Наталья Симонова

Перепутаны наши следы (сборник)

© Симонова Н., 2016

© ООО «Издательство «Эксмо», 2016

Переполох

Паша торопился домой. Он был голоден. А жена, он знал, собиралась прийти пораньше, и, по его расчетам, ужин уже должен был шкворчать на плите. Паша сглотнул слюну, почти ощущая соблазнительные запахи кухни, и поспешил вон из машины – благо сразу удалось найти место для парковки во дворе.

В хорошем настроении, созданном предвкушением неторопливого трапезничания в обществе жены (или в уединении, если она занята, – без разницы, лишь бы еда уже была готова!), Паша преодолел маленькое препятствие домофона, взбежал на площадку лифта, поднялся на свой этаж и почти ворвался в квартиру, от нетерпения теряя вещи в прихожей. К сожалению, из кухни таки ничем не пахло. Неужели жена задержалась на работе и явилась только-только? Паша поплелся в гостиную, где горел верхний свет, и, к изумлению своему, обнаружил Ирину сосредоточенно собирающей вещи в большой чемодан.

– Уот из ит? – воскликнул он обеспокоенно, используя по своей дурашливой привычке искаженный английский. – Что происходит, май дарлинг? Я что-то упустил? Ты уезжаешь?

– Зыс из сборы на выход, – сказала жена. – Зыс из у меня изменились жизненные планы.

– То есть? – Паша никак не мог прийти в себя. Жена же, наоборот, нисколько, по-видимому, не сбившись, продолжала складывать в чемодан вещи, сверяясь с длинным списком.

– Ты не хочешь объяснить мне подробнее, – отставив английский и придав голосу всю доступную ему ядовитость, вопросил муж. – Или мне, по-твоему, необязательно знать, куда собирается моя жена на ночь глядя?!

– Очень даже хочу! – Ира захлопнула крышку чемодана, если можно считать захлопыванием слабо спружинившее движение крышки, почти сразу же столкнувшейся с горой одежды, набившей чемоданное нутро. Она села рядом с недоупакованным багажом и вызывающе посмотрела на мужа. – Паша, – сказала она со вздохом, – я решила уйти от тебя. Я встретила человека, который меня любит, а наша с тобой жизнь давно превратилась в сплошной быт и скуку.

Произнеся это, Ира насупилась, ожидая скандала, но явно не собираясь уступать.

– Опа! – только и изрек потрясенный муж.

– Никакая не опа! – гневливо возразила жена. – Опа – это когда вдруг и ни с того ни с сего. А ты давным-давно меня игнорируешь, смотришь на меня как на мебель. Точнее, как на кухонный комбайн.

Бедный Паша буквально хватал ртом воздух, желая что-то сказать, но явно не зная, что бы это могло быть такое, что вполне соответствовало бы его зашкалившим эмоциям.

– С ним я снова почувствовала себя женщиной! – заполняя паузу, чуть мягче добавила Ира. – Так что извини.

– Извини?!! – взревел наконец Павел. – Это ты мне говоришь «извини»?! Как будто просто задела меня локтем или на ногу наступила?! Ты… Ты соображаешь, что ты говоришь?! Ты соображаешь, что ты делаешь?

– Очень даже хорошо соображаю! – заорала Ира в ответ. – Я не комбайн, если хочешь знать, и так жить больше не намерена! Я любви хочу, радости! А с тобой такая скука! Это я еще долго терпела!

– Терпела?! Да что ты терпела?! Я что – денег мало даю? Я бил тебя? Пил? Гулял?

– Ты – убиваешь во мне женщину своим равнодушием! Ты меня вообще не замечаешь, словно я пустое место. Так жить нельзя! И все тут. Я ухожу.

– Ты никуда не пойдешь! – взвился Паша, теряя лицо. – Ты просто дура и с жиру бесишься!

– А ты – глухой, тупой пень! – Жена явно не собиралась принимать во внимание его жалкие протесты. – У меня появился шанс на новую жизнь! И ты не сможешь заставить меня остаться! Я – ухожу!!

– Да к кому ты уходишь?! Откуда это вообще взялось?.. Ты же все придумала! Не может у тебя никого быть!

– Не тупи! – рявкнула жена, наваливаясь на чемодан.

– А я тебе говорю, останешься! – Паша выхватил чемодан из-под Иры злобным рывком и отбросил в сторону, вещи рассыпались по полу. – С ума сошла на старости лет!

– На старости лет?! Вот-вот! Это для тебя я старая мебель. А для него – любимая женщина, понял? И если хочешь знать, он – веселый! Он молодой и веселый! Это человек-праздник! Вот так! А ты – просто клоун… – злобно добила жена, собирая разбросанные вещи.

В общем, через полчаса Ира, скомкав сборы, ушла. А Паша остался. Несмотря на шок, он вдруг почувствовал новый спазм голода и потащился на кухню. Инспекция холодильника принесла неутешительный вывод: готовой еды в доме не было. В нерешительности потоптавшись еще по кухне и прихожей, поверженный Паша хмуро оделся и вышел, намереваясь хотя бы где-то поужинать.

* * *

Его существование превратилось в подобие дурного сна. Измена и уход жены стали для Паши совершеннейшей неожиданностью. Ну мог бы, конечно, что-то заметить и раньше, но он как-то не привык в жену особо всматриваться. Теперь же по утрам он плелся на работу словно в забытьи, кое-как трудился на благо собственного бизнеса (созданного на паях с двумя приятелями), разрываемый злостью на жену и тоской по прежней жизни. Вечерами тащился в какой-нибудь кабак, где ел и пил, не щадя здоровья, в результате напиваясь почти до бесчувствия – к чему, собственно, и стремился… Выбираясь из заведений, бросал машину на парковках, ловил такси или случайного лихача и, пробубнив адрес, переходил к многосложным жалобам на покинувшую его Ирину, пока не засыпал, сурово встряхиваемый затем утомленным водителем уже возле дома. В конце концов он перестал пользоваться собственной машиной совсем, добирался до работы на метро.

Однажды вечером Паша сидел в ресторане и вполне целенаправленно напивался водкой, наливаемой из графина самим собой самому себе. Обнаружив, что вторые пол-литра закончились, Паша, неловко взмахнув рукой, хмуро призвал официантку, требуя все повторить.

– Павел Евгеньевич, а может, вам уже хватит? – вдруг жалобно проблеяла услужливая девушка, подававшая ему в этот вечер.

– Еще чего! Давай теперь еще ты мне будешь указывать! – пьяно возразил Паша. – А кстати, ты кто такая? Откуда знаешь меня, ну? Отвечай!

– Да я Лена. Лена Алабина. Я у вас училась. В институте! Вы у нас матанализ преподавали.

– А-а… И что?

– Ну я студенткой была, помните?

– Кааааанееееешшна, помню, – с пьяной многозначительностью парировал Паша. – А ты как думала?!

Девушка у него никак не фокусировалась, как ни пытался он держать голову ровно, как ни таращил глаза. В этот день Паша действительно выпил особенно много, быстро и почти без закуски.

– Павел Евгеньевич, давайте я вас лучше домой отвезу, а? Вы где живете? Вы же сами доехать не сможете, а у меня смена все равно заканчивается.

Она побежала куда-то в подсобку и вернулась одетая. Паша тем временем дремал уже, положив руки и голову на стол. С трудом заставив его, мычащего, подняться и дойти до гардероба, Лена столкнулась с новой трудностью: бывший препод не помнил, куда положил номерок.

– Ладно, не так уж холодно, – бормотнула она себе под нос, договорилась с гардеробщиком, что завтра заберет одежду и заплатит штраф, если номерок не найдется.

– Это мой знакомый, – пояснила Лена. Молчаливый гардеробщик важно кивнул. А заботливая официантка поволокла свой полумертвый от злоупотреблений груз на улицу, поймала такси.

В машине растолкала Пашу, требуя назвать адрес. Паша на минуту вынырнул из небытия, привычно прогундел нужные слова сквозь пьяную немочь и снова забылся тяжелым алкогольным сном.

Возле Пашиного дома Лена расплатилась с водителем, вытолкала препода из такси и поволокла вяло сопротивлявшегося бывшего профессора к подъезду.

– Какой этаж? Этаж, Павел Евгеньевич?

Профессор заплетался ногами и норовил резко менять траекторию движения, но Лена уверенно направляла его к лифту, вела к дверям квартиры, побуждала искать ключ. Наконец они добрались домой. Паша сам нащупал выключатель на стене в прихожей.

– Ну что, как вы? – поинтересовалась Елена. – Может, чаю сделать?

– Не-е… – мотнул головой совершенно обессилевший хозяин квартиры. – Сспать, – выдохнул он и самостоятельно протопал в спальню, где и рухнул на кровать.

Лена покачала головой. Ясно было, что рассчитывать на какую-либо дальнейшую активность профессора не приходилось. «Придется разувать», – подумала она, направляясь вслед за Пашей, и, вздохнув, принялась расшнуровывать на нем ботинки.

* * *

Очнувшись ранним утром в тяжелом похмелье, Паша не смог припомнить почти ничего. Он был укутан пледом. Возле кровати стояли тапочки – значит, как-то смог переобуться в прихожей? Но почему тогда не разделся? Брючный ремень неприятно давил на живот, Пашу мутило. Рубашка явно была несвежей. А про дыхание в этом смысле лучше было вообще не думать. «Хорошо, что жены нет дома», – вдруг порадовался оставленный муж. Он сполз с кровати и поплелся в туалет, на ходу расстегивая брюки. Возвращаясь в спальню, посмотрел на вешалку в прихожей – куртки нигде не видно. Зато висело белое, явно женское короткое пальто, или это все же была длинная женская куртка – но какая на фиг разница!

Паша схватился за лоб, пытаясь восстановить в измученном возлияниями мозгу картину вчерашнего вечера. Белое пальто ему явно что-то напоминало. Паша мельком вспомнил девушку, которая крепко поддерживала его под локоть, когда он шел к подъезду. Удивляясь все больше и больше, он заглянул в гостиную – на диванчике свернулась улиточкой незнакомая женщина. Гостья тоже спала одетой, кутаясь в ветхое одеялко, которым Паша укрывался еще подростком, а теперь, когда ушла жена, случайно нашел и в знак смутного протеста против этой предательницы снова плотно освоил в своих похмельных ознобах, бросая по утрам как попало прямо в гостиной. Из-под одеяла выглядывал кончик ноги в носке и джинсовой брючине.

Паша всмотрелся в лицо спящей. Девушка была несомненно красивой. Он узнал ее: официантка из вчерашнего бара. Но почему здесь? Почему спит под его одеялом? Что ли, она его домой привезла?! Как завершился вчерашний вечер?.. Никаких воспоминаний… Неожиданные впечатления так возбудили Пашу, что он передумал спать, а решил лучше почистить зубы, принять душ и сварить кофе.

* * *

Около семи Лена проснулась и прислушалась. В ванной шумела вода. Лена отправилась на кухню, ополоснула лицо над раковиной и довольно уверенно отыскала все необходимое для варки кофе и приготовления тостов. И когда Паша, закончив водные процедуры, явился с намерением похлопотать о завтраке, кофейный запах уже оживлял его с недавних пор холостяцкую кухню. Он кое-как приветствовал девушку и, преодолевая смущение, попытался развить непринужденную беседу:

– Я, собственно… извините, что-то не припомню, как мы с вами… и, извините, имени вашего… как-то, в общем, тоже… – высказался он, стараясь держаться бодряком.

– Лена, – улыбнулась гостья. – Я вас вчера домой доставила. Сами вы уже вряд ли добрались бы.

– Да я просто… – хотел было оправдаться Паша и только рукой махнул.

Возникла короткая пауза, во время которой хозяин тяжело опустился на стул, а гостья понимающе улыбнулась.

– А меня вы не помните? – спросила она, не переставая дружелюбно улыбаться. – Я у вас училась. Десять лет назад. В институте.

– То-то чувствую, лицо ваше… такое… не чужое.

– Ну так что – кофе?

Паша вздохнул.

– Ну налейте… Может, полегчает. Перебрал я вчера…

– Да понятно. У вас что-то случилось?

– Жена ушла. – Паша скривился. Ему было очень неловко. Но Лена оказывалась его спасительницей. Он считал себя обязанным поддерживать разговор. – Ю андестен ми? – добавил с искусственной улыбкой, тщетно пытаясь выглядеть беззаботным шутником.

– Ну конечно, – кивнула Лена. – Что ж непонятного?

– А мне вот как-то непонятно, – опять вздохнул Паша. – Я не понимаю. Сказала, что я клоун. – Снова повисла пауза. Паша помолчал и продолжил: – Я клоун, а он – человек-праздник. Вот так вот. Он праздник – я клоун. Непонятно… знаете ли…

– Вы, Павел Евгеньевич, умный, – сказала Лена. – Вы настоящий ученый, профессор! А она, должно быть, просто дура.

– Вы думаете? – только и мог произнести Паша, которого с перепою нещадно мутило от кофе.

– Вы нам матанализ читали, я знаю. Я ваши лекции не пропускала.

– Да?.. А что ж теперь в ресторане работаете?

– А где мне работать?

– Матанализом увлекались – а работаете официанткой, – опять пожал плечами Паша.

– Ну естественно. А если по специальности – это зубы на полку положить. Вот и приходится бегать с подносами. Сами-то все там же?

– Тоже практически нет уже. – Он махнул рукой. – Лен, а можно я тосты не буду, не лезут… Да и кофе…

– Мне-то что! Воду пейте. Угольку примите. Есть у вас?

– Угу.

– Где?

– Там, – Паша махнул рукой.

– Знаете, я сейчас поеду. А вам-то можно еще поспать?

– Посплю, наверное. А вы куда?

– Погуляю, пока моя смена не начнется.

– Ну здрасте! Тогда уж оставайтесь. Лягте тоже, доспите.

– И то! – согласилась Лена, которой вообще-то совсем не хотелось гулять.

Они снова разошлись по комнатам, где ночевали, и поспали еще часа два. Вновь проснувшийся Паша чувствовал себя гораздо лучше. Он сам сварил кофе. И они опять посидели на кухне.

Паша рассказал Лене, что их лаборатория в институте пока еще держится на плаву, есть кое-какие гранты. Но, увы, сказал он, для меня это теперь не основное. Рассказал, как шесть лет назад они с друзьями организовали собственную фирму по продаже финских домиков.

– С того теперь и кормлюсь, – пояснил он. – А вы-то почему в кабаке этом оказались? Почему официанткой?

– Ну не нашла пока ничего получше. Ищу… – Лена развела руками.

– Ой, Лен, – спохватился Паша. – А я ж вчера как дрова был, вы ж, наверное, из-за меня на такси потратились!

– Я даже на ваш ужин потратилась.

– Матерь божия! – Паша ударил себя по лбу. – Это я еще и в ресторане не расплатился! Лена, сколько я вам должен – отдам с процентами.

– Ваш счет, – профессионально любезно сказала официантка, протягивая ресторанный чек. – И еще вы номерок потеряли.

– Да вы что?! – Паша бросился в ванную, осененный внезапной идеей, пошарил в заднем кармане брошенных там вчерашних брюк и вернулся на кухню с номерком.

– Вот… – сказал растерянно. – То-то я думаю, куртка где.

– Ну слава богу, за номерок не придется платить. Вещи ваши сохранили, я договорилась. Вечером зайдете – заберете.

– Отлично, отлично, – бормотал Паша, рассчитываясь с лихвой. – А за такси?

– За такси не надо. Все-таки я у вас ночевала. Так что спасибо за приют.

– А вам что – ночевать негде? – с сомнением спросил Павел.

– Представьте. Не хотелось домой идти. С женихом поссорились, как раз думала, куда податься, только б не домой. Так что в расчете. И за чаевые спасибо.

– Бог с вами! Я ваш должник.

Они стали пить кофе и есть тосты.

Лена рассказала, что после института все у нее как-то не очень хорошо складывалось. Нормальной работы так и не нашла. В личной жизни тоже все время неуд. Вот и сейчас – переехала к жениху, вроде свадьбу планируют – а постоянно ссорятся. Жених – человек неуравновешенный. Да еще и ревнивый. И вообще – как-то так все… не очень…

Паша рассказал, что в последнее время вообще жизни не чует. И даже не помнит, как ходит на работу, потому что все время пьет. И сам не понимает, почему уход жены так его сломал – вроде неплохо жили, но и не так уж чтобы очень хорошо. Жили и жили себе, больше по привычке.

Лена посетовала, что пора детей заводить, а в женихе она не уверена – ужасно вспыльчивый. Какой он муж, какой отец!

Паша пожаловался, что друзья, с которыми вместе создали и тянули бизнес, теперь на него смотрят косо – работа в последнее время его совсем не интересует.

– Нужно бы бросать это дело, – вздохнул он. – Так и спиться недолго. Я ж вот про вчерашний вечер – ну ничегошеньки не помню. И если бы не вы – где б я мог оказаться!

– Да-а… – Лена грустно качала головой.

У обоих осталось приятное впечатление, что сегодня их наконец и выслушали, и поняли.

* * *

Через день Паша снова зашел в тот самый ресторанчик – чтобы куртку забрать, ну и с бывшей своей студенткой пересечься. Никаких конкретных планов насчет нее у него не было. Но поблагодарить по-хорошему хотелось. Посидеть где-нибудь, поужинать… Но оказалось, она как раз не работала. Парнишка-бармен объяснил, когда Лену можно застать. И назавтра Павел встречал ее после смены. Пошли в другой кабак – ну не на рабочем же месте отдыхать! Елена пила вино, Паша – апельсиновый сок. Он действительно решил завязать с беспутной жизнью и второй уже день выезжал из дома за рулем собственного автомобиля.

Лена расслабилась и охотно жаловалась на жизнь. Опять вспоминала жениха, сомневалась в правильности выбора. Еще не женаты – а ссоры чуть не каждый день. Куда это годится? Нрав такой вспыльчивый, что никогда не знаешь, из-за чего в очередной раз заведется.

– Ну и зачем так уж непременно замуж? – спрашивал Паша.

– Ну как зачем? Мне почти тридцатник. А детей нет, семьи нет. Нормально это? У некоторых одноклассниц вон уже по трое подрастают.

– И что? Мне сороковник, да еще с хвостом, детей тоже нет. Так я не печалюсь.

– Ну… – отмахнулась она. – Вы мужчина. Вам и в пятьдесят можно не печалиться, потому что еще не поздно их завести. У женщины, к сожалению, другой расклад.

– Но с кем попало детей рожать – тоже как-то…

– Конечно, – согласилась Лена. – Просто мне по жизни вообще не очень везет, а детей очень хочется.

– А моя жена не хотела, – поделился Паша. – Все твердила: для себя пожить, для себя пожить… Ей, кстати, тридцать пять – и она не беспокоится. Вон – человека-праздника ей подавай, – пробормотал с привычной обидой.

– Бывает и так, – вздохнула Лена.

Ужин был вкусный, теплая беседа – они засиделись. В двенадцать Паша подвез Елену к подъезду. Она поблагодарила и попрощалась. Обменялись телефонами. Паша махнул рукой, Лена скрылась за дверью. Паша зевнул и медленно порулил со двора, собираясь дома сразу же завалиться спать, а завтра прийти на работу пораньше. Явно пора было брать себя в руки. И всерьез начинать заниматься делами, совсем запущенными в дни его долгого загула.

* * *

Вечером следующего дня, возвращаясь из офиса, Павел увидел Лену у своего подъезда. Левая скула девушки припухла, по ней растекался, играя оттенками, свежий синяк.

– Ничего себе! – присвистнул Паша.

– Угу, – покачала головой Елена.

– Боюсь спросить, откуда прилетело.

– Оттуда, оттуда, – подтвердила его догадку Лена.

– То есть жених? Да как такое возможно?!

– Ну… Отчасти случайно. Он орал, отмахнулся от меня – я неудачно подвернулась. Но зол он был как раз настолько, чтобы влепить по-настоящему. По крайней мере, огорчения не выразил.

– Да за что?!

– Видел нас вчера, когда я из вашей машины выходила. Надо ж было ему в тот момент у окна стоять. Соскучился. Ждал меня, стол накрыл – а я из чужой машины выпрыгиваю… Ну, он рассвирепел, как у нас водится.

– Понятно… – пробормотал Паша с едкой ухмылкой. – Человек-праздник!

– Что? – не поняла Лена.

– Да ничего! – отмахнулся Паша. – Твой, наверное, тоже праздник, как и этот, новый… жены моей.

– Похоже, – усмехнулась Лена. – Вообще-то погулять любит. А какой русский праздник без драки, да? Так вы приютите меня сегодня? А завтра я уж…

– Да оставайся, ради бога, хоть живи здесь! Чем ты мне помешаешь?

– Вот здорово! – обрадовалась Лена. – А то к родителям не хочется, там без меня народу достаточно. А к нему – тем более. Вообще надоел… Вещи днем поеду соберу, когда его дома не будет.

Утром, за завтраком, Паша снова предложил Лене: оставайся. Места много, я один – вдвоем даже веселее. Перекантуешься, мол, пока у меня, а там видно будет. Паша чувствовал, что с Леной ему легко и что ей самой легко с ним. Она и кофе сварила, и омлет приготовила, и посуду помыла. Клад, а не девушка…

– Ну а что теперь с женихом думаешь делать? – спросил Паша.

– И не спрашивайте. Я бы вот просто ушла – и забыла. Но, боюсь, эта нудятина еще растянется. Он меня так просто не отпустит.

– Еще чего! – возмутился Паша. – Да после таких выходок, – кивнул на потемневшую припухлость на Лениной скуле, – он еще и условия будет ставить?

– Не то что условия, думаю, он начнет уговаривать. Я когда уходила, он меня пытался удержать, говорил, случайность, мол, не хотел, и все такое. Но я его слушать не стала, побросала самое необходимое в сумку и на выход. Честно говоря, он достал уже меня.

– Понятно… А моя ни с того ни с сего ушла. Жизнь, говорит, с тобой стала скучной. Праздников ей не хватает.

– Вы переживаете?

Паша отвернулся к окну.

– Может, она еще вернется, – предположила Лена. – А что? Очень даже бывает! Вот у моей подруги…

– А здесь что – проходной двор?! – взъярился Паша. – Ушла, пришла!

– Так вы разве не пустите ее, если вернется?

– Откуда я знаю… Ладно. Давай на работу собираться, а то заболтаемся.

* * *

Оба привыкли к этим завтракам вдвоем. Если даже Лене не нужно было выходить в первую смену и вроде бы незачем вставать рано, она все равно поднималась вместе с Павлом. А в выходные их посиделки переносились на более позднее утро и затягивались за разговорами на час-полтора. В такие дни Лена старалась приготовить что-то повкуснее.

Однажды, в одну из суббот они сидели перед горой блинчиков, чему-то смеялись, когда услышали, что в замке входной двери уверенно поворачивается ключ. Лена застыла с чашкой кофе в руке, Паша повернул голову в сторону прихожей.

– Ира? – с изумлением произнес он.

В дверях кухни появилась стройная женщина в кожаной куртке и джинсах, с длинными волосами и ухоженным лицом. Лена бросила взгляд на обескураженного Пашу, поставила чашку на стол и преувеличенно свободно откинулась на стуле.

– Вот те на! – произнесла Пашина жена, картинно опираясь на косяк двери. – Это что же здесь в моем доме происходит?!

– Ты этот дом покинула, если мне не изменяет память, – заметил Паша, сдерживаясь. – С какой же стати он твой?

– А с той стати, что я пока еще твоя жена, дорогой.

– Неужели? Так я же клоун! Знаешь, если бы у меня была жена, она жила бы здесь, со мной. Но я живу один!

– Один! Ха-ха! – саркастически пророкотала Ира. – Вот это ты называешь – один?! – Она указала на Лену пальцем.

И тут Елена встала. Изогнувшись и поводя бедрами, она подплыла к Паше, обняла за шею, чуть прищурившись, посмотрела на Иру бесцеремонным, оценивающим взглядом.

– И что? – спросила намеренно нахально. – Ну не один. Так и вы вроде не в монастырь ушли, или я что-то путаю? – Лена нежно взглянула сверху вниз. – Правда, зай? – выдохнула, не сводя с Паши томного взгляда, и погладила его, совершенно оторопевшего, по щеке. Тот сглотнул и перевел ошеломленный взор на Иру.

– Быстро же ты… – Ира развела руками. Было видно, что она в шоке. – И блинами, смотрю, тебя кормят, неплохо устроился, молодец…

Паша молчал, глядя на жену.

А Лена продолжала свой спектакль. Развязно опустившись на стул прямо против Иры и картинно закинув ногу на ногу, она посмотрела на Пашину жену затуманенным взором и почти прошептала издевательски нежно:

– Вы что-то забыли у нас, Ирочка?

– Да ты… Ты… Это я? У вас? Забыла? Да я в своем доме! Это ты что тут забыла, хамка беспардонная!

Несмотря на эту речь, казалось бы, проясняющую расстановку сил, Ира, явно растерянная, выбежала из квартиры, хлопнув дверью, на ходу кидая ключи в сумку и, видимо, забыв, зачем приходила.

Она шла к машине и не могла понять – как? Ну как у ее зануды мужа могла так быстро появиться молодая красивая любовница?! И ведь он определенно у той под каблуком. Сидит молчит, пока эта нахалка над ней издевается, – над ней, законной женой! – и хоть бы слово сказал… Ира представила стерву, только что прижимавшуюся бедром к ее мужу и непристойно его обнимавшую… «Гадина, – подумала с ревнивой обидой. – Вот гадина!»

В это время Паша пытался выяснить мотивы неожиданного Лениного выступления.

– И что же это было, май литл френд? – спросил он, опускаясь на стул.

– Это – справедливое возмездие! – отчетливо проговорила Лена. – Или тебя устраивает, что ты в дерьме, а она в шоколаде? – уточнила, впервые переходя на «ты».

– Но ты же ввела ее в заблуждение, Лен! Ну а дальше-то что?

– Ну дальше – потом будет видно. А пусть ей сейчас жизнь медом не кажется, раз она так с тобой поступила. И главное – пусть не думает, что ты себя на помойке нашел и никому не нужен! Пусть знает, кого, дура, бросила…

– Значит, ты ее намеренно злила? – улыбнулся польщенный Павел.

– Естественно, не случайно. Ты хороший человек, умница, настоящий мужчина, между прочим, – а она с тобой так обошлась. Не могу этого терпеть. Я очень рада, что уела ее.

– Ну уж и уела, – усомнился Паша.

– А то! – довольно подтвердила Лена. – Она аж позеленела от досады! Так ей и надо. Пусть не думает, что ты какое-то барахло, которое можно просто выбросить и никто не подберет.

– Слушай, ну ты и артистка. Я прямо глазам своим не поверил: всегда такая мягкая, интеллигентная, такая деликатная, вежливая… И вдруг стерва стервой. Может, это и есть твое настоящее лицо?

– Это со стервами я стерва. А с хорошими людьми мягкая и деликатная. Вот так. И где мое настоящее лицо? Я-то думаю, что оба настоящие. Просто все мы меняемся в зависимости от обстоятельств. На войне как на войне. Вот так вот. И пусть теперь побудет в твоей шкуре, это по справедливости.

– Ну ладно, ладно. Развоевалась… – Паша дружески приобнял Лену. – Спасибо, что заступилась, – улыбнулся. – А то и правда себя барахлом чувствовал.

В понедельник жена явилась к Паше в офис под конец рабочего дня.

– Паш, – начала смущенно, – нужно поговорить. Ты меня вчера так… – Ира подбирала слово, – удивил… Честно говоря, не ожидала от тебя подобной прыти. Я, собственно, и забыла, зачем приходила, а у меня ведь дело к тебе. – Ира помялась. – Понимаешь, мама приезжает в выходные. Хочет нас навестить, уже и билет, говорит, взяла. А ты же знаешь, как она тебя любит. Ну не хочу я ее сейчас огорчать, понимаешь? Как-то не готова еще ей объяснять всю эту нашу с тобой ситуацию… Ну, в общем, не мог бы ты подыграть мне пару дней, поизображать для нее, что у нас все по-прежнему. Она погостит и уедет с легким сердцем, а?

– Ну, Ир, ты даешь! И дальше что? Покривляемся сейчас – а потом?

– Потом потом и будет! – раздраженно возразила жена. – Ты сейчас скажи – можешь помочь?

– Хорошо. Но у меня условие.

– Ну?

– Лена останется у нас! Не выгонять же мне ее из-за твоей прихоти. Скажем, что она моя аспирантка из другого города, заочница. Ну, в общем, твои проблемы, как это все твоей маме объяснять. Скажешь, что ей жить негде. Ну, общежитие там затопило или еще что.

– Что, совсем тебя переклинило? На молоденьких потянуло? – зло откликнулась Ира. – Ладно… Навру что-нибудь. Но ты чтоб при маме ни-ни! А то я просто убью тебя, гада, если ты ей такой стресс устроишь!

«Ну вот и хорошо, – подумал Паша удовлетворенно. – Действительно, пускай поерзает. А то я ей, понимаешь, клоун!.. А там посмотрим, может, и наладится у нас. Ревность стимулирует…»

* * *

Сердце матери заныло еще на вокзале, где ее встречали дочь с зятем. «Что-то у них тут не так, – томилась Людмила. – Что-то не то между ними, это точно». Глядя, как напряженно держится зять, как искусственно возбуждена ее дочка, она уже не сомневалась в своих подозрениях. «Загулял Пашка! – догадалась женщина, с неприязнью поглядывая на дочерина мужа. – Эх… Ведь хороший же мужик, что ж это он, а!» Но такое озарение было, пожалуй, пустяком по сравнению с тем, что ожидало бедную женщину дома. На пороге ее встретила улыбающаяся Лена.

– Здрасте, – вымолвила теща в полном потрясении – и опять взглянула на зятя, слегка покачав головой, как бы не доверяя собственным глазам. – А это что же тут у вас?.. – промямлила наконец, сама чувствуя явную невнятность вопроса.

– А это у нас Леночка, – поспешила встрять дочь. – Аспирантка Павла. – Она заочница, живет в другом городе… В гостиницах мест не найдешь – вот и приходится… – Дочка развела руками и засуетилась, распихивая по прихожей материн багаж.

– Это что же, общежития ей не предоставили? – тревожно зашептала мать, отводя Иру в сторонку. – Дочь, да как-то это странно – молодая девушка живет у научного руководителя, прямо у него дома, а тут его жена…

– Мам, ну там в общежитии потоп, они очников-то распихивают сейчас кого куда, а здесь заочница приехала. Ну нет для нее места. Да она уедет скоро.

– Ой, смотри, Иришка! Как-то не хорошо это.

– Да знаю я, мам, – огорченно махнула рукой дочь. И бедная мама почувствовала новый пронзительный укол в сердце. Она закусила губу, поцеловала свою девочку и сказала:

– Ну ладно, доча, ладно, все образуется.

В тот же вечер, улучив момент, встревоженная мать звонила своему мужу.

– Юра, – шептала в телефонную трубку, чуть не плача, – не ладно тут у детей-то. Вот говорила я Ирке: ну что ты тянешь с ребенком! Ну она же не слушает никого… Ты представляешь, Пашка-то всякий стыд потерял и любовницу завел прямо под боком жены – вот прямо в их квартире, ну ты представляешь? А Ирка страдает!

– Да ты что, Люда?! – не верил муж.

– Юра! Я тебе говорю!.. Ну я тоже не ожидала от него, но она же у них живет, Ирка мне врет, что она Пашина аспирантка, а сама такая вся напряженная, расстроенная… Говорю тебе: он ей изменяет – ну это же сразу видно, понимаешь? И Пашка тоже такой сам не свой ходит.

– Слушай, Люд, а может, еще все не так как-нибудь, а? Ну Иришка же тебе сказала, что аспирантка – ну мало ли?

– Да чего мало ли, Юра! Тут все ясно. Загулял Пашка, да еще самым бессовестным образом девицу эту к себе в дом поселил. Представляешь, каково нашей Ирке? Да, правда, и сам он какой-то пришибленный, видно все же совесть-то его мучает. Ну все-таки, знаешь, тут тебе жена – потерпит, а тут тебе теща приехала! Вот и стыдно ему, что он такое вытворяет. Ну, я уж, чтобы Ирочке не навредить, конечно, сдерживаюсь, не подаю вида. А на душе-то, Юра, прямо кошки скребут. Юра, я тебя умоляю: приезжай!

Бедная женщина, как ни крепилась, залилась слезами.

– Юрочка, как можно скорее бери билет и приезжай к нам. Ну я не знаю, чем мне Ирке помочь. А ты все-таки отец, уж как-нибудь приструнишь его. Ну, поговоришь с ним по-мужски.

– Да что ж я ему скажу-то, Люд?

– Да ты приезжай, Юра. Тут уж сам все увидишь – найдешь, что сказать. Ты бы видел нашу Иру, – она опять всхлипнула. – Девочке так тяжело. Она же с мужа пылинки сдувает, а он вот как с ней.

– Вот подонок! Вот как он может так с Иркой поступать!

– Ну так, Юрочка, а я ж тебе о чем! Ты выезжай немедленно.

– Люд, а куда ж я Волана-то дену?

Воланом звали собаку, беспородного большого кобеля, любимца семьи.

– Юр, да что уж тут делать-то? Вези Волана сюда. Ну договорись там с проводником – справки некогда собирать – и вези, куда ж его? Главное, сам поскорее приезжай к нам. Мы тут без тебя с этим со всем никак не справимся.

Правдами-неправдами, побросав все дела, оскорбленный отец добыл билеты на поезд, умаслил проводницу насчет собаки, не имеющей свежих справок от ветеринара, и вместе со своим лохматым Воланом отправился к жене и дочери. Два дня спустя он был на месте – к изумлению дочери и зятя. В прихожей гостя с собакой встречали Ира с мужем, Ирина мама и «аспирантка» Лена. Пес залился лаем. Отец был молчалив и смущен, на зятя смотрел волком, на дочку поглядывал с сомнением.

– Пап, ты чего вдруг сорвался? – удивленно поинтересовалась Ира. – Да еще с Воланом?

– Да подумал… Что ж мы с матерью-то… А куда я его…

– Ну что ты папу с дороги вопросами дергаешь? – вступилась Людмила. – Давай накормим сначала. Что ж ему, к дочери приехать нельзя?

– Мам, ну просто удивительно как-то: сначала ты, потом он – почему не вместе-то? И ты мне даже не сказала ничего.

– Да я сам решил, что зря с мамой не приехал, вот и… – хмурясь, пояснил отец. – А Волана – ну куда ж его!

– Да проходите уже, раздевайтесь, – поучаствовал Паша. – Волан, успокойся ты, всех перекричал.

– Уж разденемся, уж успокоимся, – ворчал тесть, искоса посматривая на зятя. – Здравствуйте, – кивнул Лене.

– Это, папа, Пашина аспирантка Леночка. Временно у нас, пока общежитие ремонтируют, – приветливо пояснила Ира.

– Ага, – согласился отец. – Я так и подумал.

* * *

Прошел день. И еще один. И еще. Все три комнаты большой благоустроенной Пашиной квартиры были теперь заняты. Причем сам он проживал в спальне с «бывшей» женой, родители Иры вместе с собакой занимали гостиную, а в третьей комнате обитала «аспирантка». Паше ужасно непривычно было все время натыкаться в собственном доме на большое лохматое животное. Время от времени жизнерадостный Волан носился по коридору, грыз тапочки и приставал к домочадцам. На все громкие звуки, как общительный пес, он отзывался веселым заливистым лаем. На звонки и открывания дверей реагировал лаем строгим и предупреждающим. К Паше пес относился неплохо, и это было не очень хорошо. Потому что, если его держали в комнате – он скулил и рвался на волю. А выпущенный в прихожую все время крутился под ногами.

О душевных посиделках вдвоем с Леной пришлось забыть. Но и отношения с Ирой не развивались. Все-таки Паша был зол на нее и, хотя вроде бы надеялся на восстановление семьи, сам на сближение не шел. Да и она не настаивала. Ночевали на одной широкой кровати, но друг к другу и голов не поворачивали. Считая собаку, шесть обитателей теперь постоянно сталкивались в прихожей и на кухне, и пять из них претендовали на частое использование ванной комнаты и туалета. Ирина мать готовила на всех и зорко наблюдала за происходящим в квартире. По ее мнению, все говорило о том, что зять, потеряв всякую совесть, живет сразу с двумя женщинами, а дочь страдает, но молчит. Паша удивленно ловил на себе косоватые взгляды тещи, сопровождавшиеся осуждающими вздохами. Недоумевал, но особо не задумывался. Только надеялся, что родственники скоро наконец съедут и вопрос о непонятных претензиях отпадет сам собой.

Между тем новый Ирин мужчина-праздник, на миг очнувшись от непрерывной радости бытия, незамедлительно потерял терпение в ожидании Иры. Ее отсутствие внезапно показалось ему ничем не оправданным сбоем в стройном течении его многорадостной жизни, и он не раздумывая отправился по старому адресу новой возлюбленной. Дверь ему открыла Ирина мать. Из комнаты за ней выбежал Волан.

– Здравствуйте, – с разгону чуть засбоив, осторожно произнес человек-праздник, очевидно, рассчитывавший без промедлений оказаться в объятиях любимой. – А я тут, собственно, Ирину разыскиваю. Не ошибся адресом?

– А вам какая Ирина нужна? – недоверчиво поинтересовалась мать, поглаживая Волана по шее.

– А у вас какая есть? – шутливо ответствовал гость.

– Вы ко мне пришли, а не я к вам, – рассудительно возразила мать. – Вы и ответьте, кто вам нужен.

– Справедливо, – согласился мужчина и назвал фамилию Иры.

– А вы-то ей кто? – изумилась Ирина мама.

– А я теперь ее всё, – опять отшутился гость.

– Чего всё? – пожала плечами мама. – Ира, – крикнула она в глубь квартиры, – тут к тебе вроде гость. Ира, ну выйди же, к тебе пришли!

Волан заскулил и заскреб когтями пол.

Ирина выглянула в прихожую и с испугом уставилась на неожиданного визитера. Мама стояла тут же, не уходила.

– А-а-а… – сказала Ира.

– Ирочка! – воскликнул мужчина. – Ну я тебя жду, жду. Что-то ты тут подзадержалась, дорогая моя. А вы, если я правильно понял, – обратился он к матери, – вы, конечно, Ирина мама, да?

Волан тявкнул и заскакал, заглядывая в лицо хозяйке.

– Ну да, – растерянно откликнулась женщина.

– Мам, ну иди уже, – пришла в себя Ира. – Ко мне пришли, дай поговорить.

– Да пожалуйста, – обиженно пожала плечами мать, удаляясь в свою комнату и уводя Волана.

– Ты чего пришел! – набросилась Ирина на гостя. – Я сказала, вернусь, когда мама уедет!

– Да ты сказала, на пару дней! А сейчас уже неделя кончается! – в тон ей, театральным шепотом, воскликнул он. – Ну иди, поцелую, – растопырил мужчина руки для обнимашек.

– С ума сошел, да? Тут мои родители!

– Ну да! – радостно воскликнул праздничный гость. – С мамой я уже почти познакомился. Представь меня теперь батюшке, раз уж так все славно сошлось.

– О господи! – взвыла Ира. – Ты что – не понимаешь? Я не могу сейчас им ничего рассказать! Ну боже мой! Просила же! Уходи, ну иди, иди уже. Я позвоню. Не доводи до скандала, тебе бы только в игры играть, – добавила она с досадой.

– Какие игры, Ирочка, хочу познакомиться с будущим тестем!

– Ага! Который о тебе ни сном ни духом! Который приехал в дом к совершенно другому зятю, да? Офигительно просто придумал, молодец!

– Ирочка, да какая разница…

Из комнаты залаял Волан. Хозяйский окрик Ириного отца заставил его на секунду примолкнуть, а потом заскулить, скребя лапами дверь.

* * *

Тем временем покинутый Леной жених Михаил истомился без невесты. Находясь в лирическом настроении, впрочем, у него всегда готовом практически без перехода сделаться агрессивным, он наведался к невесте в ресторан и добыл адрес ее временного проживания. Намерения его были самые серьезные – замириться и вернуть глупую девчонку в лоно нарождающейся семьи.

Жених ехал к дому Паши в благодушном настроении, но чем больше светофоров ему приходилось преодолеть, чем чаще трафик стопорился хоть небольшой пробочкой, тем более хмурым становилось лицо миролюбца. Под конец маршрута он окончательно рассвирепел и твердо решил не ограничивать дело, собственно, возвращением невесты, а еще и навалять этому хмырю, у которого дурная девка обосновалась.

Поднявшись на нужный этаж, он злобно вдавил кнопку звонка. Из комнаты яростно залаял Волан. Дверь открыл человек-праздник, в тот момент беседовавший в прихожей с Ириной и находившийся ближе всех к замку. Увидев на пороге квартиры мужчину, жених без долгих разговоров ударил его кулаком по скуле. Ошарашенный гость покачнулся, но быстро принял боевую стойку и ответил дебоширу метким ударом в челюсть. Ира завизжала. Волан с лаем забился в закрытой комнате, дверь которой наконец распахнулась. Собака вырвалась в прихожую, за ней выбежали тесть и теща Паши.

Битва меж тем завязывалась нешуточная. Противники, вцепившись друг другу в воротники, пытались повалить один другого на пол, то и дело с размаху ударяясь о шкафы и стены. Ирин папа бросился разнимать двух совершенно незнакомых ему мужчин.

– Ира! Вызывай полицию! – кричала Ирина мама.

Волан с лаем наскакивал на дерущихся, пытаясь выступить на стороне хозяина, но пока не понимая, кто именно является его врагом.

– Ты… моей невесте… голову… задурил, – пыхтя предъявлял претензии Ленин жених.

– Не знаю никакой твоей невесты! Идиот! – кричал человек-праздник, отпихивая драчливого жениха.

Наконец в холл выбежала и Лена. Опознав Михаила, она кинулась к нему. Волан запрыгал энергичнее.

– Миша! Отпусти его, придурок! – закричала Елена, пытаясь отодрать «жениха» от праздничного человека.

* * *

В это время Паша шел с работы домой и думал о том, как ему надоела переполненная квартира, а главное – это двусмысленное положение между ним и женой. Для ее родителей они оставались супругами. Им приходилось спать в одной комнате, в одной постели, и изображать крепкую семью. Если бы он сам ушел к другой женщине – ни за что бы не стал участвовать в подобном спектакле. «Видимо, она еще ничего для себя не решила», – думал он об Ирине. И не знал – радоваться ему или огорчаться. С одной стороны, вроде бы он развод совсем не планировал. С другой – Паша был очень зол на Иру. И, по-видимому, эта злость не давала ему испытать здорового семейного вожделения рядом с ней, когда они оставались одни на ночь в комнате и спали в одной кровати.

Вместе с тем он грустно вспоминал, как они с Леной так по-товарищески, по-добрососедски, так спокойно жили бок о бок, как пили кофе по утрам и по полтора часа завтракали в выходные с веселыми и задушевными разговорами. Теперь в его доме все изменилось. Паша возвращался с работы, робко надеясь обнаружить дома, что тесть и теща с собакой уехали к себе. И что Ира, собираясь тоже уходить к этому своему, складывая вещи, вдруг заплачет, приникнет головой к его плечу и скажет, что жить с человеком-праздником оказалось гораздо хуже, чем с ним, с Пашей. И как он тогда… На этом месте Паша сбивался и утрачивал стройность мечты. И что он тогда? Он не знал. Ей-богу, он совершенно не понимал, в каких они с Ирой действительно отношениях и как он на самом деле к ней относится. И еще думал о том, а где же тогда будет жить бедная Лена…

Но дома размечтавшегося Пашу ожидала совершенно другая картина. Мало того, что тесть, теща и собака, по-видимому, совсем не планировали съезжать и даже все втроем встречали его прямо в прихожей, крича, ругаясь и лая наперебой, но оказалось, что людей в квартире не только не убавилось, но и прибавились новые. В собственной прихожей Паша, к большому своему изумлению, увидел совершенно незнакомых ему двух обозленных мужиков со следами побоев на остервенелых лицах. Мужики наскакивали друг на друга и свирепо бранились, а тесть то и дело дергал обоих за руки, грубо призывая к порядку. Лена тоже участвовала в этой неожиданной демонстрации и что-то верещала, силясь пинками направить к двери одного из воинственных незнакомцев. И только одно обстоятельство соответствовало Пашиным грезам – это плачущая Ира. Правда, плакала она не на Пашином плече, а перед зеркалом, в котором с отчаянием разглядывала вспухающий на лбу синяк. Теща с причитаниями подскочила к дочери, пытаясь о чем-то с ней договориться.

– Почему ты не хочешь вызвать милицию? – вскидывалась она на Иру.

– Да какую милицию, мама! У нас полиция!

– Ира! Не испытывай мое терпение.

– Мама! Ну он же нечаянно, я просто под руку попала, разве не ясно?

– Какие-то разбойники ворвались в квартиру…

– Мама, ну ты же его сама впустила, он же ко мне пришел! Он же мой… – Ира запнулась. – Он мой знакомый, пришел по делу. А этот вон – видишь – Ленкин жених, оказывается. – Ира с усмешкой взглянула на хлопочущую возле дебошира Елену, но сдержалась от отдельных комментариев в ее адрес. – Как видишь, это просто недоразумение… – добавила со вздохом.

– Что тут происходит?! – перекрикивая ругань, лай, плач и бурные объяснения, заорал Паша.

Волан пуще залился яростным собачьим кашлем.

– Вот полюбуйся, – пояснил тесть, придерживая драчунов за рукава курток, – явились какие-то два сумасшедших и в нашей прихожей передрались неизвестно из-за чего.

Мужики в ответ загалдели хором.

– Да я ж думал, что это он мою невесту подманил! – огрызнулся Ленин жених Миша.

– Я-то при чем! Пришел свою женщину забирать – а тут этот псих на меня, как сосулька с крыши! – возмутился праздничный Ирин мужчина.

– Да ты! Сам ты обсосок, козел, блин… – мгновенно завелся Миша.

– А ну стоять! Стоять! – рявкнул Пашин тесть, крепче подхватывая мужиков и рывком разводя их в стороны.

– Да это Мишка опять в своем репертуаре выступил, – вмешалась Лена. – Наверняка драку он и начал.

– Молчи уж! – буркнул Михаил. – От законного жениха к какому-то постороннему мужику сваливать – это у нас нормально, да?

– Ни к кому я не сваливала, – хмуро возразила Лена. – А от тебя ушла и больше не вернусь. Я твои выходки и так слишком долго терпела. Не хватало мне еще побои сносить.

– Какие побои! – скривился жених. – Один раз всего приложился, и то самую малость поучил, чтоб с чужими мужиками не шлялась.

– Ну поучил – получи результат. Я урок учла и к тебе больше не вернусь, – сказала Лена. – И вали отсюда, пока эти добрые люди полицию не вызвали в твою честь.

– Так, – вмешался тесть, обращаясь к праздничному Ириному мужчине. – А ты тогда какую женщину пришел отсюда забирать?

– Так я за Иркой пришел, – весело ответил неунывающий гость. – Ушла на пару дней, а неделю уже ее не вижу, и не звонит, и не пишет.

– Как это «за Иркой пришел»? – возмутилась Пашина теща.

– Да так! Она ж женщина моя.

Теща снова обернулась к дочери.

– Ира! Это что это, а?

– Ой, мам, не слушай ты, – отмахнулась заплаканная дочь.

Теща беспомощно перевела взгляд на Пашу.

– Паша, я уже совсем ничего не понимаю.

– Ну что тут понимать! Вам, конечно, это все Ира лучше меня разъяснит. Это же ее выбор.

– Ира! – воскликнула совершенно сбитая с толку мать.

– Мама! Ну хватит уже! Ну мало ли кто придет и что тебе скажет – ты что, всякому верить будешь?

– А теперь я не очень понял, Ириш, – встрял праздничный человек.

– Ой, да отстаньте вы уже все от меня, – отвернулась Ира, снова заливаясь слезами.

– Во, мужик! Понял? Как там тебя? – Человек-праздник, хмыкнув, пихнул давешнего врага локтем в бок. – Видал? Моя женщина меня не узнает. Твоя, я так понимаю, тоже как-то так от тебя не в восторге. А?

– Да дуры потому что. Курицы, – поставил диагноз бывший жених.

– И как же ты прав, брат! – прочувствованно подтвердил его недавний противник.

– А то! – прицыкнул зубом Михаил, дружески ударяя нового знакомца по плечу.

– Так пойдем, брат, выпьем за этих глупых женщин и за нашу мужскую солидарность.

– Пойдем, брат! – одобрил Миша.

Товарищески обнявшись, человек-праздник и покинутый жених отправились восвояси.

Лена, бормоча себе под нос что-то изумленно-неодобрительное, удалилась в свою комнату.

– Ира, ну ты мне объяснишь наконец, что тут у вас происходит, – снова подняла вопрос окончательно запутавшаяся Ирина мама, – и чего от тебя хотел этот странный человек?

– В самом деле, Ира, что у вас происходит? – поддержал жену отец. – Мы же думали, Паша набузил, а теперь вообще ничего понять нельзя. Павел, ну ты-то чего молчишь?

– Он молчит, – жестко откликнулась уже пришедшая в себя Ирина, – потому что я просила его вас не вмешивать. И давайте мы сами как-нибудь разберемся с нашей семейной жизнью.

Паша развел руками.

Волан тявкнул на Иру.

– Да когда мы в вашу жизнь лезли-то? – обиделась мама. – Мы только переживаем. Думали, Паша тебя обижает, а у вас здесь вообще не пойми что.

– Разберемся, – подытожила Ира, уводя Пашу в спальню.

Волан тявкнул и сел на хвост.

Отец с матерью переглянулись растерянно и тоже покинули прихожую. Собака, стуча когтями по полу, устремилась за хозяевами.

– Нужно уезжать, Юра, – грустно заметила жена.

– И то дело, – поддержал ее муж, – поедем отсюда, Люда, а то я тут с ними совсем с ума сойду.

* * *

Ира, которая уже несколько тяготилась милыми особенностями своего нового, праздниколюбивого, мужчины, уединившись с Пашей, приступила к вкрадчивым переговорам.

Для начала она погладила мужа по щеке, примерно так, как это недавно сделала при ней наглая Лена. И сказала, что он, по ее мнению, наиболее достойно вел себя во всей этой нелепой, как она выразилась, ситуации. Паша, который застал только финал «ситуации» и до конца ее так и не понял, не разделил Ириного впечатления. Кроме того, неожиданная ласка жены не доставила ему никакого удовольствия, по-видимому, потому, что показалась неуместной в том состоянии ошеломления, в котором он пребывал с момента, когда переступил порог своего теперь густонаселенного дома.

– О чем ты хотела поговорить? – уточнил он, чуть поморщившись.

– О нас, – развела руками Ира, словно речь шла о совершенно очевидных вещах. – О нас с тобой, Пашенька. Тебе не кажется, что это уже все как-то выглядит неестественно?

– Что? – изумился покинутый муж. – Что именно выглядит неестественно, май дарлинг?

– Господи! Ну неужели это и так не ясно? Наши с тобой отношения выглядят неестественными!

– Да-а?! – картинно изумился Паша. – Неужели! Ир, я уже вообще тебя не понимаю. Ты сама просила, чтобы я подыграл тебе для спокойствия твоей мамы. А теперь в чем-то меня упрекаешь?

– Я не упрекаю. Но теперь, когда родители здесь, – совершенно непоследовательно заявила Ира, – было бы очень кстати наконец-то решить наш вопрос в пользу сохранения семьи.

– Вот как? А как же твой вечный праздник, который, как я понял, удалился что-то праздновать? Ира, а вот ты объясни мне, что он пошел отмечать сейчас с тем вторым неадекватным типом – твой синяк на лбу? Свой порванный воротник? Новое знакомство, возникшее в процессе драки? Ты говоришь, сохранение семьи – а как же этот замечательный, светлый, весь такой позитивный человек?! – с издевательским пафосом воскликнул Паша.

– Ой, ну кончай паясничать. Синяк – это же случайность, и он пройдет. А вот мы останемся, – философски добавила непредсказуемая женщина. – Понимаешь, этот мой… ну он только на первый взгляд привлекателен, а как поживешь с ним – так видишь, до чего такие люди легкомысленны и ненадежны. Нет-нет, он совершенно не подходит для семьи!

– А я, значит, – зануда и клоун – для семьи вот самое то, да?

– Ой, Пашка, – Ира снизу вверх виновато посмотрела на мужа, выгнутым пальчиком водя по лацкану его пиджака, – ну что ты вспоминаешь. И вообще – знаешь, у всех свои недостатки. Но я теперь вижу, что твои мне все-таки больше нравятся.

– Ага. Больше, чем его, да? – уточнил Павел.

– Ну да. И вообще.

– И вообще… Какая честь для меня!

– Не скандаль, – строго одернула его Ирина. – Ты же не хотел, чтобы я уходила. Если бы я осталась тогда – то все время жалела бы об этом. А так я сама поняла, что ошиблась, и вернулась. Так что это, сам видишь, гораздо для нашей семьи лучше.

Паша молча сел на кровать. Он был в смятении. Вроде бы Ира была права. И вроде бы все складывалось так, как он хотел. Но он не испытывал ни радости, ни удовлетворения. Чувствовал только растерянность и не знал, что ответить Ире, как себя вести и чего он, собственно, теперь хочет. На его счастье, в дверь постучала теща.

– Ира, – уныло позвала она в приоткрытую щель, – выйди уже, мне поговорить с тобой нужно.

В прихожей мать грустно уставилась на дочь, так внезапно оказавшуюся не несчастной обманутой женой, а легкомысленной вертихвосткой, бросившей хорошего мужа.

– Ир, что ж теперь будет-то? – вздохнула она.

– Мам, ну ты-то о чем?

– Ну о чем о чем! Сама не понимаешь? Что ж, разойдетесь вы теперь с Пашей-то? Вот говорила я тебе, детей нужно заводить!

– Ха! – усмехнулась Ира. – И что?

– Был бы ребенок, тебе б небось не до баловства было!

– То есть ты хочешь, чтоб я была лучше несчастной, чем ушла от Паши?

– Так у вас с Пашей все? – воскликнула мать с отчаянием.

– Вовсе нет! Не переживай. Я как раз сейчас с ним говорила об этом. Думаю, я вернусь к нему.

– Ага! – реагировала мать недоверчиво. – Вернешься ты! Если он захочет.

– Куда он денется, – отмахнулась дочь.

– Ир, а если не получится?

– Ну тогда к тому вернусь. Ой, да, мам, ну не пропаду я, не бойся!

– Ага, не пропаду! – запричитала мать. – Пашка такой мужик хороший, и чего тебе не живется, дурында ты этакая!

– Мам, ну хватит. Разберусь я, не переживай.

– Ладно. Разбирайся скорее, да мы с отцом поедем. Мы ж думали, что ты… Эх! – махнула она рукой.

Тем временем Паша пытался обдумать предложение жены, но решение не приходило. Конечно, его прежде упорядоченная жизнь в последнее время стала такой нестабильной. И наверное, если помириться с Иркой, все опять устроится как было. Но в то же время он вдруг почувствовал, что ему почему-то не очень хочется снова жить с ней. А точнее – совсем как будто и не хочется.

Вернулась Ира. Дверь в их комнате осталась приоткрытой.

– Что скажешь? – спросила жена, садясь рядом на кровать. Вид у нее был решительный.

– Да как-то мне и сказать-то нечего.

– А я так думаю, – весело предположила супруга, – что ты ошалел от счастья, что любимая жена возвращается домой. Да еще и убедившись, что лучше ее мужа никого нет.

– А что, – спросил он, – у меня такой счастливый вид?

Она вздохнула.

– Честно говоря, не очень. Но это потому, что ты еще не до конца своему счастью веришь.

Паша молчал.

Между тем Лена из прихожей внимательно прислушивалась к доносящемуся из-за приоткрытой двери разговору супругов. Она сразу поняла, что грядет воссоединение семьи. «Ну вот и все», – подумала меланхолично. Опустив голову, она вернулась в комнату, медленным взором обвела свое пристанище, где жила уже несколько недель, и стала собирать вещи.

О том, чтобы вернуться к жениху, речи не было. Лена собиралась пока пожить у родителей и быстро подобрать себе съемную квартиру. Вскоре она вышла в прихожую, за ней катился чемоданчик с маленьким багажом. Из спальни показался Паша.

– Так, ты-то куда?

– Домой пока. К родителям.

– Здрасте! Это еще с чего вдруг?

– Паш, ну ладно, я же все понимаю. У вас теперь все наладится, а мне нужно самой уже как-то устраиваться.

– Подожди, Лен, что? Что у меня наладится? С чего ты взяла?

В это время в прихожую высыпали тесть, теща и Волан. Волан стучал когтями по полу, приплясывал, в нетерпении ожидая прогулки, и поскуливал.

– Паша, мы за билетами, – смущенно сказала теща. Теперь ей было совсем уж неловко общаться с оболганным ею и покинутым ее дочерью зятем.

– А-а, собрались, – неуверенно сказал Паша, неохотно отвлекаясь от разговора с Еленой.

– Ну ладно, Павел Евгеньевич, спасибо за приют, – Лена уже открывала входную дверь.

– Так что ж, Елена, дали-таки место в общежитии? – встряла теща.

– Вот именно, – радостно кивнула Лена. Дверь за ней закрылась.

Паша ушел в кухню и вызвал на телефоне ее номер. «Телефон абонента выключен или…» – донеслось до него. С досадой он сбросил вызов.

В прихожей показалась хмурая Ира. Паша побрел в спальню.

– Мам, пап, ну вы-то куда?

– Да хватит, дочка, погостили, – сурово буркнул отец. – За билетами мы. Смотри тут не заиграйся совсем.

– Ой, будет вам драматизм разводить, – посоветовала Ирина родителям. – Ну что случилось-то, а? Тот мой тоже ничего, привыкнете.

– Так ты все же к нему пойдешь? – спросила мать испуганно.

– Не одной же оставаться, – беспечно откликнулась дочь. – Подождите немножко, побегу быстренько вещи соберу, у меня тут не много, – и поеду обратно к затейнику моему.

– Ира, – снова испугалась мать, – ну ты хоть нас дождись. Мы, конечно, хотим сегодня же уехать, но вдруг билетов не будет! Что ж нам тогда Паше без тебя глаза мозолить…

– Ладно, – согласилась дочь, – тогда с вами на вокзал поеду, и вместе вернемся. А потом я соберу вещички и вернусь к своему. Раз Пашка, дурачок, так уперся.

* * *

Паша лежал на кровати прямо в костюме и галстуке, подложив руки под голову, и смотрел в потолок. Все было не так. И не так, как он планировал. И не так, как теперь хотел. Но чего он хотел, он и сам до конца не понимал. И тут вдруг его озарило: он хочет, чтобы был выходной и чтобы они с Леной сидели за долгим завтраком на кухне и ели блины.

Паша вскочил и кинулся снова набирать номер Лены.

– Алло! – откликнулась она. – Павел Евгеньевич, я видела ваш звонок, просто еще не успела перезвонить. Что-то случилось?

– Не понял, почему ты ушла.

– Что ж непонятного? Одно дело жить у вас, когда вы один, – и совсем другое, когда вы снова объединились с женой.

– Да с чего ты взяла! – Паша вскочил от возбуждения.

– Ну, во-первых, мне бы раньше сообразить, вы, в конце концов, давно уже в одной комнате ночуете. Я понимаю, что это планировалось как спектакль для родни. Но ясно же, что человек предполагает, а Бог…

– Какой Бог, Лена…

– Саваоф, – огрызнулась она. – Не знаю, какой там у вас. В общем, я дура, что осталась во всем этом участвовать. Просто обидно за вас было и хотелось хоть немного эту вашу Иру позлить.

– Лен, давай не об Ире, а о тебе поговорим.

– Давайте. Говорите.

– Лена, приходи обратно. С чего ты взяла, что я буду снова с женой жить? Да мы вообще разведемся с ней, это все уже не нужно никому.

– Но я своими ушами слышала, как вы договаривались, что «любимая жена возвращается»!

– Боже мой, Лена! Ни о чем таком мы не договаривались. Она сказала: давай. Я отказался. Ну, правда, подумал немного. Честно говоря, для меня это для самого новость, что я не хочу больше с ней жить. Зато сейчас это очень четко понимаю. Так что, как видишь, я по-прежнему свободный мужчина. А можешь считать – брошенный, если тебе так приятнее меня опекать и поддерживать, – улыбнулся он. – Ну, в общем, я тебя приглашаю в ресторан, – закончил Паша свою речь.

– Согласна. Куда приезжать?

– Ну не с чемоданом же в ресторан отправимся. Так что давай сначала обратно, с вещами.

* * *

Они валялись в Пашиной постели и обсуждали свою прошлую совместную жизнь. Вечер настолько удался, что, по возвращении из ресторана домой, Паша и Лена так и набросились друг на друга с довольно неожиданной для них обоих любовью. А теперь это маленькое и приятное сумасшествие казалось им совершенно естественным. Теперь они удивлялись, что совсем не смотрели друг на друга под этим углом, живя так долго бок о бок. С другой стороны, им так приятно было вспоминать сейчас те дни, что они говорили взахлеб и то и дело перебивали друг друга – «а помнишь, помнишь…».

– …Да ты такое представление Ирке устроила, я тебя прямо не узнавал…

Они расхохотались, вспоминая.

– Кстати, боялась, что ты не подыграешь и сорвешь мне все шоу. А очень хотелось позлить ее. У-у… – Лена воинственно потрясла кулачком: – Отомстить за тебя хотелось!

– Да я не подыгрывал, Ленк. Просто ты так меня удивила, что я упустил последние остатки инициативы. Вот и прикинулся мертвым.

– М-м, получилось так натурально. Типа ты не очень хочешь участвовать в бабских разборках и пусть женщины сами выясняют отношения. Именно то, что мне было нужно.

– Я вот смотрю на тебя и думаю: какая же Ирка умница!

– И это все на мне написано?

– В общем, да. Я ей ужасно благодарен. За то, что меня бросила. А то бы не видать мне тебя как своих ушей.

– А мне последнее время страшно не везло с мужчинами… Ну ты видел образец.

– О да! Жалею только, что не накидал этому образцу за твой тогдашний синяк. Поздно пришел, пока разобрался что к чему, те два психа уже смотались. Ну ничего, может, еще представится случай.

– Да ладно, – хихикнула Ленка, – он же тоже наш благодетель. Не известно, сколько бы я еще с ним тянула. А так разок поучил – и развязал. – Она снова засмеялась.

– Веселая ты у меня, – сказал он, целуя ее в щеку. – А я зануда, – вздохнул.

– А знаешь, – Лена приподнялась на локте и, сощурясь, смотрела на Павла, – это уже не смешно.

– Почему? – Павел опешил: настроение Елены явно переменилось.

– А мне не нравится, что ты лежишь в постели со мной и думаешь о ней.

– Да ничего я о ней не думаю! Вообще о ком, собственно? Что ты такое сочиняешь, Ленка. – Он попытался ее обнять. Она отстранилась.

– Паш, я серьезно. Зачем ты ее опять процитировал?

– Да я шутил же, ну, Ленк! Ну брось!

– Хорошо. Я бросила. А вот ты? Ты-то бросил? Сам-то ты уверен, что поступаешь именно так, как хочешь? Уверен ты, что она тебе точно не нужна?

Паша сник и примолк.

– Лен, для меня ж все это для самого новость, понимаешь? – сказал наконец. – Ну какая может быть уверенность?

– А тогда я не понимаю, что я-то тут делаю. – Она встала и начала одеваться.

– А что ты тут делала неделю назад? – рявкнул Паша уже обозленно. – Две недели? Три? Лен! Ты зачем все сейчас усложняешь, а? Я просто пошутил. Ну пусть неудачно – но это шутка! И все! Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал, что?!

Она застегнула молнию на джинсах, поцеловала его в лоб. Он смягчился.

– Лен, ну ведь было все хорошо. Давай не будем чего-то придумывать, а просто будем жить, как жили – только еще лучше. Я же к тебе ну совершенно особенно отношусь.

Она задумалась.

– А как – особенно?

– Ну… Как к человеку… В общем, как к очень близкому мне человеку. И я хочу, чтобы ты жарила блины в выходной на завтрак и чтобы мы с тобой их вдвоем ели и разговаривали обо всем.

Лена опять задумалась. Потом не торопясь сняла джинсы, разделась и легла обратно в постель. Паша облегченно вздохнул.

– Лен, а ты что – вот так бы и ушла? Вот взяла бы сейчас – и уехала от меня?

– Не знаю. Я, похоже, к тебе лучше отношусь, чем ты ко мне. Как оказалось… И в этом все дело.

– Так и я лучше, Лен! Ну не заморачивайся ты, ладно? Нам же хорошо было – и это еще тогда, когда ничего у нас и не было. Мы ж друг друга в полевых условиях уже проверили – в быту! А это обычно для всех самая засада и есть! А у нас с бытом все нормально. И даже хорошо.

– Ну да… Даже отлично.

– Даже потрясающе.

– Даже офигительно.

– И даже фантастично! – добавил Паша, гладя Лену по животу.

– И даже так, как никогда ни у кого не было… – едва прошептала Лена, обнимая его.

– И та-ак, как будет то-олько у на-ас, – слегка задыхаясь, Паша завершил этот обмен мнениями, потому что ясно было, что понимание достигнуто и у них с Леной уже есть другое захватывающее и неотложное занятие.

Из пункта А в пункт Б…

Лето уже подбиралось к августу, а Оля все еще не успела осознать его вожделенную прелесть. Вот если бы поехать куда-нибудь, отдохнуть… Но на это рассчитывать не приходилось. И главное, то и дело сочились, а порой даже бурно изливались дожди. Просыпаясь по утрам, она видела небо снова мрачным, наступление настоящего лета опять откладывалось, и настроение почти неизменно держалось на нуле. Что-то случилось, что-то сломалось в душе, а она и не заметила этого момента, не услышала щелчка, не поняла причины.

Еще недавно казалось, что все лучшее впереди: в свое время – разумеется, в недалеком будущем – начнется жизнь действительная, полная сюрпризов и головокружительных достижений. И потому неудачи Оля всегда принимала в общем-то спокойно.

Легко рассталась с мужем, не собираясь тащить в неизбежно прекрасное будущее груз предварительных ошибок. Без особых раздумий сошлась с человеком, имевшим репутацию неисправимого ходока и авантюриста; и было не жалко расточать себя в ежедневных мелочных битвах – ведь это пока!.. Автодорожный институт закончила с легким отвращением, но ей представлялось, что и нелюбимая профессия – дело временное. Работу меняла без затруднений, не заботясь о карьере… А сколько увлечений забросила! Все было точно начерно, в ожидании пока смутного, но обязательного счастья.

И вдруг оказалось – Оля неожиданно почувствовала это, – что жизнь, собственно, давно началась и полным ходом мчит ее через зрелость к старости, а законное ослепительное счастье все не воцаряется. Оказалось, что время-то движется по прямой, неумолимо увеличивая возраст, а траектория жизни, с ее достижениями, нарезая бессмысленные петли, а то и сонно топчась на месте, совершенно безнадежно отстает.

И стоило это заметить, как нажитые неприятности, проблемы, болезни показались непоправимыми, неразрешимыми, неизлечимыми, успехи же – ничтожными. Но когда именно пришло такое убийственное осознание и по какому поводу, Ольга не могла припомнить.

А ведь совсем еще недавно… Школа, выпускной класс, она – хорошенькая, одаренная способностями, веселая… И вот двадцать лет минуло, как не бывало! Да куда же девается все лучшее? И почему это сначала блага достаются как бы бесплатно, а потом оказывается, что за все нужно платить?.. Она давно не чувствовала в себе исключительности, так веселившей в юности. И случайного мужского внимания уже не объясняла романтическими причинами: все оказывалось буднично-просто и скучно, без праздника и загадки.

«Интересно, а как он сейчас выглядит? – думала Оля про Сашу Пшеницына, автоматически двигаясь с работы домой. – Судя по всему, мужик в порядке. Надо же… В школе был просто шутом. Маленький такой, круглолицый… И какие-то там еще чувства! С ним это абсолютно не вязалось. Как все странно…» – заключила она, склонив голову набок, улыбаясь и по-прежнему, по-тогдашнему, сияя глазами.

Она не ошиблась. Саша действительно был в полном порядке: стал военным, как отец, делал карьеру, обрастал имуществом. С детства понял, что не нужно ничего выдумывать: все уже выдумано. Ведь это просто, как в математической задачке: из пункта А в пункт Б вышел человек. Ну, вышел – и иди себе в пункт Б бодрым шагом! А сворачивать туда-сюда – только время потеряешь… Нет, в карьере Пшеницына-младшего все разыгрывалось как по нотам.

Родители даже выбор супруги для сына не пустили на самотек: заранее высватали ему в жены дочь дяди Гоши – отцова сослуживца, друга и старшего по званию. Нареченных, которым было тогда лет по пять-семь, посадили рядком, весело поздравили, и закрепили сговор добрым возлиянием. Сидя за столом в день «помолвки», Сашка от души ущипнул свою суженную, а Света с чувством укусила жениха. Но за годы, прошедшие до свадьбы, им успели разъяснить преимущества этого брака. Зато уж и тесть не подвел, маршрут зятьку проложил надежный: заграница, академия, генштаб… Звания не задерживаются, в должности не обходят, благами не обносят. И семья в порядке: жена упакована, два сына зреют, теща довольна.

«А интересно, как она сейчас выглядит, – думал Саша, осторожно выезжая из гущи машин со служебной парковки. – Понаставили тут… – Автомобиль плавно вырулил на дорогу, развернулся. – Нет, раньше такого бардака не наблюдалось: тесно, как на кладбище». Он включил магнитолу; привычный музыкально-говорильный фон привел в порядок мысли. «Да… не могу представить ее другой! А должно быть, изменилась, все же двадцать лет прошло… Что там Светка-то просила купить?.. А голос у нее прежний, – подумал снова об Оле. – Звонкий, насмешливый. Ох, и язва ж была, прости господи! Артистка… Удивилась вот, что я полковник… То ли еще будет», – он улыбнулся: ему приятно было ее удивление.

Как безнадежно он любил ее в школе! Никаких шансов – не то, что на взаимность – хоть на крошечный интерес. Точно его, Саши, и не было вовсе. Но он таки существовал! Она должна была заметить! И что ему оставалось? Шутом – так шутом. Очередная дурацкая выходка, общий смех – и внимание Ольги на пару минут обеспечено.

Саша строил глупейшие рожи, с грохотом падал на ровном месте, имитировал внезапный сон на уроке: сладко всхрапывал, валясь головой на парту. Однажды принес в класс дохлую мышь… Раз «оживлял», дергая за сухожилие, выставленную из-под парты куриную лапу; лапа хватала воздух желтыми сморщенными пальцами, вызывая хохот одноклассников и ужас учителей… Но устойчивого интереса со стороны Оли ему так и не перепало.

И вот, спустя двадцать лет, он впервые внимал ее радостному возбуждению, удивленно прижимаясь ухом к телефонной трубке, и ликовал про себя, точно им все еще было по семнадцать. Стало быть, не зря же взялся организовать эту встречу одноклассников, не зря стал разыскивать ребят!.. Он весело напомнил ей, как страдал в десятом, а она словно удивилась и отнекивалась, но, в общем, была благосклонна. И домой с работы Саша пришел в особенно хорошем настроении, а садясь за ужин, в который раз сам с собой соглашался, что это здорово, когда живешь по четкому плану – даже невозможное становится достижимым!

Он принялся звонить ей каждый день, совещаясь о намеченном мероприятии, и постепенно начал испытывать знакомую робость… Наконец состоялась долгожданная встреча их выпуска. И, хотя Ольга действительно изменилась и располнела, Саша застыл благоговейно, едва только ищущий взгляд его наткнулся в толпе на бывшую возлюбленную. Подумал, что глаза-то у нее блестят по-прежнему.

Одноклассники наперебой благодарили Пшеницына за общественно-полезную активность, восторгались изобретательностью и неутомимостью, проявленными в поисках товарищей. Сам Пшеницын лез из кожи вон, стараясь произвести впечатление («Реванш», – формулировал еще дома, нежно поглаживая полковничьи погоны). Но в то же время ловил себя на мысли, что если бы она ушла, куда-нибудь исчезла, то вся эта возня с реваншем мгновенно потеряла бы для него смысл.

На другой день снова ей позвонил. Вроде для обсуждения вчерашнего. Потом решился – заговорил о свидании, пригласил в гости. О боже! Как она это примет? Как примет…

Откуда ему было знать, что Оля давно ожидала от него хоть какой-то инициативы. И жизнь приучила однозначно понимать подобные приглашения: «Ну и слава богу, – решила удовлетворенно, – дозрел-таки до интима». Что ж? Она свободна, устала от неустроенности – почему нет? Это раньше сказала бы, не задумываясь, что Сашка не в ее вкусе. О, все это было раньше, когда-то… А теперь она спрашивала себя: ну а кто в твоем вкусе, радость моя? Коля Юзов? Так поздравляю: спился твой Коля окончательно, даже на встречу с одноклассниками не явился.

Да уж, с годами смазливость, и лихость, и хамоватая бойкость утратили прежнюю привлекательность. Теперь она жаждала стабильности и покоя, которых не было в ее жизни и которые излучал Пшеницын. От максимализма не осталось и следа. В ее отношении к мужчинам бессменно поселилась снисходительность.

А Саша был счастлив. Она посвятит ему целый вечер! И может быть… Но воображение дальше идти не отваживалось. Он не очень себе представлял, как можно было бы соблазнить Олю. Хорошо бы, конечно, но… Нет! Не приведи бог обидеть ее и все испортить!

* * *

…Он суетился у стола, она рассматривала альбом. Перелистывала страницы и надеялась прозреть на фотках признаки скрытого семейного неблагополучия. Но с фотографий рядом с Сашей смотрела женщина, довольная жизнью и собой. Глядя на нее, Оля напрягалась, отчаянно стараясь придать лицу выражение равнодушной иронии… Вот здесь его мадам выглядит такой толстой и старой… А здесь они оба имеют недовольный вид… А вот тут лицо у нее глупое, и он смотрит на жену скосив глаза: ничего хорошего не обещает этот взгляд.

Ах, она понимала, что невозможно создать прочного самоуважения, коллекционируя минусы ближних! И не нужно сравнивать себя с другими, не нужно… Она знала это, знала, но… Снова и снова привычное малодушие не избалованной счастьем женщины заставляло черпать душноватое утешение в чужих неудачах и промахах. Оля добросовестно отыскивала недостатки в наружности Сашиной жены, старалась уловить в выражениях лиц какие-нибудь свидетельства несложившегося брака.

Сашка хлопотал у стола, а она все ждала, когда он начнет приставать. Но он не приставал.

– Ялта, – комментировал Саша, на бегу заглядывая в альбом. – А это на даче в прошлом году… Опять в Ялте… На юбилее у тещи… Снова Ялта…

Сели ужинать. «Или я ему совсем не нравлюсь? – растерянно думала Оля. – Тогда зачем приглашал? А может, смущается? Ладно, выпьет – разойдется…»

Вино подействовало на обоих. Оле позволило освоиться, перестать напряженно ожидать сближения; Саше помогло расслабиться и добавило находчивости в разговоре. Хорошо было сидеть вдвоем, в романтичном свете настольной лампы, погружаясь в казавшееся теперь сплошь трогательным школьное прошлое.

– …Сколько слез из-за тебя пролил, – говорил он, – ужасно вспомнить.

– Да что ты! – она округляла глаза. – Вот уж никогда бы не подумала! – У нее теплело на душе. Двадцать лет назад его признание лишь слегка пощекотало бы самолюбие, пресыщенное многочисленными женскими успехами; сейчас оно было бесценным.

– Часами сидел на детской карусели во дворе, смотрел на твои окна. В них зажигался свет, кто-то ходил в глубине комнаты…

– Но почему я ничего не знала? – спрашивала она мягко.

– А как бы ты отнеслась?

Оля смутилась и улыбнулась.

– Потому и не знала, – подытожил Саша. – Если б надежда была, я бы пытался ухаживать. Но ты смотрела в другие стороны.

– Да… Глупые были… – Оля снова улыбнулась благодарно. – Как сейчас-то живешь? Счастлив? – спросила, смутно надеясь, что в ответ он махнет рукой, даст понять, что жизнь без нее не сложилась.

– Нормально, – сказал Пшеницын и удовлетворенно обвел глазами семейное гнездышко. Во взгляде появилась горделивая самоуверенность, которую она заметила еще на школьной встрече. – Сама видишь: ничем не обижен. Полковника получил раньше других, должность – дай бог всякому. Нормально, в общем.

– А почему… на фото сплошная Ялта? – спросила она, подавив разочарование.

– Так мы там каждый год отдыхаем в июле.

– Каждый год! – воскликнула Ольга. – И всегда в июле?! Не надоело? – Она не была вполне искренней: самой-то не часто удавалось бывать на море. Лет пять-шесть уже совсем никуда не ездила, как-то не получалось. А другие вот, значит, каждый год…

– Почему надоело? – удивился Пшеницын. – Наоборот! Очень удобно, никаких хлопот. Ведомственный санаторий, отличное обслуживание. У меня и батя с матерью всю жизнь там… Нет, ты зря.

– Послушай, но как это можно так жить, когда все расписано? – завелась она, неожиданно даже для себя. – Все предсказуемо, как в гороскопе: с одной и той же бабой, в одно и то же место… и время… Ты извини, конечно, но все так… убого!

Он помолчал.

– Да? – спросил, как бы раздумывая. – А что плохого?

– Что? Да скучно! – бросила Ольга, еще глубже проникаясь сознанием собственной правоты. – Я б от такой жизни удавилась.

– И-эх, – Саша вздохнул после паузы, – а я вот не удавился. – Он смотрел на нее виновато и растерянно, точно просто не знал, что нужно было удавиться, а то бы обязательно.

Она с облегчением рассмеялась.

– Сань, ну как же оно все-таки – жить по регламенту? – спросила миролюбиво. – Вот женили тебя, даже погулять не дали…

– Да это все наверстывается потом, – вставил Пшеницын.

Оля вскинула брови, но продолжила.

– Ну, допустим… И все же. Женили, на ком хотели, не спросили, профессию выбрали, карьеру сделали… Да еще и работа такая – все время под козырек бери. Как ты так живешь?

– Как живу? Хорошо живу. Все есть. А будет еще больше, потому что… Потому что надо уметь жить! Вот у меня заранее все спланировано и никаких уклонов в стороны. А в жизни, Оль, – как в математике с физикой: есть условный путь – прямая, и есть траектория – ломаная. Есть кратчайшее расстояние: от задуманного – до реализации, от точки А до точки Б, а есть реальный маршрут, со всеми поворотами и заминками. Понимаешь? Вот – цель, а вот тебе дорога к цели. Чем она прямее, тем лучше… Понимаешь? Есть задуманный путь – а есть сама жизнь, как она сложилась от старта до финиша, та самая траектория, – увлеченно втолковывал Саша. – И чем она ближе к кратчайшему пути – тем правильнее жизнь сложилась. Она, конечно, ломаная, но чем в целом прямее – тем вернее ты идешь к цели. А то вот иной намечтает себе разного – а живет как попало. По-дурацки живет, все время мимо, мимо собственных планов. А у меня, Оль, линия цели и линия жизни практически совпадают. Понимаешь?

Она молчала. Он еще пояснил:

– Я живу так, как хочу. Как собирался жить – так и живу.

– Да разве ты собирался-то? Все ведь знают, что тебе папа с мамой нашаманили – все, вплоть до невесты!

– Ну, это безразлично: родители детям плохого не пожелают.

– И что, – задумчиво спрашивала Ольга, – хочешь сказать, что твоя жизнь… траектория эта твоя – удалась?

– В общем, да. Потому что с прямой дорогой к цели совпадает.

Оля попыталась углубиться в размышления, даже брови свела на переносице. Но думать не хотелось. Она встряхнула головой.

– Так, а что ты там говоришь про прямую? – уточнила машинально.

– Прямая? Ну смотри: каждый к чему-то стремится. Хотя бы приблизительно представляет себе, как должно все сложиться. Вот тебе пункт Б – цель. Когда мы ее намечаем, мы находимся в пункте А. Допустим, я всегда знал, что буду генералом. Вот от меня, тогдашнего пацана, до генерала условный путь – прямая АБ. Но жить я при этом, в принципе, мог и с большими отклонениями. Даже и в совершенно другом направлении двигаться, многие так живут. Только это не для меня. Я иду верной и короткой дорогой. Да и цели ставлю реальные… Чем плохо-то, Оль?

– Да-а… – уныло промолвила Оля, разомлевшая от вина. – А я вот не иду.

Сашина мысль явилась ей в виде большого тяжелого ядра, совсем круглой, и именно оттого почему-то чрезвычайно убедительной. Конечно, она тоже может намечтать себе всякого, и даже всегда этим занималась, но при чем здесь реальная жизнь? Жизнь-то все равно складывается как-то сама собой, от мечтаний совершенно отдельно…

Они помолчали.

– У меня так не получается, – вздохнула Ольга. – Я просто живу. Я – воздушный шарик, меня ветром носит.

Саша не знал, что ответить. Собственное мироощущение представлялось естественным и бесспорным. Экзистенциальные сомнения его никогда не посещали. А образ воздушного шарика выглядел искусственным, не имеющим смысла.

Он подумал и включил магнитофон.

«Надо его ободрить», – решила Ольга, вспомнив об ожидаемом приставании.

– Потанцуем? – улыбнулась призывно.

– Есть! – реагировал полковник, поправив галстук.

Однако и в танце он не позволил себе лишнего и обнимал Ольгу не более интимно, чем древко знамени на плацу…

Было поздно. Пшеницын так и не оправдал некоторых сокровенных ожиданий, но Оля все равно осталась довольна: особое женское чутье подсказывало ей, что Сашина детская любовь не прошла, – и она была благодарна.

– Мне пора, – сказала, вздыхая. – Я пойду.

Саша заерзал на месте, встал и снова сел.

– Подожди… Давай выпьем, – предложил, чтобы что-нибудь предложить. – Послушай, тебе обязательно ехать? Собственно… Можешь переночевать и здесь, – добавил он, краснея и проклиная себя за этот привет из юности. – Я тебе в спальне постелю, а сам…

– Вообще-то, Юлька, дочка моя, с мамой сейчас, но… Завтра ведь на работу, – осторожно заломалась Оля, в действительности давно и на все согласная.

– Утром отвезу, – предложил он смелее…

Она вышла из ванной в его халате – в спальне белела постель.

«Ну, слава тебе господи, – подумала, скромно опускаясь на край кровати, – кажется, намечается-таки сдвиг в сюжете».

Но стойкий Пшеницын не обнаруживал никаких нескромных намерений.

– Ты не бойся, – произнес он заготовленную фразу, – я в другой комнате устроюсь.

– Да я и не боюсь, – сказала она, глядя себе на коленки.

– Пойду в душ… – сообщил он нерешительно, точно это требовало обсуждения.

Она лежала и ждала. Из душа долго лилась вода. Потом Оля прислушивалась к его затянувшейся возне – в ванной, затем в кухне. Дверь спальни была приоткрыта. Она позвала жалобным голосом:

– Саша! Ты скоро? Я тебя жду!

– Скоро, скоро… – донесся глухой ответ.

Она подождала еще и воскликнула протяжно:

– Иди ко мне!

Он вошел, тоже в халате, и остановился у двери. Оля села, не стесняясь наготы, поманила руками.

Саша подошел, все еще не решаясь, медленно снял халат и остался ни в чем. Медленно залез под одеяло… Было жарко. Оля сбросила одеяло на пол, он обнял ее и нежно-нежно стал целовать.

* * *

Пшеницын оказался на высоте. Было с чем сравнить. Все произошло неторопливо, со вкусом, без блеска и головокружения, но именно так, как должно было быть… Они уснули не скоро, проснулись вместе. И только утром Оля обнаружила на диване в соседней комнате действительно разобранную постель, напрасно прождавшую хозяина всю ночь и сиротливо белевшую среди нарядной мебели.

* * *

…Сидя за рабочим столом, Оля не замечала снующих вокруг сослуживцев. Монитор давно погас, по темному полю экрана проплывала надпись заставки: I love you… I love you… Оля покачивалась на стуле, задумчиво разглядывая желтые розы, подаренные Сашей.

Сотрудницы, видевшие Ольгу с букетом выходящей из машины, были заинтригованы. «Интересный мужчина», – согласились некоторые. «Врут, – она подумала. – Карпов был получше, а не хвалили… Хотя…» Она представила себе бывшего своего гражданского мужа и поморщилась. Вечная щетина, опухшее лицо, брюки мешком… А из машины-то не выходил – вываливался! И не даме помочь выйти, на заднее колесо поглазеть: что там барахлит. А тут – Сашка! Костюмчик с иголочки, шикарный парфюм, дверцу галантно распахивает… Чего там! Отдыхает Карпуша!»

Оля любовалась цветами и вспоминала о прошедшей ночи. «Интересно, что он теперь станет делать? Развода добиваться? Вообще-то, не похоже: такие не разводятся. Ведь карьера! А совместно нажитое имущество? А наследники?!» Она задумалась. «Выходит – так будем встречаться? Если только он не похерит на фиг эту свою траекторию…» – подумала, сладко потягиваясь на крутящемся стуле.

А Пшеницын рулил на работу и, привычно ведя машину по знакомому маршруту, тоже думал об Ольге. Вот и сбылось… И ничего странного. И так всегда бывает, когда живешь по четкому плану: всего можно достичь, любого успеха! Ольга этого не понимает… А вот Светка понимает. Светка, конечно, амеба – но при чем тут одноклеточные? Светка – это база. Это… Жена должна быть опорой карьеры, еще лучше – ее гарантией! «Жаль, что Оля так доступна», – вздохнул он, сыто улыбаясь. И подумал, что она, наверное, не раз отдавалась вот так, с первой встречи, разным мужчинам. А впрочем… Как бы то ни было, ничто не замутит для него ясности горизонта.

Саша подъезжал к конторе, и ночные воспоминания все определеннее вытеснялись планами предстоящего дня. «Соловьевцы не получат заказ на платы, это окончательно… Хм! Смешная Олька: говорит, скучно живу… А она ласковая… – Он улыбнулся размягченной улыбкой и тут же снова вспомнил о делах: – А Смирнову сказать, чтобы сворачивал все завязки по «Олимпу», обойдутся!..»

Оля смотрела на букет и не могла себя заставить заняться работой. Машинально щелкала клавишей, освещая экран дисплея, но была не в состоянии сосредоточиться на диаграммах. Начальница несколько раз напоминала ей о служебных обязанностях – но Оля ничего не могла с собой поделать.

…Саша позвонил через три дня.

Чего только не передумала она за это время! Подозревала несчастье: попал в аварию, серьезно заболел… Не могла лишь представить себе, что Сашке было не до нее.

Не хотел надоедать, – невозмутимо объяснил полковник. – Да, думаю, и ты не сидела у телефона в ожидании. Так ведь? Поклонники, свидания, объятия! Небось и дома-то не ночевала? – предположил под видом шутки.

* * *

… – Ну почему я такая несчастная! – горевала Оля, специально явившись за этим к лучшей подруге Полине. – Вон люди – каждый год к морю! Дом – полная чаша! А тут… Ловишь-ловишь жар-птицу, скажи, Поль? – а в результате оказываешься со всеми своими притязаниями все в той же глубокой ж…пе!

– Да, Олька! Все за грехи нам! – привычно обобщила ее случай Полина. – Смолоду сильно переборчивые были, много людей обидели.

– Нет, ты подумай! – возмущалась Оля. – Не звонил три дня, объявился, только чтоб потрепаться… Душевности – ноль. Планов никаких. И еще намекает, будто у меня рота мужиков!

– Ну, что ж, – резонно заметила Поля, – просто перенес ваш опыт на весь твой образ жизни. Вообще говоря, с чего бы ему думать иначе? Он же не идиот. Согласись, приписать твою безотказность исключительно собственной неотразимости – у него нет оснований.

– Ты думаешь? Но с какой стати он меня ревнует? У самого жена и двое пацанов… Ведь ревнует?

– Натюрлих!

– И главное, что обидно, – томилась Ольга, – ведь я уж готова была оценить его, прямо скажем, неброские достоинства. Ну, пусть не жар-птица, бог с ней! Пусть такой вот пингвин в погонах. Так нет же! И пингвин приписан к другому ведомству! – она всплеснула руками. Полина засмеялась. – У него, видишь ли, траектория! И как тебе эта бредовая теория?

– Не такая уж она бредовая. Даже довольно изысканно для нашего полковника, – хладнокровно заметила подруга.

– Нет, но почему мы не можем жить, как они – скучно, но безошибочно? Нудно, но стабильно? – Ольге хотелось увериться, что Саша, в сущности, живет плохо, только не решается себе в этом признаться. – И почему ж это моя траектория не ведет к цели?

– Да ты ее имеешь – цель-то? – огорошила Полина. – У тебя ж, Оленька, не цели, а мечты, и самые бесформенные. А мечта что? – дым! Вот полковник зацепился за почтенное место, звездочки на погонах отращивает. А ты всю жизнь желаешь мир удивить, но до сих пор даже не придумала, чем бы именно. Никак не определишься. А реальная-то цель, хоть одна, у тебя имеется?

Оля недобро посмотрела на подругу, вдруг принявшую сторону этих зануд с их правильными траекториями.

– Отсюда вот и уши растут! – подвела итог Полина. – Нет цели-то, нет! Полковник идет коротким путем, потому что знает куда. А ты не знаешь – вот и блуждаешь, как в потемках.

– А ты, интересно?

– Да та же фигня! – Полина беззлобно отмахнулась.

Оля обмякла и погрустнела.

– В последнее время, – сказала потерянно, – угнетает чувство бессмысленности… всего… Понимаешь? Вот в чем, например, смысл этого пересечения? Ну в чем?

– Да черт его знает! – задумчиво отвечала Полина. – Ну, может, Провидение ему такую награду послало… За благонравие, за терпение… Молодец, мол, Сашок, давай так и дальше.

– А я у Провидения что – падчерица, что ли? Почему оно обо мне не печется?

– Видать, не заслужила… Да еще заслужишь! Брось расстраиваться, ты ж его не любишь.

– Нет, конечно, – согласилась Оля. – Но, знаешь, обидно как-то: вроде вариант этот уже и подошел бы – в постели, и вообще… Я как-то даже и настроилась. А с другой стороны, – размышляла вслух, – будь он свободен – это был бы не он: не бывают такие холостыми. А занятый он безнадежен, тоже ясно… То есть что получается? Теперь я согласна – так он не может, а раньше он бы всей душой – да я ни за что на свете… Ну и зачем тогда все?

Она грустно смотрела мимо подруги, не ожидая ответа.

– Понимаешь, в школе-то я в принципе не могла оценить его преимуществ. Ну, не очень они заметные, что ли, – заговорила снова, точно извиняясь в собственной близорукости. – А я была девушкой яркой, многим нравилась… Вроде мезальянс получался. Что ж? До осознания ведь тоже дожить надо! Попробовать более привлекательные варианты, разромантизировать их, нахлебаться, остаться одной – тогда уж все переоценить.

– Да, может, еще получится у вас, – осторожно предположила Полина, утешая.

– Вряд ли! – вяло отмахнулась Оля. – Говорю же: теперь это почти так же невозможно, как тогда: такие не бросают жен и не якорят себя долгими связями. Чтоб никто на ногах не вис, когда они бодро к цели топают, – добавила желчно, вместе с тем понимая, что ей, в сущности, обижаться не на что.

…Ольга брела домой и думала все о том же: о бессмысленности пересечения траекторий. По крайней мере, для нее. Она чувствовала, что силы небесные ее как будто потеряли на земле. А может, она сама давным-давно сбилась с пути. Увлеклась, наверное, радостью бытия. Увлеклась, как тетерев на току, – да и попалась. Забыла, что вечной радости не бывает, забыла, что судьба потребует расплаты… Оказалась не готова.

В юности почему-то кажется, что жизнь обещает непрерывный праздник. А потом становится ясно, что никто тебе, собственно, ничего не обещал. И тот аванс в виде молодости, красоты, ничего тебе не стоивших успехов нужно было вложить в дело. А если ты его промотал жалким образом – твои проблемы.

… – Наконец-то, – обрадовалась мама ее возвращению. – Тебе какой-то парень обзвонился, Саша, кажется. Из вашего класса. Ты позвони ему сама-то.

– Да поздно уже, мам, – зевая, сказала Оля. И пошла раздеваться, чтобы скорее уснуть.

Но раздался звонок.

– Ой! Да это какие же мы отважные сегодня! – воскликнула она язвительно. – Такой, значит, маленький отважный Пшеницын! Пшеницын такой бесстрашный! Это мы что же, значит, звоним прямо из супружеской постельки, да?

Саша хохотнул нехотя, маскируя всегдашнее отсутствие находчивости. Потом сосредоточился и сказал:

– Я-то из супружеской, хотя жена, в общем, на даче. А вот ты где была? Просто удивляюсь, что домой вернулась, думал, там уж и останешься.

– Где это там?

– Тебе лучше знать – где. Небось умоталась, бедняжка! Ты бы поберегла б себя, Оль, а то все ж таки возраст…

– Пшеницын, а что ты несешь, – перебила она его. – Твое-то какое дело? Да где бы я ни была… – Оля собиралась выступить принципиально, с вызовом подтвердить его подозрения. Но почему-то вдруг сменила лейтмотив на противоположный и возмущенно воскликнула: – Я что ж, по-твоему, – девочка по вызову?! – «Впрочем, давно я уже не девочка, а баба под сорок, и вызывать меня, увы, некому», – додумала про себя и вдруг произнесла опять другим, неожиданно задушевным тоном: – Пшеничкин, а ты бы мог бросить все и на мне жениться? – Внутри у нее похолодело. Она и сама не ожидала от себя такого ва-банка.

На том конце тоже повисло мучительное молчание. В голове полковника, словно в темном тумане, пронеслись новая сантехника, почти достроенная дачка, суровые брови тестя-генерала, битком набитая парковка, лица жены и детей, золотые погоны и семейный фотоальбом…

Первой не выдержала Ольга.

– Во дурачок, – сказала. – Ну, что напрягся-то? Я ж шучу! Просто на понт тебя брала, глупый. Расслабься, милый… – пропела нежно, потому что с того конца по-прежнему не доносилось ни звука. – Твоя траектория в безопасности! Ладно, поздно уже, – добавила, принужденно зевая. – Завтра позвони… Спать хочу – умираю! Просто умира-аю… – заключила, изнемогая от ставшей уже привычной жалости к себе, и уронила трубку.

На другой день Пшеницын ехал на дачу к семье, думал о сыновьях, думал о планах Светки строить сауну с бассейном… И гнал от себя мысли об Оле. Нет, он слишком расслабился, слишком… Это ж надо – до чего дошло! Вот так-то с пути и сбиваются, так и сойдешь с маршрута, петель нарежешь, а потом оглянешься – и концов не сыщешь, а уж наплел, напортил! Нет, нужно, нужно контролировать, в руках держать себя нужно и контролировать… И нельзя все время отвлекаться! – резко заключил он, осторожно выворачиваясь из-под неторопливо ползущего впереди широкоплечего рефрижератора.

И Оля ехала на дачу. В электричке удалось занять место на лавочке, и она, никем не толкаемая, тоже плыла по течению собственных мыслей. Оля думала, что это удивительно, как могла она всерьез размышлять об этом робком пингвине, об этом неуклюжем и тягучем семьянине, с которым разговор-то – сплошные паузы… И вообще… И, кстати, очень трудно все время подстраиваться, нет, все-таки нужно сходиться с себе подобными, а не… А на даче предстоит заняться огородом, и дочка, Юлька, заждалась, и хорошая погода – осень, но тихая, теплая, точно нежное лето… А лета-то и не было, считай, летом все хмурилось да текло, толком и не погрелись ничего… А зато вот осень балует. И вообще, так и бывает, так вот и бывает… – умиротворенно думала Оля, ничего толком не имея в виду и не пытаясь даже определить, что же именно так и бывает, но точно зная, что все бывает вот именно так.

Перепутаны наши следы

– Аня! Анька! Я дома! – В нетерпении Иван стряхивал ботинки с ног. Есть хотелось жутко. Он надеялся, что жена уже все приготовила и, услышав его, всполошится, захлопочет на кухне – да давай его кормить. Ниоткуда не доносилось, однако, ни звука. Молчали телевизоры. Молчали телефоны. Аня нигде не шуршала по хозяйству… Иван пробежал в гостиную и только успел подумать, что бы такое могло случиться, что супруги нигде не видно, как раздался звонок в дверь. На пороге стояла Люба, Анькина подруга. Вернее, жена Ваниного друга Олега. То есть подруга жены и жена друга… Ну, в общем, Люба. Женщина плюхнулась в прихожей на стул, пытаясь отдышаться. Можно сказать, на ней лица не было. Наконец она произнесла:

– Крепись, Ваня, Анька в больнице. Она в коме.

Иван замер, не желая понимать услышанное. Потом медленно разлепил губы, произнес: «Как?.. Как это может быть?» Наконец, взяв себя в руки, кинулся к Любе.

– Что произошло? Люба! Говори! Ты откуда? Откуда узнала?!

– Не части, – хмуро оборвала его Любовь. – Дай в себя прийти. Я еще не договорила.

– Где моя жена? – рявкнул потрясенный Иван. – В какой больнице?

– В той же, где мой муж!

Иван натягивал ботинки, пытаясь собраться с мыслями.

– Люба, – постарался он говорить спокойно, – объясни мне, что случилось. И поехали в больницу вместе.

Люба в отчаянии кусала губы, раскачиваясь всем корпусом и глядя в одну точку.

– Они с моим вместе были. В машине. Авария. У моего ни царапины, а Анька твоя сразу в отключку. Всякие там какие-то травмы…

– Да скажи уже, в какой она больнице! – снова взревел Иван.

– Подожди ты! Не все еще сказала… – Люба перевела дух и с трудом продолжила: – Этот сейчас тоже там, у нее, весь в соплях, рыдает как баба на похоронах… Позвонил мне, признался, что… что они… Отношения у них, понимаешь? Говорит, если бы не авария, так и так бы нам все рассказали. А теперь он тем более не может скрывать, потому что будет с ней в больнице, сколько потребуется, а меня просит его простить и… понять. – Люба истерично усмехнулась и застыла, криво и по-дурацки как-то улыбаясь.

– Это ложь!

– Это правда!

– Да он… Да я этого урода… – Иван рванулся к выходу.

– Ну куда помчался-то?

Ваня кулаком врезал по двери, взвыл и осел рядом с Любой.

– Ты уверена? – спросил в последней надежде.

Люба вздохнула и отвернулась.

– Ну может…

– Ну что может, что может-то? Ну сам мне сказал, позвонил и сказал. Зачем ему врать! Они нас кинули, Ваня, тут без вариантов, – голос задрожал, она наконец заплакала.

* * *

В больницу домчались быстро. Иван всю дорогу нарушал правила и гнал, не снижая скорости, словно от этой гонки зависела жизнь. Да может, так оно и казалось ему. Благо ехать пришлось недалеко, гибэдэдэшники их нигде так и не остановили. Люба молчала, ни разу не вмешалась, словно ей было все равно – доедут они до места или разобьются по дороге.

Отыскали нужный корпус. Вход в него начинался широким крыльцом. На крыльце сидел и курил, как нарочно, Олег, Любин муж. Заметив вероломного друга, Иван вспыхнул и, процедив себе под нос яростное: «Ах ты ж…» – рванулся, хватая того за куртку и встряхивая. Олег вскочил, едва не подавившись окурком, молча, с готовностью тоже схватил обманутого мужа за грудки. Пыхтели с остервенением, хрипели, готовясь нанести удары. Но вмешался охранник, ругаясь развел противников, не спускавших друг с друга злых глаз, в стороны, что-то угрожающе булькнул в рацию.

– Все-все, – сдаваясь, бормотал Иван. – Все, братан, пусти. У меня жена в реанимации… в коме.

– Жена! Ясно, жена… Тем более! Понимать надо, где находишься, – ворчал охранник, остывая.

Иван понесся в отделение. Возле дверей в реанимацию притормозил, осматриваясь, не зная, у кого спросить, куда дальше.

– Ваня! – услышал, мечась по коридору. Обернулся и, словно ждал этого, снова кинулся на подбегавшего Олега.

– Остынь, поговорим, – попытался было тот.

– Остыну, когда тебе морду набью, сволочь! – Ваня снова вцепился в куртку недавнего друга, неловко ударил по скуле.

Из кабинета выбежал врач. Заорал в бешенстве:

– Тут больница! Выяснять отношения – марш на улицу!

Иван опомнился.

– К вам сегодня женщину… – бросился он к доктору. – По «скорой»… После ДТП. В коме, сказали… К кому?

– Ко мне, – сурово ответил врач. – Но я мужу пациентки уже все объяснил. И нечего здесь безобразничать! Нашли место…

– Мужу объяснил?! – мигом взъярился отставленный супруг. – Это я муж! Я! Вот, паспорт посмотри, умник!

– Или вы прекращаете хулиганить – или я вызываю охрану, – жестко отрезал доктор. – Вам ясно?

– Ясно, – сник Иван.

– Документы больной привезли?

– Нет, я… только узнал…

– Понятно. Документы подвезите. Это необходимо. А кто там у вас кем кому приходится, разбирайтесь сами. И не в стенах больницы! – снова повысил он голос. – Посещения сегодня и завтра невозможны, пациентка в бессознательном состоянии. Мы ее наблюдаем. Проводим необходимые процедуры.

– А прогноз? – воскликнул Ваня.

– Пока никаких прогнозов. Если будут изменения – вам позвонят. Оставьте координаты сестре.

Шатаясь, Иван рванул из больницы. Не отставая, за ним следовал Олег. Муж и любовник столкнулись плечами в дверях. Иван развернулся к бывшему другу, снова схватил того за что попало обеими руками.

– Что ты вяжешься за мной? – выдавил с отчаянием человека, тщетно пытающегося скрыться от ужасной правды.

Олег не сопротивлялся, хмуро смотрел в сторону, и это заставило Ивана отпустить его. Он было развернулся, поплелся к КПП, но Олег догнал, тронул за плечо.

– Постой… – Он явно был очень подавлен. – Прости, что так получилось…

– Прости?! – взревел обманутый друг. – Да пошел ты! Проваливай! Чтоб я тебя больше здесь не видел!

– Не уйду, – мотая головой, заупрямился Олег. – Я никуда не уйду, – повторил он с расстановкой.

– Ах не уйдешь! – снова набросился на предателя взбесившийся муж. – Да я убью тебя, гада, вот прямо сейчас и убью!

Олег по-прежнему не сопротивлялся. Иван встряхнул его как мешок и снова отпустил, взвыв и закусив кулак.

– Иван, – начал Олег, – ну так получилось… Ну я люблю твою жену. Мы любим друг друга. – Каждое слово давалось ему с трудом. А бывший друг опять рванул куртку соперника, тотчас же отпихнув его так, что ткань затрещала, а Олег еле устоял на ногах. Но, не глядя на взбешенного приятеля, через силу продолжил: – Ты ведь давно уже не любил ее. Ты жил рядом с ней и не замечал. А она… Она женщина, ей внимание нужно… Мы не хотели, но так получилось.

– Да что у вас получилось?! Подумаешь – утешил бабу! Минута! А у нас семья! Понимаешь ты это, урод? И у тебя, между прочим, тоже! Вон, Любка прибегала – сама на себя не похожая! Так что дуй домой к жене, любовничек! А мою в покое оставь, забудь о нас, понял? И не вспоминай.

Олег достал телефон, сунул дисплей под нос Ивану.

– Она меня любит, – сказал он тихо. – Ее эсэмэска, видишь? Вот аватарка. Вот текст. – На экране возникла фотография Ани, рядом сообщение: «Олежа, люблю тебя». Надпись завершал смайлик. – Если бы не авария, – заторопился, – мы все равно бы вам сказали. Так что, нравится тебе это или нет, я останусь здесь и буду рядом с Аней. Сейчас мое место возле нее. По-любому.

– Я изувечу тебя, – наклонившись к самому лицу соперника, прошипел Иван. – Изувечу. Если еще раз увижу в больнице.

Он резко развернулся и быстро пошел к машине. Любы поблизости не было. Должно быть, коротко объяснившись с неверным мужем, она ушла раньше. Иван завел мотор, посидел немного, склонившись на руль головой, пытаясь собраться с силами, тяжело вздохнул и тронулся с места, направляясь домой. На этот раз он ехал медленно, чувствуя тяжесть в груди и то, что ему в общем нет смысла спешить. Некуда.

Он позвонил дочке. Та лежала на сохранении в роддоме, и до родов оставались недели две. Иван знал, что Катя ежедневно перезванивается с матерью по нескольку раз. Обычно он ограничивался передачей приветов, иногда брал трубку, если жена настаивала, говорил что-нибудь общеободряющее, задавал какие-то вопросы. Сейчас ему отчаянно захотелось позвонить. Может, потому, что нужно было поговорить с родным человеком, может, потому, что нестерпимо тянуло нажаловаться на изменницу жену, а заодно и на злую судьбу, так страшно его вдруг ударившую наотмашь, как никогда еще не била. Ему было больно и жутко. Он не понимал себя, не мог понять, как утрясти в себе ненависть к жене-предательнице, так поглумившейся над двадцатью годами их брака, и сочувствие к ней, столь ужасно пострадавшей в автокатастрофе. Как примириться с тем, что друг, которого считал близким человеком не помнишь сколько лет, оказался самым ненавистным врагом. И как понять все это теперь, как при этом думать о жене, лежащей в коме, как желать ей выздоровления, ездить в больницу, смотреть на нее… Обман, кругом обман. Ему было страшно оттого, что он не готов был к такой жизни. А она наступила, и в ней, похоже, от него ничего не зависело.

Иван позвонил Кате, еще не зная, что сказать. В последнюю секунду, перед тем как она сняла трубку, успел подумать, что говорить с Катей ни о предательстве матери, ни о состоянии той совершенно невозможно. Успел испугаться, но уже услышал тоненький голос дочери:

– Пап! Слава богу, хоть ты. А я звоню-звоню маме – и никак. Волнуюсь даже, – пожаловалась Катя.

– Нет уж, ты, дочь, не волнуйся, – по возможности спокойно, обстоятельно произнес Иван. – Тебе это ни к чему.

– Ну ладно, – согласилась Катюша, – не буду. А как там у вас дела?

– Да все хорошо у нас, – неуверенно ответил отец. – У тебя-то как? Василий приезжал? – догадался поинтересоваться насчет зятя.

– Конечно, – заулыбалась его девочка. – Он каждый день ездит. Няшки всякие возит.

– Что возит? – не понял отец.

– Вкусняшки мне возит разные. И всякое такое, – похвасталась дочь.

– А-а. Ну хорошо. – Ваня приложил руку к груди, там, внутри, болело и пекло. Он не знал, что еще нужно сказать Кате. – Ну а ты-то как? Сама-то?

– Ну как? Домой так и не пускают. Похоже, буду тут валяться до родов, – обиженно проворчала дочка.

– Ну, ты это, надо – так надо. Лежи. Врачам виднее, – наставительно заметил Иван. Вдруг вспомнил, как сегодня хирург в травматологии сообщил ему, что «все, что нужно, уже сообщил мужу», и крепче прижал руку к груди. – У нас некоторые проблемы, Катька, – наконец решился он. – Мама тебе пока звонить не сможет. Она… – Иван постарался говорить медленнее и спокойнее, чтобы не напугать дочь, – мама ехала на машине и попала в небольшую аварию.

– Как?!

– Ничего, ничего, Катя. Ну… просто попала в аварию.

– Она…

– Жива, жива! Но сейчас в больнице. Пока что в реанимации… Но врачи говорят, опасности нет, – поспешил он соврать, слыша, как растерянно залопотала в трубке напуганная дочь.

– Папочка… Папочка… Как же это? А что у нее? Она в сознании?

– В сознании, ну конечно, в сознании! Но говорить по телефону пока не сможет. Там нельзя – в реанимации. Ее телефон у меня, так что не звони ей, я его… выключил, – снова соврал Ваня. – А тебе буду сообщать, как там у мамы идут дела. И ей буду рассказывать о тебе. Так что постарайся, чтобы сообщения мои были хорошими, ладно? Береги себя, дочка.

– Но как же мама? – тревожилась Катя. – Это надолго?

– Ничего, ничего. Все будет хорошо, – чуть не по слогам проговаривал отец. – Врачи говорят, все будет хорошо.

* * *

Назавтра Иван позвонил в больницу и узнал, что изменений никаких нет. Ехать не хотелось. Не мог он. Не мог с этой ненавистью. Да и незачем было.

Вечером снова пришла Любка. Чуть вошла в прихожую и сразу стала плакать, размазывая слезы по покрасневшему лицу.

– Это ты во всем виноват, – зло высказала прислонившемуся тут же к стене Ивану. Он вяло повернул голову в ее сторону и промолчал. – Господи, как же мне тяжко-то, – всхлипнула Люба, почти падая на стул. – Сам-то что, – неласково взглянула она на товарища по несчастью, – оправился? Привыкаешь, что мы с тобой обманутые дураки?

– Люб, не гони, – морщась, попросил Иван. – У тебя свое, у меня свое.

– А ничего не свое, Ванечка, ничего не свое, – горячо заговорила изломанная бедой Люба. – Это ты виноват, ты! Не смотрел за своей Анькой – вот так и вышло. А я… – Она снова зарыдала, пытаясь вытирать рукавами мокрое лицо. – Я не знаю, что теперь делать. Мне придушить его ночью хочется, придушить подушкой. Ненавижу его! А все Анька твоя, гадина…

– Полегче, Люб, – пробубнил Иван, поворачиваясь и уходя в кухню. Там он включил чайник, понимая, что просто так выставлять обезумевшую от горя женщину нельзя.

– Но, Ванечка, – Любка потащилась за Иваном в кухню, жалобно причитая, – это ж она его, стерва, окрутила. А еще подругой была! – Снова слезы потекли из Любиных глаз потоками, она принялась рыться в сумке в поисках платков, не нашла, громко захлюпала носом. – Я не знаю, как мне жи-ить!

– Я, что ли, знаю? – устало поддержал ее Иван. – Но как-то все же придется.

– Мой-то, конечно, бабник, и всегда он любил к женщинам подъезжать, и даже романы у него были… – потихоньку скулила Люба. – Но это все втихаря, никогда из семьи уходить не собирался. А сейчас! Анька ему мозги совсем заморочила, и он, видишь, с катушек съехал – хочет семью оставить и с ней жи-ить, – завыла она громче. – А нас с тобой, Ванюш, на фиг, не нужны-ы бо-ольше-е…

Ваню мучил этот разговор. Вроде бы Любка была вместе с ним пострадавшая, вроде бы можно было с ней душу отвести, но она раздражала его. Он встал, достал из аптечки упаковку бумажных платков, протянул рыдающей приятельнице. Потом налил ей чаю.

– Что там тебе… – Иван заглядывал в холодильник и шкафы в поисках каких-нибудь сладостей. Ничего не нашел. – Колбаса есть, – сказал наконец. – Будешь «докторскую»? Сгущенка есть, будешь?

Люба помотала головой. Потом вздохнула:

– Ладно, давай колбасу. И хлеба.

Иван неловко порезал батон «докторской» и батон белого. Он рад был, что отвлек тяготящую его гостью от ее рыданий и неприятного скулежа.

– Вот куда ты смотрел, а? – вдруг опять завелась Люба. – Почему твоя шалава делает что хочет?

– А ну хватит! – прикрикнул он, стукнув по столу ладонью. – Хорош тут грязь развозить, достала уже!

– Ага, – сразу сдувшись, жалобно заверещала Люба, – разве мы с тобой всю эту грязь начинали? Мы-то с тобой обманутые и покинутые. – Она громко хлюпала носом, и он снова подвинул ей поближе бумажные платки. Любка высморкалась. Вздохнула. – Что, не права я, по-твоему?

– Права не права, а нечего сюда таскаться с такими помоями, – возразил он сердито. – Без тебя тошно. Плохо ей! Хочешь еще и мне душу загадить, будто мало там без этого твоего дерьма.

– Ну прости, Ванюш, прости меня, – лихорадочно зачастила удрученная горем Люба. – С кем же мне и поговорить, кому я еще могу душу излить? Только ты, только ты у меня, Ванечка! Ох, тяжело мне… Не могу-у! Хоть что-то сделать, хоть какое-то облегчение. А давай тоже, давай тоже так поступим, – она бросилась перед ним, сидящим, на колени, обхватив его бедра руками и прильнув к ним зажмуренным лицом. – Так же сделаем, как они, может, полегчает, – бормотала Люба, пытаясь прижаться крепче. Ваня сидел, совершенно оторопевший, не находя слов и только ерзая на стуле. Люба подняла голову, заглядывая ему в лицо, попыталась улыбнуться. – Поцелуй меня, – выговорила фальшивым голосом. Да он и так видел, что обольстительница она совершенно неумелая.

Иван сморщился от жалости и от какой-то невольной брезгливости к ней. Поднял за плечи, встал сам и усадил Любу на только что покинутый ею стоящий рядом стул.

– Ну не надо, Люб, не надо, ну потом же жалеть будешь, – забормотал смущенно. В душе было совершенное смятение. Эта обезумевшая баба отняла последние силы, подняла еще большую бурю в его и без того запутанных чувствах. Он хотел только одного: остаться в одиночестве, уползти в какой-нибудь угол и затихнуть. Кое-как Ваня выпроводил Любу, автоматически пообещав ей, что все будет хорошо. Она побрела домой, а он, оставшись наконец без выматывающей душу гостьи, рухнул на диван и пролежал так без сна и без мыслей до глубокой ночи.

* * *

Через день Иван поплелся-таки в больницу и, направляясь к Аниному врачу, в коридоре встретил бывшего друга. Олежка сидел на подоконнике боком, мрачно уставившись в окно. Ваня почувствовал словно укол в сердце. Неприятное и не до конца понятное чувство охватило его. С одной стороны, ненависть к другу-предателю, с другой – страх из-за отчаяния, явно читавшегося у того на лице, что, конечно, означало, что Аньке лучше не стало. А к смерти жены, пусть даже и такой же изменнице, как ее подлый любовник, Иван готов не был.

Поколебавшись секунду, Иван сделал шаг к своему новому врагу. Олег чуть коснулся его взглядом, но не пошевелился, даже прикрыл глаза, и желваки заходили под кожей. «То есть это он же от меня еще и морду воротит, – с горечью подумал Ваня. – Эх, Олежа, сволочь ты, сволочь…»

– Ну что, сидишь? Смерти ждешь? – спросил он с угрозой в голосе.

– Чьей смерти? – испугался Олежка.

– Ну не моей же! – не понял его страха Иван. – Я ж предупреждал тебя, а? Предупреждал или нет?

Он и сам не знал, на что был готов, на что способен. Ненависть и смятение душили его. Возможно, он хотел просто драки. Просто ударить в это мучительно неподвижное лицо, избить, сломать эту непонятную ему, незаконную невозмутимость.

Олег нахмурился, опустил голову. Он не принимал вызов.

– Ты сам во всем виноват, – проговорил почти без выражения. – Не любил ее – что ей оставалось?

– Тебе-то откуда знать – любил, не любил? Ты-то что вполз в семью?! Приходили к нам с Любкой… Другом прикидывался! За столом нашим сидел, как родной, в глаза мне смотрел, гаденыш, руку пожимал… – Ивана душили отчаяние и злоба.

– Да я видеть не мог, как ты с ней обращаешься. Как с пустым местом! А она – женщина! Ей ласка нужна, любовь. Вот она и нашла того, кто любит, кто ради нее… – Олег снова опустил голову и замолчал, не желая продолжать.

– Я б тебя… – выдавил Иван, сжав кулаки, и повернулся к кабинету врача. Он стукнул в дверь и рванул ее на себя, едва дождавшись ответа.

* * *

Потом сидел, понурившись, в реанимации, возле постели, где лежала впавшая в кому Аня. Временами взглядывал на жену. Она казалась ему страшной с этими трубками, с закрытыми глазами, бледными щеками, забинтованной головой… Главное – с этой ее всплывшей изменой. Он сидел возле нее как раздавленный и молчал. Наконец разлепил губы и, не глядя в сторону одра неверной жены, выдавил ее имя.

– Аня… – сказа он и перевел дух. – Врач говорит, с тобой нужно общаться… Разговаривать… Но о чем? После того, что я узнал…

Он замолчал надолго, тяжело дыша, бессмысленно блуждая взглядом по комнате. Потом добавил:

– Мне нечего сказать тебе, кроме… Но этого ведь говорить нельзя… коматозникам… А знаешь, – Ваня вскинул голову и пристально посмотрел на жену. – Знаешь, а ты заслужила то, что с тобой произошло.

Он встал и быстро вышел из палаты, не оглядываясь пошел к лифту, в гардероб и – вон из больницы. На душе было еще гаже, еще тяжелее, чем утром, когда ехал сюда.

Вечером позвонила дочь. Ваня вздохнул и нацепил на лицо беспечно-благожелательное выражение, чтобы выдержать разговор с Катей.

– Ну что? – спросил почти радостно. – Как там мой внук?

– Внучка, папа, будет девочка, я ж говорила.

– Ну девочка так девочка, – согласился отец.

– Пап, да у нас все нормально. А как там мама? Она же не звонит мне совсем. Я вообще-то не понимаю… Пап, а ты уверен, что с мамой точно все в порядке?

– Ну конечно, уверен, Кать, не волнуйся. Но ты пойми, все-таки авария, разные обстоятельства… безупречным ее здоровье сейчас не назовешь… – замудрил Иван.

– Но она недоступна! И сама мне не звонит! Ни разу не позвонила, – чуть не плакала Катя.

– А это, дочь, потому, – нашелся отец, – что в их отделении такие приборы работают, что мобильниками пользоваться не разрешают. Да и не очень хорошо пока еще мама себя чувствует, понимаешь?.. Вставать ей пока нельзя.

– Но раз не разрешают вставать – значит, все плохо?

– Кать, ну ты же ведь тоже хотела домой уйти, верно? А тебе не разрешили. Потому что нужен контроль. Вот так и мама… В общем, сама понимаешь, врачам виднее.

– Ну ладно, пап, – успокоилась Катя. – Ты-то хоть с ней видишься?

– Ну а как же, Катюш, а как же!

– Ну ты там поцелуй ее от меня. Скажи, у нас все нормально.

– Скажу… Поцелую…

Иван аж взмок, разговаривая с дочерью. Ему ужасно тяжело было выкручиваться и невозможно сказать правду. Невозможно было открыть беременной Кате и часть правды – о том, что мама ее находится в коме, что пребывает она между жизнью и смертью и врачи не дают никаких прогнозов…

* * *

Еще через день измученный болью и ненавистью Иван позвонил Любе.

– Ты хотела этим отомстить… нашим… – начал он без всяких предисловий. – Не передумала? Сейчас свободна?

Люба отвечала невнятно. Но через час все-таки пришла. Вид у нее был подавленный. Да и Иван не выглядел бодрым.

– Я не знаю, Вань, – сказала она смущенно. – Как-то это всё…

– Ну, что делать, Любаша, не мы это начали… – разводя руками, отвечал Иван. – Но ответить должны. А то прямо невмоготу. Ты говорила, тебе тоже тошно – ну вот… Авось полегчает, сама ж хотела.

Люба кивала, потупив голову, осматривалась затравленно.

– Давай хоть свечи, что ли, – сказала неуверенно.

– Свечи? Зачем? – не понял Иван. – А… Ну давай.

Он пометался по комнате, в стеклянной витрине буфета нашел среди безделушек какой-то новогодний сувенир. Зажег приземистую, как пенек, свечку, такую же нелепую, как их горячечное намерение отомстить своим неверным половинам, и, конечно, не добавившую этой отчаянной встрече ни капли романтики.

Помолчали.

– Ты голодная? – поспешно спросил хозяин квартиры.

– Ага, – мелко закивала Люба. – Съем чего-нибудь. – Ясно было, что оба тянули время. Иван тем не менее не хотел отступать. Да и Люба не уходила, сидела потупившись. Он порылся в холодильнике, достал какой-то еды, поставил перед ней тарелку, положил приборы.

– Выпить хочешь? – спросил лихорадочно. – Давай. Я тоже выпью. Не повредит.

Они глотнули коньяка. И снова воцарилось молчание. Что-то молча ели. Свеча ненужно горела посреди стола. Люба затихла, бессмысленно теребя скатерть.

– Понимаешь, Вань, я же никогда еще… – сообщила она вдруг. – Ну никогда я не изменяла Олегу, не знаю, как это бывает… не представляю… – Покраснев и задохнувшись, она умолкла, морщась от неловкости, от досады на себя. Она подумала о бесстыжей дряни – иначе не называла теперь свою бывшую подругу, Ванину жену, об обманщике муже: вот, мол, люди изменяют как хотят – и хоть бы им хны. Приходят в семьи как ни в чем не бывало, ужинают, спать ложатся… А тут – рада бы, да не можешь.

– Так ты что – передумала? Не хочешь мстить? – чуть не с надеждой вскинулся Иван.

– Я не знаю, – тихо проговорила Люба, не поднимая на него глаз. – Не знаю… Нет, отомстить-то я хочу. У меня тут, в груди, просто пожар все время, просто жжет, как… – Она не нашла слов и заплакала, терзая горловину кофты. Он подсел к ней ближе, зачастил словами утешения:

– Ну не плачь, Любань, не плачь… А то и сам сейчас заплачу. Я же тоже с тех пор, как… с этой самой аварии ни минуты спокойной не имел. Такая тоска, что хоть вешайся. Не знаешь, что и сделать, чтоб хоть немного… Понимаю я тебя, Любань, очень хорошо понимаю. Не понимаю только, чего ей-то недоставало, – прибавил он зло. – Вот поэтому и хочу я… вот правильно ты это придумала, уравновесим наши позиции, так сказать. Авось полегчает, – бормотал он, машинально гладя Любу по голове, но так и не приступая к решительным действиям.

Люба вытерла слезы платком и посмотрела на Ивана снизу вверх. Хлюпнула носом и неуверенно и криво улыбнулась.

– Ну ты хоть поцелуй меня, что ли, – предложила.

Иван приобнял ее, неловко прижав к себе. Поцеловал в губы. Остановился, прислушиваясь к ощущениям. Поцеловал снова. Они стали обниматься, стараясь забыться в непривычном телесном взаимодействии, и наконец перешли в спальню, куда Ваня сразу же, чтобы не успеть отчаяться и передумать, приволок и коньяк. Выпивали, целовались, повалились на кровать, кое-как разделись и совершили в конце концов то, ради чего все затевали.

Иван опомнился, когда Люба, отвернув от него голову, завозилась под ним после окончательного затишья. Было сыро, душно и пакостно на душе. Перевалившись на бок, он попытался погладить Любу, но та вздрогнула и отстранилась. Заплакала тихо.

– Знаешь, Вань, что-то не полегчало мне совсем. Знаешь, наоборот. Теперь как будто еще и сама себе в душу нагадила.

Он подумал, что примерно то же чувствует и сам, но постарался снова утешить ее:

– Ну, ты не спеши. Может, еще и полегчает… потом… после…

– Ты отвернись, – попросила она и стала одеваться.

Он хотел проводить ее, но Люба отчаянно замотала головой.

– Тут идти-то всего… – бормотнула. – Сама доберусь. Прости, Вань, если что не… Тошно мне так, как и не было. Извини…

«И мне…» – опять подумал он.

На другой день снова поплелся к Аньке в больницу. В реанимацию не пошел. И чувствовал, что не может, не хочет переступать порог ее палаты, видеть ее не может. Отправился в кабинет лечащего врача.

– Плохо, – сказал доктор, хмурясь. – Печень у нее на пределе, пострадала в аварии. Отказать может в любой момент. Операция нужна. Сейчас, возможно, счет на часы идет, в крайнем случае – несколько дней. Или она выходит из комы, или… сами понимаете… В общем, так: наши врачи не станут делать операцию, пока она в таком состоянии. А оперировать необходимо. Если в ближайшие дни чуда не произойдет, вы должны быть готовы ко всему. К худшему готовьтесь.

Иван вывалился из кабинета оглушенный. Застыл у окна, пытаясь передышать взбесившееся сердцебиение. «Все, что угодно, – думал он, – только не это. Только не это непоправимое «никогда»! Это же невозможно…» Он беспомощно заозирался, стараясь понять, что должен сделать в первую очередь, и кинулся в палату Ани. Аня лежала все так же, без признаков своего присутствия в жизни, словно неживая, не похожая на себя. Он пытался найти в ее заострившихся чертах давно любимые черточки, ему казалось, это очень важно, чтобы вернуть ее. Мелькнула уже ставшая привычной мысль о мести – и показалась дикой. Он не находил в себе ни зла, ни оскорбленности. Только ужас от возможной потери ее в этом мире. Ваня склонился над женой.

– Аня, не бросай нас с Катькой, – зашептал горячо-горячо. – Как же мы без тебя, Анька? Ну что ж я дочери-то скажу? У нас же скоро внучка, Аня…

Через несколько минут он выскочил из реанимационной палаты, вытаскивая телефон, путаясь, набрал Олега.

– Прошу тебя, приезжай в больницу! – проорал в трубку.

– Аня? – не поверил радости Олег. – Очнулась?

– Какое очнулась! Если не раскачаем ее, умрет совсем скоро! – чуть не плача объяснял Иван. – Давай, может, она на тебя отреагирует.

– Я еду, Вань… Только она на меня до сих пор не реагировала, – печально сообщил друг.

– Не важно! Ты пробуй. Говоришь, любит тебя… Пофиг! – выкрикнул он. – Пусть так! Только б жива была. Только бы очнулась…

* * *

Два часа спустя оба молча курили во дворе больницы. Аня не очнулась. Ни Олег, ни Иван опять ничего не смогли сделать. Она все так же бездвижно и немо продолжала лежать в реанимационной палате.

Иван щурил глаза, что-то обдумывая.

– Я буду там постоянно сидеть, – сказал он наконец. – Буду рядом. Она услышит меня.

– Вань, – с трудом, после паузы произнес Олег. – Я и сам готов сидеть… А тебе не надо. Ну что она для тебя? Так, накатило вдруг… Так и пройдет. Ты ж ее не любишь.

– Да ты-то откуда знаешь? – зло спросил Иван.

– А то не видно, что ли, было!

– Что было – то было. Сейчас все по-другому.

– Вот то-то и оно – сейчас. Почувствовал, что она уходит, и тебе засвербило, как же так, мое отнимают. А я ее и раньше любил. И всегда буду…

– Опомнись, Олег, – повернулся к нему Иван, – о чем ты-то хлопочешь? О чем сейчас хлопочешь! Она не от меня уходит, она совсем уходит – какая разница, кто ей поможет?! Да мне теперь все равно, лишь бы жива была. Хочешь, ты к ней иди, пожалуйста. Только помоги. Говоришь, любит тебя – действуй, авось услышит…

Он швырнул окурок в урну и пошел в отделение. За ним поплелся и Олег. Вместе вошли в кабинет врача. Тот поспешно отхлебывал из кружки чай, держа в другой руке обкусанный толстый бутерброд.

– Сколько у нас еще есть времени? – коротко спросил Иван.

– Я говорил уже, точно сказать нельзя, – отвечал доктор, почти не замешкавшись, несмотря на недостаточную внятность вопроса и обескураживающее единение двух враждовавших «мужей». – В лучшем случае, счет идет буквально на дни. Может быть, несколько дней, – добавил строго.

– Хорошо, – кивнул Иван.

– Спасибо, – сказал Олег, выходя. – А массаж не нужен? – обернулся в дверях.

– Нет! – твердо отрезал врач.

– Надо с ней говорить, – бормотал Олег, – все время говорить. За руку держать. Что-нибудь ее расшевелит.

– Пойдешь? – спросил Иван возле реанимации.

Олег кивнул, открывая дверь.

– Здесь буду ждать, – буркнул Ваня, устраиваясь на стульях, стоящих вдоль стены.

– Анечка, Анечка, вот я опять пришел, – с ходу захлебывался словами Олег, приникая к постели, – вот пришел к тебе, чтобы ты меня услышала и проснулась, тебе надо проснуться… Вернись ко мне, Анечка, мне так плохо без тебя, так одиноко. Нет. Не так. Нам тут тебя не хватает. Я так хочу поговорить с тобой, чтобы ты на меня посмотрела. Ты ведь здесь, Анечка, ты же с нами, да? Я чувствую, что ты со мной. Ты только поскорее открой глаза, все у нас будет хорошо… все хорошо будет…

Олег просидел с час, говорил не умолкая, пристально глядя в лицо возлюбленной. Теряя веру. Лицо Ани оставалось безнадежно восковым и неподвижным. Он всплакнул, уткнувшись в край постели, вытирая глаза краем простыни. Вышел перекурить. Возле палаты по-прежнему ждал Ваня. Спустились во двор. Дымили молча.

– Слушай, а как там ваша Катюха? – спросил Олег. – Она ж у вас на сносях.

Иван махнул рукой.

– Что? – испугался Олег.

– Да нет, не то! – Ваня затушил окурок. – Катя нормально. Но что мне ей говорить? Пока вру, что маме не разрешают пользоваться телефоном.

– Так она ничего не знает?

– Считай, ничего. Сказал только про аварию и что теперь в больнице лечится.

– Правильно, – одобрил Олег. – Не надо говорить.

– Да. Но как такое скроешь? Сколько она еще будет верить, что мать не звонит беременной дочери, потому что у нее в палате такие приборы, что мобильники запрещены, как в самолетах? Я ж ей вру, будто мама не сильно пострадала. Ну и что она должна думать? Если не пострадала, почему не выйдет в коридор, не позвонит оттуда? Дочь все-таки. Беременная.

Олег мрачно молчал.

– Говорить Катьке нельзя, пока не родит. Да и потом… – горестно размышлял Иван вслух. – Кормить будет и вообще… Что делать – ума не приложу. Но Аньку нужно вытягивать любой ценой, – добавил твердо. – Дневать и ночевать здесь буду. На работе договорюсь… Да и плевать на работу, когда Анька тут… – буркнул, словно самому себе. – Ладно, пошли.

– Подожди, Вань, – остановил Олег. – Давай еще по одной, – предложил, доставая сигареты. Они снова закурили, затянулись.

– Ну? Что сказать хотел?

– Не совсем я, Вань, чист перед тобой…

– Это точно, – согласился Иван.

– Да я не про то. Все не совсем так, как ты думаешь… Как я тебе дал повод думать…

– Ну? Не тяни.

– Помнишь, я тебе эсэмэску показывал, где Аня пишет, что любит меня?

– Не тяни. Чего хочешь?

– А ты не перебивай, – огрызнулся Олег и продолжил с трудом: – Это была единственная эсэмэска с таким текстом. Знаешь, теперь, когда… когда надежды нет, мне все равно уже. И ты должен знать: Аня всегда тосковала по тебе. Встречалась со мной – а по тебе тосковала. Вернее, по тем временам, когда ты ее любил, по вашим бывшим отношениям.

Иван молчал.

– Ей не было все равно, что ты к ней охладел, она от этого страдала. Понимаешь, не просто страдала без любви, а без твоей конкретно. По-моему, она тебя так всю жизнь и любила.

– Любит, – сурово поправил Иван. Олег взглянул вопросительно. – Любит, – повторил Ваня. – Аня жива.

– Да-да, конечно. В общем, ты должен знать…

– Спасибо.

Они затушили сигареты и поднялись в отделение.

* * *

Теперь уже в основном Олег сидел в холле, а Иван разговаривал с Аней. Прошел день, другой, потянулся третий… Олег был подавлен. Иван – ожесточен. Он рассказывал жене, как теперь, когда чуть не потерял ее (он упрямо подчеркивал это «чуть не», потому что отчаянно не хотел верить, что это конец), понял, как она нужна ему. Рассказывал, что совершенно иначе посмотрел на жизнь, когда все это случилось с ними, что совсем другое ему кажется теперь самым важным. Говорил о Кате, что у дочки все хорошо, что скоро будет ребенок, их с Аней внучка, что девочке очень-очень нужна будет бабушка, что все они ждут Аню и верят, что она очень скоро вернется к ним… Да и вообще говорил с ней о всяких пустяках, обо всем на свете, – чего они не делали уже, может, несколько лет.

Он держал Аню за руку и обстоятельно рассказывал, как меняется погода. Неожиданно и сильно потеплело, и Иван, совершенно как будто забыв о необходимой Ане операции, строил планы, как они вдвоем, а потом и с маленькой внучкой в коляске скоро будут гулять по парку. Он рассказывал, какое яркое светит солнце, какое высокое голубое небо открылось после обычных февральских метелей, каким весенним выглядит конец февраля в этом году… Автоматически бубнил про любовь и про семью – он рефреном говорил об этом постоянно, после каждой другой пришедшей на ум темы. Ему казалось, если что-то и может особенно подействовать на жену и действительно дойти до сознания Ани, вернуть ее к жизни, то именно такие слова.

И тут позвонила дочь.

– Пап, – сказала она радостно. – Ты почему трубку не берешь?!

– Да я… вообще-то нельзя тут, я звук сбросил…

– Ну да, ну да… Пап, а я с утра уже мама!

– Мама? – не понял отец. – Нормально мама, привет тебе передавала.

– Да нет, пап! – рассмеялась Катя. – Это я – мама! У меня дочка родилась!

– Господи, Катюша, уже! Ну поздравляю!

Катя радостно поделилась сведениями о параметрах новорожденной, сообщила, что уже принесли кормить и она сейчас дала девочке грудь и потому говорит так тихо и осторожно.

– Катя, Катюш, – взмолился Иван, – а ты поднеси к ней трубку-то, а?

– Пап, ну ты что, она же ест! – хихикала Катя над непонятливостью отца. – Куда я ей поднесу-то?

– Все равно, дочка, – настаивал Иван. – Все равно, мне очень нужно. Поднеси, пусть хоть прочмокает, хоть покряхтит. Послушать хочу.

– Пап, да послушаешь еще, – сердилась уже Катя. – Ну я боюсь ее потревожить! Пап, ну я ж сама с ней только еще несколько часов знакома, только присматриваюсь. – Катя умиленно смеялась, как видно, любуясь дочерью. – Да, да, моя лялечка… Вот как мы, вот… – засюсюкала, обращаясь к дочери.

– Чего она там? – поинтересовался отец.

– Теряет грудь и головкой трясет, ищет, – смеялась Катя. – Кряхтит… А головка такая замшевая, па-апа-а! Я даже не думала, что они такие сладкие!

– А то! – подтвердил отец. – Ну ты все-таки поднеси к ней трубку, Катенька, сделай, как я прошу!

– О господи! – взвыла дочь. – Ну что ты хочешь услышать?

– Да хоть что-нибудь! – воскликнул отец с отчаянием, непонятным Кате.

– Ой, боже мой, ну что за капризы! – прибавила она ворчливо. И вдруг испугалась: – Папа, а что с мамой?

– Потом, Катюш, все потом. Ты только поднеси ребенку трубку, очень нужно.

– Ладно, я сейчас ее разверну немножко…

Иван замер и вскоре услышал в трубке жалобное кряхтение, ойканье и бормотание Кати где-то на заднем плане и потом жалобный младенческий плач, скорее мяуканье новорожденной девочки.

– Анечка, Анечка, ты слышишь? – кричащим шепотом зачастил Иван, придвигаясь вместе с трубкой к самому лицу лежащей без сознания жены. – У нас внучечка родилась! Здоровенькая, красивая, три шестьсот! Слышишь, это она голосок подает, слышишь? Ты теперь бабушка! – Он еще поближе придвинул трубку к уху Ани. – Ты слышишь, Анечка, слышишь нашу маленькую?

Ему показалось, что Аня сглотнула. Он отпрянул, всмотрелся в жену. Движение горла повторилось. Померещилось еще и шевеление пальца. Иван закричал, призывая врача, и бросился из палаты. К нему уже спешили медсестра и доктор.

– Она шевелится! Она двигается! – кричал Иван. – Горлом! Глотает… И палец!

Врач ворвался в палату, склонился над пациенткой.

– Аня, вы слышите меня? Аня!

Больная опять дрогнула пальцем.

Раздался звук рингтона, врач гневно обернулся на Ивана, и тот заметил, что сжимает в руках звонящий телефон.

– Выйдите из реанимации! – резко приказал доктор. Иван подчинился.

Звонила Катя. Она уже успокоила дочь, которую снова кормила, и не могла понять, что там происходит у родителей.

– Папа, я ужасно тревожусь. Объясни мне, что с мамой. Не может она мне так долго не звонить. И даже сейчас… – Катя заплакала.

– Не плачь, не плачь, дочка, – заволновался отец. – Тебе нельзя, молоко пропадет.

– Но ты объясни мне толком – что с мамой? Она… жива?.. – Катя зарыдала.

– Жива, жива, Катенька. Просто больна. Но сейчас уже лучше, ее лечат. Сейчас улучшение. Катенька, я как раз в больнице, побегу сейчас к ней, а телефон придется выключить, нельзя тут. Но ты не волнуйся. Я тебе вечером позвоню.

– Папа, подожди! – закричала Катя. – Ну… Ну я не знаю, что спросить. Просто чувствую, что-то не так. А мама точно не умирает?

– Точно, дочка, ну что ты! Она как раз сейчас послушала нашу девочку, и ей сразу стало лучше.

Раздался снова скулеж ребенка, очевидно обеспокоенного материнскими слезами.

– Пап, ну ты держи меня в курсе.

– А ты будь умницей и думай только о хорошем.

– Ладно. Но только если ты будешь мне часто-часто звонить, – улыбнулась дочь.

– Хорошо, хорошо, целую, Катюша. – Ваня торопился назад к жене. – Ну что? Как? – зашептал он, сунувшись было обратно в палату. Но там царила суета, и его выдворили снова в холл. Он, собственно, ничего не успел увидеть, не понял, пришла ли в сознание Аня или нет.

Таких острых переживаний надежды и страха у него еще не было в этой истории. Он успел подумать: а если очнется? и я буду не нужен? – и тут же испытать отчаянное согласие на такой вариант. Пусть не нужен, но пусть только жива. Успел подумать: а если умрет? И закричать «не-е-ет!» в голове своей. Она не умрет, едва переводя дух от страшной мысли, сказал он себе, придав собственной внутренней интонации самую глубокую убежденность. Она не может умереть. Так не бывает. Ибо что я скажу тогда дочери…

И все-все показалось ему ерундой по сравнению со смертью, с ее непоправимостью. «Какая ж суета все, что нам кажется важным, – изумлялся Ваня. – Все суета и… все такая глупость. А понимаешь это, только подойдя вот к этой черте. Если бы я знал, что Аня когда-то может умереть! То есть я знал, конечно, все про это знают! – но я этого не понимал никогда. А если бы понимал – не так бы мы жили». Он вспомнил про Любу – с жалостью и смущением. Про то, как неловко они силились отомстить, про нелепый их, никому не нужный секс. «И чего достигли? – спросил себя с грустной усмешкой. – Только в души себе наплевали».

Из палаты наконец вышла медсестра. Ваня встал в ожидании вестей.

– Что там? – спросил смиренно.

– Похоже, ваша жена приходит в себя, – ободрила его девушка. – Вы тут посидите, врач выйдет, все вам расскажет.

– Ну что, вы меня пустите к Ане наконец? – бросился он к врачу, тоже вскоре вышедшему из палаты.

– Присядьте, – предложил доктор. – Вам пока туда не нужно заходить. С ней медсестры.

– Да скажите же мне, она пришла в себя?

– Думаю, можно надеяться. Но сейчас ей сделали укол, она спит. Вам пока туда нельзя. И не забывайте, если Аня очнется, ей вскоре предстоит сложная операция.

– Да-да, конечно. Я помню. Но когда она проснется, я смогу ее увидеть?

– Не сразу. Сначала ее должен понаблюдать я. Дополнительное потрясение при переходе из комы в сознание может быть очень вредным для нее, понимаете? Необходимо минимизировать стрессы.

На другой день утром ему позвонили и сообщили, что Анна очнулась от комы, что можно повидать ее и поговорить с ней.

– Осторожно и недолго, – предупредил доктор.

– А что значит «осторожно»?

– Поспокойнее. Не поднимайте никаких волнующих тем. Будьте внимательны к ее состоянию…

Иван взял ее за руку, улыбался радостно и испуганно. Она тоже улыбнулась, чуть скривив губы.

– Ну как ты? – спросил он почти шепотом.

Она улыбнулась шире и сказала с расстановкой, прислушиваясь к себе:

– Хорошо.

– Молодец! – закивал он радостно. – Ты у нас молодец!

– Ваня, – с трудом выговорила она. – Олег ведь был за рулем. Он…

– Он в порядке. В порядке, не беспокойся. Он ничуть не пострадал. Приходил к тебе каждый день. Волновался…

– Приходил?.. – Аня испуганно смотрела на мужа.

– Да… Беспокоился…

– Ваня, – вдруг встрепенулась жена. – Как Катя? Как она себя чувствует? Мне показалось…

– Тебе не показалось, – возбужденно закивал опять Иван. – У нас внучка, Анют. Только ты не волнуйся, там все хорошо. Катя уже кормит девочку… Счастливая такая.

Аня мечтательно улыбалась, задумчиво глядя на мужа.

– Внучка, – сказала наконец. – Какая радость.

– Да, Анечка. Сплошная радость у нас. Главное вот, что ты теперь пойдешь на поправку.

Аня смущенно взглянула на него. Что-то ее тяготило.

– Вань… Я так тебе рада… – Она вздохнула. – Раньше ты не держал меня за руку… Уже давно. Ради этого стоило попасть в аварию, – усмехнулась. – Ты знаешь, мне кажется, я сто лет тебя не видела. Сейчас бы вот так смотрела и смотрела.

– Там Олег должен подъехать, – осторожно вставил Иван.

– А зачем? – спросила она испуганно.

– Анют, да ерунда это все. Ты пойми, – поморщился он, желая прояснить обстановку и забывая о предостережениях врача. – Я все знаю… Люба тоже.

Она в испуге смотрела на него и молчала.

– Ты не думай, все бывает. Как захочешь, так и будет. Ты только поправляйся. Ты держись, Анют, старайся. Думай о хорошем и ни о чем не печалься.

Она в отчаянии замотала головой. Он опомнился, заулыбался опять.

– Не опасайся, Анька, ничего не бойся, прорвемся! – воскликнул преувеличенно бодрым тоном.

Глаза жены наполнились слезами.

– Ань, я дурак, вот расстроил тебя, – сказал он с досадой. – Хотел только тебе объяснить, чтобы ты не думала ни о чем таком, о пустяках о всяких. Я, Ань, сам-то о многом передумал, не так это все, ерунды много, – забормотал как-то невнятно, но с внутренним убеждением. – Не в этом дело. Вот – внучка у нас, Катя наша мамой стала – вот это серьезно.

Она кивала, успокаиваясь. Заплакала слезами облегчения, крепче цепляясь за его руку. Он улыбнулся, погладил ее по щеке.

– Мне так все странно, – сказала Аня. – От всего отвыкла.

– Пустяки, пустяки, – говорил он успокоительным тоном. – Были бы все здоровы – а остальное ерунда. Ты вот у нас теперь поправишься, и снова будет семья. Будем с внучкой возиться. Будем дальше жить.

– Мне казалось, ты меня разлюбил.

– Может, и мне так казалось. Но это все пустяки… Куда ей деваться – любви-то? Была же она – значит, и есть. Ты, Анют, только поправляйся. Мы же все ждем тебя. И все у нас хорошо будет. Все по-человечески…

Зашла медсестра, потянула его на выход.

– Пойдемте, пойдемте, сейчас врач придет – рассердится, что вы еще в палате. А жене вашей буду капельницу ставить.

– Да, да, – закивал Иван, отрываясь от Аниной руки и пятясь к двери. – Ставьте, делайте, что нужно. Теперь все хорошо будет, Анечка.

Она кивала, провожая его любовным взглядом.

Он вышел, перевел дух и с воодушевлением принялся набирать номер дочери.

Я с тобой

– Да чё ты ко мне прикопалась! – Вася опять кричал на нее, голос срывался. – Оставь меня в покое! Альфонса своего воспитывай, если делать нефига! – Ему было не лучше, чем ей. Но и она не могла сдерживаться.

– Почему это, интересно, он альфонс? Да Олег зарабатывает больше меня, между прочим! Как ты вообще смеешь…

– Ну вот и отлично, что зарабатывает! Иди целуйся с ним! От меня только отвянь! – Василий швырнул ложку, свекольник брызнул по виниловой скатерти малиновыми каплями.

Несмотря на раздражение, Юля все же испугалась, что сын сейчас вскочит и уйдет и снова не поест как следует, а потому примолкла. Васька и так худющий, вырос как жердь, да мяса не нарастил. Питается черт-те как. А она все-таки мать…

– Ну ладно, ладно, – попыталась она говорить примирительно. – Ешь. Ну что ты на меня кидаешься, я же просто переживаю за тебя.

– Переживала бы поменьше, мне бы легче жилось. – Лицо Васьки было злым и отстраненным. Он смотрел угрюмо, суп не доедал, но и не уходил. Юля взяла салфетку, стала вытирать свекольные брызги со стола. Положила ложку на край тарелки. Видно было, что и это все раздражает сына. Она перестала сдерживаться.

– А ты можешь нормально поговорить с матерью хоть раз?! – рявкнула по новой.

– А ты можешь нормально говорить?!

– А что я тебе сказала?!

– Да ты достала уже меня, достала! Я теперь даже девушек с именем Юля за километр обхожу! – с ненавистью глядя на мать, крикнул Вася.

– Что ты себе позволяешь?

– Что хочу – то и позволяю!

– Хватит хамить! – Юля заплакала, и сразу с надрывом, без разбега.

– О господи! Начинается! – Василий бросился вон из-за стола и, хлопнув дверью, скрылся в своей комнате.

Юля осталась одна. Рыдала, кривя и комкая лицо. Выла, жалея себя. Наконец всхлипнула, умолкая, вытерлась платком, высморкалась. Взяла телефон, набрала Олега – как в воду бросилась. Вообще-то она знала, что не нужно в таком состоянии звонить, но нестерпимо захотелось приклонить изболевшуюся голову к чьему-то теплому плечу.

– Юлька? – откликнулся Олег почти сразу. – А что с голосом?

Она вздохнула.

– С Васей опять поссорились, – сказала печально.

– Девочка моя бедная, – посочувствовал друг. Повисла пауза. Юля молчала, ждала новых целительных слов. – Ну ты что там затихла? – спросил Олег.

– Так грустно, – выдавила Юля.

– Бедняжка, – вздохнул он, и в его интонации она услышала нотки нетерпения.

– А сам что делаешь? – постаралась собраться Юля.

– В компе сижу. Проги качаю.

– А-а… Не до меня? – Юля надеялась, что голос звучит не раздраженно и достаточно доброжелательно.

– Ну почему не до тебя? – замялся Олег. – Просто… занят немножко.

Она опять вздохнула судорожно, жадно ловя его молчание – ведь ясно было, что на сегодня это уже последние секунды разговора, и потом ей снова придется остаться одной.

– А ты… – Олег, кажется, не знал, что сказать. Наконец смутился. – Господи, – заговорил более естественным тоном. – Юлечка, ну прости меня. Просто в самом деле занят. Но я тебе очень сочувствую. И очень тебя люблю.

Юля перевела дыхание, стало легче.

– Ну ты там держись, моя хорошая, да? – сказал еще Олег. – Держись. Не первый раз, не последний у тебя с Васькой проблемы. Ой… – вдруг отвлекся он, видимо уже думая о чем-то другом. – У меня тут, похоже, трабл какой-то… – Он явно смотрел в компьютер и про Юлю, видимо, уже почти забыл. – Ни фига себе! – воскликнул чуть в стороне от трубки. – Ну давай, Юлька, давай там, не грусти, моя хорошая, – проговорил речитативом. Она что-то пискнула в ответ, в очередной раз неожиданно покидаемая им. И услышала возле уха короткие гудки.

Сидела в безвольной позе, отрешенно уставившись в угол комнаты. Телефон вывалился из поникшей руки.

Подошла кошка Бася. Обнюхала гаджет. Потом обратилась к хозяйке. Глядела на нее преданно, сочувственно мявкнула, задирая серую голову. Стояла и просила, терпеливо, кротко – мя! И после долгой паузы опять, без раздражения, все с той же кротостью – мя!

– Только тебе я и нужна, Басенька, – сквозь плач проскулила Юля, привычно накручивая себя. – Если бы не ты – никому меня не надо. Зачем жить человеку, который никому не нужен? Зачем?

Кошка стояла рядом и ждала. В последнее время она не вспрыгивала ни на диван, ни на стул, ни на колени. Неизвестно почему, ей стало трудно двигаться, хотя была еще не старая. Десять лет всего, жить бы да жить в любящей семье… Васька и Юля души не чаяли в своей Басе. Но Басю явно что-то беспокоило, передвигаться она стала как-то бочком, чуть приседая на задние лапы. Юля закусила губу, с тревогой глядя на потерявшую прыть любимицу. «Нужно Васе сказать, – подумала. – К врачу нужно».

Она застучала в дверь сына:

– Вась, выйди, что-то с Басей не то. Ва-ся!

Сын выглянул из-за двери.

– Ну что с ней? – спросил нехотя.

– Ходит как-то странно. И не прыгает.

– Уж не девочка – прыгать, – хмуро процедил Василий. – Бась, эй! Басинда! Ну что там с тобой?

– Мя, – сказала Басинда и подошла к Васе, боднула в ногу, взглянула снизу вверх с ожиданием.

– Нормально все, что ты опять сочиняешь, – с привычным раздражением кинул Васька матери, нагибаясь за кошкой.

– Не нормально! Вот посмотри сзади, когда идет. Она как будто припадает на лапы. К Татьяне Ивановне нужно.

– Ладно, посмотрим, – буркнул Василий, скрываясь вместе с кошкой за дверью.

«Но почему он обозвал Олега альфонсом? – огорченно раздумывала Юля. – Никакой не альфонс. Даже денег у меня никогда не занимал. Правда, и мне не помогает. Но разве он обязан?.. А зато подарочки дарит… – вспомнила утешительное. – И вообще он хороший. Он меня любит. Просто сейчас время у него такое. И на работе аврал… И нужно еще заботиться о маме и сестре…»

Юле было тридцать шесть, а Олегу двадцать девять. Эти семь лет не давали покоя Васе. Да и Юлю, если честно, заставляли комплексовать. Тем более что Олежка был красив, весел и востребован.

Когда-то оба были ужасно влюблены. Однако на третьем году этих необязательных встреч его чувства приугасли. Юля и раньше стеснялась заговаривать о создании семьи, а теперь-то уж… Завести об этом речь было выше ее сил. Она часто плакала по ночам в ванной комнате от обиды и жалости к себе, остро переживала собственную неустроенность. Включив воду, чтобы Васька случайно не услышал, оплакивала нескладную свою любовь и очевидную, как ей казалось, несправедливость к ней судьбы. Правда, если шестнадцатилетнего Васи ночью не оказывалось дома, что случалось все чаще и чаще, тут уж ей было не до Олега. Тогда она не находила себе места, тревожась за сына, особенно если его телефон был выключен, – и тоже плакала, от страха за Василия. Когда же мобильник мальчика был включен, Юле оставалось одно утешение: ответит, нахамит – ну и слава богу, значит, по крайней мере жив.

А ведь еще недавно любовь и дружба процветали в их маленькой семье. Жизнь круто изменилась, когда Ваську накрыло пубертатом – парень стал отчаянно демонстрировать, что между ними больше не может быть ничего общего, что он сам по себе и не допустит ее вмешательства в свою жизнь. Юля страдала, но чувствовала себя бессильной изменить ситуацию.

Однако неприязнь к ней была не главной бедой Васьки. Главной стала несчастная любовь.

С Наташей Вася познакомился в дворовой компании. Это была типичная «плохая девчонка», в образе trash girl, с печальными, даже трагическими глазами, выражение которых только подчеркивал отчаянный «антигламурный» макияж. Наташа была самостоятельна и ершиста. Совершенно не ладила с родителями. Отец ее, дальнобойщик, мужчина решительный и к рассудительности не склонный, на всякую Наташину выходку реагировал выхватыванием ремня из брючных шлевок. Дочь убегала из дома.

Всякий раз, когда Юля смотрела в глаза этой девочке, у нее щемило сердце от какого-то безысходного сострадания, которого она не могла объяснить. Но вообще-то Васькину пассию, конечно, не любила. За что ей было любить Наташку, если именно с ее появлением начался их разрыв с сыном? Вряд ли девчонка настраивала Василия против матери. Но весь ее образ жизни, с ночными гуляньями, депрессивной музыкой, покуриванием травки (об этом Юля узнала по отрывочным сведениям, роняемым Василием еще вначале его любви, когда он с матерью не ругался так часто и так ожесточенно), – весь образ жизни Наташи утягивал Васю от Юли, заставлял резко и безжалостно отрываться от семьи, доказывая собственную безусловную взрослость и смехотворность попыток матери управлять им или навязывать свои дурацкие устаревшие правила жизни.

У Наташи тоже была какая-то любовь, и отнюдь не к Ваське. Любовь эта опять же была не взаимной, какой-то трудной, болезненной и безысходной. Васькой Наташа не то лечилась, пестуя его чувствами собственные раны; не то она на нем отыгрывалась за свои любовные неудачи. Как бы то ни было, девочка явно стала для парня бедствием, что было совершено ясно Юле. А безумствующий Васька все лез и лез на эту амбразуру, все пытался привязать Наташку, все стелился ей под ноги. Иногда они даже приходили вдвоем ночевать. Юля скрепя сердце это терпела. Только, судя по больным тоскующим глазам Васи после каждой такой ночи, вряд ли это приносило сыну много радости. Отдаваясь ему от тоски, Наташа за мужчину Василия не держала. Ей вообще нравились парни постарше. Но она страдала от пренебрежения своего жестокого возлюбленного и о влюбленного Ваську, словно в отместку, вытирала ноги. При этом по первому зову бежала опять туда, в ту жизнь, где ноги вытирали об нее, но куда ее неудержимо тянуло. А Вася страдал. Но всякий раз был счастлив, когда, в очередной раз поверженная, Наташка приползала к нему зализывать раны.

Юля с болезненным чувством наблюдала эту повторяющуюся цепную реакцию, понимая свое бессилие хоть чем-то помочь сыну. Беспокоило ее и то, что он учился в выпускном классе. Предстояло поступление в институт, и надо было готовиться к ЕГЭ. Но он, прежде устойчивый хорошист, учебу почти забросил. Единственное, что в нем еще напоминало прежнего Василька, – это его привязанность к кошке Басе, которую они когда-то подобрали на улице и принесли домой больным котенком. Басю он по-прежнему любил. А Юлю, казалось, ненавидел.

В принципе, и самому Василию так казалось. Мать его напрочь отказывалась замечать, что он окончательно и совершенно вырос. К тому же в последнее время она, по его наблюдениям, чудовищно поглупела. А главное – упрямо встречалась с этим уродским Олегом, что действительно выводило парня из себя, отбрасывая от нее на километры. Мало того, что в свои почтенные вроде бы тридцать шесть мать неизвестно зачем встречалась с мужиком, так был бы еще хоть нормальный мужик. Но нет, она выбрала молодого парня! И этого Василий принять уж никак не мог. Он считал, что глупая курица позорится сама и позорит его. Ему мерещилось, что наглый красавчик смеется над ней, а она, вместо того чтобы проявить гордость и выставить козлину вон пинками, липнет к нему, для него носит короткие юбки и дурацкие прически. И воображает как идиотка, что этот гад ее любит и вот-вот на ней женится. Женится он, как же! Вот все бросит – и начнет жениться…

А раньше Вася гордился своей мамой. Ему нравилось и то, что она выглядит почти девчонкой, и ее юбки, и веселые стрижки. Теперь Юля казалась Васе нелепой. Да просто безмозглой дурой. Он злился и говорил жестокие слова. А главное – не звонил ночами, когда подолгу задерживался с друзьями или с Наташкой. Даже выключал телефон – «чтоб не доставала».

Юля понимала: давить на мальчишку бессмысленно и вредно, иногда ей удавалось проявлять рассудительность. Но и в этих случаях сын держался, скорее, враждебно. Она старалась терпеть «несправедливость», но в конце концов нервы не выдерживали напряжения – Юля переходила на критику, срывалась на крик. Надежды на обретение хоть какого-то общего языка в очередной раз не оправдывались. Возвращаясь с работы или с переставших радовать свиданий с Олегом, она с трудом занималась домашними делами, душу тяготила тоска. И утешить ее было некому.

Хотя нет… Одно существо в мире было ей неизменно предано. Кошка Бася терлась у ног, смотрела в глаза, любила забраться на руки, чтобы помурлыкать, потоптаться передними лапами от избытка чувств… И вот теперь Юля с тревогой наблюдала странную беспомощность и пугающую кривоватость ее походки.

– Что же с тобой стряслось? – озабоченно бормотала она, поднимая кошку с пола. Благодарное животное урчало еще в полете. – Что с лапами? – Бася сидела, поджавшись, видно было, что на коленях хозяйки ей лучше, чем на полу, и что на свою долю кошка не жалуется. Юля развернула заднюю Басину ногу, пытаясь что-нибудь на ней рассмотреть.

– Мя, – сказала кошка, осторожно освобождая лапку из Юлиных рук и мостясь у нее на коленях в прежней позе.

– Больно? Девочка моя… – Она поцеловала кошку, склонившись и прижавшись лицом к нежной шерстке. – Только ты меня понимаешь, Басюша, – приговаривала, поглаживая животное по спинке, – только ты и любишь. Васька все время орет, и это еще хорошо! Орет – значит, дома. А Олег… Прямо не знаю, что у нас происходит, стал на меня раздражаться… И Васька злится, что с ним встречаюсь… Бась, но это же смешно! Можно подумать, было б лучше, если бы я встречалась с каким-нибудь дедушкой. Далась Ваське Олежкина молодость! Ну правда же? Он же не в папы напрашивается… – Юля вздохнула, мысленно обозревая свою невеселую жизнь, и опять поцеловала кошку.

С Олегом они ссорились все чаще. На самом деле Юля и сама не представляла, как бы можно было им жить втроем – Олег, она и ее сын. Но то, что Олежка не делал предложения и не предлагал селиться вместе – ее оскорбляло. Да и просто, по обычной «девичьей» запрограммированности, Юля хотела замуж. А Олег мечтал о собственном строительном бизнесе, о «Майбахе», о большом загородном доме – но никак не о женитьбе. С Юлькой Олега все устраивало как есть. Если бы еще подруга не донимала его так часто разными женскими заморочками, было бы вообще офигенно. Юльку он любил. Но любовь любовью – а семья семьей. Пока что его семьей были мать и сестра, вот за них он добровольно нес полную ответственность. А Юлька была его радостью. И почему ее это не устраивало, он не понимал. Ну разве не к радости должен стремиться человек?

В общем, Олегу было почти хорошо, а Юле довольно-таки плохо. Причем сама Юля могла придраться к чему угодно. Ее могло раздражить, что он опоздал на свидание, что в обеденный перерыв, когда, метнувшись к нему домой, они крутили свою торопливую любовь, из-за спешки Олег был не слишком внимателен. Или что, гуляя вдвоем по парку, они говорили только о том, что занимало его. Ее проблемы Олега не то чтобы не интересовали, но… Да что там говорить! Не интересовали они его совершенно. Просто пофиг были Олегу все ее проблемы.

– Юлька, ну отстань ты от Васьки, сразу всем полегчает! – умолял он как бы в шутку, хотя Юля отлично понимала, сколько там процентов шутки, а сколько действительного нежелания вникать в ее трудности. – Ну что нам, поговорить, что ли, не о чем, кроме как о твоем пока еще не перебесившемся сынуле! – скулил он.

– Вот так, да?! – надувалась она.

– Ну, прости, зай, прости, не обижайся, – умолял он, целуя ее. – Просто я и сам в его возрасте таким же был. А ты разве нет? Да все у парня нормально. Нельзя же постоянно только о нем и разговаривать.

– А о чем, например, нам можно разговаривать? – вскипала Юля. – О твоих проблемах на работе? Или о твоем будущем отпуске, твоем ремонте? Типа твои заботы – это наши заботы, а мои – уже только мои, да?..

Олежка, конечно, человек был неплохой, но уж больно легкомысленный. Уж больно эгоистичный в своей беззаботности. Молодой, небитый, непуганый, счастливый прямо до жестокости, до категорического нежелания вникать ни во что тяжелое, горькое в жизни… В общем – не ее поля ягода. Так считали и мать Юли, и Васька, и подружки ей намекали. И в целом получалось, что огорчений и боли в этих отношениях было больше, чем утешения и радости.

Печаль свою и неудовлетворенность, и раздражение от непонятости, от того, что ей так по жизни не везло, Юля несла домой. А Вася нес в их дом отчаяние нелюбимого и без памяти влюбленного подростка. И молодую злость кипящего гормонами, жаждущего самостоятельности шестнадцатилетнего мальчишки, которого по-прежнему, как будто он не вырос уже, пыталась опекать реально поглупевшая и ставшая невыносимой мама.

* * *

…Васька вернулся около двух. То есть не поздно. Юля только измученно взглянула, не в силах упрекать. Ее терзал страх за кошку.

– Вась, ну посмотри внимательно, неужели не видишь, Бася как-то бочком стала лапы ставить. Задние. Ну вот, вот! – Кошка как раз выходила из комнаты навстречу Василию. – Видишь, видишь? – тревожилась Юля.

– Ну… да. Вроде бы… А что это с ней?

– Откуда ж я знаю! Я тебе давно говорила. Ну, может, к врачу ее? Вдруг срочно нужно! – Юля, как обычно, заплакала.

– Ладно. Завтра позвоню Татьяне Ивановне, – обнадежил Василий. И, подхватив кошку, понес ее к себе. Бася привыкла ночевать в постелях хозяев. Не капризничала – кто возьмет, с тем и спит. А если и мать и сын, собираясь ложиться, про нее забывали, так кошка была не гордой – просилась сама. Хозяевам отвечала она полной взаимностью, обоих любила и обоим всегда все прощала, даже несправедливость, если случалось.

Утром Вася договорился с ветеринаршей. В свое время, разочаровавшись последовательно в нескольких ближайших клиниках, они обратились к женщине, имевшей в их районе репутацию доктора Айболита.

Принеся к ней Басю впервые и с трудом извлекая ее, упиравшуюся, из переноски, Василий, отчаянный любитель всякой живности, с удовлетворением наблюдал мелькавших повсюду в квартире кошек и собак. Татьяна Ивановна держала стационар да еще и принимала к себе брошенных животных, которых ей нередко подкидывали, – лучшей характеристики для Васи и быть не могло.

Вечером Юля с сыном сидели плечом к плечу. Перемены в кошке пугали обоих.

– Давно она такая? – уточнил Васька.

– По-моему, недели три… Я, наверное, тоже не сразу заметила…

– Это ведь может быть что-то нестрашное. – Сын с надеждой взглянул на мать. – Полечат – поправится.

Юля неуверенно кивнула.

– Ты никуда не собираешься? – осторожно спросила.

– Позже.

– Может, посмотрим что-нибудь? – робко предложила Юля.

Вася пожал плечами.

Поставили фильм, любимый обоими. Они не раз смотрели его вместе, когда еще были друзьями. «Из-за Наташки всё, – подумала Юля с тоской. – Хотя эту дуру нескладную тоже жалко. Что за взгляд у нее, матерь божия! Просто ужас. Как у побитой собаки… А глаза-то какие красивые…»

– У Наташки твоей глаза красивые, – неожиданно сообщила мать.

– И что? – мигом напрягся Вася.

– Ничего. Просто вспомнила… Как она?

– В смысле?

Васька подобрался, опасаясь нападения.

– Ну, вообще-то меня, если честно, интересует, как у тебя с ней?

– Никак, – выдавил Васька. Помолчал и зло добавил: – К своему опять потрусила…

Раньше он делился с матерью охотно – и радостями и неприятностями. Теперь это было редкостью. Юля погладила его по руке. Васька закусил губу и отвернулся.

– Вообще не понимаю, чего вам, женщинам, надо, – сказал все так же зло. – Чтобы вас все время унижали, бросали, да? Вам нормальные отношения не нужны? А чтобы поиздевались над вами, да? А любовь никому не нужна?

– Ну почему никому? Мне, например, очень нужна… Но в жизни всякое бывает. – Она смотрела на сына с нежным сочувствием. И удерживала себя от того, чтобы говорить о Наташе гадости.

– Ага, – сказал сын. – Оно и видно. Будто я не знаю, как ты плачешь после этого твоего… после ваших свиданок… дурацких…

Юля старалась не злиться, только вздохнула и погладила сына по волосам.

– Ну объясни, объясни, где тут любовь? – Сына явно мучила эта тема.

– Я не знаю. Я просто люблю. Хочу, чтобы меня любили. Но не всегда выходит как хочется.

– Ага. Вот и у Наташки ничего не выходит. А она все тащится к тому, а он просто над ней издевается… Мне говорит: ты хороший, но у нас ничего не получится.

– Ну говорит же, что хороший. Может, еще разочаруется в этом своем.

– Господи, – вздохнул Вася, – какие же вы, бабы, дуры!

Юля грустно гладила сына по голове – теперь ей редко выпадала удача приласкать его. А еще недавно они целовались и обнимались по любому поводу и без всякого повода.

– А помнишь, – сказала она, – когда ты был маленьким, мы с тобой договорились, что, как бы ни поссорились, – перед сном или выходом из дома обязательно помириться.

– Помню, конечно, – усмехнулся Вася.

– Ведь каждый может и не проснуться, и не вернуться… – Она помолчала. – Мы так часто стали ссориться… – сказала тихо. И отвернулась к телевизору, засмеялась какой-то экранной шутке, опасаясь пережать и спугнуть эту долгожданную, такую теперь редкую близость с сыном.

– Ну что, Басинда, – переключился и смутившийся Васька, беря кошку на руки. – Пойдем завтра к Татьяне Ивановне? Будет тебя лечить. Чтобы лапы топали как раньше. Будешь топать, как лошадь.

Бася заурчала, как всегда ему радуясь.

* * *

В узкой комнате пахло лекарствами, посередине тянулся великоватый для такого помещения смотровой стол с жестяной поверхностью. Поставленная на него Бася мелко тряслась. Ветеринарша долго прощупывала кошку и качала головой. По ее заключению, у той были серьезные проблемы с печенью.

– Вообще, – помявшись, заметила Татьяна Ивановна, – плохи ее дела, Васька. Видишь, и шерсть тусклая.

– Вижу. Да фиг с ней, с шерстью, лапы вон заплетаются! Что нам делать-то?

– Вась, тут что-то делать затруднительно, – явно с неохотой отвечала Татьяна. – Мы можем ее поколоть. Но ты ведь знаешь, как она любит переноску и частые визиты ко мне.

– Не любит, – признал Василий. – Но потерпит. Вы только помогите!

– В том-то и дело, что не жду я от этих уколов особой помощи. Не уверена, что нужно кошку мучить.

– Да что ж тогда делать-то? Вообще, отчего это у нее?

– Трудно пока сказать. – Татьяна Ивановна явно темнила. Впервые Василий видел ее неуверенность. Или что-то в этом роде. – Пока от печени полечим, конечно. Таблеточки будешь давать.

– Поможет?

– Васька, ты что пристал? Говорю же, пока не ясно. Звони, если что… там видно будет.

Когда Вася сажал кошку в переноску, она цеплялась за его руки.

– Ну что ты, что ты, Бась? Чего боишься?

Кошка слабо мяукнула. Васька взял переноску в охапку, прижал к груди. Так и пошел домой. Бася смотрела на него сквозь прутья короба.

Прошло еще три недели. Задние лапы у кошки окончательно парализовало. Она передвигалась на передних, подтягивая тельце и чуть перебирая бедрами, сохранившими остатки подвижности. Голени волочились за ней, но Бася все равно путешествовала по квартире, не оставляя своих прежних привычек.

Завидев кошку ползущей, Юля спешила подхватить ее на руки, чтобы доставить к лотку или миске. Но видимо, намерения животного не угадывала, потому что, стоило Басе оказаться на полу, как она, замерев на мгновение, начинала беспокойно озираться и, хлопотливо развернувшись, направлялась в другое место. Так и ползала по сложной, казавшейся бессмысленной траектории, пока совсем не утомлялась. Быть может, она упрямо искала по дому себя прежнюю.

Вскоре кошка перестала контролировать свои отправления, без подгузника уже нельзя было обходиться. Ночевала теперь всегда с Юлей, в углу дивана для нее были постелены пеленки. Прежде упитанная, за время болезни Бася потеряла около половины веса и сделалась совсем тощей и легкой. Зато все это неожиданно объединило Юлю и Васю. Забывая о собственных горестях, Василий чаще стал бывать дома, и мать с сыном общались теперь гораздо спокойнее.

Поначалу пытались скармливать Басе таблетки, но ее тошнило, и лечить перестали. То, что она не поправится, уже не вызывало сомнений, надеяться было не на что. Но усыпить безнадежно больную кошку все равно казалось невозможным. Паралич между тем прогрессировал, за ползущей Басей тащилась уже вся задняя часть туловища, почти от самого пояса; сбоку по полу ехал обездвиженный хвост. Она, как могла энергично, перебирала передними лапами. Физическая немощь почему-то не лишала ее желания ползать в разных направлениях. Кошка не хотела лежать, пыталась передвигаться, вызывая мучительную жалость у бессильных помочь ей хозяев и усугубляя их нерешительность.

Горемычный Василий, вместе с матерью потужив вечерами над Басей, по-прежнему каждую ночь отправлялся во двор, чтобы во что бы то ни стало увидеться с Наташкой и пожить своей новой, «взрослой», жизнью. Мать оставалась «дежурить» дома. Позаброшенный Олежка выражал недовольство Юлькиным невниманием – днем они встречались наспех, ему ее не хватало. Хотелось, как раньше, сходить с любимой девушкой в кабак, а потом завалиться к кому-нибудь из приятелей или в недорогой отель и там, не торопясь и со вкусом, предаться любви. Наконец Юля решилась-таки посвятить ему целый вечер, накануне отважившись на объяснение с сыном.

– Вась, – начала робко, – завтра с Басечкой посидишь?

– А ты куда?

– Ну… мне ведь нужно хоть иногда встретиться с… Так посидишь?

– Опять к своему намыливаешься? – посмурнел Василий.

– Но ты же выходишь каждый вечер… Я тоже скучаю по Олегу. И он скучает, – добавила поспешно.

– Ага, скучает он, как же! – привычно нахамил Вася.

– Ну конечно, скучает! Ты сам-то постоянно видишься с Наташей – неужели трудно меня понять?

Вася хмуро молчал. Юля заговорила уверенней:

– Мне тоже очень хочется любви, как и тебе.

– Да какой любви, мама! – не выдержал Василий. – В твоем возрасте…

– Такой! – перебила Юля. – Вась, ну послушай, я ведь от твоего выбора тоже не в восторге. Но что я могу сделать? Тебя тянет только к Наташе, и ты с моим мнением не считаешься. А мне в том же самом отказываешь. Разве это справедливо?

Вася помолчал.

– Все-таки это не одно и то же, – сказал неуверенно.

– Да? А почему? По-моему, одно. Я люблю человека – он тебе не нравится. Ты любишь девушку – она мне не нравится.

– Да, но… – Вася хотел напомнить опять про возраст, но почему-то удержался.

– Ну, пойми, Вась, я люблю его. Ну я ничего не могу с собой поделать. Он мне нужен. Пойми же меня! Мне просто плохо без него.

– Ладно, – отмахнулся сын. – Иди куда хочешь.

– А Бася?

– Сам останусь.

– Спасибо тебе, Васенька. – Юля поцеловала его. Помедлила немного и крепко обняла. Василий не сопротивлялся… Раньше вообще-то он тут же в ответ обнимал свою маму, но… то было раньше. А теперь она уже тому была рада, что не отпихнул.

В ресторане Юлька грустила. Оставшиеся дома сын и кошка не выходили из головы. Олег пытался ее смешить, и она старалась улыбаться. Но получалось не очень.

– Ну ты что такая? В кои-то веки встретились – и ты киснешь, – наконец мягко упрекнул он подружку.

– Да нет, я… Я правда рада. Устала просто… Проблем много.

Олег поскучнел.

– Так не здесь же, Юльк, – сказал он. – Вообще-то и у меня проблем хватает. Но сейчас я занят только тобой, любимая… Ну что – просим счет?

Он расплатился, и они, целуясь на ходу, отправились к нему домой – мать и сестра проводили вечер в театре.

– У нас часа три верных, – радостно сообщил Олег, быстро расстилая постель. – Наконец-то, Юлька, – прошептал возбужденно, привлекая ее к себе, – я так соскучился!..

Через полчаса они лежали рядом и ели помытые Олежкой яблоки.

– Ну вот, – сказал он, целуя Юлю в висок, – а ты хандрила. А жизнь – она такая прекрасная штука! Да?

Юля кивнула. Но потом сказала:

– Жизнь прекрасна, когда я с тобой. – И, помолчав, добавила: – Дома сейчас тяжело.

– Ну ладно тебе, Юляш, – сморщился Олег. – Забей. Все будет хорошо.

Ему легко давались эти слова. А она любила его и боялась потерять. Сдерживала, гасила в себе обиды… Только не думать сейчас о Басе и Васе не могла.

– Ну что опять? – уже сердился он.

– Да все нормально, я так… – пыталась улыбаться Юля.

– Брось унывать, малыш, – призывал Олег бодрым голосом. – Тебе это не идет.

– Я стараюсь, – кивала она прилежно.

– Вот и умничка. Расскажи лучше что-нибудь хорошенькое.

– Хорошенькое? Даже не знаю… Лучше ты расскажи.

– Нет, лучше ты, – упрямился Олег.

– Да у меня просто Бася из головы не выходит… С таким трудом нашла эти памперсы маленькие, такая, оказывается, редкость… подгузники для мелких животных… с весом в два-три килограмма…

– Угу, угу, – мычал Олег, откусывая яблоко.

– Она у нас уже до пояса неподвижная… Так жалко ее… – Юля прослезилась, взглянула на Олега жалобно. Тот поцеловал ее и пробубнил набитым ртом:

– Ну-ну, Юлечка, что поделаешь? Все болеют, все умирают…

– Да, да, – роняя слезы, кивала Юля. – Она вообще-то не плачет. Мы надеемся, что ей не больно.

– Что поделаешь! Как говорится, мертвых в землю – живых за стол, – рассеянно сыпал сытой мудростью Олег. – Мы-то пока с тобой живы, Юляшечка моя… – Он сладко потянулся.

– Да, но то ж Бася, понимаешь! Не кто-нибудь… Я вижу, что дела плохи, но не могу это принять. Все советуют усыпить. Но как? Она даже урчит еще, когда на руки берешь. Значит, по-прежнему нас любит, надеется, наверное, что поможем… – у Юльки опять дрогнул голос. – Ну невозможно убить…

– Угу, угу, – кивал Олег, отгрызая от яблока.

– Памперсы не купишь… А без памперсов уже никак… Маленький размер такая редкость… А из больших сразу выползает…

Олег вздохнул.

– Раньше почти шесть килограммов весила, теперь совсем усохла, – бормотала Юля, всхлипывая. – Легонькая такая… Но не плачет, не жалуется. Может, все-таки не страдает, а?

– Может, – вяло согласился Олег.

– Ничего уже не ест, – неудержимо делилась Юля. – Совсем… – Олег молчал. – Только пьет. К миске с водой часто ползает. А есть не хочет. Или не может… Уже неделю, наверное. Знаешь, так тяжело все время. – Юля судорожно вздохнула, взглянула на Олега. Он смотрел в потолок. На лице читались скука и досада. – Олеж, – позвала она. – Тебе, что ли, совсем до меня дела нет?

– Юль, – он приподнялся на локте, – а тебе есть до меня дело?

Юлька зарыдала.

– Юль, ну хватит, ну перестань, – уговаривал он. – Ну я понимаю, тяжело. Но что ж теперь? Жизнь-то не кончена!

– Да! Мне тяжело! – в голос плакала Юля. – А тебе наплевать!.. – Заливаясь слезами, она пыталась выкрикивать слова: – От… тебя… ни поддержки… ни…

– А от тебя? – тоже разозлился Олег. – Я работаю, устаю! Мне хочется, чтобы любимая женщина со мной вечером была, чтобы приласкала! Да, Юль, я тоже человек! И мне хочется, чтобы женщина моя была рядом! И хоть иногда обо мне тоже думала!

– Но ты же знаешь, какие у меня обстоятельства!

– А ты знаешь, какие у меня обстоятельства? Ты спросила, как мои дела? Как же! Все разговоры у нас про кошачьи памперсы! Как ты думаешь, мне это очень интересно?

Юля плакала и не могла остановиться. У нее не было сил выслушивать и произносить упреки.

Олег замолчал. Завздыхал. Стал опять извиняться. Но выглядел хмуро. И видно было, что все равно сердится на нее. И она не в состоянии уже была сдерживать свои обиды. И как-то совсем стало ясно, что разрыв неизбежен, что он уже фактически произошел…

Что могла она дать ему – этому такому еще по-детски эгоистичному парню? И раньше-то сомневалась. А теперь, когда все настолько усложнилось, когда дома ждали больная кошка и издерганный Васька – ее родные, ее любимые, ее несчастные…

Домой Юля притащилась поздно. Лицо было распухшим от слез. Вася взглянул и сказал:

– Ага. Любовь! Понятно.

Возмущенно потрясая головой, он удалился в свою комнату с Басей на руках. А Юля опустилась на стул и долго плакала безысходными слезами.

* * *

Лучше кошке не становилось. По полу за ней тащились уже две трети ее исхудавшего завалившегося набок тельца. Несмотря на это, она упорствовала в своем желании передвигаться, не прекращала угрюмого ползанья. Передние лапы отчаянно цеплялись за половицы, таща груз ставшего обузой туловища и наполняя сердце Юли болью беспомощного сострадания. Васька страдал не меньше. Но каждый вечер устремлялся во двор, чтобы получить там новую порцию горя от безнадежно влюбленной в другого Наташки.

Кошка совсем перестала себя вылизывать. Вокруг нее установился тяжелый запах. Частая смена подгузников помогала мало. По вечерам они с Васькой ее купали. Вася держал Басю на весу, Юля намыливала и поливала водой. Раньше во время редких купаний кошка вырывалась и царапалась, теперь она потеряла способность сопротивляться. Юля заворачивала ее в полотенце, они несли кулек в комнату, прижимая к себе, вдвоем надевали памперс, укладывали Басю на лежанку. Кошка едва заметно качала постаревшей серой мордочкой.

Очередным утром переодетая в чистый подгузник Бася заковыляла к своей миске. Но, не дотянувшись до воды, жалко заверещала.

Вася прибежал на Юлин крик.

– Посмотри… – выдавила она сквозь слезы.

– Похоже… уже и шея… – признал бесцветным голосом Вася. И принялся набирать номер Татьяны Ивановны.

* * *

Олег оказался первым, кто попался Юле на глаза. Она отшатнулась, почувствовав отчуждение.

– Неважно выглядишь, – заметил он участливо. – Не заболела?

– Нет, – реагировала сухо. – Кошка умирает. – И поспешила удалиться.

Олег не стал догонять, тоже помчался по своим делам.

У Юли все валилось из рук. К ней приставали с расспросами, с сочувствием. Она плакала и отворачивалась. В конце концов начальница отправила ее домой. Оставалось еще часа четыре времени. Четыре часа вместе с Басей – и вечность врозь… Придя домой, Юля легла рядом с кошкой, гладила ее серую в свалявшейся шерстке голову, истощенное, повернутое набок бездвижное тельце, обещая, что она несомненно попадет в кошачий рай за то, что прожила свою жизнь в любви и много страдала в конце.

В восемь пришла ветеринарша, попросила простыню и полотенце.

– Для первого укола, – пояснила скупо.

– А всего сколько? – робко уточнила Юля.

– Два. После первого расслабится, пропадет чувствительность. – Татьяна Ивановна поставила чемоданчик на маленький стол возле дивана. – После второго быстрый паралич сердца, – сухо завершила объяснения.

Юлю трясло.

– Ей не будет больно? – спросила, выстукивая зубами дробь.

– Нет…

Татьяна Ивановна взяла Басю на руки.

– Ай-ай-ай… – бормотала, ощупывая кошкин живот. – Вся в метастазах.

«Васька не говорил…» Юля растерянно посмотрела на сына. А он – на Юлю. Докторша тем временем положила кошку на простынку, сняла подгузник.

– Вы не хотите выйти? – уточнила угрюмо.

– Нет, – Вася мотнул головой.

– Мы ее не бросим, – добавила Юля и взяла Басю на колени, остро ощущая ее прощальное тепло.

– Положите на простыню, – приказала Татьяна Ивановна.

– Я хочу ей помочь, – засомневалась Юля.

– Вы помешаете. Возможно, ее будет тошнить…

– А гладить? – снова заплакала Юля.

– Можете, – буркнула докторша.

Она набрала препарат в шприц и склонилась над Басей. Кошка беспокойно заозиралась.

– Ничего, ничего, – бормотала ветеринарша, – сейчас расслабимся, уснем.

– Не бойся, Басенька, я с тобой, – всхлипывала Юля, гладя ее по голове.

Прошло минуты три – кошка не успокаивалась. Издала какое-то горловое бульканье, передние лапы беспорядочно задвигались. Хмурый взгляд словно сделался еще более хмурым и тревожным. Кошка перебирала и перебирала лапами, как будто ища устойчивого положения. Юле казалось – она из последних сил цепляется за жизнь. Бася, насколько могла, крутила головой. Юля беспомощно кусала костяшки пальцев, не сводя с нее глаз. Вася застыл в молчании. А кошка все возила лапами, простыня под ней сбилась.

Татьяна Ивановна смотрела на часы… Бася не успокаивалась, не задремывала, как было обещано. Доктор набрала в шприц следующий препарат и сделала новый укол. Через несколько мгновений кошка застыла. В последний раз судорожно сглотнула. Ее полуоткрытые глаза стали мутными. Она лежала на боку – исхудавшая, со свалявшейся шерстью. Юля плакала и как заведенная гладила Басю по боку.

– По-моему, она не хотела, – всхлипнула горько.

Докторица пожала плечами.

– Только не хороните во дворе, – посоветовала. – Если патруль проедет или соседи донесут – ничего хорошего не будет. Это противозаконно.

– А куда же ее? – обеспокоилась Юля.

– Выйдите вон на пустырь… Ну Васька знает… И не днем.

Сын кивнул.

– Только поглубже, Вась, чтобы собаки не раскопали.

Василий проводил Татьяну Ивановну до дверей, расплатился, вернулся в комнату.

– Я думала, все по-другому будет… – сказала Юля, робко взглянув на сына. Он кивнул. Губы у нее задрожали: – Мне показалось, она не хотела умирать. Она цеплялась… – Вася молчал. Юля постаралась справиться с собой и заговорила о другом: – Давай завернем ее и положим в обувную коробку.

Они постояли молча над коробкой, в которой теперь лежала их укутанная в пеленку кошка. Юля опять заплакала и обняла сына, прижавшись лицом к его груди, и он тоже обнял мать, припав щекой к ее макушке… Юлька подумала, что вот теперь у нее остался только Васенька.

Было почти одиннадцать вечера. Оба не имели сил, чтобы что-то решать дальше. Вася даже не пошел на улицу. Они попрощались, поцеловались и разошлись по своим комнатам, оставив коробку-гробик на холодном балконе.

* * *

Следующей ночью за домом на пустыре Вася кошку похоронил. Пока он долбил мерзлую землю, Юля сидела на кухне и смотрела в одну точку, грызя ноготь и прислушиваясь к шорохам на лестнице. Наконец в замке завозился ключ. Юля побежала к двери.

– Ну как? – спросила.

– Там теплотрасса, земля не такая мерзлая, в общем, ничего, нормально…

– А что долго?

– Все ж не лето… Ну и ментов боялся.

– Поешь?

– Нет. Спать пойду.

– А где ты ее?..

– Ну там, на пустыре. Покажу потом.

– Угу, – кивнула Юлька. Помолчали. – Ямка глубокая получилась?

– Не очень. Все-таки мороз. Ну так, ничего. Думаю, в общем, нормально.

– Хорошо. Пойдем спать?

– Пойдем. Спокойной ночи.

– Валерьянки выпью. Тебе накапать?

– Давай…

* * *

Олежка зашел после обеда.

– Как ты?

– Ничего, – отозвалась Юля.

– А кошка?

– Похоронили.

– М-м… Вечером домой?

Она кивнула. Ей не хотелось смотреть на него. Отчего-то казалось, что Олег предал ее в трудную минуту. Хотя… Вроде бы ничего такого он и не делал, но как-то неуютно стало общаться. «Нет, – думалось отчетливо, – просто это не мой человек. Люблю… А не мой».

Олег потоптался и ушел. Позвоню, сказал.

Но звонил он все реже. Да она уже и не скучала о нем. Вся эта история ее сильно встряхнула и в результате с Васькой сблизила, а с Олежкой развела. «Если бы так вышло и у Васи…» – мечтала Юля.

Сын, однако, продолжал любить свою неблагополучную и бессердечную Наташу. А Наташа – своего ненадежного безжалостного друга. И все было почти по-прежнему. Но не совсем.

Несмотря на смерть любимой кошки, а вернее именно в связи с ее потерей, Вася словно вернулся домой.

– Ну что там у тебя? – спрашивала Юля. – Наташа еще не образумилась?

– В смысле? – уточнял сын – и в этом уточнении теперь не было ни враждебности, ни настороженности.

– Ну ты ж у меня… Должна же она когда-то оценить, какой ты классный!

– Мам, твое мнение несчитово, – усмехался Василий.

– Почему?

– Потому что ты – мама.

– Я женщина. Как женщина говорю: ты – супер.

– А у тебя-то как дела? – переводил стрелку Вася.

– Да в общем ничего, догорает потихоньку, – делилась она.

– У него или у тебя?

– У обоих, наверное. Да я уж смирилась, – добавляла грустно.

– Ну и ладно. Получше найдешь. Ты у нас тоже супер.

– Конечно. У нас это семейное…

«Если за Васеньку нужно было расплатиться Олегом, – думала Юля, – грех мне жаловаться».

– А знаешь, Васька, они просто дураки.

– Кто?

– Да эти, наши – твоя и мой.

Васька усмехнулся. Юля задумалась.

– Стихи такие есть, – припоминала она, склонив голову набок: – «Пусть сдохнут те, кто нас не захотел. Пусть плачут те, кому мы не достались». Вот! Они еще локти себе кусать будут!

– Сильно сказано, – одобрил Вася.

– А ты у меня точно красавчик. И вообще – золото.

– А че тогда не нужен никому?

– Мне, мне нужен! И никто в мире так не нужен! Даже рядом не стояло.

Вася опять усмехнулся, качая головой.

– Да все я понимаю, – заспешила Юля. – Но все равно: что бы ни было – я с тобой, я на твоей стороне.

Они обнялись.

– Ну ничего, мам, – сказал Васька, – мы еще им покажем. Не раскисай. Я тоже с тобой.

«Мы вместе», – думала Юля, прижимаясь к сыну. На глаза привычно навернулись слезы.

– И чего? – удивился сын.

– Сама не знаю. Все время так… Где теперь наша Бася?

– Как где? В райских кусчах! – заверил сын.

– Правда? – просияла Юля.

– Ну а где ж ей быть! – воскликнул Вася. – Не горюй, – сказал. – Если что, я на связи…

И, поцеловав мать, ушел гулять. Как всегда в это ночное время.

Симптомы любовных недугов

В принципе, ей было все равно, где встречаться. На квартире так на квартире. На чужой так на чужой. Вадик сказал, хата друга – так и ладно. Друг уехал. Ключи оставил. Цветочки полить, просто присмотреть, ну и воспользоваться апартаментами, если что, отдохнуть от семейной жизни – пожалуйста, мол, располагайтесь, пока я в отсутствии.

Таня только кивнула. Место свидания ее мало беспокоило. Главное – она предпочитала встречаться не в обед, когда приходилось очень торопиться, а вечером, после работы. Вот это было важно. Чтобы не сразу потом срываться, одеваться и бегом, а поваляться еще, понежиться и никуда не спешить. А уж где все произойдет – ей-то более-менее без разницы.

Тем вечером Вадик как раз был свободен, они договорились встретиться именно так, без суеты. И он предложил эту временно покинутую хозяином жилплощадь. Немного опасался, что Танька откажется, типа не хочу в чужом доме, на чужом белье… Такая в общем знакомая женская заморока. Как будто в гостинице, где хуллиард народу перед тобой побывал, белье свое… Но Таня ничего такого не сказала. Она просто кивнула – почему нет? И Вадик, успокоенный, потопал на свое рабочее место, довольный, что сегодня любимые плотские радости достанутся ему без хлопот.

Озираясь по сторонам, Татьяна расхаживала по комнатам чужой квартиры, пока заботливый Вадюша стелил постель. Времени было достаточно, Таню занимало чужое жилье.

Взгляд ее почти сразу упал на фотографии – стены комнаты были увешаны ими. Она всмотрелась в знакомое лицо мужчины – не может быть! Из настенных рамочек смотрел на нее, улыбался, хмурился Алешка. Когда-то – ее Алешка! Ее любовь, ее сумасшествие почти пятнадцатилетней давности… На некоторых фотках молодой, беззаботный, каким она помнила его. На других – вроде бы изменившийся, пополневший, хотя тоже вполне узнаваемый.

Вадик подошел сзади, обнял, поцеловал в шею.

– Ну как тебе тут? – спросил.

– Офигенно, – ответила она машинально. – А это кто? – указала на фотографию и взглянула на Вадима.

– Хозяин квартиры, – сообщил тот, запуская руку Тане под кофту. – Это у него прикол такой – свои фоты развешивать. Смотрит на себя – и вспоминает, каким был раньше.

– А-а… Ну да. А зовут как?

– Леха, – прошептал Вадик, закрыв глаза и осторожно касаясь губами ее лица. Таня тоже зажмурилась, и они начали привычный нежный танец двух давно знакомых и одинаково заинтересованных друг в друге партнеров.

Потом отдыхали в постели, Вадик бормотал об ужине, который нужно, достав готовые продукты из пакетов, скоренько сервировать перед следующим любовным забегом. А Таня лежала молча, уставившись на стену, где висели фотки, и думала об Алешке. Первым желанием было немедленно поделиться открытием с Вадиком. Но что-то в ней сопротивлялось такой откровенности.

– А этот хозяин квартиры – он кто? – поинтересовалась она по возможности нейтральным тоном.

– Ну кто? Приятель мой. В Бауманке вместе учились. Долго потом не виделись… – рассказывал Вадим полусонно. – Пересеклись как-то в бане на мальчишнике… ну и опять скорешились.

– Ага… А работает где?

– Бизнес у него. Туристический. Ну не то чтобы там какой-то… Маленький, в общем. Но ничего так, не бедствует мужик.

– Ну я вижу, – согласилась Татьяна.

…С Алешкой они познакомились на работе. Трудились тогда в разных отделах большого экспериментального предприятия. Страна вовсю «перестраивалась» – время было веселое, их возраст – тоже. Таню окружали поклонники, и Алеша был нарасхват. Оба при этом состояли в браках. И в принципе могли вовсе не познакомиться – их отделы занимались в целом разными проблемами, деловые и досуговые круги почти не пересекались. Но и Таня, и Алексей потом утверждали, что сразу же, с первых случайных встреч, положили глаз – он на эту красотку с сияющими глазами, она – на жизнерадостного чернокудрого красавчика. Хотя поначалу, встречаясь в коридорах, даже не здоровались. Со временем стали обмениваться кивками, как кивают любому примелькавшемуся лицу.

В холлах офиса стояли пинг-понговые столы, Лешкин отдел постоянно занимал один из них. Таня проходила мимо, цепляя скользящим взглядом высокого смешливого брюнета, с ленивой пластикой безошибочно отбивавшего шарик, – замечала только его и игравших с ним в паре девушек. Он в свою очередь, завидев ее, тоже всегда косил заинтересованным глазом.

Потом они познакомились, случайно столкнувшись в одной компании, и сразу обнаружили взаимную симпатию. Да что там симпатию – между ними тут же искры полетели. Так что очень скоро встреч на людях им стало не хватать. Он заходил к Тане в отдел, переговаривались интимным шепотом о разных пустяках, но смотрели друг на друга многозначительно. Глаза светились, словно говорили: ты рядом – это счастье. Наконец поехали вместе ужинать – кооперативные рестораны тогда как раз перестали быть редкостью. Сидели долго, болтали, конечно, как всегда, о всякой ерунде, а казалось – ничего важнее быть не может. После он повез ее домой. И прямо возле дома, чуть отъехав от подъезда в тупик двора, прямо в машине они стали любовниками. Несмотря на то что муж Тани, ожидая ее, мог выглядывать в окно; или мог даже выйти к подъезду встречать припозднившуюся жену – несмотря ни на что… Просто прощание само собой перетекло в ненасытный поцелуй и сразу – в лихорадочный, захватывающий секс. Вот так появилась эта пара…

…Чуть задремавший было Вадик встрепенулся, завозился, стараясь обнять Таню покрепче, зашептал в ухо:

– Та-ню-шка-а, на кухню ужинать или… – Проверенный любовник принялся с урчанием покусывать ее ухо.

– Да пора бы уж и подкрепиться. – Скинув одеяло, Таня мягко отстранилась. – Пойдем, мой неутомимый друг, – призвала она бодрым голосом, набрасывая на себя его рубашку и привычно застегиваясь на одну пуговицу. Вадик разочарованно завздыхал, жадными глазами провожая подругу, теперь еще более соблазнительную в своей полуприкрытой наготе, но тоже сполз с постели.

– Ну, и то правда, – согласился он с обычным благодушием и засеменил на кухню. Вадик был добряк и хлопотун и, когда они встречались с Таней, всегда охотно заботился о ней. Таня ценила и эту заботу, и их взаимопонимание в постели, и его незлобивый, отзывчивый нрав. Ее устраивало также семейное положение бойфренда, безусловно не собиравшегося претендовать на ее руку и сердце.

Вадик распаковывал еду, купленную в супермаркете, раскладывал по тарелкам. Таня, скорее, с сестринским любованием засмотрелась на старого друга.

– Хороший же ты мужик, Вадюша, – проговорила, задумчиво улыбаясь. – Хозяйственный. Вот уж муж завидный!.. Твоя-то ценит такие заботы?

Вадюша загрустил.

– Если по чесноку, любимая, – признался он, помедлив, – не так ей много от тех забот и перепадает. Сама ведь знаешь, какая работа у нас, задерживаюсь часто, то да сё… А если время есть, стараюсь его с тобой провести, май дарлинг, ты же знаешь.

– Ну-ну-ну, – насмешливо парировала Татьяна. – Мне тоже не особо достается. Ты у нас человек общественный! У сеньора большое сердце, да? – Она улыбалась, и сказанное, уж конечно, не было с ее стороны упреком: отношениями с Вадиком Таня была довольна, большего от него ей не требовалось.

– М-м, май дарлинг, – пропел жизнерадостный Вадюша, потянувшись к ней замасленными губами прямо посреди веселого жевания. – Как я тебя люблю, дуся моя!

– Слушай, а этот парень, ну, здешний хозяин, – он женат? – На самом деле Таню не оставляли мысли об Алешке. Воспоминания ее захватили, картины прошлой жизни, их безумной любви всплывали в памяти одна за другой.

– Ой, я сам не понимаю, – стал объяснять Вадим. – Он вроде бы не разводился, а живут явно не вместе. Но отношения какие-то, похоже, тянутся. Вообще Леха не очень любит рассказывать о личном.

О да, Таня хорошо это помнила: милый и тогда был неизменно сдержан в этих разговорах…

* * *

… – Нет, ну все-таки расскажи – как вы с ней живете? – допытывалась Татьяна, мучимая ревностью. – А почему детей нет? Ты что – не любишь ее? Или она тебя?

Лешка бормотал что-то невнятное и лез обниматься, не желая обсуждать свой брак.

– Ты ее любишь? Любишь? Говори!

Алексей отмалчивался, улыбался, целовал ее, пресекая ревнивые выпады. Иногда напоминал Татьяне, что ведь и сама она как-никак замужем.

У Тани тоже не было детей. И она постоянно думала о том, что им с Алексеем обязательно нужно жить вместе, одной семьей. И обязательно завести потомство. Что тянуть эту странную двойную жизнь нелепо. Потому что они ну просто созданы друг для друга, а те их, прежние, браки были только ошибкой.

Она верила, что ее обожаемый Алешенька думает так же. И хотя прямо о разводе и новой женитьбе ничего не говорилось – но как по-другому нужно было понимать многие его слова и поступки? Например, когда они приезжали вдвоем к ней домой в обеденный перерыв и он замечал, что в квартире пора бы сделать ремонт, ходил, осматривал стены, потолки – ну разве не было это явным свидетельством того, что любимый приглядывается к своему будущему жилищу? Что, говоря о ремонте, обдумывает, как именно станет делать его в скором времени? Немного беспокоило, что Алексей не спешит напрямую заговаривать о совместном будущем. Но Таня знала – мужчины в этом вопросе всегда тормозят – и тоже не торопила события, опасаясь пережать.

* * *

Вадик наелся и снова стал приставать. Собственно, что им было здесь еще делать? Предполагался только секс и ужин. Вадик обожал секс с Таней. Она его всегда заводила. Ему достаточно было взглянуть на нее в офисе, чтобы забыть, зачем он к ней, собственно, зашел. Общаясь с Татьяной даже по работе, он почти всегда думал только о том, как бы поскорее выехать вдвоем куда-нибудь в укромное местечко.

– Таню-юш, – зашептал он ей в ухо, стараясь прижаться всем туловищем. – Как ты па-ахнешь! С ума сойти! Чем ты так па-ахнешь, май дарлинг, чем?.. – ворковал Вадик, с наслаждением принюхиваясь и жмурясь.

– Тем же, чем и ты, – отвечала Таня задумчиво. – Семгой, салатом, вином… Сексом… Слушай, а этот хозяин…

– Танька, дался тебе хозяин! – перебил Вадик, целуя ее. – Ну хочешь, не будем здесь больше встречаться, если тебя раздражает? Хотя жаль. Хата хорошая…

– Да нет, нет! – испугалась Татьяна. – Совсем не раздражает! Просто… интересно же… Чувак свою квартиру предоставил для наших свиданий… Ну я вот, например, не уступила бы свою никому… Интересно… Так он что – часто бывает в командировках?

– Нередко. Говорю ведь, бизнес у него туристический. И небольшой, народу не очень много работает. Так что в некоторые поездки Леха сам ездит. Договора там заключает. Или новые места присматривает… Танька, ну не отвлекайся… Сладкая моя…

Таню царапнуло раздражение. Хотя она, конечно, понимала, зачем пришла сюда, так что постаралась отвлечься от посторонних мыслей, закрыла глаза – и отдалась привычным приятным переживаниям. Но когда они снова лежали рядом, отдыхая, опять затянула свое интервью.

– А у тебя с ним прямо дружба? – спросила.

– С кем? – не понял сонный Вадим.

– С хозяином.

– Ну, ты у меня упертая… – он усмехнулся. – Ну, дружба не дружба… В общем можно и так сказать.

– А почему ты с его женой не знаком?

– Да зачем мне его жена? Если бы он сам захотел… А так…

– А это его первая жена?

– Танька! – Вадим приподнялся на локте и наконец внимательно взглянул на подругу. – Ну зачем тебе это все, а?

– А затем, – отбилась она, совершенно, впрочем, не заботясь о правдоподобии ответа, – что я у нее в доме такими интимными делами занимаюсь. Нужно же что-то знать об этой женщине!

– О господи! За-чем! – простонал Вадик. Но Таня только рассмеялась в ответ и отвернулась от него. Она совершенно не хотела больше отвлекаться от накативших на нее воспоминаний.

* * *

…После Лешки не было у нее уже таких любовных потрясений. Не было такой бури переживаний, переворачивающих душу. Этого непреодолимого, словно всю тебя пропитавшего чувства, когда любовь к одному человеку заменяет весь мир и прорастает в каждую твою клеточку. Когда невозможно представить на месте возлюбленного кого-то другого и даже недолгая разлука кажется трагедией.

Таня смотрела на фотографию, висевшую к ней всех ближе, – и узнавала, узнавала… Она чувствовала что-то такое, чего давно уже с ней не было. Как будто слабые отголоски давнишнего счастья, но вместе с ними тупые уколы неясной тоски.

Она разглядывала знакомую ямочку на щеке – и память включала другую картинку: она сидит у Лешки на коленях, верхом – и они просто смотрят друг на друга. И улыбаются. Она любуется его ямочками и думает, как же все-таки сильно его любит. А он вдруг говорит: «Как же сильно я люблю тебя, Танька! У меня даже сердце болит…» Она представляла и другую картинку: они сидят в машине. Не едут. Он держит руки на руле и смотрит перед собой. Он сердит, но уголки губ все равно вздернуты – оптимист! Всегда как будто улыбается.

– Мне это не очень понятно, – говорит Леша медленно. – Сама столько раз говорила, что мы должны быть вместе. А теперь, когда я ушел от жены, ты все чего-то тянешь и не объясняешься с мужем. Ты передумала?

Таня испуганно мотает головой. Она не передумала!.. Господи, ну как же тут объяснить?! Она не передумала, конечно же, нет…

– Таня! – призывает он, наконец поворачивая к ней лицо. – Ты вообще-то меня любишь?

Она ожесточенно кивает головой…

* * *

…Вадик снова вывел ее из задумчивости:

– А не выпить ли нам, Танюшка! – воскликнул и с кряхтением потянулся через нее за шампанским. Таня поддержала бутылку за донышко, он плеснул в бокалы. – Давай за нас! – Они чокнулись с глухим стуком. И выпили. Ей приходилось делать усилие, чтобы выныривать из той, вдруг воскресшей, реальности в эту. – Что-то ты у меня сегодня какая-то не такая, – озабоченно заметил Вадик. – У тебя ничего не случилось?

Она погладила его по щеке, почти совсем о нем не думая.

– Давай еще выпьем, – предложила.

– Давай! – поддержал он весело. – Вот это я люблю! Вообще-то с тобой я все люблю, Танюха. И тебя я люблю очень, май дарлинг. – Он смачно поцеловал ее в губы мокрыми губами. Поцелуй пах шампанским и был совершенно дружеским. Таня улыбнулась и легла на спину.

– Слушай, – сказала задумчиво, – а почему ты жене изменяешь?.. Нет, я понимаю, хочется разнообразия… Это-то понятно. Я даже не про секс, знаешь. Почему ты ей душой изменяешь, а? Ты как-то уж очень, что ли, много вкладываешь в такие отношения, очень включаешься – я не права?

– И да, и нет. Я, честно говоря, об этом вообще-то и не задумываюсь. Все это мне кажется довольно естественным. Ну люблю я женщин! Ну люблю – что тут поделаешь?! Так ведь и жена моя женщина – ее я тоже люблю. А не «включаться», как ты выразилась, в этом деле, по-моему, совершенно невозможно. Вот ты, например, Танюх, – он поднялся на локте и навис над ней, ласково разглядывая ее лицо. – Ну разве можно тут не включиться? Ты же прелесть! Женщина!.. Это – чудо!

– Ну да, да, понятно, – Таня развернулась на бок спиной к нему. Она уже пожалела, что спросила…

* * *

…Алеша смотрит на нее, ждет, что она ответит. Ее киваний недостаточно. Он сам от себя не ожидал еще недавно, что сможет уйти от жены. А теперь вот все пошло как-то неправильно.

– Тогда в чем дело? – спрашивает. – Мне ждать ответа или ты так и будешь молчать и мычать?

– Я… – начинает Таня. – Я понимаю, что это как-то странно с моей стороны. Просто никак не могу решиться. Он, кажется, ничего не видит, я не знаю, как ему сказать… Каждый вечер прихожу домой с намерением поговорить – и не могу. По-моему, он не готов… Надо собраться с силами, все-таки его жалко, он же не виноват, что так вышло… – Таня лепечет почти без выражения, Леша скептически улыбается…

* * *

«…И что теперь? – спрашивает себя Татьяна. – С чем я осталась? Так и живем с ним по-прежнему, но как мы живем? Разве это жизнь? Не знаю, есть ли у него кто-нибудь, но ко мне он как к женщине равнодушен, да и вообще довольно равнодушен. И ко мне, и ко всему на свете. Ни тепла, ни любви, ни толком поддержки. Какое-то странное, безрадостное соседство. И у меня череда любовников… А кого из них я любила? Никого! Да и вообще, кажется, чем дальше, тем меньше я в принципе способна на какие-то чувства к мужчинам. Встречаюсь с ними – и почти без эмоций. Какой-то дурацкий технический опыт растет, а в душе пустота… Пустая, никчемная жизнь. Ну почему, почему я тогда не ушла от мужа?! Ведь после Леши уже никогда у меня ничего хорошего не было! А то – то было чем-то особенным, была настоящая любовь! Я ее потеряла… Я разрушила ее собственными руками».

…Так она смотрела на знакомую щеку с ямочкой и придумывала сюжет, который, возможно, мог бы быть… Но его не было. «Тоже не бог весть что! – подумала с раздражением. – Он готов жениться – а я проявляю малодушие!.. Но у нас-то вообще все было не так. А зачем я теперь всю эту фигню выдумала? Сама не знаю…» Нет, на самом деле у них с Алешкой все было по-другому.

* * *

Много лет назад это она ушла от мужа, она подала на развод, и их быстро тогда развели. А Алешка воодушевился на минуту – и потом стремительно стал охладевать к Тане. Во всяком случае так это выглядело для нее, развалившей ради него свою семью.

Таню больно резанула старая печаль. Слезы подступили к глазам, она всхлипнула и тут же фальшиво закашлялась, маскируя неуместные эмоции, чтобы скрыть их от Вадика.

Вадим привскочил, погладил ее по плечу. Заглянул сзади в лицо. Она лежала с закрытыми глазами.

– Таньк, – спросил, – ты не голодная? Может, сюда харчи принести? Мы как вообще, будем еще, а, кисуль? – Он положил руку ей на грудь, приникнув губами к ушку, и тут же прижался всем телом, она почувствовала его мгновенное возбуждение, но сама не была настроена на продолжение.

– Ну ты у нас прямо секс-машина, – заметила с принужденным смешком.

– У кого это у вас? – медленно зашептал распалившийся Вадик. – Я вообще-то весь твой, Танька! Та-анька-а…

Он шумно вдохнул и стал целовать ей спину.

– Ладно, будешь трахать – не буди, – пошутила она. – А может, все же твое первое предложение? А? Ну, в смысле харчи? – Она развернулась к нему, но напряглась, отстраняясь и стараясь смешливостью сбить с него эротический настрой. – Вадь, ха-ха, ну Вадь, пошли поедим! Сначала накорми – потом приставай, протии-и-ивный! – кривлялась Таня.

– Ой, ну какая ты у меня сегодня недоступная, Танюш, – вздохнул Вадим и, на ходу заворачиваясь в простыню, потопал в кухню. – А ты? – обернулся он. – Не встаешь? Сюда тащить? Ну-ну. – Его голос удалялся по коридору, а Таня уже не думала о нем. Она привстала на кровати, стояла на коленках, жадно вглядываясь в фотографии. «Почему, почему? – думала она, как и тогда. – Почему же он так и не женился на мне? И неужели не пожалел потом об этом? Не верю! – утешала сама себя. – Не мог не пожалеть. Слишком хорошо нам было вместе, такие истории не повторяются…»

* * *

Они сидели в машине, и Таня кривила лицо в подобии улыбки, пытаясь удержать слезы. Она не решалась спросить Лешу прямо и потому все время говорила не о том. Она говорила про своего оставленного мужа:

– Он ужасно переживал… Странно, но для него это было таким ударом… Я-то думала, он чувствует, что у нас… что мы с ним уже…

Леша морщился и на Таню не смотрел. Она взглядывала на него и опять принималась говорить:

– Непривычно одной…

Он молчал.

– А ты-то как? – подползала Таня к тому, что ее действительно волновало.

Леша неопределенно пожал плечами. Потом сказал:

– Ты говорила, вы давно уже плохо жили…

– Ну да…

– Значит, не из-за меня расстались?

Таня понимала, что это ловушка. Стоило ответить: из-за тебя! – и получится, что бессовестно грузит его чувством вины. А она знала, вернее, чувствовала, что отношений их с Алексеем это не улучшит; но согласись она сейчас, что не из-за Лешки рассталась с мужем, – и с него снимается всякая ответственность за ее теперешнее одиночество. В сущности, они действительно нельзя сказать что договаривались о разрыве с семьями. Просто Татьяна думала, что кто-то же наконец должен сделать первый шаг…

– Так как твои дела? – с нажимом на это «твои» спросила снова Таня, обходя скользкую тему собственного развода.

– Дела как дела, – пробурчал он. И медленно тронулся. Они тихонько поехали вдоль тротуара какого-то тихого переулка.

«Вообще-то она сама виновата, – вдруг подумал Леша, – давно надо было сделать, когда мы только говорили об этом. И сразу рубить. А теперь – поздно…» Но Тане он не сказал это «поздно». Он сказал – «не время».

– Не так это просто, Таня, – сказал он. – Не время сейчас. У нее мать болеет. И потом, это вы плохо жили, а мы и не ссорились никогда толком.

– Не время? – уцепилась Таня за это слово. – А когда будет время? Сколько ждать? Ну ты скажи, я подожду, но скажи только – сколько?

– Мне нужно ее подготовить, – бормотал Леша. – Теща выздоровеет… Это ты все решаешь за всех! – вдруг обернулся он к ней. – А я так не могу. Мне не все равно, как они будут…

– Ага! То есть мне все равно?!

– Получается так.

Он снова остановился у обочины, машинально уставился в окошко, отвернувшись от Тани. Она испугалась.

– Лешенька, ну давай не будем ссориться. Ну мне же нужно только знать когда… Ну хорошо, хорошо, не «когда», а… ну при каких обстоятельствах ты наконец…

– Ладно, Тань, – прервал он со вздохом. – Поехали, дел еще по горло. Вечером созвонимся.

* * *

…Таня вспоминала, как много плакала в те дни. Как ни старалась крепиться – плакала почти все время. Получилось так, что их отношения испортились и продолжали стремительно портиться именно тогда, когда она рассказала все мужу и разошлась с ним. Получалось, что Лешка интересовался ею, только пока она была замужней. Пока она не была свободна – он не мог без нее обходиться, его тянуло к ней – так это выглядело. А как только она освободилась, он сразу стал охладевать. И почему так вышло, Таня не знала. Она-то Лешу продолжала любить, даже больше любила, хотя и ненавидела временами за все свои муки… Она не жалела о разрыве с мужем и готовилась оформить развод. Но не понимала, как жить дальше, как вернуть Алексея и как сделать так, чтобы они стали семьей.

И все это тянулось какое-то время, вынимая из Тани по капельке душу, пока наконец не сошло совсем на нет, и она, обессиленная долгой борьбой, не прекратила сопротивляться неизбежному. Они с Алешкой совсем перестали общаться, хотя к мужу Татьяна так и не вернулась и о нем совершенно почти не думала. Зато никак не могла избавиться от мыслей о любимом, потому что возненавидела его и долго-долго еще мучилась этой безысходной ненавистью, желая ему всяческих несчастий и надеясь, что он горько пожалеет о том, что потерял ее.

* * *

…Таня даже зубами скрипнула, представляя себе те свои чувства к Алексею… А в это время неугомонный Вадик вернулся в комнату, толкая перед собой столик на колесах.

– Смотри, какая тележка удобная! – воскликнул он радостно. – В следующий раз сразу около себя поставим. И будем прямо в постели жевать и шампанским обливаться!

В следующий раз! Она не уверена была, что захочет следующего раза в этой квартире. Нет, это не правда, что она не жалела тогда о разрыве с мужем, это сейчас ей захотелось придумать, что не жалела ни о чем. Придумать, как могло бы у них быть, если бы… Как могло бы быть. Но не было. Да… Все у них не так тогда получилось, по-другому…

* * *

Алешка все тянул и тянул. И она уже чувствовала, что он не разведется. Нервничала и злилась на него. Ее возмущение и неприязнь росли, а любовь к нему, еще недавно казавшаяся такой несомненной и такой огромной, убывала с каждым днем. «Черт, – думала Таня, – он меня совсем за дуру держит. А я не дура! Хотя…» И она в который раз мысленно ругнула себя за то, что ни с того ни с сего, просто как-то сгоряча, объяснилась с мужем. Да еще сразу же сожгла все мосты, объявив, что вообще никогда его не любила, то есть не любила так, как Лешку, и что жить с ним теперь уже больше не сможет, потому что он совершенно не тот человек, который ей нужен, и т. д., и т. п. И все это она говорила, чтобы уж рубануть наверняка, безвозвратно, чтобы уж точно вырулить сразу в новую жизнь. Но новая жизнь между тем наступать не поторопилась.

Оказалось, что она, эта новая жизнь, зависит больше от Лешкиных решений. А он никаких судьбоносных для них решений не принимал. И, кажется, не собирался принимать. По крайней мере выглядело все это именно так, словно Лешка обескуражен ее поступком, совсем его не ожидал и теперь не только не намерен поступить по ее примеру, но и усомнился вообще в целесообразности их отношений.

О господи, а ведь Танин брак с Сергеем отнюдь нельзя было назвать неудачным, жили-то они совсем неплохо. И вообще – как все было хорошо тогда! Дома муж, и хороший муж, а «для души» у нее – Алешка (провались он пропадом, гаденыш!)… И вот – здрасте пожалуйста. Начала зачем-то шашкой махать, перемен захотелось… Что ж! Получите – распишитесь. Только брак свой разрушила, дурочка, – вот и все перемены, а других достижений нет. И ведь подумала бы сразу, ну ради чего?! На что рассчитывала? Ведь роман – это одно, а семья – совершенно другое, абсолютно ничего общего. И с Алешкой все, вероятно, бы было то же самое. А то и хуже… «Мой-то во всяком случае не гулящий, – мучилась Таня. – А этот… Все-таки нужно признать, что Алексей, как ни крути, довольно эгоистичный поросенок…»

Нет, Таня пожалела – как же скоро она пожалела о том, что затеяла этот дурацкий развод! Но было поздно. Муж уже не захотел простить ее.

– Сережа! – лепетала раскаявшаяся жена в телефонную трубку. – Нужно поговорить.

На том конце связи царило молчание, оживляемое только невнятным кряхтением.

– Сережа, ты слышишь меня?

– Слышу, – тихо буркнул муж.

– Давай встретимся. Поговорить нужно.

– О чем?

– О нас.

– Если о нас – значит, о нашем разводе, – припечатал Сергей. – Согласен, развод обсудить нужно.

– Сережа, ты что! – испугалась Таня. – Какой развод! Разве так можно?

– Как – так? Разве ты не этого хотела, когда указала мне на дверь?

– Сереж, ну в любой семье бывают кризисы, – зачастила Татьяна. – Нельзя же сразу кидаться в крайности. Все-таки мы с тобой столько лет вместе…

– Ну сколько? – скептически реагировал муж.

Таня растерялась. От волнения забыла, сколько на самом деле лет их браку, заговорила еще быстрее:

– Сереж, ну давай не будем ссориться, давай встретимся и нормально поговорим. Мы же все-таки семья как-никак, у нас же…

Он перебил ее:

– Таня, мы больше не семья. И не я это начал.

– Да, да, конечно, Сережка, я все понимаю! Я виновата! Но я же и хочу все поправить…

Он опять перебил:

– Ничего уже нельзя поправить. Ты мне тогда все очень доступно объяснила. Мне было трудно, но я это пережил. Обратной дороги нет, Таня.

– Но может быть…

– Ничего не может быть! – жестко прервал Сергей. – Ты нашла другого – что ж, я тебя услышал. Теперь и я не свободен.

Таню словно ударили. Но она крепилась, держалась из последних сил.

– Знаешь, давай просто встретимся, поговорим обо всем и все обсудим, – сказала почти спокойно. – Нам ведь есть что обсудить.

– Ладно, если ты так считаешь. Я лично вижу только одну тему для обсуждения: развод.

– Давай сегодня в кафе «Ньюс» в семь часов. – Он молчал. Таня подождала и спросила: – Тебе как, нормально? Сможешь прийти?

– Хорошо, – молвил Сергей холодно, чем еще раз больно резанул Татьяну по сердцу.

В кафе она пришла пораньше, оделась как можно более привлекательно. Несмотря на то что кошки скребли на душе, Таня самой себе понравилась в зеркале, когда раздевалась в гардеробе. Это ее немного приободрило. Она засмотрелась на собственное отражение – лицо было очень романтичным и печальным, таким, как нужно.

Сергей пришел вовремя. Сел за столик напротив нее, взгляд его был серьезным и совершенно равнодушным. Таня почувствовала, что ее такой несомненной красоте не пробиться к мужу через этот взгляд, и снова пала духом.

Она не знала, как начать разговор. Ей хотелось, чтобы они поговорили по-хорошему, чтобы поужинали и потом вместе поехали домой. К ним домой. Ей хотелось, чтобы Сережа забыл все то, что она натворила ради Лешки. Лешку Таня теперь чуть ли не презирала – он казался ей легкомысленным и пустым человеком, дешевым бабником и безответственным прожигателем жизни. Она даже жалела его жену, по крайней мере, теперь ей казалось, что жалеет. То ли дело ее муж, Сергей… Муж! Вот это-то и было самым важным: Сережа должен был подтвердить, что он по-прежнему является ей мужем, что они все еще семья, а всю эту глупость нужно просто забыть и не вспоминать никогда. Или можно даже посмеяться над ней, над глупостью, а заодно и над Лешкой…

Но Сергей, кажется, не склонен был смеяться. И, похоже, не собирался с Таней ужинать.

– Ты уже что-то заказала? – спросил он хмуро. Ясно было, что его это интересует, скорее, из вежливости.

– Нет, я думала, мы вместе посмотрим меню, – пролепетала она.

– Я сыт, – отрезал Сергей. – Так о чем ты хотела поговорить?

– Я… Я хотела о нас с тобой, Сережа. Неужели нам нечего обсудить?

– Есть. Давай обсудим развод. Думаю, теперь это в наших общих интересах.

– Я не хочу развода, – тихо сказала Таня.

– Да? – с деланным изумлением произнес Сергей. – А я думал, ты хочешь связать свою жизнь с человеком, которому я в подметки не гожусь, которого, в отличие от меня, ты любишь, или я что-то не так понял?

– Сережа, это была ошибка. Я тогда наговорила… Но это ерунда все, на самом деле это он тебе в подметки не годится.

Подошел официант, спросил, готовы ли они сделать заказ. Таня схватила меню, стала листать, официант отошел. Сергей наконец заговорил:

– Ничего изменить нельзя, Таня. Того, что сделано и что сказано – не вернешь. Да и я уже не один.

Сережа сказал правду. После разрыва с женой он встретил свою первую любовь, с которой когда-то учился в одном классе и расстался перед армией по какому-то юному максималистскому недоразумению. К моменту их новой встречи одноклассница уже побывала замужем, успела развестись и одна воспитывала ребенка. Довольно скоро они стали жить вместе. И Сережа не мог и не хотел теперь, ради Тани, предать ту женщину, свою первую любовь, и ее ребенка, который к нему привязался.

Вот так Таня осталась в одиночестве. И во всем винила, конечно, Лешку. И потому сейчас она смотрела на его фотографии и думала, какой же он все-таки…

А что могла думать Таня, кроме того, что он все-таки был и остается ее самой сильной любовью, самым ярким воспоминанием за всю жизнь?..

И то, что она сейчас сочинила про непреклонного мужа, утешенного бывшей одноклассницей, тоже было неправдой. Просто так могло бы, наверное, быть… Но не так, вовсе не так все сложилось у них тогда. На самом деле было по-другому…

* * *

Вадик нежно тормошил ее, нажимая на знакомые «кнопочки». Ему удалось-таки вывести Таню из печальной задумчивости, которую она маскировала под дремоту. Она привычно откликнулась, и все опять случилось у них как надо, как они привыкли и ждали друг от друга, для чего и встречались тайно уже третий год.

И когда Вадик немного отдышался, он посмотрел на Таню внимательно и вынужден был окончательно признать очевидное: сегодня его подруга не такая, как всегда.

– Так что же с тобой, Танюха, происходит? – спросил наконец. – Что-то у тебя все-таки случилось. Может, я помочь могу?

Таня вполне оценила великодушие своего доброго друга, в сущности, так не любящего вникать в неприятности, но на сей раз не побоявшегося задать ей такие обязывающие вопросы.

– Понимаешь, – медленно сказала она, все еще раздумывая, – вот этот наш хозяин, этот Леша, который твой друг… – Она все не могла решиться на признание, но, чуть поколебавшись, наконец произнесла: – Он – мой… старый знакомый.

– Ну наконец-то! – воскликнул Вадик, чуть успокоенный. – То-то я чувствую, ты сегодня словно не со мной. Ну давай, давай, выкладывай, Танька, что там у вас с Лехой было. Давай, любимая, разбивай мне сердце, – взрыднул он, слегка придуриваясь.

– Да ничего особенного, собственно, и не было, – засбоила Таня.

– Не лги мне! – театрально выкрикнул Вадик, взмахнув рукой.

Она рассмеялась и вдруг все-все ему рассказала.

Как у них с Алексеем сложилось на самом деле.

Это был трудный момент – когда они оба уходили из семей: он – от жены, она – от мужа. У Лешки имелась какая-то однушка бабушки, в ней они и решили обосноваться вдвоем, а потом, когда все утрясется, заняться квартирным вопросом уже по-серьезному, с учетом будущих детей. Она не сомневалась, что будут дети. И что счастье их ожидает бесконечное. И, конечно, безоблачное.

Но безоблачного счастья не получилось. Причем с самых первых дней.

Начать с того, что отрыв от прошлых браков произошел не потому, что они, все обсудив, решили жить вместе, а потому, что Танин муж накрыл их на любовном свидании. Накрыл прямо в их с Таней тогдашней квартире. Когда она его совершенно не ждала. Когда они с Лешкой разнежились в любви – в Татьяниной с Сергеем постели. Когда они были совершенно не готовы к вторжению кого бы то ни было, тем более ее мужа, оба голые, беззащитные, ниоткуда не ожидающие удара.

Это было ужасно. Сергей просто пришел домой. Впрочем, зная, что там увидит. Или догадываясь. Он пришел и просто открыл дверь в спальню. И стоял в проеме двери. Хорошо еще, что они заранее услышали какое-то шевеление в прихожей, хорошо что в тот момент отдыхали от бурного соития, а не, собственно, совокуплялись. Лешка успел схватить трусы и кое-как натянуть. И это позволило ему сохранять хоть какие-то крохи самоуважения в той невообразимой беседе, когда он сидел на кровати, чуть прикрывшись одеялом, которое тянула на себя потрясенная Таня, и пытался быть спокойным и рассудительным. А Сергей стоял в проеме двери – в куртке, с кофром на плече, насупленный и кругом правый перед ними, сплошь виноватыми.

Сережка тогда, Таня помнила, сказал:

– Ты ее сначала в загс отведи, а потом уж…

– И отведу, – по возможности с достоинством парировал его голый соперник.

Так вот все у них тогда и закрутилось.

Скоро они ушли из семей и поселились вместе. Но – не задалось.

Сначала, часто ссорясь и мирясь, они списывали все на естественную притирку молодых супругов, только еще начинающих совместную жизнь. Однако время шло, но Таня и Алексей не делались терпимее, не пытались уступать друг другу в мелочах и по-разному смотрели на многое в принципиальных вопросах. Ссоры становились все ожесточеннее. Взаимные обиды затягивались на недели. Примирения выглядели все более условными. И почти сразу оба стали сомневаться, что поступили правильно. Семейная жизнь их не сблизила, а отдалила друг от друга.

– Ты вечно думаешь только о себе! Ты к этому привыкла и по-другому вообще не умеешь! – кричал в запальчивости Алексей.

– Это я думаю о себе?! – Таня не уступала ему ни в уровне децибел, ни в ярости. – Да это ты эгоист! Ты! Все только я должна, от меня требуется и чистота в доме, и чтоб харчи на плите всегда готовы! И чтоб постирано, поглажено, закуплено… А ты словно сам по себе, у тебя СВОИ планы, ты шляешься где хочешь!

– Когда-то тебе это нравилось, – усмехался Алексей, словно успокоенный ее возбуждением.

– Да?! Это когда же?

– А когда я шлялся с тобой, – добивал он с тихой насмешкой. – Я такой, какой есть. И раньше тебя это устраивало.

– Ах так? – вопила Таня, все более повышая голос, по мере того как он говорил тише. – Я тоже такая, какая есть! И между прочим, не нанималась тебя обслуживать!

– А я не нанимался оплачивать твои глупые прихоти! – снова переходил на крик Алексей. – Я уже не говорю о тех запредельных счетах за коммуналку, которые мне приходят из-за твоего легкомыслия и тупости!

– Жлоб! – презрительно реагировала Таня.

– Идиотка! – рявкал Алексей. И они расходились в разные стороны, насколько позволяла это однокомнатная квартира. И долго дулись друг на друга, сохраняя мучительное молчание, якобы что-то дополнительно доказывающее. Но ничего не могли друг другу доказать, кроме того, что они не пара, что им плохо вместе, что, в конце концов, разводы их были ошибкой.

Тем не менее они жили вместе. Раз уж так получилось… И даже подали заявление в загс. С учетом процедур разводов получилось не сразу, и к тому моменту у них уже накопилось достаточно недовольства друг другом. А к сроку, назначенному в загсе для свадьбы, Таня и Алексей настолько один другому опротивели, что для заключения брака так и не явились. Затянувшаяся размолвка началась за три недели до предполагаемого бракосочетания. Они ругались до ненависти, до рукоприкладства, в основном с Таниной стороны, ругались ежедневно. За неделю до несостоявшегося торжества Таня убежала к маме. По истечении пропущенной даты они созвонились, встретились, осторожно возобновили совместное существование, пережили короткую вспышку «любви», после чего поссорились насмерть и, наговорив друг другу непоправимых вещей, расстались окончательно.

Лешка остался в бабушкиной «однушке», а Таня переехала к родителям, и что там происходило с ее бывшим бойфрендом и не состоявшимся вторым мужем, не знала. Они давно работали в разных компаниях, общие знакомые всплывали редко, слухи до Тани почти не доходили. Да она, пожалуй, и рада была оставаться неинформированной, потому что, несмотря на все ссоры, чувствовала, что «не вынесет», если услышит, что ее Лешка живет с другой девушкой, и, допустим, живет хорошо.

Иногда воспоминания о нем в Тане оживали. Она понимала, что, хотя ни с кем не испытала таких враждебных бурь и чуть ли не драк, все-таки ни с кем и никогда ей не было так хорошо. Секс-то был всякий. Попадались среди ее любовников и отъявленные самцы, способные и желавшие доставить Тане особенное удовольствие. Но не было ни одного, с кем сердце замирало бы просто от встречи, от одного взгляда на любимого, от одной только мысли, что он есть, что вечером ждет ее свидание с ним…

* * *

– Понял, понял, – комментировал ее рассказ Вадик. – Мужчина всей твоей жизни. Но в сожительстве все-таки был невыносим. А это значит что?

– Что?

– Это значит, Танюш, что на самом деле вы друг другу не подходите. Бытом ведь все и проверяется.

– А может…

– Сколько, говоришь, вы вместе протянули?

– Ну, месяца четыре.

– И все время ссорились?

– И не говори, Вадюш. Неописуемое что-то. Вообще никак не совпадали. И все же… все же…

– А Сергей – тот самый муж, с которым ты теперь живешь?

– Не-ет. Там тоже все было ясно. Теперешнего зовут Игорь. И, что интересно, первый был неряхой и скопидомом, как Лешка. А второй – такой же мотылек по жизни, как он, только и норовит выпорхнуть из семейного гнездышка. И что? Мне как было оно в общем-то по фигу, так и есть. Не ломало и не ломает. Ну поцапаемся с Игорьком иногда – и то больше в шутку, так, подколем друг друга, может, слегка и ядовито – но это и все. Потом опять каждый живет свою жизнь и другому не мешает. А в Лешке – ну все меня бесило! Вот все! Как это объяснить? Вроде бы должно быть наоборот: кого любишь – того принимаешь любым. А тут…

– Видимо, это не универсальное правило, – пожал плечами Вадик.

– Выходит, так.

– Может, вы таким образом заводили себя. У некоторых после ссор в сексе переживания острее.

– Не думаю, что это наш случай. Мы же целый год до этого встречались – и все было бесподобно. Не требовались нам ссоры.

– Ну, наверное, ты своих мужей принимаешь такими, как есть, потому что к ним равнодушна. А к Лешке придираешься, так как, кроме него, ничего вокруг не видишь… – Он неопределенно покручивал в воздухе рукой, силясь этим жестом добавить глубины не вполне сформировавшейся мысли.

Таня согласно кивала.

– А с Сергеем что не сошлись обратно?

Она махнула рукой.

– Там уж тогда все умерло, и у меня и у него.

– Чудны́е вы, женщины, – хмыкнул Вадик.

– Вадь, а что тут чудного? Ну прошла любовь – у тебя что, так не было?

– У меня по-всякому было. Да ты не грузись, я так.

Таня лежала на спине, смотрела в потолок и рассуждала:

– Вот в старости, наверное, люди могут сойтись без любви и надежды. Только чтобы не остаться в одиночестве. А в молодости кажется, что у тебя столько еще всего впереди! Нужно только не бояться менять свою жизнь, и тогда откроются такие перспективы… Вот я ничего и не боялась, ни от чего не отказывалась и все меняла свою жизнь и меняла. Но ничего, как оказалось, впереди уже не было. Как ты знаешь, вышла потом и замуж по новой, живем вот до сих пор – а как живем? Да ну что я тебе рассказываю, ты и сам по чужим койкам прыгаешь небось не от большой привязанности к жене.

– Да нет, тут ты, Танька, не совсем права. Для меня это все вообще никак не связано. Просто я женщин очень люблю.

– Ну не знаю. Может, у тебя оно как-то и по-другому. А я вот, когда с Лехой жила, хоть и грызлись мы с ним как кошка с собакой, но только на других мужчин смотреть не могла. Ни разу ему не изменила, пока мы вместе были.

– Да вы ж не долго жили. Дальше, может, и иначе бы пошло.

– Может, и так… – задумчиво и грустно согласилась Таня. – Но больше меня такой любовью никогда не накрывало. Ничего подобного, ни в семье, ни в адюльтерах, – она усмехнулась. – Я все Лешку вспоминала поначалу, знаешь, с болью какой-то. Как об утраченном счастье. Тоскливо было, несмотря ни на что. Хотя какое там счастье? Вроде бы все мы должны были своими ссорами убить. Потом забылось, конечно, многое, в душе все как-то притупилось, я его перестала вспоминать и о нем совсем не думала. И живу без всех этих вспышек, без этой остроты сумасшедшей… Секс, правда, люблю, ну ты знаешь, – добавила она и поцеловала Вадика.

Вадик откликнулся на ласку, но не воспользовался моментом. Казалось, его занимает Танина история.

– Ты жалеешь? – спросил он.

– О чем?

– О том, что так с Алексеем получилось тогда.

– Ну как – жалею… Да нет, конечно… Вообще-то жалею, наверное… Ой, ну я не знаю. Я вот как раз сейчас думаю – как это накатило, все воспоминания и все такое, – вот я думаю: ну а как тогда нужно было поступить, а? Я не знаю. Вроде бы нельзя сказать, что моя жизнь не сложилась. А все же могла бы она быть и посчастливее, я б не возражала. Но что, что я делала не так? В чем ошиблась? Не знаю… Ну может, не стоило от мужа уходить, от Сережки… – Она посмотрела на лежащего рядом Вадика, он задумчиво качал головой. – Что молчишь? – спросила Таня. – Смотри: жила б с Сережкой, а встречалась с Алехой. И было бы у нас с ним все хорошо, как тогда.

– С кем?

– Ну не с Сережкой же!

– А с Сережкой как бы было? Да и с Лехой… Ты ж не я, это у меня все отдельно. А у тебя вон какая каша в голове. Ну сколько так можно протянуть? Думаешь, долго?

– А мы с тобой сколько протянем? – улыбнулась Танюша.

– Ну мы-то с тобой – другое дело. Мы будем жить вечно. И всегда-всегда любить друг друга, – убежденно откликнулся Вадик.

– Да… Но вообще-то никогда не знаешь, что нужно сделать, чтобы жизнь сложилась более счастливо. Хотя, наверное, если бы мне тогда показали мое будущее, и я б увидела заранее, как все сложится… ну вот так как-то, без полета, без восторга… Увидела бы, что все годы потом, без Лешки пройдут впустую…

– Ну что бы ты сделала?

– Переиграла бы все заново. Если б можно было. Ну если без него все равно все стало только хуже.

– Но как бы переиграла?

– Ну я бы терпеливая была, не то что тогда. Не требовала бы много, а старалась сама идти навстречу… И не пыталась бы его переделывать. Тогда, может, и сохранили бы мы свою любовь. Ведь теперь-то я вижу, что была она очень большой. Просто в молодости не видно так отчетливо.

– Понятное дело, – отозвался Вадим. – С низкой точки не видно высокой.

– Вот! Точно, – подтвердила Таня. – С низкой ничего не видно. А как поднимаешься по возрасту все выше и выше, потом оглянешься назад – и все становится ясно. И начинаешь жалеть об ошибочном прошлом. Может, и не нужно, конечно, жалеть – но как? Ведь столько лет! Столько лет, все эти годы… и – ничего… ничего…

– Вот прям ничего! – наконец обиделся Вадик.

– Ты не в счет, я же уже сказала! – разулыбалась Таня. – Ты, Вадюш, – подарок судьбы.

– Подарок, да, – бормотнул Вадим. – Но не настолько дорогой, чтобы ты не хотела снова встретиться с Лешкой, так? А? Хотела бы?

– Да нет, Вадь, нет… Ну да, да, – запуталась Татьяна. – Почему бы нам не встретиться? Не замуж же! Ведь он же женат…

– Ты тоже, между прочим, несвободна.

– Ну да, да, это я так просто. Какой там замуж! – смутилась Таня.

– Тат, я пока говорю не о браке, а о встрече.

– Ну… почему бы и нет? Но ты… Как ты себе это представляешь?

– Да как – не вопрос! Вот видишь, Танюш, как я тебя люблю? Веришь теперь, что это – настояшшая лубоф? – бормотал Вадим, в привычном стебе коверкая слова. – Готов даже любимую женщину уступить другому – мне не жалко! – лишь бы ты у меня была счастлива. – Он вздохнул. Таня обняла его и поцеловала в щеку.

* * *

Через несколько дней Вадим сидел с Алексеем в их с Татьяной любимом кафе и ждал Таню. А Алексей ждал обещанного Вадимом сюрприза.

– Щас-щас, – твердил Вадик. – Тебе понравится, понравится, не сомневайся.

– Слушай, ты, случайно, не девок пригласил? – спросил Леша скучным голосом. – Может, скажешь, что за сюрприз? Вообще-то у меня времени мало…

– Щас-щас, – успокаивал Вадюша. – Не девок, не девок, не беспокойся. То есть не то чтобы… Но и не так чтобы уж совсем…

Вадик то и дело взглядывал на дверь. И наконец в проеме ее показалась Таня. Она была прелестна – так он сразу подумал. Посмотрел на Лешу и кивнул в сторону своей подруги.

– Сюрприз пришел, – сообщил хмуро.

– Опа! – криво улыбнулся Алексей. – Ужель та самая…

– Татьяна, – подтвердил Вадик.

Он встал и поцеловал Татьяне руку. Леша сидел и смущенно улыбался.

– Вот, случайно выяснилось, что вы знакомы… – заметил Вадим. – Ну, вижу, вы друг друга узнали… Вижу, сюрприз удался.

Таня смотрела на Лешу и не знала, что сказать. Он смущенно и криво усмехался, тоже не спеша с приветствием. Наконец выдавил:

– Ты, Вадь, просто фокусник какой-то. Такого кролика из шляпы достал… М-да.

– Я тоже очень рада тебя видеть, Леша, – заметила Таня принужденно.

– Да нет, Тань, я на самом деле рад. Просто не ожидал.

– Ну слава богу, – выдохнул Вадим и поднялся. – Так, ну я пошел, а вы поболтайте без меня. Вам же есть что вспомнить. – И он быстро ушел, провожаемый растерянными взглядами своих друзей.

– Тань, это что было-то? Вадька сказал: нужно встретиться. Я пришел. Он говорит: сюрприз будет. Ну, сюрприз, не спорю, получился. А… Ну как понять-то, а? Ты вообще как живешь-то, Танюш?

Алексей торопился и сбивался. Он действительно не знал, как реагировать, и явно был не готов ни к какому-то разговору, ни к самой этой неожиданной встрече. Таня вздохнула, молча его разглядывая. Он сидел и усмехался. И ерзал на месте под ее взглядом. Потом сказал:

– Ты отлично выглядишь. – И тут же поправился: – В смысле, нормально.

Но Таня действительно выглядела, скорее, отлично, чем нормально. Просто Лешка не понимал, чего от него хотят, и опасался высказываться определенно.

– Спасибо, – кивнула Таня. – Ты тоже миленький.

Она успела рассмотреть и его дорогой костюм, и располневшее лицо, и отяжелевшую за эти годы фигуру. Он изменился, ее Лешка. Он очень изменился. Не был похож даже на более поздние свои фотографии, которые она рассматривала у него в комнате. Таких, каким он был сейчас, на стенах не было. Под глазами у Лешки появились отчетливые мешки, очаровательный в прошлом рисунок рта со всегда вздернутыми уголками губ на слишком покруглевшем лице сделался мелковатым и каким-то женственным, а черные кудри изрядно поседели. Первое Танино впечатление было отталкивающим.

Зато его голос, который всегда так нравился Тане, остался прежним. В звучном баритоне по-прежнему присутствовали особо глубокие нотки. Когда Леша говорил, голос его переливался богатыми оттенками. И когда они все-таки преодолели неловкость, разговорились наконец как старые знакомые, она сразу же поняла, что опять наслаждается этим голосом. Он усмехался тоже по-старому, по-тогдашнему. Как-то очень естественно. Ей всегда нравилась его естественность. Обаяние осталось с ним, хотя красота ему изменила слишком рано. Никуда же не делся и высокий рост, вальяжность движений – эта неистребимая фактурность, которая не позволила ранней обрюзглости лишить его привлекательности. И юмор его остался с ним. Таня вдруг почувствовала себя на волне приятного возбуждения. Что-то все-таки пробивалось к ней из прошлой жизни через все слои лет, их разделивших. Что-то бывшее между ними тогда, такое особенное, чего у нее ни с кем никогда больше потом не случилось.

Она узнавала его по голосу, по повадкам – и любовалась своей прошлой любовью. Она во все глаза смотрела на эту чуть смущенную улыбку, так красившую всегда его лицо – и то, юное, продолговатое, с безупречным овалом, и это, сегодняшнее, располневшее и потерявшее четкость очертаний.

– Танька, мне ведь в Китай, в командировку, – рассказывал он, не отрывая от нее восхищенного взгляда. – В пятницу уже улетаю.

– Ой, это ж послезавтра.

– Ага, в пять утра, так что, считай, уже завтра.

– Ну да, – кивала Таня, отвечая ему таким же восторженным взглядом.

– Давай после встретимся, – сказал он.

– Давай! – воскликнула Таня.

– А помнишь, как пели на два голоса?

– Конечно, помню!

– Споем?

– Было бы здорово!

– Поговорим обо всем.

– Конечно, – радостно кивала Таня.

– Я тебе позвоню, как вернусь.

– Ну да, обязательно!

Они болтали полтора часа, вспоминали, смеялись. О неудаче нескольких месяцев совместного быта не было сказано ни слова. Только о хорошем… Он довез ее до дома. Они поцеловались как товарищи, в щеку. Хотя глаза сияли счастьем, встречаясь. На другой день он позвонил, придумав какой-то ничтожный повод. Они проболтали по телефону почти час, хотя Леша сразу сказал, что нужно собираться, что нет времени. Потом она позвонила, что-то вспомнив. Наконец они попрощались, кажется уверенные, что через две недели, сразу после его возвращения, обязательно встретятся как близкие люди.

И Таня стала жить дальше. Довольно часто вспоминая об Алешке. Она ждала его – и одновременно боялась его возвращения. Почему-то ей стало казаться, что Лешка, вернувшись, обязательно предложит ей начать все сначала. Что он чего-то ждет от нее. И это ее пугало. Но в то же время она очень хотела снова почувствовать ту радость, которая неожиданно охватила ее в кафе, когда они сидели с бывшим любимым и вспоминали свои лучшие дни. Тогда казалось, что они словно вернулись в молодость, в любовь, в то время молодых, уверенных надежд.

Таня ждала и боялась. И прошли две недели. Но ничего так и не случилось. Ни сразу, ни потом. Алексей не позвонил. И она не позвонила ему. И не хотела звонить. Хотя немного удивлялась, что Леша не объявился сам. Но только чуть-чуть. В общем-то это и не было удивительно. Ведь все прошло. Ничего не осталось. И даже жалеть теперь было не о чем… Вадюша ревниво спрашивал Таню на очередном любовном свидании, что там у них с Лехой происходит. «Ничего», – пожимала плечами Таня.

– Так не получился сюрприз? – уточнил как-то Вадик.

– Ну почему же! Еще как получился!

– Я думал, вы с ним опять замутите… – признался Вадим. – И ты меня бросишь, Танюшка.

– Да ну что ты, лапа, как я тебя брошу! – Таня ерошила его волосы. – Насчет Лешки я и сама так думала. Но только там, в кафе… А странно как, да, Вадь? Мы, знаешь, там словно почувствовали себя молодыми, пятнадцать лет назад. А потом – все. Как бабушка отшептала. Вот так. Хотя странно…

– Ну ладно, Тань, там тоже не дураки сидят, – многозначительно ответствовал Вадик.

– Где – там? – удивилась она. Он указал глазами на потолок. – О господи, – усмехнулась Татьяна.

– Вот именно! – многозначительно подтвердил Вадик.

Хочу все знать

– Поддай, Лось! Что ты жмешься, как девочка…

– Вы, уроды, свариться тут хотите! – взвыл Игорь Лосев, отскакивая подальше от каменки.

– Горб, да забери ты ковш у него!

Горбаченко неторопливо набрал воды из шайки и щедро плеснул на раскаленные камни. Новая волна жара прокатилась по парилке, друзья завозились на полках, кто-то восторженно вскрикнул, кто-то крякнул, меняя положение, кто-то одобрительно замычал. Лосев молча улегся на нижний полок и затих.

– Хорошо ж как, мужики! – воскликнул здоровяк Догаев. – Нигде так хорошо не бывает, как в бане.

– Так уж и нигде, – усомнился Горбаченко.

– Нигде! – убежденно подтвердил Догаев.

– А на бабе, например, чем тебе плохо? – хохотнул Горбаченко.

– Да мне и под бабой неплохо. Но то бабы – а то друзья детства. Да баня, да пивко, да водочка… А баб нам тут не надо ни фига.

– Ну, не скажи… – возразил Арамейцев мечтательно. – Очень даже бывают кстати.

– Это только так кажется! – хмуро заметил Догаев.

– Че-то ты, Вован, загруженный какой-то. Какой-то ты сегодня женоненавистник, – заметил Арамейцев.

– Да это он от жары психует! – вставил свои пять копеек Игорь Лосев. – Еще немножко в таком пекле, и мы все озвереем.

– А-а! – Вовка Догаев махнул рукой. – Не гони ты, Лось, нормальный пар. А бабы – они дуры и суки. Это все знают.

– Да ты чего, Дога, охренел, что ли? – вмешался опять женолюбивый Горбаченко. – Че тебе бабы дались!

– А то! – привскочил Догаев. – Я недавно так чуть было не влип! Из-за одной козы, нах… Чуть в отцы меня не определила. А я ее почти и не знаю – оно мне надо? Детей от нее? Хорошо я не лох, чтоб меня так дешево разводить! Сразу на отцовство подал – и в морду ей результаты. А если бы растерялся? Это ж дурят нашего брата, мужика, как хотят, с-суки!

– Во дает Дога! – радовался Арамейцев. – Давай рассказывай подробности! Может, и нам пригодится.

– Давай, давай, рассказывай, – поддержали друзья. – Тема важная, не темни, выкладывай.

– Да че не темни? Я ж говорю: она мне – вот твое дите. А я – откуда? Она – оттуда, мол. Понятно, что оттуда, но почему именно мое? Хорошо, говорю, посмотрим. Взял у ребенка генетический материал и…

– Подожди ты, – перебил Горбаченко, – генетический материал – это что такое?

– Ну что-то от ребенка – слюна там, кровь… Я слюну сдавал.

– И что?

– Что! В морду ей эту экспертизу сунул, чтобы она…

– Да подожди ты с мордой. Как тебе вообще в голову пришло у мелкого пацана слюну брать?

– А ты бы хотел воспитывать чужого ребенка? Да еще от бабы, которую толком и не знаешь, которая тебе на фиг не нужна? Хотел бы?

– Ладно, Вован, не гони волну. Ты что – рискнул с этим анализом? А если бы пацан твой оказался?

– Я от своих детей не отказываюсь, – наставительно реагировал Догаев. – Но чужих на меня вешать нефиг.

– Да-а… Дела, – задумался Арамейцев. – И дальше что?

– А какое тебе дальше? Ну, разъяснил ей… дал немножко денег и отвалил. Да сказал, чтоб забыла мое имя. И так я ее пожалел, можно сказать…

– Да уж… Не известно вообще, кто своих воспитывает, а кто чужих. Если, конечно, ребенок не похож на тебя как две капли воды. А у них, у мелких, что там разберешь? Это только про мать можно сказать точно, а про отца… Не зря же у евреев национальность по матери считается.

– Во-во, мужики! – воскликнул Горбаченко. – Все мы беззащитны перед их кознями.

– Точно! Может быть, и сами чужих растим. Хоть беги проверяй.

Друзья завздыхали, вразнобой ругая баб-обманщиц, заохали.

– Ну не знаю, – усомнился Лось. – Я, например, ничего такого не опасаюсь.

Ребята весело загалдели. Игорь Лосев, так повелось еще со школы, был всегдашним предметом беззлобных подтруниваний и маленьких розыгрышей приятелей.

– Тише вы! Лось к горькой правде не готов! – веселились парни. – Не травмируйте Лося!..

– Ч-ч-ч! При Лосяре нельзя! У него тонкая душевная организация!

– Да-да! Не мешайте Игорюхе жить в розовых очках!

– Он без них плохо видит!

– Да отстаньте от меня! – отмахивался Игорь. – Что привязались?!

– Просто наш Лось верит во все хорошее, – поучительным тоном объяснил Горбаченко.

– Ну да! – возмутился Игорь. – Да! А почему, собственно, я должен верить во все плохое? С какой стати? У меня с женой отличные отношения, и почему я должен ей не верить только из-за того, что у евреев что-то там такое считается?! Не понимаю.

– Да не-е, ребят, – снова вскинулся Догаев. – Главное, этот пацан, ну вот, что не мой оказался, он, главное, вот правда, вроде даже похож на меня, я прям даже привыкать начал. Но хорошо, мужики на работе посоветовали тест на отцовство сделать, прежде чем сопли на кулак наматывать и привязываться. И что? Не мой! Девяносто девять процентов – не мой. Да точно не мой. Я еще удивлялся – откуда? Вроде ни разу не расслабился, а тут…

– М-м! Вот так вот! – оживился Горбаченко, посматривая в сторону Лося. – Так вот живешь, в хорошее веришь, а потом – бац… И Лось еще горячится! Отноше-ения! В таком деле, знаешь, ничего гарантировать нельзя.

– Нет, можно! – опять возразил запальчиво Лосев. – Почему это нельзя, если хорошая семья и люди доверяют друг другу? Э-э! Да что вам объяснять! Циники вы, и чем дальше, тем хуже. Понимали бы чего!

– Игорюх, ну хорош зарываться. Сам, похоже, немного о жизни знаешь. Мимо тебя она как-то проходит. Ты пойми, здоровый цинизм, ну, более трезвый взгляд на вещи, что ли, – он же естествен для поживших мужиков. Просто засиделся ты немного на одном месте, нет в тебе куражу нормального, и опыта жизненного с гулькин нос.

– Зато я в жене своей уверен, понятно вам? И нет у меня ни капли сомнения, что она мне верна. И в голову не пришло бы, что дочь моя – на самом деле не моя. Потому что этого быть не может, понимаете? Просто не может этого быть, и все.

Мужики посматривали насмешливо, ухмылялись. Игорь рассердился окончательно.

– Да что вы рожи-то строите?! Вам невдомек, что люди могут жизнь прожить вдвоем в любви и согласии. Вас только по девкам тянет, а потом удивляетесь, что в детях не уверены. Это у вас женщины своих мужчин запомнить не могут, а я за свою ручаюсь! – горячился снова Лосев. – Ручаюсь, говорю вам! Она просто не такой человек, можете вы это понять? И вообще… Да я даже говорить с вами о ней не хочу!

– Да не говори. Просто, если так уверен, сходи и сделай тест на отцовство. Точно, пацаны?

– Пусть идет… куда там ты ходил-то, Дога?

– Пусть, раз нечего бояться, ха-ха.

– А то так каждый может сказать: вы все дураки, а я в шоколаде. А ты докажи!

– Вот именно. А то у всех могут быть чужие дети – а у тебя, видишь ли, не могут! Докажи, в самом деле!

Друзья подначивали Игоря, дразнили, провоцировали. Им всегда нравилась его реакция. Он, со своей горячностью и идеализмом, словно оставался все тем же школьником, какими все они были когда-то. Сам же Игорь сколько раз давал себе слово больше не приходить на их сборища. Но всякий раз отступал от задуманного, потому что все-таки лучших друзей, чем эти крикуны, в его жизни так и не появилось. Да и шутки бывших одноклассников в сущности были всегда безобидными.

– А и доказывать ничего не буду! Отвалите от меня! – рявкнул Лось, вырываясь из парилки. В предбаннике был накрыт стол, уже слегка разоренный. Сначала Игорь хотел одеться и уйти. Потом подошел все же к столу и махом выпил рюмку водки. Запил пивом. Закусил капустой и колбасой. Потом запихнул в рот кусок холодца. В этой бане всегда неплохо кормили, а Игорь вообще-то любил поесть. Встречаясь с друзьями, любил он и выпить.

Радости чревоугодия быстро умиротворили Лосева. Он откинулся на кожаном диване и прикрыл глаза. Остальные участники банной вечеринки вскоре один за другим высыпали из парной, с криками попрыгали в бассейн. Лосев благодушно поглядывал на друзей, снова любя в них тех самых пацанов, с которыми столько лет вместе. Обида за жену и дочь куда-то отодвинулась. Он решил, что дурачье они все, но он-то умный мужик и думать о таких глупостях и сердиться на этих мальчишек ему совершенно незачем.

* * *

На другой день была суббота. Лосев проснулся поздно. Жена уже встала и где-то там хлопотала по хозяйству. Сначала он почувствовал, что вчера явно перебрал. Потом забрезжила мысль, что была какая-то неприятность. Что-то такое свербящее тяготило, кроме похмельного недомогания. Ах да, эти глупые разговоры про достоверность отцовства… Эти дурацкие намеки, что и у него в семье возможно такое… «Вот придурки», – беззлобно подумал Лосев и, кряхтя, стал слезать с постели.

На кухне Галя готовила завтрак. Она улыбнулась Игорю. Дочки и тещи дома не было – по субботам Аленка ходила на занятия в музыкальную школу.

– Как раз закончила, – сказала Галя, определяя противень с сэндвичами в духовку. – Сейчас еще пять минут – и готовы. Кофе будешь?

– Угу, – кивнул Игорь, с чувством целуя жену. «Какая же она у меня хорошая», – подумал умиленно. – Что-то я вчера, кажись, перебрал, Галка, – он виновато усмехнулся. – Голова какая-то…

– Мутит? – участливо спросила жена.

– Кажется, нет.

– Ну и славно. Давай умывайся, я жду тебя.

Игорь опять подумал, что все-таки у него, несомненно, лучшая жена в мире. И самая лучшая дочка.

– Аленка в музыкалке? – уточнил он, садясь за стол.

– Конечно. Они с мамой после занятий хотели еще в Планетарий съездить.

– Да? Молодцы. А у нас какие планы?

– Ничего особенного. Обед, прибраться… Но если у тебя есть интересные предложения…

– Сделаем самое необходимое – и в парк.

– Давай, – обрадовалась жена.

– А Татьяна Ивановна Аленку без нас покормит?

– Да зайдут куда-нибудь, конечно.

«И между прочим, лучшая в мире теща», – додумал довольный Игорь, поедая горячие сэндвичи с сыром и помидорами, так ловко приготовленные его замечательной женой.

* * *

Вечером, когда семья собралась за ужином, Игорь особенно всматривался в дочь, нет-нет да и вспоминая глупые шутки школьных друзей. Господи, да его Аленка буквально всем на него похожа! Она и смеется так же – сначала тихо, как бы разбегаясь, а потом хохочет. И ест совсем как он – брезгливо выбирает нежирные куски, вообще брезгливая, незнакомую еду пробовать не станет. Правда, лицом и мастью девочка не походила на родителей. Но ведь не похожа была не только на отца, а и на мать тоже – так и что? Тогда мать ей, получается, тоже неродная, по их логике? И ребенок вообще неизвестно откуда взялся? Бред какой-то…

Так он доказывал себе то, в чем и без того был уверен. А в глубине души почему-то застряла свербящая точка, какой-то червячок точил и точил его беззаботную убежденность, подталкивая к тому, что уже наверняка станет неопровержимым доказательством для любых злопыхателей, для всех этих обормотов, которым в жизни повезло меньше, чем ему, отчего они и привыкли не верить в любовь и порядочность.

Он выяснил, что генетическая экспертиза по установлению отцовства – процедура изрядно дорогостоящая и в юридическом отношении довольно хлопотная. Но зато в некоторых медицинских центрах можно провести альтернативное исследование, хотя и не имеющее юридической силы, но за меньшие деньги дающее ту же информацию. И информация эта надежна в ста процентах по установлению отсутствия родства и в девяноста девяти целых с девяноста девятью сотыми – при подтверждении отцовства. Судиться Игорь не собирался, услуги такого центра его вполне устраивали.

В общем, ничуть не сомневаясь в благоприятном результате, в конце концов он все-таки отправился сдавать анализы, мысленно улыбаясь и подшучивая над собой и своими маловерами друзьями. «И прямо в морду им это заключение, – бормотал подобно тому, как формулировал это в бане Догаев. – Прямо вот в самую рожу… Нет, глупо как-то… Вообще не скажу этим баранам, что ходил проверять. Они ж как дети малые, так и не выросли со школы. Туда же – жизни учить…» – усмехался снисходительно, окончательно утешаясь своим несомненным превосходством.

* * *

Через две недели он получил результат, со стопроцентной точностью исключающий его отцовство в отношении Аленки.

* * *

В тот день Игорь домой не вернулся. Позвонил, сказал, чтоб не ждали. Пришел к вечеру следующего – вещи собрать. За те сутки, что минули с момента его первого ошеломления, он успел передумать многое. Несмотря на давящую растерянность, решение уйти из семьи принял сразу. А вот детали… Перебрал несколько вариантов – как поговорить с женой, как сказать дочери… Черт! черт! – не дочери! – Аленке! Просто Аленке… Как сказать ей, что он ей больше не отец. Как матери объяснить, у которой придется жить теперь… Остальное все потом. Ясно, что прежняя жизнь отныне и навеки стала для него невозможной.

Жена смотрела с ужасом. Плакала и металась, явно не в состоянии понять, что происходит. И действительно, он говорил ужасные и совершенно непонятные вещи. Сказал, что ничего объяснять не будет, но что узнал абсолютно достоверно, что Аленка не его дочь. И что он уходит. Пока поживет у мамы, а там уж будет видно. Материально бывшей жене и ее ребенку поможет. Но в остальном пусть она на него больше не рассчитывает.

Покинув рыдающую Галю, в жутком смятении простиравшую к нему дрожащие руки, Игорь быстро перебрался к маме, жившей после смерти Игорева отца в одиночестве в двухкомнатной квартире. В душе прозревшего мужа царил мутный хаос, с которым он не был готов смириться и который пытался подавить решительностью и глухотой к стенаниям двуличной жены. С матерью объяснился коротко, сказал, что поссорились, что, возможно, даже подаст на развод, потому что… потому что встретил другую женщину… и вообще он хочет пожить какое-то время совсем без женщин… и вообще… ну не важно… Ничего не понимающая мама тихо плакала, пыталась добиться большей внятности от сына. Но натолкнулась на холодную стену его замкнутости и, материнским сердцем почуяв, что сыну совсем как-то лихо сейчас, отступилась и на своих вопросах настаивать перестала.

* * *

В то время оставленная мужем Галина томилась мучительным непониманием всего произошедшего с ней. И непонимание это усугубляло ее горе. Она точно знала, что не изменяла мужу никогда. Что ни разу в жизни у нее не было даже мыслей таких. Но муж ничего не стал слушать. И ничего не захотел объяснять. По-видимому, что-то случилось с ним до того неожиданное и страшное, что Галя в панике подозревала у бедняги опухоль мозга. Должно же быть какое-то объяснение этому взрыву неприязни к прежде любимой семье! Есть же причина у настолько жестокого и бессмысленного поступка!

Галя не представляла, что могло бы переубедить Игоря, когда он вел себя так иррационально и непоследовательно. Казалось, логикой к нему не подобраться – слишком безумным все выглядело. Однако, взяв себя в руки, Галя решила, что отступать тоже нельзя. Необходимо бороться за семью и здоровье мужа до конца. А для начала, хорошо продумав разговор, позвонить ему и костьми лечь – но добиться, чтобы выслушал.

Женщиной Галя была рассудительной и деятельной. Ей не раз приходилось вытягивать семью из проблем, поэтому падать духом она не привыкла. Взвесив всю имеющуюся у нее информацию, она решила для начала позвонить свекрови. Во-первых, так можно было что-то узнать об Игоре, если только он в самом деле перебрался к матери, как говорил. Во-вторых, попробовать заручиться ее союзничеством. Собственно, отношения-то у них всегда были, скорее, хорошими, так что она вполне могла рассчитывать на понимание и поддержку. И наконец, если уж Игорь отказался с ней разговаривать, объявив, что намерен впредь свести к минимуму все контакты с бывшей семьей, то через свекровь, конечно, легче будет добиться беседы с мужем, чем попытавшись звонить прямо на его мобильный.

Свекровь мало что смогла объяснить плачущей невестке и почти сразу тоже начала плакать. Единственное, что утешило Галю, это то, что муж действительно жил у матери, вечерами бывал дома и, значит, не ушел ни к какой другой женщине, чего вроде бы тоже нельзя было исключать. Но это же и усилило Галину тревогу, укрепив ее в мысли, что муж серьезно болен. Дружно поплакав, женщины решили, что Галя позвонит вечером и мать приложит все усилия, чтобы уговорить сына взять трубку.

Конечно, она не рассчитывала вдруг убедить Игоря вернуться! Но хотя бы выслушал, ведь она же ни в чем не виновата, должен он это понять! И потом, ну пусть объяснит, откуда взялся весь этот кошмар… про Аленку… И вот когда она узнает, вот тогда уж… тогда… Ну, в общем, тогда станет действовать по обстоятельствам.

Усилия свекрови принесли успех – изнуренный материнскими рыданиями Игорь согласился поговорить с Галей. Хотя и отказался что-либо объяснять. Сначала беседа совсем не клеилась: слезы, которые жена никак не могла сдерживать, и жалобы на ее полное непонимание происходящего вызывали только раздражение. «Ну хватит, Галя, хватит… – бубнил он сквозь зубы. – Ни к чему все это, говорил же уже». Она не отставала. Умоляла: скажи почему, только объясни, откуда взял такую ерунду, объясни, Игорек, может, смогу возразить по существу… Муж отмахивался, прощался, но трубку почему-то не бросал. Гундел, что дело это конченое. Однако беседа все тянулась. Галя настаивала на объяснениях. Он сказал: это не телефонный разговор. Она ухватилась как за соломинку утопающий: приходи, мол, поговорим, все равно ты ведь дома паспорт оставил… и полис… Игорь аж зарычал с досады. Но вечером пришел в свою бывшую квартиру. Достал из секретера документы. В прихожей затоптался.

– Что сказать хотела? – спросил, отводя взгляд.

– Не знаю, как тебя убедить… – пролепетала измученная жена. – Игорек, я не понимаю, откуда ты взял, что Аленка наша не родная тебе, но это ошибка! Поверь, это ошибка! Ну как же можно так сразу, не поговорив, не разобравшись…

Она умолкла, обессиленная.

– Понимаю, ты бы хотела из меня и дальше дурачка делать, не только оленя. Но все это ни к чему, Галя. Ты сама все испортила. И как оказалось, слишком давно. Теперь у меня ни семьи, ни дочери.

Жена зарыдала. Но быстро взяла себя в руки, постаралась успокоиться.

– Ты только, пожалуйста, скажи мне, Игорь, откуда это все навеяло, – попросила внятно. – Просто бесчеловечно бросать людей, ничего не объясняя.

– Но кому объяснять-то, а? Ты ведь и так знаешь – кто же, если не ты?! Это мне пришлось объяснять…

– Но кто тебе такую чушь объяснил, вот кто?

– Генетика, – с издевкой отвечал Игорь. – Врач, писавший заключение об отцовстве, вот кто!

– Ага! А ты не подумал, что тут какая-то ошибка, нет? Что могли, например, анализы перепутать? Не подумал? Сам же всегда говорил, что Аленка папина дочка, что похожа на тебя. Да так оно и есть! А ты сразу – хлоп! – не моя дочь! Что выиграл-то от этого?

Игорь заколебался, смутился. Но промолчал. Почувствовав его заминку, решительная Галя усилила напор.

– Игорек, я тебя прошу, дай мне возможность оправдаться – ведь я уверена, что ни в чем не виновата. Отправь анализы еще раз. Ну давай вместе сходим! Подумай, ведь вдруг какая-то ошибка – а ты так все махом рубишь! И кому хорошо будет? Такую информацию перепроверять нужно. Пойдем, Игорек, вместе. Я уверена, что все разъяснится.

– Но что… что может разъясниться? – пролепетал Игорек.

– Да то, что ты ошибся! Вернее – что они там ошиблись. Ну перепутали что-то. Ты где анализы сдавал?

Игорь нехотя назвал медицинский центр, куда отвозил материал для исследования.

– Вот! – оживленно реагировала Галина. – Давай вместе приедем. Я скажу, что точно знаю, от кого у меня ребенок, и не могу согласиться с их результатами. И пусть они еще раз все проверят.

Игорь представил себе этот совместный визит, представил, как Галя станет его публично срамить, выставляя идиотом, и рассердился по новой.

– Знаешь что, – выдавил он резко, – тебе надо – вот ты и езжай, а с меня хватит!

Не попрощавшись, он вылетел из квартиры.

Галя долго сидела в ошеломлении. Потом, вздохнув, утерла слезы и твердо решила в генетический центр все же наведаться. Сначала думала явиться с претензиями. Просто разнести их там всех к чертовой матери за то, что семью ни за что ни про что развалили. Потом, опасаясь, что на голос взять хитрых медиков не удастся, склонилась к тому, чтобы миром поискать как-то правды, узнать, что да как, поспрашивать, кто ей мог бы помочь. Для начала решила сама сдать анализы, пройти, так сказать, путь, недавно с таким катастрофическим результатом пройденный ее неразумным, но любимым мужем, чтобы как-то получше сориентироваться в теме.

Она переплатила в полтора раза за срочность – не пожалела. И через три дня получила с ума сводящий приговор: оказалось, она тоже не мать своей дочери. Первая реакция была как на удар. Галя раскрыла рот в изумлении и от ужаса лишилась дара речи. Но очень скоро осознала, что именно в таком абсурдном заключении и кроется ее спасение. Словно сам Бог направил ее на путь истинный, когда она – казалось бы, неизвестно зачем – сдала эти анализы. Теперь у нее было о чем поговорить с мужем.

Галя уверенно звонила в квартиру свекрови, еще в подъезде вытащив документ из сумки и держа его перед собой как пропуск. К сожалению, дверь открыла свекровь, а не муж, как ей хотелось, и не получилось прямо с порога ткнуть ему в нос эту фигову бумажку, чтобы он опомнился наконец и понял, какой ерунды натворил.

– А Игорь где? – впопыхах поинтересовалась она, проворно разуваясь и сияя радостной энергией.

– Нет еще… – растерялась свекровь. – Да давай, Галочка, пальто снимай, пойдем пока чайку попьем. Он редко задерживается, должен подойти вот-вот.

Когда сын и муж вернулся домой, обе женщины возбужденно галдели в кухне за накрытым к чаю столом.

– Игорек, – бросилась к нему мать, – ты послушай, что тебе Галя расскажет!

– Зачем послушай – ты посмотри! Вот на это посмотри! – И Галина торжественно протянула мужу заключение экспертного центра.

Игорь молча взял документ, прочел шапку, сузив глаза, взглянул на Галину и снова стал просматривать текст до самого конца, где было написано: «не является…». Он еще раз перечитал. И опять с подозрением посмотрел на жену.

– Это ты что – тоже анализ сдала?

– Да! – чуть не крикнула Галя.

Он снова уткнулся в бумажку.

– Ну ты теперь видишь, что это просто филькина грамота – твоя экспертиза! Это бред! Не лаборатория, а какие-то мошенники!

– Ну да… – неуверенно пробормотал Игорь, не понимая своих чувств. С одной стороны, установленное анализом отсутствие родства между Галей и дочерью в самом деле было полным бредом и не могло быть правдой. С другой – что-то его все же смущало. Он молчал и ждал, что скажет жена. Но она тоже молчала, во все глаза глядя на него, ожидая реакции. – Так и что? – спросил он наконец.

– Ну как что! – возмутилась Галя. – Как что! Они там установили, что мы оба не родители нашей девочки! Это нормально? Знаешь, если в случае отцовства оно еще теоретически возможно… не у нас разумеется!.. – Галя немного сбилась, но собралась с мыслями и продолжила: – Отец, допустим, в родах не определяется, но мать-то рожает конкретная, тут уж, извините, никаких сомнений. – Она мельком вспомнила свое непростое кесарево, которое ей делали из-за неправильного предлежания плода, и, отогнав горделивое воспоминание об этих первых тяжелых материнских трудах, энергично продолжила: – Пойдем в другое место – я уверена, что их в Москве полно, – и ты убедишься наконец, что наша Аленка – только наша! И уже успокоишься. И я наконец успокоюсь, потому что, честно говоря, сил уже никаких нет.

Игорь задумался.

– Ну давай, – сказал он. – Только…

– Что? – Галя смотрела ему в рот, ловя каждое слово, немножко неудовлетворенная его ответами (все-таки она рассчитывала на больший эффект).

– Ну не знаю. Ну пойдем, сдадим.

– Может, ты считаешь, это дорого? – провоцировала Галя.

Он поморщился, отмахнулся.

– Дело не в том. Не те деньги, чтобы из-за них…

– Тогда что тебя смущает? – вмешалась мать.

– Мам, ну ты-то что, ей-богу… – Он и сам понимал, что ведет себя не лучшим образом. Но не хотел вслух говорить о том, что для себя уже сформулировал: а вдруг Галя поехала в тот Центр и купила эти результаты?! Чтобы одурачить его и вернуть в семью… Вдруг?

Они уже шли к машине. Вроде решено было, что он отвезет Галину домой, и по дороге обо всем еще поговорят.

– Хорошо! – выпалил Игорь, резко остановившись и повернувшись к жене. – Только я сам выберу, куда отдать материал!

– Конечно! – беспечно согласилась Галя.

Он не двигался, смотрел испытующе.

– И сам отвезу, – добавил, не сводя с жены сверлящего взгляда.

– Конечно, какая разница, – простодушно закивала та. – Какое это имеет значение! Лишь бы поскорее! Чтобы весь этот кошмар уже наконец закончился.

– Очень большое значение, – снова пускаясь в путь, буркнул Игорь упрямо, хотя от сердца уже отлегло.

* * *

Совсем скоро он выбрал другой медицинский центр, на всякий случай скрыв от Гали его название и адрес. Все трое – сам он, жена и дочь, повозив ватными палочками по внутренней стороне щеки, получили нужные образцы эпителия, и Игорь, желая как можно скорее разрешить свой мучительный вопрос, безотлагательно отвез их на исследование. Экономить не стал: оплатил срочный анализ. Правда, получил скидку, так как оказалось, что анализы образцов, сданных обоими родителями, стоят на каждого дешевле, чем если их сдает кто-то один. И через три дня вконец деморализованный Игорь прочел заключение, из которого следовало, что биологическое родство обоих предполагаемых родителей с Аленкой исключается.

Когда он предъявил результаты жене, она долго молчала, не в силах справиться с очередным потрясением. То, что кто-то окончательно признал ее девочку не ее дочерью, казалось Гале совершенно невероятным. Это заключение било по основам ее жизни – так ей показалось в первый момент. Острая жалость к Аленке, в один миг лишенной злыми людьми обоих родителей, пронзила материнское сердце.

– И что теперь? – спросила она наконец, чуть приходя в себя. – Это что – заговор?

– Не знаю, Галка, сам как в тумане, – развел руками муж, который всю дорогу до дома думал-думал, но так ничего и не выдумал.

Видя мужнину растерянность, Галя, как бывало не раз, окончательно стряхнула с себя остатки оцепенения.

– Скажи, – спросила она присмиревшего Игоря, – а зачем ты вообще все это затеял, а? Как тебе в голову такое могло прийти – проверять дочь?!

– Сам уже жалею, – потупился муж.

– Ты, наверное, в детстве очень любил читать журнал «Хочу все знать!», да? – не удержалась от ядовитости Галя, да тут же махнула рукой. – Ладно, Игорек, – вздохнула она. – Давай все же поужинаем и потом сядем, обсудим. Я одно знаю: моя дочь была моей дочерью до сих пор и ею останется навсегда, что бы ни случилось. И пусть хоть весь мир говорит, что это не так, – мне плевать. Я ее мать! И все тут.

– Ну да, конечно, – горячо подтвердил муж, испытав невнятный укол стыда, вероятно относившийся к его недавнему и столь категоричному отказу от ребенка.

* * *

Остатки ужина так и сиротели на столе, посуда оставалась невымытой – Галя не кинулась наводить порядок, как обычно, сразу же после традиционного «спасибо, все было очень вкусно». Галя и Игорь, сблизив головы, так и эдак обсуждали свое положение и возможные выходы из него, стараясь говорить потише, чтобы ни их дочь, ни мама Галины Татьяна Ивановна, не услышали того, что и сами они никак не могли уложить в потрясенном мозгу.

– Понимаешь, тут ведь все возможно, – неуверенно рассуждала потихоньку прозревавшая в ходе разговора Галя. – Ну я же под наркозом была, ничего не слышала, не чувствовала. Легче всего подменить… или перепутать ребенка… – Она растерянно замолчала, глядя на мужа.

– Ну да, – робко согласился муж, – кесарево – самый удобный случай для таких дел…

– Вот именно.

– А что же делать?

– Нужно в роддом ехать, вот что.

– Ну да! – согласно закивал Игорь. – А… зачем?

Галя вздохнула, сжав губы – вид у нее был решительный.

– Я уже говорила, моя дочь – навсегда моя, – сказала, чуть нахмурившись. – Тут ничего измениться не может. – Она снова вздохнула. – Но где-то, по-видимому, есть еще один наш ребенок… Возможно, мальчик…

– А-а… Точно! – закивал муж. – А почему мальчик?

– Ну-у… Возможно, в семье ждали мальчика… а родилась девочка, наша Аленка… А у нас… был сын… Вот его и заменили нам на Аленку, а им… Ну, не знаю. Может, что-то в этом роде. Муж, например, ждал продолжателя рода. И у него уже, допустим, три девчонки… И он жену с очередной дочерью даже на порог не пустит… Мало ли придурков!

– Ну да… ну да… – бормотал явно растерянный Игорь. – Только…

– Что?

– Как мы выясним-то это?

– Пока не знаю.

– А-а… А если выясним, то…

– Что?

– Ну что делать-то будем? Найдем, допустим, пацана – не менять же детей обратно…

– Типун тебе! Сказано уже – Аленка наша! Все! Точка. Но узнать-то нужно же, как он… ну этот, наш-то… Он ведь тоже наш, а мы вообще ничего не знаем, понимаешь?

– Ну да, конечно… Узнать нужно…

– Необходимо!

– Но как? Как это можно узнать… Боюсь, что все это уже… Да и потом, узнаем, допустим, что хорошо живет… Или, например, плохо… И что? – Он не договорил, махнул рукой.

– Слушай, – рассердилась Галя. – А зачем ты вообще все это затевал, а? Ты хоть на минуту задумался, готов ли? К результатам готов? Причем к любым! К переменам? Чего лихо-то будить было, когда… – Но тут же она снова сжала губы, помотала головой, словно сбрасывая бесплодный гнев. – Ладно. Что сделано, то сделано. Давай лучше подумаем, к кому нам там сразу обратиться…

Сидели долго, шептались. И все больше проникались мыслью, что где-то живет их мальчик, все больше уверивались оба, что жить дальше – и ничего не знать о нем – просто невозможно.

* * *

Через неделю они стояли в холле роддома и, оглядываясь, собирались с силами для нелегкого разговора. Галя как-то сникла. Ей было очень страшно. Все, что могло получиться из этой истории, любой предполагаемый исход вызывал в ней болезненный панический отклик. Привычная к решению домашних проблем, она вдруг совсем потерялась от пугающей нестандартности задачи. И все чаще с надеждой взглядывала на топтавшегося рядом Игоря. Он же, как обычно очень чувствительный к настроениям жены, кивал ей ободряюще – не боись, мол, Галка, прорвемся. Она крепче цеплялась за его локоть и, волнуясь, шумно вздыхала, плотно сжимая губы. Это выражение лица появлялось у нее всегда, когда она собиралась с силами, призывая в себе решимость действовать. Однако на сей раз спасительная мимика не срабатывала.

Галя никак не могла сосредоточиться. Наконец на авансцену событий уверенно выступил муж. Мягко отстранив жену, он сделал отчетливый шаг к окошку регистратуры и, решительно прокашлявшись, озадачил вопросом сидящую за ним женщину в белом халате: у кого, дескать, можно получить информацию о сотрудниках, работающих больше десяти лет. Женщина подняла в удивлении брови и покачала головой, не понимая.

– Да что ж непонятного, – поднапрягся Игорь. – Ну есть у вас врачи, медсестры, нянечки с большим стажем работы в вашем роддоме?

– Ну допустим, – уклончиво реагировала женщина. – Но вам-то это зачем?

– А поговорить надо.

– Знаете, нашим сотрудникам особо-то разговаривать некогда.

– Послушайте, девушка, – не сдавался Игорь, – ну нужно нам, понимаете?

– Не понимаю. Вы же ничего не объяснили.

– Ну надо нам найти одну женщину… – замялся он. – Женщину, которая здесь рожала вместе с моей женой, понимаете? Вот и хотим поговорить с теми, кто здесь тогда работал.

Галя жадно слушала, согласно кивая. Медсестра в окошке откинулась на стуле, постукивая концом ручки по столу.

– Вы нам хоть одного порекомендуйте, – не ослаблял напора Игорек, – а мы уж дальше сами…

– А я сама здесь только семь лет работаю, – возразила осторожная регистраторша.

– Так направьте к кому-то, кто мог бы помочь, – стараясь не потерять инициативы, предложил настойчивый посетитель.

– Ну не знаю… Странная какая-то просьба. Позвоните секретарю, может, она вам чем-то поможет. У нас такими делами заниматься времени нет, вон уж за вами очередь выстроилась.

И она написала телефон на бумажке.

– Я поняла, – сказала Галя, когда они отошли от окошка. – Так мы ничего не узнаем. Секретарь тоже начнет юлить и осторожничать. И скажет, что таких справок они не дают. А если мы прямо заявим, зачем пришли, так любыми средствами отвертятся, потому что тут репутация заведения примешается, а то и вообще – криминал… И ничего мы не узнаем. По-другому как-то надо. – Она решительно сжала губы и сощурилась, соображая: – Может, мне как бы журналисткой прийти, а? – Галя уже снова привычно выдавала идеи для вывода семьи из трудного положения. – Ну, загримируюсь поярче, оденусь так, чтоб не узнали… А то вдруг сейчас кто-то запомнит – скажут, эта баба уже приходила… Значит, вроде я журналистка, и приду к главврачу, вроде репортаж о роддоме хочу написать. – Галя на секунду задумалась. – Скажем, «Роддом вчера – роддом сегодня»… А? Или документальное кино снять?

– Ну да, – не очень уверенно реагировал муж. – Может быть.

– Ну пойдем домой, – вздохнула Галина. – Пообедаем и все обмозгуем. Не падай духом, Игорек, – подмигнула она. – Мы еще выведем их на чистую воду.

– А ты что же, скандала хочешь? – испуганно уточнил Игорь.

– Нет!.. Нет, вряд ли… Это уж если совсем выхода не будет. Так-то я сына хочу найти, просто удостовериться, что жив, что все у него в порядке… Больше ничего… – объяснила поникшая Галина.

– Ну и хорошо, что без скандала, – приобнял ее успокоенный миролюбец. – Пойдем пока домой, Галка.

* * *

Еще через несколько дней в шикарном парике, с агрессивным макияжем – длинные стрелки, темные тени, алые губы, – совсем на себя не похожая, Галя сидела в кабинете главврача роддома Кулаковой, прилежно записывая под диктовку фамилии сотрудников, работающих более десяти лет. По телефону удалось уболтать сначала секретаршу, потом и начальницу. Хотим, дескать, снять о вас фильм, показать роддом в развитии… Кулакова идею одобрила, согласилась принять редактора студии, который подъедет якобы для сбора первичного материала и предварительных интервью с сотрудниками. В образе редактора и явилась сюда загримированная под женщину вамп Галина.

Для завязки отношений – дорогой виски, элитные конфеты. На комплименты не скупилась. А просьба – самая простая: посмотреть что-то из архива, заглянуть в личные дела сотрудников, которые давно здесь трудятся, – вот, собственно, и все для начала. Ну, побеседовать еще потом с кем-нибудь, материал пособирать для сценария…

Галя сама себе удивлялась и опомниться не могла от своего легкого успеха. Покопалась в документах, сфотографировала украдкой дела тех, кто работал в год рождения Аленки… Все получилось даже лучше, чем они с Игорем рассчитывали.

Дома она всматривалась в фотографии.

– Ну что? Помнишь кого-то? Узнаешь? – теребил ее Игорь. Она сомневалась. Вглядывалась, перебирая, пытаясь оживить в памяти впечатления тех тревожных и счастливых дней, когда они не без трудностей стали родителями новорожденной дочки. И когда, как теперь думали, имели несчастье потерять в этом роддоме своего сына.

– Да, – сказала Галя, – вот эту я помню. Кажется. Ее одну вроде и запомнила, потому что она была особенно добра и внимательна.

Муж набрал номер справочной.

– Можно узнать, как работает санитарка Крайнова?

– А что вы хотели?

– Поблагодарить хотим за внимание и заботу! – преувеличенно бодро откликнулся Игорь.

Там помолчали, сверялись с расписанием.

– На этой неделе Крайнова выходит каждый день с утра и до шести вечера.

– Отлично, – обрадовался Игорь. – И спасибо вам большое.

На другой же день они снова топтались возле регистратуры роддома с букетом и конфетами. Уговорили медсестру пригласить санитарку.

– Это вам, – сказала Галя растерянной женщине. Та приняла дары, слабо улыбаясь. – Отойдем вон туда, на диванчик. – И они втроем направились в угол холла, где за колонной притулился почти совсем скрытый от глаз регистраторш диван.

– Не припомню, – бормотала санитарка, чуть потрясая головой, пытаясь уловить в лице Галины что-нибудь знакомое. – Рожали у нас?

– Рожала. Только давно уже. Десять лет назад. Не помните меня?

– Н-нет… – Санитарка вглядывалась в Галю все пристальнее. – Давно, говорите?

– Ну да. У меня кесарево было. Вы мне очень помогали. Понимаете, я тогда не знала, а теперь выяснилось… Да давайте присядем. – Они сели. Игорь стоял рядом, молчал, не сомневаясь, что жена одна объяснится лучше. – Понимаете, у нас такое дело… Вы тогда были самой отзывчивой, самой внимательной… Ну, в общем, нам помощь нужна, а мы не знаем… пока… – Галя сделала упор на это «пока»; она чувствовала, что демонстрировать свою беспомощность в их положении нельзя. – Пока не знаем, с чего начать. В общем, оказалось, что ребенок, которого мы воспитываем десять лет, он… то есть это она, наша девочка, Аленка… Так вот, оказалось, что Аленка как бы не наша, а наш ребенок почему-то остался здесь…

– Да вы что же, – в ужасе отпрянула Крайнова, – куда девочку-то хотите теперь девать?

– Нет-нет! Вы не так поняли, – заторопилась Галина. – Дочь мы любим и никому не отдадим. Но сердце не на месте: ведь другой ребенок вроде тоже наш. А мы совсем ничего о нем не знаем.

Крайнова смотрела на Галю. Букет и конфеты она давно отложила в сторону и теперь нервно стискивала складку халата. Она молчала. Галя заговорила снова:

– Понимаете, мы все равно во всем разберемся. Но нам нужно с чего-то начать. А вы тогда были самой отзывчивой. Вот я к вам и решила обратиться к первой.

– Никому, значит, не говорили еще? – спросила санитарка, отводя взгляд.

– Пока нет.

– И не надо. И не говорите. Я сама знаю. Сама скажу, как все вышло.

– Так вы знаете?! – Галина в возбуждении схватила ее за руки. Крайнова кусала губы. – Скажите! Скажите!

– А что делать-то станете?

– Да нам хоть бы узнать, что все у него хорошо. Ну поймите нас, мы ведь когда… Ну как выяснилось, что наш ребенок в чужие руки попал, мы же совсем покой потеряли!

– Значит, и это знаете?

– Что?

– Ну вот про ребеночка… про чужие то есть руки?

– Ну конечно! Но подробности… Да говорите же, где он? Что с ним?

– Вот что с ним – не знаю. А взяла его женщина, что тогда с вами вместе родила. – Крайнова заплакала, но, преодолевая всхлипы, продолжала: – Она меня так просила, так просила…

– Как вас просила?! Значит, это вы… Вы сами…

– Я, – кивнула санитарка и зашлась плачем окончательно.

– Так вы ей что, вы ей нашего мальчика отдали?

– С чего вы взяли? – опешила женщина, перестав рыдать.

Галя растерялась.

– Так… Не отдали, что ли?

– Ну… – замялась нянька, – в общем-то, отдала… Но почему мальчика?

– Так она разве не мальчика хотела?

– Да нет, откуда вы взяли? У той же роженицы муж чернявый был, а сама рыжая, как лиса… Вот… А ревновал-то он к светлому! Ну и вот…

– Что вот?

– Ну, она как увидела, что девочка блондинкой родилась, волосики светленькие, и личиком вся беленькая…

Галя с Игорем переглянулись, понимая, что речь наверняка идет об их девочке, об Аленке. Нянька между тем продолжала:

– …Испугалась, поняла, что от любовника прижила дочь. И что муж ее теперь точно из дому погонит. А у вас как раз такая, как ей надо, брюнеточка получилась. Волосики темненькие, глазки тоже такие вишенки… Уж как она узнала?.. – Нянька задумалась, рассеянно взяла букет, валявшийся рядом на диванчике, к себе на колени и снова заговорила, припоминая детали: – Ну в детском отделении все на свою белобрысенькую смотрела да локти кусала. А рядом кроватка, и вашу чернявенькую принесли. Так эта мамаша-то плакала, в истерике билась. Просила помочь… Так просила! Я бы, конечно, ни за что… Но очень уж она горевала, руки на себя наложить хотела… Все меня умоляла, чтоб я детей поменяла, той, мол, все равно, вам то есть, вы ж еще после операции не очнулись. А у нее, мол, вся жизнь решается… Ну я тогда браслетки на девульках и переменила. И вам потом уже, как очнулись вы, беленькую принесли. У вас и молоко сразу пришло. А у той не было. Чернявенькую уже после искусственно выкармливали. А ваша беленькая и ела хорошо. И вы еще так радовались. И я думала, что все только к лучшему получилось… – Она опять заревела, спрятав лицо в букет. – Что ж будет-то теперь? Что ж теперь будет?

Галя молчала. Она не знала, что сказать этой тетке, так повлиявшей на ее судьбу. С одной стороны, Крайнова преступница! Крайнова отдала в чужие руки ее с Игорем ребенка, их родную дочь! Но с другой – не поступи она так, у нее не было бы Аленки! А представить себе жизнь без Аленки она уже просто не могла. Да и неизвестно еще, как бы сложилось все у ее хрупкой беленькой девочки там, в той явно не самой благополучной семье, где отец, возможно, возненавидел бы ее как доказательство неверности жены. Галя молчала. Потом медленно произнесла:

– Вы должны помочь нам найти ту девочку. Мы не станем нарушать ее жизнь, если у нее все хорошо. Но мы должны быть уверены…

– Да, да, – бормотала санитарка, – что ж, найти можно… А со мной как? Что со мной сделаете?

– Если найдем дочь – ничего не сделаем, – четко проговорила быстро собравшаяся Галя.

* * *

Они ехали домой, изнуренные переживаниями, не в силах разговаривать друг с другом. Галина все прокручивала в голове страшные сцены, представлявшиеся ей, когда она думала о том, что могло ожидать ее нежную Аленку в другой семье. Игорь тоже был погружен в раздумья. Галя права, признавал он мысленно. Ну зачем мне понадобилось ворошить все это? Если бы не поперся тогда с экспертизой, все бы оставалось как есть. И что – плохо мне было? Так нет ведь, правды захотел! А готов к правде-то? А если она окажется не такой, как хочешь, как ожидаешь, – готов? Счастье хрупко… Вон мое как все перетряхнулось! И кто виноват? Сам же и замутил историю, чудило.

Но с другой-то стороны – как тогда быть с вечным поиском истины? – патетически воскликнул про себя Игорь. – Человек пытлив… А если сомнения уже закрались в душу – ну как ты их истребишь? Тут вроде получается, они тебя ведут, не сам идешь. Вроде бы, конечно, требовать ясности, как я тогда, можно только совершенно уверенным, что способен принять перемены… Но если привычный мир уже потрясен сомнениями! Ну вот что тогда делать?.. А откуда они вообще взялись? Пацаны накрутили. И что? Кто они для меня по сравнению с семьей? А что я мог – моего-то выбора, выходит, там уже и не было, словно несло. Так, может, это вообще судьба? Ну, что ж, получается, судьба…

Он крутил руль и качал головой, соглашаясь сам с собой и успокаиваясь. Он чувствовал, что с Галей вдвоем они справятся еще и не с такими неслыханными встрясками.

А Галя с горечью размышляла теперь о «чернявенькой» девочке с «глазами-вишенками». Судя по описанию, похожей на нее… И не сомневалась, что до тех пор, пока она не уверится, что у ее «второго» ребенка нормальная жизнь, покой в их семью не вернется.

* * *

Нянька не преувеличила – найти дочь с ее помощью оказалось не так уж сложно. Не сложно было с Галиной предприимчивостью и выследить девочку…

Стоя у ворот школы, она всматривалась в маленькую школьницу, с тяжелым, казавшимся огромным портфелем, плетущуюся к воротам. Галя уже знала, что это Анечка, ее дочка, которую не судьба ей было растить от рождения… Увидев девочку выходящей из школы, как ей показалось, совсем одинокой и печальной, она нервозно затопталась на месте. Весь энтузиазм последних дней, с которым Галя собирала информацию, разыскивая дочь, правдами и неправдами добывала сведения о ней, вся энергия – вдруг покинули ее. Она не знала, как быть дальше…

Девочка внезапно остановилась, обернулась – по-видимому, ей показалось, что ее окликнули. Убедившись, что ошиблась, Аня равнодушно потащилась дальше. У Гали заныло сердце.

Аленка у них тоже была тоненькой. Но она казалась изящным цветочком, тонкость ее фигурки была хрупкостью балерины. Анечка выглядела недокормышем. А личиком действительно очень походила на саму Галю, только волосы были еще темнее.

– Доченька, – сморщившись, прошептала Галина. Аня прошла мимо, не заметив ее.

* * *

Галя проплакала весь вечер. Игорь смущенно гладил ее по голове, как маленькую. Он все еще чувствовал себя виноватым во всей этой истории, хотя она давно уже ушла далеко за пределы его изначальной «любознательности». Но он чувствовал, что вот, разворошил осиное гнездо – теперь не выберешься. Галка уж по уши в этой новой девочке. Да и сам Игорь понимал, что никуда они теперь от своего ребенка не денутся.

Они уже знали, что Аня живет вдвоем с матерью. Отец из семьи давно ушел – интриги с обменом детей сохранить брак не помогли. И получалось так, что их девочку некому было любить: псевдомать, не похоже, чтобы к ней привязалась, а дважды не-отец, видимо, так и не признал за свою.

– Понимаешь, – горевала Галя, – у нее было такое печальное личико, такое какое-то привычно печальное… И плечики такие опущенные.

Официальная мать Ани, Надежда, по сведениям, полученным в расспросах соседок, пила. Не то чтобы по-черному, но все же постоянно. Ей было не до дочери. По крайней мере, обращалась она с девчонкой неважно, ругала часто, все соседки видели. А так чтобы с лаской – того бабушки у подъезда припомнить не могли. Всегда хмурая, всегда недовольная. А девчонку жалко, неплохая девчонка, тихая.

Анина мать постоянно сетовала на жизнь. И на дочь соседкам жаловалась, дескать, обуза. И вся в своего папашу-паразита. А и то, подтверждали бабушки-соседки, девочка вроде бы на отца похожа – черная волосом, как он, и лицом, дескать, смуглая. «Это не как он, это как я», – мысленно плакала Галина, страдая за свою никому не нужную дочку.

На сей раз она выдавала себя за сотрудницу социально-педагогической службы, собирающую сведения о детях из неполных семей. Бабушки отчитывались охотно, словно ждали, что к ним придут расспрашивать о житье-бытье девочки Ани. «Один раз шла поддатая, Аньку перед собой в спину толкала, – рассказывала одна из соседок. – Я ее спрашиваю, откуда, дескать, идете, никак по магазинам ходили? А она мне: я, мол, эту дармоедку с продленки забирала. А времени-то уж чуть не восемь часов. Где девчонка была? Где она с ней таскалась? Неизвестно. Я ей говорю, ты, мол, Надя, чего ж девочку пихаешь, хорошая же девочка. А Анечка-то идет и чуть не плачет, но терпит, молчит. Она вообще-то молчунья, головку опустит – и весь ответ. А тут, вижу, едва девчонка сдерживается. Так я и говорю Надьке-то: чего, мол? А она мне: да мне бы, говорит, ее хоть с глаз долой! Вот… Представляете? Это дочь-то… Хоть с глаз, говорит, долой, я, говорит, ее вообще хочу к отцу отправить. А сама уж завелась, как про отца, про своего то есть мужа, вспомнила. И уж кричит прямо! Как же, кричит, нужна она папаше уж больно! Одной, мол, приходится девку тянуть, а где столько денег брать? Ей же то то, то это… А зарабатывает Надька ведь и правда копейки. Да она же ни на одной работе удержаться не может…»

Соседки дружно поддакивали, кивали. И Галя озабоченно кивала: так, так, так и запишем…

– А вы что же, – вдруг поинтересовалась бабушка, которая только что так охотно рассказывала про Надежду. – Хотите забрать, что ли, девочку-то от матери? – Она с сомнением поджимала губы. – Как же ребенка от матери-то забирать? Все ж она ей мать родная…

Соседки кивали, соглашаясь.

– Да нет, зачем так сразу… – уклонилась Галина. – Просто собираем информацию. Нам ведь главное, чтобы детям в семьях жилось нормально.

– А Надьку-то откуда только уже не выгоняли! – оживились старушки, успокоенные Галиным ответом. – Она ж нигде не держится больше полугода!

– Да пьянь она, чего говорить!

– А Анька тихая у нее. Плохого про девчонку ничего не скажешь…

– А теперь Надька в магазине в нашем, в «стекляшке», уборщицей работает. Да больно жалится, что убивается, мол, как батрак, за копейки. Видать, снова попрут скоро…

– Так чего ж! Надька-то на инженера училась, у нее ж образование!

– На инженера училась! Только не выучилась.

– Теперь говорит, дескать, не пробиться честному человеку. Говорит, в магазине ее гоняют. Сволочи, говорит. А Анька, мол, спиногрызка, только корми ее и одевай.

Старушки наперебой ябедничали, а для Гали, с разворачиванием перед ее глазами печальной картины жизни дочери, все яснее становилось, что это судьба, что судьба дает ей наконец шанс позаботиться об этом своем ребенке. И душа матери изнывала от тоски за дочь.

* * *

И опять, скрываясь от домочадцев, в своей комнате шептались Игорь и Галя. Теперь главным было устроить знакомство с Надеждой, а потом как-то познакомиться и с Анечкой. Вот это казалось самым страшным. Они пока решили не думать, а сосредоточились на том, говорить или не говорить Аниной матери все как есть. Нужно ли рассказать всю правду о том, что они знают о ее афере? Сказать или нет, что они настоящие родители ребенка? Очень долго колебались, обсуждая целесообразность правды. И дуру няньку жалко было. Да и пообещали той, что не тронут, если поможет отыскать Аню. Нянька-то из себя вывернулась, а раздобыла и адрес, и все первые сведения о дочери и ее мамаше. Вроде бы выполнила условие. Теперь же получалось, если шантажировать Надежду, то неизбежно зацепишь и санитарку глупую. Да и неадекватности незнакомой им Надьки опасались. Все-таки бабушки у подъезда дружно ее не любили и много чего про нее порассказали такого, что заставляло держаться настороже.

– Так давай, – предлагал Игорь, свято верящий в свою Галю и ее неограниченные способности, – ты снова придешь как бы из органов опеки, так же, как с бабками разговаривала? А что? Проверяем, мол, неполные семьи… Как ты бабушкам врала.

– Да? А ты не подумал, что Надежда тогда будет всеми силами скрывать свое истинное отношение к дочери? Что будет прятать от нас всю информацию – не подумал? Это бабушкам подходит у подъезда. Потому что их хлебом не корми, дай только нажаловаться на непутевую соседку. А так называемая мать? Ей-то не нужно, чтобы к ней органы цеплялись!

– Да, ты права, Галка… Тогда как?

– Не знаю, – расстроенно мотала головой Галина.

– А если так, – волновался Игорь. – У нас, допустим, детей нет. И хотим девочку лет десяти как раз. Мечтаем, можно сказать, о такой девочке. И чтобы на нас похожа, чтобы брюнеточка, как ты, черноглазенькая. А вам, дескать, трудно одной ребенка тянуть… Тут она и раскудахчется, как ей тяжело и все такое…

– Не знаю, – сомневалась Галя, – надо подумать. Дальше-то что? Думаешь, типа… выкупить у нее дочь? Но… Как сама-то Анечка воспримет? Представляешь, какая травма для ребенка, если родная, как она думает, мать чужим людям ее продаст? Не знаю… Подумать надо…

Раздумья и дальнейшие обсуждения не приносили родителям новых озарений. А вопрос, как им казалось, требовал немедленного решения. Каждый день их ребенок мучился с невменяемой алкоголичкой. Игорь именно так и считал: мучился. Галя тоже считала, что Ане там не сладко, но не была уверена, что дочь спит и видит, как бы найти себе новых родителей. Все это ее ужасно беспокоило. Она бы даже хотела, чтобы Надежда оказалась настоящим извергом, и тогда бы просто можно было забрать дочь – и все. И та бы сразу почувствовала облегчение. А так… Вроде бы приемная мамаша и была не подарок, но дети, Галя знала, привязываются и к матерям-алкоголичкам. Что делать, если ее Анечка все-таки любит эту дурную Надьку? Ну вот что тогда делать… В конце концов она запретила себе думать сразу обо всем, решила, что и думать, и действовать нужно пошагово. И первым шагом стало предстоящее знакомство с Надеждой.

План был такой. Галина как бы случайно столкнется с ней в магазине, где она пока еще работала. Разговорится. Проявит интерес. Выслушает ее жалобы – наверняка Надька начнет жаловаться, пусть сначала на магазинное начальство, но потом, глядишь, и на дочь, на трудности воспитания и содержания ребенка в одиночку. Вот тут-то не оплошать, поподробнее расспросить – да и предложить забрать девочку. Прямо так вот и сказать, мы, мол, все равно планируем с мужем удочерение, так давай с тобой это и устроим. Ты, дескать, женщина хорошая, а бьешься из последних сил, девчонку тянешь. А мы хоть и не богачи, но вдвоем нам ее поднять будет легче. А тебе, чтобы радость доставить, кинем отступного.

Ну, конечно, Надька начнет лезть в бутылку, требовать невесть чего… Для начала еще, наверное, поломается, может, развопится. Дескать, что вы мне такое предлагаете! Чтобы я собственного ребенка, собственными руками… Этого Галя не боялась. Криком и она брать умела. Да она, со своим сильным характером, одним взглядом эту Надьку задавит. А надо – так и встряхнет хорошенько, чтобы из границ не выходила… И потом уже скажет ей, что, раз так, так они и передумать могут, просто хотела, дескать, еще и хорошей женщине удружить, а если она добра не понимает, так возьмут девочку из детдома. И что, может, еще Надькина-то дочка им и не подойдет. Потому как они ее и не видели совсем, а муж хотел, чтобы девочка непременно на нее, на Галю, была похожа. И тут Надька опять разбухтится, почему это, дескать, не подходит, и скажет, что дочь ее как вылитая Галя! И вот тут-то…

Игорь, выслушивая все это, прямо замирал от восторга, лишний раз убеждаясь в изощренном уме и вызывающей изумление проницательности жены.

– Нет… – сказала вдруг Галина, сникнув. – Не будем мы так делать.

– Почему?! – опешил муж.

– Знаешь, я вот говорю сейчас, а у самой прямо мороз по коже. И так нам придется дочку выкупать. А тут вообще – чистый рынок: она цену накручивает – мы сбиваем, она накручивает – а мы сбиваем… Да не смогу я так о дочери своей – возьмем, не возьмем. Да у меня язык не повернется.

– Ну ты, Галка, подожди, все ты сможешь, – уговаривал муж. – Что же делать-то? Ну надо – так…

– Правду надо сказать. Прямо сразу. А действовать там уже по обстоятельствам. И пойдем мы к ней вместе. И не в магазин, а домой, только, конечно, когда будем точно знать, что Анечка в школе. Вот что.

– Ну так – значит так, – согласился Игорь, привыкший доверять жене во всем, а в последнее время и вовсе в рот ей смотревший.

– Да. Все объясним. Дадим денег. Заберем ребенка, потом оформим как ее отказ и нашу опеку. А если Надька начнет права качать да шантажировать попробует – так прямо судом пригрозить. А что ж она думает – вот так вот запросто детей в роддоме подменила – и ничего? Нет уж, скажу, дорогая, тут ты ответишь по закону! Так ответишь… – Галя уже словно разговаривала со своей врагиней, настолько была возбуждена и рассержена.

– Ну будет, Галка, – улыбнулся Игорь. – Не трать заряд раньше времени.

* * *

Они стояли под дверью Надеждиной квартиры, точно выяснив, что у той выходной, и безрезультатно терзали кнопку звонка.

– Ну позвони еще раз, – жалобно попросила Галина. – У тебя рука легкая. – Она была готова насмерть сражаться за дочь – но к тому, что Надежды просто не окажется дома, – готова не была.

Игорь снова с силой надавил на звонок. Подождали.

– А ты вообще слышишь какой-нибудь звук? Может, не работает?

– Ага, – закивала Галя. – Давай стучать.

Она по возможности громко, но деликатно постучала в дверь, боясь спугнуть обитательницу квартиры.

– Да сильнее долбите, – посоветовала выглянувшая соседка. – Вы к Надежде, что ли?

– Да, да, – закивали супруги.

– Так стучите кулаком. Она на ваши шорохи не реагирует. С бодуна небось.

Галя забарабанила кулаком, и тут же раздались звуки шаркающих шагов и резкий голос поинтересовался, что надо.

– Нам Надю! – крикнула Галина, как могла дружелюбно. – У нас дело.

Заскрежетал отпираемый замок. Дверь распахнулась так резко, что Галя и Игорь едва успели отскочить, чтобы не быть прибитыми. Из квартиры повеяло затхлым жильем. А с порога угрюмо уставила на них щелки глаз рыжая веснушчатая хозяйка.

– Ну, – рявкнула недобро. – Я Надежда. Че дальше?

– Надюш, мы к вам. А вы меня не помните? Мы же вместе… Ой, ну позвольте нам войти. Мы вот тут подарки для вас принесли… – Галя подняла пакет, в котором угадывались очертания большой бутылки мартини и каких-то закусок.

– Заходи, заходи давай, – обрадовалась Надежда. – То-то я вижу, вроде знакомые…

Она зыркнула строго на соседку и захлопнула за гостями дверь.

– Так че, говоришь, мы с тобой-то, где вместе-то?

– Надь, да что ж в коридоре стоять, давай, что ли, на стол по-быстренькому сообразим, выпьем, поговорим. – Галя, мигом сориентировавшись, рванула в кухню и захлопотала, мельком осматриваясь, кинулась поспешно доставать припасы из пакетов, не желая терять инициативу.

– И то, – потащилась за ней довольная Надежда. Нечасто ее выходной день начинался так удачно. – Тебя как звать-то? Мужик твой, что ли? Че как неродной стоит? Садись, нальем тебе!

– Да он не пьет, – объяснила Галина.

– А че так? Больной, что ли? – Надежда почему-то захохотала. – Иль за рулем?

– Вот-вот. За рулем он.

– А-а! – завистливо откликнулась Надежда. – Вот мы, значит, какие, богатенькие!

– Да ты садись, Надь. А я Галя, помнишь меня? Давай, давай, выпьем сейчас, поговорим обо всем, – частила Галина. – Ну! За встречу, да? Давай!

– За встречу! – воскликнула быстро переключившаяся Надька.

– Давай, давай, закусывай, – потчевала Галина. – Вот буженинка, бери, хлебушек, вот говядинка…

– Да подожди ты с закусью! Тут за рулем, говоришь, – так тогда с приехалом! – Надька снова расхохоталась неизвестно чему. Очевидно, это были ее дежурные шутки.

– Ну давай, – согласилась Галя, отпивая чуть из мутного стакана. – Рассказывай, Надюш, как живешь?

– А че это тебя моя жизнь интересует? – насторожилась Надежда.

– Ну а как же? Хорошо сидим, что ж про жизнь не поговорить?

– И то правда! – со смехом подтвердила Надька.

– Ты как – одна тут живешь или с мужем? – развивала успех Галя.

– Какое с мужем, – отмахнулась хозяйка квартиры, сердито подпирая рукой щеку. – Где тот муж! Ушел, подлюка! С дочей живем.

– А-а! С дочей? Ну это хорошо. Давай за дочино здоровье!

– Давай, – одобрила Надежда. – Слушай, я не могу, че твой хмырь на меня смотрит? Влюбился, что ль? – Она опять залилась смехом. Видно было, что смеяться и гневаться Надежда готова прямо на ровном месте, без повода и без разбега.

– Ну, за дочку твою! – лихорадочно напомнила Галина.

– Ага, за дочку! – Надька с готовностью осушила стакан. Галя старалась наливать ей поменьше и уже опасалась, что с такой скоростью Надька быстро наберется и о деле будет говорить неспособна. Но та вдруг воскликнула: – А что за нее пить-то… как там тебя?

– Галя, – подсказала Галина, вся превращаясь от волнения в нервный клубок.

– Ох, Галка, кабы ты знала, каково мне ее растить-то одной? Ведь этот же кобель, папаша ее, сбежал, а она же вся ж в него, зараза!

– Да что ты!

– Вот те и что! Ну вся, вот вся в папашу своего, козлину этого! Только дай да дай! Вот вынь ей, соплячке, да положь! Веришь, только на нее и горбачусь! Ну, давай за то, чтобы этому козлине яйца поотрывало!

– А лучше бы дочка твоя на тебя похожа была! – перебила Галя.

– Ага, – согласилась польщенная Надежда. – Да только никогда такого не будет, – буркнула, выпивая. – Потому что Анька-то моя вся в папашу. И такая же зараза бессердечная, как он, растет. Вот он бы и воспитывал ее! – разоралась она без всякого перехода. – Вот бы и растил! Так ведь хрен же! Нужна она ему, как же! Да кому она еще, дрянь малая, нужна, кроме матери? А не в меня, это точно! Я ж помоложе-то краси-ивая была! Да и сейчас еще – сама видишь, – самодовольно откинулась Надька. – Вон твой-то как меня глазами ест! – опять расхохоталась жизнерадостная хозяйка, подмигивая обоим гостям попеременно.

– Да уж… – неопределенно подтвердила Галя. Игорь молчал, сдерживая приступ ненависти. – Так ты бы дочь ему и отдала!

– Кому? – не переставала хохотать Надька. – Твоему хмырю, что ли? – Ее прямо крючило от собственного остроумия.

– А что? Он детей любит.

– Ха-ха! Детей он любит! Он знаю чего любит! – зашлась Надька. Так, что даже закашлялась.

– Ну ты даешь, – Галя постучала ее по спине. – Веселая ты баба, Надюш.

– А то!

– А дочка у тебя – веселая?

– Да откуда! – вскинулась Надежда. – Говорю же, не в меня она, в папашу! И то не знаю в какого! – Новый приступ смеха снова свел усилия Галины на нет. – Она же как эта… Как ну эта… Ну как ее… ик… – от смеха и выпивки Надьку разобрала икота, – …о! Как мокрица, вот! Ха-ха-ха… Ну говорю же, в папашу вся, дурында…

– Так и отдала бы ее папаше.

– Ага! Нужна она ему! Да мне бы хоть куда, хоть к папаше, хоть… Но кому она нужна-то, кроме матери? Кровиночка моя…

– Мне нужна! – выпалила Галя. – Мне нужна дочь твоя.

Надька испуганно примолкла от неожиданности.

– На органы? – тихо уточнила она.

Игорь вскочил. Галя схватила мужа за руку, усадила на прежнее место.

– Господь с тобой, дура! Какие органы! Я удочерить ее хочу! Я мать ее родная!

– Кого? Мать родная? – вскочила теперь уже Надежда.

– Да! Да! Я ее мать! Я, а не ты! Я родила ее, а ты украла!

Надька рухнула обратно на стул и молча уставилась на Галину.

– Я родила Аню, – жестко произнесла Галина. – Я. А ты вдвоем с нянькой украла моего ребенка. Подменила.

Надька сидела как громом пораженная и все молчала.

– Значит так, – очень внятно продолжала меж тем Галя. – Мы готовы забрать у тебя девочку. Тебе она в тягость. Мы готовы, – она сделала паузу, – даже дать тебе немного денег, чтобы ты могла… – Галя осмотрелась, – привести вот хоть дом свой в порядок. Я еще раз повторяю: немного. Немного денег. И мы отказываемся от уголовного преследования за кражу нашего ребенка. – Она опять сделала паузу, надеясь, что Надька способна осмыслить то, что ей говорят. – Но с условием! Ты со своей стороны подпишешь официальный отказ от родительских прав. И просто объяснишь всем, кого это будет интересовать, что тебе воспитывать дочь одной не под силу. Вот то самое, что ты нам здесь говорила. После этого мы Аню удочерим.

Надя тупо смотрела в лицо Галине и вдруг встрепенулась.

– А че это немного, а? – с ходу заголосила она. – Че это немного денег-то за мою кровиночку?!

– Какую кровиночку, дура ты долбаная! – заорал неожиданно дотоле молчавший Игорь. – Ты что, не понимаешь, чем тебе все это грозит?!

Надежда опала на стуле, в испуге глядя на как бы вдруг оживший манекен. Потом обратилась к Галине.

– Да как же можно? – проблеяла она. – Я ж ее растила, ничего не жалела…

– Заткнись! – рявкнула Галина. – И учти – только вякни что-нибудь – засужу! Имей в виду, санитарка роддома Крайнова – твоя подельница – уже дала показания, как вы все это с ней провернули. И все, что ты тут нам наговорила про дочь, – все на диктофон записано. Так что, если что – пойдешь за свои дела в колымский лагерь. А срок я тебе обещаю! В общем, если ты хочешь жить спокойно, да еще избавиться от ненужного тебе ребенка, да еще и НЕМНОЖКО денег… – Пауза была очень выразительной, Галя смотрела в глаза пьянице с ненавистью, – так имей в виду, – закончила она уже спокойнее: – Сиди тихо и делай что тебе говорят!

* * *

Наиболее трудное было впереди. Нужно было как-то объясниться с Татьяной Ивановной, Галиной матерью, души не чаявшей во внучке – в их Аленке. И еще сложнее – нужно было объясниться с самой Аленкой. А самое-то страшное, потому что непонятно вообще, как такое возможно, – самым страшным казалось, познакомившись с ничего не подозревающей Анечкой, убедить ее, что она теперь должна жить с ними, в чужом для нее доме, да убедить еще, что так будет хорошо и так будет правильно.

Дальнейшие трудности были тоже очевидны и в сознании Галины всплывали одна за другой. Но она даже не хотела пока об этом думать. Задачей номер один было перевезти девочку к ним. И эта комплексная проблема занимала теперь все ее помыслы.

* * *

– Аня, Анечка! – Галя опять стояла у ворот школы, на этот раз вместе с Игорем, и пыталась привлечь внимание дочери, медленно бредущей по двору. – Анечка, здравствуй! Мы к тебе.

Девочка удивленно поздоровалась, остановилась в растерянности.

– А мы к тебе, Анюта… – повторила Галина, не зная, как начать.

– Ты нас не помнишь? – встрял Игорь. – Мы твои родственники.

Галя брызнула в мужа укоризненным взглядом и снова обратилась к дочери:

– Да, мы твои родственники. Нам нужно с тобой поговорить, Анечка. Ты нас не бойся, мы тебя никогда не обидим. И вообще тебя больше никто не обидит… – Она сбилась, смутилась, но тут же оправилась: – Нас твоя мама прислала, чтобы мы поговорили с тобой и забрали тебя пока к себе.

Испуганная Аня во все глаза смотрела на незнакомцев.

– Я… домой иду… – сообщила она. – А где мама?

– Мама уехала. Ненадолго. А нас, как родственников, попросила за тобой присмотреть. И мы так обрадовались, – зачастила Галя. – У нас ведь тоже дочка, Аленка, твоих же лет. И она тебе как бы сестра.

– Как бы сестра? – переспросила девочка.

– Ну, в общем, сестра. Она всегда сестру хотела. А тут такая радость. Поживете вместе. Мы тут недалеко… ну… не очень далеко. Сейчас заедем за твоими вещами, возьмем самое необходимое… Там тебе мама записку оставила. Ну, пойдем, Анют, Игорек, возьми же у нее рюкзак, видишь, какой тяжелый.

Растерянная Аня отдала рюкзак. Игорь улыбался почти так же испуганно, как и она.

– Да, да, – приговаривал он, – к нам поедем. Тебе хорошо будет…

Они шли к машине. Собравшаяся с духом Галя не умолкала:

– Мы уже все приготовили. А мама в деревню поехала, к родственникам. С работы ее… сократили… Поживет пока там, здоровье поправит. Не знала, как с тобой быть, вот нас попросила… Мы хотим помочь. У нас тоже дочка, сестрами будете… Там у нас еще бабушка… А со школой я утрясу вопросы, в нашей будешь учиться…

– Так вы что, меня надолго забираете? – снова испугалась Аня. Она остановилась в тревоге.

– Ну, пока все устроится… – неопределенно откликнулась старательно улыбавшаяся Галя. Она фальшивила от страха. Ребенок не мог не почувствовать.

Аня опустила голову и молчала.

– Я не могу к вам, – выдавила наконец. – Мне нужно с мамой…

– Так мама же нас и попросила. Сказала, плохо живете, а теперь, когда она без работы, вообще непонятно, как жить. А мы ведь только рады… – Галя вдруг умолкла, провела руками по лицу. – Ох… Анечка, ты пойми, мама сейчас просто не может. А мы можем, – сказала с отчаянием. – Мы можем и хотим помочь. Тебе у нас будет хорошо, вот увидишь. А там… Ну там уж видно будет, дальше-то. Поедем скорее к вам, ты записку от мамы прочитаешь, вещи свои соберешь и… поживешь пока у нас. А понравится – так и насовсем оставайся.

Аня кивнула. Печально тронулась с места. Они доехали до Надькиного дома, поднялись в квартиру. На столе под пустой замызганной сахарницей с налипшими на ней внутри и снаружи сахарными окаменелостями лежала бумага.

– Вот записка. Прочитай, Анюта. Мама все написала. Обещала звонить.

– А ей? Можно ей позвонить?

– Сказала, сама позвонит. Но ты не горюй, все наладится. Читай пока записку.

«Дочка, – прочла Аня, – еду в деревню. Когда вернусь, не знаю. Поедешь с тетей Галей и дядей Игорем. Поживешь пока у них. Люди хорошие и нам родня».

Галя смотрела через Анино плечо на записку и жалела, что мало текста придумала для этой Надьки. Вроде бы не очень успокоительная записка получилась. Но с другой стороны, даже Анечка, ребенок, наверное, заметила бы подвох, если бы прочитала от своей матери, такой, какой она ее знала, длинное теплое послание. Да и эти-то две строчки под диктовку убогая Надька писала еле-еле, вон какие каракули – что с нее взять! «Ладно, – подумала Галя, – мы дочку сами отогреем. А от этой жабы ей теплых слов и раньше было не дождаться. Как ни горько получить такое письмо от родной вроде бы матери, а пусть хоть правдоподобно будет».

* * *

Психологическая подготовка переезда Анечки, которую Галя осуществила предварительно в семье, прошла с неодинаковыми результатами.

– Готовься, дочь, – сказала Аленке, – скоро мы тебе сестру привезем.

– Кого? – удивилась девочка. – Сестру? Мама, ты что – беременна?

– Нет, нет, – замахала рукой Галина, – совсем не то. Большую сестру. Твоего возраста. Думаю, учиться будете в одной школе.

– Чего? – задохнулась от счастья Аленка. – Я всегда мечтала!.. Но, мама, где ж вы ее возьмете?

– Тут такое дело, Ален, ну она наша… родственница. А живут они плохо, бедно, мать не может ее тянуть. Вот. А девочка хорошая! Вот сама увидишь. Ну, в общем, мы с папой решили ее к себе забрать… Пока…

– Ничего себе! – вскочила Аленка. – Я всегда мечтала сестру! И что – она вот здесь у нас жить будет?

– Ну конечно, где ж ей жить, если мы ее от матери забираем?

– А мать разве ее нам отдаст?

– Ну… там такая ситуация… Короче, всем только лучше будет.

– Ой, мама! – взвизгнула Аленка, со всей силы обнимая Галю. – Я так рада!.. Вообще-е!

А вот разговор с бабушкой единодушия не принес.

– Да вы что, с ума, что ли, сошли совсем? – кричала Татьяна Ивановна, хватаясь за голову. – Рехнулись? Как вы своему ребенку объясните, что у вас теперь другая дочка?

– Не другая дочка, мама! – тоже повысила голос Галина. – А еще одна девочка! Это разные вещи! И мы пока всю правду Аленке говорить не собираемся, потом, когда все уляжется, да и она хоть чуть подрастет.

– Нет, ну это ни в какие ворота!

– Мама, – пыталась вразумить Галя, – ну как ты не поймешь, в роддоме путаницу устроили. И наша родная девочка в чужой семье росла. А ты бы видела ту семью! Ты бы видела ту «мамашу»! А если бы путаницы этой не было, тогда бы наша Аленка сейчас там жила и мучилась. Так что, может, оно и к лучшему все это вышло.

– Какое – к лучшему! – Бабушка явно не хотела понимать того, что ей говорят, и все прокручивала в голове одну и ту же болезненную мысль: как теперь ее Аленка, ее дорогая внучка? – Там перепутали, тут перепутали… А почему за все должна отвечать наша девочка?!

– Да пойми ты! Это тоже наша девочка! Ну она родная наша дочь!

– Конечно! А Аленушка вам уже чужая! Так я и думала!

– Мама! Успокойся! Ну ты же всегда была здравомыслящей женщиной. Послушай меня. Теперь – вот теперь! – они нам обе родные, понимаешь? Ну подумай о том, что Аня тоже твоя внучка! И что она находится в ужасных условиях. А за что? Почему? Ты понимаешь, что я жить не смогу, зная, что мой ребенок где-то мучается? Поэтому успокойся и рассуди по уму и по совести: твоя вторая внучка должна жить у нас. А для Аленки, естественно, ничего не меняется. Ну… кроме того, конечно, что у нее теперь сестра появилась.

– Вот именно, – заплакав, кивнула бабушка. – То-то я и вижу, что вы уже все для этой новенькой… Сестра!.. А нужна ребенку сестра, нет ли – кто ее спросит… – Бабушка махнула рукой и отвернулась, смахивая слезы. Галя, не ожидавшая от матери такой вспышки ревности за любимую внучку, поцеловала ее и сказала:

– Мам, не тревожься. Ну ты знаешь, как мы Аленку любим. Просто теперь у нас и за эту девочку душа болит. Ну, не печалься. Все как-нибудь устроится. Мы еще и с Аней-то не говорили.

– Час от часу не легче, – отмахнулась мать…

И вот теперь они привезли Анечку в дом. Татьяна Ивановна, как ни крепилась, не смогла даже поздороваться нормально. Зато Аленка так и набросилась на «сестру» с объятиями. Бабушка только головой покачала. И ушла к себе, ничего не сказав.

Девчонки же ходили как привязанные друг к другу. Галя с недоверчивой радостью наблюдала за ними и с гордостью думала, что у Аленки их воспитание, видать, сработало – ну, добрая девка, отзывчивая! А у Анютки – их гены: характер ангельский. Аленка всегда хотела сестру. И Галина рада была бы еще порожать – но проблемы с женским здоровьем не позволили. А тут – вот как по заказу: и дочь вторая, и девочки так подружились, точно близнецы…

– И разве мы думали, что все так гладко будет? – шептала Галя Игорю.

– Ой, не сглазь, – страшился осторожный муж.

* * *

Игорь кинулся на крик из детской. Кричала Аленка. Судя по интонациям, она яростно требовала чего-то. Он распахнул дверь – Аленка бросилась к нему, растрепанная и обозленная.

– Папа! Она сломала мой цветок! Вот! – Дочь держала в руках цветочный горшок, в котором не так давно они с бабушкой посадили косточку от хурмы. Взрослые относились к затее со снисходительным недоверием, а Аленка радостно ожидала чуда. И «чудо» произошло – косточка проросла. Каждый день девочка проверяла, насколько вытянулась хурма. – Папа! Ну ты разве не видишь? Он сломан! – Растение, действительно надломленное у самого корня, лежало на земле, как всегда любовно политой с утра Аленкой. – Папа, она его хватала своими дурацкими пальцами, ты посмотри! – не унималась Аленка. – Он отломан! Папа, она дура!

Растерянный Игорь взглянул на Аню. Та сидела, сгорбившись, на диванчике, спешно купленном специально для нее. Лицо ее было красным до синюшности. Девочка смотрела в пол и только, как затравленный волчонок, постреливала иногда быстрыми испуганными глазами, словно желая оценить степень опасности.

– Ален, ну да, ну очень жалко, да, – залепетал Игорь. – Но она же не нарочно. Анют, ты это случайно, ведь правда?

– Не нарочно? – задохнулась от возмущения Аленка. – Я ей сто раз сказала, чтоб не хватала! А она: «такой холёсенький! такой холёсенький!» – и пальцами туда тычет. Дотыкалась!

– Ален, ну вот видишь, это же случайно! Просто Анечка никогда такого не видела, да, Аня?.. Ну это от удивления у нее получилось. Она, наверное, потрогать хотела – и все… Он же для нее как чудо. Анют, ты ведь нечаянно, да?

Аня молчала, глядя в пол. Ее лицо заставило Игоря испугаться. Он содрогнулся от жалости и дурного предчувствия. Ему вдруг показалось, что на самом деле они с Галей совершили ужасно глупый поступок. И ужасно плохой. От которого всем теперь будет только хуже.

– Папа, что ты с ней разговариваешь?! – неумолимо верещала Аленка. – «Анюточка! Анюточка!» – зло скривившись, передразнила отца. – Ты видишь, она же молчит! Это потому что она нарочно, нарочно!

На новые крики в комнату вбежала Галя. А за ней и бабушка.

– Мам, бабуля! Смотрите, что Анька с моим цветком сделала! – кинулась к ним девочка в совершенном упоении праведного гнева.

– До чего довели ребенка! – вскрикнула бабушка, бросаясь к Аленке. – Пойдем, моя милая, не волнуйся. Мы с тобой еще лучше вырастим, пойдем.

Аленка сопротивлялась объятиям бабушки, не желала уходить – она хотела остаться здесь и стать свидетелем расправы над виновницей гибели ее цветка. Но к расправе, похоже, дело не шло. Мать подошла к Ане, обняла ее. Отец топтался рядом.

– Так, да? – взвизгнула несчастная Аленка. – Ну и пусть, и целуйтесь со своей Анечкой. – Она кинулась вон из комнаты, сопровождаемая хлопочущей бабушкой.

– Гош, – устало обратилась к мужу Галя, – ну пойди поговори с ней.

– Ага… – кивнул Игорь. – А что сказать?

Галя выразительно уставилась на него.

– Ага, ага, – закивал муж, выбегая из комнаты.

– Анют, – начала Галя, приобнимая Аню за плечи, – ты понимаешь, Аленка всегда мечтала о сестре. Но она никогда ее не имела. И она не умеет общаться с сестрой. Понимаешь?

Аня испуганно кивнула.

– Теперь скажи мне, что там у вас случилось с этим цветком?

Аня пожала плечами и ниже опустила голову.

– Я понимаю, – кивнула Галя. – Это ведь вышло случайно, что он сломался.

Аня кивнула.

– Я думаю, ты хотела его просто погладить, потрогать, какой он, какой у него ствол… А он отломался. Так и было?

Аня опять кивнула и посмотрела на Галю.

– Я не знала, что так выйдет, – сказала она и заплакала. – Простите меня.

– Анечка, ну это же ерунда. Вы еще новые косточки посадите, и они у вас тоже обязательно взойдут. Ну жаль, конечно, и Аленка расстроилась из-за этой хурмы – но ничего, в общем, страшного. Она поймет, что не нужно так огорчаться. Она успокоится и все поймет.

Галя говорила тихо и гладила дочку по голове. Аня выглядела более-менее успокоенной.

– А когда мы к маме пойдем? – вдруг спросила.

– А куда ж мы к ней пойдем? – автоматически отвечала Галя, лихорадочно раздумывая, что говорить. – Она же в деревню уехала. Ты же записку читала.

Аня кивнула.

– Я ее записку с собой привезла. А как она там?

– Ну… – задумалась Галина, – наверное, на работу устроилась. Наверное, лечится, здоровье поправляет. И не волнуется за свою девочку, потому что мы обещали ей очень хорошо о тебе заботиться. А ты что, скучаешь по маме?

Аня опять кивнула.

– Ну пусть она пока лечится и силы копит. А там видно будет. Может, поедем к ней, может, она сама приедет… А ты что же, обратно к маме хочешь?

Аня помотала головой.

– Мне тут у вас вообще-то нравится, – сказала тихо.

Потом Галя говорила и с Аленкой. Ее несчастный ребенок заливался слезами обиды.

– Что же получается, мама, – скулила девочка, всхлипывая, – ей теперь все можно, да? Она цветок мой сломала, а ты ее обнимаешь.

– Да она не нарочно, – улыбаясь, утешала ее Галина. – Ей просто все тут у нас в диковинку. А тем более цветок этот твой. Это же чудо, какого красавца ты вырастила, Аленушка.

– Да! А она его сломала!

– Она потрогать хотела. Она мало хорошего в жизни видела. Ну прости сестру.

– Мама, – сказала Аленка, серьезно глядя на мать, – откуда вы ее взяли?

– Она наша родственница. Они очень трудно жили, Анечку и любить-то толком было некому. А ты ведь всегда сестру хотела.

– Да, – грустно согласилась дочка. – Но не такую.

– А какую?

– Ну… другую какую-нибудь…

– Так ты Аню еще совсем не знаешь. И потом… ты же можешь ее многому научить. А главное – разве это правильно, когда ребенка некому любить?

– А разве у нее нет мамы?

– Мама-то есть. Но мамы, знаешь, тоже разными бывают.

– А у Ани мама плохая? – оживилась девочка.

– Не то чтобы плохая, – заюлила Галина. – Но… Знаешь, бывают такие женщины… Они как-то в жизни не могут устроиться… Ну, работать не умеют… не хотят… Денег нет. И потому злятся на всех. И даже на детей! – «страшным» голосом добавила Галя.

Аленка испуганно посмотрела на нее.

– Вот. И поэтому будет очень хорошо, если мы будем Аню любить все вместе. Потому что это очень вредно, когда детей не любят.

– А что тогда бывает? – поинтересовалась дочка.

– Они вырастают грустными и злыми.

– Да-а? – удивилась девочка.

– Да-а! И к тому же ты всегда хотела сестру. Вы же можете с ней во все игры играть, разговаривать обо всем таком… вашем, девчачьем. Да?

– Мам, а можно я буду старшей сестрой?

– А как же ты будешь? Вы же ровесницы.

Аленка вздохнула.

– Мама, а кто же меня будет любить? Только бабушка? – печально уточнил ребенок.

– Аленка! Ну какая же ты у меня дурочка! – рассмеялась Галя, обнимая ее. – Да разве ж мы с папой можем перестать тебя любить, нашу ненаглядную девочку? Мы никогда-никогда тебя не разлюбим и всегда-всегда будем с тобой.

Аленка вздохнула, крепче прижимаясь к маме и успокаиваясь.

– Мама, ну все равно я хочу, чтобы она меня слушалась.

– Это, знаешь, будет не очень хорошо, – реагировала Галина, срочно соображая, что еще сказать.

– А почему? Ты ведь говорила, что я умная.

– Очень, очень умная, – подтвердила мать. – Но все-таки для дружбы всегда лучше, чтобы друзья были равными друг другу и никто не командовал.

– А почему?

– Ну… иначе это уже не будет дружбой.

– Ну и пусть, – согласилась Аленка. – А зато я буду главной.

– А зачем тебе?

– Ну… чтобы командовать.

– Для чего? Гораздо лучше, если вам обеим весело вместе. А если ты только командовать хочешь – это не дружба. Ты хочешь, чтобы Аня тебе подчинялась, чтобы она была подчиненной, а не подругой?

– Нет, мама, мне не надо, чтобы она подчинялась! Мне хочется, чтобы она меня слушалась, – возразила Аленка.

– Так это одно и то же. И совсем это не настоящая дружба. Просто тебе нужно, чтобы она была как бы младше тебя. А если тебе что-то от Ани нужно, то это не дружба, а корысть. Дружба ведь всегда бескорыстна.

– А почему?

– Неизвестно, – пожала плечами Галя. – Такое у дружбы свойство. Вот почему у тебя глазки такие голубые? Неизвестно. Просто ты так устроена. – Она развела руками и засмеялась.

Аленка тоже засмеялась.

– А дружба – это когда вам обеим хорошо, если вы вместе. Обеим, понимаешь, а не только тебе. И если ей тоже будет хорошо, то тебе тогда будет даже еще в сто раз лучше! Ну правда же?

– Ну не знаю, наверное…

– Ну во-от, – уговаривала Галя. – Если подруга ровня тебе, то она может и совет дать хороший, и придумать что-то интересное… И рассказать ей можно самое такое, чего никому больше не расскажешь… Ну, кроме мамы, естественно. А самое главное – чтобы в семье все любили друг друга. Это очень важно, Аленушка! А хурму мы новую посадим. И вообще, я вам домашнюю теплицу куплю, будем укроп сажать, петрушку, ну, что захотим, и потом из них зимой свежие салаты делать… Ален, а Анюта что-нибудь про свою маму говорила?

– Н-нет вроде бы.

– И ты не спрашивала?

– Ой, нет, – сорвалась с места девочка, – сейчас спрошу!

– Стой, стой, Аленка, не надо. Не надо спрашивать ее про маму. Лучше вообще об этом не говорить.

– А почему?

– Ну представь, если бы тебе нужно было где-то жить в другом доме, не у себя, ты же, наверное, скучала бы по мне, да?

– Ну конечно. И по папе! И по бабуле!

– Ну вот. И она, может, скучает. Не надо ей напоминать.

– Угу, – с готовностью кивнула Аленка, – не буду.

– Я когда была маленькая, – мечтательно сказала Галя, – ужасно любила играть в ресторан.

– А как это? – вскинулась Аленка.

– Ну это просто. Мы с подружкой брали кукольную посудку. Клали туда настоящую еду. И потом одна как бы работает в ресторане, а другая как будто посетитель. И еще у нас там книга жалоб и предложений была. Знаешь, как интересно. Да-а, без подруги в такое не поиграешь. Или вот как у тебя, сестра – еще лучше.

– Ой, мамочка, а у нас есть настоящая еда? – вскочила Аленка.

– Ну конечно, есть. Мы что-нибудь вкусненькое подавали – сгущенку там, мед, варенье… И знаешь, все как в настоящем ресторане. В конце тебе приносят счет. Мы расплачивались нарисованными деньгами.

– А настоящими можно?

– Да как хочешь. Там же правил нет. Что сами придумаете, то и можно.

Заглянула бабушка, с тревогой посмотрела на внучку.

– Бабуль, мы сейчас будем с Аней в ресторан играть! – радостно крикнула Аленка и унеслась, возбужденная идеей.

– Ну и что ты собираешься дальше с ними делать? – хмуро поинтересовалась бабушка у дочери.

– Буду их дружить, – решительно отвечала Галя.

– А то, что ребенок только что в истерике бился, – это тебе ничего?

– Мам, ну не преувеличивай. Что ты, ей-богу, что за страсть у тебя все усложнять?

– Я усложняю? Я? Это ведь я привела в дом совершенно чужую девочку и заставляю свою дочь с ней дружить, да?

– Мама, – постаралась говорить спокойно теряющая терпение Галя, – не надо делать ситуацию еще запутаннее, чем она есть. Просто пойми: у нас у всех теперь две девочки. И обе – родные. Просто прими это, потому что тут уже поделать ничего нельзя.

– Конечно! Нельзя… Пусть этой новой девочке будет хорошо за счет нашей Алены. Пусть! Как же! Ничего нельзя поделать!

– Мама! – крикнула Галя. – Зачем ты мне добавляешь проблем? У меня и так их теперь прибавилось!

– Можно подумать, я их тебе прибавила! Это вы меня уже перед фактом поставили, когда все сами решили! Со мной не советовались… Так что кто еще кому проблемы создает.

– Мам, ну неужели ты не понимаешь, что мы не можем оставить нашу родную дочь какой-то алкоголичке, раз уж мы узнали о ее существовании! Ты бы оставила?

– Родную дочь! А Аленка! Она вам теперь не родная!

– Мама! Ты не слышишь? Не хочешь слышать? Мы ходим по кругу! Услышь меня, прошу тебя, пожалуйста: мы никогда не откажемся от Аленки! Для нее ничего не изменится, она наша девочка! Но и от Ани отказаться мы не можем! Вот ты бы отказалась?

– Не кричи на меня! – оборвала мать. – И с чего ты взяла, когда затевала и со мной не советовалась, что я в восторге буду от всего этого?

– Мам, ну не мучь меня, мне, если честно, и так тяжело.

– Ну а как ты думала, – уже спокойнее заметила мать.

– Господи, да ты хоть пожалей!

– А мне есть кого жалеть. У меня вон внучка родителям не нужна стала…

Сказав это, мать вышла из комнаты, сохраняя обиженный вид. Галя не узнавала ее. Она всегда была доброй, отзывчивой, рассудительной… Теперь Галя не понимала, как пробиться к ней, что еще сказать или сделать, чтобы та поняла, что не было другого выхода, кроме как привезти Анечку в свой дом.

Вечером, лежа в постели, Галя с тоской думала о разных неблагополучиях, в которые, как они ни старались все учесть, тем не менее погрузилась их семья. Прослезившись, она даже заскулила от накатившего чувства беспомощности.

– Ты что, Галчонок, – испугался уже почти задремавший муж. – Что такое? Ты плачешь?

Она принялась жалобно перечислять: бабушка переживает за любимую внучку – и не хочет смириться с неизбежностью… Страдает от разлуки с матерью Аня… Совсем растерялась Аленка…

– Галка, – застонал Игорь, – я идиот. Зачем я все это сделал? Зачем?!

– Ну ты что? А? Что? – встрепенувшись и гладя его по волосам, участливо спрашивала мигом собравшаяся жена. – О чем, Игорюня?

– Да я обо всем об этом… – тоскливо объяснил Игорь. – Развели меня на слабо… В бане тогда пацаны… А я и… Ведь если б не поперся потом выяснять, кто да что… с анализами этими… ну с экспертизой той, дурацкой, на отцовство – ничего бы сейчас и не было. И жили б мы как раньше, горя не знали!

Галя нахмурилась.

– Мы б горя не знали, – сказала она, – да. А Анечка? Или она тебе не дочь? Да слава богу, что ты тогда завелся, что заварил эту кашу, Игорь, пусть нам и трудно сейчас. Да это ангел, наверное, хранитель твой, ну или мой, может быть, или дочкин – он нашептал… А так бы мы и не знали, и, может, не узнали б ничего. Никогда! И наш ребенок всю жизнь бы мучился! Устраивает тебя такой вариант?

Игорь вздохнул.

– Умная ты у меня, Галка. И душа у тебя…

Он опять вздохнул. Жена ткнулась лицом в его плечо.

– А ты у меня – любозна-ательный. Ты «хочу все знать», да? Ты у меня молодец, – сказала, целуя его. – Ох, если бы не ты… Страшно подумать.

* * *

Стоя под дверью детской, бабушка с тревогой подслушивала разговор девчонок.

– …И к пианино не подходи, – наставляла Аню Аленка. – Играть ты все равно не умеешь, так что не трогай его. А то еще сломаешь, как цветок сломала.

– А можешь поиграть? – благоговея, попросила Анюта.

– А-а! – отмахнулась Аленка. – Потом! Сейчас будем в дочки-матери. Вот смотри, это будут наши дети…

По-видимому, Аленка собирала там, за дверью, кукол, что-то приговаривая, обращаясь к каждой из них.

– Я вообще-то уже не маленькая и не играю в куклы. Но в дочки-матери совсем другое дело, – объясняла она новообретенной сестре. – Это взрослая игра. Я буду мама. А ты папа. Потому что мамой ты не сможешь.

Повинуясь безотчетному чувству, бабушка открыла дверь и зашла в детскую.

– А что это вы тут затеваете? – спросила преувеличенно веселым голосом.

– В дочки-матери. Иди, бабуль, не мешай. У нас игра. Аня будет папой. А я мамой. А это наши дети.

– А ты, Анечка, любишь играть в дочки-матери? – спросила бабушка.

– Не знаю, – криво улыбнулась Аня. – Я как Аленка.

– Нет, – не согласилась Аленка. – Не как я. Я буду – мама. А ты папа. Мамой у тебя все равно не получится, – с удовольствием повторила она свой приговор.

– Это почему же ты так считаешь? – неожиданно возмутилась Татьяна Ивановна.

– Потому что у нее самой мама ненормальная! Ты разве не знаешь, бабушка? – удивилась Аленка.

– Да что ты такое говоришь! – испугалась бабушка, подходя к Ане, словно желая защитить ее.

– Да! Она же нам Аню отдала! Ты что – не знала? – Алена смотрела совершенно круглыми изумленными глазами.

– Ну и что? – бабушка приобняла Аню и растерянно посматривала на нее. Аня сжалась и молчала. – Что ж, что отдала? Так получилось. Разное в жизни случается.

– Ничего не разное! – возразила внучка. – Она ненормальная. Нормальная мама свою дочку не отдаст. Вот меня бы мама никому не отдала, – похвасталась девочка.

– Да что ты… Да что ты говоришь такое! – задохнулась бабушка. – Просто у Анечки мама болеет! А мы ее родственники… И обязаны помочь. А не обзываться! Ненормальная! Тоже выдумала… – Бабушка не находила слов от возмущения. – А Анечка будет очень даже хорошей мамой. И папой она может. И чего хочешь может. Да! Она хорошая девочка, – отчаянно твердила бабушка, наглаживая новую внучку по голове.

* * *

… – Тетя Галя! – Аня выбрала момент, когда кроме них двоих в кухне никого не было. – А моя мама – ненормальная?

– С чего ты взяла?

– Аленка говорит.

Галя сердито нахмурилась.

– Аленка наговорит, – сказала она. – Твоя мама – абсолютно нормальный человек. Но у нее здоровье не очень. И… как бы тебе это объяснить… – Галя села и усадила рядом Анечку. – Ну, у нее силы воли, что ли, нет. Ну так бывает. Люди же разные. А ты у нас, между прочим, – очень хорошая девочка. И папа Игорь так же считает.

Услышав непривычную похвалу, Анюта покраснела от смешанного чувства, состоящего более всего из удовольствия и неловкости.

– Понимаешь, – продолжала Галя, – твоя мама сама трудно живет, ну не умеет она отвечать ни за себя, ни за тебя… У нее сил нет тебя воспитывать. Денег не хватает. И она сама это признает… Мама понимает, что не может дать тебе все, что ребенку нужно. А тебе, Анечка, очень много всего нужно. Тебе расти надо, учиться. И жить в сытости, понимаешь, в достатке. В любви жить, в семье. А мы тебя, Анечка, очень любим. Так любим, что хотим, чтобы ты всегда-всегда была с нами! Мы тебя как родные твои родители любим. – Галя говорила горячо и убедительно. – Ну ты же видишь, как мы с тобой похожи, – вдруг сказала она. – Ты видишь? Смотри, у меня ведь и глаза такие, как у тебя, и волосы, и вообще лицо похоже… Ну правда же?

Аня кивнула.

– Ну ты же видишь, Анют, как мы тебя с папой Игорем любим. Мы хотим, чтобы ты по-настоящему была нашей дочкой.

– А как же… Аленка? – испуганно спросила Аня.

– И Аленка тоже. Конечно. Мы хотим, чтобы вы были настоящими сестрами.

– А моя мама?

Галя перевела дух.

– Анют, – сказала она, – мы сначала хотели просто помочь. Но потом увидели, что маме не до тебя. А мы-то тебя любим!..

– Но как же она?

– Она согласилась, что тебе у нас хорошо будет… Но если захочешь, вы сможете общаться! Ты же сможешь поехать к маме… потом… в будущем… – зачастила напуганная поворотом разговора Галя. – И для твоей мамы так лучше. Ну ты ведь знаешь, она и выпить любит… А я хочу, чтобы ты росла в нормальной семье. Хочу быть тебе настоящей мамой!.. И давай еще завтра вместе с Аленкой в зоопарк пойдем! Ты любишь ходить в зоопарк?

– Да, – кивнула Аня. – Но я еще пока не ходила.

Она никак не могла привыкнуть, что у нее теперь столько всего – и вещей, и еды… И сестра, и – не может быть! – папа, бабушка… И мама Галя. И, как та говорила, все ее тут любят… Любят… Хм… Трудно было поверить, чтобы ее любили сразу столько человек. Как такое возможно? За что? И о маме лучше было не думать. Хоть и была она не очень доброй, но все же… мама же! Да и домой… туда… иногда хотелось. Там все знакомое, привычное. Там дом… какой ни есть. Свой, собственный. А здесь богато… И все так удивительно… Но все время как-то неловко.

Галя смотрела на Аню с любовью и болью. И Ане вот именно было немного неловко. Галя обняла ее, прижала к себе.

– Я очень хочу, чтобы тебе у нас было хорошо, Анечка, – сказала она. – Я постараюсь. Все, что смогу, для этого сделаю.

В кухню заглянул Игорь. Галя прижимала к себе новую дочку. Аня сидела смирная, как мышка, смотрела в пол.

«Галя знает, что делать», – подумал Игорь.

Он подошел и сел рядом, погладил Аню по руке. А Галю поцеловал в голову. «А эти идиоты только и видели – бабы, девки… – подумал с щемящим чувством обострившейся любви. – И даже не представляют себе, как все по-другому бывает. Не представляют, что такое настоящая ЖЕНЩИНА! И еще думают, что это я в жизни не разбираюсь. Дураки! У меня-то жизнь и есть. А у них – тьфу! – суета одна. И подделка».

Галя улыбнулась и выпустила Аню из объятий.

– Я тут Анечке говорю, – словно оправдываясь, сообщила она, – что мы ее любим и хотим по-настоящему стать для нее родителями.

– Конечно, – подтвердил Игорь. С умилением он смотрел на свою Галю и на новую свою девочку, так похожую на жену, – и не сомневался, что его Галка сможет все на свете устроить наилучшим образом.

И только одно слегка беспокоило Игоря. Хмурясь от растерянности, он иногда думал смущенно: «Как же я теперь объясню это все пацанам?..»

Дела семейные

Володя шел к дому в отвратительном настроении. Он не мог отделаться от раздражения, которое так часто теперь накатывало на него по множеству причин. Идя сквером, ставшим популярной собачьей площадкой, хмуро покосился на двух беспечных собачников. Парни стояли, болтая друг с другом, и, кажется, совершенно не интересовались своими псами, почему-то бросившими возню и замершими, уставясь на шагающего мимо Володю.

Сегодня он даже не сделал попытки припарковаться во дворе, пришлось оставить машину на задворках и идти к подъезду издалека. Собаки – овчарка и маламут – топтались в двух шагах от дорожки. Маламут смотрел тяжелым взглядом. Овчарка широко улыбалась, что вовсе не делало ее в глазах Володи менее опасной. Он отвернулся, зная, что псы не любят прямого взгляда в глаза, подобравшись, прошел мимо, мысленно ругая всех собак и всех собачников. Безмозглые тридцатилетние «сопляки», как про себя назвал Володя хозяев зверюг, ржали в отдалении, пока их дурные кобелюги готовились как нечего делать кинуться на беззащитного человека.

В последнее время такие вот «мальчишки» жутко бесили. Они втирались повсюду, везде лезли в начальники, заводили свои убогие порядки, бессмысленные и бездарные, и игнорировали, а то и высмеивали жизненный опыт людей постарше, что-то уже успевших сделать в этой жизни. Им бы с того опыта ума набираться – но такие всегда уверены, что они и так самые умные. Володя, не разбиравшийся в особенностях молодежных субкультур, без большого смысла всех их презрительно называл хипстерами.

Миновав опасный скверик, он свернул к своему двору и убедился, что не зря сделал этот пеший крюк, так как в парковочных карманах и вдоль тротуаров непроницаемыми рядами стояли автомобили всех марок и мастей. В подъезде и лифте Володя размышлял о том, как много идиотов вдруг село за руль. И попутно с удовлетворением отметил, что у него самого водительский стаж уже около тридцати лет – и тьфу-тьфу-тьфу – ни одной аварии. Так он добрался до квартиры, где его встретила Женька, младшая сестра жены.

– Здравствуй, Вовка, – приветствовала свояченица, целуя Володю в щеку.

– Привет, красавица. Маша дома?

– Нет пока, – не утешила Женька. – Звонила. Сказала, чуть задержится. Ты голодный?

– Поел бы чего-нибудь… Чуть задержится?

– Ну да…

«Ну и слава богу… – хмуро подумал он, переобуваясь в замшевые тапочки, купленные женой. – Хоть поем спокойно».

– А еще что сказала?

– Ничего… У них там, по-моему, гулеж какой-то. День рождения чей-то. Сказала, недолго.

– Ага, – кивнул. – А еда есть?

– Плова полная мультиварка, – заверила свояченица.

– Отлично, – одобрил Володя. «Вот вечно она так…» – без всякой последовательности неопределенно-неприязненно подумал о жене.

Он прошел в комнату, на ходу набирая Машин номер.

– Ну и где ты? – воскликнул нетерпеливо, едва дождавшись ответа. В трубке слышался гул голосов и всплески смеха. – Нам без тебя ужинать? – тут же добавил, стараясь придать интонации безобидную деловитость, чтобы Маша не обозвала его без церемоний, как она это умела, ревнивцем, занудой и домашним тираном.

– Конечно, ешьте! – благословила размягченная весельем жена. – Я тут на корпоративной днюшке… Но вообще-то скоро пойду уже.

– О господи – «на днюшке»! – передразнил Володя. – Мань, ну ты прям как тинейджер какой-то! Тебе ж сорок, Мань, не пятнадцать!

– Еще пока не сорок… – миролюбиво возразила жена.

Но он не упускал случая подчеркнуть не такой уж юный Машин возраст, так как самому было почти пятьдесят, а жене на десятку меньше. И в душе, скрывая это даже от себя самого, Володя давно комплексовал из-за разницы в возрасте. В последнее время он чувствовал себя каким-то старым и пусть нелогично, но убежденно обвинял во всем безмозглых коллег, тупых соседей, легкомысленную свою жену и даже дурищу свояченицу, которая имела нахальство быть моложе Володи почти на два десятилетия. Все они явно были как-то виноваты в его депрессии, в его плохом самочувствии, потому что как еще может себя чувствовать нормальный человек среди таких фриков!

Жена между тем расхохоталась в трубку.

– И что смешного? – скучно уточнил муж. – Не гогочи, как пэтэушница, – добавил наставительно, – веди себя прилично, соответственно возрасту.

– Зануда, – беззлобно высказалась Маша, явно больше занятая происходящим сейчас где-то там, вокруг нее, чем их разговором. – Звонишь-то чего?

– Я с работы пришел, – уныло объяснил Володя. – Думал, поедим по-семейному.

– Бедный кролик, – посочувствовала жена. – Ну хочешь, подожди меня минут тридцать. Я правда скоро выхожу.

– Ладно, подожду. Только ты там не задерживайся.

Когда Маша вернулась домой, Володя смотрел «Новости» по Первому каналу.

– Здравствуй, муж! – крикнула приподнято.

– Привет, – отозвался муж. – А чего ты так орешь?

– У тебя столько лапши на ушах – боюсь, не услышишь.

– Не ори, – проворчал Володя, отворачиваясь, – мешаешь президента слушать.

– Бла-бла-бла, – сказала Маша, глядя на экран телевизора.

– Сапоги сними, – скомандовал Володя. – Тащишься в комнату в сапожищах – мусорно от тебя.

– Это от него мусорно, – продолжала задираться жена, указывая на телик.

– Напилась – веди себя прилично, – не отрываясь от экрана, посоветовал муж. – Продолжайте, Владимир Владимирович, – кивнул он телевизору. – Я вас внимательно слушаю.

Маша пошла на кухню и включила по радио «Эхо Москвы».

– Вы ели? – крикнула опять через всю квартиру.

Из «детской» комнаты вышла Женька. В ее доме был ремонт, она пока жила у старшей сестры, расположившись в комнате Машкиной с Вовкой дочери Вики. Сама Викуля, едва закончив школу, вырвалась замуж и переехала к мужу.

– Ты чего орешь? – спросила Женька. – Не ели мы. Тебя ждем.

– А почему злые такие? – поинтересовалась Маша.

– Это ты себя не видела! – не задержалась Женька. – Только пришла – сразу на людей кидаешься, Вовке телевизор смотреть мешаешь. Слушай вон своих отщепенцев. А он пусть на своих гегемонов посмотрит спокойно.

– А ужин?

– Сейчас плов подогрею, – пообещала Женя, доставая тарелки. – Ты будешь?

– Ну давай, – вздохнула Маша, присаживаясь за стол. – Не могу я смотреть спокойно, как он каждый вечер перед этим зомбоящиком тупеет.

– Не смотри.

Маша уставилась в темное окно.

– Все-таки противно с тобой разговаривать, – заметила, так ничего и не разглядев за стеклом. – Ни уму ни сердцу.

Женя тоже села.

– А мне Вовку жалко. У него, по-моему, возрастной кризис. Смотри, как стал молодежь ругать, бедняга. Раньше такого не было.

– Я тоже не замечала. Тяжело с ним становится. Он как будто постарел раньше времени.

– Пройдет, – отмахнулась Женька, продолжая сервировать ужин. – Плов у тебя офигенный получился! – добавила, с чавканьем облизывая ложку.

– Вов, – позвала Маша, – ужин в комнату нести или ты к нам придешь?

– Иду! – откликнулся муж. – Сейчас. Три минуты…

– Увяз, – прокомментировала жена. – Как ему не противно?

– Да пусть. Может, так надо, – заступилась Женька.

– Да что надо-то? Тупеть и не думать?

– А ты-то думаешь? Тебе тоже сливают прожеванную инфу, только противоположную. И все. Думать не приходится никому.

– И ты, конечно, одна у нас такая – типа с мозгами? – разозлилась Маша.

– Я вообще не по этой части, – улыбнулась сестренка.

– Окей. Но про своего мужа я все-таки знаю лучше, чем ты. И меня беспокоит его ураганное опрощение.

– Брось. Ничего такого страшного. Был бы, как говорится, здоров.

– Ты своей беспринципностью задолбала.

– У меня ремонт, – напомнила сестра. – Мне идти некуда.

– Тьфу. Дурочка, – Маша обняла ее. – Я ж не о том.

В кухню вошел улыбающийся Володя.

– Покушаем? – уточнил простодушно-радостно.

– Поедим, – покривившись, отредактировала Маша, засовывая тарелку с пловом в микроволновку.

– Пловчик, – предвкушая гастрономическое удовольствие, разулыбался Володя. – Манька у нас молодец. Уж если приготовит чего – так пальчики оближешь.

Маша радостно потупилась, охотнее подавая мужу тарелку.

– Ты, Володечка, бываешь такой милый.

– Он у нас вообще очень милый, – высказалась Женя. – Как же классно, когда вы не ругаетесь.

Обласканный Володя набросился на плов. Маша положила и себе, принялась ковырять вилкой в тарелке, осторожно отправляя кусочки в рот.

– На работе у художника день рождения, – усмехнулась своим мыслям. – Он столько выпивки натащил, а закуски не хватило. И всегда так. Издаем детские книжки – а народ вечно пьяный. Можно подумать, мы не издательство детской литературы, а РИА «Новости».

– Угу, угу, – кивал Володя, заглатывая плов. – Наш народ пил и пьет. А при чем РИА «Новости» – не понял.

– Ну, типа, был бы хоть повод пить. Типа, когда сплошную лажу гонишь, то, наверное, совесть мучает.

– Угу, угу, – с аппетитом чавкая, закивал опять Володя. – Насчет лажи не понял.

– Маш, что ты снова начинаешь? – недовольно поморщилась Женька.

– Да просто так сказала, – непонимающе развела руками Маша. – Можно подумать, какой-то секрет открыла.

– Я что-то не пойму никак, к чему это все, – прошамкал Володя, уже чуть напрягаясь.

– Маш, хочешь Вовке ужин испортить? – опять вступилась Женя.

– Вовсе нет, – ядовито улыбнулась Маша, – просто так. Разговор поддержать.

– А чем она мне портит? – усмехаясь, молвил Володя. – Она просто рассказывает, что все ее коллеги – синька, пьянь. Я-то при чем?

Это был старый спор. Володя считал, что Машу окружают сплошь торчки и маргиналы, что ее так и тянет к подонкам. А все дело в отвратительном характере, из-за которого Маша ненавидит свой народ, свою страну, свое правительство… В свою очередь, Маша полагала друзьями мужа исключительно зажравшихся чинуш и обуржуазившихся самодовольных обывателей. А виной всему – тупость и нежелание думать.

– Да уж лучше пить, чем начальственные задницы лизать, – не задержалась с ответом жена.

– Так понимаю, это обо мне?

– Нет, – отреклась Маша.

– А о ком?

– Обо всем вашем племени. Обо всей вашей партии. Обо всех поклонниках нашего замечательного красноречивого президента, если хочешь.

– О господи! Как мне все осточертело! – взвыла Женя, закатывая глаза.

– А почему это я должен не любить нашего президента?! – пароходным гудком заревел Володя. – Только потому, что у моей жены сложилась милая привычка охаивать все святое? А это законно избранный президент моей страны, между прочим! И я патриот! Да-да! Патриот! И таки да! Мне не нравятся все эти твои проходимцы с «Эха Москвы»! Эти твои американские прихвостни!

– На себя посмотри! – не уступая ему, завелась Маша. – Про законноизбранность лучше бы помалкивал! Результаты выборов сфальсифицированы, даже школьники знают!

– Какие школьники?! Где доказательства? Только языком трепать умеете! А международные наблюдатели утверждают, что выборы прошли без нарушений! И рейтинг Путина до сих пор превышает восемьдесят процентов!

– Ага! Самим Путиным и подсчитанных!

– Женя! Уйми свою сестру, пока не поздно! – патетически воскликнул Володя. – Скажи ей наконец, что это подло ненавидеть страну, которая тебя вырастила и выучила!

– Да отстаньте от меня с вашей политикой! – рявкнула Женька. – Катилась бы ты, Маш, в своем Фейсбуке тошнить, весь ужин испортила тупыми подначками! И ты, Володечка, ну вот хоть бы с коллегами, что ли, потрендел про страну и президента. Думаю, все уважающие себя чиновники твое мнение разделяют и рады будут об этом потолковать с понимающим человеком. А от меня наконец отвяжитесь с вашими склоками! – Вид у нее был свирепый. Ей действительно опротивели ежедневные стычки родственничков, безнадежно расходящихся в политических взглядах.

Маша молча, с раздраженным лицом глядела в окно, где могла видеть лишь отраженную в темном стекле все ту же собственную кухню.

– Да? А вот мне очень интересно, сама-то ты чье мнение разделяешь? – быстро переключился на свояченицу Володя. – Вот просто очень хотелось бы узнать.

– Ничье! – рявкнула Женя. – Вообще ваши битвы по барабану! Мое дело – сторона.

– Поня-атно, – ядовито процедил он. – Твоя хата с краю… Конечно, у такой старшей сестрички какая может быть младшая…

Вообще-то Володя с Женей всегда ладили. Но в последнее время его стала раздражать и она. Все-таки этот инфантилизм действовал на нервы. Девке за тридцать, а ума нет: с мужем разбежалась, детей не нажила, вечно таскается на какие-то дурацкие музыкальные тусовки. Совершенно аполитичная! И в мужиках безнадежно запуталась.

– Слушайте, – опять взмолилась Женька, – ну давайте просто закончим спокойно ужин, а? Ну ведь плов и правда отличный – почему его просто не съесть с удовольствием, без споров?

Маша, чуть смягченная очередной похвалой плову, вяло взялась снова за вилку.

– Вов, ты же умный мужик! – продолжала свое миротворчество Женя. – Можно ведь поговорить о чем-то другом, кроме политики…

– Не все здесь считают, что я умный, – хмуро буркнул он, тоже возвращаясь к остаткам еды на тарелке.

Повисла пауза, во время которой члены семьи без энтузиазма доедали свои порции.

– Самому надоело ругаться, – сказал Володя. – Но ты же видишь – оно на любом месте вырастает. Твоя сестра…

– Володечка, Володечка, – умоляюще залопотала Женя. – Не начинай снова. Скажи лучше, тебе завтра во сколько на работу, я, наверное, с тобой поеду…

Володя ответил, доклевал плов и поднялся из-за стола.

– Спасибо, – буркнул, отправляясь опять к телевизору.

– Маш, ну вот что ты делаешь? – с отчаянием проговорила Женька, когда он ушел.

– Ты же видишь, чувак безнадежен, – отмахнулась сестра.

– Маш, – устало вздохнула Женя, – это ты безнадежна. Оба, конечно, хороши, но ты главный провокатор. Первая все время задираешь его, не пойму зачем. Ты что – развода хочешь?

– С чего ты взяла? И не думала.

– Ну так он в конце концов надумает. Так ведь жить нельзя. Эти вечные крики, оскорбления друг друга… Зачем?!

– Ну, понимаешь, бесит он меня. Ну вот бесит! Не могу я его глупость переносить. Он не видит, не понимает элементарных вещей!

– Ты тоже не понимаешь и не хочешь видеть его элементарных вещей. Так же, как и моих. И что? Маш, ну, в конце концов, если не собираешься разводиться, то ведешь себя просто глупо. Потому что все выглядит настолько серьезным, как бывает именно перед разрывом.

Маша вздохнула и насупилась.

– Ладно, – сказала, – пойду мириться. Не хочу я развода.

– Ну так не говорите о политике вообще, раз настолько не понимаете друг друга! В конце концов, семья все ж важнее.

– Да. Ладно. Пойду.

Маша зашла в комнату и села возле Володи, пристально глядя на него. «Черт его знает, – подумала она. – Вдруг и правда так вот дооремся до развода. Зачем оно нам!»

– Вов, – позвала Маша, – Вовусь.

Он повернулся. Лицо его не было холодно-отстраненным, намеренно бесстрастным, каким бывало обычно после их принципиальных размолвок. Сейчас муж выглядел довольно несчастным. Володя измучился. День и так не задался – неудавшийся ужин стал последней каплей.

– Вов, – захныкала жена, прижимаясь к нему, – ну я дура. Ну ты же знаешь мой характер: сначала ляпну что-нибудь, а потом пожалею. Просто за зубами ничего не держится. «Конечно, не надо с ним обо всем этом говорить вообще, – пронеслось в Машиной голове. – Все равно это бесполезно».

«Поняла все-таки, что глупости мелет», – довольно подумал Володя, приобняв нескладеху жену.

Они легли пораньше, немножко утешенные примирением. В самом деле оба притомились возвращаться домой как на прифронтовую полосу, где в любой момент можно было ожидать вспышки военных действий. Маша прижалась к мужу, отметив про себя, что секса не было так давно, что уже и не вспомнишь, когда он, собственно, был. «Ничего не случится», – вздохнула, чувствуя всем телом его бок. Володя осторожно погладил Машу по плечу.

– Ну… что?.. – спросил неопределенно.

Ее рука скользнула по его голове и шее, проехалась легко по Володиной груди и животу, осторожно коснулась края трусов. Пальцы поднырнули под резинку, ощутив ее легкое сопротивление. Маша глубоко вдохнула, прислушиваясь к себе, проверяя настрой. Володя оживился, развернулся к ней и разведывательно поцеловал два раза в щеку. Он тоже не помнил уже, когда жена сама вот так заигрывала с ним. Осторожно принялся гладить и обнимать Машу. Наконец, ощутив прилив явного желания и забыв все сомнения, стянул с нее рубашку и, тяжело дыша от возбуждения и от неожиданной радости, заурчал, завозился, принялся быстро-быстро целовать, тискать – и дальше все пошло-побежало по хорошо знакомой программе столь долго любимого и так напрасно подзаброшенного занятия.

Они не уснули сразу, а, как когда-то давно, лежали и разговаривали, время от времени поглаживая друг друга или нежно касаясь невесомым поцелуем. Оба были благодарны и растроганы.

– Я уж думал, ты никогда меня больше не приласкаешь, – улыбаясь, бормотал Володя. – У тебя там вон сколько разных на работе… молодых… Всякие художники, редакторы… Богема!

– Вот глупый, – усмехнулась жена. – Молодых везде много. А своих, близких, за всю жизнь у человека считаные экземпляры.

– Ты вон какая красивая, а я такой старый, – продолжал сомневаться Володя.

– Старый! Да мужчина старым не бывает! Он и в семьдесят может жениться на двадцатилетней, это для женщины возраст – катастрофа. А ты у меня еще мальчик, – похвалила она и поцеловала его от души.

– Хорошо… – сказал он, счастливо вздыхая. – Так я молодой?

– Ну конечно, молодой, – успокоила Маша.

– Но ты ведь ко мне совсем не пристаешь, – вздохнул он, – только сегодня.

– Да ты сам ко мне не пристаешь! Я вообще думала, ты больше этим не интересуешься.

– Да нет! Интересуюсь, конечно, просто иногда устаю. А другой раз подумаю – ты не хочешь… Ну, ладно, – сказал он, снова целуя Машу в щеку. – Давай спать…

Следующим вечером они решили пойти в кино. Если секса в их семье не случалось несколько месяцев, то в кино вдвоем супруги не были уже много лет. Маша еще могла бы вспомнить, как ходила с подружкой на какой-то элитный фильм года три или четыре назад. А вот Володя давно забыл, что кино существует. И оба сейчас чувствовали себя помолодевшими – ведь когда-то именно в кинозалах проходили их первые свидания. Они выбрали незнакомую им комедийную мелодраму – не бог весть какой артхаус, но Маше в общем-то было все равно, ее грело неожиданное сближение с Володей. Он же, соглашаясь на «женский» жанр, считал, что делает уступку жене, и был доволен собой, идя на этот великодушный поступок. Володя тоже наслаждался нежданным теплом внезапно вернувшейся близости и готов был сейчас что угодно сделать для Маши.

Сеанс уже начался, но в зале не прекращался довольно плотный шум. Маша, знакомая с нравами современных зрителей, на разговоры и смех, мешавшие вслушиваться в реплики киногероев, не реагировала, а вот Володя был ошеломлен. Он не мог припомнить, чтобы раньше, давно, когда он еще посещал кинотеатры, зрители во время показа спокойно болтали по телефону, громко комментировали происходящее на экране и в самые патетические моменты фильма гоготали, ни в чем себе не отказывая. Он поворачивался к Маше и, стараясь выглядеть снисходительным и не чуждым юмора, шептал:

– Это что – теперь так кино смотрят? Они что – потрепаться сюда пришли и поржать?

Маша пожимала плечами, не желая отвлекаться на обсуждения.

Слева от Володи сидела девчонка, придерживавшая на коленях бумажный стакан попкорна размером с садовое ведро. Она не переставая шуршала взорванными кукурузинами, чавкала и, роняя зерна, принималась вертеться, осматривая и обшаривая себя руками. Раздражающий запах перегретого масла беспокоил Володю. Он склонялся к Машиному уху и роптал:

– Почему все жуют? Тебя не напрягает? Чего она чавкает и шуршит, эта дура малолетняя?

– Успокойся, – сердилась наконец Маша, – это просто попкорн, традиционная киношная еда.

– Какая на фиг… – возмущался Володя. – Традиция – это когда давно! А такой бардак явно недавно развели.

– Володь, ну не мешай смотреть.

Он ненадолго погружался в действо, происходящее на экране.

– Это что такое? Все мелькает, я ничего не понимаю! Вот так теперь фильмы снимают? – снова шипел Маше в ухо. – В глазах рябит.

– Это пока саундтрек, сейчас кончится, – шептала Маша, по возможности терпеливо. – Вроде как клип внутри фильма.

– Фиговый клип, – заключал Володя. – А музыка? Это что – теперь такая музыка? И вообще, мы сюда не клипы смотреть пришли.

– О господи! – вздыхала Маша, теряя терпение.

– Да я так, – отступал Володя, гладя жену по руке. – Шучу, в общем.

– Хорош шутить, – просила она. – Давай уже фильм досмотрим, раз пришли.

– Да что там смотреть? Что там смотреть-то, Машунь, дурь же одна, ну согласись. – Он смеялся, желая выглядеть неунывающим шутником. – Слушай, а тебя эта музыка не задолбала?

– Нет!

– Ну ладно, Машунь, нет – так нет. Это ж я так…

Выйдя из кино, они медленно побрели в сторону дома. Володя внутренне бесился, но пытался маскировать раздражение под юмор. Настроение Маши было испорчено. Володя молча усмехался, глядя себе под ноги.

– Нет, я вообще не понял, чем там дело кончилось, – сообщил наконец. – Актеры так плохо играли! Разве это игра?

Маша скептически взглянула на него искоса и ничего не ответила. Это смутно не удовлетворило Володю.

– Столько соплей – и кончилось ничем, – предпринял он новый заход.

– Слушай, ты достал уже! – не сдержалась Маша. – Тебе ничего не нравится! Зачем вообще в кино потащился, сидел бы дома.

– А тебя не раздражает весь этот бред? Какие-то хипстеры кино снимают, и такие же идиоты в зале сидят…

– Какие на фиг хипстеры! При чем тут хипстеры! – взъярилась Маша. – Просто ты сам досмотрелся уже своих федеральных каналов до полного отупения – вот и результат! Все, что незнакомо, все новое, непривычное – для тебя бред! Конечно! Когда вокруг одни идиоты – так просто выглядеть умником! Чем телик смотреть до одури, лучше бы думать пытался! Кстати, – ядовито добавила Маша, – хипстеры – это вовсе не ругательство, как ты, по-видимому, думаешь.

– А что? – насмешливо-нудным тоном уточнил Володя, радуясь, что Маша все-таки вышла из себя и не издевается над ним холодно-спокойно, как она это умела.

– Название молодежной субкультуры, совершенно безобидной и даже, можно сказать, довольно изысканной, – с подчеркнутой иронией слишком внятно разъяснила Маша.

– Так я и думал, – усмехнулся Володя. – Уроды, короче.

Маша резко остановилась.

– Ты вообще в зеркало давно смотрелся? – зло поинтересовалась она. – Уроды, говоришь? Чем людей оскорблять, лучше на себя полюбуйся! Кто еще урод! А ведь я предупреждала, что регулярный просмотр новостей по первому федеральному не доведет тебя до добра, – заметила она опять весьма язвительно. – Так и вышло: ты чудовищно поглупел, мой драгоценный муж.

– Знаешь что, если тебе нечего сказать по существу, так не надо на телевизор сваливать! Там, по крайней мере, человеческим языком говорят, а у тебя самой все с подвывертом, как под копирку с «Эха Москвы»! А если вы такие все умные, то какого черта здесь живете? Ехали бы себе в свой сраный Израиль или в свою тупую пиндосию да плевались там желчью друг в друга!

– Молодец, досмотрелся телик! Вообще… – Маша отвернулась и ускорила шаг, стараясь оторваться от Володи.

– Сделай одолжение, не разговаривай со мной! – крикнул он ей вдогонку. И нарочно остановился, закуривая, чтобы дать жене уйти подальше.

Домой они пришли с разницей в пять минут и, к досаде Жени, друг на друга не глядели и враждебно молчали.

* * *

Каждый день Маша напоминала себе, что не нужно затевать с Володькой споров о политике – и почти каждый день не могла удержаться.

Иногда и он оказывался зачинщиком их бурных разногласий. Например, не отказывал себе в комментариях – одобрительных в отношении правительства и язвительных в адрес всякой оппозиции – во время просмотров новостных программ. Но чаще все-таки Маша провоцировала конфликты. Ей казалось – таким образом она пытается достучаться до Володи, до его, как она считала, спящего рассудка. Эти разговоры, твердила себе Мария, затеваются лишь для того, чтобы он наконец услышал ее и задумался над правомочностью собственной позиции. Сама себя она не слышала. И уж конечно, не думала о том, что ее подначки имеют скрытой целью не достижение взаимопонимания, а моральное уничтожение «противника». Государственники вроде мужа жутко Машу раздражали – она не пыталась простить им противоположность взглядов, не искала сближения позиций, не хотела никаких компромиссов. В их семье Володя должен был ответить за всех своих единомышленников.

Он приходил с работы и сразу попадал на передовую, заставая Машу у компьютера вычитывающей очередную взрывоопасную инфу.

– Добрый вечер, – здоровался Володя, намереваясь быть терпеливым и снисходительным. – Зависаешь?

– Ага, наслаждаюсь, блин… Воровку по УДО провели, а «болотники» в тюряге сгниют, – своеобразно приветствовала его жена, не отрываясь от монитора. – Зашибись.

Володя морщился.

– Чего это ты? – уточнял нейтрально.

– Да правосудие, блин, наше… чиновницу, говорю, с хищениями в особо крупных по условно-досрочному освободили, – саркастически поясняла она. – Как в душу насрали, с-суки.

Володя опять морщился. Раньше ему нравилось, что жена легко жонглирует словами, не чураясь даже самой стремной лексики. Теперь стало казаться – все эти выражения каким-то образом направлены против него лично, и он воспринимал сквернословие жены с новым для себя болезненным чувством. А Маша, как назло, все больше пересыпала собственную речь всякой нецензурщиной и грубыми остротами.

– Так и будем жить с этим народишком, – бубнила. – С этими вот чиновничками… – Она бросала презрительный взгляд в сторону мужа.

– Я-то при чем? – изумлялся тот. – Я же не судья.

– Ну как при чем?! Ты при них, дорогой. Одна банда.

– Если это опять про мою госслужбу, – возражал Володя, стараясь говорить спокойно, как с ребенком, – то я таки да, одобряю. Положение обязывает.

– Одобрям-с! – с готовностью подхватывала Маша.

– Во всяком случае – принимаю, – не сбивался он, – решения государственных органов власти.

– Молодец! – желчно хвалила Маша. – Медальку тебе.

– Да! Одобряю, – настаивал Володя. – Потому что если ты работаешь в госслужбе, если уже подписался на все это, то должен соблюдать определенные правила игры.

– Опять молодец! Еще медальку, – презрительно цедила жена.

Женька не выдерживала и вмешивалась.

– Машк, – высовывалась она, – ну послушай, Вовка дело говорит. Или не работать, где он работает, – или принимать правила. Только два варианта.

– Вот именно, – кривилась Маша, – целых два… – И, отворачиваясь, бубнила себе под нос, всматриваясь в сообщения на мониторе: – Нагло, бесстыдно, паскудно… Валите отсюда нафиг! – бросала через плечо, чувствуя, что «беспринципные» родственнички все еще топчутся тут же, не выходят.

– Пойдем, Вов, я тебя ужином покормлю, – предлагала Женя, вытягивая Володю из комнаты.

– Пойдем, Жек, – откликался свояк, цепляясь тем не менее за косяк двери, словно еще надеясь услышать что-то менее враждебное. – А Мария пусть сама себя съест от злости!

– Слепой крот! – шипела жена. – Жертва пропаганды! Хоть бы раз задумался о чем-то.

– Собака лает – караван идет, – еле сдерживаясь, ответствовал Володя.

– Да пойдем уже, – в отчаянии тянула его Женя. – Маша! – кричала она на сестру. – Уймись наконец! Будто ты не жертва пропаганды! Только тебя обрабатывают другие пропагандисты… И вообще, хватит обзываться!

Иногда Мария сама встречала мужа с работы, готовила ужин. Он тоже бывал внимателен и предупредителен. Но какая-нибудь неосторожная фраза снова превращала их из супружеской пары в противников, воюющих по разные стороны баррикад. Володя, с его внезапно вздувшимся квасным патриотизмом и самодовольной ограниченностью, приводил Машу в бешенство. Ее же собственный космополитизм и оскорбительный снобизм безумно раздражали Володю.

– Дебил! – орала Маша, пытаясь, как она упорно считала, «достучаться» до сердца и разума мужа. – Словно ребенок, веришь всему, что тебе говорят. В Киеве преследуют инакомыслящих! А в Москве не преследуют?! Ты знаешь, что девятого мая у памятника героям-освободителям на Печерском холме спокойно собирались ветераны и пели песни военных лет, на русском языке, знаешь об этом? В Москве это было бы расценено как несанкционированный митинг, со всеми вытекающими… А там их полиция охраняла!

– Ты-то откуда вечно все знаешь?

– От верблюда! Уж конечно, не с Первого канала, у меня другие источники. И люди оттуда возвращаются, рассказывают.

– Да эти твои люди…

– Это наши люди, они едут туда за правдой! Наша пропаганда вещает, что там за русский убить могут. А ветераны у памятника пели военные песни, спокойно отметили праздник и мирно разошлись. И никто никого не убивал и никак не преследовал. Но здесь же такой репортаж не покажут, потому что власти на Украине тогда будут выглядеть не совсем такими, как надо чтобы мы думали.

– И правильно! – находился Володя. – И нечего людям мозги засирать! Путать только.

– Да, конечно, – отворачиваясь, бормотала подавленная его безнадежностью Маша. – Пусть мозги вообще отсохнут, безмозглое стадо гонять гораздо удобнее.

Володя усмехался, пожимал плечами, стараясь выглядеть максимально ироничным, и спешил покинуть комнату.

Они совершенно разучились уважать друг друга и ссорились из-за всего. Обычными причинами становились вопросы политические. Она ругала власти за брошенных пенсионеров и инвалидов – он прославлял за триумфальную Олимпиаду в Сочи и активную политику патриотизма. Она негодовала по поводу коррумпированности судебных институций, проклинала бесчеловечность пенитенциарной системы при лицемерной лживости телевидения – он гордился последовательностью и независимостью внешнеполитического курса России. Маша считала себя либералкой, ее особенно волновали права и свободы граждан. Володя был убежденным государственником и патриотом, радовался всему, что свидетельствовало о могуществе отечества, сожалел о развале Советского Союза, сильного государства, с которым считались в мире. Он горделиво цитировал императора Александра III, сказавшего историческую фразу: «Когда русский царь удит рыбу, Европа может подождать».

– А кроме силы ничего по-настоящему не уважают, – объяснял жене и свояченице.

– Уркаганская логика, – презрительно выпятив губу, усмехалась Маша, не отрываясь от компа.

– Просто логика, – старался не злиться Володя.

– Боятся – не значит уважают, – роняла Маша.

– Значит-значит, – снисходительно возражал муж. – А то нашли себе тоже… сырьевой придаток… Пиндосы тупые! Россия, слава тебе господи, никогда не теряла национального достоинства.

– Боже мой, как с тобой разговаривать?! – выдыхала Маша и злобно бубнила себе под нос: – Просто чурка какая-то, а не человек!

Володя, конечно, слышал.

– Я – чурка?! – восклицал он, тыча себя пальцем в грудь. – Я – русский человек – по-твоему, чурка?!

– Господи! – Маша смотрела с брезгливым ужасом. – Когда ты успел так поглупеть?! Ну не могла же я раньше не замечать…

Постоянно они препирались из-за Крыма, государственной пропаганды, положения оппозиции… Женя, как могла, сдерживала ссорящихся и страстно мечтала об окончании ремонта в своей квартире. Каждый день возвращаясь в это временное жилище, она погружалась или во враждебную тишину, или в жестокую перебранку. Спорщики не были намерены щадить друг друга и в жару полемики выражений не выбирали.

– Лучших людей объявляют национал-предателями! – горячилась Маша. – Это как называется?

– Это называется информационная война! – парировал Володя. – А ты как думала? Наша страна втянута в серьезный конфликт…

Маша успевала перебить:

– Да не сама ли эта страна способствовала развязыванию конфликта?! – кричала гневно.

И тут перебивал Володя:

– Вот это и есть предательство своей нации! Все вы поете с чужого голоса и предаете Россию такими разговорчиками!

Маша на мгновение замирала, потрясенная очередным внезапным осознанием бесполезности разговора.

– Ты настолько глуп, что тебе даже не знаешь, что отвечать, – не привыкнув отказывать себе в каких-либо выражениях, выдыхала наконец.

– Это ты дура! Такая же, как твои любимые национал-предатели!

Маша иронично скалилась, успокаиваясь.

– Почему бы нет, – усмехалась, презрительно уставясь на мужа в упор. – Если Ахеджакова, Макаревич, Гребенщиков, Рязанов, Шевчук – дураки… Почту за честь принадлежать к их компании! А словечко это, «национал-предатели», между прочим, позаимствовано нашим мудрым лидером из «Майн кампф» Гитлера.

– Ты идиотка! – орал разозленный постоянными издевками Володя. – Тебе мозги закакали твои пиндосы, и ты не понимаешь, на чью мельницу льешь воду! Да если хочешь знать, мы просто обязаны помогать донцам! Они наши братья, и мы не можем стоять в стороне и смотреть, как их там убивают!

– Сам идиот! – не уступала жена. – Россия разжигает войну своим вмешательством. На нашей территории ни украинских военных, ни украинской техники нет, а на их почему-то и наши танки, и наши ракеты!

– Да Россия их спасает! Без нас Киев дэнээровцев давно бы раздавил…

– Ха-ха-ха! – саркастически разражалась Маша. – Спасает! Лучше бы не спасали! Может, и войны бы не было. А то под предлогом национализма в Украине засылаем туда собственных националистов, военных, так сказать, пребывающих в отпуске. Офигеть! Города рушатся, люди гибнут, а мы, видишь ли, их спасаем! Каким же клиническим дебилом нужно быть, чтобы совсем ничего не понимать!..

Изо дня в день продолжались семейные бои без всяких правил. Никто из супругов не хотел униматься и по-настоящему не чувствовал личной ответственности за происходящее. Володя не упускал повода шумно ликовать относительно «взятия» Крыма, неизменно вызывая ярость Маши.

– Обломались, братушки хохлы! – радостно выкрикивал он. – Облома-ались… Нефиг было с нами ссориться!

– Международный бандитизм, – мрачно квалифицировала жена.

– Ничего подобного, – уверенно возражал муж. – Свое вернули, и только.

– О да! – задыхаясь от злости, выдавливала Маша. – А главное – момент выбрали удачный, под шумок, так сказать. Опять же – способ.

– А что способ? – в удивлении поднимал брови Володя. – Всенародный референдум: сами захотели.

– Ага. А еще зеленые человечки… Россия нарушила Будапештский меморандум девяносто четвертого года!

– Ре-фе-рен-дум! – громко и радостно выкрикивал Володя.

– Ме-мо-ран-дум! – свирепо шипела в ответ жена. – Мы, как всегда, выступили по понятиям, а не по закону, как всегда, с позиции силы. Подписав меморандум, мы обязались не посягать на украинские территории в обмен на безъядерный статус Украины. И что? Россия наплевала на важнейший договор – как можно доверять такому партнеру?! А речь ведь идет о реальной всемирной безопасности!

– И заметь, – гнул свое Володя, игнорируя сказанное женой, – люди сами захотели. Референдум совершенно честный. Немецкий соцопрос показал восемьдесят два процента крымчан, голосующих за вхождение в РФ! И это они еще наверняка приуменьшили! И хоть кого спроси, кто там сейчас побывал, люди в Крыму довольны, что они опять россияне. Вот она, воля народа! Причем очевидная и несомненная.

– Прекрасно! А по Будапештскому меморандуму, я так понимаю, мы никаких обязательств на себя не брали?

– Брали! – победно подтверждал муж. – Но по поводу другого государства! Путин ясно сказал: с этим государством никаких обязывающих документов не подписывали! Ведь они же отрицают, что совершили у себя антиконституционный переворот? По их утверждению, это народная революция? Ну а в результате революции возникает совершенно новое государство.

– Ага, а еще Путин сказал, что договор, оказывается, сторонами не был ратифицирован, а еще он сказал, что Крым в свое время был передан Украине незаконно, а еще он сказал, что Крым исконно русская земля, напрочь забыв, что до этого он был исконно татарским, а до того исконно греческим и так далее. И заметь, все это говорилось уже постфактум, после того, как нагло нарушили собственные обязательства. Чего только не скажешь, когда нечего сказать по существу!

– Почему ж нечего? Все имеет значение. И воля населения, и исконные права на Крым, и, по тому же немецкому соцопросу, то, что восемьдесят процентов военнослужащих Украины в Крыму перешли в ВС РФ! А твои американцы, между прочим, бомбили Югославию и Ирак, вторглись в Никарагуа, в Сирию и вообще всюду лезут со своими порядками – и ничего, у нас вон даже некоторые граждане, любители «Эха Москвы», на них молятся. А тут – свое вернули – и только! Так сколько ж сразу вони!..

Маша кривилась от отвращения к самодовольству мужа. В лучшем случае такие разговоры заканчивались угрюмым взаимным необщением, в худшем – разнузданной руганью.

– Да они там детей распинают! – кричал возбужденный Володя, кляня киевских силовиков и вспоминая старый телевизионный сюжетец.

– Где пруфы, чувак? – глумилась Маша.

– По-русски, пожалуйста, – ревел оскорбленный очередной издевкой муж.

– Доказательства?! – цедила жена.

– Да по телику показывали! Какие тебе еще доказательства…

– Ты чё – дурак? – развернулась к нему Маша, выпучив глаза. – Уже все давно знают, что это фейк! Ремейк эпизодика из «Игры престолов»! Кы-но! Понимаешь? – членораздельно произнесла она, разъясняя как идиоту.

– Да ты-то откуда вечно все знаешь?! – скрывая растерянность, возмутился муж.

– Открой интернет, это доступная информация!

– Сам знаю… – отмахнулся Володя, намереваясь впоследствии прояснить для себя сомнительную тему, а сейчас поскорее соскочить с нее. – Просто дело в том, что пропаганда и должна быть впечатляющей… – поспешил он добавить. – Чтобы объединить людей, чтобы четко обозначить позиции. Это политика, моя дорогая! – поучительно воскликнул, тоже глядя на жену как на идиотку.

– А ничего, что такая «политика», про распятых мальчиков, разжигает ненависть и вражду, что она снова и снова раздувает эту войну на Украине?!

– Да вражду раздувают… – попытался возразить Володя, но был затоптан орущей Машей.

– И, кстати, думаю, немало бабушек – для которых телевизор же не может же врать же, в конце-то концов! – выкрикивала она с привычной для нее издевательской интонацией, – посмотрев, как эти «украинские фашисты» маленьких детей к доскам прибивают, от инфарктов скончалось прямо у своих экранов!

– Вот! – возликовал Володя. – Как ты сейчас лихо сочинила про бабушек! Вот так же и всякая пропаганда работает! И это правильно! Потому что наше дело правое!

– Наше-то? А как же! Всегда-а правое, – кривлялась Маша. – Магнитского в тюряге уморили, американцы по этому делу приняли закон о персонах нон-грата, а мы им за это – запрет на усыновление российских сирот иностранцами! Нате! Получите, сраные американцы! А то вдруг наши детки вырастут счастливыми и обеспеченными!

– И правильно! Хочешь, чтобы их американским маньякам отдавали?! Насильникам, садистам?! – совсем раскипятился Владимир. – Скольких детей они замучили, голодом заморили…

– М-да… – презрительно прервала жена. – Зачем я вообще с тобой говорю? Какой смысл? Что ни текст – или флуд, или тупая агитка.

– Отлично! – стараясь быть разяще саркастичным, пророкотал Володя. – Со мной бессмысленно! Прекрасно! Вот и общайся со своими дебилами! Они во всем тебе под стать!

– Точно, – по-змеиному улыбнувшись, согласилась Маша, спокойно откидываясь на спинку кресла. – С ними куда лучше. А то с тобой после этих так называемых дебилов… вообще даунгрейд какой-то… Как с глиняным горшком беседовать.

– Дура! – задыхаясь от гнева, выдавил муж. – Тупая б-баба! – Он мог, конечно, приблизительно угадать, что означает этот «даунгрейд», но, так как не знал точно, слово это, как последняя капля, оскорбило его больше, чем сравнение с глиняным горшком. От беспомощности перед ядом жены Володя не смог придумать в ответ ничего лучшего, чем банальное гендерное оскорбление, даже не обидное в силу своей банальности. – Как же меня достал этот ваш птичий язык, хипстеры уродские! – тяжело выдохнул он. – Мало мне его на работе… – Он выбежал из комнаты, с мучительной гримасой потирая левую сторону груди. А Маша осталась перед компом, вполголоса бранясь себе под нос и яростно хмурясь. На душе у нее было так пакостно, что отдавало физической болью за грудиной. С одной стороны, вроде бы удачно получилось отбрить этого держиморду – он явно взбесился. Но с другой… С другой, она чувствовала себя настолько паскудно, как давно уже не было. Чем дальше, тем невыносимее становилась жизнь в их доме – а она все яростнее изничтожала последние крохи тепла на развалинах семейного очага. Не чувствовать этого Маша не могла, но до действительного осознания не допускала. Так и маялась между неопределенной тоской самоосуждения и мстительной ненавистью к мужу.

– Ты что – совсем ненормальная?! – влетела в комнату Женька. – Какой флуд?! Какой на фиг даунгрейд?! Ты в своем уме?! Не понимаешь, что добиваешь человека? Не в споре – по жизни, конкретно добиваешь, понимаешь? В физическом смысле!.. Маша… – с усилием переведя дух, попыталась говорить спокойно сестра: – Ну подумай, что ты делаешь! Ведь этого всего потом уже будет не поправить. Вы буквально разрушаете друг друга, особенно ты его! Так нельзя, это бесчеловечно, в конце концов. Он же выбежал от тебя держась за сердце, с перекошенным лицом. Маша, ну возьми себя в руки. Если хочешь развестись – разводись. Но хватит уже мучить друг друга!

– Правда? – тихо спросила Маша.

– Ну что делать? Раз нет жизни – разводись.

– Да нет… Правда, что держался за сердце?

– Правда. Ему ужасно плохо. Ему плохо в его собственном доме, Маша. У Володьки и так кризис, а тут еще ты, с твоей жестокостью…

– Но мы совершенно не понимаем друг друга! Ты только послушай, что он говорит!

– А ты? Когда я тебя слышу, мне противны все либералы на свете. И хочется стать от тебя как можно дальше, Маша. Ты вот вроде бы вся целиком за открытость и справедливость. А я, слушая тебя, вспоминаю старую шутку: войны не будет, но будет такая борьба за мир, что камня на камне не останется. И мне, знаешь, вот совсем не хочется быть либералкой.

– Да он сам виноват, – вяло буркнула сестра.

– Его вина – на нем, а твоя на тебе, – строго сказала Женька.

– Да пошел он! – без энтузиазма отмахнулась Маша.

– Иногда мне просто хочется дать тебе по башке поварешкой, – пробормотала Женя. – Чтобы в голове твоей хоть что-нибудь перещелкнуло и ты бы утратила это глупое самолюбование и твое вечное сознание несокрушимой собственной правоты.

Женя закрылась в «детской», а Маша, чтобы унять злое раздражение, принялась готовить, ожесточенно хлопая дверцами кухонных шкафов, гремя посудой.

* * *

Володя чувствовал себя потерявшим силу волком. «Старый волк, – думал он. – Акела… Потому я и собак не люблю». Когда-то, когда он только познакомился с совсем юной Машей, – он вдруг показался себе очень молодым. Внезапно нахлынувшая эта молодость так и распирала его, изливаясь в безудержной улыбке и отчетливой жажде жизни. Теперь та же Маша, его жена, вызывала в нем острое чувство совершенно безнадежной собственной старости. С ней он выглядел глупым, одряхлевшим и никому не нужным. Она словно все время тыкала его носом в горькое осознание: старик, старик конченый. И к тому же дурачина…

Володя выпивал с Женькой на кухне за закрытой дверью.

– Жень, я не могу с ней жить! – грустно объяснял он свояченице. – Она ненавидит все, что нам дорого.

– Кому нам?

– Нам, русским людям! – воскликнул Владимир. – Ненавидит нашу Родину! Женя, она пятая колонна! Ты понимаешь? Она готова променять свою страну на их тупую Америку!

– Володь, – чуть не плача, перебила Женька. – Тебя очень трудно слушать. Словно читаешь передовицу в советской газете. Не могу я сейчас про родину и страну… и про Америку не могу… Володя, какая Америка! Пропадает ваша семья! Подумай! Ваш дом. Ты и она. Не просто граждане, а муж и жена, родители дочери Вики, которые никак не могут вспомнить, что их всего двое, не могут договориться по-человечески. У вас же, может, скоро внуки появятся!.. Перестали бы вы уже говорить о политике… – тихо попросила Женя, совсем безнадежно взглянув на Володю.

– Хорошо, – согласился он, скрепя сердце. – С тобой можно и по-человечески. В конце концов, она ненавидит не только свою страну. Она ненавидит меня.

– Это пока вы не оставили в покое политику, Володя! Все из-за этого! Ты же ее тоже… того… недолюбливаешь. Но вы поговорите наконец как люди, может быть, все изменится?

– Уже бесполезно, только услышу новые оскорбления. И мне и Родине, – упрямо отождествлял позиции Володя. – Ничего нельзя сделать, Жень. Мне самому очень жаль. Но она… С таким человеком не по пути. Нет, не по пути.

Было ясно, что он готов к разводу. Этого Женька не ожидала. Она видела, что в семье Маши все плохо, в последнее время сама подталкивала сестру разрубить этот узел – но почему-то была уязвлена открытием: Володя тоже больше не хочет жить с Машей.

Женя заерзала на месте, кусая губу.

– Вов, но ты уверен, что врозь вам точно будет лучше, чем вместе.

– Ни в чем я не уверен, – отмахнулся он. – Только разве в одном: вместе уже не получится. Нельзя нам вместе, еще поубиваем друг друга.

– Вова, а дальше-то что? – Женя тоскливо смотрела на него, неизвестно на что надеясь. – Ну ладно Машка – дура и истеричка. Но ты-то! Серьезный мужик! Почему не попробуешь семью сохранить?

– Да какую, на фиг… – Володя выругался и отвернулся, переводя дыхание. У него дергалась щека. – Вот ты мне тут советы даешь, а у самой-то что в личной жизни? Ни детей, ни мужа. Где твой этот последний, как его – Сергей, что ли? Где он? Опять, что ли, жених соскочил?

Пьяная Женя смотрела на Володю овца овцой, и глаза наполнялись слезами, пока струйки их не потекли по щекам.

– Ну вот, – сказал Володя, – с собой разберись, миротворица. Советы давать легче, чем жить как следует. Ну не плачь, Женюр, не плачь. Эх, дуреха ты, дуреха…

– Мне не везет, – всхлипнула Женька.

– Повезет еще, – невесело усмехнулся Володя, не особенно веря в сказанное. – Ты, главное, за ум возьмись, – не удержался от наставления.

– Домой хочу, – вздохнула Женя. – Устала я у вас.

* * *

– Володьку мне очень жалко. – Женя не смотрела на Машу, говорила, глядя в стену. – Он перед тобой практически беззащитен. У тебя целый арсенал ядовитых слов и ненависти. А он так не может. Вова может ненавидеть каких-то там абстрактных американцев, а вот с женой не получается.

– Ага, ага, – Маша язвительно усмехнулась. – Такой зая пушистый.

– Не пушистый, а беспомощный перед твоими уколами. Он и хочет тебе ответить тем же – да не может, не приучен вести домашние войны. Да и не умеет, как ты… Пытается и все время проигрывает.

– Потому что глуп, – реагировала Мария мрачно.

– Ты хочешь видеть только глупость – вот и видишь ее.

Маша хмуро молчала.

– С ним невозможно жить! – наконец процедила. – Ты даже не представляешь всю степень его дебилизма. – Женя поджала губы и покачала головой, глядя в сторону. Она и не надеялась найти в Машке сочувствие своим словам. – Бездушный чинуша, – продолжала сестра, – этим все сказано! Ничего человеческого в нем нет.

– Нет… А было?

– Не знаю, – отмахнулась Машка. – Теперь уже не уверена.

– Интересно… И давно ты это заметила?

– Не помню. Какая разница!

– Просто странно, куда это все человеческое могло из него подеваться? Я лично и сейчас считаю его человеком. И даже неплохим.

– Это потому что ты беспринципная. Тебе на все и всех наплевать! – припечатала по своему обыкновению сестра.

– Можно без ярлыков?

– Сама нарываешься.

– Маш, не обо мне, в общем, речь. Тебе Володю не жалко?

– Нет. Мне жалко тех людей, которые зависят от таких, как мой муж. Надеюсь, в скором времени – бывший.

– Да перестань ты смотреть на него как на функцию. Ну хоть попробуй увидеть человека – болеющего, страдающего, обижаемого тобой… Поговорите по-человечески!

– Жень, с такими взглядами на вещи человеческое просто не уживается. Или ты госчиновник – или человек. Одно из двух.

– Как я от вас устала, – вздохнула Женя, теряя аргументы. Не потому, что они были несущественны, а потому что бессмысленно излагать их глухим. Точнее – заткнувшим уши.

– Слушай, а у тебя-то как? – вдруг поинтересовалась Маша. – С Сережей-то с этим встречаешься?

– Нет уже, – сухо откликнулась сестра.

– Я, в принципе, так и думала, – кивнула Маша насмешливо…

Наконец Женин ремонт закончился, и она с огромным облегчением покинула поле боя, где ее родные остались вдвоем – добивать друг друга.

* * *

Оба понимали, что развод неизбежен. Все грани были перейдены, все мосты сожжены. Володя пока не знал, как они станут жить после. Как поделят жилплощадь. Но даже и этот важнейший вопрос теперь отодвинулся во второстепенные. Развод становился делом выживания.

Он только не мог себе представить момент подачи заявления в загс. Почему-то пугала сама процедура. «В конце концов, не я довел до всего этого, – думал Володя с горькой обидой на Машу. – Ее вина! Вот пусть сама на развод и подает. А я подпишу».

На службе он как бы забывал о домашних бедствиях. Только иногда вдруг всплывала какая-нибудь сцена, звучала в сознании наотмашь бьющая фраза, словно ножом прорезывала острая боль. Но он отворачивался от воспоминаний, плотнее уходил в рабочие заботы и проживал худо-бедно весь день до самого вечера. Специально затягивал дела, чтобы отдалить момент, когда, стиснув зубы, нужно было возвращаться, старался растянуть путь с работы домой. Теперь Володя добровольно парковался подальше от своего двора и медленно плелся через «собачий» сквер, по-прежнему боясь и ненавидя псов, но с некоторых пор предпочитая их общество Машиному.

«Какой же ужас она устроила из нашей жизни, – думал он, бредя к подъезду и глядя себе под ноги. – Дура… дура… не могу…» Мысли о Маше приносили сердечную боль, Володя страдальчески морщился, осторожно потирая левую сторону груди. Неожиданно для себя вспомнил ту ночь, в которую они в последний раз были близки. И тот вечер, когда ели плов и повздорили за ужином. А потом помирились. Как она сама начала любовную игру, как была нежна и отзывчива с ним… Воспоминание уязвило пониманием утраты и полной невозвратимости добрых отношений. «Кому я нужен?..» – вдруг горько подумал Володя. Думать о том, последнем в их общей жизни счастье не хотелось. Однако эти образы не желали рассеиваться, словно прилипли к сознанию. Володя попытался переключиться на мысли о давних днях, когда они только начали встречаться, и потом, позже, эпизоды их счастливой любви. Но это оказалось еще больнее и неприятнее. «Если бы она была добрее ко мне, – подумал о жене и чуть не застонал. – Пусть уж считает как хочет про всю эту политику… про все это… но если бы она была добрее! Если бы не старалась постоянно меня раздавить, выставить дураком… Все могло быть иначе… Но что я могу, если она не хочет любить, ей нужно только ненавидеть».

Маша уже была дома, и – удивительное дело – ей тоже вспомнился тот плов, и ее попытка примирения, и их последний секс. Каким нежно-радостным был в ту ночь муж! Каким он мог быть мужественным… Не базарным, как баба… Если бы он по-настоящему любил ее, если бы понимал, чувствовал, как тогда! Но он не захотел. То была случайная вспышка. Обман рассеялся быстро, и стало окончательно ясно, что на самом деле ее муж – практически уже бывший! – идиот и жлоб. Маша поежилась, подумав, что Владимир, наверное, скоро будет дома. Ей стало холодно от мысли, что вот и еще один вечер придется провести бок о бок «с этим страшным человеком».

Ее муж подходил к подъезду, неумолимо приближая такую нежеланную для обоих встречу. Оба знали, каким должен быть другой, чтобы все было хорошо, – и не сомневались, что этого никогда не будет, потому что другой хорошего не хочет.

«Злобная дура… – поднимаясь в лифте, кипел негодованием Володя. – Если бы не ее эгоизм…» «Тупой урод! – бесилась дома Маша. – Все было бы иначе, не будь он настолько самодовольным ослом!..»

«Не страшен развод, – бубнил про себя Володя, расшнуровывая в прихожей ботинки и опасливо прислушиваясь к шорохам в квартире. – Куда страшнее жить с такой, как она… А может, не выйдет сегодня из спальни?.. Ну что бы ей не посидеть там тихонько хоть один вечерок…»

«Развод – ерунда, – бодрилась тем временем Маша, расхаживая по комнате и стараясь задавить в себе последние крохи сомнений в собственной правоте. – Насколько ужаснее было бы не иметь возможности развестись с этим чудовищем!.. А хорошо бы он сегодня прошел по-быстренькому к себе и спать лег. Ну чего ему шляться по дому, шел бы сразу отдыхать, устал, поди, на работе…»

Наступал очередной совместный вечер для двух измученных семейной жизнью и собственной непогрешимостью людей, живо интересующихся политикой.

А в это время их дочь Вика, недавно вступившая в брак по любви, гуляла под вечерним небом со своим мужем. Задрав счастливые свои головы, молодые люди любовались звездами.

– Мама говорит, в Украине звезды с кулак величиной, – сказал Викин муж.

– Почему?

Муж оторвал взгляд от звездного неба и посмотрел на жену с мечтательной улыбкой.

– Потому что она там отдыхала в молодости на какой-то турбазе. И там же они с отцом познакомились. И потом еще несколько раз туда ездили отдыхать… Вот почему.

– Да… – протянула Вика, улыбаясь ему тоже. – Теперь на Украину не съездишь.

А что нам та Украина, тут же дружно рассудила аполитичная молодежь. Туда и так бы никто не поехал. Будто отдохнуть негде!

Молодые обнялись и, не сговариваясь и ускорив шаг, повернули назад, к своему дому.

Моя подруга

Вот меня и бросил муж. Всегда этого боялась. А, как известно, чего боишься – то с тобой и произойдет.

Миша не был никогда особенно нежным, но все-таки раньше и дома чаще показывался, и в целом ко мне совсем неплохо относился. И теперь я никак не могу припомнить начала перемен, просто вдруг с какого-то момента стала осознавать, что он разговаривать со мной почти перестал. Разве что по хозяйству. И в постели все сделалось довольно безрадостным, формальным, опять же без всяких слов. Будто по обязанности. Да и то все реже случалось. Мишка приходил домой как в комбинат бытового обслуживания. Ел, не глядя, что дают, надевал чистое, грязное на пол бросал… Всегда хмурый.

Но я все равно не хотела, чтоб уходил. Вокруг меня всех подруг уже побросали. И что? Никто не говорил, что с уходом мужа стало как-то лучше. Все только поскуливают, мол, плохо без мужика и жизнь словно мимо проходит. Со стороны глядя – кажется, и с мужьями мои подружки счастливы не были. Всегда в общем-то жаловались… Иные вроде бы только выиграли от развода, оттого что такой ворох проблем в виде мужа с себя стряхнули. Но это со стороны. А подружки тужат, значит, в самом деле невесело в одиночестве? Мишка со мной дольше всех продержался. Так и держался бы! Ну куда ему бежать-то? Чем у нас нехорошо? Мне все говорили – счастливая… Не чувствовала я никакого счастья, но раз говорят – стало быть, так оно и есть. Только и мой черед пришел.

Зла у меня на Мишку нет, человек я вообще беззлобный. А все-таки обидно. Почему нас бросают? Вот смотрю на женщин оставленных – и почти всегда они лучше своих неверных мужей, так беззаботно порхающих по жизни. Взять хоть мою Викусю – и красоточка, и веселая. В любой компании заводила. А бывший ее – типичное ни то ни се. И это вот ни то ни се от Викуси ушло. К другой какой-то женщине, а от той, может, и еще к какой-нибудь дальше поскачет… Как понять? Почему так все просто у мужчин и так сложно в жизни женщин?

Ведь и сама я симпатичная, не скандальная, и ласковая, и дома у меня порядок, и сына вырастили слава тебе господи, в институт поступил, в Москве учится, к нам приезжает на каникулы… Но Мишка ушел к другой. К какой другой? Зачем? Не понимаю.

У меня тоска. Как говорится, не так с мужем хорошо, как без него плохо. Большая квартира – а я в ней одна. Как в степи. Хоть «ау!» кричи… И вроде вместе тоже особой радости не было, скорее наоборот, и страх этот вечный, что уйдет, что бросит… Но без него пусто. И тускло. И ждать нечего. Хотя ведь и раньше – ну чего мне было ждать? Только одного: что уйдет?.. Зато сейчас – вообще ничего. Тупик. Одна – и все тут.

* * *

Вечером пришла Викуська. Мы даже выпили с ней немножко. Она говорила, что вот и я теперь узнала, каково разведенным женщинам живется. Вроде как все твое при тебе осталось – а никому оно не нужно. То есть цена тебе теперь три копейки… Правда, Вика не унывает, и мне не дает. Она у меня такая – жизнерадостная, бойкая. Мы с ней сто лет уже дружим, ближе подруги у меня нет.

– Понимаешь, – я ей сказала, – квартира большая, но я никогда этого не замечала, пока одна не осталась. Не замечала, какие тут все звуки гулкие.

– Ничего и не гулкие, – возразила она. – Звуки как звуки. Просто действительно как-то странно быть одной.

Я покивала, повздыхала. Выпили за женскую долю. Вика головой покачала, сощурилась, что-то обдумывая, и, вижу, огонек в глазу уже зажегся, что-то там у нее в голове такое варится, какая-то идея.

– У нас на работе один сотрудник развелся… – сообщила вдруг. Опять задумалась, недоговорив. Помолчала, причмокнула, словно что-то решая про себя, и предложила: – Давай выпьем за то, чтобы не только мы одни оставались, но и мужики тоже освобождались потихоньку от семейных уз. Чтобы и нам повеселее было.

– Это значит, если нас бросили, то пусть и других бросят, чтобы нам было из кого выбирать, – перевела я ее мысль, чокаясь.

– Ну… в общем… да, – согласилась она. – Так вот. Сотрудник, говорю, развелся. Хороший мужик. Квартиру жене и дочке оставил и теперь жилье себе съемное ищет и на собственную комнату копит… М-да… – опять она задумалась. – Нормальный такой мужчинка… Алк, а не хочешь ты сдать ему комнатку, а? Говоришь, квартира большая, гулко тут… Ну да, теперь я и сама вижу, что гулко. Комнат у тебя три, все большие. Площадь явно лишняя. Мужик он интеллигентный, воспитанный. Лучше не найдешь жильца.

Я тоже углубилась в размышления. Вообще-то квартира у меня точно большая. И одной в ней очень тоскливо. Но… чужой человек в доме… Как-то это всё…

– Нет, Вик, не хочу я тут постороннего мужика, – сказала и для убедительности головой помотала отрицательно. – Не хочу.

– Ну почему? – она не сдалась. – Да какой же он чужой? Интеллигентный, говорю, воспитанный. И тоже разведенный. Да вы с ним товарищи по несчастью! Ал, ну не капризничай, не упрямься…

– Э-э… – заблеяла я, потому что Викуська вообще-то всегда умела на меня давить, – э-э… я… наверное, согласилась бы сдать, но женщине… Да, женщине. Или девушке. Студентке. Вот, студентке могу. Есть студентка?

– Слушай, ну я тебе что – риелторская контора, что ли? Откуда у меня студентка? Зачем тебе девушка, а? Она тебе будет мешать, станет музыку громкую слушать… парней водить…

– Ой…

– Вот те и ой!

– Ну мне действительно очень одиноко. А с женщиной как-то проще. Хотя… Нет, тоже не хочу. Бабские разговоры. Вообще какая-то баба незнакомая… И так тяжело на душе, а тут постоянно чужой человек перед глазами.

– Вот. В том-то и дело! – сказала Викуся. – А этот Валера у тебя перед глазами часто мелькать не будет. И никаких бабских разговоров!

– Какой Валера?

– Ну вот которому ты комнату сдашь! – напомнила Викуся.

– Не будет мелькать? – откликнулась я бессознательным эхом.

– Нет! – подтвердила она радостно. – Он трудоголик. И почти все время проводит на работе. А тебе еще и доход дополнительный! Неужели лишний?

Я помотала головой.

– Не лишний, – сказала уверенно. – Но ведь посторонний мужчина в доме… Как-то непривычно же это!

– Сначала все непривычно, потом привыкнешь, – ободрила Вика. – А чтобы ты скорее привыкала, я к тебе буду наведываться почаще, – добавила, подмигнув.

– Ой, Викуль, – радостно ухватилась я, – правда, давай, приходи, а то мне вся эта затея пока что как-то…

– Не робей, подруга, мы его так отдрессируем, что у тебя от него только одни сплошные плюсы будут. А нейтрализовать твоего нового соседа, чтоб особо не мешал, берусь я лично! – торжественно пообещала она, стукнув себя легонько в грудь для убедительности. – Вот увидишь, ты еще благодарить меня станешь.

– Да я тебе и так благодарна, Викусь, – закивала я с готовностью.

– Так что, завтра вечерком к тебе его и привожу?

– Как вечерком? – я испугалась. – Как завтра?

– Вот что, дорогая, тянуть не будем! Начинаем новую жизнь.

– Ой… – пискнула я, но не нашла более внятных контраргументов.

* * *

Назавтра Вика с коллегой явились ко мне под вечер. Викуся была разряжена в пух и прах. Потенциальный жилец по имени Валера оказался воспитанным и симпатичным. Сразу заплатил за три месяца вперед. Причем на этом сам и настоял. Я как-то очень смутилась, мне вдруг неловко показалось говорить об оплате, непривычно как-то – никогда я квартиру не сдавала. И даже принялась энергично от денег отказываться, словно дурочка. Но Вика мне корчила страшные рожи и все время поддакивала Валере. Видно было, что она очень заинтересована в благополучном совершении сделки. Какая ж она у меня заботливая! Подружка моя…

И началась, как и было обещано, новая жизнь. Да так мягко потекла эта жизнь, словно и не новая совсем, а привычная – уютная и обжитая. Жилец, правда, не только не избегал появляться дома, как вроде бы Вика сулила, а напротив, оказался домоседом! Но при этом таким деликатным и услужливым, таким вежливым и неприхотливым, что я совершенно не испытывала от него никакого дискомфорта. Даже наоборот, вот удивительно! Совершенно же чужой человек – а в самом деле как-то тепло в моем остывшем доме стало благодаря его улыбчивому присутствию. Так что мне даже в радость было пересечься с ним на кухне, поболтать немножко о том о сем, вместе почаевничать и угостить друг друга чем-нибудь вкусненьким.

К тому же Викуся, как и обещала, почти не оставляла нас в одиночестве. Не брошу, говорит, тебя в трудном положении. И может, потому мы так легко и нашли с Валерой общий язык, что она помогла. Почти каждый вечер забегала навестить, и оставалась посидеть, и поужинать соглашалась, и, как могла, наводила мосты между нами. Потому что у нас, как у новоиспеченных соседей, по-разному ведь могло с Валерой сложиться. Но Вика все устроила очень хорошо, и вот результат – мы с ним уже совсем приятели.

– Ну что, – все время интересовалась она, – как он тебе? Хорош? Как ведет себя? Не пристает?

– Нет, что ты! – я отмахивалась. – Он джентльмен! Ты была права, лучшего жильца и представить невозможно.

– Значит, нравится тебе? – уточнила как-то Викуся.

– Ну конечно! Как такой мужчина может не понравиться! – заверила я ее. – Да одно то, что…

– Алк, – перебила меня Вика, – а вот мне он знаешь как нравится? Как никто еще после Сашки (чтоб ему, козлу, импотентом стать!), – мимоходом пожелала подружка неверному бывшему мужу. – Валера так мне нравится, что я в него, кажется, совсем влюбилась, – призналась Викуся.

– А-а-а… – сказала я, переваривая новость и не зная, что еще сказать. – Ну да… – Я прислушивалась к себе и пыталась понять, что в этом сообщении Вики показалось неприятным: то ли злое пожелание дураку Сашке, то ли… Додумать не успела, Викуся обняла меня и жарко забормотала:

– Понимаешь, это, может, мой последний шанс! Я ведь на работе с ним и так, и эдак – а он ни в какую. Давно пытаюсь заинтересовать хоть чем-нибудь, а не выходит. И никак в толк не возьму – почему. Ну ты же знаешь, на меня мужики всегда западают! – «Угу, угу», – энергично кивала я. – А этот – вообще никак. Я прямо извелась вся. И совсем уж было надежду потеряла – ну не реагирует он, понимаешь? Как вдруг ты предлагаешь свою комнату сдать!..

– Так это ж ты предложила, – вставила я простодушно.

– Ой, какая разница! – отмахнулась Викуська. – Главное – у меня эта идея появилась. Я ведь что думаю, – делилась она доверительно, – видать, допекла его бывшая, раз он от хороших женщин шарахается. А теперь Валера сможет понаблюдать за мной в, так сказать, домашней обстановке и сравнить наконец ее и меня… – Она улыбнулась вопросительно, и дурашливо подмигнула, и как-то даже цинично ухмыльнулась, и сразу робко пожала плечами; во всех ее ужимках я узнавала привычную для меня путаницу Викиных настроений – перемешанность несмелой надежды и нахальной самоуверенности, в общем, видела всегдашнюю мою подружку – и особенно сильно любила ее. – Короче, – продолжала она рассуждать, – надеюсь, теперь-то он посмотрит на меня другими глазами. А ты как думаешь?

– Угу, – кивком подтвердила я снова. – Конечно.

– Я уверена! – убежденно воскликнула Вика. – Никуда ему от меня не деться!

– Ну и молодец, – одобрила я эту победу веры в себя над сомнениями в своих силах.

Вика продолжала наносить нам весьма частые визиты. И я действительно совсем позабыла об одиночестве, мучившем меня после ухода мужа. Хотя с Валерой после ее признания старалась пересекаться как можно реже. К сожалению для Викуси, сама она не могла просто взять и поселиться в моей квартире, ведь дома у нее оставались дети, сын и дочь, еще школьники. И поэтому хотя бы иногда моя подружка вынуждена была проводить вечера и выходные в кругу семьи, а мы с соседом оказывались предоставленными сами себе. При этом я, как ни приятно мне было находиться в обществе симпатичного жильца, старалась отсиживаться в собственной спальне и на кухню лишний раз не высовываться. Даже в туалет и в ванную проскакивала осторожненько, пытаясь остаться незамеченной. Викусины планы на Валеру, думалось мне, обязывают меня держаться подальше от соседа.

– Вы меня не избегаете, Аллочка? – спросил он однажды.

– Нет, ну что вы! – кажется, слишком горячо я возразила. – С чего вы взяли… – забормотала глуповато, стремительно скрываясь в своей комнате.

Валера, видимо, заподозрил неладное. И при следующем нашем пересечении в кухне снова приступил к недопроясненному вопросу.

– Может, я чем-то вас обидел? – начал он осторожно. – Может, сказал что-то не так?

Я опять засуетилась, завозилась у холодильника, и снова замотала головой:

– Нет-нет, Валера! И как вы могли подумать! С вашей деликатностью это невозможно.

– Но вы от меня стали как будто прятаться, Аллочка. Ну сядьте, поговорите со мной. Давайте вместе чаю выпьем. Мы ж с вами вроде сразу поладили и чаевничали так приятно. А теперь я чувствую себя как будто виноватым.

– Да просто, – медленно заговорила я, с трудом подбирая слова и присаживаясь за кухонный столик, – просто Вика рассказала мне, что вы трудоголик. Да! Трудоголик. И все время заняты по работе. И я просто боялась вам помешать. Ну да! Вот именно! Боюсь помешать. А так… – Я пожала плечами, стараясь этим жестом развеять все его сомнения. – А чаю… ну что ж, чаю, конечно, можно выпить. Только я кофе буду и вареньем малиновым вас угощу, хотите?

Подумав о варенье, я почему-то совершенно успокоилась – ничего предосудительного в его совместном поедании двумя соседями быть не могло. Просто поначалу Валера застал меня врасплох своими вопросами, я смешалась и выглядела, конечно, очень глупо, как пугливая девочка-подросток, это в свои-то сорок лет. Зато теперь, спокойно обо всем рассудив, охотно накрыла на стол, достала-таки варенье, печенье и всякую прочую снедь, чтобы приятно провести время, болтая с соседом. Мне ведь действительно как-то даже уже не хватало этих наших душевных посиделок.

– Получается, не такой уж вы вовсе и трудоголик, – заметила, приготовляя себе кофе. – Будете? – Он закивал, наблюдая за мной молча. – Викуся говорила, с работы не вылезаете. А вы все время дома сидите. Она говорила, я вас тут и не увижу, а вы…

– Ой, простите, – он вдруг вскочил, как видно пораженный догадкой. – Так это, выходит, не вы мне, а я вам помешал! Господи! Ну извините меня, дурака, Аллочка. Действительно, как у вас поселился, так и торчу все время дома. Но я ведь вовсе не трудоголик. Просто раньше некуда было идти, вот и не вылезал с работы. Мыкался по друзьям, а у всех семьи, неудобно, знаете, лишний раз беспокоить… А теперь, когда у меня свой дом появился… То есть не свой, конечно, а ваш…

– Да нет, Валер! – воскликнула я в легкой панике. – Вы совершенно мне не мешаете! Ну вот ни капельки! Да я даже рада, что не одна. А то, сами ведь видите, квартира большая, мне в ней прямо страшно одной. Да и вообще не представляю, кому вы можете помешать с таким характером.

– С каким? – поинтересовался жилец.

– С хорошим, – удивилась я вопросу. – У вас замечательный, покладистый характер.

– Да какое там! – отмахнулся Валера. – Нашли, тоже мне, ангела. Слышала бы вас моя бывшая жена! Она ведь так и не смогла со мной ужиться, – с кривоватой улыбкой возразил он.

Я испугалась, что задела его больное место, залопотала извинения. Получилось, конечно, опять же глупо.

– Но я действительно считаю, что с вами жить легко, – призналась искренне. – Правда, соседство – не то что семья, но…

– Вот именно, – он подтвердил. – Как я понимаю, у вас тоже все не просто сложилось?

– О! Еще как!.. Хотя – может, и наоборот, очень даже просто. Да в общем как у всех. – Я махнула рукой, прогоняя неприятные мысли о муже. – Мне в самом деле с вашим появлением легче жить стало, – почему-то принялась объяснять. – Понимаете, после ухода Миши я совсем духом пала. Сын учится в Москве. Муж ушел и сказал, что больше не любит. Такое чувство, что никому не нужна и никуда не гожусь. На работе еще держусь, как могу, чтоб никто не догадался, а домой как приду – хоть в петлю.

– Да что вы, господи!..

– Нет, это я так. Просто слова, не обращайте внимания… Какое – в петлю! Разве можно, когда сын, мама… И вообще. Да у меня и характер совсем другой, я ж трусиха.

– О! – воскликнул Валера, взмахнув указательным пальцем. – Возвращаю комплимент: отличный у вас характер!

– Ну да… – я усомнилась. – Но, в общем, жить после Мишкиного ухода как-то уже совсем расхотелось. А тут вы поселились – и мне теперь не в пустой дом идти. Так что полегче стало. А там, глядишь, и притерплюсь, привыкну к одиночеству. Пройдет же когда-то тоска.

– Вы его очень любите?

Я как-то даже и не поняла сразу вопроса.

– Мужа… – пояснил он, видя мой ступор. – Извините, я, наверное, совсем нахально не в свое дело лезу, а это меня вовсе не касается… Только, может, еще наладится у вас с ним, бывает же…

– Да ничего не наладится. Он к другой женщине ушел. И не в любви совсем дело. Просто двадцать лет жизни… Я ж за него студенткой вышла. А так… Честно сказать, уже не уверена, что хочу его возвращения. И вот кстати, у него-то как раз характер тяжелый. Но… в то же время муж ведь все-таки. Все же семья какая-никакая. Вот сын приедет – объяснять придется. Расстроится парень. – Тут уж я действительно загрустила и завздыхала, переживая за своего мальчика.

– Да уж, семья… У меня тоже вроде семья была. А сейчас и думаю – была ли на самом деле? Сколько ж мы ругались!

– Ругались? Не могу себе представить. Вы совсем не похожи на скандалиста.

– Ну, по-всякому бывало. У меня, конечно, характер поспокойнее. Она-то просто порох. Из-за любого пустяка готова разораться.

– Говорят, настоящая женщина буквально из ничего может сделать три вещи: салат, шляпку и скандал.

– О! Моя точно настоящая. Во всяком случае, в отношении скандалов… Ну а теперь она себе другого мужа нашла. Я переживал. А сейчас думаю – нормально. Все к лучшему. И переживания мои – просто по инерции, вроде как была семья – да вдруг нету. А то, что о той семье, кроме скандалов, вспомнить нечего – это как? В общем, к лучшему все… Дочку вот только жалко.

Вечером к нам, как оно часто бывало, пожаловала Викуся – в боевом наряде соблазнительницы и с бутылкой шампанского. Снова расположились в кухне. Вика была веселая. Объяснила, что у нее сегодня особенно весеннее настроение, хотя зима в разгаре, и потребовала от Валеры шампанское немедленно открыть.

Мы выпили, Вика смеялась очень много – и когда открывали, и когда наливали, и когда выпивали. Она все говорила, все шутила, почти не нуждаясь в нашей поддержке. А мы с Валерой в этот вечер были какие-то оба словно пришибленные. Почему-то и шампанское не шло. Уж не знаю, из-за чего накатила эта скованность сразу на обоих. Утром ведь болтали оживленно… Наконец я решилась под благовидным предлогом их оставить. Не сомневаюсь, мол, что они, как коллеги и давние знакомые, найдут, о чем поговорить, а у меня, к сожалению, дела.

– Но как же, Аллочка… – растерянно потянулся ко мне Валера, словно это я, а не Викуся была его приятельницей и он боялся остаться без меня в незнакомой компании. – А давайте еще выпьем за здоровье! – воскликнул мой сосед с каким-то прямо отчаянием. – Ведь Вика ничего не имеет против здоровья?

– Само собой! – с фальшивой радостью подтвердила Викуся, конечно недовольная тем, что он не спешил остаться с ней наедине.

И в общем так в тот вечер ничего у нее и не вышло. И потом – все никак не выходило. И всякий раз, когда я пыталась оставлять их вдвоем, ясно было, что дела не идут. Мы столько уже выпили все вместе вина, что давно перешли с Валерой на «ты». Викуся и смотрела говорящими глазами, прямо вопиющими, можно сказать, – ну, будь мужчина заинтересован, одной секунды хватило бы, чтобы правильно прочитать ее призыв! И прикасалась она к нему при всяком удобном случае, и наклонялась, и садилась так, чтобы декольте или короткая юбочка выглядели особенно пикантно, – но ничто не приносило успеха. Валера словно бы не замечал всех этих усилий. И не видно было, чтобы он хоть сколько-нибудь интересовался подружкой моей. Даже обычной симпатии, которую я всегда от него на себе чувствовала, не перепадало Викусе.

– Но почему, почему?! – страдала она. – Ал, ну что ему надо, а? Чем я не хороша?

– Ничего не понимаю, Вик, – я смущалась, – но ты точно красавица. Прямо не знаю, будь я мужчиной, сама б в тебя уже сто раз влюбилась. Эх, если бы мне такую внешность и твой артистизм! – мечтала вслух. – Никогда бы от меня Мишка не ушел.

– Как же! Мой-то от меня ушел же, – охлаждала Викуся. – Да нет, мужики-то, они по-любому кобели, тут я все понимаю. Им разнообразие нужно. Они одной женщиной не могут удовлетворяться. Но этот меня просто удивляет!.. Алк, – вдруг вскрикнула Вика, – а может, он импотент?! А-а! Точно… И как я раньше не подумала! От него же жена ушла, из-за этого, наверное. А-а!.. – заверещала она и опять задумалась: – Или это он от нее ушел?.. Не помню точно… Но все равно, почему на меня не реагирует? На меня же все реагируют, ясное дело, тут что-то не так, – говорила она обиженно. – Ну… ничего… Ничего, я еще из него человека сделаю! Он у меня еще станет нормальным мужиком, еще поблагодарит меня. Вот увидишь!

Я тогда даже загрустила: такой, думаю, хороший, молодой – и вот на́ тебе! Хотя, если честно, я совсем не уверена, что всякий, кто на мою Викусю не бросается, роняя слюни, обязательно импотент. Ну мне она, допустим, нравится, а ему, допустим, нет. Нормальное дело… В общем, хоть я и посочувствовала Валере, но больше как-то формальненько. А в подружкиных неуспехах отчасти себя обвиняла. Мало я их наедине оставляю, мало! Все время тут же с ними кручусь – вот ей и не удается его завлечь. Нет, думаю, теперь буду быстрее уходить – и пусть Вика уже все свои чары в ход пустит.

Но чем раньше я уходила с наших обычных посиделок – тем хуже шли дела у Вики. Откровенные туалеты совсем не помогали – не клевал Валера на рискованные мини и глубокие вырезы. Так что почти сразу после меня в комнату мою вваливалась злая от очередной неудачи Викуся. Ворчала и вскоре уходила домой. Однако к Валере относилась в общем с пониманием – ну импотент, что поделаешь! Сам небось переживает… Но мужик-то ведь хороший, отступаться Вике не хотелось, больно уж он ей в душу запал.

И снова она приходила «в гости к подруге». Иногда Валера сразу норовил скрыться в своей комнате. Тогда Вика стучалась к нему и просила пожаловать на кухню, чтобы «скрасить вечер двум одиноким девушкам»… Ну или помочь открыть вино. Или снять что-нибудь с верхней полочки самого дальнего шкафчика… А уж после оказанной помощи – святое дело – угостить благодетеля. Вот и опять вечеринка.

Однажды, когда я встала, чтобы откланяться и дать им очередной, стопятнадцатый, шанс, Викуся меня вдруг остановила, не торопись, мол, посиди еще. И пронзительно так на меня смотрит. Валера тоже смотрит, за руку даже взял, останься, говорит, не разрушай компанию. Ну осталась я. Сидим. А разговор все равно не клеится. Наконец Валера встал.

– Вот каждый вечер я вам общаться мешаю, – покаялся. – Вы меня простите, все потому, что очень уж приятно посидеть в обществе таких красавиц… В общем, спасибо, девчонки, пойду.

С тем и отправился к себе. А Вика молча пошла в прихожую и, хмурая, стала собираться.

– Ты что, Викусь? – спрашиваю ее. – Чего надулась?

– А ты не понимаешь? – она цедит.

– Ну понимаю, конечно. Но не падай духом. Просто что-то мы не так делаем. Может, ему не нравится, что мы почти каждый вечер выпиваем… А может, он стесняется – ты вон какая красивая и бойкая, мужчины таких женщин боятся, он, может, в себе не уверен.

– Да? – ядовито она переспрашивает. – А может, ему просто кто-то другой нравится, а не я?

– Ну… кто ж другой? – я смутилась. – Викусь, ну ты же не на меня намекаешь? Я тебе не соперница.

– А почем я знаю! Ты тут с ним живешь, видишь его чаще, возможностей больше… Откуда мне знать, может, ты его уже соблазнила в удобный момент? Совести у тебя, Алка, нет! Ведь знала, как он мне нравится, и все же отбила любимого мужчину! Вот такая она, значит, твоя дружба, да?

Я только блеяла в ответ, пытаясь прервать поток обвинений, и глаза выкатывала от ужаса. Наконец мне удалось перебить разъяренную Викуську:

– Да ты что! – закричала я шепотом, чтоб Валера не услышал. – Как подумать-то такое могла про меня!

– Вот могла, значит! – язвила злобно Викуся. – Могла вот!

– Да как такое возможно! – я прям задыхалась от возмущения. – Для меня то, что он тебе нравится – это всё! Табу! Если тебе нравится – значит, он твой! Точка! Я и смотреть в его сторону не буду, и помыслить о нем себе не позволю! Ну! Вик! Мы ж подруги! Опомнись…

Вика обиженно смотрела в сторону.

– Ладно, – сказала. – Пойду.

И входную дверь за собой закрыла. А я кинулась за ней на лестницу. Она ждала лифта, и даже спина ее выглядела ужасно оскорбленной. Я принялась в эту спину ее уговаривать. Зачастила словами, сказала, что теперь уж всякой минутой воспользуюсь, буду ее все время Валере расхваливать, потому что он же, может, и не знает толком, какая она замечательная, и потому боится ее. А как узнает, тогда уж…

Она повернулась ко мне и говорит:

– Ну давай. Только смотри, не забывай, что мы подруги, когда хвалить будешь. Лишнего не скажи… – И с тем уехала. А я вернулась домой, ругая себя за подлую бездеятельность, за неоказание помощи Викусе и клятвенно себе обещая, что теперь-то уж сил не пожалею, а так ему ее расхвалю, что обязательно сведу их вместе.

И на другой же день уже с утра начала свою атаку на Валерино сердце в интересах подружки. Держалась с ним еще отстраненнее, еще холоднее. Зато не переставая болтала о Викиных достоинствах. Он даже спросил меня удивленно:

– Что это тебя сегодня так на Вике переклинило?

Я насупилась.

– А тебе что же, подруга моя не нравится?

– Почему? – он удивился. – Нравится. Раз она твоя подруга.

– А при чем здесь – моя, не моя? – уточнила я неприветливо.

Он постоял, пожал плечами и ушел к себе.

Вечером Викуся притащилась. Виноватая такая.

– Прости, – говорит, – погорячилась вчера. Просто обидно как-то… Ну что? Хвалила меня? Что он сказал?

– Сказал, ты ему нравишься… – я промямлила.

– Ну да! – обрадовалась Вика моя. – А что он конкретно сказал, ты подробности давай!

– Да не было никаких подробностей. Я тебя хвалила. Он спросил, почему все время про тебя говорю. Я спросила: что, мол, тебе Вика не нравится? Он сказал: нравится. Вот и все.

– И все? – Вика уставилась на меня как на убийцу всех своих надежд. – А что конкретно ты говорила? – рявкнула она, вцепившись в мою кофту.

Я высвободилась из ее тисков.

– Что ты веселая, говорила, что хорошая подруга, что красивая, что всем нравишься…

– А про Сашку что? – перебила она подозрительно, опасаясь, что что-нибудь в моем рассказе о ее бывшем муже могло ее скомпрометировать.

– Про Сашку вообще ничего.

– Так, – задумалась она. – А почему же он тогда спросил, зачем ты про меня говоришь? А? Почему?

– Не знаю. Спросил.

– А потом что?

– Ничего. Я спросила. Он сказал: нравится. И ушел.

– Так, – кивнула подруга. – Пойдем его вызывать.

– Может, не будем сегодня? – заскулила я. – Может, подождем, подумаем еще, как к нему подъехать?

– Слушай, – она прищурилась, – а может, ты сама все-таки на него глаз положила?!

– Ладно, – я сдалась, – пойдем. Только ты больше помалкивай. Вот чую я, боится он твоего напора.

– Не учи мастера, детка! – небрежно отбила Викуська и первой ринулась к Валеркиной комнате.

– Вале-ера! – забарабанила в дверь. – Вале-ер! Выйди! Ты нам нужен!

Он вышел, поздоровался, смотрел как-то хмуро, на себя не похоже.

– Валерочка-а, – запела Викуся. – Посиди с нами. Скоро День всех влюбленных. Давайте отметим.

– Так День влюбленных четырнадцатого, – возразил сосед. – А сегодня шестое. Успеем еще отметить.

– Валер, – она не унималась, – а ты занят, что ли? Ну посиди. Куда мы без тебя?

Он взглянул на меня. Я потупилась. Стояла молча рядом, как Викуськин оруженосец. Мне было очень не по себе. Наши с Викой подходцы и приставания к жильцу, по-моему, выглядели уже явным нахальством, а сами мы с ней – смешными стареющими кокетками, нелепыми в своих притязаниях.

– Ну какой разговор, девушки! – вдруг великодушно воскликнул Валера, приобнимая нас. – Мне очень лестно ваше приглашение.

И расположились мы снова втроем на кухне, и опять Вика принялась ухаживать за ним. Так вот и крутится возле, и того предложит, и этого, и давайте, говорит, танцы устроим, чтобы после ужина размяться, и давайте, говорит, в жмурки поиграем – для смеху…

А Валера – вот что ему только в голову взбрело, позлить он, что ли, ее хотел? – принялся вдруг открыто и явно ухаживать за мной. Она ему салатику – а он: Аллочка, салатик будешь? Она ему – потанцуем? А он – Аллочка, ты потанцуешь со мной? Боже мой, я просто не знала, куда деваться! В панике головой крутила – то на шутника этого, прости господи, то на подружку мою. Она сначала словно не замечала ничего, веселая такая была… Только чувствую – кураж теряет. И вдруг вскочила, крикнула:

– Спасибо за вечер, Аллочка! – и кинулась в прихожую собираться.

Я, естественно, за ней. А она кричит мне:

– Я так и знала, что ты спишь с ним! А говорила – он мой! Дрянь ты после этого!

Вика так спешила покинуть меня, что не стала ни лифта ждать, ни застегиваться, а убежала, вся расхристанная, по лестнице, да так быстро, что я, роняя тапки, чуть не разбилась на первом же пролете, пустившись за ней вдогонку и пытаясь развить ту же скорость. Мой звонок она сбросила, а потом и вовсе отключила телефон.

Я вернулась в квартиру. Валера стоял в коридоре, вид у него был растерянный.

– Слава богу! – сказал. – А то помчалась раздетая, да в шлепанцах, да бегом. Так и ногу сломать недолго. А заодно и воспаление легких подхватить.

– Ох и зануда же ты, оказывается, – набросилась я на него. – Почему Вику не пригласил? Это она хотела танцевать, а не я!

– А я хотел потанцевать с тобой, а не с Викой, – возразил он, по-видимому нисколько не раскаиваясь.

Я опустила голову и села на стульчик в кухне. Мне не хотелось ругаться с Валерой. Действительно, ничего плохого он не сделал. А то, что хотел танцевать именно со мной – на самом деле мне это было очень приятно. Но вон ведь как теперь получилось с Викусей! А она ж подруга моя! Не должно быть так, чтобы из-за вполне случайного мужчины мы с подругой рассорились, у нас же дружба с незапамятных времен!

– Ал, – он сел рядом, посмотрел на меня искоса. – Ну не сердись. Сама подумай – почему я должен делать то, что хочет Вика?

– Да ты просто не знаешь, какая она хорошая! – с жаром сообщила я.

– Не знаю. Но верю тебе. И что из этого следует?

– Следует, что она и достойна самого хорошего! – здорово нашлась я, хотя вопрос был не из легких.

– Так я не спорю! Пусть Вика достойна только хорошего, я не против. Но разве меня это к чему-то обязывает?

– Знаешь, как она мне всю жизнь помогает? Как она поддерживала меня, когда Мишка от меня ушел… – уклонилась я от ответа.

– Молодец, хорошая подруга, – согласился Валера. – А ты ее поддерживала? – спросил.

– Конечно! – воскликнула я.

– Молодец, – кивнул он, – один-один. Вот видишь, счет сравнялся. И я тебя опять спрашиваю: разве меня к чему-то обязывают заслуги Вики?

– Ну, не то чтобы обязывают… Просто ты же сам говорил, что она тебе нравится.

– Я? Когда?!

– Тогда! Когда я тебя спрашивала. Я спросила: тебе моя подруга не нравится? Ты сказал: нравится.

– Ну да. Раз она твоя подруга. Почему она должна мне не нравиться?

– Она очень, очень хорошая! – опять тупо воскликнула я, словно меня заклинило и ни одной конкретной добродетели моей любимой Вики я не могу назвать.

– Замечательно. Но, согласись, хороших много. А выбираем мы всегда одного человека, если ты об этом, конечно.

– Но она особенная! Самая лучшая! Она веселая, бойкая, красивая! Разве ты сам не видишь?

Он вздохнул.

– Ал, ну это же все очень индивидуально… На мой вкус ты гораздо красивее. А про бойкость ее я вообще отдельное мнение имею: ну не по душе мне, когда женщина так откровенно проявляет инициативу в отношениях, понимаешь?

Все это он говорил таким как бы успокаивающим тоном, а я – вот дура же! – краснела от удовольствия, вместо того чтобы возмущаться его дурацкими отзывами о моей подружке. Очень уж мне понравилось, что он меня красивой назвал. Вообще я млела от его мужского спокойствия и уверенности, которые он все время излучал во время этого разговора. Сама-то была на грани истерики. И все, что говорила и делала, было каким-то глупым, по-детски эмоциональным. А все, что он говорил, казалось взвешенным и убедительным.

Но нельзя же поддаваться его обаянию! Нельзя. Не мне оно принадлежит – а Викусе. Вот и весь сказ. Он Викусе нравится, а значит, не должна я думать о нем, не должна. Иначе я и есть та самая дрянь, как она меня обозвала, убегая. Но она еще поймет, что я не предавала ее… Вот на что я надеялась, изо всех сил крепясь и игнорируя явную симпатию, которую этот замечательный мужчина, мой невероятный жилец Валера мне выказывал.

А Валера между тем, как заправский искуситель, взял меня за руку и нежно так говорит:

– Ал, если честно, ты мне очень, – он с большим нажимом произнес это слово и снова повторил его: – …Очень нравишься.

Ну что ты тут будешь делать! Господи, что ж за несчастье-то такое!..

– Нет, – сказала я испуганно. – Так не может быть. Вернее, не должно. Вернее, не должно и не может. А точнее – тебе это все только кажется, а на самом деле во мне ничего такого нет… А зато в Вике! В ней много всего! А я – самая обыкновенная. И все, что ты сказал – быть не может.

– Ага, – кивнул он, – не может быть, потому что этого не может быть никогда. Очень убедительно. Ал, ну перестань ты ерунду говорить.

– Я не ерунду, – замотала я головой, – то есть это не я говорю… то есть, конечно, я, но… – Ясно было, что лучше бы и не начинала объясняться. Но как быть? Ведь это же ужас, ужас! Отбить мужчину у лучшей подруги! Нет, я преступница!

– Аллочка, – Валера смотрел на меня нежно и жалостливо, – ты вот такая, как есть, очень мне нравишься. Ты именно та женщина, о которой я мечтал, может, всю жизнь, понимаешь? Тихая, мягкая, кроткая, женственная, понимающая… И еще – ты очень красивая.

– Нет! – завопила я, думая только о Вике. – Я не красивая. Я вообще никакая! Вот Вика – красивая! А я – обыкновенная!

– Милая, – уговаривал он, похоже, совершенно неправильно истолковывая мое упорство. – Ты чудо, ну поверь мне. Я ведь все понимаю, тяжелый развод без последствий не проходит. Но…

– Да нет, при чем тут мой развод! Послушай, если уж тебе нужна действительно красивая женщина, так лучше Вики и не найти!

– Да ты просто себя не видишь. – Он словно не слышал меня и гнул свою линию. – Это твой муж внушил тебе разные комплексы? Но он просто дурак! А я – я на тебя наглядеться не могу. Аллочка, тебе уже надо перестать наконец о нем думать…

– О ком?!

– О муже. Ушел – и скатертью дорога.

– Валера, какой муж! Подумай о Вике!

– Какая Вика! Ал, забудь о Вике! У меня скоро от этого имени глаз начнет дергаться! Сколько можно…

– Валер, ну пойми, я не могу, потому что Вика…

– О! Японский бог! Когда это кончится?! При чем тут Вика!

Он схватился за голову и отвернулся к окну. А я бросилась бегом в свою комнату. Настолько серьезной ссоры у нас еще ни разу не было. Я сидела тихо как мышь. Мне было стыдно перед Валерой, что я оказалась такой скандалисткой. Но очень хотелось объяснить ему, что Вика – моя подруга, и поэтому я не могу ничего себе позволить. А получилось, что он думал, будто все из-за моего ушедшего мужа. Между тем как я о нем и думать забыла, не то что о Вике…

В это время раздался осторожный стук. Я подбежала к двери и распахнула ее. Валера топтался на порожке.

– Аллочка, ты в порядке? – спросил он робко.

– Конечно! – воскликнула я радостно. – А ты? Ты на меня не сердишься?

– На тебя?! Да что ты! Было бы за что!

– Ну я на тебя накричала…

– Накричала! Это ты мою бывшую не слышала! Разве так кричат?

– Значит, не обиделся? – Как же я радовалась, что все обошлось!

– Господи! Да это даже не легкая размолвка, это так, беседа, и все. Ты просто не знаешь, к каким фронтовым будням я привык дома. Меня так просто не обидишь, не бойся.

– Какое счастье! – сказала я, не в силах совладать со своей преступной радостью. Я просто не могла на него смотреть, не испытывая этой радости уже из-за того только, что он есть, что он рядом…

Но по-настоящему о счастье думать не приходилось. Где-то там страдала и, возможно, горько плакала, моя несчастная, отвергнутая Валерой и преданная мной Викуся. Я опять сникла, объяснила Валере, что у меня голова болит, закрыла свою дверь и принялась набирать Викин номер. Набирала и набирала. А она то не брала трубку, то сбрасывала мой звонок. Потом мне сообщили, что телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети… Отлученная от нашей дружбы, я болезненно переживала свою бесполезную навязчивость и прямо кожей чувствовала Викусину ярость, с которой она выключала телефон.

* * *

Каждый день я названивала Вике. Она не хотела со мной говорить. Мне было так плохо, что ни о чем другом я почти не могла думать. Валера пытался за мной ухаживать. Но я твердила свое: мне нельзя, нельзя мне… И еще обещала все-все ему потом объяснить. И это, наверное, сдерживало его натиск. Но на самом деле я совершенно не знала, что тут еще объяснять. Все, что можно, я уже объяснила. Он совершенно не воспринял мои доводы и абсолютно меня в моей беде не понял. Мне больше нечего сказать. Мне нечего сказать, кроме того, что преступно предавать дружбу. И что тот, кто предает дружбу, не достоин ни дружбы, ни любви. Я просто тянула время. Потому что не имела в себе мужества окончательно объявить Валере: оставь меня навсегда! – и отказать ему от квартиры. Не было у меня такого мужества. Вот я и говорила: подожди, потом объясню. И он ждал. А я ждала благосклонности Викуси.

Несколько раз подкарауливала ее у подъезда вечером, когда она возвращалась домой с работы. И опять пыталась объясниться. Клялась, что ничего у меня с Валерой не было, что даже не целовались. И что я без устали только хвалила ему ее. Она слушать ничего не хотела. Насмехалась надо мной довольно зло. И прогоняла довольно грубо…

А Валера, кажется, не терял надежды на нормальные отношения. Каждый день он стучался ко мне, если я долго не выходила из комнаты по утрам, с надеждой спрашивал, готовить ли кофе. Не пожарить ли яичницу? Не нужно ли чего? А что я могла ответить! Я – не предательница! Не моя вина, что так получилось, что я стала причиной несчастья любимой подруги. Наконец решилась на крайнюю меру – раскрыть Викин секрет. Надумала прямо объяснить Валере, что он нравится Вике. В это утро я встала пораньше и кофе сварила на двоих. И тосты приготовила. И на стол накрыла. А когда он появился в кухне и очень оживился, увидев такую семейную картину, сразу приступила к делу.

Выслушав меня, Валера спокойно ответил, что давно заметил Викусины усилия, с которыми она вокруг него круги нарезает, но это его совершенно не интересовало и не интересует. И что я знаю о его чувствах ко мне, и поэтому он не понимает, зачем нам говорить про Вику.

– Но ты Вике нравишься! – вскричала я. – Ты что, не понимаешь?

– Прекрасно понимаю. А мне ты нравишься. Ты понимаешь меня?

– Нет! Не понимаю, потому что Вика…

– При чем здесь Вика! – застонал Валера. – Алла, услышь меня. Допустим, я ей нравлюсь. А она мне – нет! Это значит, что разговор у нас с ней окончен. Ничего страшного, так бывает. Вика девушка активная – она свои вопросы без нас решит. А мы с тобой давай свои будем решать.

– Как ты не хочешь понять, она моя подруга! Я не могу позволить себе о тебе думать, потому что ты нравишься моей подруге! Иначе я получаюсь предательница дружбы.

– А мое мнение кого-то интересует? – взъярился Валера. – Значит, вы с Викой решили, что раз она на меня запала, то я автоматически являюсь ее собственностью? Так? Я что – вещь, которую отдают в более подходящие руки? У меня права выбора нет?

– Валерочка, ну не сердись, – заныла я, – пойми меня правильно. С Викой мы с института дружим, это для меня очень важно. Не могу я встать между вами, понимаешь?

– Что дружите – понимаю, что это важно – тоже могу понять. А что не можешь встать между нами – не понимаю. Потому что никаких «нас» не существует! Мне не нравится Вика! И я не Викин, – возвысил он голос. – И вообще ничей. Я сам по себе! – С этими словами явно оскорбленный мною сосед поднялся и, не закончив завтрака, ушел к себе. А я поняла, что снова все испортила.

Но пусть лучше так, чем стать предательницей.

* * *

Прошло недели две. С Валерой мы общались мало. Я избегала его, а он ни на чем и не настаивал. Если пересекались в кухне, каждый занимался своим делом. Не молчали, конечно, но говорили в общем только по необходимости. И быстро разбегались по углам.

А тут он вдруг остановился передо мной и говорит:

– Хочу предупредить, Ал, что деньги на комнату я набрал. Ты можешь уже подыскивать себе нового жильца. Как только подберут вариант – думаю, недели через две, дай-то бог, – съеду отсюда.

Я так и села, где стояла, молча глядя на него во все глаза и словно утратив способность говорить. Он сочувственно смотрел на меня сверху вниз. А я, помолчав немного и словно опомнившись, спросила наконец:

– А как же Вика?

– Ал, ты просто ненормальная! – Он чуть не задохнулся от возмущения. – При чем тут Вика?!

Я совсем растерялась, залопотала извинения и даже заплакала. Он сразу смягчился, присел на корточки, чтобы обнять меня, так как я все еще сидела кулем на кухонной табуретке, на которую свалилась, пораженная новостью. Он гладил меня по голове, уговаривал успокоиться.

– Вот видишь, какая я дура, – горестно заметила я, понимая всю свою безнадежность.

– У всего есть своя цена, Аллочка, – улыбнулся он. – Если мне нравятся кроткие милые женщины, как ты, – значит, я должен принимать и твою несамостоятельность, и подверженность чужим влияниям. А будь ты самостоятельной, инициативной – ты была бы не ты, а Вика. А мне нужна не Вика, а ты! – Он прикрыл рукой мне рот, потому что я готова была тут же пуститься в возражения. – И только ты, – закончил Валера с нажимом. А я почувствовала, как сильно мне хочется ему подчиниться…

И началась моя настоящая новая жизнь. Она была настолько счастливой, что я в душе не уставала благодарить своего беглого мужа. А что, думала с ужасом, если бы он не оставил меня? Никогда бы мне не узнать, что такое счастье! Спасибо тебе, думала, Мишенька! Дай тебе бог того же в новых отношениях.

С потерей подруги пришлось смириться. Звонить ей и подкарауливать ее у подъезда я перестала. Что тут можно было поделать? Она меня знать не хотела, когда я и не виновата была перед ней. А сейчас, если честно, мне в глаза-то ей посмотреть было бы стыдно. Ведь я купалась в счастье с мужчиной, которого увела у нее!.. Хотя… Прав, конечно, был и Валера: ни у кого я его не уводила. Мы встретились, полюбили друг друга – и стали вместе жить, вот и все. Не моя вина, что мой мужчина понравился и Викусе… Так что мужчину своей мечты я приобрела, а лучшей подруги лишилась. «Нормальная жизнь», – комментировал Валера.

И тут вдруг в выходной день она явилась в мой дом как ни в чем не бывало. Без всякого предварительного звонка, как раньше, когда мы с ней были так близки, что почти неразлучны. Вика сияла радостью, улыбалась во всю ширь лица, и энергия била из каждой ее черточки. Едва войдя в дом, она набросилась на меня с объятиями.

– Алка! – взвизгнула радостно. – Как я по тебе соскучилась!

– Ы-ы… – отвечала я, слабо реагируя на ее нежности. А она расцеловывала меня, кажется ничуть не заметив моего смятения.

– Ты прости меня, подружка, давай мириться! – щебетала Викуся. – Ну виновата, виновата! Не поверила, что нет у вас с Валеркой ничего. Не знаю, как-то так разозлилась тогда, что он на меня внимания не обращает, думаю, не иначе Алка его приручила уже… Ну прости, прости, Аллочка! Я больше никогда-никогда…

Она терзала меня объятиями, а я болталась в них, словно кукла.

– Ну ты что, не хочешь мириться? – Викуся капризно надула губы.

– Нет… что ты! – промямлила я. – Я так рада…

– То-то же! – счастливо стиснула она меня снова. – Подружка моя любимая! Я ж знаю, что ты настоящая подруга! Не предашь, не обманешь!

Я старалась улыбаться, но в результате только морщилась от стыда и ужаса неизбежного разоблачения и в ответ на ее восторги бормотала какую-то ерунду: «Викуша… Понимаешь… Я тут… Ну просто…»

Скинув дубленку, Вика прошлепала по квартире, громко сообщая, как сильно рада меня снова видеть и как хорошо я выгляжу… И тут взгляд ее упал в проем открытой двери спальни. Кровать, которую мы совсем недавно покинули с Валерой, была распахнута. В изголовье друг к другу льнули две подушки, а характерный беспорядок свидетельствовал о какой-то несомненной постельной активности. Из ванной в халате, розовый после душа, вышел Валера…

Я не могла произнести ни звука, опустив от стыда голову. Валера коротко бросил «привет» и тоже молчал. Вика хмыкнула… и вдруг расхохоталась.

– Ну вы обманщики! – воскликнула она, продолжая потешаться. – Ну ты и кекс, Валерочка! А ты, Алка! Не ожидала от тебя…

Я даже подумала, что от потрясения у нее случилось временное помешательство – так она веселилась.

– Ой, господи, – бормотала Вика, вытирая выступившие от смеха слезы. – «Те же. Вбегает муж…» Вот умею я вовремя оказаться в правильном месте! Ха-ха!..

– Да это все не так… не тогда… это… – пролепетала я, не в силах больше хранить молчание.

– Да ладно! – перебила она. – У меня вообще-то тоже роман с одним человечком. Так что не парься. Всем расслабиться! – воскликнула она. – Я пришла с миром!

Тут и мы с Валерой расправили свои кривые и скукоженные до того улыбки и засмеялись с удовольствием, как-то так смешно она это все говорила. Викуська всегда такая была – юморная очень. А уж меня-то ей рассмешить и вовсе ничего не стоит.

Все действительно расслабились и расселись за кухонным столом с веселыми разговорами.

– Поздновато завтракаете, – подмигнула Вика. – Одобряю.

Она с аппетитом принялась за еду.

– Как будто и не расходились, – прошамкала с довольным видом. И вдруг заявила: – А все-таки свинья ты, Алка, знала же, что он мне нравится, и прямо из-под носа увела.

Валера поставил чашку и посмотрел на Вику тяжелым взглядом.

– Как это увела? – уточнил недобро. – Откуда увела?

– Да ладно! – она отмахнулась. – Не заморачивайся. Это наши дела.

– Здрасте! – возмутился он. – Ты при мне мою девушку неизвестно в чем обвиняешь, да еще и обзываешь – а я должен это скушать?

– Окей, – рассердилась и Викуся. – Значит, она у тебя ангел, а Викочка кругом виноватая, да?

– Ты меня своей женской логикой не пугай, – жестко возразил Валера. – Она ничего такого не сделала, чтобы ее свиньей называть. И в отличие от тебя Аллочка действительно верная подруга. Даже слишком, я бы сказал. Из-за вашей фальшивой дружбы чуть было мы с ней не разбежались.

– А почему это она фальшивая? – вскинулась Вика.

– Да, почему? – робко поддакнула я.

– Потому что односторонняя. Алка-то до последнего меня мурыжила, пока я съезжать не собрался. Все ради тебя. И это несмотря на то, что ты ее в тот момент знать не хотела. Хотя она ни в чем перед тобой не провинилась, так как от меня изо всех сил в твою пользу отказывалась.

– Оно и видно, – кивнула Викуся ядовито.

– Просто я настойчивость проявил. И постарался понять ее. Потому мы и вместе. А так бы она ради тебя мной запросто пожертвовала. Хотя ты этого не заслуживаешь.

– Ну знаешь, – воскликнула Вика, вскакивая. – Ноги моей в вашем дурацком доме не будет!

– Сядь! – рявкнул Валера – и Вика села. – И послушай меня. То, что ты совершенно напрасно на меня охоту затеяла – это и тебе и всем ясно. Но то, что ты меня присвоила не понятно с какой стати, да еще Алочке внушила, что она на меня никаких прав не имеет, – вот это вообще и не про любовь, и не про дружбу. Так что не тебе ее попрекать. А я никогда не был твоей собственностью и тоже имею право выбора. Или ты по-другому думаешь?

– Ну не надо, Валер… – попыталась вмешаться я.

– Да ладно, – придержала меня Вика. – Ничего, я не обидчивая. А что ты на меня наезжаешь? – спросила. – В принципе – ты прав, – тут же неожиданно согласилась она.

– Ну конечно! – воскликнула я. – А Викусю мою тоже понять можно: она активная девушка, не мне чета! Поэтому и действует активно. Но я ее такой люблю, какая есть.

– Ты мое золото, – умилился Валера, поцеловав меня в щеку. – Видишь? Вот это дружба! Вот это подруга! Это я ценный приз отхватил.

– Да не спорю я, – примирительно сказала Викуся. – Если хотите, вечером вас со своим призом познакомлю, – предложила почему-то застенчиво.

– Ой, Викуся! Какое счастье! – пискнула я, обнимая ее.

И Валера важно кивнул, соглашаясь на Викино предложение.

Content

Наталья Симонова
Перепутаны наши следы (сборник)

Переполох

Из пункта А в пункт Б…

Перепутаны наши следы

Я с тобой

Симптомы любовных недугов

Хочу все знать

Дела семейные

Моя подруга