едут на дачу.

Так и добрались до Малой Вишеры; вместо трёх часов у них на это ушло два с половиной дня. Они обзавелись фонариком, плащами, потому что без них неудобно путешествовать. Алисин фонарь остался в лагере. На квартире у Дениса ничего подходящего не нашлось — бабушка увезла в санаторий. А ведь надо ещё есть и пить. Так что денег совсем не осталось, и за свободу заплатить нечем.

— Давай теперь думать, как поступить, — продолжал Бакаев, подцепляя вилкой кусок сыра со слезой. — Без меня тут ни одна собака не тявкнет. Всё схвачено. Если чего задумала — зря. Нахаляву смыться не выйдет. Про вашу склонность к маскарадам нам тоже сообщили. Но в Питере пока не знают, что вы здесь. Так что подумайте, Алиса Михайловна, над моим предложением. Мне-то вы оба по барабану, можете спокойно в Москву ехать. И ребята вас не видели, и я с вами не базарил…

— Что надо сделать, чтобы нас отпустили?

Алиса устала притворяться и вилять. Денис зевал, глаза у него слипались. На всё происходящее ребёнку было наплевать.

— Ну, давай, прикинем, что ты можешь, — спокойно, по-деловому, начал Бакаев. — Похищение несовершеннолетнего — тяжкая статья. И кража тысячи рублей, вещичек разных опять же… Назвалась чужим именем при задержании — и это зачтётся. Таким образом, вырисовывается полноценное уголовное дело. Сообщим в Питер, приедут оттуда, вас опознают. Пацана маме отдадут, а ты в «Кресты» сразу же сядешь. Закрытие уголовного дела на уровне города — до двадцати тысяч «деревянных». Статья серьёзная по киднэпингу — даже если пацан скажет, что добровольно с тобой удрал. Его обмануть, напугать легко, так что весь спрос с тебя получится…

— У меня нет таких денег, — прошептала Алиса и закусила губу.

— Я знаю — навёл справки. — Бакаев хмыкнул. — Отца нет, мать без зарплаты, бабка-пенсионерка. И левых доходов не имеется. Значитца, идём другим путём, как говорил товарищ Ленин. Сегодня суббота, ребята жаждут женской ласки. Скрасишь им ночку, лисёнок? Ещё и накормят тебя, напоят, а после отпустят. Даром ведь только птички поют, и нам свой интерес иметь надо. Что ты глядишь, как сова из дупла? Не всё себе берём. Я вот, например, ветеранскую организация возглавляю. Содержу спортивную школу для детей-инвалидов. Кто ими, бедолагами, займётся в нашей дыре? Приходится крутиться, Нарушил закон, а сидеть вломно, — будь добр внести бабло в качестве компенсации. Нет бабла — отработай на пользу обществу. Ну, а что ты ещё можешь? При тебе молодость и смазливая мордашка. Даже, можно сказать, красивая. Натуральная топ-модель, а пропадаешь зря. Только в душ тебя сводить нужно — после трёх дней на улице ты здорово запаршивела. Как, согласна? А то в «Крестах» ещё хуже будет — за так затрахают…

— Я не могу, — пролепетала Алиса, потупившись. — Я ещё девушка…

— Что, целка?! — Бакаев чуть не свалился со стула. — Тебе же двадцать один почти! В ориентировке-то ясно сказано было, что ты шизанутая. Получается, правда. Так, ребята, это меняет дело. За такую дуру ещё и отвечать придётся. Поищем девочек без прибамбасов, а эту придётся сдать по назначению. — Бакаев почему-то сразу поверил Алисе. Он растерянно насадил на вилку горячую картофелину. — Хотя… Ты, целка, может, сдашь нам своего пацана на часок-другой?

— Нет! — Алиса прижала к себе Дениса, и тот проснулся. — Тогда лучше меня! Наплевать на всё, но ребёнка не трогайте!

— Не ори! — Улыбку с лица Бакаева как будто стёрли тряпкой. — Больная — она и есть больная. Только за убогость твою и прощаю. А то бы я тебя… — Бакаев поперхнулся. — Ты нас за пидоров-то не держи! Пацан для другого требуется. Ты слыхала в «обезьяннике» про Валентина? Вижу, слыхала. Вот я и есть он. Городок наш устал от грязи — наркоты, краж, бессилия властей. Но нашлись и тут настоящие мужики, стали санитарами, которые по мере сил очищают городок от пороков. Главное — не только заловить негодяя с поличным, но ещё и так сделать, чтобы ему больше пакостить не захотелось. Кстати, пидорам мы тоже спуску не даём. Из-за них и нарков СПИД к нам проник, теперь его под контроль никак не взять. Помогаем и милиции — ребята соврать не дадут. — Бакаев оглядел жующих и пьющих ментов. — Ну, и налоги собираем. Делиться нужно с калеками, с сиротками — за это воздастся в жизни вечной. А ты чего из лагеря-то сбежала? — вдруг встрепенулся Бакаев. — Да ещё с чужим пацаном?

— Нас убить хотели, — сухо ответила Алиса.

Она лихорадочно соображала, для чего Бакаеву потребовался Денис, но мысли только прочерчивали мозг какими-то мерзкими, тусклыми молниями.

— Да не гони! Кому вы нужны, интеллигенция? — Валентин опять улыбнулся. — Пацан, слышь?

Он взял Дениса за плечо. Тот уставился на камуфляжника прозрачными голубыми глазами. Его чумазая мордашка выражала неподдельный интерес.

— Хочешь заработать свободу для себя и вожатой? Утром поедете в Москву!

— А что делать надо? — Денису так надоело торчать в вонючей камере, что он был готов выполнить любое задание.

— Объясняю. Есть у нас тут один катала. Ну, карточный шулер. Удачливый, как чёрт! Надо его прижать, а не выходит. У меня план имеется, как это устроить. Да мальчишка нужен чужой, местных-то наперечёт всех знают. Из моей школы тхэквондо никого прислать не могу, хотя там и безрукие есть, и разные другие калеки. Значит, шулер этот сейчас в разъездах. Летом его дома почти не бывает. У малого сейчас самая пора. Гад, карты ногтём метит — закачаешься! Если даже клиент требует его собственной колодой играть или совершенно новой — всё равно успевает. Зрение орлиное, память феноменальная, ловкость рук — как в цирке. В Сочи, в отеле «Жемчужина», на съезде катал был признан одним из первых. «Мандаринов» ещё в советское время чистил — торговцев рыночных. Начинал в поездах крымского направления. Гордиться бы таким земляком надо, да что-то не хочется. А хочется нам хоть раз в жизни заставить его пользу принести. Увёртливый он, падла, но мы его за жабры возьмём! Нужен только повод, а там он любые «бабки» выложит. Есть у каталы мамаша старенькая, очень богомольная. Думает сыновьи грехи искупить. Привечает всех убогих да нищих, а особенно детишек. Может даже накормить и ночевать оставить. Вот пускай пацан пойдёт к ней и сунет в укромное место пакетик, который я ему дам, и место то хорошенько запомнит. Чтобы, когда ребята с обыском явятся, сразу бы тот пакетик нашли. И возникнет повод каталу в КПЗ окунуть…

— Получается, вы боретесь с преступностью преступными же методами? И ещё заставляете детей помогать вам в этом? Я вам Дениса для такого не дам. Его-то в любом случае отпустить придётся. Ради того, чтобы спасти от насилия себя, я не позволю делать ребёнка преступником!

— Его не даль, себя не дашь! — Бакаев пожевал пёрышко зелёного лука. — Тогда придётся мне отдавать вас. Говоришь, собирались вас почикать? В таком случае я всё сделаю для того, чтобы ты и парень действительно попали на небо. Именно вы, а не только ты, Алиса…

* * *

Надежда Васильевна Зюзина поправила красную лампадку в правом углу, уже в который раз за вечер перекрестилась. И, накинув на голову платок, вышла в летнюю кухню. Туда вела дверь со двора, и очень часто ночью на крыльце собирались бродяжки, знающие добрый нрав хозяйки. Она подкармливала всех, кто в том нуждался, — собак, кошек, птиц. Само собой, и людей тоже — не отказывала ни пьянице, ни малому оборвышу.

Ей и впрямь казалось, что пока сын Николай в поездах и аэропортах чистит состоятельных пассажиров, она отдаёт часть этих денег бедным и тем самым искупает его грехи. «Одни готовы тыщи баксов просаживать в картинки, а другим на хлеб не хватает!» — любил говаривать Николка. Зюзина твёрдо знала, что бедного он не обидит, наоборот, отдаст последнюю рубаху. У него и кличка была подходящая — Меценат. А покуда сынок в разъездах, она сама исполнит христианский долг, будет привечать всех, кому некуда идти, кормить голодных.

А в последнее время Зюзина ещё и прятала заблудших людей от рейдов группы Валентина Бакаева, который запугал весь городок. На вокзалах и в других привычных местах бродяжки притулиться уже не могли, поэтому и шли к Зюзиной, как к родной матери. Но сегодня у неё было пусто. Бакаев справлял своё тридцатилетие, и потому наркоманы, бомжи и прочие маргиналы робко выползали на ещё не остывшие от августовского зноя улицы. Вряд ли Валентин пожертвует таким днём ради очередного рейда по притонам. А, значит, можно раскумариться без помех.

Надежда Васильевна уже не работала, но занята была круглые сутки. Грела воду и мыла завшивленных, мазала им головы керосином. Лечила язвы, образовавшиеся после того, как амбалы Бакаева заливали кожу клеем и не давали его смывать. Откачивала мужиков, нахлебавшихся от бедности всякой дряни. Давала им деньги на хорошую водку и даже на самогон.

Один раз пришлось срочно останавливать кровотечение свёрнутой в жгут простынёй, потому что местному карманнику обворованный из бандюганов отрубил руку топором прямо на скамейке. Другому отрезали кончик носа «пиской» за то, что работал на чужой территории. Избитых в милиции и в офисе Бакаева наркоманов Зюзина уже и не считала.

Принимала она роды у бездомных, у бедных. К ней шли охотнее, чем в больницу. Знали, что тётя Надя никогда не откажет и в ментовку не сдаст. В любое время дня и ночи она откроет двери, выслушает, пожалеет, накормит, согреет. И ведь никто никогда не сделал пожилой женщине ничего плохого, хотя она распахивала дверь и душу перед каждым постучавшимся. Ей можно было рассказать про себя самое плохое, и об этих откровениях не узнавали ни родители, ни учителя, ни менты.

Вырвавшиеся из лап Бакаева тащились со своей бедой сюда, в деревянный домишко неподалёку от вокзала. Бывало, что Зюзина даже давала бедолагам деньги для того, чтобы откупиться от бакаевцев. Брала, правда, при этом честное слово, что средства не пойдут на очередную дозу.

Полная, дебелая, с закрученной на затылке светло-русой косой, Надежда Васильевна была настоящей новгородской красавицей даже сейчас, когда ей перевалило за шестьдесят. А в юности с ней, плясуньей и певуньей, тем более никто не мог сравниться. Родители, жившие в деревне неподалёку от Малой Вишеры, мечтали отдать её или в Новгород, или даже в Ленинград. Но не сбылось.

Выйдя замуж за машиниста электровоза, Надя поселилась вот в этом доме. Из троих её детей в живых остался один Николка, первенец. Когда один за другим умерли от детских хворей два младших сына, местный батюшка утешал молодую мать, уверял, что дети её полюбились Господу и потому были взяты на небеса. А потом и мужа убило током, когда он, уже пенсионер, приняв на грудь, решил во время грозы отремонтировать электропроводку.

С тех пор Надежда Васильевна жила лишь мыслями о жизни вечной. Об ангельском блаженстве для младшеньких, о грехах Николки и о будущем свидании с мужем. Она не упускала случая поставить за всех свечки, заказать службы, исповедаться и причаститься. В городке её считали кем-то вроде блаженной. Одни кланялись, едва завидев Зюзину, другие выразительно вертели пальцами у висков. Были и такие, кто её просто не замечал. Но люто ненавидел Надежду Васильевну только Валентин Бакаев, который поклялся «найти к ней подходы»…

Стук в дверь повторился, и Зюзина, не спрашивая, открыла. На крыльце стоял мальчонка лет восьми, весь грязный и замёрзший, несмотря на летнюю теплынь. Ветхая одежонка на нём, казалось, расходилась по швам. Ребёнок был один-одинёшенек под чёрным звёздным небом. Зюзина онемела на пороге.

— Ты чей такой? — Она, не брезгуя, взяла мальчика за руку и привела в светлую кухню. — Откуда взялся?

— Из Питера, — тонким голоском ответил мальчонка. — Я есть хочу!

— Дам, дам я тебе покушать! — заторопилась Зюзина, наливая из ведра воду в бак с краном.

Несмотря на огромные доходы и возможности сына, позволявшие выстроить особняк, они жили скромно, как и полагалось настоящему вору в законе и его матери. Николка никогда не имел семьи, хотя женщины и даже дети у него были. Но Надежда их никогда не видела. А ей так хотелось повозиться с внучатами, и потому она особенно привечала детей. И этот мальчонка понравился ей больше других. Он был очень симпатичный и, несмотря на неряшливый вид, упитанный. Наверное, в Питере из дома сбежал, хоть и малёк совсем.

— Ты как в такую-то даль поехал? — заботливо спросила Зюзина, намыливая ребёнку лицо и руки. — И про меня откуда узнал?

— На поезде приехал. Я там деньги просил. — Мальчик весь дрожал и сглатывал слюну. — Я есть хотел, а на вокзале сказали, чтобы я сюда шёл. У меня деньги большие ребята отобрали… — Мальчик захныкал.

— Как зовут-то тебя? — Зюзина торопливо загрохотала чугунками.

— Денис. Я из дома убежал. Сперва с пацанами на вокзале жил, на Московском. А потом меня в приёмник отправили.

Мальчик, повеселевший и похорошевший, уселся за стол. Зюзина отметила, как засверкали его прозрачные голубые глазёнки при виде хлеба и картошки, а по подбородку потекли слюни.

— Что же ты сбежал-то, ангелок мой? Родители пьют, что ли?

Зюзина поставила ещё и чайник. Потом села напротив ребёнка, подперла щёку ладонью. Денис шмыгнул носом, с готовностью кивнул.

— Ага. Отчим маму из дома выгонял, бил головой о стенку. Её в больницу клали! — Денис уже и сам верил в то, что говорил.

— Какой ужас-то! Креста на нём нет! — испугалась Зюзина. — А папка твой где ж? Или тоже пьёт? Почему к нему не пошёл?

— Мой папа погиб два года назад.

Денис набросился на картошку с такой жадностью, что убедил бы и самого недоверчивого наблюдателя. Но Зюзина таковой не была — она и мысли не допускала, что к ней можно прийти с дурными намерениями. И уж никак не вызывал подозрений чудесный маленький мальчуган, который, с ногами забравшись на стул, ел хлеб, колбасу, огурцы.

— Горюшко горькое! — Зюзина сняла чайник с плиты. Вынула из навесного шкафчика чашки. — И куда ж ты потом пойдёшь? Ладно, сейчас лето. А осень, зима будет? Придётся домой возвращаться, а то замёрзнешь. Или, чего доброго, под поезд угодишь! А под машину? Может, тебя в Питере в приют пристроят?

— Не, не хочу в приют! Пацаны на вокзале живут, а я не проживу? В Москву проберусь!

Денис потянулся уже за третьим куском хлеба. Зюзина кулаком вытерла покрасневшие глаза, придвинула к мальчику кружку горячего чаю.

— Вот, пей, не обожгись только. Постелить тебе? Могу в сараюшке, на сене. Там сейчас хорошо пахнет, и дождик не мочит. Или на веранде?

— Не, спасибо. Я поем и пойду.

Жаждущий помочь Алисе Денис нащупал в кармане пакетик, который следовало куда-то засунуть. Место он уже выбрал — кованый сундук, над которым висели сушёные грибы, луковицы, коренья. На самом сундуке стояли кастрюли и корзины. А под сундуком темнела щель, куда пакетик должен был свободно пролезть. Только вот тётка никуда не уходила. Сидела, качала головой, подкладывала кусочки. Надо было не так быстро есть, тогда время осталось бы. Но, с другой стороны, Денис действительно проголодался и не мог удержаться.

На этот случай Валентин, наставлявший мальчика в милиции, заготовил приём, который в любом случае заставил бы Зюзину оставить гостя одного. Если Денису удастся подсунуть пакетик раньше, он не двинется с места, будет сидеть и жевать. А если нет, тут и придётся подсуетиться.

В окно большой комнаты, горницы, как называла её хозяйка, часто и быстро постучали. Зюзина, поднявшись из-за стола, отправилась узнать, в чём дело. Денис времени не терял — тут же нырнул под стол, вылез с другой стороны и запихал пакетик под сундук. Протолкнул подальше, чтобы не вытащила лапой белая с серыми пятнами кошка, свернувшаяся на плетёном коврике.

Мальчик не до конца соображал, что он делает. Просто ему велели поступить именно так, и он в точности выполнил приказ. Понимал, что это — не взрывное устройство, и ладно. Добрую тётку не убьёт, а они с Алисой получат долгожданную свободу и продолжат пусть в Москву. Денис окончательно успокоился и уже предвкушал встречу с вожатой на воле. Нужно было только доесть и уйти.

— Озорничают ребята, — вздохнула Зюзина, вернувшись. — Думала, надо им хлеба вынести. А там — никого. Может, останешься до утра? Гляди, глазки слипаются. Лучше у меня, чем на вокзале.

— Не, побегу! Спасибо, тётенька, ты хорошая!

Денис заморгал, будто собирался заплакать. Он действительно был искренне благодарен за еду и поэтому хлопал длинными ресницами, не зная, как ещё можно выразить свои чувства.

— Что ж, насильно мил не будешь. Беги, родимый, не заблудись только. Ты же нездешний! Вокзал вон в той стороне. Злых собак берегись и подлых людей. Дай Бог тебе здоровья! — Зюзина вглядывалась в густую августовскую темноту. Пахло перегретой землей, травой, немного — дымом. — Полегче стало сегодня. А то леса полыхают вокруг, мне аж с сердцем худо сделалось. Ветер-то нынче с другой стороны…

Денис выбежал на улицу, и тут же его подхватили сильные руки.

— Как дела? Всё путём? — спросил незнакомый мужчина из темноты.

— Всё. А где Алиса? — Денис увидел, что вожатой здесь нет, а ведь он ожидал немедленного освобождения.

— Куда сунул-то?

Рослый детина почти силком усадил Дениса на переднее сидение серебристой иномарки, стоящей у забора.

— Под сундук, где лук висит. Вы нас отпустите?

Денис чуть не плакал. Ему уже казалось, что их с вожатой кинули по полной программе.

— Мы, пацан, своему слову хозяева. Хотим — даём, хотим — назад берём! — хохотнул амбал. — Да не боись, не боись! Отпустим, но только утром. А то ночью тут у нас страшно, всякое может быть. Как светло станет, так и поедете в свою Москву!

Амбал плюхнулся за руль, и иномарка понеслась по улочкам спящего городка, лихо взвизгивая тормозами на поворотах. Денис сидел молча, набычившись, и очень переживал за Алису. Он-то поел у тётки, а она там голодная. Но ничего прихватить для вожатой мальчик не смог.

У Зюзиной он думал только о том, чтобы быстрее избавиться от пакетика и сбежать. А так тётка дала бы, наверное, с собой бутерброд. Но эти мужики могут отобрать. И положить еду некуда, не в грязные же карманы пихать. Надо попросить, чтобы шмотки назад вернули. Перед тем, как ехать к Зюзиной, на Дениса напялили лохмотья, чтобы он больше походил на бродяжку.

Денис думал, что они поедут в милицию, но ошибся. Иномарка затормозила около трёхэтажного дома из красного кирпича. Верхние окна были полностью забраны защитными жалюзи, часть — проржавевшими решётками. Из этого следовало, что помещения в доме занимают организации с разным достатком. Второй этаж был уже целиком зарешечен, равно как и первый.

В доме Денис заметил две железные двери. Иномарка остановилась у большой, со звонком и кодовым замком. Была ещё и другая, тоже железная, но с закруглёнными углами и какой-то особенной, длинной ручкой. И если над первой дверью горела лампочка, то вторая терялась во мраке ночи.

— Вылазь! — скомандовал амбал в камуфляжке.

Он взял Дениса за руку и подвёл к большой двери, открыл её нажатием четырёх кнопок на щитке.

— Проходи. И гляди под ноги, а то нос разобьёшь.

— А Алиса где? — первым делом осведомился Денис.

— Здесь, здесь твоя Алиса! Куда она денется? — И амбал потащил Дениса за руку по длинному тёмному коридору.

Около одной из низких дверей он остановился, открыл створку и пихнул мальчика в щель. Потом он дверь закрыл, но не запер, потому что его позвали, и ушёл по коридору.

— Дениска, это ты? — Алиса вскочила с пола, бросилась к мальчику, прижала его к себе. — Ну, как ты там? Всё сделал, как тебе сказали?

— Всё! — Денис очень обрадовался встрече с вожатой, и все его страхи мгновенно улетучились. — Сразу думал уехать, а они сказали, что утром отпустят…

Рядом, за стеной, раздались крики. Орали два или три человека, судя по всему, молодые парни. Алиса с Денисом испуганно замолкли.

— Что это? — шёпотом спросил мальчик. — Где кричат?

— Уже не в первый раз.

Алиса никак не могла поверить в то, что Дениска рядом с ней. Он не попался и сделал всё, как надо.

Вожатой пришлось согласиться на эту авантюру. Вспомнились собственные мысли и клятвы в «обезьяннике», когда она обещала самой себе более ни за какую справедливость не воевать. Не хватало ещё, чтобы ради спокойствия каталы и его матери она погубила Дениса, да и себя тоже! Пусть делают с местными мазуриками всё, что хотят, только освободят их. Да, за всё надо платить. И она заплатит. После того, как у каталы дома найдут наркотики, он отстегнёт Бакаеву больше, чем двадцать тысяч рублей. Валентин должен это понимать и не чинить препятствий.

Страшный крик повторился, потом внезапно умолк. Послышались удары — глухие и в то же время хорошо слышные даже здесь, в соседнем помещении. После донеслись голоса, и Алиса различила: «Хватит торчать, хватит торчать!»

— Они здесь наркоманов бьют, — прошептала Алиса. — Может, ещё что-то с ними делают. Если не сойду с ума после всего этого, будет чудо!

По коридору опять кто-то прошёл, уже в обратную сторону. Кажется, идущих было двое. Их шатало от стены к стене, и запах перегара, густой, тошнотворный, горячий, заполнил даже ту комнатку, где сидели Алиса и Денис. Мужики остановились около приоткрытой двери. Оба курили, и огоньки их сигарет мерцали во мраке, как глаза дикого зверя.

— Валёк сказал, этих стеречь, — еле ворочая языком, выговорил один.

— А на кой они нам? — удивился другой.

— Хотели отпустить уже, но из Питера позвонили…

Первому явно требовалось облегчиться, он всё время кашлял и икал. О том, что пленники слышат его слова, он даже не задумывался. Впрочем, деваться им всё равно было некуда.

— Их, оказывается, не только менты, но и серьёзные люди ищут. Валёк говорит, жирными башлями пахнет, так что гляди за ними…

— Ладно, Макс, постерегу. А ты иди, проблюйся!

Алиса застыла с раскрытым ртом, набрала в лёгкие побольше воздуха, чтобы не потерять рассудок от обиды, злости и страха. Значит, Бакаев кинул их. Несмотря на то, что Денис выполнил задание, их всё равно сдадут. Причём не в милицию, где хотя бы ребёнку ничто не угрожало, а прямо в лапы к Чаркину. Конечно, и над ними стоял какие-то боссы — не главарь же он…

Получается, все муки и компромиссы оказались напрасными. И то, что недавно совершил Денис, не имело никакого смысла. Чтобы погибнуть от рук бандитов сейчас, не нужно было четыре дня назад бежать из лагеря. Лучше бы в «обезьяннике» отсиделись… Тогда казалось, что наступил предел. Сегодня выяснилось, что есть вещи и похуже.

Главная ошибка была совершена на допросе в лагерной библиотеке, а всё остальное уже не имело значения. Зловещий маховик был запущен самой же Алисой, и она уже не в силах что-либо предпринять. Неумолимый таймер оглушительно щёлкал над ухом, и крутились шестерни, готовые вот-вот перемолоть два хрупких тела.

Неужели им суждено бесследно исчезнуть? Превратиться в ничто? Но ведь не кому попало Алиса тогда дала показания, а следователю прокуратуры! Обвинять её не в чем. Это теперь Алиса твёрдо знала, что верить людям нельзя, а тогда у неё ещё сохранялись иллюзии. Алиса сделала признание во имя торжества закона и справедливости. Если они погибнут сейчас, значит, не осталось ничего светлого в этом мире. Тогда действительно конец всему…

Алиса не представляла, как будет всё это объяснять Денису. И что случится с ребёнком после того, как его надежды будут разбиты, а усилия окажутся напрасными. Ради их освобождения мальчик сделал всё, что мог. Уже в который раз и ему, и Алисе придётся убедиться в человеческой подлости. Да чего там, после истории с Суслопаровой удивляться более нечему. Но жить без веры в лучшее нельзя. И она, эта вера, должна умереть сейчас.

Алиса посмотрела на зарешеченное окно, на тесную комнатку без мебели, больше похожую на камеру. Только и есть тут, что батарея, к которой удобно наручниками пристёгивать наркоманов. Но ведь они с Денисом совсем другие. И не выбирали себе эту позорную жалкую участь…

В коридоре раздался грохот. Кто-то упал, заорал, стал грязно и громко ругаться. Алиса замерла, сделав Денису знак молчать. И вдруг щёлкнули один за другим два выстрела. Заскрипела дверь, ведущая на улицу, — значит, сейчас она открыта. Другого шанса не будет. Ночь безлунная, надо только выбраться во двор. И не угодить под пулю, потому что уже завязалась перестрелка.

— С-суки долбанные! Сына моего убили! Единственного, блин! Замучили, сволочи! — вопил пьяный мужик под окнами. — Взяли двести баксов, а сами его убили! Где правда, козлы?! Думаете, всё стерпят?.. Все смолчат?! Вот вам, жрите! Вкусно, да?! Вкусно?!! Мне без сына не жить, я сам умру, а вас всех перемочу! Нечего мне терять, уроды! Нечего!

— Давай попробуем выйти, — предложила Алиса Денису. — Беги во двор, что есть мочи. Сразу же ныряй в тень. Не задерживайся и не оглядывайся! Если повезёт, я тебя догоню. Если нет… Ладно, не будем о грустном!

— Нас что, не выпустят? — догадался Денис.

— Не выпустят. — Алиса не стала ничего скрывать. — Нас хотят продать обратно Чаркину. И с каталы возьмут, и с него. За нас.

— Гады! — Денис побелел от бешенства — Алиса заметила это даже в темноте. — Значит, зря я к тётке ходил?..

— Потом всё обсудим. — Алиса не хотела терять время. — А сейчас пошли. Потихоньку, осторожно. Я выгляну первая…

— Паяльник ему в задницу вставляли! — продолжал, стреляя и рыдая, орать мужик у дверей.

Он уже разбил фонарь, потом пуля попала в лампочку над входом. Судя по всему, несчастный отец подкараулил, когда один из амбалов по имени Макс выйдет во двор подышать воздухом, выстрелил в него и ворвался в помещение.

Теперь Макс корчился на полу, зажав ладонями рану на животе. Его дружок боялся выйти — закрылся в комнате с наркоманами и думал только о том, чтобы пуля не пробила дверь.

— Я вашему Вальку самому шокером дам по яйцам! А ещё раньше — вам всем! Чмо грёбаные! Гестаповцы, волки позорные!

Дальше пошёл такой забористый мат, что у Алисы заложило уши. Но она уже наверняка знала, что справедливость всё-таки существует в этом мире. Понятно, почему отец замученного парня выбрал для расплаты именно эту ночь. Бакаев как раз справлял день рождения, сейчас гулял в ресторане, а его ребята здорово набрались и расслабились. Судьбе было угодно свести всех вместе именно теперь.

— Дениска, бежим! — И вожатая потащила мальчика вон из тесной комнаты.

Они перепрыгнули через Макса, которому было уже не до пленников. Поднялись по ступеням в совершенно тёмный двор. Мужик, израсходовав все патроны в охотничьем ружье, бросился бежать. Он заметил, что из двери кирпичного дома кто-то вышел, аа отстреливаться было уже нечем.

Приятель Макса, конечно, позвонил на мобильный Валентину в ресторан, и тот должен был сейчас же рвануть к своему офису. Времени оставалось мало, но всё-таки шанс на спасение появился. Теперь всё зависело только от них самих — от изворотливости мозгов и быстроты ног.

Они юркнули в пыльные сухие кусты. Вслед раздалось несколько выстрелов — второй охранник всё же выскочил во двор. Денис и Алиса, то и дело вытиравшая кровь с поцарапанной пулей руки, бежали вдоль недавно окрашенной металлической ограды. Не зная города, обезумев от страха и злости, они мчались в неизвестность мимо пыльных пятиэтажек, деревянных домиков, ларьков, калиток, палисадников.

Несколько раз проваливались в канавы, выбирались оттуда и снова устремлялись вперёд. У них не было ни копейки денег, все вещи остались в милиции или в офисе ветеранской организации Бакаева. Но, главное, они вырвались на свободу, остались в живых. До утра ещё было время, потому что Валентин в первую очередь должен разобраться со стрелком, а уж потом ловить беглецов.

Конечно, милиция продолжит поиски, и Алисе могут припаять побег из-под стражи. Но, вопрос, станет ли Бакаев нарываться. Он авторитет в Малой Вишере, но не во всей стране. Его власть кончается максимум за пределами района. Алиса и Денис слишком много видели и слышали. Мальчик, ко всему прочему, подсовывал наркотики в дом матери местного каталы. Валентину невыгодно вытаскивать всё это безобразие на всеобщее обсуждение.

Пленники выполнили его условия. Договор нарушил сам Валентин, прельстившись бандитской наградой, и ему тут же не повезло. На офис был совершён налёт, один из дружков Бакаева оказался тяжело ранен, а то и убит. Скандал ветеранской организации обеспечен. Чтобы его замять, потребуется много времени и денег.

Откуда-то издали, от вокзала, послышался басовитый гудок электровоза. Алиса с Денисом бежали в противоположную сторону. Девушка не ощущала своего тела; руки и ноги сделались невесомыми, а голова — исключительно ясной. Надо как можно дальше уйти от этого жуткого дома, а после, по возможности, убраться из Малой Вишеры.

— Алиса, а тётке не скажем, что я ей подложил? — спросил запыхавшийся Денис. Щёки его алели даже в предрассветных сумерках, как два мака.

— К сожалению, никак не можем. — Алиса остановилась, перевела дыхание. Тронула рукав куртки, прилипшей к неглубокой, но болезненной ране. — Ты ведь не знаешь, где она живёт. И нельзя туда соваться.

— Это побег на рывок?

Денис сглотнул слюну. Они быстро шли по шоссе, а где-то далеко, за лесом, наливалось багрянцем серое небо.

— Не знаю, наверное.

Алиса внезапно почувствовала, как тяжелеют ноги. Не хватает ещё заболеть! В палате враз арестуют, да ещё раненую!

— Куда мы теперь? У нас же денег нет!

Несмотря на серьёзность их нынешнего положения, Денис говорил спокойно, со смешком.

— Попробуем автостопом, — вяло сказала Алиса.

Они были уже на окраине Малой Вишеры. Когда взошло солнце. От предрассветной сырости Алису знобило ещё сильнее, и она зябко куталась в куртку. Кровь, на счастье, перестала течь, но теперь Алиса боялась инфекции. Зубы начали выбивать дробь, и Алиса подумала, не стоит ли сдаться первому же встречному посту ГАИ. Но лучше сделать это подальше от Малой Вишеры, для чего необходимо срочно найти водилу, согласного везти их бесплатно.

У обочины шоссе стоял трейлер, в кабине которого завтракали два мужика — водитель и напарник.

Денис немедленно определил:

— Номер тверской — шестьдесят девять. И едут в ту сторону…

Действительно, трейлер направлялся в Тверь, но ночь застала дальнобойщиков в пути, и они решили отдохнуть до рассвета в просторной высокой кабине.

— Ты что, все коды знаешь? — изумилась Алиса.

— На спор выучил в лагере! — беззаботно отозвался мальчик.

Алиса хотела спросить, что Денис за это получил, но язык плохо её слушался. А ведь ещё нужно было договариваться с водилами, чтобы те довезли их до Твери в фургоне. Теперь Алиса была готова на всё, даже на то, от чего отказалась в милиции. Она надеялась на отупение, на то, что после всё забудется, и потому была настроена решительно. Но, может, дальнобойщики возьмут маленькие золотые серёжки, чудом уцелевшие в ушах.

— Дяденьки, а вы в Тверь едете? — вдруг звонко крикнул Денис.

Шоферюга выглянул из кабины. Он был толстый, как бегемот, с помятым после сна лицом, в ковбойке и бейсболке.

— Откуда знаешь, клоп? — весело спросил он.

— А по номеру!

— И что тебе с того? Покататься хочешь?

— Хочу! Мне очень в Тверь нужно.

Денис был так мил и обаятелен, что физиономия шофёра расплылась в добродушнейшей улыбке. Напарник, худой и маленький, находился в полном подчинении у старшого, и готов был сделать всё, что тот прикажет.

Шоферюги торопились, и поэтому Денис захныкал.

— Дядечки, ну возьмите меня в фургон! Я чего хотите для вас сделаю!! Хоть уборку, хоть стёкла даром помою! Мне очень в Тверь нужно…

— А это кто такая? — Толстяк ткнул в Алису пальцем-сарделькой.

— Моя сестра. Отвезите нас, пожалуйста! Мы очень просим!

Денис заискивающе улыбался и переминался с ноги на ногу. Алиса стояла молча и тупо глядела на пожилого. Худой уже завёл мотор.

— Я заплачу. — Алиса тронула серёжки пальцем, и толстяк всё понял.

— Хрен с вами, но только двоих! Больше никого не возьму.

Он открыл фургон, набитый обтянутыми полиэтиленом коробками. В них угадывались очертания бутылок с минеральной водой, банок и тёмных ёмкостей с пивом.

— Вы чо, «автостопщики», что ли?

— Да, мы из Питера в Москву так едем, — доверчиво сообщил Денис.

Алиса наступила ему на ногу, но водилы, как видно, ничего о беглецах из лагеря не знали. Толстяка подкупало то, что парочка эта — явно не бандиты и не их пособники.

— И мы из Питера «Полюстровскую» воду везём. Пиво «Балтика», само собой, «Росинку» ещё. В детстве я сам авто-стопом по стране мотался. Ну, полезайте быстрее, ехать пора. Слушай, девочка, откуда крови столько?

Толстяк вздрогнул, заметив залитый тёмно-бурым, липкий, блестящий рукав.

— Нас ограбили. Меня ножом ударили. — Алиса еле шевелила языком. — Поэтому и просим вас. Мне очень плохо…

— Может, в больницу надо? — Худой напарник участливо посмотрел на Алису. — Ты же сейчас сознание потеряешь!

— Нет, только в Тверь. А там мы сами… — Алиса шагнула к фургону.

— Аптечку дам тебе. Перевяжете сами, нам некогда.

Толстяк подсадил девушку в фургон, помог взобраться Денису, а после передал им аптечку и бутылку минеральной воды.

— Держите, пригодится.

Алиса смутно помнила, как пробиралась в дальний угол, опрокидывая ящики. Денис что-то говорил ей, тормошил. Орал и толстый, вроде, требовал быть поосторожнее с грузом.

Алисе хотелось только забываться, но пришлось ещё искать в аптечке вату, йод, бинт, перекись водорода, салфетки, ножницы и нашатырный спирт. Совместными усилиями они обработали рану, наложили повязку — всему этому Алиса давно научилась «на отряде». Денис щедро плеснул в рану йод, но Алиса даже не почувствовала боли и жжения. Несмотря на нашатырь, сознание уходило. Алиса рухнула на грязный холодный пол фургона. Денис устроился рядом и положил её голову себе на колени.

— Хочешь водички? Я уже попил.

— Дай немного.

Алиса трясущимися руками отвинтила крышечку и пересохшими губами припала к горлышку. А потом подумала, что зря поступила так, потому что заболела сама и теперь может заразить Дениса.

Температура ползла вверх очень быстро и, судя по всему, перевалила уже за тридцать восемь. Но всё-таки они далеко продвинулись — вечером этого дня трейлер точно будет в Твери, где вряд ли сильна власть Валентина Бакаева. В Тверской области другое начальство, в том числе и милицейское.

Но до тех пор ещё оставалось время на сон. На блаженный сон — не в «обезьяннике», не в бункере Бакаева. Наплевать, что без подушек и одеял, среди ящиков и бутылок. Главное, что они ехали к Москве, и с каждой минутой столица становилась всё ближе.

Мотор пел заунывную песню, и Алиса, успокоившись, заснула. Несмотря на то, что лежала неподвижно, она всё-таки бежала свой кросс, главный кросс жизни. И рядом с ней не было никого, даже матери. А был один маленький человечек, которого она до этого лета даже не знала. Трейлер мчал их в потоке машин по утреннему шоссе, и слева, то и дело скрываясь в дыму горящих лесов, поднималось огромное красное солнце.

* * *

Когда-то в детстве Алиса Янина отдыхала под Гатчиной у родственников, и целый месяц ночевала только на сеновале. Подушкой ей служил сложенный вчетверо ватник, простыню заменяло байковое одеяло. А укрывалась она ватным, потому что к концу лета ночи стали холоднее. И ни в какую девочка не желала возвращаться домой, где было тесно и душно.

Теперь она снова лежала в стогу сена, но уже без одеял и ватника. Просто закопалась в сухую траву и всю ночь смотрела вверх, на равнодушное звёздное небо. А кругом торчали такие же стога, и дышала жаром дымная тверская земля. Кругом горели леса, и кашель не давал уснуть.

Перевязанная рана почему-то не беспокоила, но Алиса боялась, что это до поры до времени. Если повезло, то царапина несерьёзная, просто был повреждён сосуд, и вылилось много крови.

Рядом то и дело вздрагивал прикорнувший рядом Дениска, который поначалу спал, как убитый. А теперь часто открывал глаза, улыбался и засыпал снова. Алиса, то сотрясаясь от озноба, то сгорая от жара, слушала сумасшедший стук собственного сердца и пыталась определить, какая же сейчас температура, найдутся ли силы идти дальше.

Хорошо, что нет дождя, а то бы они вообще пропали. Но что делать утром? Платить водилам больше нечем, даже если снова выйти на шоссе. Эти, с тверского трейлера, забрали последние серёжки. Ладно, что ещё дали поесть и попить — остатки от курицы-гриль с хлебом и два помидора. Это было вчера вечером, а сейчас уже почти утро. И нужно будет снова думать, где раздобыть деньги. А потом ещё и не попасться по дороге, потому что трейлер останавливали три раза. Досматривали груз, но лезть в фургон поленились, и потом беглецов не увидели. Наверное, «бегемот» давал деньги, потому что гаишники быстро их отпускали. Знай он, что юных пассажиров ищет милиция, одними серёжками было бы не отделаться.

В конце концов, трейлер встал под разгрузку у складов на южной окраине Твери. И снова пришлось идти, придерживаясь шоссе, куда глаза глядели. Алиса уже забыла, сколько раз останавливала машины, идущие в Москву, но никто не соглашался везти их за бесплатно. Наверное, она и сама неделю назад шарахнулась бы от двух тощих замызганных бродяжек, в которых уже трудно было признать их прежних.

Мальчик был и вовсе в лохмотьях, Алисина одежда тоже истрепалась. Глаза беглецов приняли общее для всех бездомных выражение — заискивающее, испуганное и вместе с тем злобное. Они сбили ноги до крови и под конец сильно захромали. И уже глубокой ночью, когда Алиса поняла, что дальше идти не может, они нашли эти стога.

Вроде бы неподалёку мычали коровы — значит, тут есть жильё. Но нечего и думать о том, чтобы попроситься отдохнуть, вымыться, что-то пожевать. Раз денег нет, нормально расплатиться не получится. А просто так никто кормить и мыть их и станет, хоть и осталось, кажется, в этих краях человека без креста на шее. Скорее всего, прогонят, а то и спустят собак.

Добрым глазам и участливым речам Алиса Янина уже не верила. В лучшем случае сунут горбушку и нальют воды. Таких подвижников, как Надежда Васильевна Зюзина, надо ещё поискать. Хоть она и крестьянка, но давно не жила в селе, уехала от родителей рано. А сейчас в деревнях или голь перекатная, или такие куркули, что даром и не чихнут.

Но попробовать нужно, потому что без отдыха им долго не продержаться. И в любом случае нужно где-то раздобыть деньги. Скоро уже Московская область, но ехать до столицы ещё довольно долго. На электричке, конечно, быстрее, но в таком виде в вагон не сядешь. Первый же наряд зацапает, да и другие нищие «тёмную» устроят. Решат, что пришлые отбирают у них заработок, и разберутся по понятиям…

В конце концов, Алиса заснула и стала куда-то падать, как её тёзка в начале своего путешествия по Стране Чудес. Она летела и летела вниз, пока не рухнула на что-то твёрдое и острое. Упала и проснулась от бесцеремонного тычка в бок, открыла глаза и села в сене. Решила, что их нашла милиция, но, к своему удивлению, не испугалась. Наоборот, обрадовалась, потому что чувствовала себя ужасно и готова была прямиком ехать в тюремную больницу.

Вглядевшись в предрассветную мать, она увидела на фоне светлеющего неба две плечистые фигуры. Рядом с Алисой, протирая глаза, сидел и вертел головой ничего не понимающий Денис.

— Кто такие? — мрачно спросил усатых мужик в клетчатой кепке. — Вылазьте быстро, пока целы! Здоровы чужое сено мять! Ещё заразу занесёте, вшивые! Говорила хозяйка, чтобы за забор копёшки ставить!

— Мы сейчас уйдём! — заторопилась Алиса.

Она понимала, что эти два типа с вилами запросто могут избить их, бессильных и загнанных, до полусмерти. Сено — чья-то частная собственность, и для них оно дороже двух оборвышей.

— Простите, что мы здесь заночевали. Было очень темно, и мы не видели дорогу. Но сейчас пойдём дальше…

— Ладно, стог не спалили! Ну, их, Митрич!

Другой мужчина, пожилой и на вид более добрый, стоял, опершись на вилы, и рассматривал Дениса. Он был с короткой бородкой, в кирзовых сапогах и толстом свитере.

— Чего мальчонку-то с собой таскаешь? Побирушка, никак?

— Мы от поезда отстали. — Алиса сказала первое, что пришло в голову. — Там остались деньги и документы. Потом напали хулиганы, ранили меня — вон, сколько крови на куртке! Теперь приходится идти пешком. Я — не нищенка и не воровка. Мы просто очень устали.

— Не похожа на бомжиху-то, — засомневался Митрич. — Разговор культурный. Чего в больницу-то не пошла, раз раненая? Или в милицию? От поезда отстали, напали на вас — туда прямая дорога.

— В милиции у нас последние деньги заначили. А где больница здесь, я не знаю. — Алиса говорила чистую правду. Случившееся в Малой Вишере потрясло её до глубины души. — Да ещё чуть не изнасиловали… Я к ментам ни ногой больше! Пешком до Москвы доберёмся. Отпустите нас, пожалуйста!

— Вот ироды! — Митрич шмыгнул носом. Его спутник осуждающе покачал головой. — Девка, да ты горишь вся! Завалишься в пути, и точка! — Митрич заскорузлой ладонью дотронулся до Алисиного лба. — Палыч, возьмём их хотя бы к себе в коровник? Пропадут детки-то…

— А хозяйка позволит? — засомневался Палыч.

— Скажем, так мол и так. Не прогонит, думаю Доктора надо позвать — девка вся жаром пышет. Что за рана у неё, кто знает? Не зверь же хозяйка-то — в Бога верует…

— А я все ноги стёр! — хрипло, совсем по-взрослому сообщил Денис.

Всегда большие, светлые его глаза заплыли, и на ресницах повисли гнойные корочки. Сейчас они с Алисой действительно походили на бывалых бродяг.

— Всё ж живые душеньки, — вздохнул Палыч. — Как зовут-то вас?

— Алиса. — Беглянка больше не хотела называться чужим именем.

— А меня — Денис! — Мальчик последовал примеру вожатой.

— Ну, что ж, пошли!

Палыч помог Денису выбраться из стога. Оказалось, что мальчик совсем не может идти. Охнув, он опустился на стерню, и Палыч подхватил его на руки.

— Ну, паря, совсем ты сдох! Митрич, давай мне свои вилы и держи его. А тебе, девка, самой шагать придётся. Тут недалече. — Палыч мотнул головой назад и влево.

— Конечно, я пойду сама! — У Алисы откуда-то взялись силы. — Скажите, а это ещё Тверская область? Или уже Московская?

— Ну, даёт девка! Московская! — Митрич смотрел на неё, как на ненормальную. — Конечно, Тверская! Завидово здесь рядом. Слыхала?

— Разумеется, слыхала. Там ещё Брежнев любил охотиться. — В голове у Алисы стоял туман, и она болтала, не задумываясь.

Палыч с удивлением взглянул на неё, ухмыльнулся в бородку.

— А ты Брежнева помнишь? Молодая ж совсем.

— Не помню — я при нём только год прожила. Но много слышала… Извините, я на вас обопрусь! — Алиса качнулась к Митричу. — Голова кружится.

— Держись! — Тот подставил своё плечо. — Да тебе в больницу надо по-быстрому! Жар у тебя жуткий. Мы-то скотники на ферме, нам ходить за тобой некогда. Сейчас придём в коровник, а от хозяйки позвоним в больницу.

Денис, глядя через плечо несущего его Палыча, делал Алисе знаки, но она ничего не понимала. По скошенному лугу, над которым разгоралась малиновая заря, под оглушительное чириканье птиц они направились к ферме, обнесённой кирпичным забором. Поверху проходила колючая проволока — судя по всему, «спираль Бруно». Вели на ферму обитые стальными листами ворота.

Увидев камеры наблюдения, Алиса вспомнила офис Валентина Бакаева, вздрогнула, но тут же забыла обо всём на свете. Ей было так худо, что ни о чём, кроме возможности где-то приклонить голову, она не мечтала.

— А у вас здесь много коров? — полюбопытствовал Денис, опять услышав мычание. Он быстро успокоился на руках крепкого мужика и повеселел.

— Да не только коровы! — Митрич позвонил около ворот. — Охранника надо предупредить, что посторонних ведём. Если втихую дельце сделаем, и нас найдут, мы с Палычем в момент вылетим с работы. А мы здесь при хороших местах. Меня с одной деревни взяли, Палыча — с другой. Остальные-то наши мужики без копейки сидят по избам…

— Правда, и в три часа ночи на работу не встают! — пробурчал Палыч, встряхивая Дениса на руках. — Они с бодуна храпят ещё, а мы уже на ферме горбатимся. Неизвестно, что лучше. Страус-то, он хуже всякой коровы. Как взбеситься, насмерть затоптать может. Форменная бочка на ходулях. А головка крохотная, умишка никакого. Одно мясо…

— Зато без холестерина, нежное. «Новым русским» для полноценного питания как раз. Хозяйка наша всю здешнюю элиту кормит. Ну, и бандитов в Москве с Питером. Сегодня, вроде, туда и собиралась. Хочет ресторан открывать. Сперва в Питере, а потом уж в столице яичницу страусиную подавать будет и блюда из ихнего мяса. Так ведь мало кто в ресторан такой пойдёт. Бизнесмены и те только по два яичка покупают. А мяса от силы килограмма по три…

— У вас и страусы есть? — Денис был в восторге. — А я их только в зоопарке видел! Можно посмотреть?

— Этот как хозяйка разрешит. Что там этот Эмиль, заснул, никак? — Митрич ещё раз нажал на кнопку звонка. — С Эмиля-то она ничего не требует. У него хоть вся ферма сгори… — Митрич с отвращением сплюнул в траву. — Ей сорок семь, ему двадцать. В сыновья годится!

Наконец ворота отворились, и из-за них выглянул тощий чернявый парень с усами и золотыми зубами, одетый в камуфляж. Он действительно зевал, прикрывая рот ладонью, и за ошейник держал огромного ротвейлера.

— Чего стряслось?

Эмиль уставился сначала на Дениса, которого Палыч уже спустил с рук, потом — на грязную, худую, пылающую от жара Алису. На неё опять напал кашель; приходилось и тело набирать ртом воздух.

— Можно в нашу каморку их провести? — Митрич враз потерял воинственный пыл и изогнулся перед Эмилем чуть ли не вдвое. — Больные они оба, врача им надо вызвать. В сене заночевали. Не гнать же, люди-то живые…

Чувствуй себя Алиса хоть немного получше, она отказалась бы провести на этой ферме даже полчаса. Но нужно было где-то передохнуть, немного помыться и накормить Дениса. Сама Алиса ни о какой еде не хотела и думать.

— Я спрошу. — Эмиль лениво кивнул и захлопнул ворота перед их носами. Митрич опять оскалил прокуренные зубы, сверкнул глазами.

— Видали? Как в Кремль пропускает! Ну, так добра тут много… Пятьсот целковых кило страусятинки. За яйцо — пятьдесят баксов. Птенцов племенных продают…

— Кенгуру ещё хочет развести.

Палыч вытер лоб рукавом свитера. Ему тяжело было тащить через всё поле уже больного ребёнка, и он жалел, что ввязался в это дело. Надо было пугануть этих малолетних гопников, а не сердить хозяйку.

Но дело было сделано. Эмиль, конечно, уже доложил о приблудышах, и теперь всё зависит от сегодняшнего настроения хозяйки. Захочет — пригреет несчастных, пожелает — выгонит. Причём не только девку с парнем, но и их самих. Мужиков, готовых ухаживать за коровами и страусами, в окрестных деревнях сыщется много.

— Кенгуру?! — Денис аж подпрыгнул, забыв о стоптанных ногах. — А они у вас есть? Их тоже едят, да?

— Натурально, едят! — Митрич яростно жевал травинку. — Колбасу во какую из них делают! Хозяйке очень понравилась, когда она в Австралию ездила. На Дальнем Востоке модно и в Сибири. Мясо-то дешевле китайского получается. Размножаются они, как кролики. Кто из богатеньких на диете — лучше и не надо. Ни жиринки в нём, готовить легко. У нас тут всё экологически чистое. И мех опять же… А готовить из них можно всё, даже пельмени. Вымочить только перед этим…

Открылись ворота, и опять появился Эмиль. Но на сей раз, он выглядел иначе — подтянуто, свежо. Казалось странным, что можно так измениться за десять-пятнадцать минут. Ротвейлера с ним уже не было.

— Ксения Ивановна приказала их к себе позвать, — в нос сказал Эмиль. — А вам давно работать пора. Идите, делом занимайтесь!

— Спасибо, спасибо! — закланялись Митрич и Палыч. Потом пихнули в спины Алису с Денисом. — Идите! Ксения Ивановна зовёт, хозяйка наша!

Алиса, еле переставляя ноги, поплелась следом за Эмилем. Денис, схватив вожатую за руку, заковылял следом. Алиса вяло думала, что дело здесь нечисто. Ведь богатая, своенравная хозяйка элитной фермы, вхожая в нынешний бомонд, вряд ли захотела бы просто так принять у себя каких-то нищих. Конечно, всякое бывает, и эта Ксения Ивановна может вести себя наподобие матери каталы Зюзина. Нагрешила в жизни и решила таким образом замолить содеянное. У богатых куча причуд, и не всегда поймёшь, почему они поступают так, а не иначе.

Эмиль повёл их в сторону от коровников, свинарников и страусятника по асфальтированной дорожке, между газонов, засаженных специальной травой. Газоны эти содержались по-английски — судя по всему, их каждый день подстригал садовник, в столь ранний час уже вышедший на работу. Видно, Ксения Ивановна даром своих батраков не кормила — они бегали по ферме туда-сюда, с опаской поглядывая на Эмиля.

Охранник явно пользовался здесь громадным влиянием, и все работники очень хотели ему понравиться. Конечно, за глаза его ругали, как Митрич и Палыч, но при встрече начинали ломать шапки и кланяться в пояс. На Алису и Дениса они смотрели с любопытством, прикидывая, могут ли новички каким-то образом составить конкуренцию и стать причиной увольнения.

Алиса с удивлением отмечала, что эти русоголовые курносые тверичи, которые когда-то ходили в школу, ездили в пионерские лагеря, были комсомольцами и даже членами партии, так просто и привычно вернулись к подневольной, почти крепостной жизни. И готовы были при этом порвать всякого, кто посягнёт на их место в стаде рабов…

Судя по всему, мальчик с девушкой не показались работникам достойными соперниками. По крайней мере, их нельзя было отправить в хлев, не могли они выполнять и другие, чисто деревенские повинности. Таких Ксения Ивановна могла принять на службу непосредственно в дом, но это занятых на скотном дворе уже не касалось.

Двухэтажный кирпичный особняк под медной крышей был похож на маленький средневековый замок — с башенками, лесенками, балкончиками, стрельчатыми окнами. Кое-где стены особняка уже были отделаны красноватым шлифованным гранитом — Ксения Ивановна не хотела ударить в грязь лицом перед высокопоставленными гостями. Наверное, рабочие собирались приступить к делу позже или сегодня были выходные.

Алиса смотрела по сторонам и думала, что в окружающем пейзаже не хватает чего-то самого главного. А после поняла — около дома совсем нет деревьев, и за забором их тоже нет. Значит, Ксения Ивановна боится покушения. Боится до такой степени, что на любом деревце ей чудится снайпер. Вот откуда охрана, спирали Бруно. Целая псарня, откуда доносится неумолчный вой. Наверное, за ворота фермерша выезжает только с крутыми ребятами, которые, обступив её кругом, так и ходят везде, всегда.

А Эмиль всё вёл их мимо клумб, обложенных галькой и булыжником, которые даже в августе пестрели всевозможными цветами. Одна клумба была голубая — от незабудок. Вторая — оранжевая; там росла азиатская купальница. В центре каждой клумбы красовались вазоны из песчаника. Кусты по вечерам освещали изогнутые латунные светильники, сами выполненные в виде гигантских цветов. Садовник у фермерши действительно был мастером своего дела, потому что добился цветения розового ландыша в середине августа.

Чуть позже Алиса заметила и фиолетово-красную аквилегию. Было в саду у Ксении Ивановны и «разбитое сердце» — дицентра. Всё это великолепие дополнялось белыми заграничными ирисами, белыми же лилиями и совершенно чёрным, безумно дорогим лилейником «Америкен Революшн». О всяких георгинах, гладиолусах и прочих осенних цветах даже и говорить не приходилось.

Душистый ковёр раскинулся на половине принадлежащей фермерше земли. Над ним порхали бабочки, жужжали пчёлы. Вместо деревьев тень создавали причудливо подстриженные кусты. Видимо, хозяйка не жалела денег на всё это чудо — положение обязывало. Поставляя к столу сильных мира сего экзотические яйца и мясо, она не могла не поддерживать свой имидж. У хозяйки, имеющей шикарный дом и дивный сад, очень хотелось взять страусятинку, а впоследствии и кенгурятинку. Это ясно.

Но для чего Ксении Ивановне понадобились бродяги, заночевавшие в стогу сена? Алиса, опираясь на плечо Дениса, шла и думала, думала, думала. Очень возможно, что из одной тюрьмы они угодят в другую. И какая разница, кто сдаст их Чаркину, — Валентин Бакаев или Ксения Ивановна? Но они уже в усадьбе и сбежать не могут. Да и нет сил для побега, нет желания. Если мы не суждено добраться до Москвы, значит, надо покориться судьбе. Всё-таки интересно взглянуть на эту фермершу, узнать, какая она. Что личность незаурядная — точно…

Эмиль провёл их через арку, первым взошёл на крыльцо. Он и сам, похоже, не понимал, зачем Ксении Ивановне потребовались эти двое. Но он должен был выполнять хозяйские распоряжения, не обсуждая их, и потому вежливо указывал Алисе, куда сворачивать, придерживал дверь. Денис так ни разу и не выпустил руку своей вожатой.

Они все вместе вошли в кабинет, где сидела уже никак не фермерша, а настоящая светская дама. Замысловатая причёска с локонами и загогулинами очень шла к её розовому лицу с высоким лбом. В этот утренний час причёска выглядела несколько вычурно. И уж совершенно не соответствовал ей наряд Ксении Ивановны — чёрное платье из тонкой кожи и чёрный же пиджак, тоже очень дорогой.

Фермерша сидела на белоснежном диване — похоже, она предпочитала белый и чёрный цвета. Нет, впрочем, на письменном столе и в застеклённых шкафах были выставлены всевозможные, преимущественно жёлтые вещицы. Алиса, несмотря на свои страдания, заинтересовалась ими и поняла, что это — коллекция сувенирных башмачков.

Экспонаты были разные — от двух крошечных лапотков, сплетённых из лозы, до роскошных туфелек из янтаря и яшмы. Пепельницы, конфетницы, просто туфельки без специального назначения — всё было в этом шикарном собрании. Попадались визитницы, игольницы, брелоки. Тут же стояла хрустальная туфелька с коньяком. Рядом, тоже в туфельке, лежали конфеты. Шёлковый башмачок с вышивкой, туфля гейши, ботинок, в котором росли настоящие цветы, переливались под восходящим солнцем. Особенно прекрасны были туфли из венецианского стекла — куда-то плыл разноцветный пароход в форме ботинка. Было несколько керамических расписных сапожков и восточных шлёпанцев с загнутыми носами.

— Я раньше работала в обувной промышленности. — Хозяйка кабинета, заметив неподдельный восторг гостей, дружески им улыбнулась. — Решила собрать коллекцию, чтобы не забывать о прошлом. Эмиль, ты свободен! — Ксения Ивановна любезно кивнула охраннику, и тот пропал. — А вы проходите, садитесь. Вся наша семья — страстные коллекционеры. Не знаю, к чему это увлечение приведёт меня, но мой муж уже пострадал. Застрелился из старинного пистолета восемнадцатого века. Разумеется, случайно, когда его чистил.

— Это, наверное, произошло недавно? — Алиса окинула взглядом мрачный наряд хозяйки.

Денис, как зачарованный, рассматривал коллекцию, приподнявшись на цыпочки. Оба они постеснялись сесть в белые кресла, и поэтому продолжали стоять. Окна кабинета выходили на восток, и помещение постепенно заполнил тягучий, красно-жёлтый свет восходящего солнца.

— Да, месяц назад. — Фермерша горестно вздохнула. — И все заботы окончательно свалились на меня. Представьте себе, стала пить много водки. Это мне почему-то помогает, снимает стресс. Стараюсь, конечно, употреблять её в коктейлях. «Морской бриз», например. В столь ранний час, как видите, я уже на ногах. Вчера вернулась из Москвы, сегодня еду в Петербург. Раньше муж львиную долю командировок брал на себя. Если учесть, что я ещё и воспитываю внука, а сын наш сидит в психиатрической, мне приходится нелегко. Но я не жалуюсь, несу свой крест…

Ксения Ивановна красноречиво взглянула на иконы священномучеников Харлампия и Власия, которые якобы помогали в работе фермерам и дарили им богатый урожай.

А Алиса подумала, что муж Ксении Ивановны погиб очень уж вовремя, потому что охранник Эмиль заменил его, по крайней мере, в постели. Хозяйка смотрела на чернявого самца с неостывающей страстью. «Ей сорок семь, а ему двадцать…» Мужу, наверное, было уже за пятьдесят. И чего бы не застрелиться из коллекционного пистолета, если ты здесь лишний?..

— У меня мало времени, но вами займутся. Как вас величать?

— Алиса. Мальчика зовут Денис. Нам бы отдохнуть немного, помыться, если можно. Перевязку новую сделать, но врача приглашать не нужно…

— Там видно будет. Со здоровьем шутить опасно. — Ксения Ивановна встала и прошлась на высоких каблуках по ковру.

Была она, несмотря на возраст, подтянутая, спортивная, длинноногая. Сразу видно, что за собой следила, и денег на пластические операции потратила немало. Дамы, имевшие молодых мужей и любовников, так поступали часто, были настоящими фанатками фитнесса. Алиса встречала многих таких во время занятий в клубе.

Надо сказать, косметологи не подкачали. На Алису смотрели со свежего розового лица тёмно-синие блестящие глаза с длинными ресницами, а сочные чувственные губы подрагивали в сдерживаемой усмешке. Бальная причёска дополняла всё это великолепие.

— Я распоряжусь, чтобы вас накормили. Да и умыться, отдохнуть не мешает. Пока вам заварят травки. У нас есть малина, мёд. Если это не поможет, придётся вызвать доктора. Ваша рана на руке меня очень беспокоит. Наверное, вы удивляетесь моему участию в вашей судьбе. Ничего странного. Среди состоятельных людей есть настоящие христиане, а не только те, кто пиарится со свечкой перед камерой. Для меня все люди — братья и сёстры. Я не обращаю внимания на статус и деньги. Мне уже ничего не нужно, я и так всё имею. И спешу поделиться с теми, кому требуется помощь. Эмиль сказал, что вы отстали от поезда, потеряли деньги и документы, к тому же вас оскорбили в милиции. После этого человек может сломаться, ожесточиться. А так недалеко до преступления или самоубийства. Чем меньше на свете отчаявшихся людей, которым нечего терять, тем спокойнее жить на свете всем остальным. После того, как неожиданно и нелепо погиб мой муж, я дала обет обращать своё состояние в помощь страждущим. Случившееся я восприняла как знамение…

Алиса, слушая всё это, испытывала синдром «дежа вю». Где-то она подобное уже видела, переживала. Только интерьер был не такой шикарный, и женщина выглядела не столь эффектно. Именно поэтому Алиса ей поверила. Когда всё это случилось? Совсем недавно, пять дней назад. А ведь не пять суток прошло с тех пор — целая жизнь. И той наивной девушки больше нет на свете. Её не стало в ночь на седьмое августа, когда к окну вожатской подбежали бандиты с бутылками горючей смеси и инфракрасным биноклем.

Теперь Алиса не верила ни одному слову Ксении Ивановны, которая лично им даже не представилась. И не стала скрывать, что едет в Петербург. Она ведь поставляет деликатесы к столу элиты и бандитов. Да и трудно бывает отличить одних от других, если честно. Все сытые, лоснящиеся, в эксклюзивных костюмах, на наворочанных иномарках. И поголовно набожные — у них все стены увешаны иконами и распятиями. Зачем? Ради прощения и искупления? Или для того, чтобы, спрятавшись за образами, как за ширмой, ловчее обделывать свои делишки?..

Фермерша повторяет ошибки тех, кто попадался им с Денисом на нелёгком пути в Москву, к единственному источнику света и правды. Она уверена, что из усадьбы, охраняемой людьми и собаками, да ещё оборудованной сигнализацией, обессиленные, больные пленники никуда не денутся. Она сгоняет в Питер, привезёт оттуда Чаркина с ребятами. Те заберут беглецов и хорошо фермерше заплатят. Здесь всё понятно, поэтому Ксения Ивановна добра и спокойна. Вот, пожалуйста, образок Ксении Блаженной на стене, рядом с покровителями крестьян. Хозяйка надеется на заступничество, на удачу. У неё пока для этого есть все основания. Раз до сих пор везло, значит, повезёт и теперь…

Но они с Дениской уже знают жизнь. Постараются обставить эту самоуверенную гусыню. Используют её по полной программе, а потом сбегут. У них есть время до вечера. Не на вертолёте же она полетит в Питер. Скорее всего, поедет на джипе, с охраной. И не управится до позднего вечера сегодняшнего дня, а то и до следующего утра. Ведь насчёт ресторана ей тоже договариваться нужно, встречаться с деловыми партнёрами, которые не любят всякие отмены и переносы. Ксения Ивановна собиралась в Питер ещё до того, как их с Денисом обнаружили в стогу. Значит, у неё там действительно дела…

Фермерша торопиться не будет. Она даже не представляет, что глупенькие нищие детки могут как-то ей противостоять. Она понадеется на собак, на оставшихся охранников. И на челядь свою тоже — ведь холопы ради доброго слова и мелкой монеты сдадут хозяйке хоть мать родную. Но Алиса и Денис — не быдла, не рабы. И они будут свободными вопреки всем расчётам.

— Сейчас умоетесь, покушаете! — нежно ворковала Ксения Ивановна. — А мне нужно уже ехать. Вернусь завтра утром, тогда и решим насчёт доктора. Может, всё ещё и так обойдётся…

— Мы вам очень, очень благодарны!

Алиса закашлялась, будто у неё от избытка чувств перехватило горло. Она прекрасно понимала, каких врачей привезёт ей фермерша, но не показывала вида.

— Если бы не вы, нам не пережить следующей ночи. Хотя бы ради ребёнка, который ни в чём не виноват… — Алиса снова раскашлялась. — Простите, я не могу говорить… Но я всегда буду помнить вас, нашу спасительницу!..

— Что вы, что вы! — Фермерша замахала руками. — Только не надо высоких слов! Я не для того стараюсь. Я просто люблю людей, а особенно — детей. У меня есть сын и внук. Гаврилку вы, наверное, скоро увидите. Он встаёт в девять часов. Ну, может, немного попозже. Ему тут ужасно скучно. Нет ровесников, с которыми можно поиграть. Сегодня он обрадуется. Гаврилка моложе Дениски — ему шесть с половиной. Но всё равно можете пообщаться — мальчик умненький, уже освоил компьютер. Дениска, а ты с компом обращаться умеешь?

— Умею, мы в школе проходили. — Денису не терпелось приступить к осмотру дома. — Можно будет поиграть?

— Конечно, можно! — Ксения Ивановна показала великолепную голливудскую улыбку. — Ну, всё, милые, мне пора ехать. А насчёт вас я распоряжусь. Требуйте всё, что захотите. — И фермерша протянула руку к кнопке звонка.

Она уже давно научилась вкладывать в проект малые деньги, а получать большие. И потому действительно не собиралась ничего жалеть для приблудышей, потому что ожидала от своих затрат немалую отдачу. Ей опять подфартило — ведь разыскиваемые беглецы спокойно могли проехать мимо, заночевать в чужом стогу. Ан нет, оказались здесь, спокойно пошли в ловушку.

Значит, все её прежние грехи прощены, а молитвы услышаны. Теперь остаётся только обернуться как можно быстрее. Несмотря на то, что все меры приняты, и пленникам из усадьбы не уйти, может случиться всякое.

Прозвенел звонок, и тотчас же на пороге появилась женщина в чёрном платье и белом переднике. Впервые в жизни Алиса с Денисом увидели настоящую горничную. И вообще, они многое впервые увидели в этом доме, попадая из холода в жар, из бедности — в богатство, из тьмы — на свет. И закалялись, как сталь, постигая премудрость выживания.

Следуя за чопорной горничной, по виду больше похожей на учительницу сельской школы, Алиса думала, что кросс этот ей послан самой судьбой. И избежать этого испытания она не могла, потому что та, прежняя вожатая из лагеря «Чайка» рано или поздно должна была исчезнуть.

* * *

Денис Оленников, умытый, причёсанный, переодетый в спортивный костюм внука Ксении Ивановны, на цыпочках вошёл в комнату Гавриила Калистратова. Костюмчик Денису был маловат, но это не имело никакого значения. Всё-таки лучше, чем спалённые в печке лохмотья, которые в Малой Вишере ему пожаловал Бакаев. Удивительно, что во время скитаний они с Алисой не завшивели, и не пришлось им мыть голову специальным мылом.

Алиса вообще свалилась с ног. Её знобило, душил кашель, но всё-таки пришлось принять душ и сделать перевязку. Радовало только то, что рана оказалась не опасной; вроде бы там даже швы не требовались. Стоя под сильной струёй сверкающего душа, девушка думала, что это, возможно, вообще последняя помывка в её жизни. Если не удастся сбежать, всё закончится очень быстро. Чаркин и те, кто за ним стоит, ловят беглецов только с одной целью — уничтожить. Но и в этом случае помыться обязательно надо. Ведь перед смертью положено переодеваться в чистое…

Горничная Ирина разрешила Денису побродить по дому в отсутствие хозяйки, даже зайти в комнату Гавриила — внука фермерши. Алиса лежала на надувной кровати «Турбо-максимус», укрывшись с головой одеялом, и стучала зубами. Душ не помог, ей становилось всё хуже. Ноги отяжелели, голова закружилась, и Алиса не представляла, как она сможет встать.

Они с Денисом обо всём договорились, распределили роли. Теперь на восьмилетнем мальчике лежала ответственность за их жизни. Впервые за всё время путешествия ребёнок должен был действовать один, не чувствуя поддержки вожатой, не видя её глаз, её лица. И если в ходе выполнения их плана произойдёт какая-то заминка, Денис уже не сможет сбегать к Алисе, спросить её совета.

Им могло не хватить времени. Если фермерша с бандитами вернётся раньше, всё закончится очень плохо. Но всё-таки нужно сражаться до последнего, помня о прошлых головокружительных удачах. Сколько раз они уже могли попасться и погибнуть, но всё же до сегодняшнего дня дожили, да ещё проделали больше половины пути к Москве. Теперь они в неволе, но это не главное. Они ещё могут мыслить и действовать.

Гавриил, худенький сутулый мальчик в защитных голубых очках, сидел за компьютером и играл в стрелялку. В комнате было темно, по стенам метались тени, из компа нёсся дикий грохот, раздавались вопли и душераздирающая музыка. Гавриил усиленно работал «мышью», внимательно наблюдая за происходящим через фильтр-экран. Коврик для «мыши», который и Денис называл «крысодромом», валялся на полу у компьютерного столика.

— Ой, да у тебя «Пень»! — Денис неслышно подкрался сзади и уставился на компьютер. «Пнями» в их школе называли компьютеры с процессором «Пентиум». — Дашь юзануть? — Денис, конечно, не горел желанием именно сейчас играть в комп, но ради контакта с зависшим парнем можно было применить любые средства.

Гавриил отвернулся от монитора, снял очки и очень серьёзно взглянул на Дениса. Взгляд у мальчика был отсутствующий, личико — бледненькое и худое, несмотря на загородное вольное житьё, отличное питание и бабушкину заботу. Видимо, мальчику не хватало чего-то самого главного, и это Ксения Ивановна не могла дать внуку ни за какие деньги.

Он хотел общаться не только с компом, но и с нормальными живыми ребятами, но бабушка не позволяла надолго уходить на ворота. Да и в тех случаях приходилось гулять не одному, а с охранниками. Деревенских ребятишек и дачников бабушка тем более не разрешала приводить в усадьбу. У знакомых Ксении Ивановны, которых она считала достойными, как-то не нашлось под рукой ровесников Гавриила.

Потому ему и приходилось коротать дни и вечера здесь, в детской, больше похожей на компьютерный класс. Двигался Гавриил только во время обязательной зарядки, которую, чтобы мозги не зависали, его заставляли делать бабушка и горничная Ирина.

— А что такое «юзануть»? — заинтересовался Гавриил.

— Попользоваться. Тоже мне, компьютерщик! Слэнга не знает! Вот этот коврик называется «крысодром». А этот вентилятор — «карлсон». Ты ещё не чатаешься? В «Интернет» не выходишь?

— Нет. А как тебя зовут? — Гавриил заболтал ногами.

Мальчишка, внезапно появившийся в комнате, будто бы вышел из монитора и сразу же очень понравился. Круглолицый, весёлый, с широкой располагающей улыбкой и светлыми озорными глазами — тот самый товарищ, о котором Гавриил давно мечтал. Виртуальная реальность обрела плоть, и приученный к компьютерным чудесам Гавриил ничуть не удивился.

— Меня — Денис. А тебя — Гаврила? — Гость уткнулся носом в монитор.

— Откуда ты знаешь?

Мальчик был потрясён. То, что незнакомый парень как-то выяснил его имя, повергло внука фермерши в тихий шок.

— А я всё на свете знаю! — Денис огляделся, увидел на стене полароидный портрет молодого мужчины в костюме, при галстуке, но с каким-то странным, остановившимся взглядом. — Это твой папа? Который сидит в психушке?

Гавриил опешил. Он ещё шире распахнул глаза и сполз с вертящегося стула. Потом подошёл к Денису и потрогал его за локоть.

— Ты настоящий? — робко спросил Гавриил немного погодя.

— Нет, волшебный!

Денис уже и сам начинал в это верить. Немой восторг в глазах малыша придавал ему уверенности в собственных силах. Гаврилка смотрел на гостя с полувесёлой, полурассеянной улыбкой. Потом тихо спросил, наблюдая за бегающими по экрану монстрами:

— Мне тебя бабушка купила?

— Нет, я сам к тебе пришёл. Но ты зря муть всякую смотришь. — Денис поиграл «мышью», постучал пальцем по клавиатуре. — Это уже давно надоело. Хочешь, я тебе секрет скажу?

Гаврилка, как зачарованный, смотрел на Дениса, продолжая улыбаться.

— А ты умеешь исчезать и появляться?

— Умею. Вернее, могу получить это умение, — таинственно сказал Денис и покосился куда-то за окно. — Сегодня воскресенье! — Денис совсем перешёл на шёпот. — Только в этот день, когда на небе нет луны, из леса выходит Йети. Он запросто может сделать, чтобы человек вдруг исчез, а потом появился! И перенести куда угодно может, чтоб я облысел!

— А он может мне маму воротить? — Гаврилка жалобно всхлипнул.

— А где твоя мама? — спросил Денис нетерпеливо.

Ему хотелось скорее уговорить Гаврилку и бежать за Алисой; потому он и решил соглашаться со всем, что скажет внук фермерши. Лишь бы он поверил в Йети и согласился помочь!

— Мама уехала от папы, когда его в больницу забрали. Не стала с нами жить… — Гаврилка беззвучно заплакал.

— Йети может её вернуть. Йети всё может. Только ты должен сам у него попросить.

Гаврилка ещё раз посмотрел на портрет отца, насупился. Ему было страшно что-то просить у неведомого Йети. Но, с другой стороны, он мечтал снова увидеть мать. Она уехала год назад, вроде бы работать за границей. По крайней мере, так говорила бабушка Ксюша, а Гаврилка привык безгранично ей доверять.

Правда, она никогда ничего не рассказывала про Йети. Она всегда говорила, что просить милостей надо только у Бога во время молитвы. Но, сколько Гаврилка ни просил Всевышнего вернуть ему мать и отца, они не появлялись. А Гаврилка очень скучал, ждал и воображал, как они соберутся все вместе. Надеялся сыграть с отцом на компе, потому что сын фермерши Вячеслав Калистратов в конце концов стал компьютерным наркоманом. Его поместили в клинику, где и диагностировали шизофрению. Больше всего на свете Вячеславу не хватало в лечебнице именно «Интернета», и за это он поклялся отомстить постылой матери.

Сын получился весь в Вячеслава. Заброшенный, нескладный, слабенький очкарик наедине с компьютером становился сильным и умным, способным вершить чужие судьбы. И как бы он хотел заполучить программу, способную поменять его собственную судьбу! Гаврилка спасался от реальности с помощью этого волшебного окошка в сказочный мир. Но никак не мог предположить, что из монитора вдруг шагнёт в его комнату мальчик Денис. А иначе откуда бы ему взяться? Ведь у них никогда не было таких знакомых, и горничная Ирина ничего не говорила…

— А кто такой этот Йети? — Гаврилка решил испробовать все средства.

Ведь если в доме появился незнакомый мальчик, то вполне могут возникнуть из-под пола и родители. Надо их опять свести вместе. Папу выкрасть из больницы, маму — из-за границы. Вот они удивятся, если неожиданно перенесутся к сыну в детскую? Почему они его не слышат? Почему не любят?

Бабушка надарила разных игр, программ, но ведь это же просто мультики. А ему хочется настоящего чуда! Да, у компа много возможностей, и скоро можно будет бродить в «паутине», знакомиться с ребятами — так учила бабушка. Ребята будут приличные, состоятельные, продвинутые по всем направлениям. Потому что ему, Гаврилке, не нужны дворовые приятели, которые даже не едят досыта и готовы убить из-за пары кроссовок.

И Гаврилка слушался бабушку, тосковал по трагически погибшему деду Всеволоду. Коротал время в одиночестве, до одурения пялился на монитор, пока Ирина не выгоняла его погулять в сад. Бабушка обещала к осени взять гувернантку, а пока её обязанности исполняла горничная, педагог по образованию.

Гаврилка представлял, как вырвется когда-нибудь из красивого, но надоевшего сада. Побегает по дороге, по лужам, по лесу. Всё-таки сыграет в футбол, залезет на дерево, искупается в речке, покатается на лодке. Поймает рыбу на удочку, погоняет на велике. И много ещё сделает такого, чего нельзя добиться с помощью компа…

— Йети — это лесной человек, его ещё зовут шиликун. Он живёт как бы в двух мирах. Спокойно появляется на том и на этом свете. Он всё знает, всё может!

Денис пересказывал легенды, которые часто слышал на Урале, когда гостил у бабы Наташи. Но Гаврилка ничего про уральские сказания не знал, и потому слушал, приоткрыв рот и подперев голову кулаками.

— С ним разговаривают колдуны. Колдунам даже дань платят, чтобы они на людей не наводили Йети. Он пожар может устроить, любую болезнь наслать. У вас в лесу я видел Йети…

— У нас в лесу? — опешил Гаврилка. — И я могу посмотреть?

— Можешь. Только надо выйти сегодня вечером, а то Йети уйдёт в другой лес. Потому что лесов много, а Йети один…

Денис вдохновенно сочинял, припоминая байки уральских старух; кое-что добавлял и от себя. Когда он, совсем малыш, капризничал, его прадед Лазарь Шатуро, в просторечии дед Лазутка — огромный, с седым хохлом надо лбом, заплывшими глазами и одутловатым лицом — обещал отдать ослушника к Йети в работники. Стращал: «Не угодишь ему, он тебя вниз головой на крюк-от повесит. Кровушка у тебя с носу пойдёт. Йети ту кровушку лизать-от станет!» Дениска очень не хотел попасть к Йети в работники, а потому сразу замолкал. Но чаще дед Лазутка был в хорошем настроении. Приняв на грудь стакан-другой самогона, он укачивал правнука в старинной люльке всегда одной и той же песней: «Полюшко-поле, полюшко широко поле, едут по полю герои, эх да Красной Армии герои!»

Теперь же кошмарный леший должен был сослужить ему добрую службу — помочь вырваться с этой фермы. Алиса сказала, что бабка Гаврилки специально поехала в Питер, чтобы вернуться оттуда с бандитами и сдать их на расправу. С теми самыми, от которых они бегут. Иначе приказала бы прогнать бродяжек, помявших её драгоценное сено. Такие люди, как Ксения Ивановна, даром кормить и мыть никого не будут.

Под замок их не посадили и охрану не приставили — в любом случае на двор им не попасть. Днём, даже в воскресенье, в усадьбе много народу, а вечером с цепей спускают злющих ротвейлеров. Вот если кто-то из местных проведёт их по двору мимо псов, как-то исхитрится отвлечь внимание охраны или покажет тайный ход, будет клёво.

Но никто из взрослых на такую авантюру не решится, раз Ксения приказала их стеречь. Единственным, кто мог спасти пленников, был Гаврилка. Его требовалось чем-то срочно заинтересовать, убедить в том, что нужно оказаться всем вместе в лесу вечером. А там уже не составить труда убежать от ребёнка. Но как выманить маленького компьютерщика в лес, не напугав его и не вызвав никаких подозрений?

Сперва Денис хотел просто пообещать ему показать Йети — ни один мальчишка на свете не упустил бы возможности увидеть лешего. Но получилось так, что Гаврилка не просто заинтересовался, а сходу помешался на Йети. Бросился к нему, как к последней надежде, потому что больше ни от кого сочувствия и помощи уже не ждал…

Шестилетнему мальчику ни к чему бабушкины деньги, престиж, друзья из высшего света, заграничные курорты и модные фитнесс-клубы. Он хотел жить с родителями, а их рядом не было. Гаврилка скучал без друзей-приятелей, без простых детских игр, наконец, без возможности быть вольным и беззаботным.

Всё это бабушка не могла дать внуку. Она внушала Гаврилке, что он богатый, успешный, особенный. А бегающие вдали дети — ему не компания. И Гаврилка, имеющий, казалось бы, всё, пожелал несбыточного, захотел обладать недоступным. Если деньги были для него чем-то естественным, свалившимся с неба, без всяких усилий с его стороны, а безграничные по сравнению с другими детьми возможности не вызывали в его душе чувства горячей благодарности, для счастья Гавриилу Калистратову понадобилась нормальная жизнь на свободе.

Многие мальчишки мечтали о компе, а Гаврилке хотелось ползать по куче песка на берегу Волги, бегать босиком по мелководью, ловить мальков полиэтиленовым пакетом. Много чего ему хотелось, но поделиться своими мечтами с бабушкой мальчик не мог. Бабушка его совершенно не понимала и переводила разговор на деньги, на престижную школу, куда он вскоре поступит, на заграничные университеты. Они существовали за той границей, где исчезла мама, и от этого мальчику становилось совсем плохо.

Но сегодня случилось чудо — в детской словно из-под пола появился Денис. И сказал, что в их лесу можно увидеть духа Йети, который свободно ходит с того света на этот и может исполнить любое желание.

— Лесной дядюшка где попало жить не станет, — повторял Денис своего прадеда Лазаря и видел перед собой его шутовскую физиономию со смятым, как башмак, носом. — Особенный лес должен быть. Мы в стогу ночевали и видели Йети. Он промелькнул мимо нас и скрылся в чаще. У вас здесь нет лесорубов, да? И леса густые. Правда?

— Лес наш, — спокойно сказал Гаврилка. — Бабушка его купила.

— Вот видишь! Лес не рубят. А Йети очень не любит, когда его тревожат. Он ищет тихие места.

— А какой он из себя? — с замиранием сердца спросил Гаврилка.

— У него громадные босые ноги, — продолжал вспоминать рассказы Лазаря Денис. — И ещё — шуба с густым мягким мехом. Если он злой, то кидается громадными корягами. Разговаривает свистом. Лицо у него круглое и чёрное, как у негра. Есть маленькие усики и бородка…

— А в нас он корягой не кинет? — осипшим голосом спросил Гаврилка.

— Нет, не кинет. Мы же не станем на него кричать и в него стрелять. Только тихонечко подойдём и глянем. Похож он на громадную обезьяну. Глаз почти нет, нос приплюснутый, плечи широченные, а руки свисают почти до колен. Что, испугался?! — насмешливо спросил Денис, заметив, что Гаврилка весь дрожит. — Не пойдёшь в лес?

— Вот ещё! Конечно, пойду! — Мальчик крепко сжал кулачки.

— А ростом он до потолка, — продолжал интриговать Денис. — Когда переходит на тот свет, делается плоский, будто на воздухе нарисован. И потом он сквозь землю проваливается…

— А мы не умрём, если его увидим? — опасливо спросил Гаврилка.

— Нет. Нужно только тайно ото всех выйти с фермы и добраться до леса. Чтобы никто-никто не знал, понял? И твоя бабушка тоже.

— Она завтра приедет! — таинственным шёпотом сообщил Гаврилка.

— А мы пойдём сегодня! — Денис так и рвался к двери на лестницу.

— Мы вдвоём пойдём! — Гаврилка запрыгал на одной ножке.

— Нет. Без моей подруги Алисы с Йети встречаться нельзя. Она знает слово, которое не позволит ему заколдовать нас и унести с собой.

— А где Алиса?

Гаврилка совсем потерял голос от волнения. Получается, у них в доме есть ещё одна таинственная личность?

— Тут, на ферме. Я сейчас приведу её. Только ты сиди тихо, никуда не уходи, ничего не говори. А не то беда будет! Ваш дом сгорит!

Денис заметил, как побелел и без того худосочный мальчишка, и тут же бросился вон. У многих работников был выходной, хозяйка уехала, и весь дом вымер. Оставшиеся охранники отправились в посёлок поразвлечься, а сторожить ферму оставили ротвейлеров. Впрочем, когда Ксения Ивановна покидала усадьбу, нападения никто и не ждал. Попытки же местных мужиков поджечь её хозяйство пресекли несколько лет назад. Ни один из покушавшихся на собственность госпожи Калистратовой домой не вернулся; не попадали поджигатели и в милицию. Злоумышленники исчезали будто бы в никуда. И это вселяло в потенциальных поджигателей дикий ужас. Кроме того, ферма давала работу многим деревенским, и они сами грозили поднять на вилы любого обидчика кормилицы Ксении Ивановны.

Поэтому в округе давным-давно было тихо, а в воскресенье и вовсе жизнь замирала. Все стремились поскорее добраться до своих изб, чтобы передать домашние дела и отоспаться, потому что рано утром в понедельник надо было приступать к работе. Пусть не в четыре утра, как всегда, а в пять, но всё же…

* * *

Денис вбежал в комнату, где на надувной кровати спала Алиса, присел на корточки и затряс вожатую за плечо.

— Вставай! Получилось! Пошли скорее!

— Чего? Куда?

Она не сразу смогла понять, что нужно Денису. Потом, протерев блестящие от жара глаза, словно очнулась.

— Сейчас идём… Я быстро! Жаль, что одежда здесь останется…

— Ничего, в костюме походишь. Надо сейчас к Гаврилке пойти. Скажи, что колдовать умеешь, и без тебя Йети его в болото утащит.

— Наплету что-нибудь. Он хочет увидеть лешего?

Алиса не до конца верила, что трюк с Гаврилкой удастся. Ведь Ксения Ивановна вполне могла воспитать внука ревнителем православной веры, а по ней категорически запрещались всяческие контакты с нечистой силой, чтобы та не завладела юной душенькой. Но, похоже, Гаврилка старался, как и все дети, проказничать тайком.

— Он поверил, что Йети живёт здесь, рядом?

— Поверил. Он хочет попросить вернуть маму и папу. Короче, давай скорее! — Денис еле дождался, когда Алиса наденет свои кроссовки.

На ней был тоже спортивный костюм, но невероятных размеров и не первой свежести. Для волшебницы больше подошли бы мантия из тины и венок из цветов папоротника или из кувшинок; но делать было нечего. Придётся бежать в том, что есть. И снова — без гроша за душой…

Им удалось выйти из дома незамеченными. Горничная Ирина убирала спальню хозяйки к её приезду. Гаврилка топтался у дверей детской. Когда он увидел темноволосую черноглазую девушку, сразу же поверил в её необыкновенные способности. Экзотическая внешность, перешедшая от испанских и грузинских предков, а также высокая температура заставили мальчика проникнуться благоговейным ужасом. Глаза Алисы горели, как звёзды, а на щеках цвёл густой румянец. Всё это придавало облику девушки особенную таинственность и силу.

— Гаврила, первое условие! — властно начала Алиса прямо от порога. Сам Денис заслушался — низкий голос вожатой околдовывал и его. — Ты ни о чём не должен спрашивать, пока мы не придём в лес, — иначе волшебство не получится. И второе — мы проходим тайно. Ни одна живая душа не должна знать, куда и зачем мы направляемся.

— Тут есть маленькая калитка! — Гаврилка округлил серые глазёнки. — Мне её папа показывал, когда мы играли в графа Монте-Кристо.

— И про ту калитку никто больше не знает? — удивилась Алиса.

— Бабушка думает, что там заперто. Но я знаю, что через неё ходят на ферму. Тайком, чтобы охрана не видела. Не бойтесь!

И Гаврилка первый выбежал из детской. Алиса с Денисом, не теряя времени, ринулись следом. По пустым коридорам и лестницам особняка все трое проследовали до выхода, и Гаврилка потрепал по холке подбежавшего ротвейлера.

— Джек, фу! Фу, тебе говорят! Уйди!

Мальчик оттолкнул здоровенную псину. Ротвейлер, недоверчиво поглядев на чужаков, всё-таки убежал по садовой дорожке в густую темноту.

Солнце уже село. Алиса словно впервые в жизни увидела бархатное небо в иголках далёких созвездий и тоненький растущий серпик на горизонте. Было, как и вчера, очень жарко, сухо, дымно. Алису прошиб пот, ноги задрожали, но она преодолела слабость. Только бы Гаврилка не испугался и не передумал! И не вернулась бы раньше времени его бабуля с бандитами…

Они пронеслись мимо роскошных клумб, полезли в кусты, над каждым из которых горел фонарик. Тут же из травы возник ещё один ротвейлер, размерами поменьше первого.

— Лайма, фу! Это я!

Гаврилка потрепал собаку между ушами. Лайма, изнемогая от желания разорвать чужаков в клочья или хотя бы загнать их обратно в дом, всё-таки выполнила команду хозяйского внука.

— Лежать! Тихо!

— Собак всего две? — Раздвинув кусты, Денис подошёл к калитке.

— Три… или четыре. Они меня любят. — Гаврилке было приятно демонстрировать свою власть над свирепыми псами. — А до леса пешком пойдём? — Ему не очень-то хотелось бежать через луг.

— Только пешком, иначе Йети рассердится, — предупредила Алиса.

— Открывайте!

Гаврилка указал на дощатую дверцу. Она и впрямь использовалась работниками Ксении Ивановны очень часто, потому что тропинка не заросла, а петли были обильно смазаны машинным маслом.

— Куда идти надо?

Они оказались на том самом поле, где провели прошлую ночь. Но куда идти сейчас, Алиса и Денис не представляли. Если Ирина хватится Гаврилки, она сейчас же поднимет тревогу, и с собаками их нагонят за несколько минут. Поэтому надо торопиться, бежать к лесу как можно быстрее. За Гаврилку Алиса не беспокоилась — его быстро обнаружат. Нужно только успеть исчезнуть самим…

Взяв хозяйского внука за руки, они побежали по лугу между стогов. Всё происходило как будто во сне — тихо и красиво. Сзади, за усадьбой, всё ещё догорал закат, а напротив всходил месяц. Впереди же, у леса, сгустилась темнота.

Они уже проделали половину пути до леса, и вдруг в вечернем безмолвии возник новый звук. Алиса уловила шум мотора, а Денис, оглянувшись, увидел не один, а целых три джипа. Ксения Ивановна вернулась раньше, чем её ждали в усадьбе, и опять нужно было бежать — иного выбора не оставалось.

— Давай скорее! Скорее в лес!

Алиса тянула мальчишек за руки. Денис, забыв о боли и усталости, мчался по колкой стерне, а Гаврилка вдруг заплакал.

— Не пойду! Не хочу туда! Я боюсь! Пойдёмте домой! — И, усевшись под стог, закрыл уши ладошками, зажмурился.

— Ну и оставайся! — Алиса не собиралась его уговаривать. До спасительно леса было уже близко.

Пока Гаврилка вернётся в усадьбу, они окажутся в безопасности. Ксения Ивановна, конечно же, приведёт бандитов в комнатку и увидит, что пленников там нет. Но ведь надо ещё догадаться, что они ушли с Гаврилкой за усадьбу. Для этого фермерша должна будет обнаружить исчезновение внука, но горничная не обязательно сразу доложит ей, потому что сама пока ничего не знает. В любом случае, следует поторопиться — ведь сейчас они не принадлежат себе. Они несут сведения о банде, которую непременно нужно уничтожить. Денис, пока они ехали до Малой Вишеры, рассказал, что у Оксаны Валерьевны есть классный шеф, который ничего не боится и всё может.

— Вы зачем туда бежите? А я?.. Вы меня бросили?! — закричал Гаврилка.

Но в усадьбе его вопль вряд ли услышали — голосок у ребёнка был слабенький. Впрочем, в вечерней деревенской тишине все звуки многократно усиливались, и горький обиженный плач прозвучал неожиданно громко.

Внук фермерши напрасно топал ногами, ревел и показывал вслед убегающим язык. Потом Гаврилка, сообразив, что его подло обманули, бросился назад в усадьбу, горя желанием всё рассказать бабушке. Он только не мог взять в толк, как эти двое попали к ним в дом, что они там делали. И почему бабушка Ксюша, которая никому не разрешала приходить к внуку в гости, вдруг оставила этого Дениса и большую девчонку Алису у них в доме, да ещё позволила им заходить в детскую. И почему строгая горничная Ирина не защитила его от обидчиков?..

Спотыкаясь и падая, царапая руки о стерню, разбивая худые коленки, Гаврилка бежал к родной, светлой и тёплой усадьбе. Только теперь он понял, как права была бабушка, не выпускавшая его за ворота. Он не послушался, за что и был наказан. Пусть бабушка его ругает, пусть даже отшлёпает. Он заслужил. Гаврилка ревел во весь голос. По лицу его текли слёзы и сопли. Кулачки, судорожно стиснутые от обиды, месили пропахший скошенной травой тёмный воздух.

Его жестоко обманули. Нет в лесу никакого Йети! И не вернёт он маму с папой! Мечта окончательно разбилась. Осталась у Гаврилки теперь только любимая бабушка, которая вернулась из далёкого Петербурга.

А Алиса и Денис, раздвигая ветви кустов, сползли в текущий по лесу ручей. Он обмелел этим засушливым летом, но всё равно мог спасти беглецов. Ни одна собака теперь не способна была взять их след. И сообразить, в какую сторону направились беглецы, охранникам фермерши будет трудно. Но ночевать в лесу всё равно нельзя. Нужно выходить на шоссе, к людям.

Шоссе здесь недалеко, потому что сутки назад удалось дотащиться до стогов минут за пятнадцать. Вроде бы в эту сторону нужно идти, в крайнем случае, сориентироваться по шуму моторов. В ночном безмолвии гудки электровозов слышались отчётливо — значит, и к железной дороге реально выбраться. Но что там делать? Опять сдадут в милицию, а у них уже лежит ориентировка. Заколдованный круг, сказка про белого бычка…

— Шоссе там! — Денис замер по щиколотку в воде и чихнул.

— Слышу! — чужим, грубым голосом ответила Алиса и чихнула тоже.

Потом она дотронулась до лба мальчика и отдёрнула руку. Денис тоже весь горел, и из глаз его текли слёзы.

Они оба больны, и дальше идти не могут. Лишь бы выбраться на шоссе, а там будь, что будет. Надо взять Дениса на руки, а она не в силах сделать это. Самой бы не упасть… Никогда бы не подумала, что окажется слабачкой, не способной пройти километр-другой. Но после того, что с ними произошло, ждать чего-то иного было бы глупо.

Они прекрасно держатся, ведут себя смело и находчиво. Другие давно бы сошли с дистанции и сдались — если не бандитам, то властям. Но для чего же тогда преодолели больше половины пути? И чем дальше они продвигались, тем горше было думать о провале. А теперь они и вовсе не имеют права отступать. Вот только проклятая болезнь ни к чему, но по-другому кончиться и не могло. Они же не железные. И гонки эти действительно на выживание, только в случае проигрыша им грозит гибель. Самая настоящая, не понарошку…

Путники выползли на шоссе буквально на карачках. И устроились под кустами, уже не обращая внимания на проносящиеся легковушки, грузовики, трейлеры и автобусы. Ночь была тёплой, безветренной, ясной. И вполне можно провести её здесь, пусть даже в канаве. Если бы не погоня, которую, наверное, уже снаряжает милосердная Ксения Ивановна! Если бы не боль, не жар!

— Мотоциклы едут, вполголоса сообщил Денис.

Он поднял взлохмаченную голову и прислушался. Действительно, из мерного гула шоссе выделялся, усиливаясь с каждой секундой, отдалённый треск мотоциклетных моторов. Кажется, звучала и песня, исполняемая хором, под грохочущие аккорды. Через минуту вспыхнули фары, и сидящих на обочине обдало смогом. Алису затошнило, но у неё уже не было сил пошевелиться. Денис, обхватив руками мокрые ноги, уставился на байкеров, которые спешились и обступили их.

Будто молнии стрела Мы над трассой пролетаем. Нас дорога позвала Сквозь закат лететь в огонь. Нет борьбы добра и зла, Лишь тумана дымка таем, Только пепел и зола, Где железный мчит мой конь…

— А ну, тихо! — раздался во мраке властный мужской голос, и песня прервалась.

Наверное, магнитофон был приторочен к одному из мотоциклов. От многих мотоциклистов пахло спиртным — по своему обычаю байкеры угостились глинтвейном. Их недаром называли «ночными волками» — они вели себя на дорогах так же нагло и естественно, как грозные хищники. Позволяли себе гонять в пьяном виде, на бешеной скорости по главной автостраде страны. Гаишники боялись связываться с ними, предпочитая пропускать банду на колёсах без задержек и штрафов.

Наконец, Алиса нашла в себе силы приподнять голову и рассмотреть байкеров, полукругом обступивших их с Денисом. Все они были в кожаных куртках с заклёпками, в рубашках «Харлей Дэвидсон» и комбинезонах. Кое-кто всё же защитил голову шлемом, но большинство жиганили так, безо всякой защиты. Одежда байкеров была разрисована языками пламени, черепами и костями. Так же устрашающе смотрелись перстни, цепи с подвесками и прочие массивные украшения. Толстый байкер с совершенно лысой головой, в ботинках с железными носами, в клубном жилете, перчатках и куртке-косухе, коротко свистнул сквозь зубы, подзывая кого-то.

Многие парни были в косынках, с длинными, забранными в хвосты волосами. Девицы, наоборот, остриглись очень коротко, почти наголо. Многие из них щеголяли в коротких юбчонках из кожи неизвестных животных. Юбчонки едва прикрывали интимные места, а груди буквально вываливались наружу из-под курток. На каждом мотоцикле поблёскивала тяжёлая цепь с квадратным замком.

Сейчас, против обыкновения, байкеры и их раскрашенные «тёлки» выглядели серьёзными, даже печальными. Они стояли около двух несчастных, которым некуда было идти. Они вопросительно смотрели на своего лидера, который и приказал вырубить магнитофон. Лихачи, наводящие треском моторов и светом фар панику на обывателей, поклонники тяжёлого рока и экстремалы по жизни, сейчас растерялись, как дети.

— Ну, чего тут у вас?

Байкерский лидер, наклонив мотоцикл в сторону, припал на одну ногу, снял шлем. Лысый толстяк сказал ему что-то на ухо.

Предводитель бы возрастом около сорока. Тоже в коже и фурнитуре, с длинным, почти до пояса, хвостом, с усами и жидкой бородкой. Алиса отметила острый взгляд прищуренных глаз, добрую усмешку на губах и залихватскую удаль во всём его облике. Мужчина был в высоких сапогах, тоже с металлическими носами, которыми так эффектно чиркал об асфальт, в кожаных крагах, в перчатках, широкоплечий и быстрый — настоящий супермен. «Реально крутой чувак», как называли таких мужиков в лагере и на воле. Но, сразу видно, что мужик просто играет роль. И вот его точно можно попросить о самом главном…

Алиса шевельнулась в свете многочисленных фар, попробовала встать.

— Я вижу, что вам нужна помощь, в том числе и медицинская, — сообщил старшой служебным, совершенно трезвым голосом. Выглядел он при этом довольно уныло. — Вы оба больны, и серьёзно.

Байкер стащил перчатки, оставил свой мотоцикл «Судзуки Интрудер», и высокая девица тут же схватила его за руль. Мужчина подошёл к беглецам.

Денис безучастно смотрел на эту колоритную компанию. Он без сопротивления позволил потрогать свой лоб, пощупать пульс. Так же смирно вела себя и Алиса. Главный байкер хмурился, а остальные молча ждали его решения. Больше всего Алиса боялась, что скоплением «ночных волков», почему-то прервавших свой мотокросс, заинтересуются гаишники, и тогда всё пропало.

— Вам сюда «скорую» вызвать или до ближайшего стационара подбросить? — ядовито осведомился главный байкер. — Вы оба в таком состоянии, что ещё одна ночь на улице может стать для вас последней! Мои ребята знают, что я всегда режу правду в глаза. Как вы вообще здесь оказались?

— Мы пробираемся в Москву. — Алиса несколько раз сглотнула слюну. — У нас нет денег, нет еды. Действительно, мы оба больны. И ещё за нами гонятся бандиты. Мы оказались единственными свидетелями двойного убийства, поэтому нас хотят уничтожить. По нашему следу пустили милицию, и теперь нас ищут практически все. Умоляю, помогите нам, не вызывая никаких «скорых»! Я вижу, что вы добрый и порядочный человек. Спасите хотя бы ребёнка! Это не бред, я говорю чистую правду! Мы сейчас не можем добраться до Москвы — нам надо отлежаться, отдохнуть. Только не сообщайте о нас никуда! Жизнью своей клянусь — мы ни в чём не виноваты!

— А я их видел по телику! — сказал из темноты ломкий юношеский тенорок. — Значит, это вы и есть? Вожатая и пацан из лагеря?

— Да, мы! Только там говорили неправду… Я не сумасшедшая, и ребёнка не похищала. Я спасала его от смерти, его и себя! Нас оклеветали, чтобы люди боялись, чтобы они нас выследили и выдали. Нам очень надо в Москву, только там наше спасение. Умоляю поверить мне — в такую минуту не лгут!

— Алиса Янина? — Лидер продемонстрировал феноменальную память. — Я тоже слышал. Разрешите представиться — Александр Коваленко. Я не могу сейчас сказать, верю вам или нет. Мне это безразлично. В данный момент вы нуждаетесь в срочной помощи, но оказать её прямо здесь невозможно. Раз просите не сообщать в милицию, не сообщу. Мы следуем на Воробьёвы горы. Давно не видели коллег из Москвы, очень хотим пообщаться. Вас не могу взять с собой, потому что вы просто не доедете. Я потерял своего сына почти сразу же после его рождения и потому не хочу гибели других детей. У вас есть матери?

— Есть, — ответила Алиса. Денис молча кивнул, сморгнув слезу.

— Значит, я обязан вернуть им вас невредимыми. Они рожали для того, чтобы вы жили. И никто не смеет прервать вашу жизнь в самом начале. Значит, так! — Коваленко повернулся к своим «ночным волкам». Те изготовились выполнить любой приказ обожаемого лидера. — Мальчика привязать ко мне ремнями. Он едет со мной. Смотри, Денис, держись крепче, несмотря на ремни. — Коваленко запомнил и имя ребёнка. — На нашей скорости всякое случиться может. А ты, Дмитрий, — он посмотрел на рослого байкера в цветастой косынке, — возьмёшь девушку. Её тоже к тебе привяжут. В таком состоянии надеяться на свои руки нельзя. Больные могут потерять сознание. К сожалению, место, куда мы вас повезём, находится далеко отсюда, уже в Московской области, и добраться туда нам нужно без происшествий. На рассвете мы должны быть уже там. Поскольку вас ищут, днём двигаться опасно, может остановить ГАИ. Но если довезём вас до места, оттуда уже не выдадут. Там живут люди не робкие, они держать удар умеют. И, по крайней мере, несколько дней у вас будет. А там разберёмся!

Коваленко отстегнул свой ремень, кинул его Дмитрию. Потом подхватил Дениса, усадил его на заднее сидение своего мотоцикла и стал ждать, когда ребёнка к нему привяжут. А после и Алису приторочили к «Харлею» Дмитрия две девушки в коротких юбчонках и высоких сапогах, гремящие обильным металлом на шеях и запястьях.

Через пять минут банда «ночных волков» сорвалась с места и с диким рёвом устремилась к Москве, чтобы вовремя успеть на фестиваль.

«Если вы читаете эту надпись, значит, моя сучка опять свалилась с мотоцикла!» — разобрала Алиса надпись на кожаной спине Дмитрия, блаженно улыбнулась и закрыла глаза.

Глава 4

Сухой кряжистый старик с огромными руками и крупной головой, одетый в синюю байковую больничную пижаму, брёл с эмалированным бидончиком по черничнику, но за ягодами наклонялся редко. Для того чтобы набрать побольше, нужно было пройти в своё, заповедное место. И старик решил идти туда, потому что делать в интернате с завтрака до обеда ему было нечего. А других развлечений, кроме этих вот одиноких прогулок за забором интерната, семидесятилетний вор в законе не знал.

Телевизор смотреть он не любил, да и не найти было утром заслуживающих его внимания передач. Картишки, домино и прочие пенсионерские радости достали его ещё в тюрьмах и колониях. Признавал только шахматы, но сегодня был не в настроении. В это воскресенье ему хотелось побыть одному, подышать лесным воздухом, посидеть под сосной на травке.

О таких прогулках старый вор мечтал уже давно, и до сих пор не мог поверить, что его мечта сбылась. Грибы, ягоды, иногда рыбалка — что ему ещё нужно? Ни жены, ни детей-внуков, как и положено у «законников», у него не было. Койка в интернате — всё же не шконка. Другой свободы бывалый зэк Пётр Тимофеевич Грилёв по кличке Плешивый не знал и не хотел знать.

В юности и в зрелом возрасте он тянул всё, что блестело, а после на этапах уже тридцать лет лишился волос. Сейчас-то Плешивый и гвоздя не украл бы — решил на склоне лет попробовать стать честным, законопослушным. И нашёл, что это не так уж плохо. Но старые связи и знакомства Плешивый сохранял, и даже сейчас, выходя за ворота по чернику, время от времени встречался со своими приятелями и их домочадцами.

Загорелый, с голым блестящим черепом, с изрезанным морщинами лицом, он выглядел настоящим лесным человеком, хоть и родился в степном Кубанском краю. Но во время войны осиротел, сбежал из детдома, скитался по разным зонам и, наконец, осел в Подмосковье. Так случилось потому, что только этот интернат брал на постой людей со сложной биографией. И потому, что именно северо-запад Московской области наиболее подходил Грилёву. Именно таким, валяясь на нарах и слушая рёв полярного бурана, представлял он себе тихий уголок. Тот причал, близ которого должны когда-то закончиться его дни.

Он уселся на корточки под сосенку, достал толстыми пальцами с вытатуированными перстнями горсть табаку, понюхал. Хотелось курить, но нынешним жарким летом делать это в лесу запретили. Грилёв справедливость запрета понимал, и никогда его не нарушал. Он даже не брал с собой спички, чтобы ненароком не согрешить. Вот так и сидел, смотрел сквозь листву в небо, на яркое солнышко, нюхал табак, чихал. Солнце казалось отсюда звездой с шестью длинным и лучами. Оно яростно пекло насквозь прокалённую землю, и редкие дожди испарялись ещё в воздухе.

Сегодня, восемнадцатого августа, тоже в небе ни облачка. Многие старики и с постелей не встанут, разве что поесть и справить нужду. А их кодла вот так же, на корточках, усядется в тенёк смолить папиросы — на территории интерната курить разрешается. Все старики, несмотря на жару, в рубахах с длинным рукавом — чтобы не демонстрировать наколки. Конечно, к вечеру все «остограммятся», начнут мазать, спорить то есть, понтоваться, «ставить примочки»; а кто-то кому-то и вмажет. Да тут и одного обидного слова достаточно, чтобы до мокрухи дошло. Блатные хоть и старые, а горячие, и понятия для них святы. Сам Плешивый в разборках никогда не участвовал, наоборот, умел разводить стороны. Он был «ёра», то есть кручёный, битый человек, прошедший жизнь на всех режимах.

Конечно, не всегда выходило утихомирить замазчивых. В ход шли «пики» и «перья», из интерната менты увозили «дубарей». Помирали со страху тихие старушонки, которые и без того боялись высунуть нос на улицу. Кое-кто из интерната отправлялся опять в СИЗО. Все они плакали покаянными слезами, не хотели расставаться с заведением, с сестричками, с лепилами — так зэки называли фельдшеров и врачей. Кое-кто даже мастырку заделывал — в обморок падал, вены резал. Но слёзы и уловки не помогали, и старики пропадали навсегда.

Грилёв сразу же забывал про этих придурков и продолжал свою размеренную жизнь. Была у него и подруга, тоже бывшая рецидивистка Лёля. Оба жили в отдельных палатах, ходили друг к другу в гости, наносили визиты соседям — вместе и порознь. Бывало, что даже помогали ухаживать за психами, за лежачими. Особенно, конечно, Лёлька старалась, но иногда и Плешивому хотелось проявить себя с лучшей стороны. Сожительство своё они по-современному называли «гражданским браком», хотя прекрасно понимали, что это неправильно. Но изменять традициям оба не хотели, потому и не спешили оформлять отношения.

Да и зачем, ведь их жизнь после регистрации брака не изменилась бы, а выходить из интерната на волю ни Петя Плешивый, ни Лёля Жёлтая не собирались. Там у них не было ни жилья, ни родных. Они знали, что в конце концов местный парень-могильщик из тихих психов зароет их на кладбище в карьере. Поставят кресты, нацепят металлические бирки, занесут номера в книгу.

Но уже точно никто и никогда из-за них этой книгой не поинтересуется. Да и других, даже фраеров, не очень-то здесь ищут. Кто сам откинет хвост, кто повесится по пьянке, кого заделают — всё равно родственники, даже если имеются, не приедут в интернат и не попросят показать могилку. И то верно, чего взять с нищих? У них и трусы здесь казённые…

Пётр и Лёля решили всё-таки съехаться в одну комнату, взять себе трёхногую кошку. Несчастное животное искалечил надравшийся до белой горячки бывший клюквенник и барахольщик, отмотавший первый срок за убийство попа. Тот застал его в сельской церквушке во время кражи утвари. Падла откромсал кошке лапу финкой, но и сам на другой день удавился. Грилёв приютил кошку и долго её выхаживал, потому что других занятий для себя не нашёл.

Но неделю назад их жизнь круто изменилась. Ночью в интернате случился хипиш, прикатились на мотоциклах байкеры. Привезли девчонку лет двадцати и восьмилетнего пацана. Оба они были в жару, почти без сознания; девчонка оказалась ещё и пораненная. Тогда и пришлось Грилёву в спешном порядке съехаться с Лёлькой, а больным выделить свою палату. Других свободных помещений в интернате не нашлось.

Сашка Коваленко, пахан байкеровской кодлы, когда-то давно окончивший медицинское училище, в своё время принял почти безнадёжные роды у дочери директора их интерната. И в благодарность за это счастливый дед поклялся исполнять все желания Коваленко, какими бы они ни были. Схватки у роженицы начались до срока, прямо здесь, в интернате, зимой, когда никакая «скорая» не пробилась сквозь буран, а Коваленко как раз завернул в гости к Грилёву. И вот ведь как бывает — чужого ребёнка спас, а собственного потерял. В роддоме медсестра не ту капельницу младенцу поставила…

Правда, акушер до сих пор директора интерната не беспокоил. И только в прошлое воскресенье, вернее уже понедельничной ночью, привёз тех двоих. Подобрал бедолаг с дороги, замочил рога. Сказал, что больным людям надо помочь, вот только сообщать при них никуда не следует. В крайнем случае, надо связаться с ним. Сашкой Коваленко, а так — чтобы никакой самодеятельности.

— Вы сами знаете — я всякую дрянь к вам не притащу! — заверил Коваленко директора. Грилёв и Лёлька как раз освобождали комнату, поэтому всё и услышали. — За этих ручаюсь головой. Только вы уж мне их сберегите. Чтобы зэки ваши не обижали их, а старики с чистой биографией не настучали в милицию. Дней десять надо подержать их, пока не поправятся. Уважьте уж по старой памяти!

— А что это за люди, которые так милиции боятся? — удивился директор интерната, полный мужчина предпенсионного возраста. Сослали его сюда из Москвы за пьянство. Но, в целом, директор оказался дельный, заведение содержал неплохо.

— Я, конечно, приму их, не то повидал. Но всё же…

— Вы, Андрей Сергеевич, поймите, что милиция сейчас сама во многом ведёт себя как криминальная группировка. Круговая порука и с властями, и с бандитами. Ментов освобождают от наказания, чего бы они ни натворили. Карают лишь тех людей, у которых нет денег и связей. Таких, как эти страдальцы с обочины шоссе. Их преследуют не за то, что они совершили преступление, а потому, что они видели, как это сделали другие. Там мокруха была, причём двойная. Их никому нельзя показывать. Обещаете неделю покоя или нет?

— Сашка, ты не менжуйся! Мы же кенты с тобой. — Грилёв, который тащил узел со своим барахлом, вмешался в чужой разговор, что случалось крайне редко. — Извини, что вмазываюсь. Не знаю, что Андрей Сергеич тебе ответит, но сам обещаю, что ни одна сучара про твоих не тявкнет. А то со мной та блядва дело иметь будет. Мы, блатота, держим эту богадельню. И директор это знает. — Грилёв сурово взглянул на Андрея Сергеевича. Тот согласно кивнул. — Ни легавым, ли бандюкам никого не заложим, понял? Западло нам это. На моей хазе их никто не тронет. Мы легавым свой зефхер покажем. Вон, Лёлька моя за ними присмотрит, без кидняка. Галька-Дворняжка поможет. Девчонку к нам на днях привезли из детского интерната; собака её воспитала. Хорошая девка — не по-людски, по-собачьи живёт. А у собак никогда не будет такой пакости, как у людей. Собаки детей не обидят. И мы приглядим. Вытащим их, парень. Не сбляднули бы только фраера здешние!

Сейчас, через неделю, Пётр Грилёв уже знал, что обещание исполнил. Найдёныши выздоравливали, и вчера мальчонка отметил день рождения. По этому поводу зэки как следует вдели, но от драк воздержались. Надарили Дениске всяких поделок, включая пиковины, потому что всё равно ничего у них не было для мальца. Грилёв лично изъял у Дениски ножи и кастеты, оставил только безобидные игрушки, ложку и ветряную мельницу.

Сидя на корточках под сосной, он вспоминал, как они с Лёлькой попеременно дежурили около постелей метавшихся в жару девушки и мальчика, клали им на лбы тряпки с уксусом. Лёлька умело перевязывала Алисину неглубокую рану на плече, мазала её не только йодом, но и отваром из травок. Больше всего Лёльку растрогало то, что они в бреду звали своих мамочек.

Тогда Плешивый сказал подружке: «Мамочка — не мамочка, а отдавать властям их нельзя. Лучше нехай они потом к матерям тёплыми вернутся, чем сейчас — холодными». Он, старый зэк, всё понимал, потому и удерживал более эмоциональную Лёльку, которая порывалась бежать к телефону, звонить в Питер матерям этих детей.

Следил Грилёв и за тем, чтобы Галька-Дворняжка не болтала во дворе лишнего, и информация не ушла к бабкам-фраерам. Их, конечно, было запросто припугнуть. Но Грилёв не хотел рисковать понапрасну. И всё время валялась то в одной, то в другой постели трёхногая и трёхцветная беременная кошка Муська. Инвалидность, как видно, не помешала ей хорошо погулять.

Чернику Грилёв сейчас собирал для своих больных. Ходил и по малину, но почти ничего не принёс. Андрей Сергеевич Ерёмин, сам врач-терапевт, назначил найдёнышам лечение, а проводила процедуры Лёлька-Жёлтая, выплеснувшая на незнакомых детишек нерастраченную материнскую нежность. Только делать уколы вызывали медсестру, которой парочку представили как знакомых директора. Но она всегда лошила, пресмыкалась перед начальством, и вопросов не задавала. А Лёлька кипятила чайник, ночами укутывала больных в одеяла, даже раздобыла где-то редьку для растирания. И аккуратно записывала температуру больных, как велел делать Ерёмин.

Грилёв встал и отправился дальше, пощипывая чернику. Он думал о том, что по-настоящему привязался к найдёнышам и жалеет об их скором отъезде. Коваленко обещал завернуть за ними дня через три. А чего дальше-то кантоваться? Температура у обоих нормальная, только коленки дрожат, но это всегда так бывает.

За всю свою жизнь Плешивый не чувствовал себя таким нужным, как сейчас. Эту неделю он пробыл мужем, хозяином, отцом, дедом. Но детям в их богадельне находиться вредно. Надо, чтобы они и оглядеться-то не успели. И их пускай никто не видит — всё крепче будут спать…

Внезапно Грилёв услышал смех и весёлые голоса. Вспомнил, что на этой солнечной поляночке по воскресеньям собирается большая компания детей «новых русских». Парни и девчата приезжают на иномарках, жарят шашлыки. Привозят мангал с шампурами, мясо, уксус, приправы. Ищут сухую берёзу, потому что угли из неё получаются самые лучшие.

Местные жители приспособились вязанки богатеньким продавать прямо у шоссе — ту же берёзу, липу, дуб. И ведь платят, не торгуясь, — лень самим собирать и пилить. Дерево еще правильно выбрать нужно, а то не угли получатся, а фуфло одно. Дошло до того, что мужики начали продавать для пикников готовые угли. Если не терпится водрузить шампуры на мангал, можно купить пакет и уже через десять минут нанизывать мясо.

Грилёв выглянул на полянку и увидел там весьма внушительную компанию — человек десять парней и девушек. Причём шашлыком занимался только один — обожжённый солнцем, совершенно краснокожий юноша с зеленоватыми, прилипшими ко лбу волосами. Он доставал из судков замоченное в сметане розовое мясо, добавлял нарезанные кольцами лук и лимон. Рядом грелся мангал. Как и ожидал Грилёв, молодая неопытная компания решила приобрести готовые угли.

Зеленоволосый парень ждал, когда огонь сойдёт на нет. После исчезновения последнего язычка пламени и нужно было ставить шашлыки, чтобы не подгорели. Похоже, парень был въедливым и внимательным, делал всё по правилам и не забывал переворачивать шампуры. Рядом на травке стояла бутылка кетчупа. Грилёв одобрительно покачал головой и вышел на полянку.

Он уже узнал нескольких ребят, приехавших на пикник. Одна из барышень, прекрасная, зеленоглазая, со странным именем Тея бывшему вору Плешивому очень нравилась. Когда он видел Тею, то жалел, что не сбросить ему с плеч годов этак пятьдесят и не поиграть с ней в теннис.

Рыжеволосая Тея с персиковой кожей и длинными ногами, мелькая очень дорогими и модными кроссовками, носилась с ракеткой по поляне и заливисто смеялась. Солнце отражалось от её ногтей, покрытых медным лаком. Партнёром Теи был высокий тощий коммерсант, тоже в наворочанных кроссовках, но только не белого, а чёрного цвета. Костюмы этой пары сияли всевозможными лейблами «молниями» и фирменными строчками. Наверное, Плешивого возбуждал запах духов, висящий над поляной. Девушки, собиравшиеся провести здесь не только день, но и ночь, загодя окропились восточными композициями с запахом специй и сандала.

Все эти молодые бонвиваны были детьми и внуками представителей тверской и подмосковной элиты. Каждая парочка приехала на своей машине. Тут были «Опели» — «Астра» и «Корса». «Форды» — от маленького, почти игрушечного, до респектабельного джипа. Стояли на опушке и «Мерсы», «Ауди», был даже яично-жёлтый кабриолет. Каждая пара красовалась на фоне именно своего автомобиля, желая подчеркнуть его новизну и крутизну.

Владика Дунаева, парня в чёрных кроссовках, Пётр Грилёв знал очень хорошо. Его дед, проворовавшийся начальник калининской продуктовой базы, сидел с Плешивым в одном лагере, и шконки их оказались рядом. А были они разной масти: Плешивый — честный вор, «законник», а Дунаев — полный фраер. Правда, потом наблатыкался так, что любо-дорого. Откинулся, то есть вышел на волю, через три года, а Грилёв остался досиживать ещё на два. Это была его третья ходка.

Сын бывшего заключённого Дунаева сейчас работал в Тверской администрации, а сам Владик занимал немаленький пост в АО РАО ЕЭС России, постоянно жил в Конаково, где отгрохал коттедж. Тея была его любовницей, привёз её Владик из Греции или Югославии. По старой памяти дел и отец Владика ездили в интернат проведать Плешивого, который в те далёкие годы спас патриарха от верной смерти. Дунаева-старшего урки просадили в карты, а Плешивый в последний момент выиграл его жизнь у будущего убийцы. На руках у него тогда был бой колотый — карты краплёные…

Грилёв вышел на полянку, осмотрел бутылки с белыми и красными винами, водкой, коньяком. Покачал головой, но ничего не сказал. Посторонний, оказавшийся на полянке, не понял бы, почему шикарно одетые, бронзовые от загара, приехавшие на крутых «тачках» молодые люди почтительно здороваются с бедным стариком, в руках которого только бидончик с черникой. Но все смотрели на Грилёва, как на уважаемого человека, потому что он был вхож в дом Дунаевых. А Владик был среди них авторитетом и, единственный, ездил на шестисотом «мерине».

— Здрасьте, дядя Петя!

Владик, широко улыбаясь, отдал ракету своей подружке и подошёл к старику. Тот первым протянул широкую заскорузлую ладонь, ничуть не стесняясь выколотых «перстней». Владик почтительно пожал её своей ухоженной рукой.

— Привет, привет! — Грилёв доброжелательно кивнул. — Гулеваните?

— Да вот, собрались, наконец. А то всё в запарке, никакой личной жизни. — Владик надвинул на лоб козырёк фирменной бейсболки, взял Грилёва под руку. — Вы как раз вовремя появились. Останетесь на шашлыки? Ребята будут рады.

— Спасибо на добром слове, но стар я уже для шашлычков. Пойду к себе в интернат свою баланду хавать… Как отец, дед поживают? Здоровы?

— Ну, в возрасте деда здоровым быть трудно. Как говорят, скрипит, но везёт.

Владик пошёл прочь с поляны, сделав Грилёву знак следовать за ним. Оставшиеся снова занялись своими делами — стрельбой по мишеням, игрой в теннис и сокс. Старик видел, что Владик волнуется, но первый ни о чём не спрашивал. Просто шёл по тропинке следом, пока Владик не остановился.

— Как вас в лес-то пустили? — усмехнулся Плешивый, когда они уселись под раскидистой елью, от которой остро пахло нагретой смолкой.

— А мы ни у кого разрешения не спрашивали, — скривил пересохшие губы Владик и огладил лоснящуюся фирменную футболку. — Обнаружат — договоримся…

— Это верно. Вы же не бакланы какие-нибудь. — Грилёв пошевелил носком старого ботинка высохшие папоротники, палкой покопался под елью. — Ни одного грибка в августе! Пусто. Говорят, только яблоки нонешним годом и уродились. Всё сгорело.

— Удачно мы встретились, дядя Петя! — Владик оглянулся по сторонам и придвинулся поближе к Плешивому. — Батя информацию слил. Завтра к вам в интернат милиция приедет. Не думай, не гоню — источник надёжный. У вас там контингент рисковый…

— А что натворили-то? — вскинулся Плешивый. — Наши же сейчас крахи полные, смирно себя ведут. И за ворота почти не суются.

— Да не ваши! — Владик дёрнул плечом, отгоняя громадного слепня. — В Тверской губернии ментов неделю назад на уши поставили. Ещё и «братва» прочёсывала леса, с ротвейлерами на поводках. Облавы были в электричках, на шоссе, в придорожных рыгаловках. Искали «тёлку» какую-то и мальчишку. Про них ещё раньше по телику сюжет был криминальный. Показывали фотки, обещали награду за сведения. Ну, как обычно. Но взять их до сих пор не могут — не лохи оказались. В Малой Вишере попались и у Завидова, и каждый раз уходили. Они сбежали из летнего лагеря на Карельском перешейке. Коза там вожатой работала, пацан был в её отряде…

— К хвосту она его привязала, что ли? — Грилёв прищурил и без того узкие глаза, закашлялся. — Обманом, силой увела?

— Не знаю, дядя Петя. Вожатая, вроде, с крышей сдвинутой. Всё твердит, что её и ребёнка хотят убить какие-то бандиты. То ли косит, то ли всерьёз больная. Якобы они стали невольными свидетелями двойной мокрухи… Мать этой вожатой в больнице с сердцем, у парня тоже дома тарарам. На связь с родными ни разу не выходили. Вроде бы, они движутся к Москве. В Тверской губернии есть усадьба, вернее, ферма. Разводят коров, свиней, птицу разную. Даже страусов — и с большим успехом. Я лично знаком с Ксенией Ивановной, хозяйкой, и восхищаюсь ею от всей души. Человек сделал себя сам, это уж точно. Карьера головокружительная — забурела баба круто. От простой работницы фабрики «Скороход» до бизнес-вумен, ворочающей миллионами! В Завидово только с ней имеют дело — надёжный, проверенный человек. Так вот, представьте, эта парочка спать устроилась в её стогу сена. Конечно, Ксения Ивановна решила их к себе забрать. Накормить, помыть, а после родителям вернуть. Хватит, набегались! Это неделю назад было, тоже в воскресенье. Она как раз в Питер собиралась. Ну, и поехала, а этих двоих оставила дома. Возвращается — их след простыл!

— Бес полный! — расхохотался Грилёв. — Пожрали нахаляву да и когти рванули? Хату-то бикса не поставила? Не взяли они ничего? — заинтересовался старый уркаган.

— Ну, разве одежду на себе унесли, какую Ксения им дала. Они-то были в грязных лохмотьях до того, да ещё больные. Видно, боялись, что в милицию их сдадут. Сумасшедшие бывают очень изобретательны. Ведь ферма охраняется четырьмя ротвейлерами, там даже во двор не выйти. А эти умудрились просочиться в поле и смылись через лес. И снова — никаких следов…

— Ну, ёршики! Хитры! — хмыкнул Плешивый, разглядывая свои пыльные ботинки. — И ладно бы! Ксении твоей барахла жалко? Чего легавых пускать по следу?

— Да тут дело такое, личное уже… Внук у неё в усадьбе живёт, шесть лет. Представляете, дядя Петя, ребёнок в ту ночь онемел! Абсолютно. Каким-то образом он оказался в темноте, в поле, совсем один. А компьютер свой оставил включённым. Горничная слышала звук и думала, что Гаврилка у себя играет, а его в детской не было. Не знаю уж, как они заставили мальчишку вывести их за усадьбу через заднюю калитку. До сих пор полный туман, потому что внук ничего объяснить не может. И с погоней здорово задержались, так как не смогли добиться от ребёнка ни одного членораздельного слова. Он прибежал к воротам фермы весь в слезах. Дрожит, икает, показывает пальцем на лес. А потом взял и уснул, да так, что было не растолкать. Видно, что здорово его напугали. А когда потом попросили на бумаге написать, кто вывел его за ворота, накарябал три буквы — ЕТИ. Так до сих пор и не ясно, что за ЕТИ. Может быть, ЭТИ? То есть те двое? Ксения в панике — сын заболел шизофренией, теперь и внук сделался скорбным главою. Разумеется, она кликнула на помощь тверскую братву; но, видимо, время было упущено. Парочка в который раз пропала без следа. Собаки в усадьбе их не тронули — ведь рядом был Гаврилка. А потом не смогли след взять — те по ручью ушли, видимо, на шоссе, но и в Москве до сих пор не объявлялись. Насколько я знаю, милиции известен адрес, по которому они могут направиться. Из Питера, говорят, натырили. Та квартира под наблюдением, но в ней пока никого нет, и парочку как корова слизала. Вот такие дела, дядя Петя. Отец тоже был привлечён к розыску, но толку нуль. Получается, что в Тверской области их уже нет. Скорее всего, залегли в Московской, и потому решено поголовно проверить все медучреждения. Они же, как известно, больные были, да девица ещё и раненая, с высокой температурой. У обоих ноги сбиты в кровь, полное физическое и нервное истощение. Они не могли далеко уйти. Скорее всего, обратились к врачу. Но врач ничего не сообщил…

— Во отмазались! — Грилёв пожевал морщинистыми губами. — Только у нас-то, стариков, что им делать? Да к нам и не попасть никоим образом — интернат в стороне от дороги. Знать нужно, куда идёшь, иначе просто заплутаешь. А они не знают — не местные ведь. О чём базар-то?

— Я тоже думаю, что они в другое место подались. Но есть распоряжение, и его надо выполнять. Батя Ерёмина, директора вашего, знает, и хочет его заранее предупредить. Собирался звонить, но мы с вами встретились. Дядя Петя, скажите Ерёмину, чтобы он не пугался очень. Это к его работе отношения не имеет. А то менты всё крушить начнут, на откат набиваться. А так убедятся, что у вас никого нет, и уйдут, базлать не станут.

— Передам. — Грилёв смотрел на часы. «Бока» были у него хорошие, швейцарские, выигранные в «бой». — Или сегодня, или завтра утречком.

— Сейчас бате звякну, скажу, что мы перетёрли вопрос. А то ведь не телефонный разговор, ещё проблемы будут. Предупредили, то да сё. Батя-то добра желает, чтобы старики со страху с ума не посходили.

— Это они могут — у нас нервные бабки есть. Ну, пошёл я, Владик. Скажу, что менты шмон устроить хотят. Пускай наши «синие» свои железки заныкают, — пошутил Грилёв. — А то, не ровен час, опять на кичи свалятся.

— Да, конечно, дядя Петя. Лёле привет. — Владик знал и подругу Грилёва. — Жаль, что на шашлычки не остались, но вам надо идти. Приведите там всё в порядок, чтобы осложнений никаких не возникло.

— И приведём — всё чисто будет. А за привет Лёле спасибо, она бы тоже поклонилась. Ну, счастливо вам погулять!

— И вам счастливо, дядя Петя. Как-нибудь в гости заверните, или батя с дедом время выберут…

* * *

Владик вернулся на солнечную полянку, а Грилёв неторопливо направился в интернат, помахивая бидончиком. Возраст не позволял ему припустить бегом, да и годы отчаянной жизни выработали у него выдержку, хладнокровие, мудрость. Не всегда при крике «атас!» надо мчаться сломя голову. Бывает, следует себя так, будто ничего особенно и не случилось.

До завтрашнего утра времени воз, и они много успеют. Нужно только растолковать девке всё, а после собрать их в дорогу, наскрести денег. Может, кореша не всё пропили, заначили на разный случай? А вечерком Лёлька выведет горемык на трассу, поможет поймать «колёса». Лишь бы денег хватило, и водила какой-нибудь затормозил, и сукой не оказался!

В любом случае, Алисы и Дениса утром не должно быть в интернате. Кроме того, надо предупредить фраеров, чтобы при шмоне языки в задницы засунули, а «синие» и так будут держать мазу. Директора ни к чему грузить — у него и так забот хватает. Жаль только, что номера телефона Коваленко Грилёв не знал, и потому не мог передать его Алисе. У Ерёмина когда ещё удастся спросить — Он, должно быть, не раньше понедельника заявится…

Грилёв на минуту остановился, перевёл дыхание. Сказал сам себе «ша!» и снова пошёл, стараясь собраться с мыслями. Он не заметил, как вернулся к проходной интерната; не останавливаясь, миновал «вертушку». Вахтёр Поликарпыч по кличке Шнырь забивал с пациентами в «козла». Другая компания старых зэков «шпиляла» — играла в карты на деньги, чай, папиросы. За проволочным забором, огораживающим загон на территории интернатского двора, мирно паслись психи. За ними, зевая, наблюдала толстая санитарка.

По другую сторону проволочной сетки выстроились в ряд десять кроватей. Туда в хорошую погоду выносили лежачих больных, чтобы они погуляли. Относительно здоровые бабульки, заняв все скамейки в тенёчке, вязали себе носки на осень и зиму, одновременно перемывая кости всем отсутствующим.

Лёлька-Жёлтая, как всегда, сидела на корточках около крыльца, курила «Беломор» и нежила на солнышке морщинистое, как печёное яблоко, лицо. Рядом с ней стояла «банка», то есть бутылка бражки, которую варили местные старухи из ягод. Так же хорошо они настаивали водку на берёзовых почках — даже практически не пьющий Грилёв не устоял, полюбил её.

Он смотрел на Лёльку и думал, что Ольга Балашова, которая смолоду «гоняла люкон», то есть воровала в транспорте, всегда так красила волосы. Всегда в ярко-яичный цвет, за что и получила кличку. Сама-то Лёлька уверяла, что хотела стать блондинкой, а оттенок получается дурацкий из-за природной ржавости волос. Такой Лёлька была в двадцать, такой осталась и в пятьдесят пять; и в дальнейшем она не собиралась менять привычный имидж. В богадельне она считалась самой модной, раскованной и удачливой, так как жила с авторитетным мужчиной.

С кухни пахло жидким борщом, который зэки привычно называли баландой, жареным луком и пригорелым маслом. Всё было, как обычно. Но Грилёв знал, что завтра утром интернатский уклад будет разрушен. Может, на время, а, может, и всегда.

— Ну, как, много набрал? — Лёлька с интересом заглянула в бидон.

— Какое много! Потом в свои места пойду.

Грилёв потрепал по голове Гальку-Дворняжку, которая, свернувшись по-собачьи, спала у крыльца, и вошёл в корпус. В коридоре было пусто и прохладно. Санитарка тетя Паня только что вымыла пол, и линолеум влажно блестел, отражая солнечные блики.

С персоналом в интернате, к удивлению, никаких проблем не было. Блатные «грели» своих ветеранов из «общака», и какая-то часть средств перепадала медсёстрам с няньками. На работу в интернат ездили из Решетникова, Минина, Березина, а также из окрестных деревень. Сам директор имел служебную площадь в Клину, несмотря на то, что был коренным москвичом.

Грилёв неумело постучался в собственную дверь. Огляделся и удостоверился, что коридор пуст. Оно и ладно, лишние буркалы ни к чему.

— Да-да! — отозвалась Алиса Янина. — Войдите!

Пётр Тимофеевич кашлянул, приоткрыл дверь. Алиса сидела в постели и читала газету. Левой рукой она гладила трёхногую кошку. Кошка враждовала с Галькой-Дворняжкой и избегала появляться во дворе, льнула к нормальным людям.

Денис, поймав двух бабочек-крапивниц, держал их за крылышки таким образом, чтобы бабочки как будто дрались всеми своими лапками. Созерцание поединка так увлекло Дениса, что он проигнорировал появление Грилёва. Старый вор даже прослезился.

— Малец ещё совсем! — Он похлопал Дениса по плечу.

Отдохнувший, загорелый и румяный мальчик смущённо вскочил, выкинув бабочек в окно, и они радостно упорхнули.

— Здравствуйте, дядя Петя! — Денис вежливо наклонил голову.

— Добрый день! — поздоровалась и Алиса.

Она отложила газету и спустила ноги с кровати, потому что стеснялась лежать при посторонних.

— Здоровеньки булы! — на украинский манер поприветствовал её Грилёв.

Сегодня он с найдёнышами ещё не встречался. А ведь привык к ним, как к родным, и сейчас изо всех сил духарился, стараясь казаться бодрым.

— Вот, чернички вам принёс. Мало, правда, но ничего. Всю пособирали…

— Спасибо. — Алиса взяла бидончик. — Ешь, Дениска, только вымой сперва.

— Я тебе отложу в блюдечко! — Денис не мог оставить вожатую без ягод. — Тебе тоже нужны витамины.

— Я сам помою, — сказал Грилёв, вставая со стула. — А вам лучше покуда в коридор не высовываться. Опасно это.

— Почему?! — испугалась Алиса и выпустила из рук кошку, которую всё время гладила, чтобы успокоиться.

— Да так вот… — неопределённо ответил Грилёв. — Базар… разговор есть. — И шагнул к двери, взяв у Дениса бидончик.

— Какой разговор?.. — обмерла Алиса.

Отвыкнув за неделю прятаться и бегать, вновь поверив в свои силы, обретя достоинство, она мучительно не желала возвращаться в прежнее состояние.

— Важный. Погоди, я только чернику помою.

Грилёв, который ранее никогда так не поступал и ел ягоды прямо с кустов, решил ещё раз обдумать то, что скажет Алисе. Надо девку не напугать, потому что она уже всполошилась. Необходимо действовать быстро, но в то же время аккуратно, разумно.

Когда Пётр Тимофеевич вернулся, Алиса уже надела кроссовки и причесала отросшие блестящие волосы. Огромные чёрные глаза её встревоженно смотрели с бледно-смуглого лица; сейчас Алиса была особенно красива. Денис устроился на своей койке, скрестив ноги по-турецки. Отсыпав Алисе ягод на блюдце, он тут же запустил руку в бидончик, запихал себе в рот горсть черники.

— Что вы хотели сказать? — Алиса гладила кошку с такой нежностью, будто простецкая рыже-чёрно-белая Муська была аристократических кровей. — Почему нам нельзя выходить в коридор? Мы же раньше это делали.

— Температура-то как у тебя? — Грилёв тёр и тёр седую щетину на щеках. — Ешь, ешь чернику. Для здоровья-то тебе как раз.

— Температура нормальная, и у Дениса тоже. Только ещё слабость остаётся, но это ничего. Мы в порядке. — Алиса постаралась улыбнуться.

— Одыбали, стало быть. Ходить можете. — Грилёв опять раскашлялся в кулак. Алиса молча кивнула, уже начиная догадываться. — Тогда ничтяк. Слушай, девка, внимательно. Я в делах ваших волоку — так уж вышло. Сашка Коваленко обещал забрать вас двадцать первого, через три дня. А до тех пор он с мотоциклистами своими где-то гонять будет. До Курска, что ли, или до Орла, я не понял. И все бы не против вас здесь подержать, да вот беда какая вышла. Фермерша-то козырная, из Завидова, подняла на ноги и бандюков, и легавых. Коны, связи у неё везде. Всю неделю, оказывается, вас с фонарями ищут. И в Тверской области, и в Московской. Дымок, слушок вонючий порхает. Я сейчас со знающим человеком говорил — не членоплёт какой, вверить можно. И я подкеросинил маленько, подзапутал его. Ему и невдомёк, что вы у нас кантуетесь. Он и рассказал мне всё. Завтра менты со шмоном сюда завалятся, так что канать надо вам по запарке. Нельзя оставаться, девка. Ксив у вас нет. Если найдут, васер голый. Тебя-то точно в «Кресты» окунут. А я там чалился — блюю до сих пор. Фермерша пеной исходит — внук-то у ней вольтанулся, совсем говорить перестал. Умом, стало быть, тронулся. Грешат, что вы его напугали так. Сын у ней прибабаханный, вот и внучонок тоже. А у фермерши наверху схвачено всё. Прибрать она вас хочет… Виноваты мы перед Сашкой Коваленко, что не соблюли вас до его возвращения, но делать нечего. И его подставлять — какой понт? Да, вот ещё!

Грилёв посмотрел в Алисино окаменевшее лицо, в её полные отчаяния глаза, и не смог унять дрожь в руках, в коленях.

— Тот человек сказал, что хаза московская, куда вы пилите, легавыми пасётся. Надыбали её как-то. Так что суйся туда вблудную. Курвы везде сыщутся, не одна твоя следачка. Высмотри, что да как. Поняла? Ну, вижу, сквасилась… Вы ж фартовые ребята!

— Я не могу больше!..

Алиса еле шевелила губами. Дениса пока, вроде, не вникал в их разговор, но и ему предстояло вскоре вновь бежать, скрываться, страдать.

— Коваленко обещал помочь нам, отвезти в Москву, дать крышу над головой. Мы могли бы дождаться в безопасности того человека, к которому направляемся. Коваленко хотел нас ночью на мотоцикле в Москву привезти и поселить у своих друзей-байкеров. А как мы до Москвы доберёмся, Пётр Тимофеевич? У нас нет денег, и никого знакомых там…

— Ну, девка, надо рогами-то шерудить! — Грилёв старался говорить сурово, даже жёстко, но голос его предательски срывался. — Не след вам в лесу три дня жить. И повязать вас там легавые могут. Я бы дал номер Коваленко, но нет его у меня. Директор наш, Ерёмин Андрей Сергеич, знает, но сегодня он не приедет сюда — выходной, воскресенье. Да и забздеть, испугаться может. Заметут вас здесь — лучше будет? И директору небо с овчинку покажется. И на Сашку Коваленко могут выйти. Скажут, что скрывал вас, бежать помогал. Медпомощь оказывал опять же… И в ментовку не слил, как положено. Так что ты не только о себе и Дениске думай, но ещё и о других, у кого задница задымиться может. Они ж как подельники твои пойдут.

— Откуда же там адрес знают? Ах, наверное, мать Дениса сказала! Та женщина, к которой мы едем, её хорошая знакомая, и только к ней в Москве Денис может обратиться… Но всё равно как-то нужно с ней связаться. Без неё мы ничего не добьёмся, а вернуться в Питер тоже не сможем…

— Девка, слушай меня внимательно! — Плешивый привстал со стула, через окно осмотрел двор, но ничего подозрительного не обнаружил. — Мы с Лёлькой хрустиков тебе насобираем. Не знаю, сколько найдём. Пьют у нас по-чёрному, порчушек много. Но сколько-то дадим вам, обещаю. Одёжки нет для вас — ни одного гнидника, как на грех. Кони, обувка то есть, какая-никакая есть у вас. Пойдёте так, чего ж делать. Как только сможете, барахлом разживётесь. По этому вас узнать могут. Лёлька отведёт в темноте до шоссейки, поможет «тачку» поймать. Проканаете как-нибудь. Лёлька в народе толк знает. Найдёт такого водилу, чтоб вас не сдал. До Москвы доедете, а оттуда легавой своей позвонишь. Узнаешь, в хате ли она. Скажи, что пасут жильё. Ничтяк, кинем их через плешь! Не фраера. А Коваленко-то вам и не найти будет, если Ерёмин не приедет вдруг и адрес его не скажет. Не заслабь только, девка! — Грилёв легонько потряс Алису за плечо. — Дыши ровнее. Вы, считай, уже в Москве. А мы тут скажем, что не было никого. Будут буровить — в несознанку уйдём. Я перетру, с кем надо. Ты за интернат не беспокойся. Думай лучше, как в Москве жить-поживать…

— Мне страшно, — честно призналась Алиса. — Вот теперь мне по-настоящему страшно. Когда мы шли, бежали на стрессе, в каком-то тумане, мне некогда было думать. Теперь же я не представляю, как вновь окунусь в этот ужас. Но, в то же время, я понимаю, что здесь оставаться никак нельзя. И мы обязательно уйдём.

— Вы, девка, многим на мозоль наступили. Потому линять вам надо. В Питере, в Твери, в других всяких местах засветились. А «братва» вся меж собой повязана. Ей без разницы, где вас искать. Будь уверена — и в Москве поджидают. Только не знают, когда и как вы там нарисуетесь. Устроят вам палево у хазы той легавой. Но я-то знаю, что вы невинно страдаете. Да что вы сделать-то могли — девчонка и пацан малолетний? Я бы дал вам адресок, и маляву с собой. Форточник один, кореш, живёт в Москве, в Кузьминках. Смолоду вместе работали. — Грилёв выразительно взглянул на Алису. — Но то — дело прошлое. Боюсь только, что и сейчас мусора к нему пожаловать могут, потому только соберу вас в дорогу. В крайнем случае, можешь на бане к бродягам притусоваться. Ваше дело справедливое, вам фарт пойдёт. Вы за правду страдаете, вам многое простится. Уж если одно у людей отнято, другое возвращено должно быть. Сашка-то Коваленко уважает вас, а это дорогого стоит. Прокоцанные вы уже, хоть и малые. Сашка — кандидат наук. Умный, а не брезгует нами. Многое понимает, да не всё. А теперь я от себя скажу. Пусть я — Петька Плешивый, вор, «законник», рецидивист, но вам добра желаю. У меня тоже сердце есть. Мы с Коваленко в том родня, что оба не любим приказы дурацкие — всем быть такими-то и поступать так-то. Фуфло! Что фартово для одного, для другого — амба. Я вот к чему — жизнь надо ясно видеть, а не сквозь цветные стёклышки; и подходить к ней соответственно. Хрустиков нет у вас, взять негде. Нужно будет вертануть, чтобы выжить — берите! Грабки не отсохнут. Но только не у бедных, не последнее. Вы заранее грехи свои искупили, и потому ответ держать не будете. Слушай меня, девка, я жизнь прожил, многое повидал. И я правду говорю. Люди вам много зла сделали, замутили поганку, и отныне вы сами вправе казнить или миловать. Одно только условие… — Грилёв опять со свистом закашлял в кулак.

— Украсть? — Алиса поняла, что хотел сказать старик. — Я не могу! Не имею права!

— А кто эти права дарует, девка? Не вертанёшь — не выживешь, — жёстко сказал Плешивый. — Права берёт тот, кто не бздит. По-твоему, пусть пацан голодает? И сама ты? Вам одёжа новая нужна, хаза, пожрать чего. Или лучше побираться? — В голосе Грилёва прозвучала презрительная усмешка. — Или натурой платить? Настоящий человек должен жить по понятиям. «Не верь, не бойся, не проси!» — только так! Да, вот какое условие. Папка с мамкой твои живы?

— Да, оба, — растерянно ответила Алиса, хотя давно уже ничего не знала про отца.

А теперь и насчёт мамы неизвестно. Можно представить, как она себя чувствует, когда от единственной дочки две недели нет вестей…

— А у тебя? — Вор притянул к себе Дениса, посадил на колени.

— У меня только мама.

Денис давно всё понял и потянулся за своим единственным костюмом, в котором убежал от фермерши. Все остальные его вещи пропали по дороге.

— Отец-то был у тебя? — продолжал допытываться Грилёв.

— Был. Погиб на морских учениях. Мы с мамой к нему на могилу ходили три раза.

Денис уже привык отвечать любопытствующим и потому не демонстрировал никаких эмоций.

— Значит, сирота ты, пусть и не круглый. И у меня в войну родители погибли. Отец — на фронте, под Сталинградом. Мамку из «мессера» расстреляли. И потому мне в жизни фартило. Тебе тоже подфартит, пацан. Защитить тебя некому, потому тебе другая защита дадена. Ладно, огольцы, пойду я. Надо с Лёлькой пошептаться, насчёт хрустиков договориться. А уж я по-своему, по-блатному помолюсь за вас. В Бога-то давно уже не верую. Мамка с крестиком на шее была, когда её фашист очередью прошил. Чем баба-казачка так Бога прогневала? Она ж тяжёлая была, отец после ранения завернул на пару дней перед новым, сорок вторым, годом. А она рожать должна была через месяц. Брат ли, сестра ли вместе с ней тогда погибли, не знаю. Но остался я один с той поры. А мамка-то, Катерина Игнатьевна, на шлях вышла беженцам хлеба до молока дать. Тут «мессеры» налетели. Не уберёг Господь… Я видел всё, десять годов мне было. Самого тогда задело, как тебя сейчас, потому и жалею. Первый мой шрам, а сколько их потом было, девка! Но Лёлька моя вон Николу-Угодника на стене держит. Хочет, чтобы вы помолились. Вдруг чудо случится? А я думаю — не нужно. Ваша правда с вами. Не заочкуйте только, ничего не бойтесь! Держите фасон! Очень уж много всякой мрази к вере приходит, когда слезу надо выжать, срок скостить. Что ж тебя вера не посетила, когда бомбил да втыкал? Грабки твои не отсохли? Я-то в детдоме тырить начал, потом сбежал — вольная жизнь поманила. Мора, цыган то есть, увёл меня с собой. Я-то вахлак полный был. Сперва на вассере стоял у магазинов; на майдане, на рынке работал. И Лёлька тоже… Мать её любовник под поезд кинул, без ног осталась. Лёлька её кормила, тырила в трамваях, потом — в поездах на доверие. Но Бога в свои дела мы никогда не впутывали, сами за всё отвечали. Много сирот вроде нас по прямой дороге пошли, и винить нам некого, кроме самих себя. Но если ты захочешь на дорожку помолиться, к Лёльке приходи. А я думаю — так масть пойдёт.

— Нет, Пётр Тимофеевич. Я не буду… Не могу. Не слышу в душе зова. Наверное, сама успела слишком много понять. — У Алисы почему-то перехватило горло, защипало в глазах. — Спасибо вам за всё!

— Не за что пока. Потом скажешь, если жива останешься. Поесть вам Лёлька принесёт. А вечерком, как стемнеет, вы уйдёте. Покуда тут сидите, не мелькайте. Я за всех-то не поручусь. Кто знает, что у них на уме? Бабки-то наши косяки давят. Принюхиваются, хиляют поблизости…

— Да, конечно. Мы сделаем всё, как вы говорите.

— Значит, вечером едем?

Денис был уже в полной готовности и жалел, что ещё так долго ждать. Как только болезнь отступила, ребёнок заскучал в богадельне и изо всех сил рвался на волю. Душа его жаждала новых приключений.

— Мы в поезде или на машине?

— На машине, — ответил с порога Грилёв. — Нельзя вам на железку, замести могут.

Бывалый урка ещё раз прислушался, тихо ли в коридоре, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. А Алиса так и осталась сидеть на разобранной постели, потому что складывать в дорогу было нечего. Оставалось только надеть мешковатый спортивный костюм, по которому ребята фермерши Ксении Ивановны смогут сразу её опознать.

Алиса всё-таки продолжала надеяться, что до вечера многое изменится. Например, приедет доктор Ерёмин, даст номер телефона Коваленко. Тогда не придётся жить на вокзале, да ещё и воровать. Теперь самым трудным будет убедить Дениса в том, что он всё-таки не имеет права брать чужое без спросу. Слова опытного мудрого старика сходу запали в детскую душу. Денис уверовал в своё особое предназначение, в какие-то милости судьбы.

Девушка надеялась, что пока она находится рядом с мальчиком, он преступления не совершит. Но потом, когда они расстанутся, Денис тоже должен помнить, что он — порядочный человек, потомок дворян Оленниковых. И никто, даже Пётр Тимофеевич Грилёв, не может перевести его через ту черту, за которой начинается дорога к пропасти…

* * *

Солнечногорск они проскочили ещё ночью, а утром прибыли в Зеленоград, конечный пункт назначения. Старенькая «Ауди», которую выбрала на трассе Лёлька-Жёлтая, направлялась именно труда. За рулём сидел интеллигент средних лет, рядом — его жена. Чета возвращалась домой, и именно их, как заправский гаишник, оценила Лёлька. Втроём они стояли в жаркой темноте у обочины, и в вышине, над верхушками сосен, плыла луна.

— Вон, глядите, как «пенсионер» едет, а не старый ещё! «Тачка» дряхлая, стиль вождения не рисковый. Похоже, такой вам и нужен. Очкарик — книжки, видать, всё время читает. Не донесёт, постыдится. Такие в ментовку не бегают — брезгуют стучать…

Алиса и Денис топтались около Лёльки, возложив бремя поисков на неё. Трассовая воровка, она великолепно изучила психологию и водителей, и пассажиров. А беглецы вспоминали такую же тёмную и душную ночь неделю назад, когда на бешеной скорости мчались по шоссе.

Обоим казалось тогда, что байкеры мерещатся им от жара. А на самом деле их не существует. И ночной полёт — тоже плод больного воображения, продукт деятельности отравленного токсином мозга. Впечатление усиливал байкер неопределённого пола, рассекающий по шоссе на «Ямахе» в маске скелета, с длинными белыми волосами.

Они плохо помнили, как прибыли в интернат, как те же самые байкеры волокли их до коек. А очнулись через два дня в светлой тесной комнатке. Рядом сидела тётка с жёлтыми волосами и морщинистым лицом кирпичного цвета. После вошёл лысый высокий старик, хитро прищурился и ласково потрепал Дениса по голове. А Алисе протянул свою огромную лапищу, синюю от татуировок, и крепко пожал её вялую, влажную от пота руку.

Как потом оказалось, свою «одиночку» пожертвовал им Пётр Тимофеевич Грилёв. И он же, спустя пять дней, вручил несколько «стольников», набранных по дружкам, лично Алисе.

— Больше нету. Извини, девка, пропили всё. Тут только чтобы с горем пополам до Москвы доехать. А директор наш. Ерёмин, заболел, как на грех. Не знаю, что с ним приключилось, — может, в запой сорвался. Так что номера Сашки тебе уже не узнать. Но ничего, девка, не пропадёшь. Главное — помни, что я тебе говорил. И пацан пускай помнит. Смышлёный он не по годам. Я тоже таким был…

Пока ждали подходящий автомобиль, Лёлька рассказала о своей методике. Кроме «пенсионеров», она выделяла из массы водителей ещё «профессионалов», женщин и «чайников», «кидал» и «начальников». Алиса с Денисом уже приготовились долго слушать байки, но тут появилась та самая «Ауди». Лёлька, моментально оценив шансы, подняла руку, голосуя. Автомобиль послушно затормозил.

Лариса и Виктор Гладких, в прошлом инженеры-программисты из Зеленограда, ныне сотрудники одной из мелких частных фирм, сразу же согласились подвезти путников до своего дома. После отпуска они радовались любому заработку и никаких вопросов не задавали. На постах ГИБДД их не останавливали — возможно, сказалась воскресная усталость милиционеров. Правили супруги попеременно, а Алиса с Денисом дремали на заднем сидении, как дети почтенной четы.

Лёлька, помахав найдёнышам на прощание, ушла обратно в интернат. Нужно было до утра перенести вещи Грилёва обратно в его комнатёнку, дабы ничто не напоминало о недельном пребывании знаменитых гостей.

Когда подъезжали к Зеленограду, Алиса проснулась и услышала, как Денис рассказывает супругам Гладких что-то очень смешное. В предрассветном дымном мареве «Ауди» плыла к городу, состоящему из высоченных домов, еле заметных, несмотря на свою величину. Дом Гладких был уже близко. Но всё равно супруги воодушевлённо жевали, и Денис от них не отставал. Пассажиры за ночь успели подкрепиться несколько раз. Алиса сначала отказывалась, а потом сдалась — после болезни у неё появился нешуточный аппетит.

К концу путешествия было проглочено всё — жареная курица, бутерброды с колбасой и сыром, огурцы, помидоры, баклажаны, шоколадки и мандарины. Чаю в термосах на всех не хватило, пришлось покупать пепси-колу и минералку. Похоже, чета Гладких любила поесть, и не угостить при этом пассажиров было неудобно.

И вот теперь, рано утром, опять началась трапеза. По всему салону раскидали фольгу, тут же валялись гигиенические салфетки и полиэтиленовые пакеты. Узнав, что Денис позавчера отметил день рождения, Лариса тут же бросилась за новой порцией безалкогольной выпивки, а к ней купила пирожков с вареньем.

Теперь они въезжали в Зеленоград под песню «Бригантина поднимает паруса» — такова была традиция, ещё с давних, студенческих времён. Денис болтал, сунув голову между сидящими впереди Ларисой и Виктором. Алисе было не проснуться, и она, улыбаясь, вполуха слушала, пыталась уловить смысл смешного рассказа. Скоро добрый сон кончится, но пока ещё можно чувствовать себя беспечной.

— Когда мне семь лет исполнилось, мы у крёстной на Урале были. Мама сказала, что в театр пойдём оперу слушать. Мы даже букет купили — здоровый такой, с лентами. Ну, какой-то дядька вышел арии петь, а сам пьяный в лоскуты. Покачался, покачался и чуть на оркестр не упал! Ну, мы и ржали! Он совсем петь не мог. Потом тётка в длинном платье вышла, извинилась за него…

— Вот это да! Это я понимаю! — возмутилась Лариса. — В театре — пьяный певец! Приобщили ребёнка к культуре! Витька, теперь я не жалею, что мы сто лет не были в театре! — возбуждённо кричала она, сверкая очками. — Ничегошеньки не потеряли!..

«Ауди» уже лавировала между «точками» в центре Зеленограда. Как оказалось, здесь даже не было улиц в привычном смысле. Нумеровались только кварталы, а после — квартиры в этих кварталах. Такого странно порядка Алиса никогда и нигде раньше встречала.

— Сегодня, кстати, девятнадцатое августа. Одиннадцать лет с того дня, когда ГКЧП объявил о переходе власти в стране в его руки. Тогда тоже был понедельник, и мы возвращались с Селигера. Лариса там и забеременела нашим сыном, но тогда мы ещё ничего не знали. И рванули к «Белому Дому»…

— Мне было десять лет, — задумчиво сказала Алиса. — Мы отдыхали под Гатчиной. Я помню, как бабушка, дедушка и мама радовались, что путч провалился. Теперь дедушка умер, а мама с бабушкой говорят, что дуры были…

— Да неужели?! — изумилась Лариса. — Да, сейчас жить трудно, даже страшно. За эти одиннадцать лет мы много раз были на грани голода, нищеты. И всё же я не хотела бы даже теперь, чтобы тот мятеж закончился удачей…

— А я бы хотела! — зло ответила Алиса.

Денис, родившийся уже после августа девяносто первого, откровенно не понимал, о чём спорят милые женщины, и глазел в окно.

— По крайней мере, я сейчас проводила бы лето по-другому. И Денис не увидел бы всего того, что ему довелось увидеть! Я не так возвышена духом, чтобы радоваться за других — тех, кто от всего этого выиграл…

Алиса понимала, что зря прёт на рожон. Что супруги Гладких, разозлившись, могут сообщить о них в милицию, особенно если посмотрели питерский сюжет. Но это вряд ли, потому что тогда они жили в палатке на Селигере. Виктор сказал, что у них полусфера — двухкомнатная, устойчивая палатка из разряда штормовых. А был ли там телевизор? Если не у них, то у соседей? Спросишь, так заподозрят в чём-то — лучше помолчать.

— История не знает сослагательного наклонения, — философски заметил Виктор Гладких. — Всё случилось так, а не иначе. И надо с этим жить.

— Вот и живём с ЭТИМ! — огрызнулась Алиса. — И я тоже… Впрочем, у каждого своя правда и своя судьба. Переубедить человека может только личный горький опыт.

— А мы тем временем приехали! — Виктор выключил магнитолу. — Здесь и живём. Сын у бабушки, а мы свободны. Кажется, вы хотели позвонить?

— Да, нам нужно сделать звоночек от вас. — Алиса подождала, когда Виктор вылезет из-за руля, откроет дверцу с её стороны.

Денис винтом вылетел из машины. Алиса выбиралась медленно, разминая ноги, которые довольно-таки сильно болели. Лариса открыла переносной холодильник, в котором уже ничего не осталось. Супруги принялись копаться в багажнике. А их пассажиры изучали пустой, залитый прохладным утренним солнцем двор, огромные дома, одиноко бредущего по асфальтированной дорожке дворника.

— Зеленоград построен на месте деревни Крюково, — сообщил Виктор. — Денис, наверное, этой песни уже и не слышал.

— «У деревни Крюково»? Слышал. Её мой дедушка под гитару пел. А что, это ещё не Москва? — разочаровался Денис.

— Нет, до Москвы ещё нужно ехать. Но регистрация у нас столичная.

Лариса явно гордилась этим. Они с мужем вытащили из багажника баулы, холодильник, рюкзак, удочки.

— Виктор с вами пойдёт. А я тут побуду. Потом, во второй заход, он заберёт и меня.

Лариса не хотела оставлять вещи даже в машине, из чего Алиса заключила, что их уже не раз обокрали.

— Пойдёмте!

Виктор взгромоздил на спину рюкзак, а в руки взял по баулу. Они с женой были похожи, словно брат и сестра, — худые, очкастые, коротко стриженые, уже здорово поседевшие. Супруги Гладких носили одинаковые джинсы, штормовки и сапоги. Даже часы оба предпочитали командирские, с компасом и подсветкой.

— Разрешите вам помочь!

Алиса взяла сумку полегче. Для Дениса ничего не нашлось, и он побежал так.

— Ну, проходи, Дэннис-мучитель! — шутливо пригласил Виктор Гладких, набирая код и открывая дверь подъезда. — Беги, лифт вызывай.

— Сейчас!

Денис пролез у него под локтём и через две ступеньки запрыгал к двери лифта. Виктор и Алиса медленно двинулись следом.

— Четырнадцатый этаж, — устало сказал Гладких, заходя в грузовой лифт.

В пассажирский все его баулы точно не поместились бы, да и для трёх человек требовалось место. Виктор ли о чём не спрашивал. Не интересовался, зачем они, без вещей, в одних только спортивных костюмах, да и то чужих, направляются в Москву. Он считал, что люди, если захотят, скажут всё сами.

— Телефон у нас на кухне, — продолжал Гладких, когда лифт остановился. — Я открою дверь, сниму квартиру с сигнализации и спущусь за вещами. А вы звоните…

Двери открылись, и они вышли. Виктор достал пачку ключей, открыл дверь в холл. Больше всего Алиса боялась, что кто-нибудь из соседей Гладких пойдёт на работу. Но им с Денисом повезло, и в заставленном вещами холле никто не появился. Пока Виктор затаскивал в прихожую вещи, а потом снимал квартиру с сигнализации, Алиса и Денис топтались у овального зеркала и рассматривали свои обветренные, похудевшие лица.

Впервые за две недели они оказались в нормальной квартире, чем-то похожей на их собственные. И потому, что где-то далеко остались жилища и семьи, на путешественников напала тоска. Алиса, разумеется, страдала больше, чем Денис. Её захлестнула острая жалость к матери и бабушке. И уже в который раз она прокляла себя за то, что купилась на жалостливое сочувствие следачки с каким-то раскисшим, толстым, нарочито добрым лицом.

Нос, щёки, губы Суслопаровой дрожали, будто студень. Плечи, грудь, всё тело противно колыхались под блузкой. Казалось, ткни в неё пальцем — и он выйдет из спины. Где же были тогда Алисины глаза? Почему она поверила такой неприятной женщине? Как медуза — одна слизь, думала теперь Алиса. У неё нет скелета, нет хребта. Суслопарову можно размазать в пальцах…

— Всё. Порядок. Можете звонить.

Виктор вышел из кухни, держа в руке пистолет. Алиса вздрогнула, мгновенно решив, что добрый водила оказался кем-то вроде Суслопаровой и сейчас их арестует.

— Настоящий?! — восхищённо выдохнул Денис, подходя ближе.

— Да нет, что ты! Короткоствольная газобалонная пневматика. Это просто изделие, конструктивно схожее с оружием. Работает от сжатого углекислого газа. Пятнадцатизарядный «Аникс» сотой серии.

Виктор говорил с Денисом, как с взрослым. Самое удивительное, что мальчишка его прекрасно понимал.

— Когда живёшь в палатке, надо ради собственной безопасности иметь под рукой что-то подобное. И Ларисе было легче, хотя, случись недоразумение, и настоящий пистолет не помог бы. Ну ладно, звоните.

И Виктор скрылся за дверью, оклеенной плёнкой под дерево. Через минуту он покинул квартиру, хлопнув дверью холла.

Алфавит Алиса хранила на себе, и потому его не изъяли в маловишерской милиции. Принимая душ в особняке фермерши, она опять-таки ухитрилась спрятать узкую плоскую книжку от посторонних глаз. Трясясь от озноба в интернате для престарелых, Алиса то и дело проверяла, лежит ли драгоценный алфавит под подушкой. И вот теперь, онемевшими от волнения руками, она достала заветный блокнот, взятый из квартиры на проспекте Науки в Питере.

Неужели всё это было двенадцать дней назад? Двенадцать дней они пробирались к Москве, перепрыгивая волчьи ямы, обходя капканы, издалека чуя засады. И вот, наконец, наступил тот момент, когда можно беспрепятственно поднять трубку и набрать семь заветных цифр.

— Денис, постереги дверь. Вроде, Виктор её не запер.

— Есть!

Мальчик сполз с табуретки, на которой устроился. Намереваясь прослушать разговор своей вожатой с Оксаной Валерьевной.

— Будет нужно, позову. — И Алиса подняла трубку.

Услышала привычный длинный гудок, она облизала пересохшие губы. Даже если сейчас они с Оксаной договорятся о встрече, опасность никуда не денется. Напротив, она стократно возрастёт. Надо обязательно предупредить, что за квартирой на Звенигородке тоже следят. Алиса понятия не имела, где находится это шоссе, как туда ехать. Денис сказал, что это — Красная Пресня, Центр, станция метро «Улица 1905 года». Только можно ли пользоваться метро? Не опасно ли? И будут ли деньги? А, может быть, Оксана Валерьевна выберет другой способ увидеться?

Теперь не нужно было набирать межгород. Алиса быстро нажала семь кнопок на телефоне, стала ждать ответа. Длинные гудки как будто вылетали из пустоты и уходили туда же. Никого нет дома. Опять нет, уже через две недели. А вдруг Оксана Валерьевна уже в агентстве? Вот, есть служебный телефон. Правда, ещё очень рано, но можно попытаться. Ведь мать подружки Дениса может, к примеру, дежурить, — такое тоже бывает.

Сверившись с алфавитом, Алиса набрала другой номер. После третьего сигнала трубку поднял мужчина.

— Агентство «Ноль-один-ноль-восемь-пятьдесят семь»! — протараторил он так, словно убегал куда-то и некстати задержался.

Алису удивило, что агентство никак не называется, а зашифровано длинным номером, происхождение которого несведущему трудно понять. Но в данный момент это не имело значения. Узнать бы про ту женщину, к которой они так долго и мучительно пробивались, и вот наконец-то достигли цели!

— Доброе утро! — как можно спокойнее приветствовала мужчину Алиса. — Скажите, пожалуйста, где я могу найти Оксану Валерьевну Бабенко?

— Оксана Валерьевна в отпуске, в Тунисе. Будет только через неделю. Но если у вас есть намерение воспользоваться услугами нашего агентства, вас может принять её заместитель, — сообщил торопливый мужчина.

— Спасибо, но мне нужна именно Оксана Валерьевна. Значит, через неделю? Очень жаль, но что делать! Извините, всего доброго.

Положив на аппарат сразу потяжелевшую трубку, Алиса подошла к окну и несколько раз глубоко вздохнула, стараясь унять подступившие к горлу слёзы. Ещё неделя! Ещё целую неделю надо прожить в Москве, фактически на улице! Если бы иметь номер телефона Александра Коваленко! Но его нет, и уже не будет. Придётся опять выкручиваться самим.

Обратиться в агентство? Но, пока там нет Оксаны Валерьевны, делать это нельзя. Денис никого из сотрудников не знает. Сама Алиса тем более не представляет, кто работает в этой фирме, с кем они связаны. Уж если Суслопарова… Нет, лучше про неё не вспоминать, а то можно сойти с ума!

Алиса смотрела на высоченный, такой благополучный с виду Зеленоград, на крохотных людей, бегущих на улице, на разноцветные, будто игрушечные автомобильчики, стоящие внизу на парковке.

Здесь долго не просидишь. Хватит, что Виктор с Ларисой подвезли их, да ещё пустили на кухню, дали позвонить. А вдруг квартира Оксаны уже на прослушке, да ещё в агентстве свои люди? Тогда преследователи запросто установят зеленоградский номер и явятся сюда. Значит, нужно срочно уходить, чтобы не представлять посторонних людей. Хватит одной Гульки! Хватит до конца жизни, когда бы этот конец ни наступил… Где-нибудь можно приткнуться, всё хорошенько обдумать. Но сначала требуется найти нормальную одежду — в этих лохмотьях в Москву не сунешься…

— Ну, как дела? — спросила Лариса, входя в кухню.

Она уже сняла штормовку и высокие кроссовки, приглаживала взъерошенные волосы.

Алиса безучастно смотрела на счастливую хозяйку уютной кухоньки. Помещение оживлял гарнитур жёлтого цвета с алюминиевой мойкой, подобранный в тон к лимонным занавескам и глиняным тарелкам на стенах. Супруги Гладких вернулись в свой дом, им нечего бояться. Сейчас выпьют кофе, прилягут отдохнуть. Что угодно могут делать — ванну принимать или обед варить. Да будет ли у Алисы Яниной когда-нибудь такая же жизнь — нормальная, человеческая? Теперь даже осточертевший подъезд хрущёвки у Серафимовского кладбища казался родным, милым, надёжным…

— Не дозвонилась. — Алиса взяла Дениса за воротник. — Оксана Валерьевна будет только через неделю. Где и как мы проживём, я не знаю, но в Питер возвращаться нельзя.

— Вам жить негде? — удивилась Лариса. — Я думала, что у вас есть, к кому в Москве поехать. Мы бы вас могли на дачу к друзьям устроить…

— Нет, не надо. Спасибо вам за всё. — Алисе хотелось поскорее уйти из этого дома, чтобы оградить его от беды.

— Да где же вы жить-то будете?! — всполошилась Лариса. — И на что?..

— Это мы сами решим. — Алиса повела Дениса к двери. — Мы вам очень признательны за помощь и сочувствие, но не хотим вас затруднять.

— Да что за ерундовина?! — Виктор полез в карман штормовки, достал две сотни из тех денег, что дала ему на ночном шоссе Лёлька-Жёлтая. — Я понимаю, что вы не хотите быть в тягость. Я сам поступил бы точно так же. Но двести рублей всё же возьмите, а нам хватит оставшегося. Хотя бы на билеты до Москвы… Я не совсем понял, зачем вы сюда прибыли, с какой целью, почему именно таким образом. Но главное, что для вас это очень важно. И вы не можете уехать, не встретившись с тем человеком, которому сейчас звонили. Держать у себя насильно мы никого не будем. Но, прошу, запишите номер нашего телефона и моего мобильника. Если уж вам совсем негде будет жить, приезжайте. Не стесняйтесь, Алиса, ведь у вас на руках ребёнок. Помните об этом всё время и не подвергайте его опасности.

— Возможно, мы дозвонимся до одного знакомого. — Алиса имела в виду байкера Коваленко.

Разумеется, она не надеялась на встречу с Александром, но нужно было хоть чем-то успокоить супругов Гладких. Интеллигентные, хорошо воспитанные, они не могли отпустить в неизвестность людей без денег и вещей. И, чтобы их не мучила совесть, Алиса сказала про знакомого. Пусть думают, что до него дозвонились, и не страдают.

— Это было бы очень хорошо, — одобрил Виктор. Он почти силком сунул в руку Алисы двести рублей. — От всей души говорю, что было очень приятно познакомиться. Тем более что нашего сына тоже зовут Денис. Именно поэтому мы его прозвали Дэннис-мучитель — в шутку, разумеется. Смотрели этот фильм?

— Смотрел, — кивнул Денис. — И «Денискины рассказы» Драгунского читал. Только очень не люблю, когда меня ими дразнят.

— Ну, хорошо, не буду дразнить! — рассмеялся Виктор, открывая дверь.

Лариса, кусая губы, переминалась с ноги на ногу на пороге комнаты. Она понимала, что девушку не удержать, и в то же время страдала. Эти случайные попутчики очень понравились супругам, и поэтому их дальнейшая судьба очень тревожила.

— До свидания! — попрощался мальчик. — Вы классные! С вами весело.

— И всё-таки помните о нашем приглашении! — попросил Виктор.

Алиса завела Дениса в кабинку пассажирского лифта, нажала кнопку первого этажа. Секунда свободного падения, и дальше кабина плавно пошла вниз. Алиса помнила это ощущение — когда они ночевали в стогу близ Завидово, и у неё начинался жар. Она долго летела в пустоту, в неизвестность. Но повезло, удалось обмануть внука фермерши, потом встретить байкеров во главе с Коваленко. Но что же случится сейчас?

Ещё в машине Лариса объяснила, как можно из Зеленограда приехать в Москву — на электричке, на автобусе или на маршрутке. Можно найти и частника, но на это у них нет денег. Придётся идти на вокзал. В автобус садиться не менее опасно, и потому всё же лучше выбрать «железку». Надо только зайти в магазин, купить немного провизии. Ну, и, конечно, оставить деньги на билеты.

Говорят, что в Москве всё время проверяют документы, а они сейчас — «люди без бумаг». Только и остаётся, что надеяться на «авось». В таких костюмах можно совершать утреннюю пробежку, и пока они вполне сойдут за юных физкультурников. Но как будет после, в Москве? Неужели действительно придётся жить на вокзале?

Алиса и Денис медленно брели по улице, глазели по сторонам, но не замечали особого к себе интереса. Люди торопились по своим делам — кто пешком, кто — на велосипедах или в автомобилях. Город-спутник Москвы жил обычной утренней жизнью. Начиналась новая неделя, такая же солнечная, сухая и жаркая, как многие до неё. Открывались магазины, торговцы раскладывали свой товар на лотках, а то прямо на ящиках и скамейках. У павильонов разгружались ранние машины. Но Алиса знала, что в любой момент обстановка может измениться, и потому нервничала, спешила.

Они вошли в круглосуточный магазинчик неподалёку от вещевого рынка. Ожидая, когда торговцы распакуют свои баулы, Алиса с Денисом слонялись поодаль, глазели на витрины киосков. И, в конце концов, решили чем-то промочить горло. После болезни им всё время хотелось пить, несмотря на то, что супруги Гладких честно делили чай, пепси и минералку со своими пассажирами.

Около прилавка с винами, водкой и прочими крепкими напитками стояла только одна девушка — очень худая, круто прикинутая и невероятно привередливая. Она гоняла несчастную продавщицу, и так уставшую от бессонной ночи, по всем полкам, заставляла лазить под потолок, показывать яркие бутылки.

И каждую, придирчиво осмотрев, знавшая себе цену покупательница возвращала обратно. Но не уходила, а требовала новую бутылку, демонстративно перебирая пальцами купюры в изящном портмоне. Таким образом, она демонстрировала, что деньги имеет, а, значит, заслуживает самого лучшего сервиса, а до других ей дела нет.

Девушка то и дело сквозь стеклянную стену павильона поглядывала на белую новенькую «БМВ». Там её ждал, развалившись в кожаном салоне, какой-то амбал с золотой цепью на шее, и слушал грохот автомагнитолы. В магазинчике тряслись стены, вздрагивали бутылки и банки на полках, витринах и в прозрачных холодильниках.

Но амбал на свою подругу не смотрел. Он блаженствовал с закрытыми глазами, отключившись от реальности, жевал резинку с никотином, потому что пытался бросить курить. Девица очень гордилась своим американским костюмом с невероятно короткой юбкой, открывавшей костлявые ноги. Таким костюмов в Россию «челноки» не завозили, и девица любовно отряхивала свой эксклюзив. У неё была маленькая головка, гладкие, покрытые толстым слоем геля волосы, какой-то особенный, стеклянно блестящий макияж.

— Ещё вон тот ром покажите! — капризно сказала девица, указывая длинным, чуть загнутым на конце ногтем в самый дальний угол полки под потолком.

Продавщица, красная и потная, безропотно потащила лесенку, потому что не имела права отказать состоятельной покупательнице.

Денис оглянулся на Алису и увидел, что та готова разорвать эту потаскушку. Конечно, они могли купить воду и в другом киоске, но раздражала сама нахалка, её туповатое раскрашенное личико, отвратительно-хамские манеры. Алиса всегда презирала таких. Но сейчас готова была схватить первую попавшуюся железяку и ударить паршивку по крошечной головке — а там будь, что будет.

Но Денис, вспомнив наказы Плешивого, придумал другую месть. Такую, которая принесёт пользу и им самим. «Бери, но только не у бедных, не последнее…» У этой шлюхи таких портмоне, наверное, штук десять. Она без этих денег не умрёт. Умрут они. Они имеют право взять эти деньги сами. «Не верь, не бойся, не проси!» — стучало в ушах мальчика, когда он медленно, шаг за шагом, приближался к девице.

Взыскательная покупательница, приоткрыв ротик, смотрела, как мучается сорокалетняя продавщица, которая годилась ей в матери. И любовалась собой. Кроме них, в павильоне никого не было. Какие-то подростки купили несколько банок пива и всей компанией вывалились на улицу. Амбал так и дремал в «бумере», ожидая возвращения подружки. Алиса нервно расхаживала туда-сюда, всем своим видом демонстрируя нетерпение, но девица и ухом не вела. Изящно отставив ногу, она любовалась своей туфлей на тонюсеньком, расширяющемся к низу каблуке, и с презрением оглядывала Алисины сбитые кроссовки.

Денис видел портмоне, которое девица положила рядом с собой на прилавок. И когда продавщица наконец-то достала чёрную запылённую бутылку с алой наклейкой, девица тут же потянулась к ней. Портмоне было упущено из поля зрения всего на несколько секунд, но этого оказалось достаточно.

Денис схватил портмоне, спрятал под куртку и выбежал из магазина. Ничего не понимающая Алиса последовала за ним, но не окликала, понимая, что её маленький друг просто так удирать не станет. То ли он увидел милиционера, то ли кого-то из знакомых, то ли промелькнувшего на пути бандита…

Мальчик припустил в ближайший двор, нырнул в подъезд одного из высотных домов. Там был домофон, но дворники оставили дверь открытой. Грузовой лифт стоял на первом этаже, и Денис юркнул туда. Алиса, ничего не соображая, ввалилась следом.

— Нажми последний этаж! — еле выдавил мальчик. Алиса безропотно исполнила его приказание. — Вот, гляди! — И Денис, дождавшись, когда кабина пойдёт вверх, вытащил из-под куртки портмоне.

— Что это? Почему ты побежал? — Алиса, не оправившаяся после болезни, с трудом переводила дыхание.

— Да смотри же! Сколько там? Только не ругайся. Она богатая, ей ничего не будет. А нам жить неделю…

На Алису смотрели совсем взрослые, почти стальные глаза. Неужели этот мальчик меньше месяца назад скучал по маме в лагере, боялся дразнилок и вешался на украденной у завхоза верёвке? Рядом с Алисой в лифте был настоящий мужик, долго живший и многое повидавший. Казалось, что какая-то часть вора-рецидивиста Петра Плешивого вошла в плоть и кровь Дениски Оленникова и навеки осталась там.

— Денис, я тебе больше вожатая, воспитывать тебя не имею права. Но пообещай, что такого больше никогда не будет! Сегодня мы не могли поступить иначе. Но умоляю тебя, заклинаю! Не совершай такого впредь! И. если возникнет желание, борись с ним. Ведь это засасывает, как наркотик…

— Я — грешник. В будущей жизни буду собакой, — совершенно серьёзно сообщил Денис. — Хорошо бы ротвейлером у какого-нибудь фирмача. Но тырить больше не буду. Зачем? — Денис и сам чувствовал себя не очень-то комфортно. — Посчитай, сколько там. Наверное, много.

Лифт остановился на шестнадцатом этаже, двери открылись. Осмотревшись, парочка мимо мусоропровода вышла на балкон, откуда открывалась потрясающая панорама Зеленограда — дома, деревья, поля, леса. Солнце поднялось уже высоко, и стало припекать, прогоняя утреннюю прохладу.

— Тридцать тысяч, — онемевшими губами сказала Алиса. — Хватит и на еду, и на одежду, и на дорогу. Нужно только избавиться от портмоне. Не думаю, что они переписывали номера купюр. Никто ведь не предполагал, что такое случится в магазине…

Внизу раздался грохот — дворники закончили чистить мусоропровод. Как только они заперли дверцы и отвезли в сторону тележку с мусором, Алиса швырнула в люк портмоне. Деньги она спрятала в карман своего спортивного костюма. Денис, не получивший ожидаемой взбучки, всё-таки присмирел. От содеянного его подташнивало, и в то же время он понимал, что другого выхода не было.

Милостыню просить они не могли — это ещё хуже, чем украсть у богатой бездельницы кошелёк. К тому же попрошаек милиция заметёт ещё быстрее. А в этом случае, если не взяли на месте с портмоне, уличить их в краже будет очень трудно. Только бы не встретить по дороге эту шлюху с её амбалом, а то может получиться скандал.

— Пойдём? — тихо предложил Денис печальной Алисе.

— Конечно. Не здесь же оставаться! Ещё заметят… — Она глянула вниз с балкона.

По двору, как белый жучок, прополз тот самый «бумер» с открытым люком. Оттуда уже не грохотала музыка, а раздавались голоса — гнусавый, ноющий женский и хриплый, раздражённый мужской. Наверное, амбал и его подруга обсуждали приключение в магазинчике. Значит, они уехали, и через некоторое время можно будет выйти.

— Нам ещё нужно будет где-то переодеться, а потом идти на вокзал. — Алиса прижала к себе Дениса и еле сдержалась, чтобы поцеловать его в вихрастую макушку.

Алиса ушла с балкона первая, Денис молча последовал за ней. Глядя в пол, он побрёл к лифту. И Алиса испугалась, потому что на её глазах мальчик приобретал воровские привычки, терял непосредственность и искренность. Алиска Янина знала Дениску Оленникова почти три месяца, но ещё ни разу он не ходил так — уперев в пол тяжёлый взгляд.

Но Алиса ничего не могла предложить своему воспитаннику в качестве альтернативы, и потому смирилась со случившимся. В то же время она прекрасно понимала, что этим солнечным летним утром и сама в очередной раз изменилась. Прошла ещё одну стадию, как превращающаяся в бабочку куколка. И страшило Алису, главным образом, то, что она не знала, кем станет через месяц, через неделю, даже завтра. Уехав совсем недавно из Питера порядочными людьми, в Москву они прибудут уже ворами…

* * *

Натянув резиновые перчатки, Алиса насыпала в ведро хлорку. Перемешала шваброй содержимое ведра и стала мыть коридор купейного вагона поезда «Казань-Москва». Она делала это уже в шестой раз. Только поезда менялись, а остальное вошло в привычку. И вокзалы, что мелькали перед глазами, как в калейдоскопе, — Ленинградский. Ярославский, теперь вот Казанский. Трудно было только первые два дня, а потом Алиса приспособилась. К ней постепенно возвращались силы, потому что на еду они с Денисом денег не жалели.

Коридор вагона она мыла с хлоркой, на туалеты сыпала двойную порцию. Сидения поднимала, матрасы скатывала и забрасывала на верхние полки. Денис носился по вагонам, помогал там, где ему хватало силёнок. За день они убирали по два вагона, получали когда двести пятьдесят, когда триста рублей.

Сначала Алиса, узнав адресок от местных бомжей, собиралась поселиться на недельку в их «гостинице». Одно купе в Рижском депо стоило пятьдесят рублей в день, что им с Денисом было вполне по средствам. Но потом кто-то прибежал и сказал, что из того вагона всех выгнали, потому что он служил не только гостиницей, но и борделем на колёсах. Местные «мамки» у метро продавали беспризорных девчушек, которые именно там и обслуживали клиентов.

Теперь Алиса и Денис ночевали каждый раз в новом купе, потому что всегда попадалась добрая проводница. Сначала Алиса очень боялась, что местные бомжихи не позволят ей отбирать у них заработки, но ошиблась. Война шла, в основном, из-за бутылок, потому что это была халява. Корячиться в вагонах, выгребая грязь, скрести унитазы, дышать хлоркой, скакать в купе по полкам и столикам, протирая все углы, никому особенно не хотелось. На это соглашались или очень молодые, или больно правильные бомжихи — в основном из задолжавших за съёмные московские квартиры, а потому оказавшихся на улице.

Мужики разгружали вагоны и машины, убирали мусор в привокзальных забегаловках. В результате у каждого бомжа к вечеру набиралось от трёхсот до шестисот рублей, так что голодать и мучиться похмельем им не приходилось. Бомжи жили своей — вольной, грязной, где-то даже весёлой жизнью. А Алиса считала каждый денёк, по вечерам названивая Оксане Валерьевне. Но и позавчера, и вчера, и сегодня их с Денисом постигло разочарование. Автоответчик не работал — оставить Оксане сообщение было нельзя. Да и не стала бы Алиса это делать — ведь телефон прослушивался. И куда Оксана будет звонить? Не в бомжатник же на Казанском…

За те шесть дней, что они прожили в вагонах, Алиса ни разу не пожалела о своём выборе. Да и не находила она более удобного места, сколько ни перебирала варианты, ворочаясь на полке купе в неподвижном, тихом вагоне. На соседнем нижнем месте сладко посапывал набегавшийся за день Дениска. Он очень быстро сходился с людьми, поэтому завёл массу приятелей среди вокзальных жителей и их несчастных детей.

Без документов они не имели возможности поселиться в гостинице. У местных барыг подходящих «ксив» тоже не нашлось. А уж, тем более, не могли сделать Дениске свидетельство о рождении. Барыги оптом скупали у карманников «ксивы», оказавшиеся в «наколотых лопатниках», то есть в украденных кошельках, и после продавали их нуждающимся по сто долларов за штуку. Могли снизить цену и до пятидесяти, но Алиса не хотела совершать ещё и это преступление. Кроме того, в гостинице их запросто могли перехватить и сдать в милицию.

Подъезжая девятнадцатого августа к Москве со стороны Зеленограда, Алиса намеревалась снять комнату у какой-нибудь тётки, промышлявшей у площади Трёх вокзалов. Но после, выйдя на перрон, она отказалась от этой затеи. Во-первых, тётки запросто могли сдать их властям. Во-вторых, не исключалось сотрудничество вокзальных барыг с бандитами. В-третьих, после всех злоключений у Алисы появилась боязнь замкнутых пространств. Она не могла заставить себя добровольно войти в чью-то квартиру или комнату, где их могли запереть, а потому всегда старалась оставить пути к отступлению.

А кто лучше вокзальных бомжей знал ходы, дырки, лазейки, канавы? Нужно было только принести бродягам поесть и выпить. А после сесть рядом, не показывая ни брезгливости, ни презрения, ни страха. Сказать, что уважаешь их самих, их выбор, их «волю». И уж ни в коем случае не стыдить их, не агитировать, не запугивать. И если всё происходило именно так, вокзальная братия проявляла свои лучшие качества — помогала, советовала, договаривалась о купе в отцепленных вагонах, о возможности заработать, о способах укрыться, в случае чего, от милиции.

На вещевом рынке Зеленограда Алиса и Денис купили себе новую одежду, в том числе и кроссовки — старая обувь развалилась вчистую. Выбрали прочную сумку из клеёнки, так называемую «расчленёнку», одинаково популярную у «челноков» и у бандитов. Свою кличку и недобрую репутацию сумка приобрела потому, что убийцы частенько перевозили в них разделанные на части тела жертв, и кровь не просачивалась наружу.

До сегодняшнего дня всё шло более-менее нормально. На девушку и мальчика, одетых во всё тёмное и немаркое, никто на вокзале не обращал внимания. Кругом бегали такие же люди — в джинсах, кроссовках, куртках, и с сумками. Поскольку все, как правило, отоваривались на вещевых рынках, питерцы из толпы ничем не выделялись. Только, в отличие от других, идти им с вокзала было некуда.

Но, как выяснилось в скором времени, не одни они были вынуждены коротать дни и ночи на перронах, в залах ожидания и в поясе отчуждения железной дороги. Алиса и Денис через неделю должны были навсегда исчезнуть с Комсомольской площади. А нынешние их товарищи и соседи или уже позабыли о нормальной жизни, или просто не знали её. Многие из них родились на трубах теплотрасс и у костров, в палатках из полиэтилена.

Единственное, что могли позволить себе бомжи, — перебраться летом с вокзалов в Битцевский лесопарк, а после вспоминать это блаженное время тёмными зимними вечерами и ночами. Для бродяг возможность искупаться в тамошнем пруду и постирать барахлишко становилась настоящим счастьем. И говорили они о Битце, Сокольниках и Лосинке с таким же трепетом, с каким в ином социальном слое упоминали Канарские острова, Давос и Ниццу.

Братство загнанных и отверженных приняло двух новых членов легко и естественно. Алиса даже не представляла, что всё получится так просто. Ненависть бродяг к тем, кто гужевался в тёплых постельках и собственных квартирах, делала невозможным предательство. Раз Алису с Денисом обидели ТАМ, загнали в подполье, вынудили скрываться, значит, по своим, неписанным, но неуклонно исполняемым законам бомжи были обязаны помочь им. Посоветовать дельное, подкинуть денег, оказать посильную протекцию.

И Алиса уже не считала себя вправе хоть тайно, но чураться этих грязных-пьяных дядек и тёток, подростков и малышей. Ведь они с Денисом превратились в преступников, стали ворами, и это ещё сверх того, что их который день искала милиция. Но, странное дело, после кражи в Зеленограде Алисе стало легче. С души словно свалился камень. Она уже не считала себя невинной жертвой чужого произвола, интриг, предательства. Даже если ей завтра доведётся попасть в тюрьму, она будет знать, что заслужила наказание. Алиса как бы подстроилась под уже созданную репутацию, а иначе сошла бы с ума.

Да, они прячутся, живут случайными заработками, ночуют в вагонах. Они нарушили закон по-настоящему, и всё встало на свои места. Теперь уже не обидно, не зазорно драить полы в вагонах, собирать бутылки, жир для самодельной плиты, который сливали бомжам в канистры продавцы из палаток «кура-гриль». Можно было не оскорбляться, выслушав галантное предложение выпить одеколон «Колокольчик» и откушать из общей кастрюли гороха с тушёнкой.

Отказавшись от подобной чести якобы в пользу нуждающихся, Алиса наливала в чайник бесплатный кипяток, клала туда пакетики с чайной заваркой или сыпала кофе. Три раза в день они с Денисом плотно перекусывали — то на столике в купе, то в вокзальном буфете, то прямо на площади. Однажды довелось побывать и в «прожарке» — специальной бане для бродяг, потому что Алиса панически боялась завшиветь.

Как могла, она обустраивала их с Денисом нехитрый быт, и уже плохо представляла, как придётся взять и распрощаться с мальчиком — ведь у них на самом деле разные судьбы и разные семьи. Возможно, они никогда больше не встретятся. Сколько осталось быть вместе, рядом с этим пострелёнком? День, два? А, может, всего несколько часов?

Теперь Алиса отлично понимала, как за краткий срок можно узнать человека лучше, чем за всю жизнь. И, к ужасу своему, ощущала, что образы матери и бабушки постепенно тускнеют в её памяти, отдаляются. Будто не двадцать два дня прошло с тех пор, как они с мамой распрощались на платформе «Комарово», а двадцать два года. Электричка уносила Лолиту Эрнестовну в Петербург, а Алиса, глядя вслед удаляющемуся составу, даже не представляла, что их всех в скором времени ожидает.

И сама Алиса уже никогда не будет прежней. Да, если всё сложится удачно, она вернётся в свою квартиру, в университет, в спортзал. И станет жить так, как жила раньше. Но воспринимать мир будет совершенно по-другому, и оценивать людей станет иначе. Её уже никто и никогда не сможет обмануть. И критерии оценки ужесточатся, и планки поднимутся выше. Алиса Янина пересмотрит свои жизненные ориентиры.

В какой-то степени она осложнит своё существование. Ей будет тяжелее жить. Но обратить время вспять нельзя, и нынешнее жаркое лето навсегда останется с ней. Душа, словно окаменевшая, горячая, сухая земля железнодорожной полосы отчуждения, уже не пропустит через себя ростки доверчивости и наивности, самоуверенности и чванства. Через шесть дней ей исполнится двадцать один год. В некоторых странах именно этот возраст считается порогом совершеннолетия…

Алиса уже вымыла пол в вагоне, в туалетах, в тамбурах. Выгребла все оставленные бутылки, и Денис побежал их сдавать. Заодно он собирался ещё раз позвонить Оксане. Насчёт мобилы они договорились с буфетчицей и продавцом куры-гриль. В этом же вагоне им предстояло провести нынешнюю ночь. Будет ли она последней на вокзале? Хорошо, если да. Ведь должна же Оксана вернуться до начала учебного года! Её дочери восемь лет, как и Денису, и она должна идти в школу.

С бродягами оказалось общаться легче, чем с приличными людьми. Они не задавали лишних вопросов, не стеснялись чужаков, вели свои обычные беседы. Выдавали желаемое за действительное, подчёркивали свою значимость, нужность, востребованность. Пили принесённую Алисой водку, придумывали каких-то влиятельных друзей, богатых родственников, которые в любой момент примут с распростёртыми объятиями. Подростки-беспризорники привели Алису и Дениса к своему лидеру Ваське. А уж он посоветовал им ночевать в вагонах, потому что не место питерцам в бункере и «на пятаке». Алиса с ним немедленно согласилась.

Васька и его любовница Арина договорились с проводницами о работе для Алисы, потому что без их поручительства до вагонов никого не допускали. Где ночевал сам главарь. Алиса не интересовалась. Но одет он был неплохо, чисто, благоухал одеколоном. Арина и вовсе напоминала фотомодель, к тому же носила дорогой джинсовый комбинезон для беременных.

Денис бегал с пацанами-попрошайками к метро, дав честное слово, что не будет нюхать клей в их компании. Воровать он больше не пробовал, потому что раз данное обещание выполнял неукоснительно. Просто смотрел, как воруют другие, — надо же было чем-то себя занять. Потом, перед сном, Денис рассказывал Алисе про лже-инвалидов, токсикоманов, малолетних шлюх и убийц. Что в этих рассказах было правдой, а что нет. Алиса не знала, но мысленно заклинала Оксану поскорее вернуться. Особенно после того, как впервые в жизни увидела, что значит «любить хором».

Это не было групповым изнасилованием — проститутка принимала очередь из двух десятков бомжей по доброй воле. И очередь эта двигалась, как в нормальном магазине. Стояли в ней и почти старики, и совсем дети. Как только один поддёргивал штаны, на его место укладывался следующий. И, вспоминая сейчас о вчерашнем, Алиса дышала хлоркой жадно, с удовольствием. Ей хотелось убить в себе заразу…

Выпрыгнув на залитый мазутом гравий, Алиса увидела, что между вагонами бежит Наташка, одна из местных бомжих. Сегодня они уже встречались, когда Алиса наведывалась «на пятак». Наташка стирала бельишко в ведре с порошком — своё и троих детей. Когда-то она приехала с Украины покорять Москву, занялась бизнесом, но разорилась. Теперь она скрывалась среди бомжей и от милиции, и от кредиторов. Был у неё сожитель Остап, который утром отправился на разгрузку рефрижераторов с куриными окорочками.

— Алис, дело есть!

Наташка запыхалась и никак не могла отдышаться. От неё пахло порошком, табаком, перегаром и давно не мытым телом.

— Какое дело? — Алиса присела на лесенку вагона, подставила влажное лицо предвечернему солнышку. — С детьми что-нибудь?

— Да чего там с детьми! — отмахнулась Наташка. — О тебе речь. И о Дениске. Ищут вас…

— Кто ищет? — встрепенулась Алиса. Она не испугалась, даже, наоборот, обрадовалась.

— Кто-кто! Менты ищут! Наши девчонки полы у них мыли, слышали. Говорят, будет облава сегодня. По вагонам пойдут. Так что вам надо или канать с вокзала, или в бункер лезть… — Наташка пригладила слипшиеся красные лохмы. — Туда они уже не сунутся — боятся. Васька велел вас в бункер отвести. Манатки он у себя припрячет — с ними в лаз не протиснуться. И получку твою с проводницы возьмёт, тебе отдаст потом. Не бойся, он честный.

— Да фиг с ней, с получкой, но Дениска-то сюда прибежит! Он же меня не найдёт в этом бункере!

— Дениску наши встретят и в бункер отведут. За него не волнуйся, о себе подумай. Его только в «детскую» имеют право забрать, а тебя оприходуют по полной программе.

Наташка, несмотря на трудный разговор, не переставала любоваться своим тёмно-коричневым маникюром, шедшим к выкрашенным волосам. Пережитые злоключения не сломили энергичную украинку — она кокетничала, молодилась, маскировала седину, как самая приличная дама.

— В бункере, конечно же, не вагон. Тебе не понравится. Но зато не засвеченное место, надёжное. Не жди, вставай, потому что менты, на фиг, могут и сейчас завалиться…

— Минутку!

Алиса захлопнула дверь и побежала по вагонному коридору, который только что отдраила до блеска. Собиралась провести здесь хотя бы одну ночь, но, видно, не судьба. Ведь ещё немного — и вернулась бы Оксана! Тогда легче было бы объясняться в милиции. Наверное, они с Дениской не до конца испили чашу страданий. Осталось хлебнуть самый горький осадок, с донышка…

— Сумку оставь в тамбуре — сейчас её Арина заберёт. А сама за мной — след в след! — скомандовала Наташка.

Они брели по гравию между путями, пролезали под вагонами. На солнце ослепительно сверкали рельсы, пахло мазутом и мочой. Наташка споро шагала, почти бежала впереди. Алиса еле поспевала за ней — сказывалась не долеченная болезнь. Болела душа и об оставленной в тамбуре сумке — а вдруг ещё до прихода Арины её найдут проводники, или сопрут бродяги? Оказалось, что за шесть дней жизни на вокзале они накопили много вещей, посуды, съестных припасов, предметов личной гигиены. Алису заранее тошнило при мысли о том, что придётся лезть в этот трижды проклятый бункер. Но попадаться здесь, у самой цели, хотелось ещё меньше, и потому Алиса решила в очередной раз пересилить себя.

В какой-то вокзальной постройке играло радио — очень громко, так, что было слышно всей округе. Передавали концерт по заявкам, и Алиса вдруг замерла, услышав знакомую фамилию. Сначала уловила её на уровне подсознания, а после вздрогнула и всё поняла. Вдобавок ко всем напастям она получила последний, самый страшный привет из Питера, который разом напомнил о вине, о промахе, о непростительной глупости.

— Алевтина Петровна Суслопарова, человек редкой доброты, чуткости, душевной щедрости, обаяния… Великолепная хозяйка, заботливая мать и любящая бабушка… Несмотря на то, что на её долю выпало много невзгод, она не ожесточилась душой. И, выполняя ответственную, трудную, подчас опасную работу следователя районной прокуратуры, она помогла многим людям в самый, наверное, трудный момент их жизни… По заявке сына Ивана, невестки Ульяны, внуков Моти и Феди, а также многочисленных друзей, коллег и соседей по дому, мы передаем для юбиляра песню «Золотое сердце» в исполнении Софии Ротару. И пусть все гости, собравшиеся за праздничным столом в день пятидесятипятилетия этого прекрасного человека, Настоящего с большой буквы, профессионала, ещё раз порадуются, что судьба свела их с Алевтиной Петровной…

— У тебя что, столбняк? — рявкнула над ухом Наташка. — Я ору-ору, а она — ноль внимания! Давай, пошли, нельзя тут стоять!..

— Да-да, конечно! — Алиса бросилась прочь от этого домика с громко орущим приёмником.

«Конечно, это сердце золотое, и знаю я, что нет ему цены…» Да, у неё золотое не только сердце, но и руки золотые, и ноги, и мозги. Она превратилась в золотой истукан, продав честь и совесть. Именно из-за Суслопаровой погибла несчастная Гулька. Из-за неё они с Денисом страдают уже почти целый месяц. И, если разобраться, безумие Гаврилки Калистратова тоже на её совести. Между прочим, счёт жертвам ещё не закрыт…

— То стояла столбом, то чешет, как ненормальная! — ругалась сзади Наташка. — Ты что такое там услышала? Это стрелочник, Сан Саныч, крутит через динамик концерты по заявкам, которые на «Маяке». Мы тогда иногда послушать приходим…

Они брели мимо труб теплоцентрали, пробирались по жуткой свалке, кружили между бетонными плитами, положенными одна на другую. Из-под ног шмыгали крысы, над головами орали вороны. Наконец Наташка остановилась около огромного бетонного куба, прикрывающего вход в подземелье.

— Там у них собаки злющие. Но я пойду первая, скажу, чтобы привязали. У меня фонарик есть, лбы не расшибём.

Наташка ловко улеглась на спину, просунула в дыру ноги. Алиса тупо смотрела на неё, как будет проделывать всё это сама.

— Ты бери левее, а потом всё ниже и ниже. И дыши через раз, там очень воняет.

Если даже с точки зрения бомжихи воняет «очень», то что там будет с ней, до недавнего времени чистенькой девочкой? Да и Денис вряд ли придёт в восторг от такой перспективы. Но делать нечего, нужно отсидеться хотя бы до завтра, а там вернётся Оксана…

— Залазь! — приказала Наташка из-под земли каким-то замогильным голосом.

Алиса перевернулась на спину и, вытянув вперёд ноги, стала заползать в дыру. Она уже готовилась провалиться вниз, но ноги нащупали что-то твёрдое.

— Держись за трубу и иди за мной, — распоряжалась Наташка, освещаю дорогу фонариком. — Во, жрать уже готовят! — Наташка сквозь плавающий в воздухе смрад уловила запах горящего масла — того самого, что собирали в канистры за палатками.

Под ногами мягко пружинил набросанный за много лет хлам. С потолка космами свисала такая грязь, что Алиса по-настоящему её испугалась. А впереди плясал огонь, около которого съёжились несколько детских фигурок. Неужели придётся здесь ночевать? Или лучше удрать, пока не поздно? Нет, привести сюда Дениса она не позволит. Будь что будет, они скроются как-то по-другому. Сейчас, несмотря на конец августа, ещё жарко, не простудишься пока на улице… Только не это! Не это!! Не это!!!

Жестяная банка с ватным фитилём заменяла лампу. Горючим служило то же самое масло. Неподалёку, в банке побольше, тоже горел жир, и над ней висело эмалированное ведёрко. Тучи мелких мух носились по бункеру, и Алиса тут же начала от них отмахиваться. Дети — грязные, худые, со свалявшимися в войлок волосами — не обращали на грязь никакого внимания. Зато они увидели Наташку, а с ней — новенькую, очень даже прилично одетую красивую девушку. По законам этой человеческой стаи гость просто обязан был принести хозяевам еды, а детям — что-то вкусненькое.

Малыши повскакали с тряпья, с затащенных сюда автомобильных сидений, с положенных на трубы досок и наперегонки бросились к Алисе. Каждый норовил оказаться первым и получить самый лучший кусок. И матерились малыши совсем как взрослые — яростно, хрипло, страшно.

И тут произошло непоправимое. Алиса смотрела на бомжей, собравшихся вокруг коптилки и большой банки с горящим маслом, и потому видела всё. Один из мальчишек, самый старший, вдруг грохнулся на пол и забился в припадке. Ногой он опрокинул бочку, на которой стояла большая банка с горящим маслом, и пламя буквально разлилось по полу, по ветоши, по грязи, по мусору.

Оно моментально охватило стены и потолок бункера, который в мгновение ока стал громадной прожорливой печью. Раздался истошный многоголосый крик обречённых на гибель бродяг, и Алиса инстинктивно метнулась назад, к выходу, по ещё не отрезанной огнём дороге. Она понимала, что любое промедление закончится для неё гибелью в масляном пламени, среди смердящей помойки, в компании грязных бомжей и их потомства.

Раньше Алиса Янина подумала бы о детях, которых надо во что бы то ни стало вытащить из огня. Сейчас она спасала только себя, понимая, что маленькие волчата не милы даже собственным матерям. Их используют для попрошайничества в метро, хоронят в хламе и тут же заводят новых. Эти дети или умирают, или погибают, в лучшем случае попадают в детдом.

Алиса молча, яростно, упорно выбиралась наверх. За ней ползла обожжённая орущая Наташка. Ни у кого кроме них не было шанса на спасение, и обе это понимали. Поэтому, не теряя времени, они спешили схватить ускользающую жизнь, будто Жар-Птицу за хвост. Чихая и кашляя от едкого дыма, истекая потом от жара, они пробирались к дырке под бетонным кубом, из-под которой валил тот самый дым — серый, необыкновенно вонючий. Алиса и Наташка рвались к знойному небу над головой, к пахнущему выхлопами и мазутом, но всё же пленительно чистому воздуху…

Пожар всё-таки настиг Алису Янину. Второй раз за один месяц она чудом успевала уцелеть, выбраться на волю, оставив в костлявых лапах смерти клочья своей одежды. И думала, что всё это могло случиться ночью, когда в бункер привели бы Дениса. И тогда Суслопарова с хозяевами могли праздновать победу. Опасные свидетели не угрожали бы более Чаркину и тем, кто убивал Вована и Люлю той далёкой ночью. И даже косточек страдальцев не нашли бы в обугленном бункере. Алиса Янина и Денис Оленников действительно исчезли бы навсегда.

Но этого нет и не будет! Не будет назло Суслопаровой, которая сегодня нагло празднует свой юбилей и упивается славословиями. Пирует на те деньги, что получила от бандитов за измену. Конечно, Алиса Янина — не единственная её жертва. Были и другие, потому что Суслопарова занимала достаточно ответственный пост. Она имела доступ к документам, к сейфам, к экспертам, к начальству.

И каждое слово, сказанное в прокуратуре, очень быстро становилось известным преступникам. Разумеется, они за это щедро платили. И то, что произошло после рокового допроса, тоже оценили энной суммой в долларах.

Но ты прокололась, «золотая женщина»! Тебе обломилось, хлебосольная хозяюшка! Мы выживем и зароем тебя, или действительно придётся умирать. Жить на одной земле с Суслопаровой Алиса не сможет. Не случайно она услышала сегодня эти поздравления по радио. Развязка близка, и нужно лишь собраться с силами…

Алиса высунулась из-под бетонного куба, больно ударившись макушкой. Её мучительно рвало, свет мутился перед глазами. Руки и ноги слабели, сердце бешено колотилось, глаза вылезали из орбит. Алиса буквально выдрала себя из задымленной норы, упала в пыль, в песок около куба. Потом всё-таки поднялась на колени, схватила Наташку за ворот ковбойки. Полотно затрещало, и образовалась громадная прореха. Наташка орала благим матом и буквально дымилась.

К ним со всех сторон бежали люди — путейцы, проводники. Они попробовали отодвинуть куб, но он не шелохнулся. Какой-то машинист отпихнул Алису в сторону. У неё всё плыло перед глазами, но всё-таки нашлись силы подняться на четвереньки, подползти к дыре, чтобы узнать про Наташку. Бомжиху вытянули из норы — дымящуюся, чёрную; она уже не орала. Болевой шок и отравление продуктами горения сделали своё дело.

Кто-то вызывал по мобильнику пожарных и «скорую». Другие пытались что-то узнать у Наташки, но та не могла произнести ни слова. Она, привалившись к бетонным плитам, пыталась нащупать на ногах клочья сгоревших брюк.

А Алиса вдруг поняла, что совершенно оглохла. Она смотрела на собравшихся людей, видела, что они бегают вокруг, суетятся, кричат, но не слышала ни единого звука. Голова кружилась так, что небо становилось землёй, а солнечные лучи распадались на семь цветов спектра. Через минуту она начисто забыла о мальчике, с которым пробиралась в Москву. А перед тем, как погасло сознание, из памяти исчезло её собственное имя. Она успела заметить, как парень в бриджах и майке извлёк из дыры бездыханного ребёнка лет четырёх, которого кто-то, наверное, мать, всё же сумел вытолкнуть к выходу из бункера.

Больше никого извлечь не удалось. Дым из серого стал чёрным; он выползал из-под куба и поднимался к безоблачному небу. По шпалам уже спешили пожарные с брезентовыми шлангами и баллонами, а где-то поблизости рокотала их машина. Подъехать к бункеру вплотную красный автомобиль не смог, и потому пожарные очень ругались…

Алиса попыталась встать, но ноги её вдруг подогнулись, отказали. И она снова упала в сухую, забрызганную известью траву, рядом с беспамятной Наташкой. Сознание покидало её, и Алиса чувствовала странный, пьянящий восторг. Если именно так и прощаются с жизнью, подумала она, то ничего нет приятнее этого прощания. Теперь Алиса благодарила судьбу за то, что прибыла в столицу без документов. Ещё нескоро кто-нибудь поймёт, что закопчённая, обожжённая бомжиха из бункера и есть та самая вожатая лагеря «Чайка», которую ищут уже двадцать дней.

Обильно поседевшая бродяга в чёрных джинсах и куртке выглядела лет на сорок, а то и больше. Сейчас казалось, что Алиса Янина гораздо старше своей матери, потому что та закрашивала седину и следила за лицом, за кожей, по мере сил вытравливая масками морщины…

* * *

— Дядь, дай рупь! — привычно канючили пацаны, когда от ларьков или дверей метро шёл подходящий, по их мнению, «кекс».

Денис, помахивая пустым пакетом, в котором он отнёс бутылки, прохаживался рядом. Сам он не цыганил — разве только выкурил пару сигарет и приложился к пивку. Но этим он тоже особенно не увлекался. Ведь Алиса могла, учуяв запах, его заругать. Была с ними и чумазая девчонка, которая сверлящим голоском выводила: «Всё так же играет шарманка, в Париже она чужестранка…»

Мальчишки и девчонки при встрече всегда обнимались, но Денис старался этому правилу не следовать. Да ребята особенно к нему и не тянулись — просто терпели рядом с собой. Не гнали, но и не удерживали, когда Денис убегал к Алисе в вагон.

— Эй, Дэн, слушь сюда!

Четырнадцатилетний Костик по прозвищу Партизан, который очень гордился своим «подвигом», посвистывал сквозь зубы. Костик раньше жил в Бологом, и один раз вместе с приятелем развинтил гайки на рельсах железной дороги Москва-Петербург. Сигнализация сработала вовремя, крушение удалось предотвратить, из-за чего Костик сильно расстроился.

Их компании не удалось пошарить в карманах и сумках жертв предполагаемой аварии и таким образом разбогатеть. Но потом Костик подался в Москву, к Трём вокзалам. При случае, он обирал пьяных, осуществляя, пусть и в несколько ином виде, свои мечты. — Пошли за мной, быстро!

— А куда идти? — не понял Денис.

Алиса строго-настрого запретила ему общаться с вокзальной шпаной и, тем более, куда-то ходить с этими ребятами. Она очень боялась, что мальчишку могут избить, изнасиловать, продать богатому извращенцу или в «дети» к побирушкам. Раз Денисом в лагере заинтересовался Чаркин, а в «обезьяннике» Малой Вишеры — безобразная женщина, Алиса ожидала чего-то подобного и от других подонков.

— В бункер. Наташка велела привести тебя туда. Там твоя Алиска.

— В бункере? — удивился Денис, но всё же пошёл за Костиком.

Наташку он знал и не боялся. Тётка она была добрая, даже симпатичная. С её старшим сыном Ильёй Денис вместе ходил за жиром.

— А чего она там делает?

— Менты вас ищут! — Костик далеко сплюнул сквозь зубы. — Наташка сказала, в бункер прятаться нужно, а то облава может быть. В вагонах вам больше нельзя ночевать, а сам ты бункер нипочём не найдёшь.

— А это далеко? — опасливо спросил Денис.

Он научился заранее просчитывать варианты отступления и сейчас вертел головой, запоминая дорогу.

— Да нет, минут десять ходу. — Костик вёл Дениса сквозь вокзальную толпу.

Они то и дело увёртывались от спешащих пассажиров, от тележек носильщиков, от встречающих вечерние поезда. Не разминулись и с местной знаменитостью — дряхлым Сосипатрычем, у которого и отец, и дед, и прадед не занимались ничем, кроме нищенства на московским улицах. А пошёл их род из Питера, где прадед Сосипатрыча был членом артели калек. Он почти не пил, вкладывал деньги в процентные бумаги, пускал их в рост.

Всех предков Сосипатрыча много раз выставляли вон из столиц на историческую родину, под Ярославль. Но всякий раз они возвращались и принимались за старое. Почтенным семейством занимались инстанции всех времён — от царских до постсоветских. Но так никто и не смог исправить горбатых. И нынче Сосипатрыч смущал даже тех, кто твёрдо решил стать на путь исправления, завлекал сказками о «волюшке» и несметных богатствах нищих.

— Дед мой в Питере приюты поднимал. Все бунтовали, опять в бега пускались. И я не дам вам в ночлежках бока отлёживать. Работать надо! Работать! — покрикивал Сосипатрыч на колеблющихся. — Воля — она мёда слаще! Водки пьянее! Без неё — как без кислороду! Одно слово — воля!..

Бывалый брандахлыст, он всегда первым узнавал вокзальные новости. Вот и теперь, оставив на время без надзора подчинённых бомжей, предлагающих прибывшим пассажирам услуги носильщиков и провожатых, подозвал к себе Костика с Денисом.

— Эй вы, огрызки! К бункеру не ходите…

— А чего там, Сосипатрыч? Облава?! — запаниковал Костик.

— Да нет, пожар. В бункере полыхнуло. Все сгорели, кто там был. Валька, детишки её, Руфина-молдаванка, Дуся-стрелочница. Ну, и Спартак, конечно. Жалко, хороший был мужик, кореш мой… — Сосипатрыч размашисто перекрестился и погладил по голове перепуганного Дениса. — Только Наташку-одесситку удалось спасти, да твою Алису, но обе обгорели. Натаха — больше, а Алиска дыму наглоталась. Обеих в «Склиф» без сознания увезли. Припадочный Ванька, видать, горящее масло разлил. Не в первый раз уже, Спартак всё ругался. Чуял, что этим закончится. А Ванька раньше-то здоровый был, но прошлогод под платформу свалился, ударился башкой. И началась у него падучая… Теперь у бункера менты, «скорая», пожарные, всякое другое начальство. Пашку, Руфининого сыночка, мёртвеньким на поверхность подняли. Ох, и потечёт квас, не сносить нам головушек буйных! Уходить придётся…

Денис попятился назад, пропал в густой толпе, не слушая, что говорит Сосипатрыч и что отвечает ему Костик-Партизан. Он понимал только, что остался совсем один. Алису увезли в больницу, и неизвестно, где её искать. Оксана Валерьевна всё никак не возвращается. Теперь только и остаётся, что идти в милицию, просить помочь. Можно остаться пока с пацанами — на трубах, в полиэтиленовых палатках. Ночи тёплые, не простудишься. Но без Алисы Денис себя не представлял и не хотел жить на вокзале.

Он помнил зал ожидания на Ленинградском, прилавки с товарами в дорогу. Они с Алисой несколько раз покупали там то зубную пасту, то гигиенические салфетки, то пластмассовые тарелки и ложки. Но теперь Алисы нет, её увезли. Она отравилась дымом, обожглась. А где этот «Склиф»? Мама что-то про него говорила. Денис только сейчас вспомнил про маму и тут же забыл. Ему не хватало именно Алисы — доброй, сильной, нежной…

Денис наизусть помнил домашний номер Оксаны Валерьевны. Но сегодня они с Алисой уже пробовали дозвониться, и трубку опять никто не взял. Может, ещё раз сбегать к тёте Рае в буфет? Она разрешит позвонить. Всегда радовалась, когда они с Алисой заходили перекусить. Рассказывала про свою дочку Карину — та работала во Франции няней. Сейчас тётя Рая очень переживала, потому что её дочка собиралась рожать. Отцом ребёночка был хозяин, с которым Карина спала из страха потерять место в Париже.

Буфет находился на Ленинградском вокзале, куда Денис прибежал с Казанского. За шесть дней жизни в гуще событий он изучил все пути-дорожки, ходы и выходы. Как правило, люди не обращали на него внимания. Некоторые здоровались, спрашивали, как дела. Но Денис не отвечал, даже не останавливался. Он бежал по переходам и тротуарам, врезался в чужие спины и животы. Вокруг кланялись, беспрестанно крестясь, нищие с худосочными детьми; сами же старухи были весьма упитаны. Денис оказывался то у прилавка с цветами, то у стенда с сумками и зонтиками.

И, наконец, он попал в тот самый огромный зал, куда они прибыли почти неделю назад. Тогда же познакомились с тётей Раей — высокой стройной дамой, которая носила накладку — искусственные волосы фирмы «Алла». Кроме того, буфетчица сверкала рубиновыми серёжками и толстой золотой цепочкой. Она часто болтала по мобиле то с лежащей в роддоме дочерью, то с подружками, то с каким-то мужиком Алёшенькой.

По трансляции объявляли о прибытии и убытии поездов, приглашали провожающих покинуть вагоны, сообщали, что некоторые поезда задерживаются в пути. Словно бы ничего не случилось неподалёку отсюда, в бункере. Не погибли и не обгорели люди. И сновали туда-сюда мальчишки, привыкшие к чужим смертям, не боящиеся своей собственной.

Денис же думал только об Алисе. Хотел быть рядом с ней и держать её за руку, давать попить, как давала им Лёлька-Жёлтая в интернате. Но без посторонней помощи Денис не мог разыскать Алису, и потому бежал сейчас к тёте Рае.

Буфетчица беседовала с уборщицей — мужиковатой бабой из ближнего Подмосковья. Звали уборщицу Клавдия. Она курила папиросы и говорила низким хриплым голосом. Денис знал обеих, и они не упускали случая посюсюкать с хорошеньким мальчиком. Тётя Рая угощала его соком и пирожками, а Клавдия посылала Дениса за папиросами, оставляя сдачу ему в награду.

— В роддоме при шестьдесят восьмой больнице лежат по четверо в палате. Холодильник — в коридоре, душ и туалет — там же. Бельё — казённое, детки — отдельно. Есть видеотелефон, поэтому внука сразу же увижу. Всё бесплатно, разумеется, — лишних денег у нас нет. Да и не в наворочанных родилках дело. Был бы ребёнок здоровенький, а остальное приложится. Наши бомжи вон и вовсе на кучах мусора рожают — и ничего, многие дети в живых остаются…

Тётя Рая держала в руке вожделенный мобильник. Денис подошёл к прилавку, деликатно кашлянул, хотя его очень тянуло зареветь.

— Ой, Денисочка! — обрадовалась буфетчица.

Она, между делом, продавала подходящим пассажирам пиво, жвачку и бутерброды в целлофане. А сама успевала обсудить с Клавдией перепланировку своей квартиры на Октябрьском Поле, где она соединила большую комнату с кухней, заказала стойку, и получился модный нынче стиль «студия».

Вторую комнату оставила для Карины с ребёнком, которого уже решили назвать по святцам Максимом. Раз отец новорождённого — француз, считала тётя Рая, то и имя должно звучать соответственно. Всё это Денис уже знал и сейчас не слушал их болтовню. Он просто стоял у прилавка и смотрел на буфетчицу полными слёз глазами.

— Миленький, да что с тобой? А где Алиса?

— Алису в больницу увезли, Сосипатрыч сказал…

— Да неужели?! — Буфетчица и уборщица воскликнули это разом.

— В бункере у бомжей пожар был. Алиса туда в гости пошла… Масло пролилось. Её увезли на «скорой». Я там не был… — Денис крепился изо всех сил, но губы его предательски дрожали.

— В какую больницу-то? — поинтересовалась Клавдия.

— Наверное, в «Склиф», — предположила Раиса. — Там ожоговый центр.

— Да, Сосипатрыч так и сказал. Я хочу поехать к Алисе. — Денис вертел в руке пустую сумку из-под бутылок. — У меня есть деньги…

— Не получится, золотко моё! — замотала головой буфетчица. — Не выйдет, миленький! К ней сейчас никого не пустят. Говорила же я, что с маслом этим шутки плохи, когда мужики тут с канистрой ходили! Ведь там банку опрокинь — и готов крематорий! Нет, всё равно своё гнули. Детишки у них взад-вперёд носятся по коллекторам, вот и смахнули. Сколько народу всего спаслось? Одна Алиса? Горе-то какое, дети же погибли малые!..

— Ещё вытащили Наташку с «пятака», а остальные сгорели. — Денис вытер глаза кулаком. — Их вместе отвезли, Сосипатрыч сказал…

— Царствие им небесное! — истово перекрестилась уборщица.

— На, держи! — Раиса сунула Денису гамбургер. — Голодный, наверное? Вот «колы» баночка, запей.

— Спасибо, тётя Рая! — Денис не знал, как отблагодарить буфетчицу, и задал ей приятный вопрос: — Ваша Карина уже родила?

— Нет, пока рожает. Вся душа изболелась. Ну, ничего, сегодня или завтра в нашей семье появится новый праздник. Был-был простой день, и нате — стал особенным! Я родилась осенью, Карина — зимой А вот теперь и летом гулять будем! Так куда же ты, Денисочка, пойдёшь? Неужели опять к этим гопникам на «пятак»? Может, всё же в милицию обратишься?

— Нет, не хочу. Буду на вокзале, на скамейке спать. — Наевшись, мальчик повеселел. — А потом пойду Алису искать.

— Да чего её искать? Ей теперь только лечиться нужно, — вздохнула Клавдия. — Ну, давай, ко мне в каморку приходи. Всё ж таки не на трубах и не в зале ожидания. Ватничек тебе брошу, курткой своей накроешься. Чайку попьём, перебьёмся.

— Да что ты, Клава! Какой ватничек?! — испугалась тётя Рая. — Мальчонка хорошенький, не ему на полу спать! Я всё любовалась, как он за своей Алисой ухаживает! Кавалер, да и только! И стульчик подвинет, и дверь придержит, и со стола за неё уберёт. Я его к себе домой возьму. И не возражай, Денисочка, поедешь! Хватит этого пожара — ужас какой! Как представлю, коленки трясутся! Иди ко мне за прилавок. Как сменюсь, сразу домой поедем. Ты давно в ванне-то мылся?

— Давно. — Денис не хотел говорить об усадьбе Калистратовой. — Но мы с Алисой позавчера в «прожарке» были, Сосипатрыч водил…

— Понятно! Ну, ладно, мне торговать нужно. — Тётя Рая метнулась к своим бутылкам. — Ты побегай пока, а через часик приходи. Не исчезай никуда, ладно? От меня позвоним, про Алису узнаем.

— Тётя Рая, пожалуйста, дайте «трубу»! Мне нужно в одно место позвонить. — Денису почему-то страшно захотелось набрать заветный номер.

— Иди за прилавок и звони.

Буфетчица отсчитала сдачу бородатому мужчине с рюкзаком за спиной и протянула Денису мобильный телефон. Он нажал семь кнопок и затаил дыхание, почти уже не надеясь на успех. Прослушал один сигнал, второй, третий. Денису было уже всё равно, где ночевать, — на полу под ватником или в квартире тёти Раи. Алисы там всё равно не будет, а, значит, придётся тянуть время до тех пор, пока не найдётся Оксана. Мысленно Денис поклялся Алисе, что сделает их общее дело, что они страдали не напрасно. Когда гудки вдруг прервались щелчком, мальчик оторопел. Или он от волнения ошибся номером, или Оксана дома…

— Слушаю! — Этот голос Денис знал очень хорошо. Он онемел от радости. — Говорите! — Оксана Бабенко насторожилась. — Кто это?

— Вы… Оксана Валерьевна, это Денис Оленников! — Мальчик так волновался, что слова застревали у него в горле. — Вы приехали из Туниса?

— Да, конечно, мы с Октябриной дома. Час назад ввалились… А ты откуда звонишь, Дениска? Номер высвечивается незнакомый. Что случилось? Почему ты заикаешься? Кстати, ты сам сейчас где? Вижу, что в Москве… Вот так сюрприз!

— Да, я на вокзале. Мне с вами срочно нужно… — Ошалевший от радости Денис не знал, что нужно говорить сначала, а что — потом.

— Значит, ты в Москве, на вокзале. С мамой? Вы переночевать хотите? — Оксана ещё ничего не понимала. — Так приезжайте, в чём проблема?

— Я не с мамой, я один… мы были с Алисой, с вожатой. Мы вас очень долго ждали. Заберите меня отсюда! — Денис весь дрожал от нетерпения.

— С какой Алисой? — Оксана, тоже волнуясь, пыталась понять, что случилось с мальчиком. — Дениска, говори членораздельно! Ты что, без мамы оказался в Москве, и сидишь на вокзале? А мама знает, где ты находишься?!

— Мама… — Денис выговорил это слово как-то вяло, отстранённо. — Я не знаю ничего про неё. А Алиса — вожатая, из лагеря. Мы специально к вам ехали, только вас долго не было. Про такое по телефону говорить нельзя.

Денис не обращал внимания на недоумённые взгляды буфетчицы. Ему нужно было очень много рассказать матери своей подружки Октябрины, но, в то же время, мальчик сознавал опасность и неуместность таких разговоров.

— Ну, Милка даёт! Ребёнок на вокзале в другом городе живёт, а она и в ус не дует! Заневестилась совсем! — Оксана Бабенко была в курсе сердечных дел своей приятельницы Людмилы Оленниковой. — Ты на каком вокзале? — Она решила время даром не терять и немедленно забрать мальчика к себе. Её дочка Октябрина прыгала рядом на одной ножке, изнемогая от желания поговорить с Денисом.

— На Ленинградском, — вполголоса сообщил мальчик.

— Выйди и жди у входа на вокзал. Я за тобой сейчас приеду, и ты мне всё объяснишь. Но пока не врубаюсь…

Оксана, несмотря на усталость после дальнего перелёта, уже рвалась вниз, к своей машине, которую удачно забрала из гаража. Такая у неё была работа — ненормированный день, постоянный риск, ночные побудки. Но Оксана давно существовала в этой системе координат и плохо представляла себя в другой жизни.

— Всё, Денис, я выезжаю! До встречи!

— За нами следят! — Мальчик вдруг вспомнил о главном. — Алиса говорила… Ваш телефон могут слушать…

— Кто может слушать мой телефон? — изумилась Оксана.

— Бандиты. Они хотят нас убить. — Денис забыл, что говорит по чужой «трубе», что его слушает оторопевшая буфетчица.

— Час от часу не легче! — Оксана ни на секунду не усомнилась в правдивости слов Дениса. — Хорошо, всё равно выходи к дверям вокзала. Тот человек, который приедет за тобой, сразу же тебя узнает. Я ему дам твою фотографию.

Оксана, которая пять минут назад ни о чём не подозревала, только что собиралась ехать за Денисом вместе с дочерью, на ходу меняла свои планы.

— Я буду ждать! — пообещал ликующий Денис.

Широко улыбаясь, он вернул телефон Раисе, которая с ужасом смотрела на него. Теперь не нужно будет ехать куда-то на Октябрьское Поле или спать в каморке у Клавдии. Скоро на Комсомольскую площадь приедет человек и заберёт его отсюда! Вот клёво! Только Алиса… Алиса в больнице! Ничего, они с Оксаной Валерьевной теперь всё про неё узнают!

Денису вдруг стало стыдно, что он не передал привет Октябрине, ничего не спросил про неё. А вдруг Октябрина обидится, не будет больше с ним дружить? Но ведь у него очень важное дело, от которого нельзя отвлекаться. Ничего, они скоро увидятся, тогда и поговорят.

— Я побежал, тётя Рая! Спасибо! — И мальчик выскочил из-за стойки.

— Подожди, Дениска! Что ты такое тут болтал?

Буфетчица уже хотела схватить его за воротник, но в это время запиликала «труба», лежащая на прилавке. Раиса схватила её.

— Да! Да, я! Что, уже?! Ну, спасибо, спасибо! Алёна, ты — мой добрый ангел! Значит, родила? Мальчишку? Три семьсот? Вот радость-то! Максим Шарихьян — прошу любить и жаловать! Какая же ты молодец, настоящая подруга! Раньше матери про Каринку всё узнала! Как сменюсь, сразу к ней, о чём речь?..

Денис, воспользовавшись замешательством, побежал к выходу на Комсомольскую площадь. Он не представлял, кто именно за ним пожалует, но раз Оксана Валерьевна обещала, значит, так оно и будет.

А в это время Оксана Бабенко, усевшись около факса, прогоняла через него фотографию Дениса Оленникова и своей дочери Октябрины, сделанную во время совместной встречи Нового года. И те же самые детские мордашки, пусть и в чёрно-белом варианте, появились в прорези аппарата, стоящего перед мужчиной, который сидел за столом в офисе агентства на Каширском шоссе. На снимке Оксана чиркнула несколько слов с просьбой забрать от входа на Ленинградский вокзал со стороны площади мальчика, изображённого на фотоснимке, и отвезти к себе домой.

Мужчина — плотный, с крупной, коротко остриженной головой, — внимательно изучал изображение, читал кривоватые строчки. Оксана редко писала от руки — привыкла печатать на компьютере. Не будучи пока в курсе происходящего, мужчина понимал, что мальчик зачем-то очень нужен Оксане, но сама забрать его с вокзала она не хочет или не может.

На сборы много времени не ушло. Мужчина встал из-за стола, захватил с собой свёрнутый в трубочку факс, накинул лёгкую полотняную куртку. Он смотрел на пейзаж, висящий на светло-серой гладкой стене прямо напротив его стола. Созерцание липовой аллеи в старинной дворянской усадьбе его успокаивало, расслабляло.

В соседнем помещении, где работали молодые сыщики, стены украшали авторские картины, акварели-карикатуры на тему «Преступление и наказание». Взгляд сотрудников должен был останавливаться на чём-то отвлекающем от мрачных мыслей, дарящем положительные эмоции.

Для этого мужчины таковым был тот самый пейзаж, а также — сама Оксана, чей стол уже месяц пустовал в противоположном углу кабинета. Мужчина вспомнил, что для приёмной недели две назад заказали картину на натуральном камне — решили, что она будет уместна в серо-белых интерьерах московского представительства фирмы «01-08-57».

Он запер дверь кабинета и вышел в приёмную к секретарше, которая, закрыв от солнца жалюзи, гадала на картах при помощи компьютерной программы. Клиенты агентства, устроившись в мягких креслах, терпеливо ждали своей очереди. Увидев, что один из сотрудников уходит, секретарша приподнялась на вертящемся стуле.

— Уезжаете, Леонид Глебович?

— Да, Вероника, сгоняю по одному делу. Может быть, сегодня уже не вернусь, так что моих клиентов переназначь на завтра.

— Да, хорошо.

Вероника, серьёзная девушка в очках, недавняя выпускница юридического факультета МГУ, к своей работе относилась очень ответственно. Пока она была зачислена в штат солидного охранно-розыскного агентства на должность офис-менеджера и была очень этим довольна. Зарплата в агентстве была на порядок выше той, на которую могла рассчитывать бывшая студентка-отличница, не имевшая блата в столице.

Предшественницу Вероники Яну с позором уволили месяц назад, после того, как директор фирмы господин Озирский застал её прямо в приёмной в компании молодого человека. Любовники так увлеклись страстным французским поцелуем, что не заметили появления начальства. Скандал был штормовой силы. Досталось и Леониду Глебовичу Кирееву, и Оксане Валерьевне Бабенко — за то, что опустили дисциплину ниже плинтуса. За Веронику Киреев был спокоен, по крайней мере, пока. Вряд ли службистка захочет из-за всякой ерунды терять престижное место.

Киреев сбежал по ступенькам на парковку, и его тёмно-синий «Фольксваген-Пассат» приветливо мигнул узкими фарами. Несмотря на то, что ехать до Ленинградского вокзала было далеко, Леонид не досадовал — ведь появился реальный шанс оказать услугу Оксане Бабенко, а после этого лишний раз с ней встретиться.

Леонид замещал вице-президента фирмы во время её отпуска, выполнял разные деликатные поручения Оксаны. И всегда повторял, что на него можно положиться при любых обстоятельствах. Потому Оксана сегодня и вспомнила о том, кто никак не мог расстаться с безумной надеждой.

Вице-президент фирмы госпожа Бабенко уехала в Тунис сразу же после эмоционального разбирательства по поводу аморального поведения офис-менеджера. И Киреев чувствовал себя неловко, предполагая, что при встрече им опять придётся обсуждать этот эпизод.

Леонид Глебович овдовел в начале нынешнего года, потерял двадцатисемилетнюю жену. Елизавета Евгеньевна Киреева внезапно скончалась от обширного кровоизлияния в мозг, что Леонид объяснял маниакальной страстью супруги к компьютеру и болтовне по сотовому телефону. К тому же, Лиза выкуривала по две пачки сигарет в день, а количество выпитых ею чашек крепкого чёрного кофе не поддавалось исчислению.

Нельзя сказать, что Леонид не любил Лизу, но Оксана вызывала в его душе совершенно иные чувства. Профессорская дочка, любимица семьи, Лиза и вела себя соответственно. Отец и старший брат, не говоря уже о матери, избаловали доченьку до крайности. Лиза капризничала, уже будучи взрослой, по любому поводу пускала слезу, в гневе топала ногами и по-детски надувала губки.

Окончив режиссёрский факультет Московского университета культуры, Лиза ни дня не работала по специальности, мучилась от невостребованности, от творческой несостоятельности. Пробовала переквалифицироваться в экскурсовода, в переводчика, даже в исследователя народного музыкального творчества, но потом всё бросала и возвращалась к своему молчаливому работящему мужу. Иногда уезжала в Петербург к папе — доктору биологических наук, маститому профессору и видному члену зарубежных академий, почётному доктору многих университетов.

Лиза любила, чтобы её жалели, сочувствовали ей, поили кофе и обещали златые горы. Обещания можно было не выполнять — всегда под рукой оставался Лёник, который никогда не бросит в беде и снисходительно отнесётся к женским слабостям.

Киреев по-своему любил Лизу. Но когда она скончалась, понял, что жутко от неё устал. И ощутил, что душа его просит настоящего, большого, ошеломляющего чувства. Тогда-то Киреев и позволил себе поднять глаза на свою коллегу Оксану Бабенко, которую он же консультировал по юридическим вопросам.

Оксана, ровесница Елизаветы, была словно старше её лет на двадцать. Человек с невероятно сложной, трагической судьбой, она в восемнадцать лет осталась круглой сиротой, а вскоре схоронила сестрёнку и двух братьев. Она родила дочку вне брака, пережила драматическую любовь без всяких перспектив замужества. Потом уехала в Турцию к супругу, двоюродному брату отца своей дочери, но и там ничего не вышло. Они развелись, а немного погодя бывший муж погиб. Оксана окончила Университет, сделала блестящую карьеру, и при этом выкладывалась на полную катушку. Работала на износ, ни разу не вспомнив, что она — женщина и мать-одиночка.

Киреев видел, что Оксана воспринимает его только как сотрудника. Самое большее — как друга. Но никогда она не поставит Леонида вровень с теми двумя, которых любила; кстати. Их даже звали одинаково. И очень жаль, думал Киреев, потому что Оксана, по его мнению, была идеалом. Она великолепно одевалась, посещала сауны и фитнесс-клубы, плавала, как рыба, виртуозно водила машину. Оксана казалась Леониду образцом человека, состоявшегося вопреки превратностям судьбы, мужественного и надёжного. Киреев словно подпитывался от этой женщины мощнейшей энергией. Ради Оксаны он был готов сдвинуть с места гору, а не только съездить к Ленинградскому вокзалу и забрать оттуда мальчика.

По просьбе Оксаны он согласился бы поселить этого ребёнка у себя в квартире на сколь угодно долгий срок — лишь бы она приезжала в гости. После кончины Елизаветы Леонид не любил возвращаться в опустевший дом, пусть даже перепланированный и отделанный по последней моде.

Киреев сделал в комнате подиум, под который днём закатывал тахту. На подиуме организовал домашний офис, разместил библиотеку. Много места занимала аудио- и видеоаппаратура, но Леонид находил всё меньше времени для того, чтобы всё это прослушать и просмотреть, просто расслабиться. И только сегодня он воспрянул духом, весь загорелся, решив, что судьба наконец-то даёт ему шанс сблизиться с Оксаной. И Киреев приготовился выложиться полностью, чтобы после ни в чём себя не винить.

Он гнал свой «Фольксваген» про проспектам и улицам Москвы, слушал на автомагнитоле легкомысленную песенку, исполняемую двумя женщинами. И представлял, как к нему в квартиру придёт Оксана. Если ей так дорог этот мальчик, то и Леонид сделает всё, чтобы ребёнку было комфортно в его доме. Хорошо, что вчера, в воскресенье, Леонид сделал уборку, прососал ковролин. Остаётся только закупить продукты для ужина, потому что в холодильнике у него пусто. И ещё непременно следует завернуть к цветочному киоску, за букетом для Оксаны. С наступающим днём рождения человека поздравлять нельзя, а вот с прошедшим — можно. Уж кто-кто, а Леонид Киреев помнил, что позавчера Оксане Бабенко исполнилось двадцать семь лет…

Глава 5

— Мам, а мы сейчас к Денису на вокзал поедем?

Октябрина Бабенко, загорелая, коротко стриженая восьмилетняя девочка с густой смоляной чёлкой, еле дождалась, когда Оксана положит трубку.

— Мы не поедем.

Оксана сильно разочаровала дочку, но сейчас для неё куда важнее было изобрести способ явиться домой к Кирееву незамеченной.

Из разговора с сыном своей приятельницы, которая уже побывала клиенткой их агентства. Оксана поняла немногое. Но главное для себя уяснила — Дениска находится в Москве, на Ленинградском вокзале. С ним была Алиса, вожатая из лагеря, куда Людмила сплавила сына на всё лето, — об этом Оксана знала. По какой-то причине вожатая и Денис решили приехать в Москву и обратиться к ней. Мальчик уверяет, что их хотят убить. За что именно, он, вероятно, скажет при встрече. И насчёт слежки…

На всякий случай нужно было принять меры, потому что Денис может и не врать. Вот уж не ожидала, что сегодня придётся впрягаться в работу! Ещё денёк Оксана выделила на то, чтобы отоспаться, привести себя в порядок с дороги, а потом собрать ребёнка в школу. Но человек не волен единолично распоряжаться своей судьбой. Оказалось, что Оксану давно уже ждут в Москве, и не кто-нибудь, а очень хорошо знакомый мальчишка, лучший друг её дочери.

— Почему не поедем? — Октябрина заметно погрустнела.

Она уже вообразила, как наденет тунисские украшения, навернёт на голову купленный у восточного торговца цветастый тюрбан и появится в таком виде во дворе, а после — и перед Денисом. Но, получается, триумфального проезда по Москве не будет. Мама никогда ничего не запрещает из вредности — значит, ехать нельзя. Но ведь Денис-то на вокзале, без Людмилы Витальевны…

— Не поедем, потому что это опасно. — Оксана напряжённо думала, как поступить, и, наконец, сообразила. — Ота, я сейчас от соседей позвоню…

— Почему от соседей? Наш телефон в порядке и по «трубе» можно!

Октябрина, чтобы утешиться, схватила цветную метёлку и принялась смахивать с мебели осевшую за месяц пыль. Она знала, что Дениса мама всё равно привезёт, и поэтому взялась за уборку.

— Ты ведь разговаривала только что!

— От нас рискованно звонить — могут слушать.

Оксана никогда не обрывала дочку, не шикала на неё. И отвечала на все вопросы, как взрослой. Октябрина считала себя причастной к сыщицкой работе, с удовольствием выполняла приказы и мелкие поручения.

— А мне с Ядвигой пошептаться надо…

— Которая на мотоцикле? Она классная! — Октябрина знала Ядвигу Бельдзейко.

Та несколько раз заезжала на Звенигородку и получала задания от Оксаны Бабенко. Ядвига работала в автосервисе и в свободное время обожала гонять на своём «кроссаче». С байкерами она общалась мало, предпочитала наматывать километры одна или вместе со своим парнем, мойщиком автомобилей. Иногда присоединялась и компания его приятелей.

— Конечно, классная! Лишь бы в городе была…

Оксана решила переобуться потом. Она мельком взглянула в зеркало, поправила тёмно-рыжие локоны, ожерелье на загорелой шее — его купили уже в аэропорту, перед посадкой в самолёт. Хорошо бы соседка оказалась дома! А ещё лучше — её муж, потому что от дамы так просто не отвяжешься. А дядька откроет дверь и уйдёт смотреть телевизор.

— Слушай меня внимательно и запоминай. Пока я звоню, здесь к телефону не подходи. И «трубу» не бери, если кто-то позвонит. Денис пока на вокзале, а другие нам с тобой не нужны.

— Понятно. — Октябрина вся подобралась и повзрослела.

— Дверь ни в коем случае никому не открывай, даже не подходи к ней. У меня ключ. Но и это ещё не всё. Ночью мне придётся уехать…

— Надолго? — Октябрина смахивала метёлкой пыль со своих соломенных домашних тапочек. — На всю ночь? Я одна буду спать?

— Не знаю, на всю ночь или нет, но часа на три-четыре точно. Если дозвонюсь до Ядвиги, она переночует здесь с тобой. Одну тебя оставлять боюсь, сразу предупреждаю. Но в любом случае за дверями тебе вряд ли что-то будет угрожать. Я должна работать, а не думать о тебе. Помоги мне, ладно? Как всегда помогаешь… Помни только, что Денис в опасности, и я должна его защитить. Тебе намного лучше, чем ему. Ты дома, а он — на вокзале. Его надо срочно забрать оттуда.

— Мам, да понятно всё!

Октябрина, соскучившись по дому, каталась на подошвах по ламинату из одной комнаты в другую. Она заново знакомилась с вещами, гладила свой письменный стол, компьютер, видеомагнитофон. Цветы они на время отпуска перенесли к тем же самым соседям. У них жила и Оксанина персидская кошка Кларисса.

— А что с Денисом-то, я не врубилась!

— Разберёмся.

Оксана, бросив тоскливый взгляд на не разобранные чемоданы, на дверь ванной и широченную белую кровать, взяла с подзеркальника ключи и вышла на лестницу. Закрыв обе свои двери, она позвонила к соседям.

Там немедленно разлаялся той-пудель. Значит, он не на даче, и Элеонора Августовна в городе. Теперь придётся выкручиваться из цепких душистых объятий. Кроме того, соседка обязательно начнёт расспрашивать про Тунис.

— Кто там? — поинтересовалась хозяйка из-за двери.

— Это я, Элеонора Августовна. Мне от вас позвонить нужно.

— Оксаночка! Вы приехали!

Мелодично щёлкнул замок, потом как-то по-особенному квакнул другой. Пожилая дама в махровом халате и тюрбане на голове затащила Оксану в переднюю. Той-пудель лаял так, что звенело в ушах. Прыгал вокруг гостьи, которую отлично знал.

— Как доченька? Долетели нормально? А то после катастрофы над Германией страшно даже и подумать о самолёте. Я так тревожилась за вас…

— Да всё нормально, Элеонора Августовна! — Меньше всего Оксане сейчас хотелось пускаться в продолжительные пустопорожние разговоры. — Как видите, мы живы и здоровы. Самолёты в воздухе не столкнулись. Видно, у нас другая судьба. А вот телефон сломался… Можно звякнуть?

— На станцию? Так ведь, наверное, поздно уже.

Соседка так и этак вертела Оксану, разглядывая её итальянский брючный костюм — белый в тонкую серую полоску.

— Великолепно выглядишь, деточка! Там костюмчик покупала? Очень, очень мило. А я с дачи приехала помыться. Только-только из душа… Молли, фу, перестань! Стыдно попрошайничать! Ещё Оксана подумает, что ты у меня голодная! Ты ведь филейную вырезку кушаешь. Срам!

Элеонора Августовна знала ещё Оксаниных родителей. На её глазах семья Бабенко росла, когда рождались дети. И уменьшалась по мере того, как один за другим Бабенко уходили в небытие. Умер отец, погибла мать, потом за родителями последовали трое из четверых детей. Разумеется, Оксана не включала соседку в число доверенных лиц, но иногда пользовалась её телефоном. Если у Оксаны были основания заподозрить слежку и прослушку, она не говорила ни по домашнему аппарату, ни по «трубе», а звонила в дверь рядом.

— Да нет, не на станцию. С девчонкой одной надо срочно связаться. Можно? — Оксана, зная, что соседка возражать не будет, присела на пуфик у аппарата.

— Конечно. Мы с Молли уйдём, чтобы не мешать. Звони, милая.

Соседка унесла той-пуделя в комнату, а Оксана, скорчившись у плоского аппарата цвета розового жемчуга, набрала номер мобильника Ядвиги Бельдзейко. Домой звонить смысла не было, потому что Ядвига, если не работала, болталась по барам, тусовкам, паркам и пляжам. Она вполне могла валяться где-нибудь в дупель пьяная, но сегодня, похоже, был удачный день.

— Хэллоу! — вальяжно откликнулась Ядвига. Оксана услышала звон стекла, громкую музыку, чьи-то хмельные голоса. — Да тише вы, козлы!

— Привет, это я! — Оксана знала, что эта деваха, если захочет, всё прекрасно поймёт. — Никак опять квасим? По какому хоть поводу?

— Да так, стресс снимаем. Базар на заправке вышел не слабый. Один лох ключи зажигания в замке оставил, да ещё борсетку с «капустой» и «ксивник» в салоне. Ладно, «тачку» не попёрли, но борсетку увели. А мы в ответчиках оказались. Только, говорит, из салона, купил машину, заправить решил… Да, а чего ты звонишь-то? Работа есть?

Ядвига очень любила выполнять поручения агентства. Во-первых, она имела с этого совсем не лишние гонорары. Во-вторых, опасность добавляла в кровь адреналин.

— Я сейчас трезвая. Почти…

— Почти? — переспросила Оксана. — Можешь ко мне приехать? В шлеме и в коже обязательно. Если да, буду говорить дальше.

— Говори! Я как раз вся в коже сижу, и шлем под рукой. Если не заметут гаишники, приеду. Тебе прямо сейчас нужно?

— Как только сможешь. Постарайся не влипнуть, дело срочное. Всё скажу при встрече. У тебя вечер сегодня свободный?

— А я всегда свободная! — хохотнула Ядвига.

— Заправиться не забудь. Мне твой «кроссач» потребуется.

— Ого! Интересно. — Ядвига заторопилась. — Ладно, мчусь.

— Ты где сейчас? — уточнила Оксана. — Далеко от меня?

— В Серебряном Бору. А что? Я мигом!

— Погоди. — Оксана понизила голос. — Слушай, как нужно себя вести. Это крайне важно. Ты приезжаешь ко мне во двор и, не снимая шлема, идёшь в подъезд. На лифте поднимаешься в квартиру. Веди себя естественно и ни в коем случае не снимай шлем!..

— Не сниму.

Ядвига изнемогала от желания узнать, для чего она потребовалась Оксане и почему нельзя снимать мотоциклетный шлем.

— Я тебя жду.

Оксана положила трубку и тут же подняла её опять. Номер «мобилы» Киреева она помнила наизусть. Набрала его, почти не глядя, и стараясь не волноваться. Конечно, всё прошло нормально, иначе и быть не могло.

— Лёня, это я. Как дела?

— Порядок. Едем домой. — Киреев говорил спокойно, даже весело.

— Проблем не было?

Оксана не ручалась за то, что факс прошёл как следует, и изображение Дениса Киреев получил не искажённым.

— Никаких. — Леонид действительно долго не плутал по вокзалу. Как только затормозил напротив входа, тут же увидел симпатичного пацанёнка лет восьми, только слишком уж мрачно одетого.

Теперь Киреев выполнял второй пункт Оксаниного плана — вёз мальчишку от Комсомольской площади по Садовому кольцу в сторону Тверской. Жил Киреев на Ленинградском проспекте у станции метро «Аэропорт», не так уж далеко от Оксаны. Именно поэтому она остановила свой выбор на Леониде. И, на свой страх и риск, отвлекла того от работы.

— Дорога чистая? — Оксана имела в виду возможную слежку.

— Вполне.

Леонид на всякий случай посмотрел в зеркало заднего вида. На Садовом кольце было трудно заметить подозрительную машину, и потому он на всякий случай решил покружить по дворам в районе Тверской.

— Тогда счастливо вам! До встречи. — И Оксана положила трубку.

А Леонид, следуя в данный момент по Садовой-Каретной, вдруг заметил на соседней полосе, немного позади себя, «Фольксваген-Гольф» цвета «серый металлик». Именно эту машину Киреев заприметил ещё на улице Маши Порываевой, когда только что отъехал от вокзала. Его явно вели, причём особенно этого и не скрывали.

Оксане знать про «хвост» не обязательно, Леонид сам с ним разделается. Но всё-таки, получается, свернувшийся на заднем сидении мальчик в чёрном прав. За ним действительно идёт охота. Пасли его и на самом вокзале. Увидели, что ребёнок сел в машину Леонида, и поехали следом.

Интересно, что они намереваются предпринять? Вряд ли станут прямо на улице отбирать мальчишку или стрелять в него. Всё это они могли спокойно сделать и на вокзале — там было даже удобнее. Значит, просто хотят проследить, куда поедет автомобиль. Чтобы сделать выводы, хоть и предварительные, нужно поговорить с Денисом, но это лучше отложить до дома. А пока им надо побыстрее сорваться с крючка…

Для серьёзных людей не составит труда узнать, кому принадлежит «Пассат». Номер они видят, могут пробить в ГИБДД — там у них, безусловно, имеется свой кадр. Но человек не обязательно должен везти пассажира именно к себе домой, так что выданный сообщником адрес ничего не даст.

Леонид проехал по Оружейному переулку, вывернул на Вторую Тверскую-Ямскую. А перед тем, играя с правилами дорожного движения на грани фола, он проскочил под жёлтый свет близ Триумфальной площади. Преследователей удалось оставить у светофора. Теперь у него появилось время, которое нужно было потратить с максимальной пользой. Только бы Денис оказался понятливым! Судя по всему, пацан именно таким и был. В противном случае он не смог бы выжить на вокзале, сохранив приличный вид. К тому же, в отличие от других детей, не стал приставать с глупыми вопросами.

Кроме того, Леониду очень понравилось, что Денис тут же улёгся на заднее сидение, спрятавшись от посторонних глаз, и сделал это самостоятельно. Не смотрел по сторонам, не вертелся, рискуя выпасть из машины, не нажимал на все кнопки, как это делали «мелкие».

Леонид никогда не был отцом и потому особенно остро воспринимал детские шалости. Его раздражали вопли-визги, беготня, капризы и другие дурацкие игры. Дети всегда казались Леониду просто умственно отсталыми людьми, и только. Исключение составляли Оксанина дочка Октябрина и вот этот паренёк, чем-то уже очень Леониду симпатичный. Сыщик решил, что тех детей просто плохо воспитали их мамы.

Киреев, проехав по Второй Тверской-Ямской, повернул на Третью. Судя по всему, «хвост» основательно от него отстал, потому что серого «Гольфа» нигде не было видно. Но для страховки Леонид пропетлял по боковым переулкам, выбрался на улицу Александра Невского, а после по Лесной свернул на Первую Тверскую-Ямскую. И когда его «Пассат» понёсся по Ленинградскому проспекту, «хвоста» уже точно не было.

Но сыщик решил на этом не останавливаться. Свой автомобиль он остановил около чужого дома, правда, стоящего на той же улице Черняховского. Обернулся к Денису, который, оказывается, всю дорогу спал, и тронул его за плечо.

— Вылезай, приехали. Надо ещё немного пройти.

— Ага, сейчас! — Денис вскочил, одёрнул куртку, привычно пригладил волосы. — Мы к Оксане Валерьевне приехали?

— Нет, ко мне домой. Но она скоро приедет. Идём, Денис, только быстро! Да, кстати, меня зовут Леонид Глебович, мы с Оксаной Валерьевной работаем в одной фирме. — Киреев только сейчас вспомнил, что не представился мальчику.

— Очень приятно, — вежливо и серьёзно ответил ребёнок.

Они вышли в сухой и чёрный московский вечер. Луна ещё не взошла, но Денис видел её вчера над вокзалом, и знал, что диск должен быть круглым. Три дня назад было полнолуние, сказала Алиса. Где она сейчас, Алиса?.. Наверное, лежит в палате, уколы ей делают. Но если она не очень обожглась, а только отравилась, скоро выпишут…

— Давай руку, пойдём. Надо, чтобы нас никто здесь не заметил.

Киреев запер машину, поставил её на сигнализацию, а потом потащил Дениса к своей кирпичной «сталинке». Теперь, даже его «Пассат» обнаружат, не смогут понять, куда именно отвезли взятого с вокзала ребёнка. Домов кругом много, и у Тверской тоже достаточно. Не факт, что сыщик Киреев оставил парня именно у себя. А Денис, стараясь не отстать от Леонида, между прочим, думал, что дяденька этот здорово похож на Сильвестра Сталлоне, правда, коротко стриженного и слегка растолстевшего.

Оксана же тем временем спешила к двери. Ядвига так неистово звонила, что могла опять побеспокоить соседскую собаку Молли. Октябрина уже знала, что ей придётся провести ночь в обществе Ядвиги, и ничего не имела против.

— Привет!

Бельдзейко, как и не сняв шлем, ввалилась в прихожую. Оксана тут же захлопнула за ней двери.

— Ну, чо, теперь-то скажешь?

Ядвиге было жарко, несмотря на то, что лето уже кончалось. На улице и сейчас стояла духота, при температуре плюс двадцать пять.

— Теперь скажу. — Оксана покусала губы. — Говоришь, свободна сегодня? Если заночевать тут придётся, согласишься? Отку боюсь одну оставлять, а дело намечается сложное, и притом очень срочное.

— Конечно, о чём базар? Посижу с ней, раз тебе нужно уехать.

Ядвига, пепельная блондинка с серыми глазами, высокая и стройная, была одного роста с Оксаной, и притом очень схожа с ней по фигуре.

— Мне нужно слетать неподалёку, но надолго. Возможно, на целую ночь. Я ведь не знаю, как там всё обернётся. И, чтобы не думать всё время об Октябрине, как она, что с ней, я очень прошу тебя…

— Я ж сказала! Замётано. — Ядвига положила шлем на пуфик. — А почему эту бандуру нельзя было снимать? Боишься, что меня соседи увидят?

— Да нет, не поэтому. Просто я хочу переодеться в твою кожу и в шлеме выйти к «кроссачу». Как будто это ты сама… Понимаешь?

— Нет вообще-то.

Ядвига мельком посмотрелась в зеркало, тряхнула волосами, серебром вспыхнувшими в электрическом свете.

— Я не хочу, чтобы за мной волочился «хвост», поэтому решила замаскироваться под тебя. Сейчас ты снимешь куртку, брюки, ботинки. Какой у тебя размер?

Оксана уже развязывала пояс халата.

— Тридцать девятый. Тебе, наверное, будет велик.

— У меня тридцать восемь с половиной. Ладно, велик — не мал. Ты надеваешь мой халат. Возьми чистый — он висит в ванной. Отка скоро ляжет спать, если ещё не спит, — устала с дороги. Не позволяй ей торчать перед компом или у «видака», а то она это может даже посреди ночи…

— Да, как ты съездила? Классно в Тунисе?

Ядвига конец-то разобралась в ситуации и принялась расстёгивать кнопки на куртке.

— Нормалёк, потом расскажу. Значит, надеваю шлем, сажусь на «кроссач» и еду по адресу. Ты заправилась?

— Как приказано! — Ядвига в шутку приложила руку к голове, словно отдавая честь. — Можно, я в твоей видеотеке пороюсь?

— Ройся, делай, что хочешь. Условимся только, что на звонки в дверь и по телефону ты не реагируешь. В квартиру никого не пускай. Приглядывай за Октябриной, даже если она спать будет. Часто раскрывается, спит поперёк постели. Сейчас жарко, значит, захочет пить. Лимонад ей не доставай, как бы ни подлизывалась. Дай чаю или тёплой воды. Можешь оставить чашку на её письменном столе — сама возьмёт. К плите я пока стараюсь её не подпускать — для восьмилетней эта модель слишком сложная. Ты, надеюсь, справишься.

— Всё сделаю. Ты когда вернёшься-то? А то мне утром на заправку.

— Постараюсь или ночью, или ранним утром. Да, свет не гаси как можно дольше. Те, кто пасёт квартиру, должны думать, что я нахожусь дома. И соседи пусть считают так же. Но на балкон не выходи, мелькай на фоне задёрнутых штор. Ну, вроде, всё тебе сказала. Побегу…

Оксана за разговором переоделась в кожаные штаны и куртку, зашнуровала ботинки, напялила шлем. Они с Ядвигой подошли к зеркалу, и теперь уже сами подивились своему сходству. Под шлемом не были замены рыжие кудри Оксаны, и свои болотные глаза она прищурила от яркого света бра. Казалось, что из квартиры выходит та же девушка, которая туда вошла. Ядвига шутки ради надела тот самый халат, который сняла Оксана. Они расхохотались, схватившись за руки.

— Прямо как принц и нищий! — Оксана шагнула к двери. — К Отке забегать не буду. Кажется, она уже спит. Ну, и жара здесь — как в Тунисе…

Ядвига хотела что-то ещё сказать, но передумала, махнула рукой. Оксана заперла обе двери в квартиру. Не дожидаясь лифта, скатилась по лестнице вниз. Очень мешал шлем, но снять его Оксана не могла по соображениям конспирации.

Теперь за дочку можно было не волноваться — она в надёжных руках. Ядвигу Бельдзейко Оксана знала уже три года и успела проверить в нескольких сложных делах. Им приходилось вместе отрываться от преследования, отстреливаться в глухом московском переулке, спускаться по верёвке с крыши дома на чужой балкон. И поэтому Оксана не нашла кандидатуры лучше, когда потребовалось на кого-то оставить единственную дочь. Несмотря на напускную бесшабашность, Ядвига всегда железно держала слово, и за свой тыл Оксана была спокойна.

Выйдя во двор, она покосилась на свою «Ауди». Рядом на парковке стояло несколько автомобилей, и один из них тут появился впервые. Чёрная «Киа-Кларус» на первый взгляд была пуста, но Оксана всё же засомневалась. Пройдя нарочито вихляющейся походкой мимо «Киа», она принялась заводить мотоцикл. И, сделав это, быстро выехала со двора на Звенигородское шоссе. Кажется, хитрость удалась. Чёрная «Киа» осталась на парковке. Впрочем, она могла и не иметь никакого отношения к тем, кто наблюдал за домом.

Ещё нужно выяснить, какие у Дениса проблемы, чем он так напуган. Во всяком случае, раньше этот мальчик имел твёрдый, уравновешенный характер, и никогда попусту не фантазировал…

Оксана повернула на улицу 1905 года, жалея, что не может разогнаться до приличной скорости. Она в зеркало смотрела за дорогой, но не заметила ничего подозрительного. Вечерняя Москва кипела, как перегретый котёл, воняла бензином, стреляла огнями, гудела клаксонами. Несколько раз лихой наезднице принимались сигналить водилы, желая обратить на себя её внимание, но очень скоро понимали, что здесь им не обломится.

А Оксана радовалась, что задуманное удаётся, и она не зря получила права категории «А», разрешающие управлять мотоциклом. Причём сделала она это совсем недавно, когда вовсю водила «Ауди». Почему-то ей показалось, что умение обращаться с мотоциклом непременно пригодится в работе. И предчувствие, уже в который раз. Оксану не обмануло.

Потом она пронеслась по Беговой, вырулила на Ленинградский проспект. Предстояло проделать путь до станции метро «Аэропорт», а после — войти незамеченной в дом Лёни Киреева. Если у него всё прошло нормально, они с Дениской Оленниковым скоро встретятся. Больше всего на свете Оксана сейчас хотела дать хорошую затрещину матери мальчика, которая, ошалев от подвалившей удачной партии, не вылезала из постели вдовца покойной тёти. Фактически она собиралась под венец со своим дядей — пусть и не родным.

Несколько месяцев назад Оксана, расследовавшая убийство Милкиной тётки в Екатеринбурге, лично передала ей письмо от безутешного Юрия Кулдошина. Причём, вручая послание, Оксана уже знала, что оно содержит предложение руки и сердца. Но почему-то не верила, что Людмила вот так, запросто, примет его. И уж совсем не могла себе представить, что та запрёт своего горячо любимого сыночка в лагерь на три смены подряд, а сама окунётся в приятнейшие предсвадебные хлопоты. Дениска, последняя память о трагически погибшем любовнике, теперь стал Людмиле откровенно мешать.

Именно это предательство возмущало Оксану до глубины души — она не могла ни понять Людмилу, ни простить. И холодела при мысли о том, что Октябрину можно было вот так же отправить против воли в лагерь на всё лето из-за какого мужика…

Сейчас Оксана гнала Ядвигин мотоцикл с максимально возможной скоростью, желая как можно скорее увидеть Дениску, узнать, что с ним произошло.

Проезжая по улице Черняховского, Оксана заметила «Пассат» Киреева, который почему-то стоял около другого дома. Значит, Лёня заметил слежку и нарочно оставил машину здесь, но до дома они всё же добрались. Интересно, в какую историю мог угодить восьмилетний ребёнок? Наверное, дело в той самой Алисе, его вожатой. Но где она сама? Судя по тону Дениски, он Алису очень любит. Оксана даже почувствовала тонкий ревнивый укол в сердце, потому что о матери мальчик говорил совершенно равнодушно. Странно, ведь Милка утверждала, что сыночек повесился в лагере с тоски по ней, но, к счастью, неудачно…

Неподалёку от автомобиля Киреева Оксана заметила серый «Гольф». Конечно, это ещё ни о чём не говорило, но слишком уж пристально смотрел куривший рядом мужчина на дом Леонида, и это Оксану насторожило.

Она проехала мимо нужного дома, не останавливаясь. Обогнула его с другой стороны, завела мотоцикл во двор и оставила прямо под окнами Леонида. Посмотрела и увидела, что квартира освещена — значит, с вокзала её мужчины вернулись благополучно. Если и ей удастся сейчас свободно пройти по лестнице и переступить порог квартиры, все будут в сборе.

Оксана набрала код на щитке, осторожно открыла дверь. Кажется, во мраке, да ещё в тени деревьев, её никто не видел. Не снимая шлема, она поднялась на четвёртый этаж, огляделась. Если и была слежка за Киреевым, то людей оставили только на улице. Жалко, конечно, впутывать Лёньку в это дело, но без его помощи не обойтись. Сейчас главное — привести в себя Дениса и выяснить у него подробности.

Оксана позвонила один раз, потом — другой, через некоторое время — коротко ещё три раза. Только после этого послышались шаги, и щёлкнул замок.

Киреев стоял на пороге квартиры с букетом алых роз в руке. Гостья так удивилась, что едва не вскрикнула. Даже сделала невольный шаг назад, тряхнула головой, отгоняя видение.

— Заходи! — Леонид вручил ей букет, завёрнутый в расписной целлофан и перевязанный ленточками. — С днём рождения! Это от нас с Денисом. Двадцать четвёртого числа мы не могли тебя поздравить.

— Ой, спасибо! — Оксана сняла шлем, положила его прямо на пол, неловко прижимая к себе букет. — А мы с Откой в Тунисе, в ресторане нашего отеля, наскоро отметили. Только вдвоём. Я так благодарна тебе, Лёня, и за цветы, и за то, что Дениса привёз…

— Я тоже, признаться, удивлён — не ожидал, что ты в байкершу нарядишься. Очень удачный ход, и выглядишь ты замечательно…

Киреев говорил медленно, даже вяло. Но смотрел он на Оксану тепло и укоризненно, как будто упрекал её в недогадливости. А та щурилась, приходя в себя и нюхая букет. После проезда в темноте, на просторе, квартира Киреева казалась ей маленькой и очень светлой.

— Оксана Валерьевна, здравствуйте!

Дениска кубарем выкатился из ванной. Рожица его была мокрая, волосы дыбом стояли надо лбом. Ничуть не стесняясь, он подскочил к Оксане, схватил её за руку и затряс.

— С днём варенья вас! Ого. Вы тоже в байкерском! А они клёвые, нас на дороге подобрали и спасли… Оксана Валерьевна, мы ждали-ждали вас на вокзале! Думали уже, что не встретимся. Честно! Давайте сейчас про Алису узнаем, про мою вожатую! Она обгорела сегодня в бункере. Пожалуйста, давайте позвоним!..

— Минуточку, минуточку, Дениска! Дай мне отдышаться.

Оксана, прижимая к себе букет, прошла в комнату. Леонид безмолвно следовал сзади. Денис, будто боясь, что Оксана вдруг исчезнет, буквально висел на её локте.

— С Лёниного разрешения мы обо всём переговорим. С удовольствием приняла бы тебя в своей квартире, но ты сам сказал, что за ней следят.

— Алиса говорила… Нас всё-таки искали! Мама могла про вашу квартиру в милиции рассказать. — Денис так и бегал за Оксаной по всей комнате.

А гостья почему-то сразу подошла к стене, где висела огромная цветная фотография, запечатлевшая венчание Леонида и Елизаветы Киреевых в Пушкине под Петербургом. Прижимая к себе подаренный Леонидом букет алых роз, Оксана смотрела на счастливую новобрачную в подвенечной фате. В левой руке та держала свечку в бумажке, а на правой, прижатой к груди, блестело новенькое золотое кольцо.

Тогда Лизе было двадцать, Через неполные семь лет её не стало. Они с Лёней прожили не так уж мало, поэтому странно, что вдовец так быстро полюбил другую…

— Я там ужин готовлю, — помолчав, сказал Леонид.

Оксанин взгляд на фотографию он воспринял как намёк на собственную непорядочность. Ведь года не прошло, и рано ещё думать о новой женитьбе. Но даже когда год пройдёт, Оксана вряд ли пожертвует своей свободой и покоем Октябрины.

* * *

— Лёня, ты видел серый «Гольф» на дороге? — Оксана поднялась на подиум, увлекая за собой Дениса. — Он рядом с твоим «Пассатом» стоит.

— Нашли всё-таки! — Киреев покачал головой. — Но ничего, мы на какое-то время от них оторвались. А тебя не вели?

— Вроде, нет, но наблюдатель во дворе имеется. Потом расскажу, почему сработала под байкершу.

Оксана приглаживала Денису волосы, поправляла воротник купленной в Зеленограде курточки, проверяла, насколько ребёнок нуждается в срочно санобработке, раз жил на вокзале.

— Леонид Глебович, а ваши родители живы? — вдруг спросил Денис.

— К сожалению, уже нет, вздохнул Киреев. — А в чём дело?

— И у Оксаны Валерьевны тоже нет, поэтому вам должно повезти в рисковых делах. Мне настоящий вор в законе объяснял. — Денис вовремя прикусил язык и не проговорился про зеленоградскую удачу.

— Это у урок примета такая? — удивилась Оксана. — Никогда не слышала.

— Ну, так ты же не урка! — пожал плечами Киреев. — Ладно, пойду, займусь хозяйством, а вы беседуйте. Только к окнам не подходите, мало ли что… И мы не знаем, с кем имеем дело. На что оппоненты способны, даже не подозреваем. А потому неплохо бы поосторожничать…

А, тем временем, сидящий в «Гольфе» парень взял мобильник, поднёс к уху. Мизинцем набрал нужный номер и связался с другим наблюдателем, который сидел в чёрной «Киа-Кларус».

— Мужик с пацаном в квартире. Твой объект не замечен.

Парень имел в виду Оксану Бабенко. На байкершу в шлеме он не обратил внимания, потому что не получал сообщения об отъезде Оксаны со Звенигородки. Но ему удалось выяснилось, кому принадлежит синий «Фольксваген-Пассат», где живёт сотрудник сыскного агентства Леонид Киреев. Скорее всего, пацана с вокзала он привёз к себе домой, но вряд ли этот клоп сможет что-то дельное ему рассказать. Скорее всего, они будут ждать Оксану Бабенко.

Только вот когда она выедет на встречу? Утром? Или прямо сейчас, на ночь глядя? В любом случае, нельзя допустить этот контакт. Недопустима и встреча Оксаны с Алисой Яниной, бесследно исчезнувшей с Ленинградского вокзала.

— Мой объект сидит дома. Я даже тень на портьере вижу, — усмехнулся мужчина, развалившийся за рулём «Киа-Кларус».

— Насчёт «пионерки» известно что-нибудь? — почти шёпотом спросил наблюдатель из «Гольфа». — Они с объектом не встречались ещё?

— Нет, в квартире они вдвоём с дочкой. «Пионерка» здесь не мелькала. Был один звонок с мобильного по телефону объекта. Пацан твой расстарался. Поговорили очень эмоционально. Пацану приказали ждать машину на вокзале. Больше звонков не было, в квартире к телефону никто не подходит. И это при том, что она дома. Продолжай наблюдение — я на связи…

Мужчина в чёрной «Киа» вышел из эфира и уже хотел достать литровую бутылочку с чистой родниковой водой, потому что у него пересохло в горле. Но в это время закурлыкал его ещё не остывший мобильник, и бутылку пришлось отставить в сторону.

— Сто первый, я третий, — раздался в трубке спокойный, даже скучный голос.

Но наблюдатель моментально узнал его и весь подобрался. Позывной «третий» был у Антона Аристова, начальника службы безопасности группировки Евгения Зеньковича. А то, что Аристов соизволил поговорить с наблюдателем лично, свидетельствовало о крайней серьёзности положения.

— Объект на квартире? Если да, привести в действие план «А». Ты меня понял?

Наблюдатель захотел пить ещё больше, потому что план «А» означал немедленную ликвидацию Оксаны Бабенко. На этот случай в доме напротив уже обосновался снайпер, и квартира находилась у него под прицелом.

В их среде приказы старших, особенно уровня Аристова, не обсуждались. И наблюдатель, зашифрованный как «сто первый», обязан был тотчас же передать распоряжение снайперу при помощи условной фразы. Аристов мог ничего не объяснять наблюдателю, не информировать его о приказах, данных другим сотрудникам службы безопасности. Но всё-таки он продолжил разговор, прекрасно зная, что агенты и бойцы должны работать не только за страх, но и за совесть; и потому не следует обижать их недоверием.

— Я вас понял, — торопливо сказал наблюдатель.

— Наша «пионерка» в «Склифе». — Аристов всё же обнаружил Алису. — В глубокой коме. Была безумная. А теперь совсем отключилась. План «А» будет действовать в отношении объекта «К», — так Аристов успел зашифровать Киреева.

Он рассудил, что если Алису Янину объявить невменяемой, Денис опасным свидетелем быть не сможет. К тому же дети часто всё путают, быстро забывают о случившемся с ними, мешают правду и вымысел. Остаётся избавиться от Оксаны Бабенко, убийство которой ни кого не удивит. И от Леонида Киреева, которому Денис уже успел, скорее всего, что-то рассказать — по дороге или уже дома.

— Исполняй. — И Аристов отключил связь.

Насчёт Оксаны Бабенко он с Зеньковичем всё обговорил. Что касается Киреева, то за его ликвидация Аристов отвечал единолично. Единственной рукой он набрал номер Зеньковича, и тот сразу отозвался. Евгений Романович как раз выполнял в спортзале комплекс упражнений, позволяющих быстро убрать «пивной животик». Сейчас он отжимался, упираясь в пол руками и коленями, но пришлось всё же прервать занятия и встать на ноги.

— Антон, что у тебя? Перехватили их, наконец, или нет? Можно ещё помешать этой встрече? Где вожатая, неизвестно? Что думаешь делать?

Аристов катался по своему кабинету на инвалидной коляске, не отнимая трубочки от уха.

— Девушка в «Склифе». Отравилась продуктами горения при пожаре в подземных коммуникациях близ Казанского вокзала. Видимо, пыталась укрыться среди бомжей. Сейчас её состояние тяжёлое. Кроме отравления, ещё и ожоги, примерно двадцать процентов поверхности кожи. Доступа к ней никакого нет. Я изучаю возможность контакта с медперсоналом. Врачебная ошибка или халатность медсестры особого шума не вызовут.

Аристов часто практиковал устранения неугодных под видом несчастного случая. Сюда же относилось и неоказание своевременной помощи. Если Алису арестуют и допросят, могут возникнуть проблемы.

— Согласен. Действуй в этом направлении, — одобрил Зенькович. — Она не успела слить информацию?

— Трудно сказать. Способ всего один — заранее описать всё это и через мальчика передать. Других вариантов не вижу. Проверим.

— Кстати, где этот мальчик сейчас? Кому он мог передать, если с той сыщицей ещё не виделся?

Зенькович всё-таки решил времени даром не терять. Снова усевшись на пол и держа телефон в левой руке, правую он крепко прижал к животу и начал приподнимать торс. В таком положении нужно было удержаться как можно дольше.

— Его забрал к себе на квартиру некто Киреев Леонид Глебович. Сотрудник того самого агентства. Ребёнок сейчас у него, может кое-что рассказать. Я думаю, тут необходим план «А».

— Киреев?.. — Зенькович не удержался в нужном положении и упал на маты. — Леонид Глебович… — И надолго замолчал. Потом, решившись, произнёс: — Я согласен, Антон. Насчёт женщины договорились. Других вписавшихся нет?

— На данный момент я информацией о них не располагаю, — уклончиво ответил Антон.

Он был доволен тем, что Зенькович утвердил предложенные планы, не внёс никаких корректив. И поэтому не придётся перестраиваться на ходу, нервировать исполнителей, самому всю ночь координировать их действия. Теперь же оставалось только запустить механизм, уже отлаженный и смазанный. Он нажмёт кнопку, и тогда заработают приводные ремни, закрутятся шестерни, пойдёт мощная энергия, сокрушающая всё на своём пути.

Первым делом нужно заставить навеки замолчать Оксану Бабенко и Леонида Киреева. Их гибель не покажется такой уж неожиданной. Оба сыщика успели заиметь массу недоброжелателей, и некоторые вполне могли им отомстить. Врагов у людей этой профессии всегда предостаточно. Но никто и никогда не свяжет имена сотрудников частного сыскного агентства и Антона Аристова, Евгения Зеньковича, Сергея Чаркина.

Они не знакомы с будущими жертвами, им просто негде было пересечься. А найти подходящего человечка, готового признаться в убийстве сыщиков, труда не составит. Деньги или побои своё дело сделают. Надо только лично подобрать подходящую кандидатуру. А потом убийца сгинет в лагерях, и всё будет выглядеть естественно.

Обязательно нужно списать круглую сумму со счёта Серёги Чаркина — через него слишком много расходов. Тем более что Зенькович распорядился в ближайшие дни отправить Чаркина, Артемьева и ребят, сейчас выполняющих деликатное поручение в Москве, за рубеж с паспортами граждан СНГ. Если сегодня всё пройдёт штатно, парни, получив украинские, молдавские и грузинские фамилии, благополучно покинут Россию. Документы изготовлены специалистами высшей пробы — бывшими сотрудниками политической и военной разведок, так что за их качество Зенькович с Аристовым были спокойны.

Антон усмехнулся, легонько сжал горячую трубочку, которой предстояло этой ночью очень много работать. Набрал номер парня в сером «Гольфе». Тот, услышав голос «третьего», икнул.

— План «А» привести в исполнение при первой возможности.

— А малёк? — Наблюдатель не совсем понимал, кого надо устранить.

— Если подвернётся, плакать не будем.

Аристов не был сентиментальным и детей не жалел, особенно этого мальчишку, доставившего ему так много хлопот.

— Понял. Исполняю. — Наблюдатель тут же взялся за «трубу».

Если на Звенигородке у группировки был снайпер, то у «Аэропорта» пришлось действовать спонтанно. Но, в любом случае, выполнить задание Аристова труда не составляло. Напротив окна кухни Киреева росло дерево с густой кроной, и туда вполне мог забраться стрелок. А хозяин квартиры, судя по всему, был на кухне. Где в данный момент находился ребёнок, привезённый с вокзала, наблюдатель пока не знал.

В это же время снайпер, оборудовавший точку у окна пресненской квартиры, получил зашифрованный приказ и взялся за винтовку. Эту квартиру сняли у спившегося хозяина за три ящика лучшей водки на неделю с тем условием, что забулдыга ни разу в Москве не появится. Получив «горючку», «синюшник» уехал на свою «фазенду» под Лыткарино и впал в длительный запой. Пенсионер имел возможность не навещать свою квартиру сколь угодно долго, и поэтому его внезапный приезд не мог сорвать планы Аристова.

Снайпер поймал в перекрестье двух тончайших волосков голову женщины, которая ходила от кухонной плиты к столику. Задёрнутая лёгкая занавеска мешала, как следует, разглядеть лицо. Но снайпер твёрдо знал, что кроме Оксаны Бабенко взрослых в квартире нет. И, значит, ошибка исключена. Если это не восьмилетняя девочка, то, значит, она — сыщица…

Снайпер осторожно положил палец на спусковой крючок. Потом, поймав момент между ударами сердца, нажал посильнее. Идеально сработал глушитель, и выстрела не услышал даже тот, кто его произвёл. Но зато увидел, как силуэт резко наклонился, а потом исчез со шторы.

На подоконник посыпались осколки разбитого выстрелом стекла. Снайпер, отобранный лично Аристовым, никогда не промахивался. С этого момента Оксану Бабенко можно было вычеркнуть из списка живых. Не испытывая ровным счётом никаких эмоций, снайпер принялся разбирать винтовку, искать гильзу, уничтожать прочие следы преступления.

Он особенно не спешил, потому что знал — тело обнаружат нескоро. А вычислят окно, из которого стреляли, и того позже. В квартире, кроме самой Оксаны, находится только её дочка. Возможно, девочка сейчас спит. И на кухню придёт только утром. Но даже если ребёнок прибежит сейчас, то не бросится сразу звонить в милицию. Испугается, расплачется — это возможно. Максимум, что она может сделать, — позвонить в квартиру к соседям. Но на всё это нужно время. Время, достаточное профессионалу его уровня для того, чтобы не спеша покинуть «лёжку» и убыть с адреса.

Снайпер разобрал винтовку, сложил части в спортивную сумку, тщательно вымыл руки. Прибрался в кухне так, чтобы уничтожить даже малейшие следы своего пребывания здесь. Выглянул в окно. Порядок — у соседей Бабенко свет не зажёгся. Внизу всё тоже было тихо. Разбитое пулей окошко единственное горело на всём этаже. И снайпер видел, как сухой жаркий ветер шевелит клетчатые занавески.

Вроде бы с подоконника упал цветок. Там раньше стоял большой горшок, а теперь его не было. Но, в остальном, сработано чисто — Антон Аристов будет доволен. Здесь, в квартире пьяницы, снайперу пришлось неделю прожить по чужим документам. Возможность выполнения варианта «А» Аристов рассматривал с самого начала операции. Через несколько дней снайпер должен был уже с другим паспортом выехать за границу и некоторое время отдыхать.

Он аккуратно запер дверь, вызвал лифт. Спустившись вниз, бросил ключи в почтовый ящик. Пресненский двор спал. И только от метро, где пересекались до предела загруженные трассы, доносились шум и грохот.

Мягко ступая кроссовками «Рибок», позволяющими ему ходить совершенно бесшумно, снайпер подошёл к чёрной «Киа-Кларус». Наблюдатель открыл ему дверцу. Оказавшись на переднем пассажирском сидении, снайпер шумно вздохнул, давая понять, что дело сделано. Наблюдатель всё понял, и лишних вопросов задавать не стал. Он только смотрел на серебристую «Ауди» с четырьмя кольцами на багажнике и думал, что хозяйки этого лимузина больше нет.

Выворачивая со двора Оксаны Бабенко на Звенигородку, наблюдатель решил, что он — плохой профи. Плохой, потому что не может забыть, как сегодня ранним вечером на парковку въехала «Ауди» и остановилась. Из неё вышла красивая медноволосая женщина в светлом брючном костюме. А из задней дверцы выпрыгнула дочерна загорелая, подвижная, как бесёнок, девчонка в шортах и майке на тонких лямочках, и на её маленьких ножках были надеты диковинные сандалии с ремешками.

Наблюдатель прекрасно знал, что это — Оксана и её дочка. Они вернулись из Туниса, по дороге из аэропорта завернули в гараж за машиной. Теперь, получается, девочка-непоседа, в ушах которой ярко сверкали африканские серёжки, осталась сиротой. Странно, но снайпер, сделавший ребёнка на всю жизнь несчастным, вёл себя так, будто, отработав смену у станка или отсидев день в офисе, усталый и довольный, возвращается домой…

А Октябрина заворочалась в постели, проснулась, села. Она вспомнила, что просила у Ядвиги попить, и та обещала вскипятить чай. Октябрина хотела достать лимонад, но Ядвига сослалась на мамин запрет. Девочка скрепя сердце подчинилась, снова легла и не заметила, как уснула. В ногах у неё свернулась персидская кошка Кларисса, которую забрали от соседей к огромному удовольствию той-пуделя Молли.

А потом Октябрина увидела страшный сон и очнулась. Она не могла вспомнить, что конкретно ей привиделось. Вроде бы гроза, гром. Такая, как в прошлом году, когда пришлось менять разбитое стекло в окне на кухне, потому что сильнейший порыв ветра захлопнул полуприкрытые рамы. А теперь девочке показалось, что в кухне снова открылось окно.

Где-то в прихожей орала кошка. Не мяукала, лениво и мелодично, как всегда, именно орала, будто человек. Никогда раньше Октябрина не слышала такого вопля от флегматичной Клариссы, и потому не на шутку испугалась. Она даже не понимала, снится всё это или происходит на самом деле.

— Ядвига! — крикнула девочка в темноту. Но никто не ответил. — Ядвига, где ты? Ты спишь? А чай на кухне, да?

Снова никто не отозвался. Октябрина спустила ноги с постели, сползла на тёплый паркетный пол. Неужели Ядвига ушла, а свет горит на кухне? Ой, а вдруг воры? Такое тоже бывает, мама говорила. Потому и звенели стёкла… Нужно спрятаться в кладовку, пока воры не пришли сюда. Там лежит запасной мобильник. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы воры заметили её.

Только бы до кладовки добраться и запереться там, вызвать милицию. Можно звонить по «ноль-два». А можно — прямо в своё отделение. На двери со стороны кладовки мама написала номер. Свет обязательно надо зажечь, а то не видно. Но где же Ядвига? Может, её связали, рот заткнули? Воры всегда так делают. И зачем только мама ушла? Такого при ней не могло произойти. А сколько сейчас времени, интересно? Ага, половина третьего…

Высунув голову из своей комнаты, Октябрина прислушалась. На кухне горел свет, но было тихо. Никто там не бегал, не ходил, не шарил в шкафах и в ящиках. Почему Ядвига ушла, а свет не погасила? Или воры уже всё обчистили, включая холодильник? Только бы голландский лимонад оставили! Зачем он им? Они должны водку пить или пиво. Что бы там ни было, надо маме позвонить и всё рассказать. Пускай скорее приезжает, а то очень страшно.

Кошка так и орала. И потому Октябрина всё же решила заглянуть на кухню. Но, перво-наперво, она сбегала в чулан, взяла «трубу». И только после этого босиком прошлёпала на кухню. Вбежала и застыла, как вкопанная, увидев лежащую на полу Ядвигу.

Та была в мамином халатике, купленном недавно в Тунисе, — лёгком, почти прозрачном, в золотую полоску. В руке Ядвига держала толстую глиняную кружку Октябрины, которая даже не разбилась. Из неё вылился чай, и ручеёк потёк в коридор, прямо Октябрине под ноги. С подоконника свалился горшок с толстянкой, и из него высыпалась земля. Остальные кашпо остались своих местах.

Они с Ядвигой вечером не только забрали от соседей кошку, но ещё и перенесли сюда цветы. Потом Ядвига стала смотреть «видак», а Октябрина, почитав немного новые учебники, прикорнула поверх одеяла. На компьютер уже не хватило сил, потому что они с мамой долго ехали по пустыне на джипе. А после — летели в самолёте. И не успели войти в квартиру, как позвонил Денис…

«Видак» в гостиной был выключен. Ядвига хотела постель себе на одной половинке дивана, но не успела, и упала на кухне. Наверное, ударилась головой. У неё всё лицо в крови, и на лбу запеклась корка.

Кошка запрыгнула на стол и шипела, подняв пышную шерсть дыбом. Октябрина на цыпочках подошла к лежащей Ядвиге и увидела, что та смотрит на потолочные плитки открытыми мутными глазами. Присев на корточки, девочка внимательно осмотрела широкие зрачки лежащей, которые не реагировали на яркий свет лампы. Девочка задрала голову и тут же зажмурилась. Наверное, Ядвига без сознания. Надо маме всё-таки сообщить. Окно опять разбилось, по стеклу лучики во все стороны, а витражи в двери целые. Может, надо врача позвать? Нет, пусть лучше мама придёт, разберётся!

— Ядвига! — Октябрина положила руку на локоть лежащей и ощутила, что он уже холодный. — Тебе плохо, да?

Ответ она уже не надеялась услышать, но всё-таки чего-то ждала. Потом сбегала в свою комнату, нашла в ящике письменного стола маленькое зеркало. Вернулась на кухню, поднесла зеркало к губам Ядвиги, потом — к своим глазам. Дыхания не было — зеркало не запотело. Девочка, приоткрыв рот, смотрела на кровавую вмятину на лбу Ядвиги, на её мёртвые глаза, на разлитый чай. А потом увидела большого рыжего таракана, который пробежал по полу рядом с распростёртым телом, и в ужасе бросилась вон из кухни.

В гостиной девочка сунула зеркальце на какую-то полку, зажгла торшер. Посидела немного, зажав уши ладошками, потом взялась за мобильник. При воспоминании о таракане у неё тряслись руки, и она не сразу смогла набрать номер. Вспомнила про свой амулет, оставшийся в детской. Торговец сказал, что его надо надевать вместе с серёжками и загадывать желание. Октябрина долго думала в отеле, что бы такое попросить у амулета. И пожелала, чтобы Денис Оленников приехал в Москву. Мама тогда говорила, что это невозможно. Денис сейчас в лагере. После будет жить в Питере или на Урале. Но амулет помог, потому что Денис всё-таки оказался в Москве.

Теперь же девочка просила амулет только об одном — чтобы мама поскорее вернулась, и с ней по дороге ничего не случилось. Октябрина понимала, что Ядвига лежит на кухне убитая. Получается, что стреляли через окно.

Встав на колени и шепча только ей одной известные заклинания, девочка стала набирать номер мобильника Оксаны. Ей было страшно даже подумать о том, что можно опять оказаться на кухне, где лежит на полу Ядвига с открытыми глазами и широкими зрачками. Из-под её головы растекается кровь, а по полу бегают тараканы. И шипит на столе взбесившаяся кошка, потому что очень боится покойника.

Октябрина похолодевшим от ужаса пальчиком нажимала кнопки и всхлипывала — ей вдруг показалось, что на полу в кухне лежит не Ядвига, а сама Оксана. Пышноволосая, загорелая, длинноногая…

А на улице Черняховского как раз завершился поздний ужин, во время которого Денис, уплетая пельмени и салат, рассказывал сыщикам всё, что смог вспомнить. Потом Леонид отправился на кухню мыть посуду, а Оксана стала укладывать Дениса спать.

Свою тахту Леонид выкатил из-под подиума и отдал в распоряжение гостей. Сам он отделил гостиную матовой перегородкой и выдвинул спальное место из набора модульной мебели, стоящего в гостиной. Обычно на этих креслицах и диванчиках сидели гости и смотрели фильмы в киреевском домашнем кинотеатре. Такие вечера бывали ещё при жизни Лизы. Но и после того, как жены не стало, Леонид время от времени собирал салон.

Он возился у мойки и не знал, что его в прицел рассматривает человек, забравшийся на тополь напротив окна. Ужинали они в гостиной, за плотными шторами, и потому киллер не видел ни Дениса, ни Оксану. Но его интересовал именно Киреев. Оксана Бабенко, по сведениям киллера, была ликвидирована ещё раньше в своей квартире на Звенигородке.

Оксана накрыла Дениса одеялом, погладила по голове и села рядом, обдумывая услышанное от мальчика. Она уже собиралась улечься рядом с Денисом, но почему-то медлила. Смотрела на букет алых роз, стоящий в огромной напольной вазе, и думала, когда целесообразнее позвонить в Петербург генеральному директору их агентства Андрею Озирскому — прямо сейчас или всё-таки утром.

И не успела Оксана прийти к окончательному решению, как на круглом полированном столике её мобильник заиграл мелодию «Город золотой». Это мог быть кто угодно — многие клиенты знали номер. Но ночью Оксану могли потревожить в экстренных случаях, и потому стало страшно. Неужели что-то с дочкой? Ведь там, во дворе, осталась подозрительная машина…

— Слушаю!

Оксана говорила тихо, чтобы не разбудить Дениса. На экране высветился номер её второго мобильника.

— Мама! Мамочка, это я!

Октябрина говорила тихо, словно боялась кого-то. Девочка не робкого десятка, сейчас она явно была в шоке.

— Приезжай скорее, пожалуйста! Ядвига убитая лежит на кухне! В неё через окно стреляли! Стекло разбито, и Кларисса совсем взбесилась! Я одна боюсь… Мам, а вдруг с тобой что-то сделают?..

— Что?! Где Ядвига лежит? На кухне? Повтори ещё раз, сначала! Октябрина, возьми себя в руки! Ты же смелая девчонка!

Леонид, услышав нервный голос Оксаны, оставил посуду в мойке и прошёл в гостиную — узнать, что опять стряслось. И не успел он сделать по коридору несколько шагов, как на кухне оглушительно грохнул взрыв.

Стеклопакет разнесло вдребезги, потолок рухнул в мойку, на стол, на пол. Зазвенела разбитая посуда. Люстра слетела с крюка, рассыпая веер голубых искр. Попадали со стен подвесные шкафчики и фирменные жестянки. Вытяжка с грохотом проехалась по полу и ударилась о дверь гостиной, которую тоже сорвало с одной петли.

По кухне выстрелили из гранатомёта, после чего от тополя метнулась тёмная фигура. Серый «Гольф» моментально унёс киллера прочь по Ленинградскому проспекту. Вскоре Аристову доложили, что оба плана «А» успешно выполнены. Теперь остаётся только подобраться к Алисе Яниной, чтобы заставить её или всё позабыть, или навсегда умолкнуть…

— Лёня!!! Лёнечка!!!

Оксана кричала дико, страшно, но не слышала своего голоса. Она отключила телефон, не договорив с дочкой, и бросилась к окровавленному Кирееву, который ничком лежал в коридоре.

Поднятая взрывом пыль мешала видеть и дышать. Потрясённый Денис сидел на постели и смотрел, как Оксана Валерьевна мечется по кухне, сбивая с мокрым полотенцем пламя с потрескавшихся стен и сломанной мебели, и одновременно что-то кричит в трубку мобильника. Под её ногами оглушительно хрустели черепки и осколки.

А на лестнице топали, в дверь стучали, и где-то во дворе выли сирены. Сначала совсем тихо, потом — всё громче.

— Лёнька, не умирай! Не смей, слышишь?! Лёнька, прости меня… Я втянула тебя в это, но они своё получат… Мы зароем их, Лёнечка! А ты будешь жить!

Оксана, кусая губы и смахивая волосы с лица, пыталась скомканной простынёй остановить льющуюся из ран Киреева кровь. Другую простыню она моментально скатала в жгут.

Денис, кашляя и отгоняя руками дым, подбежал к Кирееву, наклонился над ним. Не говоря ни слова, не боясь запачкаться в крови, мальчик крепко обнял человека, с которым познакомился всего несколько часов назад. А потом стал помогать Оксане затягивать жгут, рвать простыни на полоски.

Он не думал ни о взрыве, ни о пожаре, ни о том, что будет дальше. Мальчик вместе с Оксаной перевязывал Киреева и видел, что тот жив, что он дышит, что его сердце бьётся. Слушал частое прерывистое дыхание, стоны, хрипение. И пытался оттереть кровь и копоть с мокрого лица. Так же сурово, по-взрослому, не выпуская руки раненого, Денис Оленников смотрел на пожарных, на врачей, на милиционеров, которые все разом вломились в квартиру.

И после, шагая по залитой кровью кухне, Денис видел себя как бы со стороны. Он всё понимал и поэтому не боялся. И думал только о том, что станет потом кем-то из них — пожарным, врачом или милиционером.

Мальчик подошёл к растрёпанной, вспотевшей Оксане, взглянул в её испачканное сажей лицо, взял за руку. Всё произошло так быстро, что они даже не успели испугаться. Во дворе собралась группа полусонных соседей, сгрудились машины. Потом одна из них, с красными крестами и двумя синими маячками на крыше, дала задний ход. «Скорая» с включённой сиреной повезла Киреева в «Склиф». В тот самый «Склиф», где лежала Алиса…

— Да, вас хотели убить. Обоих.

Оксана, представляя, что чувствует сейчас её девочка, всё же не имела права немедленно ехать на Пресню. Для бандитов она хотя бы некоторое время должна оставаться мёртвой.

— Гады, здорово подготовились! У них свои люди в милиции. Верно ты говорил… Каюсь, думала, что ты преувеличиваешь, иначе как бы вы добрались до Москвы? А теперь я клянусь… Денис, я обещаю тебе! Они будут землю жрать! Обязательно будут! И особенно — та сука, Алевтина. Она ответит за всё… Ой, Лёнька, да как же так?.. Все его пивные кружки разбились, вся коллекция, собранная по свету! У каждой имя было… Даже пинта из Лондона! О чём это я?.. Лишь бы сам жив остался! И кружки купим ему! Лично в Лондон поеду, куда угодно, только бы он выздоровел!

Оксана вдруг разрыдалась, встала перед Денисом на колени, уткнулась лбом ему в грудь. Она не обращала внимания на собравшихся — милиционеров, дознавателей, пожарных, заканчивающих на кухне проливку. С потолка у нижних соседей лился дождь. По лестнице, до первого этажа, текла река.

Когда все успели собраться? Сколько прошло времени? Для Оксаны и Дениса оно остановилось в момент взрыва — без четверти три пополуночи двадцать седьмого августа…

— Вы плачете? — удивился Денис. — Не надо! Он выживет. Я знаю.

— Только теперь я поняла окончательно, как трудно вам было добраться до Москвы. Такие отморозки не пощадили бы вас ни за что. Вы герои — ты и Алиса! Я на коленях стою перед вами. И перед теми, кто помогал вам.

Оксана щурилась на фонари пожарных, потому что света в квартире не было.

— Да ещё неделю в Москве, на вокзале, ждали меня! То, что ты уцелел, вселяет надежду. Ничего больше не бойся.

Оксана мучительно оскалилась, прижимая к себе мальчика.

— А я и не боюсь. — Денис гладил Оксану по волосам, пытаясь её утешить.

Потом помог ей подняться, увёл в комнату и усадил в кресло — около вазы с розами, которая, по счастью, сохранилась. А в коридоре журчала вода, смывая с пола кровь Киреева. Оксана боялась даже посмотреть в ту сторону, где только что лежал её коллега, её поклонник, вчера подаривший ей розы. Розы цвета той крови, которую он пролил ради неё.

Оксана ясно осознавала, что покушение на Киреева стало следствием его участия в этом деле. И уж совсем она не могла думать о том, что увидит в своей квартире на Звенигородке, где дрожит от ужаса Октябрина, воет взбесившаяся кошка и лежит убитая Ядвига Бельдзейко.

Если только дочка не ошиблась… Нет, эти стрелять умеют. Через окно — значит, снайпер. Целил в неё, Оксану. Ещё две невинные жертвы этой банды… Этой следачки — вот так правильнее! Братва — она и есть братва, но Алевтина Суслопарова должна ответить за всё первая. И сполна.

Нужно звонить в Петербург — немедленно, тотчас же, чтобы Озирский взял на себя руководство мероприятиями по этому делу. Ради Киреева, израненного и контуженного. Ради Ядвиги, принявшей в себя её, Оксанину, пулю. Ради Алисы Яниной и её сгоревшей в вожатской комнате подруги Гули. Ради Дениски Оленникова. Ради всех прочих жертв Суслопаровой. И ради остальных людей, по судьбам которых прочертила огненно-свинцовый пунктир эта банда, о которой сама Оксана ничего не знала.

Пока не знала, но очень скоро будет знать всё. Будет, если за дело возьмётся лично Андрей Озирский. Первое, что нужно предпринять, — надёжно изолировать Алису Янину, которая, судя по всему, должна стать следующей жертвой бандитов…

Глава 6

Аккуратно заворачивая в папиросную бумагу винные яблоки и укладывая их в новенький, ещё пахнущий свежими стружками ящик, голубоглазый лобастый мужчина в дорогом спортивном костюме внимательно слушал маленький приёмник. Торопливый голос извещал слушателей о том, что сегодня под Токсово произошёл несчастный случай. В элитной сауне задохнулись и сгорели семь человек. Потом репортёр назвал их имена — Сергей Чаркин, Борис Артемьев, Александр Левадный, Дмитрий Король, Сергей Удинеев, Тимур Хаматов, Михаил Тырцев.

Целая бригада, входящая в состав одного из пяти звеньев. Всего одна бригада, которой можно было пожертвовать сразу, как только произошла заморочка в пионерском лагере. Но Евгений Романович Зенькович совершил роковую ошибку. Ему в тот момент показалось, что из-за такой ерунды жертвовать правильными ребятами глупо. Достаточно уничтожить вожатую и её подопечного мальчишку, и концы будут надёжно упрятаны в воду.

От следователя Суслопаровой он узнал, что слишком слабое препятствие стоит на его пути. Двое детей, только двое… Алиса Янина, в сущности, считаться взрослой ещё не могла. И каких детей! Ни связей, ни денег. Безотцовщина, матери — интеллигентки. Чада воспитаны соответственно а, значит, могут стать лёгкой добычей.

Зенькович был уверен, что раздавит их, как комаров, двоих одним ударом ладони. И. вызывая Аристова к себе на городскую квартиру, он даже немного стыдился. Было бы ради кого беспокоить профессионала такого уровня! Да с ними и Боря Артемьев в один момент мог справиться! Но всё-таки хотелось представить гибель детей как несчастный случай, а всё правильно мог устроить только Антон.

Сам Аристов тоже не придавал особого значения этому заданию, и положил на его выполнения от силы три дня. Но потом оказалось, что лучше сразу было бы устроить тот пожар в сауне. Потому что расправиться с бригадой крутых мужиков оказалось куда легче, чем с беззащитными хрупкими детишками…

Приёмник уже тараторил о чём-то другом, и Евгений Романович выключил его. Нет бы сразу загасить Серёгу Чаркина, педофила несчастного, из-за которого все оказались под ударом! Они вершили великие дела, контролировали Россию от Калининграда до Камчатки, диктовали свои условия буквально всем категориям населения — от рыбаков и пограничников до следователей, судей, чиновников, депутатов. Имея «под штыком» сотни, а то и тысячи бойцов, организация, в руководство которой входил и Евгений Зенькович, пахала плодородную ниву по всем направлениям.

Одна группа реализовывала угнанные автомобили, перед тем перебив на них номера и сменив цвет. Другая ввозила, производила и продавала всевозможное оружие. Третья осуществляла контроль за всем, что хоть немного пахло нефтью, и ни одна капля бензина не утекала на сторону неучтённой. Четвёртая отвечала за создание охранных структур, подконтрольных их группировке, которые занимались рэкетом и крышеванием коммерсантов, проституток, казино. В этой же группе было и подразделение «банкиров». Кроме того, пацаны сгоревшего в сауне Миши Тырцева исполняли «убойные» заказы. И пятые, наркоторговцы, руководимые Серёгой Чаркиным, решили заработать ещё и на детской порнушке.

Зенькович сперва был резко против. Но потом махнул рукой и сделал вид, что не замечает слабостей Чаркина. Слишком много дел каждый день, а ещё больше планов на будущее. Нужно было двигать старшего сына в депутаты областного парламента, а при удачном стечении обстоятельств — и в Думу.

Постоянно возникала необходимость при помощи действенных мер перераспределять крупную частную собственность. Приходилось иметь дело и с наличностью, но Зеньковича больше интересовали ценные бумаги, которые владелец должен был просто передать нужным людям. И, как правило, передавал, потому что очень уже не хотелось связываться с ведомством Аристова. «В гробу карманов нет!» — любил повторять бывший «афганец». В устах безногого и однорукого человека эта фраза приобретала особенно зловещий смысл.

Терять Аристову было нечего, и потому он в средствах не стеснялся. Как все инвалиды, он ненавидел здоровых людей. Выполняя планы «А, Б, В» и далее по алфавиту, начальник службы безопасности получал своё личное удовольствие. В его жизни не осталось уже ничего кроме этой работы, и вряд ли ещё что-то могло у него появиться. Даже обслуживали Аристова, готовили ему, ухаживали за ним крепкие парни, а не смазливые горничные или медсёстры.

Во-первых, женщинам было не под силу ворочать Антона, моя его, одевая, перетаскивая с постели на кресло и обратно. Во-вторых, людям, прошедшим, как и он сам, «горячие точки», Антон особенно доверял. Обслуга занималась одновременно и охраной, поэтому проникнуть туда людям со стороны были практически невозможно. С Аристовым исключались контакты где-нибудь в бане, в ночном клубе, на охоте. Он ни с кем не вступал в приятельские отношения и потому не мог заключить сделку за спиной Зеньковича. За таким человеком очень удобно было следить. В случае неповиновения Аристов оказывался беззащитным перед своим врагом и не мог никуда скрыться.

Впрочем, он и не думал бунтовать, понимая, что от добра добра не ищут. Ведь, помимо организации службы безопасности, Аристов входил в группу «банкиров», в результате чего сколотил неплохое состояние. Терять всё это Антон ни в коем случае не собирался.

Когда-то у Аристова была семья — отец, мать, брат. Любимая девушка обещала дождаться его из Афганистана. Но, разумеется, увидев в госпитале забинтованный обрубок вместо жилистого гребца-разрядника, тут же пропала в неизвестном направлении. Брат тоже проявил себя не с лучшей стороны — горой стоял за то, чтобы сдать Антона в дом инвалидов. Но родители на это не пошли. Сделали всё для того, чтобы несчастный сын закончил Финансово-экономический институт.

К настоящему времени родители Антона уже умерли, брат погиб в автомобильной аварии. И у Зеньковича возникло подозрение, что Антон не забыл Алексею желание сплавить его в интернат.

Евгений Романович закончил с винными яблоками и перешёл на «Аэлиту», под которую заранее приготовил ящики. Вчера они с сыном Святославом допоздна сажали крыжовник и смородину. А на сегодня сын с невесткой привезли к дедушке трёхлетнюю внучку-красавицу Броню. Девочку сопровождала целая группа охранников. Передвигалась она в бронированной «Ауди-А8» с фугаснонепроницаемым днищем. У этой машины был обшитый дорогой кожей салон, где помещался самый современный телевизор; был климат-контроль и другие навороты, от одного названия которых у больше части автомобилистов сладко замирало сердце.

Сейчас эта золотоволосая круглощёкая девочка, очень похожая на резиновую немецкую куклу, сидела верхом на ротвейлере Урсуле. Несмотря на недобрую славу этой породы, Урсула проявляла чудеса терпения и даже ни разу не зарычала на активного любознательного ребёнка.

В это трудно было поверить, ни Святослав Зенькович, ни его семья понятия не имели, чем на самом деле занимается их отец и дедушка. Для сына Евгений Романович был светилом биологии, профессором. А ныне — академиком, почётным доктором многих заграничных университетов. Неплохую прибыль биологу приносила, по его словам, фантастически успешная игра на домашнем компьютере.

Зенькович приминал участие в электронных торгах на международном валютном рынке «Форексе». И потому Святослав ничуть не удивился, когда отец, провернув очередную операцию по покупке и продаже иностранных валют, приобрёл этот кирпичный четырёхуровневый коттедж в Белоострове. Семь комнат на семистах метрах площади, бассейн, сауна, зимний сад, просторный гараж и четырнадцать соток участка с весьма приличными яблонями. И спуск по ступенькам к реке Сестре, куда всё время порывалась сползти Броня.

До поры до времени в эти россказни верила и младшая дочь Лизочка. Восхищалась предприимчивостью отца, его умением приспособиться в уже немолодом возрасте к новым реалиям, твёрдостью и цепкостью. В Москве Евгений Романович снимал под свои нужды целый этаж отеля «Пекин». И Лиза буквально млела среди всей этой роскоши, будучи не в силах расстаться со сказкой, которая благодаря папе стала былью.

Но во время последнего их свидания, когда отец с дочерью вместе встречали Новый год и Рождество, произошёл неожиданный скандал. Кто-то сообщил Лизе, что её отец — мафиозо, причём высокого ранга. И Лиза потребовала от Евгения объяснений. Сказала, что давно подозревала неладное, потому что другие профессора, ничуть не глупее папеньки, сейчас еле сводят концы с концами, а то и вовсе роются в помойках.

Потом добавила, будто нельзя на «Форексе» выигрывать всё время. Что странное желание протолкнуть Святослава в парламент характерно скорее для главаря мафии, а не для академика-биолога. Много чего наговорила тогда любимая доченька, а в конце пообещала, что её муж, сотрудник сыскного агентства Леонид Киреев обязательно во всём разберётся…

Тщательно укладывая яблоки в ящик, оглядывая время от времени свои владения, щурясь на осеннее, но ещё очень жаркое солнышко, Зенькович думал о Лизе. Он несколько раз спросил тогда, откуда деточка выкопала эту муть, но она так и не назвала источник информации. Только заметила, что это — женщина, которая вышла на неё в Москве. Но сей факт ещё ни о чём не говорил. Какой-нибудь мужик мог приказать своей жене снять трубочку и набрать Лизин номер. Евгений Романович мысленно поклялся закатать в асфальт эту бабу и всех, кто за ней стоит. Но, в первую очередь, нельзя было допустить, чтобы Лиза встретилась со своим упёртым муженьком Лёней Киреевым.

Тот, конечно, сможет обнаружить доказательства противозаконной деятельности академика Зеньковича, но лучше от этого никому не станет. И свои могут замочить, чтобы вместе с человеком исчезла проблема. Академик Зенькович был умён и смел, но не настолько, чтобы ему не нашлось замены. Лучше всего будет устроить ему вариант «Б» силами того же Аристова, чем с риском для карьеры вытаскивать его из тюрьмы. Желающие занять нагретое кресло в отеле «Пекин» найдутся всегда.

«Нет человека — нет проблемы…» Эта фраза после Нового года прочно засела в мозгу. Зенькович понимал, что совершает самый ужасный на свете грех, но ничего другого придумать не мог. И, в конце концов, ещё одна известная фраза, намертво приклеившаяся к первой, зазвучала в голове. «Я тебя породил — я тебя и убью!»

В этот момент отцу было совершенно не жаль свою дочь. Взбалмошная, недалёкая, семь пятниц на неделе. То восхищается «дикими гусями» и «крутыми парнями», то плачется о проданной Родине. Но такие люди как раз наиболее опасны, потому что непредсказуемы.

Сама Лиза ещё недавно просила отца задействовать свои связи и пристроить её режиссёром хотя бы на «любовное мыло» или мусорные детективы. Отец попытался просьбу выполнить, потому что осознавал свой долг. Но, промучившись денёк на съёмочной площадке. Лиза психанула и расторгла контракт. Неустойку пришлось заплатить, разумеется, папе. А дочь заявила, что к этой проклятой порнухе больше близко не подойдёт, а будет снимать серьёзное психологическое кино и обязательно по собственному сценарию. Она, дескать, хочет показать, как в наше нелёгкое время у русского человека просыпается самосознание, и он начинает бороться за возрождение родной страны.

Ничего у Лизы не вышло, и она свалилась в запой. Тогда-то ей и позвонила домой неизвестная женщина. Лиза тут же ухватилась за возможность как-то себя проявить и встала в позу борца с оргпреступностью…

И всё бы ничего, но у Елизаветы под рукой всегда был дотошный муж, офицерский сынок, которого Зенькович откровенно опасался. Его отец, майор-пограничник, погиб на Дальнем Востоке ещё в шестидесятых, оставив беременную жену. Боевая подруга соответственно воспитала отпрыска, частенько повторяя: «Должен и сын героем стать, если отец — герой!» Конечно, Леониду Кирееву в страшном сне не могло присниться, что его почтенный тесть на самом деле — руководитель организованной преступной группировки. Но если Лиза ему об этом скажет, может призадуматься.

Действительно, слишком уж забурел Зенькович на своих лекциях и сомнительных компьютерных играх. Так ведь ещё неизвестно, какая именно женщина звонила Лизе, что за козыри она имеет на руках. И где гарантия, что она не обратится к Кирееву напрямую? А вдруг дочка уже ввела зятя в курс дела? Не хватало ещё, чтобы шантажистка взяла Зеньковича на крючок!

И поэтому нужно было рвать, отсекать сейчас же, жёстко и бескомпромиссно, чтобы той неведомой дамочке действительно стало страшно. Ведь если Евгений Романович не пощадил родную дочь, ей-то, в случае чего, надеяться и вовсе не на что. Лиза должна была умереть на первый взгляд естественной смертью, но так, чтобы в этом оставались сомнения.

Инсульт у молодой женщины уже перестал казаться экзотикой. Работа на компьютере, вождение автомобиля, семейные и казённые неурядицы, разные прочие неприятности вкупе с неправильным питанием и варварским отношением к своему организму имели серьёзные последствия. Пьянство, курение и прочие наркотические радости также сказывались на здоровье прекрасной половины человечества.

Но, всё же, такие случаи не распространились до масштабов эпидемии. И потому внезапный уход из жизни Лизы Киреевой мог продемонстрировать кому надо силу характера Евгения Романовича. И, видимо, продемонстрировал, потому что после кончины Лизы о той женщине более полугода ничего не было слышно. А дальше она появилась снова — через посредника пригрозила всё сообщить Леониду Кирееву.

Тот недавно похоронил скончавшуюся от рака мать. А после сам стал объектом покушения, правда, неудачного. Санька Левадный шмальнул из гранатомёта по его кухне и не попал. А ведь считался хорошим профи, мать его! То ли на роду у бывшего зятя написана долгая жизнь, то ли Левадный тем вечером был в плохой форме. Леонид Киреев выжил после двух многочасовых операций и теперь поправлялся под неусыпной руоповской охраной в «Склифе». Там же лежала и Алиса Янина, из-за которой и разгорелся весь сыр-бор…

Зенькович покончил со вторым ящиком, присел за столик передохнуть. Налил в кружку пива «Крушовице», поднял салфетку, прикрывающую блюдо с варёными раками. Ловил их сам Зенькович — тут же, в реке Сестре, неподалёку от своего дома. Подумал, что на недельку надо выбраться в Тыву или в Хакассию, к друзьям-приятелям. Говорят, те места благотворно влияют на перенёсших психоэмоциональное напряжение.

А уж напрягали Евгения все, кому не лень. Шантажистка, требования которой до настоящего времени оставались для Академика загадкой. История с Вованом Азибаевым и Люцией Бражниковой. Проблемы Серёжи Чаркина, которого Люция хотела взять в оборот. Одно время Зенькович даже думал, что эта самая шантажистка и вожатая лагеря «Чайка» — одно и то же лицо. И потому без колебаний дал «добро» на ликвидацию зарвавшейся шлюхи, когда Чаркин передал ему Люлины требования.

Та хотела слишком много за свои в общем-то плёвые услуги. До поры до времени Люлю прикрывал Вован Азибаев, которым Зенькович очень дорожил. Дорожил главным образом потому, что старому «законнику» в пятьдесят два года выглядело максимум двадцать пять. Из-за какой-то генетической болезни Владимир Азибаев сначала перестал стареть, а после время пошло для него вспять. Патология и была главным богатством вора — ему никто не давал реальных лет.

Принимали Вована даже за школьника, а уж за студента — как правило. Внешность бесшабашного паренька помогала Вовану беспрепятственно проникать в чужие квартиры, в общаги, на дискотеки, в постель к хорошеньким девушкам. Из всех этих мест он не возвращался с пустыми руками. Та же самая аномалия позволила приятелю Чаркина занять место ди-джея в летних детских лагерях. Там они втроём, вместе с Люлей и Чаркиным, наладили весьма прибыльный бизнес. За кассеты с детским порно богатые извращенцы платили щедро. Довольны были и сами дети, которым предоставлялась возможность заработать. Чаркин отстёгивал группировке определённый процент, а остальное забирал себе.

Года два фабрика по производству детского порно работала без сбоев. Но этим летом Люция Бражникова пожелала увеличить свой процент. В противном случае она обещала слить информацию о Чаркине в ментовку. Получив от Серёги отказ, Люля принялась давить на Вована, чтобы тот за неё заступился. Вован, пленённый прелестями юной блондинки, совсем потерял голову. Но Чаркин шантажа не простил — ни Люле, ни её возлюбленному. Он захотел избавиться от обоих, разыграв трагически завершившуюся ссору двух любовников. Но помешали другая вожатая и совсем ещё маленький парнишка, случайно оказавшиеся в лесу.

И ни на секунду не мог тогда представить себе Зенькович, что ничтожные букашки сумеют оставить его с носом. И это притом, что на группировку работала следователь районной прокуратуры Алевтина Суслопарова, которая поставляла ценнейшие сведения. Благодаря ей Зенькович узнал, что у расправы над ослушниками оказались свидетели. Та же самая Суслопарова назвала имя Оксаны Бабенко — и это существенно облегчило задачу.

Но, видимо, детишкам везло. А, может, злую шутку сыграла постоянная недооценка противника. Эта парочка сумела несколько раз вырваться из почти уже захлопнувшейся ловушки и в итоге добралась до Москвы. Их караулили на Пресне с милицией, искали на всём пути следования, прочесывали вокзалы и вагоны поездов, останавливали на трассах легковушки и трейлеры.

И всё-таки дети ускользнули, утекли, как песок между пальцами. Вынырнули только на Ленинградском вокзале Москвы спустя девятнадцать дней после своего побега из лагеря. А ведь в милицию постоянно звонили бдительные граждане, сообщали про девушек и мальчиков, которых тут же задерживали. Но это всё время оказывались не те.

Только в Малой Вишере ментам подфартило. Но всё дело испортил их добровольный помощник Валентин Бакаев, который являлся также спонсором спортшколы для детей и собственно стражей порядка. Взял для чего-то задержанных в свой офис, обещал вернуть, а ночью они смылись. Второй раз мелькнули под Завидово, у Ксении Калистратовой, которая тут же известила самого Академика. Но ребята, выехавшие вместе с Ксенией на ферму, опять опоздали.

Девица с мальчишкой какой-то хитростью заставили внучонка Ксении открыть им заднюю калитку, а перед этим провести мимо сторожевых псов. И опять беглецы пропали, причём надолго. Вроде бы их видели в Зеленограде на рынке, но ничего предпринять не успели. Из Зеленограда Алиса Янина звонила Оксане Бабенко и в офис сыскного агентства. Всё сходилось, и Зенькович спокойно ждал развязки.

Он оставил блюдо с раками, прошёлся по дорожкам осеннего сада. Постоял у искусственного труда в форме запятой, который собственноручно устраивал поздней весной — начиная от нанесения контура и забывания колышков. Припоминал, как рыл котлован, застилал его плёнкой, наполнял водой, оформлял берега камнем и плиткой. Потом Зенькович высадил прибрежные и водные растения — частуху, калужницу, телорез, аволлу, кувшинки.

В мае ему исполнилось пятьдесят пять лет, и запятая должна была символизировать незаконченность жизненного пути. Точку, мол, ставить ещё рано. Вся семья радостно одобрила замысел, пируя на лужайке перед коттеджем. Это было восьмого мая, ровно четыре месяца назад. Евгений Романович, забываясь, по привычке искал среди радостной пьяной толпы Елизавету и удивлялся, не находя её.

Он знал, что сейчас за внучкой смотрит няня, и за неё можно не тревожиться. Смотрел на пруд, на цветы, и опять вспоминал Лизу. Успела ли она что-либо сообщить Кирееву? Наверное, нет, потому что до Евгения Романовича не доходили слухи об интересе к нему со стороны рубоповцев и или частных сыщиков. Но для того, чтобы, кроме всего прочего, выбить у шантажистки почву из-под ног, Зенькович. Женя-Академик, дал добро Аристову на устранение Киреева. Но стрелок сработал плохо и испортил всё дело.

Оксана Бабенко тоже осталась жива. Тимур Хаматов выстрелил филигранно, но оказалось, что на кухне в ту ночь была не Оксана. Погибла осведомительница агентства Ядвига Бельдзейко, которая осталась с дочерью сыщицы. А та, переодевшись в байкерскую кожу и в шлем, проскочила мимо сидящего в машине Серёги Удинеева и увиделась с Денисом.

Теперь не хватает только того, чтобы московская шантажистка связалась с Оксаной или с Леонидом, о котором знала и раньше. Вот уж будет интересно сыщикам пронюхать, кто хотел забить им рот землёй! Ведь сами-то они могли узнать от мальчика только о Чаркине и Артемьеве, но не более того. А вот посвящённая в дела группировки дама откроет им глаза пошире…

Конечно, он сам во всём виноват. Решил сцепиться с детишками, сочтя этот путь самым лёгким. Но, видно, нельзя было так поступать. Перешагнув через труп собственной дочери, он захотел погубить ещё две невинные душеньки. А должен был сразу же убрать запачканную бригаду, как вырвать больной зуб. И вот эта ликвидация прошла на удивление легко. Семь бандюганов поджарились в сауне, словно рябчики. А Алису Янину с Дениской Оленниковым так и не удалось настигнуть.

И всё-таки Зеньковичу с Аристовым немного повезло. По сведениям службы безопасности, Алиса Янина, оказавшись в бомжовом бункере, влипла в крутую передрягу. Под землёй начался пожар, и девушка здорово пострадала, надышалась ядовитым дымом. Неделю пролежала в коме, и поэтому не знала, что её взяли под стражу. Наконец-то сработала ориентировка, составленная ещё седьмого августа. Тогда вожатую обвинили в похищении несовершеннолетнего — этим и мотивировали поиски.

Но главное выяснилось после, когда Алиса очнулась в «Склифе». Она не могла ничего о себе вспомнить — это называется «синдром утраты автобиографической памяти». Алиса не узнала даже собственную мать, которую срочно привезли в Москву из Питера. Правда, маме удалось кое в чём убедить дочку — по крайней мере, Алиса перестала шарахаться от несчастной женщины. Но приди к ней кто-то другой и назовись её матерью, Алиса отреагировала бы точно так же.

Зенькович консультировался со знакомым врачом-неврологом, не сообщая ему всех обстоятельств дела. Оказалось, что стойкие нарушения памяти у молодых случаются от отравления угарным газом, и при пожаре такое вполне может произойти. Так или иначе, но Алиса Янина перестала быть опасной для Академика и его людей. Если девица не узнала родную маму, то случившееся месяц назад в лагере она тем более забыла. И мальчик, которого сейчас усиленно охраняют, тоже не свидетель.

Остаётся только шантажистка, напасть на след которой не удалось даже Антону Аристову. И именно от неё в настоящий момент исходит главная опасность. Последний разговор с представителем этой сучки имел место в начале августа, и с тех пор звонков не было. А ведь Зеньковичу очень хотелось выяснить её требования. Конечно, не для того, чтобы их выполнять…

Академик присел на корточки, зачерпнул ладонью воду из пруда, плеснул себе в лицо. Ничего, разберёмся. Разберёмся со всеми, иначе быть не может. И с Лизой никак было по-другому не вырулить. Да, дочь погибла по его вине. Папа-биолог выбрал растительный яд, который не оставлял следов в организме. На Рождество Лиза много выпила, а перед тем отстояла долгую службу в церкви. Утром восьмого января она не проснулась. Как раз начиналась оттепель, резко изменилась погода, и у врачей не возникло вопросов, тем более что скрытие однозначно подтвердило их предварительный диагноз.

Сейчас на могиле Лизы стоит деревянный резной крест, перевязанный вышитым рушником. А на следующий год место захоронения будет облагорожено долговечным порфиром. Зенькович решил заказать мемориальный комплекс, целую усыпальницу. Там, где сейчас покоятся жена и дочка, будет воздвигнут фамильный склеп Зеньковичей. Когда-нибудь и его отвезут туда. Хотелось бы, конечно, ещё пожить, но в этом человек не властен…

— Печально, конечно, но двадцать семь лет — не предел, — вздыхал несчастный отец, опрокидывая рюмку за рюмкой дорогой коньяк. — Гениальная художница Надя Рушева получила инсульт и вовсе в семнадцать. Моя Лизавета тоже рисовала, не говоря уже о том, что была режиссёром, творческим человеком. Она очень страдала — ей так трудно жилось на земле!

Но все, кто знал Лизу Зенькович-Кирееву, не спешили согласиться с мнением её папы. Да, она обожала компьютер, болтала по «трубе», прикладывалась к рюмке. Но больной не была, это факт. Могла выпить сколько угодно крепчайшего кофе по-еревански, из джезвы. Употребляла при этом исключительно чашки кузнецовского фарфора и дореволюционные серебряные ложечки. Великолепно каталась на скейтах и роликах, совершая головокружительные кульбиты. Кроме того, Лиза хорошо плавала, посещала фитнесс-клубы, где занималась аэробикой. И вдруг — невероятная, загадочная и такая лёгкая кончина во сне!

Отец всё сделал для того, чтобы его девочка не мучилась. И мысленно попросил прощения у матери Святослава и Елизаветы, которая ещё при Горбачёве сгорела за два года от рака крови. Он обещал Аллочке сберечь детей, всегда любить их. Жена не просила быть ей верным, но заклинала: «Помни о наших детях! Других таких у тебя больше не будет, потому что они — часть меня. А я ухожу…»

Говорили, что заболевание Аллы стало следствием Чернобыльской аварии. Сам Зенькович, который тогда преподавал в Гомельском университете, как раз в апреле восемьдесят шестого уехал на стажировку в Штаты, и под облучение не попал.

Евгений Романович вдовел уже четырнадцать лет, но до сих пор формально не вступал в брак. У него было много женщин — гораздо больше, чем полагалось иметь респектабельному учёному, академику. Преподавателю, отцу и дедушке. До своих лет он оставался взрослым мальчиком, воспринимающим женщин как игрушки. И когда в поле зрения симпатичного биолога попадала игрушка новая и неизвестная, ему ужасно хотелось узнать, что у неё внутри. Он жаждал побыстрее получить игрушку в своё распоряжение, рассмотреть, попробовать, позабавиться. А после — подарить другому, забыть, выбросить.

Зенькович не относился к тем экстремалам, которые намеренно гнались за количеством сломанных машинок в ущерб качеству. Он был в этом смысле человеком настроения. И добивался новой игрушки только тогда, когда действительно этого хотел. Разумеется, Зенькович даму сразу в постель не волок, даже если она была не против. Всегда выгуливал её, возил по ресторанам, дарил огромные букеты, поил коллекционным «Шато Линч Баж» по цене шесть тысяч рублей за бутылку.

И совершал другие безумства, разящие женщин наповал. Мог, например, свозить свою даму на один день в Гималаи или в Ниццу. Он любил, чтобы всё было красиво, но никогда ни с кем Зенькович не желал жить одной семьёй. Всё своё свободное время он отдавал детям. А после — внучке. И до нынешнего Рождества даже не мог помыслить о том, чтобы поднять руку на человека, одной половиной которого была Алла, а второй — он сам…

В лице Елизаветы он ещё раз убил покойную жену — они были очень похожи. Убил и себя самого. И хорошо ещё, что не довелось повесить на свою совесть гибель тех невинных детей. Детей настолько безгрешных, что сокрушительная сила, направленная на их уничтожение, каким-то чудом отклонилась и ушла в сторону. Эти дети должны были жить, и не академику Зеньковичу менять их судьбы. Значит, и Кирееву суждена жизнь, и Оксане Бабенко. Вместо неё на кухне оказалась девушка, которой на роду была написана ранняя гибель…

* * *

Зенькович вздрогнул, потому что в кармане его куртки ожил мобильник. Вздрогнул, хотя ничего удивительного в этом не было. Академику могли звонить как «пацаны», так и вполне нормальные люди из научных кругов, а то и из городской администрации. А вдруг Святослав среди дня решил узнать, как проводит время у дедушки маленькая Броня?

Но когда Зенькович взглянул на голубой прямоугольник экрана, то откровенно изумился. Там была изображена симпатичная кошечка. Это был условный логотип, скрывающий одну из любовниц Зеньковича, живущую в Москве. Когда они встречались, то обменивались по мобильникам хитовыми мелодиями. Именно эту кошечку Евгений выбрал для Риты, уверяя, что это и есть её сущность. Другие женщины присылали Зеньковичу на «трубу» бабочек, сердечки, летучих мышей. Скелеты — человеческий и рыбий.

Кошечка была опознавательным знаком Маргариты Кагировой. Дама эта занимала высокий пост в одном из московских коммерческих банков, который поначалу крышевался группировкой Зеньковича. Потом банк ушёл под «красную» крышу налоговой полиции. Маргарита откровенно напрашивалась на брак, но Зенькович не спешил делать ей предложение. Она забеременела, но Академик устроил подружке выкидыш, подлив в чай отвар нужной травки. Когда Маргарита в ярости пообещала обязательно отомстить, он добродушно рассмеялся. Кто она, а кто он? Все бабы так говорят. Ничего, перебесится, а потом другого найдёт. На каждой жениться невозможно. Да и зачем, если бабы дают просто так?

Послание Маргариты заставило Зеньковича разволноваться. А когда он услышал мелодию «Не оставляй меня, любимый!», то понял — сейчас случится страшное. Вот-вот, через минуту, через мгновение… Всё!

— Добрый день, Евгений Романович! — услышал Зенькович мужской голос.

Сразу заметил про себя, что это — не Киреев. Да тому и не до бесед с бывшим тестем сейчас, он ведь с постели не встаёт. Контузия, ожоги, ранения… Но кто это такой? И откуда ему известен их с Маргаритой условный знак? Это сигнал Зеньковичу — несомненно. Значит, Маргарита кому-то рассказала об их отношениях и о том, какую картинку посылала ему на «трубу». А, значит, могла и про другое рассказать. Только вот с кем она связалась?..

— Добрый день. С кем имею честь?

Зенькович действительно никогда не слышал этого низкого красивого голоса. У звонившего была отличная дикция, питерское дистиллированное произношение. И манера говорить эксклюзивная — немного сквозь зубы.

— Озирский Андрей Георгиевич, генеральный директор детективно-охранного агентства «01-08-57». Я хотел бы срочно поговорить с вами. Не могли бы вы уделить мне часок?

— Часок?! — Академик оторопел.

За право поговорить с ним опять минут шла нешуточная драка, а этот сыщик просит часок. Значит, уверен в своих силах, в своём праве ставить условия. Да, конечно же… Озирский. Очень известная фамилия. Когда-то он работал в структуре, называемой ныне РУБОПом. Слыл одним из самых упёртых, цепких и отчаянно смелых сотрудников. Но позже изменил стиль, забронзовел, создал собственную структуру. Из непримиримого превратился в прагматичного. Теперь Озирского интересовали только деньги и нужные знакомства. А о прошлых своих заблуждениях, идеях и идеалах он говорил со смешком и называл леденящие душу приключения ошибками молодости.

— Да, думаю, меньше, чем за час, мы не управимся.

Тон Озирского был доброжелательным, мягким, но Зенькович прекрасно понимал, о чём пойдёт разговор.

Ведь Леонид Киреев и Оксана Бабенко работали в московском филиале того самого агентства! Туда же направлялась и Алиса Янина. Погибшая Ядвига Бельдзейко оказывала услуги этой фирме. Слишком много связанных с Озирским людей пострадало от Зеньковича. Теперь нужно разбираться, договариваться, торговаться.

— Забиваете стрелку? — невесело пошутил Академик.

— Ага. — Озирский оценил юмор. — Нужно побазарить.

— Приезжайте сейчас. Адрес знаете?

Зеньковичу показалось, что ему на грудь положили тяжеленный камень. Надо управиться до тех пор, пока не приехал сын. Две ипостаси Зеньковича не должны пересекаться в одном времени. Сейчас два часа дня. Время есть, чтобы перетереть вопросы…

— Знаю. Буду через сорок минут. Думаю, что мы с пользой проведём время. До встречи. — И Озирский отключил связь.

Зенькович тупо смотрел на мобильник и пытался убедить себя в том, что ничего не понимает. Но Академик всё отлично понял. И в яркий, солнечный, не по-осеннему тёплый день он окоченел. Ледяные руки его дрожали, аа окостеневшие пальцы с трудом удерживали мобильник.

Озирский ненавязчиво дал понять многое. Во-первых, Маргарита Кагирова ему знакома, причём очень хорошо. То ли сразу работала на него, то ли, что наиболее вероятно, сдала Зеньковича недавно. Она исполнила свою угрозу отомстить за унижение, за убитого против её воли ребёнка. И если его отцом действительно был Евгений, значит, уже двоих своих детей он погубил. Пролил родную кровь дважды…

А для чего? Теперь можно задать себе этот вопрос. ДЛЯ ЧЕГО? Чтобы жить спокойно, чтобы не создавать новые проблемы. И впервые Зенькович впервые подумал о том, что чувствовала Маргарита, когда у неё внезапно начались схватки. Она была на четвёртом месяце. Кричала Евгению, что хотела этого мальчика… О-о, блин, какой же он был дурак!.. Ещё думал — перебесится. Успокоится, простит. А он сам простил бы такое?!

Маргарита лелеяла мечту о мести целый год. И, наконец, нашла возможность её осуществить. Она знает достаточно для того, чтобы испортить бывшему любовнику настроение. Теперь в курсе этого всего сыщик Озирский. Наивно думать о том, что, замочив его по дороге в Белоостров, можно себя спасти. С детишками не выгорело, так неужели многократно стреляный волк подставился? Он имеет прочные связи в МВД. Конкретно, в криминальной милиции, в РУБОПе, в Центральном бюро Интерпола и прочих структурах, которые могут заинтересоваться Зеньковичем в любой момент.

От Алисы Яниной имени Академика Озирский узнать не мог. Значит, как говорится, «рак пошёл дальше». Маргарита уж размотает этот клубочек — будьте покойны! Только как она смогла выйти именно на Озирского? Узнать о том, что он имеет лучшие на данный момент шансы утопить Академика, было практически невозможно. Маргарита не имела понятия об истории с Чаркиным, о вожатой и мальчике, о том, что ребятишки искали спасения у Оксаны Бабенко. Все отношения с Ритой к началу августа были прерваны. Надо найти это звено. Причём самостоятельно, пока Озирский не поймал его вот в таком, растерянном и ошарашенном состоянии, как мокрую курицу…

Если сыщик знает всё, в курсе чего была Кагирова, то и этого вполне достаточно. Но он добавил туда же рассказ Яниной. Неизвестно, что девчонка предприняла до того дня, как у неё отшибло память. Могла записать свои показания, спрятать их где-нибудь, послать по почте. Допустим, Озирский их прочитал. Но ведь в этих показаниях речь может идти лишь о Чаркине и его ребятах. А их на сегодняшний день уже нет в живых…

И всё же, раз Озирский хочет поговорить тет-а-тет, у него нет прямых улик против Зеньковича. Иначе генеральный директор агентства не стал бы тратить своё драгоценное время и обратился напрямую к дружкам из РУБОПа. Завалились бы сюда амбалы в камуфляже и в масках, и никакая охрана не помогла. В любом случае, придётся вызывать одного из адвокатов, причём срочно. А что будет дальше, неизвестно. Запятнавший себя Академик вряд ли потребуется коллегам по сообществу. Могут его тихонечко убрать в следственном изоляторе, чтобы не сдал и не напоминал постоянно об их долге. Сотрут, как ластиком, как стирал людей он сам, и будут стопроцентно правы.

Евгений быстро шёл мимо недавно пересаженных карликовых сосен, глубоко дышал и никак не мог успокоиться. Пушистые сосенки обозначали границу его владений. И сейчас, разогретые солнцем, они приятно пахли смолкой. Академик резко повернулся и зашагал мимо яблонь, выстроившихся в шеренгу, как на параде. Приствольный круг каждой был любовно декорирован цветной мульчей. Райский уголок, но и здесь нет покоя…

Сейчас главное — узнать, чего именно хочет Озирский. Постараться сохранить в тайне не только их встречу, но и свои неприятности. Если сегодня удастся договориться, то можно продолжать жить по-прежнему. Нет, не совсем, потому что отныне Академик будет постоянно чувствовать себя под колпаком. И ещё неизвестно, как на его контакт с генеральным директором сыскного агентства посмотрят те уважаемые люди, с которыми волей-неволей приходится считаться. Могут понять неправильно, решить, что Академик за их спинами ведёт какую-то свою игру.

Что же касается Маргариты, то она, конечно, не станет дожидаться расплаты за своё предательство. Если она всё рассказала Озирскому, исправить ничего нельзя. Можно лишь отомстить. И восточная женщина, азербайджанка с персидской кровью, это отлично понимает. Конечно, Озирский поможет ей получить новые документы. Скорее всего, Кагирова уедет из России. В любом случае, искать её Зенькович не станет, потому что действительно виновен. И не только перед Маргаритой…

Он вернулся к коттеджу, изучил место будущей встречи. Решил, что говорить с Озирским будет в деревянной беседке, увитой плющом. В комнаты гость, скорее всего, не пойдёт. Есть и пить ничего не будет. Возможно, Озирский согласился бы побеседовать на открытой веранде, но это не устраивает уже самого хозяина. Чем меньше охранников и прислуги увидит его в обществе сыщика, тем лучше. Так что беседка подойдёт им обоим, а телохранители будут чётко видеть свои объекты, но практически ничего не услышат.

Зенькович бездумно крутил колёсико маленького радиоприёмника, загадав — всё закончится так, как сейчас скажут или споют.

Мой парень снова влип в дурные дела.

Подрался, наглотался какой-то мути…

пел задорный девичий голос.

Академик выключил приёмник и помрачнел ещё больше. Да, он действительно влип. Наглотался какой-то мути и подрался с теми, с кем ни в коем случае нельзя было драться. Но, может быть, ситуацию ещё можно исправить? Судя по всему, и Озирский хочет того же.

— Тоня, убери со стола! — крикнул Зенькович куда-то через плечо.

Он знал, что женщина, на попечении которой находился коттедж, бросится выполнять приказание. Так оно и вышло. Сухонькая, коротко стриженая Тоня, в габардиновых брюках и лёгком свитере-кольчужке, пулей вылетела на улицу.

— Прикажете подавать обед? — с заученной улыбкой спросила она.

— Нет, пока ничего не нужно. Обедать буду со Святославом.

Не дослушав Тониного ответа, Зенькович ушёл в беседку. Проверил, всё ли там в порядке, и остался доволен. Плетёная мебель, букет георгинов в изящной вазе, ящик с сигарами и пачками сигарет. Чтобы скоротать время, Зенькович взял свою любимую трубку, принялся набивать её. Но пальцы, всегда такие гибкие и сильные, не слушались, дрожали.

Академик прикуривал от длинной кедровой спички и сегодня извёл их целых три. А чего он, собственно, боится? Вована с Люлей убивал Чаркин. Упоминали его отчество? Это всё лирика. Все действующие лица памятной ночи на сегодня мертвы. Академик в последний момент решил не переправлять их за границу, а упрятать понадёжнее. Туда, откуда их никто и никогда не достанет. И он оказался прав — каждый из этих ребят мог стать ценным подарком для Озирского. Теперь же такой вариант исключён.

Даже если сыщик объединит усилия с РУБОПом, даже если вывернет наизнанку Маргариту Кагирову, то ничего существенного не добьётся. Её измышления можно представить как злобу брошенной женщины, к тому же вообразившей, что Зенькович устроил ей выкидыш. Но доказать, что это было действительно так, уже никто и никогда не сможет. И насчёт Лизы… Есть заключение врачей, не заподозривших никакого криминала. Маргарита была в курсе только банковских дел Академика. Возможно, припрятала какие-то документы. Но грамотный адвокат сумеет заговорить суду зубы, и Зеньковичу ещё выплатят компенсацию за клевету.

И эти покушения в Москве… Теперь, после пожара в сауне, никто не сможет подтвердить причастность Зеньковича к роковым выстрелам. Не сегодня-завтра выбранный Аристовым человек возьмёт на себя эти покушения. Сделает это для того, чтобы спасти свою жизнь, подтвердит, что посылал киллеров. У мужика как раз сложности с этим агентством, и признание никому не покажется странным. Только бы выяснить, что может предъявить та шантажистка, которая звонила Лизе и намеревалась информировать Киреева. С бабами-то он никогда особо откровенным не был. Больше всех знала Кагирова…

Мобильник опять заиграл мелодию Риты, и Академик вновь увидел кошечку. А в следующий момент понял — та женщина и есть Кагирова! Сначала она хотела действовать через Лизу, затем — через Киреева. И, наконец, нашла Озирского, который оказался шефом Леонида Глебовича. Свести их могли только сам Киреев или Оксана Бабенко.

Трубка закончила исполнять «Не оставляй меня, любимый!» и тут же выдала новый логотип. Евгений обомлел. Две точки, как два глаза, и внизу — улыбающийся рот. Этот логотип использовала только Лиза, и сопровождал его «Клич Тарзана» — Лизин позывной. Кагирова этого не могла знать, если не встречалась с Елизаветой. Но в курсе дела, несомненно, был Киреев. Значит, цепочка выстраивается такая: Кагирова-Киреев-Озирский. И все они показывают, что помнят о Лизе. Да, доказательств у них нет, а домыслы к делу не пришьёшь. Но сам-то Зенькович знает, как дело обстояло в реальности…

Едва замолк «Клич Тарзана», как мобильник опять запиликал. Зенькович, затягиваясь, слушал этот звук. Потом вспомнил, что нужно отвечать.

— Шеф, прибыл Андрей Озирский, и с ним три человека охраны, — доложил от ворот Роберт. — Прикажете пропустить?

— Да, конечно.

Евгений Романович сверился с часами. Действительно. Прошло ровно сорок минут. А когда? Как в вечность канули…

— Всех четверых? — уточнил Роберт, любящий ясность.

— Да. Охрану усадить так, чтобы просматривалась беседка. Пусть за шефа не боятся — я его не съем. Ну, и сами, конечно, присматривайте.

— Понял. — Роберт отключился.

Зенькович, положив мобильник на стол, пошёл навстречу гостю. Он не стал приводить себя в порядок, менять спортивный костюм на деловой. Они же на даче, и здесь уместен свободный стиль.

Озирский шёл впереди, а сзади следовали три его охранника в камуфляже. И сам гость был прикинут в стиле «милитари». Он надел шерстяной армейский свитер на «молнии» с удлинённым рукавом и прорезью для пальца. А к нему — камуфляжные брюки, шнурованные ботинки с коваными каблуками. Резко контрастировали с суровым обмундированием воздушные очки в тонкой золотой оправе.

Выглядел сорокапятилетний Андрей Озирский очень молодым и невероятно мудрым, весёлым и грустным, бесхитростным и загадочным. Зенькович отметил необыкновенную красоту его холёного породистого лица, лишь в одном месте, на правой щеке, немного попорченного шрамом от ожога. Каштановые волосы, расчёсанные на тонкий пробор, тронула лёгкая, как изморозь, седина. Сквозь овальные стёкла очков смотрели глаза цвета морской воды. Загорелая кожа, впалые щёки, нос с лёгкой горбинкой, обветренные, но рельефные губы. И угольно-чёрные брови, форме которых могла позавидовать любая красотка.

Зенькович на какое-то время отключился от реальности и завороженно смотрел на идущего к нему человека, как на сказочного героя или инопланетного посланца. Он много слышал о фантастической привлекательности Озирского, но увидеть это чудо природы довелось только сегодня.

— Ещё раз здравствуйте, Евгений Романович! — Андрей говорил приветливо, улыбался открыто.

Он протянул руку, и Зенькович пожал её. Всё верно, это Озирский — про шрамы на его ладонях Академик тоже слышал.

— Приветствую вас! Пожалуйста, пройдёмте в беседку. Нас там будет видно, но не слышно. Вашей охраной займутся мои ребята.

— Ну, разумеется! — Озирский без тени смущения осмотрел роскошный коттедж, сад, пруд, спуск к реке. — Великолепно! Я бы тоже мечтал здесь поселиться. С Белоостровом у меня связано много воспоминаний…

— Да? — вежливо удивился Зенькович. — Мои корни в Белоруссии, под Гомелем. Для меня все пригороды Питера одинаковы. Просто здесь подвернулся приличный коттедж, я и купил. В основном для внучки.

— В Белоострове я, считайте, второй раз родился. Тому скоро будет одиннадцать лет. — Озирский, закончив беглый осмотр владений Зеньковича, направился к беседке. — Говорят, у вас и зимний сад есть?

— Хотите взглянуть? — из приличия предложил Академик.

— Да нет. Спасибо. Всё это я уже много раз видел. Сад, гараж, бассейн, сауна… Я не за этим приехал к вам, Евгений Романович. Я просил часок, но, возможно, мы управимся быстрее. Всё будет зависеть только от вас, и ни от кого больше.

— Если от меня, то хватит, наверное, и пятнадцати минут. Мы ведь не станем выпивать и закусывать, а львиная доля времени уходит именно на это.

— Тем лучше. Я всегда считал, что продуктивность разговора находится в обратно зависимости от его продолжительности. — Озирский уселся в плетёное кресло. — А вот закурить не откажусь.

— Пожалуйста, выбирайте. Ассортимент перед вами. — Академик любезно указал на раскрытый ящик. — Думаю, вам понравится.

Андрей с любопытством изучал сигары и сигареты, трубки и табак. Выбрал сигару «Ромео и Джульетта», отрезал кончик специальным ножом и не спеша раскурил её от спички. Зенькович пользовался японской газовой зажигалкой, которую достал из того же ящика.

— Отличная штучка! — заметил Андрей. — Специальный боковой огонь. Трубочная… И трубочка у вас «Петерсон»! А я так и не сподобился перейти на трубку, хотя и собирался.

— У меня целая коллекция. — Зенькович выпустил изо рта облачко дыма. — Под Гомелем я начинал с махры и самокруток. Мы жили в деревне, и даже «Беломор» там считался роскошью. И ведь, представьте себе, до сих пор не могу мать сюда перевезти! Боится старушка цивилизации. Чего доброго, помрёт со страху, увидев этот коттедж! — Зенькович видел из беседки, как нянька ловит между клумбами Броню, чтобы увести её на тихий час. — Да, Андрей Георгиевич, какое у вас ко мне дело?

— В общем-то, пустяковое. Взгляните на эту фотографию. — Озирский достал из нагрудного кармана полароидный снимок. — Знаете эту даму?

Зенькович моментально вспотел, даже просыпал на руку горячий пепел из трубки. Такая же фотка хранилась у него в портмоне, в самом дальнем отделении. Маргарита Кагирова в пору их бурной любви снялась в наряде садо-мазо. Она сидела на золочёной, обитой бархатом банкетке, спиной к объективу, держа в левой руке бутылку дорогого шампанского. И смотрела через левое плечо так, что получался план на три четверти.

К её пышным чёрным волосам, горьким, как кофе, огромным глазам, коралловому ротику очень шли кожаный лифчик, такой же поясок и высокие блестящие сапоги. Строгая и подтянутая в банке, Рита становилась разнузданной самкой, едва только видела Зеньковича. Они были идеальной парой и полной противоположностью друг другу. Марго тонула в его голубых глазах, он сгорал в костре адской восточной страсти.

Они фотографировались в непристойных позах на фоне фешенебельных интерьеров, а этот снимок был ещё самым невинным. Но он возбуждал Евгения сильнее остальных, потому что демонстрировал фигуру и лицо, натуру и мимику Маргариты Кагировой. И на этом снимке она оставалась собой, не превращаясь в банальную проститутку из притона.

Слишком много воспоминаний было связано у Академика с этим снимком, потому он ответил Озирскому не сразу.

— Да, знаю. Это сотрудница одного из московских банков. Одно время мы жили вместе, но после порвали отношения.

— У вас есть точно такая же фотография. — Озирский не спрашивал, а утверждал. — Вы носите её в портмоне, в самом укромном отделении. Разумеется, я не вправе обыскивать вас. Может, снимка там сейчас уже и нет. Но он был, правда ведь? Дама сама говорила об этом и показывала мне целое ваше портфолио. — Озирский ухмыльнулся.

Зенькович вообразил, что увидел сыщик, и порозовел.

— Я пока не понимаю, о чём вы хотите говорить со мной. — Зенькович попыхтел трубкой. Не дождавшись ответа, продолжил: — Что бы вам ни говорила эта дама, вы должны знать — она одержима жаждой мести. После того, как я не оправдал самых смелых надежд Маргариты Расуловны Кагировой, она поклялась рассчитаться. Сами понимаете — горячая кровь, темперамент, месть, страсть. Ей ничего не стоит выдумать всякие небылицы. Преувеличить значение каких-то событий. Исказить факты. Вы даже не можете поставить мне в вину моральное разложение в быту. Я — вдовец, свободный человек, и потому имею право жить, как хочу. Маргарита не была школьницей, когда мы сошлись, и уже успела развестись. Ей недавно исполнилось тридцать, так что шантаж не прокатит. Она сама хотела этой связи, буквально тащила меня в ЗАГС. Банальная история, каких миллионы.

— «Ваша подруга Рита очень на вас сердита, шлёт вам в подарок ножик булатный…» — профессионально поставленным баритоном пропел Андрей. — Да что вы, Евгений Романович! Какой шантаж?! — Сыщик расхохотался, красиво махнув в воздухе зажжённой сигарой. — Просто дама считает, что вы не совсем в ладу с законом. Но у меня нет доказательств! И у неё нет! Конечно, можно проверить её показания. Дама сулит мне за это бешеные деньги. Пока удалось уговорить её немного подождать.

— Да что ей нужно, в конце концов? — Зенькович дёрнул углом рта.

— Разоблачить вас. Сперва она пыталась открыть глаза вашей дочери Елизавете. Та обещала поговорить с вами, поехала в Питер и не вернулась оттуда. То есть, конечно, вернулась, но… в виде урночки с прахом. Потом Маргарита вышла на вдовца вашей дочери Леонида Киреева. В ночь на двадцать седьмое августа этого года на кухню, где находился Леонид, случайно залетела граната. Ну, бывает. Мой сотрудник чудом остался в живых. После этого Маргарита Расуловна всерьёз испугалась за свою жизнь. Но говорит вместе с тем, что терять ей нечего, и хочет известить о том же самом вашего сына Святослава. Если и с ним что-то приключится, то придётся вмешиваться не только мне, но и правоохранительным органам. Но и это ещё не всё! Маргарита хочет поставить в известность руководство Академии наук, университетов, фондов, других учреждений о том, кем вы, по её мнению, на самом деле являетесь. А вдруг где-нибудь, получив такое послание, обратят на него внимание и захотят проверить факты? Особенно трепетно к моральному облику граждан относятся за границей. Я решил посоветоваться с вами. Сразу же предупреждаю, что у госпожи Кагировой уже другие документы. Она находится за границей, и в отношении неё действует программа защиты свидетелей. Так что лучше вам её не искать и отношения не выяснять. Я могу договориться с Маргаритой совершенно спокойно. Если она откажется от своих намерений, шум уляжется. Святославу Евгеньевичу не придётся краснеть за отца. Вас такой вариант устраивает? Вы будете избавлены от необходимости жертвовать временем, средствами и репутацией. Кстати, ваш сын хочет баллотироваться на выборах в парламент. Пойдёт ли ему на пользу подобное разбирательство? Склоки вокруг вашего имени? Для политтехнологов, специализирующихся на «чёрном пиаре», это — просто царский подарок. Да и ваши друзья за рубежом не придут в восторг от всесторонних обсуждений данного вопроса…

— Чего вы от меня хотите? — устало спросил Зенькович.

Он понимал правоту Озирского. Знал, что тот может — или сам, или с помощью друзей-рубоповцев — доказать пусть не все, но хоть какие-то эпизоды, в которых фигурировал Академик. Пойдут публикации в прессе. Начнутся пересуды в светских кругах. На заграничных лекциях можно будет смело поставить жирный крест. Но, самое главное, узнает Святослав! В том числе и о Елизавете, с которой они, несмотря ни на что, были очень дружны. Заподозрит, что сестру убил отец.

А ведь Святослав — юрист по специальности. И что он должен в такой ситуации делать? Выгораживать отца или расследовать обстоятельства гибели сестры? Предавать одного из самых близких своих родственников? Святослав такой человек, что подобная ситуация может свести его с ума. И вся карьера к чертям! Все перспективы останутся лишь воспоминаниями. Молодец, Марго, ты всё рассчитала точно! Ради того, чтобы сын ни о чём не узнал, Академик пожертвует многим.

— Чего я от вас хочу? — Озирский сбил пепел в глиняный сосуд, разрисованный старинным орнаментом. — Если разобраться, не так уж много. Особенно теперь, когда вы вывели из игры своих людей, которым у меня была масса претензий. Я имею в виду пожар в токсовской сауне. Я хотел, чтобы вы это сделали, потому что просто стыдно было гоняться за девчонкой и мальчишкой так, будто они — международные террористы. Теперь Алисе Яниной требуется дорогостоящее лечение и длительная реабилитация. Ей придётся заново осваивать программу средней школы и университета. А ведь она, золотая медалистка, шла на «красный» диплом. И пострадала только из-за того, что захотела помочь следствию. Она ничего не знает о вас, Евгений Романович. Она видела только, как вожатую другого отряда убивают ваши люди. Потом погиб и ди-джей…

— Артемьев, Король, и Тырцев, имевшие отношение к этому случаю, наказаны. Что вам ещё нужно? — ровным голосом спросил Зенькович. — На каких условиях вы прекратите шантаж? Я расстался даже с Чаркиным, а мы были давно знакомы.

— Это не шантаж, Евгений Романович, — возразил Озирский. — Это — разговор двух деловых людей. Вы причинили мне убытки. Не надо просить меня это доказать, потому что, если я докажу, вам будет не отсидеться в вашем очаровательном коттедже. Мы-то с вами знаем, что погибшие в сауне ребята подчинялись вам. Без вашего ведома они и пальцем никого не тронули бы. У вас железная дисциплина, что и хорошо, и плохо одновременно. Своего зятя Леонида Киреева вы опасались не только потому, что он мог узнать правду о вас от Елизаветы или Маргариты Кагировой, но ещё и в связи с делом лагеря «Чайка». Он забирал мальчика Дениса с Ленинградского вокзала, и тот по дороге мог что-нибудь рассказать. Поэтому вы приняли решение одним выстрелом убить двух зайцев. Не хотелось вам иметь головную боль и из-за моего заместителя Оксаны Бабенко. То, что на её месте оказалась другая девушка, — просто промысел судьбы…

— Вы хотите, чтобы я заплатил? Кому? Семье погибшей? Алисе Яниной? Кирееву? Бабенко? Кому именно? Или всем вместе? Я соглаасен, чёрт побери, согласен на всё! Только перестаньте тянуть из меня жилы… Пусть Маргарита успокоился — она мне уже достаточно жестоко отомстила. По её вине я лишился дочери. У Лизы в двадцать семь лет случился инсульт — из-за этих отвратительных звонков! Теперь я могу потерять и сына. Под угрозой моя карьера, репутация, деловые и дружеские связи. Что ей ещё надо? Жизнь мою?.. Или вы, при выполнении ваших условий, всё-таки поможете мне избавиться от домогательств этой женщины? Не томите, говорите всё сразу, а потом передайте условия Маргариты. Думаю, вы на настоящий момент в теме.

— Что касается требований Маргариты, то, похоже, ей действительно нужна именно ваша жизнь. На меньшее она не согласна. Но я постараюсь отговорить её от этой безумной затеи. С одним условием! Само собой, вы возместите ущерб всем, кто пострадал по вашей вине. Это семьи Ядвиги Бельдзейко и Гульдар Бариевой, Леонид Киреев, Алиса Янина. У Оксаны Бабенко только лишь стекло на кухне разбили — право, не стоит беспокоиться! Вот квартира Киреева пострадала сильно. Сумму мы обговорим после — я должен посоветоваться с членами семей пострадавших. Но вы должны выполнить ещё одну мою просьбу, причем немедленно, не сходя с этого места. Времени на раздумья я вам дать не могу. Да и не над чем здесь долго раздумывать. Раз слили тех семерых, восьмая вашу совесть не отяготит. Меня интересует Алевтина Суслопарова. Когда её завербовали? Насколько ценным кадром она являлась? Какие обстоятельства вынудили её работать на вас? Но в любом случае я требую, чтобы вы уничтожили её. Вам она больше не понадобится. Но если вы откажетесь выполнить это условие, Суслопарова будет со скандалом уволена из прокуратуры — в этом можете не сомневаться. Против неё немедленно возбудят уголовное дело. И дальше она предаст вас так же, как предала нас. Она выложит всё, что знает, подробно опишет каждый эпизод. Чтобы спасти свою шкуру, она заложит вас с потрохами. Потребуется очень много денег, чтобы отмыться. И я не могу дать гарантию, что деньги эти не пропадут впустую. Уж лучше избавиться от неё сейчас. Или вы другого мнения?

— Суслопарова пользуется в прокуратуре безупречной репутацией. Недавно у неё был юбилей, так желающие поздравить в очереди стояли. Цветами завалили весь кабинет. Это не я ей устроил, поверьте. Она умеет нравиться людям. Они доверяют Алевтине всё самое сокровенное. Такая нам и была нужна. Суслопарова высказывала недовольство низкой зарплатой, тяжёлой работой. У неё на руках был муж, который недавно скончался. Был милиционером, получил увечье при задержании вооружённой банды. Случилось это в конце восьмидесятых, на Кавказе. Сын переболел полиомиелитом, тоже остался инвалидом. Но всё-таки женился, у него двое детей. Можно сказать, вся семья на Алевтине. И я решил, что эта кандидатура подойдёт. Женщины-агенты всегда надёжнее мужчин — они более ответственны, привязаны к семье. Значит, сделают всё возможное ради благополучия родных и близких. Алевтина считает, что её муж пал жертвой своей принципиальности, а получил за это только орден-железку да почётную грамоту. Она хотела иметь более весомую отдачу от своей работы. Мы сотрудничали в течение десяти лет. Да, она была ценным кадром, — Зенькович и сам не заметил, как заговорил о Суслопаровой в прошедшем времени. — В пяти случаях буквально вытащила моих ребят со скамьи подсудимых. Передавала информацию, тормозила следствие, направляла или не направляла дела в суд — в зависимости от того, что мне было нужно. Алевтина подыскивала кандидатуры тех, кто должен был взять на себя чужие грехи. И работала с ними. Всего не перечислить, да вам, наверное, и ни к чему. Не все наши дела решались в Курортном районе. Но те, которые расследовались там, заканчивались наилучшим образом. В других районах Алю любили и всегда шли ей навстречу, охотно считались с её мнением. Начинала Алевтина с «угонного» бизнеса. Там работала целая бригада, причём в масштабе города. Брали «бабки» за развал несуществующих уголовных дел. С заведомыми нарушениями оформляли иномарки, которые поставлялись в Питер и в область. В доле была и таможня. Потом на покупателей заводились уголовные дела, за отмазку от которых те платили от четырёх до шести тысяч баксов. В Курортном районе за это отвечала Алевтина, даже когда он ещё был Сестрорецким. Принимали участие в мероприятиях и специально обученные адвокаты. И только потом, когда угонщиков замели с поличным, мы отмазали Алевтину за крупную сумму. Она оставалась нам должна, но и сама была не против помочь. Работала не за страх, а за совесть. Вы лучше меня знаете, какие полномочия у следователя прокуратуры, и что он может сделать для своих друзей. Скажу только, что много. И она старалась…

— Да, она старалась! — Озирский глубоко затянулся, чтобы не разразиться бранью, не проломить столик ударом своего каменного кулака. — Старалась, когда сдавала на верную смерть прекрасную девочку, решившую помочь следствию! Доверившуюся ей! Предательство доверившихся — по Данте самый страшный грех, последний круг Ада. Той ночью погибла Гульдар Бариева, семье которой вы тоже должны помочь. Она совсем немного не дожила до своей свадьбы. Без Суслопаровой не произошло бы ничего этого. Жила бы Ядвига Бельдзейко — красавица, спортсменка, наш товарищ. Она, как и Гульдар, вскоре должна была выйти замуж. У них вся жизнь была впереди, и к вашим проблемам они не имели отношения. Только чудом остался в живых Дениска Оленников. Ему восемь лет! Слышите? Восемь! И его не пощадила Суслопарова. Ещё один ребёнок заработал нервное потрясение — Оксанина дочка Октябрина. И вы её будете лечить, Академик! — Озирский впервые назвал Зеньковича так, демонстрируя его принадлежность к преступному миру. — Мать и бабушка Алисы Яниной были на волосок от смерти, когда месяц ничего не знали о своей девочке. Она же домашняя, чистая, невинная, умненькая! Они не привыкли ничего о ней не знать! Но вас я не виню, к вашей совести не взываю. Вы сами будете судить себя, Академик. И, надеюсь, осудите справедливо. Но я требую сделать с Суслопаровой то, что вы, не задумываясь, готовы были сделать с несчастными детьми! Что сделали, будем откровенны, со своей дочерью. Это даже в какой-то степени вызывает уважение. Перед вами все равны — такое редко бывает. Уничтожили вы и многих других, по какой-то причине помешавших вам. Я лично закрою ваш счёт, потому что вы нужны мне живым, Академик. Иначе кто же будет помогать пострадавшим? Ваш сын не должен это делать. Вам надо быть на свободе, чтобы распоряжаться собой и своими средствами…

Зенькович взглянул на Озирского как-то по-новому. Глаза его сверкнули жизнью, стали ясными и прозрачными. Озирский то ли случайно, то ли намеренно подсказал ему оптимальное решение так некстати заданной задачи. «Вы нужны мне живым!» — сказал сыщик, пытаясь, вероятно, успокоить свою жертву. И успокоил, только по-иному. Совсем не так, как хотел…

Евгений Романович взял «трубу», набрал номер Аристова. Озирский, не говоря более ни слова, внимательно следил за ним.

— Антон, приветствую тебя! — Академик старался, чтобы его голос звучал, как прежде, и не сквозила в нём обречённость. Не горчили его слова, не кипели подлые слёзы где-то в носу, выдавая истинные чувства. — Задействуй прямо сейчас план «А» на курорте. Понял меня? Немедленно! И сразу же доложить!

— Вас понял, — ничуть не удивившись, отозвался Аристов.

Совсем недавно он принимал доклад из Токсово, поэтому новый приказ показался весьма уместным.

— Удачи тебе. — Зенькович отложил «мобилу» на плетёный стол. — Вы удовлетворены?

— Вполне, если не получится, как в Москве. Надеюсь, сейчас ваш снайпер не перепутает, и загасит именного того, кого нужно.

— Здесь не будет снайпера. Наши люди могут подойти к ней близко — она же нам доверяет. Скорее всего, стрелять не придётся. Как пел Окуджава: «Свой в своего всегда попадёт…» Вот, например, как в токсовской сауне. Те ребята нам тоже доверяли…

— Сколько мы с вами говорили? Без пяти минут час. Время я рассчитал точно.

Озирский встал с кресла, перед тем потушив сигару, которую смаковал на протяжении всего рандеву.

— Очень приятно было познакомиться, Евгений Романович. Думаю, что мы и дальше будем понимать друг друга с полуслова. И пока это так, Маргариту можете не бояться. Гарантирую вам спокойную жизнь, если не станете делать глупости. Да, и ещё!.. — Андрей остановился перед увитой ползучими розами аркой на выходе из беседки. — Показания Кагировой вполне могут сойти за бред брошенной женщины, вы правы. Но и они в состоянии здорово отравить вам жизнь. Кроме того, у нас есть один общий знакомый, который сейчас живёт в Финляндии. Мы оба знаем его имя, но произносить его вслух не будем. Вы с ним почти что коллеги. Вы — биолог, он — химик и травник. Так вот, если он возьмётся доказывать вашу виновность, я имею в виду кончину Елизаветы, то вам придётся совсем туго. Вы ведь сразу после Нового года позвонили ему и проконсультировались относительно действия экзотических растительных ядов. И он записал на диктофон эти переговоры — так, на всякий случай. Привык, знаете ли, подстраховываться.

Озирский одарил Зеньковича ослепительной улыбкой, на которую был способен только он. Ямочки на щеках и подбородке сделали его лицо ещё более привлекательным.

— Я понял, о ком вы говорите. — Академик слушал Озирского равнодушно, потому что уже принял решение. — Этот человек сделал куда больше зла, чем я. Но он вовремя сорвался с крючка и перешёл, как теперь выражаются, под «красную» крышу. Об этом ходили упорные слухи, но никто ничего не мог доказать. Потом ему удалось скрыться в Финляндии. Там он живёт за забором, с автоматчиками на вышках, и боится каждого пороха. Но я ему мстить не стану. И Маргарите тоже. Вообще никому не буду мстить. Итак, мы с вами договорились, Андрей Георгиевич?

— Разумеется, Евгений Романович. Будьте умницей, и всё пройдёт, как с белых яблонь дым.

Озирский ещё раз осмотрел сад, ящики с яблоками, разрисованные в стиле граффити асфальтовые дорожки.

— Между прочим, по «красной» крышей сейчас куда уютнее, чем под «синей». Особняку вашему подойдёт именно такая черепица. — И Озирский крепко пожал Зеньковичу руку.

Тот вяло ответил на пожатие, лично проводил гостя до ворот. Ему хотелось поскорее остаться в одиночестве и всё обдумать. Озирский требует не только платить содержание пострадавшим от действий его ребят, но ещё и сотрудничать с агентством. Привёл в пример давным-давно завербованного ментовкой Филиппа Готтхильфа, которому удалось выторговать для себя жизнь и свободу. Но что это за жизнь, что за свобода? Полубезумный мужик, постоянно то ли пьяный, то ли наколотый. Не может позволить себе высунуть нос из охраняемой усадьбы, стоящей в густом лесу. Каждое своё слово Готтхильф фиксирует на диктофон, потому что боится собственной тени.

Нет, это не пример для Зеньковича. Сукой он не станет. Озирскому не удастся его согнуть. Готтхильф начинал свою криминальную деятельность в Казахстане под погонялом Рыжий. Потом его перекрестили в Обергруппенфюрера, сокращённо — Обера. Он собственноручно, с особой жестокостью, убивал людей, травил их своими препаратами, сводил с ума. Раньше у него были голубые глаза, а теперь стали белые, бесцветные, как у всех безумцев. Года четыре назад он окончательно спятил, и сейчас почти не выходит из комнаты, не открывает ставни, заставляет пробовать свою пищу.

Но ему Озирский за сотрудничество простил всё. Зеньковичу же, который лично никого пальцем не тронул, угрожает, прессует, давит на психику. Хочет, пользуясь моментом, выжать из Академика как можно больше, в первую очередь для себя, любимого. Но на сей раз Озирского ждёт разочарование. Он не добьётся от Зеньковича ничего, в том числе средств для пострадавших и их семей. А Маргарите деньги и не нужны — она утешится известием, которое вскоре получит.

Евгений Романович, проводив два джипа, на которых прибыл Озирский с охраной, вернулся в беседку. Взглянул на часы — четыре. В шесть приедут Святослав и его жена Гражина. Глава семьи встретит их и сядет с ними за богато накрытый стол. Сядет в последний раз.

Что за существование ждёт его в случае согласия на условия Озирского? Постоянный шантаж, выколачивание всё новых сумм для разных семейств и для агентства. Глумливые звонки Марго откуда-то из-за рубежа. Объяснения со Святославом и Гражиной по поводу Лизы. Недоверие деловых партнёров, унизительная слежка с их стороны. Он станет прокажённым, разлагающимся заживо. И каждый день будет начинаться с кошмарных мыслей о провале, о разоблачении. Даже если в действительности ничего не произойдёт, ожидание развязки отравит его жизнь. Прежнего академика Зеньковича уже нет и никогда не будет. Так пусть же не будет вообще никакого…

Евгений опять набил трубку, закурил. Нет, это ещё не последняя. Та будет вечером, перед сном. А до тех пор можно много чего успеть сделать. С юристами он всё уладил заранее — в случае его смерти имущество переходит к сыну Святославу, но не полностью. Львиная доля наследства расписана на подставных лиц, с которых Озирский вряд ли что-то получит. Да и Святослав за дела своего отца не ответчик.

Хватит с пострадавших и того, что произойдёт вскоре. Моральное удовлетворение частенько оказывается сильнее материального. И ещё Суслопарова… Удастся ли Аристову справиться с ней до вечера? Хорошо, если да. Но всё равно в любом случае Антон приказ исполнит. А дальше пусть располагает собой, как хочет.

Да, Готтхильф был бандитом, убийцей, и руки его по плечи в крови. Но он трогательно обожает свою дочь Магдалину и двух внуков-погодков — Адольфа и Тима, живущих вместе с ним в Финляндии. А вот академик Зенькович стал убийцей собственной дочери. Стал именно потому, что тогда страстно хотел жить. Таким образом, устранив Елизавету, он выгадал для себя лишних восемь месяцев. Ровно восемь, день в день…

Наверное, он действительно сдал, постарел. Всё время опаздывает, и верные решения принимает задним числом. Как он мог всерьёз надеяться на то, что, убив родную дочь, будет продолжать жить по-прежнему? И не в муках совести здесь дело — просто весь ход событий неумолимо подталкивает его к тому единственному решению, которое он не желал принимать добровольно.

Да, Зенькович звонил доктору Готтхильфу в Финляндию, консультировался по поводу яда, вызывающего инсульт. Но Готтхильф никогда и никому не сообщил бы об этой беседе, кроме Андрея Озирского. На всей Земле жил только один человек, способный вытянуть из Обера эту тайну. Но в то время Зенькович контактов с Озирским не имел, и иметь не собирался. И потому был неосмотрителен, говорил практически открытым текстом.

Но от судьбы не уйдёшь, особенно погубив родную дочку. Обстоятельства сложились так, что именно в агентство Озирского отправились искать защиты Алиса Янина и Денис Оленников. Из массы вариантов были выбраны именно те, которые в сумме своей образовывали на шахматной доске чистый мат. Отступать некуда и незачем, нет никаких шансов. Полное поражение в игре…

То, что увидела Алиса Янина, мог увидеть кто-то другой, и всёё сложилось бы иначе. Даже в том случае, если при вожатой не оказалось бы мальчишки, подружкой которого была дочь Оксаны Бабенко, события стали бы развиваться не так. Случайность исключена — слишком высоки ставки. Множество судьбоносных совпадений. И сегодня Евгению Зеньковичу была послана чёрная метка.

Озирский, желал он того или нет, оказался вестником смерти. Мелодия Лизы на мобильном, её логотип… Подожди, дочка, совсем немного осталось. У папы ещё есть этот яд. И сегодня же, для верности выпив за обедом, он выльет остатки в собственный стакан. Но мы не увидимся в мире ином, девочка моя, потому что твой папа совершит ещё один грех — самоубийство. Он навсегда растворится во тьме, и пусть всем будет лучше. А ты, наверное, встретила там нашу мамочку Аллу Вацлавну, которая не знала своего мужа таким. И поёт тебе мамочка песенку, как часто пела в детстве: «Мой Лизочек так уж мал, так уж мал…»

Взглянув на часы, Академик торопливо поднялся. До приезда сына он ещё должен успеть посадить яблоньку сорта «Коричное полосатое». Яма уже готова, и Евгений Романович собирался разобраться с саженцем в октябре. Но теперь, зная, что октября для него уже не будет, Академик решил поторопиться и оставить эту яблоню на участке как единственную добрую память о себе…

* * *

— Что ему Андрей наговорил? — пожала плечами Оксана Бабенко, разглядывая очаровательное нежно-розовое свадебное платье, расшитое жемчугом и отделанное по декольте бутонами.

Платье было атласное, с четырёхслойной юбкой на обруче, с корсетом на шнуровке и со шлейфом. Тут же лежали фата, венок, перчатки, крошечная сумочка. Стояла коробка с туфлями — тоже розовыми, в тон платью. Людмила Оленникова, которой через две недели предстояло стать Кулдошиной, не рискнула надевать наряд цвета невинности.

— Наутро после их встречи Академика нашли мёртвым в постели. Он скончался от инсульта, как и его дочка. А ведь ничего против него на самом деле не было…

— Туда ему и дорога! — Мила наклонила голову, любуясь роскошным, в стиле Людовика Четырнадцатого, платьем. — Из-за него я едва сына не лишилась… Тебе в окно стреляли, убили твою подружку, ранили сотрудника агентства. А та девочка, Алиса Янина, так и не вспомнила ничего?

— Нет. Правда, если ей показать человека и назвать его имя, запоминает. Странно, но писать и читать Алиса не разучилась. — Оксана тяжело вздохнула, огладила свою короткую кожаную юбку. — Знала бы, что у вас происходит, сорвалась бы из Туниса раньше времени!..

— А я, представь себе, двадцать дней известий о Дениске не имела! Мать меня распилила на несколько частей. То ей на ребёнка наплевать, то я во всём виновата…

Людмила так и так подбирала волосы перед зеркалом, пытаясь смоделировать будущую свадебную причёску. Она прикидывала, как будет выглядеть на её длинных каштановых волосах сооружение из петель или другая композиция — с локонами и оригинальным узлом на затылке. Потом всё же решила остановиться на розетке из закрученных «змеек».

— Твоя вина здесь тоже есть, и немалая.

Оксана куталась в чёрный свитер с воротником-хомутом. После того, что произошло в конце небывало жаркого августа, ей было всё время холодно.

— Ребёнок решил, что тебе он больше не нужен. Оказывается, он даже вешался! Плакал, страдал, и ему захотелось уйти к отцу. Денис молился на его фотографию, как на икону. Ты об этом знаешь? Портрет был с ним во время всего этого кошмарного марафона — хранился в «ксивнике». И ведь не потерялся — сейчас Денис носит его на шее в медальоне Светланы Лазаревны.

— Да неужели?.. Господи, ужас какой! — испугалась Людмила и отпустила свои волосы. — Мама про медальон говорила, что и его украли…

— Твой ребёнок ударился в мистику, в какие-то потусторонние грёзы. Чудовищно, но эта история с бандитами излечила Дениса и заставила его поверить в себя. Единственное, что как-то поддерживает меня сейчас, — торжество справедливости. Зенькович умер от инсульта. Бандиты сгорели в сауне. Суслопарову насмерть сбила машина около её дома в Сестрорецке. Андрей сделал всё, что мог. Хотел сделать больше, да не вышло. Зенькович предпочёл умереть, но не платить по счетам. Суслопарову хоронили в закрытом гробу — она осталась фактически без головы. Какие речи говорили, слушай! Как проклинали бандитов, расправившихся с неустрашимым сотрудником прокуратуры! Плохо, что Леонида придётся лечить за счёт агентства. Родители Ядвиги от денег отказались. Андрей виделся с ними на мессе в храме Непорочного Зачатия на Малой Грузинской. Семья Бельдзейко полупольская-полулитовская. Так вот, они сказали, что брать компенсацию за смерть — великий грех. Кроме того, это унизительно. Боль и горе не продаются. Их дочь бесценна, как, впрочем, и любой человек. Да, Ядвига классная была девчонка — так помогла мне и в ту ночь, и раньше…

А потом обе молодые женщины долго молчали, глядя в окно на серый осенний день. На Урале, где отныне собиралась поселиться Мила, холода уже властвовали вовсю. В коттедже полыхал камин, а комнаты согревали ещё две изразцовые печи.

— Моя вина? — Мила первая нарушила безмолвие. — А в чём я виновата? Денис жил в оздоровительном лагере, между прочим, одном из лучших! Да, не за границей! Я пока не имею возможности отправлять его в Испанию. Когда выйду за Юрия, такая возможность появится…

— За Юрия? За Юру-Бешеного? — Лицо Оксаны стало суровым, даже жестоким. — Да, он подарил тебе этот крутой коттедж с водопроводом, электричеством, сауной и теннисным кортом! Да ещё и с лесным огромным участком! Всё верно, твои туалеты великолепны! А какие обручальные кольца из чистого золота с гравировками имён внутри! Не забудь букет подобрать под цвет платья, чтобы тоже розовый был. Хоть в первый раз замуж выходишь, но ведь имеешь ребёнка. Не девочка, словом. А подвязки мелкими цветочками отделать не забыла? Юре-Бешеному очень понравится. Только не думай, что я завидую. Напротив, я тебя прекрасно понимаю — ведь один свадебный наряд тебе пришлось продать. Ты хочешь поймать свою птицу счастья. Тебе кажется, что в данном случае можно пренебречь репутацией Юры-Бешеного. А вот Дениска так не считает. Он боится не абстрактного отчима, а именно Юрия Кулдошина. Он чувствует, что этот человек вас до добра не доведёт. Вспомни, чем кончила твоя тётя Наташа! Уверяю тебя — Юра-Бешеный не умрёт в своей постели, дожив до почтенной старости. Надо ли тебе влезать в это дерьмо, да ещё тащить за собой сына? Несмотря на то, что Юрия я знаю, и лично мне он не сделал ничего плохого, я жалею Дениску. Ты — мать. Жизнь ребёнка в твоих руках. Я не имею права вмешиваться в ваши личные дела, хотя Денис искал защиты у меня, а не у тебя, к сожалению. Но ребёнок-то умён, вот в чём дело! И отлично видит, что в крови у его будущего отчима бродит ярость, жестокость, цинизм. Что он крестит лоб перед едой, что весь его коттедж увешан иконами, и в то же время по его приказам убивают, похищают, грабят, шантажируют людей. Чем он лучше Зеньковича? Только тем, что служил когда-то в спецназе КГБ? Ну, так и Академика привёл в уголовный мир его друг-кагэбэшник. Они вместе сколотили эту группировку, а уж потом Зенькович взял на себя руководство. Когда его друга конкуренты разнесли в клочки вместе с «Майбахом», Академик поклялся отомстить. И пошло-поехало! Втянулся. И создал группировку-фантом, о которой ни в нашем агентстве, ни в РУБОПе ничего не знали. И сейчас пострадало только одно звено, а мощная организация осталась в тени. Все её члены формально не знают друг друга, и чисты перед законом. Каждого, кто засвечивался, Зенькович уничтожал на месте. Лишь один раз он изменил этому правилу, пожалел своих пацанов, и поплатился жизнью. Конечно, известно имя начальника службы его безопасности. Главный телохранитель Академика совершал военные преступления в Молдавии. Допустим, уберут и их, но это не изменит сути дела. Группировка всё равно сохранится. Ящерица отбросит хвост, и на его месте вырастет новый. К тому же охранник Зеньковича болен тромбофлебитом, в любой момент он может умереть. Болезнь Роберта Суручану стала прогрессировать в последнее время. А начальник службы безопасности и вовсе чудовищно изувечен. Возможно, он даже втайне мечтает о смерти. Но нет, пусть живёт, живёт и страдает. С его уничтожением, в сущности, ничего не изменится. Место Антона Аристова займёт другой, и никто не гарантирует, что он будет лучше.

Оксана тряхнула головой, и её болотные глаза влажно блеснули из-под узких чёрных бровей. Тонкая рука сжалась в кулак на подлокотнике старинного кресла.

— Видимо, некоторые люди уже рождаются преступниками. Американцы считают, что у таких особей в организме много свинца. Наши думают, что во всём виноват избыток гормонов агрессии в крови. Не будем говорить о недоумках, у которых сорок семь хромосом, а мозг недоразвит. Но, может, у Зеньковича и Юры-Бешеного что-то не в порядке с подкоркой мозга? Или обмен веществ нарушен? Ферментов каких-нибудь недостаточно?

Оксана смотрела на Людмилу, а говорила как будто сама с собой. Будущая новобрачная стояла около своего сверкающего платья и вся дрожала — то от страха, то ли от волнения.

— Тебе не жутко будет жить в этом доме? Денису-то уже страшно! Ты можешь оставить его в Питере, у бабушки? Мальчишка там в школу ходит. Ты уже поняла, что такое лишиться его. Он — человек, а не собачка. Пойми ты это, Милка! Он не любит Кулдошина, и никогда не полюбит!

— Какое-то время назад мне действительно казалось, что ты говоришь это от зависти. Из стремления не дать мне удачно выйти замуж, потому что сама несчастлива в личной жизни. То есть я хотела так думать, но… К тебе это не подходит. Ты не такая, как остальные бабы. Видишь дальше всех и глубже всех. Но у меня нет другого выхода, Ксюшенька.

Людмила, уронив руки на обтянутые лайкровыми колготками колени, смотрела на платье уже без прежнего восторга.

— Мать нашла себе в санатории…м-м… друга. И это притом, что папа умер всего полгода назад. Мать заявила, что хочет наконец-то пожить со здоровым мужиком. Якобы только с ним она почувствовала себя женщиной, и все мысли у неё теперь только о постели. Видела бы ты этого типа — вылитый Фредди Крюгер, и тоже пострадал на пожаре. Они ведь из деревни, мама и кокочка, дочки сторожа и доярки. Конечно, ей трудно было жить с интеллигентом-дворянином. Но я не имею никакого права запрещать матери спать с этим уродом. Она ни за что не согласится бросить мужика ради внука. Как только Дениска нашёлся, он опять стал ей не мил. Тут же вспомнила про ту злосчастную заначку…

— Ей же вернули в двойном размере! — перебила Оксана.

— Всё равно. Вещи жалеет, которые пропали. По-моему, она любит внука только тогда, когда его не видит. Какая разница, с кем Дениска будет жить, — с Юрием или с этим Колей? Никогда бы не подумала, что вдова профессора, как кошка, полюбит сварщика, который к тому же ещё и сидел за драку с убийством? Однако полюбила, а тому жить негде. Сынок-алкащ в квартире на Охте создал невыносимую обстановку, каждый день шлюх водит. Так уж пусть лучше Дениска живёт здесь, в этом коттедже! Учителя будут к нему на дом ходить, Юрий обещал мне это. Он не обидит любимого крестника своей покойной жены. И потом…

Людмила вытерла бегущие по лицу прозрачные слёзы миленьким кружевным платочком.

— Я так долго ждала своего счастья, что не откажусь от него никогда. И тётя Наташа хотела, чтобы, когда её не станет, мы с Юрием были вместе. Денис потом всё поймёт, не сомневаюсь. Ну, а я, со своей стороны, обещаю тебе не давать сына в обиду никому, в том числе и Юрию. Я убью всякого, кто поднимет на него руку. Мне суждено беречь Дениску, в нём — моя жизнь. Когда я гляжу на сына, то словно опять танцую в ресторане гостиницы «Спутник». И танцевала бы так вечно… Ведь зачат Денис был именно там. В номере на четвёртом этаже. Небольшая такая гостиница, а ресторан хороший, и музыка душевная. Помню, Вика Цыганова пела «Калину красную». Конец ноября был, снег мокрый, слякоть, а на душе у меня светло, тепло, спокойно… Нет, не могу! Ладно, Оксана, клянусь! Никто и никогда не сможет безнаказанно обидеть моего мальчика. Я люблю его больше всех на свете. Именно для того, чтобы избавить его от нужды, я выхожу за Юрия. Тебе повезло, Ксюша, ты имеешь выгодные знакомства, устроилась в преуспевающую фирму. Можешь растить дочку одна. У тебя престижная профессия. А я кто? Просто врач. Раньше мне в жизни помогала тётя Наташа, теперь хочет помочь её муж. Я не могу обречь сына на прозябание — это будет моё самое страшное преступление перед ним. А сама я не в состоянии ничего предложить Дениске. Кроме того, я обязана помочь той несчастной девочке, Алисе Яниной. Она так много сделала для моего сына!

Мила была великолепна в серо-голубом английском костюме, с ниспадающими на плечи волнами каштановых волос. Оксана жалела её, но ещё больше сочувствовала Дениске. Отец мальчика был героем, а отчимом должен стать бандит. И она, Оксана Бабенко, слуга закона, никак не может помешать этому.

— Вряд ли Алисе принесут пользу деньги, заляпанные кровью, мокрые от слёз. Своих ведь у тебя нет — значит, ты дашь ей кулдошинские. А твой будущий муж занимается тем же, чем занимался Зенькович. И ещё, сверх того, цветными металлами, углём, драгоценными камнями. Между прочим, на место Академика в группировке метит выходец из «уралмашевских». То есть из здешних «братков». Зенькович ещё при жизни выбрал его своим преемником. Не знаю, удержится ли этот деятель в Питере. Может быть, от него очень скоро избавятся. Но они вместе с Антоном Аристовым воевали в Афганистане, и охранник Зеньковича Роберт Суручану будет верен уральцу. В любом случае, Денису рядом с Юрием не место. Уж ты меня прости, но всех вас могут взорвать в одном автомобиле. Просто за компанию с Кулдошиным погибнете вместе с Денисом!

Оксанин мобильник заиграл «Город золотой». Мила, молча стоявшая у окна, встрепенулась. Гостья из Москвы завернула к ней ненадолго, даже отказалась выпить кофе. Нашла время лишь для того, чтобы посмотреть свадебное платье, но лёгкого бабского трёпа на фоне искрящихся аксессуаров не получилось. Разговор свернул на недавние события — муторные, страшные.

— Слушаю! Да, я. — Оксана без сожаления встала с кресла, придвинутого к камину. — Да, конечно… Сейчас же выезжаю. Разумеется, готова. Меня обещали подбросить до аэропорта… Всего доброго, до скорой встречи.

— Значит, летишь в Хабаровск? — Людмила подошла к Оксане, положила руки ей на плечи. — А по какому делу, если не секрет?

— Пока ты ещё не жена бандита, можно сказать. Группировка «Комсомольский общак» нашего клиента замордовала, незаконно поставила на счётчик. Дело касается вырубки леса и отправки древесины в Китай. Едем вчетвером на переговоры с «комсомольцами». Поскольку один из моих коллег живёт в Екатеринбурге, я решила захватить его по дороге…

— И ты не боишься ехать туда? — Мила даже побледнела.

— Нет. Ты же не боишься Юру-Бешеного. Кстати, где он сейчас?

— К другу своему поехал, в Северную Осетию. Слышала когда-нибудь про Кармадонское ущелье? Говорят, сказочно красивые места. У Юрия там друг, из местных, они вместе учились в Балашихе. Теперь Алан ресторанчик открыл прямо в ущелье. Сперва Юрию хозяйство покажет, а потом мы уже вместе поедем. Алан обещал обязательно быть на нашей свадьбе. Хочет французского фуд-стилиста прислать, чтобы украшал столы. Представляю, что будет за сказка! Я теперь приметы изучаю, чтобы нечаянно всё не испортить. Нельзя здороваться и прощаться на пороге, показывать свадебное платье жениху до церемонии. Ещё какие-то есть, сейчас не вспомнить. Мы всё соблюдаем неукоснительно. Оксана, я приглашаю тебя на свадьбу, и Юрий очень просил. Уважишь нас? Выберешь время?

Людмила не отпускала от себя Оксану, словно боясь потерять её навсегда.

— Нет, не уважу, уж извини. Не хочу присутствовать на бандитской свадьбе. И уж уволь меня от всяких твоих венчаний! Ты, Милка, знаешь, что я терпеть не могу лицемеров, и с таким браком поздравить тебя не могу. Да, многие могут подумать, что я завидую, но это — дурацкое мнение. Мне просто жаль тебя, а особенно — Дениску. Подумай, пока ещё есть время. А если всё же станешь женой Кулдошина, отдай нам сына. Андрей позаботится о нём лучше Юры-Бешеного. Устроит его в кадетский корпус или в хорошую частную школу. Одним словом, куда Дениска сам захочет. И если ты хоть немного беспокоишься за судьбу единственного сына, не губи его. А теперь, как мы и договорились, вызови водителя и прикажи ему отвезти меня в аэропорт «Кольцово». Всё-таки я пользуюсь некоторыми привилегиями в вашей семье. Или я уже утратила право на них?

— Нет, этого права ты никогда не утратишь. — Людмила наконец-то отпустила Оксану, подошла к кнопке вызова охраны. — Что бы ты ни говорила, Юрий навеки благодарен тебе. Ведь ты нашла убийцу его жены и моей тёти. Да я и не имею права обижаться на тебя, Ксюшенька. Но и ты пойми… Слишком страшная предсказана мне судьба. Я рассказывала тебе, что обречена на вечное одиночество, на тюремное заключение. Но я не могу смириться… Не хочу отступать, загонять себя в ловушку! Больше всего я боюсь, что пророчество окажется верным. Я бегу от самой себя, от своей тяжкой доли. И потому сделаю всё для того, чтобы свадьба в конце сентября состоялась.

— Мне тоже хочется, чтобы пророчество не сбылось. — Оксана крепко обняла Людмилу, прижала её к себе. — И желаю тебе перебороть судьбу! Но, к сожалению, эти вопросы решаются не нами. Каждый хочет для себя только добра, но тёмного и злого бывает куда больше. Надо быть готовой встретить то, чего не избежать. Я буду рада, Милка, если всё у тебя получится. Но, если попадёшь в беду, рассчитывай на меня. Из Хабаровска в Москву я надеюсь вернуться двадцатого числа. Если захочешь, звони мне домой. Надеюсь, что история с лагерем «Чайка» закончилась навсегда, и Дениска вскоре забудет о своих страданиях. Мы же с тобой знаем, что детская память короткая. И поэтому детишкам легче живётся на свете.

— Жаль, что мы с тобой уже выросли, — печально улыбнулась Мила и нажала на кнопку. — Сейчас будет машина. И не спорь — я провожу тебя до «Кольцова»…

Эпилог

Юрий Иванович Кулдошин по кличке Юра-Бешеный пропал без вести двадцатого сентября две тысячи второго года при сходе ледника Колка в Кармадонском ущелье Северной Осетии за десять дней до свадьбы с Людмилой Оленниковой. В установленный законом срок он был признан погибшим.

Сама Людмила, находясь после трагедии в Кармадонском ущелье в состоянии аффекта, во время семейной ссоры смертельно ранила ножом сожителя своей матери и была осуждена на восемь лет тюремного заключения. Срок она отбывает в Саблинской женской колонии под Петербургом.

Её сын Денис Оленников был зачислен в Морской кадетский корпус в Кронштадте.

Алиса Янина, пройдя интенсивный курс лечения и несколько сеансов гипноза, продолжила обучение в Педагогическом университете, отстав всего на один год. После окончания университета работала в средней школе преподавателем биологии. В 2008 году вышла замуж за испанца и переехала к нему.

Леонид Киреев, узнав всю правду о своём тесте, уволился из сыскного агентства, потому что счёл себя не вправе работать там. Здоровье его сильно пошатнулось, и Леонид Глебович переключился на научную работу.

Святослав Зенькович, продав унаследованное от отца имущество, передал вырученные деньги на благотворительные нужды. В том числе семьям людей, в разное время пострадавших по вине его отца.

Алексей Константинович Бурлаков был отстранён от руководства загородным летним лагерем «Чайка». Одновременно лишилась должности штатного психолога его сестра Мария.

Валентин Бакаев и его друзья по ветеранской организации были осуждены к различным срокам лишения свободы по семи статьям Уголовного кодекса РФ.

Ксения Ивановна Калистратова погибла от рук своего душевнобольного сына, которого забрала домой из больницы в надежде спасти его, согреть теплом материнского сердца. Её внук Гавриил был возвращён матери.

Андрей Озирский и Оксана Бабенко по делу лагеря «Чайка» работали безвозмездно.

2003–2005 г.г., Санкт-Петербург

Дополнения внесены в 2013 и в 2016 г.г., пос. Смолячково, С.-Пб.

Словарь (перевод) лагерного жаргона

Амба — Конец делу, работе; смерть

Амбал — Человек крупной комплекции, большой силы

Атас! — Восклицание: «Беги! Скрывайся! Опасность!»

Базар — Пустой разговор

Базарить — Болтать

Базлать — Ругаться, кричать

Баклан — 1) Хулиган; 2) Неопытный человек (устар.)

Бан — Вокзал, пристань, людное место

Банка — 1) Бутылка; 2) Удар по роже

Барахло — 1) Одежда; 2) Вещь, не заслуживающая внимания

Барахолка — Вещевой рынок, базар

Барахольщик- Скупщик краденого

Бес, беспредел — Абсолютное неподчинение никаким законам, традициям (лагерным и т. п.), почти во всех случаях влекущее за собой издевательства и убийства. Наиболее распространён в среде бандитов (не путать с ворами), а также среди осуждённых к высшей мере наказания

Бздливый, бздо — Трусливый, трус

Бикса — 1) Девушка; 2) Проститутка

Блат — 1) Общее название всего преступного; 2) Жаргон; 3) Резон; Протекция

Блатота — Воровская компания

Блин — Ругательство (от «Блядь»)

Блядь, блядва 1) Проститутка; 2) Ругательство

Бой — Игральные карты; набор карт на руках у одного из играющих

Бой колотый — Краплёные карты

Бока — Часы

Бомбить — Грабить

Буровить — Настырничать

Вольтануться — Свихнуться, сойти с ума

Васер — Используется как восклицание, предупреждение об опасности. Стоять на васере (у магазина) — во время кражи и ограбления наблюдать за обстановкой, предупреждать об опасности в случае появления милиции, сторожа, хозяев и т. д.; «голый васер» — пустой магазин, бесполезность, пустота, несбывшиеся ожидания

Вахлак — 1) Неуклюжий, неповоротливый, неряшливый; 2) Неразборчивый в отношениях

Вблудную — Вслепую, без предварительного плана, наобум

Вертануть — Увести, украсть

Вложить — См. заложить

Вмазаться — Влезть, вмешаться, заступиться за кого-то

Волочь — Понимать

Втыкать — 1) Воровать, лазить по карманам; 2) Много работать

Гнать — 1) Трепаться, сочинять, фантазировать; 2) Бредить

Гнидник — Телогрейка

Грабки — Пальцы, руки

Гребовать — Брезговать, пренебрегать

Грузить — 1) Обвинять; 2) Брать на себя вину

Гулеванить — 1) Транжирить деньги; 2) Бездумно себя вести

Дёргать — Вызывать на допросы

Держать мазу — Поддерживать, защищать партнёра; стоять на чьей-то стороне

Духариться — Задираться, хорохориться, казаться бодрым

Думок — Слух

Дыбать — Смотреть, идти (устар.)

Ёра — Кручёный, битый человек, прошедший жизнь на всех режимах

Ёршик — Хитрый

Забуреть — 1) Разбогатеть; 2) Возгордиться, задрать нос

Закосить — Притвориться, симулировать

Заложить — Донести, выдать соучастника

Замазчивый — Спорщик, человек без тормозов

Замочить — 1) Убить; 2) Продать (устар.)

Замочить рога — Быть замешанным в каком-либо деле, причастным к нему

Замутить поганку — Внести разброд, повернуть ситуация по-своему

Заочковать — Струсить, испугаться

Западло — Недостойно, унизительно

Засадить (просадить) — Проиграть в карты, в кости

Заслабить — Дрогнуть, испугаться

Зефхер — Фокус, шулерский приём

Зэк, зека — Заключённый копалоармеец. Термин введён в обращение в середине 1930-х годов. В лагерных документах его стали писать сокращённо з/к или з/кз/к — для множественного числа. Слово перешло в разговорную речь

Канать — Идти, бежать

Кантоваться — Находиться где-либо, сидеть без дела

Кент — Друг, приятель

Кидняк — 1) Обман; 2) Дезинформация, ложные сведения

Кинуть — 1) Обделить, обойти; 2) Обманом выманить деньги, обмануть

Кинуть через плешь — Обхитрить, обдурить

Клюка, клюква — Церковь

Клюквенник — Церковный вор, карманник, ворующий в церкви во время службы; человек, убивший священника

Кодла, кодляк — Группа, компания, сборище

Козырный — Важный, влиятельный

Кони — Обувь, ботинки, сапоги

Коны — Связи, дела

Косить — Притворяться, подражать

Косяка давить — Коситься, следить взглядом

Коцать — Бить

Крах — Старый человек, разбитый, сломленный

Кроить — Темнить, выдумывать

Ксива — Паспорт документ, письмо

Курва — 1) Предатель, изменник; 2) Проститутка, любовница

Курвануться, скурвиться — Продать, изменить

Кушать (я с ним кушал) — Есть из одной чашки. Выражение, означающее доверие к человеку, с которым имел дело

Легавым буду — Выражение, подтверждающее слова говорящего (аналог — «Век воли не видать!»)

Лепило — Санитар, лагерный врач

Линять, слинять — Убежать, скрыться

Литерить — Угождать, прислуживать

Лох — Разиня, которого можно одурачить

Лошить — Унижаться, льстить, потакать

Люкон гонять — Воровать в транспорте

Майданщик — Крадущий на базаре

Малява — Записка, письмо

Масть — Воровская иерархия, разделяющая людей по принадлежности к определённому клану. Масти: воры, суки, фраера, политические, беспредел и т. д.

Масть пошла! — Повезло!

Мастырка — Членовредительство, симуляция

Мастырик — 1) Симулянт; 2) Изобретатель

Менжануться — Испугаться

Менжеваться — Колебаться, вести себя нерешительно

Мент, мусор — Милиционер

Мокруха, мокрота — Убийство

Мора — Цыган

Наблатыкаться — 1) Приобрести воровские навыки; 2) Научиться

Натырить — 1) Подучить, уговорить украсть; 2) Выдать (устар.)

Натырка — Подсказка, наводка

Нахаляву — Бесплатно, задарма

Ничтяк — Нормально, хорошо

Одыбать — Ожить, прийти в себя

Откинуть хвост — Неожиданно умереть

Откинуться — Выйти из заключения на свободу

Отмазаться — Выйти сухим из воды

Падла, подлянка — Подлец, мерзавец, негодяй

Палево — Сложные дела, срыв дела

Пасти — Следить, караулить, ожидать

Перекантоваться — Пережить

Пика, пиковина — Нож, финка

Повязать — Арестовать

Погоняло — Кличка

Подельник — Соучастник

Подкеросинить — 1) Подвести; 2) Подбросить ложные сведения

По запарке -1) В спешке, впопыхах; 2) При внезапно возникших обстоятельствах

Понт — 1) Хитрость, уловка, обман; 2) Резон смысл; 3) Похвальба

Понтовитый — Дерзкий, ведущий себя вызывающе

Порчак — Неопытный вор

Порчушка — Низкий, никчёмный человек

Прибабаханный — Пришибленный, умалишённый

Прибырать — Убить, разделаться

Привязать к хвосту — Угрозами или силой вести за собой

Примочка — Шутка, розыгрыш

Притусоваться — Прибиться, примкнуть

Пришить — Зарезать

Проканать — Пройти, проскочить, пролезть

Проколоться — 1) Потерпеть неудачу, чего-то не учесть; 2) Раскрыть намерения, быть разгаданным, опознанным

Прокоцанный — Битый, опытный, бывалый

Разборка — 1) Разбирательство на воровской сходке; 2) Выяснение отношений, драка

Рвать когти — Убегать, бежать

Сбляднуть — Перекраситься, переметнуться, предать

Скваситься — Пригорюниться, расстроиться

Слинять — Скрыться, уйти

Смолить — Курить

Ссучиться — Изменить воровскому закону

Стрелка — Встреча с целью выяснения отношений, разбирательства

Стрелку забить — Назначить такую встречу

Сука — Отошедший от своих законов вор, официально «вставший на путь исправления», активист. Также — стукач, предатель, агент милиции, внедрённый в воровскую среду; воевавший в штрафбате

Тусовка — Собрание, совещание

Тырить — 1) Толкать на что-то, подзадоривать; 2) Украсть (устар.)

Фарт — Удача, везение, счастье

Фасон держать — Вести себя гордо, независимо

Форточник — Квартирный вор, проникающий в дом через форточку

Фрайер, фраер — 1) Общее название жертвы карманников, мошенников; 2) Человек, не принадлежащий к преступному миру, представляющий из себя добычу; 3) Чужой человек, мужик

Фуфло — Дрянь, дерьмо

Хавать — Есть, кушать

Хаза — Квартира, притон

Хилять — Идти, бежать

Хипиш — 1) Шум, гвалт, беспорядок, буза, скандал; 2) Драка

Ходка — Судимость

Чалиться — Сидеть в тюрьме

Честный вор — Настоящий, подлинный (не бандит)

Членоплёт — Трепач, враль, несерьёзный человек

Ша! — Хватит, стоп!

Шерудить рогами — Думать, размышлять

Шмон — Обыск

Шмонать — 1) Обыскивать; 2) Искать, разыскивать

Шнырь — Дневальный

Шпилять — Играть в карты

Content

Инна Тронина
Кросс на 700 километров

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Эпилог

Словарь (перевод) лагерного жаргона