Крымов Илья Олегович

Маска

Колокол бил громко, пытаясь перекрыть своими возгласами монотонный шелест ливня. Не получалось. Низкое небо, словно созданное из огромных комьев грязной тёмно-серой ваты, извергало на землю немыслимое количество воды, попутно пучась оглушительными громовыми раскатами. Тучи превращали светлый день в унылые сумерки, промозглая сырость заползала в храм сквозь все щели, пользуясь тем, что горело очень мало свечей, а современной системы отопления в древнем здании никогда не устанавливали.

Кафедральный собор Все-Отца и Святых Наставников некогда был сердцем религиозной жизни Кэлмонара. Огромное и величественное строение из тёмного камня покрытое куполами, одетое в броню из контрфорсов и флигелей с длинными острыми башенками. Даже столь любимые людьми горгульи на фасаде не портили стиль этой постройки, а внутреннее убранство со всеми своими витражами, барельефами и потолочными фресками завораживало. Но ключевым словом в этом относительно коротком — храм существовал уже более четырёх веков, что не очень долго по меркам тэнкрисов — повествовании, является слово "был'.

Большую часть жителей Кэлмонара составляли представители человеческого вида, которые, как известно, в подавляющем большинстве своём поклонялись богу Все-Отцу в различных его ипостасях. За последние несколько лет была отмечена тенденция спада в религиозной жизни мегаполиса, храмы Все-Отца пустели, а, учитывая, то что Кэлмонар населяли около пятисот с лишним тысяч человек, такой интенсивный отток верующих не смог не вызвать интереса Имперры. Во что теперь вы веруете, добрые люди? Или в кого?

В огромном зале, заполненном непроглядным мраком, с лёгкостью спряталась бы небольшая армия. Длинные ряды скамей таяли в темноте, слишком далёкие, чтобы несколько свечей на алтаре Все-Отца могли дотянуться до них. За окнами бушевала непогода и цветные витражи, в ясные дни наполнявшие храм сказочным соцветием оттенков, утратили свои краски.

— Крюгер, — позвал я.

Из одной особо густой тени вышла она, держа в руках ведро. Милая девочка, думала, что меня опять тошнит.

— Пошлите кого-нибудь наверх, пусть узнают, что за идиот мучает колокол?

— Слушаюсь, митан.

Через минуту она вернулась и кивнула, сообщая, что поручение выполнено. Переложив трость, я похлопал рукой по скамейке рядом с собой и достал из кармана плаща фляжку. Пришлось приподнять маску и запрокинуть голову, чтобы не прикасаться к горлышку губами — от постоянной тошноты я чувствовал себя грязным, и мерзкий привкус желчи во рту не давал покоя. Проглотив огненную струйку, я протянул фляжку Крюгер. Такая фамильярность со стороны начальства ничуть не смутила женщину. Сняв свою маску, она присосалась к фляге как к материнской груди и сделала несколько хороших глотков. В тусклом свете маслянисто блеснула влажная кожа горла, и это было красиво. У меня перед глазами всплыла строчка из её досье, хранившегося в малой картотеке: "… может пить много и не пьянеть…". Полезное умение.

Сильный пол охотно клевал на Крюгер, женщину человеческого вида, ростом чуть выше среднего, поджарую и атлетичную от природы, но округлую и мягкую везде, где надо. В свои тридцать четыре эта соколиха могла легко сойти за хрупкую семнадцатилетнюю канарейку вплоть до момента, когда приходила пора пускать в ход. Короткие обесцвеченные волосы, бледное треугольное лицо, вздёрнутый нос, небольшая щёлочка меж двух передних резцов и прекрасные глаза, серо-голубые и такие наивные. Когда надо. Особый шарм ей придавали веснушки, рассыпанные по скулам и носу. Моё чувство прекрасного начинало мурчать как сытый кот, при виде этого экземпляра, но куда больше я радовался тому, что смог завербовать в Имперру агента с такими талантами.

— Вы верите в бога, агент Крюгер?

Судя по её изменившемуся эмоциональному фону, такого вопроса она ожидала в последнюю очередь, а поэтому, решила приложиться к фляжке ещё раз, чтобы продумать ответ и допить остатки односолодового локанти.

— В какого-то конкретного бога, митан, или же в богов как в таковых? — Она поглядела на алтарь Все-Отца, покачала пустой фляжкой и вернула её мне. Перед глазами всплыла строчка её досье: "… убеждённый атеист…".

— Забудем об этом. Порой я начинаю что-то говорить, а потом теряю нить. Старость.

— Сколько вам лет, митан? Небось и первой сотни не разменяли?

— Хм…

— К тому же, говорят, что вы никогда ничего не забываете.

— Это я так говорю.

— И гением себя тоже называете только вы.

— Больше не называю. Мне не раз доставалось за такое зазнайство, так что в итоге я перестал.

— Они победили?

— Кто "они"?

— Те, кто позволял себе сомневаться в вашей гениальности. Они победили, раз вы перестали?

— О-хо-хо! Нет, конечно! Я перестал, потому что сама жизнь некоторыми своими обстоятельствами больно щёлкала меня по носу. Быть гением, не значит, быть безукоризненным и не делать ошибок, но обыватель считает именно так.

— Я не верю в то, чего нельзя потрогать, измерить и понять. Это к вопросу о богах.

Я позволил себе посмеяться, чем вызвал её непонимание.

— Представил, как Все-Отец вместе с Силаной сходят на землю, а внизу их дожидаетесь вы с блокнотом и портняжным метром.

— Что вы понимаете под гениальностью, митан?

Она не позволяла собеседнику выстроить схему ведения диалога, рвала порядок построения и обсуждения тем, пытаясь выманить на откровенность и не дать успеть придумать надёжную ложь. Милый ребёнок, такой наивный и искренний в своей неискренности.

— Запомните навсегда, агент Крюгер, гениальность — это способность индивида на что-то, что невозможно для абсолютного большинства. Это не эйдетическая память, не способность производить в уме многосложные вычисления, обрабатывать уйму информации и вскрывать неочевидные причинно-следственные связи, благо обладателей таких талантов немало. Если вы способны на то, на что не способно абсолютно большинство вам подобных, то вы гений.

— На что не способно абсолютное большинство тэнкрисов, митан? — спросила эта хитрая кошка.

— Влезать в чужую шкуру, — ответил я честно.

— Понимать других?

— Нет-нет. Тэнкрисы способны понимать поступки других существ, но не ставить себя на их место. Это немыслимо для тех, кто воспитан с пониманием того, что они рождены на том месте, на котором было надо. На высоком и важном месте существ более совершенных по определению. Мы не "входим в положение", мы не "проявляем понимания", и большинству из нас никогда не придёт в голову изучить природу человека, люпса или авиака в степени большей, чем та, что необходима для эффективной манипуляции сими существами. Надеюсь, я вас не обидел?

— Меня по-всякому в жизни обзывали, митан, бывало и хуже. К тому же, вам совершенно наплевать, обидели вы меня, или нет, так что какая разница?

Смешное дитя. Возможность общаться со мной напрямую пьянила её всё сильнее. Немногие имели прямой доступ к Великому Дознавателю: Император, старшие офицеры Имперры, внутренний круг друзей и, гораздо реже — родственники. Поэтому непринуждённое общение, которое завязалось между мной и агентом Крюгер в последние седмицы пьянило её и возбуждало. Нет, я не обольщался, я видел её эмоции, я чувствовал то, что чувствовала она, таковой являлась суть моего Голоса, уникальная способность к эмпатии, которая расширяла мои возможности, позволяя без зазрения совести именовать себя гением.

— Все тэнкрисы гении, если задуматься. Каждый из нас способен на что-то, на что не способны другие…

— Митан. — Из темноты вышел люпс в доспехах штурмового подразделения "Плуг". — Этот юродивый раскачивался на канате, прикреплённом к колокольному языку. Мне кажется, он глухонемой.

Штурмовик поставил передо мной человека, который тут же упал на колени, источая сильную вонь. Не столько телесную — хотя не без неё — сколько эмоциональную. Густые жёлтые волны страха исходили из глубин его разума и перебивали нечто ещё менее приятное, что витало в воздухе над городом с самого первого дня моего прибытия. Звонарь имел на спине немаленький горб, лицо носило явные следы врождённого уродства — сильная асимметрия во всём, в чём только возможно.

— Ты действительно глухонемой, или наш дорогой майор Ванпельт просто так напугал тебя своей дикой натурой, что ты дар речи потерял? — спросил я.

Звонарь не ответил, продолжая трястись.

— Как больно тебе, должно быть, жить, бедняга, — посочувствовала Крюгер.

— Г-господь посылает нам разные исп-п-пытания, госпожа, моё не из лёгких, но есть те, к-кому в жизни повезло ещё м-м-м-мээ-меньше.

Глухой, но не немой, да ещё и заика. Маска закрывала моё лицо, Крюгер свою сняла, поэтому звонарь мог читать по её губам. Понятно, также, почему он не стал говорить с Петэ Ванпельтом, у люпсов нет мимики губ, они издают звуки гортанью и движением языка.

— Спросите у него, почему он бил в колокол, и где прятался до того?

Крюгер спросила.

— М-м-моя каморка наве-э-рху, г-госпожа, я сплю на к-к-коллокольне, т-там ск-клад запасной че-ч-ччер…

— Черепицы?

— Да!

— Понятно, дружок. А теперь ответь мне, по ком звонил колокол?

— Эт-т-то тревожный н-набат, госпожа! Он пре-э-преэ-эдупреждает о беде!

— Правда? О какой беде?

— Он ид-д-дё-о-от, госпожа, он ид-д-дэ…

— Они идут.

Звонарь с воплем отскочил прочь и рухнул без сознания, когда из-под нашей лавки протянулась костлявая рука с когтями-крюками, одетая в рукав из чёрных жёстких перьев. Следом появилась голова, похожая на совиную своими огромными жёлтыми глазами и на орлиную — своим мощным кривым клювом.

— Симон, ты сорвал нам допрос. Теперь этот малый валяется в обмороке.

— Простите, хозяин, но Себастина велела передать вам, что они идут сюда.

— Как вы и говорили, митан.

— Не подлизывайтесь, агент Крюгер. Расчётное время их появления?

— Меньше часа.

— Пусть Себастина будет здесь раньше, пусть хоть по крышам прыгает, чтобы успеть, так и передай.

— Слушаюсь, хозяин. — Ташшар нырнул обратно в тень и растворился в ней.

— Получасовая боевая готовность! Занять свои места! Передать приказ всем экипажам!

Со скамей в темноте поднялась небольшая армия, дотоле отдыхавшая в ожидании начала операции и солдаты десятками отправлялись наверх, на крышу и во флигели храма, чтобы занять огневые позиции. Крюгер надела маску и быстро удалилась, в главном зале осталась лишь Восьмая рота подразделения "Плуг" и двадцать стрелков подразделения "Жернова" в полной боевой экипировке. Оставалось совсем немного, ещё совсем чуть-чуть и я смогу покинуть этот протухший город.

Расследование кэлмонарского религиозного прецедента с первых шагов не задалось. Агенты Имперры, как явные, так и тайные, посланные в город для добычи информации, либо исчезали, либо не могли сообщить ничего более-менее ценного. Сам факт исчезновения опытных следователей вызвал у меня тревогу, так что после засылки нескольких особо доверенных и надёжных следователей во главе с Крюгер, я прибыл в Кэлмонар лично. И ничего не прояснилось.

Куда бы ни совали носы мои пролазы, какие бы двери ни распахивали ударом ноги мои ревизоры, везде и всюду властная структура Кэлмонара представала перед ними стерильной как операционная, точной как мергерский часовой механизм, непогрешимой как Священное Писание, вылизанной до блеска бюрократической машиной. Все цифры совпадали, все законы соблюдались, все чиновники исправно являлись на службу, блюстители правопорядка щеголяли блестящей репутацией.

Последнее наряду с ещё двумя факторами, тревожило меня больше всего.

Первым из этих факторов было то, что верующие люди продолжали игнорировать религиозный аспект жизни, и ситуация эта менялась лишь когда за тем или иным храмом устанавливалось наблюдение. В таких случаях храм быстро наполнялся прихожанами и изо всех дыр начинали звучать старательно выводимые хоралы.

Второй фактор — это вонь. Уж не мне, бывшему рядовому следователю Ночной Стражи, морщить носик от неприятных запахов, не мне, тому, кто на брюхе обползал все тёмные закутки самых опасных районов Старкрара. Уж там-то я нанюхался ароматов, рядом с которыми общественный сортир сойдёт за благоухающий розовый сад. С Кэлмонаром всё было иначе, вонь его стояла повсеместно, заполняла все улицы и поднималась из всех канализационных люков. Причём вонь эту чувствовал только я в силу её энергетической природы. Я видел её как потоки бледно-сиреневого пара, клубившиеся над крышами кэлмонарских улиц, и, не в силах спрятаться хоть где-либо, выворачивался наизнанку от неконтролируемых рвотных спазмов. Сильно же ты протух, город Кэлмонар.

Вот уже несколько лет я руководил организацией, имеющей жёсткую военизированную структуру, обширную сеть шпионов, неограниченные материальные ресурсы, высшие полномочия, а также собственные военные силы внутри страны, не подчинявшиеся генеральному штабу войск. У меня было право расследовать преступления любого уровня и карать представителей высших привилегированных кругов. Неприкосновенных не осталось, я мог вызвать в суд любого лорда, любого высокорожденного тэнкриса, к какой бы семье он ни принадлежал. При всём при этом порой я чувствовал себя ужасно беспомощным, как в этом деле.

Властей Кэлмонара не на чем было поймать, не за что уцепиться, ни к чему привлечь. Полная круговая порука, и что самое паскудное, эти твари не желали говорить! Мы брали отдельных индивидов и подвергали дознанию разных уровней вплоть до того, что я лично применял свой Голос, а это похлестче свежевания заживо. Ничего. Вопли, стоны, мольбы, но всё вяло, всё… неискренне, будь я проклят! Допрашиваемые исторгали сплошной поток зловонного психического "пара" вместо страха, отчаяния, боли. Тухлые жители тухлого города, от которого тошнило. Я ничего не смог добиться, ведь нельзя вырвать информацию из того, кто реагирует на пистолет, приставленный к голове родного ребёнка вялым мычанием. Имперра оказалась по-настоящему бессильна впервые за долгие годы. Что я мог? Нагнать в Кэлмонар солдат и начать хватать каждого третьего, если не второго?

В этом положении настоящим спасением явился отец Михаил, служитель Все-Отца, который сам вышел на Крюгер и, когда убедился, что ей можно верить, предстал передо мной. О, у святого отца нашлось много ответов на самые животрепещущие вопросы. Невысокий, среднего роста священник, худой с поседевшими на висках волосами, коротко стриженой бородой и усами на морщинистом лице. Я видел много таких же заурядных людей, однако внутренний мир отца Михаила мне сразу понравился, сильный разум, душа чистая настолько, насколько это возможно для взрослого человека. Он поведал нам длинную, интересную, очень странную и, следует отметить, довольно жуткую историю о том, что сам святой отец именовал "Падением Кэлмонара".

Вообще-то случай для Мескии необычный. Страна огромна, и, хотя видов и наций в империи проживало предостаточно, религиозные противостояния никогда не терзали её по-настоящему, ведь главенствующая часть социума никогда не менялась и сколь бы могуч, ни становился тот или иной культ, он не имел никаких шансов пошатнуть позиции тэнкрисов-несмериан. Надо всеми божками высилась Силана, праматерь моего вида, единственная богиня, культ которой являлся государственным. Прочие виды могли бить поклоны любым воображаемым друзьям, пока не мешали друг другу, и их право оправлять религиозные ритуалы защищалось имперским законом.

Случались, конечно, мелочи вроде религиозных восстаний, лет эдак восемьсот назад, но локальный геноцид и вечный запрет на проповедование причинных религий решали дело раз и навсегда. Теперь же враг подкрался незаметно, явился из ниоткуда и нанёс удар тихо и стремительно. Обычно так делал я.

Они все были замешаны, все, кто имел в Кэлмонаре хоть толику власти, являлись частью культа. Администрация, судебные и финансовые структуры, представители исполнительной власти, все поголовно. От них эта зараза просочилась в средний класс, а после и в низы общества. Прежнюю веру культисты игнорировали, оправляли собственные ритуалы в подпольных молельнях множеством мелких ячеек, постоянно вербуя неофитов. Главным вопросом было, почему это получалось у них так легко? Как они так быстро обращали людей в новую веру, заставляя отказаться от бога их отцов, дедов и прадедов? Почему, вступив в этот культ, люди теряли человечность и превращались в серолицых амёб, источавших психическую вонь, как я её воспринимал, вместо настоящих эмоций. Отец Михаил многое нам поведал, многое описал, так как этот упёртый фаталист-одиночка давно и внимательно следил за еретиками. Но даже он не мог предоставить полной информации, мне пришлось искать недостающие части головоломки в трудах по оккультизму, которые я держал в памяти.

Также отец Михаил сообщил о ближайших планах культистов, захвативших Кэлмонар — религиозное шествие по определённому маршруту, которое должно закончиться внутри собора.

— Хозяин.

Себастина вошла в главный зал, роняя на каменный пол капли воды со своего плаща.

— Сильно льёт?

— Весьма.

— Но их это не останавливает.

— Мне показалось, что им нравится вода. Судя по всему, эти люди считают стихию частью религиозного действа, хозяин.

— Жаль, что отец Михаил не смог узнать больше для нас, но, следует благодарить богиню уже за то, что он свалился в наши руки.

Себастина скинула мокрый плащ на пол. Под ним она была одета точно так же, как Крюгер: кожаная куртка, высокие ботинки армейского образца и армейские же брюки, заправленные в них. На поясе покоились мясницкие тесаки и три метательных ножа. Моя горничная сняла серебряную маску и надела очки со стёклами-половинками.

— Их много, хозяин.

— Нас тоже.

— В столкновении армии и бунтующего народа, побеждает, как правило, народ.

— На первых этапах. Вспыхивающие бунты имеют эффект неожиданности коли внутренняя безопасность ратлингов не ловит, но, когда и если армия начинает действовать слажено и реализует свои преимущества в боевой подготовке и наличии оружия, народные волнения подавляются. Вспомни судьбоносную ночь Йоля на заре нового тысячелетия. К тому же, мы готовы, и если нам окажут сопротивление, я устрою в этом проклятом городе такую резню, что подавление Старкрарского восстания покажется дракой двух оборванцев над медной монеткой.

Последние слова я прорычал, скалясь, аки злобный чулган, а когда опомнился, то содрогнулся — солдаты вокруг, они видели и слышали своего командира. Не следовало вообще обсуждать подобные темы в их присутствии. Я поманил Себастину за собой, и мы углубились в дальнюю часть залы, за алтарь, куда обычно имели право заходить только клирики.

Я отвёл Себастину в сторону, чтобы нас не слышали, но говорить мы не начинали. Так бывает между супругами, которые слишком долго прожили вместе и теперь каждый слишком хорошо знает всё, что хочет сказать другой. Себастина знала, что я боюсь. Она решила начать первой.

— Приступы гнева не проходят?

— Как видишь. Я стараюсь их подавлять, но…

— Нет ничего, что не было бы вам под силу, хозяин.

— Ты напомнила мне Ашуна.

— Того пайшоаньца, хозяин?

— Да, старик всё твердил, что если долго повторять ложь, она превратится в истину.

Себастина склонила голову набок в несвойственной ей птичьей манере.

— Позвольте напомнить вам, хозяин, об условиях нашего договора…

— Они выгравированы горящими глифами на хрусталиках моих глаз, я не нуждаюсь в напоминаниях.

— Есть цель, которую преследует хозяин, — начала она вопреки мне, — и слуга будет верно следовать за хозяином, покуда хозяин не отступит от своей цели, и покуда он будет соответствовать своему праву.

Всё верно. Я мог делать всё, что угодно, но не проявлять слабость перед ней, иначе она сама отправит меня в пасть Темноты. Таков был договор, заключённый нами в тот день и час, когда я обрёл цель в жизни. Её служба в обмен на мою цель и моё соответствие… которое я теряю вместе с контролем над самим собой. Память ухудшается, приступы гнева и жажды насилия то и дело захватывают разум, мешая мыслить здраво. В Великой игре, стоит потерять хладнокровие, и ты проиграл — по сути, умер. Мне ещё рано было умирать, я убил не всех, кого собирался.

— Стыдно искать оправдания, но я думаю, что городская атмосфера усугубляет моё состояние.

— В таком случае нам нужно разрешить проблему как можно быстрее, хозяин. Они очень скоро будут здесь.

Они уже были здесь. Когда я приказал открыть двери храма и вышел через величественный портал, украшенный сценами из человеческого священного писания, процессия уже входила на площадь. Серолицие люди тащили на плечах большие резные носилки, на которых восседал уродливый истукан, процессия состояла из тысяч культистов. Попадая на площадь со сравнительно узкой улицы, они расходились и шли к храму. Выбравшись на середину, большинство останавливалось, но один человек продолжал идти дальше.

— Прекрасный день для прогулки, господин Пельшек!

— Мы надеялись, что вы уберётесь из города по добру, тан л'Мориа, — ответил бургомистр, не сводя с меня водянистых глаз. Влага стекала по его нездоровому лицу, по скальпу с редкими слипшимися волосами, по трём дряблым подбородкам.

— Вы не были откровенны со мной, господин Пельшек.

— Считайте, что мы пытались спасти вашу жизнь, поберечь ваши чувства

— Какая забота! Помнится, одна человеческая пословица гласит: благими намерениями вымощена дорога в Ад.

— Мы не боимся Ада, а если бы могли, то с удовольствием спрятались бы там от того, что грядёт.

— Что же грядёт, господин Пельшек?

— Конец мира.

— Даже так?

— Так. На юге пробудился Дракон Времени, — выплюнул бургомистр, — и вскоре он будет здесь, злой и голодный. Он не пощадит ни смертных, ни бессмертных, сомнёт этого слабого и сонного Отца Всех, плюнет на память Лунной Девы, которой давно уж нет, Каменный Волк мёртв, и другие мертвы либо ещё спят, а Глодающая Тьма не выползет ему навстречу, пока он не попытается дотянуться до её пасынков. Мир под Луной был нам домом, мы тихо жили во мраке морских бездн и подземелий, довольствуясь скромными подачками, и никого не трогали, но теперь всё изменилось! Дракон Времени грядёт и нам нужны силы, чтобы убежать от него! Ещё несколько миллионов душ и сил будет достаточно, чтобы пробиться сквозь грань и пережить путь в Пустоте! И мы не позволим кому-то нам помешать!

— Кто же это такие "мы", поясните, будьте так добры.

— Мы… — Пельшек вздрогнул, будто пытаясь подавить сильный рвотный позыв, — мы Гоханраталу, Червь Глубин!

— Как я и думал.

Пельшек вскинул руку, и не успел я даже выхватить револьвер из кобуры, как его голова лопнула от встречи с крупнокалиберной пулей, пущенной моим снайпером с одной из окрестных крыш. Грузное обрюзглое тело пошатнулось, но устояло, слегка покачнулось в одну сторону, затем в другую, и лишь после этого упало, будто делая всему миру одолжение.

— Не стрелять! — рявкнул я. — Не стрелять! Себастина, за мной.

К счастью народ, заполнивший дальнюю половину, площади и множество соседних улиц отнёсся к смерти своего лидера довольно спокойно, ни криков, ни глупых поступков вроде бега наперегонки под шквальным огнём.

Светло-красная, я бы даже сказал, розовая кровь Пельшека вытекала из того места, к которому прежде крепился череп, и смешивалась с потоками дождевой воды, тёкшими по брусчатке. Приблизившись, я рассмотрел предмет, который мертвец сжимал в пухлом кулаке — короткий жезл, украшенный чем-то на подобии уродливой миноги, выполненной в малахите. Уж не знаю, на что эта игрушка была способна, но, исходя из своего прошлого опыта общения с боевыми артефактами, могу заключить, что нервный палец снайпера, спас меня. Когда же я наклонился, чтобы подобрать жезл, обезглавленный труп внезапно дёрнулся.

— Хозяин, осторожно!

Обрубок шеи вздулся, и из отверстия пищевода с хлюпаньем вылезло блестящее от влаги змеевидное тело с большой ротовой присоской, испещрённой кривыми клыками. Сиреневая минога вырвалась на свободу, отвратительно извиваясь, расправила крылья-плавники и совершила бросок. Тесак Себастины разрубил её пополам, а затем идентичные существа полезли из тела Пельшека гурьбой. Они рвались из горла, из ануса, даже пробивали себе путь через спину. Я таки выхватил револьвер и, отбежав, всадил в труп патрон с чёрной ртутью. Сильнейший алхимический растворитель в мгновение ока сожрал эту мерзость, но всё самое худшее только начиналось.

Когда культисты бросились к храму, мои солдаты открыли огонь на поражение. Винтовки и пулемёты, изрыгали свинец с крыш практически всех домов, окружавших площадь, разрывные патроны рвали врага в клочья, сырой мокрый воздух запах порохом и жутким зловоньем розовой крови. Немного погодя, к действу подключились и боевые маги, которых я привёз из столицы. Огненные шары, молнии и сгустки убийственного мороза стали истреблять культистов десятками, но очень скоро видимость их полезности исчезла, когда из трупов людей полезли эти "летучие миноги". Твари сотнями вспархивали в воздух и словно косяки пираний нападали на солдат. Крыши пустели на глазах, миноги просто окружали стрелков и уносили их вверх, после чего те исчезали. В это время на площади появились "Керамбиты", компактные армодромы, приспособленные для ведения боя на городских улицах. Я хотел использовать их как орудие устрашения толпы, но кровь пролилась прежде, чем техника успела покинуть укрытия и добралась до площади. Заговорили тяжёлые паромёты "Маскилла", установленные в башнях бронированных транспортов, выплёвывая свинцовые болты и облака пара под чудовищным давлением. Это немного отвлекло растущее облако тварей, кружившееся в потоках дождя, и мы с Себастиной успели забежать в храм.

— Митан, эти твари кружат над крышей! — Из бокового прохода в главный молитвенный зал влетела Крюгер с пистолетами в руках.

— Доложить обстановку.

— Положение критическое, стрельба не причиняет врагу значительного ущерба, он имеет подавляющее численное превосходство, спасает только Ланн со своими фокусами-покусами, но и тот уже начинает сдавать.

Я прислушался к звукам стрельбы, треску магических снарядов и воплям тьмы летучих миног, круживших снаружи.

— Всем спускаться вниз, будем держать оборону здесь. Потолки высокие, но они хотя бы отчасти скуют мобильность противника, когда он прорвётся. Забаррикадировать двери. Ванпельт, Крусс, к алтарю.

Сверху послышался стук. Стучали в окна. На фоне тёмного неба различались продолговатые силуэты, липшие к витражам снаружи. Один за другим они всё снова и снова ударялись о цветное стекло.

— Приготовиться, враг на подходе!

Остатки сил, располагавшихся на крыше и в башнях собора, втягивались в молитвенный зал, двери закрывались и баррикадировались длинными тяжёлыми скамьями. Я пересчитывал головы и стволы: в основном винтовки, но удалось сохранить три пулемёта и, что ещё важнее, мага. Ланна Ойноха и ещё двоих военных магов я выписал из КГМ, и перед началом операции эта троица разместилась вокруг площади на равном расстоянии друг от друга. Ойнох тогда занял крышу храма.

— Больше света! Зажигайте свечи и лампы!

Я отошёл в сторону от основной массы солдат, занятых бесполезным делом, которое я же им поручил. Враг прорвётся внутрь так или иначе, удары в окна становились чаще и сильнее, эти твари ещё не были внутри лишь благодаря отвлекающим их силам, оставшимся снаружи. Либо же… учитывая религиозную подоплёки всей этой ситуации, возможно, им трудно было пробиться в храм Все-Отца без человеческих покровов.

— Докладывайте развёрнуто. Крюгер.

— Положение плачевное, митан. Когда мы уходили, один из армодромов продолжал стрелять, но второй уже затих. Эти твари наверняка пробрались внутрь. Судя по тому, что сейчас снаружи стрельбы уже не слышно, второй "Керамбит" тоже спёкся.

— Ойнох, ваши собратья целы?

Высокий стройный мужчина человеческого рода, слегка за тридцать, породистое лицо украшено усами и баками, лоб заметно удлинённый за счёт высоких залысин. Он казался уставшим, его глаза лихорадочно блестели, кожу покрывала плёнка пота и дыхание никак не желало возвращаться в нормальный ритм. Китель в нескольких местах темнел от крови, судя по всему, чужой.

— Боюсь, что нет, митан. Я перестал чувствовать их присутствие ещё на крыше, возможно, они погибли. Однако же не смею утверждать это с полной уверенностью, так как энергетическая атмосфера в этом городе, как бы это сказать…

— Очень затхлая?

— Да, возможно. Очень трудно держать связь.

— Хм, если вы даже с ними связаться не можете, то боюсь услышать ответ на следующий вопрос. Как на счёт вызвать подкрепление?

— Я… приложу все усилия, митан.

Не тот ответ, который мог бы меня устроить, от своих подчинённых всегда требовал абсолютного результата, но в этом случае следовало проявить понимание и надеяться на лучшее.

— Действуйте.

Люди и люпсы носились по залу, выстраивая баррикады у дверей и подле алтаря, а я не мешал этому бесполезному делу. Баррикады не спасут от летающего противника, но всякое действие лучше выматывающего бездействия. Удары в витражные окна становились чаще и злее, крики снаружи звучали всё пронзительнее. Что ж, я никогда не принимал всерьёз человеческие вероисповедания, и богов, придуманных по образу и подобию Силаны, но теперь и мне стоило надеяться, что эти сказки имели хоть какую-нибудь силу. Одно стекло не могло нас защитить.

Как я ухитрился попасть в эту западню? Я, некогда так гордившийся собственным умом? С чем только не сталкивался за годы службы — помимо обычных преступников, сумасшедших, шпионов, были и колдуны, и демоны. Теперь вот это. Трудно было утверждать, но с высокой долей вероятности, на этот раз мне предстояло дать по морде богу. Хоть бы хребет не треснул от таких усилий.

Я ухватил пробегавшего мимо солдата со свечками и забрал их у него. Вместе с Себастиной мы встали за баррикадой и начали выстраивать из свечей круг оккультного барьера. Зажигая каждую следующую я заново произносил нужные слова, и когда пламя перекрашивалось из жёлтого в синее, понимал, что всё сделано правильно.

— Себастина, доведи до слуха личного состава предупреждение, что если кто-нибудь испортит мою работу, я приговорю его к расстрелу.

— Слушаюсь, хозяин.

Некоторое время я бездействовал, просто стоял с закрытыми глазами и крутя в пальцах трость. Потом стянул с правой ладони перчатку, вытащил из рукава небольшое колечко на тонкой металлической леске, и надел на мизинец. Отточенное движение — палец оттопырился, леска натянулась и, спрятанный в рукаве механизм выбросил вперёд узкое лезвие. Этот привычный щелчок и тихий металлический лязг всегда меня успокаивали.

— Митан, Ойноху удалось связаться с диспетчерской вышкой аэровокзала, тамошние чародеи усилили его сигнал и перенаправили к "Остроге", но связь нестабильна и он просит вас поторопиться.

Крюгер провела меня к магу, который сидел в тёмном углу на небольшой резной скамейке и мерно раскачивался взад-вперёд. Он вспотел и побледнел пуще прежнего. Не говоря ни слова, Ойнох просунул пальцы под маску, прикоснулся к моему лбу, и я услышал в голове:

— Капитан Капельромаут с "Остроги", что у вас происходит?

— Говорит Великий Дознаватель. Мы виделись на борту вашего дирижабля. Какова обстановка наверху?

— Митан, в городе творится какая-то чертовщина, откуда-то взялись эти твари и конца им не видно. Носятся по улицам, нападают на людей. Держимся на расстоянии, ожидаем указаний.

— Центры особо плотного скопления имеются?

— Да, собор ими буквально облеплен, а ещё они атакуют аэровокзал. Что нам делать, митан? Вступить в бой?

— Неудачная идея. Насколько мы смогли выяснить, противник способен проникать внутрь техники, преодолевая металлические преграды. Вашей огневой мощи не хватит для ведения боя, и в мобильности вы проигрываете. Вот вам моё прямое указание, немедленно свяжитесь с базой в Нархароте, пусть адмирал л' Голнорэ загружается боеприпасами и поднимает все боеспособные дирижабли. Также я приказываю ему взять на борт снаряды с маркировкой M-Z-H-M. И пусть возьмут на борт столько магов, сколько возможно, так и передайте.

— Митан, это может занять несколько часов…

— Мы продержимся. Конец связи, мой маг едва дышит.

Я убрал со лба руку Ланна Ойноха и поправил маску. Человек вздохнул с великим облегчением.

— Крепитесь, капитан, на меня эта атмосфера действует ничуть не лучше, чем на вас, но сейчас не время терять самообладание.

— Я справлюсь, мне бы только немного перевести дыхание.

Последним делом я указал личному составу укрытия за колоннами и алтарём, которые они должны будут занять по особому распоряжению. Если Ойнох сможет хоть немного отдохнуть, то поможет в осуществлении небольшой задумки, а иначе придётся вставить в револьвер патроны с "Улыбкой Дракона".

Свечи горели, а я ждал.

Стало душно, пришлось скинуть тяжёлый кожаный плащ и ослабить воротничок-стоечку. Во внутреннем кармане расстёгнутой жилетки лежала моя инсигния, знак высших полномочий, а на подкладку был пришит небольшой футляр с запасными спецпатронами. Такой способ ношения представлял опасность, если меня подстрелят и пуля заденет их, то я погибну мгновенно.

Дышать стало немного легче, ещё бы маску стянуть, а то пот жжёт кожу, но этого делать нельзя — слишком много сил потрачено на стирание этого лица из памяти мира, чтобы вот так открыто щеголять им налево и направо. Машинально потрогал запонки, старинные вещицы, массивные, сработанные из почерневшего серебра в форме щитов со вставленными в них крупными кусками янтаря. Часть отцовского наследия. Пощёлкав выкидным лезвием, проверив барабан револьвера и удостоверившись, легко ли из трости выходит клинок меча, я успокоился. К бою готов.

— Всему личному составу, перезарядить оружие спецпатронами, всеми, что остались. Если кто-то ещё не додумался до этого самостоятельно, то немедленно заняться!

Солдаты не шевелились, все уж давно перешли на алхимические и магические снаряды.

— Митан, если не секрет, для чего все эти свечи?

— Вам следует пореже снимать маску, агент Крюгер. — Вместо ответа произнёс я, глядя на забаррикадированные двери храма. — Скрытность — наше кредо.

— Наше кредо: "Не силой, но страхом". Здесь все свои.

Наивное дитя, прелестное, умное, смертоносное, пышущее гормонами и задором юности, но ещё такое наивное.

Стук в окна и душераздирающие вопли миног снаружи действовали на нервы. Куда запропастилась Себастина?!

— Много лет назад, когда вы были ещё совсем ещё чадом, я уже служил в Ночной Страже, ныне бесславно забытой и почившей в мире. Мы искали шпионов, проводили захваты, дознания, ломали и перевербовывали агентов. Иных прятали в самые тёмные камеры Черепа-на-Костях, других казнили. Расследовали, конечно, и уголовные дела, самые громкие и запутанные. Хм… был… был один такой человечек по имени Густав Кобэн, агент ингрийской разведки, хитрый и жестокий тип, возглавлявший сеть информаторов в провинции Гайрона. Мы охотились на него почти полгода, под мою руку был отдан специально сформированный отряд из полусотни следователей, а напарником моим в то время был Кавиас Юреналь, авиак, ловкий и быстрый коршун. Мы с ним неплохо ладили, ценили профессионализм друг друга и нередко вместе оказывались под вражеским огнём. Когда Кобэна удалось загнать в угол, его люди начали отстреливаться пока сам шпион бежал по заранее подготовленным путям отхода. Нам с Юреналем удалось прорваться, и мы бросились в погоню. Настигли Кобэна, когда он укрылся на старой мыловарне в промзоне Хассельна. Ночь, электричества нет, в городе облава, а мы с Юреналем крадёмся впотьмах по огромному зданию заводского типа, и где-то там, во мраке, притаился опытный убийца, которому нечего было терять. Авиаки не особо хорошо видят в темноте, во всяком случае, не все, а мой Голос в те времена был намного слабее, а радиус обнаружения источников эмоций — уже. В общем, когда я ощутил присутствие Кобэна, Юреналь уже оказался у него на мушке. Я спрыгнул с трёхметровой высоты, оттолкнул напарника и принял плечом пулю, предназначавшуюся его голове. И лодыжку сломал. Юреналь в ответ на выстрел Кобэна, всадил в темноту три пули, и одна из них засела у вражеского агента в кишках, я едва успел отозвать Себастину, которая порывалась разорвать обидчика пополам. Мы взяли Кобэна за жабры, спасли ему жизнь, выходили и вскоре перевербовали, сделав двойным агентом. Я быстро встал на ноги и мою поправку мы отметили в одном славном пабе, Юреналь проставлялся.

Я замолчал, она тоже не находила, что сказать. Зачем вы, тан Великий Дознаватель, травите байки в такое неподходящее время? — как бы вопрошали её эмоции.

— Я… эм…

— Через два месяца после того, как я спас жизнь Юреналю, он попытался убить меня. Едва не вспорол когтями горло. Внутренняя безопасность обнаружила, что его купили чулганы и меня послали уничтожить предателя. Юреняль решил убить меня, потому что знал, я ни за что его не отпущу, и долг жизни ничуть не помешал ему. Себастина четвертовала предателя, сначала оторвала крылья, затем руки и ноги, и под конец провела декапитацию. Мораль сей истории заключается в том, что те, кто сегодня "свои", агент Крюгер, завтра могут оказаться совершенно чужими. Ничего особенного, просто предательство это специфика нашей работы и только.

— И кому же тогда можно верить?

— Никому, — ответил я, пожимая плечами, — если хотите выжить, то не верьте никому.

— Даже вам?

— Отчего же. — Она не могла видеть моей улыбки, но по тону поняла, что я скалюсь. — Верить нельзя никому, но мне — можно.

Крюгер молча спрятала лицо под маской. Умница.

— Хозяин, я приготовила вам чаю и нашла крекеры.

Себастина поднесла к нам небольшой поднос с чайником, чашками и тарелкой.

— Себастина, какой чай в такое время?

— Как говорил Махарий Стузиан: "Война войной, а чай по расписанию".

Не надо было давать ей читать тот сборник цитат великого полководца, теперь она то и дело норовит… кусок витражного стекла с грохотом обрушился на пол.

— Чай отменяется, к оружию! Без приказа огонь не открывать!

Летучие твари тугими потоками втягивались сквозь разбитые витражные окна и начинали кружить под расписными потолками и пока что не обращали на нас внимания. Люди и люпсы застыли в укрытиях с оружием наготове. Я кувырками и перебежками переместился к колонне, за которой прятался Ойнох.

— Капитан, вы успели перевести дух?

— Митан?

— Люстры инсгерского хрусталя по две тонны каждая, — произнёс я, глядя вверх, — нужен импульс, если обеспечите его, дальше можете просто лежать и отдыхать.

— Сделаю.

— Дайте знать, когда будете готовы, но, прошу, не затягивайте.

Вернувшись к Себастине и Крюгер, я замер за трибуной, с которой верующим прежде читал проповеди клирик. Миног становилось всё больше и на укрывшихся врагов они всё ещё внимания не обращали, будто оказались временно дезориентированы.

Ойнох кивнул мне, его покрасневшие глаза светились от магической силы.

— Все в укрытия! Конечностей и голов не высовывать! Сейчас рванёт!

Боевой маг послал в огромные хрустальные люстры энергетические импульсы, и несколько тонн хрусталя буквально разорвало мириадами острых осколков. Настенные барельефы и драгоценные фрески окрасились внутренностями несметного множества тварей, волна зловония, накрывшая нас, по плотности была практически материальна, и я пожалел, что заранее не надел шлем с респиратором, хотя личному составу, кажется, наличие таких шлемов не сильно помогало. Сократить поголовье летучих миног получилось на славу, но они немедленно стали вновь прибывать и формировать новый летучий косяк, ещё плотнее и шире прежнего.

— Огонь из всех стволов! Патронов не жалеть! Штурмовые отряды, не высовываться!

Шквал пуль утонул в косяке визжащих миног. Двигаясь как единое целое, словно огромное червеобразное тело, они извивались, вяло пытаясь уклониться от пуль.

— Отставить огонь! Все внутрь круга, свечи не сбивать! — заорал я, поняв, что вот-вот последует удар.

Оказавшись в нём, я бросил трость Себастине и стал складывать пальцы нужным образом, начитывая по памяти нужные слова. Тело исполинского червя изогнуло и ударило, навстречу ему длинными пиками вытянулось синее пламя свеч, и червь отпрянул с рёвом, от которого с потолка посыпались куски загаженного убранства. Следующие два удара я тоже выдержал достойно, хотя привкус крови во рту обозначился очень чётко.

— Неплохо… — хрипло выдохнул Ланн Ойнох, когда червь-исполин отпрянул.

— Такому в КГМ не учат, да, капитан? — через силу улыбнулся я, не оборачиваясь к боевому магу. Секундой позже меня едва не подкосил удар его эмоций.

— Ты оказался готов к битве лучше, чем я предполагал, но это не спасёт тебя, полукровный недоволшебник. Нужно было бежать, пока тебе позволяли.

Сущность, занявшая тело человека, не имела к Ланну Ойноху никакого отношения. Скорее всего, его душа уже растворилась в астральном теле Гоханраталу. Присутствие божественной сущности быстро разрушало человеческую оболочку, глаза Ойноха лопнули и вытекли, в опустевших глазницах поселилась тьма, лёгкие тонули посреди суши, из посиневшего рта лилась зловонная водица. Она же заполняла все члены мёртвого тела, превращая его в разрывающий мундир изнутри кусок отёчной плоти с вздутыми венами.

— Он был славным малым, смелым и сильным человеком. Зря ты его убил.

— Скорби о своей душе, полукровка, я вот-вот её поглощу!

— Моя душа обещана другой, и такой дрянью ты точно подавишься.

— Я поглощу всех твоих…

Я сложил знак Аксут и выбил бога из тела Ойноха, после чего он вновь напал на выстроенную мной преграду синих огоньков.

Помню треск, с которым раскололся мой череп, и вкус крови, хлынувшей у меня изо рта.

Я ослеп и задыхаюсь, темно, не могу дышать, душно, ослеп… вот и всё. Иначе не опишешь, вокруг темно, и я задыхаюсь. Мучительное чувство, страшное, а хуже всего то, что я никак не могу умереть. Просто барахтаюсь во тьме и задыхаюсь, а тянется это уже, наверное… да, тысячу лет по моим ощущениям. Надоело, если не могу сдохнуть, и не могу вздохнуть полной грудью, то лучше и пытаться перестану.

Как только я решил отказаться от дыхания, мои муки прекратились. По-прежнему слепой, я валялся на чём-то мягком, сыпучем, и не дышал. И чувствовал себя при этом довольно сносно.

Хотя, на самом деле, могу сказать, что я не чувствовал ничего, или почти ничего. Будто тело у меня всё ещё было, но при этом не было кожи, нервных окончаний, органы чувств отказали, вместо привычных ощущений одни фантомы. Фантом руки, фантом головы, где-то они есть, эти части моего тела… или нет? Я изо всех сил попытался поднять эту несуществующую руку и поднести к тому месту, где должно было быть лицо. Отчётливо услышал стук. Пошевелив пальцами, услышал новые постукивания. Странное ощущение, если бы только получилось открыть хотя бы один глаз.

Получилось, и я закричал, увидев нечто жуткое с огромной пастью, ревущее мне в лицо. Я замер, готовясь умереть ещё разок, но этого не случилось. Мне потребовалось ещё немного времени, прежде чем я смог открыть глаз. Что-то непонятное, будто лежу лицом на земле… или на песке? Надо попробовать подняться. Как только я пошевелил руками, мир вокруг меня заходил ходуном, и я вновь зажмурился. Потребовалось немало сил, чтобы признать — мой глаз расположен на руке, точнее, на ладони. Я открыл его, пошевелил пальцами. Какие-то чёрные острые отростки заплясали перед моим взором. Несомненно, мои пальцы.

Открыв оба глаза, я поднял руки, и мир пришёл в движение. Обратив ладони друг к дружке, я увидел две длинные чёрные руки, явно не мои, какие-то жилистые, когтистые, с твёрдой костистой оболочкой вместо кожи, и в каждой ладони блестел крупный красный глаз. Я сам себе поморгал, видя, как чёрные веки то опускаются, то поднимаются. А потом я повернул глаза туда, где должно было быть лицо, и содрогнулся от вида сплошной костяной маски без глаз и носа, гладкой, выпуклой, с огромной пастью, похожей на капкан. Невзирая на своё желание или нежелание, я был вынужден признать, что это я. Во всяком случае, пасть открывалась и закрывалась, когда я пытался открывать и закрывать свой рот.

Ещё больший шок я испытал, переведя взгляд вниз, туда, где должны были быть мои ноги. Они там действительно были, восемь длинных членистых конечностей покрытых чёрным хитином, росших из продолговатой паучьей головогруди, а также огромное паучье брюшко в придачу. Признаться, я впервые за долгое время поддался панике, в конце концов, всю свою жизнь мне приходилось бороться с арахнофобией, а тут вдруг такое. Пришлось опять же смириться с тем, что восьминогое "оно" это тоже я.

Не знаю, сколько я валялся, изредка поднимая руки словно перископы, и оглядываясь. Вокруг была пустыня, иначе эту местность было не назвать, хотя с привычными песчаными просторами мира под Луной эта пустыня не имела почти ничего общего. У неё не было солнца, небосвод чернел ровной тьмой, ни звёзд, ни луны, просто девственно чистая тьма. Но при этом темно не было. То есть белые пески… по-настоящему белые, не жёлтые, не белёсые, а белые, как снег, они будто освещали сами себя. Но это было не так. То, что творилось со светом в этом месте, не поддавалось пониманию даже для моего ума, хотя я очень тщательно постигал физику в своё время. Свет никуда не стремился, не сталкивался ни с какими объектами. Просто небо было чёрным, пески — белыми, ниоткуда ничто не светило, но при этом равнина с редкими невысокими барханами просматривалась на километры.

Первая моя попытка подняться окончилась ничем. Искать центр тяжести можно было сколько угодно, восемь паучьих ног не желали подчиняться, мешали друг другу, запинались, тяжёлое брюшко тянуло назад, а то, что я всё ещё пытался менять направление взгляда, вертя слепой головой, ничуть не помогало делу. В конце концов, даже моё терпение иссякло и в порыве гнева я набросился на единственное, до чего мог дотянуться — до белого песка. Рыча как тупой зверь, и молотя когтистыми лапами, я вслепую кромсал его обманчиво мягкую плоть и бился об неё всем телом. В таком поведении не было достоинства, но когда пелена слепой ярости спала с моего рассудка, я обнаружил, что уверенно стою на всех восьми. Стоило мне подумать, как такое получилось, и я рухнул обратно на песок. Чёрт подери! Я взрослый тэнкрис, я не обязан задумываться над тем, как переставлять свои ноги! Я просто должен идти!

Тогда я поднялся и пошёл, как если бы всё ещё имел две привычные конечности, и они привычно несли меня туда, куда мне надо без моего довлеющего контроля. Восемь ног передвигались в слаженном ритме, о котором я старался не думать, как и о том, где находится мой новый центр тяжести. Мысли же мои обратились, собственно, к тому, куда именно я иду? Я не знал, где нахожусь, и, следовательно, не знал, куда стремлюсь.

Белые пески расстилались под ногами, которые с одинаковой простотой возносили меня на вершины белых барханов и опускали во впадины. Изредка я проходил мимо одиноких деревьев, тощих, лишенных листвы и коры, напоминающих побеленные солнцем кости. Их веточки оказались сухими и ломкими как будто сработанными из мела скульптурами, они легко ломались, крошились и не содержали в себе и намёка на влагу. Не знаю, почему я придавал этому такое большое значение, ведь мне не было ни жарко, ни холодно, я не чувствовал усталости и жажда не терзала меня. Вообще-то, внимательно изучив новую обитель своей грешной души, я не смог точно решить, способна ли она вообще что-то чувствовать?

Большую часть моего тела покрывал чёрный матовый хитин, лишь лицевая сторона головы представляла собой белую выпуклую костяную пластину. Сзади на голове существовал некий суррогат волос — недлинные упругие отростки, напомнившие растолстевшие щупальца без присосок с округлыми кончиками. Они не достигали моих плеч, и не имели, как мне показалось, никакого практического применения. Заглянув в свою пасть, благо теперь такой трюк получался у меня легко и непринужденно, я не обнаружил там ни языка, ни отверстия пищевода, но обнаружил пару удобно сложенных хелицер с ядовитыми по виду клыками и небольшую впадинку с сомкнутым колечком мышц, закрывающих небольшое отверстие.

Прислушавшись к фантомным ощущениям, я как бы попытался пошевелить несуществующим языком, и поплатился за это, когда из отверстия мне прямо в глаз ударила струя чего-то вязкого и тягучего, которое через миг уже превратилось в нечто липкое и упругое. Я ухитрился плюнуть себе в глаз паутиной. К счастью оказалось, что эта дрянь не липнет к хитину. Тогда я попытался оплевать одно из меловых деревьев, то попал с пятого раза и, дёрнув, сломал хрупкий стволик. Попытавшись отцепить добычу от паутины, потерпел новую неудачу — схватилось намертво и я смог лишь раскрошить ствол. Последней проблемой стал, собственно, паутинный канат, торчавший из пасти. Сколько бы я его ни тянул, канат лишь удлинялся, а когда я попытался напрячь свою ротовую полость, он удлиняться перестал, но и не порвался. В раздражении я клацнул челюстями — лишняя паутина отпала в мгновение ока.

Без солнца и луны, а также без какого-нибудь хронометра можно потерять чувство времени очень быстро. Бредя по белой пустыне под чёрными небесами, я чувствовал себя собакой, которая не способна чувствовать разницу между минутой и часом. Можно считать большой удачей то, что моя психика была достаточно закалена. Уже того, что ты оказался в иной оболочке, многим разумным существам хватило бы лихвой, чтобы лишиться рассудка, ведь психическое здоровье сильно завязано на восприятии своего материального тела.

Превратившись в чудовище, я остался самим собой, как бы иронично сие не звучало. А вот потеря чувства времени стала заметно подбивать колени моему рассудку. Тяжёлое мучительно давление делало каждый шаг труднее, а отсутствие цели отнимало желание двигаться дальше. Хотя, цель-то у меня была! Себастина. За свою жизнь я крайне редко позволял ей покидать меня, слуга, телохранитель, помощник во всех делах, она нужна была мне рядом и теперь, я, отказавшийся от дыхания как такового, испытывал жгучую потребность воссоединиться со своей горничной.

Поводив руками, я осмотрел чёрно-белый горизонт, и двинулся было дальше, когда заметил там, на стыке песка и неба крошечную движущуюся неровность. Я, отбросив сомнение и осторожность, ринулся туда на всех восьми. Пока бежал, несколько раз падал при спуске с барханов, и трижды терял крошечную движущуюся точку из виду, но после лихорадочных поисков, находил снова и продолжал бег.

Наконец, я подобрался достаточно близко, чтобы различить фигуру, почти сливающуюся с белым песком. Она вся была одета в белый костяной доспех с шипами, растущими тут и там, имела длинный хвост, похожий на крокодилий, и по спине её были разбросаны длинные чёрные волосы. Я следил за одиноким путником во все глаза, пока он вдруг не остановился, и не обернулся, отчего стали заметны довольно крупные рога, и сверкнули тёмно-красные рубины глаз.

— Себастина!!! — взревел я.

Она заметила меня и сорвалась с места, передвигаясь длинными стремительными прыжками на четырёх конечностях, как огромная белая кошка. Вот она уже стоит передо мной, всклокоченная, но совсем не запыхавшаяся.

— Себастина, это я.

— Безусловно, хозяин, — ответила она, как всегда невозмутимо и ровно, глядя на меня снизу вверх.

— Ты меня узнала?

— В мире никто и ничто не сможет помешать мне узнать моего хозяина, хозяин, — сдержанно кивнула она.

— Почему ты… почему ты такая маленькая?

— Мои габариты остались практически прежними, хозяин, не считая хвоста, это вы стали больше.

Пришлось ещё раз взглянуть на себя по-новому. Теперь я мог поднять Себастину на руки как пятилетнего ребёнка.

— Хозяин, вы знаете, что с нами произошло?

— Только смутные догадки. Настолько смутные, что я даже не могу их озвучить. Я даже не могу понять, как ухитряюсь говорить с тобой, у меня нет ни гортани, ни голосовых связок, и, судя по тому, что я не дышу, лёгких тоже нет. Пожалуй, только лишь своё нынешнее состояние я объяснить могу.

— Оно довольно очевидно, хозяин.

— И не говори. То, что он обещал перед тем, как уметь. У меня появилась Маска. Думаю, катализатором послужила смертельная угроза. Я и прежде рисковал головой, но на этот раз выкрутиться не получилось. Остаётся думать, что так моя сущность попыталась защититься. Но если эта теория выглядит правдоподобно, то всё остальное… — я осмотрелся, водя руками в разные стороны, словно слепой, шарящий впотьмах, — выглядит удручающе. Удручающе дерьмово, если мне будет позволено так…

— Высокородному тану не пристало опускаться до таких слов.

— Что не пристало высокородному тану, вполне приемлемо для восьминогого чудовища. Забирайся-ка ты мне на спину.

— Высокородному тану не пристало…

— А ещё мне не пристало скакать на твоей спине по крышам старкрарских домов, но когда-то это меня не остановило. Оставь нравоучения на потом, Себастина, и лезь ко мне на спину. Это приказ.

Гибкой кошкой она взлетела по одной из моих ног и вскоре уже повисла на моём плече, зацепившись когтями за краешек хитиновой пластины. Я двинулся дальше, немного успокоенный присутствием моей неотъемлемой частички. Теперь, что бы ни случилось, я встречу это как полноценное существо.

Отсутствие чувства времени убивало меня. Не знаю уж, медленно или быстро, но точно знаю, что мучительно. Когда я уже свято уверился, что ничего нового в этой пустыне не увижу, кроме песка и мёртвых деревьев, внезапно мы вышли к водоёму, небольшому прудику, вода в котором была столь чиста, что я не сразу поверил в её материальность. Однако она была мокрой, холодной, и издавала плеск, когда я погружал в неё пальцы. Себастина спрыгнула на песок.

— Что ты собралась делать?

— Простите, хозяин, я хочу пить.

— На твоём месте я бы не отважился. Такая чистая вода бывает лишь там, где не может выжить ничто живое, ни мхи, ни водоросли, ни мелкие рачки. Возможно, она ядовита.

Себастина посмотрела на пруд, и мне невольно стало её жалко. Наша связь никуда не исчезла, а лишь стала удивительным образом сильнее и в моей пасти уже начинала властвовать засуха. Умом я понимал, что у меня нет пищевода, языка, слюнных желёз тоже, скорее всего, нет, только ядовитые жвала и железа, вырабатывающая паутину, но как же я хотел пить!

Вскоре, я думаю, нам попался новый пруд, чуть больше прежнего. Затем появился третий, четвёртый, пятый, и каждый оказывался больше предыдущего, как будто увеличиваясь по мере того, как росла наша с Себастиной жажда. Наконец я не выдержал и позволил дракулине напиться. Наконец-то жажда отступила. Мы продолжили путь, и вскоре я отметил, что территория водоёмов осталась позади и вновь вокруг раскинулись пустынные просторы белых песков.

— Себастина, сейчас я буду думать о том, чтобы найти кого-то или что-то. Что могло бы прояснить ситуацию с нашим положением. Делай то же самое.

— Будет исполнено, хозяин.

Ничто не менялось, мы двигались в неестественной тиши, которую и сами не торопились нарушать, спускались в изящные чаши низин, поднимались на осыпающиеся барханы и проходили мимо меловых древ. Чёрный небосвод взирал на наши скитания с неизменным безразличием, и мне уже начинало казаться, что задумка не оправдает себя, когда ровная гладь горизонта отрастила два белых клыка, нарушавших её плавно изгибающееся совершенство. К ним я и направился. По мере нашего приближения цель непрерывно росла. Вблизи оказалось, что из песков торчали две лихо закрученные костяные башни, одна из которых была сломана пополам.

Оставив Себастину внизу, я решил опробовать свои паучьи ноги и вскарабкаться на одну из башен — на сломанную. Поначалу было нелегко, но, найдя новый центр тяжести и поменяв положение своего более традиционного туловища по отношению к паучьей части, я смог довольно ловко карабкаться вверх по отвесной неровной поверхности. Наверху обнаружилось, что башня не полая, а, следовательно, и не башня она вовсе. Некий монумент, гротескная, выгнутая и закрученная колонна, обелиск, стелла.

— Не имею понятия, что это, но здесь мы должны были получить ответы.

— Должны были, хозяин?

— Это место, вся эта мёртвая пустошь, если я хоть что-нибудь понимаю, имеет свойство подстраиваться под наши нужды. Я хотел найти тебя, и нашёл. Ты хотела пить и водоёмы стали попадаться один на другом. Мы хотели узнать, где мы находимся, и что происходит, и пришли сюда.

— Но кому задавать вопросы?

Неприятное ощущение холодным слизнем скользнуло вниз по моему позвоночнику, хотя, судя по строению хитинового панциря, позвоночника у меня не было, и быть не могло.

— Хозяин, я чувствую нечто необычное.

— Опиши.

— Будто рядом находится огромное существо, не поддающееся обозрению, и…

— Живое.

— Да, хозяин.

Где-то глубоко под нашими ногами, действительно что-то было. Что-то слишком отличное от привычных мне источников эмоций, чтобы я пожелал с этим чем-то встретиться…

Пески вздрогнули.

— Уходим, живо!

С Себастиной на закорках я бросился прочь со всей скоростью, которую могло развить моё уродливое тело. Песок вокруг ходил волнами, барханы рассыпались, и песчаные волны едва ли не захлёстывали нас. Мне приходилось скакать и вилять, чтобы не оказаться похороненным в сыпучей гробнице. Впереди из растекающихся белых волн стали подниматься острые чёрные столбы, в которых не сразу угадывались огромные пальцы. Вильнув в сторону, я постарался бежать ещё быстрее, думая о том, что недалеко от одной руки, как правило, обретается и другая.

— Хозяин, сзади!

Кручёные колонны поднимались ввысь вместе с огромной массой сыплющегося песка, и становилось ясно как день, что были они чьими-то рогами.

— Осторожно!

Очередная песчаная волна захлестнула, придавила со всех сторон, и лишила возможности двигаться, но заточение продлилось, наверное, недолго, пока давление песка не ослабло, и я не обрёл свободу. И это не принесло никакого облегчения — куча песка, из которой я выполз, находилась на ладони с четырьмя исполинскими пальцами, а сверху на взирало алое око, столь великое, что закрывало собой половину мира. Я замер, невероятно ясно понимая, что оказался самым обычным паучишкой, которого могут прихлопнуть в любой миг. И всё же страх превратиться в кляксу, не шёл ни в какое сравнение с тем ужасом, который царапал изнутри мой череп от ощущения вселенской бесконечно сильной и неисчерпаемо глубокой ненависти, в океане которой купалось это существо.

Внутри родилось ощущение, которое появляется при движении лифта — ладонь опускалась вниз, и я впервые в своей жизни издал звук, широко известный всему миру как "хихиканье". Сразу вспомнил о Себастине, от которой мне передавалось это самое хихиканье, но не смог решить, стоит ли мне броситься её искать, или всё же лучше не дёргаться и дать этому горообразному исполину прихлопнуть нас обоих? То, что он желал моей смерти, не вызывало сомнений, нельзя так ненавидеть и не желать излить свою ненависть вовне.

Накренив ладонь, великан ссыпал меня вместе с песком вниз, почти сразу нашлась и Себастина. Пока я помогал ей выбраться из песчаной тюрьмы, великан не шевелился и лишь неотрывно следил за нами, исторгая потоки ненависти высокие и страшные как морские валы в шторм. Забросив горничную себе за плечи, я, обождав немного, стал пятиться, а когда попытался бежать, путь перекрыла огромная ладонь. Далее, куда бы я ни подался, меня отрезали от путей бегства, но не более того.

Могучее тело великана словно лесом поросло чернейшей шерстью, его ноги оканчивались копытами, пальцы рук устрашали кривыми когтями, на которые можно было бы нанизывать тяжёлые армодромы как. Крылья за его спиной состояли из перьев, каждое из которых своим размером могло поспорить с канонерской лодкой, и я понял, что до взгляда на эти крылья ещё не видел по-настоящему чёрного цвета. Уродливая башка, увенчанная парой рогов, один из которых был обломан, сидела на толстой бычьей шее, и лицо представляло собой одну чудовищную пасть и одно алое око, взгляд которого выжигал всё моё нутро.

Попытавшись бежать вновь, я был остановлен. Чудовище припало к песку все тушей и уставилось на нас с Себастиной будто чадо, с интересом разглядывающее крохотных букашек. Между глазом и пастью распахнулась пара ноздрей, жадно втянувших воздух, а когда оно заговорило, звуковая волна сбила нас с ног.

— ОТ ВАС ПАХНЕТ ЛУННЫМ СВЕТОМ.

Мы валялись наполовину засыпанные песком, и я впервые за время своего пребывания в новом облике, чувствовал боль. Поднял руки и поводил ими, осматривая себя — в нескольких местах внешний хитиновый скелет пошёл трещинами, не удара выдержав звуковой волны.

— Пожалуйста… не так громко…

Великан отстранился и весь мир вздрогнул, когда его пятая точка опустилась на пески.

— ВЫ ПРИШЛИ ИЗ МИРА ПОД ЛУНОЙ, ВЕДЬ ТАК? ОТВЕЧАЙТЕ!

— Да, ты прав, о, великий. — Я смог подняться, чувствуя, как восстанавливается целостность тела. Обличие Маски имело свои преимущества, в нём даже самые страшные раны растворялись бесследно. — Мы пришли из мира под Луной.

— КАК ИНТЕРЕСНО! НА МОЕЙ ПАМЯТИ ЛИШЬ ПАСЫНКИ ШНЫРЯЛИ ИЗ МИРА В ТЕМНОТЕ, В МИР ПОД ЛУНОЙ, НО НИКОГДА НЕ НАОБОРОТ. ХОТЯ, — великан погрузил когти в шерсть на груди и стал задумчиво чесать, — ТЫ ОСОБЫЙ СЛУЧАЙ. ГРЯЗНАЯ ЖИЖА ВМЕСТО КРОВИ, ДИТЯ ДВУХ ЧАСТЕЙ РАСКОЛОВШЕГОСЯ ПОПОЛАМ ЦЕЛОГО. У ТЕБЯ ЕСТЬ МАСКА, НО И КРОВЬ РАСКАЯВШИХСЯ ЧУВСТВУЕТСЯ В ТВОЁМ ЗАПАХЕ.

— Да, моя мать родилась под светом Силаны, а отец вышел из объятий Темноты.

— УДИВИТЕЛЬНО. Я БЕХХЕРИД, ОКО-ВЗИРАЮЩЕЕ-ВО-ТЬМЕ, ОДИН ИЗ СТАРШИХ ЧАД ТЁМНОЙ МАТЕРИ. КАК ТВОЁ ИМЯ, МЕТИС?

Услышанное дало мне под дых, врезало коленом в лицо, и добило каблуком в висок. Я понял, куда мы попали.

— Бриан… ди'Аншвар. Бриан, сын Крогаса, сына Отурна из дома ди'Аншвар.

— ЧТО ЖЕ ТЫ ПОЗАБЫЛ ЗДЕСЬ, МЕТИС? ЧТО ТЫ ИЩЕШЬ В КРАЮ, В КОТОРОМ НИЧЕГО НЕТ?

— Я надеялся, что ты поведаешь мне об этом, о, великий! — Мне нужны были подтверждения, ибо исчерпывающими знаниями я не обладал.

— Я?

— Мы искали ответов, и пришли сюда. Мне кажется, это место даёт тебе то, что ты ищешь, и…

— СПРАШИВАЙ, И Я, ВОЗМОЖНО, СНИЗОЙДУ ДО ОТВЕТОВ.

Я помедлил, собираясь с мыслями.

— Где… где мы находимся сейчас?

— ВО ВНЕШНИХ ПУСТОШАХ, РАЗУМЕЕТСЯ.

Как я и подумал услышав про"…один из старших чад Тёмной Матери…". Это Внешние Пустоши, пространство отделяющее мир под Луной от мира в Темноте. В анналах КГМ и даже в книгах моего отца и моего деда об этом месте сказано ничтожно мало. Не знаю, почему, возможно маги моего родного мира просто никогда не могли изучить Пустоши как следует, а для Упорствующих они, наоборот, являлись чем-то настолько обыденным, что не удостаивались подробного описания. Всё что я знал об этом месте, так это, что оно располагалось посередине, не имело известных границ, существовало по собственным, неустановленным пока что законам, и, что самое важное, в нём обитали старшие демоны Темноты. Её первые и самые что ни на есть родные дети. Одно из этих хтонических чудовищ, упоминавшихся лишь в самых древних мифах, уже почти забытых, возвышалось над нами чёрной горой и испепеляло взором красного ока.

Клянусь, его ненависть ко мне была столь сильна, что, не умей я абстрагироваться от чужих эмоций, то сам бы себя возненавидел. Даже полностью закрывшись от чужой ненависти, мне хотелось немедля убиться обо что-нибудь острое и твёрдое.

— Как же мы сюда угодили?

— МЕНЯ СПРАШИВАЕШЬ, МЕТИС? Я НЕ ЗНАЮ.

— Но, быть может, ты можешь подсказать нам, как отсюда выбраться?

Демонический великан молчал какое-то время. Не знаю, сколько это продолжалось, минуту, или год, чувство времени так и не вернулось и это здорово выводило меня из себя.

— МОГУ, — наконец снизошёл до ответа Беххерид, — НО НЕ ДАРОМ.

Слышу как трещит под моими ногами тонкий лёд.

— Я ПРОВЁЛ В ЭТИХ ПУСТОШАХ ВЕЧНОСТЬ, И ОНИ КРАЙНЕ УТОМИЛИ МЕНЯ СВОЕЙ… ОДНООБРАЗНОСТЬЮ. ПОСТЕПЕННО ДАЖЕ БИТВЫ С БРАТЬЯМИ ПЕРЕСТАЛИ ДОСТАВЛЯТЬ РАДОСТЬ. Я ИЗНЫВАЮ ОТ ТОСКИ, ПРОВАЛИВАЮСЬ В ГЛУБОКИЙ СОН НА ЦЕЛУЮ ВЕЧНОСТЬ, А ПРОСЫПАЯСЬ, ВИЖУ, ЧТО НИЧТО НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ.

Я понимал, куда клонит эта громадина, и мне это совершенно не нравилось.

— Что же мне сделать, развлечь тебя, о, великий?

— РАЗВЛЕЧЬ МЕНЯ? Я МОГ БЫ РАЗВЛЕЧЬСЯ, ОТРЫВАЯ ТЕБЕ НОГИ, НО ЭТА РАДОСТЬ БЫЛА БЫ МИМОЛЁТНА. Я ЖЕ ХОЧУ РАЗВЛЕКАТЬСЯ ДОЛГО. В ОБМЕН НА МОЮ ПОМОЩЬ, МЕТИС, ТЫ ВОЗЬМЁШЬ МЕНЯ С СОБОЙ.

— Возьму с собой? Хм, а если я откажусь?

— ТОГДА МНЕ ПРИДЁТСЯ ДОВОЛЬСТВОВАТЬСЯ МАЛЫМ.

Пасть у Беххерида была устроена так, что все зубы в ней не помещались, и она походила на неизменный зловещий оскал. Произнося слова, демон расцеплял челюсти, и из-за них шли все эти громоподобные звуки. Глядя на них, я понимал, что совершенно не желаю бросать твари вызов.

— Видимо, у меня нет выбора.

— НЕ ЛГИ, ВЫБОР ЕСТЬ ВСЕГДА. СОГЛАШАЙСЯ ИЛИ ЗАГИБАЙСЯ!

Наверное, моё нынешнее тело не нуждалось в барабанных перепонках для того чтобы слышать, иначе бы эти перепонки лопнули от хохота, которым разразился великан.

Итак, каков же мой выбор? Быть съеденным здесь, либо же сговориться с этой горой ненависти и вернуться в Мескию, таща за собой абсолютного разрушителя? Возникали некоторые сомнения на счёт искренности демона. Исходя из того, что я читал в книгах деда и отца, получалось, что старшие демоны не имели права вредить пасынкам Тёмной Матери. Но то были лишь слова в чужих книгах, а надо мной нависал настоящий демон, и проверять правильность тех слов не хотелось. Возвращаясь к выбору, я понимал, что напрашивается первый вариант, лучше сдохнуть, чем преподнести родной стране… да что там стране, родному миру, такой подарок! А в том, что эта тварь начнёт крушить всё и вся, сомневаться не приходилось. Пожалуй, лишь корыстный интерес не позволял Беххериду прикончить нас с Себастиной немедля, он хотел пробраться в мир под Луной, где есть что ломать и кого убивать. С другой стороны, если нельзя взять силой, и страх не помощник, нужно попробовать справиться хитростью. Подыхать здесь мне ох как не улыбалось, а потому нужно было хотя бы узнать, что к чему и как это использовать?

— Я согласен, о, великий. Так как же мне вернуться обратно?

Демон отсмеялся и распростёр в стороны свои крылья

— ЛИШЬ ПРОЙДЯ ПУТЬ ДО КОНЦА. НЕЛЬЗЯ ВОЙТИ ВО ВНЕШНИЕ ПУСТОШИ И ВЫЙТИ ОБРАТНО С ТОЙ ЖЕ СТОРОНЫ. НИКАК НЕЛЬЗЯ. ТЕБЕ ПРИДЁТСЯ СТУПИТЬ ВО ЧРЕВО ТЕМНОТЫ, ЗАВЕРШИВ ПУТЬ, И ЛИШЬ ТОГДА ТЫ СМОЖЕШЬ ВЕРНУТЬСЯ ОБРАТНО В ПУСТОШИ, ЧТОБЫ ОТПРАВИТЬСЯ В ПОДЛУННЫЙ МИР.

— Как мне попасть в Темноту?

— УЖЕ РЕШИЛСЯ?

— Да.

— БУДЬ ТЫ ИСТИННЫМ ЕЁ СЫНОМ, ИЛИ ЖЕ, ХОТЯ БЫ, ПАСЫНКОМ, ПУТЬ ОТКРЫЛСЯ БЫ ПЕРЕД ТОБОЙ, КАК ТОЛЬКО ТЫ ОКАЗАЛСЯ БЫ ВО ВНЕШНИХ ПУСТШАХ И ПОЖЕЛАЛ БЫ ИДТИ ДАЛЬШЕ. НО ТЫ РОДИЛСЯ ПОД СВЕТОМ ЛУНЫ И ЛИШЬ ТУДА ТЫ МОЖЕШЬ ПОЗВАТЬ КОГО-ТО ИЗВНЕ. МЕНЯ, НАПРИМЕР. ТАК ЧТО ПУТЬ В МИР В ТЕМНОТЕ ДЛЯ ТЕБЯ РАСПАХНУ Я.

— Ты, о, великий? Отсюда?

— ДА, Я! Я БЫЛ РОЖДЁН В НЕЙ И ИЗ НЕЁ Я ВЫШЕЛ! ПУСКАЙ НАМ БОЛЕЕ НЕ РАДЫ В ЕЁ МИРЕ, НО НАШЕ ПРАВО ЗВАТЬСЯ ЕЁ ДЕТЬМИ НИКТО НЕ МОЖЕТ У НАС ОТНЯТЬ!

Его ярость внезапно поднялась совершенно на новый уровень, хотя я мог бы поклясться, что такое невозможно.

— ИДИ. Я БУДУ ЖДАТЬ ТЕБЯ ЗДЕСЬ, И НЕ ЗАДЕРЖИВАЙСЯ!

— О, великий, беда в том, что я не знаю даже как попал во Внешние Пустоши и в первый-то раз. Как же мне попасть сюда вновь?

— Я ОТКРОЮ ТЕБЕ ПРОХОД ТУДА, ТЫ ВЫЙДЕШЬ В МИР В ТЕМНОТЕ, РАЗВЕРНЁШЬСЯ И ШАГНЁШЬ ОБРАТНО ЧЕРЕЗ ТОТ ЖЕ ПРОХОД. ДОСТАТОЧНО ЛИ ЭТО ПРОСТО ДЛЯ ТЕБЯ?

— Постараюсь ничего не перепутать, — покладисто ответил я.

— ТОГДА СТУПАЙ И ПОМНИ, ЧТО Я ЗДЕСЬ, И Я НЕ ЗАБУДУ О НАШЕМ УГОВОРЕ.

Ладонь великана погрузилась в белый песок, зачерпнула горсть величиной с бархан и стала ссыпать её обратно тонкой струйкой. Поток песчинок сворачивался спиралью, образовывая в воздухе большое окно, с клубящейся внутри темнотой, материальной и подвижной.

— Пора, как это говорится у людей, делать ноги.

— Никогда не понимала смысла этих слов, хозяин.

— Я тоже.

Присев на членистых ногах, я прыгнул.

Пряности, разлитые в воздухе, пряности, растущие из земли, пряности, текущие в руслах рек. Пряные чёрные травы, пряная вода, пряные плоды на невысоких чёрных деревцах. Они… эти плоды, были похожи на геркойские оливы, такие же сочные, с пикантным вкусом и твёрдой косточкой, но в то же время, совершенно необычные. Я никогда не пробовал этих пряностей, которые пропитывали весь мир вокруг меня, но мне они, определённо, нравились.

Мы с Себастиной расположились на крошечном холмике, среди душистой чёрной травы, под ветвями скрюченного деревца с жёсткими маленькими листьями. Они тоже были чёрными. Или казались мне таковыми. В этом мире всё было черно, но… даже не знаю. Та чернота хвастливо сверкала богатством тысячи оттенков и переливов, она не признавала себя бедной и не вгоняла в тоскливое уныние.

Чёрные плоды, висевшие средь чёрных листьев, оказались изысканным лакомством. Они пришлись мне по душе настолько сильно, что я пожалел о том, что некуда было спрятать косточки.

— Отдохнула?

— Я нисколько не устала, хозяин, это вы решили…

— Отдохнула. Идём.

То, что я изрядно потерял в скорости, совсем не печалило, приятно было вновь идти на родной паре ног, смотреть глазами, расположенными на голове, и не раздражаться тому, что хелицеры своевольно лезут изо рта. В мире Темноты ко мне вернулся утраченный было облик и, должен признать, это радовало. Хотя… вместе с ним вернулся и страх. Лишившись когтей, и прочного хитина, лишившись челюстей, ядовитых желёз, паутины, потеряв огромный рост, в конце концов, я невольно почувствовал себя более уязвимым, чем когда-либо прежде.

А вот Себастина нисколько не изменилась, оставаясь в костяной броне и при рогах, чему объяснений не находила.

И всё же, мир, который, по идее, обязан был тонуть в непроглядном мраке, не только являл взору многообразие оттенков того мрака, в нём жил и свет. Издали казавшиеся крошечными, сгустки красного, жёлтого, синего и сиреневого цветов, плавали в небе. Свету они давали мало, но даже их бледные попытки казались чем-то великолепным, на фоне всевластной темноты.

Мы шли по широкой дороге, которая тянулась средь поросших травами холмов и оврагов, насколько хватало взора. Ни солнце, ни луна не всходили на беззвёздный небосвод, но то, что в этом мире жила тьма, которую можно было понять, то, что в этом мире жил пряный ветер и были звуки, внушало надежду. В отличие от Внешних Пустошей, в которых обреталось только три вещи: чёрный цвет, белый цвет, и тишина.

Я смог напиться из широкого ручья, который являлся частью оросительной системы. Чуть в стороне от дороги были разбиты поля. Ровные грядки, очищенные от диких трав, высокие кусты со зреющими плодами на них — нечто подобное томатам, только чёрным, как нетрудно догадаться. Сорвав один из плодов, я надкусил гладкую кожицу, и по подбородку потекла прохладная влага. Под упругой оболочкой из шкурки и мякоти крылся сок с плавающими в нём семенами. Вкус имел собственный пряный оттенок, отличный от вкуса "оливок", в меру солёный и освежающий.

— Попробуй.

— Я чувствую вкус на вашем языке, хозяин.

— Но у твоего тела есть собственные нужды.

— С тех пор, как мы покинули мир под Луной, я чувствовала лишь жажду, но сейчас и её не осталось. Меня насыщает… я думаю, что меня насыщает воздух, хозяин.

— Эво как. А вот мне воздуха маловато.

Немного посыпав голову пеплом в раскаянии за то, что ворую плоды чужого труда, я запасся новым лакомством, и отправился дальше. Странная, наверное, была картина, голый мужчина, шагающий по дороге в непроглядную ночь, попутно насыщаясь украденной пищей. Но до поры зрителей вокруг не было.

— Кто-то летит, хозяин.

— Да, я чувствую неких носителей разума.

Вскоре хлопки крыльев стали слышны очень громко и нас обдало ветром когда, подняв с дороги тёмную пыль, на землю опустилось нечто вроде гигантского стервятника, чья голова имена четыре глаза и была одета в блестящую чешую. Тварь раззявила клюв, полный кривых зубов и издала премерзкий крик, но тот, кто сидел на её спине, дёрнул за поводья и летун немедля заткнулся. По вытянутому крылу спустились двое, мужчина-тэнкрис и следовавшая за ним по пятам дракулина в костяной броне.

Первый увиденный мной в этом мире сородич был облачён в хламиду из чёрной ткани, подпоясанную тонким светящимся пояском неизвестного мне материала, и в сандалии с тонкими шнурками. На пояске его висели богато украшенные опалами ножны с коротким широким клинком. Чёрные волосы незнакомца пружинили при ходьбе, будучи завиты в аккуратные локоны, глаза его сверкали рубиновыми отблесками, а длинные клыки мягко светились перламутром. Третий Упорствующий, встреченный мной в этой жизни.

— Слуги расторопные донесли, прося прощения нижайше, про то, что незнакомец рода выше них безмерно на грядки наши вторгся, и гнать его они не смели, — произнёс он на древнем тэнкриском.

Я покрутил в пальцах последний оставшийся плод, растягивая время, чтобы сформулировать ответ. Язык тэнкрисов, первая речь, услышанная миром под Луной, настолько сложная и запутанная, что даже в Мескии им идеально владели лишь в императорской династии и в старших семьях четырёх кланов. Гораздо лучше с этим обстояло дело в Ингре, там знание языка предков являлось делом чести и ингрийские таны относились к этому намного щепетильнее.

— Сие моя вина пред вами, добрый тан, и, чувствуя всю горечь своего поступка, вам извиненья приношу, раскаиваюсь в глубине поклона. — Я слегка поклонился.

— Право не стоит даже говорить о таких мелочах, о, прекрасный незнакомец! Кто ты, и откуда здесь появился?

"Прекрасный незнакомец"? Разные эпитеты я слышал в свой адрес за всю жизнь, некоторые даже были не очень оскорбительными, но прекрасным незнакомцем меня называли впервые.

— Моё имя Бриан… ди'Аншвар, да, надо привыкать… Бриан ди'Аншвар.

— Ди"Аншвар? — повторил он. — Должно быть, ты из Талогара?

— Должно быть, — не стал спорить я.

— Как интересно! Моё имя Талио ди' Локойн. Есть ли у тебя куда пойти?

— У меня нет даже того, чем я мог бы прикрыться, а за едой приходится лезть на чужие грядки, — рассмеялся я.

— Тогда мой долг пригласить тебя в гости!

Его эмоциональный фон соответствовал широкой улыбке. Вот уж не представляю почему, но нежданный знакомец был мне рад.

Демонический зверь вскрикнул, когда мы с Себастиной поднимались по его крылу к длинному седлу. Талио пригласил меня устраиваться сразу за ним, дракулины сели за мной.

— Обхвати меня за талию покрепче, тан ди'Аншвар, Форорахха летает быстро и любит закладывать лихие виражи!

Тяжело взмахивая крыльями, летун стал подбрасывать себя всё выше и выше в воздух, после чего полетел… непонятно куда. В этом мире если и были какие-то географические ориентиры, то я их не знал.

Полёт предоставил отличную возможность изучить небесные огни этого мира, но всё оказалось довольно банально и очевидно как только мы пролетели мимо одного из них — ярко-зелённого сгустка света, в центре которого находился большой застеклённый фонарь.

— Это поделки магов?

— Да, наши черноусты выпустили множество летучих светил в прошлый год восшествие башэнского принца на престол! Через три года он вновь пробудится чтобы занять свой трон, и они выпустят ещё больше светил вместо погасших и упавших! А как в Талогаре празднуют восшествие вашего принца?

Если б я знал!

— Устраивают фейерверки и танцы!

— Фейерверки?

— Эм… наполняют небеса взрывающимися красочными огнями!

— Восхитительно! Так нетипично для талогарцев! Вы все обычно такие мрачные и суровые! Не обижайся на меня, прекрасный тан, прошу тебя!

— Даже и не думал! По сути, ты прав! — Начать обращаться к нему на "ты" показалось мне верным решением, раз уж мой новый друг позволял себе это так просто.

— Жалко, я не был на церемонии празднования в Талогаре в начале этого цикла! Но в начале следующего точно буду!

Церемония празднования. Да, я знал, что это такое. Если моё представление о системе власти в этом мире всё ещё хранило актуальность, то можно было сказать, что вместо порядка в головах Упорствующих царил полный бардак, иначе как бы они выдумали такое? Двенадцать правителей, двенадцать бессмертных принцев, равно приближённых к самой Темноте, каждый из которых пробуждался в начале года и засыпал в его года на следующие одиннадцать лет, чтобы потом вновь пробудиться и вновь править один год. Власть принцев считалась абсолютной в каждом уголке этого мироздания, но только на год, после чего они передавали свои обязанности следующим по счёту правителям. Двенадцать голов на одной паре плеч, каждая из которых мыслит по-своему. Идиотизм.

— Ты ослабил хватку, тан ди'Аншвар, так и упасть не долго! — выкрикнул мой новый знакомец весело. — Сожми же меня покрепче, не смущайся!

Если бы сжал его поясницу сильнее, то выдавил бы почки ко всем чертям собачьим, но ему, видимо, хотелось сильнее… Вдруг пришло понимание, что Талио ди'Локойн, судя по всему, пренебрегал иным одеянием кроме хламиды и сандалий.

Потеряв интерес к парящим фонарикам, я обратил внимание на то, что чернеющая далеко внизу земля, то и дело расцветает светящимися бутонами разноцветного света.

— Что это там?

Несмотря на полёт, ветер, обдувавший нас, не был особо силен, и сохранялась хорошая слышимость.

— Виллы тех, кто любит уединение, а также малые города! Башэн уже скоро будет виден, он сияет в вечной ночи так, как не сияет ни один другой город!

— Уже предвкушаю!

Он не обманул ни единым словом. Обещанное зрелище притягивало взгляд издали, своим всё разрастающимся великолепием и яркостью живых цветов, которые… текли по воздуху. Свет всевозможных оттенков с преобладанием сиреневого, растекался по небу в виде множества изгибающихся рек, впадающих одна в другую, опутывая воздушное пространство изящной волнующейся паутиной красок. Но даже эта красота служила лишь оправой для истинного сокровища — самого города.

Я уже замечал, что в головах моих тёмных сородичей царит полный хаос? Так вот хаос царил и в их архитектурных вкусах. Башэн состоял из одних дворцов и башен. Роскошные палаты, выстроенные без единого стиля, колоннады белого и чёрного мрамора, купола-полусферы и купола-луковки, грандиозные арки, мосты через несуществующие реки, длинные и широкие лестницы, связывавшие разные уровни города, башни высокие и тонкие как спицы, или приземистые и широкие как грибы, внутренние дворцовые сады, с фонтанами и бассейнами, а главное — огонь! На крышах многих башен и дворцов стояли огромные чаши-жаровни, в которых безмолвно бушевало пламя самых немыслимых цветов с преобладанием сиреневого. Те чаши и служили истоками для световых рек, украшавших небеса Башэна.

У этого города не нашлось бы ни одной прямой улицы, дворцы громоздились как попало, а разделять их могли как широкие проспекты, так и тонюсенькие проходы, в которые бы и ребёнок не всегда смог протиснуться. Башэн стоял на нескольких холмах и те из дворцов, что облепили их склоны, казалось, нависали над расположенными внизу, довлели своей монструозной, нестройной, ассиметричной, но, несомненно, внушающей величественностью. Однако же все они меркли на фоне одного — грандиозного по своим масштабам дворцового комплекса, который находился чуть в стороне от центра города. Он состоял из десятков башен с острыми шпилями, из башен с горящими вершинами, из громадных тёмных куполов луковичной формы, колоннад с тысячами стройных колон на фасадах.

— Это дворец вашего правителя?

— И да, и нет! Это и казармы его воинства, и обитель братства черноустов Башэна, и символ величия, но прежде всего, это усыпальница!

— Кто же в ней спит?

— Ну разумеется наш принц! Пока не пришло его время править, он спит в запертой обители под защитой верных асмодерианцев. Готовься, мы сейчас сядем!

Асмодерианцы. Одного слова хватило, чтобы вздрогнуть. Не знаю, куда приведёт меня судьба, но в эту усыпальницу я не войду ни под каким предлогом.

Летун совершил круг над одним из дворцов, снизился и сел на специально отведённый для этого выступ. Когда мы слезли, тварь спрыгнула вниз и, распахнув крылья, перелетела к другой башне дворца, широкой и приплюснутой.

— Сюда, прошу!

С выступа внутрь вёл лишённый дверей арочный проход, возле которого застыли две одинаковых согбенные фигуры в чёрных балахонах.

— Хозяин вернулся.

— Добро пожаловать домой, хозяин.

— Кара, Обу, это наш гость, тан Бриан ди'Аншвар. Позаботьтесь о том, чтобы он чувствовал себя уютно у нас в гостях.

— Всенепременно, хозяин.

— Будет исполнено, хозяин.

— Тан ди'Аншвар, я вынужден оставить тебя на время. Не стесняй себя ни в чём!

— Премного благодарен.

Талио ди'Локойн удалился вместе со своей дракулиной, а согбенные балахонщики придвинулись ко мне. С виду совершенно идентичные фигуры покрывала совершенно одинаковая чёрная ткань, лица прятались в капюшонах, а руки — в длинных широких рукавах.

— Чего желает многочтимый гость?

— Как нам услужить многочтимому гостю?

— Что ж… — ответил я после некоторой заминки, — мне не помешала бы одежда.

— Многочтимый гость желает окаймить свою прекрасную наготу.

— Я пришлю ткачей в его опочивальню, Кара.

— А я покажу ему его опочивальню, Обу.

Один из балахонщиков на моих глазах растворился в воздухе, второй же согнулся ещё сильнее и отвёл руку в сторону, прося следовать за ним.

В переходах дворца жил мягкий и спокойный полумрак, который окрашивался то в пурпур, то в кармин, то в лазурь по мере того, как я переходил из одной галереи в другую, спускался и поднимался по винтовым лестницам, пересекал круглые залы, пустые, либо заставленные гротескной мебелью. Оказалось, что Упорствующие не украшали свои жилища картинами и гобеленами, вместо этого на стенах висели сгустки света, объёмные потоки которого образовывали призрачные холсты, медленно жившие своей жизнью. Остановившись возле одного такого, я некоторое время наблюдал за битвой наших предков, одной из многих которые гремели после Раскола. Битва оказалась бесконечно замкнута на определённом количестве событий, и конец её плавно перетекал в начало раз за разом. Попытка прикоснуться к потоку света не принесла пользы — тот прервался, обратившись цветным облачком, похожим на сгусток донного ила, потревоженного брошенным камнем. Но зато в ушах моих загремел гром, зазвучали крики, лязг кликов и вой демонов. Я убрал руку, избавляясь от наваждения, и битва продолжилась своим чередом.

— Какое интересное… полотно.

— Сражение в Афракийской впадине, многочтимый гость. На стороне благородных господ выступали мы, дети Темноты, на стороне же Раскаявшихся были их разрушительные Голоса.

Афракийская впадина. Хм, такого места более не существовало в подлунном мире, но в Мескии были города, называемые Афракией, Афернеком и Афроном. Все они располагались неподалёку друг от друга, что наводило на определённые мысли.

— Кто одержал победу?

— Раскаявшиеся. На их стороне были носители могущественных Голосов, например Золар Золотая Молния и Дракор Свирепое Пламя. Они почитались едва ли не за королей в те времена.

— Дракор л'Алва основатель Южного клана Мескии?

— Не могу знать, многочтимый. Я не следил за судьбой наших врагов после бегства из впадины.

— Говоришь так, будто сам был.

— Конечно был, — засмеялся балахонщик. — И-чши, одни из самых долгоживущих Её детей, многочтимый, мне уже много тысяч лет, и хотя ныне таких как я используют в качестве управителей и старших слуг, прежде мы были войнами. Прошу, следуйте за вашим покорным слугой, многочтимый гость, мы почти пришли.

В покоях ждали три совершенно одинаковых существа. Их торсы имели женственные очертания, хотя на грудях не наблюдалось соков, головы на длинных изящных шеях не имели ни глаз, ни носов, ни ртов, ни ушей, ни волос, руки оканчивались тонкокостными четырёхпалыми кистями, а длинные стройные ноги прикрывали своеобразные юбки из множества тонких полосок кожи, росших, непосредственно, из талий. Матово чёрные, эти существа застыли как статуи, когда я вошёл, и низко поклонились, стоило мне обратить на них внимание.

— Эти энгинай предоставлены для всех ваших нужд и удовольствий, многочтимый гость, располагайте ими как вам вздумается, если сломаете, только попросите новых и мы пришлём столько, сколько нужно.

— Сломаю? Как же я могу их сломать?

— Всякое бывает. Порой господа не рассчитывают сил и энгинай ломаются под ними, но разве такая мелочь достойна вашего внимания? Они в полном вашем распоряжении. Уже скоро прибудут ткачи, а пока, не изволите ли перевести дух, многочтимый гость?

Осмотревшись, я решил, что отдых не помешает.

— Если вам захочется что-нибудь узнать, только назовите моё имя, и я приду, чтобы ответить на любой ваш вопрос.

Балахонщик провалился сквозь пол, оставив нас с Себастиной наедине со… служанками, что ли?

— Поступаете в распоряжение моей дракулины, делайте всё, что она вам прикажет.

Скупые и быстрые кивки в знак понимания.

— Хозяину нужен отдых и небольшая трапеза. Что-нибудь лёгкое. Ещё подать вина, молодого, не слишком крепкого.

Энгинай провалились сквозь пол, как это было принято у местных обитателей, и почти моментально вернулись со штофом, бокалом и блюдом, на котором лежали тонкие ломтики мяса и несколько видов фруктов.

— Поставьте на стол и идите прочь, я сама буду прислуживать хозяину.

Они подчинились беспрекословно.

— Наконец-то мы одни, хозяин, — молвила моя горничная. Наполняя бокал.

— Себастина, в кого ты такая наивная? — улыбнулся я. — Эй, там, я хочу…

Не успел я договорить, как энгинай появились вновь, услужливые и покорные.

— А впрочем, я передумал. Пошли прочь.

И вновь их не стало.

— Они всё время где-то рядом, хозяин.

— Да, именно так. Идеальные слуги, те, кого невидно и неслышно, но которые всегда рядом, чтобы исполнить любое пожелание господина в мгновение ока. Рискну предположить, что эти существа изначально создавались для служения Упорствующим. У них нет ушей, но они слышат каждое слово, будем думать, что отсутствие глаз не делает их слепыми, а отсутствие рта не мешает им говорить, когда требуется.

— Хороший слуга должен уметь держать секреты хозяев за зубами, — заметила Себастина, поднося мне бокал.

— Секреты хозяина — да, но от хозяина слуга секретов иметь не должен.

Мы прекрасно понимали друг друга. Человеческая поговорка, предупреждающая о том, что и у стен есть уши, в этом месте приобретала совершенно новое значение. Следовало переходить на нашу внутреннюю связь. Силана ведает — мы делали это крайне редко, но в последнее время, когда связь окрепла, это казалось даже более интересным.

Покои нам отвели роскошные, хотя и странные. Они смущали непривычное восприятие. Несомненно, у тёмных родичей было своё собственное понимание красоты, и изящества, что чувствовалось, стоило лишь обвести взглядом обстановку их жилища. Однако передать ясность этого понимания оказалось совсем непросто. У меня сложилось ощущение, что они жили в обстановке невероятного минимализма, не владели огромным количеством разнообразных вещей, какие легко нашлись бы в любом богатом доме Старкрара. Но при этом те немногие вещи, которые попадались на глаза, обладали собственной неповторимой душой, собственным обликом и будто… будто были поставлены на своё место не ради заполнения пустого пространства, а потому что принадлежали тому месту, на котором находились. Будто оно для них было родным, и вместе они наполняли друг друга глубоким самодостаточным смыслом.

К примеру, в углу у оконного проёма без рамы, стояла огромная кровать, чей балдахин свисал с потолка. Вокруг неё имелось обширное свободное пространство. В центре тёмного помещения на изогнутых ножках высился круглый стол со столешницей из удивительно белого мрамора. Ни стульев, ни кресел, ни ковров рядом с ним. Полы холодные, чёрные, гладкие и начищенные до такого блеска, что я с удивлением обнаружил новый ракурс, с которого мой детородный орган казался несколько крупнее, нежели с того ракурса, с которого я обычно его наблюдал. Не то чтобы этот вопрос когда-либо вызывал у меня излишние волнения, но внезапное открытие изрядно позабавило. Не только стол и ложе, заявляли о своей независимости от всего и вся вокруг, но и высокая напольная ваза, поставленная ближе к другому углу. Вряд ли она имела какое-то назначение, кроме создания сильного контраста между своими ассиметричными белыми линиями и чёрной поверхностью базальтовой стены. На этом всё. Три самодостаточных предмета в огромной чёрной комнате с пустым оконным проёмом. А весь парадокс крылся в одном важнейшем обстоятельстве — при всём при этом покои мои производили впечатление роскошной обители для важного гостя. Они словно сами заявляли, что я должен быть польщён своим заселением. Вот что меня по-настоящему поразило.

Они явились прямо из потолка и поползли по нему, тихо цокая членистыми ногами. Три паука величиной с собаку, уродливые мерзкие твари с чем-то отдалённо напоминающим лица на головогруди. Перебарывая свою острую нелюбовь к арахнидам, я позволил им приблизиться. Пауки спустились вниз на тонких нитях паутины и зависли, поравнявшись с моей головой.

— Многочтимому гостю требуется одеяние? — спросил один.

— Требуется. А вы, позволю себе предположить, ткачи?

— Совершенно верно. Какое платье желает получить многочтимый гость?

— М-м-м, такое, чтобы не выделяться среди местных благородных господ, но чтобы оно скрывало некоторые области. Довожу до вашего сведения, что я несколько старомоден.

— Мы можем соткать для вас тунику и тогу. Наше одеяние будет надёжно покрывать ваше прекрасное тело.

Уже несколько раз меня покоробила манера местных делать неприкрытые комплименты чужой наготе, но задавать вопросы в надежде разъяснить сей вопрос я не стал. Мало ли за кого они меня принимают, и как изменится моё положение после любого лишнего слова? Почувствовав отголоски моих мыслей, Себастина молча уверила меня, что уничтожит всякого, попытавшегося причинить мне вред. В нашем родном мире эта её уверенность подкреплялась беспрецедентной силой моей дорогой горничной, но здесь у каждого тана была своя дракулина, а у каждой тани — свой дракууль, так что достойных противников вокруг разгуливало немало.

— Мы сняли мерки, многочтимый гость, в самом скором времени одеяние будет готово.

Пауки удалились тем же путём, которым пришли.

— Тебя не раздражает, что местная прислуга появляется и исчезает сквозь стены?

— Вопиющее нарушение приличий, хозяин.

Подумав немного, я всё же отпил из бокала и замер.

— Местная пища, как ни странно, пришлась мне по вкусу. Лучшее из того, что я ел в жизни, а ведь я посещал престижнейшие ресторации Мескии и Картонеса.

— Эй там, принесите чего-нибудь более существенного, многочтимый гость трапезничать изволит!

Энгинай появились через распахнутые двери, неся в руках большие подносы, заставленные блюдами и кувшинами.

Я перехватил тунику поясом, созданным из волнистых нитей белого золота, с висящими на нём нарядными ножнами. Хозяева любезно одолжили мне длинный кинжал с широким двусторонним клинком, какой полагалось носить представителю господствующего вида. Впрочем, и нарядные ножны, и ярко украшенную рукоять я скрыл под текучей чёрной тканью тоги. Старая привычка заставляла носить оружие скрытно. Ткачи потрудились на славу, — переливчатая блестящая ткань была легка, холодила руки и плечи, ласкала кожу нежными прикосновениями возлюбленной женщины и не мялась в принципе. Когда Себастина заключила мои голени в шнурки сандалий, я поднялся с ложа и приблизился к зеркалу, принесённому энгинай.

К моим услугам некогда были лучшие портные мира, и уж я-то носил хорошие костюмы, но ни в одном из них я не чувствовал себя так уютно и правильно, как в этом допотопном одеяле.

— Меня начали терзать смутные сомнения, Себастина.

Более ничего не пришлось говорить, она прекрасно понимала природу этих чувств.

— Благородные господа приглашают многочтимого гостя к бассейну, — со всем почтением напомнил Кара, кланяясь.

Первые мои сутки в гостях у родичей с тёмной стороны прошли как нельзя более спокойно. Я был окружён штатом исполнительных и исключительно услужливых… рабов — иначе их назвать не получалось — после общения с которыми даже великолепное обслуживание в моём любимом отеле "Дю Пьерфан" показалось бы никудышным. Я был предоставлен сам себе, мог заходить в любую часть поистине огромного дворца, преград мне не чинили, мог делать что хотел и когда хотел. Единственное, что слегка настораживало, это отсутствие внимания со стороны хозяев. Нет, они-то как раз окружили меня прислугой, но сами, вопреки более привычным с моей точки зрения, законам гостеприимства, рядом не показывались. Я тоже не искал встречи с ними, предпочитая выжидать. Дождался — меня пригласили к бассейну. Что бы это ни значило.

— Веди.

С определением времени в Башэне оказалось очень легко разобраться. Мои сородичи, хоть и Упорствующие, преданные Темноте без остатка, несмотря на тысячелетия, проведённые под её властью, не смогли полностью отказаться от своей изначальной природы. Да, в этом мире было вдосталь чёрного цвета, даже слишком много, но окончательно свою любовь к красоте ярких цветов они не утратили. Всё же для тэнкрисов красота это повод жить не менее важный, чем любовь, или даже власть. А веду я к тому, что решение господ Башэна оказалось довольно оригинальным в своей простоте — время определялось с помощью световых рек, тёкших над городом. Каждый новый час цвет, преобладавший в их потоках, менялся. Я насчитал тринадцать разноцветных "часов".

Так прошли мои первые сутки.

Шелестя невесомым одеянием, я шёл по раскрашенным в цветной полумрак анфиладам, расположение некоторых из которых уже засело в мозгу. Выбираясь на короткие прогулки, я старался запоминать все проходы, лестницы, двери, и чем дольше это продолжалось, тем яснее становился факт — зодчий сего архитектурного творения был изрядно повреждён рассудком. Иначе зачем бы он начал строить лестницу на потолке, а в другом месте создавать сквозной колодец, который пронзал все этажи дворца от крыши до самых глубоких подвалов?

Один из внутренних дворов, совсем небольшой прямоугольник пространства под открытым небосводом, вмещал прямоугольный же бассейн, оправленный в белый кафель мелкой квадратной плитки. Рядом с бассейном на длинной изогнутой софе нежилась женщина, а воду с изяществом и сноровкой дельфина рассекал мужчина.

Она была ослепительна, сверкающая наготой длинных ног, тяжёлых грудей и тонкой талии. Ещё больше волнующего блеска тани придавали массажные масла с нежными ароматами, которыми покрывали её кожу энгинай. Чёрные волосы живой рекой текли по рукам безликих служанок, расчёсывавших их костяными гребнями, пока сама госпожа томно открывала рот и откусывала от грозди чёрного "винограда" один плод за другим. По пухлым выразительным губам тёк сок, поблёскивали длинные клыки, алые рубины глаз мерцали из-за поволоки сонной расслабленности. Единственным, чем женщина решила себя украсить, были серьги и тиара чёрного золота, чьи острые зубцы выступали из волос чуть выше лба. Кормил свою госпожу рослый дракууль, он же аккуратно вытирал сок с её губ и подбородка, поскольку самой ей заниматься этим было лень.

В блеске водных брызг, словно в россыпи искристых бриллиантов из бассейна вынырнул Талио ди'Локойн, которого покорно ждала дракулина с большим воздушным полотенцем. Изучая поведение этих тэнкрисов, и их эмоциональный фон, я лишний раз убедился, что чувство стыда не в традициях у местных господ.

— Не желаешь поплавать, тан ди'Аншвар?

— Благодарю, но нет. Я не очень люблю плавать, с тех пор как едва не утонул.

— Как захватывающе! Расскажи, как это было! — Женщина, очнувшись от сладкой полудрёмы, приподнялась на локте, качнув соблазнительными окружностями, и её эмоции вырвались вовне цветастыми вихрями бесстыдных побуждений.

— Я летел на дирижабле, и мне понадобилось срочно его разбить. Для этого я направил его вниз, дирижабль рухнул на мостовую и взорвался, а я упал в реку. Так я едва не утонул.

Они замерли с непонимающими лицами, а потом громко и почти одинаково рассмеялись.

— Дирижабль это ведь такая железная штука, которая невесть как держится в воздухе, верно?

— Я что-то слышала о таких поделках, кажется их используют на той стороне!

Я кивнул, стараясь вежливой улыбкой подтвердить, что это была шутка. Первая попытка узнать насколько они осведомлены о мире под Луной, показала крайне слабый результат.

Женщина соизволила покинуть своё ложе и грациозно приблизилась; её дракууль следовал за госпожой неотступно, а энгинай поддерживали волосы, чтобы те не испачкались в ароматическом масле. Талио ди'Локойн заключил её в объятья и нежно поцеловал в губы.

— Дорогой Бриан, познакомься, это моя возлюбленная Англэйн.

— Очарован, — я не сразу заметил, что, поцеловав протянутую руку, несколько удивил Англэйн. — Я в неоплатном долгу перед твоим супругом за помощь, которую он оказал мне в несколько затруднительном положении.

Она, с интересом наблюдавшая за моими манипуляциями с её холёной ручкой, вдруг вновь рассмеялась.

— О, Талио, ты был прав, он великолепен!

— Что заставило тебя думать, что она моя жена? — поддержал женщину хозяин дома. — Милая Англэйн — моя дорогая сестра!

— И правда, даже не понимаю, что сбило меня с толку?

Может быть то, как ты её поцеловал, то, как прижимаешь к себе и как сжимаешь её ягодицы?

— Ах, Бриан, скажи, ты действительно прибыли к нам из Талогара?

Англэйн покинула объятья братца и прильнула ко мне, нарушая все мыслимые положения о личном пространстве.

— Это так, о, несравненная. И, будучи чужестранцем, умоляю о снисхождении, если моё поведение выйдет за рамки принятых в вашем прекрасном городе норм…

— Талио рассказал мне, что твоё прекрасное тело, — хрипловатым от возбуждения голосом поделилась Англэйн, — покрыто шрамами… это так?

— У меня была бурная молодость и нелёгкая жизнь, та что…

— И ты закрыл их, укутавшись в старческие одежды! Нечестно! Покажи!

Я аккуратно распахнул одежды и показал ей свою много раз битую и штопаную шкурку. Волна чужой похоти захлестнула сознание, но я немедля абстрагировался от неё, чтобы самому не наброситься на обнажённую женщину и спокойно позволил мягким жадным пальчикам скользить по своей коже, останавливаясь на шрамах, оставленных пулями, клинками, кислотой, огнём. Убить меня в прошлом пытались часто, пытались многие, некоторые почти достигали цели, оставляя на память многочисленные отметины.

Ротик тани ди' Локойн приоткрылся, ноздри стали широко раздуваться и обо мне она забыла, сосредоточив всё внимание на шрамах. Я отметил, что ни на её теле, ни на теле её брата не нашлось места ни единой отметине. Идеально гладкая и безупречно белая кожа, лишённая изъянов.

— Талогарцы безумны, как можно так относиться к телу, данному тебе один раз и навсегда? Я слышала, что среди них есть даже те, кто терял руки и ноги.

— Но их талогарцы восстанавливают с помощью черноустов, а вот шрамы оставляют на память. Я прав, Бриан?

Откуда мне было знать?

— Это не редкость, Талио.

— Безумцы, — томно простонала Англэйн.

Во внутренний двор бесшумно проник один из балахонщиков, приблизился к хозяину, вытянулся и зашептал тому на ухо, прикрывая рот рукавом.

— Милая сестрица, прибыл брат нашего отца. Пригласи его в зал, Обу, мы познакомим Раголаза с нашим дорогим гостем!

Обнажённая тани, наконец, оставила меня в покое и позволила энгинай накинуть на свои плечи длинный халат из тёмной ткани, которая была такой прозрачной, что её существование скорее угадывалось, нежели наблюдалось. Думаю, окажись рядом во время этих ощупываний Бельмере, тани Англэйн лишилась бы целых пальцев на руках, а, может, и жизни. Бель никогда меня не ревновала, не имела повода, но подобное поползновение на честь мужа не простила бы никому.

Мы перешли в одну из многочисленных зал, чей зеркальный свод поддерживали гротескные колонны-статуи, исполненные в виде всеразличных чудовищ. Судя по уродливым мордам, исполненным не в чёрном мраморе, а в белой, отполированной кости, эти твари являлись репродукциями чьих-то Масок.

Меж колонн с кубком в руке ждал высокий худой тэнкрис, чьи чёрные длиннополые одежды придерживала на узких плечах пара изящных застёжек. Его голову охватывал тонкий венок из серебряных веточек, а губы покрывала угольно-чёрная краска.

— Раголаз, как давно ты не навещал родной дом!

— Сейчас время очередного поста, сын моего брата, мы заняты. Дочь моего брата прекрасна как всегда.

Раголаз ди'Локойн принял руку своей племянницы, если я правильно понимал термин "брат нашего отца", притянул Англэйн к себе и поцеловал в губы. Судя по всему, у них было так принято, что не делало этот обычай менее неприятным на мой инородный взгляд.

— Познакомься с нашим гостем, это Бриан ди'Аншвар, гость из далёкого Талогара. Бриан, это брат нашего покойного отца Раголаз ди'Локойн, почтенный служитель в покоях спящего принца, черноуст, старший мужчина нашего рода.

— Ди"Аншвар? — Черноуст взглянул на меня так, будто я только что материализовался из воздуха. При этом его красные глаза как-то странно сверкнули. — Знаменитый род талогарских черноустов, жаль, что почти увядший. Я думал, все мужчины ди'Аншвар уж перевелись. Побочная ветвь?

— Нет — самый что ни на есть ствол.

— Правда? Но, насколько я слышал…

— Ди"Аншвар живы и жить будут ещё долго, уверяю.

— Отрадно знать.

— Выпьем же за это! — воскликнул Талио, поднимая свой кубок.

Как стало понятно вскоре, старшим мужчиной в семье ди'Локойн юридически являлся всё-таки Талио, тогда как его дядя был чем-то вроде духовного лица. По традициям Башэна все городские черноусты покидали родные семьи и отправлялись во дворец принца, где проходили обучение и последующую пожизненную службу. В гости к родичам Раголаз наведывался изредка, и ему были вполне рады. За трапезой дядя и племянник беседовали о разном, непонятном мне, о тэнкрисах, которых я не знал, о событиях, которые имели значение лишь для них. Периодически они с искренне интересовались моим мнением, и тогда спасал лишь Голос — отслеживая их эмоциональный фон, я заранее знал, к какому ответу они отнесутся положительно. Время от времени Англэйн предпринимала игривые поползновения на мою честь, которые всякий раз приходилось мягко отражать.

Проводить гостя вышли брат с сестрой, несколько слуг и мы с Себастиной. Внизу парадной лестницы Раголаза ожидал большой паланкин с уймой ног, состоявших, будто из живой тёмной слизи с перемешанными в ней блёстками.

— Тан ди'Аншвар, ты уже осмотрел красоты нашего прекрасного города? — спроси черноуст, перед тем как залезть на переносное ложе.

— Не успел. Талио окружил меня заботой, я наслаждался обстановкой его дома и пока что не выходил наружу.

— Тогда, быть может, ты составишь мне компанию по пути во дворец принца?

— Не хочу обременять…

— Я настаиваю, — перебил он почти шёпотом, — дети моего брата не любят покидать родную обитель, почти не знают города, а вот я часто посещаю высокие дома разных семей, везде бываю. Прошу в мой паланкин.

Я даже не знал, как ему отказать, а мои добрые хозяева и не пытались помочь. То ли им было всё равно, то ли слово черноуста имело больший авторитет в доме ди'Локойн, чем мне показалось сначала.

Мы с Себастиной устроились на куче мягчайших подушек, на которой господам полагалось возлежать, а вот их телохранителям — нет. Моя горничная села на колени рядом с дракулиной Раголаза, которая оказалась первой увиденной мной дракулиной с каким-то подобием одежды. Спутники Англэйн и Талио, как и Себастина, были совершенно наги, хотя, по сути, одежду им заменяли костяные доспехи. Дракулина Раголаза носила на рогах блестящие кольца, с которых на лицо ниспадала прозрачная вуаль, а остальное тело укрывал полупрозрачный плащ. Она сидела неподвижно, поджав под себя ноги, положив руки на бёдра и обвив их длинным сегментарным хвостом. Себастина в точности повторила эту позу.

Паланкин вздрогнул и мягко двинулся по широкой улице, мощённой сиреневым булыжником.

Черноуст действительно превосходно знал Башэн. Он без устали называл имена благородных семей, занимавших тот или иной дворец, и даже ухитрялся предпринимать коротенькие, но содержательные экскурсы в паутину общей истории, окутывавшую их. Этот город повидал немало крови, немало трагедий, но воздухом, которым он дышал, был разврат. Местные господа редко убивали или грабили друг друга, очень равнодушно относились к большинству титулов, а также к войне за власть. Сибариты и праздные прожигатели жизни, они предпочитали отдаваться плотским утехам, первейшим среди коих почиталось совокупление друг с другом, с родственниками и друзьями обоих полов по согласию и без. Инцест между родителями и детьми считался признаком утончённого благородства… Как они ещё не вымерли с такими взглядами на жизнь, понять я не смог. Большинство конфликтов между семьями возникало, как стало понятно, из-за того, что один тэнкрис выкрал другого из родного дворца и попользовался, теша свою похоть, что есть — неуважительное отношение. Похитителями, кстати, не реже мужчин становились женщины, а наилучшим из всех возможных финалов таких историй становилось согласие жертвы похищения сыграть свадьбу с похитителем, ибо что плохого если тебя насилуют умеючи и со страстью, верно? По крайней мере, владыки Башэна придерживались именно такого мнения.

— Наверное, там, откуда ты прибыл, царят несколько иные нравы. Я слышал, что в Талогаре тэнкрисы намного охотнее орудуют острой сталью, нежели детородным органом.

— Полагаю, что эта слава несколько преувеличена. Хотя…

Я не знал, что отвечать. О родине предков, городе-государстве Талогаре мне было известно лишь то, что его правитель некогда поручил моему деду провести торный путь из этого мира в мир под Луной. Задание оказалось непосильным даже для него, и неудача сильно отразилась на положении рода ди'Аншвар в обществе. Когда я слышал эту историю, мне казалось, что речь шла о задании от всех принцев Темноты, а не только лишь от владыки Талогара, но теперь я не был уверен — память подводила меня.

— Хотя откуда тебе знать, если ты никогда не был в Талогаре, — продолжил вместо меня Раголаз ди'Локойн.

— Прости?

— Ты был рождён и, наверняка, долго прожил в мире под Луной. — Чёрные губы мага растянулись в улыбке. — Ты думаешь, откуда мне стало это известно, так?

На самом деле я думал о том, успею ли убить Раголаза, если Себастина удержит его дракулину? Вырвать кинжал из ножен и ударить под нижнюю челюсть так, чтобы клинок прошёл через ротовую полость, пробил нёбо и достиг мозга. Будь на месте черноуста кто другой, я бы наверняка проделал всё без единой загвоздки, но противник-маг да ещё и так близко — это одновременно и лёгкая и трудная мишень для убийства. Если он ждёт от меня удара, то, скорее всего, в итоге я сам буду убит.

Единственным, что помешало мне рискнуть немедленно, был Голос — не чувствовалось агрессии, не чувствовалось намерения навредить.

— Так. Я удивлён твоей невероятной проницательности, — ответил я, стараясь, чтобы взволнованность в голосе звучала искренне.

— Тебя выдаёт лунный свет. Ты можешь этого не знать, не замечать, но для тех, кто родился в этом мире, он заметен как нечто небывалое и инородное. Не для всех, правда, лишь для черноустов и для истинных чад Темноты.

— Слуги Талио ничего не заметили.

— Может быть, может быть. В древности наш род был, как и все прочие рода, вотчиной благородных воинов. В те времена мы, как и тэнкрисы иных городов, воевали с Раскаявшимися и иной жизни, не знали. Многие слуги нашей семьи продолжают служить нам тысячелетиями. Они сражались вместе с нами в те времена и в том мире, отчего могли потерять чувствительность. Хотя, эти рассуждения несущественны, даже если кто-то из и-чши приметил твою странность и доложил Талио, сын моего брата не будет предпринимать поспешных действий.

— Потому что он такой хороший хозяин и дорожит благополучием своих гостей?

Я изо всех сил постарался сделать так, чтобы это не прозвучало саркастически, но какие-то нотки всё-таки проскользнули и Раголаз улыбнулся, сверкнув длинными клыками:

— Талио похотлив и тщеславен, как и любой молодой тэнкрис. А ещё он любопытен. Пока ты представляешь для него интерес, загадку, он не выпустит тебя из своих когтей, но не забывай о том, что характер детей изменчив и непредсказуем.

— Утратив его интерес, я утрачу и его протекцию. Что произойдёт тогда?

Черноуст неопределённо повёл по воздуху рукой:

— Зависит от того, как долго останется тайной твоё происхождение. А потом — от того, что повлечёт за собой вскрывшаяся правда. В некоторых городах нашего мира пришелец с той стороны был бы немедленно уничтожен. В Башэне ты скорее вызовешь интерес, чем ненависть, тем паче, что кровь в тебе наша. Если не ошибаюсь, твоя мать была из Раскаявшихся, верно?

— Тебе и это известно.

— Делаю выводы из скудных знаний. Откровенно говоря, в этом мире фамилия ди'Аншвар — легенда. Среди черноустов, разумеется. Твой отец, отец твоего отца и его отец тоже, а также женщины этого дома, все были одарёнными и сильными черноустами, обласканными благосклонностью владыки Талогара. Многие считали Отурна ди'Аншвар могущественнейшим магом своего поколения, а потому, многие с восторгом и предвкушением следили за тем, как он пытается осуществить немыслимое.

— Проторить путь, знаю.

— После его провала эстафету подхватил твой отец, но сведения о том, что с ним сталось, противоречивы. Говорили, что он перешёл на ту сторону, стал жить среди Раскаявшихся. Неслыханное, но оттого не менее интересное событие. Вскоре и Отурн, и Крогас исчезли из поля зрения и о них благополучно забыли, однако сегодня я встретил молодого тана, который носит родовое имя почти увядшей династии.

Возникла непродолжительная пауза. Колдун молчал, задумчиво глядя на улицу сквозь защитное полотно, а я обдумывал варианты, изучая его беззащитное белое горло.

— Скажи, всемудрейший Раголаз, что ты намерен делать со всей этой информацией?

— Верю, что тебе очень интересно, ведь от этого зависит твоё будущее. Буду честен с тобой, я не намерен делать ничего. Конечно, будь ныне у власти наш принц, я бы немедленно сообщил ему о пришельце, но так уж получилось, что он всё ещё спит. Мне нет резона распространяться о тебе, Бриан ди'Аншвар, но в качестве благодарности, я бы желал получить кое-что.

— Ну разумеется!

— Расскажи мне, — Раголаз стал особенно серьёзен и сосредоточен, — о мире под Луной. Я хочу знать всё.

— Всё? — переспросил я. — На это не хватит ни твоей, ни моей жизни, хотя кое о чём стоит поведать. Знаешь, у нас есть солнце и луна, а днём небосвод бывает синим…

Ночь этого мира была вечной, но в Башэне её пугающую темень раскрашивали реки света и немногочисленные парящие фонари. По улицам, не знавшим солнца, широким и узким, прямым и извилистым, гуляли немногочисленные прохожие. Благородные таны передвигались в самоходных паланкинах, а их слуги, то бишь рабы, сопровождали хозяев пешком.

Господами всегда были тэнкрисы, а прислуживали им демоны Темноты, самых разных видов и форм. Тёмная Мать породила множество всеразличных чудовищ и заставила их служить своим пасынкам, которых совратила и привела в этот полный черноты мир. В её морали, если у Темноты может быть мораль, была некая извращённая злая воля, заставляющая родных детей быть рабами для приёмышей. Демонам оставалось лишь мириться со своей судьбой, ибо они являлись собственностью всеобщей матери и без её дозволения просто не могли жить.

Запахи пряностей наполняли улицы вместе с ласкающими слух мотивами неизвестных инструментов; из многочисленных фонтанов била влага, чёрная как нефть, но пахшая перчёным вином; исторгали густой текучий свет установленные на вершинах башен чаши. Разъезжая в паланкине, я ощущал, как дух этого странного города въедался в мою кожу, в мясо и кости, будто я мариновался в его атмосфере и всё больше размягчался под её пьянящим напором. Странное было ощущение, тревожное и новое, но вместе с тем… успокаивающее. Абсурд. То, что ты не способен понять, должно пугать, но что если вместе со страхом приходит ощущение "своего места"? Плевать что это глупо, плевать, что неземная красота города резко контрастировала с общим чувством отвращения, которое внушали его нравы. Сам мир шептал, что я оказался на своём месте, и с каждым вздохом его шёпот звучал всё убедительнее.

Когда мы добрались до главного дворцового комплекса Башэна, я отверг предложение Раголаза посетить его покои и продолжить рассказ там, нет, меня в эту берлогу было не затащить. Мало того, что во дворце обитало, наверное, несколько тысяч черноустов, мало того, что где-то там дремал один из опаснейших обитателей этого мира, так ещё и асмодерианская гвардия хранила покой тех величественных стен. Асмодерианцы, уродливые тощие витязи с большими деформированными головами, лишённые ртов, но вооружённые убийственными мечами, несущими распад всему и вся — один раз я столкнулся с ними и впредь предпочёл бы не повторять той памятной встречи.

Черноуст пообещал, что мы ещё встретимся, и я расскажу ему больше всего разного о мире под Луной, а на вопрос по поводу паланкина, ответил, что тот принадлежал городу и пользоваться им мог любой тэнкрис.

— Наша жизнь и наше благополучие отныне зависят от воли уже двух Упорствующих, Себастина.

— Ваша жизнь и благополучие всегда находятся в ваших руках, хозяин. На крайний случай мы можем убить их всех.

— Думаешь?

— Безусловно. Тан Раголаз усыплён вашей покорностью, это понятно по его эмоциям, в нужный момент один удар поставит точку. Что же до тана Талио, то он совершенно не похож на воина. Убийство его и его сестры будет лёгким делом. Гораздо важнее продумать пути отхода на случай, если придётся действовать именно в таком ключе.

— Убить хозяина, который предоставил нам кров и пищу? Когда ты стала столь вульгарной, Себастина? — позволил себе усмехнуться я. И напрасно.

Дракулина как-то странно посмотрела на меня и на её обычно бесстрастном лице будто отразилась прозрачная тень какого-то чувства. Нетипично.

— Я всегда такой была, хозяин, как и вы. Я соответствую вам во всех ваших сильных сторонах, и в отличие от вас, за последнее время я не изменилась. Был заключён договор…

— Я помню, Себастина, он выгравирован на хрусталиках моих глаз…

— …дракулина будет служить своему хозяину, который должен иметь цель, к которой он будет неукоснительно стремиться. Дракулина будет поддерживать хозяина во всех его начинаниях и беспрекословно исполнять его волю…

— Хватит.

— …хозяин будет жить до тех пор, пока не достигнет своей цели, и до тех же пор дракулина будет служить ему. Если хозяин изменит своей цели…

— Дракулина изменит хозяину и мне не надо объяснять, к чему это приведёт. Хочешь выдрать сердце из моей груди?

— Все желания, которыми я располагаю, это ваши желания, хозяин.

— И всё равно, когда я пожелал, чтобы ты замолчала, ты продолжила говорить.

— Простите, хозяин, — бесцветным голосом отозвалась она, — этого не повторится.

— Ты думаешь, что я ослаб, что я потерял цель и превратился из летящей стрелы в… в…

— Брошенный кирпич?

— Допустим.

— Я так не думаю, хозяин.

— Да, я слабею. Да, мой разум больше не так остёр как раньше, но покажи мне хоть одну преграду, которую я ещё не сокрушил на пути к цели.

— Хозяин…

— Я буду жить до тех пор, пока не достигну её, таков был договор, ибо в отличие от чистокровных Упорствующих, моя дракулина досталась мне не как неизменный атрибут, а как привилегия — с условиями. Ничто меня не остановит, Себастина, ни восставшие из забытья боги, ни безумие, творящееся вокруг, ни даже твои сомнения. Однако они всё же делают мне больно.

— Простите, хозяин.

— Не смей во мне сомневаться. Не смей вставлять мне палки в колёса. Вся моя жизнь прошла рядом с тобой, лишь на тебя я и мог положиться, лишь в твою безусловную преданность верил. Если вздумала предать, то лучше просто оторви мне голову, выдерни хребет или сделай что-нибудь другое в этом духе, что-нибудь быстрое и эффектное.

— Я бы никогда не причинила вам вред, хозяин.

Разговор был окончен и я отдался разглядыванию изысков башэнского архитектурного безумия. Что это было? Ссора? Я позволил себе поссориться с Себастиной в первый раз за все прошедшие десятилетия? Что дальше, буду выяснять отношения с собственной ногой или решу поставить на место зазнавшийся мочевой пузырь?

И ведь понятно, что Себастина всего лишь пыталась помочь мне не сбиться с пути, как сама это понимала, однако же любая подобная инициатива с её стороны… пугала. Единственное, в чём она проявляла инициативу прежде, было обеспечение моего удобства и моей безопасности, а также исполнение прямых приказов. Таков был порядок, я указываю путь, а она помогает мне по нему идти.

— Когда у тебя появилось собственное мнение?

— Не знаю, хозяин. Мне кажется, что оно всегда было, но совпадало с вашим мнением, а потому не имело самостоятельной важности.

И только после попадание в этот мир, что-то изменилось. Виной ли тому являлась необычная атмосфера или то, что творилось со мной в последнее время? Плевать! Надо возвращаться обратно. Я позволил этому миру очаровать себя и увлечь своим духом, когда там, за Внешними Пустошами ждал мой родной мир, моя Империя, мой долг и моя священная миссия. Такое поведение иначе как предательским назвать язык не поворачивался, и будь на моём месте кто-нибудь другой, я бы лично казнил его.

Вернувшись во дворец Талио, мы застали тамошних обитателей в некоторой особой оживлённости. В тенистых галереях прибавилось демонов, которые суетливо носись взад-вперёд, при этом почтительно огибая нас с Себастиной.

— Надо найти одного из этих балахонщиков…

— Если многочтимый гость подразумевает одного из нас, то он может не затруднять себя поисками.

Один из и-чши появился передо мной и поклонился.

— Обу?

— Чем могу служить?

— Мне нужно… я бы хотел посетить библиотеку.

— Би-бли-о-те-ку, многочтимый гость?

— Библиотеку. Есть у вас здесь библиотека?

— Боюсь, я не знаю, что такое "бибилиотеку", о многочтимый. Нижайше молю о прощении!

— Библиотека — это помещение, в котором собраны всеразличные материальные источники знаний, такие как книги, к примеру.

— Ах, вот что вам угодно! Боюсь, ваш смиренный слуга не знаком также с понятием "кни-ги", но источник знаний у нас есть! Соблаговолите проследовать за мной.

Зала, двери которой распахнул и-чши, встретила нас тишиной, ринувшейся навстречу, словно пёс, радостно приветствующий хозяина после долгой разлуки. Отчего-то создавалось впечатление, что наш визит в то обширное помещение был первым за долгое время. Громадный простор, тёмные стены, полы, колоны, подпирающие продолговатый свод. Многоярусные балконы с лестничными переходами располагались по всей длине стен, а на них сияли тэнкрисы. Не сразу удалось понять, что на меня взглянули сотни статуй, выполненных, как показали последовавшие события, не из камня или металла, а из света. В середине залы был каменный стол с углублением посередине, из которого торчала ручка каменного черпака и каменные же кресла окружали его.

— Что желает узнать многочтимый гость?

— Допустим, меня интересуют Внешние Пустоши, первые дети Тёмной Матери и всё, что есть о том, как черноусты понимают природу перемещений между миром в Темноте и миром под Луной.

— Сию секунду, многочтимый гость.

Балахонщик принялся носиться от одной светящейся статуи к другой, с балкона на балкон с лестницы на лестницу. Те образы тэнкрисов, к которым он приближался, внезапно потухали, и Обу двигался дальше, целеустремлённый и быстрый. Себастина и я неподвижно следили за его метаниями, стоя у каменного стола и обменивались мыслеобразами. Моя горничная поделилась мнением, что такой выбор тем может вызвать подозрения у местных господ, а я внушал ей, что если Раголаз ди'Локойн был прав относительно своего племянника, Талио лишь ещё больше заинтересуется нами. В конце концов, если он попытается как-то нам помешать, мы всегда может прирезать этого извращённого ублюдка.

— Располагайтесь, многочтимый гость, сейчас всё будет готово.

И-чши изъял из углубления черпак и выставил на стол несколько изящных бутылей, наполненных сияющим "жидким перламутром" с плавающими в нём серебряными нитями. Из каждой бутыли в углубление была вылита всего одна капля, но, каким-то образом, каменная ёмкость оказалась полной, когда Обу прятал прекрасные сосуды обратно под плащ.

— Пейте, многочтимый гость, сначала маленькими глотками, а потом и большими. Пейте, пока не почувствуете, что напились, а я пока верну крипсраструмы на места.

Балахонщик заскользил обратно к постаментам, на которых после его приближения вновь возрождались световые статуи. С моего молчаливого дозволения Себастина взяла черпак и зачерпнула светящейся перламутровой жидкости.

— Вы уверены, хозяин?

— Ты знаешь ответ.

Первый глоток, маленький и быстрый, я почти не почувствовал. Он проскользнул в моё горло как порция холодного воздуха, а не что-то материальное. Последующие глотки оказались более ощутимы, но вместо того, чтобы наполнять мой желудок, они наполняли мою голову — голосами.

— Довольно, — через силу выдавил я, откидываясь на холодный камень кресла, который вдруг стал казаться таким мягким и уютным. — Кажется, я засыпаю. Не отходи от меня.

— Слушаюсь, хо…

Кто они все? Почему говорят одновременно? Почему я их слушаю и понимаю? Почему мне так интересно то, о чём они говорят? Почему мне кажется, что от всего моего естества, от всего чем я когда-либо был, остались лишь способности слышать, понимать и запоминать? Почему…

— Великолепно. Ох… как хочется пить!

— Прошу, многочтимый гость.

Когда я открыл глаза, на столе уже стоял бокал с чистейшей водой, предусмотрительно принесённый балахонщиком.

— После окунания в Купель Познания всегда хочется пить. Желаете ли узнать ещё что-нибудь, многочтимый гость?

— Пожалуй. Что за… что за переполох творится в обители моего дорогого друга Талио?

— Подготовка к большому празднеству в вашу честь.

— Ну, разумеется.

Прислушиваясь к внутреннему чувству времени, я по привычке делил бесконечную ночь Башэна, расцвеченную калейдоскопом красок, на двадцать четыре часа, так что точно знал — к празднеству мои гостеприимные хозяева готовились без малого седмицу. Был ли я взволнован таким затянувшимся пребыванием в мире в Темноте? Нет, не был. К моим услугам оказалась Купель Познания и то, что она дарила — успокаивало.

Они предпочли всё забыть, они решили от всего отказаться. Поняв это, я с чистой совестью преисполнился презрением к благородным танам Башэна. Их предки были учёными, черноустами, политиками, полководцами, покровителями искусств, они изучали свой мир, познавали его суть, интересовались, стремились, ставили цели, а потом, отправляясь во чрево Тёмной Матери, завещали свою память в виде крипсраструмов, "сосудов знания", потомкам. Там, в мире под Луной, не могли и мечтать, о таком удобном способе обучения, дарившем огромную фору в деле развития цивилизации. У благородных господ Башэна было всё это, но они предпочли наплевать на сокровища прошлого и предаться бездумному разврату. Ненавижу.

Знания, полученные от предков рода ди'Локойн, расширили мои горизонты в сотню раз, объяснили суть Внешних Пустошей, их анормальность и способы взаимодействия с оной к собственной выгоде.

— Мы вернёмся вовремя, Себастина, я уверен.

— Несомненно, хозяин, — отозвалась моя горничная, поправляя на моём левом плече роскошную застёжку новой тоги.

За последние "дни" ткачи по приказу хозяина создали для меня больше дюжины различных туник и тог разных цветов и с разными узорами, которые я неизменно примерял и носил во время прогулок по дворцу. Признаться, чувствовал себя породистой собакой, которую хозяин обвешивает наградами и издали показывает заинтересованным посетителям. В последних недостатка не ощущалось, ибо даже одного суточного цикла не обходилось, чтобы к Талио не заявлялись тэнкрисы из разных благородных домов. Слух о готовящемся празднестве и о необычном госте семьи ди' Локойн облетел большую часть Башэна, благородные таны дышали интересом и нетерпением.

Наконец, время пришло и в алый час к дворцу ди'Локойн стали съезжаться гости. Сотни Упорствующих в сопровождении своих дракулин и дракуулей, разодетые в пух и прах, или почти обнажённые; одиночки, или явившиеся целыми семействами. Вокруг дворца разливалась чарующая музыка, а в небеса взмывали магические фейерверки, безумно яркие, и грохочущие словно залпы штурмовых орудий системы "Сотрясатель". Казалось, что место празднества вдруг стало новым центром города, самым важным, самым живым и ярким.

— О, Бриан, ты выглядишь великолепно!

— Право, я блекну, когда рядом сияешь ты, Англэйн.

В качестве вечернего одеяния она избрала крупные серьги, тонкую изящную корону, браслеты и драгоценный ошейник, меж которыми тянулись серебристые нити паутины с рубиновыми подвесками. Безукоризненную кожу вокруг сосков и внизу живота покрывали "живые" татуировки в виде переплетающихся змей.

Пока Талио встречал гостей, а подобострастные слуги провожали их в отведённые для праздника залы, окружая заботой и потакая любым капризам, я неспешно вышагивал взад-вперёд, держа Англэйн под руку. Знакомства с различными танами и тани были поверхностными, коварная спутница не давала им хоть сколько-нибудь "распробовать" интересного чужестранца и вела дальше, а я покорно следовал её прихотям, изучая сумбурный и несколько психоделичный декор, приготовленный к этому событию. Не знаю, сколько ушло сил для его создания, но хозяева совместили классику величественной дворцовой архитектуры в виде колоннад, чашеобразных фонтанов, сводчатых арок, украшенных изящной лепниной и восхитительных фресок, со своей безумной страстью к ярким, порой несовместимым и безвкусно подобранным цветам. Местами целые куски стен и полов в той или иной зале, представлялись репродукциями подсознания художников недавно зародившегося течения живописи, известного как абстракционизм, что заставляло содрогаться даже мой не самый чувствительный внутренний мир.

Обилие обнажённых и полуобнажённых фигур начинало понемногу раздражать. Тэнкрисы Башэна относились к своим телам как к произведениям искусства, нуждавшимся лишь в ярком и дорогом обрамлении, а потому, пренебрегая множеством "совершенно лишних" частей одежды, не отказывали себе в удовольствии обвеситься драгоценностями и покрыть кожу шевелящимися татуировками.

— Твой восхитительный вкус, как всегда, не подвёл тебя, дочь моего брата.

Раголаз приблизился неспешно, держа в тонкой руке кубок и почти не обращая внимания на почтительные кивки — черноустам было не привыкать к всеобщему почтению. О сменил прежнее тёмное одеяние, на покров расшитый золотом, и не отказал себе в удовольствии надеть ожерелье с крупными овальными самоцветами, синими, красными, зелёнными. В сравнении с большинством остальных гостей, черноуст выглядел целомудренно.

— Мы очень рады, что ты нашёл время посетить наш праздник, брат нашего отца! Ты веселишься?

— Отдыхаю. Будь так добра, облагодетельствуй своей красотой и других гостей, а я пока перехвачу тана ди'Аншвар.

Она подчинилась, но без особой радости. Передавать "интересное украшение" дяде так скоро Англэйн явно не хотела.

— Как тебе? — Раголаз сделал неопределённый жест рукой, подразумевая всё вокруг.

— Откровенно?

— Только откровенно. Мне интересен взгляд тэнкриса с иной стороны, а не простая вежливость.

— Аляповато, неуместно, м-м-м… приторно. Башэнцы воспринимают яркий цвет как наркотик, и здесь я вижу руку поистине безнадёжного наркомана на последней стадии внутреннего разложения.

— Я передам твой комплимент Англэйн, она будет польщена.

— Нисколько не сомневаюсь.

— Однако с точки зрения жителя той стороны, это всё не очень радует глаз, так?

— Там мы редко приносим гармонию в жертву яркости. Говоря откровенно, я предпочитаю классический чёрный цвет, но, оглядываясь вокруг, признаю, что в этом мире его и так слишком много.

Раголаз хмыкнул и пригубил напитка, пахшего вином и корицей.

— Возможно, корень нашего с тобой диссонанса в восприятии красоты лежит несколько глубже разности миров. Возможно, тяга к ровной черноте у тебя от родственников по отцовской линии. Если бы ты когда-либо побывал Талогар, то понял бы, о чём я.

— В Талогаре темно?

— В Талогаре свет и цвет находятся под запретом. Полная гармония.

Я не ответил, пытаясь представить себе город без света вообще.

— Ты что-то хочешь мне сказать, не так ли?

— Умеешь слушать, тан ди'Аншвар. На наш праздник прибыл посол Талогара Разнек ди'Кариа со свитой. Этот злобный клещ никогда не покидает посольского дворца, предпочитая сидеть в полном мраке и абсолютной тишине, подальше от музыки, света и любых развлечений. Все приглашения, которые наша знать обязана посылать ему из вежливости, посол игнорирует, но сегодня, впервые за… впервые он покинул свой дворец, чтобы оказаться здесь. Ди"Кариа наверняка заинтересовался твоим именем.

— Хм, и что мне с этим делать?

— Как у вас говорят: кто предупреждён — тот вооружён, верно? Я тебя вооружил.

— На досуге поразмыслю, чем мне тебя отблагодарить. И всё же, что, по-твоему, я должен делать в сложившейся ситуации?

Черноуст пожал узкими плечами.

— Наверное, то, чего захочет от тебя посол. Или Талио. Сын моего брата неглуп, но чего он желает добиться, сведя вас с ди' Кариа, мне неизвестно.

— Чего захочет посол? Он имеет здесь вес?

— Талогар имеет вес на мировой арене, скорее так. Башэн — город удовольствий и сонной неги, ему нет дела ни до чего, ибо он отрезан от других частей мироздания, понимаешь? А вот Талогар порой воюет то с Охшаором, то с Лаагафом, то с Сеопом, он могуч, а его посол нагл. Особенно в тех городах, чьи принцы всё ещё спят.

Раголаз отстранился и побрёл прочь, преследуемый своей дракулиной, а мы с Себастиной остались в относительном одиночестве.

— Всё во вселенной имеет склонность усложняться, Себастина.

— Увы, хозяин.

— Но мы не располагаем всеми данными.

— Будем ждать?

— Будем ждать.

Скользившая мимо энгинай замедлилась, дав возможность облегчить свой поднос на один фужер, и, отпив совсем чуть, я разбудил Голос. Прежде он был погружён в глубокую дрёму, чтобы в меня не проникала чересчур сгустившаяся атмосфера похоти, окутывавшая всё вокруг чернильным фиолетовым туманом, но такое пренебрежение могло обернуться тяжёлыми последствиями.

Меня было трудно обмануть, почти невозможно, если обманщик способен испытывать эмоции, ибо мой Голос позволял "видеть", "обонять" и даже "осязать" чужие чувства; впитывать их, или отторгать, а после некоторых весьма важных событий прошлого — ещё и управлять ими. Воистину, Благодать Императоров, толика которой досталась мне по ошибке, усилила возможности моего Голоса в разы, заставила его раскрыться и заиграть новыми красками, дала возможность управлять чужими чувствами, вызывать в людях и нелюдях гнев, радость, скорбь, страх, всё, что заблагорассудится, и я в совершенстве овладел всеми гранями этого умения. Несколько раз Голос спасал мою жизнь от убийц и помогал выявить готовящих пакость лицемеров, а в работе Великого Дознавателя он был совершенно незаменим.

Голос позволил на время оградить меня от лишнего внимания и в окружении большого количества гостей виновник торжества остался "в одиночестве". Использование Голоса требовало тем большей концентрации, чем больше сил я в него вливал — управляя эмоциями разумных существ, я вынужден был проводить нужные мне оттенки этих эмоций через себя, что, без умения абстрагироваться, со временем свело бы меня с ума, превратив в оголённый нерв.

Упорствующие вокруг очень быстро стали забывать о причине по которой их пригласили и с охотой придавались понятным и любимым утехам — они пили, употребляли наркотики, понемногу начинали танцевать, а некоторые сразу принялись вкушать друг друга. Шествуя из зала в зал и всюду внушая скуку каждому, взглянувшему на меня, я окунался в разные оттенки вкусового безумия Англэйн, которое распространялось не только лишь на декор, но и на музыку и даже свет. Лишь заметив странный проблеск жадности в густеющем море похоти, в которое превратилась атмосфера, я решил замедлиться и приглядеться. И был вознаграждён.

В небольшом пяточке свободного пространства, вокруг которого раскинулось "поле" атласных подушек с возлежавшими на них танами и тани, стоял мужчина в воздушном белом хитоне, достаточно коротком, чтобы не скрывать длинные красивые ноги и распахнутом на груди, чтобы все могли увидеть пару маленьких золотых прищепок, соединённых цепочкой, сжимавших его соски. Принадлежность сего персонажа к мужскому полу скорее с трудом угадывалась, нежели сразу бросалась в глаза — кожа его была бела и гладка, жесты казались манерными, лицо покрывал яркий макияж, а уши украшали тяжёлые золотые серьги, но всё это было вполне обыденно для многих местных танов, ибо в Башэне мужеложство приветствовалось. Меня же гораздо больше заинтересовало другое — мужчина с прищепками на сосках, несомненно, являлся человеком.

Издревле было так, что тэнкрисы, раскаявшиеся перед своей матерью, пестрели волосами и глазами всех мыслимых цветов, но глаза их не могли быть красными, а волосы — чёрными. С Упорствующими всё обстояло в точности наоборот, они всегда рождались черноголовыми и красноглазыми, все как один, и даже если тэнкрисы Башэна прибегали к краске для волос, то с глазами они ничего поделать не могли. Мужчина, стоявший на всеобщем обозрении и с улыбкой громко декламировавший что-то, что вызывало у публики приступы громкого смеха, имел волосы цвета сусального золота и почти такие же яркие золотистые глаза. Вдобавок к прочему, его широкая белозубая улыбка обходилась без острых тэнкриских клыков.

Закончив выступление, он высоко поднял бокал, провозгласил тост и выпил, после чего двинулся прочь, аккуратно ступая по атласу меж холёных тэнкриских тел. Некоторые таны и тани мимолётно касались его ног, ягодиц, иных мест, до которых могли дотянуться, другие пытались привлечь к себе, но златовласый смеялся и вежливо отшучивался, продолжая движение. Оказавшись на свободе, он неспешно двинулся ко мне.

— Моё почтение, тан л'Мориа. Разрешите представиться, Эдвард Д. Аволик, Великий Оборотник и лорд-инвестициарий Оборотной Империи.

Я пожал протянутую ладонь, отмечая, что унизанные перстнями пальцы имели стальную хватку.

— Вы знаете моё настоящее имя.

— Мне известно, что оно столь же настоящее, как и ди'Аншвар. Вы — дитя двух миров, в каждом из которых имеете право жить. Это весьма интересная и необычная черта, ценность которой вам ещё предстоит полностью осознать.

— Господин… м-м-м…

— Аволик. Но вы можете звать меня просто Эдвард.

— Господин Аволик, вы даёте понять, что многое обо мне знаете. Откуда?

— Специфика работы. Также как и вы, я заточен под своё дело в наивысшей степени превосходным образом, что даёт большие преимущества.

— И чем же занимается оборотник?

— Ну, не оборотничеством, как многие думают, — кокетливо улыбнулся он. — Мы занимаемся оборотом товаров различной ценности.

— Вы торговец?

— Назвать меня торговцем равносильно тому, как если бы вас назвали простым наушником или городовым захолустного городка. Я оборотник, я продаю и покупаю товары, ценность которых порой не выражается ни в каком денежном эквиваленте.

— Например?

— Ну, обычно я привожу в пример бессмертие, вечную молодость, солнце…

— Солнце?

— Точнее звёзды. Вам вот нужен громадный сгусток водорода, который будет пылать в небесах миллионы лет подряд? Могу продать с доставкой по Мегавселенной, если сойдёмся в цене.

— Я подумаю.

Оборотник поставил пустой бокал на поднос, проплывавшей мимо энгинай, и взял полный.

— В общем, я торгую всем, что только возможно и со всеми, с кем только возможно, путешествуя между мирами.

— А вот это любопытно.

— Не сомневался, что вы заинтересуетесь, тан л'Мориа. Мирозданий много, а не только лишь три с половиной, о которых знаете вы. Там, в Пустоте, квадриллионы миров, населённых квинтиллионами разумных существ, каждое из которых готово расстаться с тем, что оно имеет, дабы обрести что-то, чего у него нет.

— А ваше ремесло заключается в обеспечении обмена одного на другое. В товарообороте.

— Верно.

— И что же вы продаёте здесь? — поинтересовался я.

— Здесь я развлекался, ожидая вот этой самой беседы. — Златовласый легонько коснулся одной из прищепок, заставив её блеснуть рубинами и бриллиантами. — У меня уже давно хранилась партия таких вот прелестных маленьких безделиц, а здесь и публика подходящая, так что не устоял. Ненавижу упускать возможности.

— И как пошло?

— Оторвали едва ли не с руками, всё уже распродано, даже, собственно, этот экземпляр, который я напялил ради рекламы товара. Вам нравится?

— М-м-м… даже не знаю. Возможно, моя супруга была бы заинтригована, подари я ей нечто подобное.

— Несомненно. Но для прекрасной Бельмере я могу предложить изысканной красоты колье из нитей лунного света, украшенное слезами ангелов. Это такие бриллианты, с заточённым внутри неугасимым светом. Поверьте, ей понравится, гарантирую.

Его эмоциональный фон был ровен и благожелательно нейтрален, он никак не менялся, сколь бы внимательно я его ни изучал, а когда мой Голос попытался коснуться чувств неожиданного и весьма экзотичного собеседника, тот громко хихикнул, прикрыв накрашенные губы рукой.

— Право, не стоит. Ваш Голос не властен надо мной, тан л'Мориа, как и любое иное воздействие на разум. Эта голова защищена так, что проникнуть в неё не под силу ни богам, ни демонам. Работа обязывает, знаете ли.

— Я всенепременно это учту. Так и о чём же вы хотели со мной поговорить? Сразу же осмелюсь предположить, что о взаимовыгодной сделке.

— Вы попали в самую точку! Но к сути переходить пока что рано, сюда направляется посол ди'Кариа. Как только вырвитесь от него, поспешите покинуть дворец, у главного входа вас будет ждать мой паланкин, а после я помогу вам покинуть Башэн.

— Зачем бы мне его покидать?

— Если хотите вернуться в родной мир, я — ваш лучший шанс. Теперь прошу простить, мне нужно передать товар покупателям, а тани ди'Рахац выразила пожелания снять с меня прищепки собственными зубами. Разве я мог ей отказать?

Улыбнувшись напоследок, Эдвард Д. Аволик удалился, слегка виляя бёдрами, и оставил меня в изрядном недоумении. Впрочем, особо времени удивляться не осталось — по залу двигался чёрный шатёр. Именно так могло показаться при виде обширной конструкции из чёрной ткани с заострённой вершиной, которую несли четверо дракулин на длинных шестах, а охраняло четверо тэнкрисов при оружии.

Эти таны отличались от башэнцев как пираньи от золотых рыбок. Они облачались в доспехи чёрной кожи с множеством ремешков и сравнительно небольшими вставками металла, собирали длинные волосы в хвосты на макушках, на лбах носили металлические щитки с рожками, а на поясах — длинные серповидные гаффоры. От этих тэнкрисов не исходило никаких ярких чувств кроме, пожалуй, брезгливости, взгляды рубиновых глаз сверкали кинжальными ударами, движения были скупы. Воины.

Под всеобщими взглядами чужаки приблизились ко мне и один из сородичей молча указал рукой на прорезь входа.

— А если не пойду?

Вместо ответа он оскалился, демонстрируя клыки.

— Как примитивно. Вот, Себастина, как талогарцы привыкли подавать себя.

— Вы совершенно правы, хозяин, это вульгарно и непристойно.

Под переносным шатром царила полная тьма, и хотя глаза мои нуждались в свете меньше нежели глаза многих иных существ, даже им пришлось привыкнуть, прежде чем начать видеть хоть что-то. Тем "чем-то" оказалось лицо, едва-едва белевшее на фоне непроглядной черноты. Плотная ткань отрезала не только от раздражавшего лихорадочно изменявшегося освещения, но и от какофонии звуков, что царила снаружи. В темноте и тишине я смотрел на лицо, а лицо вглядывалось в меня.

— Ты видишь что-нибудь?

— Я вижу тебя, Разнек ди'Кариа.

— А я вижу тебя, Бриан, назвавшийся ди'Аншвар.

— Это моё имя.

— Да. Я знаю, кто ты.

— И ты не стал первым, кто сообщает мне об этом сегодня.

— Я знаю, что ты на самом деле.

— И ты не стал первым, кто сообщает мне об этом сегодня.

А потом он меня удивил.

— Я знал отца твоего отца. Вы очень похожи.

— Приму это как похвалу

— Отурн нашёл тебя в том мире?

— Он нашёл и меня, и свою смерть.

— Ты смог убить его? — Казалось, посол Талогара удивился не тому, что внук убил деда, а тому, что у внука получилось.

— Да. К сожалению, отец моего отца неправильно повёл себя, не понял моих желаний и попытался навязать свою волю. Поэтому я его убил.

— Хм, ну, туда ему и дорога. Что ж, раз ты можешь видеть здесь, значит, Темнота принимает тебя как своего пасынка. Это хорошо, ибо иначе я не смог бы забрать тебя в Талогар.

— В Талогар?

— Да. Многие хотят встречи с тобой, а сестра твоего брата так и вовсе жаждет. Возможно, если она родит от тебя ребёнка, то род ди'Аншвар не прервётся.

— Как интригующе. Значит, ты хочешь отвезти меня в Талогар ради инцеста с тёткой? Есть ещё какие-нибудь?

— Ты посетишь родину предков, предстанешь перед архонтами и поделишься всеми своими знаниями о мире под Луной, дабы, когда наш принц проснётся, мы смогли представить ему план грядущей войны.

— Войны… да, для неё жизненно важны разведывательные данные. Значит, вы хотите воевать с тем миром?

— Мы готовимся уже много тысячелетий, но пока прогресс не впечатляет.

А он ведь действительно искренне верил, что уже завладел мной… Истинный тэнкрис. Он говорил так, будто грядущее уже решено, ибо ничто не способно было противостоять его воле, а мне оставалось лишь смириться и подчиниться.

— Вот только я тоже тэнкрис.

— Что?

Его дракулина, прятавшаяся за хозяином в той непроглядной тьме, отчаянно попыталась спасти ему жизнь, но Себастина, ведомая моей волей блокировала её рывок и, разукрашенный драгоценными камнями кинжал вошёл послу ди'Кариа под подбородок. Он, несомненно, тоже когда-то являлся воином, но годы взяли своё и, привыкший полагаться на телохранителей вельможа не успел перехватить умелый удар, издал влажный от крови клокочущий звук и погиб, прихватив с собой дракулину.

Вырвавшись из-под ткани, я ослеп от резанувшего по глазам цветного освещения, но смог метнуть окровавленный клинок в горло первому попавшемуся талогарцу. Другие выхватили гаффоры, но старший предостерегающе рявкнул, напоминая, что моя тушка слишком ценна для преждевременного расчленения.

— Три клинка и три дракулины против нас двоих, Себастина. Как думаешь, у них есть шанс?

— Нет, хозяин, они упустили его.

— Верно.

Они его упустили, когда позволили мне прибегнуть к Голосу и влезть в их головы. Трудная оказалась задачка, эти тэнкрисы своими эмоциями владели не в пример лучше башэнцев, и хотя внутри у них пылали сгустки алого гнева, опытные воины его подавляли. Пока я не надавил и не заставил их закипеть от ярости.

— Вы ненавидите друг друга, гнев переполняет вас, он кипит и требует выхода. Так не сдерживайтесь больше! Убейте друг друга немедля!

Последний удар Голоса швырнул талогарцев друг на друга и заставил их дракулин сцепиться в клубке белых, рычащих, ощетиненных костяными шипами тел. Кончилось всё быстро, и нам с Себастиной достались как трофеи их мечи. Я взял один клинок, а моя горничная — два. Внезапно мир расцвёл бурными овациями. Башэнцы, наблюдавшие внезапное действо, высоко его оценили и решили поблагодарить актёра за развлечение. Они понимали, что на их глазах случилось зверское убийство и им очень понравилось. Многие так возбудились, что принялись жадно совокупляться, упиваясь видом ещё не остывших мертвецов.

— Я бы с радостью убил вас всех до единого, но у меня не хватит, ни времени, ни сил на это… Себастина, ты чувствуешь, как мне горько от осознания сей несправедливости обстоятельств?

— Чувствую в полной мере, хозяин. Вы страдаете.

— Воистину! Этим тварям не стоит жить, их существование оскорбительно для меня, но что делать?

Мы спешили покинуть переставшую быть гостеприимной обитель рода ди'Локойн и препятствий нам не чинили вплоть до выхода к лестнице парадного входа, где Талио всё ещё встречал запоздавших гостей.

— Бриан, друг мой, куда ты так спешишь?

— Что ты хотел получить от талогарцев в обмен на меня, друг? Что такого есть у этих скучных вояк, что желает получить сын благословенного Башэна?

Сгорбленные фигуры и-чши возникли по бокам от хозяина в тот же миг, когда он ощутил угрозу, исходившую от нас.

— Ладно, на самом деле мне неинтересно. Я ухожу, а ты позаботься о том чтобы там убрали. Пришлось ответить послу отказом и он этого не пережил.

Талио ди'Локойн вздрогнул.

— Ты… ты убил ди' Кариа? В моём доме?!

— И его, и всю его охрану. Гостям понравилось.

— Если я дам тебе уйти, талогарцы убьют меня! — взвыл он.

— Искренне тебе сочувствую. Себастина, кажется, вон тот паланкин ждёт именно нас.

— Ты никуда не пойдёшь! Кара, Обу, схватите его!

Балахощики трансформировались мгновенно, взбухли как напившиеся кровью клещи, увеличившись в десять раз, и ощетинились полезшими отовсюду членистыми лапами-клинками. Вмиг две скромные фигуры обернулись громадными чудовищами, нависшими надо мной.

— Себастина.

Она стремительно оттолкнула дракулину Талио и заключила его в объятья с когтями у горла.

— Только шевельнитесь, твари, и Себастина оторвёт ему голову.

— Блажь! Ни одна дракулина не посмеет поднять руку на тэнкриса!

— Ты явно чего-то не понимаешь в этой жизни, Талио. Или я чего-то не понимаю. Сломай ему запястье для острастки.

Игнорируя чудовищ, не решавшихся нападать и визги покалеченного тэнкриса, я взобрался в единственный из паланкинов, отличный от прочих — его движущей силой являлись не странные щупальца под днищем, а два массивных зверя, похожих на чёрных броненосцев.

— Ну и как этой штукой управлять?

Стоило прозвучать словам, как звери сорвались с места и, топоча, понеслись по извилистым улицам.

— Что делать с заложником, хозяин? Его дракулина бежит следом.

— Хм? Неудачница, не смогшая защитить хозяина? Что ж, если он ей так нужен… мусор за борт, Себастина!

— Слушаюсь.

Расставание вышло несколько скомканным, но прощальный вопль вышвырнутого Талио ди'Локойн меня утешил. И вдруг пришло ощущение приятной расслабленности и некоего внутреннего удовлетворения.

— Давненько… давненько мы с тобой не работали так, Себастина. Только ты и я.

— С той ночи, когда ваш дед пытался завоевать Империю и мы носились по столице.

Да. Потом расследования стали вести агенты новорожденной Имперры, а я если и выбирался из Старкрара, то всегда оставался в окружении чёртовой оравы телохранителей, солдат и младших дознавателей. Внезапная авантюра, пришедшаяся на наши с Себастиной головы, обернулась глотком свежего воздуха.

Паланкин быстро приблизился к западным окраинам города и вскоре огни Башэна оказались позади. Звери продолжали бежать в кромешной тьме, которая поглощала последние остатки света и ставила нас перед истинным лицом этого мира. Неприглядным, ровным, чёрным. Постепенно дорога стала идти под уклон и вскоре — это скорее чувствовалось, нежели было видно — мы оказались внутри обширной низины. Ощущение огромного пустого пространства дурманило разум, а вкупе с темнотой, ещё и пугало. Время во мраке и почти полной тишине уже начинало играть злые шутки с сознанием когда, наконец, впереди и вверху зажглась одинокая путеводная звезда. Она недолго оставалась одинокой, вскоре зажглись другие фонари, явившие очертания раскинувшегося на монументальном холме дворцового массива с башенками, колоннадами и лестницами.

Мы въехали на холм, а затем и в маленький квадратный дворик на окраине комплекса. Внезапное нечто настигло меня в тот момент, ощущение присутствия чего-то огромного… сонного, древнего. Но не такого ужасающего как Беххерид.

От одной из стен дворика отлипла массивная чёрная фигура с длинными могучими руками, короткими ногами и маленькой головой, вдавленной в плечи.

— Добро пожаловать на Ахолкум, тан л'Мориа. Хозяин ждёт вас внутри. Мы отправляемся немедленно.

— Отправляемся? — Я спустился на землю, внимательно оглядывая трёхметрового гиганта.

— Да, отправляемся. Вас проводят.

Провожатым оказалась тварь в виде огромного глазного яблока с чёрными крыльями. Она порхала над нашими головами, ведя по скупо освещённым коридорам, отделанным разноцветными породами мрамора. Путь закончился в помещении, которое я бы охарактеризовал как закрытый кабинет мужского клуба. Стены покрывали панели дорогой древесины; большой камин, тяжеловесная мебель, шкафы с рядами солидных томов, картины и охотничьи панно тут и там, алкоголь и курительные принадлежности элитарных, судя по бутылкам и коробкам, марок, но с надписями на языках мне неизвестных. Всё выглядело пристойно и солидно, но особенной вещью, выбивавшейся из общей тёплой обстановки, было одно украшение, один предмет, который никак не подходил тому месту, а именно, стойка со скелетом. Такие встречались на экспозициях антропологических музеев, небольшие вертикальные футляры из стекла, внутри которых, поддерживаемые подставками, покоились каркасы первобытных существ, предков нынешних людей, люпсов, авиаков. Скелет явно был рукотворным, созданный из синевато-серого металла с крапинами чёрного цвета, он имел крупный угловатый череп, чуждый человеческой или тэнкриской физиологии, шарниры вместо суставов, а также часовой циферблат в передней части груди, там, где соединялись рёбра.

Глаз выпорхнул прочь, но наше с Себастиной одиночество продлилось недолго. Через вторую дверь вошёл Эдвард Д. Аволик, и это был уже совсем другой человек. Нет, конечно же, человек был тот же самый. Но другой. Вместе с макияжем исчезли несколько неуместные для мужчины ужимки, манерность; с первых же шагов он произвёл впечатление уверенного в себе, но не самоуверенного человека. Лицо стало весьма мужественным, как-то заметнее раздались вширь плечи, изменилась походка, взгляд; вежливая, но не кокетливая улыбка. Легкомысленную женскую тунику сменила белая сорочка с расстёгнутым воротом и просторными рукавами, кожаные наручи на предплечьях, расстёгнутая кожаная жилетка с большими накладными карманами, крупная бляха пояса, крупный золотой медальон на груди, брюки, сапоги с множеством ремешков и кожаная сумка, перекинутая через плечо. Несколько выделялись на фоне прочих изменений лишь серёжки, крупные, золотые, но не такие тяжёлые как прежние. Впрочем я не находил в них ничего вызывающего ведь в прошлом все тэнкрисы носили серьги, а ингрийские таны продолжают носить их и по сей день.

— Добро пожаловать на Ахолкум, тан л'Мориа! Будьте моим гостем!

— Что такое Ахолкум?

— Правильный вопрос! Ахолкум это цойдагант!

В подтверждение его слов стены легонько вздрогнула, зазвенели бутылки, в животе поселилось то необычное чувство, словно оказался в поднимающемся лифте, и моя горничная непроизвольно начала хихикать. Мы взлетали.

Благодаря памяти предков Талио я успел немало узнать о мире в Темноте, и слово "цойдагант" не вызвало замешательства. Достаточно представить чудовищно громадного чёрного кашалота с тремя парами пылающих глаз, длинным могучим хвостом и шестью мерно вздымающимися плавниками, который способен "плавать" по океану безграничной тьмы, заполняющему всё это мироздание. Можно ещё добавить, что размеры цойдагантов позволили бы им есть обычных морских кашалотов как мелкую рыбёшку, а ещё они были настолько могучи, что могли носить на спинах целые дворцы. Демонический зверь, рождённый Темнотой и приручённый тэнкрисами, мог зарываться в землю и дремать, но когда приходило время, он легко поднимался ввысь, как это произошло с нами.

Эдвард Д. Аволик жестом пригласил сесть в одно из кресел, а сам задержался возле столика с бутылками.

— Я знаю, что вы непримиримый противник курения, митан, и понимаю это. Сам такой. Хотя порой необходимо раскурить с клиентом сигару-другую ради более приятной атмосферы переговоров. Курить вам, разумеется, не предлагаю, но вот это вы оцените.

В протянутом тумблере (стакан для виски) покоился круглый серый камень, омываемый небольшим количеством янтарной жидкости. Принимать угощение казалось опасной идеей, ведь я не мог ощутить истинные эмоции златовласого человека, узнать о его намерениях. Пришлось положиться на интуицию. Стекло оказалось холодным, а напиток обжёг губы при первом же прикосновении. Струйка ледяного огня прокатилась по языку и пролилась в желудок, оставив во рту и носу вкус, запах и… цвет? Может ли напиток иметь… эмоциональный фон? Аволик, несомненно, понимая возникшую передо мной философскую неопределённость, сидел в кресле справа, и молча смаковал алкоголь.

— Оно… чувствует? То есть, мне кажется, что оно… этот напиток… благожелательно относится ко мне.

— Я очень хотел услышать это, — улыбнулся Аволик, — от того, кто может прочувствовать до конца. Мы с вами пьём храмовый султ, который делают в высокогорном монастыре в мире под названием Рёгн. Напиток выдерживается в дубовых бочках на протяжении ста лет и каждый день вокруг него проводятся службы, читаются молитвы, поются псалмы, умиротворённые монахи говорят с бочками, делятся с ними хорошими воспоминаниями и наставляют святыми заповедями. Человеку с плохим настроением запрещено приближаться к бочкам, если же это правило нарушается, всё сливают в пропасть и начинают готовить заново. За всю историю существования монастыря такая трагедия происходило дважды и оба раза монахи категорически отказались продавать жаждущим клиентам испорченный султ, обрекая себя и своих последователей на новый век кропотливого труда. Не знаю, есть ли у воды настоящая память, но султ имеет ярко выраженную целебную силу, он изгоняет из тела болезни, заживляет раны и дарит вкус искупления грехов.

— И сколько же он стоит?

— Цифры и наименования валют, которые я мог бы назвать, ничего вам не скажут, митан, да и грубостью будет упоминать о ценах в присутствии дорогого гостя. Примите моё гостеприимство и расслабьтесь.

Получив Выслушав эту любопытную историю, я, всё-таки, не спешил подносить стакан к губам. Алкоголь, даже такой как этот султ, притуплял чувства и ослаблял бдительность, что могло стать причиной скоропостижной смерти одного расслабившегося тана.

— Стало быть, добрый друг мой, вы хотите предложить сделку.

Его стакан опустился на маленький столик, разделявший подлокотники наших кресел.

— Есть такая идея.

— Что-то в обмен на моё спасение?

— О, нет! Вытащить вас из лап Упорствующих я должен был ради соблюдения условий другой сделки.

— То есть моё спасение кто-то заказал?

— Не то чтобы вам что-то угрожало с самого начала. У меня всё было под контролем. Я подрядился устроить вашу встречу с моим клиентом и я не мог оплошать.

— И кто же в этом мире так страстно пылает желанием встретиться со мной? Уж не сама ли Темнота? — позволил себе улыбнуться я.

— Вообще-то да, именно она, — непринуждённо ответил он.

Повисло молчание и продлилось оно довольно долго.

— Темнота? Та Темнота?

— Она самая.

— Вы ведёте дела с Темнотой? Как это вообще возможно?

— Митан, я продаю и покупаю солнечные системы, я торгуюсь с богами и выставляю условия демонам. Для вас Темнота есть величайшее зло, а для меня — ещё один клиент, нужды которого я стремлюсь удовлетворить.

Ни грана пафоса, ни толики высокомерия, лишь обстоятельное доведение до ума собеседника простых и естественных истин.

— Значит, торгуете бессмертием, солнцами, мирозданиями и… прищепками для сосков?

— Я и грязью торгую, — ни на секунду не смутился он, — вы не поверите, как дорого стоит кусок обычной грязи в некоторых мирах, особенно в тех, где всё и вся состоит, к примеру, из аллотропной формы углерода, известной вам под именем "алмаз". Я продаю и покупаю материальные и нематериальные товары, жизнь и смерть, исполнение практически любых желаний. Темнота пожелала встретиться с вами лично, но не могла достичь этого самостоятельно, а я оказался поблизости.

Стекло тумблера холодило пальцы, это камень внутри охлаждал напиток, не портя его привкусом тающего льда. Золотистые радужки глаз Аволика очень красиво сверкали в свете каминного пламени, длинные пальцы сцепились в замок на груди, лицо выражало вежливое терпение. Он позволял мне размышлять над складывавшейся ситуацией, никуда не торопил, ни на чём не настаивал. Пока.

— Это вы организовали наше с Себастиной попадание во Внешние Пустоши.

Скупой кивок.

— Как?

— Секрет фирмы.

— И сейчас мы двигаемся на встречу с Тёмной Матерью?

— В вашем случае — с Тёмной Мачехой. Именно. Ну, вообще-то, сейчас нам приходится держать курс не прямиком к ней, а на условный юг, к территориям Охшаора и Вхагона…

— Подальше от земель Талогара. Я изучал географию мира в Темноте.

— Похвально. Тогда вы знаете, что, несмотря на непревзойдённые скоростные характеристики цойдаганта, путь предстоит долгий.

— Мы летим к центру мира.

— Где она будет ждать вас.

— Для чего?

— Мне неизвестно. Но в условиях договора ясно сказано, что ваша жизнь вне опасности, она не причинит вам вреда и отпустит.

— Думаете, Темнота будет признавать какие-то там договоры?

— Не "какие-то там", — неожиданно жёстко ответил Эдвард Д. Аволик, — а нерушимые. Вы, тан л'Мориа, обитатель одного мира, и вам простительно не знать, что такое Оборотная Империя и как она ведёт дела. В частности, вам простительно не знать, что титул Великого Оборотника подразумевает… да, подразумевает. Посмотрите на мои кисти, что вы видите?

— А что я должен…

Они засветились изнутри. Его руки озарились внутренним светом и на внешних сторонах кистей проступили золотыми линиями знаки, в которых удалось узнать схематическое изображение бумажного листа на правой руке и письменного пера — на левой.

— Диглораменсур, или Великий дар Нерушимого договора. Всякий кто заключает со мной сделку, будет обязан исполнить её положения вплоть до последней запятой. Всякий, любое существо, любая сущность любого порядка. Неважно, кто он, земляной червь или демиург целого мира, заключив договор со мной, он не сможет его не исполнить.

Золотые символы погасли, а Аволик взял стакан и с умиротворённым видом отпил султа.

— Она хочет встретиться с вами, я это обеспечу. Но потом она вас отпустит живого и невредимого. Это гарантирую я и вся Оборотная Империя.

— А потом? — спокойно поинтересовался я. — Что будет потом?

— Потом вы будете точно знать, чего хотите и мы заключим сделку.

— А сейчас я этого не знаю?

— Даже я не знаю, митан, но я догадываюсь.

— И что же это? Бессмертие? Собственный мир?

— Нет и нет. Это даже не встреча с почившими родственниками, хотя я рассматривал такой вариант.

Приятный жар напитка в животе будто погас под ударом ледяного вихря, холод пробрал меня всего, ударил по кишкам, заставил захрустеть кости. Это ощущение продлилось миг, но всё равно показалось вечностью.

— Вы можете устроить мне встречу…

— Да.

— И…

— Да, с обоими сразу.

— Но они…

— Да. Но я могу. Хотя, не думаю, что вы попросите об этом. Потерпите, тан л'Мориа, всё вскоре станет на свои места и я… я наконец-то смогу завершить одну очень старую, но очень важную сделку. С вашей помощью.

Его глаза скользнули в сторону и задержались на металлическом скелете в стеклянном футляре.

В комнату проник громадный лакей, встречавший нас по прибытии.

— Погоня, хозяи.

— Их много?

— Три арлия с всадниками. Но позади нагоняет рифитрон с абордажной командой.

— Отобьёмся, пусть Норай делает своё дело. И прикати сюда прибор, хочу посмотреть.

— Всенепременно, хозяин. — Чудовище неслышно удалилось.

— Я предполагал, что в посольском дворце Талогара быстро узнают о смерти посла и вышлют за нами всадников, но тревожиться не о чём.

— Вы знали, что я убью ди'Кариа?

— Предполагал, — уточнил он. — У вас куда более крутой нрав, чем вы стремитесь показать, митан, а в последнее время он становится всё круче.

— Вы и об этом знаете.

— Чтобы хорошо торговать, надо понимать своих клиентов.

Лакей вернулся, осторожно катя перед собой нечто похожее на столик вроде тех, на которых в ресторанах официанты подвозят особенно большие блюда.

В последний раз скрипнув колёсиками, столик остановился перед нами, и предмет, одиноко стоявший на лакированной столешнице, издал мелодичный звон. Он походил на большой закрытый бутон лотоса, откованный из серого металла с искусной, но бессмысленной чеканкой по всей поверхности. Лепестки дрогнули, вновь зазвенели и медленно разошлись, а изнутри взвился сноп ярких пурпурных искр. Прямо на глазах искры соединились, воссоздав над бутоном образ цойдаганта. Размеры были крохотными, и даже дворец, расположенный на спине летучего исполина, не впечатлял. К тому же, создавалось видение, будто он не летел, а парил на месте, мерно шевеля плавниками и хвостом. Но иллюзия эта дрогнула, когда извне в пространство проникли три юркие мелкие твари, три крохотных червячка, при ближайшем рассмотрении, напомнивших мурен. Сходство усилилось, когда Аволик просунул внутрь световой картины руку и лёгким шевелением пальцев увеличил одну из тварей так, что стала хорошо видна уродливая морда, покрытая панцирем, и двое всадников за ней. Первым был тэнкрис, который правил "муреной", а вторым — его дракулина с длинным копьём.

— Талогарские арлиевые всадники. Догнали и теперь будут загонять.

— Мне казалось, что никто в этом мире не летает быстрее цойдаганта.

— Так и есть. Но только по прямой и только на полной скорости. Наш транспорт крайне медленно набирает и сбрасывает эту самую скорость, а уж маневрирует он просто отвратительно. К сожалению, пока мы не полностью разогнались, нас можно хорошо поцарапать. Но, повторюсь, причин для беспокойства нет.

— Абсолютно не беспокоюсь, — заверил я.

Оборотник вернул картину к прежнему масштабу и вовремя — действо началось. Кружа вокруг огромной туши цойдаганта, всадник принялись метать в неё молнии при помощи копий. Когда они достигали цели, стены помещения вздрагивали, а откуда-то снизу доносился низкий рокочущий стон. Несколько раз Ахолкум предпринимал попытки подняться выше, но враги принимались атаковать его сверху, и приходилось вновь снижаться.

— У них есть предел высоты. Если мы уйдём вверх, они не смогут последовать за нами.

— Ну что вы, митан, этот зверь — не дирижабль, а в этом мире действуют иные законы физики. Просто мы выглядим эдакой беззащитной прогулочной яхтой, и мой погонщик хочет заставить их думать, что мы стремимся наверх, когда на самом деле мы хотим, чтобы наверху были они. Вот для этого.

В животе поселилось неприятное чувство, когда Ахолкум вдруг стал резко снижаться. Одновременно вершины некоторых башенок дворца на его спине раскрылись, выпуская наружу нечто вроде огромных ромбовидных кристаллов. Один залп ветвистых молний испепелил сразу двоих арлий и оставшийся в одиночестве всадник развернул своего зверя, быстро уходя вниз.

— Вот и всё. Мы успеем набрать нужную скорость и войти во владения Охшаора прежде чем на нас набросится талогарский рифитрон. Эти твари крайне подвижный и быстры, но на прямых дистанциях, как вы понимаете, им с нами не тягаться.

Перед глазами всплыл смутный образ огромного спрута, способного изрядно потрепать кого угодно.

— Это очень хорошо.

Покои, которые приготовили для нас в летающем дворце, не оскорбили бы даже Императора. Всё было обставлено вполне привычно для обитателя мира под Луной, не чуравшегося помпезной роскоши и всестороннего удобства, что импонировало, ведь выходить наружу желания не было никакого. Время тянулось медленно, но утешением служили предоставленные нам книги и, конечно же, султ. Право я никогда прежде не пробовал алкоголя более великолепного, чем это храмовое пойло, но даже он мерк на фоне книг из иных миров. Именно их я попросил и именно их получил, причём в большом количестве. Разумеется, читать начал не сразу, а лишь проштудировав гору словарей и учебников, но полученное в итоге удовольствие того стоило.

Трудно описать чувство, возникавшее при соприкосновении с материальной историей иного мироздания. Оно рождало удовольствие и наделяло безмерной скорбью от осознания своей незначительности, от представления бескрайних просторов, которые так и останутся необъятными, неизученными… не завоёванными! Эта бесконечная Мегавселенная предоставляла бесконечный простор для разворота амбиций, а мы, тэнкрисы, почитавшие себя владыками всего сущего, ещё даже не полностью завладели мирком, который по праву считали своим. Наш кругозор ничем не отличался от кругозора маленького муравья, для которого даже ребёнок, присевший над муравейником с лупой в солнечный день — равен воплощению божьей кары.

— Себастина, зачем нам вообще быть, если мы не можем быть великими?

— Это риторический вопрос, хозяин?

— Эх… долей-ка мне немного султа. Благородный тан хандрить изволит!

— Это святое, хозяин. Только в меру.

Чтобы оказаться подальше от территорий подконтрольных городу-государству Талогар, которые, это нельзя было не отметить, превосходили размерами многие государства мира под Луной, мы были вынуждены сделать немалый крюк и пробороздить вечную ночь над землями Охшаора, Вхагона, Лаагафа и Сеоппа, дабы приблизиться к центру мира в Темноте с условного юго-востока. Нигде нам не чинили препятствий, не задерживали и не спрашивали, кто мы такие и куда летим — замысловатый герб Оборотной Империи служил универсальным пропуском, так как она вела торговые дела со всеми правителями сего мироздания и имела авторитет.

Центром мира в Темноте являлся континент, не такой большой, как некоторые прочие, но и не столь малый, чтобы именоваться просто островом. Необитаемая чёрная пустошь, на которой ничто не росло и не жило, ибо именно на этом континенте, в центре мироздания, разверзалась пропасть, окаймлённая горами-клыками и ведшая вглубь, в саму Темноту.

Цойдагант не смог подлететь непосредственно к разлому, зверь слишком боялся того, что было там и никакие усилия погонщика не заставили его проделать остаток пути. Вместо этого на склон одной из гор был высажен экспедиционный отряд, набранный из разномастных демонов Темноты, служивших Аволику, его самого и нас с Себастиной.

То восхождение осталось в памяти лишь как один смазанный и долгий путь вверх по крутым тропам и отвесным каменным стенам, проделанный в полном молчании и во мраке, разгоняемом немногочисленными фонарями. Я сбился со счёта привалам для сна и пищи, после которых приходилось продолжать путь. Не было ни снега, ни пронизывающего ветра, и как бы высоко мы ни поднимались, атмосфера не разряжалась.

Аволик, ведший отряд, будто не замечал, что постепенно, ряды его слуг тают. То один, то другой демон исчезал с глаз, и чем выше мы забирались, тем чаще отродья Темноты растворялись во мраке.

— Тут нечему удивляться и не на что злиться, — ответил оборотник, когда я обратил его внимание на дезертирство демонов, — скоро нас останется всего трое, митан, а остальные вернутся к цойдаганту.

— Разве они не должны следовать за вами всюду и подчиняться беспрекословно?

— Сей случай исключителен. Мы идём на встречу с той, что породила весь демонический род, на встречу с богиней. Согласитесь, тан л'Мориа, немногие верующие искренне жаждут столкнуться лицом к лицу со своими божествами. Особенно с такими жестокими как Темнота.

После этого я стал внимательнее приглядываться к Себастине и искать в ней признаки зарождающегося страха перед грядущим. Она пришла ко мне из Темноты, и, являясь частью меня, в равной степени была и частью Тёмной Матери.

В конце концов, демоны исчезли окончательно и последний отрезок пути мы проделали втроём.

Вершина горы нависала над бездонной пропастью, а по сторонам от неё вздымались горы-двойники, образуя цепь, похожую на огромную зубастую челюсть. Оборотник, шедший впереди во время всего пути, не изменил этой привычке и под самый конец. Он первым достиг обрыва и встал на самом его кончике, чтобы взглянуть вниз.

— Она знает, что мы здесь и скоро появится. Тан л'Мориа, пожалуйста, займите моё место.

Эдвард Д. Аволик отошёл, позволив мне встать над пропастью.

— Если не хотите, можете не смотреть вниз.

Но я уже посмотрел. И удивился тому, что не сошёл с ума мгновенно. Мимолётного взгляда хватило на то чтобы понять — все, что было прежде, и всё, что я мог бы вообразить в самых худших кошмарах, не шло ни в какое сравнение с тем, что поднималось снизу дабы увидеть меня.

Она зацепилась за край пропасти и горы стали крошиться от её прикосновения. Она возвысилась до небес и склонилась над жалкими искорками жизни, что с ужасом ждали её внимания. Она обратила к ним взгляд тысяч пылающих очей и разверзла спою пасть, но мир, что был сотворён ею и ею же являлся, остался нем.

— Отведи свой взор, дитя, или погибнешь. — Чужой голос Себастины пророкотал совсем рядом, и могучие руки развернули меня спиной к Темноте. Но и лицом к Темноте. — Утри кровавые слёзы.

Она протянула мне батистовый платок, изъятый из моего же кармана и аккуратно, даже с нежностью, вытерла струйки крови с моих щёк.

— Бриан, мой мальчик, мой драгоценный ключ, мои драгоценные врата. Как долго я ждала возможности увидеть тебя.

Себастина улыбнулась, склонила голову чуть набок и медленно погладила меня по плечам.

— Чего ты хочешь от меня?

— Всё просто. Ты лишь должен исполнить мою волю.

Поцелуй был внезапным, жестоким, навязанным стальной хваткой дракулины, но всё растворилось во взрыве, что расколол мою сущность шквалами испепеляющих видений.

— Она перевернула весь мой мир, что слишком часто случается в последнее время.

— Если я правильно понял, она желает, чтобы вы, тан л'Мориа, помогли ей проникнуть в мир под Луной.

— Вы неправильно поняли, господин Аволик. Темнота не высказала желание и не приказала, она довела до моего сведения, что я открою ей путь в мой мир. Для неё это уже свершившийся факт.

И в отличие от талогарского посла, я не могу просто всадить кинжал ей в череп.

— Экая оказия…

— Это вы о чём?

— Размышляю о несовершенстве мира, господин Аволик.

Он профессионально понимающе улыбнулся и немедленно перешёл к делу.

— Полагаю, теперь можно поговорить и о нашей с вами сделке, митан.

— Правда? Я всё ещё не знаю, чего хочу…

— Будем откровенный. Вы сказали, что ваш мир перевернулся, но как это повлияло на ваши цели? Вы отказались от прежних стремлений? Вы решили бросить своё дело?

— Нет.

— Вы всё ещё слуга Мескии?

— Да.

— Чего и следовало ожидать от тана л'Мориа, о котором я так наслышан. Теперь вы знаете, что не только крутой вираж истории ожидает ваше мироздание в скором будущем, но и голодная Темнота. Теперь вы имеете знание о множестве вселенных, раскиданных в великой Пустоте и ваши амбиции тэнкриса наверняка стремятся достигнуть новый горизонт перспектив.

— Не говорите со мной так…

— Как тэнкрисы привыкли говорить с прочими, менее высокородными обитателями их мира? Больше не буду. Заключим предварительную сделку на гибких условиях, без применения моего Великого Дарования. Вы не знаете, чего хотите, я же могу лишь догадываться об этом. Однако я точно знаю, что нужно мне и почти уверен, что рано или поздно это что-то окажется в ваших руках. Тогда я приду к вам и протяну руку, дабы выменять это что-то на то, что будет нужно вам. К тому времени вы, несомненно, определитесь с выбором.

— Разрешите поинтересоваться, в чём же вы так нуждаетесь?

— В сердце бога, — ответил он, наполняя мой тумблер.

Потребовалось время чтобы хоть как-то осмыслить услышанное.

— Сердце бога. Мы говорим об Акаре?

— Нет, конечно. Даже если бы вы нашли нужный булыжник среди тех, что раскиданы по миру под Луной, я бы не на него не позарился. Во многих мирах есть каменные породы, способные блокировать ток магической энергии, Саров, Каторамал, Валемар, Имприя, тысячи их. Мне же необходимо сердце бога времени.

— Ага. Времени. Понятно, — невпопад ответил я, хотя в голове вспыхнули слова: "На юге пробудился Дракон Времени".

— Я искал возможности заполучить сердце такого существа очень, очень долго. Обратите внимание на этот экспонат в углу, вас не интересовало, что это?

— Металлический скелет, — ответил я, не глядя в ту сторону.

— Металлический, — Аволик качнул головой и улыбнулся, — смешно до слёз. Материал, из которого он изготовлен, есть ни что иное как мощи богов времени. Тысячи сложных сделок назад я подрядился изготовить этого… скелета. У него есть имя — Кселорат Хронон, и технология, по которой его изготавливали, древнее самой вечности, она восходит ко временам Первого мира. Отыскать достаточное количество нужного материала, а потом — и мастера, способного сделать дело, было сущей мукой. В частности ещё и потому, что Эниторико Скуамо не захотел иметь со мной дела, а Эльлазар заломил непомерную цену. Он пожелал получить целый мир для своего господина… Но зачем я надоедаю вам этими причитаниями? Суть в том, что мои муки почти окончены. Всё, что мне нужно для завершения Кселората Хронона, это источник его силы, сердце бога времени, после обретения которого, я, наконец, смогу обрести и покой.

— И именно мне предстоит раздобыть для вас этот артефакт?

— Есть какие-нибудь мысли о том, как мне это сделать?

— Никаких. Однако я уверен, что шанс вам представится, а уж.

Связь между мирами под Луной и в Темноте имела причудливую природу, понимая которую, мироходец — именно так Аволик называл тех, кто перемещался между мирами не по воле случая, а сознательно — мог извлечь огромную пользу. Время было связано с пространством и наоборот, то есть, двигаясь в нужном направлении пространства, мироходец перемещался и во времени в будущее, либо в прошлое. Но краеугольным камнем этого хаоса высшей физики являлась прослойка между мирами, известная как Внешние Пустоши. Для того чтобы мы вернулись именно туда, куда надо и тогда, когда надо, необходимо было совершить обратный переход в том же месте, в котором произошёл выход. Говоря понятным языком, нам пришлось лететь обратно во владения Башэна, где мы с Себастиной ступили в мир в Темноте.

Почти весь обратный путь, занявший ещё преизрядное время, моя горничная пролежала ничком. Приют, который нашла в её плоти Темнота, истощил Себастину и первое время я искренне опасался, что её оболочка разрушится, как разрушилось тело несчастного Ойноха. Смертные не приспособлены к прямому соприкосновению с божественной сутью, а Себастина была смертной ровно настолько, насколько смертным являлся я.

К великому моему облегчению, время и покой помогли ей встать на ноги. О происшедшем дракулина не смогла сказать ничего, её разум просто оказался заперт в некоем "чёрном мешке" и не возвращался обратно, пока Темнота не покинула тело.

— Никаких напутственных слов?

— Желаю удачного пути, митан. Встретимся, когда у вас появится предмет торга.

Переход произошёл быстро и просто — никаких арок, возникающих прямо в воздухе или чего-то подобного. Мы просто исчезли в одном мире и переместились в другой, где на нас немедленно обрушилась ярость Беххерида.

— ПОЧЕМУ ТАК ДОЛГО?!! — взревел великан, нависая как целая гора.

— О чём ты, о, могучий? Какое может быть "долго" там, где нет времени? Мы вышли в тот мир и тут же вернулись.

— Я ТЕБЕ НЕ ВЕРЮ!

— Отчего же?

— ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ ИНАЧЕ!

— То, что мне больше не нужно носить Маску здесь, очень облегчает жизнь. А теперь давай прекратим этот пустой разговор, и ты отнесёшь нас туда, где мы вошли во Внешние Пустоши.

— КАК ТЫ СМЕЕШЬ СО МНОЙ ТАК ГОВОРИТЬ?! Я БЕХХЕРИД! Я ОКО…

— Да мне всё равно. Кем бы ты ни был, о, могучий Беххерид, нам не следует тебя бояться. Попытаешься убить меня и испытаешь гнев Тёмной Матери. На мне её покровительство.

— БУКАШКА…

— Которая знает путь наружу. Ладно, можешь прозябать здесь всю оставшуюся вечность, а мы сами вернёмся на нужные места. В конце концов, для этого нужно лишь желание…

— Я СДЕЛАЮ ЭТО. Я ПЕРЕНЕСУ ВАС, А ПОТОМ ТЫ ВЫПОЛНИШЬ СВОЮ ЧАСТЬ СДЕЛКИ.

— Ну, разумеется! — улыбнулся я, всеми силами защищаясь от затопившей мир ненависти.

Достаточно было сосредоточиться на том, чего желаешь, а остальное сделали крылья демона. Выяснилось, что изначально мы с Себастиной попали во Внешние Пустоши не так далеко друг от друга, но это измерение ослабляло связь хозяина и дракулины на расстоянии, отчего мы не смогли найти друг друга сразу.

— Жди здесь и я позову тебя, о, могучий. Не злись, если короткое ожидание покажется тебе вечностью.

— НИЧЕГО, МЫ ПОДОЖДЁМ.

— Мы?

— ТВОЯ ДРАКУЛИНА ОСТАНЕТСЯ СО МНОЙ, ПОКА ТЫ НЕ ПРИЗОВЁШЬ НАС ОБОИХ. СОВЕТУЮ ПОТОРОПИТЬСЯ, ВЕДЬ ЕЁ Я МОГУ УБИТЬ ЕСЛИ ЗАХОЧУ.

— Что ж, я этого не предвидел, о, мудрейший.

Тупая мразь действовала именно так, как я и ожидал. Что ж, демоны Темноты мпособны были проявлять и подлость, и хитрость, но огромная сила могла сделать любого подлеца тупее дубовой колоды. Беххерид обладал этой силой и осознание этого вкупе с вечностью, проведённой почти в полном одиночестве, не прибавило ему ума.

— ЕСЛИ МНЕ ПОКАЖЕТСЯ, ЧТО ТЫ МЕНЯ ОБМАНУЛ, ТО Я НАЧНУ ОТРЫВАТЬ ОТ ТВОЕЙ ДРАКУЛИНЫ РУКИ И НОГИ…

— Не начнёшь. Если испортишь мою дракулину, можешь оставить её себе и прозябать здесь до конца вечности. Я внятно объясняю, Беххерид?

— ЖАЛКАЯ…

— Букашка, от которой ты зависишь. Ужасно зависеть хоть от кого-то, верно? А от такой мелочи как я — ужасно вдвойне. Но вот так сложилось, смирись, о, могучий, и наберись терпения.

От его ненависти, находиться рядом было просто опасно, она грозила проломить барьеры и выжечь меня изнутри.

Оказавшись на белом песке, я осмотрел этот странный мир в последний раз и открыл для себя путь в мир под Луной.

Грохот, вопли, скрежещущий звук стаи летучих миног, непрекращающаяся стрельба, вкус крови во рту и боль во всём теле. Я вернулся и я жив.

Когда веки поднялись, тусклый свет вонзился в глазные яблоки парой шил, будто слепой в один миг прозрел. Вокруг творилась бойня, солдаты гибли один за другим, а от прорвавшихся внутрь охранного периметра тварей не было отбоя.

— Беххерид, Око-Взирающее-Во-Тьме, — тихо позвал я, — явись в мой мир!

Стая замерла, чудовища зависли в воздухе, словно завязшие в янтаре мухи, а далеко наверху жалобно взвизгнул колокол. Сквозь незримый проход в мир под Луной из Внешних Пустошей проникал один из перводемонов, порождённых Темнотой ещё в те времена, когда у неё не было любимых пасынков. Волнующейся чернотой разливался он в воздухе, заполняя всё и вся бешеной ненавистью, ликующей яростью и неутолимым голодом.

— Хозяин, — Себастина оказалась рядом, — нам лучше бежать.

— И то верно. Все на выход! За мной!

Пришлось изо всех сил хлестнуть солдат Голосом чтобы вывести из ступора и направить. Аура Беххерида ввергала в бездну ужаса столь глубокую, что смертные могли лишь с содроганием ждать смерти, но я временно перекрыл её и увлёк подчинённых за собой. Не могло быть никаких сомнений в том, что произойдёт дальше, демон Темноты, полный тубой злобы и ненависти, непременно должен был сцепиться с разбушевавшимся божеством, а мы, как крохотные букашки, стремились оказаться подальше от копыт двух бодающихся быков.

Я нёсся по заваленным трупами улицам и вёл за собой горстку выживших в том кошмаре солдат, людей и люпсов. Перемешанная с дождевой водой кровь, слизь и гной, сочившийся из останков, переставших быть домом для Червя Глубин, липла к сапогам и хлюпала под ногами.

— Прибавить шагу! Мы должны добраться до причальных башен как можно быстрее!

Причальные башни кэлмонарского аэровокзала, вот куда я спешил. Ни один дирижабль даже в самую ясную погону не станет снижаться иначе как для захода в эллинг. А уж военные дирижабли, готовые к бою и в такой ливень нипочём не смогут подобрать с тесных улиц горстку выживших.

— Хозяин. — Себастина привлекла моё внимание к проулку возле большой булочной лавки, в котором стоял внушительных размеров грузовой стимер.

— Реквизируем транспорт!

Солдаты сломали замок и набились в кузов, пока мы с Себастиной устраивались в кабине. Третье место заняла Крюгер.

— О, агент, вы живы, — заметил я, — какая прелесть.

— Стимер холодный, митан, пока котёл выработает достаточное количество пара, может случиться всё, что угодно.

— Отстаёте от жизни, Крюгер, в этой модели установлен улучшенный алхимический аккумулятор, а значит, есть чем расшевелить трансмиссию. К тому времени, когда он выдохнется, турбина должна заработать.

Тяжёлый грузовик медленно стронулся с места, в то время как нагревающий элемент только-только начал кипятить воду в котле. Давить на пар было опасно, так что пришлось ограничиться средней скоростью езды.

Задолго до подхода к постройкам аэровокзала на улицах стали показываться горожане из числа тех, кого Гоханраталу ещё не успел поглотить. Напуганные люди, люпсы, авиаки и многие иные, робко высовывались из своих укрытий и смотрели ввысь, в свинцовое небо, где потоки черноты сталкивались со стаями миног в кровавом противоборстве. Некоторые горожане пытались привлечь к себе наше внимание, но я бил по сердцевине рулевого колеса, заставляя клаксоны тревожно взывать. По моему распоряжению Крюгер кричала в окно, чтобы все выжившие бросали дома и бежали к аэровокзалу. Спасать гражданское население как-то ещё в сложившемся положении было невозможно и чревато гибелью для всех подчинённых со мной в придачу.

Тогда как большая часть Кэлмонара обезлюдела, аэровокзал всё ещё был оживлённым местом. За несколько суток до начала всего этого бедлама, я запретил приём и отправку любых дирижаблей, чем вызвал тихий ропот среди торговцев и авиаперевозчиков. Распоряжение больно ударило по их карманам и они роптали бы громче, кабы осмелились. К сожалению, когда Гоханраталу проявил себя, некоторая часть его сущности атаковала именно аэровокзал как самое большое скопление душ. Рабочие, охрана, матросы, застрявшие в городе пассажиры и небольшой отряд солдат Имперры, через силу отбивались, пока стая летучих миног не отхлынула в сторону центра города. Похоже было, что божеству понадобились все силы для встречи с Беххеридом.

Капитан Макаров, командовавший оставленным на аэровокзале подразделением, доложил о потерях личного состава и о сложившейся обстановке, после чего получил распоряжение объявить о готовящейся эвакуации. Также я передал ему оставшихся солдат для обеспечения контроля над порядком. Составленные на ходу инструкции гласили, что все гражданские суда, пассажирские и грузовые, должны были принять на борт как можно больше подданных. Тем же, кто желал поскорее убраться из разрываемого потусторонними силами Кэлмонара, я приказал оставить лишние пожитки, обойтись документами, деньгами и небольшим запасом продовольствия, так, на всякий случай. Макаров отправился выполнять поручение, а мы с Себастиной и, так получилось, агентом Крюгер, встретились с начальником аэровокзала, который сопроводил нас на диспетчерскую вышку.

Поднявшись на высоту, я полностью окунулся в картину творящегося безумия. Две стихии сражались над городом, разрывая друг друга на части, тёмное небо сотрясали раскаты грома и глубокий, пугающий до судорог скрежет. Чародеи-диспетчеры, в обычное время контролировавшие прилёт и отлёт дирижаблей, сообщили, что гнетущая астральная тень, мешавшая свободному проходу ментальных сообщений, немного ослабла. Вместе с тем они чувствовали рост другой, порождающей в душах ужас силы, которая, однако, не препятствовала сообщению. Я приказал установить связь с бортовым магом "Остроги".

— Рад слышать вас, митан, — раздался в голове голос Капельромаута.

— Доложите обстановку.

— Держим дистанцию, ждём подхода эскадры. Приблизительное время подлёта адмирала л'Голнорэ час с четвертью при попутном ветре. Постоянно устанавливаем связь и уточняем данные.

— Долго, — ответил я, понимая, что это ничего не изменит. — Летите к аэровокзалу, зависните и ждите распоряжений. Мы начинаем погрузку на дирижабли тех немногих, кто выжил, и присутствие военной машины может помочь в борьбе с паническими настроениями.

— Понимаю.

Конечно, он понимал. Вися в воздухе, Капельромаут мог как никто ясно представлять масштабы творящегося беспредела.

— Митан, мы видим, как эти… не знаю, две силы… Они уже сравняли с землёй кафедральный собор и продолжают крушить город. Что-то огромное и неясное переплетется со стаями этих тварей и… это похоже на чернильное облако. Там небезопасно, возможно вам будет лучше немедленно подняться на борт "Остроги" и подождать адмирала в относительной безопасности? В конце концов, кто знает, когда эти силы доберутся до аэровокзала?

— О, я бы предпочёл сейчас быть за сотни километров отсюда, но, боюсь, долг диктует иное. Я останусь на земле и прослежу за эвакуацией.

Если даже грозный вид ощетинившейся пушками "Остроги" не пресечёт потенциальную панику, то останусь только я со своим Голосом.

Посадка на дирижабли пошла спокойнее, когда одного из воздухоплавателей отвели в сторону и расстреляли за попытку незаметно выманить у пассажиров деньги, якобы в обмен а более комфортные условия путешествия. Людей, люпсов, найтингеров, сальвинго и немногих других разумных поднимали к воздушных кораблям на лифтах швартовочных башен, и при этом бросалось в глаза то, что среди них почти не было авиаков. Пернатые смылись при первой возможности, пользуясь данными природой крыльями и оставив за собой лишь старых и больных сородичей. Вообще-то они не любили летать в непогоду, одежда и крылья намокали, сковывали, тянули к земле, а уж если кто забыл избавиться от металлических предметов, то удар молнии являлся вопросом времени. Но страх перед творившимся безобразием пересилил естественную осторожность. Я поминутно прибегал к помощи Голоса, чтобы управлять чувствами взятых под опеку подданных, заставляя смотреть вперёд и слушаться дававших направление солдат. Не смотреть на взбесившееся небо, не видеть того, что ревело и грохотало там.

— Митан, можно ли обратиться?

— Докладывайте, агент.

Крюгер была обеспокоена, хотя дотоле ей удавалось хорошо держать себя в руках.

— Я взяла на себя смелость выставить нескольких наблюдателей на городских крышах в радиусе километра вокруг аэровокзала. Они вернулись в назначенное время и доложили, что к нам движутся большие массы горожан.

— Не инфицированных.

— Так точно.

— Ратлинги поняли, наконец, что пересидеть катастрофу в подвалах, не получится и теперь ринулись сюда. Думаю, часть отсеется, попытается найти другой транспорт и убраться посуху, но основная масса, если их скоординируют, попытаются взять штурмом аэровокзал и захватить дирижабли. Опыт подсказывает, что управлять ими будет небольшой, но агрессивный процент уголовников.

Я подтвердил её собственные невысказанные гипотезы.

— Ваши указания, митан?

— Посадка почти закончилась, и хотя пассажиры будут на дирижаблях как сельди в бочке, места, слава Луне, хватит. Отправляйтесь в диспетчерскую вышку, передайте оттуда Капельромауту, чтобы он развернул "Острогу" и приготовился стрелять по обезумевшей толпе. Спасти их мы не сможем, а вот они нас смогут погубить, так что никакой пощады.

Отдавая те распоряжения, я всё ещё надеялся, что мы успеем улететь, успеем спастись от двух рвущих друг друга чудовищ, и даже не придётся воевать с подданными собственной страны. Как бывало немало раз до того, судьба посмеялась над моими лучшими чаяниями, и вскоре из здания аэровокзала на швартовочное поле выметнулось грязными ручьями многоголовое стадо. Его подход я ощутил по особенно мощной волне ужаса и гнева, которая катилась впереди самих смертных. "Острога" дала фееричный залп.

Дирижабль Капельромаута относился к ещё довольно-таки новому классу под общим названием "Сатрап" — золотой середине между быстрыми и лёгкими "Вождями" и линдирами (линейные дирижабли, хорошо бронированные и вооружённые, но менее подвижные) класса "Диктатор". "Сатрапы" имели достаточно неплохое вооружение, сравнительно неплохую броню и очень хорошие показатели скорости и манёвренности. Из пушек они несли устрашающие стодвадцатимиллиметровые орудия "Читар", скорострельные восьмидесятипятимиллиметровые "Онзай" и паромёты системы "Цайгенхорн", которые по своей огневой мощи могли составить конкуренцию многим видам артиллерии. Именно паромёты, принявшиеся чертить по бетонному полю борозды, сопровождавшиеся фонтанами осколков, остановили живую лавину прежде чем она успела подобраться к подножьям швартовочных башен. Капитан не пожелал самолично уничтожать гражданских, и его можно было понять, хотя я знал, что в будущем он пожалеет о своём решении. Им бы повезло умереть от молниеносного свинца в тот час, нежели дожить до уготованного мной конца.

Сквозь тёмные тучи с небес опустились три длинных хищных силуэта — линдир "Румата", являвшийся флагманом Четвёртой эскадры Нелгалии и два сопровождавших его воздушных крейсера: "Хиор" и "Ярость Арабеллы". Пока охранники методично отгоняли обезумевший народ паромётными очередями, "Румата" пришвартовался к тринадцатой башне и я вместе со всеми выжившими подчинёнными, а также эвакуировавшимися в последний момент служащими аэровокзала, поднялся на борт. Вскоре, меня ввели на капитанский мостик, также именовавшийся командной рубкой — обширную залу в передней части гондолы, где располагался главный нервный узел военного дирижабля и где ожидал адмирал л'Голнорэ. Тэнкрис с волосами цвета корки спелого апельсина и глубокими сиреневыми глазами поприветствовал почтительным кивком, хотя внутри у него пылала инстинктивная неприязнь.

— Как вовремя, спаситель мой, я уж и не чаял, что смогу выбраться оттуда живым!

— О вашей способности выживать ходят легенды, тан Великий Дознаватель. Не потрудитесь разъяснить, что, поглоти нас всех Темнота, творится?

— Не поминайте её имя, тан адмирал, — резко предупредил я, — не сейчас и не при этих обстоятельствах. Сначала я желаю связаться со всеми кораблями эскадры. Прямо сейчас. Это приказ.

Он не привык получать приказаний в такой резкой форме, но я был в своём праве и вскоре бортовой маг просунул руку под ткань глубокого капюшона, где скрывалось моё лицо, и прикоснулся ко лбу.

— Говорит Бриан л'Мориа, Великий Дознаватель Мескийской Империи. Властью данной мне Императором, я помещаю эскадру под своё командование и свою ответственность. Дирижаблям надлежит немедленно распределиться по периметру городской застройки, подготовить орудия к стрельбе зарядами маркировки M-Z-H-M и ждать дальнейших распоряжений. Внимание, категорически запрещаю открывать огонь без команды или приближаться к тем аномалиям, которые разрушают город. Приступайте к исполнению.

Получив подтверждения от всех дирижаблей, я вернул на место маску и приблизился к стене из прочного алхимического стекла, сквозь которую открывался захватывающий дух вид на разрушаемый Кэлмонар. Поединок Гоханраталу и Беххерида затянулся и бравшую верх сторону выявить пока что не удавалось. В пору было бы улыбнуться с облегчением — эти твари достаточно долго отвлекались друг на дружку, чтобы я сумел спастись и даже забрать с собой некоторое количество гражданских. Но улыбка не шла ведь самое трудное ждало впереди.

— Ваши приказы вселяют сильную тревогу.

— Не тревожьтесь понапрасну, адмирал, я принимаю решения и несу ответственность, одно неотделимо от другого, верно?

— Там наши подданные…

— Сколько-то тысяч, да. Если приглядитесь, то увидите огни, метающиеся по улицам. Паника и мародёрство. Они думают, что начался Конец Света.

Они были чертовски правы.

— Каждый делает то, что должен, тан адмирал, а вы сейчас должны молчать и повиноваться.

Пока дирижабли выходили на позиции, я медленно сужал проход, соединявший мир под Луной и Внешние Пустоши. Всё-таки знание — сила и с его помощью можно одержать победу над кем угодно, даже над такими великанами как Беххерид. Одно было точно для всех без исключения детей Темноты, как великих, так и ничтожных — все они принадлежали своей матери от рождения и до смерти, всех она держала в подчинении с помощью незримой пуповины, которая питала их. Я открыл проход и сквозь него Беххерид проник в мой мир, однако пуповина его тянулась обратно, к Тёмной Матери, а власти над проходом я не утратил. По моей воле он начал сужаться. Перетягивая питающую нить, сдавливая и ограничивая поток немыслимой мощи перводемона. На глазах Червь Глубин стал побеждать и скрежещущий рёв Ока-Взирающего-Во-Тьме с каждым разом становился всё отчаяннее и тоскливее. В нём звучали проклятье и бессилие. Почувствовав слабину, измученный долгим противостоянием Гоханраталу собрал все силы чтобы добить перводемона и тысячи мерзких миног косяками устремлялись к развалинам собора Все-Отца и Святых Наставников.

Я приказал вновь связать меня с эскадрой.

— Сыны Мескии, настал тёмный час и Кэлмонар превратился в рассадник смертельной заразы. Во имя спасения империи и её народа сегодня мы принесём жертву. Властью данной мне Императором я выношу Кэлмонару приговор: Диэкзистус. Отныне он не имеет права на существование и подлежит полному уничтожению. Сосредоточить огонь по центру города, главный ориентир — развалины собора Все-Отца и Святых Наставников. Огонь по готовности.

Долгие секунды на поиск цели, произведение вертикальной и горизонтальной наводки, расчёт траектории полёта снаряда и решающий момент перед самым выстрелом — вот что происходило на всех дирижаблях. Для меня это было апогеем многолетнего труда по возрождению сил внутренней безопасности государства, по превращению Имперры в структуру, способную сражаться не только своими силами, но и всеми силами империи. Можно держать подданных в страхе, можно контролировать их поступки по средствам силового принуждения, но в итоге ценна лишь свободная воля и понимание необходимости. Я не смогу вечно стоять над всеми с заряженным револьвером в руке, а потому мне необходимо, чтобы они повиновались из чувства солидарности и во имя высшего блага.

Первым огонь открыл "Огненная утроба", громадный дирижабль класса "Тиран" — тяжёлый, медлительный и неповоротливый артиллерийский погреб, несущий целую батарею числом в восемнадцать орудий. Его одного было достаточно, чтобы уничтожить небольшой городок, и теперь вся эта мощь обрушилась на Кэлмонар, разрывая низкие небеса грохотом орудийных залпов. "Серый Тоби", "Дракон Теней", "Ветер Ариканы", "Асадэт-Кунтха", "Обречённый Тиль" и прочие один за другим вторили залпам "Утробы" и отправляли снаряды M-Z-H-M навстречу с Гоханраталу. Мир озарился светом серебристого алхимического пламени, которое после ужасающей мощи взрывов разливалось по Кэлмонару, пожирая камень и металл, сочась в самые укромные уголки, проникая в любые укрытия.

Гвидо Мозенхайм умер не больше года назад, и до самых последних дней этот гениальный алхимик жил и работал в своей лаборатории. "Лунное пламя", новый тип алхимической начинки для снарядов потрясающей разрушительной мощи — его последнее гениальное детище. Оно же стало и его последним проклятьем этому мирозданию. Всю жизнь Мозенхайм трудился, желая помочь людям, но в мире, созданном тэнкрисами, первейшую ценность имела военная наука и самыми востребованными изобретениями Мозенхайма стали те, что служили смерти. Это причиняло гению страдания. Под конец, мне кажется, он полностью разочаровался во всём, но прежде чем уйти в забвение, оставил нам это, "Лунное пламя", оружие, которое вскоре изменит лицо войны. Благодарные трудяги военного министерства из лучших побуждений решили назвать новый тип снарядов в честь Мозенхайма, так и родилась маркировка M-Z-H-M. Бедняга, наверняка, вращается в гробу как та ещё динамо-машина.

Когда центр города стал превращаться в настоящую преисподнюю, некоторая часть миног попыталась спастись бегством и выпорхнуть из-под огня, однако лёгкие крейсеры, вооружённые паромётами, встречали тварей шквалом свинца, а боевые маги преградили путь силовыми полями. Твари, поняв, что город окружён со всех сторон, рванули к земле дабы спрятаться там, среди мечущихся в ужасе смертных. Возможно, Гоханраталу надеялся переждать, вновь расплодиться и восстановить утраченные силы. Он надеялся зря. Начальная фаза Диэкзистуса подошла к концу, плотный огонь прекратился и крейсеры выдвинулись вперёд. По их разведданным наносились точечные артиллерийские удары по скоплениям живых существ, а следом в дело вступали "Наместники" — дирижабли-бомбардировщики с огромным запасом бомб в грузовых гондолах.

Когда мы закончили, весь Кэлмонар стал озером лавы, на поверхности которого бесновался серебряный огонь. Диэкзистус был завершён, Четвёртая эскадра Нелгалии взяла курс на Нархарот.

— Сотни тысяч погибших и инфраструктура ценой в десятки миллионов империалов.

— Так точно.

— Оно того стоило, Бриан?

— Безусловно, владыка. Война с богами требует огромных усилий, а если ты оказался не готов — то и огромных жертв. Оно распространялось как болезнь, пожирая души разумных существ, необходимо было локализовать очаг поражения и уничтожить та всё, попутно лишив это потенциальной кормовой базы. Я убил бога, который намеревался паразитировать на теле страны и пожирать души.

— Там погибли наши подданные.

— Большинство из них на момент вынесения приговора уже стали горами падали, завалившими улицы, владыка.

— Мировой общественности этого не докажешь, особенно, учитывая, необходимость сокрытия в тайне истории с проснувшимся богом.

Император отошёл от окна, из которого любил наблюдать за столицей своей державы, и вернулся за стол.

— Значит, гулял по миру в Темноте?

— Да, владыка. Это было познавательно.

— Значит, встречался с самой Темнотой?

— Да, владыка. Это было неприятно.

— Значит, — Император прикрыл глаза и наморщил лоб, — множество миров?

— Да, владыка. Это было познавательно.

Он тяжело вздохнул.

— Грядёт переломный момент в истории. Очередной. Не проявим достаточной гибкости и изворотливости — нас сломают пополам.

— Я понимаю, владыка.

— Меския превыше всего, в том числе и всех прочих мирозданий, какие ни есть. Мы тэнкрисы, у нас есть наша страна и о ней мы обязаны думать прежде всего.

— У нас есть не только наша страна, владыка, но и наш мир. Вы абсолютно правы. Посему я взял на себя смелость набросать план, призванный подготовить нас.

На стол легла папка с лишь двумя словами, выведенными на обложке: "Mundi unum". Император без слов открыл её и углубился в чтение. Обычно он читал по триста-четыреста страниц документов за рабочий день, разбавляя их научной и классической литературой в редкие перерывы, так что довольно пухлую папку правитель одолел в мгновение ока.

— Из того, что я тут вижу, следует, что ты неплохо постарался. Общая сырость бросается в глаза, некоторые моменты непродуманны, часть задач и решений выглядит фактически невозможной для исполнения, а в необходимости другой части ты, как будто, не уверен, Бриан. В дополнение к вышесказанному, не могу не отметить затянутость плана.

— Вы как всегда правы, владыка. Но я уверен, что я… что мы справимся. Я доработаю этот план и приведу его в исполнение.

— Допустим. Зная тебя, я могу представить, что ты сделаешь это. Но жертвы, Бриан, жертвы буду огромны. И это будут не только жертвы нашей страны, но и твои личные. Чем ты готов пожертвовать ради воплощения смутных возможностей, описанных на этих листочках?

— Всем, — ответил я.

— Не буду уточнять на счёт власти и богатства, известно, что они для тебя ничего не значат, но есть друзья, которые тебе дороги и жена, которую ты боготворишь. Этим ты тоже пожертвуешь?

Мне потребовалось набраться храбрости, чтобы ответить.

— Простите мне мою дерзость, владыка, но у вас тоже есть жена, которую вы боготворите. Ради воплощения этих возможностей вы ею бы не пожертвовали?

Густые белые брови придвинулись к переносице, лик Императора омрачился тенью гнева, он громко вдохнул и выдохнул, не сводя с меня серебристых зрачков, а потом медленно "провалился" вглубь кресла.

— Ты знаешь ответ.

— Знаю. Поэтому и служу вам, владыка.

— Документы уничтожь.

— Всенепременно. С уничтожением этой папки в природе не останется материальных доказательств существования плана "Mundi unum".

— Ступай.

Я поднялся и успел дойти до двери, когда был окликнут. Такое случалось довольно часто, когда Император вспоминал о чём-то важном в последний момент.

— Бриан, а что сталось с той дрянью, которую ты вытащил в наш мир? Она подохла или вернулась восвояси?

— Нет, владыка, Беххерид остался здесь. Когда лавовое озеро остыло, превратившись в голую пустошь, я вернулся туда с отрядом преданных агентов. Мы произвели небольшие раскопки и извлекли демона наружу. Он был настолько обессилен, что мне удалось заключить его в специально приготовленный для этого саркофаг и запечатать внутри самым надёжным образом. С вашего позволения, я бы сказал, что в будущем это чудовище можешь пригодиться.

— Всё, что породила Тёмная Мать враждебно этому миру, Бриан. Надеюсь, ты не заиграешься в повелителя демонов и не потеряешь бдительность.

— Я всё держу под контролем и нисколько не сомневаюсь в своей правоте, владыка. В конце концов, всё праведно, что делается во имя Мескии, ибо Меския превыше всего.

Content

Крымов Илья Олегович
Маска