Инна Тронина

Ночь с четверга на пятницу

Книга 1

Памяти моей матери.

Это мой первый роман, написанный без неё…

Глава 1

Именно сегодня, четвёртого января Артур Тураев понял, что сходит с ума. По дороге на свою заправку он притормозил у памятника Зое Космодемьянской, чтобы наскоро прикурить от зажигалки. И ему показалось, что славная партизанка мило улыбнулась, кивнула и даже шагнула вперёд. Тураев не нашёл ничего лучше, чем поднести два пальца к козырьку кепки, смущённо ухмыльнуться и ударить по газам.

Времени было в обрез, а хозяйка Ольга Васильевна, конечно, уже металась по тесным коридорчикам административного корпуса, припадая к окнам, и высматривала алый «Мерседес-Гелендваген». Именно этот внедорожник был для неё сейчас важнее всех остальных автомобилей. Коричневая «Тойота» Альгиса Бузаса пять минут назад завернула на парковку. Зевающий от усталости прибалт направился к Ольге, которая кудахтала так, будто несла яйцо.

— Ой, молодец, Алик, умница ты мой! Солнышко моё ненаглядное! Если бы не вы с Артурчиком, я бы разорилась к чёртовой матери! Только ваша пара, не сглазить бы, тьфу-тьфу, всю точку вытягивает! Озолочу, мальчики, как Бог свят, озолочу! Три другие смены в лёжку после Нового года лежат, и каждый со своей бедой. А тут клиентура повалила с первого числа, как рыба на нерест. Дома им не сидится! — Ольга Васильевна Царенко, в девичество Милохова, родилась в окрестностях Петропавловска-Камчатского и о нересте знала не понаслышке.

В детстве её до обморока напугал медведь, лакомившийся рыбой у узкой порожистой речки. С тех пор нынешняя бизнес-вумен от волнения начинала дёргать щекой, заикаться, а то и вовсе заговариваться. Да и в обычные дни словоохотливая Ольга Васильевна частенько становилась болтливой сверх всякой меры, и нужно было обладать нордическим характером Альгиса, чтобы самому не впасть в истерику.

Пока хозяйка тараторила, Альгис невозмутимо переодевался за узкой белой дверцей, любуясь сквозь запотевшие стёкла новогодними гирляндами, превратившимися сейчас в цветные пятна и сверкающие капли. Вывеска нефтяной компании, поставляющей на заправку топливо, ярко светилась в тумане. Огни ёлки, которую каждый год наряжали в европейском стиле и по-русски обильно опутывали лампочками, дробились в мокром асфальте. Отблески фар, сигнальных и габаритных огней автомобилей фейерверком крутились у колонок. Оранжевые и изумрудные фонари, из последних сил разгоняющие мглу бесснежного зимнего утра, напоминали о горячо любимом празднике и настраивали совсем не на рабочий лад. Ёлочные банты хлопали на ветру и очень напоминали советские флаги.

По жизни основательный и неторопливый, Альгис сегодня двигался совсем вяло, чем начинал раздражать копошащуюся за дверью начальницу.

— Алик, рыбонька, ты как там, готов?

Ольга прямо в английском костюме и лакированных туфлях с перекладинкой выскочила на улицу. Она зажмурилась от летевшей прямо в лицо мороси и приставила пухлую ладонь козырьком ко лбу. Среди выстроившихся у колонок машин хлопотал, прихрамывая, остриженный «бобриком» пенсионер, обычно работающий ночным сторожем и, по совместительству, уборщиком.

— Давай, скорее, помоги Юрьичу! Зашился совсем с похмелья…

— Я готов, — отозвался Альгис.

Сильно пригнувшись, он вышел из-под мокрого навеса и в очередной раз зевнул, деликатно прикрыв рот платком. В казённых ботинках, комбинезоне и куртке и в собственном верблюжьем свитере, зажав в кулаке лыжную шапочку с помпоном, он в два широких шага добрался до сторожа.

— Ну что, Юрьич, шабаш? Отмучился?

— И не говори!

Антон Юрьевич Маматов, то ли земляк, то ли дальний родственник Ольги, шершавой ладонью сгрёб капли с лица.

— Ничего уже, блин, не вижу и не соображаю. Мало того, что зима на себя не похожа, одна сырость и муть кругом, так ещё и работать некому совершенно. Сегодня Никитку Шунькина посадили, слышь? Не знаю, выпустят ли…

— Чего-о? — как всегда нараспев удивился Альгис, становясь к наиболее загруженной колонке. — За что его сажать-то? Он же местный. Да и тихий — мухи не обидит. Есть, есть девяносто пятый! — Альгис быстро переговорил с водителем белой, основательно забрызганной грязью «десятки». — Да нет у нас «прямогонки» — кому охота клиентов терять? Везде вон заправки понатыканы — есть из чего выбирать. — Альгис сунул «пистолет» в бензобак «десятки» и повернулся к Алексею Юрьевичу. — За что Никиту-то забрали? Он же самый работник. У него жена молодая, ребёнок на подходе…

— Ты что, баклан, читать разучился?! — визгливо заорала Ольга кому-то у крайней колонки. — «Пистолет — в бак, деньги — в кассу!» А ты только первую часть осилил, да? Сейчас милицию позову! Ты ведь целый бак горючки вертануть захотел! Юрьич, звони, пусть едут!

Ольга, конечно же, брала нечистоплотного клиента на понт; этого, как правило, было достаточно. Пытавшийся под шумок покинуть заправку «каблук» резко затормозил.

— Да хватит буровить-то, маманя! — Круглая физиономия опозорившегося водителя не выражала ни стыда, ни раскаяния. — А я знаю, где тут касса? Первый раз мимо еду. Совсем в нуль влетел, а то бы ни за какие пряники… Кого и гляди, дело скроят и сошьют! Подавись, вахлачка! — Водила гостями выгребал из карманов куртки мятые купюры и швырял их на поддон кассы.

Оператора Вику от него закрывало пуленепробиваемое стекло, но всё равно было страшно. Между обычными человеческими словами и блатным жаргоном водитель «каблука» вставлял такой изысканный мат, что даже Альгис с Юрьичем, наслушавшиеся здесь всякого, потупились.

Но Ольга Васильевна стояла, как скала, выпятив грудь с золотым крестиком и гневно сверкая глазами.

— Да ты мне баки не забивай! Где касса, он не знает… Где у всех, там и у нас. Заправка типовая; они, как люди, все одинаково устроены. Увидел, что форс-мажор у нас, рабочих у колонок нету, и ну крысятничать! На первый раз ментов не позову, но в базу данных ты уже влетел. Лучше тебе за версту мои заправки объезжать, понял, сохатый? И ты тоже, исусик! — набросилась она на существо неопределённого пола, в «хайратнике» и в очках.

Существо, только что заправившее свой разрисованный «Опель-107», послушно заковыляло к кассе, где дрожащая Вика не могла прийти в себя после перепалки с водителем «каблука».

— Ты гляди — едва восемнадцать стукнуло, а уже на иномарке гоняет! А сам, небось, копейки в дом не принёс. Одни траты на него, дебила… Вот ты с тобой, Тошка, в его возрасте много имели? Велосипед мне родители так и не справили. Пришлось летом вкалывать — у геологов, у рыбаков, у охотников. И никого не интересовало, как мой инвалид-отец шестерых детей содержит. Ведь не по пьянке позвоночник повредил — на сейнере в шторм попал. Один из всей команды выжил, чуть насмерть не замёрз, пока в жилете на волнах болтался… — Ольга кричала всё громче — так, чтобы слышали водители въезжающих на заправку иномарок. — А вот наши с Викой цацки всех исключительно волнуют! На какие шиши мы одеваемся и в каких ресторанах ужинаем! Возьми сам, открой заправку и понюхай, чем она воняет, козёл!

«Каблук» давно уехал, хипарь тоже вывернул на шоссе и укатил в Москву. Но неплохо «вдевшая» за первые дни нового года «королева бензоколонки» никак не могла успокоиться.

— Не меньше чем двести сорок тысяч евро, если как у нас, на восемь «пистолетов», с магазином и кафетерием. К тому же, я мойку не закрыла, как другие. Теперь она на «ура» идёт, в такой грязище! Да заплати ещё всем, от ментов до бандитов, чтобы с хлебного места не выперли и не грохнули всё к чёртовой бабушке одной гранатой. Покрутись, как бес на сковороде, чтобы и волки были сыты, и овцы целы! И за всё в ответе я, как бог Саваоф, даже если завод на температуре нас без порток оставит! Да где Артур-то, дьявол его побери! Самой мне, что ли, заправлять?..

Хозяйка достала из кармана отороченного мехом жакета изящный, переливающийся в море огней мобильник. Наманикюренным пальчиком начала набирать номер, но сегодня это у неё получилось плохо. Тихо чертыхаясь, она очищала дисплей и принималась вводить номер снова. Наконец ей это удалось.

— Артурчик, ласточка!

Ольга сменила скандальный тон на ласковый. Тураев за время работы на заправке приучил окружающих если не уважать себя, но относиться к себе уважительно.

— Ты здоровенький сегодня, детка? Да-да, понимаю, устал — трое суток на ногах! Говорю — возмещу! Ты моё слово ценишь, правда? Но сегодня позарез… Я вызвала своего племянника, Викиного жениха, но он только завтра приступит. И тогда ты неделю гуляешь, лапуля! Да чтоб я сдохла, ненаглядный мой! Сделаю, как обещала. Подъезжаешь? Ну, давай!..

И, вздёрнув рукав, она уставилась на свои многофункциональные часы «Касио Бэби», которыми очень гордилась и дорожила. На пухлом пальце блеснуло кольцо с крутящейся серединой, усыпанное мелкими рубинами. В тон ему, бордовым, был и лак на длинных ногтях Ольги. Все на заправке знали, что внутри этого кольца выгравировано имя её покойного мужа, прежде рулившего этой «точкой».

— Сейчас мы с Артуром наведём порядок! — пообещал хозяйке Альгис. — Мы вас в беде не бросим. Только я не совсем понял — за что Никиту-то арестовали? По ошибке, что ли?

— Да уж, по ошибке! — хмыкнула Ольга Васильевна. — В тридцать седьмом тоже всё «по ошибке» делали! Тош, вон тот «бумер» заправь! — Сизо-чёрный автомобиль почти слился с маслянистым мраком. — Нарочно не придумаешь, за что замели. «Червонец» ломится за совращение малолетней! Ну, его Машки, которая на сносях! Какая любовь у них, Никита мне рассказывал, когда на работу устраивался. Я даже всплакнула — бывает же! Я думала, что сейчас один разврат кругом, а они невинными друг другу достались. Ему восемнадцать, а ей, оказалось, четырнадцать. Скрывала — боялась, что бросит, побоится…

— Никита ведь жениться на ней хотел, — пожал плечами Альгис. — Паспорт у неё есть, ребёнка ждёт. Родители — за, никто не жаловался. Откуда в полиции-то узнали?

— Машкина бабка сперва заяву накатала, что внучку изнасиловали. Потом-то разобралась, да поздно. По нашим бы сигналам так оперативно работали! — вздохнула Ольга. — А то прирежут, взорвут, и никого не дождёшься. С бандитами слабо душиться, а тихого работящего парня припечатать — в самый раз. И «бабло» получишь, и звёзды на погоны. Педофила нашли! Бабка хочет заяву назад взять — не отдают. С Машки требуют, чтобы призналась. Тогда ему четыре года дадут, а не десять…

— В чём призналась-то? — не понимал Альгис.

Он решил после работы съездить в Дорохово, где жили Никита с Машей и её родственники, выяснить, что там произошло. Пусть ничем помочь нельзя, раз уж так захотелось доблестным органам показать своё рвение. Но девчонку-то успокоить надо, показать, что не одни они остались в этом жестоком мире. Может из-за всего этого и ребёнка потерять, которого уже Фомой назвали, распашонок и чепчиков ему нашили…

— В том, что это было насилие. А она — ни в какую. По любви, говорит, и точка. Её с допроса третий раз «скорая» увозит. И у Никиты припадки начались, а раньше никогда не было. Его обещают в зоне «опустить», что вполне реально. А Машка клянётся, что без него дня не проживёт, особенно если младенца скинет… Ох, горе! — махнула рукой Ольга Васильевна. — Я своего юриста подключила — пусть законы посмотрит, подумает, чем помочь. Парень-то хороший, жалко. А после тюрьмы станет настоящим уркаганом, и уж тогда добра от него не жди. Самое главное, что он признался во всём, жениться захотел — и влип. Смылся бы — и гулял на свободе… Артурчик! — восторженно заорала Ольга, увидев заворачивающий с шоссе «Гелендваген». — Сахарный мой! А я тут все глаза проглядела! Боялась, что ты от переутомления за рулём заснёшь. Давай, скорее переодевайся, и вперёд! Зато потом отдохнёшь — я тебе не одну, а две недели дам, вот! Только уж сегодня спаси меня, горюшницу! Век молиться за тебя стану!

— Да всё нормально, хотя спать, конечно, хочется. — Артур, обменявшись рукопожатием с Альгисом и Юрьичем, галантно кивнул Ольге Васильевне.

Та порозовела под макияжем, пытаясь скрыть не свойственное ей смущение. Альгис, заметив это, удивился. Неужели влюбилась? Ей пятьдесят, ему тридцать восемь. Она — полная голубоглазая блондинка со светлой, почти прозрачной кожей. Он — худощавый, невысокий, смуглый с карими глазами, а волосы — соль с перцем. Противоположности часто притягиваются, особенно если женщина стареющая, вдовая, стосковавшаяся по мужской ласке и защите.

Артур тоже одинокий, но совсем не обиженный женским вниманием. Много пережил и перестрадал, с самого рождения не имел нормальной семьи, чувствовал себя не нужным ни отцу, ни матери. Те развелись и снова сочетались браком. Артур не ладил с отчимом, старался пореже встречаться с мачехой. Кроме того, он неудачно женился и после развода потерял первенца-сына.

Сейчас Тураев жил с переводчицей, ездил к ней в Москву. Их шестилетняя дочка уже пошла в школу. Вроде бы, оба хотели расписаться, но дочка была против — ревновала мать в отцу. Похоже, семейные несчастья пошли по второму кругу, и Артур оказался не нужен собственным детям. При этом он ничего плохого сыну и дочери не делал, в помощи не отказывал. Всячески старался подружиться хотя бы с Симочкой, потому что Амир жил со своей матерью за рубежом — то ли во Франции, то ли в Германии, то на каких-то экзотических островах. С ним Артур уже много лет не контачил и избегал говорить на эту тему — очень переживал…

— Выспишься, выспишься, птенчик мой! — Ольге, похоже, было очень приятно называть Тураева нежными словами.

Она была тут как бы общей матерью, заступницей, старшей женщиной. И потому её сюсюканья воспринимались всеми, включая Артура, как должное. Своей работой на заправке он дорожил, несмотря на то, что окончил МГУ, работал на Петровке. Одно время даже «звездился», был натуральным мажором, лично знал многих в российском бомонде.

Он не раз говорил Альгису, что совсем не жалеет о тех возможностях, и быть «в шоколаде» на самом деле не комфортно, а гадко и липко. Альгис кивал, но до конца не верил. Скорее всего, Артур хотел убедить себя и других в том, что жить обычной жизнью лучше. Что «Господу видней», и, если так вышло, значит, нужно смириться и найти оправдание своей «непрухе».

Альгис с «пистолетом» наизготовку встретил очередную «тачку». Артур отправился переодеваться, и Ольга Васильевна, провожая его взглядом, сияла до ушей, смаргивала слёзы.

Стало светать, но небо было унылым, как мокрая зола, слишком уж низким и совершенно не новогодним. Ольга, почувствовав першение в горле, решила, что простудилась в своём костюмчике и туфлях — слишком долго торчала на ветру. Надо было всё-таки шубу накинуть, но что уж теперь — дело сделано…

Она стояла у зеркала, рассматривала себя придирчиво и безжалостно, почти что с наслаждением выискивая минусы и пренебрегая плюсами — в своём облике и в подобранной стилистами одежде. Ткань костюма, матовая, в тонкую полоску, словно струями обтекало пышную фигуру, но почему-то, вопреки обещаниям, не делало её стройнее. Может, мешали второстепенные аксессуары — узенькие манжеты и воротничок, микроскопические пуговки, маленькие цветочки на орнаменте. Ольга обожала всевозможные рюшки и кулочники, без которых нет женщины, а есть непонятно кто. Что-то вроде транссексуала, который не может определиться со своим полом.

Она и ходить старалась мелкими шажками, двигалась всегда плавно, улыбалась жеманно, смеялась нарочито звонко. В своём кабинете развела изысканные цветы, сама делала для них кашпо. Здесь же госпожа Царенко держала целый сервант чайной посуды, кофейный сервиз, а в отдельном шкафчике — набор скатертей и салфеток на любой вкус. И сейчас, чувствуя усиливающийся озноб, поспешно достала синий с жёлтым носом чайник стиля «кантри», бросила туда пакетик с малиновой заваркой и поставила греть воду. Наконец-то выбрала время, чтобы отдышаться после утреннего аврала и обдумать своё очень незавидное положение…

Итак, из восьмерых заправщиков у неё осталось двое. Но и не железные — с ними может случиться всё, что угодно. Родственники, конечно, выручат, дадут несколько дней передышки, а там придётся новых набирать. Никита Шунькин точно надолго загремел — не любят у нас отпускать, по полной программе влепят юному Ромео. И остальные трое неизвестно когда на ноги встанут. Чёрт их дёрнул так попраздновать!

Самый старый заправщик, с которым начинали работать здесь, Александр Ильич Савинцев, как раз накануне праздников взял потребительский кредит на покупку плазменного телевизора. Но не утерпел и на эти средства как следует покушал. Кончилось всё в «Склифе», где Савинцеву сделали сложнейшую операцию в связи с заворотом кишок. Вроде, с которого света вытащили, но работать после всего на заправке он вряд ли будет — под шестьдесят уже мужику.

Ещё один, Володька Городнов, с перепою ввязался в драку, получил «по чердаку». Теперь тоже в больнице отдыхает, где-то в области. Говорят, из комы ещё не вышел, а, значит, тут его не жди. Даже если выживет, назад не вернётся. А ведь уже на «тачку» замахивался; говорил, что дёшево «Тойоту-Короллу» предлагают. Теперь все деньги на лечение уйдут, и хоть бы смысл какой-нибудь во всём этом был! Потерял хорошее место, снова будет нищетой задворной, а то и вовсе дураком останется.

А другой мужик, что с ним был, даже вспомнить не может, из-за чего подрались. Налетели с бодуна на каких-то спортсменов-кавказцев, решили русскую удаль показать.

Ну, и, до кучи, ещё один рабочий, Ваня Пинегин, тоже недавно совсем угодил в историю. Ольгина соседка семь лет назад его на заправку устроила, чтобы сын семье помогал и дурью не маялся. Вроде, и пил не сильно, не объедался сверх меры, ни с кем у ресторанов не дрался, а вдруг прямо по время тренировки по карате грохнулся без сознания. Оказалось — инсульт, в его-то возрасте! Теперь лежит пластом и «мама» сказать не может.

А мама эта, свинья неблагодарная, во всём Ольгу винит. Забыла, как сыночка просила к делу пристроить, чтобы времени не имел на всякие глупости! Оказывается, Ольга его заездила, сверх сил работать заставляла! Когда работаешь сверх сил, не до карате после смены — лишь бы поесть да выспаться. Сама парня больного родила, а виноватых на стороне ищет — не с себя же спрашивать теперь! Ещё додумается в суд подать, зараза, с неё станется…

— Чайник у вас давно отключился, — сказал кто-то над ухом, и Ольга вздрогнула. — Заваривайте скорее, а то остынет.

Тураев стоял у чайного столика в форменной одежде с логотипом поставщика топлива и смотрел на Ольгу. Его кофейного цвета глаза сейчас казались горькими, чёрными. Под этим скорбным взором Ольга опять смутилась. Пробежала пальцами по неглубокому вырезу блузки, тронула висящий рядом с крестом амулет; привезла его из отпуска в прошлом году. Овальные серьги из белого золота с опалами покачивались в её ушах и меняли цвет — с нежно-голубого на молочно-кремовый. И блузочка в тон Ольгиных глаз. Интересно, Артур замечает это?..

— Не хочешь со мной «Ахмад» выпить? — Ольга протянула руку к шкафчику. — При усталости хорошо бодрит. Это — коллекция короля Эдуарда. Мне прямо из Англии дочка привезла. Мы по-быстрому, у меня дел полно!..

— Спасибо, но я пойду, Альгису помогу. Может, после, в обед или ближе к вечеру. Извините. — И Тураев быстро вышел на провонявший бензином двор.

Он, ясен пень, не обратил никакого внимания на серьги, кольца и браслеты хозяйки. На её элегантную причёску и шикарную сумку, на стильные очки в металлической оправе и запах духов «Нью-Вест». Конечно, для Артура она старуха, которая хочет казаться моложе, — всё! Прочь, иллюзии! Он — не альфонс, и за это его можно уважать ещё больше. Другие-то молодые мужики, даже студенты, пробовали закинуть удочку насчёт интима — Ольга сама не захотела. Это же стыд какой, и противно с таким жить, всё про него понимая. Так мне, Артурчик, так старой дуре! Решила, что раз начальница его, то имеешь какие-то особые права. Ничего ты не имеешь, и забудь эту дурь!

Займись вон цветами — давно уже не поливала, и комнатный гранат вот-вот засохнет. А ведь как долго у подруги его выпрашивала, на обмен предлагала олеандр и каллы! А подруга сказала, что цветы эти ядовитые, и при наличии двух кошек иметь такие в доме нельзя. А у Ольги они стояли долго, и никаких проблем не было.

Надо бы позвонить дочке, узнать, как там внук. После возвращения из Англии, от отца, он кашляет и чихает. А врачи, как всегда, ничего особенного у ребёнка не находят. Вечно Сашка, дочка, учудит! Познакомилась с англичанином по Интернету, вышла замуж, хотела навсегда там остаться. А потом вернулась — не смогла. Говорит, у них нормальная температура в доме считается двенадцать градусов. Они на счетах за топливо экономят — там всё это стоит очень дорого. Чуть не замёрзла, говорит, и всё время голодная ходила, потому что продукты тоже кусаются. И плевать на красивый дом, на сад с живыми изгородями, если там так неуютно!

Ольга глотнула чаю и поморщилась от боли в горле. Взяла стеклянный кувшин, где отстаивалась вода для цветов. Покосилась через окно на Тураева, который болтал с девицей, заправлявшей «букашку» — тёмно-синий «Фиат-500». На руке девицы сверкало дешёвое колечко «Прозрачные искры», но молодость и свежесть, видимо, брали своё. Девушка была привлекательна и без дорогого обрамления, а потому вызвала у Ольги приступ злобной зависти.

Захотелось вышвырнуть с заправки эту сучку в «букашке» и кобелей, не понимающих, что старое вино дорого стоит не напрасно. Но потом вспомнила, что без последних двух заправщиков придётся совсем туго, а потому ради бизнеса надо терпеть. Да и кто сказал, что здесь серьёзно? Просто шлюшка проверяет, как действуют её чары на мужиков. Все они одинаково выкидывают ножку из «тачки», облизывают губы кончиком языка и будто бы случайно перебирают пряди волос. Странно, почему это так действует на мужиков, а ведь действует! Сейчас прямо тут договорятся о встрече после смены, а баба Оля будет печь внуку яблоки и торт «Черепаха»…

Отгуляла ты своё и возьми себя в руки! Артур предпочтёт уйти отсюда, но никогда твоим не станет. И если хочешь видеть его пусть через двое суток на третьи, или же, как сейчас, целыми днями, наступи на горло своей песне. «Отцвели уж давно хризантемы в саду…»

Всё-таки на вихревые ванны нужно походить ещё месяц; вроде бы удалось немного похудеть. Нет, не для Артура — ему-то всё равно. Для себя, для здоровья. Тут ещё столько нервов придётся потратить, что нужно быть в форме, держать порох сухим. Но, Господи, как надоело жить! Немыслимая суета в предновогодние дни и уже после боя курантов, когда все только пьют и опохмеляются, опохмеляются и пьют! А ты должна держать марку, бестрепетно выслушивания всякие гадости, делать вид, что тебе всё фиолетово.

Хоть бы «спасибо» сказали, придурки, за то, что можно заправиться, машину помыть, прикупить разную автомелочишку, чашку кофе выпить — и всё недорого! Так нет, даром им подавай всё это, а бери, откуда хочешь. Иначе ты — мироед, кровосос и главный враг трудового народа.

Начинали бизнес вместе с мужем Михаилом, и тогда Ольге казалось, что он всегда будет рядом. Она не собиралась бодрствовать ночами, а спать днём — в самолёте или в машине, по дороге на очередные переговоры. Ольга представляла себе старость уютной и тихой, с очками, шезлонгом и тросточкой. А ещё — с колясочкой и велосипедом любимого внука, с ползущим из квашни тестом, с испачканными в муке руками и с пышущей жаром духовкой. И пропади пропадом все эти «тачки» и цацки, статус успешной предпринимательницы и возможность махнуть в выходные хоть в Париж, хоть на Канары!

Вернуть бы Мишку, а с ним — ощущение покоя, безопасности, счастья. Да, вопреки предсказаниям злорадствующих кумушек Ольга не погибла, не разорилась. Наоборот, расширила бизнес, подняла дочку и обеспечила будущее внуку. Но нет чего-то самого главного в её насыщенной событиями жизни. И не хочется ехать домой, потому что у дочери и внука свои друзья, а она там вроде мебели, без которой, к сожалению, нельзя обойтись.

И одна теперь у неё тайная радость, сладко-горькая тоска — стоять вот так у окошка и смотреть на невысокого худощавого брюнета-заправщика. Артур терпеливо втолковывал что-то почтенной матроне в пальто из шкурок козлят, стоящей рядом с малиновым «Ситроеном». Дама, прижимая к себе малюсенького чихуа-хуа, улыбалась Артуру, как та девчонка из «букашки». Этой здорово за сорок, а той — не больше двадцати пяти. И точно так же Ольге, усталой и осатаневшей, захотелось прогнать и эту соперницу.

Пусть не будет этой постылой заправки, не будет недолюбленных баб на иномарках, а останется только Артур. Вместе с ней, Ольгой, где-нибудь высоко над землёй, в безвоздушном пространстве…

Мобильник подал свой мощный глас — он звонил как десяток колоколов, чтобы Ольга могла услышать вызов в шуме заправки. Она увидела на дисплее номер дочери и почти сразу же услышала её надрывные рыдания, от которых едва не остановилось сердце.

— Сашка, что у тебя? Да говори толком!

Ольга слышала свой голос будто из дальнего угла и понимала, что случилась беда. Это наказание ей — за дурацкие мысли, за преступные желания. Что-то случилось с дочерью или маленьким внуком…

— Саш, да не реви ты, говори толком! Я же не врубаюсь совершенно! С Васькой что-нибудь? Где ты сейчас? К тебе приехать? Да возьми ты себя в руки хоть на пять минут! Ты на шоссе? Я слышу шум, голоса какие-то… Авария, что ли?

— Мам, я — убийца! Я… совершенно случайно… Собаку задавила! Такую большую, белую и очень красивую. Она умирает у меня на глазах, а я ничего не могу сделать… Понимаю, что вина останется со мной! Она была живая, здоровая… И вдруг нет её! А ведь у нас почти такая же собака! И мне больно, мне горько… Так, что не могу перестать плакать. Это ведь тоже тварь Божья, существо живое. А я…

Ольга Васильевна слушала молча, покусывая нижнюю перламутровую губу, морщила гладкий лоб и нервно покачивала туфлей на кончиках пальцев правой ноги. Ей одновременно хотелось выкурить сигарету и опрокинуть рюмку коньяка. Но ни того, ни другого она на работе делать не могла, так как не разрешала другим.

Дочка Сашка рыдала, внук Васька орал где-то рядом, и вокруг них вроде бы тоже были люди. До Ольги донеслись возбуждённые голоса; кажется, кто-то выматерился. Потом раздались глухие удары по металлу и звон разбитого стекла. Через секунду взвыла милицейская сирена.

— Доча, очнись ты, ну! Ты только собаку переехала? Человеческих жертв нет? Из-за чего базар-то? Ну жалко, да… Так ведь собака!..

— Я не нарочно же, мам… Ну, отвлеклась! Мне на «трубу» Ланка позвонила. Не среагировала… А псина выскочила из леса — и прямо под колёса. Я тормознула, и Васька чуть из детского кресла не вылетел! Он первый закричал: «Мамочка, собачку задавили!» И в рёв… Мне бы газануть сразу, пока кругом пусто было, так воспитание не позволило. Вижу, собака с ошейником, значит, хозяин есть. Надо объясниться, договориться о возмещении… Как же! И слушать не захотел! Оказался какой-то отставник, «совок» бешеный. Как увидел меня, чуть не прикончил на месте. У него аж пена на губах выступила… Мол, шлюхам элитарным всё равно — что собака, что человек. Думают, за деньги любой вопрос решить можно. Так выкуси, не решишь! У него жена недавно умерла, детей нет, одна собака и оставалась. Как дочка, говорит, она мне была. Ради неё держался. А ты, лярва, походя переехала, и теперь у неё ливер из пасти торчит. Всё живое готовы истребить ради своего брюха! Позвонил куда-то по мобиле, толпу собрал из таких же крепких пенсионеров. С ними старухи какие-то… Ой, мама, они мне стёкла бьют! Хорошо, менты приехали, может, отгонят… Ну, как будто я специально! Нужно мне его собаку давить, да ещё тогда ребёнок рядом…

— Сань, это где? — властно перебила Ольга Васильевна.

Она втиснула отёкшую ногу в туфлю и вскочила с вертящегося кресла.

— Я мигом буду! Только не впадай в панику. Веди себя уверенно, и они заткнутся. На рожон не лезь, уехать не пытайся, раз уж прозевала удобный момент. Провоцировать их тоже ни к чему… Слышишь меня?

— Да, слышу! Это у Кубинки, Петелино, немного до посла ГАИ не доезжая. Психи эти — лётчики бывшие. И какая-то ведьма приковыляла с ними. Орёт мне: «Всё потеряешь по весне, всё потеряешь!» Ой, мам, так страшно, приезжай скорее! Мне с сердцем плохо!

— Доча, держись!

Ольга Васильевна так и рвалась в бой. Расслабляющие мысли о покойном муже, о неразделённой любви к Артуру, о недоливах и «прямогонках» пропали. Осталось одно сумасшедшее желание — мчаться к Кубинке, где в вишнёвом «Рено» трясутся, прижавшись друг к другу, её румяная пухленькая Сашка и такой же безобидный увалень Васька. Они так похожи на Ольгу — её кровиночки, ради которых она не только собаку, а всех этих старых козлов переедет! Никаких денег не пожалеет, лишь бы проучить их как следует, коммуняк проклятых!

Эх, Мишенька, что же ты сердечко-то своё не сберёг, в сорок пять лет преставился? Да как же, сбережёшь с этими заправками — это не с собакой утречком променад совершать! Гады эти сперва на службе дурью маялись, только звёздочки на погонах считали, а теперь принялись инспектировать деньги в чужих карманах. Зад от дивана оторвать не хотят, найти себя в новой жизни не могут, а виновата бедная Сашка. Ещё внук опять заикаться начнёт — только что за большие «бабки» вылечили…

— Илюша! — крикнула Ольга Васильевна, набрав номер охранника. — Давай «мерина», сейчас едем… В Кубинку, да! Быстро! Я уже выхожу!

По случаю теплыни и слякоти она не надела свою любимую дублёнку из монгольской овцы. Накинула лёгкую норковую шубку и побежала к затормозившему серебристому «мерину». Трёхлучевая звезда его, попав в луч ёлочной гирлянды, кроваво вспыхнула и испугала Ольгу. Она поспешно обернулась, отыскивая Артура. Над её головой хлопали флаги с логотипом их топливной компании — неуместно яркие, кричащие на фоне просветлевшего, но всё ещё мутного неба. И в первый раз Ольга подумала, как страшна зима без снега — всё равно, что лето без зелени.

— Артурчик!

Ольга вцепилась в рукав Тураева и покачнулась — ноги уже не держали. Артур пока молчал, но морщины на его лбу стали ещё глубже, превратились в кривые шрамы — как на правой щеке.

— Я срочно в Кубинку уезжаю, а всё хозяйство на тебя брошу. Ты же умница, справишься. А вернусь не знаю когда, если честно. Трудно сказать… Рассчитывай на три-четыре часа. Если дольше задержусь, отзвонюсь обязательно. Я тебе не только две недели отгулов дам, но ещё и замом своим сделаю вместо Пистунова Костика. Нечего по Тайваням разъезжать, когда люди работают…

— Конечно, я всё сделаю. Вас срочно вызвали?

Тураев даже обрадовался, узнав, что Ольга надолго уедет. Без неё было комфортнее, тише, что требовалось ему после нескольких отработанных подряд смен. У Ольги ещё несколько заправок по области и, возможно, на какой-то случилось ЧП. Праздник есть праздник…

— Ой, душечка мой, что бы я без тебя делала-то?! — Ольга плюхнулась на сидение «пятисотого» рядом с Ильёй, послала Артуру воздушный поцелуй. — Сочтёмся, миленький! За всё сочтёмся! Не обижу, любовь моя…

И «мерин», сверкнув красными огнями, взметнул веер грязной воды, смешанной с маслом и бензином. Артур едва успел отскочить, тем самым избавив себя от необходимости долго отмывать физиономию. Илья ревнует, пакостит. Понятное дело — сам хочет завладеть сердцем начальницы. «Да на здоровье, — беззлобно подумал Тураев, — лишь бы меня не кадрила. «Минуй нас пуще всех печалей…» — лучше классика не скажешь. Мне не нужна её любовь, равно как не нужен и гнев, потому что на этой заправке меня пока всё устраивает. Вот если распишемся с Ириной, конечно, уволюсь. А пока работать надо — деньги нужны…»

Артур с трудом поднял голову — сказывалась многодневная свинцовая усталость. Так бывает, когда наваливается сразу много дел, но ни одним из них заниматься не хочется. И потому не приходит «второе дыхание», когда адреналин рекой течёт в кровь, и человек проявляет чудеса выносливости, сообразительности и сноровки.

Так частенько случалось раньше, ещё до зоны, когда Артур шёл по следу преступника. И, вопреки всем трудностям, знал, что непременно настигнет его. Потом он мог кого-то из поверженных врагов и пощадить. Но это потом, а сначала должен был одержать очередную свою победу. А ведь каждый его триумф стоил очень дорого — особенно последний, в двухтысячном году. Тогда наградой ему стали не орден, не грамота, не ценный подарок, а наручники и казённый ватник. В такие же новогодние дни всё тогда начиналось, а будто бы вчера. Семь лет прошло, целых семь…

Мощным усилием воли поборов желание закурить, Тураев медленно пошёл к колонке у самого въезда на заправку. По той же луже, из которой только что его едва не окатили, медленно двигался, будто плыл, громадный джип «Мерседес МL» очень красивого фиолетового цвета. Правда, он был здорово заляпан в дороге и нуждался в помывке. Между прочим, отметив, что тут, если постараться, могут обломиться щедрые чаевые, Артур ускорил шаг и занял место у колонки.

Водитель открыл дверцу не сразу; он как будто раздумывал, стоит ли вообще показываться рабочему. Такое бывало нередко, особенно если в салоне находилась «боевая подруга». Девицы попадались разные — от закутанных в соболя и норку до абсолютно голых. В том и в другом случае Артур не демонстрировал никаких эмоций. Он вёл себя как «белковый робот» — именно таким образом удобнее всего было существовать в предложенных судьбой обстоятельствах.

Наконец, дверца приоткрылась, и Артур облегчённо вздохнул. Сквозь тонированные стёкла трудно было разглядеть, кто, кроме водителя, пожаловал на роскошном «мерине», который наверняка понравился бы Ольге Васильевне. Раньше этот внедорожник никогда здесь не появлялся. Нужно было «ловить рыбёшку» — то есть цеплять состоятельного клиента, чтобы он завернул сюда ещё не раз. Он и завернёт, думал Тураев, если сегодня не оказался здесь случайно, — уж мы постараемся…

Дверца приоткрылась, и из салона пахнуло парфюмом «Месье Живанши». Сердце Тураева сладко сжалось — это был аромат «той», навсегда ушедшей жизни. Артур искренне удивился, ощутив счастливую тоску, вспомнив сразу и полностью свои юные шальные годы в московских и рублёвских ресторанах. И «звёздных деток» — таких же, каким в ту пору был он сам. Вон тот мужик, что в «мерине», не покатился по наклонной, остался на должном уровне…

Впрочем, пятнадцать лет назад Артур был гораздо выше. Сначала он попирал ногами многих, но вскоре многие скребли подошвы об него самого. И всё же вехи своей биографии Тураев помнил прекрасно, не жалея ни об одном из прожитых дней.

На их заправку частенько наезжали клиенты, благоухавшие элитным парфюмом. Но никто из них не вызвал у Артура столь сильных, свежих, сентиментальных чувств. Как будто вернулась юность, и жизнь ещё может сложить иначе. И не будет в ней свадьбы с Мариной Бревновой, и не увезёт она навсегда сына Амира. Не предаст его в трудную минуту закадычный друг Лёвка Райников, о котором уже тринадцать лет он лишь изредка слышал от матери. И не встретит Тураев всех своих женщин, интеллигентных и несчастных, из которых многих уже нет на свете.

Не будет заваленной трупами яхты «Марианна», носящейся штормовой апрельской ночью по волнам Финского залива. Этих людей Артур убил тогда только потому, что иначе наказать их было невозможно, а позволить им уйти от расплаты он не мог. Ради этого он впервые в жизни выстрелил по живым мишеням. Ради этого готов был подорваться вместе с яхтой или пойти в зону, где его неоднократно пытались прикончить.

И в этой новой жизни уже не будет заправки, приторных нежностей Ольги Васильевны. Не родится дочка Симочка, из-за которой Ирина Валитова не решается прописать Артура у себя, предварительно съездив с ним в ЗАГС, и вновь сделать москвичом. Артур хотел бы начать жизнь с чистого листа. И тогда он не совершил бы ни одной из прежних ошибок — факт. Наверное, всё-таки нужно на выходных съездить к матери, посидеть у неё подольше.

Мать недавно овдовела, и впервые за долгое время рядом с ней в волшебную ночь не было любящего, нежного мужа. Артуру пришлось заменить Альберта Говешева за новогодним столом. Именно ради него Нора Мансуровна в тот раз делала форшмак и куриный плов, варила свой коронный глинтвейн — с настоящим татарским мёдом. Она пекла рождественское печенье и лепила «Снежные трюфели». Священнодействовала мать и над щербетом из манго и имбиря, ездила за французским игристым.

Ради старшего сына Нора вызывала бригаду уборщиков в свою роскошную, но такую грустную квартиру в старом доме близ Таганской площади, заботливо украшенную всевозможными подушками и валиками, вышитыми руками хозяйки в её самые счастливые годы. Даже тарелку с овощами мать умудрилась связать так, что многие гости, не разобравшись, пытались полакомиться шерстяными яблоками и грушами. Для Артура Нора купила и чудо-свечи, которые в ту ночь горели долго, не «плакали» и не коптили.

Мать и сын остались вдвоём до утра, и свет толстых квадратных свечей дробился в стекле пузатых бокалов на высоких тонких ножках — их Артур у матери раньше никогда не видел. Кроме своего первенца Нора никого не хотела приглашать. Ещё не стихла боль утраты — муж умер в октябре, причём совершенно неожиданно. Он даже не успел договорить слово, обращённое к Норе, и вручить ей корзину разноцветных хризантем. Альберт уронил корзину на пол и рухнул сам, а Нора, всегда такая быстрая и предприимчивая, бестолково топталась рядом с мужем и даже пыталась сунуть ему под нос склянку с нашатырным спиртом.

Она просто не верила в такую жестокость судьбы. Ведь накануне они получили известие от их общего сына Арнольда о том, что в Хельсинки родилась их внучка Симона. Ошеломляющая радость и сразу, следом — обжигающее горе шокировали Нору до такой степени, что она никак не никак не могла утром встать с постели и пойти умываться.

Арнольд примчался в Москву через два дня, оставив жену с новорождённой девочкой в клинике. И Нора долго не отпускала от себя обоих сыновей, будто боялась, что они тоже уйдут навсегда. Мать забросила свои тренажёры и массажные ванны, перестала делать маски из овощей и фруктов, махнула рукой на неоконченный курс аэробики. И как-то сразу, одномоментно, подурнела. Изменился даже голос — из звонкого, как колокольчик, он стал скрипучим, старческим.

— Это ужасно… Это невыносимо!.. Только что был человек — живой, бодрый, румяный! Так и вижу Альберта — в расстёгнутом пальто, без шапки, и в руках — увитая лентами корзина. Он специально заказал композицию для Симоны. Я очень хотела знать, как получилось, и Альберт торопился показать… Даже лифта не дождался, вверх по лестнице побежал… Он протянул мне корзину с порога и сказал: «Видишь, какие красивые цве…» — и упал! Рухнул вместе с корзиной, будто себе на похороны её приготовил. А ведь мечтал ещё утром, как внучку будет нянчить, куда повезёт её, что рассказывать будет! В Черногории и в Болгарии, говорил, для детишек очень хорошие пляжи, и не так жарко, как в Турции. Плавать собирался учить, рыбу вместе ловить! Это ведь первая, единственная его внучка! И ни братьев у него, ни сестёр, мать давно умерла. Каждый родственник — на вес золота. Отца его зверски убили в пятьдесят шестом, в Будапеште. Они так и не смогли туда вернуться… Говорят, что люди и от радости умирают. Сердце не выдерживает сильных эмоций — даже положительных. Бедная Симоночка, такого дедушку потеряла! Я уж про себя не говорю — таких мужей, как Альберт, на свете больше нет. Не покидайте меня, сыночки, вдруг больше не увидимся никогда?.. Теперь-то я знаю, как это бывает, — легко и быстро. Я раньше плохо понимала слова о том, что с любимыми нужно прощаться навек, когда уходишь на миг. Теперь прочувствовала эту горькую истину до конца. Даже если человек в другую комнату вышел, он может оттуда уже не вернуться. Господи, на что мы жизнь тратим?! На сплетни, интриги, скандалы! Сколько попусту сожжено нервов и времени! А ведь можно в эти часы, в эти минуты что-то хорошее сделать для человека, пока он жив, пока нуждается в ласке и тепле. Я не про тебя, Артур, не пойми это как упрёк. Я про себя. Все эти годы любовалась собой, желая что-то доказать в первую очередь твоему отцу, который очень обидел меня в молодости. Я разлюбила его только после смерти Альберта, и теперь мне стыдно. После похорон Альберт приснился мне. Он подошёл к нашей с ним кровати в спальне и спросил очень заинтересованно: «Ну, что врачи сказали? От чего я умер?» Я проснулась в диком ужасе, в слезах, с ощущением катастрофы, хоть ничего страшного во сне не видела. Я даже не успела ответить ему, что причиной смерти был разрыв сердца. И здесь не угодила человеку, который спас меня тогда, давно. Столько лет молчаливо заботился, оберегал, холил, превозносил. А ведь он был не какой-то нюня и подкаблучник. Жёсткий, волевой человек, привыкший руководить людьми и в то же время отвечать за них, брать весь груз на себя. А я обращалась с ним не так, как нужно было. Всё время думала о том, другом, пыталась ему отомстить, уязвить. Нужно было выбросить эту блажь из головы и делать всё для того, чтобы твой папа, Арнольд, был счастлив. Нужно было щадить его, жалеть его, а не только блистать на приёмах, пытаясь представить себя не стареющей и бессмертной! Артур, прости покойному все его вины перед тобой. А он там, на небесах, тебе тоже всё простит. Давайте по-другому жизнь начнём, без дрязг и обид. Я специально подала на стол «Белые трюфели» — как символ снега, чистоты, обновления. Ведь если кого-то из нас не станет, оставшимся будет стыдно — теперь я это точно знаю. Пусть хоть у вас, мальчики, совесть чистая будет!

Артур, со своей стороны, перед Новым годом выполнял поручения матери — покупал продукты, напитки. Вдумчиво и тщательно украшал живую, под потолок, ёлку разными по форме игрушками синего и жёлтого цветов. Купил матери подарок — мягкий браслет с полудрагоценными камнями, и к нему — колье. Мать была элегантна и хороша даже без дорогих побрякушек. И ещё неизвестно, украшения придавали ей шарм, или она заставляла корунд и циркон играть особенно заманчиво на своих запястьях и шее.

Тураев и впрямь готовился к новогодней ночи так, словно это была последняя возможность побыть вдвоём. Арнольд собирался приехать, но не смог — его услали по службе в Данию. А больше никого Нора Тураева видеть за столом не пожелала.

— Придут, напьются, обожрут, позлорадствуют из-за Альберта… Зачем мне это нужно? Придётся опять рассказывать, как он умирал. Людям же приятно про такое слушать, когда сами живы…

Мать подарила Артуру золотую булавку для галстука с маленьким чёрным бриллиантом и такие же запонки. Он смутился, моментально оценив стоимость этого великолепия. Пробормотал, что простой заправщик не достоин роскоши. Нора вспыхнула до корней волос, отвернулась и закусила губу. Потом совладала с собой и поцеловала сына в щёку.

— Ты моё материнское сердце не обманешь. Я чувствую, что не век тебе в заправщиках куковать. Тебе ещё понадобятся украшения, в которых не стыдно и на королевский приём пожаловать. Ты отстрадал своё уже давно, и Провидение тебя помилует…

… Тураев вспомнил всё это за те секунды, что они с водителем джипа смотрели друг на друга. Чистейшее, качественное звучание колонок автомагнитолы дополняло впечатление, производимое «мерином», мягкой муаровой кожей в его салоне.

Да и сам водитель не подкачал — это был мужчина одних лет с Артуром, в кашемировом пальто и шёлковом кашне. Лицо мужчины было гладким и загорелым, зубы — белыми и ровными. А вот широко расставленные карие глаза растерянно бегали за стёклами дорогих очков. Обильно поседевшие волосы также указывали на то, что у водителя не всё в порядке, что мучит то ли страх, то ли печаль.

Артур стоял с «пистолетом» в руке и беззвучно шевелил губами, стараясь понять, ошибается он или нет. Ведь много похожих людей на Земле, да и трудно через тринадцать лет уверенно опознать давнего друга.

Только что подумал о нём, ещё не увидев водителя «мерина», но почему-то вспомнил детство. Вот ведь она, интуиция-то, и не только материнская! Каким ветром занесло в не ближнее Подмосковье успешного дипломата? Он и в столице-то, мать говорила, появлялся минимум на две недели — чтобы получить очередное назначение…

Автомагнитола крутила «военный шансон», что-то про бои и погибших друзей-десантников; и почему-то эта песня снова заставила сердце сжаться. Странно, они ведь оба живы, Артур Тураев и Лев Райников, ещё сравнительно молоды, да и в «горячие точки», тьфу-тьфу, не собираются.

Теперь им на целую отпускную неделю разговоров хватит. Если, конечно, Лёвка не улетает через час в очередную загранку. Похоже, он не торопится обняться со старым корешем, даже руку ему пожать не хочет. Артур подумал, не проявить ли ему инициативу, но вовремя вспомнил о том, как выглядит и кем работает.

— Лёвка, ты?.. — одними губами спросил Тураев, и тот услышал.

— Тише… Мы не знакомы, — сквозь зубы ответил Райников и нарочито громко спросил: — С октаном у вас всё в порядке?

— Да, нормально. Девяносто пятый?

Артур, чувствуя, как по щекам ползут противные мурашки, сунул «пистолет» в бензобак огромного джипа.

Райников рассеянно кивнул, потом вскинулся:

— Мне его помыть ещё надо. Магазин работает?

— Обязательно!

Артур повертел головой, отыскивая напарника. За мойку у них по-любому отвечал Бузас. В магазине у прилавка обычно стоял продавец Матвей, который на праздники уехал хоронить бабку. Сегодня его заменил Антон Юрьевич, которого лучше было оттуда и вовсе выгнать, чтобы не напортил чего в хозяйстве. Ольга Васильевна отпустила продавца лишь после предъявления телеграммы — побитая жизнью женщина обычным словам давно не верила.

— Тогда можно попросить вас пройти со мной в магазин и кое в чём проконсультировать? — сухо, официально спросил балагур и весельчак Лёвка Райников, заставить Тураева буквально остолбенеть.

Да когда они на «вы»-то были?! И почему Лёвка не хочет, чтобы узнали об их знакомстве? Вроде, в машине один, стесняться некого. Но другой причины быть не может — успешный господин не желает иметь дружка в промасленном комбинезоне и воняющей бензином куртке.

Теперь, конечно, и представить невозможно, что когда-то эти двое мальчишками сидели за одной партой. А после их разлучили, ибо страдала учёба. Но на каждой переменке они были вместе — с первого по десятый класс. Далее их пути разошлись. Лёвка поступил в МГИМО, а Артур направил стопы на юридический факультет МГУ. С тех пор они стали встречаться реже, но всё равно не мыслили ни одного праздника без весёлых уик-эндов с лыжными гонками зимой и шумными пикниками летом.

Их компания в складчину закупала продукты и снаряжение. Из общей кассы в зимнее время платили за аренду домиков, чтобы можно было согреться и переночевать. Колесили не только по Подмосковью — посещали пляжи Финского залива и Чёрного моря, сплавлялись по бурным рекам Урала и Сибири. Организовывали и длительные велопробеги, а между делом совершенствовались в теннисе, в мини-гольфе. Для развлечения гоняли шарик пинг-понга. И почти всё время хохотали, как бешеные, потому что по молодости жизнь казалась невероятно интересной, а судьба — благосклонной.

Всегда рядом с ними были девчонки, изначально как бы общие, всегда готовые, немного поломавшись, уступить домогательствам «мальчиков-мажоров». В глубине души каждая из этих доступных красавиц надеялась на выгодный брак, всё равно с кем из них, но не сбылось. Для этих женихов уже были припасены другие невесты.

Не в палатке и не в финском домике, а прямо на московской квартире Артура возникла худосочная малолетка Марина Бревнова. Тот по пьянке лишил девственности и тем самым обрёк себя на многолетние страдания. Лев Райников сошёлся с Дашей Гавриловой, своей сокурсницей из МГИМО и внучкой какого-то очень влиятельного дедушки.

Лёвка не может не помнить этого, но почему-то воротит рожу; видимо, старается забыть. Ну, ничего, мы привыкли и не к такому! Мы многое теперь можем стерпеть — после гонений девяносто третьего, после изолятора и пяти лет зоны, после жизни в подмосковной общаге, переделанной из санатория. А уж чего довелось наслушаться от матерей своих двоих детей — так лучше не вспоминать перед обедом…

— Сейчас отгоню его на мойку, — всё тем же безжизненным голосом произнёс Лёвка. Альгис кивал головой и махал руками, показывая, куда следует заводить джип.

Там Райников о чём-то с Альгисом переговорил. Они даже подняли капот и обсудили возникшую проблему. Потом Райников вернулся к Артуру, придерживая раздуваемые ветром полы пальто, и было видно, что ему здорово не по себе. Артур же спокойно ждал продолжения, не забывая между делом скоренько заправлять подъезжающие машины.

Вика едва успевала принимать выручку, не находя времени даже для того, чтобы перекусить. Бывало, что в таких случаях её подменяла сама Ольга, предпочитавшая всегда «держать руку на пульсе». Но сегодня благодетельницы рядом не было, и Вике приходилось туго.

Райников вопросительно поднял брови и взглянул на Артура. Тот, тоже молча, мотнул головой, указывая на вход в небольшой, но богатый содержимым магазинчик. Артуру хотелось то ли сплюнуть, то ли выругаться, но он не имел права выражать эмоции. Клиент — царь и бог, и Артур за ним должен ползать на четвереньках…

— Мы можем поговорить наедине? — вдруг шёпотом спросил Лёвка.

Кровь тут же радостно бросилась Тураеву в лицо. Ни тени снисходительности или презрения не было в голосе давнего друга! Да и зачем тогда ему нужно говорить тет-а-тет со своим неудачливым ровесником? Новости он мог получить другим путём — Нора Тураева и Дора Райникова, в отличие от сыновей, не прерывали дружбу ни на день.

— Без проблем! — Артур толкнул дверь и пропустил Лёву в тесный, но очень симпатичный магазинчик.

За прилавком, как и ожидалось, уже который час маялся Антон Юрьевич Маматов. Возраст давал о себе знать, замучила простата, часто требовалось отлучаться в туалет. А закрывать магазин хоть на одну минуту запрещалось приказом госпожи Царенко. Увидев Артура в компании «крутого» незнакомца, Юрьич перестал скакать, вытянулся по стойке «смирно» и выжидательно вытаращил глаза.

— Юрьич, иди-ка проветрись, насколько это возможно на заправке, — вкрадчивым, особым голосом, который любили не только женщины, предложил Тураев. — Я клиенту товар и без тебя покажу в лучшем виде. А ты в это время у колонок подмени меня — запарка почти целый день.

— Да-да, замётано, Артур! Конечно, дорогой! — Дедуля пулей вылетел из-за прилавка — ему уже мерещилась желанная дверь в туалет. — Сколько надо, столько пробуду, где укажешь…

— Скажи Альгису, чтобы колёса джипу подкачал, — между прочим, бросил Артур, постепенно начинающий что-то понимать.

Видимо, Лёвке требуется переговорить с ним без посторонних, и беседа эта вряд ли получится короткой. Слишком долго они не виделись — тут пока новостями обменяешься, вечер настанет. Правда, по такой погоде он мало чем будет отличаться от дня, и совсем уж немного — от ночи. — Слышь, Юрьич, что говорю?

— Слышу! Всё слышу! — донеслось из-за двери. — Спасибо, родной!

— На здоровье! — Тураев щёлкнул замком и привалился плечом к двери, вопросительно, даже настырно глядя на Райникова.

Тот тяжело дышал, то и дело, косясь на широкие окна. Пока в магазин никто не ломился, и Тураев надеялся, что сегодня им повезёт.

— Сколько у нас есть времени? — глухо спросил Райников, доставая своё наворочанный смартфон и что-то высматривая на дисплее.

— А тебе сколько надо, дружище? — невозмутимо осведомился Артур.

— По крайней мере, час, не меньше. — Райников одновременно изучал пейзаж за окном и читал ползущие по голубовато-белому экрану смартфона чёрные строки. — Никто не войдёт? Подслушать здесь легко или не очень?

— Насчёт того, кто войдёт, не знаю, — это же магазин. Но мы сделаем вид, будто выбираем товар. А относительно прослушки… Вряд ли на каждой заправке стоят «жучки», тем более в лавке. Кому мы нужны, сирые и убогие? Это если только у хозяйки, но её кабинет вон там, наискосок. Далеко отсюда, так что не дёргайтесь, ваша светлость…

— Перестань, король Артур, — вяло попросил Лёвка и встал так, чтобы его не было видно с улицы. Потом кисло усмехнулся: — Тоже, сирый и убогий! Я специально с тобой не встречался, чтобы моя жена не сразу мне изменила. Она ведь за тебя мечтала выйти, да ты уже женат был. Пришлось венчаться со мной — тоже не последняя спица.

— Точно — не последняя. — Тураев привалился спиной к двери, словно боясь, что Райников сейчас удерёт и ничего ему не расскажет. — Всё, хватит тянуть кота за хвост! Говори, зачем пожаловал, а то я на работе. Целый день не продохнуть — даже кофе не пил.

— Один я дурью маюсь, — дёрнул углом рта Лёвка, и тёмно-ореховые его глаза впервые блеснули жизнью. — Ну, здравствуй, что ли, друг мой давний! — И широко раскрыл объятия.

— Привет! — широко улыбнулся Артур. — Рад желанной встрече. Всё-таки новогодние чудеса случаются, верно?.. — И он, со своей стороны, крепко сжал Лёвкины плечи, похлопал по спине.

— Мы оба очень сильно изменились.

Райников опять погрустнел. — И далеко не в лучшую сторону. — Он потрогал пальцами подбородок, шею, воротничок рубашки. Потом схватил себя за горло, словно пытаясь ослабить узел галстука. Судя по всему, Лёвка стеснялся своей слабости, старался скрыть её, но безуспешно.

Артур понял, что давний друг чего-то если не боится, то уж точно опасается. И это, скорее всего, слежка. Намётанным оком сыщика он осмотрел окрестности, но ничего подозрительного не обнаружил. Впрочем, на заправке трудно было сделать окончательные выводы — ведь картина меняется ежеминутно.

— Ты уж точно таким нервным не был, — согласился Артур, продолжая наблюдать за Альгисом, который тщательно надраивал райниковский джип. — Ладно, не кряхти, говори, чего надо. Ты ведь приехал не просто с Новым годом меня поздравить. У тебя проблемы возникли, причём совсем недавно. Только не ври и не скрывай ничего, иначе не стоило приезжать.

Артур по движению глаз Лёвки видел, что тот соображает, какими словами лучше обрисовать сложившееся положение. При этом Райников оглядывался по сторонам, как загнанный зверь, и по воротничку его рубашки ползли сырые пятна.

Тураев заметил знакомую бархатную родинку на Лёвкином левом ухе и опять улыбнулся, отчего его лицо стало не симметричным. Он положил ладонь на Лёвкин локоть и подвёл его к прилавку с автомобильными шампунями. Райников некоторое время так и стоял, глядя на разноцветные флаконы и барабаня пальцами по стеклу.

Артур уже не торопил Лёвку — недавнее раздражение сменилось доброжелательным спокойствием, даже нежностью. Сердце постукивало часто, как-то скользяще, словно поддразнивало. И с каждым толчком по жилам разливалось слабенькое, но приятное тепло.

Тураев сразу и не понял, почему всё так получается. А после вдруг вспомнил всё, что было давно, в конце апреля того же девяносто третьего. Они с Мариной и грудным Амиром жили тогда в трёхкомнатной квартире на Пресне — просторной, но неустроенной. Оба молодых супруга вели светский образ жизни и редко бывали дома. Свободное их время полностью поглощал ребёнок, брошенный на двух бестолковых нянек.

И туда же приехал отчим, Альберт Говешев, заправлявший большими делами в мэрии, как перед этим — в Мосгорисполкоме. Он не сменил даже кресло, стол и табличку на дверях — просто его солидная должности после победы демократии стала называться по-другому. И ещё — вместо красного банта Альберт Александрович, сын убитого венгерского коммуниста и русской переводчицы, стал прикалывать на грудь трёхцветный.

Артур до крайности изумился, увидев отчима в дверях, потому что незадолго до этого они в пух и прах разругались. Да и без того вряд ли по доброй воле навестил бы Альберт Говешев сыночка любимой Норы от её первого брака. В последнюю неделю мать Артура вообще не видела супруга — он дневал и ночевал в мэрии накануне судьбоносного референдума о доверии президенту Ельцину и Съезду народных депутатов России. Альберт то и дело пил сердечные таблетки, потому что за нежелательный результат референдума и возможные беспорядки пришлось бы отвечать перед ну о-очень высоким начальством.

И вот после того, как измученные «шоковой терапией» граждане героически одобрили политику властей и пожелали продолжения вивисекции, Говешев немного успокоился, выбрал «окошко» в своём плотном графике и велел водителю ехать к Зоопарку. Там недавно построили очередной элитный дом, а квартиры раздали подросшим детям новых властителей.

— Чего там опять у вас, Альберт Александрович? — простонал Артур, поворачивая к отчиму помятое после очередной оргии лицо, густо заросшее синеватой щетиной.

Пальцем с обручальным кольцом он осторожно трогал ссадину на скуле. И припоминал, что, кажется, пьянка закончилась страшной дракой. Артур поморгал распухшими веками, отметил, что слева, кажется, должен быть бланш, и без тени стыда во взоре уставился на Говешева. В извилинах запуталась весьма подходящая к случаю песенка Высоцкого «Ох, где был я вчера!»

Отчим смотрел на пасынка с отвращением и почти что с ненавистью, потому что сам он сиял розовой свежестью своей ухоженной кожи, благоухал французским лосьоном и переливался блеском дорогих тканей костюма и плаща. Между делом Тураев определил фирму, осчастливившую Говешева своим прикидом — «Оскар Якобсон». И вспомнил, что на последний день рождения отчим подарил матери норковое манто модели «Ламбада».

— Ты как, не колешься ещё?

Говешев обвёл глазами спальню, заваленную не менее дорогими, чем у него, шмотками. Со спинки кресла свисал коричневый клубный пиджак от Ива Сен-Лорана. Валялось здесь и вечернее дамское платье со стразами, а из-под него несмело выглядывало кружево полупрозрачного бюстье.

Было похоже, что отчим действительно ищет шприцы и ампулы следи валяющихся на полу вещиц. Артур лишь усмехнулся потрескавшимися губами и откатился подальше к стене, где за тахтой у него была припрятана заначка.

— Впрочем, мне-то наплевать — мать твою жалко. Я бы за миллион долларов к тебе не поехал, но она попросила… и ещё кое-кто. — Отчим скорчил такую мерзкую рожу, что Артур сообразил — речь идёт об его родном отце.

Теперь Артуру уже не требовалась опохмелка. Он скинул компресс со лба, набросил на голые плечи махровый купальный халат, забытый здесь вечера, и взглянул на отчима совсем другими, ясными глазами.

— Я вас слушаю, — даже слишком почтительно произнёс неисправимый бретёр, тайком ощупывая пострадавшее ещё в одной драке ребро и жалея, что не внял советам тёщи и не съездил на рентген.

И надо же так случиться, что старый синяк под глазом не рассосался, а ему вчера новый поставили! Как же, снаряды в одну воронку ещё как падает!.. Артур всегда называл отчима на «вы» и по имени-отчеству; и каждый раз тот начинал дёргать уголком тонкогубого рта, прижмуривая левое веко. Странно, неужели до сих пор он надеется услышать в свой адрес желанное слово «отец»?

— Только почему они сами не приехали? Ну, хотя бы мама… Отцу-то сейчас не до меня, ежу понятно…

— Я Норе не разрешил! Не хватало, чтобы, она свинарник твой увидела! И твою отвратительную физиономию!

Отчим махнул рукой, словно отрубая для пасынка путь к спасению, и поискал кресло, в которое можно было погрузить крепкое, упитанное тело.

— Погубишь ты мать, Артур, помяни моё слово! Не знаю, когда, но погубишь! Но, пока я жив, этому не бывать! Что же касается его… — Говешев мстительно усмехнулся. — Самому бы теперь уцелеть! А тут ты со своим блядством! Вот уж что сильнее всего на свете, так это гены… Не вечно на его улице праздник будет — когда-то и отвечать придётся. И вот если кресло под ним зашатается, всё в ход пойдёт. И твои дебоши в дорогих ресторанах, и твоя шестнадцатилетняя супруга. Но, самое главное, твоя красавица-шведка, от которой за версту несёт «конторой». Теперь ты сам решай, что для тебя дороже. Спокойствие родителей или… — Говешев закашлялся, прижимая ко рту белоснежный платок с золотистой кромкой.

Дверь на балкон была открыта; с улицы слышались детские крики и шум весенней Пресни, пропахшей клейкими тополиными листочками и подсыхающей после зимы землёй. Пылинки плясали в солнечном луче, и жужжала над ухом уже проснувшаяся муха.

— Вы… о Сибилле? — До Артура будто только сейчас дошёл смысл сказанного. — Несёт «конторой»? Я только не знаю, чем эта «контора» пахнет. А вы знаете? И вообще, кто решает такие вопросы? Нужны ведь доказательства того, что человек связан со спецслужбами. То, что отец Сибиллы дипломат, ещё ни о чём не говорит. Не все они шпионы, в самом деле! И потом…

Артур хищно усмехнулся, пятернёй взъерошил копку иссиня-чёрных волос надо лбом.

— Неужели у нашей родины ещё остались секреты? Фу, это же моветон! И от кого — от Швеции! Да разве наши уважаемые президенты ещё не всё вывалили непосредственно руководителям стран НАТО? К чему потеть-то?

— То, что она шведка, ещё не означает, что работает она именно в пользу Швеции, — веско парировал Говешев. — Эта публика не брезгливая — кто наймёт, на того и пашет. И хватит ёрничать — положение действительно очень серьёзное. Мне тоже не хочется отвечать там, — Говешев мотнул подбородком в направлении Лубянки, — на разные каверзные вопросы. Кто определяет принадлежность к «конторе», ты спрашиваешь? Есть такие люди, в контрразведке заняты. При «совке» — Второе управление КГБ. Не знаю, переименовали его или так оставили. Я бы с органами не столкнулся никогда, если бы не твоё величество! И дружку своему Лёвке Райникову тоже передай — пусть осторожнее при ней языком треплет. Его отец за бугром «под прикрытием» не один год проработал и говорит, что шпион шпиона за километр чует. Он как услышал, что Сибилла Силинг появилась в Москве, да ещё вас, идиотов, в постель затащила, так, выражаясь современным слэнгом, в осадок выпал! Тебя-то, слава Богу, женить успели, а Лёвку она вполне зацапать может. Через него ей дорога откроется в дипломатический мир, а там половина — «под прикрытием»! На любом приёме наслушается такого, что после не на один международный скандал хватит. Это только на приёме, так ведь она в постель ко многим из них прыгнет! Марк, Лёвкин отец, никак вырваться из Лондона не может, чтобы отпрыску мозги вправить. А потом, боюсь, поздно будет…

— Ну, положим, мне бояться нечего.

Артур вставил в нефритовый мундштук тонкую чёрную сигарету и щёлкнул зажигалкой. Отчим поморщился, но ничего не сказал, потому что сам то бросал курить, то принимался вновь. Кроме того, он не желал терять нить напряжённой беседы из-за пустяков.

— Во-первых, место супруги занято Мариной. Во-вторых, дипломатом я никогда не стану. И специализация моя на юридическом факультете была не по международному праву. Я, даже если очень захочу, никаких секретов ей не выдам. А Лёвка… Да, он, несомненно, подвергается некоторой опасности…

— Да ты для неё — только лестница, а истинная цель — твой отец. Поскольку он на женщин падок, ей не составит труда стать его подругой. Марк Райников справки навёл по своим каналам — это змея, а не человек! Ты хоть о своём отце подумай, если на нас с мамой тебе наплевать! У него и так врагов целая свора. Только и ждут удобного случая, чтобы загрызть. Вроде бы я радоваться должен, а мне по-человечески жаль его. И тебя, идиота, тоже! Ведь если ты потеряешь всё, а отец поста лишится, к нам с мамой прибежишь проблемы решать. Когда из-за этой Сибиллы Силинг ваши задницы задымятся, вытащить вас будет ох как непросто! Такой роскошный повод уличить политического противника в измене Родине и с благородным видом подвести его под расстрел, в крайнем случае, под длительный срок!.. То, что Союз сдох, резидентура законсервирована, а войска, поджав хвосты, бегут из Восточной Европы, и с прочих баз по всему миру тоже, ещё ни о чём не говорит. «Друзьям — всё, врагам — закон!» — говаривал каудильо Франко. И вам с отцом будет закон, слышишь?! Вам — нельзя, понял? Оппозиционерам, каковым неожиданно заделался твой родитель, категорически противопоказаны даже намёки на возможную измену! Никаких подозрений нельзя допускать, а если это подтвердится?! Да, доказательств против твоей Сибиллы пока нет. Кем она вам с Лёвкой представлялась? Этнографом? Или журналисткой?

— И тем, и другим.

Артуру ничего больше не хотелось говорить. На сей раз отчим был прав, и поэтому стало особенно тошно.

— Ха! Ну, конечно, с этими двумя специальностями можно разъезжать по всему миру, не вызывая подозрений. Молодая учёная леди собирает материалы для книги или диссертации, и везде ей зелёная улица! Получив другой паспорт, она перевоплощается в очаровательного репортёра, и в этом качестве присутствует на приёмах, тусовках и даже официальных мероприятиях. Марк Райников выяснил, чем на самом деле занимается ваше голубоглазое чудо. Это — суперценный агент, вероятнее всего, ЦРУ, хотя последнее пока не доказано. Сибилла — не просто шлюха или куртизанка, каковых в спецслужбах предостаточно. Я тебе сейчас маленькую лекцию прочитаю, чтобы совесть чиста была. Не прислушаешься — сам будешь кретин. Итак, чем занимаются западные «конторы», прежде всего ЦРУ? Создают предпосылки, ситуации, при которых возможны активные военные действия вооружённых сил США и их сателлитов. Организуют восстания, перевороты, интервенции. Ну, вроде пиночетовского путча, в результате которого погибла мать вашей Сибиллы. Она была активной функционеркой тамошнего Союза молодёжи. И, несмотря на это, Сибилла работает в интересах пиндосов. Ладно, её дело! Пепел Кармен-Кристины Вальдес не стучит в сердце Сибиллы Силинг. Теперь слушай дальше. Даже самая совершенная техника не заменит навербованных агентов. Наиболее ценные из них — агенты влияния, внедрённые в окружение первых лиц государства. Это — советники, чиновники госаппарата и так далее. Ну, сынок одного из таких первых лиц — вообще золотое дно! Ты понимаешь, что речь о тебе идёт? С помощью всей этой публики можно влиять на политические процессы в стране, на принятие нужных решений. И ЦРУ не жалеет сил и средств для внедрения своих людей в окружение российских политиков. Ладно, сейчас, ты считаешь, никаких секретов не осталось. Но ситуация может перемениться, и к власти в России придут по-другому ориентированные деятели. Вот тогда и пригодятся навербованные кадры, которых никто и никогда не заподозрит. А чтобы они не сорвались с крючка, ваша Сибилла обеспечит поступление компромата, который нельзя проигнорировать. Французы говорят: «Секрет, который не добудет женщина, не добудет никто!» Но Сибилла не просто добывает секреты. Она — виртуоз провокаций, сексуальная террористка. И жертвы её становятся агентами бесплатно, лишь бы их грешки не выплыли на свет. Они закабаляются на всю жизнь, потому что даже через много лет может рвануть информационная бомба, которая погубит карьеру и жизнь. Если так можно выразиться, Сибилла обвязывает тонкой верёвкой половой член жертвы, и после в любой момент её с помощью этой верёвочки можно принудить к измене, к убийству, к любому омерзительному действу. Особа эта — бездушная машина, и не распускай слюни, заблуждаясь относительно её чувств. Марк сказал, что первоначально она проходила под кличкой «Сирена», потому что заманивала простодушных мужчин к смертоносным рифам у острова…

Говешев перевёл дух, подождал, скажет ли Артур что-нибудь. Но пасынок сидел тихо и не шевелился.

— Ты вот что… Никому не передавай мои слова. Даже Лёвке не говори, пусть его отец вразумляет. Кстати, Сибилла была в этой квартире?

— Нет.

Артур отвечал теперь односложно и думал, под каким предлогом отказаться от ставших уже привычными встреч с дочерью шведского дипломата. Удобнее всего будет сослаться на Марину, на её истерики, на неприятности по службе, ещё на какую-нибудь лабуду. Эх, жаль, конечно, что не покувыркаться больше с ней в постели, предварительно перепробовав секс в других, менее приспособленных местах шестикомнатной квартиры, куда Сибилла приглашала их с Лёвкой на чашку кофе! Ни о чём секретном она не спрашивала, о политике ни слова не говорила. Смешно выглядели бы такие беседы в атмосфере томной эротики при красноватом свете старинного торшера.

— Мы всегда собирались на Тверской…

— Значит, аппаратуры здесь нет? Никаких авторучек, диктофонов, заколок, игрушек она тебе не дарила?

Альберт Александрович то и дело вытирал носовым платком вспотевшее лицо. После весенних холодов тепло пришло в Москву внезапно, в понедельник, сразу после референдума. И теперь оставшийся во дворах и канавах снег испарялся под солнечными лучами, не оставляя даже лужиц.

— Мы ей делали подарки, а не она нам. Как и полагается в приличном обществе.

Артуру, в отличие от отчима, было зябко, и он подумал, что нужно одеться. Неплохо бы и душ принять после ухода гостя. Только вот когда он уйдёт?..

— Вы попались в лапы непревзойдённого манипулятора и опытного сборщика информации. Сюда она не приезжала. А зачем? У неё на Тверской всё нашпиговано скрытыми камерами. И вы с Райниковым давно засняты в самых постыдных позах, какие только можно вообразить. Больше с вас пока ничего взять нельзя, но материал для шантажа уже имеется. Компромат готов! Теперь тебе нелегко будет с ней порвать, если она не захочет этого сама. Моли Бога, чтобы пронесло, и впредь будь осторожнее. Но даже если сейчас удастся выскочить, ты запрягся на всю жизнь. В любой момент Сибилла снова может всплыть на твоём горизонте и завести свою сладкую песнь. А если ты попробуешь взбрыкнуть, она покажет тебе эти снимки и попросит быть благоразумнее. Да, пока ты молод, и это обстоятельство играет в твою пользу. Чем старше человек становится, тем труднее ему оправдывать свои слабости. Надеюсь, что она займётся Лёвкой, чтобы на правах его законной супруги иметь доступ к тайнам московской кухни, ни у кого не вызывая подозрений. Ежесекундно Сибилла готова заарканить лицо, чем-то интересное её руководству. Какому-нибудь почтенному военному атташе трудно будет объяснить появление постыдных снимков собственной молодостью и глупостью. И тогда у него останется два пути — или работать на них, или кончать самоубийством. Если бы ты знал, сколько жертв на счету этой двадцатисемилетней ведьмы! Впрочем, мало людей на свете, знающих это наверняка. Но сама она должна помнить…

Говешев с нарастающей тревогой смотрел на безмолвного Артура, не понимая, как вести себя дальше. Затишье могло оказаться обманчивым. Как правило, вслед за таким вот оцепенением Артур впадал в бешенство. Вот и сейчас его тёмно-карие большие глаза стали зеркально поблёскивать, а ноздри — раздуваться.

— Что, не веришь? — в упор спросил отчим. — Тогда узнай у Марка Райникова по приезде. Примерно через месяц он будет здесь.

— Я верю. — Артур говорил тихо, почти шёпотом, чувствуя, как дёргается левая бровь. — Пусть будет так, как вы говорите. Даже есть это всё ложь, то ради спокойствия отца, да и мамы тоже, я порву отношения с Сибиллой. На наш сегодняшний разговор ссылаться не стану, вашего имени не назову. А Левка пусть сам решает. Я в его дела не впишусь. — Смуглое лицо Артура показалось отчиму неживым, как в фильмах про призраков и вампиров. — А теперь идите, Альберт Александрович. Вы устали, вас мать дома ждёт. Вы исполнили свой долг перед ней и заслужили несколько дней отдыха.

Артур поднялся с тахты, давая тем самым понять, что аудиенция окончена. Отчим с трудом, вцепившись в подлокотники, встал с кресла, застегнул пояс на своём бесподобном плаще и щёлкнул пряжкой.

Плотнее заворачиваясь в короткий купальный халат цвета морской волны, Артур думал, что сейчас явится Марина с тёщей и ребёнком. Лучше поспешить, чтобы успеть забраться в ванну и подольше не вылезать. И там, в горько-солёной, остро пахнущей хвоей воде, покуривая, можно будет обдумать услышанное. Вряд ли отчим сам всё это сочинил, да ещё приехал просто так. Значит, получил сигнал и среагировал…

— Тогда всего тебе доброго! — неожиданно мягко, примирительно попрощался Говешев, направляясь к двери. — Ты уж поверь, что я меньше всего на свете хочу встревать в твои амурные дела. И сейчас не сразу согласился — Нора долго меня упрашивала. Пока не получил доказательств и не понял, что это действительно серьёзно, всё откладывал визит. Да и времени перед референдумом практически не было. Но сегодня, накануне майских праздников, решил груз с души снять, чтобы нормально на дачу съездить. Если надумаешь, загляни — хоть один, хоть с семьёй. Кроме нас с мамой и Нолика будет ещё человека четыре — и всё. Но я ведь зря разоряюсь? — Говешев остановился около огромного, во всю стену, зеркала. — Ты же не приедешь…

— Не приеду, — согласился Артур. — А Маринка сама решит.

— Всё-таки внука-то бабушке покажите, — так же проникновенно попросил Альберт Александрович и посторонился, давая пройти Артуру.

Тот открыл два замка и распахнул металлическую дверь.

— Не пей, не кури столько. Рано тебе ещё. — И Говешев, радуясь, что всё обошлось без скандала, вызвал лифт.

Артур, не дожидаясь, когда кабина поднимется на этаж, захлопнул дверь и сразу же отправился купаться. Он боялся, что не сдержит себя, нырнёт в угловую чёрную ванну, сделанную под мрамор, скроется в пене и воде и никогда уже не вынырнет…

Он снова смотрел на Лёвку, видел его седину, его опущенные плечи, его испуганные, растерянные глаза. В автомагазине кроме них были ещё покупатели — супружеская пара, выбирающая стеклоочистители и скребок для льда. Несмотря на то, что никакого льда в начале января и в помине не было, а, напротив, на ветвях проклёвывались листья, а на пнях росли грибы, мадам уверяла, что морозы ещё пожалуют. Её забитый муж топтался у прилавка, подавая жене разноцветные скребки и бескаркасные «дворники».

Артур, обслуживая их с ловкостью заправского приказчика, думал о том, что Лёвка, вероятно, всё же влип из-за Сибиллы, причём по-крупному. Скорее всего, его шантажируют, требуя оказать услугу иностранному государству, и он хочет попросить совета. Только вот вопрос — неужели у него нет никого, кто бы мог разобраться в ситуации получше рабочего с заправки? И почему такие меры предосторожности? Он же не на Лубянку прибыл, а на колонку — здесь-то кого опасаться?

Как говорится, типичный случай — бензин в баке кончился; с кем не бывает? Всё-таки Лёвка сдал, и выглядит ему полный «полтинник», а ведь в конце января будет только тридцать восемь. Конечно, и сам Тураев не может похвастаться моложавостью. Так ведь и судьбы их сложились по-разному. Лёвка не сидел в тюрьме и в колонии, не работал на заправке, не жил в общаге с алкоголиками и тараканами, а выглядит практически так же плачевно. Загар, вставные зубы, джип и прикид — не в счёт. У Артура тоже есть «Гелендваген», и комбинезон к телу не приклеен. Солярий же с дантистом ему и вовсе не нужны — кожа от рождения тёмная, а зубы, наоборот, белые, и целы все…

— Ты щётки, щётки посмотри ещё! Вон — «Контакт»! — затараторила покупательница.

Артура она уже начала раздражать — уходило драгоценное время, так нужное им сейчас. И кто может поручиться, что после этих посетителей не явятся такие же и не отвлекут ещё на полчаса? Надо было в кофейню пойти, но там не поговорить без свидетелей. В кабинете хозяйки было бы скрыться лучше всего, но ведь она может в любой момент вернуться и вытурить их оттуда. Лёвку Ольга вообще не знает, и Артуру такие вольности выйдут боком…

— Кисонька, мы щётки в другой раз купим — денег в обрез. А пока и старые сгодятся. Пошли, мы опаздываем. А вдруг пробка на въезде?

— А зачем «дворники» без щёток покупать? Всё у тебя через задницу! — проворчала мадам, и в самом деле похожая на кошку.

Но всё-таки она направилась к двери, прихватив пакеты с покупками. Их поджидал «Форд» алюминиевого цвета, заправленный и отмытый Альгисом.

— Наконец-то! — выдохнул Лёвка, хватая Артура за плечо. — Столько тебе сказать нужно, а с чего начать, не знаю. Нора Мансуровна объяснила, где тебя можно найти, когда ты дежуришь…

— Мне пришлось дежурить практически круглосуточно после Нового года, но это наши проблемы. Значит, специально меня искал? — Артур опять ощутил ту самую нежную теплоту в сердце. — Вы с Сибиллой ещё вместе? Как я понял — да.

Тураев улыбался, вспоминая голубое, сильно декольтированное платье «в пол», такие же лазоревые глаза, золотые локоны, разбросанные по точёным плечам, запах «Шанели» и три нитки натурального жемчуга, убегающие по груди в ложбинку.

— Прости моё любопытство — всё-таки я был у вас свидетелем…

— Это не я тебя, а ты меня должен прощать! Вернее, пардон, ты вообще ничего мне не должен.

Райников сжал кулаки на остеклённом прилавке. Артур с улыбкой наблюдал за ним.

— Ты уступил мне Сибиллу, отошёл в сторону, хотя имел все шансы. После октябрьских событий Маринка всё равно сбежала бы, а Сибилла — совсем другой человек. Но я-то, я-то каков урод… Молчи, я хочу всё объяснить! Благодаря тебе я стал мужем Сибиллы, а ты был свидетелем с моей стороны. Стоял рядом, как верный страж… А я, получается, скурвился, бросил тебя в беде — безработного, оплёванного! И после не появился, даже когда всё закончилось. Избегал встреч тринадцать лет, пока самого жареный петух не клюнул. Так мне и надо! Поделом! Но я уже объяснил, почему не хотел, чтобы вы встречались. Только лишь от ревности, от боязни лишиться Сибиллы! Да, мы до сих пор вместе. Двух дочерей имеем. Берта и Агата отличные девчонки!

Лёвка поспешно достал из портмоне глянцевый снимок, передал Артуру. На лесной тропе, судя по всему, в Швеции, под одним полосатым зонтиком пряталось от летнего дождя целое семейство. Лёвка и Сибилла, в легчайших светлых курточках и в джинсах, с мокрыми волосами и лицами, придерживали за плечи двух девочек.

Старшая, с перекинутыми на грудь каштановыми косичками, была одета в розовую курточку с капюшоном и такие же резиновые сапожки. Младшая, с густой соломенной чёлкой, сверкала жёлтым, с сиреневыми манжетами, дождевиком; сапожки тоже были подобраны в тон. Сапоги Сибиллы украшали цветы и травы, и Артуру почудилось, что он ощущает их манящий аромат. Только Лёвка был в обычных, чёрных, к которым они привыкли в России.

— Завидую тебе! — искренне выдохнул Тураев, возвращая снимок.

— Может, и живьём их увидишь, если захочешь! — Лёвка убрал фотографию в портмоне, пристроил его у сердца. — А Сибилла всё такая же, как прежде. Даже, вроде, помолодела. Ей сорок, а выглядит от силы двадцать пять. Оно и понятно — шоколадный и водорослевый массажи, подтяжки лица. Липосакцию, правда, не делала — она совсем не полнеет.

— А ведь у неё ещё сын есть, кажется!

Артур знал, что да, есть старший сын, но решил не демонстрировать свою осведомлённость.

— Да, Стефан…

По Лёвкиному лицу будто скользнула тень. Тураев заметил, что мимо магазинного окна пролетел голубь и спланировал на парковку у кафе.

— Смею надеяться, что он тоже считает меня своим отцом. Впрочем, у него не поймёшь. С ним, сам понимаешь, всё не так просто, как с девчонками. Пятнадцать лет — сложный возраст у любого ребёнка, а у такого — тем более… Да, для чего я тебя искал-то! — Райников ещё раз убедился, что они одни, и даже около магазина никого нет. — Мне юрист нужен срочно.

— Так ты не по адресу приехал, — пожал плечами Тураев. — Я давно уже не юрист, а заправщик. Не только в спорте нужны постоянные тренировки, чтобы форму не потерять. В любой профессии так — чуть зазевался, и привет. Коллеги далеко вперёд ушагали…

— Хватит! — громче, чем обычно, перебил Райников. — Ты был юристом и останешься им всегда. Кроме того, работал на Петровке, в суде. Без тебя нипочём не разобраться!

Райников снова занервничал, почувствовав, что Артур не хочет грузить себя его делами.

— Добавь ещё, что я пять лет отсидел — вообще полный кайф получится! — подзадорил его Артур. — У меня другой вопрос — неужели ты, перспективный господин с широкими связями, не можешь найти грамотного юриста? По-моему, консультаций настряпали столько же, сколько заправок. И частнопрактикующих тоже достаточно. Я тебе несколько адресов дам…

— Не нужно! — опять прервал его Райников. — Кроме тебя я ни к кому не могу с этим обратиться. Здесь требуется не только грамотный, но и совершенно надёжный специалист. Такой, на которого я могу всецело положиться, которому верю!

— Значит, всё-таки веришь? — удивился Артур. — Да неужели?!

— Засохни ты! — взвился Лёвка и чуть не выскочил из магазина. Но тотчас же, по дипломатической привычке, овладел собой. — Сколько лет прошло! Надо и меня понять. Будто бы тебе одному тяжело!..

— А кому сейчас легко? — скроил простоватую физиономию Тураев, в последний раз прикидывая, стоит выслушать давнего друга или лучше сразу от него отделаться. — Я прекрасно тебя понимаю, — продолжал он, успокаивающе похлопывая Райникова по спине. — У вас с Сибиллой свадьба — лимузины, фата, флёр д'оранж, платье со шлейфом, торт величиной с колесо самосвала. А рядом — танки, пожары, стрельба, аресты, трупы! Такой день вам изгадили! По Москве было не проехать, не сфоткаться, где положено. А тут ещё в свидетелях оказался сын государственного преступника! Не позавидуешь тебе, старик. Извини уж…

— Хватит, Артур, базлать! — Райников вне службы выражался всегда просто и чётко. — Не хочешь понять и простить — так и скажи. Твоё право, чего уж там. Только знал бы ты, как мне тошно было!..

— Ладно, прощаю! — устало подвёл итог Тураев.

Он понимал, что проклянёт сам себя, если сейчас бросит Лёвку в беде. К тому же тот, скорее всего, действительно боялся их с Сибиллой любви. Иначе нашёлся бы гораздо раньше. Чай, не тридцать седьмой год — с поверженными врагами тогда обошлись довольно милостиво.

— Говори, что стряслось. Только короче — дел ещё по горло…

— Короче не получится…

Райников собирался с духом ещё минут десять, пока Артур продавал подошедшим покупателям огнетушитель, канистру моторного масла и силиконовую смазку. Потом влетел ещё один встрёпанный мужик. Ему потребовалось срочно заменить колесо, и он же приобрёл антибуксовочные траки. В дальнем углу были навалены одна на другую пять зимних шипованных шин, а на них красовались знаки с буквой «Ш» внутри красно-белого треугольника. Оттуда и достали нужную камеру для клиента.

Когда Артур освободился, Райников заговорил быстро, глотая слова; он будто боялся не успеть добраться до самого главного. Лев уже понял, что Артур выслушает его и даст совет. Ослепительно-белые лампы тихонько потрескивали под потолком, а на оконные стёкла вдруг налетел ветер с дождём. Капли поползли вниз, оставляя извилистые блестящие дорожки, и на внешнем подоконнике быстро скопилось внушительное озеро. На улице стало смеркаться, и Артур подумал, что сегодня они уже точно не увидят солнце.

— Я в Шанхае работал до последнего времени, в консульстве. Месяц назад получил предписание вернуться в Москву. Сибиллу с девочками отправил ещё раньше, к началу учебного года, чтобы не срывать на середине. А Стефан учится в Москве давно, после того, как его из английского колледжа выгнали. За что — потом скажу, если успею. К нынешнему делу это не относится, хотя достаточно полно характеризует моего приёмного сына. Сибилла, правда, детей оставила на экономку и гувернантку, а сама в Кению укатила. Она пишет книгу по своей специальности, ей нужен материал. Я уже к этому привык — всё равно ничего не изменишь. Год назад она вообще в Афганистан отправилась — на границу с Пакистаном. Это — одно из самых глухих и опасных мест. Вернулась, слава Богу. Ну, а я решил съездить на Филиппины — к хилеру, к доктору Алексу Орбито. Он живёт в Кэсоне. Надо было удалить жировики на шее и спине. Интересно ведь узнать, как это у них делается! Захотелось понять сам принцип работы этих врачей. И там я совершенно неожиданно встретил соученика по МГИМО Славика Вороновича. Оказывается, он давно уже оставил дипломатическое поприще и влился в состав крутой ОПГ — проще говоря, банды. Славка пережил несколько покушений и уже в который раз приехал по-быстрому вытащить пулю…

— Стоп! — Артур поднял указательный палец. — Как говаривал один великий сыщик: «С этого момента прошу говорить, не упуская ни одной мелочи!» Не ручаюсь за точность цитаты, но смысл именно такой. У нас мало времени, так что прости, если буду перебивать и уточнять. Во-первых, что за банда? Этот твой Воронович прямо-таки по-детски откровенен, если вообще заговорил о таком с приличным человеком. Или я отстал от жизни, и теперь членство в организованной преступной группировке считается достоинством, а не недостатком?

Артур выключил свой мобильник, который сегодня, к счастью, практически его не тревожил. Мать и Ирина знали, что Тураеву пришлось выйти на четвёртую подряд смену и потому по пустякам не беспокоили. Друзей почти не осталось, и Артур был рад этому. А с тех пор, как младший сводный братишка Нолик уехал к жене в Финляндию, «труба» Артура стала звонить раза в три реже. Арнольд не мог прожить и дня, чтобы не перекинуться со старшим братом хотя бы парой фраз.

Появлялись иногда и бывшие коллеги, супруги Грушины — Олег с Маргаритой. Последний раз нашлись перед Новым годом, поздравили, пригласили в гости. Но предупредили, чтобы Артур приехал ближе ко дню рождения Олега, а сейчас они улетают на Азорские острова.

— А ты-то сам не бандит, часом?..

— Да перестань! Лёвка сунул смартфон во внутренний карман пальто. — Разные же ситуации бывают. Банда эта очень серьёзная, с «красной» крышей. Центр в Москве, а щупальца по всему бывшему Союзу тянутся и дальше за границу уходят. Но особенно — Дальний Восток, азиатский наркотрафик, нефтеперегонные заводы, рыбный бизнес и многое другое. Смотрящий там — некто Дмитрий Серебровский по кличке Аргент, он же Князь Серебряный. Личность поистине жуткая. У Вороновича, когда он просто это имя называл, пот ручьями тёк по лицу. Аргент этот очень влиятелен, главным образом через милицейских генералов, которым щедро платит. Не забывает и прокурорских, и судейских, и чекистов. Опасен не только как зверь-пахан, но и как сумасшедший ревнивец. Славка верой и правдой служил ему несколько лет, даже мысленно не предавал. А Аргент к нему приревновал свою молодую любовницу. Да какой самоубийца на такое отважится?! Другую такую «тёлку» найти — не проблема, они все одинаковые. Короче, Аргент элементарно набил Славке морду, из-за чего опять пришлось ехать к хилерам и ставить челюсть на место. И хотя Аргент позже признал свою ошибку, Славка не мог ему простить незаслуженного унижения. Ведь в любой момент всё могло повториться, причём в куда более худшем варианте. И Славка решил собрать досье на банду…

— Погоди-ка! Я сейчас вернусь.

Артур запер Райникова в магазине, вышел к Альгису, который как раз трепался с механиком Виталием — длинным, белобрысым, очень унылым и в такой же степени работящим. Кажется, они были земляки, и на самом деле механика звали Витаутас.

Цепким взглядом профессионала Артур ещё раз изучил заправку, пытаясь понять, всё ли тут чисто. В данный момент у колонок не было ни одной «тачки». К вечеру народ угомонился и расползся по кабакам, дачам и квартирам. Заправка стояла практически в поле, и поэтому окрестности просматривались до далёкого леса.

— Ну что, мужики, всё пока нормально?

— Да Бог милует, — как всегда немного врастяжку отозвался Альгис. — Только сейчас кофе выпить сподобился. Сразу три чашки, а то с ног валюсь. Стоя сплю, как лошадь…

— Потерпи, недолго осталось. — Артур взял Виталия за лямку комбинезона. — У тебя яма сейчас свободна?

— Да. Недавно «Фольксваген-Пассат» отпустил. Долго повозиться пришлось… А что? — Механик тщательно вытирал пальцы промасленной ветошью. — Работу нам нашёл или как?

— Вы «мерина» вон того поставьте на яму. Покопайтесь там, посмотрите, нет ли каких поломок. И не торопитесь, наоборот, каждый винтик обследуйте. Хозяин заплатит — он зажиточный. Сделаешь?

— Да конечно, чего там! — пожал плечами Виталий. — Пусть только сам джипяру на яму загонит, чтобы потом претензий не было.

Райников покинул магазинчик очень кстати, потому что как раз ввалился Ольгин поставщик, завернувший на заправку случайно, по пути на собственную виллу. Узнав, что Ольги давно нет на этой точке, поставщик опечалился. Он хотел выяснить, какой товар для магазинчика нужно завозить после новогодних каникул, а тут ни Ольги Васильевны, ни Матвея. Остальные решить вопрос не могли.

— Она больше трёх часов назад сорвалась. Как я понял, возникли проблемы в Петелино. Наверное, ещё не управилась до сих пор. Может, Юрьичу что-то скинула на «трубу»; у меня-то всё тихо. Вы с ним поговорите, если срочно нужно ассортимент проверить. Или самой хозяйке позвоните…

— Да ладно, чего ж, раз так?.. — проворчал жирный усатый дядька.

Он обдал Тураева запахом сицилийского мандарина — из-под куртки. К аромату примешалось и амбре из нескольких сортов спиртного. В таком виде не каждый мог позволить себе рассекать по области, и поставщик расхохотался, заметив удивление Артура.

— Да ты чего?! Я ж с водилой!

Он указал пальцем на свой джип «Гранд-Чероки», красующийся около надувной фигуры Деда Мороза. На это место Ольга Васильевна хотела поместить Свинью — символ наступившего года, но потом передумала, так как щадила чувства любимого Артурчика и клиентов-мусульман.

Поставщик всё-таки заглянул в магазинчик, обследовал витрины и подсобку. Артуру почему-то показалось, что жирный хмырь не товар здесь проверяет, а ищет кого-то. Вполне может быть, что и Льва Райникова. Записав что-то в книжечку, поставщик направился на выход.

— Ну, счастливо, я поехал. С Ольгой пересечёшься, напомни, что жду звонка. — И туша поставщика заставила джип сильно накрениться вправо.

За рулём действительно сидел водитель, полная противоположность хозяину — сухой, как прошлогодний хворост, неопределённого возраста. Артур видел его несколько раз, но никогда этот герой фильма ужасов даже не раскрыл рта.

Когда Райников вернулся к прилавку, Тураев смотрел на него совсем другими глазами. От жёсткого, пронзительного, леденящего кровь взгляда давнего своего дружка Лев даже вздрогнул. Тураев перегнулся к нему через коробки с антифризом, одновременно опуская жалюзи на окнах.

— Похоже, ты действительно имеешь основания опасаться за свою жизнь.

Артур заметил, как побледнел Лёвка, и в душе выругал себя за несдержанность.

— Только одно не понимаю — ты здесь причём? Воронович решил слить босса — без вопросов. Собрал досье — ладушки. Не знаю только, произведёт ли оно впечатление на правоохранительные органы, если у Аргента «красная» крыша. Кстати, я в зоне что-то про него слышал, и внутренне содрогнулся. Некоторые его ребята в «побег с коровой» ходили — то есть были каннибалами. И, кстати, быстренько попали под амнистию, а всякая мелкота отбывала срока до упора. Остаётся только надеяться на «драку бульдогов» под ковром, в процессе которой одна группировка силовиков будет всеми способами жрать другую. Твоя роль в этой пьесе какая?

— Понимаешь, досье уже собрано, причём хранится не в одном месте…

— Правильно, — одобрил Артур. — Не все яйца в одну корзину!

— Воронович сказал, что материал сырой, не обработанный. И потому нужен юрист, чтобы разобраться, какой кусок досье важен, а какой — нет. Ты правила игры знаешь и поэтому поймёшь, есть ли у материалов перспектива. Воронович мне главное обрисовал, чтобы я потом передал юристу… тебе то есть… Короче, набросал картину. События начали развиваться таким образом, что у Славки не осталось выбора. Или он хотя бы пытается барахтаться, противостоять произволу, или тупо гибнет, как скот на бойне. Конец, в сущности, один, но всё-таки нужно попробовать. А вдруг проканает?

— Говори, — коротко бросил Артур и весь обратился в слух.

— Аргент всё-таки утратил прежнее расположение к Славке. Умных и образованных всегда не любят, даже если на каком-то этапе они нужны начальству. От них постоянно ждут подвоха, каверзы, предательства. То ли сам Аргент дотюмкал, то ли нашептали ему другие искатели милостей, что Воронович сошёлся с Юлианой, молодой супругой пахана. Якобы в планах у парочки было устроить Аргенту «несчастный случай», пожениться и сообща рулить его империей. Разумеется, «смотрящий» решил сыграть на опережение. Он послал Славке «чёрную метку». Два месяца назад неизвестные злоумышленники обчистили его дом под Владивостоком. Вскрыли все сейфы, похитили массу ценных вещей, демонстративно нагадили на шикарные восточные ковры, развели в столовой костёр… Короче, местная шушера так резвиться на охраняемой территории, да ещё в доме уважаемого человека поостереглась бы. Всё-таки не «скворечник» на шести сотках, а вилла в три этажа! И в ту же ночь умерла Юлиана. Это случилось в Арабских Эмиратах, когда супруги спустились под воды Персидского залива на частной субмарине «Протеус». Её Аргент использовал, как правило, для проведения секретных переговоров. На сей раз «подводный автобус», как называют эту лодку, принимал «крутую» вечеринку — как раз по случаю венчания Аргента с Юлианой. И восемнадцатилетняя девчонка внезапно потеряла сознание! Внешне это выглядело невинно — якобы по состоянию здоровья Юлиане нельзя было погружаться. Молодёжь-то гнилая теперь пошла… Но когда в эту же ночь происходит разгром ранее неприкосновенного дома Вороновича, где убивают всю попавшуюся под руку живность, а сторожа сажают голым задом на ледяное железо, а руку приковывают к перилам крыльца… В рот бедолаге засунули его же трусы, чтобы не кричал. Он ведь умер вскоре — почки отказали. Так вот, совпадение маловероятно. Юлиана скончалась через час после того, как потеряла сознание. И если до этого Славка собирал досье чисто на всякий случай, то тут решил пойти ва-банк. У него были сообщники — из тех, кто сбежал от Аргента в разное время и теперь вынужден был скрываться. Не все, но многие из них согласились принять участие в травле этого бешеного волка.

Славка сказал, что характер у босса мощнейший, огневой. Никого не пожалеет, как лесной пожар при суховее; всё обратит в пепел. Да ещё эта «крыша»… Благодаря ней Аргент не только за Уралом, но и в Москве очень уверенно себя чувствует. Скорее всего, босс хотел, чтобы Славка покончил с собой. Или сбежал подальше, затараканился и молчал обо всём, что знает. Раньше Славка, наверное, не полез бы на рожон. Но Аргент откуда-то выкопал про досье и устроил показательную расправу. Служба безопасности у него работает, как швейцарские часы. Возможно, развязали язык кому-то из посвящённых. Славке стало нечего терять, и он, схватив хранившиеся в надёжном месте дискеты, выехал на Филиппины. У него уже были готовы документы на другое имя. И тут мы встретились у хилеров. Повторяю — совершенно случайно! Воронович мне честно сказал, что сильно подставился. И жить ему, похоже, осталось недолго. Но чтобы не так обидно было умирать в тридцать восемь лет, он должен передать досье на Аргента и его «крышу» по назначению, на самый верх. Куда именно — это тоже должен знать юрист. Мы сидели в куче дожидающихся приёма доктора Орбито. Люди пели католические псалмы, а мы потихоньку разговаривали. Вряд ли кто-то мог нас там подслушать. Славка передал мне дискеты и сказал, что там есть сведения о людях, которые остальные части досье держат у себя. Все они живут сейчас в Москве и Подмосковье, и только один — в Питере. Дискеты ни при каких обстоятельствах не должны попасть не только в руки самого Аргента, но и в милицию, потому что она крышует банду. Примерно на уровне начальника Управления или что-то в таком роде…

— Ну и вляпался ты, Лев Маркович! — присвистнул Тураев. — И что хочешь делать? Меня утащить в это дерьмо? Мало мне других заморочек? У меня всё-таки родители живы, дети есть. Да и вообще я и сам пока жить хочу!

— А я не хочу, что ли? — огрызнулся Лёвка, поёживаясь от внезапно ворвавшегося в магазин сквозняка. Жалюзи тихонько зазвенели. — Но я не мог сказать ему: «Пошёл вон!» Не мог, понимаешь? Какое право имею я с одной стороны отмахиваться от таких вот ситуаций, якобы это не моё дело, а с другой — верещать по поводу преступности и безнаказанности? Если не я, то кто? Если не ты, то кто? Глупо, конечно, это звучит, как-то по-пионерски, но надо же начинать с чего-то! Если одна «красная крыша» спалится, то другие высокопоставленные силовики сто раз подумают, прежде чем свяжутся с бандитами. К сожалению, я не обладаю нужными знаниями, а то сам взялся бы за анализ этих материалов. Кроме того, мы с тобой давно не встречались. А потому служба безопасности Аргента и крышующие их менты на тебя даже не подумают. А меня, похоже, уже вычислили. И весь вопрос в том, успею ли я избавиться от дискет в ближайшее время…

— А Воронович где сейчас? Ты не в курсе?

Тураев тяжело вздохнул. Часы отсчитывали последние секунды — когда он ещё мог оказаться; и потому нужно было срочно сжечь за собой мосты. Возможность выбора не должна была соблазнять его и мешать действовать.

— Вот я всё и смотрю на смартфон, жду условную фразу. Мы договорились, что, если Славка почувствует себя в безопасности хоть на короткое время, то обязательно пошлёт мне сигнал. Ведь уже две недели прошло с того времени, как мы расстались, — и ничего. Я уже ко всему готов. Перестал бояться — и за него, и за себя. Лишь бы знать, что жертвы не напрасны, и досье пошло по инстанциям…

— Ну чего тебе, блин, не хватало? — тяжело вздохнул Тураев.

Он понимал, что и после всех своих невзгод не сможет отказать Лёвке и взвалит на плечи новый груз — тяжелее всех прежних.

— Твоя мать рассказывала моей, какие вина ты пил и какие кушанья ел. Один Нобелевский банкет, куда тебя привела Сибилла, чего стоил! «Шато Линч Баж» и «Лафит Ротшильд», салат из цитрусовых с лепестками роз и филе морского чёрта под анисовым соусом! Зажрался ты, корефан, и потянуло тебя на сопливую романтику. Твой Воронович сам в дерьмо влез, сам теперь пусть из него выныривает! Никто его насильно бандитом не делал. Он ведь, как и ты, МГИМО закончил и мог бы вполне легально в роскоши купаться. А Великий пост всегда после Масленицы приходит, он разве не знал? Обидели мальчика, пятак начистили? Чёрную метку послали? Небось, когда влезал в бандитские тёрки, ни о чём не думал и советов не просил? И продолжал бы жить, как прежде, не пни его Аргент под зад! Но теперь не о нём речь. Мне плевать, что будет с твоим Вороновичем. Грохнут — туда ему и дорога, курве! Но я менжеваться кончаю — не могу тебя просто так прогнать. Встретились после долгой разлуки — и снова разбежимся, ненавидя друг друга? Нет, я не могу забыть всё, что ты тут наговорил. И не бывало ещё такого, чтобы я заслабил — всегда понтоватым был. Пять лет из жизни не вычеркнуть, Лёвка. Извини меня за «феню» — сейчас душа просит.

— Артур, я тебя умоляю… Посмотри хотя бы материал, прикинь, что из него можно выжать. Я ведь тоже не лопушок какой-то, все эти дни специально по Москве и области колесил. Чтобы, если «хвост» есть, сбить со следа. Ведь дипломаты — все немножко шпионы, как ты знаешь. Я завернул к твоей матери, но в тот же день нанёс ещё несколько коротких визитов столичным друзьям. Тем, кто меня ведёт, трудно определить, какой именно визит был основным, а какие — отвлекающими.

— Это правильно, — одобрил Тураев. — Только особенно не увлекайся. Сейчас домой поедешь?

— Наверное, заскочу ещё к одному приятелю. А потом — домой. Дочкам и матери обещал пораньше вернуться. Нору Мансуровну предупредил, чтобы, в случае чего, объяснила мой к ней визит желанием выразить соболезнования по случаю кончины Альберта Александровича. А насчёт наших с тобой отношений она начнёт всем жаловаться, что ты меня не простил, и мы не хотим видеться. Пусть все так и думают — нам спокойнее будет…

— Да, мать сильно сдала, когда овдовела. — Артур словно только что осознал, каково было Норе все эти месяцы. — Очень горевала. Всегда выглядела великолепно, будто бы и не старела. А теперь прожитые годы будто бы враз проступили на лице.

— Я заметил. Всё это ужасно. Когда мой отец в девяносто третьем году скончался от анафилактического шока, прямо накануне возвращения в Москву, мать тоже лет на десять постарела. И поседела сплошь… Он нервничал из-за меня и Сибиллы. У него поднялось давление. И обычный, в общем-то, укол свёл его в могилу. А я, сукин кот, тогда особенно и не расстроился. Ведь отец был против нашего с Сибиллой знакомства, не говоря уже о браке. Первая мысль была: «Всё! Мы женимся!»

— Юнцы всегда жестоки, — согласился Артур. — Думают, что вечно будут красивыми, сильными и здоровыми. Мне сейчас даже перед отчимом неудобно. Мог бы и помягче с ним быть. Он ведь нас с матерью из общаги вытащил, и в моих проблемах частенько разбирался. Просил за меня, хоть потом и ворчал. Теперь вот мои собственные дети считают меня ископаемым, потому что мне не понять их продвинутую электронную жизнь. Да ещё посмотрели бы на меня сейчас — вовсе со стыдухи померли бы! И не поверили, что я когда-то на Краснопресненской набережной ногой дверь открывал. Ладно, давай твои дискеты, глянем, что к чему. Дабы отследить все твои контакты, да ещё вычленить визит к моей матери, действительно нужно истратить много сил и времени. Понадеемся, что мы успеем справиться раньше. Да, кстати… Сибилла знает о дискетах?

— Нет. Я же говорю — она в Африке. Связаться практически невозможно, пока она сама не пожелает. Мы прожили в браке больше тринадцати лет, но я совершенно не представляю, чем она на самом деле занимается. Моя супруга — терра инкогнита, вещь в себе. Спрашивать её о чём-то бесполезно, пока она сама не надумает поболтать и поделиться впечатлениями от поездки. Вполне вероятно, что она сейчас и не в Кении, но доказать это не могу. И не хочу, честно говоря. У нас двое общих детей, и я точно знаю, что это — мои дети. Признаюсь, что я негласно проводил экспертизу… Чтобы быть уверенным, отбросить всяческие подозрения. И мама знает, что девчонки — её родные внучки! Она ведь невестку не любит, и потому постоянно сомневалась. Возможно, захотела бы развести нас в случае появления огорчительных результатов. Нет, не удалось. Сибилла обещала только от меня рожать, пока мы супруги, и не обманула. Но в душу к себе она не пускает никого. Шутит, что у неё там слишком холодно и мрачно, и это мало кому может доставить удовольствие. Её скрытность нервирует меня чрезвычайно, да и мама постоянно подливает масла в огонь. Но, в то же время, я понимаю, что не могу жить без неё, и боюсь даже подумать о разводе. Разумеется, моё мнение для Сибиллы — ноль. Она делает только то, что хочет сама. Или то, чего требует от неё неведомое мне руководство. Могу только догадываться, где оно находится. Возможно, я ошибаюсь, но к нашему с тобой делу это не имеет никакого отношения. Представь себе, она ведь так и не ответила на вопрос о происхождении Стефана! Работала в ту пору на Ближнем Востоке, что и по наружности парня видно. И это — всё. Сибилла — не женщина, а кремень. И Стефан в неё пошёл. Я только могу предположить, что вся эта история позорная или страшная. Сибилла то ли стала жертвой насилия, о чём не хочет вспоминать, то ли вынуждена была совершить какой-то непростительный грех. Убийство, например, или предательство. Возможно, правда о тех днях способна бросить тень на Сибиллу, повредить её имиджу. Не знаю! Уже устал домогаться и бросил. Со Стефаном становится всё труднее общаться…

— Ему пятнадцать? — Тураев между делом взял у Райникова пакет с дискетами и сунул в нагрудный карман комбинезона.

— Да. Но мне всё время кажется, что он гораздо старше — ведь так много вместилось в эти годы! Кстати, выходки моего пасынка — не обычная глупая подростковая фронда, которая потом исчезает, как угри с лица. Он, понимаешь ли, не такой, как другие, и никогда не станет обычным. Иногда создаётся впечатление, что Стефан прилетел из космоса и в любой момент может там же исчезнуть. Поэтому я и пытался разговорить Сибиллу — ведь наследственность много значит в этом случае. Но она молчит, и это пугает меня больше всего. Я ведь взял её в жёны, несмотря на все мерзости, которые слышал о ней. Почему бы, кажется, не сказать хоть несколько слов об отце Стефана? Это всё до меня было. Да я и сейчас не позволяю себе ревновать, иначе разрыв сердца обеспечен. Стефан не пьёт, не колется — уже хорошо. Покуривает в меру. Учится отлично, занимается несколькими видами спорта. Великолепно владеет компьютером. Об его квалификации говорит хотя бы то, что он запросто увёл очень крупную сумму со счетов уважаемого британского банка. Сам он взломал защиту или работал с кем-то, оказалось тайной. Стефан всё взял на себя. А поскольку на тот момент ему не было четырнадцати, удалось отделаться сравнительно легко. Правда, пришлось Стефана забрать из престижного колледжа и перевести в Москву. Теперь вряд ли ему светит достойная карьера на Западе. Этот банк слыл неприступным даже для бывалых хакеров. А Стефан объяснил просто — будто бы почувствовал, как именно можно перекачать средства на определённый счёт. Что-то вроде внутреннего голоса. Не знаю, как это называется — ясновидение, яснознание… Ему даже в психбольнице пришлось полежать, но врачи признали его здоровым. Стефан ведь в детстве получил электротравму, когда решил самостоятельно разобраться в устройстве холодильника. И с тех пор началось необъяснимое. Если он говорит, что машина в дороге сломается, обязательно так и будет. У соседа в Швеции собака пропала, так Стефан во всех подробностях выложил, где и как надо её искать. Прогноз погоды даёт на неделю вперёд — и всё точно. Сунь ему любую групповую фотографию, и он безошибочно определит, кто на данный момент жив, а кто умер. И ещё, говорит, энергетика насильственной смерти очень мощная. Там же, в соседнем имении, был пожар. В результате погибла дочка хозяев. Думали, что просто в дыму задохнулась, а тело потом сгорело. А Стефан, ему тогда лет двенадцать было, побродил вокруг пепелища и вдруг начал вещать: «Это не случайное возгорание, а поджог. Сельму задушил чёрный человек, а потом сжёг». Представь себе — так и оказалось! Африканский мигрант, наркоман, дом ограбил и запалил, чтобы скрыть следы. А девушка была вольных нравов — друзей имела всяких. Стефан даже маленькую левретку описал, любимицу Сельмы, хотя сам её никогда не видел. Я много ещё мог бы рассказать про пасынка, но главное ты понял. Единственное, на что врачи просили обратить внимание, — болезненное пристрастие к риску. Он ведь из украденных денег ни цента не взял — не нужно было ему ничего. Просто хотел проверить себя — сможет ли? Смог. Обожает делать то, что запрещено. Таким образом, доказывает, что презирает запреты, отстаивает свою свободу. Ему скучно быть таким, как все. И потом постоянно выкидывает опасные фортели…

— Экстремал? — понимающе кивнул Артур. — Это в Сибиллу, факт.

— Кто бы спорил! — Райников, счастливый и благодарный, смотрел сквозь очки мокрыми, воспалёнными глазами. — Об этом, наверное, неловко говорить… В московской гимназии, самой продвинутой из тех, что мы с Сибиллой сумели найти, Стефан сошёлся с учительницей французского языка. Причём, дама она семейная, тридцати пяти лет. Они вместе перед прошлым Новым годом репетировали мини-спектакль. Показывали, как в разных странах встречают этот праздник. Специально блюда готовили, костюмы шили, украшали каждый уголок гимназии по-разному. Очень красиво получилось — я приезжал смотреть. И учительницу это видел — симпатичная блондинка, среднего роста, стройная. Но я, честно говоря, на такую и внимания не обратил бы. Обычная баба из очереди, которая пытается следить за собой. А Стефан на блондинках просто помешан, хотя и сам не брюнет. По шведским новогодним обычаям он был консультантом. Сделал квадратные разноцветные свечи, повесил носок на дверь — для подарков; а сам изображал Юля Томтена. Так зовут шведского Деда Мороза, если не знаешь. В дудки дудели, серпантин раскидывали, как обычно. А потом остались вдвоём — якобы прибраться после праздника. Стефан и раньше ночевал у приятелей, потому экономка его не хватилась. Мы с Сибиллой отмечали в ресторане, и тоже не засекли его. Выяснилось всё через месяц, когда их обнаружили в раздевалке у спортзала. Причём в таком виде, что никаких вопросов у уборщицы не осталось. Педагога-педофила, конечно, попросили на выход, да и нам посоветовали убрать парня из приличного заведения. Теперь не знаю, что у на уме у нашего Дон-Жуана. Сейчас учится в закрытом лицее, там директор головой за учителей ручается. А вот девчонки поголовно в Стефана втрескались. Называют его то Стивом, то Стёпкой. Закидывают SMS и посланиями по электронной почте. Чуть ли не на дуэль друг друга вызывают. Тут, конечно, запретить невозможно, особенно если это происходит во внеучебное время. Но мне, откровенно говоря, сейчас не до того. Приедет Сибилла — разберёмся. Вроде бы радоваться надо, что парень башковитый и с характером, а мне страшно становится. Стефан не сквернословит, не устраивает хипиш, как другие. Много дипломатов на своём веку повидал и сам так же ведёт себя — не придерёшься. Про таких говорят: «В тихом омуте черти водятся». Вроде, и в драках не замечен, и с ворами после компьютерной истории дел не имеет, а всё равно тревожно за него. Соскучится — всего жди!

— Интересно! — Артур ещё раз выглянул на улицу. — Я бы на твоём месте сейчас домой отправился. Или всё-таки на Рублёвку?.. По-любому будь осторожен. Ввязался вблудную — изволь соблюдать технику безопасности. Старайся нигде не останавливаться — особенно в сумерках на шоссе. Ты как, давно не ел? Может, кофе глотнёшь?

— Спасибо, я уж до дома потерплю. Мне все эти дни о еде думать было противно. Только сейчас, когда ты согласился, начал отходить. Если уж очень прижмёт, по дороге перехвачу…

— Ну, нет, Лёвка, так не годится! Слыхал, что наши водилы говорят? «Не ешь за рулём — покойничком станешь!» Тогда уж погоди до маминого ужина. Наверное, Дора Львовна не знает, куда тебя усадить и чем попотчевать. Меня здесь неделю железно не будет, так что звони на «трубу» дня через три-четыре. Я быстро просмотрю материал и при встрече скажу тебе, пойдёт он в дело или в мусорную корзину. Дальше сообразим, как поступить. Вполне возможно, что игра свеч не стоит. Я предлагаю посетить пельмень-бар «Берёзка» на Николоямской. Там бываю часто — и один, и с Ириной. Надеюсь, ты о ней слышал.

— Да, Нора Мансуровна говорила. У вас с дочкой какие-то сложности? — Райников махнул рукой с дорогим обручальным кольцом. Носил его по-русски — справа. — Вот ведь дети — цветы жизни! Хорошо, я готов туда приехать. Передумаешь — называй другие места.

— Другие места потребуются в том случае, если я найду перспективные сведения. А там просто посидим в «Берёзке», о жизни поговорим. Тринадцать лет — не хухры-мухры. Для близких людей — срок немалый. Кстати, твой тесть Харальд Юхансон жив сейчас?

— К сожалению, нет. Умер в позапрошлом году. Сибилла очень горевала, хотя обычно она свои чувства прячет. Без деда и без неё мне очень тяжело со Стефаном. Пусть я чужой ему, но всё равно чувствую, что у парня в душе словно термоядерная реакция происходит, и скоро грянет взрыв огромной разрушительной силы. Я хотел бы дождаться совершеннолетия Стефана и предоставить его самому себе. Не потому, что он неродной, вовсе нет! Просто я не тот человек, который может взнуздать этого жеребчика. Здесь железный мужик нужен — вроде тебя. Я серьёзно говорю! Вам бы познакомиться — будет тебе вместо Амира. Прости, что вспоминаю твоего сына. Нора Мансуровна мне много рассказывала, даже плакала. Говорит, парень белокурый, женственный. Страдает «Эдиповым комплексом» — полностью у матери под каблуком. А со Стефаном они погодки — считай, ровесники. Подумай на досуге. Стефану мужская рука нужна, иначе свихнётся вконец. Он ведь швед только по деду, на четвертушку. А мать Сибиллы, чилийская комсомолка, в семьдесят третьем после переворота погибла. Говорят, была близка со знаменитым Виктором Хара. Они вместе оказались в «фильтре» на Национальном стадионе, откуда не вернулись. И ведь могла же Кармен-Кристина улететь с мужем-дипломатом и дочерью! Кто бы её осудил? Не захотела. Добровольно пошла на пытки, на смерть. И Стефан, мне кажется, во многом испанец. Даже от индейцев в нём что-то есть…

— Я обязательно познакомлюсь с твоим сыном. Разумеется, если он этого захочет. Нам бы только срочные вопросы решить. А пока твоя задача — целым до дома добраться. Как говорят в Москве, «шаболовские» круче «солнцевских». Если Аргент имеет крышу в том кругу, шутить с ним опасно. Менты тоже не захотят светиться во всей этой истории. А методы у них банальные, но действенные. Прослушка, наружка, наркотики в карман, пистолет в «бардачок». А потом — обыск на законных основаниях. И условием прекращения уголовного дела станет выдача дискеты. Ты им передаёшь досье, а они представляют в суд показания, стопроцентно свидетельствующие о твоей невиновности. Чьи показания? Да всё равно, тебе-то какая разница?! Любым обрадуешься.

Артур видел, что каждое его слово больно бьёт Лёвку под дых, и тот белеет, даже сереет на глазах, — словно теряет кровь. Но трудно было отказать себе в удовольствии хоть так, да проучить предавшего друга. Сколько ни старался Тураев, никак не мог научиться прощать. Он только говорил, что прощает, но при себе оставлял совсем другие мысли и слова.

— Так будет, если ты засветился наверняка. Если насчёт тебя бродят лишь смутные подозрения, они подставляться не станут. Скорее всего, попытаются под любым предлогом обыскать квартиру, машину, лично тебя. И обыщут — заметь, по закону! Допустим, намеренно перепутают с кем-то — засекреченный свидетель «ошибётся». Здесь за «телегой» дело не станет — было бы желание. А желание будет — «красной крыше» тоже огласка ни к чему. Я не хочу тебя нервировать, Лёвка, но ты влез в вонючее дерьмо по самые гланды. И теперь ходить нам с тобой, как по канату, без страховки…

— Артур, да пойми ты — я ведь не собирался так далеко за буйки заплывать! — взмолился Райников, затравленно озираясь и до хруста сжимая кулаки. — Воронович-то юриста нашёл уже — это его двоюродный дядя. Я должен был только по адресу в Москве доставить посылку — и фигня делов! Юриста начал искать потом, когда этот профессор умер…

— Дядя Вороновича умер? Когда? — Артур почувствовал знакомый азарт и задрожал, как гончая, рвущаяся со шлейки. — Ты в курсе?

— Да, Славка сказал, что дядя всё устроит. У него связи широкие, в том числе и за рубежом. Славка ведь понимал, что здесь у нас могут и продинамить всё, положить под сукно. И вот, только прибыв в Москву, набираю номер этого человека…

— Лично? — встревожился Тураев.

— Нет, Стефана попросил, с чужой «трубы». Оказалось, что профессор скоропостижно скончался — оторвался тромб и закупорил мозговую артерию. У меня прямо в голове побелело — надо же! Одна из студенток написала заявление в милицию — якобы профессор принудил её к сожительству, угрожая не допустить до экзаменов. Я этого господина не знал, поэтому не могу судить, возможно такое или нет. Но факт налицо — дискета осталась у меня. Могу сказать только, что ему было под семьдесят. Его здорово пропесочили — то ли ректор, то ли декан. Приехал домой, решил принять ванну с хвойным экстрактом, и оттуда уже не вылез. Нашла его супруга через сутки, голенького. Плавал вниз лицом, кверху задницей. Что делать, я не знал совершенно! Меньше всего хочется подставлять под удар детей. Ведь им на всю жизнь травма будет…

— Это уж точно!

Артур, несмотря на запрет, прикурил от зажигалки, пряча огонёк сигареты в ладонях. Он уже не мог дальше терпеть, но терять драгоценное время, идти в курилку на другой конец АЗС, не хотел тоже.

— Легче всего было бы вышвырнуть это досье в ближайшую речку и забыть о нём. Но, как я понял, под этим делом уже струится кровь. Доказательств никаких нет, но когда юная невеста умирает во время свадебного пира — уже подозрительно. Воронович очень долго не выходит на связь, в то время как первый был заинтересован в продвижении дела. Не удивлюсь, если его случайно собьёт автомобиль или он утонет во время купания. И этот профессор… Конечно, такие случаи бывают в ВУЗах сплошь и рядом, — Артур мимолётно улыбнулся, — но здесь возможны и другие причины. Наверняка, конечно, никто не мог знать, что оторвётся тромб, но запачкать его нужно было обязательно. Тогда любое слово профессора воспринималось бы с недоверием. Пустить запашок никогда не помешает, если требуется дискредитировать человека. Лёвка, я не хочу, чтобы четвёртым в этом списке оказался ты. — Артур потушил сигарету и взглянул на часы. — Тебе уже надо ехать, чтобы побыстрее вернуться в Москву. И хозяйка вот-вот заявится, мы с ней должны про отгулы поговорить. Тебя она здесь не должна видеть. Бабёшка скользкая, особенно если пахнет «баблом» или неприятностями для бизнеса. У тебя как, висят образа в джипе?

— Образа? — удивился Райников. — Ах, да, сейчас модно! Николая Угодника мне посоветовали примагнитить в салон. Он ведь приходит на помощь не только христианам. Ну, и, само собой, Спаситель с Богоматерью…

— Так ты же окрестился ещё перед свадьбой с Сибиллой! Должны тебя хранить святые, как родного.

— Да. Только мама очень ругалась, грозила всякими бедами. Но пока, тьфу-тьфу, проносило. Кстати, мама очень просит тебя пожаловать к нам в гости, когда будет удобно. Она о возможной слежке ничего пока не знает. Говорит, твою любимую долму сделает и цыплёнка-чили. Это уже от Сибиллы привет — родственники по матери научили.

— Там видно будет, — рассеянно отозвался Тураев. — Но за приглашение спасибо в любом случае. Привет ей от меня передай обязательно. Чёрт, у всех Новый год, а мы тут трясёмся сидим… Да! — Артур схватил Лёву за рукав пальто. — Ещё об одном предупредить тебя хочу. Не принимай вообще никаких подарков, которые так естественны после Нового года. Никаких, слышишь? Не говоря уже об электронных новинках, авторучках, драгоценностях, мягких игрушках для детей. И чтобы у вас в доме никаких посторонних личностей не было. А если никак не обойтись без них, нужно ходить по пятам. Ни на секунду не оставлять одних, ясно?! И на эти вот темы дома ни с кем не говорить.

— Это я понимаю, — покорно кивнул Лёвка. — Что ещё?

— Ни под каким предлогом не останавливайся на шоссе, особенно сегодня, когда уже темнеет. Старайся не нарушать правила, а если такое случится, из джипа не выходи. Если заметишь нечто подозрительное, сразу бей по газам. Оставляй всегда свободу манёвра для себя. С гаишниками не пререкайся, лучше дай на лапу, лишь бы отпустили поскорее. Дискеты-то при тебе всё равно уже не будет, значит, никого не подведёшь. А у меня в Дорохово взломостойкий сейф, и у матери — встраиваемый, за картиной. Так что не бойся пока за свои сокровища. Только обещай не выдавать меня, иначе мне — крышка. С бывшими коллегами счёты имею. И если ты сможешь выскочить, то я — нет.

— Конечно, Артур, конечно. Я всё понимаю. — Райников застегнул посеребрённые пуговицы пальто, поправил кашне перед небольшим зеркалом, закреплённым на обшитой вагонкой стене магазинчика. — Что мне сейчас-то делать, посоветуй. Туда нельзя, сюда — рискованно…

— Садись на свой сверкающий джип и езжай, куда надо. Альгиса я проинструктирую. Мол, была очень серьёзная поломка, пришлось дотемна возиться. Какая именно, Виталий придумает. Сегодня ты вернёшься в Москву, а завтра продолжишь наносить визиты вежливости. После Рождества я позвоню, и мы в «Берёзке» всё спокойно обсудим. Если надо, наметим план дальнейших действий. Тебе, Лёвка, следует держаться людных мест, не попадаться на разные дорожные провокации. Подрежут, средний палец покажут — не реагируй! Они могут даже специально аварию спровоцировать. Особое внимание — Т-образным перекрёсткам, светофорам и бросающимся по колёса детишкам. Ну, бывай!

И Тураев, неожиданно для самого себя, сильно хлопнул Райникова по плечу. Тот даже пошатнулся и охнул.

— Ничего, царь зверей, выше хвост! Понадеемся на лучшее. — И Тураев показал американский жест «о'кей», сведя большой и указательный палец в кольцо.

— Понадеемся, король Артур, — тихо, обречённо ответил Райников. — Кстати, я один раз в Тунисе так чуть жизни не лишился. Там жесты похожи — «о'кей» и «я тебя убью». Только остальные пальцы надо прямо держать. А я тогда не знал, как это важно. Запомни на всякий случай — может, пригодится. Во Франции это — ноль, ничто. В Японии — деньги.

Лёва на мгновение замешкался, пожал другу руку и шагнул за порог. Тураеву показалось, что Райников что-то хотел ещё сказать ему на прощание, но почему-то передумал…

Глава 2

Лев отпил немного минеральной воды «Лужанская» прямо из бутылки, плотно завинтил пробку. И, перегнувшись через спинку сидения, запихал бутылку в кармашек. От волнения его опять прихватил застарелый гастрит. Пока ещё не сильная, но противная боль отбивала всякую охоту ехать в Рублёвку. Он и так пропал надолго, и нечего играть у матери на нервах — надо возвращаться в город.

Райников всегда брал в дорогу печенье, яблоки, мандарины, чтобы улучшить настроение и прогнать сонливость. Надо было что-то делать, не ослабляя внимания. Но сегодня вся провизия осталась нетронутой. Даже мысль об ужине вызывала тошноту, и Райников начал готовиться к нелёгкому разговору с матерью. Она, конечно, приготовила любимому и единственному сыну царский ужин, а, значит, хочет услышать от него похвалы её кулинарному искусству и слова благодарности. Но сегодня, как назло, он совсем не хотел есть.

Курил Лёва мало, чаще жевал никотиновую резинку; вот и сейчас сунул её в рот. Это действительно помогало избавиться от тяги к пачке «Филипп Моррис» или «Мальборо». Случались такие дни, когда он не выкуривал вообще ни одной сигареты. Вероятно, потому Лёва начал полнеть, зато улучшился цвет лица, заблестели глаза, а улыбка стала и впрямь ослепительной.

Райников проверил пропущенные звонки — так и есть, мама набирала несколько раз. Обе дочери вспомнили об отце, и даже Стефан отметился — это уж вообще сюрприз! Только вот Сибилла давно уже не давала о себе знать, и Воронович не объявлялся. Скорее всего, Артур прав, и Славки уже нет в живых. Вот когда рад бы ошибиться, так ведь, похоже, не получится!

Здорово, что дискеты нет в машине. Все эти дни она нервировала Райникова, как тикающая бомба. Кроме матери и детей, со Львом желали пообщаться однокашники из МГИМО, ставшие крупными чиновниками и бизнесменами.

«Приятно, когда о тебе помнят, — подумал он. — Жаль, что обратиться к ним можно лишь в радости, когда надо просто расслабиться в хорошей компании. А в горе можно поехать только к Артуру Тураеву, который может грубить, острить, издеваться, но никогда не предаст, не бросит и не обманет…»

А он, Лёва Райников, лучшего друга оставил в страшный час. И долгие годы не находил времени, а, главное, сил и желания встретиться с ним, хоть и понимал, что виноват сам. Встретиться следовало хотя бы для того, чтобы попросить прощения…

Он уже проехал Кубинку, направлялся к Голицыно. В последний раз подумал, не свернуть ли налево, к однокашнику, и всё-таки перенёс визит на завтра. Ничего удивительного в том, что давно отсутствовавший в Москве дипломат объезжает знакомых, не было. Первые десять дней года словно созданы были для таких вот коротких, лёгких, ни к чему не обязывающих встреч. Но любая из них могла заинтересовать тех, кто следил за Лёвой — если слежка действительно была.

Неужели всех, у кого он побывал недавно, станут обыскивать? Ведь теоретически досье мог принять любой из хозяев этих вилл и особняков за высокими кирпичными заборами. У одного из сокурсников теперь был даже замок, правда, небольшой, но зато с защитным рвом и подъёмным мостом. Ведь не обязательно же всё рассказывать приятелю подробно! Можно положить попросить дискету в сейф, а когда шум уляжется, приняться за дело.

Райников почувствовал, как тяжелеют веки, и ощутил комариный звон в ушах. Надо бы кофе из термоса глотнуть, но некогда. И очень неуютно здесь — в каждой встречной и попутной машине может быть засада. Да, досье у него больше нет. Но ОНИ-то не в курсе, а, значит, мечтают прощупать его карманы. Всё же кусочек горького шоколада не помешает — ехать-то ещё долго.

Лёва сунул руку в «бардачок», который вполне оправдывал своё название. Самое интересное, что за границей дипломат преображался до неузнаваемости, и его «бардачок» превращался в перчаточный ящик. Теперь же он, как всегда, вылавливал правой рукой завёрнутый в фольгу остаток плитки, а попадались батарейки для фонаря, мелкие запчасти, гигиенические салфетки, зажигалки и прочая дребедень. И если крупные вещи Райников, чертыхаясь, распихивал по карманам и корзинкам, а запчасти убивал в багажник, то всякий сыпучий хлам надолго лишал его душевного равновесия. Особенно в такие дни, как сегодня, когда не было сил думать ни о чём, кроме этой дискеты.

Уже и Голицыно позади, скоро проедем Одинцово. Похоже, никаких вопросов к Райникову нет. Насколько мог, он следил за дорогой, за транспортом, но не замечал особо привязчивых «тачек». Встречные фары слепили сегодня особенно сильно, а от габаритных огней попуток воздух становился малиновым.

Сибилла смотрела на Льва с фотоснимка, укреплённого на лобовом стекле. Она была прекрасна даже в глухом чёрном джемпере — насмешливая и великодушная. Погрузив левую руку в распущенные платиновые волосы, она улыбалась мужу пухлыми губами цвета спелой моркови. Глаза её, цветом напоминавшие персидскую бирюзу, призывно мерцали в полумраке. Тонкие чёрные брови, длинные ресницы стрелками, смуглая для шведки кожа — всё это делало Сибиллу парализующе желанной. И Лев Райников уже в который раз удивился, что стал мужем этой женщины, причём всего вторым по счёту законным мужем.

В браке с первым, Нильсом Силингом, она пробыла всего несколько часов. После венчания они, оба заядлые байкеры, отправились в свадебное путешествие на бешено ревущих мотоциклах, и угодили в аварию. Нильс погиб на месте, а Сибилла полгода провела в инвалидном кресле. После этого отец, Харальд Юхансон, строго-настрого запретил ей садиться на мотоцикл и потребовал наконец-то взяться за ум, получить специальность, найти своё место в жизни. Молодая вдова, которой осталась на вечную память одна только фамилия, за ум взялась. И, похоже, взялась крепко.

Вот тогда она, судя по всему, и стала осваивать интересующую специальность — этакой «дамы плаща и кинжала». Так считал отец Лёвы Марк, который безуспешно пытался расстроить их мезальянс. Но жениху было безразлично, чем занимается любимая. Он был готов отдать ей не только государственную тайну, но и всю кровь по каплям, всю свою жизнь.

А Сибилла ничего и не требовала. Она была для Райникова только женой, матерью его детей и многообещающим учёным-этнографом. И одновременно — неутомимой, гениальной в своём роде любовницей, будто нарочно скрывающей под скромными одеждами свою вызывающую красоту.

Проезжая украшенное к праздникам Одинцово, стараясь не зацепить никого из компании подвыпивших молодых людей, Райников вспоминал лазурное Эгейское море, колышущийся от сильного ветра тент. И Сибиллу за столом — в очках-авиаторах, в соломенной шляпе и коротком белом халатике, с морскими ракушками в ушах и на шее. И он, преданный, как пёс, сидит напротив, в таких же очках и в халате, только без шляпы.

Сидит и ждёт, когда они, выпив коктейли, поднимутся в свой люксовый номер, чтобы там медленно развязать пояса халатов и спрятать очки в футляры. Потом Сибилла небрежно отшвырнёт свою шляпу, и они займутся любовью в каком-нибудь неподходящем месте. Место это они начинали выбирать с утра, смакуя все подробности, предвкушая удовольствие и свежесть ощущений.

Постель Сибилла не жаловала, считала её скучной и пресной, как английская овсянка за завтраком. Она научила мужа исполнять хастл, раскованный танец, состоящий из откровенных поз и движений. Поначалу смущавшийся и устающий Лёва быстро накачал бицепсы, выполняя поддержки в зале, а после — в спальне. Мама, разумеется, ни о чём таком не знала, а покойный отец уже не мог ей рассказать.

Кровь вскипела, в висках застучало, и спать уже не хотелось. Райников включил магнитолу, приоткрыл ветровое стекло, и встречные автомобили завжикали, как пули. Шоколада больше не было, оставалась музыка, которой так много было в его жизни — и классической, и современной.

Закрылась дверь, он вышел и пропал,

Навек исчез, ни адреса, ни тени.

Быть может, просто что-то он узнал

Про суть дорог и красоту сирени?

Райников слушал Юрия Шевчука со странным, сладостным чувством — как раз тем самым, что всякий раз вызывал запах цветущей сирени. Странная песня, но для сегодняшнего душевного настроя невероятно подходящая. Надо будет скачать её, прослушать несколько раз. Может, и наизусть выучить получится, чтобы исполнять в компании…

Я замечаю, вижу — ты везде.

Лежишь печальным снегом на аллеях,

В листве сырой, в растрёпанном гнезде,

На мёртвых пулях и убитых целях…

Что-то слишком много про мёртвых и убитых… про печаль… не нужно! Хорошего-то в жизни больше было, не на что грешить. Чёрная «Волга» с шофёром, просторная дача, по весне утопающая в море той самой сирени. Крутая лестница, ведущая к узкому пляжу близ Москвы-реки, чаепития в беседке — с родителями, с дядиным семейством, где росли два его кузена — Арсений и Борис.

Отец сотрудничал с Первым Главным управлением КГБ, занимающимся внешней разведкой. Дядя Яша имел отношение к Восьмому, ведавшему шифрованной секретной перепиской, в том числе и разведки с зарубежными резидентурами. Дядина жена работала в Десятом, архивном, Управлении. И только Дора Львовна, жена Марка, к Комитету никакого отношения не имела и много лет заведовала обычным роддомом в Москве. Более того, она тяготилась своими связями с представителями столь одиозного ведомства. И только огромная любовь к отцу заставляла маму общаться с подобной публикой, блистать на приёмах, встречать гостей.

Приходили соседи — такие же труженики «конторы». Жарили шашлыки, пили французское вино, пели под гитару песни Высоцкого и Визбора. Лёва Райников не знал никакой другой жизни. Не представлял, как можно ехать в школу на автобусе, а то и просто топать пешком. Три языка, фортепьяно, скрипка, уроки этикета и танцев, занятия теннисом и даже фехтованием, а также насыщенная школьная программа отнимали практически всё время.

Лёву с детства готовили для дипломатического поприща, чтобы шёл по стопам отца и деда. Из принадлежности к советским спецслужбам особого секрета не делали — это позволяло строить карьеру гораздо быстрее и надёжнее. В Москве Райниковы занимали пятикомнатную квартиру, где на стенах висели фотографии известных политических деятелей, артистов, спортсменов. С ними доводилось встречаться старшему поколению семейства. И Лёва не мог даже представить, что другие дети живут совсем не так.

Его день был расписан буквально по минутам. Несмотря на молодость, он уставал, постоянно находясь в жёстком корсете правил, по которым полагалось жить. Ни о каком футболе во дворе или компаниях в подворотне не могло быть и речи. Неподходящих друзей родители боялись, как огня, и сами выбрали Лёве товарища — чернявого живчика Артура Тураева.

Отец Артура, правда, неродной, делал блестящую карьеру сначала в районном, а потом уже и в городском советском аппарате. К тому же Альберт Говешев имел родственников в Венгрии, а, значит, считался настоящим европейцем, которому следовало подражать. Фамилия Альберта раньше звучала иначе, но постарались переделать на русскую — и вышло не очень удачно. Не только Артур, но и его младший братишка Арнольд, родной сын Говешева, были Тураевыми по матери.

Нора давно уже переехала в столицу из Казани, где принадлежала к местному бомонду. Её отец, оперный певец, стажировался в Италии, что приводило в восторг Лёвину маму. Сама Нора стала пианисткой, но по специальности работала недолго. После свадьбы с Альбертом Говешевым она навсегда стала только домохозяйкой, которой ни о чём, кроме благополучия семейства, думать не полагалось.

Эти два клана были будто созданы друг для друга. Только вот не было там дочерей; а, значит, невест для мальчиков приходилось искать на стороне. Правда, в определённом возрасте молодое поколение, как это часто бывает, взбунтовалось, заявив, что жениться станут, на ком сами захотят. И настоятельно попросили предков не совать носы в их дела.

Сначала Артур, а потом и Лёва благополучно потеряли невинность в летних весёлых походах, будучи ещё школьниками. К двадцати четырём годам каждый из них имел весьма солидный опыт непринуждённого общения с девушками. Те, в основном гонялись за Артуром, хотя и о Лёве не забывали. Родной отец Тураева к тому времени занял один из высших постов в новой России. И потому сын, пусть даже выросший в чужой семье, мгновенно стал лакомым кусочком и вожделенной добычей.

Пока Лёва жил в свободном союзе с Дашей Гавриловой из своей студенческой группы, Артур женился на соблазнённой им малолетке Марине Бревновой, и даже родил сына Амира. Того самого, что потом уехал с матерью в Европу и не пожелал ничего знать ни о своём отце Артуре, ни о бабушке Норе. Молодой папаша тогда не вылезал из загулов. Бывало, что за один вечер ублажал нескольких красоток, не особенно интересуясь их возрастом.

Ничему его не научила история, когда вдруг выяснилось, что хрупкой блондинке с сетью голубых жилок на висках, дочери депутата Верховного Совета Марине всего пятнадцать, и она беременна от Артура. Таким образом, если юноша не хочет прослыть совратителем малолетних, он должен жениться. Девочка аборт делать не хочет — это может повредить здоровью. Да и вообще грешно губить невинного младенца…

Лёва был свидетелем на свадьбе Артура, а после они поменялись местами. Так решили давно, и слово, как всегда, сдержали. Жених был свиреп, как пёс Цербер, и сквозь зубы клялся изменять Маринке со всем, что шевелится, минимум по пять раз на дню. Его отец на регистрацию, естественно, не прибыл, и Нора с Альбертом на протяжении всей церемонии сгорали от стыда.

С тех пор Артур только пил и дрался, причём серьёзно, до тяжёлых травм. И Лёва удивлялся, как человеческий организм может всё это выдерживать. Рождение сына, похоже, не произвело на молодого отца никакого впечатления. Они сразу были чужими, и только ради Норы Артур как-то проявлял родительские чувства.

В их окружении никто не строил иллюзий насчёт долговечности брака Тураевых. Нора считала деньки до тех пор, когда Марине исполнится восемнадцать, чтобы выбить из рук непрошенных сватьев все козыри. Но матери Артура не пришлось поспособствовать разводу — Марина сбежала сама, прихватив маленького сына. И уже из Германии заявила, что не желает иметь с этим подонком ничего общего. Сразу вспомнила и пьянки, и драки, и измены — как будто раньше ничего о них не знала.

Истинная причина выпирала, как яйца бульдога. Артур теперь не был «сынком», он стал сыном. Сыном человека, которого в ту пору могли даже расстрелять. И не отрёкся от него. Нора Мансуровна едва уговорила Артура сохранить её фамилию, а он хотел демонстративно вернуть отцовскую. За такую недальновидность молодой юрист мгновенно лишился места в сырьевом Министерстве, а после его уже не брали даже в занюханную контору на нищенский оклад. Ходатайства отчима тоже оставались неуслышанными — мэр не пожелал портить отношения с Президентом.

Нашёлся всего один человек, не пожелавший дудеть в общую дудку — судья из Химок Гавриил Степанович Старшинов. Он-то и пригрел у себя бывшего практиканта, вернув ему, пусть не нацело, веру в людей. С тех пор Артура как подменили — он ни разу не напился, не подрался, не валялся на ковре с несколькими шлюхами сразу. Повзрослевший, даже постаревший ещё до тридцати лет, он смотрел на всех глазами цвета горького чёрного кофе; и улыбка очень редко, совсем ненадолго трогала его сухие губы.

Но до тех пор в его жизни появилась Сибилла Силинг. На новогоднем дипломатическом приёме она сопровождала своего отца Харальда Юхансона. Тот на всю жизнь остался вдовцом Кармен-Кристины Вальдес, и других женщин для него не существовало. Сухопарый, голубоглазый, с редкими рыжеватыми волосами и выпирающей нижней челюстью, он ходил прямо, печатая шаг, и голову держал так, будто на ней была корона. Неизменные очки в золотой оправе и старинный фамильный перстень на руке дополняли полусказочный образ Харальда, внушали уважение к нему.

В его доме царил настоящий культ покойной Кармен. Она улыбалась с фотоснимков и портретов, её голос звучал из динамика магнитофона, а после всё это перекочевало в файлы компьютера. Говорить о Кармен Харальд мог часами — если, конечно, располагал временем. Он неплохо рисовал, и главными его моделями были жена с дочкой. Сибиллу отец обожал, хоть и обращался с ней подчёркнуто сдержанно. И она, частенько подтрунивая над «старичком», с трогательной заботой обихаживала его. Готовила, стирала, отстранив прислугу, лечила во время болезни; и на приёмах сопровождала, как верная жена. Надо сказать, из них получилась блестящая пара — несмотря на разницу в возрасте.

… Райников вздрогнул, заметив на обочине трассы гаишника с жезлом, в форме, и внешне ничем не примечательного. Но рядом не было ни пикета, ни даже машины ДПС. Райников закусил губу, весь подобрался, как перед прыжком в ледяную воду, понимая, что останавливаться нельзя. Он ничего не нарушил, а, значит, готовится провокация или нападение. Нужно гнать до первого же поста и только там остановиться, если сейчас этот амбал в салатной светоотражающей накидке взмахнёт жезлом.

Но амбал тормознул кого-то другого, и Райников, вытирая пот со лба, перевёл дух. Хорошо, что Сибилла не видит, — вот бы посмеялась! Она-то, кажется, ничего в жизни не боится. С ней бы посоветоваться после Артура; так неизвестно, когда вернётся. И уж точно скажет, что на хрен решать чужие проблемы, да ещё какие — бандитские!..

Тот приём был в стиле «самый формальный», и Марк Райников долго искал фрак для сына, так как в пиджаках туда не пускали. В конце концов, фрак, галстук-«бабочку» и чёрные лаковые туфли взяли напрокат. Любое дело требует тренировки, чтобы не пропали навыки, и потому отец старательно готовил сына к отъезду в Грецию. Он не упускал случая, чтобы проверить, усвоил ли Лёва тонкости поведения в высшем обществе. Кроме того, сына требовалось срочно женить — этого требовали условия командировки. Даша, конечно же, обрадовалась и занялась предсвадебными хлопотами.

Они подали заявление, и к моменту начала кремлёвского приёма до регистрации оставался месяц. Но всё Дашино счастье рухнуло в тот миг, когда на представительском «Вольво» с расчехлённым флагом Швеции пожаловал господин Юхансон в сопровождении дочери.

Сибилла появилась в зале, и тотчас рядом с ней потускнела позолота, померкло море огней, и весь громадный зал словно съёжился. Молодая женщина была в длинном платье голубого с изумрудным отливом бархата, и великолепном бриллиантовом колье. Но даже эти украшения не могли поспорить с её светящимся изнутри лицом, с похожими на звёзды глазами. Меха и перчатки до локтя были выдержаны в одной серебристой гамме. Вела себя Сибилла сдержанно и скромно, как всегда на людях, и будто бы стеснялась слишком уж откровенного декольте.

Сибилле не требовалось соблазнять мужчин голым телом и откровенно-призывными жестами. В её вежливо-равнодушном взгляде не было ничего от желания понравиться. Она стала бы главной здесь, появившись в монашеском одеянии или в рубище нищенки — такова была сила обаяния этой величественной Снежной Королевы, почтившей своим присутствием реальный мир. Но всё-таки под её персиковой кожей струилась живая кровь, и Льву Райникову захотелось дотронуться до её тёплого локтя над бархатной перчаткой.

На приёме собрались все мало-мальски значимые дипломаты. Присутствовали министр иностранных дел, дуайены, вновь прибывшие послы, секретари и атташе, и ещё масса разного народу со Смоленской площади и из посольств. Среди гостей было много кадровых дипломатов с огромным опытом работы. Многие благоволили к молодому перспективному коллеге, кое-кто из них даже посещал ту самую дачу в море цветущей сирени.

Один из аккредитованных в Москве финнов между прочим шепнул Райникову, что ослепительная блондинка в собольем палантине вовсе не жена Юхансона, а его дочь. Она — этнограф по образованию, занимается Азией и Африкой. Много времени проводит в командировках и имеет степень магистра. Кроме того, финн добавил, что женщины терпеть её не могут, потому что страшно завидуют красоте и шарму.

Отец зорко следил за Лёвой, и тот словно бы сдавал экзамен. Демонстрировал, что может вести себя безупречно на столь важном приёме, который почтил своим присутствием первый Президент России — тогда ещё крепкий и энергичный. Райников-младший, конечно, не удостоился высочайшей аудиенции, а вот Сибилла перебросилась с главой государства несколькими любезностями.

По-русски она говорила неплохо, но чувствовался акцент вроде прибалтийского, что придавало сказанным словам ещё большую прелесть. Сам Лёва Райников в тот вечер познакомился со многими коллегами из разных стран, а также с их жёнами. Ему пришлось продемонстрировать знание аж пяти европейских языков, включая греческий, и намотать по скользкому паркету парадного зала не один километр.

Отец всегда находился неподалёку, расточал комплименты дамам и вполголоса беседовал с мужчинами о чём-то серьёзном; в то же время от не упускал отпрыска из виду. Судя по выражению лица, папаша был доволен Лёвой. Но вскоре ему пришлось жестоко разочароваться в своём наследнике…

… Телефон доиграл скрипичную мелодию, и Лев поспешно включил связь. Звонила мать, которая, как он и думал, проглядела в темноту все глаза. Свинья он всё-таки, неблагодарная свинья! Отца уже нет, но хоть маму-то нужно поберечь, не болтаться ночами чёрт знает где!..

— Лёва, ты в Москве сейчас? — осведомилась Дора. Она сегодня виделась с сыном, и поэтому не поздоровалась.

— Почти в Москве. Скоро приеду — завтра рано вставать. Пять визитов осталось. Но на сегодня — шабаш! — бодро отрапортовал Райников.

Если даже сейчас их слушают, пусть теряются в догадках, у кого из многочисленных приятелей он оставил или потом оставит дискету. А мог ведь и дома, в Министерстве в сейф положить — почему нет? Поводим немного их за нос, а завтра видно будет.

— Лёва, я на твоём месте всё-таки девчонкам больше внимания уделила бы! Раз уж мать тебе не интересна, калоша старая, так хоть дочками займись! Я их накормила, когда из секций вернулись, и ещё несколько раз ужин подогревала!..

— Да еду, мам, еду, что ты, в самом деле! Я девчонкам ещё надоесть успею. Ну, всё, целую! Пока!

Райников давно уже обратил внимание на грузовую «Газель», которая шла за ним, будто привязанная, от Одинцова. Но как только он завершил разговор с Дорой и попробовал повнимательнее изучить «хвост», она юркнула в сторону Солнцева.

Опять показалось, трус ты чокнутый! И ведь, вроде, не слабак. Занимался горными лыжами, погружался с аквалангом, да и конный спорт предполагает кое-какие риски для здоровья и жизни. Хоть и в очках, а в обиду себя и своих дам не давал никогда. Не одного дебошира успокоил изящным восточным приёмом. А сейчас по-настоящему жутко, хотя вокруг пусто. Ну, мелькнёт несколько пар дальних фар — и снова темно. Будто нет рядом Москвы, и глухая тайга за окном — аж сердце стынет…

… Ещё на том шикарном приёме Лёва отметил, что Сибилла почти всё время стоит одна, если её отец куда-то отлучается. Похоже, Президент был единственным, кто обратился к красавице, тем самым отметив её, и лишь разозлил остальных. Дочь шведского дипломата существовала будто в вакууме. Когда она всё-таки осмеливалась приблизиться к очередной тёплой компании, люди тут же расходились. Сперва Лёва решил, что это ему просто показалось, или же у Сибиллы конфликт с кем-то из тех гостей. Но потом ситуация повторилась — раз, другой, третий.

Это было похоже на бойкот, которого Сибилла явно не ожидала — иначе просто проигнорировала бы приём. Кончилось тем, что на её прекрасных глазах показались слёзы, хотя сочные губы всё так же приветливо улыбались. Но улыбка не находила отклика, и оттого становилась жалкой, просящей.

Может быть, Лёва Райников в тот вечер ограничился бы только немым восхищением, чисто платоническим поклонением перед совершенством лица и тела этой женщины. Но поведение гостей возмутило его до крайности. Надев маску ледяной вежливости, он с закипающим раздражением осматривал поблёклых дам в драгоценностях и мехах, грузных и поджарых, но одинаково пожилых мужчин во фраках, белых «бабочках» и лакированных туфлях.

Сговорились они, что ли? Из-за чего можно так унижать человека, чуть ли не плевать ему в лицо? И ещё какого человека! Да без неё этот приём выглядел бы сборищем оживших восковых фигур из музея мадам Тюссо! Им бы поблагодарить Сибиллу за то, что украсила собой их унылые ряды! Так нет, действительно завидуют молодости и прелести, да и внимание Президента привлекла именно она — как же!..

Лучше всего у отца спросить — может, он в курсе? Интересно, что будет, если подойти к ней якобы совершенно случайно? Его же никто ни о чём не предупреждал, а улавливать намёки он не обязан. Конечно, у дипломата должен быть на лбу барометр, а на носу — флюгер. И работа его заключается как раз в том, чтобы наблюдать, делать выводы и действовать по обстоятельствам. Но сейчас Лёва ещё не находится при исполнении — он просто сопровождает отца.

Стараясь не привлекать к себе внимание, он заученным, слегка скользящим шагом приблизился к Сибилле. Та в полном одиночестве смаковала шампанское, прижимая локтем к боку расшитую жемчугом маленькую сумочку. Вблизи шведка показалась Лёве ещё привлекательнее, чем издали. Аромат пряных духов, влажный отсвет печальных глаз, волнующий грудной голос завершили дело — Лёва потерял дар речи и забыл не только выученные языки, но и русский.

Все собравшиеся, включая Райникова-старшего, демонстрировали Сибилле своё презрение. А Лёва, облизывая пересохшие губы, взирал на неё с обожанием. И безуспешно вспоминал, предполагает ли такой приём танцы. Недавно отпраздновали новый, девяносто третий год. И, значит, можно надеяться на что-то более интересное, чем постоянные переходы от одной компании к другой, когда то и дело рискуешь наскочить на официанта с подносом, уставленным бокалами.

— Вам так же скучно, как и мне? — спросила Сибилла, когда они представились друг другу и взяли себе по лёгкому коктейлю.

— Да. Признаться, я ожидал чего-то более увлекательного, — согласился Лёва, заметив, как умело и деликатно Сибилла взяла инициативу в свои руки. — Вы не знаете, будут ли сегодня танцы? Если да, то я счастлив буду пригласить вас хотя бы на первый. А лучше — на все сразу, потому что, кроме меня, вам здесь просто не с кем танцевать.

Райников, похоже, угодил Сибилле каждым своим словом, потому что грустные глаза её внезапно потеплели, а в зрачках вспыхнули золотистые точки. Она медленно раздвинула губы в улыбке, словно не веря своему счастью, и Лёва увидел изумительно ровные, белые зубы. На щеках Сибиллы заиграли глубокие ямочки.

Лёва смущённо, как невинный мальчик, потупил взор, и тут же вспотел под фраком и белой сорочкой. Огоньки бриллиантов на сильно открытой груди, то и дело меняющее цвет платье, узкий плетёный поясок на тонкой даже без корсета талии — всё это произвело на Лёву такое впечатление, что он захотел взять Сибиллу за руку и коснуться губами её щеки. Пока что только щеки… И обвить нетерпеливой рукой этот тонкий гибкий стан…

«Господи, какая пошлость!» — мелькнуло в голове и пропало. Лёва уже не видел ничего — ни испуганно-злого взгляда отца, ни брезгливо-высокомерных физиономий женщин, ни многозначительно-насмешливых гримас их мужей.

— Да, вы правы — развлекаться здесь не с кем.

Сибилла, словно невзначай, коснулась обнажённым плечом щеки по- щенячьи счастливого Лёвы.

— Я уже миллион раз пожалела, что пришла сюда. Давайте потанцуем в другом месте, если хотите. И не сегодня, а завтра. О'кей?

И Сибилла еле заметно подмигнула, сверкнув своим колье.

— В каком другом?

Лёва готов был идти на край света, но нужно будет что-то сказать отцу. Кроме того, у него есть невеста, с которой уже скоро свадьба… Вот уж некстати заварили всю эту кашу с регистрацией, но другого выхода не было. А теперь, возможно, и вовсе расстроится будущий брак, если они с Сибиллой встретятся где-нибудь в ресторане, при всём честном народе.

— На ваше усмотрение! — мило улыбнулась Сибилла. — Вы ведь знаете Москву лучше меня. Хороший ресторан с живой музыкой, танцполом, местной кухней и свободными номерами.

Последние слова Сибилла произнесла шёпотом, стрельнув голубыми искрами из-под длинных ресниц, и Лёва Райников окончательно потерял голову. В первые же минуты знакомства земная богиня намекает на интим — это ли не предел мечтаний?

Но тогда понятно, почему собравшиеся демонстрируют нежелание общаться с Сибиллой на равных. Похоже, что у неё репутация дамы полусвета, и приличная публика постоянно напоминает ей о столь непрезентабельном статусе. А Лёва видел только алмазные звёзды на мочках её маленьких ушей, как естественно вспыхивающие в золоте волос, умащенных маслом марокканского «железного дерева».

— Завтра… вы свободны? — хрипло спросил Лёва и подумал, что не мешает ещё чего-нибудь выпить.

Огромный, залитый ослепительным светом зал, натёртый до зеркального блеска паркет, зимний вечер за высокими окнами, перезвон кремлёвских курантов и долгий бой часов Спасской башни служили великолепными декорациями на сцене, где главные роли исполняли они с Сибиллой.

— После семи вечера?..

— О, да! — Сибилла, похоже, не любила долго кокетничать.

— Тогда приглашаю вас в ресторан отеля «Украина». Может быть, он и не самый лучший в Москве, но там мы сможем чувствовать себя спокойно.

Лёва знал, что в «высотку» на набережной Тараса Шевченко не завернут ни отец с друзьями, ни Даша Гаврилова со своей компанией, ни другие приличные господа юных и зрелых лет. Слишком уж тревожащие воображение слухи ходили по столице об этом отеле. Он был сплошь заселён кавказцами, которые никого не боялись и нагло, по-хозяйски приставали к любой появившейся там женщине.

Сибилла вряд ли была в курсе этого, и Лёва вовсе не хотел делиться ею с горячими джигитами. В целях безопасности следовало пригласить в их компанию Артура Тураева. Конечно, он явится без Марины, но это уже не важно. Главное, что в присутствии авторитетного среди тамошней молодёжи Артура никто не посмеет предъявлять права на Сибиллу. Правда, от близости белокурого чуда может загореться и сам Тураев, но Лёва для друга ничего не жалел. Пусть Сибилла сама решит, и если Артур ей понравится, вопросов не будет…

— «Украина»? В семь вечера? Это меня устраивает. Итак, распрощаемся ровно на сутки, и не будем провоцировать скандал. О'кей? — опять подмигнула Сибилла.

Она наклонила голову на бок, блеснув белыми зубками, и пошла навстречу своему чем-то озабоченному, раскрасневшемуся отцу. А Лев так и торчал, будто вкопанный, держа в руке пустой бокал, и воображал, какой шторм разразится сегодня дома. Если он встретится завтра с Сибиллой, то, вполне вероятно, загубит карьеру. Дашина семья тоже влиятельная, и уж там постараются проучить любвеобильного зятя по полной программе. Пока ещё есть время передумать, сославшись на неожиданно возникшую необходимость отъезда в командировку. Да что угодно можно наплести, не суть…

Но Лёва уже твёрдо знал, что не найдёт в себе сил отказаться от щедрого подарка судьбы. И завтра около семи вечера подрулит к высотному дому со шпилем, из окон которого открывается вид на «Белый Дом» — так теперь называли бывшее здание республиканского правительства, ставшее резиденцией парламента.

Очень престижная панорама, и потому в «Украине» не стыдно посидеть… и полежать… даже с дочерью шведского дипломата. А ведь она повидала на своём веку немало, и удивить её трудно. Он будет ждать, готовиться, не спать всю ночь. Нужно прихватить с собой стимуляторы — на тот случай, если от волнения покинет мужская сила.

Сибилла принадлежала к тому типу женщин, которым вовсе не обязательно быть красавицами. Даже имея посредственную внешность, такие счастливицы стоят в центре мира. Энергии земли, воды, огня и воздуха, всех четырёх стихий, переполняли Сибиллу, преображаясь в мощное поле притяжения. Ни внешность, ни деньги, ни возраст дамы не имели значения, когда мужчины попадали в это мощнейшее вихревое поле, парализующее волю и разум.

А Сибиллу природа одарила сверх всякой меры, прибавив к женскому обаянию ещё и красоту, и ум, и смелость, и рассудочность. Потому, вероятно, она не знала поражений. Не было такого мужика на всей Земле, который бы не попался в её сети. А Лёвке Райникову было тогда всего двадцать четыре, и он не так много ещё повидал в жизни…

Прошло всего два дня, и он, провожая тёмным январским утром «Сааб» Сибиллы около ступеней сталинской «высотки», уже точно знал, что свадьбы с Дарьей Гавриловой никогда не будет. Правда, в те дни он не мечтал о том, чтобы пойти по венец с Сибиллой Силинг; просто он хотел всегда быть свободным для неё.

Для их первого ужина Сибилла выбрала ярко-оранжевое платье-коктейль, похожее на язык пламени, и это пламя спалило его навеки. Даже теперь, спустя четырнадцать лет, перехватывало дыхание. И снова приходила мысль, что он, лев Райников, прожил жизнь не напрасно, раз сумел ухватить и удержать такую женщину…

Танцевала Сибилла превосходно, и в каждом её движении чувствовала прирождённая испанская грация. Рядом с ней меркли и молодые девчонки, и искушённые дамы. Она одна царила тем вечером в ресторане, и всем это казалось естественным.

Сибилла меняла партнёров — сначала танцевала с Лёвой, потом — с Артуром, потом — с кем-то ещё, и как будто не знала усталости. На её груди сверкало узкое, похожее на змейку колье из жёлтых бриллиантов, а разрез платья открывал в танце стройные длинные ноги. Безупречная сухощавая фигура, модельный рост, смуглые щёки с естественным румянцем, пронзительные светлые глаза под угольно-чёрными бровями — всё это смешалось перед восхищённым взором Лёвы Райникова. А потом рассыпалось, как фейерверк, — во всю ширину неба…

Но даже не красота оказалась главным аргументом для Лёвы, а живое умное лицо, молниеносная реакция, разящие наповал реплики, потрясающая эрудиция по широкому спектру проблем. Райников знал, что больше никогда и нигде не встретит такую женщину, и удивлялся, как мог столько времени трахаться с Дашей Гавриловой — смазливой, но самой обычной, как тесто без соли и сахара. И не только трахаться, а даже планировать общих детей, иметь намерение вручить ей свою судьбу на долгие годы!..

В тот вечер Артур не скрывал своих планов относительно Сибиллы, но Лёва парил где-то в облаках над Москвой, с жалостью озирая серый тоскливый город. Золочёный каблучок сирены прочно вонзился в его размякшее от страсти сердце. Теперь эта женщина могла делать с ним всё, что угодно, ни в чём не встречая отказа.

Именно такой муж был нужен «даме плаща и кинжала», и потому она, не теряя времени, взялась за дело. Парня до нужной кондиции довела, теперь следовало нейтрализовать его семью, а также родственников опостылевшей невесты. Но без мужчины дама слаба, и Сибилле потребовалась помощь рыцаря, каковым явил себя Артур Тураев. Они быстро столковались, вместе принимая душ после бурной ночи, в том же самом отеле «Украина».

Начинать следовало с Даши, которая вовсе не собиралась уступать любимого шведской шлюхе. Артур же имел свой интерес. Ему хотелось почаще встречаться с Сибиллой вот так, в дружеской компании. Блудливый женатик боялся, что желанная блондинка упорхнёт с новым кавалером, получив поворот от Лёвкиных ворот. Артур решил пока делить вакханку с другом, а там, чем чёрт не шутит, вдруг да удастся развестись с Маринкой? Не век же с ней пыхтеть!..

Артур и придумал тот жестокий, но очень действенный трюк. Лёвкину свадьбу отменять не стали, чтобы не нервировать раньше времени его родителей. Бремя ответственности за разрыв предполагалось взвалить на осточертевшую невесту, которая никак не желала уходить по-доброму. Лёвка должен был оставаться чистым перед семьёй и начальством, но в то же самое время избавиться от ненужного брака.

Ближе к середине февраля молодые готовились навестить «Грибоедовский» дворец. Несчастный Лёвка старался не думать о будущем, во всём положившись на друга. И друг его не подвёл.

В день свадьбы все собрались у Райниковых. Будущая Лёвкина тёща, властная дама с грудью-печью и зычным голосом, принялась распоряжаться у сватов, как в собственной вотчине. Она пожаловала к оторопевшим родителям жениха в длинном салопе с фигурным подолом, сшитом из норки сорта «голубой сапфир», к которому очень шли серьги с бриллиантами и эмалью небесного цвета. Полный палец украшало кольцо в стиле ар-деко, а на бархатном лиловом платье сияла внушительная брошь, само собой, сплошь алмазная.

Сверкая всем этим великолепием и наслаждаясь произведённым впечатлением, мадам Гаврилова уже в который раз проверяла, всё ли готово для торжественного выезда. Семиметровый «Кадиллак» должен был вот-вот подъехать к парадному в сопровождении других иномарок. Дарья в белом переливающемся платье с кринолином и волочившейся по коврам фате, шелестела вплетёнными в причёску цветами, то и дело меняла украшения, вертелась перед огромным зеркалом. И вдруг она выбежала в гостиную, двумя пальчиками подобрав подол.

— Ма-а-ама! Лёвчик букет забыл привезти! Ну, ты же обещал!

— Что?.. Я обещал? — Райников, ослепший и оглохший от горя, чувствовал себя приговорённым к смертной казни.

И уже не был уверен, что друг сможет его в последний момент освободить. Лёва видел перед собой эшафот — ковёр во Дворце бракосочетаний. И палача с трёхцветной лентой через плечо — ту самую заведующую, что будет их регистрировать. Вроде бы Артур действительно говорил, что Лёвка взял на себя доставку букета, но за ним ни в коем случае не ездил. Несчастный жених выполнил распоряжение, не понимая, зачем всё это нужно. И теперь он стоял перед разгневанной тёщей, опустив голову, как провинившийся первоклассник перед строгой училкой.

— Я… Я закрутился вчера вечером… Меня в Министерство срочно вызвали. Но я мигом, сейчас! Ещё время есть!

— Ну и болван же ты, сынок! — Тёща ударила Лёвку словами, как обухом по голове. — Вот, значит, с чего ваша семейная жизнь начинается! Господи, помилуй! А потом, когда папочки рядом не будет, сам и шнурки, небось, не завяжешь? Если бы мы твоим слово не дали, я первая выступила бы против свадьбы, честное слово! Дарья, ну что ты в нём нашла? Это же кисель, а не человек! Его же дор сих пор с ложки кормить надо. Пусти его сейчас за букетом, он вообще потеряется…

— Я в момент слетаю! — подскочил Артур Тураев — свежий, гладко выбритый, в смокинге с чёрной «бабочкой» у ворота. — Езжайте, а я букет прямо во дворец доставлю. Кстати, мы вместе его и заказывали, дорогу я знаю. Не нужно только нервничать по пустякам, Нина Ивановна! В такой-то день! Ещё столько предстоит, а у вас уже давление повышено! Езжайте, а я мигом! Кину Даше букет прямо у двери, вот увидите…

— Ну ладно, — проворчала Нина Ивановна. Она не очень-то доверяла Артуру и в то же время понимала, что другого выхода нет. Вряд ли лучше него кто-нибудь из собравшихся управится, тем более времени в обрез.

Тураев на лифте съехал вниз, во дворе открыл свой новенький «Гелендваген». И, обдав прохожих веером снежно-соляных брызг, вылетел за шлагбаум. Но Лёва ещё не знал, что задумал друг, и считал себя уже окольцованным. Неужели Артур хочет опоздать, оставить Дарью без букета, и таким образом сорвать свадьбу? Не похоже на него, не такой наивняк. Букет и во Дворце купить можно, там салон недалеко. А то, бывает, тётки прямо у дверей торгуют. Похоже, ничего умнее Артур не придумал, и придётся забыть о прекрасной Сибилле.

Она почему-то не хотела, чтобы Лёва женился на Даше. Значит, сама имеет на него виды — без вопросов. Но если сегодня церемония состоится, Сибилла долго ждать не станет. Тот же Артур её запросто уведёт. Наверное, потому затеял эту байду с букетом. Вроде, и помогал, но, извините, не вышло!

Огромный свёрток в упаковочной бумаге, как Артур и обещал, прямо у дверей Дворца полетел Даше в руки. Нина Ивановна погнала брачующихся вверх по лестнице, чтобы они успели отдышаться и привести себя в порядок. Сама она, устроившись в кресле напротив входа в зал, принялась разворачивать слишком уж большой свёрток, надрывно проклиная дурака-зятя и его черномазого приятеля, которые не сумели выбрать нормальный свадебный букет из флёр д'оранжа и мелких розочек.

Лёвка, который шёл из туалетной комнаты, как бычок на заклание, вдруг услышал истошный вопль Нины Ивановны и бросился вперёд. Она голосила так, что сбежались другие пары, их родственники и сотрудники дворца. Дашин важный, грузный отец, растерянно хлопая глазами, поддерживал в кресле рыдающую жену, которая вместо свадебного букета только что извлекла из упаковки похоронный венок с чёрно-золотым бантом. Собравшиеся издали на диво слаженный стон, а после сделалось так тихо, что звучащий за дверью марш Мендельсона показался очень уж громким и совершенно неуместным.

— А-а-а-а-а! Забирай, придурок!

Нина Ивановна отшвырнула от себя венок, словно ядовитую змею. Артур легко его поймал, повесил себе на локоть и подмигнул оторопевшему Лёвке.

— Ну, хватит! Достаточно! Да чтобы я после этого хоть на секунду здесь осталась! Дарья, поехали домой! Другого найдёшь! И выйдешь замуж по-людски. Платье твоё не зависится, небось!..

— Ну, мама… — попробовала возразить дочь, за что получила увесистую затрещину.

Собравшийся народ бурно обсуждал происшествие. Одна пара едва не пропустила свою очередь, увлечённая вспыхнувшим скандалом. Родители Лёвы наперебой пытались убедить сватью, что, скорее всего, флористы просто перепутали заказы, и можно будет потом отсудить компенсацию.

— Примета плохая — не будет счастья, — перешёптывались вокруг, а для Льва Райникова эти слова звучали золотой симфонией. Он понял всё и еле сдерживался, чтобы прилюдно не пожать Артуру руку.

Даша рыдала, прикрыв ладонью щёку, и сквозь слёзы выкрикивала, что во всём виновата именно мать. Она слишком сильно обижала Лёву, считая его низшим по рангу, а он тоже не деревянный.

— Да плевать мне, случайно или нарочно! — вопила Нина Ивановна, не слушая никаких уговоров. К ней даже вышла заведующая, но всё это не помогло. — Да чтобы после такого знамения под венец идти?! Спасибо, Боженька, спасибо, всемилостивый! Вразумил нас, грешных! Короче, отбой! — Нина Ивановна схватила Дарью за локоть и потащила к выходу. — Не бойтесь, сама всё отменю и утрясу! Заплачу даже за такое счастье… Чтобы вас больше никогда не видеть! И уж, будьте покойны, все люди узнают, как вы доченьку мою одарили, чего пожелали ей, голубушке… Да будьте вы прокляты вместе с вашим недоноском! Получите то, что нам сулили!

Нина Ивановна тогда ещё не решалась оскорблять лично Артура, хотя на языке у неё вертелись разные обидные слова типа «чурка», «ишак» и «урюк». И от невозможности высказаться по полной программе в сей тяжкий миг она осатанела до пены на губах. Лёва, наблюдая это, с ужасом подумал, что венок может потребоваться самой Нине Ивановне, и тогда они с Артуром станут убийцами.

— Венок я забираю, — шепнул Тураев другу. — У меня как раз приятель доширялся — сейчас еду хоронить. Ты прикинь, какая разница получилась. Потом сочтёмся.

— Я вижу, жених не сильно расстроился, — заметил Марк Райников. — Что же ты раньше не отказался в этот брак вступать? Не поехал бы в Грецию? Да! Страна НАТО — мало ли что? Но разве в других подразделениях места для тебя не нашлось бы? Только в расходы ненужные да в скандалы вогнал обе семьи…

— Похоже, этой свадьбы не хотел никто, — согласился с несостоявшимся сватом Сергей Сергеевич Гаврилов. — Кроме, может быть, Дарьи. Да и то только потому, что она молодая и глупая. Помимо вашего Лёвы она и мужиков-то не знала. Не с кем сравнивать было — только и всего. Давайте, раз уж так вышло, разойдёмся миром и позабудем всё, не то погрязнем в упрёках и сварах…

— А я, Серёженька, не хочу забывать! — взвилась до потолка Нина Ивановна. — Осрамили нас на всю Москву, а ты позор забыть хочешь? Да на тебя теперь в любом приличном доме станут пальцами показывать, в каждом салоне кости перемоют. Дочерью твоей побрезговали, а ты давай, подставляй левую щёку! Пускай ещё врежут! Я всё не верила, что про него, — Нина указала на Лёву длинным алым ногтем, — болтают. Не по рылу ему, казалось. А теперь вижу — правду народ говорит. Пока мы, высунув языки, к свадьбе готовились, ваш Лёвушка с гулящими девками по ресторанам таскался. Молчи! — заорала Нина Ивановна на Райникова-младшего, который, вспыхнув и сжав кулаки, шагнул к ней. Он намеревался если не ударить зарвавшуюся хамку, то уж точно оскорбить. — Заткни хлебальник, гад, или я сейчас при всех её имя назову и расскажу, чем эта особа занимается в Москве! И не только в Москве, между прочим! А отец-то у неё приличный — говорят, потомок короля Карла, который в Полтаве с Петром воевал. А воспитал… — Нина Ивановна безнадёжно махнула рукой. — Сергей, Даша, пойдёмте отсюда. Пускай венок этот себе на погребение забирают. Их придурок обязательно плохо кончит, если останется с той шпионкой. Ему этот знак был, не нам. У нас совесть чистая. Не реви!

Нина бесцеремонно, как в детстве, вытерла дочери нос. Дарья надрывно рыдала.

— Нужны тебе объедки посте потаскух всяких? Да мы тебе иностранца найдём, хочешь? У меня на примете есть один. Он, правда, португалец, но ничего, всё ж таки Европа! Или вот ещё один — украинец, но давно осел в Канаде…

А Лёва Райников тогда, похоже, и впрямь сошёл с ума. Не заезжая домой, прямо из дворца, в свадебном костюме, он заехал в салон и купил большую корзину с дорогой композицией из белых роз, резеды и какой-то длинной острой травы. Потом поймал такси, поставил корзину на заднее сидение и отправился к Сибилле — в ту самую квартиру на Тверской, где они потом подолгу жили вместе. Поднялся в лифте, прижимая к себе корзину, робко подошёл к двери, похожей на плитку шоколада.

Отворила ему экономка Амалия, которую Юхансон возил с собой по всему миру. И, похоже, жил с ней безо всяких для себя обязательств. Амалия уже знала Лёву Райникова и поэтому, увидев его, заученно улыбнулась.

— Добрый день! Фру Сибилла сейчас принимает ванну. Она освободится примерно через полчаса. Можете подождать её здесь или приехать попозже. В цветах есть ваша визитка?

— Нет. Я подожду. — Лёва действительно не предполагал, что сделает через минуту.

Амалия ушла, плотно прикрыв двери и оставив нарядного Лёву с его корзиной. Он немного побродил по просторной гостиной с окном-фонарём. Понаблюдал, как по улице метёт февральская вьюга вдоль Тверской, а потом вдруг удивился — неужели свадьбы не будет?.. Ситуация разрешилась неожиданно легко, хотя сам он до такого никогда не додумался бы. Это проделки именно Тураева, который, кроме всего прочего, болезненно воспринимал такие вот вынужденные браки.

Всеми силами своей страстной души Артур ненавидел родителей, желающих любой ценой выдать замуж дочерей. «Хоть бы подумали, как потом их чадо будет жить дальше! — негодовал он, горячо жестикулируя и сверкая налитыми кровью глазами. — Ведь будет всё время рядом с человеком, который терпеть её не может!..»

Вспомнив эти слова друга, Лёва вскочил, как ужаленный. Он почему-то решил, что нужно поторопиться. Иначе сроки затянутся, Сибилла уедет из Москвы, а после Артур разведётся с Мариной и вступит в борьбу с ним. Правда, Амиру нет и года, брак вряд ли расторгнут в ближайшее время, но решающий шаг всё равно надо сделать сегодня. Тогда, по крайней мере, он будет знать о реакции Сибиллы на своё предложение, смысл которого понятен всем мужчинам и женщинам без всяких пояснений.

Он знал, где помещается ванная, потому что сам несколько раз принимал там душ по утрам. Сибилла предлагала тогда освежиться вместе, но Лёва почему-то постеснялся, а теперь ругал себя за это. Надо быть раскованнее, смелее, проявлять побольше изобретательности в сексе, чтобы любимая не заскучала, как тогда, на приёме.

Сибилла никогда не запирала дверь в ванную — после давней травмы головы врачи запретили ей делать это. Помощь, в случае чего, должна была прийти как можно скорее. Не изменила она этой привычке и сегодня. Когда Лёва, в свадебном костюме, с бутоньеркой в петлице и корзиной цветов в руках толкнул плечом дверь, Сибилла как раз придирчиво разглядывала изящно вскинутую вверх ногу. В руке у неё Лёва заметил дамскую бритву, и удивился тому, что вода в ванне белая.

— О-о, Бог мой!

Сибилла радостно округлила прозрачные глаза. Её лицо было покрыто мельчайшими росинками пота, и Лёва захотелось поцеловать каждую капельку. Без макияжа Сибилла показалась ему ещё более очаровательной, бесхитростной, даже беззащитной. Она быстро спрятала бритву в складках непромокаемой шторы и опустилась поглубже под воду — не столько от стыда, сколько от желания пококетничать.

— Ты откуда такой пышный? Вроде бы собирался жениться?

— Да, я с собственной свадьбы.

Лёва почувствовал себя смешным и жалким в запотевших очках, с мокрым лицом и съехавшей на бок «бабочкой».

— Поздравляю! — немного нараспев произнесла Сибилла, и Лёва с радостным трепетом отметил, что в глазах её мелькнула тень. — Пришёл попрощаться? Мы могли бы встретиться и попозже, малыш…

— Для этого — да. Но я приехал за другим.

Райников поискал, куда бы поставить корзинку. Сцена, конечно, получилась дурацкая, но любовь даже солидных людей делала безумными.

— Зачем же? — с самым искренним интересом спросила Сибилла и даже приподнялась из белой воды. «Она разнежилась в ванне и не управилась бы за полчаса, — отметил Райников. — Я правильно сделал, что поторопился…»

— Я хочу, чтобы не состоявшаяся сегодня свадьба стала нашей с тобой, Сибилла. Получился скандал, который, похоже, разрядил обстановку. Жаль только Дашу, которая действительно любит меня. Но именно поэтому я не хочу портить ей жизнь, не хочу притворяться. Она ещё молода, её отец занимает высокую должность, так что в женихах недостатка не будет. Надо было нам расписаться пораньше, но чего уж теперь?..

— Ты делаешь мне предложение? — улыбнулась Сибилла совсем по-детски, словно на Рождество обнаружила в повешенном у двери носке желанный подарок. — Неужели из-за меня расстроилась твоя свадьба? Ты говорил, что не женатых не выпускают для работы в Грецию. Значит, ты и выгодного назначения лишился? И тоже по моей милости? Не много ли почёта для скромной вдовы байкера?

Сибилла приподнялась в ванне, дав Лёве возможность полюбоваться белыми жемчужинами воды на своей смуглой коже. Райников зажмурился, изнемогая от желания поймать губами её сосок, похожий на бутон кремовой розы.

— Для тебя не может быть много почёта, любимая!

Лёва, неожиданно для себя, встал на колени, на мозаичный влажный пол. Потом схватил тонкую руку Сибиллы и сжал её так, что хрустнули пальцы.

— Только не мучай меня, не тяни! Скажи сразу — да или нет. Иначе я сойду с ума, терзаясь, разрываясь надвое! Я понимаю, ты не любишь меня, не можешь любить… Я не достоин тебя, но всё же смею надеяться… Только не молчи! Не проси времени на раздумья! Ты ведь принимаешь решения мгновенно, ни с кем не советуясь. И ты уже сейчас знаешь, что сказать. Так ответь, Сибилла! И я или уйду навсегда, или навсегда же у тебя останусь. Ведь ты свободна. После гибели мужа ни с кем больше не стояла у алтаря. Я окрещусь, мы обвенчаемся по лютеранскому обряду. Я сделаю всё, что ты пожелаешь, и в этом пойду против воли родителей. Мне уже двадцать четыре, и я вправе выбирать себе жену. А карьера? Ничего, не пропаду в этом мире. Особенно если рядом будешь ты!

— Да, я действительно уже всё решила, — так же нараспев, с пикантным акцентом, промолвила Сибилла. И Райников впервые удивился, что она так хорошо знает русский. — Ты многого обо мне не слышал, милый, и сейчас я не настроена исповедоваться. Подумай и скажи, примешь ли ты меня любую, отверженную и опозоренную, нищую и больную? А ведь я каждую минуту рискую потерять молодость и красоту, здоровье и жизнь. Я лучше других знаю, как зыбко всё в этом мире, как короток путь с вершины в пропасть. И если ты поклянёшься мне на крови, что не оставишь меня никогда, даже узнав обо мне самое постыдное, самое страшное, если готов разделить мою вину — тогда я согласна! Но предупреждаю тебя сразу же — подумай хорошенько! Разве нужна тебе жена со столь скверной репутацией? Сейчас ты возбуждён, по потом это пройдёт. И ты ужаснёшься, сообразив, что натворил под горячую руку!

— Нет, нет, Сибилла! Я готов сейчас же поклясться кровью! — У Райникова перехватило дыхание от этих грозных, величественных слов. — Что бы с тобой ни случилось… я не оставлю тебя. Я не стану слушать никаких порочащих тебя сведений, вне зависимости от того, ложь это или правда. Я готов узнать про тебя всё, что угодно, и сразу же забыть. Потому что всё на свете условно, а истинна только любовь! Если у тебя нет другого мужчины, с которым бы ты хотела пойти под венец, то я здесь и сейчас сжигаю за собой мосты. Я немедленно поклянусь!..

— С этим успеется. — Сибилла, обняв мокрой рукой шею Лёвы, легонько коснулась губами его лба. — Да у тебя жар! Ты бредишь! Я не желаю пользоваться твоим болезненным состоянием и вырывать клятву. Нет, я не отказываю тебе, ни в коем случае! Я просто хочу, чтобы ты вспомнил о родителях, о матери в первую очередь. О, как мне всю жизнь не хватало мамы, если бы ты знал! И я завидовала всем, кто мог обнять свою мать, поцеловать её, поговорить с ней, спросить совета. Не обижай свою маму, малыш. Я уверена, что она будет против. А отец — тем более. Они могут отринуть тебя, и я буду мучиться вечно!

— Я постараюсь им всё объяснить.

Райников так и стоял на коленях. Вода в ванне совсем остыла, но Сибилла не чувствовала холода.

— Они должны принять выбор сына ради его же счастья. Если я ошибся — отвечу сам, и буду судить себя жестоко. Но обращаться со мной, как с вещью, как с комнатной собачкой не позволю. Я их единственный сын, и вряд ли родители отрекутся от меня. Возможно лишь временное охлаждение, пока они не привыкнут, не смирятся с неизбежным. А, главное, они очень хотят внуков, — возбуждённо зашептал Райников. — Если у нас родятся дети, старики всё простят!

— Я тоже очень хочу детей, — призналась Сибилла, и мечтательная светлая улыбка скользнула по её губам.

Скользнула и пропала, но Райников всё же успел заметить, как вспыхнули материнской нежностью огромные глаза цвета персидской бирюзы.

— Но не знаю, как вести себя в семье. Всю жизнь меня воспитывали няни и гувернантки. Амалия заботится обо мне, как может. Но всё же это — не семья!

— Так давай создадим эту семью! Построим от фундамента по кирпичику! — радостно заорал Лёва. — Я понимаю, что это непросто. И даже наш с тобой брак потребует согласования в инстанциях, долгого ожидания. Но мы ведь пройдём через это, любовь моя?

— Пройдём! — как эхо откликнулась Сибилла. — Если ты не остынешь, когда выспишься, не возьмёшь свои клятвы назад, то пройдём. За своё счастье я привыкла бороться. Тогда, при мотоциклетной аварии, у меня случился выкидыш, и больше никаких шансов не было. Я предупреждаю, что внуки могут и не родиться сразу. А вдруг я вообще никогда не смогу забеременеть? Это ведь тоже возможно. И ты не должен упрекать меня в этом. Теперь ты всё знаешь!

Сибилла легко встала, обдав Райникова брызгами белой воды, не глядя, сорвала с серебристого крючка купальный халат. Лёва смотрел на неё сквозь запотевшие очки и видел силуэт мраморной статуи, который вдруг пропал под махровой тканью.

— Почти всё… Но это неважно. Сейчас тебе кажется, что я зря тяну время. Но после ты поймёшь, что должен был всё тщательно обдумать. Мы ещё не поклялись кровью, и потому обратная дорога для тебя открыта. Я вовсе не тот ангел, которого ты вообразил себе. Я могу быть чёрствой, равнодушной, жестокой. Я потребую от тебя таких жертв, на которые не каждый мужчина решится, как бы он ни любил. А пока нам нужно просто выпить, чтобы поддержать силы.

Сибилла нажала на кнопку у бортика ванны, и почти сразу же послышались торопливые шаги. Амалия приоткрыла дверь и тихо обомлела, увидев в ванной Райникова. Сибилла, в купальном халате, с капюшоном на мокрых волосах, нюхала розы, прижимая корзину к груди. Заметив гримасу на лице экономки, она расхохоталась, как напроказившая девчонка.

— Амалия, принесите нам вина! Допустим, красного сухого французского… И поставьте эту корзину в мою спальню. Не удивляйтесь тому, что увидели. Ведь супругам не зазорно вместе находиться в ванной…

— Супругам? — прошептала Амалия, не веря своим ушам.

— Да, господин Райников только что сделал мне предложение, и я приняла его. Мы хотим скрепить наш будущий союз сейчас же. Очень прошу вас пока ничего не говорить папе. Я объявлю ему сама, когда сочту нужным.

— О да, фру Сибилла, я очень рада за вас и вашего избранника!

По тону Амалии Райников понял, что на самом деле никакой радости она не испытывает. Экономка унесла корзину, и Сибилла проводила её задумчивым взглядом. Райников тупо смотрел на пустую ванну. Вода давно ушла, оставив на стенках налёт, похожий на остатки жидкого творога или кефира.

— Что ты добавляешь в воду? — Лёва протёр полотенцем очки, обнял Сибиллу сзади и поцеловал во влажную длинную шею.

— Ах, ты же не знаешь! Это — знаменитая «ванна Клеопатры», с молоком. Разумеется, молока там не так много — всего два стакана сухого. Ну, и другие добавки, которые придают воде жемчужный оттенок…

Амалия вернулась с бутылкой «Шато Бель-Эр» на подносе; рядом нежно позванивали два бокала. Не говоря ни слова, пожилая женщина поставила поднос на мраморный столик и вышла в коридор. Райникову показалось, что Амалия то ли тяжело вздохнула, то ли всхлипнула.

— Тебе ещё нужно время на раздумья? — вдруг тихо, но твёрдо спросила Сибилла.

Её зрачки сверкнули у глаз Райникова, и ему впервые стало страшно. Но отступать он не хотел, чтобы потом не презирать самого себя до конца жизни. Скорее всего, Сибилла просто испытывала его, чтобы проверить чувства. Хотела показать, что может быть властной, крутой, неуступчивой, дабы потом муж не упрекал её в притворстве.

— Нет, не нужно. Я всё решил. Женюсь только на тебе!

— И на опозоренной? И на бесплодной?

Глаза Сибиллы поймали его взгляд и не отпускали. Зрачки колдуньи фосфорицировали даже не свету.

— На любой. Я тебе всё заранее прощаю. И то, что было…

— И то, что будет! — прервала Сибилла. — Я не обещаю хранить тебе верность. Ещё есть время дать задний ход, если ты ревнив. Гарантирую одно — рожать, если получится, буду только от тебя.

— Согласен! Согласен на всё, только стань моей!

— Тогда разлей вино! — приказала Сибилла.

Пока Райников дрожащими от волнения и радости руками наполнял бокалы, Сибилла открыла один из шкафчиков, достала длинную опасную бритву. — Это старая, папина. Смотри сюда!

И Сибилла, задрав рукав халата, полоснула бритвой по запястью Потрясённый Райников всё же успел заметить на коже своей избранницы несколько тонких шрамов. Получается, она клялась таким образом не впервые.

Тёмная, как вино, вишнёвая кровь стекла сначала в один бокал, потом — в другой. Сибилла наскоро перемотала полотенцем руку, выжидательно глядя на Лёву. Тот поспешно стащил в себя смокинг, рубашку и «бабочку», остался только в майке. Протянул руку и внутренне сжался, ожидая острой боли. Но Сибилла сумела так ловко и быстро вскрыла вену, что Лёва почти ничего не ощутил. Его кровь вытекала быстрее, чем у Сибиллы, и казалась более светлой.

Когда Сибилла перевязала ему руку и легонько встряхнула бокалы, Райников почувствовал себя невесомым. Голова кружилась, а ног словно не было. Невеста, не говоря ни слова, протянула ему бокал. Райников с трудом обхватил пальцами гранёную горячую ножку, припал губами к краю.

Он повторял за Сибиллой какие-то слова, плохо понимая, что они означают. Для него перестало существовать прошлое, в котором не было Сибиллы. Он как бы заново родился сейчас, и каждый глоток колдовского вина из этого бокала превращал его в другого человека, пусть внешне очень похожего на прежнего. Теперь Лёва готов был принять от необыкновенной женщины всё, даже смерть, и в душе радовался этому…

А потом были долгие томительные месяцы ожидания, поездки по свадебным салонам нескольких городов мира. Там Сибилле купили два платья — белое в греческом стиле и голубое, из итальянского шёлка. На понедельник, четвёртое октября, назначили долгожданную церемонию, которую Лёва не захотел перенести даже в связи с боевыми действиями в столице.

И под бомбёжкой он готов был сочетаться со своей королевой, потратив на это последние минуты жизни. Единственное, что им пришлось переменить, — место проведения банкета. По центру Москвы носились бэтээры и военные грузовики, на Пресне и Новом Арбате то и дело щёлкали выстрелы. А после над Москвой-рекой столбом поднялся чёрный дым. И жутко было представлять, как выглядит из окон отеля «Украина» беломраморное здание Парламента, ставшее символом их запретной, но сладкой любви.

Танки прямой наводкой били по Дому, звенели разбитые стёкла, кричали люди — кто радостно, кто испуганно. И першило в горле от едкого дыма, расползающегося по всему центру.

И уж совсем невероятным казалось то, что приказ стрелять по своим отдал тот самый Президент, который любезничал с Сибиллой на новогоднем приёме. Очень милый, улыбчивый, простецкий дядька, который так возмущался из-за зверств большевиков в давние времена! Впрочем, ранее это ему совсем не мешало быть первым секретарём обкома КПСС…

По улице носились «скорые» с включёнными маячками и ойкающими сигналами. Их свадебный белый «Кадиллак» еле продвигался в потоке совсем не праздничного транспорта. То и дело приходилось предъявлять военным и ментам документы, и в результате Райников предложил перенести банкет в Царицыно. Разумеется, никто из гостей не возражал.

Его свидетелем был Артур Тураев, сегодня хмурый и молчаливый. Услышав про Царицыно, он не разжал губ — только кивнул головой. Таким и запомнил его Райников — в небесного цвета костюме, с триколорной лентой через плечо. И в страшном сне не приснилось бы тающему от сладкой неги новобрачному, что со своим дорогим другом он встретится только через тринадцать с лишним лет. Что постарается забыть о нём, внезапно впавшем в немилость.

Не вспоминал он и о Даше Гавриловой, оказавшейся после всего в психиатрической больнице — её застали на кладбище во время раскопки свежей могилы. Кости ей были нужны для «заговора на погибель», но добыть их не удалось. Не для того Лёва семь месяцев ждал этого дня, выбирая ресторан, меню, наряды и цветы, чтобы скомкать торжество из-за разборок в верхах, пусть даже туда оказался втянутым Артур, и очень многие другие люди тоже…

Они ехали из Дворца, а навстречу им по тротуару Садового бежал взвод солдат, почему-то в противогазах. И Лёва, наряженный в серый смокинг с муаровыми отворотами, расхохотался, заметив этих несчастных «слоников». Ему казалось, что в этот солнечный осенний день всё живое должно радовать, забавлять, смешить, потому что он наконец-то стал законным мужем своей богини. Но гости вели себя неестественно. Веселье получилось натужное, фальшивое. И все разговоры вертелись вокруг кошмара, творившегося в центре города, а о молодых как-то сразу позабыли.

Над блюдами русской царской кухни, над бутылками изысканных вин, над бесчисленными вазами с цветами словно стелился тот самый дым с излучины Москвы-реки. И Райникову казалось, что в банкетном зале воняет гарью, и где-то среди полыхающих осенней листвой деревьев стреляют танки, хотя на самом деле они давно уже смолкли.

Разрешение на брак они получили сравнительно быстро — возможно, повлияла справка о беременности будущей фру Райникофф. Лёве хотелось на радостях обнять и расцеловать каждого встречного, кричать во всё горло о том, что в апреле он станет отцом. Но ситуация не располагала к беззаботному хохоту, и это Лёву сильно раздражало. Чтобы отвлечься, он рассматривал своё обручальное кольцо — платиновое, с алмазной нарезкой, на внутренней стороне которого было выгравировано имя Сибиллы.

Он боялся, что жена расстроится из-за внезапно возникших сложностей, сочтёт происходящее дурным предзнаменованием — гораздо хуже того венка. И потому то и дело наклонялся к ней, спрашивал, не хочет ли дорогая выпить лимонаду, прогуляться, подышать свежим воздухом.

Они ушли из-за стола и долго бродили вдвоём, взявшись за руки, по аллеям осеннего парка. Солнце, заходя, посылало им свои длинные, остывающие лучи. Гигантские тени скользили рядом по траве, по песку и камешкам садовых дорожек.

А когда они вернулись в ресторан, то узнали, что Артур Тураев уехал, не попрощавшись, и оставил на своём стуле трёхцветную ленту. Дальняя родственница и свидетельница со стороны Сибиллы Мина, ни шиша не понимавшая по-русски, безуспешно пыталась понять, что происходит в российской столице. Она боялась возвращаться на Тверскую, где остановилась по прилёте из Стокгольма, и хотела перебазироваться куда-нибудь на окраину.

На Мине тоже была надета свидетельская лента. Гостья с интересом изучала обшитую золотистой каймой бело-сине-красную полоску ткани; а после начала фотографировать всех подряд в самых нелепых и забавных позах. Когда появлялись наиболее удачные кадры, Мина начинала хлопать в ладоши и кричать что-то Сибилле по-шведски. Новобрачной ради приличия приходилось всё это переводить, и она тоже устала.

Молодые уехали вскоре, оставив своих гостей пировать до наступления комендантского часа. Вернувшись на Тверскую, долго пытались разыскать по телефону Артура, но не смогли.

… Райников, несмотря на предупреждение Тураева, давно уже остановил джип. Опустив голову на руль, он ждал, когда стихнет ломота в сердце. Странно, ведь раньше никогда такого не было. Они с Сибиллой даже венчались под водой, в аквалангах, ещё до гражданской регистрации брака.

Это случилось в июле девяносто третьего, в пучине Карибского моря, куда вместе с молодожёнами погрузился такой же увлечённый дайвингом пастор. Несмотря на экстравагантность церемонии, небо благословило их союз, и через месяц Сибилла шепнула Лёве: «Скажи родителям, что у них будет внук!»

Она стала капризной, ела только бразильский капустный суп, азиатские вонтоны, португальскую треску, запечённую с перцем. Но больше всего её тянуло на японскую кухню — суши, роллы, салаты. Точно так же получилось и спустя три года, когда Сибилла носила их второго ребёнка, и УЗИ, несмотря на предварительные прогнозы знакомых, опять показывало девочку.

Берта и Агата, крошки мои, папа едет к вам! Бабушка ваша там, наверное, весь корвалол выпила, а я, гад, отключил смартфон и даже не заметил, когда именно! Сейчас — въезд на Кольцевую, а за ней — Можайское шоссе. Всё, амба, завтра весь день буду с вами — сейчас ведь каникулы.

Надо погулять с девчонками, в парк их свозить. Хотя сейчас и в парке хреново — без снега, без катка, без лыжни. Глобальное потепление, мать его! Кроме того, Агата приглашала на своё выступление — надо бы сходить. Ба, Стефан ведь зачем-то набирал… Непременно следует выяснить, что у него не в порядке.

Чёрт, а вдруг девчонок сейчас опасно возить с собой? Может, лучше подождать, пока с дискетой всё разрешится? Как бы в оборот их не взяли из-за этого досье… Отделаться бы от него поскорее, а с дочками поболтать и дома можно. Кстати, маме тоже так спокойнее. Значит, решено — завтрашний день посвящаю семье!

Полночи уйдёт на успокоение матери — она ведь обязательно прочитает нотацию, будто не тридцать восемь ему, а восемь. В этом отношении с Сибиллой проще. Она никогда не выведывает, где был, почему задержался, но и сама не терпит этих разговоров.

А Артур молодец — другой на его месте послал бы предателя подальше. Ведь ничем тогда Райникову эта дружба не грозила. Лёва и сам понимал, что за отца, давно ушедшего от них, друг отвечать не будет. Но вот почему-то не хотелось Лёве, чтобы Тураев вновь возник на его горизонте. Даже когда тот работал на Петровке, был майором милиции… Видно, действительно боялся, что Сибилла тряхнёт стариной, а оставить её не хватит сил.

Артур после развода с Мариной больше не женился. И вот такой, свободный, он был для Райникова так же опасен, как головешка в столу сухого сена. Лёва жадно выслушивал новости, касающиеся старого друга, и в двухтысячном году был шокирован известием о том, что Артур осуждён за тройное убийство.

Тогда они с Сибиллой и детьми жили в Ханое, откуда перебрались в Шанхай. Поначалу супруги решили, что произошла какая-то ошибка. Артур, как бы он ни был горяч, вряд ли решится на столь страшное преступление, да ещё будучи сотрудником органов правопорядка. А после оказалось, что жертвы его были жестокими и изобретательными бандитами, вроде нынешнего Аргента. И у них тоже была «красная крыша», мешавшая привлечь негодяев по закону. Тогда Артур и решил попросту пристрелить двух главарей и начальника их охраны, чтобы раз и навсегда избавить мир хотя бы от нескольких уродов.

Вот это был действительно в стиле Тураева — жертвовать собой ради других. За пять лет, что он провёл в зоне, на него трижды покушались. Но всё-таки Тураев вышел по УДО, отбыв половину «червонца», положенного ему по приговору. По другим сведениям, ему поменяли статью на более мягкую. Опять пришлось вмешаться отчиму, потому что Нора плакала каждый день. Но теперь Альберта Александровича нет, и Артура будет трудно прописать обратно в Москву. Да он, судя по всему, не очень и хочет, а то спохватился бы раньше.

Лёва вспомнил, что утром старшенькая, Берта, очень просила шестого января побывать на её премьере. У них сложился целый вокально-инструментальный ансамбль, куда вошли члены подросткового клуба. Кроме того, обе дочери там же учились шить и вязать, делать декоративные цветы и мягкие игрушки. Всех знакомых одарили, а ещё себе оставили на будущее. Не всё же им в компьютер пялиться, здоровью вредить. Нужно уже становиться хозяйками и, кроме того, развивать вкус, чтобы уметь отличать настоящее искусство от попсы.

Райников включил зажигание, немного прогрел мотор, осматривая шоссе. Ничего подозрительного — «тачки» проносятся мимо, не притормаживая. И никаких гаишников вокруг. Только ветхая старушонка ковыляет по обочине в сторону Москвы, и скоро поравняется с джипом Райникова. Как её занесло-то сюда в такое время? На автобус, что ли, опоздала? Неужели надеется добраться до города пешком, практически ночью, когда общественный транспорт не ходит? Лёва вспомнил, что не видел ни автобусов, ни маршруток этим вечером. Ещё не все просохли после Нового года, а скоро Рождество, потом — Старый новый год…

Жаль, что Сибиллы нет рядом, а то устроили бы праздник по-шведски, пусть даже и в России. Двадцать пятого декабря они всегда навещали Харальда Юхансона, который души не чаял во внуках, и все вместе готовились к таинству. Украшали дом звёздами и канделябрами, делали свечи разных цветов и ароматов. Выставляли на стол фамильную древнюю посуду, когда рядом с каждой тарелкой лежало по десять ножей и вилок.

Харальд усаживался вместе с внуками смотреть мультики, а Лёва с Сибиллой и Амалией готовили традиционный стол. Всегда на нём появлялись свиные колбасы, окорок, селёдочный салат, домашний паштет, солодовый хлеб. Сплетать венок из веток сосен и брусники лучше всего получалось у Стефана. Венок потом вешали на дверь особняка, стены украшали гобеленами, затканными соответствующими картинками. На стол стелили скатерти с зимними пейзажами или изображениями Санта-Клауса.

В последнее время все эти вышивки, а также гномики и ангелочки изготавливались лично Бертой и Агатой. Но, к сожалению, дедушки уже не было в живых, и имение перешло по наследству к Сибилле. При ней, как и при отце, в комнатах благоухали гиацинты, а в Сочельник вся семья собиралась перел плазменным экраном в гостиной. И уютный дом, так похожий на пряничный рождественский сувенир, уютно светил оранжевыми окнами среди глубоких лиловатых снегов и заиндевелых нордических елей.

Так хотели провести они и эти праздники, но в начале декабря Сибилла сообщила мужу о незапланированной командировке в Кению. Он удивился — жена только что вернулась из Австралии, откуда в числе прочих сувениров привезла и бумеранг. Тогда с ней три месяца прожил Стефан, до сих пор с восторгом вспоминающий сёрфинг на океанских волнах.

Верный своей клятве кровью, Лёва решил ни о чём жену не спрашивать и устроить шведский стол для детей на православное Рождество в Москве. Он уже начал вспоминать, как нужно делать окорок, но тут в ветровое стекло трижды постучали.

Он не ошибся — та самая бабка явно переоценила свои силы и теперь хочет, чтобы её подвезли. Январский бесснежный вечер здесь казался ещё более мрачным, и одинокой старухе не к кому было обратиться за помощью. Денег у неё, конечно же, нет, и «бомбилам» такой клиент не интересен. Бабки всегда норовят сбежать, не заплатив, или начинают голосить, жалуясь на свою горемычную судьбу и на бессовестных хапуг, не знающих снисхождения к старым и немощным.

Артур просил никого не пускать в салон, но речь шла, наверное, всё-таки о мужиках. А что этот божий одуванчик может сделать взрослому сильному дядьке? Да он её одним пальцем пополам перешибёт. И место вокруг открытое — ни машину не спрятать, ни людей. Бабка стояла на ветру в голом поле и тёрла правый бок, показывая пальцем на ногу, знаками просила опустить стекло. Лёва исполнил её просьбу, и холодный вихрь обжёг его щёки.

— Сынок, милый… довези до города… Век Бога буду молить!

Бабка говорила тихо, устало. Во всём её облике было что-то, вызывающее у Райникова глухую жалость. Теперь он уже не мог уехать, бросив смиренную бедную бабушку на обочине шоссе поздно вечером, зимой, пусть и бесснежной. Она скоро упадёт — сразу видно, хромает на правую ногу. А если упадёт, то уже не встанет — щиколотку подвернула и мучается от острой боли.

— Из автобуса неудачно вылезла, дура старая! — вполголоса ругала себя бабулька. — Думала, доберусь, но нет, грохнусь скоро! Сыночек, машина-то у тебя богатая, в деньгах не нуждаешься. Что тебе стоит бабку подкинуть? Тут недалече — на Кременчугскую улицу. К самому дому не нужно — от Можайского сама дойду…

Бабуля была чистая, в пальто с норкой и в оренбургском платке. В сухом, опутанном венами кулаке она сжимала шерстяные перчатки — заштопанные, но опрятные. И смотрела она как-то по-особенному — снизу вверх, но не льстиво, а умоляюще. Смешно было видеть в ней врага, да и не так воспитан был Райников, чтобы оскорблять пожилого человека недоверием.

— Садитесь! — Лёва наконец-то принял решение. Он открыл заднюю правую дверку — чтобы бабка на всякий случай была подальше от него. — Вам помочь подняться?

— Да я сама, сама, сыночек! Ой, спасибо тебе, дай Бог здоровья…

— Не стоит благодарности.

Лёва подождал, пока бабка, кряхтя и постанывая, заберётся в джип и захлопнет дверцу, и сразу же рванул к Москве. Он не понимал, почему остановился у обочины, и долго сидел, вспоминая давнее и прошлое. Забыл о матери, о дочках, и воображал Сибиллу… Да нет, ещё и Артура.

Этих двоих он не только любил, но и уважал, и боялся. Они играли в жизни Льва Райникова особую, мистическую роль, и сегодня на заправке Лёва особенно остро это ощутил.

Райников знал о намерении бывшей своей невесты навести на него порчу, но всерьёз их не воспринимал. Он был закоренелым материалистом, окрестился только ради Сибиллы, а на самом деле считал разговоры о потустороннем женской блажью. И, похоже, был прав, потому что ничего страшного после свадьбы, сыгранной в памятный всей стране день, ничего не случилось. Брачная ночь прошла в тревоге. Молодожёны даже не прилегли ни на минуту, а утром Сибилла начала собираться в путь.

Пятого октября они вылетели из Москвы в Стокгольм, чтобы справить там после русской шведскую свадьбу. Ещё на подлёте к аэропорту шведской столицы Райников залюбовался расстилающимся под крылом осенним северным пейзажем. И заметил, какой чистый, прозрачный воздух за иллюминатором. В Москве, да и в Питере тоже, лайнер при посадке обтекала муть — то ли пыль, то ли смог, то ли всё вместе, включая и реагенты для обработки самолётов и бетонки. Здесь же воздух искрился, как бриллиантовый, и небольшой город, похожий на прибалтийские столицы, представил перед Лёвой приветливым, спокойным, нарядным.

Харальд Юхансон как-то по-новому, радушно и непринуждённо, встретил дочь с зятем. Усадил их в представительскую «Вольвочку», повёз показывать Стокгольм. Тот, как Питер, раскинулся на нескольких островах. Они осмотрели Королевский дворец, Нобелевский музей и Рыцарский дом. Потом выбрались из лимузина и прошлись по узким улочкам Гамла-Стан — Старого города.

Между делом забрели и в ресторанчик, где Харальда с Сибиллой знали все, включая посетителей. Выслушали традиционные здравицы, пожелания счастья молодым, и отведали несколько вкуснейших блюд шведской кухни — от сосисок, колбасок и рыбы до брусничного варенья и имбирного печения. Тесть и зять запивали всё это шнапсом и глеггом с изюмом и миндалём. А вот Сибилла пить отказалась, чем вызвала новую волну аплодисментов и восторгов. Люди всё поняли правильно и принялись наперебой желать новобрачным много-много прелестных детишек.

— Я надеюсь, что твоя мать видит нас с небес, — сказал отец Сибилле по-русски, чтобы понял зять. — И радуется за тебя!

— Мне хотелось бы, папа, чтобы она была с нами! — дрогнувшим голосом ответила молодая жена.

И Лёва понял, что она действительно тоскует по матери даже в такой светлый день.

— Думаю, что на сегодня мы посмотрели уже достаточно! — После минутной слабости Сибилла вновь стала деловой и властной. — Нам столько пришлось пережить вчера в Москве, что нужно неделю отдыхать на необитаемом острове. Кстати, папа, «Дом Советов» вчера бомбардировали так же, как «Ла Монеду». И мне подумалось, что какая-нибудь молодая женщина могла погибнуть под пулями, оставив безутешного друга. Наши гости уверяли, что ближайший к тем местам стадион «Асмарал» использовали в точности как Национальный в Сантьяго. Сколько человек не вернётся оттуда — страшно даже подумать! Останутся дети, которым, как и мне, всю жизнь будет грустно. А мы на фоне этого кошмара справляли свадьбу. Смеялись, пели, танцевали… И я поспешила увезти мужа из этого ада, потому что мы всё равно ничем не могли помочь гибнущим. Но Лёва должен знать, что совсем рядом с Россией есть добрая, тихая страна, где люди на улицах не убивают друг друга. Думаю, остров Юргорден мы осмотрим завтра. А после поедем на север, к дремучим лесам и хрустальным озёрам. Это — край национальных парков, где сохранились уголки первозданной природы. Там водятся редкие животные и птицы; некоторые из пернатых уже улетели на юг. Лёва, ты хочешь увидеть край эльфов и троллей? И остаться среди сказки на несколько дней?

Сибилла обняла мужа за шею, и тот зарылся лицом в её душистые волосы.

— Но на сегодня я припасла для тебя тот самый главный сюрприз, который ты скоро увидишь в нашей усадьбе. И мне очень интересно, что ты скажешь тогда…

Они мчались по великолепному автобану среди рыже-золотых перелесков, и Райников с каждой минутой всё сильнее чувствовал приближение чего-то нового, готового вот-вот войти в его жизнь. Густо-синее небо, яркое солнце, желтоватая вода бурных, холодных даже на вид ручьёв становились декорациями для очень интересного спектакля, поставленного самой судьбой. Лёве казалось, что «Вольво» едет слишком медленно, по-скандинавски, но он не осмеливался торопить водителя и, стиснув зубы, терпел.

Наконец водитель Эдвард несколько раз просигналил у ворот, и створки тотчас же открылись. Тогда впервые и увидел Райников пряничный, залитый осенним заходящим солнцем дом, огромные ели, стройные берёзы, колючие изгороди и аккуратно убранные на зиму цветочные клумбы. Лёве показалось, что из глубин усадьбы доносятся детские голоса, и он вопросительно взглянул на жену. Она, не обращая внимания на тех, кто приехал из города вместе с ними, схватила Лёву за руку и потащила по главной аллее к дому.

Но на крыльцо они не поднялись, потому что Сибилла, свернув налево, толкнула ажурную калитку. Они очутились в небольшом дворике, оборудованном под детскую площадку. Здесь были качели, карусели, шведская стенка, турник и прочие спортивные снаряды. Неподалёку стоял трёхколёсный, сверкающий на солнце велосипед. Рядом притулился такой же маленький самокат, прислонённый к скамейке.

Лёва сначала решил, что жена демонстрирует ему заветный уголок, приготовленный для их будущего ребёнка, но в тот же миг увидел на качелях мальчика примерно двух лет от роду. Заметив Сибиллу, карапуз спрыгнул с высоко взлетавших качелей, не дожидаясь их остановки, чуть не упал, но всё же устоял на ножках. С восторженным воплем дитя вскарабкалось на Сибиллу, выпачкав в мокром песке подол её свадебного платья, обхватило за шею и только тут заметило незнакомого дядю. Тёмные большие глаза настороженно, но без страха уставились на Лёву.

— Ну, как тебе мой сюрприз? — Сибилла широко улыбалась, но глаза тревожно косили. — Посмотри, какой славненький!

Мальчик был крепкий, сильный, рослый для своего возраста и рыжеволосый. Задумчиво посасывая палец, он раздувал упругие щёки и, похоже, соображал, как вести себя с этим дядькой, раз уж его привезли к ним домой.

— Это… кто? — Райников оцепенел, даже не пытаясь догадаться.

— Мой сын Стефан!

Сибилла поцеловала огненные кудряшки ребёнка.

— Надеюсь, что ты станешь ему отцом и другом. Прости, но я должна была на деле испытать твою любовь. Потому и не предупредила раньше. Если ты дорожишь мною, примешь и моего сына…

Ребёнок лопотал по-шведски, продолжая кусать палец, но строгая с другими Сибилла лишь безмятежно сияла, прижимаясь щекой к его плечику. Сынок, тем временем, заметил бриллиантовые серьги в ушах матери и начисто позабыл о дядьке. Ему хотелось вытащить сверкающие камешки и изучить как следует. Серьги не давались ему, и Стефан раздражённо зафыркал.

— Значит, у тебя есть сын? — Райникову почему-то стало обидно. — А ты говорила, что детей у тебя, возможно, не будет. Проверяла меня?

— Да. — Сибилла всё еще улыбалась, но уже не нежно, а насмешливо. — Ты готов был принять меня распутной и бесплодной. Теперь посмотрим, как ты будешь обращаться со мной, узнав о существовании Стефана.

— Сколько ему?

Райников понимал, что упрёки лишь раззадорят жену. Всё равно уже ничего не изменишь, и без Сибиллы для него жизни нет.

— Два года и один месяц.

Сибилла легко подбросила на руках своего бутуза. Потом она, шепнув ребёнку несколько слов на ушко, опустила его на песок и повернулась к мужу, утратившему дар речи.

— Чему ты так удивился?

Сибилла продела руку под локоть Лёвы и повела его в дом. Стефан уже занялся велосипедом, позабыв и о дядьке, и о бриллиантовых серьгах матери.

— Это твой… родной… сын? — в несколько приёмов выдавил Лёва.

— Роднее быть не может, — усмехнулась Сибилла, открывая застеклённую дверь на веранду.

Солнечные лучи пронизывали весь дом насквозь, и листва стоящих на подоконниках растений играла всеми цветами радуги.

— Но ведь твой муж погиб гораздо раньше… — Лёва не договорил.

— Ты клялся кровью, помнишь? И обещал принять меня такой, какая я есть.

Лёве показалось, что жена скрипнула зубами. Ноздри её раздувались — то ли от гнева, то ли от волнения.

— Я тебя не прошу усыновлять его, не бойся. И ни на какие вопросы относительно происхождения Стефана я отвечать не стану. Он родился, он живёт, и больше ничего не имеет значения. Отныне мы — одна семья. И лучшего сына нельзя желать. Скоро ты в этом убедишься…

… Джип уже летел по новогодней Москве. Если бы не ёлки, гирлянды и прочая мишура, трудно было сообразить, какое время года на дворе — то ли поздняя осень, то ли ранняя весна. И только небо оставалось таким, как всегда в это время. На юго-западе догорали последние отблески волшебной тёмной зари.

Райников ещё раз проверил смартфон — вестей от Вороновича не было. Они въехали на Кутузовский проспект, оставив слева платформу «Кунцево». Бабуся сзади зашевелилась и тихонько покашляла.

— Куда дальше ехать? — отрывисто спросил Райников.

— Да тут и останови, сынок, дальше сама доберусь. Сколько должна-то тебе? — Старуха открыла потёртую сумку, стала искать кошелёк.

Райникова рассмешила сама мысль о том, что владелец огромного джипа возьмёт плату с нищей пенсионерки.

— Нисколько вы мне не должны. Подождите, сейчас я открою дверцу.

Лёва уже хотел сделать это, но вдруг увидел в зеркало, что старуха, достав из сумочки вместо кошелька какой-то пакетик, опустила его в задний карман чехла, покрывающего водительское сидение. Райников, разом взмокнув, немедленно заблокировал двери и обернулся к бабке. Она подёргала за ручку и растерянно улыбнулась.

— Закрыто, сынок! Ты же открыть хотел…

— Что вы положили в карман? — тихо спросил Лёва, еле справляясь с желанием схватить мерзавку за горло. — Достаньте немедленно!

— Чего я положила? — Старуха испуганно замигала седыми ресницами. — Это порошки мои, в аптеке получила… Погоди-ка! — Она запустила руку в карман и вынула пакетик. — Ой, ты, дура старая! Сослепу сунула мимо сумки! Потом искала бы, ревела… Это же специально, на заказ готовят. В очереди ещё настоишься… Да прости ты меня, идиотку! Это ж до моих лет нужно дожить, чтобы понять! Открой, милый, пойду я!..

— На первый раз поверю.

Райникову не хотелось сейчас везти бабку в милицию, чтобы исследовали содержимое пакетика. Да и вряд ли станут они сейчас, ночью, во время праздников этим заниматься.

— Идите на все четыре стороны, но по возможности больше мне на глаза не попадайтесь. Это ведь очень легко проверить, лекарство там или…

— Да уж прости, прости ради Светлого Рождества Христова! — зачастила старуха.

Она ощупью открыла сумку, запихала туда пакетики. Райников между тем разблокировал дверцу и стал искать сигареты — после пережитого страшно захотелось курить. Бабка вытащила правую руку из сумки, но теперь вместо белого пакетика в ней оказался маленький дамский пистолет. Райников даже не успел вытащить сигарету из пачки. Дуло клюнуло его в затылок и тут же дёрнулось от выстрела. Лёва упал головой на руль; из носа и изо рта потекла вязкая, блестящая кровь.

— Со святыми упокой!

Бабка убедилась, что Райников мёртв, перекрестила его и спрятала в сумку пистолет. Потом совершила ещё одно знамение — перед иконами, прикреплёнными к приборной доске.

— Вечная тебе память, милок! Пойду я, наконец, не поминай лихом…

Старушка выбралась из джипа, аккуратно закрыла дверь и стала ждать другую машину — потрёпанные «Жигули» пятой модели. Ей нужно было вернуться в Кубинку. На Кременчугской улице они жили раньше с внуком, сбитым насмерть на пешеходном переходе шальной иномаркой.

— Какой же ты у меня по счёту, касатик? — задумалась старушка, из-под руки вглядываясь в темноту. — Десятый? Нет, одиннадцатый. Вот голова дырявая — не помню! А ты спи, солнышко моё, Игорёк, спи спокойно! Бабуля ещё их настреляет. Осталось десять клопов раздавить. Насосались нашей кровушки, гады… Двадцать один их должно быть. По числу твоих годков, Игорёк…

Глава 3

Артур Тураев не помнил, как добрался до своей общаги в Дорохово, как запер дискету в маленький сейф, где хранил все свои документы. На хлипкую дверь надежды не было, замок то и дело заедало. Стены пришлось за свой счёт обшить гипроком, да ещё сверху — пробкой, чтобы соседские вопли не мешали отдыхать после смены. По старой милицейской привычке Артур в скандалы и драки не вмешивался. Каждое утро соседка заступалась за своего мужа так же страстно, как накануне умоляла посадить и даже приговорить к смертной казни.

На каникулах к соседям то и дело приходили гости, потом прибыли дальние родственники из деревни. И каждый визит сопровождался новой пьянкой, плавно переходящей в кулачный бой. Правда, вчера, когда Артур наконец-то ввалился в общагу, у соседей было тихо, и в душ пришлось простоять всего десять минут. Столько же ушло собственно на помывку, а после Тураев грохнулся на свою койку, как подкошенный. О кофе и сигаретах, столь любимых ранее, он сейчас не мог думать без омерзения. Слишком много выпил и выкурил за четыре дня бесконечной пахоты, и теперь хотел одного — спать. Спать под музыку, вопли, частушки, звон разбитой посуды, потому что человеческий организм тоже имеет предел прочности.

Он решил просмотреть документы после долгого отдыха, когда голова станет ясной. За четыре дня, что остаются до встречи с Лёвкой, как раз успеется. Вроде бы, дружок говорил, здесь не всё досье, и нужно потом его дополнить, взяв материалы ещё у нескольких человек. Жаль, что один из них в Питере, но ничего, можно съездить. Это в том случае, если Славик Воронович потратил своё время не напрасно.

Странно, но эта общага была подключена к Интернету. Здесь жило много студентов, не имевших денег на аренду комнаты или квартиры в Москве и не попавших в общежитие из-за подмосковной прописки. Все они, разумеется, не отлипали от компьютеров, и потому в дом провели Интернет сразу после администрации посёлка.

Именно за это любил Артур тесную комнатушку с окном в забор, где так хорошо спалось и думалось. Вот и теперь он скорчился на измятой постели, упираясь лбом в стену, и словно пытался куда-то ползти. Но двигаться мешала стена, из-за чего Тураев стонал во сне и ругался сквозь зубы.

Ему снилась пещера в Алтайском крае, где они с Райниковым, будучи ещё студентами, оказались отрезанными от мира в глубоком подземелье. Группа вместе с инструктором чуть не утонула в полном составе. После сильных дождей основной ход, по которому они должны были выбраться назад, затопило грунтовыми водами. Они остались в темноте, без продуктов, и кромешный мрак разгонял лишь к каждой минутой тускнеющий свет налобных фонарей.

И сейчас Артуру снилось, что фонари эти один за другим гаснут — горят только у него и у Лёвки. Но вскоре фонарь Райникова тоже пропал, и Артур остался один. Он, спотыкаясь, по пояс в воде, начал пробираться вдоль склизкой каменной стены. И всё время шарил по ней руками, стараясь найти щёлку. Но у него не получалось, и потому, упираясь ладонями и лбом в эту проклятую стену, он зарычал от бессильной ярости. Артур звал Лёвку, но тот не отвечал. Только плавала в чёрной воде его пластмассовая красная каска. А под каской скользили большие белые рыбы, сквозь студенистые тела которых просвечивали внутренности…

Тураев проснулся, с трудом выровнял дыхание. Спустил ноги на пол и долго облизывал пересохшие губы. Чёрт, приснится же такое! А ведь раньше — никогда… Это было в восемьдесят девятом. Их спасли аквалангисты, и после этого друзья пристрастились к рискованным погружениям. Никто из группы на самом деле не погиб, даже не был ранен. А во сне Лёвка утонул, и до сих пор страшно было вспоминать плавающую каску. «Ведь этого же не было, не было!» — убеждал себя Тураев, прислушиваясь к ночной тишине.

Почему-то сегодня не горланили алкаши, не пускали петарды мальчишки, не шептались влюблённые в коридоре. И соседи наконец-то угомонились — наверное, выпили всю водку. Только орала дурным голосом вышедшая погулять общажная кошка Муська. Артур взял с тумбочки мобильник, взглянул на дисплей. Половина второго, пятое января. Говорят, что в ночь с четверга на пятницу, да ещё сразу после Нового года, снятся вещие сны, сбывающиеся в течение нескольких месяцев. Неприятное начало ожидает их с Лёвкой мероприятие, если верить народным приметам…

Тураев всё-таки встал, попил воды, выкурил сигарету с ментолом, и ему полегчало. Может, дело совсем в другом. Четыре дня проработать в бензиновой вони — ещё не то приснится!

«Сновидения — это зачатки грядущего. Мы видим во сне то, что должно свершиться». Это, кажется, цитата из Бейли. И ещё, из Платона: «Душа во сне открыта для божественных откровений». Неужели всё действительно так плохо, и нужно бросить дело, не начиная? Хотелось бы знать, конечно, как вести себя в этой ситуации, но ведь ни у кого не спросишь. Лёвка надеется на Артура, а тому где искать поддержки? Он же не голливудский неуязвимый герой, а обычный живой человек, который уже столько раз ошибался! Куда идти, как? Или нужно стоять на месте?

Артур шептал, обращаясь к ному-то невидимому. Он буквально кожей ощущал присутствие некой силы, исходящей не из его сердца или мозга, а со стороны. Это была как раз та субстанция, которая изредка посылает людям озарения.

Он заснул снова, придавленный многодневной усталостью, и опять очутился в том страшном месиве тел, корзинок, тележек, пакетов и бутылок. Накануне нынешнего Новогодья понесло его в супермаркет, неподалёку от дома матери. Артур даже представить себе не мог, что увидит опрокинутую ёлку, разбитые и растоптанные украшения, окровавленные руки и лица, перевёрнутые прилавки, потерянные шапки и шарфы. В этом магазине перед праздниками ввели дополнительные скидки, действующие до трёх часов дня, да ещё объявили про акцию на всю Москву.

Народ ломанулся даже из области, несмотря на то, что дорога съедала эти скидки начисто, да ещё приходилось доплачивать. Администраторы и сами были не рады тому, что захотели отоварить население пораньше, а не в последние часы Старого года. Толпа росла; новые покупатели прибывали, а явившиеся раньше никак не могли остановиться. Они хватали новую тару, пихали туда всё, что попадалось под руку, и прорывались к кассам. А там, узнав, что занятая очередь уже прошла, дрались с охранниками и между собой.

Артуру пришлось идти прямо по чужим корзинам, по поддонам с хлебом и сладостями, по ящикам с фруктами и овощами. Он цеплялся ногами за чужие тележки, шубы, ботинки, но ничего не мог поделать, и оттого сатанел. Он проклял тот день и час, когда решил отовариться днём, чтобы вечером съездить к Ирине с дочерью и поздравить их.

И сейчас, во сне, он снова видел волнующееся людское море у входа в супермаркет. Очередь змеиными кольцами завивалась вокруг торгового зала. Стоя на ступенях, Артур сверху видел, как многие люди выбираются из потока, Оставляя своих родных стеречь место в очереди, чтобы схватить ещё одну бутылку шампанского, ещё одну мороженую курицу, банку зелёного горошка, лишний ананас или сетку мандаринов. Но к своему месту у касс им было уже не пробиться. И потому все эти бутылки, банки, пакеты и сетки полетели над головами прижатых друг к другу страдальцев, которые не могли ни присесть, ни увернуться.

А вскоре грозный гул толпы прорезал истошный крик первого пострадавшего. И его повторили — то близко, то далеко, но одинаково пронзительно. Мощный поток нёс людей на выход и многие мечтали лишь о том, чтобы выбраться на крыльцо и набрать в сплющенные лёгкие свежего воздуха. Но там, на улице, рычала огромная свора бешеных зверей, уже давно потерявших человеческий облик. Ведь скоро просигналит три часа, и скидки уже не будет. Тогда ради чего потеряли целый день, спрашивается?! Надо любой ценой прорваться в магазин и схватить что-нибудь, иначе целый год будешь чувствовать себя полным лохом…

И вдруг стена супермаркета рухнула. Толпа, оглушительно воя, влетела с крыльца в зал, калеча тех, кто по несчастью оказался у дверей. Наяву это было страшно, хоть и не рушилась стена, а просто охранники отступили в подсобку, устав вшестером сдерживать ораву жаждущих отовариться. Но во сне всё выглядело просто катастрофически.

Настоящее человеческое цунами обрушилось на тех, кто уже подходил к кассам, и Тураев оказался в их числе. Он упал между табуретом кассирши и стендом с выставленной сладкой мелочью, пытаясь сгруппироваться, применить спортивные и милицейские навыки. Артур делал всё, чтобы не оказаться раздавленным, сохранить голову, грудную клетку и живот, подобрать под себя ноги.

Но почему-то всё это очень плохо удавалось. Члены не слушались, и Артур непременно погиб бы под тоннами урчащей человеческой плоти, если бы какой-то парень не толкнул его вниз, к служебному помещению, и не прикрыл собой. Артур успел заметить лишь модную стрижку парня, его удивительные глаза — будто отлитые из чернёного серебра и расплавленного золота. Парень был весь в синяках, изо рта у него хлестала кровь. Артур хотел помочь ему, но никак не мог вползти назад по ступеням. Вроде бы там, в кошмарном месиве тел, были Ольга Васильевна, её дочь и внук, ребята с заправки, неизвестно как оказавшиеся здесь. И Артур видел, что все они мертвы…

Тураев не помнил, как выбрался из магазина, как добежал до квартиры матери. Давно забыл, где бросил продукты, и не до них сейчас было — ведь в прихожей на паркете Артур заметил кровавые следы. Он позвал мать, но та не ответила. Её не было в квартире, и Тураев откуда-то узнал, что никогда уже и не будет.

Он бросился в ванную, наклонился над раковиной, будто сделанной изо льда, с морозными узорами. В раковину тут же закапала кровь, и Тураев увидел, что ранен в шею и в живот. На полу натекла огромная красная лужа. По закопчённому лицу его тоже струились ручейки крови, и Артур удивился, как сумел в таком виде добраться до дома.

Тураев думал о том, что надо вызвать «скорую», и ещё вспоминал про мальчишку со странными, почти звериными глазами. Больше он ничего не успел подумать, потому что проснулся и увидел свою светлую комнату. Артур удивился, что проспал так долго. Он хотел узнать, который час, но никак не мог найти мобильник. Куда сунул наручные часы, он не мог припомнить тоже. Но всё-таки он был доволен, что врачей вызывать не надо, и это опять был сон.

Странная тишина, не свойственная утренней общаге, удивила Артура до невозможности, и он решил ещё немного поспать. Никуда эта дискета не денется, впереди ещё целых четыре дня! Это — до встречи с Лёвкой, а потом ещё три, и дальше — неделя! К тому времени его опять потянет на заправку — Артур не мог подолгу бить баклуши.

Он снова улёгся в постель, натянул до подбородка одеяло и вдруг увидел Лёвку Райникова. Тот стоял на пороге, неизвестно как проникнув сквозь запертую дверь, и смотрел на Артура. Тураев, потрясённый и растерянный, хотел вскочить и окликнуть Лёвку, но почему-то пропал голос. Ладно, спокойно! Дороховский адрес ему мать дала, но замок-то, замок! Неужели забыл закрыть?

Райников смотрел на него в упор, но как будто не видел. Одет Лёвка был, как вчера на заправке, только без очков и кашне, и лицо его было бледным, каким-то новым, незнакомым. Бесшумно, качаясь в воздухе, он бродил по комнате, не обращая на хозяина никакого внимания. И будто что-то искал — на столе, на полках, в шкафу.

Потом он сунул через стену голову в комнату буйных соседей, вернулся к сейфу, где Артур хранил все ценности, включая ноутбук, и куда вечером спрятал футляр с дискетой. Райников начал трясти сейф, словно хотел его поднять. Вцепился в ручку на дверце, с помощью которой Артур набирал код. И только сейчас Тураев заметил, что у Лёвки прозрачные, как сотканные из тумана пальцы. Он не сможет поднять даже ложку, даже листок бумаги, а не то, что многокилограммовый «медведь», да ещё со всем содержимым…

Артур понял, что Райников ищет дискету, как гоголевская панночка искала в церкви Хому Брута, и почувствовал леденящий, потусторонний ужас. Он вскочил с постели, бросился к Лёвке, громко окликая того по имени. Потом зачем-то решил дотронуться до его лба, и вот тут же оторопел окончательно. Лоб Райникова был не тёплый, живой; не был он и туманным, призрачным. Лицо друга оказалось деревянным, и Артур несколько раз со стуком ударил костяшками пальцев по Лёвкиной переносице…

А когда проснулся, понял, что стучит по спинке кровати, лёжа на животе среди скомканных подушек, а одеяло валяется на полу. За окном только начало светать. Рычала неподалёку мусоровозка, которую местные жители не видели с прошлого года. В последний раз её вызывали через какую-то общественную организацию.

Тураев включил бра, вытер пот со лба и наконец-то дотянулся до часов. Начало десятого, можно бы ещё поспать, но после таких видений не хочется. Третий сон оказался самым страшным — без крови, без драки, без подземного озера с рыбами-призраками. Он был светло-голубой, как зимнее небо без солнца, тихий и кошмарный. Несмотря на то, что Артур тогда видел вот эту комнату, он понимал, что ЗДЕСЬ так быть не может. Так бывает только ТАМ…

Он вскочил, натянул спортивный костюм, потому что здорово озяб. Его буквально колотило; клацали зубы, дрожали пальцы. Артур схватил пачку сигарет и зажигалку, стараясь привычным способом прогнать наваждение, но не преуспел в этом. Он видел перед собой Лёвкино лицо — оттуда, из сна. Оно хорошо просматривалось, было узнаваемым, чётким. Но, в то же время, совершенно необычным. Это был и Райников, и не Райников…

Наплевав на конспирацию, Артур схватил мобильник. Нужно позвонить и убедиться, что всё в порядке. Вряд ли за Лёвкой сейчас, на каникулах, так уж плотно следят, не говоря уже об Артуре! Да и разговор будет не длинный — лишь бы успокоиться. А так и заболеть недолго, и тогда какая работа с досье?

Тураев набрал Лёвкин номер и услышал, что абонент временно недоступен. Положил трубу на неубранную постель, сел рядом и снова потянулся за куревом. Так, начинается! Правда, сейчас ещё рано. Лёвка мог отключить телефон, чтобы выспаться после вчерашнего. Может, попробовать позвонить на городской? Неудобно, конечно, ещё разбудишь Дору Львовну с девчонками! Ну, ничего, извинимся на радостях, если пронесёт…

Тураев похвалил себя за то, что принял душ с вечера, потому сейчас у ванной комнаты выстроилась приличная очередь. Все были злые, полупьяные, измученные головной болью. И потому скопление людей у вожделенной двери не предвещало ничего хорошего. В сортире тоже оказалось людно, и мужики удрали справлять нужду на улицу. Сейчас там топтались женщины с ребятишками. В мужском клозете визжали и орали пацаны, колотили по перегородке, отделявшей их от дам. Матери в ответ грозились их выдрать, поставить носом в угол и не пустить гулять.

Артур набрал городской номер Райниковых, прослушал десять длинных гудков, хотя по этикету полагалось шесть, и отключил связь. Итак, проблема налицо. Райниковы или просто спят, оборвав всю связь с внешним миром, или… Ладно, надо сперва позавтракать, а после уже думать. Тураев с удовольствием обнаружил, что озноб у него прошёл, зато появился сильный голод.

На кухне уже кипели кастрюльки, и шипели сковородки. Артур грел воду для кофе в комнате, в чайнике «Тефаль», а здесь жарил яичницу и иногда — картошку. Он старался питаться в кафе на заправке или в «Макдональдсе». Бывало, заезжал в рестораны, осточертевшие ещё с юных лет. И сейчас у него возникло желание немедленно уйти отсюда, перекусить в другом месте, желательно. В Москве…

А почему бы сейчас не рвануть к матери на все эти дни? Она там одна. В гости никого не ждёт, скучает. Ольга вызвала его на заправку утром первого января, а ведь мать надеялась несколько дней побыть с сыном. Теперь вот можно будет доставить ей такое удовольствие, а заодно изучить досье в более комфортных условиях. Ирина, конечно, занята с Симой, и девчонка вовсе не обрадуется появлению блудного папаши. Решено — к маме! Но раз уж вышел на кухню, яичницу нужно поджарить. Всё-таки до Москвы ехать порядочно, стоит подкрепиться. Чайник кипит в комнате, отключится сам. Вернувшись с яичницей, Артур заварит кофе, быстренько поест, побреется, и — вперёд!..

На кухне тарахтели две дамы — Люда, жена буйного соседа, варила макароны и жарила шпик. Другая, Настя, замешивала тесто для яблочных оладий. Они оживлённо обсуждали достоинства и недостатки русских, финских, турецких и даже японских бань, пытаясь сообразить, какая лучше всего помогает с похмелья. Артур поприветствовал женщин, которые немедленно забыли про бани и принялись любезничать с холостым соседом, благо мужья застряли в коридоре, не удосужившись помыться с вечера.

— Артурчик, давай, я тебе яишенку пожарю! — Люда увидела в руках у Тураева два яйца, помидор и упаковку колбасы. — Ты чего кричал-то так всю ночь? Гости у тебя были? Всё Лёвку какого-то звал… Мой-то уже собрался в дверь тебе стучать, а я не позволила. Юрке говорю: «Чья бы корова мычала! Ты потом заблажишь, так Артурчик тебя на пятнадцать суток упрячет. Мало ли, что у него там происходит! Не зарежет же — мужик приличный!»

Люда то и дело трогала кончиками пальцев фиолетовый бланш под глазом, который безуспешно пыталась запудрить. Сейчас она встала так, чтобы сосед ничего не заметил.

Тураев, конечно, всё понял и усмехнулся. Потом достал из кармана куртки луковицу и принялся её чистить. Настя тем временем скинула со сковородки готовые оладьи, зачерпнула половником тесто и плеснула его в кипящее масло. Сдобный аромат волнами поплыл по кухне.

— У меня никого нет. Во сне, наверное, кричал. Устал очень — четыре смены подряд отпахал…

Тураев разогрел свою сковородку, брызнул на неё оливковым маслом. Положил лук, помидор, колбасу, и всё это смешал с солью. Из яичниц он больше всего любил турецкую, но редко успевал купить свежую баранину или говядину. Обходился колбасой, и был вполне доволен.

— Ой, какой вы молодец, как ловко управляетесь! — восхищённо заметила Настя. — А мой-то… руки из задницы! Ни суп разогреть, ни ёлку на крестовину поставить. Всё самой делать приходится. И с детьми сегодня гулять не желает. Устал, говорит. А где ему устать — целыми днями в проходной пансионата телик смотрит…

— Что ж вы с таким-то живёте? — удивился Тураев, дожидаясь, пока выпарится сок из колбасы и помидора. — Лучше не нашлось?

— Плохонький, но свой, как говорится! А где другого-то найти? Вы вот, небось, на мне не женитесь! — Настя повела плечами, словно собрались танцевать. — И другие так же — поматросят и бросят. Устала я ждать.

Тураев разбил два яйца, прожарил их, накрыл сковородку крышкой и собрался уходить. Не дождавшись его реакции, Настя подошла поближе, поманила пальцем. Артур поставил сковородку обратно на плиту.

— Вот вы нам скажите… — Настя пихнула Люду в бок. — Правда, что на Востоке мужики жён совсем не ценят, если те за это самое денег не берут? Это жёны-то законные! А любовь как же? Неужели с каждым, кто заплатит, она в койку ляжет? Мне мой-то рассказал, а я не поверила. Решила у вас спросить. Вы ведь, конечно, всё знаете.

— С меня жена денег не брала. — Артур вспомнил Марину и поморщился. — Другое дело, что в мусульманских странах человек женится только тогда, когда может обеспечить жене условия не хуже, чем были в её семье. Там не верят, что можно выйти за бедняка по любви, потерять в жизненном уровне. Вот вы, Настюша, поехали сюда из Москвы ради мужа, разругались с родителями, потеряли прописку. Такого на Востоке никогда не случится. Там живут не эмоциями, а разумом. Это только с виду они горячие и безрассудные, а на самом деле деньги считать ох как умеют! Вот и всё, собственно. Не за это самое муж жене каждый раз платит, а выдаёт при заключении брака определённую сумму, чтобы у неё были личные средства. Размер выплаты устанавливается брачным контрактом. А у нас сначала о любви поют, а при разводе бьют друг дружке тарелки о головы. На Востоке каждая ситуация проговаривается заранее. И если женщина отказывается от денег, значит, она сама себя не ценит. Тогда за что же её будут ценить родственники мужа?

— Всё у них наоборот! — горестно вздохнула Анастасия. — У нас проблема мужика соблазнить — девки чуть не голяком по улице шляются. У них женщины прячутся под паранджами, а мужики всё равно лезут…

— Извините, если ночью побеспокоил. — Артур взял скороводку и направился к двери. — Сон страшный приснился, честное слово. Наверное, выпил лишнее.

— Так ты же не пьёшь! — удивилась Люда.

— В праздник чего не выпить? — пожал плечами Тураев.

Он вдруг ощутил необоримое желание опрокинуть стаканчик-другой — так тяжко было на душе. И никакие разговоры с соседками не могли отвлечь его от тревожных мыслей. Он уже почти не сомневался в том, что с Райниковым случилось несчастье. Но выпить придётся позже, уже у матери. А сейчас нужно быстро позавтракать, побриться и завести «Гелендваген».

Безумием было бы остаться здесь на всю неделю. Уже сейчас в коридоре стоял гам. Соседи искали деньги на опохмелку, колотили молотками, ликвидируя последствия вчерашних оргий. А старенькая баба Нюша, плача и крестясь, упрашивала кого-нибудь пойти с ней в милицию, чтобы попросить за сыночка-рецидивиста. Его вчера увезли и, похоже, надолго…

Артур заварил кофе, побрился, вытер лицо и руки гигиеническими салфетками, чтобы не стоять в очереди к раковине. Посвежевший и довольный, он уселся завтракать, раздумывая, какие вещи брать с собой дней на десять. Отрешившись от неприглядной реальности, он не сразу услышал, что на тумбочке верещит «труба». Артур специально поставил звуки милицейской сирены, чтобы просыпаться тотчас же, как бы ни устал.

Он почему-то решил, что это Райников, хоть они и не договаривались на сегодня. Вскочил, едва не уронил чашку с кофе, схватил телефон и увидел на экране номер матери. Надо же, думал сейчас о ней, и она сразу почувствовала! Невероятно! А ещё говорят, что телепатии не существует…

— Слушаю! — Артур чуть не подавился хлебом. — Мам, доброе утро!

— Не доброе оно, сынок. — Нора говорила тихо и скорбно. — С тобой-то как, всё в порядке? Ты можешь ко мне приехать?

— Уже собрался, скоро буду. — Тураев ещё раз про себя поразился силе материнской любви. — Я хочу минимум на неделю к тебе завернуть. А, может, и на десять дней. Мне отгулы на заправке дали. Что-нибудь случилось?

— Случилось.

Нора говорила тем голосом, каким по радио и телевизору зачитывают некрологи. Несчастье? С кем? С братишкой? С каким-нибудь родственником?

— Лёва погиб. Вчера вечером. Его застрелили в затылок, за рулём джипа. Вещей никаких не взяли, хотя могли бы. Его гаишники нашли почти сразу — тело остыть не успело. Это произошло в Кунцево, когда Лёва от тебя возвращался…

Тураев стоял неподвижно, облизывал сухие губы. Он не рассчитывал на столь быстрое развитие событий, и потому не знал, что сейчас следует делать. Самое главное — просмотреть досье, скопировать его, а оригинал поместить в надёжное место. Из-за чего же убили Лёвку? Если для того, чтобы он не успел передать досье юристу, вчерашний их контакт наблюдателей не заинтересовал. А, может, он просто в спешке не может просечь их тактику. Надо бы потом, уже в Москве, как следует подумать…

— Откуда ты знаешь, что Лёвка ехал с моей заправки? — уточнил Тураев.

Он старался задавить разрывающее грудь горе и стать только сыщиком.

— Дора звонила ему на мобильный. Он уже ехал назад. Она знала, что Лёва собирается встретиться с тобой и ещё несколькими друзьями в области. Он сказал, что вот-вот будет дома. Дора и девочки ждали его за накрытым столом. А Лёвы нет и нет, телефон не отвечает. И вдруг звонок из милиции…

— Понял, не надо дальше. Потом обсудим. — Артур залпом допил кофе, держа в одной руке «трубу». — Значит, застрелили?

— Да. Сказали, что из малокалиберного пистолета. Оружие не нашли. У Доры сейчас обыск в квартире, а джип осмотрели раньше. Приезжай, сынок, мне страшно! — Нора всхлипнула, как девочка. — Только никуда не пропадай, пожалуйста!

— У них обыск? — пробормотал Артур и вдруг понял суть вражеского плана.

Имея «красную крышу», можно обнаружить и изъять дискету совершенно законно — как вещественное доказательство. Говорил же ему — не останавливаться! Хотя в данном случае у Лёвки могло не оставаться выбора — ведь на той стороне работают менты. Не нужно валить всё на мёртвого, а лучше продолжить его дело.

— Да, обыск. Компьютеры забрали с базой данных, всякие личные вещи. Не поленились приехать рано утром в такое глухое время…

— Ничего, пусть ищут. — Артур, прижав мобильник плечом к уху, собирал посуду со стола. — Как только закончат, ты навестишь Дору Львовну. Вы же давние подруги, и это будет нормально.

— Разумеется, навещу! Мы должны быть вместе с такой страшный день. Господи, несчастный Лёвушка! Я ведь помню вас мальчиками в синих курточках…

— Всё, мам, пока. Скоро увидимся. — И Тураев тайком от самого себя постучал по краю стола.

Вот он, сон на пятницу! Пусть сегодня пятое число, а не тринадцатое, всё равно получился в руку. Можно считать, что погибли четверо — Воронович, Юлиана, тот самый любвеобильный профессор и Лёвка Райников. Впрочем, насчёт Вороновича неизвестно, но такие серьёзные ребята вряд ли простят ему предательство. И если они не остановились перед убийством Райникова, в данном случае просто курьера, то составитель досье тем более легко не отделается.

Тураев мыл посуду, собирал вещи, укладывал их в спортивную сумку, долго искал в шкафу чехол от ноутбука. И думал, думал, думал…

Погибли четверо, а будет ещё больше — факт. Артуру очень не хотелось стать пятым, но, тем не менее, у него появилась такая перспектива. Бывший майор милиции, муровец, он прекрасно это понимал. Нужно наверняка обезопасить дискету, укрыть её хоть под землёй, чтобы материалы Вороновича не пропали попусту. Арендовать ячейку в банке или использовать автоматическую камеру хранения на вокзале? И если выбрать ячейку, то на чьё имя её оформлять?

Ладно, сообразим потом. Сейчас надо увидеться с мамой и успокоить её. Он, Артур, привык к смертям и горю, но Нора не работала в милиции, не отбывала срок в колонии. Она ещё не пришла в себя после смерти мужа, и теперь вынуждена опять, под новогодней ёлкой, оплакивать давно знакомого ей человека…

Артур переоделся, на всякий случай прихватил документы и деньги. Оставив в сейфе не значимую мелочь, повесил обе сумки на плечо и запер дверь. Хорошо, что есть куда сбежать отсюда! Пора заканчивать с этой епитимьей. К дьяволу вонючую дыру! Надо жить так, как положено молодому ещё мужику, сильному душой и телом, с ясной головой и университетским образованием!..

Не слушая, что говорят ему в коридоре и во дворе, Артур выскочил под нудный зимний дождик, щёлкнул пультом. И «Гелендваген», как живой, ответил ему, приветливо подмигнув фарами. Тураев бросил сумки на заднее сидение, нырнул в джип и подумал, что сегодня тёплая погода будет ему на руку. Не нужно очищать кузов от снега и льда, а то и откапывать из сугроба; а после до одурения ждать, пока прогреется мотор.

— Это Лёвочкин чепчик…

Дора Райникова протянула Норе Тураевой что-то крохотное, батистовое, обшитое кружевами, с голубыми ленточками.

— Помню, как трудилась над ним, когда в декрете была. Только ленточки потом пришила. Ведь ультразвука не было, и мы до самых родов не знали, кого ждать. Боялась тогда, думала, примета плохая — заранее приданое готовить. А уж так намучилась, когда рожала, что больше детей не захотела. Щипцами тащили его, и потом на головке долго был синяк. Я сама — акушер-гинеколог, а родить по-человечески не смогла. Дала клятву другим помогать… Только в страшном сне не видела, что переживу его. Счастливый был месяц январь, а стал чёрным. Двадцать два дня не дожил сынок до тридцати восьми лет. Любил у Высоцкого «Песню про тридцать семь» — и как накликал…

Холёная, осанистая женщина с гладким после недавней «подтяжки» лицом поправила чёрный шарф на голове, потом — ворот платья из плотного, тоже чёрного, шёлка. В её ушах покачивались траурные серьги с тёмными агатами, и такой же перстень украшал палец правой руки. Все вещички Дора доставала из школьного ранца своего сына и передавала Норе.

— Никому и никогда я не показывала младенческую одежду Лёвочки, чтобы не сглазили даже ненароком. Очень боялась за него — как чувствовала!.. Эта дикая история на первой его свадьбе с похоронным венком вместо букета невесты… Проклятье несостоявшейся сватьи, безумие её дочери… И брак с Сибиллой я не могу назвать счастливым.

Дора взяла у подруги из рук чепчик, подала ей коричневые ботиночки со шнурками.

— В них Лёвочка сделал первый шажок. А с этой уточкой, — Дора нежно погладила резиновую игрушку, — он обожал купаться. Не любил играть в войну и охоту. Всех жалел — людей, зверей, птиц. Кричал кузену Арсению: «Не стреляй!» Наверное, чувствовал, что в самого выстрелят… О, Господи!..

— Арсений знает о том, что случилось?

Нора сама еле сдерживала рыдания, представляя себя на месте безутешной матери.

Недавно Дора утешала её после смерти Альберта. И точно так же, обнявшись, они разглядывали фотографии, с которых улыбался живой и здоровый господин Говешев. Их дружбе было около тридцати лет. Они сидели за одной партой на родительских собраниях, по праздникам угощали друг друга опресноками и лавашем, обсуждали преимущества и недостатки блефаропластики и «золотых нитей», сводили морщинки и боролись с сединой.

Даже имена их звучали похоже, и потому эти обласканные судьбой дамы чувствовали себя едва ли не сёстрами. Они обе были в молодости красавицами, и поныне сохраняли привлекательность, уверенность, шарм. Обрушившееся горе подкосило их, но не смогло изуродовать совершенные черты лиц, погасить страстный огонь в глазах.

— Я сообщила всем — деверю, его сыновьям, другим родственникам. Только Сибиллу не могу найти.

Дора смотрела мимо гостьи, и в её взгляде плескалась ненависть.

— Пока сама не объявится, будет глухо. Да ей, наверное, и всё равно. Быстро другого найдёт.

— Они так плохо жили? — удивилась Нора. — А мне всегда казалось…

— Вот именно что казалось! — прервала Дора. — Но не будем сейчас о ней — сердце не выдержит. Спасибо тебе, что приехала — самая первая, самая верная! Старый друг лучше новых двух. Сколько народу собиралось на праздники в этом доме! И при Марке, и потом. Меня наперебой заверяли в дружбе, говорили витиеватые тосты, обещали прямо-таки жизнь за нас положить. И где они? Ну, Яша с сыновьями сейчас за границей, оттуда быстро не доберёшься. Но остальные-то?! Те, кто сейчас в Москве? Праздники не хотят себе портить? Да что о них говорить, когда вдову невозможно найти?! С ней тоже хотят побеседовать, спросить, не знает ли чего. Да разве она соизволит?.. Дочери её плачут в детской, насмерть перепуганные — и Лёвкиной гибелью, и этими жуткими обысками. У них тоже в вещах рылись! Сколько я ни спрашивала, почему у убитого делают обыск, ничего вразумительного не ответили. Обещали потом объяснить. А ведь мы сегодня собирались на концерт. Агата должна была выступать в спортивных танцах. Пригласительные билеты лежат на бюро, а я взглянуть не могу в ту сторону. Агата забилась под одеяло вместе со своей декоративной крысой, и ничего не говорит. Боюсь, как бы не онемела совсем. А ведь такая весёлая была, заводная даже! Вон, танцует по «Чемоданчик».

Дора указала на прикреплённый к стене огромный глянцевый плакат.

— Аж нога выше головы! Здесь она на Лёву очень похожа — уже не белобрысая, как раньше, в младенчестве. А шестого ансамбль старшей, Берты, выступает. Придётся ей замену искать. Ведь такие надежды были! Потенциальные спонсоры обещали приехать, посмотреть, как ребята поют и танцуют. Может, в раскрутку кого взяли бы… Берта сейчас в наушниках всё время сидит. Не знаю, что она там слушает. Тоже вся окаменела. Их же разбудили утром, стали вещи, игрушки прощупывать. Картины со стен поснимали, гобелены и макраме перетрясли. Ладно, ничего не взяли, кроме компьютеров, так ведь девчонки без общения в Сети жизни не мыслят. Даже свет не зажигают и есть ничего не хотят. Я боюсь, как бы мы втроём с ума не сошли. А. самое главное, непонятно, в чём дело! Ведь Лёва раньше ничем таким не занимался — ни бизнесом, ни криминальными делами…

— А он не жаловался на какие-нибудь сложности?

Нора помнила инструктаж сына и старалась не забыть, не пропустить ни одного слова.

— Мне — нет, ничего не говорил.

Дора переводила взгляд с лица подруги на кожаную старинную мебель, на хрустальную люстру, на тяжёлые портьеры. Сюда, в тихие арбатские переулки, доносился ровный, неумолчный гул Садового кольца. Поднялся ветер, и на стёкла полетели хлопья мокрого снега — будто кто-то специально швырял их с деревьев. Нора знала, как цветут здесь по весне сирень и каштаны, как волнуется за окнами зелёное море, но не могла поверить в это, но не могла поверить в это, глядя на голые дрожащие ветки.

— Лёва с Яковом, дядей своим, при последней встрече подолгу уединялся. Может, он скажет? Чего теперь скрывать, даже если и был такой уговор? Вдруг хоть немного прояснится, за что человека убили?

Нора скосила глаза на зеркало в бронзовой раме — антиквариат восемнадцатого века, который перешёл к Доре от её предков. И не удержалась — залюбовалась собой. Она имеет право — ведь три месяца назад похоронила мужа, носит траур, а, значит, прекрасно понимает чувства подруги. Но всё равно драгоценными камнями переливаются её глаза, спадает на лоб густая чёлка, и белеет в полумраке длинная шея, которую Альберт называл лебединой…

Дора возрастом старше её и сложением крупнее — так было всегда. Но сегодня это особенно заметно, потому что, а отличие от подруги, мать Лёвы не успела закрасить свежую седину.

— Да, ещё вспомнила! — Дора, минут пять сидевшая неподвижно, будто очнулась. — Когда с обыском приезжали, спросили, от кого Лёва вчера так поздно возвращался…

— Ну, и!..

Нора подалась вперёд. Артур наказал ей ни за что не упоминать в разговорах его имя. А Дора, похоже, упомянула.

— Сказала, что ездил к друзьям — и человек пять-шесть. Долго не был в Москве и решил наведаться. Спросили их имена, а я ответила, что точно не знаю. Не хочу, чтобы твоего Артура трепали понапрасну. Это же случайно вышло, что Лёвочка от него ехал, а человека затаскать могут. Им же не докажешь ничего. Зачем это Артуру, скажите на милость? Да, были у них размолвки, но не такие, чтобы убивать, да ещё через тринадцать лет! Вот уж кого я категорически не виню, так это Артура!

— Спасибо тебе! — Дора обняла безутешную подругу и расцеловала. — Так дальше и говори, что ничего не знаешь. Они мобильник забрали, там данные Артура есть, но вряд ли именно на него обратят внимание. Станут тебя спрашивать — особенно ничего не скрывай. Можешь говорить обо всём, кроме последней встречи. Поверь, Дорочка, так надо! Это в интересах Лёвы — чтобы его гибель не была напрасной.

Нора смотрела в глаза матери Райникова и видела в них недоумение, растерянность и боль.

— Удовлетворись пока этим, а после я тебе всё объясню. Про ту поездку в семье знала только ты?

Дора тяжело вздохнула, сморгнула слезу.

— Наверное. Лёвочке просто не с кем было про это говорить. Не с девчонками же — у них свои заботы. Но… погоди, Нора… — Дора закусила губу. — Ты говоришь, что можешь объяснить! Получается, ты знаешь, что случилось… Ты — мать, как и я. У тебя два сына. Тебе ли не знать, как мне тяжко? Если знаешь хоть что-то — расскажи! Я никому не проговорюсь. Мне терять нечего. Я даже не представляю, как теперь буду жить среди этого старинного хлама, зная, что Лёвочки больше нет. Утешает только то, что теперь они вместе с Марком. И то ещё, что сын избавился от этой змеи подколодной, которая, наверное, его и погубила. Даже если к вчерашнему выстрелу она не имела отношения, всё равно… Лёвочка так мучился с ней, так переживал! Она ведь до сих пор не призналась законному мужу, от кого пригуляла парня! Видите ли, не его это дело! И сейчас неизвестно, действительно до неё не добраться, или она уже всё знает, только ждёт чего-то? Нора! Ради Бога, скажи про Лёвочку! Тебе Артур что-то сообщил, я вижу… Пусть он мне тоже скажет, а там я готова умереть. Не молчи только! Не мучай меня!

Нора нежно обняла подругу, прижала к себе и принялась тихонько покачивать, как ребёнка. Потом своим платочком оттёрла с Дориного лица раскисшую краску.

— Я делаю только то, о чём просит Артур. И без его согласия не имею права ни слова никому сказать, даже тебе. Ведь это может погубить Артура, и тогда он не сможет отомстить за Лёву. Пока я могу сообщить тебе только это. И ещё, прошу тебя, расскажи поподробнее об одном человеке… — Нора почувствовала, что подруга замерла и перестала плакать. — Расскажи о Стефане. Всё, что знаешь!

Дора взглянула на подругу так, словно видела её впервые в жизни. Потом отбросила носовой платок на журнальный столик, где лежали выключенные «мобильники» и стояли две чашки из-под кофе «Ямайка».

— Зачем это? — Тон Доры стал жёстким, напряжённым.

— Артур меня просил. Значит, ему нужно, — мягко, напевно ответила Нора. — Ты ведь знаешь, что я тебя о нём никогда не спрашивала. И что не спросила бы, не случись трагедия. Поверь, я не знаю, для чего сыну нужны эти данные. Пока на слово моё положись, ладно, Дорочка? У тебя есть для меня ещё немного времени? Наверное, тебе хочется проведать девочек? Я могу покормить их обедом, заняться с ними. Сделаю всё, что нужно, для Лёвы… Я имею в виду похороны. Что только потребуется… Я знаю, как необходима в такие минуты чья угодно помощь. Помню, как ты поддерживала меня в октябре. Знай, что мы с Артуром скорбим вместе с тобой, а потому праздных вопросов задавать не станем.

— Неужели Стефан причастен? Нет, не может быть! При всех странностях, при том, что он знает всё… что Лёва ему не отец… Они были в нормальных отношениях. Стефан неприятен мне, как и его мать, но винить его во всех смертных грехах я не могу. По крайней мере, до тех пор, пока не получу убедительные доказательства!

— Дора, родная, ты меня совершенно неправильно поняла! — перепугалась Тураева. — Стефана никто ни в чём не подозревает! Просто Артур много о нём слышал — и от меня, и, наверное, от Лёвы. Но я-то сама его раза два мельком видела, мало чем могу помочь…

— Наверное, Артур по своему сыну тоскует, — протяжно вздохнула Дора и снова заплакала. — Они же в одном практически возрасте, могли бы дружить. Всё-таки бывшая твоя невестка поступила отвратительно. Сама во всём виновата — сперва женила Артура на себе, скрыла, что ей пятнадцать… Шантажировала его, а после бросила, и сына от отца оторвала! Про неё сейчас вспомнила и даже стала меньше на Сибиллу злиться. Вот такой, мелкой, гадкой подлости в ней напрочь нет!

Высокая инкрустированная дверь в гостиную тихо отворилась. Вошла худенькая девочка-подросток в чёрном, до колен, свитере и разорванных по последней моде джинсах. Кудри её золотились, как спелая пшеница, но лицо было в точности Лёвино. Нора заулыбалась, привстала навстречу Берте, старшей внучке хозяйки.

— Можно, бабуль?

Девочка обращалась к Доре на местный лад, хоть в свои двенадцать лет она знала три языка. И никак не могла определить, какой из них родной — шведский или русский.

— Конечно, заходи, лапочка!

Дора, поспешно промокнув платком щёки, улыбнулась. Девчонка вышла из прострации, сняла свои дурацкие наушники. Сама решила проведать бабушку, поняв, что той сейчас ещё хуже.

— Иди сюда, садись, побудь с нами. А как Агата?

Берта сегодня уже поздоровалась с Норой Мансуровной, и потому они только слегка кивнули друг другу. Потом девочка показала глазами на приоткрытую дверь, словно там кто-то ждал.

— По-моему, она всё ещё лежит. Я посмотрю. Сейчас с папиной работы звонят, спрашивают, какая помощь нужна. Хочешь ли ты, чтобы врача прислали или психолога. Может, достаточно только с погребением помочь?

— Да никого не надо! Сами справимся! — крикнула Дора, махнув платком в сторону двери. Нора молча гладила её по руке. — Знаем мы этих психологов: «примиритесь, примите как данность, научитесь жить с этим. Помогайте другим людям, тогда и вам станет легче…»

Дора всё-таки встала с дивана, провела рукой по кудряшкам Берты, и на пальце её сверкнул старинный, неслыханно дорогой перстень.

— Побудь здесь с Норой, а я выясню кое-что, раз уж позвонили. Ладно, эти нашлись — и за то спасибо!

Дора поспешно выбежала из гостиной, то ли желая как можно скорее отделаться от мидовских активистов, то ли ища возможности выплакаться в одиночестве. Берта уселась рядом с Норой, которую прекрасно знала, но не могла сообразить, о чём сейчас можно с ней разговаривать, а о чём — нет. Нора пришла ей на помощь, переадресовав главный на данный момент вопрос.

— Берточка, милая, тебя, наверное, удивит моё желание…

— Удивит? — Берта шевельнулась внутри своего необъятного свитера. — Больше всего меня удивило, что папу застрелили. На кого угодно подумала бы, но только не на него. Самый мирный человек на свете! Дипломат от Бога — ни с кем никаких скандалов. Я так хотела ему наш номер показать завтра, а теперь… — Берта хлопнула мокрыми ресницами. — Но я ещё не отменила своё выступление! Бабушка не знает, что я завтра выйду на сцену — в его память. Мы с ним так ждали, так готовились! Папу уже не вернуть, но я хочу сделать ему приятное — пусть с небес услышит! И вы ей не говорите. А то вдруг не поймёт, не пустит…

— Умница, молодец! — Нора и сама заплакала от умиления и гордости за сидевшую рядом девочку. — Так и надо — не сдаваться! Ты сильная, справишься. Потом запись маме покажешь, когда она приедет.

— Я об этом тоже думала, — кивнула Берта. — Мама очень хочет, чтобы я в ансамбле пела. Я и Агате говорила, чтобы она мобилизовалась и выступила сегодня. Но она не может. Говорит, что ей очень плохо.

— Она совсем другая, — согласилась Нора. — Гораздо мягче тебя, впечатлительней. Не надо её заставлять, если не хочет, а то действительно тяжело заболеет. Кстати, — Нора решила плавно перейти к главному, — ваш брат знает о том, что случилось? Как он воспринял эту весть?

— Стефан? Да его найди, попробуй! Никак не могу его даже по «трубе» поймать. А в Сети кликнуть — комп забрали. Зачем им наш с Агатой комп? Папа до него и не дотрагивался с тех пор, как подарил. Я им объясняла, что не могу без компа, и Агате он тоже нужен. У нас в «аське» куча друзей. Мы как в лесу сидим сейчас. А следователь, главный их, так сладенько-вежливо отвечает: «Милая барышня, я в вашем возрасте даже не знал, что такое компьютер. И как-то жил — с друзьями общался, уроки учил, даже с девушками знакомился. Так что придётся потерпеть. Мы сделаем всё, что полагается, и компьютеры вам вернём». А другой там с ним был, в милицейской форме, так тот вообще взбесился: «Вот ведь эгоисты растут деревянные! У неё отец погиб, а она о компьютере плачет!»

— Это называется «хам». Но его уже не переделать — остаётся только забыть. Давай лучше о Стефане поговорим. Бабушка твоя не очень-то на это настроена. Наверное, поссорились или ещё чего…

— Ой, да, она Стефана всё время пилит! — тряхнула пышными волосами Берта.

Громадная, под потолок, новогодняя ель в углу гостиной отозвалась тихим шелестом «дождика» и серпантина. Ветки величественного дерева, опутанные всевозможными гирляндами, ещё остро пахли смолой.

— Он и ходить сюда перестал, живёт на Тверской с Амалией. Та после смерти дедушки совсем постарела, но ради Стефана старается дом вести.

— Сколько ей лет? — Нора поставила кофейные чашки на поднос.

— Семьдесят два. — Берта прислушалась. — Что-то бабушка там долго беседует. Пусть тоже помогут — папа у них одним из лучших кадров был. Его хотели потом в Штаты послать, но не успели… — Берта сцепила на коленях тонкие пальчики. — Вам для чего-то нужен Стефан? Я, когда найду его, передам…

— Погоди! Давай так сделаем, — заторопилась Нора. — Ты мне про него расскажешь, ладно? Я ведь, к сожалению, твоего брата как следует, не знаю. А Артур интересуется, спрашивает о нём…

— Хотите, я вам фотки его покажу? — Берта, в отличие от своей бабушки, не забивала голову сомнениями. — Я сейчас! — И девочка, как молния, метнулась в коридор.

Нора взяла поднос с чашками, отнесла его на кухню. Постояла у окна, сквозь горизонтальные жалюзи глядя на обихоженный двор элитного дома. Заметила, как в дальнем углу двора поднялся шлагбаум, выпуская на улицу шестисотый «Мерседес».

— А-а, вы здесь?

Берта помахала альбомом. Она, как и все дети, переживала горе легко, то и дело загораясь новыми идеями.

— Пойдёмте в гостиную, там светлее! — Берта, забывшись, схватила Нору за руку, как делала в детстве, потащила к дивану. — Вот, глядите! Это мы все в Австралии, у мамы. Там кенгурятник такой клёвый, и страусов мы видели. Их заповедники устроены так, что звери и птицы будто на воле живут…

Нора вяза маленький альбом в яркой обложке. Снимки были не приклеены к страницам, как делали прежде, а просто вложены в прозрачные кармашки. С пёстрой глянцевой открытки на неё смотрел весёлый живой Лёва Райников в табачного цвета шортах и оранжевой майке. Его глаза почти пропали под козырьком бейсболки, зато сверкали зубы, а загорелые руки обнимали жену и двух дочек. Лёва словно сгрёб их в охапку и прижал к себе, чтобы никто не отнял.

Сибилла, в бикини, стройная и высокая, главенствовала на снимке, как и в семье. Она снисходительно позволила мужу резвиться вместе с девчонками, время от времени целуя её в плечо, в щёку, в шею.

А Стефан стоял в стороне, демонстрируя, что он никому ничего не должен, и ко всему окружающему равнодушен. Очень высокий, под сто девяносто, с рельефной фигурой и красивым лицом, парень выглядел то ли туземцем, наскоро переодетым в плавки, то ли вышедшим из океанских глубин Ихтиандром. Норе понравилась его причёска — волнистые каштановые волосы удлиннялись к затылку и падали на плечи. Он, единственный из всех, не смеялся, не улыбался, задумчиво смотрел вдаль, в океан, явно отбывая повинность. Похоже, его оторвали от любимого дела, позвали сниматься, и Стефан не мог дождаться, когда эта канитель закончится.

Нора осторожно перевернула страницу.

А это — Вена, собор Святого Стефана. Там брата крестили! — горделиво сообщила Берта. — Видите, он с восприемниками стоит…

— С кем? — удивлённо переспросила Нора.

— Ну, с крёстными. Вы их не знаете — они австрийцы, — пояснила Берта. — Мы у них на прошлую Пасху гостили три дня.

Здесь Стефан выглядел по-другому — в строгом чёрном костюме, при галстуке. И волосы уложены аккуратно, почти прилизаны. Парочка розовощёких улыбчивых бюргеров смотрелась рядом ним довольно странно, даже нелепо. Стефан, европеец до мозга костей, был будто бы сотворён из совершенно другого материала. И Нора опять вспомнила, что Сибилла так и не призналась Лёве, с кем зачала этого бесподобного юношу.

На снимке, помещённом рядом, те же мужчина и женщина, только более молодые и стройные, держали на руках крупного серьёзного младенца в белом кружевном платье. Нора про себя удивилась — ведь всё-таки крестят мальчика. Но, видимо, у них такие правила…

— А это — Рим, Колизей. Как раз оттуда мы возвращались через Вену. — Берта произносила названия знаменитых столиц так просто и естественно, как Нора — слова Арбат и Таганка.

Здесь Стефан был запечатлён, вероятно, в самом привычном своём облике — в вываренных ветхих джинсах и яркой рубашке-поло. Держа за руку сестрёнку Агату, он склонил голову на плечо Сибилле, но думал опять о чём-то своём. В его взгляде сквозила усталость от семейных вояжей вокруг света. Жизнь, о которой миллионы его сверстников могли только мечтать, воспринималась им как тягостное бремя.

Нора пригляделась получше и опять отметила, что парень очень серьёзный, даже мрачный — будто хитрый чёрт похитил у него улыбку. И взгляд — давящий, напористый, немного исподлобья — был Норе неприятен. Теперь она поняла, как нелегко приходилось Лёвиной матери. А хуже всего, наверное, чувствовал себя сам Райников. «Теперь он отдохнёт!» — некстати подумала Нора и устыдилась этих мыслей. Если бы не просьба Артура, она прекратила бы этот разговор, но ещё не всё удалось выяснить.

— А вот это у них в предыдущем лицее — день Святого Валентина.

Берта пальцем коснулась лица брата, занятого в окружении нарядных и накрашенных девиц его возраста. Стефан был в белой майке, изрисованной красными сердечками, отпечатками губ и исписанной признаниями в любви. Наконец-то парень засмеялся, оказавшись в желанном для себя обществе. Одетый не по-зимнему легко, смуглый и стройный, он демонстрировал великолепные зубы, а тёмные глаза его искрились торжеством, будто он одержал важную победу.

— Стефан первое место занял по числу поздравлений в прозе и стихах. Почти все девчонки захотели на его майке расписаться и подарить сердечко. Ну, рамку там для фотографий, кассету с поздравлением, печенье или торт. Потом даже скандал был! — с гордостью сообщила Берта. — Родители других пацанов, да и девчонок тоже, пришли жаловаться. Мальчишек, видите ли, оскорбили. Типа, их никто не любит, все помешаны только на Силинге. А девки между собой опять перегрызлись. Каждая орала, что именно её подарок Стефу понравился больше, чем остальные. Да ещё он просто так, не подумав, сунул в рот пирожок, тоже в виде сердца. Так девочку, которая пирожок испекла, поймали во дворе и хотели лицо изуродовать. Ладно, отец с охранниками вовремя подъехал, и те обделались. Побить, правда, успели. А за что? Просто из зависти, что именно её подарок привлёк внимание. А больше Стефан и рассмотреть ничего не успел. Все вкусности вывалили на стол и сообща съели. Дома он, правда, хвастался, что успех имеет…

— Ах, вот они где! — Дора, увидев альбом в руках подруги, понимающе хмыкнула. — Да, Берточка тебе про своего брата лучше расскажет, чем я. Вы пока здесь поворкуйте, а я поесть приготовлю. Сейчас Яков звонил, деверь. Говорит, скоро будет в Москве, и сразу же к нам поедет. И я, как бы ни горевала, должна принять его по-родственному.

Хозяйка была уже без шали, но в том же глухом чёрном платье. Нора заметила, что она успела вымыть лицо и вновь наложить макияж. Кроме того, Дора проглотила несколько таблеток, и теперь выглядела свежее, моложе. Всё-таки Лёва подолгу не бывал дома, мать привыкла к его отсутствию, и это помогало ей держаться.

— Как Агата? — поинтересовалась Нора, подняв глаза от альбома.

— Затемпературила — на тренировках простудилась, — с досадой ответила бабушка. — Того мне ещё не хватало! Лишь бы без осложнения обошлось! Её мать с меня спросит, почему ребёнка ей не сохранила. А про то, что с моим ребёнком случилось, никто тогда уже и не вспомнит. Да, Берточка, крысу-то покорми, когда освободишься. И птицам насыпь в кормушку.

— Ладно, бабуль, насыплю, — не отрываясь от альбома, пообещала Берта.

Тон, которым бабушка говорила о матери, больно ранил девочку. Но она считала нужным молчать и не вступаться, так как любила и Сибиллу, и Дору. К тому же Берта пока не понимала, кто из них прав, а кто виноват, и думала, не спросить ли об этом у Норы Мансуровны. Дождавшись, пока Дора уйдёт, она вновь принялась хвастаться.

— Теперь Стефа задолбали совсем. По «емеле» и в эсэмэсках каждый день на свидания зовут. Но он маме клялся, что пока встречаться ни с кем не будет. У него в предыдущем лицее уже учительница была!..

Берта стрельнула карими глазами в сторону полузакрытой двери.

— Только бабушке не говорите, ведь я подслушала… Ну, не совсем, просто они с мамой очень громко кричали. А я шла по коридору и остановилась — интересно же. Теперь все мальчишки у них «лодкой», под Стефана, подстриглись. И чёрные рубашки с расстёгнутым воротом носят — как он. Это-то легко, а ты попробуй, как он, паркуром займись, или на океанских волнах потанцуй!..

Берта перехватила вопросительный взгляд Норы и пояснила.

— Сами себя они называют трейсерами. Прямо на улице выполняют головокружительные трюки без страховки. Вот, глядите! — Берта нашла снимок в конце альбома.

Стефан летел вверх ногами на фоне серо-перламутрового неба, и Нора подумала, что дело происходит под Питером или в Швеции.

— Паркур помогает не только тренировать тело, но и укреплять волю! — горячо говорила Берта. — Я его просила научить, а он говорит, что это для парней дело. Можно упасть, удариться, и тогда детей не будет. Врёт, наверное, просто вломно ему возиться…

— А почему паркур?

Нора спохватилась и взглянула на часы. С Яковом Райниковым она здесь встречаться не хотела. И Дору нужно предупредить, чтобы про Артура пока никому не говорила.

— Это по-французски означает «полоса препятствий». То есть, типа, любую трудность можно преодолеть. Там всего намешано — акробатика, бег, боевые искусства. И от себя можно добавить что-то новое. «Сильное тело, сильный дух, сильный характер» — такой у них девиз. Раньше они назывались «Ямакаси» и в фильмах играли ниндзя. Стефана приглашали этим летом во Францию. Он очень хочет сыграть в боевике. Его на выступлениях увидел продюсер, сразу же показал в Сети режиссёру. И внешность подходящая, и техника отличная. Короче, таким этот герой и должен быть. Они там заложников будут спасать. Ну и по городу бегать — по Парижу! Класс! — Берта захлебнулась от восторга. — Город для них — как джунгли. Они прыгают по крышам, по деревьям, по лестницам, по парапетам. Это же так жжёт! И папа… — Берта вдруг всё вспомнила, опустила глаза, понизила голос. — Папа с ним собирался на съёмки ехать. А Стеф уже один раз хотел сниматься в фильме про шаманов. Упражнения выполнил лучше всех, но его забраковали, потому что иностранец. Но папа говорил — там чьего-то сынка нужно было провести. За него, кстати, каскадёр прыгал. А Стеф-то сам хотел…

— Тогда смысл в чём? — пожала плечами Нора. — С каскадёром любой сыграет. Конечно, от конкурента избавлялись. Берточка, а ты не могла бы дать мне на время снимок? Хотя бы этот…

Нора выбрала такой, где не было ни Лёвы, ни Сибиллы, ни девочек. Стефан в сияющем костюме сидел за столиком какого-то ресторана.

— Я потом верну тебе, только Артуру покажу.

— Это в «Дягилеве». Ночной клуб такой, там вся элита тусуется. Тоже с папой они ходили. Он, наверное, и снимал. А на Стефе «тёлки» так виснут, что одного его отпускать нельзя.

Берта немного подумала и вытащила снимок из кармашка.

— Скачайте и верните побыстрее. Мне-то не жалко, а бабушка может заругаться. Всё-таки папа сфоткал…

— А что это такое? — ужаснулась Нора, рассмотрев следующий снимок.

На фотографии Стефан, весь в разноцветной татуировке, висел на крюке, продетом под ребро, но лицо его при этом оставалось безмятежным.

— Это на самом деле или фотошоп? Зачем?!

— С фриками связался тогда, с финнами. Они только кожу дырявят, а он решил поглубже проколоться. Мантры читал, чтобы боль ослабить. — Берта вновь увлеклась беседой и повеселела. — Нет, вру, они не только кожу прокалывают. Один из них себе настоящие рога приделал к черепу, на имплантатах…

— Какой кошмар! — Нора спрятала снимок в сумочку. — Убери это, Берточка, глядеть невозможно! Я поняла, чем живёт твой брат. Он из тех, кто «опоздал родиться». Ему не хватает опасностей?

— Мама такая же! — гордо ответила Берта. — Говорят, и я тоже, но мне ничего не разрешают. Во, атас! — Берта отыскала ещё одну фотографию.

На ней Стефан, в белом балахоне с капюшоном, держал в руках человеческий череп, а рядом горела чёрная свеча.

— Это фотка из «Клуба самоубийц», в Сети до сих пор висит. У них человек двадцать покончили с собой в прошлом году. Из их нынешнего класса туда входила Эмилия Рубанова, а другие девчонки забоялись. Она тоже травилась, но её откачали. А ведь отличница, на медаль идёт. И предок у неё крутой — в Метрострое начальник. После того, ясно, её заставили из клуба уйти, грозились компьютер отнять. Стефана мама тоже попросила глупостями не заниматься. Я, говорит, не для того тебя родила! Сначала закончи гимназию без новых скандалов, без криминала и марьяжа. Хочешь волю проверить — сделай хотя бы это. И чтобы ни с одной девчонкой больше не трахался! Я не хочу тебя по залёту женить, и от её родителей откупаться нет желания…

В прихожей то и дело звонил городской телефон — похоже, знакомые Райниковых наконец-то проснулись. Нора поднялась с дивана, чем очень огорчила Берту. Та хотела показать снимки, сделанные Лёвой на детских утренниках, где Агата изображала поросёнка, а её приятель Педро — пирата. Были там и чёртики, и принцессы, и феи — все в прекрасно сшитых нарядах, смеющиеся, счастливые.

Хотела рассказать о том, что Стефану предложили сняться в клипе, где он должен кататься по морю на доске за воздушным змеем. Теперь он ищет время и место для тренировок по кайтбордингу. Собиралась ещё поделиться тем, что ещё одна соученица брата, Ульяна Салтыкова, пыталась его приворожить. Принесла ему початую бутылку вина, над которой читала какие-то заклинания. Берта подглядела, предупредила Стефана, и он вылил вино в унитаз.

Но, похоже, Нора на что-то обиделась, раз так поспешно вскочила, и теперь слушать не станет.

— Вы из-за фоток расстроились? Да не бойтесь — это же понарошку!

— Да нет, не совсем понарошку! — взволнованно возразила Нора.

— Это взаправду! — Дора Райникова знала, какие снимки демонстрировала гостье внучка. — Что, понравился наш мальчик сладкий? Я чего и мямлила — не знала, как тебе про это чудовище рассказать. Берта, иди крысу накорми! Хватит мучить животное… И про канареек не забудь! — Дора подтолкнула внучку к двери, потом повернулась к подруге. — На обед не останешься? Скоро всё будет готово.

— Нет, спасибо. Вам с деверем лучше наедине всё обсудить.

Норе не терпелось поскорее доложить сыну о результатах нынешнего визита, пока что-то не позабылось. Левин пасынок, действительно, тип очень сложный, и вряд ли Артуру будет от него какая-то польза. Может, он психически ненормальный? На эту мысль наводит снимок с крюком под ребром. Это даже не «Клуб самоубийц», где тусуются многие подростки, якобы не понятые в семьях. Если дело доходит до самоистязания, надо показать парня хорошему врачу, пока не поздно.

— Я обязательно зайду к тебе завтра, Дорочка. И звони, держи меня в курсе. Очень хочу Лёву проводить, и Артур тоже…

— Конечно, будем вместе!

Дора отошла к окну и чиркнула зажигалкой. Она не курила уже давно, но сейчас не справилась с расшалившимися нервами.

— Я не знаю, что из Стефана получится! Он уже давно не мальчик — ладно. У молодых не только сейчас, но испокон веков главное — любовь и ревность. Но чтобы так!.. Обычно дальше сплетен и драк дело не идёт, а эти — изуверы какие-то!.. Даже у зверей самцы за самку дерутся, а не наоборот. Элитарная частная гимназия, а нравы там… На Стефана сразу четыре барышни претендуют. Не знаю уж, до чего у них там дошло, — свечку не держала. Он говорит, что ничего не было. И явно врёт, потому что нынешние детки при луне не гуляют. Так вот, барышни из богатых семей схлестнулись не на жизнь, а на смерть. Одной из них кислотой плеснули в лицо — только чудом щёку и подбородок задело. Другая цыганкам отдала драгоценности, деньги и меха, да ещё волосы обрезала. Якобы цыганки обещали дымом от сожжённых волос заколдовать вещи «на приворот». Третья себе в сердце длинную толстую иглу вонзила. А про четвёртую в Сети разместили ролик, будто она проститутка, и даёт объявление о секс-улугах. Начали ей звонить на домашний телефон, приглашали провести время. Родители в ужас пришли, когда докопались до истоков. И я тогда Дарью Гаврилову вспомнила, с которой у Лёвы свадьба расстроилась. Она ведь кости некрещённого младенца пыталась добыть, чтобы Левушку от Сибиллы отвадить. С этим ничего не вышло, а смерть, получается, всё-таки приманила…

— Дора, перестань, опомнись! Не привлекай сюда ещё и Дарью. Её как раз можно если не простить, то понять. Конечно, хочется найти виноватого, но по справедливости надо суд вершить, а не по капризу.

«Живите, встречайтесь, дружите, влюбляйтесь! Дарите улыбки, не знайте обид! Кричите от счастья и верьте в удачу на улице Солнца, на Голден-стрит!» — послышались вопли радио из детской. Ими в последнее время сопровождалась реклама клуба «Голден-Палас».

Дора метнулась к приоткрытой двери:

— Агата! Ты что, с ума сошла? Выключи радио — и в постель, у тебя жар! И вообще, ты что, забыла, какое у нас несчастье?..

— Бабуль, я птичек кормлю, — раздался тонкий голосок младшей внучки. — А Берта к телефону ушла. Дядя Сеня звонит.

— Ах, Арсений! Значит, прилетел уже из Брюсселя. — Все Райниковы, похоже, воспринимали мир, и особенно Европу, как свою квартиру. — Берточка, скажи ему, что сейчас трубку возьму…

— Дора, иди, я сама дверь захлопну! — Нора, невероятно яркая и эффектная в каракулевом манто и норковой шапке-боярке, прихорашивалась перед французским зеркалом. Вопреки обычаю, Дора не завесила его, а гостья не стала напоминать.

— Ты только не нервничай, следи за собой. И родственникам не наговори лишнего. — Нора проверила, положила ли в маленькую сумочку без ручки фотографию Стефана в клубе «Дягилев». — Об Артуре — ни слова!

— Мы же договорились! — Хозяйка почему-то обиженно поджала губы.

— Не взыщи, что я на обед не осталась, — угадала её мысли Нора Тураева. — Вот и племянник прибыл, второй скоро будет. Я лишняя тут.

— Да хватит тебе! — проворчала Райникова. — Ладно, езжай, только завтра позвони хотя бы. Мне без тебя очень тоскливо. Ты для меня — как прекрасное воспоминание о тех годах, когда мы на торжественных линейках в школе с фотоаппаратами вместе толкались, на родительские собрания и утренники ходили. И наши мальчишки не знали, какой букет дарить учителю-мужчине. Помнишь, математик у них был классным?

— Да помню, помню! Подарили ему одну длинную розу в роскошной упаковке. Твой муж надоумил — сказал, что на Западе так делают.

— Ох, Марик, Марик! — Райникова обняла Нору, но целовать не стала. Подруга прижалась щекой к её щеке. — Счастливо доехать!

— Спасибо.

Нора помахала вышедшим в коридор девочкам, шагнула за порог квартиры и только тут почувствовала, что невероятно устала. Вспомнила, что ещё нужно завернуть в супермаркет, купить всё для плова. Она всегда готовила это блюдо, когда принимала старшего сына, но сегодня он приехал неожиданно, и продуктов не было.

Артур там, конечно, сидит за компьютером, в сигаретном дыму; просматривает дискету, отданную вчера Лёвой. Похоже, Дора про неё ничего не знает или тоже хранит тайну. В любом случае, надо дать сыну возможность подольше поработать без помех. И постараться, чтобы никто его на Таганке не застукал. Конечно, навестить мать в праздники — не криминал с любой точки зрения. Но Артур просил не афишировать его визит, и Нора всё время будто бы слышала голос сына.

«Я сейчас как подводная лодка. Силён, покуда не обнаружен. А после превращусь в мишень для глубинных бомб, и должен буду уже сам спасаться. И ладно бы сам, а то ведь и ты под раздачу попадёшь, как несчастный Лёвка. И потому постарайся выполнять мои инструкции со всей тщательностью. Ведь Лёвка, судя по всему, проигнорировал требования техники безопасности. В Кунцево он никак не должен был останавливаться. А для того, чтобы в упор в затылок выстрелить, непременно следовало находиться сзади него в машине. Разумеется, я не знаю, кто стрелял из «мелкашки». Может, «красная крыша» отводит от себя подозрения. Слишком быстро они прибыли на место и начали тотальный шмон. К бабке не ходи, дискету ищут. Не найдут и задумаются, куда её Лёвка дел. У него уже не спросишь, а другие ничего не знают. Кроме нас с тобой, мама. И потому наша задача — вызвать поменьше подозрений. Ты Доре Львовне скажи, что компьютеры могут вернуть уже с «жучками», поэтому ни о чём важном и секретном в доме нельзя будет говорить…»

Шлагбаум, спугнув стаю голубей, открылся, выпуская Норину «Ауди» на серую, блестящую от дождя улицу. Там мокли наряженные ёлки, мигали в витринах гирлянды, пробегали по вызовам Деды-Морозы с мешками.

По случаю праздничной пятницы центр Москвы опустел до такой степени, что появилась возможность добраться от Арбата до Таганки без проблем. Нора даже не проверяла «хвост». Она не могла представить, как можно следить за ней, почтенной вдовой крупного чиновника из мэрии, и потому была спокойна. Она даже позёвывала за рулём, сморенная дождём и туманом, но тут же брала себя в руки. Перед гаишниками надо быть чистой, как стёклышко, чтобы даже нечаянно не привлечь их внимание.

Нора благополучно добралась до дома, поставила на пол два фирменных пакета с провизией и вызвала лифт. Когда кабина спустилась на первый этаж, оттуда вышли два человека, которых Нора раньше не видела. Они тоже не заинтересовались дамой в каракуле, лишь вежливо посторонились, пропуская её в лифт.

Конечно, это могли быть гости кого-то из соседей, но Норе показалось, что люди эти находились в данный момент при исполнении. Они не выглядели расслабленными и хмельными — напротив, их зрачки пронзили Нору насквозь. И она, поднимаясь на свой этаж, изо всех сил старалась убедить себя в том, что их с Артуром это не касается.

Нора открыла дверь ключом, прижимая локоть к ёкающему сердцу, и в ноздри ей ударил запах табачного дыма. Она слишком хорошо знала своего сына, чтобы не ошибиться в предположениях. Артур поднял голову от ноутбука, моргая покрасневшими глазами. Он пытался различить в дыму черты вошедшего человека и растерянно улыбался.

— Привет, мам! — Сын поймал руку Норы в кожаной перчатке и нежно сжал. — Сейчас форточку открою… Да-а, хоть топор вешай! А я и не заметил — так увлёкся… Нормально съездила? — Артур подхватил тяжёлые сумки и понёс их на кухню. — Ну, зачем опять горбатишься, я же не жрать к тебе приехал!..

— И жрать тоже!

Нора стащила перчатки, скинула на руки сына шубу и шапку. Она боялась задать главный вопрос и сейчас прикидывала, как это лучше сделать. Нора заметила, что сын смотрит в окно, в зимние сумерки, и кого-то ждёт оттуда или, наоборот, опасается…

— Сынуль, ты кого во дворе потерял?

Нора сейчас выглядела свежей, как роза. Траурный костюм лишь подчёркивал её прелесть, облегая стройную не по годам фигуру.

— Да двое бывших коллег заходили. — Артур повернулся к матери и заглянул ей в глаза. — Совсем перед тем, как ты вернулась. Часом, не встретились?

— Встретились, — спокойно сказала Нора, надевая фартук.

Несмотря на высокий статус семьи, она никогда не держала домработниц, категорически возражая против постоянного присутствия чужого человека в своей квартире. Приглашала бригады для ремонта и генеральной уборки, и то не всегда, потому что оба сына охотно помогали в тяжёлой работе.

— Они из лифта вышли, а я как раз заходила…

— Молодчина ты, мама, — сразу же просекла их! — Артур подошёл к Норе сзади и обнял за плечи. — Ничего тебе не сказали?

— Нет. А что они мне должны говорить? — Нора мерным стаканчиком отсыпала из пачки рис, выложила в жаропрочную миску приготовленную для плова баранину. — Ты-то сам о чём беседовал с ними? Из-за Лёвы приезжали или по другому делу?

— Из-за него. Сказали, что нашли номер моего телефона в смартфоне Райникова. Решили узнать, в каких мы отношениях, когда в последний раз виделись, как расстались. Я ответил чистую правду. — Артур выразительно взглянул на мать, и та понимающе кивнула. — Скрывать что-либо глупо, да и опасно. Они могли засечь нас на заправке. И в этом случае отрицание вчерашней встречи сразу же сработало бы против меня. Да, случайно пересекались, и что?

Артур потрепал по голове вальяжную пушистую кошку с голубыми глазами, резко выделявшимися на тёмно-коричневой морде. Её подарил родной отец, и Тураев отдал пушистый комочек Норе, потому что держать породистую красотку в общаге не мог. Кошка была сиамской расцветки, но длинношёрстная, и от этого очаровательная вдвойне. Нора назвала её Кази и любила, как родную дочку.

— Ты всё-таки решил открыть им дверь? — Нора выбрала режим для микроволновки и разогнулась. — Откуда известно, дома ты или нет? Может, надо было вообще не встречаться с ними — по крайней мере, сейчас?

Кази выхватила из рук хозяйки несколько мясных обрезков и с утробным урчанием принялась за еду. Рис попался чистый, золотисто-прозрачный, и Нора уже торопливо промывала его, чтобы положить в латку.

— Лучше всего было поступить так, как я поступил.

Тон Тураева не допускал возражений, и мать безропотно подчинилась ему.

— Да, говорю, встретились. Лев Райников был чем-то встревожен, но мне ничего не сказал. С его джипом пришлось долго провозиться, а мы тем временем пообщались. Давно ведь не виделись, накопились новости. Потом он расплатился и уехал. Мне ни на что не жаловался. А зачем? Чем ему поможет простой заправщик? Наверное, у дипломата его уровня и другие связи имеются. Вряд ли здесь можно заподозрить подвох.

Артур мизинцем почесал угол левого глаза, словно туда попала соринка.

— А что касается «не открывать»… Они могли знать, что я в квартире. Опять-таки нежелание встречаться с милицией здорово настораживает — по себе знаю, сам там работал. Да и степень оснащённости у них может быть высокая. Есть такие приборы, которые по тепловому излучению через замочную скважину определяют наличие человека на метраже. К тому же, погода пасмурная, без света не обойтись, и со двора заметна даже настольная лампа. Для чего же сразу совершать промахи?

Артур подхватил кошку с пола и повесил себе на шею. Кази чихнула от запаха табака и парфюма, но убежать даже не попыталась.

— Да, кстати… Ты говорила с Райниковыми о Стефане? Или они не захотели?

— Да, Дора не очень-то расположена к приёмному внуку, но всё же кое-что рассказала. А Берта и вовсе без ума от старшего брата, во всём старается ему подражать. Между прочим, я даже фотографию выпросила. Не насовсем, конечно, а только переснять. Держи.

Нора быстро вытерла полотенцем руки, взяла с подзеркальника сумочку, вытащила портмоне, развернула его. Сын стоял рядом, поглаживая мурлыкающую кошку, и ждал. В кухне на холодильнике заиграл Норин мобильник, и она поспешила сунуть снимок в руку Артура. Потом взглянула на экран и увидела номер младшего сына Арнольда, обожаемого Нолика, который не звонил уже несколько дней. Артур почти бегом вернулся в комнату, где стоял ноутбук, и горела забытая офисная лампа.

Тураев уселся в кресло, направил свет лампы на снимок и сдавленно охнул. В первый момент он удивился, потому что никогда не видел Лёвкиного пасынка — ни в детстве, ни теперь. Но, тем не менее, это лицо показалось знакомым. Артур мог поклясться, что встречал его сегодня или вчера, но не соображал, где именно.

Но цепкая память сыщика не подвела, и Тураев застыл над снимком, ещё более потрясённый. За богато уставленным столом в аляповатом зале элитного столичного клуба сидел тот самый парень с необыкновенными глазами, который спас его от смерти сегодня во сне…

Братьев Василенко звали Алексей и Кирилл. Старший, генерал-лейтенант милиции, возглавлял Управление; другой, генерал-майор, командовал Департаментом. Очень похожие друг на друга, с благородными породистыми лицами и стальными глазами, они будто созданы были для военной карьеры. Им очень шли золотые погоны, алые лампасы, щёгольские усики. Интеллигентные и жёсткие одновременно, братья с первого взгляда внушали доверие. И Артур, рассматривая их изображения на экране ноутбука, подумал, что их мать имеет все основания гордиться такими молодцами.

Из скупых строк генеральских биографий Тураев узнал, что нынешнюю фамилию их дед принял во время революции, чтобы спастись от преследований. На самом деле братья — потомки знаменитых Разумовских, и по иронии судьбы их родителей звали Елизавета и Григорий. Отец был ветераном Одесского уголовного розыска. Он не дожил до триумфа своих сыновей, но успел воспитать их себе на смену.

Тураев припомнил, что портрет Григория Василенко видел на Петровке, в галерее славным сыскарей, на которых молодёжь призывали равняться. И сами ребята не были ни партийными активистами, ни сотрудниками спецслужб, ни паркетными офицерами. Оба прошли Афганистан и две чеченские. Тянули лямку, были ранены и контужены, по праву носили целую грудь наград. Старший, Алексей, удостоился звания Героя России. И вот про этих достойнейших людей Славик Воронович написал, что они уже несколько лет крышуют бандитов…

Тураев, ошалев от пачки выкуренных сигарет и десяти чашек крепкого кофе, а также внушительной миски маминого плова, пялился на экран ноутбука, зевал до хруста в челюстях и никак не мог сообразить, с какого бока следует подступаться к этому поистине царскому угощению.

Перед ним мигали, дрожали, поблёскивали, змеились и ветвились схемы. Одна из них изображала структуру центрального аппарата Министерства. Сам в прошлом мент, Тураев знал её если не наизусть, то, по крайней мере, близко к тому. И теперь пытался схватить главное — принцип организации группировки, снизу доверху проросшей через этажи правоохранительного Министерства; так раковые метастазы захватывают человеческие органы и ткани.

Наверное, эту схему можно было встретить и в газетах, и в Сети — сама по себе она секретов не содержала. Но в досье Вячеслава Вороновича она представала бомбой страшной разрушительной силы, к которой по бикфордову шнуру уже бежит огонёк. Артур понимал, что рано или поздно всё равно рванёт, и нужно только постараться, чтобы пострадали виноватые, а невинные уцелели.

А ведь не дурак ты, Воронович! Сразу видно, что окончил МГИМО, а не макароно-сверлильный техникум в провинции. Досье состряпал по всем правилам шпионского искусства. Наверное, потому так и загоношились братья, пошли ва-банк. Лёвку Райникова грохнуть — не шуточки. Возможен скандал штормовой силы, если докажут причастность к преступлению крупных милицейских чинов.

Но, то ли генералы уверены в собственной безнаказанности, то ли сочли что «Париж стоит мессы». Факт, они решили ликвидировать потомственного дипломата только для того, чтобы обыскать его машину и квартиру, изъять компьютеры с базой данных и, возможно, поставить «жучки». Не забыли даже о том компе, который Лёвка подарил дочкам.

Теперь любые вопросы относительно контактов убитого и в Москве, и в Шанхае, и даже на Филиппинах покажутся уместными. А «наружка» и «прослушка» найдут понимание даже у тех людей, которые продиссидентствовали всю сознательную жизнь. Ведь не может быть, что персону такого уровня пристрелил упоровшийся юнец или не просохший после праздников алкаш. Скорее всего, заказчик убийства затаился среди друзей покойного, и только одному ему известен мотив преступления. Тем более что Райников не был ограблен, а в джипе было, что взять. Всё свидетельствует о «заказухе», причём щедро оплаченной.

Несколько поколений семьи Райниковых были дипломатами и при этом сотрудничали с КГБ. Жена самого Льва Марковича, подданная Швеции, вела весьма странную жизнь. Она ездила в длительные командировки, но никто не знал, с какими именно целями. Этнографические изыскания фру Райникофф происходили, как правило, именно в тех местах планеты, где было наименее спокойно.

Семья необычная, и, наверное, знакомства убитый водил с людьми не робкими. Вот и проверим всех, да ещё приятелей прихватим, к которым он заезжал с момента возвращения в Москву и до последнего дня. Глядишь, и мелькнут где-то следы досье. Не для того Райников вёз его в российскую столицу, чтобы закопать в лесу под ёлкой и утопить в речке. Дискету не нашли в машине, не найдут в квартире. Значит, она где-то близко — у одного из тех, к кому дипломат завернул перед гибелью.

Немного бы пораньше почикать его — и досье попало бы в нужные руки. Братья Василенко, а также Дмитрий Серебровский по кличке Аргент, он же Князь Серебряный, страстно хотели заполучить драгоценную дискету. Но такие удачи случаются редко даже перед Рождеством, и потому придётся побегать подольше…

Артур пристально смотрел в честные строгие глаза генерал-лейтенанта, пытался припомнить про него что-нибудь и не мог. Насчёт его брата в голове тоже было пусто. Артур работал на Петровке, а братья тогда пахали в РУБОПе на Шаболовке.

Преданные служаки, они всегда стояли за существующую власть и не плевали против ветра. С одинаковым благоговением целовали красные знамёна в Афганистане и триколоры — в Чечне. Под ярким майским солнцем в День Победы на их парадных мундирах сверкали советские звёзды и постсоветские кресты. Они были настоящими государственными людьми без особых амбиций и сомнений. По ветру братья поворачивались с одинаковой готовностью выполнить любой приказ руководства. И при этом умудрились не прослыть подхалимами. Напротив, все их считали крутыми, отважными и бесхитростными…

В каждом прямоугольнике, квадратике, овальчике с названием подразделения Министерства, рядом с именами руководителей служб, комитетов, управлений, департаментов и центров Воронович поместил по одному имени, которых не было ни в газетах, ни в Интернете. Даже при студии художников и Совете ветеранов, в Центральном музее МВД и Культурном центре были у Василенко свои люди. Спрут протянул щупальца до самых низших, мелких структур — фактически до «земли».

Эти люди добросовестно вынюхивали, выспрашивали, высматривали, копались в сейфах и в компьютерах, не вызывая у окружающих никаких подозрений. Они прослушивали телефонные переговоры, беседовали «за жизнь» с теми, кто интересовал братьев, и передавали добычу наверх. Пара, а то и четвёрка ушей обязательно висела в любом кабинете. И не случалось событий, о которых Алексей и Кирилл Василенко не получили бы полный спектр мнений нижестоящих сотрудников, если бы пожелали.

Конечно, пахали на генералов не задарма — нужным людям вне очереди доставались звания, награды, денежные выплаты, возможности подхалтурить в свободное, а то и в служебное время. Закрывались грозные очи начальства на их прегрешения, проступки, даже преступления — от уголовных до экономических. Одним словом, боевые генералы создали внутри Министерства классическую мафиозную группировку, крепко спаянную алчностью и страхом.

Осведомители имели много и не хотели это терять; в случае же провала именно они оказывались виноватыми. И тогда всё зависело от того, сдадут или нет они своих благодетелей. Захотят ли добровольно понести наказание на то, что служили им верой-правдой. Кто-то шёл в зону, и семью его грели из «общака». Кто-то пытался выкрутиться, утопив патронов, и их находили в камерах повесившимися…

Тураев увёл ноутбук в «спящий» режим, поднялся из-за стола, погасил лампу и без сил рухнул на заботливо застеленный матерью диван. Старинные часы «барокко» давно отбили полночь. Итак, шестое января, суббота, рождественский Сочельник. Сутки назад Лёвка был уже мёртв.

Вот она, та самая «красная крыша», под которой так уютно чувствует себя пресловутый Аргент. На неё же когда-то уповали торговцы детьми и прочие бандиты! Здорово, наверное, доверял Серебровский своему дружку Вороновичу, пока не пробежала между ними чёрная кошка! Ведь ни от кого больше не мог узнать Лёвкин приятель эти имена, которые любой ценой следовало сохранить в тайне.

Впрочем, Аргент вряд ли боялся разоблачения простых осведомителей. Возьмут этих — найдутся другие. В измученном реорганизациями Министерстве практически не осталось людей, способных во имя идеи отказаться от практически безграничных возможностей, открывавшихся перед «верняками» генералов. Даже какой-нибудь бывший опер-ас, которого нынче посылают на рынок ловить карманников, или в магазин — бороться с просроченными продуктами, сочтёт возможным пасть ещё ниже. Ведь терять почти нечего. А сколько после девяносто первого набежало в менты случайного народу! Их и соблазнять не нужно — они у сиятельных кабинетов встанут в очередь, только бы за них при случае «замолвили словечко».

На всех этажах пирамиды интриговали, подсиживали, клеветали, стравливали, комбинировали — и здесь не обойтись было без «сильной руки». Рука эта была не только сильна, но и щедра. Холуи надеялись, что она никогда не оскудеет, ибо «красная крыша» стоила дорого.

Но таких, как Аргент, она вполне устраивала. Отстегнув, куда надо, Митя Серебровский мог уже не бояться ни местной милиции, ни родной прокуратуры, ни даже спецслужб, не говоря уже об оскорблённых беспределом конкурентах. В любое время дня и ночи он мог набрать заветный номер и попросить помочь.

Месяц назад Аргент захотел разобраться с Вороновичем и его доносом. Артур не знал, как бандит объяснил генералам потрясающую осведомлённость Славика, и объяснил ли вообще. Наверное, заплатил больше обычного и посетовал на то, что ссучиться может чей угодно братан. Как известно, чужая душа — потёмки. Вероятно. Аргент скрыл от генералов содержание досье, замкнув всё на себя, на местные проблемы.

Ясно одно — они работают вместе. Пока не известно, за страх или за интерес. И возможности их поистине безграничны, что доказал уже вчерашний визит двух ребят с Петровки. Артур их не знал — семь лет назад они в розыске не служили. И потому не мог сказать наверняка, действуют они за деньги Аргента или исполняют приказ кого-то из братьев Василенко.

Ведь стоило бы сегодня внимательнее взглянуть на экран ноутбука, и поиски можно было считать законченными. Артур не успел бы даже прочитать отходную. Он, как всегда, взял хладнокровием и наглостью, даже не моргнув глазом. Отключить ноутбук Тураеву и в голову не пришло.

Он ничего не пытался спрятать, и потому гости не испытали желания что-либо искать. Труднее всего обнаружить очки на собственном лбу и книгу на столе, особенно если намереваешься найти её в шкафу. Но Тураев не обольщался, понимая, что даже если на сей раз пронесло, то дальше он вряд ли останется неуязвимым. Похоже, эти самые генералы — мужики с мозгами, раз до сих пор не попались, или сумели выкрутиться. И это при том, что желающих занять их кресла в Министерстве как грязи…

Артур лежал поверх стёганого атласного одеяла, смотрел в лепной потолок. Ему казалось, что диван плывёт по бурному морю; так шумело в голове, а от усталости мотало даже в горизонтальном положении. Метались по стене тени от голых веток, молотил по подоконнику надоевший зимний дождь. В нижней квартире, несмотря на позднее время, ещё играла музыка, но Артуру она не мешала. Он всё равно не мог уснуть — гладил кошку и обдумывал досье, пытаясь разложить сведения по полочкам и понять бизнес братьев Василенко.

Алексей и Кирилл — не просто «красная крыша», пусть какая угодно влиятельная и крутая. Таких, обычных, в стране десятки, а то и сотни тысяч, начиная с участковых. Особенного теперь, когда «синие», то есть бандиты, по всем статьям проиграли «красным» — силовикам; и это само по себе не удивляет. У «братков» нет такой обширной базы данных, как в милиции. И с госчиновниками им трудно столковаться — ведь каждый раз «ствол» не достанешь.

Пожарных, санэпидстанцию и налоговиков по нужному адресу они тоже прислать не могут. Из-за этого их услуги становятся дорогими и некачественными, лишёнными щита законности. И потом, в соответствии с постулатами рыночной экономики, «синие» крыши разоряются, а «красные» конкуренты помогают им в этом, как могут. Главным образом наводят на бандитские охранные конторы своих же коллег, а после занимают их места.

Тем же пробавлялись и Алексей с Кириллом, но, как всегда, подходили к процессу творчески. Они не просто выдавливали с рынка «крыш» бывших «быков». Братья нанимали их для того, чтобы перепуганные коммерсанты бежали искать защиты лично у них или у подконтрольных им провинциалов. Одной рукой они управляли «наездами», другой — разруливали созданные ими же ситуации, умножая влияние и капиталы. В особо крупных начинаниях им помогал тот же Аргент. Он славился такой жестокостью, что даже видавшие виды деловые люди старались к ночи его имя не поминать.

Вот об этом тоже писал Воронович. Он называл имена двух ментов из Подмосковья, готовых дать соответствующие показания в письменном виде через некоего Александра Голуба, проживавшего на Рублёвке.

В районное УВД, где тогда служили ребята, обратился владелец нескольких палаток на вещевом рынке, у которого бандиты украли сына и потребовали непосильный выкуп. Начальство сразу же предупредило «молодняк», что силой освобождать ребёнка нельзя — только переговорами через «красную крышу». Тогда сыскари, недавно вернувшиеся из Чечни, буквально голыми руками, взяли избу, где прятали мальчишку. При них в этот момент были лишь табельные пистолеты. И в избе обнаружился их начальник собственной персоной. Он мирно беседовал с главарём шайки под водочку и закусочку.

Начальнику здорово испортили настроение, и от него уплыл крупный куш за освобождение ребёнка. Вскоре оба честных мента оказались на улице за езду на служебном транспорте в пьяном виде. «Честные» прошли все мыслимые инстанции, пытаясь доказать свою невиновность, но в этом не преуспели. Их брали на работу только грузчиками. В конце концов, оба спились, лишились жён и детей, и только надежда на торжество справедливости заставляла ребят жить.

К мысли о возможной гибели они привыкли ещё в «горячей точке». И не задумывались ни на минуту, мечтая лишь о том, чтобы пропасть не задаром. Бывшие «шаболовские» вызывали в их душах тот же спектр чувств, что «духи» в горах; и к бою бывшие спецназовцы готовились с тем же воодушевлением. А в это время на просторах страны продолжались наезды, похищения, избиения, грабежи и убийства, часть из которых была заказана генералами своим же бандитам…

Артур прислушался — под полом теперь было тихо. Тёмный ночной воздух будто звенел от безмолвия, и Тураеву вдруг захотелось освежиться. Лоб горел, плавились щёки, и вместо сосудов тело пронизывали раскалённые провода. Да, нужно на балкон, чтобы немного остыть, не разорваться от бешенства, от бессилия. А после надо взять себя в руки и читать дальше, чтобы найти возможность отыскать тех людей, которые хотят пополнить досье и выступить свидетелями. И показать, что не всех ещё задавили эти братья со стальным взором одинаковых серых глаз.

У Тураева имелся личный к ним счёт — с позавчерашнего дня. Лёвка Райников никогда не сможет увидеть, как исполняет спортивные танцы Агата, как поёт и играет на гитаре Берта. И не зароется он лицом в платиновые волосы Сибиллы, которая ещё ни о чём не знает.

Сейчас Артур уже не спрашивал себя, вступит ли он в бой бок о бок с бывшими ментами из области. Король собирал свою рать; вернее думал, кто может ему сейчас помочь. Повинуясь какому-то ирреальному, безумному желанию, он скинул костюм, остался в одних трусах. Толкнул балконную дверь, которую мать не заделала на зиму, и шагнул в холод, в сырость. Он понимал, что может жестоко простудиться и потерять шанс отомстить за друга, да и на заправке начальство не обрадуется. Но всё же Тураев стоял под ледяным дождём, ловил пересохшими губами капли.

Над крышами Москвы неслись светло-серые, набухшие влагой тучи. Внизу шевелились от ветра кусты, на которых в начале января полопались почки. Днём газон в середине двора зеленел молодой травой, а кое-где на клумбах начали распускаться цветы.

«Мир сошёл с ума, — думал Тураев, медленно остывая на пронзительном ветру. — И я не избежал общей участи, что вполне естественно. Но всё-таки нужно вернуться в тепло, пока никто не заметил меня в таком виде. И. самое главное, пока не увидела мама…»

Даже не накинув куртку, Артур снова уселся за стол, включил лампу, «развернул» ноутбук. Вот она, карта России с обозначением зон влияния московских и провинциальных группировок, их специализация, имена лидеров. Тамбовские, тбилисские, измайловские, первомайские, солнцевские… «Суконка», «Третья смена», «Кутаисский клан»… И ещё много разных мелких групп, где, бывает, даже нет ярко выраженного лидера. И близ каждого названия банды — имя представителя «красной крыши», курирующего это направление.

«Шаболовским», как по старой памяти называли братьев Василенко, надоели авторитеты старого времени, которые решали вопросы при переделе сфер влияния. Они хотели занять места всех этих Япончиков, Тайванчиков, Дедов Хасанов — и те внезапно становились жертвами дерзких покушений. Весь этот криминальный океан-Солярис должен был повиноваться новым паханам, пусть даже и не осознавая этого. «Братву» можно было где-то прижать, а где-то, напротив, дать ей волю. И в любом случае не уничтожать до конца, не изолировать, не перевербовывать, а использовать в своих интересах, заставляя делиться почаще и давать при этом побольше.

Ага, вот он, Серебровский! Убеждённый «беспредельщик», воюет разом со всеми кланами, рекрутирует самых отъявленных «отморозков», вышедших из заключения или изгнанных из других банд. Особенно много у Аргента казанцев, кавказцев, китайцев. Группировка действует на пространстве от Приморья до Урала, отмывает деньги в обеих столицах через сеть супермаркетов; на них работает несколько банков. Подробнее об этом может рассказать бывший «счетовод» Аргента Юрий Ярцев, который сейчас проживает в Москве под чужим именем.

Аргент выполняет негласные поручения генералов и потому многие годы остаётся недоступным для закона. А с коллегами-бандитами он разбирается сам, да так, что у бывалых «следаков» волосы дыбом встают. Трупы его врагов находят в таком виде, что их даже трудно описать в протоколе, чтобы не сблевать и не потерять сознание…

Аргент был существом всеядным. На Дальнем Востоке его «коллективы» сбывали в Японию икру и крабов, рыбу и ценные водоросли. В том же Приморье и в Хабаровском крае они вырубали элитную таёжную древесину и отправляли её в Китай. Помимо рыбы и леса Аргент занимался нефтью, углём, автомобилями. Среди его подчинённых встречались не только откровенные бандиты, но и так называемые «криминально-деловые». В их ведении были банки, рэкет, торговля оружием, охранные структуры, контрабанда.

И Аргент не был бы собой, пропусти он мимо своих сетей наркотрафик, проституцию, игорный бизнес, частные «убойные» заказы. Но поскольку конкуренты даром ему ничего не отдавали, то приходилось рассчитывать на две точки опоры — собственную репутацию подпоясанного ломом психа и покровительство генералов в столице.

Судя по всему, тот самый Юрий Ярцев может знать много. Потому и прячется под липовой «ксивой». Ведь Аргент брал средства своих жертв не только наличными. Слишком много пришлось бы перетаскать мешков его пацанам. Он предпочитал акции банков, компаний и предприятий. Но чтобы «терпила» передал акции нужным конторам, он должен был всё время видеть перед собой чёрную дырку автоматного дула. Однажды РУБОП всё же накрыл Аргента на крупной афере и арестовал все интересующие его ценные бумаги. Но братья Василенко очень быстро заставили своих подчинённых отыграть назад, да ещё извиниться.

Окрылённый успехом Князь Серебряный пошёл в наступление по всем фронтам. К ранее освоенным направлениям он добавил пушнину, золото, алмазы, цветные металлы, а уж людей принялся воровать в огромных количествах. Возвращал их довольно редко, как правило, сумасшедшими. Ему было плевать, с кем сцепиться — с «уралмашевскими», «воркутинскими» или «комсомольскими». Даже чеченцы не понтовались перед ним, предпочитали договариваться. А поскольку у Аргента собралось много народу, ранее состоявшего во всех этих сообществах, он знал кухню каждого клана изнутри, чем вовсю пользовался.

«Предки половины европейских династий начинали путь к трону с большой дороги, — любил повторять Аргент. — Кто знает, может, и я когда-нибудь буду царствовать? Взять хотя бы Рюрика — он же пиратом был! А Хабаров, Ермак? Тот же Сталин! Только такие люди могут составить славу России, а не те, кто перед теликом с пивом лежит…»

Да, Серебровский свои дни проводил не праздно, и к сорока четырём годам добился многого. Пусть пока не он сам, но его люди стали крупными предпринимателями и правительственными чиновниками. И, самое главное, они пользовались популярностью в народе, потому что не только «пилили бабло», а задумывались о будущем, помогали талантливой, но бедной молодёжи, опекали стариков и инвалидов.

Конечно, поступали они так ради пиара, и все расходы списывали по этой статье. В последние годы Аргент и братья Василенко преуспели во взятии под контроль теневого бизнеса, причём доходы от него шли в Москву, минуя местных силовиков и даже губернаторов. Битва за жирные куски развернулась уже не только промеж бандитов, но и в разнообразных силовых ведомствах.

«Вы крышуете, вас крышуют!» Под этим лозунгом жили практически все серьёзные мужики в России, вне зависимости от того, кем они числились и где вкалывали. Генералы были нужны Аргенту, но и он был необходим генералам, потому что грязную, кровавую работу тоже должен был кто-то делать; сам кусок в рот не шёл.

И в стольном граде Москве не было людей более лихих и удачливых, чем потомки украинских дворян, носившие сейчас фамилию своего управляющего. Над ними светила счастливая звезда их дальнего предка-свинопаса, сумевшего пусть тайно, но обвенчаться с Елизаветой Петровой дочерью Романовой, ставшей императрицей. И потому не только Аргент, но и Алексей с Кириллом не исключали себя политической карьеры — немного попозже.

А начинал Аргент, тогда ещё никому не подчиняющийся, с того, что грабил «челноков» и старателей. Отнимал деньги у каждого, кто, по его мнению, располагал достойной внимания суммой. Года два назад он прославился и вовсе отвратительным поступком. Войдя в конфликт с судьей Ольгой Барсуковой, рассматривающей дело одного из его московских протеже, он обложил данью внучку судьи, девочку-сироту, которой не было и года.

Применив свой обычный арсенал, включая даже убийство двенадцатилетнего сына судьи, он вынудил бабушку-опекуншу передать подконтрольным группировке фондам практически всё наследство. Оно было получено от погибшей матери малышки, приходившейся Барсуковой дочерью.

От этой паскудной истории становилось не по себе даже тем пацанам, которые потом попали на остров Огненный — там содержались приговорённые по пожизненному заключению. Но Аргент, похоже, именно этой операцией гордился особенно и очень любил её вспоминать. Тогда же он одержал самую важную в своей жизни победу над очень сильным противником. И явно это был не грудной младенец…

Но вместе с тем Серебровский не очень-то доверял генералам, и на всякий случай подготовил компромат. Воронович явно работал над этим фундаментальным исследованием не в одиночку. Скорее всего, главарь отдал досье Вороновичу на хранение, а вспомнил о нём слишком поздно. Теперь Аргент хочет обвинить во всём ссучившегося корефана, чтобы не отвечать перед «крышей». Ведь он тоже смертен, и, как любой человек, смертен внезапно.

Управляющий «мышью» палец Тураева онемел, пока удалось справиться с несколькими главами. Перед Артуром мерцали цифры — данные по численности различных банд, завязанных на генералов, об их примерном вооружении. Наверняка, конечно, никто знать не мог. Не только бандитские «Мухи» и станковые пулемёты, не пистолеты и автоматы, которые даже никто не считал, а всё вооружение, находившееся в руках подчинённых братьям милиционеров, Аргент мог считать своим.

Тураев рассматривал фотографию Аргента на борту собственной яхты, в обнимку с уже покойной Юлианой Порошиной. Респектабельный господин совсем не протокольного вида — худощавый, интеллигентный блондин в шортах и в майке, но с золотыми швейцарскими часами на руке. И всё же в его взгляде, в изгибе губ, даже в расслабленной, небрежной позе Артур видел того, кем был Аргент на самом деле. Клинический садист, он с особым удовольствием издевался именно над слабыми, но не потому, что боялся сильных.

В юности, когда Митя Серебровский лежал в больнице с туберкулёзом лёгких и почки, молодая жена выписала его из квартиры, оставила без средств, да ещё сбежала с его лучшим другом. Вопреки её ожиданиям, Дмитрий выжил — скорее всего, ему помогла устоять именно жажда мести. И тогда он поклялся не щадить никого — именно потому, что пожалел тощую, голоногую девчонку в мини-юбке, которой негде было жить.

Артур, между прочим, подумал, что не завидует бывшей жене — Аргент люто мстил и не за такое. Не завидует, но и не сочувствует ей… Да, вот, правильно — стала жертвой группового изнасилования, зверски убита, буквально посажена на кол. Тот самый друг брошен через трубу в топящуюся печь. Кто бы спорил!.. А всё же их не жаль, потому что своей подлостью она разбудили дьявола в интеллигентном парне, многообещающем инженере-программисте. Вряд ли у него были быть общие интересы с простой девкой из райцентра.

Скорее всего, беглецы думали, что Митя умрёт, но ошиблись. Умерли они, а он живёт и сеет смерть, так и не удовлетворившись местью непосредственным врагам. Возможно, с одной почкой жить не сладко, но всё же…

Митя родился в начале ноября шестьдесят второго года в семье профессора, что жила в новосибирском Академгородке. Отцу его было уже за шестьдесят, матери — сорок пять. На столь рискованный шаг они решились только потому, что незадолго до этого потеряли единственную дочь-студентку, которая погибла в туристическом походе.

Серебровский был потомком сосланных в Сибирь то ли народовольцев, то ли социал-демократов. А во время Отечественной войны в Новосибирск приехала эвакуированная семья москвичей во главе с почтенным учёным-астрономом. Его внучка Елена и стала матерью Аргента. В досье сказано, что родителей изверга уже нет в живых — по крайней мере, им не стыдно.

Общий потомок московских интеллигентов и пензенских революционеров окончил школу с золотой медалью, университет — с «красным» дипломом. И, неожиданно для родных, на последнем курсе женился. Взял потаскушку из общежития, намереваясь, по старой народовольческой привычке, вывести её в люди. Звали её Марина…

Тураев усмехнулся, поймав себя на мысли, что сочувствует отпетому бандиту; наверное, из-за несчастной личной жизни. У Аргента жена Марина тоже отняла сына Виталика. Трёхлетний мальчуган погиб от несчастного случая — гулял без присмотра в деревне у прабабки и упал в открытый колодец. Ходили слухи, что мать и отчим хотели избавиться от обузы. Но отдавать ребёнка родному отцу тоже не хотели — из вредности. Возможно, тогда Серебровский малость тронулся умом. Если удастся взять его, нужно обязательно провести психиатрическую экспертизу.

Он зашкаливает в зверствах, зачастую совершенно излишних в данной ситуации. Там, где достаточно просто взять на понт или раз-другой сунуть в пятак, Аргент тяжело калечит, а то и убивает людей, имевших несчастье оказаться на его пути. Больше всего он любит отрубать жертвам пальцы остро отточенной сапёрной лопаткой — просто потому, что человек не хочет отдавать своё добро.

Той же лопаткой он виртуозно кроит черепа. У него есть фирменный удар — от затылка до переносицы; так, что мозг вылетает наружу. И, будто в насмешку над купленной им милицией, над бессильными родными и друзьями погибшего, над всеми устоями человеческого бытия, он всегда оставляет около трупа мелкую серебряную вещицу. Делает он это давно, вдохновившись культовым фильмом про банду «Чёрная кошка», даже не пытаясь спрятаться за других «пацанов» и направить розыск по ложному пути.

Надо будет узнать, не обнаружили ли в Лёвкином джипе чужую серебряную вещицу — ложку, цепочку, колечко. Если это работа Аргента, он непременно оставил автограф.

Тураев прислушался — ему показалось, что проснулась мать. Наверное, он мешает ей как следует отдохнуть. Конечно — вскакивает, открывает балконную дверь, бродит по комнате, что-то бормочет, матерится сквозь зубы. Курит, не переставая, и даже потягивает коньяк из тонкостенного пузатого бокала, закусывает лимоном.

Ох, мама-мамочка, если накроет нас Аргент, тебе тоже несдобровать! С такой «крышей» он много может. А нам надеяться не на кого, кроме самих себя. И потому работать будем, как сапёры. Одна ошибка — и нас нет на свете. Меня — ладно, но ты нужна Нолику, своей долгожданной внучке Симоне, чья фотка висит над твоей постелью. Большеглазый серьёзный младенец, так похожий на тебя, лёжа в кроватке, грызёт погремушку, и смотрит совсем по-взрослому.

Нолик всё сделал, как привык, прилежно и аккуратно. А я, придурок, даже нормальных внуков тебе не подарил. Они растут вдалеке и совсем тебя не знают. А ты всё равно любишь их обоих, Амира и Серафиму, которые никогда о тебе и не вспомнят.

Тураев глянул на часы — половина пятого. Глухая темень, дождь, ветер, а спать совсем не хочется. Можно ещё поработать — пока не начнут слипаться глаза. Но вскоре после этого встанет мама и позовёт завтракать. Она всегда пытается накормить впрок непутёвого сына. Он, бывало, неделями сидел на кофе и на сигаретах, потому что не находил времени даже на «Макдональдс». За эту неделю он, наверное, даже поправится. А то отощал, как вяленая вобла, и провонял бензином.

Артур сидел неподвижно, прищурившись на экран. И думал уже о следующем этапе операции, у которой ещё не было названия. Пока не было, но потом, может, придёт в голову удачное слово. И тогда всё будет, как в нормальных остросюжетных фильмах. Лишь с той разницей, что кровь прольётся не бутафорская, и умирать придётся по-настоящему.

Он давно сообразил, что досье имеет пробелы, которые должны заполнить собранные в разных местах материалы. Два имени он уже знает — Голуб и Ярцев. Скорее всего, будут и другие. Само собой, Воронович не мог выведать все секреты Аргента и генералов. Поэтому он и адресовал неведомого юриста к нескольким своим сообщникам. Для каждого был припасён пароль — обычная на первый взгляд фраза. Именно она служила тем самым ключом, который мог отомкнуть его уста.

Артур старался не вспоминать, как клялся в колонии себе самому, обещая никогда не ввязываться в криминальные дела. Потом повторил всё это перед матерью и отчимом, перед Арнольдом и Ириной Валитовой, матерью Симочки. Он раз десять отказывал гонцам из Москвы, которые звали в милицию, в охранные структуры, на место начальника службы безопасности — и это при наличии судимости по тяжкой статье.

Воспринимая эти завлекательные предложения как банальный трёп, Артур оставался на своей заправке, не желая больше искушать судьбу. Он понимал, что уродился невезучим, и потому вряд ли сможет добиться успеха в какой бы то ни было области. Значит, просто нужно работать за кусок хлеба, не замахиваясь на большее. Ну, разве что стоит перебраться в Москву, к Ирине, если удастся уговорить дикарку Симочку.

Неужели недостаточно просто жить, как живут десятки миллионов, не задавая себе каждый день вопросы о смысле бытия? «Уж, наверное, и я появился на свет не для того, чтобы в одиночку бороться с вселенским злом, как герой голливудского фильма. А вдруг как раз для этого? Знать бы наверняка, чтобы не ошибиться, как прежде. Не подставлять понапрасну горло под нож, но и не отвергать великую миссию поборника справедливости. Ведь мог же я тогда погибнуть, в двухтысячном, на яхте «Марианна», когда держал в каждой руке по гранате без чеки, а шторм носил лёгкое судёнышко по ледяным волнам Финского залива! А ведь выжил — и тогда, и после — в изоляторе и в колонии, несмотря на страстное желание многих начальников и паханов покончить со мной навсегда. Звёзды сходились так, что в последний момент я спасался. Тогда я был прав, и поэтому выстоял. И теперь я должен уцелеть, ибо месть за друга — дело святое…»

Тураев уже знал, что ему нужны четыре человека, и пятый — запасной, на случай выбытия кого-то из четвёрки. Каждый из членов группы должен отработать всего один раз и исчезнуть. За ненадёжными людьми, в разное время порвавшими с Аргентом или генералами, могут тщательно следить, особенно после истории с Райниковым. Связной, согласно предварительной договорённости, явится на встречу с указанным в досье лицом, заберёт у него материалы и отдаст Артуру.

Чтобы уловить единовременный контакт, нужно наблюдать за объектом круглосуточно, задействовав в среднем по три сотрудника на каждого. А людей нужно отрывать от текущих дел, причём на неопределённый срок. Вряд ли братья Василенко, даже располагая большими человеческими ресурсами, станут выпасать всякую гопоту, причём не только в Москве, но и в области.

Тураев пытался «встать в их тапки» и сообразить, как повёл бы себя на месте «оборотней в погонах». И решил, что вариант с «наружкой» и «прослушкой» в данном случае не играет. Наверное, братцы придумают что-то пооригинальнее. Попытаются нащупать то самое звено в цепочке, схватившись за которое, можно сорвать планы противника. А для того, чтобы такого не случилось, Артур должен в первую очередь сам, лично, вычислить это звено и спрятать его поглубже…

Интересные сведения о скупке бандитами оружия — не только у копателей, но и на армейских складах, по-серьёзному — может передать человек, который занимается посредничеством между продавцами и покупателями. Он знает все дыры в глухих заборах воинских частей, и назубок помнит, сколько в данный момент стоят ракеты, снаряды, фугасы, мины, гранатомёты и так далее. И не одна голова в фуражке может полетать, если он заговорит. Да ещё припомнит случаи, когда были ревизии на складах, перед которыми вдруг ни с того ни с сего начинали рваться боеприпасы, навсегда покрывая недостачу.

Знает этот деятель и о том, как возражали генералы против подключения к важнейшему расследованию ФСБ. Присутствия конкурентов не желает никто, особенно если эти конкуренты тоже не пальцем деланные. И работать на складах чекисты имели полное право — ведь похищенное оружие уходило в том числе и к террористам. Это — одна из самых занимательных глав романа Вороновича, и к агенту следует направлять наинадёжнейшего связного. Найти бы такого, не промахнуться! Вроде бы, эти данные тоже должны храниться на Рублёвке, у Голуба.

Очень содержательным, наверное, будет материал другого агента, бывшего пограничника из Туркмении Владислава Пирожинского. Десять лет назад в Ашхабаде расстреляли его друга — начальника погранпоста столичного аэропорта. Именно расстреляли — по приговору суда, якобы за торговлю наркотиками. Случилось всё после того, как он сумел перехватить одну из самых крупных партий афганского героина.

По простоте душевной этот служака пригласил понятых, составил протокол и понадеялся на своё туркменское начальство. А оно давно уже было в доле с наркоторговцами. Да ещё, страшно сказать, отстёгивало процент наверх — в самые высшие сферы независимого государства. Сотрудники Комитета национальной безопасности боролись не с наркодилерами, а с теми, кто старался поставить зелью заслон, то есть с «кяфирами» вроде этих двух пограничников.

Тураев вспомнил двух подмосковных ментов, также пострадавших за излишнее служебное рвение, и тяжело вздохнул. Больше, чем по двое, не находится. А сколько вокруг сволочи, готовой им противостоять! Туркменские чекисты не могли не снюхаться с российскими «оборотнями», и в результате цены на героин рухнули в несколько раз…

В начале двухтысячных героин начали производить и в Таджикистане, который ранее служил лишь перевалочной базой при переправке из Афганистана в Россию. А ещё раньше своё почётное место в трафике заняла Туркмения, силовые структуры которой вступили в тесный контакт с афганскими талибами. До сегодняшнего дня они добросовестно принимали и переправляли товар, благо туркменская граница была для этого дела гораздо удобнее таджикской.

И кто бы удивился, что они безжалостно уничтожали каждого, помешавшего сладкой пахоте! Пирожинский, проживающий в Москве, как и Ярцев, по чужим документам, сумел сбежать из родной Туркмении в самый последний момент, и не разделил участь друга. И все эти годы он искал возможность хоть как-то восстановить справедливость, чтобы по вечерам не напиваться до чёртиков.

Но не было для него ничего страшнее повторяющегося сна. Ему являлся горный луг, весь в красных маках. И его друг, по пояс в цветах, уходил к готовому взлететь вертолёту. Уходил, зная, что никогда больше не вернуться. И Артур понимал Пирожинского, вспоминая, как Лёвка Райников садился в джип и выруливал с заправки.

Дешёвый «серый» героин, который как раз и везли в Россию, при продаже давал громадную прибыль. «Герычем» очень быстро заинтересовался генерал-лейтенант Алексей Василенко. По долгу своей службы он занимался африканской наркомафией, через неё вышел и на Центральную Азию. Он со своей стороны сделал всё для того, чтобы вытеснить из России высококачественный героин «Три семёрки», поставляемый из Южной Азии и заменить «серой» дрянью.

Далее всполошилась Европа, куда зелье рекой потекло из переполненной им России. То тут, то там организовывались подпольные склады дешёвой «дури». Из Эстонии ручеёк побежал в Финляндию — несколько десятков российских группировок только этим и занимались. И в любой точке трафика наркодилеры могли чувствовать себя под защитой — или туркменской государственной машины, включая и работающих в Афганистане дипломатов, или российских «оборотней», которым никто особенно не мешал делать бизнес.

И все, включая сражавшихся в Афганистане американцев, лишь разводили руками, демонстрируя полное бессилие перед непобедимым монстром. Через туркменскую Кушку, через иранский Серхас, через Узбекистан и Казахстан безостановочно шёл «товар». На счетах подставных фирм отмывались деньги, часть из которых оседала в карманах двух братьев-генералов со стальными глазами.

Тураев предполагал, что отсутствующая здесь часть досье по наркотикам, которую предстоит забрать у Пирожинского, содержит обширный перечень имён и названий, цен за грамм и тарифов на перевозку. И, конечно же, мерцает на дисплее среди слов и цифр имя сотрудника, отвечающего перед генералами за порядок на трафике. Да, похоже, Аргент приложил руку к описанию подвигов «братишек» — чтобы не забывали крышевать…

Третья отсутствующая часть касалась утечки ядов из арсеналов спецслужб. Тесть Алексея Василенко, ныне покойный, долгое время работал в ГРУ и при случае делился знаниями с мужем любимой дочери Наташи. Странно, но эта часть «слива» тоже хранилась у «счетовода» Ярцева. Он получил её от суперзасекреченного сотрудника Главного разведывательного управления несколько лет назад. И тот всеми святыми заклинал не называть его имени. В текстах осведомитель фигурировал как Почтальон.

На данной дискете Тураев нашёл лишь анонс, и сразу же закашлялся, будучи не в силах спокойно воспринять такое. Масса влиятельных лиц — банкиров, силовиков, депутатов различного уровня, топ-менеджеров крупных компаний, вступивших в конфликт с генералами — вдруг умерли формально своей смертью Кого-то сразила почечная недостаточность, кого-то — сердечная, двоих сгубила бронхиальная астма. Похоже, генералы были людьми продвинутыми. Предпочитали решать дела без шума и пыли, особенно если жертва занимала достаточно высокий пост.

Не имея оснований списывать её гибель на выходку пьяных хулиганов и поиздержавшихся «торчков», братья прибегали к излюбленному оружию своих конкурентов-спецслужбистов. И действовали, похоже, весьма успешно. Несколько из перечисленных имён Артур слышал. И вспомнил, что ни разу ни у кого кончина не вызвала вопросов. Значит, исполнители не оставили следов преступления, доказав тем самым свою высокую квалификацию.

Гоняя «мышью» курсор по экрану, Артур чувствовал себя жалкой моськой, решившей сражаться со слоном. Не раз и не два за эту ночь решался он выйти из игры. Хотел просто переправить дискету по указанному адресу, не дополняя досье, не копируя его, не подключая новых лиц, которые хотели таким образом «посчитаться с Лёшиком».

Но всякий раз вспоминал Лёвку Райникова — а магазинчике, у колонки, у дверцы джипа. И понимал, что не сможет потом глядеть на самого себя в зеркало, потому что сама судьба давала ему шанс отомстить.

Ярцев, обладающий сразу двумя разделами досье, причём наиболее значимыми, проживал в элитном доме на площади Восстания, ныне Кудринской, куда кого попало не пускали. Здесь нужен курьер вроде Стефана Силинга, завсегдатая модных ночных клубов и ресторанов, который в любой момент может напомнить охранникам и ментам о возможности международного скандала. А, собственно, почему «вроде»? Именно Стефан сможет, не вызывая подозрений, приехать в охраняемый дом. Можно, конечно, договориться о встрече вне квартиры, если этого захочет Ярцев. Да и Стефан ещё не соглашался работать с Артуром…

Придётся опять просить мать помочь — хотя бы на первых порах, пока они не выяснили отношения с Лёвкиным пасынком. Пусть Райников — не родной ему отец, но всё же взращивал с младенчества, был всё время рядом. Опекал, содействовал, принимал близко к сердцу все проблемы этого парня. Так неужели тот откажется в память погибшего съездить на Кудринскую и привезти оттуда дискету?

Артуру надоел кофе с коньяком, и он заварил крепкий чай с настоящим луговым мёдом, привезённым Норе татарскими родственниками. С удовольствием прихлёбывая из глиняной кружки и облизывая чайную ложку, Тураев думал, как причудливо устроена жизнь. Они с братом Ноликом оба носят фамилию матери, хоть рождены в законном браке. Кажется, это было желание дедушки Мансура, не имевшего сыновей. А вот Стефан получил фамилию человека, к которому не имеет ровным счётом никакого отношения, погибшего за восемь лет до его рождения. И Сибилла не находит в этом ничего особенного, в то время как Лёвка на просьбу усыновить парня постоянно получал от неё отказ.

Насчёт его родного отца — вообще полный мрак. В курсе, похоже, после кончины Юхансона только одна Сибилла. Был и третий вариант — дать Стефану фамилию деда, тем более что у того тоже не осталось сыновей. Над этим Сибилла, как рассказывала Нора, обещала подумать, но особенно не торопилась. В итоге Харальд умер, и дело решилось само собой. Стефану, похоже, по барабану, как называться в презренных бумагах. Он живёт в своём мире, где люди вовсе утрачивают имена и фамилии, скрываются за «никами», изъясняются всевозможными значками и смайликами.

Артур, сам будучи уверенным пользователем компьютера, всё-таки не считал возможным превращаться из человека в робота. И, видимо, зря, потому что Стефан, ознакомившись с этим досье, не истратил бы ни одной нервной клетки. Нынешняя молодёжь воспринимала любую, даже самую ужасную информацию, как набор букв, цифр, символов и картинок. Не пропускала её через сердце, не испытывала ни страха, ни отчаяния, ни радости.

И вот такому киборгу придётся что-то доказывать, объяснять, умолять его помочь. А какие для этого выбрать знаки, Артур не знает. Стефан прекрасно владеет русским языком, но они, наверное, не поймут друг друга. Правда, ничто не мешает попробовать, а уже после решать…

Тураев между делом рассматривал кадры, запечатлевшие похоронную процессию конкурента Серебровского на Дальнем Востоке. По версии Вороновича, он тоже не сам сошёл в могилу.

Далее пришлось наскоро ознакомиться со всевозможными способами отравления людей. Артур застыдился, ибо раньше знал лишь несколько жалких способов отравить человека — через еду и питьё, а также посредством инъекций. Оказалось, что можно использовать перстни и очки, отравленные шипы в каблуках ботинок. Ядом можно пропитать одежду и личные вещи, нанести его на лампу, свечу и фонарь.

Очень удобно распылить отраву в воздухе, добавить в косметику и парфюмерию. Отлично подходит шприц, зонтик, авторучка. Иглой с кураре или аконитаном можно стрельнуть из трубочки — совсем как в школе, когда они с Лёвкой пулялись катышками из промокашки. Был описан и простой до гениальности способ — жертве подменили на отравленные самые обычные капли от насморка.

Артур закрыл лицо ладонями, будучи не в состоянии выносить открывшуюся перед ним мерзость. И почувствовал, что хочет лечь спать, и не один, а с женщиной. Кстати, о сексе он сейчас не думал совершенно. Хотелось просто прижаться к тёплому плечу, вдохнуть запах волос, услышать рядом тихое сонное дыхание.

Но одновременно он понимал, что никакую женщину привести сюда не сможет. Даже Ирина не должна видеть его сейчас, потому что просто так, укачав его, как маленького, уснуть не сможет. Опять начнутся выматывающие душу разговоры, просьбы не нервировать Симочку, пространные рассуждения об отцовском долге и дороговизне нынешней жизни.

Ирина разрывалась между домом и психиатрической больницей, где уже несколько лет с перерывами лечилась её мать. Старшая сестра давно сделала им всем ручкой, а Ирина не могла — была совсем другим человеком. И Артуру приходилось при встречах обсуждать те подробности, о которых он предпочёл бы не знать. Но, кроме него, поделиться своими печалями Ире было с кем.

Тураев вспомнил всё это и подавил мимолётное желание покоя, тишины, нежности. До рассвета нужно было окончить ознакомление с имеющейся частью досье, а после подумать, каким образом добыть отсутствующие. На данный момент ясно одно — нужна компания из пяти человек, в которую желательно включить Стефана Силинга.

По-быстрому, схватывая лишь самую суть, Артур ознакомился со сведениями о ранее осуждённых и отбывших наказание преступниках, которые работали на «оборотней» в своей среде. Там была фотография таксиста, который угощал пассажиров кофе и грабил их, но никак не мог оказаться на скамье подсудимых. Выжившие его жертвы отказывались от своих показаний, красноречивые адвокаты раз за разом уверяли суд, что их клиент невиновен; и суд соглашался с их доводами.

Упоминалась и Анна Шубина, тоже агентша Василенко, «мамка» с Ленинградки. Правда, чем-то «красная крыша» её обидела, и она готова в отместку слить очень важную информацию. С этой дамой нужно быть осторожнее. Проститутки бывшими не бывают; их не интересует ничего, кроме прибыли. И даже самая сильная обида отступит, если забрезжит возможность пополнить свой банковский счёт.

Ей не впервой продавать тело и душу. Сначала Шубина обещает рассказать пакости про Василенко, а на другой день стукнет благодетелю и добросовестно передаст всё, что видела и слышала у его врагов. Такие источники никогда не внушали доверия Тураеву, и он мысленно отложил Шубину в самый долгий ящик. Открыть его можно было только после того, как будут собраны другие материалы, и то не наверняка.

И всё-таки надо узнать, что ей нужно. Вроде бы, девицы у «мамки» всегда работали добровольно. А недавно «крыша» потребовала взять на работу секс-рабынь, привезённых нижнетагильской бригадой сутенёров. Поскольку многих из этих рабынь уже убили на непокорность, то, значит, их трупы где-то спрятали. Да и родственники, наверное, ищут пропавших девушек. Если найдут останки, или живая сбежит и до своих доберётся, всю вину на Шубину повесят, а нижнетагильцев из-под удара выведут. Поэтому «мамка» и дальше хотела бы работать со своими барышнями, пусть растерявшими половину зубов и сплошь больными циститом. И в гробу она видала провинциальных дурочек, которые, оказывается, верили в любовь…

— Конечно, тебе и отвечать, мадам! — Тураев блаженно потянулся и прищурился на лампу.

Он устал возмущаться и опасаться, а просто хотел спать. Один. Только один. И чтобы мать подольше не будила. Она ведь видела свет в комнате и знает, что сын всю ночь работал. Не прошло ещё и суток с того момента, как Нора сообщила о гибели Райникова, а Артур уже полностью в курсе дела. Только бы просмотреть последние материалы…

Что ещё там у нас? Рабочая плавбазы Елена Карих, тоже рабыня, но на сей раз рыбной мафии. Бизнес находится под контролем Аргента и, соответственно, «красной крыши». По этой причине все жалобы на ужасающее положение персонала базы остаются без ответа. И хоть несколько раз приезжали туда с проверками, заявляли, что всё в порядке.

Известная история, но вряд ли можно выжать сенсацию; только если кого-нибудь убили. А ведь и нет лучшего места для совершения преступления, чем судно в открытом море. Тело за борт — концы в воду, в самом прямом смысле. Рыбообработчица, самая отважная из попавших в «Дантов ад» плавбазы, сейчас снимает клетушку в Щербинке, ходит по инстанциям, добиваясь правды. Она уже прожила почти все деньги, собранные ей на дорогу другими рабами.

Воронович слышал об этой активистке от самого Аргента, которому приближённые предлагали убрать тётку по-тихому. Но Серебровский, проявив не свойственный ему гуманизм, велел на блох не размениваться и заниматься серьёзными делами, иначе у «братвы» просто не останется времени. Ходили слухи, что Дмитрий Олегович не может поднять руку на женщину, носящую имя его матери. Правда это или легенда, Артур наверняка определить не мог. Воронович же не забыл упомянуть о «рыбной рабыне» — а вдруг расскажет что-нибудь интересное?

Тураев, пошатываясь, дошёл до дивана и обматерил себя за то, что не дочитал пикантный материал про солдат внутренних войск, расквартированных в Питере. По данным некоего Сергея Алпатова, их заставляли ублажать извращенцев-командиров, которые также имели контакты, на сей раз деловые, с известными генералами.

Далее шло сообщение о дорожно-транспортном происшествии, в которое угодил сын Кирилла Григорьевича Мирон, спьяну угнавший отцовский лимузин с мигалкой. За то время, что продолжалось ралли по Москве, он насмерть сшиб двоих детей и их бабушку, разнёс два ларька, одну витрину и три рекламных щита, а также повредил пять других иномарок. Наконец, лимузин врезался в дерево и остановился.

Тураев попробовал с трёх раз угадать, кто за всё это ответил. Точно — водитель машины с мигалкой! Как будто он мог помешать начальственному отпрыску хлопнуться за руль, предварительно напившись в хлам. Да ещё на лечение Мирона содрали с несчастного водилы, как будто своих денег у папы и дяди для этого не нашлось…

Итак, ситуация ясна, и нужно принимать меры. Слишком далеко тянутся нити из московских кабинетов, и потому нелишне известить зарубежных ответственных лиц. Воронович со многими загодя установил связь и пообещал прислать копии. Но для этого досье должно быть полностью укомплектовано. Дело, скорее всего, дойдёт и до Интерпола, до организаций, занятых борьбой с отмыванием преступно нажитых средств.

Но этим будут заниматься уже другие люди, не боящиеся мести «оборотней». Тем, кто получит материалы для проверки зарубежных счетов доблестных служак, их движимости и недвижимости, их связей с транснациональными криминальными сообществами, работать будет куда легче, чем Тураеву…

Главу, относящуюся к подвигам братьев в Европе и Америке, Китае и Японии, а также в «золотом треугольнике» Южной Азии, Воронович написал сам на русском и на английском, проявив блестящее знание предмета. Тураев, пропустив преамбулу, сразу же углубился в эту часть досье, которая единственная не требовала его вмешательства.

Хорошо, что розыск не ограничится только Россией — на иностранные структуры всегда надежды больше, особенно если досье попадёт в прессу. Это в России населению на всё плевать, если есть водка, курево и колбаса. Атам общественное мнение сможет прижать политиков, которые не дадут лениться силовикам.

Потом дрёма одолела его. Веки потяжелели, и подступила зевота. Артур снова лёг на диван, пожалел, что из-за большого количества выпитого и выкуренного не сможет сделать ставшую привычной дыхательную биосенсорную гимнастику, и дал себе зарок завтра всё наверстать. Уплывая в манящие дали полного беспамятства, он всё же успел наметить план на вечер сегодняшнего, субботнего дня.

Ему была нужна молодёжная компания, куда войдёт и Лёвкин приёмный сын. Пусть поколбасятся вместе в ресторане, а лучше — в нескольких. «Наружка», если она пасёт членов Лёвкиной семьи, должна к ним привыкнуть. Вести себя юным бонвиванам следует соответственно. Нужно войти в образ законченных шалопаев, придурков и «торчков». Легенда следующая — Стефан, ненавидящий отчима, на радостях после его гибели ушёл в загул с такими же подонками, как сам. И, стало быть, от него не стоит ждать подвоха — он в интересах покойного и пальцем не пошевельнёт.

На самом же деле парень станет связующим звеном между семьёй Райниковых и группой курьеров, при этом не вызвав подозрений у противной стороны. Без консультаций с Лёвкиными родными в этом деле не обойтись. И никто лучше Стефана не сможет, в случае чего, передать и принять важные сведения, предупредить об опасности, сориентировать других членов группы.

Только бы он согласился, а там уж, понадеемся, втянется! Это ещё догадаться надо, что пятнадцатилетний безбашенный «перец» может быть ключевым игроком в разработанной Тураевым партии. Кроме того, генералы вряд ли наверняка знают, была ли у Лёвки эта дискета. И, если была, к кому перешла после. Слишком много народу предстоит им проверить, и здесь Стефан на их внимание — последний претендент.

Артур повернулся на правый бок, лицом к стене, кулаком взбил подушку и повыше натянул одеяло. Он торопливо соображал, кого из знакомой молодёжи можно использовать для выполнения операции «Падающие звёзды». Каждого нужно тысячу раз повернуть тем и другим боком, чтобы в самый ответственный момент не струсили, не подвели, не угробили весь «проект Вороновича».

Нужная ему молодёжь должна лишь казаться отвязной и недалёкой, но не быть такой на самом деле. Для выполнения даже одного рейда каждому потребуется масса сил и смекалки. Вероятно и самое скверное развитие событий, так как досье задевает интересы людей, привыкших действовать быстро и жёстко. Да одного Аргента хватит, чтобы сильно встревожиться за ребят и девчат.

Подбирать секретные кандидатуры будет не Тураев, а верный ему человек. Он же будет руководить действиями «в поле». От себя Артур введёт только Стефана Силинга, если того удастся уговорить. Никто из группы не должен видеть Тураева, даже знать об его существовании. Может, Лёвкин пасынок что-то про него и слышал, но о причастности того же самого лица к нынешним событиям вряд ли догадается.

Передавать группе задания и принимать у неё недостающие части досье будет Павел Бушуев, которому Артур ещё во время службы на Петровке очень помог. Пашке, недавно вернувшемуся с Северного Кавказа после прохождения срочной службы, грозил долгий срок за убийство старшей сестры и её сына. На самом же деле парень преступления не совершал.

Это случилось в девяносто девятом. Родственники Бушуева бесследно исчезли из деревни, не оставив нового адреса. Сожитель Пашкиной сестрицы Галки поднял переполох. Местная милиция оперативно применила римское право, задав сакраментальный вопрос «кому выгодно?». И пришла к выводу, что такой человек всего один — Павел.

Именно к нему в случае смерти сестры и племянника отходил крепкий зимний дом-пятистенок с участком в двадцать пять соток. Родители их умерли, а со своим сожителем Галина не регистрировалась. Более того, этот пропившийся до трусов пастух заявил, что Пашка был против их с Галиной свадьбы, а на самом деле тот не возражал. Препятствие было иное — пастух имел штамп в паспорте и троих детей, а потому никак не мог сочетаться браком к Галиной Бушуевой.

Волна докатилась до Главка, и Артура его начальник полковник Петруничев откомандировал в состав опергруппы, занимающейся этим громким, скандальным делом. Пашка Бушуев оказался парень не промах — убедил казённого адвоката в своей невиновности, и тот помог грамотно составить жалобу на непрофессионализм милиционеров из подмосковного Павлова Посада.

Петруничев, в душе добрый, даже жалостливый мужик, пусть с виду замотанный и раздражительный, тут же выделил своего лучшего опера. И через десять дней вопрос был с блеском решён — даже сам Тураев не ожидал такого успеха.

С согласия Павла и заручившись поддержкой начальства, Артур начал «оперативную игру». В прессу ушла информация о том, что подследственный Бушуев, находясь в СИЗО, вскрыл себе вены, и спасти его не смогли. Не прошло и недели, как с того света вернулась целёхонькая Галина, а с ней — сынок Ванька.

У Петруничева не нашлось цензурных слов, и он лишь развёл руками. Сестрица, прочитав в криминальных разделах нескольких газет о приключившемся с братом несчастье, поспешила объявиться, дабы вступить в законные права. Лично её обвинять было не в чем. Прощальную записку не оставила, окровавленный нож к порогу не подбросила; а за фантазии сожителя по закону не отвечала. Конечно, бабам в посёлке она жаловалась, что придурошный после контузии братец грозится их всех упокоить. Так ведь многие говорят то же самое, и это ещё не основание для ареста и суда.

Артур и сейчас вспоминал лицо Галины — круглое, краснощёкое, с приоткрытым от удивления ртом. Теребя цепочку провалившегося между налитыми грудями крестика, она таращилась на воскресшего брата и не знала, какие слова сказать ему — радостные или гневные. Тураев посоветовал Пашке, не теряя времени, поделить имущество через суд, чтобы раз и навсегда снять накопившиеся вопросы. А после уехать и никогда более с сестрой не встречаться, как бы ни каялась она, как бы ни била на жалость.

Павел так и сделал — перебрался в Москву, снял комнату. Потом в автосервисе заработал на аренду однокомнатной квартиры. И сказал Тураеву, что отныне и до последнего вздоха будет верным его Полканом. При необходимости даже жизнь отдаст за «честного мента», спасшего его от незаслуженной кары. А поскольку Павел слыл мужиком компанейским и до сих пор не женился, он часто гудел в обществе разудалой молодёжи. И, если попросить, вполне мог выбрать среди своих знакомых кандидатуры нужного возраста и образа мыслей.

Дядю и двоюродных братьев Лёвки Артур решил в курс дела пока не ставить. «Меньше знаешь — крепче спишь!» — думал он, на собственном опыте убеждаясь в справедливости пословицы. Артур узнал столько, что, несмотря на чугунную усталость, никак не мог отключиться хоть на четыре часа. Работать круглосуточно не может ни человек, ни машина, и потому в организме получился сбой.

Кроме того, каждое новое лицо повышало вероятность провала, а общение с ним требовало дополнительного времени. К тому же беседовать с Райниковыми должен сам Артур; Пашку к ним не пошлёшь. А это — нешуточный риск. Помимо всего прочего, родственники могут начать заедаться. Чего доброго, вообще запретят жалкому заправщику вмешиваться в их благородные дела, и процесс застопорится в самом начале.

Пускай узнают попозже, а вопли их перетерпим — не такое слыхали. Правда, теоретически Стефан может поделиться с Лёвкиными родичами, но это вряд ли. С той семьёй у него напряжённые отношения — Дора Львовна говорила, что парень у них сто лет не появлялся. Как бы ни повели себя отобранные Бушуевым ребята, Артур ничем не рискует. Лишь бы не взяли в оборот самого Павла…

За окном прокуренной комнаты полетел снег. Сперва он падал робко, будто спрашивая разрешения; а после хлопья повалили даже в приоткрытую форточку. На улице сразу посветлело, несмотря на то, что до восхода было ещё далеко.

Четвёртого января в это же самое время Артур поднимался с койки в общаге, зевая и матерясь, чтобы ехать на очередное бесконечное дежурство. А сейчас он наконец-то заснул, лёжа на животе и обнимая подушку. Ветер расширил щель в форточке и теперь шевелил ещё больше поседевшие волосы, гладил перепаханный глубокими морщинами лоб, шрам на правой щеке. И горел на стене забытый светильник, изображавший два средневековых факела, которые вскоре погасила подкравшаяся на цыпочках Нора…

Глава 4

Стены, колонны, двери ресторана, обшитые панелями морёного дуба, прекрасно сочетались с чёрно-фиолетовым потолком, который переливался мириадами звёзд. На стенах ярко горели бра; от каждого абажура тянулось по шесть лучей. Изумрудно-голубое вечернее небо за стеклянными стенами, настоящие далёкие светила, остатки пепельных туч, разгоняемые холодным ветром, образовывали единый элегантный ансамбль с ресторанным декором. Не хватало только луны — ущербный месяц появлялся за прозрачными стенами к утру; сейчас же был святочный волшебный вечер.

В этот ресторан не пускали с улицы даже богатых посетителей, если за них не поручался здешний завсегдатай. Но коли таковой находился, то под свою ответственность мог провести хоть десять человек при условии соблюдения строжайшего фейс-контроля.

Постоянным посетителям, особенно к ночи и под утро, позволялось больше, чем случайным гостям. Они могли скинуть галстуки, расстегнуть воротники, даже закатать рукава рубашек. Дамам разрешалось обнажать сверх установленной в заведении нормы плечи, спины и ноги.

Таким «постоянным», похоже, был высокий стройный парень лет шестнадцати — весь в чёрном, с раскрашенными охрой руками, подстриженный «лодкой». Под грохот «живого» оркестра он выделывал головокружительные трюки на танцполе, и сверху мигали фальшивые звёзды. Кроме него никто не танцевал. Все столпились по периметру площадки, хлопая в ладоши и притопывая каблуками. Это был какой-то особо темпераментный спортивный рок-н-рол, когда танцор то и дело кувыркался в воздухе, через голову, вызывая восторженный рёв зала.

Постепенно практически все встали из-за столиков, чтобы оценить мастерство юноши. Перед этим он успел исполнить классику, аргентинское танго, сальса, модерн. А теперь он выделывал чудеса в одиночку, без своей неутомимой партнёрши.

Парень этот казался не подвластным расслабляющему влиянию сытной пищи и обильной выпивки — координация его оставалась безупречной. Танец напоминал скорее драку или состязание — столько было в нём драйва и агрессии. Только не с кем парню было драться, не было у него соперников. Все остались за световым кругом, и лишь лакированные узконосые ботинки мелькали среди разноцветных огней.

— Экстази, экстази! — шелестящим шёпотом предполагали, попивая дорогие вина, обласканные жизнью дамы и господа. Они даже не пытались скрыть свой восторг. — Иначе никак… Невозможно!

Громкая ритмичная музыка оборвалась — по правилам заведения быстрый танец сменялся медленным. Кое-кто осмелился выйти на витражи танцпола, но все невольно косились на парня в чёрном. Тот, как ни в чём не бывало, принялся вальсировать со своей девушкой.

Это была скуластая кареглазая брюнетка в сиреневом шёлковом платье ниже колена. Прямые волосы сплошной массой падали ей на плечи, в ушах вспыхивали фальшивые бриллианты. На пальцах болели устрашающей длины искусственные ногти. В отличие от своего кавалера, девушка стеснялась, жеманилась, преувеличенно громко смеялась.

Молодые люди явно принадлежали к разным слоям общества, потому что парень вёл себя хоть и вызывающе, но всё же прилично. Впрочем, раз девицу пустили в зал, значит, имели на то основания. Танцевала она действительно здорово, и накрасилась удачно — подчернила длинные узкие брови и тёмные бархатные глаза. Впервые попав в закрытое заведение, девушка не верила своему счастью, и потому блаженно улыбалась, волчком вертясь в сильных руках партнёра.

— Это что за ребятки? — полюбопытствовала коротко стриженая дама лет сорока в серо-бежевом, сильно открытом платье.

На стол, за которым она сидела вместе со своим молодым спутником, официант как раз поставил блюдо с поросёнком, фаршированным фруктами. Перед этим пара покончила с салатом «Дежа вю» и теперь ожидала, когда к их компании присоединятся запоздавшие гости. Подвеска с аметистами и бриллиантами украшала длинную шею дамы, и такие же серьги сверкали под светом бра.

Полноватый несмотря на молодые года, бритый наголо мужчина пожал плечами, волнами разгоняя аромат вечернего парфюма со специями.

— Тебе это так интересно, дорогая? Сейчас пошлю узнать…

Дама внимательно разглядывала то танцующие пары, то цветы из овощей и фруктов, которыми был украшен поросёнок. Похоже, она просто забавлялась, сильно заскучав от однообразных развлечений, и теперь хотела отыскать что-то занимательное.

— Невероятно! Совсем как живые!

Она искренне восторгалась розами, ромашками, незабудками, тюльпанами и нарциссами, разукрасившими снедь на столах в ресторане.

— Да, Рома, если можно, узнай, пожалуйста. А тем временем потороплю Мирона с Лидочкой — ведь поросёнок остынет…

— Остынет — разогреют, — коротко успокоил её Рома.

Он щёлкнул пальцами, словно подзывая официанта. Но к нему подскочил другой человек — лет шестидесяти, лысоватый, в круглых очках, одетый аккуратно, но недорого. Его чёрный костюм с таким же галстуком был более уместен на похоронах, чем в весёлом зале. И всё же «халявщик», похоже, сумел на сегодня зацепиться у соседей за столиком. Он не успел прожевать забившую рот дармовую еду, и теперь пытался разом всё проглотить.

— Да не спеши — подавишься!

Рома изо всех сил старался не сквернословить при даме. Она имела право требования уважения к себе — её пожилой муж сейчас председательствовал в Совете директоров крупной нефтяной компании. Халявщик наконец-то затолкал прожёванное в желудок и приготовился слушать Рому. Он думал, что неплохо и здесь чем-то разжиться.

— Дама хочет узнать, кто эти мелкие! — с невыразимым презрением процедил жирноватый альфонс, непонятно чем приглянувшийся жене сырьевика.

Парень в чёрном и его девица тем временем вернулись за столик, где их ждала другая парочка. Нежная блондинка с заплаканными глазами в маленьком алом платье с чужого плеча, с недорогой бижутерией на шейке, затравленно озиралась, не находя ничего приятного в этом желанном для многих зале. Похоже, она и вовсе была несовершеннолетней. Впрочем, тут встречались и вполне зрелые шлюхи, которые нарочно косили под школьниц.

Рядом с ней устроился молодой человек лет двадцати пяти, по виду офисный служащий — с короткой аккуратной стрижкой, в меру ухоженный и загорелый. Низкие брови, глубоко посаженные глаза, полные чувственные губы выдавали в нём типа хитрого и женолюбивого. Рома, между прочим, подумал, что девочка в алом платьице сегодня станет очередной брошенной женщиной.

Эти двое охрой себя не раскрашивали, зато целовались и обнимались, не особенно заботясь о правилах приличия. А потому не сразу поняли, что танцоры присоединились к их компании.

На этот столик, к удивлению халявщика, принесли французское шампанское, коньяк «Гарлинг», рыбные и мясные закуски, салат «Камчатка», десерт. Прикинув, что у молодой компании, если к ней никто больше не присоединится, вряд ли хватит сил съесть всё это, халявщик юркнул мимо них к официанту. Он решил при случае оказать услугу и танцорам, особенно парню в чёрном. Похоже, мальчик мог проводить гостей не только в этот ресторан, и потому представлял интерес.

Сейчас неутомимый мачо рассматривал на свет свой бокал шампанского, будто раздумывая, стоит ли пить. Остальные, в том числе и офисный служащий, набросились на еду и напитки, будто неделю постились. Халявщик погрустнел, поняв, что тут ловить нечего.

— Феденька! — сладко пропел любитель дармовщинки, ныряя под руку крепкому парню со стрижкой под полубокс. Тот нёс на подносе «Флорентийского кролика», стейк из лосося и прочие блюда, заказанные недавно приехавшей в ресторан группой.

В этой группе все были с бейджиками на костюмах, и дамы выглядели очень сухими, деловыми. Наверное, прямо из фирмы прибыли на корпоратив по случаю Старого нового года или какой-то важной даты.

Бывший освобождённый парторг швейной фабрики и, по совместительству, редактор «малотиражки», халявщик назубок знал, как вести себя в таких заведениях, и потому даже не пытался напрямую познакомиться с танцорами. Официант же приходился ему внучатым племянником.

— Федюша, тут господа интересуются… Ты шустрых этих плясунов видел здесь раньше?

Федя через плечо взглянул на юную компанию. Парень в чёрном всё же выпил шампанское, но, в отличие от остальных, немного пожевал виноград. Скорее всего, девицы и офисный работник насыщались не только по его протекции, но и за его счёт. И потому танцор смотрел на них с жалостью, как много лет назад деревенские бабы — на изголодавшихся жителей блокадного Ленинграда.

— А-а, эти?..

Федя на бегу поправлял многоэтажные блюда с грушами в анисовом сиропе и разнообразные канапе.

— Внук шведского дипломата, правда, уже покойного, имеет здесь грин-карту. А остальные — с ним. Так у нас принято — без вопросов…

— Шве-едского?! — изумился бывший парторг, издали оглядывая смуглое лицо парня и его горячие, тёмные глаза.

Танцор, подавляя зевоту, слушал восторженный щебет своей подружки.

— Ну, скажи-ка! Совсем эмигранты Швецию заполонили — какие же знойные викинги пошли! Ладно, мерси, Феденька! Маме привет передай.

И лысый дядька в круглых очках сделал несколько шагов к столику Ромы. Потом, хлопнув себя по лбу, догнал Федю.

— А звать-то его как, не знаешь? Неприлично же на бейджик смотреть или на карточку…

— Стефан его звать, — раздражённо ответил Федя. — А фамилию забыл.

— Всё-всё, милый, мне достаточно. Дай Бог тебе здоровья!

И лысый, сверкая очками, трусцой побежал обратно, торопясь выполнить просьбу, больше похожую на приказ. Оркестр заиграл блюз, и желающие размяться снова потянулись к танцполу. Стефан, увидев, что его приятели ещё не наелись, пригласил даму из-за соседнего столика.

Это была мулатка в платье с корсажем и пышной юбкой. Её спутник совершенно не умел танцевать, и красавица очень обрадовалась. Одна была одной из тех, кто восторгался зажигательной пляской Стефана полчаса назад, и теперь пользовалась возможностью провести часть вечера в его обществе.

Следом за Федей пробежал другой официант, помоложе и потоньше, с огромным тортом «Флорида» на подносе. Третья официантка, худая блондинка в мини-юбке, уставляла ещё один столик бокалами с кампари.

На всю эту суету смотрел не любящий танцевать спутник мулатки Сюзанны, которая медленно скользила в объятиях Стефана Силинга. Это и был Павел Бушуев — симпатичный молодой мужчина с пепельным чубом и серыми глазами, простоватый и одновременно лукавый, как все деревенские парни.

В соответствии с указаниями Павла, Сюзанна, пленительно улыбаясь, обменялась со Стефаном фразами отнюдь не романтического характера. Во избежание случайной утечки, они беседовали по-французски, чем окончательно заинтриговали танцующих рядом.

— Меня просили узнать, говорил ли твой отчим о чём-то важном, когда вернулся из Шанхая. Как он выглядел, как вёл себя? Павлу нужны подробности о тех днях, когда вы виделись в последний раз.

— Он ничего мне не рассказывал, но выглядел очень грустным. Нет, скорее, растерянным. Всё время пытался дозвониться до моей матери — и по спутниковому телефону, и по компьютеру. Но никак не получалось, к сожалению. При каждом сигнале он хватал трубку и тут же швырял её обратно. Он двух человек очень хотел найти — мать и какого-то своего друга. Вот так всё и было, если кому-то это интересно. Вроде, друга он нашёл. Вернее, узнал, где тот работает. Сразу же сорвался и поехал, а после не вернулся…

Стефан говорил, склонив голову на плечо Сюзанны, и касаясь губами её уха.

— Я очень хочу узнать про этого друга, но пока не могу. Какое он имеет отношение к роковому выстрелу? Я ведь Лёву очень любил, и до сих пор не могу поверить… Кажется, что он вернётся из Шанхая. Ну, а у вас какие новости? Зацепили кого-нибудь?

— Похоже, ты сумел обратить на себя внимание, — зашептала дочь бенинского дипломата и русской секретарши.

Её пышная, в блёстках, юбка куполом взлетала над танцполом, покачивались золотые кольца в ушах и звенели настоящие африканские браслеты.

— Весь ресторан только тебя и обсуждает…

— Тогда, может, поедем уже? Ты Павла спроси, когда сваливать можно.

— Спрошу.

Сюзанна остановилась, потому что смолк блюз, и обвела взглядом зал. Что-то изменилось в той стороне, откуда прибегал лысый дядька и спрашивал у Феди про Стефана.

— Посмотри туда… направо… Осторожно, чтобы не заметили!..

В это время аккорды посыпались часто, как град, и люди задвигались. Подпрыгивая, они выстроились в круг. Пары распались, и Сюзанна досталась другому партнё ру. Стефан недолгое время протанцевал с чужой барышней в очках. Когда они снова сошлись, Сюзанна возобновила разговор.

— Ведь тогда за столом было двое, так?

— Так. — Стефана понемногу зачинал захватывать азарт. — А теперь их четверо. Ну и что? Это часто бывает.

— Ты знаешь кого-нибудь из них? — прошептала Сюзанна, увлекая Стефана к столикам. — Надо посоветоваться…

— Мне всё равно, потому что я никого из них не знаю.

Сюзанна сделала вид, что знакомит юношу со своим другом. Потом Стефан уселся за их стол, чтобы получить указания Бушуева.

— За встречу!

Павел поднял бокал с кампари. Сюзанна и Стефан сделали то же самое, чтобы естественно смотреться со стороны. Потом Бушуев, понизив голос, продолжал.

— Вроде, всё спокойно, только вон тот стол мне не нравится…

Павел в своём автосалоне отвечал за охрану и достаточно поднаторел в этом деле.

— Пока они вдвоём там сидели, я особенно не дёргался. А вот когда другая пара подвалила, решил дать отбой…

— Выходит, ты с ними знаком?

Сюзанна говорила теперь по-русски, потому что Павел других языков не знал. Правда, в общем гаме, грохоте музыки и звоне посуды трудно было расслышать даже громкий голос.

Все трое улыбались, как будто вели светскую беседу. Две девушки и молодой человек за соседним столиком вроде бы уходить не торопились. Даже нимфетка-блондинка повеселела, напившись и наевшись от отвала. Теперь она подёргивалась в такт музыке, подбрасывая на ладони мандарин. Брюнетка в сиреневом платье звонко смеялась над остротами офисного служащего, и над столиком колыхались паруса салфеток.

— Нет, всех впервые вижу, — ответил Бушуев. — Но зуб даю, они не по-хорошему интересуются нами, и скоро может начаться скандал. Стефан, глянь ещё раз… Повнимательнее, понял?

— Ни с одним никогда не встречался!

Стефан прищурил свои звериные глаза. Его верхняя губа, щёки и подбородок голубели от упрямо пробивающейся щетины, а упавшие на лоб волосы завивались колечками.

— Но они действительно смотрят в нашу сторону. А почему — без понятия…

— Не только смотрят, но и говорят о нас. Особенно вон тот, на фигуриста известного похож!

Павел очень жалел, что не может расслышать ни одного слова, сказанного за тем столиком.

Рядом с ними сидела компания очень разговорчивых и шумных провинциалов. Они со смаком рассказывали истории о том, как народ дурят в московских ресторанах. В данный момент говорилось, что недоеденные пельмени собирают с тарелок и, разогрев в микроволновке, снова подают на стол. Недопитую водку сливают в бутылку с дорогой этикеткой, замораживают и пускают в продажу. Кроме того, упавшие на пол куски мяса снова возвращают на кухню, перед тем бросив на совок вместе с мусором, а после приносят тому же самому клиенту…

— Интересно, что они могут о нас говорить? — пожала плечами Сюзанна. — Я слышала, как ответил официант лысому подъедале.

— Я тоже слышал, — кивнул Бушуев. — Неужели их так возбудили слова о том, что Стефан — внук шведского дипломата? Или грин-карта их заинтересовала? Но в этом ресторане можно встретить птиц и покрупнее. Ведь находимся мы с вами на знаменитой Рублёвке…

Коротко остриженная дама, мило улыбаясь, чокалась с приехавшей позже молодой шатенкой в «платье с одним плечом» — стального цвета, с чёрной гипюровой драпировкой. Брошь-корзинка с бриллиантами поддерживала единственную лямку и будто рассыпалась веером разноцветных искр, когда на неё падал свет.

Спутник шатенки, худой блондин с близко посаженными глазами, морщился так, словно съел таз лимонов без сахара. Ни он, ни Рома не изъявляли желания беседовать между собой. Они просто сидели и пили, предоставив своим дамам возможность посплетничать от души.

— Примета плохая! — Шатенка, поёжившись, скосила глаза на блюдо с поросёнком. — Не полагается в год Свиньи, я читала…

— Ах, Лидочка, какая это, право, ерунда! — Дама продемонстрировала игривые ямочки на щеках. — Раньше мы не знали восточного гороскопа, да и Зодиака тоже. И всё равно жили, встречали Новый год, не оглядываясь на какие-то там китайские предрассудки!

— Нет, Надежда Александровна, китайцы — очень древняя и мудрая нация. И японцы тоже! Весь буддийский мир несёт в себе великую тайну. Они не станут просто так трепаться. Значит, в учении в священных животных действительно заложен высший смысл. Впрочем, что уж теперь!.. Поросёнок зажарен, так не выбрасывать же его! Тем более что год Свиньи на самом деле ещё не наступил…

Лидочка положила на запястье своего мужа маленькую руку с модным «тройным» обручальным кольцом.

— Мирон, давай потанцуем? Несколько минут, для тонуса…

— Ладно. Только недолго! — с неохотой согласился Мирон.

Он встал со стула, сдёрнул с колен салфетку и вдруг замер, не разогнувшись, над тарелками, блюдами, фужерами и бокалами. Кулаки его сжались, костяшки пальцев побелели, и круглые глаза налились кровью. Лидочка, придерживая подол своего потрясающего платья, хотела увести мужа в центр зала, но он не двигался с места.

— Чего такое? Тебе плохо? — лениво спросил Роман.

— С-сука! Вот она где, блин!

Мирон, словно не веря своим глазам, смотрел в ту сторону, где отрывалась молодёжная компания.

— Кто «она»? — Лида сердито сверкнула глазами. — Ты же обещал завязать со всеми своими массажистками! Какая теперь-то тебе разница, раз мы поженились? — Ухоженное, тщательно накрашенное личико Лидочки пошло трогательными живыми пятнами. — Мирон, перестань! Она нашла другого? Ну и что? Идём танцевать я, иначе обижусь!

— Да, она нашла другого! Любка Жестерова, видите, вон, с этим шведом… Чернякая «соска»… Нашла, куда приклеиться! Недолго мучилась старушка… А я её из общаги вытащил, три года приличную квартиру оплачивал. Она в своём Мухосранске такой век бы не увидела. И вдруг батя, козёл, женить меня надумал, чтобы я после аварии за ум взялся! Видите ли, они не хотят лишиться последнего ребёночка! Ведь моя сеструха Мальвина в Штатах на фармакологической вечеринке померла! Они там так развлекаются — намешают разноцветных таблеток и едят горстями. Вроде «русской рулетки» получается — уж как повезёт. Ну, она и оторвалась по полной! Родаки, конечно, всю любовь на меня одного излили. Я Любке сказал, что женюсь, так она три дня ревела. Мол, не переживу и всё такое! А сама крутого «перца» оторвала — и где только пересеклась с ним? Он в Любкин массажный салон и не заруливал никогда. На малолеток, сучка, потянуло? Ей-то двадцать три уже, решила шведа заарканить! Да он такой же швед, как я китаец! Погодите, я с ним поговорю по-мужски, прямо здесь! — И Мирон, разогнувшись, двинулся вперёд. — Посмотрим ещё, кто кого рожей в салат швырнёт!..

— Ты что, болван?! — Роман вскочил, будто подброшенный пружиной. — А ну, быстро сел обратно и пасть закрыл! Только тут ещё мочилова не хватало! Тебя молодая жена бортанёт после этого, и права будет! Да какая тебе разница, нашла Любка нового или не нашла? Ты что, жениться на ней собирался? Забздел, что она про ваши с батей дела знает? Да не смыслит она в них ничего, и не нужен ты ей уже сто лет! Чего тебе надо, дятел? Извини, Надюша, если не так выразился. — Роман несколько раз встряхнул Мирона за плечи. — Не хочу, слышь, пацан, чтобы из-за тебя мне на год запретили сюда ходить! И потому, если ты уже достаточно нагрелся, езжай до хаты и проспись! Лидочка, пардон!

Роман поймал руку покрасневшей от стыда и возмущения шатенки, поцеловал её и склонился, приглашая на танец.

— Позвольте мне заменить вашего супруга. Вы видите — он не в форме сегодня…

— Охотно! — Лида, вызывающе подняв голову, протянула Роману другую руку, и они направились к танцполу.

— Пусть Люба с Егором уходят! — распорядился Бушуев, склонившись к Стефану. — А минут через пять — вы с Полиной. Дождитесь нас в машине. Дальше едем в «Дягилев». На Рублёвке себя показали — нужно старую Москву тряхнуть. И больше, думаю, деньги тратить не стоит. Твоя компания, Стефан, в высшем свете будет известна. Выполняйте!

Бушуев вежливо, но равнодушно пожав Стефану руку, проводил его взглядом, а потом уже не смотрел в его сторону. За тем, как уходит первая пара, а потом — вторая, наблюдала Сюзанна, нежно склонившая голову на плечо Павла.

Вальсировали под мерцающими звёздами Лида с Романом. Последний не сводил глаз с Мирона, который пил одну стопку водки за другой, вроде бы забывший во хмелю о Любке и о шведе.

… Мирон вспомнил о них рано утром, проснувшись в своей спальне на Николиной Горе, когда увидел в окне ущербный месяц. Он вспомнил Любку, обмотанную махровым полотенцем, которое она скидывала уже на второй секунде, и оставалась совершенно голой. Мирон вспомнил её, облизывая потрескавшиеся с перепоя губы, — крепкую, бронзовую, ненасытную. От неё пахло какими-то провоцирующими желание духами, но это было лишнее — Любка и безо всякого парфюма могла возбудить столетнего деда.

Её руки пахли маслом корицы, и ловкие гибкие пальцы массировали ноги Мирона — пятки, икры, поднимаясь всё выше. Любка знала, что Мирон любит «царапки», но с такой же страстью массировала собственным телом его ягодицы, поясницу, спину. Что происходило потом, Мирон обычно не помнил, потому что сеанс эротического массажа у них превращался в бешеный трах. Из-за этого до груди, плеч и шеи они, кажется, так ни разу и не добрались.

Потом парочка бежала в душевую, и там вновь занималась любовью. Сверху на них из душа лилась вода — как правило, прохладная, чтобы немного успокоиться. Любке нужно было принимать нового клиента, и для этого приводить себя в норму.

Всё это происходило раз в неделю, а то и чаще. Мирон приезжал к Любе на квартиру, чтобы оттянуться без оглядки на очередь за дверью, и они пропадали для всех на сутки. Правда, родители Мирона в последнее время не давали знойной парочке наслаждаться и начинали обрывать телефоны. Мирон предпочитал не отключать мобильник, потому что знал — отец явится прямо к Любке искать его или пришлёт ребят в масках, которые быстро найдут предлог и закроют красавицу на пятнадцать суток. А то и вовсе вышлют из Москвы на родину из-за проблем с регистрацией…

Лёжа один в постели, радуясь, что рядом нет постылой Лидочки, Мирон вспоминал каждый миг, проведённый вместе с Любашкой, и млел от блаженства. Он уже задремал, почти заснул, и вдруг увидел, как она, такая же голая, скользкая, отвязная, сидит верхом на малолетнем внуке шведского дипломата, ласкает его спину своим упругим трепетным бюстом…

И Мирон вскочил, как ужаленный, заметался по спальне, не представляя, что же теперь делать. Ведь вот сейчас… они… Будь всё проклято! Не нужно ему ничего, кроме радости быть с Любашкой, а именно этого родители его и лишили.

Мирон вытащил из оружейного сейфа наградной отцовский пистолет, который Кирилл Василенко зачем-то отдал ему на хранение, уезжая в командировку, и позабыл. В одном шерстяном белье, босиком, он бросился по аллее искать Любку, намереваясь тотчас же пристрелить этого вылощенного мальчонку, который посмел занять его, Мирона, место у вожделенного тела.

Оставляя на снегу следы голых ног, он добежал до домика охранника, остановился у ворот и понял, что Любку никогда уже не зайдёт, и всё кончено. Кругом было темно и тихо. За лес уходил молодой месяц, оставляя землю во тьме.

Тогда Мирон Василенко приложил дуло к виску и сразу же выстрелил, не успев даже додумать последнюю думу или хотя бы попросить у Бога прощения…

Люба Жестерова шла на работу к шести вечера и особенно не торопилась. Как всегда, глазела на витрины, прикидывая, какую тряпку или цацку купила бы, будь у неё деньги. Таким образом, Любаша отчасти удовлетворяла свои желания и успокаивалась до следующего раза.

В белом полупальто из овчины и розовой вязаной шапочке, высокая, стройная и сияющая, как новогодняя куколка под ёлкой, Люба вполголоса напевала песенку, услышанную вчера на концерте. Слов она не запомнила, привязался только мотивчик, но содержание таких шлягеров, как правило, оригинальностью не отличалось. Он-Она, любовь-разлука, ревность-покаяние.

«Но это только в песенках так, — думала Любаша, откидывая назад длинные чёрные волосы и умело закуривая. — А в жизни — ни любви, ни жалости, ни покаяний. Особенно если ты — всего лишь массажистка, а он — сын милицейского генерала…»

Сейчас Любаша снимала однокомнатную квартиру в Отрадном, но жить сам не любила; только ночевала, да и то нечасто. Правда, сегодня пришлось там проторчать до четырёх дня, потому что обещал заехать Пашка Бушуев. Собирался наконец-то объяснить, для чего потребовалось несколько дней назад носиться по ресторанам.

Сначала завалились на Рублёвку, потом отправились в «Дягилев», а напоследок смотались в «Мост». Из первого кабака почему-то удирали второпях, по приказу того же Бушуева, хоть Любаша и не собиралась кончать ужин так быстро.

Нельзя сказать, что этот вояж Любе не понравился. Напротив, она чувствовала себя по-настоящему счастливой. Все три заведения имели статус элитарных, жёсткий фейс-контроль и устоявшуюся клиентуру. Без Пашки, вернее, без Стефана Силинга Любаша век не попала даже в один такой ресторан, не говоря уже о трёх. Не попробовала бы изысканные кушанья и французские вина, о которых до того вечера только слышала.

Мирон Василенко по ресторанам её не водил, пользовал лишь в массажном салоне или на съёмной квартире. Фешенебельные заведения он посещал то с девицами «из общества», то с «голубыми», и в последнем случае надевал платье, туфли на каблуках, красился…

Пашка отзвонился около пяти, когда Люба кончала накладывать макияж. Сказал, что у него сегодня запарка, и встреча переносится примерно на неделю. Мысленно послав Бушуева по матери, Люба отключила кофеварку и со злости выпила подряд три чашечки. А потом хлопнула дверью квартиры так, что по лестнице пошёл гул, и в окнах зазвенели стёкла.

Ясен пень, просто так девок по кабакам не возят. А уж по таким, как эти, и подавно! Ещё утром, после возвращения из «Моста», Любаша ждала приглашения на квартиру если не к шведу, то к Пашке или Егору, но ничего не дождалась. Бушуев только назначил сегодняшнюю встречу, обещал всё рассказать. И вот, урод, опять смылся! Теперь ему мулатка Сюзанна массаж сделает — где там Любаше! А ведь просыпались когда-то в одной постели с Пашкой, пили коктейль «Морской бриз» с клюквой, грейпфрутом и колотым льдом…

Одно время Бушуев даже подумывал жениться на ней. И тогда по дороге на работу Любаша заходила в свадебный салон, несколько платьев примерила. Выбрала одно — закачаешься! Нежно-малиновое, с кринолином, открытыми плечами и двумя букетами — на груди и в складках юбки. Конечно, Паше она про платье ничего не говорила, да и не верила ему до конца. Просто тешила свою израненную душу, хотя бы на время забываясь в мечтах и тем самым спасаясь от лютой тоски.

Рассеянно вытащив из сумки мобильник, Люба пробежала глазами рекламную эсэмэску, не заинтересовалась и взглянула на часы. До начала её смены оставалось тридцать пять минут. Отсюда до салона, нога за ногу, — десять. Одна радость и осталась в жизни — пройти по нарядным улицам центра Москвы, поглазеть на выставленную за витринными стёклами роскошь.

Три дня назад она танцевала с парнем, которому повезло от рождения. Вспоминая Стефана, Люба завидовала его спокойствию, равнодушию к мирским благам, способности размышлять о чём-то более сложном. Стефан Силинг буквально изнывал от скуки и пресыщения. Его тошнило от вызывающего блеска тех самых заведений, о которых многие его ровесники даже не слыхали.

Несколько раз Стефан пробовал поговорить с Любой о взглядах различных философов на счастье и горе, на жизнь и смерть. Но она ничего не поняла и опять потащила парня танцевать, благо в это время он переставал умничать…

Люба быстро шла по Сретенскому бульвару, собираясь свернуть на Большую Лубянку. Она злилась на весь мир, особенно на собственных родителей, которые только и сумели, что нарожать кучу детей. «Электричество по вечерам экономили, рано спать ложились», — стыдливо объясняла матушка. Развлечения под лоскутным одеялом в сибирском посёлке закончились для родительницы орденом «Материнская слава» ещё в советские времена.

А вот теперь её младшенький, восьмой по счёту ребёнок от полуграмотного лесосплавщика должен добывать хлеб насущный, сначала снимаясь в порнухе. А после — ублажая всеми способами клиентов массажного салона. Неизвестно с кем доведётся трахаться, предварительно размяв ему каждую мышцу — от пальцев ног до ушей. И это — её удел, её «потолок», потому что дальше может быть только хуже.

Папа Мирона пока ещё крышует их салон, но после женитьбы сыночка вполне может кинуть заведение на произвол судьбы, вернее, своих же коллег-ментов. Не очень-то хочется Кириллу Григорьевичу, чтобы его новобрачное чадо бегало на сеансы к Любашке…

Почему-то вспомнился Артём — первый мужчина, к которому она по-настоящему прибилась в Москве. Ей было шестнадцать, ему — сорок. Наивная девочка приняла его за долгожданного принца, а он оперативно договорился с дружком-режиссёром, стряпавшим порнокассеты. И уступил ему Любашу в счёт невыплаченного долга, взятого ещё во время дефолта девяносто восьмого года.

Режиссёр Камиль быстро сделал Любашу своей примой. И вскоре порочная сага уже просматривалась любителями «клубнички» в Барнауле, где актрису узнал её родной брат Семён. После этого Любе пришлось съехать с квартиры, потому что брательник не жалел денег на междугороднюю матерщину. Выслушивать его благочестивые наставления было тем более противно, что увидел брат порно не в передаче «Спокойной ночи, малыши!». Потом Семён сел за драку и отвязался на несколько лет.

Но пришла новая беда — Люба вместе со всей порностудией загремела под суд. Уголовное дело, как сказал Камиль, проплатили конкуренты. И неизвестно, чем закончилась бы для Любаши вполне заслуженная отсидка, тем более что все без исключения актёры были взяты с наркотой. Но репортаж из зала суда напечатала одна из «жёлтых» газетёнок, и фотка голой Любашки удачно попалась на глаза Мирону Василенко. Он немедленно раздобыл кассету, оценил юное дарование и захотел попробовать сам. Ему удалось убедить отца в том, что девочка страдает невинно, и нужно её спасать.

— Будешь горбить в массажном салоне — там удобнее цокаться! — приказал Мирон тоном, не допускающим возражений. — По работе с другими трахаться разрешаю — без этого нет эротического массажа. Но чтобы за пределами салона — ни с кем, ни за какие «бабки»! Этим местом, — он выразительно ткнул пальцем в низ Любашиного живота, — на электроплитку посажу. Ты теперь моя вещь, усекаешь? Без меня бы в Пермь, на зону поехала. Там тебя трахали бы бесплатно — и мужики, и бабы…

И Любаша смирилась со своим статусом «вещи Мирона», находя в этом даже какие-то плюсы. Перед ней заискивал сам директор, который нуждался в «красной крыше», не говоря уже об его подчинённых.

И все бы ладно, да вот не повезло. Мирон Кириллович, хорошенько приняв на грудь в компании утончённых трансексуалов, прямо в туфлях на шпильках и в вечернем платье, шлёпнулся за руль служебного автомобиля своего папахена. Катаясь тёплым летним вечером по Москве, он оставил за собой три трупа, массу разбитых витрин поваленных рекламных щитов, не говоря уже о «тачках», случайно оказавшихся рядом. Когда Кирилл Григорьевич пришёл в реанимационную палату к очнувшемуся сынку, сразу объявил о предстоящей свадьбе с Лидочкой Сердюк, единственной ненаглядной дочкой высокопоставленного отца и одновременно — коллекционера старинного оружия.

Любаша плохо представляла Мирона в роли заботливого отца семейства, но всё-таки долго ревела, узнав об его предстоящей свадьбе. Теперь придётся искать нового «папика», а это всегда хлопотно. Все стоящие спонсоры заняты, а делать минет плешивому вонючему старикашке Люба совсем не хотела. Правда, Мирон освободил её от всех обязательств, и тогда нашёлся охранник из автосалона — Паша Бушуев. Теперь и он, похоже, уплывает, хоть и круглый сирота. Нет матери, возражающей против брака со шлюхой, так найдётся какая-нибудь другая родня. Она всегда тут как тут, когда надо нагадить…

— Девушка, можно вас на минутку?

Мужской голос окликнул задумавшуюся Любу прямо около кованой калитки, ведущей к входу в массажный салон. Она дёрнулась, вскинула голову и увидела двух внушительного вида ребят в коротких дублёнках и чёрных вязаных шапочках. У одного, повыше ростом, вид был более приветливым, в то время как белобрысый приземистый крепыш смотрел угрюмо, брезгливо.

— У меня времени мало, — попыталась отделаться Люба, неверно истолковав их намерения. — Пять минут до смены. Я спешу!

— Жестерова Любовь Михайловна? — уточнил темноглазый.

Люба сделала два шага назад и наткнулась спиной на парапет решётки.

— Да… А вы кто?

Люба поняла, что мужчины ждали тут именно её, и это — не бандиты. Те по имени-отчеству не обращаются.

— Вас на сегодня заменят, — успокоил её высокий. — Этот вопрос решён, так что не волнуйтесь. — Он показал раскрытое удостоверение и представился: — Майор Ермолаев, управление оперативно-розыскной информации МВД. Вы должны сейчас проехать с нами.

— Куда проехать? — Люба совсем растерялась. — Зачем?..

— Там всё объяснят. Ничего страшного, не бойтесь.

— Вы из милиции? А что я сделала? — по-детски всхлипнула она.

— Вы ничего не сделали. По крайней мере, мне об этом не известно, — спокойно ответил Ермолаев. — Капитан Чижов, — представил он хмурого крепыша. — Из того же подразделения. Идите вон к той машине, — Ермолаев указал на «Тойоту» с синими номерными знаками. — А то мы мешаем прохожим — здесь очень узкий тротуар…

Любаша уже привыкла мириться со своей участью, и потому покорно побрела к «Тойоте», ещё раз отметив, что номера на ней действительно милицейские. За рулём сидел форменный «бык», который даже не обернулся, когда девушка изящно впорхнула на заднее сидение. Ермолаев и Чижов, синхронно хлопнув дверцами, уселись по бокам, и «Тойота» тут же рванула с места, распугав зазевавшихся пешеходов.

Любаша, вцепившись посиневшими пальцами в сумочку на цепочке, смотрела прямо перед собой. На лобовое стекло летели дома, фонари, рекламные перетяжки, гирлянды, ёлки. Её везли не на Петровку, иначе путь получился бы слишком коротким. Около «Склифа» повернули на Садовое и поехали в сторону Самотеки.

Люба, конечно же, не знала, куда её могут отвезти, поэтому не пыталась предугадать ближайшее будущее. С ней обращались корректно — не били, не оскорбляли, не завязывали глаза, даже не запрещали наблюдать за дорогой. Правда, ни одного слова майор с капитаном более не произнесли, но Люба и не пыталась заговорить. Да и что бы она могла услышать от рядовых исполнителей? Ещё раз пообещают всё разъяснить потом, а то и просто проигнорируют. Для чего тогда париться? Не убьют — и ладно, остальное нам привычно…

«Тойота», непостижимым образом обходя пробки, мчалась сквозь море огней, сквозь мокрую метелицу. Легко обгоняла автобусы и троллейбусы, которые ползли в сверкающем потоке автомобилей, как навозные жуки среди муравьёв. Любаше уже начинала нравиться эта бешеная гонка по праздничной Москве; она едва сдерживалась, чтобы не завизжать от восторга.

Но тут в сознание ворвалась другая, страшная мысль — а что же всё-таки произошло? Она, Любаша, даже не знает, зачем приехали эти ребята. И, значит, по определению невиновна! Вокруг неё крутилась столько народу с сомнительной репутацией, что заподозрить можно кого угодно и в чём хочешь. Правда, массажистку в свои дела бандиты не посвящали, но попробуй, докажи это ментам. А вдруг Пашка Бушуев вляпался в дерьмо? Он ведь не явился сегодня на квартиру, заставил ждать понапрасну. Любаша даже душ не успела принять, хотела в салоне освежиться. И на тебе!..

Она ждала, что «тачка» свернёт на Тверскую, но путь продолжился в праздничном вихре Садового. И только на Новинском повернули к мосту, понеслись по Кутузовскому. Любаша снова испугалась — похоже, её везут не в казённый кабинет, а на дачу к начальству. «Курс держим на Рублёвку», — догадалась Любаша и томно прикрыла ресницы. Что бы там ни произошло, она не при делах. Наверное, кто-то из клиентов сболтнул лишнее, и теперь придётся здорово подёргать лапками, прежде чем вылезешь из этого болота.

Действительно, через некоторое время автомобиль остановился у шлагбаума, который тотчас же взметнулся вверх. Всё это повторилось ещё три раза, и везде менты судорожно козырями Любашиным сопровождающим. Она же зачарованно рассматривала дворцы-новоделы, более скромные виллы и коттеджи — те, которые достаточно выступали из-за глухих заборов. Здесь тоже гуляли, празднуя то ли Святки, то ли Старый новый год. Из-за крыш взлетали фейерверки, оглушительно грохоча и пугая заходившихся от лая собак.

Когда «Тойота» въехала в бесшумно раскрывшиеся ворота, Ермолаев что-то сказал водителю и немедленно открыл дверцу; кажется, автомобиль ещё не остановился. Чижов щёлкнул замком со своей стороны, и через секунду Люба уже стояла напротив элегантной трёхэтажной виллы, погружённой во мрак. Лишь в окошке у двери светилась одинокая лампа — скорее всего, там находился охранник. Вилла, с виду пустая, покинутая, являла собой разительный контраст всеобщему веселью, что снова заставило гостью испугаться.

— Сиди здесь! — приказал Ермолаев Чижову, когда они поднялись на крыльцо и позвонили в дверь. — Узнаю, что ещё ему нужно…

Любаша не ошиблась. Из комнаты, где горела лампа, вышел горбоносый, со впалыми щеками и орлиным взором, одетый в камуфляж охранник. Любаша поёжилась, потому что от мрачного мачо так и веяло смертью. Не удостоив барышню и взглядом, тот бросил Ермолаеву только одно слово: «Ждёт!». Потом достал то ли мобилу, то ли рацию — Люба в потёмках не разобрала.

И вдруг сердце её, оторвавшись, покатилось в коленки. На высокое стенное зеркало было наброшено чёрное покрывало, слабо шевелящееся от сквозняка. Вот почему здесь так тихо и мрачно — кто-то из хозяев умер или погиб! Но среди тех, с кем общалась сейчас Любаша, все были живы. Впрочем, её данные могли устареть каждую секунду…

Ермолаев, похоже, приехал на эту виллу не в первый раз. Он уверенно вёл Любашу по тёмным коридорам, и она чувствовала, как сапожки утопают в ворсе ковровых дорожек. Разглядывать мебель и прочую обстановку было некогда, да и трудно в ослепительных сполохах фейерверков.

— Сюда, пожалуйста!

Ермолаев, не постучавшись, открыл тяжёлую полированную дверь, пропустил Любашу. Не чуя под собой ног от волнения и страха, она вошла в комнату. И тут же, вскрикнув, ринулась назад. Посреди комнаты на столе стоял открытый гроб, в котором лежал Мирон Василенко.

Любаша дёрнула дверь за массивную позолоченную ручку и поняла: все попытки вырваться отсюда тщетны. Она заперта в одной комнате с покойником, и, значит, сама может распрощаться с жизнью.

Получается, что Мирон… Наверное, совсем недавно. У него же сестра в прошлом году отравилась «колёсами» насмерть, а теперь вот сам отправился следом. Мальвина Василенко презирала обычную наркоту и обожала «прикольную» — вроде цифровых, которые не нужно вкалывать или нюхать. Она просто надевала наушники и погружалась в глубокий кайф, слушая композиции, составленные из пульсирующих звуков определённой частоты. Волны раздражали определённые участки мозга и вызывали неописуемое удовольствие.

Балдел от «цифры» и Мирон, но после отъезда сестры на учёбу за океан перешёл на другие стимуляторы. Любаше он сказал, что «цифра» — это холодное нейрозвуковое оружие, направленное против России. И потому после «прихода» становится очень хреново. Мальвине подарили эти дискеты друзья-американцы, чтобы она распространяла новую моду в Москве среди «продвинутой» молодёжи…

Мальвину, погибшую после «фармакологической вечеринки», кремировали в Америке, а в Москву привезли уже урну. Ничего себе мамочке радость — за два года лишиться обоих детишек! Что же с Мирошей-то приключилось? Всё-таки разбился в очередной аварии, не рассчитал дозу в шприце, подрался с кем-то из таких же безбашенных дружков?

В любом случае она, Люба Жестерова, ничего об этом не знает. Мирон давно бросил её. В последнее время перестал даже звонить, спрашивать, как дела, не намечается ли свадьба с охранником из автосервиса. «Я тебе подарок пришлю», — каким-то особенным, зловещим голосом пообещал Мирон и никак не желал объяснять, что имеет в виду. Вот, значит, каков его подарочек! Свадьбы с Бушуевым не получилось, а презент налицо…

— Откройте! — Любаша, как безумная, заколотила кулаками в дверь. О том, чтобы подойти к гробу, взглянуть в лицо Мирону, не было и речи. Ужас овладел всем существом массажистки. — Откройте немедленно, или я сама сейчас умру! Зачем меня привезли сюда?! Спасите! Пожалуйста!

Но вокруг было тихо, только слегка потрескивали пять свечей — по четырём углам гроба и одна — в сложенных на груди руках покойного. Внезапно Любу осенила догадка — а вдруг это муляж, розыгрыш? Сейчас из воска или другого материала могут сделать точную копию человека — не отличишь! С Мироши станется, такой на всё способен. Тем более что сейчас идут Святки, и люди прикалываются, как умеют.

А что, если подойти и потрогать? Одним пальчиком коснуться лба и сразу отдёрнуть. Вот ведь делать людям нечего! Весь дом убрали так, будто кто-то действительно умер. Но тогда причём здесь Любаша?

Девушка на цыпочках приблизилась к покрытому чёрным крепом столу и при колеблющемся свете свечей склонилась над утопающим в белых кружевах телом. Такие знакомые тонкопалые руки неподвижно лежали на белом атласе. Любаша нагнулась пониже и заметила, что правый висок Мирона будто бы замазан гипсом, и лицо с той стороны слишком уж загримировано. Здесь, у гроба, сладковато пахло цветами, косметикой, хвоей и ещё чем-то неуловимым, муторным, нагоняющим дурноту и ужас. Нет, это не кукла! Это он, Мирон… то есть его тело…

Люба всё-таки протянула руку, кончиком указательного пальца дотронулась до ледяного, совсем не резинового лба. И снова бросилась к двери — застучала, закричала, понимая, что всё напрасно, и никогда ей отсюда не выйти. И впервые подумала, что сдуру поехала покорять Москву, шла на позор и риск. Давно перестала считать тех, с кем спала. Готова была числиться вещью, рабыней, игрушкой. И всё ради того, чтобы оказаться святочным вечером на этой жуткой вилле?..

— Откройте, прошу вас, милые, дорогие, пожалейте! Что вам надо от меня?! Я не виновата! Я ничего не знаю! Я никаким боком в этом не замешана, поверьте! Ну, спросите меня о чём-нибудь? Хоть словечко! Я всё-всё расскажу, что знаю, только откройте двери! Я понятия не имела, что он умер… Только сейчас, когда увидела!.. Не поверила даже!..

Вдруг Любаша почувствовала, что её слушают, и оглянулась. Пока она, вопя и плача, умоляла сжалиться, обстановка в комнате неуловимо изменилась. Теперь пленница была готова обрадоваться даже палачу с топором, лишь бы не оставаться тут одной… с ним…

— Не кричите при мёртвом. Грех.

Высокий стройный мужчина в форме милицейского генерала вышел из-за другой двери, которую Люба с перепугу не заметила.

— Давайте познакомимся, Любовь Михайловна.

Девушка шарахнулась к запертой двери, замерла с широко раскрытым ртом, не зная, куда бежать от внезапно появившегося человека с холёными усиками на красивом надменном лице. Она плохо соображала, что ей говорит генерал. Опираясь ладонями на стену, она скользила в угол, подальше от гроба и от живого, мечтая сделаться невидимой.

Генерал, пожав плечами, поддёрнул брюки с лампасами и сел в кресло у окна. Там стояли венки и корзины с цветами.

— Я — Кирилл Григорьевич, отец Мирона, — всё так же спокойно, словно не замечая состояния пленницы, продолжал он. — Поскольку вы некоторое время были подружкой сына, слышали обо мне. Идите сюда, присядьте! — Генерал указал на пустое кресло. — Неужели вы не хотите проститься с человеком, который застрелился из-за вас?

Эти слова Любаша восприняла, как мощный удар током. Она даже подпрыгнула, потом вся затряслась, а глаза её остекленели.

— Застрелился?..

Язык плохо слушался, но Любе всё же удалось произнести это дикое слово. Вот почему на виске грим — маскировали рану! И скулу пулей разворотило так, что пришлось наскоро слепить новую! Но почему её обвиняют в этом? Когда они виделись с Мироном в последний раз? Несколько месяцев назад, после аварии. И что Люба могла сделать такого, чтобы Мирон покончил с собой?

— Застрелился… — повторила она уже более уверенно. — Но причём здесь я? — Помолчав, она добавила: — Примите мои соболезнования…

— Благодарю. Слишком часто приходиться мне слышать эти слова за последнее время. Думаю, Мирон рассказывал вам о Мальвине, своей сестре. Теперь у меня нет детей, а совсем недавно было двое.

Кирилл поднялся, подошёл к Любе, галантно взял её за локоть и повёл к креслу.

— Садитесь! Да не дрожите так — мёртвые не кусаются! Живых надо бояться.

Генерал голосом выделил последнюю фразу. И Любаша поняла, что должна бояться его.

— Люба, послушай меня! — Кирилл перешёл на «ты», шестым чувством поняв, что так девчонке будет привычнее, а, значит, спокойнее. — Как должностное лицо я не мог допрашивать тебя, да и дело слишком щекотливое. Не хочу, чтобы оставались протоколы, которые затем могут попасть в прессу, в Сеть. И начнётся пляска на костях моего сына! Но как безутешный отец я не могу не спросить тебя о том, что произошло три дня назад в Рублёвском ресторане. Ведь ты была там?

— Я в трёх ресторанах побывала за одну ночь, — призналась Люба. — На Рублёвке… да, колбасились…

— Ого! — Кирилл, несмотря на вполне естественную печаль, усмехнулся. — Хорошо живёшь, подруга! Значит, не отрицаешь, что была там?

— Вечером с компанией приехали. Но я не понимаю, причём здесь Мирон! И для чего привезли меня сюда, к его гробу?

— Чтобы ты прониклась серьёзностью положения! — Голос генерала окреп, стал строже. — Самый лучший снимок не скажет столько, сколько прямой контакт. Впрочем, я могу показать тебе, как выглядел Мирон сразу после самоубийства.

Он сделал такое движение, будто хотел взять папку с журнального столика.

Люба зажмурилась, зажала ладонями уши.

— Не надо, прошу вас! Не могу такое видеть!

— Ух, какие мы чувствительные барышни! — покачал головой генерал, явно намекая на скандальное прошлое Любы. — Ладно, не буду играть у тебя на нервах. Но и ты не играй на моих! Вспомни, как там в точности всё было, в ресторане. С чего начался конфликт, кто был инициатором? Ведь всё происходило в одном зале!

— Конфликт… с кем? Там всё спокойно было при мне! — Люба смотрела на генерала так, словно он бредил. — Я была там не с Мироном, вообще его не видела. Кого угодно спросите, все скажут, что у меня другой парень был…

Люба замолчала, вспомнив предостережение Павла. Но в данном случае следовало выложить всё, чтобы отвести от себя подозрения.

— Ну? Как твоего парня зовут?

Кирилл с удовольствием заметил, что девчонка дрожит. И это несмотря на то, что остаётся в полушубке и шапке. Длинные чёрные волосы теперь висела вдоль щёк сосульками.

— Мы компанией приехали. А Мирона там я не видела, жизнью своей клянусь! Мы с ним не разговаривали, ничего… Он не мог из-за меня застрелиться! Вам наврали! — Люба прижала правую руку к сердцу, потом перекрестилась. — Чтоб меня черти взяли, если это не так! Ей-Богу! — И Люба развела руки ладонями вверх, демонстрируя полнейшую откровенность.

— Назови имена всех, с кем была там!

Василенко незаметно включил диктофон. Жестерова была в таком состоянии, когда людям страшно даже врать. Пока она действительно говорила правду. Не утаила даже то, что ресторанов было три.

— Расскажи про всех подробно, что знаешь. Я сличу твои показания с показаниями других свидетелей. Это не допрос, Люба, понимаешь? Нет никакого протокола. Мы одни… Вернее, присутствует ещё и душа Мирона. Ему было всего двадцать четыре года. Почти столько же, сколько тебе. Ты ведь хочешь жить?

Кирилл Григорьевич взглянул на девушку так, что она, недавно стучавшая зубами от холода, покрылась испариной.

— Хочешь! И это нормально. В таком возрасте люди ещё не устают от жизни. А Мирон застрелился из моего наградного пистолета под утро, после того, как вернулся из рублёвского ресторана. Те, кто там был с ним, свидетельствуют: он видел тебя и постоянно упоминал твоё имя. Концы с концами не сходятся, правда? Рядом с ним была его жена Лида, и сын не стеснялся её. Ещё два человека подтверждают слова моей снохи. А ты говоришь — не видела. Давай своих свидетелей, чтобы можно было наконец-то разобраться. Кто входил в вашу компанию? Давно ли вы знакомы? Знаешь ли ты их адреса? В твоих интересах, Люба, отвечать честно, пойми!..

— Я понимаю… то есть не совсем…

Девушка пыталась припомнить всё, что происходило в ресторане «Под звёздами», как в просторечии именовали заведение, но не могла. Представляла лишь бешеную пляску Стефана, огненные круги в воздухе, головокружение от восторга в объятиях этого мальчишки. А после — напуганную физиономию Пашки Бушуева, приказавшего им срочно выехать в «Дягилев».

— Вы говорите, что он меня видел. Но я-то его — нет! Так ведь может быть, правда? Может? Тем более, что он с женой приехал… И я… с другими парнями. С нами ещё одна девочка была, Полина Возыхова. Значит, я, она, Стефан Силинг, Егор Зимин…

Люба замешкалась на секунду, вовремя вспомнив, что о Бушуеве лучше не упоминать. Ведь они якобы только что познакомились в ресторане, а Мирон знал его в лицо. Или сказать? Вдруг успел папе болтануть про Пашку, и сейчас выйдет несостыковка? Всё-таки лучше сказать, тем более что скрывать ей просто нечего. А так недолго запутаться, и всё погубить.

— Да, ещё Паша Бушуев был. Он с Сюзанной за соседним столиком ужинал. Сюзанна — мулатка, дочь какого-то африканского дипломата. Фамилию не знаю. Вроде бы Стефан её притащил.

— И по какому поводу вы собрались?

От генерала не укрылось Любино смятение, и он решил расширить эту трещину.

— Как все — Новый год встречали, — пожала плечами Люба.

Она опьянела от плавающих в воздухе запахов, и её начало подташнивать. Гроб уже не пугал — что случилось, то случилось. Но не хотелось отвечать за чужие грехи.

— Встречали Новый год… — задумчиво повторил генерал. — Ты знала этих людей раньше? Кто из них предложил поехать в этот ресторан?

— Паша Бушуев и Егор Зимин в салон на массажи ко мне ходили, — смущённо промолвила Любаша, опуская глаза, и генерал ухмыльнулся. — Я их знаю около двух лет. В нашем же салоне работает поваром папа Полины Возыховой. Вообще-то он в «Балчуге», а у нас — по совместительству. Поля к нему приходила, и мы познакомились. Мать у них сбежала, они вдвоём живут. Польке шестнадцать, и она девочка ещё…

— Малолеток, значит, растлеваете? — скривил сухие губы генерал.

— Что вы! Нет! Просто дома скучно ей, тошно. Отец всё время на работе, да и зашибать начал. Не бьёт её, конечно, но ворчит, смурной такой ходит. А Полинке хочется попрыгать под музон, в клёвой компании потусить. Ребята меня пригласили и сказали, что для Егора девушка нужна. Я и позвала Полинку. У неё даже платья не было — я ей своё старое дала надеть…

— Значит, вас было три пары? Ты и Бушуев, Полина и Зимин, Стефан и Сюзанна…

Генерал несколько раз взглянул на гроб сына, будто приглашая его послушать. На улице всё ещё рвались петарды, и мрачный зал озарялся то красным, то зелёным, то синим светом.

— Мы со Стефаном всё время танцевали в паре — кто угодно подтвердит. Егор с Полиной просто за столиком сидели. Полинка стесняется в ресторане плясать. Говорит, что не умеет делать это красиво. Ну, а Егор что-то не в настроении был. Жена с дочкой уехали к тёще, бросили его одного на праздники…

— Получается, что Зимин женат, а шляется по кабакам с несовершеннолетними?

Генерал изо всех сил пытался распутать этот клубок и понять, что же довело сына до нервного срыва и суицида. И, самое главное, каким образом это произошло.

— У них с Полинкой ничего не было! Мы из «Моста» по домам разъехались! — горячо заверила Люба.

— А у тебя со Стефаном Силингом? — прямо спросил генерал.

— И у меня с ним ничего… к сожалению. Классный парень! — призналась Люба и только сейчас стянула с головы шапочку.

— Искренне сочувствую. Кусочек, действительно, сладкий, — хмыкнул Василенко. — Говорят, не только непревзойдённый танцор, но и изобретательный хакер. В Великобритании по малолетству суда избежал. Ну, да то — не наше дело, верно? Что про Сюзанну скажешь?

— Впервые её там увидела. Они с Пашкой за столик сели. Но приехала она со Стефаном. Насчёт неё вообще базара не было…

— Понятно. Значит, кроме моего сына, ты и Павлом, и с Егором имела секс? Хм… Оправдываешь своё имя — липнут к тебе мужики, но как-то ненадолго. — Василенко устало вытер ладонью лицо, помассировал двумя пальцами переносицу. — Итак, в ресторан тебя пригласили Бушуев и Зимин?

— Егор передал мне приглашение Паши. Тогда же попросил найти ему девочку — просто для компании.

— Что не срастается у нас с тобой, подруга, — задумчиво сказал Кирилл, и Любашка испуганно замолкла. — Паша и Егор, насколько я понимаю, птицы невысокого полёта. На эротический массаж они ещё могут скопить, а вот побывать за одну ночь в трёх дорогих кабаках — вряд ли. Да ещё, как мне известно, там не только деньги требуются, но и поручительство постоянного посетителя, владельца грин-карты. Всех вас привёл Силинг, правильно? И платил тоже он?

— Да, мальчики говори ли, что он. Я до последнего боялась фейс-контроль не пройти, и Полина тоже. Мы были как мокрые цыплята среди дамочек в «брюликах». Ничего, Стефан не подвёл. Он хоть в какой ресторан или клуб может провести любую компанию! Ещё Егор, когда приглашал, сказал: «Клёвый «перец» будет из семьи дипломата. Ну а нас с Полинкой на этот вечер всё равно деваться некуда было…

Во взгляде генерала произошла неуловимая перемена — из рассеянного он стал сосредоточенным. Что-то во всей этой истории не нравилось ему, но вовсе не из-за самоубийства сына. Своего Мирона он знал слишком хорошо, и прекрасно мог представить, что тот всего лишь увидел Любашу в обществе других мужиков и закатил истерику. Поспешная женитьба Мирона никому не принесла счастья, зато слёз пролилось целое море.

Не далее как сегодня утром сноха призналась ему, что за два месяца совместной жизни секс был у них всего один раз. Зато со своими накрашенными дружками Мирон пировал если не ежедневно, то еженедельно. В последний поход «под звёзды» его насильно затащила Наденька Креславская — чтобы молодая семья хоть раз показалась в свете во избежание досужих сплетен…

— Вот ты говоришь, что Мирона в ресторане тогда не видела. Но почему сбежала практически сразу после того, как он захотел подойти и объясниться? Его удержал Роман, парень из их компании, и службе безопасности не допустила бы драку. Но ты всё равно решила смыться?

— Я же говорю, что не видела Мирона! — В голосе Любаши появились истерические нотки. — А ушли мы потому, что так захотел… — В последнюю секунду Любаша интуитивно нашла верный выход и назвала другое имя. — Стефану надоело там, и он решил поехать в «Дягилев»…

Насчёт того, что всей компании приказал уходить Бушуев, Любаша решила не говорить. Неизвестно, почему Паша засобирался на выход — может, увидел Мирона. И совершенно не нужно, чтобы его потом затаскали по допросам, а то и засудили. Стефана наши менты ни при каких условиях не тронут как иностранного гражданина и малолетку.

— И это вот так просто совпало? — Василенко сцепил пальцы под подбородком. — Ну, допустим. И вы поехали… куда?

— В «Дягилев», а оттуда — в «Мост». Я под конец так устала, что ничего не запомнила. Полинка говорит, что блевала потом весь день. И родак её ругался, орал, что не пустит больше в ресторан. Он — повар, знает, чем там кормят. Пусть даже и VIP-персон…

— Во всей этой истории меня смущает одно обстоятельство. Примем на веру, что ты не видела Мирона, не слышала, как он выкрикивал твоё имя. И ушла в тот момент совершенно случайно. Меня даже не удивляет тот факт, что Стефан Силинг через неделю после гибели отца резвится день и ночь напролёт. Даже в трауре не изменил своим привычкам…

— Это — не родной его отец, — сочла уместным напомнить Люба.

— Даже так?! — Василенко сделал вид, что не знал этого раньше. — Ты знаешь про него не так уж мало. Скажи мне, красавица, — Кирилл наклонился вперёд и положил горячую сухую ладонь на мокрую ледяную руку Любаши, — не говорили ли тебе Паша с Егором, каким образом им удалось скорешиться с представителями «золотой молодёжи». Ведь раньше Стефана Силинга в их обществе никто никогда не видел. И не только именно с ними, но и просто с такими, как они, внук шведского дипломата на элитных тусовках не появлялся. Скажу тебе, что «Под звёздами», и в «Дягилеве», и в «Мосте» переполох. Пусть постоянный посетитель имеет право провести всю компанию, но компания должна иметь соответствующий статус. Согласись, Люба, что вы, все четверо, странно смотрелись в тамошнем закрытом обществе. Даже Сюзанна, дочь секретаря бенинского посольства, не входит в число достойных Стефана девиц. А потому ты должна всё-таки поднапрячься и вспомнить, что говорили Бушуев с Зиминым о своём необычном знакомстве. Кстати, им по двадцать семь примерно, а Стефану нет и шестнадцати. Что за странная компания? Кроме того, им просто негде было пересечься. А тут ещё вояж по трём престижным «точкам»! В сказки про Золушек и принцев я уже давно не верю.

Любаша молчала, пытаясь припомнить подробности, и генерал терпеливо ждал. Хлопки петард за окнами стихли, и стало слышно, как в соседней комнате надрывно воет пёс, тоскующий по Мирону.

— Я сама спрашивала об этом Пашу, — наконец заговорила девушка, решив, что хуже уже не будет.

Сидящий рядом человек в генеральском мундире поверит ей только тогда, когда она расскажет всю правду. Ну, почти всю, чтобы факты более-менее состыковались.

— Я удивлялась, что Стефан другую компанию не нашёл. Паша ответил, что всё расскажет мне сегодня. Я ждала целый день, даже душ принять не успела, и еды в доме никакой — хоть шаром покати. Ближе к вечеру он позвонил и сказал, что заедет через неделю. Если кто что знает, то только он. Насчёт Зимина я не уверена, хотя всё может быть. Да, вроде, Паша Егору про Полинку сказал, что она не подойдёт. Это когда мы уже из «Моста» возвращались…

— Для чего не подойдёт? — поднял припухшие веки Кирилл.

Казалось, он уже забыл о том, что рядом в гробу лежит его сын, и размышлял о последних словах массажистки. Значит, Бушуев собирался всей компании что-то рассказать? Получается, они не просто так собрались праздничным зимним вечером, ездили из клуба в клуб, тратя при этом деньги Стефана Силинга.

Да откуда у пятнадцатилетнего пацана такие средства? Шведы — народ экономный, детишек особенно не балуют. Всё это выглядело в глазах генерала настолько противоестественно, что он бросился в атаку. Похоже, девка действительно больше ничего не знает, но нужно выжать из неё имена тех, кому всё известно.

— Понятия не имею, для чего. Это у них надо спрашивать! — сгоряча ляпнула Люба и прикусила язык.

Получается, что она сейчас заложила двух своих друзей, за одного из которых даже собиралась замуж! Вряд ли их поездки как-то связаны с гибелью Мирона. Но генерал, похоже, в чём-то ребят заподозрил. И если они сами не объяснят, зачем собирались там, и что означают их слова насчёт Полины Возыховой, отец Мирона может здорово испортить жизнь всей компании…

— Ладно, Любка, не дрожи! — вдруг улыбнулся Кирилл Григорьевич и тут же опять погрустнел. — Не успел тебе сказать — значит, не успел. Но Егор-то больше в теме, чем ты? Мне ваши дела безразличны, — успокоил свою пленницу генерал. — Я должен только убедиться в том, что действия вашей компании не были направлены против Мирона. Эти странные слова о том, что Полина не подойдёт… Для чего? Неясно. А все неясности вызывают тревогу. Выходит, тем вечером о своём таинственном деле они не говорили?

— Нет… То есть я не слышала. Но вы можете узнать у Пашки, вызвать его в милицию… Или здесь же, как меня, допросить. Он через неделю приедет ко мне и всё расскажет. А передам вам, если так удобнее…

Любаша вдруг почувствовала себя очень плохо. Комната поплыла перед глазами, и закачалось кресло. Странно, она ведь ничего здесь не ела и не пила. И уколов никаких ей не делали — только однажды генерал дотронулся до руки. Неужели так скверно действует запах из гроба? Свечи двоятся в глазах, и мутный воздух волнами колышется вокруг…

Любашку вдруг повело направо. Сунув шапочку в карман полушубка, она свалилась на тугой чёрный валик кожаного кресла. И тут же её вырвало на ковёр. С отвращением поморщившись, генерал поднялся, подошёл к запертой двери и позвонил три раза. В следующую же секунду затопали ноги, и в проёме возник майор Ермолаев. За ним спешил капитан Чижов. Они были всё в тех же дублёнках и куртках.

— Препарат будет действовать шесть часов, — сам еле удерживаясь в рамках приличий, сообщил генерал.

Как все эстеты, он был невероятно брезглив. Кроме того, у него была аллергия на формалин.

— За это время девушку нужно допросить, и отчёт немедленно передать мне. Всю ночь и утро я буду здесь. До похорон сына я хочу получить в руки результат. Приказ понятен?

— Так точно! — гаркнули ребята в две глотки.

— Тише, тише, орлы! — укоризненно сказал Василенко. — Знаю, что всё исполните в лучшем виде. А после этого приглашаю вас на панихиду. Проводите Мирона, как положено. Хоть и жил непутёво, и руки на себя наложил, а всё же сын родной…

Кирилл двумя пальцами снял пылинку с чёрного костюма Мирона. Майор и капитан тем временем укладывали Любашу на принесённые охранником носилки, и генерал безучастно смотрел на них. Когда ребята подняли носилки над полом, Василенко разомкнул уста.

Лично меняя сгоревшие свечки на новые, он приказал:

— Когда закончите, отправьте её в город, свяжитесь с медиками. Пусть оформят, как положено. Отравление, передоз — что-то в таком роде… Спасут — не спасут, не так важно.

Генерал погладил сына по зачёсанным назад волосам и бесшумно отступил к той двери, через которую вошёл два часа назад. Где-то вдали старинные часы гулко пробили одиннадцать. Василенко удивился, что прошло так мало времени. Он посвистел, и через ту же дверь в зал вбежал чёрный громадный тибетский мастиф. Почуяв близость мёртвого, он замотал огромной кудлатой головой, два раза чихнул и опять завыл — тонко и испуганно. Генерал утопил пальцы в его густой гриве, потрепал мягкие висячие уши.

— Исполняйте! — приказал он, давая понять, что инструктаж окончен, и пошёл к двери. Но у порога остановился, оглянулся и увидел, что охранник ещё здесь. — Да, Инсар, скажи, чтобы тут прибрали! — Кирилл указал на кресло, где недавно сидела Любаша, проглотил комок, шевельнул мощным кадыком и скрылся за тяжёлой бархатной портьерой.

Два дня спустя по коридору Боткинской больницы торопливо шли двое. Седой, коротко стриженый врач в зеленоватом нейлоновом халате сопровождал длинноволосую красавицу в брючном костюме и высоких сверкающих фурнитурой сапогах на шпильках, которые насквозь прокололи полиэтиленовые бахилы.

Солнце, наконец-то вырвавшись из-за туч, зажгло ярким огнём волосы женщины, и её подковки весело зацокали по плиткам пола. Поверх костюма женщина накинула зеленоватый халатик, а в руках она несла удобный служебный «дипломат» с множеством отделений внутри. Врач недоумённо носился на свою блестящую спутницу и отвечал на её вопросы, стараясь объясняться как можно более доходчиво.

— Как сейчас чувствует себя Егор Владимирович? — заботливо интересовалась рыжеволосая фея с «дипломатом».

Полные, капризные её губы, покрытые дорогой розовой помадой, дрожали от волнения. Волосы, схваченные на затылке массивной кожаной заколкой, шлейфом сбегали по плечам и спине до пояса.

— Состояние средней тяжести, опасности для жизни нет. Справку о характере травм, полученных Зиминым в ДТП, я вам передал для приобщения к делу. Допрос разрешаю в течение получаса. Думаю, что этого будет достаточно. Если потребуется дополнительное время, решим вместе. Вот его палата, Диана Константиновна…

— Благодарю, Савелий Ионович! — повела ресницами красотка. — Надеюсь, сочтёмся, даже если я вас и задержу немного. Зимина предупредили о моём визите?

— Он готов ответить на все вопросы следователя. Более того, считает, что обязательно должен это сделать.

— Вот и славно! — ослепительно улыбнулась Диана, толкая дверь и с порога оглядывая палату.

Как и было условлено, пострадавшего вчера в ДТП Егора Зимина оставили на некоторое время одного, чтобы посторонние не присутствовали при допросе.

— Полчаса! — сказал врач теперь уже Зимину.

Егор лежал лицом к двери, затылком к окну, на многофункциональной кровати. Его загипсованная нога торчала из-под казённого одеяла. Увидев такую красавицу, Зимин окончательно смутился и машинально проверил, застёгнут ли воротник его пижамной куртки, не растрепались ли всегда аккуратно причёсанные волосы. Косые лучи январского солнца освещали три пустые койки, посуду на тумбочках, вазу с гвоздиками в изголовье зиминского соседа.

— Добрый день, Егор Владимирович! — поздоровалась красавица, заполняя пропахшую лекарствами и хлоркой палату ароматом египетских духов. — Следователь Хорошевской межрайонной прокуратуры Северо-Западного округа Москвы Скляр Диана Константиновна! — представилась дама, помахивая перед лицом Зимина раскрытым удостоверением.

Бедняга не сразу смог раскрыть рот, чтобы достойно ответить зеленоглазой чернобровой чаровнице. В горле у него пересохло, и руки задрожали.

— Здравствуйте… Очень рад! Пожалуйста, садитесь! — по служебной привычке пригласил Егор, ища глазами стул. — Вон там возьмите, в углу.

— Благодарю! — Диану, похоже, ничуть не смутило то обстоятельство, что со стула пришлось снять утку.

Её холёные белые руки с темно-розовыми ногтями задвинули посудину под кровать, ухватили стул и легко перекинули его к койке Зимина. Двигалась Диана красиво, непринуждённо, словно демонстрировала неведомый танец или упражнение по художественной гимнастике.

Усевшись рядом с Егором, она поправила ему одеяло, будто невзначай мазнув тыльной стороной кисти по запястью, и в лицо больному бросилась вскипевшая кровь.

— Как вы себя чувствуете? Вам лучше? Доктор говорит, ничего страшного. Максимум три недели, и вы в порядке!

— Да я ничего… стараюсь… — пробормотал Зимин, боясь даже взглянуть в эти колдовские глаза. — Но, вы поймите, больно же! Нога сломана, ключица тоже… — Егор дёрнул повязку на плече. — Ладно, жив остался. Всё-таки на стоянке этот «Паджеро» разогнаться не успел. А то бы, конечно, в лепёшку. И ведь, как назло, у парковки фонарь погас…

— Сейчас всё запишем! Один момент! — Диана достала листы и зафиксировала их зажимом. — Ваши паспортные данные я внесла в бланк ранее. Вот, смотрите, проверяйте. А потом расскажете, как всё было вчера вечером.

— Всё правильно. — Егор просмотрел свои данные мельком, для порядка, потому что буквы и цифры расплывались перед глазами. — Можно говорить?

— Конечно, я вас слушаю! — Диана стрельнула изумрудными глазами из-под тяжелых век. — Не волнуйтесь, не торопитесь, вспоминайте подробности. Потом можете задать мне вопросы, если пожелаете. Пока вам всё понятно? Я уже проверила — у психиатра и нарколога вы на учёте не состоите. Доктор свидетельствует, что показания давать можете. Переводчик вам не требуется. Так что вперёд!

— Да-да… Значит, я закончил свою смену и вышел из офиса в начале десятого вечера. Офис находится в торце ангара, в котором стоят предназначенные для продажи автомобили. В тот вечер пришлось работать одному, потому что директора вызвали в управу на совещание. Павел Бушуев, начальник охраны, уехал в область по срочной телеграмме. Его племянник свою мать, сестру Павла, топором зарубил, и дом поджёг. Таким образом, я оказался один на этой парковке, хотя всегда мы ходим вдвоём или втроём. На следующий день я должен был встречать жену и дочку. И тут вспомнил, что не купил Тоне диски с мультяшками — «Артур и минипуты», «Пчела Майя», «Летучий корабль» и какие-то ещё. Тоня очень просила, чтобы я к её возвращению затоварился, а не вышло. Всякие дела навалились — сплошной форс-мажор. Офис-менеджер руку сломала недавно, так что и кофе варить для гостей приходилось самому. Так и закрутился — одно к одному…

— В вашем автоцентре остался кто-то на ночь? — уточнила Диана, закончив записывать. — Всё-таки товар в ангаре, и какой товар!

— Разумеется, охрана осталась, но со мной никто не пошёл. Да я особенно и не опасался. Мой «Шевроле» рядом с проходной стоял, два шага. Я вышел и увидел, что темно совсем, фонарь не горит. Но отсветы на парковку падали — от других фонарей, от фар, от рекламы. Снега почти не было — так, на лужи намело. И не скользко совершенно — это я запомнил. Двигатель на прогрев включил, щётку достал. Начал чистить кузов и стёкла. А сам всё на часы смотрю — боюсь опоздать за мультиками. Потом решил, что в метро их всегда купить можно. Я щётки в багажник бросил, стал куртку снимать, потому что жарко стало. И тут вдруг чёрный джип «Мицубиси-Паджеро», который рядом вроде бы пустой стоял, газанул задним ходом и сбил меня к чёртовой бабушке! Я даже не заметил, когда водила пришёл. А если он раньше там был, так не шевелился и свет не зажигал. Меня подкинуло кверху, и я упал — ладно, не под колёса! Заорал, конечно, благим матом, чтобы остановились, помогли. Никого ведь кругом! Куда там — только габаритные огни мелькнули. К счастью, мой мобильник не разбился. Пришлось охранников из Центра звать…

— Значит, «Мицубиси-Паджеро» чёрного цвета, — проговорила Диана, занося сведения в протокол. — Номер не запомнили?

— Да какой там номер! Темнотища кругом, я ору от адской боли. Думал, всё — шок и кирдык. Кабы знать, где упасть, я б его номер раньше запомнил. Ещё когда к парковке подходил…

— Вы его раньше заметили? — Диана оторвала ручку от бланка.

— Никогда прежде его у нас не было. Я все «тачки» примерно знаю. Но это ещё ни о чём не говорит. Кто-то мог завернуть случайно, впервые, как угодно.

Егор вспомнил ужасные события того вечера и от волнения даже попытался приподняться на локте, но тут же застонал и схватился за ключицу.

— Блин, забыл… Извините! Кот у меня дома оставался голодный, британский мраморный. Дочка обожает его… Короче, ребята из проходной выскочили, а я корчусь на асфальте, весь в крови, и объяснить ничего не могу. Те даже решили, что в меня стрельнули. Потом «скорую» вызвали и сюда отправили. Больше я ничего сказать не могу, — с сожалением подвёл итог Егор Зимин. — Да, ещё мне показалось, что не случайно меня сбили. Скорее всего, ждали, потому что мотор был прогрет до этого. Когда я снег с «тачки» сметал, там двигатель не работал. Я обязательно заметил бы, что кто-то подошёл, кликнул пультом. А у них стёкла густо тонированы, да ещё никого кругом. Трудно понять, есть ли там кто внутри, и сколько их. Они ведь даже фары не включили, когда рванули на меня. Всё было сделано, чтобы я не насторожился раньше времени…

— У вас есть основания кого-то подозревать? — удивилась Диана, покусывая кончик ручки. — Если да, скажите, кого именно и почему. Вам поступали угрозы? Или вы только предполагаете, что такое может быть?

— Лично мне никаких угроз не было. От меня в бизнесе ничего не зависит. Что директор скажет, то я и делаю.

— А в быту? Может, личные проблемы? У вас ведь есть круг знакомых, где тоже разные люди попадаются. У жены никаких сложностей не было? Она чем занимается?

— Раньше бы банке работала операционисткой, теперь дома сидит. Нашей дочери пять лет, второго ждём. И вообще, дешевле жену дома держать, чем с садиком связываться. Нет, Татьяна здесь не при делах Я на другое грешу… Мутная история имела место где-то неделю назад. И после этого вообще стала неуютно. Ведь сегодня мне сюда позвонила знакомая девчонка, Полина Возыхова. Мы с ней в ресторане были — в составе небольшой компании. Полина заявила, что ещё одна наша девочка, Люба Жестерова, то ли выпила лишнего, то ли обкурилась, но начисто потеряла память — хоть режь её! Ничего о себе не говорит, даже имя назвать не может. Сейчас её в «Склифе» откачивают. Дальше — со мной такая хреновина на ровном месте! Бушуев Павел, мой друг, начальник охраны нашего автоцентра, который в деревню-то уехал, тогда уговорил всех нас в ресторан пойти. Не знаю, что он задумал, только потребовалось ему пятеро молодых людей. Мне, как и Пашке, двадцать семь, и меня тоже пригласили…

— Он пригласил вас в ресторан, потому что хотел для чего-то подобрать компанию? — догадалась Диана. — Правильно я поняла? Туда входили вы, та девушка, что потеряла память, её подружка, Павел Бушуев…

— Ещё был внук шведского дипломата, правда, уже покойного. Зовут его Стефан Силинг. С ним — мулатка из тех же кругов, Сюзанна. Фамилию не знаю. Ресторан-то очень крутой был! Не только дорогой, но ещё и полузакрытый. Без Стефана нас и на порог бы не пустили, а так мы часа два отжигали. Может, и больше. Мне сразу не понравилась эта авантюра, — честно признался Егор. — Но раз друг попросил, я согласился. Признаюсь, захотелось оторваться на халяву. Больше ведь в жизни и случая не представится. Забыл про сыр и мышеловку, каюсь! Именно так и вышло.

— Вы ужинали за счёт Стефана? Ему сколько лет?

— Пятнадцать, хоть выглядит старше. Понятно, не свои деньги тратит. Причём мы не только «Под звёздами» были, но на обратном пути ещё в два ночных клуба заглянули. И везде нас проводил Стефан, платил за всех. Я Пашку за горло взял, — продолжал Егор. — Говори, короче, зачем весь этот балаган, что мы делать должны. Ведь не просто же так Силинг платит. Ты — только посредник, ясно. И потому колись, чего ему от нас нужно, иначе я из игры выхожу! Пашка отвечает, что Полинка вряд ли для дела подойдёт. Ей шестнадцать лет. Это та девчонка, что насчёт Любашки сообщила, как та память потеряла. Может, говорит, Сюзанна согласится помочь, но её внешность будет слишком в глаза бросаться. Я уже говорил, что она мулатка, да ещё крашеная перекисью.

— Действительно, колоритно! — согласилась Диана и подула на щекочущий щёку локон. — Дело достаточно сомнительное, если не годятся малолетки и люди с запоминающейся внешностью. Друг объяснил вам, в чём суть? — Диана придвинулась поближе к Егору, заглянула ему в лицо. — Ведь случай на парковке вполне может быть связан с тем походом в ресторан. Допустим. Павел не успел сообщить вам, для чего собирал компанию. Но кто-то мог подумать, что вы уже знаете, и начал охоту. Сначала за той девушкой, как её…

— Люба Жестерова, — подсказал Егор.

— Да-да! Потом вот за вами. Надо бы узнать, как там Полина. — Диана сверилась со своими записями. — Боюсь, что самая главная опасность грозит Павлу Бушуеву. Похоже, он в курсе происходящего. Поскольку вы ни с кем другим случившееся на парковке не связываете, займёмся именно этим направлением. Всё выглядит более чем подозрительно.

— Я, конечно, не исключаю, что они просто с бодуна на меня налетели, — счёл нужным оговориться Зимин. — А потом со страху сбежали. И Любашка та ещё деваха… Могла и выпить больше положенного, и травку покурить, и кольнуться. Я не хочу, чтобы меня шизофреником каким-то сочли, которому везде заговоры мерещатся…

— Параноиком, — мягко поправила Диана. — Нет, что вы! Непременно следует поделиться своими предположениями. Вы только не волнуйтесь, вам вредно. Особенно сейчас, когда организм ещё не отошёл от предыдущего стресса. Постарайтесь успокоиться и заснуть, когда я уйду. Доктор сказал, что пришлёт сестру с уколом… Вот и она — легка на помине!

В палату вошла грудастая женщина лет сорока, тоже в зеленоватом халате и шапочке в тон, из-под которой выбивались короткие мелированные волосы. Ни слова не говоря, она поставила на тумбочку свой контейнер, достала уже приготовленный одноразовый шприц.

Диана деликатно отвернулась, пережидая, пока сестричка уложит больного в нужное положение и введёт в ягодицу лекарство. Потом она, вопросительно взглянув на Диану, достала ещё один шприц и всадила иглу рядом с первым проколом; мазнула кожу ватой со спиртом и торопливо удалилась.

— Ну, вот, сейчас вы заснёте, — прошептала Диана на ухо разомлевшему Егору. — А пока прочтите протокол и подпишите каждую страницу. И обязательно пометьте «С моих слов записано верно». Погодите, я подставлю вам папку — так будет удобнее. Постарайтесь левой рукой всё это изобразить — как получится. Я отметила в протоколе, что правая у вас травмирована. Вам света хватает? Вроде бы, погода солнечная…

— Хватает. Всё нормально, — проговорил Егор, чувствуя, что он то ли засыпает, то ли теряет сознание.

Ему сделали уже много уколов, но даже сразу после аварии он не испугался так, как теперь. Боли не было. Не было уже и чувства реальности. Палата раздвинулась до невероятно больших размеров.

«Здорово меня по башке ударило!» — подумал Егор, не подозревая ни в чём дурном очаровательного следователя и торопливо царапая нужные слова на каждом листе протокола. Что написала Диана, он уже не мог прочитать, даже если бы и захотел. Но Егору было безразлично, что произойдёт дальше — с ним, с женой, с дочкой, с теми ребятами, которые были в ресторане.

Ему казалось, что больничная койка превратилась в огромное белоснежное облако, и они с Дианой плывут на этом облаке по голубой небесной реке. Москва осталась далеко внизу, и сейчас сверкала позолотой церковных куполов, крышами, стёклами, антеннами, отполированными кузовами автомобилей под неярким, но всё же долгожданным январским солнышком.

Теперь Диана была не в брючном костюме и медицинском халате, а в свободной тончайшей тунике, еле-еле держащейся на белых плечах. Она протягивала к Егору свои восхитительные руки и что-то говорила, сверкая зубами. Егору хотелось сграбастать её в объятия и впиться в пухлые капризные губы, за которыми шевелился влажный розовый язычок. Диана говорила, но голос её звучал как бы со стороны, с фиолетовых небес, что раскинулись над плывущими далеко внизу облаками.

И Егор понимал, что с ним говорит Всевышний, принявший дивный образ молодой женщины в тунике, потому что Божьего лика смертный не может видеть. Зимин уже твёрдо знал, что должен говорить одну только правду, иначе с ним обязательно произойдёт что-то страшное, непоправимое, позорное. Он свалится в ад, тьма поглотит его навечно, а тело умрёт на Земле. Егор может спастись, лишь только ответив правдиво, без утайки, без раздумий, на все вопросы Дианы. И тогда он снова увидит родителей, жену, дочку, друзей. Их благополучие, само их существование зависит только от его слов, и Егор их произнесёт…

— Ну, так вспомните, что говорил Павел Бушуев, когда приглашал вас в ресторан и в ночные клубы тем самым вечером. Ведь он не просто так предложил погулять за чужой счёт. Ваш друг всё-таки успел сказать главное, оставив подробности на потом. Вы очень удивились, получив это предложение. Вспомните! И он постарался убедить вас в том, что ничего удивительного на самом деле нет. Соберитесь с мыслями, напрягите память — от этого зависит ваша жизнь! Несколько слов — и вы спасены! Вам всего двадцать семь — это ли годы? Вы просто хотели помочь другу, не представляя, в какую опасную игру он вас вовлекает. Возможно, он и сам этого не знал. Так спасите же его! Спасите тех, кто может пострадать по наивности и неведению! Умоляю вас, Егор, вспомните! — И Диана наклонилась над больным, тяжело дыша.

— Я не подписывался на это, Пашка… — заговорил Зимин сбивчиво, торопливо, будто видя перед собой Бушуева. — Ты сказал, что нужно помочь одному очень хорошему человеку… который спас тебя когда-то. Дело святое, и я согласился. Ты сказал ещё, что за это заплатят, а нужно только один раз смотаться в ближнее Подмосковье и забрать конверт, а потом отдать тебе… Помнишь? И, плюс ко всему, кабак на халяву, причём на Рублёвке. Я тебя спросил, опасно ли это. Ты ответил, что да, работа с риском. Нынче «бабло» даром нашему брату не дают. Я ведь даже не знаю, куда ехать, к кому, когда… А меня уже кончают, и Любку тоже. Ей ведь такая же работа предлагалась, только в Москве. Ты говорил, что мы должны сообща поездить по кабакам, по клубам, чтобы нас увидели и запомнили. Приняли за друзей Стефана, потому что это нужно для дела. Но ты не предупредил, что нас после ресторанов начнут мочить, как кроликов! Ты скажи мне, скажи сейчас, что это за конверты по Москве и области надо собирать! Или ты сам не знаешь?.. Да, «тонна» баксов на дороге не валяется. Я ещё кредит взял, и за машину долг висит. Кто откажется? Я думал, что это наркотики. Якобы Стефан подсел, а от предков скрывает, и сам покупать не хочет. Но ведь я только так подумал, а самом деле ничего не известно. И причём тогда здесь тот мужик, что спас тебя от зоны? Чего молчишь? Я ведь имею право знать, за что рискую! Этот швед, голубая кровь, такую «перхоть», как мы, для грязной работы только и наймёт… Ничего, я не гордый. Тыща баксов… ты ведь за соседним столиком «Под звёздами» с ним о чём-то трепался. Мол, тут нас видели, надо в другое место ехать. А для чего? Чтобы потом нам врезали от души? Падла ты, Пашка, а не кореш, вот что я тебе скажу! Сам бы и ехал за этими пакетами, а посторонних не привлекал… Пашка, когда ты вернёшься, тебе стыдно будет. Подгребай поскорее, а то я не дождусь. Я уехать решил, слышь? Навсегда. Куда, спрашиваешь? Далеко-далеко. Ха, в Штаты! Чего мне там делать? Надоело мне всё, Пашка. Там, куда я собрался, всё время лето и цветы… Только мне душно что-то!.. Как камень на груди лежит. Пашка, зачем положил камень? Скинь сейчас же, козёл! Мне… дышать трудно… Урод ты… Вдыхаю, а не выдохнуть… Худо мне!..

Диана распрямила спину, выключила диктофон, спрятала его в сумку. Потом завертела головой, отыскивая медсестру, чтобы та привела доктора. Она медленно встала со стула, словно не веря своим глазам. Егор, посиневший, страшный, хрипел среди сбитого белья, и на губах его выступила обильная розовая пена.

— Сестра! — Диана, матеря то себя начальство, отправившее её в больницу для сомнительного допроса, выбежала в коридор и растерянно оглянулась. Грудастая медсестра, шаркая тапочками, уже спешила к ней. — Зимину плохо! Нужно Савелия Ионовича позвать! У него пена пошла с кровью…

— Говорила — нельзя колоть… Теперь меня уволят, если не посадят! — начала причитать медсестра.

— Вам сказали — вы и кололи! — оборвала её Диана. — Быстро за доктором!

Толстуха бросилась по длинному коридору, распугивая больных и своих коллег, толкающих кресла-каталки. Диане казалось, что всё происходит слишком медленно, да ещё врача может не оказаться на месте. Она нашарила в кейсе мобильник и принялась лихорадочно набирать номер Савелия Ионовича.

— Опасности для жизни нет… — бормотала она, сама не замечая этого. — Её и не было… он поправился бы… Егор!

Диана, вернувшись в палату, бросилась к койке, где лежал, широко раскрыв глаза и рот, мёртвый Зимин. По его щеке бежала одинокая слеза, которая быстро высыхала на обмётанном тёмной щетиной подбородке. Женщина тупо смотрела на его загипсованную ногу, за забинтованную ключицу, и думала, что всё это уже не нужно парню, которому лишь через полгода исполнилось бы двадцать восемь.

Она не щупала пульс, не смотрела зрачки. Только поднесла к губам лежащего маленькое зеркальце, потом отняла и уставилась на ясную гладкую поверхность. Егор скончался, не выдержав второй инъекции. Доктор согласился назначить её, но неохотно. Правда, ему приплатили, и «добро» было получено. Надо сказать, что Савелий Ионович немедленно предупредил Диану об опасности, об индивидуальной непереносимости входящих в препарат компонентов.

— Да он же молодой, здоровый! Ничего ему не сделается! — уговаривала доктора Диана меньше часа назад, и теперь с ужасом вспоминала об этом.

И ещё она не могла забыть, как Егор радостно и восхищённо смотрел, едва сдерживался, чтобы не поцеловать хотя бы руку следователя. Он верил ей, каждому её слову. А если, будучи в сознании, кое-что утаил, то лишь для того, чтобы не подвести друга. Хотел заработать для дома, для семьи. Действительно, ничего о сути задания не знал. Погиб зазря, и она, Диана Скляр, оказалась убийцей. Ей ведь тоже гарантировали, что препарат не опасен, и он лишь на несколько часов наступает сон. Сон, как оказалось, вечный…

Врач вихрем ворвался в палату. За ним, переваливаясь, спешила медсестра. Соседи Зимина по палате уже успели пообедать и теперь хотели вернуться к себе. Их никто не задержал, и двое уже устроились на койках, кряхтя и стуча костылями. Они давно привыкли к таким вот суматошным визитам посреди ночи и белым днём, а потому не обратили на медиков никакого внимания. Третий, пожилой, на тумбочке которого стояли гвоздики, с интересом рассматривал Диану.

И спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, как бы про себя:

— Жена, что ли? А. может, сестра?

Доктор тем временем заглянул в глаза Зимину, в нескольких местах приложил руку к его телу, после чего, закусив губу, набросил одеяло на лицо покойника. Он не хотел выяснять отношения с Дианой здесь, при больных, и потому лишь сказал вполголоса, но так, чтобы та услышала:

— Я говорил, что возможен анафилактический шок…

— Да кто ж знал?!

Диана и без того не чуяла под собой ног от ужаса. Теперь именно на них двоих могут повесить эту безвременную кончину. Правда, врачу и следователю грозило только служебное взыскание, и о возбуждении уголовного дела речь не шла. Но совесть не подчиняется приказам и уставам. Она не кончит мучить только потому, что при «разборе полётов» тебя признали невиновным…

— Он сказал, что аллергией не страдает, — всё тем же замороженным голосом сказал врач. — Возможно, сам не знал. Если бы предупредил… Я никогда не позволил бы!..

— Что?! Он умер?.. — догадался один из соседей Зимина, помоложе, с самой дальней койки.

Случайно взглянув на постель Егора, он заметил, что тот закрыт с головой.

— Это пока мы обедали?.. Он сказал, чтобы ему сюда не приносили. А я предлагал!..

— Человек помер через полчаса — куда ему есть ещё? Никакой стакан воды не нужен, когда кончаешься, — заскрипел старик с гвоздиками на тумбочке.

Похоже, на него внезапная смерть молодого соседа не произвела никакого впечатления. Напротив, в мутных глазах дедушки засветилось торжество — вот, мол, каков я ещё огурец! Пережил парня, годившегося мне во внуки!

— Он ведь говорил, что после обеда жену с дочкой ждёт…

— Да-да, она от родителей приехала, — подтвердил и четвёртый пациент, дюжий бородач, тоже с загипсованной ногой и забинтованным большим пальцем на левой руке. — Доктор! — Он единственный искренне расстроился. — Нам выйти, что ли? Или помочь чем надо?

— Да чем тут поможешь? — пробормотал врач, с нескрываемой ненавистью глядя на Диану. — А вот выйти…Да, я сейчас пришлю санитаров!..

— Сейчас, сейчас! — простонал радостный старик.

Он изо всех сил изображал скорбь, но суетливые его движения, проступившее на морщинистом лице любопытство, откровенное желание заглянуть под зиминское одеяло, выдавали совсем другие чувства.

— Вам сказали — выйти! — властно, резко прикрикнула на него Диана.

Дедушка, придерживая полосатые брюки и опираясь на палку, тотчас же засеменил вон. За ним, постукивая костылями, направились и другие. Врач шепнул несколько слов сестричке, и та исчезла. Они остались вдвоём — если не считать Егора, которому теперь было всё равно. Он плыл на белом облаке по бескрайней синеве неба, а напротив сидела его первая любовь Катя, утонувшая при купании двенадцать лет назад. Егору единственному было хорошо, а остальные двое, оставшиеся в тёплой светлой палате, тягостно молчали.

Они могли много в чём упрекнуть друг друга, и оба были виноваты. Понимая, что скандал не выгоден ни следователю, ни врачу, они про себя решили представить дело как самое банальное. Парню пришлось ввести много разных препаратов, и какие-то из них его организм не воспринял. Егор считал себя совершенно здоровым, и потому не предупредил медиков об опасности.

— Неудачно очень получилось… Сейчас приёмные часы, — сказал Савелий Ионович. — На будет везти по коридору… Некоторые очень боятся.

— Не хотят люди пускать в свою жизнь чужое горе, — вздохнула Диана, зачем-то расправляя складки на закрывающем Егора одеяле.

Она представила себе его искажённое удушьем лицо — совсем не похожее на то, улыбающееся, каким оно было при встрече.

«Я не хотела, Егорушка! Не хотела! Ты думал, что я тебе помогу, а я убила. Непредумышленно! Да! Но всё равно виновата. Ради тех нескольких фраз, что удалось вытащить «под химией». Про какого-то человека, спасшего Бушуева от зоны…»

Вычислить этого благодетеля теперь проще пареной репы при возможностях заинтересованных лиц. Правда, Егор не назвал имена, и в таких случаях всегда можно сказать, что Бушуев имел в виду другой случай и не того человека. Но это — честности. Главное, что проявилась цепочка: Бушуев — Силинг — неизвестный «мистер Икс», который, судя по всему, ими и руководит. Вряд ли пятнадцатилетний мальчишка может верховодить в этом проекте. Значит, искать следует сначала Бушуева, а после — его спасителя.

Чтобы не было недоговорок и ошибок, надо выяснить имя. Пусть весь Главк ставят на ноги и вычисляют координатора, отрабатывают связи между членами группы. Но она, Диана, им здесь не помощница. Свою часть работа она выполнила, не посчитавшись даже с чужой смертью. Алексей Григорьевич будет доволен. Он похлопочет перед Дианиным шефом о поощрении, о повышении по службе. А Диана попросит две недели в счёт отпуска и уедет в Таиланд или Бали. Из зимы попадёт в лето и оттает душой…

— Туда нельзя, слышите?! — донёсся из-за двери голос медсестры, сделавшей роковой укол. — Доктор сказал, что нельзя! Ну и что — приёмный час? Савелий Ионович, выйдите сюда, пожалуйста!

— Да, сейчас!

Врач, который ещё совсем недавно ходил бодро, по-военному, теперь еле выбрался из палаты и увидел молодую женщину с девочкой лет пяти. По его лицу мгновенно побежали мурашки, а вместо базилики с кедром от него запахло потом. В справочном ещё ничего не знают, и потому никто не задержал жену и дочку Зимина.

— Татьяна… Да?

Савелий Ионович изо всех сил пытался вспомнить имя молодой вдовы, которая о смене своего семейного положения ещё не ведала.

— И Тонечка?..

— Да-да! — закивала головой женщина и поправила на плечах халатик.

В одной руке она держала яркий пакет-майку, набитый кульками и банками, а другой сжимала пальчики дочери.

— Мы к Егору Зимину. Нам сказали, что можно его повидать ненадолго. У него в больнице даже никаких вещей нет, и одежды тоже… С улицы «скорая» забрала, соседка сказала…

— Таня, он умер, — неожиданно для себя самого сказал врач.

Доктор намеревался поступить, как всегда, — отвести вдову в свой кабинет, усадить в кресло, незаметно приготовить валерьянку. Но сейчас чувствовал, что не в силах сделать всё это, и ощущение собственной вины не позволяет вести себя профессионально-участливо.

Татьяна вздрогнула, будто к ней прикоснулись раскалённым железом. Зрачки её мгновенно расширились — как у лежащего в палате мужа. Девочка чертила ножкой, переобутой в летнюю туфельку, на плиточном полу какие-то мудрёные фигуры, и даже не подняла голову, когда мать покачнулась и едва не упала. Врач вовремя схватил её за локоть.

— Как… умер? — Таня покрепче сжала в кулаке ручки пакета. — Я только что узнавала внизу… мне ничего не сообщили. Сказали, у него был следователь, но уже должен уехать…

— Это произошло совсем недавно и совершенно неожиданно. Аллергическая реакция организма. Я вам потом всё объясню. Состояние развивается так быстро, что при всём желании можно не успеть принять меры. Здесь именно этот случай и имел место. Примите мои самые искренние соболезнования, Танечка. Он уже шёл на поправку, но… Организм дал сбой.

— Но его… пытались реанимировать? Можно было спасти?

Таня прижимала к своему боку светлую, в кудряшках, головку дочери.

— Мы сделали всё, что могли. Поверьте, нам тоже тяжело в таких случаях бывает. Реанимационные мероприятия не всегда успешны. — Врач ни на секунду не забывал, как всё было в реальности, и потому спешил закончить разговор. — Точная причина смерти будет названа после вскрытия. Мы ещё побеседуем с вами попозже. А сейчас, извините, я не могу пропустить вас с ребёнком в палату…

Больше всего на свете Савелий Ионович боялся, что Зимина сейчас расплачется, раскричится, начнёт качать права и побежит по начальству. Но она вдруг поникла, и сумка в её руке будто потяжелела в десять раз. Тонечка попрыгала на одной ножке и, закинув голову, посмотрела в мрачное лицо врача светло-карими весёлыми глазами.

— Он… там? — Таня взглянула на дверь в палату.

— Да, он там. Сейчас его увезут. Если хотите, пройдёмте в кабинет. Вам не нужно сейчас здесь присутствовать.

— Мам, ну когда мы к папе пойдём? — вдруг закричала Тонечка, которой надоело ждать. — Он мне «мультяшки» обещал купить, когда приедем!

— Погоди, доча, не кричи.

Татьяна, наморщив лоб, пыталась привыкнуть к своему вдовству, осмыслить слова врача; но не могла.

— Какие «мультяшки» в больнице? Я потом тебе куплю.

— Обещал купить, а сам в больницу лёг! — пробурчала Тонечка, выписывая тоненькими ножками восьмёрки и нули.

Одетая в вязаную, жёлтую с чёрными полосками, кофточку, она походила на неутомимую пчёлку. Над её капюшоном торчали усики с шариками на концах. Татьяна, худощавая блондинка с волосами до плеч, несмотря на молодость, отмеченная печатью тяжкой женской доли, смотрела на своего резвящегося ребёнка серыми, полными слёз глазами.

— Простите, что вмешиваюсь в ваш разговор. — Диана старалась улыбаться как можно приветливее. — Я — следователь прокуратуры. Приехала допросить Егора Владимировича по поводу того самого происшествия на парковке. Он успел дать, показания, но, как видно, переволновался. Воспоминания, сами понимаете, не из приятных, а пришлось восстанавливать мельчайшие подробности. Ему сделали укол, чтобы успокоить. Всё, как раньше, поэтому никто не ожидал. Я — в первую очередь! Это было ужасно! — Диана взглянула в измученное лицо вдовы Егора. — Я собиралась уходить. Он заснул. И вдруг захрипел… Сказал только, что будто камень на груди лежит. Вдох получается, а выдох — нет. Прошло всего несколько минут. Я сразу же кликнула сестру, послала за доктором. Но, к сожалению, оказалось поздно. Вы не смотрите на меня так, Татьяна. Через некоторое время вы могли оказаться рядом с ним…

Диана взяла ребёнка за другую ручку, и Тоня, обрадованная вниманием красивой тёти, просияла до ушей, показав мелкие молочные зубки. Татьяна молчала — голос Дианы доносился до неё, как сквозь вату.

— Егор Владимирович говорил, что собирался дочери купить мультики. Как там? «Минипуты? Вроде бы ещё «Пчела Майя», «Летучий корабль»…

— Ещё «Добрыня Никитич и Змей Горыныч!» — подсказала Тонечка.

— А как зовут твоего котёнка? — продолжала Диана, наклоняясь к девочке. — Папа и про него говорил…

— Его зовут Мартин. Мы ему игрушечную мышь привезли, а старую он погрыз!

Тонечка была рада поболтать с Дианой, которая старалась не смотреть в глаза вдове и преувеличенно-оживлённо интересовалась делами ребёнка.

— Папка ему когтеточку сделал. Пень верёвкой обкрутил и приклеил…

Услышав слова дочери, Таня зарыдала, раскачиваясь из стороны в сторону. Савелий Ионович, боясь, что санитарам придётся вывозить тело в её присутствии, осторожно кашлянул.

— Пойдёмте ко мне в кабинет. Здесь недалеко, на этом этаже. И вы с девочкой там побудете пока. А потом я скажу вам, когда явиться за медицинским свидетельством и за теми вещами, что были на Егоре Владимировиче в момент поступления…

— А я тем временем куплю тебе мультики, — пришла на выручку врачу Диана. — Прямо сейчас поеду и куплю. Хочешь, Антонина?

— Хочу! — захлопала в ладоши девочка. — Сейчас, да?..

— Да. — Диане хотелось что-то сделать для этой несчастной семьи, которую она фактически лишила отца. — Если вы подождёте меня здесь, но я постараюсь. Татьяна, слышите? Не нужно пугать ещё и девочку. Пусть хоть она чему-то порадуется…

— Дурашка ты, дурашка маленькая! — плакала Татьяна, снимая со вспотевшей Тониной головки капюшон маскарадного костюма и приглаживая её короткие смешные косички, торчащие в разные стороны. — А братишка-то твой папу не увидит! — Заметив, что врач и следователь переглянулись, она пояснила: — Летом второго жду. Вчера на УЗИ была — сразу, как приехали… Егор сына хотел. И материнский капитал обещали…

— Пойдёмте! — заторопился доктор. — Тем более вам не нужно сейчас изводить себя. — Он бережно поддержал Таню под локоть.

Тонечка, счастливая, как весенняя пташка, была готова немедленно ехать за мультиками вместе с рыжеволосой тётей. Диана грустно смотрела на неё и думала, что в детстве всё кажется мультяшками. Нет настоящего горя, унижающего страха, и самой смерти нет.

— Обязательно дождитесь меня! — попросила она, закрывая за Таней, её дочерью и врачом дверь кабинета.

Она уже придумала предлог, чтобы вернуться на службу позже намеченного. О том, что вечером придётся ехать на дачу Алексея Василенко, Диана старалась не вспоминать.

— Мне теперь всё равно.

Татьяна поставила на кресло ненужный пакет. Села рядом и затащила Тонечку себе на колени. Диана Скляр быстро вышла, потом побежала по коридору к выходу на лестницу. И у дверей палаты лоб в лоб столкнулась с санитарами.

Красная «Мазда-5», за рулём которой, позёвывая от усталости, сидел Павел Бушуев, въехала в Москву со стороны Новокосино. После того, как в деревне близ Павлова Посада он проводил в последний путь свою злополучную сестру Галину и оставил в местном СИЗО племянника Ванюшу, завернул в Рязань, к друзьям, и от души похвастался «Маздой».

Никаких нежных чувств Павел к сестре не испытывал, особенно после того, как та едва не засадила его на скамью подсудимых. И, самое главное, ради кого, блин! Ради Иванушки, который прикончил её ударом обуха в висок за то, что давала из своей закачки ему на водку. Ради того самого сожителя, который исчез в неизвестном направлении несколько лет назад. А хоронить Галину пришлось братишке, потому что больше было некому. В деревне и так-то осталось полторы бабульки, и те только перекрестились, узнав, что Ванька Бушуев надолго сел. Полусгоревшая изба торчала посреди деревни, и над ней с карканьем кружилось вороньё.

После этого Павел не нашёл в себе сил сразу же вернуться в Москву, и потому на два дня задержался в Рязани. Его просили погостить подольше, обещали досуг с баней и девочками, но Павел и так отсутствовал в Москве слишком долго. Он ничего не объяснил ни Любаше, ни Егору, и Артуру Тураеву не успел доложить обстановку. Только позвонил после возвращения из ночного клуба «Мост» на городской телефон Норы Мансуровны и доложил, что всё идёт по плану.

Собирались встретиться где-нибудь ночью и поговорить более подробно, наметить дальнейшие шаги. Тураев снова работал на заправке, и Павел вполне мог подъехать к нему, не вызывая подозрений. Но внезапно на мобильный прорвался внук одной из старух-соседок Галины по деревне, сообщил о трагедии. Пришлось всё бросить и ехать туда.

Сначала Павел планировал вернуться через три дня, потом продлил срок ещё на три, и в Рязани добавил два. Получилось, что в столицу он торжественно въехал утром девятнадцатого января, пропустив ежегодные крещенские купания. По случаю тёплой зимы проруби он не нашёл, а заходить в воду с пляжа, как летом, ему не хотелось. Покрутившись по берегам Оки в поисках подходящего места, Бушуев махнул рукой и повернул к Москве. Сейчас он отоспится с дороги, а завтра съездит в Дорохово к Тураеву, который, наверное, его давно склоняет по всем падежам…

Проезжая мимо церкви Успения в Вешняках, Павел перекрестился и подумал, что зря не посетил сегодня праздничную службу. Вернуться в Москву можно было позже, когда нет пробок, и хорошо просматривается дорога. Последнее особенно важно, ибо всякое может случиться.

Артур предупреждал, что возможна слежка. Работать они собирались по весьма важному делу с сильным криминальным душком. И не обычные бандиты будут противостоять им, что и само по себе не вкусно, а крышующие их «оборотни» с большими звёздами. Это значит, что враг может принять любое обличье — гаишника, мента, следователя. Даже медика или спасателя. Самое страшное, что может быть, — фронт без линии фронта. Не знаешь, куда повернуться спиной, потому что нож могут метнуть с любого направления…

Павел ехал по относительно свободному, заметённому слабым снежком Рязанскому проспекту в сторону центра и думал, что зря так надолго отключил мобильник. В Москве на съёмной квартире Бушуев жил один; родственников у него теперь не осталось совсем. А кто ещё может беспокоиться о нём, спрашивать, что да как? Разве что давний друг Егор Зимин мог вспомнить о Пашке, но почему-то не вспоминал.

Перед отъездом из Рязани Бушуев набрал его номер и узнал, что абонент временно недоступен. Сообразив, что находится сейчас неподалёку от платформы «Карачарово», Павел решил снова потревожить Егора. И если тот опять «в отрубе», поискать Любашку Жестерову. Надо убедиться, что всё в порядке, а после пригласить их на день рождения, где компания спокойно решит вопросы.

Надо же — ни эсэмэсочки, ни звонка за неделю! С глаз долой — из сердца вон, так, что ли? Лишь бы теперь не отказались, а то перед Артуром будет стыдно. Любому другому Павел спокойно мог отказать, сославшись на занятость, а то и просто на нежелание лезть в чужие дела. Но воля бывшего майора Тураева была для него священна.

Немного притормозив, Павел взял «трубу» и только хотел ввести номер Зимина, как аппарат завибрировал, взорвался воплями и звоном медных тарелок. Почему-то Бушуев очень удивился, особенно когда увидел незнакомый номер. А потом решил, что это, скорее всего, клиент из автосервиса.

Ему часто звонили не только в десять вечера, как сейчас, но и далеко за полночь, и рано утром, считая, что покупатель всегда прав; и потому представитель фирмы не имеет права на личную жизнь. Несмотря на то, что Бушуев в своём центре занимался охраной, Егор попросил его отвечать на звонки, касающиеся продаж.

Мол, и директор, и сам Зимин бывают по горло заняты, вырубают связь и таким образом теряют клиентуру. Бушуев часами пялился на монитор компьютера, отыскивая злоумышленников по периметру забора, так что для разнообразия может сориентировать клиентов по прайсу. Павел, который действительно засыпал со скуки во время суточных дежурств, без размышлений согласился. А вот теперь пожалел об этом — не до деловых переговоров. Лучше бы номером ошиблись — тогда он сразу свободен.

— Да! — хрипло, откашлявшись, отозвался Павел и вновь притормозил.

— Павлик! Павлик, миленький! — раздался в трубке тонкий девичий голосок. — Где ты сейчас? Я так рада, что ты живой, Господи!..

— А ты кто такая? — Бушуев от неожиданности сделал небольшой вираж и едва не задел фонарный столб. — И почему я должен быть неживой?

— Павлик, это я, Полина Возыхова! Мы в ресторане… помнишь?

— А-а, нимфеточка в красном? Помню! И что? Я в Москве, почти у Нижегородской. Задержаться пришлось, но скоро встретимся…

— Павлик, тебе домой нельзя, ни в коем случае! Давай мигом к нам, а папа на вокзал отвезёт… От Таганки поворачивай на Велозаводскую, на Сайкина, и по проспекту Андропова потом…

— Какой вокзал, Полин, я не понял! Что за папа? Я домой еду — устал, как собака. Почему нельзя к себе ехать, говори толком!

— Мой папа отправит нас из Москвы. Я всё дома скажу. Слушай адрес! Я не могу всё объяснить, только главное. Егор умер, а Любка в больнице. Она мне позвонила три часа назад. Папа сразу к другу поехал, и тот обещал забрать нас с собой…

— Егор… умер?! — Бушуеву показалось, что он ослышался. — От чего, блин?.. Что у вас происходит, не врубаюсь… Ладно, диктуй адрес, там разберёмся. Быстро!

Известие о кончине друга заставило Бушуева прекратить ненужные словопрения. Наверное, не будет Полинка на ночь глядя ломать комедию, тем более что раньше она Павлу никогда не звонила. Если нужно срочно смываться из города, это более чем серьёзно. Они ещё ничего не сделали, даже не обговорили намерения, а за ними уже налажена погоня. И, похоже, двоих удалось достать…

Ничего себе, Егорка попал! Танька-то с девчонкой вернулись уже и всё знают. Надо будет у Полинки сразу спросить, как там всё получилось, — и с Зиминым, и с Жестеровой.

— Мы в Коломенском, улица Новинки! Запоминай адрес и быстро приезжай, как только сможешь! — Полинкин голос срывался почти на визг. — Плюй на всё, бросай машину, только сам доберись!

— Постараюсь добраться на машине.

Павел, уже придя в себя и мобилизовавшись, приготовился вводить адрес в память навигатора. Эту модную штучку он приобрёл в их же салоне. Покупали вместе с Егором Зиминым… которого уже нет на свете. Интересно, знал ли сам Тураев, что это так опасно? Наверное, не до конца понял, на что толкал весёлую компашку. Иначе точно не стал бы ими жертвовать…

— Я жду! Мы ждём, Павлик! Поезд через два часа. Береги себя, пожалуйста!

В «трубе» запищали гудки отбоя. Павел дрожащим пальцем нажал красную кнопку, отложил телефон и закрутил руль, поворачивая «Мазду» совсем не в ту сторону, в которую намеревался ранее. Он как раз проезжал Таганку, и оттуда повернул на Большие Каменщики. Пот со лба капал прямо на руль, и Павел вытер лицо рукавом куртки.

А ведь там, около съёмной квартиры в Тушино, его ждут. Интересно, кто именно — бандиты или менты? А, может, те и другие вместе? Одни сделают грязную работу — например, выстрелят или спровоцируют аварию. А другие явятся все в белом, и после раскрутят дело по полной… Да нет, они не дождутся Павла на бульваре Яна Райниса! Молодец, Полинка! Век свечки за тебя ставить буду, если спасусь…

На Симоновском валу Павел заметил «БМВ» то ли чёрного, то ли тёмно-синего цвета, и почему-то мигом всполошился. Раньше эта «тачка» не цепляла его внимание, хоть и мелькала сзади, ещё на въезде в Москву. Вновь она возникла около Крутицкого подворья.

Ну, блин, они же ведут меня! Ведут по-настоящему, особенно даже не стесняясь! Теперь надо думать, как оторваться, даже если придётся бросить любимую «Мазду», на которую копил столько лет, ограничивая себя во всём. Даже на еду почти не оставалось — всё сжирали съёмная квартира и вот эта машинка, которой сейчас, похоже, придётся пожертвовать.

А Полинка-то откуда про всё узнала? Наверное, сказал кто-то из взрослых. Скорее всего, отец-повар, который больше похож на разбойника с большой дороги. Нужно поскорее сорваться с блесны, пока не вычислили направление. А вдруг они слушают телефон, и сейчас перекроют Коломенское? Вот ведь блядство — человек закон не нарушал, а удирает, как последний подонок! Они бы настоящих бандитов так ловили, вместо того, чтобы крышевать…

— Водитель автомобиля «Мазда» красного цвета… — донеслось до Павла, и он затравленно оглянулся. — Прижмитесь к правой обочине! Повторяю! Водитель автомобиля «Мазда» красного цвета… — далее последовал бушуевский номер, — немедленно прижмитесь к правой обочине!..

Они орали в мегафон, сигналили фарами, потом включили сирену. И далее стали преследовать «Мазду» по всем правилам, не оставляя Бушуеву ни малейшего шанса двигаться дальше — по крайней мере, в машине.

Павел стёр с навигатора Полинкин адрес, рассовал по карманам куртки документы и ещё раз пожалел, что так быстро приходится расставаться с «красной девицей». Ведь никогда больше он не увидит «Мазду», никогда! И спокойной, налаженной жизнью с мыслями о недалёком уже дне рождения больше не будет…

Бешено оскалившись, Павел не затормозил, а бросил «Мазду» вправо, в какой-то переулок. А после — в другой. И закрутился где-то в районе станции метро «Автозаводская», среди огороженных строек, глухих заборов и припаркованных на ночь машин. Здесь было темно, потому что установленные на заборах прожекторы освещали огороженную территорию. А фонари мигали еле-еле, и их зеленовато-лиловый свет отражался от занесённых снегом лобовых стекол.

Бушуев, взвизгнув зимними шинами, влетел за угол, затормозил, отстегнул ремень. Прижался лбом и губами к рулю, а потом выпал в пахнущий бензином снег, захлопнул дверцу. Прополз несколько метров, не поднимая головы, нырнул в тень длинного бетонного забора. Лишь бы не увидел его кто-нибудь ненароком, не попалась камера слежения…

Сердце сжималось от жалости, когда представлялась оставленная «Мазда», и Павел боялся потерять контроль над собой. Он не думал сейчас о деньгах, а переживал расставание с любимой, единственной на все времена. Ему не довелось встретить такую женщину, и всю нежность Павел изливал на «тачку».

Та самая «БМВ», а с ней «Опель» вывернули из-за угла, осветив ослепительно-белым светом брошенную красную «Мазду». Автомобили резко, с шиком, затормозили. Почти одновременно открылись их дверцы, и три человека выскочили под танцующий снежок, бросились к пустой «красной девице».

А Павел ринулся в обратную сторону, стараясь на ходу припомнить номер, который недавно высветился на дисплее мобильника, но не смог. Теперь время сжалось для него в одну пульсирующую точку. Нужно было добежать до метро, пока там, в переулках, не сориентировались и не передали «всем постам» его приметы. Чтобы хоть немного сбить загонщиков со следа, Павел натянул на свою шевелюру вязаную шапочку, а куртку перевернул мехом наружу.

Как всегда в минуты опасности, Бушуев перестал быть собой. Он превратился в первобытного полузверя, которому нужно было лишь одно — спастись. Теперь он был готов лишиться не только машины, но и собственной одежды, даже кожи и крови, лишь бы получить шанс скрыться. Чувствуя, что там, за спиной, в двух чёрных автомобилях, не только неволя и позор, не только страдания и унижения, но и смерть, он полностью положился на чутьё, много раз выводившее его к свету.

Бушуев знал одно — он ни в чём не виновен. Он даже не знает толком, что нужно Тураеву от его ребят. Но ведь те, в чёрных машинах, не поверят, и запытают до потери пульса. Если не сами, то перебросят к бандитам. К тому же Аргенту, о котором один раз упомянул Артур. Тот уж, будьте покойны, его кишки на кулак намотает. Неужели Егорушка так погиб?.. Да будь я навеки проклят за то, что втянул его в это!..

С разбегу влетев в метро, Бушуев похлопал себя по карманам, вспоминая, где у него может быть карточка. Некоторое время ему пришлось попользоваться общественным транспортом — когда ждал свою «красну девицу», отдав в зачёт старую машину. Карточка была декабрьская, но Паве продлил её и на январь. С новой «тачкой» всегда начинаются проблемы, и нужно держать порох сухим. Частенько карту просили иногородние клиенты в автосалоне — если нужно было «на раз» куда-то смотаться.

И сейчас Павел всё-таки нашёл карточку, миновал турникет, стараясь левым локтем придержать бешено бьющееся сердце. Видимо, ориентировку пока не передали — милиционер равнодушно оглядел Бушуева, и служба безопасности им не заинтересовалась.

И все те несколько минут, что поезд мчался до соседней станции, он просидел в вагоне, уронив голову на руки, как будто в забытьи. Павел не мог заставить себя сесть прямо, принять вид обычного пассажира, чья совесть чиста, а будущее известно. Против воли он то и дело повторял имя своего друга, умоляя простить, и чуть не проскочил «Коломенскую».

Павел, занимавшийся в своё время джип-триалом, не боявшийся прыгать по скалам на внедорожнике и всегда выходивший невредимым из самых сложных дорожных приключений, сейчас буквально трясся от нервного озноба. Ощущение полнейшей ирреальности угнетало его сильнее мысли о грозящей опасности. Почему он должен удирать от ментов, а теперь будет вынужден вообще уехать из Москвы?

И в автосалоне уже не работать — директору ни к чему такой ненадёжный начальник охраны. Да, впрочем, он и сам не сможет переступить порог офиса, где ещё недавно справа от двери, уткнувшись в монитор компа, сбросив пиджак на спинку вертящегося кресла на колёсиках, сидел Егорка Зимин. Вернуться бы хоть на пять минут в прошлое и сказать другу всё, что не успел, отложил на потом! И ни за что не предлагать пойти в ресторан с компанией, даже если это нужно Тураеву!

Впрочем, у Артура тоже друг погиб в этой заварухе. Он имеет право осудить Павла, потому что рискует сам. Все они — жертвы, попавшие под страшный каток, который неумолимо ползёт из узких заснеженных переулков…

Бушуев поднялся по лестнице на поверхность, глотнул холодного, не по-московски влажного воздуха и попытался сообразить, где же тут улица Новинки. Он боялся у кого-то об этом спрашивать и пожалел, что не сверился с планом на станции. Но останавливаться и изучать схему означало терять время и привлекать ненужное внимание.

Всё-таки Павел под красной светящейся буквой «М» остановил мальчишку с собакой; тот вряд ли был о чём-то предупреждён. К счастью, пацан оказался с той самой улицы, и потому небрежно махнул рукой с тлеющей сигаретой, указывая направление. Только сейчас Павел почувствовал, как хочет курить. А после вспомнил, что пачка «Винстона» осталась в «бардачке», под иконостасом…

Бушуев шёл, с трудом переставляя пудовые ноги, и пытался вспомнить адрес Полины. Номер дома всплыл в памяти, а квартира… То ли триста двадцатая, то ли двести тридцатая… Чёрт, там же, вроде, и корпус был! Ну, ещё немного! Дом бы отыскать, а там разберёмся… Полинка, да позвони же ещё разок на «трубу»!.. Или нет, не надо! По сигналу могут обнаружить, а ведь один раз уде потеряли…

— Павлик! — Полина поджидала его у подъезда, зябко кутаясь в розовую лакированную куртку с подстёжкой из выкрашенной в тон овчины. — Быстрее, час остался до «Красной стрелы»! Папа нас ждёт в квартире. Даже ужин в дорогу приготовил…

— Мы что, в Питер едем? — Бушуев облизал пересохшие губы.

— Ага! У папы там, в области, брат живёт. Можем пока у него отсидеться, сколько надо. Тут такое творится! Из нашей компании двоих уже припёрли по полной программе! Я в поезде всё расскажу, а сейчас пойдём. Вот сюда! — Полина прижала ключ домофона к датчику и распахнула дверь. — В лифт, Павлик, скорее!

— Как бы твой папа не прибил меня сейчас! — кисло усмехнулся Бушуев. — Я же всех вас втянул в это дерьмо, и сам теперь без машины остался. Но это ерунда по сравнению с тем, что Егор… да и Любка… Век прощения не вымолить!

— Люба меня и предупредила, — зашептала Полина. — Из «Склифа» позвонила и рассказала всё. Она три дня без памяти была, потом очухалась. Её накачали какой-то гадостью. Я не совсем поняла, кто и где. Любка сказала, чтобы все скрывались побыстрее, и Стефан с Сюзанной тоже. Так получилось, что она нас всех по именам назвала, а теперь прощения просит. Специально с чужой мобилы звонила, чтобы ты не влип, когда приедешь…

— Ну, спасибо тебе! — Бушуев оперся на плечо Полины, как раненый. — И Любке тоже. Что назвала, не её вина. Наверное, допросили, как положено. Будем живы — разберёмся. Куда идти-то? Сюда, что ли?

— Нет, в другую сторону. — Полина указала на дверь в торце лестничной площадки. — Ты бросил машину? Где?

— У «Автозаводской». Да чего теперь?.. — Павел, заглянув в синие, наполненные ужасом глаза Полинки, щёлкнул её по носу. — Не боись, прорвёмя! Я тоже могу им мастер-класс показать…

Только войдя в просторную, но неухоженную квартиру, Павел увидел в зеркале свою физиономию — исцарапанную, в синяках. Наверное, побился, когда выпрыгивал из «Мазды» в снег, и не заметил этого. Спасибо «джип-триалу», а то не удалось бы оторваться от погони на Садовом, а после закрутить по кривым переулкам так, что осталось время для побега. Теперь бы до вокзала добраться без приключений, чтобы Полинку с папой не подставить!

«Жаль, что не расстрелять этих гадов-«оборотней» принародно! — думал Павел, изучая свой непрезентабельный фейс. — Так ведь их и наградят ещё, пожалуй…»

— Пап, мы пришли! — крикнула Полинка, вбегая в кухню.

Оттуда вкусно пахло жареным мясом с луком, и Павел вспомнил, что давно не ел. Здесь, конечно, перекусить уже не получится, и придётся ждать ещё час — когда отойдёт «Стрела». — Ты собрался уже? Можем ехать?

— Собрался, не ори! — раздражённо отозвался глубокий бас, и Павел понял, что Возыхов сильно не в духе. Конечно, имеет право, но всё-таки жизнь дочери важнее, и нужно спасать её. — Парень здесь?

— Ага. — Полина не снимала куртку. Она была в сапожках, клетчатой кепке и тёплом длинном шарфе. Её разгорячённые щёки алели.

Возыхов вышел в коридор, и Павел даже приоткрыл рот. До этого видеть Полининого папу пришлось один раз в ресторане, да и то издалека. В собственной квартире он смотрелся ещё более колоритно. Отрасти повар бороду до пола, он превратился бы в натурального Карабаса-Барабаса. Остальное было при нём — чёрные, как угли, глаза, крупный пористый нос с широкими ноздрями, плотоядный зубастый рот. Голова Возыхова уходила куда-то под потолок, а своими огромными ручищами он мог, наверное, свернуть бантиком водопроводную трубу. В довершение умопомрачительной картины гость заметил в его руке длинный шеф-нож и инстинктивно отступил к двери.

— Виктор! — представился он, протягивая огромную лапу.

— Павел. — Бушуев решил не показывать своей оторопи и пожал её.

Вряд ли какие-нибудь отец и дочь были так не похожи друг на друга, как Виктор и Полина. Наверное, она в мать, которая сбежала. От такого мужа заикаться начнёшь, пожалуй. А Полинка любит его — виснет, ластится.

— Сейчас едем на вокзал. Полина всё объяснила?

Виктор убрал нож, вынес из кухни спортивную сумку, поставил её на пол у ног Павла, а сам ушёл в комнату переодеваться. В кухни он вышел в трениках и футболке, весь заросший чёрным волосом, как медведь-гризли.

Через две минуты он был уже в джинсах и в свитере. С вешалки взял камуфляжную куртку, ноги обул в берцы, которые Полина, опустившись на корточки, тут же принялась зашнуровывать.

— Я рассказала Павлику всё. Мы готовы, папуля, — ответила она, разгибаясь. — Пойдёмте быстрее, я боюсь!

— Без билетов поедете, по знакомству. Пока в машине будешь, «вывеску» салфетками вытри, чтобы в поезд пустили. В той «Стреле» друг мой работает, в вагоне-ресторане. Вас повезёт в своём купе. В Питере мой брат с женой встретят, отвезут в Снегирёвку, под Сосново. Будете там жить, пока я не позволю вернуться. Полинку из школы срываю. Но не для того её в одиночку растил, чтобы теперь потерять. И ты береги её, пусть трудно это будет. Взялись, вижу, за вас всерьёз. Эх, Полинка, Полинка, канарейка ты моя!

Виктор Возыхов легко, как пушинку, подбросил дочку в могучих руках. Потом опустил её на пол, поднял туго набитую сумку. Пропустив вперёд дочку и Павла, он захлопнул стальную дверь и вызвал лифт. С седьмого этажа троица спустилась во двор. В поднявшейся метели Павел почти ничего не видел, поэтому повернулся к Полине.

— Где ваша машина?

— Да вот стоит! — фыркнула девчонка, ткнув пальцем в кузов грузовой «Газельки» с рекламой металлопластиковых окон на борту фургона.

Павел не обратил на него никакого внимания — на это, видимо, и был расчёт.

— Полезайте! — скомандовал Возыхов, распахивая дверцы фургона.

Бушуев, толкнув сумку вперёд себя, подсадил Полинку, а после вспрыгнул сам. Им пришлось устроиться поближе к кабине, положив на холодный пол мятый картон и оперевшись локтями на собственную сумку. Самих окон в фургоне не было — только болтались на стенах брезентовые ремни.

Виктор Возыхов уселся за руль, и «Газельку» мягко качнуло влево. Павел утрамбовался на картоне поудобнее и подумал, что дурной сон слишком уж затянулся. Надо пошире открыть глаза, немного полежать, упорядочить мысли, а потом вставать и ехать в автоцентр. Но ничего у него не вышло. Фургон тряхнуло, потом где-то полом заурчал мотор. «Газелька» неторопливо выехала со двора, оставляя на белом снегу чёрные отпечатки шин, которые тут же тускнели под новыми крупными хлопьями. Полинка молчала, и Павел видел, что её знобит.

А спустя пять минут во двор дома на улице Новинки въехали те самые чёрные машины — «БМВ» и «Опель». Оттуда, как и у «Автозаводской», выскочили три человека и направились к Полининому подъезду.

Высокий мужчина в дублёнке, идущий впереди, отыскал на щитке кнопку с номером квартиры Возыховых и надавил на неё. Но, сколько ни принимались приехавшие звонить снова и снова, лишь пронзительная трель домофона сверлила мозги незваным гостям Возыховых и их несчастным соседям. А отец с дочерью пропали и не появлялись в своей квартире ещё очень долго.

Глава 5

— Работать, козлы, труднее, чем с шлюхами в «бутылочку» играть!

Алексей Григорьевич Василенко, такой же породистый, холёный, подтянутый, как и его младший брат, но куда более жёсткий и властный, прекрасно выглядел даже без мундира. Напарившись в знаменитой завидовской баньке, напившись напитка из чаги и наевшись здешней ухи с помидорами из нескольких видов рыбы, отведав копчёного особым образом леща, он вернулся в Москву в понедельник, двадцать второго января.

Отдыхая на широкой постели под пологом, который поддерживали четыре, белые с золотом, колонны, он рассеянно почёсывал чёрную карликовую свинью. Напротив, в кресле сидел Дмитрий Олегович Серебровский. Он был один в один похож на актёра, своего тёзку Дмитрия Харатьяна.

— В бане твои секьюрити только и делают, что голым девкам, которые на столах пляшут, между ног заглядывают. Интересно, что новое они там надеются увидеть? Не меня охраняют, не тебя, наконец, а пальцами ковыряются у них в известных местах! Что за даунов ты берёшь на службу, Митя?

Василенко, оставив на постели свинью, поднялся, потуже затянул пояс халата из лионского бархата и принялся нервно расхаживать по просторной спальне. Иногда он подходил к окну, смотрел на море огней далеко внизу. И закипал всё сильнее, воображая, как приятно мог бы провести сегодняшний вечер, если бы не Аргент. А тот тоже не добрел, потому что вынужден был молча выслушивать разнос милицейского генерала.

Аргент понимал, что иначе никак нельзя, и старался даже взглядом не рассердить благодетеля. Мало того, что он пригрел у себя на груди змею в виде Славки Вороновича, был с ним непозволительно откровенен, так ещё и позволил тому составить подробный, обстоятельный донос. Донос на Серебровского, который его, третьеразрядного московского клерка, сделал уважаемым человеком! Но мало этого — Воронович затронул интересы братьев Василенко, из-за чего Аргенту было особенно неуютно.

Если эту дискету даже получится найти, генералы непременно спросят, откуда Воронович столько про них узнал. Что бы ни ответил Аргент, благодетели никогда не вернут ему прежнего доверия. Более того, распорядятся убрать по-тихому, от греха подальше. Кстати, сам Аргент поступил бы на их месте точно так же — в наше время ненадёжные люди никому не нужны.

Они специально встретились в Москве, в купленной на подставное лицо семиэтажной квартире на Чистых Прудах. Фактически это был целый подъезд, где каждый этаж занимала какая-то одна комната. Например, вот эта спальня, и ещё одна такая же — для супруги хозяина; но Наталья Василенко там сроду не бывала. Кроме того, существовали ещё кабинет, комната отдыха, детская, зимний сад, терраса и бассейн. Здесь сходились очень известные в столице и в России люди, которые в силу различных причин не могли появляться на публике вместе.

— Не нашлось столько докторов наук. Служба безопасности у меня большая, — не удержался от дерзости Аргент.

С одной стороны он был опечален, а с другой — явно доволен неудачами сиятельных братьев. Он не хотел, чтобы досье всплыло и похоронило карьеру хозяев его «крыши. Но, в то же время, боялся, что им самим удастся перехватить компромат. Лучше бы досье просто исчезло, но исчезло с гарантией, что более никогда и нигде не всплывёт.

— Большая, а Вороновича прошляпила! — зычно упрекнул его генерал. — Что толку потом его скармливать крокодилам, когда зараза вышла из-под контроля? Это, Митя, только твоя вина и ничья больше! Ты отомстил ему за поруганное доверие и на этом успокоился. А я должен по всей Москве за какими-то гопниками людей гонять! Я тебе не официант типа «чего изволите?» и блевотину твою подтирать не стану!

Василенко позвонил в старинный колокольчик и приказал вбежавшему парню призывного возраста, стриженному под ноль.

— Возьми! — И отдал ему свинью. — Завтра на дачу увезите — гадит много. — Потом обратился к Аргенту. — Ну, что, пойдём доклад слушать? Разумеется, ты — через стенку. Потом выскажешь свои соображения. Вижу, до сих пор гордишься мнимой победой над Озирским и его красавицей-заместителем. Но пора, приятель, заиметь новые заслуги. И друзей впредь выбирай нормально, а то тебе с ними не везёт по жизни. Твой закадычный кент, ещё на заре туманной юности, увёл жену. Да ещё сбежал с кредитом, полученным под залог твоей же квартиры в Новосибирске. А тебя в тублечебнице бросили помирать. Да, ты отомстил потом, так ведь деньги-то всё равно пропали, и сын упал в колодец… Теперь вот Воронович. Не много ли? То ты свирепый до идиотизма, то добренький до маразма. Слишком доверчивым, Митяй, быть нельзя. За каждым шагом нужно следить, особенно если чувак надрывно в верности клянётся. Вот на это обязательно обрати внимание. Пока ты платишь, будешь тут работать. А мы станем прикрывать тебя. Мы ж дуболомы, а ты — человек новой формации. Думать должен, а не только на нас надеяться. Мы — крыша, а крыше мозги не полагаются. Её функция — защищать. Сумел упустить компру — сумей вернуть, иначе и на тебя управа найдётся. Подожди меня в холле, пока переоденусь…

— Золотые ваши слова! — Аргент говорил с язвительным смирением. — Крыша действительно не должна думать…

— Ты, умник, не объяснил мне главное. Откуда узнал об этом досье, да ещё во всех подробностях? Так может быть только в одном случае — если ты его сам и составил, — улыбаясь в свои щёгольские усы, заметил Алексей.

Сейчас, одетый в белоснежный, с разноцветными полосами, спортивный костюм, он был особенно похож на знаменитого предка.

— Я? Составил на самого себя?.. — Удивление Аргента выглядело искренним. — А зачем мне это надо-то? Проще застрелиться!

Они подошли к зеркальному, устланному коврами лифту, который мгновенно перенёс их в кабинет. По широкому, сверкающему коридору они шли в ногу, как солдаты. Спортивный костюм Аргента был выдержан в его излюбленном тоне чёрного серебра.

— А это ещё глянуть надо, на кого там больше нарыто — на тебя или на нас с братом. Стал бы я из-за «синюков» своих ребят, как собак, гонять! — Генерал указал на небольшую дверку рядом с широким входом в кабинет. — Иди туда и слушай. По телику всё увидишь. Потом поговорим, профессор! — с невыразимым презрением выдавил Алексей, намекая на научное прошлое нынешнего «авторитета».

Тот, стиснув зубы, выполнял его приказания, хотя внутри всё кипело. Аргент давно уже отвык сдерживать свои эмоции, но здесь, в Москве, находясь в полной власти генералов, иначе поступать не мог.

Он пришёл в угол небольшой комнатки, вся обстановка которой состояла из кресла и журнального столика, да на стене висел плазменный экран. Аргент неторопливо взял со столика пульт, нажал нужную кнопку. Через секунду на экране возник огромный кабинет, находящийся рядом, за стеной. Генерал велел гостю слушать переговоры с подчинёнными, но в любой момент мог нажатием укреплённой под столом кнопки отключить передачу изображения и звука на экран.

Кабинет располагался на седьмом этаже, под зимним садом. Устланный, как и все другие помещения, драгоценными коврами ручной работы, обставленный в дубово-бронзовом консервативном духе, он был перегружен хрусталём. Кроме люстры, Аргент заметил торшер в углу и бра на стене. Переливались и толстые стёкла в книжных шкафах, стоящих тут для полноты интерьера, потому что вряд ли эти тома с позолоченными корешками кто-то брал в руки. Кожаные кресла и диваны образовывали квадрат вокруг полупрозрачного журнального столика. Рабочий массивный стол был отодвинут к двум высоким окнам, за которыми мерцало звёздами московское небо. В простенке покачивала резными листьями недавно доставленная из Южной Америки пальма.

Алексей Григорьевич, войдя, тут же зашторил оба окна, дёрнув за шёлковый шнурок у косяка. Потом уселся за столик, достал мобильник. Напольные часы гулким боем возвестили о времени — восемь вечера. А потом долго, с шипением, остывали, постукивая древним маятником.

Наблюдая эту картину на экране, Аргент между делом подумал, что все люди тленны, а вот эти часы — вечны. Они ходили и били точно так же несколько веков назад, когда в креслах сидели господа в камзолах и париках. А вместо плазменных экранов публику услаждали романсы под клавесины и домашние театры.

Переживут часы и их с братьями-генералами. Точно так же будут отбивать, шипеть и тикать, когда другие важные персоны поведут рядом с ними свои переговоры. И, как бы ни были они одеты, какие чудеса техники ни использовали бы для работы и развлечений, всё равно останутся смертными. А Вечные Часы будут взирать на них с тем же горделивым равнодушием…

Алексей Григорьевич между делом успел расставить фигурки на шахматной доске, сделанной из жёлтого и коричневого янтаря. Но партию «сам с собой» начать не пришлось, потому что вошёл младший брат, тоже в спортивном, только чёрном, костюме. А с ним — молодой мужчина, держащий под мышкой папку. Присутствуй здесь Люба Жестерова, она признала бы в нём майора Ермолаева, перехватившего её восемь дней назад у входа в массажный салон.

В отличие от генералов, майор был в деловом костюме с иголочки, и сейчас он больше напоминал бизнесмена средней руки. Ермолаев застыл около журнального столика, ожидая, пока усядутся генералы. Наблюдавший за ним по телевизору Аргент видел, как дёргается щека майора, как дрожит его правая бровь, а карие глаза наполняются тоской.

Отметив про себя, что Ермолаев, похоже, не в восторге от генералов, и это надо иметь в виду, Аргент устроился удобнее и продолжил просмотр. Не отводя взгляда от экрана и не выпуская пульта из рук, он встал, проверяя, заперта ли дверь в комнатку. Потом вернулся в кресло и закинул ноги на столик.

— Садись, Сергей! — пригласил Алексей Григорьевич майора.

Тот торопливо опустился на кожаный диван, мгновенно раскрыл папку. Братья, развалившись, приготовились слушать.

— Всех упустили или кто-то ещё остался из той весёлой компании? Я не имею в виду Стефана Силинга и мадемуазель Сюзанну — к ним нужно искать другой подход. — Но Жестерова, Зимин, Бушуев, Возыхова…

— Виноват, — робко вставил Ермолаев. — Жестерова и Зимин допрошены. Автомобиль Бушуева осмотрен тоже. Произведён обыск в его съёмной квартире, в Тушино. Что касается Полины Возыховой, то вряд ли она могла знать больше Жестеровой и Зимина.

— Почему же они с отцом в спешном порядке покинули Москву?

Алексею хотелось на ком-то сорвать свою злость, хоть мысленно он и согласился с доводами Ермолаева.

— В тот же день, когда вернулся Бушуев, Возыхов с дочкой исчезли. Похоже, с ними был и Павел — ведь домой он не вернулся. Судя по детализации звонков, Полина один раз связалась с ним, и после этого Бушуев изменил маршрут. Направился, кстати, в Коломенское, где проживают Возыховы. Вам был дан приказ во что бы то ни стало задержать его, а вы обделались! Позволили уйти наиболее важной на данный момент фигуре! И теперь никаких данных нет — по крайней мере, важных. В «тачке» Бушуева ничего интересного не нашли, на квартире — тоже. Жестерова и Зимин оказались не в курсе, зачем их собирали в ресторане и пытались представить московскому бомонду как друзей Стефана Силинга. Бушуев здесь, конечно, не главная фигура, а важное передаточное звено. Потому и прятали его в спешном порядке, ну а девчонку уж заодно. А то ведь можно было на Бушуева через неё нажать. Шестнадцатилетнюю козу всегда есть за что «закрыть». А условием освобождения сделать явку Бушуева. Но у вас пусто! Неизвестно даже, куда и как они выехали, Билетов ни на имя Бушуева, ни на имя Возыхова не покупали — ни на самолёт, ни на поезд. Скорее всего, на машине ускользнули под шумок.

Алексей двигал туда-сюда янтарные фигурки на доске, словно пытаясь таким образом составить наиболее подходящую комбинацию.

— Тут нужно или Возыхова искать, что мне представляется нецелесообразным, или выходить на заказчика другим путём…

— Детализация его звонков ничего не дала, — всё так же тихо, смущённо сообщил Ермолаев. — С двенадцатого по девятнадцатое января Бушуев отсутствовал в Москве. Ездил к родственникам под Павлов Посад и к друзьям — в Рязань. Эти лица вряд ли могут быть в курсе дела. Все остальные абоненты, а их очень много, могут быть связаны с ресторанной компанией — теоретически. Егор Зимин оказался втянут; значит, могли быть и другие. Каждого проверять — много времени уйдёт, а кандидатуру надо вычислить как можно быстрее…

— Самое главное, что нет оснований официально брать деток в разработку, — задумчиво произнёс Кирилл, пощипывая свои усики и перебирая нефритовые чётки, как советовал модный психотерапевт. — Что они совершили противозаконного? Ничего! Мой болван увидел бывшую кралю и застрелился? Не сажать же её за это! Что-то нам показалось — креститься надо. У меня, кстати, есть подозрения, чтобы Полина Возыхова тем звонком предупредила Павла Бушуева об опасности, получив сигнал именно от Любы Жестеровой. Девка скользкая, как все шлюхи. И наших, и ваших тут же углом сдаст за пять копеек. К сожалению, в «Склифе» её откачали, и она решила предупредить своих. Искупить, так сказать, вину. Надо отдать ей должное — искупила. Спугнула Бушуева, например. Но ведь не факт, что мы от него смогли бы что-то узнать. Парень крепкий, автогонщик-экстремал, зимой в проруби плавает. Да ещё часто «травматикой» вооружён. Судя по тому, как элегантно он ушёл от преследования, с ним пришлось бы повозиться. А нам лишние вопросы ни к чему. Наговорил бы ещё ненужного — язык-то у него хорошо подвешен. По всем правилам Павла оформлять — себе дороже выйдет. Допрашивать тет-а-тет — тоже рискованно, особенно после смерти Зимина. Неизвестно, кто и с какой высоты сейчас за всем этим наблюдает.

— Зря ты с этими двумя так топорно поработал, — поморщился Алексей, потёр щёку, будто от зубной боли. — Вся эта дешёвка с гробом в комнате, с наездом на парковке… Как в плохом голливудском фильме! Поаккуратнее нельзя было разобраться?..

— Зимин уже ничего никому не расскажет, да и Жестерова будет осторожна. Она ведь своими руками сдала друзей на расправу! И, даже частично искупив вину, всё равно будет помнить о расплате. Вряд ли она пойдёт до конца и даст показания под протокол. Да и что она скажет? Закружилась голова, а очнулась в «Склифе»? Кстати, говорили мы с ней в основном о Мироне. И, как ни крути, сработало ведь! Давай, майор, докладывай дальше. Тебе ведь есть, чем похвалиться!

— Если есть, говори, — разрешил Алексей, думая об Аргенте и об его роли во всей этой паскудной истории.

Ну, ничего, Князь Серебряный, если оступимся, ты первый за всё ответишь! А покуда внесёшь свой посильный вклад в розыск — нечего твоим амбалам в Москве дурью маяться!

— Буквально перед самой кончиной Егор Зимин, допрошенный в больнице, обронил интересную фразу насчёт Бушуева. Сперва он, как и Жестерова, заявил, что ничего толком не знал относительно дальнейших планов своего друга. Но некоторое время спустя пожалел, что ввязался в сомнительное мероприятие. Короче, Бушуев сказал Зимину, что должен помочь одному человеку, который его по-крупному выручил. А именно — спас от суда и «ходки в зону»…

— Так чего ж ты тянул столько времени?! — Алексей с грохотом отодвинул шахматную доску, сложил кончики пальцев на животе, закусил усы, а ногой топнул в ковёр. — Значит, зона ему ломилась? Проверил, когда и за что? И кто спас его, выявил? Ты же, Сергей, аккуратный парень у нас. На доклад к генералам пустой не придёшь. Доставай второй сюрприз! — И Алексей расхохотался.

— В девяносто девятом голу Павел Бушуев, только что дембельнувшийся из внутренних войск, был обвинён в предумышленном убийстве родной сестры Галины и её сына Ивана, на тот момент подростка. Мотив — желание завладеть родительской избой и земельным участком, а также на почве возникших в связи с этим неприязненных отношений. Родительского завещания не было, а полюбовно договориться не сумели. В деревне все знали, какие скандалы были у Бушуевых. Когда мать с сыном пропали, её сожитель сразу же указал на Павла. Парень же из «горячей точки» явился, из Дагестана. На него всех собак можно было повесить. Да, трупов нет, так ведь интерес-то есть! Пока обшаривали окрестные водоёмы и кололи Бушуева насчёт места захоронения тел, жалоба до Москвы дошла. Адвокат расторопный попался, имеющий выход на Главк. Сам — ветеран «первой чеченской». В МУРе устроили оперативную игру. Сообщили, что Бушуев покончил самоубийством, и сестра с сыном тут же объявились. И, значит, никакого преступления не было. Бушуева освободили тотчас же. Кстати, именно эту сестру он на днях действительно схоронил. Ваня маму по пьяни топором пристукнул и дом поджёг. Вот и всё, что удалось узнать. Ответственным за ту мистификацию по документам значился полковник Петруничев…

— Знаю его! — Алексей с удивлением воззрился на брата. — Кирилл, ты веришь, что этот говноед мог решиться на такое? У него же в двухтысячном был инфаркт после взбучки на Коллегии министерства, а потом — ещё один. Далее вообще рапорт написал — по состоянию здоровья. И чтобы сейчас он, глубокий пенсионер, контактировал с Бушуевым, числился его другом, занимался делами дипломата Райникова?.. Да после того, как семь лет назад детоторговцы на его семью наехали, он вообще дышит через раз! Где он теперь, Сергей?

— В Германии лечится. Вернётся через три недели.

Ермолаев был доволен, что сумел заставить генерала сменить гнев на милость. Рассказывая, он то и дело доставал из кожаной папки документы, передавал их Алексею и Кириллу, а после бережно укладывал обратно.

— Вернётся — уточним имя сотрудника…

— Да обычное дело, — лениво заметил Кирилл. — Раз проект увенчался успехом, начальник приписал его себе. А вот кабы зад для порки подставлять пришлось — сразу же нашёлся бы виновный из нижестоящих!..

— Это неплохо! Очень даже неплохо! — Алексей заметно повеселел. — Сергей, ты иди пока, посиди в соседней комнате. И скажи там человеку, чтобы сюда шёл. Теперь с ним хочу побалакать. — От волнения генерал перешёл на украинский, но тут же опомнился. — Серьёзный разговор у нас с ним будет. Сергей, зови его!

Аргент уже не слышал этих слов, потому что экран погас. Но понял — пришёл его черёд. Он уже знал, что скажет развалившимся на диванах братьям, и был абсолютно спокоен. По крайней мере, пока ему ничего не грозило. А после… Кто знает, что уготовано нам даже завтра?..

Ермолаев позвонил, и Серебровский с готовностью распахнул дверь. Он пригладил волосы, одёрнул спортивную куртку и приветливо взглянул на мента в костюме клерка, которого только что «поимели» генералы.

— Алексей Григорьевич просит вас пройти в кабинет, — совсем как дворецкий пригласил Ермолаев и посторонился. — Я буду ждать здесь.

— Да, конечно.

И Аргент упругим шагом проследовал в соседнее помещение, где уже пахло крепким кофе. В обществе милицейского майора генералы брезговали кофейничать, зато дальневосточного бандита, похоже, считали подходящей компанией. На столе стояли три чашки, и Аргент, ни слова не говоря, уселся на свободное место.

— Ну, Митя, теперь твой черёд! Всё слышал, надеюсь? — И Алексей поднёс к губам чашечку чёрного кофе без сахара.

— И я ваших сомнений не обману, босс!

Аргент вызывающе посмотрел на генерала бесцветными глазами с белыми ресницами.

В моменты бешенства его глаза становилось пустыми, но сейчас «авторитет» был спокоен, и поэтому улыбался уголками губ. Длинные пальцы поигрывали колечком на «молнии» куртки. Под ней Аргент носил массивный, с бриллиантами, крест и медальон с портретом дочери.

Правда, нежные чувства к десятилетней милашке Рите не помешали ему насильно разлучить девочку с матерью и вынудить её жить с новой своей любовницей — канадкой Сондрой. Та ограничилась лишь тем, что купила Рите набор кукол «Братц», а после постоянно обновляла гардероб для этих «дрянных девчонок», искренне считая, что ребёнок должен расти максимально раскрепощённым.

Сжимая медальон в кулаке, Аргент вспоминал своих «куколок», которых оставил на борту яхты, в Средиземном море. Он нанял для Риты штат учителей и гувернёров, чтобы не отдавать её в школу. Отец круглый год держал Риту среди лазурных волн и всевозможных развлечений, не понимая, почему ребёнок по ночам кричит и мочится в постель. О том, что в присутствии девочки несколько раз бросали живых людей за борт, Аргент даже не вспоминал…

— Я тебя очень внимательно слушаю.

Алексей отодвинул пустую чашечку. Его брат налил себе сливок из молочника тончайшего фарфора.

— Начнём с того, что прежде чем скормить Вороновича крокодилам, я допросил его. — Аргент приподнял руки к горлу, потом резко, с хрустом, стиснул пальцы. — Я гонялся за ним по всему миру, а обнаружил в Кении. К тому времени я порядком устал, но игра стоила свеч. Изменник понёс заслуженное наказание. Со всей ответственностью заявляю, что интересующее вас досье вывезено им в декабре на Филиппины и там передано Льву Райникову в приёмной лекаря-хилера Орбито. Райников должен был привезти досье в Москву и передать дальнему родственнику Вороновича, который имел на сей счёт распоряжения. Но этот господин скоропостижно скончался, попавшись на аморалке, и потому принять досье не смог. Имея обширные контакты в дипломатических кругах, а также среди представителей нынешней российской элиты, Райников мог распорядиться материалом по-разному. Например, снять ячейку в банке, оставить в сейфе у друга, запихать в личный тайник на даче. Дождаться, когда мы устанем искать, и дать делу ход… Ведь пока-то досье не зазвучало?

— Ни к нам, ни в ФСБ, ни в прокуратуру ничего подобного пока не поступало, — согласился Кирилл. — Но бомбы для того и закладываются, чтобы рано или поздно рвануть. А почему ты думаешь, Митя, что досье лежит в тайнике просто так? У Райникова ни в квартире, ни в машине, ни на даче этих материалов нет. «За бугром» также всё глухо. Родственников осторожно поспрашивали, не говорил ли Лев о чём-то подобном. Намекали, что лучше не скрывать, иначе могут погибнуть члены семьи. Никто из родных и близких Райникова о досье ничего не слышал. Возможно, они не до конца искренни, не доверяют милиции. Другой вариант — Лев их не известил, а сам передал досье знающему юристу. Надо будет выяснить, кто именно это мог быть.

— Тогда, получается, мы тут сидим, треплемся, а кто-то тем временем вникает в суть? — вдруг снова помрачнел Алексей. — Для юриста с опытом там много чего интересного есть. И в результате мы пострадаем ой как сильно! — Алексей обвёл глазами вызывающе богатый кабинет. — Вот это всё — прахом! Кстати, с какого боку там Стефан Силинг? Слишком молод, чтобы быть в игре, и в то же время очень непрост. С ним когда-нибудь тоже встретимся, но пока подождём. Твои намерения, Князь Серебряный! Ласково просимо! — И Алексей откинулся на спинку кресла.

— Во-первых, надо слить ту старуху, что прикончила Райникова. Дело следует представить как акцию одинокой маньячки. Якобы, она таким образом мстит за погибшего внука, сбитого дорогим джипом. Версия тем более подходящая, что всё так и случилось…

— Да, я лично привлёк её к деликатной работе, — согласился Кирилл. — И не прогадал, кстати. А для чего сливать её сейчас?

— Чтобы все успокоились, расслабились, утратили бдительность. Забудьте, господа, дело вовсе не в привезённых с Филиппин дискетах, а в помешавшейся бабке. Её жертвой мог стать, в принципе, кто угодно. Лёва сам виноват — подобрал её на трассе. Тут уж никто не застрахован, а бережёного Бог бережёт. Теперь нужно передать дело мне, чтобы вы не демонстрировали своего интереса. Помощь потребуется лишь на завершающем этапе, и тогда можно будет найти предлог для вмешательства милиции.

— Передать тебе дело? — прищурился Алексей. — Кирюш, передадим?

— Да мне, честно говоря, не жалко, — развёл руками младшенький. — Как говорится, баба с возу… Только ты, Митя, это… не очень-то скармливай людей крокодилам. А то придётся тебя привлекать, не взыщи, по-крупному!

— Думаю, этого не потребуется, — не моргнув глазом, успокоил Аргент. — Во всяком случае, пока.

— Ну, уважил!

Алексей прослушал бой часов. Полночь. Домой лучше не ехать, остаться здесь. А утром — на службу. В этой гигантской квартире две спальни — наверное, и брат останется до утра.

— Гибель Райникова представляем как месть маньячки. Что дальше?

— Дальше берём под наблюдение тех лиц, которые могут быть опасны, — продолжал Аргент тоном учителя у доски. — Имена их известны, места проживания — тоже. Их семеро. Большинство входило в круг наших доверенных лиц, а после по тем или иным причинам они отошли от дел. Воронович назвал семёрку, работающую вместе с ним над досье. У них и сейчас на руках имеются важные материалы.

— Нашёл доверенных лиц?! — прервал его монотонную речь Алексей.

— Да. И моих, и ваших. Воронович в кенийской хижине оказался более чем разговорчивым. Существуют в природе «честные менты», которых выбросили из системы, когда они зашли слишком далеко. Есть там и бывший туркменский пограничник, очень сильно обиженный на наркоторговцев, причастных к расстрелу его друга. Ещё, вроде, был случай с девицами, которых насильно заставляли идти на панель.

Аргент всматривался в лица братьев и видел, как всемогущие генералы потеют от страха. Конечно, он и сам сейчас играл на грани фола, потому что с этого момента становился в их глазах как бы вторым, одушевлённым досье, которое рано или поздно тоже захотят уничтожить. Но сейчас Аргент нужен генералам, чтобы отыскать то, первое досье, на дискетах.

— Кажется, в Нижнем Тагиле целую яму девичьих костей нашли, прямо Бабий Яр какой-то! А кто ответил? Никто! Кирилл Григорьевич, вы когда-то сами уверяли заместителя министра, что против банды сутенёров нет никаких доказательств. А на самом деле они есть, и могут войти в досье. Как и материал про наркотики, про ЧОПы, освобождавшие за большие деньги тех, кого сами же и похитили. И слухи такие ходят, что тут вы себя тоже не обижали. Опять же недвижимость в столице и области скуплена вашими коллегами на астрономическую сумму. А откуда «бабло»? Вы же не я, на большой дороге не грабите. Эта квартира сама по себе потрясает воображение, правда? Наверное, не очень-то будет приятно, если имя фиктивного собственника окажется в досье рядом с данными фактических владельцев? То же самое касается и вкладов в банках, в оффшорах, которые могут ненароком всплыть, если «слив» попадёт в прессу. Поэтому за держателями информации нужно установить круглосуточное наблюдение. Фиксировать каждый их контакт, особенно с теми людьми, которые появляются около них впервые. Кто появится, сказать трудно. Всё зависит от того, куда Райников передал материал. Кстати, я не исключаю, что это — те самые ребята, которых пытались выдать за друзей Стефана Силинга. Им было бы удобно собрать в Москве и в области недостающие части досье. На таких шалопаев кто подумает? И в Питер сгонять — не проблема. Иначе зачем они вообще могли потребоваться пасынку Льва Марковича, который впервые был замечен в столь неподобающем обществе. Парня, наверное, использовали втёмную… Кто? — предвосхитил Аргент вопрос Кирилла. — Не знаю! В службе Внешней разведки работают дядя и двоюродные братья Райникова. Почему бы им не передать дискеты? Через них её и на Запад переправить легче лёгкого. Именно от вас я узнал, что жена покойного дипломата занимается теми же самыми делами под видом учёного-этнографа. Будет крайне прискорбно, если выявленные ею российские обычаи и ритуалы станут достоянием мировой общественности. Я посчитал бы дело почти проигранным, но… — Аргент выдержал эффектную паузу. — Последовал разгром этой группы! Теперь нужно готовить новую, на что потребуется время. Вместо Бушуева станут искать другого человека. Но, в отличие от первых, упущенных дней, мы станем наблюдать за каждым шагом противника. Отдельные части «слива», скорее всего, пока не переданы. Но Райниковы — народ тёртый, сами в слежке понимают. Нужно заранее подстраховаться, чтобы объяснить интерес к их семье. Если есть возможность, неплохо было бы задействовать ФСБ. Имя Сибиллы Силинг, думаю, может их заинтересовать. Где это видано, чтобы через восемнадцать дней после гибели мужа она так и не появилась в Москве, даже не поговорила с детьми по телефону? Вот так примерно, а частности можно обсудить, — подвёл итог Аргент.

Он старался даже мысленно не сознаваться в том, что боится этой «тикающей бомбы». Боится именно потому, что она — его творение. И взорвать её нужно ещё до тех пор, когда братья Василенко сделают свои выводы. Иначе генералы поймут, что лишь один человек собрать по винтикам этот адский механизм. И имя его — Дмитрий Серебровский.

Ради того, чтобы прежде генералов заполучить в руки дискеты, он готов бросить в бой всю свою группировку. Аргент будет работать вместе с братьями Василенко и в то же время против них. Этот «побег на рывок» — единственная для него возможность уцелеть. Замкнув на себя большую часть работы по слежке за вовлечёнными в дело людьми, он сначала даст возможность собрать досье полностью. И уже тогда решит, что делать с ним — уничтожить или только сообщить генералам, что оно уничтожено. А после, если будет нужно, воскресить его…

Алексей Василенко — высокий, поджарый, стремительный — прошёлся по кабинету бесшумно, как тигр по просторному вольеру, и остановился за спиной продолжавшего сидеть Аргента. Он не встал даже после того, как поднялся Кирилл. Бандит сидел, вытянув вперёд ноги и расслабленно свесив с подлокотников кисти рук, а ментовские генералы стояли. Не перед ним, не навытяжку, но всё-таки стояли! А майор вообще сидел в тёмной комнате, как Барбос, пусть даже перед плазменным экраном…

— Сколько тебе нужно народу, Мить? — спросил Кирилл.

— На каждую точку, а их семь, по человеку. Во-первых, мои ребята плохо знают Москву и могут заблудиться. Закрутятся в каменных джунглях и сорвут операцию… Да и надёжнее с вашими кадрами — ксивы, прикрытие. Еще раз повторяю, что Райниковы — не лохи, и к сотрудничеству привлекать лохов не станут. «Наружку» нужно спланировать аккуратно, чтобы о ней даже не догадались…

— Ты, Мить, своим-то тоже скажи, чтобы не понтовались зазря, а то надолго закрою, — предупредил Алексей. — Моё слово вещее! Будете фиксировать всех — кто к ним пожаловал, с кем встретились, передали ли материалы, куда потом направился курьер. Сам он может ничего и не знать. Поэтому, Мить, никаких допросов с пристрастием! А то ты любишь голым задом в костёр сажать! Только факты — снимки, видеоматериалы, визуальные наблюдения. И ещё — через недельку я в Ниццу собираюсь, заверну по пути в Германию к Петруничеву. По старой памяти проведаю бывшего коллегу. Пожелаю здоровья. И узнаю, кто у него вёл дело Бушуева. А тем временем ты, — Алексей взглянул на Кирилла, — потихоньку наведёшь справки насчёт новых курьеров. Ну, не ты лично — на это Серёга есть; но тщательно проконтролируешь. Эти ниточки в одной точке сойтись должны, — подвёл итог Алексей. — И, сдаётся мне, в точке этой мы встретимся с персоной, имя которой знает Петруничев.

— Я тоже так думаю, — согласился Кирилл.

— Как только досье станет единым целым, мы эту лавочку прикроем. Ну, можно пожертвовать какой-то одной, второстепенной частью. И на этого живца возьмём «очаровательную компанию», как выражался Шерлок Холмс, говоря о банде профессора Мориарти. Они, конечно, захотят собрать «слив» целиком, и до этого никуда его не отправят. Но о подробностях пока рано думать. — Алексей подошёл к Аргенту сзади и положил руки ему на плечи. — Ты что, Митёк, заснул?

— Почему? — лениво отозвался тот. — Могу повторить слово в слово.

— Не сомневаюсь, что можешь, — хищно оскалился Алексей, и его холёные усики встали дыбом. — Ты не спишь, а демонстрируешь свои истинные чувства к «ментам поганым». Они стоят, а ты сидишь. И потому считаешь, что опустил их так же, как в своё время лучшего опера всех времён и народов Андрея Озирского. Ты ведь вспоминаешь о том поединке постоянно. И искренне считаешь, что Озирский проиграл тебе не только бой, но и всю войну. А после очень быстро навсегда уехал во Францию, прежде отправив в Украину свою помощницу Оксану Бабенко. Какая мать выдержит, чтобы её ребёнка прямо из интерната похитили? А Озирский ничего своей замше посоветовать не смог, кроме как убраться из России подобру-поздорову…

— Но ведь убрались оба, а я остался! С головы девчонки и волосок не упал, зато её мама больше никогда в Россию нос не сунет. Ей ведь первой взбрело в голову сцепиться со мной из-за наследства судьи Барсуковой, а шеф уже потом присоединился. Думали, что Бога за бороду схватили! Пусть на своей «незалэжной» частным сыском занимается! — Аргент всё-таки встал с кресла. — Не спорю — Озирский был гениален в своей профессии. Много светлых головушек порубил и в Питере, и в Москве, и за границей. Даже когда уже только своим ЧОПом рулил, коллеги с Литейного часто к нему обращались. Но факт остаётся фактом — прогнулся он, а не я! Он внял моим доводам и отступил с дороги, испытывая невероятные душевные муки. Он не смог защитить Оксану, да и свою жену с дочками тоже. Андрей не пожалел бы себя, но всех своих дам он отдать на растерзание не мог. Потому я имею полное право считать, что победил его. Самого Озирского, одно имя которого вызывает в наших кругах бурю эмоций. Теперь его нет в Отечестве, и никогда не будет. А мы здесь, и можем этого фанатика не опасаться. Пусть сейчас он богат, катается на огромной яхте по морю — я даже повстречал его пару раз. Но всё же он убит морально, а для такого человека это непереносимо. Прожигать наследство жены-графини и тёщи — не для него. И нужен Озирскому частный остров, как ежу — футболка. Он тоскует, он рвёт и мечет, но сделать со мной ничего не может. А для него это куда хуже, чем лежать в сырой земле. Так что оставьте мне, господа, мой триумф, а на чужой я не претендую. Извините, если чем-то оскорбил вас. — Аргент склонил гладко причёсанную голову с тонким пробором. — Я очень устал, поэтому и не сообразил сразу. Не поднялся… Эта баня быка с копыт свалит!

— Да, ты ведь хилый, Митёк. Инвалид фактически. Только других любишь парить горящими вениками. — Алексей перебирал папки на письменном столе. — Но всё-таки позволь подрубить твои крылышки и напомнить, кому ты обязан этой победой. Озирский ранее потерял трёх молодых жён, родную мать. С его старшей дочери живьём кожу сняли. А уж через что он сам прошёл — про то в Житиях святых написано. Не твоих угроз он испугался, Митёк. Ничего нового ты придумать не можешь. На другом герой сломался. Но если ты до сих пор не дотюмкал, так знай. Андрей привык к тому, что государство стоит за его спиной, ибо без крепкого тыла воевать невозможно. Ты — враг. Тебя он или сам уничтожит, или передаст властям. Так он привык работать, но однажды оказался в новой для себя ситуации. Не за его спиной, а за твоей оказалась вся мощь государственной машины, пусть в нашем с Кириллом лице! И он почувствовал себя одиноким, как былинка на ветру. Любая «красная крыша» есть «пятая колонна», способная изнутри развалить даже монолитной твёрдости оборону. Для чего лишаться ещё одной жены и младших дочек? Ради того, чтобы Аргента оправдали по всем статьям, да ещё назначили компенсацию за моральный ущерб? Потому Озирский уехал за границу, хотя мог прекрасно существовать и здесь. «Золотой парашют» ему был обеспечен — раскрученное агентство дорого ценилось. Не остров был нужен ему, а возможность подальше уехать от предавшей его Родины. Не он предал, а она! То есть мы, её верные слуги. И сейчас я тебя в любой момент могу на ноль умножить. И все «братки» от Калининграда до Камчатки мне за это только «спасибо» скажут. И на сносную жизнь для меня таких, как ты, до смерти хватит. Но прежде мы должны закончить дело по «сливу», а дальше поглядим. Кирилл!

Алексей, уже не глядя ни на белого от гнева Аргента, хлопнул брата по плечу.

— Я спать пойду, завтра на службу рано ехать. И к совещанию у министра готовиться нужно. А ты Серёгу выпусти из «тёщиной комнаты» и подбери сопровождающих для наших гостей. Один из них Питер должен знать.

Алексей всё же протянул руку Аргенту, и тот ответил вялым пожатием.

— Спокойной ночи! — сказал генерал-лейтенант милиции своему брату и главарю банды, после чего чётким, уверенным шагом вышел из кабинета.

Аргент, прищурившись, проводил его взглядом до дверей, а после вышел сам. Да, здесь братья вполне могут быть откровенными — и между собой, и со своими гостями. Грандиозная «хата» на Чистых Прудах ежедневно проверялась на наличие «жучков» и была оборудована глушилками любых сигналов, которые могли как-то повредить жителям апартаментов.

Артур Тураев проснулся поздним вечером и не сразу понял, где находится. Он смертельно устал за последние дни, делая одновременно несколько дел и не имея возможности спокойно осмысливать ситуацию. Он лежал на широкой, но короткой кровати, над которой низко свисала люстра под хрусталь, утыканная электрическими свечами.

Сейчас ни одна из свечей не горела, и комната в старом московском доме освещалась лишь уличными фонарями. Спинка кровати, как и стоящие тут же кресла, была обиТа полосатым шёлком, кстати, достаточно пропылённым, как и завитушки деревянных частей мебели.

Тураев приподнялся на локте, потёр лоб и вспомнил, как вёз его сюда из области сверкающий джип цыганского барона. Тот уговорил-таки бывшего майора милиции отметить удачное завершение переговоров. Большая часть похищенного у Эмилии Рубановой была возвращена её родителям. А о навсегда исчезнувших «цацках» мать с отцом решили впредь не вспоминать, здраво рассудив, что барону за содействие в поисках полагается гонорар.

Артур сел на постели, подобрал с пола упавшие подушки — все с кистями и воланами. Нагнувшись, он сам едва не соскользнул вниз по тяжёлому блестящему пледу. Потом, опершись на руки, уселся поудобнее, и только тут окончательно пришёл в себя.

Первым делом он вспомнил, что квартира эта находится недалеко от площади Трёх вокзалов, что было непременным условием при выборе конспиративной «точки». Неизвестно, какой горе-дизайнер оформлял это жилище, или здесь потрудился некий креативный доброволец, но выглядело убранство ужасно. Совершенно не нужный полог, тоже со складками и бахромой, причём не над всей кроватью, а только над изголовьем; несколько старинных ламп, включая керосиновую, — и это кроме люстры!

Множество фотографий и картин, все в рамах — кованых, резных, даже украшенных полудрагоценными камнями — превращало комнату в лавку старьевщика. Вопиющую эклектичность обстановки подчёркивали старинный сундучок и ротанговый столик.

Цыганская кухня тоже не нравилась Тураеву, хоть и пришлось усиленно нахваливать стряпню толстых тёток в цветных юбках. Во рту, в пищеводе, в желудке все горело от перца и прочих специй; зверски хотелось пить, причём непременно ведро ледяной воды. А вот есть, считал Тураев, не захочется ещё очень долго. Сама мысль о том, что после цыганского угощения можно положить в рот хоть крошу хлеба, вызывала тихий ужас.

Суп-гуляш «Хобе», не только с перцем «чили» и прочими пряностями, но ещё и с салом, буквально подступал к горлу, грозя вылиться наружу. Было, наверное, достаточно и одного этого творения древнего народа, так пришлось ещё отведать баранины с капустой и помидоров с брынзой, да несколько раз поднять стакан с красным вином, чтобы не обидеть хозяина.

Кроме барона, поприветствовать Тураева явилось ещё несколько уважаемых в таборе людей, не считая молодняка и совсем крохотных детишек. Азартно прыгая вокруг Артура, они между делом норовили залезть в его карманы. Остальные ромалы вели себя вполне прилично.

Гость с удивлением заметил у барона «голдвишевский» мобильник из жёлтого золота с бриллиантами. Не отставали и прочие желающие лишний раз отблагодарить Тураева за услугу, оказанную в уже далёком девяносто восьмом году. Скрепя сердце, Артур отказался от такого же «голдвиша», только платинового, который цыгане хотели вручить ему на память и в знак уважения. Круто, конечно, было бы разговаривать по такой «трубе» на АЗС! Только слишком уж экзотически выглядел бы рабочий в заляпанном маслом комбинезоне, с платиновым мобильником в грязной руке…

Жадно припав к горлышку бутылки с негазированной родниковой водой, найденной на кухонном столе, Артур воображал себя в сиянии бриллиантов и одновременно — в брызгах радужной от разлитого бензина лужи. Да, Ольгу, пожалуй, кондрашка хватила бы в этом случае. Получается, она рядом со своим заправщиком — голь перекатная!..

Выпив сразу полбутылки и почувствовав значительное облегчение, Тураев улёгся обратно на кровать, ругая себя за то, что не прихватил постельное бельё. Может, в сундучок и в шкафы заглянуть? Невероятно, чтобы во всей квартире не нашлось ничего пригодного! И кто бы сказал, сколько времени придётся здесь проторчать! Может, несколько часов, а, может, все три дня до следующей смены.

Всё зависит от того, как склеится у Рубановых. Глава семьи, крупный функционер в системе Метростроя, сразу же предложил Тураеву деньги за поиски украденных у его легковерной доченьки драгоценностей и мехов, но Артур предложил рассчитаться иначе.

Изучая трещинки на высоком лепном потолке, Артур расслабленно думал о том, что, по крайней мере, один из вопросов решён. Пришлось, конечно, после двенадцатичасовой вахты на заправке тащиться в табор. И не только выпивать с цыганами и кушать их стряпню, но ещё и посещать начальную школу для детишек, половина из которых уже состояла в браке, а друга была помолвлена.

Потом барон через окно своего краснокирпичного особняка показал Артуру толпу женщин в грязных куртках, свалявшихся пуховых платках, цветных юбках и разбитых сапогах. На руках и за спинами цыганок были дети помладше, а старшие толпились тут же. В основном это были девочки, наверное, отличницы из той самой школы, которые учились к матерей их хитроумному ремеслу.

— Вот им она и шубы, и «брюлики» отдала!

Барон, попыхивая трубкой с золотым чубуком, указывал на женщин через пуленепробиваемое стекло. На его толстом, заросшем чёрным волосом пальце сверкал огромный перстень — в тон мобильнику. Табор промышлял и наркотиками, поэтому барон оказался столь сговорчивым, и Артур понимал это.

— Сама же из дома вынесла! Ей у больницы предложили погадать. Она там уколы делала — лечилась от несчастной любви. По парню сохнет, жить без него не может, а он — ноль внимания! Девчонка — красавица, пятнадцать лет! Ой, мне бы такую жену!

Выпуклые чёрные глаза барона восторженно сверкали, как показалось Артуру, ярче бриллиантов.

— Раиса, вон она, впереди стоит, сказала, что сделает приворот на вещи. Нужно отдать их на время, а потом надеть, и парень будет её — навсегда! Только не дешёвые тряпки нужны для приворота, а дорогие, лучше всего меха и украшения. Но не деньги, нет, не деньги! Потом заплатишь, если захочешь. А нет — и не надо. Такой красавице не грех даром помочь, а то ведь зачахнешь ты, девка, до смерти!

— Не знающий жизни подросток может и поверить, — вполголоса заметил Тураев. — И что, она прямо так вынесла вещи? Без гипноза?

— Вот не знаю! — широко развёл руками барон. — Она уже и была как шальная. С шофёром приехала в больницу. Тот начал женщин моих отгонять, милицией грозился. А девушка шепнула, чтобы вечером пришли к ней домой. Она отдаст вещи для приворота и волосы, чтобы их обкурить. Могла бы потом и спрятаться. Тут уж никакой гипноз не поможет — есть время очнуться! — Вырвавшееся из-за туч солнце заблестело на золотых зубах барона. — Раиса сказала, что девчонка ждала их с узлом на улице. Родителей дома не было — уехали куда-то. У больницы вся такая хмурая была, заплаканная, а здесь расцвела, как роза! Только об одном просила: «Заколдуйте, а там хоть убейте! Пусть ненадолго, но я хочу быть с ним!» Раиса спросила, как зовут парня. Стефан, отвечает, Степан по-русски. А раз дают добро, так чего ж не взять? Не нашли бы они ничего, кабы не ты. Мы ведь друзья с тобой с тех пор, как ты фашистов, нелюдей разыскал, которые наших женщин с детишками битами забили!

Барон вспомнил кошмарное лето, когда слухами о расправах над цыганами полнилась вся Москва, и заскрипел зубами.

— Грудных не пожалели, звери! От новорождённого одни жилки остались! Бог дал нашим женщинам дар, чтобы на пропитание зарабатывали. А вот мужчины этого не имеют, у них другие дела. Последнее не берут никогда, одну купюру всегда оставляют. А за тряпки и колечки — кровь младенческая!.. Это правильно, да?! Только зря ты, Артур, грозился отца той девушки напустить на нас, если добром вернуть вещи откажемся. Не надо такого — мы же друзья! Ты ж не только убийц тех нашёл, но и через отчима похлопотал, чтобы нас не сгоняли отсюда. Видишь — школу построили! Дети наши грамотными будут! Они учителей на руках носят — так любят их… Я поклялся тогда, что не уйдём с того места, где кровь наших женщин и детей пролилась. Школу я тогда же пообещал построить — перед иконой! Ты мне помог, я — тебе. И ещё приезжай — обязательно поможем. Я не всё нашёл, три ожерелья пропали. Но уж тут и мне ничего не сделать…

— А ведь тогда-то ваши женщины ни у кого ничего не взяли, — вспомнил Артур, глядя на горланящих внизу цыган. — Просто милостыню просили. Вечером возвращались в табор, и на них напала толпа. Люди, которые электричку ждали, в ужасе разбежались и даже ничего не запомнили. Но по своим каналам мне удалось вычислить главаря. Он действительно «зазигованный» — отпетый нацист. Говорил, что мать его ограбили цыгане, — не подтвердилось. Ну, что, ваша светлость Макар Николаевич, мне ехать пора!

Артуру не терпелось вернуться в Москву с найденным добром Рубановых.

— Я сам им отнесу и всё объясню, но потом мне нужно к Трём вокзалам. Отвезешь?

— Да что там, конечно, отвезу! Куда скажешь — туда и поедешь! Не хочешь до завтра погостить? Попоём, попляшем — весело будет!

— Спасибо за приглашение, но времени совсем нет. Вот так! — Артур провёл ребром ладони по горлу. — Вещички уже в машине?

— Сейчас отнесут. — Макар вдруг схватил Тураева за плечо. — Брат мой! Благодетель! Не серчай, если что не так. Её родители ещё наживут. У них денег много, а дочка одна. А у нас смотри, сколько маленьких, и все есть просят. Ну, не повезло им так, как ей. Не на всех у Бога хватает милостей. Вот солнце всем одинаково светит. И ты для нас теперь, как солнце! Не брезгуешь, говоришь уважительно, будто с другом. Ну, прощай, Артур! Я тебя опять в гости жду…

Через час, отдав узел с добром остолбеневшим от счастья Рубановым, Артур отказался от щедрого вознаграждения. Свою просьбу он обещал передать через Дору Львовну Райникову, с которой глава семейства состоял в дальнем родстве. Он и надоумил Лёву пристроить пасынка в ту гимназию, где уже несколько лет училась его дочка Эмилия.

И не пришло тогда в голову солидному лысому господину в сияющем костюме от Армани и швейцарских «котлах», что случится с его любимицей. Серьёзная, замкнутая Эмилия, до этого не взглянувшая ни на одного мальчишку, по уши влюбилась в Стефана Силинга. И, поверив посулам цыганки, вынесла из дома громадный баул с вещами, да ещё остриглась почти наголо — волосы нужны были для колдовства. Мать Эмилии Роза пожаловалась, что дочка стала хуже учиться, забросила роликовые коньки и спортивные танцы, вступила в клуб самоубийц, а после угодила в нервную клинику…

Теперь нужно было только ждать, не поторапливая и не напоминая о себе. Ждать, занимаясь своими делами и твёрдо веря, что если не этим, то следующим вечером пожалуют гости. Их должно быть двое. За Эмилию Артур почти ручался. Странным образом цыганское враньё превратилось в правду, и девчонке действительно представился случай поближе познакомиться с объектом своей страсти, не теряя при этом достоинства.

Что касается Стефана, то он тоже вряд ли откажется помочь Артуру. Первая группа фактически уничтожена, но парня почему-то не тронули. Наверное, боятся — иностранец, малолетний, родные и близкие молчать не станут. Ему и карты в руки, как говорится. Насколько Артур просёк натуру Стефана, тот не отступит, раз взявшись за дело. Особенно теперь, когда нужно бросить вызов неведомой силе, искалечившей Любу и убившей Егора. Пусть потом Силинг хлопнет дверью и исчезнет в тумане, но пощекотать себе нервы не откажется ни за какие пряники. Остаётся только ждать, ждать и ждать…

Разумеется, Артур, оказавшись в этой квартире, тут же проверил ванную. Всё оказалось в порядке, и даже в шкафчике завалялся пакетик с морской солью. После полной смены на заправке и нескольких часов в таборе всё тело чесалось, глаза слипались, а голова тяжелела с каждой минутой. Соли оказалось недостаточно для полной ванны, и Артур добавил ещё кедрового масла.

Торопливо раздеваясь, он старался не уснуть, но в тёплой, остро пахнущей воде всё же задремал. Потом наскоро ополоснулся под душем, завернулся в полотенце, дорожным феном просушил волосы и вытащил из растрескавшегося шкафа просторную байковую пижаму.

Тураев смутно помнил, как натягивал куртку и брюки, как ловил на диване скользкие подушки, потому что сон одолевал его со страшной силой. Он лёг и сразу же вырубился, как под наркозом, и лишь потом вспомнил, что не спустил в ванне воду. Ладно, что свет погасил и запер входную дверь. Его одежда горкой лежала на крышке стиральной машины, а зимние сапоги, воняющие бензином, валялись посреди прихожей.

Зная, что без предварительного звонка гости не явятся, Артур решил немного поваляться, отдохнуть от трудов и волнений. Дискеты с «досье Вороновича» при нём уже не было. Теперь она лежала в автоматической камере хранения на Ленинградском вокзале, и не одна, а кейсе с другими документами, содержащими ничего не значащие сведения. Эти бумаги и диски остались после того, как Яков Райников, Лёвкин дядя, выстроил новый дом в Колюбакино. Там же, в симпатичной, совсем европейской вилле, они и встретились два раза — после Лёвкиных похорон и в день его рождения, двадцать шестого января.

Дом Якова Райникова был убран в стиле модного нынче экологического фитодизайна. Сухие травы, злаки украшали интерьеры нескольких комнат. Фотопортрет покойного Льва стоял среди белых лилий, орхидей и каких-то мелких, очень пахучих цветочков. Всё это великолепие было вставлено в начищенные до блеска медные трубы. Портрет словно вырастал из белой бархатной скатерти. Чуть дальше, в нише, стояли четыре высокие вазы, и в каждой — по две красные гвоздики.

— Тридцать восемь лет исполнилось бы Лёвке, — тихо, с усталой хрипотцой, сказал дядя, заглядывая в улыбающееся лицо племянника. — Как сейчас помню шестьдесят девятый год — солнце, мороз. Во дворе дети с горки катаются. Садик был в соседнем доме… Мы с Марком, братом, на казённой «Волге» едем в больницу за Дорой. Моя жена тогда с гриппом свалилась. И Марк, как помешанный, всё повторял: «У меня сын! Яша, ну как ты не понимаешь? Это же самое главное в жизни — ребёнок! Деревьев я посадил много — теперь ещё остаётся дом построить!» Они восемь лет наследника завести не могли, и наконец… Брат романтиком был, и потому свой дом не выстроил. Пришлось это сделать мне, за нас обоих. И мне страшно представить себе, что чувствовал бы сейчас брат…

Артур слушал Якова и вспоминал Лёвку — маленького, взрослого. И думал, что по-настоящему простил его только после смерти.

— Мне очень этот портрет нравится, — продолжал Яков. — Таким племенник и в жизни был. Ясно солнышко! Ты, наверное, помнишь. Правда, вы долго не виделись — не мудрено и забыть.

Заслуженный дипломат и разведчик с достоинством опустился в кресло, указав на другое Артуру.

— Признаться, я сам хотел поговорить с тобой, но ты первый проявил инициативу. Ведь ты был последним, кто видел Лёву живым. Кроме того, ты намекал и своей матери, и Доре, что знаешь какие-то подробности. Со своей стороны обещаю полную конфиденциальность. Того же жду и от тебя.

Между делом Тураев отметил, что вышколенный дипломат мог бы называть человека в возрасте под сорок и на «вы». Забыть о том, как видел его мальчишкой в синей школьной форме, сначала с красной, а потом с синей нашивкой на левом рукаве. Но потом решил не тратить время на формальности. Главное сейчас — заручиться поддержкой этого человека, влиятельного не только в своей семье и в своём министерстве.

— Обещаю, — произнёс Тураев твёрдо, проверяя, все ли пуговицы на его чёрном пиджаке застёгнуты.

— До сих пор мы придерживались мнения, что Лёва погиб от рук бандитов, которые хотели забрать у него диск с важной информацией. То, что сразу после гибели племянника прошёл обыск в его квартире, говорит о заинтересованности не только криминальных элементов, но и их сообщников в милиции. И вдруг приходит совершенно иная информация. — Яков играл своим низким красивым голосом, будто беседовал с иностранным коллегой. — Выяснилось, что Лёву застрелила сумасшедшая старуха по фамилии Фирсова. Её в области знали многие. Я по Интернету попросил свидетелей связаться со мной и поделиться сведениями. Она бродила и около Кубинки, и в Кунцево, и в окрестностях элитных посёлков. Приставала к людям в дорогих иномарках, грозила им карами Божьими, пророчила скорую смерть. Окружающие держали Клавдию Даниловну за юродивую, но серьёзно к ней не относились. И вдруг как гром среди ясного неба — Лёва у неё уже одиннадцатый! Фирсова в своё время была мастером спорта по пулевой стрельбе — ещё до замужества. Дочка её умерла от рака сравнительно молодой, оставила внука Игорька. Вдовая бабушка его вырастила, потому что папаша внука смылся сразу после его рождения. Души не чаяла в парне, надеялась дожить свои дни под его крылом. Игорь занимался мелким бизнесом, собирался жениться. Но случилось несчастье. Он вечером пошёл за сигаретами и попал под джип. Скончался на месте. Ему был двадцать один год. И бабушка, выйдя из психушки, решила застрелить столько же кровососов, сколько Игорю было лет. Под любым предлогом останавливала джипы, просила милостыню или подвезти, а после стреляла — в затылок или в висок. Обычно всё это происходило поздно вечером или рано утром. Пистолет был не зарегистрирован — Фирсова купила его в Сибири из-под полы. Полоумная-то полоумная, а своё наградное оружие не использовала! Знала, что сразу вычислят. Но это, признайся, в корне меняет картину происшедшего. — Яков испытывающе взглянул на Артура. — Если Лёву убила маньячка, то к его материалам это не имеет никакого отношения.

— Конечно, ничего нельзя исключать. Но налицо факты, говорящие о прямо противоположном. Во-первых, стремительный обыск и выемка компьютеров даже у дочек. Всё, правда, вернули, но зачем тогда забирали? Странные действия на дому у жертвы одинокой маньячки. Или тогда, получается, знали, что у Лёвки был этот диск? Послали бабулю или просто воспользовались случаем, но отработали по горячим следам на «отлично». Случись это чуть раньше, и досье было бы у них в руках. Но досадная случайность спутала их планы. Кстати, в тот день, когда проходили обыски у Доры Львовны, два сотрудника с Петровки посетили меня на квартире моей матери. Я живу в области, а они явились на Таганку. Допустим, соседи по общаге отправили их обратно в Москву. Я предупредил, что поживу там дней десять. Но как они могли вычислить меня, если не следили за Лёвкой? Нет, похоже, информацию о Фирсовой используют, чтобы усыпить нашу бдительность. Ведь, насколько мне известно, Лёвка ничем криминальным не занимался — ни в России, ни за границей. И вряд ли органы стали бы вести его в тот вечер, а потом сразу же делать обыски. Похоже, там знали, что готовится покушение. Или хотя бы предполагали, что оно возможно.

— Лёва, разумеется, закон не нарушал. — Слова Якова падали, как гири, мерно и весомо. — Но у него есть супруга с весьма тёмным прошлым и мутным настоящим. Кстати, фру Сибилла так и не сообщила, где находится. Две её дочери остались полностью на нашем попечении, а сын вообще неизвестно где болтается. Ну, да за него у меня душа не болит, а девочек жалко. Вполне возможно, что слежка связана с Сибиллой. Никогда не знаешь, какие подвиги и где она сейчас совершает…

— Сибилла?.. — Тураев почувствовал, как сладко сжалось сердце, и тут же спросил напрямик: — Вы считаете её причастной?..

— Очень вероятно, что это так! — отрезал Яков, и даже многолетний дипломатический опыт не помог ему скрыть ненависть. — Ты не встречался с Лёвой много лет и не представляешь степень его зависимости от этой… — Райников запнулся, подыскивая приличное слово. — От этой дамы. Я сам не мог бы поверить, что образованный, умный, самостоятельный и ироничный мужчина оказался тряпкой в руках особы, которая торгует не только своим телом, но и совестью. Вероятно, Лёва не сказал тебе всю правду. Что это за сведения у него появились? В чьих интересах и для кого они накапливались, судя по всему, в течение долгого времени? Все эти ямы с останками, свежие трупы со следами пыток и насильственной смерти, тайники с оружием и наркотиками, бесчисленные номера счетов в банках — зарубежных и наших… Думаешь, это мог собрать один человек, пусть бывший дипломат? Там работало большое число людей, и далеко не один год. Я просмотрел не весь материал — не было времени и душевных сил. Но по нескольким фрагментам могу определить, что снимали с начала девяностых. Это видно по качеству камеры и плёнки, на многих кадрах соответствующие показания таймера. Итак, пятнадцать лет, не меньше, готовилось это досье, и лишь теперь почему-то выплыло на свет Божий… Догадайся с трёх раз!

— Даже с десяти не догадаюсь, — моментально сдался Артур. — Знаю только то, что слышал от Лёвки. Не дайте помереть дураком, растолкуйте.

— Ты ведь не первый день на свете живёшь! В суде работал, в розыске, сам сидел… Я отлично понимаю, что важен не сам факт, а его интерпретация. Я не зря подчеркнул, что первые сведения из этого досье относятся к началу гайдаровских реформ. Возможно, даже к ещё более раннему времени. Но тогда наши иностранные друзья, — Яков пальцем указал на запад, — предпочитали эти зверства не замечать. Если они одобрили расстрел Парламента, а в девяносто шестом приветствовали перевыборы Ельцина, совершённые с массой вопиющих нарушений, то что им стоит проигнорировать безобразия, творимые бандитами и крышующими их ментами? Всё нормально! Это — первоначальное накопление капитала, а во всём виноваты коммунисты. И цетера, и цетера… Но теперь, — Яков поправил очки, сверкнув прозрачным лаком на ухоженных ногтях, — когда внешняя политика России начала существенно меняться, когда вместо того, чтобы сдавать свои позиции в мире, страна предприняла попытки подняться с колен… Когда всяким там американским консультантам перестали поступать баснословные гонорары, а деньги пошли по другим направлениям, тут-то и потребовались леденящие душу снимки, таблицы, интервью и прочие доказательства беспредела, царящего у нас! Будто бы это началось год-два назад! И, обрати внимание, как постоянно педалируется в этом досье тема сотрудничества криминальных структур и правоохранительных органов! Да разве это супердержава? Банановая республика какая-то! Верхняя Вольта с ракетами! И эти вот менты, прочие представители власти, сросшиеся с бандитами, сажают и выдворяют из страны самую лучшую, самую передовую и работящую, креативную часть российского общества… Олигархов, к примеру, представителей крупного бизнеса, которые на самом деле вытащили Россию из разрухи и не дали начаться гражданской войне!

— А причём здесь Сибилла? — удивился Тураев.

— Я не утверждаю наверняка, ибо со свечой не стоял и источников в их среде не имею. Но она вполне может быть причастна к составлению этого досье и к переправке его на Запад. По Интернету такие вещи не пересылают, и электронную почту вскрыть — для того же Стефана раз плюнуть. Нужно передавать по старинке, с курьером, чтобы никаких адресов и зацепок — ничего в Сети не осталось. Информационная война требует боеприпасов, а этот — на уровне атомной бомбы средней величины. Если, конечно, грамотно с ним поработать… Не находишь странным, что этот самый Воронович отправился из Приморья на Филиппины, прихватил драгоценное досье — будто знал, что встретит там Лёву. Не на всякий же случай он с собой диск возил! И Лёва — осторожный, благоразумный, просчитывающий последствия надолго вперёд — вдруг схватил досье и повёз в Москву, подставив себя под ужасные неприятности! Да что себя — всю семью, маленьких дочерей! Так он мог поступить только по просьбе Сибиллы. Она, кстати, знала Вороновича лично. Мой племянник забывал о родителях, о близких, о себе самом, когда жена этого требовала. Я его буквально не узнавал! Лёва зверел, когда кто-то из нас осмеливался критиковать Сибиллу. Мы её имя старались без нужды лишний раз не произносить, чтобы Лёва не обвинял нас в намерении разлучить их. Сейчас он, конечно, заорал бы на меня. Мол, мастодонт, совок, параноик, которому повсюду мерещатся шпионы! И это немудрено, раз я сам — шпион. — Яков невесело рассмеялся. — Лёва обожал её до безумия, в любой момент был готов жизнь за неё отдать. И отдал, судя по всему! А она даже не проводила мужа в последний путь. И, представь себе, до сегодняшнего дня не обозначила своего присутствия — хоть в Африке, хоть ещё где. Так бывает, если в случае опасности агент залегает на дно. Никто не должен знать, где он. Значит, вести Сибиллу будет трудно, даже невозможно.

Яков перевёл дух и откинулся на спинку кресла. В комнате пахло цветами, парфюмом с амброй и ванилью. И смотрел с портрета в чёрной рамке смеющийся счастливый Лёвка, а под окном визжали внуки Якова, уже позабывшие о смерти двоюродного дяди.

— По-вашему, скоропалительные обыски связаны именно с этим? — Артуру до сих пор не приходила в голову такая мысль. — Тогда Лёвку должна вести ФСБ. Допустим, воспользовались эксцессом Фирсовой, чтобы провести обыски… Так?

— Не знаю! — громко ответил, почти крикнул Яков. — И, честно говоря, не желаю знать. Это — одна из версий, но возможны и другие. Я только хочу предупредить тебя о том, что можно замазаться в этом дерьме, а потом не отмыться. На твоём месте я постарался бы избавиться от диска как можно скорее. Если хочешь, я помогу тебе в этом. Свяжусь, с кем надо, узнаю…

— Не нужно!

Тураев поднялся с кресла, и потемневшие глаза его сузились. Как всегда в минуты опасности, смуглое лицо покрылось гипсовой бледностью, а лоб избороздили морщины.

— Я вас прошу ничего не предпринимать! Я не показывал вам эти кадры, не говорил о последнем желании Лёвки. Всё сделаю сам, потому что это — предсмертная воля моего друга. Да, он мог намеренно не назвать имени Сибиллы в разговоре со мной. Но есть вероятность, что она вообще не причастна к этой истории. Скорее всего, западные спецслужбы нашли бы другого курьера, формально ничем с Сибиллой не связанного. И, кроме того, Лёвка не подставил бы меня под удар, зная, что за ним может следить «контора». На мой взгляд, всё произошло спонтанно. Потому Лёвкины действия и были такими нервными, непрофессиональными. Он непременно продумал бы наперёд свои поступки, готовясь заранее, а тут у него просто не было времени. Дискету искали очень тщательно — факт! Причём не ФСБ, а милиция, Петровка! То есть подчинённые тех самых «оборотней», героев нашего романа. И эти странные истории с девушкой и парнем, приехавшими в ресторан со Стефаном! Ещё двое спаслись только потому, что вовремя покинули Москву. И прямо перед побегом одного из этих скрывшихся пытались задержать люди из автомобилей с синими номерами! Разумеется, ни с кем из них мне толком не удалось поговорить. Меня знает только один человек, как раз который скрылся. Что спрашивали у тех двоих, понятия не имею. Но в результате один из них мёртв, а другая в двадцать три года стала терять память и заговариваться. Я сам хожу по плашке, которая в любой момент может обломиться. Но в память Лёвки буду работать до тех пор, пока жив. И вас прошу уважать волю погибшего, то есть не делать того, что ему не понравилось бы. А именно — не приплетать сюда Сибиллу, не строить предположений о её причастности к подготовке досье. И, более того, не обвинять её в действиях, направленных против России. Вы ослеплены ненавистью к этой женщине, и потому готовы, пусть бессознательно, взвалить на неё грехи всего человечества. Ещё раз прошу прощения, если чем-то вас обидел.

Артур видел, что Лёвкин дядя разозлился. На шее, на лбу, даже на лысине у него вспухли вены.

— Я понимаю, что Сибилла совершила достаточно неблаговидных дел в своей бурной жизни. Но пусть она отвечает за то, в чём действительно повинна. Мы не знаем всех обстоятельств, в том числе и тех, в силу которых она сейчас не может связаться с вами. А вдруг она арестована, больна, ранена? Не дай Бог, убита? Я не прошу для неё снисхождения, но не хочу и напрасных наветов. Лёвка теперь там, где отвечают за всё без утайки. И пусть он сам раскается в своей сумасшедшей любви к жене или благословит её. И никто, включая даже родственников, не вправе решать за Лёвку, кого ему любить, а кого ненавидеть. Даже сам человек не всегда может властвовать над собой, понимая, что слабость его — не вина, а беда. И тут уж тем более никто не хочет, чтобы его до сорока почти лет держали за дурачка. А ведь вы прекрасно знаете, что Лёвка не был дурачком. Он просто хотел сделать мир чище и лучше…

Яков некоторое время сидел молча, пристально глядя на портрет племянника — будто мысленно разговаривал с ним. Артур, чтобы не мешать, поднялся с кресла и подошёл к окну, за которым слышалось ржание лошадей, звенели детские голоса. Время от времени их прерывал властный, женский. Двое внуков Якова совершали вечерний моцион на пони под руководством его снохи Катерины.

Наконец-то, в конце января, ударили настоящие морозы, а перед тем выпал снег. Теперь двор, дорога, поля, далёкий лес — всё искрилось, переливалось, играло, радовалось под лучами ещё низкого, но уже повернувшего к весне солнца. Артур смотрел на голубое, с редкими хлопьями облаков, ледяное небо, и пытался представить, как там существует душа друга, чьё тело десять дней лежит на Востряковском кладбище. Надо же — Лёвка всё уже знает, а Артур — нет! Для друга теперь не существует вопроса, есть ли жизнь за гробом, как на самом деле устроен мир, и почему он такой несовершенный…

В хозяйстве Якова Райникова было четыре лошади, включая двух пони. И все они бегали по кругу, огибая не только дом, но и просторный двор. Гривы и хвосты у всех животных были убраны особым образом — в соответствии с пожеланиями хозяев. Пони маленькой Жени был подстрижен и раскрашен под жирафа. Её младший братишка Савва изо всех сил старался удержаться на лошадке, загримированной под зебру. Катерина и Арсений, одетые в тёплые куртки, шерстяные рейтузы, высокие сапоги и барашковые шапки-кубанки, демонстрировали и детям, и наблюдавшему из окна Тураеву чудеса профессиональной выездки.

Катя солировала на чалой кобыле с гривой под сеточкой в цветах. Арсений придерживал танцующего гнедого жеребца, над гривой которого мастерам пришлось попотеть несколько часов, прежде чем она превратилась в тугие барашки. Отец семейства упражнялся как бы сам для себя. Он даже ни разу не окликнул детишек за всё то время, что Артур смотрел на них. Зато мать не давала «мелким» ни секунды покоя — отчитывала, учила, одёргивала, запрещала.

— Артур, пойди сюда! — позвал Яков, и голос его теперь был надтреснутым, стариковским.

Дипломат смотрел на испанский антикварный торшер с изогнутыми и переплетёнными ножками, каждой из которых свисал белый матовый колокольчик абажура.

— Сядь, послушай. — Дождавшись, когда Тураев опять устроится напротив, Райников продолжал: — Я сказал тебе всё, что думал. Если ошибся — заранее прошу прощения. Если нет — во всём вини себя. В память племянника я должен сделать то, что он хотел; то есть помочь передать досье по назначению. Разумеется, лично я этим заниматься не стану — по многим причинам. Главная из них — я скоро уезжаю обратно в Швейцарию. И отдаю себе отчёт в том, что группировка, интересы которой под угрозой, очень мощная и влиятельная. Её крышуют чины с большими звёздами, и в любой момент с тобой могут расправиться — не по понятиям, так по закону. Ты это и сам понимаешь, но всё равно готов идти до конца. Похоже, тебе ещё не надоело совать голову в пасть тигра. Что ж, это тоже твой выбор. Скажи, как можно посодействовать?

— Я должен, не вызывая подозрений, выйти на контакт с несколькими людьми, имена которых указаны в досье. Для этого потребуются связные — первый состав я целиком потерял. Принесла же нелёгкая в ресторан Мирона Василенко, который ещё и застрелился! Моей вины в этом никакой нет, а всё равно тошно. Если по одному из адресов пойду я сам, да ещё съезжу в Питер, получается пять точек. Не удастся найти по человеку на каждую — кому-то из курьеров тоже придётся прикрыть две. И по одной точке оставим остальным. Надо действовать быстро, пока противная сторона почивает на лаврах.

— У тебя есть кандидатуры?

Райников достал ящик с сигарами, открыл его и протянул Артуру. Когда оба отрезали кончики «гаван» и закурили, Райников расслабился, обмяк.

— Пока одни прикидки. Главное, чтобы человек не вызывал подозрений у окружающих. Ставки очень уж высоки…

— Подозрений не вызовут члены нашей семьи, — перебил его Яков, взмахнув сигарой. — Я уезжаю надолго, да и стар для таких авантюр. Чтобы ты обо мне плохо не думал, порекомендую своего Арсения. Того, что за окошком гарцует — можешь его рассмотреть. Ему двадцать семь — как тем ребятам из первого состава. Но Арсений — профессионал высочайшего класса, закончил два ВУЗа. Дипломат, юрист и опер в одном лице. Он обеспечит твои контакты в лучшем виде. С Лёвой Сеня был даже ближе, чем с родным братом Борисом. В память кузена он согласился помочь. Ведь на руках Лёвы, можно сказать, вырос!

— А жена его чем занимается? — Артур опять услышал звенящий сталью голос за окном.

— Катя имеет несколько spa-салонов. Очень удачный брак — не сглазить бы! — Яков постучал по углу стола и удивлённо поднял брови. — Ты и её хочешь привлечь? Вряд ли Катерина согласится…

— Да что вы! — Артур сбил с сигары пепел и долго смотрел, как тлеет. — Не только её, но и Арсения привлекать не стану. Удача, что я смог их сейчас увидеть, поэтому не придётся время терять.

Яков воззрился на него зелёно-карими выпуклыми глазами, и Артур рассмотрел каждую жилку на его белках, а в зрачках — своё микроскопическое отражение. Похоже, дипломат не поверил своим ушам, и поэтому несколько секунд пыхтел сигарой, осмысливая услышанное.

Потом, насупившись, сердито спросил:

— Вот как? Чем тебе парень плох?

— Я вам скажу откровенно, но прежде поблагодарю за предложенную помощь. Я глубоко тронут тем, чтобы хотели отправить на опасное дело своего сына. В его согласии тоже не сомневаюсь. Но Арсений — откровенный подкаблучник. Во всём слушается жену. Вы его не упрекали, как покойного Лёвку, в слишком сильной привязанности к супруге?

— А что, он бить жену должен? — Тон Якова становился всё более злым. — Катерина — совсем не то, что Сибилла. Приличная женщина из интеллигентной московской семьи. И сейчас занимается делами, которые вряд ли заинтересуют ФСБ, да милицию тоже. Ты видишь, что она рядом с детьми? Когда свободна, каждую минуту — им! А та? — Райников махнул рукой. — Не хочешь — не надо. Мне так спокойнее. Я всегда сыновьям говорил, чтобы в первую очередь были вежливыми. А уж на женщину голос повысить — упаси Бог!

— Это не вежливость, а именно покорность, неуместная у мужчины. По-моему, Арсению вообще на всё наплевать — лишь бы его не трогали. Я отдаю должное внешности и манерам, целеустремлённости и старательности вашего сына, но не это нужно мне от связного. Я жизнь свою должен доверить этому человеку. Ведь он может выдать меня и тем самым погубить! А тот, кто слушается жену, как малыш мамку, вряд ли устоит в критической ситуации. Арсений ровен, спокоен. Всем, в сущности, доволен. Зачем ему лишние проблемы? А тут от Кати попадёт, придётся на психоаналитиков тратиться. Вдруг, не дай Господь, ранят его или убьют? Как же детишки без отца останутся, да ещё по моей вине? Нет, тут другая личность требуется. И, желательно, не семейная. Мне Егора Зимина, которого я даже не видел, до конца жизни хватит. У него дочка осталась и вдова в положении.

Артур выдохнул дым резко, будто обрывая внутри себя какую-то нить.

— Я и сам жену никогда не бил, и другим не советовал. Но амёбой тоже не слыл, потому что мужчина всё-таки главным в семье должен быть. И если человек по природе ведомый, это видно сразу. Никакими «красными» дипломами натуру не прикроешь. Кроме того, я полагаюсь на интуицию, которая редко меня подводит. И я скажу так — с Арсением можно приятно провести вечер в компании, но в разведку с ним я бы не пошёл.

— Интуиция! — буркнул Яков, застёгивая чёрный пиджак и готовясь заканчивать неприятный разговор. — Ты ещё к бабке погадать сходи! Для мужчины главное — голова, а не сердце, не эмоции.

— И голова, и сердце, — твёрдо возразил Артур, тоже поднимаясь. — И разум, и эмоции. Мужик — не чурка еловая, и у него предвиденья бывают. В этой трясине каждый шаг может оказаться последним…

— Давай, поищи в наше-то время такого, что под пытками не сдаст! — криво усмехнулся Яков. — Любому заплати, припугни его, заинтересуй ещё как-нибудь — и готово! Тогда уж лучше выкинуть этот диск к чёртовой матери! Лёву всё равно не вернёшь, и тебе ни к чему с огнём играть. Женись на своей Ирине, уходи с заправки и перестань, наконец, матери нервы трепать. Нора и так вся прозрачная от горя…

— Наверное, действительно разумнее всего будет по частям выкинуть досье в Москву-реку. Но, понимаете, я Лёвке поклялся! И живому, и уже мёртвому. Мол, сделаю, как ты хотел! А вас я попрошу найти мне квартиру для встреч с агентами. Здесь особенного риска нет. Лёвка говорил, что «точки» по городу у «конторы» имеются. Мне ненадолго и нужно. Сейчас я говорю — на неделю. Потом срок можно продлить. Желательно близ площади Трёх вокзалов. И чтобы жить там можно было спокойно, и никто не пожаловал внезапно, раньше времени… Можно это устроить? И всё, больше никогда вас не побеспокою. Моя прихоть — данное слово держать, и я за всё в ответе. Если это стоит денег, заплачу.

Тураев подумал, что и сам мог бы найти квартиру. Но для этого потребовалось бы время, так нужное сейчас.

— Ничего это для тебя не будет стоить, — проворчал Райников, доставая и включая смартфон. — Сейчас спрошу, какая «хата» свободна. Каланчёвка устроит? Кажется, она пустая, человек съехал…

— Да лучше некуда! — Артур готов был расцеловать в обе щёки этого с виду надменного, но на самом деле очень доброго дядьку. — Когда можно туда перебраться?

— Я позвоню, когда окончательно договорюсь, — тем же скрипучим голосом ответил Яков. — А нет — подберу другую. Их в Москве навалом.

— Тогда не смею вас более задерживать! — Артур почувствовал, как все его мускулы заныли от нетерпения. — Как только будет ясно с квартирой, звоните на «трубу» в любое время дня и ночи. Я сразу же приеду, куда скажете, потому что после дежурства три дня бываю свободен…

Эмилия приехала на Каланчёвку, когда Артур уже успел навести в квартире порядок, прибраться в ванной, сварить в джезве кофе и выпить две чашечки. Больше никакой еды в доме не было, а идти в ночной магазин он не мог из-за недостатка времени. Тураев решил пока натереть дубовый пол, потому что ждал в гости девушку из высшего общества. Эмилия вполне могла просто сбежать из той захламлённой конуры, которая предстала перед Артуром вчера. Похоже, спецслужбы не особенно-то жаловали своих агентов, с которыми тут встречались, — хуже было разве что под забором.

Около суток телефон молчал, и на мобильник не приходили условные сообщения. Артуру оставалось только терпеливо ждать, между прочим, составляя планы на дальнейшее. С Эмилией Рубановой и её родителями должна была поговорить Дора Райникова. И объяснить, что в качестве благодарности за возвращённые из табора вещи девушка должна будет выполнить небольшое поручение Артура.

Конечно, Эмилия вольна отказаться, и никто её за это не осудит. В любом случае никому об этом разговоре сообщать нельзя, и настоящая девчонка должна уметь хранить тайны. Но, собиралась добавить Дора Львовна, Эмилии лучше пойти Артуру навстречу. Потому что в итоге она получит роскошный сюрприз!

Такое обещание должно было заинтриговать Эмилию само по себе. Демонстрировать свой страх она вряд ли захочет. Ночью, с одним шофёром, приехать на Каланчёвку, зайти в незнакомый дом, подняться на третий этаж и встретиться там с таинственным незнакомцем — невероятно увлекательная перспектива, способная прогнать депрессивные мысли.

Конечно, родителям Эмилии Дора не говорила всей правды, но твёрдо ручалась, что с девочкой ничего страшного не произойдёт. Супруги Рубановы доверяли Доре, и потому решили отпустить ребёнка на Каланчёвку, тем более что отказ мог довести его до новой истерики. К тому же авторитет Тураева взлетел в глазах четы на недосягаемую высоту — ведь до сих пор никто не мог вернуть исчезнувшие вещи и драгоценности из цыганского табора.

Добро, оплаканное и от безнадёжности забытое, волшебным образом вернулось в дом — даже старинный кинжал в отделанных искусной чеканкой ножнах. И Артур ни копейки не взял с них за это! Значит, ему нужно помочь, иначе будешь чувствовать себя последней мразью. Этого ни Эмилии, ни её предкам не хотелось.

Когда «труба» наконец запищала, Артур уже успел свыкнуться с мыслью об очередном поражении. На благодарность Рубановых он, возможно, надеялся зря. Во всяком случае, дочку ночью они вряд ли отпустят даже под поручительство Доры, и потому надо искать другой способ встретиться с Эмилией. Потому, увидев на экране слово «Еду» без подписи, Тураев присел на стул красного дерева, который угрожающе затрещал под ним и едва не развалился.

— Так, хорошо… Сейчас встретим.

Артуру хотелось проспать ещё столько же, сколько он уже проспал, но пока думать об этом было рано. Ничего, не до утра же Эмилия здесь пробудет — наверстаем!

Быстро справилась Дора Львовна, молодец! Конечно, ей сейчас только последний гад мог отказать. Напротив, мать Лёвы все жалели, старались как-то утешить, поддержать. Но уговорить Рубановых отпустить дочь на Каланчёвку — это надо уметь! Ведь о главном девочке нельзя было сказать даже на ушко. Артур понятия не имел, захочет ли почтить его своим визитом Стефан Силинг.

Тураев прошёл к высокому, плотно завешанному окну, немного отогнул портьеру и увидел, как к дому со стороны Спасской улицы подрулила чёрный сияющая «Ауди». Там, похоже, оставались ещё люди, которые должны были страховать Эмилию от возможных неприятностей. Тураеву такой парадный выезд не понравился, но выбирать не приходилось; и родителей тоже нужно было понять. Интересно, чем зацепила их Дора Львовна? Какие нашла слова? Впрочем, Тураев искал сейчас убийц её сына, и скорбящая мать могла свернуть горы…

— Я не верю в официальную версию, Артур. Нет, всё возможно! Наверное, сумасшедшая старуха стреляла в Лёвушку… Но видел бы ты, как быстро завертелось колесо следствия сначала, и как они охладели к делу потом!.. Несколько раз сказали мне, что ничего не известно, и вдруг внезапно нашли эту бабку. А она невменяемая, сейчас на экспертизе. В любой момент может заявить, что сама себя оговорила. Чует моё сердце, что её просто подставили — это если действительно она убила. Или в милиции сразу об этом знали, а сообщить решили только теперь? Но почему?..

Тураев видел, как из «Ауди» вышла длинноногая, коротко стриженая девушка без шапки, в блестящей кожаной куртке на меху. Каблучки её сапожек звонко стучали по замёрзшему асфальту. Казалось, что Эмилия сейчас вскочит на лошадь, даст ей шпоры и умчится по Каланчёвке к железной дороге. Но девушка никуда не ускакала. Перекинув ремень спортивной сумки через плечо, она быстро взбежала на крыльцо и нажала кнопку домофона. Артур, опомнившись, бросился к двери, чтобы впустить ночную гостью сразу же и не нарушать трелями покой спящего дома.

Всё-таки домофон успел один раз проверещать, прежде чем Артур снял трубку. Он, как и было оговорено, ни о чём не спрашивал, а нежный девичий голос произнёс то же слово, что было в эсэмэске: «Еду».

— Заходите!

На сей раз отозвался Тураев, досадуя на себя за то, что не проверил лестницу. Но ничего, он выйдет встречать Эмилию и проследит, чтобы с ней ничего не приключилось. Ладно, не додумалась приволочь с собой охранника — похоже, девка не робкая. Хоть и не долго подняться на третий этаж, так ведь уже на первом можно здорово напороться, если не повезёт. Но, похоже, сегодня судьба им улыбалась.

Девчонка в ковбойских сапогах, свежая и румяная, взбежала к явочной квартире, будто взлетела. И Тураев вспомнил, что она тоже спортсменка — в их деле это очень даже пригодится. Интересно, знает ли она о том, что сюда же должен пожаловать Стефан? Дора проговорилась или, как условились, сохранила интригу? Ладно, не суть…

— Сюда, пожалуйста! — Тураев посторонился, пропуская высокую тонкую барышню. — Сразу извиняюсь за бедлам, но квартира не моя.

Эмилия рассмеялась — как колокольчик прозвенел. Артур и сам невольно улыбнулся, забирая у неё сумку.

— Это что же вы такое тяжёлое притащили?

— Дора Львовна сказала, что вы на три дня здесь засели. А еду, конечно, не взяли.

«Девушка из высшего общества» оказалась вовсе не такой, как представлял её Тураев. Она держала себя просто, смотрела приветливо, болтала без умолку, расстёгивая «молнию» на сумке и выставляя пакеты с кульками.

— Мужчины ведь с голоду умереть могут, если о них не позаботиться! — Эмилия распахнула дверцу пустого, отключённого от сети холодильника. — Так я и думала! Вы больше суток ничего не кушали? Сейчас чайник поставлю! — тараторила она, хлопая дверцами шкафов и заглядывая в тумбу. — Что, и чайника нет?

— Чайник в комнате, мисс! — Тураев несколько оторопел от её напора.

Большие, золотисто-карие глаза девушки, похожие на омытые дождём плоды каштана, с длинными, загнутыми вверх ресницами, нежные розовые губы, точёный носик с еле заметными веснушками не могли оставить равнодушным искушённого ценителя женской красоты. Это живое олицетворение цветущей юности болтало, шуршало, хохотало, звенело тарелками, громыхало стульями, не давая Тураеву вставить ни слова. И он просто любовался Эмилией, слушал её нежный голос, смотрел в бездонные глаза и чувствовал, что жизнь ещё не кончена.

— Я так наелся в таборе, когда ваши вещи забирал, что, поверьте, до сих пор не хочется. Вы приехали сюда не для того, чтобы нянчиться со старым полуседым дураком…

— Это с каким ещё дураком? — Эмилия приоткрыла ротик.

— Да со мной, со мной, милая девочка! Вы разве не видите, как сильно я побит жизнью?

Скорчив жалобную кривую рожу, Тураев провёл по щекам ладонями и отвесил нижнюю губу.

— Давайте-ка трапезу перенесём на потом, а пока поговорим о деле. Вам Дора Львовна сказала, зачем мне нужна помощница?

— Да, сказала! А я сразу не поняла. Какая, говорю, помощница? По хозяйству? — Эмилия между делом не забывала прихорашиваться перед зеркалом. — А она мне: «Да какая ж из тебя хозяйка? Ты ребёнок ещё, да впридачу — избалованный! Твоё счастье, что вещи нашлись, которые ты цыганкам на приворот отдала. Что за дети пошли — всё о себе да о себе?! Ради мальчика девчонка всё нажитое семьёй воровкам спустила!» А ведь помогло колдовство, правда?

Эмилия искоса взглянула на Артура, и тот снова вспомнил про Стефана. Приедет или нет? Он взбрыкнуть может в любой момент и из-за пустяка отказаться. Только бы Яков не начал по привычке читать ему нотацию, а то ведь назло всё сделает!..

— Я ведь давно уже депресняк жуткий ловила, вены собиралась резать. А теперь хочется до ста лет прожить! Никогда такого не было… Ой, вам же по барабану мои дела… Да, меня только на два часа отпустили, и в машине охранники сидят. Я умоляла папу, чтобы только водитель был- ни фига! А вдруг хулиганы нападут компанией, и Богдан не отобьётся? Он хотел помочь мне сумку поднести. Но я сказала, что вы не велели никого с собой брать…

— Верно, согласился Тураев. — Только я не знал ничего о продуктах. Пойдёмте пока в комнату и наконец-то займёмся делом. Помощь нужна, разумеется, не по хозяйству. Дома я давно уже сам всё делаю. Но есть у меня обязательства, которые сам выполнить не могу. И потому прошу вас помочь мне.

— А какие обязательства?

Эмилия сбавила обороты и притихла. Она скинула курточку, оставшись в свитере из ангорской шерсти, и уселась в старинное креслице, картинно закинув ногу на ногу. Артур, действительно чувствуя себя старым и страшным рядом с этим жизнерадостным созданием, устроился напротив, на стуле, соображая, как бы попроще растолковать суть задания.

Да такой особе важное дело поручать опасно! Она крутится, как пропеллер, и может всё перепутать, позабыть, на середине бросить. Действительно, взбалмошный ребёнок! Зря он привлёк такую вертихвостку к сложному, опасному делу…

— Понимаете, в чём проблема… — начал Артур, массируя лоб.

От феерического мельтешения Эмилии у него началась мигрень, и теперь нужно было нажать три точки на голове — в соответствии с китайской методикой; иначе боль грозила стать невыносимой.

— В ближайшие дни мне нужно получить от нескольких людей очень важные материалы, чтобы завершить работу и сдать её заказчику. Люди эти проживают частью в Москве, частью в области. Я знаю их адреса и имена, но не имею возможности получить материалы лично. Сразу говорю, что это — не оружие, не наркотики, не фальшивые деньги. Одним словом, ничего криминального. Закон не будет нарушен, а это главное. Лишние подробности вам ни к чему.

Тураев с облегчением почувствовал, что методика сработала. Боль если не утихла совсем, то ослабела.

— Возможно, вам придётся съездить только по одному адресу. Есть вероятность, что по двум. Взять нужно будет дискету в конверте, предварительно обменявшись с тем человеком условными фразами. А потом передать этот конверт лично мне в руки. Фразы следует запоминать точно, не меняя и не переставляя слова. Всю подготовительную работу я беру на себя.

— Ой, как интересно! Пароль и отзыв? — восторженно захлопала в ладоши Эмилия. — Как в детективном сериале! А почему вы сами не можете взять конверты? И для чего такая тайна, если нет криминала?

— Девочка моя, есть такие вещи, о которых вслух лучше не говорить, — назидательно произнёс Тураев. — Сказал — не могу, значит, так и есть. И единственное, чем вы можете помочь, — сделать это за меня.

— Да за то, что родители теперь не будут меня каждый день пилить, я вам сто конвертов привезу! — воодушевлённо пообещала Эмилия. — Вы всё так классно устроили, да ещё вознаграждение не взяли. Мама целую ночь от счастья рыдала! И папа сказал: «Надо отблагодарить, дочка!» Вот так! Он считает, что и добро, и зло помнить надо. А после поступать, как совесть велит. Я очень хочу сделать вам приятное! Да, папа вашего отчима Альберта Шандоровича лично знал и очень уважал…

Эмилия не договорила, потому что тураевская «труба» несколько раз пискнула на широкой постели. Артур, сделав Эмилии знак притихнуть, рванулся, как застоявшийся бегун, и не сразу снял блокировку с клавиатуры. Подрагивающим от волнения пальцем он нажал «Показ».

— «О'key!» — прочитал Артур на латинице и облегчённо вздохнул. Значит, переговоры Якова со Стефаном прошли успешно. Старый волк, наверное, мобилизовал всё своё искусство и на сей раз сумел не разругаться с парнем.

Теперь придётся посвящать их в суть дела одновременно, что может сработать как в плюс, так и в минус. Эмоциональные натуры вроде Эмилии всегда оставляли простор для фантазии, если доводилось прогнозировать их поведение. В присутствии предмета своей страсти девчонка может и мобилизоваться, и окончательно впасть в транс. А он этого ведь зависит успех всей операции…

— К вам кто-то ещё должен прийти? — спохватилась Эмилия, поигрывая тонким, белого золота, браслетом на запястье.

— Да, другой мой помощник. Вы будете работать вместе, — загадочно улыбнулся Артур. — Пойду встречу его у домофона…

— А я пока чай поставлю! Немедленно нашла себе занятие девочка.

Схватив старомодный эмалированный чайник, она вихрем унеслась на кухню. Тем самым дав Артуру возможность немного отдохнуть от себя. Тотчас же за окном послышался треск мотоциклетного мотора, и Тураев снова глянул за штору, чтобы убедиться в прибытии Стефана.

Тот лихо, как гонщик, завернул рычащую машину около подъезда, и тут же опять стало тихо. Действительно, ему же пятнадцать, и ни о каком автомобиле речи не идёт. Молодец, что не взял такси и не приволок сюда не проверенного шофёра. Каждое лишнее лицо могло к утру доложить обо всём, происходящем на Каланчёвке, прямёхонько братьям Василенко.

За Стефаном, скорее всего, следят, и нужно быть осторожнее. Наверное, его и сейчас сопровождала «наружка», но на гоночном мотоцикле легко оторваться от «хвоста». Это во-первых. А, во-вторых, Стефан мог встречаться здесь с какой-нибудь девицей, и в этом случае вряд ли стал бы вызывать водителя.

«Ауди» со свитой Эмилии так и стояла на парковке, но Стефан не обратил на неё внимания. Повозившись немного у мотоцикла, он прямо в шлеме подошёл к металлической двери подъезда. Как только прозвучал первый сигнал домофона, Артур снял трубку. Всё произошло так же, как и в случае с Эмилией, — молчание, оговорённое слово, приглашение зайти.

Но прежде чем отворить дверь на лестницу, Тураев настороженно прислушался. Ему показалось, что на парковку завернул ещё один автомобиль, а этого в планах на сегодняшнюю ночь не было. Конечно, не одни они сейчас находятся в доме, и в любую квартиру могут приехать люди. Но всё же у Артура противно заныло сердце — сработала та самая пресловутая интуиция…

Когда Тураев вышел на площадку, Стефан уже стоял там, на кнопку звонка не нажимал. И снова вспомнился кошмарный сон в ночь с четверга на пятницу, когда погиб Лёвка Райников и привиделась давка в супермаркете. Тот парень с необыкновенными глазами, что светятся в темноте, как у хищника… Вот он! Во сне — спаситель от верной гибели и, кажется, пожертвовавший собой.

А сейчас он смотрит, немного откинув голову назад, словно хочет заранее отстраниться от недоевшего попрошая. Всем своим видом Стефан демонстрирует скуку и желание поскорее убраться отсюда. Он будто бы и сейчас всё ещё не знает, входить или не входить в старую металлическую дверь, обшитую вагонкой только снаружи.

— Добрый вечер! — как можно более приветливо сказал Артур, хотя по правилам приличия поздороваться первым должен был приехавший, тем более младший по возрасту. — Проходите, раздевайтесь.

— Благодарю вас, — ответил Стефан уже оформившимся, низким, к тому же хрипловатым голосом. — Добрый вечер. Прошу извинить меня за опоздание — только что удалось вырваться. Была вечеринка у друга.

Высокий, стройный, темноволосый парень говорил по-русски без акцента. Но по каким-то неуловимым ноткам чувствовалось, что язык ему не родной. Некоторые буквы Стефан произносил странно, проглатывал окончания слов, но всё равно Тураев мысленно поблагодарил покойного Лёву. Ведь до встречи с отчимом Стефан не знал ни одного русского слова. Тогда ему было два года, теперь идёт шестнадцатый.

Стефан снял куртку, похожую на «бомбер-джакет», взглянул вниз, на крутые «берцы», словно спрашивая, нужно ли разуваться.

— Идите так, тут всё равно грязно, — разрешил Артур. Он заметил, что следы Эмилии ещё не высохли на древнем паркете.

Из кухни высунулась девушка и тихо ахнула, стараясь справиться со своими чувствами. Но всё она резко побледнела, покачнулась, и Артур поспешил подхватить её под локоть. По счастью, Стефан уже ушёл в комнату и не заметил влюблённую в него одноклассницу, о безумном поступке которой судачила вся гимназия.

— Спокойнее, только спокойнее! — шепнул Артур на ухо потрясённой Эмилии. — Это и есть сюрприз, который я обещал. Довольны?

— Мне… нехорошо… Погодите!

Эмилия навалилась на Тураева всем телом, и тот мысленно послал себя по матушке. Ладно, что кипящий чайник девчонка от радости не выпустила из рук! Так ведь может и в обморок надолго упасть, и тогда карачун их проекту. Вместо того чтобы обсуждать нюансы предстоящей операции, придётся вызывать «неотложку».

Услышав возню у себя за спиной, Стефан резко обернулся. Его янтарные глаза ярко вспыхнули, левая щека несколько раз дёрнулась. Тураев не к месту подумал, что парень, конечно, уже бреется, и не один раз на дню.

— О-о, привет! — воскликнул Стефан весело, но Эмилия не услышала.

— Помогите мне! — Артур поспешно подхватил девушку на руки. — Давайте, уложим её на кровать. Уберите подушки, чтобы голова была пониже. Ничего, пройдёт, будем надеяться. Жаль, аптечки тут нет…

— Что с ней? — Стефан отбросил подушки, скатал одеяло. Потом разогнулся, заслонив головой люстру. — Как она здесь оказалась?..

— Так же, как и вы. Будете работать в паре. — Артур похлопал себя по карманам, хоть и знал, что ничего подходящего там нет. Вот если бы нашатырный спирт найти или нюхательную соль… — Принесите воды! Быстро!

— Минуту! — Стефан уже не выглядел скучающим бонвиваном — он не на шутку перепугался. Выскочил из комнаты и моментально вернулся с запотевшим стаканом. — Ей плохо?

— Да уж не хорошо! — Тураев, сначала воспринявший обморок Эмилии как девичье кокетство, сосредоточенно считал её пульс, смотрел зрачки. Потом, смочив носовой платок, обтёр ей лицо. Артур уже позабыл не только о легковушке на парковке, но и о задании, суть которого хотел объяснить своим помощникам. — Если не очнётся, будем врача вызывать. Только что всё нормально было…

— Кажется, она в себя приходит! — Стефан осторожно дотронулся до безвольно свисающей руки девушки.

Тураев, по старой привычке всё примечать, обратил внимание на красоту его рук и ногтей, розовых, как и ладони. На тыльной стороне рук кожа была очень тёмной. Тонкие благородные запястья Стефана украшали кованые браслеты.

— Может, сапоги ей снять?

— Не надо сапоги… Я очнулась. — Эмилия бледным языком облизала сухие губы. Тураев теперь не мог представить, что двадцать минут назад, свежая и розовая, она стрекотала, как сорока. — Извините… голова закружилась. Я много разных лекарств выпила. — Эмилия старалась не смотреть на Стефана, который заметно повеселел. — Правда, мне уже лучше. Давайте дальше рассказывайте, что делать нужно! — Девушка, покачиваясь, попробовала спустить ноги, но тут же легла обратно. — Нет, не могу пока.

— Пойдём-ка на кухню! — Артур дёрнул Стефана за рукав. — Чайку ей сварганим да поговорим по душам. Эмилия, мы скоро.

Когда они оказались вдвоём, Тураев, вдохнув и выдохнув несколько раз, взглянул прямо в ужасные и чарующие глаза сына своей бывшей любовницы. О нём незадолго до гибели говорил Лёвка. Артур столько слышал о Стефане, причём чаще всего плохого, что поневоле стал относиться к нему предвзято. И сейчас решил одним ударом разрубить все узлы.

Почему-то казалось, что парень поймёт его, не взбесится, не удерёт, оставив их с Эмилией. И вертелась в памяти фраза, брошенная Яковом в том разговоре на даче. Тогда эти слова больно резанули Тураева по живому, и теперь именно они заставляли разговаривать со Стефаном откровенно, но вежливо.

— Извини, я на «ты» перейду — сейчас до церемоний. Мой сын всего на год тебя моложе, так что имею право. — Тураев, говоря это, одновременно заваривал чай, принесённый Эмилией. Добавлял сахар, гонял ложечкой пакетик в уже остывшем кипятке. — Тебе интересно, что с Эмилией? А догадаться извилин не хватает? Странно, ты ведь не такие ещё задачки решал! И зачем она вещи цыганам на приворот отдала, тоже не знаешь? Я специально свёл вас здесь, чтобы прекратить эту пытку для девчонки. Да любит она тебя, Стёпа! Любит по-настоящему, до потери сознания — в самом прямом смысле! Она не притворяется, не гонит туфту. Действительно, больна тобой, как тяжким недугом. У вас вся гимназия кости ей моет, а ты в счастливом неведении? Эмилия ведь самоубийством из-за тебя кончать хотела. Или ты боишься впустить настоящее чувство в свою пресыщенную душу? По-быстрому трахнуться — это для тебя, а руку влюблённой барышне поцеловать — стыдно? Чёрт побери! — Артур насухо выжал пакетик и бросил его в ведро, хлопнув пластиковой крышкой. — Меня бы кто так полюбил! Хоть бы на один денёк, но — как тебя Эмилия! Чем ты заслужил этот дар небес, и почему я обойдён? Что тебе нужно ещё? Юная, прекрасная. Неглупая, и при том преданная, как собака! Дочь большого начальника — завидная партия! Ведь всех кандидатов женихи отвергает с порога… По секрету Дора Львовна мне шепнула — была возможность сойтись с американским магнатом. И того отшибла! Арабский шейх сватался — не пошла. Поклялась удалиться в монастырь и стать Христовой невестой, потому что выше тебя для ней — лишь Он! Только ей сейчас ничего не говори, а то опять в обморок грохнется. Я ведь окольными путями всё узнал. А теперь сам решай, как поступить. Но я бы на твоём месте уважил чувства Эмилии или ушёл из гимназии. Быть рядом с тобой и видеть, как другие девицы тебя домогаются, она не в состоянии. Неволить тебя никто не будет, но кое-какие выводы лично я сделаю. — Тураев поставил стакан с чаем на поднос. — Посиди, подумай, сынок! — Он видел, что Стефан побит этими словами, как камнями, и потому не сдержался, потрепал парня по шикарной причёске. Стрижка «лодка» требовала много времени и денег, и потому далеко не каждый мог её себе позволить. — Я понимаю, что тебе тоже нелегко. Ты не знаешь, как вести себя в семье. Знаю, каково быть для всех лишним, — сам так рос. Ожесточился и многих славных людей обидел. Не со зла — по дурости, по невежеству. И потому хочу, чтобы ты оттаял, как можно скорее научился отличать «фальшак» от подлинника. Я свёл вас здесь не для этих вот разговоров, конечно. Кто ж знал, что Эмилия, увидев тебя, грохнется в обморок? Я-то сюрприз ей решил сделать, чтобы вдохновить на подвиги. Недооценил глубину её чувств, в чём каюсь. И, раз уж так случилось, решил предупредить тебя, что девчонка погибнуть может. Подумай об этом! И ещё о том. Что случилось с Лёвой. Мы беседовали незадолго до его гибели. Он говорил, что всю жизнь любил тебя, даже если не мог должным образом это выразить. Хотел, чтобы мы познакомились с тобой. И очень жаль, что это произошло при трагических обстоятельствах. Теперь, когда Лёвы больше нет с нами, я прошу тебя помочь отомстить его убийцам. Больше мне от тебя ничего не нужно, сынок… — Тураев ещё раз произнёс это слово и почувствовал, как Стефан вздрогнул, сжался. — Пожалей Эмилию и вспомни Лёву. Но если не чувствуешь в себе сил для этого, откажись от сотрудничества со мной. Это очень опасно — сразу говорю!

Когда Артур вернулся с пустым подносом, Стефан сидел на табуретке, устроив локти на коленях и подпирая голову кулаками. Вдруг он в упор посмотрел на Тураева, и тот увидел, что в глазах парня нет больше ни золота, ни серебра, ни хищного блеска. Глаза были совсем детскими — мокрыми, растерянными, со слипшимися длинными ресницами. Густые смоляные брови Стефана тоже были мокрыми, как и лоб, и щёки, и шея.

— Я много думал о том, чтобы разобраться, почему погиб Лев. Но не знал, к кому обратиться. Сразу же после убийства меня спрашивали, не отдал ли он мне какие-нибудь диски. Я сказал, что не отдавал. Они сделали обыск на Тверской, проверили мой компьютер, ноутбук, но ничего не нашли. Как мне показалось, другое их не интересовало. — Стефан жестом попросил Артура сесть, и тот опустился на другую табуретку. — Знайте, что убийца Льва Райникова — мой личный враг! Я не верю в сказку о случайной встрече с маньячкой. По крайней мере, за ней кто-то стоял. Иначе к чему эти обыски? Знаю, что должен отомстить, иначе не смог себя уважать. Я — единственный мужчина в семье. Отец Лёвы умер, а дядя и братья не особенно хотят заниматься этим. Говорят, пусть милиция работает, и не дело дилетантов вмешиваться. Когда меня приглашали в первую компанию, уже намекали, что речь пойдёт о приёмном отце. Потому я и согласился представить ребят как своих друзей. Теперь один из них мёртв, двое пропали. Люба, с которой мы танцевали, в больнице, и ей очень плохо. Павел, их руководитель, говорил о своём шефе. Это были вы?

— Да, это был и есть я. — Тураев, не задумываясь, доверился сидевшему напротив мальчишке. — Будешь работать со мной? Тебе Лёва был отцом, мне — другом. Это — наш долг.

— Да! — Стефан тряхнул головой, отбрасывая назад густые блестящие волосы, положил ладонь на сердце. — Буду работать с вами.

— До конца? — уточнил Тураев, испытывающе глядя на Стефана.

— До конца, клянусь! — Стефан немного помолчал, потом заговорил снова: — Мне было десять лет, когда я узнал, что отец не родной. До того мне и в голову ничего не приходило. Он со мной обращался, как с сёстрами, ничем не выделяя. И мне всё равно было, что фамилия другая… Случайно услышал их с матерью разговор, потом подсчитал и всё понял. Получается, они познакомились, когда мне было шестнадцать месяцев…

Внезапно послышался лёгкий шорох, и в кухню ворвалась Эмилия с перекошенным от страха лицом, бледная и ещё более похудевшая.

— Там… я в окно видела… милиция приехала! Три человека с собакой в подъезд вошли! Слышите?! — Девушка подняла палец. — Грохот на лестнице!..

— А это точно к нам? — усомнился Стефан, но Артур схватил его за плечо. Другой рукой он притянул к себе Эмилию.

— Быстро в постель! Вы сюда приехали потрахаться, а я — охранник Стефана, раз люди Эмилии в машине. Больше мы ничего не успеваем. Раздевайтесь — и под одеяло!

Тураев уже не имел возможности увидеть, как вспыхнула маковым цветом девушка, как смутился всегда циничный Стефан. Ребята мигом исчезли, а Артур, на цыпочках подойдя к двери, убедился в правоте Эмилии. Наряд милиции действительно прибыл по их души.

Видимо, номера квартиры служивые не знали, и потому принялись звонить и барабанить во все двери на третьем этаже. Когда заспанные, перепуганные люди высунулись из квартир, эхо от их возмущённых воплей прокатилось по всей лестнице. Артур тем временем ушёл в тесную комнатёнку без окон, большую напоминавшую кладовку.

В их дверь позвонили повторно, и тотчас глухо залаяла собака. Из большой комнаты не спеша вышел Стефан — теперь уже в одних белых слипах, эффектно оттеняющих его бронзовый рельефный торс. Артур воображал, что чувствовала Эмилия, внезапно оказавшись в постели с этаким красавчиком, и широко улыбался. «Она ещё девочка!» — вспомнил он слова Доры Львовны и решил, что быть девочкой Эмилии Рубановой осталось недолго.

— Откройте! Милиция! — услышал Тураев простуженный крик из-за двери. — Проверка документов! — Видимо, Стефан поинтересовался, зачем их принесло ночью.

Потом загрохотала отлетевшая дверь, и весь наряд вместе с собакой ввалился в прихожую. Выглядели стражи порядка, как три богатыря — все высокие, толстые и мордатые. Артур замер за дверью, стараясь сообразить, где же они прокололись, но никак не мог сосредоточиться из-за грохота шнурованных ботинок и зычных команд старшего наряда.

— Ваши документы! — потребовал этот голос, и Тураев впервые представил, что чувствовали люди, когда документы требовал он сам. Очень не хотелось втягивать в скандал водителя и охранников Эмилии — тогда Рубанов точно не позволит дочери работать с Артуром.

Он не видел, что происходит в коридоре, но по моментально изменившемуся, теперь доброму и весёлому тону старшего лейтенанта Крисятецкого определил — кажется, пронесло. То ли на ментов произвели впечатление иностранные документы Стефана, то ли парень догадался вложить в них купюру высокого достоинства. Овчарка уловила настроение хозяев и принялась просительно повизгивать. Артур скрестил два пальца и плюнул через плечо.

— Разрешите квартиру осмотреть — для протокола. Мы быстро.

Крисятецкий говорил даже просительно. Старший лейтенант представился, а вот фамилии и звания двух других так и остались неизвестными. Кинолог приказал псу искать, и собачьи когти защёлкали по рассохшемуся паркету.

— Пожалуйста, смотрите! У нас ничего криминального нет, — нежным голосом проворковала Эмилия. — Мы только чай пили — вон, остатки в стакане. У нас даже водки нету, не то, что наркотиков…

— Молодцы какие детки! — заметил третий милиционер. — А то куда ни придёшь — шприцы, «колёса», «косяки», а то и целые лаборатории. Про «пузыри» даже не говорю. Сразу видно — не нашенское воспитание. И как только удаётся вас от приятелей ограждать?

Стефан ответил издалека, и Артур не расслышал. Устроившись на колченогой табуретке, он мучительно соображал, что означает этот странный ночной визит. Обычная накладка, результат чьей-то идиотской шалости или тайный знак Василенко? Неужели он, Тураев, уже вычислен? И как только сумели — ведь страховался достаточно надёжно.

Выдал Яков Райников? Или нечаянно проговорились другие родственники Лёвки? Ведь Артур не мог проконтролировать, с кем и где беседовали они «за жизнь». Могли случайно назвать его имя, потом всплыла история со свиданием на заправке перед убийством. А если ещё успели установить факт знакомства Тураева с Бушуевым, который исчез из Москвы при достаточно скандальных обстоятельствах, надо ждать развязки…

— Всё чисто, — сказал кинолог. Как и ожидалось, ни взрывчатки, ни наркотиков собака не обнаружила. — Поехали?

— Ты ещё кладовку не проверил! — рявкнул Крисятецкий, шурша бумагами. — Вроде там шевелится кто-то…

— Это мой охранник, — лениво позёвывая, объяснил Стефан. — Если нужно, поищите и там.

— Значит, вы тут с охранниками? — призадумался старлей. — В квартире один, и на улице кто-то есть?

— Да, там моя машина, — капризным голоском заявила Эмилия. — Нам по пятнадцать лет, не можем же мы водить сами!

— Ну, «фирма»! — расхохотался третий мент. — Чтоб наши так рассуждали! Гляди-кось, и в Москве прилично жить можно. А тех будто заставляют всё время закон нарушать. — Он подошёл к кладовке, приоткрыл дверь.

Артур поднялся с табуретки, стараясь, чтобы свет из прихожей не падал на его лицо. Он ждал, что бывшие коллеги сейчас спросят документы, спрятанные во внутреннем кармане куртки, но этого не произошло. Пёс Рой просто обнюхал все углы, потом — Тураева; ничем не заинтересовался, стойку не сделал. А потом, фыркнув, выбежал вон.

— Говорю же — нет ничего! — крикнул кинолог. Видимо, старлей уселся писать протокол далеко от кладовки.

Артур всё же не расслаблялся — они вправе потребовать и паспорт, и лицензию на охранную деятельность. Неизвестно, чем бы это могло обернуться, но вдруг Артур услышал родной, знакомый по милицейскому прошлому сигнал рации. Почему-то он сразу понял, что это спасение.

— Да ложный вызов в чистом виде! — ругался кинолог. — Какая-то девица пьяная позвонила. Даже номера квартиры не знает, а говорит, что там наркота и оружие. Номер пробили, откуда звонок был, так оказалась дежурная аптека. Девчонка туда забежала, говорит, мама больная дома беспокоился, а в мобиле батарейка села. Её по доброте душевной позволили позвонить, а она «ноль-два» набрала и ну заливать про всякое разное…

— Мужики, на конь! — гаркнул Крисятецкий.

Артур между делом отметил, что старлей происходит из казаков, и потому очень важно, чтобы он не увидел гастарбайтерскую физиономию Тураева. Побриться так и не удалось, и синяя щетина окончательно изуродовала его и без того непрезентабельные черты.

— На Живарёвом в притоне у ларьков драка! Говорят, выстрелы слышны!

— Да втроём туда и не сунешься, — заметил третий мент.

— Помощь пришлют. Может, ОМОН вызывать придётся. На месте решим, — сказал Крисятецкий. — Распишитесь быстро, и мы поехали. Извините за беспокойство! — козырнул дородный потомок славных донцов, и три пары ботинок затопали вниз по лестнице.

Артур мог биться об заклад, что соседи не легли спать и дежурят сейчас у «глазков». Зря, конечно, засветили квартиру, и Яков за это не похвалит. Будем надеяться, что он улетел в Женеву, а когда вернётся, всё уже давно успокоится. Ну, узнают менты, что это гебешная явка, а дальше? Может, Лёвкин дядя пошёл навстречу влюблённой парочке, которой негде встречаться. Вряд ли это — происки Василенко; тогда наряд не вызвали бы так скоро на другой адрес. Наплевали даже на то, что любовники несовершеннолетние, а ведь и к этому могли привязаться…

— Ну что, отбились? — весело спросил Тураев, выходя в коридор.

Там пахло табаком, вполне сносным одеколоном, кожей и металлом. На полу темнели отпечатки больших подошв и собачьих лап. Стефан, уже в джинсах и спортивной майке, с обычным равнодушием озирал учинённый нарядом погром, который по мере сил пыталась ликвидировать Эмилия. В отличие от Стефана, она была полностью одета, потому что не решалась предстать перед кумиром в белье цвета крем-брюле с голубикой.

— Сколько дать пришлось?

— Сто баксов. Как чувствовал — взял налом, — продемонстрировал Стефан отличное знание русского языка. — Теперь совсем по нулям.

— Ничего, до дома доберёшься! — хлопнул его по плечу Артур и отнял у Эмилии тяжёлое кресло. — Ты сиди, сиди, давно в обмороке лежала? А мужики забашляли неплохо. Ту девицу, что ложный вызов сделала, им надо поблагодарить от души. Если их «нарки» не попортят, будет в отделе долгая пьянка! — Тураев потянулся, хрустнув суставами, словно всё это время спокойно спал. — Дети, — строго обратился он к Стефану и Эмилии, — за вами не было «хвоста»? Я же предупреждал — квартира конспиративная, задание секретное!

— Я ничего не заметила, — поёжилась Эмилия. Теперь происходящее уже не казалось ей забавным. — Они спросили, наша ли это квартира. Мы сказали, что съёмная. Тогда их главный, который жирный и с усами, говорит, что им в милицию позвонили. Сказали, будто здесь то ли наркоманы товар хранят, то ли бомбу собирают… Что-то такое, короче, они сами плохо поняли. Я сперва даже испугалась и решила — а вдруг все взорвёмся? Мы ведь не знает, кто и что тут раньше спрятал…

— Пойдёмте-ка! — Артур взял обоих тинэйджеров за руки, потащил к окну, из которого отлично просматривалась парковка.

Там, среди нескольких неизвестных «тачек», стояла «Ауди» с истомившимися в ожидании охранниками Эмилии. Рядом притулился «кроссач» Стефана, вокруг которого намело высокий сугроб. Появился и маленький тёмный «Спак», которого прежде здесь не было.

— Глядите-ка, только осторожно. Видите? Следы от милицейской машины, ваш транспорт… А это «букашка» чья? Узнать бы, да как?..

— Это Ульки Салтыковой «тачка»! — обомлела Эмилия. — Откуда она здесь вынырнула, интересно? — Девочка в упор посмотрела на Стефана, уже не робея. — Ты видел её сегодня? — Потом повернулась к Артуру, вспомнив, что тот не в курсе их гимназических страстей. — Улька в нашем классе учится… — Эмилия хотела ещё что-то добавить, но спазм сжал ей горло. Глубоко, со всхлипом, вздохнув, Эмилия продолжала: — Она иглу себе в сердце воткнула, ей операцию делали. Хотела с собой покончить, но потом испугалась и «скорую» вызвала…

— Ну и развлечения у вас! — покачал головой Тураев. — Зажрались совсем, мажоры! Чего это она?

— Из-за него! — Эмилия через плечо посмотрела н скромно молчавшего Стефана. — Хотела его у Лорки Аскеровой отбить.

— Да не нужно Артуру этим заморачиваться! — Разоблачения Эмилии Стефану совсем не понравились. — Да, Салтыкова вчера со мной была в компании и на метраж к себе звала. Говорила, что не отдаст меня никому, хотя ничего интересного у нас с ней не было. Так, походили вместе немного. Наверное, выследила меня, когда я с тусовки к вам сорвался. Не хотел говорить, но теперь всё же придётся. — Стефан припал лбом к запотевшему стеклу, чтобы не смотреть в любящие глаза Эмилии. — Она сказала, что тебя изуродует, если станешь ко мне клеиться. Как Сабину Гольтину, кислотой, помнишь? Она уже пятую «пластику» делает. Салтыкова сказала, что будет постоянно следовать за мной, как тень. Я-то не поверил — думал, треплется. А она не наврала.

— Вот это мне совсем ни к чему, — огорчился Тураев, представив, как за его связным следует по пятам влюблённая барышня. И в салоне её «Спака» — пульверизатор с серной кислотой. На тот случай, если Стефан окажется с соперницей. — Ты уж устрой так, чтобы на месяц-другой она от тебя отстала. Или мне придётся искать другого помощника — а очень не хотелось бы. Тоже мне, новая Салтычиха нашлась — изуродую! Она что, в пятнадцать лет «Спак» водит?

— Для неё водилу держат, — хмуро ответил Стефан. — Перетру с ней это дело. Не вернусь к Ульяне ни за что, и жизнь себе уродовать не дам. Думает, если отец в Газпроме, так можно беспредел творить. Я обещал вам, клялся, что буду мстить за Лёву. А Салтыковой дам пенделя под зад. Скажу, что она тебя хоть пальцем тронет, лично ей пасть порву! Слышишь? — Стефан гневно смотрел на Эмилию, а по её щекам градом катились счастливые слёзы. — И за этот шмон она ответит, сука! За мной не заржавеет — саму её изуродую!

Артур уже хотел остудить пыл юного мачо, но в это время мобильник Эмилии заорал гадким фальцетом: «Бери «трубу!».

Девочка поспешно достала телефон, увидела номер и ахнула.

— Папа! Сейчас он меня на части порвёт! Два часа давно прошли…

— Поставь на громкую, — успел сказать Тураев.

И тут же в комнате раздался звучный голос привыкшего командовать человека — Бориса Рубанова. Дора Львовна говорила, что отец Эмилии начинал в метро простым проходчиком, потом выучился на конструктора-электрика. Женился на медсестре по физиотерапии, которая теперь блистала на приёмах в мэрии и даже в Кремле.

Покойный Альберт Говешев так восхищался супругой Рубанова, что Нора Мансуровна шутливо грозила ему пальцем и обещала начать ревновать. От матери Эмилия унаследовала свою вызывающую и в то же время нежную, кроткую красоту. И суровый, немногословный муж, предпочитавший на отдыхе лишь экстремальные развлечения, любил её, как мальчишка.

— Эмма! — Рубанов чеканил слова, как в кабинете на совещании или в тёмном туннеле, где распекал рабочих. — Тебе когда велели домой вернуться, а?! Ты помнишь, что обещала вернуться после двух часов?

— Папочка, пожалуйста, послушай… Мне ещё и задержаться нужно! — Эмилия тараторила, не давая отцу вставить ни слова и зажмурив глаза от страха. Несмотря на нежные чувства к дочери, Рубанов мог заругать её так, что потом долго горели щёки. — Со мной всё в порядке, ты же слышишь! Я только хотела позвонить, но ты опередил… Маме скажи, что я прошу прощения! К нам тут милиция приезжала, а мы спокойно сидели, разговаривали. Я дома всё объясню, но сейчас разреши мне ещё задержаться. Артур с нами, всё нормально. Не волнуйся, папусенька, миленький, ну пожалуйста!..

Девчонка стрекотала, как автомат Калашникова, и Артур опять потёр виски, заглушая воскресшую боль. Стефан развалился в кресле, положив ноги на стул, и откровенно зевал. «Спак» Салтыковой так и стоял на парковке, всё больше раздражая Тураева.

— Я не понимаю, что там так долго можно обсуждать! — Рубанов говорил уже мягче, но всё ещё строго. — Мне Богдан позвонил, говорит, полный мрак! Приехал, говорит, Стефан на мотоцикле. А потом — волоокая девушка на малолитражке. А дальше — наряд милиции с автоматами и собакой. И все — в ту квартиру, где вы собрались… Должен же я выяснить, что у вас происходит? Вы там смотрите, не забалуйтесь! Мне новые внуки пока не нужны.

— Да что ты, папочка, в самом деле! — Эмилия пожалела, что включила громкую связь, но было уже поздно. Артур улыбнулся, но тут же снова стал серьёзным, а Стефан из полумрака прищурил звериные глаза.

Артур перехватил этот взгляд и понял, что только теперь Стефан твёрдо решил овладеть Эмилией — назло Рубанову и всем девкам. Парень не терпел, когда ему что-то запрещали, и всегда поступал наоборот.

— Борис Ильич, я вас очень прошу разрешить дочке задержаться ещё на часок! Тут такие страсти кипят — куда там Шекспиру… Нет времени для того, чтобы важные дела обсудить. Поскольку волоокая девушка уже вызвала милицию, теперь черёд пожарной и «скорой». Молодёжь нынче пошла рисковая, и за предмет своего вожделения дерётся отчаянно. Я торжественно обещаю, что Эмилию вам доставят в целости и сохранности. И если «караул устал», у вас есть время его заменить. Я имею в виду ребят в «Ауди»…

— Артур, приветствую! — Рубанов, вроде, угомонился и даже повеселел. — Ну, раз ты там, я умолкаю. А то чёрт знает, чем там красотка моя ночью занимается, да ещё с таким кавалером? Я — человек пожилой, консервативный, и хочу быть спокойным за свой цветочек. Она для нас с Розой — свет в окне. От первого брака у меня два сына, так сто лет не виделись. Они ж не в России живут. Так что под твою ответственность разрешаю дочери ещё два часа отсутствовать. Ладно, что сегодня воскресенье — отоспится. Извини, если чем обидел. Не знал, что ты случаешь.

— Борис Ильич, это вы нас извините! Какая-то дурацкая ночь сегодня. Наверное, гороскоп плохой. Но мы постараемся закончить как можно скорее. Ребёнка доставим прямо на квартиру…

— Тогда отбой! Эмка, гляди! Если набедокуришь — выпорю! — И связь отключилась. Все облегчённо вздохнули.

— Ха, выпорет! — Эмилия, грохнувшись в кресло, заболтала ногами. — Он меня и не шлёпнул ни разу. Мама даже больше орёт и дерётся, чем он. Ну, по рукам полотенцем может хлестануть, если ложку-вилку беру неправильно. Один раз пощёчину дала, когда «экстази» нашла в сумочке. Она добрая, только вспыльчивая! — Эмилия тряхнула головой, но локонов не было, и жест получится неуместным. — Пусть Салтыкова там помёрзнет, если делать нечего!

— Зато у нас дел по горло, — напомнил Тураев. Он торопливо уселся за стол, и Стефан с Эмилией придвинули к нему свои стулья. — Похоже, действительно виновата Ульяна. Забудем на время об этой истории, хотя осторожность всё равно не помешает. Серьёзные люди нападают без предупреждения и на такие глупости время не тратят. Просто понтуется ваша Ульяна, и с ней обязательно надо поговорить. Это раз. Второе. Стефан должен спросить Сюзанну, согласится ли она разок съездить курьером, если никто из нас не сможет. Третье. Стефан, рассчитывай на две «ходки», и я тоже беру на себя две. Даты операций буду сообщать последовательно, вместе с паролями. Если по какой-то причине не сумеете встретиться со мной лично, звоните на мобильник моей матери. Вы оба её знаете, и знакомить вас не нужно. Люди, к которым я вас отправлю, или сразу передадут диски, или пожелают встретиться лично со мной. И уже моя забота — придумать, как всё это можно устроить…

Конец первой книги

Книга 2

Глава 6

Весна опять пришла, и лучики тепла

Доверчиво глядят в моё окно.

Опять защемит грудь, и в душу влезет грусть,

По памяти пойдёт со мной…

Алексей Василенко напевал тихонько, расслабленно, наблюдая за красавицей-яхтой, танцующей у причала на лазурных волнах Средиземного моря. А в наушниках плейера звучал голос покойного Михаила Круга, и сердце сжимала сладкая тоска.

Генерал понимал, что весна пришла в Ниццу, а в Москве трещат морозы, метёт пурга. И трудно представить, что не так уж далеко от этого ледяного ужаса тёплый влажный ветер треплет пальмы, а в мозаичных бассейнах с тёплой минеральной водой плещутся загорелые, довольные жизнью люди. Они берут чашечки кофе или сока с подплывающего к ним столика и неторопливо смакуют напитки, щурясь сквозь очки на тёплое ласковое солнце.

Владимирский централ — ветер северный,

Этапом из Твери — зла немерено,

Лежит на сердце тяжкий груз…

Алексей Григорьевич и сам позавтракал в бассейне сегодня утром. Потом сделал обычный круг на яхте, вволю надышался целебным воздухом и почувствовал себя лет на двадцать моложе. И теперь, дослушав хит, Василенко выдернул из ушей затычки плейера, взглянул на свою розовую двухэтажную виллу с двумя балконами. Увитая плющом, вилла отражалась в маленьком пруду, выкопанном посередине громадной цветочной клумбы.

Когда хозяин пролетал над своими владениями на вертолёте, он любовался жёлто-фиолетовым ковром цветов. И совсем рядом пенилась линия прибоя, трепетали паруса, надувались пузырями тенты над столиками. Там днём и ночью потягивали коктейли длинноногие женщины в откровенных нарядах, с одной из которых, Клэр, генерал неделю назад познакомился. Теперь она наслаждалась «Тропическим дайкири» за мраморным столиком по ту сторону ограды, ожидая. Когда Алексей позовёт её в дом.

А вечером блестящий кабриолет отвезёт их на устричный пир. В прошлый раз Алексей с Клэр дегустировали трюфели. Пленительную картину пиршества дополняли французские вина и южные ночи. Всё это заставило постаревшего на службе генерала по-настоящему вспомнить молодость.

Выкупав высокую грудастую мадемуазель в личном своём бассейне, почтенный господин, хохоча, тащил её нагишом в столовую. Там укладывал на громадное, в рост человека, блюдо, осыпал очищенными грецкими орехами, обкладывал сырыми яйцами. Потом брал в руки нож и вилку и начинал, похаживая вокруг стола, лязгать металлом о металл, как бы намереваясь сожрать Клэр с потрохами. Та закатывала золотистые, в точечку, глаза и притворно верещала, словно умоляя пощадить.

В процессе этой игры генерал разбивал яйца и выпивал их содержимое, закусывая орехами. И в финале кидался на Клэр с такой страстью, будто вчера они не проделывали то же самое. Предвкушая очередную феерию, Алексей собирался заказать пол-литра сметаны, чтобы обмазать это аппетитное упругое тело, которое было совсем рядом, за оградой…

Василенко вспомнил свою худую, коротко остриженную жену Наталью. Она уже три года боролась с раком груди и явно проигрывала. Их сын Демид жил сейчас в Монте-Карло, и Алексею очень не хотелось, чтобы он, неожиданно пожаловав в гости, застал Клэр в шезлонге отца. И его рядом — растрёпанного, с клубничкой во рту, которую он пытается языком затолкать в рот Клэр во время долгого поцелуя. «Лучше ночью, в доме!» — уговаривал сам себя генерал, меряя шагами садовые дорожки и слушая шорох прибоя.

Он так замечтался, что не уловил шума мотора. И даже троекратный сигнал, свидетельствующий о спешном прибытии брата Кирилла, не проник в его распалённое сладострастием сознание. Он представлял, как сегодня натрёт Клэр сметаной — будто цыплёнка перед укладкой на сковороду, — очень тщательно, не пропустив ни одного сантиметра тела. Окончательно отрешившись от реальности, Алексей буквально налетел на идущего по дорожке высокого стройного мужчину в чёрном костюме.

— Лёха, ты чего? Ослеп, никак? — Наедине младший брат так и называл генерала. Между ними пролегло пять лет — не такой уж долгий срок.

Алексей, споткнувшись, поднял голову и лишь сейчас узнал Кирюху. Но его туманный взор прояснился не сразу, а только после того, как, взглянув под тент, он увидел, что Клэр там нет. Красавица была приучена немедленно исчезать всякий раз, когда на вилле появлялся посторонний. Особенно это касалось как раз Демида и Кирилла, которые резко осуждали непристойное поведение родственника.

Наталье и так не сладко, она там корячится над унитазом, когда её рвёт после химиотерапии, стонет от боли, плачет от обиды на жестокую судьбу — ведь ей нет ещё и пятидесяти. А её успешный красивый муж пробавляется со шлюхами, которые и по-русски ничего не понимают!..

— Кирюш, ты же послезавтра обещал приехать!

Братья обменялись рукопожатием. Алексею казалось, что Кирилл насквозь видит его, читает паскудные мысли насчёт Клэр и сметаны. Надо же, внешне они очень похожи, а по характеру совсем разные. Правда, у Кирюхи и жена внешне другая — полненькая блондинка с аквамариновыми глазами и фарфоровой кожей. Брат привёз Хельви Кууперсепп из Таллинна ещё при Союзе. От такой не станешь к шлюхам бегать, даже если ей уже сорок восемь.

— Я и не подготовился никак, поляну не накрыл, — бормотал старший брат виноватым тоном, и Кирилл всё понял.

Значит, где-то прячется блядюшка — не одна, так другая. Похоже, братец офонарел здесь от безделья, пока Кирилл, высунув язык, работал до «досье Вороновича».

— Как дела-то твои? У Натальи был?

— Был. Плохо ей — опять лейкоцитоз упал. Из больницы выписали и вряд ли опять положат. Говорят, в хоспис надо. Моя тоже в клинике, только в нервной. Не помню, сколько переплатил этим уродам, чтобы из депрессии её вытащили! Дочь отравилась, сын застрелился — какая мать выдержит? До недавнего времени Хельви твердила: «Они самоубийцы, и я хочу быть с ними!» А неделю примерно назад ей психотерапевт новый идею подбросил. Дескать, новых надо родить…

— А не поздно ей? — высоко поднял брови Алексей.

— Через суррогатную мать. Я уж на всё готов пойми, лишь бы она о суициде не думала. Кстати, сработало, и Хельви загорелась этой идеей. Я сразу же согласился, чтобы не нервировать её. А она моментально на поправку пошла…

Братья шагали в ногу вдоль длинного берега прямоугольного пруда и щурились даже за тёмными очками — так ярко светило солнце. В вольере соседней виллы орали павлины, и сквозь ограду виднелись их распущенные радужные хвосты.

— Ну и погодка — как в раю! — Кирилл расстегнул пиджак, ослабил, а потом и вовсе скинул галстук. — Поневоле о плохом забудешь хоть на время. — Он присел на пластиковый стул под полосатый тент. — А в Германии — ветер и слякоть. Я даже простудился. Еле нашёл Петруничева — пришлось несколько санаториев объехать. Я немецкий прилично знаю, и то упарился. К тому же, он не так давно снова в реанимацию угодил. Еле его откачали, но заговариваться начал. Родственников то узнаёт, то нет. Я боялся, что он тем более не упомнит, кто у него по Бушуеву работал. Но, к счастью, старик сумел мобилизоваться. Представляешь — божий одуванчик! Раньше был такой представительный, красномордый. А теперь — скелет в пижаме. Ты с первого захода не нашёл его, потому что с ним как раз очередной удар случился…

Кирилл откинулся назад, подставив усталое лицо средиземноморскому солнцу. Ветер трепал его влажные от пота русые волосы, шевелил углы расстёгнутого ворота рубашки, нежно гладил щёки. Алексей не торопил брата, понимая, что тот всё равно поделится радостью. Так оно и вышло.

— Это оперативную игру придумал Артур Тураев. Помнишь, который бандитов на яхте в Питере шлёпнул и отсидел потом?

— Да как же не помнить!

Алексей уже позабыл про Клэр и связанные с нею приятные фантазии. Он мысленно вернулся в Москву, к их делам, связанным с пропавшим «досье Вороновича». Пока следов компромата нащупать не удалось, но это не успокаивало, а только нервировало обоих братьев.

— Тураев, Тураев… Это вообще очень интересная личность. Кстати, пятого января я к нему ребят посылал. Вернее, было так — они в Дорохово зря прокатились, где он в общаге комнату снимает. После УДО на заправке второй год работает. Соседи сказали, мол, к матери в Москву на неделю как минимум уехал. Мои орлы развернулись — и к Норе Мансуровне, вдове Альберта Говешева. При отчиме-то Артур старался маму не навещать. А тут, гляжу, решил проведать старушку…

— Старушку! — хмыкнул Кирилл. — Да она моложе сына выглядит!

— Сдала после смерти Альберта, сдала!.. Значит, Тураев? Он моим людям сказал, что Райникова видел четвёртого вечером. Тот совершенно случайно завернул — заправиться. Но дискету передать — да что вы! Кто я и кто он! Да, дружили, так потом тринадцать лет не виделись. И вообще Тураев — человек по натуре не отходчивый. Давнюю обиду простить не в силах. Короче, Райников уже тогда под нашим наблюдением был, и в тот день с несколькими знакомыми встречался. Теоретически в любом доме мог оставить диск. Но если на графике появляется вторая точка, надо приглядеться. Получается, что Бушуев, о котором до сих пор ни слуху ни духу, обязан Тураеву, и обязан крепко. Вероятность, что «слив» именно у него, многократно возрастает. Вот ведь железный мужик — ни один мускул не дрогнул, когда к нему на другой же день пришли! Сидел, говорят, за ноутбуком, увлечённо работал, прямо оторваться не мог. А вдруг у него тогда досье там стояло? Парням бы заглянуть, так ведь не факт, чтобы сразу разберёшься! Тексты, таблицы, снимки мало ли к чему относятся… Не буду на моих орлов грешить — они тоже не боги. — Алексей вдруг порывисто обнял брата и расцеловал в обе щёки: — Ах ты, пострелёнок! Какую гору свернул! Теперь хоть знаю, кого в разработку брать, а то голова кругом. Наверное, диск он до сих пор у себя держит. Только вряд ли в общаге… Ничтяк, разгрызём этот орешек и вытащим ядрышко. Ты чего выпить хочешь? — Алексей вспомнил, что ещё не угостил брата. — Давай вина доброго!

— Да какого вина, Лёха? Работать надо! Мне бы чего полегче. Сока свежего, к примеру, или коктейля лёгкого. — Кирилл чиркнул зажигалкой, жадно втянул мятный дым и выпустил из угла рта тонкую струйку. — Некогда напиваться сейчас — давай на потом отодвинем.

— Так мы же во Франции — жалко возможности упускать! — запротестовал Алексей. — Что там, в Москве, горит? Денёк-другой погодить нельзя?

— Похоже, что горит. Давай-ка я тебе по-быстрому доложу, а после вместе решим, что делать. Одно могу сказать — я здесь не задержусь, иначе Князь Серебряный может захапать досье самолично. И вряд ли потом захочет отдать его нам. Скажет, что сгорело, пропало; одним словом, у него ничего нет. Он же сейчас один там, и в руках все нити держит… Как здесь насчёт «жуков»?

Кирилл осмотрелся. Их столик стоял на мраморной площадке под тентом, а вокруг никого не было. Полосатая ткань хлопала над их головами от напора морского ветра, и казалось, что площадка тоже плывёт по волнам. Из садов, окружающих виллы, дурманяще пахло цветами, зеленью, пряностями. И пронзительно орали чайки.

— Здесь всё просматривается, — покусывая дужку солнцезащитных очков, успокоил Алексей. — А микрофоны… Кто их знает? Чужая страна — потёмки. Но от Аргента тут вряд ли кто работает — мои секьюрити следят.

Он вытащил из кармана мобильник и набрал короткий номер. Попросил принести коктейль «Французский поцелуй» с холодной минеральной водой, бокал апельсинового бока — для брата. Сырную тарелку — для них обоих. И к ней, как полагается, сухое красное вино и сладкое креплёное.

— Ты здорово по-французски чешешь! — одобрительно заметил Кирилл, доставая электронную записную книжку. — А говорил, что не даётся никак. С красотками в постели освоил? Так оно быстрее выходит?

— С красотками всё выходит быстрей, — не моргнул глазом старший брат. — Ты, Кирюш, меня не осуждай. От Наташки уже трупом воняет — не могу… А ведь писаная такая была, чернобровая дивчина! И где всё это?

— Ладно, замнём. — Кирилл положил руку на запястье брата.

К столику подошла невысокая, стройная, как статуэтка, черноволосая женщина с огромными глазами цвета горького шоколада, по форме напоминающими полушария, и очень коротким носом. А вот рот, напротив, казался слишком большим, к тому же ярко накрашенным. Официантка была уже не первой свежести, но в ней чувствовалась прелесть выдержанного вина из запылённой бутылки. И неправильные на первый взгляд черты скуластого лица вдруг показались Кириллу очаровательными. Он мысленно выругал себя, поняв, что засмотрелся на суховатые изящные ножки с маленьких туфельках с тонким каблучком.

Улыбаясь, официантка расставила на столике бокалы, бутылки, тарелку с сыром; выслушала комплимент от Алексея и удалилась, покачивая бёдрами. Ветер трепал на ней фартучек, едва не срывал с волос наколку. Женщина со смехом поймала её уже в полёте. А потом исчезла за колючим цветущим кустом — будто танцуя под доносящуюся с одной из яхт мелодию.

— Интересная мадам, — не удержался Кирилл, отпивая сок из запотевшего бокала. — С ней балуешься?

— Нет. У неё здесь муж служит водителем. Правда, договориться всегда можно. Надо, кстати, подумать. Мадлен — настоящая француженка, без малейшей примеси. Мне сказали об этом соседи. — Алексей указал бокалом на белоснежную виллу, еле видную среди цветущих деревьев. — А недавно я зашёл в храм — не помню, как называется. И увидел там Мадлен. Она сидела на скамейке, как у них положено, и истово молилась. Сын у неё в шторм погиб, ребёнком ещё, а она всё горюет. Другого родить не получилось. Как только хочу хлопнуть её по заднице, вспоминаю ту картину, и рука опускается. Ладно, давай выкладывай! — Алексей вытер очки специальной салфеткой и с размаху насадил себе на нос. — Только сыры всё же попробуй. Твёрдый, мягкий, голубой, классический, — объяснял Алексей, указывая на кусочки вилкой. — А вот виноград, чтобы перед очередной пробой отбивать вкус предыдущего сыра. Креплёное — только для голубого. Хоть по глоточку хлебни — ты же почти не пьянеешь.

Убедившись, что брат взял на вилку кусочек снежно-белой «Моцареллы» из молока буйволицы, Алексей спросил:

— Откуда известно, что Аргент решил изъять донос самолично? Без нашего содействия ему трудно будет это сделать. Может нарваться в любой момент и не выскочить…

— Он это тоже понимает — не дурак, — согласился Кирилл, наслаждаясь вкусом сыра и отпивая маленький глоток вина. — Но допустить, чтобы досье попало к нам, для него, возможно, ещё более опасно.

Алексей выбрал голубой сыр с креплёным сладким вином, потому что это сочетание ещё не успел попробовать.

— Почему опасно? — спросил он, проглотив сыр и протягивая руку за виноградом. — Что, мы сами про себя интересное узнаем?

— Скорее всего, он является одним из авторов этого досье, — невозмутимо заявил Кирилл. — Не мог до недавнего времени посторонний чувак раздобыть редкие, давно канувшие в Лету материалы, о которых и мы сами позабыли. Будь его воля, Аргент обошёлся бы и без нас, но не может. И потому делает всё для того, чтобы на завершающем этапе выйти на первый план. Его братва пашет, как проклятая, тоже не из любви к нам, а с той же целью. Держать руку на пульсе, иметь доступ к информации — вот эта цель! Скорее всего, Митёк заготовил эту бомбу ещё несколько лет назад, чтобы подстраховаться. Он не доверял так же, как мы не доверяли ему. А Воронович был там шестнадцатым номером. Вероятно, досье у него только хранилось. И если он добавил туда какие-то детали, то второстепенные, не существенные…

— И откуда у тебя такие сведения?

Внезапно севший голос Алексея выдал его смятение яснее, чем если бы он разразился руганью.

— Помнишь, Митёк сказал там, что скормил Вороновича крокодилам? Живьём или нет, мы не уточняли, чтобы не стошнило. Поскольку Князь Серебряный имеет соответствующую репутацию, мы сразу поверили. Настиг, мол, иуду в Кении и зачистил концы. Мы не затребовали никаких тому доказательств, потому что данные, сообщённые Аргентом, могли быть получены только от автора досье. Вчера я окончательно понял, что Аргент и был этим автором…

— Погоди, Кирюш! — Алексей чуть не подавился кусочком «Ольтермана», быстро отпил ещё вина. — Вчера, говоришь? А что ты узнал вчера? И как после этого оставил его в Москве без присмотра? Если он работает против нас, то завладеет «сливом» в два счёта. Мы же доверяли ему, проговаривали каждый шаг. Объясняли, что будем добывать досье только после того, как курьеры привезут оставшиеся части. И тогда…

— Тогда ничего, Лёха! — Кирилл наконец-то добрался до коктейля. — Послушай немного, не колотись раньше времени. Твой брат тоже не дебил, он хорошенько всё продумал. Но сначала расскажу, что мне удалось совершенно случайно выяснить. Представь себе — без агентуры, просто из телевизора. Мы с Хельви передачу смотрели про всякие сенсации. Там речь зашла о людях, которые бродят по России, совершенно ничего про себя не помня, забыв даже свои имена. Нескольких таких показали, попросили сообщить, если родные опознают. И заодно докладывали, кого удалось идентифицировать. Какая-то пожилая дама рассказала, как узнала сына в одном из таких придурков. Он прибился к русским курортникам в Египте, они отвезли его в консульство, угадав в неё соотечественника. А консул, представь себе, опознал в нём… Кого бы ты думал?..

— Вороновича? — совсем потерял голос Алексей.

— Именно! Оказывается, они учились вместе, как с Райниковым. Получается, никто его крокодилам не скормил. Одна большая ложь налицо. Возможно, он потерял память после допроса у Аргента. Но почему его пощадили? Зачем Митёк врал нам с тобой? И каким образом Воронович оказался в Египте, да ещё вблизи популярного у русских курорта Хургада? Мать, конечно, рехнулась от горя, ведь умненький сыночек стал овощем. Но всё-таки был найден живым! Неизвестно пока, навсегда он останется таким, или можно привести его в себя. Тогда он может вспомнить всё, а ни Аргенту, ни нам это не нужно. Впрочем, вернёмся к нашим баранам — в смысле, к возможным мерам предосторожности. Аргент не завладеет досье сейчас, потому что пользуется неверной информацией. По его данным, мы будем изымать материалы после того, как последнюю часть привезут из Питера. На деле же мы пожертвуем питерским куском, и завтра… Лёха! Завтра перехватим курьера в Москве, во время его встречи с «мамкой» Шубиной. Я почти со стопроцентной уверенностью могу предположить, кто пойдёт на эту встречу. Взять его там не составит труда. Одновременно в Дорохово берём Тураева. За что — не всё ли равно? Он ещё после отсидки формально под наблюдением. А мы ему пистолетик подсунем, к примеру. И готово дело — ведь этому контингенту прикасаться к оружию нельзя! И в Москве слишком часто бывает, подолгу там живёт. Короче, есть чем его к стене припечатать. Частный сыск ведь для него тоже закрыт, а он явно чем-то таким занимается. На всякий случай, хоть и не душе мне это, в запасе держим Нору Мансуровну. Муж её скончался, заступиться особенно некому. Но, думаю, Артур сам не захочет новый срок мотать не пойми за что. А так — сдал досье, и свободен. Ему-то лично не жарко и не холодно. Просто Лёва попросил сохранить материал и передать нужным людям. А сам-то Тураев не при делах. Скорее всего, диск он отдаст…

— Один экземпляр отдаст, а сколько у него уже сделано копий, да по разным ячейкам распихано? — Алексей уже не видел ни неба, ни солнца, ни моря. — Ты только вообрази, что он там видел, на этой дискете! И какой информацией теперь обладает… Да пока он по земле ходит, я места себе не найду — ведь в любой момент всё может вынырнуть! Я знаю, Кирюш, что ты не любишь мочить понапрасну, но здесь иначе нельзя. Тураев должен исчезнуть внезапно и навсегда, без шансов возникнуть даже в таком виде, как Воронович. Вне зависимости от того, заговорит он или нет… Доходит?

Алексей белыми от гнева глазами смотрел в расширенные зрачки брата, и пот ручьями тёк по его загорелому лицу.

— А если не заговорит? — предположил Кирилл. — Это — фанатик, от него всего жди. Пусть он в мечеть и не ходит, а задатки имеет восточные, и всей предыдущей жизнью это доказал. Кроме того, копий с досье он, скорее всего, ещё не наделал. Нужно получить материал целиком, а уже потом его размножать. Да, кстати, я проверил все московские банки на предмет аренды ячейки для хранения «слива». Ни сам Тураев, ни его мать, ни Райниковы ячейки не бронировали. Когда вернёмся в Москву, получим письменный доклад.

— Вовсе не обязательно он спрячет диск в ячейке! — Алексей взволнованно щипал усы и жевал сын «Пармезан», уже не чувствуя вкуса. — Остаются камеры хранения, сейфы на службе и дома, другие тайники. Всю Москву и область мы не в состоянии обыскать. Тураев должен выдать нам досье, а после замолчать навеки. Все нити сходятся к нему, и мы ударим прямо в центр. Похоже, влиятельных сообщников в этом проекте у него нет, иначе не искал бы для помощи шантрапу вроде Бушуева. Родственникам Райникова придётся поверить в то, что в Кунцеве стреляла невменяемая бабка. Она благополучно загнётся на экспертизе, а Райниковы не захотят портить себе жизнь. От того, что они пойдут на конфликт с нами, Лёва не воскреснет, а они получат большие неприятности. Ничего не стоит пришить дело даже дипломатам, пусть и связанным с «конторой», потому что желание передать досье на Запад не может не побеспокоить контрразведку. Семья Льва постарается держаться от сомнительных дел подальше, тем более что они и так не на самом лучшем счету. Вдова убитого Сибилла Силинг, насколько мне удалось узнать, выезжает в «горячие точки» не бабочек ловить. И сей факт Якова Райникова, думаю, весьма удручает. Вот на эту мозоль и надо жать, Кирюш…

— Обычно в таких случаях яйца раскладывают по разным корзинам.

Кирилл сквозь стенки бокала смотрел на причал, на мачты дорогих яхт, вместительных и совсем небольших, зато быстроходных. Он смотрел на флажки, на палубы, где расслаблялись в шезлонгах загорелые полуголые люди, и мысленно прикидывал, сколько стоит вся эта флотилия.

— Тураев должен понимать, что нужна подстраховка на всякий несчастный случай. Он должен кому-то сообщить, где лежит досье, иначе его будет не обнаружить. Такой человек, дублёр, определённо существует. Нужно только вычислить его и обработать.

— Это в том случае, если его имя не назовёт сам Артур. Но на такую фору рассчитывать наивно. Покумекаем, кому он может оставить координаты тайника. Скорее всего, не матери — на неё сразу подумают. Тебе, Кирюш, нужно проверить, имеется ли у него женщина, способная принять материал. Но почему-то мне кажется, что бабам Тураев этого не доверит. Ну, курьером девочку может послать, не больше. Даже мать и жена не гарантируют стопроцентной надёжности. Сболтнут, психанут не вовремя — и пропало дело! А Тураев — человек восточный. К слабому полу относится соответственно — подай да принеси…

Алексей, глядя на пальмы и солнце, вспоминал гору Кинабалу на острове Борнео, и подвесные мосты — канопи, раскачивающиеся на сорокаметровой высоте над джунглями. Внизу — лианы, цветы, невероятно большие листья диковинных деревьев. А ты идёшь по зыбкой, сплетённой из канатов тропе в головокружительной пустоте. И каждый раз, перенося то на одну, то на другую ногу тяжесть тела, ждёшь, что канаты порвутся.

Вот так же и они с братом сейчас бредут над пропастью и не знают, откуда последует удар — спереди, сзади, сбоку? Вот и Князь Серебряный, сука, втёмную решил играть…

— Тураев такой же мент, как и мы с тобой, Лёха.

Кирилл, закинув ногу на ногу, рассматривал свой блестящий остроносый полуботинок. Жаркое солнце играло на заклёпках, мягко струилось по тонкой гладкой коже.

— И рассуждать будет соответственно. Он знает, как и где нужно искать, и потому спрячет в совершенно неожиданном месте. Дублёра тоже найдёт незаметного, с виду совсем не похожего; а это не могут быть друзья или родные. Давай, я наконец доложу тебе, что удалось нарыть, а потом начнём собираться в Москву. Ну что ты тут не видел? Что не выпил и не съел? Каждый день одно и то же — как только не надоест? А вот в Москве интересные гонки ожидаются — ралли без правил. Кто кого настигнет, кто раньше завладеет «сливом» — куда более мужицкое занятие, чем в шезлонге коктейли сосать! Готов слушать? Тут немного.

Кирилл постукал костяшками пальцев по обложке электронной записной книжки.

— Всё получилось очень просто.

— Ну… говори. — Алексей, сжав в ладонях голову, поставил локти на нагретый солнцем столик.

Он чувствовал, как к горлу подступает дурнота. Наверное, действительно лучше уехать, потому что никакого отдыха всё равно не получится. А дома, кроме всех служебных коллизий, умирающая жена с восковым лицом и чёрными кругами вокруг глаз. Она будет, держась за стены, ходить следом за мужем из комнаты в комнату, смотреть мутными зрачками и вытирать платочком со лба бисеринки холодного пота.

— Итак, первый контакт зафиксирован неделю назад. Объект — Веста Гацкевич. Помнишь, ты по просьбе Аргента её мужа закрыл на восемь лет? Он сидит, а Митёк на подставное лицо приобрёл его бизнес. Из-за этих бед Веста вынуждена была просить одиннадцатилетнюю дочь на гувернантку, которая очень быстро сбежала. У девчонки диабет, а она шляется по улицам, по подвалам. Сейчас лечится в спецбольнице. Веста собрала сведения о десятке-другом таких же случаев — когда конкуренты захватывали чей-то бизнес с нашей помощью…

— Да помню, помню эту бабу! И про дочку слыхал. Школу бросила, со всеми бомжами перетрахалась на двенадцатом-то году! А я виноват. Ну, закрыл папу, а почему сразу в загул? Я её девку под мужиков подкладывал, что ли? У других не такое горе, а себя в руках держат! И остальным нечего нюнить — знали, на что шли…

— Веста Гацкевич уверена, что ты, таким образом, отомстил её мужу на несговорчивость, и теперь хочет поквитаться. И, самое главное, наш Митёк, в чьих интересах и разорили Гацкевича, галантно ей помогает. Закажи ещё воды — в горле пересохло… — Кирилл обмахнулся электронной папкой. — Душ непременно приму перед отлётом — пропотел весь. Так вот. Гацкевич в сауне фитнесс-клуба встретилась с Сюзанной, приятельницей Стефана Силинга. Адрес клуба имеется, запись разговора — тоже. Похоже, что это были условные фразы. Контакт был очень короткий. Сюзанне Веста сказала всего несколько слов, но ничего не отдала. Потом села в свою «Хёнде» и поехала к четыреста тридцать первому отделению связи — это в Лефортово, на Энергетической. Там у неё забронирован абонентский ящик, где, видимо, и хранилась дискета. На углу Госпитального Вала и Боровой улицы Веста повздорила с каким-то мотоциклистом, якобы царапнувшим машину. Они пререкались минут пять, потом обменялись визитками и разъехались. Самое интересное, что Веста сразу же направилась в «Шереметьево-2», откуда отбыла в Варшаву. А ведь, по идее, она должна была ещё раз встретиться с Сюзанной. Вряд ли она взяла дискету с собой, потому что без остального досье этот материал стоит недорого. В России она больше не появлялась…

— А мотоциклиста проверили? — вяло спросил Алексей.

— Зачем? Каждого пасти, с кем Гацкевич в дороге повздорит, никакого штата не хватит. Впрочем, ты прав, и я ребятам поставлю на вид. Номер-то его, думаю, они срисовали. Приём известный — выставить яркую Сюзанну, сосредоточить внимание на ней, а после подослать кого-то другого. Значит, эта часть уже у Тураева. Только вопрос, где он это хранит…

Кирилл подождал, пока Мадлен соберёт со стола старые стаканы, расставит новые и уйдёт, всё так же пританцовывая.

— Потом поступил сигнал с Кудринской площади. Оказывается, там проживает наш старый знакомый Ярцев. Правда, теперь его фамилия Путилов. Я опознал его по фотографии, сделанной во время свидания со Стефаном Силингом. Он ведь тогда под наблюдением у нас был — и правильно! Парень приехал к высотке на Кудринской, откуда к нему вышел Ярцев и несколько минут с ним говорил. Правда, опять-таки они ничего друг друга не передавали. Ярцев был с собакой, так что выглядело вполне пристойно. В квартиру Стефан не заходил. На другой день Ярцев-Путилов вызвал такси и отправился в турецкую баню. Это было двенадцатого февраля. Неплохо придумано — там народу много, пар, и трудно контакты фиксировать. Разумеется, курьера опять не засекли и маршрут не определили. Ярцев вообще на всём восточном задвинут. Помнишь, он разные снадобья пробовал для усиления потенции?

— Да уж, бывают же закидоны… — промямлил Алексей. — А дальше?

— Дальше? Ну, понятно, в бане мог быть или мужик, или парень. Может, тот же Стефан, хотя в это время у него были занятия в гимназии. Значит, ещё одна часть досье ушла в центр, но нам ничем не помогла. Ярцев, гад, много чего рассказать может, если захочет. Три года чалился, остался без семьи, без бизнеса и здоровья. Увлекался всевозможными экзотическими блюдами, чтобы вернуть мужскую силу, но только травился. Как оказался в «высотке», нужно разобраться. Через два месяца на третий в психушку ложился, когда ещё свою фамилию носил. А гляди-ка, не оставил надежды, народный мститель!

— Он, падла, и на суде здорово изворачивался, прямо как угорь на сковородке.

Алексей моментально обрюзг, постарел, и уже почти совсем не напоминал плейбоя, которого застал здесь Кирилл.

— Еле удалось на пять лет его закрыть, так он через три по УДО освободился. Не доглядели! Его во время следствия в туберкулёзную камеру на месяц окунули, и он там заразился. Через это дело вышел, вроде бы подлечился, но к активной жизни вернуться не смог. Ничтяк, возьмём текст и увидим, что Ярцев там накарябал. Давай дальше, Кирюш, время дорого!

— А третий контакт должен был особо заинтересовать тебя. Мало того, что курьером выступил тот же Стефан Силинг, так и встретился он с Шуркой Голубом! Вот уж золотое дно для тех, кто хочет узнать побольше! Тоже ведь пропал начисто, а тут вынырнул!..

— Да ты что?! — Алексей от души заматерился. — И где это было? Ты прав — Голуб много знает. Три года от меня не на шаг не отходил… Я ведь мог катастрофу ему устроить или другую какую неприятность, так мать его пожалел. Нашу с тобой мамо вспомнил, Кирюш, и размяк. Погибни он — одна останется, старая. Он наш, киевский, семьями дружили, а поди ж ты! Параша, не оценил моей доброты, решил в спину нож воткнуть. Ты, Кирюш, меня сегодня прямо по стене размазал! И что было дальше?

— Они встретились на Рублёвке. Стефана подвёз кто-то из знакомых на джипе «Ниссан-Патроль», номер у меня есть. Пока не пробил, но сделаю. На рынке тамошнем встречались — по приезде снимки посмотришь. Цыганки, заразы, следить мешали, обступили их со всех сторон. И опять не ясно, отдал Голуб материал или только новую встречу назначил. Потом Шурка поехал домой, а Стефан отправился в гости к Рубановым. Он с их дочкой в одном классе учится. И мои, и аргентовские ребята ждали его до посинения. А он, похоже, ночевать остался. А болтаться долго там нельзя — охрана интересуется. Да, пока Серёга Ермолаев объяснялся с местными секьюрити, из ворот рубановского коттеджа выехали две иномарки. Куда направлялись, были ли внутри дискеты — н-известно. Стефан так и не появился до вечера — это если не уехал в одной из тех «тачек». Стёкла затонированы, фиг поймёшь…

— Ты уж сразу скажи, Кирюш, нашёл ли тураевское лежбище. Не в общаге же он принимает этих ребят и не у матери. Где-то хаза есть…

— Есть! И адресок имеется, — наконец-то обрадовал брата Кирилл. — Это «гебешная» явка на Каланчёвке. Курьеры меня на неё не вывели, так двоюродный брат Лёвы Райникова поделился. И подтвердил, что Артур Тураев действительно долго беседовал с его отцом, просил найти укромную квартирку. Как я добился предельной откровенности Арсения Яковлевича, потом расскажу, а пока слушай дальше. Я не зря упомянул об Эмилии Рубановой, потому что следующим курьером оказалась она…

— Ого! Какие птички в силки попались…

Алексей пытался бодриться, но Кирилл видел, что брат близок к панике. Шурка Голуб, верняк до гроба, не простил шефу невинную подставу. Другие охранники на подобные мелочи и внимания не обращали, брали вину на себя. Когда ныне покойный Мирон Василенко в очередной раз на папиной машине протаранил трамвай, виноватым объявили Голуба, который якобы сидел за рулём. Дали парню условный срок, так ведь благоволение начальства того стоит! Но Голуб закусил удила, ушёл от Василенко и унёс очень многое из того, что Алексей скрывал даже от родного брата.

— Путь третьей дискеты, повторяю, проследить не удалось, но мы знаем, куда предположительно её повезли. Насчёт Голуба я выяснил только то, что живёт он в Жаворонках, разводит каких-то необыкновенных кур и гусей. Жена так и осталась с ним, а вот мать умерла. Похоже, не очень-то спокойно Голубу живётся — дом набит оружием, на цепи сидят два волкодава, а хозяин весь в нервной экземе. Понимает, что в любом случае долго не проживёт, и желает напоследок нагадить. Уйти, так хоть дверью погромче хлопнуть!

Кирилл шевельнулся и почувствовал, как потяжелело тело. Ему уже не нравились здешние краски и ароматы, и даже порхающая у лица бабочка не умиляла, а раздражала.

— Его я беру на себя. Лёха…

Старший брат тупо смотрел на чей-то длинный «Майбах», тормознувший у причала. Потом подкатил «Порше-Кайенн». Из каждого лимузина вышло по шикарной парочке, и все отправились на борт огромной яхты, которая собиралась вот-вот отчалить. И Алексей, глядя на этих беззаботных, праздных, пустоголовых юнцов, думал о собственной тяжкой доле, об опасностях, поджидавших его совсем близко; например, при прохождении паспортного контроля в Москве.

Ведь Шурка Голуб знает, что братья Василенко — не опора режима. Они входят в группировку силовиков, которая выступает за изоляцию России на мировой арене и жёсткую диктаторскую власть. При нынешнем раскладе им уже не получить большего. А братьям, особенно Алексею, нужно расти и расти — как бамбуку, пробиваясь сквозь любые преграды.

Пока он ездит в Ниццу и на Борнео, плещется в бассейнах и выходит в море на яхте. Но в любой момент генерал может отказаться от приятных возможностей и навсегда запереться в своей стране — но только ради высшей власти. А сейчас он занимается делами, не свойственными патриоту-державнику. Маскируется, водит всех за нос и пытается внушить как можно большему числу людей, что всем доволен и потому не опасен…

Ни Веста Гацкевич, ни Юрий Ярцев не могли так повредить Василенко своими показаниями, как Шурка Голуб. Получается, что бороться теперь надо не только с Тураевым, который и сам по себе дорогого стоит, так ещё и с Аргентом! А ведь Митёк без помощи братьев так и гнил бы на Дальнем Востоке. Теперь же, ко всему прочему, восстал из праха Голуб. «Так пусть же он низвергнется в прах!» — подумал Алексей и тронул брата за плечо.

— Куда ездила Эмилия Рубанова?

— В Щербинку. Помнишь Ленку Карих? Ещё флотилию твою трепала…

— А-а, рыбообработчица-то? У неё тоже дерьма достаточно, особенно в той части, где рыба к японцам и китайцам уплывает. Причём уже после того, как её поймали, — вот что главное! И было там несколько случаев — самые рьяные обличители вдруг получали смертельные травмы. Возможно, у неё есть данные по перевозке иных грузов, — Алексей выразительно взглянул на брата, и тот кивнул. — На каждый роток не накинешь платок. Всегда кто-то что-то да видел. Удобно, конечно, «дурь» на плавбазах возить. Так ведь бабы эти, которые рыбу потрошат, носы свои суют, куда не следует. Ладно, Ленкой Карих тоже займёмся, когда досье заберём. А ведь в ногах валялась, просила устроить её на разделку. Мать старая, дочка больная, внучка маленькая… Верно говорится: «Не делай добра — не получишь зла!» — Алексей тяжело вздохнул. — Когда улетаем, Кирюш?

— Через три часа. — Кирилл допил воду, вытер платком рот, усы. — Но ты дослушай, это интересно. Эмилия, сам понимаешь, в Щербинку не на электричке поехала. Взяла машину мамы и водителя. В результате у домишка Ленки Карих, вернее, её хозяйки, тут же собралась толпа. Наш сотрудник с ребятами Аргента подобрались как можно ближе, но в гвалте и гаме разобрать ничего не сумели. Ну, рыбница чуть в обморок не грохнулась от такого курьера! Эмилия как из гламурного журнала, а Карих — в полушалке и валенках с галошами. Завидую Кольке Шамаеву, что такое увидеть довелось! Девчонка в енотовой шубке, а тётка — в телогрейке! Ладно, поехали назад. Материал, скорее всего, там, в «Рено». Вдруг их неподалёку от МКАД гаишник тормозит. Наши ход сбавили, наблюдают. На всякий случай «братва» Аргенту доложилась. А он как с печки упал: «Это неспроста, сейчас всё изымут, нужно любой ценой отстоять!» «Братва» тут уже на Кольку кладёт с прибором, и с места в карьер — к гаишнику, который как раз «Рено» отпустил. Не задаром, конечно. Колька «корочками» машет, грозно интересуется, почему этот автомобиль тормознули. Они ведь ничего не нарушали! Гаишник, видно, недавно на пост встал — ещё тощий, нервный. Торопится поскорее вложения отбить, а тут, сразу видно, есть чем поживиться. Не ошибся, рубановский водила дал ему на лапу. А тут — совместный патруль ментов и «братвы»! Картина маслом… Рожи, сам понимаешь, у аргентовских соколов не благородные. Гаишник запихал купюру в рот и давай жевать, пробовал даже снегом заесть. Ничего не вышло. Вырвало его, так «братва» не побрезговала, проверила, что там… Оказалось, «пятихатка» и никакого досье. Ну и ржали же они потом всю дорогу!..

— Ох, Кирюш, отвёл я душеньку!

Алексей хохотал так громко и заразительно, что отдыхающие, оставив свои беседы, прислушались с осторожным интересом. У причалов гремели цепи и звенели склянки.

— Полегчало малость, а то прямо… сердце заломило! Да, «Рено»-то потеряли? Что дальше было?

— Нет, проводили до шлагбаума, до дома то есть. А там опять облом! Подбежали какие-то козлы, типа футбольных фанатов. Пацаны ещё, рожи замотаны шарфами, а в руках — то ли биты, то ли арматура. Ну и обрушили всё это на «Рено» — стёкла выбили, кузов помяли, даже пламя полыхнуло под колёсами. К счастью, погасло в луже. Охранник от шлагбаума, конечно, сбежал. Бедный водила уже с жизнью простился — сам потом сказал. Эмилии лицо осколками посекло — вся в крови выскочила. Но тут опять наши постарались. Достали стволы и сделали вираж, прямо в толпу этих фанатов. И орут все разом: «Пошли отсюда, салаги, а то ливер вывернем!» Мальчики струсили — и врассыпную. Явно не ждали, что у Эмилии такие «крутяки» в охране. Роза Рубанова, мать девчонки, вылетела во двор. Глаза — семь на восемь! Так благодарила спасителей, что Кольке стыдно стало. Оказалось, одноклассница дочку затравила от ревности. Стефана, само собой, не поделили. У той девахи вообще пена ртом пошла. Эмилия молчит, как партизанка. Сколько мать ни упрашивала, так толком и не сказала, было у них или не было. Может, ребят стеснялась. Пришлось им уехать для виду, чтобы после на другой машине вернуться. И что ты думаешь? Вечером из-за шлагбаума вылетел «Феррари» — и прямёхонько на Каланчёвку, в тот самый дом, о котором говорил Арсений. По домофону лично Роза позвонила, через минуту вышла назад. То ли ждали её прямо за дверью, то ли в почтовый ящик бросила. Так что четыре части из семи уже в руках Тураева. Остаются Анька Шубина, туркменский пограничник и питерский баклан. Я очень надеюсь, что Аргент или его «быки» передачу про Вороновича не засекли. У них на телик времени нет, а в нервной клинике пациентам больше нечем заняться. Мы с Хельви в холле сидели вместе с другими больными и увидели. Как вывели меня на Вороновича…

— Поехали. Кирюш!

Алексей, опираясь ладонями на горячий стол, поднялся тяжело, неуверенно, чувствуя полное своё бессилие и в то же время понимая, что нельзя терять ни минуты.

— Душ примешь — и вперёд! В другой раз погуляем…

— А я всё думаю, Лёш, чего твоему пруду не хватает.

Кирилл, прищурившись, осматривал геометрически правильные дорожки, клумбы, парапеты. Поддерживая старшего брата под локоть, он шёл легко, пружинисто, будто не грызли его душу сомнения и предчувствия.

— Ты бы кувшинки посадил, что ли! Или азоллу — такой папоротник плавучий. Затянет водоём, как кружевом — я у себя в Черногории такой развёл. А лучше всего здесь будет понтодерия сердцевидная — как раз в тон клумбе. Когда вернёшься сюда, подумай над этим. В Ницце вряд ли такое встретишь!

— Подумаю, — пообещал Алексей, поднимаясь по широкой лестнице к входу в розовую виллу. — Только не знаю, приживутся ли они тут. — Он остановился, обернулся, оглядел свои владения, будто прощаясь. — Но если даст Бог возвратиться, непременно попробую высадить. — Алексей немного постоял, жадно вдыхая влажный тёплый воздух. И повторил с невыразимой тоской, почти шёпотом: — Если даст Бог возвратиться…

Теперь им со Стефаном придётся вместе уходить из гимназии — за три-то месяца до окончания… Нет, лучше всё же закончить, не обращая внимания на скандалы. Есть ещё вариант — перейти на домашнее обучение. Но так обычно поступают те, кто болен, а они и здоровы, и счастливы…

Можно подумать, что вокруг их одни девственники, которые лишь в стыдных снах видят что-то нехорошее. И учителя об этом ничего не знают, потому что молчат, как по уговору. Вот стоят такие мальчишки и девчонки у интерактивных досок, пишут пальцами или карандашами на дисплее цифры, буквы и знаки. А после разбиваются на пары и идут трахаться — или к себе домой, или к друзьям на хату. И если до сих пор Эмилию порицали за излишнюю разборчивость и неприступность, то теперь клеймят как шлюху, ведьму и доносчицу.

В Сети, на панелях с гимназическими новостями, в безграмотных «олбанских» записочках, в нарочито громких разговорах возникают то фотографии Эмилии, то её имя, то подробности цыганского колдовства «на приворот». И откуда они смогли узнать, да ещё так быстро? Эмилия и бельё застирала, и даже утюгом прогладила, чтобы предки раньше времени не всполошились. Так всё равно разнюхали!

«Жучки» у папы на вилле стоят, или прислуга очень уж любопытная? Знать бы, что всё так получится, потерпели бы до окончания гимназии. А там им уже будет по шестнадцать. Эмилии исполнится двадцать второго июля, Стефану — тридцатого августа. Думали пока тайком встречаться, но не повезло.

Шестнадцать — уже что-то. Можно даже пожениться, но с согласия родителей и властей. Пока предки ничего не знают, хотя вся гимназия гудит. Они без понятия или делают вид? Не хотят, чтобы их обсуждали и жалели? Девочка надежды подавала, шла на золотую медаль, готовилась учиться в Англии, а теперь у неё совсем другие перспективы. То, что простилось бы другой гимназистке, Эмилии Рубановой не простится никогда. В их элитном заведении, как и везде, не любили умных и красивых.

… В детстве Эмма была пухленькой, носила очки — и подвергалась травле. А рядом спокойно существовали и жирные, и очкастые, но им никто не ставил это в вину. И характер у неё всегда был тихий, покладистый, без заносов и выпендрёжа, но это не помогало найти друзей. А Эмилия очень хотела иметь компанию и переживала, пытаясь понять, чем не угодила сверстникам. Думала задобрить их подарками, давала списывать — то тщетно!

Потом ей надоели карикатуры и насмешки над её внешностью. Начались мучения на диетах, в офтальмологических клиниках и спортивных секциях. К четырнадцати годам Эмилия расцвела, как чудесный бутон под жарким южным солнцем. На детских снимках её узнавали с трудом. И если в классе раньше потешались над её уродливостью, то теперь стали донимать на переменках и уроках, предлагая своё общество на ночь. А, получив отказ, дарили бананы, намекая на возможность удовлетворения таким образом. Эмилия проклинала себя за то, что на медосмотре слишком громко сказала врачу, что ещё не живёт половой жизнью…

Она не раз хотела наглотаться снотворного, но не знала, сколько нужно взять таблеток, чтобы умереть наверняка. Завидовала «наркам», которые в любой момент могли сделать себе «золотой укол». О том, чтобы броситься с крыши, повеситься или утопиться, речи не шло — Эмилия и в гробу хотела лежать красивой.

От отца, конечно, всё это скрывала, а с мамой делилась своими бедами. Но вмешательство Розы Рубановой только распалило травлю, будто в тлеющий костёр плеснули бензина. И Роза решила всё-таки объявить мужу, что забирает дочку из этого серпентария, навсегда запомнив, что такое современная гимназия!

Эмилию швыряло то в жар, то в холод. В одно утро она ни за что не хотела идти в гимназию, но через день рвалась туда в надежде что-то доказать мучителям. Она наговаривала на себя, уверяя, что давно уже потеряла невинность, но ей никто не верил. Девчонки предлагали пойти в туалет и каким-то образом доказать правдивость своих слов.

Бедняжка была готова отдаться первому встречному под любым кустом, но дочь Бориса Рубанова считалась в этом смысле лицом неприкосновенным. Суровый отец-консерватор отрубил раз и навсегда, что первый же мужчина Эмилии станет её мужем — или пусть ищет свою голову на свалке. И потому долго не находилось смельчаков для первой красавицы и одновременно изгоя их класса. Её сайт в Интернете пестрел оскорбительными репликами типа «Убейсибяапстену» или «В Бобруйск, жывотное!»

На праздники девчонки в один голос требовали являться только с бой-френдом и любой ценой добывали их — из соседних школ и лицеев. Кто-то приходил с совсем взрослыми, и таких особенно уважали. А Эмилии даже потанцевать было не с кем, и она «линяла» сразу же после торжественной части. Но всё-таки не хотела навсегда уходить из гимназии побитой собакой. Следовало удалиться достойно, показав класс всем этим Салтыковым, Аскеровым и прочим извергиням.

В сентябре прошлого года, сразу же после начала занятий, у Эмилии спёрли любимый розовый ноутбук, подаренный родителями на пятнадцатилетие. Он остался лишь на фотографии, где счастливая именинница рассматривала это чудо сияющими глазами, держа его в правой руке, а пальцы левой прижимала к губам, будто не веря в происходящее. Ещё от него остались кожаный чехол и такая же «мышка», которые Эмилия сохранила в своей сумочке. После этого она уже не надеялась на примирение с классом и, повинуясь предчувствию, ждала возможности отомстить.

И возможность представилась — в классе появился неподражаемый Стефан Силинг. Все шептались о том, что дед у него швед, а бабушка — чилийка, и потому он так мощно «зажигает» на танцах. Девчонки тут же начали колдовать, заставляя раба Божьего Степана думать о себе, скучать; звали его домой, на улицу, нагоняли на него любовную тоску.

Прослышав, что он любит блинчики с яблоками и изюмом на минеральной воде, гимназистки тут же встали к плитам, шокировав мам и домработниц. Конечно, каждая влюблённая добавляла в тесто капельку своей крови. Вроде бы, поначалу удача улыбнулась Лоре Аскеровой, которая глухой ночью вызывала любимого «не из печной трубы, не из мёртвой земли, не из морской воды», а после свои права предъявила и самая авторитетная девчонка Ульяна Салтыкова.

Не стерпев такого успеха новичка, мальчишки решили устроить ему «тёмную», что привело лишь к очередному его триумфу. Применив какие-то особые, «шпионские» приёмчики, он в одиночку раскидал десять человек, а сам не получил ни одной царапины.

После этого случая рейтинг Стефана взлетел на недосягаемую высоту, и юные соблазнительницы, повыше поддёрнув мини, выстроились в очередь в поисках его благосклонности. Но Стефан ограничивался только невинным флиртом, в то время как про него ходили самые невероятные слухи. Якобы он в прежней школе совратил учительницу, а ещё раньше ограбил банк.

Кое-кто даже уверял, что Силинг в пьяной драке зарезал человека, но этому поверили немногие. Далее гимназисты обоего пола, совершенно помешавшись на своём однокласснике, принялись наперебой сочинять про него самые страшные и стыдные сказки. А потом, поёживаясь и хихикая, рассказывали их в туалетах и во время перекуров на школьном крыльце.

Стефан, в отличие от Эмилии, относился к возне вокруг своей персоны совершенно спокойно. У него была какая-то своя жизнь, куда он не впускал посторонних. Парень не собирался никому ничего доказывать и объяснениями себя не утруждал. Он игнорировал почитаемый другими гламурный стиль и являлся в гимназию в мешковатых джинсах, в вытянутых кардиганах на «молнии» или свитерах столетней давности; в более тёплую погоду надевал пиджак с ярким шейным платком.

Силинг словно дразнил распалённых ревностью девчонок, оказывая предпочтение то одной, то другой, но ни с кем не сходясь по-серьёзному. Тогда ему придумали взрослую любовницу, которой он якобы поклялся на крови, что никогда не изменит.

А Эмилия уже решила, что спор выиграет она, и готова была ради этого погубить свою бессмертную душу. Она накупила оккультных книг, стала носить амулеты и оберёги, но никак не могла попасть к Стефану домой, чтобы оставить там заговорённые клочья собачьей и кошачьей шерсти.

Она тоже не раз шептала под луной: «Сон про меня, сон для тебя, для Божьего раба Степана. Аминь». А в ненастные дни просила «тринадцать ветрей, тринадцать вихрей поднять горе и послать на любимого, чтобы он горевал, скучал и света белого не видел». Но в тот день, когда они оказались в постели, она не шептала ничего, а просто плеснула вино из своего бокала в бокал Стефана. И дальше отдалась на волю судьбы, понимая, что заветное желание вот-вот сбудется…

Тогда Стефан завернул к ним с Рублёвского рынка, принёс с собой дискету и сказал, что за ним следят. Подозрительная «тачка» вела его до самых ворот, и сейчас там стоит. Поэтому дискету на Каланчёвку должен отвезти кто-то другой, в незнакомой машине. Артура предупредили, что «письмо» привезёт рыжий парень в бейсболке и куртке-аляске. Это был водитель одной из тех иномарок, что выехали из рубановских ворот и были зафиксированы «наружкой». Стефан с Эмилией остались в коттедже одни, но сразу в койку не бросились, а обставили всё красиво.

Эмилия торопливо разогрела луковый суп и куриные грудки с грибами, сунув глиняные горшочки в СВЧ-печку, достала бутылку аргентинского вина «Эль-Пасо Марло». Ну а после обеда они вполне естественно оказались в спальне Эмилии, потом — в её постели, и при этом позабыли закрыться на задвижку…

Эмилия даже не сняла александритовые серьги, возвращённые из цыганского табора и заговорённые на вечную любовь. И никто уже не мог бы убедить Эмилию в том, что всё произошедшее — простое совпадение, и никаких чудес не бывает.

За эти полчаса она была готова отдать жизнь, всю кровь по каплям. Она была готова идти на край света — со Стефаном или него. Та сумбурная ночь на Каланчёвке, когда Артур Тураев объяснял им суть будущей работы, окончательно укрепила Эмилию в её намерениях. Так и случилось — это судьба. Если бы не пропавшие вещи, не удалось бы встретиться с Артуром. И не передал бы он через Дору Львовну приглашение прибыть на Каланчёвку. А ведь именно там их со Стефаном повенчало общее опасное дело.

Бедная мама верила своей примерной девочке и ни о чём не догадалась по приезде. А вот в школе откуда-то узнали буквально на третий день, хотя юные любовники железно хранили тайну. И завертелся смерч оскорблений, угроз, подозрений; а после соперницы перешли к действиям…

По возвращении из Щербинки, где толстая грязная тётка передала Эмилии не дискету, а стопку общих тетрадей, на них напали у самого дома. Разбили камнями, помяли битами мамину машину, и притом во всё горло орали матерные речёвки про б… и ведьму, которую в следующий раз они сожгут на костре.

А теперь ей казалось, что тело действительно объято пламенем. Эмилия металась на широкой кровати, стаскивала со лба пахнущий уксусом холодный компресс, отталкивала чьи-то руки. И порывалась, вскочив, в одной пижаме броситься на улицу, где сквозь метель и ветер уходил от неё Стефан. Уходил навсегда, и она была не в силах остановить его, спасти, вернуть. Болела грудь, кашель разрывал горло и лёгкие; словно раскалённым вертелом пронзало живот.

Эмилия свалилась с пневмонией в тот же день, когда разбили машину, а неведомые люди с автоматами отогнали нападавших. Она всё рассказала маме, обливаясь слезами, умоляя простить, потому что всё произошло из-за Стефана. Теперь она может уйти из гимназии, уйти даже из жизни. Она отомстила всем врагам и готова принять любую кару. Перепуганная Роза немедленно поставила дочери градусник и с ужасом увидела цифру — тридцать девять и пять. Тогда Роза решила, что у Эмилии бред…

— Красные человечки, мама! Тут много красных человечков! И они все пляшут на ковре… Как смешно! Малюсенькие, а хоровод водят! И вприсядку! И канкан! Нет, ты только глянь, какая прелесть!

Девушка то плакала, то смеялась, указывая остолбеневшей матери на совершенно пустой ковёр. Потом она падала на подушки, замолкала, пытаясь что-то припомнить. Огромные, ярко блестящие её глаза беспокойно метались в орбитах, а на воспалённых губах засыхала кровь.

— Эммочка, доченька, милая, хорошая! — причитала Роза, пальцами и рукавом шёлкового халата вытирая слёзы. Куда засунула платочек, не помнила, и второй тоже где-то обронила. — Ты узнаёшь меня? Узнаёшь свою мамуленьку? Скажи мне что-нибудь, лапонька! Где у тебя болит?

— У меня везде болит, всё-всё! Каждый мускул, каждая косточка. А рёбра так и давят на грудь, дышать невозможно… Ты расстегни мои рёбра, мама… Раздвинь их, пожалуйста! Тогда мне станет легче…

Роза Рубанова, такая же красивая, как и дочь, моложавая вследствие нескольких пластических операций, бестолково бегала по комнате, бормоча проклятия и Доре Львовне, и слишком алчному Артуру Тураеву, которого совсем недавно боготворила. И, самое главное, проклинала Стефана, из-за которого дочка теперь умирает, уходит из объятий матери за этим малолетним подонком.

Роза твердила себе, что Эмилия бредила, когда признавалась в своём падении. Но Зина, горничная с Рублёвки, шепнула ей по секрету, что, заглянув в спальню Эмилии, увидела её в одной постели с «этим чёрным дылдой». Она, конечно, тут же закрыла дверь, но сочла своим долгом предупредить мать. А то дочка начнёт пухнуть, и ищи потом ветра в поле! Умолчала Зина только о том, что гораздо раньше, чем Розе, сообщила об этом своей подруге, служившей в дому у Салтыковых…

— Я должна идти! Мне надо тетрадки отдать! — опять заговорила Эмилия, забыв о недавних жалобах. — Мне Артур обещал… на Каширку…

— Без тебя обойдутся! — зло ответила Роза, меняя компресс и думая, не вызвать ли со службы Бориса. Ребёнка, скорее всего, придётся госпитализировать. — Тетради я отвезла, всё в порядке. И больше никаких Артуров, никаких Стефанов! Отпусти дочку хоть на несколько шагов — и нате! Пусть твой Стефан на Каширку едет, хоть к дьяволу в печёнки, но тебя я им не отдам! Ты у меня одна! «Тачка» — ладно, починят, но к человеку запчастей не придумали…

— Мама, знаешь, в тот день, когда мы… со Стефаном… он мне сказал, что скоро погибнет! И я побоялась никогда больше его не увидеть. Мама, я правда ему отдалась! Навсегда! Не ругай меня, но я умру без него. Вы меня в выпускном платье похороните, ладно? И в туфельках хорошеньких, со стразами. Они ведь мне не понадобятся больше… Ему цыганка Раиса, та, что вещи у меня выманила… Она в Рублёвке тоже гадает… Когда они с тем человеком стояли, который диск отдал, Раиса и подошла. Другого Александром звали… Раиса говорит ему: «Тебя скоро убьют или посадят!» И Стефану тоже сказала сразу: «У тебя недавно отец погиб, и тебе угрожает смерть! Баб остерегайся!» Он ей отвечает: «Это отчим погиб, а не отец!» А Раиса: «Какой отчим, родного отца ты потерял!» Стефан вообще ничего не понял, но мне всё рассказал. Очень волновался, хоть и скрывал. Раиса вообще ничего не знала про него, а сказала верно…

— Наврал он всё, чтобы тебя добиться! — перебила Роза. — А ты, дурёха, пожалела его. Дешёвый спектакль, и всё. Теперь я места себе не найду, даже если ты поправишься. Что папе скажем? Ему ведь с сердцем плохо станет! Он так берёг тебя! А девки ревнивые впрямь изуродовать могут. Придётся тебя на домашнем обучении до экзаменов держать. Лишь бы без осложнений обошлось, а то гимназию кончать надо. И такое придумать про цыганку! Лёвка ему не отец, и каким ветром Сибиллу надуло, никто не знает. Видно, что восточный мальчишка, и всё. Вот так рано и загулял мне на горе! Доча, лежи и компресс не сбрасывай. Пить хочешь? Я клюквенный морс сварила. А потом уколы сделаем — время подошло…

— Да, я очень хочу пить. Мама, дай мне целую кружку! Во рту всё солоно и сухо. А потом помоги… Мы вместе поедем на Каширку. Там тётка должна Стефана ждать сегодня. Я хочу проследить, чтобы с ним ничего не случилось!..

— О, Господи! — простонала Роза. — Она сошла с ума! Она действительно сошла с ума, а я должна всё это слышать!..

Мать едва успела напоить Эмилию морсом и сделать ей уколы, как запиливал симпатичный малиновый смартфон на тумбочке у постели. Роза не успела и глазом моргнуть, как дочка схватила его, увидела номер на экране и улыбнулась запёкшимися губами. По худенькому личику Эмилии текли струйки пота, и замазанные йодом царапины от разбитого автомобильного стекла выделялись на нём особенно ярко.

— Да, да, это я!

Эмилия вцепилась в смартфон обеими руками. Спальня колыхалась перед ней, и искажённое злобой лицо матери расплывалось белым пятном.

— Я всё думаю о тебе, — каким-то далёким, грустным голосом сказал Стефан. — Как ты себя чувствуешь, Эмили?

— Я тоже о тебе думаю! — крикнула Эмилия и тут же закашлялась, — Прости, я почти не могу говорить. Ты как, поедешь сегодня? — Девушка знала, что любимый поймёт её.

— Да, придётся. Ты больна, а Сюзанна улетела в командировку.

— Я совсем не плохо себя чувствую! — Кашель душил Эмилию, но она героически пыталась спустить ноги с кровати. — Хочешь, я сгоняю к этой тётке? На машине можно, а там совсем немного пройти. Мама, ну не надо, не трогай меня! — Эмилия вместе с трубкой нырнула под одеяло. — Стеф, я люблю тебя! Я хочу тебя! Знай, что я вся твоя! Но мама очень ругается, отнимает телефон… Стеф, береги себя! Мама, ну то же ты?.. — И связь оборвалась.

Стефан отключил мобильник и положил его на стол, за которым, попивая кофе и постукивая сигаретой о пепельницу, сидел Артур Тураев. За окнами каланчёвской квартиры темнело, и улицу заметала позёмка. От Комсомольской площади доносились гудки электровозов, и завывал усиливающийся к ночи ветер.

— Ей плохо совсем, я же слышу. Почти говорить не может, всё время кашляет. — Стефан тоже закурил, и Артур ничего не сказал ему. — К тому же Эмка бредит. Предлагает к Шубиной поехать. А мать на неё орёт — в трубку слышно. Похоже, знает уже всё про нас. Странно! — Стефан смотрел на Артура своими удивительными глазами, которые каждую минуту казались разными — то злыми, то добрыми, то светлыми, то тёмными. — Вся гимназия этим занимается, кроме малышей, а для нас какой-то особый устав введён? Я бы на ней хоть сейчас женился…

— У нас с четырнадцати лет можно, — Артур глубоко затянулся. — А ты — её ровесник, к тому же иностранец. Так что вряд ли тебе грозит статья «За совращение малолетних». Другое дело, что её родители не согласятся. У них насчёт Эмилии, вероятно, другие планы.

— Она им не вещь! — Стефан сверкнул глазами, и по его лицу пробежала судорога. — Обещала дождаться до того времени, когда предков спрашивать не придётся. Она любит, я люблю — что ещё нужно? Как я чуть не год учился в этом классе, а Эмку не замечал? Наверное, потому, что не лезла, не клеилась. Какая-то вся забитая, в углу сидела тихонько. Мне наперебой дудели, что она дефективная. А оказалось — на медаль идёт! И глаза у неё такие — будто в каждом по золотому лотосу распускается! Хорошо мне с ней, как ни с кем раньше не было. Много раз слышал слово «люблю», но всегда знал, что это просто так… А Эмили действительно любит. Только она одна — нежная, ласковая…

Стефан вдруг схватил Артура за руку, сильными пальцами стиснул запястье. Тураев едва не выронил сигарету и удивлённо поднял брови.

— Тогда… ну, в первый раз… вы про Эмилию на кухне сказали… Что она меня любит…

— Да, помню. — Тураев посмотрел на часы. — И что же?

— Я сначала не поверил. Как меня любить можно? Да никто, никогда… Даже мать! А уж другие… Я только мешаю всем, жизнь уродую. И вдруг… Прямо дыхание перехватило. Вы сказали мне тогда: «Сынок!» Знаете, ведь на Западе нет отчеств. Там не чувствуешь свою неполноценность. А в России обязательно нужно знать имя отца. Меня зовут Стефан Аксель — и всё. У нас рано отрываются от семьи, и вроде бы всё равно, откуда ты взялся. А здесь это очень важно. Я увидел, что есть люди, которые жалеют меня и понимают. И я не хочу расставаться с вами, Артур. Вы сказали, что у вас сын есть, почти мой ровесник. Но он далеко, а я рядом. Возьмите меня в сыновья! Пусть не по документам, а только по уговору. Считайте себя моим отцом. Лёва правильно говорил — мы чем-то очень похожи с вами!

— Ну, хорошо!

Артур, закусив губу, потрепал Стефана по его бесподобной причёске, прижал его к груди. Потом откинулся назад, заново рассматривая парня.

«А о нём у меня душа не болит!» — сказал в том памятном разговоре Яков Райников, заставив Тураева содрогнуться. Если о ребёнке ни у кого душа не болит, и мать спокойно покидает его на месяцы, даже на годы, то что с него требовать можно? И заплакал Стефан тогда, на кухне, похоже, впервые в жизни. Его заледенелое сердце начало оттаивать, и влага вышла горячими слезами.

— Пусть так и будет. Когда-нибудь, если сейчас уцелеем, поговорим «за жизнь». Мы многое можем друг другу рассказать. Но это, как говорится, «после войны». А сейчас в бой пора, сынок! — Артур увидел, как улыбнулся ему Стефан — не стесняясь и не боясь уже ничего.

Заиграли ямочки на щеках и подбородке, сверкнули сахарно-белые зубы, засветились янтарным тёплым огнём глаза. И Артур словно увидел перед собой Сибиллу, сморгнул слезу.

«А ведь ты мог родиться у нас, Стефан. Мог бы… Но к моменту нашей встречи в отеле «Украина» Сибилла уже родила тебя!..»

— Придётся мне к Пирожинскому ехать. У него уж больно ценные сведения по наркотрафику. А ты — на Каширку, к Шубиной. Возьмёшь у неё диск — и сюда. Но давай-ка договоримся. Раньше мы так никогда не делали, а сегодня что-то предчувствие худое. В случае форс-мажора друг другу эсэмэски пошлём. Допустим, «Я уезжаю» и подпись. Это означает, что нам нельзя возвращаться к себе домой. И по тем адресам, где нас могут ждать, тоже лучше не соваться…

Тураев говорил это шёпотом, на ухо Стефану. Но потом вскочил, схватил парня за рукав и потащил в ванную, где немедленно включил воду. Судя всему, ванна была металлическая, потому что грохот пошёл, как от горного обвала средних размеров.

— Не удивляйся! — Артур набрал воды в горсти, вымыл своё утомлённое, пожелтевшее, будто изжёванное лицо. — Так надёжнее, сынок. Квартира казённая, и ключи от неё не только у меня имеются. Но прибор у меня есть, и я ежедневно проверяю помещение на «прослушку». Приятель мой раньше в ФСО работал, теперь ЧОПом рулит. Делится по старой дружбе, но доверять этой технике нацело я тоже не могу. До сих пор всё было спокойно. Даже слишком спокойно, понимаешь?

Стефан тоже вымыл лицо, и сейчас на его длинных жёстких ресницах дрожали прозрачные капли. Синяя тень щетины появилась над верхней губой и на подбородке. Артуру показалось, что парень даже постарел с тех пор, как они виделись в прошлый раз. С чего бы это, интересно? Не он же потерял невинность, а Эмилия. Ах, да, влюбился! Силён цыганский приворот — влюбился, когда наверняка должен был бросить, да ещё ославить на всю гимназию…

— Слишком спокойно? — переспросил Стефан, пытаясь поймать нить рассуждений Тураева. — Вы считаете, что это плохо?

— Всё неестественное настораживает. Получается, что Лёвку действительно убила та старуха по причине безумия, а за дискетами никто не охотится. Ну, сделали обыски по горячим следам и угомонились. Теперь вы свободно катаетесь по Москве и области, собираете у людей данные, ради которых, как мы думали, и убивали Лёвку, да и других тоже. Странно! Я интересовался насчёт, так сказать, соавторов — все живы и здоровы. Веста Гацкевич из Польши перебралась в Хорватию. Остальные — на прежних местах. Ни до передачи дисков, ни после их не тронули…

— Выходит, мы воюем с тенями? — усмехнулся Стефан. — И мне на Рублёвке просто померещился «хвост»?

— По крайней мере, нас хотят убедить в этом. Демонстративное равнодушие к деятельности курьеров, к вероятности полного укомплектования досье, к возможным последствиям этого… Там ведь действительно убойные данные, сынок. — Артур ещё раз поощрил Стефана этим словом. — Скандал трудно будет занять, особенно если копии уйдут за границу. Это — огласка в Интернете, в средствах массовой информации. Формирование определённого общественного мнения, с чем необходимо считаться. Я уверен на все сто, что «оборотни» в курсе каждого нашего шага, но почему-то не мешают нам…

— Но ведь когда-то должны будут помешать! — пожал плечами Стефан.

— Конечно! На самом последнем этапе, когда досье будет готово к передаче. А вот куда его передавать, решится позднее. Смотря в чьих руках оно к тому времени будет находиться. Вас ведь вели всё время на разных «тачках». Эти странные люди, которые напугали гаишника, а после выручили Эмилию во время нападения фанатов! А раньше, в Рублёвке, ты сам заметил машину, которая потом уехала от ворот коттеджа. Правда, после встречи с Ярцевым на Кудринской ты вернулся без «хвоста», и мне из турецкой бани удалось ускользнуть незамеченным. Контакт Сюзанны с Вестой Гацкевич был отслежен, и тогда наша хитрость удалась на славу. Пока они ждали встречи Весты с Сюзанной, ты на мотоцикле доставил материал сюда, и тоже без наблюдения. Были и ещё два визита. Рубановский водитель с Рублёвки и сама мадам Роза — из городской квартиры. Вот здесь вопрос, засекли их на Каланчёвке или нет. Я тоже, извини, не йог. Такая игра у нас, в «кошки-мышки». Они делают вид, что не интересуются своими предателями, которые работают против них, не мешают сливать на сторону убойный компромат. А я изображаю, что во всё это верю. До поры до времени игра шла под ковром, но теперь в любой момент стиль общения может поменяться. Чем меньше остаётся не собранных частей досье, тем больше вероятность перехода операции в иную фазу…

— В какую? — Стефан сидел рядом с Артуром на бортике ванны и болезненно морщился от неумолчного грохота воды.

— В опасную. Когда я вернулся из Дорохово в последний раз, как прежде, проверил квартиру. «Жучков» по-прежнему не было, а вот некоторые «маяки», которые я оставляю, оказались не в том положении. До сих пор всякие бумажки, винтики, блюдца, ложки стояли и лежали без движения. А нынче… — Артур кулаками ударил себя по коленям. — Нынче я заметил, что здесь побывали гости. Да, они изо всех сил старались не наследить, но я ведь тоже профессионал. И знаю, где следует искать. Потому я и увёл тебя сейчас в ванную. Нет гарантии, что мой сканер ловит все микрофоны — за последнее время много новых моделей появилось. Так что старый способ говорить тихо, под шум воды, мне кажется более надёжным…

— И что теперь нужно делать? — Стефан, уяснив обстановку, хотел получить приказ. — У вас ведь есть план?

— Делать будем вот что… — Артур на мгновение замешкался, в последний раз оценивая свои намерения. — У нас остаются три человека с частями досье. И встречаться придётся нам — больше некому. Насчёт сигнала «SOS» мы условились. Слово «Уезжаю» и подпись. От тебя — бэби, от меня — папа. Кто из нас первым заметит опасность, сразу посылает эсэмэску другому. Ни домой, ни к родственникам в этом случае возвращаться нельзя. На некоторое время нужно залечь у надёжных людей. Я для себя таких уже наметил. Думаю, и ты кого-то найдёшь. Друг другу мы с тобой ничего о них говорить не станем, чтобы ненароком их не засветить. Но сегодня я обязательно должен подъехать в Кузьминский парк и взять диск у Пирожинского. От его показаний генералам даже при огромном желании трудно будет отмазаться. Это не останки девчонок в лесу под Нижним Тагилом, а деятельность транснационального наркотрафика. Этими делами занимаются спецслужбы многих стран, Там вряд ли поймут желание замять и заболтать. Потому я ему туда сам — таково было желание Пирожинского. Оказывается, он слышал обо мне ещё в двухтысячном, и хочет убедиться, что отдаёт драгоценные документы лично Артуру Тураеву. Никому другому, говорит, не доверил бы. Очень много товара, поступившего в таможенные терминалы, объявлялось контрабандным и контрафактным. А дальше всё, начиная от сотовых телефонов и кончая автомобилями, продавалось своим структурам за копейки. Муж Весты Гацкевич не захотел с этим мириться и попал в зону. Как и Ярцев в своё время, чтобы много не болтал о фиктивных счетах, на которых находятся денежные средства влиятельных лиц. Много «бабла» отмывают с помощью звёзд шоу-бизнеса. Народу внушается мысль об их сумасшедшем богатстве, происхождение которого, скажем так, не прозрачно. — Тураев ещё немного подумал и достал из внутреннего кармана куртки жетон. — Смотри сюда внимательно…

— Это что? — Стефан придвинулся поближе.

— Пропуск в камеру хранения на Курском вокзале. У тебя феноменальная память, как я слыхал. Запоминай на всякий случай. Я все эти недели перевозил кейс в разные ячейки московских вокзалов. Если мне удастся сегодня выскочить, остаться на свободе, я сам возьму досье и сделаю то, что пообещал Лёвке. Но при другом раскладе придётся действовать тебе. Ты скажешь, что потерял жетон, что у тебя его украли, что сгорел при пожаре… Всё, что угодно. Но номер ты должен твёрдо помнить. И никому, ни при каких обстоятельствах его не называть. Обратишься на вокзал лишь в том случае, если точно узнаешь, что я мёртв или посажен. И в курс дела ставь только очень надёжного человека. Например, свою мать, когда она вернётся…

— Мать? — удивился Стефан. — Она разве в теме? Похоже, они с Лёвой давно уже не виделись…

— Даже если не в теме, ты объясни. А вдруг знает? Это тоже реально. Вряд ли она откажется выполнить последнюю волю мужа, покарать его убийц. Насколько я знаю, Сибилла-Мария врагов не прощает.

— Это действительно так опасно? — Стефан, нахмурив брови, смотрел на жетон и будто фотографировал его взглядом. — Вы можете погибнуть?

— Не только я, но и ты, сынок, — мягко, проникновенно сказал Тураев, и Стефан вздрогнул. — Ты должен быть готов… Или откажись сразу. Операцию закончу я один, и кейс из камеры заберу. Не бойся, я не стану тебя осуждать, если ты повернёшь назад сейчас. Но после того как мы расстанемся, ты потеряешь право на слабость и страх. Думай, пока есть время, но его очень мало. Нам нужно уходить отсюда, пока нас не взяли и тем самым не вывели из игры. Итак? — Тураев пристально смотрел на Стефана. — Я раскрыт — без сомнения! Остаётся уповать на удачу. Я постараюсь оторваться от «хвоста» — в лесопарке, да ещё в сумерках это несложно. А ты выходи через полчаса после меня и езжай на Каширку. Возьмёшь материалы у Шубиной, потом передашь мне, если всё пройдёт нормально. Место встречи уточним позднее. Если я исчезну, действуй по своему усмотрению. Но любой ценой постарайся всё сохранить до приезда матери. Всё-таки я надеюсь, что ты пойдёшь со мной до конца. Мой родной сын Амир не желает меня знать. Но ведь он и не делал добровольный выбор — быть моим сыном!..

— Отец! — Стефан качнулся к Тураеву и крепко обнял его. — Я хотел этого! Никогда никого так не называл — с Лёвой мы были по имени. Я докажу, что ты не ошибся! Моя жизнь в руках Господа, но пусть Лёва видит с небес — я сделал всё, что мог!..

— Спасибо! — Тураев спрятал жетон прямо во внутренний карман, застегнул «змейку». — Мы ведь не знаем, как всё там будет, кому придётся тяжелее, а кому легче. Но я обещаю тебе сражаться до конца, а ты пообещай мне то же самое. А удастся ли нам победить?.. К сожалению, никто этого сейчас гарантировать не может. Слишком сильный, подлый и жестокий у нас с тобой враг. А мы — одни против многоголовой гидры. И всё-таки надо верить в победу — иначе нельзя воевать!..

— Против тысячи вдвоём? Это мне по вкусу! Я верю в победу. — Стефан поднялся с бортика ванны, показывая, что готов действовать. — Ты идёшь первым? — Теперь он так обращался к Артуру. — Прямо сейчас?

— Да, еду на своём джипе. Даже лыжи специально прихватил — Пирожинский в Кузьминках каждый вечер катается. В эти дебри «наружке» на машине будет не пробраться. А ты лучше с мотоциклом не связывайся, чтобы по малолетству не задержали.

— Я сегодня без мотоцикла. Поеду в метро или на маршрутке. — Стефан одёрнул свой пуловер, поправил серый воротник рубашки. И, решившись, прибавил: — Эмка тяжело больна, жалко её оставлять. Если со мной что-то случится, не забывай о ней, отец. Передай, что я очень любил её, очень! И никогда бы не бросил. Кроме неё мне никто не нужен — пусть знает. А там…

— Понадеемся, что вы с ней ещё и гимназию закончите, и свадьбу сыграете. По справедливости, если уж кому-то суждено голову сложить, это должен быть я. А у тебя жизнь впереди! — Артур, остановив возражения Стефана, взглянул на часы. — Всё, мне пора ехать. Действуем, как договорились. Фотку Шубиной я тебе показывал — не ошибёшься. Материалы она должна передать прямо у метро. Начнёт темнить, приглашать на квартиру или во дворы, — уходи. Это засада! Тогда уже дожидайся вестей от меня. Вероятно, сегодня они охоту не начнут — весь остаётся ещё питерская часть, тоже очень интересная. Игорный бизнес и проституция среди курсантов и солдат внутренних войск — это прикольно! Не какие-то там печки-лавочки…

Тураев говорил на всякий случай тихо, грохоча стульями и вешалками. Между делом он переоделся в зимний спортивный костюм и лыжные ботинки. Сами лыжи стояли в углу прихожей, и Стефан поймал себя на мысли, что очень хотел бы покататься. Его классический «шведский шаг» доводил до визга девчонок в гимназии. Парни завистливо хмыкали, а физрук откровенно пророчил ему успех даже на Белой Олимпиаде.

— Слышишь меня, сынок? — Артур заметил, что парень о чём-то задумался, и хлопнул его по плечу, поправляя шапочку с помпоном. — Этим вечером у меня начинается смена в Дорохово. Если никаких затруднений не возникнет, лучше подрулить завтра на заправку. Останется только Питер, но об этом мечтать пока не будем…

— Я выполню всё в точности, отец.

Стефан смотрел на измученного, поседевшего человека, о котором совсем недавно ничего не знал, с необъяснимой нежностью. Тураев чувствовал это и тоже улыбался. Впервые с тех пор, как лишился родного сына, он чувствовал, что сердечная рана молчит. Артур ничем не заслужил этих мук, и небеса сжалились над ним.

А потом сердце снова заныло от всяких печальных предчувствий. «Два одиночества» встретились только для того, чтобы вскоре расстаться.

— Пока!

Тураев, подняв с пола лыжи, щёлкнул Стефана по носу. Потом он неторопливо открыл дверь, вышел на площадку. И не было, наверное, на свете в тот миг более мирной квартиры и более преданных друг другу людей.

— Звони, когда освободишься…

— Позвоню, — пообещал Стефан и захлопнул дверь.

Он не думал сейчас о том, как поедет на «Каширскую», что его там ждёт. Прижавшись лбом к стеклу, Стефан следил за Артуром. Вот он идёт с лыжами к джипу, нажимает кнопку пульта, открывает дверцу, укладывает лыжи на заднее сидение. Потом, прогрев мотор и очистив стёкла, трогается с места. И там, где стоял «Гелендваген», остаётся темно-коричневый прямоугольник. Джип стоял здесь долго; ночью прошёл обильный снег. Сейчас позёмка быстро заметала следы людей, машин, собак, птиц.

Стефан до боли в глазах вглядывался в густеющие сумерки, стараясь распознать в какой-то из едущих следом за Артуром легковушек возможный «хвост», потому что у дома всё было спокойно, и парковка пуста.

Стефан вздрогнул от сиплого, зловещего боя напольных часов, которого он раньше не замечал. Парень попятился от высокого резного ящика с белым циферблатом и стрелками, каждая из которых представляла собой миниатюрную косу — символ вечности мира и бренности рода людского.

Зрачки Стефана расширились, и он почти не видел циферблата. Торопливо сорвав с вешалки куртку и кепку, он обошёл квартиру. На всякий случай плотнее завернул кран в ванной, проверил, везде ли выключен свет. Несколько секунд постоял на пороге комнаты, будто прощаясь с ней и не желая покидать этот ненадёжный приют. За двумя узкими окнами наискось летел снег, и воздух становился сиреневым из-за разгоравшегося над парковкой фонаря.

Стефан, тряхнув головой, прикрыл дверь в комнату, взял с подзеркальника напоясную сумку, куда собирался положить полученный от Шубиной диск. И вышел из квартиры, всё ещё жалея, что они сегодня так и не поговорили с Эмилией.

«Мамка» стояла неподалёку от входа на станцию, откуда поезда уходили в одном направлении — к центру. Толстая, как афишная тумба, она прибавляла себе объёма ещё и шубой из речного бобра, мех которого всегда славился прочностью, и соболиной шапкой в стиле допетровского боярина. А вот каблуки сапожек выглядели, видимо, по контрасту, очень широкими и тонкими, готовыми вот-вот надломиться.

Может быть, только своими габаритами привлекала Анна Шубина внимание пробегавших мимо пассажиров, да и то не всех. В конце рабочего дня внимание ослабевало, и интерес к происходящему терялся напрочь. К тому же на «пятачке» толкалось много нестандартного народу — несколько «ходячих реклам», простые распространители листовок, лотерейных билетов и даже несколько попрошаек.

Среди них похаживали туда-сюда члены группы захвата, имевшие приказ окружить связника и не дать ему скрыться. Но до поры до времени группа не должна была привлекать к себе внимание человека, явившегося на встречу с Шубиной, а также страхующих его сообщников. Братья Василенко даже не предполагали, что пятнадцатилетний мальчишка выдвинется в «точку» один, без прикрытия, и станет сам собой руководить.

Из киоска с компакт-дисками слышалась попсовая песенка. Тут же играл на трубе худой бородач в кепке и длинном чёрном пальто. Разноцветный неоновый свет киосков раскрашивал летящий снег во все цвета спектра, и тогда февральский вечер становился праздничным, почти новогодним. И грохотало рядом грозным гулом Каширское шоссе — как могучая сибирская река во время ледохода.

Стефан поднялся на поверхность по другую сторону трассы и сразу же заметил «мамку». Та беспрестанно озиралась по сторонам и будто чего-то опасалась. То и дело толпа скрывала от Стефана дородную фигуру бандерши, но потом та появлялась снова в своей сверкающей, припорошенной снегом шубе, в роскошной шапке, с алыми губами сердечком и густо намазанными глазами. Анна стояла, притопывая изящными сапожками, заправляя за ухо короткую прядь завитых волос, и на мочке яркой точкой вспыхивал маленький бриллиант.

Стефан мог давно уже перейти шоссе и взять дискету. Но крайней мере, ничто не мешало ему хоть немного приблизиться к «мамке». Но он вспоминал сегодняшний разговор с Артуром и пытался перед решающим броском ещё раз оценить обстановку.

А картина у «Каширской» сразу ему не понравилась, несмотря на то, что, к примеру, на рынке в рублёвском посёлке подозрительных типов было ничуть не меньше. Но тогда всё сошло, как и раньше, на Госпитальном Валу и Кудринской площади. А сегодня так и подмывало нырнуть обратно в метро, тем более и что и Артур не исключал этого.

Он понимал, что не может долго так стоять, и нужно на что-то решаться. Если смыться, оставив «мамку» с дискетой, досье потеряет интересную часть, содержащую в числе прочего сведения о секс-рабынях, убитых бандитами, которых крышевали Василенко. Даже не перед Тураевым, а перед самим собой Стефан тогда не сможет оправдаться.

Он не сумеет столковаться со своей совестью, убедить себя в том, что проявил осторожность, а не трусость. И потому не стало достоянием следственных органов, прессы, многих людей то, что где-то в российской глубинке воровали девушек — таких, как Эмилия или даже сестрёнка Берта. Если они отказывались заниматься проституцией, их хладнокровно убивали, а трупы сваливали в лесные ямы. И несколько лет могли не знать в семье, куда подевалась их девочка, которая поехала поступать в институт или в колледж, а то и просто — в гости к родственникам.

Но, самое главное, что, обнаружив благодаря собачникам и сельским жителям эти могилы, милиция пускала дело на самотёк. А могла и вовсе начать чинить препятствия, потому что главарь банды обзавёлся московской «красной крышей».

Значит, всё-таки нужно подойти, по крайней мере, на такое расстояние, чтобы лучше рассмотреть «пятачок» у входа в метро и автобусного кольца. Нельзя отступать, не использовав все возможности, и в то же время недопустимо подставляться. Досье без одной части — плохо, но ещё хуже — провал из-за беспечности связного!..

«Мамка» ёрзала, поглядывая на часики, два раза перекурила и три — поговорила с кем-то по «трубе». Может, у неё характер такой беспокойный, но нервничает она из-за небольшого опоздания связника. Мало ли какие у неё могли возникнуть проблемы — бизнес-то очень сомнительный! Но ничего. Постой, проветрись, тётенька! Тебе полезно воздухом дышать…

Оторвавшись от витрины газетного киоска, Стефан скорчил равнодушную физиономию и торопливо зашагал к переходу. Для полноты картины он держал в руке бутылку «Спрайта», то и дело прикладывался к ней. А сам всё пытался понять, что смущает его во всей этой, самой обычной ситуации. Какой-то крохотный гвоздик царапал угол правого глаза, но внятная мысль не возникала. И, уже оказавшись на площадке перед входом в метро, Стефан узнал одного из мужчин, разгуливающих вокруг «мамки» с рекламными щитами на груди и спине. Рядом крутился ещё один, лица которого Стефан не мог рассмотреть из-за надетого на голову колпака в виде куска пиццы.

Но и того, что Стефан увидел, было достаточно. «Ходячая реклама» имела лицо охранника из того самого рублёвского ресторана, где они ужинали прежней компанией. И вскоре после этого шумного вечера на ребят начали нападать, выщёлкивая их поодиночке. «Мамка» курьера в лицо не знала, и потому потребовался «вышибала» — чтобы опознать Стефана Силинга наверняка. Охранник видел его много раз и хорошо запомнил.

Бутылка опустела, и Стефан, по шведской привычке, отшвырнул её в урну, а не просто на асфальт. Потом он немедленно повернул назад, к шоссе. До Шубиной не дошёл метров десять, но его явно узнали. Охранник принялся спешно стаскивать с себя щиты и накидку. Другой немедленно освободился от поролоновой пиццы на голове. Ещё несколько человек, включая попрошаек, поспешили рассредоточиться таким образом, чтобы Стефан не мой перейти на другую сторону шоссе или нырнуть в метро.

Похоже, они не особенно и скрывались от людей, и Стефан тоже решил в средствах не стесняться. Конечно, операция санкционирована генералами, оформлена по закону, а дело всегда можно пришить. Тот же «снежок» в карман сунуть при толчее — не проблема. Какой же ты классный опер, отец! Ведь почувствовал, что это произойдёт именно сегодня. А я, фанера, думал, что дадут собрать досье целиком…

Сердце неистово барабанило, и холодок полз между лопатками. Ни разу на самых опасных тренировках, делая сальто-мортале и затяжные прыжки с парашютом, он не испытывал такого мучительного, удушающего страха смерти. Там мог погубить слепой случай, с которого нет спроса, и переход в иной мир, мгновенный и лёгкий, не столько пугал, сколько завораживал мальчика-экстремала.

Но сейчас всё будет иначе — задержание, огласка, позор, провокация, тюремная камера. Они знают, сколько Стефану лет, что он — иностранец, но всё же решили начать операцию. Значит, заручились гарантиями, и теперь гонят его к шоссе, как волчонка — к флажкам.

И вдруг Стефана, медленно отступающего к кромке тротуара, словно подбросило. Артур! Отец! Он всё ещё ничего не знает! Встречается в Кузьминском парке с Пирожинским; а потом, скорее всего, поедет в Дорохово на работу. А там его непременно арестуют. Такая облава проводится обычно сразу на большую группу — это тоже объяснял Стефану Тураев. Он же попросил обязательно подать сигнал, чтобы успеть скрыться со своей частью досье. И очень важной частью, которая одна способна решить судьбу «оборотней в погонах»!..

А вдруг его уже задержали и отобрали телефон? Нет, Артур так просто не дастся! Не может быть, чтобы он не предупредил об опасности своего курьера… Нет, своего сына! Слово «уезжаю» и подпись… Здесь не успеть! Нужно выиграть время, пусть десять минут, а после идти в автозак. Всё равно придётся его выпускать. Человек родился в Нью-Йорке, значит, американский гражданин. И одновременно — подданный шведского короля…

Сигнал тревоги Артуру — главное! Любой ценой и как можно скорее! Только как и куда бежать, если эти козлы окружили его грамотно, по всем правилам, отрезав пути к отступлению? Сзади только шоссе, но которому сплошным потоком несутся легковушки, грузовики, автобусы, троллейбусы. Броситься наперерез — верная смерть. А мёртвый он не сможет спасти Артура от ареста. Не сможет, а — должен!

Стефан старался не привлекать к себе внимания стоящих на остановках людей, потому что те могли в любой момент помешать ему осуществить уже созревший план. Схватить, например, удержать, поставить подножку. И потому он шаг за шагом приближался к стоящему у прозрачного павильона троллейбусу, который приехал из Братеева. Один плотный поток пассажиров уже вывалился на морозную улицу, а другой втискивался в ярко освещённое чрево троллейбуса, и тот заметно раскачивался на рессорах.

Сначала Стефан хотел смешаться с этой толпой, но понял, что не получится. Во-первых, посадка шла слишком медленно. Во-вторых, двое из преследователей изловчились и проскользнули между Стефаном и последним желающим втиснуться в троллейбус. Они смотрели на жертву зло и весело, мысленно поздравляя себя с лёгкой победой, но их ждало жестокое и скорое разочарование.

Транспорт так и мчался по Каширке, несмотря на сильный снегопад и секущую метель, а троллейбус, закрыв все двери, набирая скорость, начал отходить от остановки.

И в этот момент Стефан, до хруста сжав зубы и напружинив мускулы, рванулся вперёд, как раз между двумя преследователями, уже списавшими троллейбус со счёта. Один от неожиданности отскочил, другой поскользнулся и упал на тротуар. А Стефан легко, почти не касаясь ногами асфальта, не чувствуя под подошвами предательского льда и соляной каши, в два прыжка догнал троллейбус. Прицепившись к задней лесенке, он моментально подтянулся на руках и вскарабкался на крышу. Теперь он возвышался над всей этой грохочущей, лязгающей, воняющей бензином и соляркой автомобильной рекой.

Снег валил с чёрного неба, а вокруг в бешеном вихре танцевали электрические огни. И разносился окрест восторженный вопль десятков глоток, мерцали вспышки камер мобильников. Зеваки не понимали, что происходит совсем рядом с ними, но немедленно сориентировались, бросились фиксировать ценные кадры для последующей выкладки в Интернет. Они бежали за троллейбусом, пытаясь урвать ещё несколько секунд, толпились, спотыкались, мешая группе захвата предпринять хоть что-то, пусть только для очистки совести, потому что Стефан был уже недосягаем для них.

Беглец приветливо помахал благодарным зрителям, послал им воздушный поцелуй, чем вызвал новый приступ ликования. Наперебой обсуждая, снимается это очередное реалити-шоу или действительно кого-то ловят, люди с сожалением смотрели вслед скрывшемуся в метели троллейбусу, потому что не всем удалось сделать хорошие снимки.

Молодёжь галдела, стараясь определить, что за бесподобный красавчик исполнял трюк. Пожилые ворчали, качая головами и сетуя на всеобщий бардак, из-за которого теперь уже и на троллейбусе нормально не проедешь. Постепенно страсти улеглись, и люди вернулись на остановку, где их ждало новое приключение.

Около стеклянного навеса на асфальте лежала полная женщина в длинной шубе и в модных сапожках на тонких каблуках. Роскошная шапка скатилась с её головы, открыв жёсткую мелированную завивку. Её мёртвые глаза смотрели в небо, будто провожая только что отлетевшую душу. Из ярко накрашенного рта вытекла широкая струя крови, а рука с длинными искусственными ногтями сжимала под полами шубы рукоятку длинного поварского ножа.

Стефан уже не мог видеть это — он мчался по Каширке, ловя пересохшими губами снег и радуясь этой своей удаче, которая уже наверняка позволит ему предупредить Артура. Конечно, долго оставаться на лесенке было нельзя, и при первой возможности Стефан соскочил с троллейбуса. Он ввинтился в толпу, штурмующую автобус, номер которого сейчас не имел значения. Лишь бы убраться от Каширки подальше, попетлять по городу, а за это время послать сообщение Артуру и убедиться в том, что сигнал принят.

Стефан не строил никаких иллюзий и знал, что его обязательно будут искать и, скорее всего, найдут. Но даже в страшном сне не приснилось бы ему, что недавно восхищавшиеся его силой и ловкостью люди там, у Каширки, уже проклинают его и называют убийцей…

…— Ушёл, значит? — тоном спокойным, но не предвещавшим ничего хорошего, уточнил Кирилл Василенко. — Ну, молодцы! Мальчишку сопливого поймать не можете! Вышвырну завтра же всех к чёртовой матери, если… — Кирилл судорожно сглотнул слюну, воображая реакцию Алексея. — Если к утру этот щенок не окажется в камере! Давайте план «Бета»! И чтобы на сей раз не облажались, а то всем статьи подберу, как сестрам по серьгам! Кстати, старшенький как? Тоже смылся?

— Старшенького ждём, ему на смену пора! — с готовностью и в то же время растерянно отозвался майор Ермолаев, наблюдая из машины за толпой, собравшейся теперь вокруг трупа «мамки» Анны Шубиной.

План «Бета» как раз и подразумевал убийство Анны на остановке, чтобы все видели и знали, почему парень бежал от оперов. И не мешали ловить его, а, наоборот, помогали…

… За станцией метро «Нагатинская», на Варшавке, Стефан вышел из автобуса и отправил Артуру послание — прямо с остановки, чтобы больше уже не терять времени. Ни на лесенке троллейбуса, ни в автобусной давке он не мог сделать это и очень страдал. Каждая пропущенная секунда утекала, как кровь из не перевязанной вовремя раны.

Стефан отправил сообщение и ждал, пока Артур подтвердит получение срочной и тревожной вести от своего названного сына. Так они договорились, и так должно было быть. Наконец «труба» запищала, мелко дрожа, и на дисплее высветилось слово: «Спасибо». Тураев был жив, свободен и благодарил Стефана за вовремя переданное предупреждение. Парень почувствовал облегчение, граничащее с блаженством, и несказанную гордость. Это же, наверное, ощущает солдат, вытащивший с поля боя раненого командира…

Стефан схватил в ларьке сразу же две банки «Колы», выпил одну за другой, не только руками, но и зубами скрывая крышки. А потом, утолив жажду, отдышавшись, он огляделся и понял, что находится в совсем не знакомом месте. Разноцветные московские окна, одинаково чужие, неприветливые, подмигивали сквозь метель, словно дразнили. И, отвечая на их равнодушную жестокость, Стефан достал из кармана кепку, нахлобучил её на голову. Не спеша, даже будто бы нарываясь на скандал, он направился к остановке маршрутных такси.

Ещё на пути с Каширки Стефан подумал, что, если возникнут сложности, можно отсидеться несколько дней у Вадима Гнутова, который жил на «Фрунзенской». Конечно, всю правду ему не расскажешь, но наврать про очередной конфликт с роднёй отчима вполне можно. Стефан тоже не раз выручал Вадима, когда тот после скандалов с матерью убегал из дома, или ему нужно было куда-то привести девушку.

Оба парня жили в Москве, а познакомились в Питере, на турнире по «покатушкам». Теперь весь вопрос был в том, дома ли Гнутов, и сможет ли принять у себя нежданного гостя.

Почувствовав зверский голод, как всегда бывало после тренировок и выступлений, Стефан заскочил в ближайший магазин, купил там первую попавшуюся булку и принялся рвать её зубами прямо на остановке, в вихрях метели. Одновременно он внимательно изучал таблички маршруток, и выбрал одну, гарантированно идущую к станции метро. Уселся на свободное место рядом с водителем, почти не глядя отсчитал плату.

Теперь, наблюдая за сгребающими снег «дворниками», Стефан вспоминал всё недавно случившееся и соображал, кому нужно позвонить после Артура. Да, пока повезло, а потом ещё неизвестно, что будет. И не надо, чтобы люди из-за него беспокоились, обращались в милицию, где и без того ждут хулигана с распростёртыми объятиями. О том, что его разыскивали как убийцу, Стефан узнал позже…

— Не могу же я на всю маршрутку кричать: «Купи мне водки!» — всё-таки очень громко говорила дама средних лет с громадным баулом на коленях. Маленькую трубку она держала в кончиках пальцев с блестящими бордовыми ногтями.

Как всегда, народ в маршрутке использовал краткий отдых для того, чтобы связаться с родными и друзьями. То в одном, то в другом углу салона раздавались слова, обращённые к отсутствовавшим здесь людям.

— Ты понимаешь?! Нет, ты не понимаешь! Если бы ты понимал, как я понимаю, то ты бы понял! — звенящим от слёз голосом тараторила девчонка с длинными волосами, мокрыми от растаявшего снега.

И немедленно с самого дальнего сидения раздался торопливый говорок сильно занятого мужчины в кожанке на меху и лисьей шапке.

— Погоди! Я тебе перезвоню попозже. У меня на первой линии клиент повесился! Я его неделю из Воронежа вызванивал, так что теперь упустить боюсь. Да-да, сегодня непременно встретимся!

Стефан, усмехнувшись, достал свою «трубу» и набрал номер. Он заговорил по-щведски — специально, чтобы сохранить тайну.

— Амалия, добрый вечер! Я ночевать не приду сегодня, не волнуйся. К другу пригласили на вечеринку. Да какая разница, куда, звони на мобильный! Чего? В гимназию оттуда поеду. От мамы нет вестей? Ну ладно, спокойной ночи. Не переживай только, всё будет нормально…

Отключив связь, он пожалел, что не может позвонить Эмилии и узнать, как у неё дела, подбодрить и сказать о своей любви. Кроме экономки и любимой девушки его, скорее всего, никто искать не станет. Райниковы плевать на него хотели; как, впрочем, и он на них. К тому же, к ним могли приехать из милиции — эти адреса на контроле. Надо было предупредить Амалию. Ведь к ним, на Тверскую, могут пожаловать стражи порядка, чтобы спросить её про Стефана. Нет, лучше поберечь старушкины нервы! Разволнуется, опять ночь спать не будет. Начнёт себя во всём винить — не сберегла доверенного ребёнка!

Стефану показалось, что водитель начал коситься на него из-за нерусской речи, хотя и сам был не местный. На всякий случай Стефан решил выйти и позвонить Гнутову с улицы. Красная буква «М» ярко вспыхнула перед лобовым стеклом, и Стефан выскочил из маршрутки. Станция «Октябрьская», отсюда до дома Гнутова две остановки. Одна — по Кольцевой, до «Парка Культуры». И дальше — по радиальной. Но для начала нужно убедиться, что Вадим дома.

Они с Гнутовым знали друг друга три года, оба фанатели от одной и той же музыки, носились по питерским пляжам на мотоциклах. Стефан — под присмотром Сибиллы и дедушки Харальда, а Вадик был с отцом и с братом. Стефан очень часто вспоминал эти каникулы — беззаботные, наполненные детскими, совсем не опасными приключениями. И то счастье, те белые ночи, тот напоенный ароматом сирени тёплый воздух связывался в его памяти с матерью и дедом, а также и с рыжим веснушчатым Вадиком Гнутовым.

Теперь они оба выросли, повзрослели, но часто и с удовольствием вспоминали «покатушки». И собирались этим летом снова вырваться в Питер…

Стефан набрал номер Вадима, прослушал несколько гудков, радуясь, что связь включена. Голос приятеля показался не очень приветливым, но Стефан всё же решил прояснить вопрос.

— Салют, это Силинг! Ты дома сейчас?

— Только что ввалился. А что?

Гнутов говорил вяло, будто не обрадовавшись и не удивившись этому звонку.

— Можно подгрести к тебе сейчас? На ночь «хата» нужна.

— С «тёлкой»? — уточнил Вадим. — Нельзя, мать дома.

— Нет, я один. Опять конфликт, ты же знаешь… — Стефан на мгновение усомнился в правильности своего решения.

Но куда идти, если не к Вадиму? Про него в милиции вряд ли знают, а вот всех одноклассников и домашних тут же возьмут на контроль. Да что там — уже взяли! Дело ведь не в том, что Стефан прицепился к троллейбусу и проехал одну остановку. За это по всей Москве разыскивать не станут. Им нужен курьер, которого и хотели захватить у «Каширской». И, конечно, так просто они не откажутся от своего намерения.

Но перед тем надо бы расслабиться немного, заснуть на несколько часов. К Гнутовым вряд ли приедут, а позже он явится в гимназию. Пусть его берут там — на глазах у преподов и учеников. Хорошо, что Эмка не увидит этого. И в то же время плохо — она ведь серьёзно больна…

— Ну, тогда… — Гнутов ещё немного подумал. — Что, совсем никак со своими не помириться? Мне и так от матери влетело. С компанией на «метраже» отрывались, и пожар небольшой устроили. Ладно, быстро потушили, но штраф впаяли. Мать сказала, чтобы больше никаких пьянок…

— Гнутый, ну поверь на слово — позарез надо! И пожара не устрою, и квасить не стану. Хоть на пол положи, только пусти. Я в тему тебя введу, когда приеду.

— О'кей. Постараюсь мать уболтать. — Вадим с кем-то перебросился парой фраз, потом ответил: — Подгребай, придумаем что-нибудь. — И первый отключился.

Стефан поймал губами обжигающие хлопья снега, чувствуя, как наползает противная слабость. Жаль, что зима, а то переночевал бы в парке, на скамейке, хоть под кустом на траве. Так не раз случалось прежде, а теперь он должен искать тёплое пристанище. Всеобщий любимец, кумир, сверкающая мечта завидных московских невест, он стоял среди холода и снега один, и идти ему было абсолютно некуда.

Интуитивно ощущая, что делает непоправимую ошибку, Стефан всё же доехал до «Фрунзенской». И, стоя на платформе, долго думал, не вскочить ли во встречный поезд, пока не поздно. Действительно, прав Артур — мама нашла бы выход. Но её номер наглухо заблокирован, и никаких вестей давно уже не было.

А вдруг её уже нет в живых? Ведь в Африке действуют всякие пираты, боевики, моджахеды, просто бандиты, которые не пропустят белую женщину и обязательно попробуют нажиться — в лучшем случае. А он, старший сын, ещё считается ни на что не способным ребёнком, которому даже сообщать о таком не стоит — только рёв поднимет. И дед умер, который сейчас мог бы подсказать, посоветовать, подключить дипломатов и адвокатов. А кто есть Стефан Силинг? Несовершеннолетний иностранный гражданин, сын неизвестного отца и пропавшей без вести матери…

Он вышел на поверхность, постоял немного у стеклянных дверей, борясь с непривычным страхом. Всю жизнь Стефан скучал и искал приключений, и, наконец, не на шутку прогневал Бога. Всё-таки он пошёл от метро прочь, во дворы, к одной из здешних «сталинок». Там, в «трёшке» Вадим жил вместе с матерью и старшим братом Глебом, а их отец скоропостижно скончался год назад.

Глеб работал «мужем по вызову», только не тем, что вешают люстры и приколачивают полочки. Мускулистый красавец, совсем не похожий на субтильного рыжего Вадика, продавал себя стареющим богачкам. Глеб один раз заметил, что Стефан со своими данными мог бы обеспечить себе неплохую клиентуру. Надо только побороть чувство, что спишь с собственной матерью, и научиться изображать любовь.

— Я ведь не альфонс, пойми, Силинг! Мои клиентки таких в упор не видят. Но должен же быть выход у бабы, которой за сорок, а муж умер или сбежал к молоденькой. Раз деньги есть, она имеет право на счастье! Сходить в театр или в ресторан, а то и просто вместе у камина посидеть — разве преступные желания? В одиночку на публике не покажешься без ущерба для статуса, а холодная постель с каждым днём всё больше пугает. Мужчинам её круга нимфеток подавай, а ей хоть на кладбище ползи! Вот таких дам я и выручаю, Силинг.

Почему-то Гнутовым нравилось называть Стефана по фамилии.

— И по магазинам с ней целый день ходить буду, ни на одну «тёлку» не гляну. Дама прямо тает от умиления, а сама хорошеет на глазах. Ей завидуют лютой завистью, что я с ней целыми днями воркую. А она мне за своё удовольствие на карту деньги переводит. Последняя вообще в квартире евроремонт сделала! Раньше в стенах щели были с кулак, а теперь — конфетка вместо квартиры! Но это не предел — хочу на коттедж в области заработать. Если повезёт с дамой, может, завещание напишет и дарственную, что ещё лучше. А то вдруг до ста лет проживёт?..

Стефан дошёл до подъезда, остановился напротив двери, прижавшись спиной к мокрому стволу тополя. С тех пор, как он уехал от «Каширской» на лесенке троллейбуса, прошло больше двух часов; а он ещё не знал, удастся ли где-то переночевать. Вадим явно ему не рад, и в таком случае лучше уйти отсюда. Может, в ночной клуб зайти по грин-карте, которая всегда с собой? Как сразу не сообразил? Ведь там народу много, и всегда можно затеряться в толпе, в сигаретном дыму. Но теперь уже поздно, и надо смирить гордыню. Конечно, люди не обязаны радоваться, когда к ним домой заваливается посторонний тип. И сам Стефан, возможно, на месте Гнутова не испытал бы особого восторга, но непременно выручил бы его.

Дверь подъезда открылась, и в проёме возникла худая высокая женщина с седой укладкой, в очках с толстыми стёклами, в расшитом золотистыми лианами халате и в брючках-афгани. Стоя под светящимся плафоном, она вглядывалась во мрак и не сразу заметила Стефана.

— Ты приехал уже? — Приветливая улыбка моментально преобразила её плоское лицо. — А почему не звонишь? Не обижайся на Вадика, что он грустный сегодня. У нас неприятности. Пожар — это ладно, площадь небольшая… Так ведь и Глеб работу потерял! Ты проходи, погрейся, обсушись — вон, весь мокрый! Простудишься, хоть и супермен! А хочешь в горячую ванну?

Мать Глеба и Вадика Нелли Александровна буквально лучилась заботой о несчастном ребёнке, поднимаясь вместе с ним на четвёртый этаж.

— Не нашлась ещё мама? Ну, ведь надо же! Полтора месяца как овдовела! И всё молчит… Но не нам её судить, мы же всех обстоятельств не знаем. Проходи, раздевайся. Я уже чай поставила, и на ужин что-нибудь соображу…

Обняв за талию насквозь промокшего и смертельного уставшего Стефана, Нелли Гнутова проводила его в гостиную, усадила в кресло. А сама поспешила в другую комнату, где, уткнувшись в телевизор, сидел хмурый Глеб и нервно покусывал губы. Вадим, вцепившись побелевшими пальцами в косяк двери, смотрел на приятеля испуганными, широко раскрытыми глазами, и губы его тряслись.

Заметив младшего сына, Нелли дёрнула его за локоть, потащила в комнату Глеба, чтобы исключить контакт с гостем.

— Может, не надо? — промямлил Глеб. — Западло как-то…

— Что за словечки бандитские — «западло»?! — вскинулась Нелли Александровна. — Смотри, никому ни слова! Иначе я тебе не мать, а ты мне не сын! Про него только что сводку передали! Женщину убил… Ножом! Прямо на глазах у всех… Чью-то мать и жену не пощадил. А если меня так зарежут, вы тоже будете какой-то свой пацанский кодекс соблюдать? Тебя Рузанна выгнала, а тут, может, деньги заплатят, помощь окажут за содействие милиции…

— Да не будет он никого убивать! — пробормотал Вадим, тушуясь под грозным взором матери. — Зачем ему? У него и так «бабла» много…

— Никаких разговоров! — прошипела мать, вытаскивая из чехла мобильник. — Сейчас в ванну его посажу, чтобы уж точно не сбежал. А ты звони, проститутка в штанах! Авось, если попадёшься в милицию, не забудут тебя, скидку дадут. Я ещё сама проверю, чтобы всё в порядке было. Вот ведь несчастный я человек! Два сына, и ни один матери помочь не хочет! — И Гнутова, убедившись, что Глеб набрал номер, вышла в гостиную.

«Лимонадный» красавчик чуть не раздавил в кулаке свой «Филипс» с долгоиграющей батареей, но милицию всё же вызвал. Потом, чтобы не присутствовать при задержании Стефана, поспешил связаться с новой пассией — художницей, дочкой известного режиссёра. Кроме того, женщина отлично разбиралась в «камешках», и потому Глеб остановил свой выбор именно на ней.

Стефан слышал доносящиеся из комнаты Глеба обрывки фраз про какого-то убийцу. Но не подозревал, что речь идёт о нём. Сильнейший стресс, пережитый около трёх часов назад, заставил организм максимально мобилизоваться, а потом — расслабиться. После длительного пребывания в сырости и в холоде мягкое кресло парализовало его, а раздражённые голоса уплывали в небытие, стихали в тумане.

После того, как Артур был предупреждён об опасности и прислал ответ, Стефан думал только о сегодняшнем ночлеге. После этого он не станет ни прятаться, ни убегать. Наверное, Артур до утра успеет забрать кейс из камеры хранения на Курском вокзале, спрячет его понадёжнее, а сам нырнёт на дно. Жаль, что с заправки его выгонят, но, кажется, он и так там лишку переработал. Главное, чтобы в живых остался, а там придумает, как быть. Если сумел в точности предугадать сегодняшние события, значит, и дальше не проколется.

Стефан дремал в кресле, и ему сначала мерещился Артур Тураев, почему-то с испуганным, даже сердитым лицом. Он был явно недоволен. А потом над сыном склонилась Сибилла — молодая, прекрасная, с лучистыми голубыми глазами и водопадом платиновых волос. Стефан обрадовался, что мать наконец-то вернулась, и теперь всё будет хорошо. Нужно только рассказать ей, за что убили Лёву, и как в деле появился Артур.

— Ма! — сонно сказал Стефан. Именно так он всегда называл Сибиллу.

Потом открыл глаза — перед ним стояла Нелли Гнутова и улыбалась вставными зубами. В руках она держала стопку махровых полотенец, а через локоть перекинула купальный халат. В приёме дверей за её спиной возник Вадим, который принялся строить жуткие гримасы. Стефан ещё не совсем проснулся и плохо понимал, почему приятель смотрит на него с таким ужасом.

— Я долго проспал? Уже утро?..

— Да ты что! Только полчаса прошло. Иди, в ванне погрейся, пока я ужин сготовлю. Сегодня припозднилась — столько неприятностей, прямо руки опускаются… А ты чего здесь?! — Мать толкнула Вадима обратно в коридор. — Марш уроки делать! Опять весь день у компа проторчал, а человеку мешает отдыхать. Ты как учишься? Отличник, наверное? А мой — на три и четыре еле-еле. Только по физре и есть одна пятёрка. Давай-давай, не отлынивай, всё проверю перед сном! И никакого телика больше, слышишь?!

Прогнав Вадима подальше, Нелли вернулась в гостиную.

— Мама снилась тебе? Маленький ты ещё, пусть рослый и сильный. Конечно, в пятнадцать лет мамочка нужна всем. Особенно когда потеряешь её или давно не видишь, это чувствуется очень остро. А вот мои обалдуи и не замечают меня. Разве что когда жрать хотят, вспоминают о матери. Им кажется, что я вечна. Всегда всё прощу, в беде помогу. А потом спохватятся, да поздно…

Под журчащий говорок хозяйки Стефан лениво поднялся, направился в ванную, откуда приятно пахло лавандовым маслом. В арке, ведущей на кухню, он опять увидел Вадима — испуганного, бледного, веснушчатого. Между делом Стефан заметил, что его ботинки с пола убраны, и куртка тоже пропала. Наверное, одежда и обувь промокли насквозь. Вон и носки оставляют на полу следы, и футболка липнет к телу, и от джемпера несёт овчиной. Действительно, неплохо бы в ванне погреться, а то свалишься, как Эмилия, с пневмонией.

— Вот полотенце, халат, шлёпки. Гляди, сюда вешаю! — Нелли заботливо проверила, не слишком ли горячая вода в ванне. — Не торопись, грейся, а потом поужинаешь с моими спиногрызами. Я-то есть не хочу.

— Спасибо вам за всё. Мне очень неловко, что так получилось.

Стефану не терпелось выпроводить хозяйку и нырнуть в душистую пену.

— Свои люди — сочтёмся! — весело ответила Гнутова и вышла в коридор.

Она направилась к Глебу, который ковырял во рту зубочисткой, краем глаза просматривая очередное шоу, и села напротив него.

— Ну, что?.. — Толстые стёкла её очков, поймав свет экрана, кроваво блеснули. — Приедут? Заберут его? Тоже мне, исусик! Ещё врет, как колёса мажет. И не подумаешь… Я весь вечер со страху умираю — как бы меня не пырнул!

— Сказали, что скоро будут. — Глеб вдруг выключил телевизор, вскочил и начал надевать джинсы, водолазку, — Пойду в фирму — мне обещали новую клиентку показать. Надо же что-то жрать, в самом деле…

— И до утра не подождёшь? — насмешливо спросила мать, через плечо наблюдая за Вадимом.

Тот ни в коем случае не должен был добраться до ванной и спугнуть уже совсем запутавшуюся в силках птичку.

— У нас просмотры обычно вечером бывают, — хмуро ответил Глеб и щёткой пригладил волосы. — И вообще, не желаю видеть здесь ментов! Мало они мне в фирме крови попортили… Ведь точно не убийца Силинг, а они его на весь город позорят! И я им помогаю по твоей милости. Очень хотела сексоткой стать? Радуйся — стала! Диссидентка хренова!

И Глеб, схватив в охапку свою куртку, выбежал из квартиры. Полуботинки он зашнуровывал уже в машине. Нелли Гнутова услышала, что за дверью ванной плеснула вода. Значит, идиот Глебушка, убегая, потревожил Стефана, и тот может выскочить раньше времени. Да ещё Вадик крутится рядом, норовит предупредить приятеля. Сама его учила, рассказывая о сталинских временах, что доносить стыдно и унизительно.

Так ведь тут никакой политики, одна сплошная уголовщина. Вроде, говорили, что этот элитный мальчик занимался хакерством, ограбил банк. А теперь, получается, непонятно почему пырнул ножом женщину на остановке. Наверное, «золотая молодёжь» теперь так развлекается. И не перейдёт к Гнутовым имущество Стефана Силинга, если его здесь задержат.

Так что всё происходящее с прежними временами ничего общего не имеет. Кстати, и не пострадает этот «сынок». Завтра же выйдет под залог или под поручительство, тем более что ему всего пятнадцать! Но она должна помочь задержать предполагаемого убийцу — чтобы другим оборзевшим юнцам неповадно было!

— Ты не беспокойся — это Глеб в магазин поехал. Кое-каких продуктов не оказалось, — ласковым, но заметно дрожащим голосом попыталась успокоить Нелли Александровна своего пленника.

Она ещё раз припомнила, не остаётся ли у него каких-то шансов на побег. Нет, вроде, всё предусмотрела. Ботинки и одежду спрятала, мобильник — тоже. Если Глеб даже захочет предупредить мальчишку, ничего не получится. Только милиция, мать её, едет, как всегда, вразвалочку! Объявили общегородскую тревогу, фотку Стефана показали в экстренном выпуске новостей, а теперь зады от кресел оторвать не могут.

Ладно, когда-нибудь явятся, но лучше его прямо у ванны взять. А то ведь он, поганец, всякие приёмчики знает. Бегает, как олень, выполняет цирковые трюки, может и из окна сигануть. Такого начнут в квартире брать, как всю посуду перебьют и мебель переломают. Лучше голеньким его накрыть, пока не опомнился. Вон, к троллейбусу-то удалось прицепиться, и здесь может фокус показать. А отвечать, как всегда, ей…

Но Стефан ни о чём не беспокоился. Насвистывая какой-то весёлый мотивчик, он стоял под горячим душем и вспоминал почему-то Хэллоуин в гимназии. Тогда он учил одноклассников по всем правилам приготовлять блюда из тыквы, а ещё — мастерить из неё же сосуды, вырезать на кожуре разные узоры. И одна тыква, помнится, очень напоминала своей физиономией Нелли Александровну, когда она улыбается и смотрит пустыми глазами.

Целую неделю в конце октября гимназисты шили и клеили разные ужасные маски, костюмы, руки с когтями и дьявольские копыта. Но не получилось у них ничего страшнее той тыквы. Она висела у входа в класс и щерилась светящимся ртом, потому что внутри поместили лампочку, превратив тыкву в настоящий «светильник Джека». И глаза у неё горели, и треугольник на месте носа, что вызывало даже у Стефана дрожь в коленках.

А потом он вспомнил Эмилию Рубанову. Она тогда резала тыкву на деревянной доске, обваливала её в муке и взбитом яйце, педантично следуя его указаниям. А Стефан небрежно швырял приготовленные кусочки на раскалённую сковороду, чтобы потом посыпать их солью и молотой корицей. И ни пришло ему в голову ни на секунду, что нужно обернуться и посмотреть на это милое грустное личико. И разогнулась бы ссутулившаяся спинка, а из огромных глаз царевны Несмеяны брызнули бы солнечные лучи…

А он думал тогда о другом — как спечь из сладкого сдобного теста целый скелет, чтобы хватило угощения на весь класс. И ведь изловчились же, спекли! А потом съели его до крошки. Немудрено — даже из соседней школы пришли попросить кусочек.

Так и проскользнула бы Эмилия мимо него тенью, не случись Лёвина гибель, не окажись добро Рубановых у цыган. И не вмешайся в это дело Артур Тураев, которых захотел сделать их обоих своими связными.

Сквозь шум воды Стефан услышал стук входной двери, разговоры Нелли с какими-то мужчинами. Голос не Глеба — точно. Или мешает душ? Артур говорил, что в таком случае даже качественная техника даёт сбой, и микрофоны глохнут. Действительно, кажется, что по коридору топают несколько человек, а ведь должен вернуться один Глеб. И бубнят они за дверью подозрительно, будто скрываются от кого-то. Ещё гости завалились на ночь глядя? Поэтому, наверное, Вадька и корчил рожи. Сказал бы сразу, но не могут принять его сегодня, и точка! Но почему потом Нелли в ванну его уложила? И вела себя как-то странно. Обычно она раздражённая, нервная, а тут прямо под ноги стелилась.

Блин, нужно пойти и разобраться! Про какого-то убийцу они шептались. Нелли ругала сыновей за то, что те хотят помочь ей. Но ведь Стефан — не убийца. Значит, речь шла о ком-то другом.

Он выключил душ. Не вытираясь, натянул купальный халат, сунул мокрые ноги в сланцы, а голову накрыл капюшоном. Подумал ещё немного, глядя на себя в не запотевающее зеркало и прислушиваясь к звукам за дверью. Но в квартире теперь было тихо — будто все разом испарились. Даже на кухне не звякала посуда, не шумела вода в мойке. Странно — если гости пришли, хозяйка должна готовить ужин…

Потуже затянув на талии пояс, Стефан щёлкнул задвижкой и вышел в тёмный коридор, который вдруг осветился пронзительно-ярко, как фотографической вспышкой. Перед ним стояли незнакомые мужчины. Один был в штатском, двое — в камуфляже. Ещё двое выбрали для визита милицейскую форму. Всё произошло так быстро и неожиданно, что Стефан растерялся.

— С лёгким паром! — приветливо сказал высокий темноглазый мужчина, раскрывая удостоверение и сочувственно качая головой. — Вот только не ходят здесь троллейбусы, и вряд ли вам удастся уйти от погони, Стефан. Даже иностранным несовершеннолетним гражданам не позволено убивать людей. Другое дело, что, пока мы сюда ехали, ситуация изменилась. Был задержан настоящий убийца, и подозрения с вас теперь сняты…

— Благодарю вас. — Стефан, уже всё поняв, мысленно выругал себя идиотом. Это было единственное, что он сейчас мог сделать. — Но я никого не убивал, и потому не знал, что меня ищут. Каждое своё слово я готов подтвердить под присягой.

— Тогда почему вы прицепились к троллейбусу, мой юный друг? — осведомился Сергей Ермолаев.

Капитан Чижов, который был при нём и в момент задержания Любы Жестеровой, исподлобья смотрел на Стефана, готовый в любой момент пресечь попытку к бегству.

— Чтобы не убили меня самого, — спокойно объяснил Стефан. — Дело в том, что я недавно порвал с одной девушкой и стал встречаться с другой. Обиженная мисс поклялась нам обоим отомстить. В гимназии любой вам это подтвердит. На нас уже было несколько нападений, и я был вынужден внимательно смотреть по сторонам. Когда увидел, что меня хотят захватить решил на всякий случай отъехать. Никто ведь не сказал, что это милиция. У меня не было другого выхода. Я нарушил закон и готов за это ответить. Но только за это! От моего трюка никто не пострадал, включая меня самого. Да, можно узнать, кого именно я убил?

Нелли Гнутова стояла тут же, и лицо её покрывалось красными пятнами. Нижняя губа упрямо выпятилась вперёд. Вот ведь чёрт побери, оказывается, он и не убивал никого! Но ведь по телевизору объявили, и должны за это отвечать. Теперь мальчишка всем разболтает, как мать Гнутова сдала его ментам за просто так. «Поспешишь — людей насмешишь!» — верно говорят люди; и нечего было ввязываться в это дело. Только перед сыновьями оскандалилась, теперь каждый день по сотне раз припомнят…

— Принесите его одежду! — приказал Ермолаев.

И по его тону было видно, что не благодарность заслужила добровольная помощница, а одно только презрение. Правда, у этого майора ещё есть начальство, которое иначе оценит поступок гражданки Гнутовой.

Всё так же выпятив губу, Нелли принесла мятый сырой ком и бросила его прямо на пол. Туда же полетели раскисшие от воды и соли ботинки. Их никто и не думал сушить.

— Проверьте, все ли ваши вещи на месте, — велел Ермолаев, переговорив о чём-то со своими спутниками.

Тем временем Стефан сунул руки в карманы, в напоясную сумку.

— Закончили? Всё цело?

— Не хватает смартфона «Ренуар», — невозмутимо ответил Стефан. — Он находился во внутреннем кармане куртки, а теперь его там нет.

— Позвольте?.. — Ермолаев протянул раскрытую ладонь к Нелли Гнутовой.

Та хлопнула себя по лбу и рысцой побежала в спальню.

— Вот, вот, пожалуйста! Я боялась, что промокнет. Вытащила и забыла…

Вадим сжал кулаки так, что заболели даже плечи, и лицо его перекосила судорога. Только что мать шептала ему, что о смартфоне, может быть, в суматохе и не вспомнят. По крайней мере, он обязан молчать.

— Теперь всё?

Ермолаев прошёлся по квартире. Отметил, что евроремонт сделан недавно, но потолок в кухне уже закопчён небольшим возгоранием, да и порядок в трёх больших комнатах хозяйка не в состоянии поддерживать.

— Поскольку ты парень, а не женщина, одевайся прямо здесь. Отвезём тебя сейчас домой, а то у домработницы сердечный приступ. Она ведь объявление по телевизору тоже услышала. Человек пожилой, как бы чего не вышло… — Ермолаев заметил, что его фраза угодила в «яблочко», и продолжал: — Само собой, все предыдущие заявления будут опровергнуты. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Верно ведь?

— Да, конечно, — кивнул Стефан. — У меня кое-какие вещи в ванной остались. Можно забрать?

— Забирай.

Ермолаев знал, что мальчишка вряд ли станет обострять ситуацию, но всё же мигнул Чижову. Тот поставил ногу в створ двери, и Стефан теперь не мог её захлопнуть.

Он натягивал на чисто вымытое тело грязную пропотевшую одежду, и именно это обстоятельство огорчало больше всего. Теперь, когда ситуация почти прояснилась, к Стефану вернулись мужество и хладнокровие. Не удалось пока выяснить лишь имя его жертвы…

Итак, Нелли Александровна сообщила о нём в милицию, приняв за убийцу, что в какой-то степени извиняет её. Правда, слишком уж легко поверила, даже не усомнилась. Нельзя же покорно внимать всему, что передают СМИ. Это может быть ложь — особенно здесь, в России.

— Готовы? — весело спросил Ермолаев. — Ну, пойдёмте тогда. Стефан Силинг ни в чём не виноват. Он стал жертвой оговора. Произошло недоразумение. Вор всегда кричит: «Держи вора!». Так же поступил и убийца той женщины. Ну, а Стефан подлил масла в огонь, скрывшись с места происшествия, да ещё таким экстравагантным способом. Но всё хорошо, что хорошо кончается, если только можно так сказать в данном случае. Благодарю вас за бдительность и помощь милиции, — всё-таки отметил Ермолаев заслуги Гнутовой. — Но в данном случае парень оказался не причастен. И попрошу вас никогда более ему не напоминать об этом случае, не распространять ложную информацию. Теперь нас ещё и начальство взгреет за такой облом. Ну, ничего, не впервой… Идём, Стефан?

— Я готов. — Силинг, уже в который раз за сегодняшний вечер, надвинул кепку на лоб.

С тех пор, как он ушёл из квартиры на Каланчёвке, прошла уже целая вечность, а февральский вьюжный день всё никак не мог кончиться. Проходя мимо оцепеневшего Вадима Гнутова, Стефан подумал, что никогда больше не встретится с ним, так как верить ему нельзя.

— Силинг, я не хотел! — вдруг заорал Вадим, перекосив лицо, и из его глаз фонтанчиками брызнули слёзы. — Это она! Всё она! — Он указывал пальцем на онемевшую от такой наглости мать. — Я сразу не поверил, что ты тётку на Каширке замочил! Знай, что я не верил, и Глебка тоже! Мы просили не звонить, а она сказала, что умрёт, с собой покончит! Что мы не сыновья ей будем, если откажемся… Ненавижу её! Проклинаю! Параша ты! — И Вадим, увернувшись от предназначавшейся ему материнской затрещины, бросился к Стефану. — Силинг, ну прости же! Матери трудно отказать — ты что, сам не знаешь?! Я трус, я чмо, но всё равно прости!

— Я прощаю. — Стефану хотелось, чтобы Вадим наконец-то замолчал. — Прощаю всех, и твою мать тоже. Пусть Бог её судит. Я никого не убивал, я это знаю, и потому ничего не боюсь.

— Всё, идём! — Ермолаев торопился поскорее закончить это дело, отчитаться перед генералами и передать Стефана по назначению.

Он зверски устал и думал только о широкой мягкой постели, где ему было разрешено назавтра понежиться дольше обычного. И ещё о том, что посланная на задержание Артура Тураева группа вернулась ни с чем; и это сильно огорчить покровителей.

Стефан вместе со всеми спустился вниз по лестнице, ещё ни о чём не подозревая и радуясь, что всё так удачно закончилось. Но когда вместо милицейского «козлика» его провели к блестящему чёрному лимузину с тонированными стёклами, он сообразил, что всё самое страшное ещё впереди. Люди такого ранга попусту ночными дворами не шляются. И, значит, он, Стефан Силинг, стоит сейчас слишком дорого для того, чтобы уповать на закон…

«Гелендваген» Артура стоял в пробке на Садовом, неподалёку от Зацепы, и сигнальные огни передних автомобилей еле пробивались сквозь снежную вертящуюся муть. Фары встречного потока светили бледными лунами. И трудно было представить, что где-то совсем рядом здесь дома, люди, вокзалы, станции метро.

В таком месиве невозможно было даже драться и ругаться, как это обычно случилось в глухих заторах. Оставалось лишь ждать, когда стихнет снегопад, и гаишники систематизируют движение. Только вот о том, чтобы вовремя вернуться на смену в Дорохово, не могло быть и речи.

Я не советский,

Я не кадетский,

А я куриный комиссар -

Я не расстреливал,

Я не допрашивал,

Я только зёрнышки клевал!

Артур слушал залихватскую старинную песенку по магнитоле и вспоминал, как под неё же договаривался в гриль-баре с Пашкой Бушуевым о совместной работе. Тот недавно прислал привет, сообщил, что жив-здоров. Прятаться приходилось не «оборотням в погонах», не отморозку Аргенту, а законопослушному Пашке, да ещё малолетней Полине Возыховой, которая, наверное, и таракана раздавить не может.

Теперь, после встречи с Владиславом Пирожинским, Артур окончательно понял, что влез в шестерни адского механизма, где уже не один искатель правды был перемолот в фарш. Влипли они, как тот цыплёнок, увязли, запутались. Теперь придётся освобождаться, продумывая каждое движение, чтобы силки не затянулись ещё туже.

Артур, стараясь погасить неизбежную в этом случае «дорожную ярость», пытался перевести мысли в более приятное русло. На этот случай он всегда имел травяной настой и плитку горького шоколада. Сейчас он устроил себе ланч, отламывая от неё по кусочку и запивая чаем. На Каланчёвке поесть не довелось, а после лыжной прогулки по Кузьминскому парку голод властно заявил о себе.

Как там Стефан, сынок дорогой? Встретился он с «мамкой» или только пока оцениваешь обстановку? Нет, должен уже освободиться, если там ничего не произошло. Обычно передача материалов происходила быстро, почти без слов — проговаривались только пароли. Но там были приличные люди, а здесь — продажная тварь, которой даже собственного тела не жаль, не то что какого-то мальчишку. Такие особой твёрдостью убеждений никогда не отличались, и взять их на понт было легче, чем других. Эта ступенька — наиболее скользкая на лестнице, по которой они уже почти два месяца упрямо, неуклонно поднимаются к цели.

Артур давно уже привык расслабляться в пробках, даже прокрутил на дисках много классических музыкальных произведений, до которых прежде не доходили руки. Бывало, что слушал и «аудиокниги» — то ли давно позабытые, то ли никогда не читаные. В «бардачке» у него копилась целая библиотечка, но сейчас все мысли роились вокруг Стефана, и воспринимать текст было трудно.

Включил попсовую «дорожную» волну, не требующую умственных усилий, и слушал её, глядя на приборную доску. Бывало, что очередной шлягер прерывался, и передавались экстренные сообщения — о чрезвычайных происшествиях или тех же пробках. А потом снова играла бодрая музычка, чтобы водилы не дремали за рулём.

Вокруг гудели клаксоны, демонстрируя нетерпение. Артур понимал, что ему никак не выбраться из затора, и потому надо срочно звонить Ольге Васильевне, извиняться за опоздание и просить замену на несколько часов. В то же время Артур опасался, что его могут вычислить по сигналу мобильника и взять прямо здесь. Старый волк, он нюхом чуял капкан, и готов был в любой момент нырнуть под флажки, лишь только получив условленное предупреждение. И, как всегда, в минуты смертельной опасности, заболел шрам от циркулярной пилы на правом плече. От той пилы, что в зоне едва не снесла ему голову…

Пока всё было спокойно, но в сердце громче и громче звенела, натягиваясь, тонкая невидимая струна. Чувствуя её вибрации, Тураев горько усмехался. Он давно отсидел за прежние грехи, если это можно так назвать, и сейчас старался не совершать даже мелких проступков. Но, в то же время, был вынужден прятаться от настоящих преступников международного масштаба. Те в Туркмении расстреливали таможенников за отличную работу, а в России убивали дипломатов только для того, чтобы сделать у них обыск. Раздавят и их со Стефаном, а после скажут, что так и было. И, самое главное, люди поверят, как давно уже верят в любые дикие сказки…

Сегодня Артур даже не замечал разных жестов и гримас соседей по пробке, на которые давно уже привык не реагировать. Прикрыв глаза и откинувшись на спинку сидения, он думал, что пока ошибок не совершил. Перепрятывал кейс из ячейки в ячейку, оставлял «обманки». Наверное, не нужно было показывать главный жетон Стефану. Тот мог забыть номер или, что ещё хуже, назвать его заинтересованным лицам.

Стольких людей переехал этот каток, не считаясь ни с полом, ни с возрастом, ни с гражданством, что и мальчишку вряд ли пожалеют. Но не пустить Стефана на Каширку Артур не мог. Нужно было быстрее заканчивать эти встречи, чтобы размножить досье и направить по указанным Вороновичем адресам. Пусть Лёвка спит спокойно на Востряковском кладбище, но ради этого ещё многое предстоит сделать. И, главное, добраться до того дома, где можно остаться на ночлег.

Красные огни стоящих впереди машин вздрогнули и поплыли в снежную круговерть. Артур окончательно проснулся, сел прямо, радуясь возможности продвинуться ещё немного по Зацепскому валу. И вдруг услышал, даже скорее почувствовал, что его мобильник подаёт сигнал. В шуме, рёве и грохоте трудно было уловить слабое попискивание «трубы», принявшей сообщение.

Управляя одной рукой и досадуя на врезавшийся в плечо ремень безопасности, Тураев взял трубку, разблокировал клавиатуру, нажал «Показ» и вздрогнул. На голубом табло высветились чёткие чёрные буквы: «Уезжаю. Бэби». Снова остановившись и схватив сигареты с зажигалкой, Артур тут же отправил ответное послание, подтверждавшее получение сигнала тревоги. Сердце его бурно затопило чем-то тёплым, добрым, родным.

— Сынок… — пробормотал Тураев, изнемогая от желания оказаться рядом со Стефаном, обнять его, прижать к себе, заслонить своим телом от всех напастей. И в то же время он знал, что это невозможно.

«Значит, в Дорохово ни в коем случае нельзя… И к матери тоже! Пробка спасла меня — ведь я бы мог уже доехать чуть ли не до заправки. А там, конечно, ждут. У меня и пистолета паршивого нет, хоть и с оружием не спастись от такой оравы. Где же Стефан, что с ним? Если сумел передать предупреждение, значит, жив и свободен! Ему тоже домой нельзя, мы договаривались. У него вроде бы друзей много — наверное, пустят переночевать. Жаль, что Эмилия больна; она — самый надёжный человек!

Нет, за её домом тоже следят. Она ведь была курьером… Интересно, удалось забрать у Шубиной материал или нет? И, если удалось, то как теперь встретиться, если каждый надолго ляжет на дно? Меня, конечно, с заправки вышибут. Главным образом потому, что не предупредил сегодня о неявке… Ну и чёрт с ней, будем живы — не помрём!

А как Стефан теперь учиться станет? Ведь появление его в гимназии даёт «оборотням» шанс взять его там. Ладно, обмозгуем после. Сейчас надо решать, куда ехать, чтобы не нарваться по-крупному. Есть ли такой человек — верный и в то же время не охваченный слежкой? Про мать они всё знают. А про отца?..»

Артур в безумной надежде, как приговорённый к смерти узник, ухватился за эту мысль. Совсем рядом его институт, нужно только проехать Павелецкий вокзал, и у Валовой свернуть к Стремянному. Как удачно вышло, что сигнал застал его здесь! Будто специально задержали в единственном месте, где ещё можно спастись. Теперь только бы он на месте оказался — не заболел, в командировку не уехал. И ещё надо, чтобы батя один в кабинете был — не вытащили бы его на совещание, и лекции закончились…

Наконец снегопад поутих, и пробка продвинулась к Валовой улице, откуда Тураеву в результате достаточно сложных манёвров удалось попасть на Стремянный. Потом пришлось ещё некоторое время покружить, отыскивая место для парковки. Автомобили у ВУЗа стояли впритык, и в каждом Артуру мерещились чьи-то очень внимательные глаза.

Правда, в следующую минуту он смеялся над собой. Идея заехать к отцу зародилась у него только что, и никто о ней знать не может. Как и о том, что совершенно случайно джип застрял у Зацепы, и именно туда пришла эсэмэска от Стефана.

Сейчас бы посоветоваться с родным человеком, притулиться куда-то на одну ночь и выспаться. Просто выспаться, а дальше, на свежую голову, решить, что делать. И обязательно постараться узнать, что произошло со Стефаном.

Артур отстегнул ремень, выбрался из джипа, не заметив ничего подозрительного. Люди пробегали, отворачиваясь от ветра и снега, думая лишь о том, чтобы не растянуться на скользком тротуаре. Это в данном случае было на руку.

Охранник знал Артура и пропустил, стрельнув две сигареты. Тураев чуть ли не бегом бросился к лестнице, и через ступеньку — вверх, чтобы поменьше мелькать в коридорах.

На нужном этаже остановился, выровнял дыхание, причесался перед маленьким зеркальцем. И подумал, что после всех приключений постарел ещё лет на десять. «Стефан, Стефан, Стефан!» — бухало в груди сердце, и Артур едва не зажал уши руками, чтобы избавиться от этого кошмара. А в следующий миг замер, услышав, что дверь отцовского кабинета осторожно открывается, и шагнул за угол, в тень.

Из-за двери, оглядываясь, выбралась очень симпатичная длинноногая блондинка. И, привстав на цыпочки, чтобы не стучать каблуками, побежала прочь по коридору. Похоже, студентка, — ей не больше двадцати.

Всё оставалось по-прежнему — в том числе и вот эти нимфы, каждый год разные и в то же время такие похожие. Значит, батя там, и, скорее всего, один. Везёт сегодня, хоть в этом везёт, не сглазить бы… Ну, ещё немного, и сообразим что-нибудь!..

Решившись окончательно и бесповоротно, Тураев подошёл к двери, торопливо постучавшись, толкнул её внутрь. Как он и предполагал, отец был один в этом кабинете, кажется, навечно пропахшем дорогим табаком и крепким кофе. Сейчас он писал, не поднимая глаз на вошедшего. Наверное, принял за очередного студента и решил немного помучить его в воспитательных целях.

«Отец!» — опять услышал Тураев голос Стефана и вздрогнул. Он не может помочь, наоборот, ищет защиты у своего родителя. А вот Стефану сейчас пойти некуда — Сибилла, его мать, всё ещё не вернулась.

— Здравствуй, батя! — хриплым, совсем не своим голосом произнёс Артур.

Говорил он негромко, но отец вздрогнул, удивлённо взглянул на него, прищурился и снял очки.

— О-о, кого я вижу! — Отец теперь улыбался, как и сам Артур, сильно наморщив щёку. — Проходи, садись! Сейчас кофе выпьем.

— Спасибо. — У Артура даже защипало в носу.

Спрятав лицо в носовой платок, он высморкался, промокнул лоб, щёки, шею, где дотаивал снег. Потом тяжело опустился на стул. Там до него сидела студентка, и сильно пахло её духами.

— Светло у тебя тут… спокойно!

Отец внимательно смотрел на Артура, и взгляд его словно прилипал к щеке, касался зрачков, проникал в мозг. Два человека, разительно похожие друг на друга, казались частями одного целого; и голоса их различить было тоже очень трудно. Один из них выглядел зеркальным отражением другого. И Артур видел сейчас, каким станет через двадцать шесть лет — если доживёт. Он тоже умел смотреть так, и только теперь понял, как это может нервировать.

— Давненько не навещал старика… Что случилось? Вижу, не просто так завернул!

Отец спрятал свои бумаги в папку и запер в сейф. Потом вернулся за стол и приготовился слушать.

— Да вот, батя, опять меня убить хотят, — грустно усмехнулся Артур.

— Ну-у, это нормально! — На отца его слова, похоже, впечатления не произвели. — Мужчина этим гордиться должен. Если тебя никто убить не хочет, значит, зря на свете живёшь! А что ещё скажешь?

— Бать, я серьёзно! — Артура такая манера уже начала раздражать. — Если бы меня в Дорохово киллер ждал, я не стал бы тебя беспокоить. Но дело обстоит куда хуже. Я тебе объясню немного погодя, только с мыслями соберусь. Даже с чего начать, не знаю…

— Ой, что же это за жизнь такая?! — всплеснул руками отец и едва не опрокинул ноутбук. — В кои веки сын завернул в гости — и нет других тем для разговоров! Как мать поживает?

— Нормально. Извини, если веду себя некорректно, но мне сейчас очень хреново. Только ты и можешь помочь.

— Да помогу, помогу! — ворчливо пообещал отец, разливая кипящий кофе в чисто вымытые чашечки голубоватого, с золотыми прожилками, фарфора. — Неужели допущу, чтобы с тобой беда случилась? Ты только объясни хотя бы вкратце, какая проблема. Я ведь должен решение принимать, а вслепую это делать сложно. — Отец быстро подошёл к двери и запер её на ключ. — Вот, теперь нам не помешают. У меня ещё полчаса свободных есть, а после надо к декану идти. Какие-то у него ко мне вопросы возникли, на ночь глядя…

Заметив, то Артур застыл с дымящейся чашкой в руке, как изваяние, и мучительно пытается что-то вспомнить, отец поторопил его:

— Сынок, мне очень некогда! Кто тебя убить хочет? За что на сей раз? Вот хотя бы это скажи, если знаешь…

Тураев то и дело вздрагивал, потому что из коридора дёргали дверь — студенты видели, что в кабинете горит свет. Убедившись, что им не открывают, визитёры удалялись с руганью или со смехом. Артур прекрасно понимал, какие опять пойдут сплетни, и ругал себя за то, что поставил отца в неловкое положение. Он вспомнил длинноногую блондинку, убежавшую отсюда совсем недавно, и подумал, что предок, как всегда, прибедняется. Называет себя стариком, а сам вон каких барышень гламурных кадрит — молоденькие позавидуют!

Так случается часто — трусы строят из себя героев, а сильные люди пытаются выглядеть более мягкими. Бедные стараются произвести впечатление богатых, а те, в свою очередь, упоённо жалуются на нужду.

С горем пополам обозначив суть своих злоключений, Артур наконец выпил кофе. Потом они оба закурили, и каждый ждал, что другой заговорит первым. Дверь опять затряслась; потом в коридоре заржали так, что зазвякали ложечки в кофейных чашках. Несколько пар молодых ног мощно протопали к лестнице.

— Ну вот, сынок, видишь, каково мне тут служится? Не дают старому профессору кофе выпить, с сыном пообщаться. Сразу же всякие пошлости в голову лезут! Да ты глянь — из меня ж песок сыплется!..

— Да хватит тебе, бать, Лазаря петь! Какой же ты старый? Такие девочки от тебя выскакивают — я чуть вдогонку не бросился. Как её зовут?

— Яна. — Отец махнул рукой, сверкнув золотой запонкой. — Да какие там девочки! Всё в прошлом! Я уже не тот, что прежде, и Яне в дедушки гожусь. Остаётся только ныть и ворчать — седины ко многому обязывают. Ну, ладно, давай с тобой решать!

Отец пожевал нижнюю губу, глядя то на Артура, то на свою дублёнку, висящую у дверей. В конце концов, вылез из-за стола и снял её с плечиков.

— Надень. Шапку и шарф сейчас тебе дам. Уже темно, так что сядешь в мою машину. Тебя отвезут сначала ко мне домой, а позже отправлю тебя в Долгопрудный. Потом одежду отдашь водителю, и я в ней вернусь. Твои вещи нужно в пакет сложить и с собой взять. Я водителю их передам, а ты налегке будешь. Когда по коридору пойдёшь, ни с кем не разговаривай. Маши рукой — спешу, мол, некогда. Всё понял?

— В целом понял. — Артур про себя решил, что план достаточно разумный, и нужно только уточнить детали. — А джип мой куда денем?

— Он далеко отсюда стоит? — Отец положил шарф и шапку на стол.

— Достаточно далеко — здесь не припаркуешься. В соседнем дворе место нашёл, через Стремянный.

— И пусть себе стоит. Потом его заберём. Ценного там ничего не оставил?

— Нет, всё с собой.

— Ну, и не будем твой джип трогать — меньше риска. Побудь тут немного. Я большой пакет поищу под твои вещи. Жаль, что брюки на тебе спортивные. Понадеемся, что не заметят. Я сейчас вернусь.

И отец, выйдя из кабинета, запер дверь теперь уже снаружи. Артур, похвалив себя за то, что надел сегодня лыжный костюм, который займёт мало места, облачился в отцовскую дублёнку, надел его шапку и шарф. Потом подошёл к зеркалу и подумал, что даже постарел не напрасно. Теперь он и сам бы не мог определить точно, чьё отражение видит в раме.

Несмотря на то, что жалюзи были опущены, Артур сквозь щели видел — на улице давно стемнело. Нужно только без помех пройти по коридорам, а там — ищи ветра в поле! Если бы ещё знать, где Стефан! Сумел ли он уйти от «хвоста» или попался в западню? И что случилось у Каширской, раз Стефан послал сигнал? Ладно, об этом потом — пока нужно прорываться.

— Ну, ты подумай, что я сейчас услышал!

Отец вернулся, опять заперся изнутри, взял вещи Артура и забросил их в большой фирменный пакет, благоухающий женским парфюмом. Конечно, сотрудницы не могли отказать шефу и очень быстро нашли то, что ему требовалось.

— В соседней аудитории у нас телевизор есть. Прямо при мне передали — у Каширки пятнадцатилетний оболтус женщину ножом насмерть пырнул! А потом убежал, прицепившись к троллейбусной лесенке. Теперь вот ищут его, просят население посодействовать. Вроде бы, парень этот иностранец — швед, кажется… Убийцу упустили, а за тобой гоняются из-за какого-то дурацкого компромата! Будто сейчас это кого-то волнует… Да хоть тонну таких дискет выложи — никакого эффекта не будет, если нет на то высшей воли. А высшей воли нет… Ну, что ты застыл соляным столбом? Оделся, так иди. Я водителя предупредил — он тебя в машине ждёт. Дашь ему ключи от своего джипа. Вечерком поздно вернусь, разберёмся, как в Долгопрудный тебя переправить. Дело твоё правое, а потому, надеюсь, всё сложится удачно.

Отец лично застегнул крючки на дублёнке, потому что Артур так и стоял, тупо глядя в пустоту.

— Давай-давай, я опаздываю уже! Мне сюда не звони, вообще никому не набирай, чтобы не засекли. Ты сам в милиции работал — знаешь, как они ищут, если хотят.

— Долгопрудный — так Долгопрудный, лишь бы отсидеться!

Тураев старался не думать об услышанном только что — о Каширке и парне, убившем женщину. О Стефане он отцу ничего не говорил, и тот не связал два эпизода в единое целое.

— Сейчас бы не влипнуть и не завалить дело. Когда выполню клятву, будет уже всё равно. Хуже всего, когда твоя адская работа пропадает даром…

— Да, сынок, хуже этого ничего не бывает, — уже не насмешливо, а серьёзно, даже горестно согласился отец. — Тут главное — чтобы твоя совесть чиста была. И если ты сделал всё, что мог, пусть даже и напрасно, стыдиться уже не будешь. Ну, всё, пока! Я побежал.

Они сентиментально расцеловались, и каждый поспешил в свою сторону. Создавалось впечатление, что волшебным образом разделился один человек. Правда, Артур был выше ростом, но отец носил каблуки, и сейчас разница не бросалась в глаза.

Тураев шёл по коридорам, спускался по лестницам, и действительно не помнил, видел кого-нибудь или нет, и пытался ли кто-то заговорить с ним. Он почти бежал к выходу, замотавшись в шарф и приподняв воротник дублёнки. А сам видел какие-то жуткие, инфернальные картины, будто наплывшие из горячечного бредового сна.

Вспыхивали перед полуприкрытыми глазами электрические огни, летел с чёрного неба бесконечный белый снег, сочилась кровью буква «М» у входа на Каширскую. И тут же, окружённый зеваками, лежал труп полной женщины в длинной шубе и сапожках на высоких тонких каблуках.

Артур видел и Стефана, сначала бегущего за троллейбусом, потом карабкающегося по лесенке кверху. И его преследователей, в бессильной злобе матерившихся далеко позади. Он никого не убивал, этот чудесный мальчишка! Никогда не поднял бы руку на женщину, пусть даже блядскую «мадам». А теперь по московским каналам идёт информация о том, что преступник — Стефан Силинг. Почти ребёнок, который совсем недавно называл Тураева отцом и прятал у него на груди счастливое, сияющее лицо!..

Он подлежит немедленному задержанию и аресту. Скорее всего, именно тогда, ускользнув от погони, и направил Стефан предупреждение Артуру. Но куда он подевался потом, вряд ли удастся скоро узнать. Только в одном случае ждать не придётся — если парня вскорости арестуют. Он ведь не умеет прятаться, по молодости ещё верит людям. Такого рода опыт приходит вместе с прожитыми годами. Он часто бывает слишком горьким на вкус, и потому люди не желают пробовать его, выплёвывают, обманывают самих себя.

Тураев побыстрее протиснулся мимо охранника, болтавшего с кем-то по мобиле, поскользнулся на крыльце, но всё-таки удержал равновесие. Снег летел в лицо, таял на бровях и ресницах, ручейками сбегал по щекам, и Артуру хотелось рыдать в голос. Так было в жизни только раз — в день свадьбы Льва Райникова и Сибиллы Силинг. Тогда начинался его скорбный путь, который продолжается до сих пор. И неизвестно, закончится ли он вообще когда-нибудь.

Артуру тогда было двадцать четыре, а Стефану пришлось расстаться с беззаботной юностью гораздо раньше, в пятнадцать. И сейчас он, как Артур Тураев той страшной осенью, бредёт по Москве один-одинёшенек, еще не отрешившись от шумного, яркого, светлого, но навсегда ушедшего прошлого. Тураеву долго пришлось бродить в потёмках, под дождём и ветром, сквозь листопад и туман, пока он не нащупал пусть зыбкую, но всё же верную дорогу. Сколько времени уйдёт на это у Стефана, сейчас никто не знал. Мальчишка мог надеяться только на себя, да ещё на Бога. Кажется, он верующий…

Темноволосый парень, похожий одновременно на Артура и на его отца, открыл дверцу «Мерседеса» и тут же дал газ. Они выезжали на Валовую тем же путём, каким Артур недавно добрался до Академии. Судьба джипа его почти не интересовала, как и всё прочее, не касающееся Стефана Силинга и кейса в камере хранения на Курском вокзале…

На Житной их обогнали несколько чёрных автомобилей со спецсигналами. Прижимая попутный транспорт к правой обочине, они пронеслись, сверкая и покрякивая, к Крымскому мосту и растворились в метели. А в следующую минуту, растерянно наблюдая, как «дворники» сгоняют с лобового стекла то красные, то жёлтые, то зелёные потоки воды, Артур услышал по магнитоле, что в Кузьминском парке найдено тело лыжника с признаками насильственной смерти. У убитого выстрелом в затылок человека обнаружены документы на имя сорокатрёхлетнего Владислава Пирожинского, уроженца Ашхабада, который проживал в Москве без регистрации и перебивался случайными заработками.

Далее комментатор сообщил, что за час до Пирожинского в Одинцовском районе под колёсами автомобиля погиб Александр Голуб, заводчик декоративных кур и гусей. Этот бедолага не дожил до «сороковника» всего несколько дней. Похоже, в пурге и темноте водитель не заметил лежащего под колёсами человека и проехал прямо по нему.

Вчера, подсказала какая-то девушка на той же волне, был день самоубийств. В подмосковной Щербинке повесилась приезжая с Камчатки пятидесятишестилетняя Елена Карих. На Кудринской площади выпал из «высотки» пенсионер Василий Путилов, который позже был опознан как бывший банковский служащий Юрий Ярцев.

— Видно, непогода так подействовала на людей, что они ударились в суицид и в агрессию! — не упустил возможности «постебаться» ведущий новостной программы. — С резнёй у Каширки, получается, что пострадали пятеро совершенно не знакомых между собой людей. Всё-таки надо попить успокоительного на ночь, господа, и не предаваться унынию. Ведь на дворе уже февраль, и совсем скоро наступит весна…

И мало было людей в Москве, которые, подобно Артуру Тураеву, знали, что жертвы эти не случайны. И связаны они одной цепью, которая между тем утащила в могилу ещё несколько человек, включая Лёвку Райникова. Их выследили, им отомстили демонстративно, в течение двух дней, дав таким образом почувствовать свою силу. Возможно, уже тикают зловещие часы для тех, кому пока удавалось обмануть смерть. Остаются Веста Гацкевич и Сергей Алпатов — из той же «семёрки». Ну, ещё они со Стефаном должны сейчас постараться и ускользнуть от костлявой…

Молодой водитель, похоже, не заинтересовался жутким списком. После окончания сводки он задрыгался под разухабистый мотивчик, и из четырёх углов салона залихватски гремели динамики. Парень был рад, что везёт сегодня не почтенного профессора, а всего лишь его сына, который, скорее всего, не будет возражать против такого «расслабона».

Они мчались в общем потоке по просторным бульварам Садового кольца. Артур уже был готов ко всему, даже к смерти, потому что вечно везти не может. И очень удивился, когда они с Садовой-Кудринской повернули в узкие переулки, затормозили у шлагбаума, спокойно вышли из чёрного «мерина», поднялись на высокое крыльцо дома из жёлтого кирпича и скрылись за его стеклянными дверями.

Не так часто приезжал он в этот дом, но каждый раз почему-то в ужасном состоянии. В июле девяносто третьего молодой, подтянутый, лёгкий, в пунцовой футболке, со спортивной сумкой через плечо, он вошёл в выкрашенную зелёным калитку, проклиная тот день и час, когда появился на свет. Артур вернулся из Латвии, где они отдыхали втроём — но не с женой и ребёнком.

С Артуром тогда были Сибилла и Лёвка, объявившие о своей помолвке. Бесстыжие, кричаще счастливые, они занимались любовью едва ли не на улице, и Артур был их личным фотографом. Он, который тоже жил с Сибиллой и знал, что не безразличен ей. На пляжах, на площади у Домского собора, на широкой постели в номере «люкс» — везде сияли их белозубые улыбки, увековеченные японским аппаратом Артура.

Он с мазохистской радостью фиксировал для вечности свой позор, своё поражение, крах всех надежд. А вот сейчас Лёвки нет в живых, от Сибиллы до сих пор никаких вестей, а сын её Стефан публично обвинён в убийстве. И спасти его может лишь тот самый неудачливый любовник в пунцовой футболке, который когда-то ловил в объектив счастливую пару на фоне голубых шёлковых волн Балтики и узких рижских улочек.

Тогда он привёз в подарок отцу рижский бальзам Абрахама Курца — как и полагается, в керамических бутылках. Им обоим тогда было так хреново, что хотелось нажраться в хлам. Но они сдержались — выпили только по две рюмки. И с тех пор Артур ни когда не бывал в столице Латвии. Просто потому, что тот чудесный бальзам из двадцати пяти ингредиентов, собор Святого Петра на Ратушной площади с петушком-флюгером на шпиле, узенькая улочка Розена — всё напоминало о Лёвкином счастье и о горе самого Тураева.

С виду сё было чинно и благородно. Маленькая компания проводила дни с размахом и вкусом. В кафе «13 стульев» они смаковали знаменитый кофе с тем самым бальзамом, а потом шли в ресторан «Розен Гралс». Сибилле непременно потребовалось попробовать блюда средневековой кухни — без картофеля и помидоров. Лёвка, конечно, назвал ресторан китчевым, да и Артур не очень-то жаловал. Но воля Сибиллы была для обоих законом.

Друзьям гораздо больше хотелось побывать на улице Яуниела, где в советские времена всегда снимали «заграницу». Профессор Плейшнер, д'Артаньян, Шерлок Холмс — все в своё время отметились здесь, прославив улицу на весь Союз. Но Сибилла этих фильмов не видела, и потому тащила своих мужчин то к Ратуше, то к Домскому собору, который на самом деле назывался церковью Святой Марии. Таким же было и второе имя новобрачной.

… Лифт ещё поднимался на шестой этаж, а Артур уже стаскивал с себя отцовскую дублёнку; потом отдал водителю шапку и шарф. Он не знал, что скажет сейчас домашним отца, и сколько придётся здесь ждать отъезда в Долгопрудный. Артур мысленно говорил со Стефаном и умолял его держаться, несмотря ни на что. В то же время он понимал, что держаться будет безумно трудно — ведь ТЕ за два дня угробили пятерых.

— Я посижу здесь, — глухо сказал Артур, опускаясь в кресло, стоящее в холле наискосок от лифта и закрывая глаза.

Он очень боялся, что водитель станет о чём-то спрашивать, но тот просто кивнул и шагнул обратно в лифт, держа в охапке отцовскую одежду.

… О задержании Стефана Силинга Артур Тураев узнал рано утром из выпуска новостей на той же радиостанции, где вчера передавали сообщения об убийствах и суицидах. А в конце вчерашний юношеский голос сообщил, что парень оказался невиновным и в связи с этим был отпущен на свободу. Артур не знал, как реагировать на неожиданное освобождение связного. Почему-то оно даже скорее испугало его, чем обрадовало.

На блестящем, кремового цвета «Ситроене», в обществе трёх родственников Артур как раз подъезжал к Долгопрудному. Там он прилип к телевизору, но ни разу так и не услышал ни о дальнейшей судьбе Стефана, ни о том, что сам находится в розыске. Тем не менее, его ждали в дороховской общаге, у матери, даже у Ирины Валитовой и родственников Льва Райникова. Не искали только там, где он нашёл убежище, — в красном кирпичном особняке, неподалёку от канала имени Москвы.

Наконец-то устав слушать радио и смотреть телевизор, Артур забылся беспокойным сном в зашторенной комнате. Он ворочался с боку на бок и больше всего на свете боялся проснуться — чтобы ни о чём не вспоминать, не тревожиться, не думать…

— Ты благодарить меня должен, а не рыпаться тут! — раздражённо бросил Кирилл Василенко Стефану Силингу, которого полчаса назад охранник привёл в кабинет из спортзала.

Там пленник генерала провёл ночь, немного поспал на матах, но от завтрака отказался и потребовал немедленно его отпустить. Раз ему самому заявили, что настоящий убийца несчастной женщины найден, и даже передали это в эфир, на каком основании его задерживают не в милиции даже, а в частном коттедже?

Если есть вопросы, то пусть их побыстрее зададут, после вернут его в Москву, к экономке, о здоровье которой он беспокоится. Несовершеннолетних вообще нельзя надолго задерживать, не извещая родителей или опекунов. Знает ли господин генерал, что он в очередной раз нарушает закон?

Кирилл Григорьевич вздрогнул, услышав последнюю фразу, потому что звания своего он Стефану не называл, и говорил с ним как обыкновенный следователь. Отлично, молокосос прокололся, показав, что знает в лицо обоих братьев. А это могло быть только при том условии, что он читал или видел досье Вороновича.

Братья, очень похожие внешне, оба были генералами, и за кого принимал его Стефан, Кирилл не знал. Да и не важно это было сейчас, когда до вожделенной цели оставался всего один шаг. Сам того не желая, Стефан здорово помог ему. И оставалось лишь убедить мальчишку сообщить всё, что он знал о досье.

На крайний случай Василенко оставил допрос «под химией». Он приготовил диктофон и договорился с гебешним переводчиком. Скорее всего, «в отключке» парень заговорит по-шведски, и его откровения потом расшифрует очень опытный в этих делах специалист.

Но сначала нужно попробовать уговорить его добром или взять на понт. И лишь потом, если пацан упрётся рогом, сперва припугнуть его «коктейлем правды». А уже потом применить «сыворотку», потому что поганец действительно малолетний, хоть уже кучу девок и даже одну бабу оттрахал. Да ещё иностранец с двойным гражданством, с хорошими связями у дипломатов. И обижать его нежелательно — это не какие-то там Люба Жестерова или Егор Зимин. Скандал может выйти громоподобный. Цунами прокатится по страницам иностранной прессы, и тогда никакими презентами не откупишься. Лучше пока тишком да ладком. А если уж совсем невмоготу окажется, то под рукой всегда есть Аргент…

— Я не очень понимаю, за что мне вас благодарить!

Стефан тряхнул головой, и длинная, сейчас не уложенная феном прядь тёмных волос упала ему на плечо.

— Если меня продолжают в чём-то подозревать, тогда должны оформить это по закону, вызвать родителей и адвоката. Если же никаких претензий нет, немедленно отпустить. Я обещаю в этом случае претензий не предъявлять и компенсации не требовать. Но если вы продолжите меня удерживать, я буду жаловаться. По счастью, я не бесправный российский гражданин, и милиции не боюсь. Вы сами боитесь, потому и привезли меня сюда, не оставили в камере, не оформили документы. У вас нет надо мной полной власти, и вам пришлось снять с меня обвинения в убийстве. Вы не хотите оставлять следов. Значит, у вас два выхода. Вы должны или уничтожить меня, или немедленно освободить.

— И чего бы тебе больше хотелось? — осведомился Кирилл. — Я мгу поступить и так, и этак.

— В ваших интересах выпустить меня, господин генерал, — настойчиво гнул своё Стефан, выделяя голосом обращение к собеседнику.

Он как бы показывал этим, что не оговорился по глупости и наивности, а намеренно шёл на обострение. И прекрасно понимал, насколько это опасно.

— Так-так-так… Молодец! Уроки юриста Тураева усвоил на пять с плюсом. Куда поступать-то собираешься, Стефан? Не на юридический? Из тебя бы неплохой законник вышел. Вроде, и с адвокатом ещё не встречался, а жаришь очень грамотно…

— Я ещё окончательно не решил. Но о юридическом речи не было. Надо подумать на досуге, — дерзко, с вызовом ответил Стефан. — Я и не знал, что это так интересно, даже прикольно — выпутываться из ловушек и охотиться самому. Так я ещё раз прошу вас определиться со мной, и как можно скорее. Моей матери ещё нет в России, но она обещала быть в ближайшее время. Тогда же в Москве появится и наш адвокат. До тех пор я согласен посидеть в камере, но только не в вашем подвале. Потом, конечно, придётся платить мне компенсацию, но за государственный счёт. Жаль, что не за ваш, тогда бы вы были осторожнее.

Стефан, даже не причёсанный, в не до конца высохшей грязной одежде, всё равно был прекрасен. И даже довольно длинная щетина на смуглом лице придавала ему дополнительный шарм. Глаза его блестели, на щеках играл румянец, и Кирилл невольно залюбовался этим поганцем, из-за которого вчера было потрачено столько нервов.

— Скажите же, наконец, что вам от меня нужно. Может быть, я пойду вам навстречу.

Кирилл Григорьевич отошёл к окну, долго смотрел на серое февральское утро. Его стройная фигура на фоне блёклого неба казалась вырезанной из чёрной бумаги. Генерал сменил форму на траурный костюм, чтобы сохранить инкогнито, но этого не получилось. И теперь он вспоминал своих непутёвых детей, которых уже не было на свете, и думал о вопиющей несправедливости Судьбы.

Ему — смелому, красивому, успешному, да ещё женившемуся на скромной невинной Хельви — ниспослали двух подонков, даже не оценивших своего счастья. А шлюхе-шпионке, которая, вероятно, и сама не знала, кто наградил её младенцем, подарили такого сына! Ей вон плевать, что мужа пристрелили, что трое детей без неё страдают. И никакого наказания за непотребный образ жизни…

А Стефан, в свою очередь, вспоминал, что говорил ему о тюремных нравах Артур Тураев. На всякий случай, он сообщил связному основные правила поведения в неволе, потому что изначально допускал такое развитие событий. Теперь, похоже, день настал, и нужно выбираться из этой виллы хоть в забитую до отказа камеру, потому что иначе его никто никогда не найдёт. Стефан понимал это прекрасно и всячески провоцировал генерала.

Если его замысел реализуется, и придётся коротать время в душной дыре рядом с многочисленными соседями, нужно помнить главное. В камерах всегда много доносчиков, и потому нельзя болтать о своих делах. Особенно о тех, что привели тебя на нары. «Не верь, не бойся, не проси!» — вертелось в голове у Стефана. И ещё: «Фильтруй базар!» То есть отвечай за каждое своё слово, даже если тема пустяковая, — тогда будешь цел.

«В кино показывают всякую хрень, — говорил Тураев на Каланчёвке, когда находилась у них свободная минута, и наплывали невесёлые воспоминания. — В моей камере не дрались, не матерились и уж точно не отнимали еду. Все делились сами, когда получали передачу, зная, что точно так же поделятся и с ними. Спрашивают как раз с беспредельщиков, и спрашивают жестоко. Если в тех условиях давать волю эмоциям, заключённые быстро друг другу глотки перегрызут. Условия нечеловеческие, и мужики всё время на взводе. А там ещё и охрана от души добавит, когда начнёт наводить порядок. Так что провокаторов «гасят» сразу, чтобы другим неповадно было…»

— Очень хочется в камеру? — будто бы прочитал его мысли Кирилл Григорьевич, возвращаясь за свой стол. — Думаешь, тебя там мармеладом угощать будут, раз малолетка и иностранец? Это ты, мальчик, ошибаешься, потому что в нашей стране не любят таких, элитных да высокомерных. Другой бы на моём месте давно бы затолкал тебя к таким ребятам, которые «машку» в момент бы сделали. И никакие единоборства не помогли бы отбиться, дурилочка. Но я, хотя бы в память своего сына, не стану обижать чужого. И в изолятор не отправлю тебя хотя бы потому, что там тебе угрожает не меньшая опасность, чем на воле. Не отвези я тебя вчера вечером в свой спортзал, твой растерзанный труп валялся бы сейчас на подмосковной свалке. Вот за это ты и должен благодарить меня, Стефан! Или ты считаешь, что спасение твоей жизни не достойно благодарности?

— Тогда я хотел бы знать, кто и за что решил со мной расправиться, — не моргнув глазом, подхватил Стефан.

Он сидел напротив генерала в расслабленной, вольной позе, и с трудом удерживался, чтобы не закинуть ногу на ногу. Кирилла одновременно и восхищала, и раздражала такая смелость; и он не мог определить, какое же чувство сильнее.

— Охотно отвечу! — в том же тоне пообещал Василенко. — Вот скажи на милость, почему ты называешь меня «господин генерал»? Я разве называл себя так?..

— Вы не называли. Но ведь это правда?

Глаза Стефана вдруг сделались такими большими, что Кириллу стало не по себе. Они словно выступили из орбит, сделав лицо не похожим на обычное, человеческое.

— Или не так? Вы с братом очень похожи, и она генералы…

— Это так, малыш, — грустно вздохнул Кирилл, втайне торжествуя близкую победу. — В отличие от тебя, я человек вежливый, и всегда умею вовремя сказать «спасибо». Так вот, спасибо тебе за то, что мне теперь не придётся доказывать очевидное. То, что ты знаком с Артуром Тураевым, будешь отрицать? Лично я не советую, потому что расшифровка ваших с ним переговоров лежит у меня в сейфе…

— Я не буду этого отрицать, — пожал плечами Стефан. — Он был другом моего покойного отчима. Потом судьба свела нас…

— До кучи — он был ещё и любовником твоей матери, но это сейчас неважно…

Кирилл встал и заметил, как изменилось лицо парня; из благодушного и насмешливого оно стало злым. «Получай, щенок!» — удовлетворённо подумал генерал и продолжал: — А теперь припомни-ка старательно. Говорил ли он тебе между делом, где прячет «досье Вороновича», полученное именно от твоего отчима? То, что ты был связным, забирал части этого досье у тех людей, на которых указывал Тураев, сомнению не подлежит. Всё это зафиксировано, причём совершенно легально, и при случае может быть тебе предъявлено…

— Извините, господин генерал, но брать у людей дискеты законом не запрещено. Это же не оружие и не наркотики, и содержание вполне пристойное. Я ни за что не стал бы выполнять сомнительные поручения! Действительно, Артур говорил мне о каких-то дисках, полученных от Лёвы, но в подробности не вдавался. Мне это ни к чему. Я был просто «шестёркой». Раз или два съездил по адресам — ну и что? Какие ко мне могут быть претензии с точки зрения закона?

— С точки зрения закона, собственно, никаких. Но вот с точки зрения очень авторитетного и влиятельного бандита прослеживается сильный интерес к этому материалу. Это один из самых крутых беспредельщиков в России. В смысле, он ни перед чем не останавливается для достижения цели. А цель у него одна — завладеть этими материалами раньше нас. Содержанием досье ты, вполне возможно, и не интересовался, но мой портрет видел, и фотку моего брата тоже. Откуда-то знаешь, что содержание дискеты пристойное. Но это ладно, лирика. Важно другое. На самом деле это не просто информация. Это — атомная бомба. И «авторитет» любой ценой хочет заполучить её. В ней — его жизнь и смерть, а в таких случаях и нормальные люди летят с катушек. Наш же бандит не совсем нормальный — я тебя сразу предупреждаю. Любит он человеческие кишки на пол выпускать. И, в отличие от нас, он не связан никакими должностными инструкциями. Попадёшься к нему — держись за воздух! Живым от него редко кто вырывается, да и те потом маму родную не узнают. Поэтому, малыш, тебе со всем сторон выгоднее досье передать нам, чтобы «авторитет» потерял к тебе интерес. Останься ты вчера вечером без присмотра — и сегодня вряд ли сидел бы так нагло, уверенный в своей неприкосновенности. Бандиту до фонаря все твои доводы насчёт малолетства и иностранного подданства. Причём даже если ты выдашь ему досье, а ты определённо сделаешь это под пытками, то живым тебя всё равно никто не отпустит. Адвокатов он тоже не вызывает, когда применяет свои не очень-то гуманные методы дознания. В тюрьме от него тоже не спрячешься, — продолжал Кирилл, внимательно наблюдая за Стефаном.

Тот уже не был ни ироничным, ни свирепым — просто равнодушным. Но в такой ситуации безразличие к собственной судьбе было настолько неуместно, что генерал заподозрил притворство и усилил нажим.

— Сейчас за деньги можно многое, если не всё. За ночь в камере можно очень сильно пострадать. До такой степени, что придётся отправлять тебя в тюремную больницу. А там вполне уместны всяческие уколы, один из которых может оказаться особенным. Понимаешь, о чём я говорю? Введут тебе «сыворотку правды», и сдашь досье к едрене фене! Не устоишь ни за что — самоконтроль отключается начисто. А потом, через какое-то время, просто помрёшь от остановки сердца. И никто не узнает, где могилка твоя. Вернее, тело-то выдадут матери, если она найдётся к тому времени, но поди докажи какой-то умысел! Покалечили мальчика в камере, и он умер. Всякое бывает. Так вот, малыш, не лучше ли сразу, законной отдать сомнительные материалы в руки генерала милиции, чем ходить под угрозой убийства и пыток? Если тебе не хватает острых ощущений, получи их более безопасным способом. Я предупреждаю тебя как отец двух погибших детей — не рискуй, не искушай судьбу! И не думай, что совершаешь какой-то неблаговидный поступок, сдавая диски под давлением непреодолимых обстоятельств. Твой Тураев где-то сидит сейчас, в безопасности. Что-то не является тебя спасать, а требует от мальчишки глупого самопожертвования. Для тебя выгоднее сейчас выйти из-под удара, чтобы наш бандит перестал за тобой гоняться. Тогда у него исчезнут все основания для этого, понимаешь? А больше тебя ничего не должно интересовать. Ты своё дело сделал — на встречи сходил, дискеты принёс. Всё, адью! Ты своей эсэмэской помог Тураеву скрыться от того же самого бандита, и за одно это он должен был тебе признателен до самой смерти. Отдав мне сейчас координаты досье, ты спасёшь не только себя, но и Артура, потому что к нему у нашего бандюгана тоже куча вопросов. Позволь нам «обкашлять» это дело самим. Выйди из смертельно опасной игры, выведи Артура, который уже не подросток и должен понимать, чем это пахнет. Итак? — Кирилл достал портсигар, зажигалку. Закурил и спросил: — Хочешь?

— Я не курю, — солгал Стефан, боясь, что ему в табак подмешают какой-нибудь препарат.

А он не должен ни словом, ни жестом обозначить ту самую камеру хранения на Курском вокзале, номер которой словно раскалённым железом выжжен в его памяти. Именно этот тайник интересует «оборотней», и плевать им на безопасность Стефана Силинга. Им не нужен скандал, и поэтому они уничтожат связника руками того же Аргента. На фиг им такой неудобный свидетель, до которого потом будет не добраться!

Счастье, что Артур сумел скрыться, и теперь «оборотни» лязгают зубами от бешенства. Но сколько пробудет Артур в подполье? Ведь придётся же ему выйти, и тогда он может сильно пострадать. Чего доброго, и мать притянут сюда же, хоть она, похоже, ни о чём не знает. Понятно, что пока и Аргент, и генералы имеют такую возможность, они будут гоняться за досье. Но от Стефана они его не получат. Он обещал Артуру хранить тайну, клялся памятью Лёвы. И он будет её хранить…

— Малыш, мы теряем время! — напомнил Кирилл.

Он курил сигарету с сухим медовым ароматом и одновременно мелкими глотками пил минеральную воду.

— Тураев должен был продублировать координаты тайника на тот случай, если он погибнет, будет арестован или по другой причине не сможет сам указать это место. И, кроме тебя, ему некому было доверить тайну. Конечно, я могу ошибаться, и у него ещё есть верные люди. Но в любом случае я хочу избавить тебя от опасности. — Кирилл погасил сигарету и отодвинул пепельницу. — Смотри мне в глаза, Стефан! — велел он, и парень уставился прямо в зрачки. — Ты знаешь, где Артур Тураев оставил «досье Вороновича»?

— Не знаю. Он мне ничего такого не говорил, — спокойно ответил Стефан. — Я действительно забирал для него дискеты. Немного посмотрел их на своём ноутбуке, отсюда и узнал про вас с братом. В суть я не вникал, да мне это и не интересно. Мне в России не жить. Я не присягал ей на верность. Мне всё равно, какие тут орудуют бандиты. А оставить досье Артур мог человеку куда более близкому, чем я. Мы познакомились совсем недавно. Я ничем не могу вам помочь.

— Ты не мне, ты себе в первую очередь помочь не хочешь, — укоризненно сказал Кирилл Григорьевич. — Не меня на решётке жарить будут! Я не шучу — это чистая правда. Хоть на полиграфе проверяй — не вру. Потом вспомнишь мои предупреждения, да поздно будет. В тюрьму ты отсюда не поедешь. Ты выйдешь на свободу и очень скоро попадёшь в лапы настоящих зверей. Впрочем, зверей я напрасно обидел — они не столь жестоки…

Генералу Василенко казалось, что мальчишка не верит в его угрозы, но Стефан верил. И принимал самое важное в своей недолгой жизни решение, потому что времени уже совсем не оставалось. Артур говорил, что «оборотни» и Аргент борются за то, чтобы первыми добраться до досье. Но в любом случае обнаружение дискет будет провалом, и все жертвы окажутся напрасными.

Стефан вспомнил Лёву Райникова, тех людей, у которых забирал материалы; потом — мать и сестёр. И Артура, названного отца своего, к которому чувствовал неодолимую тягу, и сам не мог её объяснить. Тураев был для Стефана даже роднее матери, не говоря уже о Лёве. И религиозное сознание Стефана воспринимало это как волю Господа, которой он должен безоговорочно подчиниться. За Артура Тураева он готов был умереть, а вот предать его не мог ни при каких обстоятельствах…

Конечно, жаль погибать так рано, оставлять Эмилию, мать, сестёр. Артур, конечно, себя винить станет, хоть он-то тут совершенно не виноват. Райниковы только обрадуются. Они и так все эти годы упрекали Лёву в том, что взял шлюху с бастардом. Нынешние его проблемы — водопад на их мельницу; и можно представить, что услышит мать, когда вернётся.

Гимназические друзья поговорят и забудут. Они вообще не склонны к сильным чувствам, кроме ревности и зависти. Эмка, Эмили! Знают ли её предки о случившемся тогда на Рублёвке? Отец, если докопается, здорово ей жизнь попортит. А Стефан уже не сможет вступиться за Эмилию, сделать ей предложение… Нет, лучше про неё вообще не вспоминать, а то «оборотни» додумаются в растлении девственницы его обвинить. Тогда действительно в такую камеру запрут, откуда только изнасилованным и выйдешь.

Артур говорил, что в России в изоляторах годами без суда держат; а после оказывается, что человек невиновен. Стефану такое вряд ли грозит, конечно. А вот насилие… Поставят на хор, а там хоть вены режь. Никакие приёмчики не помогут, когда целая толпа здоровых мужиков налетает. Это ведь не пацаны из гимназии, которые только во дворе Чаку Норрису подражали. Будет тяжело, даже невыносимо, и придётся кончать самоубийством. «Опущенным» он жить не сможет…

Тогда лучше закончить всё по-быстрому, приняв раннюю гибель как данность. Возможно, в этом и есть его предназначение — сохранить досье, чтобы Большое Зло было наконец-то наказано?

А потом Стефан вспомнил экономку, которая, конечно, слышала и видела новости. Она достаточно хорошо знала русский язык, чтобы понять суть страшного обвинения, предъявленного её дорогому мальчику. Именно перед Амалией стало стыдно до такой степени, чтобы прямо сейчас захотелось упасть на колени и просить прощения.

Именно так всегда представлял Стефан свою бабушку; вернее, хотел бы её видеть. Голубоглазая, с седыми, уложенными в высокую причёску волосами, всегда скромно и опрятно одетая, Амалия старела красиво, принимая это как данность. Она не кичилась своим возрастом и не стеснялась его. Овдовев уже очень давно, оставшись не по своей вине бездетной, экономка всю свою нерастраченную нежность перенесла сначала на Харальда Юхансона и его дочку Сибиллу-Марию. А потом и на Стефана, для того стала самым близким человеком.

Наверное, одну Амалию совершенно не интересовала, от кого Сибилла родила своего первенца. Ей было достаточно, что этот ребёнок — внук обожаемого Харальда, каждое желание которого Амалия исполняла с радостной готовностью. И когда вдовец пожелал взять её в любовницы, женщина не раздумывала ни секунды. Но для окружающих она оставалась исключительно экономкой и никогда не претендовала на большее.

— Как, надумал? — прервал нежные воспоминания Стефана Кирилл Василенко. — Может, пойдём на компромисс? Ты же видишь, что зла я тебе не желаю, иначе не упрашивал бы так долго. По-моему, неплохая сделка, учитывая то обстоятельство, что тайник ты всё равно покажешь. Может, всё-таки не надо уродоваться понапрасну? Лови удачу за хвост, пока это ещё можно сделать. Никто ведь не узнает, что ты сдал. Всегда можно придумать приемлемое объяснение. Нашли случайно, выследили, вычислили, указал кто-то другой. А с тебя, малыш, спроса совсем никакого…

Кирилл говорил и думал, что для него такой вариант очень даже подходит. Неизвестность вымотала его вконец, а брат Алексей уже крепко подсел на алкоголь. Каждый час он звонил младшенькому, интересовался, обнаружил ли тот досье, а если нет, то нехай поторопится. Требуется срочно выяснить, что именно нарыто на них, потому что иначе не выстроить полноценную линию обороны.

Артур Тураев вчера вечером на заправке не появился. Не возник он ни у матери, ни у любовницы Ирины Валитовой, ни у своих немногочисленных знакомых. Его причастность к делу — факт установленный. Но вот за Тураевым — кто?..

— Не может это быть частным расследованием рабочего бензоколонки! — мучился Алексей, прямо на службе поглощая бутылку коньяка, зажёвывая его лимоном и орехами. — А, впрочем, почему не может? У него соответствующее образование и опыт работы в органах. Райников был другом Тураева. А эти абреки к дружбе относятся трепетно, на многое ради неё готовы. Подтвердил это и Петруничев, как ты знаешь. Тураев в двухтысячном пристрелил на яхте трёх детоторговцев, главным образом, потому, что из-за них покончила с собой его тогдашняя краля. И Артур уже не мог не отомстить. А тут — с первого класса дружили!.. Потом, правда, долго не встречались, но, похоже, тряхнули стариной. Так что, Кирюш, ты особенно долго не тяни. Если пацан не захочет добром тайник сдать, сажай его на «химию». Хрен потом чего докажешь. Время-то, нужное для экспертизы, уйдёт…

— Мне нечего вам сказать, господин генерал, — глядя прямо в глаза Кириллу, ответил Стефан. — Мне Артур об этом ничего не говорил. Я был у него всего лишь курьером, и этого не скрываю.

— Может быть…

Кирилл под столом снял одно обручальное кольцо, а вместо него надел другое, с секретом. Проверил, как действует механизм. Внешне самое обычное, ещё советских времён колечко ничем не отличалось от оригинала, но с помощью вмонтированного в него миниатюрного шприца можно было ввести другому человеку нужную дозу любого препарата.

Пожать руку, похлопать по открытой части тела, сконтактировать иным образом никогда не составляло труда. И люди потом не понимали, почему потеряли сознание. Они не пили и не ели у Василенко; им, вроде бы, не делали никаких уколов. А голова закружиться может у любого, в том числе и у Стефана Силинга, самого бы терминатора он из себя не изображал.

— Ладно, ты тут посиди пока, а я пойду, посоветуюсь…

Генерал дружески похлопал своего пленника по плечу, зацепив кольцом шею. Это было надёжнее, чем рукопожатие, и действие препарата ускорялось. Кирилл положил на это минут пять, от силы десять, а за это время решил в очередной раз поговорить с Алексеем.

Генерал думал, что парень ничего не заметил. Но Стефан ощутил слабый, еле заметный укол рядом с сонной артерией, и понял всё. Этот вылощенный господин в чёрном костюме пошёл на очередную подлость, надеясь на молодость и неопытность противника; на то, что он лишится рассудка быстро, молча, покорно.

Стальные глаза генерала под изогнутыми девичьими ресницами, его старомодные усики и безукоризненная выправка были сейчас ненавистны Стефану, потому что в этом случае и красота становилась злом. От Кирилла пахло туалетной водой с бергамотом и жасмином. Стефан даже узнал запах «Шанели» для мужчин, но для него это был запах тлена.

А уж когда начали слабеть всегда сильные, как сжатые пружины, ноги, и захотелось прилечь на стоящий в углу кабинета кожаный диван, Стефан понял, что времени совсем не остаётся, и нужно действовать быстро. Наверное, что-то подобное сотворили и с Любой Жестеровой, и с Егором Зиминым. Только они либо ничего не поняли, либо не имели возможности действовать…

Разумеется, Кирилл не оставил Стефана одного в кабинете — у двери уже несколько минут топтался охранник. Но это был не свирепый кавказец, так напугавший Любу, а молодой парнишка в камуфляже. Генерал уже не ждал от Стефана никаких особых сюрпризов. Сбежать из дома тот ни при каких условиях не мог; да ещё после того, как начал действовать препарат. Охранник оставался при пленнике чисто на всякий случай, и впоследствии Кирилл много раз похвалил себя за предусмотрительность. Впрочем, охранник помог и Стефану, сам того не желая, и был за это уволен без выходного пособия.

— Можно окно открыть? — слабым голосом спросил Стефан. Охранник, наморщив лоб, уставился на него. — Мне душно… Плохо!

Немного подумав и решив, что никуда с третьего этажа, да ещё с огороженной территории, парень не денется, тем более что ему плохо, охранник не спеша подошёл к окну и отворил одну раму.

В следующий момент еле державшийся на стуле Стефан тигром прыгнул вперёд, отшвырнув охранника с такой силой, что тот ударился затылком о стену. Вскочил на подоконник, перемахнул на крышу пристройки, где размещалась кухня. Пробежав по хрустящему снегу, Стефан оказался у высокого кирпичного забора, над которым тихо гудели затянутые в несколько рядов провода.

Разумеется, Стефан не надеялся сбежать отсюда, потому что нужно было преодолеть слишком много препятствий. Одних шлагбаумов несколько штук, и около каждого охрана — он это знал. К тому же в распоряжении не было ни автомобиля, ни мотоцикла, ни дельтаплана. Кроме того, генерал отрядит в погоню лучшие силы, находящиеся у него в подчинении, и долго пробегать на воле всё равно не получится.

Но не на это рассчитывал Стефан Силинг. Ему нужно было всего лишь добраться до проводов и упасть на них, тем самым навсегда замкнув свои уста. Перед глазами уже всё плыло, ноги и руки немели. Даже при самых благоприятных обстоятельствах совершить побег Стефан не мог.

Пронзительный женский крик раздался за его спиной, и Стефан невольно обернулся. В другом, тоже приоткрытом окне он увидел полную белокурую даму в трауре, с перекошенным от ужаса лицом. Она махала Стефану руками, до половины высунувшись из окна, и по её лицу текли слёзы.

Одного шага не хватило беглецу для того, чтобы осуществить свой план, а через секунду было уже поздно. Этим своим поступком Стефан расписался в том, что знает тайник, и потому боится «отключки». Теперь ему уже не приходилось ждать милости.

— Вас убьёт! Слезайте немедленно! — кричала высоким звонким голосом дама, и Стефан уловил приятный акцент. Как у матери, когда та говорила по-русски…

Дама не знала, что того и добивается высокий красивый мальчик, хотела его спасти.

— Там же ток, провода! Как вы туда попали? Неужели вас не предупредили? Надо отключить электричество!..

А дальше произошло то, чего менее всего ожидала супруга генерала Хельви Кууперсепп. Из окна своего кабинета высунулся её муж с пистолетом «Глок» в руке и один раз выстрелил в симпатичного юношу. Кирилл целился в коленную чашечку, и Стефан, резко согнувшись, схватился за правую ногу. Постоял немного, ещё надеясь добраться до проводов. Но всё же не сумел это сделать и упал с забора в сугроб, только сейчас лишившись сознания. Впрочем, провода всё равно уже обесточили и подняли тревогу — пока что только в доме.

— Что происходит, Кирилл?! Почему ты стрелял в него? — Хельви с ужасом смотрела на мужа — бледного, осунувшегося, с пистолетом в руке; и не узнавала его. — Ты мальчика сильно ранил?..

— Мальчика… Да уркаганы последние такого не откалывают! Не бойся, не подохнет. Сейчас «скорую» ему вызову. По-доброму хотел договориться, а он, гад, в окно сиганул!.. Несите его сюда! — приказал Кирилл другим охранникам, которые высыпали во двор и выстроились в ожидании приказа.

Теперь не было ни времени, ни возможности, ни желания допрашивать Стефана «под химией», и Кирилл решил воплотить свои угрозы в реальность. Пусть щенок пожалеет, что не захотел уступить по-доброму, попробует с Аргентом пообщаться. Вот потеха будет! Изнеженный сосунок взбесился с жиру в дипломатической семье, пресытился, заскучал, захотел острых ощущений. Будет тебе скоро весело, сявка! У Аргента матёрые сибирские мужики в ногах ползали, чтобы пощадил. Те, что бестрепетно на медведей ходили… Ты скажешь ему всё, что знаешь про тайник, и ещё будешь счастлив, если живым отпустят.

Привык, что все на цырлах перед тобой бегают, так понюхай-ка другой жизни, горькой и грязной!..

— Хельви, закрой окно — простудишься. И не кричи — соседи услышат. Я тебе потом всё объясню. Ты же знаешь, какая у меня работа…

— Кирилл, только не делай глупостей! Не вздумай как-то мстить ребёнку. Он просто не подумал! Испугался тебя и захотел убежать. Что бы он ни совершил, умоляю, будь милосердным!..

— Я-то буду, — проворчал генерал, засовывая пистолет в карман пиджака, предварительно отвинтив глушитель. — Домилосердствовался вконец! Если бы не моя афганская выучка, он бы смылся у тебя, фанера! — заорал Кирилл на понурого молодого охранника, у которого и без того от сильного удара болела голова. — Ты почему меня не позвал, когда он окно захотел открыть?! Почему самовольничать начал? Говорил — смотри в оба… А-а, что теперь! Инсар! — позвал он начальника охраны, и тот немедленно вытянулся перед генералом. — «Скорую» вызывай сейчас же! Нашу… — тихим шёпотом уточнил Кирилл, и Инсар понятливо кивнул. — Проследи, чтобы мужики ни с кем не трепались об этом под страхом увольнения. Хельви я беру на себя. Выполняй!

Зная, что Инсар всегда и всё выполнит в лучшем виде, и подчинённые охранники боятся его, как огня, Кирилл достал свою «трубу», ушёл в спортзал, запер дверь изнутри на кодовый замок и включил музыку. Даже в собственной крепости от не расслаблялся — особенно после того, что случилось недавно.

Решив пока не беспокоить Алексея, тем более что тот сейчас должен был находиться на брифинге в ГУВД, Кирилл набрал номер Аргента, на которого теперь надеялся, как на спасителя.

— Да, слушаю! — совершенно спокойно, как обычный человек, отозвался Князь Серебряный. — Это вы, Кирилл Григорьевич?

— Мить, подъезжай по-быстрому! Ты близко от меня сейчас?

— Да почти рядом, как раз в Москву возвращаюсь. А в чём проблема?

— Мигом поворачивай ко мне, всё объясню. Полный форс-мажор, сам понимаешь. Главное дело горит, как свечка…

— Понял. Поспешаю.

Аргенту не приходилось долго втолковывать и разжёвывать. Хорошо, что он не в Сибири, а в Москве, и может оперативно приступить к делу.

— Жду. Бросай всё — и пулей! Остальное при встрече.

Отключив связь и немного успокоившись, генерал, запер пистолет в сейф, предварительно приложив его к губам. Сегодня верная «волына» в очередной раз спасла своего хозяина. Это был не тот пистолет, из которого застрелился Мирон…

Поднявшись к своему кабинету, Кирилл обрадовался, что Хельви не ждёт его для дальнейших объяснений, и толкнул дверь. Теперь Стефана караулил сам Инсар, что, впрочем, было лишним.

Раненый лежал на кожаном диване, и сквозь повязку на колене уже проступила кровь. Стефан бормотал что-то, действительно по-шведски, но записывать его слова на диктофон Кирилл уже не мог, да и не хотел. На лбу Стефана проступила испарина, и пересохшие губы запеклись.

— Всё сделал, как вы сказали, — вполголоса доложил Инсар. — «Скорая» будет через десять минут. Мужиков предупредил — будут молчать.

— Ну, и отлично. Побудь тут пока до их приезда, а я своего гостя встречу, — устало сказал Кирилл, чувствуя, что теперь и ему, как Алексею, очень хочется напиться.

А Стефан никак не мог выбраться из наркозной одури, хоть и понимал, где находится и что его теперь ждёт. И видел около себя Льва Райникова — загорелого, обветренного, в тельняшке и весело мерцающих очках. А потом — его же, мёртвого, в дорогом полированном гробу. И руки, которые когда-то легко управляли моторной лодкой и удерживали рвущегося в небо китайского воздушного змея, теперь неподвижно лежали на атласном белом покрывале.

Даже сейчас, в забытьи, Стефан вспоминал крохотную ссадину на правом указательном пальце отчима и думал, что ей так и не суждено было зажить…

Глава 7

— Я с твоей матерью говорил, передавал привет. Нет, не по телефону, не бойся. Мы совершенно случайно встретились на юбилее общего знакомого. Он ещё очень давно жил с нами в общежитии, а теперь большим человеком стал. Думаю, нас там никто не услышал. Вечеринка камерная, все свои. Нора прямо-таки расцвела от счастья, что хоть ты нашёлся. Просила тебе передать, что тот мальчик, о котором ты очень беспокоишься, к сожалению, бесследно исчез. Думаю, ты понял, о ком идёт речь, а меня это вряд ли касается. Когда встретитесь с Норой, она тебе всё подробно расскажет. Только не терзайся, если сейчас услышал дурную весть. Этим горю не поможешь. Береги себя, а остальное приложится, понадеемся…

Артур вскочил, сел на широкой тахте. Долго слушал, как скрипит старое дерево за окном. Даже днём здесь плотно задвинуты шторы. Сжав голову руками, Артур раскачивался из стороны в сторону, по-волчьи воя сквозь стиснутые зубы и совершенно позабыв о хозяевах этого дома.

Отец был здесь вчера, и его слова вернулись к Артуру во сне. Заставило их всплыть из тягостного забытья, снова всё вспомнить непередаваемо жестокое, адское отчаяние, на пике которого люди обычно кончают с собой. Но пистолета у Тураева не было, да и не хотелось осквернять чужой, намоленный дом.

Комната, где прятали гостя, была сплошь застелена коврами. Их не было разве что на потолке. И сейчас Артур, спустив босые ноги на мягкий ворс, вдруг ощутил непреодолимое, даже болезненное желание расстелить коврик и встать на молитву, как делали всё, живущие здесь. И не страх прослыть среди них белой вороной, а потребность воззвать к Всевышнему гнала Артура с постели, нажимала на шею, на спину, заставляя опуститься на колени и коснуться лбом ковра.

Но Тураев не знал, как правильно молиться. И потому только тяжело, хрипло дышал, вцепившись в свои волосы, выдирая их клочьями, с треском разрывая на груди одежду. Именно так выражали свою скорбь многие поколения его предков; и он бессознательно делал всё то же самое, хотя никто и никогда не рассказывал ему об этом.

Где же Стефан? В изоляторе или в другом, ещё более страшном месте? Даже с матерью не перекинуться словом, ничего от неё не узнать. И нет никакого смысла в том, чтобы возвращаться в Москву и пытаться помочь парню. Только угробишь себя и ничего не добьёшься. Сгинешь, как Стефан, будто брошенная в огонь ветка.

От осознания своего бессилия Артур буквально терял рассудок, потому что не привык вот так сидеть и ждать, забившись в тёмную щель, как таракан. Значит, «мамка» Шубина была наживкой, и не зря ныло сердце, когда Стефан собирался на эту встречу…

Названный сын помнил о нём постоянно, послал предупреждение от края бездны, где, судя по всему, и сгинул. Бесследно или нет, станет ясно потом. Но этой ночью Артур ясно ощутил, что туго натянутая нить, которая всю неделю заставляла болеть и кровоточить его сердце, вдруг лопнула, и боль прошла. Но облегчения не наступило. Из всех углов комнаты поползла страшная тишина, и она казалась ещё тяжелее недавней паники.

Артур протянул непослушную, дрожащую руку к часам, потому что оказался вне времени, все месяца и года, вне дня недели. И попытался вынырнуть из неумолимо засасывающего его омута.

Двадцать третье февраля, пятница. Праздничный день для всей страны и одновременно — трагическая дата для живущих в этом доме. Священный день недели и шестьдесят третья годовщина высылки в Казахстан, которую отец пережил младенцем. И ещё — День защитника Отечества, законный выходной день даже для тех мужиков, которые в юности азартно «косили» от армии. Сегодня все они будут выпивать, закусывать и принимать подарки.

Тураев понял, что рыдает, закрыл лицо руками и откинулся назад. Слёзы текли по небритым щекам, лились за ворот, в рукава, даже на колени. Семь недель назад Лёвка Райников повернул свой джип на его заправку, и сегодня наступила развязка. Вернее, должна наступить, потому что именно семь недель длится Великий Пост…

Итак — тупик, полный и окончательный. Сколько ещё придётся просидеть в этой комнате у дальних родственников, не имея возможности даже высунуть нос на улицу Долгопрудного, не говоря уже о Москве? Пока досье не передано по назначению, объявляться смертельно опасно. Но нет никого на всём делом свете, кто теперь мог бы продолжить дело. За матерью, за Райниковыми, за всеми, кто хоть как-то соприкасался с Артуром, пристально следят.

Отец говорил, что недавно, с большим опозданием, в его ВУЗе появились люди с милицейскими «корочками». Они дотошно выспрашивали у охранников, не шастают ли по коридорам подозрительные люди, которые якобы торгуют наркотиками. Впрямую имя Артура не называли, но просили секьюрити быть бдительными и немедленно сообщать в милицию, если увидят кого-то из дилеров, изображённых на снимках.

Тот парень, что дежурил вечером неделю назад, испуганно сообщил отцу, что одним из разыскиваемых барыг оказался именно Артур. Но это, конечно, ошибка — такого быть не может! Отец успокоил охранника, объяснив, что снимки тоже видел, и наркоторговец просто внешне очень похож на Артура. Но, как бы там ни было, и этот последний путь к спасению перекрыли братья Василенко. Ладно, что тем вечером они опоздали, и Артуру удалось уйти…

Да, удалось, но сейчас положение осложняется. Живущим в Подмосковье кавказцам не хочется ссориться с властями. Даже если родственники будут хранить тайну, могут донести соседи. В землячестве все, как на ладони. Религиозная община живёт одной большой семьёй, и женщинам болтать не запретишь. Ну, пройдёт неделя, потом ещё одна, а дальше «маски-шоу» сюда завалятся, если к тому времени не выплывет досье.

Ведь даже не уничтожить его, потому что не выбраться на Курский вокзал, к камере хранения! А вдруг там уже пусто, и братья Василенко давно забрали коричневый кейс со множеством папок-файлов внутри? Ведь Артур лично показал Стефану жетон на тот случай, если с ним самим что-то произойдёт. Но под удар попал Стефан, и это лишь осложнило положение.

Стараясь не шуметь, Артур босиком расхаживал по коврам, сжимая в кулаке янтарный кулон «с мухой», купленный в девяносто третьем в Риге, когда они с Лёвкой и Сибиллой исколесили всю Латвию. И каждый приобрёл на счастье по такому кулону, но это, получается, им с другом не помогло.

А Сибиллу хранит наивный оберёг? Где она, золотоволосая богиня в белых шортах, что качала янтарную подвеску на цепочке, небрежно оплетённой вокруг тонких пальцев? Солнце зажигало серебро, и оттого казалось, что по рукам Сибиллы текут огненные струйки.

Артур увидел Сибиллу перед собой, как живую. И остановился, будто наткнувшись на стену. Сердце колотилось так, что вздрагивало всё тело. Сибилла, я погубил твоего сына! Я не смог спасти твоего мужа или хотя бы выполнить данное ему обещание! Где ты, Сибилла? Ты слышишь, что я зову тебя? Я хочу покаяться, упав перед тобой на колени, а после рассказать тебе всё, с самого начала. Но и ты виновата, потому что очень надолго оставила сына. И как раз в то время, когда он особенно нуждался в тебе…

Артур видел её перед собой, вспоминал, как она двигалась, садилась, вставала, танцевала, пила вино. И как он тогда завидовал Лёвке. Ведь самая лучшая женщина на свете приняла его предложение выйти замуж, а Артуру предстояло неизвестно сколько времени влачить вериги постылого брака с Мариной Бревновой.

И теперь, сжимая в горячем кулаке мокрый от пота янтарный кулон, он одновременно умолял Сибиллу услышать зов и вернуться. И в то же время Артур боялся взглянуть ей в глаза. Отныне любимая станет его врагом, потому что, втянув Стефана в авантюру, он не смог защитить парня. Не смог, ибо не имел шансов. Но Сибилла никогда в это не поверит, и в лучшем случае проклянёт его. Ей всё расскажут те же Райниковы, чтобы снять ответственность с себя…

Ситуация приводила Тураева в ужас, хоть он и не привык отчаиваться. Одинаково мучительно было сидеть без дела и что-то предпринимать, заранее зная итог. В лучшем случае начинания уйдут в песок, в худшем — усугубят положение. Но вечно так продолжаться не может, и какие-то вести всё равно дойдут до Артура.

Схватив с тумбочки кувшин восточной чеканки, Артур припал к горлышку. Проливая кислый напиток на халат, захлёбываясь, он пытался погасить испепеляющий жар, но не мог. Потом, немного поборовшись с собой, выдвинул ящик комода, достал папиросу с анашой, заботливо оставленную хозяином дома. Тот посоветовал делать вечером несколько затяжек.

— Тогда будешь спать, как праведник, а не скрежетать зубами, как шайтан!..

От курева действительно полегчало. Тураев, отбросив пустой кувшин, рухнул на скомканную постель. За шторами понемногу рассветало, и хозяйское семейство запело утреннюю молитву. За ту неделю, что Артур провёл здесь, он слышал эти звуки по пять раз в сутки, и даже сам хотел присоединиться к молящимся в надежде обрести покой. Наверное, Аллах карает его за безбожие, за пренебрежение опытом предков и излишнюю гордыню. Он частенько называл себя агностиком, не желающим вдаваться в тонкости толкования божественной воли. Наверное, потому сейчас и были невыносимы его страдания.

Никогда ещё Артур Тураев так не нуждался в утешении и наставлениях — даже когда был ребёнком. Всегда самостоятельный и упрямый, ныне он чувствовал себя слепым щенком, выброшенным на улицу. Когда сын хозяина Араз принесёт завтрак, он обязательно заявит о своём желании наконец-то прочесть Коран.

Услышав за дверью тихие шаги, Артур приподнялся на тахте, провёл ладонью по колючим щекам и решил сейчас же побриться, а потом — навести в комнате порядок. Как в любом мусульманском доме, в этом тоже можно было пообедать на любом кусочке пола — такую чистоту поддерживали женщины. А он забросал ковры какими-то бумажками, сигаретными пачками. И давно уже не вытирал пыль с комода и низкого столика, за которым ел.

Значит, молитва уже закончилась, и Араз скоро стукнет в дверь. Ему восемнадцать лет, и внешне он почти такой же, каким в этом возрасте был Артур.

— Ассалам алейкум! — поздоровался Араз. Пригнувшись, он вошёл в комнату и поставил поднос на столик. — Наверное, сегодня вы спали лучше, дядя?

— Алейкум ассалам! — Артур уже привык к этому приветствию. — Спасибо! — Он кивнул на поднос. — Не могу сказать, что спал хорошо, но всё-таки совет твоего отца помог. — Разговор о вере Артур решил отложить на потом. Но увидев, что парень не уходит и чего-то ждёт, пришёл ему на помощь. — Араз, ты что-то сказать хочешь?

— Отец сказал, что вас ищет женщина, — шёпотом сообщил Араз, и шоколадные глаза его заулыбались.

Смуглое лицо в тусклом свете казалось совсем тёмным, особенно под белой кружевной шапочкой.

— Какая женщина? — вздрогнул Тураев и уронил салфетку, покрывающую поднос. Почему-то он подумал, что это мать, но её здесь должны знать.

— Молодая, красивая, высокая!

Араз полез за пазуху и достал оттуда какую-то вещицу. Как и весь кавказский молодняк, он слабо знал русский язык и объяснялся довольно примитивно, несмотря на то, что жил под Москвой.

— Вот, показать вам просила. Сказала, что узнаете!

На раскрытой ладони парня лежал точно такой же янтарный кулон, какой совсем недавно Артур стискивал в кулаке. Значит, зов долетел до Сибиллы, и она пришла. Так быстро — минул от силы час…

— Я узнал. — Артур взял у Араза кулон и почувствовал его теплоту.

— Женщина просила ещё такие слова сказать… — Араз наморщил лоб, припоминая. — «Помнишь, как у Шведских ворот в Риге ты потерял зажигалку?»

И Араз испуганно замолк, потому что лицо гостя исказилось то ли от восторга, то ли от боли. Теперь Артур точно знал, что ищет его именно Сибилла.

Итак, она совсем рядом. Нашла даже здесь, где не могут обнаружить его братья Василенко. Может, ждут, когда он расслабится и выползет сам? Или уже обнаружили досье, и Артур перестал их интересовать? В то, что такие люди могли отступить, не добившись своего, Тураев не верил ни секунды.

Но всё это — ерунда по сравнению с мукой, которую предстоит вытерпеть сейчас. Он будет рассказывать Сибилле о том, как смотрел вслед джипу Льва Райникова, уезжавшего с заправки навстречу гибели. Вспомнит, как, придерживая стоящие торчком лыжи, обнимал перед расставанием Стефана у порога каланчевской квартиры. И, более того, он должен убедить Сибиллу помочь ему, чтобы все жертвы и усилия не оказались напрасными.

Ведь эти изверги убили почти всех, кто перешёл им дорогу. Вчера по телевизору Артур увидел репортаж из города Дубровника, где в бассейне пятизвёздочной гостиницы утонула российская гражданка Веста Гацкевич. У неё якобы схватило сердце во время купания. Неизвестно, жив ли питерец Сергей Алпатов, последний из поименованных в «досье Вороновича»…

— Где эта женщина?! — закашлявшись, спросил Тураев. Ему хотелось моментально одеться и броситься навстречу Сибилле.

— Она в кафёшке у Кольцевой, недалеко отсюда, — ответил растерянный Араз. — Чего отцу передать? Хотите её видеть?

— Хочу, и как можно скорее! Срочно, понимаешь?!

Артур забарабанил пальцами по колену, потом со скрипом потёр ладонью щёки.

— Когда сможете привезти её сюда? Я как раз побриться успею…

— Скажу отцу, он привезёт!

Араз не на шутку заинтересовался женщиной, одно упоминание о которой так взволновало гостя, но внешне этого никак не показал.

— Она тоже очень хочет встретиться с вами…

И Араз вышел, осторожно прикрыв дверь.

Артур принялся считать секунды, но скоро сбился. Чтобы как-то отвлечься, он яростно мылил свою изжёванную физиономию, скрёб опасной бритвой двухдневную щетину, метался по комнате, стараясь придать ей приличный вид. И только в последний момент вспомнил, что нужно сменить чужой халат на собственный спортивный костюм. Тот самый, в котором Артур уехал в Кузьминский парк на встречу с Пирожинским…

Шаги, уже двух человек, зашуршали около двери через два часа после ухода Араза. В последнее мгновение перед встречей Тураев силился взять себя в руки, стать прежним — хладнокровным и неустрашимым. И всё же понимал, что готов взглянуть в глаза любому врагу, в том числе и генералам Василенко. Но чтобы увидеть Сибиллу, поздороваться с ней, потребуется нечеловеческое напряжение воли.

Казалось, Тураева уже ничем нельзя было удивить. Но всё-таки он оторопел, когда в комнату шагнула совершенно незнакомая брюнетка в красной лакированной куртке, без шапки, в узких вываренных джинсах и шерстяных носках. Обувь, в соответствии с мусульманскими обычаями, она оставила у порога.

На вид незнакомке было не больше двадцати пяти, а Сибилла ведь на два с половиной года старше Тураева. Они встретились в полутьме — Артур так и не отодвинул шторы, только включил бра. Опять попался, идиот! Даже если Сибилла в Москве, в неизвестный дом она послала какую-то девчонку. Теперь об его убежище знает ещё один человек…

— Вы от Сибиллы? — вполголоса спросил Тураев.

Брюнетка, взъерошив рукой короткую стрижку, сняла очки с квадратными тонированными линзами. На Артура глянули неповторимые незабудковые глаза, а свежее, старательно отделанное девичье лицо вдруг прекратилось в усталое, женское. Теперь Артур видел, что ей за сорок, а худоба её болезненная, и цвет лица нездоровый.

— Да, я от неё! — грудным, волнующим голосом ответила вошедшая женщина.

А в следующий миг, шагнув к Артуру, обняла его.

— Где же ты была так долго?

Тураев целовал Сибиллу в глаза, в щёки, в губы. И будто уносился вниз пор спирали времени, в «высотку» отеля «Украина», где вот так же её ждал. А она появлялась каждый раз новая и падала в его объятия. Сейчас Сибилла говорила с тем же лёгким акцентом, от которого у Артура ёкало сердце.

— Мы все так ждали тебя!

— Знаю. Но раньше вернуться не могла. Долго болела какой-то дрянной африканской лихорадкой. Пришлось месяц в хижине прожить, дождаться, пока минует опасность. Неужели я по доброй воле допустила бы всё это?

Сибилла что-то не договаривала, смотрела в сторону, но Артуру сейчас нужно было прояснить главное.

— Видимо, звезда моей удачи погасла. Я не смогла реализовать свои намерения и едва не погибла сама. Теперь ещё и ваши мытарства! Садись… — Сибилла, опустившись на тахту, потянула за собой Тураева. — Расскажи мне всё, что знаешь, по этому делу. А после перейдём к тому, что знаю я. Говори, не бойся!

Сибилла, как и раньше, узкими ладонями гладила Артура по свежевыбритым щекам, по изрезанному морщинами лбу, по упругой шапке рано поседевших волос.

— Я не стану давать оценки — не имею права. Да и не помогут уже никакие упрёки тем, кто ушёл навсегда. Им нужно другое! — Сибилла приблизила своё лицо к лицу Тураева, и глаза её вспыхнули холодным голубым светом. — И это другое должны совершить мы. Мы с тобой…

— Я очень хотел, чтобы ты вернулась. Всю ночь думал о тебе. И раньше тоже, но сегодня — особенно. Как чувствовал, что ты рядом. Целую неделю сижу тут взаперти и ничего не знаю о делах на воле. Но о том, что случилось до шестнадцатого февраля, ты услышишь. С четвёртого января, когда Лёвка завернул ко мне на дороховскую заправку и сообщил о существовании банка данных, содержащего взрывоопасный компромат на высокопоставленных служащих МВД, которые крышуют криминальные группировки… Я не смог отказать ему и пообещал помочь. Я сделал всё для того, чтобы выполнить своё обещание. Многое удалось узнать, но в последнее время Фортуна нам изменила. Похоже, у «оборотней» сдали нервы, и они пошли ва-банк. Теперь я не могу добраться до досье, не могу более с ним работать. И каждый день промедление может оказаться роковым. Ведь пока материалы не выложены в Сеть и не переданы по назначению, есть вероятность полного провала. Эти самые «оборотни» в любой момент могут, пользуясь немалой своей властью, просто прочесать те ячейки в камерах хранения, которые не открывались за последнюю неделю. Это не так уж трудно сделать. С их полномочиями — просто пустяк. Если они ещё не предприняли этого…

— Они ещё не обнаружили досье, Артур.

Сибилла положила Тураеву руки на плечи, надавила нежно, но сильно, будто мешая подняться.

— Это сделаю я. Они оставили меня без мужа, похитили сына, загнали в подполье тебя. Но осталась я, которая воздаст им сторицей. И ты, Артур, будь свидетелем этой клятвы. В декабре я срочно покинула свою семью, чтобы больше уже никогда не увидеть её в полном составе! Дело моё провалилось там, далеко на юге, и за это время в Москве мне было нанесено ещё два страшных удара. По-моему, хватит! Скажи, что нужно делать — для того я и встретилась с тобой сегодня. Мы действительно должны торопиться, потому что, не найдя тебя, не получив желаемого, «оборотни» примутся за твою мать. Она — первая кандидатура в заложники. Кроме того, они всё знают о твоей подруге Ирине и вашей дочке. Надеются выманить тебя таким образом, если не выйдет иначе. У меня есть источники в ваших силовых структурах. Я знаю, что говорю, но позволь их не раскрывать. Для того чтобы сорвать жуткие планы, нужно действовать молниеносно. И ради нашего общего успеха ты должен вспомнить всё до мельчайших подробностей. Говори, что хочешь, а я буду слушать…

Артур, прижав Сибиллу к себе, глядя на зашторенное окно поверх её головы, начал рассказывать — сначала шёпотом, потом — вполголоса. Он шаг за шагом проходил снова весь этот страшный, скользкий, коварный путь, когда камни прямо из-под ног летели в пропасть, а на голову в любой момент могла сойти лавина.

Он снова штурмовал сияющую в голубой вышине снежную вершину, до которой, судя по всему, добраться ему не суждено. Он останется на ненадёжном уступе и будет, зажмурившись, стоять над пустотой, рискуя в любой момент присоединиться к погибшим. Каждым своим словом он будто бы вбивал в отвесную стену крюк, цеплялся за него, подтягивался очень медленно; но всё же полз к вершине. А до неё было всё так же далеко.

Осторожно ставя ногу на лёд, перед каждым шагом пробуя твёрдость опоры, Тураев припоминал мельчайшие подробности этих самых семи недель и готовил плацдарм для Сибиллы. А она слушала — молча, внимательно. Иногда кивала головой или удивлённо поднимала брови. И тогда Артур возвращался к началу, указывал на огрехи, сетовал на непруху. И доказывал, не только Сибилле, но и себе, что иначе было нельзя. Туманы клубились в расселинах между гребнями скал, и садилось за самым высоким пиком очень яркое солнце. А он продолжал восхождение, пока, наконец, не оказался в «Гелендвагене» у Павелецкого вокзала.

— Вот и сижу я здесь уже неделю. Смотрю телевизор, слушаю радио. Столько наших погибло, а я штаны протираю! Они в любом случае были НАШИМИ, потому что восстали против произвола, против всей этой мерзости! Первые дни вообще не мог есть, только пил какие-то отвары — хозяйка присылала с сыном. Насчёт Стефана знаю только, что он был арестован тем же вечером. И что сдала его мать приятеля, у которого твой сын пытался скрыться. Его ведь обвинили в убийстве женщины, а та поверила, испугалась. Правда, потом обвинения сняли. Объявили, что Стефан освобождён. Так я и считал, но позавчера мои родители случайно встретились на вечеринке. И мать попросила отца передать мне, что Стефан исчез. Видимо, уже после того, как его выпустили. Не забывай, что на «оборотней» работает одна из самых опасных банд. От слова «Серебряные» у бывалых «братков» животы схватывает. Теперь менты за Стефана как бы не отвечают. Да, обвинили понапрасну, но потом извинились, освободили. А что дальше произошло — не их дело…

— Да, ни в одном московском следственном изоляторе его нет. — Сибилла уселась по-турецки на тахту.

Она не плакала, но тусклый, будто перегоревший голос был куда страшнее и выразительнее слёз.

— По официальной информации он был отпущен сразу же после задержания. Якобы нашёлся истинный убийца той дамы у метро, и всё прояснилось. Она ведь наркотиками торговала, и с каким-то покупателем в цене не сошлась. Амалия, наша домоправительница, слышала всё — и объявление о розыске, и сообщение об ошибке. Она ждала Стефана и вечером, и утром, но так и не дождалась. Соседи на Тверской помогли ей обзвонить больницы и морги — нигде его не было. В милиции от неё не принимали заявление, потому что она не является ни родственницей, ни опекуном Стефана. А мне нельзя показываться там, потому что для дела я должна числиться в отсутствующих. Кроме того, если в исчезновении Стефана заинтересованы генералы, то мелкие чины искать его не станут. Кстати, моей свекрови Доре Райниковой отказали под тем же предлогом — ведь Лёва Стефана не усыновлял…

Артур с изумлением смотрел на мать пропавшего мальчишки. Она выглядела спокойной, собранной, и в то же время очень активной. Бессмысленно было спрашивать, чем занималась Сибилла в Африке, какие у неё планы на будущее, да это Артура и не интересовало. Он хотел одного — поскорее завершить свою нелёгкую миссию, чтобы не подставлять под удар мать и Ирину с дочкой. Кроме того, они просто обязаны были найти Стефана — ведь человек не может просто так исчезнуть!..

— Наш адвокат не в курсе, ему вообще никто не звонил, — продолжала Сибилла, полузакрыв глаза и привалившись головой к подушке.

Артур видел, что она ещё слаба, и ужасно, смертельно устала. И всё же она была готова немедленно встать и выехать в Питер за самой последней, седьмой частью «досье Вороновича».

— Я проклинаю себя за то, что опоздала на эти шесть дней. Но что случилось, то случилось. Стефану в данный момент я ничем помочь не могу, и судьба его в руце Господней. А я сейчас еду на вокзал, забираю кейс, присоединяю к досье ту часть, что ты получил от пограничника. А ночью вылетаю в Петербург.

Тураев с восторгом смотрел на удивительную женщину, которую очень близко знал уже тринадцать лет назад и думал, что по-настоящему познакомился с ней лишь сегодня.

— Как ты меня нашла?

Он ладонью коснулся чёрных шелковистых завитков, потом немного потянул за них и увидел, что это — парик. Сибилла сняла его просто, как шапку, и Тураев в очередной раз обомлел. Её недавно наголо остриженная голова серебрилась сплошной сединой, под которой угадывался не до конца заживший шрам.

— Погоди… Ты была ранена? Поэтому и молчала, не появлялась? А говорила про лихорадку…

— Одно другого не исключает, Артур. — Сибилла снова натянула парик, и из старухи стала девушкой. — А как нашла? Через Дору связалась с твоей матерью, предупредила её об опасности. Посоветовала, если можно, пока уехать из страны, и вернуться только после того, как всё закончится. Я и сама заметила, что за квартирой на Таганке следят, но меня пока никто не узнал. Нора свела нас с твоим отцом, и он согласился устроить свидание. — Сибилла улыбнулась, будто бы вспомнив о чём-то приятном. — Мы ведь с ним познакомились давно, когда мой папа в Москве работал. Верительные грамоты, приёмы, переговоры… О, как давно это было! Наш первый танец с Лёвой! Бедный мой, наивный романтик и самый лучший на свете друг!..

Сибилла ласково потрепала Артура по щеке и сняла его руку со своего колена.

— Не шали, всему своё время. Если мой истинный облик не отбил у тебя желание, значит, есть ещё порох в пороховницах. А я там, в африканской деревне, когда меня шаман лечил, совсем упала духом, даже мечтала о смерти. Но, как оказалось, я могу пригодиться и здесь. Сейчас я уеду, но потом непременно вернусь.

— Значит, ты берёшь досье из камеры хранения, потом встречаешься в Питере с Алпатовым. Если наш последний информатор жив, конечно. Допустим, ты это сделала. Что дальше?

— Снимаю несколько копий — для российских спецслужб, для Интерпола, для прессы, наконец. Ну, и про запас несколько экземпляров оставлю.

Сибилла говорила задумчиво, спокойно, будто решая, какие продукты купить к ужину.

— Что касается здешних «кремлёвских башен», то нужно в каждую представить досье. Если одни захотят прикрыть этих генералов, другие, понадеемся, не позволят это сделать. Они ведь грызутся между собой, как бойцовые псы. Обязательно данные должны пойти в Интернет и стать достоянием широкой общественности. Кстати, не забывай, что этот год у вас предвыборный, и потому всё в ход пойдёт!

Сибилла соскочила с тахты, несколько раз вдохнула и выдохнула по системе йогов. Ещё тогда, в Латвии, она хотела приобщить к учению и Лёву с Артуром, но не преуспела в этом.

— Отдай мне всё, что у тебя есть, и будь спокоен. — Сибилла взлохматила его волосы и легонько щёлкнула по носу.

— А дочерей ты видела уже? — Артур отдал ей конверт с дискетой и жетон от камеры хранения. — Может быть, поездку на завтра отложишь?

— Нет, я их ещё не видела. Но знаю, что с ними всё в порядке.

Сибиллу, как показалось Тураеву, этот вопрос явно раздосадовал. Она и о Стефане почти не вспоминала — хлопотала, укладывая пакетики во внутренние карманы своей красной лакированной куртки.

— Артур, мне лучше пока не раскрывать себя, как бы ни тянуло к детям. Чем я помогу Стефану, если поддамся ненужным эмоциям? Пусть думают, что меня нет в Москве. Документы у меня на другое имя. Сейчас перед тобой гражданка Финляндии по имени Виолетта. Так мне легче будет пересечь границу после завершения дел в Петербурге. Только ты ни в чём себя не вини. О мёртвых плохо не говорят, но Лёва сильно обидел тебя тогда, в девяносто третьем. Я долго страдала, вспоминая нашу с ним свадьбу. И он тоже мучился, поверь. Ведь ты на заправке мог отказаться, не взять дискету! Отсидев не так давно в тюрьме, едва не погибнув в зоне самой страшной смертью, ты снова пошёл напролом, не имея при этом никакой выгоды. Ты мог сказать: «Какое мне дело?». Но ты так не сказал, и тем невероятно осложнил свою жизнь. Это так не характерно для здешнего человека — переживать за друга, за страну, за честь своих бывших коллег! И, самое главное, совершенно бесплатно! Но я заплачу тебе — только не деньгами. Я просто тоже сделаю всё, что могу. А могу я немало, поверь. Мысли о муже и сыне помогут мне в борьбе.

Тураев никак не мог разжать объятия, чтобы не потерять эту женщину навсегда. И не находил слов для выражения обуревавших его чувств — очень разных, но одинаково сильных. Услышав, что Сибилла снова напомнила о Стефане, он в который раз представил, как перед отъездом в Кузьминский парк прощался с её ребёнком. Её плотью и кровью, её первенцем, её надеждой…

— Я успел полюбить Стефана, а он… — Тураев не знал, стоит ли сейчас говорить об этом, и всё же решил сказать. — Он попросил разрешения называть меня отцом. Может, я неправильно поступил, когда позволил. А ведь про родного его папу и я ничего не знаю, и он тоже…

Сибилла резко откинула голову назад, внимательно взглянула в глаза обнимающего её мужчины — одного из многих, но единственного, кого почтил своим доверием Стефан. Значит, сумел Артур тронуть молодое, но уже очерствевшее от одиночества и непонимания сердце сына. Расположил к себе того, кто, казалось, не ведал ни страха, ни стыда. Лёва очень хотел, чтобы Стефан обратился к нему именно так, но не дождался.

— Пускай… Его отец погиб почти одновременно с Лёвой. Так получилось, к сожалению, — прошептала Сибилла, замерев, зажмурившись и пытаясь совладать со слезами, только сейчас непозволительно близко поступившими к глазам. Эта железная женщина улыбалась грустно и мягко, очень по-матерински. — Ты прав — Стефана нельзя не полюбить. Это самый хороший мальчик не свете, и я так скучала по нему!

В следующий миг она стала прежней — сухой и непроницаемой, как стена. Артур недоумённо разжал руки — обнимать камень он не мог.

— Мы беседуем уже три часа, а до самолёта остаётся всё меньше времени. Поэтому сейчас я побежала. Кто знает, что ожидает меня на вокзале? Но понадеемся на лучшее!

Артур подумал, что в Питере, наверное, тоже организована слежка. Но Сибилла по роду своих занятий должна знать, как вести себя в подобных случаях. И не ему, неудачливому менту в прошлом, а ныне уже уволенному с АЗС рабочему, учить профессиональную разведчицу.

— Ты бы хоть поела на дорожку, — просительно сказал Тураев, помогая Сибилле надеть куртку.

— Некогда, да и не хочется, прямо скажем. Я могу неделями не есть — это очень помогает в работе. Да и последствия лихорадки дают о себе знать. — Сибилла поправила воротник спортивной куртки Артура, добавила мягко: — Если будет нужно, я найду пропитание. До встречи! — И три раза стукнула кулаком по двери.

— До встречи! — шепнул Тураев.

Кроме того, он ухитрился поцеловать Сибиллу в душистую бархатную щёчку, потому что второпях не дотянулся до губ.

Дверь отворилась, и гостья красной змейкой скользнула в неширокую щель, оставив Тураева неподвижным, опустошённым и вновь влюблённым. Вот так же Сибилла, торопливо одевшись и позволив застегнуть ей сапоги, выбегала в коридор отеля «Украина», и с этого момента Артур начинал считать дни до новой встречи.

Но сегодня всё было иначе — хотя бы потому, что он не мог выйти следом, сесть в свой джип и рвануть в ресторан, чтобы скоротать время. Но его теперь не тяготили силком навязанные узы Гименея, в тот год помешавшие их с Сибиллой счастью. И потому, сидя в подполье, как в плену, Артур наконец-то ощутил себя по-настоящему свободным…

Высокая тонкая брюнетка в красной куртке ужасно торопилась на отходящий через десять минут волгоградский поезд. Она то и дело роняла паспорт, брелок с ключами, жетон от ячейки, сопровождая всё это приглушёнными ругательствами. Потом, смущённо улыбаясь, она объяснила служащему, что накануне очень хорошо посидела с друзьями. И только, проснувшись уже в сумерках, вспомнила, что билет взят на двадцать третье…

— Бывает, чего там! — лениво сказал толстый мужчина, помогая девушке отыскать нужную дверцу.

Сибилла, тем не менее, заметила его цепкий взгляд из-под припухших, воспалённых век. Схватив коричневый кейс, она радостно улыбнулась.

— Всё, побежала! Может, в последний вагон заскочу!..

Она, сломя голову, бросилась к двери, но на платформу не свернула. Наоборот, смешавшись с толпой, брюнетка в мгновение ока юркнула в метро. Кейс к тому времени она успела спрятать в спортивную сумку с множеством карманов.

На «Комсомольской» она сначала посетила Ярославский вокзал, где некоторое время провела в туалетной кабинке. И вскоре по тротуару шагала усталая светловолосая женщина в голубой курточке-аляске. В камере хранения теперь уже Ленинградского вокзала она оставила свою сумку, уложив в один из кармашков дискету для компьютера, очень похожую на ту, самую первую.

Медлительная, спокойная, как и положено финке, эта дама казалась олицетворением стабильности и порядка. Расставшись с тяжёлой сумкой, она не торопясь вышла на Комсомольскую площадь и столковалась с расторопным «бомбилой», который обещал доставить её в «Шарик», то есть в аэропорт «Шереметьево»; разумеется, за солидную даже по московским меркам плату.

Откинувшись на спинку заднего сидения и привычно наблюдая за дорогой, Сибилла ещё раз, для очистки совести, вспомнила, как там всё было на Курской. Так она поступала всегда, чтобы вовремя исправить огрехи.

Теперь «досье Вороновича» было надёжно спрятано в специальный карман в чашечке бюстгальтера. В другой такой же тайник она сунула дискету с показаниями Владислава Пирожинского, которую Артур целую неделю хранил в Долгопрудном. «Бомбила» был поглощён мыслью о несказанной удаче и страхом перед пробками, которые могли помешать ему домчать иностранку до аэропорта вовремя, и потому даже не пытался болтать. Кроме того, он очень сомневался, что женщина способна поддержать разговор — больно уж смешно, неумело она пыталась объяснить, куда ей нужно ехать.

Та самая дискета, за которой так долго охотились доблестные генералы, уплывала из столицы. А в то же время служащий камеры хранения с Курского вокзала подробно описывал срочно прибывшему по его звонку майору Ермолаеву брюнетку-растрёпу с волгоградского поезда, который уже около часа находился в пути. Разумеется, толстяк сумел запомнить данные любительницы красивой жизни, тайком заглянув в оброненный паспорт. Он с чистой совестью отрапортовал, что зовут девушку Калугина Светлана Сергеевна, и ей двадцать восемь лет.

Но, как и предполагал получивший это донесение Кирилл Василенко, в том самом поезде женщины с таким именем и схожими приметами не обнаружили. Младший брат тяжело вздохнул — похоже, там и было досье. Ничто не мешало за эту неделю вскрыть ячейку под самым благовидным предлогом! А теперь вместо одной проблемы возникло как минимум две.

Во-первых, досье птичкой упорхнуло в неизвестном направлении — но только не в Волгоград. Во-вторых, возникло новое лицо, а это всегда влечёт за собой если не откровенные опасности, то уж точно — досадные проблемы. По закону подлости именно сегодня, вечером праздничного дня, они позволили себе расслабиться. И, самое главное, дали возможность сделать то же самое своим подчинённым.

А ведь всю неделю, повинуясь устному, но категорически строгому приказу, милиция проверяла всех поголовно граждан, державших свой багаж в камерах хранения около недели.

Теперь получается, что зря они пыхтели, потели, срывали сотрудников с других дел и гнали выслеживать желающих наконец-то взять оставленный надолго багаж. Наслушались воплей, ругательств, обещаний «дойти до самого верха», плача и даже предсмертных стонов какого-то древнего ветерана, но ничего подозрительного не обнаружили.

И почему-то решили, что уж сегодня-то все, включая неуловимых доселе противников, будут гулять по случаю славного праздника. Камеры хранения всех вокзалов Москвы проверялись буквально по клеткам, и как раз именно эту ячейку в числе наиболее подозрительных намеревались проверить в понедельник — двадцать шестого февраля. Операцию «Вокзал» одобрили все без исключения лица, вовлечённые в поиски досье.

Рассудили, что банковской ячейкой Тураев вряд ли воспользовался. Слишком хлопотно, и шансов попасться немерено. Но на всякий случай руководителям служб безопасности послали соответствующие ориентировки. В Дорохово или у родственников тем более опасно прятать дискеты — в любой квартире ничего не стоит сделать обыск. Предлог может быть любой — заложенная бомба, захваченный заложник, сигнал о торговле наркотиками или наличии неучтённого оружия. Кроме того, неоценима помочь посвящённых в тайну граждан — так удалось отыскать явку на Каланчёвке.

Стратегически они выиграли, вот с тактикой облажались. Досье действительно хранилось на вокзале, но увели его в тот момент, когда бдительность была минимальной. И Кирилл горестно подумал, что иметь дело с умными людьми всегда очень неприятно.

А Сибилла тем временем, немного расслабившись и прикрыв глаза, вспоминала свой путь от Долгопрудного. Выскочив из маршрутки, она спустилась в метро. Покаталась по Кольцевой, чтобы начисто исключить слежку, и только после этого направилась на Курский вокзал. Кейс оказался на месте, и все оставленные Артуром «маячки» никто не потревожил. Значит, хранилище не вскрывали. Жаль, что нельзя позвонить и успокоить беднягу — ведь он уже почти безумен от чувства несуществующей вины!..

Кажется, пока никто её не ведёт. В Москве о ней, похоже, вообще ничего не знают. Лишь бы побыстрее закончить эту часть работы и наконец-то начать поиски Стефана. На этот момент Сибилла твёрдо знала одно — тайник он не сдал.

Наверное, Артур счёл её чудовищем, ведьмой, бездушной машиной, извергом рода человеческого. Но она давно уже научилась выбрасывать из головы бесполезный на данный момент «мусор» и оставлять лишь нужные для дела факты. С эмоциями также помогали справляться йога и аутотренинг, да ещё бесчисленные методики «для служебного пользования».

И потому, не повидав дочерей после долгой разлуки, не пытаясь разузнать хоть что-то о пропавшем сыне, Сибилла на ночь глядя отправилась из Москвы в Петербург, не чувствуя никаких угрызений совести. Уже давно, раз и навсегда выбрала эту дорогу урождённая Мария Вальдес, впоследствии ставшая Сибиллой Юхансон. И неуклонно шла по ней, считая обычной работой то, что другие называют подвигами.

И всё-таки, уже устраиваясь в самолётном кресле у иллюминатора, Сибилла поняла, что слабость сегодня одолела её. Мать не могла перестать думать о сыне, ясно понимая, что это недопустимо. Так можно сойти с ума, если немедленно не мобилизоваться, не встряхнуться, не переключить внимание на другое…

Она представляла своего мальчика таким, каким не видела никогда. Он лежал на куче мусора — раздетый, весь в крови. Рядом стоял грузовик, и суетились люди — в форме и без. Они разворачивали носилки, махали жезлами и что-то кричали. У всех изо рта шёл пар.

Сибилла проснулась и поняла, что лайнер уже оторвался от полосы и идёт на взлёт. В темноте за иллюминатором не мелькают электрические огни, а мерцают на расчистившемся небе звёзды, которые сейчас стали чуть ближе. И краюшка растущей Луны уже мелькнула за стеклом — непривычно большая и бугристая. Сибилле казалось, что каждый кратер можно разглядеть сейчас на освещённой части этого на самом деле круглого чёрного камня, который летает в пугающей близости от голубой красавицы-Земли.

Сибилла снова заснула, теперь уже достаточно крепко. И в забытьи почему-то громко кричала, спрашивая равнодушные небеса, за что ей выпали такие страдания. Не только гены, а с ними и некоторые внешние черты унаследовал Стефан от Кармен-Кристины Вальдес, навеки оставшейся молодой. Вот так же, как рассказывала потом чилийская бабушка Хуанита, лежала её дочь на берегу реки Мапочо, что течёт у подножья Анд. Студентка столичного университета в прошлом, а после — активная функционерка Союза молодёжи и журналистка, выросшая в богатом доме на холме Сан-Кристобаль и с детства знавшая Пабло Неруду, превратилась в кусок смердящего мяса; и её с трудом смогли опознать.

Отец девушки Луис-Родриго, профессор, гуманист, интеллигент до мозга костей, от пережитого потрясения вскоре скончался. А вот мать, Хуана-Долорес, сумела выкарабкаться. Психиатрическая лечебница спасла её от тюрьмы и лагеря. После ухода Пиночета от власти она рассказала внучке Сибилле-Марии всё, что сама сумела выяснить к тому времени.

И в этом запредельно-кошмарном сне Сибилла бегала от одного тела к другому, валявшемуся на подмосковном снегу, и никак не могла решить, с кем остаться, — с матерью или с сыном. А потом поняла, что мечется между двумя могилами своих мужей, но почему-то невольно ищет третью, где зарыт отец Стефана. Ищет и не находит…

— Проснитесь! Проснитесь, пожалуйста! Вам плохо?

Стюардесса трясла Сибиллу за плечо. А она, впервые в жизни, не могла взять себя в руки, вернуться к реальности. С трудом разлепив саднящие веки, Сибилла пробормотала что-то по-шведски, благодаря за заботу.

— Всё в порядке, я просто устала. Был тяжёлый день… Извините, если побеспокоила.

Сибилла села прямо, но тут же откинула голову назад. В ушах шумела кровь, перерывая рёв двигателей. А в онемевшие руки будто спились сотни крохотных иголок.

— Можно стакан воды?

— Да-да, конечно! — с готовностью отозвалась подтянутая блондинка.

Она сделала знак своей напарнице, более крупной, с чёрным узлом волосы на затылке.

— Если хотите, вам окажут помощь. Тут доктор есть — вон, наискосок от вас сидит. Может посмотреть…

— Нет, не нужно! — Сибилла с жадностью глотнула холодной воды, и ей стало легче. — Вы очень добры, и я постараюсь не тревожить вас.

Этот путь был недолгим, и вскоре объявили посадку. Расстегнув ворот, словно желая глубже вздохнуть, Сибилла быстро проверила оба тайника, убедилась, что там всё в порядке. А потом про себя решила непременно подать в отставку и уйти на покой, потому что всему есть предел. Если Стефан ещё жив, мать никогда больше его не покинет.

Рядом сидела женщина с ребёнком лет трёх, который всю дорогу ныл, выкручивал матери руки, требовал отпустить его побегать по проходу. Он поминутно хотел то пить, то писать, и никакие многолетние занятия по секретным методикам спецслужб не помогали Сибилле избавиться от раздражения. Больше всего ей хотелось отругать и отшлёпать маленького тирана.

А на соседку материнская любовь действовала, как наркотик. Она терпеливо уговаривала милого Славика подождать до дома, а уж там мамочка обязательно всё купит ему и даст. Кстати, виноватой во всём оказалась именно Сибилла, которая своими стонами разбудила Славика. Он, видите ли, гиперактивен, и его трудно успокоить…

Шасси коснулось бетонки, и в салоне раздались благодарные аплодисменты. Славик опять заныл, требуя пропустить его к окошку. И никак не мог понять, почему эта патлатая тётка с «аляске» не сюсюкает с ним, как другие, а только морщится и хочет поскорее сбежать от них, но пока не может.

— Вы в состоянии идти? — Блондинка в форме никак не могла забыть о приключившемся в воздухе казусе. — Если вам нужен сопровождающий, посидите немного, я сообщу…

— Нет, что вы! Ни в коем случае!

Сибилла поднялась и с удовлетворением ощутила в теле прежнюю силу. Глотая принесённую воду, одна незаметно бросила под язык одну из тех таблеток, которые могли воскресить и полумёртвого.

— Я пойду сама. Ещё раз прошу прощения за испорченный рейс…

Теперь ей казалось, что всё происходит слишком медленно. Трап ползёт, как черепаха; а после пассажиры, как коровы, еле шевелят ногами. Остаётся только добраться до гостиницы «Пулковская», взять там одноместный номер и как следует выспаться. А уже утром связаться с информатором по фамилии Алпатов, живущим на Пушкинской улице. Выбери она поезд, адрес оказался бы прямо под боком. Но всё-таки глупо тратить на дорогу шесть часов, когда можно обойтись одним.

Наконец-то стих вдали сверлящий писк Славика, и всё происшедшее в полёте показалось дурным сном. Сибилла первая вскочила в автобус, распахнувший двери у остановки. За ней повалила толпа с чемоданами, тележками, коробками, кейсами и сумками. Сибилла поставила на колени маленький саквояж и порадовалась, что хоть сейчас не нужно брать «бомбилу».

Но почему-то снова представился несносный мальчишка, который ударил мать по щеке; та перед посадкой пристёгивала его ремнём. И Сибилла вдруг вспомнила другой, очень долгий рейс. Тогда ей было семь лет, и она взахлёб ревела на весь салон, звала свою маму.

Она была уже достаточно большой, и потому запомнила ставшую знаменитой фразу по радио: «В Сантьяго идёт дождь», что послужила сигналом для начала пиночетовского путча. На самом деле ярко светило солнце — в южном полушарии сентябрь был весенним месяцем. А вот она родилась осенью, семнадцатого апреля. И потом долго не могла привыкнуть к тому, что в Швеции всё по-другому.

Отца девочка знала в то время плохо; крепко подружились они потом. Харальд Юхансон, левый по убеждениям, без памяти влюбился на одном из многочисленных молодёжных фестивалей в жгучую красавицу-чилийку. Та, отрицая ханжество католической церкви, давно уже предавалась свободной любви, и не скрывала этого.

О том, что у него появилась дочь, Харальд Юхансон узнал от матери Кармен-Кристины. Хуана-Долорес Сааведра де Вальдес совсем не хотела, чтобы в их доме росла незаконнорождённая девочка. Будущая тёща Харальда, дама хоть и либерально настроенная, но крайне набожная и правильная, готовилась преодолевать многочисленные преграды на пути к счастью своей безалаберной девочки. Но молодой шведский дипломат прилетел в Сантьяго, как на крыльях, прижал к сердцу голубоглазую светловолосую малышку и сразу же заметил, как похожа она на многих его родственников.

В отличие от подавляющего числа женщин, Кармен-Кристина совершенно не желала идти к алтарю со случайным, в сущности, любовником, и уступила лишь ради спокойствия родителей. Младенца окрестили Марией и пока оставили жить на вилле, на океанском побережье, где имела дачи вся тогдашняя чилийская элита.

Харальд приезжал к дочери раз в месяц, и Мария радостно встречала его, но в Швеции до семи лет не бывала. Незадолго до переворота Юхансон предупредил Кармен-Кристину об опасности и настоятельно попросил уехать из страны вместе с ним и дочерью. Но та отнеслась к этим словам, как всегда, легкомысленно. Даже когда «гориллы» уже выступили, и началась бомбардировка президентского дворца «Ла Монеда», Карман-Кристина согласилась лишь отдать ему дочку, но сама осталась в охваченной беспорядками столице.

Она была влюблена в Виктора Хара, знаменитого певца и члена ЦК Коммунистической молодёжи Чили. Матери Кармен-Кристина успела шепнуть, что лучше умрёт вместе с ним, чем будет прозябать где-то в Швеции, вдали от родины. Так оно и случилось — оба они не вырвались из «фильтра» на Национальном стадионе Сантьяго.

А девочку Марию привезли в Швецию, где дали ей ещё одно имя — Сибилла — честь матери Харальда. Тогда и началась её жизнь — неустроенная, бурная, полная риска и страданий. А в прошлом осталась уютная вилла, сад, океанский пляж, подступающие близко к океану высоченные горы. И город, ярусами спускающийся вниз, к причалам.

Сибилле ещё долго казалось, что там, на другом конце Земли, все эти годы живёт стройная высокая девушка в костюме цвета хаки, сомбреро и красном шейном платке. Маленькая Мария видела мать очень редко, но каждый визит Кармен-Кристины, простая прогулка за руку по пляжу превращались в настоящий праздник.

Голубые глаза и светлые локоны девочки приводили в восторг темпераментных смуглых потомков испанцев и индейцев. Какие-то молодые парни, встав кругом, хлопали в ладоши, а двухлетняя Мария пыталась танцевать, подражая маме. Но спотыкалась, падала, плакала от обиды. И тогда эти же юноши, чтобы утешить её, подкидывали кверху, передавая из рук в руки.

А потом мама, отбросив шляпу за спину, тащила дочку на спине, подхватив под колени. И совсем рядом разбивались о скалы громадные волны, осыпая их тёплыми брызгами. Мама смеялась, сверкая зубами, и прямо в одежде кидалась навстречу прибою…

… Сибилла вышла из автобуса на площади Победы, жадно вдохнула пахнущий морем воздух, которого так не хватало в Москве. И на побережье Тихого океана, где она впервые открыла глаза, и в Швеции, где жила после, неумолчный гул прибоя доносился сквозь стены дома, провожая её ко сну и встречая по утрам. Нежданно-негаданно она оказалась на противоположной стороне света, и никак не могла понять, почему вместо весны за окном вдруг оказалась осень. И очень долго не верила, что в жарком январе здесь воет пурга, валит снег. Рождественская ёлка стоит вся в инее, а на улице очень холодно.

Потом ей понравилась новая родина, и Мария стала Сибиллой. Всё реже спрашивала она о маме у печального отца и ласковой неторопливой Амалии, потому что знала — взрослые или соврут, или промолчат. И только много позже, собираясь на Ближний восток, она приехала в Сантьяго к старенькой больной бабушке Хуаните и узнала, как на самом деле погибла её мать. И поняла, почему отец каменел лицом, когда вспоминал об этом.

Убеждённый социал-демократ, Харальд Юхансон не приветствовал чрезмерного левачества. Но своей Кармен-Кристине он прощал любые перегибы и только просил её быть осторожнее. А та отвечала, что о себе думают одни трусы, а нужно бороться. Писать статьи, разоблачать правых, саботажников, попов и «горилл»-военных. Последние, будучи прикормленной элитной кастой, плетут заговоры против президента Альенде. А товарищ президент осуществляет вековую мечту бедного народа о справедливости и счастье.

И хотя она. Кармен-Кристина, никогда не голодала и не нуждалась, всем сердцем сострадала обездоленным. Почему у одних детей, как у них с братом, было всего вдоволь, даже пони и яхта, не говоря уже об автомобилях, а у других нет и кружки молока? Ведь и те, и другие дети ещё ничего сами не сделали для себя. Просто одним повезло, а другим нет, и это ужасно.

Таких же взглядов придерживался и её младший брат Рауль-Педро, который скончался в концлагере на одном из безлюдных островов Магелланова пролива. Бабушка показывала Сибилле его фотографии. Именно на Рауля-Педро Вальдеса был больше всего похож Стефан. Правда, дядя был невысокого роста, и не так широк в плечах, как его внучатый племянник…

Журналистка и общественный деятель, Кармен-Кристина могла при случае выхватить из кобуры пистолет. Её вера в «товарища президента» заменяла веру в Бога, и потому девушка было обзавелась сворой могущественных врагов. Именно они в сентябре семьдесят третьего и совершили переворот. А потом очень удивились, узнав, что эта сумасшедшая не бежала из Чили вместе с мужем-шведом и дочерью, а осталась со своими товарищами, которые не имели такой возможности.

Кармен-Кристина не желала, не умела бояться. Даже на Национальном стадионе, превращённом в концлагерь, она продолжала верить в победу. Она была так бесстрашна и остра на язык, что взявшие верх путчисты испытывали невольный трепет перед «красной фурией». Им казалось, что пока девчонка жива, успех непрочен. Оглушённый случившимся народ может под влиянием пламенных речей восстать, и потому ни в коем случае нельзя оставлять сеньору Вальдес де Юхансон в живых.

И много лет спустя пролитая в застенках кровь возродилась в ней, Сибилле-Марии, и трёх её детях. А нынче снова пролилась — уже на русской земле. Сибилла верила в загробную жизнь и потому переживала за папу, который видит всё это с небес и плачет, как плакал здесь по Кармен-Кристине. Но зато теперь они там вместе! Папа, когда умирал, пробормотал непослушными уже губами: «Ухожу… к Кристе!» и счастливо улыбнулся.

… Сибилла поднималась по скользким, заснеженным ступеням «Пулковской», пересекала просторный, уставленный диванами и креслами холл, ждала у стойки на ресепшене, за которой клевала носом толстая тётка с бейджиком на необъятной груди. Удивившись, что иностранка прибыла без багажа и сопровождающих, тётка направила её в забронированный номер.

А сама, позёвывая, отправилась дремать за приоткрытую дверь, потому что вдалеке радио просигналило полночь. Войдя в номер, Сибилла заперлась изнутри и устало села в кресло, поставив саквояж на пол. Тонизирующий препарат продолжал действовать, и можно было принять душ. Последний раз это удалось сделать на Кипре, где сел для дозаправки их самолёт и задержался на сутки.

… Папа баловал её, обожал до безумия. Но всегда был занят, словно за работой пытался забыться, уйти от страшного прошлого. Сибилла-Мария в сопровождении верной Амалии следовала за ним повсюду — в Австралию, в Индонезию, в Бразилию. А после все возвращались в Швецию, в родовое гнездо Юхансонов.

Сибилла, переучившаяся в школах едва ли не при всех шведских дипмиссиях, обнаружила помимо потрясающих внешних данных способности полиглота. Более того, она с фотографической точностью запоминала символы, цифры и самые разные рисунки. Казалось, не было дарований, которыми Господь обделил бы дитя мученицы, воздавая должное её жертвенному подвигу.

Сибилла зажигательно танцевала, бегала, стреляла, прыгала с вышки в воду и с самолёта — с парашютом. Потом она перепоясала своё белое кимоно чёрной лентой, символизирующей успехи в занятиях карате. К семнадцати годам девушка знала уже пять языков и готовилась освоить столько же. Только русский плохо давался ей, да ещё венгерский, который слыл среди европейских языков самым трудным.

— Когда ты поймёшь всю прелесть текстов Высоцкого и оценишь его стиль, считай, что овладела русским в совершенстве! — сказал ей много позже Лёва Райников, который и помог в конечном счёте справиться с неподъёмной задачей. Сибилла, которая понимала даже быструю разговорную речь, не могла осмыслить песню Высоцкого «Лукоморья больше нет». А ведь часто повторяла её, начиная с самого первого слова.

Лёва втолковывал жене, что лукоморье — это всего лишь морской залив, вроде Финского. А «пропить долото» значит продать его и напиться на вырученные деньги. Сибилла же ломала голову, не представляя, каким образом можно выпить твёрдый предмет…

Кроме Амалии, у Сибиллы были ещё две няни. Потом за дело взялись гувернёры и преподаватели, и в одного из них тринадцатилетняя девочка влюбилась. Правда, она не добилась взаимности. Тот не пришёл на вечеринку по случаю дня рождения Сибиллы, и тем же апрельским вечером она полоснула себя по венам осколком разбитого зеркала. После хирургического отделения госпиталя она надолго угодила в нервную клинику — детский организм не выдерживал сумасшедших нагрузок и первых разочарований.

… Стоя в ванне под душем, Сибилла вспоминала, как лежала тогда в красной от крови воде и чувствовала, как жизнь уходит из тела. Она ничуть не испугалась, напротив, отбивалась от Амалии и вызванных ею врачей, перепачкав в крови и их. А в больнице выдёргивала из вен капельницы, нарочно падала с кровати, отказывалась от пищи, чтобы непременно умереть.

Она вновь ощутила тягу к жизни лишь после того, как в саду у нервной клиники познакомилась со старшим братом такого же неудачливого самоубийцы. Нильс Силинг, здорово напоминавший легендарного русского барда Высоцкого, стал её первым мужчиной. Сибилле едва исполнилось четырнадцать лет.

В обществе Нильса она пристрастилась к бешеным мотогонкам, исколесила всю Швецию в седле его ревущего «друга». Силинг открыл ей всю сладость и прелесть свободной любви, наркотиков и бродяжничества. Он первым из взрослых понял, что на самом деле нужно этой девчонке.

Но, как выяснилось, за ней наблюдали и другие, куда более конкретные, практичные, цепкие и упорные люди. Они давно уже вышли на Харальда с просьбами разрешить дочери уехать в Америку для продолжения образования. «У неё данные, позволяющие впоследствии стать звездой первой величины!» — не раз и не два слышал Харальд. Но долгое время отказывал доброхотам, не желая для единственной дочери тяжкой доли шпионки.

А позже понял, что вербовщики правы, и спокойной жизни Сибилла всё равно не захочет. Последней каплей оказалась та самая страшная авария сразу после рокерской свадьбы с Силингом. Тогда Харальд едва не лишился своей девочки — дочери любимой Кармен. Переделать, перевоспитать Сибиллу можно было только одним способом — предложить ей всё то же самое, но только во имя некой высшей цели, а не просто скуки ради.

Харальд Юхансон не спал всю ночь, прежде чем, наконец, решился на противное его натуре дело. Но, в то же время, он понимал, что Сибилла никогда не станет ни рачительной домохозяйкой, ни законопослушной бизнес-вумен. Есть люди, словно самим Господом созданные воинами или шпионами, путешественниками и авантюристами. А если не дать им возможность реализоваться, на свете появится ещё очень много преступников, потому что жить обыденной жизнью они всё равно не захотят и не смогут.

В следующий раз Сибилла погибнет, ввязавшись в очередной рискованный проект. Погибнет бессмысленно и, может, позорно — от передозировки наркотиков, в пьяной драке. Дочь любила это дело и махала кулаками лучше иного парня. И не простит ему никогда Кармен-Кристина, которая смотрит с их свадебной фотографии, если так случится. Самое главное, он сам себе этого не простит.

Но, с другой стороны, дочери придётся работать на те самые спецслужбы, что в семьдесят третьем погубили её мать. Имя тогдашнего директора ЦРУ Уильяма Колби было для Харальда так же ненавистно, как и имя самого Пиночета. Сибилла же станет, подобно другим сотрудниками Лэнгли, губить чужих матерей и отцов, множить на земле зло и горе…

Как быть, он не знал. И, сжав голову руками, смотрел на другой снимок, где они с Кармен стояли около памятника Эрнесто че Геваре в Сантьяго. Того самого, что потом был взорван и отправлен в переплавку. Они казались такими маленькими на фоне фигуры человека, высоко поднявшего в вытянутых руках автомат и запрокинувшего голову к небу. Человек будто искал там, наверху, ту правду, которую так и не нашёл на земле.

А маленькая Мария в это время весело карабкалась по каменным плитам постамента, распевая во всё горло какую-то местную песенку. Жаркое солнце зажигало золотом её мягкие светлые кудряшки, делая ребёнка похожим на ангела. А теперь этот ангел должен был стать демоном.

И всё же Харальд Юхансон решился. Чужим, деревянным голосом он объявил дочери о своём согласии на её отъезд в США, чем вызвал бурный восторг. Сибилле надоело валяться в госпитале с подвешенной к потолку ногой и гипсовым воротником на шее, а потом гулять в колясочке и прыгать на костылях. То, что девушке удалось, одной из очень немногих, выжить после перелома основания черепа, её отец счёл благословением Божьим; и не знал, правильно ли распорядился даром небес.

А перед Сибиллой раскинулись такие необъятные горизонты, что у юной вдовы перехватило дыхание. Она уже не боялась смерти, потому что после аварии побывала ТАМ. И горячо уверяла отца, что видела маму в раю. А вот она оказалась недостойной и вернулась на Землю, чтобы начать новую жизнь.

Сибилла обнимала отца за шею, вставала перед ним на колени, умильно заглядывала в глаза, целовала его руки и щёки. В конце концов, Юхансон сдался, после чего отбыл к новому месту работы — в Мадрид.

… И теперь, много лет спустя, сидя на краешке постели в петербургском отеле, Сибилла сушила казённым феном волосы и вспоминала своё первое задание. Оно было не очень важное, и роль стажёрки выглядели эпизодической. Тогда ей исполнилось двадцать, и официально шведка училась в Штатах на этнографа. Впоследствии Сибилла Силинг беспрепятственно разъезжала по разным городам, странам, материкам, не привлекая к себе внимания местных спецслужб и коллег из других стран мира.

Как правило, агентура действовала под дипломатическим прикрытием. Но Сибилла выбрала для себя оригинальный «зонтик», который ещё ни разу её не подвёл. Милая блондинка с ямочками на щеках, в широкополой шляпе, тёмных очках и костюме-«песчанке» непринуждённо болтала то с полуголыми чернокожими обитателями африканских хижин, то с калашами, живущими в горах на границе Афганистана и Пакистана, то с колумбийскими наркоторговцами в непролазных джунглях.

А потом она же, сменив полувоенный костюм на вечернее платье и украсив себя фамильными бриллиантами, блистала на приёмах среди совершенно другой публики — респектабельной, богатой, влиятельной. И везде была своей, везде была желанной гостьей.

Но поначалу пришлось несладко. Новичков, особенно женщин, использовали на самой «грязной» работе. Нужно было сразу знать, насколько далеко готовы пойти в своём служении «дамы плаща и кинжала». Чересчур целомудренных и совестливых сразу же отсеивали, как и не годных по здоровью. Собственно, для того и требовались руководству молоденькие смазливые барышни без комплексов, чтобы заставить взятое в разработку лицо совершить безрассудный, непростительный поступок и заставить его «проглотить крючок». С этого крючка человек при всём желании уже не мог сорваться.

… Вытянувшись под невесомым одеялом, не чувствуя от усталости даже подушки под головой, Сибилла досадовала на принятый в самолёте препарат, который всё ещё действовал и не давал забыться. Сколько прошла она отелей — похожих на этот и совсем других, от фешенебельных до тёмных и грязных! Но очень редко, как сейчас, засыпала одна…

Сибилла собиралась на задания, как бизнес-леди — в деловую командировку. Брала с собой портмоне с запасом визиток на разные имена. И полученные от новых знакомых карточки дисциплинированно убирала в нагрудный карман жакета. Всегда при ней были дорожный утюг, фен для скоростной сушки волос, классический костюм и элегантные туфли на невысоком каблуке. Прихватывала она также трико и коврик для занятий йогой, без которых уже давно не мыслила себя. А также кое-какие чисто профессиональные аксессуары — о них никто не должен был знать.

И каждый раз учитывала путешественница характерные особенности, проще говоря, «пунктики» жителей той страны, в которую направлялась. В Италии Сибилла щеголяла обувью и сумочками. Во Франции ярко красила губы, оставляя бледным лицо, и повязывала на шею платки сочных расцветок. В Англии она даже в туалет не выходила без укладки и макияжа. А вот в Германии моментально надевала джинсы, куртку и кроссовки, превращаясь в лицо унисекс. Доводилось ей разгуливать и в парандже — во время длительной, кропотливой работы на берегах Персидского залива…

И в первый раз, и после она неукоснительно выполняла то, что он неё требовалось. А требовалось, как правило, всегда одно и то же. Сибилла знакомилась с мужчинами, прыгала к ним в постель, беззастенчиво выступая то в роли провокатора, то в амплуа исповедницы. А дальше в игру вступали другие люди, которые краткое время спустя выкладывали перед потрясённым любителем поразвлечься не только позорящие его качественные снимки. Ему предъявлялись доказательства куда более страшного греха — государственной измены. И для того, чтобы тайное не стало явным, несчастный любовник должен был во всём слушаться этих вежливых, но безжалостных, неумолимых джентльменов. И он всё крепче запутывался в их сети, как муха в паутину.

А если случалось Сибилле когда-нибудь встретиться со своей жертвой, она рыдала и уверяла, что всё произошло без её ведома. И теперь она осталась без мужа, без денег, без всяких перспектив на будущее. И очень часто тот самый человек, что совсем недавно хотел свернуть ей шею, начинал жалеть несчастную блондинку, которое ещё тяжелее, чем ему. Ведь в любой измене общественное мнение всегда винит женщину.

Её любили, ей верили, её прощали, ей поклонялись. А она была просто профессиональной любовницей, совмещающей приятное с полезным. Внутри холодная, как айсберг, она неустанно совершенствовала мастерство обольщения и весьма преуспела в этом. Сибилла танцевала, хохотала, кокетничала, рыдала, шептала, пела, грязно ругалась. Давно уже вызубрив «язык жестов», Сибилла не терялась в чужих странах и всегда знала, повёлся «объект» на её чары, или с ним ещё нужно работать.

Как правило, рано или поздно крепость сдавалась, и старательную «Мари» сдержанно хвалил немногословный шеф. В конечном итоге, именно ей решили поручить задание, от выполнения которого в тот момент зависело очень многое. Над Персидским заливом сгущались тучи. Войска США и их союзников концентрировались в Саудовской Аравии, чтобы освободить Кувейт от иракской оккупации.

Впервые в жизни «Мари» выполняла главную, а не вспомогательную роль. Рядом с ней не должно было быть ни резидента, ни радиста, ни связных. Шеф не говорил ей об этом прямо, но намекал — скорее всего, придётся пожертвовать собой. Уйти живой вряд ли удастся. Поэтому и заехала Сибилла накануне «погружения» к бабушке в Чили, боясь, что больше такого случая не представится.

Сколько раз, поселившись в доме очередной жертвы, она подслушивала разговоры из-за портьеры или через дверь, рылась в карманах пиджаков, в ящиках столов, вскрывала компьютерные файлы и шкафы с нижним бельём! «Мари» скрупулёзно фиксировала привычки «Объекта», его слабые места. Изучала распорядок дня, выведывала планы на недели и месяцы вперёд. Если намечалась ликвидация, «Мари», не моргнув глазом, готовила плацдарм, который в нужный момент занимали непосредственные исполнители. А она естественным образом исчезала, оставляя в воздухе запах «Шанели».

«Мари» могла завлечь обречённого в уединённую беседку, выйти с ним на яхте в море, чтобы в нужный момент сбросить ликвидаторам верёвочную лестницу. Случалось ей и усыплять приговорённого, если предполагалось, что иначе он жизнь не отдаст.

Точно так же «Мари» готовилась в любой момент погибнуть сама. Или, что ещё хуже, она могла пойти под арест, на долгое заключение, на зверскую расправу. И этой ночью, когда над заснеженным, придавленным к земле Питером носилась вьюга, а белые вихри разбивались о гранитный памятник в центре площади, Сибилла вспоминала всех, кого погубила. Вспоминала и мысленно мирилась с посланной ей карой.

Вновь и вновь переживая кошмарный сон в самолёте, мучительное, трудное пробуждение, она просила прощения у единственного человека, которого уже не чаяла увидеть. Стефан расплатился своей жизнью за её грехи, ещё не достигнув совершеннолетия. Он не прожил ту жизнь, которую успела прожить его мать. Внук унаследовал от Кармен-Кристины её ужасную судьбу. Он точно так же не пожелал убегать от опасности, оставляя других рядом с ней. Именно Стефан, а не продажная тварь «Мари» оказался достойным бабушки, которая навсегда осталась юной красавицей в сомбреро и красном шейном платке. Теперь, наверное, они уже вместе — в раю…

В зависимости от обстоятельств Сибилла бывала умной и глупой, нежной и брутальной, ловкой и неуклюжей, зрелой и инфантильной. Встав из-за кабинетного рояля, только что закончив исполнять Шопена или Бетховена, «Мари» могла пристрелить хозяина дома из дорогой авторучки. А позже уйти, не оставив после себя и тени подозрений, — ведь ей только что рукоплескали в гостиной. В другой раз, притаившись на террасе, она из своего миленького кружевного зонтика выпустила струю яда, а после присоединилась к собравшимся на «барбекю» гостям.

Она освоила все виды винтовок, пистолетов, автоматов. Взрывала радиосигналом мины, носила перчатки с лезвиями вдоль пальцев, позволявшие быстро и незаметно перерезать человеку горло. Доводилось ей использовать и миниатюрный гранатомёт «Панцеркнакке», который спокойно прятался на руке под курткой.

Такой кандидатуры в «конторе» больше не было, и поэтому шеф предложил представителю «Кидона» использовать её в совместном проекте. Подразделение знаменитой разведки «Моссад», занимавшееся уничтожением врагов Израиля по всему миру, не имело в своих рядах профессиональных убийц столь подходящей во всех отношениях женщины. Она не должна была вызвать никаких подозрений, — в первую очередь из-за своего происхождения. Операцию назвали «Юдифь», потому что в результате Сибилла должна была принести на блюде голову главного противника…

А она не сделала этого. Не выполнила конкретный, сугубо секретный приказ, из-за чего на несколько лет была «забыта» руководством и переведена в разряд «спящих» агентов. Лишь чудом, убедив шефа в том, что выполнить задание не могла даже ценой жизни, она была допущена к второстепенным проектам. Но всё равно Сибиллу считали неблагонадёжной, смотрели на неё с подозрением. И ни на секунду не давали забыть о том, что произошло в девяносто первом году, сразу после освобождения Кувейта.

Тогда, как по команде, вспыхнули мятежи. На юге Ирака восстали арабы-шииты, на севере — курды. От двадцатисемилетней «Мари» зависело, чем закончится эта грандиозная операция, которая должна была изменить расстановку сил в мире. И всегдашняя «отличница» с треском провалила свою миссию.

Теперь, по прошествии шестнадцати лет, когда другие сделали то, что не смогла, вернее, не захотела сделать она, Сибилла чувствовала горечь в душе, и в глазах закипали слёзы. Получается, что пожертвовала карьерой зря. Но всё-таки лишние шестнадцать лет жизни кое-что да значат.

Сибилла наконец-то почувствовала, что засыпает, и мысленно поклялась всё рассказать Стефану о его отце и о своём мучительном выборе между чувством и долгом. А если, не дай Бог, Стефана уже нет в живых, обо всём узнает Артур, и этого достаточно. Больше никому, включая родню покойного Лёвы, не должно быть дела до этого…

Сибилла вышла из стеклянных дверей станции метро «Маяковская» пасмурным вьюжным днём, но на Пушкинскую улицу свернула не сразу. Она вдоволь побродила по тротуарам, навестила несколько дорогих магазинов, в которых ей нравились только зеркальные витрины. В них чётко отражались люди, идущие сзади.

Похоже, московский переполох до Питера ещё не докатился. Во всяком случае, никакого «хвоста» не было. Ничто не мешало пойти к Алпатову, чью фотографию Сибилла увидела сегодня утром, попросив принести в номер ноутбук.

Совершенно непримечательный тип средних лет владел ценнейшей информацией о вовлечении в интимный бизнес питерских солдат и курсантов. Также он перечислял имена VIP-персон, пользующихся этими услугами. Впрочем, именно такие «серенькие» особи, как правило, оказываются самыми результативными стукачами. На них не обращают внимания, им не завидуют, к ним не придираются, их не опасаются. И тем гарантированно губят себя…

Прошедшая огни и воды «Мари» непростительно увлеклась изучением досье и не успела в ресторан к завтраку. Пришлось перед визитом на Пушкинскую забежать в ближайшие «Ёлки-палки», где уж точно можно было ничего не опасаться. На знаменитой телеге, около которой всегда толпился народ, был сервирован шведский стол в русском стиле — больше сорока видов закусок и три горячих гарнира.

С аппетитом пережёвывая варёный картофель, квашеную капусту и грибы, Сибилла постепенно веселела и проникалась особенными, именно здешними чувствами — бесшабашной удалью, озорством и пофигизмом. На неё никто не обращал внимания, пища оставалась безвредной, а путь отсюда — свободным. Больше ничего послепраздничным субботним днём она и не хотела от жизни.

Сытая и довольная, Сибилла не спеша вернулась к Пушкинской. Она в деталях вспоминала, как говорил с ней Алпатов сегодня утром, и не находила никаких огрехов. Да, он согласен встретиться в три часа пополудни. Но прежде чем войти в арку, ведущую к подъезду, гостья должна ещё раз позвонить по мобильному, чтобы он вышел и встретил.

Сибилла прогулялась по Пушкинской до Кузнечного, моментально оценила обстановку. Она поостереглась вот так, сразу, звонить Алпатову. Нужная арка была забрана решёткой. Хозяин, видимо, собирался открыть её изнутри. Правда, замок отпирался и снаружи, кодом, но почему-то об этом Алпатов забыл. Существовал вариант прохода внутрь с кем-нибудь ещё, и тут всё зависело от степени склочности попутчика. Он мог как не обратить на незнакомую даму никакого внимания, так и устроить скандал, категорически отказавшись проводить во двор всяких-разных.

Возвращаясь к Невскому, Сибилла остановилась около кибитки на колёсах, где соблазнительно переливались блестящие, как будто навощённые, овощи и фрукты. Две пенсионерки топтались у окошечка и бурчали что-то друг другу. Но Сибилла словно и не слушала их, закрыв уши затычками плейера. На самом деле это был специальный прибор, позволяющий многократно усиливать громкость. Это давно уже избавляло от необходимости напрягать слух.

— И чего поставили кибитку, тут и народ-то не ходит! А цены-то, цены, мамоньки! Они тут уже неделю стоят, а я только мужика одного видела у этого прилавка. Ведь прогорят же, зачем деньги тратят?!

— Они здесь недавно, что ли? — удивилась другая старуха, потолще и пониже первой. — Я-то тут не живу, к приятельнице на праздники с ночёвкой приехала. Помню, прошлый раз не было этого ларька…

— И никогда не было, я тут сорок лет живу! — подтвердила первая. Она была высокая, в видавшей виды норковой шапке и с таким же воротником. — Кто сюда пойдёт-то, так далеко от Невского? Ещё орут — бизнес, выгода, деньги нужно считать! А сами-то гляди как деньги считают…

Сибилла еле заметно улыбнулась, сделав для себя выводы. И, не ускоряя шага, удалилась от зарешеченной арки. Интересно, Алпатов знает о ларьке на колёсах, как неожиданно возникшем здесь неделю назад, когда началась милицейско-бандитская облава?..

Она вспоминала их с Лёвкой свадебное путешествие в Ригу, когда с ними ездил Артур Тураев. Они стояли на смотровой площадке Ратушной площади, любовались панорамой латвийской столицы, совсем недавно получившей независимость. Тот самый флюгер-петушок вертелся не просто так.

Если ветер дул с моря, петушок поворачивался золотой стороной. Значит, можно было заходить в порт. Если же петушок становился чёрным, вход в гавань закрывался. Жаль, что здесь нет такого петушка. Поди, пойми, можно ли нырять в подворотню, или лучше всё ещё раз проверить.

Если Алпатов о ларьке знает, почему не предупредил? Для этого существуют условные фразы, и хозяин квартиры должен быть в курсе. Если же он не замечает очевидного, значит, у него не всё в порядке с головой. Но, скорее всего, налицо третий вариант, самый нежелательный и обещающий массу хлопот. Алпатов всё знает, но не предупреждает московскую гостью о слежке именно потому, что сам заодно с «оборотнями» и бандитами.

Пока Сибилле предъявить нечего. Досье у неё с собой нет. Оно оставлено в камере хранения теперь уже Московского вокзала. Очень удобно было бы сразу же добавить туда и диск Алпатова. А уже потом, в Финляндии, сделать столько копий, сколько потребуется для достижения максимального эффекта.

Сибилла всегда любила повторять французскую поговорку о том, что лучше быть дома в десять часов, чем в морге — в восемь. И потому на обеспечение собственной безопасности денег никогда не жалела. Сейчас, легко перебежав Невский по «зебре», она прыгнула в заднюю дверь троллейбуса, даже не справившись о номере; это не имело значения. Чисто на всякий случай, по профессиональной привычке, она из конца салона перешла к кабине водителя, ещё раз тщательно проверила «хвост» и высадилась напротив «Гостиного двора». В знаменитом универмаге её интересовали две секции — спецодежды и хозтоваров.

Нырнув в подземный переход на углу Садовой и Невского, Сибилла влилась в людской поток, который втащил её в двери «Гостинки». Оттуда вкусно пахло свежезаваренным кофе. Не торопясь, упругим, спортивным шагом, Сибилла двинулась по галерее. Её вовсе не беспокоило, что уже пять минут назад нужно было подняться в квартиру Алпатова. Ничего, потерпит, не помрёт. А если и помрёт, невелика беда. Обойдёмся и без главы о проститутках-солдатах. Сейчас главное — самой уцелеть, за что уж точно никто поручиться не может.

На Невском она появилась через сорок минут, с большими новенькими пакетами в руках. Села в автобус, на котором и вернулась к Пушкинской. Но там выходить не стала, проехала до площади Восстания, откуда с толпой двинулась на Московский вокзал. Отстояла очередь в туалет, заперлась в кабинке на задвижку. Не обращая внимания на нервные и нетерпеливые крики жаждущих облегчиться дам, Сибилла пробыла в своей кабинке ровно столько времени, сколько требовалось для полной смены действующих лиц этого забавного мини-спектакля.

Когда из кабинки вышла седая пожилая дворничиха в оранжевом жилете, клетчатом платке, с ведром и шваброй в руках, никто особенно не удивился. Вновь выстроившиеся у туалета женщины просто не знали, кто перед этим в кабинку заходил.

Надо было обладать поистине дьявольской наблюдательностью, чтобы узнать в измождённой бледной дворничихе тщательно раскрашенную блондинку, которая прогуливалась здесь больше часа назад. По Пушкинской улице труженица ведра и швабры шла так уверенно и спокойно, будто проделывала этот путь каждый день по многу раз. И потому в зарешеченную арку её пропустили без вопросов. Какой-то очкарик даже придержал дверь, ожидая, когда дворничиха протиснется в узкую калитку со своей ношей.

— Спасибо, милый, дай Бог тебе здоровья! — тонким, сиплым, совершенно не своим голосом поблагодарила Сибилла и вразвалку поплелась к угловому подъезду, где проживал Алпатов.

Там, изучив табличку с указанием квартир и этажей, Сибилла немного поскучнела. Но все же решила взобраться на пятый этаж пешком, чтобы не стать, в случае чего, пленницей лифта. И каждый раз, останавливаясь у подоконника, Сибилла внимательно изучала колодец питерского двора. Но, кроме открытого ящика с песком и нескольких пустых иномарок, она ничего не видела. Оказавшись у металлической двери Алпатова, Сибилла позвонила.

Сначала было тихо, и она успела выругать себя страшными словами, потому что не явилась вовремя. Алпатов мог уйти — день выходной, послепраздничный. Вряд ли мужик будет терпеливо дожидаться ту, которая не соизволила прибыть к назначенному времени. Или с ней что-то случилось, и тут уже ничем не поможешь; или дискета не очень-то нужна. В качестве наказания пусть уйдёт ни с чем или подождёт до ночи на лестнице.

Но всё-таки Сибилла утопила кнопку звонка ещё раз, и тут же услышала мужской голос. Он был испуганный, даже придушенный, словно кто-то держал говорившего за воротник рубашки.

— Кто там?..

— Дворник. Водички горяченькой можно набрать?

Сибилла говорила тем же писклявым и одновременно простуженным голосом, что и у арки.

За дверью, где Алпатов явно был не один, посоветовались и решили открыть. Тот самый мужчина, что был изображён в фотографии в досье Вороновича, стоял в прихожей и с ужасом смотрел на Сибиллу. Он был в спортивных штанах, в футболке и в расстёгнутой лыжной куртке. На босых, без носков, ногах красовались банные сланцы. Все двери, на кухню и в комнаты, Алпатов предусмотрительно закрыл.

— Вот спасибо, а то в доме-то и нет никого! А лестницу помыть велели, и точка! — затараторила словоохотливая дворничиха. — Я-то всегда в другой квартире воду беру, а сегодня их дома нет. Куда идти-то?

— В ванную! — Алпатов, дрожа, как осиновый лист, распахнул перед ней дверь.

Он боялся и тех, кто скрывался в комнатах, и тётку в оранжевом жилете, которая не спеша наполняла пластмассовое синее ведро. Дождавшись, когда хозяин в очередной раз отвернётся, Сибилла прикрепила снизу к ванне миниатюрный передатчик, благодаря которому теперь могла прослушивать эту квартиру.

— Вот спасибо, сыночек! Пойду потихоньку. Прости, что побеспокоила.

И дворничиха вышла на лестницу. Алпатов даже не подумал помочь ей донести тяжёлое ведро.

Когда сзади хлопнула и с лязгом закрылась дверь, Сибилла спустилась этажом ниже и сунула в уши затычки, которые все принимали за плейерные. Но на самом деле они выполняли иную функцию. Через оставленный в ванне микрофон Сибилла прослушивала квартиру. И ничуть не удивилась, узнав, что едва не нарвалась на засаду. Интуиция и здравый смысл уже в который раз выручили агента с кодовым именем «Мари».

Она подумала, что неплохо бы вымыть эту отвратительно-грязную лестницу, а заодно обдумать дальнейшие и действия и послушать, как обстоят дела у Алпатова. Если проколоться сейчас, можно погубить весь проект «Падающие звёзды». И потому лучше уйти, плюнув на компромат второстепенного значения. Самые сладкие куски досье уже в работе, и нужно спасать именно их.

Со стороны картина выглядела совершенно безобидно. Тётка в оранжевом жилете насыпала в ведро порошок и принялась старательно тереть шваброй заплёванные щербатые ступени. Каждый марш лестницы и площадку она предварительно выметала. Под её платком прятался слуховой аппарат; поэтому и говорила уборщица странно, как все глухие — громко и немного нараспев.

Сибилла уже успела удостоиться похвалы от одной из тех самых пенсионерок, что обсуждали на Пушкинской фруктовую кибитку, но ничего ей не ответила. Через десять минут её поблагодарила интеллигентная супружеская пара предпенсионного возраста, и глуповатая дворничиха снова промолчала. Она действительно не слышала этих слов. То, что творилось в квартире, стоило всего остального.

Итак, кроме Алпатова, там целая компания. Они держат связь с кибиткой. Ну, кто бы спорил? Там тоже пост. А, главное, связник давно уже прошёл! Причём, связников оказалось двое, потому что прозвучало слово «они». Ну, не трое же и не пятеро, в конце концов!

Вот это уже что-то новое — какие могут быть «они», если она одна? Вывод — на дворничиху никто не обратил внимания. Сибилла об этом могла только мечтать. За связников приняли кого-то другого. И не только приняли, но и успели задержать. Лучше всего сейчас же и удалиться, пока ребята не опомнились и не захотели проверить ещё и дворничиху…

Плевать, что потратила время и деньги, — зато голову сберегла! Сейчас сунуть всё это барахло куда-нибудь под лестницу — и на вокзал, за дискетами. А оттуда — на Финляндский, где можно спокойно дождаться поезда. Из «Пулковской» Сибилла уже выписалась, и возвращаться туда не надо. А маскарадные эти вещички другим дворникам пригодятся, вместе с ведром и шваброй. Да ещё лестница чистая останется, что тоже нелишне.

Похоже, Алпатов деморализован и напуган, а другие ребята злы, как псы. Они беспрестанно матерятся, орут, даже, вроде, кого-то бьют. Из глубины квартиры доносятся стоны и крики. Потом всё перебивает грохот, сменившийся звоном разбитой посуды.

Всё говорило о том, что нужно немедленно уходить, но «агент Мари» всегда стремилась работать на результат. Не в силах решиться на что-то конкретное, она продолжала драить ступеньки. После уборки на лестнице даже стало светлее, и очередной благодарный жилец спросил, не помоет ли она и окна. Указав на затычки и изобразив на лице крайнюю степень непонимания, Сибилла поспешно поднялась на этаж вверх и почувствовала, что хочет курить.

Но сигарет не было — она уже давно бросила. И потому, выжимая тряпку, Сибилла напряжённо вслушивалась в звучащие за дверью голоса. Она понимала, что произошла чудовищная ошибка, которая может стоить жизни двум молодым агентам по продаже кухонной посуды. На свою беду, они выбрали именно этот дом и добрались до двери Алпатова, где их и схватили.

— Я тебе… говорю… что это они! — После каждого слова Сибилла слышала не очень понятные ей русские выражения. — Ты, блин, понял, что в Москве сопляки всякие приходили, как эти… Из ларька стукнули — идут! Ну, мы их и приняли. Нет, не сознаются! Говорят, что чашками-плошками торгуют. Что с ними делать-то? Делать что с ними, спрашиваю?..

Похоже, мужчина говорил с кем-то по телефону и запрашивал указания.

— Алпатов не знает, они или нет. Вроде, утром взрослая баба с ним говорила. Так ведь позвонить может один, а на встречу явиться другой…

Не совсем поняв, причём здесь блин, агент «Мари» поглубже вставила затычки, отодвинула ведро в угол и прислонила швабру к стене. Теперь всё зависит от того, какие указания получит говорящий. Похоже, он солировал в этой компании, но имел шефа вовне. Эти ребята-агенты не назвали пароль, ибо не знали его. С другой стороны, они могли и не сказать условную фразу, вовремя заметив засаду. А вдруг случилась ещё одна накладка, и они совершенно случайно произнесли что-то похожее на условную фразу?..

— Да толкую тебе — ровно в три притащились, как условлено было. Позвонили в домофон со двора, попросили впустить. Мы и впустили. Теперь у батареи греются, зайчики. Пароль не говорят, всё отрицают.

Сибилла вытерла рукавом куртки пот со лба и вспомнила, что когда она входила сюда, дверь была открыта и подпёрта кирпичом. Звонить в домофон не пришлось — ей опять повезло. Да и опоздание, как оказалось, сыграло на руку. Но никто не мог предполагать, что в субботу, да ещё после праздника, по квартирам начнут ходить торговые агенты.

Впрочем, прошёл мужской день, а впереди — женский. Представители «сильного пола» прямо-таки обязаны порадовать своих хозяюшек. В России более чем где бы то ни было, чтили эту дату. И Лёва Райников каждый год уже с утра поджидал за дверью Сибиллу с дочками, чтобы вручить цветы и подарки. А после весь день честно мыл посуду, вытирал пыль и готовил праздничный стол.

Наверное, потому и погнали на презентации молодых людей, надеясь, что после вчерашнего в это время люди только начнут просыпаться. Но расчёты не оправдались, и ребята угодили в засаду, оставленную совсем не для них.

Рано или поздно они признаются, как шли к Алпатову как связные, потому что свои ошибки демонстрировать никто не любит. А уж такие, как этот хрипатый мужчина, тем более. Он хочет выслужиться перед своим боссом, неважно, «синий» он или «красный». Поэтому непременно сделает торговых агентов агентами своих противников, и много времени на это не уйдёт.

— Пароль? — продолжал консультации руководитель этой группы, пойманный, видимо, на нестыковках. — Сказали про подарки первым десяти покупателям… Все так говорят? А похоже на пароль. Хозяин назвал, правда, другой. Может, темнит? Ненадёжный какой-то чувак. Может, его тоже к батарее пристегнуть? Не надо? Ну, ладно, я вам предложил…

Вся группа, четверо громил в камуфляже и масках, сгрудились около узкого, зашторенного окошка, выходящего в колодец двора. Алпатов, скромно притулившийся на краю собственного дивана, глазами побитой собаки смотрел на перепуганных до шока студентов. Парень и девушка в неудобных позах скорчились на грязном паркете около раскалённой батареи. Весь товар был раскидан по полу и безнадёжно испорчен; коробки раздавлены и испачканы. Теперь студенты думали, что лучше — погибнуть здесь от рук неведомых пьяных злодеев или отвечать перед хозяином за пропавшую не по их вине кухонную утварь.

Они вошли в квартиру, ни о чём не подозревая, как входили во множество других, если позволяли хозяева. На тренингах их учили не обращать внимания на ругань, отбиваться от злых собак, уговаривать недоверчивых, соблазнять нерешительных, с ходу определять платёжеспособность потенциальных покупателей, чтобы не тратить время на бедняков. Они подолгу заучивали преимущества и характеристики каждой кастрюли и сковородки, но никто не учил их оказывать сопротивление при захвате, и поэтому несчастные студенты не успели даже пикнуть.

Теперь они ощущали себя заложниками, и потому старались не сердить похитителей. Этому их тоже учили, но не в фирме, а на плановых занятиях по правилам поведения в чрезвычайных ситуациях.

— Я ещё раз спрашиваю — зачем пришли сюда? — хмуро, устало начал старший группы.

Был он ростом около двух метров, и полтора — в развороте плеч. Сам понимал, что дал маху, и, значит, настоящий связник упущен. Но после трёх часов в квартиру никто не звонил. Получается, человек из Москвы почему-то передумал встречаться. Из всех возможных причин старшой выбрал одну — Алпатов в телефонном разговоре произнёс условную фразу; но никак не мог понять, какую именно. Про уборщицу, просившую набрать водички, никто и не вспоминал.

— Товар хотели показать — я же говорю! — облизывая разбитые губы, торопливо заговорил парень. — Вы нас с кем-то спутали. Мы этого человека, — он свободной рукой указал на Алпатова, — не знаем. В других квартирах никого нет, и только здесь открыли…

— Тебе сегодня звонили когда? — уставился амбал в маске на Алпатова, и тот моментально вспотел. — Говоришь, баба какая-то?

— Да, баба, но не она! — Алпатов кивнул на студентку. — У той голос низкий, а эта пискля. Позвонила часов в десять… Ну, может, в начале одиннадцатого. Договорились с ней на три. Сказала, что будет одна, и пароль назвала совсем другой. Я вам правду сказал, Богом клянусь! Ну, в самом деле! — Алпатов размашисто перекрестился на икону в переднем углу. — Я сам себе враг, что ли? Мало ли, что в Москве было, а здесь всё по-другому намечалось. Да откуда у неё коробки? Она их из Москвы припёрла, что ли? Такого уговора у нас с ней не было, хоть режьте! — повысил голос Алпатов и тут же пожалел об этом.

— Надо будет — зарежем, — пообещал старшой. — А пока всех этих троих… троих, Серёжа… задерживаем до выяснения обстоятельств. Пока побудете здесь — только чтобы без глупостей! — сквозь прорези маски он уставился на белых, как мел, студентов. — Никаких попыток смыться, а то точно мам своих не увидите! Если сюда сегодня больше никто не явится, значит, подозрения усилятся. Будем с вами говорить более предметно, и тогда вы свои печёнки на пол плюнете. Не лучше ли сейчас признаться? Тогда хоть какой-то шанс получите. Подумайте — время пока есть…

Сибилла, опершись на швабру, слушала всё это и кусала губы. Она лихорадочно решала, как поступить. Бежать отсюда, сломя голову, или попытаться спасти несчастную парочку? Они постарше Стефана, но тоже почти дети. Да ещё не очень-то счастливые от рождения, раз нанялись в торговые агенты.

Где-то томится её сын, и ещё неизвестно, можно ли вызволить его оттуда. А вдруг всё уже кончилось, и кончилось плохо? У этих бедолаг тоже есть мамы, которые не дождутся их сегодня. И она, «агент Мари», должна попытаться вызволить пленников, забыв даже о порученном ей досье.

Почему-то Сибилле почудилось вдруг, что именно теперь настал момент истины для неё и для Стефана. Если она не отступит, шагнёт к этой страшной квартире, и дальше, через порог, чтобы спасти невинных людей, Стефан тоже спасётся.

«Их всё равно прикончат, — думала Сибилла. Медленно, останавливаясь на каждой ступеньке, она всё же поднималась к квартире Алпатова. — Просто для того, чтобы не выдали, никому ничего не рассказали. Даже если наверняка выяснят, что они не связные, уничтожат ради профилактики. Кому нужна головная боль с двумя лишними свидетелями?..»

Сибилле показалось, что она слышит в наушниках сигнал мобильного телефона. Так оно и вышло. Используя последние минуты для того, чтобы окончательно мобилизоваться перед броском, продумать каждый свой шаг, движение и даже мимику, Сибилла стала выжимать тряпку. Потом она поправила платок, потёрла якобы заболевшую от напряжения поясницу.

— Чего-о?! Как кончать? Уходить, что ли? — не мог взять в толк старшой. — Этих… агентов… кончать? А Серёгу? Тоже? Чего стряслось-то? Ну, ладно, потом узнаем. Есть выполнять! — И он отключил связь.

Сибилла только успела подумать, что, к сожалению, не знает плана этой квартиры. И понятия не имеет, сколько там может быть народу. Похоже, что ни во дворе, ни на лестнице они не оставили прикрытия. То ли были слишком самоуверенны, то ли просто не подумали о возможных осложнениях. Связник ожидался один, к тому же женщина, и для чего здесь посты расставлять? И так слишком много чести для этой овцы. Бедные дети, ну зачем вы только пришли сюда?..

За металлической дверью загрохотала музыка, и Сибилла решила, что пора действовать. Сейчас начнётся расправа, а потом соседи расскажут в милиции, что вечером в субботу за стеной гудела пьянка. И три трупа на полу — печальный результат неумеренных возлияний. С другой стороны, этот лязг и вой помешает находящимся в фургончике сообщникам, если тоже «слушают» квартиру, понять, что конкретно здесь происходит.

«Я — грешница! Я — ужасная грешница, но всё-таки я делала в своей жизни и добро. Никогда не убивала невинных, особенно детей…»

С ведром грязной воды в руке она подошла к двери и позвонила. Ответа не было. Музыка грохотала, как горный обвал, заглушая и звонки Сибиллы, и звуки в квартире. Мнимая дворничиха уже не отнимала пальца от звонка, а потом несколько раз ударила в дверь ногой.

Мощный гул прокатился по лестнице, и музыка стала потище. Наверное, там решили, что соседи явились скандалить. Но ведь до одиннадцати вечера ещё далеко, и никто не может заставить нарушителей тишины считаться с мнением окружающих.

«Нет, этим вы не отделаетесь, и всё равно откроете, — думала Сибилла, упоённо звоня и колотя в дверь. — Откроете, потому что я так хочу! Лишь бы не успели за это время кого-то прикончить, а там посмотрим. Войти бы только!..»

Замок неожиданно щёлкнул, дверь открылась, но в проёме возник не Алпатов. Перед Сибиллой стоял один из громил в камуфляже, и от него здорово разило перегаром. Качаясь из стороны в сторону, неловко хватаясь за косяки, он уставился на жалкую фигуру в оранжевом жилете и полушалке. Он не верил, что эта «перхоть» посмела их побеспокоить.

И в ту же секунду тихая дворничиха ловко надела ему на голову ведро с отвратительно грязной водой. Между делом Сибилла успела прозвонить остальные квартиры и теперь знала, что там никого нет. Стало быть, нежелательные свидетели не объявятся.

От неожиданности и большого количества недавно выпитого «качок» грохнулся прямо на пороге, и Сибилла моментально извлекла из его кармана пистолет Макарова. Скорее всего, этот тип или легально служил в милиции, или числился частным охранником. В любом случае, он имел право носить оружие, которое уже никогда больше ему не пригодится…

Обойма была на месте, даже патрон дослан в ствол. И Сибилла больше не думала, стоит кончать всю группу захвата или нет. Она втолкнула «качка» в квартиру, захлопнула дверь и выстрелила ему в сердце, не снимая ведра с головы.

Из-за оглушительного грохота, воя, визга и лязга, почему-то почтительно именовавшихся музыкой, остающиеся в квартире ничего особенного не услышали. И ещё несколько минут думали, что их приятель базарит с нервными соседями из-за чересчур откровенного пренебрежения их интересами.

Они ждали, когда «качок» вернётся, захлопнув дверь перед носами презренных терпил, чтобы приступить к выполнению приказа. Алпатов сидел на кухне и курил одну сигарету за другой, прекрасно понимая, что у него остаётся два пути. Первый — броситься во двор с пятого этажа, второй — ждать, пока ребята в масках, прикончив несчастных студентов, доберутся и до него.

Торговые агенты тоже всё понимали. Они прижались к чугунной батарее, уже не чувствуя боли от ожогов, нанесённых её острыми раскалёнными рёбрами. Лица их были жёлто-зелёными от последнего смертного страха. Черноволосый худой парень беспомощно облизывал губы. Девчонка, медно-золотистая кудрявая блондинка с огромными зелёно-голубыми глазами, почему-то пыталась прикрыть синяки на шее, хотя прекрасно понимала, что жить ей остаётся несколько секунд.

Студенты не сообразили сразу, да и потом не могли понять, почему вместо вышедшего в прихожую «качка» в маске дверь распахнула женщина в оранжевом жилете и клетчатом платке. И уж совсем удивительным показалось то, что в руке она держала пистолет Макарова, который незадолго до этого торчал из кармана пьяного парня, уже несколько часов измывавшегося над ними.

Сибилла сразу же увидела избитых, испуганных детей — именно так она воспринимала пленников. И вместо парня ей померещился Стефан, после чего красная волна ярости хлынула в голову.

Второй выстрел бросил вперёд толстого, с наголо бритой головой, мужчину. Видимо, это был тот самый «баритончик», который пообещал срочно исполнить приказ о ликвидации. К нему и были прикованы отчаянные взгляды студентов, которые смешно и жалко пытались защититься от пуль поднятыми на уровень лиц свободными руками.

Сибилла между делом отметила, что у юноши нелады с сердцем — губы его почернели, а щёки стали голубыми. Но заниматься пленниками ей сейчас было некогда. Оставались ещё как минимум двое амбалов в масках и Алпатов, который неизвестно как себя поведёт.

Музыка благополучно погасила хлопок третьего выстрела — в грудь прибежавшего с кухни напарника первых двух убитых. Из широко открытого его рта фонтаном вылетела кровь — пуля угодила прямо в дугу аорты.

Четвёртый, самый молодой из них, который при задержании смачно облапал девицу якобы с целью обыска, а потом мечтал выпросить её себе для утехи, тоже ничего не успел предпринять. Он явился из сортира, откровенно застёгивая ширинку, и именно в этой позе остался навеки; только грохнулся лбом о рассохшийся от старости буфет.

Убедившись, что серьёзных врагов у неё больше нет, Сибилла привычно обшарила карманы убитых и прямо в дворницком наряде предстала перед Алпатовым. В каждом из этих подонков она видела мучителей Стефана, но ещё не знала, что двое из них действительно входили в группировку Аргента. Освободились они как раз вчера вечером, когда Стефана увезли из подпола заброшенного деревенского дома…

Не впервые Сибилле Силинг-Райникофф доводилось убивать людей, но ещё никогда она не делала этого с таким удовольствием. Стальной, как у робота, безошибочно меткой рукой она поставила эти четыре точки, после которых уже никогда не появится новый текст. Потом шагнула к Алпатову. Тот уползал от неё в дальний угол кухни вместе с табуреткой.

— Слава просил посылку у вас забрать — я как раз во Владивосток улетаю, — буднично, вяло сказала Сибилла. И с удовольствием отметила, что даже не запыхалась.

На неё всё это не произвело особого впечатления, а вот Алпатов был потрясён до глубины души. Это и была та условная фраза, о которой Сергей, конечно же, проговорился мужикам, навеки затихшим в большой комнате и в прихожей.

— Вы… из Москвы приехали? Звонили утром? — пролепетал хозяин квартиры. Сибилла подумала, что он может помереть со страху, так и не передав нужную дискету. — Пожалуйста, не стреляйте!

Он никак не мог взять в толк, почему дворничиха, которая ещё недавно смиренно просила у него горяченькой водички, вдруг предстала в совершенно ином облике. И, главное, с пистолетом в руке! Не забитая глухая бабка, а довольно-таки привлекательная, хоть и седая, женщина держала его под прицелом. И смотрела голубыми глазами — прищуренными, ледяными, безжалостными.

— Я не ожидал… Не думал! — И вдруг, сообразив, что может быть сейчас же уничтожен за предательство, торопливо заговорил: — Они сказали, что детей моих убьют! Но я сейчас всё отдам, обязательно! Дискета в комнате, в буфете. Я вам покажу, где, только не убивайте! Я не мог не впустить их — это же звери…

— Наверное, тебя тоже в задницу имели? — с невыразимым презрением, совершенно другим голосом, низким и властным, сказала бывшая дворничиха и качнула дулом пистолета.

Алпатов уловил еле заметный акцент и испугался ещё сильнее. О женщинах-снайперах, известных как «белые колготки», ему приходилось слышать не раз.

— Идём в комнату! Но если хоть раз дёрнешься, их догонять побежишь…

Сибилла пистолетом указала Алпатову на четыре бездыханных тела. Студенты у баратреи тоже лишились чувств, а у парня на губах выступила розовая пена.

— Где диск?..

— Вот! Вот, пожалуйста…

Алпатов, выдвинув изнутри буфета какой-то мудрёный ящичек, вытащил пакет с несколькими дисками, отобрал один.

— Если не верите, можем на комп поставить, в другой комнате!

— В твоих же интересах не дурить, — всё так же зловеще-спокойно сказала Сибилла. — И никто тебя тогда не спасёт, так что давай-ка помоги мне немного…

Она не сомневалась, что Алпатов передал именно нужный диск, потому что люди в его состоянии обычно не отличались особой изобретательностью. Они готовы были отдать ещё и не то, лишь бы отвести от себя смертельную угрозу.

— Мне очень некогда, поэтому давай-ка освободи ребятишек и вызови им «скорую». Мальчику с сердцем плохо — наверное, порок не долечили…

— Да-да, сейчас, минуточку… Не знаю, где у них ключи от наручников!

Алпатов явно боялся прикасаться даже к мёртвым амбалам. А, может, он изначально боялся покойников.

— Вы не можете в карманах у них глянуть? Вон, у Георгия, скорее всего…

Он указал на тело бритоголового, со складками на затылке.

— В правом кармане брюк, кажется… Господи, какой ужас здесь творился! Нас всех троих убить хотели, а тут вы… Даже не знаю, как отблагодарить вас… Простите, имени вашего не знаю! У меня жена и детей двое… Как бы они остались-то? И за что, самое главное?! Я бы как камень молчал — себе дороже. Что же такое делается — на всякий случай людей стрелять?! Вы только не думайте, что я как-то причастен к этой засаде. Они сами пришли. Ждали вас неделю, являлись периодически. Сказали, что если «маяк» вам дам в разговоре, сразу же детей прирежут. На даче семья, в Александровской, в заложниках у них. Не мог я отказать, понимаете?! Не мог!..

— Слушай, помолчи немного, а?

Сибилла наконец-то отыскала ключи, но только не у Георгия, а у молоденького сластолюбца; и не в брючном кармане, а в нагрудном. Швырнув ключи глупо и счастливо улыбающемуся Алпатову, она тяжело вздохнула.

— Открывай наручники, и тащи ребят на тахту…

Алпатов долго не мог попасть трясущимися руками в замок, и Сибилла терпеливо ждала, пока, наконец, он справится. Музыка так и металась по просторной, с высоким потолком, комнате, отдаваясь от стен. Сильная вибрация заставляла вздрагивать даже лежащие на полу трупы.

Освобождённая первой девушка еле разогнула ноги и неверными шагами направилась к тахте, пугливо огибая убитых и лужи крови. Туда же Алпатов притащил и бесчувственного парня. Сибилла помогала ему, не выпуская из рук пистолета. Студенты лежали теперь рядом, как влюблённая пара, но лица у них были равнодушные, а глаза — пустые.

— Теперь звони в «скорую», — распорядилась Сибилла. — Потом я тебя подстрахую, чтобы взрослые не заругали.

— Да-да, конечно! Сейчас, сейчас… — Отрывочные, разрозненные, иногда даже бессмысленные слова сыпались из уст Алпатова, как горох. — Мне бы только водички попить… В горле пересохло совсем… Ведь чуть не убили!

— Вызовешь врачей и попьёшь. Пока едут, времени хватит.

— А что сказать-то им? У парня сердце прихватило? — Алпатов тыкал пальцем в кнопки мобильника. — Про этих не хотелось бы… А-а, всё равно, придут — увидят. Вы уж подстрахуйте, как обещали, за ради моих детей…

— Дружок, мы время теряем, — мягко напомнила Сибилла и пошевелила пистолетом. — Все благодарности потом. Мальчик и умереть может…

После того, как Сергей вызвал врачей, Сибилла выполнила обещание. Скотчем заклеила ему рот, отвела в уборную, шнурком от ботинка связала большие пальцы рук, но запирать дверь не стала. Потом забрала из ванной микрофон, вернулась в комнату и решила, что милицию вызовут врачи, а ей надо уходить. Но всё же не сдержалась и погладила по головам освобождённых пленников. Потом с сожалением оглядела раскиданные по комнате сковородки, кастрюльки и одноразовые тарелочки, после чего удалилась. Дверь в квартиру оставила приоткрытой, чтобы прибывшие медики сразу это заметили.

Музыка, гремящая на пятом этаже, была слышна и под лестницей. Там, у входа в подвал, Сибилла оставила швабру и жилет с полушалком. Из зарешеченной ярки на вечернюю Пушкинскую улицу вышла длинноногая блондинка в короткой куртке и узких джинсах. Беспечно цокая каблуками, она проследовала мимо фруктовой кибитки и вместо с шумной толпой пересекла Невский.

На сей раз, она выбрала не троллейбус, а маршрутку. Изящно впорхнув в «газельку», она ослепила пассажиров улыбчивыми ямочками и попросила передать водителю плату за проезд.

Неповторимый Петербург, неповторимый,

Ты стал для каждого из нас необходимым.

Навек единственным на свете и любимым…

Магнитола пела в кабине водителя, и Сибилла слушала эту песню, полузакрыв глаза, вся расслабившись. Она безвольно плыла вместе с маршруткой в потоке огней и автомобилей; река эта звалась Невским проспектом. Под сырым холодным ветром колыхались рекламные перетяжки, заманчиво светились многочисленные витрины, бежали по фасадам домов русские и латинские буквы.

И единственное, что раздражало агента «Мари», — запах грязного ведра, исходящий от рук, которые она перед уходом от Алпатова несколько раз протёрла специальными салфетками, удаляющими следы пороха.

С порохом салфетки справились, а вот с запахом грязи и плесени — не смогли. И поэтому Сибилла торопилась на Финляндский вокзал, чтобы в туалетной комнате несколько раз вымыть руки с душистым мылом. Но прежде ей нужно было завернуть на Московский вокзал и забрать из ячейки основную часть «досье Вороновича».

Красуйся, град Петров,

Красуйся, град Петров,

И стой неколебимо…

Песня закончилась, а следующую Сибилла уже не услышала. Она снова вышла у «Гостинки», но, в отличие от первого раза, спустилась в метро, чтобы как можно скорее закончить этот этап операции «Падающие звёзды».

— Кирюш, как там, вспомнил Алпатов, кто стрелял в его квартире? Ведь не может быть, что начисто память отшибло. Четверых ведь потеряли…

— Наших там двое было, а двое — Митька, — поправил Кирилл.

— Всё равно наши, раз вместе работали. Но это — в последний раз, братишка. Нам нужно решать, как вылезать из дерьма. Иначе — карачун…

Генералы Василенко обедали постно, но вкусно. Их стол, накрытый на две персоны, буквально ломился от различных кушаний. Они начали трапезу с морковного салата с мёдом и орехами, потом перешли на борщ с грибами. Попробовали рассыпчатой гречневой каши, фасоли с луком, бухарского плова с сухофруктами. А закончили обед напитком из брусники и клюквы.

Алкоголь они не употребляли уже несколько дней — с тех пор, как на совещании у замминистра Алексею Григорьевичу задали несколько вопросов, на первый взгляд обычных, рутинных. Но на деле слова эти таили в себе нешуточную угрозу, и опытные генералы прекрасно все поняли.

В тот же день случился, как назло, совсем уж непредвиденный скандал, который грозил смести не только самих Василенко. Он угрожал всей верхушке Министерства, и потому срочно требовалось найти виноватого, так называемый «громоотвод», показательную жертву.

Справедливо полагая, что жертв может оказаться две, причём с одной фамилией, братья не на шутку запаниковали. Они почти не расставались. Каждый боялся остаться в одиночестве, без поддержки, помощи и утешения. А наиважнейшее решение следовало принять немедленно — для спасения самих себя.

Закончив обедать, они ушли в гостиную, оформленную в «северном» скандинавском стиле. На полках, диванах и стульях здесь лежали тёплые шерстяные коврики с вытканными на них оленями, собаками и молниями. За стеклянной стеной скрипели под ветром сосны, валил бесконечный снег, посвистывал ледяной ветер. А рядом жарко пылала изразцовая печь, тёплым медовым светом лучились стены, пол и потолок в гостиной. В тон дереву были подобраны шторы, обивки, покрывала, даже морские камешки, разбросанные на стеклянном журнальном столике.

Жена Кирилла Хельви обожала именно эту дачу, а не помпезную виллу на Рублёвке. Здесь было очень много стекла, самого разного — прозрачного, как крепкий лёд на водоёме, и белого, будто сметана. Стекло было и огранённым, под хрусталь, и тонким, совершенно гладким. Хельви, даже разбогатев, так и не смогла привыкнуть к любимой русскими роскоши. Считала её блажью и дурью, отвратительной азиатчиной, с которой европейцы просто обязаны бороться, а не перенимать её от дикарей.

Сама хозяйка так и не рассталась с лёгкой, удобной, многофункциональной мебелью. Она попросила повесить простенькие, закрытые и открытые, полки. Деревянные поверхности мебели не были покрыты модным золотым напылением. Кирилл не сумел отучить её выбирать диваны лаконичных форм и кровати простейших каркасов, покрывать кресла льном и хлопком, а не шёлком и бархатом. Яблоки у Хельви всегда лежали на фамильном плетёном блюде, комнатные цветы росли в керамических горшках и капустных кадках. В одну из многочисленных стеклянных ваз Хельви любила насыпать свежие опилки, чтобы тёплый уютный дух распространялся по дому.

И если раньше Кирилл пенял жене за это, один раз даже обвинил её в дурновкусии и плебействе, то сейчас он захотел говорить с братом именно здесь — в симпатичной, светлой, прозрачно-солнечной комнате. Да, именно такой и казалась она, несмотря на вечер, вьюгу и холод.

— Карачун будет Митьку, а не нам, — медленно, тщательно обдумывая каждое слово, произнёс Алексей Григорьевич. — Для того мы с тобой и встретились именно здесь, где уж точно нас не ждали, чтобы обсудить этот вопрос. Другого равноценного выхода у нас нет, а исчезновение со сцены такой одиозной фигуры разом решит все вопросы. Нужно сделать так, чтобы наш друг не смог возражать и опровергать, когда придётся давать объяснения не только в Министерстве, но и в кабинетах повыше…

Алексей завёл глаза к потолку. Потом он снова посмотрел на огонь, на взлетающие в дымоход искры, на старинную кочергу, которой он время от времени помешивал в печке.

— Кирюш, надо как следует отрепетировать пьесу — от пролога до эпилога. Нам с тобой повезло в том, что под рукой, в Москве, оказался Князь Серебряный. Последний его подвиг потряс даже видавших виды оперов и следаков — это мне сегодня со всей ответственностью доложили. Такого и в девяностых годах не было — не только в Москве, но даже в провинции. Кажется, Аргент достиг вершины в своей живодёрской карьере, и пусть утешится этим…

— Митёк сказал, что взбесился и плохо помнит, какие отдавал приказы. Тураев, наверное, специально такого связника взял — с резко повышенным болевым пределом.

Кирилл закурил на сей раз не сигарету, а короткую трубку, а в табак подмешал немного анаши. Он почему-то сейчас опять вспомнил застрелившегося сына — его соломенные волосы, светло-голубые глаза, покрасневшие веки, бессвязную речь. Раскрашенная физиономия беспутной дочери Мальвины всегда вызывала у отца желание облегчиться над раковиной.

Наплодил, блин, наследничков! Наверное, нечего Бога гневить — прибрал, и ладно. Теперь неизвестно, как получится завести новых и вырастить их совсем другими, нежели старшие брат и сестра. Кажется, Хельви нашла суррогатную мать, и теперь нужно срочно оформить все документы. С врачами в репродуктивном центре все вопросы уже утрясли.

— Тураев тоже не по уши деревянный. Знал, что его человека могут схватить и… как бы помягче выразиться… допросить с пристрастием. Другое дело, что найти такого трудно, и в массовый героизм советских людей в застенках гестапо я давно уже не верю. Сколько таких на самом деле? Один на тысячу, на сто тысяч, на миллион? Понятия не имею. Тарзан хренов, он же на Рублёвке как обезьяна по крышам и заборам скакал! Насилу удалось колено ему продырявить… Из-за этого приходится Хельви всё время под присмотром держать — чтобы никому не проговорилась. Она ведь видела всё и никак не может забыть. Её, конечно, понять можно. Но ведь своя рубаха ближе, как говорится… Да, знаешь, Лёш, существует на свете человек по имени Тим Кридланд. Его прозвище — «Замора — король пыток». Он ещё в детстве шокировал одноклассников, когда спокойно протыкал себе руки иглами, шутя выдерживал любую жару или холод. Теперь он на глазах у восторженного зала глотает шпаги, прокалывает шею и конечности вертелами. Бывает, что сжирает верёвку, а потом прямо на сцене извлекает её с помощью скальпеля и хирургических щипцов. Учёные не смогли пройти мимо и установили, что Кридланд способен терпеть совершенно непереносимую боль благодаря редким качествам своего организма. Теперь можно смело заявить, что второй подобный экземпляр существует у нас. И я даже имел честь беседовать с ним. Правда, тогда я не знал, что передо мною сидит невиданное чудо. С виду — обычный парень. Симпатичный, конечно, высокий, тренированный. Но таких на свете много… — Кирилл хотел ещё что-то добавить и махнул рукой. — Митьку очень хотелось узнать, где находится досье, и взять его раньше нас. Мы уже не раз говорили с тобой об этом. Для нашего друга-бандита самоубийственно допустить, чтобы мы прочитали «слив» первыми. Ведь подлинный автор — он; в этом уже нет сомнений. И вот появилась возможность выхватить дискеты прямо у нас из-под носа. Но для этого следовало любой ценой развязать язык Силингу. С «химией» ничего не получилось — я уже объяснял, в чём дело. И я понадеялся на Князя Серебряного, у которого был личный интерес. Да и переводчику со шведского я не очень верю. Ну его… сам знаешь куда. Об одном ни я, ни Митёк не знали — о повышенном болевом пределе и полном отсутствии каких-либо эмоций. Благодаря слабой чувствительности и фантастическому бесстрашию парень молчит уже целую неделю! Неделю! У Аргента! Да у него за пять минут раскалывались вовсе не слабые люди!.. Как ни крути, он действительно вынудил отступить самого Андрея Озирского, до тех пор остававшегося непобедимым. А теперь бывший питерский супермен, ставший графом де Боньер, живёт на собственном острове в фамильном замке, катается на огромной яхте по морям и океанам. Но никакого удовольствия не испытывает, постоянно помня о поражении от Аргента. Он вынужден был бежать из России, а Митёк там остался и привольно жил… вот до этого времени. Чего они там только со Стефаном ни делали! И огонь, и кислота, и ток, и… Короче, переломали ему чуть не все кости и сняли половину кожи. В конце концов от парня одни лохмотья остались. Он без сознания уже был, но ничего Аргенту не отвечал. Тот сперва хотел его сжечь заживо в бочке с бензином. Ведь выпускать в таком виде ни в коем случае нельзя… А потом другую кару изобрёл. «Раз не сумел развязать его язык, так разрублю его к дьяволу! Нравится ему молчать — пусть молчит вечно!» Ну и… Ребята у Митька послушные. Приказал выдрать язык — выдрали…

— Прямо сердце зашлось! — Алексей Григорьевич потёр грудь под верблюжьим свитером. — И, самое главное, что не сам же Аргент парня на улице схватил. Мы его отдали «браткам», чтобы самим не пачкаться. Понадеялись на Митька и облажались, как фраера. С кем не бывает… И вот именно для того, чтобы друг бандит об этом никому не рассказал, надо принять меры. У него ведь могли остаться доказательства — диктофонная запись, например… Мы же Аргента не обыскивали. Так вот, замолчать придётся и ему. Пусть его язык останется на месте, но Князь Серебряный всё равно не сможет им воспользоваться. И тогда даже досье, которое от нас всё равно уже уплыло, будет выглядеть как пасквиль на честных милицейских генералов, которые здорово осложняли жизнь «братве». На сумасшедшего изувера, которым Аргент прослыл давно, очень много можно повесить. Да что там много — всё! И пресса, и общественность, и наше начальство не станут испытывать к этому уроду ни малейшего сострадания, какой бы жуткой ни оказалась его кончина. А славу победителей одного из самых кошмарных главарей ОПГ мы поделим между собой, и больше никому не отдадим ни крошки. Ну, разумеется, поблагодарим начальников за чуткое руководство, хотя они ни в зуб ногой… И ответим на их похвалы: «Служу России!» Как ты на это смотришь, Кирюш?

— А как мне смотреть? — Младший брат опять помешал кочергой в печке. — Другого выхода у нас всё равно нет. — Кирилл о чём-то задумался, потом щёлкнул пальцами. — Ну, вот бывают же чудеса на свете! Этому Стефану сам чёрт ворожит… Конечно, немым останется, если выживет. И сможет ли ходить — большой вопрос. А как танцевал «Под звёздами» — моя невестка до сих пор вспоминает! Ведь Аргент хотел его на свалке в мусоре схоронить, чтобы никто и никогда не докопался. По-другому от трупа не избавиться. Земля промёрзлая, сугробы высокие — в лес не закинешь. Крематории теперь этим не занимаются, так что нужно было извернуться. Он говорит, что за Уралом многих так зарыл, и никто не нашёл. В мусоровоз Стефана закинули, когда он уже почти холодный был. Крови-то потерял много, сам понимаешь. Специально такую машину выбрали, чтобы его в кузове ещё и прессом прижало для верности. Повезли на ближайшую свалку вечером, когда жуткая вьюга поднялась. А тут, как назло, патруль повстречался. Гаишники с подставной «скорой» проверяли, пропускают ли медиков на дорогах. И ведь дёрнул нечистый водилу этой «мусорки» не пропустить «подставу» с сиреной! Его, конечно, сразу припёрли. Стали нотацию читать, пригрозили прав лишить на три месяца или взять штраф. А водила видит, что это не обычный пост, и бакшиш тут не прокатит. Прав тоже лишаться не хочется, как ни крути. Он и шепнул гаишнику, что у него в кузове труп едет. Те даже не поверили — решили, что зубы заговаривает. Но поскольку мужик весь трясся от ужаса, решили посмотреть. Он всё повторял, что сам сдался, фактически с повинной пришёл…

Кирилл подошёл к стеклянной стене и задёрнул льняные кремовые шторы с зигзагами.

— Никто уже и не сомневался, что это труп, — продолжал он, возвращаясь в кресло. — А когда тело вытащили, обнаружили слабый пульс на сонных артериях. И это после того, что с ним сделал Аргент! И ведь ещё нужно обморожение добавить — голым в «мусорке» лежал. А когда приехала настоящая «скорая», бригаду замутило. Такой кусок мяса среди отбросов, да, как оказалось, без языка…

— И как теперь наш герой?

Алексей вертел в руках свой позолоченный мобильник. Этим аппаратом он никогда не пользовался на службе и носил с собой для связи с нужными людьми.

— На поправку идёт?

— В реанимации, конечно, но динамика положительная. Сейчас лежит в «Склифе» под охраной. Было уже несколько операций, и столько же ожидается. В «мусорке» израненному лежать — не полезно. Присоединилась инфекция, заявили о себе ожоги. Короче, не знаю, как в нём вообще душа удержалась. А вот гляди-ка! Не судьба, значит. Как тем питерским студентам — им тоже жить суждено. А что там стряслось, Лёш? Так и не доискались?

— Ну, давай прикинем! — снова загорелся Алексей.

Он уже хотел набрать номер и отдать самый важный на данный момент приказ, но решил повременить. Аргент должен был покинуть Москву лишь завтра утром. Правда, планы взбешённого провалом «братка» могли поменяться, и на этот случай Алексей пустил за ним «наружку».

— Знаю, что Алпатов в психушку попал. Глючит его сильно. Всё про какую-то бабу лопочет. Она сначала под видом дворничихи горячую воду в его ванной набирала, а потом ворвалась в квартиру с пистолетом. Кстати, дворницкий жилет и швабру нашли в подвале, а на голове у одного из убитых было ведро; кругом разлита грязная вода. Так что здесь никаких глюков. Трое застрелены в сердце, один — в затылок, почти в упор. Ювелирная работа, говорят эксперты. Дворничиха эта — профессионал высочайшего класса. Между прочим, тот, у которого ведро на голове, только из Москвы прибыл. Вызвали его для допроса связного. До этого со Стефаном работал. Язык ему вырывал, к слову сказать. За такое всегда Бог накажет, — подвёл итог Алексей и налил себе из стеклянного кувшина ещё морса. — Интересная личность возникла на нашем горизонте, не находишь? Во-первых, это женщина, причём действующая в одиночку. Ни Алпатов, ни студенты «Техноложки», Савинцев и Елизарова, ничего не говорили об её спутниках. Кейс с Курского вокзала тоже забирала женщина. Для такого аса сменить внешность — раз плюнуть. Она просекла засаду и приняла меры…

— Лёш, Алпатов припомнил, что по первости женщина показалась ему пожилой, какая уж точно не могла стрелять. Да ещё глухая, с аппаратом. Но потом он понял, что ей не больше сорока, и слышит дамочка, как кошка. Она высокая, стройная, но совершенно седая. Стрижка ёжиком — так удобнее парики менять. Глаза голубые, голос низкий. Ведёт себя очень уверенно, стреляет без промаха. Явно привыкла распоряжаться и самостоятельно принимать решения. Кстати, когда по вызову Алпатова к нему приехала «скорая», его нашли в сортире. Он был связан за большие пальцы рук — очень простой и надёжный способ лишить человека возможности действовать. Рот заклеен скотчем — видимо, для того, чтобы дал ей спокойно уйти.

— А кто «скорую» вызывал? Там же запись ведётся. И голос должен остаться. Кроме того, милиция выезжала…

Алексей через плечо смотрел на брата, который, стоя у простенькой полочки, рассматривал керамических рыбок. Их когда-то давно разрисовал красками Мирон и подарил Хельви на день рождения.

— «Скорую» вызывал сам Алпатов. Говорит, что она под дулом пистолета заставила. Кстати, «волына» принадлежала Митькиному пацану, так что почерка своего оружия мадам не подарила. После того, как Алпатов поговорил с диспетчером, оставила его в сортире и удалилась. А приехавшие медики, как положено, вызвали к трупам милицию и «следака». Да, вот ещё… Наверное, важно. Алпатов заметил, что дама эта говорила с акцентом типа прибалтийского или похожим на таковой. Внешне она северного, скандинавского типа. Только кожа слишком смуглая, даже желтушная какая-то…

— Ещё только ихних снайперш нам не хватало! — раздражённо сказал Алексей, но, похоже, особенно не заинтересовался. — Кто такая? Запишем в загадки. Но у нас и без того хватает проблем. Тураева до сих пор не нашли? Не нашли! Даже на след не напали. Хотя теперь это неважно — досье в Москве нет. Но расслабляться не стоит. И Тураева продолжим искать. Не навек же он затараканился, в самом деле! Если с матерью что-то случится, непременно выползет. Как бы это ни было опасно, придётся прибегнуть к варианту «Гамма». И начать следует до того, как Князь Серебряный исчезнет навсегда…

— Ты на него и это хочешь повесить? — Кирилл поставил керамическую рыбку на полку, чтобы не уронить и не разбить. — Не много ли?

— Нет, не много. Наш друг-бандит должен унести с собой как можно больше, и надо успеть его нагрузить. Всё будет выглядеть естественно до зевоты. Ничего не добившись от Стефана, «братки» решили выманить Артура другим, ещё более верным способом. Они возьмут заложников из числа родных Тураева, а позже главарь трагически погибнет. Такое у «братвы» сплошь да рядом. Он-то погиб, а заложники исчезли. «Быки» стерегут их в надёжном месте, ожидая, пока у бывшего мента с Петровки проснётся совесть. Из-за него непоправимо пострадал пятнадцатилетний мальчишка. А теперь он хочет и родную кровь пролить?

Алексей бросил берёзовое полешко в печку и выпрямился, словно полководец перед сражением.

— Решено — вариант «Гамма» под ответственность Митька. Ему уже всё равно — лишний грех не в тягость…

Кирилл молчал, не зная, стоит ли возражать брату, но ничего не мог предложить взамен. Вариант «Гамма» был одним из жемчужин «досье Вороновича», и поэтому применять его было крайне опасно. Дискету уже могли вдоль и поперёк изучить очень далеко от Москвы и сейчас догадаться, кто на самом деле похитил Нору Тураеву. Но если «слив» ещё в столице, и его пока не изучали, смысл в применении «Гаммы» имеется. Ведь Артур Тураев до сих пор не возник в поле зрения. Значит, ему есть что скрывать и прятать…

В соответствии с этим планом, на сцену выходила новая группировка. Она частично состояла из бывших, чаще всего проштрафившихся ментов. Частично — из настоящих уголовников. Банда и совершала преступление против намеченной жертвы. Немало наград и ценных подарков, а также звёздочек на погоны заработали братья Василенко, сражаясь со своими же «пацанами». Случалось, что членов банды сдавали, но чаще «мочили» при задержании, чтобы они гарантированно молчали.

Именно эту «фишку» всегда и держал про запас Алексей — она ни разу не давала сбоев. Действия группы облегчались тем, что в её составе были люди, носящие милицейскую, а также гаишную экипировку. Они были способны остановить машину и усыпить бдительность даже самого осторожного человека. Кирилл не стал спрашивать, кого конкретно хочет взять брат. Точно — Нору Тураеву, за которой следили уже так давно и пристально, что изучили все её маршруты и привычки.

Лёха идёт ва-банк, но иначе не узнать, где находится досье, и кто его сейчас читает. Кроме того, вина за это похищение в любом случае ляжет на Аргента. Их начальство радостно схватится за эту соломинку, потому что никто не захочет отвечать на подчинённых-«оборотней».

— Кстати, у палаты Стефана Силинга в «Склифе» стоит моя охрана, — сообщил Кирилл. Брат молча показал ему большой палец. — Ребята очень внимательно следят, кто к нему приходит. Но пока замечены только бабка с сёстрами. Да, ещё Борис Рубанов интересовался — папа его подружки. Эмилия тоже в больнице, только в другой. У неё менингит, осложнение после пневмонии. О том, что случилось с бой-френдом, девчонка узнает нескоро. Но вот кто меня по-настоящему волнует, — продолжал Кирилл, — это Сибилла Силинг, его мать…

— Так и не появилась? — оторопел Алексей, выходя из мрачной задумчивости. — До сих пор в неведении? И где такую Райников откопал? Парень у неё, конечно, геройский. Именно такого мужа я бы пожелал своей дочери, если бы она у меня была. С Сибиллой, значит, глухо?

— По крайней мере, к сыну она не приходила и поблизости не мелькала. У меня в агентуре Арсений Райников, кузен покойного Лёвы. Он обязательно сообщил бы о прибытии Сибиллы. Правда, Арсений обещал поспрашивать у Доры Львовны, потому что несколько дней её не видел. За это время обстановка могла измениться. Кроме того, Дора Райникова — близкая подруга Норы Тураевой, что, несомненно, придётся учесть при осуществлении варианта «Гамма»…

— А с убийством «мамки» как у тебя? Разобрался по-быстрому?

Алексею не терпелось скорее приступить к делу, но перед этим он хотел прояснить все без исключения вопросы.

— «Нарка» одного подставили. Он уже такой, что сам вспомнить не может, что было с ним, а чего не было. Внешне здорово напоминает Стефана, только ростом поменьше и фейсом пострашнее. Повернули дело так, что в суматохе и темноте у «Каширской» перепутали его с Силингом. А тот слишком уж подозрительно себя повёл, да ещё к троллейбусу прицепился. Ничего, тут всё нормально, правдоподобно…

— Нет, мать-то какова! — Алексей удивлённо покачал головой. — Муж на кладбище, сын в реанимации, а она и ухом не ведёт. Арсений говорит, и к дочкам не приезжала?

— В том-то и дело! Когда она появится в Москве, ты первый узнаешь, не волнуйся. Кстати, позавчера возвратился из командировки Яков, отец Арсения. Сын ещё раз получил подтверждение, что Тураев просил его помочь собрать досье или, по крайней мере, дать ключи от квартиры на Каланчёвке. Но когда Яков предложил Тураеву Арсения в качестве связного, тот категорически отказался. А Арсений, узнав об этом, донельзя оскорбился. Артур-то его подкаблучником обозвал, который без жены шагу сделать не может. С такими в разведку, понятно, не ходят. Я и подобрался-то к Арсению через его супругу Катерину. Пообещал её spa-салонам режим наибольшего благоприятствования, если уговорит мужа делиться кое-какими наблюдениями. Она второй ключ от каланчёвской квартиры передала, который Яков на всякий случай оставил. А потом доказала мужу, что с милицией ссориться не нужно. Катя — вообще бесценный осведомитель. Ей удалось на одной из закрытых вечеринок, оставшись незамеченной, увидеть вместе родителей Артура Тураева, которые оживлённо о чём-то беседовали. Нора Мансуровна счастливо улыбалась. Если речь шла об их сыне, значит, его прячет диаспора. Она-то, похоже, не в теме, и в этот момент получила привет…

— Отлично! С диаспорой тоже поработаем. Не выдадут Тураева — пусть готовятся к наездам и проверкам. Им жить в Москве — должны понимать… — Алексей подбросил телефон на ладони. — Уж чего у Тураева не отнимешь — так это мощного интеллекта и сыщицкой интуиции. Где бы он был сейчас, выбери себе в связники вместо Стефана Силинга Арсения Райникова? Хоть и не в масть нам его добродетели, но наблюдать за работой мастера всегда приятно. Правда, всего он предусмотреть не может. Например, варианта «Гамма»…

— Да, хитёр волчара! — согласился Кирилл. — Петруничев вспоминает, что он всегда так и действовал. Одинокий волк под луной — такой герб был у чеченских сепаратистов. И в этом — весь Артур. Никогда не знаешь, что он выкинет. А в конечном итоге всегда оказывается прав. Кто разглядел бы в «золотом» мальчике, пресыщенном, избалованном, да ещё склонном к нарушению закона, настоящего героя? А Тураев разглядел! И все слабости Арсения просёк с первого просмотра. Мы с ним оба на Катерину немедленно обратили внимание, но только с разных позиций. Для меня Катя оказалась находкой, для него — препятствием. Но это ещё можно было предположить. А вот Стефан… Утончённый европеец, пусть даже с некоторыми странностями! Он же четыре языка знает… знал… даже не соображаю, как теперь говорить. И вдруг — какой-то невероятный, азиатский, даже первобытный фанатизм!

— Да, Кирюш, враги у нас с тобой непростые. И это с какой-то стороны даже интересно. Но мне всё-таки питерская история покоя не даёт. Что-то мне там не нравится. А вот что именно, не могу сообразить. Чёрт с тем, что баба эта унесла диск с материалами по Питеру! Сами по себе они дёшево стоят. Но вдруг она и остальные носители прихватила! Профи такого уровня Тураеву не нанять — у него на это сейчас денег нет. Значит, её нанял кто-то другой. Получается, что с выходом Артура из игры все наши злоключения не закончатся. А вот какие возможности у приславших эту мадам? Судя по всему, не маленькие. И будет очень здорово, если всё удастся повесить на Аргента, таким образом зачистив концы.

— Четверых мощных пацанов завалить в одиночку, да ещё после этого мимо поста в ларьке пройти незамеченной! Это же экстра-класс, понимаешь?!

Кирилл, несмотря на вполне понятную тревогу и желание уйти из-под удара, не мог не отдать должное противной стороне.

— Факт, что не наш человек, а «контора»! И на кого работает, неизвестно. Думаю, подобных женщин здесь в обойме вообще нет. Значит, досье уйдёт из России, если ещё не ушло. Но не это главное, Лёш, не это! Важно, захотят ли на Петровке и на Житной нам поверить. Надо сделать так, чтобы они захотели. Но если здесь такие «профи» играют, то на простого заправщика дело не замкнут. Вопрос — стоит ли заниматься его матерью и дочкой? Вполне возможно, что дело ведут уже совсем другие люди. И ждут именно этого нашего промаха, специально переключая внимание на Тураева. Я, Лёш, Алпатову не до конца верю. Тип скользкий, трусливый. Маму родную продаст — если не за «бабло», то со страху. И эти студенты, что забрели к нему с кастрюлями… Тоже никакой подлянки нельзя исключать. Я теперь от собственной тени шарахаюсь — ни за что поручиться не могу. Почему этой дворничихе открыли дверь, причём два раза? Использовал Алпатов при телефонных разговорах с ней «маяки» или нет? Оставил на лестнице какой-нибудь знак или не оставил? Может быть и так, и этак, а потому лучше всё предусмотреть.

— Главное, Кирюш, линию защиты выстроить. Мы с тобой знаем, что мог собрать на нас Князь Серебряный, и от этого оттолкнёмся. Как в том анекдоте, помнишь? «Чем отличается хомяк от крысы? У крысы пиар хуже!» Вот и мы должны учитывать, что пиар у нас лучше, чем у Аргента. Особенно теперь, когда он сам себя превзошёл. Если он способен у парня язык вырвать, неужели на ментов пасквиль не накарябает? Может, мы о чём-то не знаем, так и не должны знать. И надо так сделать, чтобы этот кошмар со Стефаном непременно в прессу попал, на телевидение. Тогда всё внимание достанется Аргенту, весь негатив уйдёт на него. Так будет удобнее всем, — заключил Алексей, снова хватаясь за телефон. — Мать Тураева в последние дни никуда не ходила?

— Только в магазин — рядом с домом. Понятно, на сына боится навести.

— Но ей придётся это сделать!

Алексей так стиснул зубы, что по щекам прокатились желваки, а усы встали торчком.

— Если сама хочет жить… Передано досье или нет? Во втором случае Тураев отдаст его мне, потому что работать по маме начинаем сегодня, а кончаем завтра. Потом не грех уничтожить банду похитителей при захвате. Но мамочки, как теперь, моложавой и здоровой, у Артура больше не будет. И дочери тоже, если Норы Мансуровны окажется недостаточно…

Позолоченный мобильник выдал заливистую трель прямо в руке Алексея, и тот от неожиданности вздрогнул. Почему-то обоим братьям показалось, что в эту глушь дозвониться невозможно, но они ошибались.

— Слушаю! Да-да, конечно! Немедленно доставьте в Фирсановку. Говорю же — как можно быстрее! Всё, жду.

Алексей выключил связь и повернулся к Кириллу. Тот заметил, что брат будто бы не видит его, глядя куда-то внутрь себя. До боли знакомое его лицо стало совсем чужим.

— Лёш, что стряслось-то? — Кирилл наконец-то решил напомнить о себе. — Опять непонятки какие-то?

— Да нет, наоборот. Мы, наверное, всё сейчас поймём.

Алексей выпил стакан минеральной воды с газом, прикрыл глаза.

— «Пришла беда — отворяй ворота», как говорят в народе. Вот уж воистину так, Кирюш… На мой служебный адрес пришла маленькая бандероль, точнее даже заказное письмо. «Лично в руки». На яды и взрывчатку проверили — пусто. Там оказалась дискета вроде той, что мы ищем.

— Дискета? Какая? Та самая, то ли?..

— Не знаю. Сейчас увидим — её сюда везут. В любом случае что-то прояснится, а то от загадок уже голова вспухла. После подумаем, как быть. Всё-таки несколько групп у нас работали по досье и вполне могли добыть хоть какую-то её часть

… Они оба не помнили, о чём говорили ещё полчаса. Но когда Хельви распахнула дверь перед Сергеем Ермолаевым, оба сидели в каменном молчании.

— Здравия желаю! — Ермолаев, который сейчас был в форме, лихо козырнул обоим генералам. — Вот, пожалуйста, Алексей Григорьевич. Мне выйти? — предусмотрительно спросил майор.

— Да, подожди в соседней комнате.

Алексей не хотел, чтобы Ермолаев видел, как у него трясутся руки. Ставить дискету в дисковод пришлось Кириллу, потому что взволнованный Алексей никак не мог это сделать. А через несколько минут они уже читали то самое «досье Вороновича» почти в полном объёме. Отсутствовали лишь материалы Анны Шубиной, погибшей две недели назад.

Братья всё ближе придвигались к дисплею и чувствовали, как в жилах застывает кровь, а волосы шевелятся на головах. Досье, убойное и обширное, способно было утопить их обоих, и вряд ли дело ограничилось бы только отставкой. Этот проклятый «слив» тянул на полноценный процесс и реальный приговор. Вся сеть агентуры в подразделениях Министерства была раскрыта, и в самом конце, как восклицательный знак, стояли данные уже покойного Александра Голуба о политической деятельности братьев Василенко.

Вот тогда они и подумали о суде, ибо что угодно могло проигнорировать их руководство, но только не это…

«Господа, вы хотели знать, как выглядит «досье Вороновича». Удовлетворяю Ваше любопытство и прилагаю список адресов, по которым отправлены копии этих интереснейших документов…»

Подписи под обращением не было. Дальше следовал длинный перечень, включающий названия российских и иностранных изданий, а также тех организаций, которые должны были принять соответствующие меры относительно главных героев «слива» — МВД, ФСБ, Генеральная прокуратура, Интерпол. Кроме того, подробно перечислялись фамилии влиятельных лиц, которые использовали или могли использовать самих братьев Василенко и подчинённых им сотрудников в своих политических играх. Список оффшорных зон на всевозможных экзотических основах, где доблестные генералы хранили свои немалые средства, медленно полз перед их расширенными от ужаса глазами, снизу вверх по монитору и исчезал в пустоте.

Это был мат. Нет, всё-таки шах, потому что в запасе у братьев оставался беспроигрышный ход, который они сейчас и намеревались сделать.

— Кирюш, какой же я болван! — вдруг простонал Алексей.

Брат из-под длинных ресниц взглянул на него — с надеждой, как в детстве, когда искал защиты от больших мальчишек.

— Да это же Сибилла и была! Ну, дворничиха с прибалтийским акцентом! Всё сходится — внешность, возраст, профессиональные навыки… И акцент — шведский! Она здесь, по крайней мере неделю как в Москве, выезжала в Питер, а потом… Потом, скорее всего, отъехала в Финляндию или к себе домой — там близко. Мы предполагали, что профи такого уровня дорого стоят, и Тураев их не в состоянии нанять. Так вот, мы ошиблись. Сибилла работала на него бесплатно. Во-первых, по старой памяти — они ведь были любовниками ещё с девяносто третьего. Во-вторых, и это самое главное, Сибилла не могла не продолжить дело Стефана, то есть стала связной. Всё, действуем, пока глубже не увязли!

Алексей схватил позолоченную трубку со столика в гостиной, вернулся к компьютеру.

— План «Гамма» побоку. Начинаем операцию «Аргентина»…

— Знает ли она, что с сыном-то случилось? — пробормотал Кирилл, глядя на дисплей.

Там застыл снимок, запечатлевший раскопки ямы с останками членов оперативной группы, целиком уничтоженной Серебровским ещё пять лет назад. Трупы разложились до такой степени, что их никто не мог опознать, и дело закрыли. Несколько столичных классных специалистов нашли свой последний приют в сибирской тайге, а после были захоронены как неизвестные.

А здесь, в Москве, они числились пропавшими без вести. И братья Василенко, единственные, кто был в курсе дела, усиленно внедряли в умы коллег версию о том, что посланные на борьбу с Аргентом оперативники за солидное вознаграждение перешли на его сторону.

— Скорее всего, знает. Она информацию добывать умеет. — Алексей набрал одному ему известный номер и, не дожидаясь ответа, спросил: — У тебя всё готово? — Получив утвердительный ответ, генерал приказа: — Выполняй! Желаю удачи! — И выключил связь.

Он знал, что ответственный за осуществление плана «Аргентина» уже двое суток ждёт его отмашки, чтобы приступить к делу. Наконец-то настал долгожданный момент, когда Алексей Григорьевич с чистой совестью, повинуясь не только собственным эмоциям и желаниям, но и объективным обстоятельствам, смог санкционировать уничтожение главаря одной из самых опасных группировок. Беспредельщика, которого сам боялся до икоты.

— Мы ещё покувыркаемся! — процедил сквозь зубы Алексей, вспомнив слова знаменитого Глеба Жеглова, и хлопнул по спине печального братишку. — Покувыркаемся, — повторил он, без сил опускаясь на стул перед компьютерным столиком.

И вдруг его глаза вспыхнули радостным азартом. Аргент уже ничего никому не объяснит и не опровергнет ни одного из их с братом утверждений. А они вспомнят, наконец, свой долг перед страной и народом. Испепелив это исчадье ада, они избавятся от кошмарной обузы, тяготившей их столько лет. Когда-нибудь эта весть дойдёт и до небольшого острова в Средиземном море, и Андрей Озирский узнает, что наконец-то отмщён…

— Давай-ка поподробнее просмотрим весь этот понос, Кирюш, пусть даже он и воняет. Посмотрим, чтобы на все вопросы отвечать в унисон и ни разу не сбиться. И если Князь Серебряный не все грехи с собой в преисподнюю заберёт, а кое-что нам оставит, придётся попотеть. Но дело стоит того, братишка.

Алексей Василенко ободряюще улыбнулся, и его худощавое, рельефное лицо словно осветилось изнутри. А потом, ещё раз звонко хлопнув по спине приникшего к экрану брата, чётким шагом пересёк гостиную и вышел на веранду, где его терпеливо дожидался Сергей Ермолаев, и отпустил его домой.

— Сегодня рано утром на пересечении Кутузовского проспекта и Аминьевского шоссе произошла авария, в результате которой погибли три человека и четверо пострадали! — бодрым голосом сообщила девушка за кадром.

По экрану телевизора плыли жуткие картины ДТП, случившегося почти на том же месте, где в начале января застрелили Льва Райникова.

Тураев, поджав ноги, сидел на тахте, и дрожащая рука его не переставая гладила обмётанные щетиной щёки. Сибилла лежала на коврике в позе «Шавоса», подложив под спину блостер, и старалась думать о чём-то приятном. Но ничего доброго на ум не приходило. И она решила не думать вообще ни о чём, потому что рядом с трагедией Стефана меркли все её прошлые, настоящие и даже будущие победы.

— Один из погибших — лидер мощной организованной преступной группы, действующей на Дальнем Востоке, в Сибири и на Урале Дмитрий Серебровский, больше известный как Аргент или Князь Серебряный, — продолжала девушка, которой, судя по всему, было глубоко наплевать на тяжкое ДТП с довольно-таки большим количеством пострадавших.

А вот Артур с Сибиллой уставились друг на друга широко открытыми глазами.

— Автомобиль марки «Ламборгини-Диабло» двигался по Кутузовскому проспекту в сторону центра, когда наперерез ему на большой скорости выехал грузовик КамАЗ. Самосвал накануне доставил строительные материалы к месту проведения работ и рано утром возвращался обратно в область. Водитель КамАЗа и его напарник легко ранены. В «Ламборгини», кроме Серебровского, погибли его водитель и охранник. Ранения средней степени тяжести получили также водитель и пассажирка оказавшегося рядом автомобиля «Форд-Мондео», в которую после столкновения с самосвалом врезалась «Ламборгини». Удар был такой силы, что спортивный автомобиль, выполненный из суперпрочных материалов, сложился в гармошку. Спасателям пришлось извлекать тела погибших с помощью автогена. «Ламборгини» восстановлению не подлежит. «Форд-Мондео» получил куда менее значительные повреждения. Сейчас движение по Кутузовскому проспекту восстановлено в обоих направлениях, и образовавшаяся утром пробка постепенно рассасывается. Как нам стало известно, Дмитрий Серебровский возвращался из рублёвского ресторана «Царская охота», где праздновал день рождения своей гражданской жены Сондры. К счастью, она уехала из ресторана раньше, на другой машине. Серебровскому было сорок четыре года. Стала эта смерть результатом банального ДТП или за случившимся кроются куда более серьезные причины, надеемся, станет известно в ближайшее время…

— Выключи, — тихо попросила Сибилла, и Артур скорее угадал, чем услышал это слово.

Он торопливо щёлкнул пультом и склонился над женщиной, которая, как мёртвая, платом вытянулась на коврике. И не представить было сейчас, что совсем недавно эти губы, красивые, сочные, розовые, пленительно улыбались; а за один только взгляд бирюзовых глаз Сибиллы можно было отдать жизнь. Теперь глаза она прикрыла бледными веками, черты лица заострились, кожа посерела. И её седина оказалась к месту — у ног Тураева лежала измученная старуха.

— Я выключил, милая… Родная, дорогая моя! Но ведь это тот человек, который… — хотел напомнить Артур, но Сибилла резко села.

— Молчи! Я сама знаю, что это он… по его приказу… О, Господи! — И Сибилла тяжело, как-то неумело зарыдала. — Даже если бы Стефана убили… мне не было бы так тяжко, так страшно! К смертям я привыкла, а вот к такому… Нет, не готова! Не могу поверить, что больше никогда не услышу его слов, не смогу общаться с ним, как прежде! Я знаю, что в первую очередь виновата сама, потому что надолго оставила сына одного. И сейчас не успела вовремя… Хотя я вряд ли смогла бы помешать случиться этой трагедии, потому что избежать её можно было лишь одним способом — выйти из дела и скрыться. Но мой сын никогда не пошёл бы на это, потому что поклялся и Лёве, и тебе. Но теперь он уже никому не сможет дать слово. И виновата во всём я одна! Нужно было оставить службу после рождения Стефана — у меня была такая возможность. Я же мечтала вернуться в профессию — унижалась, умоляла, обещала быть безотказной и бессловесной. В итоге погубила и себя, и Стефана, а спасти никого не смогла. Теперь я уйду сама, но после того, как расплачусь по счетам. Ты знаешь, Артур, о ком я говорю. Несмотря на то, что главный виновник трагедии уже в аду, и даже в названии автомобиля было заключено имя Дьявола, его покровители тоже не уйдут от ответа. Я боюсь, что их постараются вывести из-под удара. Никому не хочется, как говорят в России, мусор из избы выносить. Кажется, я не совсем правильно сказала? Но смысл ясен. Самое страшное, что именно так и будет. На погибшего варвара попытаются повесить всех собак… Правильно? — Артур молча кивнул. — А сами останутся чистыми. Его кровью они уже смыли с себя все грехи. А теперь, чего доброго, еще и награду получат! А мой сын, мой любимый мальчик… Моя память о том, что уже никогда не вернётся!.. Если бы это сделали со мной, тогда понятно, тогда правильно! Я бы и слезы не уронила. Но чем Стефан заслужил такую участь? Да, его мать грешна, и отец был грешен. Он уже расплатился за всё. Я тоже согласна принять свою долю мучений, хоть уже ничего этим исправить не смогу. Только одно остаётся — каяться, каяться всю жизнь… И мстить! Мстить, пока в могилы «оборотней» не будут вбиты колья! Они ошибаются, надеясь погубить бандита и уйти от расплаты. Следующий ход — мой!

Тураев молча гладил ладонями её мокрое от слёз лицо. Целовал её губы, лоб, щёки, ёжик седых волос, шрам на затылке. Целовал бесконечно, чувствуя соль этих слёз на губах и понимал, что вот теперь, очень скоро, он узнал важную тайну. Услышит то, о чём не сумел услышать Лёва Райников. А потом он предложит Сибилле стать его женой. И всё равно, что она ответит. Поднимет его на смех, просто промолчит, начнёт терпеливо объяснять, почему это невозможно. Или просто встанет и исчезнет, теперь уже навсегда. Всё равно, он должен сказать эти четыре слова — «Выходи за меня замуж!»

— Папа говорил мне, когда объяснял, почему я не могу работать на спецслужбы… Я сама понимала, что предаю свою мамочку, которую замучили «гориллы» в чилийских застенках. А я потом служила тем, кто направлял, поддерживал, вдохновлял пиночетовский переворот! Я была молодая и глупая. Меня влекла романтика, гипнотизировала возможность выделиться, проявить себя совершить подвиг, преодолеть страх. Случившееся с мамой казалось мне пусть и трагическим, но всё-таки прошлым, а я хотела жить будущим. И не знала, что во времени всё взаимосвязано. И осознание всё равно придёт ко мне — через новую трагедию. И вот оно пришло… Теперь горе останется со мной вечно, потому что сын не будет лежать в земле и молчать, как все ушедшие. Он будет молчать рядом со мной, смотреть на меня, думать обо мне… Страшнее этой кары ничего не может быть. Потому что не образ, не память, а человек из плоти и крови будет свидетельствовать о грехе, о расплате, о покаянии. Но я пройду и через это, если теперь останусь в живых. И отпущенные мне годы отдам Стефану, одному ему! Для меня отныне существует только сын — его боль, его надежды, его желания. И каждое я выполню, чего бы мне это ни стоило. Я слишком долго пренебрегала его интересами, а теперь расплачусь и с ним тоже. Не знаю, как увижу его в госпитале, как буду говорить с ним, зная, что он уже никогда не сможет мне ответить. Но я постараюсь, потому что так надо. «Так надо!» — с этими словами я совершила много злых дел, но с ними же творила и добро. Правда, не преуспела в этом. Зло перевесило. Я проигнорировала шестнадцать лет назад посланный дар небес и снова пошла по скользкой дороге!..

Артур молчал и думал, как же Сибилла собирается отомстить. Ведь братья Василенко уже в курсе того, что она вернулась; добраться до них практически невозможно. Сибилла здесь одна, без средств и прикрытия. Да и вряд ли ей разрешили бы чинить самосуд, что бы ни сотворили с её сыном. И он, Артур Тураев, ничем ей помочь не может. Они снова вдвоём против всей этой тупой, агрессивной и продажной машины, как тогда — со Стефаном. И не дай Бог, чтобы Артур снова уцелел ценой чужой крови!..

— Я ещё ничего не знала про Стефана… Мне удалось беспрепятственно покинуть Петербург, пересечь границу, устроиться на несколько дней в Финляндии. Я в совершенстве знаю язык, и потому Виола Тойвонен ни у кого не вызвала подозрений. Очень быстро я систематизировала досье, откопировала его и разослала по адресам, как того хотел Воронович. Кое-что добавила и от себя, потому что знаю несколько больше обычных дипломатов. Но радости не было. Не чувствовала я даже удовлетворения. Усиленно занималась йогой, подолгу играла в покер, но никак не могла прогнать какое-то мерзкое, липкое ощущение. В этом пансионате оказалось много активных старичков, которые могли потратить на карты несколько часов в день. За долгие годы, — продолжала Сибилла тихо и доверительно, — я привыкла полагаться не только на свой «мужской ум», но и на женскую интуицию. А тут я не могла понять, что именно не так, что не нравится мне. Никак не могла схватиться за кончик нитки, которая вывела бы на свет. Мысли о Стефане не оставляли меня, но даже предположить было невозможно, что такие зверства происходят в двадцать первом веке, в российском городе! У меня на сердце будто лежал камень. И я, как ни старалась, не могла столкнуть его. Меня обуревали непривычные эмоции. Наверное, думала я, не стоило так откровенно злить «оборотней». Они ещё сильны и могут многое. Но что сделано, то сделано. Теперь, раз уж эти милые братья в курсе, надо бить наверняка. А то они выскользнут, как ящерицы, оставив нам хвост в виде трупа Аргента…

— Значит, ты не веришь, что «оборотней» накажут? — удивился Артур. — Я изучил досье с карандашом в руках и решил, что оно непременно ударит в цель. Хотя бы последней главой, где говорится, что братья-генералы на самом деле не верные псы нынешнего режима, а лютые его враги. И лишь до поры до времени они демонстрируют лояльность. Ты думаешь, это им простят? Или попросту не поверят, что такое возможно? Да, чего греха таить, у нас ныне кадры подбираются по принципу личной преданности. Впрочем, в России всегда так было. А раз преданности нет, или хотя бы существуют сомнения, то лучше с такими дела не иметь и «слить» при удобном случае…

— Может быть, — задумчиво произнесла Сибилла, поглаживая свои короткие седые волосы, чтобы скрыть шрам. — А, может, и нет. У меня была возможность изучить механизм принятия решений в российской элите. Ознакомиться с правилами игры, существующими в вашей стране. То, что братья оказались опороченными, даже нелояльными, может сыграть в их пользу…

— Но почему?! — изумлённо перебил Тураев, будучи не в силах далее разгадывать эту викторину. — Или я в самом деле идиот, или…

— Второе! — в свою очередь перебила Сибилла. — Ты не идиот. Ты просто здравомыслящий, порядочный человек. Такой и сам всякой мерзостью заниматься не станет, и других не заподозрит — по крайней мере, без веских оснований. Но существует масса народу, который ничем не может занять отпущенный Всевышним срок, кроме как интригами, комбинациями, провокациями и так далее. У вас это называется — разводка. Как безумные игроманы, как распоследние «нарки», они постоянно придумывают новые способы получения денег и удержания власти. И один из их постулатов гласит — те, на кого есть компромат, котируются выше «чистеньких». Компромат — как крючок для рыбы, как узда для лошади. За него можно дёргать, а, значит, гарантированно управлять человеком. И он становится самым ревностным исполнителем воли держателя компромата. А потому существует опасность, что все наши усилия пойдут… как у вас говорят… кошке под хвост?

— Коту, — хмуро поправил Тураев. — Или псу, как больше нравится.

— Видишь, никак не могу постичь все тонкости русского, а ведь стараюсь! Лёве обещала полюбить Высоцкого, но пока не сумела. Голос потрясающий, а некоторые тексты кажутся бессмысленными. Лёва говорил, что вы с ним с детства фанатели. Теперь ты один у меня остался — с кем могу повспоминать, поплакать.

Сибилла встала с пола, уселась рядом с Артуром на тахту, обняла его и поцеловала. Она приехала утром, когда Тураев как раз забивал очередной «косячок» и думал, что через месяц станет готовым «торчком». Но в следующий момент обрадовался, что успел втянуть в себя немного анаши. Иначе не смог бы услышать от Сибиллы о том, что произошло со Стефаном в эти две недели. Сейчас был уже день, и боль постепенно утихала. Наваливались новые события, и нужно было как-то на них реагировать.

— Короче, ты считаешь, что переданного по инстанциям компромата недостаточно, и братцы могут выскочить? Да ещё и повернуть случившееся в свою пользу? Тогда, по-твоему, что нужно делать? Я, честно говоря, надеялся на отставку, на уголовный процесс, даже на «суд чести». В мои розыскные годы эти слова ещё не были пустым звуком. Но если дело обстоит так, как ты говоришь, тогда мы вообще зря занимались этим «сливом». Зря прятали его, собирали недостающие части. Непонятно для чего погубили столько народу! И жертва Стефана, самая страшная, тоже напрасна?

Вторая их встреча произошла уже не в Долгопрудном, а на отцовской даче. Там, кроме Артура, проживала пожилая женщина, которая готовила и убирала, а также два парня-охранника. Зимой посёлок пустовал, и слежку можно было очень легко заметить, хотя бы по отпечаткам подошв на чистейшем снегу. Артур не ослаблял бдительности, но до самого возвращения Сибиллы всё было спокойно.

— Если бы Лёва сразу спросил моего совета, я запретила бы ему ввязываться в чужие разборки. Но дело слишком далеко зашло, и отступать сейчас поздно. Остаётся навсегда заколотить этот «ящик Пандоры», — спокойно сказала Сибилла.

Она уже справилась с отчаянием, и Артур в который раз восхитился ею. Сам он чувствовал невероятную слабость и желание забыться хоть на два часа, чтобы не думать о Стефане.

— Кстати, Воронович-то жив! Не могу сказать, что здоров, но, по крайней мере, понемногу начинает узнавать родных. А это уже хорошо…

Тураеву показалось, что ему на голову грохнулся кирпич. Но даже тогда, наверное, он не был бы так изумлён. Значит, Сибилла знает о Вороновиче и обо всём деле куда лучше самого Артура! Тогда она, конечно же, может строить предположения и предлагать решения. А его холопье дело — слушать и повиноваться.

— Ты… в курсе дела Вороновича? Лёвка считал, что его приятель погиб. По крайней мере, он очень опасался Аргента.

— И правильно делал, что опасался! — кивнула Сибилла. — Аргент сумел лишить его рассудка. Скорее всего, допрашивал «под химией» или с использованием африканских снадобий; и организм дипломата сдал. Слава не обладал сильным характером. Мы ведь лично знакомы. И это помогло мне его опознать. Конечно, мало кто мог бы выдержать такое. Не тело, а один сплошной синяк. И голодом его морили, и воды почти не давали. Когда я отлёживалась в деревне на севере Кении, местный знахарь шепнул, что в заброшенной хижине неподалёку скрываются белые люди. Местные боятся их и хотят, чтобы те ушли. А поскольку нас там было пятеро, и все — профессионалы, мы решили сходить на разведку. Староста деревни выделил нам в проводники и для охраны самых лучших парней. Действительно, в лесу, километрах в пяти от деревни, обнаружили полуразвалившуюся хижину, а в ней — четырёх человек. Один — белый; оборванный, худой, как скелет и явно сумасшедший сидел на цепи и выл. Когда мы вошли, он попытался убежать в угол на четвереньках, но цепь не пустила. Его сторожили двое местных и один белый, к которому я и обратилась. Оценив наш численный перевес, он счёл нужным ответить на вопросы без предварительных условий. Я поинтересовалась на английском, кто они такие и что здесь делают. В это время несчастный безумец вдруг оживился. Громыхая цепью, он рванулся к нам из угла с воплем 6 «Спасите!» — тоже по-английски. А мне вдруг показалось, что я его знаю. Пришлось напрячь извилины и вспомнить, что это — Лёвкин приятель, Славик Воронович. Только как он здесь-то оказался? Разумеется, мы прихватили пленника с собой. Двое из моей группы были арабами. Через Судан они переправили Вороновича в Египет. Сам он не то, что меня, мать родную не узнал бы. По дороге он заболел лихорадкой, заразил меня и чуть не умер. Чтобы не давать показания в полиции, мы просто оставили его в Хургаде, понадеявшись на добросердечие отдыхающих. В карман сунули записку с его именем. Действительно, россияне, загоравшие там, отвезли Славу к консулу, который оказался тоже его знакомым. Тесен стал наш шарик, не находишь?

Сибилла взяла ладонь Тураева, потёрлась об неё носом, потом приложила к своей щеке.

— Не знаю, что вытянул Аргент из Вороновича в той африканской хижине. Но твёрдо знаю — дипломат жив. И. даст Господь, к нему вернётся разум…

— Короче, один из тех, кого я числил мёртвым, на самом деле живой! Отлично!

Тураев поднялся с тахты, подошёл к двери, прислушался. Всё было тихо. Потом точно так же замер у окна, поправил плотные шторы. Подумал, что уже, наверное, не сможет видеть дневной свет — так привыкли глаза к сумраку.

— Но что дальше? У тебя есть план?

— Даже если я ещё не раскрыта и раскрыта не буду, у меня остаётся очень мало времени. Я должна вскоре вылететь в Шанхай, чтобы встретиться там со своим будущим мужем…

Сибилла увидела, как вспыхнули, а потом потухли воспалённые глаза Тураева, и обняла его.

— Но я не стану ему женой. Как и обещала, покончу с прошлым, и мне не нужен будет этот брак. Но просто исчезнуть я не имею права. Необходимо всё объяснить руководству, иначе меня неправильно поймут. Этот человек работает в Росвооружении. Артур, я никогда бы не стала говорить с тобой на такую тему, если бы не приняла окончательное решение уйти со службы. Он сделал мне предложение, узнав о гибели Лёвы. Я не хотела отвечать согласием, но моё руководство приказало сделать это. Теперь же я заявлю, что трагедия сына лишила меня здоровья. И, стало быть, выполнять поручения на прежнем уровне я не смогу.

— А если бы не случилась эта история… кошмар со Стефаном… ты пошла бы за того мужика? Просто потому, что приказали? Неужели это возможно — становиться чьей угодно женой по приказу?

Тураев, много чего слышавший о Сибилле, не до конца верил в это.

— Тогда пришлось бы, несмотря на то, что этот человек не нравится мне как мужчина. А вот тогда, в девяносто третьем, я получила приказ выйти за Лёву и очень обрадовалась. И мы сразу же объявили о нашей помолвке. Помнишь, у Домского собора, когда купили янтарные кулоны?

Сибилла достала из-за ворота свой, и Артур сделал то же самое. Ни слова не говоря, они обменялись подвесками, потому что на их руках не было колец.

— Ещё с большим удовольствием я вышла бы за тебя. Но, к сожалению, ты был женат. Да простит меня Лёва, но это так. Я любила вас обоих, но тебя сильнее…

Артур не сказал Сибилле те четыре слова, и она ему ничего не ответила. И одновременно оба поняли, что обо всём договорились. И ни к чему теперь тратить время на ненужные излияния…

— Живыми генералы оставаться не должны, иначе тебе не будет покоя. Они никогда не забудут, что устроил им Армагеддон с этим досье. И Стефан должен выздоравливать в покое, в безопасности. К тому же, здесь живут мои дочери, которым тоже не нужны потрясения. Поэтому я в общих чертах объясню тебе, что собираюсь сделать…

Чтобы не привлекать внимания посторонних поднимающимся из трубы дымом, Артур пользовался масляным радиатором, который хорошо прогревал комнату. Когда он оставался в дачном доме один, как сегодня, то днём на улице не показывался. Только поздно вечером или ночью жадно глотал морозный воздух, а после снова скрывался за дверью.

Сейчас, когда над домом в серой дымке плыл белый кружок холодного солнца, ему хотелось глубоко забраться в уже обжитую нору. Тураева не на шутку пугало это животное желание, но справиться с собой он не мог. Здесь, под Можайском, в ста пятидесяти километрах от столицы, он чувствовал себя более-менее сносно.

А вот Сибилла, которой грозило никак не меньше неприятностей, свободно разгуливала по улицам Москвы и Питера, отнюдь не всегда прибегая к маскараду. И сейчас она снова собиралась в бой, оставляя своего, да, своего мужчину в тёмном логове…

Тем временем Сибилла зачем-то принесла из коридорчика свой сапожок, тщательно вытерла его словно добытой из воздуха ветошью.

Потом на глазах изумлённого Артура сломала каблук пополам, и нижняя его есть встала параллельно полу. Далее Сибилла ногтём подцепила набойку оставшегося, короткого и толстого каблука, который оказался полым внутри. И вытащила оттуда упаковку, как показалось Артуру, с двумя пальчиковыми батарейками. Далее, ни слова не говоря, она вернула обуви первоначальный вид, и только после этого взглянула на Артура. Ему очень хотелось изучить сапожок и понять, как там всё устроено.

— Слушай внимательно! — Сибилла уселась на ковёр по-турецки, и все члены её при этом гнулись, как резиновые. — Артур, алло!

Она, неожиданно для Тураева, рассмеялась, словно забыв, как совсем недавно умирала тут от горя.

— У меня и туфли такие же есть, на лето. Ничего особенного, американская модель для женщин-водителей, чтобы не брать при поездке в ресторан дополнительную пару обуви. Ты-то с этим не сталкивался, а я знаю, как мешают шпильки за рулём. Да и бежать, в случае чего, неудобно, можно ногу подвернуть. Меня такие «лодочки» уже не раз выручали, как и эти сапожки. Когда я изображала дворничиху, тоже «сломала» каблуки, иначе всё выглядело бы по-идиотски. Что же касается тайника в каблуке… Неужели никогда не слышал? Да это же позапрошлый век! Даже раньше, наверное, люди использовали обувь не только по прямому назначению. Ты удовлетворён? Готов слушать главное?

Тураев молча кивнул, думая о том, что должен справиться с возникшими фобиями и выйти из дома сегодня же. Досье уже пущено в дело, и генералам не до Артура. Нарываться сейчас, после гибели назначенного в козлы отпущения Серебровского, они не станут.

— Артур, у тебя, неверное, есть знакомые уголовники. К сожалению, я в полиции не служила, а для выполнения моего плана требуется именно этот контингент. К тому же, человек должен быть местным, с чем у меня большие проблемы. Ведь в России я практически не жила. Если у тебя есть возможность, обещай, что сделаешь, как я скажу. Хотя бы ради Стефана…

— Я сделаю всё, что в моих силах, но выше головы при всём желании не прыгну.

Артур пока не понимал, чего хочет его любимая, но старался быть с ней абсолютно искренним.

— Мои контакты не так обширны, как тебе кажется. Но попробую помочь… Только скажи, что нужно делать, чтобы я потом объяснил человеку. Я заранее согласен на всё — именно ради твоего… нашего сына!

Артур произнёс последние слова тихо, но с такой страстью, что Сибилла вздрогнула.

— Да, ты говорил… Он назвал тебя отцом… — пролепетала железная женщина, и к её щекам прилила краска.

— Стефан был очень одинок в семье Райниковых, но даже не это главное. Парню нужен отец, а Стефан даже не знает, от кого происходит, кто дал ему жизнь. Он сказал мне в одной из доверительных бесед, что последним его желанием перед смертью было бы узнать. Ничто на всём белом свете не интересует его так. Таков удел всех внебрачных детей…

— Да! — прервала Артура Сибилла, и её лицо исказилось, как от боли. — Я поняла… Теперь думаю, что зря молчала так долго. Хотя, узнав правду, ты поймёшь и мои резоны. Но правда предназначена лишь для вас со Стефаном. Прошу тебя, чтобы никто на всём белом свете не знал о том, что я расскажу тебе сегодня. Но это случится только для того, как мы разберёмся с главным делом.

Сибилла подкинула на узкой благородной ладони упаковку с батарейками. И Артур про себя удивился, вспоминая, что этими вот ручками она мыла грязную питерскую лестницу, а после застрелила четверых бандитов.

— Итак, я знаю, где находится вилла старшего генерала Василенко — Алексея. Я также в курсе того, что они с Кириллом любят коротать вечера у камина, как англичане викторианской эпохи. Но проникнуть на виллу мы с тобой определённо не можем. И потому требуется профи, способный каким-то образом положить две эти крошечные вещицы в камин. Их можно бросить с крыши в дымоход, а можно просто подложить из комнаты. Но для этого необходимо попасть внутрь виллы генерала…

— Я не понимаю, чего ты хочешь! — перебил её Артур, стараясь схватить самую суть. — Готовишь самосуд? Как я тогда, на яхте? Другого выхода, по-твоему, не остаётся?

— Да, ты всё верно понял! — Сибилла с улыбкой смотрела на батарейки. — Скажу больше — с удовольствием сделала бы это сама, но впутывая тебя, но мне не пробраться на виллу. Обещаю, что если обстоятельства сложатся неудачно, и ты снова окажешься обвиняемым, я не оставлю тебя. Объявлю, что ты работал в моих интересах, не владея всей информацией. А я будто бы поставила такое условие нашей с тобой свадьбы. Свои обещания я всегда выполняла, — торопливо продолжала Сибилла, боясь, что Тураев откажется вновь идти на конфликт с законом. — Я вытащу тебя непременно! Более того, исполню любое твоё желание. Я буду принадлежать тебе безраздельно всю оставшуюся жизнь — так же как и Стефану. Я хочу быть с вами и буду обязательно, только подари мне счастье мести! Милейший господин Алпатов дал генералам описание моей внешности, и меня к вилле никто близко не подпустит. Я ведь жизнь спасла этой мрази, а он… Ладно, не стоит о нём говорить, хотя пристрелить его было бы правильно. А теперь мне на Рублёвке появляться нельзя. Нужен новый человек с ловкими руками и напрочь лишённый всяких комплексов. Он должен будет всего лишь обеспечить попадание этих двух капсул в камин — и всё! Никаких взрывов, никаких ядов в шампанском! Как он это сделает, совершенно безразлично. В случае чего при нём найдут лишь безобидные пальчиковые батарейки. Они и будут безобидными — до тех пор, пока не попадут в огонь…

— И что тогда?

Артур любовался прищуренными, беспощадными глазами Сибиллы; казалось, они могли, как клинок, рассечь человека надвое. Эта женщина сейчас была прекраснее, чем прежде — как гениальный творец в минуты вдохновения.

— Это — ртуть с добавлением некоторых реактивных компонентов, которые при нагревании выделяют токсичные вещества. Для человека, который подышит этим в течение часа, — верная смерть…

Тураев слушал тихий, грудной голос с пикантным акцентом и боролся с желанием то ли обнять эту жрицу Немезиды, то ли рухнуть перед ней ниц. И долго лежать так, в несказанном блаженстве, потому что сам хотел того же. Хотел, но не знал, возможно ли такое в принципе.

— За эти дни я побывала не только в Хельсинки, но и в Стокгольме. Ещё раз попросила сделать политический расклад. Этим у нас занимается один из лучших специалистов по России. Артур, поверь, что такой компромат убил бы всех генералов в Европе и Америке, но у вас свои законы. А именно — целесообразность превыше всего. Если эти братья кому-то для чего-то нужны, их вину переложат на покойного Аргента и закроют дело в связи с гибелью обвиняемого. Они это знают, и потому спешат. Я не могу допустить их реабилитации, а потому совершу возмездие сама. Мне и только мне нести в этом и ином мире ответственность за то, что произойдёт в скором времени — если найдёшь нужного человека. Я не могу простить им то, что Стефан оказался в руках бандитов. Грязную работу они всегда поручают прикормленным уголовникам. И ты, Артур, я знаю, жаждешь того же. И Лёва тоже, ибо душа бессмертна. И все прочие, живые и мёртвые, взывают к справедливости. Найди человека, Артур, и я заплачу ему очень много! Ради сына я отдала бы последнее, но, к счастью, этого не требуется. Те средства, которыми я располагаю, позволяю даже после расчёта с нашим помощником и ухода на покой жить безбедно ещё долгие годы…

Она не произносила главных слов, но взгляд говорил Артуру именно то, что он хотел услышать. Теперь голубые глаза не резали клинком надвое, не били током высокого напряжения, а мягко светились в полумраке. Тураев вспомнил, что они сейчас в доме одни, и улыбнулся.

— Я сделаю это, даже если вновь придётся сидеть. Ради Стефана я пойду на всё. В его муках виноваты именно «оборотни». Аргент здесь — только орудие, палач, получивший приказ. И схватили твоего сына именно по ментовской ориентировке. Надо ещё о бабе той не забыть, которая сдала его. Но об этом мы подумаем позже. Кроме того, шесть человек, которых прикончили генералы, стоят перед глазами. Я видел их лица на снимках, а я Ярцевым и Пирожинским даже разговаривал. Владислава особенно ярко помню… Он отдел мне дискету и побежал вглубь парка прекрасным финским шагом — сильный, высокий, полный жизни. А жизни-то оставалось всего несколько минут! Там, в Туркмении, он выжил, потому что знал, где враг. А в России, в Москве расслабился, до конца не веря, что свои прикончат его в интересах тамошних наркоторговцев. Видимо, его убили, чтобы обыскать, — как Лёвку. Не знали только, что диск уже передан. Ну, и, разумеется, хотели заставить замолчать. Я же лишь чудом спасся в тот вечер. Только потому, что вовремя получил от Стефана сигнал тревоги…

Артур помолчал немного, и Сибилла не торопила его.

— У меня есть на примете один вор, который запросто проникает в любую дырку. Возможно, влезет и в трубу, если камин не будет в тот момент топиться. Разумеется, придётся ему заплатить, и немало. Я согласен, что компроматом сейчас никого не удивишь, если только от братцев уже не хотят избавиться. Но это вряд ли — слишком ценные кадры. Все самые сомнительные дела берут на себя. Тут до меня дошли слухи, что Алексей Василенко начал новый проект. В прошлом году в Москве убили зампреда Центробанка, который боролся с отмыванием денег. И теперь старший генерал намекает, что и в этом преступлении легко обвинить вообще любого банкира. А потому они должны платить просто за будущую спокойную жизнь. По данному эпизоду в досье тоже есть показания…

Артур замешкался, но быстро заговорил снова, сжимая руку Сибиллы в своей.

— Ты права! Нужно действовать иначе, а не ябедничать, как в детском саду. Да неужели там, — Тураев указал пальцем вверх, — действительно ничего не знают?! И мы, как идиоты, несли им эту правду, теряя кровь и жизнь, надеясь на их божественное милосердие? Для того, чтобы впредь не чувствовать себя убогим, я найду этого вора. Из-под земли его достану! И уговорю сделать то, что мы хотим, потому что иначе нельзя. Этот вор живёт в Питере; по крайней мере, раньше жил. Нужно узнать у Виктора Возыхова, отца девочки Полины, где сейчас находится Пашка Бушуев. Это тот самый парень, что начинал вместе со мной работу и чудом не оказался на месте Стефана. Он до сих пор скрывается в Ленинградской области и потому имеет больше возможностей. Я попрошу его встретиться с «законником» по кличке Модернист. Павел не может вернуться в Москву, пока сила и власть в руках этих генералов. Значит, он крепко заинтересован в их исчезновении. Только два условия на сегодня… Нет, три!

Артур поймал отсутствующий взгляд Сибиллы и поблагодарил Создателя за то, что прямо сейчас не напоролся на резкий отказ.

— Ты хотела рассказать мне всё об отце Стефана…

Тураев чувствовал себя идущим со слегой по болоту, и каждый миг рисковал сорваться в трясину.

— Расскажу, — шёпотом отозвалась Сибилла и взяла его голову в свои ладони. — Твоё второе условие?

— В Питер, искать Бушуева, поеду я. Во-первых, от тебя не знает и может не поверить. Во-вторых, я снова должен работать по делу, а не сваливать его на женские и детские плечи…

— Принято, — всё так же шелестяще ответила Сибилла. — А третье?

— А третье… Только обещай, что не обидишься, — предупредил Тураев, всё крепче прижимая к себе Сибиллу, и уже отчётливо ощущал биение её сердца. — Можешь отказаться и сразу забыть, чтобы это не мешало делу!

— Ну, говори! Не обижусь. — Артур почувствовал, что Сибилла улыбается. — Не бойся, мальчик, и дерзай!..

— Поскольку я выезжаю сегодня вечером, у нас ещё остаётся достаточно времени для того, чтобы выспаться, — начал заходить издалека Тураев, хотя мог бы этого и не делать. — Выспаться в одной постели, как это было четырнадцать лет назад. С той только разницей, что я больше не женат. И нет рядом Лёвки Райникова, которого мы могли бы этим огорчить. А, стало быть, мы можем наконец-то официально оформить наши очень давние отношения. Оформить несмотря на то, что твоё руководство никогда не одобрит брак с бывшим зэком, не погасившим судимость, да ещё уволенным с заправки за прогулы. Вот я и сказал всё, что хотел. Теперь казни или милуй…

Тураев склонился перед Сибиллой, заранее принимая любое её решение, выражая готовность слепо ему повиноваться и не таить обиды. Он старался сейчас не думать о том, как отреагирует на этот его шаг Ирина Валитова; но дочка Симочка, уж конечно, несказанно обрадуется. Она молча принимала от Артура подарки, включая целую кучу всевозможных кукол Барби с гардеробом, но отношения к нему не меняла. Теперь уже отец никогда не будет жить с ними, и Серафиме ни с кем не придётся делить свою мать.

— Милую!

Сибилла легко скользнула ладонью по его волосам, и к щекам Тураева от счастья прилила горячая кровь. Забыв о том, что родственники могут вернуться и застать их в постели, он поймал Сибиллу в объятия. Они вместе упали поверх одеяла, словно сбросив с плеч эти четырнадцать лет.

А потом Артур, запоздало сообразив, что они не сняли ни свитеров, ни тёплых брюк, долго гладил седой ёжик Сибиллы, багровый шрам на её затылке, похудевшие щёки, твёрдые плечи. И в сером свете первого мартовского дня он увидел, что лицо возлюбленной вдруг сделалось молодым, без единой морщинки. Тураеву казалось, что он целует седую девушку, у которой так и не нашлось времени на то, чтобы побыть молодой…

— Я никогда не принадлежала себе. Вернее, давно уже не принадлежала, и выбирать мужчин не имела права. Разве что в четырнадцать лет стала ездить с байкерами, которыми руководил Нильс Силинг. С его младшим братом Ларсом мы вместе лежали в больнице после несостоявшихся суицидов. Я порезала себе вены осколком зеркала, а Ларс пытался повеситься. Потом мы все вместе носились на ревущих «кроссачах» по дорогам Швеции. Я была в полной экипировке, и байкеры, похоже, забывали, что рядом девчонка. Чтобы укрепить свое положение в их сообществе, я готовила, стирала, убирала за ними мусор на привалах. Ну, и, конечно, стала любовницей Нильса Силинга, с которым мы позже на несколько часов поженились. Мой Стефан получил фамилию совершенно чужого человека, в то время как имя его отца знает весь мир.

После роковой аварии, когда я овдовела и получила не совместимые с жизнью травмы, божьей милостью выжила; за это время не раз заглядывала за Черту. Я могу сказать, что там очень хорошо — невероятно красивые оттенки зелени, цветов, неба, воды. Какие необыкновенно добрые люди со светящимися головами обитают живут в лучшем мире! Наверное, с этого и пошли представление о райских садах, о нимбах святых. Я умоляла их оставить меня в раю, но они неожиданно проявили твёрдость, даже жёсткость, и отправили меня обратно на больничную койку. Я вернулась в мир горя и боли, а после поняла, что не заслужила райского блаженства.

Ну, а дальше, уже связав жизнь со спецслужбами, я пыталась получать удовольствие от тех связей, которые одобряло руководство. Вы с Лёвой долго шли у меня ноздря в ноздрю. Но потом выяснилось, что ты женат. И развода, скорее всего, не получишь ещё долго. Лёва был сыном и внуком сотрудников Службы внешней разведки под дипломатическим прикрытием, а ты состоял в близком родстве с одним из тогдашних руководителей России.

Моего шефа устраивало и то, и другое, но в итоге жребий пал на Лёву. Впрочем, и от него я держала в тайне те несколько лет, что предшествовали нашему знакомству. Правду знал только папа, но он свято хранил секрет от любимого внука, пусть при этом у него от жалости разрывалось сердце. Теперь я думаю, что муки совести сократили папину жизнь на несколько лет. Ведь Стефан так просил его рассказать, откуда он взялся! А тут ещё Райниковы постоянно упрекали его в том, в чём мой мальчик вовсе не был виновен. Правда же могла вызвать скандал, который поставил бы Лёву перед необходимостью расстаться или со мной, или с родными.

В конце девяностого года меня направили на Ближний Восток с особо секретной и исключительно важной миссией. От неё зависела, не побоюсь преувеличения, дальнейшая судьба всего мира. Ну, уж большей его части — точно! Тогда шли активные приготовления к войне в Заливе. Не знаю, многие ли это сейчас помнят. Название «Буря в пустыне» было дано операции многонациональных сил во главе с США по освобождению Кувейта от иракских оккупационных войск. Но и дипломаты не сушили вёсла, пытаясь разрулить конфликт своими средствами. Оба эти процесса не мешали один другому; напротив, дополняли.

Мой папа как опытный специалист по разрешению кризисных ситуаций делал всё возможное для того, чтобы пушки не заговорили. А я проходила спецподготовку на тот случай, если война всё же начнётся. Из сотен претенденток на роль выбрали именно меня, в чём потом сильно раскаялись. Но я не думаю, что нашлась бы какая-то женщина, которая сумела бы выполнить данный мне приказ. И вовсе не потому, что «объект» отлично охранялся. С этим я могла бы справиться, пусть ценой собственной жизни. Даже если бы там вообще не было ни одного телохранителя, я всё равно провалила бы это задание. Я не нашла в себе для этого решимости и душевных сил.

В конце октября девяностого года вместе с отцом я прибыла в Багдад. И там, уверена, никто не знал, что перед ними не просто высокая стройная блондинка с ногами от плеч, дочь шведского посланника, но ещё и секретный агент. Я совершаю государственное преступление, раньше времени приоткрывая тайну тех дней, но теперь мне уже всё равно. Главное, чтобы желание Стефана исполнилось, и он наконец-то узнал, что в его происхождении нет ничего постыдного.

Как ты уже догадался, я стала любовницей президента Ирака, а фактически — диктатора этой страны. Тогда о нём и в Европе, и за океаном ходили самые ужасные слухи. Правда, меня успокаивали, уверяя, что женщин он не казнит. Более того, запрещает убивать их даже случайно; и не только белых, но и курдянок. Надеюсь, дальше можно не рассказывать — и так всё ясно. Я честно выполнила первую часть задания и очутилась в интерьерах «Тысячи и одной ночи».

Разумеется, мой шеф, а также его руководство, не рассчитывали с моей помощью получить какие-то секретные сведения, как бывало в других случаях. В мусульманских странах женщин используют лишь по прямому назначению. О том, чтобы доверить им государственную тайну, вообще не может быть речи. Никто и никогда там не станет откровенничать в постели, как это принято у европейцев и американцев. Восточные люди могут быть щедрыми и галантными, но всё равно не считают женщину равной себе, и это проявляется буквально на каждом шагу.

Я пользовалась там бешеным успехом — как же! Голубоглазая молодая блондинка, да ещё дочь уважаемого дипломата! Но спала я только с одним человеком, хотя мне не запрещалось бывать в ресторанах, во дворцах и виллах. Там я сполна насладилась жадным вниманием горячих мужчин и прелестями этой сказочной страны. Я всё-таки попала в рай — ведь именно там, в Междуречье, до грехопадения блаженствовали Адам и Ева. Мне было безумно интересно работать и как этнографу. Я беседовала с теми местными, кто хоть немного знал английский. Арабским я владела куда лучше, чем демонстрировала окружающим.

Выезжая в провинцию, я выспрашивала подробности обрядов, обычаев. Узнавала о привычках людей, о писаных и неписаных правилах. Рассматривала костюмы, украшения, оружие, сельскохозяйственные орудия, мебель и сами дома. А какие там ночи! Какое небо! То, что мы видим здесь, на севере, и даже в Южной Европе, не идёт ни в какое сравнение с бриллиантовыми россыпями звёзд на иссиня-чёрном бархате. И Луна там особая — огромная, будто бы одновременно покрытая и золотом, и серебром, и тоже усыпанная алмазами!

Меня возили по стране на автомобиле, разумеется, под присмотром спецслужб. Но так поступали со всеми иностранцами. Я посещала те самые места, которые прямо-таки дышали древностью и святостью. Финиковые пальмы, бескрайние виноградники, и совсем рядом — пустыня, откуда налетают песчаные бури. И две могучие реки, несущие свои воды с гор в Персидский залив! Я до сих пор помню особый, сложный, непередаваемый аромат тамошнего воздуха; но так и не могу определить, из чего он состоит.

Я посетила много стран, и могу сказать, что у Ирака очень сильная энергетика. На совсем небольшой территории сосредоточена память о прошлом, уходящая так далеко вглубь веков, что захватывает дух. И кажется, что земля эта вечна, вне зависимости от нынешних потрясений…

Я танцевала, флиртовала с довольно-таки влиятельными функционерами тамошнего режима, но ни разу не получила шанса услышать хоть что-то секретное. Со мной обращались, как с красивой, капризной наложницей, но не более того. Впрочем, я-то прибыла совсем с другой целью. Выполнить задание я должна была только после разгрома иракских войск в Кувейте. В том, что этим закончится, практически никто не сомневался. Вопрос был только в сроках. Мне оставалось ждать приказ и беречь себя, потому что на войне бывает всякое. Никто не может поручиться за свою безопасность, а я должна была уцелеть.

Перед началом налётов папа покинул Багдад, оставив меня в смертельной опасности. При этом плакал, как ребёнок, и проклинал себя за ту, давнюю слабость. Он не знал, в чём заключается суть моего задания, иначе просто сошёл бы с ума.

Семнадцатого января начались бомбёжки и обстрелы. И я, глядя на огромный, раскинувшийся по обоим берегам Тигра город, ждала, когда погаснет заливающее его море огней. Но никакой светомаскировки не было. При налётах огни вспыхивали ещё ярче, будто дразня врага и демонстрируя ему презрение. Но вскоре электростанции разбили, и свет потух. А я, глядя на это варварство, чувствовала, как в моих жилах вскипает кровь Кармен-Кристины Вальдес. О ней я совсем недавно говорила с бабушкой Хуанитой и её племянником Хавьером — моим двоюродным дядей. Встречалась и уцелевшими членами той молодёжной компании, в которую входила моя мама…

Самолёты с белыми звёздами; ракеты, запущенные издалека, с безопасного для агрессора расстояния несли мне смерть точно так же, как и прочим. И не осталось у меня никаких эмоций, кроме страха и ненависти. Я шептала, обращаясь к матери, что умерла она не напрасно. А я вовсе не зря оказалась здесь! Я сорву планы этих ошалевших от безнаказанности «хозяев мира», раз уж это не может сделать деморализованный, обманутый, распадающийся на части Союз.

Переход от праздности и неги к суровым военным реалиям был слишком резким. К тому же, в конце января, во время одного из налётов, я была легко контужена. Меня с тех пор рвало каждый день, но я и мысли не допускала, что могу забеременеть. Врачи незадолго до отъезда на задание признали меня бесплодной, уверяя, что без операции надежды нет. Я скрывала свою слабость, боясь, что меня отзовут раньше, чем я сумею реализовать свои намерения. И вот, в конце февраля девяносто первого, я получила сверхсекретный приказ, переданный по радио шифром — совсем как в фильме про Штирлица. Получила, но не выполнила его…

Именно поэтому тогдашний президент США, горячо поддержав послевоенные восстания курдов на севере страны и шиитов — на юге, вдруг неожиданно утратил интерес к ним. Он бросил доверившихся «освободителям» противников режима прямо под удары карательных подразделений. Сценарий предусматривал одновременное с началом мятежей устранение диктатора. Один или два раза об этом даже сообщали по радио, но известия оказались ложными. Привести приговор в исполнение, пусть ценой собственной жизни, должна была именно я.

Не буду перечислять все способы сделать это. Скажу одно — возможности были. И это притом, что «объект» — сам в прошлом боевик, ростом метр девяносто, постоянно вооружён и всегда начеку. Во время так называемых «физиологических контактов» любой мужчина как никогда уязвим, и этот не был исключением. В крайнем случае, я должна была раздавить у себя во рту ампулу с мгновенно действующим ядом, и тогда мы погибли бы оба.

Но во мне взыграла ненависть к агрессорам, к стоящим за ними силам, к собственному начальству, требующему от меня самоубийства во имя целей, лично мне не интересных. Собственно, почему молодая цветущая женщина должна уходить в могилу по прихоти поставщиков Пентагона, нефтяного лобби и некоторых, так сказать, соседей Ирака? Пусть сами делают то, что им нужно, а я умываю руки!

Почему-то мне стало так жаль себя, что я разревелась. Этого никогда ещё не случалось со мной. Только потом поняла, что речь уже шла не только о моей жизни, но и о жизни моего ребёнка, который тоже был бы обречён на смерть…

Кончилось тем, что я ненавязчиво намекнула «объекту» на возможность покушения. К тому времени я почти свободно говорила по-арабски. Он называл меня «шакра», как всех своих блондинок. Но поступок мой оценил и подарил невероятно красивый старинный перстень. Впоследствии ювелиры сказали, что украшение очень древнее и практически бесценное.

После этого меня внезапно перестали допускать до первого лица. И я доложила в центр, что не успела выполнить распоряжение, потому что очень чётко работала охрана. Они якобы проверяли меня перед каждым интимных свиданием, заставляя принимать ванну, открывать рот и демонстрировать служащим-женщинам самые сокровенные участки тела. На самом деле осмотр был вовсе не таким тщательным, и я вполне могла уничтожить их врага. Почему я не захотела это сделать, ты уже знаешь.

Бомбёжки к тому времени прекратились, и страна постепенно вновь переходила под полный контроль диктатора. Тебе, Артур, наверное, очень интересно узнать, как я на самом деле относилась к этому человеку, волею судьбы ставшему отцом моего первенца. Отвечу так — сложно. Я тогда спасла его от гибели, рискуя пойти под суд и надолго угодить в тюрьму, а то и быть просто «нечаянно» сбитой автомобилем. Пощадила я его не потому, что разделяла его политические взгляды и одобряла методы управления страной.

Я полюбила его как мужчину в самом примитивном, биологическом понимании этого слова. Мне вновь и вновь хотелось близости, как подсевшему на иглу хочется вколоть очередную дозу, даже если он понимает, что это — яд, смерть. Кроме того, как я уже говорила, нельзя было допустить, чтобы ещё в одном государстве, как за восемнадцать лет до этого в Чили, был реализован тот же дьявольский сценарий.

Моими усилиями исполнение приговора отодвинулось на целых шестнадцать лет. Но в итоге расправа свершилась. Я и в этот раз хотела помешать, даже принимала участие в подготовке его побега из тюрьмы. Уж такой я человек, что отец моего Стефана не может быть для меня чужим. Я хотела помочь ему, но на сей раз, Фортуна отвернулась от меня. О подготовке побега пронюхали, и экс-президента поспешили казнить. А я с огромным трудом, получив ранение, выскользнула в Иорданию, и затем — в Африку. Шрам на голове вечно будет напоминать мне о «новогоднем провале»…

А тогда, в девяносто первом, измученный неизвестностью папа примчался в Багдад и в ультимативной форме потребовал, чтобы я немедленно покинула это жуткое место — библейский Рай. Мы выехали в Египет, оттуда — в Нью-Йорк.

Не буду рассказывать, что мне там довелось услышать. О моих прошлых заслугах все как будто позабыли. Но всё-таки беременность спасла меня, и суда не случилось. Кроме того, сыграла свою роль полученная при бомбёжке контузия. Ухудшение здоровья не позволило выполнить задание — такой вывод сделали после тщательного изучения моих показаний, заключений медиков и экспертов.

Меня временно оставили в покое — чтобы не повредить ребёнку. Так я и прожила в Штатах до конца августа, когда родила мальчика с тёмно-фиалковыми глазами и кожей цвета кофе с молоком. Больше всего мне понравились его волосы — курчавые, как шёрстка ягнёнка.

Роды были тяжёлые, но обошлось без кесарева сечения. Сделали только эпидуральную анестезию, на чём настоял ведущий меня доктор Стивен Ричардсон. Его именем я и назвала сына. А второе — Аксель — мой мальчик получил в память папиного отца, своего прадеда.

Мы с папой старались не говорить о том, почему его в девяностом выдернули из Мексики и направили в «горячую точку». Наверное, именно для того, чтобы естественным образом подключить к делу меня. Я должна была появиться в Багдаде, ни у кого не вызвав подозрений. Я просто приехала туда с папой, будто бы на каникулы. В свои неполные двадцать пять я выглядела молодо, по-студенчески. Но, как ты уже знаешь, планам моего руководства не суждено было осуществиться.

Меня наказали молчанием — целый год не отвечали на мои просьбы позволить загладить вину, показать, что я ещё способна на многое. Но даже когда в начале девяносто третьего я прибыла в Москву, где познакомилась с тобой и Лёвой, дурная слава следовала за мной по пятам. Меня буквально травили, разве что не плевали в лицо. Постоянно напоминали о невыполненном задании и о внебрачном ребёнке. Я спрятала Стефана в родовой усадьбе и нигде с ним не появлялась. Даже Лёва узнал о существовании ребёнка только после нашей свадьбы.

Пребывание в «земном Раю» сделало меня ещё более опытной, привлекательной, желанной. Там я научилась исполнять «танец живота», жевать кат, есть руками, сидя по-турецки на коврах. Я слушала, как вокруг меня люди играют на местных музыкальных инструментах и поют чарующие, медово-сладкие песни.

Кроме того, во мне начали происходить странные перемены. Возможно, в этом возрасте, да ещё после родов, женщины меняются. Я не стала наседкой, зацикленной только на младенце, не превратилась раньше времени в старую матрону. Нет! Напротив, я ощутила себя ребёнком, заново открывающим мир. Там, где давным-давно библейская Ева вкусила запретный плод, я совершила то же самое. А, значит, взглянула на мир другими глазами. Я как бы снова потеряла невинность, но уже будучи не обкурившимся подростком, оглохшим от рёва мотоциклетных моторов. Я была в зрелом возрасте, в полном сознании. И потому поняла, что всё прежнее со мной случилось зря. У бесшабашной девчонки в кожаных штанах, со здоровенной татуировкой на предплечье, не могло быть ребёнка — по крайней мере, такого, как Стефан.

Он и в младенчестве излучал необыкновенную силу. Даже когда спал или сосал грудь, моё сердце, сладостно замирая, падало в коленки. Я прикасалась к нему, чтобы перепеленать, и меня буквально било током. Амалия, наша домоправительницы и практическая моя вторая мать, заметила неладное и отстранила меня от ухода за сыном. Ей почудилось, что я своими поцелуями и ласками пробуждаю в грудном младенце плотские желания…

Тогда в нашей усадьбе гостила дальняя родственница, шестилетняя девочка по имени Ингрид. Целыми днями она возилась со Стефаном — катала в коляске, пела песенки, забавляла его игрушками. А я, чувствуя, как трепещет в сердце непреодолимое желание вновь прижать к себе ребёнка и целовать, целовать его бесконечно, кралась за девочкой по садовым дорожкам. Где-нибудь за живой изгородью или высокой елью я предлагала Ингрид сбегать на озеро или уйти к подружке, оставив меня с сыном.

Когда Ингрид убегала, сунув рот конфету или пирожное, я низко склонялась над коляской и ждала момента пробуждения. Стефан открывал свои бесподобные глазищи с длинными ресницами, и в этот момент был очень похож на своего отца, когда тот просыпался рядом со мной во дворце. Много раз предавала я доверившихся мне людей, но на этот раз не смогла. И солгала под присягой, заявив, что шансов выполнить задание не имела. Мне удалось обмануть даже «детектор лжи»!

Ты можешь подумать, что я струсила, потому что живой всё равно оттуда не ушла бы. Нет, я пожертвовала бы собой в другом случае, даже будучи беременной. Сентиментальность никогда не была мне свойственна, да и сейчас я редко распускаюсь. Просто я не захотела убивать красивого мужчину. Считай, что это была прихоть самки, для которой нет политики, нет идеологии и религии, а есть только желание произвести потомство…

Честно говоря, этого я не планировала. После аварии, в которой погиб Нильс, у меня случился выкидыш. Мы, собственно, и поженились-то из-за этого ребёнка. Говорят, это тоже был мальчик, на сроке шестнадцать недель. И за всё то время, что я работала на «контору», последствий не было. Это пришлось по сердцу моему руководству. И вдруг, провалив задание, я ещё и рожаю! До сих пор не понимаю, как шеф после того ещё встречался и разговаривал со мной!..

Мне часто снится бомбоубежище — по бетонным стенам и потолку мечется свет фонаря, шевелятся чёрные тени. Плачут дети, молятся женщины. А на поверхности — сущий ад. Волнами заходят на бомбёжку самолёты, грохочут взрывы, рушатся дома, гудят пожары. А мне тупо хочется солёных огурцов — и ничего больше! Я готова была пойти под бомбы и ракеты, лишь бы раздобыть хоть один солёный огурец! Но его нигде не было.

И, что самое интересное, второй раз с точно такой же страстью я захотела съесть солёный огурец уже в Москве, в день нашей с Лёвой свадьбы, когда танки прямой наводкой расстреливали Парламентский дворец. С тех пор огурцы связываются в моём сознании даже не столько с беременностью, сколько с войной и горем, выстрелами и кровью. И ещё с лихорадкой, потому что в Ираке, напившись не очищенной воды, я подхватила какую-то заразу. И два года спустя, сразу после свадьбы, уже в Швеции, слегла с высоченной температурой. Но оба раза пронесло, и мои дети не пострадали.

Первые роды чудесным образом изменили меня, так что Берту с Агатой я произвела на свет без проблем. По возвращении из Ирака, уже в Штатах, мне настойчиво предлагали сделать аборт. Но я почувствовала, что в таком случае я никогда не рожу! И папа так хотел внуков… Ему было всё равно, от кого, главное, что они — часть моей матери. Даже не ради себя, а ради неё — не дожившей, не долюбившей — хотел Харальд Юхансон дождаться моего потомства. И приехал в Нью-Йорк за день до рождения Стефана.

Ребёнок родился в пятницу. Этот день священный — праздничный для мусульман, но скорбный для христиан. Я запаниковала, увидев в окне клиники предгрозовое небо. У меня уже начались схватки; а тут надвигается буря, и ещё неизвестно, чем всё кончится. Громады нью-йоркских небоскрёбов внушали ужас в этом шафрановом, инфернальном освещении. Я. дитя моря и леса, не привыкла к таким громадным домам. Казалось, что я на другой планете, и сейчас случится конец света.

Вокруг меня толпились врачи и медсёстры, лица которых были укутаны масками. Я видела только их встревоженные глаза и понимала, что дела мои нехороши. Стивен Ричардсон ещё накануне предлагал мне сделать кесарево, ссылаясь на крупные размеры плода и не совсем правильное его положение. Но я отказалась. Мысль о шраме на животе приводила меня в ужас. Да и просто из принципа я хотела родить сама.

И сколько раз за тот день я прокляла себя! Сколько раз воззвала к Всевышнему, чтобы Он простил мою глупость и спас сына! Ребёнок родился весь в крови, как будто уже был ранен. Сверкающая операционная то тут, то там была заляпана алыми и ржавыми потёками. А за окнами бушевал ураган, и ветер ощутимо раскачивал здание клиники. Слишком много зловещих предзнаменований сопровождало приход Стефана в этот мир. Моё сердце рвалось от ужасных предчувствий. Казалось, какая-то сила препятствует ребёнку, не даёт ему прорваться к свету. Но он всё-таки победил, как побеждал потом много раз.

Сквозь шум бури и грохот крови в висках я услышала, как он пронзительно закричал на руках у акушерки. При росте пятьдесят четыре сантиметра он весил четыре с половиной килограмма — в переводе на метрическую систему. Несмотря на все проблемы, срок я выдержала день в день.

Как я была рада тогда и как несчастна сейчас! Ураган и кровь не обманули, и моё предчувствие сбылось. Страх перед родами остался и после. Берту я рожала в Стокгольме, Агату — в Москве. И оба раза за окном светило солнце. Старшая стала подарком мне на двадцать восьмой день рождения. Младшая, как и папа, празднует в начале июня.

Артур, я понимаю, что поступила неправильно, так долго скрывая всё от Лёвиных родственников. И, самое главное, от Стефана!.. Но всё-таки мне кажется, что я пока не заслужила права взглянуть сыну в глаза и сказать: «Ты отмщён!» Не пообещать, а именно уверить его в том, что возмездие свершилось. И пусть мой мальчик навсегда останется немым, душа его должна возликовать, а тело — снова налиться силой.

Это произойдёт не раньше, чем капсулы окажутся в камине. Значит, всё зависит от тебя, Артур, и от того человека, которого ты хочешь разыскать. И на могилу мужа я приду только после того, как рассчитаюсь с генералами. Меня не удовлетворит кончина сумасшедшей старухи, которую назначили в формальные и непосредственные убийцы. Я желаю спросить с тех, кто послал её.

Моё сердце рвётся к Стефану, а разум говорит: «Рано!» Обещай мне, что сам расскажешь ему всё, что узнал сегодня, потому что сама я не найду в себе для этого сил. Перед тобой я могу исповедоваться, а перед сыном — нет. Я даже не знаю, смогу ли выдержать это свидание. Найду ли я в себе мужество для того, чтобы просто взглянуть ему в глаза? А уж чего говорить о давно минувшем!..

И обещай мне, что больше никому ничего не скажешь. Даже сводным сёстрам Стефана, не говоря уже о родственниках Лёвы! Тебе я открылась потому, что мой сын имеет право знать, от кого произошёл по воле Всевышнего. А ты, Артур, всегда должен помнить, чей сын назвал тебя отцом. Стефан потянулся к восточному человеку интуитивно, чем в очередной раз потряс и растрогал меня…

Ты рассказывал, что Стефану на Рублёвке гадала цыганка. Помнишь? Предупреждала его об опасности, исходящей от женщины, — и это сбылось. Его сдала мать приятеля, и шёл он перед этим на встречу с дамой. Возможно, произошло ещё что-то, о чём мы не знаем. А ещё гадалка сказала, что его отец недавно погиб. Видишь, это тоже верно!

У нас в Скандинавии тоже есть такие ведуньи. Особенно на севере, где ещё сохранились непроходимые леса и первозданная природа. Амалия возила меня к такой колдунье. Втайне от папы — он этого не любил. Старуха сказала, что у меня будет три мужа и трое детей. Мужчины будут меня любить, но всем им я принесу несчастье. И каждого я предупреждаю об этом, чтобы мог вовремя передумать. Говорила Нильсу Силингу — он женился на мне, не поверив, и погиб. Предупреждала Лёву Райникова — и его постигла та же участь.

И ты, Артур, хорошенько подумай, прежде чем делать мне предложение. Ведь даже Стефану я принесла горе! Как я хочу, чтобы вам рядом со мной было хорошо! Хотя бы просто спокойно — и этого достаточно. Счастливым мой сын уже никогда не будет. Да и ты слишком много испытал для того, чтобы радоваться жизни.

Только не надо всё сразу, при первом свидании, рассказывать Стефану. Сначала скажи ему только то, что его родного отца больше нет на свете. И пусть он постарается выкарабкаться — ради того, чтобы впоследствии узнать эту правду…

Артур Тураев раз за разом вспоминал сбивчивую, горячую, омытую слезами исповедь Сибиллы, лежа на верхней полке несущегося к Питеру экспресса «Красная стрела». Туда его впихнул огромный, страшный на вид, но очень добрый внутри повар Витя Возыхов. Точно также он январской ночью отправил из Москвы Павла Бушуева и свою дочь Полину. На сей раз, он помог уехать Артуру.

В купе Тураев оказался один и закрылся на оба замка, добавив к ним собственные хитрые приспособления. И всё-таки заснуть не мог, несмотря на то, что спать очень хотелось. Они с Сибиллой, лёжа в постели, так и не сомкнули глаз. А потом прошлось выбираться из дачного посёлка на машине родственника, искать Возыхова, ждать, пока он договорится со своим другом-поваром относительно ещё одной «левой» поездки.

И до сих пор горело, как обожжённое, правое плечо с рубцом, в которое уткнулась лбом Сибилла, прежде чем начать говорить. Артур слушал лязг, грохот, перестук колёс под полом вагона, разговоры в коридоре и на платформах, и почему-то никак не мог представить себе Стефана после того, что узнал о нём. Правда оказалась шокирующей, невероятной, даже бредовой. И всё-таки это была правда, с которой им теперь надо было жить.

Тураев вспоминал ночные беседы на Каланчёвке, видел перед собой необыкновенные, серебряно-золотистые глаза Стефана. Слышал его хрипловатый, негромкий, очень взрослый для его возраста, голос. И пытался сам себе ответить на вопрос — а имеет ли он право называться отцом парня, который уже никогда не сможет произнести это слово? Повторит ли Стефан его, написав на бумаге, набрав на клавиатуре ноутбука после того, как выслушает Артура и узнает столько лет хранимую матерью тайну?

Так и не ответив себе на этот вопрос, Артур забылся беспокойным, поверхностным сном. Ему казалось, что вагон вот-вот затормозит у перрона Московского вокзала. А на самом деле «Стрела» только пересекла границу Ленинградской области. В своём горячечном состоянии Артур пытался спрыгнуть с полки, но никак не мог сделать это. И вдруг с ужасом понимал, что потерял отданные ему Сибиллой маленькие цилиндрические капсулы, которые на самом деле преспокойно лежали во внутреннем кармане его куртки…

И всё же ему удалось проснуться, увидеть за окном платформу «Колпино» и понять, что уже нужно собираться. Проверив, теперь уже наяву, целы ли «батарейки», Артур удовлетворённо улыбнулся и посмотрелся в зеркало. Он испугался сам себя, увидев как бы со стороны эту кривую усмешку на перепаханном морщинами потемневшем лице. А потом подумал, что придётся красить волосы, потому что в нынешнем виде он выглядит глубоким пенсионером.

Вагон полз вдоль пустынной платформы — встречающих сегодня было немного. Шёл дождь, потом повалил мокрый снег. Низкие тучи ползли над вокзалом, отбивая у людей охоту мокнуть и мёрзнуть. Те, кто всё-таки оказались здесь, жались под навесом, оттуда высматривая своих друзей и родных. Тураев же знал, что его никто не встретит. И славно, если никто, потому что встречать человека на вокзале можно с разными намерениями. И, уже шагая по блестящей, залитой лужами платформе, Тураев вспомнил, что сегодня вновь пятница.

Он спустился в метро, тихо радуясь и удивляясь тому, что снова находится среди людей. А потом подумал, что ли разу за прошедшие семнадцать дней подпольной жизни не спросил у отца и других родственников, куда же подевался его «Гелендваген». Питер, как всегда, напоминал Тураеву о тех, кого он уже никогда не сможет встретить. О друзьях и врагах, чьи тени, как в песне Городницкого, чудились ему на здешних гранитах.

Давно, ещё в двухтысячном, покончила с собой прекрасная студентка Валерия Леонова, ребёнка которой удалось отыскать лишь после её кончины. А в позапрошлом, две тысячи пятом году, ушла из жизни легендарная женщина-следователь Галина Семёновна Милявская, которая теперь могла бы здорово помочь. Ей было восемьдесят лет, и скончалась она в служебной машине, по дороге к очередному месту происшествия. Похоронили её с воинскими почестями, когда Артур ещё «топтал зону».

Здесь же, совсем неподалёку, на яхте в Финском заливе, он сам совершил то самое дело, которым поныне гордился. Что ж, теперь он прибыл в Питер снова с криминальными планами. Только рванёт его мина не на маленьком судёнышке среди бурного моря, а в пылающем камине на Рублёвке…

Он доехал до Финляндского вокзала, купил билет в Сосново, и через несколько минут опять шагал по мокрой платформе вдоль стоящего состава. По стёклам вагонов лупил усиливающийся с каждой минутой дождь. Представив, на что будут похожи его ноги в обычных ботинках, Артур поспешил подняться в тамбур. Там перекурил, потому на улице противной дождь и порывистый ветер мешали зажечь сигарету. Потом Тураев вспомнил, что отсюда совсем недавно уезжала в Хельсинки Сибилла, и тёплая волна словно омыла его заледеневшее сердце, увлажнила угрюмые глаза.

«Хвост» Артур проверял больше не привычке, понимая, что генералам он теперь не интересен. Ведь серьёзные люди чаще убивают для того, чтобы чего-то не допустить, а не с целью за что-то отомстить. Но они с Сибиллой оказались по-детски наивными и задумали дурацкую игру, приписав обычным пальчиковым батарейкам волшебные свойства. Даже если те взорвутся в огне, вряд ли убьют даже крысу. И ядовитые пары улетят в дымоход, не причинив генералам ни малейшего вреда. Ну, может, вырвет их, пронесёт, или что-то ещё в таком роде; и всё забудется. А Стефан точно останется без языка. И, возможно, в инвалидном кресле…

Электричка отошла от платформы, поехала по Питеру, то набирая, то сбавляя скорость. Дождь монотонно стучал у самого уха Тураева, словно вколачивал гвозди в его мозг. Он сделает всё так, как хочет Сибилла, чем бы это ни грозило. А потом всё расскажет Стефану и спросит, хочет ли тот по-прежнему называть его отцом, да ещё видеть законным мужем своей матери. Ведь Стефан, узнав о своём происхождении, может передумать. Решит, что уже достаточно пострадал из-за Артура, и теперь ему ничего не должен.

Народу в вагоне было мало. Каждого человека Артур мог рассмотреть в деталях, и никто не вызывал у него подозрений. В Сосново он прибыл через полтора часа после того, как поднялся из метро на Финбане. А потом сквозь мокрую метель отправился искать транспорт до Снегирёвки, заранее выкраивая на эту немалую сумму.

Возыхов дал Артуру адрес и подробное описание местности, где до сих пор скрывался Пашка Бушуев. Полинку отец забрал в Москву, потому что в школе забили тревогу и потребовали предъявить девочку. Поскольку, кроме учителей, дочерью никто не интересовался, Виктор смирился с неизбежным и позволил Полинке вернуться к прежней жизни. А вот Бушуеву он объявляться не советовал, потому что у «оборотней» могли быть к нему вопросы…

— В Снегирёвку? Не-е, не поеду! — прокашлял очередной мокрый водила, вытаскивая дрожащими руками папиросу из пачки. — Я в Питер возвращаюсь из Приозерска. Сам видишь, у меня товар, и погода хуже чёртовой матери… А тебе кто там нужен-то?

— Раз не поедешь, так зачем тебе? — проворчал Артур, отходя.

— Он не поедет, а я, может, поеду! — крикнул другой водила, чутко прислушивающийся к их разговору. — Через два часа направляюсь в пески, могу тебя прихватить. Но не раньше того — загрузиться ещё нужно. Так к кому в гости собрался?

— К Возыховым нужно. Знаешь таких?

Артур, отринув вполне уместные подозрения, решил всё-таки бороться с паранойей.

— Как же! Я им на той неделе цемент и кирпич возил. Они дом новый строят там же, в Снегирёвке. А теперь вот в Пески еду — к Завьяловым. У этих вилла целая… Из Питера привозят сюда мешки, а я забираю.

— Ладно, подожду.

У Артура не было выбора, потому что никакого другого транспорта в ближайшее время не предвиделось. Нужно было найти сухое место, и он решил благоразумно вернуться к билетным кассам. Там можно было скоротать два аса и, если получится, вздремнуть на лавке.

— Без меня не уедешь? — Тураеву не понравились плутоватые, бегающие глаза водилы. — Не хочешь брать, говори сразу!

— А что, башли-то на дороге не валяются! Не мне же тебя на микитках тащить — машина повезёт. Вон фургон мой, видишь, раскрашенный?

Водила указал пальцем себе за спину, где на парковке теснилось много мокрых автомобилей самого разнообразного обличья.

— Где дожидаться будешь? Если раньше справлюсь, приду, заберу тебя…

— На вокзале приткнусь. Куда ж меня ещё надолго пустят?

— Ну, добро. Меня Николаем звать. А тебя?

— Зови Артуром.

У Тураева не было желания придумывать себе другое имя. Он откровенно зевал и думал только о вокзальной скамейке, где можно будет хоть ненадолго отключиться.

Скользя подошвами по раскисшим от дождя сугробам, Тураев вернулся под крышу, в сухое и сравнительно тёплое помещение. Здесь всё было спокойно, серо и скучно. Тураев прилёг, закрыл глаза и тотчас же вздрогнул, увидев перед собой Сибиллу. Она, как всегда, спала на спине, в «королевской» позе; из-под её сомкнутых век по впалым щекам текли слёзы. Что-то похожее мерещилось и в «Стреле», из-за чего так и не удалось уснуть.

Но на сей раз сон одолел Тураева. Тот полетел куда-то вниз с деревянного лакированного сидения, и опять резко очнулся. Ему послышался знакомый голос — там, у билетных касс. Голос этот только что попросил билет до Кушелевки.

Артур вскочил, как ужаленный, вытянул шею, стараясь за спинами ещё нескольких пассажиров увидеть говорящего. Потом он радостно улыбнулся — все верно, это и есть Пашка Бушуев собственной персоной. А, значит, не нужно ехать в Снегирёвку и платить Николаю. Хотя водилу, конечно, жалко — он уже мысленно оприходовал халтуру.

— Паш! Паша, погоди, не спеши!

Тураев быстро нагнал парня, который сначала чуть не бросился наутёк, а после просиял до ушей.

— Здорово, майор! — Так, по старой памяти, называл Тураева Павел. — Ты откуда здесь?..

— Да вот тебя ищу! Ты загостился под Питером, не находишь? А нас ждут великие дела, так что давай-ка вместе с город вернёмся. Что за Кушелевка такая? Вроде, проезжал сегодня…

— Да это в городе, следующая остановка после Финбана. Хозяева просили на улице Карбышева квартиру постеречь — их родственники в отпуск уехали. Понимаю, что зажился у них, так ведь не по своей воле! И не даром хлеб жру — помогаю по хозяйству, на стройке. Давно бы вернулся, так Витька Возыхов за меня боится. Говорит, что всех тех людей перебили, к которым мы хотели наведаться. И друг мой, Егор Зимин, преставился. Любка Жестерова жива, но у неё провалы в памяти начались. Теперь ей нужно в Барнаул возвращаться — одна жить не может, то и дело сознание теряет. Здорово, что мы встретились — хоть новостями обменяемся! Честно говоря, майор, я больше всех за тебя боялся. Возыхов говорил, по всей Москве искали тебя, да никак не могли найти…

— Я тебе ещё такое расскажу, что ты вообще в осадок выпадешь! — Артур, взяв Бушуева под локоть, вывел его на платформу, где останавливались идущие в Петербург поезда. — Стефана Силинга помнишь?

— Ещё бы! — Бушуев встревоженно взглянул на Артура. — Что с ним?..

— Только благодаря ему я по земле хожу, Паша, — глухо ответил Тураев. — Видишь — шевелю ногами, руками, говорю с тобой. А он… Не знаю, сможет ли ходить, но говорить уже точно никогда не будет. Ему Князь Серебряный, ныне, кстати, уже покойный, приказал язык вырвать…

— Да ты что?! — Бушуев покачнулся и едва не упал с платформы на рельсы. Артур грубо дёрнул его за локоть. — Как это… язык? Почему?..

— За то, что молчал. Неделю молчал, понимаешь? Аргент первейший мясник был, его вся «братва» боялась. Так что Возыхов теперь — твой второй отец, раз увёз тебя у них из-под носа. Извини, я потом подробнее расскажу; сейчас сил нет. Но главное ты уже знаешь. Думаю, пока хватит, чтобы оценить ситуацию. Как я сказал, Аргента генералы загасили, чтобы стрелки на него перевести. А я хочу, чтобы они за свои подвиги сами ответили! Стефана-то бандюкам они передали — факт. А перед тем задержали, публично обвинив в убийстве, которого он не совершал. Собирались через него на меня и на досье выйти, но парень не раскололся. Досье сохранилось и уже пошло в работу. А Стефан выжил чудом. Его уже в мусорке везли, чтобы на свалке похоронить. Там, как в болоте — надёжно. Из земли и из реки достать можно, а оттуда — нет. Мы с тобой, Пашка, уже тем гордиться можем, что знали его…

Бушуев, похоже, уже вообще лишился дара речи. Когда к платформе подошла электричка, он явно не понял, что это такое, как нужно себя вести. Люди полезли в тамбур. Вместе с ними вошли и Артур с Павлом; и ещё долго тягостно молчали. Проследовав по проходу из конца в конец вагона, они нашли себе подходящее место — рядом, в дальнем углу.

Только после этого Бушуев разжал челюсти.

— Блин, просто в голову не влазит! Кто этот Князь Серебряный?

— Я тебе потом расскажу — сейчас у нас другие заботы. Как видишь, счёт имеется и у меня, и у тебя. И ещё у многих, которые будут нам благодарны. Обязательно будут, даже не зная всех деталей…

Дождь поутих, и даже бледное мартовское солнышко робко пробилось сквозь плотные пепельные облака. Поезд с грохотом мчался обратно к Питеру, и Тураев мысленно благодарил судьбу за так кстати случившуюся встречу с Павлом. Теперь бы вот ещё Модерниста найти… А то ведь он и уехать может, и опять сесть — с него станется.

— Так ты ко мне, что ли, ехал? — будто только сейчас догадался Павел — И мы с тобой так классно встретились? Похоже, неспроста.

— Да, это угодно Богу, — серьёзно сказал Артур. — Когда-то должен прийти конец благоденствию этих…

Артур задумался, подбирая приличное слово, но не подобрал. Впрочем, Бушуев всё понял и так.

— Теперь, когда досье ушло по указанным в нём адресам, мы с тобой вряд ли интересуем наших героев. Тем более что находимся мы в Питере, и оказался я тут совершенно неожиданно. Тебе пришлось скрываться полтора месяца, мне — семнадцать дней. Но даже этого я им никогда не прощу! И ещё тех, кого не вернёшь… И Стефан! Помни о нём всё время, Паша, а не только сегодня и завтра. Это могло бы случиться с тобой, если бы не Виктор Возыхов.

— Да… Да, конечно…

Бушуев следил за проносящимися мимо деревьями, кустами, столбами, домами. Солнце зажигало капли на ветвях и лужи на земле холодным белым золотом.

— Чем я могу помочь тебе, майор? Тогда-то ничего не успел сделать. Даже ребятам не рассказал, зачем собирал их в ресторане…

— Найдётся тебе дело, не волнуйся. Повезло, что квартира есть свободная… Та, что на Кушелевке. Хоть отдохнуть можно, а то двое суток нормально не спал. А ты поедешь на Петроградку. Не бойся, всё подробно расскажу — я тот район знаю. В доме на Лахтинской встретишься с преинтереснейшим типом — вором-рецидивистом по кличке Модернист. Он мне тоже обязан, как и ты. Помог я ему в надежде на лучшее.

Тураев выразительно посмотрел Бушуеву в глаза, и тот кивнул.

— А зачем он тебе? Я. конечно, встречусь, если сумею, но хочу узнать, с какой целью. Не горю желанием вписываться в криминал — и без него вся жизнь наперекосяк. Вот сестру похоронил, ту самую. Нужно с её домом в деревне что-то решать. И в Москве новую хату искать — с прежней мои вещи выкинуть хотели. Хорошо, ребята из автоцентра пока их себе забрали. Короче, майор, не хочу я больше сидеть. И бегать от ментов тоже не горю желанием. Можешь поручиться, что мы опять в дерьмо не вляпаемся? Тогда, не подумавши, надавал тебе гарантий, и вот чем дело кончилось…

— Не бойся! Ты только проверишь, на месте ли Модернист и хочет ли он со мной повидаться. А уж своим вопросы мы наедине перетрём. Я тебя так и так вон выставил бы, — жёстко, чувствуя, как в сердце закипает раздражение, сказал Артур.

Похоже, он здорово напугал Бушуева рассказом о Стефане, а ведь хотел разозлить.

— Но без этого тебе не будет покоя, Павел. Ведь не факт, что генералов накажут. Скорее, напротив, повысят в звании или поощрят как-то по-другому. Мы с тобой не можем ждать и пассивно надеяться на торжество справедливости. Если хочешь спокойно ходить и ездить по Москве, поработай в Питере. И знай, что без жертв нет борьбы — вопреки господствующим сейчас в народе настроениям.

— Ну, всё, майор, всё, понял!

Бушуев почувствовал, как изменился тон Артура, заметил брезгливую гримасу на его лице.

— Что за Модернист, расскажи хоть! Как выглядит, чем прославился. Должен я знать или нет?

— О-о, это личность выдающаяся! По специализации он домушник, но не брезгует и другой добычей. Например, брал магазины и банки. Передашь от меня привет той фразой, что я потом скажу. Запомнишь её в точности — иначе не прокатит. Модернист — мужик очень точный и въедливый. По легенде, если кто-то поинтересуется, вы сидели вместе. Теперь ты решил его проведать. Посмотришь, как он там поживает. Спросишь, готов ли он в память прошлых лет выполнить деликатное поручение. С риском, конечно, но и не задаром. Суть я сам ему объясню — если захочет помочь. Думаю, дельце ему по вкусу придётся. Продажных ментов он страсть как не жалует. Живёт исключительно о «понятиям», которые ни за что не нарушит. Нынешнее дело — аккурат для него, Паша…

— Ну, это ясно, раз он «законник»! — Бушуев во время предварительной отсидки основательно изучил блатную иерархию. — Коронован?

— А как же! Уже давно, на сходняке в Ростове. Живёт, как положено, бедно и одиноко, в очень странной квартире на узенькой улочке Лахтинской. Там даже нет сортира — он делится с соседней квартирой. Кухня совмещена с прихожей. Зато у Модерниста два выхода — парадный и чёрный. А для него это важнее, чем какая-то там параша…

— Погоди, майор… — Бушуев о чём-то крепко задумался, потом вдруг вскинул голову. — Его Игорем зовут? А фамилия — Строганов?

— Да, Игорь Строганов! — От удивления Артур даже привстал. Электричка тормозила у станции «Грузино». — Ты знаешь его?

— Ага. Мы вместе на экспертизе в Сербском лежали. Он замочил двух охранников и «включил дурку». Но этот номер у него не прошёл. Косить под психа он умеет гораздо хуже, чем вскрывать замки и проникать в любое помещение. Действительно, везде влезет — и в сейф, и за решётку! В девяносто девятом ему дали «червонец». По идее, он ещё сидеть должен. Сбежал, что ли?

Бушуев очень хотел курить, но боялся рассердить Артура и не выходил в тамбур.

— Он выше этого! Зачем бежать, когда можно освободиться законно? Полсрока прошло, значит, есть право на УДО. А Модернист права качать умеет. Поведение у него всегда примерное.

Артур вспомнил круглое хитрое лицо вора, с которого никогда не сходила многозначительная ехидная улыбочка.

— Такой гений в состоянии по-честному своего добиться. Мне сегодня везёт, как пьяному чёрту, не находишь?

Артур в шутку постучал костяшками пальцев по сидение и сплюнул через левое плечо.

— Сначала тебя встретил в Сосново. Теперь оказалось, что ты знаком с Модернистом. Слишком долго не фартило — пока и меру знать. Тогда он тебе тем более поверит. И пойдёт на дело, так как любит головоломные задачки.

— Да, тот ствол, из которого он охранников замочил, стырил не откуда-то, а из сейфа заместителя прокурора области где-то в провинции. Представляешь — через форточку залез в охраняемое здание! Да ещё сейф вскрыл с документами и оружием! Форточка-то всего на двадцать сантиметров приоткрыла была… А ведь Строганов не худенький, и ростом Бог не обидел. — Бушуев вспомнил что-то и прыснул, как мальчишка, в кулак. — Интересно с ним сидеть было, да выпустили меня. Ты виноват, майор, что я не дослушал я его рассказы. Знаю только, что он мог по двенадцать часов сидеть в вентиляционной шахте, где нормальный человек ни за что не поместится — для этого вчетверо согнуться нужно. И сквозь любую решётку, как святой дух, проходил. Он и сам не знает, как пролезает в эти дыры. Даже спортом никогда не занимался, не то чтобы там йогой или другими особыми видами. Значит, он в Питере живёт? А говорил, что из Северодвинска. Папа его подводником был, уже умер. Строганов уверял, что это радиация так повлияла на его способности. А другого объяснения нет и быть не может. Природная супергибкость позвоночника — единственное, что смогли сказать врачи. Циркачи месяцами, годами отрабатывают трюки, которые ему давались запросто. А чем ты Модернисту помог? Я был не виновен, а он действительно охранников пристрелил. Говорил, что не хотел, но так вышло. Впервые в жизни сплоховал. Не сумел блокировать датчик на оконной раме склада, и сработала сигнализация. Палил наугад, на свет фонариков в руках преследователей, и наповал уложил обоих…

— Я помог ему раньше, в девяносто седьмом. Тогда Модернист убийцей не был и сам демонстративно сторонился «мокрушников». Его отец как раз в Северодвинске от рака умирал, и я отпустил сына попрощаться. Рисковал здорово — ведь Модернист мог и не вернуться оттуда, сбежать за границу. Нет, вернулся, потому что слово мне дал и по-блатному побожился. И тогда я взял его под стражу, хотя должен был на три дня раньше. Впрочем, в тот раз он быстро освободился. Авторитетные эксперты заявили, что человек с его комплекцией, как и с любой другой, не мог пробраться сквозь все запоры и уволочь двадцать коробок с компьютерами. Ты познакомился с ним через два года после этого, а тогда Игорь уже буквально до тонкостей отработал технологию проникновения в любое место. Ему и кличку дали за то, что пользовался новыми и в то же время крайне примитивными способами нейтрализации охранных систем. Магниты на дверях залеплял скотчем, на датчики надевал коробки из-под сока. Сейфовые двери каким-то особым образом сдвигал так, что, не повреждая замков, пролезал в образовавшуюся щель. Он всё демонстрировал экспертам, уже после убийства охранников, но я этим делом не занимался. Модернист клялся, что и стрелять-то толком не умел. Просто напугать их хотел, чтобы отстали. Но у него всегда получалось то, перед чем пасовали другие. И я хочу этот его криминальный талант хоть раз использовать в благородных целях. Ему не придётся на сей раз стрелять и даже воровать. Ему нужно проникнуть в сильно охраняемую виллу на Рублёвке, но ничего оттуда не брать. Наоборот, нужно оставить там, где скажу, те вещички, которые я ему передам. Главная его задача — не попасться при исполнении и не заложить меня, да и тебя тоже. Не хочу, чтобы мы с тобой снова в камерах гнили, а генералы новые звёзды ловили на погоны. Я выбрал Модерниста для дела, которое важнее жизни. Кстати, собой-то я давно не дорожу. Просто хочу поквитаться за Стефана, за друга моего Лёвку. За Влада Пирожинского и других, которых они раздавили между прочим, как тараканов. Кстати, Модернист не только гениально воровал, он ещё и судьбу умел предсказывать. Мне сказал: «Ты — правильный мент, я таких уважаю. Но долго в системе не продержишься, перемелет она тебя…» Как в воду глядел! — Артур пихнул Бушуева кулаком в бок. — Пойдём, покурим!

— Пойдём! — обрадовался Павел, у которого от желания затянуться изо рта уже побежала слюна.

Пошатываясь и хватаясь за спинки сидений, они вышли в тамбур. И после, закурив, сквозь стеклянные двери внимательно осмотрели весь вагон, но никто и пассажиров не обращал на них внимания. Похоже, слежки действительно не было, не Артур всё равно не расслаблялся. Возвращаться на старое место он не захотел, и потому потянул Бушуева за собой в другой вагон, более пустой и холодный.

— Я обязательно расскажу Модернисту про Стефана, и про других тоже… — Бушуев боком присел на скамейку у входа, а Артур устроился напротив. — Тогда он точно возьмётся за дело. Много говорить не надо. Он понятливый, шельма! Но вблудную точно работать не станет…

— Расскажи.

Артур вдруг почувствовал озноб, спрятал кисти рук в рукава насквозь промокшей куртки. Только бы не свалиться сейчас, когда ещё ничего не сделано, и даже нет договорённости с Модернистом! А потом пусть бы хоть умереть, но только жаль расставаться с Сибиллой!..

— Об одном прошу, Павел. Не забудь за разговорами, зачем в действительности пришёл к нему. И постарайся пригласить Модерниста в ту самую квартиру, куда мы едем сейчас. За ним могут следить, а я не хочу, чтобы меня застали у него дома. За хату не бойся — он там и гвоздика не скоммуниздит. Я за это головой ручаюсь! И визит его по совершенно незнакомому адресу вряд ли напряжёт «наружку». Придётся тебе поверить мне на слово… — Артур чувствовал, что озноб усиливается, и поэтому торопился. — Скоро выходить-то? Что там у нас? — Он повернул голову, и боль стрельнула в бровь. — «Девяткино»… Это уже Питер?

— Формально область, но метро уже подходит, — объяснил Бушуев, и Артур облегчённо вздохнул. — Скоро будем на месте, а там поглядим. Самих бы нас за воров не приняли, когда станем двери отпирать. Ты уж помоги мне, майор, по старой дружбе, а то Модерниста придётся звать раньше времени.

Павел, наморщив лоб под пепельной чёлкой, смотрел, как выходят на платформу одни пассажиры, поднимаются в вагон другие. Над городом опять потемнело, и на стёкла полетели капли дождя.

— Там видно будет, — коротко ответил Тураев, мечтая только о горячем чае и ванне, где есть ещё шанс прогреться. — Два раза мне сегодня уже повезло. Будем надеяться, свезёт и в третий. Ну а положен ли нам четвёртый, решать Господу Богу…

Семейство, состоящее из двух пенсионеров, их внука и собаки, поднялось и торжественно проследовало мимо Тураева с Бушуевым к выходу. Стукнула входная стрелка под полом вагона — электричка затормозила у станции «Ручьи»…

Глава 8

— Алексей Григорьевич, расскажите же, наконец, что это за Аргент такой! Вся Москва слухами полнится. И вам, гляжу, он даже из могилы гадит. Уже в прессе склоняют ваши с братом имена — якобы вы крышевали преступный бизнес разнообразного направления. Вроде, и игорный там был, и женщины непотребные, и даже наркотики… Прямо многостаночники какие-то, герои криминального труда!

Молодой красивый брюнет с несколько женственным лицом, попивая зелёный чай с лимоном, очень дружелюбно беседовал со старшим Василенко. Третьим в их компании был функционер правящей партии, который до сих пор вставил от силы пять слов.

— Кстати, почему Кирилла Григорьевича нет?

— Он мечтал увидеться с вами, но этой ночью внезапно заболел.

Алексей и сам чувствовал себя не очень хорошо, но на столь важную встречу всё же прибыл. Нельзя было терять блистательный шанс выскочить из ямы, куда их, как ни крути, загнал Тураев.

— Я брату дословно передам весь разговор — обещаю…

Во рту у Алексея внезапно появился какой-то мерзкий металлический привкус, и он украдкой сплюнул в платок.

— Очень жаль! — Брюнет сочувственной покачал головой. — Грипп?..

— Даже не знаю. Он действительно два дня провёл в клинике на обследовании. Возможно, там и заразился. Говорит, что очень болит поясница. Жар, рвота, даже бред ночью был. Обычная простуда не помешала бы ему явиться на встречу, — заверил собеседника Алексей. — Брат действительно очень плох. Жена от него не отходит…

— Что ж, желаю ему скорейшего выздоровления! — Брюнет снова отпил зелёного чаю. — Надеюсь, на следующий раз мы соберёмся здесь в более широком кругу. Но, прежде чем сделать вам заготовленное предложение, я хочу узнать, что за злодей вас оболгал публично. Ведь даже в зарубежной прессе вашу фамилию на все лады склоняют, связывают даже с африканскими и афганскими наркоторговцами. Не удивлюсь, если всплывут Медельинский картель и «Аль-Каида!», — пошутил брюнет, с интересом разглядывая бледно-серое, но всё же красивое, мужественное лицо генерала. — Честно говоря, я просматривал эти документы со смешанным чувством ужаса и азарта. Настоящий триллер — набитые скелетами могилы, многомиллионные счета в оффшорах, дворцы в Арабских Эмиратах, даже частные субмарины! Вам, Алексей Григорьевич, и работать-то, наверное, некогда было при такой нагрузке! Тогда позвольте спросить — откуда у вас столько наград, преимущественно боевых? — Брюнет указал на планки, украшающие китель Василенко. — К тому же вы давно носите звание Героя России. Ещё с первой чеченской, если не ошибаюсь? Как вас только на всё хватает, ума не приложу!

Брюнет откинулся на спинку кресла, покачивая над мягким тёмным ковром ногой, обутой в безукоризненно новый и очень дорогой ботинок.

Они сидели в гостиной номера «люкс» «Президент-Отеля», из окон которой открывался захватывающий вид на Москву — реку, соборы, дворцы. Но мешала мартовская погода — пасмурное небо снежная круговерть не давали вдоволь налюбоваться столицей. Впрочем, собравшейся подальше от посторонних глаз троице было вовсе не до этого.

— Потому и хватает, что этих преступлений мы не совершали. А то действительно потребовалось бы бросить всю текучку…

Василенко вновь украдкой сплюнул и побоялся, что брюнет расценит это как неуважение к себе. Но тот, похоже, ничего не замечал, и партийный функционер прилежно строчил в блокноте.

— «Красные» и впрямь перешли дорогу «синим», то есть милиция здорово осложнила жизнь преступникам. А Аргент — не тот человек, который легко переживает поражения, да и по-благородному он не сражается.

Василенко не замечал, что говорит о мёртвом, как о живом — так самому ему было худо.

— Я расскажу вам ещё одну чудовищную историю — кроме случая с несчастным мальчиком из Швеции… Посудите сами, можно ли верить утверждениям такого человека? Да и человеком-то его назвать трудно… Даже бандитские понятия для Аргента — пустой звук! Для всех, даже для самых отпетых, существует что-то сакральное или, по крайней мере, запретное, но Аргент позволял себе всё. В том числе он обожал писать доносы на сотрудников милиции, чего не сделает ни один уважающий себя блатной. Таким образом, он сеял в наших рядах недоверие, подозрение, неуверенность в честности и порядочности коллег. Наши ребята начинали таиться друг от друга. Везде им мерещились «оборотни» и «предатели», в присутствии которых нельзя быть откровенными. Наши сотрудники прятали материалы, добытые улики, переставали вслух обсуждать возможные версии. Каждый считал себя единственным «честным ментом» в кольце врагов, и это здорово мешало борьбе с криминалом. Аргент сумел внушить своим врагам, то есть нам, что он силён и вездесущ; а это здорово снижает самооценку. Он не только убивал и грабил, но ещё и обвинял в этом сотрудников МВД, называл их своей «крышей» и обещал в случае опасности «слить» некий компромат. Это он и сделал в конце февраля, когда почувствовал, что на сей раз из Москвы не уедет. Он отправил досье в прессу, и оно вскоре стало достоянием высших эшелонов российской власти. Аргент обещал мне это, и обещание своё исполнил. Я ведь имел с ним контакты — иначе невозможно работать с группировкой. Разумеется, чаще всего мы общались через посредников, но, бывало, встречались и напрямую. Любая война предполагает не только бои, но и переговоры. Так вот, Князь Серебряный не раз и не два обещал мне, что я крепко пожалею о своём усердии…

— Алексей Григорьевич, в высших эшелонах, как вы выражаетесь, тоже не дураки сидят, — успокоил его хорошенький брюнет, — и уж как-нибудь сумеют отличить чёрное от белого. Приём этот не Аргентом выдуман. Он стар, как мир, как все человеческие пороки. Оклеветать своего противника, измазать его в нечистотах, заставить его оправдываться — вот главное, чего добивались интриганы, провокаторы всех времён и народов. Пользуясь тем, что несколько лет назад действительно были разоблачены так называемые «оборотни в погонах», бандиты решили клеить этот ярлык на всех, кто особенно их донимает. И уже от руководства не только вашего Министерства, но и от более высоких должностных лиц зависит, дать или не дать ход этой кляузе. Иначе говоря, поверить или не поверить. Так вот, Алексей Григорьевич, я вас прошу и брату передать, что ни одному слову из этого доноса мы не верим. Ваш брат тяжело заболел — это и их вина! Тех, кто ударил его, как говорится, ниже пояса. Насколько я знаю, Кирилл Григорьевич был дважды тяжело ранен — сначала в Афганистане, потом — работая в милиции. И такой человек, «краповый берет», будет крышевать ОПГ?! Ну, позвольте, и в клевете надо знать меру, иначе она теряет всякий смысл! «Честных ментов» всегда «мочат», — с тонкой усмешкой перешёл на «феню» брюнет. — Но до такого даже бандиты и убийцы не доходили ещё ни разу. Да, вы хотели рассказать ещё одну историю про, к счастью, уже покойного главаря разгромленной вами банды! Я жду, мне очень интересно…

Они сидели в гостиной, а в спальне, в прихожей и в ванной толпились сотрудники служб охраны, не подпускавшие случайного человека даже к входу на этаж. Переговоры глушились не только коврами и портьерами, но ещё и специальной аппаратурой. Каждый, принимающий участие в конфиденциальных переговорах, был уверен, что сказанное не попадёт в прессу, не будет подслушано, записано, выложено в Интернет. Ярко горели люстры, переливалась богатая отделка стен и дверей, а за окнами уже сгущались сумерки. Алексей заметил это и подумал, что расстался с братом уже давно.

Несмотря на неважное самочувствие, старший Василенко радовался, понимая, что, кажется, пронесло. Трудно сказать, так ли в действительности чисты братья с точки зрения руководства. Но если один из самых влиятельных чиновников уполномочен произнести именно эти слова, значит, решение принято в их пользу. Им с Кириллом удалось доказать свою преданность, поставленную в досье под сомнение, и таким образом не рухнуть с карьерной лестницы. Похоже, они даже поднялись — на одну, а то и на две ступени…

Разумеется, многоопытный служака не заблуждался относительно истинного отношения к ним с братом в Министерстве. И, самое главное, в президентской администрации, откуда и прибыл с пышным эскортом этот чернявый красавчик. Но сам факт, что братьев не просто оставили в покое, не попросили со службы, не обратив внимания на компромат, но ещё и должным образом представили обитателям политического Олимпа, говорило о многом.

Ни Аргент, ни Тураев, ни стоящие за ними люди не учли главного обстоятельства. Чем сильнее на власть давили, чем больше предоставляли ей доказательств вины того или иного лица, тем больше вероятности было получить прямо противоположный результат. Казнить или миловать, ронять в грязь или возносить до небес — эти решения принимались строго ограниченным кругом лиц. И не под нажимом прессы или общественности, а исключительно по причинам, известным лишь узкому «кругу посвящённых». Даже доносы писались исключительно «по распоряжению», и самостоятельность здесь не приветствовалась.

Поэтому сейчас братьев должны будут не наказать, а наградить — чтобы не прослыть слабаками. Прислушаться к досье — означало пойти на поводу у бандита, который последней своей выходкой шокировал наряду с простыми москвичами и столичный бомонд. Отрезать язык внуку покойного иностранного дипломата означало выставить Россию на позор. Это пятно не могло быть смыто с Серебровского даже кровью.

Такой — виноватый, опозоренный — Алексей Василенко будет нужен очень многим «небожителям», и его пока предпочтут обелить. Местным газетчикам легко заткнут рот, а западных обвинят в потворстве клеветникам. И народ в итоге узнает, что генералов-патриотов оговорили враги, подкупленные мафиозными структурами. То есть теми, по кому и был нанесён удар.

Ну, а он, Алексей Василенко, немного погодя «сыграет в обратку» с Тураевым. Пострадает и вся недобитая команда бывшего муровца. которая вычислена практически полностью. Он обязательно отомстит за себя и за Кирилла, потому что иначе поступить не может. Пусть только расслабятся, пусть решат, то опасность миновала! И в самый неожиданный момент будут повержены в прах.

Только нужно вызвать из Куршевеля или Монте-Карло сына Демида. Пока Кирилл болеет, его нужно успеть посвятить в тонкости дела. Демид — единственный наследник Алексея. И ещё вилами на воде писано, сможет ли жена Кирилла Хельви завести новых детей…

— Эта история, наверное, лучше прочих характеризует Аргента. Всё случилось три года назад, когда он был уже очень богат, имел огромное влияние в криминальном мире. В основном, оно держалось на естественном человеческом страхе перед дикой расправой…

Генерал говорил ровным голосом, стараясь не делать между словами долгих пауз, но с каждой минутой это давалось ему всё труднее. Видимо, он заразился от Кирилла, потому что вдруг заныла поясница, и нестерпимо заболела голова. Металлический вкус во рту так и не исчезал, сколько Алексей ни пил зелёный чай с лимоном и крепкий кофе. В конце концов, к горлу подступила дурнота, и захотелось облегчиться. Но он продолжал говорить, стараясь использовать благоприятный момент и окончательно настроить августейшего представителя власти против Аргента, нанести ещё один мазок на устрашающий портрет того, кто уже не может возразить.

Но против этих слов Митёк вряд ли стал бы возражать. Наоборот, он по поводу и без повода вспоминал дело, закончившееся его полной победой над Андреем Озирским. Директор питерского охранно-розыскного агентства вынужден был не только пойти на выполнение условий Серебровского и тем самым признать своё фиаско. Он передал свой бизнес людям, связанным с братьями Василенко, и вместе со своим вице-президентом Оксаной Бабенко покинул страну. Оксана осталась на Украине, где занялась тем же самым частным сыском, а Андрей отправился во Францию. Там проживали двое его детей от третьей жены, потомицы аристократического рода Франсуазы де Боньер.

Человек, который никогда и ничего не боялся, практически бежал из России, оставив старших детей на родственников. С собой он прихватил только одного, внебрачного сына Андрея, чья мать давно погибла. Была с ними и девочка Маша, которую все считали тоже дочерью Андрея. Красавец-поляк всю жизнь пользовался бешеным успехом у дам, и появление нового ребёнка мало кого удивило.

Но Алексей Василенко, один из немногих, знал тайну рождения этой девчонки. Озирскому она не приходилась даже просто родственницей, и с её матерью он не был знаком. Но не об этом хотел рассказать генерал симпатичному брюнету, а об очередной проделке Аргента.

— У него до сих пор громадная агентура, не только за Уралом, но и в Москве. Один из его людей поцапался с судьёй Барсуковой, и Аргент лично явился решать вопрос. И надо же такому случиться, что Барсукова именно в это время огребла громадное наследство! Её дочь от первого брака, элитная путана, погибла при весьма скандальных обстоятельствах, которые в данном случае значения не имеют. Она вращалась в обществе олигархов, и от одного из них родила дочь. К моменту гибели куртизанки её ребёнку было четыре месяца. Бабушка стала опекуншей и владелицей всего, что нажила доченька непосильным трудом. Добра было так много, что им заинтересовался сам Аргент. Барсукова не пожелала договориться с ним полюбовно, и наш герой перешёл к некультурным действиям. Он заявил, что из-за вынесенного Барсуковой приговора пострадала семья его лучшего друга. Там дети, их нужно кормить. И пускай новоявленная богачка поделится с несчастными малышами. Получив огромную квартиру в новом доме, две иномарки и сундучок с драгоценностями, Барсукова не сдержалась и похвасталась на службе. А найти предлог — для Аргента пара пустяков. Короче, он потребовал у судьи сначала половину, а потом и всё наследство погибшей «ночной бабочки». Ещё того не хватало — отправит верного человека в колонию, а сама будет в роскоши купаться!..

Генерал, разумеется, не уточнил, что Аргент вёл себя так нагло и уверенно именно потому, что оба брата прикрывали его с самого опасного направления. И когда перепуганная судья Барсукова, мать погибшей жрицы любви, обратилась в милицию с заявлением о вымогательстве, именно Алексей с Кириллом сделали всё для того, чтобы обращение было проигнорировано. Прекрасно зная, кто такой Аргент и на что он способен, Василенко уверял несчастную женщину, что угрозы на самом деле ничего не стоят, и не следует обращать на них внимание. Всё объяснялось просто — с требуемого имущества генералам полагался «откат», который они, как всегда, добросовестно отработали.

Но Аргент ничего не расскажет. И те, кто тогда работал с ним, тоже в земле. Остаётся только Андрей Озирский — но он далеко. К тому же навсегда заработал репутацию предателя и перебежчика. Про его фирму, кстати, давно уже ходили самые нелестные слухи. Ну, а Барсукова не сможет оспорить слова генерала, потому что ничего не помнит. Даже имя своё называет не всегда, а только в моменты просветления…

— Какой негодяй, а?! — Яркий брюнет и серый функционер обменялись возмущёнными взглядами. — Женщина потеряла дочь — уже горе! Получила наследство по закону, к тому же на внучку. Ему-то какое дело? Это ведь даже не бизнес! Сиротские деньги пожелал присвоить! Да кто он такой?!

— Он — Аргент, и этим всё сказано. Бабуля-то малышкина тоже не робкого десятка была. Судья — всякое на своём веку повидала. Не восприняла всерьёз обещания Аргента осложнить ей жизнь. Дело кончилось тем, что младенца похитили. Кроме того, забрали из школы и увезли в неизвестном направлении младшего сына Барсуковой Петю. Мальчик в свои двенадцать лет был очень болен. И. самое главное, страдал диабетом в тяжёлой форме. Этот ребёнок требовал особого ухода, который никак не могли обеспечить похитители. И Барсукова сдалась. Она безвозмездно передала и подарила всё унаследованное имущество на первый взгляд совершенно разным людям, которые были связаны с Аргентом. В довершение всего, тогда же от неё сбежал второй муж, отец больного мальчика. Вообще очень сложная была семья, но в данном случае я говорю именно об Аргенте…

— Так вернул он детей или нет? — встревоженно спросил брюнет.

— Вернул. Но перед этим напоил мальчика кока-колой с сахаром, прекрасно зная, что делать этого нельзя. Семимесячную девочку подкинули в детскую больницу, а Петю оставили на автобусной остановке в Раменках. Там его обнаружили уже мёртвым. — Василенко ещё раз сплюнул в платок, сделав вид, что промокает глаза. — В результате Барсукова сошла с ума, и сейчас сидит в психиатрической.

— Немыслимо! — возмутился партийный функционер, захлопывая блокнот. — Как это чудовище столько лет земля носила?! И чего удивительного, что он составил заранее и в нужный момент распространил свою кляузу? Странно было бы, если б он этого не сделал… Да вам с братом памятники при жизни надо ставить за то, что вы избавили всех нас от этого дьявола в человечьем обличии!.. Я понимаю, он погиб в автокатастрофе, но без вашей самоотверженной работы это вряд ли произошло бы так скоро. Аргента, скорее всего, убрали свои, поняв, что он засвечен, слабеет и может быть арестован!..

— А что было дальше, Алексей Григорьевич? — с интересом спросил брюнет.

Он, наконец, допил свой чай и коснулся салфеткой губ.

— А дальше несчастная мать, которая была тогда ещё в здравом уме, обратилась в московский филиал частного сыскного агентства Андрея Озирского, в прошлом прославленного опера. В Москве по делу работала школьная подруга погибшей дочери Анны, Оксана Бабенко. Денег у Барсуковой уже не было, и в дело пошли связи. Озирский, как правило, не отказывал клиентам в деликатных бесплатных расследованиях. Барсукова просила вернуть хотя бы часть наследства, чтобы внучка ни в чём не нуждалась. Это требование было тем более справедливо, что покойная мать малютки получила львиную долю своих богатств от её же родного отца! Аргент узнал об этом очень быстро. Видимо, за судьёй следили. Дело принимало дурной оборот — у Озирского всегда была бульдожья хватка. Девочку к тому моменту сыщик уже надёжно спрятал — чтобы не похитили во второй раз. И тут Аргент, недолго думая, выстрелил дуплетом. Во-первых, организовал похищение из очень тщательно охраняемого школьного пансиона десятилетней девочки, дочери Оксаны Бабенко. Условием возвращения ребёнка было одно — отказаться от работы с Барсуковой и как можно скорее покинуть пределы России. У Оксаны не было иного выхода, и она по совету шефа выполнила эти требования. Продала прекрасную четырёхкомнатную квартиру на Пресне и здорово продешевила. Ей тогда было не до денег. Помня о судьбе Пети Барсукова, она не сопротивлялась. Бросила ещё и родные могилы на Николо-Архангельском, и богатую практику, и налаженные связи. Озирский же был атакован с тыла. Аргент нанёс визит его тогдашней супруге Генриетте Рониной. Её отец, милицейский генерал, сильно пострадал при теракте в девяносто пятом…

— Помню! — Брюнет пристукнул сжатым кулаком по столу, торопя рассказчика. — И что предпринял наш Люцифер?

— Он напрямую потребовал, чтобы Генриетта надавила на безумно любящего её супруга. И отговорила от намерений помочь Барсуковой. В противном случае, сказал он, можете пострадать лично вы и ваши дочки-двойняшки. Спасти свою семью Озирский может, только прогнав Барсукову к такой-то матери.

«Нормальный отец семейства так и сделал бы без разговоров! — заявил Аргент возмущённой его наглостью Генриетте. — Но, я слышал, что внучка клиентки, та самая девочка Маша — дочь вашего супруга. Получается, он завёл её, находясь в браке с вами. И если Озирский откажется бросить дело, значит, так оно и есть. Из-за чужого ребёнка своих дочерей никто подставлять не станет…»

— Силён! — воскликнул партийный функционер, потрясённо качая головой. — Какая женщина это выдержит? В свете сказанного, и нынешний его поступок выглядит вполне естественно. Тогда он опорочил Озирского, теперь — вас с братом. Это уж, видимо, почерк у него такой, подлый и гнусный! И, должно быть, гадость не раз сработала…

— Ход оказался беспроигрышным, — продолжал Василенко, думая лишь о том, чтобы его не вырвало в присутствии двух важных господ.

Но Фортуна в данный момент улыбалась ему так милостиво, что замолчать генерал мог, лишь испустив дух.

— Когда питерский сыщик ответил отказом на просьбу любимой жены, она обвинила его в измене и подала на развод. Как я уже говорил, Озирский имел много женщин, но Генриетту любил страстно. Она моложе на шестнадцать лет, к тому же дочь боевого товарища. Перед свадьбой он поклялся, что никогда не изменит. А тут, получается, изменил, да ещё со знаменитой путаной. По иронии судьбы, девочка оказалась похожа на Озирского. Видимо, это обстоятельство и натолкнуло Аргента на мысль. Озирский сначала пробовал оправдаться, но Генриетта была непреклонна. В конце концов, любящий муж взбесился. Да, он мог провести генетическую экспертизу, но из гордости отказался это делать. И согласился на развод, услышав от Генриетты, что она не поверит выводам врачей — их очень просто купить.

Одновременно с этим ему пришлось отбиваться в суде от желающих отобрать его процветающее агентство. Всплыли и давние его дела — связи с чеченскими сепаратистами и организация убийств на заказ. Доказать ничего не удалось, но репутация была безнадёжно испорчена. В результате Озирский потерял жену, вынужден был за копейки уступить бизнес, за ещё заимел перспективу надолго сесть за решётку. От всего этого с ним случился инфаркт, а сердце и так было ранено. В девяносто втором стрелял киллер, но не совсем удачно.

Туда же, в больницу, пришло известие о смертельной болезни бывшей тёщи Озирского Сельи Пилар де Боньер, владелицы громадного состояния. В числе прочего, она имела и остров на Средиземном море. Селья воспитывала двух других детей Андрея. Они были в ужасных отношениях, но перед переходом в Вечность бывшая тёща решила помириться и вернуть брата с сестрой родному отцу.

Это пришлось как нельзя кстати, и Озирский навсегда покинул Россию. Вернее, он просто не вернулся из командировки в Штаты. Очень торопился, потому что в любой момент ему могли запретить выезд. Этот человек никогда не жалел себя ради дела, но не сумел победить подлость. Он прихватил с собой побочного сына. Андрея-младшего, и ту самую девочку Машу, которой на родине ничем не смог помочь. Как бы в пику Генриетте, он в открытую объявил Марию свой дочерью. Так теперь и считают все, кто знает нового владельца этого острова. Перед его отъездом во Францию Ольга Барсукова подписала в качестве опекуна девочки соответствующее разрешение. Но потом, похоже, больше о внучке не вспомнила…

Василенко не оговорился только, что действовал Аргент по его наущению. Бандит не был в курсе взаимоотношений Озирского с женой. От себя он мог лишь привычно угрожать, но это вряд ли испугало бы сыщика. И разрыв с Генриеттой, и суд по поводу деятельности частного сыскного агентства, свалившие с ног непобедимого Озириса, были результатами деятельности именно Алексея Григорьевича. Того самого, что сейчас, с перекошенным от дурноты и боли лицом, то и дело потирая поясницу, добросовестно выкладывал перед двумя заинтересованными слушателями леденящие душу подробности главного дела Князя Серебряного. Генерал просто обязан был довести повествование до конца, чтобы не упустить птицу счастья.

— С тех пор Аргент считал себя победителем Озирского, которого до него никто не сумел одолеть. Сознание своего могущества так возбудило его амбиции, что тормоза слетели окончательно. Аргент надеялся на этот донос и готовил его вместе с Вороновичем, которого почему-то оставил в живых. А только потому, что делали они общее дело. Совместно сочиняли этот пасквиль, памятуя заветы доктора Геббельса. Но всё-таки они просчитались! Их пули попали «в молоко». В этом заслуга тех, кто не поддался на разводку, сохранил трезвость мысли, ясность логики. Никогда бандит не станет вредить тому, кто его крышует, ибо это не в его интересах. Выпады делаются именно против представляющих опасность — такими и были для Аргента мы с Кириллом…

— Итак, Алексей Григорьевич, вопрос ясен. Благодарю вас за подробный и интересный рассказ!

Обозначив, таким образом, скорый конец аудиенции, брюнет очень обрадовал Василенко.

— А теперь выслушайте моё предложение. Наше, если говорить точнее. — Брюнет покосился на представителя партии власти. — Вы с братом как патриоты, пострадавшие от бандитских наветов, ранее прошедшие «горячие точки», кавалеры многих наград и заклятые враги всяческого криминала, могли бы на декабрьских выборах взять протестные голоса, оттянув их у Компартии. Именно такие, как вы, убеждённые державники, делом доказавшие свою преданность России, и должны идти в политику. Хватит людям смотреть на болтунов, которые сами не знают, чего хотят, и способны только на бесплодное критиканство! Нашей партии, — брюнет кивнул в сторону прилежного невзрачного функционера, — нужны люди дела, способные увлечь за собой других. Я не тороплю с ответом — ведь выборы только в декабре. Но подготовка, сами понимаете, начинается гораздо раньше. Нужно будет, как следует организовать вашу кампанию. И потому прошу вас определиться, допустим, через неделю-две. Мне кажется, что любой человек должен время от времени менять род занятий, и никогда не удовлетворяться достигнутым…

Брюнет поднялся с кресла, и функционер, как привязанный, встал следом за ним. Василенко покачнулся, с огромным трудом выпрямил спину и чуть не закричал от пронзительной боли во всём теле. Ещё утром по-всегдашнему лёгкий и стремительный, сейчас он еле двигался. И не оставалось у него сил, чтобы порадоваться счастливому разрешению их с братом проблемы.

Такого они даже не ожидали, не дерзали и загадывать несбыточные желания. А ведь вот — не во сне, наяву — предложение в декабре пойти в Госдуму! Можно было бы и сейчас согласиться, но для солидности предстояло всё же подумать. Да и подлечиться нужно, прежде чем новое дело начинать. Пока разберёшься, что к чему, семь потов сойдёт…

— Всего доброго!

Брюнет крепко пожал руку Василенко. То же самое сделала и улыбающийся функционер.

— Желаю вам успеха на старом и новом поприщах и прошу передать брату пожелание поскорее выздоравливать. Вы пойдёте в Думу не кнопки нажимать, как говорят оппоненты. И я хочу, чтобы это было вам ясно. Вы станете служить России, как служили до сих пор, и посрамите ещё не одного врага…

Алексей Григорьевич сам удивлялся, с каким равнодушием внимает он доброжелательной речи всемогущего политтехнолога со сладкой улыбкой восточной красавицы. О его способностях к раскрутке партий и кандидатов восхищённо шептались в бомонде и злобно орали на площадях. И он прикидывал, что с помощью нынешнего скандала можно спокойно разделаться со многими неугодными и немедленно зажечь две новые звезды в лице генералов милиции. Они заменят двух других братьев — десантников по фамилии Лебедь. Русский народ обожает суровых людей в форме, обещающих навести порядок…

Василенко, еле сдерживая рвоту, прижав рот ладонью с платком, шёл за сотрудником охраны по коридору «Президент-Отеля» и пытался обрадоваться счастливой развязке. Конечно, отныне они с братом если на крючки; но ничего страшного — и так люди живут. И очень хорошо живут, кстати. Лишь бы не свалиться в постель надолго, а то дел полно!

Сопровождающий офицер что-то говорил ему, но Алексей Григорьевич почему-то не слышал. Страшно хотелось спать, и даже во время переговоров в «люксе» мысли постоянно ускользали, наплевало забытьё.

— Вы плохо себя чувствуете? — конец-то донёсся до него голос секьюрити. — Может, пригласим врача?

— Нет-нет, я дойду до машины… Дома отлежусь. Ничего, бывает. Брат вот заболел… Вчера весь вечер у камина просидели… Горничная наша тоже жалуется…

Василенко шатнуло, и офицер подхватил его под руку. Другой сопровождающий помог генералу надеть шинель, а перед тем встретил его у дверей лифта и незаметно подстраховал на пути к гардеробу.

Проходя мимо огромного сверкающего зеркала, Василенко отметил, что его фуражка впервые в жизни надета косо. Он всё же поправил головной убор, хоть уже почти терял сознание. Нет, это не грипп! Это какая-то отрава… Кто добрался до них? Люди Аргента? Тураев? И, самое главное, как? На кухне персонал давно проверен, туда мышь с улицы не проскочит. Вся почта изучается, в том числе и на наличие ядов. В графин или в стакан подсыпали? Тогда это должна была сделать горничная Вера, а она заболела сама. Может, это хитрая игра того же политтехнолога, с которым он сейчас встречался? Чтобы не было скандала, виновных нужно простить, предложить кресла в парламенте, а потом потихоньку убрать? Сразу видно, что работают профессионалы, а не сявки какие-то. Только кто именно? А вдруг это Сибилла Силинг?..

Они с Кириллом предупреждали весь персонал вплоть до посудомойки. Лично инструктировали охрану. Потребовали привезти из Питера дворницкий жилет и платок, чтобы сторожевые псы запомнили запах. Но ничего, похоже, не помогло, и страшное свершилось…

Если только удастся доехать живым и до того времени не потерять сознание, нужно поговорить с Верой… И с другими тоже. Чужой человек не мог проделать всё это, никому не попавшись на глаза, не угодив под объективы камер. Но вопрос, удастся ли дотянуть с Большой Якиманки до Рублёвки, а потом ещё спрашивать о чём-то прислугу… А о чём? Он сам не знает, но спросит…

— Алексей Григорьевич, вам невестка уже раз десять звонила!

Пожилой, давно работающий с генералом водитель, как всегда, терпеливо дожидался его в служебной машине.

— Говорит, связь у вас обрублена, не прорваться.

— Очень важная встреча была. Там всё глушили, Василь Василич, — вяло отозвался Алексей. — Ты спросил, в чём дело?

— Спрашивал, а она не отвечает, только плачет. Я так думаю, что с Кириллом Григорьевичем плохо — он ведь сильно заболел. Она обещала ещё раз позвонить… А, вот, слышите?..

Чёрный сверкающий «мерин» с включённой мигалкой, подмаргивая фарами и крякая, мчался по Крымскому валу. Василенко холодной, липкой рукой взял трубку, заметив на определителе номер Хельви.

— Да, слушаю!

Алексей между делом нашёл в «бардачке» полиэтиленовый пакет, оставшийся тут после посещения в больнице жены Натальи. Теперь он пригодится в качестве гигиенического пакета.

— Алёша… — Хельви говорила еле слышно и, похоже, с трудом подбирала русские слова. — Алёша, ты слышишь меня? Кирилл… умер.

— Что-о?! — Василенко мотнуло сначала в одну сторону, потом — в другую. В глазах у него потемнело. — Это точно?.. Когда? Где? Да говори же!..

— В Жуковке, где ты его оставил. Я хотела отправить его в ЦКБ, но не успела. Всё произошло очень быстро, и врач прибыл уже к трупу. Как хорошо, что мы успели сделать всё, что нужно, и у нас теперь могут быть дети… Где ты, Алёша?!

Василенко казалось, что Хельви кричит, но он еле слышал её голос.

— У Кирилла начались судороги, и кровь пошла горлом. И сейчас лицо сине-серое, глаза открыты… Алёша, приезжай скорее, а то я не выдержу! Сначала дочь, потом — сын, теперь — муж! За что мне это, скажи! Или сбывается то, давнее проклятье, о котором я почти забыла? Моя семья очень не хотела брака с Кириллом, но я против их воли осталась в России…

По стёклам метались голубоватые отсветы «мигалки», выла сирена. «Мерс» будто сдувал со своего пути чужие автомобили. Но большинство заранее прижималось вправо, давая дорогу сановному транспорту.

— Хельви, успокойся, я сейчас буду. Мы на Смоленском…

Генерал вдруг почувствовал, что ему сильно полегчало. И пакет, наверное, уже не пригодится. Только что овдовевшая невестка ждала его в Жуковке, и он не имел права умереть, не утешив её. Кроме того, нужно срочно вызвать в Москву сына Демида, которому и суждено выполнить их общую последнюю волю.

— Раньше освободиться не мог — была очень важная встреча. Эх, Кирюша, такую радостную новость вёз я тебе!

Алексей не сдержался и вслух упрекнул брата. Хельви ничего не поняла и вновь зарыдала.

— Ну, всё, всё, крепись! Что ж поделаешь — воля Божья! Ладно, что Наталья в больнице, а то и ей бы прошлось «скорую» вызывать. Хельви! — Василенко уже хотел выключить связь, но вдруг вспомнил: — Ты уж возьми себя в руки — это очень важно. Скажи на проходной, чтобы из дома никого не выпускали. Особенно Веру — она мне позарез нужна! И с камер данные снять — за последнюю неделю. Передашь? Ну, умница. Мобилизуйся как-нибудь до моего возвращения — плакать потом будешь…

Улучшение было кратковременным. Проезжая по Кутузовскому, Алексей поспешно достал из «бардачка» пакет и низко склонился над ним. Но Василий Васильевич краем глаза увидел, что генерала рвёт кровью. И тотчас же увеличил скорость, больше всего на свете боясь доставить в Жуковку ещё один труп.

— Демид Алексеевич, я во всём виновата! Прокляни меня, дуру, да чего уж теперь?!

Горничная Вера — худая, с растрёпанными волосами и землистым лицом — валялась в ногах у молодого стройного мужчины, очень похожего на двух братьев. Их портреты в траурных рамках висели за его спиной. Алексей пережил Кирилла на целую неделю, но их обоих ещё не похоронили ввиду наличия всех признаков отравления.

Устав ждать, пока эксперты разродятся, Демид решил провести собственное расследование. Он просмотрел кадры с камер видеонаблюдения и очень быстро понял, что за два дня до того, как заболели отец с дядей, горничная провела в дом постороннего мужчину, которого никто из местной обслуги не знал.

Молодой хозяин затребовал Веру из больницы, где она находилась с симптомами, похожими на симптомы генералов, и сейчас объяснял ей ситуацию. Похоже, гадине удалось отблеваться, но жить она всё равно не будет после того, что совершила. Ей нужно теперь заслужить для себя лёгкую смерть, а предварительно — покаяться…

Они вдвоём находились в кабинете Алексея Григорьевича, где на стене в числе прочих висела икона покровителя политиков и правоохранителей Архангела Михаила. Святой со щитом и огненным мечом пристально смотрел на них из оклада.

— Расскажи, как было, — тусклым, усталым голосом приказал Демид, боком присаживаясь на отцовский стол.

Он плохо представлял, что теперь должен делать с этой бабой, да и со всем хозяйством, неожиданно свалившимся на голову. Отец и дядя были ещё достаточно молодыми, спортивными, здоровыми, обласканными Судьбой. И Демиду в страшном сне не могло присниться, что они один за другим уйдут в мир иной. Даже с сильного перепоя не мог представить Демид Василенко, что его умирающая от рака мать проводит в последний путь отца и дядю, которым, казалось, суждено было жить до ста лет. Но это случилось, и своим глазам приходилось верить.

— Я с очень приятным мужчиной познакомилась, когда домой на выходные уезжала. Солидный такой, порядочный, культурный — ну слова грубого не скажет! Толя его зовут, а фамилия Соловьёв. Я одинокая, дома тоска. Ну, и стала я с ним встречаться…

— Сомневаюсь, что это его настоящее имя. Ну, ладно, не суть… Долго встречались? Когда познакомились?

— Ой, недолго! Пару раз всего, а потом он уехал. Было это на Восьмое марта. Я ещё порадовалась — как подарок мне Бог послал…

— Чёрт его тебе послал, а не Бог!

Демид изнемогал от желания дать оплеуху этой старой дуре. И ещё этакой уродине мужик надобен!

Вера стояла перед иконами на коленях, обливаясь слезами, и тем усиливала бешенство молодого хозяина. Похоже, что рыдала она искренне и смерти генералам не желала. Но какой же надо быть фанерой, чтобы угодить в старую, как мир, ловушку!

— Давай дальше телись, мне некогда. И смотри, не скрывай ничего — на камерах всё осталось!

Демид хотел поскорее разобраться с Верой, а после обдумать последние слова отца, произнесённые уже полузабытьи. Почему-то Демиду казалось, что Алексей Григорьевич стоит рядом и ждёт, когда о нём вспомнят.

— Толя спросил, где я работаю. Не верил, что на Рублёвке. Сам-то он художник, не очень богато живёт. Раньше, говорил, в НИИ работал — распределили после института. Специальность на нравилась — хотелось рисовать. Когда я сказала, что служу в горничных у генерала, он весь загорелся. Покажи да покажи, как они живут?

— Судя по тому, как он ловко прячет фейс от камер, рисовать он может только фальшивые купюры. И Институт вряд ли кончал, зато сидел уже несколько раз. Ты что блатного от фраера отличить не в состоянии? Да если бы он и ангелом был — всё равно не имела права вести его в дом! Для тебя общие правила не писаны? Думала, что он от счастья женится на тебе? Экая партия — горничная генерала! Никогда, ни при каких обстоятельствах в этом доме не должен был появиться посторонний! Да ещё в тот момент, когда отец и дядя уехали на охоту. Хоть пол провались, а они должны были первыми узнать, кто шлялся по дому. Он, козёл, грамотно от камер уворачивался, да и мы не дурные. Поставили ещё несколько штук — в картины, в люстры, в каминные часы. Когда он здесь был? С точностью до минуты!

— Десятого марта вечером. Часов в семь, в восьмом… Точно не помню. Это был последний день праздников. Алексей Григорьевич с братом в Завидово на вертолёте улетели — днём ещё. Я одна здесь была — только охрана на проходной. А он так просил — у меня аж сердце зашлось! Ну, думаю, чего плохого, если Толик одним глазком глянет на гостиную? Я же следила за ним! Он не взял там ничего и не подложил. Прошёлся, полюбовался люстрами и шторами. Похвалил лепку на потолке. Изразцы ему очень понравились… Гладил их, восхищался!

— И как только через охрану привела его?

Демид то и дело смотрел на часы, непонятно куда торопясь. Ведь всё уже кончено, и отцу не поможешь. Впрочем, нужно подумать, как выполнить его последнюю волю, чтобы с чистой совестью вернуться в Куршевель.

— Всю смену вышвырну без разговоров! И пусть ещё радуются, что так отделались!

— Сказала, что сантехник… Что в ванной труба потекла…

— Они что, сантехника штатного не знают? — взвился Демид, представляя, как здорово сейчас на горной лыжной трассе или в уютном ресторанчике при свечах. — И ничего не заподозрили? На слово поверили? А что он рожу шарфом обмотал, отворачивался, не насторожило?

— Так сантехник, Валера, ногу сломал. Он выпивши был Восьмого марта. Они и решили, что новенький пришёл. А что шарфом закрывался — так на улице метель была. — Вера, не вставая с колен, молитвенно сложила руки. — Не гоните мальчиков — они не виноваты! Одна я отвечу. Но Толик никак не мог отравить. Пищи там никакой не было, посуды тоже. Он очень быстро ушёл из гостиной, и я следила за ним, не отрываясь. Боялась, не взял бы чего ценного. А потом стыдно перед ним стало за такие мысли. Он только руки немного погрел, и всё. Но, видно, всё заметил и обиделся, потому что пропал. Я звоню, а у него телефон отключён. И как он смог это сделать, ума не приложу!

— Нет у тебя никакого ума.

Демид включил компьютер, и на мониторе возникло изображение с камер.

— Смотри сюда! Глянь, как он руки грел! Между пальцами у него две какие-то маленькие штуковины были зажаты, и он швырнул их в камин. Видишь, животное?

— Да, действительно… — Вера покачала головой, касаясь кончиками пальцев экрана. — А я, дурёха, и не заметила ничего. Толик спиной всё заслонил…

— Жаль, что я раньше не приехал, не привёл в порядок здешнюю службу безопасности. Каждый день нужно показания с камер снимать! Каждый день! Со всех камер! А они только «бабки» грести даром хотят. Ну, да мало им не покажется, обещаю!

Демид переменил кадры, некоторое время всматривался в лицо «Толи Соловьёва», соображая, можно ли наверняка установить его личность. Потом пнул ногой Веру.

— А для тебя, мразь, сообщаю, что есть такая отрава, которая только в огне действует. По признакам похоже на то, что в основе препарата — ртуть. Больше ничего и не надо — только подбросить в печку. А батя с дядей любили у огонька вечером посидеть…

Демид совсем недавно узнал про такой яд от врача, наблюдавшего братьев Василенко в последние дни их жизни. Но изобразил, будто додумался сам, и особых трудов ему это не стоило. Показания камеры наблюдения с блеском подтвердило догадку медика. Раньше тот работал в криминалистической лаборатории, кроме медицинского, имел и химическое образование. И потому заключениям специалиста приходилось верить.

— Ох, ну что же мне делать теперь?.. — тоненько завыла Вера, раскачиваясь, как змея в корзинке факира.

Потом, уже на четвереньках, она подползла к столу, за которым сидел Демид. И снизу, по-собачьи, заглянула ему в глаза.

— Век Бога буду молить… Хоть в монастырь пойду! Дайте грех искупить, Демид Алексеич, сокол мой ясный! Ну, пощади меня, неразумную! Хочешь — смертным боем бей, только дай пожить ещё… Бесплатно работать стану, рабыней твоей сделаюсь! На карачках сзади буду ползать, раз осиротила тебя, не знаючи!..

Демиду хотелось поскорее отделаться от этой стареющей бабы, которую батя непонятно зачем взял в горничные. Видимо, думал, что красивая девка плохо работать станет, гулять начнёт. А получилось, что именно эта мымра оказалась лёгкой добычей киллера. Ну, да ладно, здесь разобраться не трудно, а вот батину последнюю волю выполнить куда сложнее. Демиду не хотелось надолго задерживаться в Москве, но он не мог пренебречь словами Алексея Григорьевича, опасаясь родительского проклятья и тех напастей, которые могли за ним последовать.

Целых три дня после прибытия из Куршевеля, где находился в составе службы безопасностей одного из олигархов, Демид провёл около постели отца, которого ни за что не узнал бы при случайной встрече. Пятидесятилетний красавец-генерал лежал перед ним на широкой постели с поднятым изголовьем — постаревший до дряхлости, с синевато-свинцовым лицом, бурой каймой на губах, почти без волос. От его великолепной шевелюры остались одни воспоминания. Всё тело Алексея Григорьевича было облеплено датчиками, опутано тонкими разноцветными проводами, тянущимися к мониторам. Приборы ничем не могли помочь — они лишь фиксировали, что пациент ещё жив. Демид, оправившись от первого потрясения, низко склонился над ним.

— Что, хорош? — прохрипел генерал, заметив ужас на лице единственного сына, и попытался усмехнуться. — А вот Кирюха не успел облысеть. Умер буквально на вторые сутки… Стало быть, я покрепче оказался, сынок… Тем вечером он простудился — мы в Завидово летали на праздники. Как вернулись, он сразу присел к камину. А Хельви будто чувствовала — всё в постель его звала, ноги попарить. Может, тогда бы жив остался… А я часто выходил в другую комнату — раз пять или шесть. То охранников инструктировал, то из Министерства заехал мужик знакомый… У нас неприятности были, ты же знаешь. Я его попросил узнать и сообщить, будут ли сделаны какие-нибудь оргвыводы. Он обрадовал — сказал, что велено нас оставить в покое. Даже, вроде, хотели к награде представлять за Аргента. Потом мой сосед заглянул, Валентин. Ты его знаешь… И я, наверное, меньше надышался, чем Кирюша. Видишь, неделю борюсь! Но всё равно один конец, сынок…

— Бать, а кто вас?.. Я хочу знать!

Демид сжимал в своих сильных горячих руках вялую ладонь генерала. Между делом проверил пульс — неровный, слабый, частый, он в любой момент мог пропасть.

— Если бы так просто было вычислить… Много врагов у нас было, Дёмка. Очень много… Не берусь судить, кто исполнитель. Это уж ты Верку поспрашивай. А я, когда к телу Кирюшки прибыл, сам еле живой был. Кровью начало рвать ещё в машине, а потом здесь. Теперь это твоя задача — найти их. Без Верки чужой человек в дом не вошёл бы, и в камин ничего не бросил. Вот только почему она с ним связалась? Действительно сдуру или за плату? Врач сказал, что говорил с тобой про эту отраву… что ты всё знаешь…

— Да, батя, говорил! Это без вопросов.

Демид всё ещё не мог привыкнуть к ужасному, совсем мёртвому лицу отца, которого от рождения видел красивым, сильным, весёлым. Представлял, каково будет матери, в её-то состоянии, узнать о неожиданном своём вдовстве, и гнев на несколько секунд остановил его дыхание.

Захотелось сейчас же приволочь сюда за волосы горничную, месить её кулаками, каблуками до тех пор, пока она не признается в измене. Святоша проклятая с постной рожей! Такая тихая, покорная, глаз не поднимала… Давно служила у отца, и вроде бы раньше никаких нареканий… Он, Демид, даже сына своего крохотного с ней оставлял. Доверял ей, как родители, как дядя Кирилл!..

— Ты скажи, кто заказать-то вас мог! Этого от Верки не узнаешь, а рассчитаться нужно непременно. Ты хотя бы приблизительно должен знать, кому помешал!

— Должен, да не могу наверняка сказать, Дёмка. Мы ведь крупно попались… Про «досье Вороновича» слыхал?

— Естественно! В Куршевеле только о нём и треплются. Западные газеты публикуют отрывки. В Сети я видел — правда, не всё. Но это же лабуда какая-то, я ни слову не поверил! Воронович — известно, аргентовский прихвостень. Без него ни написать не мог, ни опубликовать. Пришлось французским друзьями объяснить, — Демид ухмыльнулся, глядя на осциллограф, по которому быстро бежала тонкая волнистая линия. — Мол, мафия у нас так с милицией борется — ложными доносами. Не знаю, поверили ли, но больше не интересовались. Значит, ты думаешь… Это за Аргента мстят? Вполне может быть — ведь досье не достигло цели…

— Может, за него… Не исключено. А, может, и с другой стороны. — Алексей полежал немного, отдыхая, и на лбу у него мелкими каплями выступил холодный пот — совсем как у Натальи. Перед глазами густела белая пелена, и генерал уже почти не видел встревоженное, злое лицо сына.

— Всё ж таки не поверили нам… Решили на всякий случай избавиться. В досье был прозрачный намёк на то, что мы опасны для власти. Якобы не одобряем политику государства, хотим вернуть сталинские времена. Чтобы подозрение от себя отвести, пригласили в «Президент-Отель», обласкали, кресла в Думе посулили… А потом тихонечко убрали. Кому заговорщики нужны, пусть даже потенциальные? Да и вообще… по понятиям… раз попались — отвечайте. Нужно хвост себе отгрызть, чтобы из капкана вырваться. Я понимаю, Дёмка, что тебе с ними связываться опасно. Всё равно проиграешь… А ты — единственный у нас с Кириллом наследник-мужик. Неизвестно, сумеет ли Хельви заиметь детей от суррогатной матери. И даже если получится у неё, пока ещё вырастут! А ты хозяин готовый. Тебе внука моего, Лёшку-маленького, поднимать нужно. Всё наше с матерью имущество твоё будет. За Кирюхой, естественно, наследует Хельви. Ей теперь много денег потребуется. Но я невестке успеха желаю. Это же мои племянники будут… твоя родня, Дёмка… Только ты уж постарайся одного гада раздавить. Если на земле его оставишь, прокляну тебя с того света. Артур Тураев зовут моего врага, и он вполне тебе по силам. Без него не было бы этого скандала, и не пришлось бы меры против нас принимать. Он прятал «слив», он дополнял «досье Вороновича» новыми подробностями… Посылал связников к нужным людям, организовывал встречи, инструктировал их всех. Он же мент бывший, коллега мой. Знал, как мы работаем, и пользовался этим. Я ничего плохого ему не делал — ни сейчас, ни раньше. А он жизнь мою взял, и Кирюхину тоже. В любом случае, Тураев виновен, Дёмка… От него человек с ядом пришёл, или из-за скандала мы неугодны стали… Друг Тураева погиб, дипломат Райников. Он досье с Филиппин привёз, от Вороновича, и передал Тураеву. Мои ребята промахнулись, не успели изъять. Провели операцию уже после того, как «слив» ушёл к Тураеву. И он… «чёрный» ведь… они за друзей обязательно мстят. Да ещё мальчишке, пасынку Райникова, Аргент, сука, язык отрезал, после того, как в клочья разорвал всего… На смертном одре клянусь, что не хотел этого. Не должны мы платить по чужим векселям. А ты заплати по моим — как наследник. Мне в земле спокойнее будет лежать, если Тураев в крови захлебнётся…

— Понял, бать… Постараюсь тебя утешить.

Демид всё ниже наклонялся над отцовской постелью, потому что голос генерала слабел, и речь становилась нечёткой. Несколько раз заглядывал перепуганный врач, и Демид делал ему знаки, умоляя не мешать; ведь следующего разговора могло уже и не быть. Врач поспешно кивал и скрывался, чтобы через десять минут появиться снова.

— Значит, Артур Тураев? А кто ещё?

— Остальные — пешки, Дёмка. Главное — Тураев, сучара. Наша кровь на его руках. Жаль, что тогда на зоне ему башку не спилили! Знал бы — лично проследил… Так откуда ж знать-то? Живучий он, как гадюка. И взгляд змеиный у него. Сколько ни били, никак добить не смогли. У нас с Кирюхой не вышло тоже. Добрые мы люди, ещё советские… с душой… А ты уже другой, Дёмка. Тебе повезёт — вот увидишь. За отца, за родного дядю мстить — святое дело. Я из-за него месяца до «полтинника» не дотягиваю. Не думал, что так мало мне отмерено. Собирался пожить ещё, поработать, Лёшку-маленького понянчить. Но не судьба…

Генерал начал задыхаться, но всё-таки говорил, стараясь ещё на несколько минут удержать сознание.

— Мамо всё говорила нам с Кирюхой: «Та куды ж вам стильки грошей?» Грозила, что Бог накажет за жадность. Но мы не жадные, нет… При Союзе воевали за идеи и уважаемы были. А сейчас, если ты не пилишь, не тащищь — значит, лузер, лох. А мы не хотели быть такими, Дёмка. Не нами эти правила установлены, но жить по ним нам довелось. А мы привыкли везде первыми быть. Так уж тату нас воспитал, Григорий Никифорович…

Генерал приподнялся, натягивая провода. Сын подхватил его под поясницу, обнял за плечи и получше укрепил изголовье кровати. Врач опять сунул голову в дверь, постучал пальцем по своим наручным часам. Потом провёл по горлу ребром ладони.

— Осторожненько… как по минному полю… иди… Дёмка. Устал я… отдохнуть хочу… Ты или пока, сынок… Может, ещё разок свидимся!..

Но больше им поговорить не довелось. Как чувствовал это Демид, когда знаками умолял доктора не прогонять его от отцовского смертного одра. Той же мартовской ночью, холодной, влажной, но уже по-весеннему ароматной, Демид вышел из длинного чёрного лимузина за воротами Центральной клинической больницы, и вскоре увидел того самого врача.

Это был настоящий «яйцеголовый» — лысый, полный, невысокий, в очках. Увидев его впервые, Демид поверил, что такой спасёт отца. Но ошибся — помочь человеку в этом случае не мог и господь Бог.

— Демид Алексеевич, вы просили позвать, когда…

— Он умер? — почему-то шёпотом спросил сын генерала.

— Нет ещё. Но, к сожалению, конец близок. Вы — мужчина. Сможете выдержать это без истерик, надеюсь…

Доктор неожиданно взял его за руку, и Демид не вырвался, не возмутился.

— Пойдёмте скорее, и вы увидите, как это происходит. Заранее прошу прощения, если чем-то оскорбляю ваши сыновние чувства, но для науки это важно. Только не подумайте, что я провожу какие-то опыты! Нет, это просто наблюдение с помощью современной аппаратуры…

Они поднялись на лифте, прошли по ночным больничным коридорам. Там горели синеватые лампы, не яркие, как днём. И через несколько минут Демид уже сидел перед компьютером, находящимся в смежной с отцовской палате.

Он смотрел на дисплей, нервно вращая на безымянном пальце правой руки «тройное» обручальное кольцо от Картье — из белого, розового и жёлтого золота. Доктор стоял за его спиной, объясняя смысл появившейся на экране картины.

— Вот это его фигура… Первое изображение. Снимок сделан вчера вечером. Синим цветом выделена живая область, а более тёплыми оттенками, вплоть до красного — умершая часть. Видите, пока вся фигура почти сплошь синяя. Далее её цвет будет меняться, постепенно переходя в красный…

— Даниил Захарович!

Демид ощутил запредельный ужас, но старался не показать этого.

— А долго мне придётся здесь быть? Может, лучше пойти туда, к нему? Посидеть рядом, за руку взять… Ну, воды подать, что ли. Как обычно это бывает… Наверное, ваши исследования очень интересные, но я всё равно ничего не пойму…

— Милый мой, ваш батюшка давно уже без сознания! С тех пор, как вы уехали днём. И пить он не хочет, как не хотят все умирающие. Пресловутый стакан воды им совершенно не нужен. Он не увидит вас, не услышит. Так зачем терять время? Лучше понаблюдайте, как от тела будет отделяться незримая субстанция, которую ещё с древности называют душой. И тогда вам будет не так больно ощущать потерю — ведь ваш отец не прекращает своё существование. Он просто переходит в другую фазу бытия, и всё. Я ещё никому не демонстрировал такие кадры. Я имею в виду запись ухода других людей — их близким родственникам. Но вчера днём, когда я наблюдал за вашим с папой разговором, понял, что должен приоткрыть завесу тайны. Почему-то её тупо прячут от людей вместо того, чтобы сделать их достоянием…

И до утра, как заворожённый, смотрел Демид Василенко на мерцающий дисплей, где синяя фигура постепенно меняла свой цвет. За стеной бегали врачи и медсёстры, зычно распоряжался только что шептавший над его ухом Даниил Захарович. Там что-то звенело, плескалось, шуршало, пищало. Там горел яркий свет, а здесь, в полумраке, лишь выделялся дисплей.

И Демид наблюдал, как сначала зеленеет, потом желтеет, и постепенно, через оранжевый, краснеет область живота. Потом то же самое произошло с головой. Через некоторое время синие отсветы остались лишь в области паха и сердца. И только когда зеленоватое свечение ушло из паха, и фигура окончательно покраснела, Демид встал с вертящегося кресла, перекрестился и заплакал. Он даже не пытался вытирать слёзы, и всхлипывал, как ребёнок. Часы показывали без десяти пять утра вторника двадцатого марта.

— Батя, ты слышишь меня? Ты должен меня слышать! Я отомщу, я обязательно доберусь до него… Но дай мне время, не проклинай сразу, батя! Мне надо подготовиться. Я всё объясню шефу. Маму успокоить нужно… Я ей обязательно передам, что видел здесь. Пусть знает, что смерти нет, и не боится будущего. И бабушке Лизе тоже скажу…

Даниил Захарович вошёл неслышно, но Демид всё равно почувствовал, что он не один. Обернулся, вытер носовым платком лицо и молча пожал доктору руку. Тот всё понял и ласково, как сына, погладил Демида по голове. Потом взял за рукав и повёл в соседнюю палату.

Там, на той же кровати, что и вчера, но с опущенным изголовьем, прямо, вытянув руки по швам, лежал генерал Алексей Василенко — как будто стоял в строю. Все приборы уже отключили. Лицо покойного не было серо-свинцовым — цветом оно скорее напоминало гипс. С губ исчезла ужасная бурая кайма. Генерал лежал весь в белом, тихий и строгий. Челюсти его были даже без повязки плотно сжаты. Но один глаз вдруг начал медленно открываться, и Демид в смятении остановился.

— Неспокойна душа… — прошелестел сзади женский голос. Скорее всего, это была медсестра или санитарка. — Врага выглядает. Оно и понятно — отравитель по земле ходит. Теперь сыну сниться будет, пока не утешится…

— Да помолчи ты, Ивановна, и так жутко! — отозвался другой, девичий голосок. — Пойду я, пожалуй. Пусть сын побудет с отцом на прощанье.

— Демид Алексеевич, я вас пока оставлю здесь, чтобы попрощаться, помолчать… Ну, как обычно. — Даниил Захарович придвинул стул поближе к кровати. — Только, умоляю, не целуйте его! Ни в лоб, ни в губы — никуда! Понимаю, что так положено, но я ядом не шутят. Поскольку действие препарата ещё до конца не изучено, и мы можем только предполагать, а не утверждать, воздержитесь от прикосновений, любых контактов. Мы работали в перчатках, а я всё равно опасаюсь… Слышите меня, Демид Алексеевич?

— Слышу…

Сын буквально рухнул на подставленный стул. Если бы не предупреждения врача, он обязательно склонил бы голову на неподвижную отцовскую грудь.

— Я сделаю всё, как вы говорите. Оставьте меня с ним, если можно, на час. После того, что я видел там, — Демид указал на дверь в палату, где стоял компьютер, — мне нужно заново осмыслить мир. Это не делается быстро, Даниил Захарович…

— Понимаю. Всё понимаю! — заторопился толстенький доктор. — Через час его увезут. Выражаю вам самые искренние соболезнования. Мы сделали всё, что могли. Но, увы!..

— Я не сомневаюсь. Спасибо вам.

Демид ещё раз обменялся с доктором рукопожатием. А потом, повернувшись к постели покойного, сын едва не вскрикнул от испуга и изумления. Генерал смотрел на него открытыми глазами. И почти не расширившиеся зрачки желали этот взгляд осмысленным, живым…

…— Ему так и не смогли закрыть глаза, — пробормотал Демид, отводя ладонь от лица.

Он сидел за письменным столом отца, а горничная продолжала стоять на коленях, низко опустив голову.

— Не один враг у него, не один… Ты — его враг! — вдруг заорал Демид, вскакивая и опрокидывая кресло.

Вера, уже было успокоившаяся за время его молчания, вновь зарыдала.

— Сука! Встать!

И Демид одним рывком поднял горничную на ноги. Ткань её платья треснула, и где-то лопнул шов.

— Это ты всё устроила! Убила их, не помня добра… Искупить вину хочешь? Искупишь!

Демид схватил со стола мобильник, набрал номер. Быстро сказал несколько слов и опять откинулся на спинку кресла, запустил сведённые пальцы в волосы. Вера, поняв, что сейчас произойдёт непоправимое, снова упала на колени, поползла по ковру к Демиду. Схватила его за ноги, начала целовать брюки, полуботинки. И сквозь слёзы просила вспомнить прошлое, когда они с Дёмочкой так дружили…

Она каждый день просасывала ковры моющим пылесосом, потому что хозяева были чистюлями, любили порядок. И горничная переживала за каждую пылинку и соринку. Не спала ночами, если не удавалось сразу же прихлопнуть залетевшую в окно муху. Тщательно вытирала зеркальные стёкла окон, чтобы солнечные лучи по утрам радовали Алексея Григорьевича. И всегда ставила на журнальный столик вазу с его любимыми тюльпанами. Теперь ваза пуста, а Дёмушка смотрит на неё белыми от бешенства глазами, и в уголках его рта кипит пена.

А генеральский сын вспоминал, как прошлой осенью на именины, подарил горничной драгоценный крестик, который теперь болтается у его ноги. Это было в сентябре, а в августе Демиду исполнилось двадцать шесть лет. Вера послала ему поздравление в Монте-Карло, где тогда развлекался его богатенький босс…

Горничная перехватила потеплевший взгляд Демида, поймала крестик и показала ему, словно взывая к всепрощению и милосердию. На жёлтом золоте блеснула алмазная нарезка, и тонкий луч больно кольнул Демида в зрачки.

В дверь энергично постучали, и Демид встал с кресла, перешагнул через Веру, открыл дверь. Вошёл смуглый высокий парень в камуфляже, который приехал из-за границы вместе с молодым Василенко. Звали его Саид.

Демид предпочитал иметь дело с кавказцами, семьям которых он оказывал важные услуги и тем самым делал их своими должниками. Дети гор, в отличие от славян, никогда не забывали своих обещаний, и для этого их не требовалось кошмарить. Культ кровной мести и благодарности за помощь был частью их жизни. Поступать иначе эти ребята просто не могли, как не могли не дышать.

Демид стоял спиной к окну, и весеннее солнце, с каждым днём все выше поднимавшееся над горизонтом, золотило его волосы цвета спелой ржи, делая их похожими на нимб. Так показалось обезумевшей от страха Вере, которая опять елозила по ковру на коленях, простирая к Демиду руки. Растрёпанная, совсем постаревшая, она была похожа на средневековую ведьму, которую сейчас потащат на костёр.

Глаза Демида и Саида встретились; молодые люди поняли друг друга без слов. Вопрос был только в том, как представить дело, и поэтому Саид ждал указаний. Он знал, что горничная повинна в гибели отца и дяди Демида, и этого было достаточно для смертного приговора.

Когда-то смуглый парень служил срочную на Кунашире. И там вспыхнул бунт, зачинщиками которого объявили кавказцев. На несколько часов они захватили власть в части, били офицеров и прапорщиков, кричали «Аллах акбар!» и группами разгуливали по шоссе. Вооружение их, правда, состояло всего лишь из ножек от стульев и кроватей.

Но каждую минуту взбешённые солдаты могли ворваться в оружейные комнаты, завладеть автоматами, что повлекло бы за собой катастрофическую развязку. Сто сорок горячих юношей с «шинковками» могли захватить весь остров, причём очень быстро. И потому часть обложили по периметру, понадеявшись взять джигитов измором. Их земляки-офицеры умоляли начальство не штурмовать забаррикадировавшихся в казармах бунтовщиков. Знание горской психологии сработали — после четырёх суток непрерывных переговоров ворота казармы открылись. И первым сдаваться вышел Саид Рахимов — зачинщик неудавшегося восстания.

Их полк в Лагунке формировали по принципу «На тебе, убоже, что нам негоже!». И восемнадцатилетний амбал с трёхклассным образованием был там как раз кстати. Его боялись офицеры и прапорщики, уважали солдаты-земляки, боготворили местные пацаны, которых он приобщал к радостям жизни. И даже за подстрекательство к бунту Рахимова не наказали, радуясь, что всё обошлось без большой крови и трупов.

Напротив, дагестанцев пытались задобрить, разрешали им жить по своим законам. Это означало право делать пятикратный намаз, справлять мусульманские праздники, не мыть посуду и не драить полы. Но однажды случилось так, что схватился Саид не с российскими пентюхами, а с проживавшими на Кунашире чеченцами. Вот тогда Рахимов и получил одну пулю в лёгкое, а другую — в сердце.

На островах спасти его не было возможности, а на дорогу в Москву и на лечение у многодетной семьи не нашлось средств. Демид Василенко услышал об этом от одного из охранников олигарха, приходившегося Саиду двоюродным братом. И тут же смекнул, что удача сама идёт в руки.

Благодаря отцу и дяде Демид уже давно не нуждался в деньгах, и потому откликнулся на слёзную просьбу Касума спасти его братишку. Условие было одно — потом отслужить. Вот теперь они и служили, и вовсе не так, как тогда на Курилах. Понимали, кому и за что отдают долги.

Демид с Саидом ещё раз вспомнили, кто кому чем обязан. И лишь после этого хозяин заговорил. Он указал на валявшуюся ничком Веру, и Саид, повинуясь этому жесту, легко поднял женщину на ноги. Вера смотрела на Демида с мольбой, ужасом, отчаянием; но тот видел перед собой другие глаза. Те, открытые, в тихой белой палате.

Она провела киллера в дом. Без неё он не смог бы выполнить задание. Значит, она тоже убийца…

— Саид, Вера очень переживает.

Демид говорил тихо, но отчётливо, как бы откусывая каждое слово. Дагестанец понял, что ему отдают приказ.

— Боюсь, как бы она ненароком суицид не устроила. Вы пока приглядывайте за ней, чтобы глупостей не натворила. Работать она в таком состоянии всё равно не сможет, и я уже другую девушку взял. Пусть отдохнёт немного, успокоится. Ты понял?

Демид прищурил серые, как свинец, глаза. Саид распахнул свои, похожие на мокрый чернослив, Голубоватые белки его сверкнули.

— Всё понял, Демид! Сделаем. Ну, пошли!

Двухметровый громила в камуфляже не вывел даже, а вынес потерявшую от ужаса сознание горничную. Она уже не плакала и не кричала, понимая, что это бесполезно, и её никогда не простят…

Демид старался не смотреть на закрывшуюся дверь, не вспоминать, как чаёвничали они с Верой в саду среди цветов. И горничная, нежно улыбаясь, ставила перед Демидом фарфоровый чайник. А он, боясь, что хрупкая женщина надорвётся, вскакивал и тащил огромный старинный самовар.

Над столом порхали бабочки и жужжали шмели. Лучи заходящего за виллу солнца пронизывали кроны яблонь. С восторженным визгом носился по дорожкам сада двухлетний Алёшка-маленький. И с улыбкой смотрели на него взрослые, смакуя чай с мёдом и топлёным молоком. Алексей, Кирилл, Наталья, Хельви, сам Демид, его жена Руслана — и горничная Вера…

Он вышел из кабинета, запер его на ключ и решил, наконец-то, немного отдохнуть, переключиться на что-то приятное — иначе можно было сойти с ума. Быстро, словно за ним гнались, Демид спустился в гараж, вывел оттуда чёрный «Мерседес». Нетерпеливо просигналил у шлагбаума и рванул к Москве — подальше от того места, где Вера вот-вот расстанется с жизнью. Таким образом, памятуя опыт булгаковского Понтия Пилата, они отдавали и получали приказы. Своё желание Демид Василенко всегда высказывал в форме опасения, а потому доказать злой умысел было очень и очень трудно.

«Мерс» затормозил у японского ресторана, где Демиду, как частому и желанному гостю, предложили поднос с композицией, символизирующей весну. Присев боком к столу, Демид долго созерцал багрового цвета блюдо, где вместе с рисом, морепродуктами, яйцами, фруктами и овощами лежали маленькие гранитные осколки; тут же было и чучело соловья. Демиду подали нагретую чашечку сакэ. И он, попивая, думал, что не может разрушить гармоничное сооружение на подносе. Поэтому попросил принести морской гребешок, запечённый суши, ролл с авокадо и салат «Цезарь», а также куриный якитори — что-то вроде шашлыка.

Демид с аппетитом ел и смотрел на лесенку, застеленную красным бархатом, на каждой ступеньке которой сидели куклы в народных костюмах. И они почему-то показались Демиду живыми. Он вспоминал, как в Куршевеле один из очень уж богатых гостей хозяина, случайно узнав, что у Русланы день рождения, сделал ей презент.

Это была микроскопическая мышеловка из золота и бриллиантов, которая крепилась на лацкане пиджака. Счастливая жена до сих пор заставлял Демида то и дело в неё «попадаться». Наверное, толстосум сделал брошку по спецзаказу для своей «тёлки», но почему-то не вручил.

А тут подвернулась вечно голодная до роскоши, алчная, как тощий клоп, жена охранника. И даритель сделал широкий жест, в душе презирая и именинницу, и её мужа, и всю прочую «перхоть», гордую своей близостью к таинственному и сверкающему обществу сильных мира сего…

Демид вышел из зеркальных дверей, над которыми висели японские фонарики. В лицо ему ударили лучи заходящего солнца — точно с запада. Оранжево-огненный, немного остывший к вечеру шар плавно снижался. Чистое, прозрачное небо вокруг него играло изумительно-красивыми, но быстро исчезающими красками. Вокруг пахло мокрой землёй и соком проснувшихся после зимы деревьев.

Услышав сигнал своего мобильника, Демид не стал спешить. Усевшись за руль и наплевав на то, что в ресторане пил сакэ, он пристегнулся ремнём и только тогда ответил обиженно скулящему телефону, который въедливо фиксировал второй пропущенный звонок.

— Да, слушаю!

Демид уже знал, что звонит Саид. И примерно предполагал, что тот ему скажет.

— Как дела у вас? Стережёте?

— Устережёшь её, как же! Безумная женщина! — картинно посетовал Саид. — Оставили её в ванне, так она бритвой по горлу себя резанула! Так постаралась, что от уха до уха… Накажешь, Демид?

Саид говорил весело, совершенно не стесняясь содеянного.

— Бритву отца твоего схватила. Опасную, старую, видно. Ну, вот только мы отвернулись!.. Нельзя в ванне с женщиной быть…

— Что вам, вечно её караулить? — усмехнулся Демид, про себя думая, что этот вопрос решён.

А завтра придётся переходить к другому, и это немного напрягало.

— Вера искупить вину хотела. Решила, что лучше всего это сделать так. Подожди, пока я вернусь. Медиков вместе вызовем. Проследи, чтобы никто из обслуги её не увидел.

— Прослежу, Демид! — заверил дагестанец. — Ты домой сейчас?

— Да, минут через сорок буду. Ну, с учётом пробок, считай, через час полтора. Время терпит.

И Демид, отключив связь, вновь зажмурился, воображая открытые мёртвые глаза отца. Но, на сей раз, веки немного опустились, и лицо стало спокойнее. Генералу понравилось, как сын поступил с горничной.

На сегодня оставалось ещё не так мало дел. Нужно было оформить кончину Веры как самоубийство, совершённое в состоянии аффекта из-за смерти любимого хозяина и его брата. Демид не сомневался, что здесь заминок не будет.

Куда больше времени придётся затратить на то, чтобы выведать в Дорохово интересующие подробности. А после встретиться с Арсением Райниковым, которого вроде бы очень сильно оскорбил Тураев. И, хоть отец об этом не просил, Демид решил установить личность непосредственного исполнителя убийства. Сделать это казалось не так уж трудно — в банке данных МВД его протокольная рожа должна была числиться…

Артур и Сибилла стояли перед постелью Стефана, как перед алтарём. А чуть поодаль застыла Нора Мансуровна — заплаканная, недоумевающая, растерянная. Ей страшно было смотреть на этого несчастного мальчика, который до сих пор шевелил только правой рукой и, разумеется, не мог произнести ни слова.

Но ничуть не менее её потрясло то обстоятельство, сто старший сын решил жениться не на Ирине Валитовой, матери своего ребёнка — порядочной, образованной, верной и преданной женщине. Нет, он пожелал взять в супруги особу с сомнительной репутацией, которая уже вряд ли сможет подарить Артуру младенца. Но даже если и сможет, всё равно она, Нора, будет постоянно сомневаться в своём родстве с этим ребёнком. Ведь даже историю появления Стефана Лёва Райников так и не выяснил.

Трудно смириться с таким выбором Артура. Но Сибилла околдовала его, как всем других мужчин, и теперь вряд ли можно что-то сделать. Пусть живёт, как хочет, но их пути отныне разойдутся. У Норы есть младшенький, Арнольд, который, как всегда, утешит старую мать…

— Я уезжаю, Стеф, — говорила Сибилла сыну по-русски, чтобы понимали Артур с Норой. — Прямо сейчас отправляюсь в аэропорт, а оттуда — в Шанхай. Вернуться планирую нескоро. Должно быть, потребуется несколько месяцев, чтобы уладить формальности. Берта и Агата будут часто тебя навещать. И сейчас они передают горячий привет! — Сибилла наклонилась и крепко поцеловала сына в щёку. — У сестрёнок твоих, не сглазить бы, всё хорошо. И с тобой будет порядок! Я позаботилась о том, чтобы ты спал спокойно!

Сибилла произнесла последнюю фразу резко изменившимся тоном, и Артур всё понял. Стефан смотрел на мать с удивлением, плохо соображая, почему самые обычные слова прозвучали в её устах так зловеще.

— Тех, кто мучил тебя, больше нет на свете, — шёпотом сказала Сибилла, не желая, чтобы будущая свекровь оказалась в курсе их тайных дел. — Один стал жертвой чудовищной автокатастрофы, и его останки соскребали с металла. Двое других скончались в мучениях. У них было время вспомнить свои грехи и покаяться. Особенно у старшего, который был в этой банде главарём…

Потом Сибилла разогнулась и сказала своим обычным, усталым и чуть хрипловатым голосом:

— Ты сделал всё, что мог, сынок. И я тоже сделала, что могла. Мы с Артуром очень любим тебя и обязательно к тебе вернёмся. Как ты, наверное, уже догадался, мы решили быть вместе. Я отойду от дел, и у нас начнётся совсем другая, счастливая жизнь, от которой мы так долго мечтали. Следующую весну, двадцать пятого марта, мы встретим все вместе. Так заведено в Швеции, и так мы делали всегда…

И Артур, и Нора периодически ловили себя на мысли, что Стефан молчит, не одобряя новый брак матери. А потом вспоминали, что он никогда не сможет произнести ни слова, и цепенели от каких-то дурных предчувствий. Счастливая семейная жизнь не начинается так. И вряд ли можно стараться выстроить замок любви и мира на костях загубленных тобой людей, пусть даже они — последние негодяи.

Перед Стефаном на столике стоял небольшой ноутбук, с помощью которого он общался с персоналом клиники. И сейчас, впервые за то время, что гости провели у него, потянулся к клавиатуре. Сибилла поддержала ноутбук, с жадностью вчитываясь в появляющиеся на экране слова.

«Ты была у Лёвы на могиле?» — спросил Стефан, требовательно глядя матери в глаза.

Артур тоже прочёл вопрос, заданный по-русски, и закусил губу. Он вспомнил, что с января не посещал Востряковское кладбище, а сейчас уже конец марта. Получается, что они совсем забыли о погибшем, а вот Стефан помнит…

— Да, я была недавно, — дрогнувшим голосом ответила Сибилла. — Прости, Артур, что я тебе ничего не сказала. Мы были должны остаться с ним вдвоём. Только вдвоём — в последний раз. Далее мы будем посещать эту могилу все вместе. Я приехала туда утром — кладбище только что открылось. Не хотела, чтобы меня видели люди, среди которых далеко не все доброжелательно ко мне относятся. Верхушка группировки уничтожена, но осталось много причастных к деятельности ныне покойных боссов. Поэтому я и прошу вас, — Сибилла посмотрела на Артура, потом — на его молчаливую мать, — никому не рассказывать о том, что появлялась в Москве. А Стефан пусть знает, что я всегда слежу за ним и всё знаю о нём. Ещё раз прошу прощения за то, что так долго не могла приехать, как-то помешать свершиться злу. Но кое-что мне всё-таки удалось. Очень важно знать, что твоя кровь пролилась не напрасно…

Сибилла говорила сухо, даже сурово, а сама с невыразимой нежностью смотрела на исхудавшее, но всё равно красивое, страдальчески-скорбное лицо сына. Она не могла оторвать взгляда от его по-мальчишески пухлых, но плотно сжатых губ с заживающими шрамами в углах. От спеленатой бинтами груди под льняной курткой, от вытянутых под одеялом ног, которые лишь чудом удалось сохранить. Но ещё много времени должно пройти, прежде чем Стефан сделает первый шаг.

— Не скрою, мне было лестно слушать то, что говорил о тебе Артур. И я горжусь тобой, сынок. Счастлива, что ты вырос таким, и очень рано сумел понять, чего стоишь. Да не сочтут меня безумной или жестокой будущий муж и его мать, но именно такой подход исповедовала я всю жизнь; не отказываюсь от него и теперь. Мужчина должен быть мужчиной! И, значит, с ним может случиться беда. Редко удаётся выиграть, ничем не пожертвовав. Знай только одно, сынок, — Сибилла уже не впервые обращалась к Стефану вот так, очень по-русски, — что тебя теперь будут слышать гораздо лучше, чем если бы ты кричал во весь голос! Каждое слово, исходящее от тебя, будет цениться на вес золота, будет оно набрано на компьютере или выцарапано на песке. Мало людей в наше время способны на подвиг, а ты оказался способен. Молодчина!

Сибилла взъерошила волосы сына, а тот в ответ поймал её руку и поцеловал.

— Я говорю так, потому что знаю — ты не возгордишься. Ты ведь у меня умный парень, верно? Лечение твоё оплачено, об этом не беспокойся. Об экзаменах в этом году не может быть и речи. Сдашь в следующем, когда окрепнешь и сможешь заниматься. Навещать тебя здесь будут Райниковы и родители Эмилии. Кстати, она вчера выписалась из больницы. Поэтому тоже, скорее всего, будет кончать гимназию годом позже. Отец хочет увезти её для лечения за границу, но пока твоя подруга ещё в Москве…

Стефан улыбнулся ещё раз, несмотря на боль в разорванных и зашитых губах. И на то, что спереди у него были выбиты зубы — ведь он не отдал язык без борьбы. Потом снова взял ноутбук, и Сибилла прочитала новый вопрос: «Она вспоминает меня?»

— Ещё бы! Только о тебе и говорит. Передавала огромный привет и обещала навестить, как только сумеет. Она тоже настрадалась, бедняжка, — они пункции чего стоят. Но всегда помнила, что тебе ещё тяжелее…

Сибилла увидела, как сын опять забегал пальцами по клавиатуре и прочла: «Она знает, какой я теперь?»

— Знает, всё знает! Не бойся, она не отвернётся от тебя. Ведь настоящее чувство сильнее предрассудков. А её чувство — настоящее, ты уж мне поверь…

Сибилла взглянула на свои часики, потом — на Артура, и заторопилась.

— Мне так трудно покидать тебя, Стефан, но самолёт ждать не будет. А теперь, Артур, скажи, что собирался…

— Твоя мать улетает в Шанхай, а мы едем в Дорохово, за моими вещами, — бодро начал Тураев, оглядываясь на Нору, которая так и стояла безмолвной статуей.

Несмотря на свалившиеся напасти и почтенный возраст, она была очень элегантна и стройна в чёрном, с серебристым кантом, костюме. Артур смотрел на двух необыкновенных женщин, над которыми, казалось, не было властно время. И думал, что обе они принадлежат ему — маленькому, седому, некрасивому.

— С нами ещё Паша Бушуев будет — ты его знаешь. Он вернулся в Москву, снял комнату в коммуналке. Короче, у него всё нормально. Поможет мне вещи собрать, а моя мама присмотрит, чтобы мы ничего не забыли. С заправки меня уволили, хозяйка очень сердита, но деньги обещала отдать — за вычетом штрафов. Я же много сверхурочных смен отстоял. Могла бы и зажать, но, видно, ещё совесть не потеряла…

— Хватит тебе бензином травиться, — наконец заговорила Нора, которой не терпелось поскорее отсюда уехать.

Без слёз смотреть на измученного ребёнка она не могла, и каждая минута, проведённая в этой палате, добавляла Норе седых волос.

— Поживёшь пока на нашей даче в Петрово-Дальнем, воздухом подышишь. Авось, с голоду не помрём без твоей зарплаты!

— Надеюсь, выкарабкаемся, — подхватил Тураев, но на сердце у него всё равно было неспокойно.

Вещей в дороховской общаге оставалось немного, вся мебель была казённая. По уму, надо бы подарить барахло соседям, а не тащить обратно с город. Но всё равно, без ведома и присутствия Тураева комендант общежития не мог прикоснуться к его имуществу. В любом случае, нужно ехать туда, чтобы подписать акт — во избежание недоразумений.

— Когда вернусь, забегу к тебе. Завтра, например, или послезавтра. И расскажу очень интересную историю. — Артур быстро переглянулся с Сибиллой. — Ту, которую ты очень хотел услышать. И только если ты вновь захочешь называть меня отцом, я с радостью продолжу считать тебя своим сыном…

Нора слушала и недоумевала. Артур не поделился новостью с ней, памятуя просьбу Сибиллы, но она поняла главное — её старшенький сумел разузнать что-то об отце мальчика. И про себя твёрдо решила выудить у него правду, которую так и не смогли извлечь на свет Райниковы. Но теперь пришёл её черёд быть бабушкой Стефана, и уж она своего не упустит!..

Стефан, похоже, тоже всё понял, потому что глаза его ярко вспыхнули тем самым янтарным, звериным огнём. Кровь прилила к щекам, к шрамам на губах. Не будь на нём гипса и бинтов, Стефан выглядел бы, как прежде. На краткое время к нему вернулась сила, и он крепко стиснул руку Тураева.

Тот смотрел на парня по-новому, с любопытством и затаённым страхом; что не укрылось от Норы. Мать поняла — сын узнал Сибилле и её ребёнке что-то очень важное и даже пугающее, потому что вёл себя скованно и одновременно нарочито бодро.

Стефан же радовался, что его мечта, наконец, сбылась. Мать открыла Артуру давнюю тайну, которую хранила шестнадцать лет. Его новый отец выполнил обещание, казавшееся Стефану пустым. И теперь, что бы там ни выяснилось, они с Артуром породнятся.

Не выпуская руки Тураева, Стефан сделал матери знак. Сибилла подала свою руку, и Стефан соединил их. Сомнений быть не могло — сын благословил брак матери с Артуром, и сделал это сам, без просьб и намёков. У будущей невесты не было родителей, и одобрить её союз должен был старший мужчина в семье.

— Спасибо тебе, мой мальчик! — Сибилла встала перед постелью сына на колени, обняла его. — У меня камень с сердца свалился… Или с души? Как правильно, Артур?

— Можно и так, и этак, — блаженно улыбнулся Тураев, пожимая Стефану руку и стараясь при этом не причинить ему боль.

Потом повернулся к Норе и выжидательно взглянул на неё.

— Мам, а ты как? Одобряешь?

— Будто тебе это важно! — в сердцах ответила Нора Мансуровна, но всё-таки постаралась взять себя в руки, чтобы не устраивать сцену при Стефане. — Тебе икону, что ли, вынести? Так я родилась в мусульманской семье, но при том в мечети не была ни разу…

— Ну, зачем сразу икону? — опешил Тураев. — Просто скажи, что не возражаешь, что принимаешь мой выбор… Или ты против?

Нора поджала губы, вспомнив Ирину и Симочку, которых надеялась когда-нибудь принять в своём доме. Потом выразительно взглянула на крошечные, в бриллиантах, часики.

— Кажется, Сибилла говорила, что самолёт не будет ждать. Сколько остаётся до начала регистрации? Ей же погранконтроль ещё проходить!

— Я исчезаю! — неожиданно кротко успокоила Нору Сибилла. Она не желала, чтобы больной сын стал свидетелем скандала. — Артур, не стоит торопиться. Ещё неизвестно, удастся ли мне стать свободной. Ты понимаешь, о чём я говорю…

Сибилла намекала на свои обязательства перед «конторой», но Нора скептически усмехнулась. Её уж, конечно, «молодые» в свои секреты не посвятят, но ей это и не нужно. Она обменяет благословение на рассказ об отце Стефана. Если эта потаскуха хочет войти в их семью, она должна быть откровенной с новыми родственниками.

То, что позволяла ей деликатная Дора Райникова, никогда не допустит властная Нора Тураева. Как ни крути, а в восточных семьях невестка должна уважать свекровь. С Ириной Валитовой проблем не было бы. Но Артур сам себе устроил ловушку — такую, что врагу не пожелаешь. Ему предстояла жениться на вдове своего друга, не нарвавшись при этом на материнское проклятие.

— По-моему, ты достаточно свободна. Уже скоро три месяца как! — с вызовом ответила Нора. — А траур по мужу у вас длится целый год? Только после этого можно говорить о новой свадьбе?

— Если вы желаете, я подожду год, — тихо, но твёрдо отозвалась Сибилла. — Пусть потребуется хоть десять лет, но Артур всё равно будет моим. Я постараюсь доказать вам, что достойна вашего сына. Без этого мы к венцу не пойдём. Вы знаете, что я выросла без матери, и потому очень хочу назвать мамой женщину, родившую Артура. В России, он сказал, свекровь часто называют мамой. И я мечтаю о такой чести. Значит, сделаю всё, чтобы её заслужить. Ну, всё, Стеф, я побежала!..

Сын сделал знак, и Сибилла наклонилась к нему. Стефан перекрестил мать, потом прижался губами к её щеке, обнял здоровой рукой. Нора, несмотря на воинственное настроение, достала кружевной платочек и утёрла слезу.

Артур, до хруста сжав зубы, думал об упрямом, часто вздорном характере матери. И понимал, что на год ему работы хватит. Что касается родного отца, он одобрит любой выбор сына, потому что давно считает его взрослым. Другое дело, что вкус у них одинаковый, и высокая стройная блондинка может заинтересовать родителя не только как сноха.

— Пока, Стефан, до завтра!

Артур потрепал его по плечу и вышел следом за Сибиллой, чтобы проводить её до такси. Машину вызвали к клинике по «трубе». За то время, что останется у них до прощального поцелуя, он постарается всё объяснить Сибилле и хоть немного успокоить её. Увидеть сына изуродованным на всю жизнь, а потом услышать звенящий от ненависти голос будущей свекрови не сможет без ущерба для здоровья и рассудка даже Сибилла Силинг.

— Ты хочешь, чтобы к тебе пришли сестрёнки? — Нора, поняв, что хватила лишку, решила задобрить Стефана. — Я могу попросить их приехать сюда…

Стефан отрицательно покачал головой, прижимая правую руку к сердцу в знак благодарности за визит и предложение помощи. Потом сделал знак нагнуться к ноутбуку, и Нора, надев очки, исполнила его просьбу.

«Позвольте им обвенчаться!» — набрал Стефан на клавиатуре.

И Нора заметила, как трудно ещё недавно сильному, тренированному парню совершать эти еле заметные движения.

Она внимательно посмотрела в светлые, влажные от слёз глаза Стефана и удивилась, потому что всегда считала их карими. Сын с Сибиллой ушли, и у них не было времени, чтобы попросить парня обратиться к Норе с такими словами. Они, все трое, увидели сегодня мальчика впервые после того кошмара, что случился в феврале. Значит, нынешняя сцена не могла быть отрепетирована заранее. Стефан действительно хочет, чтобы Артур заменил ему отца. Кроме того, он принял чудовищные страдания ради спасения её, Норы, сына!

Ведь если бы не вовремя посланный на мобильник сигнал тревоги, Артура уничтожили бы эти могущественные генералы. Он, жалкая моська, посмел перейти им дорогу!.. Но случилось так, что сын жив, а в небытие ушли они. И помогла расправиться с ними именно Сибилла, чтобы она, Нора, про неё ни думала…

Мать Артура не позволила бы никому распоряжаться собой, давить на себя, кроме этого вот мальчишки, который один во всём мире имел на это право. Сейчас он плачет, а там, у бандитов, не плакал! Она оказалась сильнее, чем все его палачи. Но не возгордилась, а устыдилась этого.

— Ну, что ты, мой сладкий, разве же я не разрешаю? Да и не имею я права на такое. Артур уже давно вырос, и брак этот у него не первый. У него сын и дочка, о которых тоже нельзя забывать…

«Они не любят его, а я люблю!» — ответил Стефан и, откинувшись на подушку, закрыл глаза.

Нора осторожно, на цыпочках, прокралась к дверям. Там она встретилась с медсестрой, толкающей перед собой накрытую чистейшей белой салфеткой тележку. Больничное утро вступало в свои права, и пришла пора сделать пациенту уколы.

«Да, ты любишь Артура! Ты доказал это, мой милый мальчик, расписавшись собственной кровью…»

Нора спешно, чтобы не заругали, пробежала по коридору до просторного холла, где сейчас никого не было, и присела на диван. Артур обязательно зайдёт за ней, один в Дорохово не уедет. К тому же с ним будет парень — кажется, его Павлом зовут. Пока он ещё не подъехал. Ладно, пусть побудут вдвоём, наворкуются перед разлукой. Нора, наверное, и так надоела им хуже горькой редьки, да ещё и увязалась за сыном в Дорохово.

Нет, двух мужиков отправлять нельзя — забудут, зачем и поехали. Ещё из-за денег придётся поругаться с хозяйкой, а Артуру стыдно будет копейки считать. Зато Нора не даст ей, стерве, даже в малом нажиться. Фиг с маком ей зажать деньги сына, заработанные в жуткой бензиновой вони, с ущербом для здоровья! Лопнуть ей, что ли, жирной свинье? И так вся золотом увешана. Ещё и дочери, и внуку хватит, а в гробу карманов нет…

Нора сидела на диване, тонкая и прямая, в чёрном костюме, с высокой причёской и девичьей густой чёлкой. Только изумрудно-голубые большие глаза с поднятыми к вискам уголками говорили о том, что это — живой человек, а не искусно сделанный манекен. И сверкали в её ушах чёрные бриллиантовые клипсы; светилось гладкое, чистого золота, обручальное кольцо на левой руке.

Вдова думала о покойном муже, который завтра отпраздновал бы свой день рождения. Ему исполнилось бы шестьдесят. Всего шестьдесят — даже до пенсии не дожил! А говорили, что он там, в мэрии, только дурью мается и «бабки» пилит. Наверное, сказались детские потрясения, когда во время венгерских событий его отца повстанцы повесили вниз головой…

Альберт — единственный человек, который любил её и жалел. Он до сих пор часто снился, звал жить к себе в уютный, увитый виноградом домик. Но Нора почему-то никак не могла перейти мостик через прозрачный, как слеза, ручей; и ей было очень стыдно.

Теперь она осталась одна, никому не нужная, но зато мешающая Артуру поселиться в роскошной квартире на Таганке. Нора унаследовала хоромы Говешева, который ради неё отказал всем своим родственникам. Она же собиралась поделить квартиру между двумя сыновьями. Но в ней ещё так много жизни, даже страсти, и потому рано думать о собственном завещании — ещё успеется.

Кто знает, а вдруг ей тоже придётся свадьбу играть? Пройдёт год со дня кончины Альберта, ну, может, несколько лет. А вдруг возьмёт да и попадёт в сердце стрела Амура? Не сидеть же ей с бабками на скамейке и не смотреть целыми днями дебильные сериалы! Немного неудобно, конечно, что Артур теперь всё время будет жить у неё, а не у Ирины, как планировалось. Но со временем и это рассосётся. Самое лучше было бы для них с Сибиллой остаться в Швеции, где у будущей невестки родовая усадьба. Но чего ради сын будет терять площадь в Москве? Вдруг не уживутся, так будет, где голову приклонить.

Правда, Артур — бывший зэк, с непогашенной судимостью. Придётся ещё побегать по инстанциям, чтобы его зарегистрировали у матери. С женой это всегда легче, и Ирина моментально устроила бы все его дела. Но ведь старшенький всегда делает максимум для того, чтобы осложнить свою жизнь. И если бы только свою, а то ведь не жалеет ни родных, ни друзей, ни собственных детей.

Квартиру на Пресне, подаренную родным отцом ещё в девяносто втором году, он уже потерял. Жильё продали на торгах для оплаты компенсаций семьям убитых на яхте бандитов. Особенно настойчивой оказалась вдова охранника Миненкова, уже после гибели мужа родившая четвёртого ребёнка. Да и раненых пришлось лечить за счёт осуждённого. Ладно, что джип удалось отстоять, а то и на него уже покушались судебные приставы.

Младший, Нолик, отдал им свою машину, подешевле, а эту сберёг до возвращения брата из колонии. Только всё, вроде, наладилось, и немного отпустила боль после смерти мужа, а Артур опять вляпался в прескверную историю. Теперь, чего доброго, ему не разрешат поселиться у матери — предлог всегда найдётся. Арнольд против не будет — он брата просто обожает. Нора бы взятку дала, но Артур принципиально запрещал её это делать, чтобы не поощрять коррупцию и не множить зло.

Нора засмотрелась на очень красивый фикус с красными стеблями и двухцветными узорчатыми листьями, стоящий в углу холла. Она уже хотела потихоньку отломить листочек-другой и попробовать прорастить корни. Но вспомнила, что за время долгого пути до Дорохова и обратно, да ещё пока там выяснишь отношения, листочки засохнут.

— Ничего, в следующий раз… Кажется, Артур сюда собирался заехать. Невелика важность — два листочка! Не забыть бы только сказать ему, а то голова становится дырявая!..

Две медсестры устроились наискосок от Норы, на диванчике, и продолжили начатый ранее разговор. Судя по всему, они обсуждали телепередачу, просмотренную накануне.

— Видала вчера, как бандита в Сибири хоронили? Ну, который у нас на Кутузовском разбился? Я вообще… Ну чуть не описалась, честно! Гроб видела какой? Весь в золоте, с подсветкой, со стразами и стереосистемой!

— А система-то зачем? — удивилась другая девушка. — В земле музыку слушать? Пускай ему черти на кочергах в аду сыграют!

— Положение обязывает! Главарям мафии гробы с лифтами полагаются! — тарахтела первая медсестра — рыженькая, в веснушках. — Чтобы приподнимать тело, когда «братва» подойдёт прощаться. Но у этого гроб закрытый был, и там ещё цинк внутри. Труп размозжённый, страшный, да ещё хоронить долго не давали. А вокруг всё переливается, как в ювелирном! Любимый мобильник его, тоже золотой и в «брюликах», в гроб положили. И процессия, которая на несколько километров растянулась, всю дорогу шла по цветам и еловым веткам. Вот так, Сонечка, бандитом нужно было становиться твоему дедушке, а не доктором наук! Ты говорила — еле на крематорий наскребли и на место в колумбарии!

— Это уж точно, — усмехнулась более взрослая сестричка — пухленькая, с мальчишеской стрижкой. — У деда моего два маленьких венка было и три букета по четыре гвоздики. Это у известного-то учёного, физика-ядерщика! А у этого… как его… Аргента, что ли… триста венков несли, а то и больше. Журналисты под конец со счёта сбились. Вот так, Люсенька, жить-то надо!

Нора, тяжело вздохнув, поднялась с диванчика и уже собиралась спуститься вниз, на пандус, потому что Сибилла давно должна была уехать. Сделав несколько шагов по коридору и лестнице, она остановилась, как вкопанная, потому что увидела сына в обществе Арсения Райникова, кузена Лёвы. Странно, ведь они никогда по-хорошему и не общались, а в последнее время расплевались окончательно.

Ничего не понимающая Нора быстро подошла к ним.

— А я сижу, жду, как дура! Здравствуйте, Арсений! Какими судьбами?

— Добрый день, Нора Мансуровна. Дора Львовна сказала, что вы должны быть тут, и я по-быстрому прибыл. Вы же в Дорохово собираетесь?

Арсений стоял перед Норой в распахнутом медицинском халате и в шапочке, в бахилах, надетых на уличные ботинки. Он был очень похож на Лёву, только выше и шире в плечах. Карие, широко расставленные его глаза смотрели испуганно, и правая щека заметно дрожала. Из-за этого Арсений выглядел старше своих лет. Руки его, сжимавшие чехол с мобильником, тоже мелко тряслись, и Нора не на шутку встревожилась.

— Что случилось-то? Почему вы нас искали? И, самое главное, на вас лица нет!.. Всегда такой выдержанный, спокойный, а тут… — Нора осуждающе покачала головой.

— А тут такие дела, что лучше вам в Дорохово не ехать! — выпалил Арсений, уводя Нору и Артура к лифту. — Так ли уж важно забирать эти вещи? Да и деньги пускай на заправке в сейфе полежат. Тут тобой, — Арсений повернулся к Артуру, — бывшие коллеги, менты то есть, очень интересуются. Спрашивают, известно ли мне что-нибудь о твоих планах на сегодня. Это — не праздное любопытство, между прочим!

— Менты? Мной?!

Артур постарался немедленно позабыть о Сибилле, мчавшейся сейчас в аэропорт. И подумать, от чего так щемит сердце, и с утра тоскливо на душе. Даже не потому, что Сибилла покинула его на несколько месяцев, не из-за капризов матери, к которым он уже давно привык.

Тураеву почему-то казалось, что со смертью генералов его злоключения не кончились. Даже останься они в живых, опасности было бы меньше. А ведь наверняка имеются наследники, подельники, друзья, родственники. И среди них вполне может обнаружиться серьёзный мститель.

— А почему, собственно, они обо мне спрашивали?

— Дело в том, что в Питере арестовали вора-рецидивиста, который якобы был знаком с тобой уже давно. И он же оказался причастен к отравлению генералов Василенко. Похоже, там всё очень зыбко, и твёрдых доказательств нет. Но пообщаться с тобой хотят. Ну, ты ведь тоже сидел, ещё под надзором находишься…

— А ты откуда про всё это знаешь?

Тураев старался не думать о Модернисте, о том, сдаст тот его или будет молчать. Конечно, вору придётся несладко. Прикончить двух ментовских генералов — это не двадцать компьютеров спереть. Даже пара убитых охранников склада не идёт ни в какое сравнение. Ну, а если Модернист «поплывёт», от второго срока не отвертишься. Тут на пожизненное недолго наработать, и потому лучше при матери об этом помолчать…

— Следователь сказал. Мы ведь некоторое время общались, — пожал плечами Арсений. — Сразу после Лёвкиной гибели, когда я прилетел на похороны, меня допросили на Петровке. Я пообещал содействие в расследовании. А на каком основании я должен был отказать? Ксивы у них настоящие, милицейские. И интерес к Лёвке вполне оправдан. Откуда я тогда знал, что огни связаны с бандой? Это же окончательно разъяснилось, когда они Стефана передали «браткам». А в начале января, после обысков, я особенно и кочевряжиться-то не мог. Про меня могли плохо подумать — родственники-то всякие бывают. А потом отец сказал, какого ты обо мне мнения…

Райников галантно подал пальто Норе, помог ей снять бахилы. Они втроём вышли на пандус, и Нора увидела рядом с «Гелендвагеном» Артура, на котором они приехали, другой джип — «Мерседес». Тот самый, на котором после Нового года Лёва Райников приехал к Артуру. Сейчас там, внутри, сидели два человека.

— Кто это с вами, Арсений?

Нора хорошо видела вдаль, правда, сейчас она сильно щурилась — солнце светило ей в лицо.

— Двух охранников с собой прихватил на всякий случай. Зовут их Макс и Артём, — пояснил Райников. — Если вы всё-таки поедете в Дорохово, с ними будет надёжнее. Они вооружены легально, имеют лицензии. Артур, у тебя есть ствол?

— Конечно, нет, — скривил губы Тураев, с тревогой глядя на мать, которая от волнения побледнела и осунулась. — Кто мне его даст? Я же по УДО вышел, а так должен был сидеть ещё три года. Слушай, Сеня, проблема-то в чём? Ну, назвал я тебя подкаблучником, так разве ж это неправда? Тебе же и повезло, что не оказался на месте Стефана. Благодарить меня должен…

— Вот и хочу тебя отблагодарить, — негромко, но горячо заговорил Арсений. Они втроём вышли через проходную. — Не скрою — я обиделся, вспылил. А Катерина вообще на дыбы встала. Не буду передавать подробности, но суть такова. Как ты знаешь, она владеет несколькими SPA-салонами в Москве и области. Ей позвонили от имени очень высокого милицейского начальства и обещали всяческое содействие в бизнесе. Иначе говоря, «крышу», понимаешь? Красную! И всего лишь за то, что я буду без комплексов, время от времени, делиться сведениями о тебе и о Сибилле. Сведения самые невинные, не то чтобы там… В Москве ли вы, какие у вас планы, есть ли версии убийства Лёвки. Мне-то в милиции сказали, что может быть и Сибилла причастна. Она ведь, как бы это поаккуратнее выразиться, на спецслужбы западные работает…

— Понял! Давай дальше!

Артур заледенел от ужаса. Всё это говорилось в присутствии Норы, которая и без того ненавидит будущую невестку лютой ненавистью. А тут ещё работа на западные спецслужбы! Мать — человек советского воспитания; для неё такие слова убийственны. Как они до Модерниста-то докопались? И чего хотят? Арестовать чего там, в Дорохово, что ли? Но почему? Что мешает сделать это в Москве? Вот тебе и новая счастливая жизнь, о которой говорила Сибилла…

— Значит, ты докладывал им, где мы, что делаем, что думаем о гибели Лёвки. Ради «красной крыши» для SPA-салонов любимой супруги можно и не то совершить. У меня к тебе претензий нет, благо зла ты нам не причинил, а Стефана взяли по другому доносу. Но и от общества своего уволь нас, пожалуйста. Кто знает, может, ты и сейчас по их инструкциям действуешь? И охранники твои — тоже непростые ребята. Второй ключ от каланчёвской квартиры отец тебе оставил?

— Да, потому что окончательно тебе не доверял. Это ты себя святым считаешь, а со стороны всё видится более мутно. Ты ведь сидел, причём по тяжким статьям. Все мы боялись, что ты Стефана вовлечёшь в какую-нибудь авантюру. Он и так слишком активным был — даже зацеперством занимался. Удивляюсь, что он уцелел до сих пор — при своих-то замашках. Кстати, ведь так и вышло, не находишь? Ты в порядке, жениться собираешься, а он… Погоди, отношения потом выясним! — Арсений увидел, что Артур хочет избавиться от него и увезти мать. — Сейчас доверять никому нельзя, даже если судимости не было. Многие люди меняются, и не всегда в лучшую сторону. Мой отец диву даётся, как «телец златой» ломает человеческую психику — ну, будто бы все тут с голоду умирают! Нет, надо всё больше, больше, и нет предела жадности. А, значит, и подлости, предательству. И чем ты там занят, на своей заправке, какие дружки у тебя завелись, мы не в курсе. Вот, уже какой-то вор промелькнул… Нет, ты дослушай до конца! Лёвка убит после встречи с тобой — факт. Да ещё неизвестно, кем и почему. Поневоле голова кругом пойдёт — мы ведь с криминалом никогда не соприкасались. И потому, когда в милиции просят ключи от каланчёвской квартиры, мы передаём. Предлагают поделиться своими соображениями, вспомнить историю взаимоотношений с Лёвкой и Сибиллой — вспоминаем. Мы ж тебе не обещали не делать этого, верно? Ну и всё, успокойся. Катерина, по-моему, влюбилась в младшего генерала. Такой милый, любезный, красивый! Если бы не умер, я ревновал бы сильно…

Арсений говорил без передышки, стараясь успеть выложить как можно больше, прежде чем Артур задохнётся от бешенства, а Нора расплачется со страху.

— Когда Стефана обвинили в убийстве женщины у «Каширской», мы, каюсь, сначала вздрогнули. Вроде, о том нас и предупреждали, да что-то показалось нелогичным. Вряд ли ты, даже если бы тебе потребовалось с кем-то разобраться, пошлёшь вместо себя мальчишку. Пусть он малолетний, к тому же иностранец, но всё равно не тот ты человек, чтобы других подставлять. И сам Стефан не станет убивать, несмотря на свой сложный характер. Потом «мокруху» на какого-то наркомана повесили, Оказалось, Стефан вовсе не при делах. Их экономка Амалия сейчас с инфарктом в больнице лежит, причём в тяжёлом состоянии. Сам понимаешь, каково ей пришлось! Сначала про убийство услышала, потом на неделю парня из виду потеряла, а после узнала жуткую правду… Пока Стефан в плену у Аргента был, мне из милиции каждый день звонили и спрашивали, не нашлась ли его мама. И я постепенно изменил своё мнение — и о тебе, и о правоохранительных органах…

Слушая эти речи, Нора каменела, постепенно утрачивая способность что-либо понимать в происходящем. Артур смотрел то на часы, то на аллею, по которой от автобусной остановки должен был подойти Паша Бушуев. Тот, лишившись своей «красной девицы», теперь вынужден был давиться в общественном транспорте. Сам Арсений тоже понимал, что зря он откровенничает при женщине, но попросить её отойти или, наоборот, удалиться с Артуром считал тем более неприличным.

— Ладно, это ясно. — Тураев поспешно обдумывал сложившееся положение. — Сейчас-то тебе чего надо? В Дорохово мы поедем, потому что комендант без меня не сможет открыть комнату, а, значит, поселить там кого-то другого. Я бы на вещи, может, и наплевал бы, но нужно кое-какие бумаги подписать. А раз всё равно туда еду, заверну за получкой на заправку. Это ты у нас в средствах не стеснён от рождения, а я сейчас вообще на нуле оказался. Ещё и долги отдавать придётся, потому что сидеть на шее у матери я не хочу, и за всё плачу сам. Вот такие мои резоны, Арсений Яковлевич. Понятно, что дикая история со Стефаном вернула тебе разум. Ты понял, что эти менты сотрудничают с бандитами. Но, надеюсь, ты не раскрыл им душу?

— А что я, задолбанный совсем? Всё же МГИМО окончил с отличием, и после постоянно повышал квалификацию. Выгоднее быть у них в доверии, чтобы иметь больше возможностей. И Катерина истерику закатила бы, а мне зачем? Большая политика шума не любит, — продолжал Арсений, заметив, что в чём-то убедил Артура и несколько успокоил Нору. — После того, как Стефана обнаружили в мусоровозке, звонки прекратились. Не было их буквально до сих пор. Уже возвратилась Сибилла, умерли оба генерала, а обо мне не вспоминали. И вдруг позавчера позвонил следователь, рассказал про этого вора… Другой, не тот, что убийство Лёвки вёл. Сказал, что хочет побеседовать с тобой, да вот не знает, где тебя найти. В Дорохово ты не живёшь, с заправки уволился, у матери на квартире тебя тоже нет. Мобильный якобы не отвечает. Очень просил стукнуть, если ты мелькнёшь поблизости. Я ему говорю: «Может, передать, чтобы он вам позвонил и явился?» А следователь: «Нет, вы только скажите, какие у него планы, а мы сами подъедем. Надо ему лично повестку вручить, под расписку…» Что-то мне во всей этой истории не понравилось, хотя внешне всё выглядело пристойно. Я на службу уехал, а Катерина тем временем от Норы Мансуровны узнала, что вы сегодня собрались в Дорохово. Вы ведь были у нас вчера?

Арсений покосился на мать Артура и перехватил её виноватый взгляд.

— Да, я к Доре приезжала днём. И Катюша там была. Мы девичник устроили. Я даже не знала, что существует французская чайная церемония. Думала, что только японская и английская. Кроме нашей, конечно. Катюша всё это очень мило устроила. Да, я упоминала о поездке в Дорохово…

— Ну, вот, она всё и передала следователю, когда он ранним вечером перезвонил. У неё же только одна мысль — бизнес не угробить! А то не угодишь силовикам, они нашлют и пожарных, и санэпидстанцию, как обычно бывает. И от налоговиков не открутишься, всё на свете проклянёшь. Но когда следователь ещё раз набрал мне, чтобы уточнить, я начал крутить хвостом. Мол, это ещё неточно. Да, собирались ехать, но Нора Мансуровна заболела гриппом. Тогда он попросил уточнить и связаться с прокуратурой тотчас же. Ты, конечно, можешь послать меня лесом и поехать мне назло, но всё-таки помни, о чём я говорил. Твоя поездка в Дорохово кого-то очень интересует. Могли бы повестку под расписку и в другом месте вручить. Даже арестовать — и то не проблема. Так что решил — берёшь нас с ребятами или нет?

— Трудно решить, потому что ситуация действительно странная. Мам, может, вернёшься домой?

Артур, принимая доводы Арсения, как можно нежнее взял Нору под локоток.

— Мы с Павлом прекрасно управимся. Вещей там немного, и с комендантом всё утрясём. Хватит меня за ручку водить — я давно уже большой мальчик. Хочешь, для твоего успокоения Арсения с охранниками прихвачу? Сейчас тебе такси вызовем, и поедешь домой, ладно? Честно говоря, мне тоже не нравится интерес следователя к нашей поездке, тем более что кончать меня уже смысла нет. Я не скрываюсь от них, и по поводу питерских заморочек явился бы на допрос…

— Нет, ни за что! — Нора вырвала свой рукав из цепких пальцев сына. — Или мы возвращаемся все вместе, или я еду с вами! Не отпущу тебя одного, тем более если грозит опасность… Я что, последняя стерва — родного сына в беде бросать?! Мы должны быть вместе…

Нора вдруг вспомнила всю их жизнь. Перед глазами возник чернявый мальчик в ясельном манеже; потом он же, чуть подросший, — в круглосуточном детском саду. Вечно зарёванный карапуз был тогда для неё не столько радостью, сколько обузой. И с Альбертом они не ладили, разрывали сердце Норы своими скандалами. Видно, вся жизнь Артура горемычная так сложилась потому, что не долюблен был он матерью. А, значит, и с женщинами у него потом всё вышло плохо…

— Сопровождение ни во что вам не обойдётся! — поспешил успокоить Арсений, потому что Тураев мог сопротивляться и по этой причине. — Пусть ни тебя, ни Нору Мансуровну денежный вопрос не волнует.

— Ладно, едем все вместе! — решил Тураев. — Я не круглый идиот, и мерами безопасности не пренебрегаю…

Он вдруг заметил выходящего из аллеи Пашку Бушуева — в джинсах, короткой кожаной куртке, без шапки. Свежий ветер взметнул торчком пепельную шевелюру парня, а вот лицо у него было напряжённое, даже испуганное.

— Ну, вот, наконец-то все в сборе! — облегчённо вздохнул Артур. — Твои хлопцы с оружием? Отлично! Едем на двух джипах — вас трое и нас трое. Для вещей места хватит — у меня их там немного. Но только прежде чем мы отсюда вырулим, Арсений должен позвонить следователю и сказать, что, по его сведениям, мы от визита в Дорохово отказались. По дороге, конечно, будем проверять «хвост» — как без этого? А детализация покажет, что ты звонил из Кунцева, и расшифровка никаких вопросов не вызовет. Но только в пути и до тех пор, порка мы не вернёмся в Москву, никто из нас не должен пользоваться мобильниками, иначе засекут. Паштет, подойди сюда! — позвал Артур деликатно стоящего в стороне Бушуева.

Тот не раз говорил, что так его частенько называли в фирме.

— Познакомься! Это Арсений Райников, двоюродный брат моего покойного друга. Он с двумя вооружёнными охранниками будет сопровождать нас в сегодняшней поездке. Не волнуйся — чисто на всякий случай…

— Артур, беда случилась! — Бушуев, пожав руку Арсению и дождавшись, когда тот уйдёт к своему джипу, зашептал, даже не обращая внимания на Нору. — Ко мне ночью из Питера маруха Модерниста приехала, Кира…

— И что? — Тураев почувствовал, как по его щекам поползли колкие мурашки.

— «Вскрылся» он в камере, вены взрезал. Я так понимаю, что колоть начали насчёт известного дела, а он не хотел рисковать. Понял, что за так не выскочишь. Придрался к какой-то пустяковине, вроде как адвоката к нему поздно допустили — и психанул. Нашли его утром уже — холодного…

— Умеют же работать, когда хотят! — бешено и тихо произнёс Тураев. Он имел в виду своих бывших коллег.

Ни сказав более ни слова Бушуеву, взяв мать под руку, он пошёл к «Гелендвагену». Старался не вспоминать встречу с Модернистом на Кушелевке. Ещё одна жертва на его грешную душу, ещё одна. Вор — не вор, а всё равно человек…

— Вы о ком сейчас говорили, сынок? — обеспокоенно спросила Нора.

— Наш общий знакомый с собой покончил, — неохотно ответил Артур. — Давай, мам, не будем об этом. Тяжело до невозможности, а силы мне нужны для другого…

Они уже возвращались в Москву, и заходящее точно на западе солнце светило им в спины. Из-за кое-как размещённых в багажнике и в салоне вещей Артура Норе неудобно было жаться на заднем сидении. А место рядом с сыном занял Паша Бушуев, который здорово поработал сегодня грузчиком.

Нора, уже успокоившаяся, активная, уверенная, про себя ругала Арсения за не к месту поднятый переполох. Но потом, как всегда, быстро остыв и перестроившись, она воздала должное предусмотрительности и бескорыстию Лёвиного кузена. Ведь если бы Арсений не позвонил сегодня следователю от проходной клиники и не сказал, что путешествие отменяется, всё могло сложиться и по-другому. Нора удобнее устроила на коленях коробку с небольшим телевизором и снова задумалась.

Артур с Павлом всю дорогу шёпотом говорили про какого-то уголовника, которого вчера нашли мёртвым в «Крестах», но из-за собственной безопасности Нора особенно не волновались. Она верила в профессиональную состоятельность сына и целиком полагалась на него. Артур и Павел преспокойно курили, стряхивая пепел в окна, потому что дорога была чистой от подозрительного транспорта.

Но никто из них даже не подозревал о том, что сразу после отъезда двух джипов из Дорохова комендант общежития поднял трубку и набрал номер того самого следователя, что связывался с Арсением Райниковым. Именно по его распоряжению комендант настаивал на срочном визите Артура в Дорохово, и сейчас с облегчением отчитался о выполнении задания.

Этот суровый и немногословный дядька старой закалки свято верил в самые лучшие намерения органов внутренних дел. И ничуть не удивился тому, что они интересуются вышедшим по УДО убийцей трёх человек. К Артуру комендант никогда не испытывал тёплых чувств и очень радовался, что сомнительный жилец выехал. Комнату уже выговорили для себя четыре гастарбайтера-таджика, не забывшие «поблагодарить» доброго начальника.

Автомагнитола пела очень красивую, лиричную песню из «Гардемаринов», и Норе почему-то стало грустно. Она родилась зимой, в январе, но особенно любила весну. Вот такую, как нынешняя — с осевшим снегом на полях, с мокрыми, дымящимися проталинами, с кое-где пробивающейся травкой. С высоким чистым небом, с птичьим чириканьем в голых ветках деревьев, с предчувствием какой-то новой, хорошей жизни, которая будет наградой за перенесённые страдания.

Наверное, весна так дорога была ей и из-за дня рождения Альберта, который впервые пройдёт без него. Нора поедет на кладбище в своей машине, потому что Артур вряд ли захочет почтить память отчима. А ведь мог бы вспомнить про Альберта и доброе — не может один человек делать другому только зло. И если Артур не вспомнит по-хорошему мужа своей матери, то поступит очень непорядочно.

Норе вспоминался Казанский кремль, такая же весна на улочках её родного города. Ледоход на Волге, заросший тиной Булак и речка Казанка были для татарской девочки чем-то неотъемлемым, вечным. Она легко шла по улицам, мечтая только о любви и счастье, а вокруг ярко светило сердце, отражаясь в куполах церквей; и блистал полумесяц на куполе мечети Марджани. Бабушка Фатима рассказывала ей о том, как когда-то в день своей свадьбы, выходя из возка, что доставил её в дом мужа, ступала правой ногой на подушку, брошенную под ноги свекровью. И Нора мечтала, что у неё будет всё точно так же…

Сын Фатимы, Мансур Тураев, обладатель великолепного «бархатного» баритона, окончил Московскую консерваторию и стажировался в Италии. Но по возвращении не мог занять достойное место на сцене, потому что не имел нужных связей. Кроме того, папа отличался независимым характером, не желал угодничать, и потому прозябал в драматическом театре, а летом давал концерты на эстраде под открытым небом. У него был шанс продвинуться, женившись на некрасивой и уже не молодой дочери партийного начальника, но он взял в жёны любимую девушку Наиду, которая стала матерью трёх его дочерей.

Мансур непревзойдённо играл на гитаре, на мандолине, даже на балалайке и гармошке. А вот к фортепьяно относился с трепетом и не решался прилюдно взять хотя бы несколько аккордов. Нора, Амина и Зульфия по очереди аккомпанировали ему — повинуясь желанию отца, все они окончили музыкальную школу. Но только одна Нора без колебаний отправилась в Москву, чтобы потом вернуться профессиональной пианисткой. Тогда, думала она, папины концерты станут ещё более популярными среди местной публики.

Но Нора не возвратилась в Казань, потому что в столице очень быстро вышла замуж, родила Артура, развелась. Никто не бросал ей под ноги шёлковых подушек — напротив, свекровь с первого взгляда забраковала невестку. Нора мыкалась с ребёнком несколько лет, бегая по урокам и кривляясь перед ноющими детишками в садике, куда ходил Артур, и где она числилась музыкальным руководителем.

После Консерватории Нора не сделала никакой карьеры; просто перебивалась случайными заработками. И загубила бы свою жизнь, как отец, если бы на одном из таких концертов не встретила Альберта Говешева, сына венгерского коммуниста. Он влюбился в красавицу-татарку и на много лет закрыл от невзгод своей широкой спиной.

Год за годом Нора блистала в свете, поднимая бокалы шампанского за здоровье мужа; но прошлой осенью волшебная сказка кончилась. Осталась только гора цветов на могиле Альберта. Его большой портрет в чёрной рамке под стеклом был всегда влажным, как будто заплаканным…

Своего отца Нора в последний раз видела очень весёлым, помолодевшим. Она приехала как раз на Сабантуй, привезла с собой обоих сыновей. Мальчишки радостно уплетали плов, манты и шашлыки, а собравшиеся вокруг родственники и соседи откровенно разглядывали их и соображали, кто в какую пошёл породу.

Потом все вместе, не отрываясь, следили за борьбой на поясах «Курэш», за боем мешками на бревне. Смотрели, как ловкие батыры карабкаются на гладкий столб и вслепую, завязав глаза, разбивают шестами горшки. Далее все пели и плясали. Мальчишкам подарили тюбетейки, впоследствии сношенные до дыр. Сабантуй всегда был добрым праздником, где встречали всякого гостя, кормили его до отвала, не спрашивая о вере и национальности.

Но этот стал особенно радостным для Норы, которая наконец-то устроила свою жизнь в Москве и могла не стыдиться перед родными, не прятаться от злоязыких соседей. Её любимая весна дарила заслуженные милости, а сам праздник символизировал, как в старину, бракосочетание с природой. Обычай одаривать всякого, кто пришёл на Сабантуй, заменил обряд жертвоприношения языческим богам.

Нора с матерью и сёстрами вышивали полотенца, платки и рубашки. Ей нравился обычай награждать не только победителей состязаний, но и тех, кто получил травму. Пришедшего последним тоже не забывали, отмечали каким-нибудь призом. И не оставалось обиженных на этом торжестве, откуда в тот год увёл своего барана «батыр Сабантуя» — племянник Норы Ислям.

А через две недели отец утонул в Волге, когда рыбачил с лодки. Огромный теплоход поутру поднял волну, и задремавший Мансур оказался в воде. Бортом лодки его ударило по голове, и он не сумел выплыть. Тогда, на Сабантуе, Артур видел своего дела в первый и последний раз.

Телеграмма догнала Нору уже в Москве, и ей пришлось срочно возвращаться в Казань. Старшая дочь покойного рыдала, укоряя себя за то, что предала отца, не оправдала его надежд, не вернулась домой. Лишь одно пожелание Нора исполнила в точности — дала сыновьям свою фамилию. Мать Альберта отнеслась к этому равнодушно, а вот первая свекровь запротестовала. Но Нора проявила твёрдость, чем ускорила развод с многообещающим комсомольским активистом, который впоследствии сделал блестящую карьеру.

И сейчас, глядя, как за окнами джипа проносятся подмосковные леса и поля, Нора вспоминала, как переживала в начале девяностых. Для тщеславной, к ному же красивой и неглупой женщины сложившееся положение оказалось невыносимым.

Видеть бывшего мужа каждый день по телевизору, знать, что другая баба появляется вместе с ним в свете, было мучительно. Нора просто сбегала во время выпуска новостей в другую комнату, и там яростно грызла подушку, надрывно плакала, хотела умереть. Ведь не её Артур, а двое чужих детей пользуются привилегиями, передвигаются под охраной, имеют блестящие перспективы. А сын винит во всём именно её — не удержавшую перспективного отца, поставившую свои глупые женские амбиции выше его интересов.

Артур упрекал её, а Альберт, напротив, утешал.

— Не волнуйся, это ненадолго. Важно не только достигнуть вершины, но ещё и удержаться на ней. Помяни моё слово — он не удержится.

— Почему ты так думаешь? — сквозь слёзы лепетала Нора, понимая, что своими истериками больно ранит Альберта.

Но она была не в силах сдержаться и, сколько ни кусала носовой платок, слёзы фонтанами били из её очаровательных глаз.

— Потому что он не умеет ценить Божий дар. — Альберт обнимал жену и нежно гладил по спине. — Чего может стоить человек, который посмел бросить тебя, дорогая? И, самое главное, на какой кулёме он потом женился!..

— Зато она его маме в рот смотрит! — всхлипывала Нора и крепко обнимала мужа.

Как всегда, Альберт оказался прав, но Норе не стало от этого легче. Просыпаясь тихими, очень тёмными ночами в своей спальне на Таганке, она вспоминала, как спала с первым мужем на продавленном диване в красном уголке общежития. Они поначалу не имели своей комнаты, а заниматься любовью где-то было нужно. Вспоминала и знала, что, будь это возможно, вскочила бы со своего широченного ложа и босиком по снегу побежала бы к нему, не вспоминая ни о каких обидах. Бывший муж тогда сидел в тюрьме, и из-за этого Нора любила его ещё сильнее. Её сердце рвалось от несовместимых, казалось бы, взаимоисключающих эмоций. Как мужа она любила Альберта, но как мужчину предпочитала того, первого…

…— Ну, вот и заправка!

Артур, лихо завернув с шоссе, остановился в стороне от колонок. У ближней стоял высокий плечистый парень в фирменном комбинезоне. Увидев «Гелендваген», он пригладил бесцветные волосы и радостно улыбнулся.

— Альгис, привет! А вот и я — за расчётом…

Нора, очнувшись от воспоминаний, выглянула в окно и заметила, что «Мерседес МL» на заправку не завернул и встал неподалёку. Оттуда охранники могли в подробностях видеть всё, что происходило у колонок. Но пока ничего особенного не было. Все «пистолеты» были заняты. Один из водителей ругался с мойщиком и с оператором Викой, но такие сцены происходили здесь ежедневно.

— Я тоже скоро увольняюсь — жениться пора. На свадьбу приедешь к нам с Данутой? Ты её как-то видел мельком, — всё так же неторопливо, нараспев, говорил Альгис. — Скучно без тебя. Вот я и заторопился. В Вильнюсе будем венчаться, где-то через месяц. Данута на ресторатора-ательера учится в Штатах. Ты же в Вильнюсе не был, наверное?

— Нет, только в Таллинне и в Риге, — вздохнул Тураев, оглядывая освещённую вечерним солнцем заправку.

— Вот и покажем тебе всё — и площадь Гедиминаса, и Замковую гору, и Кафедральный собор. Костёлы бернардинцев и Святой Анны, наша река Вилия — это же так красиво! Свезу тебя в университет, который сдуру бросил. Не пожалеешь, одним словом!

— Постараюсь, конечно, воспользоваться приглашением. — Артур радовался, что мать сейчас его не слышит. — Между прочим, я тоже… Только не знаю точно, когда сумеем расписаться.

— Долго ты собираешься! Вашей дочке седьмой год уже! — Альгис по старой памяти решил, что Артур собирается наконец-то осчастливить Ирину. — Уговорили наконец-то Симу?

— Я не на Ире женюсь. — Артуру почему-то стало стыдно. — Ладно, потом всё обсудим. Сейчас меня вон мать дожидается — вместе из Дорохова вещи забирали. Ольга-то здесь? Не сбежала, чтобы получку зажилить?

— Здесь. Недавно с другой заправки вернулась. Ну, не буду задерживать. Я недели две ещё работать буду, приезжай. — И Альгис шагнул навстречу тормознувшей у колонки «Газели».

— Мам, ты как, пойдёшь со мной к директрисе или здесь побудешь? — шутливо, как бывало в школе, после очередной хулиганской выходки, спросил Тураев.

И Нора, как в школе, решила пойти с ним.

Дверца джипа распахнулась, и Артур подал матери руку. Маленькой ножкой в чёрном изящном ботильоне она шагнула на подсохший асфальт, зажмурилась от яркого солнца.

И, не сдержавшись, воскликнула:

— Хорошо-то как, сынок! Настоящая весна — не то, что в городе…

— Ты же всегда ругалась. Говорила, что на заправке только бензином воняет. А самой, видишь, понравилось…

Артур под руку с Норой направился к дверям, за которыми помещался кабинет Ольги Васильевны Царенко. Павел Бушуев тоже вышел из джипа, чтобы поразмяться и покурить. Арсений и охранники оставались в «мерине» — даже сейчас они не пожелали расслабиться.

Вокруг большого джипа скакал на одной ножке внук Ольги Васенька, невесть как сбежавший от своей матери Александры. Та, охнув, кинулась его ловить, чтобы мальчонка ненароком не попал под колёса. Опьянев от прохладного сладкого ветра с полей и лесов, он с визгом бросился прочь от перепуганной матери и едва не стал жертвой выезжающей на шоссе грузовой «Газели».

Александра пронзительно вскрикнула, и завизжали тормоза. Нора машинально обернулась, проверяя, не грозит ли опасность им с сыном. И в тот же миг она увидела, что два мощных внедорожника, затормозившие у АЗС, почему-то не поехали дальше, к колонкам, а развернулись боком. Тотчас с другой стороны подлетели два мотоцикла. А у той самой «Газели», под которую едва не угодил ребёнок, распахнулся фургон.

— Артур, ложись! — истошно заорал Паша Бушуев, первый заметивший ствол автомата в щели приоткрытой дверцы одного из автомобилей.

Возможно, прибывшие с Арсением охранники заметили опасность ещё раньше, но крикнуть ничего не успели. Они выхватили автоматические пистолеты и открыли огонь одновременно с теми, кто находился в джипах, на мотоциклах и в фургоне «Газель». Заправка попала под настоящий перекрёстный обстрел, практически не дающий шанса уцелеть.

Это случилось так неожиданно, что Тураев упустил секунду. И окончательно понял всё лишь тогда, когда мать, то и дело вздрагивая от попадавших в неё пуль, толкнула его в бензиновую лужу, а сверху прикрыла собой. Артур больно ударился скулой об асфальт, почувствовал во рту вкус крови и услышал, как пули свистят у уха, чиркают о дорожку, взрывают землю на газонах.

Такую сцену можно было наблюдать лишь в боевиках про итальянскую мафию. Местные бандиты никогда не достигали подобных высот. Всё живое, попавшее в зону обстрела, моментально становилось мёртвым. Чудом уцелевшие, случайно оказавшиеся на заправке люди, включая водителей оставшихся у колонок автомобилей, с криками бежали в разные стороны, спасаясь не только от пуль, но и от огня. Почти невидимые в солнечном свете змейки побежали по лужицам, к колонкам и резервуарам с топливом.

— Мам, я сейчас… Я вытащу тебя! Немножко потерпи, пожалуйста…

Тураев тащил на себе обмякшую Нору к брошенной водителем «Шевроле», которая единственная могла прикрыть их от пуль. А там можно рвануть за угол административного здания, уйти из сектора обстрела. И срочно вызвать «скорую» для матери, сообщить о налёте на заправку. Тут милицией и ОМОНом не обойдёшься. Нужны спецподразделения, натасканные на это дело. Но главное сейчас — скрыться, а после — раздобыть оружие. Лучше всего автомат…

— Артур, держись, я сейчас! Нора Мансуровна, я помогу… Мальца только пристрою и вернусь!..

Паша Бушуев отшвырнул Васеньку за придорожную канаву, где стояла чья-то «Хёнде», и внутри сидели люди. Не глядя в ту сторону и надеясь на человеческое сострадание, он зигзагами и перебежками вернулся к «мерину»— внедорожнику.

— Мужики, мне «ствол» нужен! С голыми руками тут хана. У Артура нет ничего, из него решето сделают… Под мою ответственность…

— Не положено. Кто ты такой, я знаю?.. — огрызнулся рыжий Макс, не сводя прицела с одного из автоматчиков. Через секунду щёлкнул выстрел, и бандит рухнул лицом в раскисшую землю на газоне. — Ты бы лучше позвонил, куда надо, салага!

— Я тебе не салага!

Павел отчаянно выругался, увидев, что «Хёнде» уехала, а Вася остался реветь на обочине. Зеваки шныряли поблизости, но ни один из них не догадался увести ребёнка подальше от месте перестрелки. Потом Бушуев заметил, что Артур, волоча на себе мать, скрывается за продырявленной пулями «Шевроле».

— Я в Дагестане, в девяносто девятом… с Басаевым воевал…А ты тогда ещё в памперсы ссал!

— Держи! — Арсений сунул в руки Павла свой «Стечкин». — Он легальный, не бойся. Раз воевал — сумеешь. А я пока мальчишку спрячу… Артём, прикрой!

Райников побежал к ребёнку, который, ища мать, потопал обратно под пули. Прижав к себе Васю и достав мобильный телефон, Арсений прыгающими от волнения пальцами начал набирать двузначный номер. В это время Артём, отбиваясь от наседающих бандитов, сначала выпал из джипа наружу, несколько раз выстрелил и затих, обливаясь кровью.

Паша, который ещё не успел далеко уйти, немедленно взял из его рук оружие и бросился на помощь Артуру.

— Держитесь, ребята, я звоню уже…

— Огонь к колонкам подбирается! — закричал Павел.

Но среди воплей, стонов, ругани и стрельбы никто не слышал его голоса.

— Уводите людей с колонки, взорваться может! «Тачки» заправлены… Баки сейчас грохнут! В пожарную надо звонить, в МЧС!

Что ему ответили, Павел не расслышал, потому что увидел нечто совсем уже запредельное. Навстречу ему неслась горящая собака, а сзади, чудом уворачиваясь от пуль, с огнетушителем бежал Альгис. Васю тем временем увела с тобой бар-вумен Ярослава. Ребёнок упирался, выгибал спину, падал на колени и звал маму.

Александра, слыша даже в немыслимом шуме его сверлящий плач, то и дело выглядывала из окна, а потом исчезала, потому что пули вжикали совсем рядом.

Наконец Альгис окатил пса пеной, но того уже вряд ли можно было спасти. Потом заправщик принялся поливать огненные ручейки вокруг себя, не обращая никакого внимания на перестрелку. Но лужи занимались одна за другой, и вскоре стало понятно, что одному человеку не справиться. Пламя ни в коем случае нельзя было допустить до колонок и резервуаров, иначе заправка вместе с людьми и автомобилями могла взлететь на воздух.

В административном здании, хрустя разбитыми стёклами, сгрудились служащие заправки — дворник Антон Юрьевич Маматов, заправщик Никита Шунькин, только вчера ставший отцом, продавец магазина Матвей, механик Виталий, мойщик Игнат. Ольга Васильевна и её дочь, не зная, где сейчас находится ребёнок и что с ним, то и дело порывались выскочить на улицу.

Через мгновение в домик вихрем ворвался грязный, с исцарапанным лицом, Альгис.

— К сожалению, собака ваша погибла, Ольга Васильевна… А за внука не бойтесь — его в бар забрали…

— Слава тебе, Господи! — Ольга размашисто перекрестилась. — Теперь бы огонь удержать!.. И не свалить отсюда никак — стреляют, изверги! Кто бы сказал, что им надо…

— Понятия не имею, — пожал плечами Альгис. — Так, я ещё один огнетушитель беру. И все мужчины — на выход. В магазине возьмите баллоны, все, что есть, используйте — некогда считаться…

— Правильно, верно, Алик! Надо ещё позвонить, сообщить, что тут творится! — Ольга Васильевна была рада, что нашёлся хоть один мужчина, подставивший ей своё крепкое плечо. — Всё берите, что только можно, и пеной закрывайте огонь…

— Да магазина ещё дойти надо, — проворчал Матвей, но всё-таки выбрался из корпуса через заднюю дверь, и мужчины двинулись за ним. — Вика, быстро дверь отпирай, мы за пеной идём…

Когда вся компания вернулась с огнетушителями, через передние двери вошёл Артур Тураев. Он нёс на руках Нору, которая давно уже не дышала, и всё же надеялся, что матери здесь помогут.

— Юрьич, что с ней? — устало спросил он у Маматова, который склонился над Норой.

— Да ничего уже… В кисель изрешетили.

Маматов со страхом смотрел на свои окровавленные руки. Он не знал, кем приходится Тураеву погибшая женщина. Но, увидев, как тот пошатнулся и чуть не упал, понял — так говорить было нельзя.

— Все на улицу! Все бензин тушить! Антон Юрьич, и вы тоже…

Альгис старался не смотреть на приятеля и на его убитую мать, которую только что видел у джипа живой, здоровой и красивой.

Пули барабанили по стенкам домика, как летний град. В то же самое время мужчины самоотверженно заливали пеной заправку. Нападавшие им особенно не мешали — они сами боялись взрыва. Но всё же шальная пуля ударила Матвея в плечо. Он в горячке даже не сразу это почувствовал. Только опустошив баллон, забрался рукой под куртку, потом уставился на свои окровавленные пальцы и рысью вернулся в домик.

— Ты кнопку-то тревожную нажала? — спросил он у Вики, которая с ужасом смотрел на мёртвую Нору. — Чего рот разинула?

— Ой, забыла! — Девушка сжалась, боясь, что её ударят. — Так неожиданно всё началось…

— А тебя за неделю извещать надо? — зарычал от боли продавец. — Неси аптечку и бинтуй, коза… — Матвей облизал сухие губы. — И смотри мне — без истерик тут… Все бабы, блядва, мозги куриные! Наверное, без тебя уже позвонили… Только удержимся ли мы тут — без автоматов, без ничего!..

— Куртку, рубашку, всё снимай! — зычно крикнула Ольга Васильевна. — Саша, Вике помоги! К окнам не подходите — стёкла летят…

— Первая колонка горит! — закричала Вика, разрывая индивидуальный пакет. — Здесь всё залили, а туда не добрались…

— Там сильнее простреливается. Опасно.

Альгис — потный, грязный, посеченный каменной крошкой — вернулся в кабинет.

— Взорвёмся сейчас все на фиг! Бежим! — Александра попыталась выскочить, но мать отшвырнула её в сторону.

— Да не хипишись ты! Я пойду туда. Я, поняла?!

Артур, сидевший на полу рядом с телом матери, вскинул голову.

— Подкеросинил я, конечно, вас к своему хвосту привязал, за что прошу прощения. В меня они шмаляют, а вам достаётся…

— Вторая занялась! — страшным, каким-то механическим голосом заорала Ольга Васильевна. — Сейчас все сгорим, как дрова! Система не работала — наверное, пуля попала. Вручную надо… Так чего же ты ждёшь? — Она с ненавистью смотрела на Артура. — Обещал — исполняй! Твоя работёнка!

— Я пойду, — раздался от дверей незнакомый голос.

Только Артур узнал Пашку Бушуева и слабо улыбнулся.

— По мне плакать некому. — Парень, увидев Нору на полу, заметно вздрогнул, но взял себя в руки. — Плевать уже, что со мной будет. А вы не высовывайтесь — зацепит ненароком… Артур, прикрой… Досюда-то дошёл, как до Берлина! Держи оба ствола. На пока хватит, а там их повяжут. Арсений давно уже позвонил по «трубе». И другие звонят, из машин на шоссе. Я видел…

— Сколько их там?.. — дрожащим голосом спросил Маматов. — Бандюков-то?..

— Много. Не меньше пятнадцати…

Бушуев с тревогой смотрел на Артура и не понимал, осознаёт ли тот реальность. Совсем чёрные, остановившиеся глаза Тураева пугали Павла больше, чем стрельба на улице.

— А эти, что с Арсением — фуфло, а не секьюрити. Один фасон…

— Ша!

Легко вскочив с пола, Артур схватил оба пистолета.

— Тряхнём стариной… Сыграем на наших гитарах. Но там двое нужны. Кто идёт с Пашкой?

— Я! — звонко крикнул Никита Шунькин.

— Пошёл вон — тебе ещё сына нянчить!

— Тогда я, — вызвался механик Виталий. — Мне жить не хочется.

— У него жена умерла недавно, — шепнул Артуру Альгис. — Молодая совсем. Рак крови…

— Время упустим! Потом поздно будет разбираться, — поторопил Пашка. — Значит, с тобой идём? Не забздел?

— Со мной. Всё нормально.

Они с Виталием крепко пожали друг другу руки, а после выскользнули из дверей. Артур занял место у окна.

Он видел, как Павел и Виталий, пригибаясь, бегут к колонкам, и пули лишь чудом пролетают мимо них. Две колонки горели высоким ревущим пламенем, и огнетушители против них были уже бессильны. Ребята могли лишь какое-то время охлаждать пространство вокруг, чтобы замедлить распространения пожара, но тушить колонки должны были уже совсем другие люди…

Павел с Виталием уже не видели ничего, кроме гудящего жадного огня. Они должны были работать без защитных костюмов, под обстрелом, с помощью лишь двух огнетушителей. Но никаких других вариантов не оставалось. И они делали всё, что могли, уже заранее распрощавшись с жизнью.

— Ну, палёво! — пробормотал Тураев, не давая боевикам приблизиться ни к колонкам, ни к домику.

Он понимал, что является здесь единственной целью. Он мог выйти к бандитам и позволить им убить себя. Но это нужно было делать сразу, пока была жива мать. А так получится, что она погибла зря…

Похоже, бандиты Павлом и Виталием не интересовались, предоставив им возможность тушить колонки. Они с невероятным упорством пытались прорваться к административному корпусу, и сделать это можно было только одним способом — зайти от шоссе. С тыла колонку прикрывали кафе и несколько ангаров, где шныряли охранники, и пиликали мобильные телефоны.

Разумеется, время работало не на налётчиков, и они стремились поскорее завершить свои дела. К обороняющимся вот-вот должна прийти помощь, а главного бандиты не достигли — Артур Тураев был жив и, похоже, даже не ранен.

Пена из двух огнетушителей несколько ослабила полыхающий на двух колонках огонь. Потом она закончилась, и Павел с Виталием побежали обратно. С голыми руками им нечего было делать на пожаре. Ввалившись в здание, они грохнулись на пол и потеряли сознание — от перегрева и нервного напряжения.

— Ну, порчушки, я жду вас с нетерпением…

Артур огнём своего оружия не давал нападавшим сделать ни шагу по направлению к домикам. Он работал из двух стволов так грамотно, так умело, что наблюдающий за ним Саид на какое-то время даже залюбовался противником. Но вдруг с пугающей ясностью вспомнил, что не выполнил приказ Демида. Ещё пять-десять минут, и им придётся валить отсюда. Пристрелили они лишь двух охранников и всякую мелочь, дуриком попавшую под огонь.

Саид видел, что сука Арсений корчится около своего джипа, и правая рука его болтается только на связках; вокруг растекается лужа крови. Ещё немного, и «кони отбросит»; туда ему и дорога. Сначала врал, мудило, потом за Тураева вмазался — так получи заслуженное…

— Надо кончать, иначе не отмажусь, — процедил сквозь по-волчьи оскаленные зубы Саид. — Инсар! Сколько наших завалили?

— Пятерых. Всех мотоциклистов и одного моего парня…

— Те больше потеряли. Но главный ушёл… — Саид тяжело дышал, сжимая кулаки и до боли в глазах вглядывался вдаль. — Правда, недалеко. Ещё можно догнать. Ваха живой?

— Живой, — удовлетворённо ответил Инсар. — И шайтан-труба при нём.

Бывший охранник Кирилла Василенко понял, что хочет сделать верный человек Демида. Отличившийся ещё двенадцать лет назад на улицах Грозного гранатомётчик был жемчужиной их группировки, и в бой его вводили лишь в безнадёжных случаях.

— Ох, Тураев, у нас бы тебе работать! Цены ведь нет… Ну, мы тоже кое-что можем! — процедил Саид.

— Вижу, что супер-класс, — согласился Инсар. — Придётся по дому бить. Иначе в жопе окажемся…

— Пусть Ваха долбанёт раза два. Времени, жалко, нет, а то бы поиграли в стрелялки!..

Саид присвистнул и своим орлиным взором увидел непонятную возню внутри домика. Оружие Тураева молчало — то ли кончились патроны, то ли его кто-то отвлёк. Выгодной ситуацией следовало немедленно воспользоваться. Подойти к домику, не потеряв своих людей, не удавалось, и Саид с Инсаром решили действовать иначе.

Гранатомётчик Ваха, особенно не таясь, поудобнее устраивался за фургоном, прицеливаясь в окно административного здания АЗС. Артур не видел его, зато всё заметила Ольга Васильевна, которая пыталась понять, усиливается пожар на колонках или, наоборот, стихает. Она, единственная из находящихся в помещении, ясно увидела, как прямо в окно с плеча целится заросший чёрной щетиной немолодой мужчина, и зубы его при этом сверкают золотом.

Ольга отскочила от окна, не помня себя от страха и бешенства. Забыв даже о дочери, о свойственнице Вике, которые вместе с перебинтованным Матвеем отсиживались на полу кабинета, она ринулась к Артуру и накинулась на него сзади. Хозяйка заправки понимала только то, что сейчас они все погибнут. Погибнут по вине этого вот бандюгана, которого она, дура, когда-то пожалела…

От неожиданности Тураев выронил пистолет, а подобрать его уже не мог. Ольга Васильевна царапала ему лицо длинными ногтями, била головой о подоконник, крыла самым отвратительным матом. Как близко стоят любовь и ненависть, госпожа Царенко поняла только сейчас. Теперь она сама убила бы Артура — за всё, что он сотворил с ней, с её семьёй, а, главное, с заправкой.

Багровая, растрёпанная, в заляпанным кровью и грязью костюме, Ольга была так страшна, что даже все мужчины застыли на месте, не говоря уже о Вике и Саше. Только Альгис попробовал заступиться, но Ольга с невероятной, сумасшедшей силой отшвырнула его прочь.

— После ходки приняла, полоумная! Вошла в положение! Одно добро ему делала… Хотела замом своим поставить! Не мацай!

Хозяйка заправки снова отпихнула Альгиса, который всё ещё пытался уладить дело миром.

— Другого места для разборок выбрать не мог? Грабки убери, кому сказала?!

Последняя фраза относилась уже к Маматову. Тот, тоже увидев гранатомётчика, схватил Ольгу за рукав и потащил к задней двери. Им бы бежать всем, а не собачиться; так ведь родственница уже удила закусила. Теперь ей сам чёрт не брат.

— Чего прячешься, заслабил, что ли? — орала Ольга на Артура. — Они за тобой пришли — иди к ним! Не хочу подыхать за тебя. Кто заправку мне восстановит? Я разорилась по твоей милости, и с сумой теперь по миру пойду!.. Ты, уркаган проклятый, мать свою не пожалел! Чего с тебя взять? Убирайся отсюда, ублюдок! Сдавайся, и точка!

— Олька, замолчи! — взмолился Маматов, всё-таки оторвав сведённые её пальцы от волос и ворота Тураева. — Там же слышно всё!..

— Ну, масть пошла! — прошептал Саид Рахимов, наблюдая за дракой в домике. — Ваха, работай!

В это время Ольга Царенко, схватив с крючка белое полотенце, выскочила из двери, яростно размахивая им и призывая остановиться. Артур Тураев, уже твёрдо решив сдаться на смерть, оттолкнул её и направился к налётчикам, которые в этот момент не стреляли. Две колонки так и горели, небо заволок чёрный дым, сквозь который пробивались лучи уже совсем низкого, вечернего солнца. Артур ещё успел подумать, что на улице очень жарко, и совсем нечем дышать…

В этот момент Ваха выстрелил, и граната взорвалась уже внутри дома. В руках Инсара рявкнул автомат, и Тураев тут же упал ничком. Шаткое лёгкое строение, где помешался начальственный кабинет, от второго выстрела развалилось и погребло под собой прячущихся там людей…

Сразу у трёх брошенных автомобилей рванули бензобаки. Зеваки с воплями бросились наутёк, только сейчас поняв, сколь серьёзный оборот принимает дело. Из-под развалин выползла Александра, в лохмотьях от сгоревшей одежды. За ней, такой же обезображенный ожогами и ранами, показался Никита Шунькин.

— Контрольный надо сделать… — бормотал Инсар, не веря в свою удачу. — Обрадуем Дёмку!

— Там горит всё, не видишь, что ли?!

Саид Рахимов, вспотевший, злой, не думал уже ни о чём, кроме безопасного отхода.

— Не сдохнет сейчас, дольше мучиться будет. Время!..

— Уходим! — Инсар оглянулся по сторонам. — Всех ребят погрузили?..

Убитых и раненых подхватили те, кого не тронули пули; моментально затащили в фургон. О том, чтобы в огне и дыму на заправке кто-то мог уцелеть, не было и речи. В ту сторону налётчики уже не смотрели. Жар донимал и их. Вот-вот могли рвануть подземные ёмкости с топливом, и нужно было скорее уносить ноги. Фирменные флаги над АЗС вспыхнули и тут же сгорели. Стена кафе их тонированного стекла стала оранжевой от огня.

Взревели несколько моторов, и автомобили с мотоциклами рванулись в разные стороны. Места убитых заняли живые — лишними «колёсами» никто жертвовать не хотел. Одни налётчики повернули к Москве, другие — к Можайску, а третьи выбрали раскисшую просёлочную дорогу. Нужно было успеть до того момента, когда гаишники перекроют трассы, ведущие к заправке.

Сейчас же весь транспорт, визжа тормозами, шарахался от бешено мчащихся мотоциклов и джипов, чтобы ненароком не столкнуться с ними, не царапнуть сверкающие бока внедорожников. Да и просто оказаться на их пути сейчас было очень опасно. Напротив, следовало дать им уйти как можно скорее от этого, ставшего проклятым, места.

Тем, кто участвовал в этом бою, казалось, что он длится очень долго; а солнце почему-то остановилось на небе. На самом деле, вся перестрелка заняла никак не больше пятнадцати минут.

… Из развалин домика вышел чёрный, дымящийся, словно просмолённый человек, которого невозможно было узнать. Да и не встречал никто раньше на заправке Пашу Бушуева, который сегодня спасал колонки от взрыва. Он подошёл к Артуру Тураеву, заглянул ему в глаза, пощупал пульс и понял, что его майор жив. А после этого улёгся рядом с ним и умер, чувствуя себя невероятно счастливым…

Рокотал мотор лёгкого геликоптера Бо-105, крутился винт над крышей. Оранжевый, непривычно огромный диск солнца заходил за горизонт. Линия его была не прямая, а выпуклая. Из-за этого казалось, что солнце не опускается, а просто катится вбок. Впервые Артур Тураев видел, как вращается Земля, и понимал, почему наступает ночь. Он наблюдал себя со стороны внутри прозрачного вертолёта на полозьях и удивлялся, что ему совсем не больно, хоть сгоревшая кожа сползает чулком.

Матерясь и шмыгая носом, фельдшер резал ножницами его мокрую, грязную, обугленную одежду. Тряпки слезали вместе с кусками плоти, обнажая красное мясо. Врач-реаниматолог наклонился над Тураевым, выискивая, куда можно воткнуть иглу капельницы, и тоже тихонько ругался. Наконец, нашёл, воткнул, закрепил иглу и повернулся ко второму раненому — Арсению Райникову. Больше никого этот вертолёт принять на борт не мог.

Артур одновременно находился внутри геликоптера и видел забитые транспортом дороги. Над ревущим пламенем заправки висели два пожарных вертолёта, а на шоссе сгрудились красные автомобили. С высоких деревьев и крыш молодёжь снимала огонь на телефоны, и в азарте едва не падала вниз. Из-за чрезвычайного происшествия на заправке уже перекрыли дороги, и люди в пробках привычно ругались, не понимая, что же опять произошло. Тураев слышал каждое их слово на невероятно большом расстоянии и очень удивлялся этому.

Вертолёт был уже далеко от заправки, а Артур видел их всех перед собой — мать, механика Виталия, Пашку Бушуева, даже Ольгу Васильевну и Антона Маматова. Но Лёвкиного кузена Арсения не было среди них, и Александры с Никитой тоже. Куда подевались продавец Матвей и Альгис Бузас, Артур так и не мог понять. Вроде бы, Альгис потащил раненого Матвея в магазинчик, отчаявшись успокоить неистовую Ольгу. А Вика? Неужели погибла? Ведь совсем недавно вышла замуж…

Арсений здесь, а где его ребята? Неужели тоже сгинули? Артур ведь так и не узнал их фамилий, даже толком не разглядел. Хорошо бы бандитов перехватили побыстрее, пока они не рассеялись, не расползлись по щелям. Если они с «оборотнями» в одной упряжке, вряд ли можно на что-то надеяться. Впрочем, могут и сдать «братву», чтобы самим выскочить. Тогда повяжут их, как цуциков. Только какой во всём этом смысл?..

«Мама, мамочка!.. Пашка, Модернист… Да простите же! Простите, что я снова живой! Наверное, я столь грешен, что смерть отринула меня, и теперь мне мучиться вечно!»

Как несправедлива судьба — ведь именно за ним, Артуром Тураевым, гнался враг. А погибли те, о ком нападавшие вообще ничего не знали. Он опять выжил ценой чужой крови — по крайней мере, пока. Теперь долго не придётся встречаться со Стефаном. Мальчишка будет ждать понапрасну, а потом решит, что Артур солгал ему…

Вертолёт рокотал над шоссе, по которому люди ехали за город. Ехали, чтобы через несколько дней возвратиться в Москву и зажить по-прежнему. Но для нескольких человек завтрашнего утра уже не будет. Не откроет дверь своей квартиры на Таганке Нора Мансуровна Тураева, и зря жалобно мяукает у дверей почуявшая беду кошка Кази. Не закудахтает по мобиле Ольга Васильевна Царенко, которую Артур давно за всё простил. Не взметнётся под ветром пепельный чуб Пашки Бушуева, который совсем недавно стрелял у него сигареты и таскал из общаги мебель. А механик Виталий, должно быть, уже встретился с любимой женой…

А где остальные — те, кто оставались в доме? Только бы Альгис уцелел и дожил до своей свадьбы! И Александре надо выкарабкаться — хотя бы ради ребёнка. Юрьича жалко, хороший дед был, со светлой душой. Хотел вскоре в больницу ложиться, на операцию — не случилось. Сейчас ему должно быть легко — все недуги остались в прошлом.

Есть и такие, которые, подобно Артуру, трепещут между жизнью и смертью. Они точно так же видят заходящее солнце, слышат разговоры людей вдалеке и удивляются, что такое вообще может быть. Ведь даже сегодня утром эти люди ни о чём не подозревали. Строили планы на выходные, на лето, даже на будущий год. Никита Шунькин ходил пьяный от счастья — всё же удалось не сесть в тюрьму, и сын родился благополучно, в семье, при отце. Вытянула его Ольга Васильевна, как обещала, через своего адвоката, а сама погибла…

Мама, кажется, просила оторвать в клинике, где лежит Стефан, листочки от фикуса. Она всю жизнь так делала — верила, что украденные листья лучше приживаются. И очень часто из гостей, из присутственных мест приносила росточек. Шутливо каялась перед знакомыми, что много в жизни воровала. А когда те, удивлённые, требовали объяснений, стыдливо опускала глаза и уточняла: «Цветы…»

Сколько же жертв, включая Стефана и тех, убитых ранее помощников Тураева! И так странно закольцевался сюжет — ведь на заправке вновь оказался тот самый огромный джип «Мерседес МL», с которого всё начиналось. Он там, пробитый пулями, залитый кровью трёх человек, которые вполне могли бы сегодня и не оказаться там. Но они оказались — на свою голову.

Правда, есть и счастливчики, которых давно оплакали. Жив сам Артур, заваривший эту кашу. Жив Воронович — пусть даже лишился рассудка. И Сибилла здравствует, хоть именно она и передала ампулы с ядом. И тот неведомый, кто сегодня направил убийц на заправку, тоже, конечно, ещё дышит.

А ведь кто-то ещё до приезда врачей перевязал Артура, наложил жгуты, остановил кровь. Салфетки и пластыри, когда-то белые, а теперь алые, комками валялись на полу под носилками. Видимо, и искусственное дыхание ему делали, и нашатырь под нос совали. Вроде бы среди них был Матвей, тоже раненый, и Игнат с мойки…

Тураев так и не мог определить, где же, собственно, находится. Он лежал на носилках внутри вертолёта и одновременно видел винтокрылую машину со стороны. Парил высоко в небе и созерцал всё происходящее на земле в мельчайших подробностях. Знал, что вертолёт скользит над Москвой, на которую неудержимо накатывается тьма. Но в тот же самый момент Артур вновь переживал перестрелку, как будто она всё ещё продолжалась. Два кадра наложились один на другой, как бывало в детстве, когда он забывал перевести плёнку в фотоаппарате.

Понятия пространства и времени перестали существовать для него в прежнем, земном виде, и обрели новый смысл. Теперь Артур отлично понимал, как можно одновременно находиться в разных местах и эпохах. Видеть глазами одно, а затылком другое — давно минувшее. Он не представлял, как давно они завернули на АЗС, и было ли это в действительности…

Артур хотел сказать фельдшеру, что рядом стреляют, но не мог. Прямое русло вечной реки как будто скривилось, завязалось петлёй. И вместо Васи, внука Ольги Царенко, Артур увидел на шоссе себя — маленького и одинокого. Мать уходила от него к заходящему солнцу под руку с отчимом. Сын бежал со всех ног следом, пытаясь догнать её, но не мог. Он кричал, сам не слыша своего голоса; а мать и подавно не слышала.

Она опять оставила, предала его. Но, в то же время, спасла, прикрыв собой от пуль, сохранила для ненавистной Сибиллы. Мама не захотела мешать им и ушла к тому, кто любил её в этом мире, и будет любить в ином. Нора Тураева великодушно уступила сына женщине, которую он выбрал. Но сама ушла не смирившейся, тем самым обрекая Артура на вечные душевные муки. Она привыкла вести себя по-королевски, и сейчас поступила точно в своём стиле.

Как теперь встретиться с Ноликом, любимым своим братишкой, которого именно он лишил обожаемой матери, оставив круглым сиротой? Пусть Арнольд давно уже взрослый, и сам — отец, ему трудно в течение полугода потерять обоих родителей…

Артур не мог дождаться, когда закончится такой короткий и в то же время непереносимо долгий бой. Звуки словно распадались на отдельные составляющие, и привычные хлопки выстрелов воспринимались иначе. Каждый словно состоял из нескольких, продолжавших предыдущие, — как неумолчное эхо. Артур слышал это и видел, как летят многочисленные пули, сверкая на весеннем солнце, и входят в человеческие тела — очень медленно, нехотя, как бы осознавая весь ужас происходящего.

Артур видел пули в воздухе — не серые, а красные, как рой раскалённых оводов. Они насмерть жалили людей, остывали в их крови, и Артур даже слышал шипение. Он заново вспоминал страшный январский сон, который сбылся через одиннадцать недель — перед ночью с четверга на пятницу.

Тураев видел выпущенную из-за фургона гранату, которая так же медленно, покинув вздрогнувшую на плече стрелка «трубу», поплыла к заправке. По её корпусу растекался жидкий огонь, словно граната покрылась трещинами. А потом оттуда, изнутри, полыхнула пламенем. И скрюченные, светящиеся куски металла не спеша полетели в разные стороны. Они вонзались в стёкла, в деревья, в людей. Кое-какое железо отлетело к осевшим по весне сугробам, упало в лужи, увязло в жидкой холодной грязи полей и обочин. Один осколок даже пробил лобовое стекло проезжавшего мимо грузовика, по счастью, не задев водителя.

… Тураев видел, как геликоптер садится на площадку «Склифа», как его самого достают и перекладывают на носилки. Только сейчас Артур узнал во втором раненом Арсения и увидел, что у него совсем нет правой руки…

А ведь сегодня днём они стояли у ворот другой клиники — сильные, здоровые. Мать, Пашка Бушуев, Макс и Тёма были с ними. Из шестерых выжили двое, и оба останутся калеками. Они могли не ехать в Дорохово, и все было бы иначе. Впрочем, какая разница? Не сегодня, так завтра, через неделю — но этот налёт всё равно случился бы. Да, погибли одни, а могли другие — такие же невиновные.

И снова будет боль, будет кровь, потому что неведомый враг не успокоится. Те, кто налетел сегодня на заправку, лишь исполнители. А кто их послал? Узнать бы, откуда ещё ждать беды, думал Артур. И чувствовал, как огромные, во всю голову, часы тикают в его мозгу, отсчитывая секунды.

Вот его перекладывают на каталку, вот толкают в лифт, вот мчат по коридору в операционную. Рядом со всех ног бежит молодой медбрат, высоко подняв бутылку с физиологическим раствором. От бутылки тянется резиновый тонкий шланг к руке неподвижно лежащего человека, и Артур Тураев видит это сверху. В соседней палате уже занимаются Арсением Райниковым, и везут новых пострадавших машины со сверкающими маячками…

А там, на АЗС, всё ещё идёт бой. Стреляет по мотоциклистам ещё живой Макс, и Тёма пытается подняться, схватившись за колесо мощного джипа. Эх, ребята, я-то вас неласково встретил, а вы за меня жизнь отдали. Вот, падает бандит с мотоцикла, за ним — другой; а потом Максу в лоб попадает пуля. Арсений бросается к нему, хватает короткий автомат, стреляет по фургону, по джипам.

Похоже, вся троица прилежно тренировалась в тире, в зале, но в настоящем бою никто из них до этого не был. Но всё равно молодцы — помогли нам с Пашкой. Если бы не Ольгин эксцесс, могли бы дождаться подмоги. Артём-то совсем молодой, хоть и накачанный. Уши мальчишечьи, как лопухи, и затылок стриженый по-школьницки…

Тураев видел, как плеснул у самого «мерса» голубой взрыв, и Арсений удивлённо уставился на свою оторванную руку. Потом левой рукой он сдёрнул с себя кашне, ухватив другой конец зубами, перетянул обрубок у плеча. Приостановил кровь и принялся судорожно искать мобильник, который, уже разбитый, валялся среди стреляных гильз, грязи и крови.

А из здания, где размещалось кафе, торчали любопытные физиономии. Оттуда тоже снимали бой на телефоны и глазели просто так, попивая кофе и жуя бутерброды. Зрители чувствовали себя в безопасности, и ошибались. Шальные пули вполне могли их достать, и взрыв топлива потряс бы кафе до основания. Так что вылетели бы они через стены небесного цвета, и стукнуло бы о землю всех этих жрущих уродов…

А потом Тураев очутился на вечерней московской улице, которую очень хорошо знал. Он поднялся по лестнице, прямо сквозь дверь вошёл в квартиру матери. И тут же захотел убежать прочь от этой роскоши — старинной мебели, тяжёлых штор, пуфиков, статуэток, рояля «Мюльбах». И от надрывно воющей кошки, которая повисла на дверной ручке. Вот выскакивает на площадку сосед, звонит, стучит в дверь Тураевой, но ему никто не открывает.

Артур мгновенно, одним шагом, вышел на улицу, но всё же услышал, как часы в спальне пробили восемь. Он побежал прочь от этой тёмной, мёртвой квартиры, подгоняемый невыносимой тоской. И решил, что так, наверное, чувствуют себя грешники в аду. Потом захотел остановиться, отдохнуть, но всё равно бежал, не останавливаясь, заново проживая свои тридцать восемь лет.

Он бежал и думал, как редко на самом деле радовал людей и как часто их огорчал. Наконец он докатился до края и пожертвовал собственной матерью ради торжества какой-то абстрактной справедливости. «Досье Вороновича» оказалось никому не нужно. Можно было не собирать его, не прятать, не переправлять за рубеж, не доводить до сведения властей. Досье хлопнуло и лопнуло, как прожжённый сигаретой воздушный шарик. А люди погибли по-настоящему, и Стефан взаправду лишился языка.

Так уже бывало — в двухтысячном, когда Валерия Леонова покончила с собой и этим направила Артура на тропу вендетты. В результате ему пришлось заплатить компенсацию бандитским детям, потому что так постановил суд. Чем он расплатится с новыми своими жертвами, которых приговорила Сибилла? И захочет ли она теперь быть с Артуром, обожжённым и израненным?..

Он беззвучно закричал, вновь увидев мать. Она шла вдалеке и одновременно была рядом. И эта, вторая Нора, улыбаясь, дёргала унизанный стеклярусом толстый шнур у окна в спальне. Шторы падали на окно, и вечернее солнце гасло. Мать пропадала во тьме, и Артур понимал, что теряет её навсегда…

Тураев бежал до тех пор, пока не понял, что должен сделать выбор — иначе кошмар не уйдёт. От него зависело, замрёт ли сегодня жуткий конвейер мести и смерти, или поползёт дальше. Каждый акт этой трагедии порождает новых преступников, вовлекая в порочную орбиту доселе непричастных людей. Теперь они все равны — Артур, Сибилла, тот невидимый враг, что послал боевиков к заправке. Тураев не сомневался, что был главной мишенью. Кто-то хотел расквитаться с ним за гибель братьев Василенко, потому что в расправе с Аргентом Артур участие не принимал.

Надо остановиться, думал он, изнывая от чудовищной душевной боли. В этом, новом состоянии, страдание такого рода было мучительнее всех ран и ожогов. Где-то рядом бродил тот самый враг — невидимый и от того более ужасный. Нужно повернуться и встретить его лицом к лицу. Сказать: «Хватит, навоевались! Мы квиты. У каждого из нас своя правда. И я не могу запретить тебе любить этих «оборотней» только на том основании, что я их ненавижу…»

Всё это время он слышал карканье ворон и стрекотание галок. Обезумевшие от пальбы птицы тучами носились над заправкой, выматывая и без того натянутые нервы. А вот сейчас стало тихо, и Артур догадался, что находится уже не в Москве.

Он скользил над заснеженными горами, под синим хрустальным небом. Неподалёку шумел вертолётодром. Над ним зависли гигантские «стрекозы», разгоняющие своими пропеллерами снежную пыль. С почти стометрового трамплина, уже разогнавшись до нужной скорости, съезжал человек в чёрном костюме, шлеме и очках. Вот он миновал «стол отрыва» и полетел по изогнутой траектории, наклонившись вперёд, расставив лыжи и отведя назад руки. Чёрная фигура двигалась уже не по снегу, а по небу, как дух тьмы и зла; и Тураев понял, что это ОН. Нужно только дождаться, когда закончится недолгий полёт, и лыжник снимет очки.

Прыгун миновал точку «К», где выпуклая часть трамплина переходила в вогнутую, и приземлился довольно далеко от неё. В этот момент он безукоризненно выполнил «разножку», формально «телемарк», и расставил руки в стороны. Потом он умело затормозил, ушёл с трассы и снял шлем с очками, перчатки, обернулся. Следующий за ним прыгун оказался не таким удачливым — он шлёпнулся на лоб «горы приземления»…

Лыжник в чёрном — высокий, мускулистый, великолепно тренированный — был очень похож на покойных братьев Василенко. Лицо его приняло кирпичный оттенок — от мороза и ветра, которые весной в горах особенно обжигают кожу. В «досье Вороновича» о нём ничего не было сказано. Тураев не знал его имени, но теперь был твёрдо уверен, что враг действительно существует, и что он способен на многое.

«Я не могу запретить ему их любить, кем бы они ни были…»

«Летающий лыжник» не видел Артура, но Артур видел его. И думал, что оба они не виноваты в случившемся. Тот, кто сам мстил не по закону семь лет назад, кто сейчас искал киллера для генералов, не смеет осуждать своё отражение в зеркале. Но, с другой стороны, если бы генералы ответили по закону, Сибилле не пришлось бы вершить самосуд. Несчастную мать можно понять. Она так боялась, что мучителей Стефана не накажет государство! Они, все трое, не смогли смириться со своим бессилием, но навсегда загубили собственные души…

И всё-таки они — преступники. Они — убийцы. Пусть несомненно смелый парень предпочёл послать на заправку боевиков, а не пристрелить Тураева лично — всё равно он в ответе. Никто из вовлечённых в этот страшный круговорот не смеет в чём-то упрекать другого. Расправившись с генералами, Артур и Сибилла поставили себя вровень с теми, кто только что крошил из автоматов беззащитных людей на заправке.

Они первыми перевели отношения с противником в формат «око за око», и. значит, должны принимать свою долю без ропота. А если сейчас не остановиться, месть пожрёт их семьи, растянувшись на долгие годы. В этом пожаре сгинут все причастные, а заодно и те, кто случайно окажется рядом. И для того ему, Артуру Тураеву, посланы эти минуты нечеловеческих страданий, когда его уже почти отринул мир живых, но не хочет принимать мир мёртвых. Он должен поставить точку.

Вот ведь какая жуткая дилемма предлагается живущему ныне в России — ты должен принадлежать или к клану неудачников, или к клану преступников, а третьего никому не дано. Даже если человек сам чист перед законом, виновны его родители или предшествующие поколения, потому что по-честному разбогатеть нельзя.

И. значит, каждый резвящийся под прозрачными небесами Куршевеля несёт на себе тяжесть злодеяния. И не только олигархи, по капризу которых здесь построили Московский Кремль изо льда, как знаменитый дом при Анне Иоанновне! Даже беззаботная молодёжь, которая «колбасится» на дискотеке «Ле Кав» с бутылками шампанского «Дом Периньон» в руках; даже благообразные с виду семейные пары в кафе у галереи «Круазетт»; даже малыши, тренирующиеся на трассах для новичков под присмотром французских инструкторов у искусственного озера. Все они в один совсем не прекрасный день вспомнят, какой ценой оплачено их безумное богатство, но окажется поздно…

И Артура Тураева тоже не будет в родной стране. Если удастся выжить, он навсегда уедет к Сибилле. Не примет она — поможет брат Арнольд, осевший в Финляндии. Всё равно в Москву, где погибла мать, Артур уже никогда не вернётся.

«Черный лыжник» опять надел шлем, надвинул на лицо очки, натянул перчатки, и пошёл к подъемнику. Но Тураева уже не было в горах. Далеко на востоке, там, где уже заканчивалась ночь, и поступало утро, он заметил маленькую серебристую точку. Артур рванулся туда, понимая, что обязательно должен догнать её, иначе всё потеряно, и жизнь кончена. И как-то вдруг, словно Земля действительно была маленьким шариком, оказался в салоне огромного аэробуса, летящего из Москвы в Шанхай.

Тураев проник туда всего на один миг, но успел заметить Сибиллу в кресле у прохода. Почти все пассажиры спали, а она сидела, широко раскрыв глаза. Не отрываясь, смотрела на подаренный Артуром янтарный кулон, который раскачивался на цепочке между пальцами левой руки.

И в этот момент раздался оглушительный грохот, будто разверзлась земля. И не то что камни, а целые скалы, горы, хребты рухнули в какую-то гигантскую пропасть. Они летели вниз и никак не могли достичь дна. Камни свистели, будто падающие бомбы. Тураев летел вместе с ними, кувыркаясь и что-то крича, но не слыша своего голоса.

Ему так хотелось ещё несколько секунд посмотреть на Сибиллу, на свой кулон, на сияющие голубые глаза и цепочку, обвившую длинные тонкие пальцы. Но Артур сознавал, что так и будет падать в преисподнюю, пока не скажет какие-то очень важные слова, отрезав путь к прошлому, и не станет другим. Но слова эти нужно было успеть произнести до того момента, когда камни, горы. Льдины ударятся о дно пропасти. Артур вспомнил эти слова, которые впервые проникли в его сознание на борту санитарного вертолёта…

Сейчас над пепелищем у заправки поднимался уже не чёрный, а серый дым. Но пожарные ещё работали и ждали, пока он станет белым. И сгрудились за оцеплением жители соседних посёлков, которых никакая милиция не могла разогнать по домам. Одни крестились, другие плакали, и все молчали.

«Хватит, навоевались! Мы квиты. И пусть нас судит Бог!» — громко крикнул Артур, всё ещё продолжая падать.

Тотчас же он ощутил сильную боль в груди, где снова забилось недавно остановившееся сердце.

А потом Тураев услышал человеческий голос, от которого за эти долгие минуты, казалось, отвык навсегда.

— Разряд! Ещё разряд!..

Тело опять пронзила острая и в то же время сладостная боль. Артур понимал, что опять существует, чувствует жажду, ощущает электроудар.

— Всё, запустил, кажется!.. Слава тебе, Господи, пять минут только прошло… — сказал глуховатый мужской голос где-то наверху.

Между прочим, Тураев отметил, что даже сквозь маску от врача пахнет тем же прекрасным трубочным табаком, что и от его родного отца.

— Повезло мужику — даже глаз, похоже, удастся сохранить. — Это говорил кто-то другой, помоложе. Скорее всего, недавний интерн. — А вот на клинитроне полежать придётся. Пятьдесят процентов кожного покрова — до третьей степени. А чего ты хочешь после пожара на бензоколонке? У офтальмолога полечится, конечно. И другим специалистам работы хватит на год-другой. Кстати, пластическим хирургам тоже. Лицо, похоже, ему придётся заново делать…

2013 год

Санкт-Петербург, пос. Смолячково

Дополнения внесены в 2016 году, там же

Необходимые пояснения к тексту

БАКЛАН — 1) хулиган; 2) неопытный человек

БАКШИШ — деньги, взятка, чаевые

БЕСПРЕДЕЛЬЩИК — человек, не подчиняющийся абсолютно никаким законам, традициям (лагерным и т. д.), что во всех случаях влечёт за собой издевательства и убийства. БЕСПРЕДЕЛ (БЕС) наиболее распространён в среде бандитов (не путать с ворами)

БАСТАРД — незаконнорождённый ребёнок

БРАТЬ НА ПОНТ — запугивать

БУРОВИТЬ — болтать, говорить не по делу, настырничать

ВАХЛАЧКА (от «ВАХЛАК») — неуклюжая, неповоротливая, неряшливая

ВБЛУДНУЮ — вслепую, без предварительного плана, наобум

ВОЛЫНА — огнестрельное оружие

ВЕРТАНУТЬ — увести, украсть

ВМАЗАТЬСЯ ЗА КОГО-ТО — заступиться

ГРАБКИ — пальцы, руки

ГРЕТЬ ИЗ «ОБЩАКА» — помогать из средств воровской (бандитской) кассы

ДЯТЕЛ — дурак, тупица

ЖИТНАЯ — улица в Москве, где расположено МВД

ЗАБИВАТЬ БАКИ — врать, обманывать

ЗАБЗДЕТЬ — испугаться

ЗАГАСИТЬ — убить

ЗАЦЕПЕРСТВО — молодёжное движение, участники которого практикуют рискованные поездки на транспорте (чаще всего на крышах или с внешней стороны вагонов) с целью продемонстрировать свою физическую форму и получить острые ощущения

ЗАКОННИК — вор в законе

ЗАСЛАБИТЬ — дрогнуть, смалодушничать

КАРАЧУН — конец, гибель

КЛИНИТРОН — специальная кровать для лечения ожоговых больных

КОЗЁЛ — педераст (вообще — оскорбление)

«КОНТОРА» — КГБ, вообще — спецслужбы

КОТЛЫ — часы

КРЫСЯТНИЧАТЬ — воровать у своих, утаивать от них продукты, деньги и т. д.

КСИВА — паспорт (может быть другой документ)

КУРВА — 1) предатель, изменник; 2) проститутка; 3) ругательство

КЯФИР — для мусульман «неверный, иноверец»

ЛАВАШ — на юге и в Средней Азии белый хлеб в виде большой плоской лепёшки

ЛОХ — разиня, которого можно одурачить

ЛУЗЕР — неудачник

МАЖОР — юноша из высшего общества, «сынок»

МАРУХА — женщина, любовница

МАСТЬ ПОШЛА! — Повезло!

МАЦАТЬ — трогать, щупать, лапать

МЕНЖЕВАТЬСЯ — колебаться, сомневаться, вести себя нерешительно

МУДИЛО — оскорбление

НА ТЕМПЕРАТУРЕ — На заводе, прежде чем залить топливо в бензовоз, его несколько раз прогоняют по кругу, нагревая до 30 градусов. От этого уменьшается плотность и увеличивается объём. Во время пути содержимое цистерны остывает, и бензина оказывается много меньше положенного

НЕМЕЗИДА — античная богиня возмездия

НИЧТЯК — нормально, хорошо

ОБКАШЛЯТЬ — обсудить

ОПРЕСНОКИ (МАЦА) — у верующих евреев пасхальные тонкие пресные коржи из пшеничной муки

ОПУСТИТЬ — изнасиловать

ОПУЩЕННЫЙ — изнасилованный

ОТБРОСИТЬ КОНИ (ИЛИ КОПЫТА) — умереть

ОТМАЗАТЬСЯ — выйти сухим из воды

ПАЛЁВО — сложные дела, срыв дела

ПИЛИТЬ, РАСПИЛИВАТЬ — разворовывать деньги

ПИНДОСЫ — американцы

ПОВЯЗАТЬ — арестовать

ПОДКЕРОСИНИТЬ — здесь: подвести

ПОЛЯНА — стол

ПОНТОВИТЫЙ — задиристый, дерзкий, ведущий себя вызывающе

ПОРЧУШКИ — никакие, никчёмные люди; второй сорт

ПОЧИКАТЬ — убить

ПРИВЯЗАТЬ К ХВОСТУ — здесь: заставить страдать из-за себя

ПРЯМОГОНКА — прямогонный бензин, т. е. узаконенный суррогат. Не облагается акцизами и стоит много меньше обычного

«СНЕЖОК» — наркотик в порошке

СОСКА — проститутка

СОХАТЫЙ — глупый, недотёпа

СУКА — первоначально: отошедший от своих законов вор. Впоследствии — вообще предатель

СЯВКА — молодой, неопытный вор

«ТАЧКА» — первоначально: такси. Впоследствии — любая легковая машина

ТЕРПИЛА — потерпевший, жертва

УДО — условно-досрочное освобождение

УПОРОВШИЙСЯ — перебравший наркотиков

ФАСОН ДЕРЖАТЬ — вести себя гордо, независимо. Здесь — глупое самомнение

ФЕНЯ — блатной язык

ФСО — Федеральная служба охраны

ФУФЛО — дрянь, дерьмо

ХАЙРАТНИК — кожаный ремешок, придерживающий волосы

ХАЛЯВЩИК — здесь: человек, который постоянно ест и пьёт в ресторанах за чужой счёт

ХИПАРЬ — хиппи

ХИПИШ — шум, гвалт, буза, скандал, драка

ХИПИШНУТЬСЯ — поднять шум

ХОДКА — судимость

И ЦЕТЕРА, И ЦЕТЕРА — и так далее, и так далее (лат.)

ЦОКАТЬСЯ — здесь: встречаться

ЧАК НОРРИС — американский актёр, снимавшийся в боевиках

ЧАЛИТЬСЯ — сидеть в тюрьме

ЧЕРВОНЕЦ — десять лет

ША! — хватит, стоп

ШАЙТАН-ТРУБА — гранатомёт

ШИНКОВКА — автомат

ШМАЛЯТЬ — стрелять

ЩЕКОТНУТЬСЯ — шелохнуться, пошевелиться, дёрнуться

Content

Инна Тронина
Ночь с четверга на пятницу

Книга 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Книга 2

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Необходимые пояснения к тексту